Настоящий томик современной зарубежной фантастики, включает в себе фантастические циклы романов современных авторов зарубежья. Имена авторов этого сборника как уже известные, так и новые любознательному читателю. Приятного чтения, уважаемый читатель!
Содержание:
ГОНКА ЗА СМЕРТЬЮ:
1. Бен Гэлли: Гонка за смертью
2. Бен Гэлли: Жуткое утешение
3. Бен Гэлли: Укрощая хаос
НАСЛЕДИЕ ЧЁРНОГО ЖЕЛЕЗА:
1. Гарет Ханрахан: Молитва из сточной канавы
2. Гарет Ханрахан: Святой из тени
3. Гарет Ханрахан: Сломленный бог
ВОЗРОЖДЁННАЯ ИМПЕРИЯ:
1. Девин Мэдсон: Мы оседлаем бурю
2. Девин Мэдсон: Мы обнимем смерть
3. Девин Мэдсон: Мы потребуем крови
4. Девин Мэдсон: Мы воплотим богов
ВСЕЛЕННАЯ БОБА:
1. Деннис Тейлор: Мы – Легион. Мы – Боб
2. Деннис Тейлор: Потому что нас много
3. Деннис Тейлор: Все эти миры
4. Деннис Тейлор: Небесная река
КВАНТОВАЯ ЭВОЛЮЦИЯ:
1. Дерек Кюнскен: Квантовый волшебник
2. Дерек Кюнскен: Квантовый сад
ГИГАНТЫ:
1. Джеймс Патрик Хоган: Звёзды в наследство
2. Джеймс Патрик Хоган: Галантные гиганты Ганимеда
3. Джеймс Патрик Хоган: Звезда гигантов
4. Джеймс Патрик Хоган: Вселённый
5. Джеймс Патрик Хоган: Миссия на Минерву
© М. Головкин, перевод на русский язык, 2023
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023
«Эта книга – художественное произведение, но некоторые художественные произведения, возможно, содержат в себе больше правды, чем предполагал автор. В этом и заключается магия».
Посвящается Рейчел
Они должны умереть в смятении.
Они должны быть заколдованы с помощью половины медной монеты и воды Никса.
Они должны быть заколдованы в течение сорока дней.
Они в неволе у тех, кому принадлежат их монеты.
Они – рабы, и выполняют волю своего господина.
Они не должны причинять вреда своим господам.
Они не имеют права выражать свое мнение и владеть имуществом.
Они не обретут свободу, если она не будет им дарована.
Последние капли воды – грязные стеклянные бусины – дрожали на горлышке фляги, отказываясь стекать. Она встряхнула флягу и поймала одну каплю пересохшим языком, а остальные упали на раскаленный песок и зашипели. Она смяла оловянную флягу в руке.
День был похож на раскаленную печь, и он твердо вознамерился ее поджарить.
Раздраженно зарычав, она посмотрела на мертвых существ.
Одно из них было значительно больше другого – лошадь. Одна из ее ног вывернулась под неестественным углом; сквозь пегую шерсть торчали обломки кости. Каштановые глаза лошади выкатились наружу и помутнели от жары.
Другой труп – поменьше, размером с человека, был замотан в кожаный мешок и связан прочной веревкой. Конец веревки она привязала к своему поясу.
Оба трупа уже начали смердеть.
Женщина еще раз окинула взором горизонт, размытый из-за жары. Он выглядел так же, как и в прошлый раз. Под непреодолимым синим небом раскинулся бесконечный, безликий золотой ковер дюн: недостижимый перевернутый океан манил, издевательски приглашал нырнуть в его глубины.
Солнце стояло высоко над головой, нагревало ситцевую рубаху женщины и белый кожаный капюшон, который не давал лучам запечь ее мозги. Завершали костюм натертые золой кожаные штаны, черные перчатки и сапоги.
Когда она уже не могла оставаться рядом с трупами, она заставила себя встать. Почему-то при этом она почувствовала, что ей стало еще жарче. Веревка, привязанная к ее поясу, натянулась. Женщина двинулась вперед. Ей нужно преодолеть еще много миль. Слишком много.
– Твои похороны.
Слова были искаженными, неопробованными. Он наконец-то нарушил тишину. Она не соизволила посмотреть на него, но холодный ветерок подсказал ей, что он рядом. Она никогда бы не призналась в этом вслух, но сейчас она мечтала о том, чтобы он подошел поближе – просто чтобы на миг избавить ее от жары.
– Я говорю, это твои…
– Я все слышала, старый козел. Возвращайся к своим размышлениям.
Переход по пустыне – не веселая прогулка по большим дорогам великого Аракса. Каждый шаг становился выпадом в поединке между ее решимостью и пустыней. А решимости у нее было в избытке. Она сосредоточила свое внимание на задаче. С трудом продвигаясь вперед, она сжимала какой-то комок на груди – монету, висевшую на цепи под рубахой.
За спиной у нее раздавались пустые угрозы:
– Твой труп найдут рядом с моим. Он раздуется на солнце, и вся твоя легендарная красота сгорит без следа.
Еще шаг. И еще. И еще.
Он усмехнулся. Его голос еще не сформировался, и поэтому смешок вышел влажным, хриплым. Она крепко сжала веревку потрескавшимися руками и дернула.
– Твое тело уволокут прочь, словно кусок жучиного мяса, который пролежал неделю – так же беззастенчиво, как ты сейчас обращаешься с моим.
Женщина резко развернулась.
– МОЛЧАТЬ!
Инстинктивно она потянулась к его горлу, но ее пальцы сжали только лишь холодный туман.
Он отступил назад; на его голубой шее не осталось ни следа – если не считать прерывистого, зазубренного шрама от удара ножом, которым она отняла у него жизнь. Шрам сиял ярче, чем другие кружащиеся струйки пара; его края казались почти белыми.
– Ты что-то забыла?
Он улыбнулся; эта мерзкая ухмылочка слишком часто появлялась на его лице, пока он был жив. Она надеялась, что улыбка умрет вместе с его телом, но, увы, этого не произошло.
– А ты ничего не забыл? – Женщина похлопала по висевшему у нее на поясе медному кинжалу.
– Ты не посмеешь убить меня дважды! – оскалился он, грозя ей пальцем.
Она потянула за рукоять кинжала. Медный клинок блеснул на солнце.
– Скажи еще что-нибудь, тогда и узнаем, что я посмею сделать.
Остроумного ответа, как и едких, наполненных ненавистью, слов, не последовало. Призрак отступил и, мрачно ухмыляясь, поплелся за своим трупом, который женщина бесцеремонно тащила между дюнами.
Женщина потянула за капюшон, чтобы закрыть лицо.
– Видишь? С тобой всегда было приятнее общаться, когда ты держал рот на замке.
Королевством будет править тот, кто владеет наибольшим числом теней.
Когда вместо теплого приема город бросает на тебя кровожадную толпу, ты можешь подумать, будто сделал что-то не то. Возможно, ты убийца или еретик. Быть может, ты распространяешь заразу или задолжал пару серебряных монет людям, которым неведома совесть.
Да, конечно, я вор, но не убийца. Религия в моей стране, как и в этой, умерла давным-давно. Я ничем не был болен, а мои счета, хотя и скромные, были в порядке. Бешено оглядываясь и, словно гончая, брызгая слюной на куртку, я пришел к выводу, что в эту ночь я стал чьей-то жертвой только по одной причине. Я просто зашел не на ту пристань и не в то время суток в городе, где над законами смеются, а власть принадлежит преступникам.
Невиновность придает сил не больше, чем вина.
– Давай, давай, давай…
Кража со взломом – сложное дело, состоящее из многих этапов, и на каждом из них твое сердце бешено бьется, с тебя течет пот, и ты сжимаешь губы от напряжения. С того момента, когда ты начинаешь взламывать главные ворота, до той секунды, когда ты выбегаешь из них с охапкой добычи, ты находишься под давлением, и бороться с ним ты учишься много лет. Именно эта способность отделяет неумех от настоящих замочных мастеров.
Я принадлежал к числу последних.
–
Но даже у самого опытного взломщика может быть неудачный день. Иногда стресс одолевает человека, заставляет его напрягаться там, где не надо. А затем человек начинает думать о песке, который течет в песочных часах, и напрягается еще больше.
– Ну давай же, твою мать! – воскликнул я и натужился снова.
– Проклятье!
Я чуть приподнялся – в надежде, что это мне поможет, и снова сосредоточился на своей задаче.
Наградой за усилия мне стал первый пердеж, предвещающий все остальное. Я присел на корточки, почувствовал, как мои кишки расслабляются, а затем что-то шлепнулось на папирус. Я подтерся лежавшей рядом бархатной тканью и натянул на себя штаны.
Перед тем как захлопнуть дверцу сейфа, я взглянул на свои испражнения и невольно поморщился. В сейфе лежали какие-то бумаги – официальные документы, если судить по частично стершейся позолоте по краям и роскошным вензелям, но теперь они были тщательно осквернены. Возможно, это было даже слишком жестоко. В свою защиту я должен заметить, что в последнее время корабельный кок часто готовил похлебку из солонины. Кроме того, старая ведьма, которой принадлежал сундук, в течение всего рейса обращалась со мной, как с каким-то землепашцем из Скола. Она сама виновата, что у нее нечего украсть.
Я пожал плечами, затягивая ремень. Вот будет ей сюрприз. Надеюсь, она едет на какое-то семейное торжество.
Резко двигая двумя тонкими отмычками, я снова запер сейф. Инструменты я разобрал на части и засунул их в потайные карманы за подкладкой моего пальто. Одну отмычку я оставил, чтобы благодаря ей замок сработал, когда дверь закроется. Тогда мне не придется, словно новичку, возиться с ним, стоя в коридоре.
Дверь с приятным щелчком захлопнулась у меня за спиной, и я беззаботно и неторопливо пошел прочь. Увидев отороченные мехом сапоги и бархатное пальто – по лестнице спускалась моя жертва – я с трудом удержался от ухмылки. Я остановился у лестницы; моя радость усиливалась, превращаясь в вежливую улыбку. Женщина, как всегда, фыркнула и отвернула голову, словно от меня воняло фермой.
Ее худощавый, одетый в кожу телохранитель следовал за ней по пятам. Он неодобрительно посмотрел на меня.
– Моя госпожа, – сказал я, глядя в ее глаза – серо-голубые, как у многих сколов.
– Снова ты. И, как всегда, подкрадываешься. – Презрительно вздернув верхнюю губу, она продемонстрировала свое отвращение ко мне, толкнув меня в грудь. Ее охранник оттеснил меня, а я вдруг страшно порадовался тому, что наконец-то нашел на корабле замок, который можно взломать – даже при том, что на это ушло три долгих недели. Подняв воротник пальто, я бодро выбежал по лестнице на верхнюю палубу.
С тех пор как мы прошли Разбросанные острова, воздух стал чудовищно горячим, и я подошел к фальшборту, чтобы заменить пот на моем лбу более прохладными каплями морской воды. Опираясь на ограждение, я слушал, как мяукают чайки над головой и как волны бьются о нос корабля. Впереди половину горизонта занимала долгожданная цель моего путешествия, Город Множества Душ.
Аракс, отделенный от нас водными просторами, был похож на огромную колонию морских ежей, которую кто-то оставил посреди жаркой пустыни. Сказать, что город огромен – значит, вообще ничего не сказать. Затянутые дымом доки и пристани протянулись вдоль берега на много миль, а за многочисленными складами ввысь тянулись шпили и пирамиды – все остроконечные, кроме одной мощной башни, которая подпирала небо, словно колонна. Над ее вершиной тянулись оранжевые облака. Даже сейчас, когда я был в море, мне приходилось вытягивать шею, чтобы все разглядеть.
Небесная Игла была полторы мили длиной у основания, а ее высота была раза в два больше. О долгой истории ее строительства рассказывали полосы цветных камней. В течение многих десятилетий башня уходила все выше в небо, превращаясь в острие, которое сверкало, словно алмаз. На самой верхушке острия, в бронированном убежище, поселился император Арка – весьма разумное решение, если все твои подданные мечтают тебя убить.
Ходили слухи, что если Небесная Игла когда-нибудь рухнет, то небеса упадут вместе с ней. Я посмеялся над этой историей, когда услышал ее в первый раз за кружкой пива в какой-то таверне – а сейчас фыркнул, вспомнив ее. Да, башня была огромной, но самомнение аркийцев уступало по размеру разве что их туго набитым кошелькам, а в ходе своего первого визита в Аракс я не собирался подкармливать ни то ни другое.
Солнце балансировало на леере, и это означало, что мы опаздываем. Как только я поднялся на борт этого проклятого корабля, мне показалось, что его капитан – лжец, и чутье меня не обмануло. Я дал ему пару серебряных монет сверх оговоренной платы – за то, что он доставит меня в порт до захода солнца; так же, несомненно, поступили многие другие пассажиры. И все же, несмотря на его многократные заверения, мы, похоже, придем в порт уже ночью. Надо было дать ему две пары монет или сесть на другой корабль, который шел на запад. Или выбрать судно, название которого получше, чем «Маринованный лосось».
Я бросил взгляд на капитана. Большую часть дня он проводил в горизонтальном положении: растянувшись на палубе рядом со штурвалом, он, зевая, подергивал привязанную к большому пальцу ноги веревку, которая удерживала на месте штурвал. Я не люблю насилие и обладаю бесконечным запасом терпения – в моем ремесле терпение окупается сторицей – но в тот миг мне страшно хотелось выбросить жирного ублюдка за борт. У Аракса не зря было еще одно название – Город Множества Дверей. В городе, где можно прикончить человека и продать не только имущество мертвеца, но и его призрак, убийцы процветают. На улицах Аракса после захода солнца было небезопасно: их патрулировали не законники и не солдаты, а бандиты и те, кого аркийцы любовно называли «душекрадами». И дело даже не в том, что у них нет законов – просто следить за их выполнением в таком огромном городе невозможно. Я обливался потом. Я много лет держался подальше от Арка; мне не хотелось работать в городе, жители которого славятся своей кровожадностью и коварством. Как говорят воры Дальних Краев, аркиец платит не серебром, а сталью.
Пока солнце опускалось в Беспокойное море, небо слева от меня стало лиловым, словно синяк. В гавани вспыхнули огни кораблей, а вскоре и в самом городе зажглось великое множество масляных ламп, и когда наше судно вошло в оживленный порт, дома из саманного кирпича и песчаника светились почти так же ярко, как и днем. Я с легким ужасом подумал о том, сколько китов нужно убить каждый год, чтобы удовлетворить потребность города в китовом жире. В трех днях пути от Красса мы встретили пару китобоев, и сейчас я хмурился так же, как и тогда, когда смотрел на них.
Пока я нетерпеливо расхаживал от одной мачты к другой, к нам подошла шлюпка, и на борт поднялись портовые стражники в доспехах, чтобы допросить пассажиров. Их вопросы были стандартными. Отвечая на них, я, как всегда, врал. В моем ремесле не следует повторять одну и ту же ложь – даже чужаку, а я всегда отличался удивительным воображением. В другой жизни я, возможно, продал бы тысячи свитков, на которых записаны мои враки. Но это был бы какой-то другой Келтро Базальт, а сейчас меня больше всего беспокоило инкогнито данного Келтро.
Я назвал им свою настоящую фамилию. Кроме нее, правдой в моих словах было только то, что у меня дела в Небесной Игле. Стражники недоверчиво фыркнули, но я показал им папирус, который появился у меня на пороге почти два месяца назад. Я чуть было не споткнулся об этот проклятый свиток, когда с похмелья выходил из своего жалкого жилища. Документ содержал в себе лишь горстку слов, написанных зелеными чернилами:
Ни черная восковая печать с кинжалами и пустынными розами, ни имя «Итейн» ничего мне не говорили, но послание выглядело достаточно официальным и интригующим, чтобы заманить меня в Аракс – несмотря на очевидные опасности, подстерегавшие меня в этом городе. В свое время я имел дело с разными важными персонами, а некоторых из них обворовывал, но мне ни разу не приходилось общаться с обитателями Небесной Иглы. Словно стервятник, привлеченный падалью, я продал свою комнату со всем ее содержимым, купил новое пальто и сел на корабль, капитан которого обещал доставить меня в Аракс по минимальной цене. Это никак не было связано с тем фактом, что я уже несколько месяцев сидел без работы, и пыли в моих сундуках было больше, чем серебра. Это было вообще никак не связано с тем отчаянным положением, в котором я оказался, и я не уставал напоминать себе об этом в течение всего путешествия.
Папирус, видимо, произвел впечатление и на стражников, и они направились к следующему пассажиру. После этого я еще целых полчаса топал ногой и поглядывал на заходящее солнце; в конце концов все формальности были улажены, и корабль получил разрешение войти в порт. Как только стражники покинули корабль, тучный капитан пробудился, нашел пустое якорное место и втиснулся в него. Несколько пассажиров разразились радостными воплями, а остальные беспокойно сжали зубы, кулаки или сфинктеры или, как я, все сразу одновременно.
Пока корабль полз к причалу, я разглядывал порт и похожие на пчелиные соты улочки, которые вели в город. Я заметил несколько десятков тускло светящихся призраков – они были заняты работой – но ни одного живого, если не считать нескольких скучающих надзирателей. Шумели волны, издали доносился гул заводов, но я не слышал ни воя уличных банд, ни воплей их жертв. Ничто не подтверждало те жуткие слухи, которые мне рассказывали про Аракс. На самом деле, меня беспокоило только одно – ошеломляющие запахи рыбы и смолы. Мое сердце чуть-чуть успокоилось.
У меня за спиной собрались другие пассажиры. Кто-то из них громко жаловался на капитана, но тот, не обращая ни на кого внимания, сосредоточился на управлении кораблем. Многие пассажиры, похоже, совсем не волновались, и неудивительно – ведь их сопровождали телохранители. Остальные не следили за тем, что происходит, поскольку были слишком наивными или тупыми – или иностранцами. Торговцы деловито обменивались жесткими листами папируса, а крассы – мои соотечественники – уже слишком набрались и поэтому тратили все силы на то, чтобы стоять прямо и не блевать, пока корабль враскачку подходил к причалу. Они, коренастые и мускулистые, потели в своей меховой одежде и, похохатывая, переговаривались на нашем грубом языке. Возможно, они не знали о том, как опасен ночной Аракс – а может, им было плевать. Они, в отличие от меня, были высокими, широкоплечими и сильными, а я, если честно, широк только в одном месте – в поясе. Мне вдруг захотелось прибиться к их компании – ради собственной безопасности – но мрачная физиономия одного из крассов подсказала мне, что они не считают меня своим соотечественником.
Я в последний раз поймал взгляд старой ведьмы-сколки. Ее гримаса была не более угрюмой, а взгляд – не более высокомерным, чем обычно, и поэтому я был готов биться об заклад, что свой сейф она еще не открыла. Если глаза меня не обманывали, ее телохранитель сейчас прижимал этот сейф к груди. Впервые я увидел, как его обычно бесстрастное бледное лицо перекосилось от натуги. Я бы рассмеялся, если бы не стук корабля о пристань, если бы не темные, молчаливые улицы.
Я еще раз взглянул на лиловое небо, на слабые останки заката и сплюнул себе под ноги.
– Да пошло оно все.
Пока моряки гнали отстающих к фальшборту, я нашел брешь в их цепи, и в несколько прыжков поднялся по засаленной лестнице на ют.
Капитан все еще сидел, развалясь, на своем стуле. Заметив меня, он вяло пробормотал какой-то приказ, чтобы показать, как он занят.
– Вяжите канаты, неблагодарные псы! В чем дело, пассажир? У меня много дел.
– Господин, вы обещали, что корабль придет в порт днем, а сейчас уже ночь. Вы не хуже меня знаете, как опасен город после захода солнца. Поэтому я и не заплатил вам сверху.
Мои слова заставили его принять вертикальное положение, и он замахал своими пухлыми руками, гоня меня прочь.
– Это невозможно! Я и остальным так сказал. Сейчас на «Маринованном лососе» идет уборка, а затем мы возьмем груз и на рассвете выйдем в море. Прилив никого не… – Внезапно он прервал свою болтовню и зевнул. – Ну, ты понял.
Откуда-то из глубин доков донесся жуткий вопль. Я подошел к капитану вплотную, и на секунду мы замерли, едва не соприкоснувшись животами – мой, к счастью, не шел ни в какое сравнение с его брюхом. Пассажиры одобрительно забормотали.
– Даю еще одну серебряную монету за самую маленькую каюту. Я уйду до восхода солнца.
Ему хватило дерзости толкнуть меня. Если бы не поручень, Аракс получил бы меня еще до того, как я вышел на его настил.
– Я же сказал – нет! Фарн, выведи этого пассажира с моего корабля.
– Слушаюсь, – отозвался какой-то мрачный матрос.
Мозолистые руки вернули меня к ждущей толпе.
– Две монеты! – крикнул я, но все было тщетно.
Как только трап заскрежетал по причалу, я, расталкивая всех остальных, бросился прочь, чтобы стать вторым из тех, кто сойдет с этого проклятого корабля. В опасной ситуации полезно пропустить кого-нибудь вперед: если он начнет вопить и умирать, то ты успеешь дать деру.
Поначалу все шло прекрасно, но потом колонна пассажиров рассеялась, словно струйка дыма в шторм, а я остался стоять рядом с тремя безмозглыми торговцами. Перед нами была похожая на ущелье улица, которая тянулась куда-то на юг.
– После вас, – сказал я, улыбаясь и активно жестикулируя.
– В ночлеждом? – спросил один на ломаном общем языке с сильным акцентом жителя Разбросанных островов.
– Конечно.
Вполне вероятно, что где-то в той стороне находился какой-нибудь ночлежный дом. Если ты готов далеко идти, то можешь идти в любую сторону – и все равно найдешь то, что тебе нужно.
– Благодармойс, – хором ответили трое и пошли вперед, прижимая к своим круглым животам сумки для свитков и полы пальто. Я следовал за ними, используя их, словно шахтер – канареек; когда они оборачивались, я улыбался им и жестами призывал их идти дальше.
Вздымавшиеся в темно-лиловое небо высокие склады, заводы и зернохранилища стискивали нас с обеих сторон. Жара не ушла вместе с закатившимся солнцем, как в Крассе, и на улице было тепло и влажно. В воздухе висел густой дым, все еще выползавший из фабричных труб. Из дверей на нас волнами налетали незнакомые запахи и звуки разнообразной работы. Похоже, что рабочий день еще не закончился – по крайней мере, для мертвых. Сквозь щели в каменных стенах я замечал толпы призраков, которые трудились на фабриках и кузницах и обслуживали заводные машины.
Когда я не вглядывался в темноту, то не отводил глаз от поблескивающей Небесной Иглы; для меня она стала ориентиром, словно Бессмертные Звезды – для моряков. Я мечтал поскорее познакомиться с моим новым работодателем Итейном.
Навстречу нам неторопливо шли несколько призраков с тачками и мешками, но никого, кроме них, мы не увидели. Я уже собирался спокойно выдохнуть – впервые с тех пор, как покинул корабль, – как вдруг до меня донесся леденящий душу вопль.
«Приготовься!» – приказал он мне, хотя к чему – я понятия не имел. Я предположил, что сейчас мне будет больно.
Торговцы остановились, недоуменно переглядываясь. Я уже пятился назад, высматривая уголки, ниши и отверстия, в которых можно спрятаться. Мое сердце пыталось пробить дыру в груди и вырваться наружу. Значит, слухи оказались правдой.
Я услышал шаги по песку, и сразу же бросился бежать тем же путем, которым мы пришли. Скажу, что забыл багаж, и спрячусь на борту «Лосося» до зари. Я дам этому придурку капитану столько серебра, сколько он захочет. Жить без гроша лучше, чем быть убитым.
Я успел скрыться за поворотом, как вдруг рядом распахнулась дверь, и путь мне преградил бледный мужчина, размахивавший кривым ножом.
Я не боец, мои руки предназначены для более тонкой работы, но если за мной пришла смерть, то я сделаю все, чтобы ее разочаровать – даже если для этого нужно повалить на землю щербатого разбойника и бить его ногами по морде до тех пор, пока его глаза не перестанут вращаться.
Я был уже на полпути к пристани, когда его товарищи погнались за мной. Я бросил взгляд через плечо и увидел чудовищных размеров женщину, которая вела за собой целую шайку. Я насчитал полдюжины чумазых бандитов в черных доспехах – и еще четверо преградили мне путь на следующем перекрестке. Вынужденно изменив направление, я с тоской бросил взгляд на крошечный корабль, который показался за домами. Как я ни кричал, на помощь никто мне не пришел. Зуб даю, капитан уже принял горизонтальное положение и, зевая, пересчитывает свой гонорар. Сраный мошенник. Должно быть, и он, и портовая стража заодно с этой бандой.
Извергая проклятия, я помчался по переулку, а за мной по пятам, словно гончие, с воплями бежали разбойники.
– Твою мать! – Коварный песок подвел меня; я оступился и упал.
Что-то свистнуло у меня за спиной. Я поблагодарил мертвых богов за то, что отличался умением аккуратно и крепко завязывать шнурки. Даже такая мелочь погубила многих взломщиков.
Только призраки стали свидетелями того, как меня травят. Они прижались к стенам из песчаника, заставляя их светиться слабым голубым светом. Жалости в их глазах я не увидел, но даже если бы они хотели мне помочь, то все равно ничего не смогли бы сделать. Я вдруг понял, что в отчаянии проклинаю этих слабых существ. Я поднял взгляд, посмотрел на дымчатую черную бездну, в которой виднелись только самые яркие звезды. Боги мне тоже не помогут. Я был один, а боязнь одиночества – самый мощный и древний страх.
Я не из тех, кто отличается крепкими мускулами; более того, у меня телосложение человека, который упражняется только в поднесении кружки с пивом к губам. Но за счет одного лишь страха я почти оторвался от преследователей. Только один из них не отставал.
Я запетлял между штабелей ящиков, заставляя преследователя бежать в обход там, где я промчался напрямую. Впереди распахнул свою пасть переулок, и я бросился в него. Пока мои глаза привыкали к темноте, я неуклюже двигался на ощупь. Мое дыхание было резким, испуганным. Слышал я сейчас только то, как сопит человек у меня за спиной и как стучит мое сердце – оно пыталось биться быстрее, чем топали по мостовой мои ноги.
Пользуясь запутанностью улиц, я то выскакивал на набережную, то нырял в переулки, пытаясь сбить с толку того, кто хотел стать моим убийцей. Но, как бы я ни летел вперед, как бы ни петлял, преследователь не отставал. Я слышал его животное фырканье; будь у него копье, он уже смог бы меня им достать. После каждого резкого поворота огонь в моей груди разгорался все сильнее. Каждый вдох казался более коротким, чем предыдущий.
Между покосившимися старыми зданиями растянулся двор, черный как смоль, абсолютно лишенный света. Я побежал по нему туда, где начиналась еще одна улица, но в последнюю секунду я свернул налево – в другую улицу, поменьше. До меня донесся звук удара и проклятия человека, врезавшегося в кирпичную стену.
Я скользнул в еще один переулок, радуясь собственному хитроумию, как вдруг обнаружил, что он перекрыт стеной из ловушек для крабов. Взвизгнув, я воткнулся в нее головой и упал на песок, а всего через пару секунд снова услышал шаги у себя за спиной.
– Н…!
Встать я не успел: мой отчаянный вопль оборвал удар ножа. Стальной клинок воткнулся мне в спину слева от позвоночника и вышел из живота. Острие ножа натянуло рубашку, сделав ее похожей на цирковой шатер. Я посмотрел на нее, упираясь в землю одной рукой и коленом, и вопрошая всех мертвых богов о том, почему я не сел на другой корабль.
Нож вытащили из меня, и появилась боль; она расцвела во мне, словно дым над одним из вулканов Разбросанных островов. Она парализовала мое тело, и я бы упал, если бы не железные руки, схватившие меня.
Мое лицо запрокинули к небу. Сталь безжалостно прошла по моему горлу. Моя грудь и колени стали мягкими и теплыми. Каждый раз, когда я пытался сделать вдох, я захлебывался.
Руки отпустили меня, и я упал на спину. Человек с окровавленным лицом, возвышавшийся надо мной на фоне звездного неба, посмотрел мне в глаза, а затем плюнул на меня и презрительно оскалился.
Я не мог представить себе более противного человека, с которым можно было бы провести последние мгновения, и тем не менее: жизнь вытекала из меня, один кувшин за другим, надо мной, словно лесной тролль, нависал мой гримасничающий убийца. В углах его рта и на носу виднелась кровь. Жидкие пряди сальных темных волос затеняли его бугристое лицо. Нужно было пнуть его посильнее. Можно было сесть на другой корабль. Нужно было остаться дома. Это все, чем я мог себя утешить – пригоршней «можно было» и «нужно было».
Теперь я сражался с тьмой и с терпением убийцы, которого, как оказалось, у него не хватало. Вскоре он опустился на колени и снова начал работать ножом. Он проделал во мне еще четыре дыры, прежде чем из меня вытекла вся кровь, а тело сдалось. Тени опустились на меня, а я мог лишь изливать свой гнев и отчаяние, беззвучно крича о том, как все это несправедливо.
В соответствии с «Догматами о подневольных мертвецах» душа человека, который умер в смятении – либо случайно, либо от неестественных причин, – воскреснет через несколько дней. У тени есть возможность подарить свое тело Никсу, если никто не предъявит свои права на это тело. В последнем случае человек может завладеть всем движимым и недвижимым имуществом тени только после того, как поработит ее.
– Что за херня, Кеч? Ты все запорол!
– Ани, ты мое долбаное лицо видела?
Бешено жестикулируя, мужчина указал на свое лицо, покрытое окровавленными ссадинами. Слова со свистом вылетали из щербатого рта, в котором этой ночью зубов стало еще меньше, чем раньше.
Ани Джезебел терпеть не могла препирательств. Новички должны это запомнить. Ее кулак врезался в челюсть Кеча, и тот, развернувшись на месте, рухнул на песок и захныкал, вытирая кровь тыльной стороной.
– Из-за шрамов цена падает! Поэтому босс Темса хочет, чтобы мы убивали чисто. Знаешь, какие привередливые нынче покупатели?
– Извини, Ани.
Она раздраженно постучала по уху, словно грозная директриса, распекающая непослушного школьника.
– Что?
– Извини, Ани!
– Так-то лучше.
Ани посмотрела на труп; горло разрезано так, что виднелась белая кость. Три – нет, четыре! – дыры в животе и груди. Из ран, пузырясь, вытекала кровь, и загорелая кожа мертвеца постепенно приобретала пепельный оттенок. Ани нахмурилась. В лучшем случае за него дадут двадцать монет. Может, удастся замаскировать отверстия с помощью порошка. Недовольно рыкнув, она повесила топор в кожаную петлю.
Старина Дженк любил, чтобы все было быстро. За время, проведенное в тюрьмах, он стал дерганым, а дерганые хорошо стоят на шухере. Да, он постоянно озирался и был на взводе, но запряженные в скрипучую труповозку белые лошади стояли смирно и терпеливо ждали, пока люди уложат новые трупы на старые. Из задней части повозки текли струйки крови. Ночь для жертв выдалась неудачной.
– Так, вонючие ублюдки. Возвращайтесь в «Плиту», пока стражники не спохватились.
Старина Дженк что-то пробурчал сквозь свалявшуюся серебристую бороду.
– Что? – спросила Ани.
– Я сказал «сейчас»!
– Вот так лучше! Ты же знаешь, я ненавижу, когда бурчат себе под нос.
И да, она это ненавидела, а в последние месяцы – особенно. Или ее уши стали не такими чистыми, как раньше, или жители города начали разговаривать тише. В любом случае, ее это страшно раздражало.
Стоя на задней части повозки, Ани смотрела на то, как трясутся тела, когда повозка подпрыгивает на очередной выбоине. Ее подручные бежали рядом и сопели, и громче всех – новички. Они разжирели от пива и слишком любят поспать в мягкой постели. Но ничего, она заставит этих дряблых гадов мыть повозку до самой зари. У нее не забалуешь.
Они свернули прочь от доков и направились в похожий на соты жилой район. Однообразие бесконечных улиц нарушали площади, укрытые ярко-красными навесами. Переулки пролетали мимо, перетянутые веревками для сушки белья и лентами и заваленные разнообразными отбросами, которые обычно можно найти в городских канавах. Время от времени из темноты раздавался вопль или резкий хлопок самострела: другие команды душекрадов тоже вышли на работу.
Дорога вышла к открытому перекрестку, на котором сходились пять улиц. В одном углу площади возвышалось здание в виде пирамиды; его огромная прямоугольная дверь ярко блестела в желтом свете фонарей. Из пирамиды доносился шум, смех, обрывки песен, летели облака трубочного дыма. Один поток тел прибывал на перекресток, а другой – убывал, хотя тела второго потока держались на ногах уже не так твердо. Над дверной перемычкой располагался камень, на выщербленной поверхности которого кто-то выбил и обвел краской слова: «Ржавая плита».
С предельной осторожностью команда Ани направилась к приземистой железной двери, утопленной в заднюю часть здания. Ани постучала девять раз; замок хрустнул, и дверь открылась внутрь. Дженк повел лошадей вперед, под уклон – в пустую, освещенную лампами комнату с невысоким потолком. В стенах были вырезаны две ниши, в которых на толстых цепях висели деревянные платформы.
Босс Боран Темса, как всегда, ждал их. Он стоял один на каменной платформе, опираясь на трость, поглаживая большим пальцем умащенную бороду. В его прищуренных глазах горел голодный огонь. Даже если Темса был очень занят, он всегда находил время, чтобы встретить новоприбывших. Он отличался вниманием к деталям, и это качество играло крайне важную роль в торговле душами. Именно поэтому Ани пошла к нему на службу. Ну и еще потому, что он платил больше, чем все остальные.
– Сколько?! – крикнул он, когда Ани, лязгая оружием и доспехами, начала подниматься по ступенькам на платформу.
– Шесть, босс. От одного из наших капитанов в Нижних доках. От капитана «Лосося».
– Всего шесть? – Темса стукнул тростью о камень. – Ну что же вы, господа! Я рассчитывал на большее, особенно от тебя, Ани.
Ани пожала плечами.
– Кораблей у нас немного, и сюда они заходят лишь пару раз в месяц.
– Оправдания ищут только неудачники, моя милая. Мы уже это обсуждали.
Обсуждали, да. Много раз. Ани совсем не хотелось выслушивать очередную из его лекций.
– В другой раз буду умнее, – сказала она и неуклюже поклонилась.
Темса пошел, и Ани посторонилась, давая ему дорогу, скорее, чтобы уклониться от его медных клешней, чем из уважения. Ноги ниже колена у него не было: он лишился ее давным-давно, когда у него возникли какие-то сложности с уплатой карточного долга. Вместо обычного протеза из дерева или слоновой кости Темса выбрал ногу из меди и золота, сделанную в виде орлиной лапы. О ней знали и в районе Бес, и за его пределами. Она была так знаменита, что никто не смел придумывать Темсе прозвища. Последнему храбрецу, который назвал Темсу «Златоножкой», быстро воткнули кинжал в глаз.
Темса предпочитал, чтобы его называли «босс Темса», и никаких возражений не допускал.
Лязгая и топая, он направился к повозке; когти, трость и сапог отбивали странный ритм, длинные полы лилового, расшитого золотом халата со свистом рассекали воздух. Старина Джек остался с лошадьми, но остальные отступали, словно лесорубы от падающего дерева, пока Темса бродил, разглядывая ночной улов. Тела сложили в неровный ряд, на грубых мазках из крови.
Оливковые глаза Темсы двигались быстро, словно соколиные.
– Хм… По крайней мере, это путешественники, и, значит, они свежее того, что мы обы… Твою мать! А это что за дрянь? – Его трость снова ударила о каменный пол. – Ани, посмотри на его шею!
Ани, прислонившаяся к ограждению, выковыривала грязь из-под ногтей. Даже не глядя, куда указывает Темса: она точно знала, что он имеет в виду.
– Босс, наш Кеч слегка на него обиделся. Похоже, решил отомстить за удар по морде.
Кеч с окровавленным лицом застыл на месте. На сломанный нос он уже не жаловался.
Ани следила за тем, как Темса размышляет, устремив взор куда-то вдаль. Боран Темса быстро принимал решения. Она видела, что он уже решил расправиться с Кечем. Когда Темса кивал головой так, как сейчас, это означало, что он просто выбирает наилучший способ убийства.
Разговаривая, Темса петлял между людьми и трупами, и в конце его пути, несомненно, должен быть Кеч.
– Сорок монет. Именно столько сегодня дают на рынке за чисто убитую тень. Самая низкая цена за полгода, и это несмотря на нехватку воды из Никса. Максимальная цена – если жертву отравили или задушили – от пятидесяти до пятидесяти пяти. За старую или молодую – тридцать пять. Но за этого беднягу с перерезанным горлом… двадцать, не больше. Если присыпать порошком, то, может, двадцать пять. Следите за мыслью?
Люди энергично закивали. Заскрипели кожаные доспехи.
– Тела добываете вы. По одной монете каждому за тело, это шестьдесят. Кроме того, я плачу чародеям по шесть монет за тело – это двадцать четыре. И еще пятнадцать никситам за воду из Никса. Кто скажет, что там в итоге? – Темса остановился рядом с Кечем. – Ну, кто знает?
– Девяносто девять, – ответила Ани после слишком длинной паузы.
– Отлично, госпожа Джезебел. Ну так вот, допустим, что за эту партию мне дадут даже сто пятьдесят, прибыль мне принесет всего одно тело. Пятьдесят серебряных монет. Минимальная доходность, как говорят купцы. Господин Кеч, вы думаете, что я занялся торговлей душами, чтобы получать минимальную прибыль?
– Нет, босс.
Кеч дрожал, и не зря. Ани видела, как большие мужчины – почти с нее ростом – тряслись от страха, когда к ним подходил Темса. Да, он не отличался большим ростом, но у него была тень демона. В его маленьких желто-зеленых глазах горел яростный голодный огонь.
Трость с силой ударила Кеча сзади по ногам, а ее крюк повалил Кеча на пол. Кеч ударился головой о каменную плиту. Темса занес ногу над туловищем человека; четыре острых когтя зависли совсем рядом с курткой, на которую были скверно нашиты кожаные полосы.
– Прости, босс! Я исправлюсь, честно!
– Не сомневаюсь. За тебя дадут хорошие деньги на рынке душ и, кроме того, я ничего тебе не заплачу. Так что ты уже исправляешься.
Темса опустил ногу. Когти вонзились в живот Кеча, и Кеч скрутился в клубок вокруг них, словно проткнутая мокрица. Его щербатый рот раскрылся в безмолвном вопле.
Медные когти вышли наружу; Темса пошел прочь, оставляя Кеча корчиться в предсмертных конвульсиях.
– Грузите их, господа!
Ани ждала в меньшем из альковов. Пока люди подвозили тела к другой, более широкой платформе, она начала рывками опускаться;
– Ты платишь поработителям не шесть монет, а четыре, – сказала Ани, немного подумав.
– Моя милая, ты становишься и более глухой и более громогласной одновременно, – заметил Темса, ковыряя пальцем в ухе. – Небольшое преувеличение иногда просто необходимо.
– Может, у тебя слабоумие? Может, ты и считать уже разучился?
– Ни за что, – ответил Темса, лукаво посмотрев на нее.
Тела поплыли вниз, и чародеи в капюшонах поспешили снять их с платформы. Ани и Темса пошли вслед за трупами в комнату, освещенную масляными лампами. Там чародеи приступили к ритуалу: сначала они быстро и четко опустошили карманы и мешки мертвецов и отобрали все ценное, а затем сняли с мертвых одежду. Вещи они аккуратно сложили у голов погибших, чтобы потом сдать скупщикам краденого.
Темса обожал копаться в найденных вещах, искать среди них скрытые сокровища. Время от времени он находил то, что ему нравилось, и забирал себе. Ани указала на труп человека, которому Кеч перерезал горло и проделал четыре дыры в животе.
– Почему у него вообще ничего нет? – спросила она. – Кто сходит с корабля совсем без багажа?
Судя по темной коже и ярким изумрудным глазам, мертвец был с востока. Темные, почти черные волосы – короткие, но растрепанные. Над проколотым ухом они слиплись от крови. На пухлых щеках виднелась небольшая щетина. У него не было никаких украшений, и вообще никакого имущества, если не считать модного серого пальто, какого-то сложенного документа и простой металлической фляжки, в которой плескалась жидкость – судя по запаху, пальмовый самогон. Ани взяла папирус и начала медленно читать.
– Господин Базальт. Бьюсь об заклад, это красс. И вызвали его на работу не куда-нибудь, а в Иглу! Должно быть, по важному делу. Имя залито кровью, но на папирусе стоит печать.
– Дай сюда.
Имя было закрыто темным пятном. Что-то вроде «Итан» или «Иран». Темса ощупал печать: пустынные розы с шипами, похожими на кинжалы. Рисунок был ему не знаком. В городе столько аристократов, за всеми не уследишь.
Сорвав печать с папируса, Темса засунул ее в карман и что-то сказал, но чародеи так шаркали ногами по полу, что глухая Ани ничего не услышала.
– Что?
– Я говорю – судя по штанам и рубахе, это кузнец.
– Уверен? Какой кузнец не носит с собой инструменты?
Темса ощупал подкладку пальто и вытащил наружу десяток кусочков металла и пружин, похожих на детали сломанного устройства.
– Любопытно. – Темса сложил несколько деталей вместе, сделав из них небольшой крест. Один кусок напоминал напильник. – Посмотрим, что об этом скажет Тор Баск.
– Этот старый пердун? Он дал мне хреновый совет насчет того топора.
– Нет, совет был хороший, просто ты им не воспользовалась.
Чародеи взяли ножницы и разрезали исподнее мертвецов. Обрабатывать темнеющие раны они не собирались: вместо этого они вставили в рот каждому мертвецу деревянный брусок, затем принесли корзину с медными монетами; на каждой из них виднелась королевская печать – корона с шипами. Чародеи разламывали монеты пополам по выбитым в каждой из них бороздке и помещали одну половину монеты в рот мертвеца, а вторую крепко сжимали пальцами.
Затем чародеи вынули деревянные блоки и подтащили окровавленные тела к закрытому крышкой колодцу, находившемуся у одной из стен. Доски сдвинули в сторону, и показался водоем с темно-серой водой. Круги на поверхности расходились вяло, словно в колодце была не вода, а масло, однако жидкость не блестела. Каменное дно нельзя было разглядеть, но Ани знала, что глубина там фута три. Больше Никсу и не нужно.
Трупы, которые чародеи опускали в воду один за другим, шипели, словно раскаленные клинки, которые остужают во время ковки. Но дело было не в жаре и не в холоде; это шипела магия в монетах в тот момент, когда застывали волшебные узы.
Тело красса было последним, и как только он – все еще с выпученными глазами – скользнул в воду, чародеи заняли свои места у каменного бортика колодца. Они молча надели расшитые медными нитями перчатки и, приготовившись, замерли.
Чуть позже появились тени: кого первого опустили в воду, тот первым и вышел. Так было всегда. Кроме того, тени всегда пытались извергнуть из себя воду: им казалось, что их оживили – они еще не понимали, что перешли в новое состояние. Медные руки вытаскивали из пепельно-серой воды обнаженные, газообразные тела и бросали их на камень, который из-за этого светился голубым светом, как и они сами. Тени сопели и морщились, словно новорожденные – но затем все понимали, и новое знание вызывало у них корчи. Их пары, хотя и связанные с формой и временем смерти, текли и раздувались: тени оказывали сопротивление. Перчатки поработителей учили их замирать на месте. Там где перчатка прикасалась к парам, она обжигала их, и тени падали на камень, содрогаясь.
Шесть теней вышло, включая Кеча, но седьмой оказался упорным – он никуда не торопился. Красс. Кое-кто, узрев врата загробного мира, цеплялся за них, как только мог. Ани фыркнула. Узы всегда притаскивали их обратно в мир живых. Магия всегда побеждала силу воли.
И все-таки пауза затянулась. Чародеи нетерпеливо двигали руками над плещущейся водой, озабоченно посматривая по сторонам из-под капюшонов. Ани взглянула на Темсу. Он щурился, раздраженно топая здоровой ногой.
«Догматы о подневольных мертвецах» стали последним даром мертвых богов. Почти тысячу лет назад бог хаоса Сеш дал людям методы волшебного порабощения – до того, как наши старые боги покинули мир живых и оставили нам загробный мир, или «дуат» на древнем языке аркийцев. Я упоминаю Арк только потому, что именно они радостно ухватились за возможности, которые давала связывающая магия. Именно они усилили «Догматы» с помощью своего Кодекса порабощения. Именно они превратили этот мир в долину смерти.
В загробном мире тесно.
Поначалу там было холодно и тихо. Я не увидел ничего, кроме пустой тьмы. Хотя мне сразу стало ясно, что истории о сияющих полях кукурузы и горах, окруженных облаками, – это куча дерьма, какое-то время в загробном мире было спокойно.
Затем зазвучали голоса. Сначала один; заунывным тоном он повторял одно слово снова и снова. Затем другой – сердитый; он говорил на чужеземном, совершенно непонятном языке. Когда возникал очередной голос, появлялась тень его владельца, очертания которой мягко светились. Я посмотрел вниз и увидел лишь тусклые границы моего собственного тела. Никаких ран, только края тела, нарисованные светом и тенью, словно я сделан из чистейшего стекла.
Голоса звучали все громче, их число увеличивалось до тех пор, пока шум не превратился в огромный, перенаселенный ландшафт. Здесь не было ни деревьев, ни построек, возведенных человеком, – ничего, кроме нескольких угловатых черных камней, похожих на стекло; камни блестели от стекающих по ним ручейков. Под ногами лежали острые кусочки сланца. На нем стояли тысячи – нет, миллионы и миллионы мертвецов, бесконечное множество призраков, очерченных тенью и утраченными воспоминаниями.
Бесконечная толпа тянулась вниз, в черную долину – столь широкую, что ее края растворялись в дымке, и такую длинную, что ее начало было серым размытым пятном на чужом горизонте. Небо было чернее самой черной ночи. Я бы предположил, что стою под бездонной пропастью, если бы не сталактиты. Они, зазубренные и зловещие, висели, словно перевернутые горы, разрушая черноту то здесь, то там. Вдали поблескивало кольцо из пяти звезд, в центре которого находилась еще одна, более яркая звезда. Я понял, что мог бы идти сто лет, и все равно бы до них не добрался.
Мысль о смерти по-прежнему вызывала у меня дрожь; воспоминание о ней было столь ярким. Но меня тревожила не данная несправедливость и не так называемый загробный мир, а гул голосов и давление призрачных тел. Пока я стоял там, разинув рот, бесчисленное множество новичков столпилось позади меня; их еле заметные ноги топали по лужам, наполненным чернильно-темной водой. Продвигаясь в мою сторону, они тоже завыли мне в ухо. Крики, обращенные к любимым. Животные стоны от боли. Постоянные, душераздирающие рыдания. Истерическое или старческое бормотание. Это было невыносимо.
Я попытался дать им отпор, но это было все равно что пытаться оттолкнуть воду. Когда я не двигался, людская волна несла меня вперед, дюйм за дюймом. Я протестовал, но мои ноги все равно скользили по мокрому сланцу. Я оказался запертым в чужом кошмаре, и в тот миг, честно сказать, он сводил меня с ума. Заткнув уши руками, я закричал:
– ЗАТКНИТЕСЬ! ЗАТКНИТЕСЬ! ЗАТКНИТЕСЬ, МАТЬ ВАШУ!
Я почувствовал, что призраки вокруг меня вздрогнули. Они замерли. Воцарилась мертвая тишина – простите за каламбур. Мой крик затих. Его эхо не вернулось ко мне. Тишина была еще более безграничной, чем голоса. Даже не открывая глаза, я чувствовал на себе тяжесть их взглядов. Когда я все-таки открыл глаза, то увидел сотню призрачных лиц, обращенных в мою сторону. Каким-то образом я понял, что бесчисленное множество других людей в огромной толпе сделали то же самое. Возможно, весь океан усопших сейчас смотрел на меня. Их взгляды ни в чем меня не упрекали, не выражали никаких чувств. Они были бесстрастны, словно стеклянные шарики.
Я, как и подобает добропорядочному крассу, начал думать о том, как извиниться перед ними. Но не успел я выдавить из себя что-нибудь подходящее случаю или сообщить о том, что я тут недавно, как они заговорили снова – не все вместе, а по очереди. Первый был где-то вдалеке и бурчал что-то про голод. Второй находился поближе, но его слов я разобрать не мог. Третий оказался совсем рядом, и своим призрачным затылком я ощущал его ледяное дыхание. Вот его я услышал.
– Мы призываем замочного мастера, предвестника перемен.
– Что? – Я попытался развернуться, но толпа мне этого не позволила. Я почувствовал, что между моими ногами петляет что-то похожее на кошку.
Стоявший передо мной призрак заговорил, глядя на меня через плечо. Его сломанная челюсть беспомощно повисла, однако я почему-то четко слышал его голос.
– Хаос не получит его время.
– Поток не должен захватить мир, – сказал другой, находившийся рядом с первым.
– Боюсь, что я понятия не имею, о чем вы гово…
– Ты вернешься, – загремел чей-то голос в глубине толпы. – С нашим даром.
Я попытался подпрыгнуть, но меня крепко держали.
– «Вернешься»? Да, я хочу вернуться! Понимаете, меня убили, и…
Призрак, стоявший рядом со мной, заговорил, став при этом зеленым.
– Ты будешь искать слуг хаоса. Останови их. – У этого, последнего призрака были волчьи глаза, горевшие ярким золотым огнем. – Останови их. Спаси нас. Спаси самого себя.
– Я не понимаю. Говорите прямо! Я…
Слова были украдены у меня. Земля под ногами вздрогнула, и я рухнул в дыру, которая открылась под моими ногами. Сланец царапал меня. Вода падала каскадом вместе со мной. Бесконечная толпа исчезла, уступив черным каменным стенам, которые неслись мимо меня, а затем черной, как смоль, тьме. Я падал сквозь эту пустоту до тех пор, пока падение не стало похоже на полет, и как только я представил себе вечность, проведенную в полете, ледяная вода наполнила мой рот, хлынула в глаза и уши.
Я вырвался на поверхность черной воды, словно дельфин, танцующий на волне за кормой корабля. Меня вывернуло наизнанку, я закашлялся, и по моим холодным губам потекла мерзкая жидкость. Меня охватила слабость; все мое тело, от макушки до пальцев ног, окоченело. Чьи-то руки бесцеремонно потащили меня наверх. Я почувствовал, и на миг ощутил невероятное блаженство, подумав, что все это – просто страшный сон. Должно быть, корабль потонул на пути в порт, или та старая ведьма столкнула меня за борт за то, что я наложил кучу в ее сейф.
А это – мое спасение.
Каменный пол заставил предположить обратное. Я ожидал ощутить под собой деревянную палубу или, быть может, песок. Я не почувствовал боли, не услышал, как тело шлепается о поверхность, словно кусок мяса о прилавок в лавке мясника, а смутно ощутил, что подо мной что-то есть. Я попытался открыть глаза, но острый свет проникал мне прямо в голову, наполняя ее огнем.
– Наконец-то! – вскричал чей-то голос. Он говорил на общем языке, хотя и с булькающим аркийским акцентом. – Он показался. Поднимите его, я хочу оценить ущерб.
Руки снова потянулись ко мне; на этот раз они были раскалены. Я попытался вскрикнуть, но сумел выдавить из себя лишь безмолвное проклятие. Обжигающие руки поставили меня на ноги и заставили идти вперед. Я чуть приоткрыл глаза, чтобы посмотреть, кто меня держит и куда меня ведут. Меня снова затопила боль, и я увидел лишь голубую дымку.
Руки принялись грубо трясти меня и остановились лишь тогда, когда я смог терпеть свет. Кто-то приподнял мне подбородок. Я увидел перед собой фигуры в темных одеждах и толстых перчатках, а также низкорослого человека, похожего на горгулью, с золотой ногой в виде лапы орла. Смуглое лицо, зеленые глазки, во рту поблескивают золотые зубы. Его одежду можно было даже назвать модной: узкие штаны в северном стиле, красная шелковая рубашка и длинный, до пола, золотистый халат. В руке он сжимал богато украшенную трость.
Что-то мыча себе под нос, он разглядывал меня с головы до ног.
– Поджарым его не назовешь – да, моя милая?
Я уже собирался пожаловаться, как вдруг горячие руки отпустили меня, и я, дрожа, упал на колени перед коротышкой.
– И эту жуткую рану порошком особо не закроешь, но мы попробуем.
Услышав про рану на шее, я вздрогнул. Моя мечта мгновенно разлетелась на куски, и я вспомнил, как холодная сталь рывками проходит через хрящи моего горла. Мои руки взлетели вверх, чтобы нащупать рану, но я почувствовал только холод и онемение. Я увидел, что я обнажен, а мои очертания – всего лишь завитки кружащегося голубого дыма.
Значит, я все-таки умер. По-настоящему умер.
Естественно, любой бы на моем месте закричал, и, конечно, я тоже попытался. Я завопил изо всех сил, но наружу вырвался только хрип. Я бросился в атаку, но сильные руки толкнули меня на мокрый пол. Мечтая о том, чтобы все это оказалось кошмаром, я снова и снова повторял жалкое подобие слова «Нет!». Казалось, что плоть, которую я носил столько лет, приглушала эмоции души, словно тряпка, которой завязали глаза и уши. А теперь я стал голым, незащищенным, и меня оглушили ужас и отчаяние.
– Босс, он шустрый! – крикнула стоящая рядом с коротышкой женщина – та самая огромная женщина из переулка. Теперь, разглядев ее, я подумал о том, что мне еще повезло: если бы меня убил не тот увалень, а она, то я, несомненно, лишился бы пары конечностей.
Два топора висели у нее на поясе и еще один – за плечами, которые были закрыты кожаными доспехами. Ее волосы были туго заплетены в три хвоста, и это, вероятно, слегка разгладило морщины на ее обветренном, покрытом шрамами лице. На ее шее, щеке и плече виднелись татуировки – угловатые завитки. Да, она была похожа на варвара из моей родной страны, но светлая кожа женщины выдавала в ней северянку.
Судя по акценту, она с Разбросанных островов. От него сложно избавиться.
Ее босс вышел вперед; его металлическая нога лязгнула по камню рядом с моей головой.
– Ты еще слишком свежий, тень, тебе рано говорить. Через пару дней это пройдет. Зачем, по-твоему, мы так быстро тебя заколдовали? Чтобы пожить пару дней в тишине и спокойствии, пока ты еще не смирился со своей судьбой. Но что это я? Совсем забыл про этикет! Добро пожаловать в Аракс, Город Бесчисленных душ, Алмаз Арка! Это лучший из городов, это гора, созданная человеком!
Я подумал о том, могут ли мертвецы плеваться. Если я не в силах пнуть его или что-то выкрикнуть, то, возможно, я сумею показать свое отвращение другим способом. К сожалению, слюноотделение не является одним из качеств призрака – несмотря на то что он состоит из тумана и паров.
– Ублюдок! – крикнул я, но получилось что-то похожее на «урру!».
Перчатки, несущие боль, вернулись и поставили меня в ряд из полдюжины других призраков, таких же голых, как и я. От нас исходило еле заметное свечение – голубое, почти серое. Я посмотрел налево и с удивлением увидел моего неуклюжего убийцу. Вид у него был мрачный, хотя, скорее всего, он злился не на меня, а на своего босса. На его груди виднелись четыре отверстия: они соответствовали металлическим когтям на ноге коротышки.
Торговцы были в лучшем состоянии, чем я, но сейчас они выглядели еще более пучеглазыми и несчастными, чем при жизни, и, казалось, в любой момент могут забиться в истерике. Упрекнуть их было не в чем. У одного по груди, от соска до пояса, тянулась уродливая резаная рана. У другого в животе были две темные дырки – почти такие же, как и у меня.
Рядом с нами стояла еще пара чужаков, дополнявшая нашу маленькую бригаду призраков. Мы, напуганные и дрожащие, все еще пытались понять, какой переход мы совершили не по своей воле. Жизнь и смерть разделяла слишком тонкая грань, и наше сознание до сих пор не сориентировалось в происходящем. Ужас нашего убийства стал ловушкой, из которой мы еще не выбрались. Даже теперь, когда наши бренные тела превратились в туман и пар, мы прикрывали руками наготу.
Человек-горгулья подошел поближе, чтобы как следует меня рассмотреть. Даже я, не отличавшийся особым ростом, был на голову выше его.
– В клетки, – приказал он, и фигуры в капюшонах потащили нас в коридор.
Торговцы завыли на своем чужеземном наречии, но их быстро избили металлическими прутьями. Я старался отстраниться, уйти подальше от обжигающих перчаток, но при каждой такой попытке меня били, заставляя меня прекратить сопротивление.
Нас отвели в невысокую, но глубокую клетку, втиснутую в каменный тоннель. Дальше, в дымчатую тьму уходил ряд других клеток. Я увидел в них сияющие голубые огоньки.
Наши тюремщики втолкнули меня в клетку последним, а затем захлопнули и крепко заперли дверь. Я тут же подошел к толстым прутьям решетки, но мои ладони отлетели от них, словно их обожгло пламенем. Решетка была окована медью – единственным материалом, который мог причинить вред призраку. Те ее части, которые не были покрыты медью, казались мягкими, желеобразными, однако мне все равно не удалось сдвинуть их с места. Я снова попытался закричать, но тщетно.
– Валяй, не стесняйся, призрак, – расхохоталась большая женщина.
Еще четверо призраков зависли в дальних уголках клетки, свернувшись в шары. Они сияли ярче, чем мы: должно быть, это означало, что они старше нас. Действительно, теперь у нас был новый, жуткий возраст, который измерялся со дня нашей смерти.
Хромая, невысокий мужчина подошел к решетке.
– Слушайте все! Меня зовут босс Боран Темса, и я буду вашим хозяином в тот краткий период, пока вы не начнете новую жизнь – жизнь рабов. А это госпожа Ани Джезебел, моя самая доверенная помощница и одна из лучших наемников в Дальних Краях. С удовольствием сообщаем, что ваши тела мертвы. Скончались. Лишились жизни. Однако ваши души обрели свободу, и благодаря славным «Догматам о подневольных мертвецах», медным монетам и воде Никса вы теперь присоединились к достопочтенному классу рабов. Каждый из вас – тень. Призрак. Полужизнь.
Хотя это было очевидно с того самого момента, когда клинок встретился с моим телом, сейчас, после этих слов, мне показалось, будто меня снова ударили ножом в живот. Я стиснул прутья решетки и держался за них столько, сколько мог, борясь с болью. Темса продолжил свою речь.
– Вы радоваться должны, ведь вас ждет новое существование! Неудачные имена, которые выбрали для вас матери, больше не существуют. Вам больше не нужно волноваться об имуществе, теперь вы можете обходиться без пищи и сна, вы выше таких пустяков, как выпивка, азартные игры и блуд. Оставьте все это живым – так же как политику и религию. Знайте: теперь ваше существование уже от вас не зависит. О свободе вы тоже можете забыть – разве что вам подарит ее какой-нибудь великодушный хозяин. Потому что, дамы и господа, вы теперь, целиком и полностью, являетесь собственностью.
Чтобы подкрепить свои слова, Темса показал нам стопку из семи половинок медных монет, сдавленную между большим и указательным пальцами. Я достаточно знал об Арке и поэтому догадался, что это наши монеты – то, что привязывает нас к миру живых. Тысячелетнее извращение древней традиции, которая требовала платить лодочнику за переход в мир иной. Обмани лодочника. Обмани смерть. На этих медных полумесяцах аркийцы построили свою империю.
Мне страшно хотелось заорать – и, мертвые боги мне свидетели, я попытался. Я хрипел, шипел, я задыхался, а когда все это ни к чему не привело, я показал коротышке все неприличные жесты, которые я знал. Несколько из них я изобрел по ходу дела.
Другие призраки поддержали мой бесплодный бунт, но все зрители лишь усмехались, глядя на нас. Темса и его похожая на гору телохранительница, похоже, все это уже видели. Темса не обратил бы на меня внимания, даже если бы я загорелся.
– Запишите их, – приказал он.
Появились двое мужчин в длинных одеяниях. У одного из них была длинная борода, заплетенная в косички. Он в основном оставался в тени. Другой – темнокожий, лысый, скорее всего, был родом из далеких южных пустынь. В руках он держал свиток и тростниковое перо. Откашлявшись, он начал с торговцев.
– Так. Ты. Имя.
Призрак с разрезом на груди беззвучно зашевелил губами. Он мог бы и не стараться: вопрос был риторическим.
– Назовем тебя «Амин», – предложил писец, уже водя пером по папирусу.
Бородатый человек у него за спиной начал царапать имя на половине монеты, и пока он не закончил, призрак Амин содрогался от боли.
Писец остановился, чтобы оглядеть человека с ног до головы.
– Тридцать лет. Десять из них считал монеты.
– Он больше похож на повара, – рыкнула госпожа Джезебел.
– Значит, повар, – поспешно исправился писец.
Так оно и шло. Писец на ходу придумывал очередному бедняге имя, его записывали на половине монеты, добавляли возраст и профессию. Когда настал мой черед, я устроил пантомиму, изобразив нечто угрожающее с участием ноги и отверстия. Обычно я не такой дерзкий, но того требовали обстоятельства.
Писец лишь слегка нахмурился. Он, несомненно, видел все это и раньше.
– Джеруб, – сказал он. – Слуга, пять лет.
Я согнулся, когда мое ложное имя принялись выцарапывать на монете. Мне показалось, что в мою грудь, повторяя движения резца, втыкается сосулька, и я едва не упал в обморок. К счастью, все быстро закончилось. Я был благодарен им за то, что они обошлись без фамилии и названия должности. Никогда в жизни я еще не испытывал такой боли, а ведь ее в моей жизни было достаточно.
Темса вздохнул.
– Напряги воображение, парня нужно слегка приукрасить. Посмотри на его долбаную шею! Ты же знаешь, покупателей тошнит от подобных ран. Вот почему нужно чисто. Целься в грудь, в живот, да хоть в жопу – куда хочешь, лишь бы рану можно было закрыть балахоном.
– Тогда… пятнадцать лет. Нет, тридцать лет.
– Двадцать восемь. И напиши, что он работал на конюшне с жуками и лошадьми.
– Готово, босс.
Темса постучал тростью по земляному полу.
– Ну что ж, мои новые тени, спокойной ночи. Мы снова встретимся в рыночный день.
Люди один за другим вышли в коридор, бормоча, что сегодня вечером они хорошо поработали. Я следил за ними до тех пор, пока последнее одеяние не исчезло из виду, а затем нашел каменную стену в задней части клетки, подальше от меди, и начал биться об нее головой. Удары были больше похожи на мягкие шлепки, и никак не помогали справиться с раздражением. Стена не причиняла мне боли, а лишь сдержанно сопротивлялась. Я не был призраком из старых сказок, который может проходить сквозь двери и стены: реальность ограничивала меня так же, как и раньше.
Мысль о собственной неуязвимости ободрила меня, и я повернулся к своему убийце. Он ссутулился и смотрел на меня, стиснув кулаки. Он видел мое «выступление», и, несомненно, был так же, как и я, разочарован своим бедственным положением. Блеск в его глазах подсказал мне, что он возлагает всю ответственность на меня, словно это я виноват в том, что он меня зарезал. Если бы он мог убить меня во второй раз, то я бы уже превратился в синеватое облачко. Но сейчас его ярость была бессильна.
Я покачал головой, глядя на него, а затем нашел место, где можно побыть одному, и обхватил руками лодыжки, приняв позу, в которой уже находились все остальные. Положив подбородок на холодное желе, в которое превратились мои колени, я уставился на свою новую кожу. Пары сохранили форму, которая была у меня при жизни. Каждый выступ, каждая грань и черта сохранились, только теперь они стали мягче и превратились в голубой туман. Мой обширный живот все еще выступал вперед, и (что отчасти меня порадовало) у меня даже сохранились член и яйца. Однако я подозревал, что после смерти они будут столь же бесполезны, как и при жизни.
Мой туман слегка светился и тек, словно кровь в теле. Когда я двигал рукой, моя форма растягивалась и дрожала, подобно огню свечи на ветру. Мои раны в груди казались чуть белее, чем остальное тело; я предположил, что так же выглядит и шея. Я потрогал их, но боли не почувствовал, даже когда палец наполовину исчез в грудной клетке.
Когда этот осмотр стал мне невыносим, я попытался заснуть, но оказалось, что сон – роскошь, которая доступна только живым. Поэтому я, как и любой человек, оказавшийся в таких жутких обстоятельствах, стал размышлять о том, что мне следовало сделать по-другому.
Я заново прокрутил в голове всю погоню, проклиная себя за то, что не свернул тут налево, а там – направо. Я изобретал хитроумные приемы, с помощью которых можно было направить нож нападавшего на него самого. Я сочинял остроумные реплики, которые мог произнести перед своей кончиной. Я даже думал о том, как бы я рассказал о встрече со смертью своему таинственному работодателю из Небесной Иглы. Все это отвлекало и утешало меня. Поначалу.
Человек, мечтающий изменить прошлое, всегда будет видеть себя лишь результатом событий, которые могли бы произойти. Страстное желание и тоска ничего не меняют в настоящем. Каждый раз, когда я поднимал взгляд, то видел себя в мрачной камере, за решеткой, сдвинуть которую я не мог; компанию мне составляли только восемь призраков, а чтобы развлечься, я мог лишь трогать свою перерезанную глотку. Мое существование в данный момент было, мягко скажем, жалким. Вот так я провел несколько часов, превращая идеальное знание о прошлом в пыточный инструмент.
Дело вот в чем: не было ни одного бога, который мог бы меня спасти. Такова истина. Будь здесь боги, я бы немедленно взмолился, чтобы они меня спасли, я бы упал ниц и выл, обращаясь к небесам. Боги умерли в тот самый день, когда по миру стали бродить первые мертвецы, и какие-то гении-аркийцы научились их порабощать. Зачем уповать на милость богов и жертвовать деньги жрецам, если до загробной жизни можно дотянуться, и она, светящаяся, стоит перед тобой? Нет религии, нет и чувства вины. Нет непостижимых сил, которые хранят ключи от бессмертия. Ты можешь просто его взять: для этого нужно просто умереть в смятении и не дать другим захватить твое тело, пока ты не овладеешь им сам.
Тяжесть ситуации раздавила меня. Я снова подумал о тонкой грани между жизнью и смертью. Когда ты жив, она – пропасть, в которую легко соскользнуть. Когда ты мертв, это отвесная скала, за которую невозможно ухватиться.
Борясь с желанием заскулить, я занялся тем, что получалось у меня лучше всего: стал разбирать свои проблемы на части. Я знал, что у меня, мертвеца, осталось только два желания – получить свободу и свершить правосудие над Темсой.
Величайший город в мире, может, и дикий, но в нем тоже действуют законы. Аркийская империя – общество, в котором твое положение зависит от того, сколько у тебя теней. Их драгоценный «Кодекс» регулирует все аспекты торговли призраками, и его правила довольно строги – просто аркийцам не хватало сил или желания следить за их выполнением. «Кодекс» – система, а с каждой системой можно работать. Именно она покарает этих душекрадов. Да, мне понадобятся сила и терпение, но я смогу отомстить и продолжу быть… чем-то. По крайней мере, новой формой меня.
Я подавил рыдание, закрыв рот сияющей ладонью.
Тень, которая желает заявить о прошлом незаконном или неправильном порабощении, может сделать это лишь в том случае, если она свободна или если получила разрешение у своего текущего хозяина. Тень может обратиться в Палату Кодекса, и если там ее заявку сочтут заслуживающей доверия, тогда она должна представить улики, после чего и, возможно, будут проведены слушания. Если будет доказано, что слова тени соответствуют истине, а изначальный продавец тени – признан виновным в незаконном порабощении, этот продавец будет забит камнями до смерти.
ПОПРАВКА: В настоящее время на рассмотрение дела отводится три года.
У пустыни есть один подлый трюк – днем в ней царит жара, а ночью – холод. Колени женщины наполовину обледенели, ступни онемели, превратились в обрубки. Хотя изо рта у нее вырывались клубы пара, усилия, которые она прикладывала, чтобы тащить труп, совсем ее не согревали – и едва отвлекали ее от мучительного холода в груди.
Луна, похожая на череп, поленилась выйти и сейчас пряталась за горизонтом, поэтому сегодня ночью женщину омывал только свет звезд. Глядя на созвездия, она бормотала их древние названия на языке Красса. Даже сейчас, прожив столько лет в Арке, она их не забыла.
Мамил-Бродяга.
Крюк Утроса.
Разрушенная Пирамида.
Сотис.
И пять Бессмертных звезд, окруживших Неподвижную звезду, которые указывали путь на север, в Аракс.
Женщина снова встревожилась. После захода солнца ей не давали покоя шепчущие голоса. Каждый раз, когда ветерок принимался стонать в дюнах, каждый раз, когда во тьме раздавался хриплый крик, ее одолевали сомнения. Женщина обернулась, чтобы проверить, следует ли за ней призрак, и увидела его белые глаза, пылающие злобой.
Время и Догматы были не на ее стороне. По правилам волшебного порабощения, ей нужно за тридцать четыре дня добраться до Аракса и зачаровать его тело в Великом колодце Никса. Разумеется, никакой другой ей не подойдет. Загнав лошадь, она уложится за тридцать. Четыре дня: невероятно ограниченное пространство для маневра. Если она опоздает, призрак уйдет в пустоту, исчезнет, а с ним пропадет и шанс его зачаровать. Над его задыхающимся, истекающим кровью телом она обещала, что этого не произойдет, а сейчас она клялась всеми мертвыми богами, что выполнит свое обещание.
Песок у ее пяток стал голубым. С каждой пройденной милей призрак сиял все ярче, и это делало его смелее. В течение последнего часа она чувствовала, что он разминается, готовясь обрушить на нее новый поток оскорблений. Она всегда читала его, словно свиток.
– Какие колкости ты приготовил на сей раз? – спросила она, и в ответ услышала неодобрительное цоканье языком.
Поначалу его голос звучал весело, но вскоре игривость сменилась хриплой яростью.
– Знаешь, Нилит, меня одолевает любопытство. Ты все еще топаешь на север, но уже почти целый день ничего не пила. Солнце вскоре взойдет, вот я и подумал – когда ты собираешься упасть замертво?
– Ты такой заботливый, – сказала Нилит и выдержала паузу, заставляя его ждать ответ. – Знай же: я иду по старому руслу реки, которую поглотила пустыня.
– А какая нам от этого польза? То есть тебе это зачем? Мне-то насрать.
Нилит повернулась и посмотрела ему в глаза, а затем на рану, которую ее нож нанес ему перед смертью. Она вспомнила, как кровь пузырилась на его губах, когда он таращился на нее, словно попавшая на крючок рыба, и бормотал отвратительные проклятия вместо остроумных философских фраз, о которых он, несомненно, думал. Фаразар был глупцом при жизни и ничуть не изменился после смерти.
– Идиот, это значит, что впереди оазис. Оазисы появляются в старых руслах, потому что где они, там и старые источники.
– А если там люди?
– Значит, тебе придется вести себя очень тихо. В противном случае ты узнаешь, какую боль призраку причиняет медь. – Нилит постучала по рукояти своего кинжала, и его лезвие блеснуло в звездном свете.
– А ты?
– Я буду вести себя еще тише.
– Я знал, что нужно было искать жену в Арке, а не у восточных варваров. Солнце поджарило тебе мозги, непотребная девка.
Рассмеявшись, Нилит резко дернула его тело.
– Если оно поджарило мои мозги за двадцать два года, пока я была прикована к тебе, то даже не хочу думать о том, что оно сделало с тобой и твоими предками за несколько столетий. Возможно, именно поэтому жители Арка такие кровожадные. А теперь прикуси язык, пока я его не отрезала. Да, ты умер, но я и сейчас могу тебе навредить.
Она двинулась дальше, позволив Фаразару зависнуть позади нее и проверить границы на прочность. Если человек погибал в смятении – от клинка, болезни или несчастного случая – и его не порабощали немедленно, то его призрак выходил из трупа через несколько дней после смерти. Странная магия смерти всегда привязывала призраки к их телам. Двадцать футов от трупа в любом направлении – и Фаразар наткнется на невидимую стену. Если Нилит пойдет дальше, то он поедет вместе со своим трупом. Это приводило Фаразара в ярость.
Он пытался топтать траву и пинать камни, но еще не обрел форму и не научился собой управлять, и поэтому у него получалось лишь слегка в них тыкать.
Решив осмотреть окрестности, Нилит выбралась из русла реки и забралась на вершину особенно высокой и крутой дюны. Ее усилия были вознаграждены: она увидела поблескивание факелов. Скопление факелов мерцало, словно звезда, в центре долины между дюнами – там, где среди пальм и папоротников находилась деревушка. Ветерок донес до Нилит запах воды – сладкой и наполненной минералами. Ее пересохший язык царапал нёбо, словно губка, которую оставили на солнце.
– Я же говорю – там люди. Надеюсь, они тебя поймают и отрежут тебе руки.
Нилит достала кинжал и поводила им у горла призрака.
Она почти решила оставить Фаразара здесь, но ей очень не хотелось бежать за ним обратно, если ее план провалится. Поэтому она выбрала компромиссный вариант: подошла к деревне кружным путем и оставила его тело неподалеку, за какими-то увядшими кустами. Пустынные растения для нее были все одинаковые – сплошные сучки и шипы.
– Неужели ты бросишь свой трофей здесь, в темноте? Да как ты смеешь!
– Что хочу, то и смею. Ты же никуда не денешься, так зачем волноваться?
– А как же волки, шакалы, лисы? Они порвут его в клочья, тупая ты шлюха!
– Порвали бы, если бы смогли к тебе подобраться. Скорее всего, они уже почуяли твой труп, но, к счастью, звери боятся призраков. – Нилит достала нож. – Или все дело в том, что ты боишься темноты?
– Я… – Фаразар умолк – его внимание отвлекли тени.
Нилит пошла прочь, пригибаясь к земле. Она чувствовала себя натянутой, словно струна арфы. Да, может, она и постарела, но еще не забыла, как охотилась на шестиногого лося в степях под Саракой, вооруженная лишь небольшим ножом.
Она – красс до мозга костей, и гордилась этим.
Факелов в деревне было мало, и расставили их в основном на узких улочках, между куполообразными домами из саманного кирпича. Никаких стражников и сторожей Нилит не увидела. Это показалось ей странным, ведь в пустыне было полно разбойников и душекрадов. Огни горели лишь в паре окон, но Нилит пробиралась так осторожно, словно на дворе был яркий солнечный день. Она выбрала темную тропу и вскоре уже шла среди пальм, сквозь сочную траву. Она увидела оазис: в тени высоких деревьев он казался черным. Его воды ласково журчали.
Нилит бросилась к нему и окунула в водоем фляжку, черпая воду свободной рукой, чтобы напиться. Вода была ужасно холодная, но она, словно морская волна, смыла прочь всю пыль. Сделав еще один, последний, глоток Нилит бросилась обратно в пустыню.
Пробегая мимо купола, который был больше остальных, она заметила загон с тремя лошадьми. Это заставило ее остановиться; понаблюдав за ними из-за оплетенной плющом решетки, она побежала обратно к оазису. Там на одном из кустов между шипами висели желтые ягоды, похожие на драгоценные камни; если куст так ревностно их охраняет, значит, они съедобны. Нилит набрала пару дюжин, ободрав пальцы до крови, и, прижимая фрукты к груди, побежала к загону.
Ворота были привязаны простой веревкой, которую ее нож разрезал в мгновение ока.
Она связала концы веревки, превратив ее в недоуздок, и осторожно зашла в загон. Лошади испугались ее, но Нилит в животных разбиралась и, разведя руки в сторону, она успокоила одну из лошадей настолько, что та позволила надеть на себя недоуздок.
Конь был приземистым, но коренастым, пегим, как и ее прошлый скакун, с густой черной гривой, приспособленным для жизни в пустыне. Убрав бо́льшую часть ягод в карман, Нилит положила несколько из них на ладонь и протянула ему. Жесткие, слюнявые губы мигом забрали их, и вскоре лошадиная морда подтолкнула ее ладонь, требуя добавки.
Не желая, чтобы местные жители услышали топот копыт, Нилит шагом повела коня в пустыню. Загон она оставила закрытым, и, немного покопавшись в своих вещах, повесила на столб мешочек с самоцветами, надеясь, что местные жители сочтут ее поступок покупкой, а не кражей. Добравшись до края деревни, она побежала. Конь, казалось, совсем не против идти рысью рядом с ней – вероятно, он рассчитывал получить еще немного ягод.
Нилит увидела Фаразара: он стоял над своим телом, сжимая в руке длинную тонкую ветку.
– Я видел волка. А может, собаку, – сказал он, увидев ее ухмылку. – А ты, я вижу, теперь крадешь не только души, но и скот?
Нилит принялась привязывать труп к спине коня. Один лишь запах мертвечины, не говоря уже о самом грузе, едва не заставил животное пуститься наутек, и даже призрак Фаразара заставлял его нервничать. Лошади лучше, чем большинство зверей, вели себя рядом с мертвецами, но Нилит все равно пришлось его успокаивать. Крепко прижав одну руку к его жесткой гриве, второй она гладила его по шее.
Его короткая щетина сопротивлялась пальцам. Нилит чувствовала, как подрагивают его напряженные мышцы, слышала, как тяжело он дышит. Его горячая шкура приятно грела ее замерзшие руки. Она нежно шептала ему в ухо разные глупости.
– Я заплатила. Кроме того, это для всеобщего блага, – сказала она Фаразару, когда конь успокоился.
Конский хребет без седла – не самое удобное сиденье в мире, но она была готова потерпеть, лишь бы ее несли чужие ноги.
– Твою мать! Что это значит? – спросил призрак.
– Ничего, – ответила Нилит, поглаживая бок коня.
– Для твоего блага – возможно.
– Заткнись, я сказала! Ты что, собираешься всю дорогу парить рядом со мной?
Похоже, что именно на это Фаразар и рассчитывал. Он уже зашагал прочь.
– Ты же знаешь – я ненавижу ездить с кем-то на одной лошади.
– Как хочешь.
Она пустила коня рысью и направила его на запад, а когда они перевалили через гребень дюны, перевела коня в галоп.
Фаразар был умен. Устав ее догонять, он сложил руки на груди, словно король, и позволил волшебным узам тащить его вперед. Он не сможет далеко отойти от своего тела до тех пор, пока его не бросят в Никс или пока у Нилит не закончится время. В данный момент это означало, что он будет следовать за лошадью, словно буй за кораблем. По крайней мере, он перестал болтать. Компанию Нилит составлял лишь шуршащий ветер и идущий галопом конь, об которого она набивала синяки на задней части.
Коня Нилит назвала «Аноиш». Так звали ее любимого старого бога аркийцев.
Нилит думала о том, чтобы дать ему имя красса, но в конце концов решила, что он – конь пустыни, а не степей, и поэтому заслужил пустынное имя. Бог мертвых, несомненно, одобрил бы ее действия. Нилит всегда подозревала, что боги не умерли, а просто наблюдают, но в Арке людей с такими взглядами считали безумцами.
После восхода солнца Аноиш шел галопом несколько часов, но в конце концов жара его одолела. Он начал сбавлять шаг и тяжело задышал. Нилит не хотела падать с лошади на землю второй раз за неделю, поэтому дала ему отдохнуть. Ягодицы поблагодарили ее за это, но каждый шаг вызывал новую боль или заставлял вспомнить об уже забытой язве между пальцами ног.
Фаразар – светло-голубой в резком солнечном свете – держался подальше от нее и с задумчивым видом поглядывал через плечо.
Уже после полудня они нашли неглубокую лощину, пересекавшую Долгие Пески, уходя на северо-восток, и Нилит дала коню отдых, а сама поела сушеного мяса, запивая его водой. Аноиш нашел какие-то кусты и принялся обгладывать их тощие веточки. Фаразар по-прежнему молчал и, несомненно, готовил новые оскорбления, которые вывалит на нее позже. Нилит ухмыльнулась ему. За много лет она уже слышала практически все, но ей всегда было забавно понаблюдать за тем, как он пытается придумать что-нибудь новое.
Когда передышка подошла к концу, Нилит пустила Аноиша рысью по лощине. Время от времени, когда дорогу им преграждала заблудившаяся дюна, они снова поднимались наверх – туда, где царила обжигающая жара и все было залито солнечным светом. У скатившегося сверху валуна они спугнули пару газелей – полосатых, черно-коричневых, с ветвистыми рогами. Тонконогие животные одним прыжком выскочили из лощины, растворившись в облаке песка.
Когда тропа стала забирать слишком сильно на восток, они снова двинулись через пески. Поднявшись на вершину очередной дюны, Нилит остановилась, чтобы осмотреться. Вдали возвышалась Лестница Оширима, закрывая собой Аракс. Эти горы были всего лишь черным пятном на горизонте, но они все равно наполняли ее ужасом. Она разберется с ними, когда придет время – но ни минутой раньше. Между ними лежали Долгие Пески – восхитительный край невысоких дюн и голых, без единой травинки, равнин. Ландшафт пересекали красные, белые и желтые полосы солончаков. Там, где ветры сталкивались плечами, танцевали вихри.
Услышав голос Фаразара, Нилит чуть не подпрыгнула от неожиданности.
– Ох ты… Нилит!
– Что?
Не получив ответа, она обернулась и увидела, что Фаразар указывает назад, на охристую равнину, которую они только что пересекли. Где-то вдали, подрагивая в дымке, по их следу шли три черные точки.
– У нас гости, – оскалилась Нилит.
– Похоже, тебе следовало ограничиться кражей воды.
– Заткнись. Они будут здесь через час или два, не раньше.
Фаразар радостно потер руки.
Подтянув веревки, которыми было привязано тело, и снова успокоив Аноиша, Нилит достала медный кинжал.
– Садись на лошадь.
– Нет, – ухмыльнулся Фаразар.
– Садись на лошадь, или я отрежу то, что тебе дорого. – Ее взгляд скользнул вниз по обнаженному телу и остановился на его весьма среднем мужском достоинстве.
– Валяй. Все равно он мне не нужен!
– Мой милый муж, ты не умел им пользоваться, даже когда он был нужен. А теперь садись на лошадь, живо.
– Нет.
Нилит поцарапала ножом внутреннюю поверхность бедра Фаразара в опасной близости от его самых драгоценных частей тела. Он взвизгнул – и от удивления, и от боли.
– Ладно!
Фаразар с трудом залез на Аноиша и, сгорбившись, сел, а затем его примеру следовала Нилит. Теперь его пары сгустились, и она почти чувствовала очертания его тела у своей груди.
Он был холодным, и она снова возненавидела себя за то, что этот холод приносит ей облегчение в жару.
– Йа! – крикнула она, заставив призрака поморщиться.
Они мчались галопом до самого вечера; если Аноиш замедлялся, Нилит подстегивала его все сильнее. Когда солнце село, окунув весь мир в золото, она увидела блеск металла на фигурах вдали. Весь день они шли вровень с Нилит – не догоняли, но и не отставали. Похоже, они просто выжидали, а так могут действовать только те, кто обладает преимуществом – и терпением.
Ночь превратила исходящий от Фаразара холод из благословения в проклятие. Нилит отстранилась от него как можно дальше, но все равно не могла сдержать дрожь. «Нужно побыстрее поменяться местами», – подумала она.
Аноиш подвел ее, когда над черным горизонтом протянулись пальцы зари. Как ни лупила Нилит пятками по его бокам, конь перешел с галопа на кентер, затем на рысь и в конце концов остановился.
Нилит соскользнула с него, держа в руке флягу. Наливая из нее в пригоршню, она позволила коню выпить остатки воды. Фаразар наблюдал за ней.
– Ты от них не оторвешься. К полудню ты уже будешь без рук – или, что еще лучше, умрешь.
– Ага, надейся, – ответила Нилит. – Но я снова тебя разочарую.
Ей было больно признать, что Фаразар прав, и от этого ее настроение испортилось. Да, Аноиш сможет идти рысью, но большой скорости он ей не даст. Она оглянулась, пытаясь разыскать в сумерках какие-нибудь скалы. Дюны расплющились, переходя в еще одну равнину, словно сама земля пала ниц перед далекими горами. Поблизости не было даже крошечной тени, в которой можно укрыться.
Преодолев еще милю по неглубокой котловине, покрытой розовой солью, Нилит повернула на восток, чтобы запутать преследователей. Нилит бежала рядом с лошадью, мирясь с тем, что Фаразар не умолкал. Его призрачные губы не научились свистеть без помощи легких, поэтому он принялся что-то напевать себе под нос.
Она уже потянулась за кинжалом, когда Аноиш заржал и резко остановился. Нилит отбросило назад, прочь от края ямы, которую она не заметила. Перед ними было небольшое углубление, появившееся в результате проседания дна долины. В сумеречном свете и усиливающейся дымке яма исчезала из виду уже на расстоянии в сорок футов.
Нилит немного отбежала назад, чтобы еще раз все проверить, а затем потерла друг о друга загрубевшие ладони.
– Слезай, – приказала она призраку.
Презрительно посмотрев на нее, он подчинился.
– Не ожидал, что ты станешь прятаться. Это же так трусливо.
– Кто бы говорил.
Нилит проследила за тем, чтобы Аноиш не сломал себе что-нибудь, спускаясь в яму. Его голова торчала над краем, и ей пришлось убеждать его, чтобы он лег. Ради этого она даже сняла с него часть груза.
– Хороший конь.
– Думаю, именно поэтому они хотят его вернуть.
– Заткнись.
Угрозу дополнила вспышка меди: кинжал был уже извлечен из ножен. Фаразар прикусил язык и, повернувшись, стал смотреть на верхушки далеких дюн.
Черные точки догнали их почти через час. Этот драгоценный час Нилит провела под лучами восходящего солнца, чувствуя себя свиньей, которую жарят на вертеле.
Ее маневр не обманул их; у нее не было ни времени, чтобы замести следы, ни пальмовой ветви, с помощью которой это можно было сделать.
Нилит зашипела и ударила призрака по руке – почувствовав не плоть, а холодный колючий воздух.
– Ложись! Ты слишком ярко сияешь.
– И кто в этом виноват, кровожадная мегера? Это же ты превратила меня в… В эту… полужизнь!
Она видела, что ему больно использовать подобное ругательство, говоря о самом себе. Почему-то это доставило ей удовольствие. Она помахала перед ним кинжалом.
– Не сейчас.
Сжавшись в три погибели, Нилит поглаживала горячий бок Аноиша, чтобы он не дергался. Конь прикрыл глаза; его длинные темные ресницы были присыпаны песком.
Минуты ползли, словно ленивые червяки, и постепенно черные точки превратились в подрагивающие фигуры всадников. Их лошади были выше Аноиша. На поводьях виднелись самые обычные самоцветы: те, кто жил за пределами Просторов Аракса были бедны, и серебра у них не водилось.
Набравшись храбрости, Нилит выглянула наружу и увидела широкие и изогнутые клинки из стали и меди, лежавшие на коленях всадников. Загорелые лица ее преследователей были замотаны полосами из желтой хлопковой ткани, словно у трупов, которых сейчас опустят в Никс. Из тряпок на головах торчали светлые шипы, похожие на иглы свиноежей из Красса.
Жители пустыни и кочевники происходили из древних родов. Их предки слишком долго прожили в песках, и пески их изменили – по крайней мере, так гласили легенды. У большинства из них были рога или козлиные глаза, а у кого-то головы как у насекомых, но иглы Нилит никогда не видела. Она не посмела смотреть на них долго, но слышала, как иглы негромко постукивают.
Когда люди широким строем подъехали поближе к яме, Нилит приложила палец к губам. Ближнего из них можно было бы легко подстрелить из лука. Не сводя глаз с Фаразара, Нилит слушала, как хрустят под копытами кусочки соли. Под его подбородком дрожало лезвие медного кинжала. Чем ближе подъезжали всадники, тем быстрее билось ее сердце – но затем стук копыт, к счастью, начал стихать.
– Повезло, – выдохнула Нилит, когда всадники отъехали далеко.
Фаразар сидел с кислой миной, словно только что съел лимон.
– Даже слишком. Ничего, скоро удача от тебя отвернется, – сказал Фаразар.
Она ткнула его еще раз.
– Тупица, вдолби в свою тупую голову: то, что происходит со мной, влияет и на тебя. Может, ты попадешь в какую-нибудь лачугу или будешь лет сто ходить с караваном. А может, тебя отправят в какую-нибудь колонию посреди пустыни.
Фаразар попытался плюнуть, но в результате яростно забулькал.
– Лучше так, чем служить тебе!
Нилит с улыбкой похлопала по лежащему рядом с ней трупу.
– Посмотрим. А пока что прикуси свой голубой язык.
Вставать Аноиш не хотел и недовольно ржал, но с помощью последней пригоршни ягод Нилит уговорила его подняться.
Фаразар снова летел позади благодаря магии, а Нилит пару часов проехала верхом, после чего спешилась. Вонь, исходившая от трупа, достигла нового уровня, и совсем скоро Нилит пришлось дышать только ртом и держаться от коня как можно дальше.
Всю вторую половину дня они шли – медленно и устало. Нилит постоянно оглядывалась и кусала губы. Всадников она больше не видела и, когда тени от дюн начали удлиняться, наконец-то смогла расслабиться.
Лагерем в тот вечер для них стала небольшая впадина на каменистом склоне холма. Даже накрывшись одеялом и курткой, Нилит дрожала, но разводить костер не посмела. Она прижалась к Аноишу, но все равно не могла согреться. Возможно, все дело было в Фаразаре, который сидел напротив нее и светился сапфировым цветом, словно гаснущая масляная лампа. Его глаза, как и звезды, были блестящими и холодными.
Он снова играл в гляделки. Его длинные, до плеч, волосы медленно развевались вокруг него, словно щупальца медузы. Его свет отражался от серой каменной стены. Фаразар все еще был голым, как и в тот день, когда он вылез из грудной клетки своего трупа, словно жук – из старого панциря. Раны на своей шее он совсем не стеснялся.
Фаразар уже привык к своей призрачной форме, и это создало для Нилит новую проблему. Скоро он сможет трогать вещи, держать их в руках, и даже выхватывать острые предметы из-за пояса и втыкать их в грудь их хозяев. Призраки – или «тени», как упорно называли их аркийцы, словно это как-то скрывало их природу – были далеко не безобидными. Да, они не отличались особой силой, а по твердости могли сравниться с пуховой подушкой, но они вполне были способны пользоваться предметами – например, ударить человека камнем или воткнуть в него что-то острое. Если учесть, что призраки никогда не спали, то у Фаразара появлялась возможность отомстить. Душа у него была достаточно черной для такого дела. Его холодный взгляд лишь подтверждал это.
– Еще жалобы есть? – с вызовом спросила она.
Он прищурился; на его губах снова заиграла эта ухмылочка. Он заговорил медленно и спокойно, но она слышала, что в его голосе скрыта ярость.
– Сначала я полагал, что мое убийство – один из твоих чудесных уроков; последняя попытка научить меня, глупого аркийца, уму-разуму. Столько лет, столько десятилетий ты читала мне скучные лицемерные проповеди, а сейчас, когда я невольно – во всех смыслах этого слова – оказался втянут в какое-то огромное приключение, ты еще не произнесла ни одной речи, посвященной великой победе надо мной. Это совсем на тебя не похоже. Это возбуждает во мне любопытство.
Нилит вздохнула. Она слишком устала, чтобы играть в его игры, и разбираться с его уловками.
– Это не какой-то важный урок, Фаразар. Я не учила тебя, а излагала свою точку зрения. Просто мои взгляды противоречили твоим устаревшим аркийским традициям. Перестань уже искать оправдания. Мы оба знаем, что происходит: я убила тебя и волоку тебя в Аракс, а когда мы доберемся до Великого колодца Никса, я превращу тебя в раба и заберу себе твое имущество. – Она взяла медную монету, висевшую у нее на шее, и ткнула ею в его сторону. – Все просто, Фаразар, и чем скорее ты это поймешь, тем более тихим и спокойным станет это путешествие – по крайней мере, для меня.
– Я и так наслаждался тишиной и покоем, пока ты не решила выследить и хладнокровно убить меня.
Нилит зацокала языком. В Крассе это считалось проявлением неуважения, и она не забыла это, даже прожив много лет в Арке.
– Трахать шлюх, пить и курить, доходя до скотского состояния – это, по-твоему, тихая и спокойная жизнь? Всем этим ты мог бы заниматься и в Араксе, но ты почему-то предпочел трусливо сбежать от меня и уйти далеко на юг. Оргии в городе тебе наскучили, муж мой?
– Я полагал, что в Эде меня не достанут негодяи, мечтающие перерезать мне глотку и ограбить – и вот к чему это привело! И, строго говоря, это были не «шлюхи», а дочери герцога Голджара. Ты сама бы это узнала, если бы не выбила из них дух, прежде чем воткнуть в меня нож.
Он потрогал свое горло.
– Да мне плевать! – усмехнулась Нилит. – Ты мог бы окружить себя целой армией и уйти вместе с ней за границу карты, и я все равно бы тебя выследила. Я слишком много времени провела в твоей тени, в том злопамятном городе. Я мечтаю о переменах, Фаразар, и чтобы их добиться, мне нужен твой труп.
Фаразар помрачнел. Его спокойствие дало трещину.
– Чего только не узнаешь после двадцати лет супружеской жизни, а? Я думал, что жена-чужестранка – беспроигрышный вариант. Даже не подозревал, что тебе хватит смелости убить меня, но теперь вижу, что твоя алчность не знает границ. Возможно, в твоих жилах тоже течет кровь аркийцев, – прошипел он.
Эти слова задели Нилит, и она вскочила, забыв обо всем.
– Самовлюбленный хрен! По-твоему, мною руководила только жадность? Значит, ты еще глупее, чем я думала!
Фаразар тоже вскочил; его лицо перекосилось от злости. Нилит поняла, что отреагировала именно так, как ему нужно.
– А ты – грязная фермерша из Красса! Твой отец мечтал поскорее сбыть тебя с рук! И теперь ты хочешь сделать меня своей собственностью? Ну что ж, удачи, тварь! Каждый шаг на этом пути станет для тебя битвой! Я буду махать каждому кочевнику и торговцу, буду орать во все горло на каждой улице. Тебе сильно повезет, если ты вообще сможешь выбраться из города! Я позабочусь о том, чтобы ты поплатилась за свои преступления!
– Ха! Ты возлагаешь такие надежды на жителей Арка, но забываешь, какие они кровожадные. Валяй, кричи! Для них ты просто свежий призрак; они и слушать тебя не станут, а мигом тебя поработят! Мы с тобой знакомы уже двадцать два года, и мне известны все твои грехи и недостатки. Тебя переполняет ненависть, злоба и жадность, но больше всего в тебе гордости. Ты никогда не сможешь стать рабом-призраком какого-то фермера, разводящего жуков, и поэтому сейчас будешь вести себя так же тихо, как и твой труп!
Нилит угрожающе похлопала по рукояти кинжала.
Призрак потемнел, став почти фиолетовым.
– Тогда я порву свое тело на части, если нужно, или брошу его в ближайший колодец Никса – хоть с монетой, хоть без. Ты никогда меня не поработишь, Нилит, клянусь. Никто меня не поработит! Я либо обрету свободу и буду беззаботно веселиться в загробном мире, либо отправлюсь в пустоту – но не позволю тебе встать на мой труп и забрать то, что принадлежит мне!
Ответить Нилит не успела: стрела порезала заднюю часть ее голени и воткнулась в песок. Нилит то ли упала, то ли бросилась на землю в тот самый миг, когда еще одна стрела отколола кусочек камня в скале рядом с ней. Нилит увидела, как темное оперение стрелы окрашивается кровью.
Фаразар немедленно забыл про свою ярость и сжался в комок, вздрагивая при каждом стуке, который издавала очередная стрела. Ему ничего не угрожало, ведь наконечники не были медными: похоже, что нападавшие совсем не собирались причинять вред своей добыче.
Аноиш, привязанный к камню чуть выше по склону холма, встал на дыбы и заржал. Нилит бросила взгляд вниз и заметила три знакомые фигуры, которые скользили вверх по каменистой осыпи. Двое стреляли из луков, пока третий лез наверх; затем он останавливался и сам начинал стрелять, а двое, тем временем, его догоняли. Эта умная тактика не давала Нилит шанса сбежать.
Нилит стиснула рукоять кинжала и приготовилась к прыжку.
Ей не пришлось долго ждать.
Первая фигура влетела в котловину; желтые полосы ткани, намотанные на ее голову, развевались за ней, словно знамена. Пепельно-серые иглы, торчавшие из ткани, постукивали, когда она, пригнувшись, переводила взгляд с призрака на нее. Судя по облику, это был мужчина. Он занес над головой изогнутый меч.
Он слишком долго медлил. Нилит метнулась к нему, несмотря на обжигающую боль в ноге, и ударила его в грудь, вложив в удар весь свой вес. Она повалила врага на землю и услышала, как его голова с хрустом ударилась о камень. Ее клинок прошел по его горлу, и кровь по дуге взлетела в воздух. Она стащила с плеча мужчины лук, положила стрелу на тетиву, и как только появился второй человек, выстрелила в него. Стрела воткнулась ему прямо в лоб и поднялась, словно флагшток, когда человек запрокинул голову. Он зашатался, а затем исчез во тьме.
Когда эхо его падения затихло, на холме воцарилась тишина. Последний враг прятался где-то внизу, поджидал Нилит. Следующая стрела задрожала в ее руках.
– Вставай, – прошипела она Фаразару, который по-прежнему лежал рядом, сжавшись в комок.
– Что?
– Вставай и иди! На них нет меди, тупица!
Нилит яростно взглянула на него, но он не сдвинулся с места. Где-то внизу захрустели камешки.
– Хочешь потратить остаток своих дней, служа какому-нибудь козопасу? Шевелись, Фаразар!
Встав, призрак пошел по котловине – и тут же взвизгнул: стрела с шипением пролетела сквозь него и лязгнула, ударившись о камень.
Нилит с трудом поднялась и неловко отправила стрелу в ночь. Стрела попала человеку в бедро, и он заковылял прочь, но Нилит уже зашагала вслед за ним по склону, сжимая в руке окровавленный кинжал. Это была гонка двух раненых и хромых, которые боролись за единственный приз – возможность выжить.
Найдя более ровный участок, человек решил дать бой. После каждого тяжелого вздоха шевелились обмотки вокруг его рта. Поблескивал изогнутый клинок его меча. Нилит поманила врага кинжалом, и он выругался на незнакомом ей языке.
Размахивая мечом, словно мельница, он пошел в атаку. Нилит отступала, уклоняясь от ударов. Ей нужно действовать очень четко. Здесь нет места для хитроумных приемов, финтов и защит. Если она попытается остановить стальной клинок, он разрубит ее медный кинжал надвое.
Враг издал воинственный клич, но почти сразу умолк: Нилит ударила ногой по стреле, все еще торчавшей из ноги человека. Раздался треск. Взвизгнув, человек замер, и, воспользовавшись этим, Нилит вонзила кинжал ему в живот. Удерживая клинок на месте, она заглянула в его темно-карие глаза. Они закатывались, а иглы на голове, наоборот, опускались, словно увядая. Слова замерли на ее губах – она произнесла их, когда уже было поздно.
– Прости.
Когда она позволила телу врага упасть на гравий, ее догнала боль. Одна нога была в огне, и сапог казался горячим и мокрым от крови. Проклиная все на свете, Нилит забралась обратно на холм. Добытый в бою ятаган она положила на плечо.
Появление Нилит удивило Фаразара даже больше, чем свист над его головой. Этого следовало ожидать; за столько лет их брака он никогда не видел ее с мечом в руках.
– Хочешь еще что-нибудь сказать, муж мой? – спросила она и, собрав стрелы, стала искать место, где можно сесть. – Помашешь рукой кочевникам? Выкрикнешь что-нибудь в ночи?
– Нет, – ответил он, глядя на то, как она выливает кровь из сапога.
Нилит заметила выражение его лица и, несмотря на пульсирующую боль и на кровоточащую рану на голени, она невольно рассмеялась.
– Похоже, что после смерти ты начал терять память, муженек. Ты называешь меня крассом, стремясь оскорбить меня, но забываешь, что это для меня значит. Наши матери не выталкивают нас из утробы – нет, мы сами процарапываем себе путь наружу, и поэтому рождаемся бойцами. Ты называешь меня фермершей, но забываешь, что до Аракса я жила в тренировочных лагерях Сараки и охотилась в сосновых лесах. Ты забыл, кто я, и поэтому недооценил меня, совершив страшную ошибку. Ты хотел получить урок, муж мой, так вот тебе урок. Давай, угрожай мне. Посмотрим, много ли от тебя останется, когда мы доберемся до города.
Нилит усилила свою угрозу, щелкнув ногтем по клинку ятагана. Посмотрев в белые глаза Фаразара, она увидела, что он все понял – то, что она не только опасна, но и настроена решительно.
Вздернув губу, Фаразар отвернулся, выглядывая что-то среди звезд.
– А ты спрашиваешь, почему я не хотел брать жену из Красса, – пробурчал он.
По последним подсчетам, Аракс состоит из трех тысяч сорока шести округов, не считая Просторов. Во всех них, предположительно, постоянно обитает четыре миллиона жителей, как живых, так и мертвых.
Люди в длинных одеждах и перчатках с нашитыми на них медными нитями пришли за нами на заре.
Они вызывали нас по одному, выкрикивая наши имена – имена призраков. На свое имя я не откликался, и поэтому меня силой выволокли из клетки. Наши шеи обмотали толстой веревкой, и что-то в ее волокнах вызывало у меня зуд. Когда ее натягивали, она сильно давила на мои пары, словно они снова превратились в плоть. Должно быть, в веревке была медная основа.
Босс Темса и его душекрады не сидели сложа руки. Теперь нас стало двадцать – такой улов они добыли за две ночи. Некоторые умерли даже менее двух часов назад; их можно было отличить по безумным глазам и почти прозрачным парам. Они в отчаянии бросали на меня взгляды, но я делал вид, что не замечаю их. Время, проведенное в клетке, ожесточило меня, и я не мог думать ни о чьем горе, кроме своего.
Темса ждал в зале со сводчатой крышей, рядом с которым стояли две крытых повозки. За широкой полуоткрытой дверью виднелась улица, залитая солнечным светом. Темса опирался на трость, ухмылялся в темную бороду – недавно расчесанную. Сегодня Темса был в темно-синем, расшитом золотом костюме; на его груди висели серебряные цепи, а на каждом пальце красовались перстни. Трость, на которую он опирался, была сделана из обсидиана. Его борода была умащена, а морщинки в уголках глаз присыпаны цветным порошком. Рядом с Темсой стояла Джезебел с огромной секирой в руке, а позади нее слонялась без дела шайка наемников в черной одежде.
– Грузите их, – приказал Темса и постучал по колесу повозки, а затем обратился к нам. – На рынке ведите себя прилично, поняли? Покупатели щедро платят за идеальных слуг – вежливых и смирных. Если будете валять дурака, отправитесь на север – работать в порту или на заводе!
Мои собратья-призраки застонали.
– Джезебел! – крикнул Темса. – Вытащи искалеченных вперед и припудри. Солнце нам все портит.
Из строя вывели шестерых, в том числе меня. Одному из нас так сильно рассекли мечом ключицу, что его голова, казалось, может в любой момент упасть. У другого из разреза в животе выглядывали кишки. Кеч со светящимися следами от когтей тоже был здесь. Он, как обычно, с ненавистью и укором взглянул на меня, а я – вежливо, одними губами – посоветовал ему совокупиться с самим собой. Это из-за него я здесь. Во второй день пребывания в клетке он попытался меня задушить, но, вместо того чтобы умереть, я лишь почувствовал дуновение холодного ветерка у своего горла, и это страшно меня развеселило.
Ко мне подошли мужчины в длинных одеяниях; в руках они держали глиняные миски с голубым порошком.
Изо всех сил стараясь не прикоснуться ко мне, они бросали щепотки порошка на мою шею и живот. Порошок прилипал к моим ранам и даже вращался вместе с медленными потоками моих паров. Белые шрамы на моем теле слегка потускнели, но не исчезли.
Темса подошел поближе, чтобы осмотреть меня.
– Тебе это с рук не сойдет, – сказал я, глядя на него сверху вниз.
Он, очевидно, уже слышал подобные угрозы бесчисленное множество раз.
– Ты орешь об этом уже два дня. Давай, расскажи мне о том, что у тебя дела в Небесной Игле! Какое беззаконие! Просто ужас! Не бойся, тень, скоро до тебя дойдет. А если не дойдет, то новый хозяин сам вобьет в тебя немного ума.
Я пробормотал какую-то непристойность.
Это Темсу не удовлетворило, и он помахал острым металлическим наконечником трости перед моим лицом.
– Будешь так ругаться на рынке душ, брошу тебя в медную дробилку. Думаешь, боль – это только для живых? Ты еще не знаешь, что тебя ждет после смерти.
Испугавшись, я прикусил язык и позволил работникам Темсы утащить себя. Мы заполнили внутреннее пространство повозки нашим сиянием: десять призраков и охранник. Щелкнул кнут, и повозка выкатилась на улицу, освещенную светом зари.
До сих пор я успел увидеть лишь пару переулков Аракса, острие ножа и грязную клетку и поэтому сейчас крутил головой, чтобы получше рассмотреть окружавшие меня величественные шпили. Мне словно было нужно раз и навсегда доказать, что это не кошмар, не навеянный каким-то демоном сон.
Но они действительно стояли передо мной – могучие башни Аракса из песчаника, мрамора и привозного гранита. Какие-то из них были скрученными в спираль и острыми, словно иглы, другие представляли собой пирамиды с широкими основаниями. Казалось, что здания Города Множества Душ соревнуются между собой: каждое из них стремилось достать до солнца. Они тянулись в светлеющее небо, блестяще-желтые с одной стороны и бесцветно-темные – с другой. Их красота не укрылась от меня.
Аракс был похож на горный хребет, созданный какими-то мощными природными силами, и здесь могучими были не только пики, но и подножия. Даже на уровне улиц здания пытались карабкаться наверх. Дома и невысокие башни изгибались, скручивались, стараясь пробиться наверх, или, словно моллюски, цеплялись за более древние постройки. Утреннее солнце окрашивало побелку и необожженный кирпич в розовые и оранжевые тона. Почти на каждой крыше были натянуты веревки; то здесь, то там виднелись подъемные механизмы. Между флагами на башнях и шпилями гонялись друг за другом стаи голубей и скворцов.
А над всем этим возвышались дома богачей. Башни отбрасывали на улицы длинные тени. Между ними раскинулась паутина дорог и величественных мостов, тянувшаяся к центру города – туда, где дома образовывали корону вокруг Небесной Иглы. Ее вид ошеломлял. Все остальные башни были, по крайней мере, вдвое ниже ее. Она возвышалась над всеми.
Когда мне надоели небеса, я обратил внимание на канавы – и понял, как Аракс получил свое прозвище. Толпы призраков плыли по улицам, раздуваясь на каждом перекрестке, словно притоки огромной реки. Живые были лишь мусором, щепками, плывущими среди этих толп. День торговцев, горожан, нищих и путешественников, более удачливых, чем я, начинался с того, что им приходилось расталкивать локтями призраков. Это было жуткое зрелище, которое не увидишь в городах Красса – ни в благородном Таймаре, ни в столице Сараке, где улицы просто припорошены, а не наводнены мертвецами. Но, с другой стороны, мы, жители Красса, измеряем богатство не числом душ, а количеством старого доброго серебра.
Я понял, что хочу увидеть больше живых, и стал искать их в светящихся толпах. Рыцари, закованные в медь и сталь, занимали места в своих будках или на перекрестках, где стояли засыпанные песком безголовые статуи мертвых богов. Пекари и кузнецы разводили костры. Владельцы лавок и чайных домиков распахивали двери своих заведений и раскладывали на земле подушки. Рядом с курильнями и игорными домами уже повисла дымка. Какой-то старый хрыч, обернувший голову седой бородой, словно тюрбаном, сидел на пороге одного из домов и играл на чем-то вроде закрученной флейты. Флейта завывала. Перед стариком плясала желтая крыса.
Время от времени через толпу проезжал фургон или телега, запряженные крепкими лошадьми или огромными насекомыми. Последние на моей родине встречаются редко, и поэтому я во все глаза разглядывал жуков с изумрудными рогами, похожими на ветвистые деревья, и на черных волосатых пауков, которые поскрипывали при каждом шаге, и на длинных сороконожек. Время от времени одна из сороконожек вставала на дыбы, размахивая колючими лапами, и шипела на то, что преградило ей путь. Тогда начинали щелкать кнуты, и сороконожка с грохотом опускалась на землю. Бронированные пластины на их спинах вздымались при ходьбе, а ноги раскачивались, словно волны, приближающиеся к берегу.
Мне рассказывали о том, что аркийцы обожают огромных насекомых, которые живут в пустыне. В отличие от них мы, крассы, полагаемся на более умных животных – лошадей, пони, коз и даже волков. В их глазах больше осмысленности, чем во взгляде жука. Лично мне казалось, что эти насекомые постоянно принимают решение – съесть тебя или нет. Именно так поступали их дикие братья – «дюнные драконы», подманивавшие жертв, в том числе неосторожных путников, с помощью светящегося щупальца.
Мое внимание привлекло облачко цветного дыма, и, повернувшись, я увидел бесконечный ряд уличных кухонь. В дверных проемах или под кусками парусины, повешенными на опасно низкой высоте, стояли жаровни – простые или с черными решетками. На этих жаровнях лежали вертела и шампуры с насаженными на них кусками говядины, курицы и дичи, замаринованными в ярких красных и желтых смесях. На раскаленных углях жарились ноги – мне показалось, что жучиные. На покосившихся столах стояли стеклянные банки с соками всех цветов радуги, окруженные соответствующими фруктами и овощами. Половина из них были мне незнакомы.
Я испытываю опьянение, когда взламываю замки и краду чужие вещи, но в остальном я человек нетребовательный: мне нужен только свежий воздух, еще одно тело в моей постели, и, как можно судить по моему круглому животу, пиво и еда. На проклятом «Лососе» я пускал слюнки, думая о том, как наемся западной еды. Я долго и упорно представлял себе дурманящие ароматы и сладости, которыми славилась аркийская кухня. Однако сейчас мои ноздри не ощущали ничего. Я так долго и упорно втягивал в себя холодный воздух, что даже поймал неодобрительный взгляд охранника, но мой мир так и остался лишенным запахов. Вот еще одна обида, которую можно добавить в общую кучу. Удивительно, как сильно человеку не хватает того, чего он лишился. В ту минуту я был готов нырнуть в нагретую солнцем канаву, только чтобы снова ощутить запахи.
Фургоны остановились на широкой площади, по краям которой стояли старые кирпичные башни; установленные на ней ярко-алые навесы создавали тень. Темса постучал тростью по спинкам скамеек, приказывая нам, призракам, вылезать. У него на лбу выступили капли пота: должно быть, воздух нагревался с каждой минутой, однако я не чувствовал ничего, кроме холода.
Нас, призраков, построили в аккуратную шеренгу по росту, и я воспользовался случаем, чтобы получше рассмотреть рынок душ. Небольшие группы покупателей в дорогих одеждах уже начали собираться у лавок; торговцы старались развлечь клиентов до тех пор, пока не прибыли товары – кто-то выносил шкворчащие сковородки для тех, кто еще не позавтракал, кто-то предлагал покупателям кнуты, трости, оковы и кляпы, на которых поблескивала медь.
Позади нас располагалась деревянная платформа высотой около трех футов. Рядом с ее углами были установлены столбы, вокруг которых натянули позолоченные канаты. Рядом с платформой собрались стайки невыспавшихся мужчин и женщин в белых шелковых плащах. В руках они держали свитки и были похожи на чиновников. Тот факт, что душами торгуют не в каком-то погребе, а на разрешенном, узаконенном рынке, почему-то пугал меня еще больше. Аркийцы, похоже, думали о смерти и рабстве меньше, чем пьяница, которому предложили еще один глоток пальмового самогона. Если бы я уже не чувствовал смертельный холод, то поежился бы, и только страх того, что меня отправят на завод, помешал мне громко проклясть их всех.
Начали прибывать другие повозки, и я стал смотреть, как на песок вылезают призраки. Интересно, их пригнали другие душекрады? Если да, то кто более жесток – Темса или они? Мысль о том, что сейчас на площади стоит сотня призраков, которых, возможно, убили, потрясла меня. Наверняка тут были и честные торговцы, которые извлекали прибыль из несчастных случаев и болезней. Определение «смерти в смятении» в «Догматах» было удивительно расплывчатым. Я слышал, что в Арке человека, умершего в преклонном возрасте, считали счастливчиком.
Босс Темса стоял поблизости, увлеченный разговором с чиновниками. Они, похоже, о чем-то торговались, но перешептывались так быстро, что я ничего не мог разобрать. Когда они договорились, у канатов уже начали собираться люди.
Вскоре стало ясно, чего добивался Темса: того, чтобы его не поставили в расписание первым. Потенциальных покупателей было мало, и они, как и день, еще не разогрелись. Темса выглядел уверенно, когда первую группу товара вывели на платформу под присмотром вооруженной охраны. Призраки были голые, как и я. Мой взгляд переходил от одной раны к другой, и я беспомощно сравнивал себя с ними. Это было мерзко: чтобы удовлетворить свое тщеславие, я надеялся, что кому-то сейчас хуже, чем мне. Правда, в тот момент я был в отчаянной ситуации, и мне хотелось найти в ней хоть что-нибудь хороше.
Один из чиновников поприветствовал собравшихся на аркийском, а затем перешел на общий язык и начал торги. В паузах между предложениями его голова ныряла вниз: он сверялся со свитком, который держал в руках.
– Партия босса Убехта. Состоит из девяти душ, срок порабощения – малый или средний. Часть из них – опытные мастера, а остальные годятся для тяжелой работы. Кто заявит о своем интересе?
Покупатели предлагали цену медленно, с долгими паузами, осторожно поднимали руки.
Потребовалось несколько минут, чтобы пара тощих призраков ушла за пятьдесят пять монет, и, видя это, Темса посмотрел на свою огромную телохранительницу и рассмеялся. Джезебел еле заметно улыбнулась в ответ.
Затем на платформу вывели другую группу – еще более жалкого вида, чем первая. Один призрак был особенно взволнован: он натягивал веревку, которой был связан, и корчил рожи толпе.
Если бы он не был мертв, то можно было бы предположить, что он страдает от серьезного запора.
Но сейчас он был просто искалечен страхом.
Женщина в роскошной шубе из шкуры леопарда вышла вперед и взмахом руки попросила аукциониста удалиться. Ее глаза казались дымчатыми от пепельной и оранжевой краски, а губы были выкрашены в золотой цвет. На ее худых, покрытых татуировками запястьях болталось бесчисленное множество браслетов. Она двинулась вдоль канатов, разглаживая завитки своих темных волос и расхваливая свой товар.
– Дамы и господа, талы и торы, жители этого прекрасного города! Я представляю вам лучшие души во всем Араксе. Вот повар, который учился на Разбросанных Островах. Швея. Няня. У нас есть даже портной! Зачем торговаться за души низкого качества, если можно купить одну из моих? Барани гарантирует, что каждый работник умер достойной смертью в соответствии с Кодексом и Догматами императора. Я, в отличие от некоторых, никогда не занималась и не буду заниматься кражей душ!
Возбужденный призрак заверещал, не в силах больше сдерживаться:
– Помогите! Пожалуйста, помогите! Она…
Удар медной перчаткой повалил призрака на землю и заставил умолкнуть. Его глаза закатились. Когда охранники потащили его прочь, он ссутулился и был мрачен.
– Она говорит: «Достойная смерть»! – рявкнул Темса и топнул металлической ногой о землю, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности. По толпе пролетел смешок.
Женщину по имени Барани это не смутило.
– Кто хочет купить моего первого призрака? – спросила она, изящно взмахнув руками. – Начнем с тридцати! Кто даст тридцать?
Ее громкий голос и быстрая речь привлекли внимание людей. Число покупателей – как и их готовность торговаться – росло.
– Сорок от вдовы Хорикс! Спасибо. И сорок пять от тебя, тал Рашин. Пятьдесят от мастера Вафы.
– Пятьдесят серебряных монет за иссохший труп? – недовольно заворчал Темса у меня за спиной. – Дорогая, давай переходить на яды. Похоже, богатеям нужно именно это.
Госпожа Джезебел что-то утвердительно рыкнула, бесцельно поглаживая пальцем лезвие секиры, висевшей у нее на поясе.
Что-то защекотало мне локоть, и я увидел, что рядом со мной стоит Кеч.
– Надеюсь, тебя отправят в канализацию и заставят сто лет убирать дерьмо.
Не успел я ответить, как Темса ткнул нас обоих тростью.
– Заткнитесь, тупицы, – прошипел он, и Кеч отошел от меня подальше.
С каждой ставкой, с каждым призраком, которого утаскивали с платформы, во мне нарастало беспокойство. Кто из этих богачей станет моим хозяином? Поверит ли он в мою историю? Послушает ли он меня вообще? Вопросы летели, словно вода из пережатого шланга.
Кто-то подтолкнул меня, прервав мои размышления, и я вдруг понял, что уже лезу по короткой лестнице на платформу. Отсюда, с небольшой высоты, толпа выглядела иначе. Я, взломщик, не любил привлекать к себе внимание, и уж тем более – находиться в его центре. Взгляды царапали меня, словно лапки пауков, ползущих по моему обнаженному телу. А пауков я ненавижу.
Вместо того чтобы смотреть на покупателей, я обратил свой взор на Небесную Иглу, возвышающуюся над крышами домов. Я подумал о другой жизни, в которой я не погиб, а прибыл в башню на аудиенцию. Невозможно стать лучшим взломщиком в Дальних Краях, если в тебе нет хоть чуточку дисциплины. За двадцать лет я провалил только одно дело, и мысли об этой неудаче до сих пор причиняли мне боль. Однако теперь я подвел уже второго клиента – и все благодаря Темсе.
Я попытался скрипнуть зубами, но они были словно сделанными из морской губки. Интересно, кто он – мой таинственный работодатель и что ему от меня нужно?
Темса уже начал представлять нас, уверенно расхаживая по платформе. Полы синего халата летели вслед за ним, рассекая воздух.
– …так что, дамы и господа, как видите, сегодня утром я не пытаюсь всучить вам какие-то рваные, занюханные души. Нет, у меня только чисто убитые призраки. Простые, честные, работящие тени, которые не опозорят ваш дом, лавку или завод. Спросите у любого про босса Борана Темсу, и вам скажут, что я торгую только добрым, качественным товаром – и торгую уже много лет. Начнем аукцион!
Я почувствовал, как чужие глаза разглядывают каждый дюйм моего обнаженного тела – изучают, измеряют меня. Давление в моей груди росло, и я вдруг понял, почему тот призрак был так расстроен. Слова вырвались из меня, но за ними не стояли какие-то мысли; вместо того чтобы постоять за благородные идеи возмездия или правосудия, я от отчаяния выпалил:
– Меня убили! Меня заколдовали против моей воли!
– Ха! – невозмутимо усмехнулся Темса. – Он у нас шутник!
Он махнул Ани, и что-то острое кольнуло мне в спину. Мне показалось, что в меня воткнули раскаленную кочергу, и я был вынужден умолкнуть. Покупатели в богатых одеждах со смехом переговаривались, пожимая плечами. В их глазах горел огонь: их возбуждала мысль о том, что они смогут завладеть новыми душами.
– А вот это Амин, опытный и надежный повар, – продолжал Темса. – Кто даст за него тридцать?
Торги продолжались, катились волной в мою сторону. Кеч ушел задешево – вероятно, потому, что его лицо похоже на тыкву. Я радовался этому до тех пор, пока Темса не назвал мое новое имя. Я даже пытался улыбаться, подавляя все чувства, которые бурлили где-то внутри моих паров. Если мне суждено быть проданным в рабство, то пусть все пройдет как следует. Благородный хозяин пригодится мне для достижения моих целей.
– И наконец у нас есть красс Джеруб. Несмотря на весьма нехарактерный для него всплеск чувств, его не стоит списывать со счетов. На самом деле он очень застенчив. Опытный слуга, он проработал пятнадцать лет до своей кончины и еще один год – в рабстве. Только один хозяин после смерти. Я, как опытный торговец душами, полагаю, что из него получится великолепная домашняя тень. Кто даст за него тридцать?
Я обвел взглядом толпу. Никто даже не пошевелился.
Темса выдавил из себя улыбку.
– Двадцать пять?
– Его здорово порезали, Темса! – крикнул какой-то мужчина из задних рядов.
К моему раздражению, Темса удачно отреагировал на эту реплику.
– К сожалению, с ним произошел несчастный случай, в котором участвовал разъяренный мясник. По сравнению с нами, цивилизованными аркийцами, на востоке живут настоящие варвары!
– Дам тебе двадцать, – сказала старая женщина в черной одежде с великим множеством оборок.
– Кто предложит двадцать пять?
Неуверенно и тихо покупатели стали повышать ставки.
– Двадцать два.
– Двадцать три.
– Двадцать четыре! – выкрикнул бледный, похожий на аристократа человек в шелковых одеждах металлических цветов. На его голове красовалась коническая шляпа, а грудь украшали медные медали. Несмотря на то что он был весьма пухлым, его лицо, украшенное пышными усами, напоминало лезвие топора.
– Спасибо, тор Баск! Двадцать пять?
Женщина в черном подняла руку. Я внимательно посмотрел на ее морщинистые смуглые руки и попытался разглядеть лицо под атласным капюшоном.
– Двадцать пять, вдова Хорикс. Кто даст тридцать?
Шляпа Баска закачалась.
– Двадцать семь!
Хорикс снова подняла руку, похожую на голую ветку дерева.
– Двадцать восемь.
– Кто еще готов дать двадцать восемь? – Оглядывая зрителей, Темса водил тростью из стороны в сторону, пытаясь заметить какое-нибудь движение в толпе. Воцарилась тишина. Все замерло.
Поражение было очевидным, и ему хватило ума это признать.
– Продано вдове Хорикс!
Сильные руки стащили меня с платформы, протащили под канатом и направили к бородатому мужчине, державшему в руках свиток. Я оказался среди других проданных призраков. Кеч тоже был здесь – и, как всегда, свирепо смотрел на меня. Его продали некоему «тору Баску» – человеку, похожему на воздушный шар. Баск бродил рядом, мечтая поскорее осмотреть свое новое имущество. Его усы подергивались, словно он вот-вот чихнет.
К нам подошел Темса; он поставил на папирусе свою подпись – три корявых завитка – и приложил к ней заляпанный перстень с печаткой. Он самодовольно посмотрел на каждого из нас на прощание, а затем, лязгая, направился к своим повозкам. Не помню, в чем именно я поклялся в тот миг, но я точно обещал доставить ему немало горя и мучений.
Меня затолкали в ряд с двумя другими призраками, которых купила Хорикс. Она пришла познакомиться с нами, и теперь я мог как следует разглядеть свою новую хозяйку.
Вдова шла медленно, но целеустремленно, напоминая поднимающийся прилив из черных оборок. Никаких разноцветных шелков, никаких металлических украшений на шее; только капюшон и пышное платье. Ее руки были сцеплены в рукавах, словно у монаха из древних времен. Они высунулись наружу только один раз – чтобы положить туго набитый кошелек на ладонь чиновника в белом плаще. Не глядя на него, она нацарапала свою подпись и поставила печать на его свитке, а затем забрала у чиновника три половины монет. Она смотрела только на нас, на свои покупки. Две белых сферы, висящие в темноте под капюшоном, разглядывали нас, наши раны.
Слева от меня стоял тощий пучеглазый парнишка. Не знаю, выкатил ли он глаза из страха или же потому, что у него не хватало огромной части затылка. Справа от меня была женщина с темными пятнами на горле; по ее щекам, словно побеги плюща, тянулись черные вены.
– Встаньте прямо! – рявкнула Хорикс, подойдя поближе.
Мы сделали все, что было в наших силах, но она все равно неодобрительно зацокала языком. Не знаю, как остальные, но меня целое утро гоняли и продавали, словно скот, и поэтому мне совсем не хотелось быть смиренным.
– Я вижу, что Темса ничему вас не учил.
– Да, мадам, – хрипло ответила женщина, стоявшая справа от меня.
– «Мадам»? У тебя сильный акцент. Я – тал, аристократ этого города. А ты кто? Для красса ты слишком белокожая. Разбросанные Острова?
– Скол.
– Значит, тебя придется обучить. Служанка, да? Или мошенник с золотой ногой снова солгал?
– Няня, мадам.
– Сойдет. Имя?
Я увидел, как на ее губах задрожало и умерло имя, данное ей при рождении.
– Лу… Бела, мадам.
Хорикс жестом приказала ей отойти и повернулась ко мне. Я заглянул в ее капюшон и увидел сеть морщинок на коричневом лице. Я увидел белые сферы, центры которых окрашены в цвет сланца. Она посмотрела на мой живот, затем на медные полумесяцы в своей руке. Вот она, моя половина монеты – замок и цепь, которые приковывают меня к этому миру. Мне страшно захотелось выхватить монету и сбежать.
– Джеруб, если не ошибаюсь? – спросила Хорикс, читая то, что люди Темсы нацарапали на моей монете. – Я забыла, что про тебя болтал Темса, но вижу, что ты не простой рабочий.
– Почти угадали. Укротитель медведей, – ровным тоном ответил я.
Кивнув, она медленно достала из рукава длинный инструмент, похожий на лопаточку. Он, как и ее ногти, окрашенные в рубиновый цвет, поблескивал в лучах утреннего солнца. Стоявшие рядом чиновники рынка душ что-то забормотали, подталкивая друг друга локтями.
Не успел я увернуться, как инструмент со свистом рассек воздух и ударил меня по лицу. Сильная боль разлилась по коже, словно горячий яд по венам.
Хорикс похлопала инструментом по ладони, наблюдая за тем, как я морщусь.
– Попробуем еще раз?
Заставить мою челюсть работать мне удалось не сразу.
– Темса сказал «слуга», но на самом деле я работал с дверями, – добавил я, надеясь получить более высокую должность.
Вдова наклонила голову набок.
– Ты охранял их или ломал?
Лопаточка отлично причиняла боль – но извлекать правду у нее получалось плохо. Это был не первый мой допрос.
– Ни то ни другое. Я придумывал и делал их. Создавал сокровищницы.
Хорошая ложь танцует совсем рядом с истиной.
Вдова бросила взгляд на Темсу, который в сопровождении Ани Джезебел залезал в свою повозку.
– Ох уж этот Темса… – зацокала языком она.
Я ухватился за подвернувшуюся возможность. Слова, которые нужно сказать, вертелись у меня на языке с тех самых пор, когда меня вывели на помост. Кроме того, мне казалось, что лучше всего – действовать в открытую. Зачем находиться в рабстве дольше, чем нужно?
– Он не просто лжец, тал Хорикс, а еще и убийца, душекрад. Я прибыл сюда по делам и шел на встречу с моим работодателем, но люди Темсы напали на меня и убили!
Вдова Хорикс снова занесла жуткий инструмент, но не пустила его в ход, а посмотрела мне в глаза. В ее взгляде было не больше тепла, чем на продуваемом всеми ветрами горном склоне. Я умоляюще посмотрел на нее, стараясь не дрожать от страха.
Она хладнокровно раздавила мою искру надежды, повернувшись к пучеглазому юнцу. Я опустил голову.
– А ты, мальчик? Мамун, да?
Мальчик задвигал губами, словно научился говорить совсем недавно.
– Мм.
– Более свежий, чем остальные, да? Ты похож на аркийца.
– Мм-фл.
– Ясно. Конюх?
– Грхмр.
Вдова отступила на шаг, чтобы еще раз осмотреть нас, и кивнула: очевидно, ее испытание мы прошли. Она поманила кого-то; человек, похожий на книжный шкаф, вышел из толпы и вразвалочку направился к нам. Он, в кольчуге поверх черной кожаной одежды, выглядел бы грозно даже без пиратской бороды, ряда медалей на мускулистой груди и ножей, висевших на поясе. Он был из тех людей, при виде которых мне хотелось втянуть живот, встать прямее и выставить подбородок вперед в напрасной попытке смягчить удар, нанесенный по моей мужественности. Я знал, что это примитивная, инстинктивная реакция, но до тех пор, пока животное начало не выведут из нас с помощью направленного отбора или обучения, последнее слово всегда будет за ним.
– Этот человек – полковник Хорат Калид. Раньше он служил в армии императора, а теперь командует моей охраной, моим домом и, следовательно, вами. Поклонитесь ему.
Я слегка поклонился.
Полковник, почти такой высокий, как и Джезебел, оглядел нас, презрительно вздернув губу.
– Качество товара падает, – сказал он.
Его голос был похож на стук сталкивающихся камней.
– Для нашего дела они сгодятся, – ответила вдова.
– Вероятно.
Она шлепнула его лопаточкой, но он даже не пошевелился. Медь не действовала на живую кожу, не говоря уже о твердых мускулах и кольчуге.
– Грузите их, полковник. Покажите их Ямаку и Вексу. Они их разместят.
Звеня нашими монетами, она пошла прямо сквозь толпу. На нас она посмотрела всего один раз, и ее взгляд, холодный и пустой, предназначался мне. Я хотел крикнуть ей вслед, заставить ее обернуться. Я был готов вытерпеть еще один удар – лишь бы знать, что меня услышали и поняли.
Полковник связал нас жесткой, колючей веревкой и отвел к телеге. Нам приказали сесть в нее и молчать. Телега, подпрыгивая на ухабах, покатила прочь. Я смотрел, как мимо проплывают шпили, и думал, сколько призраков понадобилось, чтобы их построить. Я думал о том, есть ли такая же высокая башня у вдовы и открывается ли из ее окон прекрасный вид. Я старался любым способом облегчить бремя вечного рабства.
Я попытался решить проблему лучшим способом, который был в моем распоряжении. Замочный мастер работает по принципу заранее выбранного пути: замок может состоять из множества рычажков, шестеренок, пружин и ловушек, но у каждого замка есть только одно решение.
Хороший взломщик – нет, лучший взломщик в Дальних Краях – обладает способностью найти это решение. Если рабство – запертая дверь, за которой находятся правосудие и свобода, значит, мне нужно только одно – взломать замок. В данный момент я чувствовал себя как новичок, который смотрит в замочную скважину и потеет от страха, видя огромное число тяжелых сувальд.
Оказалось, что город еще более капризный и бессердечный, чем мне казалось, и все надежды на то, что мой новый хозяин обеспокоится судьбой украденной души, рухнули. Свобода и возмездие, похоже, ускользали от меня. Но чего я ожидал от аристократов с плотно сжатыми губами и невидящими глазами? Может, сама Хорикс в доле с Темсой? И если это так, то какое ей дело до моего убийства?
– Да пошло оно все, – сказал я.
Нет, я не выкрикнул эти слова, но мне нужно было их услышать, чтобы выплеснуть свою злость. Другие призраки недоуменно посмотрели на меня.
В чем-то они были правы, и именно это подтвердил Калид, ударив кулаком по борту телеги.
– А ну тихо там!
Если жители этого города так презирают живых, то упрямого призрака уничтожат без каких-либо колебаний. На мне они просто потеряют двадцать восемь монет.
Чтобы обрести свободу, я должен быть тихим и умным – как любой настоящий вор.
Я положил холодную голову на трясущуюся деревяшку и стал ждать.
Чужеродное порабощение появилось уже после того, как люди научились накладывать чары на призраков и мертвецов. Для него требовалось медленное погружение, многодневное одиночное заключение, в течение которого объект успокаивался и начинал чувствовать себя уютно в теле хозяина. Маги всегда предпочитали домашних животных диким, поскольку душа обычно отчасти перенимала природные качества тела, в котором оказалась. Гончие, кошки, большие птицы. Ни одна душа в теле рыбы не выжила. По сравнению с заколдованными мертвецами, такими как души-клинки, существа, подвергшиеся чужеродному порабощению, были значительно менее безумными, но народ все равно отвергал их.
Она шла размеренно, но самозабвенно – так, как кузнец бьет своим молотом. Эхо ее шагов разносилось по просторному коридору, из-за чего казалось, что идет не один человек, а дюжина. Впереди находились большие двери из лакированного заморского дерева, окованные медью и золотом. У дверей по стойке «смирно» стояли два королевских гвардейца, держа на вытянутых руках жуткого вида копья с крюками. Не останавливаясь, она внимательно следила за ними, мечтала, чтобы они сдвинулись с места – пошевелились, скорчили гримасу за золотыми щитками шлемов, привели в движение свои бирюзовые плащи.
– С дороги! – крикнула она, подойдя поближе.
Гвардейцы быстро отошли в стороны, наклонив головы.
– Открывайте двери, проклятые твари!
– Да, ваше величество!
Блестящие рукавицы дернули за канаты, и двери приоткрылись, чтобы она могла пройти.
После роскошного коридора приемная казалась бедной. В центре круглой комнаты стояла всего одна скамья из сандалового дерева с серебряными завитками. От покрытых металлом канделябров, вставленных в простой мрамор, тек золотистый свет. Сизин оказалась перед еще одной дверью, гораздо более величественной и роскошной, чем предыдущая. Она не была высокой или прямоугольной, но округлой и массивной, словно дверь хранилища, в котором лежат половины монет. И неудивительно, ведь за дверью находилось убежище императора; именно здесь отец Сизин укрылся от кровожадных родственников и подданных. Неплохое решение, но крайне неудобное для всех, кто снаружи.
Дверь убежища была окована золотом и медью, и на безупречной поверхности металла были выгравированы сцены древних битв и орды подданных, павших ниц перед пирамидами. Над ними возвышалась королевская печать – корона с шипами и половина монеты, окруженная пустынными цветами, выкованными из стали. В центре двери располагался круг из пяти отверстий. В них не было ни одного драгоценного камня, и их никогда не будет, ведь боги умерли, а это были замочные скважины для ключей, завладеть которыми мечтали все. Дверь украшал только один драгоценный камень – находившийся между замочными скважинами алмаз шириной с ладонь Сизин. В свете ламп от него исходил золотистый блеск. Его называли «замок смерти», ведь он вырвет душу у каждого, кто попытается проникнуть в убежище. Сизин провела пальцами по его похожей на стекло поверхности.
Тот, кто посмотрел бы на дверь внимательно, возможно, заметил бы щели, свидетельствующие о наличии скрытых люков. Один такой люк находился в нижней части двери и по размерам идеально подходил для свитков.
Сизин поспешно провела знакомый ритуал – встала на колени, поклонилась и произнесла приветствие. «Да будет твое правление долгим и успешным, мой император, сильный телом и разумом, повелитель всего, к чему прикасается солнце. Пусть и живые, и мертвые вечно помнят твое имя».
Кто-то дважды постучал в дверь. Маленький люк открылся, и из него вытолкнули короткий свиток. Как только Сизин взяла его, люк с лязгом захлопнулся. Она дважды постучала в дверь и стала ждать.
– Отец? Ты меня слышишь? – негромко спросила она.
Вместо ответа кто-то мощно ударил по двери с другой стороны.
– Как хочешь, – проворчала Сизин. – Меня ждет Облачный двор.
Сжав свиток обеими руками, она выбежала из комнаты; ее волосы цвета воронова крыла летели за ней, словно знамя.
Несколькими этажами ниже отряд королевских гвардейцев ждал, чтобы сопроводить ее в тронный зал; лязг доспехов наложился на стаккато ее марша, но не сумел заглушить перебранки придворных. Сизин услышала ее задолго до того, как вошла в просторный зал. Солдаты двинулись влево и вправо от нее, а она, шурша юбками по мрамору, заняла свое место между четырьмя высокими колоннами, которые поддерживали потолок.
Сизин посмотрела вверх: там, на высоких балконах стояли роскошные кресла, в которых удобно устроились сто сереков Облачного двора. Полоса из разноцветных шелков, бархата и золота протянулась почти на половину зала. Солнечные лучи лились через наклоненные окна, благодаря чему одна половина сияла, а вторая, находившаяся за ней, была погружена в тень. За окнами раскинулась безоблачная и пустая синева: ни одна башня в городе не была достаточно высокой, чтобы ее обитатели могли заглянуть в тронный зал Небесной Иглы.
Она прижала свиток к груди и замерла. Тишина воцарилась не сразу, но как только разговоры и споры увяли, Сизин поклонилась трону в южной части зала – так, словно на троне сидел ее отец. Величественное сооружение, сделанное из бирюзового кварца, пустовало. Пять лет прошло с того дня, как император в последний раз соблаговолил опустить свой зад на трон. С тех пор император правил через проклятый люк, и его решения сначала доставляла его жена, а теперь – дочь. Его отсутствие делало придворных все более амбициозными, а в этом городе «амбициозный» значило то же самое, что и «замышляющий убийство».
– Сереки! Я принесла очередные указы нашего славного императора! – Сизин подняла свиток повыше. – Возможно, они положат конец вашей болтовне. Неужели придворные вели себя так же невежливо, когда слова императора доставляла императрица?
Разглядывая обиженные лица придворных, Сизин заметила, что пустых мест на балконах больше, чем обычно. Основная причина состояла в том, что сереки боялись покидать свои дома. Даже главные улицы города не были абсолютно безопасными, и чем больше богател аркиец, тем пугливее он становился, и не зря, ведь серек – идеальная добыча для душекрада.
В прошлом месяце исчезли два мелких аристократа, тал Аскеу и тор Йира – и не одни, а со всеми своими призраками. По мнению Сизин, они получили по заслугам. Вот что бывает, когда хранишь половины монет в своих башнях, а не в крупных банках Аракса. Если сидишь на своих богатствах и всецело полагаешься на замки с ключами, добра не жди.
Сизин жалела о том, что ее отец не может понять эту истину. Ее род построил башню, которая достала до неба, но император все равно прятался в сокровищнице со своими половинами монет.
Подобные события не были редкостью: повседневная жизнь верхних эшелонов власти Аракса вращалась вокруг неожиданных исчезновений, несчастных случаев и преждевременных смертей. Обычно вскоре после такого происшествия на определенного члена общества внезапно сваливалось богатство – возможно, в результате «удачной сделки» или «смерти родственника». Задурить голову людям можно было самыми разными способами. Если половины монет физически находились в чьем-то распоряжении и была возможность провести их Взвешивание, если банки могли получить достаточно убедительные доказательства того, что передача проведена по закону, наследник получал возможность подняться по общественной лестнице. О том, что произошло на самом деле, рассказывали только шепотом, за закрытыми дверями. Такой была великая игра Аракса, но теперь, похоже, кто-то решил сыграть не по правилам.
Половины монет пропавших аристократов никто не тронул. Это было крайне необычно. Зачем участвовать в игре, если не для того, чтобы получить вес в обществе? Судя по числу пустых мест в зале, последние события сделали сереков еще более осторожными, чем обычно.
Сизин развернула свиток и проглядела его, прежде чем зачитать его содержимое вслух. Она подавила вздох: она уже месяц заменяла при Облачном дворе свою мать-императрицу, и за это время указы ее отца стали еще более причудливыми. В них говорилось только о дорогих его сердцу войнах за тени против принцев Разбросанных Островов.
– Указы императора таковы! Десять фаланг Мертвых Крыс перевести в Харрас для защиты наших портов. Прекратить оказывать поддержку принцу Филару и приготовиться к осаде его форта на Корфине. Кроме того, мы должны увеличить наши запасы стали, чтобы повысить ее цену на рынке. – Она помедлила, задержав взгляд на последнем символе. – И это все. Так сказал его величество император.
Повисло молчание. На лицах придворных отразилось недовольство, и наконец один из них – седеющий серек с тонкой бородкой, заплетенной в косицы с помощью золотых нитей, набрался храбрости и заговорил:
– А как же нехватка воды в Никсе, будущая императрица? Наверняка…
Сизин направила свиток на серека, заставляя его умолкнуть.
– Серек, я не понимаю. Ты обвиняешь моего отца в невежестве или в глупости?
– Ни в том, ни в другом, ваше высочество.
– Надеюсь, что нет. Моему отцу прекрасно известно, какие слухи ходят о Никсе. Если он решит, что с этим делом необходимо разобраться, то непременно примет меры.
– Там действительно больше ничего нет? – спросил другой голос.
Она сразу его узнала. Это был серек Бун. Призрак развалился в своем кресле, ярко светясь в полумраке западного балкона. На его груди – там, где у живого человека сердце, – белыми самоцветами было выложено поблескивающее перо. Синяя дымка за пределами пышных рукавов была темнее, чем у других призраков – из-за пожара, который поглотил его тело пятьдесят лет. Очень мало свободных призраков поднялось до такого высокого звания, как «серек» – если не считать тех, кто умер сереком и не попал в рабство после смерти. Бун принадлежал именно к первой, весьма немногочисленной группе.
Сизин посмотрела на призрака, надеясь, что он видит ее притворную улыбку.
Титул «серек» означал «правитель района», но Сизин давно поняла, что сереки, в основном, занимаются не городскими делами, а подачей жалоб императору. Поскольку император по-прежнему владел наибольшим числом призраков, сереки никак не могли повлиять на его решения, но в соответствии с традицией они считались голосами города и поэтому были не только самым богатым, но и самым гордым сословием. Игнорировать или оскорблять их было опасно.
– Вы недовольны, Бун? – спросила она.
– Неужели там нет ничего о насущных делах? О безудержном похищении душ? Может, что-нибудь об исчезновении императрицы? Или, как уже сказал достопочтенный серек Вараст, про слухи о пересыхании Никса? Насчет этого там ничего нет?
– Верно, верно! – одобрительно вскричали другие.
Услышав про императрицу, Сизин с трудом сохранила невозмутимое выражение лица. Об исчезновении ее матери ходило много слухов и домыслов, но Сизин знала правду: ее мать, забыв о своем долге и о семье, бросила свое имущество и исчезла, оставив лишь кусок папируса, с коротким сообщением: «Ушла на восток».
У холодной и немногословной матери Сизин своего убежища не было, но за последние годы она стала столь же недоступной и отстраненной, как и сам император. Сизин была рада, что эта сука наконец-то сдалась. Вместо того чтобы затеять собственную игру, ставкой в которой был трон, императрица сбежала, и теперь Сизин стала единственным голосом короля в Небесной Башне.
Пытаясь выиграть время, Сизин поискала в свитке слова, которых там не было. Сегодня ее отец был странным образом краток и едва заполнил половину свитка. Она развернула свиток еще больше, но увидела лишь девственно чистый папирус. Искушение, которое зародилось в ней уже несколько недель назад, вновь напомнило о себе. Она прикусила губу.
– Тишина! – завопила Сизин, и, когда сереки перестали бормотать, ткнула пальцем в пустой кусок в нижней части папируса. – Теперь я вижу, что император добавил примечание. Его императорское величество повелел повысить цену на бочки с водой из Никса, чтобы ограничить ее расход. Похоже, что твои страхи оказались необоснованными, серек Бун. Теперь ты доволен?
Призрак кивнул.
– Отчасти.
Сизин обвела взглядом собравшихся на балконе.
– А все остальные?
Собравшиеся забормотали, неохотно выражая согласие; одобрительный шепот появился и исчез, словно ветер, гоняющийся за листьями. Сизин вздернула подбородок. Кодекс гласил, что подделка указов императора – это в лучшем случае измена. Если придворные почуют обман, то получат отличный повод осудить ее и завладеть ее половинами монет.
Сизин, выросшая в самом центре паутины кровавых политических интриг, понимала, что такое власть. Власть – это не только половинки монет: они обычно приводили к твоим дверям толпу. Нет, власть – это управление толпой. Сизин знала, что лучший инструмент – не стальные рукавицы, и не лучезарные улыбки, и не благотворительность. Задача правителя – выяснить, что нужно толпе, а затем повесить это перед ней, словно кусочки овощей – перед жуком. Сейчас сереки мечтали о действии.
Сизин протянула руки к собравшимся и заставила себя улыбнуться.
– Если это будет угодно серекам Облачного двора, я вызову командира Основной стражи и прикажу ему усилить охрану складов и колодцев с водой Никса. Император, в своей вечной мудрости, непременно увидит, что это разумно. Что же касается ее императорского величества, – добавила Сизин, выдавив из себя еще одну улыбку, – то она занимается семейными делами на востоке, и беспокоиться о ней незачем. Я уверена, что она вернется, и притом скоро.
– Будем на это надеяться, будущая императрица, – отозвался Бун, потирая острый подбородок.
Сизин поспешно вышла, оставив сереков болтать о воде из Никса, дополнительных охранниках и более прочных замках. В сопровождении стражи она поднялась в свои покои.
С грохотом распахнув бронированную дверь, Сизин увидела, что ее слуги-призраки по-прежнему полируют зал. Полирование было одной из тех работ, с которыми тени справлялись идеально: мертвые не оставляли на поверхности сальных отпечатков. Но это не означало, что они работали проворно.
– Вон! – взвизгнула Сизин. – Все вон!
Пока тени собирали свои тряпки и бежали к выходу, из боковой комнаты, сцепив руки за спиной, появился еще один призрак, который явно никуда не спешил. На правой части его лысой головы виднелся V-образный шрам. Сегодня он был одет в мешковатый угольно-черный костюм. К его лицу пятнами прилип порошок, игравший роль грима, но при любом, даже самом незначительном, движении этот порошок отваливался.
Сизин мрачно посмотрела на него.
– Итейн, почему ты постоянно одеваешься как свободная тень? Ты выглядишь нелепо.
Призрак нахмурился, и на лацканы его костюма снова посыпался порошок.
– Когда ты мертв уже десять лет, приятно чем-то себя занять.
– Разве я не загружаю тебя работой? Разве ты не учишься владеть мечом?
– Ну, значит, назовем это «индивидуальностью».
Сизин фыркнула.
– Носи балахон, как все мои тени-слуги. Если нужно, я отдам такой приказ. Ты не забыл, что уже не принадлежишь императрице? Теперь ты – моя собственность.
– Балахон – это для полужизни. Слишком… отдает сектой, ваше высочество, – вздохнул Итейн. – Кажется, мне нужен другой портной. Если серек Бун может красиво одеваться, я тоже…
– Тьфу! Этот долбаный призрак!
Сизин подошла к окну, чтобы посмотреть на стоящие внизу дома и башни. Ее взгляд бегал по морю из белого и коричневого камня, в котором выделялись яркие пятна – навесы лавок на базарах. Улицы тесно переплетались, здания тянулись вверх, районы накладывались друг на друга. Ни пяди земли не было потрачено зря, и там, где город сталкивался с бирюзовым морем, он расползался по берегу на сотню миль как на восток, так и на запад. Даже сейчас, в этот солнечный день, Аракс скрывался в клубах заводского дыма и пыли, принесенной из пустыни. За всю свою жизнь Сизин ни разу не видела окраины города – Просторы.
– Новости есть, Итейн?
– Новостей в этом городе, ваша возвышенность, всегда хватает. Какие именно вас интересуют?
Сизин зацокала языком.
– О твоем крассе-взломщике!
– О нем – никаких, если не считать того, что он по-прежнему опаздывает. Весьма необычно для человека с его репутацией.
– Ты совершил ошибку, выбрав красса, – раздраженно сказала она и распахнула окно, чтобы услышать рев Аракса, – голоса и звуки шагов, ржание лошадей, крики птиц и лязг инструментов. – Нужно было пригласить не его, а ту госпожу Эверасс.
Итейн поднял глаза к небу.
– Вы сказали, что она слишком известна, и вряд ли захочет ввязаться в это дело.
Сизин мрачно посмотрела на него.
– Я снова должна напоминать тебе о твоем положении, тень?
Он пожал плечами.
– Вероятно, его судно застиг шторм. Летняя жара заставляет море волноваться, делает его таким – поэтому оно и получило свое название. Бьюсь об заклад, что через несколько дней он прибудет в порт, и тогда вы сможете заняться вашими… – он пошевелил пальцами, – …делами.
Будь на его месте другой призрак, Сизин достала бы медную кочергу и устроила бы ему взбучку. Но Итейн Талин – не обычный раб. Да, он мог раздражать, но он – член семьи, дальний пра-пра-пра-кто-то. Его поработили более ста лет назад, когда чья-то стрела вонзилась в его череп в ходе дворцового переворота, и с тех пор он служил роду Талин-Ренала. До недавних пор Итейн принадлежал матери Сизин и был ее личной тенью и телохранителем, и поэтому в Небесной Игле к нему проявляли чуть больше почтения, чем ко всем остальным призракам-слугам. Он, к тому же, практически вырастил Сизин, ведь императрица была слишком занята. Данный факт не заставил Сизин испытывать чувство благодарности к Итейну, а лишь усиливал ее ненависть к матери.
Сизин отошла от окна и принялась сердито нарезать круги по комнате.
– Возможно, нам не стоит уповать на красса.
– Старый император Милизан доверял его соотечественникам.
– Дед многим доверял, особенно культу Сеша, и смотри, к чему это привело. Он умер в отхожем месте; его собственный сын вонзил меч ему в задницу. А бабку отправили в изгнание.
– Не напоминайте мне об этом, – поморщился Итейн. – И не говорите так, это не к лицу благородной даме. Но я понимаю, о чем вы.
Задумчиво расхаживая по комнате, Сизин стискивала пальцами золотые кольца с аметистами.
– Продолжай искать этого проклятого взломщика. Возможно, он все равно нам пригодится, но долго ждать его я не собираюсь. Мать может вернуться в любую минуту. Сереки слишком обеспокоены. Я вижу, как они – особенно этот ублюдок Бун – смотрят на трон, когда я говорю. Если я не могу вытащить отца из укрытия, тогда его придется выманить, сделать нечто беспрецедентное.
– И что же это может быть в таком городе, как Аракс? – тихо спросил Итейн, словно не хотел услышать ответ.
Сизин снова посмотрела на город, раскинувшийся далеко внизу. Двадцать лет она ждала, когда ее головы коснется холодная корона. Эта мечта расцвела в сознании двухлетней Сизин, когда ее отец взошел на трон, даже не отмыв руки от крови. Именно тогда она поняла свое место в мире.
– Я устрою в городе беспорядки; и когда они заставят его вылезти из золотой норы, я буду ждать его – с улыбкой и с самострелом в руке. Слишком долго я оставалась в тени, слишком долго следила за тем, как мой отец бездарно правит страной, а мать с каждым днем становится все более похожей на призрак. Я отказываюсь быть его посланницей, какой была она. Я родилась в Игле, чтобы править, и мне давно пора взять власть в свои руки.
Призрак не ответил.
– Тебя что-то тревожит, Итейн?
– Ничего меня не тревожит, ваше роскошество. Просто я вижу, что намечается новое кровопролитие, вот и все. – Он повернулся к ней; его голубое лицо было бесстрастным. – Но ведь род Талин-Ренала привык проливать кровь, верно?
Сизин щелкнула пальцами.
– Именно так, и я надеюсь, что, когда настанет время, ее прольешь именно ты.
– Я умер, чтобы служить вам, ваше великолепие, – с поклоном ответил он.
– В таком случае поручи моим шпионам заняться недавними исчезновениями. Возможно, именно это мне и нужно. – Она нашла кресло и упала в него. – И принеси мне обед. Я проголодалась.
– Разумеется. – Итейн снова поклонился, уже направляясь к дверям. – Полагаю, все эти интриги пробуждают аппетит. Ваши мать и отец гордились бы вами, если бы видели вас сейчас.
Итейн закрыл дверь до того, как в него полетела подушка. Она упала на пол, и колокольчики на ее кисточках зазвенели. Их ноты повисли в воздухе, остановив проклятие, уже готовое слететь с губ Сизин, и пробудили в ней одну мысль.
В спальне Сизин у ее кровати стоял стальной сундук, запертый на три прочных висячих замка. Сизин отперла их ключами, висевшими на ее шее: в сундуке, на куче драгоценностей, лежала коробочка из полированного красного дерева, окованная черным железом. В ней находился изящный серебряный колокольчик, на котором были выгравированы медные перья и грозовые тучи.
Сизин отнесла его в соседнюю комнату – туда, где у открытой двери на балкон резвились легкие, словно паутина, занавески. Ветер потянул ее за волосы; она высоко подняла колокольчик и девять раз позвонила в него. Звонить так долго было утомительно, однако именно столько требовалось для самого быстрого заклинания вызова.
Воздух над каменными перилами затрещал, а затем появилось облако из белых перьев и пыли. Песок ударил в лицо Сизин, и она отшатнулась.
– Снова ты, – сказал резкий голос, похожий на треск крабовых панцирей, которые кто-то давит.
Когда к Сизин вернулось зрение, она увидела сидящего на камне взъерошенного сокола; его перья торчали во все стороны, черно-желтые глаза были прищурены. Птица раскрыла крючковатый клюв, задыхаясь.
– Снова я, – ответила Сизин.
Сокол пристально посмотрел на нее. Его глаза сияли ярко, однако почему-то казались холодными, словно у убийцы.
– Когда ты меня вызвала, я уже наполовину залез в крысиную нору. Ты так меня напугала, что я чуть не обосрался. Нельзя спустя столько времени вызывать меня без предупреждения. Я думал, ты меня продала.
– А по-моему, очень даже можно, – Сизин снова позвонила в колокольчик. Сокол заверещал, словно от боли. – Так что прикуси язык, дерзкая птичка.
– Шесть звонков тоже работают. Звони шесть раз, и тогда я смогу прибыть не торопясь.
– Нет. Дело срочное.
Птица щелкнула клювом.
– Твою мать! Я же сокол, принцесса. Я довольно быстро летаю.
– Сейчас ты здесь. И ты мне нужен.
– Это так не работает. Я раб колокольчика, а не твоих капризов!
Сизин потрясла колокольчиком, выставив его за перила, и вытянула шею, думая о том, на какую улицу он упадет.
– Я знаю, как все работает, Безел. Колокольчик – то же самое, что и половина монеты, так что не дерзи своей госпоже.
Сокол сделал пару шагов по перилам, царапая песчаник острыми когтями.
– Что ты предлагаешь на этот раз?
– Еду, разумеется. Вино. Можешь жить в гнезде столько, сколько хочешь. Я даже уберу оттуда почтовых птиц.
– И это все?
– Пару самок в неделю.
– Лучше три, – надулся Безел. – В день. Еще что-нибудь?
Сизин скрестила руки на груди.
– И я буду звонить шесть раз.
– И что тебе нужно на этот раз?
– Чтобы ты как можно быстрее нашел мою мать.
– Значит, она не умерла? Говорят, она умерла.
– Вряд ли! О такой трагедии ты наверняка бы услышал.
– Принцесса, до того как ты грубо меня вызвала, я был в Сколе. Хочешь – верь, хочешь – нет, но Дальние Края не следят за жизнью Аркийской империи и твоей королевской семьи.
– Возможно, что зря. Но мы отвлеклись от темы. Моя мать не умерла, а просто ушла. В записке, которую она оставила, говорится, что она отправилась на восток, вот я и подумала, что она заскучала по родине, или же ей надоел отец с его убежищем. Мне нужно точно знать, что с ней. Мне нужно знать, где она, собирается ли она вернуться, и есть ли у нее планы, которые я еще не разгадала.
Сокол вздохнул.
– Вы, аркийцы, вообще никому не верите, да?
– Я, разумеется, просто обеспокоена благополучием моей семьи.
– Точнее – своим собственным, – закудахтал Безел.
Сизин захотелось отвесить соколу оплеуху – да такую, чтобы его разорвало в клочья. Он был не только полуживым, но и полубезумным. Наглость Итейна не шла ни в какое сравнение с дерзкими речами Безела. Высокомерную заколдованную птицу семь лет назад подарил Сизин ее бывший жених, принц Филар. Этот глупец с Разбросанных Островов даже не знал, на что способен колокольчик, а она не потрудилась вернуть вещицу, когда отвергла его предложение руки и сердца.
С тех пор отец постоянно вел войну с княжеством Филара, а птица стала шпионом Сизин.
– Ты исполнишь мой приказ?
Безел прижал крыло к клюву, словно задумавшись.
– Как твой отец относится тому, что его жена ушла? – спросил он. – Полагаю, он все еще в своем убежище?
– Император заперся у себя и по-прежнему не выходит. Ничего не изменилось, если не считать того, что теперь его указы передаю я.
– Твой отец – мудрый человек. Говорят, что вы, королевские особы, рождаетесь с кинжалами в руках.
Сизин постучала ногтем по серебряному колокольчику.
– Так говорят не зря, птица. Ну что, мы договорились?
Безел наклонил голову; его глаза-бусины неотрывно смотрели прямо на нее.
– Да. Но ты дашь мне четырех самок. В день.
С этими словами он камнем упал с перил, и Сизин потеряла его из виду, но слышала его резкий крик, поднимавший с насестов облака голубей и попугаев.
Сизин снова посмотрела на пыльный горизонт; теперь, когда острые глаза Безела удалось купить, она наконец смогла немного расслабиться. Вздохнув, она почувствовала, как бурчит у нее в животе.
Итейн прав: интриги действительно пробуждают аппетит.
Воля господина – закон. Тень должна делать то, что прикажет хозяин или хозяйка. Если тень отказывается повиноваться, хозяин вправе покарать ее. Список рекомендованных мер воздействия можно получить в Палате наказаний.
– В шеренгу СТАНОВИСЬ!
Рев полковника оглушил меня еще до того, как нам разрешили выйти из телеги. Времени жаловаться не было: кто-то дернул за веревку, и я упал лицом в грязь.
Пока я пытался осмотреться, меня заставили встать и втолкнули в ряд. Я слишком погрузился в свои грезы и не заметил, как мы прибыли в жилище Хорикс. Я посмотрел вверх, на узкую пирамиду, которая вытянулась в небо. Пять граней – я считал. Окна башни, глубоко утопленные в камень, были похожи на старые шрамы от оспы. Наклонные стены прерывались немногочисленными балконами. Я заметил несколько где-то в середине и еще один рядом с вершиной шпиля. На нижних балконах сидела стайка хихикающих ярко-зеленых попугаев.
Нас привели на двор, закрытый огромными каменными плитами, установленными на простые колонны. Здесь в каждом углу парили призраки в серых одеждах слуг. На одеянии каждого было вышито черное перо – символ рабства.
Перед нами стоял лысый дородный мужчина; его кожа блестела от жира и пота. Он явно обожал шелка и поэтому был закутан в них с ног до головы. На его груди и под мышками расплылись темные пятна. Его предплечья украшали многочисленные браслеты, сделанные из панцирей жуков и костей.
Рядом с ним находился призрак с пустыми глазницами – тоже лысый, но состоящий из одних углов, словно ограненный драгоценный камень. На его острых плечах висел серый балахон, также с черным пером и – предположительно – гербом вдовы. Он изучал нас, новичков, и хотя у него не было глаз, я почувствовал на себе давление его взгляда. Вероятно, при жизни он еще мог видеть. Его гримаса подсказала мне, что мы не слишком ему понравились.
– Что за отбросы госпожа купила на этот раз, полковник?
– Для наших целей они прекрасно подойдут, Ямак. Не морщи лоб, ты и так у нас уродец. – Калид бросил толстяку свиток. Тот неуклюже поймал его и передал призраку.
– Зачитай его, Векс.
Призрак откашлялся.
– Джеруб.
Немного помедлив, я поднял руку. Мне не нравилось играть новую роль, но, если честно, я совсем не хотел, чтобы меня снова избили. Кто знал, что существование после смерти может быть настолько безрадостным?
– Бела?
Женщина из Скола подняла руку.
– А ты, значит, Мамун.
– Мфгхм.
Ямак всплеснул руками.
– Твою ж мать! У него еще голос не наладился!
– Успокойся, – сказал Калид.
– Векс, одень их. Вот этому дай шарф, а парнишке – шапочку.
– Уборка?
– Пока да. Мальца отправь на кухню.
– Понял.
Калид отпустил наши веревки, и мы пошли вслед за Вексом. Ямак остался, чтобы о чем-то пошептаться с полковником.
Внутри башня оказалась величественной и просторной; в огромных каменных плитах были вырублены коридоры со сводчатыми потолками и широкие лестницы.
Мы пошли по самой роскошной из них, и я впервые порадовался за свои призрачные мышцы. Я не чувствовал ни обычного жжения в слабых лодыжках, ни боли в толстых боках, и, если не считать того, что теперь нужно было управлять ногами, состоящими из тумана, к чему я уже привыкал, мне все казалось легко.
По дороге Векс рассказывал нам о том, что находится на каждом этаже.
– Вы будете называть меня «Векс». Я командую всеми призраками, которые служат в доме, и подчиняюсь напрямую господину Ямаку, главе этого дома. Поэтому вы будете выполнять мои приказы. Вот здесь проход на нижние балконы. Тал Хорикс – еще ее называют «вдова Хорикс» – рассчитывает на то, что ее тени будут работать превосходно. Ее вы будете звать «тал» или «госпожа». Склады и кладовые здесь. Она ненавидит лень, дерзость и оправдания. Комнаты для живых слуг – здесь. Говорить вы должны только в том случае, если вам задали вопрос. Отвечайте громко и четко: тал Хорикс не любит, когда бормочут себе под нос. Здесь помещения для охраны. Трогать вдову запрещено; она ненавидит прикосновения призраков. Ей даже смотреть на вас сложно. Поверьте, уж я-то знаю. Вот здесь – первая и вторая библиотеки. Если запутались, вспомните единственное золотое правило: выполнять приказ без сомнений и колебаний. Этого от вас требуют Догматы. Вдова всегда соблюдает их и Кодекс порабощения. А вот и кухня.
Векс остановил нас у арочного проема, за которым начинался коридор.
У потолка клубился пар; до нас доносились крики и лязг.
– Мамун, обратись к повару Хуссе, и он даст тебе работу. Давай, парень, спускайся.
Мы поднялись на два этажа, и Векс показал мне и Беле сеть похожих на пчелиные соты коридоров с альковами, каждый из которых был размером с небольшой шкаф, но без двери.
– Вот здесь вы должны находиться, когда не работаете.
– А что за работа? – выпалил я.
Векс бросил на меня ничего не выражающий взгляд.
– У домашнего слуги? Подмести, подать, стереть пыль, вымыть посуду и снова подмести.
Я кивнул, удержав в себе уйму саркастичных реплик.
– Вон в том сундуке ваши балахоны. Тебе, Джеруб, я принесу шарф. Вдова не хочет смотреть на уродливые раны.
– А выбрать шарф мне дадут?
Векс подошел ко мне и улыбнулся. Я заглянул в его темные глазницы, и подумал о том, кто выцарапал ему глаза.
– Я знаю, что ты за тип. Ты считаешь, что тебя обидели, что все это несправедливо. Ну так вот, господин хороший, я тебе так скажу: эти мысли никуда не денутся. И ситуация тоже не изменится. Двадцать лет я проработал на вдову и, несомненно, меня ждет еще больше лет службы. Это…
Он ткнул меня пальцем в грудь, которая словно была сделана из желе. И хотя я сам был ледяным, мне показалось, что он еще холоднее.
– Это твой удел. Избавь всех нас от своих остроумных замечаний и колкостей. Ты умер. Привыкай.
Мне удалось кивнуть, но мысленно я поклялся, что буду действовать ровно наоборот.
– Ладно, – сказал я и пошел вслед за Белой к сундуку.
Теперь, когда мне предложили одежду, я мечтал поскорее прикрыть свою наготу. Бела, видимо, тоже. Она подняла крышку, и я увидел аккуратные ряды сложенных хлопковых балахонов с вышитыми на них черными перьями. На них также был герб вдовы: три скелета, болтающихся на виселице.
Я схватил балахон, но мои потерявшие чувствительность пальцы соскользнули с него. Я три раза пытался его взять, недоумевая, почему кончики пальцев почти проходят сквозь ткань. Я посмотрел на Белу: у нее дела шли лучше.
– Действуй медленно, – шепнула она. – Думай о том, что ты твердый, что ты снова живой.
– Не справляешься, Джеруб? – спросил Векс.
– Нет, – солгал я и снова потянулся к балахону, изо всех сил думая о том, что я жив.
Сидя в камере, я ничем другим и не занимался, так что уже был подготовлен. К моему удивлению, у меня все получилось. Мои пары потекли вниз по руке, усиливая прикосновение. Еще несколько попыток, и мне удалось сжать балахон двумя пальцами и натянуть его на голову до того, как мое внимание рассеялось.
– Существа не из плоти, а из силы воли, – буркнул я себе под нос строчку давно забытого стихотворения. Детские стихи и песни крассов всегда отличались мрачностью. Восточные Дальние Края быстро учили нас тому, что мир суров. Я всегда думал, что все дело в климате: в степи и в горах не было ничего, кроме палящего солнца, безумных бурь и чуть менее палящего солнца.
– Радуйся тому, что в нашем доме теней не клеймят и не заставляют разгуливать голыми! А теперь двигайте в обеденный зал. Там вас ждет работа.
Векс выгнал нас из комнаты на лестницу, которая вела в зал, похожий на треугольный кусок сыра. Одна стена была почти полностью стеклянной, она изгибалась, повторяя контуры башни. В центре зала на мраморном полу стоял стол, за которым легко бы разместились пятьдесят человек. Между висевших на стенах гобеленов, сотканных из металлических нитей, были прикреплены большие петли и шелковые гамаки.
У стола стояли полдюжины призраков и усердно полировали целое море столового серебра. Завидев нас, они не остановились, но внимательно следили за каждым нашим шагом.
– Новые тени. Дайте им работу, – сказал Векс и быстро вышел из зала.
Призраки молча протянули нам с Белой тряпки и миски с жирной мазью для полировки, а затем жестами приказали нам браться за работу. Я заметил, что несколько из них настороженно поглядывают на дверь, и решил в их компании держать рот на замке.
Как только мне наконец удалось справиться с тряпкой, я ткнул ей в лежащую рядом ложку. Она немедленно засияла. Приложив немало усилий, я повернул ее к себе: мне хотелось увидеть разрез на шее.
Я чуть не сбросил вещь со стола. У меня не было отражения. Я уперся в ложку носом, но увидел лишь расправленный расплывшийся завиток, который напоминал стену у меня за спиной. Я почувствовал себя так, словно мне ударили под дых. Все оказалось куда страшнее, чем я думал.
Остальные начали посмеиваться. Я несколько раз услышал слово «свежий». Я повернулся к ним спиной и отошел.
В однообразной работе есть определенная чистота. Время, потраченное только на единичную, повторяющуюся деятельность, исцеляет разум – так же, как сон помогает выздороветь раненому. Я занимал свой мозг простой битвой полировки с грязью, и каждая начищенная вещь становилась крошечной победой в моей личной войне. Только так я мог добиться чего-то похожего на расслабление.
Более того, теперь у меня появилась возможность научиться работать пальцами. Я знал, что призраки могут манипулировать объектами из мира живых – держать, поднимать, нести их и так далее, но никогда не задумывался о том, насколько это сложно. Я раз за разом ронял тяжелое столовое серебро, ловя на себе неодобрительные взгляды других призраков. При жизни мои руки всегда действовали очень ловко и хитроумно, и поэтому сейчас подобная неуклюжесть сводила меня с ума.
Через несколько часов я все-таки понял, как нужно действовать, и к тому моменту, когда мы отполировали все, что лежало на столе, я уже мог держать поднос с приборами, и руки мои при этом почти не дрожали. Да, это была маленькая победа, но она все равно меня подбодрила.
Принесли щетки, и мы занялись гобеленами. Затем появились другие щетки – для лежавших на полу шкур леопардов и антилоп. Затем – воск для мрамора.
Когда господин Ямак выгнал нас из зала и отправил убирать жилые помещения стражи, уже почти стемнело. Кровати, ящики, шкафчики, окна – я занимался всем этим, словно заводной. К тому времени, когда Векс пришел, чтобы отвести нас в альковы, все, к чему мы прикоснулись, блестело. Война с грязью закончилась. Пожав плечами, Векс указал на несколько мест, где осталась пыль, и приказал завтра убрать все еще раз.
Пока призрак вел нас прочь, я начал понимать, почему слуги-мертвецы выглядели так уныло. До сих пор я думал, что эта мрачность просто сопутствует смерти; но теперь я понял, что бремя – не сама смерть, а рабство. Бессмертие кажется прекрасным, когда в твоих легких есть воздух, но для того, кто, как и я, мертв, это ненавистное слово. Для раба это – бесконечная война с врагом, оружие которого – повторение, скука и жестокость. Убивание времени превращается в выживание во времени, а «завтра» становится ругательством.
– И что теперь? – спросил я Векса, прежде чем он снова скрылся.
«Интересно, к каким важным делам он постоянно убегает?» – подумал я.
– Жди, пока не позовут.
– Но нам же не нужно спать.
– Верно.
– Значит, я должен просто тут стоять?
– Можешь сесть на пол, если хочешь.
Я скрестил руки на груди.
– А на что ты рассчитывал, Джеруб? – усмехнулся Векс. – На перину из страусиных перьев и опахала из пальмовых листьев?
– Меня зовут Келтро, – отрезал я, отказываясь забыть свое имя. Оно – единственная значимая вещь, которая у меня оставалась.
Векс грубо втолкнул меня в альков. По моей груди разлились холод и онемение, отчасти похожие на боль.
– Уже нет, тень, – сказал Векс, прежде чем уйти.
Я промолчал и стал слушать, как шуршат его ноги по каменным ступеням. В конце концов я все-таки посмотрел в глаза своим соседям. Они явно не видели ничего дурного в том, чтобы глазеть на меня; некоторые для этого даже высунулись из своих альковов.
– В чем дело? – спросил я. – Вы только пялиться можете? Вам языки отрезали, что ли?
Один из них кивнул, а остальные лишь закрыли глаза, позволив своему свету потускнеть. Только Бела продолжала пристально смотреть на меня.
– Тебе это в новинку, да? – спросила она.
– А тебе – нет?
– Нет. Темса украл меня у моего хозяина. Я уже год как умерла. Поверь, лучше держать рот на замке; просто смирись с этим, как и сказал Векс.
Я покачал головой, глядя в потолок.
– Я этого так не оставлю.
– Что не оставишь? – спросил еще один – мужчина, сидевший в алькове чуть поодаль. – Друг, ты уже все потерял.
Я повернулся в его сторону и нахмурился.
– Ты ошибаешься. Есть же правосудие. Возмездие. Моя гордость. Моя репутация. Мое чувство чести. – Последнее заявление было довольно сомнительным, но говорить об этом было приятно. – Со мной обошлись несправедливо, и я отказываюсь просто задрать лапки кверху.
– Он сказал «репутация»! – фыркнул кто-то.
– Ну тогда отказывайся тихо, – сказал другой призрак. – Иначе из-за тебя всех нас выпорют медью.
В раздражении я попытался ухватиться за холодные корни своих волос.
– Наверняка же есть способ протестовать? Наверняка есть люди вашего Кодекса, которые способны мне помочь?
– Кодекс? Ха! – зазвенел голос в дальнем конце ряда. – Разве у порабощенной тени есть время или серебро на такие дела? В любом случае, на рассмотрение дела уходит несколько лет!
Я всплеснул руками.
– Ну, значит, мне поможет какая-нибудь благотворительная компания добродетельных дураков!
Их издевательский смех заставил меня заткнуться. Кроме того, я понял, что спорить с такими трусами бессмысленно: они уже сдались и смирились со своим положением, с тем, что навсегда останутся в своей посмертной тюрьме. Возможно, именно поэтому призраки в Арке никогда не бунтовали.
Три часа, а может, и четыре, во мне кипела ярость. Шум города стих, превратился в скрип ночных насекомых и редкие приглушенные крики. Внутри башни все было тихо, и лишь иногда слышался кашель стражника.
Мне никогда не нравилось, если кто-то приказывал мне сидеть или стоять. Более того, из дома я сбежал именно потому, что мои родители – пусть они вечно покоятся в целости и сохранности – пытались так мной командовать.
Лежать оказалось приятнее, чем стоять; я приподнялся на локтях, словно нищий, и прикрыл глаза, притворяясь, что сплю. Но, несмотря на все мои усилия, отдых не накатывал на меня, и никуда меня не уносил. Сон даже не издевался надо мной, как это часто бывает, когда он зависает где-то на границе сознания.
Ранним утром, когда именно – не знаю, я увидел их.
Пары и небольшие группы призраков молча поднимались по лестнице и проходили мимо моего кусочка коридора. Почти полчаса они шли, а затем появился стражник, вооруженный коротким копьем, – он проверил, что никто из них не отстал и не заблудился. Он действовал тщательно и даже заглянул в наши альковы и, бормоча, пересчитал нас.
Любопытство никогда не нуждается в особом приглашении. Я по опыту знал, что мое внимание могут привлечь даже самые незначительные вещи.
Как только стражник исчез, я встал. Сидевшая рядом Бела удивленно посмотрела на меня.
Ничего не говоря, я просто вышел из своего алькова и начал осторожно пробираться по коридору.
– Эй, тупица! – прошипел призрак у меня за спиной. Тревога в его голосе подсказала мне, что он беспокоится за себя, а не за меня. – Не высовывайся!
Не обращая на него внимания, я пошел вслед за стражником. Мои голубые ноги почти беззвучно ступали по каменному полу. Я подумал о том, что стану еще более ловким вором – если когда-нибудь сумею обрести свободу.
– Эй!
Еще один крик, уже более громкий. Его я тоже проигнорировал и остановился у спиральной лестницы. Теперь по ней уже никто не шел. Башня уснула. Я прикусил холодную губу. Мне страшно хотелось спуститься и узнать, что заставило столько призраков бродить здесь посреди ночи.
– Идиот долбаный, – прошептал кто-то, а затем наступила тишина.
Я не ответил. Их мнение для меня ничего не значит. Пусть торчат тут, прикованные к вечности, которая состоит из полировки серебряных ложек.
А у меня другие планы.
Тень, которая владеет своей половиной монеты и, следовательно, распоряжается своей свободой, должна носить на себе белое перо, причем так, чтобы оно было видно всегда. Тень, которая носит белое перо, но не обладает свободой, будет четвертована медным клинком.
Любой с легкостью мог бы ошибиться, приняв Даниба за призрак большого медведя, а не человека. У него были холодные глаза, как у зверя, но еще у него был соответствующий рост и крепкие мышцы. По сравнению с ним даже Ани выглядела крошечной. Ему не хватало только шкуры и клыков: их заменяли доспехи и мечи. А вот звериным рыком Даниб не мог похвастаться: убийца был молчалив, словно камень.
Темса оценивающе посмотрел на него, словно скалолаз – на поверхность скалы.
– В чем дело?
Даниб жестами изобразил дверь и капюшон на своей разрубленной голове.
Жуткий белый шрам, который пересек бо́льшую часть черепа и половину лица, делал его облик избыточно угрожающим.
– Твои старые друзья наконец-то прибыли? Отлично. – Темса захлопнул огромный каменный список и поставил перо обратно в стакан. – Проклятье! Они давно должны были подкинуть нам еще пару зацепок.
Огромный телохранитель зацокал языком.
– Да мне плевать, кто они, пусть даже они главари Культа, – сказал Темса. – Плевать и на то, насколько они старые и мудрые.
Рычание.
– Не волнуйся, я буду гостеприимен. И даже весел.
Огромные кулаки сжались, превращаясь в валуны.
– Я могу быть веселым. – Темса приклеил улыбку к своему обветренному лицу.
Даниб закатил глаза, сгорбился еще сильнее и проводил своего босса в узкий коридор. Хотя призрачные ноги Даниба не издавали ни звука, его доспехи громко лязгали.
Поднявшись по лестнице, они прошли мимо шумной таверны. Темса, вечно придирчивый хозяин, помедлил, чтобы взглянуть на столики и на обслугу. Эта таверна стала первым предприятием, в которое он вложил средства, и поворотной точкой в его карьере. Хотя его растущая империя требовала постоянного внимания, он всегда ухитрялся ставить «Плиту» на первое место.
Кто-то достал кожаный барабан. Кто-то играл на верещащем аргхуле. «Ржавая плита» была самой большой таверной в квартале Бес, и шум в ней стоял круглые сутки. Именно это и нравилось Темсе. Если шумно, значит, много посетителей, а если много посетителей, значит, серебро рекой течет в карманы Темсы.
Даниб зарычал, напоминая Темсе об их гостях.
– Да, да.
В верхней части лестницы, где шум превращался в глухую вибрацию, Даниб рывком распахнул дверь комнаты для переговоров. Темса, топая, зашел внутрь; когти звенели, ударяясь о камни. Масляные лампы были зажжены, и в жаровне тоже пылало пламя. В одном из углов возвышалась Ани; прищурясь, она смотрела на сияющих гостей, рассевшихся за столом. Она разделяла чувства Темсы.
Просвещенные сестры Яридин и Лирия ждали, спрятав руки в просторные рукава. Их голубые лица были закрыты алыми капюшонами. Темса мог их отличить, только если они говорили: у Лирии был более низкий голос. Их одинаковые красные одеяния были украшены лишь вышитыми на них белыми перьями и серебристыми веревочными поясами. После смерти обе стали тощими, и поэтому их пары образовывали прямые линии вокруг их челюстей и щек, а их рты казались узкими щелями.
На лице Темсы снова появилась улыбка, но на этот раз – вымученная. Он не очень-то любил мертвых богов, а еще меньше – кретинов, которые поклонялись этим богам через тысячу лет после их смерти. Приверженцы Сеша были такими тупицами. Его культ был странным и почти столь же древним, как и общество никситов, которое регулировало использование воды Никса. Старый император Милизан встал на сторону культа Сеша и завязал тесные отношения с его представителями, однако эти отношения завершились, когда Милизана зарезал его собственный сын, а императрица бежала неизвестно куда. С тех пор как правящий император прогнал Культ из Центральных Районов, они обосновались на Просторах и стали торговать слухами и тайнами. Однако недавно они, похоже, полюбили совершать преступления.
– Сестры, как же приятно снова увидеть вас. Неужели уже прошел целый месяц?
– Да это же босс Темса, клянемся нашим посмертным сиянием, – хором отозвались они и поклонились, но не Темсе, а большому призраку: – И брат Даниб.
В ответ Даниб коротко кивнул.
Темса прервал церемонии, постучав тростью.
– Как я напоминал вам в прошлый раз, он уже не брат вам. Пять лет назад он стал моей собственностью. А теперь я позволю себе заметить, что вы обе отлично выглядите. У вас здоровый блеск.
Он дождался, когда сестры кивнут в ответ, а затем продолжил.
– Я также должен поблагодарить вас за любезно предоставленные сведения. Поначалу, когда Даниб только познакомил нас, я с подозрением относился к вам, но тор и тал, которых вы посоветовали, оказались отчасти… выгодными. И вот мой вопрос: вы пришли за вознаграждением – или принесли мне новые кусочки информации? Вы знаете, какой вариант мне нравится больше.
Тени заговорили по очереди. Лирия ответила первой.
– У нас есть новые сведения. Но сначала мы хотим поговорить о других делах.
Темса понял, что разговор будет долгий, и вытащил из кармана шелкового пиджака трубку – длинный изогнутый мундштук из латуни и чашка из северной сосны. Он взял свечу и зажег ее от пламени потрескивающей жаровни.
– О каких делах? – Его голос был наполнен дымом, который завитками вырывался из его рта.
– О нашем гонораре.
Темса нашел стул и сел.
– Ясно. Вам нужно больше серебра.
– Нет. Мы желаем забирать часть теней, которые ты приобретаешь благодаря полученным от нас…
Темса выдул над столом большое кольцо дыма. На миг оно стало рамкой для воображаемого портрета двух сестер, а затем рассеялось.
– Об этом и речи быть не может.
– И почему же? – Лирия положила костяшки пальцев на стол, и Темса почувствовал исходящий от нее холод. Угольки в его трубке потускнели.
Темса подался вперед.
– Во-первых, потому что тени для меня дороже денег. И, во-вторых, мне не нравится мысль о том, что вы будете покупать их, просто чтобы дать им свободу. Новые свободные тени городу не нужны. Своим существованием они подрывают мне торговлю.
Яридин вздохнула.
– Мы не хотим их освобождать, босс Темса.
– Нам тоже нужны рабы, – добавила Лирия.
Темса позволил ароматному дыму окутать свое лицо, пряча за ним свое любопытство и удивление.
– И для чего же, интересно? Ани, тебе не кажется, что для секты, которая стремится улучшить положение теней, это шаг назад? А ты что думаешь, Даниб.
Ани, очевидно, его не услышала, но он услышал лязг металла у себя за спиной: Даниб пожал плечами.
– Мы предпочитаем, чтобы нас называли церковью, – невозмутимо отозвались сестры. – И если тебе не нравятся наши методы, тогда, возможно, нам следует обратиться к твоим конкурентам.
Темса рассмеялся.
– У меня нет конкурентов.
– Ты уверен? – мрачно спросила Яридин. – Аракс – огромный город, и в нем много таких… душеторговцев, как ты. Беррикс Бледный, например. Мы готовы биться об заклад, что он с радостью заплатит нам за сведения, ведь они очень нужны в районе Куара. Нам подойдет и Астарти с Белого Берега. По слухам, скоро она уже не сможет красть тени из больниц.
Лирия кивнула.
– Эта Астарти – весьма дальновидная молодая женщина.
Щелк. Щелк. Чубук трубки постукивал по зубам Темсы.
– Какую часть вы хотите получить?
– Тридцать процентов.
– Немыслимо! Вы оскорбляете меня. Восемь.
– Двадцать пять.
– Двенадцать. По указу императора цену воды из Никса повысили – говорят, что ее запасов осталось мало. Мне нужно как-то получать прибыль.
– Значит, двадцать.
– Семнадцать, и это мое последнее слово!
– Мы согласны, – хором ответили сестры.
– Но все должно быть больше и лучше. Похищения в порту и все эти жалкие горстки душ должны остаться в прошлом.
– Ты читаешь наши мысли.
– Мы видим, что ты очень амбициозный человек, босс Темса.
– Лестница уже есть.
– Ты должен просто залезть по ней, – прошептала Яридин.
Темса ткнул в их сторону трубкой, словно мечом.
– Все зависит от того, что вы мне принесли! Если вам нужны тени, тогда говорите, где их искать.
– Мы скажем.
– Сколько? – спросил Темса.
– Еще восемь возможностей получить прибыль.
– О чем идет речь?
– Особняки и башни за пределами Центральных Районов, – ответила Яридин. – Богатые предприниматели. Важные люди. Торы. Талы. Судья из Палаты Кодекса. Даже серек.
Темса прищурился, вглядываясь в дымовую завесу.
– Вы в самом деле считаете меня амбициозным. Судья из Палаты? Серек? О них будет говорить весь город. Возможно, начнется паника. Двери запрут на все замки, у всех очко сожмется. Но вот более важный вопрос: кто они вам?
– Никто, – быстро ответила Лирия, и Темсе это совсем не понравилось. – Они – стратегически важные цели. Мы выбрали их, поскольку они владеют огромными богатствами.
– Они не доверяют банкам, и потому хранят половины монет в личных хранилищах, – добавила Яридин. – Это самый легкий путь к успеху.
– А почему вас заботит мой успех? – спросил Темса.
Лирия улыбнулась, что, похоже, было ей совсем не свойственно.
– Ну как же, босс Темса! Потому что мы в доле. Потому что семнадцать процентов – наши.
Темса подождал: ему хотелось узнать, придумают ли они еще какую-нибудь ложь, но сестры прикусили свои голубые языки. Он долго размышлял, а когда вновь заговорил, в чашке трубки уже не осталось ничего, кроме пепла.
– Ну что ж… – Он хлопнул ладонью по столу и встал. – Полагаю, что мы пришли к соглашению. Если вам нужны именно тени, вы их получите.
Сестры наклонили головы и заговорили в унисон.
– Если ты позволишь нам побеседовать с Данибом наедине, мы назовем ему имена и сообщим все подробности. В ходе прошлой встречи нам не удалось поговорить.
Они посмотрели на Даниба.
Темса нахмурился.
– О чем поговорить?
Сестры поклонились еще раз.
– О старых временах, босс Темса.
– О разных пустяках.
Продемонстрировав им свое недовольство, Темса неохотно позволил им поговорить с Данибом. Он чувствовал себя так, словно оставляет своего ребенка наедине с известным маньяком. Темса обладал абсолютной властью над призраком, но ему все равно не нравилось, что когда-то его телохранитель был членом культа. Его раздражало и то, что Даниб по-прежнему обращался с сестрами почтительно, несмотря на то, что давно стал наемником.
– Идем, – сказал Темса Ани и вместе с ней зашел в находящийся рядом кабинет.
– Не нравится мне это, босс, – сказала она, как только Темса задернул занавеску, закрывавшую дверной проем.
Ее шепот звучал так же громко, как и обычный голос. Темса прижал палец к губам.
– Мне тоже, моя дорогая. Мне тоже. Но нужно думать об остальных восьмидесяти трех процентах. Нам обещали восемь дел: если они такие же, как и последние два, или больше, то от них нельзя отмахиваться. – Темса топнул ногой, выбив искру из песчаника. – Я сказал, что проверю сведения, полученные от культа, и я их проверил. Тор Йира и тал Аскеу – хороший улов. Почему бы не поработать с сестрами еще раз?
– Потому что они пронырливые суки, вот почему. Они залезли без мыла в кучу задниц; надави на одну из сестер, и половина районов начнет пердеть. Кто знает, чем еще они занимаются? Кроме того, Палата Кодекса непременно захочет выяснить, откуда взялись все эти богатства. Дело слишком крупное и слишком грязное.
– Моя дорогая, оно более грязное, чем гусь, страдающий поносом, но кто более привычен играть в грязи, чем я? Разве не я занимаюсь этим уже много лет? Как я построил эту таверну? Как я создал свою репутацию? – Темса вздохнул, потирая виски костяшками пальцев. Они с Ани уже не в первый раз об этом спорили. – Я потратил очень-очень много лет – и что мне это дало? Всего лишь скромную прибыль. У меня в руках несколько небольших районов, и все же меня затмевают аристократы, куда менее достойные почестей, чем я. Это я должен взирать на город с высоты, а не они, но вместо этого я прячусь в подвалах под слоем песка. С меня довольно! Я покажу городу, кто я такой – даже если для этого понадобится помощь культа Сеша. Они решили дать мне такую возможность, и с моей стороны глупо от нее отказываться. Ани, ты считаешь меня глупцом?
Она ответила не сразу.
– Нет, босс. Ты не дурак.
– Отлично! Потому что ты мне понадобишься. Придется поработать ножом, пролить благородную кровь.
Ани удовлетворенно хмыкнула, и на этом вопрос был исчерпан. Ее всегда можно было убедить, пообещав, что она сможет перерезать пару глоток – особенно если речь шла о глотках богачей.
– Как думаешь, зачем им рабы? – спросила она после паузы. – Я про культ.
– А зачем вообще нужны тени?
– Зачем? – Ани приставила ладонь к уху.
– Чтобы служить, работать или строить.
– Верно. Но…
– Но большинство членов секты ничего не ест, а остальные никогда не станут владеть тенями. Тени не могут ни служить им, ни работать – ведь указ императора запретил секте владеть заводами. Все, что они предлагают – это сведения и услуги.
– И что? – рыкнула Ани.
– Значит, они что-то строят.
– Что именно?
Темса пожал плечами.
– В последнее время они называют себя церковью. Возможно, они строят именно церковь. Время самое подходящее, ведь император торчит в своем убежище. Как бы то ни было, сейчас Культ зависит от меня. Пока равновесие смещено в нашу пользу, пока мы улыбаемся, бояться нечего. Сейчас мы пойдем по их пути, посмотрим, что можно сделать с их подсказками. – Темса облизнул уголок рта, размышляя. – А тем временем будем пожинать плоды.
Ани потерла руки, но ее лицо оставалось столь же мрачным, как и прежде.
– Приготовь своих людей, – сказал Темса. – Постарайся обойтись без новичков. Нам нужны надежные бойцы.
– Слушаюсь, босс. Когда выступаем?
Не успел он ответить, как занавеску отдернули в сторону, и в комнату потекло сияние Даниба. Чтобы войти, ему пришлось пригнуться. Темса посмотрел на тонкий свиток, зажатый в гигантском кулаке призрака, и энергично постучал тростью об пол.
– Сегодня вечером, моя дорогая. Сегодня вечером.
Когда Ани вышла из комнаты, Темса выхватил у Даниба свиток и поднес его к стоявшей рядом масляной лампе. Почерк сестер был очень вычурным, и Темса разобрал его далеко не сразу.
– Тал Хабиш. Тор Мерлек. Тал Урма. Тор Кан. Судья Гхор. Серек Бун… Он уже мертв, но по-прежнему богаче многих. Список составлен смело, но, с другой стороны, возможно, пришло время действовать дерзко. – Увидев следующее имя, Темса удивленно поднял брови. Некая вдова Хорикс, старая кошелка с рынка душ. – Ого, да тут еще и примечания. «Нанимает дешевую охрану, которую легко подкупить. Смена стражи в три часа ночи. Комбинация: шесть, семь, восемь…» Обожатели Сеша – такие пронырливые гады. Интересно, как они все это раскопали? Без мыла в задницу залезли, точно.
Даниб переступил с ноги на ногу, но Темса прижал к его нагруднику конец трости.
– Ты слишком их уважаешь, и мне это не по вкусу, особенно если учесть, что ты их бросил. Ты не хуже моего знаешь, что они торгуют слухами. Именно это заставило тебя уйти, да? Надоели тайны и церемонии? Или не понравилось, что им не хватает смелости, чтобы взмахнуть мечом? Или все дело в бесконечных молитвах, которые так обожают старые религии? Я забыл. Он шумно вздохнул, потрясая свитком. – Да пошли они! Я получил у них все это – без контракта, даже без рукопожатия. Друг мой, может, Культ и полезен, но он слаб. У его сторонников есть языки, но нет зубов, а в нашем городе этого недостаточно, чтобы продвинуться. Ты поступил правильно, когда много лет назад ушел от них и продал свою монету.
Большой призрак наклонил голову.
Темса вернулся к свитку и еще раз прочитал имена, соотнося их с указанными слабостями, а затем принялся размышлять вслух.
– Продать все эти тени на рынке будет слишком сложно. Это вызовет слишком много подозрений, а у нас и так были неприятности с Аскеу и Йирой. Нет, Даниб, с мелкими и грязными рынками душ покончено. – Он потер пальцы друг о друга. – Мне нужен знак – тот, кто придаст моим заявкам законный вид, который сделает так, чтобы все эти заявки выглядели законными. Знак должен быть уже как следует замазанный – или, по крайней мере, такой, которого можно запугать. Тогда я смогу взвесить половины монет, положить в банк и извлечь из них пользу. Со временем, возможно, мне понадобится целый банк, который обработает все эти монеты так, чтобы никто не подкопался. Подозрение – плохой гость, он портит весь праздник. – Темса принялся что-то напевать себе под нос, а затем негромко рассмеялся. В его животе нарастало какое-то предчувствие. Кончики его пальцев царапали друг друга. – Приведи ко мне Старсона.
Даниб ушел и вскоре вернулся с бледным мужчиной в покрытом пятнами фартуке. Длинные сальные волосы мужчины были завязаны в хвост; на горле и вокруг ушей виднелась татуировка в виде осьминога, похожая на странную бороду. Увидев Темсу, бармен оскалился, показав почерневшие зубы.
– Все в порядке, босс?
– Привет, Старсон. Скажи, этот скулящий сученыш, этот счетчик денег из монетного двора «Фенек» еще здесь?
– Прямо сейчас подпирает барную стойку. Ноет, словно подыхающая жаба – Фенек то, Фенек это. Я помираю от скуки. Босс, его нужно прикончить. Я пощекочу ему брюхо ножом, только скажи.
– Видишь, Даниб? – усмехнулся Темса. – Скол всегда будет с тобой честен. Нет, никаких ножей. Просто приведи его сюда.
Это дело оказалось непростым и требующим времени; послышались крики и стук падающих табуретов. Когда Даниб и Старсон вернулись, Темса уже успел раскурить еще одну трубку. В руках призрака извивался молодой человек, одетый по последней моде – как и все, кто работал с деньгами. Его глаза были подчеркнуты с помощью нарисованных теней и завитков. Он обливался потом, и поэтому краска уже текла по его щекам.
– Я ничего не сделал! – крикнул он. – За выпивку я заплачу!
– Господин…
– Бануш.
– Вы знаете, кто я?
– Господин Темса… То есть, тор? Ох, мать…
– Можешь опустить его, Даниб.
Призрак подчинился и отпустил Бануша так резко, что тот упал на колени. Бануш заморгал от завитков дыма, поднимавшихся из трубки Темсы.
– «Босс Темса». Я не тор. Пока.
Это было приятно сказать вслух.
У Бануша был вид приговоренного человека, который пытается понять, почему он все еще лепечет оправдания, если ему уже надевают петлю на шею.
– Мы… Люди это знают. Они называют вас «тор», потому что вы…
– Потому что я что?
– Ээ… ведете себя как тор.
Темса решил обдумать слова Бануша позднее, и еще немного посмотрел на то, как тот обливается потом.
– Господин Бануш, дело вот в чем: вы приносите в мою таверну большое количество слов. Более того, вы обожаете громогласно делиться этими словами с другими людьми. Да, в «Плите» рады всем, и я мог бы войти в ваше положение, если бы вы рассказывали что-нибудь интересное или забавное, или даже что-нибудь пели. Однако вы только жалуетесь на свою работу и своего, вероятно, отвратительного начальника. Посетители такого рода мне не очень нравятся.
Старсон подтвердил слова Темсы, раздраженно зарычав.
– Я…
– Когда настанет ваш черед говорить, я вам сообщу.
Бануш наклонил голову так быстро, что хрустнули хрящи.
– С вашей бесконечной болтовней нужно что-то делать. – Темса встал из-за стола, а Даниб тем временем схватил Бануша за волосы и запрокинул его голову назад. – Либо мои помощники отрежут вам язык и решат проблему таким образом, либо вы окажете мне услугу, и тогда, возможно, язык останется при вас. При условии, что вы приобретете такую добродетель, как умение молчать.
– Да, босс Темса!
– Что вы выбираете?
– Ээ, второе. Услугу. Я сделаю все, что угодно!
Темса с шумом втянул в себя воздух, разглядывая мужчину.
– Осторожнее с такими словами, господин Бануш. Они скользкие.
Даниб отпустил Бануша, и тот, сильно дрожа, поднялся на ноги.
– Чем могу служить?
Угольки в трубке вспыхнули. Темса заставлял Бануша ждать.
– Расскажите мне об этом вашем начальнике.
Возникла пауза.
– О сыне тора Фенека?
Темса удивленно поднял бровь.
– Это и есть тот человек, на которого вы постоянно жалуетесь?
Старсон кивнул.
– Поверь мне, босс, это он. Я слышал все его проклятые истории. Зовут его Руссун, и он… как ты там сказал, Бануш?
Губы Бануша задрожали.
– Самый мелкий щенок из всего выводка. Третий… нет, четвертый сын тора Фенека.
– Он – счетчик монет, как и вы? – спросил Темса, подходя ближе.
– Нет, он – знак.
– Он может подписывать передачи, оформлять вклады, устраивать Взвешивания и тому подобное?
– Конечно, босс Темса. Он твердо намерен пойти по пути отца.
– А где живет Руссун Фенек?
– Папочка подарил ему большой дом в районе Йереш. Одним лишь мертвым богам известно, чем он это заслужил. Он постоянно говорит о виде на море… кхм.
Даниб прервал Бануша, ткнув его локтем под ребра.
– Жена у него есть? Дети?
Бануш проглотил комок, а с ним и высокомерный тон. По опыту Темсы, люди всегда нервничали при упоминании детей, но если речь шла не об их детях, собственная шкура почти всегда оказывалась для них более важной.
– Жена. И два ребенка.
Банушу всучили чистый свиток и перо из тростника.
– Напишите название улицы, на которой стоит их дом, и можете пить дальше.
Мужчина принялся лихорадочно корябать пером по свитку. Темса видел, что на его губах замер вопрос; но Бануш задал его только после того, как положил перо.
– Что станет с Руссуном? И с его семьей?
– Если он, как и вы, хороший мальчик, и сделает то, что ему скажут, тогда ничего. Вы радоваться должны, господин Бануш, ведь завтра он будет слишком занят, чтобы доставать или распекать вас. Но на вашем месте я бы об этом помалкивал. – Темса усмехнулся и многозначительно постучал пальцем по носу. – Иначе я прикажу Данибу вырвать связки из вашего горла, а Старсону – приготовить их и скормить вам. Старсон – отличный повар.
Жалкое подобие улыбки на лице Бануша мгновенно исчезло. Старсон посмотрел ему прямо в глаза и ухмыльнулся.
– Я готовлю роскошную поджарку с крысятиной, – заметил бармен, почесывая бороду-осьминога.
Когда посеревшего Бануша потащили вниз по лестнице, Темса помахал ему трубкой.
– Наслаждайтесь приятным вечером, господин Бануш! Лично я так и сделаю.
Говорят, что любой мужчина, став отцом, теряет сон, и Руссун Фенек убедился в этом на собственном опыте. Двое маленьких детей могут стать жестокими учителями: даже малейший крик, стон или кашель неизменно выдергивали его из неглубокого сна.
Поэтому звяканье стекла разбудило его мгновенно. Он вытянул руку, нащупал очертания Харии, которая стонала в полусне. Вторую руку он засунул в ящик, где всегда лежал нож с узким лезвием.
Камень холодил ноги, но заглушал шаги лучше, чем половые доски. Пальцы Руссуна разобрались с каждым из четырех замков на дверях спальни, а затем тихо отодвинули засов.
Фонари либо погасли, либо были потушены. Оранжевые лучи городских огней протекали сквозь щели в ставнях и ложились крест-накрест на полу, образуя узоры.
Руссун скользил по каменному полу, держа нож наготове. Детская находилась совсем рядом, за углом, и дверь в нее, как и всегда, была приоткрыта.
Руссун прижал ухо к щели, и дверь со скрипом приоткрылась. Он увидел темную фигуру в рамке лучей, пробивающихся сквозь ставни, и его сердце застыло. У него мелькнула мысль о том, чтобы позвать охранников, но он не хотел будить жену.
– Все хорошо, господин Фенек, – сказала фигура – мужчина, стоявший к нему спиной перед колышущимися занавесками. Его перекошенный силуэт был невысоким и сгорбленным, а ниже его пояса что-то тускло поблескивало. – Волноваться не о чем.
Руссун заметил, что колыбели пусты.
– Где мои сыновья?
Человек повернулся, стукнув чем-то тяжелым по половицам, и показал Руссуну свое лицо – а также то, что держал на руках.
– Стража!
Ярость победила страх в душе Руссуна, и он двинулся на чужака, высоко подняв нож. Чьи-то руки, холодные и твердые, словно железные, схватили его запястья и завели их ему за спину. Его окутало голубое сияние, а по спине побежали мурашки. Он изогнул шею и увидел, что над ним возвышается огромный призрак.
– Боюсь, что вашим охранникам слегка… нездоровится.
Руссун все равно попытался вырваться. Говорят, что отцовство пробуждает в человеке самые яростные защитные инстинкты.
– Оставь их в покое!
Несмотря на его крики, малыши крепко спали на руках чужака, свернувшись калачиком и засунув в рот большие пальцы.
Улыбаясь, человек произнес:
– Я не желаю вреда вашим мальчикам, – негромко сказал он. – Но, с другой стороны, время от времени всем нам приходится делать то, что мы не хотим – верно, господин Фенек?
Голос Руссуна был напряженный и хриплый, но звучал негромко.
– Если ты пришел за серебром или половинами монет, то дома я их не держу, – хрипло ответил Руссун. – Они хранятся в банке моего отца. Я отдам тебе все, только не трогай моих мальчиков.
Чужак улыбнулся.
– Спасибо, конечно, но этого добра у меня хватает. Нет, Руссун, мне нужен ты.
– Я? Зачем?
– Точнее, мне нужна твоя правая рука. А ты просто оказался к ней прикреплен.
Руссун почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Он задергался, оглянулся, ища клинок. Его собственный по-прежнему без пользы болтался в его руке.
– Расслабься, – сказал незнакомец. – Обычно в таких случаях я действительно беру только руку, но сейчас поступлю иначе. Ты, знак одного из старейших банков Арка, поможешь мне открыть счет в банке твоего отца. Кроме того, мне понадобится твоя подпись на бумагах, связанных с передачей имущества и зачислением денег на счет. А еще в ближайшем будущем я хочу провести пару Взвешиваний, и ты сделаешь так, чтобы они не привлекли к себе особого внимания. Видишь ли, я решил стать аристократом.
– Это противоречит Кодексу. Мы не станем участвовать в преступных…
Незнакомец подошел поближе к окну и погладил сына Руссуна по щеке.
– Ты можешь и будешь участвовать. Иначе твоя красавица жена придет сюда поутру и увидит, что юный…
Руссун сглотнул.
– Билзар. И Хелин.
– И увидит, что юный Билзар стал жертвой несчастного случая, и теперь его лицо смотрит не в ту сторону. А может, Даниб сломает Хелина пополам. Разнообразие – вот что придает вкус жизни.
– Я… – Руссун потерял дар речи и забился в руках огромного призрака.
Чужак положил сопящие свертки в ближайшую колыбель, но прежде поцеловал каждого малыша в щеку морщинистыми губами.
– Молодец. Пожелай им спокойной ночи, возьми себя в руки, и тогда мы начнем. Сегодня ночью нам нужно многое сделать.
– «Начнем»? – переспросил Руссун, прежде чем Даниб уронил его на пол. – Сегодня ночью?
– Верно.
Дрожащими руками Руссун стиснул стенку колыбели. В нем бурлили эмоции, не находя выхода; бессилие стало ловушкой, не дававшей давлению выйти наружу. Чтобы защитить сыновей и жену, он мог только повиноваться. Руссун поцеловал каждого сына в лоб, а затем огромный призрак подтолкнул его к открытому окну.
– Я… – снова начал Руссун, но изо рта вылетел только воздух.
Улыбнувшись, чужак показал Руссуну на крюки веревочной лестницы. Шестью этажами ниже, на мостовой, ждали сомнительного вида личности и крытая повозка. Руссун оглянулся на темную детскую и почувствовал болезненный укол в грудь – наказание за медлительность.
– О красавице жене можешь не беспокоиться. Но, если хочешь, я прикажу моим парням ее охранять.
– Нет, не надо! – мгновенно выпалил Руссун.
– Ты вернешься еще до рассвета, господин хороший, – сказал чужак и снова лукаво улыбнулся. – Я не банкир и поэтому должен действовать быстро. А теперь пошевеливайся, пока я не передумал.
Руссун ухватился за веревку и перебросил ногу через ограждение, мысленно ругая себя за то, что не попросил у отца дом побольше.
Болтай, болтай, размешивай,
У него монета на языке, он раздет догола!
Они созданы мертвыми богами и богами забыты,
Они никогда не стоят на месте и никогда не гниют.
Вечно текущие врата смерти
Принимают всех, кто испустил дух.
Болтай, болтай, размешивай,
Бросай голые тела!
Когда-то монетой платили за проезд, теперь она стала ключом,
Она привязывает их к бессмертию.
Уходят бездыханные, выходят корчащиеся,
Пока монета не станет вновь целой, их удел – служить.
Болтай, болтай, размешивай,
Наружу выходят сияющие тени!
– Джеруб! Иметь меня во все дыры!
– Спасибо, мне не хоче…
Медная трость, любимая игрушка Векса, ударила меня снова, оставив отметину на моей щеке. Боль была как от удара бичом.
– Вот это, по-твоему, отполировано? – Он указал на подсвечники, которыми я занимался уже более трех часов. – Вдова придет в ужас, если увидит их на полках. Давай все заново!
Я посмотрел на потолок и медленно выдохнул, пытаясь найти в себе терпение.
– Да, господин Векс.
Он зашагал прочь; остальные бросились врассыпную. Как только Векс ушел, они, как обычно, стали бросать на меня испепеляющие взгляды, словно говоря: «Мы же предупреждали!» Я продолжил полировать подсвечники, пряча гнев внутри себя, так, чтобы он не отражался на лице.
В течение следующей пары часов я задал подсвечникам такую трепку, которой у них никогда еще не было. Другие призраки сильно опередили меня и давно перешли к другим задачам. Я остался один в большом обеденном зале – без присмотра. Именно в такие моменты в моих руках и ногах возникал сильный зуд.
Поспешно расставив по местам подсвечники, я сгреб в сумку грязные тряпки и пустые бутылки из-под мази и других чистящих средств. Сосредоточив все внимание на том, чтобы удержать сумку в руках, я забросил ее на плечо и двинулся извилистым путем по залу, внимательно разглядывая вещи, которые мне еще не разрешали трогать.
Солнце заливало безделушки и гобелены золотым светом; пройдет еще несколько часов, прежде чем оно опустится за крыши, но в его сиянии уже появился оранжевый оттенок. Декоративные вазы сверкали. Инкрустированные шкатулки из красного дерева казались раскаленными. Мастер во мне – точнее, вор во мне – истекал слюной, но я лишь облизал свои холодные губы.
Покинув зал, я пошел по лестнице – но не вниз, а наверх. Если остановят, скажу, что ищу остальных или Векса. Я решил, что имею полное право пошастать по верхнему этажу башни.
Коридоры здесь были маленькими и наклонными, а комнаты казались оранжевыми в свете ламп, в которых горел китовый жир. На стенах висели пятнистые шкуры и шелковые шпалеры. Мне хотелось пройти по каждому залу, но на это не было времени. Я нашел большую приемную, одна стена которой была сделана из чистого стекла. За ней раскинулся черно-золотой город. Только мириады ламп и свечей подсказали мне, насколько он огромен.
К стенам комнаты были прикреплены полки из красного дерева; на них стояли красивые горшки самых разных размеров от крошечных до огромных, которые в одиночку не поднимешь. В горшках росли растения, находившиеся на разных стадиях увядания; я не удивился, увидев, что растения в самых труднодоступных местах были самыми засохшими. Между горшками стояли золотые лейки, потускневшие от слоя пыли, а также лежало несколько свитков и фолиантов.
Я думал, что в комнате никого нет, но вдруг из угла послышалось шуршание тростника по папирусу. Я увидел, как по полкам движутся тени.
Огромная голова поднялась, и пальцы, похожие на когти, сжались. Поначалу я замер, но потом повернулся и отвесил поклон.
– Заблудился, полужизнь? – прокаркала вдова.
Хорикс сгорбилась за небольшим рабочим столом, сидя почти ко мне спиной. У ее локтя стояла яркая масляная лампа. Она, как всегда, была в черном платье, но на этот раз не закрывала лицо капюшоном. Каскад серебристых волос падал на ее грудь и иссохшие плечи. Я представил себе, что она – скелет, спрятанный под множеством слоев одежды и оборок.
– Видимо, да, хозяйка. Пожалуйста, простите меня, – сказал я, не в силах сдвинуться с места.
– Ты – товар Темсы, верно?
У старой ведьмы хорошая память. Ее жестокость невозможно списать на старческое слабоумие.
– Да, хозяйка.
– Уже освоился?
Я решил вести себя прилично.
– Насколько этого можно было ожидать.
– Вижу, тебе нашли шарф. Отлично.
Моя рука двинулась к куску черной хлопковой ткани, намотанному на шею. «Шарф», точно. Для нищего – возможно. Мне приходилось постоянно напоминать себе о том, что мое положение в обществе не лучше, чем у нищего, а может, и хуже.
«Играй по правилам», – напомнил я себе.
– Да, хозяйка.
Вдова вставила перо в стеклянную чернильницу и вытерла руки о черную ткань.
– И как тебе это – быть мертвым? Видишь ли, в преклонном возрасте во мне проснулось любопытство. Я расспрашиваю всех теней, которые служат у меня. Большинство утверждает, что у них все чудесно, и они не знают тревог. Но я вижу, что они говорят мне не всё. – Вдова повернулась и посмотрела мне в глаза. Сейчас, когда она вышла из тени, ее лицо казалось менее морщинистым и почти добрым, если бы не сердитый взгляд и сжатые губы. – А ты, похоже, из тех, кто говорит все без утайки. Говори так честно, как хочешь, тебя за это не накажут.
Объяснять что-то другому всегда сложнее, чем самому себе. У тебя в голове все слова мира, но изо рта они вылетают неуклюже. Вот так я чувствовал себя в тот миг, когда впервые излагал свои мысли на этот счет.
– Это онемение. Это холод – как внутри, так и снаружи. Я не ощущаю ничего, кроме жжения меди, но медью меня бьют часто. Мои ноги словно превратились в замерзшие обрубки. Держать вещи в руках тяжело, и это бесит. Я ужасно скучаю по сну и с радостью согласился бы видеть кошмары, если бы мог спать. Но наибольшую боль причиняют необратимость и несправедливость ситуации, в которой я оказался, – то, что я просто призрак и не владею ничем, кроме шарфа. Хуже всего – знать, что меня убили, лишили меня жизни и свободы, и при этом понимать, что я ничего не могу изменить, и если никто мне не поможет, то я, скорее всего, останусь рабом навечно.
Я вдруг понял, что задыхаюсь, но это был просто рефлекс: я не дышал и, следовательно, задыхаться не мог.
– «Призрак»? Это слово из вашего языка, из языка крассов. Мы называем их «Тени», – сказала вдова, неодобрительно цокая языком, и ткнула костлявым пальцем в деревянную столешницу. – И шарф не твой, а мой. Догматы запрещают теням владеть собственностью. Запомни это.
Я сжал губы, чтобы не выругаться на нее.
– Мои врачи говорят, что я проживу еще много лет – и еще больше в виде свободной тени, если решу вскрыть себе вены и стану полуживой по своей воле. До сих пор мне становилось дурно от этой мысли, но ты поднимаешь интересные вопросы. Я люблю холод. А что касается меди, то мне всегда больше нравилось золото. Обрубки… думаю, они ничем не отличаются от костлявых мозолей, которые врачи называют моими ногами. И, конечно, если я сама себя заколдую, то моя жизнь в виде тени будет сильно отличаться от твоей.
«У меня не жизнь, а отчаянное положение» – подумал я. Вытянувшись во весь рост, я втянул в себя живот. Возможно, давить на вдову было слишком рано, но мне в спину дышал Векс, и я не знал, когда у меня снова будет подобная возможность.
– Вдова Хорикс. Тал. Хозяйка. Не важно. В Арке, как и в Крассе, наверняка должно быть правило против незаконного порабощения. Мы ведь живем по тем же Догматам, что и вы.
Она уставилась на меня; ее глаза были похожи на кремни.
– Верно, в Кодексе такое правило есть – в седьмой статье, если мне не изменяет память.
Ум у нее был острый, словно кинжал.
– Тогда я хотел бы подать иск. Если я не в силах вернуть себе тело, то, по крайней мере, могу обрести свободу и добиться справедливости…
– Вот ты где, проклятый Джеруб! – прервал меня чей-то крик.
По коридору ко мне мчался Векс. Его пустые глаза еще не заметили вдову.
– Я с тебя кожу сдеру! Если ты думаешь, что я… – Векс откашлялся, увидев хозяйку, и немедленно поклонился. – Вдова Хорикс, прошу прощения. Я избавлю вас от присутствия этой тени.
– Успокойся, Векс. Он весьма забавен. Был. Можешь его вывести.
– Забавен? – спросил я, пока Векс выталкивал меня в коридор.
Хорикс еще раз холодно посмотрела на меня и снова взяла в руки перо.
Когда мы скрылись из виду, Векс врезал мне по голове медной тростью. Я завопил от боли.
– Брось этот мешок с тряпками в мусорную кучу, а затем иди в помещения для стражи. Там тебя ждет гора нестираной одежды.
Тыкая и подталкивая меня на каждом шагу, Векс довел меня до жилых помещений охраны – вероятно, он хотел убедиться в том, что я не сверну куда-нибудь. Затем он целый час наблюдал за тем, как я работаю; при этом он был похож на голодную сову, застывшую над крысиной норой. Векс неодобрительно цокал языком, заметив любой мой недочет, и вздыхал каждый раз, когда я ронял хотя бы ниточку. В конце концов я придумал игру, в которой соревновались издаваемые им звуки: мне хотелось узнать, какой из них победит к тому моменту, когда Векс поведет меня обратно в альков. Победу одержал басовитый рык неодобрения; что-то похожее могла бы издать свинья, внезапно обнаружившая, что корыто пусто.
– У меня есть еще работа для тебя. Займешься ею сразу с утра, – прошипел Векс мне в ухо.
Мне показалось, что он холоднее, чем я.
– Мечтаю об этом.
На этом он ушел, оставив меня среди неодобрительно настроенных призраков.
Я отвернулся от них и лег, прислонившись к стене – эту новую позицию я выбрал три ночи назад. Она позволяла мне не смотреть на тупиц и без помех наблюдать за центральной лестницей. Я вспоминал прошедший день, пытался примириться с происходящим и одновременно следил за призраками, бродившими вверх и вниз по лестнице.
За последние несколько ночей их поток уменьшился: они ходили пару часов после полуночи и еще раз – за час перед рассветом. Призраков было около двух десятков, но их число постепенно росло.
В ту ночь у меня было о чем подумать, и не успел я опомниться, как появились дрожащие голубые огни. В ту ночь мимо меня прошли тридцать призраков, и на этот раз их сопровождали двое дополнительных охранников, которые выглядели бледными и усталыми.
Я выбрал самый легкий вариант – сидеть и не высовываться. Мне показалось, что находящиеся рядом со мной призраки уже готовы донести на меня Вексу – лишь бы исключить меня из своей группы. Целыми днями они рассказывали мне о том, что бывает с упрямыми рабами. Оказалось, что таких рабов сначала бьют, а затем сажают во что-то вроде погреба под названием «саркофаг». Если и после этого рабы не исправлялись, их по дешевке продавали на стройки и каменоломни, которые находились в далеких пустынях – например, в месте под названием «Кел-Дуат», или «Белый Ад».
Если я думаю, что работа по дому тяжела, говорили они, мне нужно сравнить ее с работой под палящим солнцем, которое заставляет потеть даже мертвых.
Такой участи я себе совсем не желал.
«Терпение», – сказал я себе, когда колокол вдали пробил пять раз. Скоро я увижу, что приготовил для меня Векс.
Оказалось, что Векс решил отправить меня за покупками.
В этом и заключалось мое «наказание»: просто принести какую-то провизию, а также пару вещей, которые вдруг понадобились вдове. Я ничего не понимал: Векс говорил так, словно это страшная кара. Призраки в соседних альковах фыркали и пересмеивались. Даже когда я, ухмыляясь, встал в ряд с тремя незнакомыми рабами, то увидел, что они ссутулились и опустили головы. Если бы я не знал планов Векса, то предположил бы, что нас решили выпороть медными кнутами.
Векс горделиво расхаживал перед нами по мраморному полу. В тени крытого портика его пустые глаза казались почти черными.
– Слушайте, умники. Соберите все, что в вашем списке, и бегом назад. Жду вас во дворе к полудню. К полудню, я сказал! И не забывайте, что ваши монеты у нас, так что насчет побега можете забыть. Посмотрим, как далеко уйдете, пока не раздастся хруст! – Он щелкнул своими призрачными пальцами, но никакого звука они не издали. – Мы сломаем вашу половину монеты – и, следовательно, вас. Понятно?
Я все прекрасно понял. Векс был прав: я уже раз десять думал о том, чтобы рвануть к ближайшему кораблю. Вероятно, об этом думал каждый призрак, когда его впервые выпускали из дома. Но я знал, что половина монеты значит для души. Она – ее якорь, и, повредив ее, ты повреждаешь и призрака. Если она уничтожена, душа тоже гибнет, отправляясь в небытие. В Крассе половину монеты нагревают в сковороде – так, что она почти плавится, и от этого призрак прибегает, крича так, будто его режут. Жестокие аркийцы, несомненно, изобрели более изощренные и бесконечно более болезненные методы.
Мне под ноги бросили корзину, сплетенную из пальмовых листьев. К ее ручке был прикреплен клочок папируса со списком – аркийские иероглифы и небрежно выведенные слова на общем языке. На ней же висел сверток с серебряными монетами. Мне, в основном, предстояло искать фрукты, шерсть, а также несколько странных вещей, объяснять предназначение которых Векс отказался. Он сказал, что добыть их будет непросто, но я был не против испытаний, ведь они позволяли – хотя бы ненадолго – ощутить вкус свободы.
– Джеруб, пожалуйста, пожалуйста, попытайся сбежать, – сказал он, умоляюще стискивая ладони вместе. – Это будет лучшее событие за всю неделю. Обещаю тебе, я все сделаю быстро.
Я заглянул в его невидящие глазницы, надеясь, что он может увидеть мою злорадную усмешку. Затем я оттолкнул его и, размахивая корзиной, вышел под палящие лучи солнца.
Чуть отойдя от башни вдовы, другие призраки разделились, оставив меня стоять на перекрестке, похожем на паутину. Я попытался вспомнить поездку на телеге и решил направиться к Беспокойному морю, откуда дул холодный ветерок.
Даже мне, чужаку, казалось, что четыре часа в городе – это очень много. Но Араксу уже исполнилось тысяча лет, и каждый век бесцеремонно возводил постройки поверх предыдущего. Если бы город был живым организмом, то давно бы умер от проблем с сосудами: каждая дорога, по которой я шел, была забита людьми, телегами и животными. Мне преграждали путь козы, верблюды, лошади, ослы и огромные бронированные жуки на веревках. Тени дорогу никто не уступал. Меня пихали локтями и отталкивали в сторону; как живые, так и мертвые. Я мечтал подняться на одну из дорог, которые возвышались над улицами на опорах из песчаника. Некоторые шли вдоль самых крупных проспектов – всего лишь на уровне крыш высоких домов, но достаточно далеко от вонючего простонародья. Другие тянулись между шпилями или прямоугольными крышами зданий. Даже в этом богачи угнетали бедняков.
На ближайшей из таких высоких дорог я заметил компанию аристократов, которые ехали на прекрасных, угольно-черных пауках и поглядывали вниз, на город. Панцири пауков блестели не менее ярко, чем позолоченные поводья и украшенные самоцветами седла. О чем говорили всадники, я не слышал, но видел их презрительные улыбки. Я двинулся дальше.
Когда я вышел из унылой башни вдовы, мне показалось, город атакует все мои органы чувств. Лучи утреннего солнца падали под разными углами, образуя узоры между зданиями. Каждый раз, когда мне приходилось выйти из тени, что-то в моих парах начинало покалывать. На улицах безумствовали краски – навесы, одежда, сушащаяся на веревках, знамена, занавески и призрачные голубые фигуры. Одетых в шелка аркийцев было меньше, чем мертвецов, но я видел не только их: я заметил красную кожу и белый хлопок жителей Белиша, а также бледные лица сколов и даже меха и стеклянные украшения моих соотечественников, прибывших с опаленного солнцем востока.
Аракс был огромной империей, построенной с помощью войны и торговли, и, чтобы выжить, он растворил в себе все захваченное. Город Множества Душ стал кипящим котлом, в котором варилась похлебка из культур и при этом уникальным одновременно. Ингредиенты из Дальних Краев смешались здесь с аркийской пышностью, и в результате получилось нечто новое и уникальное. Доказательства тому я встречал повсюду.
Гончие, свиньи и крошечные сороконожки трусили рядом со своими хозяевами. Разноцветные кошки лежали на товарах купцов. Один стол был завален кинжалами и легкими кольчугами; у другого дети ждали, когда мастер нарисует звериные морды на куклах из пальмовых листьев и покроет их краской и блестками. Нищие торговали амулетами – покрытыми резьбой черепами на веревках и серебряных цепочках. Стук молотов то нарастал, то стихал, когда я проходил мимо голых до пояса мужчин и призраков, обрабатывающих долотами каменные таблички. Рядом с ними татуировщики кололи кожу палочками, к которым были приделаны кусочки китового уса, наносили угловатые узоры и иероглифы на спины и руки. То здесь, то там из-под навесов харчевен вылетали пар и дым; на жаровнях шкворчало мясо и поджаривались куски хлеба. И голодные, и страдающие от похмелья вставали в очередь, чтобы перекусить. Я слышал, как они спорят с возницами, перекрикивая хор других голосов; каждому было что сказать. Обрывки фраз, звон драгоценностей и топот ног сливались в непрерывный гул. Я с трудом продвигался сквозь толпу, прикрывая одной рукой ухо, а другой – глаза. Корзинка билась о мои ребра.
Заметив очередного охранника, я думал о том, чтобы к нему подойти, но все они были в доспехах разных цветов и стилей: кто-то в мехах или коже, кто-то – в кольчуге и латах. У одних на форме красовались гербы, у других – символы. Ни на одном солдате я не увидел знаков, позволявших причислить его к королевской армии или людям Кодекса.
На базарах в следующем квартале, похоже, продавали только ковры и кожу, но не пряжу, так что я не останавливался, пока не заметил цветы в промежутке между величественными зданиями. Я предположил, что цветы и фрукты часто продают вместе, и в данном случае оказался прав.
Пройдя мимо странных, незнакомых цветов пустыни, я нашел лавки, где торговали фруктами. Все торговцы болтали между собой на аркийском, но как только я показывал им свой список – после этого они начинали выкрикивать числа на общем языке.
Они ни разу не посмотрели мне в глаза и словно торговались друг с другом. Я согласился на меньшую цену, до которой они добрались, и седой мужчина наполнил холщовый мешок фруктами. Я протянул ему одну из полученных у Векса серебряных монет, и сдачи не получил. Не глядя на меня, он крикнул, подзывая следующего покупателя.
Я взял корзину, сосредоточив все усилия на том, чтобы удержать ее на плече, и нашел овощные лавки в следующем ряду. Там со мной обошлись так же, если не хуже, и всего двое купцов стали торговаться через мою голову. Проигравший протянул мне мешок и выругался по-аркийски, когда мой палец задел его.
– Что-то не так? – спросил я.
– Ты меня коснулся! – Он плюнул в меня, едва не попав мне в ногу. – Сгинь, полужизнь, – сказал он на общем языке с сильным акцентом и, чтобы подкрепить свои слова, покрутил между пальцами медный нож.
Я двинулся прочь, не желая ощутить внутри себя еще один клинок. Отступив в тихий угол, подальше от потока людей и призраков, я изучил свой список. Мне еще нужно было купить шерсть, нечто под названием «ки-тара», две вещи, названия которых я произнести не мог, а также глиняный гнет. Должно быть, прошел уже час. Я вздохнул, вдруг поняв, почему другие призраки не прыгали от радости, получив эту работу.
Тяжелая корзина замедляла меня, но зато передо мной открывались роскошные виды. Я побрел к величественному центру города, надеясь найти других ремесленников и торговцев тканями среди высоких башен. Втайне я надеялся, что наткнусь на здание суда или другого ведомства, связанного с правосудием. Между двух шпилей я заметил Палату Военной мощи, так что, по логике, где-то должна была быть Палата Кодекса.
Здания росли. Столбы дорог уходили все выше в небо. Плотно утрамбованная земля и песок сменились мостовой. В тени шпилей я обнаружил высокие башни с раскрашенными фасадами, острыми верхушками и зубчатыми стенами, в которых виднелись бойницы. Некоторые из этих башен выглядели так, словно могли проткнуть облака. У роскошных дверей этих зданий стояли стражники в боевых доспехах.
Улицы стали чуть менее оживленными, и вскоре я обнаружил, что призраков здесь больше, чем живых. Существа из плоти и крови либо шли по брусчатке в сопровождении настороженных телохранителей, либо с лязгом проезжали мимо в крытых экипажах, защищенных прочной черной кожей и стальными пластинами.
Я свернул на широкий проспект, уходивший на юг, где над отполированными песком улицами возвышались пальмы. На улицах работали ювелиры и кузнецы; их товары, выставленные на всеобщее обозрение, блестели. Между столами молча стояли мужчины и женщины. У некоторых выпирали мускулы под кольчугами, другие были гибкими и зоркими, но все они ждали, когда кто-нибудь совершит глупость. Я не винил их работодателей за то, что они наняли охрану: если в городе происходит столько убийств, то кражам, наверное, вообще нет числа.
Я обходил сверкающие столы, разыскивая горшечника. Я прошел почти милю и нашел его на огромной площади, вокруг которой теснились друг к другу здания.
Поблагодарив торговца за глину и пропустив мимо ушей жалкое мычание, которое услышал в ответ, я повернулся, чтобы полюбоваться площадью из серого камня. По ее периметру шесть рыцарей из рыжеватого мрамора стояли, преклонив колени и опустив головы. Если бы рыцари выпрямились, то их рост составил бы футов двенадцать. Завивающиеся спиралью пластины их аркийской брони состарились и покрылись щербинами под действием стихий. Я представил себе, что из-за щитков грозных, высоких шлемов на горожан смотрят потускневшие глаза закаленных в боях ветеранов. Одному рыцарю оказывали помощь, в которой он сильно нуждался: вокруг него возвели леса из пальмовых досок, и стоявшие на этих лесах призраки сильно шумели, работая с молотками и долотами.
Остальная часть площади была плоской и ничем не примечательной, если не считать ее центра – в нем находилось углубление, к которому вели ступеньки, словно в одном из амфитеатров Разбросанных Островов. На дне углубления, футах в сорока ниже уровня улицы, с севера на юг протянулся короткий канал, по которому текла угольно-черная река. Вдоль ее берегов стояли стены, заканчивающиеся шипами. На стенах сидели темные птицы – возможно, вороны – и каркали свои издевательские песни. На платформе в центре канала толпились солдаты и фигуры в серых одеждах. Над ней высоко в воздухе парили три огромных бивня из черного камня. На каждом из них были вырезаны схематичные фигуры и большие – выше человеческого роста – символы.
Эта сцена была мне хорошо знакома: такую же можно увидеть почти в каждом городе Дальних Краев, но лишь немногие из них могли похвастаться столь же величественной и грозной структурой. Передо мной стоял колодец Никса – источник реки Никс, или, как называем его мы, крассы, «реки мира». От этой реки зависела вся торговля душами.
Никс текла во всех частях мира, выходила наверх в колодцах и на болотах и всегда таилась где-то недалеко от поверхности. Никто не знал, где она начинается и есть ли у нее конец. В Дальних Краях она была важной постоянной величиной, и ее не только почитали, но и боялись, ведь она была воротами в мир смерти и обратно. Когда-то она несла мертвых в загробную жизнь: мы с радостью отправляли наших мертвецов в лучший мир, отдавая их ей или хороня рядом с ее берегами, притом всегда с медной монетой во рту – для лодочника.
Тысячу лет назад все резко изменилось. Что-то испортило воды реки в Дальних Краях. Вскоре после этого кучка мудрецов якобы получила у мертвых богов секреты магических уз и решила сломать монету пополам. Говорят, что величайшие открытия всегда делаются в самых причудливых обстоятельствах, и – вот чудо! – именно так было придумано волшебное порабощение. Никс стал играть ключевую роль в процессе закабаления душ, и с тех пор смерть и жизнь необратимо переплелись. Никситы написали Догматы, затем был составлен Кодекс Арка, который приняли во многих странах. Эти события перевернули все общество: появились новые династии, богов объявили мертвыми, убийства вошли в моду. Так прошла тысяча лет.
Без воды из Никса призрака невозможно зачаровать. Те, кто умер до срока, и не порабощен сразу, выходят из своего мертвого тела и остаются привязанными к нему в течение сорока дней. Их единственный шанс – оттащить свое тело к ближайшему колодцу Никса до того, как их схватят. Если они не доберутся до него, то угасают и пропадают в бездне. Вход в загробный мир для них закрыт. То же самое происходит, если уничтожить половину монеты.
В тот миг я подумал о том, не лучше ли отправиться в небытие, чем провести тысячу лет в той бесконечной пещере с кричащими мертвецами. Это был единственный загробный мир, который я видел, и если я думал о нем слишком долго, то начинал чувствовать, как вода течет по моим ногам, и слышал нарастающий гул голосов.
Чувствуя, как по мне бежит холодок, я наблюдал за никситами – людьми в сером, которым было разрешено прикасаться к воде. Они проверяли реку с помощью чашек, прикрепленных к длинным шестам. Поговаривали, что почти за каждым колодцем Никса, найденным в городе или в дикой природе, постоянно ухаживает, по крайней мере, один никсит. По-моему, это было сделано для того, чтобы никситы могли брать с людей деньги. Эти скромные с виду и при этом хитроумные смотрители создали монополию, в которой за тысячу лет никто не усомнился. Поскольку только они собирали и распределяли воду Никса, с ними обращались почти как со жрецами.
Ходили слухи, что Никс начал высыхать. Это был один из тех слухов, над которыми все смеялись, чтобы затем немедленно содрогнуться при мысли о том, что он может оказаться правдой. Если река когда-нибудь высохнет, погибнет и вся торговля тенями.
За колодцем змеилась и петляла длинная очередь. Я подошел к колодцу поближе, разглядывая толпу. Почти все собравшиеся, похоже, принесли с собой большие свертки или коробки. Те, кто мог себе это позволить, наняли телохранителей. Те, кому это было не по карману, обнимали свои мешки и коробки, настороженно поглядывая по сторонам. Это было логично: лучше всего украсть душу незадолго до того, как ее заколдовали. Владельцем души станет тот, кто доставит ее к воде Никса.
В толпе я заметил несколько свободных призраков. Пока я наблюдал за толпой, одного из них подозвали, и он поднялся по ступенькам на помост колодца Никса. Он прижимал что-то к груди, но я все равно заметил на нем белое перо. Никситы и человек, похожий на чиновника, что-то быстро обсудили, а затем призрак подошел к черной воде и бросил свою половину монеты в Никс. Монета с шипением вошла в воду, и в ту же секунду призрак растворился, превратившись в голубое облачко. Ветер быстро унес его прочь. Призрак внес свою плату и выбрал загробный мир. Мне стало жаль его: я думал, что он совершил ошибку. Тот, кто уходит в ту бесконечную пещеру, не обретает свободу, а капитулирует.
– Следующий! – крикнул солдат, стоявший на ступеньках, и тогда я заметил у основания колодца две фигуры в черных костюмах. Я подошел поближе, чтобы рассмотреть их знаки различия.
Эти люди, похожие на аркийцев, о чем-то деловито бормотали, указывая куда-то в подтверждение своих слов. Они внимательно и, похоже, с легким удивлением разглядывали очередь. На груди у каждого вышитый золотыми нитками красовался герб: женщина с весами в руках и звезда. Эти двое были обриты наголо, и из-под воротников на их щеки ползли черные татуировки.
– Господа? – начал я. – Не могли бы вы уделить мне немного времени…
– Эй! А ну сдай назад, тень! – крикнул один из них и толкнул меня в лицо рукой в перчатке. Его голос вызвал небольшое волнение в очереди.
– Не подходи! – завопил другой. – Назад, я сказал! Вот так лучше. Что у тебя за вопрос?
– Ну, господин…
– Для тебя я проктор, полужизнь!
– Я… – Я понятия не имел, что означает слово «проктор», но предположил, что это слово – название должности. Возможно, оно как-то связано с Кодексом. Моя любовь к службам правопорядка почти равнялась нулю, и почти всю мою жизнь люди этого типа были моими врагами. А теперь я надеялся, что они станут моими союзниками. – А что именно вы… ээ… проктите?
Мужчины усмехнулись.
– Ты тут недавно, да?
– Не могу понять, он ведь такой голубой.
Увидев мое недоумение, первый мужчина вздохнул.
– Тень, мы занимаемся поддержанием порядка – той малой его части, которая еще осталась. Следим за тем, чтобы никто не доставлял людям неприятностей – вот как ты сейчас.
– Я не доставляю неприятности, а хочу сообщить об убийстве. Моем убийстве. И о незаконном порабощении.
Прокторы закатили глаза.
– Все тени так говорят.
– Но это серьезное дело. Меня продал человек по имени «босс Темса». Он – отъявленный душекрад…
Кожаная перчатка с нашитыми на нее медными пластинами ударила меня прямо в грудину. Я пошатнулся; половина содержимого корзины высыпалась на землю.
Прокторы снова облокотились о стену колодца.
– Иди и встань в очередь у входа в Палату, как и все остальные. Или, если у тебя есть наводки на какого-то определенного босса, найди дознавателя. Мы ничего не можем сделать.
«Вы можете заняться своей работой прежде всего», – подумал я. Это было бы чудесно. Я подозревал, что в Араксе преступники зарабатывают куда больше, чем служители правопорядка.
– А где эта Палата? – спросил я, уже отступая.
Один из прокторов ткнул большим пальцем на восток, указав на точку среди башен из камня и мрамора. Ничего даже отдаленно не напоминало палату. Я вдруг заметил, что солнце быстро поднимается, и понял, что в моем распоряжении осталось меньше часа.
Решив не благодарить ленивых идиотов, я поспешно двинулся на запад. Мне вдруг пришла в голову мысль о том, что даже минутное опоздание может стать для Векса поводом избавиться от меня. Я помчался по рынкам и базарам, показывая список всем, кого встречал, отмечая слова, которые я не понимал. Люди фыркали, плевались и махали на меня руками, и в конце концов я прекратил поиски, чтобы не терять времени. Не выполнив поручение полностью и, следовательно, не победив Векса, я изо всех сил бежал сквозь толпы, радуясь тому, что запомнил облик башни Хорикс.
Когда я, шатаясь, прошел через арку во двор, чувствуя себя затравленным и невидимым, Векс спокойно поджидал меня. Два других призрака уже вернулись. К их парам вокруг лица и рук цеплялась пыль; на балахоне одного из них растеклось ярко-красное пятно. У их ног лежали корзины.
– Посмотрим, чего ты добился, Джеруб! – воскликнул Векс и улыбнулся, показав голубые зубы.
Я поставил на землю корзину и завернутую в папирус глину, а затем отошел, позволяя ему осмотреть их.
– Последние несколько вещей я не достал, – сказал я.
Векс удивленно посмотрел на меня.
– Вот как? – Он показал мне список, тыкая пальцем в странные слова. – Ты не приобрел дополнительное уважение? –
Мне захотелось закатить глаза.
– Похоже, обрел.
– Рад это слышать. – Он протянул руку, и я положил в его ладонь оставшиеся у меня монеты. – Хм. Результат не очень впечатляет.
Векс заставил нас ждать четвертого призрака, дав ему почти час сверх назначенного срока, после чего сделал знак стоявшему рядом солдату. Тот принес холщовый мешок, и из него была извлечена половина медной монеты пропавшего призрака. Я разглядел сломанную печать – корону с шипами, монету и вырезанный на ней символ – имя призрака. Я смотрел на мешок, прекрасно понимая, что моя половина монеты лежит там. Я мог бы выхватить его и убежать. Стать свободным призраком.
Векс достал необычный пинцет с зазубренными зубцами на «челюстях» и сдавил им половину монеты.
Заскрипел металл, в который впились зубцы пинцета.
Довольно долго ничего не происходило. Двое призраков и я морщились, но не слышали ни воплей, ни топота ног.
Векс нажал сильнее, согнув монету и сделав в ней вмятину. Заклинание, казалось, протестовало. Именно тогда послышался вопль – не из-за пределов дворика, как мы ожидали, а из башни. Затем появился столб пыли, и призраки в балахонах начали вытаскивать на свет обмякшие тела, покрытые кровью и запекшимся песком.
– Позовите врача! – завопил призрак с огромной бородой.
На секунду Векс застыл, уставившись на погнутую монету, словно именно она стала причиной хаоса. Но затем он понял, что это не так, и крикнул стоявшему рядом со мной призраку:
– Беги за врачом!
Во двор вытащили четырех человек, раздавленных чем-то тяжелым. Это были охранники, люди Калида, и кольчуги их не спасли. Во мне вдруг возник какой-то болезненный интерес к ним. Я понял, что отличаюсь от них только тем, что у меня нет
Пустой взгляд ближайшего мертвеца завораживал. Его зрачки были расширены, по белкам к темному центру тянулись раздутые вены. Говорят, что глаза – зеркало души, и, возможно, это так. Я представил себе, как призрак охранника, оказавшийся в ловушке за зеркалами глаз, бьется о них, словно пленник о прутья решетки.
– С дороги, тень!
Еще двоих бросили в общую кучу. Эти еще стонали, и я принялся их разглядывать. Позади меня Векс негромко переговаривался с бородатым призраком.
– Что случилось?
– Не знаю, Векс.
– Скажи, нанесен ли урон…
– Насколько мне известно, нет! – крикнул призрак и снова забежал в здание.
Векс бросился вслед за ним. Призраки отнесли раненых в тень и дали им напиться, а я опустился на колени рядом с одним из трупов. Верхнюю часть его черепа так вдавило внутрь, что его лоб заканчивался сразу над бровями. Все остальное превратилось в розово-серую кашу, покрытую обломками костей. Из перерезанных артерий еще сочилась темная кровь.
Я думал о том, где находится душа этого человека. Может, она застряла в теле и будет спать до тех пор, пока ее не похоронят или не заколдуют? Или она уже там, в огромной толпе мертвецов, и смотрит на далекие ворота и звезды?
Покрытые запекшимся песком губы трупа дернулись, и я отшатнулся, издав звук, гордиться которым я не могу.
– Ты зря теряешь время, – прохрипел мертвец.
Я посмотрел по сторонам; другие тени и стражники все еще оказывали помощь раненым. Никто не услышал ни голос, ни мой женственный вопль.
Глаза мертвеца ожили и принялись вращаться в глазницах, пока его взгляд не наткнулся на меня. Один глаз был мутный, другой – кроваво-голубой.
Он никак не мог быть живым. Ни один человек не способен выжить после такой травмы. Я перевел взгляд на красное месиво, в которое превратился его череп.
– Ты не…
– Ты зря теряешь время, Келтро. Ты должен сражаться, а не валять дурака в рабстве.
– Сражаться? С кем? За что?
– Проклятье! – Лицо мертвеца исказила гримаса. – Парень, ты должен сражаться за нас! Ты должен сражаться с потопом!
Я раскрыл рот, все еще пытаясь сообразить, сошел ли я с ума или нет. Мне никто не говорил, что призрак может спятить, и тем не менее сейчас я беседовал с трупом.
– Кто ты?
– Перестань терять время. Спаси нас от хаоса. Выполни нашу просьбу!
Труп снова дернулся. На этот раз вперед вылетела рука – обмякшая и изогнутая в тех местах, где не могло быть суставов. Я снова отшатнулся.
– Возьми ее!
Настойчивость в его голосе заставила меня прикоснуться к еще теплой коже, и перед моими глазами мелькнула картинка, повернутая набок: солнечный день, фигура, стоящая рядом со мной на коленях.
Это был я. Я был тем трупом. За то время, пока одна песчинка падает внутри песочных часов, я снова перенесся в то огромное пространство под звездами и почувствовал на себе давление бесконечной толпы мертвецов.
– Не дай нам умереть… – забулькал голос. – Не дай реке выйти из берегов…
Затем труп умер – снова. Здоровый глаз снова затуманился, и губы больше не шевелились.
– С дороги! – крикнул мне другой голос. – Проклятые тени! Вечно они путаются под ногами!
Ошеломленный, сбитый с толку, я отошел назад. Двое охранников, мужчина и женщина, вытащили еще одно тело и остановились, чтобы отдышаться.
– Какая срань! – воскликнула женщина, глядя на кучу трупов.
Я решил, что пора уходить. Мне нужно было побыть одному; я хотел стряхнуть с себя ощущение того, что какой-то огромный груз расплющивает меня. Разговоры стражников меня не интересовали, я не хотел знать, почему эти тела выглядят именно так. Я думал только о покалывании в моей ладони – в том месте, где я прикоснулся к мертвому телу, и о голосе, который требовал от меня сражаться с потопом.
Я спрятался в тени и стал снова и снова прокручивать в памяти слова, которые произнес хриплый голос. «Начинается потоп. Спаси нас от него». Фразы показались мне странными, и я не был уверен в том, правильно ли я их расслышал.
Я оставался там до тех пор, пока за мной не пришел Векс. Он выглядел подавленным, но все-таки был достаточно зол, чтобы пинками погнать нас в альковы. Никто за нами не следил, никто не звал нас на работу; нам просто приказали вести себя смирно и не болтать. В ту ночь призраки уже не смотрели на меня сурово: по-моему, они решили, что мой долг перед домом был уплачен.
Посреди ночи где-то глубоко под нами кто-то завыл – долго, еле слышно. Поначалу это было похоже на крик сокола, но я слышал в нем ноту горя, а ведь ни одна пернатая тварь, которая свободно летает по небу, не может быть столь несчастной. Вой был прерван стуком – может, хлопнула дверь, а может, кого-то ударили сапогом. Был ли это призрак, который пытался сбежать, или какой-то несчастный, который зашел не в тот переулок, я не знал. Но вой заставил меня выпрямиться и застыть на месте. Так я и простоял до восхода солнца.
Когда король-деспот прибыл к великим вратам, чтобы попасть в дуат – загробный мир – все боги, кроме Машат, согласились его впустить.
– Этот человек не имеет права войти сюда, – обратилась она к своим братьям. – Бросим его в бесконечную пустоту, пусть пожинает плоды своих злодеяний.
Но другие боги посмеялись над ней.
– Машат, так не делается, – возразил Сеш.
Но богиню это не смутило.
– Если правосудия не удалось добиться при жизни, значит, оно должно свершиться после смерти. – Взяв великие, священные цепи жизни, Машат согнула их, превратив в круг. – Вот так и будет. Что человек дает, то он и получит. Не по форме, но по духу.
Боги от ярости порвали на себе одежды.
– Этот человек при жизни был королем, и останется королем после смерти! – воскликнул Оширим, повелитель богов.
Машат покачала головой.
– «Король» – это просто титул, если он не подкреплен королевскими делами.
Нилит снова заставила себя встать. Грубая шерсть Аноиша, присыпанная песком, уже начала сдирать с нее кожу.
На Нилит накатила тошнота; ее комок поднимался, словно морская волна, выбрасывая Нилит на берег боли и головокружения. Она попыталась сделать глубокий вдох, почуяла запах лежавшего неподалеку трупа и снова почувствовала призыв к рвоте.
Открыв глаза, Нилит увидела, что Фаразар ушел вперед. Он словно тоже чувствовал вонь и пытался встать с наветренной стороны. Но, возможно, ему просто не нравилось смотреть на то, как его тело тянут по пыльной земле, привязав к еще более пыльной лошади.
Он определенно изменился после нападения: его паузы стали длиннее, его настроение – еще более унылым. Нилит не могла понять, занят ли он составлением плана или все еще размышляет о том, что она собирается сделать с ним и его трупом. В любом случае, долго об этом думать Нилит не могла – ей мешала сильная боль.
В пустыне раны быстро воспалялись: жара и грязь мешали держать что-либо в чистоте. Наконечник стрелы, оцарапавшей Нилит, был отравлен, и на следующий день у нее началась лихорадка. Нилит и раньше казалось, что солнце палит немилосердно, но лихорадка сделала жару невыносимой. Каждый час тянулся вдвое дольше, чем раньше, каждое движение Аноиша казалось ударом ножа в живот, каждый глоток воды просто давал ей возможность еще немного пропотеть.
День почти закончился, и теперь, когда на их пути встала Лестница Оширима, темневшая на фоне лилового неба, Нилит должна была сделать выбор. Ей казалось, что сейчас ее мозг не готов к этому, но у нее не было времени.
Кратчайший путь по горам лежал через Огненный хребет. Да, эта гора была чудовищно высокой, но обладала конусовидной формой, и поэтому по ней было легче взбираться, чем по другим. Кроме того, путь по ней считался самым опасным. На нее было не только сложно подниматься – это место к тому же облюбовали разбойники. Но если обходить ее или перебираться через более крутые горы, путь займет на несколько дней больше, и, хотя Нилит шла быстро, жертвовать днями она не могла. Аракс по-прежнему оставался за горизонтом.
Нилит посмотрела на далекие горы – зазубренные и бесформенные, словно куча сломанных корон. Лестница Оширима состояла из нескольких могучих пиков – красных, словно закат, и покрытых ржавчиной. Великое бурление земли создало эти гигантские возвышения, а ветер превратил их в завитки и скалы. Огненный хребет был мертвым вулканом с зазубренной пустотелой вершиной. Он возвышался над хребтом, горделиво занимая его центр, словно Небесная Игла в Араксе.
Жители Долгих Песков говорили, что именно по этим горам, как по ступенькам, один бог поднялся на небо, чтобы воссоединиться со своими братьями. У крассов была похожая легенда о Долкфанге – горе, которая возвышалась над их столицей Саракой. В соответствии с этой легендой, Одноглазый Бог забрался на вершину этой горы, чтобы провести девять ночей и девять дней, наблюдая за Землей и узнавая ее тайны и заклинания.
У Нилит, очевидно, начинался бред, раз она думала о бабьих сказках и мертвых богах. Их не зря называли мертвыми богами: их похоронили, и большинство о них забыло. Порабощение призраков означало, что человек построил новый загробный мир для себя – здесь, в Дальних Краях. Зачем нужны боги, если человечество победило смерть?
Ну вот, она снова взялась за свое. Нилит вытащила себя обратно в реальность и еще раз посмотрела на пики. Она бросит им вызов, но сначала ей нужно отдохнуть. После смерти тех троих другие не пошли по их следу, и с тех пор она мало кого видела на дороге. Эта часть Долгих Песков, в основном, была нехоженой. Один раз Нилит встретила торговца коврами, верхом на скарабее – он ехал проселочными дорогами в Гебус. В другой раз ей попался пастух верблюдов: он был рад держаться подальше от подозрительной женщины, тащившей труп по пустыне.
Подножия Лестницы растянулись на несколько миль, и лишь затем из земли вырывались горы, кое-где – почти вертикально. Среди волнообразных дюн появились огромные камни, рядом с которыми можно спрятаться и переночевать. Отдых был нужен не только Нилит; она понимала, что Аноиш устал, чувствовала, как дрожат его мышцы под ее ягодицами. Его шаги стали короче, и он все ниже опускал голову.
– Скоро будем на месте, – прошептала она, похлопав его по боку.
К закату они нашли неглубокую пещеру. Поначалу им показалось, что она ничем не отличается от других, но вскоре они поняли, что в ней находится что-то вроде святилища. В ее задней стене кто-то выдолбил нишу и выложил в ней сложные, практически невероятные груды из двух дюжин камней. Изможденная Нилит медленно соскользнула с коня, проверила его упряжь, почистила его вонючее тело, после чего осмотрела камни.
Камни размером с ее кулак, сложенные в три груды, бросали вызов законам мира, поскольку стояли прямо на своих острых вершинах. Их хрупкая неподвижность завораживала. Они, казалось, застыли в самый последний миг перед падением, когда их можно было обрушить, просто дохнув на них, и все-таки выстояли. Нилит вдруг поняла, что старается не дышать.
– Это что за хрень? – спросил Фаразар, стоявший у нее за спиной. – Какое-то деревенское колдовство?
– Это произведение искусства. – Нилит замахала на него руками, приказывая ему не подходить слишком близко. – Не смей его трогать.
Что-то бормоча, Фаразар вернулся ко входу в пещеру. Сложив руки на груди, он посмотрел на палящее солнце, которое превратило небо на западе в жидкий огонь.
– Это работа дикарей – какой-то секты, которая поклоняется камням.
Нилит проверила, устроился ли Аноиш на ночлег. Конь внимательно следил за ней. Что скрывалось во взгляде его карих глаз – мудрость или невежество? У нее возникло смутное подозрение, что все-таки невежество. Нилит растянулась на полу пещеры, и равномерное покачивание его ребер успокоило ее. Вздохнув, она принялась наблюдать за призраком.
Фаразар был подавлен, но не ныл и не дулся, словно обиженный ребенок. Лицо его посерьезнело.
Оставив его размышлять, Нилит занялась своей ногой и костром. Рана наконец-то начала заживать, но в ней еще оставался гной. Морщась от боли, Нилит постепенно выдавила его, а затем перевязала рану тряпицей, которая показалась ей чище остальных. У нее не было ни мазей, ни трав, только свежая вода. Маленькая пригоршня – вот все, что она могла потратить.
Набрав в окрестностях охапку хвороста, Нилит развела за валунами небольшой костер. Как только он негромко затрещал, Нилит прислонилась к коню и прикрыла глаза, ощущая спиной, как бурчат его сердце и легкие. Она представила себе карту: много недель она провела, запоминая тропы, ведущие через пустыню. Долгие Пески и Дюнные равнины постоянно изменялись, но кочевники, местные племена и торговцы делали все, чтобы сообщать об этих изменениях картографам. Свои маршруты Нилит прокладывала с учетом ориентиров, которые не меняются, например гор.
Она потратила целый час, выбирая тропу, и в конце концов отложила решение до утра. Сейчас она хотела только одного – спать.
Хотя за последние несколько дней Фаразар не пытался строить козни, это не означало, что он отказался от своих замыслов. Ночью он притворялся, что спит, или бродил вдоль своих границ, пока Нилит урывками погружалась в забытье. Сегодня Нилит казалось, что усталость утаскивает ее в бездну, и в конце концов она крепко заснула. Это был короткий восхитительный сон – по крайней мере, до тех пор, пока кто-то не разбудил ее, яростно хлопая по плечу.
– Кто-то идет, – прошептали ей в ухо.
Холодный воздух обдул Нилит лицо. Она выхватила кинжал и мгновенно прижала лезвие к боку Фаразара.
– Только попробуй, – шепнула она хрипло.
– Кто-то идет, дура, – прошипел он снова, отодвигаясь в глубь пещеры.
– Кто?
Фаразар не ответил. Аноиш тонко заржал, когда Нилит встала, сжимая в руке кинжал. Костер все еще горел, но уже не так ярко. Она едва могла разглядеть фигуру, которая появилась из-за валунов, лежавших у входа в пещеру.
– Ни с места!
– Я не желаю тебе вреда, – ответил женский голос, на удивление низкий. Поначалу Нилит подумала, что ее обманывают глаза, но когда женщина подошла ближе, оказалось, что на ней действительно одежда оранжевого цвета.
Женщина подняла морщинистую руку, показав, что она заканчивается обрубком чуть выше запястья.
– Я всего лишь хочу немного погреться, ведь ночь холодна, как последняя сука.
– Боюсь, что костер уже догорает.
– Не страшно. – Женщина снова двинулась вперед, и ее рука залезла в один из карманов.
Нилит отшатнулась, показывая женщине кинжал.
– Не страшно. – Женщина наклонилась и осторожно бросила в огонь пригоршню синего порошка.
Языки костра заплясали, поднялись, стали ярко-зелеными.
– Неплохой фокус.
Теперь Нилит могла лучше рассмотреть гостью. Лицо женщины было настоящей трехмерной картой из морщин и веснушек; оно высохло и потрескалось, словно земля в пустыне. Ее кожа, как и глаза, была орехово-смуглой, светлее, чем у местных жителей. Ее щеки обвисли. За тонкими губами прятались зубы, похожие на обугленные столбы. Женщина выглядела предельно исхудавшей; одеяние свисало с ее костлявого тела.
– Фокусникам цена грош за десяток, девочка, – ответила женщина с сильным южным акцентом. – А тебе, кажется, нужен охрененный целитель.
Она указала на окровавленную тряпку, обмотанную вокруг ноги Нилит. Через повязку уже просочились кровь и гной.
– Ты хоть одного знаешь?
Женщина быстро посмотрела на Фаразара, который все еще парил в пещере. Он сложил руки на груди и притворился, что его это не касается. Хмыкнув, женщина указала на место у огня напротив Нилит.
– Можно?
Нилит одобрительно махнула рукой, в которой сжимала кинжал, и старуха села на корточки, протянув руки к огню.
– Ты всегда обращаешься с добрыми незнакомцами как с говном? – спросила женщина.
– Прошу прощения. Эти правила я ввела недавно.
Женщина медленно кивнула.
– Долгие Пески полны опасностей. Дюнные черви. Песчаные бури. Душекрады. Работорговцы. Разбойники. Бьюсь об заклад, ты встретила кого-то из последних. Эта рана ужасно воняет.
– Ты откуда? – спросила Нилит, меняя тему разговора.
Женщина повернулась к ней.
– С юга.
– Хм… Далеко это отсюда?
В ответ женщина пожала плечами.
– Ты красивая. По крайней мере, все зубы на месте. Бьюсь об заклад, ты из города.
– Родилась я не в городе, но да, я из Аракса. Мы оба оттуда.
– Ты и твоя тень из Города Множества Душ?
– В Крассе мы называем их призраками.
Женщина рассмеялась. Ее смех был похож на звук, который могла бы издавать задыхающаяся ворона.
– Это мне нравится. – Еще одна пригоршня порошка, шурша, полетела в огонь. – Так точнее. Слово «тень» смягчает удар; оно похоже на окровавленный меч в богато украшенных ножнах. Какими бы ни были ножны, внутри все равно гребаная сталь, верно? «Тень» делает чудовище почти похожим на человека.
Нилит кивнула, пытаясь решить – мудрая ли эта женщина или просто странная. Ругалась она как пират, это точно.
– Один раз я видела великий город. Правда, только его края.
– Просторы?
– Я видела город, протянувшийся на много миль. Повсюду жучиные фермы. Вдали здания, похожие на горы. Они больше Лестницы. Слишком большие. Слишком, сука, большие.
– Сотни миль улиц и здания оттуда до самого моря, – вставил Фаразар. – Более сотни с востока на запад. Величайший город в мире.
– Ты идешь туда, чтобы его заколдовать? – кивнула женщина на призрака.
Нилит настороженно постучала зубами. Старая карга указала на завернутый труп, припрятанный за камнем недалеко от пещеры – с подветренной стороны.
– Это очевидно, верно? Тело еще не коснулось гребаной воды, так что еще ты можешь с ним делать? Обо мне не беспокойся: я тенями никогда не владела, и не собираюсь.
– Я его заколдую, – ответила Нилит, чувствуя на себе холодный взгляд Фаразара, – в Великом колодце Никса.
Женщина помахала обрубком, обводя им пещеру.
– Ты камни видела?
– Да.
– А что это за камни, знаешь?
– Произведения искусства?
Женщина, ковыляя, подошла поближе, и Нилит пришлось приложить усилия, чтобы рука с кинжалом осталась спокойно лежать на коленях. В глазах старухи вспыхнул темный огонь, словно расплавленная смола. Нилит сделала все, чтобы не отвести взгляд.
– Это могила, девочка. То, что этот мир забыл. Видишь ли, раньше мы проживали нашу жизнь только один раз. С той минуты, когда наши шлюхи-матери выталкивали нас в мир, мы жадно впитывали жизнь, мы вдыхали ее, вцеплялись в нее обеими гребаными руками. – Женщина закатила глаза и посмотрела на свою культю. – Победить в этой борьбе невозможно, но в этом все и дело. Ты знал, что однажды гонка закончится, и это заставляло тебя работать упорнее, прилагать больше усилий, жить, сука, упорнее. Мы обманывали смерть до тех пор, пока она нас не ловила. Раньше люди ценили жизнь. А мы – нет. Теперь ты просто всаживаешь нож в человека, у которого есть то, что тебе нужно. Теперь мы без раздумий берем то, что нам не принадлежит, и оставляем себе то, что мы убили. Нет, мы больше не боремся за жизнь. Теперь мы просто боремся за смерть. За гребаную смерть. Тебе не кажется, что мир уже умер – просто другой смертью?
Нилит вдруг поняла, что выпрямилась и сидит не шевелясь.
– Если честно, то да.
– Вот как? – Еще один хриплый смешок. Еще один косой взгляд на Фаразара. – У меня было три девочки. Три девочки, мать их. Их забрали эти тупоголовые душекрады. Четыре дня вели их по пустыне, по самой жаре. Насиловали, когда выпадала охота, а когда подошли к рынкам душ, хладнокровно убили их в канаве. Но при этом так облажались, что никто не пожелал их купить. Никто, кроме меня, конечно. Я выследила этих кровожадных мудаков и купила моих мертвых дочерей с гребаной скидкой, а затем подожгла лагерь работорговцев и смотрела, как все они горят.
Нилит подумала о том, что одного кинжала, возможно, ей не хватит.
– Даже не представляю себе, как больно тебе было.
– Их монеты теперь в Никсе, и это главное.
– Мне жаль, – ответила Нилит – более искренне, чем рассчитывала. Она подумала о других матерях, которые недавно потеряли детей. Она представила себе, как эти дети лежат под грудой камней на склоне какого-нибудь холма. Их призраки в конце концов восстанут и будут торчать там, пока не угаснут, или пока их не поработят проходящие мимо путники. Нилит поморщилась.
– Не страшно, не страшно. Пустыня – дерьмовое место. Гребаный песок подтачивает тебя, меняет тебя так, как тебе совсем не нужно. Чем больше времени ты проводишь тут, тем сильнее пустыня тебя стирает. – Блестящие глаза посмотрели прямо на Нилит. – Хотя есть способы уменьшить это бремя, смягчить удар.
Они еще немного посидели, а затем Нилит принялась копаться в лежащем рядом с ней мешке. Она вынула из него мешочек, завязанный полоской тростника, и положила его перед женщиной. Фаразар зацокал языком: он не одобрял благотворительности и, как и большинство аркийцев, едва знал, что означает это слово.
Он не понимал, что это, скорее, плата. Клинок Нилит не зарезал дочерей этой женщины, но он убил тех трех мужчин. Нилит совершила злое дело, ущерб от которого следовало возместить. Необходимо было восстановить равновесие.
– Пусть мертвые боги вознаградят тебя за потерю, – сказала Нилит слова, которые до сих пор только читала в свитках.
– Ты добрая.
– А ты добрее.
Внезапно закончив церемонию, женщина взяла мешочек, а затем показала на раненую ногу Нилит.
– Между прочим, я знаю целителя. Охрененного целителя.
Она ткнула себя в грудь пальцем, похожим на ветку зимнего дерева.
Нилит сжала губы.
– Разумеется.
Еще один мешочек упал в пыль.
Старуха подошла поближе и взялась за работу. Она посыпала землю порошком, на этот раз – буро-оранжевым, цвета ее одежды. Нилит охнула от боли и стиснула зубами край рукава. Узловатые пальцы тыкали ее, погружались в рану все глубже и глубже. Появился крошечный клинок, осколок черного стекла. С его помощью старуха отрезала загнившую плоть. Затем она закрыла рану темной мазью и запечатала ее с помощью ниток и бечевки. Когда старуха наложила на рану свежую повязку, Нилит позволила себе дышать и прислонилась к Аноишу. Конь негромко заржал.
Старуха уже поднялась на ноги и направилась в ночь. Прежде чем тени и отблеск костра поглотили ее, она подняла руку и очертила ею круг. Нилит снова наклонила голову в знак благодарности, а затем старуха исчезла.
Убедившись в том, что они остались одни, Фаразар подкрался к Нилит. Он сложил руки на груди, его лицо выражало неодобрение.
– Какое тебе дело до трех мертвых девочек из пустыни?
– Никакого.
– Тогда по…
– Оранжевая ткань в пустыне. Это ни о чем тебе не говорит? Нет? Она – бельдам.
Немного подумав, Фаразар фыркнул.
– Песчаная ведьма? Значит, ты еще глупее, чем я думал.
– Тебе стоило меньше пить и трахаться, и время от времени читать свитки, Фаразар. Ты ничего не знаешь о своей стране. – Нилит закрыла глаза, чтобы набраться терпения. По крайней мере, боль начала стихать. – Да, может, она и ведьма, но разве ты не слышал про то, что вы, аркийцы, называете «ма-ат»?
Фаразар подвигал губами, повторяя слова.
– «Жизнь круглая»?
– «Жизнь – колесо», на диалектах кочевников. Прямая противоположность идее «ба-ат» – привязанного призрака. Что посеешь, то и пожнешь. Подарок богини Машат, когда Арк еще был горсткой праха и фантазиями. Хотя бы про Машат ты знаешь? Ведь по иронии судьбы она – символ вашей драгоценной Палаты Кодекса. В Сколе в ма-ат тоже верят, но называют его «шульд». Это слово означает «равновесие» – то, о чем Аракс, похоже, совсем забыл. Я даю бельдам самоцветы за ее детей, и, значит, за то, что я сделала с теми людьми, уплачено. Она позаботится о поддержании равновесия и подарит нам удачу, когда мы пойдем по горным перевалам.
– Вот что появляется там, где нет цивилизации – языческая чушь и суеверия, распространяемые невеждами.
– Как знаешь. Но я тебе вот что скажу: ты получил по заслугам. Возможно, ма-ат действительно существует.
– Так утверждает убийца и душекрад. Посмотрим, что это принесет тебе, ладно?
Она не отреагировала на провокацию; не в силах справиться с раздражением, он всплеснул руками и умчался в глубь пещеры. Нилит ждала, что сейчас услышит стук камней, и заранее на это разозлилась, однако в пещере царила тишина – если не считать еле слышных шагов: недовольный призрак расхаживал взад-вперед. Эти звуки погрузили ее в полусон, в котором гаснущий костер и каменные стены слились в одно целое с арками из текущей крови и гримасами боли. Ее пальцы стали липкими. Мимо ее ушей со свистом пролетали стрелы.
Нилит погрузилась в прерывистый сон.
Банкиры удивились больше всех, когда поняли, что связь между хозяином и монетой сохранялась даже за дверью хранилища. До тех пор накопленные половины монет люди держали при себе, не доверяя Догматам и боясь, что право собственности на монеты перейдет к тому, кто к ним прикоснется. Но однажды нашелся храбрый владелец, имя которого история не сохранила, доверивший монету банку. Оказалось, что прав на нее он не утратил. Контракты, заверенные знаками, создавали столь строгую связь между половинами монет и людьми, как и при физическом обладании. Так началась новая эра порабощения: эра банков. Пятьсот лет спустя банки хранят миллионы монет теней, обрабатывают тысячи транзакций и руководят каждым Взвешиванием в Арке. Но Палаты банков, которая бы управляла ими, не существует. Банкам доверяют, потому что они неукоснительно следуют Кодексу. Или же, по меньшей мере, делают вид.
– Знаете, в чем секрет пыток, тор Мерлек?
Жалкое поскуливание подсказало Темсе, что нет, тор Мерлек не знает, в чем секрет пыток. Этого следовало ожидать: торы и талы города больше интересовались балами и изящным столовым серебром.
«Столовый прибор» Темсы был менее изящным.
Он открыл ящик и нашел среди кривых ножей и пинцетов еще один жуткого вида крюк. Другой рукой он взял носовой платок и стер часть крови и соплей с голой груди мужчины и обтянутой бархатом кушетки, которую они превратили в стол.
– Когда-то в Араксе жил человек, которого звали «Мясник». Очень оригинально, я понимаю, но недостаточно интересное имя он более чем возмещал ловкостью, с которой извлекал из людей сведения и извинения. Между прочим, именно он научил меня всему, что я знаю о пытках. – Темса умолк, чтобы царапнуть своими когтями по полу. Этот звук заставил Мерлека поморщиться. – Да, он запросил высокую плату, но тем не менее дал мне бесценный урок. Тайна, мой дорогой друг, заключается в том, что властью обладает не палач, а истязуемый.
В безумном взгляде тора мелькнуло удивление, словно прошедший час он страдал напрасно. Он прошептал несколько слов, состоявших почти из одних гласных. Сложно произносить согласные, если у тебя нет языка.
– Ы ыишь!
– Нет, я не вру. Ты можешь в любое время все это прекратить. И настанет тот сладкий миг, когда ты, тор Мерлек, обретешь свободу. Свободу от боли. Тебе нужно сделать только одно – уступить. Усваивая этот урок, я лишился ноги. А чего лишишься ты, прежде чем сдашься, мм?
Мужчина напрягся, пытаясь порвать веревки, которыми его связали. Оказалось, что тора Мерлека – тощего человека со странными светлыми волосами и большими зелеными глазами – довольно легко сломать.
– Я не ажу! Иы ф опу!
Темса посмотрел на Ани, которая расположилась в противоположном конце комнаты.
– Как хорошо, что благодаря мертвым богам мы можем сказать «жопа», даже если нам отрезали язык. Верно, дорогая?
Ани пожала плечами; так она делала всегда, если что-то не расслышала.
Темса укоризненно зацокал языком.
– Ну хватит, Мерлек. Неужели ты не хочешь спасти свою старую шкуру? – Темса воткнул толстый крюк в тело тора, заглубил, повернул и вывел наружу – так что на крюке оказалась полоска кожи. Теперь на груди и плечах Мерлека сидели уже четыре крюка. Его тонкие белые волосы были в пятнах крови.
– Я…
– Нет? Ну ладно. – Не переставая разговаривать, Темса начал прикреплять к крюкам тонкие цепи. – Ты – старый человек, Мерлек. Ты прожил долгую и счастливую жизнь. Может, пришло время дать шанс кому-нибудь другому? Объясни нам, как попасть в хранилище. Ты сами виноват, раз не доверился нашим добрым банкам, как все умные люди. Для этого банки и нужны!
– Старомодность долбаная, вот что это такое, – сказала Ани.
– Согласен.
– Мааура, – промычал тор, все более встревоженно поглядывая на Темсу, который начал отступать, зажав цепи в кулаке.
– Это было согласие? Даниб, Ани, развяжите его!
Как только Мерлека освободили, Темса потянул за цепи. Мерлек, визжа, поспешил встать, тщетно надеясь спасти натягивающуюся кожу.
Темса затащил тора в роскошный зал, где громилы забирали понравившиеся им безделушки с полок и из ящиков, сделанных из красного дерева. Темса, разумеется, имел право на часть добычи, но предпочитал ее не забирать – это было выгоднее, чем платить подручным из собственного кармана.
– Ну что, Острозубка? Как успехи?
В конце отделанного мрамором коридора находилась широкая комната с одним входом и одним выходом. В одной из стен комнаты была большая круглая дверь – вход в хранилище. У двери стояла женщина с конусом из свернутого папируса в руке; один его конец она прижала к уху, а другой – к резной, украшенной серебром деревянной накладке на двери.
– Фсе беф толку, бофф. Тут нуфен взломфик полуффе, – сказала она с мощным акцентом Разбросанных Островов.
У женщины был один зуб, который торчал из верхней десны и выходил за нижнюю губу. Из-за него она разговаривала шепелявя и с присвистом. Она отвернулась от двери и застыла, увидев, в каком состоянии находится тор; от его обнаженной, окровавленной спины тянулись цепи, которые Темса держал в кулаке.
– Ладно. – Темса снова дернул за цепи. Один крюк вырвался, и над одним из сосков Мерлека появилась кровавая дыра. – Тор, назови комбинацию, будь так любезен, – спокойно добавил он, не обращая внимания на вопли жертвы.
– Эве эо с ук не сойдеф! Пъесуфник! ПЪЕСУФНИК!
Темса топнул ногой, заставив всех вздрогнуть от неожиданности.
– Комбинацию, Мерлек! Я жду! Не испытывай мое терпение!
Зарыдав, Мерлек опустил голову, но тут же поднял ее, когда Темса снова потянул за цепи.
– Я жду! Или ты хочешь узнать, сколько крюков нужно, чтобы подвесить тебя на башне? – крикнул Темса.
Тор опустился на колени, потянулся к ручкам на двери хранилища и начал вращать их влево и вправо в сложной последовательности. За деревянными и серебряными панелями что-то щелкнуло и зажужжало; пришли в движение скрытые шестерни и пружины. Затем что-то громко лязгнуло, и половина двери раскрылась.
– А-а, вот так, – свистнула Острозубка.
Мерлек, сломленный, повалился на пол. Темса отпустил цепи и, перешагнув через него, зашел в хранилище.
Как и все в особняке, хранилище было воплощением роскоши – шелковые портьеры у входа, резное дерево на потолке, золотые завитки на полу. Небольшие лампы, набитые светлячками, наполняли комнату зеленоватым светом.
Темса потянул занавески в сторону и увидел у стен сложенные друг на друга столбики сияющих половин монет. Каждый столбик был завернут в тонкую, почти прозрачную ткань и перевязан красной бечевкой.
За спиной у Темсы послышались шаги и вежливое покашливание.
– Руссун, это ты?
– Угу, – буркнул Руссун. Они во второй раз вытащили его из дома, и уже стало ясно, что он не из болтливых. Темсу это не расстраивало: он любил молчаливых людей.
– Как только мы получим его подпись, приступай к подсчетам. После этого можешь уйти. Это завещание нашего тора?
Руссун кивнул и поднял свиток, чтобы Темса мог на него взглянуть.
– И документы на передачу всего, что он доверил банкам. То немногое, что там лежит.
– Выглядит неплохо. Нет, просто отлично. Какое оправдание ты выбрал на этот раз?
– Все сделано по Кодексу… босс. В соответствии с разделом девяносто шесть, тор Мерлек завещал вам свое имущество, и в том числе половины монет, в связи с плохим состоянием здоровья. Его состояние достанется вам, как только он умрет и будет порабощен.
– А почему он выбрал меня?
– Торговля тенями, посещения вашей таверны и родственные связи. Все доказательства занесены в свитки. Если Палата когда-нибудь начнет расследовать это дело, наши объяснения ее удовлетворят.
Темса стукнул тростью по полу.
– Великолепно! У тебя просто талант, Руссун. И твой отец, и твоя семья могут тобой гордиться. Ани, помоги нашему юному знаку получить подпись и печать Мерлека.
Женщина увела Руссуна, оставив Темсу и Даниба восхищаться сложенными у стен монетами. Даже призрак потянулся, чтобы коснуться одной из стопок. Чем дольше Темса считал, тем больше он усмехался – и в конце концов заржал, словно лошадь. Даниб молча чесал в затылке.
– Старый друг, я думал, ты порадуешься. Твои товарищи уже два раза нас не подвели.
Большой призрак пожал плечами и презрительно замахал руками над монетами, словно их тут была жалкая горстка.
– Ты ошибаешься. Именно ради них я и работал. Конечно, это смелый шаг, но я готов рисковать, чтобы занять подобающее мне место.
Даниб посмотрел ему в глаза.
– Мне плевать, как это выглядит, – сказал Темса и яростно топнул ногой. – С высокомерными аристократами я разберусь так, как сочту нужным. Если придется проучить их до того, как они отведают клинка, что ж, пусть…
Его прервал оглушительный вопль. Всплеснув руками, Темса захромал к выходу из хранилища.
Ани тянула за цепи так, что едва не отрывала Мерлека от пола.
Кожа вокруг каждого из крюков напоминала верхушку палатки, в которых живут обитатели пустыни.
– Он отказался, – сказала Ани.
– Ай-ай-ай, тор. Зря ты не послушался госпожу Джезебел. – Темса взял руку Ани и опустил ее. – Как он может подписывать бумаги, если он отрубился от боли?
– Но ты сказал…
– Мне нужно получить его подпись. Потом делай с ним что хочешь. – За спиной у Темсы снова раздались рыдания, и он обернулся. – Ну как же так, тор Мерлек? Снова нас задерживаешь? Подпиши этот документ, и покончим с этим грязным делом.
Мерлек разразился потоком невнятных проклятий. Несколько из них можно было даже разобрать: он говорил что-то про преступника, убийцу и вора. Темса улыбнулся.
– А чего ты хочешь от человека, который вломился в твою башню в компании громил посреди ночи?
Громилы, о которых шла речь, фыркнули от смеха.
– Тебе прекрасно известно: если нужно, я просто заберу все – хоть с подписью, хоть без, – продолжал Темса. – Если нужно, я все сделаю старым проверенным способом: продам твои безделушки и тени на рынке поштучно. Тебя я тоже заколдую, вырежу тебе язык и сплавлю на какую-нибудь каменоломню в пустыне. Но, мой дорогой друг, у меня более грандиозные планы, и я готов спорить, что ты предпочтешь провести остаток дней либо живым, либо свободным в каком-нибудь дальнем уголке Дальних Краев. Так, может, оформим все как полагается? – Темса снова ткнул ему документом в лицо. – Подписывай, сука!
Именно в тот миг Мерлек окончательно утратил желание сопротивляться. Возможно, все дело было в боли или же в полной бессмысленности сопротивления, но, как бы то ни было, он взял дрожащей рукой тростниковое перо и сумел нацарапать что-то – достаточно разборчиво, чтобы получить одобрение Руссуна. Тору поднесли серебряную коробочку – ее внутренности были черными от покрытого чернилами мха. Темса, словно кукловод, задвигал рукой Мерлека и прижал его перстень с печаткой к папирусу.
– Годится, знак?
– Сойдет, – прошептал Руссун, отстраняясь. Похоже, ему не нравилось смотреть на кровь.
Вздохнув, Темса погладил тора по голове.
– Ани, Даниб, забирайте его. Думаю, он заслужил что-то относительно быстрое. Но лицо не трогайте: у него должен быть товарный вид.
Мерлек, до сих пор не протестовал, но, услышав последнюю фразу, забился и заревел, словно тонущий орикс. Забрать его имущество, его дом и даже его жизнь – это одно. Но поработить самого тора, словно его собственных теней? Вот это – настоящее проклятие. Аристократы твердо верили в то, что останутся богатыми и на том свете, и поэтому лишать их этой надежды было почти приятно.
Мерлека потащили по коридору в спальню, и его вопли постепенно затихли.
Темса хлопнул в ладоши.
– Вы, четверо, – рявкнул он, указывая на группу своих людей, – останетесь здесь. Оденьтесь в ливреи Мерлека, и, если кто придет, в дом не пускайте, говорите, что тор неожиданно отправился на юг. А вы помогите Руссуну пересчитать монеты, погрузить их и отвезти в «Плиту». Кроме того, забирайте все, что можно продать. Складывайте добро в одну кучу, будем готовиться к визиту на монетный двор Фенека. А теней заприте в погребах. Их половины монет достанутся мне, как только я заколдую Мерлека, и тогда мы сможем ими воспользоваться. Нужно, чтобы все выглядело законно – верно, дорогая?
– Да, босс.
Понаблюдав за тем, как суетятся его подручные, Темса вдруг заметил, что Острозубка стоит рядом с ним, словно заблудившаяся колонна. Она и раньше была худощавой, а с возрастом становилась все более тощей. Острозубка тоже наблюдала за работой, постоянно прикусывая нижнюю губу и дергая пряди своих огненных волос. Неудивительно, что у нее были такие сухие губы.
– В чем дело?
– Профти за дверь, бофф. Комбинафии – кофарные тфари. Эфи богатые фкоты факафывают хранилиффа делают у луффих мафтероф. Тут наферняка порабофал мафтер Фулиф. Я узнаю пофледофательнофти. Он хитроумный, фука.
Темса безразлично посмотрел на нее.
– Ясно.
Похоже, слова у нее закончились, и поэтому она, пожав плечами, поклонилась и начала собирать свои инструменты. Темса наблюдал за ней, разглядывая каждый инструмент, который она бросала в холщовый мешок. Некоторые из них не так уж отличались от его пыточных приспособлений – бурав, молоток, тонкие полоски металла, похожие на лезвия ножей. Темса задумчиво прищурился.
Ани и Даниб вернулись, волоча за собой свежий труп.
– О чем-то задумался, босс? – спросила Ани.
– Как и всегда, моя дорогая. Но в данную минуту – о замочном мастере.
Ани проследила за его взглядом и увидела, как Острозубка выскальзывает из комнаты вместе с людьми Темсы.
– Эта тощая дурища уже не в первый раз тебя подводит, так?
– Я дам ей еще один шанс. – Почувствовав, что пауза затянулась, Темса обернулся и увидел выражение неуверенности на лице Ани. – В чем дело? Ты с Данибом говорила, да? Давай, выкладывай.
Ани задрала подбородок и выпрямилась, словно солдат, стоящий по стойке «смирно». Ее взгляд уперся в точку где-то над его головой.
– Ничего не случилось, босс. Огромный улов. Потеряли всего пару десятков людей. И одним богатым ублюдком в городе стало меньше. Тут все в порядке.
Темса взмахнул тростью.
– Вот и отлично, моя дорогая! Бери с нее пример, Даниб! – Лязгая металлической ногой, Темса пошел было прочь, но обернулся и бросил через плечо: – И разыщи тора Баска. Пусть придет ко мне в таверну. Хочу узнать, нет ли у него еще одного взломщика.
Он слышал, как поднимается верхняя губа Ани, как лопаются пузыри слюны на больших зубах.
– Да, босс.
Утром с Беспокойного моря пришел густой туман, и он затопил улицы своими сырыми холодными парами. Казалось, что какого-то огромного, связанного с Никсом морского зверя выбросило на берег, и город стал ему могилой.
Тор Симеон Баск спешил, рыча и морщась на каждом шагу. От холода его старые кости ныли. Он не любил туман. Если бы ему нужен был холод, то он остался бы в Сколе.
Какая-то тень вышла из дымки, неуклюже держа в руках охапку алых овощей. Баск вытащил нож и жестом приказал тени обойти его стороной. Вот еще одна причина ненавидеть туман: в пустыне, в солнечных лучах сложно спрятаться, но в тумане каждая тень превращалась в разбойника, каждое приглушенное звяканье – в шаги приближающегося душекрада.
– Прочь! – рявкнул он.
– Да, тор, – пробормотала тень, заметив тонкие шелка, облегающие дородное тело Баска. Она выполнила приказ, поклонившись так низко, насколько позволяли зажатые в руках овощи.
– Мерзкий проныра, – сказал Баск, шагая дальше. Он был разочарован тем, что рядом с таверной Темсы не было ни одной высокой дороги. Кинжал он на всякий случай убирать не стал. Будь его воля, он бы остался в своей башне, подальше от опасного тумана. Недавно исчезли несколько аристократов, и в городе с каждой неделей усиливалась жажда к душам. Но если тебя вызывает босс Боран Темса, то отказываться нельзя – разве что ты хочешь покончить с собой или не знаешь, кто такой босс Темса. В любом случае, тебя доставят к нему, не обращая внимания на твои вопли. Баск прекрасно это понимал.
Он с трудом заковылял дальше, ориентируясь по расплывчатым краям зданий, определяя свое местоположение по названиям таверн и базарам. Все вокруг выглядело размытым, бесплотным. Ни одно направление не казалось верным. Он слышал, как грохочут проезжающие мимо телеги, но видел только плывущие тени. Несколько пьяниц забрели в его маленький, наполненный дымкой мир. Он взмахнул ножом, и они растворились, словно семена, которые ветер унес на поиски нового дома.
Наконец из тумана появились наклоненные стены и острая вершина «Ржавой плиты». Огни пирамиды либо остались гореть с прошлого вечера, либо их зажгли непривычно рано. В дымке они напоминали глаза паука, который наблюдает за приближением Баска. Тор Баск взял курс на высокий выступающий камень, который служил фасадом здания. На его плоской поверхности были вырезаны сцены веселья, название таверны и имя владельца.
Когда Баск добрался до ската, ведущего к двери, мимо него пролетел человек. Летел он в буквальном смысле слова, и земли он коснулся лишь после того, как преодолел несколько ярдов. Несколько встревоженный, Баск посмотрел наверх и увидел, что над ним возвышается госпожа Ани Джезебел. Рукава ее куртки были закатаны, и на мускулистых предплечьях виднелись шрамы и черные завитки татуировок.
– И чтобы я тебя здесь не видела! – рявкнула она на человека, которого выставила из заведения, а затем рассеянно кивнула тору. – Баск.
– Тор Баск, госпожа. Я неспроста ношу этот титул.
– А у меня неспроста есть два гребаных кулака. Хочешь, я пущу их в ход?
Баск посмотрел на вышеупомянутые кулаки в кожаных, украшенных костями, перчатках.
– Нет.
– Значит, топай внутрь. На твоем месте я бы не стала заставлять Темсу ждать.
Он воспользовался ее советом и вскоре уже стоял на липком полу таверны. Туман прополз и сюда, окружив дымкой лампы, в которых горела ворвань. Посетителям здесь прислуживали только живые; среди них не было ни одной тени. Казалось, Темса не доверяет теням выпивку.
У лестницы ждал огромный призрак, облаченный в полный боевой доспех. Придерживая одной рукой занавеску, другой он поманил тора. Баск пошел вперед, по темным ступенькам, освещенным голубым сиянием Дануба, или как там его звали. Звуки шагов заглушал громкий, ритмичный лязг металла у него за спиной. Его дыхание зависало в ледяном воздухе, который исходил от великана.
В комнате тоже было темно. Темса сидел за своим столом, в густом облаке дыма. Трубка в его зубах освещала только кривой нос и горящие глаза. Под глазами виднелись темные мешки – признак усталости. Из гладкой, аккуратно уложенной прически на лысеющей голове выбился волос и повис над наморщенным лбом.
Кольцо дыма вырвалось из облака и поплыло в сторону Баска. Он разрушил его резким движением и поморщился. Он, человек умный, понимал, что курение – скверная привычка. Баск попытался вежливо улыбнуться, но ему мешало накопившееся внутри раздражение.
– Вызывали?
– Тор Баск. Я, как всегда, рад вас видеть. – Голос Темсы был хриплым от дыма и усталости.
– Я бы тоже был рад, если бы не ранний час.
– Вы бы предпочли прийти ко мне ночью?
– Я бы предпочел вооруженное сопровождение, а не одинокого и довольно мрачного посланца.
– У вас же вроде есть охрана?
– Охрана, действительно. С глазами, ушами и болтливыми языками. Вы прекрасно знаете, что тайны в этом городе – разменная монета.
Темса усмехнулся.
– В следующий раз попрошу Ани вас сопровождать. Вам стыдно, когда нас видят вместе, тор? Это совсем на вас не похоже.
– Появляться на публике в вашем обществе – не самое умное решение. Сейчас ходит много слухов о бесчинствующих душекрадах и пропадающих аристократах. Мне совсем не нужно, чтобы меня в чем-то подозревали, поэтому я хочу, чтобы о наших делах знали как можно меньше людей.
Темса подался вперед и сделал затяжку; свечение угольков в чаше трубки заставило его лицо порозоветь.
– Действительно, очень умно. Пожалуйста, садитесь. Я знаю, как болят ваши ноги в холодную погоду.
Призрак-громила поставил рядом с Баском стул, и Баск решил сесть.
– Чем могу помочь?
Проклятая металлическая нога топнула об пол, и чумазые люди принесли свертки из пальмовых листьев.
– Наш очередной урожай. Лучшее я приберег для вас, – сказал Темса.
Похоже, душекрад не сидел сложа руки: Баск увидел перед собой четыре… нет, пять свертков и подумал, что, возможно, не зря вышел из дома. Свертки разворачивали по одному и выкладывали перед ним их содержимое – безделушки из красного и желтого золота, латуни, меди, серебра и платины из Белиша. Тут были нефритовые ожерелья, хитроумные солнечные часы, браслеты, кривые ритуальные ножи, шелковые банты и кружева, ожерелье с бирюзой и даже один перстень с печаткой из Скола. Обычно такие перстни были парными.
Баск оторвал взгляд от свертков и посмотрел на терпеливо ждущего Темсу.
– Хороший улов! – Баск покопался в кармане и достал оттуда свою линзу – миниатюрную подзорную трубу, сделанную из бронзы и кристаллов. Он вставил ее в глазницу и начал более тщательный осмотр, не прекращая разговаривать.
– Ожерелье фальшивое. Филанские серьги можно продать за пару монет. Неплохая бирюза.
– Я надеялся, что вы поможете мне в еще одном деле, – сказал Темса.
– Мм-м?
– Я о замочном мастере. Об этом ремесле вы знаете больше, чем я.
Темсе, похоже, было неприятно это признавать.
– Я думал, что вы работаете с той женщиной.
– С Острозубкой.
– Именно.
Темса выдул из себя огромную струю дыма и откинулся на спинку кресла.
– Мне кажется, что она уже практически себя исчерпала. Да, она годится для большинства дел и разбирается в дверях, но когда дело доходит до хранилищ, которые по карману вам, торам и талам… – Он почмокал губами. – Тут ее способностей оказывается недостаточно.
Баск оторвался от серебряной игрушки, сделанной из шестеренок и пружин.
– А почему вас интересует то, что по карману нам, торам? – По его спине пробежал холодок; возможно, тень стояла слишком близко.
Темса снова рассмеялся. Это был жуткий, царапающий звук, который никак не успокаивал.
– О подробностях можете не беспокоиться, Баск. В последнее время я ищу души дальше, чем обычно – за пределами центральных районов, а иногда даже на Просторах. Мне просто нужен замочный мастер, который не подведет меня в сложный момент. Понимаете?
– Для хранилищ нужен хороший мастер. Очень хороший. Возможно, один из лучших. А в Дальних Краях есть лишь горстка мастеров, которые способны вскрыть большинство аркийских замков. Лучшая среди них – одна женщина из Скола; по крайней мере, так говорят мои коллеги. Кажется, ее зовут Эверасс. Но на нее очень большой спрос, и она слегка разборчива. Кроме нее, есть еще несколько крассов, люди с Разбросанных островов, и парочка из Белиша.
– Вы уже использовали кого-нибудь из них?
– Нет. – Это была правда. Занимаясь скупкой краденого, Баск познакомился с самыми разными людьми – и сомнительными типами, и колоритными персонажами, – но среди них не было ни одного крупного замочного мастера, которого он был бы готов порекомендовать. В этом все и дело: в его ремесле ты ручался только за тех, за кого был готов отвечать. – Ни одного из них я не знаю.
– Разумеется, – отозвался Темса, взмахнув трубкой. – Вы же теперь, как-никак, законопослушный гражданин, торговец произведениями искусства. Во время предыдущей нашей встречи вы выдавали себя за него, верно?
– Я посредник. И нет, я ни за кого себя не выдаю.
– По-моему, вы все равно очень похожи на скупщика краденого.
Не обращая на него внимания, Баск взял каменную шкатулку, инкрустированную золотом, и взвесил ее на ладони.
– По-моему, тут почти дебен. Даю за нее дюжину серебряных монет.
Если Баск прислушивался, то мог услышать, как спрятанный за портьерой писец бешено водит тростниковым пером по папирусу.
Над Баском полетело облако дыма.
– А ваши коллеги? Есть среди них тот, кто мог бы меня познакомить?
Баск со всей серьезностью покачал головой.
– Для ваших целей – нет. Однако есть пара людей, с которыми я уже много лет не общался. Возможно, они знают больше, чем я.
– Тогда я буду ждать от вас весточки. Полагаю, вы будете действовать осторожно?
Баск посмотрел Темсе прямо в глаза.
– А вы ожидали от меня чего-то другого?
– Пока что вы ни разу меня не разочаровали, – задумчиво ответил Темса и сделал еще одну затяжку.
Кивнув, тор занялся следующим свертком и нашел в нем кое-что интересное.
– А это что за вещицы? – еле слышно буркнул он.
– Я надеялся, что вы сами мне это объясните.
Баск покрутил в руках кусочки металла и пружины, внимательно разглядывая их в линзу. Рассеянно напевая, он тянул время, чтобы как следует все обдумать. Эти предметы он узнал сразу – не только благодаря их форме, качеству работы или материалам, но благодаря крошечной метке на одной полоске, которая напоминала половину ручки. У этой метки был неровный, словно у напильника, край, который врезался в большой палец Баска. Надпись – но не аркийские иероглифы и не символы общего языка, а буквы крассов. Если Баск не ошибся, то это была маленькая «к» и большая «Б».
– Письменные принадлежности? Нет. Какие-то ручки… Возможно, части заводного механизма. А это, похоже, старые руны Скола… – Он умолк. – Где вы их нашли?
– Эй, эй! – воскликнул Темса и неодобрительно защелкал языком. – Где же ваша обещанная осторожность, тор?
Баск поднял руки вверх.
– Меня одолело любопытство. Правда, подобные сведения позволят мне сократить число вариантов.
Немного подумав, душекрад заговорил, тщательно подбирая слова.
– Они остались от одного бедняги – он забрел в ту часть доков, где ему находиться не следовало. Это был какой-то кузнец. К сожалению, его уже нет с нами.
– Кузнец? Хм… Ну, значит, это инструменты – ювелира или скульптора, а может, даже какого-нибудь чернорабочего. Прошу прощения.
– Жаль, – вздохнул Темса.
– Если вы разрешите мне взять их и дадите мне время, то я найду ответ. В крайнем случае, металл можно продать.
Темса вынырнул из дыма и со скрежетом подтолкнул к Баску бо́льшую часть предметов.
– Вот эти я на время оставлю у себя, – кивнул он на пригоршню вещиц. – А вы поспрашивайте там, – добавил он.
– Так я и сделаю, не сомневайтесь.
Баск занялся остальными предметами и за десять минут завершил осмотр. Писец представил полный список, и вскоре тор уже выкладывал на стол серебряные монеты.
Когда с делами было покончено, Баск встал и засунул металлические предметы во внутренний карман. Темса остался сидеть. Его трубка потухла, и теперь его лицо практически скрылось в дыму и мраке.
– Ну что ж… Доброго вам дня, босс Темса. Я пришлю своих теней за товарами. Когда захотите продать что-то еще, дайте мне знать. – Баск поклонился и направился к двери.
– Замочный мастер.
Это слово заставило Баска остановиться; одна его нога зависла над порогом.
– Что, прошу прощения?
Баск оглянулся. Темса не сдвинулся с места. Баск даже не знал, смотрит ли он сейчас в глаза Темсе.
– Замочный мастер. Вы же найдете его, да?
Баск попытался выдавить из себя улыбку.
– Сделаю все, что в моих силах.
– На большее я и не рассчитываю.
В комнате воцарилось молчание, и Баск воспользовался этой возможностью, чтобы уйти. Большая тень осветила ему дорогу на лестнице и проводила его к дверям. Ани все еще стояла там, выискивая других людей, которых можно вышвырнуть на улицу.
Призрак и Ани не стали желать ему доброго пути, а лишь холодно посмотрели на него. Баск вышел из таверны размеренно и с достоинством, но, повернув за угол, поспешил домой с той скоростью, на которую были способны его старые ноги.
Хотя утреннее солнце еще не выжгло на улицах туман, теперь Баск прижимал к себе не клинок, а лежащую в кармане полоску металла.
Есть много способов разобраться с непокорной домашней тенью, не нанося ей непоправимого ущерба. Многие тени могут работать так же хорошо, даже лишившись определенных придатков. Кроме того, мы рекомендуем еще одно прекрасное наказание – подвесить тень на несколько часов на медной нити. Даже старая добрая порка тонким прутом творит чудеса!
Говорят, что счастье – в неведении, но лично мне кажется, что автор этих слов был глухой, немой, слепой и – совершенно точно – идиот. Возможно, он и был рад, что ничего не знает, но мне не давали покоя неразрешенные вопросы, а скука тянулась бесконечно вместе со временем. В доме Хорикс счастье было неведомой зверушкой.
После несчастного случая у башни меня посадили в мой альков. В мою сторону не летели ни слова, ни шепот, ни даже капли слюны. Тот факт, что я страдаю не один, меня мало утешал: почти всех слуг-призраков затолкали в ниши и приказали не двигаться. Остальные тени, выполнявшие свои обязанности, хмурились, проходя мимо нас. Видимо, они думали, что нам дали выходной. Лично мне казалось, что это больше похоже на наказание.
Тем временем под нами, в основании башни, раздавались стук и грохот. Это как-то было связано с тем несчастным случаем и девятью мертвыми охранниками, которых вытащили во двор окровавленных, переломанных и перекрученных.
В моей крови всегда бурлило любопытство, и моей жизнью до сих пор управляли вопросы «Как это устроено?» и «что там, с другой стороны?». На этом строилось мое ремесло; именно поэтому я в юном возрасте покинул свой дом и отправился на поиски чего-то великого – и уже не вернулся. Да, нож Кеча отнял у меня тело, но душа со всеми ее причудами выжила. Я не находил себе места от возбуждения, во мне горело желание узнать, что происходит внизу – но я никак не мог это выяснить.
Тюрьма действует на тебя по тому же принципу: заключенного наказывают не сокамерники и не нищета и не дурное обращение, а тот факт, что за стенами тюрьмы мир по-прежнему живет, а узник уже не является его частью. С тех пор как я оказался в клетке Темсы, я очень остро чувствовал, что сижу за решеткой, а ведь в тюрьму я попадал не раз.
Если честно, то, пытаясь узнать о замыслах Хорикс, я просто пытался себя отвлечь. Голос мертвого охранника сильно меня встревожил – не просто потому, что он звучал с того света, но потому что он взвалил на меня груз ответственности. На мои плечи и так легло тяжелое бремя, и мне совсем не хотелось добавлять к нему бредовые истории о потопе и хаосе. И все же, закрывая глаза, я видел только одно – мертвеца с половиной черепа и его налитые кровью глаза. В промежутках между ударами молота я слышал его голос. Его голос наполнял все мои судорожные движения, он окружал мою ярость черной тенью. Ответственность преследовала меня всю мою жизнь, но до сих пор мне удавалось ускользнуть от нее. Я не собирался поддаваться ей после смерти.
Белу утомило мое возбуждение. Каждый шорох заставлял меня оглядываться. Каждый приглушенный крик заставлял меня кусать мои холодные призрачные губы.
– Может, хватит уже, Джеруб?!
Ее глаза горели, словно огонь в газовой лампе.
– Разве тебе не хочется узнать, что стало с теми людьми? Или о том, что происходит там, внизу? – спросил я.
– Нет. – Она отвела взгляд, чтобы скрыть свою ложь. – Все это меня не интересует.
За несколько дней, проведенных в башне Хорикс, чувство общности, связанное с тем, что нас обоих поймал и продал Темса, исчезло. От Белы было не больше пользы, чем от остальных.
– А вот мне хочется, – сказал крошечный призрак, который сидел в одном из нижних рядов альковов. Он был наивным новичком, жертвой несчастного случая, в котором участвовали бочка с солью, которую поднимали на чердак, и подгрызенная крысами веревка. В Крассе таких называли «честными призраками», ведь они отправились в мир иной благодаря чистой случайности, а не с помощью холодной стали. Однако в соответствии с Догматами все равно считалось, что они умерли «в смятении». Правда, у честных призраков были свои недостатки – несчастные случаи могут быть очень кровавыми. Тело молодого аркийца имело форму зигзага, а его рост после смерти уменьшился вдвое. Его хребет был жутко изогнут в нескольких местах, а его голова кренилась набок. Балахон с множеством заплат, более похожий на одеяло с прорезанными в нем дырами, в основном служил для того, чтобы спрятать кости, которые вылезли из его тела, когда по нему проехалась бочка. Должно быть, этого призрака продали задешево.
Я ткнул пальцем в сторону юноши, имя которого я никак не мог запомнить.
– Видишь? Вот этот, как бишь его, хочет.
Бела фыркнула.
– Все это не имеет смысла. Мы – тени-слуги, это не наше дело.
– Очень даже наше. В башне есть что-то опасное, а Векс, Ямак и Калид это прячут. Разве ты не видела тела, которые вынесли из погребов?
В Беле закипела горячая восточная кровь.
– Боишься умереть еще раз, красс? Ты настолько слаб,
Я попытался посмотреть ей в глаза. Обычно я был либо саркастичным, либо тихим и задумчивым, но смерть ожесточила меня.
Не успел я поведать этой суке из Скола о том, каким хлевом является ее родина, или сообщить ей, что она – мерзкая дворняжка, но что-то меня удержало. Тишина может быть не менее громкой, чем какофония.
Удары молота резко прекратились. В башне замерло все, кроме пляшущих в воздухе пылинок. Я задержал дыхание – хотя и не дышал.
– Они остановились.
Бела рассерженно отвернулась от меня. Я отмахнулся от нее и пошел вперед. Раздавленный призрак последовал за мной и осторожно выглянул в коридор.
– Как думаешь, чем они занимались? – спросил он булькающим голосом. Судя по акценту, он был аркийцем.
– Думаю, чинили то, что сломалось. Что-то важное.
– Как тебя звать?
– Контеф. Ну, то есть так меня звали при жизни. Новое имя я не помню.
– Я буду называть тебя «Кон».
Юноша криво пожал плечами.
– Ладно.
– Прогуляться не желаешь, Кон?
Юноша, видимо, обожал пожимать плечами. Решив, что его жест означает согласие, я двинулся вперед и позволил ему плестись позади меня. Бела зацокала на нас языком, но мы ее игнорировали.
– Вы об этом пожалеете! – прошипела она.
Кон помедлил, но я поманил его, и вместе мы подкрались к выходу в коридор, остановились у шелковых занавесок и прислушались Я не услышал ни звука, и это меня приободрило. Ведь, в конце концов, последняя моя вылазка прошла успешно – она позволила мне встретиться с вдовой Хорикс.
По каменным ступенькам мои ноги ступали мягко. Даже мое сияние уменьшилось, словно от напряжения я тратил слишком много энергии, и на свет ее не хватало. Я решил, что это полезное свойство, и чуть сильнее втянул в себя живот.
– Кем ты был, Кон, – ну, до всего этого? – прошептал я.
Хоть это отвлечет меня от ноющей тишины.
– Работал в Палате Великого строителя. Был младшим учеником. Продвигался наверх – медленно, но верно.
– И чем занимался?
Он почесал голову, словно воспоминания о его жизни слегка стерлись в памяти. Пары вокруг его бритого черепа зашевелились. Я заметил на его затылке еле заметную татуировку – синий символ.
– В основном, носил чертежи. Приносил чай. Один раз нарисовал шпиль.
– Ясно. И что произошло?
– Я брел в кабинет архитектора, как вдруг услышал крик, и что-то очень тяжелое ударило меня сзади по голове. В спине что-то хрустнуло, и я ударился лицом о мостовую. Затем я очнулся в темной комнате – тогда я уже был тенью, и с меня текла вода Никса. Мне сказали, что на башню какой-то тал поднимал бочку с солью. Ветхая веревка порвалась, и бочка упала на твоего покорного слугу. Не успел я и слова сказать, как меня уложили на телегу и повезли на рынок душ. Все произошло очень неожиданно. – Кон вздохнул. – А ты?
Я помолчал, по привычке прикидывая, какую бы ложь изобрести сегодня, но что-то во взгляде Кона заставило меня выбрать правду. Его глаза были честными, словно у щенка. Я вдруг обнаружил, что мне легко ему довериться – и это было приятно.
– Я вор, притом отменный. Прибыл в Аракс поработать, но банда душекрадов перерезала мне глотку. Да уж, все это было очень неожиданно. Я возлагал большие надежды на это путешествие.
– Ты из Красса.
– Да. Из Таймара – местечка между горами и морем.
– Тогда зачем ты приехал сюда, в Арк? Не было работы на родине?
Я помедлил с ответом; моя рука бесцельно провела по вазе, стоящей на пьедестале. Холод, исходивший от меня, заставил ее поверхность затуманиться.
– Для меня – нет.
– Ч…
Несколькими этажами ниже лязгнула ручка тяжелой двери, и лестница вдруг стала ярко-зеленой: свет ламп смешивался со свечением призраков. Глаза Кона расширились так, что мне показалось, будто они вот-вот лопнут.
Я уже мчал к соседнему коридору.
– Сюда!
Кон заковылял вслед за мной. В коридоре стояли полки с посудой и горшками, но ни одного алькова и ни одного шкафа – только маленькая ниша для старых балахонов. Звякнули задетые нами крюки. Мы попытались прикрыть наше свечение кусками ткани, и уже во второй раз за ночь я притворился, что задерживаю дыхание, и прислушался к шарканью сапог и еле слышным шагам многочисленных мертвецов.
Сегодня их было больше – и охранников, и призраков, – по крайней мере, так сказали мне мои уши. От этого мое любопытство разгорелось еще сильнее. Если нужно больше призраков, то почему не выбрали меня? Значит, они сами виноваты в том, что мне пришлось пробираться сюда тайком. По крайней мере, так я говорил себе, чтобы унять кипевшую во мне ревность.
Охранник зашел в коридор, размахивая латунной лампой, в которой горело масло. К счастью, особой тщательностью он не отличался и, сделав пять шагов, решил прекратить осмотр и вернулся обратно на лестницу.
Мы с Коном, стоя лицом к лицу, прождали целую вечность; я тоже изогнулся, чтобы мы оба поместились в узком пространстве.
– Кажется, пора, – сказал я, когда мне надоел его пустой взгляд. Даже для призрака юноша был довольно бездушным.
Кон снова пожал плечами.
– Ладно.
Зачем ему эта вылазка, если не считать возможности побыть в моем обществе? Кажется, он был больше напуган, чем взволнован. На моем лице, несомненно, было то же самое бесстрастное выражение, которое нравилось мне при жизни. Я не мог проверить это, посмотрев на свое отражение, но бесшумно красться по темным башням я умел, и снова заняться этим делом было приятно.
Вернувшись на лестницу, мы стали переходить из одного столба лунного света в другой. Один этаж сменялся другим. На нижних этажах светили лампы, но я увидел там лишь горстку охранников. Они патрулировали парами внутренний дворик, и мы зависли на лестнице у первого этажа, наблюдая за их перемещениями. Нам нужно было сделать только одно: выбрать момент и бегом пересечь выложенный мраморными плитами двор. Я не отрывал взгляда от высоких треугольных дверей подвалов в его противоположной части.
Когда нам представилась возможность, мы устремились вниз по лестнице. Кон двигался медленнее меня и старался прятаться в тени. Он был все еще свежим призраком, благослови его мертвые боги, и не понимал, что призраки менее заметны в ярком свете, особенно в оранжевом сиянии горящей ворвани. С каждым шагом Кон все больше отставал: когда я прижал ладони к дверям погреба и чуть приоткрыл одну из них, Кон пробежал лишь половину пути. По залу, рикошетя от стен, полетел крик. Кон застыл, как сделал бы на его месте любой человек, чувствующий свою вину, и именно в этот миг я решил действовать и нырнул за дверь. Кон, широко раскрыв глаза, умоляюще посмотрел на меня, после чего я с тихим щелчком захлопнул дверь и без колебаний помчался по крученой лестнице – темной, без единой лампы.
Если твое ремесло состоит в том, чтобы забирать ценности, которые хранятся под замком, чувство вины похоже на плесень. Оно – либо гриб, который медленно погибает от нехватки пищи, либо гниль, которая превращается в дикого зверя и пожирает тебя. Все зависит от того, как ты его кормишь. Когда я добрался до нижней площадки лестницы, где воздух был прохладным и тяжелым от пыли, про Кона я уже совсем забыл.
Донесшийся откуда-то сверху грохот заставил меня еще быстрее бежать вниз по наклонному коридору. Он привел меня в темную, пыльную комнату, в которой, если не считать меня самого, был только один источник света – масляная лампа где-то вдали, посреди моря из бочек. Я пошел между бочками, проводя кончиками пальцев по киркам, молотам и гнутым гвоздям. Все было покрыто каменной пылью и мокрым песком.
Я почувствовал, что задыхаюсь – несмотря на то что у меня не было легких, а частицы свободно пролетали сквозь мое тело.
Я знал, что медлить нельзя. За бочками, инструментами и одинокой лампой оказалась вырубленная в камне арка, за которой начинался темный тоннель, усиленный крепкими столбами и балками. Пол здесь определенно был покатым. Мне показалось, что я уже глубоко под землей. Здесь не было ни одной лампы. Исходивший от моей кожи свет придавал стенам зловещее сияние; темнота и неизвестность пугали.
Выход из тоннеля был похож на черную раскрытую пасть. Я встал у его края и нашел деревянные мостки, уходящие во тьму. Отвесные стены исчезали во тьме. Я почувствовал, что воздух сгустился, словно бы лишился своих качеств, и стал теплым и влажным. По стенам что-то стекало во тьме. Судя по эху, место было огромное. Мне показалось, что я нахожусь в пещере.
Я содрогнулся, представив себе бесконечные стены, давление и крики толпы мертвецов.
Заворчав, я встал на мостки и чуть продвинулся вперед, как вдруг внизу, в тоннеле, послышались шаги и появился свет лампы. Я сжался в комок так быстро, что при других обстоятельствах мои штаны лопнули бы в паху. К счастью, штанов на мне не было. К несчастью, у меня не было и укрытия; я мог лишь залезть под мостки, стиснуть свои мягкие зубы и…
– Какого хрена? Ты что делаешь?
Медные перчатки крепко схватили меня; я взвизгнул от боли. Выросший надо мной полковник Калид немедленно несколько раз сильно ударил меня в нос. Я растянулся на полу; мои глаза вылезли из орбит. Боль звенела в моей голове, словно я – язык огромного колокола.
– Снова ты!
Я узнал голос Векса, похожий на лошадиное ржание.
– Он смутьян, это точно.
Господин Ямак тоже тут.
– Я поговорю с вдовой.
Нависшая надо мной тень приготовилась нанести еще один удар. Мое сияние осветило суровое лицо полковника и наполненные гневом глаза, похожие на булавочные головки.
По каменному полу застучали новые сапоги. Чьи-то руки грубо подняли меня на ноги, и я получил еще один удар в живот. Затем меня отвели обратно в комнату с бочками, и Калид привалил меня к одной из них. Трое людей отошли подальше, чтобы поговорить обо мне – так, словно я кусок мяса.
– Думаешь, он что-то видел?
– Там слишком темно.
– Ты что-нибудь видел, Джеруб? – спросил Калид, толкая меня. Медь на его перчатках зашипела, коснувшись моих паров.
– Ничего!
– Что будем делать? – спросил Векс.
– Саркофаг.
– Согласен.
– Единственный выход.
– Что? – прохрипел я.
Вместо ответа меня бросили к лестнице; там охранники связали меня веревкой с вплетенной в нее медью и потащили по полу – лицом вниз. Калид и остальные шли следом. Я был готов поклясться, что Векс радостно потирал руки.
На южной стороне башни в фундаменте был сделан подвал. Преодолев два лестничных пролета, мы оказались в кладовых, наполненных ящиками и разнообразным хламом. Меня бесцеремонно затолкали в одну из кладовых, и я ждал там в полной темноте, пока кто-то не зажег лампу. В центре комнаты оказалась какая-то глыба, накрытая парусиной.
В Крассе и Сколе, где общество еще не помешалось на рабовладении, тех, кто умер в смятении, бросали в Никс незаколдованными. Умершим естественным путем клали монету в рот, а их могилы поливали водой из Никса, либо умерших, как моих родителей, хоронили на его берегах. Так же поступали наши предки; эти традиции появились еще до того, как Никс обрел волшебные свойства, до того как были написаны Догматы, и до того, как призраков заставили выйти из их убитых тел. На востоке мы хоронили мертвых в небольших ямах и в ящиках под названием «гробы».
Калид стащил парусину, и оказалось, что саркофаг – один из таких гробов. Если торговец во мне не ошибся, то это была, скорее, древняя реликвия, нежели копия. Саркофаг был сделан из простого желтого песчаника – некогда отполированного, но теперь выщербленного. На верхней его поверхности кто-то нацарапал изображение неизвестного мне божества: скелет с удлиненной головой, как у шакала или муравьеда. Половина деталей со временем стерлась.
Размеры саркофага сразу же заставили меня встревожиться. Он, очевидно, был сделан в ту эпоху, когда люди были меньше, чем сейчас. Поначалу наказание показалось мне дурацкой игрой – так мы играли в детстве, запирая озорных братишек в сундуках. Но чем больше я смотрел на саркофаг, тем сильнее нервничал и проклинал этого бога-шакала. Я узнал несколько аркийских символов, и они подсказали мне его имя.
Пока крышку саркофага медленно поднимали с помощью кожаных ремней и блоков, закрепленных на потолке, окружившие меня люди с наслаждением следили за тем, как ухудшается мое настроение. Крышка была толще, чем я думал, с вырезанным в ней выступом, который идеально совпадал с углублением в корпусе. Внутри саркофаг был полым.
Несмотря на мое сопротивление, меня затолкали в саркофаг и заставили лечь лицом вверх; руки мне связали на груди. Я чувствовал, как ледяной камень прижимается к моим собственным холодным парам, и это встревожило меня еще больше. Я забился, но медные перчатки полковника меня удержали.
Калид замахал рукой людям, державшим веревки.
– Опускай!
– Сколько? – спросил я.
Крышка стала потихоньку опускаться. Заскрипели блоки.
Векс наклонился надо мной и улыбнулся. Я заглянул в его темные глазницы.
– Несколько дней должны добавить ума такому долбодятлу, как ты. А может, проведешь тут неделю.
Хотя крышка едва коснулась гроба, я уже чувствовал на себе ее вес. Я отчаянно забился.
– Я заблудился! Я не хотел…
Я извивался час, а может, и больше, пытаясь поднять крышку, упираясь в нее коленями и лбом. Мои плечи уже были прижаты к камню, голова и пятки – тоже. Я мог бы, не напрягаясь, лизнуть камень. Мой живот постоянно за него задевал. Я задыхался, я чувствовал себя раздавленным, ослепленным и парализованным одновременно. С подобной пыткой я никогда еще не сталкивался: мне казалось, что я снова умираю, но остаюсь неуязвимым. Это был новый круг ада.
Когда моя паника немного ослабела, когда я начал смиряться со своей беспомощностью, я осознал присутствие тишины. Пока я бил и царапал крышку саркофага, я не осознавал, что ни звук, ни свет сквозь камень не проникают.
Любая тишина мечтает, чтобы ее заполнили, и одинокий разум склонен заполнять ее мыслями и выдуманным шепотом, словно пустота ему невыносима. Именно так человек создает сновидения, засыпая, но у меня не было сна, который мог бы меня спасти. Я лежал в саркофаге бессчетное количество часов, не в силах остановить звучащие внутри меня бредовые речи. Это совсем не было похоже на медитацию. Возможно, так на меня действовал находящийся рядом камень или какое-то заклинание, наложенное на проклятый саркофаг; как бы то ни было, мои мысли стали черными и обличающими. Тогда я понял, что это пытка не для тела, а для души.
Не ножами я резал себя, а воспоминаниями. Их вытаскивали из глубины и показывали мне, словно рыбак – сети, едва не лопающиеся от улова. Не ядами я травил себя, а своими неправильными решениями. Я снова оказался в ловушке-тюрьме – в той, которую сам создал, в тюрьме своего воображения, состоящей из чистых мыслей, нарисованных на темноте, столь же зыбкой, как и я сам.
И так по кругу.
Облачный двор построен на одиночестве и страхе. В 473 году правителем империи стал принц Джурал, кровожадный сын императрицы Басилис; он взошел на трон слишком рано и действовал слишком жестоко. Первый за тридцать лет случай престолонаследия путем убийства не понравился аристократии – хотя в основном она завидовала Джуралу. Чтобы задобрить ее, Джурал создал свой собственный двор и наполнил его льстецами. Однако в конце концов он сделал их слишком сильными, раздал им районы в управление и позволил им сблизиться с ним, и из-за этого разделил судьбу своей матери: в постель ему подложили аспида. Новая династия Талинов – как и Облачный двор – появилась после его смерти.
– Да будет твое правление долгим и успешным, мой император, сильный телом и разумом, повелитель всего, к чему прикасается солнце. Пусть и живые, и мертвые, вечно помнят твое имя.
Сизин умолкла, ожидая услышать два стука в дверь, но вокруг все замерло – только подрагивало пламя в лампах. Шурша шелками, Сизин снова опустилась на колено на мраморный пол.
– Да будет твое правление долгим и успешным, мой император, сильный телом и разумом, повелитель всего, к чему прикасается солнце. Пусть и живые, и мертвые, вечно помнят твое имя.
Ожидание было невыносимой пыткой.
– Да будет твое правление…
Заслонка с лязгом отъехала в сторону, и через отверстие вытолкнули свиток.
Сизин потянулась было за ним, но удержалась.
– Отец? – спросила она, наклонившись ближе к двери.
Свиток задрожал; человек, державший его, был взволнован.
– Неужели ты даже не поговоришь со мной – твоей родной дочерью?
Ответом ей стал только приглушенный кашель.
– Ты трус! – прошипела она, но не успела ничего добавить: заслонку с грохотом вернули на место.
Сизин сдавила свиток в руке, мечтая о том, чтобы на его месте была шея императора. Дрожа от злости, она поднялась на ноги и вскрыла свиток, чтобы увидеть указы императора. Чернила были настолько свежими, что ее большой палец смазал половину предложения. Она начала читать, беззвучно шевеля губами.
Сизин оглянулась на блестящую, сложно устроенную дверь убежища и на огромный алмаз, сверкавший в ее центре. Сколько раз она смотрела на нее? Сколько раз она думала о ее толщине, о ее замочных скважинах и механизмах? Кто сейчас находится за дверью и, возможно, смотрит на нее? Почти пять лет прошло, и за это время он ни разу не выходил наружу, предпочитая оставаться в одиночестве и никому не доверять. Спрятавшись в убежище, он застраховал себя от неприятностей, но теперь это решение, похоже, вело его к гибели. Только так можно было объяснить бредовый текст на папирусе.
Будущая императрица, освещенная золотым сиянием металлической двери, улыбнулась.
– Стража! Дверь!
В тот день в Облачном дворе не было ни пустой болтовни, ни саркастичных выкриков – только напряженные, нетерпеливые взгляды. Их глаза смотрели не на нее, а на свиток. Они были похожи на дворняг, которые следят за окровавленными руками мясника и ждут, когда на землю упадет сочный кусочек. Она знала, что сегодня они думают не о воде из Никса, а о чем-то более зловещем.
Сизин заняла свое место между колоннами, поклонилась пустому трону и по привычке откашлялась. Обычно после этого придворные неохотно умолкали, однако сегодня данное действие было излишним. Тишина стояла такая, что было слышно, как растут волосы.
Будущая императрица снова посмотрела на слова. Затем провела языком по краям зубов, затягивая паузу, заставляя придворных ждать.
– Указы императора таковы! – сказала она наконец. – Во-первых, Просторы должны быть расширены на восток еще на три мили.
Общий стон оглушил ее. В воздух взметнулись сжатые кулаки. На Сизин обрушились крики.
– А как же убийства? О них императору не сообщили?
– Во-вторых! – завопила Сизин, перекрикивая придворных. Она хотела, чтобы чушь отца услышали все. Ей быстро надоело защищать его, играть роль его лакея, как это делала ее мать. – Во-вторых, нужно восполнить число королевских соколов и подготовить их к позднему охотничьему сезону!
На этот раз все сереки вскочили с мест; кто-то даже потянулся к дверям, за которыми находились мощные лифты Небесной Иглы.
Свиток с громким треском упал на мраморный пол и покатился. Придворные замерли.
– Императору плевать на город! – завопила Сизин. Собравшиеся удивленно зашептались – как она и рассчитывала. – Император сошел с ума!
Зады придворных снова коснулись сидений.
– Все вы так думаете, верно? Об этом перешептываетесь? Ну так вот, сереки, когда я читаю эти слова, то думаю о том же. Я спрашиваю себя: почему он не прислушивается к мольбам дочери, сереков и своего города? И я вспоминаю – почему!
Бун, который все еще стоял, прижимая руки к золотым цепям, заговорил первым.
– Пожалуйста, поясните свою мысль, ваше высочество.
Для пущего эффекта Сизин вздохнула. Эту речь она уже давно отрепетировала, стоя перед полированными зеркалами.
– Все просто! Очевидно, что разум императора занят делами, которые находятся далеко за пределами нашего понимания. Я считаю, что это не отсутствие интереса и не безумие, а вера – вера в нас. Его императорское величество поручает нам, своим родственникам и советникам, сохранить этот великий город, пока он, наш монарх, занимается расширением границ государства. Императрица не покинула бы нас так внезапно, если бы не знала, что мы сможем говорить от имени императора. Мы же не хотим опозорить нашего правителя – верно, сереки двора?
По огромному залу пронеслось оглушительное «НЕТ!». Они прекрасно поняли Сизин. Они чувствовали, что расклад сил меняется, и по глупости решили, что власть сама плывет к ним в руки. Сизин подавила в себе желание улыбнуться. Она твердо вознамерилась играть роль верной сторонницы императора, которая неохотно, но все-таки выполняет его повеление.
– Тогда пусть Облачный двор исполнит свой долг и изложит свое мнение! Расскажите мне о том, что желают ваши районы, и я прослежу за тем, чтобы воля императора была исполнена незамедлительно. Серек Бун, ты, несомненно, хочешь что-то предложить?
Она решила дать право первого выбора ему. За это несносная тень улыбнулась ей.
– Ваше высочество, больше всего нас тревожат недавние исчезновения. Всего пропали четверо, притом двое – за последнюю неделю. Торы и талы стали пугливыми, и то же самое станет с придворными, если подобные случаи продолжатся. Мы должны поддерживать порядок в городе.
Сизин была готова расхохотаться. Все знали, что в Араксе никакого порядка нет. Бун говорил не о порядке, а о власти. Четверо аристократов умерли, их половины монет пропали, но никаких официальных заявлений на этот счет не поступило. По городу ползли слухи: похоже, что в игру вступил новый игрок, которому плевать на правила – даже на те немногие и нелепые правила, которых придерживалась знать.
– А что скажут остальные?
Сизин открыла дебаты, и на нее немедленно обрушился поток слухов.
– Охранники тал Урмы сказали, что она умерла во сне, и ее заколдовал какой-то дальний родственник. Ее имуществом теперь управляет он.
– Какое совпадение!
– Говорят, что Мерлек просто «оступился». Вы можете в это поверить?! Его тени уже исчезли! Его башня опустела!
– Да это же преступление!
– По-моему, тут замешаны наглые душекрады.
– Но один ли преступник или их несколько?
Сизин подняла руки.
– Я поручу Палате Кодекса и дознавателям камерария Ребена немедленно расследовать их гибель. По приказу императора.
– А как же Никс? – спросила молодая женщина, одна из немногих свободных теней при дворе. Ее длинные волосы развевались, словно она плыла под водой.
Будущая императрица покачала головой.
– Серек Хамаэль, мы, как и обещали, повысили цены на услуги никситов. О так называемой засухе можешь больше не беспокоиться.
Похоже, они все-таки о ней беспокоились. Еще целый час Облачный двор высказывал ей свои требования: каждый стремился высказаться и заявить о своих потребностях. Это была пытка словами, но результат того стоил. Одним Сизин раздавала обещания, других в чем-то заверяла. Когда же им наконец надоело блеять и скулить, она распрощалась с ними. Придворные, уверенно улыбаясь и довольно перешептываясь, вышли из зала – все, кроме серека Буна: он спустился по высокой мраморной лестнице и, сложив руки за спиной, направился к Сизин. Лицо его приняло серьезное выражение. Охраны у него не было: в зал допускались только члены семьи императора и гвардейцы.
Группа солдат двинулась вперед и выставила копья, преграждая ему путь. Все они были тенями, порабощенными ее отцом. Исходивший от них ветерок холодил ей ноги.
Бун низко поклонился.
– Ваше высочество.
– Аудиенция окончена, серек. Ты переходишь все границы.
Она могла бы приказать охране проткнуть его, и никто бы не оспорил этот приказ.
– Разрешите… – Бун поднял палец, и Сизин заметила, что несколько сереков задержались на балконе и невозмутимо наблюдали за происходящим. Когда Бун смотрел на нее, в его глазах играли голубые искры. – Должен сказать, что вы отлично играете.
Сизин вскинула голову.
– Ты обвиняешь меня в том, что я веду какую-то игру?
Бун усмехнулся.
– Этот зал предназначен для игр, – негромко сказал он. – Иначе зачем нам тут собираться? Здесь мы просто спорим об указах, повлиять на которые никак не можем, однако мы поддерживаем эту традицию, поскольку – будем честны, будущая императрица, – поскольку она позволяет вам, мне, и остальным серекам напускать на себя важный вид. Такова роскошь, которая доступна только богачам, верно? Все это – огромный фарс, но он продолжается, потому что он работает. Вам прекрасно известно, убежище императора позволяло нам поддерживать перемирие, однако сегодня вы нанесли по этому перемирию мощный удар. Довольно смелый ход.
Сизин посмотрела на него поверх блестящих шлемов стражи.
– Мне кажется, что руководству города давно пора перейти к смелым действиям. И нет, твоего мнения я не спрашивала.
– Ваше высочество, перемены хороши только для того, кому они выгодны. Кое-кто из нас провел при дворе несколько десятилетий…
– В твоем случае – пять.
– Именно, – улыбнулся Бун. – И за это время особых перемен мы не наблюдали. Ваш дед, ваш отец и ваша мать всегда держали Облачный двор на почтительном расстоянии, и это было мудрое решение. Почему? Потому что так они поддерживали равновесие сторон в игре. Пока сохраняется равновесие, мы довольны, мы забываем о том, что трон… – Бун сделал паузу и показал на пустое мраморное кресло, – …что он всегда здесь, что на него можно предъявить права. Однако сегодня вы начали говорить за императора и раздавать обещания. Ваше высочество, обещания похожи на шакалов. Вы когда-нибудь держали шакалов? Они дикие, но умные звери. Кормите их, и тогда они будут вам преданы. Но если убрать руку… Как я и сказал – они дикие.
Сизин ухмыльнулась.
– Серек, может, этот зал и предназначен для игр, но мой дом – это дом клинков. Я родилась и выросла здесь. Не забывай об этом, если собираешься открыто мне угрожать.
Бун выдержал ее взгляд, но затем поклонился, уступая.
– Ваше высочество, я всего лишь предупреждаю вас о том, что необходимо действовать осторожно. Я бы не посмел угрожать будущей императрице или его императорскому величеству, но при Облачном дворе есть и другие – те, кто на это способен. Те, чьи амбиции растут. – От его высокомерия не осталось и следа; он обиженно надулся. – И раз уж речь зашла о семье… Есть ли новости о вашей матери? Когда можно ожидать возвращения императрицы?
– Она все еще в восточных землях, – холодно ответила Сизин. Это объяснение ей нравилось, и она не видела причин от него отказываться, особенно при том, что никаких вестей от Безела пока не поступало. – Видимо, она там задержится, серек Бун, так что вы успеете разжиреть, подбирая объедки с королевского стола.
Он понял ее и отступил. Гвардейцы повели его к выходу – все, кроме одного. Тень в золотых доспехах неподвижно застыла рядом с ней.
Сизин щелкнула пальцами перед лицом призрака.
– Приведи ко мне Итейна.
Лязгнув металлическими пятками, солдат помчался прочь, и у Сизин появилась возможность побродить по опустевшему мраморному кольцу Облачного двора и подумать, пока Итейн, не торопясь, шел на ее зов. Хотя поначалу она ходила по огромному залу бесцельно, вскоре она поняла, что стоит перед императорским троном. Он был простым: два прямоугольных подлокотника, высокая спинка, похожая на развернутый свиток, и плоская часть для королевского зада. Величественное кресло поражало материалом и отделкой. Весь трон был вырезан из глыбы экзотического бирюзового кварца и символизировал души, на которых была построена Арийская империя. Камень, похожий на стекло, был таким же прозрачным, разноцветным и изменчивым, как и Беспокойное море. Там, где солнечные лучи врезались в его верхний край, мрамор тускнел, становился зеленым, как песчаные отмели. У основания, где платформа разворачивалась, превращаясь в ступеньки, он был бездонным, зеленовато-синим.
На полированной поверхности трона были вырезаны имена всех императоров и императриц, которые взошли на престол, и их даты правления, даже если оно было совсем кратким. За тысячу лет порабощения и интриг на троне появилось великое множество имен, и некоторые императоры правили всего несколько дней, если не часов. Именами был покрыт и высокий свиток, и значительная часть подлокотников; иероглифы и древнее иератическое письмо следовали друг за другом без какого-либо видимого порядка.
Сизин поставила ногу на вторую ступень, наклонилась и протянула палец к широкой площадке у подножия трона. Покрытый медной краской ноготь написал ее имя большими, гордыми символами. Чем дальше, тем сильнее она прижимала палец, стискивая зубы так, что они заскрипели.
Не успела она закончить, как за спиной у нее загрохотали двери, и Итейн, волоча ноги, зашел в зал Облачного двора. Он ярко сиял, словно что-то его разозлило. Сегодня он выбрал кричащий жилет и такие же панталоны и поэтому издали был похож на вырвавшегося на свободу белишского павлина.
– Вызывали, ваше диковинство?
Сизин отошла от трона, словно ребенок, которого поймали с украденным печеньем. Она сжала кулак и почувствовала, как ноготь сломался под давлением.
– Вот ты где! Серек Бун полагает, что может читать мне лекции, словно он – наставник, а я – просто маленькая девочка. Какая дерзость! И это еще не все. Теперь он решил притвориться моим другом, хотя сам, скорее всего, плетет заговоры у меня за спиной! – выпалила она.
Итейн посмотрел на пустые скамьи и хмыкнул.
– Вижу, что заседание прошло плодотворно.
– Бун хотел меня к чему-то подтолкнуть, иначе не стал бы говорить со мной наедине.
– Похоже, у него это получилось.
Сизин принялась расхаживать, трогая зазубренный край ногтя.
– Узнай, кто стоит за этими убийствами. Мне нужно знать, замешан ли в этом Бун или другой серек. Только я имею право сеять хаос в этом городе!
– Принцесса, я же говорю: ваши шпионы вернулись с пустыми руками. Те, кто стоит за этим, заткнули всем рот либо деньгами, либо угрозами.
– Значит, я хочу, чтобы ты лично занялся этим делом. Поговори с каждым агентом, если нужно, угрожай людям своим огромным мечом, доберись до Просторов, но найди убийцу.
– А как же Базальт? А замки убежища? А…
– Забудь! Взломать убежище невозможно, и нам нужно было раньше это понять.
– Мы выбрали неправильное направление. Вы переоцениваете свои силы. Нам нужно заняться поисками другого замочного мастера, а не…
Сизин ткнула в него пальцем, который уже начал кровоточить.
– Я не девочка! И мне надоело, что ты даешь советы, когда они мне не нужны! Кроме того, никаких «нас» нет, есть только я. Ты просто тень-слуга, а я будущая императрица, и у меня все под контролем.
Итейн закатил глаза.
– Ладно.
Она подступила вплотную к тени, и холодный туман Итейна заставил кончик ее носа похолодеть. Ее голос был сдержанным, но не менее злым.
– Ты прекрасно знаешь, что отказывать мне нельзя, – сдержанно, но злобно сказала Сизин. – Ты считаешь себя выше других теней. Ты думаешь, что ты практически мой родственник. Но не забывай, что твоя половина монеты лежит в королевском хранилище – как и остальные, подобные ей.
– Да, принцесса, – робко ответил Итейн.
– Прикажи камерарию Ребену и Палате Кодекса тоже начать расследование этих убийств. Немедленно. Это заставит сереков заткнуться.
– Да, принцесса.
– А теперь иди. Иди и любым способом найди убийцу.
– И если…
–
– А когда я найду его, тогда что?
Сизин, уже направлявшаяся к дверям, обернулась и бросила на него презрительный взгляд, словно ответ на вопрос предельно очевиден.
– Тогда, разумеется, ты должен пригласить этого человека сюда, в Небесную Иглу.
Итейн у нее за спиной низко поклонился, разводя руки в стороны.
– Как вам угодно, ваше великолепство. Как вам угодно.
– Мясо, тень, – сказал торговец. – Я продаю мясо, а не долбаные слухи. Прочь, полужизнь! Проваливай!
Лишившись тела, Итейн утратил многие способности. В частности, сейчас он очень жалел о том, что не может плевать на отребье.
– Чтоб твоя мать от чумы сдохла.
– Что ты сказал? Да я сейчас…
– Я служу королевской семье. Ничего ты не сделаешь. Ты будешь просто смотреть на то, как я ухожу.
Фыркнув, Итейн постучал по золотому перу на своей груди, а затем по богато украшенной рукояти меча, висевшего за спиной. Длинный клинок заканчивался почти на уровне его колен и был шире ладони варвара. От его крестовины поднимался еле заметный туман, словно металл был замороженным. Это была фамильная ценность семьи Ренала; его подарили Итейну в арсенале Иглы, когда он стал королевским телохранителем. За несколько десятилетий он стал для Итейна чем-то вроде еще одной руки. Он даже дал имя своему клинку: Пересеф.
Другие торговцы, прислушивавшиеся к их разговору, уже отвернулись от него. Итейн неодобрительно зацокал языком и пошел в другую сторону.
Передав приказы Сизин камерарию Ребену, Итейн стал бродить по Центральным районам, по Верхним и Нижним докам, по проспектам-Спицам, по Рыбному кварталу и по заводам. Потратив на это почти целый день, Итейн оказался на границе между Пряной Рощей и Базаром Короля Непера. Он все еще надеялся, что ему удастся случайно узнать какие-нибудь слухи.
Но вместо того, чтобы заниматься делом, он глазел на прохожих, скучая и чувствуя себя никчемным. Он уже поговорил с десятком доверенных людей в городе, с несколькими дознавателями и даже с одним капитаном стражи Центральных районов, который славился тем, что собирал слухи. Но везде Итейн слышал одни и те же истории – и все они противоречили друг другу.
Итейн не мог решить, какая из этих историй наиболее нелепа. И поэтому он стоял в тени под пальмой, рядом с лавками мясников и торговцев пряностями. Прикрыв глаза, он следил за снующими прохожими, слушал рев торгующихся людей. Яркие цвета слились в одно расплывшееся пятно. Он представил себе ароматы гвоздики и других специй, летящие из Рощи. Последний раз он чувствовал их много десятилетий назад.
Его внимание привлекла горстка людей, укрывшихся под аркой. Они вытирали лица цветными шелковыми платками и кривились от мощных запахов. Их костюмы были из темного хлопка и скроены в деловом стиле, с острыми складками, которые спускались до колен. Кайма на их одежде была золотой, красной или синей, в зависимости от их положения или банка, но у каждого на груди было вышито восходящее солнце – половина золотой монеты. Их серые фетровые шляпы конической формы покачивались. Итейн уловил обрывки разговоров – слухи, числа и статистика.
Пока Итейн размышлял о том, почему они оказались так далеко от района Оширим, объяснение прибежало само – еще один банкир: который сжимал в руках сверток папируса, покрытый темными пятнами крови. Человек выглядел довольным, но другие поморщились и закачали головами.
Мечтая поскорее убраться подальше от вонючих лавок, банкиры поспешили на запад – несомненно, к своим рабочим столам и хранилищам. Итейн последовал за ними – скорее, от скуки, нежели из-за чего-то, отдаленно похожего на подозрение.
Итейн шел за ними на довольно большом расстоянии; даже в толпе их серые фетровые шляпы были хорошо заметны. На одной улице он их терял, на следующей он снова к ним приближался. Он двигался медленнее, чем они: рабочие со свертками и тачками отталкивали его в сторону, не обращая внимания на его богатую одежду, огромный меч у него за спиной и на его золотое перо.
Итейн сурово взглянул на золотое перо, расположенное между яркими завитками своей куртки. Он ненавидел его с тех самых пор, как стал рабом. Перо с тем же успехом могло быть не золотым, а коричневым, словно дерьмо. Оно указывало на то, что он – королевская собственность, а не свободный призрак, а на улицах Аракса статус королевского раба значил крайне мало. Ни хрена не значил, как сказали бы на Разбросанных Островах.
Заколдованная тень – это заколдованная тень, и не важно, какой дом ею владеет и какая на ней одежда. Тени всегда были ниже живых по положению, и лишь свободных призраков с белыми перьями горожане хоть немного уважали.
Он посмотрел на группу рабов, которые разбирали разбитую брусчатку у входа в магазин. Их пары были покрыты слоем пыли, их лица были мрачны. Хозяин теней стоял рядом, держа в руках кнут с медным наконечником. В Небесной Игле у Итейна был хотя бы какой-то статус. Здесь же он ничем не отличался от этих полужизней.
Банкиры свернули на проспект Оширима, и здесь Итейн уже с трудом пробирался сквозь толпу, чтобы следовать за ними. Проходя мимо огромной статуи Оширима, бога потустороннего мира, он почувствовал прохладу тени, которая упала на него. Источенный песком, обезображенный временем и злоумышленниками, мертвый бог смотрел на улицы выцарапанными глазами. Его могучий цеп, некогда поднятый к солнцу, теперь лежал у его ног. До того как появилась империя, Оширим защищал Аракс от песков пустыни, а сейчас незряче вглядывался вдаль, пытаясь разглядеть границы города.
За спиной у бога, словно спицы колеса, расходились в разные стороны улицы, составлявшие район Оширим – финансовый центр Аракса. Огромные башни делали даже самые широкие проспекты похожими на ущелья. Между ними теснились более низкие, приземистые здания, на которых висели вывески страховщиков, знаков, мелких банков, наемников и изготовителей хранилищ. Вдоль улиц росли высокие пальмы – зеленые пятна среди золотых и рубиновых навесов, которые давали тень толпам, хотя в этом почти не было необходимости, поскольку высокие здания уже защищали горожан от солнца.
Шагов за десять до статуи Оширима стиль одежды горожан изменился: здесь уже преобладали шелка и бархат. Внимание Итейна привлекали искры серебра, золота и платины, вспыхивавшие то слева, то справа. Блестела и броня наемников и телохранителей, следовавших за аристократами и сановниками. Одни из этих солдат были окружены голубым свечением, другие багровели и заливались потом. И те, и другие окружали стеной своих хозяев, выставив вперед копья, чтобы отвадить карманников и разбойников. В Араксе яркий солнечный свет преступников не останавливал: днем они просто лучше видели своих жертв.
На углу Итейн заметил двух аристократов; один был в немыслимом зеленом плаще, на другом – шляпа с пером. Они о чем-то спорили; городской шум заглушал их голоса, но это Итейна не заботило – он смотрел на маленькую фигуру между ними, пинавшую упавший на землю пальмовый лист. Это была маленькая ярко-голубая девочка в желтом платье. Бархатная повязка у нее на шее почти не скрывала темные пятна – следы отравления. Ее лицо было присыпано мелом и сверкающим порошком. На груди девочки висело белое перо, а в ее руках болталась деревянная кукла.
Итейна выворачивало наизнанку каждый раз, когда он видел юных теней. Аристократы говорили: «Убивай молодых, и они останутся молодыми», и эта логика казалась ему омерзительной.
На миг в толпе образовался просвет, и их взгляды встретились. Итейн вежливо улыбнулся. Девочка посмотрела на него, а затем презрительно вздернула губу и продолжила пинать лист. Итейн безмолвно проклял судьбу, которая даровала свободу ей, а не ему, и поспешил дальше.
Банкиры исчезли. Или, точнее, они слились с толпой.
Итейн заметил еще десяток впереди – в той же самой темной одежде и фетровых шляпах. Вскоре толпа уже наполовину состояла из людей в тех же костюмах. Призрак остановился; ему захотелось отказаться от своей затеи, и только мысль о неизбежной отповеди со стороны Сизин не давала ему повернуть назад.
Если ему нужны мошенники, то он пришел по адресу. Как никситы присвоили себе права на Никс, так и банки объявили о стремлении защитить половины монет. Никто уже точно не помнил, когда именно хранилища стали мощными организациями, но этот момент уже остался в прошлом, и сейчас здания старейших банков ничем не уступали башням тал, торов и сереков, а некоторые из них могли даже посоперничать с Палатой Кодекса и Небесной Иглой.
Итейн ненавидел банки. Даже в искаженной системе морали Города Множества Душ все равно существовала некая шкала отсчета, и в ней банки находились почти на самом дне. Любой богатый тор или тал, у которого есть достаточно большое здание и достаточно незапятнанная репутацию, мог стать банкиром. А почему бы и нет? За защиту чужих монет полагался немалый гонорар. Банки жирели, получая огромную прибыль, а их хозяева тратили целые бочки серебра на покупку новых теней. И если кто-то ставил под сомнение их деятельность или даже – упаси мертвые боги – подавал на них жалобу, банки быстро скрывали простоту своих услуг, ссылаясь на проценты, вычисления и правила Кодекса – столь сложные, что в них запутался бы даже судья Палаты. Итейн считал, что присваивать плоды чужого труда – подло, и, следовательно, банки были ничуть не лучше душекрадов.
Призрак посмотрел на величественные пирамидальные шпили с окнами и балконами. Их архитектура, как и почти везде в Араксе, была мрачной, но роскошной. На их боках красовались большие золотые печати. На их верхушках поблескивал металл. На стенах были выложены ряды из черепов; по традиции эти черепа красили в разные цвета. На безжизненно повисших шелковых знаменах и огромных резных панелях были выведены имена семейств, которые занимались банковским делом уже сотни лет.
Хранилища Ахенатена.
Сетмос.
Монетный двор Фенека.
Харкуф.
Объединенный Флимзи.
Банк Аракса.
Сколько половин монет хранится в этих зданиях? Сколько миллионов душ тут учтено? Половина богатства города – нет, всего Арка – находилась здесь, в этом районе площадью в две квадратных мили. Итейн порадовался, что его собственная монета лежит в древних хранилищах Иглы, куда не дотянутся наманикюренные пальцы этих хапуг.
Он щелкнул пальцами, но звука не последовало. Возможно, убийца – банк. Или банкир. Иначе почему пострадали аристократы, которые держали богатства в собственных хранилищах? Чем больше Итейн думал об этом, тем более логичным ему казался этот вариант. Именно так и устроен этот город: те, у кого есть власть, всегда мечтают стать еще сильнее. Таково проклятие власти. Она словно океан: человек стремится узнать, насколько он глубок, и ради этого готов даже рискнуть жизнью.
Итейн стоял в центре треугольника, образованного тремя сходящимися проспектами. Он смотрел на огромные здания банков и думал о том, представителя которого из них ему следует пригласить к Сизин. Призрачный шрам на его мягкой голове никогда не чесался, но Итейн все равно провел по нему пальцами.
Позади послышался слабый шорох. Слишком тихие шаги, и слишком близко. Итейн резко развернулся; его рука взлетела вверх, к рукояти меча. Он увидел яркое алое пятно. Под капюшоном сияло женское лицо – из-за цвета одежды оно казалось почти фиолетовым. Руки тень сцепила внутри длинных рукавов. Итейн снова понял, что не может отвести глаз от белого пера – символа свободы.
– Итейн Талин, клянусь моим посмертным светом, – выдохнула она.
– Просвещенная сестра Лирия. Давно не виделись.
– Действительно, давно. По нашим подсчетам, почти двадцать лет. – Она указала на его золотое перо. – Королевской семье еще не надоел твой острый язык?
Итейн сложил руки на груди.
– Ты, Лирия, как всегда проницательна.
– Мы удивлены тем, что ты не исчез вместе с нашей императрицей. Ты ведь принадлежишь ей.
Итейн сделал вид, что откашливается.
– Теперь мной владеет будущая императрица – меня, если можно так выразиться, ей одолжили. Она сочла необходимым оставить меня здесь.
Лирия медленно кивнула, что-то прикидывая.
– Ты далеко ушел от своей башни.
– А ты – от своей норы. Ты рискуешь, бродя по краю Центральных районов. Если тебя увидит дознаватель или кто-то из стражи… – Он изобразил, что бьет себя по руке. – Ай-ай.
– Что привело тебя в банковский район?
– Тот же вопрос можно задать и тебе. Лично я, на самом деле, ищу человека, которого нужно пригласить к ужину.
Лирия негромко рассмеялась. Это был холодный смех, наполненный отвратительной гордостью, которую взращивал в своих сторонниках культ Сеша.
– У будущей императрицы так мало друзей, что она поручает тебе искать их на улицах?
Итейн фыркнул.
– Это особенный гость.
– А что нужно сделать, чтобы получить приглашение принцессы? Как можно привлечь внимание ее слуги-тени? – Лирия сделала шаг в сторону, следя за его взглядом. – Неужели ты нам не доверяешь? Мы же знаем друг друга уже десятки лет. Ты был в наших рядах, Итейн Талин, и мы считали тебя нашим братом.
– Не смеши меня. Доверие – точнее, явное его отсутствие – и стало причиной, по которой вы впали в королевскую немилость. Именно поэтому я покинул культ Сеша.
– Теперь мы предпочитаем название «Церковь Сеша». «Культ» звучит слишком… зловеще. Мы никогда и никому не желали зла.
– Прекратите зажигать черные свечи и петь хором в темных подвалах, и тогда люди изменят свое мнение о вас. Слово «культ» вам подходит.
– А тебе оно не подошло, да?
Итейн отвел взгляд.
– Я же говорю – отсутствие доверия.
– Отлично. Но ты же знаешь, чем мы торгуем. Наш товар – сведения. Мы можем быть тебе полезны.
Итейн поймал ее косой взгляд – и прекрасно понял, что он означает.
– А что бы вы хотели получить взамен?
Глаза Лирии вспыхнули, словно его слова ее оскорбили.
– Ну что ты! Ничего. Это подарок. Наш брат всегда остается нашим братом.
– Да пошла ты, Лирия. Где религия, ничего бесплатного нет. Говори: что вы хотите получить взамен?
– Сведения, если когда-нибудь они нам понадобятся.
– О чем?
– О твоей будущей императрице.
Итейн фыркнул, думая о раскрасневшейся, золотоглазой Сизин, о том, как слюна летит сквозь его пары, о том, как медные ногти царапают его тело. Предложение показалось ему заманчивым.
– Забудь об этом. Она – моя госпожа.
– Забыть? Как ты забыл о своей свободе, брат? – спросила Лирия, кивая. – Мы помним то время, когда ты мечтал о ней – время, когда ты мог ее обрести.
Итейн высоко задрал голову и долго молчал, заставляя ее ждать. Он тоже прекрасно помнил то время. Упущенные возможности имели обыкновение оседать в его памяти.
– Времена меняются.
– Если мы предложим тебе твою половину монеты, неужели ты не возьмешь ее? – Лирия высвободила руки из рукавов и выставила вперед плоские, пустые ладони. Итейн инстинктивно потянулся к ним, хотя это и было напрасно. Усмехнувшись, Лирия снова спрятала руки. – Прими эти сведения как наш подарок старому брату. – Никаких обязательств. Но если когда-нибудь твоя госпожа тебе надоест, мы встретимся снова.
В Итейне росло не только нетерпение, но и тревога. Культ Сеша умел манипулировать. Его подарки часто превращались в обязательства – оказанные услуги, за которые нужно платить. К решению он пришел, подумав о разъяренной Сизин.
– Довольно. Говори.
– Ты – не единственная тень, которая отвернулась от Церкви Сеша, – сказала Лирия, наклоняясь к нему.
Итейн нахмурился.
– Да ты шутишь. И это, по-твоему, сведения? Да за это я должен…
Она отошла в сторону и указала на просвет в толпе. Итейн увидел на другой стороне площади четыре фигуры, появляющиеся из распахнутой пасти банка. Монетный двор Фенека.
Не заметить их было невозможно – чего стоил хотя бы огромный, массивный, закованный в доспехи призрак. Он стоял рядом с двумя мужчинами, а с противоположной стороны от них расположилась не менее высокая женщина.
– На твоем месте я бы его остерегалась, – шепнула Лирия. – У него далеко идущие планы.
Она растворилась в толпе, а Итейн продолжил смотреть на этих четверых. Один – очевидно банкир, в темном костюме из темного фетра и хлопка. Другой – из другого сословия, но определенно не бедняк. Он был завернут в зеленую ткань, которую, словно молния над полем, рассекал желтый шелковый кушак. На его пальцах поблескивали кольца. Его нога – золотая или медная – сияла в солнечных лучах.
Просвет в толпе закрылся, и Итейну пришлось прыгать на месте, чтобы следить за перемещением этих четверых по периметру площади.
Они направлялись на северо-восток, в сторону пристани и раскинувшимся за ней сапфировым океаном. Этого человека Итейн не знал, но предупреждение Лирии подстегнуло его. Лучше пойти за ними, чем глазеть на банки весь остаток дня.
Целый час Итейн двигался за этой компанией в сторону района Бес. Человек, который, очевидно, повелевал остальными, хромая, шел чуть впереди и держался более развязно, чем остальные трое вместе взятые. Итейн мог бы закрыть глаза и ориентироваться по стуку ноги и трости.
Но Итейн не отводил глаз от небес. В этом районе было несколько шпилей – возможно, они принадлежали торговым магнатам – но остальные здания стояли друг на друге, словно старые коробки на складе. Между ними тянулись веревки с висящим на них бельем. На крышах спорили между собой попугаи. Кажется, тут было больше складов, чем жилых домов, а на улицах больше рабов, чем богачей и телохранителей. Живые протискивались мимо мертвецов, словно те ветки и кусты в лесу.
На перекрестке компания остановилась перед таверной, построенной в виде пирамиды. У ее основания виднелся вход. Надпись на широкой каменной полосе гласила «Ржавая плита». Из таверны доносился шум. Охранники в черных доспехах бесцельно пинали камешки у входа.
Итейн завис на углу, наблюдая за тем, как двое людей и два призрака поднимаются по ступенькам и исчезают в дверях. Затем он долго следил за таверной, за охранниками и подсчитывал входивших клиентов.
Таверны были словно заводы по производству бед. В их двери загружали трезвых людей и после тщательной обработки особыми смазывающими средствами извергали их обратно – злыми и буйными, словно козлята. И, что еще лучше, товар сам себя оплачивал. За более чем сто лет, прошедших со дня его смерти, Итейн часто мечтал о другой жизни – той жизни, где он продавал бы пиво умирающим от жажды посетителям где-нибудь вдали от палящего солнца.
Когда солнце начало вытягивать тени, словно пекарь вытягивающий тесто, Итейн вышел из своего угла и направился к Небесной Игле, но, не дойдя до следующей улицы, схватил за локоть проходившую мимо тень – женщину с раздутым лицом, на котором виднелись следы отравления. Она начала извиваться, но Итейн держал ее крепко.
– Скажи, кому принадлежит вон та таверна? – спросил он, кивнув на «Плиту».
Тень, оправившаяся от шока, выплюнула слова, словно фруктовые семечки.
– Вон та? Боссу Темсе. Боссу Борану Темсе.
– Кажется, ты не очень-то его любишь.
– Еще бы! Он – сволочь, душекрад! Отъявленный мерзавец.
– Душекрад, говоришь?
– А ты не знаешь? Он называет себя торговцем душами. Половина душ в радиусе четырех районов – и я в том числе – куплена у него. Ну все, пусти! Мне работать надо.
Тень вырвалась и поспешила прочь.
– Боран Темса.
Пока Итейн не добрался до могучих арок Небесной Иглы, его губы не раз произнесли это имя.
Мастер Йонсон, мне плевать, что было захвачено, но я желаю знать, как это вынесли. Ты и твой брат заверили меня, что взломать хранилище практически невозможно и что проникнуть в него вор сможет лет через сто, не раньше. Ну так вот, господа: ему понадобилось половина ночи. Вор взломал ваше хранилище за полночи и ни в малейшей степени его не повредил. Я очень хочу получить от тебя ответ, а также деньги, которые я тебе уплатил. Кроме того, тебе следует знать, что Ривер Борн вскоре начнет наводить справки о тебе и о твоих знакомых.
Ничто так не изолирует, как невозможность считать часы и ощущать ход времени. В саркофаге я умер во второй раз от неподвижности и скуки, после чего создал свой собственный ад из мыслей и воспоминаний. Когда наконец раздался приглушенный вопль и громкий скрежет камня, я уже почти забыл, где я и кто я. Я настолько погрузился во внутренний монолог, что в сознательное состояние меня смогли вытащить только грубые руки, причинившие мне боль. Как и ранее, когда я вышел на поверхность вод Никса, меня снова бросили в агрессивный мир, и от этого у меня закружилась голова.
Меня швырнули на каменный пол. Я вытянул руки и уставился на отпечатки сапог на слое песка, сиявшие в свете факелов. Я почти забыл цвета, которые не являются голубым и серым.
– Сколько? – шепнул я.
– Четыре дня.
– Четыре?
Я предполагал, что провел в саркофаге втрое дольше.
– Вставай! – рявкнул Калид мне в ухо.
Я встал, сильно дрожа, и тут же решил, что пора пресмыкаться. Пресмыкание крайне полезно – если только ты сможешь пережить связанный с ним позор. Это я выяснил на собственном горьком опыте.
– Мне ужасно жаль. Я все понял, я получил урок. Больше правила нарушать не буду.
– Ну конечно, проклятый полутруп. Но это еще не все. Векс попросил, чтобы тебя выставили наружу.
– Наружу?
– Как бродячего пса. И поделом, ведь ты лезешь туда, куда тебя не звали.
У меня не было слов. Я радовался уже тому, что меня освободили из этой ужасной каменной тюрьмы, и поэтому молчал, пока с меня срывали балахон и шарф.
Если в саркофаге был невероятный холод, то на улице – страшная жара. Солнце стояло в зените и с небрежной жестокостью обрушивало свои лучи на город. Я посмотрел на отвесные стены башни и перевел взгляд с них на хрустально синее небо, столь же безоблачное, как и всегда.
Мои непродолжительные наблюдения были прерваны: кто-то набросил мне на шею тяжелую веревку, словно питона, и две большие руки заставили меня опуститься на колени рядом с колом, вбитым в потрескавшуюся землю.
– Сидеть, пес, – усмехнулся Калид и ушел.
Я оглядел длинный плоский сад – если садом можно назвать окруженный стенами клочок выжженной земли и несколько грядок с растениями, покрытыми восковым налетом. Тень от пальм до меня не дотягивалась; по крайней мере, в данный момент. Ждать этой тени мне придется до заката. Несколько призраков в серых балахонах и шляпах ухаживали за растениями. Время от времени они искоса поглядывали на меня, но в остальном не обращали на меня внимания.
Странное дело: я чувствовал тепло – но не как температуру; внутри меня был такой же смертельный холод, как и всегда. Солнечный свет не обжигал меня, а истончал; я словно испарялся. Мне не было больно, но я сильно встревожился.
– Тут все равно лучше, чем в долбаном гробу. Тут все равно лучше, чем в долбаном гробу, – повторял я, словно мантру.
Даже если другие призраки меня и слышали, то все равно продолжали ухаживать за растениями. Я завидовал тому, что у них есть шляпы – широкополые и плоские, словно тарелки, и я ненавидел этих призраков за то, что они работали в тени пальм, пока я закипал, словно лужица в пустыне. Хотя я знал, что состою только из души и что я – туманное облачко лишь по форме, но не по сути, но все равно мог поклясться, что у меня пересохло в глотке. Я мечтал о глотке воды.
Я не мог решить, что хуже – вообще не чувствовать ход времени, или, следя за медленно крадущимся солнцем, наблюдать за тем, как минуты, хромая, ползут мимо. Песок в песочных часах заменила патока. По крайней мере, теперь я вернулся в яркий, сияющий мир и обрел свободу. Я почувствовал, что чары саркофага слабеют. Туман в моей голове рассеивался, я снова подумал о раскопках в подвале башни, о сложенных там кирках и лопатах.
Назвать картину, увиденную мной в подвале, «подозрительной» – значит ничего не сказать. Моей хозяйке совсем ни к чему тайно копать норы под своим особняком.
За час я отбросил все предположения, кроме двух: либо Хорикс нашла золото, либо она строит тоннель. Я попытался представить себе план города и совместить мои ориентиры с ее раскопками, но все было тщетно. Подземные лестницы делали слишком много поворотов. В любом случае, теперь я знал, что старая стерва что-то замышляет.
Тогда мне стало ясно, что полковнику Калиду я соврал: у меня не было никакого желания оставаться в своем проклятом алькове. Я снова потянул за кол и принялся убивать время, придумывая мерзкие прозвища для солнца.
Вскоре после полудня в сад прокралась кошка, черная, как ночь. Ее желтые глаза бегали из стороны в сторону. Призраки попытались ее прогнать, но в ответ она лишь яростно шипела. Мне всегда казалось, что кошачье мяуканье что-то значит, и я подумал о том, какие ругательства она извергает из себя сейчас. Кошки – злобные твари, и если бы они умели говорить, от их речей молоко бы скисало.
Собака – вот животное, на которое можно положиться. Собака знает, насколько ценны люди, и понимает, что они не только открывают двери и дают ей мышей. Когда-то у меня был пес. Я не хотел его заводить, но иногда жизнь сама выбирает для тебя путь – несмотря на все твои усилия. Пса звали Троге, что на языке крассов означает Верный. Нужно было назвать его Чудовище, потому что щенок с двумя сломанными лапами, который приполз к моим дверям, вырос и превратился в гончую жутких размеров и силы. Горные псы – они как мохнатые диваны. Потом он подхватил слюнявую ярость, и мне пришлось проткнуть его копьем. Я много лет пытался притупить это воспоминание, оно каждый раз причиняло мне боль.
В конце концов черная кошка двинулась в мою сторону, не сводя с меня глаз. Я уставился на нее. Она была шелудивой, из пасти торчал один зуб, редкие усы повисли. Рваным шагом она подошла ко мне. Я замахал на нее руками, но она остановилась так, чтобы я не мог до нее дотянуться, и села на песок, превратившись в черную меховую башенку.
Вглядываясь в нее, я почти видел, как блохи прыгают по запыленным шерстинкам. У кошки не хватало части левого уха, а морда была покрыта шрамами, похожими на детские каракули. Ее взгляд был ярким и пронзительным, однако все остальное казалось полумертвым, сломанным.
Она завыла на меня – басовито и печально. Затем она рыгнула, опустив голову и выгнув костлявые плечи. Затрещали кости. Я отстранился, думая, что она чем-то больна.
– Уходи! – я снова замахал руками.
Призраки уставились на меня.
Кошка еще раз завыла – на этот раз гортанно, после чего опять принялась рыгать, изгибаясь всем телом, пока, наконец, не выблевала окровавленный комок шерсти. Кошка задрожала, отчего ее тело расплылось, а затем она села.
– Вот так лучше, – сказала она, урча.
Поднимая облака песка, я пополз прочь, проверяя длину своего поводка. Он, мягко говоря, оказался крошечным. Мои ноги подкосились, а язык вылез наружу: медные волокна душили меня.
Кошка заговорила снова.
– Горуш предупреждал, что ты пугливый.
Голос у нее был хриплый, похожий на хруст рвущегося папируса.
Теперь мне все стало ясно: либо мой мозг сломался в саркофаге, либо до безумия меня довело палящее солнце.
– Тебе язык вырвали, Келтро?
Я открыл рот, услышав свое имя.
– Я…
Кошка подобралась поближе и обошла вокруг кола.
– Знаешь, ты ведь не сошел с ума. По крайней мере, полностью. Капелька безумия никому не повредит.
– Я…
– Бояться – тоже нормально. Это свойственно людям.
Кожа и мех кошки выглядели слишком обвисшими, слишком тусклыми – и мне это не нравилось. Я практически слышал, как щелкают хрящи при каждом движении.
– Я не боюсь. Просто не каждый день со мной разговаривают кошки, – соврал я.
Она снова посмотрела мне в глаза.
– Значит, сегодня не каждый день.
– Ты заперта в этом теле?
Я слышал про чужеродную магию: это был старый способ заточить человеческие души в других формах – таких, как тела сов, собак или лошадей. В подобных случаях получались домашние любимцы, а не рабы. В Дальних Краях такое колдовство запретили несколько веков назад, но мне говорили, что в других странах оно сохранилась.
– Нет. Я хожу где вздумается.
– Тогда что ты? Только давай без загадок.
– Я старше, чем пустыня. Я ходила по земле еще до того, как луна была создана из пыли и обломков. Еще до того, как моря научились реветь.
– Я же сказал – без загадок!
– Мы – старые боги, Келтро. Я – та, кого вы называли Башт.
Я фыркнул.
– Боги умерли, и, в любом случае, ты – не один из моих богов. Откуда ты знаешь мое имя, тварь? Что за колдовство?
– Это ты называешь нас мертвыми. Но мы не умерли. Нас, скорее… заставили умолкнуть. Мы до сих пор наблюдаем. Мы знаем всех, кто живет и умирает.
Кошка посмотрела на пустое небо, словно ответ находился где-то там, на сапфировых просторах. Я проследил за ее взглядом, ничего не понимая.
– Хватит! Что за херня?! Говори ясно или вообще умолкни. Кто ты на самом деле?
Кошка опустила голову.
– Говорить разумно – это непросто. Наш язык древнее твоего, и мы общаемся на огромном расстоянии. Горуш сказал, что ты сбит с толку. Хотя он использовал… другие слова. В том числе слово «никчемный».
Мне захотелось схватить это существо и душить, пока я не получу от него ответы.
– Горуш? Это что еще за урод?!
Я говорил так громко, что садовники снова стали поглядывать на меня – но они видели только призрака и кошку.
– Он приходил к тебе – несколько дней назад в твоей системе подсчета. Через глаза мертвеца. Только так он может общаться с тобой… как это сказать… через разлом.
– Общаться со мной? Скорее, запутывать меня. Он, как и ты, всего лишь плод моего воображения, который явился, чтобы издеваться надо мной. Тебя создала накопившаяся во мне тревога, ты – воплощение всего того дерьма, которое произошло со мной с тех пор, как я сошел с корабля. Вали отсюда на хрен.
Башт зарычала на меня – для столь небольшого существа у нее был невероятно мощный бас.
Она вытянулась, высоко подняв хвост, и я увидел силуэт не кошки, а ощетинившегося льва. У нее был взгляд убийцы.
Я снова натянул свой поводок.
Морда кошки начала обвисать, но Башт все равно удалось приподнять губу и показать гнилой зуб.
– Не испытывай мое терпение, мальчик. Мы слишком многим рискнули и потратили слишком много сил, чтобы сейчас терять время зря. Я более спокойна, чем мой брат, вот почему послали не его, а меня. В Горуше слишком много… страсти.
– Что тебе нужно?
– Твоя помощь, Келтро Базальт. Спасение. Ты – наше копье в этом бою. Щит, который укроет нас от потопа.
– Ты говоришь о боях, потопах и хаосе, но я понятия не имею, с чем или с кем я должен сражаться.
Кошка снова зарычала.
– Один из наших братьев хочет нас уничтожить. Останови его, а также его сторонников.
– И кто же они?
Башт выплюнула слова, тряся головой, словно они были ей отвратительны.
– Фанатики. Сторонники. Последователи. Они стремятся закончить дело, которое начал наш брат. Разрушить этот мир. Затопить его мертвецами. Мы отправили тебя сражаться с ними.
Я покачал головой – и потому, что происходящее было похоже на полный бред, и потому, что я ненавидел войну – не из-за каких-то праведных чувств или пацифизма, а, скорее, потому, что мое упитанное тело никогда не отличалось особой ловкостью и не умело владеть мечом. В бою я – отличная цель.
– Но я же замочный мастер, а не солдат.
– Поэтому мы выбрали тебя. Даже могучую крепость можно захватить, открыв всего одну дверь, Келтро, а тебе предстоит открыть еще много дверей.
Я похлопал по своей дымке.
– Вот как сейчас? Может, ты не заметила этот поводок, а также то, что я – полужизнь…
– Это дар, хотя ты этого и не видишь.
Она снова сделала несколько шагов – на этот раз более зажато.
Я вдруг понял, что кошка мертва – и ее, как и того мертвеца во дворе, приводит в движение находящееся в ней потустороннее существо.
Башт заговорила снова, прервав мой ужас новыми загадками.
– Ты, как и я, знаешь, что есть двери, не похожие на двери, но их тоже можно открыть ключом. Мы дали тебе ключ, Келтро. Подарок. Тебе просто нужно им воспользоваться.
– Ничего мне не дали.
– Неужели? – заурчала она, широко раскрыв глаза. Я увидел скрытую за ними мертвенность, но на поверхности они блестели. Я увидел не кошку, но разъяренного зверя – его грива развевалась на ветру, а мускулы дрожали. Я услышал, как над равниной летит рев, услышал его эхо – и моя грудь не завибрировала вместе с ним.
Я увидел, как смотрю на самого себя, который рычит. Я почувствовал тяжесть клыков в моей пасти, давление меха на свое тело, ощутил горячее дыхание, которое пролетает над свисающим языком. Я почувствовал, что мой желудок свело от лютого голода. Я мечтал испытать себя, сомкнуть свои челюсти на стоящей передо мной голубой фигуре.
Внезапная встряска вырвала меня из этой странной фантазии. Я вернулся в свою оболочку и снова увидел перед собой черную кошку. Она уже оседала на землю.
– Найди последователей Сеша, – сказала Башт. – Останови их. Спаси нас.
Ее воля покинула существо. Глаза кошки закатились, ее тело упало на песок, и она снова стала мертвой. Над ней зажужжала одинокая черная муха. Я надеялся, что мое наказание продлится не больше одного дня или что кто-нибудь уберет кошку. Даже после смерти я не полюбил червей: меня от них тошнило. Когда над маленьким трупом закружили мухи, я старался смотреть куда угодно, лишь бы не на кошку, но продолжал обдумывать ее слова.
Мою ситуацию никак нельзя было назвать нормальной, но все равно существовала линия между ней и абсурдом.
Нет, это ерунда. Полная херня. Просто накопившаяся во мне тревога извлекла из памяти какую-то песню, которую я когда-то услышал в таверне, и превратила ее в реальность. Это действительно было похоже на одну из старых баллад: мертвые боги, которые вселяются в мертвых существ и рассказывают мне сказки про фанатиков, рок и страшные потопы. В таких песнях всегда шла речь о какой-то великой погибели, и простофиле, который совершенно случайно обладал силой, позволявшей справиться с напастью. Я отказываюсь быть этим простофилей. Если у меня и есть какая-то великая сила, то это способность к самосохранению, а она требовала от меня забыть иллюзии, вызванные жарой и беспокойством.
Однако почему-то я не мог забыть того, как вибрирует рык в моей груди, не мог забыть дурацкое выражение своего лица, когда я видел самого себя лучше, чем в любом зеркале. Я был столь же чужим самому себе, как и незнакомец на улице. Я был так же отделен от самого себя, как небо отделено от земли.
Я встряхнулся, чувствуя, что ослаб от жары, и принялся что-то бурчать себе под нос, чтобы заглушить слова кошки. Я никогда не любил петь, и несколько призраков-садовников стали неодобрительно на меня поглядывать, но пение отлично помогало отвлечь внимание.
Векс выглянул из-за решетки; его слепые глаза смотрели мимо золотой филиграни на бледное, усатое и надменное лицо.
– Да?
– Приведи свою хозяйку, тень. Скажи ей, что в гости пришел тор Баск.
– Боюсь, что вдова Хорикс не имеет привычки принимать тех, кто пришел без доклада.
– Так доложи обо мне, и тогда мне окажут теплый прием.
– Я…
– Ты что, не слышал меня, тень? Зови свою тал.
– Разумеется, тор Баск. Подождите здесь, пожалуйста.
Векс попытался захлопнуть решетку, но рука тора пролезла в щель. Когда тору прищемило пальцы, он, похоже, пожалел о своем решении, но с места не сдвинулся. Стражники по обеим сторонам двери рассвирепели, но призрак жестом остановил их.
– Ты полагаешь, что я должен ждать здесь, на солнце?
– Боюсь, что так, тор, – ответил Векс, изо всех сил стараясь не нахмуриться. – Мне выданы четкие распоряжения.
Возмущенное ворчание заглушил грохот закрывающейся двери.
Векс побежал вверх по лестнице и вскоре уже стучал в дверь своего начальника.
– В чем дело? – заревел голос.
– Господин Ямак, это Векс.
– Заходи!
В комнате висел дым от курившихся благовоний. Ямак, похожий на вспотевший валун, возвышался над столом. Он тыкал тростниковым пером в большой свиток и, прищурившись, вглядывался в ряды чисел. Похоже, эта задача полностью поглотила его.
– Пришел посетитель, – сказал Векс.
Ямак резко поднял голову.
– Что?
– Тор Баск. Пришел к вдове.
– Нет, он не может ее увидеть.
– Он настаивает.
– Проклятые торы! Ведут себя так, словно это их город.
– А разве это…
– Ладно, ладно!
Ямак хлопнул пером об стол, забрызгав свиток чернилами, после чего, вполголоса выругавшись, начал подниматься с места. Он провел ладонью по лбу, и с нее потекли капли пота.
– Пусть ждет во внутреннем дворике под присмотром охраны. Я загляну к вдове.
Спустившись, Векс встал между охранниками и, поправив на себе одежду, приказал распахнуть двери.
Не успел Векс пригласить тора Баска войти, как тот широким шагом зашел на внутренний дворик, словно к себе домой, а затем снял с себя накидку и набросил ее на ближайшее копье. На нем была короткая куртка золотистого цвета, от которого едва не отрывались пуговицы, и мешковатый костюм из белого хлопка. На его голове, покрытой редкими сальными волосами, сидела остроконечная шляпа. У него была бледная кожа, как у северянина, и от жары она не стала смуглой, а порозовела.
– Мы с моими охранниками выпьем воды, – объявил тор Баск и показал на шестерых вооруженных короткими копьями солдат-наемников в ярких пластинчатых доспехах. Они стояли, словно камыши в тихий день, ожидающие легкого ветерка. Из-под их бронзовых шлемов тек пот. Половина из них была родом с Разбросанных Островов и, похоже, еще не привыкла к жаре.
Векс приказал принести из кладовых большую чашу и несколько кубков. Тор позволил телохранителям попробовать воду первыми и лишь затем смочил свои запекшиеся губы.
Вытерев усы, Баск направился к лестнице. Вексу и охранникам пришлось встать у него на пути.
– Моей госпоже сообщили о вашем прибытии. Она попросила вас ожидать здесь.
Баск сжал губы так, что они стали похожи на дырку в заднице, но все-таки остановился и, чтобы убить время, начал разглядывать убранство башни.
– Хорошие гобелены. Полагаю, филанские? – Он указал на пару алых знамен, висящих высоко над головами.
– У вас зоркий глаз, тор. – На Векса слова тора не произвели никакого впечатления. Гобелены были покрыты символами Разбросанных Островов, и эти завитки узнал бы даже ребенок.
Баск скрестил руки на груди.
– И когда она появится?
– Тогда, когда сочтет нужным.
– Все тени Хорикс столь же дерзкие, как и ты? Я требую, чтобы ты назвал свое имя.
Он покраснел от гнева, а его нелепая остроконечная шляпа начала раскачиваться.
– Тор, меня зовут Векс. И ни вдова Хорикс, ни ее слуги не привыкли принимать тех, кто приходит без доклада. Вам наверняка известно, какую опасность представляют незваные гости. В наше время людьми овладела алчность.
На щеках Баска уже горел румянец.
– А теперь ты намекаешь, что у меня подлые намерения? Да как ты смеешь!
– Он смеет, тор Баск, – донесся сверху тонкий голос, – потому что этому его научила я.
Тор немедленно поклонился – так низко, что едва не потерял свою шляпу. Векс отошел в сторону, давая дорогу вдове.
– Тал Хорикс, прошу прощения. Я не привык, чтобы полужизнь вела себя так дерзко. В моем доме рабы более молчаливы. – Баск бросил взгляд на Векса.
Черные оборки кружили вокруг вдовы, словно капли чернил в воде. Ленты высокого капюшона были крепко завязаны под ее морщинистым подбородком. Свои руки вдова, как обычно, прятала в рукавах столь больших, что в них бы влезло бедро громилы.
Когда до мраморного пола оставалось несколько ступенек, вдова Хорикс остановилась и бесстрастно посмотрела на Баска и его свиту.
– Чем вызван ваш внезапный визит, тор Баск?
Баск низко поклонился.
– Прошу прощения за внезапность. Я здесь по срочному делу, связанному с одной из ваших недавних покупок.
Векс нахмурился.
– И что же это за покупка?
– Об этом лучше поговорить наедине.
– Уединение может очень дорого обойтись. – Хорикс на мгновение испытующе посмотрела тору в глаза. Векс точно не знал, что именно она в них разглядела, но, похоже, ее увиденное удовлетворило. – Побеседуем в нижнем обеденном зале.
– Благодарю вас, тал Хорикс.
Громко шурша оборками и юбками, вдова повела гостя вверх по лестнице – в центр башни, где находился большой зал, за окнами которого открывался лабиринт из каменных и глинобитных зданий. Ямак расставил охрану по периметру зала, а также между обтянутыми бархатом диванами и столами из слоновой кости.
Тал Хорикс и тор Баск сели за обеденный стол друг напротив друга, а Векс встал рядом с вдовой. Не отводя взгляда от вдовы, Баск махнул в его сторону.
– Это дело требует приватности.
– Векс служил моему дому почти двадцать лет. Ему можно доверять, – ответила вдова Хорикс, неодобрительно зацокав языком.
– Ясно, – сказал Баск и положил руки на столешницу из красного дерева. – Мне стало известно, что мы с вами часто посещаем одни и те же рынки душ. И хотя я знаю, что вы – разборчивый покупатель, я боюсь, что многие торговцы не обладают теми же моральными принципами, что и вы.
– Говорите яснее, Баск. У меня нет времени на пустую болтовню. Потрудитесь объяснить причину своего визита – ведь вы, очевидно, пришли сюда не просто так.
Перстни на пальцах Баска застучали по дереву.
– Ну хорошо. Я полагаю, что вы недавно купили тень, которая была порабощена незаконно.
– Не знала, что вы служите Палате Кодекса, тор Баск. Или вас следует называть «дознаватель Баск»?
Тор Баск прижал ладони к более чем объемному животу.
– Можете называть меня заинтересованной стороной. Мне бы очень не хотелось, чтобы грязные слухи запятнали ваше гордое имя.
– Слухи мимолетны, они быстро выходят из моды, тор Баск. Меня же интересует нечто более долговечное.
– Как бы то ни было, меня тревожит, что на рынках продают краденые души. Еще более меня беспокоит то, что в вашем доме, возможно, находится незаконно приобретенная тень. Мы с вами знаем многих тал и торов, которые оступились, купив грязный товар, и стали жертвами душекрадов и шпионов. Я тревожусь о вас, тал Хорикс.
Вдова рассмеялась. Векс позволил себе улыбнуться крепко сжатыми губами.
– Благодарю вас за заботу, тор Баск, но ваши страхи необоснованны, и, если честно, считать торговцев душами абсолютно честными может только очень наивный человек. – Вдова стерла с лица воображаемые слезы. – Скажите, кто эта тень, которая вас так встревожила? И откуда вам о ней известно?
Баск вздохнул.
– Боюсь, что я совершил ту же ошибку – купил слугу-тень из той же партии у босса Темсы. Его звали Кеч. Он не выполнял приказы, постоянно заявлял о своей невиновности. У вас тоже такое было?
Хорикс пожала плечами.
– Да нет, не очень.
– Ну так вот: я собираюсь отвести свою тень на рынок душ и потребовать, чтобы босс Темса вернул деньги. Я с радостью возьму и вашу тень, тал Хорикс, чтобы избавить вас от хлопот и конфуза.
– Какое щедрое предложение.
Баск покачал головой.
– Нет, госпожа, это не щедрость. Я приобрету тень у вас по той цене, за которую вы его купили, а затем верну его торговцу.
– «Его», вы сказали?
– Некоего красса – по крайней мере, об этом говорят проведенные мной исследования.
– Я не покупаю крассов.
Тор Баск надолго умолк. Взгляды собеседников встретились – темные и скрытые в тени глаза против сощуренных голубых.
– Мои исследования…
– Очевидно, не имеют никакого значения. Вы ошибаетесь, тор.
Но Баск не унимался.
– Тал Хорикс, мне кажется, что он опасен. Кеч рассказывал мне о нем. Более того, он очень опасен. В своей стране он был известен как убийца. Ему пришлось бежать в Арк. Вы, несомненно, слышали те же истории, что и я – истории о тенях, которые поднимают мятеж против своих хозяев и проливают их кровь.
Векс выпрямился, а вдова осталась неподвижной.
– Понимаю. И почему вы вдруг так внезапно обеспокоились моей безопасностью?
– Тал Хорикс, вы – известная фигура в аристократических кругах. Я хочу лишь одного – чтобы вы дожили до… шестидесятилетия? – Баск даже подмигнул ей. – Можете считать меня союзником и даже другом.
Вдова Хорикс улыбнулась ему, не разжимая губ.
– Значит, мы договорились? Я взял на себя смелость подготовить соглашение. Все строго по закону. Необходимые услуги мне оказали знаки из компании «Галиф и сыновья».
Тор уже начал копаться в карманах, а Хорикс вдруг встала из-за стола.
– Нет, не думаю, Баск. Вы слишком много предполагаете, а знаете, похоже, очень мало. Мне кажется, что вы ошиблись насчет моих покупок. Советую вам заняться своими рабами, прежде чем беспокоиться о моих. А что касается друзей и союзников… В нашем городе они – слабое место. Такой тор, как вы, должен это знать. Поэтому я благодарю вас за визит и желаю вам всего хорошего.
Баск выглядел так, словно его опустили в котел с кипящим маслом. Даже телохранителям, стоявшим у него за спиной, пришлось подавить смешок. Векс ухмыльнулся.
Баск был вынужден встать и последовать за вдовой. Она привела его к узкому мосту, который пересекал полую центральную часть башни и выходил к внутреннему дворику.
– Я… – начал он, но Хорикс его прервала.
– За воду можете не благодарить.
Стоя на мосту, Хорикс следила за тем, как Баск топает вниз по лестнице – опозоренный и, несомненно, кипящий от злости. Когда далеко внизу хлопнула дверь, Векс был уверен, что на лице старой вдовы со скрипом появилась улыбка – чтобы сразу же исчезнуть.
– Приведи его ко мне, – резко сказала вдова.
– Кого, хозяйка?
– Красса. Которого ты решил наказать.
– Могу я спросить, почему, вдова Хорикс?
Она бросила на него такой взгляд, который пронзил бы крысу с десяти шагов.
– Нет, не можешь, тень. Найди его.
– Он в саду, хозяйка. Привязан к столбу.
Не говоря ни слова, Хорикс прошмыгнула мимо него – грозовое облако из разлетающихся во все стороны оборок и лент. Векс попытался последовать за ней, но она отмахнулась от него своими длинными, покрашенными медью ногтями. Он согнулся в поклоне, нырнул в ближайший коридор и застонал, прислушиваясь к ее резким шагам, затихающим внизу.
– Она не очень тебя любит, да? – спросил чей-то голос.
Векс услышал смех, доносившийся из окружавших его альковов.
Векс повернулся и увидел смятого, сложенного вдвое призрака; тот глупо улыбался. Другие негромко посмеивались.
– Да пошли вы все! – воскликнул Векс и поправил свой плащ. – Всем в два раза больше работы!
Крошечная, но все равно желанная тень, слегка спасавшая от вечернего солнца, упала на меня раньше, чем я услышал шаги. Я ждал, когда мой гость заговорит, и не хотел, чтобы он двигался с места. Я не чувствовал ничего, кроме холода, но был готов поклясться, что солнце варит меня заживо, крадет мои пары.
– Кто ты, полужизнь?
Голос напоминал карканье вороны, и я, даже не оборачиваясь, уже знал, кому он принадлежит.
– Джеруб.
– Нет, назови свое другое имя. Из тех времен, когда ты был жив.
Я ответил не сразу. Будь я жив, то сейчас напряженно пытался бы найти во рту слюну, но вместо этого я просто искал имя в памяти и в смятении смотрел на то, как вокруг снуют другие призраки с корзинами в руках. Кивком я указал на них.
– Сколько нас?
– Что?
Я посмотрел на нее, заглянул в глубь темного капюшона, в ее твердые, словно кремень, глаза.
– Сколько у вас таких как я?
Тут уже она помедлила.
– Шестнадцать тысяч.
Мне захотелось сжаться в комок. У меня закружилась голова, словно я целый день провел в таверне.
– Шестнадцать…
– Тысяч.
– И все они здесь?
– Ты видишь в башне шестнадцать тысяч теней? – рявкнула она. – У меня есть компании, заводы и торговые дома. Назови мне свое имя или останешься здесь еще на неделю. Когда я с тобой закончу, ты будешь стоить меньше, чем мешок прошлогоднего зерна.
– Келтро. Келтро Базальт. Возможно, вы про меня слышали.
– Откуда ты родом?
Я закачался.
– Что вы… что вы строите?
– Отвечай!
– Таймар, в провинции Фолт, что рядом с Холодным Разломом.
– Ты говорил, что был мастером? Делал хранилища?
– Я – замочный мастер. Лучший в Дальних Краях.
Она сплюнула что-то зеленое мне под ноги. Я тупо смотрел на ее плевок, не понимая, почему рядом со мной по-прежнему валяется мертвая кошка.
– Ложь! – крикнула вдова Хорикс.
– Это правда…
– Зачем ты прибыл сюда? От кого ты бежал?
– Я не бежал. Не в этот раз. Мне назначили встречу. В…
– Твою мать! – выругалась вдова и во все горло принялась звать на помощь.
Я моргнул и вдруг заметил, что меня окружают другие тени. Векс уже был тут, и что-то потекло по моему лицу. По моему телу побежала дрожь, словно солнце внезапно скрылось за облаком или за крышей. Я упал вместе с ним и оказался в каком-то темном месте. На меня светили пять тусклых звезд. В центре между ними сверкала яркая точка.
«Ваше величество, проведя осмотр ваших вооруженных сил, мы насчитали двести пятьдесят четыре тысячи живых, тридцать шесть всадников на лошадях или насекомых. Полужизней мы насчитали один миллион, триста тысяч и шесть сотен».
Постепенно жуткий ритм солнца стал менее невыносимым. Сопротивляться монотонности восходов и закатов было бессмысленно. Голый склон горы превратился в место борьбы противоположностей: день сменялся ночью, жара – холодом, ослепительно яркий свет – глубочайшей тьмой. Но это было предсказуемо, а всем предсказуемым можно управлять. В этом помогало время – и отсутствие других вариантов.
Непредсказуемой оказалась вонь, исходящая от трупа Фаразара.
Нилит и не знала, что тело может так сильно смердеть на жаре. В Араксе нередко можно было увидеть животных, убитых солнечными лучами; и они могли лежать на улицах несколько дней, наполняя воздух смрадом. Однако Нилит никогда не приходилось делить одну лошадь с трупом и ощущать весь спектр запахов разложения. Как только Нилит привыкала к одному запаху, появлялся другой, вызывавший у нее тошноту. Под действием тряски жирное, промаринованное вином тело Фаразара начало еще и хлюпать. Как ни пыталась Нилит прислушиваться к шелесту песчинок, которые уносит горячий ветерок, и к стуку копыт, и даже к ворчанию призрака Фаразара, но она все равно слышала этот звук.
Ночи на склонах Огненного хребта стали священным временем: устраиваясь на ночлег, Нилит укладывала труп где-нибудь подальше от костра и на время избавлялась от хлюпанья. Кроме того, Нилит могла дать отдых ноге, которая, хотя и вылечилась благодаря магии бельдам, все еще болела от того, что целый день билась о лошадиный бок.
Склоны пока что не стали сложной задачей: тропы были просто извилистыми и постоянно петляли по серо-бурому сланцу, чтобы уменьшить угол подъема. Практически не чувствуя, что они вообще продвигаются, Нилит и Фаразар теперь могли смотреть на раскинувшуюся под ними огромную пустыню, где холмы были просто прыщами, а дюны – трещинами на желтой ладони.
В ту ночь на небе светили луна и звезды, а где-то вдали, на фоне бескрайних пустошей, горела пригоршня костров. На востоке, на самом горизонте мягко светился небольшой город или каменоломня. Тонкое, угольно-черное русло реки петляло между дюнами, направляясь на северо-восток.
На западе в разных направлениях шли караваны душеторговцев или кочевников. Нилит даже видела крошечных газелей или жирафов, которые неслись по солончакам. Возможно, за ними гнались саблезубые кошки или шакалы. Если Нилит вглядывалась более пристально, то могла разглядеть еле заметные фиолетовые огни, зависшие между дюнами. Это были приманки дюнных драконов; высовывали светящие щупальца – так, как рыбак забрасывает удочку, – и терпеливо ждали, когда очередную жертву одолеет любопытство.
Костер Нилит был спрятан за камнем, подальше от внимательных глаз тех, кто мог находиться непосредственно выше или ниже ее. Горячий дневной ветер к ночи похолодел и с завистью трепал пламя костра.
К радости Нилит, Фаразар уже несколько дней молчал – возможно, его тоже встревожило хлюпанье трупа. По ночам он угрюмо размышлял, сидя спиной к ней и прижав колени к груди. Однажды он попытался сесть у всех на виду прямо на склоне, сияя, словно маяк, но эта жалкая попытка предательства была быстро подавлена и осуждена.
Ночь разбилась на маленькие обломки. Тревога не давала Нилит заснуть. Однажды она проснулась и увидела, как Фаразар бродит вокруг костра. Заметив, что она скрытно наблюдает за ним, он насупился.
Когда над склоном старой горы поднялось солнце, в бесплодные лощины полился свет, который вытащил Нилит из неглубокого сна. Облегчившись за стоящим рядом черным валуном, который выглядел наполовину расплавленным, она разбудила Аноиша и привязала к нему вонючий труп. У нее начались рвотные позывы, и, борясь с ними, она долго стояла, сжимая в руках бурдюк с водой.
Когда тошнота прошла, Нилит затолкала в каждую ноздрю полоску ткани, оторванную от рубашки, и полезла дальше по склону горы. Сегодня Фаразар решил пойти первым: он старался держаться как можно дальше от трупа. Нилит мечтала о том же, но понимала, что должна беречь силы. Вода и провизия уже заканчивались; если на вершине горы не окажется источника, ей придется использовать все крупицы энергии, чтобы идти дальше, а для этого сейчас нужно ехать верхом.
Заря превратилась в раннее утро, а воодушевляющий рассвет – в резкую, сердитую жару. Солнце словно каждый день проживало новую жизнь: безвредная утренняя заря была веселой, словно новорожденный младенец, в полдень солнце обрушивало на всех горячий подростковый гнев, а вечером царственно уплывало за горизонт. Нилит весь день ждала его кончины.
Повороты стали более крутыми, а тропа пошла все больше вверх. Огненный хребет наконец начал их испытывать, и к началу дня пот уже тек рекой и с Нилит, и с Аноиша. Бесконечное виляние тропы сбивало с толку, а когда к нему добавилась вонь, Нилит вдруг поняла, что прижимается к спине коня, чтобы наполнить ноздри его затхлым запахом.
Через час тропа разделилась на три, словно трезубец, протыкающий гору. Один путь уходил на запад, другой – на восток, а средний целился прямо на зазубренную вершину и перевал, который вел прямо через ее кратер. Это был самый короткий путь, но и самый опасный.
Нилит посмотрела на него, проследила за его зигзагами и подметила, что до короны из черного камня еще далеко. У нее закружилась голова, и Нилит закачалась, вцепившись в шею Аноиша. Оглянувшись, Нилит обнаружила, что склон уходит вниз под пугающим углом. Где-то далеко виднелась земля, укутанная в дымку из жара и пыли. Нилит прижала ладонь ко лбу.
– Что-то не так, жена?
Каркающий голос Фаразара привел ее в чувство.
– Все в порядке, спасибо.
– И куда мы идем?
– Прямо наверх. По трудному пути. По опасному пути.
Ворчание Аноиша отдавалось в ее ягодицах – и, кроме того, она слышала, как он скрежещет зубами. Конь был слишком умен.
– Отлично. Возможно, ты упадешь и свернешь себе шею.
– Еще раз тебе говорю: если хочешь целую вечность быть рабом какого-нибудь горного разбойника, я не против. Подумай об этом, прежде чем снова привлекать к себе внимание.
Фаразар умолк и медленно поплелся по средней тропе. Нилит напоила Аноиша и напилась сама, а затем положила стрелу на тетиву одолженного лука. Он был маленький, сделанный из темного дерева и рога антилопы – дважды изогнутый и с тетивой из кишки. На тот случай, если стрелы закончатся, на поясе у нее висел нож, а в обмотках трупа была спрятана кривая сабля.
Ей оставалось только одно – двигаться дальше. Крепко обхватив лошадиную спину ногами, она положила лук на колени и продолжила путь. Гора – это испытание; чтобы покорить ее, нужно просто идти в правильном направлении, шаг за шагом, и высота горы измеряется лишь числом этих шагов, которое нужно, чтобы добраться до вершины.
Нилит бросила считать, когда дошла до шести тысяч, и это были удары копыт. Детали ландшафта внизу становились все менее различимыми, однако зазубренный хребет все еще возвышался над Нилит, словно едва сдвинулся с места. Это приводило ее в ярость. Она обнаружила, что стискивает медную монету, висящую на шее, и вспоминает значение слова «решимость».
Горный склон становился все более враждебным. Железные цвета песка и камня сменились черным и запеченным на солнце серым. На костяшках сложенных в складки скал возвышались валуны. Скальная порода бурлила здесь, протекала там – наполненная движением, и все же застывшая во времени. Тропу прерывали огромные завитки и воронки, и везде, куда дошел камень, земля была обуглена. Когда прилетал легкий ветерок, Нилит чувствовала слабый запах серы.
– Я думала, что эта гора давным-давно умерла, – сказала она Фаразару, шедшему в десяти шагах впереди.
Он вздохнул.
– Говорят, что здесь земля не умирает. Говорят, однажды Огненный хребет снова взревет.
– То есть ты все-таки кое-что знаешь о своей стране.
Он пробурчал что-то про жен и отрубание голов.
Аноиш устал задолго до того, как солнце село за склоном: его копыта были приспособлены для равнин, а не почти отвесных скал. Одна половина тропы скрылась во тьме, а вторая вспыхнула темно-оранжевым пламенем. Нилит обернулась, пытаясь найти что-нибудь похожее на нишу, место, откуда она не скатится в пропасть посреди ночи.
Когда она решила, что все ее усилия напрасны, свет уже почти погас. Склон выглядел так, словно давным-давно кто-то нанес ему мощный удар огромной кувалдой. Среди валунов и пемзы не было ни одной площадки для лагеря.
– Мы пойдем дальше, – сказала она, соскальзывая с Аноиша. Конь благодарно заржал, а она погладила его по выступающим ребрам.
– В темноте?
В словах Фаразара был смысл: луна еще не взошла.
– У нас есть звезды, и ты ведь тоже будешь освещать нам путь, верно? Ты же предупредишь нас о кратерах и дырах, из-за которых наш добрый конь может охрометь?
– Или о разбойниках.
– Не бойся, Фаразар. Ты же знаешь – я могу за себя постоять. И за тебя.
Она, не думая, похлопала по трупу и быстро отдернула руку.
– Хм.
И они пошли дальше; впереди – Фаразар, а позади него Нилит вела под уздцы коня. По мере того как ночь захватывала небо, сияние призрака усиливалось, и благодаря ему и свету звезд они могли идти с неплохой скоростью.
Они почти не разговаривали, только иногда вполголоса предупреждали друг друга о выбоине или разломе посреди тропы. Аноиш, очевидно, тоже очень хотел не получить травму, но при этом сохранял спокойствие. За последнюю неделю он уже привык к призраку. Должно быть, он тоже считал Фаразара никчемным или же слышал презрение в голосе Нилит, когда она обращалась к мужу. В любом случае, Аноиш игнорировал его в той же мере, что и она.
Склон выгнул спину, и их продвижение замедлилось; в нескольких местах им даже пришлось ползти по обломкам, оставшимся от каких-то старых оползней. Аноиш испуганно ржал, когда под его копытами хрустела пемза и сланец. Нилит подставляла плечо, помогая ему выбраться на более твердую землю.
До края кратера они добрались уже глухой ночью. Он, полый и пустой, вытянулся в форме слезы; в самом узком месте его протяженность составляла пару миль. По его краям стояли зазубренные каменные шпили, похожие на колонны зала, у которого сдуло крышу. Некоторые из них, вероятно, были не ниже башен Аракса. Они кренились, расходясь от центра кратера.
Под ними скалы резко уходили вниз, покрытые бороздками и обугленные, словно стенки старой костровой ямы. В центре кратера находилось маленькое озеро – неподвижное и серебристое, словно ртуть в звездном свете. От озера Нилит с Фаразаром отделял целый лес похожих на клыки камней, указывающих на звезды.
Возможно, это просто был обман зрения, или на Нилит так подействовала темнота в кратере, но она была готова поклясться, что видит слабое свечение на севере – там, где стоял город.
Она стряхнула с себя плащ и протянула его Фаразару.
– Надень. Намотай его на себя.
– Не буду.
– Сделай это.
Нилит поежилась от холодного ветра.
Фаразар подчинился и замотался в плащ, словно соскучившись по прикосновению одежды к телу. Прежде он долго жаловался, но, похоже, привык к своей наготе.
Спуск в кратер был опасным, и Аноиш едва не оступился на шатающемся камне. К счастью, земля быстро выровнялась. Под ногами зашуршал черный песок; камешки превращались в пепел, и тонкая пыль кружила вокруг них, словно морская пена.
Нилит и Фаразар прокладывали себе извилистый путь между черных «клыков». Эти черные камни ускользнули от острых зубов ветра, и их похожие на стекло грани не потускнели. Слабое свечение, исходившее от плаща Фаразара, заставляло их поверхности танцевать, словно они были смазаны маслом. Их острые верхушки закрывали собой звезды; они были такими темными, что их края стирались, исчезали; они казались черными безднами посреди неба.
От земли исходило тепло, которое помогало Нилит бороться с дрожью. Она чувствовала его своими ногами, своими ладонями, когда прижимала их к пеплу. Она была рада этому теплу.
Нилит не сводила глаз с серебристого озера, которое виднелось за камнями, и постоянно тянулась к похудевшему бурдюку, висевшему на боку Аноиша. Она чувствовала, что конь прибавляет шаг каждый раз, когда замечает блеск озера.
– Спокойно, мальчик, – шепнула она и крепко стиснула бурдюк.
Как только они вышли из-за камней на открытое пространство, их ошеломил мощный запах серы. Конь остановился, но Нилит слишком хотела пить. Она наклонилась к краю воды – и закашлялась от едкого запаха солей. По сравнению с ним труп благоухал. Нилит отшатнулась и, задержав дыхание, отошла на несколько шагов от воды.
– Да ну нахрен, – сказала она в промежутках между приступами кашля.
– Пить эту воду не советую, – сказал чей-то голос у нее за спиной. – Она ядовитая, понимаешь? Разъедает кожу.
Нож мгновенно вылетел из ножен. Другой рукой Нилит потянулась за луком.
В тусклом свете Нилит увидела облик женщины – крупной, одетой в запыленные кожаные доспехи. Ее грязное лицо украшали завитки, нарисованные пеплом – жалкая попытка нанести раскраску, которую носят дикари. Ее черные волосы были коротко подстрижены и навощены так, что превратились в стоячие «шипы». Женщина ухмылялась во все тридцать два зуба. В ее руках ничего не было, но у нее на поясе висел меч.
– Осторожность не помешает, а? На дороге всегда полно чужаков, а друзей – ни одного.
– Не подходи.
Женщина сделала шаг вперед, чтобы доказать свою смелость.
– Ищешь воду? Для себя или для твоего ба-ата?
Она назвала призрака старым аркийским словом. Так же называли теней многие жители пустыни; да, они были древним народом, но это не значило, что они отличаются добротой.
Нилит покачала головой.
– Пожалуй, поищем ее в другом месте.
Женщина зашипела, и из-за камней появился десяток тощих парней с ножами и луками в руках. Нилит положила руку на свой лук, но поняла, что ее превратят в подушечку для булавок раньше, чем она сделает хоть один выстрел.
Женщина подошла ближе. Она с восхищением посмотрела на Аноиша, провела рукой по его крупу, держась подальше от копыт. Конь отпрянул от нее, а Нилит нахмурилась.
– Роскошное животное, – сказала женщина. – И роскошная вонючка. Ба-ат, я вижу, что тебя еще не заколдовали?
Фаразар вскинул голову и посмотрел в ее накрашенные глаза.
– Что тебе нужно? – спросила Нилит. – Самоцветы?
– Они у тебя есть?
– Немного. Хватит, чтобы оплатить безопасный переход по твоему кратеру.
Женщина улыбнулась и подошла еще ближе – несмотря на то что в руке Нилит был нож.
– Ничего нашего тут нет. Было бы неправильно брать с тебя плату за то, что нам не принадлежит, а?
Нилит прищурилась.
– А если я заплачу за защиту?
– От чего?
– От тебя. От диких зверей. А, может, я заплачу за чистую воду?
– Мм… – Женщина прикусила нижнюю губу. – Если честно, то я не занимаюсь ни защитой, ни торговлей. Это незнакомое ремесло для меня, понимаешь?
Нилит напрягла руку, приготовилась.
– А каким ремеслом ты занимаешься?
Женщина не спеша посмотрела на своих людей, которые окружили их стеной.
– Наше ремесло – брать все, что захотим.
Кулак полетел ей в живот со скоростью арбалетной стрелы. Удар выбил из Нилит дух, и она повалилась навзничь, успев лишь поцарапать руку женщины. Две стрелы с грохотом воткнулись в землю рядом с головой Нилит, и она замерла, сжавшись в комок.
Поставив ноги по обеим сторонам от головы Нилит, женщина схватила ее одной рукой за воротник, а второй избила до полусмерти. Прежде чем костяшки пальцев подарили ей тьму, Нилит слышала только бешеное ржание Аноиша и холодное, словно камень, молчание Фаразара. Когда исчезали фонтанчики крови и похожие на звезды вспышки боли, она видела, как он беспомощно стоит рядом: на его горло были нацелены три копья с медными наконечниками. Последнее, что она увидела, прежде чем потерять сознание, было его ухмыляющееся лицо.
– Спокойно, коняшка. Спокойно.
Громкие крики лошади вырвали Нилит из забытья. Она дернулась и обнаружила, что руки у нее связаны, а лицо – в синяках. Ей показалось, что нос у нее сломан. Один глаз превратился в узкую щель, а второй полностью закрылся. Челюсть отказывалась двигаться.
– Успокойся, а?
Нилит с огромным трудом наклонила голову и посмотрела в ту сторону, откуда доносился шум.
Аноиша привязали к столбу так, что он едва мог пошевелиться, и теперь женщина и несколько разбойников окружали его. Размахивая руками, они напрасно пытались убедить его не лягаться.
Один из них бил коня по боку палкой и шипел, приказывая ему успокоиться. Нилит снова постаралась высвободиться; слов у нее не было, зато кровавая слюна текла изо рта рекой.
– Босс, она очухалась! – крикнул кто-то совсем рядом.
– Она не сдается, да? Отлично.
Кто-то грубо поставил ее на ноги и прислонил к ее собственному столбу. Пока женщина шла к ней, Нилит покатала головой по плечам и ощутила холод в тех местах, где ее одежда была порвана. Одной штанины у нее не хватало, а ее белый капюшон и куртка исчезли, как и висевшая на шее медная монета.
Они все еще находились на берегу озера. Теперь тут горел большой костер, и к серной вони примешивался запах дыма. Фаразара оставили у воды, рядом с его трупом – видимо, разбойникам тоже не нравился запах. Футах в десяти от него стоял часовой.
– Что…
Нилит было сложно говорить. Разбитые губы вспыхивали от боли каждый раз, когда она ими двигала.
– Не говори, женщина. Ничего хорошего из этого не выйдет, да?
– У меня есть деньги, самоцветы. Я сделаю тебя богатой.
Женщина залезла во внутренний карман кожаной куртки –
– Ты уже меня обогатила, и, несомненно, сделаешь меня еще богаче, а? Людям на юге больше нравятся живые рабы, а не тени. Ты, похоже, из хорошего рода, а? Скорее всего, ты станешь хорошей игрушкой для одного из герцогов Белиша. Как говорится, призрака не трахнешь. Живое тело лучше.
Ее покрытые сажей руки потянулись к спутанным волосам Нилит. Женщина гладила их грубо, время от времени дергая за них. Затем она похлопала Нилит по распухшей щеке.
– Еще и симпатичная. Была. Так ведь, а? – Ее язык, черный от пепла и табака, лизнул Нилит, прошел от подбородка до лба. От мокрого прикосновения в порезах вспыхнула боль, и Нилит дернулась. – Если тебе повезет, сегодня я отведу тебя в свою палатку, а не отдам одному из этих гадов.
Женщина поднялась с колен и оттолкнула собравшихся рядом дружков.
Они завопили, застонали; Нилит услышала, что с губ женщины сорвалось слово «позже».
– Как тебя зовут? – бросила ей вслед Нилит, с трудом выговаривая слова.
Ее тюремщица остановилась.
– Ладно, это я тебе скажу. Ты разговариваешь с Кроной из банды «Упыри».
Один тощий мужчина, оставшийся рядом с Нилит, скалился и бросал на нее безумные взгляды. Скоро его куда-то позвали, и Нилит могла лишь смотреть на расплывающийся костер и слушать ржание Аноиша. Рядом стояли угловатые ездовые жуки, их панцири поблескивали в свете звезд. У костра сидели фигуры, и некоторые из них были не такими плотными, как другие. Какие-то светящиеся пятна бродили между сидящими, уклонялись от ударов и разбегались, если кто-то начинал орать.
Тьма снова позвала ее, но на этот раз она была наполнена голосами. Люди разговаривали о деньгах и самоцветах, о том, сколько дадут на рынке душ за вот этого и за вон того, ржали над шутками, вспоминали бурные ночи, вкусную конину и то, кто в кого воткнул меч.
Когда Нилит еще раз выплыла в мир живых, крики стихли, превратились в негромкое, еле различимое бормотание. Фигур у костра стало меньше, хотя Нилит все равно могла разглядеть большой силуэт Кроны. Несколько из ее подручных отрубились, и сейчас их животы, тихо урча, поднимались и опадали. Вонь серы сменили запахи трубочного дыма и козьего жира.
Капли жидкости попали ей на лицо; сначала они были холодными, но затем, добравшись до порезов, превратились в огненные. Нилит зашипела, свернулась в еще более плотный комок.
Какой-то мужчина завис над ней, держа в руках бурдюк с вином. В другой руке, словно приз, он сжимал белый камень.
– Крона говорит, что с тобой я должен быть осторожным, – прохрипел он. – Нежным.
Еще один ручеек, еще одна огненная волна боли. Вино воняло. Нилит промокнула раны рукавом.
– А я говорю, нежность – это неинтересно.
Сапог пнул ее в бок, и она ударила по нему. Рука схватила Нилит за волосы и оттянула ее голову назад. Через слипшиеся от крови пряди волос Нилит увидела знакомое лицо. Перед ней стоял ухмылявшийся мужчина с желтыми зубами – похожий на крысу и такой же подлый.
– Отвали!
Нилит попыталась вырваться, но он, хоть и маленький, оказался довольно сильным.
Он показал ей нож, засунутый за кожаный ремень.
– Я что хочу, то и делаю!
Она снова упала на землю ничком; руки ее были прижаты сзади. Ее раны вспыхнули; у нее в глазах взорвались белые звезды. Руки мужчины ощупывали ее. Он порвал одежду у нее на поясе и горячо задышал ей в затылок. Нилит забилась в его руках, но его костлявые ноги уперлись ей в спину, удерживая ее. Снова затрещала ткань, и Нилит почувствовала ночной ветерок на своих бедрах. Горячие руки начали лапать ее. К лицу Нилит приблизилась небритая щека.
– Она предупреждала, что ты будешь извиваться! – шепнул мужчина.
Говорят, что в минуту опасности паника передает власть в руки инстинкту. К несчастью для крысы, у Нилит были инстинкты бойца, и притом яростного.
Стирая кожу на лице о песок, она повернула голову и ее губы прижались к его уху. Она укусила его так сильно, как только могла, и этого оказалось достаточно. От его визга Нилит оглохла на одно ухо, но чем больше он сопротивлялся, тем крепче она сжимала зубы. Нилит услышала, как трещит хрящ между зубами. Ее рот наполнился горячей кровью. Нилит проглотила ее, борясь с тошнотой.
Разбойник бил ее и толкал, но это лишь ускоряло процесс. С отвратительным звуком, похожим на треск рвущегося шелка, половина его уха оторвалась, и он упал назад, обливаясь кровью.
Нилит выплюнула кусок уха, с трудом поднялась на ноги, подняла руки вверх и отцепилась от столба. Часовой, стоявший позади нее, услышал вопли и пошел к берегу озера выяснить, в чем дело. У костра тоже кто-то закричал.
К ее удивлению, первым начал действовать Фаразар. Подпрыгнув вверх, а затем вперед, он добрался до часового, схватил его за локоть и бросил в сторону озера. Для этого ему пришлось приложить усилия, но в результате часовой потерял равновесие и упал лицом вниз в воду. Озеро оказалось более глубоким, чем могло показаться на первый взгляд, и на секунду часовой полностью скрылся из виду.
Он поднялся из воды, крича и задыхаясь. От его тела исходил пар, словно вода была горячей, и Нилит услышала тихое шипение огня. Его одежда отделялась от покрасневшей кожи, превращаясь в дымящиеся обрывки. Судорожно пытаясь выбраться на берег, он снова упал и не вовремя сделал вдох, и его легкие наполнились едкой водой. Когда часовой снова поднялся, Нилит увидела, как его расплавившиеся глаза стекают по щекам. Он умер, когда его рука коснулась берега и прочертила четыре бороздки на сером песке – не плотью и кровью, а костями.
Нилит побежала к трупу Фаразара. В одном шаге от воды она резко затормозила, подняв облако песка, и выхватила из-под слоев ткани кривую саблю и помчалась к Аноишу.
Первого человека она остановила яростным рубящим ударом по животу. Его пьяные глаза закатились, а тело упало на землю вслед за вывалившимися кишками. Фаразар, следовавший за ней по пятам, отскочил от мертвого, словно голубь – от кошки.
– Надо было выбрать другую тропу! – заверещал он.
Другие «упыри» уже приближались. Мимо пролетела стрела; за ней последовал сердитый крик Кроны.
Как только путы Аноиша были перерезаны, конь повернулся так, чтобы Нилит могла запрыгнуть на него. Она погнала его туда, где лежал труп. Фаразар даже помог погрузить его на коня.
Привязывать труп было некогда, и поэтому, одной рукой крепко ухватившись за мертвеца и вплетя пальцы другой руки в гриву Аноиша, Нилит перевела коня в галоп. Аноиш заржал, когда кто-то ухватил его за хвост, но затем ему удалось высвободиться, ударив врага копытом. Через несколько мгновений они уже летели вдоль берега.
Ветер ударил Нилит в лицо, холодно и точно обозначив каждый порез и синяк. Позади нее кто-то выл, слышалось шлепанье ног по песку.
Снова полетели стрелы; не острые, а те, к которым привязаны мешочки…
Одна из них ударила Нилит в основание черепа.
…
Перед глазами у нее все поплыло. Она упала на шею Аноиша и, как ни пытался он удержать ее, свалилась с него. Песок, возможно, был мягким под ногами, но на большой скорости он был твердым, как камень. Сделав несколько кувырков, Нилит остановилась, раскинув руки и ноги в стороны.
Последним, что увидела Нилит, было ухмыляющееся лицо Кроны, которая держала в руках короткий лук.
«Если жизнь дала тебе лимоны, обращайся к смерти за сахаром».
– Вот эту гнойную верблюжью задницу?
– Да, Векс. Повторяю в десятый раз: она выбрала его. – Ямак скрестил свои пухлые руки на груди, словно закрывая ворота прямо перед носом Векса. Звякнули браслеты из кости и золота.
Этот разговор безмерно меня радовал. Векс преследовал меня уже несколько дней, с тех пор как меня притащили в темноту и прохладу песчаника. Будь у него легкие, я бы чувствовал, как он дышит мне в затылок. Но вместо дыхания у него было злобное сердце, и поэтому я с удовольствием наблюдал за тем, как это сердце топчут.
– Но почему?
– У вдовы свои планы, ты же знаешь!
– Тор Баск сказал, что он опасен!
Ямак вытер пот со лба. Капли пота оставляли пятна на свитке, развернутом на столе. Ямак попытался закрыть от меня свиток, но я все равно видел какие-то линии и схемы.
– И Хорикс говорит, что это не так, – сказал он.
– Но ведь это я о ней забочусь! Этот кретин ни хрена не знает про…
– Хватит, тень! Ты забываешься. – Ямак откашлялся. – Решение уже принято. Тебя переводят присматривать за кухней.
Векс опустил голову и устремил невидящий взгляд в какую-то точку на полу.
Ямак поманил меня, и я приложил все силы для того, чтобы не толкнуть Векса плечом, проходя мимо – но, увы, я часто становлюсь заложником своих худших черт. В свою защиту могу сказать, что я лишь коснулся Векса: сложно толкнуть кого-то, если у тебя нет ни кожи, ни костей. Но о своей позиции я заявил довольно четко, и Векс буркнул мне в спину какую-то непристойность на аркийском.
Я последовал за мастером Ямаком на самую верхушку башни. За нами, музыкально позвякивая доспехами, шли пять солдат Калида, среди которых не было ни одного призрака.
Хорикс ждала меня в библиотеке, свернувшись клубочком в кресле, словно кошка. Ее окружали широкие оборки – черные, словно пятно нефти. Вдова подперла голову кулаком; на носу у нее сидели очки с линзами из кристаллов.
Для библиотеки здесь было довольно мало свитков и книг: на полках, в основном, стояли подставки для сальных свечей. Солнечный свет не проникал внутрь через два треугольных окна на потолке, но он был и не нужен: свечи горели почти так же ярко. В воздухе висел их плотный дым.
– Ворота заперли? – спросила она.
Ямак наклонил потную голову.
– Да, вдова Хорикс.
– Тогда можешь идти.
– Как вам угодно.
Коротко поклонившись, Ямак ушел, закрыв дверь. Воины встали полукругом позади меня, приготовив короткие копья к бою.
Меня подвели к обтянутому бархатом креслу. Я сел, положив руки на колени; моя спина была все еще скрючена от странной усталости, которая так и не прошла, когда закончилось мое наказание. Мне казалось, что солнце и саркофаг украли часть моей души, заменив ее слабостью.
Ожидая, когда она заговорит, я позволил взгляду бродить по золотым символам на свитках и по корешкам книг, по мраморным и костяным полкам, напоминавшим пчелиный улей, по огонькам свечей, похожим на раскаленные самоцветы.
Хорикс заговорила тихо, словно я сидел рядом с ней.
– Ты не выглядишь обеспокоенным.
– Меня одолевает любопытство, а не беспокойство. Если, конечно, вы не хотите снова запихнуть меня в тот гроб.
– Саркофаг. Да. Это было одно из предположений мастера Ямака. Саркофаг сделан из про́клятого камня – по крайней мере, так он мне сказал. Их немного осталось – хотя, насколько я понимаю, еще несколько лет назад они были крайне модным товаром в западных районах. Но мода изменилась: теперь тень привязывают за ноги и опускают в ведро с водой. Утонуть тень, конечно, не может, но она забывает об этом, пока пытается не задохнуться. Особенно это касается свежих теней.
Я посмотрел на нее. Она мне угрожает?
– Господин Базальт, вы когда-нибудь были на Просторах?
Мое имя застало меня врасплох; оно словно напомнило мне о сне, который растаял в свете дня. Казалось, что Джеруб умер в саду.
– Нет.
– Говорят, это страшное место, что там сплошь преступность и нищета. Но я не согласна. По-моему, Просторы богаты идеями и жизненной силой. Люди, живущие в суровых условиях и в трудное время, обычно прибегают к чрезвычайным мерам, чтобы облегчить свое существование. Например, на юго-востоке Просторов, где ползучие пески могут за одну ночь проглотить здание, фермеры, разводящие жуков, поняли, что пальмы и папоротники удерживают землю на месте, тем самым позволяя бороться с песчаными бурями. Трудности порождают изобретательность, вам не кажется?
– Да, наверное.
– Возьмем, к примеру, ваш случай, господин Базальт. Справедливо ли утверждение, что вам в последнее время не везет?
– Хозяйка, если речь зашла о справедливости, то смерть – одна из самых главных неудач, хозяйка.
– И все же вы, оказавшись в непростых условиях и в непростое время, делаете все, чтобы облегчить свое существование. Даже если для этого нужно совать нос не в свое дело.
Смех, последовавший за ее словами, показался мне странным – и не только потому, что был коротким и визгливым. Он совсем не сочетался с завуалированным напоминанием о том, что здесь главная – она.
– Именно поэтому сейчас вы здесь – чтобы узнать, могу ли я как-нибудь вам помочь. Верно?
– Я здесь, потому что вы приказали мне явиться и хотите поручить мне работу.
– И вы ни разу на это не жаловались?
Да, вот тут старая кошелка меня уела. И, судя по блеску в ее глазах, похожих на изюминки, она прекрасно это понимала.
– Что вы строите в подвалах? – спросил я.
Она щелкнула костлявыми пальцами, привлекая внимание солдат.
– Оставьте нас.
Они были встревожены, поэтому приказ выполнили не сразу. Почему они так преданы этой ведьме? Почему они так о ней заботятся? Я не верил, что все дело только в деньгах.
Когда последний воин исчез за дверью, ведьма Хорикс медленно сдвинулась на краешек сиденья и с усилием встала, чтобы хищным взором окинуть полки. Ее движения были скованными, словно в кресле она просидела очень долго. Сейчас Хорикс была похожа на старую пантеру, обходящую свою территорию.
Ее пальцы запрыгали по краям свитков.
– Мне нравятся истории. А вам, господин Базальт? – спросила она, игнорируя мой вопрос.
– Раньше я их любил.
Когда годы стали забирать у меня все больше и больше, я обнаружил, что почти в каждой истории хотя бы одного персонажа ждет печальный конец. И вот беда: это всегда был тот персонаж, с которым я отождествлял себя больше всего. В художественной литературе такие люди, как я – одни из тех, кем можно легко пожертвовать. И вот, смотрите, я оказался тут – сияющее доказательство этой теории.
– Говорят, что истории – окна в другое сознание, в другой мир, но лично мне кажется, что они – скорее зеркала, чем окна. В них мы мельком видим себя, переодетых в персонажей книги. А истина, как любое отражение, может быть неприятной. Может, поэтому вы разлюбили истории, господин Базальт? Они напоминают вам о каком-то печальном событии?
Мое отражение мне никогда не нравилось – ни в зеркале, ни на страницах книги. Но в моем ремесле деньги приносит не красота, и уж точно не доброта и справедливость.
– Хозяйка, вы позвали меня, чтобы рассказать мне историю?
– Вовсе нет. – Она навела на меня палец. – А вот вы, прежде чем потерять сознание, дошли до середины своей истории. Я хочу услышать ее целиком и узнать, что она мне покажет.
– Предупреждаю вас: счастливого конца у нее не будет.
– Я прожила уже много лет и поэтому уверена, что выдержу.
– Не сочтите за дерзость, но зачем вам моя история?
Хорикс надменно взглянула на меня.
– Мне кажется, что она может меня заинтересовать, – ответила она.
Богачей интересует только то, на что можно потратить деньги – или то, на чем можно заработать.
– На самом деле, рассказывать не о чем, – солгал я.
– Давайте я помогу вам начать, господин Базальт, – сказала Хорикс, словно учитель упрямому ребенку. – Думаю, даже красс должен знать Догматы о подневольных мертвецах – написанные тысячу лет назад законы, регулирующие порабощение и обладание тенями.
Я сложил руки на груди.
– Ну, конечно. Благодаря влиянию Аркийской империи их знают все.
За моей репликой последовали ее слова – монотонные и заученные.
– «Они должны умереть в смятении. Они должны быть заколдованы с помощью половины медной деньги и воды Никса. Они должны быть заколдованы в течение сорока дней. Они в неволе у тех, кому принадлежат их монеты. Они – рабы, и выполняют волю своего господина. Они не должны причинять вреда своим господам. Они не имеют права выражать свое мнение и владеть имуществом. Они не обретут свободу, если она не будет им дарована…» Я ясно излагаю?
Мне показалось, что да, но она ответила за меня. С каждым словом вдова делала большой шаг, пока не оказалась практически у меня перед носом. Тогда она, задрав голову, посмотрела на меня из-под своего капюшона.
– В двух словах: вы для меня – ничто. Вы должны говорить только: «Да, хозяйка» или «Будет исполнено, тал». Когда я задаю вопрос, я ожидаю, что на него ответят. Не обманывайте себя, господин Базальт: весь наш разговор и ваше повышение – это просто спектакль, способ отвлечь внимание. Я пыталась убедить вас по-хорошему, но если вы, крассы, предпочитаете прямоту – что ж, я не против. Вы расскажете мне свою историю, иначе я прикажу Калиду отправить вас в саркофаг на неделю. А затем отрежу вам язык, чтобы вы больше не произнесли ни слова. Теперь я достаточно ясно излагаю?
– Что вы хотите узнать? – выпалил я.
– В основном, кто вы и как оказались в Араксе.
Вдова двинулась к своему креслу и приготовилась услышать увлекательный рассказ.
Настало время для откровенности. На самом деле я никогда особо не умел и не любил рассказывать все, как есть, но в безумных речах черной кошки Башт было зерно истины: у каждого замка есть ключ. Чтобы взломать игру Хорикс, требовалась правда.
– Как вы уже знаете, я из Таймара, но вырос в степи, у гор Холодного Разлома. Моими родителями были целители. Они родили меня поздно, чтобы избавиться от скуки. Они мечтали обучить меня своему ремеслу, но я предпочел воровство. Начал я с их одежды и безделушек, затем принялся красть еду на деревенских рынках. Это занятие приводило меня в такой восторг, что я вступил в несколько таймарских банд, чтобы отточить свои навыки и закалить нервы. Я уже не могу сосчитать, сколько раз отец забирал меня из местных тюрем, сколько заработанных тяжелым трудом денег он потратил на взятки. В то время я был слишком молод и не понимал, что уничтожаю репутацию родителей, обрекая их на нищету. Когда мне исполнилось двенадцать, я узнал о замочном мастере из Сараки и, недолго думая, сбежал из дома. Я поступил так ради собственной пользы, но, в каком-то смысле, подарил родителям мир и спокойствие, которые они заслужили.
– Мастера звали Добен, и он научил меня всему, что знал сам. Я много лет прожил у него, занимаясь все более крупными делами. Мои родители умерли зимой, через несколько месяцев после моего бегства. В письме было сказано, что их унесла горячка, но на самом деле просто пришло их время. Быстрая и безболезненная смерть, и их призраки не поднялись. Моих родителей похоронили рядом с Никсом, под лимонным деревом, положив им в рот по медной монете. Из чувства вины я остался в Таймаре почти на десять лет и снова связался с бандами; мне казалось, что Добен уже научил меня всему, но я ошибался. Я переоценил свои возможности, переступил черту – и поплатился за это. – Мне захотелось откашляться, словно это помогло бы мне проглотить неприятные воспоминания. – Я сбежал из таймарских тюрем и вернулся в Сараку, к Добену. С тех пор я жил, проникая туда, куда проникать запрещено. Я взламывал замки во всех уголках Дальних Краев – в основном, в Крассе, на Разбросанных Островах и на окраинах Арка.
– И вы утверждаете, что вы – один из лучших мастеров в Дальних Краях? Почему же я никогда о вас не слышала?
– Хороший замочный мастер хочет, чтобы его имя знали только те, кто занимается его ремеслом. Да будет вам известно, что мои инициалы нацарапаны во взломанных хранилищах во всех городах Востока. И я – лучший.
Ее пристальный взгляд сломал меня.
– По крайней мере, был, – добавил я.
– Так кто лучший? Для тех, кто занимается вашим ремеслом?
Я по привычке поморщился.
– Возможно, Эвалон Эверасс – девочка с Разбросанных Островов. У нее отлично получается взламывать красивые кодовые замки и брать только те дела, с которыми она точно справится. Одна форма без содержания. Кроме того, охренительно честная. Работает «консультантом», что бы это ни значило.
– Вот именно. – Хорикс выпятила свои морщинистые, серые, как сланец, губы. – И раньше вы в Араксе не работали?
– Никогда – несмотря на то что у вас, аркийцев, одни из самых удивительных замков в Дальних Пределах. Но, к сожалению, вы, в основном, занимаетесь половинами монет, а я – только серебром. Пару раз я помогал поправить дела каким-то аристократам в приграничных провинциях, но не более того.
Если хочешь обанкротить конкурента, гораздо проще опустошить его хранилище, чем переиграть его на рынке.
– Тор Баск. Из Скола. На него вы когда-нибудь работали? Он – один из тех, кто занимается вашим ремеслом?
Я чувствовал, что мы приближаемся к самой сути. Имя показалось мне знакомым, но всех своих клиентов я помнил наизусть.
– Никогда про него не слышал.
Хорикс принялась ходить вокруг меня кругами; оборки вздыхали, скользя по каменному полу.
– И вы прибыли сюда на «встречу» – или, по крайней мере, так вы ее назвали.
– Мне предложили работу. Я решил за нее взяться.
– А в Крассе для вас работы не было? Там вы уже вскрыли все замки?
– Почти.
– Кто предложил вам работу?
– Это… – Я не заготовил ответ на этот вопрос, и это было видно. Кроме того, я не любил раскрывать имена моих клиентов. – Думаю, это серек.
– Вы не знаете?
– Вдова Хорикс, вы же понимаете, что мне предлагают крайне деликатные дела. Многие клиенты хотят сохранить свою анонимность.
– Почему я вам не верю? – спросила Хорикс, постучав себе пальцем по носу.
– Потому что вы по своей природе подозрительны?
– Потому что мне кажется странным, что человек, занимающийся таким делом, где важен порядок, так называемый лучший мастер в Дальних Краях, согласится работать на незнакомого клиента, не зная его требований и того, какой гонорар он предлагает.
Я поморщился, чувствуя, что меня загоняют в угол. Эту тему я надеялся обойти. Никогда я не был столь порывистым, как в тот день, когда, мучаясь от страшного похмелья, я отправился в Аракс. За те часы, которые я провел в камере Темсы, я не раз упрекал себя за неосмотрительность. Можно сказать, что Город Множества Душ позвал меня, но, по-моему, все дело в том, что я был без гроша в кармане и еще не протрезвел.
Я заерзал.
– Обычно детали узнаешь при личной встрече…
Хорикс хлопнула в ладоши, словно стирая с меня пыль.
– Если хотите, я восстановлю Векса в должности, а вы отправитесь вниз…
– Я… Я мечтал покинуть Таймар, – выпалил я. – Я разочаровал людей – точнее, одного человека. Графа. К сожалению, у него были большие связи в криминальном мире. Было названо мое имя. Меня опозорили. Моя репутация в Крассе, Сколе и других странах была уничтожена. И все потому, что я не справился с его поручением.
– Почему?
– Потому что это привело бы к моей гибели. Вы когда-нибудь слышали про «замок мертвеца», хозяйка? Нет? Это замок, на который наложено порабощающее заклинание. Он забирает душу того, кто не сумел его взломать. Такие замки встречаются невероятно редко – настолько редко, что граф про них не знал. Я – потрясающий замочный мастер, но не идиот: разобравшись, что к чему, я отказался выполнять поручение. Люди графа, которые меня прикрывали, стали возражать, и нас обнаружила охрана. Во время бегства нескольких людей из нашего отряда зарубили. С нами был сын графа: он должен был проследить, что деньги отца потрачены не зря. Но вместо этого потратил тысячи монет на то, чтобы я больше нигде не смог работать. – Я помолчал, собираясь с мыслями. Обычно я так много не говорил – разве что в тех случаях, когда у меня в руке была кружка пива.
– Через несколько месяцев у меня кончились деньги, и я жил либо в тавернах, либо в лачугах. Я всегда работал не ради денег; мне важнее сложность и острые ощущения. У меня оставалась всего одна монета, когда на пороге своего дома я нашел свиток. В нем говорилось только то, что меня вызывают в Небесную Иглу по вопросу, связанному с работой. На свитке стояла черная печать с розами и кинжалами, и там было имя – «Итейн». О том, как он нашел меня и как про меня узнал, я собирался спросить у него лично. Как бы то ни было, письмо пришло в подходящий момент, и я, мечтая восстановить свою репутацию, сразу же отправился в путь. Кроме того, нельзя же отмахиваться от письма с таким обратным адресом… – Я умолк, заметив, что пытаюсь поскорее оправдаться.
Я посмотрел на Хорикс и увидел, что она улыбается, показывая удивительно многочисленные зубы – правда, желтые с темными зазорами. Правда, ее серые щеки заставляли предположить, что она не очень часто пускает зубы в ход.
– Вы сказали «Итейн»? – спросила она.
– Да.
– Ха. – По комнате, отражаясь от стен, полетел ее смех. – Итейн!
– Вы его знаете?
– Поскольку вы любезно ответили на мой вопрос, я отвечу на ваш, – сказала Хорикс, продолжая улыбаться. – Итейн Талин – личный слуга и телохранитель королевского рода Талин-Ренала. Вы описали старую печать Талинов. Теперь, когда императрица исчезла, он, скорее всего, служит будущей императрице. Интересно, зачем Сизин понадобился замочный мастер?
Меня же сейчас больше волновали собственные мысли.
Хорикс щелкнула пальцами, привлекая мое внимание.
– Старина Итейн… Он умер более ста лет назад в ходе междоусобной войны, которую вели кланы Талин и Ренала. Двадцать лет назад он вместе с остальными идиотами из королевской семьи связался с кучкой фанатиков – культом Сеша. В эпоху императора Милизана члены культа совершенно свободно разгуливали по Небесной Игле. Все в красных одеяниях, и среди них ни одного живого – только тени. В то время они были в моде – но не сейчас. Оказалось, что они замыслили измену. Милизана убил его сын, будущий император, императрицу сослали в пустоши Скола, где она и умерла, а последователям культа навеки запретили появляться в Центральных районах. Итейн, как и остальные, снял с себя одеяние, и снова стал домашним слугой. Теперь, похоже, он принадлежит Сизин.
Настроение вдовы переменилось, словно морской ветер: только что она, видимо, была довольна, но вдруг нахмурилась, хотя я понятия не имел – почему. Мне не давали покоя ее слова о фанатиках. Фанатики. Это слово верещало у меня в голове, словно свисток сторожа. Вдова снова повторила слова мертвой кошки.
За последние несколько дней я пытался исходить из того, что встреча с Башт – всего лишь галлюцинация, вызванная невероятным душевным напряжением. Однако галлюцинации обычно не сваливаются мешком на землю, и из них не течет дерьмо. Объяснить, почему голос доносился из трупа, я тоже не мог. Другое объяснение состояло в том, что меня заколдовали неправильно, и поэтому я превратился во что-то вроде магнита для мертвых существ, которые хотят предупредить меня о чем-то жутком. Для существ.
Перестав хмуриться, Хорикс указала мне на дверь.
– Вы кажетесь мне интересным, господин Базальт, – сказала она.
– Спасибо. Но насчет этого культа…
– И я не вижу причин, которые могли бы помешать мне на время сделать вас моей личной тенью. Посмотрим, вдруг в вашей памяти всплывут и другие истории? Но запомните мои слова: вы целиком и полностью принадлежите мне. Вы не разгласите ни слова из наших разговоров. Иначе…
Она опустила палец, словно меч; он указывал вниз – туда, где несколькими этажами ниже находился один каменный ящик.
Меня переполняли вопросы, но я прикусил язык. А когда я потянулся к дверной ручке, она бросила мне еще одну фразу, словно лакомый кусок – собаке.
– Если вы хорошо себя покажете, то когда-нибудь я, возможно, сообщу Палате Кодекса о вашем случае.
Я улыбнулся, ненавидя ее так же, как рыба ненавидит поймавшего ее рыбака. Эта ненависть связана не только с крючком в ее рту, но и с тем, что надежда на избавление находится в руках, которые повесили этот ключок на леску. Либо Хорикс съест меня на ужин, либо проявит снисхождение и отпустит меня. Однако, глядя на старое лицо, которое словно свиная шея состояла из одних морщин и складок, я не увидел там никакого снисхождения – только великое множество наполненных горечью лет. Вид был так себе, но, с другой стороны, от кого-то другого помощи ждать не приходилось.
– Спасибо, хозяйка.
– Хорошая тень. А теперь принеси мне чаю.
Я поклонился так низко, как только мог – главным образом, чтобы скрыть раздражение, – и позволил ей захлопнуть за мной дверь. Под пристальными взорами охранников я поплелся в сторону кухни.
– Все равно лучше, чем в гребаном гробу, – буркнул я, когда мои ноги коснулись холодных ступеней.
Скрестив руки на груди и нахмурившись, Векс стоял в противоположном конце огромной кухни. Время от времени он яростно поглядывал на меня и беззвучно шептал оскорбления.
Поначалу я шептал в ответ разную бессмыслицу, заставляя его крутить головой и молча задавать мне вопросы. Затем я передвинулся так, чтобы между нами оказался призрак-повар, заставляя Векса из кожи вон лезть, просто чтобы увидеть меня. Наконец я просто принялся смотреть на него – долго и холодно, а он тем временем становился все злее. Играть с чужими эмоциями всегда весело, особенно если жертва не может тебя ударить.
Мальчик-поваренок оторвал меня от моей забавы, еле заметно похлопав меня по руке. Он закончил собирать искусно сделанный обед, после чего робко описал его мне. Тонкие ломтики вяленого мяса перепелки и сердцевина пальмы с засахаренными розовыми лепестками. Фрукты, мед и йогурт с кумином. Стебли папируса с уксусом и зернами. Финики, варенные в меду. Чай из граната. Пиво – теплое, как любит хозяйка – с серебряной соломинкой в бокале.
Мальчик ставил поднос с восхитительными блюдами на поднос, который я держал на своих предплечьях. Я радовался тому, что не чувствую запаха еды – ведь он еще больше усилил бы мои страдания.
Прежде чем выйти в темные коридоры, подальше от жара и шипения, царивших на кухне, я в последний раз взглянул на Векса и улыбнулся ему – для ровного счета. Если бы у него была кожа, он залился бы румянцем, а так он просто полиловел.
Под тихий стук столового серебра я топал по каменному полу, следя за тем, чтобы чай и пиво не разлились и чтобы ни один финик не скатился с тарелочки. Мне было сложно даже нести поднос, не говоря уж о том, чтобы держать его ровно.
Я сделал паузу, чтобы перехватить поднос поудобнее, и в этот миг один финик решил вырваться на свободу. Он подкатился к краю подноса и наткнулся на мой большой палец.
Я аккуратно поставил поднос на шкафчик, и теперь у меня появились свободные пальцы, которыми я начал ловить финик. Он был скользким из-за меда, и поначалу мои пары не могли его ухватить.
Стиснув финик пальцами, я поднял его к свету, доносившемуся из ближайшего коридора. Я помнил, как ел финики, когда был жив; помнил их высохшую твердую кожицу, под которой находилась сочная и липкая мякоть.
Я открыл рот и поднес фрукт к губам, мечтая только об одном – почувствовать хотя бы то, как он заполнит часть моего бесполезного желудка. Я хотел в последний раз получить ощущения от самого поедания пищи.
Финик прошел меня насквозь: медленнее, чем при обычном падении – мои пары удерживали его – но неотвратимо. Затем он со стуком упал на мраморный пол, и я посмотрел на него, словно на кучку дерьма. Хмыкнув, я положил финик обратно на тарелку – с пылью и всем прочим – и вытер поднос концом своего шарфа.
Сильнее всего ранит то, что ты не знаешь, какие мгновения станут для тебя последними – последняя трапеза, последний поцелуй и так далее. Больнее всего то, как они гораздо бледнее по сравнению с блистательным финалом, который ты себе представлял.
Мой последний ужин не был роскошным пиром: ни жареного поросенка с яблоками, ни моркови с пряностями, ни похлебки с колбасками. Мой последний ужин – водянистый суп с соленой рыбой. Я помню, как смотрел на него и думал об уродливости существ, которые вынуждены жить в морских глубинах.
Мой последний поцелуй стал прелюдией не к бурной ночи, а к пощечине.
Последнюю ночь я провел не на пуховой перине, а в вонючем гамаке.
Мои последние слова – «Твою мать», а не проникновенная речь, о которой я никогда не думал.
А мой последний трах? Он обошелся мне слишком дорого и был так давно, что мне больно об этом вспоминать. Стыд всегда затачивает клинок воспоминаний.
Похоже, что вдова Хорикс собиралась обедать в библиотеке. Охранники пропустили меня, но прежде тщательно охлопали мой балахон и осмотрели то, что лежало на подносе.
Она сидела в кресле; ее морщинистое лицо выражало нетерпение.
– Поставь его, – приказала она.
Я поставил поднос.
– Не туда.
Я передвинул его.
– А теперь принеси стол. Я же не простолюдинка, чтобы ставить поднос на колени.
Я принес столик и поставил его перед ее креслом.
– Ближе.
Затем последовала очередь подноса, и, пару раз втянув в себя ароматы, исходившие от блюд, она набросилась на еду.
От такой тал, как Хорикс, я ожидал чуть больше изысканности, ведь аркийцы славились своими роскошными балами и обедами. Манеры в Араксе были сродни ключам или деньгам: они помогали продвинуться. Но сейчас вдова Хорикс с хлюпаньем втягивала в себя полоски мяса и маринованные стебли папируса, словно не ела целую неделю. Судя по тому, что она состояла почти из одних морщин, это было вполне вероятно.
– На дальней стене полка. Там испытание для тебя, – сказала вдова Хорикс, набивая рот финиками.
Я посмотрел на костяные полки, но ничего не увидел, и поэтому подошел к ним поближе.
– Шкатулка.
На полке стояла одинокая деревянная шкатулка, инкрустированная серебром и нефритом.
На ней был сложный замок с тремя замочными скважинами. Прекрасная модель, созданная в прошлом веке – на Разбросанных Островах, если я не ошибался.
– Видишь?
– Да?
– Можешь ее открыть?
Я вздохнул.
– Это навесной замок с вращающимися цилиндрами, а они – это система засовов с тремя сувальдами и торчащими штифтами. Шкатулка защищена от ударов, попыток вставить клин, и, судя по дереву, от попыток обойти замок. Да, конечно, я могу ее открыть. – Я похлопал по своему пустому балахону. – Но у меня нет инструментов. Даже хорошему замочному мастеру нужны инструменты.
Вдова с хлюпаньем втянула в себя густое пиво. Соломинка звякнула, стукнувшись о зубы.
– Значит, испытание ты провалил.
– Я…
– Я не верю, что ты вообще замочный мастер, и уж тем более – хороший.
Я стиснул зубы. Мне всегда нравились испытания, особенно те, которые позволяли мне продемонстрировать свои таланты. Именно это и привело меня в Аракс. Какая-то старая и мудрая подавальщица в таверне однажды сказала мне, что это как-то связано с моим детством, но пиво, которое она наливала мне в тот вечер, стерло из моей памяти почти все подробности того разговора.
Я огляделся, пытаясь найти что-нибудь узкое и тонкое. В библиотеке, если не считать свитков и свечей, почти ничего не было, и я решил, что вдова вряд ли обрадуется, если я что-нибудь сломаю. В конце концов я вернулся к ее подносу и забрал кое-что из столовых приборов. Вдова продолжала жевать, посматривая то на меня, то на шкатулку.
Нож оказался достаточно тонким, но зубцы вилки сидели слишком близко друг к другу. За несколько минут мне удалось согнуть пару из них так, что они сломались. Затем я нашел в одной из ниш длинную булавку – она торчала в старом гобелене – и изогнул ее. Все это время Хорикс наблюдала за мной.
Ворча, я зажал самодельные инструменты между большим и указательным пальцами и наклонился к замку. Я был готов поклясться, что после смерти мои органы чувств ослабли. Думаю, этого следовало ожидать. Пострадали не только осязание и обоняние: объекты, находившиеся поблизости, теперь казались мне более размытыми, звуки стали более приглушенными, а эхо затихало после первого отражения.
Поэтому мне понадобилось немало времени на то, чтобы правильно взять инструменты и услышать щелчки штифтов, которые я поочередно лишал невинности. Дважды я сбился, после чего мне пришлось начинать все сначала. Я копался в замке, словно неуклюжий новичок, и хотя Хорикс вряд ли знала хоть что-нибудь о ремесле взломщика, она почти наверняка слышала мои приглушенные проклятия.
Я резко повернул зубцы вилки, и первый замок наконец сдался. Второй оказался более замысловатым, и мне пришлось изгибать штифты разными способами, прежде чем я услышал, как скрежещут цилиндры, вставая в ряд. Еще один поворот, и второй замок тоже пал. Подготовить третий замок мне удалось менее чем за минуту, а затем я повернул его, и он с приятным щелчком открылся. Для человека моей профессии это самый приятный звук в мире – он лучше, чем крик первенца. Я не слышал ничего подобного с тех пор, как сошел с корабля.
Но шкатулка была пуста, и от этого у меня, вора, в душе возникла такая же пустота. Меня словно ударили в пах сразу после любовных игр.
Я повернулся к вдове, и ее улыбка показалась мне несколько самодовольной. Вдова Хорикс перестала есть и села, сложив ладони домиком. Нищему остатков ее обеда хватило бы на неделю.
Я захлопнул крышку шкатулки.
– Вот. Я же говорил.
– Это было не очень быстро.
– Испытайте меня на чем-то посложнее, и тогда вы быстро все поймете.
Вернуться к старому ремеслу было приятно, и мне захотелось большего. Интересно, зачем Хорикс понадобился замочный мастер? Возможно, дело не только в обычной аркийской амбициозности, но и в том, что происходит в подвалах ее башни.
– Возможно, я так и сделаю, но не сегодня. Мы уже достаточно поговорили, и вы мне наскучили. Уберите эти объедки, и наведите порядок в моей комнате. Надеюсь, с тряпкой вы управляетесь так же уверенно, как и с зубцами вилки и булавкой, господин Базальт.
– Да, хозяйка, – сказал я и еще раз низко поклонился. Я могу играть роль слуги, пока она меня испытывает. Это тоже был своего рода успех.
Хихикнув, вдова направилась в соседнюю комнату.
– Вы, крассы, кланяетесь так, словно пытаетесь обнюхать свой зад.
Император приказал построить еще один уровень проклятой Небесной Иглы. Просто щелкнул пальцами, и теперь мы должны браться за работу. Он думает так: раз у нас бесконечная толпа мертвых, то и строить мы можем бесконечно. Он понятия не имеет, сколько при этом должны горбатиться мы – те, кто живет и бьет молотом. Какие же тупые суки эти короли.
Нилит была в огне.
Она благодарила мертвых богов за то, что ее лицо прикрыто – иначе солнце и раскаленный песок обожгли бы ее раны. На ее лице лежала тряпка, словно у мертвеца; утром она была сырой, но теперь высохла и стала похожа на папирус.
День был жарким, а для Нилит – темным. Любое движение и звук заставляли ее дергаться. От каждого крика она морщилась. Когда рядом с ней слышались шаги, ей приходилось напрягать все силы, чтобы ее сердце не выскочило из груди.
По крайней мере, страх заставлял ее забыть о боли. Голова Нилит постоянно болела, ее костяшки пальцев, которые она ободрала при падении, все время горели. Ее лицо теперь покрывали не только порезы и синяки, но еще и слой пыли. Нилит казалось, что ее горло превратилось в пещеру в пустыне.
– Поднимай ее!
Вот он: крик, которого со страхом ждала.
Какой-то силуэт стащил тряпку с лица Нилит, и солнечный свет ослепил ее. Она обнаружила, что ее связали по рукам и ногам. Она заерзала по обжигающему черному песку, находя новые источники боли после каждого рывка.
Отчаянно моргая, Нилит попыталась оглядеться. День был ясный. Окружавшие ее высокие камни были похожи на стеклянные залы, наполненные темным дымом. Из-за головокружения ей казалось, что поверхность камней движется.
Крона – все еще в кожаной куртке Нилит – сидела верхом на черной лошади; на коленях у нее лежал меч, а ее лицо было покрыто свежим слоем пепла. Остальные «упыри», тоже на мощных горных лошадях, растянулись цепью позади нее. Несколько разбойников сидели верхом на зеленых жуках-скарабеях, каждый из которых был ростом с жеребца. Покрытые отметинами панцири жуков сияли, а там, где солнечные лучи врезались в острую грань, зеленый цвет приобретал радужный оттенок, словно масляное пятно на поверхности лужи. Жуки что-то бормотали друг другу, шевеля хелицерами.
Тело Фаразара по-прежнему было привязано к крупу Аноиша. Коня вел в поводу человек с толстой повязкой на голове. Позади группы шла небольшая компания маленьких призраков, слегка поблескивавших в солнечном свете. Половина из них куталась в грубые балахоны, остальные были голыми. Замыкал шествие высокий призрак, который выглядел таким же подавленным, как и его подопечные.
Крона ткнула в Нилит хлыстом.
– Узнаешь? – Она покрутила в грязных пальцах медную монету на цепочке. – Я тебе спасибо должна сказать, а? Меньше придется платить у колодца Никса!
Нилит попыталась зарычать и забиться, но в результате лишь захрипела, и ей стало еще больнее.
– Свяжите ее, а?
Грубой веревкой Нилит привязали за руки к лошади. Она подняла взгляд и увидела сидящего в седле мрачного человека, один глаз которого был молочно-белым. Человек кивнул ей.
– Я хочу к закату быть в Абатве, ясно? – крикнула Крона своей банде.
Сейчас Нилит увидела их при свете дня и поняла, что их почти тридцать.
Поднялся и утих глухой стон, похожий на усталый ветер.
– Уходим!
«Упыри» двинулись вперед; веревка потянула Нилит, заставив ее идти. Нилит спотыкалась, чувствовала себя дрожащей и прозрачной медузой, выброшенной на Белый Берег. Она нашла ритм и угол, которые доставляли ей меньше боли, и, когда разбойники начали подниматься по склону кратера, она почти почувствовала себя живой.
Нилит не знала, что ее спасло – то ли благословение бельдам, то ли покровительство мертвых богов, но она неоднократно поблагодарила их всех за то, что Крона не лишила ее жизни. На миг ей вдруг захотелось обменять жизнь на избавление от боли, но эта мысль быстро растворилась, сменившись дрожью. Она – красс, а ее народ славился своим упрямством. Это была одна из причин, по которой Арк все еще не поглотил ее страну. В Крассе жили старые обычаи и традиции: там религию не считали безумным бредом, а знатью были те, кто может похвастаться своим происхождением и деньгами, а не числом мертвых рабов. Именно в Крассе начатое дело доводили до конца. Нилит не сдастся. Пока.
Когда «упыри» перебирались через край кратера, Нилит посмотрела вниз, на извилистую тропу и на земли далеко внизу. Дюнные равнины были совсем не похожи на Долгие Пески, которые остались позади.
Песок, раскинувшийся от Огненного хребта до горизонта, не был одноцветным: Нилит увидела оранжевые, зеленые и серебристо-синие пятна. Там, где дюны уже не властвовали, на много миль протянулись заросли кустарника и белые солончаки. Над темными точками – стадами страусов и караванами кочевников и душеторговцев – поднимались столбы пыли. У подножия Огненного хребта, где холмы постепенно превращались в песок, на узкой темной полоске земли, похожей на царапину, расположился небольшой город. От него в разные стороны тянулись еле видные дороги.
Там, где небо встречалось с землей, виднелось какое-то грязное пятно. Возможно, это было облако или марево, но Нилит считала, что это Аракс – или, по крайней мере, Просторы. Чем больше она щурилась и напрягала зрение, тем сильнее болела ее голова.
Веревка резко натянулась, и Нилит едва не упала.
– Топай, сука, – рыкнул всадник и плюнул чем-то черным ей под ноги.
Утро прошло почти так же – она отставала, и ее тащили дальше. Шли часы, тропа тянулась, рывки становились все более частыми, и в конце концов Нилит уже практически тянули.
Будь у нее больше сил, она бы порадовалась, когда Крона приказала банде остановиться. На привале Нилит получила всего лишь один глоток воды, но даже он показался ей целым океаном. Она покатала воду во рту, чтобы вымыть песок из порезов и трещин.
Отдых был коротким, но его хватило Нилит, чтобы набраться сил на несколько часов спуска. Горный склон принимал на себя бо́льшую часть тепла почти до полудня, когда огненный шар все-таки победил шпили вулкана.
На северных склонах было больше ям и воронок, словно камни здесь либо ушли под землю, либо были унесены ветром дальше к морю. Судя по огромным, покрытым отметинами дымно-черным валунам, лежавшим на склонах, второе предположение казалось более правдоподобным. Огненный хребет давно славился своей яростью.
Ее надсмотрщик всю дорогу молчал. Время от времени Крона бросала взгляды через плечо на Нилит и говорила что-то на незнакомом языке человеку с молочно-белым глазом. В ответ он только рычал.
Нилит молчала. Она не думала, что сможет выдавить из себя хоть слово. Ее лицо распухло от полученных ударов и после падения с лошади, и Нилит прикидывала, как быстро ее раны и ссадины воспалятся.
К полудню тропа начала извиваться по ложбине на северном склоне. Здесь идти было легче, и Нилит могла, откинувшись назад, скользить на пятках по угольно-черному гравию. При этом она получала возможность прикрыть глаза, забыться в монотонной ходьбе и восстановить силы.
Ландшафт поднимался им навстречу, и земля принимала более горизонтальное положение. Горные склоны протянулись на много миль, словно поля ведьминской шляпы в старой сказке крассов. Постепенно земля собралась в складки и стала похожа на черное тесто, которое месил какой-то огромный ребенок. Нилит приходилось перебираться через огромные каменные завалы, притом со связанными руками. Время от времени лошади пробивали копытами скрытые в камне пузыри, поднимая облачка черной пыли, но даже не дергались: этот ландшафт был им привычен. Аноиш, в отличие от них, ступал более осторожно.
– Что, смелость из тебя вышибло? – спросила Крона, прерывая размышления Нилит.
Она не сразу смогла заговорить. Ее слова были искаженными, непривычными.
– Нет. Просто жду подходящего момента.
Слово «бегство» сидело в ее голове с самого утра.
– Какого, сука, момента? До Абатве уже недалеко, да? Я продам тебя еще до заката.
Эти слова Нилит пропустила мимо ушей. Никаких угроз или остроумных реплик ей в голову не пришло, что показалось Нилит довольно необычным. Она решила, что во всем виновата жара.
– Им, конечно, придется подправить тебе лицо. Но я просто скажу, что нашла тебя в таком виде, так?
Нилит не сводила глаз с меча, лежавшего на коленях Кроны. У него было свойство ловить солнечные лучи, и он целый день ее слепил. Она подумала о том, куда подевалась ее сабля и у кого из этих ублюдков она сейчас висит на поясе.
Крона не умолкала. Ее голос был похож на лошадиное ржание.
– Пожалуй, отдам тебя за пятьдесят самоцветов. А может, расщедрюсь и уступлю за сорок пять. Твоего призрака купят за сорок, раз уж весь такой свежий и целенький.
– Скромная добыча для целой банды.
– Ты забываешь про других ба-атов. В Белише за них дадут высокую цену.
– Это отвратительно.
– Вот как? А, по-моему, справедливо.
– Убивать детей? Как это может быть справедливо?
– Мы убили только часть, а остальных нашли в сгоревшем приюте – там они умирали от горячки. Было жаль обрекать этих существ на страдания. Мы дали им возможность жить дальше.
– В качестве рабов. И это не жизнь, это полужизнь.
– Вы, горожане, называете их по-другому, но «тень» значит то же самое, что и «ба-ат». «Раб». Вот это и оставили нам мертвые боги, а? Таков наш удел.
– Только потому, что так заявляют город и император.
Повернувшись, Крона кивнула надсмотрщику Нилит, и он с силой врезал Нилит по уху. Она пошатнулась; веревки содрали полоски кожи с ее запястий.
– Хватит, а? Никакой политики в пустыне. Песок меняет форму слишком быстро.
Нилит промолчала и поплелась дальше.
Аркийцы говорят, что пустыня преподает каждому человеку отдельный урок. Нилит пока что извлекла из своего урока одно: то, что она уже не так молода, как ей казалось. Суровые испытания доказали ей это уже в первую неделю путешествия. Но сегодня, по крайней мере, у Нилит было оправдание: ее, в конце концов, избил до полусмерти какой-то психопат из пустыни. Отчаянная ситуация приводит в отчаяние, а отчаявшийся разум всегда откопает еще больше бед, пытаясь найти безнадежность, поскольку она – единственное оправдание, которое позволяет полностью освободиться от ответственности. Возраст здесь не играл роли – все дело было в злых намерениях беспринципных людей. «Там, где нет законов или силы, которая могла бы их защищать, всегда процветает беззаконие. Там будет царить зло», – подумала она. Эта простая, абсолютная истина пугала своей неумолимостью.
Поначалу Абатве выглядел как бледное пятно на горизонте, но после нескольких часов тяжелого пути он превратился в скопление домов с куполообразными крышами и с огромным деревянным сооружением, построенным над трещиной в земле. «Упыри» следовали вдоль этой трещины, но держались на почтительном расстоянии от нее. Нилит не слышала журчания воды за стуком копыт, но, увидев темный разлом, она с первого взгляда узнала Никс.
Дома из необожженного кирпича вырастали из земли, словно ракушки, выброшенные волной на берег. Она видела, что когда-то они были ослепительно-белыми, но песок и ветер обглодали фасады домов, покрасив их в серый и оранжевый. На нескольких крупных зданиях с погнутых флагштоков безжизненно свисали знамена – вывески таверн и лавок. Разношерстная компания стражников и наемников, стоявшая над арочными проходами, молча наблюдала за происходящим: солдаты были достаточно умны, чтобы не задерживать банду Кроны.
Несмотря на свои размеры и полуразрушенное состояние, Абатве, похоже, был оживленным торговым центром. Об этом говорило хотя бы разнообразие тканей на горожанах и на прилавках. Хотя солнце уже начало клониться к закату, в лавках и на небольших площадях по-прежнему шла торговля. Люди в пыльных балахонах и хлопковых одеждах рассматривали выложенные на столах товары – искрящиеся, разноцветные или дымящиеся. Нилит почуяла запахи пряностей и мяса, и ее желудок сжался от зависти.
Крона остановила «упырей» у ограды из белого, словно кость, дерева и выбрала четверых, которые были должны ее сопровождать. Аноиша, Фаразара и компанию маленьких призраков вывели вперед, а Нилит привязали к последнему из них. Конь потянулся к ней мордой, проходя мимо нее, и она провела рукой по его носу. Человек с крысиной мордой щелкнул хлыстом, и он оставил красную полосу на боку животного.
– Хватит!
– Чего? – Нилит издевательски прижала ладонь к уху и кивнула на его грязную повязку.
Он яростно сплюнул.
– Тебе повезло, что тебя продают, сука. А то бы я отрезал куски от…
Крона хлопнула в ладоши.
– Хватит, Хабад! У тебя был шанс намочить свой хрен, но она откусила тебе ухо. Если хочешь пойти с нами, заткнись, ладно?
Она повела их в центр города, на бурлящий базар. Там «упырей» немедленно окружила толпа покупателей и продавцов. Нилит лапали, в нее тыкали пальцами; ей в лицо выдували трубочный дым. Люди похлопывали ее по плечам и называли цены на языках, которые она никогда не слышала. Аноиш громко заржал, когда кто-то попытался к нему прикоснуться. Нилит оскалилась и зашипела.
Крона положила на плечо меч. Вокруг ее небольшого отряда немедленно образовалось пустое пространство, и он двинулся дальше; больше к Кроне и ее спутникам никто не приставал.
Оказалось, что они направлялись к деревянной постройке, стоявшей над прорезанным рекой разломом. Это было простое сооружение – всего лишь высокий каркас, на котором висели толстые занавеси. Они не формировали сплошное кольцо, но были размещены так, что между ними под определенными углами открывались коридоры. В их центре, похоже, находился выкопанный в разломе колодец и каменный фонтан, украшенный мозаикой из обломков керамики. Вокруг него стояли фигуры в длинных одеждах. Колодец Никса.
Перед ним, словно клин, вбитый между городом и постройкой, находился рынок душ. По его периметру расположились палатки караванов и душеторговцев. Рядом с колодцем Никса стояла большая хижина с крышей из пальмовых листьев. У входа в хижину вокруг небольшой дымящейся жаровни собрались люди в капюшонах. С их поясов свисали цепи. У жаровни на табурете сидел лысый человек в кожаной куртке, разогревавший несколько клейм. Вокруг хижины полукругом были расставлены столы; часть из них, похоже, предназначалась для заключения сделок, а на другие положили ноги спящие душеторговцы. Несколько городских стражников и непроданных призраков бродили по рынку, словно воплощения скуки.
Крона выбрала одного из более оборванных торговцев и, издав мощный рык, опрокинула его вместе со столом. Торговец упал на землю и быстро заморгал, вытирая слюну с подбородка. Увидев меч, вонзившийся в стол перед его лицом, он замер.
– По-моему, на сегодня с тебя хватит. Вали отсюда на хер.
Торговец поспешил прочь, натягивая на голову фетровую шляпу.
Ударом ноги Крона поставила стол прямо и, невероятно высоко подпрыгнув, приземлилась на него.
– Слушайте все! – завопила она, перекрикивая торговцев. – У меня тут дюжина свежих ба-атов. Ни одного старше двенадцати лет. У меня идеальная тень с телом, готовая к порабощению. У меня молодой пустынный конь. И живой товар тоже есть – средних лет и нуждается в небольшом уходе, но такой уж мы ее нашли. Желающие есть?
Ее люди пошли сквозь толпу, толкая плечами торговцев и их наемников. Чтобы подчеркнуть свои слова, Крона выхватила меч из ножен.
– Повторяю: желающие есть?
Несколько мужчин и одна женщина вышли вперед, нерешительно разглядывая товар. Крона улыбнулась. Спрыгнув на землю, она начала очаровывать покупателей, тыкая в призраков и придумывая для них положительные качества.
– Она хорошо шьет. Вот этот играет на аргуле. А вот он отлично разводит костер, понимаешь?
Прищурившись, покупатели разглядывали Нилит. Она с ненавистью смотрела на них.
– Вот эту мы нашли, избитую, на склонах Огненного хребта. Попала в беду, да? – Крона весело похлопала Нилит по руке. – Она хорошо готовит, и еще может стать хорошей охранницей. Ну или любовницей – верно, мужчины? – Она усмехнулась. – Все, что ей нужно – немного воды и целебной мази. Ну и в Колодец окунуть, если у вас есть самоцветы. Вот эта тень – ее друг. Его еще не поработили. Полагаю, парочка из-за чего-то поссорилась, но думаю, что они хорошо смогут работать вместе.
Покупатели хмыкали и облизывали губы. Женщина подошла поближе, чтобы рассмотреть раны Фаразара. Он отстранился, за что получил удар медным прутом. Пока Фаразар закипал от ярости, Крона оставила свои товары и «упырей» рядом со столом и отвела клиентов в сторону, чтобы поторговаться.
Теперь, когда внимание хитроумного Хабада было отвлечено толпой, Нилит немедленно начала строить планы побега и незаметно подошла к Аноишу. Ее узы были связаны дважды, но если она не в силах освободиться сама, то, по крайней мере, могла бы освободить его, и тогда, возможно, он утащит прочь ее и труп Фаразара. После нескольких неудачных попыток, сопровождаемых беззвучными проклятиями, она наконец отвязала коня от лошади Хабада.
– Шш… – Нилит провела руками по его бокам. – Спокойно. Еще не время.
Чтобы подобраться к Фаразару, Нилит сделала вид, будто ищет место, где можно сесть. Один из «упырей» заметил ее и щелкнул пальцами. Она села.
– Фаразар! – прошипела она – чуть громче, чем ей хотелось бы. Он бросил взгляд на нее, и она кивнула ему. Он подплыл к ней и остановился на расстоянии вытянутой руки.
– Мои веревки. В них нет медных нитей.
– Не разговаривай со мной, – сказал он, не двигаясь с места. На его обнаженной спине протянулись белые линии паров.
– Ты уже помогал мне. Можешь сделать это еще раз. Развяжи мои веревки!
– Потому что я… – Фаразар пошлепал губами. – Потому что…
Нилит закатила глаза. Даже от этого движения у нее заболела голова.
– Либо оставайся здесь, и жди, когда тебя продадут в рабство, либо иди со мной.
Фаразар нахмурился. Нилит увидела, как он смотрит на женщину, которая подошла на него посмотреть – на темноглазую, суровую женщину, завернутую в пыльную желтую ткань.
– Ты тоже меня заколдуешь – только позже.
– Со мной, по крайней мере, у тебя будет это «позже».
Голубые зубы прикусили голубую губу.
– Нет.
– Другого случая не будет. Сейчас – или никогда. Я не позволю им тебя поработить, и поставить на меня клеймо – тоже. – Нилит оскалилась, давая ему понять, как она раздражена. – Развязывай веревки, живо!
Он возился с узлами еще дольше, чем она, ведь он еще не привык к своим новым рукам, но работу все-таки сделал – и очень вовремя: Крона уже шла к ним, обнимая двух покупателей. Одного из них – женщину-кочевницу – подвели к группе призраков, которые были ей по пояс, а полного мужчину направили к Нилит и Фаразару. Он осмотрел их с ног до головы и быстро высунул покрытый налетом язык, словно ящерица, пробующая воздух на вкус. Нилит сжала концы веревки в кулаках, делая вид, что она по-прежнему связана.
– Хочешь, чтобы он стал твоим новым хозяином, Фаразар? – буркнула она.
– Ты жестко торгуешься, мастер Грииб, – сказала Крона. – Но хорошо, я тебе уступлю. Давай подлечим ее, и тогда ты решишь. Это будет проще, чем порабощение – ведь цены на воду из Никса так поднялись, а?
Схватив Нилит за шиворот, Крона повела ее к постройке. Мужчина в сером одеянии – Нилит предположила, что это никсит – встретил их у ступеней, которые вели к фонтану. Нилит отчаянно сопротивлялась, ожидая, что ей быстро всадят нож в затылок и окунут в воду. Возможно, этот человек все-таки предпочитает живых рабов.
– Что угодно? – спросил никсит.
Слова Кроны удивили Нилит.
– Исцеление.
Все еще упирающуюся Нилит затолкали вверх по лестнице и подвели к фонтану, обложенному керамическими осколками. Эти осколки, скрепленные тонким слоем раствора, были похожи на пластины цветного сахара. Под дощатым настилом трещина в каменной породе расширялась, и в ней виднелся темный водоем с маслянистой водой из Никса. Он был мельче, чем ожидала Нилит, он почти пересох. К нему даже спускалась скрипучая лестница. Из этого водоема вода тонкой струйкой стекала в другой.
– Усади ее, – сказала никситка – девушка лет двадцати, не более, и дрожащими руками подняла глиняную миску, в которой что-то плескалось.
– Давай сюда проводника.
– Что?..
Крона зажала рукой рот Нилит и подняла палец, приказывая ей молчать.
Вперед вывели усохшего и дрожащего призрака. Это было удивительно, ведь он выглядел слишком молодо, чтобы вести себя, словно старая развалина. На его щеке виднелось клеймо – круг и крест. С огромной неохотой он положил свои холодные руки на лицо Нилит и прижал их к нему, несмотря на все ее попытки высвободиться. Она не хотела дышать: ей казалось, что она может каким-то образом вдохнуть его в себя.
Увесисто звякнули самоцветы, упавшие в сковороду, и ей в рот влили воду – мерзкую и горькую. Нилит задыхалась, но не смела проглотить ее. Это была жестокая пытка – поливать умирающего от жажды человека водой из Никса.
– Хватит! – приказал мужской голос.
Вода и холодное прикосновение исчезли. Призрак теперь был едва виден – он превратился в голубой контур, который уводили с платформы. Нилит фыркала и плевалась, пока не выплюнула все.
– Какого хера…
Крона наклонилась к ее уху.
– Вы, горожане, слишком избаловались; прикосновение ба-ата кажется вам слишком омерзительным. Вы забыли, на что они способны, да? Вы забыли, кто они на самом деле. Они – жизнь после смерти.
До Нилит доходили разные слухи.
Нилит осторожно прижала ладонь к лицу – убедиться в том, что ее не заколдовали и не превратили в призрака. Нет, ничего такого не произошло, слава богам. Она обнаружила только припухшие синяки и ряды порезов. Раны не исчезли, но они закрылись. Она не чувствовала боли – только холодное онемение.
– Не сработало.
– Вот как? – фыркнула Крона. – Погоди, ты еще увидишь. Через пару дней господин Грииб будет весьма доволен, верно?
– Полагаю, что так, госпожа Крона, – ответил мужчина с сильным акцентом жителей пустыни. – Полагаю, что так.
– Полагай, что хочешь. Мое слово крепкое. И последнее, да? – Она похлопала по рукояти меча, и это быстро убедило мужчину.
Нилит заставили спуститься обратно на землю – туда, где стояла группа детей-призраков. Женщина занималась их осмотром. Нилит протащили мимо них и повели к хижине, рядом с которой ждала жаровня с раскаленными инструментами. Нилит увидела их, и в ней проснулся страх. Времени на побег оставалось совсем мало, а плана у нее все еще не было. У нее включились инстинкты.
– Нет, нет! Так нельзя!
Нилит снова забилась, но железные пальцы Кроны ухватили ее за шею и бросили на песок перед мужчинами.
– Еще одна.
Лысый мужчина посмотрел сначала на Крону, потом на торговца Грииба, а затем протянул Гриибу тростниковое перо и грязный клочок папируса.
– Твое клеймо. Нарисуй его.
Грииб нарисовал крест, позади которого был глаз.
– Очень сложно, – вздохнул клеймитель. – Посади ее и держи крепко. Грудь? Спина? Рука? Лицо.
– Шея. – Грииб похлопал себя по горлу.
Нилит знала, что там есть одна артерия: небольшой порез, и такой человек, как Грииб, умрет за три минуты. Она оскалилась, когда Крона усадила ее на табурет и прижала одну руку к ее узам. Другой рукой Крона наклонила голову Нилит набок, открывая потную шею.
Нилит потребовалось напрячь все свои нервы, чтобы сидеть смирно и поджидать удобного момента, пока человек выбирал нужные клейма. Он достал их из огня, светящиеся от жара, и обрушил на землю дождь из искр.
Клеймитель посмотрел на Крону.
– Она готова? Живые вечно дергаются.
– Твою мать! Поторапливайся, ладно?
Нилит была полностью с ней согласна.
Мужчина взял прут с раскаленным крестом на конце и пошел вперед, удерживая его на пальце. Почувствовав тепло, Нилит начала действовать: высвободив руки, она схватила клеймо за прут, а затем потянула его к себе, целясь Кроне в лицо, чуть ниже глаза.
Клеймо, шипя, соприкоснулось с кожей. Вопль Кроны заставил весь рынок душ замереть. Крона пыталась отстраниться, но Нилит давила и давила. Под раскаленным железом шкворчала и лопалась кожа. Когда Крона разжала руки и замахнулась, Нилит бросилась к своему коню. За спиной у нее Крона верещала, словно выпотрошенная кошка, но Нилит ухмылялась, не испытывая ни малейших угрызений совести. Клеймо отлично дополнит дикарскую раскраску на лице Кроны.
– Фаразар! – крикнула она, заметив, что к ней бегут «упыри».
То ли Фаразар хлопнул коня по крупу, то ли Аноиш сам разгадал ее план, но, как бы то ни было, конь поскакал сквозь толпу, опрокинув два стола и сбив с ног дюжину людей. Нилит, собрав остаток сил, запрыгнула ему на спину и вцепилась в поводья так, что у нее побелели костяшки пальцев. На каждом шагу о нее колотился труп.
– Пошел! – крикнула Нилит, но в этом не было необходимости: Аноиш так же, как и она, мечтал обрести свободу, и в данный момент прокладывал себе самый короткий путь в пустыню с помощью копыт и мощной груди. За собой он, словно якорь, волочил Фаразара; тот расталкивал людей и громогласно обещал отомстить всем и каждому.
Нилит бросила взгляд на Крону: та по-прежнему с воплями корчилась на песке, прижимая руки к лицу. Ее окружили «упыри». Рядом валялось дымящееся клеймо, под которым уже почернела земля. Нилит плюнула в ее сторону.
Аноиш не подвел; благодаря шоку и тупости местных жителей он вырвался из толпы, и никто не бросился за ним в погоню. Нилит вела его вдоль разлома на север – туда, где в небе висели облака, напоминавшие мазки на картине. В вечернем свете они приобрели оранжевый оттенок и стали похожи на огромные сигнальные костры.
Нилит смотрела на них и только на них, представляя себе, что за ними находится город. Сейчас она могла думать только о нем – не о боли, не о страхе, что Крона устроит погоню, ни даже о радости, вызванной удачным побегом. Она думала только о выбранном направлении.
Все остальное подождет.
Приют, как я и предполагал, не более чем ширма: в нем убивают детей, порабощают их души, которые затем продают принцам Разбросанных Островов. Клиенты этого приюта имеют странную склонность к юным полужизням – и, судя по числу жертв, живых, мертвых и заколдованных, аппетиты принцев также весьма высоки. Вас, несомненно, порадует новость о том, что я свершил правосудие от имени императора над главарем банды на ступенях приюта. Остальные закованы в кандалы и ждут вашего решения.
Комедии всегда нагоняли на Сизин тоску, любовные истории постоянно вызывали у нее скуку, и даже эпические истории оставляли ее равнодушной. Но трагедии… Вот театральный жанр, который заслуживает уважения. Трагедия была одной из немногих неизменных составляющих мира.
Невидимые барабаны забили, словно раскат грома, и на сцене лысая женщина потянулась к яблоку, висевшему на ветке серебряного дерева. Лучи высветили пот на ее коже; было видно, как она дрожит от напряжения. К бедру женщины была примотана стрела, от которой до колена шли разводы, нарисованные красной краской.
«Песня Сафет» была историей об утрате, убийстве, предательстве и алчности; ее главная идея состояла в том, что никто не учится на своих ошибках. И вот сейчас на сцене сама Сафет, которую ее собственный опыт ничему не научил, пыталась дотянуться до отравленного фрукта.
Зрители в амфитеатре ахнули: ветка с треском сломалась. Прижав яблоко к груди, Сафет посмотрела наверх – на солнце, на Оширима. В этот миг грохнули цимбалы, и на сцену сверху полилась вода. Падавшие камни оставляли на теле синяки.
Сафет вытянулась вверх и бросила вызов богам, показав им яблоко. Вокруг колонн на сцене закружился темный дым. Лампы мигнули, когда ударила молния. Взревев, Сафет резко надкусила фрукт и принялась с гордостью жевать; сок и кусочки яблока полетели во все стороны вместе с дождем.
Барабаны затихли. Сцена потемнела; остался только узкий луч света, в котором теперь стояла Сафет, прижимая руки к сердцу и горлу. Она упала, словно дерево, укушенное топором, и приземлилась безвольно, словно кукла, проявив величайшее мастерство.
Бешено аплодируя, зрители вскочили на ноги. Будущая императрица стояла вместе с ними, негромко хлопая по тыльной стороне ладони. Ей нравилось смотреть на чужие неудачи, но, кроме того, она радовалась, понимая, что человек может просто наблюдать за происходящим издалека и представлять, что достигает успеха там, где все сафет мира потерпели поражение.
Сизин улыбнулась. Она не Сафет, это точно. Сафет владели ее чувства, ее алчность. И того и другого у Сизин было в избытке, но при этом она отличалась сдержанностью и хитроумием. А если она все-таки допустит ошибку, у нее есть Итейн, который все исправит.
Кстати, вот и он, этот простофиля: он появился, как только она отослала теней, которые обмахивали ее веерами из страусиных перьев.
– А вот и ты, – фыркнула она.
Он слегка поклонился.
– Принцесса, я упорно работал.
– Да уж надеюсь. Идем.
Сизин сделала знак теням, которые собрались у стен балкона, и они бросились вперед, чтобы поднять обтянутый бархатом диван, на котором она сидела. Итейн двинулся следом, и Сизин привела его в зал, где веселье начиналось уже после окончания спектакля: здесь можно было пить и ходить от одного стола к другому, ловя на себе восхищенные взгляды и выслушивая комплименты. Аракс выращивал льстецов в изрядных количествах, и они творили просто чудеса с самооценкой человека.
Театралы, торы, талы, сереки и знаменитости окружили ее паланкин еще до того, как носильщики отошли от дверей. Королевские гвардейцы держали публику на безопасном расстоянии; Сизин улыбалась всем, не слезая с дивана, ведь она и была выше их в буквальном смысле слова, и занимала более высокое положение в обществе. Ее это устраивало, и она не хотела ничего менять. Сизин преклоняла колени лишь в присутствии императора или императрицы, а никого из них рядом не было.
– Моя будущая императрица! – крикнул чей-то голос.
Мужчина, которого она смутно помнила, с трудом пробивался сквозь толпу, чтобы держаться наравне с паланкином. Он тонул в реке радужных шелков и золотистых шляп и кричал каждый раз, когда ему удавалось вынырнуть на поверхность. На шее у него были темные завитки татуировок, как у чиновника, и он был одет в строгий черный шелк.
Охрана не подпускала его.
– Прошу вас! – умоляюще воскликнул мужчина, протягивая руки к Сизин. – Если угодно, ваше высочество, на пару слов! Я – главный камерарий Ребен из Палаты Кодекса!
Сизин огляделась и заметила в толпе сереков, которые наблюдали за происходящим. Слова «Палата Кодекса» заставили их насторожиться.
– Стража, пропустите его.
Человек протиснулся через барьер из полированных доспехов и кольчуг, помедлил, поправляя одежду, а затем с поклоном подошел к Сизин. Сизин помахала ему, и браслеты на ее руке зазвенели.
– Зачем вы потревожили меня?
Он подошел еще ближе, заставив охрану занервничать, и прошептал:
– Ваше высочество, мы не могли бы поговорить наедине?
– О каком деле?
Он снова поклонился.
– Об указах императора, ваше высочество.
– Туда.
Сизин указала на окруженную гвардейцами платформу в дальней части зала. Носильщики аккуратно опустили ее паланкин рядом с позолоченным столом. Итейн встал за спиной Сизин, а мужчина тем временем опустился на сиденье рядом с ней. Ему было сложно сидеть прямо: он, казалось, не привык к столь мягким и удобным креслам.
– Говорите.
– Ваше высочество, я здесь по поводу полученного от вас – или, точнее, от вашей тени – сообщения о том, что нам нужно заняться недавними случаями кражи душ.
– Если я правильно помню, то в моем
Мужчина снял с головы прямоугольную шляпу и положил ее на колени. Его покрытые татуировками руки подрагивали. Из-под редеющих, черных как смоль волос, выступили бусинки пота – возможно, потому, что вечер был теплым. В левом ухе мужчины висела серьга с топазом.
– Ну так вот, ваше высочество, я боюсь, что мы не сможем исполнить ваш
Недовольное выражение лица Сизин позаимствовала у матери и в течение многих часов отрабатывала его перед зеркалом. Откинуть голову, смотреть на кончик носа, поджать губы.
– Неужели?
– Мне бы хотелось, чтобы это было не так, ваше высочество, но вы же знаете, что Палата завалена работой. У нас сотня районов на севере, юге, востоке и западе, и нам не хватает прокторов и дознавателей. Большинство из них работает в Центральных районах вместе с городской стражей, но, несмотря на ее помощь, наша казна постоянно пуста. А что касается набора новых работников… Все считают, что обманщику, вору и убийце в Араксе жить легче, чем законопослушному гражданину, который служит императору или Кодексу. Мы не сможем бороться с подобными настроениями, если у нас не будет дополнительных средств на людей и снаряжение.
Будущая императрица подперла кулаком изящный подбородок.
– Вы хотите сказать, что существует прямая связь между уровнем преступности и количеством серебра, потраченного на борьбу с ней? – сухо спросила она.
Сарказм пролетел мимо Ребена с той же легкостью, с какой капля дождя слетает с крыла утки.
– Вот именно, ваше высочество. Поэтому я пришел, чтобы униженно просить вас – или, точнее, вашего отца – о помощи.
– А прямо сейчас ничего сделать нельзя?
– Мои лучшие дознаватели отрабатывают зацепки, связанные с этими исчезновениями, и ищут любые внезапные приобретения, но мы почти ничего не нашли. Значит, те, кто знает об этих делах, боятся говорить с нами. Задавать вопросы – опасная работа: одного из моих дознавателей, человека по имени Дамсес, вчера нашли мертвым – кто-то всадил ему в глаз нож и забрал его записную книжку. Прошу прощения за дерзость, ваше высочество.
– Ничего страшного.
Сизин подняла руку, задумалась. Она чувствовала, что взгляды сереков снова устремлены на нее. Они сбивались в небольшие стайки, словно заговорщики, мечтая узнать, какие вопросы здесь решают и сколько откусят у того, что им обещано.
– Сколько, камерарий Ребен? Сколько вам нужно?
– Сто тысяч, – прошептал он.
– Сто тысяч серебром?
– В месяц, ваше высочество. Разумеется.
– Разумеется.
Это было почти в шесть раз больше, чем тратила любая другая палата – даже Палата торговли. А ведь эти палаты сами приносили доход императорской казне. Сизин помедлила, обдумывая названную сумму. Семья Талин-Ренала была запредельно богата, но ее богатство в основном составляли тени, а не деньги. По размерам состояния Сизин уступала только императору. У нее были свои половины монет, предприятия, которыми управляли мудрые старые тени, и даже часть королевской армии.
Сизин знаком приказала тейну проводить человека к выходу.
– Я уверена, что отец выделил все средства, необходимые для исполнения его приказов, – Сизин заметила в толпе прыгающую, светящуюся голову, и у нее вдруг появилась идея. Сизин поднялась с места. Сегодняшнее представление еще не окончено, и Ребен теперь станет для нее еще одним бутафорским предметом. – Слишком долго мольбы Палаты Кодекса оставались без ответа, а ведь все это время вы сражались на передовой – там, где идет война за поддержание закона и порядка. Кодекс – фундамент нашей великой империи, и мы не должны забывать о тех, кто его поддерживает и защищает! Я добуду для вас дополнительные средства, камерарий. Более того, я одолжу вам несколько сотен теней. Дюжину отрядов из королевской армии – моих собственных солдат!
Толпа удивленно зашепталась, а затем в зале воцарилась тишина.
Главный камерарий Ребен, запнувшись, остановился.
– Ваше высочество, Кодекс строжайше запрещает пользоваться услугами полужизней. Я не могу с чистой совестью…
– Камерарий, мой личный кодекс запрещает мне бросать мой народ в беде, когда каждый подданный после захода солнца опасается за свою жизнь. – Сизин была словно Сафет на сцене. – До меня дошли слухи, что положение дел в этом гордом городе меняется. И я позабочусь о том, чтобы оно изменилось к лучшему. Примите от меня помощь.
Под аплодисменты и одобрительные возгласы Ребен попятился, уткнувшись взглядом в пол и заливаясь потом.
– Я обсужу ваше великодушное предложение с членами городского совета, – ответил он.
– Да, так и сделайте. – Взмахнув рукой, Сизин подозвала слугу-тень, взяла у него хрустальный бокал с напитком и вернулась на свое место, поманив к себе Итейна – не сесть, но встать рядом с ней достаточно близко, чтобы он ее слышал. Она видела, как кружат по залу театралы, слышала их голоса и позвякивание тяжелых украшений.
– Солдаты на улицах? Эти тени тупые и пугливые. Война действует на души, и не важно – облачены они в плоть или нет, – прошептал Итейн.
– Половина городской стражи, как живые, так и мертвые, – ветераны войн на Разбросанных Островах, но они почему-то резню не устраивают. Кроме того, это просто красивый жест: солдаты на улицах наверняка убедят людей в том, что в городе чрезвычайная ситуация. К тому же их появление заставит Облачный двор ненадолго умолкнуть. – Сизин покачала головой. – Но почему я перед тобой оправдываюсь? Прекрати сомневаться во мне и рассказывай, что ты выяснил.
– Я нашел того, кто нам нужен.
– Кого?
– Это босс Боран Темса – владелец таверны, душеторговец и, возможно, душекрад.
– Я же приказала тебе продолжать поиски. Я все равно отказываюсь поверить в то, что за исчезновением этих аристократов стоит какой-то подонок, какой-то мелкий душекрад. Столь дерзкое предприятие…
– Он не настолько мелкий, как можно было подумать. Говорят, что Темсе принадлежит весь район Бес, а деловые интересы его простираются в радиусе четырех районов. По слухам, он прозорлив и обладает большими связями. Почти весь вчерашний день я следил за ним и увидел, что повозки приезжают на двор его таверны и днем и ночью. Скорее всего, у него есть и ресурсы, и храбрость, ваше великолепство.
– Все равно. Ты получил приказ.
Итейн вздохнул.
– Не сочтите за дерзость, но это будет напрасная трата времени.
– Прикуси язык, полужизнь, – прошипела она.
– Кроме того, у Темсы есть подручный – тень по имени Даниб. Он гораздо старше меня. Умер в пятьсот каком-то году в Белише, в одиночку ведя войну против местного населения. В то время его звали «Железная челюсть».
– Похоже на имя варвара.
– Он и был варваром – по крайней мере, до тех пор, пока не познакомился с культом Сеша. Они освободили его, но несколько десятков лет назад он снова продал себя в рабство, чтобы работать на таких, как Темса. Это почти неслыханный поступок, но, похоже, в Культе ему убивать особо не давали. С тех пор он купал свой меч в чужой крови.
Сизин плюнула бы на пол, если бы за ней сейчас не следила вся элита Аракса.
– Ха! Это ложь. Мерзкие фанатики из культа Сеша плетут интриги даже лучше, чем монархи Арка. Они обманули моего деда, они отравили мою семью. Я не потерплю, чтобы о них говорили в моем присутствии.
– Принцесса, мне можете не напоминать. Я же был там, не забывайте.
– Поверь, моя семья никогда этого не забудет, – фыркнула Сизин. – Именно поэтому ты до сих пор носишь золотое перо, а не белое.
Итейн с трудом сглотнул комок.
– Возможно, это означает, что наш человек с ними связан.
– С культом Сеша? – спросила Сизин, резко повернувшись к нему.
– Это немного меняет ваш великий план, да?
– Ты же не думаешь, что за исчезновением нашего замочного мастера стоят они?
– Вы же приказали убить человека, который назвал нам имя Базальта, а также людей, от которых этот человек о Базальте узнал. Так что, по-моему, мы действуем довольно осторожно. Но да, вполне возможно, что тут замешаны люди Культа – у них острый слух. Кроме того, я еще не нашел ни одного следа Базальта.
– Хитроумные твари. – Сизин подавила в себе гнев и с наслаждением хлебнула ледяной крепкий напиток, сладкий от добавленных в него фруктовых соков.
– И так? – спросил Итейн.
Сизин зацокала языком.
– Пригласи его. Я взгляну на этого человека, выясню, что он знает, какие у него намерения.
Итейн покачал головой.
– Вы рассчитываете, что этот подонок расскажет вам правду и поклянется в верности?
– Итейн, ты лучше всех должен знать, что в детстве я не читала свитки, которые рекомендовали мне учителя. Я читала людей. Этот человек амбициозен, и я узнаю, что стоит за его амбициями. А затем я возьму его под свое крыло и заставлю двигаться в определенном направлении – даже против культа Сеша, если нужно. В любом случае, он, возможно, сумеет посеять семена хаоса и страха, которые нужны мне, чтобы выманить отца из убежища.
– А я-то думал, что вся грязная работа досталась мне.
– Сейчас можешь заняться работой посланца, – фыркнула Сизин. – Завтра утром, без отлагательств.
– Не будет ли разумнее отправить…
– Завтра утром, без отлагательств.
– Слушаюсь.
– А я пока что выпью. – Она помахала пустым бокалом, сжав его двумя пальцами.
– Как вам угодно… принцесса.
– Ты родился тупым, как осел, или поглупел постепенно?
– Босс, я…
Боран Темса влепил человеку пощечину, заставив его взвизгнуть.
– Долбаный тупица даже разговаривать нормально не умеет.
Темса захромал прочь, вытирая руки шелковым платком. Он остановился под решеткой в потолке и посмотрел на столб белого солнечного света.
– Объясни мне еще раз.
Тяжело дыша, человек взял себя в руки.
– Босс, я уже все сказал.
– Даниб.
Мощная голубая рука схватила человека за шею, подняла и прижала его к стене. Его пятки забарабанили по камню.
– Ну хорошо! – прохрипел он.
Темса кивнул, и Даниб швырнул человека через весь погреб, так что тот, взвизгнув, упал у ног Ани. Она плюнула на него, а затем пинком отшвырнула прочь.
– Говори, Омат.
Человек встал и поднял руки, словно Темса целился в него из лука.
– Ладно. Пару дней назад мы с Памеком и парнями сидели в «Доме шакала». Болтали о разной ерунде – о девочках из борделя Аббаса Шема, о том, что колодец Никса пересыхает… У нас были деньги – ты же нам заплатил, помнишь? – Омат сглотнул. – Я заметил одного человека; он сидел рядом с нами и, поймав мой взгляд, каждый раз улыбался. Он сказал, что работает в порту, на кораблях, которые везут армии теней на Разбросанные Острова. Сказал, что каждый день туда уходят все новые суда. А затем он рассказал нам про императорский легион, который только что вернулся из Харраса. Будь солдаты живыми, их кожа превратилась бы в ленточки, так он сказал. Они все были покрыты ранами, которые нанесла им медь.
Темса покрутил рукой, подгоняя его.
– Ну так вот, мы стали дальше разговаривать. Он поставил нам выпивку, спросил, чем мы занимаемся. – Человек облизнул губы. – Клянусь, никаких имен мы не назвали, только сказали, что охраняем одного набирающего силу тора. Вот как мы с парнями тебя называли, босс. Никаких имен. Сказали, что ты недавно добыл немалое состояние. Это Пам так сказал, не я, а мы все посмеялись. Он тоже смеялся, и вот так оно все и шло. Под конец он стал спрашивать, нет ли у тебя работы для него – может, дом охранять или еще что. Мы думали, он шутит. Когда все разошлись, я задержался, объяснил ему, где «Плита» и что нужно сказать. Он поблагодарил меня, потом что-то прошептал, довольный такой, пошел прочь. Я заподозрил неладное и схватил его за руку. Козел достал нож. Я ударил его, а он – меня. Я воткнул ему клинок в глотку. Потом, как водится, посмотрел, что у него есть, и увидел все эти крутые татухи. Потом нашел свиток с записями и именами. Мое там тоже было. Как я и сказал, у него был перстень на цепочке, а на перстне – женщина с весами и звездой.
Метвая богиня правосудия, Машат.
– Ага, она.
Темса зашагал по комнате, не торопясь; его шаги – звуки сапога, трости и медной лапы – складывались в мелодию. Когда его тень упала на Омата, тот уже дрожал.
– Спасибо за историю. Мне просто хотелось послушать ее еще раз и убедиться в том, что такие кретины действительно существуют.
Темса подошел к Омату вплотную и положил руку ему на плечо.
– Знаешь, что означает перстень с богиней правосудия?
Омат покачал головой.
– То, что ты зарезал дознавателя из Палаты Кодекса, тупая ты падаль!
– Я не знал, что у него этот перстень!
Темса наступил левой ногой на ступню человека, обутую в сандалию. Человек беззвучно завопил; его лицо застыло от боли. Вокруг ноги растекалась лужица крови.
– Омат, ты в Палате Кодекса бывал? Нет? Я так и думал. Там стопки свитков и папирусов – такие высокие, что им пришлось сносить полы на двух этажах над залом. Если Палата когда-нибудь распахнет свои двери, из Дальних Краев туда стекутся альпинисты, чтобы полазить по этим стопкам. Жалобы, заявки, письма, дела – все это свалено в кучу и ждет своей очереди. На то, чтобы перенести их из одной точки зала в другую, уходят годы. Говорят, если одна такая стопка обрушивается, она давит людей насмерть, и откопать их удается лишь через несколько дней. – Темса убрал свою лапу. – А знаешь ли ты, Омат, что быстрее всего двигает дело по стопке?
– Нет, – ответил дрожащий голос где-то внизу.
Темса посмотрел на Ани.
– Смерть человека, который работал в Палате. Если бы кто-то убил одного из твоих парней, ты ведь захотел бы с ним поквитаться, да? И как можно скорее, верно?
– Да.
Темса поднял руки.
– Ну вот. А теперь, благодаря тебе старый добрый камерарий Ребен придет, чтобы свести со мной счеты, чтобы заковать меня в кандалы и доставить в Палату наказаний. Да, сейчас никаких доказательств у него нет, но что будет, если он узнает, как я шантажировал сына банкира и знака? Только представь себе это.
– На нас хлынет поток дерьма, босс, – сказала Ани.
– О да, госпожа Джезебел. Очень мощный.
Темса пошел прочь, оставив Омата сжимать свою окровавленную ногу и думать о том, последняя ли это его рана на сегодня. Темса уже все решил, но ему хотелось подождать. Когда его умоляли, у него всегда повышалось настроение. Он принялся изучать свои аккуратно подстриженные ногти.
– Пожалуйста, босс… Я же не знал. Я пытался тебя защитить.
– Серьезно? А вот мне кажется, что ты поставил под удар все результаты моего труда.
Омат поплелся в сторону Темсы, утирая сопли рукавом.
– Пожалуйста! Я все что хочешь сделаю. Буду лучше работать. Закрою рот на замок. Буду ухо держать востро, и никому спуску не дам, честно.
– Ани, будь так любезна.
Улыбнувшись, женщина схватила Омата за ворот и швырнула его об стену погреба. Огромный топор, полетевший следом, воткнулся ему в шею. Когда эхо мощного удара затихло, тело упало – но голова так и осталась стоять на застрявшем в стене лезвии топора. Глаза Омата все еще вращались в глазницах, он раскрыл рот, словно рыба, которую вытащили из воды. Его последние мгновения, хотя и затянувшиеся, утекали вместе с ручейками крови, которые ползли по стене.
Ани вырвала топор из песчаника, и голова упала на пол.
– Омат, сука, из-за тебя теперь его точить придется, – неодобрительно сказала Ани, проводя большим пальцем по лезвию.
Темса со вздохом достал еще один платок, чтобы обтереть ногу.
– Если тебе нужна такая драма, нужно мириться с последствиями.
– Да, наверное, – с умным видом кивнула Ани.
– Заколдуй тело и продай его задешево. Он еще может поработать где-нибудь на юге, в шахтах. Кел Дуат возьмет любого…
– Босс! – раздался вопль в коридоре.
– Что?
На пороге, тяжело дыша, появилась Острозубка и замерла, увидев разрубленное на две части тело.
– Если ты фанят, я могу файти поффе.
– В чем дело?
– Какая-то тень хофет тебя фифеть.
Темса бросил взгляд на Даниба.
– Какая тень? В красном одеянии?
– Нет. Но у него фолотое перо. Вид у него вафный. Ховофо одет.
– И что ему нужно?
Острозубка поковыряла пальцем в ухе.
– Не фнаю. Пвофто хотела сфазу тебе сообфить.
Темса прикусил губу, пытаясь подавить в себе гнев.
– Ясно. А почему именно ты, позволь спросить?
– Ффе офтальные, похоже, были фаняты.
– Понятно. Веди меня к нему, – сказал он, сдаваясь. – Даниб. За мной.
Вместе с огромным призраком Темса прошел по лабиринту из погребов, напоминавшему улей, и поднялся в свой кабинет. Лучи света, пробивавшиеся сквозь ставни и занавески, были похожи на копья, сделанные из дыма.
Подтянув к себе скрипнувшее кресло, Темса сел и автоматически потянулся за трубкой.
– Приведи его.
Даниб высунулся на лестницу и три раза шлепнул лезвием топорика по стене. Острозубка поняла сигнал, и вскоре Темса услышал шаги.
Острозубка зашла в кабинет первой, а за ней последовала модно одетая тень. Темса не мог понять, видел ли он этого призрака раньше. Костюм плохо на нем сидел, но был сшит из хорошей ткани. Золотое перо поблескивало металлом – ни одной крашеной нитки в нем не было. Призрак держался так, словно когда-то в его жилах текла кровь аристократа. Если бы не знак заколдованного раба, Темса бы принял его за свободного призрака – может, даже за тора.
В данную минуту тень смотрела на Даниба, а тот – на нее, словно они узнали друг друга.
– Чему обязан столь неожиданным удовольствием? – нарушил молчание Темса.
– Господин Темса, меня зовут Итейн Талин. Я представляю очень важную персону, которая хочет встретиться с вами, чтобы обсудить общие интересы.
Призрак говорил с аркийским акцентом, но монотонно, почти по-королевски. Королевской была и его фамилия – «Талин»: Арком правил император из рода Талин-Ренала. Имя Итейн тоже показалось Темсе знакомым, но почему – он не знал. Темса немедленно был заинтригован, но виду не показал.
– Он пиво любит?
– Что?
– Твой хозяин. Он по тавернам ходить любит?
– Не очень?
– А курить трубку?
– Нет.
– С выгодой продавать души?
– У нее довольно многочисленная свита, если вы об этом.
– Это женщина? Я вот что хочу сказать: по-моему, никаких общих интересов у нас нет. Так зачем мне с ней встречаться?
Итейн, самоуверенный ублюдок, ничуть не смутился.
– Ну значит, у вас общие цели. А если и это вам не интересно, то как насчет обоюдной выгоды?
Прежде чем ответить, Темса зажег свечу от огонька лампы, раскурил трубку, и несколько раз выпустил облако дыма.
– Вот это мне нравится. А кто она, твоя хозяйка? Кто эта «очень важная особа»?
Призрак вскинул голову.
– Полагаю, вы сохраните это приглашение в тайне, – сказал он и почему-то посмотрел на Даниба. Огромный призрак даже глазом не моргнул.
– Разумеется.
– Ее сиятельное высочество Сизин Талин-Ренала Тридцать седьмая.
Внутри Темсы что-то екнуло, что бывало с ним крайне редко. Кто-то, возможно, назвал бы это удивлением – и даже радостью. Но со стороны могло показаться, что Темса вообще ничего не услышал.
– Язык сломаешь.
– Что?
– Я говорю, язык сломаешь! Думаю, об нее и зубы обломать можно. Говорят, сейчас она за главную, ведь императрица исчезла, а император не выходит из сверкающего шкафа.
– Вы придаете слишком большое значение слухам, господин. Императрица не исчезла, а просто отправилась на родину, чтобы разобраться с делами.
Ухмыляясь, Темса постучал мундштуком по зубам.
– Ну конечно. Зная вас, королей, я думаю, ее уже убили и заколдовали.
– Так вы принимаете приглашение или нет?
– Принимаю. Ты меня заинтересовал, и, кроме того, будущая императрица не каждый день приглашает в Небесную Иглу человека моего возраста и положения. А император к нам присоединится?
– Боюсь, что император останется в своем убежище.
– Умно, – кивнул Темса. – Будь у меня два миллиона теней, я бы тоже стал отшельником.
Итейн резко кивнул и направился к лестнице.
– Да, кстати, – бросил он, останавливаясь на полпути к выходу. – Не могли бы вы одеться подобающим образом? Может, выберете костюм понаряднее? Я был бы весьма признателен вам за это.
Нахмурившись, Темса вытащил металлическую ногу и со стуком положил на стол.
– А она для королевской аудиенции сгодится?
Призрак скривился.
– С нее стоит стереть кровь. И отполировать тоже не помешает.
– Даниб, уведи его отсюда.
Но Итейн уже ушел. Он получил образование при королевском дворе и прекрасно знал, когда следует закончить беседу.
Темса усмехнулся и с грохотом поставил ногу обратно на пол.
– Принцесса, честное слово… Ну что ж, начался день хреново, но теперь он, похоже, налаживается.
В дверях появился Даниб.
– Ты же знаешь его, брат?
Даниб кивнул.
– Сейчас угадаю: вы несколько лет вместе были в той секте?
Еще один кивок.
– Тогда ты напишешь все, что знаешь об Итейне и о Сизин Талин-Ренале Сто сорок девятой, или как там ее; а затем прикажешь теням добыть лучший костюм из тех, что они найдут. Возможно, один из коллекции тора Мерлека. Ну или поищем что-нибудь у тора Кана, когда заглянем к нему ночью.
Даниб зарычал, словно медведь, почуявший кровь.
«Если хочешь есть – зарежь кого-нибудь».
Солнечный свет вламывался в комнату через застекленную крышу, словно громила; он махал мне за окном, насмехаясь надо мной и напоминая о том, какую трепку он мне устроил. Солнечные лучи покалывали мое дымчатое тело.
Я убрал шкатулку подальше от солнечных лучей и с облегчением вздохнул, оказавшись в тени. Я посмотрел на пустые глазницы золотого черепа, красовавшегося на крышке шкатулки. Имя и герб, когда-то выгравированные на нем, были спилены. Замок – крепкая штучка с дюжиной разных сувальд, которые вращались на кольцах внутри цилиндра. Такие шкатулки делают в Белише, причем собирают их крошечные детские руки.
Это было уже десятое испытание за неделю – и каждое новое было сложнее предыдущего. Задания Хорикс уже начали мне надоедать. Столько работы, а я еще понятия не имел, ради чего меня проверяют. Будь у меня кожа, мои пальцы уже покрылись бы волдырями и стерлись бы в мясо, столько я сделал инструментов. По моей просьбе нож сточили, а зубцы вилки заменили тонким металлическим крючком, сделанным из петли от другой шкатулки, которую я сломал – в буквальном смысле слова.
– Соберись, Кел, – сказал я себе, просто чтобы хоть как-то нарушить монотонное щелканье. Плохое настроение мешало мне работать. – Твою мать!
Сувальды вернулись на свои места: я по неосторожности задел пружину.
Я встал по-другому, поставил шкатулку замком к потолку и сделал еще одну попытку.
Вставить нож, повернуть влево на три зарубки. Нажать.
Я напряг воображение, представляя себе, где находятся все остальные сувальды и как они движутся при повороте ключа. Мысленно я карабкался по горе шестеренок и колесиков, измерял и проверял, рисовал грубые схемы, перемещая детали, чтобы изучить их со всех возможных сторон. Эту способность я приобрел, в основном, от скуки. Ребенок, родителей которого постоянно нет дома, у которого нет друзей и в распоряжении которого сотни миль степей, обычно живет не в реальном мире, а в своем воображении. Это позволило моему мозгу создавать образы, и это дало мне преимущество. Взлом замков – это одна часть инженерных знаний, одна часть навыков и две части фантазии. Фактически это поединок между замочным мастером и той изобретательной сволочью, которая придумала замок.
Убедившись в том, что все сделано правильно, я повернул цилиндр, используя лезвие ножа вместо ключа. Раздались приятные уху щелчки: каждый из трех засовов открылся.
Я уже привык к тому, что никакой добычи в шкатулках нет, что единственный приз – удовлетворение от взлома. Правда, для меня это была только половина приза. Однако в этой шкатулке, обитой изнутри розовой тканью, лежал клочок желтого папируса. На нем красными чернилами был выведен символ.
– «Комната»?
Я не очень хорошо знал аркийский, но за время, проведенное в башне Хорикс, мне удалось кое-чему научиться. Это оказалось непросто: сначала нужно было разгадать значение каждого символа, а затем разобраться в самом языке. Сами символы – странные закорючки – произошли от иератического письма, которым аркийцы пользовались тысячи лет назад, когда в ходе Долгой Зимы земля якобы обледенела. Лично я не мог себе это представить.
Комнат в башне было навалом. Интересно, какую именно комнату имела в виду старая кошелка? Я решил, что проще всего будет начать с ее собственной.
Шкатулку я понес, положив на живот, хотя она постоянно норовила с него свалиться. Меня злило, что теперь мне придется провести целую вечность с таким огромным пузом, но тут я сам виноват – последний год жизни я провел, гуляя по тавернам Таймара. Пока я был жив, у меня всегда оставался шанс измениться: немного физических упражнений, побольше овощей, поменьше пива – все это могло мне помочь, но я принял другое решение, так я сам во всем виноват. И теперь, после смерти, я застрял в пухлом теле и ничего не мог с этим сделать – разве что надеть более просторный балахон. Или огромный шарф. По крайней мере, в такие моменты, как сейчас, я, немного напрягшись, мог превратить свой верный живот в полку для переноски тяжелых вещей – таких, как эти мерзкие шкатулки.
Переваливаясь с ноги на ногу, я поднялся по лестнице; по дороге мне пришлось дважды поправить шкатулку на животе. На вершине башни было тепло, и ноги обдувал горячий ветерок. Должно быть, кто-то открыл здесь окна.
Как я и предполагал, вдова была в своих покоях – она смотрела на город с балкона. Занавески были отдернуты в сторону, но все равно плясали на ветру и тянулись ко мне.
Мне вдруг показалось, что Хорикс считает себя неплохой актрисой. Каждое наше взаимодействие казалось отрепетированным, каждый миг – прописанным в сценарии или, по меньшей мере, был связан с начальным и конечным событиями, которые она запланировала. Я был уверен, что даже сейчас она встала у окна намеренно – чтобы использовать вид на город в качестве аргумента.
Я ждал, когда она меня заметит. Мне хотелось, чтобы она вышла из роли, повернулась и увидела, что зрители уже прибыли. Прождав несколько долгих минут, я с раздражением понял, что поворачиваться она не собирается. Я с глухим стуком поставил шкатулку на стол и подошел к балкону, сложив руки перед собой.
– Она тебя одолела? – спросила вдова, не оборачиваясь. Горячий ветер принес мне ее слова.
– Ни в малейшей степени, вдова Хорикс.
– Десять шкатулок подряд.
– Я уже говорил, что я замочный мастер, а не шкатулочный?
– Ты говорил, что замок – это всегда замок.
– Да, но…
– Келтро, видел ли ты когда-нибудь столь величественный город?
– Иди сюда.
Я встал рядом с ней, моргая от яркого света. Солнце находилось позади нас, но, несмотря на тень от башни, белые крыши и стены горчичного цвета уже сияли в его лучах.
Прикрыв глаза рукой, я проследил взглядом за длинным черным силуэтом башни, уходящим в глубь города. Аракс, как всегда ревел, наполняя воздух звуками жизни и торговли. Верещали попугаи, мяукали чайки, глухо топали ноги и копыта, тысячи торговцев во все горло расхваливали свой товар, лязгали машины на заводах. Время от времени я слышал удары колокола. В порту что-то грохотало. Изредка где-то раздавались вопли.
Вдоль горизонта тянулось Беспокойное море, уходя на запад, где сливалось с желтой землей и бесконечным городом. Я посмотрел на юг и попытался увидеть окраины Аракса – Просторы. Они были столь же далекими, как и морской горизонт. Между ними и мной, словно недостижимые острова, из земли торчали высокие пирамиды и башни, похожие на лезвия ножей. Если я прищуривался, то мог разглядеть вдали, на фоне лазурного неба, размытые оранжевые пятна песчаных бурь.
Хорикс, решившая сыграть роль проводника, указала на восток.
– Вон там район Оширим, где обитают банкиры. Много веков назад, когда банки начали украшать свои здания раскрашенными черепами, его прозвали «Район костей». Видишь треугольник из башен и тот длинный проспект? Это проспект Оширима. Вон за тем уродливым зданием находится его статуя. Дальше – Первый район, а за ним Верхние доки. Они – одна из самых старых частей Аракса, как и проспекты-Спицы, которые отходят от Великого колодца Никса. Видишь?
– Да.
– К западу от них находятся Нижние доки – кажется, ты прибыл именно туда. Как там назывался твой корабль?
Я уже дважды говорил ей об этом и знал, что память у нее остра, словно нож воришки, который срезает кошельки.
– «Маринованный лосось».
– Действительно. Вон там, видишь? Это особняк тал Фенили. Она ненавидит высоту и, скорее всего, именно поэтому построила целую империю складов. А вон там – Базар короля Непера. Пять тысяч торговцев под его навесами, господин Базальт. Почти целый район. А рядом с ним – Пряная Роща.
Я увидел между зданиями огромное скопление цветов, похожее на огромное лоскутное одеяло. Если я поворачивал голову по ветру, то мне казалось, что основной шум доносился с той стороны. Чтобы выполнить задачу Векса, нужно было отправиться туда.
Палец вдовы указал на центр города.
– А вон там почти видны рога Великого колодца Никса. Второй огромный куб за Палатой Военной мощи – это Палата Кодекса. Она старше Небесной Иглы. Очереди из просителей, истцов и чиновников кружат вокруг нее, словно вода в водовороте. В этих очередях люди стоят неделями, и особых дорог для аристократов тут нет. Перед Кодексом все равны.
Пока я думал о том, как сильно я ненавижу очереди, она повернулась ко мне. Ветер сбросил с нее капюшон, и ее редкие седые волосы пытались вырваться из лент, которыми они были перевязаны. Сегодня вдова подвела глаза, не жалея черной краски.
– Говорят, Аракс настолько велик, что даже свободная тень не может обойти его полностью. Кстати, таких теней становится все больше. Вот эта странная розовая глыба – башня серека Буна, свободного призрака, который заседает в Облачном совете. И он не один такой. Свободные тени живут, как и все остальные сереки, талы, владельцы компаний или торговцы. Догматы над ними не властны. Именно это вам нужно, господин Базальт? Вы хотите носить белое перо?
Да, я хотел этого, но притворился, будто размышляю. Вдова воспользовалась этой возможностью, чтобы еще немного поговорить.
– В конце концов, почему нет? Иначе зачем заявлять о своей невиновности? Зачем умолять меня о помощи? Это вполне логично. Что еще осталось у вас, кроме свободы?
Мне не хотелось оставаться в этом огромном аду. Я посмотрел на восток, на серые пустоши: где-то там вдалеке, за горизонтом находилась моя родина.
Вдова прочитала мои мысли.
– Дом. Понимаю. Конечно, еще один способ обрести свободу – это бросить свою монету в Никс, но, полагаю, вы бы сами хотели принимать решения.
Я кивнул. Хорикс попала в точку: я едва не содрогнулся при мысли о том, что проведу хотя бы секунду в темной, бескрайней пещере, которая, как я уже знал, ждет меня после смерти.
– Этого хочет любой человек. Свобода – единственная ценность, которая остается у призрака, – сказал я.
– Разумеется.
Хорикс повернулась к городу и прищурилась. Настал важный момент. Я чувствовал, как она затягивает паузу, чтобы увеличить значимость своих слов. Интересно, занималась ли она когда-нибудь политикой, или же ее сделали такой восемьдесят лет, прожитых в Араксе?
– А если я освобожу вас? – спросила она. – Что, если подарю вам вашу половину монеты? Тогда вам не придется пять лет стоять в очереди в Палату.
Я едва удержался от того, чтобы не выпалить ответ.
– Я бы принял этот дар, хозяйка. Но, по-моему, вы не из тех женщин, которые склонны заниматься подобной благотворительностью.
– Очень проницательно, господин Базальт, – сказала Хорикс, щелкнув пальцами перед моим лицом. Затем она стремительно зашла в комнату, уселась на длинном диване и расправила оборки платья. – Я хочу, чтобы вы взломали одно хранилище.
– Зачем?
Я всегда так спрашиваю. Рано или поздно ты учишься задавать этот вопрос.
– «Зачем» в нашу сделку не входит.
– Какое хранилище?
– Большое. Говорят, там – один из самых сложных замков во всем Арке.
Я потер кончики пальцев друг о друга. Я часто так делаю, когда мечтаю о новых испытаниях.
– Это связано с культом, о котором вы упоминали?
В прошлый раз вдова нахмурилась, услышав про него, и с тех пор я мечтал расспросить ее на эту тему. Сейчас она нахмурилась еще раз.
– Нет.
– Что вы строите в своих погребах?
Она ударила кулаком по подушке, выбив из нее облачко серой пыли.
– Хватит! Вопросы – роскошь, которая тебе не по карману, полужизнь. Отвечай на мой вопрос.
– А есть ли у меня выбор?
– Я, конечно, могла бы приказать тебе, но тогда я бы не чувствовала себя обязанной вознаградить тебя. А я обнаружила, что полужизни, совсем как и живые люди, работают лучше, если рассчитывают получить что-то взамен.
Я вспомнил прошлое дело, на которое так поспешно согласился. На этот раз мне нужно больше.
– Мне нужно больше сведений. И гарантий. Письменных гарантий.
Добродушное лицо Хорикс помрачнело. Накрашенные глаза превратились в темные щели.
– Ты не веришь мне на слово?
Если честно, то я совсем ей не верил, как и большинству людей – особенно тех, кто богаче меня, а их немало. И мне нелегко поверить тем, кто покупает мою душу на аукционе и запирает ее в каменном гробу. Я так ей и сказал.
– А мне казалось, что за последние дни ты переменил свое мнение. Я ведь даже закрывала глаза на многие, многие недочеты, которые ты допустил, играя роль моего личного слуги. Тебе далеко до Векса, но ты все равно можешь принести мне пользу. Возможно, ты даже окажешь мне неоценимую услугу, а я тогда окажу неоценимую услугу тебе. Не упусти эту возможность из-за глупости или гордости.
Мне захотелось улыбнуться. Мечтая добиться от меня положительного ответа, Хорикс раскрыла свои карты, и оказалось, что мои шансы на успех весьма высоки. Я ей нужен. Неизвестно, попал ли я к ней в соответствии с ее замыслом, или же случайно – я был склонен думать, что верен второй вариант, но, в любом случае, у старой ведьмы был план, и провернуть его должен я. Я – ключ от ее замка.
– Вы это сделаете? – настаивала Хорикс.
– Где и когда?
– «Где» тебя тоже не касается. А что касается «когда», то все будет, когда я скажу. Вероятно, через несколько недель. Для такого бессмертного существа, как ты, это вообще не срок. Ну что, ты согласен?
– Запишите все условия, и тогда можете считать, что мы договорились.
По привычке я протянул руку, но тут же ее убрал, увидев, что Хорикс смотрит на меня как на прокаженного.
– Если ты на этом настаиваешь, что ж, пусть будет так.
– И мне понадобятся мои инструменты.
Вдова резко зацокала языком.
– Я дам тебе новые.
– Только если не удастся найти мои. Они мне дороги.
– Думаешь, я буду торговаться за них с Бораном Темсой? Он наверняка уже их продал.
Я опустил голову. Когда создаешь что-то своими руками, творение обретает для тебя особую ценность. Вот почему я с такой гордостью нацарапал на инструментах свои инициалы. Я решил, что когда добуду свободу – и деньги, – то непременно поищу их на Базаре короля Непера и на рынке у пристани.
– Еще что-нибудь, господин Базальт? – с притворной вежливостью спросила Хорикс. Я видел, что она едва сдерживается. У нее на лбу забилась голубая жилка.
Немного подумав, я покачал головой.
– Сейчас – нет, хозяйка.
– Я рада. Можешь вернуться в свой альков.
Поклонившись, я начал поворачиваться, но она остановила меня, неодобрительно зацокав языком.
– Не туда. Вниз. Туда, где твое место.
– Вниз?
Мне, личному слуге вдовы, выделили нечто, похожее на шкафчик для щеток, который находился у двери покоев вдовы. Он был просторнее, чем мое прошлое жилье, но не менее унизительным.
Хорикс засмеялась; ее смех был похож на кашель змеи.
– Ты думал, что и дальше будешь моим слугой? Я просто хотела за тобой понаблюдать. Мне был нужен повод испытать и расспросить тебя, не вызывая подозрений. Я это сделала, и мы заключили сделку, но ты – отвратительный слуга, и я не желаю с этим мириться. Векс принадлежит мне уже двадцать лет, а ты – не более двадцати дней. Пока нет хранилища, которое нужно открыть, ты продолжишь выполнять свои обязанности. Более того, иди и передай это Вексу. Думаю, он только что вернулся с базара.
С этими словами она, шурша черными оборками, вышла из библиотеки. Я остался один, шевеля губами и думая, не ослышался ли я.
Я не мог быть «отвратительным», это просто невозможно.
Когда я уже собрался уходить, Хорикс вернулась с крошечным свитком – не толще и не длиннее большого пальца. Она развернула эту полоску папируса и показала мне коряво написанные аркийские символы и печать – три скелета. Я попытался разобрать текст.
– Вот. Доказательство того, что мы заключили сделку, а я обещала вам свободу. Правосудия можете добиваться самостоятельно.
Я с благодарностью принял свиток и, как всегда в неловких ситуациях, неудачно пошутил.
– Покажу его моему советнику, знатоку законов.
Хорикс фыркнула и согнутым пальцем показала мне на дверь.
– Да, так и сделай.
Когда я вышел в коридор, вдова выкрикнула мне вслед еще одно, последнее условие. Я ее уже не видел, но эхо ее хриплого голоса догнало меня.
– И я запрещаю тебе выходить из моего дома! Ты – моя собственность, ясно?
Мой ответ был столь же сухим, как и папирус, который я сжал в кулаке.
– Да, хозяйка.
Векс смеялся так, что едва не нырнул в кастрюлю с кипящей водой. Мне захотелось помочь ему в этом, но меня остановила мысль о том, что после этого я снова окажусь в саркофаге.
– Хо-хо! Какая жалость, Джеруб! Твою! Мать! Какая! Жалость! – С каждым словом Векс тыкал в меня пальцем. – У тебя был шанс и ты его упустил? Надо было поставить пару самоцветов – а может, даже серебряную монету – на то, что ты не справишься. Напомни мне об этом, когда вдове придет в голову еще одна блестящая мысль насчет тебя.
Удержала меня только мысль о том, что Векс знает только половину истории.
– Прости, но мне приказано идти в мой альков и отдыхать. Вероятно, завтра будет тяжелый день. Кто знает, может, вдова вспомнит, какой ты урод, и снова передумает.
Векс что-то пробурчал себе под нос.
Бела и все остальные сначала были удивлены, а затем даже обрадовались и принялись довольно переглядываться. Кон, ничего не понимавший в интригах своих собратьев-рабов, высунулся из ниши и помахал мне.
– Привет, Джеруб. Вернулся?
– Вернулся, – прорычал я. – И называй меня «Келтро».
– В чем дело, Келтро? – спросила Бела. – Хозяйку уже тошнит от твоего вида?
Я улыбнулся так мило, как только мог.
– Нет. Более того, я сам попросил, чтобы меня отправили обратно. Боялся, что бедняга Векс умрет во второй раз – от ревности. И, кроме того, я соскучился по Кону. Ну а вы… Можете пойти и трахнуть себя медными ложками.
Повисло неуютное молчание, а я, ухмыляясь, погрузился в свой альков. Остальные призраки, как и Векс, не знали о папирусе, спрятанном в кармане моего балахона. Я был не в том настроении, чтобы с ними спорить. Я знал, что я выше их.
Мне хотелось вытащить свиток и получше разглядеть символы, проверить, не обманывает ли меня старая кошелка. Придется получше выучить аркийский, иначе я не выдержу еще несколько недель рабства. Бела посмотрела на меня, а я фыркнул. Я ни на минуту не задержусь в зловонной дыре под названием «Аракс». Я вернусь домой – более мертвый, чем раньше, но свободный. В Крассе я стану не первым свободным призраком. Да, их там немного, но, с другой стороны, я всегда был чужаком, одиночкой. Возможно, мне даже понравится мое новое состояние.
Я ждал, наблюдая за тем, как солнечный свет в лестничном колодце из желтого становится оранжевым. Еще несколько призраков присоединились к нам. Они с любопытством поглядывали на меня, но молчали, видя, как другие качают головами.
Когда происходящее им наскучило, они закрыли глаза и притворились спящими, и тогда я пригнулся и принялся искать подходящий тайник для папируса. Мне удалось найти небольшую щель между каменными плитками; на первое время сойдет, а потом я подыщу что-то получше.
С тех пор как я побывал в саркофаге, я научился погружаться во что-то, похожее на сон. Это был единственный плюс наряду с целой горой несчастий. Я говорю «сон», но это состояние было больше похоже на транс; я погружался в свои мысли, заглушая все звуки, окружающую обстановку и – что лучше всего – ход времени, которое ползло с такой неохотой. За последние несколько ночей я научил сознание не проваливаться в темные пропасти, как это произошло в каменном гробу. Я обнаружил, что теперь могу думать о менее мрачных вещах.
В этот транс я и погрузился, обдумывая слова вдовы. Мое воображение подчеркнуло облик Хорикс, превратив ее лицо в шарообразную массу морщин, похожую на складчатый черный камень на склонах вулканов Разбросанных Островов. Я вспомнил, как вдова упоминала о фанатиках, и пожалел о том, что я упустил шанс что-то выведать о них. От предупреждений Башт никакого толку, если их ничем нельзя наполнить. Мне по-прежнему требовался контекст.
Я сказал себе, что со временем у меня все будет, и подумал о том, что вдова обещала мне свободу. Я представил себе, как Темсу в цепях тащат на эшафот, чтобы повесить или побить камнями за душекрадство…
На Дюнных равнинах опасна не только фауна пустошей и солончаков – дюнные черви, костяные лисы, ядовитые жуки, разбойники и тому подобное, но и сами силы природы. Дюны постоянно меняются, поэтому составить их надежную карту невозможно. В земле полно разломов и отверстий. В отдельных местах Дюнных равнин дождя не было уже сто лет. Во всех Дальних Краях не найдешь другого уголка, который столь же упорно и ожесточенно оказывает сопротивление людям. Эта страна предназначена для мертвецов, пусть они ее себе и забирают.
Мир скособочился. Дюны, кустарники и солончаки ползли так, словно падали сквозь песочные часы. Время не шло равномерно, а летело комками и рывками. Только что она смотрела на залитые лунным светом кусты и соль и думала о том, куда спряталось солнце, а миг спустя открывала глаза и видела голую пустыню, красную и пятнистую, или далекий холм, цепляющийся за край мира.
Часы пролетали мимо нее. Даже постоянное пульсирование боли почти не изменялось. Это был своего рода исцеляющий сон, и пусть даже тряска прерывала его, постепенно он делал свое дело.
Нилит уже привыкла дремать, прижавшись к спине Аноиша. Ей пришлось это сделать, ведь только так она могла поспать, не останавливаясь. Она не сразу смирилась с постоянным движением его мышц и лопаток, но усталость ей в этом помогла.
Даже Фаразар казался измотанным. Может, он и получил душевную травму, но продолжал плыть за ними на невидимом поводке. Нилит радовалась, что после побега из Абатве он не проронил ни слова. Ей было нечего ему сказать.
Нилит могла думать только о том, как шкворчит кожа, и – хотя бы на этот раз – не ее собственная. Закрыв глаза, она все еще видела, как поджаривается и покрывается волдырями кожа на лице Кроны. Нилит решила, что Крона получила по заслугам, но все же произошедшее было просто еще одной линией на песке. Она надеялась проделать этот путь скрытно и быстро, но повсюду ее ждали препятствия, и повсюду ей приходилось убивать. Отчаяние превращало ее в человека, который ей совсем не нравился.
Все утро, когда бы она ни поворачивалась к небесам, она замечала кружащую над головой черную точку. Скорее всего, это был стервятник, но иногда Нилит была готова поклясться, что это пустельга или ястреб. Дважды она вяло махнула ему рукой и предложила вернуться, когда она уже умрет.
Она сжала зубы; Аноиш перепрыгнул через камень, заставив ее голову больно ударится о его спину. Нилит похлопала коня по боку. Она слышала, что его дыхание становится все тяжелее.
Пришло время снова выпрямиться. На это ушло время, но все-таки она, упираясь кулаками, сумела сесть. Ее спина хрустела во множестве мест, ее грудь онемела, а руки безвольно повисли, но даже до того, как растереть их, она прежде всего оглянулась.
Утреннее небо было чистым – ни облачка, ни дымки. Ничем не сдерживаемые лучи солнца выжгли весь сапфировый цвет, превратив его в бирюзовый. Если не считать ссутулившегося Фаразара, на горизонте ничего не было. Ни одной темной точки. Нилит почувствовала, как напряжение выходит из нее. Солнце клонилось к западу. Скоро жара начнет спадать.
Она обвела взглядом дюны, разыскивая поселение или место, где можно спрятаться. Жестокосердные солончаки поблескивали, словно в них есть вода, но среди них она не увидела ни одного скопления камней.
Нилит задумчиво стиснула зубы и почувствовала, что на них налип песок, а затем начала осторожно ощупывать свое лицо. По крайней мере, зубы перестали шататься. Отек под глазом постепенно возвращался в норму, рассеченная губа зажила, и даже в ушибленных и треснувших ребрах уже не вспыхивала жуткая боль, когда Нилит нажимала на них.
Она погладила бока коня: в тех местах, где к его шкуре прикоснулись палки «упырей», появились новые морщины. Свежие корки тоже здесь были; он тонко ржал, когда Нилит касалась их, но она знала, что опасности они не представляют. Нилит все еще благодарила мертвых богов за то, что он не подвернул ногу во время бешеной скачки по Абатве.
Прошел час, прежде чем в дымке появилось красное пятно. Нилит взяла курс на него, надеясь, что это не обман зрения. Та крупица удачи, которая у нее еще оставалась, не подвела: пятно оказалось не миражом, а разрушенным домом, построенным из украденных из каменоломни камней и белого, словно кость, дерева. Сейчас от него осталось лишь разломанное кольцо; все остальное сгрыз ветер или забрали кочевники. Он был похож на помятую корону: несколько фрагментов стены и тенистый клочок земли. Рядом с ним, наполовину утопленный в песке, лежал ржавый котел с дырой в боку.
– Кому вообще захотелось тут жить? – буркнула Нилит, сползая с Аноиша. Ее ноги слишком онемели, и поэтому она мешком рухнула на землю и лежала, прижавшись лицом к горячему песку, до тех пор, пока кровь не растеклась по ее жилам настолько, чтобы Нилит смогла встать.
Ей нужно сделать всего дюжину шагов в сторону тени, и тогда она снова сможет упасть. Огонь и еда, если они вообще будут… о них она позаботится позже. Важнее напиться самой и напоить Аноиша.
Как только она овладела искусством стоять вертикально, она вспомнила о воде. Оставшийся у нее бурдюк был все еще привязан к трупу Фаразара. Воды в бурдюке было мало, но она поделила остатки поровну с конем. Он, казалось, устал так же, как и она, а может, даже сильнее. Более того, он опередил ее и занял почти всю тень, если не считать небольшого клочка, где она могла положить голову на его колени.
Нилит заснула еще до того, как ее щека прижалась к костлявой ноге коня. Ее сны были наполнены стонущими ветрами и шуршанием медленно движущегося песка. При этом она постоянно чувствовала, как будто бы что-то гладит ее по щеке, словно рука любовника. Безликие люди стояли вокруг нее и смотрели на то, как она дрожит.
Проснувшись, Нилит увидела тьму над собой. Холодный ветер перебрасывал песок через стену и обрушивал на ее лицо. Если бы Нилит пролежала тут всю ночь, то оказалась бы погребена под слоем песка, но пока что он был всего лишь мелкой неприятностью.
Неподалеку мягко светился Фаразар; он сидел и смотрел в ту сторону, откуда они пришли. Ветер замел их следы; он поднимал тощие пылевые вихри и заставлял их плясать на потрескавшейся соляной корке.
– Надвигается буря? – спросила Нилит.
Ее голос был хриплым от песка, которого она, должно быть, наглоталась за последние пару дней.
Фаразар покачал головой – безучастный, словно голубой воздушный шар. Она постучала зубами, выпрямилась и обошла вокруг Аноиша, чтобы посмотреть в глаза Фаразару. Конь негромко засопел, а затем снова заснул.
– Похоже на то. Воздух горячий, а не холодный, – сказала Нилит.
– По ночам песчаные бури стихают.
– Значит, завтра?
– Вряд ли, – буркнул он, глядя на обломок луны, который высунулся из-за дюны.
Нилит громко зацокала языком.
– Ты что-то хочешь сказать?
– Я тебя ненавижу, – ответил он с ледяной злобой.
– Мы много лет друг друга ненавидим.
– Просто прийти и убить меня тебе было мало. Тебе хватило дерзости заколдовать меня. Нет, ты решила тащить меня по пустыням и горам, словно дохлого верблюда – прямо в лапы первых же разбойников, которые тебе попадутся. Я ненавижу тебя за это – и ненависть растет с каждым днем, пока ты продолжаешь этот свой позорный путь. Ты просто дура набитая, и от твоих тупых решений страдаю я. Хуже того, ты, как та кривозубая ведьма в оранжевых тряпках, веришь в то, что тебя защитят эти бредни о ма-ате.
Нилит стиснула зубы.
– Я сделала то, чего от меня требовало время.
– Ну вот и посмотри, к чему привело тебя твое упрямство. Ты отправилась на юг, проделала весь этот путь, чтобы найти меня – и ради чего? Ты больше похожа на мертвеца, чем я. Тебя погубила порывистость. Продолжай в том же духе, и за тобой будут гнаться до самого Аракса, а уж о том, чтобы добраться живой до Великого колодца Никса, можешь и не мечтать. Я буду потрясен, если ты дойдешь даже до Просторов.
Его обвинения больно жалили Нилит, но она выждала, когда ее гнев уляжется. На то, чтобы кричать, у нее не было сил.
– Столько ненависти… – сказала она с вымученной улыбкой. – И все-таки именно ты, Фаразар, спас меня от «упыря» в кратере. Именно ты освободил меня.
Он зарычал, очевидно стыдясь самого себя.
– Я… я поклялся, что никто не заколдует меня. Пусть лучше меня убьют еще раз, чем я стану рабом грязных разбойников – или какого-нибудь скачущего на жуке владельца каменоломни, чтобы он завещал меня, словно старый стол, своему сыну-идиоту…
– Вижу, теперь ты придерживаешься моей точки зрения. Похоже, ты наконец-то смирился со своей смертью, – сказала Нилит.
«Возможно, у меня еще есть шанс сделать это путешествие мирным» – подумала она.
– Может, будем сотрудничать? – добавила Нилит. – Ты перестанешь вести себя как козел, а я отвезу нас домой.
Он злобно взглянул на нее, и Нилит решила, что юмор сейчас – не лучший инструмент.
– Помочь тебе? Сука, да как ты смеешь… – Он был так возмущен, что потерял дар речи. – Я, как и всегда, помогаю только самому себе. Это еще не конец, жена. Ни с чем я не смирился. Я не хотел, чтобы «упыри» продали меня, но это не значит, что я позволю тебе или кому-то другому поработить меня. Лучше подождать, последить за тем, как ты терпишь поражение. А когда настанет подходящий момент, я начну действовать. Я же сказал: свобода, загробная жизнь или пустота. Я твердо намерен исполнить свою клятву.
Нилит поднялась и, зажав нос, подошла к трупу Фаразара.
– Может, я и потеряла медный кинжал, но, к счастью, ты воняешь, словно зарезанная свинья, которую оставили мухам. «Упыри» старались держаться от твоего тела подальше, а это значит… – Немного покопавшись в тряпье, Нилит вытащила кривую саблю. Ее медь и золото казались жидкими в лучах вечернего солнца. – У меня есть это. Твоя помощь мне не нужна.
– Солнце запекло тебе мозги, да? – самодовольно ухмыльнулся Фаразар. – Ты уже проиграла, но даже не поняла этого. – Его голос был острым, словно обработанный кремень.
Вместо ответа Нилит несколько раз взмахнула клинком – на пробу – и поморщилась, когда ее суставы запротестовали.
– Ну я ведь пока жива.
– И тебе еще нужно пройти много миль. Сколько дней у тебя на то, чтобы меня заколдовать?
– Несколько недель.
– Достаточно для того, чтобы совершить ошибку. Почему бы просто не дотащить меня до ближайшей лужи с водой из Никса? Почему тебе непременно нужен Великий колодец?
– Все должно быть сделано правильно. Ты это знаешь.
Доводы у Фаразара закончились. Он сдвинулся так, чтобы она пропала из его поля зрения, и принялся глазеть на луну. Нилит вернулась на свое место рядом с Аноишем.
Положив меч на колени, она следила за призраком из-под прикрытых век. Сон не тревожил ее. С нее было уже довольно. Сейчас она была настороже и с подозрением заглядывала в завитки паров на черепе Фаразара, рассматривала пряди его темно-синих волос и представляла себе, как он строит коварные планы.
Нилит выплюнула песок и сжалась в комок, чтобы укрыться от горячего ветра. Фаразар оглянулся через плечо. Его единственный глаз свирепо посмотрел на нее, а затем снова повернулся к светящимся небесам. Нилит еще крепче сжала рукоять меча. На это она рассчитывала. В тот миг, когда ее нож перерезал ему горло, Нилит уже знала, что Фаразар станет обузой. Она могла бы в любой момент вырезать ему язык медным клинком, но, с другой стороны, его наполненные ненавистью слова заставляли ее быть начеку, не давали ее решимости угаснуть и напоминали ей о том, почему она вообще затеяла все это путешествие. Кроме того, она получала особое удовольствие, подкалывая пленника и объясняя ему, насколько он неправ.
Возможно, Фаразар прав. Возможно, во всем этом был урок – тот, который она хотела преподать ему, пока не поздно, те слова, которые он не стал бы слушать, пока был жив. Это был бы более приятный конец, но для того, чтобы закончить начатое, у Нилит не было необходимости что-то втолковывать Фаразару.
Ее большой палец зашуршал, скользя по наточенному лезвию сабли.
Фаразар либо солгал, либо ошибся, но, как бы то ни было, песчаная буря началась на заре. Оранжевая полоса на восточном горизонте помчалась по просторам, словно горный хребет, который кто-то вырвал с корнем. Башни из пыли закручивались над ней, словно цепкие лапы. Кое-где сквозь клубящиеся облака пробивалась желтая раздвоенная молния, обнажая их внутренности и раскатывая гром по всем Дюнным равнинам.
Нилит спряталась за камнем и вытерла лицо. Рот и нос она замотала тканью, но глаза остались незащищенными.
– Ты же говорил, что песчаной бури не будет.
– Я сказал, что она
– Здесь нельзя оставаться. Нас завалит песком!
– Хочешь отправиться туда, на равнину?
– Ночью там появились огни. Я их точно видела!
Нилит знала, что между Араксом и Лестницей есть несколько небольших поселений. Существовал крошечный шанс, что это было одно из них.
– Это мираж. Или каменоломня – та, хозяева которой в один миг закуют нас с тобой в железо и медь. Или это были костры алчных кочевников, которые мечтают по-быстрому разжиться самоцветами. Нет, я и с места не стронусь.
– А тебе-то что? – Она посмотрела на его сгорбленные плечи; они ярко сияли в тех местах, где песок пробил их пары – то есть, если честно, повсюду. Укрыться за стеной он отказывался, ведь при этом он оказался бы рядом с ней.
– То, что в воздухе медная пыль. Она словно иголки, которые пытаются зацарапать меня до смерти, превратить в ничто. Я бы предпочел не топать сквозь песчаную бурю и терпеть все это в течение многих часов.
Нилит была уверена, что утром заметила что-то на северо-западе, но существовала вероятность, что она ошиблась. Это мог быть бродячий призрак или кочевники, или даже караван душекрадов – и все-таки Нилит подавила в себе сомнения, стремясь доказать Фаразару, что он неправ.
– Ну, значит, не повезло тебе. Потому что мы уходим.
Аноиш, пустынный конь с ресницами, как у верблюда, и с широкими копытами, не стал сильно капризничать, когда Нилит побудила его к действию. Тем не менее она оторвала еще кусок ткани, в которую был замотан труп, и обернула морду коня. Прикрыв глаза примитивным козырьком, Нилит протянула остаток ткани Фаразару.
– Держи. Замотайся в нее.
Фаразар с неохотой взял ткань и накинул ее на плечи, словно плащ. Он все еще не встал, но, когда Нилит отвела коня достаточно далеко, Фаразар решил, что лучше он пойдет сам, чем его будут тащить по песку.
Идти было тяжело и до того, как налетела песчаная буря, а теперь ветра из ее авангарда подняли песок и швырнули его в Нилит и Фаразара. Шары из сухих растений летели, словно снаряды из катапульты. Один из них попал Аноишу в бок; шипы оставили за собой кровавые царапины, но конь упорно шел вперед.
С каждой милей, которую они брали с боем, песчаная буря записывала на свой счет десять. Довольно скоро далекая оранжевая полоса превратилась в гигантскую массу, которая была даже выше Небесной Иглы. Ни на секунду не замирая на месте, она раздувалась и вздымалась, словно капля охряной краски, расплывающаяся под водой. Нилит слышала басовитое рычание камней и песка, перекрывавшее животный вой ураганного ветра.
– И где твои сраные огни, жена? – крикнул Фаразар.
– Впереди!
Они прошли еще милю, прежде чем песчаная буря налетела на них. Стена нагруженного песком воздуха и ветер заставили их опуститься на колени, тянули за каждый свободный клочок ткани, за каждую прядь волос. Чтобы преодолевать порывы ветра, Нилит пришлось идти под углом к ним. Она закрыла лицо обеими руками, однако песок все равно летел в ее рот и ноздри. Она почти задыхалась, но все-таки втягивала в себя тонкие струйки воздуха через плотно сжатые губы. Если ее ноги стояли на одном месте слишком долго, песок начинал их проглатывать. Когда же Нилит, набравшись храбрости, приоткрывала один глаз и смотрела через щели между пальцами, она видела разъяренный и бушующий оранжево-коричневый мир – темный, словно сумерки. Пальмовые листья и кусты и камешки из пересохших рек, кувыркаясь, с жуткой скоростью летели сквозь мрак. Один такой камень задел колено Нилит; она оступилась – и оказалась прямо на пути шара из сухих трав. Шар сбил ее с ног и до крови оцарапал ей руку.
Направления утратили всякий смысл. Нилит не видела даже то, что находилось в десяти шагах перед ней, и она, к своему стыду, была вынуждена идти за Аноишем. Конь брел вперед, временами спотыкаясь. С яростными ветрами он ничего не мог сделать, однако отчасти закрывал Нилит от песка.
Она поклялась, когда они доберутся до города, что купит ему самую крупную в мире охапку сена, но вдруг ее, словно гром, поразило сомнение.
Нилит проклинала свою порывистость. Фаразар – хотя ей хотелось плеваться от одной мысли об этом – возможно, был прав: она действовала неосмотрительно. Она действительно бросалась вперед сломя голову, но до сих пор это всегда срабатывало. Раньше удача была на ее стороне – даже самый приблизительный план всегда приводил к успеху. Даже по следу Фаразара она отправилась, подчиняясь капризу, который возник у нее под воздействием слухов. Карты она запоминала, раскладывала их по фургону, который ехал по Долгим Пескам.
И теперь Нилит упрямо цеплялась за эту удачу, продвигаясь вперед – туда, где, по ее мнению, находился север. Направления теперь определялись только наугад и наудачу. Песчаная буря закрыла собой все.
Первой подсказкой, свидетельствующей о ее правоте, стала маленькая каменная стена, замаскированная под песчаную насыпь. Оступившись, Нилит упала на четвереньки и уставилась на ветхое одеяние, которое оказалось под ее кулаками. Аноиш ткнул в нее мордой, но она похлопала по ней, отгоняя коня прочь. Ткань, наполовину заваленная песком, оказалась шарфом. Нилит вытащила шарф, и он ударила ее по лицу.
– Что у тебя там? – крикнул Фаразар.
Это был шарф. Сжимая его в руках, Нилит двинулась вперед, через рассвирепевшие песчаные облака. Ей казалось, что ее шлифуют, снимают с нее слой за слоем.
Из оранжевой дымки выступило что-то каменное. Нилит прижала ладонь к глинобитной стене, словно мать, которая нашла пропавшего ребенка. Нилит завела Аноиша за стену, где ветер дул чуть тише. Она нащупала еще один каменный бугор, потом еще один. Всего их было шесть, и они сгрудились вокруг крытого колодца. Здесь что-то громко барабанило, перекрывая рев песка и ветра.
Закрыв лицо, Нилит выглянула наружу, чтобы оглянуться. В награду за это она получила целый рот песка, но все-таки успела заметить спрятанную за стеклом лампу, прикрепленную к стене самого крупного здания. Нилит положила руку на рукоять сабли и двинулась дальше, теперь уже прямо против ветра.
– Сюда! – крикнула она Фаразару, который отстал, радуясь возможности укрыться за стеной. Заклинание снова дернуло его, и он угрюмо пошел рядом с ней.
Оказалось, что барабанил ветер, прорывавшийся сквозь знамя. Он надувал его, словно парус, и прорезанные в ткани тонкие отверстия, похожие на улыбки, издавали низкий, вибрирующий звук. Оно, похоже, было вывеской какой-то таверны, и Нилит вдруг пришла в голову мысль о том, что отверстия проделаны нарочно, чтобы издавать звуки в подобных ситуациях. Кажется, тут привыкли к песчаным бурям: лампа была спрятана за грязным стеклом, а рядом с ней была дверь из пальмового дерева и ржавого железа – паруса против ветра. Нилит нащупала ручку, выяснила, что не может сдвинуть дверь с места и забарабанила по ней.
– Помогите! Пожалуйста! – завопила она, а затем, вспомнив аркийский, добавила, – Квиа! Аюн хас!
Дверь сдвинулась наружу, и через узкую щель высунулась тонкая металлическая трубка. Ее «глаз» нашел Нилит, и она инстинктивно подняла руки, морщась под ударами песчинок. Трубу держал в руках худой темнокожий старик; спутанные пряди волос на его голове развевались, словно щупальца. Взгляд у него был безумным, но старика придерживала за плечо крепкая рука: кроме него, за дверью стояла женщина – стройная, с гордо выставленным вперед подбородком. У нее была молочно-белая кожа – как у тех, кто живет в городах-пещерах Эда.
– Нам нужна помощь! Мне, моей тени и моему коню!
Нилит выставила вперед руку с шарфом. Он затрепыхался в дверном проеме, и женщина взяла его.
Труба дернулась в сторону сабли, висевшей у Нилит на поясе. Двумя пальцами Нилит взялась за камень на рукояти и вытащила саблю из ножен, чтобы люди могли ее взять.
– А мой конь?
– Уэла. Шасим, – ответил старик таким басом, что Нилит едва расслышала его за шумом бури.
Старик говорил отрывисто, а его диалект был Ниалит незнаком, но общий смысл она уловила.
Позади таверны оказалось что-то вроде конюшни, построенной из парусины и дерева. Нилит завела Аноиша в конюшню и привязала его рядом с бочкой, наполненной свежими очистками и кореньями. Затем, положив труп в углу, Нилит направилась к дому. Аноиш довольно захрустел кормом, едва не заглушая рев бури и яростные хлопки ткани.
Фаразар парил у двери, держа ее открытой. Нилит закрыла ее за собой и отряхнулась. На земляной пол полетел каскад песка.
– Прошу прощения, – сказала она, прежде чем поднять взгляд.
Она увидела перед собой небольшое скопление скамей и стульев, и барную стойку; она почуяла запах жареного мяса, и у нее с плеч свалилась огромная тяжесть. Может, все дело было в песке, который она стряхнула с кожаного плаща, но сейчас она впервые за много дней почувствовала себя в безопасности.
Старик уже занял свое место рядом с очагом и столом, заваленным глиняными горшками. Ей ответила женщина, которая стояла за стойкой.
– Можешь не извиняться, – сказала она.
– Ты знаешь общий язык?
– Да. Это необходимо. У нас тут разные бывают. Разные торговцы. В основном торговцы душами. Добро пожаловать в «Пьяный попугай».
– Еда у вас есть? Вода?
– То, чем можем поделиться. Лето выдалось жарче обычного. Много караванов гибнет на Дюнных равнинах.
Нилит это можно было не объяснять. Она нашла стул рядом с барной стойкой, а Фаразар принялся бродить вдоль скамей, все еще прижимая к себе кусок ткани.
– А как насчет постели? – спросила Нилит.
– Ай! А ну встань! – рявкнула женщина, как только светящийся зад Фаразара коснулся скамьи.
– Что-то не так?
– Таких, как он, обычно и в город не впускают, а в мою таверну – тем более. Но я вижу, что ты не из этих мест, поэтому я его не трону. Но если он скажет хоть слово или устроит переполох, то мигом окажется на улице.
Нилит наклонила голову, радуясь, что ей объяснили правила.
– Вполне справедливые условия.
– Нет. Я рассчитываю получить с тебя плату. – Женщина уперла руки в боки и посмотрела на раненую, растрепанную Нилит. – Я его знаю?
– Кого? Тень?
– Он показался мне знакомым.
Нилит увидела, как Фаразар вздернул подбородок.
– Нет, просто у него лицо такое. Это мой муж-идиот. Свалился со скалы.
Женщина соболезнующе хмыкнула, а Нилит похлопала по своему разорванному балахону.
– Ты натурой возьмешь?
– Смотря что ты предложишь.
– Ну, можешь взять мой…
Рука замерла у шеи: Нилит поняла, что цепочка с медной монетой пропала. Она вспомнила, что в последний раз видела цепочку на шее Кроны, и беззвучно выругалась.
Женщина подняла палец, указывая на саблю, лежащую на барной стойке.
– Может, этот меч?
– Это, э-э… клинок моего прадеда, – объяснила Нилит. – Он мне нужен.
Фаразар у нее за спиной откашлялся. Нилит и женщина бросили на него яростные взгляды, заставляя его молчать.
Нилит пришла в голову мысль и, приняв сокрушенный вид, она сказала:
– Жаль будет расстаться с клинком, ну да ладно. Добавь к этому ванну и считай, что мы договорились.
Женщина посмотрела на нее так, словно на ее глазах только что произошло убийство.
– Ванну? Тебя солнце припекло, что ли? Столько воды зря тратить.
– О нет, я совершенно серьезно. К тому же я видела на дворе колодец. Ничто так не приводит в человеческий облик, как горячая ванна.
Женщина покачала головой.
– Ванна стоит не меньше десяти серебряных монет. По крайней мере, пятьдесят самоцветов.
– Мой меч тоже и даже больше.
Старик, склонившийся над покрытыми песком и пылью горшками, фыркнул.
– Отдай нам коня.
– Я не могу с ним расстаться.
– Значит, тень.
– Вам же вроде не нравятся тени?
Женщина наморщила нос.
– Его можно продать.
– Я же говорю: меч стоит больше их обоих. Продайте его. Не торгуйте рабами.
Женщина взяла в руки меч и нахмурилась, почуяв исходивший от него мерзкий запах. Как бы то ни было, она обратила внимание и на ручку, обмотанную змеиной кожей, и на черные бусины обсидиана на ней. На лезвии не было ни одной зазубрины, и лезвие по-прежнему оставалось острым… более того, чем дольше Нилит следовала взглядом за взглядом женщины, тем больше она убеждала себя, что, вероятно, могла бы продать меч за сорок монет. На соответствующем базаре, конечно. Нилит сомневалась, что где-то поблизости такой базар есть.
– Тебе точно нужна ванна, девочка? – пробурчал старик на общем языке. – Ты точно не спеклась на солнце, а?
– Точно. Просто сейчас я ощущаю себя не человеком, а комком потного песка. Кроме того, мне нужно промыть раны. – Нилит указала на свой лоб.
– Были неприятности?
– Разбойники. Украли почти все.
– Ммм…
Слова Нилит, видимо, удовлетворили старика, и он продолжил заниматься своей металлической трубой.
Бледнокожая женщина довела Нилит до коридора с комнатами, похожими на соты в улье.
– Твоя – третья по счету. На двери простая задвижка. Воду и еду я принесу после… ванны. Правда, я не знаю, сколько мы сможем тебе выделить.
Нилит уже была одной ногой в комнате.
– Сколько дадите, то и ладно.
Закрыв дверь, Нилит добралась до набитого песком матраса и рухнула на него. Комната вряд ли была больше шкафа, но Нилит она показалась дворцом, который находится очень далеко от яростной бури. Она слышала, как ветер стонет, пробиваясь сквозь ставни на дальней – но не такой уж далекой стене.
Женщина быстро вернулась с кувшином воды и чашкой, сделанными из дубленой верблюжьей кожи. Поблагодарив ее, Нилит одним глотком осушила кувшин. Она чувствовала, как пыль полощется у нее во рту, но ее это не беспокоило. Она уже наглоталась песка, так что была не против проглотить еще немного, лишь бы утолить страшную жажду.
Дожидаясь, пока подготовят ее ванну, она вернулась в главный зал. Фаразар теперь стоял в углу, скрестив руки на груди. Он так и не снял самодельный плащ и теперь выглядел, словно упрямый ребенок, которого попросили поделиться последним засахаренным фруктом. В его прищуренных глазах горел огонь зависти, и Нилит решила к нему не приставать. Он знал, что не мешать ей нельзя.
Женщина плеснула темной жидкости в чашку и подтолкнула ее к Нилит.
– За счет заведения.
Нилит понюхала напиток, и он обжег ей нос.
– Что это?
– Старый Фен называет это «сок стыда». Это аммита. Ее гонят из пива и много чего другого.
Несмотря на такое сомнительное объяснение, Нилит не захотела показаться неблагодарной гостьей и одним глотком выпила густую жидкость. Ей показалось, что она проглотила меч. Горький и соленый напиток со вкусом аниса процарапал себе путь в ее голову и за несколько секунд вскружил ее.
– Клянусь мочой мертвых богов, какая крепкая штука!
Старый Фен усмехнулся, и Нилит вдруг заинтересовала штука, с которой он возился.
– Что это, старик?
– Вот это? – Он поднял трубу, а затем постучал по миске с костяным кольцом. – Или это?
– Не важно.
Он, похоже, любил выступать перед слушателями. Нилит на своем опыте узнала, что люди, которые владели тавернами или бывали в них чаще, чем в собственных домах, любят рассказывать истории, а не слушать их.
– Кхм… Ну что ж… Все это довольно сложно, – начал он.
– Не дай ему задурить тебе голову. Это не колдовство и не магия. Как ты это назвал? «Наука», да?
– Эбер, не мешай. Ты все испортишь. – Фен кивнул. – Так это называла Палата мышления.
– Наука? Похоже на слово, обозначающее магию.
– Люди несведущие считают, что это одно и то же. То, что выглядит как магия, – это просто наука, которую мы пока не понимаем.
Эбер закатила глаза и налила себе стаканчик аммиты. Нилит села напротив старика и начала нюхать порошки в маленьких глиняных мисках. Порошки были самых разных цветов: от черных как смоль до лавандовых, от горчичных до алых. Одни пахли солью, другие – серой.
– С ними можно делать самую разную магию. Например, нагреть щепоть вон того и вот этого на огне, натянуть над ними бурдюк в виде шара, и он улетит сам по себе.
– Не может быть.
– Точно. Всему этому уже тысячи лет. Предки, знаешь таких?
– У всех нас есть предки. Мои, скорее всего, были другими.
– Ну вот другой пример. Понимаешь, они сражались не на мечах.
Фен взялся за работу: насыпал на пустое блюдо щепотки порошков – желтого, черного, серого. Затем он с предельной осторожностью смешал порошки пальцами. Нилит увидела, что Эбер наблюдает за ним со скучающим видом, словно она уже видела это десятки раз.
Быстрым движением кисти Фен бросил порошки в очаг. Небольшой огонь, который горел в очаге, ожил, вспыхнул ярко-белым; языки пламени потянулись вверх, оставляя свежие следы сажи на глинобитной стене.
Нилит ожидала увидеть какой-то фокус с солью, один из тех, что знают бельдам, но не взрыв. Зрелище потрясло ее.
– Что за колдовство?! – воскликнула она.
Фен потер почерневшие кончики пальцев друг о друга. Только тогда Нилит заметила, что на правой руке у него нет половины пальцев – вместо них были просто морщинистые обрубки.
– Есть о чем подумать, а? Какие возможности. В самых старых песнях кочевников говорится, что у них были огромные машины под названием «каломы». Могли стрелять камнями, разрывать человека пополам.
Нилит указала на тонкую помятую трубку из свинца, перемотанную бечевкой.
– И это калом?
– Маленький. – Старик поднял трубку. На одном ее конце была защелка, а рядом с ней – отверстие, над которым висел скрученный фитиль от лампы. – Кладешь туда порошок, а затем камешек.
– Или самоцвет. Вот это был для нас убыток – да, Фен?
Не обращая внимания на Эбер, Фен продолжил свой урок.
– Затем можешь затолкать туда комочек хлопка, чтобы все добро не высыпалось. Дырка нужна для того, чтобы поджечь порошок. Толкаешь фитиль вниз и – бум!
– А что происходит с камнем?
Откашлявшись, Эбер постучала по краю стойки. Между ее длинными пальцами на поверхности стойки виднелось отверстие размером с монету.
– Опасная штука.
– Точно. – Фен пошевелил обрубками пальцев. – Это была первая попытка. Дерево для каломов не годится. Если удастся привезти эту штуку в город и показать кому-нибудь – человеку богатому, разбирающемуся в науке, – тогда я разбогатею, стану тором и умру в собственной башне.
Из угла комнаты донесся сухой кашель, но Нилит не обратила на него внимание. Она увидела, что в глазах Старого Фена горит огонь надежды.
– Если бы у меня были самоцветы…
– Ха! – фыркнул Фен. – Все путешественники так говорят.
Нилит подалась вперед и посмотрела ему прямо в глаза.
– Я кое-кого знаю. Когда разберусь с делами, постараюсь вернуться сюда. Я бы предложила пойти со мной, но это опасно. Слишком много людей уже погибло.
– У тебя связи? Ты знаешь нужных людей? Ха! Вы, торговцы, только языком молоть умеете.
– Я не торговец. – Нилит помолчала, думая о том, чем стоит пожертвовать, чтобы завоевать доверие старика. И воин, и авантюрист в ней понимали, какие возможности может дать этот огненный порошок, и он сразу же привлек ее интерес. Он мог бы изменить весь мир. – Аракс я знаю как свои пять пальцев. Я знаю великих мыслителей, которые будут потрясены, увидев эту штуку, торговцев с сотнями кораблей, людей, у которых слюнки потекут от такого представления.
– А преступники? Террористы? Душекрады? Генералы? Кто может решить, в чьих руках должен оказаться этот порошок? – Фен схватил пригоршню порошка и позволил ему просыпаться между оставшимися пальцами.
Невольно улыбнувшись, Нилит откинулась на спинку стула.
– Все верно. Возможно, такие вещи не стоят серебра и самоцветов.
Ответить Фен не успел. Эбер постучала костяшками пальцев по стойке.
– Ванна готова.
Нилит была готова ее расцеловать. Возможно, аммита все-таки ударила ей в голову.
Загнав Фаразара в свою комнату, она пошла за Эбер в маленькую выдолбленную камеру, в которой был выход на двор. В камере стояло большое корыто, над которым поднимался пар. В очаге горел огонь, на котором грелись горшки и кастрюли с грязной водой. Эбер вылила воду из нескольких горшков в колоду, а затем двинулась к выходу.
– Надеюсь, меч того стоит, – буркнула она, закрывая за собой дверь.
Первое погружение в воду всегда было самым особенным, и ему лишь немного уступало полное погружение. Не теряя времени зря, Нилит осуществила и то и другое.
Ванны всегда казались ей странными: они выглядят так роскошно и невинно, но чтобы убить человека, нужно просто опустить его голову поглубже в воду и немного подождать. Удовольствие было неразрывно сплетено с опасностью.
Горячая вода прогнала все подобные мысли. Она заставила Нилит вспотеть, но ее теплые объятия растворили напряжение в мышцах, успокоили сердце и заставили Нилит опустить голову на грудь.
Нилит задрожала – то ли от расслабления, то ли от восхитительного спокойствия, то ли от того, что ее наконец-то догнала тревога. У нее защипало в глазах. Расплескивая воду, она стала соскребать песок с рук и шеи и дергать за волосы, чтобы отмыть их от земли. Все это она сопровождала невнятным бормотанием.
Когда наконец у Нилит перехватило дыхание, она замерла и вгляделась в свое отражение в воде, которую накрыла тень от ее спутанных черных волос. Чем меньше шевелилась Нилит, тем более четким становилась отражение. Вода из Никса запечатала ее раны на лице. Синяки и огромные мешки под изумрудными глазами остались. В углу рта виднелось место, где не хватало зуба. Один глаз твердо вознамерился и дальше оставаться красным.
Нилит со вздохом прислонилась к стенке ванны. Она знала, что вода неизбежно начнет остывать, поэтому впитывала тепло каждой крупицей тепла. Ей было плевать на то, как песок и дерево царапают ей спину, и на то, как вспыхивает боль в каждом волдыре на обожженных плечах, и на тот факт, что она сидит в корыте, и на то, что входная дверь яростно стучит… Нилит занимала только неподвижность воды, обнимающей ее. Никакого скачущего коня. Никакой боли, вызванной необходимостью оглядываться. Никакого резкого ветра, толкающего ее вперед. Только неподвижность.
Нилит оставалась в воде, пока та не остыла.
Первых дознавателей Палата набрала несколько столетий назад. Изначально они были следователями и палачами, и только Палата на самом деле знает, выполняют ли они до сих пор эти обязанности. Они называют себя силой, поддерживающей закон и порядок. А я называю их паразитами. Они – символ власти, который нужен властям, чтобы продемонстрировать свою власть. Все это – одна бесконечная ложь, друзья! Это пафосный бред!
Сизин расхаживала. Сизин обожала расхаживать – так она успокаивала то, что люди низшего сословия назвали бы «нервами». Ее беспокойство было на более высоком уровне, чем у всех – не суета, а вынужденная бодрость. Ведь на Сизин, в конце концов, лежало бремя империи.
– Где он, Итейн?
Призрак, растянувшийся на обтянутой бархатом скамье, выглядел усталым. Сизин была рада, что хотя бы на этот раз он оделся так, как требовало его положение – в длинное угольно-черное одеяние, украшенное королевскими цветами – бирюзовым и песочно-желтым.
– Скоро должен быть здесь. Он сказал, что придет.
– «Скоро» – это не точное время. И прямо сейчас «скоро» – это уже поздно. Я не потерплю…
– Опозданий, – закончил фразу Итейн, прерывая Сизин. – Я напомню ему об этом, когда он появится здесь.
Сизин пролетела мимо Итейна, чтобы ткнуть в него пальцем, на кончике которого сидел острый медный наперсток.
– Ты какой-то мрачный в последнее время. Более упрямый, чем обычно. Что с тобой? Я чего-то не знаю? Может, тебя нужно продать?
Итейн скривился. На его голубых парах прорезались еле заметные морщины. Когда он умер, ему было около пятидесяти, но Сизин казалось, что он значительно старше. Возможно, под действием тяжелой работы и времени тени действительно на каком-то уровне стареют. Годы всегда оставляют отметины на душе.
Сизин остановилась и скрестила руки на груди, хрустнув шелком.
– Выкладывай.
– Вся эта история с Темсой и его тенью. Им нельзя доверять, но вы, похоже, несетесь во весь опор в сторону дружбы.
– Я никуда не «несусь», тень. Я маневрирую. Я делаю шаг в сторону. Я парирую. И мне нужен не друг, а временный союзник – такой, которого я могу контролировать до тех пор, пока не перестану в нем нуждаться. Союзник, который примет удар на себя, если нужно.
– И этот Даниб…
– Немой, который, по твоим словам, продал себя обратно в рабство.
– Он самый. Я никогда ему не доверял. Он был в культе Сеша уже сотни лет, а после такого из культа просто так не уйдешь.
– Вот как? – Сизин удивленно посмотрела на него.
Покачав головой, Итейн зажевал губами, обдумывая слова. Но, прежде чем он успел их озвучить, кто-то робко постучал в большие двери в соседней комнате, и Итейн практически взлетел со скамьи.
– В чем дело? – завопил он через замочную скважину.
Из-за слоев дерева, стали и слоновой кости донесся приглушенный голос.
– Посетитель к ее высочеству! Имя назвать отказался. Средних лет, невысокий. С бородой. С тростью и… орлиной ногой. С ним большая тень и телохранитель. Выглядит подозри…
– Впусти их!
– Серьезно?
– Впусти их. Таков приказ будущей императрицы!
– Будет исполнено!
Когда Итейн вернулся, Сизин ткнула его снова – на этот раз в центр лба. Он поморщился, и она заметила, как вспыхнул бледный огонек гнева в его глазах.
– Ты дурак, если думаешь, что я этого не вижу, старая тень. Я много лет наблюдала за тем, как гримасничают и пожимают плечами сереки, уверенные в том, что молчание станет щитом для лжи. Ты сомневаешься во мне, твоей госпоже, и это крайне меня тревожит. Ты должен не сомневаться, а просто выполнять приказы, – сказала Сизин. – И я не позволю, чтобы твое скверное настроение сорвало мои планы на этот вечер. Все ясно?
Итейн вяло улыбнулся.
– Как вам угодно.
– Отлично. А теперь приведи мне этого человека.
Призрак зашел в соседнюю комнату, положил руки на замки и, бросив взгляд через замочную скважину, повернул их. Шесть раз резко лязгнул металл, и дверь с шипением открылась. Из коридора донеслось звяканье доспехов, и через несколько секунд в роскошной комнате по периметру встали десяток солдат. Они были с головы до ног закованы в серебро и голубую сталь, а их мечи, в соответствии с королевской традицией, уже были наполовину обнажены.
Сизин уселась на длинной кушетке – слегка отклонившись на спинку, но по-прежнему прямая, словно копье; один локоть поднят, ладонь закрывает лицо, другая рука лениво помахивает узким серебряным бокалом, наполненным пряным вином. Арк буквально жить не мог без пива, и именно это делало пиво напитком простонародья. Сизин была выше этого.
Итейн остался в коридоре, дожидаясь, когда Темса поднимется на вершину Иглы. Даже при наличии огромных лифтов с часовыми механизмами и тысячи призраков вверху и внизу, которые работали рычагами, приводя эти лифты в движение, подъем занимал целую вечность.
Когда Итейн наконец появился в дверях, Сизин мило улыбнулась – эту улыбку она создавала много лет. Секрет заключался в том, чтобы показать зубы, но не полностью. Она хотела выглядеть дружелюбной, но отстраненной, уверенной в себе, но при этом обаятельной. Но когда в ее покои вошел босс Боран Темса, Сизин почувствовала, что с трудом может хоть как-то улыбаться.
Человек, должно быть, был на треть ниже нее; он горбился, опираясь на богато украшенную трость из оникса. Она перевела взгляд с его напомаженных волос на острую бородку и поблескивающую золотом улыбку; с морщин, оставленных годами, на одежду из тонкого черного и серого шелка и, наконец, на источник странного лязгающего звука.
Его нога.
Это была лапа орла, отлитая в золоте и меди и прикрепленная чуть ниже его колена. От лодыжки в разные стороны отходили четыре загнутых и острых когтя, которые царапали мраморный пол на каждом шагу. Что стало с обычными ногами из черного или красного дерева, Сизин понятия не имела.
Мать однажды сказала ей, что людям, которые не отличаются особым ростом, следует выбирать невысоких телохранителей, чтобы самим выглядеть повыше. Такая была мода в Араксе, но Темса, похоже, на нее наплевал.
По сравнению со своими спутниками он казался крошечным, словно река в глубоком ущелье. Они возвышались над ним. Одна – широкоплечая светлокожая женщина с волосами, заплетенными в тугие косы. Второй – тень в полном боевом доспехе, почти семи футов ростом.
– Ваше высочество, – сказал Темса. Его голос постарел от дыма, выпивки и резких слов. Он так надолго застыл в поклоне, что Сизин показалось, будто ему сложно разогнуть спину. Но он все-таки выпрямился, и она кивнула в знак благодарности.
В отличие от других посетителей Темса не обратил внимания ни на огромный балкон, ни на шелковые портьеры, ни на висящие над ними позолоченные арки. Он смотрел ей прямо в глаза, не мигая и с удивительной уверенностью – почти с возбуждением. Обычно ее гости дрожали и проявляли больше смирения.
– Позвольте мне прежде всего сказать, что быть здесь в вашем обществе – честь для меня, – сказал он.
Сизин махнула рукой в сторону другого дивана.
– Босс Боран Темса, мне тоже приятно вас видеть. Пожалуйста, садитесь. Мой слуга Итейн принесет вам вина.
– С удовольствием выпью. – Темса снял с себя длинный плащ и изящным движением протянул его Ани. Итейн прошел мимо Даниба, не поднимая глаз, несмотря на то что большой призрак следил за каждым его движением. Передав Темсе бокал, Итейн вернулся в соседнюю комнату.
Темса элегантно сделал глоток, но его низкое происхождение все-таки сказалось – он с удовольствием причмокнул.
– Роскошное винцо. Скол?
– А вы, я вижу, знаток. Иренна, десять лет выдержки.
– Тот, кто собирается покупать у них вино, должен в нем разбираться.
Сизин заставила себя не смотреть на его ногу и показала на двух великанов.
– Познакомишь меня с твоими спутниками?
– Разумеется. Представляю вам госпожу Ани Джезебел, одну из лучших воительниц, которых когда-либо произвели на свет Разбросанные Острова. А это Даниб, мой старый товарищ. Не хочу обидеть госпожу Джезебел, но он, вполне возможно, лучший воин во всем Арке.
Сизин последила за их реакцией. Джезебел, похоже, с трудом понимала сказанное, но то, что она все-таки поняла, заставило ее нахмуриться. Даниб же был светящимся чистым холстом.
– Смелое утверждение, босс Темса, – сказала Сизин. – Могу я узнать, почему они, в отличие от других славных воинов, не сражаются за своего императора против принцев Разбросанных Островов?
Темса ухмыльнулся, показав несколько золотых зубов.
– Ани здесь потому, что я плачу́ больше, а Даниб – потому, что я его хозяин. Благодаря серебру и меди они преданы мне, и из-за этого я чувствую себя в безопасности. В городе настали тревожные времена, верно?
– Да, все так.
Воцарилось молчание. Темса просто сидел и пил вино, и поэтому Сизин решила взять инициативу в свои руки.
– Возможно, вы думаете о том, зачем я пригласила вас сюда.
– Ради взаимной выгоды – по крайней мере, так сказала ваша тень.
– В общем, это так, но точнее было бы сказать – ради продвижения, ради развития. Я вижу, что вы человек передовой, мыслитель и что нормы – не для вас. – Сизин махнула в сторону его ноги. Нездоровое любопытство буквально вынудило ее завести разговор на эту тему.
На секунду Темса прикинулся дурачком и посмотрел на стоявший на столе перед ним бокал.
– А! Нога. Ну, конечно. Отличный предмет для разговора, верно?
Он был более уверенным в себе и – Сизин содрогалась, думая об этом, – более
– Боюсь, что это не очень красивая история, ваше высочество, – просто несчастный случай, причиной которого стал я сам. В юности я занимался китобойным промыслом. Дела у нашей команды шли успешно, и на суше каждый из нас получал гору серебра. Но вот беда: от такой работы во мне проснулась страсть к азартным играм, и почти все жалованье я спускал, играя в карты и ставя на бойцов. Должно быть, вы знаете, что власть Палаты Кодекса в далеких районах не так сильна, как здесь, в центре города. В общем, я задолжал человеку по имени Роф Ханет. Это был опасный человек. Продавал оружие любому, у кого туго набит кошелек. Поскольку вернуть долг серебром я не мог, мне пришлось заплатить собственным телом. Однажды ночью он прислал ко мне человека по кличке Мясник, и когда тот ушел, у него стало на одну ногу больше, чем раньше.
Сизин подалась вперед; бокал с вином застыл, поднесенный к губам. Она знала, что прошлое человека может многое сказать о его настоящем и, что более важно, о его будущем.
– Наверняка история на этом не закончилась? Итейн говорит, что ты – деловой человек, и с каждым днем становишься все богаче. Как выходец из низов смог создать такую империю?
Темса покачал головой.
– Как еще можно добиться успеха? Я отряхнулся и стал действовать лучше. Я научился играть в карты. Я научился играть в кости. Через год я начал свое дело – стал играть на чужие деньги. На выигрыши я покупал недвижимость. Купил-продал, купил-продал, таков был мой метод. Через три года позже я отомстил Рофу Ханету – купил его любимый игорный дом и всего за час сжег дотла. По чистой случайности Роф Ханет и Мясник оказались внутри. Еще через десять лет я навсегда забыл о жульничестве и стал честным человеком. Сейчас я владею таверной и занимаюсь весьма прибыльным делом – торгую душами в районе Бес. Нога напоминает мне о том, что поражение сделало меня сильнее.
– Значит, выпьем за силу. – Сизин протянула свой бокал, и Темса чокнулся с ней. – Оставьте нас! – сказала она солдатам.
Темса еле заметно вздрогнул, когда она выкрикнула приказ. Солдаты в блестящих доспехах помедлили. Из соседней комнаты вышел Итейн.
– Ваше высочество? – сказал он.
– Гвардейцы, оставьте нас!
Солдаты двигались крайне медленно – собеседнику будущей императрицы они явно не доверяли – но они все-таки вышли. Дверь в покои осталась открытой.
Итейн сжал губы.
– И я?
Сизин поманила призрака к себе.
– Останься. И ваши спутники, господин Темса, тоже могут остаться, если вы им доверяете.
– Я доверяю им, как самому себе.
Дверь заперли, и Сизин повернулась к Темсе. Даниб и Джезебел двинулись вперед и встали за его диваном.
В соседней комнате заскрежетало что-то тяжелое и металлическое, и появился Итейн со своим огромным двуручным мечом – не изогнутым аркийским, а прямым обоюдоострым клинком – одним из тех, которые куют на Разбросанных Островах. Одна сторона лезвия была из острой стали, другую окунули в медь. Вес оружия, похоже, Итейна совсем не беспокоил. Сизин знала, что меч называется «Пересеф», и это как-то связано с чьей-то мертвой матерью или женой. Она никак не могла запомнить, и уж тем более понять, зачем кому-то понадобилось давать имя оружию.
Итейн расположился рядом с Сизин, поставил меч между ног и перевел взгляд с Даниба на Джезебел.
– Сто лет после смерти – это много свободного времени, – сказала Сизин. – Пока Итейна не убили в ходе междоусобицы между моими предками, домами Талин и Ренала, он сам был принцем и к тому же превосходным фехтовальщиком. Таким он остался и после смерти. Он каждый день тренируется – верно, Итейн?
Раздался свист: призрак разрезал воздух мечом. Сизин была готова поклясться, что слышит шепот металла.
Улыбка на губах Темсы застыла.
– Зачем угрожать нам, ваше высочество? Я думал, что мы собирались поговорить о делах.
– Это не предупреждение. И да, мы говорим о делах. Однако мне показалось полезным обратить ваше внимание на прошлое Итейна, раз уж оно переплетается с историей Даниба. Похоже, что когда-то они были в злокозненном культе Сеша, о котором, насколько я понимаю, вы знаете. И я невольно задаю себе вопрос: может, эта связь существует до сих пор? Прежде чем я скажу что-то еще, я должна знать, имел ли ты какие-либо дела с этим культом. Если да, то Итейн с радостью проводит вас к выходу из Иглы.
Темса не отвел взгляд.
– А я-то думал, что благородные и короли никогда не говорят начистоту. – Он допил вино и поставил бокал на стол. Затем он положил ногу на ногу, и лапа засверкала в ярком свете ламп. – Будьте покойны, будущая императрица, я время от времени продаю культу пару теней или каких-нибудь безделушек. Иногда в качестве платы его приспешники сообщают мне о том, где можно добыть много теней.
– Законным образом.
– Разумеется. В больницах, приютах, обрушившихся домах и так далее.
Хмыкнув, Сизин разгладила юбки.
– Вероятно, вы знаете, что Талин-Ренала и Облачный двор вовсе не благоволят к культу Сеша, особенно после того, как его сторонники втерлись в доверие к моей семье и превратили моего деда, императора Милизана, в безумного фанатика. Чтобы привести дела королевского рода в порядок, потребовалось убить моего деда, а бабку отправить в изгнание. Я не допущу, чтобы история повторилась.
– Мне прекрасно это известно. Я помню, как радовался слухам об истреблении членов культа. Ваш отец быстро усадил их задом на мостовую. Я знаю, что ваш гордый род, произошедший от костей мертвых богов, никогда не опустится до того, чтобы снова иметь дело с фанатиками и безумцами – или преступниками, если уж на то пошло.
Сизин подняла свой бокал.
– Кстати, о преступниках… Говорят, что в последнее время стали пропадать талы и торы, что они начали внезапно умирать, что в их пустых особняках и башнях расставлена стража. Самое странное, что никто пока не предъявил права на их богатства – ни родственники, ни партнеры. Все половины монет, которые хранились в их сейфах, пропали, а остальные по-прежнему лежат в банковских хранилищах – их еще не передали новым владельцам. Здесь, по меньшей мере, попахивает преступлением, но таким, с которым Аракс еще не сталкивался. Что вам известно об этих делах, босс Темса?
Темса с шумом втянул в себя воздух сквозь зубы.
– Ну, если честно, ваше высочество, то мне мало что известно. Мы, торговцы душами и деловые люди, прислушиваемся к тому, о чем болтают в городе, так что про исчезновения мне известно, но кто за ними стоит, мне неведомо. Пока что люди об этом помалкивают.
Сизин разочарованно опустила голову.
– Жаль.
– Полагаю, это встревожило двор.
– Я жалею не об этом.
– Вот как? А о чем?
Сизин вздохнула.
– Аракс прогнил насквозь, но люди, способные его изменить, делают вид, что все в порядке. Сереки предпочитают тратить время на пререкания, мой отец по-прежнему не желает покидать свое убежище, а моя мать решила сбежать. Как ни позорно это звучит, только убийства привлекли всеобщее внимание. Этот уровень хаоса, если он сохранится – или даже усилится, – возможно, принесет пользу городу. Мне бы очень хотелось поздравить человека, который стоит за всем этим.
Темса явно попытался скрыть усмешку, но вспыхнувшие глазки выдали его. Он немного подумал над ее словами.
– Если для возрождения такого великого города, как наш, требуется убийство, значит, в его истории настали темные времена.
– Именно. Но это в любом случае плод моих фантазий: подобная задача, несомненно, является невыполнимой. Да, этот человек, возможно, смел, но я бьюсь об заклад, что до сих пор ему просто везло. Вряд ли у него есть влияние, сведения и даже ресурсы, которые необходимы для того, чтобы продолжить эту работу.
– Возможно, вы удивились бы, узнав правду, ваше высочество.
– Почему же?
Откашлявшись, Темса наклонился вперед.
– Даже заколдовав нескольких торов и тал и разграбив пару башен, этот предприимчивый человек – скорее всего, из низов – не удовлетворится добытым богатством. Он захочет большего. Но чем дальше, тем опаснее и тем больше внимания со стороны дознавателей и Палаты Кодекса. Если этот человек умен, то он будет действовать осторожно и медленно или вообще отойдет от дел. Разве только…
Несмотря на свою любовь к театру, Сизин никогда не любила столь откровенных уловок, считая, что они – ниже ее достоинства. Однако она прекрасно знала, что такое ловля на живца, и поэтому решила уступить.
– Да?
– Разве только у такого человека нашелся бы покровитель – настроенный так же, человек в высших кругах города. Важная, влиятельная персона.
Сизин медленно кивнула.
– Очень интересно.
– Да, мне тоже так кажется. – Темса помахал стаканом. – Нальешь еще вина, Итейн?
Крепко сжимая меч, Итейн подлил вина Темсе и Сизин.
– И чем подобный покровитель был бы полезен такому человеку?
Темса выставил короткий палец, считая.
– Он бы называл имена. Адреса. Рассказывал бы о том, как создать необходимый… хаос. Называл бы имена тех, кто полагается на собственные хранилища, а не на банки.
– Это легко для человека, который занимает достаточно высокое положение в обществе. В Игле есть поговорка: знать, как идут дела у каждого – дело каждого.
– Мудрый девиз, ваше высочество, – ответил Темса и погладил пальцами свою бородку. – И, конечно, понадобятся гарантии.
– Безусловно. Такие дела нужно защищать, держать в тайне.
– Точно. И еще понадобится доверие. И свобода действий.
– Не говоря уже о вознаграждении.
Темса застыл с приоткрытым ртом.
– О вознаграждении?
– Вероятно, обоюдном. В обмен на сведения одна сторона получит тени. Ну а вторая – за то, что она замарала руки, – сможет оставить себе всю остальную добычу.
– Взвешивание.
Сизин невольно выплюнула вино обратно в бокал.
– Что?
Она заметила, что Ани Джезебел слегка наклонила голову.
– Это же идеальное прикрытие. Человек, который занимается такими темными и опасными делами, так и останется в тени, а не будет продвигаться наверх. Среди торов и тал таких смелых людей нет: знать слишком обожает свои игры.
Сизин ждала, напряженно думая о том, за какие ниточки можно потянуть, какие рты заткнуть. Она уже много дней строила планы на этот счет, но предложение Темсы оказалось неровным камнем брусчатки, о который она споткнулась.
– Полагаю, это было бы очень опасно. Чем выше статус персоны, тем более тщательной будет проверка. Столь внезапное возвышение станет предметом расследования.
Темса фыркнул.
– Простите, ваше высочество, но Палата парализована, она не справляется с огромным количеством дел и процессов. Палата – беззубый волк: да, она выглядит опасной, но не кусается. Большинство торов и тал еще это не поняли и поэтому до сих пор верят, что смелые враждебные поглощения повлекут за собой кару или, по крайней мере, общественное порицание. Но если есть правильный знак и правильный банк, то положить на счет украденные половины монет – не проблема. Маленькие вклады не привлекают к себе внимания, и определенные перемещения средств – при наличии нужных бумаг – тоже. Взвесить половины монет, а также провести несколько транзакций тоже несложно. Главное – не дать слухам распространиться, умерить пыл людей из Палаты. Вот для этого и нужен покровитель. И все будет выглядеть менее подозрительно, если он будет защищать другого аристократа, а не человека из простонародья.
Так вот как он действует. Подделка документов, шантаж и постепенное внесение денег на вклад, чтобы не привлекать внимание. Вот почему Темса до сих пор не забрал половины монет из банковских хранилищ: он ждал, когда у него появится защитник. Сизин не знала, то ли он проговорился, то ли просто решил быть честным, но она с радостью этим воспользовалась. Она невольно представила себе стопки половин монет, которые, несомненно, лежат в подвале его таверны и ждут, когда их отнесут в банк.
– По-моему, это излишне, – сказала она и постучала по ножке бокала медным ногтем.
– Какой смысл строить империю, если ею нельзя насладиться?
В тот миг Сизин поняла его. Темса ничем не отличался от сереков Облачного двора. Он, как и все жители Аракса, мечтал о том, чтобы иметь больше. Он хотел стать знаменитым, получить титул, обзавестись собственной башней.
– В таком случае сторонам стоило бы держаться друг от друга подальше, – сказала она.
– Согласен.
– Никаких публичных встреч и разговоров.
– Ну, я не знаю, – усмехнулся Темса, прихлебывая вино. – Если персона, о которой идет речь, станет сереком, спор у всех на виду может стать хорошей маскировкой.
Сизин едва не поперхнулась вином. Она решила, что рыба попалась и ее пора вытаскивать.
– Ну что?
Темса перевел взгляд с нее на Итейна.
– Что «и что»?
– Вы знаете человека, который был бы готов пойти на такой риск? Рассуждая гипотетически, конечно.
Темса пожал плечами; Сизин всегда ненавидела этот жест: он не означал ни «да», ни «нет», и поэтому не являлся ответом.
– Придется поспрошать.
– Поспрошать? Я думала, что вы будете действовать осмотрительно.
Темса резко встал.
– Возможно, у меня есть человек на примете. Владелец таверны. Успешный торговец душами. Возможно, он вам пригодится. Рассуждая гипотетически.
С этими словами он осушил свой бокал и потянулся за плащом, который висел на руке Джезебел.
– Благодарю вас за вино и восхитительную беседу, ваше высочество, и желаю вам доброго вечера, – громко сказал он и еще раз низко поклонился. – Скоро я пришлю вам весточку.
Сизин смотрела ему вслед, а ее рот, казалось, не знал – то ли ему захлопнуться, то ли остаться открытым. На пороге Даниб оглянулся; его бесстрастный взгляд предназначался не Сизин, а Итейну.
Дверь захлопнулась, и послышался лязг брони – стража повела Темсу прочь. Сизин повернулась к Итейну; он смотрел на нее, и в его глазах вспыхнул веселый огонь.
– По-моему, мы нашли того, кто нам нужен – нашего агента хаоса.
– И вы думаете, что вам удастся его контролировать? – спросил Итейн.
Бокал, который швырнула Сизин, врезался в Итейна. По бирюзовой ткани расплылось темно-лиловое пятно.
– ВОН!
– Симпатичная девочка – верно, дорогая? – спросил Темса у Ани, которая, ссутулившись, плелась рядом.
– Что?
– Я говорю, симпатичная девочка. Ох уж эти королевские особы с блестящими глазами!
– Симпатичная, но не более того. Разруби ей голову топором, увидишь не мозги, а перья.
Даниб хрюкнул. Это было почти похоже на смешок.
– Ты ее недооцениваешь, – возразил Темса, взмахнув тростью. – Она неплохой игрок. Можно подумать, что это ее фамильная черта.
Темса прикрыл глаза ладонью, чтобы посмотреть на небо. Это был прекрасный вечер. В Араксе редко можно было увидеть что-то кроме песчаных бурь и шквалов, но на этот раз дым заводов наконец-то снесло в сторону моря. Вид на пыльное лиловое небо портили только высокие дороги, которые пронзали основание Иглы.
– Воздух свежий. Пожалуй, возьму носилки и поеду обратно в «Плиту».
Лязгая, Темса спустился по широким ступеням Небесной Иглы, вызывая недоуменные взгляды прохожих, а в некоторых случаях еще и ужас. Это был хороший день, и Темсе нравилось привлекать к себе внимание.
На краю улицы выстроились в линию бронированные экипажи и носилки. Носильщиками были лиловые тени – сгорбленные, едва заметные на фоне пламенеющего неба. Они слонялись без дела, что-то бормоча, но стоило Темсе подойти поближе, как они начали представление.
Они защелкали каблуками, замахали ему, лучезарно улыбаясь. Они стали называть цены; они предлагали ему скидку или обещали, что их носилки прочнее всех остальных. Несомненно, всех их объединяло рабство, но прямо сейчас они были заклятыми конкурентами друг другу – нищими, дерущимися за яблоко.
Темса выбрал двух крепких парней, которые говорили мало и тихо. Когда он сел в носилки, сделанные из кольчуг и обтянутые бархатом, призраки натянули балдахин на корпус, чтобы укрыть клиента от назойливых взоров. Даниб и Ани встали по бокам от носилок. Темса посмотрел на них через окошки, проделанные в ткани.
– Даниб всегда выглядит подавленным, но твое лицо, Ани, кажется необычно хмурым. Даже по твоим меркам.
Она задвигала губами, подыскивая слова.
– По-моему, ты совершил ошибку, босс.
Темса подождал объяснений. Ани жаловалась почти на все, но никогда – на его решения. Он понял, что должен ее выслушать.
– Ты выдал слишком много. Действовал слишком быстро. Говорил слишком откровенно.
– Я ни на что не согласился, моя дорогая. А что касается нашего разговора, то он был чисто гипотетическим. Ты же слышала, что сказала наша юная наследница престола.
Ани пнула камень, и он угодил в голень какого-то прохожего. Раздался возмущенный вопль, но увидев, насколько большая и злобная его обидчица, человек извинился и, хромая, поплелся прочь.
– И все-таки… – буркнула она. – Ты ее не знаешь. Чем они богаче, тем больше им пришлось хитрить, чтобы подняться наверх. А она богаче всех, кроме императора.
– Намерения культа Сеша нам тоже неизвестны, и все-таки мы заключили с ним соглашение.
– А теперь ты работаешь вместе с ней против него. Слишком много людей в одной постели.
Темса расхохотался.
– Дорогая, чем старше я становлюсь, тем сильнее убеждаюсь в том, что слишком много людей в одной постели не бывает. Лишних всегда можно прогнать. Опасаться нужно того, что тебя выгонят из чужих постелей. С культом Сеша я разберусь.
– А принцесса? Думаешь, ты справишься не только с сестрами, но и с ней? Босс, ты между молотом и наковальней.
– И тем не менее сейчас я нахожусь в уникальном положении, благодаря чему могу держать их на почтительном расстоянии. Они ничего и не поймут, если только я сам этого не захочу. Мне просто нужно узнать, к чему они стремятся. Вряд ли это только власть. Одной лишь власти таким людям мало.
– Людям, которые хотят получить титулы? Ты вроде тоже внезапно начал о них мечтать.
– Проклятье… – протянул Темса, поглаживая бороду. – Ани, неужели я допустил еще одну ошибку?
– Мы всегда работали в сумраке, – зарычала она. – Так лучше.
– Ну так полируй свои топоры, потому что скоро мы выйдем на свет. Получим одобрение, поддержку, будем действовать по закону. Я же говорил: никаких больше переулков, мелких банков. Мы перестанем прятать монеты в погребах, будем брать что хотим, а затем улыбаться всем на балах.
Ани просто покачала головой; она, очевидно, думала, что все это слишком. Темса махнул на нее рукой. Рано или поздно она все поймет – когда будет купаться в деньгах и в топорах. Богатство ее умаслит. Рано или поздно она прозреет.
– А ты, Даниб? Тоже думаешь, что я совершил ошибку?
Могучий призрак просто пожал плечами. Темса не понял, что означает этот жест, но он точно не был связан с волнением или гордостью – чувствами, которые сейчас испытывал сам Темса.
– Давайте не будем радоваться все вместе, а? Я хочу насладиться сегодняшним успехом в одиночку.
Одним движением руки он закрыл окна занавесками. Сияние Даниба все равно пробивалось через тонкую ткань – так же, как и запахи пота и масла, которым Ани смазывала доспехи. По крайней мере, теперь Темса не видел своих угрюмых телохранителей.
– Носильщики, вперед! – крикнул Темса и высунулся из окна накренившейся повозки. – А вы двое не торопитесь, посмотрите город. Может, до вас, тупиц, дойдет, что скоро все наладится, и вы вернетесь в более хорошем настроении!
Унылые лица Ани и Даниба стояли у него перед глазами, пока носилки не доехали до следующего перекрестка.
«По приказу императрицы аркийцам запрещено заколдовывать мертвецов и животных. Об этих занятиях ничего не сказано в Догматах о порабощенных мертвецах, и соответственно они оскорбляют саму суть рабовладения. Души должны оставаться в форме теней, которую им придал Никс; их не следует помещать в другие объекты, хоть живые, хоть неживые».
Нилит проснулась внезапно; спать под мешковиной и одеялом она не привыкла. Она прижала ладони к стенам, почувствовала, какие они плоские и холодные. Они совсем не были похожи на вход в темную пещеру, которая ей приснилась.
Фаразар все еще прятался в дальнем углу у двери и смотрел на Нилит, щурясь от солнечного света, пробивавшегося через ставни.
– Время?
– Час или два после рассвета.
– Проклятье, – выругалась Нилит и бросилась к своему балахону, недавно выстиранному и зашитому, а также к запасному плащу и штанам, которые ей дал Старый Фен. Заплат на них оказалось больше, чем исходной ткани, но Нилит все равно была им рада.
– Это так грациозно, – вздохнул Фаразар.
Нилит вошла в зал, где горстка посетителей сидела по углам, сгорбившись над своими кружками. Эбер кивнула ей; в лучах солнечного света, пробивающихся в открытую дверь, она казалась еще бледнее, чем раньше. Старый изобретатель исчез с восходом солнца, словно вампир.
– Завтракать будешь? – спросила Эбер.
Нилит покачал головой.
– Мне нужны только припасы. То, что не сразу испортится.
– Могу дать пару сухарей и апельсин. В колодце есть вода, и для нее я тебе дам свежие мехи – за то, что ты вела себя тихо и заняла Старого Фена. Когда-нибудь он взорвет себя и отправится прямиком на тот свет. И таверну с собой утащит. Кстати…
Эбер достала из-под стойки маленький кожаный кошелек, шею которого стянула длинная веревка. Кошелек стукнул по дереву.
– Это он оставил для тебя. Там часть его порошка. Он просил показать порошок в городе. Сказал, что ты, похоже, отличаешь добро от зла.
Нилит невольно улыбнулась и, повесив кошелек на шею, спрятала его под балахоном.
– Надеюсь, он прав.
– Да не оставят тебя мертвые боги.
– И тебя тоже, Эбер. – Нилит направилась к двери, но остановилась. – И еще…
Эбер с подозрением прищурилась.
– Нет ли у тебя лишнего ножа или другого клинка – предпочтительно медного?
– Мм… – Женщина, похоже, прекрасно ее поняла. – У меня есть только вилка.
– Придется обойтись ею.
Спрятав самодельное оружие в карман, Нилит вышла на двор. Морщась от яркого света, она забрала Аноиша из конюшни, половину которой ночью разрушила буря. Конь, похоже, был совершенно не встревожен; он все еще жевал то, что оставалось в ведре, спокойно и даже скучающе поглядывая по сторонам. К его длинным ресницами налипла пыль.
Когда к нему подошла Нилит, он провел копытом по земле, оставив на ней след.
– Вот именно, – ответила она. – Мы едем дальше.
Привязать труп на спину коня оказалось непросто, и эта задача не только не понравилась им обоим, но и едва не испортила Нилит утро и ощущения от вчерашней ванны. Хотя песчаная буря унесла большую часть вони, тряпки покрылись темными пятнами, а когда Нилит прикоснулась к мягкому телу, ее едва не стошнило.
Из-за угла вышел Фаразар и печально посмотрел на пустыню. Теперь, при свете дня, Нилит видела, что они нашли небольшой город с центральной площадью и колодцем. Здания, наполовину засыпанные оранжевым песком, были похожи на панцири черепах. Утренний ветерок, «хвост» бури, донес до нее дым, летящий из кузниц.
– Ну что, вперед? – спросила она у Фаразара.
Вместо ответа он что-то буркнул и скрестил руки на груди. Похоже, сегодня он хотел, чтобы его тащили. Еще один бесполезный протест.
Перебросив ногу через хребет Аноиша, она уселась. Позиция уже казалась Нилит очень знакомой; она была готова поклясться, что на спине коня уже образовалась выемка в форме ее зада.
Поначалу ее ссадины ныли, напоминая ей о бегстве из Абатве. Покидая город, Нилит бросила взгляд на юг, где пустыня переходила в огромный, но невероятно пологий склон, который вел к Лестнице. Лестница все еще заслоняла почти весь горизонт у них за спиной. Огненный хребет, затянутый дымкой, выглядел пепельно-серым. Пыль, которая еще не осела, придавала воздуху оранжевый оттенок.
Нилит и конь снова подчинились ритму путешествия, вместе кивали в такт поднимающимся и опускающимся копытам. Под копытами трещала соль и давно засохшие растения. Когда жара усилилась, Нилит позволила себе впасть в забытье. Капюшон, нашитый на плащ, защищал от солнца, но не от жары. Она по-прежнему поджаривалась, как и раньше, только теперь ее окружала белая корка солончаков, отражавшая лучи. Нилит закрыла глаза и разрешила Аноишу самому искать дорогу. Умное животное сообразило, что они направляются на север, и не меняло курс до полудня, когда солнце стало припекать еще сильнее.
Как только солнце начало скользить на запад, Фаразар заговорил:
– Ты понимаешь, что, обменяв меч, ты лишилась единственного средства защиты?
Нилит это понимала и поэтому ответила утвердительно.
– Что ты будешь делать, если снова встретишь разбойников?
– Значит, нам просто придется бежать быстрее, верно? – ответила она, похлопав коня по крупу. Он одобрительно заржал. Раны на его боках еще не зажили.
– Тупая сука.
– Ты бы предпочел, чтобы я строила планы и плела интриги, словно настоящая аркийка?
– Если при этом я не попаду в рабство к какому-нибудь ублюдку-торговцу с жирными пальцами, то да.
– Всегда думаешь только о себе.
Фаразар снова зашипел. Очевидно, что сегодня он точил на нее зуб и твердо намеревался сделать его острым, как бритва.
Похоже, что в нем снова вспыхнул огонь.
– Кто бы говорил. Ты стремишься извлечь еще больше выгоды, заколдовав меня.
– Правда?
– Не смеши меня. Я знаю, что ты делаешь это только ради себя. Иначе ты не стала бы тратить столько сил.
– Муж мой, есть много способов разбогатеть. Ты так этого и не понял.
Он умолк, но продолжал мрачно глядеть на нее, скрестив руки на груди. Он позволил магии тащить себя, и его ноги оставляли в земле неглубокие бороздки. Его тело ярко сияло на солнце.
– Ты увидишь, Фаразар. Ты все увидишь своими глазами.
Она оглянулась, и что-то привлекло ее внимание. Кружащая точка с крыльями, раздувшимися от восходящих потоков. Нилит прикрыла глаза ладонью и решила, что для стервятника точка выглядит слишком маленькой и быстрой. Это было то же самое существо, которое следовало за ними вот уже несколько дней. На южном горизонте по-прежнему не было видно ни одной тени, появление точки все равно заставило Нилит похолодеть.
– Идем дальше. Молча. Гораздо лучше, когда у тебя закрыт рот, мой дорогой.
Фаразар выполнил ее просьбу – на какое-то время, – и Нилит снова погрузилась в монотонность поездки. Только на этот раз она одним глазом следила за небом и его сомнительными обитателями.
Они преодолели две мили, когда ее по затылку ударил камень. Капюшон смягчил удар, но снаряд был острый, и Нилит, вскрикнув, прижалась к шее Аноиша. Второй камень попал в зад коня, заставив его резво перейти в галоп. Нилит полетела на землю и с силой ударилась боком. В ушибленных ребрах снова вспыхнула боль.
– Ты… – захрипела она.
Над ней возвышался Фаразар. Она бешено размахивала ногами, но едва его сдерживала: ноги отлетали от него или проходили сквозь его застывшие очертания. Она поползла назад, увидев, что он поднял двумя руками еще один камень. Его глаза практически пылали. В тот миг Нилит поняла, почему ее предки так боялись призраков – до того, как научились приручать их. Ужасное оскалившееся лицо пугало даже при свете дня.
Это замедлило бы ее, не способную защититься от нового удара, если бы Аноиш не отбросил Фаразара в сторону. Призрак полетел в одну сторону, а Аноиш побежал в другую и загородил собой Нилит, словно сторожевой пес. Она встала на ноги и похлопала его по груди, а он затопал копытами и громко заржал.
Достав из рукава медную вилку, Нилит бросилась на Фаразара, который отчаянно пытался собраться с силами. Его камень укатился в сторону.
Она воткнула вилку в его ступню, и он взвизгнул. Еще один удар – в бедро; она стала продвигаться снизу вверх. Его ледяные руки вцепились в нее; Фаразар был достаточно взбешен, чтобы удерживать ее, но на большее ему не хватало сил.
Вилка снова попала в пары Фаразара, и он вскрикнул. Увидев вилку, торчащую из его груди, он наконец замер. Потное лицо Нилит было мрачнее тучи.
Она почувствовала, как кровь течет по ее шее. В том месте, где вилка проткнула Фаразара, его пары побелели. Вокруг зубцов появились яркие трещины. Фаразар дрожал от боли.
Не успела она вытащить из него вилку, как между Нилит и Фаразаром появилось что-то пернатое и верещащее. Когти вцепились в руку Нилит, заставив ее разжать пальцы. И она, и призрак бросились прочь от разъяренной твари, забыв о драке. Существо было похоже на сокола, но летало так быстро, что Нилит не могла его как следует рассмотреть.
– Какого…
– Беги! – крикнул ей сокол – высоким, но не лишенным силы голосом. Должно быть, это было заколдованное существо, но Нилит уже много лет их не видела.
– Бежать?
– Со всех ног! Тебя догоняют разбойники!
Застыв от страха, она посмотрела на юг, но на горизонте не было ничего, кроме пятна черного дыма.
Таверна. Наверняка это таверна. Разбойникам ни к чему сжигать город, но если их что-то сильно разозлило, например то, что жители приютили у себя их врагов… Нилит вспомнила добрую Эбер и Старого Фена. Она закусила губы, и ее глаза наполнились слезами. Она подумала о том, удалось ли им сбежать.
– «Упыри». Они преследуют нас, – выдохнула она.
Сокол по-прежнему верещал.
– Шестнадцать всадников, а за ними еще двадцать три. Полдня пути, и они тебя догонят. Выбирай.
Других объяснений Нилит не требовалось. Схватив вилку, она быстро забралась на Аноиша и ударила его пятками в бока, пустив коня в галоп.
Маленький сокол полетел рядом, по-прежнему яростно хлопая крыльями.
– Ты кто вообще? – заорала Нилит, перекрикивая свист ветра и топот копыт. Песок летел ей в лицо.
– Не туда! Туда! – Птица пролетела мимо нее и взяла чуть восточнее.
– Но ведь город – в той стороне.
– Твою мать! Город тут везде! А там есть река и баржа.
Нилит покачала головой.
– Баржи – это не мое!
Про реку она знала, и все же решила ехать верхом – этот путь был более коротким и быстрым. Река, извиваясь, прокладывала себе путь на северо-запад, вплоть до середины Дюнных равнин, а затем поворачивала на восток – слишком далеко от цели Нилит. Кроме того, на реке было полно порогов и поворотов. Кроме того, вода – не ее стихия.
– Я могу их обогнать.
Сокол неловко сел на голову лошади, широко раскрыв пестрые крылья.
– Значит, ты просто дура долбаная.
– Кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать?
– Я хочу тебе помочь, а ты мне не даешь.
– Кто ты?
– Сейчас это не важно. Просто следуй за мной!
Взлетев, сокол превратился в маленькую точку в синем небе. Нилит направила Аноиша за ним. Сердца обоих сильно колотились, стремясь превзойти друг друга. Фаразар уже то ли бежал, то ли летел следом. Его руки были прижаты к ранам, а голова поникла, но он все еще бежал. Похоже, что их цели снова совпали.
Забыв о том, что она, словно безумная, следует за говорящим соколом, Нилит мчала вперед, но на этот раз она не спускала глаз с птицы.
С каждым мощным ударом копыт далекая дымка сгущалась и в конце концов превратилась в темную полосу. Возможно, это еще одно ущелье или луг на берегу реки. Столб дыма позади Нилит накренился, вытягиваясь все дальше, словно огромный палец, который обвиняюще указывает на нее.
Довольно быстро появились их преследователи: поначалу они выглядели как размытые пятна в дымке, но они быстро увеличивались. Должно быть, теперь они лучше видели свою жертву, и это подстегнуло.
Нилит это тоже подстегнуло, и она пришпорила Аноиша, пустив его бешеным галопом. Они словно пытались проскочить между зубцами смыкающихся тисков.
Постепенно темная полоса стала более четкой, превратилась в узкое ущелье со скалистыми краями, похожее на огромную зубастую улыбку, уходящую по дуге куда-то вдаль. Один ее край тянулся к Нилит, словно веревка, свисающая с уезжающей повозки.
Они пролетели мимо примитивного указателя, сделанного из кучки камней и топляка, и Нилит узнала символы «вода» и «лодка». Сокол направил их по верному пути. Нилит пришпорила Аноиша еще сильнее.
Хотя до цели оставалась еще миля, Нилит увидела маленькую хижину, охраняющую длинный и широкий спуск к реке. Вода, должно быть, потратила тысячи лет на то, чтобы пробить это ущелье в скале, и поэтому здесь, вдали от солнца, река пережила пустыню. Нилит уже видела голубые искры за бурыми камнями.
– Йа-а!
Нилит умолкла и, обернувшись, заметила, что разбойники догоняют ее. Их лошади были высокими, длинноногими, и скарабеи от лошадей не отставали. Она слышала барабанную дробь копыт и лап. Нилит благословила Аноиша: да, сердце у него было отважное, но в мощи этим жеребцам он уступал.
Сокол упал с неба, словно брошенное копье. Он раскрыл крылья всего в одном ярде от земли и, повернув, снова полетел рядом с ней.
– К причалу привязана плоская баржа. Достаточно большая, чтобы вместить двадцать человек и груз. В хижине живет старик, но ходит он с трудом и помешать тебе не успеет.
– Разве они его не убьют?
Сокол сердито защелкал клювом.
– Они могут убить его или тебя. Выбирай!
На ее совести уже была смерть Эбер и Фена, не говоря уже о горожанах. Будь она проклята, если сегодня из-за ее ошибок умрет еще кто-нибудь. По лбу Нилит потекла новая струйка пота. В горячем сильном потоке воздуха она казалась холодной.
Нилит снова ударила пятками коня. Аноиш почувствовал ее отчаяние и, вытянув шею, прибавил ходу. Его бока дрожали от напряжения. Прижавшись к его шее, Нилит слушала вой ветра и бешеный стук копыт.
Фаразар остался далеко позади, но до нее все равно доносились его крики. Быстро оглянувшись, Нилит увидела, что он старается поднять как можно больше пыли, одновременно крича ей о том, что разбойники уже совсем близко. И от старого гада временами была польза; желтое облако пыли, созданное им, закрыло «упырей»; она надеялась, что пыль ослепит разбойников или заставит их задохнуться. Нилит покрутила пальцем, призывая его продолжать в том же духе.
Конь резко остановился у двери хижины, и Нилит пришлось обхватить его за шею, чтобы не упасть.
– Старик! – завопила она, задыхаясь. В темном дверном проеме уже появилась какая-то темная фигура со старым трезубцем в руках; оружие поблескивало на солнце в тех местах, где еще не заржавело. – Беги! Сюда едут разбойники!
Старик высунул наружу голову, похожую на изюмину, и уставился на облако пыли и на черные фигуры, которые рассыпались по песку. Их крики складывались в нарастающий рев.
– Нам нужна твоя баржа!
– Я не хочу попасть в беду!
Нилит спрыгнула на землю и подбежала к двери. Старик нерешительно ткнул трезубцем в ее сторону, но Нилит сделала шаг в сторону и обезоружила его, резко дернув за древко. Старик стиснул руки и с вызовом посмотрел на нее.
– Беда будет, хочешь ты того или нет. Идем!
– Это мой дом! Я не трус. Этой баржой я управляю восемна…
– Старик, трусость тут ни при чем. Они убьют тебя – просто так, для смеха. Идем с нами! У нас нет времени!
Нилит вытащила его из хижины, возблагодарив мертвых богов за то, что он усох от старости. На коня она усадила его почти без труда.
– Держись.
Она хлопнула Аноиша по заду, и, отчаянно заржав, конь помчался к реке.
Нилит побежала за ними, топоча по гравию и постоянно оглядываясь. «Упыри» приближались. Должно быть, теперь их отделяло лишь сто ярдов, и, несмотря на отчаянные рывки Нилит, расстояние сокращалось. Фаразар пролетел мимо нее, криво ухмыляясь. Нилит предупреждающе подняла трезубец, но он уже был за пределами досягаемости. Думать о его кознях ей было некогда.
Нилит услышала голос Кроны на фоне грохота – треск молнии среди грома. Он казался искаженным, приглушенным.
– Дави их!
Сука еще жива.
Пот тек с Нилит ручьем; она двигала ногами так быстро, как только могла. Склон был пологий, но каменистый и усеянный старыми балками. Дважды Нилит едва не упала, оглядываясь на своих преследователей, но страх и паника не дали ей потерять равновесие. Тело Нилит действовало без ее участия.
– Догоните ее! – снова зазвучал голос Кроны, на этот раз – ближе. – Ловите сучку!
Крона сидела в седле, щурясь от ветра. Ее голова была замотана огромной повязкой, но там, где ткань заканчивалась, виднелась черная и вспученная кожа. Уродливые черные вены бежали по шее Кроны в том месте, куда распространился ожог. В руке Крона держала огромную булаву, на которой было не меньше шипов, чем на морском еже. Огонь в ее здоровом глазе говорил о том, что она мечтает пустить оружие в ход.
Аноиш и лодочник уже стояли у воды, рядом с плоской прямоугольной баржой. В нескольких местах борта баржи были приподняты, словно щиты. Нилит увидела, как рука старика летает над швартовами. Фаразар занялся другим узлом. Аноиш уже нашел себе место на дальнем краю баржи.
Сокол закричал, вынырнув из синевы, и снова расправил крылья – на этот раз перед мордой приближающейся лошади. Его клюв расцарапал ей голову, когти вцепились ей в глаза. Лошадиный вопль подсказал Нилит, что сокол сумел добыть трофей. Она оглянулась и увидела бьющуюся в судорогах лошадь, придавившую всадника; сокол возвращался в небо, сжимая в лапе окровавленный глаз.
– Не останавливайся, тупица! – крикнул он.
Падение лошади выиграло для Нилит пару ярдов, но не больше. Несколько «упырей» наткнулись на неожиданное препятствие, но Крона и все остальные обогнули его и бросились в атаку.
– Отчаливай, отчаливай!
От криков лодочника у нее сжалось горло. Ей придется прыгать. По ее щекам потек холодный пот.
Когда ноги Нилит застучали по маленькой деревянной пристани, она услышала топот копыт у себя за спиной. Она приготовилась к прыжку, не сводя глаз с протянутой руки лодочника, которая уже была в нескольких ярдах от берега. Ее ноги превратились в онемевшие поршни. Ее правая рука была лопастью ветряной мельницы, на которую налетела буря. Другая рука сжала трезубец так крепко, что древко было готово сломаться в любую секунду.
– Йа!
Прыгнув, Нилит услышала, как палица со свистом рассекает воздух, почувствовала, как холодные шипы целуют ее шею. Она ничего не могла сделать – только силой воли сделать себя первым человеком, научившимся летать.
Лодочник отскочил назад, и трезубец воткнулся в деревянную палубу. Речная вода полилась каскадом; Нилит врезалась в бок баржи и тут же вылезла на палубу, всаживая занозы в пальцы. От ледяной воды у нее перехватило дух, и сейчас она отчаянно пыталась отдышаться.
За спиной у нее три лошади с всадниками рухнули в реку. Раздались приглушенные крики людей, которых доспехи и оружие тянули на дно. Тяжело дыша от гнева и выплевывая воду и проклятия, Крона царапала сваи пристани. Одной рукой она указывала на Нилит, которая скрючилась на палубе баржи. Нилит подумала, что это просто бесполезная угроза, но потом зазвенела тетива, и первая стрела с грохотом врезалась в доску рядом с ее ногой.
– Ложись! – крикнула Нилит и растянулась на палубе. Новые стрелы с лязгом упали на палубу, пока она ползла, чтобы укрыться за бортом баржи. Судно набирало скорость, но не так быстро, чтобы защитить от обстрела. Фаразар застыл на палубе рядом с каким-то огромным веслом. Аноиш пригибался, как мог, но он представлял собой слишком крупную цель. Стрела вонзилась в его заднюю ногу, и он забился в судорогах, лягаясь и выбивая щепки из палубы. Нилит, сжав зубы, ждала, когда обстрел прекратится; ее сердце сжималось каждый раз, когда она слышала, как конь кричит от боли.
– Успокой его, женщина, пока он баржу не перевернул! – крикнул лодочник ей в ухо.
Когда наступило затишье, Нилит бросилась к коню и положила руки ему на спину. Но это было бесполезно: Аноиш отказывался стоять смирно, а когда она попыталась прикоснуться к стреле, он едва не вытолкнул ее за борт.
Пока крики и угрозы «упырей» звенели в ее ушах, она обняла коня за шею и закрыла глаза. Прошло еще несколько напряженных минут, и стрелы наконец перестали свистеть над ними, а Аноиш успокоился и лег. Его губы покрылись белой слюной.
– Спокойно, мальчик, – шепнула Нилит ему на ухо и посмотрела поверх его гривы на уже далекую пристань, рядом с которой кого-то все еще выуживали из воды. Эхо голосов летело по узкому ущелью. Только тогда Нилит перестала задерживать дыхание и позволила себе осесть на палубу рядом с Аноишем. Ее голову наполнил грохот бьющегося сердца; при каждом ударе картинка перед ее глазами плыла. «Интересно, есть ли человек, которому сейчас так же тяжело, как мне?» – подумала она. Потом Нилит вспомнила, что она в Арке и что ответ на этот вопрос очевиден.
У Фаразара началась истерика.
– Идиоты! Они просто пойдут за нами следом, – сказал он, расхаживая по барже. – Встанут на краю скалы и будут стрелять в нас сверху. – Он пнул стрелу. – Медный наконечник! Почему ты не построил корабль с крышей, чудак с верблюжьими мозгами?!
Лодочник промолчал и сосредоточил все внимание на руле и весле, пытаясь еще больше увеличить скорость своего судна.
– Он что, не говорит на общем? Значит, попробуем на аркийском! Фаран эса м…
– Фаразар, заткнись! – воскликнула Нилит, вставая. – Я с тобой еще поговорю, но не сейчас. Закрой рот и сиди тихо.
Игнорируя ее, призрак продолжил расхаживать по палубе – но уже молча.
Нилит подошла к лодочнику и с подозрением посмотрела на потоки воды у него за спиной.
– Господин, у него мерзкий язык, но тут он прав. Бьюсь об заклад, стрел у них в достатке. Они займут позиции на скалах и будут стрелять сверху вниз.
– Вот как? – отозвался старик. Его опаленный солнцем лоб пересекла глубокая морщина. Голос его стал дребезжащим от старости, но мозолистые руки были тверды. – Пятьдесят лет Гираб провел на Ашти, и каждый мой пассажир считает, что знает о ней больше, чем я.
– Ашти? Это ваша баржа?
– Нет, река! На моем языке это значит «непокорная». Она бросает вызов пескам. Она прячется здесь, в своем ущелье, где ее никто не тронет.
Лодочник указал вперед: там, где река Ашти повернулась спиной к полосатому песчанику, она прорубила нишу в скале – достаточно большую, чтобы там могла стоять лошадь, и достаточно глубокую, чтобы в ее тени спряталась баржа.
Нилит улыбнулась.
– Вы прекрасно знаете реку.
– Чтобы стрелять в нас, им придется перебраться на другую сторону, а мостов поблизости нет. Эта излучина протянулась на несколько миль, а потом река поворачивает обратно и идет к Кел-Дуату. Там разбойникам не рады. – Лодочник встряхнулся, словно вспомнил что-то важное. – А ты пока что объясни мне, зачем ты навлекла на меня все эти беды?!
– Они ограбили нас в горах… – начала объяснять Нилит, но лодочник смотрел не на нее, а на реку.
Рядом с ними раздалось хлопанье крыльев, а затем послышался звук удара. Они посмотрели вниз и увидели сидящего на палубе сокола.
– Старик, это я посоветовал им взять твою баржу.
Лодочник опасливо попятился.
– Какого хера?! – Птица опустила голову. – Я тень, заколдованная чужеродной магией, а не один из ваших мертвых богов. Почему вы все такие, жители пустыни?
Слова сокола не убедили старика, и он продолжил осторожно отступать к рулю.
Сокол отпрыгнул в сторону и поманил Нилит крылом.
– Так часто бывает. У них есть легенда о мертвом боге, который превращается в сокола. Гаш, или как его там.
– Горуш, – подсказала Нилит.
– Он самый.
Сокол повел ее к борту баржи, но Нилит остановилась в нескольких ярдах позади него и, вздернув губу, стала смотреть на реку.
– Тебе не нравится вода?
– Я не особо ее люблю.
Точнее было бы сказать, что вода приводила ее в ужас. Если бы Нилит не была измотана, то сейчас дрожала бы от страха: в детстве она едва не утонула в такой же горной реке, пытаясь догнать отца, который уехал на охоту.
– И поэтому ты не выбрала этот путь?
– Да, а еще потому, что на лошади быстрее. – Нилит прищурилась. – Кто ты? Почему ты мне помогаешь?
Сокол издал смешок – странный, шелестящий.
– Меня зовут Безел, и я помогаю только себе. Тебе я не помогаю.
– Тогда я перефразирую свой вопрос, дерзкая птица. Почему ты здесь?
Прочесть что-то в черных глазах Безела Нилит не могла; в них не было ничего человеческого.
– Потому что твоя родная дочь – моя госпожа – приказала мне тебя найти.
Нилит напряглась.
– Ну вот, ты меня нашел. И что теперь? – осторожно спросила она.
– Теперь, когда я тебя нашел, я вижу, что тебе точно нужна моя помощь. И поэтому мне кажется, что ты предложишь мне условия получше. – Сокол щелкнул клювом, а Нилит, нахмурившись, села на палубу. – Ведь, в конце концов, – добавил он, – зачем иметь дело с принцессой, если можно вести переговоры с императрицей?
Гираб, стоявший у руля, ахнул.
«Если разбор дела о незаконном зачаровании зашел в тупик, судья всегда должен отдавать предпочтение живым».
Вздохнув, я устроился в своем алькове. Мне казалось, что я исхудал и что мне позарез надо пропотеть, но потеть я не мог. Другие призраки сновали туда-сюда и, несомненно, сплетничали обо мне. Мне было плевать, что там они болтают, и поэтому я просто погружался в альков до тех пор, пока мои плечи не коснулись камня.
Прошло два дня, но никаких распоряжений от Хорикс не поступило. Вдова уединилась в своих покоях на самой вершине башни. Призраки все так же ходили по лестнице по ночам, а я по-прежнему вел себя как примерный мальчик. Когда знаешь, что конец уже близок, сидеть за решеткой уже не так тяжело. «Несколько недель», – сказала она. Если речь идет о моей свободе, то несколько недель я продержусь – а может, даже несколько месяцев. Мысль о нескольких годах меня ужасала, ведь столь огромное количество времени – тяжелый груз. Важно было то, что бумага была у меня и что я сделал один шаг к тому, чтобы добиться правосудия. Это уже был успех, даже если мне придется сделать еще много таких шагов.
Кон, проходивший мимо, помахал мне и криво улыбнулся. Этот простачок идеально подходил для роли раба. Он, казалось, вообще не осознавал своего бедственного положения, словно он уже родился призраком и рабом. Не удивлюсь, если окажется, что он из тех, кому хватает смелости петь или насвистывать во время работы. Узнать это я не мог: после той ночной вылазки Векс разделил нас, и теперь Кон обитал в дальней части башни.
Я подождал, пока другие призраки вернутся в свои ниши, а затем принялся царапать стену. Струйка песка посыпалась на мои пальцы и смешалась с парами. Стиснув пальцы и немного пошевелив ими в щели, я вытащил клочок папируса. Затем я подождал, прислушиваясь, последил за полосами сапфирового света на полу. Мою тайну никто не раскрыл.
Я устроился поудобнее, чтобы снова прочитать текст. Мне удалось разобрать еще несколько символов, и они действительно говорили о свободе. Я провел большим пальцем по трем скелетам, наблюдая за тем, как мои пальцы светятся под тонким папирусом. Я подсветил каждый из символов, а затем свернул папирус и прижал его к голове, думая о том, как клочок бумаги и немного чернил могут обладать такой властью надо мной и моим будущим. В древних историях рассказывалось о магии слов – как написанных, так и произнесенных вслух. Говорят, магия давным-давно умерла, но в тот миг я совсем не был в этом убежден.
«Несколько недель», – шепнул я себе.
Столько я мог выдержать, столько я мог подождать, пока вдова готовится. Хотя любопытство не давало мне покоя, я мог и дальше играть покорно выполняющего обязанности слугу. По крайней мере, я знал, что уморить меня работой невозможно.
Сказать это вслух я не смел, поэтому прошептал об этом папирусу, засовывая его обратно в щель. Похоже, что мне наконец-то удалось склонить чашу весов в свою пользу в этой бредовой истории с вечным рабством – не полностью, ведь моя судьба по-прежнему зависела от вдовы и исхода неизвестного мне дела, но, похоже, впервые со дня моей смерти мои шансы начали повышаться.
В дальнем конце коридора внезапно послышался лязг. Голоса, властный тон. Мимо прошло несколько призраков. Обратно прошел Кон: похоже, он заблудился. Он чесал голову, хотя, очевидно, ничего у него не чесалось.
– В чем дело?
– Приказали идти в конюшню, – сказал он. – Нужно почистить жуков и лошадей.
Мимо меня прошла Бела с кислой миной. Я встал и незаметно убедился в том, что папирус не виден. Два охранника двинулись по коридорам, выхватывая призраков из альковов и отправляя их к лестнице.
– Прочь, прочь!
– Шевелись, тень!
Когда настала моя очередь – мой альков был одним из самых дальних, – я вышел наружу, чтобы встать в колонну, но за это получил удар в грудь. Тяжелый медный наконечник едва не сбил меня с ног. Стражники молчали; один пошел вперед, другой остался, чтобы задержать меня.
– Не ты, – буркнул он. – Ты остаешься.
Все остальные призраки не видели, что я остался, и когда стражник убедился в том, что я не сдвинусь с места, он еще раз толкнул меня – и вразвалочку пошел вслед за остальными. Я слушал, как лязгают доспехи и как стихает внизу топот ног.
– Ну ладно, – буркнул я.
Скрестив руки на груди, я прислонился к камню, словно деревенский болван. Целый час я ждал, что за мной кого-то пришлют, но никто не пришел. Мне стало скучно; я присел и сказал себе, что вдова подготовила для меня новые испытания.
Когда последние лучи солнца растворились во мгле, я погрузился в дымку из мыслей. Вот почему я едва не выпрыгнул из балахона, когда чьи-то холодные руки заставили меня очнуться.
Пустые глаза Векса смотрели на меня; наши носы едва не соприкасались друг с другом.
– Какая неожиданность, – сказал я. – Обычно перед романтикой меня кормят ужином.
– Я тут подумал… – прошипел он. Если бы у него была слюна, то она бы уже украсила мой подбородок.
– Думать – опасное занятие, Векс. Ты не мог бы немного отойти назад?
Он подошел ближе и прижал меня к стене. Его пальцы вцепились в мой шарф. Его пальцы были сильнее моих.
– Для тебя, Джеруб, я «господин Векс». Я тут подумал, что тебе слишком легко.
– Вот как?
Я бы никогда не назвал последние несколько дней «легкими». Векс заставил меня и остальных призраков до блеска начистить половину башни. Я не думал, что у призрака могут быть мозоли, но был готов поклясться, что они скоро у меня появятся.
– Очевидно, я даю тебе мало работы, иначе ты бы не расхаживал тут с важным видом. По-моему, пора преподать тебе урок смирения. Иди за мной. – Он вытащил меня из алькова и подтолкнул, заставляя идти по коридору. Сквозь далекие окна на крыше пробивался свет звезд и свечение города, но в тот миг я думал только о каменном гробе и о столбе под палящим солнцем.
Я повернул на лестнице налево, надеясь, что меня ждет работа наверху, но Векс преградил мне путь.
– Нет, тебе не повезло: вдове ты сегодня не нужен. Но у меня есть для тебя работенка.
– Ладно. Как скажешь.
Я поплелся вниз по лестнице, недоумевая, зачем я понадобился ему в подвале башни. Чтобы убить время, я стал думать о том, нельзя ли переманить Векса на свою сторону. Заклятые враги слишком утомляют меня; вот почему я стал замочным мастером, а не военачальником. Взломанные двери и хранилища не точат на тебя зуб и не всаживают в тебя нож, когда ты спишь.
– Знаешь, ненавидеть меня не обязательно. Я не просил о том, чтобы мне дали твою работу, а теперь, когда меня вернули в альковы, я для тебя не опасен.
– Напротив, ты представляешь угрозу для всего дома. Я все знаю и о тебе, и о твоих преступлениях.
Интересно, обо мне ему рассказала Хорикс или же он сам состряпал эту идею из полуправдивых слухов? В любом случае, я действительно не представлял угрозы. Я не убийца, а просто вор, и в этой башне только одна ценная вещь – моя половина монеты. Я уже бесчисленное множество раз думал о том, чтобы украсть ее, но на моем пути стояли два небольших препятствия – я не знал, где она находится и у меня не было инструментов. Мои самодельные Хорикс оставила себе.
– Ты о чем? – спросил я у Векса.
– Шагай, не останавливайся.
– Векс, я не знаю, что за бред ты несешь, но я просто хочу быть рабом. Никаких интриг и прочей чепухи. Тал Хорикс поверила мне, и было бы глупо ее подводить, верно?
Векс толкнул меня так, что я пролетел две ступеньки.
– Если бы она на тебя рассчитывала, то оставила бы тебя своим личным слугой. Видишь? Ты слишком высокого мнения о себе.
Я не стал говорить ему о том, что мне обещана свобода.
Мы спускались, пока лестница не закончилась, а затем вышли на большой внутренний двор. Векс подтолкнул меня к главному входу, который почему-то никто не охранял.
– Куда мы идем?
– Я же сказал, – прошипел он. – Для тебя есть работа – еще одно поручение, как в прошлый раз. Нужно купить кое-что на базаре в соседнем районе. И идем не «мы», а только ты.
– В одиночку? Солнце ведь уже село.
– Нет покоя мертвым, тень. Город Множества Душ никогда не спит.
Я сбросил его руку с моего плеча.
– Нет. Тал Хорикс запретила мне покидать башню.
– Запретила? – Векс фыркнул. – Джеруб, вбей в свою тупую башку одну мысль: ты здесь никто. Ей на тебя насрать.
– Ну, может, пойдем к ней и спросим? – огрызнулся я. – Посмотрим, что она скажет.
Векс протянул руки к моему горлу.
– Я два дня потратил, рассказывая ей о том, какой ты лжец и мошенник. Ты не вор, не замочный мастер. Ты просто неудачник с перерезанным горлом. Она поняла, кто ты такой на самом деле, и передумала. Она мигом найдет тебе замену.
Векс щелкнул пальцами у меня перед носом, показывая, как пройдет этот миг.
Я оскалился, мысленно проклиная его за вмешательство в мои дела. Он разрушал все, чего мне удалось добиться, он менял мою судьбу, не спрашивая моего мнения.
– Лучше меня никого нет.
– Видишь? Ты снова соврал.
Векс вытолкнул меня наружу. Я сжал кулаки.
Во дворе горели огни в железных жаровнях. У входа несколько стражников, посмеиваясь, рассказывали друг другу истории, но нас они не заметили. Векс всучил мне пустую корзину и отвел меня к боковой двери, втиснутой между двумя колоннами. Это была тяжелая, окованная железом дверь, но открывалась она простым ключом. Векс вставил ключ в ржавый замок и показал на улицу.
– Иди.
Я покачал головой, выставив корзину вперед, словно щит.
– Нет. Никуда, кроме своего алькова, я не пойду.
– Ты будешь делать то, что я скажу! То, что говорит тал Хорикс!
Появившийся в его руке медный шип угрожающе заплясал в воздухе. Он был подозрительно похож на какую-то кухонную принадлежность.
Шип завис перед моим лицом, поэтому ответил я не сразу.
– Нет.
Векс взмахнул шипом, и я отступил в дверной проем.
– Хочешь провести еще одну ночь в саркофаге? Хорикс дала мне все полномочия…
– Ладно!
Одно лишь упоминание каменного гроба заставило мои пары похолодеть, а для призрака это крайне неприятное чувство.
– Что тебе нужно?
– Соль. Двадцать дебенов, – ответил Векс.
Я подождал, но продолжения не последовало.
– Еще что-нибудь?
– Грубый папирус. Щетка. И пальмовое масло.
– Что за бред, – буркнул я, выходя на улицу. Холод еще не отступил и я, дрожа, вышел в длинные вечерние тени и посмотрел на лиловое небо.
– Поторопись, Джеруб, – посоветовал Векс, и, едва сдерживая смех, захлопнул ворота.
– Меня зовут Келтро! – крикнул я в деревянную дверь.
Векс, очевидно, пытался меня обдурить, подставить, сделать так, чтобы я заблудился или попал в беду. Я подумал о том, что нужно просто сесть у дверей и ждать утра или подойти к стражникам и сказать, что я случайно остался без ключа снаружи. На моей груди, помимо черного пера, по-прежнему красовался жуткий герб вдовы. Кроме того, был еще один, довольно привлекательный вариант – снова утереть Вексу нос.
– Мстительный ублюдок, – выругался я и решил идти вперед. Забирайте все лучшие вина, все расшитые золотом ткани и благородных скакунов и делайте с ними, что хотите – можете даже отправить их в открытое море на горящем корабле. Лично для меня главная роскошь в мире – доказывать людям, что они неправы. В этом – суть взлома замков.
Я, как и в прошлый раз, принесу соль – все двадцать проклятых дебенов. Достану губки и щетку, и даже долбаное пальмовое масло. Я поставлю корзину у его жалких ног и улыбнусь так торжествующе, что он станет лиловым от злости. А затем я объясню Хорикс, какая змея ее драгоценный Векс.
Выпрямившись, я почти вразвалочку двинулся по светлому и широкому проспекту, который уходил в закат. Вот так уверенно я шел по городу, когда прямо мне на голову опустился черный мешок.
Звезды, моргнув, исчезли.
Что-то горячее и тяжелое сжало мою шею и живот, а затем ноги.
Я почувствовал, как мир опрокинулся: меня подняли вверх, словно связанного кабана.
Где-то внизу затрещала тростниковая корзина, которую раздавили чьи-то башмаки.
У меня на миг появилась возможность задуматься о том, почему все мое пребывание в Арке было не чем иным, как последовательностью ошибочных решений. Они шли одно за другим, словно карты в колоде.
Я уже собирался озвучить свои жалобы, как вдруг что-то ударило меня по голове – возможно, кулак или дубина. Должно быть, этот объект был обернут медью. Я ахнул, почувствовав, как по моей спине растекается огонь. Затем меня ударили еще раз – на всякий случай – а потом я обмяк, и похитители, подхватив меня, побежали.
– Твою мать, – со вздохом подумал я.
© М. Головкин, перевод на русский язык, 2024
© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство „Эксмо“», 2024
«Эта книга – художественное произведение, но некоторые художественные произведения, возможно, содержат в себе больше правды, чем предполагал автор. В этом и заключается магия».
Посвящается Джеймсу, Люси и Бену
Они должны умереть в смятении.
Они должны быть заколдованы с помощью половины медной монеты и воды Никса.
Они должны быть заколдованы в течение сорока дней.
Они в неволе у тех, кому принадлежат их монеты.
Они – рабы и выполняют волю своего господина.
Они не должны причинять вреда своим господам.
Они не имеют права выражать свое мнение и владеть имуществом.
Они не обретут свободу, если она не будет им дарована.
Первой порабощенной тенью стал некто Ашам. Его убил ударом ножа в сердце человек, который сначала основал орден никситов, а затем создал Культ Сеша. Ашам прослужил четыреста лет, получил в награду свою половину монеты, после чего немедленно обрел свободу в бездне.
Вид улицы, залитой кровью, кому хочешь испортит настроение. К счастью для дознавателя Хелес, прошло уже лет пять, а то и больше, с того дня, когда ее настроение хотя бы отдаленно напоминало хорошее. В последнее время ее эмоции в лучшем случае можно было бы назвать «легким раздражением».
Ее внимание привлекли звуки рвоты; их издавал юноша, лицо которого быстро зеленело. Струйка молочно-белой жидкости вытекала из его рта и смешивалась с лужей сукровицы у него под ногами. Часть рвоты попала на отворот его форменной куртки.
– Первый день? – спросила Хелес у парнишки.
– Второй.
– Если на десятый день все равно будет тошнить, ищи себе другую работу.
– Мм… – ответил он, а затем новый рвотный позыв вынудил его устремиться в ближайший переулок.
Хелес не улыбалась; годы заставили уголки ее рта опуститься вниз. Осторожно пробираясь по залитым кровью улицам, она считала лужи и пятна в тех местах, где протащили трупы или их части. Там, где кровь засохла, Хелес заметила следы ослиных копыт и присыпанные песком колеи от колес телеги. Рядом с клочком кожи, к которому был прикреплен белокурый локон, лежал грязный носовой платок. Хелес потянулась к нему и увидела красную ухмылку на мягкой белой ткани.
– Плохо сработали, – сказала она, услышав осторожные шаги у себя за спиной.
Юноше уже стало лучше, и теперь он пытался удалить пятно со своей черно-серебристой одежды. Часть рвоты попала на герб Палаты Кодекса, и он начал яростно оттирать ее старым носовым платком.
– Они действовали безрассудно, – добавила Хелес.
– Не могу знать, дознаватель.
Хелес внимательно посмотрела на него. Только одна татуировка на шее – как и положено по званию. Мешковатые штаны, воротник покосился. Щеки по-прежнему казались слегка зеленоватыми.
– Теперь знаешь. Ну же, проктор…
– Джимм.
– Чудно́е имя. Ну же, проктор Джимм, порази меня.
Джимм неуверенно втянул в себя воздух, словно опасаясь нового приступа тошноты, и заставил себя изучить страшную картину.
– Массовое убийство. Трупов нет, значит, работали душекрады.
– Или те, кто хотел выдать себя за душекрадов.
Молодой человек задумчиво пощелкал зубами.
– Но следы колес…
– Отлично.
– Может, все пошло не по плану? Кто-то поднял тревогу, им пришлось поторапливаться, и в этом причина… небрежности. – Юноша заметил клочок кожи с локоном и теперь не мог оторвать от него взгляд.
– Сколько человек забрали?
– Семь?
– Девять. Посмотри на разводы на стенах. Кровь поглотили канавы. Кем были жертвы?
– Я бы предположил, что горожане.
– Ты бы предположил неправильно. – Хелес показала ему платок. – Хлопок с Разбросанных островов.
– Значит, торговцы оттуда?
– Или…
Джимм вздохнул. Дожидаясь ответа, Хелес посмотрела на темно-синее небо. На юге, откуда надвигалась буря, по воздуху тянулись оранжевые щупальца песка. Трубы заводов кренились под порывами ветра, который постепенно усиливался, заставляя еще не засохшие лужи крови покрываться рябью.
– Или те, кто бежал с Островов, спасаясь от войны?
– Беженцы, верно. Ткань плохого качества, она протерлась и обтрепалась. А торговцы стараются следить за своим внешним видом. И еще… – Хелес указала на отрубленный палец. – Мозоли. Тяжелый труд. Да, торговец пересчитывает серебро, но так мозоли не набьешь.
– Пожалуй, – пробурчал проктор.
Хелес встала рядом с ним и вытянулась во весь рост, стараясь выглядеть как можно более грозно.
– Кто тебя нанял?
– Я доброволец, госпожа.
– Необычно. А почему?
– Моего брата и сестру забрали вот таким же образом. В Дальнем районе.
– То есть ты с Просторов?
– Да, госпожа.
– Ясно.
Хелес стремительно пересекла улицу, беззаботно шагая прямо по лужам крови. В переулке уже собрались зрители, чтобы полюбоваться страшным зрелищем и неодобрительно пощелкать языками.
– Эй, зеваки! Видели или слышали что-нибудь утром? Или ночью? – обратилась она к ним.
– Ты кого назвала зеваками? – обиделся какой-то лысоватый мужчина. – Зеваки – это вы. Только пялитесь да в затылках чешете, а толку никакого.
– Вы, дознайки, всегда появляетесь, когда все уже закончилось, – добавила его столь же лысоватая жена.
Потеряв к ним интерес, Хелес прогнала их. В городе совершается столько преступлений, но даже они не развязывают людям языки. Сейчас это бесило ее так же сильно, как и двенадцать лет назад, когда она присягнула на верность Кодексу.
Она уже собиралась отвернуться от жуткой картины, как вдруг заметила в переулке еще одно красное пятно – на этот раз не кровь, а ткань. Светящееся лицо вежливо улыбалось.
Хелес осторожно подошла поближе. Не меньше года прошло с тех пор, как она в последний раз видела алые одежды сектантов.
– Ты рискуешь. Бьюсь об заклад, центр города всего в одном квартале отсюда.
– Ну, значит, не страшно. Ведь до них целый квартал.
– Ладно.
– Ну и кровища, – вздохнул призрак.
– Что тебе известно об этом деле?
– Не больше, чем тебе.
Хелес оскалилась – так мог бы улыбаться пустынный волк.
– Вы же вроде лучше всех собираете сведения, верно? Если так, то самое время поделиться ими с Палатой Кодекса. Пусть ваша секта хоть раз сделает доброе дело, вместо того чтобы прятаться в темных переулках, напуская на себя ненужную таинственность.
Поправив на голове капюшон, призрак изучила темные татуировки на руках и шее Хелес – символы ее должности.
– Ты просто завидуешь, что мы не принимаем таких, как ты. Кроме того, сейчас мы предпочитаем, чтобы нас называли «церковь».
– Спасибо, но меня вполне устраивает, что в моей груди бьется сердце. Возможно, вам не хватает именно сердец. И если твоя церковь не собирается мне помогать, тогда иди своей дорогой, сестра…
– Просвещенная сестра, дознаватель Хелес. Просвещенная сестра Лирия. – Улыбнувшись, призрак двинулся прочь. – До скорой встречи.
Нахмурившись, Хелес подумала – и уже не в первый раз – о том, почему королевская семья не уничтожила секту Сеша полностью. И лишь после того, как сестра-призрак исчезла, Хелес вдруг осознала, что не называла ей своего имени.
– Дознаватель Хелес! – крикнул кто-то.
Какой-то мужчина, подпоясанный синим кушаком, махал ей рукой с противоположного конца улицы, где, словно голуби вокруг упавшего в грязь хлеба, собрались зеваки.
Убийство не было для жителей Города Множества Душ чем-то новым, но тем не менее позволяло им хоть как-то развлечься. Если где-то происходила трагедия, люди всегда приходили на нее посмотреть. Она повышала им настроение: быть дышащим кожаным мешком гораздо приятнее, чем лужей крови на запыленной брусчатке.
– Ну, Джимм… – сказала Хелес, поворачиваясь к проктору. – Жаль, что так вышло с твоими родными, но мертвецы есть у каждого – купленные, зарезанные, умершие от старости. Ты не особенный, Джимм, и чем раньше ты это себе уяснишь, тем проще тебе здесь будет.
Хелес пошла прочь, на ходу застегивая свое черное одеяние, и уже добралась до середины улицы, когда услышала голос Джимма:
– А вы кого потеряли?
– Всех, – ответила Хелес, не останавливаясь.
Татуировки на лице человека, который подзывал к себе Хелес, выдавали в нем писца. Она была выше его по званию, и он подтвердил это, поклонившись ей.
– Вас вызывает камерарий Ребен.
– Разве он не видит, что я занята? – Хелес указала на кровавую картину.
Писец зашевелил губами.
– Но как он может… Я… Он хотел бы немедленно вас увидеть.
Хелес вздохнула.
– Где?
– У себя, в Палате Кодекса, разумеется.
– Ну да, где же еще? Вам, сволочам, было бы полезно время от времени стряхивать с себя пыль и выходить на улицу. Вспомнить, ради чего вы работаете.
На лице человека последовательно отобразилась целая гамма эмоций, и с каждым разом он выглядел все менее уверенно.
– То есть вы придете?
– Он же мой начальник, верно?
– Да, дознаватель.
– Тогда перестань зря тратить время и веди меня.
– Да, дознаватель.
Они двинулись по узким улицам; дознаватель, длинноногая и быстрая, шагала впереди, а писец едва за ней поспевал. Хелес вдруг вспомнила, как раньше толпа расступалась, завидев черное одеяние Палаты Кодекса. Теперь же проложить путь помогали только рост и отрепетированная гримаса. Ну и локти – для полного счастья.
Здание Палаты было огромным – не высоким, как Небесная Игла, но широким и массивным. Его центром была пирамида с золотой верхушкой; от ее квадратного основания отходили двенадцать крыльев, похожих на зубцы шестерни. Каждое из них вытянулось в небо этажей на десять, и каждое было испещрено окнами и бойницами. Историки утверждали, что раньше это была крепость императора – до тех пор, пока символом богатства и знатности не стали высотные дома. Теперь же здание превратилось в лабиринт из пересекающихся коридоров, тупиков, комнат, похожих на соты улья, и огромных залов, под завязку набитых папками и чихающими от пыли людьми.
Обогнув здание, Хелес добралась до главного входа, где столпились люди со свитками в руках и призраки, пытавшиеся защититься от усиливающегося ветра, который бросал в них песком. Писец потерялся где-то среди бесконечных очередей в здании Палаты и, несомненно, поспешил к своему столу. Во время короткой вылазки в город его кожа наверняка сгорела в лучах палящего солнца.
Каждый день несчастные, оскорбленные и разгневанные приходили сюда, чтобы проблеять свои жалобы и зарегистрировать иски. Каждый день они вставали в шумные, извивающиеся очереди и успевали пройти десяток шагов, может – два, а потом наступал вечер, и двери Палаты закрывались. На следующий день они снова вставали в очередь, и так далее. В могущественной Палате Кодекса, единственном учреждении, которое ведало вопросами порабощения, накопилось столько нерассмотренных дел, что некоторых просителей Хелес видела здесь уже почти год.
За широкими дверями находился большой внутренний двор, выложенный прохладным мрамором и наполненный громкими голосами. Хелес протискивалась через очереди, мимо людей в одежде чужеземного покроя, мимо людей самого разного цвета кожи – от молочно-белого до угольно-черного. Компания кочевников в длинных разноцветных одеждах возвышалась над толпой, несмотря на то что хребет каждого из них был изогнутым, словно лук. Вид у них был подавленный, и они о чем-то уныло переговаривались между собой на неизвестном наречии. Внимание Хелес привлекли короткие рога, торчавшие из их лбов, а также глаза как у козлов – узкие, похожие на прорези для монет.
В центре дворика находилось огромное здание из мрамора и стали. Широкая лестница вела наверх, в бесчисленные комнаты Палаты. Море столов разбивало мраморные просторы на части, отделяло потерпевших граждан от чиновников в черных одеждах. До Хелес долетали обрывки фраз.
– Но я жду уже полгода!
– В Кодексе четко указан срок ожидания – три года.
– И вы ничего не можете сделать?
– Проклятие! Он украл меня! Украл!
– Боюсь, что за разрешениями на белые перья нужно стоять в другой очереди.
– Мои дети!
Не вслушиваясь в разговоры, Хелес широким шагом шла мимо столов в глубь величественного здания, называя пароли часовым. Поднявшись по трем пролетам лестницы, она оказалась в зале со сводчатым потолком, где на каждом столе возвышались стопки папирусов. Это был один из нескольких залов Палаты, в которых хранилось великое множество дел, связанных с преступлениями против Кодекса. К несчастью для служащих Палаты, почти каждое преступление, совершенное в городе, относилось именно к этому виду. Иски, жалобы, обвинения и петиции – все это попадало в залы Палаты и выходило на свободу лишь через несколько лет.
Хелес казалось, что здесь кто-то пытался воссоздать очертания Аракса в папирусе. Немало стопок папирусов выросло настолько, что они задевали мраморный потолок. То здесь, то там, вокруг самых крупных башен стояли деревянные лестницы и строительные леса. Писцы и прокторы бродили по ущельям из бумаги, неуклюже лезли наверх, рылись в свитках, сваленных в груды на высоких, прогнувшихся полках. Другие катили по лабиринту столов тачки, доверху нагруженные папками. Их работа, как и работа Хелес, никогда не заканчивалась и потому не приносила удовлетворения.
У подножия одной из башен, мимо которых прошла Хелес, бригада писцов подпирала стол с помощью кирпичей. Столы в Палате Кодекса не раз ломались под весом бесчисленного множества документов, а если что и могло увеличить загрузку писцов и время рассмотрения дел, так это обрушение башни, состоявшей из тысячи папок. Все осложнялось еще и тем, что каждая упавшая башня отнимала жизнь у нескольких несчастных служащих Палаты, которым не повезло оказаться рядом.
Чтобы добраться до кабинета камерария, Хелес пришлось преодолеть семнадцать лестничных пролетов, подняться на скрипучем лифте и пройти по неисчислимому количеству коридоров. Немало серебра кто-то выделил на высокие двери Палаты, на портьеры и сусальное золото – серебра, которое можно было потратить на жалованье дознавателей и прокторов или даже на то, чтобы уменьшить огромные горы жалоб. Хмурясь, Хелес вглядывалась в узоры на мраморном полу.
Строй часовых, окружавший стол Ребена, разомкнулся, пропуская ее, и она, стукнув каблуками, остановилась. Камерарий Ребен оторвал взгляд от папируса и почти с удивлением посмотрел на нее. Он вечно потел, даже в прохладном здании Палаты. Его черные волосы, обычно уложенные так, чтобы закрыть проплешины, растрепались, превратившись в засаленные локоны.
– Дознаватель Хелес по вашему приказанию явилась.
Ребен поставил тростниковую ручку в чернильницу.
– Не ожидал увидеть тебя так рано, дознаватель.
– Господин, писец сказал «немедленно».
– Прошу прощения. Я не привык к подобной пунктуальности.
– Город забыл это слово, господин. А я – нет.
Ребен откинулся на спинку высокого кресла из красного дерева, украшенного серебряными пальмовыми листьями.
– Именно поэтому я тебя и вызвал. Уверен, ты понимаешь, что у нас возникла проблема.
– У нас много проблем, камерарий. Какую именно вы имеете в виду?
– Исчезновение и, возможно, похищение душ нескольких аристократов.
Хелес не испытывала особой любви к аристократам. Она не могла уважать тех, кто беззаботно смотрит на бедняков и мертвых из высоких окон, попивая вино из золотых кубков.
– Позвольте угадать: Облачный двор отдал вам приказ, так как понял, что на сей раз убийца добрался и до него. На простолюдинов и туристов двору насрать.
Повисла неловкая пауза. Один из охранников откашлялся.
– Осторожнее, Хелес, других я снимал с должности и за меньшее. Но тебе я дам поблажку, ведь недавно умер твой коллега, дознаватель Дамсес.
– Убит, – прервала его Хелес. – Дознаватель Дамсес недавно был убит. Нож в глотке ни у кого случайно не оказывается.
– Ладно, пусть так, – вздохнул Ребен. – В любом случае это был хороший человек.
– Это был ужасный человек, пьяница и жулик, а жене он хранил верность так же, как стервятник – трупу. Но дознавателем он был отличным. Он верил, что город можно спасти, а в наше время такие люди – большая редкость.
– Говорят, ты тоже в это веришь.
– Всем сердцем, господин.
– Ну что ж, недавние события, возможно, дают тебе шанс воплотить в жизнь эту сказку.
Хелес наклонила голову и посмотрела ему прямо в глаза.
– На самом деле именно ее высочество будущая императрица попросила меня разобраться с этим делом, – сказал Ребен. – Нужно сделать так, чтобы исчезновения… или убийства… прекратились. Нужно узнать, кто за этим стоит, выследить этих людей и отдать их в руки правосудия, используя любые средства – обман, взятки, пытки и так далее. И плевать на отчетность. Я решил, что расследование должна возглавить ты.
– Почему?
Ребен сложил ладони домиком.
– Потому что, Хелес, что бы про тебя ни говорили, за последние десять лет никто не закрыл столько заявок и не отправил столько душекрадов в кипящие котлы.
– За двенадцать лет. И вы рассчитываете, что с этим делом я справлюсь в одиночку?
– Едва ли. Другие дознаватели тоже занимаются этим. Принцесса и император дали нам серебро. – Ребен облизнул губы. – И теней, чтобы работать за пределами Центра.
Хелес едва не рассмеялась.
– Тени будут служить Палате?
– Мне тоже это не нравится, но настали тяжелые времена…
– Точно. Наверняка Гхор и другие судьи радуются, что можно сидеть на жирной заднице ровно и ни хрена не делать.
Ребен вспыхнул.
– Прикуси язык, дознаватель! – Его голос треснул, словно увядая. Ребен сложил потные ладони вместе, словно на молитве. – Значит, договорились? Я могу поручить тебе это важное дело?
Хелес поставила руки на стол и наклонилась над морем папируса.
– Мне нужна независимость. «Автономия» – кажется, так это называется. А когда станем делить ресурсы, последнее слово должно оставаться за мной.
– Ни один дознаватель еще не…
– Автономия. Или отдавайте дело дознавателю Фафу и компании и смотрите, как исчезают торы – один за другим. Если считаете меня лучшей, не обращайтесь со мной, как со всеми прочими.
– Это серьезное дело, Хелес.
– Я смертельно серьезна, господин.
Ребен всплеснул руками.
– Ладно. Пусть будет по-твоему.
Обычный человек, возможно, ухмыльнулся бы, или, по крайней мере, улыбнулся, но Хелес вздернула губу. Кожаные сапоги скрипнули на мозаике пола, и Хелес направилась обратно в чрево огромного здания Палаты, в коридоры, наполненные воплями, которые неслись из пыточных камер. Самое подходящее место, если нужно узнать, что происходит на самом дне Аракса. Кроме того, страдания преступников всегда повышали Хелес настроение, хотя и самую малость.
Исследуя возвышение и падение империй, человек забывает о влиянии моды. Я говорю не о шелках и других тканях, но о силе увлечения. Когда-то в моду вошло порабощение человеческих душ, и оно уничтожило религию. Затем появились фантомы и извлечение душ из животных, и в результате люди научились помещать души людей в неживые предметы и в животных. Несмотря на то что теперь эти веяния моды объявлены вне закона, каждое из них еще больше расчеловечило душу и упрочило увлечение Арка смертью. Взгляните на эту некогда величайшую в мире империю. Теперь она скорее мертва, чем жива. Она больше мечтает дышать, чем дышит. Я боюсь, что алчность аркийцев однажды проникнет и в мои владения.
Гардероб был роскошный – позолота, резьба, прочная древесина. Почти ни одного видимого сочленения, и всего одна тоненькая щель между дверями, через которую можно выглянуть наружу. Правда, на голове у меня был мешок из грубой ткани, поэтому я видел лишь полоску серой, неосвещенной комнаты, мое собственное свечение, синее дерево и железо с черными пятнами ржавчины. Ничто не позволяло определить, где именно я нахожусь.
Вряд ли тут меня ждет что-то хорошее.
Мешок на голове довольно быстро убедил меня в этом.
Я там, где мне быть не следует.
Это тоже очевидно.
Я в башне или в особняке.
Я слышал, как скрипят подошвы по мрамору. Чувствовал, как меня поднимают по лестнице. Ступенек было много.
Но кто здесь хозяин?
Я надеялся, что скоро это узнаю, и лучше раньше, чем позже.
Судя по тому, как на меня напали и как меня схватили, это кража. Увод призрака, как говорят в моем родном Крассе. Это как кража коров или овец, но карают за него строже. Думаю, для аркийцев эти виды преступлений вообще друг от друга не отличаются. В общем, я кипел от злости, ведь меня уже ограбили дважды. Мысль о том, что Векс отнял у меня шанс обрести свободу, приводила меня в ярость. Я поклялся, что этот безглазый ублюдок еще получит по заслугам. Я подозревал, что скорее всего с ним расправлюсь не я, а Хорикс, но меня это не расстраивало. Главное – то, что его настигнет кара, а все остальное неважно. Сейчас меня заботило нечто другое: я изо всех сил старался забыть о том, что гардероб похож на саркофаг. Каждый раз, когда меня посещала данная мысль, я напоминал себе, что мне нельзя думать про саркофаг, но тем не менее все равно думал про саркофаг, и так по кругу.
К счастью, в замке наконец-то заскрежетал ключ. Я напрягся и прикинул, стоит ли сразу броситься в бой. Я склонялся в пользу ненасилия, но принять окончательное решение не успел: дверь распахнулась, и яркий свет ошеломил меня.
Свет ламп наполнил комнату; камень и мебель окрасились в желтый цвет, а запредельное количество металла засверкало. Сначала я даже подумал, что меня поместили в арсенал. Мигая, я посмотрел по сторонам и обнаружил, что тут хуже, чем в башне Хорикс. Обстановка все равно роскошная, но вкус у вдовы был получше.
Оказалось, что это не арсенал, а гостиная, которую кто-то, не обладающий хорошим вкусом, попытался превратить в галерею. Стекло, камень и металл свободно перемешивались друг с другом. Кривые сталкивались с углами. Повсюду стояли скульптуры, облаченные в меха и в шелка. На стенах висели аляповатые гобелены, сотканные кочевниками. Ковры всех видов и оттенков сражались за господство на полу. На крюках, закрепленных в невысоком потолке, кто-то развесил декоративное оружие: я заметил алебарду из Красса, лук, сделанный из рога антилопы, а на доске над камином – черный меч. В углу комнаты стояли латные доспехи, украшенные драгоценными камнями.
Здесь определенно жил коллекционер. Я, как вор, должен был радоваться, ведь именно такой дом следовало бы обокрасть – хотя бы для того, чтобы наказать хозяина за дурной вкус. Но мой душевный покой ценителя прекрасного был нарушен этой картиной.
На светлом фоне застыли четыре фигуры. На одной было огромное пальто, на остальных – белые куртки, темные перчатки и шлемы бронзового цвета. В руках они держали дубинки, на которых сияла медь. Я немедленно возблагодарил судьбу за то, что не стал сопротивляться.
Человек в пальто заговорил. Под его носом задергалось темное пятно усов – он как будто поиграл с куском угля, а затем вытер рот рукой. Хотя тело человека в целом имело форму шара, его бледное лицо северянина было узким, словно лезвие топора. Я вспомнил, что видел на рынке душ человека, подходящего под такое описание.
– Ты можешь говорить как человек, которым ты когда-то был, или мои люди должны научить тебя манерам? – спросил он.
Я встал и посмотрел на окруживших меня людей в бронзовых шлемах. Ткань рукавов натягивали бугристые мышцы. Этим людям явно хотелось пустить в ход дубинки.
– Я вполне способен вести себя прилично, – ответил я.
Рукой, на пальцах которой сидели тяжелые золотые перстни, человек указал на стоявшее рядом большое кресло.
– Тогда не мог бы ты…
Не успел я и пошевелиться, как меня уже втолкнули в кресло – одно из тех слишком уютных кресел, которые обхватывают тебя целиком. Такое кресло хорошо развернуть к камину и просто считать секунды, слушая, как потрескивают горящие дрова.
Но я в этом кресле чувствовал себя неуверенно. Человек остался стоять между мной и охранниками, которые выглядели слегка разочарованными.
Меня впервые похитили уже в виде призрака, а вот мешок на моей голове уже был: многие мои клиенты здоровались именно таким образом. Ведь если кто-то хочет с кем-то поговорить, об этом могут пойти слухи, которые рано или поздно могут достигнуть совсем не того, кого нужно. Метод с мешком позволял добиться желаемого результата, но избавлял от лишней беготни.
– Как тебя зовут? – спросил человек.
– Джеруб.
– А по-настоящему?
– Это мое настоящее имя.
– Мне казалось, что ты можешь говорить как человек. Я приказываю тебе назвать свое имя.
– Я все еще привязан к вдове Хорикс. Ты мне не хозяин.
– Ну ладно, тень.
Он кивнул охраннику, и тот немедленно принялся лупить меня по голове. После четырех ударов этот гад щелкнул пальцами.
– Хватит!
Медь жалила меня, обжигала спину. Я невольно содрогнулся. Обычно вызов на встречу с помощью мешка заканчивался рукопожатием, предложением поделить сокровища, полученные в ходе какого-нибудь не вполне законного дела, и времени такой разговор практически не отнимал. Однако сейчас у меня возникло такое ощущение, что с этим усатым ублюдком я надолго, и в результате мне придется на него работать, а наградой мне станут лишь новые страдания.
Он сел по другую сторону стеклянного стола, разделявшего нас. Ножками столу, похоже, служили настоящие тигриные лапы, когти которых были покрашены в ярко-красный цвет. Мне вдруг захотелось разбить столешницу.
– Что тебе нужно? – спросил я.
– Узнать твое настоящее имя.
– Я же сказал – Джеруб.
Он защелкал языком.
– В этом городе торы всегда крадут чужое добро? – спросил я.
Охранник замахнулся дубинкой. Я поднял руки, готовясь смягчать удары, но усатый его остановил.
– Разве ты не знаешь, Джеруб, что в нашем городе подобное занятие – своего рода спорт? Он помогает нам не сойти с ума в странном мире, который построили аркийцы. Мы действуем тихо и по-умному и, как правило, не торопимся. К сожалению, в данном случае определенные причины заставили меня отказаться от обычной стратегии.
Я ткнул большим пальцем в герб вдовы на своей груди.
– Тал Хорикс будет недовольна. Она начнет меня искать и поймет, что это твоих рук дело, кем бы ты ни был.
Эту леску я закинул неуклюже, и он не клюнул, а лишь усмехнулся. Его усы задрожали.
– Искать? Такую никчемную тень, как ты? Это еще зачем?
– Я не никчемный. Я нужен тал.
– То есть она узнала о твоем… прошлом, скажем так?
Его слова заставили меня опешить. Видимо, он тоже знал о моем прошлом, иначе сразу же напомнил бы мне о моем месте в обществе. У призраков не было прошлого – за исключением тех случаев, когда оно могло принести пользу или деньги.
– Не понимаю, о чем ты, – с напускной беспечностью ответил я.
– Если ты так хочешь это знать, то меня зовут тор Симеон Баск. Я сколотил целое состояние, перепродавая дорогие вещи. У меня есть одна особенность: я могу разглядеть ценность, скрытую под слоями грязи и гнили. Как говорится, я подмечаю все детали. И вот сейчас, глядя на твой округлый подбородок, я сразу распознаю в тебе иностранца. Красс, да?
– Возможно.
– Сам я из Скола. Приехал в город, когда мне было тринадцать. С тех пор поднялся, стал тором и нашел свое место в обществе аристократов.
И притом довольно низкое, подумал я, но промолчал.
– Человек не сумеет возвыситься, если не поймет правила игры. Чтобы идти вверх, иногда нужно иметь дело с сомнительными личностями. За долгие годы я познакомился со многими из них.
– Не сомневаюсь.
Баск ухмыльнулся, блеснув золотыми зубами.
– Ты сам знаешь, что беспринципные люди бывают самые разные – от торов, тал и генералов до скупщиков краденого, громил и даже замочных мастеров.
Ну вот, приехали. Возможно, не только вдове Хорикс требовалось произнести целый монолог, прежде чем подойти к главной теме. Возможно, все аркийские аристократы ведут дела именно так. Лорды Красса, напротив, выплевывали в тебя правду, словно семечко от яблока, и их метод мне нравился больше.
Порывшись в кармане пальто, Баск достал оттуда нечто узкое и длинное, похожее на тростник. Он положил предмет на стеклянный стол, и я услышал, как звякнул металл. Я подался вперед; мне показалось, что эта штука мне знакома.
Затем появилась вторая вещь – тоже тонкая и плоская, но с загнутым концом. Ее я сразу узнал. Этот крюк я вбил в нее своими собственными руками. С помощью молотка, конечно. Я же не волшебник.
Баск выложил на стол еще одну вещь, потом еще одну, и в конце концов их стало шесть. Я бесстрастно посмотрел ему в глаза, ничем не выдавая своих чувств. Его взгляд горел от предвкушения. Подавив в себе вздох, я предположил, как именно будет развиваться наш разговор.
– Продолжай.
– Знавал я одного замочного мастера – смышленый парнишка, подавал большие надежды, мог разобраться с любой дверью и хранилищем. Но недавно он пропал – испортил себе репутацию, или что-то в этом роде. Имя у него было чудно́е, даже по меркам Красса.
– И какое же?
– Если мне не изменяет память, то в нем были буквы «К» и «Б». – Баск поднял одну из металлических вещиц и постучал по ней пальцем.
– Очень интересно.
На этот раз Баск не стал сдерживать своего охранника. Дубинка ударила по моей спине, едва не выбив меня из кресла. В мою голову вцепились когти боли.
Тор Баск подался вперед, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.
– Его звали Келтро Базальт?
Я и подумать ни о чем не успел, а уже закивал.
– Тебя поработил и продал Боран Темса? – спросил Баск.
Я закатил глаза к потолку.
– Мне показалось странным, что Темса продал какого-то красса, а уже через неделю вызвал меня и приказал изучить инструменты знаменитого замочного мастера, который почему-то тоже красс, – усмехнулся Баск. – В тот день я был на рынке душ. Знай я тогда, кто ты, дал бы за тебя вдвое больше. К сожалению, они не назвали твое старое имя. Ты не похож на свое описание, Келтро. Никто не говорил мне, что ты такой большой.
Немного придя в себя, я вжался в кресло.
– Эти изменения произошли со мной недавно.
– Полагаю, шарф тоже недавнее приобретение?
Чья-то рука зависла в воздухе рядом с моей шеей.
Баск наклонился ко мне.
– Значит, ты в самом деле Келтро Базальт? Второй в списке лучших замочных мастеров в Дальних Краях?
Я нахмурился. Притворяться больше не было смысла. В замочных мастерах он разбирался – ну, то есть почти.
– Лучший мастер. По крайней мере, так говорят.
Тор захлопал в ладоши, после чего пробежал круг почета по безвкусно обставленной комнате.
– Я знал! – воскликнул он, ухмыляясь охранникам.
– Ну вот, больше мне сказать нечего. Но что тебе от меня нужно?
– Сразу переходишь к сути дела? Да, ты настоящий красс, до мозга костей.
– Ты украл меня у Хорикс против моей воли, запер меня в гардеробе, а теперь еще и избил. Можно предположить, что все это ты проделал ради собственной выгоды. И раз уж ты собираешься меня поиметь, то я, если ты не против, предпочел бы обойтись без предварительных ласк.
Тор Баск посмотрел на меня так, словно я – песчаная муха в его бокале с вином.
– Ну хорошо. – Он указал на полоски металла. – Твои инструменты. Ты, очевидно, прибыл сюда, чтобы пустить их в ход, но оказался не с той стороны ножа. Я хочу, чтобы ты применил их по назначению.
Ногой он подтолкнул ко мне столик – так, чтобы он прижал мои ноги.
Мои пальцы инстинктивно взялись за работу. Если честно, я скучал по своим инструментам – по их весу, по холоду металла. Несколько резких щелчков, и детали соединились в единое целое, образовав длинную отмычку и пилку с крюком на конце. Я разобрал их и за несколько секунд сделал из них кусачки. Это «оружие» открывало половину дверей в Дальних Краях. Вторую половину мне позволит открыть мой ум, но говорить об этом Баску я не собирался.
– Какой остроумный и эффективный способ замаскировать инструменты своего ремесла.
– Ни один убийца не станет обвешивать себя клинками. А где остальное? Нескольких деталей не хватает.
– В данный момент они у третьей стороны. Если нужно, я могу их заменить.
– Так что тебе надо? – спросил я. – И не пытайся предлагать мне испытания. Я их ненавижу.
– Не бойся, о твоей репутации я наслышан. Дело вот в чем: у меня есть один сундук, который не хочет открываться.
Я наклонил голову набок.
– А ключ ты потерял, да?
Баск оскалился.
– Вроде того. Думаю, у тебя больше шансов уговорить его.
– Несомненно.
– Ну так что, господин Базальт, по рукам?
Тору Баску хватило наглости притвориться, что это работа, от которой я мог бы отказаться. Я решил ему подыграть.
– Сначала покажи сундук, тогда и поговорим.
Баск кивнул телохранителям, и они вытащили меня сначала из кресла, а потом из комнаты. Их перчатки охранников обжигали мне кожу, и там, где они хватали меня, мое свечение становилось белым. Я извивался от боли. Баск шел следом и неодобрительно щелкал языком, глядя на то, как я сопротивляюсь. При этом он еще успевал рассматривать мои инструменты и щелкал ими, пытаясь понять, как они устроены. Но только я знал, в каких комбинациях их можно объединить.
В одном я не ошибся: тор занимал совсем не такое высокое положение в обществе, как Хорикс. Доказательством тому служили узкие коридоры, низкие потолки и винтовая лестница в два раза меньше той, которую я видел в башне вдовы. Здесь дурной вкус проявился в виде занавесок металлического цвета и мебели, в которую были встроены части животных.
Как только меня приволокли на самый нижний этаж, кто-то пинком открыл дверь, за которой находилось что-то вроде склада. У стен стояли ящики, бочки и предметы, завернутые в ткань. Я заметил несколько столов, заваленных разными безделушками. Такая картина была хорошо мне знакома: я не раз видел ее в логове очередного скупщика краденого. С Баска словно разом слетели вся позолота и пафос, и он превратился в тощую портовую крысу.
– Вот он. – Тор стянул пыльную простыню с чего-то большого и прямоугольного, и я увидел своего противника.
Это был не обычный сундук, а настоящая крепость. Судя по тому, что он представлял собой беспорядочное нагромождение деталей из чугуна и серебра, его сделали в Сколе. Края сундука были украшены шипами, а с той стороны, которая была обращена ко мне, на меня смотрели шесть замков, окруженных зеленым малахитом. Крышку в форме шатра удерживали на месте огромные железные петли, и каждая из них была снабжена задвижкой и еще одним замком. Скорее всего, сундук сделала Фекси Друд – один из лучших и самых хитроумных мастеров в истории Скола. Даже спустя сто лет ее замки по-прежнему приводили в замешательство таких криминальных предпринимателей, как я.
Мне захотелось прикусить губу, но оказалось, что это невозможно – под нажимом мои пары просто расступались.
– Тяжелая штука. Наверное, ее нелегко было украсть.
– На самом деле сундук принадлежал моему деду. Этот человек обладал огромным богатством и великим множеством тайн. Этот сундук – вызов, который он бросил мне из загробного мира.
– Удивительно, что ты его не поработил.
Мои слова, похоже, оскорбили Баска.
– Базальт, у меня немало теней, но я ими не торгую. Я – уважаемый коллекционер и…
– Скупщик краденого, – закончил я за него.
Дубинка ударила меня по ребрам; я пошатнулся.
Баск подтолкнул меня к сундуку. Он уже собрал мои инструменты и теперь держал их в руках.
– Это модель Друд. Полагаю, ты знаешь, кто это и что это? Я несколько десятилетий искал замочного мастера, который мог бы с ним справиться. – Баск ухмыльнулся. – И вот теперь у меня есть ты.
Вздернув губу, я взял у него свои инструменты и несколько запасных.
– Какие у тебя есть доводы, если не считать насилия и сильнейшей скуки? Почему я должен тебе помогать? Ты же не мой хозяин.
– Ну, все зависит от того, как долго ты можешь терпеть боль и бороться со скукой.
Я решил с ним поторговаться – да, в основном ради забавы, но при этом во мне еще жила надежда, что он предложит мне более выгодные условия, чем Хорикс.
– Я хочу получить свободу.
Баск расхохотался.
– Зачем мне тебя освобождать? В моем распоряжении лучший замочный мастер Дальних Краев. Кроме того, половина твоей монеты не у меня, верно? Будем надеяться, что Хорикс – добросердечная шлюха, и она не слишком быстро переплавит твою монету. Ну что, хочешь получить еще пару ударов дубинкой? Если нет, тогда берись за работу.
Бормоча проклятия, я устроился перед огромным сундуком и начал ковыряться в замках. Мои глаза были закрыты; все внимание я сосредоточил на руках и на металле в них, радуясь тому, что сделал инструменты из стали, а не из меди. Те, что Баск дал мне на замену, были примитивными, но они тоже пригодятся.
Замки с плавающими цилиндрами, чтобы я не нашел зарубки.
Два глубоко утопленных в крышку замка, чтобы испытать длину моих отмычек.
Задвижки из литой стали; чтобы разрезать их, нужна целая кузница.
И хитроумный цилиндр с выпадающими штифтами, взломать который можно только с помощью трубкообразного ключа.
Неплохо, Фекси Друд.
– Работать придется долго, – сказал я.
Баск скрестил руки на груди и прислонился к стоящему рядом ящику.
– Ну так притворись, что ты, как обычно, вышел на дело и что взломать сундук нужно до восхода солнца.
Если он ждал десятки лет, то еще один день точно потерпит. Друд – хитрый мастер; она обожала ловушки, которые запечатывали сундуки и хранилища навсегда, так что нужно действовать по уму. Наверняка открывать замки нужно в определенном порядке, а те, кто так не делает, будет наказан. Мне уже попадались замки Друд, и после каждого из них мне казалось, что я получил изрядную долю пинков по моей широченной заднице. Да, конечно, я их одолел – ведь так, в конце концов, происходит почти всегда. Только один раз я вернулся ни с чем, да и то потому, что в хранилище оказался ригельный замок. Мне совсем не хотелось провести целую вечность взаперти – внутри двери. Не всякая добыча стоит того, чтобы так ради нее рисковать. К счастью для меня, ригельные замки были величайшей редкостью и никогда не встречались в работах сраной Фекси Друд.
– Баск, ты прекрасно знаешь, что это не обычный сундук. Если хочешь, чтобы я его открыл, не торопи меня. В противном случае остаток жизни ты будешь любоваться куском металла, – сказал я.
Тор Баск покачал головой; я услышал, как кто-то подходит ко мне сзади и нетерпеливо шлепает дубинками о ладони.
– До восхода солнца, – повторил он.
Я пожал плечами.
– Как скажешь.
В десятках таверн и постоялых дворов Дальних Краев я слышал, как воины – и старые, и молодые – за кружкой пива хвастались своими подвигами, рассказывали о кровожадности и ярости, о тех мгновениях, когда воин сосредотачивается только на своей задаче и забывает обо всем остальном. Страх, усталость и даже боль – все это исчезает; по крайней мере, так говорили мне люди, и я был склонен им верить. Сражения бывают разные, и хотя я воевал с сувальдами, шестернями и хитроумными машинами, я тоже знал, что такое жажда крови. После смерти мои ощущения притупились, но жажда крови не исчезла.
Шаги охранников, Баск, нетерпеливо напевающий что-то себе под нос, звуки капель воды, падающих где-то в углу… все это слилось в приглушенный гул. Все, что не находилось прямо перед глазами, расплылось и потускнело. Инструменты стали мечами в моих руках. Я забыл обо всем, кроме сундука.
Поединок начался. Я наклонился к первому замку и постучал по металлу, пытаясь обнаружить признаки скрытых за ним механизмов. Моя отмычка изучила первые цилиндры, покрутила их, стараясь найти отверстия для штифтов и прорези. Час спустя я уже неплохо представлял себе, как он устроен – и, соответственно, как устроена половина остальных. Я перешел к следующим, отслеживая их щелчки и жужжание, чтобы выяснить, в каком порядке они работают. Часть из них повела себя отвратительно, и, взламывая этих тварей, мне пришлось приложить усилия – я словно встретил достойного противника на поле боя. При жизни с меня бы пот тек ручьем. Я всегда потел, и дело было не в нервах, а скорее в возбуждении, которое возникает, когда идешь по тонкой грани между успехом и неудачей. Чем тоньше линия, тем сильнее возбуждение.
Когда с пятым замком было покончено, я перешел к шестому. Для него требовался похожий на трубку ключ с прорезями, в которые должны упасть штифты при повороте ключа. За всю свою жизнь я сталкивался с такими замками всего трижды, и каждый из них пришлось взламывать всю ночь. На миг я вышел из своего транса и увидел, что половина охранников уже клюет носом, прислонившись к бочкам и ящикам. Даже Баск следил за мной, закрыв один глаз, а это явно означало, что он наполовину спит. Должно быть, уже наступило утро, и солнце скоро взойдет.
Сложность с цилиндром заключалась в том, чтобы уговорить все сувальды, поворачивая ключ, обрабатывая одну из них и одновременно удерживая на месте все остальные. В остальном же нужно было просто повторять действия, пока не обнаружишь последовательность. На то, чтобы расправиться с замком, у меня ушел час, не больше. Лучезарно улыбаясь, я перешел к последним испытаниям.
– Сколько еще, тень? – буркнул Баск и подался вперед, словно стряхивая с себя сон.
– Мы же договаривались, что я работаю до рассвета, верно?
Посмотрев на стоявшие рядом песочные часы, которые принес охранник, Баск недовольно хмыкнул и скорчил гримасу.
Бой с замками, находившимися в глубине, длился недолго; они пытались отвести войска, но все было напрасно. Я разобрал свой напильник и удлинил его, а затем проделал то же самое с кусачками; их я слегка изогнул, чтобы они лучше соответствовали задаче, и они погрузились в замочные скважины, царапая края сувальд.
Когда до меня донеслись звуки просыпающейся прислуги, я уже почти взломал последний замок. Последняя сувальда заупрямилась, и мне пришлось несколько раз возвращать цилиндр в исходное положение, прежде чем я поставил его туда, куда нужно.
Стальные задвижки с грохотом отскочили, малахитовые скважины повернулись; это была чистая магия часовых механизмов. С оглушительным лязгом приоткрылась крышка. Шум вырвал Баска из дремоты. Шатаясь, он направился к сундуку, моргая, словно свинья, которую ведут на бойню.
– С дороги! – рявкнул он.
Его телохранители отбросили меня на пару шагов в сторону. Я закопал инструменты в рукава, скрестил руки на груди и стал наблюдать.
Сначала появились ключи; целая связка, и все с разными зубцами. Баск засунул ее за пояс, опасаясь, что сундук снова закроется. Я уже был больше не нужен. Затем он вынул свитки, мешочки, в которых что-то гремело, а также части чего-то, похожего на разбитые солнечные часы – часы из чистого золота.
Чем больше вещей Баск доставал из сундука, чем дольше он в нем копался, тем шире становилась улыбка на его лице. Я на его месте вел бы себя точно так же; это была отменная добыча для любого вора. Хотя я очень сомневался в том, что его дед хотя бы пукнул рядом с этим сундуком. В любом случае тор только что стал значительно богаче.
– Вы прекрасно поработали, господин Базальт. Ваша репутация вполне оправданна, – поздравил он меня.
Я пожал плечами.
– И что теперь?
– А теперь, Келтро, ты вернешься в гардероб – до тех пор, пока я не найду новый замок, который нужно взломать. Мне пригодится такая полужизнь, как ты. Аркийские мастера, похоже, не обладают твоим уровнем…
Нужное слово ускользнуло от него, но я прекрасно понимал, о чем он.
– Беззащитности? Не льсти мне, Баск. Давай не будем притворяться; ты хотел сказать, что я полностью в твоей власти.
Дубинка опустилась на мою шею, заставив меня упасть на пол. Другая раз пять ударила меня по ребрам. Медь причиняла мне боль даже через сорочку. Я терпел избиение до тех пор, пока им не надоело или пока Баск не подал им знак – мне было сложно сказать. Он нагнулся, подобрал инструменты, выпавшие из моего рукава, и оскалился.
– Уведите его.
Вот и все, что я получил за свой труд. Снова вся добыча досталась кому-то другому, но не мне. Жалкое зрелище. Я сам казался себе жалким, пока мои призрачные ноги прыгали по ступенькам, а под мышками шипели перчатки, в которые были вшиты медные нити.
В тот миг мне вдруг захотелось, чтобы кто-то пронзил мое сердце копьем из того же металла. Эта мысль потрясла меня. За тридцать четыре года жизни я ни разу не мечтал ни о чем подобном, и все-таки мысль о второй смерти внезапно показалась мне привлекательной. Я оттолкнул ее от себя, словно зачумленного нищего. Та пещера с кричащими голосами пугала меня сильнее, – гораздо сильнее, – чем мое нынешнее существование. Даже этот новый ад казался мне более предпочтительным.
Меня бросили в гардероб; я не был связан, но оказался не с той стороны замков, с какой нужно. Судя по звукам, гардероб запирали на четыре очень прочных засова. Я снова оказался в собственном голубом сиянии и принялся смотреть на деревянную дверь. Вот почему рабство так меня злило: я ненавидел подчиняться чьим-то капризам. По крайней мере, на этот раз на моей голове не было мешка. Я вздохнул.
Заняться мне было нечем – я мог только слушать, как стихают звуки шагов, а затем хлопает дверь. В комнате царила тишина, только тикало странное устройство для измерения времени. Его дерзкое «тик-так» отмеряло срок моего заключения. Я поклялся, что разберу его на части, как только выпадет подходящий случай. И пусть Баск лупит меня своими дубинками, мне плевать.
Я уже собрался как следует погрузиться в обдумывание собственных проблем и потерь, как вдруг услышал чей-то голос. Я напрягся – настолько, насколько это возможно для газообразного призрака – и прижал лицо к тонкой щели между дверями. Да, гардероб был хороший и прочный, но одежде нужно дышать.
Охранники и не подумали затушить масляные лампы. Я осмотрел комнату – кусочек за кусочком – словно враг через бойницу. В безвкусно обставленной комнате никого не было, но мое внимание снова привлекли ужасные вещи, которые скопил Баск. Я бы их сжег – просто чтобы больше никогда их не видеть.
– Привет!
На этот раз я четко это расслышал. Мужской голос. Не за дверью, а в комнате. Прижав ладони к деревянной двери, я снова посмотрел по сторонам. Если только он не стоит совсем рядом с гардеробом, – а уши говорили мне, что это не так, – и не прячется в углу позади меня, то я его не вижу.
– Привет? – отозвался я.
Голос зазвенел от возбуждения.
– Да! Славься, Фрит!
Вот про это божество я никогда не слышал. Я застонал, прижавшись лбом к железному шву. Должно быть, голос принадлежал еще одному из так называемых «мертвых богов», который появился здесь, чтобы снова устроить мне выволочку. Почему они всегда приходят тогда, когда меня наказывают? Где они были, когда меня убивали?
– Что там еще?
Интересно, какую мертвую тварь они выбрали для меня на этот раз? Возможно, одну из голов, висящих на стене, – антилопу или ибиса.
– Я пытался найти этих твоих фанатиков, но, как видишь, у других людей были свои планы. Вытащи меня отсюда, а если не можешь, тогда не лезь ко мне, – сказал я богу.
Возникла длинная пауза.
– Боюсь, что я не знаю, о чем вы говорите.
– Тогда кто ты?
Голос вежливо откашлялся.
– Такой же пленник, как и вы.
Я скорчил гримасу.
– Где ты? Я больше никого не заметил. Ты в гардеробе, как и я? Можешь меня вытащить?
– Я… э-э… ха-ха. Не совсем.
Мы обменялись всего парой фраз, но я уже решил, что этот человек мне не нравится.
– Ну?.. – Я, как говорится, «в оковах из невидимого железа».
– То есть на тебе кандалы?
Нервный смех.
– Нет, господин. Я хочу сказать, что не расположен помогать вам. Скорее я сам нуждаюсь в помощи.
Я снова прижал глаз к щели.
– Ну, я-то взаперти, – буркнул я, уставившись на очаг, откуда, судя по всему, доносился голос. Если человек не сидит в кресле спиной ко мне, то голос либо принадлежит призраку, либо звучит у меня в голове.
Я откинулся назад и с глухим стуком врезался в деревянную стенку. Ну все. Я наконец-то спятил. Моя тревога обрела голос и черты характера.
– Мы могли бы поговорить. Рассказать какие-нибудь истории, случаи из жизни.
Я пытался поддержать разговор с самим собой.
– Может, даже почитать стихи? Знаешь, часть из них я написал сам. Ну, не то чтобы написал… скорее придумал.
Я снова подался вперед. Поэзию я ненавидел во всех ее видах – в основном потому, что не понимал ее. Мое подсознание, каким бы странным и извращенным оно ни было, никогда бы не смогло придумать что-то поэтическое. Я не напишу сонет, даже если меня подвесят над колодцем с крокодилами.
– Где ты? – спросил я. – Отвечай.
– «Клинок, каким размахивают в битве, но также достают по злобе, я…»
– Хватит стихов! Говори, где ты!
– Я – меч, понятно? Меч на полке над очагом.
Я сдвинулся влево и посмотрел наверх, на жуткое зеркало и керамические вазы с налепленными на них ухмыляющимися лицами. Между ними находилась стойка – наклоненная, чтобы была лучше видна лежащая на ней ценность: длинный меч с обсидиановым лезвием, покрытым прожилками меди. Серебряная рукоять была в форме дерева – с гардой в виде переплетенных ветвей. Его корни обхватывали навершие из черного камня, на котором было вырезано лицо мужчины.
– Меч?
– Да, меч.
Я застонал. Должно быть, дубинки причинили мне больше вреда, чем я думал.
– Ты точно не древний бог?
– Ну, когда-то я несколько раз исполнил роли богов для Театральной гильдии Гурры, а также в «Черном скарабее». Говорили, что я играл потряса… – Он услышал, как я рычу. – Но нет. Увы, я не бог, а просто жалкий мертвопорабощенный.
– Кто?
– О, вы не знаете? – спросил голос, явно радуясь возможности рассказать историю.
Пауза подсказала ему, что да, я не знаю.
– Мертвопорабощение. Оно было в моде несколько… Какой сейчас год?
– Тысяча четвертый по имперскому календарю.
– В таком случае оно было в моде несколько веков назад, когда никситы решили поэкспериментировать с заклинанием порабощения и создать безделушки для аркийских аристократов. Вы слышали про чужеродную магию? Про души, заточенные в телах животных? Им еще повезло. Нам не позволили жить в виде теней или зверей – нас поместили в вещи, в безжизненные предметы, отсюда и название – «мертвопорабощенные». Ну, вы понимаете: говорящие часы, умные двери, самоиграющие арфы и так далее. Но нет, меня поместили в меч. «Душа-клинок» – так это называется. Всю я жизнь размахивал только бутафорским оружием, а теперь знаю о мечах больше, чем кто бы то ни было… ха… ха.
Про говорящие вещицы я слышал, и пару из них даже украл. Никогда не думал, что когда-то они были душами людей. Я всегда предполагал, что в них какая-то древняя магия.
Моя голова снова ударилась о стенку гардероба. Значит, есть виды рабства и похуже моего. Это было жуткое утешение – знать, что кто-то находится в более отчаянной ситуации, чем ты. Однако эта мысль действительно облегчила груз, который лежал на моих плечах с того самого дня, когда меня похитили из доков.
По крайней мере, я мог побеседовать с мечом, а не с голосами в моей голове. Я обрадовался тому, что у меня появился собеседник. Это даже поможет мне не думать про гардероб до тех пор, пока я снова не понадоблюсь Баску. Я закрыл глаза и снова прислонился к стенке гардероба.
– Продолжай.
Взвешивание – не только необходимость, но также великолепный, чудесный способ потешить самолюбие. Пусть другие наслаждаются, принимая ванны и посещая бордели; я получаю удовольствие, видя, как мои половины монет пересчитывают и измеряют. Нам приказано делать это раз в месяц? Я взвешиваю дважды в неделю. Если человек знает свое место в общественной пирамиде, то прекрасно понимает, что ему нужно.
– Поднимай.
Руки в перчатках взялись за веревки. Жалобно застонали блоки. Заскрежетал камень. Светящиеся пальцы цеплялись за темный проем, мечтая обрести свет и воздух, узнать, что за темным, давящим песчаником есть другой мир.
Крышку, прикрепленную к саркофагу шарнирами, подняли, и она с глухим грохотом опустилась на пол. Руки, покрытые медными нитями, схватили призрака, и он выбрался наружу, дрожа, словно пальмовый лист в песчаной буре. Им пришлось поднять его и повернуть лицом к ней, так как сам на ногах он не стоял. Даже его голова болталась из стороны в сторону, словно у него не было хребта; пустые глаза разглядывали пол.
Вдова Хорикс выступила вперед, сжав кулаки и высоко подняв голову. Взгляд ее был острее, чем нож мясника.
– Ну что, теперь будешь говорить? – спросила она.
Векс что-то неразборчиво пробормотал. Охранники встряхнули его.
– Я не виноват… Я ничего не знаю.
Хорикс пошла вокруг Векса, глядя на его обнаженное голубое тело.
– Другие призраки в нишах сказали, что Келтро не пошел с ними на конюшню. Тень по имени Кон был особенно полезен. Он сообщил, что Келтро приказали остаться. А теперь Келтро нигде нет, и поэтому я – должно быть, уже в двенадцатый раз – спрашиваю: мастер Векс, как ты можешь объяснить исчезновение моего замочного мастера?
– Никак, хозяйка, – невнятно буркнул он. – В тот вечер я отправил его работать на кухню! Наверное, он воспользовался подвернувшейся возможностью и сбежал!
Хорикс повернулась к огромному, закованному в доспехи человеку, стоявшему рядом с ней.
– Полковник, свяжи его.
Калид потер руки.
– Слушаюсь, хозяйка.
– Нет!
Векса швырнули в стену и надели ему на шею толстую петлю металлической веревки. Заскрипели новые блоки, и вскоре Векс повис в воздухе, словно приговоренный к смерти вор. Он не хрипел и не дергался, а просто обмяк; его лицо скривилось. Там, где веревка касалась его шеи, раздавалось шипение.
Вдове передали пару хитроумных медных ножниц, украшенных серебряными завитками. Она пригрозила ножницами призраку и защелкала ими.
– Ты прекрасно знаешь, что это.
Векс знал – и поэтому задергался, подтверждая ее слова. Хорикс много раз видела, как именно этими ножницами он резал непокорных слуг-теней.
На тот случай, если пребывание в саркофаге затуманило его разум, Хорикс пояснила:
– У человека, лишившегося пальца при жизни, повреждается только тело, а душа остается нетронутой. Но если ты тень… – Лезвия раздвинулись, и один из пальцев на ноге Векса оказался между ними. Солдаты крепко сжали его дергающуюся ногу. – Если ты состоишь только из души, то можешь потерять только душу. Воспоминания. Личность. Их можно отстричь, кусок за куском.
Щелк.
Палец исчез, превратившись в облачко света и синего дыма. Культя ярко вспыхнула, а Векс завыл и забился, словно упрямая рыба, попавшая на крючок. Когда в конце концов вопли сменились рыданиями, Хорикс усмехнулась.
– Интересно, что это было – воспоминание о детстве, о приятном летнем дне, о прикосновении любимой? Посмотрим, что еще можно подровнять?
– Я говорю правду!
– Калид, его кисть.
Солдаты завели одну руку Векса ему за спину, а другую вытянули вперед. Он начал выть еще до того, как острая медь коснулась его запястья. Его пары сверкнули от одного прикосновения ножниц.
– Последний шанс.
– Я говорю правду! – зарыдал он.
Щелк.
– А-а! – Его вопль превратился в рев, и еще одна часть Векса навсегда уплыла прочь. – Пожалуйста…
Хорикс снова зацокала языком.
– Я не остановлюсь, пока ты не докажешь свою невиновность, мастер Векс. Тень может работать, даже если лишится нескольких пальцев. Потеряв руку или ногу, она тоже не сильно испортится.
Стиснув зубы, он зашипел от ненависти, но не произнес ни слова, а лишь мигал, словно пламя свечи на ветру.
– Мужское достоинство призраку тоже не нужно.
Векс сопротивлялся, но солдаты быстро прижали его ноги к стене. Полковник кашлянул. Сравнив размеры ножниц с крошечным членом Векса, Хорикс кивнула.
Меч Калида с шипением выполз из ножен, словно был сделан из расплавленного металла. Извиваясь, он разрезал воздух и пролетел сквозь пах тени. Там, где сталь встретилась с камнем, вспыхнула искра. За лезвием потянулся голубой дым.
Векс не сразу понял, что произошло. Затем он завопил.
– А-а!
Хорикс внимательно наблюдала за ним. Он снова мигнул, но на этот раз его свечение навсегда потускнело.
– Ну что, мастер Векс, продолжим? – спросила Хорикс, глядя на него.
На лице Векса отразилась паника.
– Я… Я…
– Я тебя не слышу.
Калид прижал острие меча к горлу тени.
– Баск! – Слово взорвалось и вылетело из Векса, и он сразу обмяк. Пустые глазницы повернулись к его сияющим ранам. – Тор Баск украл Джеруба. Келтро. Красса, – невнятно произнес он.
– Неужели? Почему? Каким образом?
– Сказал, что он… опасен. Что он с ним разберется. Мы заключили сделку. Я выпустил его… Я хотел защитить вас, хозяйка.
Хорикс подошла поближе.
– Ты спутал мои планы, мастер Векс! Будь ты проклят! Я же говорила, что он важен для меня! Твою мать! Я же говорила!
В ярости она провела окрашенными медью ногтями по парам его живота. На животе Векса остались четыре белых линии. Он ахнул и задергал головой.
Хорикс задумчиво задвигала челюстью. Достав из кармана медный полукруг, она ощупала символ и герб на нем, а затем передала полковнику.
– Расплавь его монету.
Призрак снова забился.
– Нет, вдова Хорикс! Пожалуйста, не надо! Я сделаю все, что прикажете! Все, что угодно!
Слуги ослабили веревки, и Векс рухнул на каменные плиты. Хорикс встала над ним и вгляделась в его искаженное от боли лицо.
– Шестой Догмат о подневольных мертвецах.
Векс задвигал губами, ничего не понимая, и заморгал, пытаясь извлечь что-то из затуманенной памяти.
– Ой. Мы это отрезали, что ли? – Хорикс собрала слюну во рту и плюнула в него. – Они не должны причинять вреда своим господам. Я не потерплю в своем доме тень, которая считает себя выше Догматов, Кодекса или, что еще важнее, меня. Уведи его прочь с глаз моих, Калид.
Полковник приказал своим людям вынести верещащего Векса из комнаты, а сам остался с Хорикс. Она принялась разглаживать свои юбки. Калид подбросил половину монеты на большом пальце, и она зазвенела, вращаясь.
– Векс – последний призрак, которого я бы заподозрил.
– Ревность испытывают не только живые, полковник. Призрака она может свести с ума так же легко, как и человека. Именно это произошло с Вексом.
– Ревность? К кому?
– К Келтро, той тени из Красса, – зарычала она. – И теперь, из-за недальновидности Векса, нам придется вызволять нашего замочного мастера из лап дерзкого тора Баска. Он думает, что можно безнаказанно похищать моих теней. Но он еще пожалеет о том дне, когда узнал мое имя.
Калид уже зашагал прочь.
– Хозяйка, сотня моих людей будет готова через час.
Хорикс подняла руку, останавливая его.
– Полковник, ты забываешь, в какую игру играют в этом городе. Не спеши. Торы и тал не должны осаждать башни друг друга. Это привлечет всеобщее внимание, а оно нам совсем не нужно, особенно если учесть слухи об убийствах и исчезновениях. Мы же не хотим, чтобы нами заинтересовалась Палата Кодекса, верно? Нет, конечно. Мы будем действовать осторожно.
– И что мы будем делать? – недоуменно спросил Калид.
Слова вдовы Хорикс, похоже, слегка его разочаровали.
– Если Баск похитил Келтро, значит, он понимает, какую ценность представляет этот красс. Должно быть, он зачем-то ему понадобился. Поэтому, полковник, мы сыграем на его слабостях – на алчности, гордости и тщеславии. Пусть думает, что я слаба и что рано или поздно забуду об этом деле. Во-первых, мы постараемся его обмануть, и притом весьма неуклюже. Отправим ему записку.
– Не отравленную?
Хорикс постучала одним ногтем о другой.
– Это слишком старая уловка. Нет, мы просто поблагодарим его за предупреждение и сообщим, что готовы продать тень по имени Джеруб. Он откажется, потому что Келтро уже у него. Мы будем донимать Баска до тех пор, пока гордость не воспламенит его гнев. Тогда он пригрозит мне, а я сразу сдамся, потому что я – старуха. Мы заставим его поверить в то, что он победил, после чего отправим ему подарок. А для этого, полковник, нам понадобится дух, и притом хороший. Лучший.
– Дух? – Калид обдумал ее план и, ухмыльнувшись, кивнул. – Очень умно, хозяйка.
– У меня большой опыт. Так, теперь расплавь эту монету и пошли за писцом. Свиток можешь доставить сам. И найди мне духа!
– Слушаюсь, хозяйка.
Хорикс посмотрела ему вслед, и на нее накатила волна удовлетворения – столь же мягкая, как и свет ламп в комнате. Много лет прошло с тех пор, как она в последний раз участвовала в междоусобицах. Похоже, она слишком хорошо вжилась в роль отшельницы и почти забыла, как приятно строить планы, плести интриги и побеждать.
Вдова вытащила из кармана еще одну половину монеты и поднесла ее к свету, заставляя сверкать. Половина монеты Келтро. Она прикоснулась к разделенному символу королевской короны и задумалась.
Страховка – прекрасная штука.
Натянуто улыбаясь, она направилась к выходу. Когда она оперлась о стену, чтобы сохранить равновесие, Векс закричал. Его жуткие вопли преследовали Хорикс, пока она спускалась по лестнице, но она ни разу не вздрогнула. Улыбка на ее лице становилась все ярче.
– Это какая-то хрень.
– Ани, говорю в последний раз: заткни пасть, – прошипел Темса, стукнув тростью по желто-коричневому мрамору так, что несколько служащих, занимавшихся подсчетом монет за нелепо высокими столами, посмотрели на них. Он кивнул им, и каждый служащий поправил на носу очки и продолжил яростно царапать тростниковой ручкой по папирусу.
Джезебел, одетая в новую серую форму, умолкла и сосредоточилась на том, чтобы сидеть прямо и не ерзать. Такая же форма была и на Данибе, но на нем она практически трещала по швам.
Темса посмотрел вдаль – туда, где в противоположном конце зала находилась закрытая дверь; на ней золотые аркийские символы складывались в слово «директор». Ему не нравилось, что она так долго не открывается. Ждать в банках Аракса приходилось почти так же долго, как и в Палате Кодекса, об этом ожидании слагали песни и легенды. Но в очереди, по крайней мере, стояли только бедняки – те, у кого лишь десяток теней, не больше. Темса все еще слышал шум, доносившийся снизу, где принимали обычных горожан.
В банках было на что посмотреть; сам Темса восхищался мрачной архитектурой. Она прославляла смерть, наполнившую хранилища таких заведений, как «Монетный двор Фенека». В залах на верхних этажах потолки были покрыты белым гипсом и сусальным золотом. На серебристых рамах висели фонари, в которых горела ворвань. В них от пола к потолку тянулись шесть колонн из черной вулканической породы, украшенные грудными клетками и протянутыми руками. В их верхней части и у основания висели связки черепов, похожие на виноградные гроздья. Черепа неласково смотрели вниз, на ряды столов.
Эти столы, принадлежавшие знакам и счетчикам монет, были такими высокими, что добираться до них служащие банка могли только по лестницам. Между столами, держа в руках алебарды со сверкающими лезвиями, стояли охранники в доспехах и закрытых шлемах. Охранники молчали, а вот те, кого они защищали, напротив, создавали мощный шум: воздух был наполнен скрипом тростниковых ручек по папирусу и стуком счетов. За высокими столами не было ни одной тени; Кодекс запрещал им как прикасаться к половинам монет, так и охранять их.
Мраморный пол был отполирован до такого блеска, что Темса мог увидеть в нем свое отражение – и уже не раз посмотрелся в него, словно в зеркало. Новый костюм натирал его здоровую ногу. Толстые складки ткани накапливали тепло, и хотя вдоль стены стояли призраки, размахивавшие пальмовыми листьями, Темса уже начал потеть. А тугой воротник… ну, с ним ничего не поделать. Темса сделал в уме пометку, что портного нужно избить.
Вытерев вспотевшее лицо носовым платком, он нашел себе занятие – поправлять серебряные перстни на пальцах. По такому случаю он надел только лучшие. Он даже позволил одной из девушек, работавших в его таверне, подвести ему глаза и нанести румяна на щеки так, как это принято у аристократов. Заметив это, Ани бросила на него убийственный взгляд. Она не понимала, что он участвует в огромном спектакле, и это – его костюм. Его сцена – банк, его роль – успешный и совершенно законопослушный деловой человек, который прибыл на свое первое официальное Взвешивание.
Взгляд Темсы снова скользнул в сторону двери директора. Окна по обе стороны от нее были закрыты ставнями, но Темса видел, что за ними движутся силуэты, подсвеченные светом ламп. Он прищурился, силой мысли заставляя фигуры выйти наружу – и слегка удивился, когда они сделали именно это.
В дверях появился Руссун Фенек, «ручной» знак Темсы, его отец, тор Фенек, а также группа его советников и слуг в расшитых блестками одеждах. Советники устремились в разные стороны, словно крысы с корабля, который пришел в порт после долгого плавания, а Фенеки поспешно двинулись вперед. С ними остался только один – седеющий мужчина со сложно заплетенной бородой и золотой полосой, проведенной от носа к макушке.
Темса поднялся, чтобы поприветствовать их, и даже улыбнулся.
– Тор Фенек, господин Фенек. Начнем?
Отец и сын переглянулись, а старик уставился на ногу Темсы. Много лет и даже десятилетий Темса наблюдал за тем, как люди нервничают, и это научило его читать выражения лиц. Глаза, лбы, губы – все они о чем-то говорили, все они могли рассказать историю. На лице Руссуна он увидел отчаяние и мольбу, а на лице тора – крайнюю степень досады.
Фенек-старший откашлялся.
– Спасибо, что дождались нас, босс Темса… э-э…
– Не стоит благодарности.
– Э-э… спасибо. Прошу прощения за задержку и за то, что мы не сразу приняли ваше предложение.
– Полагаю, это время вы потратили с умом.
– Именно так. Видите ли, мы не часто имеем дело с людьми… с такими душеторговцами, как вы, босс Темса…
– А я уже объяснял, что торговля душами – лишь один из моих многочисленных деловых интересов. С тех пор как я впервые разместил средства здесь, я приобрел заводы, мануфактуры, доки, охранные компании.
И приобрел немалое их число.
– Да. – Фенеку не понравилось, что его прервали, и он с трудом пытался скрыть раздражение.
– Вот почему мы решили позволить вам держать средства в хранилищах нашего престижного банка на постоянной основе, – вставил Руссун. – Годовая комиссия – восемь процентов, как и было оговорено.
Тор Фенек похлопал Руссуна по плечу; тот умолк и опустил голову, но продолжал исподлобья бросать взгляды на Темсу.
– При условии, – продолжил тор Фенек, – что по результатам Взвешивания вы окажетесь на уровне других наших клиентов. Рад сообщить, что мы уже подыскали для вас развесчика. Вот измеритель Нун, он нам поможет.
Темса поклонился, чтобы скрыть волчью ухмылку.
– Очень рад это слышать. Ну что, продолжим?
– Можете подать знак своим людям, господин Темса.
– С удовольствием. Госпожа Джезебел?
Молчание. Женщина тупо смотрела на него. С каждым днем ее глухота усиливалась.
– Ани, тачки?
– Ага.
Темса посмотрел вслед Ани, которая широким шагом направилась к лестнице. Резко свистнув, она привлекла внимание людей, которые стояли внизу в толпе охранников. С криками «Шевелись!» и «С дороги, мать твою!» задыхающиеся от натуги люди подкатили к лестнице четыре большие тачки – не обычные, как у фермеров, а высокие и толстые, украшенные серебром и мореным дубом из Скола. Куплены специально для этого случая. Темса еле сдерживался, чтобы не сойти с ума от счастья.
– Прошу. – Тор Фенек указал на широкую дверь в конце зала. Он уже взглянул на тачки, и пока что не было заметно, что они его поразили. – Комната для Взвешиваний в вашем распоряжении.
Темса и Даниб последовали за Фенеками и счетчиком. Даниб бросил на Темсу взгляд, в котором было лишь чуть больше уверенности, чем в глазах Ани. Темса покачал головой. Ему казалось, что он – сокол, который смотрит на развернувшийся внизу ковер земли, а все остальные – просто животные, которые бездумно плетутся за ним. Он, в отличие от них, видел путь и знал, из чего он состоит – но скоро им все станет ясно. Темса на это надеялся. Ему было невыносимо думать о том, что придется искать нового телохранителя.
Тяжелые позолоченные двери, на которых были вырезаны весы и башни, наполненные тенями и половинами монет, глухо застонали и распахнулись. Большая комната за ними сияла в свете ламп и свечей. Из темной ячейки в противоположной стене протянулась могучая стальная рука. Она уходила далеко в глубь комнаты, и к ней был прикреплен начищенный до блеска медный котел, диаметр которого был равен росту двух человек. В данный момент он находился на уровне голов. Над ним на длинных цепях висели желоба из темного дерева. Длинные, извилистые скаты вели к высоким кранам, которыми управляли люди в белых одеждах и в перчатках.
– Вы отменно организовали работу, господа, – заметил Темса.
Тор встал на помост в углу, чтобы следить за происходящим.
– Действительно. Наша комната для Взвешиваний гораздо старше всех прочих: ее построили более двухсот лет назад.
Руссун подошел к Темсе.
– Монетный двор Фенека работает уже более четырех веков, – негромко сказал он. – Мой отец – его двадцать девятый директор. Мы лично храним десятую часть всех монет Аракса. Монетный двор просто не может принимать… кого попало. Мы постоянно отказываем и торам, и тал.
– Ну что ж, давайте посмотрим, что скажет счетчик Нун. Уверен, что после Взвешивания монетный двор будет рад, что я стал его клиентом.
Краем глаза он заметил, что тор Фенек качает головой.
– Что-то не так, тор?
– Господин Темса, здесь всего четыре тачки. Я очень сомневаюсь…
Темса повернулся к Данибу и щелкнул пальцами.
– Скажи Ани, пусть везут остальное.
Когда в комнату устремился поток людей, на лице тора отразилось сильнейшее разочарование. Через несколько минут перед работниками в белом стояли два ряда по тридцать тачек. Позолоченные двери с грохотом закрылись.
– Приступайте! – крикнул Фенек, не сумев удержать себя в руках.
Пока Ани и Даниб отпирали тачки массивными ключами, к ним направились люди в белом. Отодвинув в сторону солдат Темсы, они покатили тачки по скатам в сторону кранов и принялись точными, отработанными движениями сыпать содержимое тачек в желоба.
Звон монет звучал словно музыка; это был концерт, которым могли наслаждаться только богачи. Темса не раз видел свои богатства, сложенные в погребах, но только сейчас их собрали в одном месте, только сейчас река из медных монет с грохотом падала в котел. Кроме того, он никогда еще не был так богат.
Боран Темса не сидел сложа руки.
Четыре имени были вычеркнуты из списка Культа. Четыре не обладающих особым влиянием аристократа стали жертвами, которые помогли Темсе осуществить свои планы. Их имущество Темса забрал себе, выбил кое-какие суммы из должников, и в результате в его погребах теперь хранились не тени, а половины монет. Аристократы признавали только их – не серебро, не шелка, не поклонение людей, а власть над мертвецами. Кто такой император, если не человек, обладающий огромными богатствами? Он не бог, не могучий воин и не великий оратор. Он просто богач. Повелитель мертвых.
Поток монет тек, не переставая. Это зрелище заворожило Темсу, и он лишь изредка отрывал взгляд от него, чтобы посмотреть на тора Фенека. Тот все больше мрачнел: до него что-то начало доходить. Его вид доставлял Темсе немалое удовольствие.
Темса не мог бы действовать так смело, если бы не знал, что ему покровительствует ее высочество будущая императрица. Он отправил ей записку, в которой было лишь одно слово: «Договорились».
Телохранители Темсы, конечно, были ошарашены. Скорее всего, они и представить себе не могли такое количество монет – и все же оно сейчас было перед ними и падало вниз, словно два медных водопада. Даже Даниб и Ани раскрыли глаза от изумления, особенно огромный призрак. Темса предположил, что тот сейчас представляет себе все души, которые связаны с этими монетами. Думает о том, кто они… чем занимались… и о прочей ерунде. Темсе на это было плевать. Важно только то, что монеты здесь и что они принадлежат только ему.
Когда поток наконец иссяк и по желобам, лязгая, покатились последние монеты, Темса хлопнул в ладоши. Огромный котел был так нагружен, что опустился в нишу в каменном полу. Монеты превратились в холмик, металлические склоны которого пылали в свете ламп и свечей.
Счетчик наконец оторвался от своей записной книжки и приступил к измерениям. Широким шагом он обошел котел, осмотрел его со всех сторон, а затем повернулся к стене: там висела шкала, у которой подрагивала тонкая металлическая игла. Напевая что-то себе под нос, Нун проверил положение иглы и сделал пометку в своем папирусе.
– И какой вес? – громко спросил тор Фенек, сложив ладони рупором.
Нун торжественно подошел к помосту. Темса не услышал число, которое он прошептал, и не увидел символы на папирусе. Фенек выпрямился и поправил шелковый платок на шее. Его загорелое лицо порозовело.
– Знак Фенек, принесите журнал порабощений за эту неделю.
Он даже не сказал «сын». Все официально, все по делу.
– Слушаюсь, тор.
Руссун поспешно вышел из комнаты в примыкавший к ней кабинет отца и вернулся с тележкой, на которой лежал тяжелый свиток размером с бочку. Нун помог ему прикрепить свиток к скобе, вбитой в стену, и вместе они развернули его на мраморном полу. Темса вгляделся в символы, тянувшиеся мимо него. Имена, числа, даты, написанные тонкими, таинственными каракулями счетчиков монет, знаков и измерителей.
Нун, молчаливый, словно камень, стиснул руки и принялся бродить вдоль списка имен. Раздраженно засопев, Фенек спустился с помоста и присоединился к нему. Тор что-то пробурчал, а затем двинулся в сторону стены, загибая пальцы.
Когда Нун остановился, чтобы написать что-то на чистом крае журнала, Темса не увидел, большое ли это число или маленькое. Он все понял только тогда, когда измеритель встал и кивнул Фенеку.
– Ваше Взвешивание завершено, – сдавленным голосом произнес тор Фенек, фальшиво улыбаясь. – Вас пересчитали. Вы удовлетворяете требованиям. Добро пожаловать в общество благородных людей, тор Темса.
Темса низко поклонился.
– Благодарю вас, тор Фенек. И вас, измеритель Нун. На каком уровне я нахожусь?
Подойдя к тору, он протянул ему руку, и тот после паузы холодно пожал ее. Желая позабавиться, Темса крепко ее стиснул. Фенеку настолько это не понравилось, что он пошатнулся и ахнул.
– Скажите, каков мой уровень?
Свободной рукой Фенек указал на точку в списке между тал Джиаб и тором Ренином.
– Двадцать тысяч четыреста девяносто шесть, – сообщил Нун.
Темса наклонился к свитку и нашел знакомое имя; над ним располагался всего лишь десяток имен.
– А где находитесь вы, господин?
Фенек указал куда-то дальше, в нижнюю часть свитка.
– Вон там.
– И сколько это?
Тор молчал так долго, что Нун решил заполнить паузу:
– Девятнадцать тысяч и четыре.
На этот раз Темса не стал прятать волчью усмешку.
– Ясно. Ну что ж, директор Фенек, всего вам хорошего. Еще раз благодарю вас за то, что решили оберегать мое состояние, поместив его в такое престижное хранилище. Полагаю, вы не только тщательно подбираете клиентов, но и держите их средства под надежной охраной?
– Уровень защиты у нас выше, чем в любом другом банке Аракса. У нас шесть хранилищ, которые расположены одно в другом. Во всех Дальних Краях нет более крупного помещения, если не считать убежища императора, – заявил Фенек.
– Отлично, – ответил Темса.
Он наконец отпустил руку тора и решительно зашагал к дверям. Люди, толкавшие тачки, и его телохранители окружили его, трогали его за плечи, когда он проходил мимо. Темса не препятствовал им, а, напротив, беззастенчиво наслаждался торжеством. Его костюм, похоже, был очень ему к лицу. Но когда Темса в последний раз взглянул на сверкающую гору – на свое состояние – он почувствовал, что вполне заслужил звание тора. Он заработал его кровью, потом и слезами – да, не своими собственными, но это не значит, что он не может порадоваться своему счастью.
– Похоже, теперь тебе нужна только башня, – буркнула Ани.
Темса ухмыльнулся.
– Знаешь что, дорогая? Это неплохая идея. Давай посмотрим, что сегодня нам предложит тал Хейю-Небра, узнаем, как соотносятся предложения Сизин с планами Культа. Возможно, тал будет настолько щедра, что одолжит мне свой дом – до тех пор, пока я не найду что-нибудь получше. По-моему, в последнее время в «Плите» стало тесновато.
Ани долго не отвечала, и Темса уже решил, что она не расслышала его слова.
– Я же говорю: ты движешься ужасно быстро, и это меня тревожит.
В следующий шаг Темса вложил все свои силы, и его нога высекла искру из мрамора. Эхо от удара полетело по залу, и счетчики монет подскочили от неожиданности.
– Ани, я плачу тебе не за это. Тревожиться – моя работа. А ты занимайся тем, что у тебя получается лучше всего, например рубить людям головы.
Говорят, что ни одни ворота не могли остановить Пленопса Разрушителя. Кое-кто утверждает, что у него был самый острый топор в Круглой земле, который разрубал самые нити души. Другие говорят, что у него был боевой клич, от которого дверные петли и замки разваливались на части. Но все мы, кто его видел, кто стоял рядом с ним на Удушливых равнинах, все мы знали, что это не так. Сотня порабощенных душ была внутри него, и он повелевал каждой из них. Только в бою он спускал их с поводка и рвал двери на части, приняв облик, который не был похож ни на него, ни на человека. Первые строки эпического произведения
С говорящим мечом одна беда – его сложно заткнуть. Видят мертвые боги, придушить его невозможно.
Тот факт, что мы с ним вместе оказались в заточении, похоже, открыл в нем какие-то шлюзы, сдерживавшие словесный поток. В течение двух дней эта штука болтала без умолку и поведала мне как историю всей своей жизни, так и многое другое. Дело осложнялось еще и тем, что меч прожил около трехсот лет – и это только после того, как его поработили – и он, похоже, твердо вознамерился рассказать мне о каждой секунде своих страданий.
На второй день моя голова уже окончательно прилипла к двери гардероба; я засыпал от скуки, а меч продолжал трещать о господине Таком-то и генерале Сяком-то, или о битве, которая произошла Хрен-Знает-Где. Чужие истории меня вообще не интересуют – кроме тех случаев, когда они помогают мне взломать дверь или получить что-то блестящее и дорогое – но, несмотря на мое вежливое покашливание и на все мои возгласы, меч снова и снова направлял разговор к своим историям.
И к проклятой поэзии. Раньше я думал, что моя ненависть к поэзии уже достигла предела, но меч доказал, что это не так, декламируя плохо рифмованные, хромающие на обе ноги стишки. Они, похоже, заменяли ему знаки препинания.
– А затем я достался его сыну, вице-королю Рине, которому я был нужен не больше, чем богачу – медный грош. Три года я провалялся без дела в ящике, и лишь изредка на меня глазели те, кто приезжал в его поместье. Кстати, поместье было такое роскошное…
Умирая от скуки, я врезался головой в деревянную дверцу, и меч ненадолго умолк.
– Господин Базальт?
– Мм…
– У вас все хорошо?
– Лучше не бывает.
– Отлично. Так, на чем я остановился?.. Ах да. Рина…
Мой лоб снова ударился о дверцу.
Я почти обрадовался, когда, громко топая сапогами по мягкому ковру, за мной пришли люди Баска. Меч немедленно затих. Через щель я следил за тем, как они выстраиваются перед гардеробом, сжимая дубинки в руках.
Баск в синей бархатной куртке, украшенной золотыми цепями, вошел в комнату с высоко поднятой головой, потирая руки от нетерпения. Он подал знак своим людям, и они вытащили меня из деревянной тюрьмы.
– Нужно еще что-то открыть, да, Баск?
Кто-то врезал мне дубинкой в челюсть, напоминая мне о том, какое положение в обществе занимает Баск.
– Тор Баск, – пробормотал я, превозмогая боль.
– На самом деле да. Прибыла новая партия товара с Разбросанных островов, и в ней есть один сейф, который, возможно, тебя заинтересует.
«Заинтересует» – слишком сильно сказано, но если это позволит мне побыть в тишине и убить время, то я не против. Я верил, что нужен вдове, и чем дольше тянулись часы, тем сильнее я рассчитывал услышать лязг доспехов и хриплый голос Хорикс, который требует вернуть меня ей. И раз уж я здесь, то можно и потренироваться.
– Покажи мне сейф.
– Умница, хороший призрак.
На этот раз меня потащили не вверх по лестнице, а вниз, и у меня появилась возможность осмотреть дом Баска. Это был не величественный шпиль, как у Хорикс, а скорее особняк, на котором, словно бородавки, то здесь то там выросли башенки и флигели. По цвету камней в стенах можно было определить, где именно начинались пристройки.
Коридор, по которому мы шли в приземистую башню, был обставлен так же безвкусно, как и все прочие помещения. Слуги-призраки, мимо которых мы проходили, глазели на нас. Похоже, у Баска не было привычки снабжать своих теней одеждой, абсолютно голые тени, занимавшиеся уборкой и полировкой мебели, печально смотрели на мою запыленную сорочку.
Двери, которые Баск атаковал, вооружившись связкой ключей, были сделаны из прочного красного дерева и окованы сталью. Четыре замка щелкнули один за другим, и охранники открыли двери. В комнате у стен стояли стеллажи, набитые всевозможными предметами, к каждому из которых был привязан ярлычок из папируса с номером.
– Пришли, – объявил Баск.
На пьедестале стоял куб из серого металла; его грани были размером с ладонь. Посреди покрывавших его узоров находилась одинокая замочная скважина, которая смотрела на меня словно глаз.
– Это он? – спросил я.
– Келтро, пусть его простота тебя не обманывает. От такого мастера, как ты, я жду многого. – Баск повернулся к ближайшему охраннику и взял у него дубинку. – Оставьте нас!
Я посмотрел вслед уходящим телохранителям. Ни один из них, похоже, не был особенно рад тому, что их тор остается наедине с украденным призраком, – но приказ они все равно выполнили. Я предположил, что дело не в какой-то особенной преданности, а просто в том, что он платит им за работу.
– Сейф, Келтро.
В ответ я промычал какую-то непристойность. Баск протянул мне инструменты, и я едва удержался от того, чтобы не выхватить их.
Как я и предполагал, сейф оказался простым. За несколько секунд я проверил его сувальды, нашел прорези и начал его вскрывать. Через пару минут его крышка распахнулась; наружу с шипением вылетел затхлый воздух.
– Я же говорил, – вздохнул я и сделал шаг назад. Баск стоял неподвижно, не обращая внимания на свой трофей. Он не сводил с меня глаз, и мне показалось, что он замышляет недоброе. – В чем дело?
– Почему ты так нужен Хорикс? Она знает, кто ты?
Притворяться дурачком – это целое искусство. Тут нужно вовремя пожимать плечами, говорить полуправду и не выдавать своих эмоций – и все эти элементы должны быть в правильном сочетании. Я пожал плечами.
– Ну конечно знает, – сказал Баск. – Твоя половина монеты у нее, но она до сих пор не наказала тебя за побег. Я ждал, что она это сделает, и поэтому сразу приказал тебе открыть мое главное сокровище. Однако прошло уже несколько дней, а она даже не дернулась.
– Может, она не заметила, что я исчез?
Это, конечно, был бред. Старая кошелка держала меня на таком коротком поводке, что живой человек давно бы задохнулся.
– Подобная мысль тоже приходила мне в голову, и я тоже так думал, пока мне не принесли вот это. – Баск достал из кармана маленький свиток. Судя по складкам, свиток развернули, свернули, смяли в припадке гнева, а затем снова расправили. – Это, – сказал Баск, – послание от твоей бывшей хозяйки. Она предлагает тебя продать.
– Ясно.
Больше я ничего не сказал. Если честно, то я не мог понять, как Хорикс собирается продать призрака, которого у нее нет и который ей зачем-то нужен.
– Записку принес не кто иной, как полковник ее охраны. Передал прямо мне в руки.
– Я, как и ты, тоже без понятия.
Баск нахмурился.
– Тень, я не говорил, что я без понятия. Напротив, я очень многое понимаю. – Он обошел вокруг меня и пьедестала. – Когда я впервые поднял эту тему в разговоре, она отказалась расстаться с тобой, а теперь, когда ты у меня, ей вдруг вздумалось тебя продать. Это уловка. Проверка.
Теперь я понял, какую игру ведет вдова: если Баск передумает, то будет выглядеть подозрительно, а если согласится купить меня, то двинется по пути, который выбрала для него Хорикс.
– В нашем городе в подобные игры просто так не играют. Торы и тал не занимаются пустяками, да и призраков похищают постоянно, они все время переходят из одного дома в другой – сотня здесь, сотня там. Какое значение имеет одна тень, если у аристократа их тысячи?
Я почувствовал, что это риторический вопрос, и поэтому не стал раскрывать рот.
– Знаешь, что мы, аристократы, делаем, если у нас незаконно отобрали тень? Расплавляем твою половину монеты. Отправляем тебя в бездну. Но ты, напротив, в целости и сохранности. Это означает, что ты ей нужен, и я желаю знать – зачем.
Я пожал плечами.
Баск угрожающе поднял дубинку.
– Возможно, ей я нужен затем же, зачем и тебе, – предположил я.
Мне совсем не хотелось, чтобы меня снова ударили. Челюсть у меня до сих пор ныла, а перед глазами плыли белые точки.
– Именно! – воскликнул Баск. – Но вот вопрос, Келтро: почему? Возможно, тал Хорикс – загадка, отшельница, хамоватая старая кошелка, но те, кто сталкивался с ней, ее уважают и даже боятся. Однако она не бывает ни на балах, ни в театре. Она редко выходит из своей башни – только в тех случаях, когда идет на рынок душ. Она уже год не проводила Взвешиваний. Я знаю одно: она не скупает краденое и не похищает души. Так зачем ей понадобился ты?
Я снова пожал плечами, и на этот раз дубинка ударила точно в цель – прямо по моим плечам. Я рухнул на пьедестал, и моя голова с глухим звуком врезалась в сейф.
– Давай попробуем еще раз. Зачем ей такой замочный мастер, как ты?
– Возможно, причина в том, что я готовлю вкуснейшее рагу из долбаного кролика.
Я получил еще один удар дубинкой. Баск выбивал меня, словно пыльный ковер, пока я не упал на колени. Каждый удар заставлял меня корчиться от боли. Устав, Баск отошел, тяжело дыша, и принялся поправлять куртку и заново укладывать свои редеющие волосы.
– Не терплю теней, которые забывают свое место. И я выяснил, что дубинка творит с ними чудеса.
– Мм, – отозвался я, борясь с болью.
– Зачем ты ей нужен?
– Не знаю! – Дубинка треснула меня по черепу. Мое лицо встретилось с полом. – Это правда!
– Выкладывай все, что знаешь! – завопил Баск мне в ухо. – Она хочет провернуть ограбление?
– Нет!
Странное чувство преданности не позволило мне выдать то немногое, что я знал. Возможно, я не мог забыть про будущее, которое она мне предложила; про свободу, которую Баск никогда мне не даст.
– Ладно, ладно! – Я поднял руки, трясясь от страха сильнее, чем мне бы хотелось.
Боль – превосходное средство испытать масштабы души человека. Моя всегда была ближе к той части спектра, где находятся трусы. Лучше бежать, чем драться, я так считаю. Подобное качество могло бы уязвить чью-то гордость, но лично меня оно спасало бесчисленное множество раз. Я прекрасно понимал, какой ценностью обладает трусость… и ложь.
– Она, как и ты, поручала мне открывать ящики. Там были только фамильные драгоценности, ничего больше.
Мои слова, похоже, Баска не убедили.
– Фамильные драгоценности.
– Шкатулки, украшенные самоцветами, и все такое. Старье из ее коллекции.
– Я тебе не верю.
– Да мне плевать, во что ты там веришь! – воскликнул я, свирепо глядя на него. – Хорикс придет за мной не потому, что я для нее важен, а потому, что я принадлежу ей. Она не допустит, чтобы ее обворовывали.
Я никогда еще не видел, чтобы лицо Баска так расплывалось в улыбке. Он оскалился, обнажив неестественно белые зубы.
– Она – старая затворница, неопытная и упрямая. Ей хочется поиграть? Я не против. И пока идет наша игра, я заставлю тебя открывать все замки, которые мне попадутся. Ясно, Келтро?
Я бросился на него. Не очень понимаю, чего именно я хотел достичь, но внезапно я понял, что уже тяну к нему руки, пытаясь найти его горло. Мною управляли гнев и разочарование, и в тот миг я узнал, что такое «преступление на почве страсти». Да, я лишился своей бренной оболочки, но зверь, сидевший во мне, похоже, выжил. Под слоем цивилизованности в нас скрыта дикость предков – и моя дикость проявилась в полной мере.
Баск попытался отбиться дубинкой; он был слишком потрясен и даже не подумал позвать солдат. Я почувствовал, как медь ударила меня по запястьям, но желание задушить ублюдка заставило меня забыть про боль. Я негромко зарычал от ярости.
Он снова обрел дар речи.
– Назад! Назад, я сказал!
Я продолжал тянуться к нему.
– Охрана!
Ноги Баска в модных туфлях заплелись, и он шлепнулся на задницу, вытягивая дубинку вперед. Тыльной стороной кулака я отбил его оружие в сторону, и оно полетело прочь по мраморному полу. Боль вонзилась мне в руку, словно наконечник копья. Ноги Баска переплелись с моими, и я упал на него, все еще пытаясь схватить его за горло.
Я так стремился вцепиться в белую шею под бархатным воротником, что даже не заметил, как мои пальцы протыкают его кожу. Нет, не протыкают – проходят сквозь нее. Мои светящиеся пальцы ушли глубоко в его глотку – настолько, что я наткнулся на упругие стенки его трахеи и почувствовал, как кровь в его венах ритмично течет по моим парам.
Этого оказалось достаточно, чтобы я на миг остановился – и за этот миг я почувствовал ледяные пальцы на моем собственном горле, ощутил, как в моей груди бьется испуганное сердце. Я отчаянно попытался сделать вдох. Меня окружал холод, картинка перед глазами посинела. За облачком пара я увидел чье-то разгневанное лицо.
Мое собственное.
Я едва заметил, как телохранители оторвали меня от тора. Мое тело вспыхнуло в тех местах, где к нему прикоснулись их перчатки с нитями меди, но боли я не почувствовал. Баск все еще корчился, лежа на полу, и с каждым шагом, который отделял меня от него, я ощущал, как жизнь утекает из меня. Мои руки дергались одновременно с его движениями, повторяли их.
– Уберите его отсюда. Уберите! – завопил он.
Его горячее дыхание вырывалось из моего рта.
Не знаю, какая магия связала нас, но эту связь разорвала хлопнувшая дверь. Меня сбросили с лестницы, и я приземлился рядом с двумя призраками, которые несли ведро с грязной водой. От удивления они пролили ее, намочив мою сорочку.
Я позволил охранникам оттащить меня в гардероб. Если честно, я был слишком потрясен, чтобы как-то им противостоять, и поэтому не сопротивлялся, когда они втолкнули меня в темноту и заперли дверь. Я стоял, раскрыв рот; мои глаза были открыты, но я ничего не видел. Я был слишком занят тем, чтобы привести свой разум в хоть какое-то подобие порядка.
Меня кто-то окликнул. Возможно, этот голос уже давно звал меня, но сейчас я впервые его услышал.
– Я говорю: Келтро, у тебя все хорошо?
Проклятый меч.
– Что произошло? – спросил он.
– Я…
Я умолк, поняв, что ответить мне нечего. Мои собственные умозаключения по-прежнему казались слишком нелепыми, невероятными, и все же…
– Они причинили тебе боль? Баск однажды показал мне кузницу и опустил меня в огонь…
Мысль о том, что сейчас я услышу новые истории, переполнила чашу моего терпения.
– Заткнись. Хоть на секунду заткнись.
И даже сейчас меч не мог допустить, чтобы последнее слово осталось за кем-то другим.
– Ну и ну!
– Послушай… ты. – Я вдруг понял, что, слушая его болтовню, я так и не узнал его имя. – Как тебя вообще зовут?
– У меня много имен – Черная Смерть, Абсия, Йер-а Анкоу. Когда-то меня называли Костеруб…
Я нетерпеливо замахал руками.
– Неважно. Пока не выберешь одно из них, буду звать тебя «Острый».
– Острый?
– Ты же мертвопорабощенный, верно? Тебя поместили в безжизненный, неодушевленный предмет.
– Об этом можно и не напоминать, но да, я – душа-клинок.
– Ты хоть раз слышал про призрака, тень, которых связали с кем-то живым?
– Да, были животные – лошади, соколы, собаки. Это называется «чужеродное порабощение», помнишь?
– Да, я знаю. Но я не про животных, а про людей, живых людей.
Острый задумался.
– Я слышал пару историй… – осторожно протянул он.
– И что за истории?
– Ничем хорошим они не заканчивались. Палата Кодекса запретила никситам заниматься этим за несколько веков до того, как меня поработили, – а может, даже раньше. Более того, есть одна эпическая поэма о том, почему они…
Я заскрипел зубами с такой силой, с какой вообще можно скрипеть облачком пара.
– Нет, никаких поэм! Просто рассказывай как есть.
– Ну, это было как-то связано с религией – то есть с тем, о чем аркийцы не думали уже много лет, с тех самых пор, как объявили о смерти богов. Похоже, раньше боги были среди нас; они вселялись в тела людей, испытывали тех, кого встречали на своем пути. Никситам и Палате Кодекса это не понравилось; они решили, что с помощью такого колдовства люди пытались действовать как боги.
– И что стало с теми людьми?
– Для тени ты очень мало знаешь о порабощении.
– Мне все это еще в новинку.
– Ну так вот. Тело создано только для одной души, не для двух – и похоже, что такие штуки могут проделать только боги. Истории гласят, что люди сходили с ума, что за несколько дней их тела сгнивали изнутри. Кто-то разрывал себя на части голыми руками, сражаясь с чужой душой. Почти в каждом случае погибали обе души – навсегда.
Я инстинктивно ощупал себя, проверяя, на месте ли я и не начал ли гнить. Ну а безумие… я ведь уже разговаривал с мечом. Задумываться об этом я не стал.
– И как они это назвали? Живопорабощение?
– Вселение, Келтро. Это назвали «вселение».
Вселение. Я снова и снова крутил в сознании это странное слово, словно заводную игрушку, разбирал ее на части и снова собирал.
Острый умолк. Возможно, сейчас он слышал, как лязгают шестерни в моем мозгу. Когда же молчание слишком затянулось, он заговорил – и в его голосе зазвучали нотки страха.
– А почему ты спрашиваешь?
Я вздохнул, еще не до конца веря в происходящее. Твою мать. Терпеть не могу, когда кто-то оказывается прав – особенно боги.
– Потому что, господин Меч… Острый… я, кажется, только что вселился в тора Баска.
Порабощение душ открыли несколько веков назад, и с тех пор строительство хранилищ и производство дверей превратились в важную отрасль промышленности.
По мере того как люди утрачивали доверие друг к другу, а аристократы становились все более оторванными от мира, они верили, что мастера, создающие убежища и двери, защитят их самих и их монеты. Телохранители и наемники также стали много зарабатывать, и из Скола, Красса и с Разбросанных островов в Аракс хлынул поток воинов, готовых защищать того, кто заплатит им больше.
Песчаная буря одолела Просторы за несколько часов; она сжала хижины и многоэтажные дома своими желтовато-коричневыми челюстями и проглотила.
Не насытившись, она потянулась к вершинам города, и солнце соскользнуло в море, оставив Аракс защищаться в одиночку.
Могучие башни превратились в каналы для ветра, выжимавшие из бури еще больше ярости. Воющий ветер и ревущий, больно кусающий песок врезались в ставни, заставляя их дребезжать. Улицы опустели; на них остались лишь тени, которых под вечер отправили с поручениями бессердечные хозяева, а также несчастные, у которых не было ни башен, в которых можно спрятаться, ни дверей, которые можно захлопнуть за собой. Брошенные телеги и навесы торговцев катились кубарем по улицам, усиливая грохот беспощадного потока воздуха.
Столкнувшись с холодным океаном, буря устремилась вверх и захватила самые высокие башни.
В оранжевой тьме, накрывшей район Куара, одинокая фигура с трудом пробиралась к башне, похожей на витую раковину моллюска. Сражаясь с ветром, фигура пошатнулась, закачалась, но затем нашла в себе силы идти дальше. Вытянув руки, она нащупала стену, а затем зашагала боком, переставляя ладони, пока не нашла арку.
За аркой находился внутренний дворик, который уже превратился в песчаный вихрь; облако песка скрывало все, кроме двух накрытых колпаками ламп у двери. Кулак ударил по железным панелям. Ветер дважды сгонял фигуру со ступенек, но она каждый раз возвращалась, чтобы снова и снова стучать в металлическую дверь, покрытую мелкими отметинами.
– Прошу вас! – крикнул женский голос, заглушенный куском материи и ревом бури. – Помогите!
Лязгнуло железо, и в двери открылось окошко. Мутный воздух разрезали лучи света. За решеткой появился мужчина, но он сразу же отшатнулся, получив пригоршню песка в лицо. Когда его кашель стих, послышался грубый голос:
– Что надо?!
Женщина прижалась лицом к решетке.
– Прошу убежища!
– Прочь, нищенка!
– Я не нищенка!
Она сдвинула вбок тряпичную маску, показав губы и глаза, накрашенные молотым лиловым кварцем.
– Я – дочь тал Патры! Укройте меня! Аристократы должны помогать друг другу!
Окошко с щелчком закрылось. Женщина забарабанила кулаками по железной двери от гнева и отчаяния.
– Дайте мне убежище! Мой отец будет перед вами в долгу!
Перекрывая шум бури, мощно лязгнули скрытые в двери шестерни. В центре дверного проема вспыхнула полоска света; в этой тьме она ослепляла.
Двое людей в капюшонах и масках поманили ее:
– Входи, талесса Патра!
Женщина застыла на пороге; ее плащ потрескивал от порывов ветра.
Вежливости хватило ненадолго.
– Заходи, женщина! Бегом в дом!
Та из двух фигур, что была поменьше, набралась храбрости и вышла наружу, чтобы взять женщину за руку.
– Чего ты ждешь… ох!
Из горла человека вышло лезвие кинжала, а за ним последовала дуга темной крови. Человек прижал ладонь к ране; на его лице было написано недоумение. Моргнув, он опустился на колено перед женщиной, булькая и захлебываясь собственной кровью.
Тем, кто находился внутри башни, происходящее могло бы показаться внезапно начавшейся романтической сценой, если бы не кровь, которую ритмично выталкивало наружу слабеющее сердце.
– Вот срань! – крикнул второй охранник, толкая тяжелую дверь обеими руками.
Раздался грохот: кулак, закованный в сталь, встретился с железом. Охранник повалился назад и заскользил по мраморному полу. Вслед за женщиной в свет лампы вышла огромная фигура, закованная в стальную броню и с шипастым шлемом на голове. Между частями доспеха виднелось голубое свечение; в тех местах, где на него попадал песок, оно тускнело, становясь зеленым. Огромным копьем призрак с одного удара проткнул насквозь охранника, и тот с воплем упал.
Мимо женщины, стоявшей на пороге, в башню хлынули новые фигуры – стена из черной кожи и кольчуг, ощетинившаяся острыми предметами.
– Отлично, моя дорогая! – воскликнул кто-то, перекрикивая лязг металла.
Полетели белые искры, и из дымки появился человек. Свет ламп заиграл на медных когтях.
Боран Темса снял маску и одобряющим жестом положил руку на плечо женщине-официантке, которую он на время забрал из своей таверны. Женщина была высокая, и ему пришлось тянуться.
– Великолепно, Балия. Я знал, что ты умеешь не только выжимать серебро из пьяниц. Похоже, у тебя есть и другие таланты.
– У меня их очень много, босс Темса. Тор Темса.
Сделав реверанс, Балия взяла Темсу под руку и позволила ему завести себя в башню.
Стена из кожи и доспехов расступилась, открыв им дорогу в широкий внутренний двор, выложенный мрамором с красными прожилками. По двору, словно желтая плесень, уже распространялся песок. Из ниш на них смотрели статуи, сделанные из гипса; на их бледных лицах застыли гримасы отвращения. Между статуями висели длинные – от пола до потолка – плотно натянутые полосы алого шелка. Символы, нарисованные на гладких стенах, складывались в истории, узнавать которые Темса совсем не хотел.
– Какой шик, – заметил он, с трудом задирая голову и глядя по сторонам.
Темсу залил голубой блеск, и кто-то зарычал у него за спиной. Даниб вытащил копье из лежавшего у двери трупа; кровь стекала с наконечника и собиралась в лужу на полу. Вопль охранника разбудил прислугу, и на верхних этажах затопали сапоги. Даниб искоса посмотрел на своего хозяина.
Темса взмахнул рукой, словно отгоняя песчаную муху.
– Конечно, можно, старый друг. Мы же не гобеленами пришли любоваться, верно?
Призрак устремился вперед, лязгая сталью. Люди Темсы рассыпались цепью у него за спиной; они срывали с себя маски, радостно ухмыляясь. Похоже, что происходящее нравилось им почти так же, как и Темсе. Почти.
Темса остался во дворике и, положив руки на трость, беспечно наблюдал за тем, как его люди разбираются с охранниками, бегущими вниз по лестнице. Каждый раз, когда звенела сталь или раздавался предсмертный вопль, Балия крепко сжимала его руку.
У обученного человека есть один недостаток: если его, например, научат резать и рубить определенным способом, его действия будут ограничены этими правилами. Овладев каким-то методом, он оказывается в западне, для него бой превращается в бальный танец – один из тех, которые танцуют аристократы.
Вот почему Темса предпочитал необученных головорезов. Они не цеплялись за правила, не принимали заученные позы. Их движения были похожи не на танцы знати, а скорее на пляски кочевников из пустыни или дикарей с далеких островов. Обученный человек ничего не мог противопоставить подобному варварству.
Скачки, прыжки, грязные приемчики – все это помогало людям Темсы порезать охранников на куски. Даже когда их противники, дрожа, падали на пол, головорезы не останавливались, пока не отрубали им конечности – вместе с броней и всем прочим. Вниз по лестнице текла река из кусков мяса, крови и дерьма.
В сопровождении Ани и Балии Темса прокладывал себе путь среди тел. Если кто-то еще шевелился, Темса пускал в ход свои золотые когти. Когда через несколько дней тени убитых естественным образом выйдут наружу, он отправит их на юг, в стоящие посреди пустыни шахты. Там их историю никто не услышит.
Они поднимались все выше, захватывая этажи башни, убивая одного охранника за другим. Вскоре Балии опротивел вид крови, и ей пришлось вернуться во внутренний дворик. Эхо ее рвотных позывов разносилось по лестнице. Тени на коврах и в нишах падали ниц, не желая умереть еще раз. Их Темса не трогал: товар не должен пострадать.
Ее они нашли на одном из верхних этажей башни, где раковина моллюска утончалась, превращаясь в спиралевидный шпиль. Тал Хейю-Небра даже в лучшие времена была морщинистой и скрюченной женщиной, а сейчас же напоминала больного проказой. Скрюченная, словно ручка ведра, она сидела на коленях и размахивала сложенными вместе руками. Если бы не шелковые простыни, в которые она была замотана, Темса, возможно, бросил бы ей самоцвет, приняв за нищенку. «Интересно, чем она так разозлила будущую императрицу, если та включила ее в список?» – подумал он.
– Тал! Как это мило с вашей стороны – принять нас в столь позднее время.
Хейю не умоляла, как могло показаться, а молилась – бормотала какую-то банальщину, обращаясь к старым богам.
– Вижу, вы застряли в прошлом. Разве вам не сказали, что боги мертвы?
Вздохнув, Хейю распрямилась, чтобы посмотреть на людей, столпившихся в ее спальне.
– Господин, смелость – это качество, свойственное глупцам.
– Или храбрецам, – ответил Темса, почесав бороду. – Как бы то ни было, я уже здесь, и нам нужно разобраться с одним делом.
– С делом? – фыркнула Хейю. – Вы имеете в виду убийство? – Вам не хуже моего известно, что наши правители и аристократы давным-давно превратили убийство в прибыльное занятие. Я просто следую их примеру.
Старая тал неуклюже слезла с постели. Темса взял лежавшую рядом трость и протянул ей. Ее красные, остекленевшие глаза спокойно и осуждающе взглянули на него. Страха в них не было.
– Доведите дело до конца, – сказала она. – Бандитов я ни о чем умолять не буду.
Темса погрозил ей пальцем.
– Не так быстро, моя дорогая тал. У меня есть вопросы, мне нужны подписи. Не думайте, что я какой-то портовый душекрад. Все это уже в прошлом. Как я и сказал, нам нужно разобраться с делами. Из надежных источников мне известно, что у вас есть хранилище. Человек, который цепляется за прошлое, не станет полагаться на банки, верно?
Должно быть, Хейю впервые в жизни засомневалась. Темса понял это, видя, как дрожат ее губы: ее вера в правосудие пошатнулась. Она дерзко вздернула голову – возможно, она верила не только в богов, но и в ма-ат. Полоумная.
– Делайте свое черное дело.
Темса подошел к ней так близко, что их носы едва не столкнулись.
– Госпожа, именно так я и собираюсь поступить.
Он щелкнул пальцами, и его люди вынесли Хейю из спальни. Даниб снова навис рядом с ним; с копья капала рубиново-красная кровь.
– Расколоть ее будет непросто, – заметил Темса. – На солнце эти старые клячи становятся твердыми, как кремень.
Призрак молчал, но в его синих глазах скрывался целый мир смыслов.
– Мой старый друг, ты отлично поработал. Скоро настанет черед Хорикс. Ну что ж, давай приступим.
За дрожащими окнами продолжала реветь мощная и безжалостная буря.
Прежде чем убить своего отца, принц Фаразар женился. Его невестой стала Нилит Райкхар, Повелительница Сараки, вторая дочь Конина, короля Красса.
Это был не только брак, но и сделка; таким образом старый император Милизан позволил Конину сохранить свои владения и мир между двумя странами. Его сын не нарушил договор и воевал не с Крассом, а с Разбросанными островами.
– Я думал, что император красивее. На серебряных монетах ты выглядишь лучше.
– Да пошла ты нахер, птица.
Фаразар двинулся обратно к фальшборту – это слово они узнали у Гираба. Нилит подавила смешок. Непристойности, которые изрыгал рот – или клюв – Безела, – стали усладой для ее уставших от ворчания ушей. Хотя они мало общались и его верность по-прежнему вызывала сомнение, Нилит, конечно, уже прониклась к нему симпатией.
Сокол задумчиво почистил клювом перья.
– Но это правда. А ты, императрица, вышла замуж за эту рожу. Я понимаю, почему ты его убила.
Шум реки заполнил паузу. За последние, очень долгие, дни Нилит привыкла к реке, и страх перед ней уплывал вместе с деталями пейзажа на берегах. Тем не менее обосновалась она в самом центре баржи. Если корабль прямоугольный, то в его центре ты дальше всего от воды. Простое правило геометрии.
Стены ущелья возвышались над ними; теперь, когда Ашти обмелела, они стали красными, словно угли; за много веков речная вода отполировала их до гладкого состояния. Нависающий выступ, под которым пряталась баржа, теперь практически сошел на нет. Половина баржи уже поджаривалась в лучах солнца, которые падали прямо в ущелье.
Гираб ни на шаг не отходил от руля. Днем и ночью он вел баржу рядом с каменной стеной, и его карие глаза, казалось, приклеились к воде. Время от времени он переводил взгляд наверх, высматривая на краю скалы черные фигуры и черных лошадей. Он почти не разговаривал и совсем не обращал внимания на пассажиров, хотя один из них был мертвым и непорабощенным императором аркийцев. Доверять людям в Арке было опасно, но Нилит решила рискнуть и положиться на лодочника.
Пока что удача от нее не отвернулась: Кроны и ее «упырей» пока нигде не было видно. Прошлой ночью Нилит услышала лишь слабое эхо топота копыт. Полная луна осветила Нилит и Гираба; стиснув зубы, они насторожились, морщась от одной мысли о вражеских стрелах. Нилит не могла бы сказать, что она в безопасности, но после той ночи в таверне посреди пустыни еще ни разу не чувствовала себя такой защищенной, как сейчас.
Безел, внезапно ворвавшийся в их жизнь, сейчас в основном отсутствовал. Он часами кружил над баржой, пронзал окрестности острым, словно кинжал, взглядом и, вернувшись, сообщал спутникам о том, каких успехов они уже добились. По словам птицы, Дюнные равнины походили на чистый лист папируса, и поблизости не было ничего, кроме солончаков. Но когда его спросили про город, Безел просто пожал крыльями и сказал:
– Вы к нему приближаетесь.
До сих пор Нилит только раз видела чужеродное порабощение. Когда ей было девять лет, один герцог из свиты ее отца прибыл ко двору вместе с волкодавом. Волкодав был злым и саркастичным и постоянно жаловался на запах варваров. В конце концов герцога попросили покинуть дворец, и Нилит больше никогда не видела ни волкодава, ни его хозяина.
Озлобленность, похоже, была свойственна и этому соколу. Возможно, такова природа человеческой души, запертой в примитивном теле. Да, Нилит завидовала тому, что он умеет летать, – эта зависть сидит в каждом существе, которое хоть раз видело птицу, – но Нилит понимала, чем вызвано его раздражение. У него нет ни рук, ни пальцев, ни губ; от него остались только голос и мысли. Отсутствие личности явно зажгло в пернатой груди огонь ненависти. Его было сложно в чем-то упрекнуть. Кроме того, он попал к ее дочери, и это вряд ли улучшило его положение. Сейчас сокол спустился, чтобы немного отдохнуть, и Нилит решила воспользоваться этой возможностью, чтобы задать ему пару вопросов.
– Безел, – сказала Нилит, и птица сурово посмотрела на нее. – Как давно ты служишь Сизин?
– Семь лет твоя дочь владеет мной, – буркнул он.
– Она о тебе не упоминала.
Разговоры Нилит с соколом были короткими и обрывочными. Она так боялась, что их настигнут «упыри», что так и не начала с ним торговаться.
– До Сизин мной владел тот осел-северянин, принц Филар. Этот идиот так и не научился пользоваться серебряным колокольчиком, с которым я связан. Он подарил меня твоей дочери, когда приехал, чтобы ухаживать за ней. Это ты помнишь?
Нилит помнила не только это, но и то, что от нее ничего не зависело. Мысль найти Сизин жениха пришла в голову Фаразару.
– Сизин сразу просекла, что это за колокольчик. Вызвала меня и приказала шпионить за вами обоими, за сереками и тал. Платила тем, что еще может меня порадовать – едой, вином, девками, свободой летать где вздумается. Она никому про меня не рассказывала.
– Неудивительно, она всегда была скрытной. Она почти со мной не разговаривает, а если и решает пообщаться, то ее слова наполнены злобой, презрением, упреками. Знаешь, за последний год мы с ней обменялись десятком фраз, не больше. Она избегает меня с тех самых пор, когда Фаразар заперся в хранилище.
Сизин двадцать два года, и ближе всего они были в тот день, когда Нилит родила ее. Фаразар, наставники и родители Фаразара – до того, как последних отправили в ссылку, – все они старались превратить Сизин в идеальную аркийскую принцессу. У них это получилось, и теперь она плела интриги лучше всех в семье, мечтая занять отцовский трон.
– Тебя не беспокоит, что она осталась одна? – спросил сокол, взмахивая крыльями.
– Должно беспокоить, – прошипел Фаразар, который, как всегда, подслушивал.
Нилит кивнула. Она провела немало бессонных ночей, думая о том, что может натворить ее амбициозная дочь, когда останется одна. «Упыри» отвлекли внимание Нилит, но с появлением сокола тревоги вернулись к ней, словно змея, которая заползает в спальню. По крайней мере, пока тело Фаразара у Нилит, возможности Сизин будут ограниченны.
Безел щелкнул клювом.
– Ну, раз уж дело дошло до вопросов, то я тоже давно хочу тебя кое о чем спросить.
– О чем?
Безел взглянул на призрака.
– Как ты его поймала? Как ты его выследила?
Нилит негромко рассмеялась.
– Ну что ж, сокол, это можно. Но сначала скажи, что ты хочешь получить в награду за помощь? Зачем ты здесь?
Безел надменно откашлялся.
– Не сейчас, – сказал сокол, и разговор раскололся на части.
Забив крыльями, сокол взлетел в небо. Пронзительный крик тянулся за ним к полоске синевы.
Нилит смотрела ему вслед, снова чувствуя приступ ревности. Она мечтала о том, чтобы Безел превратился в грифона и отнес ее и Фаразара к самому Великому колодцу Никса, пока не поздно. Сейчас она не слышала стука копыт, в ее руках не было поводьев, и она полностью зависела от течения Ашти. Рекой она могла управлять не больше, чем ходом времени; река и время вступили в сговор, чтобы усилить ее тревогу. Нилит словно стояла в огромных песочных часах, и минуты лупили ее по голове. К счастью для нее, Ашти текла уже не так вяло, как раньше. Русло сужалось, пощипывало реку, заставляя ее течь быстрее.
Нилит подошла к Аноишу, который научился спать, не обращая внимания на глубокую рану. Древко стрелы, попавшей в его заднюю ногу, сломали, а наконечник вытащили, хотя при этом Аноиш громко ржал и метался. Нилит он не раз отбрасывал через всю баржу и едва не переломал ей ребра, но в итоге жуткое дело было доведено до конца. Теперь к ноге коня была привязана мощная повязка с мазью и травами, которые нашлись у Гираба. Она напоминала горку гарнира, который кто-то положил на недожаренный кусок мяса. Нилит жалела о том, что сейчас у нее нет запасного призрака и воды из Никса, как тогда в Абатве. Ее собственные раны уже почти затянулись, и из-за этого она почему-то чувствовала себя виноватой.
Конь грустил. От жары он высунул язык между серых губ, а его глаза превратились в два печальных темных шара, которые следили за Нилит, пока она суетилась вокруг него. Она трогала его, проверяла рану, шептала разные глупости в его поникшие уши. В ответ Аноиш бил копытом, но, кроме этого, она ничего не могла от него добиться. Вздохнув, Нилит устроилась на палубе рядом с его головой – там, где плоский корпус рассекал воду.
Когда она набиралась смелости, чтобы посмотреть на поток, то видела под хрустально-чистой водой темно-коричневое дно, усеянное валунами. Валуны были размером с карету и обросли водорослями. Камни, похоже, находились очень близко, и от этого Нилит становилось неуютно, но она знала, что глаза могут ее обманывать. Она зачерпнула пригоршню воды, чтобы умыться, и ахнула – вода оказалась ледяной.
Небо и солнце заставляли воду сверкать и придавали ей лазурный цвет. Чем дальше Нилит устремляла взгляд, тем больше цвета похищала река у неба. А там, где стены ущелья затеняли воду, река становилась зеркалом, в котором отражались красные скалы.
Нилит просидела там час, а может и больше, приспосабливаясь к качке. На то, чтобы договориться со страхом, особенно иррациональным, требовалось время. Логика тут мало помогала. Тут были нужны конкретные доказательства – то, что видят глаза, а не то, что может представить себе разум. Чем дольше баржа оставалась на плаву и доказывала свою надежность, тем слабее становился узел в животе Нилит, тем спокойнее билось ее сердце.
Спокойствие длилось недолго.
– Пороги! – заверещал Безел, падая между двумя камнями, похожими на костяшки пальцев, которые возвышались над баржей. Это слово ударило Нилит в живот, словно нож.
– Что?
– Боишься воды, жена? – мерзко усмехнулся Фаразар.
– Заткни пасть, призрак.
Гираб фыркнул, увидев их раскрытые от испуга глаза.
– Не пороги, птица, а просто водовороты, – сказал он, словно отец надоедливому ребенку.
– Это что еще такое?! – воскликнул Фаразар.
– Ты уверен? – спросила Нилит у Гираба.
В ответ лодочник лишь плюнул, но руль из рук не выпустил. Этого оказалось достаточно для того, чтобы Нилит вернулась на свое обычное место в центре баржи. Она очень жалела о том, что корабль такой плоский. Она чувствовала, как волны шлепают по дереву под ее пальцами. Нилит показалось, что река ускоряется и ее уши наполняет усиливающийся грохот потока. Она снова позавидовала Безелу, который бесстрастно парил над ними, словно воздушный шар.
– Водовороты.
Это слово было слишком мягким, чтобы описать воду, которая вскипала на камнях или кружила в воронках у стен ущелья. Нилит смотрела в эти водяные рты, которые уходили вниз, в темноту. Они вызвали в ней новый страх, который заставил ее похолодеть. Она не хотела думать о том, что чувствует человек, попавший в одну из этих воронок. Впереди еле заметная завеса из капель воды закрыла высокие тени. Воздух расчертили радуги, но их красота не успокаивала ее.
– Гираб? – вскрикнула Нилит.
– Доверься мне! – завопил он, перекрикивая шипение и гул воды.
Нилит прижалась щекой к прыгающей палубе и, прикрыв глаза, следила за тем, как мимо баржи проплывает высокая каменная игла. Ее холодная тень упала на Нилит.
– Гираб!
– Это просто Клыки. Не волнуйся!
Ее подвело нездоровое любопытство: прежде чем спрятать голову, Нилит заметила на пути баржи еще три уродливых каменных шипа.
– «Не волнуйся»? Серьезно?! – крикнула она.
Их корабль, которым управлял опытный Гираб, крутился из стороны в сторону, рассекая воронки и водовороты.
Используя похожий на весло руль, Гираб бросал баржу на каждую отмель и на каждый подъем, и, отталкиваясь от них, набирал достаточную скорость, чтобы обходить острые камни.
Как только над баржой прошла последняя тень, Нилит сразу почувствовала, что бурление под палубой успокоилось. Ее страх быстро ослабел. Она вдруг поняла, что каким-то образом задерживала дыхание все то время, пока они шли через пороги, и только теперь смогла выдохнуть. Быстро оглянувшись, она увидела, что стены ущелья отступают, а звук бурлящей воды становится все тише. Его сменили шипение и треск тростников, которые встречались с носом корабля. Нилит увидела их – они торчали над фальшбортом, желто-зеленые в косых лучах солнца.
Вежливое покашливание Гираба заставило ее встать. Гордо подняв голову, он посмотрел ей в глаза. Нилит сделала реверанс.
– Я напрасно сомневалась в тебе.
– Многие сомневаются, – отозвался лодочник. – Не ты первая, не ты последняя.
Нилит перевела взгляд на край крошечного озера в форме слезы. Это озеро посреди реки было похоже на бугор на теле змеи, в который превращается проглоченная крыса. Озеро обнимали поля тростника; среди стеблей расцветали огромные лотосы и розоватые лилии, которые крутились, словно колеса телеги, когда баржа проходила мимо них. Между их листьев, похожих на зеленые тарелки, сновали маленькие крокодилы-альбиносы. На отмелях, словно часовые, неподвижно стояли ибисы с длинными ногами, похожими на ручки швабр. Нилит представляла себе, что они – скульптуры, пока один из них вдруг не превратился в белое пернатое облако и не ткнул клювом в воду, чтобы поймать извивающуюся рыбу.
Нилит повернулась к солнцу, вытянула руки, чтобы почувствовать последние лучи, и вдохнула аромат цветов. Это был редкий миг блаженства – несмотря на то, что Фаразар не прекращал расхаживать по палубе.
– Никаких следов твоей подруги Кроны, – сказал сокол голосом, похожим на свист ветра. Он сделал еще один круг над озером, убедился, что рядом нет разбойников, а затем приземлился на палубе. – Только стадо коз, деревня, новые солончаки и, может, пара диких верблюдов.
В правдивости его слов Нилит не сомневалась. Золотистые глаза Безела скорее всего заметили бы даже мышь за пятьдесят миль.
– Мне не нравится, что мы у всех на виду, – буркнул Фаразар.
– Это ненадолго. Скоро мы пройдем через Кел-Дуат, – сказал Гираб.
– Где это?
– В аду… ваше величество. – Гираб откашлялся; скорее всего, он не привык возить обладателей таких титулов. Представление о королевских особах здесь, на окраинах, отчасти теряло свой смысл. Власть императора в глуши не была сильной, и за пределами Просторов его имя не обладало особенным весом. – В Белом Аду. Я думал, что такие, как вы, знают про него. Разве это не ваша страна?
Нилит никогда не слышала про это место. В животе у нее что-то сжалось.
– Снова водовороты?
Лодочник улыбнулся.
– Нет, госпожа. Сами увидите.
– Безел… – начала Нилит, но остановилась, увидев, что улыбка на лице Гираба быстро погасла.
– Все еще не доверяете мне? – спросил Гираб.
– Я… ладно. Безел, оставайся на барже.
Сокол пожал крыльями.
– Ладно. Но если это мерзкое корыто начнет тонуть, я сваливаю на хер.
Хотя Нилит и была знатного рода, Безел разговаривал с ней, словно со слугой-призраком. Поначалу подобное обращение заставляло ее вскипать от злости, но теперь ей это даже нравилось. Он обходился без церемоний, не угождал, не болтал о ерунде, как придворные. В его словах были лишь правда и разум.
Нилит притворно нахмурилась.
– Видишь? Мы доверяем тебе, Гираб.
– Хм…
Больше лодочник ничего не сказал. Нилит начала помогать ему управлять кораблем, пока он направлял баржу в узкие протоки, распугивая белых крокодилов. Она прикусила губу; ее сердце все еще не успокоилось после прохода через Клыки.
Они вернулись в коридор, образованный красными скалами; солнце уже опустилось достаточно низко и поэтому почти не освещало его. После озера тени скал казались тяжелыми и холодными. Аноиш заржал, предвещая недоброе. Животные чувствуют опасность – будь то буря или воины с мечами в руках.
Даже сейчас, когда солнце уже не припекало, Нилит почувствовала, что по ее лбу снова ползут капли пота. Она посмотрела на Гираба и увидела, что он расслабился и слегка прикрыл глаза. Он был абсолютно спокоен. Это утешило Нилит, и она тоже решила устроиться поудобнее. Прислонившись к фальшборту, она прислушалась к своему сердцу, пытаясь утопить ускоренное сердцебиение в журчании воды. Несмотря на то что река могла убить ее и причинить ей другие неудобства, Нилит обнаружила, что песня реки успокаивает ее. Услышав пение Ашти, даже проклятый Фаразар прекратил расхаживать по палубе.
Новый кусок Ашти звучал более басовито. Поначалу Нилит подумала, что слышит эхо камней, но с каждым поворотом звук усиливался. Даже когда полоса неба стала шире, а стены ущелья – ниже, шум по-прежнему заглушал звуки реки.
Нилит бросила взгляд на лодочника; в ее голове всплыли самые разные слова для огромных, сокрушающих все на своем пути масс воды. Гираб с шумом втянул в себя воздух.
– Ты сказал, больше порогов не будет, – осторожно заметила она.
– Точно.
Фаразар повернулся к ним.
– Значит, это водопад?
Этот вопрос заставил Гираба фыркнуть.
– О нет, не водопад. Это стучат молоты в большой старой шахте, где добывают известняк. Ей почти сто лет, и там до сих пор кипит работа. Говорят, что погибших душ в ней больше, чем камня. Это Кел-Дуат. Белый Ад. Вы, короли, вообще о нем не слышали? – Он удивленно перевел взгляд с призрака на Нилит.
– Аркийская империя велика, – со вздохом объяснил Фаразар. – Это самое большое государство во всех Дальних Краях.
– И вы никогда не задумывались о том, откуда берется белый камень для ваших красивых башен?
– Из Палаты Великого строителя, или Палаты Торговли, разумеется.
Лодочник сурово посмотрел на него.
– А они где его берут? – спросил он и неодобрительно зацокал языком.
Фаразар пришел в ярость.
– Ты на кого цокаешь, простолю…
Топнув ногой, Нилит заставила обоих умолкнуть.
– Фаразар хотел сказать, что для этого и нужен Великий строитель. Королевские особы – и особенно императоры – сами не заключают сделок с торговцами и архитекторами.
– У нас есть дела поважнее, – буркнул призрак.
Гираб кивнул.
– Веселиться в вашем знаменитом хранилище и воевать с соседями? Ну что ж, ваше величество, скоро вы увидите, что бывает, если бросить королевство без присмотра.
Его слова заставили Фаразара искать самый дальний угол на барже. Нилит улыбнулась. Она сама не сказала бы лучше, даже если бы постаралась.
За час удары молотов из гула превратились в рев. Когда Нилит увидела огромный шлюз, рев уже можно было сравнить с раскатами грома. Нилит потянулась за трезубцем, который прислонила рядом с рулем, и взяла его словно посох.
Путь им преградили тяжелые ворота из окованных железом досок и брусьев. Побелевшее на солнце дерево зарастало зеленой слизью. Она уже захватила половину стены и, похоже, в течение следующих десяти лет собиралась забрать себе все остальное. Зубцы на стене были украшены изогнутыми черными шипами. Между ними на фоне темнеющего неба выделялись черные фигуры в плоских широкополых шляпах и с арбалетами в руках.
Увидев это оружие, Безел щелкнул клювом.
– Ну да… В общем, встретимся на другой стороне. Потом расскажете, как все прошло.
Он взмыл в небо и быстро превратился в точку.
– Я все сделаю, – сказал Гираб и передал Нилит руль.
Он вышел на нос и с помощью шеста остановил баржу, не давая ей врезаться в шлюз.
– Стоять! – крикнула одна из фигур с сильным акцентом, характерным для жителей пустыни.
Нилит смотрела на него. Стоя на плоской палубе у всех на виду, она чувствовала себя деликатесом, который подают на стол.
Голос крикнул еще что-то, и на этот раз к нему прилагалось смуглое лицо с большими ушами и клочком волос. Нилит услышала скрип тетивы и снова пожалела о том, что на корабле нет крыши.
– Назови себя! Кто ты – торговец, путник или разбойник?
– Таф, это я! – ответил Гираб, стуча шестом по воротам. – Ты меня знаешь. Дважды в год я прохожу здесь, и каждый раз ты спрашиваешь! И какой разбойник будет говорить, что он разбойник?
– Разбойники тупые, их можно обмануть, – вставил другой голос, практически неслышный за шумом молотов. Нилит почувствовала запах гнили и едкой смолы.
– Таков приказ. – Таф хлопнул ладонью по дереву. – Ты торговец или путник, Гираб?
– Будь ты проклят! Путник!
– Твое имя?
– Ты же только что…
Таф громко откашлялся.
– Сколько пассажиров?
– У тебя глаза есть? Двое живых, одна тень – и лошадь, если ты их тоже считаешь. – Гираб снова стукнул по воротам. – Поторапливайся.
После долгих приглушенных переговоров лязгнули цепи, и ворота начали открываться. Створки двигались так медленно и раскрывали свои драгоценные секреты так постепенно, что Нилит впитала в себя большую часть ужасов еще до того, как баржа прошла шлюз.
Река снова вышла на открытый участок, но он был шире, длиннее и бесконечно более зловещим, чем предыдущий. Нилит крутила головой, пытаясь вобрать в себя всю панораму молочно-белых каменных стен. В этих стенах были вырублены огромные ступеньки, по которым могли бы ходить титаны. Машины и строительные леса, словно городские постройки, расположились на угловатых склонах. Спутанные клубки лестниц и скатов связывали все это воедино, словно швы, которые пытаются удержать расходящиеся края огромной зияющей раны.
Из этой жуткой застройки доносились раскаты грома. Грохотали не только молоты, но также бесчисленное множество ног, тачек и голосов. И на лесах, и на каменных поверхностях кипела работа; даже сейчас, когда день сменялся вечером, здесь упорно работали толпы шахтеров. Они копали, рубили камень, они бурили отверстия. Призраки трудились наравне с живыми – первые заливали известняк холодным светом, а вторые не очень-то отличались от мертвецов, такая на них была корка из пыли и крови. Многие лежали ничком, среди гор щебня и мусора. Возможно, они умирали, или уже умерли, но никто о них не заботился. Лошади, пони, жуки и пауки везли каменные блоки или тянули за канаты. Дрожащие от усталости и истощенные, они выглядели ничуть не лучше, чем люди.
Не в силах смотреть на их страдания, Нилит перевела взгляд на огромные блоки известняка, которые бригада орущих, потеющих рабочих спускала вниз на канатах. Блоки опускались, словно предметы для пикника, которые уносит колонна вороватых муравьев. Вдруг Нилит поняла, что каменоломня уходит ниже уровня реки. Она посмотрела вперед и увидела, что у реки есть край, за которым ничего нет.
На нее накатила паника, и в памяти снова всплыло то слово. Водопад.
– Спокойно, – сказал Гираб, почувствовав, что ее рука на руле дернулась. – Смотри.
Нилит не оставалось ничего, кроме как следить за тем, как край подползает все ближе и как обнажаются отвратительные внутренности каменоломни. Лязг машин и плеск воды заглушили рабочих, но она слышала лишь стук своего сердца, и он становился все громче.
Когда из ее глотки уже был готов вырваться визг, баржа вдруг резко нырнула вниз. Широко раскрыв глаза, Нилит повернулась к Гирабу. Он снова улыбнулся.
Они не падали, а скорее скользили – стремительно и изящно, словно перышко. Вода обхватывала баржу и плескалась, оказавшись в границах какой-то невидимой платформы. Позади них стена воды скрывала все, кроме концов огромных балок и вращающихся шестерен. На барабанные перепонки Нилит обрушились ритмичные удары какой-то заводной машины.
Платформа опустилась в реку и, накренившись, отправила баржу к следующему обрыву. Так они и спускались, без усилий проходя одну огромную ступень за другой. На миг Нилит увидела красоту упрямого человеческого гения; творение разума, который мог изменять русла рек и строить башни на вершинах гор. Подобные достижения воодушевляли Нилит и восстанавливали ее веру в человечество. Но затем она снова увидела ад, который те же самые люди выкопали в земле, и ее вера зачахла. Кел-Дуат казался ей тем самым местом, где зародилась алчность.
– Это место называют «Девять уровней», – сказал Гираб, указывая на возвышающиеся над ними огромные ступени. – Одна ступень за каждые десять лет работы Белого Ада. Десятую копают прямо сейчас.
Пока он говорил, они плюхнулись на девятую ступень. То, что осталось от реки, здесь было заключено в широкий каменный желоб. По обеим сторонам от него тянулись огромные причалы. Нилит увидела каналы, где в данный момент только начинали копать землю, словно соскабливая мясо с кости.
– Да тут, наверное, тысячи людей! – воскликнула Нилит, раскрыв рот от удивления. – Десятки тысяч!
Гираб ни на шаг не отошел от руля, но чуть сощурился. На его лбу появилась пара новых морщин.
– Сотни тысяч.
– И не все они – призраки? Ба-ат?
– Нет, – буркнул он. – В Арке есть края, где кожа стоит дешевле тени. Рабы, заключенные, бродяги, изгои – Белый Ад принимает всех. Остальные – тени. И живые, и мертвые работают день и ночь.
– Так вот почему тут такой запах.
В воздухе стоял запах застаревшего пота, тухлятины и переполненных нужников.
– Да.
Нилит знала, что Арк лишь в одном шаге от варварства, но в этой каменоломне, похоже, действительно сделали большой шаг – притом за черту.
– Но если хозяева хотят получать прибыль, они, наверное, должны заботиться о своих рабочих?
– Ваше величество, это богатые люди. – Гираб поднял палец, указывая на ряд огней на верхнем крае ямы. Вытянув шею, Нилит разглядела темное здание, похожее на лежащую на боку башню. Серебра у них больше, чем половин монет у ваших сереков. Еда, лекарства, даже вода – все это съедает часть прибыли, так зачем увеличивать расходы, если умерший работник возвращается к работе? Если они не могут поработить призрака, то продают его, меняют на живого или переплавляют его монету, чтобы заново использовать металл. С юга прибывает немало рабов, а из вашего города и с Просторов сюда едут повозки, доверху нагруженные тенями. Что приходит в Кел-Дуат – неважно, важно то, что из него везут камень и серебро.
Вдруг раздался крик, словно подтверждая его слова. Нилит увидела на одном из верхних уровней живого рабочего: он тщетно пытался помешать блоку размером с их баржу съехать вниз по скату. Его ноги скользили по грязи и песку; прижавшись спиной к белому камню, он пытался сохранить равновесие.
Нилит уже предположила, какой будет его траектория. Склон был крутой, а там, где он заканчивался, на дне реки уже лежала сотня блоков, ждавших погрузки на корабли. Нилит поморщилась, увидев, что человек тоже это понял. Он замахал руками, пытаясь спастись, но ничего не мог противопоставить весу блока. Он зарычал, когда блок полетел вниз, подталкивая его.
Удар камня о камень заглушил звук, с которым блок расплющил человека, однако он никак не помешал крови разлететься во все стороны и никак не смягчил жуткую картину. Нилит увидела руку, торчавшую между окровавленными белыми камнями. Кулак все еще сжимался и разжимался.
Стоявшие рядом рабочие не произнесли ни слова. Защелкали кнуты, полетели приказы, и люди вернулись к работе. Нилит наблюдала за ними, чувствуя, как по ее горлу поднимается желчь. Она была воином и привыкла к смерти, но увиденное вызвало у нее тошноту.
Пока они медленно плыли по широкому каналу, предназначенному для кораблей, которые гораздо больше баржи Гираба, вода становилась молочно-белой и мерзкой от известняка и отходов производства. На поверхности воды виднелись радужные разводы от пролитого масла. На этом участке Ашти уже почти остановилась.
– Почему мы не движемся? – спросила Нилит.
Гираб вытер нос тыльной стороной ладони.
– Какой-то затор.
Нилит слишком увлеклась, разглядывая окровавленные блоки известняка, и теперь, повернувшись, увидела, что путь им преградила огромная масса из покрытой слизью древесины и камня. Это была огромная баржа, наполовину нагруженная каменными блоками и уже глубоко погрузившаяся в мутную воду. Увидев, что корабль вот-вот затонет, капитан принял правильное решение и остановил рабочих, которые управляли лебедками. Они быстро говорили между собой на каком-то примитивном варианте аркийского, который Нилит не узнавала.
– Ты понимаешь, что они говорят?
– Нет, – ответил Гираб. – Так, отдельные слова. Это адский язык.
Нилит промолчала; он пожал плечами, заставив руль заскрипеть.
– Не смотрите на меня так, не я его так назвал. Это язык Белого Ада. Адский. Он позволяет отдавать приказы быстрее. Если ты сразу его не выучил, то…
Он указал пальцем на раздавленного рабочего. Никто и не пошевелился, чтобы убрать его.
Целая вечность прошла, прежде чем нагруженная камнем баржа отошла от причала, и слабое течение больной реки подхватило ее. Тем временем к барже Гираба направилось полдесятка людей в пышных одеждах из разноцветного шелка. Они поспешно двигались по каменному причалу, улыбаясь и размахивая руками, и их вид совсем не соответствовал жалкой картине, окружавшей их. Это были не жители пустыни, а горожане. Нескольким из них даже хватило смелости надеть тюрбаны, украшенные драгоценными камнями, и золотые медальоны. Обходя лужи и мусор, они подбирали края своих одеяний.
– Путники! Добро пожаловать! – воскликнул ближайший из них – пухлый мужчина, щеки которого были столь же алыми, как и его одежда.
Руки он прижимал к лицу, словно ел невидимый пирог. Нилит предположила, что это какая-то форма приветствия, но потом заметила, что он подкручивает темные напомаженные усы.
– По делу? По делу? – зашумели остальные, ухмыляясь, словно нищие, которые случайно забрели в пустой зал, где столы накрыты для пиршества.
Нилит видела, как они оценивают ее одежду, лошадь и Фаразара, который стоял как можно дальше от них, рядом со своим телом.
– Нет, просто идем мимо, – ответил Гираб за всех. – И мы опаздываем, так что…
Алый человек оторвал руки от усов.
– Вы не желаете торговать? Продать что-нибудь?
Нилит скрестила руки на груди: в Крассе этот жест означал твердое «нет». В Араксе торговцы, увидев его, просто удваивали усилия.
– Нет, спасибо.
– Может, лошадиное мясо?
– Нет.
Стоявшие на берегу люди приосанились. Алый человек спустился на несколько ступенек, чтобы встать на край причала.
– В таком случае вы должны заплатить пошлину.
Гираб резко повернулся.
– Пошлину? Какую еще пошлину?
– Пошлину. – Казалось, необходимость повторять свои слова причиняет человеку физическую боль.
– Сперва вы построили ворота и начали записывать имена, а теперь еще и пошлину взимаете? – Лодочник поставил ногу на фальшборт и упер руки в боки. – На этой реке никогда не брали и не будут брать пошлин. Вы прекрасно это знаете. За сто лет тут никогда такого не бывало!
Алый захихикал.
– Господин, времена меняются. Консорциум решил брать деньги с тех, кто проходит через Кел-Дуат. Нельзя допускать, чтобы такие, как вы, мешали нам работать.
– Кто? – подала голос Нилит.
– Консорциум! Ты что, не слышала про нас, деревенщина? Стыдись. Мы управляем этой шахтой уже сто лет – и не только ею, но и бесчисленным множеством других предприятий. Да будет тебе известно, что из добытого нами камня построена половина Аракса. – Алый прервал свой монолог и, надув губы, задумчиво посмотрел на призрака. – Он продается? – спросил он у Нилит. – Его лицо мне знакомо…
– Ни в коем случае, – хором сказали Нилит и Фаразар.
Она с трудом удержалась, чтобы не посмотреть на Фаразара, и безмолвно поблагодарила его за то, что он решил прикусить язык.
Алый всплеснул руками.
– Жаль! Мы любим болтливых призраков, верно? – Он снова хихикнул, и на этот раз вместе с ним захохотали его дружки. – Значит, платите пошлину!
– Что за пошлина? – прорычал Гираб.
– Серебро или самоцветы.
– У нас нет ни того ни другого. Нас ограбили разбойники.
Алый улыбнулся.
– Значит, призрак и лошадь все-таки продаются?
Нилит заменила Гираба у края баржи, и он вернулся к рулю. Закипая от ярости, она воткнула свой трезубец в доски палубы. Затем она оперлась на него и медленно обвела взглядом этих шутов в разноцветных одеждах.
– Очень странно, что нам ничего не сказали у ворот, – заметила она. – Кроме того, вы никак не доказали, что вы вправе здесь распоряжаться и что вы владеете этой шахтой. Вы даже не назвали свои имена. Все это заставляет меня предположить, что вы – просто мошенники. Поэтому я, к сожалению, отказываюсь вам платить.
Гираб у нее за спиной налег на руль, используя его в качестве весла, чтобы отвести баржу подальше от причала.
Алый побагровел.
– Для дурочки из пустыни ты неплохо образованна.
– Я прочла много свитков.
– Неважно! Никто не подвергает сомнению слова никситов, когда они просят серебро за воду из Никса и захватывают один колодец за другим. А Консорциум уже много веков обеспечивает империю товарами, зерном и камнем, так почему мы не должны брать пошлину за проход по нашей земле? – Алый подался вперед, компенсируя увеличивающуюся дистанцию между собой и Нилит. – У нас здесь больше власти, чем у императора. Так…
– Это измена, – прошипел Фаразар.
Алый повел своих дружков по причалу, стараясь не отстать от баржи. Он отказывался признать поражение в споре с простолюдинкой и хотел, чтобы последнее слово осталось за ним.
– Вот как, призрак? Да ты дерзкий! Император думает только о себе и своих войнах на Разбросанных островах. Иначе почему он прячется в своем драгоценном убежище на вершине высокой башни?
Фаразар двинулся вперед, но Нилит преградила ему путь трезубцем.
– Поясни свои слова, – сказала она.
– О, я расскажу тебе почему! – воскликнул Алый, все больше распаляясь. – Он едва правит городом, так что уж говорить о Дюнных равнинах или Долгих Песках. Всю власть он отдал будущей императрице, чтобы она разбиралась с проблемами империи. Но здесь, в глуши, они не властвуют! А вот Консорциум…
Нилит заскрипела зубами…
– С какими проблемами?
– Вы, жители пустыни, такие невежественные! С нехваткой воды из Никса, конечно, с солдатами на улицах, с убийствами… Стой! – Алый осознал свою ошибку, когда путь ему преградил валун, а Нилит на барже проплыла мимо. – Хватит разговоров! Плати пошлину! – завопил он.
Вдоль реки полетел звук рога. Баржа, груженная камнем, наконец-то отчалила и неторопливо двинулась вперед; ее приводили в движение полдюжины гребцов. Гираб налег на руль, и из-под кормы полетели струи воды. Одна из них обрызгала безвкусно одетых мошенников.
– Мы сильно опаздываем! – крикнула им Нилит.
Алый замахал ухоженными руками.
– Стойте, я сказал! Пошлина!
Находящиеся рядом рабочие и гребцы, раскрыв рты, непонимающе глядели на своих хозяев. Притворялись ли они дурачками, или у них просто высохли мозги, Нилит не знала, но все равно была им благодарна.
Пользуясь тем, что русло реки достаточно расширилось, Гираб направил баржу так, чтобы груженный камнем корабль оказался между ней и причалом. Прошло еще немного времени, и они обогнали корабль еще до того, как река сузилась.
– Мы на обратном пути заплатим! – крикнул Гираб.
Алый пытался перелезть через кучу камней и клубок веревок, но дорога быстро заканчивалась. Его шелка порвались и покрылись грязью, а лицо превратилось в символ ярости.
– Вы заплатите вдвое больше, слышите, простолюдины? Втрое!
– Как скажешь! – ответил Гираб, как только Алый и его шайка снова скрылись за кораблем.
Алый еще что-то крикнул, но слова заглушил шум воды. Нилит встала к рулю и принялась грести вместе с Гирабом – молча и все еще настороженно. Они боялись, что в любую минуту послышатся голоса или звон колоколов, но их страхи оказались напрасными.
Быстро стемнело. Хотя вокруг пылали факелы, словно костры огромной армии, тьма отчасти скрыла уродство Белого Ада. Но даже при этом шум – стук молотов, вопли бригадиров, ржание лошадей, крики рабочих – заглушал все остальные звуки.
Нилит обрадовалась, когда они добрались до первой из девяти ступеней, где был слышен только плеск воды и гул машин. Теперь она могла разглядеть механизм лучше, ведь его уже не закрывал водопад. Огромная шестерня была встроена в утес; она покраснела от ржавчины, а вода и свет факелов заставляли ее выглядеть гладкой. По обеим сторонам от шестерни были натянуты пологи и навесы; под ними две армии из нескольких сотен сияющих призраков тянули за рукояти. Их тонкие полосы синих мышц выпирали наружу словно веревки. Их спины были покрыты белыми шрамами.
Когда баржа Гираба подошла поближе, что-то подцепило часть реки и с басовитым стоном подняло ее в воздух вместе с баржой. Под весом груза устройство заверещало, словно жертва убийцы, но устояло. Стальные пластины с лязгом захлопнулись, чтобы удержать воду внутри, и, сильно раскачиваясь, начали подъем. Вылившаяся вода собиралась в лужи; с помощью магии насосов и кузнечных мехов, которыми управляли бригады призраков, ее толкали вверх по узловатой сети из латунных и деревянных труб, чтобы река могла течь дальше. Призраки ползли по дрожащим трубам, словно пауки, или свисали с канатов, словно странные фонари. На баржу они не обращали внимания, занимаясь лишь починкой ржавых сочленений, из которых мутная вода вылетала из труб в виде брызг.
Притяжение земли всегда полезнее тем, кто падает, чем тем, кто поднимается, и поэтому на то, чтобы вылезти из Кел-Дуата, потребовалась целая вечность. Это было просто чудо, что Ашти удалось вообще выбраться из Белого Ада. Все это время Нилит молчала, ожидая, что механизмы с лязгом остановятся и появятся стражники с фонарями и арбалетами. Успокоилась она только на самой первой ступени, когда снова показались стены ущелья.
Как только Нилит подумала, что они сумели ускользнуть без последствий, она увидела шлюз. Кто-то, стоявший у ворот, закричал, пытаясь остановить их, но, увидев позади них корабль с камнем, они не стали стрелять в них из арбалетов. Похоже, что своевременная доставка камня и товаров была важнее сбора пошлин, поэтому ворота распахнулись, и баржа Гираба выскользнула на темную, медленную реку.
Теперь их преследовал только настойчивый стук молотов, который постепенно затих. Чем тише он становился, тем больше восстанавливался речной поток, который подпитывали ручьи – по крайней мере, так говорил Гираб. В конце концов он перестал грести и снова начал рулить, и, судя по его обмякшему силуэту, старый лодочник был очень этому рад.
Нилит откашлялась.
– Консорциум… Это что еще за твари?
– Деловые люди – но не такие, как ваши торы и тал. Им нужно только серебро, – зарычал Гираб. – В пустыне они владеют кучей торговых путей и рудников. Проклятые выскочки, вот кто они такие.
Нилит посмотрела на Фаразара. Призрак занял свое обычное место в носовой части баржи. Он любил сидеть, повернувшись ко всем спиной и сутулясь, словно отвергнутая горгулья.
– Видишь, до чего ты довел империю, мой милый муж? Консорциум. Проблемы, сказали они. Нехватка воды из Никса. Убийства. Солдаты на улицах.
– Я тут ни при чем. Если кто и виноват, так это ты.
– Я пять лет не давала городу разорвать себя на части, пока ты забавлялся на юге, играя роль пьяницы-ссыльного! Это все наша дочь. Забавно, что мне никогда не приходилось использовать твою армию. Она плетет интриги – так, как научил ее ты. Скорее всего, она прямо сейчас пытается вскрыть твое убежище.
Похоже, Фаразар уже долго закипал, и поэтому весь его гнев обрушился на нее.
– Но кто в этом виноват, жена? Я говорил, что оставлять ее одну – это колоссальная тупость с твоей стороны! И, очевидно, я был прав!
Нилит хрустнула пальцами. Она от всей души надеялась, что Сизин просто отправила Безела искать ее. Безел ничего не знал о ее планах. Нилит также надеялась, что Итейн, ее личный призрак, хотя бы немного помешает Сизин плести интриги. Но похоже, что теперь Сизин воспользовалась ее отсутствием и решила сама сыграть роль императрицы. Надежды Нилит разбились, словно ваза о камень.
– Как будто тебя интересует что-нибудь, кроме твоего трона, – зашипела она, шагая к нему. – Ты даже не упоминал про нее, пока не появился сокол. Вряд ли ты вообще думал о Сизин, хотя именно из-за тебя она выросла такой коварной! Если помнишь, Фаразар, мне не доверили воспитывать ее. А вы с твоим отцом воспитали монстра. Твою преемницу.
Фаразар встал и вскинул руки; его сжатые кулаки задрожали.
– Вот почему тебе нужно было смирить свою алчность и остаться там, чтобы следить за ней, управлять ею как подобает! А теперь она издает указы, словно я уже умер. Это смело, жена. Это против Кодекса! Это измена! Теперь я понимаю, что этому ее могла научить только ты. Когда ты меня туда притащишь, от Аракса, возможно, уже ничего не останется!
Нилит достала из кармана медный наконечник стрелы, который вытащила из Аноиша, и сжала его в кулаке. Он оказался достаточно большим, чтобы магия меди подействовала на призрака. Нилит толкнула Фаразара, и он отлетел к фальшборту.
– Как подобает? Думаешь, в этом смысл моей жизни? Забирать записки, которые ты подсунул под дверь? Читать их недовольным придворным? Делать за тебя твою работу? Нет уж, Фаразар, хватит. Если тебе была нужна послушная и молчаливая жена, то ты женился не на той женщине. Ты даже не понимаешь, насколько я сильна.
– Твой долг, Нилит, состоял в том, чтобы родить ребенка и делать, что я прикажу! Первое тебе удалось, но почему вторая задача представляет для тебя такую сложность?
Нилит снова толкнула его. Он снова взмахнул руками.
– Мне надоело, что меня презирают и игнорируют. Я устала читать горы свитков. Устала оглашать дурацкие указы. Каждое утро я просыпалась и видела улицы, залитые свежей кровью. С меня хватит!
Одна нога Фаразара погрузилась в воду. Это ему совсем не понравилось.
– Прочь, грязная девка!
Нилит услышала стук; где-то у нее за спиной приземлился Безел. Она почувствовала, что Гираб, широко раскрыв глаза, смотрит на нее.
– Что я пропустил? – шепнул сокол, но ему никто не ответил.
Прямо рядом с Нилит стремительно текла вода, но она уже ее не боялась. Она наклонилась к Фаразару так, что они чуть не столкнулись носами. Она почувствовала, как его холод растекается по ее щекам.
– Ты до сих пор этого не понял, тупой ублюдок? Именно за свою надменность ты получил от меня ножом в горло – за гордость и раздутое ощущение собственной исключительности, которыми вы, аркийцы, обладаете с самого рождения. Я перерезала глотку империи, потому что ты должен был владеть ею. Ни ты, ни Сизин, ни любой другой из вас не вправе управлять жизнью и, что еще важнее, – смертью. По-твоему, ты лучше этих торговцев камнем, этих повелителей ада? Тех, кто подкручивает усы, пока вокруг гибнут люди? Ты такая же подлая, бездушная тварь, как и они, и когда я с тобой разберусь, ты это поймешь.
– Я так и знал! Я знал, что ты хотела меня проучить! Ты – просто ядовитая, злобная, жадная…
Но Нилит еще не закончила. Вскинув голову, она впилась взглядом в глаза Фаразара.
– А ты – просто раздувшиеся от вина останки никудышнего короля. Ты слаб. Ты слеп. Ты взошел на престол только потому, что убил своего отца. Именно из-за тебя и тебе подобных Дальние Края гниют, и если я ничего не сделаю, то от них ничего не останется.
Толчок.
Всплеск.
Все оказалось настолько просто. Легкость, с которой она это проделала, и ярость, с которой он забился в воде, были настолько приятны, что лицо Нилит расплылось в улыбке. Ее гнев испарился, пока она наблюдала за тем, как Фаразар плывет вслед за ними: магические узы привязывали его к разлагающемуся трупу, который был надежно закреплен на палубе.
Безел наклонил голову и засмеялся – так могли бы трещать сухие листья под сапогом.
Гираб откашлялся.
– Мм… Но ведь он все еще император, да?
– Араксом еще ни разу не правил мертвый император или императрица, – сказал сокол. – А если и правил, то не более пяти минут. Какие-нибудь родичи всегда порабощают их или быстро бросают их тела в Никс без монет. Но пока его тело не поработили или не выбросили, Фаразар – с формальной точки зрения – по-прежнему является императором.
Нилит выпрямилась.
– А я все еще императрица – хотя бы по праву брачных уз. А ведь мы знаем, кто правит в браке – верно же, господа?
Лодочник с умным видом кивнул и посмотрел вдаль, вызывая в памяти какое-то старое воспоминание.
– Жена.
– Отлично.
Нилит улыбнулась лодочнику. Безел еще раз странно рассмеялся, высовывая из клюва язычок.
– Ну что ж, мне самой тоже нужно поразмыслить, – сказала она. – Гираб, река уже течет быстрее?
– Да.
Больше он ничего не сказал, но ей этого было достаточно.
Затем Нилит обратилась к птице, но смотрела она на Аноиша. Конь спал, его ребра медленно поднимались и опускались.
– Безел?
Сокол словно читал ее мысли.
– Пятьсот миль или чуть больше. Нужно выбраться из ущелья и дождаться ясной погоды, тогда ты увидишь, как сияет город.
Гираб кашлянул, и этот звук, к счастью для Нилит, заглушил ее удивленный вздох.
Она рассчитывала, что река будет течь быстрее, а препятствий на пути будет меньше. С лошадью реку не сравнить. Нилит пересчитала дни: чуть более двух недель. Это все, что осталось в ее песочных часах; когда это время истечет, Фаразар бесследно исчезнет в бездне. А ее дочь меж тем плетет интриги в Небесной Игле, следуя примеру своего отца. Нилит возблагодарила мертвых богов за то, что Сизин – и весь остальной Арк, если уж на то пошло – до сих пор считали, что император сидит в своем убежище. За годы пребывания на троне Фаразар сделал хотя бы одно хорошее дело – построил прочное убежище.
– Ты все еще хочешь, чтобы я ответила на твои вопросы, сокол?
– Да, – кивнул Безел.
Нилит невольно дернулась, когда он вдруг полетел прямо за нее и сел на ограждение рядом с ее рукой.
– Сначала ты, императрица.
Нилит повернулась и посмотрела на Фаразара, который все еще барахтался за кормой баржи. Она предположила, что страх утонуть сидел в нем много лет, и отделаться от него совсем не просто.
– Я лишь через два года поняла, что он ушел. В своих указах он перестал писать «Я хочу» – крошечное различие, но оно заставило меня насторожиться. Еще три года я потратила на то, чтобы это доказать и выследить его. Я прочла все свитки в библиотеках Небесной Иглы, я собирала слухи, изучала карты, бродила по улицам, и в конце концов я вышла на след. Он сделал все, чтобы замаскировать свой побег. Солдат, которые вышли вместе с ним из Иглы, он приказал убить и похоронить в дюнах. Он изменил обличье, выбрал себе другое имя и так далее. Очень умно с его стороны. «Введение в заблуждение» – так это называют волшебники Красса, однако меня ему обмануть не удалось. Двигаясь на юг, он много раз менял повозки и пользовался услугами наемников с сомнительной репутацией. К югу от Лестницы Оширима я нашла дневник, в котором упоминался человек, похожий на Фаразара – пьяница, похвалявшийся тем, что совершил величайший побег в истории человечества. Сам по себе этот дневник ничего не значит – если не совместить записи в нем с датами, когда начали меняться указы. Разница составила месяц или два. На окраине Белиша шпионы нашли аристократа, который был без ума от вина, наложниц и роскошных вечеринок. Я отправилась туда и… Ну надо же! Во главе стола сидел не кто иной, как Фаразар. Я едва удержалась от того, чтобы не убить его прямо там. В ту же ночь я залезла в его особняк и перерезала ему глотку, пока его член все еще был в дочери какого-то герцога. – Нилит вдруг поняла, что задыхается. – Такой ответ тебя удовлетворит?
Безел пожал крыльями.
– Охренительная история. Как человек, гордящийся своей способностью выслеживать скрытных ублюдков, скажу честно – я поражен.
– Твоя очередь, птица. Назови свою цену.
Он помедлил, глядя в усеянное звездами небо.
– Смерть.
– Чья?
– Моя собственная, – вздохнув, ответил Безел – не печально, а устало. Его золотистые глаза снова посмотрели на нее. – Похоже, никситы заколдовали меня слишком сильно. Как бы я ни страдал от голода и жажды, моя душа не дает этому телу умереть. Поверь, я пытался. Я устал жить. Устал от бессмертия, от этого тела, и все же вырваться на свободу я не могу. Старость меня не убивает. Мне двести лет. Клинки не действуют, даже медные. От яда меня просто тошнит. Я уже потерял счет стенам, о которые пытался разбиться. Две недели я замерзал на вершине горы. Даже не скажу, сколько раз я пытался убить себя, но каждый раз это долбаное тело исцеляется – медленно, мучительно, но неотвратимо. Оно отказывается умереть до тех пор, пока кто-то не уничтожит мою половину монеты – серебряный колокольчик. А я приношу слишком большую пользу, я слишком ценный трофей, чтобы отказаться от меня. Я думал, что Сизин про меня забыла, что я обрел свободу, но теперь я знаю, что она никогда меня не отпустит. Вот почему я прилетел к тебе. Я надеялся, что женщина, которая прошла тысячи миль по пустыне, чтобы убить своего мужа, и теперь тащит его труп обратно, просто чтобы проучить его, либо достаточно безумна, либо достаточно отчаялась, чтобы принять мое предложение.
– Возможно, обе твои догадки верны, – прошептала она.
– Как только достигнешь цели, сними мой сраный колокольчик со своей дочери и расплавь его. Отправь меня в бездну, закончи то, что начали никситы.
Нилит задумалась. К убийству – даже убийству из милосердия – нельзя относиться легкомысленно.
– А что ты сделаешь, если я откажусь?
Сокол пожал крыльями.
– Я думал о том, чтобы убить ее.
Ярость, скрытая в его голосе, ошеломила ее.
– Ты готов пойти на это?
– Это будет уже не первый раз, – сказал Безел и указал кривым когтем на свою шею. – Главное – целиться в горло.
Нилит поморщилась.
– Безел, мы же говорим про мою дочь. Я надеялась спасти ее, когда все это… закончится.
– Каков твой ответ?
– Ладно, – кивнула Нилит. – Помоги мне добраться до Великого колодца Никса, и я дам тебе все, что захочешь – смерть, свободу. Не нужно никого убивать.
Безел присвистнул.
– Договорились, – сказал он, и больше они к этой теме не возвращались. – Не знаю, как ты, а я умираю от голода. Вот он, недостаток живого тела, да? Пойду сожру какую-нибудь сраную мышь. Тебе принести?
– Я пас.
– Как хочешь.
С этими словами Безел снова взлетел, и, оставшись одна, Нилит получила идеальную возможность упасть в нору старых добрых размышлений. Бессмысленный внутренний монолог – полезный, но при этом раздражающий, напоминал щекотку пером.
По крайней мере, ее забавляли проклятия плещущегося в воде Фаразара.
Никситы, первыми овладевшие искусством порабощения и составившие Догматы, быстро провозгласили себя единственными хранителями Никса. Такими они и остались. Ранее никситы были просто мудрецами, знатоками языческих церемоний; их роль состояла только в том, чтобы лодочник получил свою монету, а боги – свои души. И все же почти десять веков спустя только они обладают правом добывать, накапливать и продавать воду Никса – даже за пределами Арка. Они больше не отправляют мертвых в загробный мир, но оставляют их в заточении здесь.
Все знают, что беда не приходит одна, но никто не говорит о том, что любопытство ненавидит одиночество. Оно обожает компанию, особенно странных собеседников. Оно их любит. Просто обожает.
Я понял, что мое отношение к Острому зависит от того, насколько он полезен. В данный момент я мог копаться в его знаниях, как в библиотеке, а историй он мог рассказать не меньше, чем подвыпивший солдат. На каждый вопрос, который вертелся у меня на языке, у меча был ответ – или, по крайней мере, случай из жизни, который представлял бы интерес для меня. Я впервые прижимал голову к двери гардероба не от скуки, а чтобы лучше расслышать слова меча.
Острый впал в лирическое настроение.
– И тогда могучий Горуш подтянул солнце поближе, чтобы спалить своих врагов. А когда горящие солдаты побежали к морю, чтобы потушить пламя, на берегу их встретила его армия мертвецов. Сеш потерпел поражение еще до того, как солнце разрушило его узы. В наказание за то, что он изменил течение Никса, убил лодочника и подарил человечеству тайну порабощения мертвых, Горуш посадил Сеша в темницу до скончания времен.
– А я-то думал, что восточные мертвые боги – странные.
– Все плоды пустыни – странные, как говорят поэты. В любом случае, некоторые утверждают, что героем этой истории был Сеш, ведь теперь порабощение играет важную роль в нашем мире. В каком-то смысле Сеш победил. Боги утратили силу, и мы забыли их, и даже Сеша – не все, но, по крайней мере, многие. Еще остались те, кто поклоняются ему, превознося его подвиги. Угадаешь кто?
– Тот Культ. Культ Сеша.
– А у тебя уже неплохо получается.
Я пожал плечами, хотя в гардеробе было темно и Острый не мог меня увидеть.
– Я жадно впитываю сведения – но только те, которые мне полезны.
Моя голова была набита странными комбинациями и именами важных личностей, а еще в ней хранился полный список публичных домов Таймара. Украденным картам лично я предпочитаю четкие наводки. Легенды о сокровищах пусть слушают искатели приключений и люди с богатой фантазией, но я не принадлежу ни к тем ни к другим. Подобные истории обычно в одно ухо влетают, а из другого вылетают, словно ветерок сквозь забор. Ну, то есть так было до сегодняшнего дня.
– Ты так и не объяснил, почему задаешь столько вопросов о порабощении. Более того, у меня такое чувство, словно я говорю уже два дня подряд.
На самом деле так оно и было: за все это время я не произнес и пары фраз.
– Ты спрашиваешь почему? Это хороший вопрос, и ответить на него можно было по-разному. Потому что я хочу узнать больше – как и любой человек, у которого появился новый навык? Или для того, чтобы удрать и, возможно, отомстить? Можно ли это назвать мечтой о правосудии? Может, обмануть его – сказать, что я хочу почтить память старых мертвых богов? Я мог бы выбрать любой ответ, но в конце концов все они вели к одному – к тому, чтобы заполучить свою половину монеты и убраться как можно дальше от этой страны безумцев.
Каждая причина – это маленькая история, которую мы рассказываем себе, чтобы приукрасить наши желания. Мы каждый день придумываем причины, чтобы объяснить или оправдать наши действия и чтобы быть как все. Но эти истории коварны и опасны. Мы рассказываем их снова и снова – так часто, что сами начинаем в них верить, хотя они лишь маскируют нашу главную цель: получить то, о чем мы мечтаем.
Я сказал ему, чего я хочу.
– Потому что мне не нужно это.
– Это?
– Это! Этот гардероб, это рабство, эта… полужизнь! – заорал я. – Мне нужна свобода, и ради нее я готов на все. Если для этого мне нужно разобраться в мертвых богах, Культе или порабощении – что ж, я не против.
Острый помолчал.
– Ну, насчет гардероба и рабства ты мог бы что-нибудь сделать. А вот то, что ты умер…
– Со смертью я уже смирился.
На самом деле – нет, но я слышал, что позитивный настрой творит чудеса. Я почти забыл о том, как бьется сердце, пока не почувствовал в своей груди сердце Баска. С тех пор я мечтал ощутить это снова.
– Чтобы привыкнуть к своему облику, мне понадобилось много времени. Это все, что есть у мертвых – время.
– Не обижайся, меч, но лично у меня есть руки, ноги и дар богов, который я собираюсь использовать.
– Дар богов?
Я сжал губы. Острый уже знал о том, чем я занимаюсь, о том, как я прибыл в Аракс, и о том, как мной завладел Баск. Но я еще не рассказывал ему о моих «гостях», как я их назвал. Я был уверен, что даже душа-клинок решит, что это – бред сумасшедшего. Я назвал ему лишь одну причину своего вселения – старую добрую «это произошло случайно».
– Это старая фраза крассов, – сказал я. Нет, это не так. – Она означает своего рода магию. – Нет, это не так.
Меч загудел; этот звук был похож на затухающий звон колокола.
– Никогда такого не слышал.
Я решил отвлечь его внимание, дав возможность поведать еще одну историю.
– Но если Сеш такой замечательный и принес столько пользы нам, смертным, то почему так мало людей ему поклоняется? Почему в городе мертвых не приняли Культ?
– Потому что большинство верит, что Сеш, как и другие боги, умер. Еще остались те, кто следует древним традициям, но они подобны песчинкам на берегу.
– То есть все верят только в половины монет.
– Удобная религия, если у тебя теней больше, чем у остальных, верно? Но мы все равно надеемся, что нас ждет загробный мир. Мы, люди, такие дерзкие.
Я знал, что на самом деле нас ждет холодное место под землей, наполненное воплями, но решил об этом не распространяться.
– А Культ?
– Ты когда-нибудь слышал слово «экстремист»?
Нет.
– Ну так вот: экстремисты – это они. Они здесь с тех самых пор, как изменился Никс, с тех пор как открыли волшебное порабощение. Но они фанатично преданы Сешу и славятся своей манией величия – не говоря уже о коварстве.
– У нас на востоке есть бог, похожий на Сеша. Но наши старые религии называли порабощение проклятием, поэтому никто не смел поклоняться ему.
– Лопт, если не ошибаюсь.
– Я смотрю, ты разбираешься в мифологии Красса.
– Келтро, люди уже тысячи лет рассказывают одни и те же мифы, уже тысячи и тысячи лет. Наши боги – это просто пережеванная жвачка из богов древности. Если взглянуть повнимательнее, станет ясно, что боги крассов и аркийцев совершенно одинаковые. Обрати внимание на мастера Фалафеля: он написал цикл эпических поэ…
– Нет.
– Ну и ладно. Все равно они крайне вторичные, – буркнул Острый.
Я решил подбодрить его еще одним вопросом.
– Я знаю, что Догматы придумали никситы, но кто написал самый первый Кодекс – они или Культ?
– Это сделал Фаэра, первый император Арка. Догматы заложили правила порабощения, но ему были нужны законы, которые позволили бы ему остаться императором. Так на свет появился Кодекс, который все преемники Фаэры переписывали и исправляли. Кажется, его обновляли чаще, чем «Плачущее небо», – добавил Острый, довольно ухмыляясь.
Шутка – если это была шутка – пролетела мимо меня, не достигнув цели.
– А где сейчас искать этот Культ?
– В наше время они держатся особняком, но, уверен, их до сих пор можно найти где-то за пределами центральных кварталов. Если увидишь человека в алых одеждах, то он наверняка член этой секты. К ней принадлежат многие свободные тени, в том числе торы и тал – и, по слухам, они жертвуют на нужды Культа немалые средства. Раньше у него даже была церковь, но когда император запретил Культ, ее сожгли.
– Император Милизан.
– Эту историю ты уже слышал.
– Вдова Хорикс сказала, что Милизана убил его собственный сын.
– История гласит, что Милизан связался с Культом, и чем сильнее он проникался его учением, тем глубже члены секты проникали в Небесную Иглу. А когда он заговорил о том, чтобы убить себя и тем самым стать ближе к Сешу, Фаразар, будущий император, решил, что пора действовать. И, по-моему, это было правильно, ведь к тому моменту Культ уже дотянулся до Палаты Кодекса, двора и даже до Палаты Военной мощи.
Острый явно ждал, что я задам ему вопрос. В другой ситуации я бы промолчал и пересидел бы его, но сейчас я сгорал от нетерпения.
– И что было потом?
– Милизана убили в типичном аркийском стиле. Фаразар спрятался в личной уборной императора и просидел там почти сутки, прежде чем заколол его мечом. Говорят, что клинок вошел Милизану в задницу и вышел изо рта. После того как он поработил своего отца, опустив в Великий колодец Никса, Фаразар, по королевской традиции, забрал себе все его монеты и стал правителем. Затем он отправил свою мать, императрицу Хирану, в ссылку на север и сделал императрицей свою жену, которая родом из Красса. Это произошло чуть менее двадцати лет назад. С тех пор Хирану никто не видел, и даже записки никто от нее не получил. Она просто исчезла. Или умерла.
– Похоже, подобные вещи часто случаются в этом городе.
– Только императоры смеют убивать в открытую. Остальные аристократы довольствуются мелкими интригами.
Рассказать дальше Острый не успел: похоже, Баску наскучило держать меня под замком – ну, или он нашел другие сейфы, которые я должен взломать. Как только они открыли двери гардероба, я обмяк, твердо решив, что заставлю этих людей отработать свое жалованье.
С мягким стуком я ударился об пол и закатил глаза.
Ни один из них ко мне не прикоснулся – несомненно, выполняя приказ Баска. Я со вздохом встал и, проходя мимо Острого, закатил глаза к потолку.
В ответ он мог лишь блеснуть в свете лампы.
– Помни, что я тебе говорил, – донесся до меня еле слышный шепот.
Охранники вздрогнули, но ничего не сказали.
Тыкая в меня дубинками, они заставили меня спуститься по лестнице и зайти в еще одну пыльную комнату, где по кругу были расставлены ящики: обстановка напоминала какую-то захудалую арену для боев под одной из таверн Красса. В центре круга стоял голый до пояса человек, похожий на жабу; его мускулистую грудь покрывали геометрические узоры – татуировки, сделанные на Разбросанных островах. Пот стекал с него ручьями. Его огромная бритая голова со множеством бугров сияла в свете ламп. Под его глазами были синяки, словно он целый год не спал. На пальцах рук и ног виднелись кольца из зеленоватого металла. Таких бесстрастных людей – да и жаб, если уж на то пошло – я никогда еще не видел.
– И что теперь? – спросил я у своих тюремщиков.
Они затолкали меня в круг, а человек тем временем задвигал плечами и закрутил головой. Я часто бывал на аренах Таймара и поэтому сразу распознал в нем бойца.
– Баск, ты спятил? – Я понятия не имел, здесь ли он или нет, но все равно обратился к нему. – Я замочный мастер, а не кулачный боец!
Из темного коридора, где ждали двое, донесся шепот. Кто-то взмахнул рукой. Охранники толкнули меня на пол.
Наказание. Наверняка это наказание – за то, что я посмел прикоснуться к тору. Я не знал, понимает ли он, что я с ним сделал, и слышал ли он вообще о вселении. Я вообще ни хрена не знал, если не считать того, что сказал мне Острый: что все это слухи, о которых не упоминает Кодекс, слухи, о которых половина Арка забыла с тех самых пор, как Никс начал выплевывать мертвых. У времени есть одна ужасная привычка: она пожирает знания.
Человек поднял кулаки и заплясал вокруг меня, притворяясь, будто наносит мне удары. Я покачал головой.
– Я не боец.
Больше я ничего не сказал, но он, вероятно, предположил, что я добавил: «Поэтому, пожалуйста, бей меня сколько хочешь».
Он с радостью выполнил мое желание. Его кулак с медными кольцами на каждом пальце врезался в мои ребра. Я осел на пол и сжался в комок; волны тепла прокатились по моему телу.
Он подтолкнул меня ногой. Я заметил, что его взгляд бегает из стороны в сторону – он слишком много внимания уделял охранникам. Кроме того, мне было холодно, однако с него продолжал течь пот.
Мне знакомы многие проявления страха. У кого-то он проявляется в виде дрожи и холодного пота. Другие предпочитают скрывать его за ухмылкой или наигранной невозмутимостью. Человек-жаба принадлежал к числу последних. На меня он смотрел, словно извиняясь. Но ему не очень стыдно, подумал я, когда он пнул меня в бок.
– Чего ты добиваешься, Баск? – спросил я, снова обращаясь к невидимому человеку.
Нет ответа.
Я поднялся и решил подыграть – насколько это в моих силах. Мне нужны сведения, а ради них можно немного потерпеть. Между нами вращались наши кулаки: два грязных, два светящихся. Я ударил первым – это был удар с широким замахом, абсолютно бесполезный. Костяшки пальцев бойца, словно колотушка, врезались в мой подбородок, а затем в мой нос. Это повторялось снова и снова. Мое лицо превратилось в маску боли.
Ярость заставила меня встать с грязного пола. Я попытался вцепиться в соперника, но он обхватил меня за голову, подтянул к себе и ударил коленом в живот. На колене не было меди, поэтому удар на меня не подействовал, но все равно было неприятно ощущать, как в тебя раз за разом врезаются чьи-то конечности.
Я вывернулся. Если бы я был существом из плоти и крови, то уже сломал бы себе шею. На секунду я высвободился, но затем на меня снова обрушились кулаки – и на этот раз противник бил меня более отчаянно, чем раньше. Я отбивал один удар за другим, пока снова не оказался на полу. В глазах у меня помутнело.
Превозмогая боль, я заметил, что к нам бросились охранники. Я уже собирался оскорбить всех их предков, как вдруг понял, что им нужен не я, а боец. Осыпая его проклятиями и угрозами, они прижали его к ящикам.
Это было испытание – проверка, а не наказание. Баск хотел воссоздать произошедший с нами случай, но так, чтобы находиться за пределами досягаемости. Неизвестно, понял ли он, что я в него вселился, но он хотел увидеть это снова. Видимо, им руководила жажда наживы; он почуял новые возможности. Мысль об этом заставила меня улыбнуться.
Острый однажды процитировал слова некоего драматурга о том, что театр – единственная радость, доступная всем. Тогда я презрительно фыркнул в ответ, но сейчас понял, что это правда. Да, арены Таймара и Сараки предназначены для отбросов общества, но по сути своей они – тоже театральная сцена. Поднимающийся занавес? Первый удар. Остроумный диалог? Парирование и блоки. Крещендо? Треск пробитого черепа, облачко голубого дыма, хлюпающий звук, с которым уходит внутрь сломанная скула. Все это – спектакль, такой же, как и данная ситуация. Я был героем своей собственной жалкой пьесы. Теперь я все понял: Баск не собирался рисковать мной – он просто хотел побудить меня к действиям.
Когда они вытолкнули бойца обратно на арену, на его лице было написано, что ему тоже все ясно. Он знал, что он – расходный материал. Эти слова повисли между нами в спертом, наполненном потом воздухе.
Я позволил ему бить меня снова и снова, и время от времени сам атаковал, просто чтобы ему было не скучно. Мои удары едва его задевали, и уж тем более не останавливали, однако я чувствовал, как он отшатывается после каждой мощной атаки. Я с ужасом думал о том, сколько крови я бы уже потерял в настоящей драке. Оставалось благодарить судьбу за то, что я уже умер.
Этот фарс продолжался почти час – до тех пор, пока плечи человека не согнулись практически необратимо, до тех пор, пока в нем не осталось ни одной капельки пота. Я встал, упершись руками в колени и тяжело дыша – просто по привычке. На моем теле появилось двадцать сияющих белых пятен: кулаки моего противника нанесли мне немалый урон.
– Ну что, доволен, Баск? – Я посмотрел на ящики, на хмурые лица сбитых с толку охранников, на тени в коридоре. – Или кто-то должен умереть, чтобы у тебя встал?
Послышался чей-то шепот – быстрый и злой. Я слов не разобрал, а вот охранники все прекрасно услышали. Теперь, когда их страхи оказались необоснованными, они схватили меня. Я увидел, как обессилевшему бойцу бросили несколько самоцветов. Прежде чем меня увели, в свете лампы проплыло хмурое лицо Баска. Посмотреть мне в глаза он не осмелился.
Когда меня без церемоний потащили наверх, в башню, я посмотрел на пыльные столбы света, которые пронзали внутренний дворик. По моим прикидкам, уже был день, и притом пасмурный. Несколько дней назад над башней стонала буря; возможно, ее «хвост» все еще накрывал город. И хотя его не было видно, я слышал его рев и ощущал мощное давление. Теперь, когда я фактически целиком состоял из воздуха, изменения в погоде стали гораздо заметнее.
Мы уже почти поднялись по лестнице, когда раздался стук ударов древком копья по металлу. Охранники что-то буркнули друг другу, бросая взгляды вниз, в лестничный колодец. Пока меня заталкивали в мою безвкусно обставленную камеру, некоторые из них уже отправились встречать гостей. Меня, сгорающего от любопытства, заперли в гардеробе.
– Что они сделали? – спросил Острый, как только наша комната опустела.
Я улыбнулся.
– Потерпели поражение, вот что. Баск заподозрил, что во время нашей прошлой встречи что-то произошло. Он пытался раззадорить меня, заставить меня действовать.
– И это… ему удалось?
– Нет.
Меч вздохнул – почти с облегчением.
– Значит, это была ошибка. Ты ошибся насчет вселения.
– Ой, ну не знаю, – рассмеялся я. – Я просто не пробовал. Но сегодня ночью попробую, и ты мне в этом поможешь.
– Э-э… но как?
– Не бойся, дорогой Острый. Много работать тебе не придется.
– Но что я должен делать?
– Пока я без понятия, но я что-нибудь придумаю. Не волнуйся, у нас все получится. И я заберу тебя с собой.
– Келтро, это звучит чудесно, но ты меня пугаешь.
Я театрально вздохнул.
– Ты слишком много времени потратил на страхи. Человек, которому нечего терять, может потерять только себя. Себя я уже потерял. Так чего мне бояться?
– Боли. Наказания. Еще сотни лет на полке. Полной смерти.
Возможно, именно весь этот театр придал мне уверенности. Возможно, на меня повлияло то, что мне досталась роль непобедимого героя. Как бы то ни было, даже мысли о битком набитой призраками бесконечной пещере и о черной бездне не могли стереть улыбку с моего лица. Сегодня Баск раскрыл свои карты. Он меня боится.
– Я говорил, что мне нужна свобода.
– Да…
– Ну так вот, я собираюсь ее добыть, и притом любым способом – с помощью вдовы, вселения, и даже с помощью сраного Культа. Мне плевать, кто или что позволит мне добиться цели, но в итоге я стану свободным.
Таково мое желание. Возможно, оно было эгоистичным, но чтобы выжить в мире, где немногие готовы протянуть тебе руку помощи, ты должен думать только о себе.
– Если тебе нужно то же самое, можешь пойти со мной.
Острый обдумал мои слова и в конце концов вздохнул.
– Ну ладно. Лучше сделать и пожалеть, чем вообще ничего не делать, так? По крайней мере, так сказал Десами.
– Еще один сраный поэт?
– На самом деле автор сонетов.
– Значит, это первые разумные слова, которые произнес поэт.
Из-за решетки показались сияющие белые глаза.
Невидимый рот заговорил.
– Говори, по какому делу?
– Полковник Калид к тору Баску. Снова.
– Он занят.
– А мы все разве не заняты?
– Просто отдай мне свиток.
Металлическая створка, находившаяся под решеткой, открылась, издав звук, похожий на крик чайки. Наружу – ладонью вверх – высунулась рука в перчатке.
– У меня послание от тал Хорикс. Его нужно доставить лично тору.
– Ох. Жди здесь.
Решетка и створка, щелкнув, захлопнулись, а полковник Калид отступил к краю лестницы и стал ждать, поглядывая на дом Баска, жалкое подобие башни – этажей пятнадцать. Он сосчитал все узкие крошечные окна. На него смотрели установленные между эркерами и балконами горгульи, сделанные скорее в стиле Скола, чем Арка. Никчемные создания. Скорее всего, дождь попадал в их распахнутые рты раз в десять лет, не чаще.
За огромной железной дверью, которая тоже была меньше, чем в доме Хорикс, раздались крики. Они не смолкали в течение нескольких минут, и до полковника доносились обрывки фраз, такие как: «Да кто сделал этот…» и: «Грязная сука!».
Наконец двери открылись – и притом быстро. Но если хозяева рассчитывали застичь его врасплох, то их ждало разочарование: Калид уже был за пределами досягаемости. Аркийские двери уже давно преподали ему урок.
Тор Баск стоял в темном внутреннем дворике и щурился: его слепил дневной свет. Он уже нахмурился, готовясь встретить полковника. Баска окружали восемь телохранителей с короткими копьями в руках.
– Говори, посланец.
Калид подвигал плечами, заставив пластины своего доспеха звякнуть.
– Моя госпожа тал Хорикс желает знать ваше решение.
– По какому именно вопросу? Разве ты не знаешь, что я очень занят?
Полковник все сам прекрасно видел. Волосы Баска, обычно напомаженные, сейчас торчали в разные стороны и лезли ему в глаза. А ведь большинство торов и тал напрягаются лишь на балах или в спальне.
– Вопрос таков: хотите ли вы приобрести ту тень, того красса, за которым приходили не так давно? Один свиток уже был отправлен вам, но ответа мы не получили. Моей хозяйке нужен ответ.
Баск улыбнулся, но так сильно сжал губы, что они побелели.
В соответствии с распоряжениями Хорикс Калид пытался казаться терпеливым и беспечным. Он никогда раньше не слышал этого слова – «беспечный» – теперь оно всплывало в его мозгу каждый раз, когда у него появлялась свободная минутка.
Баск тянул время.
– А что это за тень? Видишь ли, я много с кем веду дела.
– Неужели вы не помните? Красс, которого продал Боран Темса. Тень, которая, похоже, представляет угрозу для жизни тал Хорикс.
– Ах да.
– И что же?
– Ну…
Баск снова принялся тереть подбородок.
Калид шагнул вперед, заставив охранников ощетиниться копьями.
– Вдова хочет, чтобы вы поняли: это последний раз, когда она делает вам подобное предложение.
Баск надулся. Он прекрасно понял, что имеет в виду Калид: это последний шанс исправить причиненный вред и вернуть призрака.
– Вот как?
– Именно.
– Что ж, в таком случае передай, что я отзываю свое предложение. Она вела себя так грубо, что я утратил интерес. У меня достаточно крассов-теней, и еще один мне не нужен, особенно опасный смутьян.
Баск уже подал знак охранникам, чтобы те закрывали дверь.
– Все это в прошлом! Я предложил свою помощь, а в ответ вдова лишь досаждает мне.
Еще одно слово, которое Калид не слышал. Возможно, так говорят жители Скола.
Баск замахал руками, словно отгоняя осу.
– Надеюсь тебя здесь больше не увидеть, полковник. Всего хорошего!
Калида вывели, и двери с грохотом захлопнулись за ним. Отвернувшись от ворот, он усмехнулся. Он даже не делал вид, будто понимает намеки и разбирается в интригах, которые плели аристократы. Хорикс выдала ему реплики, и он их произнес. Но он знал, что его госпожа опытный игрок и что сейчас Баск сделал ход, который ведет к проигрышу. Калид был не против, ведь то, что приносило пользу Хорикс, обычно было выгодно и ему.
Когда он вернулся в башню Хорикс, вдова уже ждала его на пороге. После быстрой прогулки по оживленным улицам, под палящими лучами солнца и в полном доспехе даже самый закаленный аркиец побежит к первому же корыту с водой, которое попадется ему на пути. Прежде чем подойти к Хорикс, Калид поспешно смыл с себя грязь и пот.
– Госпожа.
Не говоря ни слова, она повела его по украшенному мозаикой внутреннему дворику. Ее руки, как обычно, были скрыты в рукавах, но капюшон она откинула назад. Ее жидкие волосы сияли, словно серебряные нити. Ее голодный взгляд был прикован к губам полковника, словно она хотела прочесть его слова еще до того, как он их произнесет. Поединок с Баском зажег в ней былой огонь.
Калид низко поклонился.
– Прошу прощения, госпожа. После песчаной бури в городе весьма оживленно.
Хорикс нетерпеливо зацокала языком.
– Полковник, мне плевать на песок. Меня интересует только наш добрый друг, тор Баск. Что он сказал?
– Что отзывает свое предложение и что вы должны оставить его в покое. Что он предложил нам свою помощь, а мы якобы лишь досаждаем ему.
– Неужели? Какая дерзость.
– Похоже, вся эта история сильно его разозлила, – добавил Калид. – Полагаю, именно этого вы и добивались?
Морщинистое лицо расплылось в улыбке.
– Именно. Как я и предсказывала, гордый тор Баск только что бросил мне вызов. Он думает, что я блефую, что я беззуба и слаба. Он рассчитывает на то, что я откажусь от Келтро и обо всем забуду.
– А что вы предпримете?
– Полковник, я раздавлю его. Даже если бы Келтро не был одним из лучших замочных мастеров в Дальних Краях, я все равно не допустила бы, чтобы меня обворовывали. – Хорикс сделала шаг назад. – Если Баску нужна тень, мы доставим ее ему. Скажем, что это подарок, и умоем руки. Он поверит, что я получила компенсацию за Келтро и считаю дело улаженным. – Хорикс выпятила серые губы, и они стали похожи на кошачью задницу. – Вы нашли для меня хорошего духа?
Калид улыбнулся.
– Да, госпожа, нашел. С прекрасными рекомендациями.
– Отлично. Не прекращайте радовать меня, полковник. Ради вашего же блага.
Оставив его посреди огромного мозаичного пола, она пошла наверх, в свои комнаты. Эта упрямая женщина никогда не пользовалась заводными лифтами, предпочитая ходить пешком.
Полковник покачал головой. Он осуждал не ее, а тора Баска: за все те годы, пока Калид служил вдове, еще никому не удавалось ее одолеть, даже в то время, когда из ценностей у нее была только собственная гордость.
Калид бросил взгляд на дверь в противоположном конце дворика – закованную в цепи и запертую на замок. Вот теперь у Хорикс появились причины сражаться еще яростнее, чем раньше.
До того как было открыто волшебное порабощение, мертвецов отправляли в Никс или хоронили с монетой во рту. Теперь таков удел только тех, кто умирает спокойно, ведь их мы поработить не можем. Догматы гласят, что те, кто умер в смятении, покорно служат своим господам. Именно они посвящают свою полужизнь улучшению Арка.
Если и существовало на свете слово, которое Боран Темса ненавидел больше всех остальных, то это было слово «проблема». Оно грязнее любого ругательства, оно обличает сильнее, чем любое обвинение. Враг, который потрошит тебя ложкой, едва ли хуже, чем это слово.
Именно поэтому взгляд, который Темса бросил на Острозубку, был резким, словно бритва, и осуждающим.
– Что значит «проблема»?
– Это хванилифе – фтавая фтука, боф…
– Я теперь тор. Тор Темса.
Острозубка слишком увлеклась чесанием головы и не заметила свою ошибку.
– Никогда таких не видела – тут ни фефтевенок, ни пруфин. Никаких ключей, профто дюфина пвоклятых комбинафий…
– И что?
– Я… – Она прикусила губу, и та побелела. – Я не могу ее отквыть, боф.
– ТОР! – крикнул Темса, топнув металлической лапой.
Острозубка сжалась, отступая к железному хранилищу, которое оказалось сильнее ее. Темса взглянул на него. Круглая дверь, похожая на огромный канализационный люк, была закрыта перекрещивающимися толстыми железными брусами и засовами. В ее центре находился тонкий шов, а вдоль нее располагались пузатые ящички, и из каждого торчало полдюжины бронзовых шестеренок. Темса потыкал в замки тростью, пнул металл ногой, но, что неудивительно, ничего не произошло. Когда лязг стих, Темса опустил голову.
– Даниб, – обратился он к стоявшей рядом фигуре.
С проворством, не соответствующим его чудовищным размерам, призрак бросился вперед, схватил Острозубку и оторвал ее от пола. Ее горло оказалось зажато между его бицепсом и предплечьем. Булькая, замочный мастер принялась царапать его доспех.
– Ты смеешь заявлять, что не можешь выполнять свою работу? – крикнул Темса.
– Дай мне ефе день! – прохрипела она. – Или два!
– Два дня? Да я два часа тебе не дам! Несколько дней уже прошло, и с каждой минутой, которую мы проводим здесь, подозрения усиливаются. Пустая башня ничего никому не расскажет, Острозубка. А вот трупы внизу расскажут, еще как! Скоро их тени поднимутся – и у них, возможно, есть семьи и друзья. Их отсутствие наверняка уже вызывало вопросы! Люди захотят выяснить, в чем дело, и придут сюда. А где буду я? Вместо того чтобы пересчитывать новенькие половины монет, я буду все еще стоять здесь и смотреть на то, как ты ковыряешься в двери! И что про меня можно будет сказать после этого, а, Острозубка?
Либо Острозубка экономила воздух, либо была тупа как пробка. В любом случае, она ничего не ответила.
– «Виновен!» Вот что про меня можно будет сказать. «Виновен!» Настолько, что Палата Кодекса не будет, как обычно, рассматривать наше дело несколько месяцев – нет, уже через неделю они бросят нас в кипящее масло. Не знаю, как вы, – добавил он, обращаясь к окружившим его людям, – а лично мне это совсем не улыбается!
Люди Темсы одобрительно захмыкали. Острозубка перестала царапаться и обмякла.
– Дай мне чаф, – прохрипела она. – Пошалуфта, фор.
Темса знаком приказал призраку отпустить ее.
– Час. Ни одной песчинкой больше.
Острозубка встала на колени перед дверью хранилища и дрожащими пальцами потянулась к своим инструментам. Темса пожал плечами. Час он мог себе позволить. За это время он сможет дать тал Хейю последний шанс. Он поманил пальцем Даниба, и призрак вышел за ним в коридор.
– Не смотри на меня так. – Даже не поворачиваясь, Темса чувствовал на себе взгляд Даниба. – Нам уже давно пора обзавестись замочным мастером получше.
Даниб засопел.
– Добра она к тебе или нет, мне плевать, – продолжил Темса. – Она нас тормозит, и я этого не потерплю. Кстати, о том, что нас тормозит…
Он широко распахнул дверь из пальмового дерева и обнаружил, что в его самодельной пыточной камере за время его отсутствия ничего не изменилось. Фенек по-прежнему находился в углу и выглядел чуть белее, чем раньше. Его туфли были залиты блевотиной.
Тал Хейю-Небра лежала на столе. Ее лицо было бесстрастным – настолько, что на миг Темсе показалось, что она наконец умерла. Затем ее остекленевшие глаза сдвинулись и посмотрели на него. Он улыбнулся.
– Как мы себя чувствуем, тал? Готовы подписать бумаги, которые приготовил мой знак? – спросил он.
Ее голос был похож на звук гравия, падающего на жестяную крышу.
– Я не стану участвовать в похищении душ и подделке документов.
– Ой, Хейю, вы ошибаетесь. Сильно ошибаетесь. Видите ли, я ведь даже не начал.
Это была ложь: Темса уже начал, закончил, а затем начал снова, но старая кожаная кошелка все равно отказывалась говорить. Его взгляд опустился на раны, которые он уже ей причинил; места, где ей что-то отрезали, были перевязаны.
Двадцать пять лет он резал людей, добиваясь от них повиновения, – и они всегда сообщали ему правду, даже когда он делал это просто ради забавы. Теперь же это занятие превратилось для него в вид искусства, а Хейю угрожала прервать его серию побед, и поэтому он чувствовал себя как ребенок, которому не купили сладостей на базаре.
– Думаете, смерть принесет вам победу? Тал, поверьте душекраду, это совсем не так.
– Принесет, – прохрипела Хейю. – Она принесет победу, если ты не получишь то, что тебе нужно.
Его раздражало то, что она права. Если он не приведет каменщиков, которые просто вырубят дверь вместе с куском стены, без комбинаций от замков, без подписи тал на свитках Фенека, ее половины монет, хоть в банках, хоть в хранилище, будут для него недоступны. Он сможет забрать только те сокровища, которые лежат в ее башне, великое множество подсвечников и огромное количество гобеленов – столь уродливых, что Темса ими даже подтираться не хотел бы.
Он быстро оценил свои возможности. Если забрать такое количество монет силой, без подписи или официального документа, вопросы возникнут даже у банкиров, которых Темса шантажирует. Фенек уже сходил с ума, пытаясь придумать новые объяснения для своего отца. На рынке душ подделка документов могла сойти с рук, – если не зарываться, – но, обращаясь в банк, Темса шел по тонкому льду. На покровительство Сизин Темса тоже не мог рассчитывать, ведь власть принцессы над Палатой не была абсолютной. И, кроме того, еще следовало учитывать слухи: народ выносил свой приговор гораздо быстрее, чем Палата.
С пальца Хейю уже срезали перстень с печатью, но это лишь полдела. Да, можно завладеть ее имуществом, подделав ее подпись, однако торы и тал были обязаны несколько раз в год регистрировать свои подписи в банках – именно для того, чтобы избежать подделок. Темса понимал, что сильно рискует. Если Палата начнет что-то вынюхивать, несоответствия его утопят. Все нужно сделать как следует, или вообще никак.
Темса подошел к своему ящичку, в котором лежали острые инструменты, и, подумав, выбрал все необходимое. В углу снова застонал Фенек. Даниб, как обычно, встал позади тал и приготовился ее держать.
– Я все жду, когда ты покажешь, на что ты способен, тор Темса, – подколола его Хейю.
Он показал – без стеснения, не сдерживаясь.
Его рука нашла рукоять серпа, и лезвие с шипением вонзилось в морщинистый живот тал. Темса повернул лезвие и вытащил на свет лампы окровавленные внутренности. К ее чести, Хейю, эта старая кошелка, не закричала, а просто оскалилась и застонала.
Темса сделал шаг назад, позволяя ей умереть от шока и потери крови. Кровь капала на пол с таким звуком, словно кто-то стучит пальцем по барабану. Он переглянулся с Данибом; тот выглядел слегка удивленным.
– Почему? Потому что она – упрямая старая ведьма, вот почему. Она ничего бы нам не отдала, так что лучше избавить ее от страданий… Темса умолк; он тоже услышал, как из его рта вылетают не свойственные ему слова, не подкрепленные мыслями. Может, он зауважал Хейю за стойкость? Может, он утратил хватку? Темса отмахнулся от этих дурацких мыслей. – Нужно наказать ее за то, что она заставила зря потратить время!
Темса увидел, как вокруг когтей на металлической ноге образуется лужа крови.
– Разведи костер в спальне, пусть все думают, что она спятила и сама все сожгла, – сказал он. – Разложи нескольких охранников так, как будто они погибли в огне, а затем забери ее и всех остальных, чтобы я мог их поработить. Будь я проклят, если в итоге я не добуду хотя бы пару теней. Кстати…
Даниб указал вниз – туда, где собрались тени.
– Разберись с ними. С помощью медных ножей. Продавать их нельзя, это вызовет подозрения. Если я не могу добыть их монеты, значит, по праву они мне не принадлежат. Я не могу ни положить их в банк, ни взвесить. – Темса вытер клинок и уже собрался положить его в предназначенную для него выемку в ящике, но передумал. – Устрой пожар и рядом с хранилищем. Собери мебель в кучу рядом с его дверью и подожги. Половины монет расплавятся, и языков, которые смогут проболтаться, станет меньше.
Даниб пожал плечами. «А вот Ани бы наверняка что-нибудь сказала», – подумал Темса. Ей никогда не нравилось, когда тени пропадают зря. Это логично: чем больше теней захватывает Темса, тем больше денег в ее собственном кошельке. А все остальное Ани не беспокоило. Интриги и хитроумные планы были выше ее понимания. Вот почему сегодня Темса оставил ее приглядывать за «Плитой».
– Действуй, старый друг! – приказал он. – А, Фенек! Я совсем про тебя забыл. Можешь идти.
Знак тут же выбежал из комнаты. Темса последовал за ним, оставив Даниба убирать тело со стола.
Острозубка все еще ковырялась в шестернях замка. Слезы стекали по ее грязным щекам, оставляя на них полосы. Кажется, она так и не смогла унять дрожь в руках. Она слишком сильно сосредоточилась на своей задаче и услышала Темсу только тогда, когда он уже встал у нее за спиной. Лезвие серпа зацепило ее за шею, и Острозубка замерла.
– У меня ефе полчафа, – пискнула она, старясь не глотать, чтобы не порезаться.
– Я передумал, – шепнул Темса ей на ухо.
Тишина была долгой и мучительной. В конце концов Острозубка сумела выдавить из себя одно слово:
– И?
– Это конец. Ты мне больше не нужна. – Темса помолчал, давая ей поскулить. – Но ты участвовала в определенных преступных деяниях и обладаешь важными сведениями. Короче говоря, ты слишком много знаешь, Острозубка, и это не в моих интересах.
Острозубка задрожала с такой силой, что едва не перерезала сама себе глотку.
– Высунь язык, Острозубка.
– Нет.
– Предпочитаешь другой вариант?
Потратив несколько секунд на раздумья, она в конце концов приняла правильное решение. Пальцы Темсы, украшенные тяжелыми перстнями, ухватились за скользкий язык Острозубки, сильно потянули за него, а затем познакомили его с клинком. Острозубка рухнула на пол, зажимая рот ладонями; по ее рукам текли потоки крови. Темса посмотрел на мрачные, бесстрастные лица своих громил.
– Советую вам валить отсюда, иначе вы можете оказаться не с той стороны пожара.
Уговаривать их не пришлось, и они относительно молча вышли из комнаты. Темса остался наедине с замочным мастером; она отрывала полоски ткани от рукавов, чтобы перевязать язык.
– Это и к тебе относится, Острозубка, – сказал Темса, подталкивая ее золоченой ногой. – И не смей забывать мою доброту.
Что-то буркнув, Острозубка метнулась к лестнице, оставляя за собой кровавый след. Темса представил себе, что она сказала «спасибо».
Слушая стихающий топот, Темса скрипел зубами. Уже дважды на его решения повлияло милосердие. Темса обругал себя, во всем виня усталость. С тех пор как он зашел в эту адскую башню, ночи его стали бессонными, а дни завершились его первым поражением. Сегодня ночью его преследуют проблемы, и теперь их стало на одну больше: он лишился замочного мастера.
– Даниб! – заревел Темса.
Призрак вышел из коридора, держа на одной из рук тело старухи.
– Узнай, удалось ли тору Баску найти мне замочного мастера. – Даниб двинулся к двери, но Темса постучал себя костяшками пальцев по лбу. – После пожара, разумеется. Приоритеты, друг мой.
Даниб, словно Ани, посмотрел на него с осуждением, и Темсе это совсем не понравилось.
– Вот только этого не надо. Лично у меня приоритеты выстроены правильно.
Даниб не ответил. Он стоял неподвижно, словно статуя, и лишь под пластинами доспеха клубились его пары.
Темса вздохнул, не в силах уклониться от его взгляда.
– Я просто… раздосадован! Кто же знал, что наша будущая императрица выдаст нам кошек, с которых так трудно содрать шкуру? – Он указал на мертвую Хейю-Небру. Ее глаза по-прежнему были широко распахнуты, и в них читалось неодобрение. – Ты же знаешь, я ненавижу неудачи.
Призрак перестал притворяться статуей и кивнул.
Темса почесал подбородок.
– Пожалуй, я отправлюсь к принцессе. Если она не хочет с нами поссориться, то ей придется кое-что нам объяснить.
Даниб бросил тело, и оно с хрустом упало на пол.
– Нет, друг мой, я пойду один. Ты довольно заметная личность, а я хочу действовать скрытно. Займись поисками нашего надутого перекупщика, Баска, и передай ему, что его хочет видеть тор Темса. Тогда он забегает, словно ему раскаленную кочергу в зад засунули.
Направляясь к двери, Темса ощутил на себе тяжелый, осуждающий взгляд призрака и затопал сильнее, заставляя ногу выбивать искры из старых камней.
– Запали все как следует, Даниб. Как следует, мать его.
Выйдя на лестницу, он злобно фыркнул, увидев, что солдаты, вооруженные медными копьями, выгнали на внутренний дворик толпу призраков, рабов Хейю. Все они молча наблюдали за ним, широко раскрыв глаза.
– Никаких сомнений! – крикнул Темса, и раздались первые вопли. Солдаты принялись за работу; они рубили и резали, пока весь мрамор не покрылся голубым туманом.
Он докажет тем, кто в нем сомневался, что они ошиблись – если им хватит смелости последовать за ним. А если не хватит… ну что ж… Темса посмотрел на свои окровавленные пальцы – доказательство того, какой приговор он вынес.
Громко топая металлическими когтями по мостовой, Темса решительно шел вперед. Если не считать телохранителей в черном, которые следовали чуть позади, он был один и поэтому мог наслаждаться приятным вечером.
Живые уже засуетились, хотя это заметил бы лишь опытный наблюдатель или тот, кто знал, как опасны вечера в Городе Множества Душ. Мертвые же ничего не боялись и были полностью поглощены переноской груза и другими делами. Темса пронзал взглядом тех, кто смел отлынивать, и щелкал пальцами, призывая их вернуться к работе. Красивая одежда сразу говорила о том, кто он, так что долго уговаривать их не приходилось.
Пробираясь сквозь толпу на Базаре короля Непера, он смотрел, как пустеют лавки: купцы стремились свернуть торговлю ровно к заходу солнца. Оно уже повисло между зазубренными иглами западных кварталов. Огромные тени высоких башен и пирамид резали город на части. Небесная Игла отбрасывала такую широкую и длинную тень, что для жителей восточных районов уже практически настала ночь. Темса шел вдоль размытых краев тени, чтобы укрыться от жара, который выделяли окружавшие его песок и камни.
Когда синий цвет над головой превратился в грязно-розовый, Темса уже добрался до основания могучей Небесной Иглы и, как всегда, вывернул шею, чтобы оценить высоту шпиля. Вершина башни скрывалась из вида – из-за дымки и просто из-за огромного расстояния, поэтому Темса перевел взгляд на приподнятые над землей дороги, которые выходили из стен, словно ветви в лесу, состоящем из башен. Только на этой стороне Иглы, должно быть, начиналось не менее дюжины дорог. Где-то высоко лязгали повозки, проезжавшие через огромные арки.
Желание строить вспыхнуло в груди человека с тех пор, как он впервые положил один камень на другой. Это была страсть, это был всепоглощающий импульс. Вот почему Аракс раскинулся на сотню миль к востоку, западу и к югу, и вот почему здесь, в его центре, Небесная Игла бросила вызов небу. Творение стало символом превосходства: люди изменяли форму камня и земли по своей воле, чтобы создать нечто большее. Темса из осторожности уважал тех, кто, так же как и он, стремился к завоеваниям.
Его солдаты остались у главного входа, а Темса протиснулся сквозь очереди, миновал мраморные колонны и оказался на прохладном внутреннем дворе Иглы – одном из четырех, которые находились в основании этой огромной пирамиды. Колонны из песчаника, которые по высоте не уступали самой башне, поддерживали куполообразную крышу, которая имела цвет выбеленного папируса. Балконы, похожие на половинки морских ракушек, цеплялись за камень и уходили вверх по спирали, складываясь в чарующие узоры. На балюстраде каждого из них висели фонари, заправленные китовым жиром.
Во дворе было шумно: похоже, что все хотели попасть в башню, однако туда почти никого не пускали. Башня была под надежной охраной: вдоль стен повсюду стояли гвардейцы, над арками висели многочисленные подъемные решетки, на каждом втором балконе стояли баллисты и арбалеты. Помосты, где на мраморных креслах сидели писцы в высоких остроконечных шляпах, были окружены солдатами.
Именно эти писцы выслушивали просьбы и отбирали тех, кто может попасть на нижние уровни башни. В Игле находились многие министерства и официальные центры, но в ней также жили сереки и богатые аристократы – те, кому по карману жилье в этой башне. Здесь постоянно заключались выгодные сделки: Игла фактически стала базаром для богачей.
Темса встал в короткую очередь и принял скучающий вид. Он совсем недавно нашел способ, позволяющий выдать себя за богатея: для этого нужно выглядеть так, словно ты выше всего, что происходит вокруг.
«Пусть в очередях стоят жители Скора», – подумал он. Эти уроды обожают стоять в очередях.
Должно быть, прошло полчаса, прежде чем чей-то вопль вывел Темсу из задумчивости.
– СЛЕДУЮЩИЙ!
Под пристальными взглядами четырех солдат он вышел вперед. Как обычно, его нога сразу привлекла всеобщее внимание.
– Имя? – спросила женщина-писец.
– Тор Темса, пришел на совет к ее высочеству будущей императрице.
– Ваши бумаги?
– У меня их нет.
– Вы получили официальное приглашение?
– Нет.
Губы женщины, которые раньше были сжаты крепче, чем задница рыбы, растянулись в улыбке. Она даже подтолкнула локтем стоящего рядом охранника и усмехнулась.
– Мы здесь впервые, да?
Темса вздернул голову.
– Ясно, – сказала женщина и, согнув палец, поманила к себе молодого посланца в лазоревой куртке.
Она что-то шепнула ему, и он сбежал с помоста с такой скоростью, словно им выстрелили из орудия. Темса последил за ним взглядом; посланец пробрался сквозь толпу к центральной колонне – колоссальному корню здания.
Там находились лифты, которые приводили в движение заводные механизмы и призраки; эти лифты поднимали пассажиров в небеса.
– Он скоро вернется. Отойдите, – приказала старая женщина. – СЛЕДУЮЩИЙ!
Темса убивал время, наблюдая за толпой, которая беспорядочно кружила по украшенному мозаикой мраморному полу, между пьедесталами, где стояли черные статуи мертвых богов. Всех богов обезглавили, но телам разрешили остаться. Лично Темса убрал бы их всех и продал. За обсидиан можно выручить немало серебра.
Посланец вырвался из толпы и забрался на помост. Задыхаясь, он что-то прошептал на ухо женщине-писцу, а затем побежал обратно. Темса терпеливо ждал, когда женщина поманит его сухим, словно сучок, пальцем.
– Нет, – объявила она. – Похоже, что встреча у вас не назначена.
Темса упер руки в боки.
– Это очень важное дело.
Женщина закатила глаза к потолку.
– Как и всегда, тор. Каждый день тысяча людей говорит мне, что они пришли по важному делу. Вы знаете, сколько важных персон живет в этом городе? Знаете? Лично мне кажется, будто каждый второй житель Аракса считает себя важным человеком – и поэтому вразвалочку приходит сюда и требует аудиенции у аристократа, серека или королевской особы. Знайте свое место! Отойдите в сторону, будьте любезны. Вас просят подождать снаружи.
– Что? Кто?
– У меня каша во рту, что ли? Вам приказано подождать снаружи. Это все. А теперь отойдите, тор.
Темса подчинился, но постарался как можно сильнее скрежетать когтями по полу. От визга металла по мрамору у него по спине побежали мурашки, но зато он насладился, глядя на то, как морщатся писцы и люди, стоящие в очередях. Когда он добрался до выхода, они уже сжимались в комок от ужаса. Да, это мелко, но за оскорбления он всегда мстил именно так.
Вопль «СЛЕДУЮЩИЙ!» звенел в его ушах; он выбрался на узкую кольцевую площадь, которая окружала основание Небесной Иглы. Его телохранители, прислонившиеся к мраморным колоннам, ковыряли в носу и чесали свои любимые места. Они стали идеальной целью, на которую можно обрушить ярость.
– Встать! Смирно! И убери эту сраную флягу, проклятая тварь! – рявкнул он.
– Так точно, босс! – хором отозвались они.
– Тор!
Ощутив на себе его яростный взгляд, они, запинаясь, начали поправляться.
– Тор Темса.
– Так точно, тор!
Темса вздохнул.
– Никчемные вялые члены, вот вы кто! Надо было вас прогнать или отдать Ани, чтобы она пробовала на вас свои топоры. Телохранители других аристократов так себя ведут, а? Вот, смотрите!
Он указал на солдат, которые молодцевато маршировали по площади; в центре их строя шла их госпожа – женщина с огненно-рыжими волосами. На почерневших от огня доспехах телохранителей не было ни вмятинки, ни царапины. Их сапоги четко отбивали ритм по брусчатке, и двигались солдаты столь же синхронно, сколь и стая скворцов.
– Видите? – прошипел Темса.
– Не надо, тор Темса. Мы приведем себя в порядок, – заскулил один из телохранителей.
Ему хватило дерзости ответить, но Темса не мог его ни в чем упрекнуть – солдат видел, как легко отделалась Острозубка.
Но другой, с заячьей губой и золотистыми вихрами, оказался еще более дерзким.
– Просто для этого нужны деньги, понимаете?
Темса подошел к нему и был вынужден задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.
– По-твоему, я слишком мало плачу за то, чтобы вы слонялись без дела и чесали друг другу задницы?
– Нет, тор, я…
– Потому что вы больше ничем не занимаетесь! Благодарите судьбу за то, что я вообще вам плачу. – Темса поставил один из своих когтей на сапог телохранителя. Остальные солдаты расступились, чтобы не попасть под струю крови. Но Темса не хотел вести себя как варвар, особенно в огромной тени Небесной Иглы. – Хочешь больше денег? Заслужи их.
Их разговор прервал чей-то вежливый кашель. Темса повернулся и увидел призрака – личного слугу Сизин в шелковом костюме, обрезанном на уровне лодыжек, и в бархатных шлепанцах. Золотое перо у него на груди сверкало в лучах заходящего солнца. Рядом с пером находился герб, который привлек внимание Темсы: черный круг, а внутри него скрещенные кинжалы и пустынная роза. Именно такой герб Темса недавно снял с одного трупа.
– Я не помешал? – спросил Итейн.
Темса закрыл рот.
– Нет. Ты один, да? Ну ладно… – Он поправил пальто и ухмыльнулся. – Просто небольшой урок, тень, вот и все. Живых слуг тоже нужно учить. Ну что, приступим?
Итейн повел его вдоль стены, подальше от входа – туда, где было тише. Темса не дал ему заговорить.
– Я пришел повидаться с ее высочеством, но меня развернули, словно простолюдина. Я теперь аркийский тор, и если вспомнить про нашу сделку…
Итейн разразился возмущенной тирадой, и если бы он был все еще жив, то, несомненно, уже забрызгал бы лицо Темсы слюной.
– Темса, нельзя прийти на прием к ее высочеству просто потому, что тебе так захотелось! Так вести себя недопустимо; подобными действиями ты навлекаешь на себя подозрения, и будущая императрица этого не потерпит. Да, Темса, ты тор, но торов в городе тысячи!
– Я не просто тор, и вы с ней не должны об этом забывать.
– Уже командуем королевскими особами, да? Ты стал тором всего четыре дня назад и, смотри-ка, уже раздулся от гордости.
– Прикуси язык, тень.
Еще ни один призрак не смел так нагло разговаривать с Темсой.
– Ты не властен надо мной, Темса, – сказал Итейн, обнажив два ряда идеальных голубых зубов. – Я не какая-то свежая тень, которую ты откопал в порту и отправил на рынок. Я был одним из повелителей этой империи за много лет до того, как ты стал живчиком в заплесневевших яйцах твоего отца.
– И вот, смотри, что из этого вышло. Золотое перо на груди так тебе идет.
– Мы продолжим препираться или ты расскажешь, зачем пришел сюда?
Темса нахмурился: ему захотелось узнать, кто дрогнет первым. В конце концов он уступил, но лишь потому, что утратил терпение.
– Все дело в тех возможностях, которые дала мне ее высочество, – прошипел он. – Пока что они оказались… бесполезными… И они отнимают слишком много времени.
Итейн защелкал языком – у призрака этот звук получился довольно странным.
– Очень в этом сомневаюсь, ведь я лично принял участие в составлении списка. Жертвы живут далеко от центра. У них нет ни друзей, ни родных, но есть высокие звания и богатства. Отменные трофеи, можно сказать.
– Действительно, Хейю-Небра была одна, и она – богатая старая кошелка. Но ее проклятое хранилище практически неприступно. Она отказалась сотрудничать. У меня не было выбора.
– Не было выбора? Что ты сделал?
– О, не волнуйся, она устранена. Но добыча не стоила потраченных усилий.
– Одни отговорки! – фыркнул Итейн. – Может, ты хочешь сказать, что просто не в силах воспользоваться этими возможностями?
Темса провел когтями по камням, и из-под них вылетела искра.
– Тень, от тебя есть хоть какая-нибудь польза или ты просто оскорбляешь людей по приказу будущей императрицы?
– Твою мать, Темса! Чего ты хочешь? Ты сказал, что дашь Сизин то, что ей нужно, но провалил первое же дело. И теперь ты будешь ползать на брюхе и оправдываться?
Мысль о неудаче показалась Темсе иглой, застрявшей в его глотке.
– Если будущая императрица хочет поручать мне именно такие дела… – Он помолчал; ему было непривычно просить об услугах. Обычно он их просто требовал. – Тогда мне нужен новый замочный мастер.
Итейн удивленно посмотрел на него.
– А что, по-твоему, я и наследница аркийского императора знаем о замочных мастерах? Ты же преступник. Поэтому мы тебя и наняли.
– Еще одно слово, призрак… – зарычал Темса.
Призрак посмотрел по сторонам; компания торговцев с бледными лицами подошла к Игле, чтобы почтительно прикоснуться к ее каменным блокам. За последние десятилетия к Небесной Игле отправилось великое множество людей из самых разных уголков империи, и вот для этой группы путешественников паломничество только что завершилось.
Когда торговцы снова побрели прочь, проклятый призрак сделал вид, будто думает. За долгую жизнь Итейн многому научился, но не актерскому мастерству. Затем он зашептал, заставив Темсу подойти поближе.
– Возможно, я знаю человека, который тебе пригодится. Он неплохой замочный мастер. Несколько недель назад он должен был прийти в Иглу по одному делу, но так и не появился. По слухам, он попал в лапы душекрадов.
– Вот как?
Слова Итейна не обманули Темсу. Похоже, что будущая императрица сама подыскивает себе замочного мастера.
– Другое объяснение я придумать не могу, – сказал Итейн и помахал голубым пальцем перед лицом Темсы. – Ты же торговец душами, верно? Быть может, тебе удастся его разыскать.
– Для этого нужны имя и описание, верно? И даже в этом случае…
– Базальт. Келтро Базальт.
Имя показалось Темсе знакомым, но он решил притвориться дурачком.
– Келтро…
– Базальт. Слышал про него?
– Не исключено. Он знаменитый, да? Судя по имени, он из Красса.
– Верно. Удивительно, что такой человек, как ты, ничего про него не слышал, ведь он – один из лучших мастеров в Дальних Краях. Возможно, он даже лучший – по крайней мере, так говорят. Если найдешь его, непременно сообщи нам.
– Келтро Базальт… – повторил Темса, пятясь назад. Он настолько погрузился в раздумья, что даже забыл попрощаться с призраком.
– Ты слишком высокого мнения о себе, Темса. Амбициозность – это дикая лошадь. Если пришпоришь ее слишком сильно, она повернется и укусит тебя. Мы не сможем защитить тебя от всех опасностей, – прошипел Итейн.
Темсу уже тошнило и от советов призрака, и от тупых рож своих телохранителей. Он уже физически не мог находиться рядом с ними. Отмахнувшись от них, он зашагал по залитым оранжевым солнечным светом улицам, задумчиво глядя себе под ноги.
– Но тор… – позвали его телохранители.
Он снова замахал руками и даже проделал более угрожающие движения, чтобы прогнать телохранителей. Темсе хотелось побыть в тишине и поразмыслить. Тишина и медленный ритм ходьбы – это все, в чем нуждался его разум. Пройдя чуть больше мили, Темса получил ответ.
Базальт. Это имя он где-то прочел, оно было написано чернилами на папирусе. Он почти мог увидеть лицо, связанное с этим именем: пухлое, вечно недовольное лицо.
– Келтро Базальт, – сказал он вслух. – «К» и «Б».
Если Темса не ошибся, то так сказал сам Баск. Стиснув зубы, Темса посмотрел наверх, на горизонт, и увидел, как в нескольких кварталах от него поднимаются первые струйки дыма.
Император Фаразар ведет войну почти с того самого дня, как поработил своего отца и взошел на трон.
Он использовал больше призраков на поле боя, чем любой другой император. Он построил больше транспортных кораблей и потратил больше серебра на оружие, чем любой другой император. Но, если честно, за короткое время он захватил больше земель, чем любой другой император.
Утро выдалось невероятно жарким; солнце словно мечтало как можно скорее испепелить землю и тех, кто вынужден ползать по ней.
Ледяной ветер, дувший с Беспокойного мира, не приносил никакой прохлады. Волны лишь усиливали блеск солнца, создавая его миниатюрные копии на своей поверхности. Это сияние ослепляло даже тех, кто прятался под зонтиками.
Сизин не любила море, в отличие от многих ее подданных. Оно привлекало внимание людей, словно обещание, данное ведьмой, однако для Сизин это была еще одна пустыня, только более мокрая, просто место, которое можно обвести взглядом, выйдя на балкон.
Однако сегодня утром она ощутила часть чуда, скрытого в море. Не потому, что оно превратилось в сияющую синеву, не из-за его силы и бескрайних границ – но из-за того, что плыло по нему. Вот почему Сизин, опередив растянувшихся цепью придворных, сейчас стояла на самом краю каменного мола и не сводила глаз с боевых кораблей.
Они совсем не торопились зайти в гавань. Это как-то было связано с движением против ветра, который дул с берега – по крайней мере, так объяснил Сизин стоявший рядом с ней серек. Если он решил, что ее нетерпение вызвано недостатком знаний, то он ошибся. Корабль находился либо в море, либо в порту. Что происходит между этими событиями, для нее значения не имело.
Золотистые паруса убрали, и экипажи налегли на весла. Пока корабли поворачивались, огромные нарисованные на их узких носах глаза смотрели на тех, кто собрался на берегу. Глаза были старые, потрескавшиеся и изъеденные солью, однако они смотрели так же дерзко, как и раньше. На корпусах кораблей виднелись шрамы, полученные в бесчисленном множестве сражений; следы от ожогов, оставленные нефтью, порезы от стрел и глубокие вмятины, вызванные разногласиями с другими судами. Некогда острые бушприты теперь напоминали пни, на которых кто-то тренировался с топором.
К молу они подходили целую вечность. Корабли высоко возвышались над небольшой толпой – и не только благодаря толстым скошенным мачтам. Аркийский боевой корабль не вез ничего, кроме оружия, брони и товаров: вот одно из преимуществ, которые дает команда, состоящая из мертвецов. На борту находились только трое живых – капитан, армейский командир и кок. Именно поэтому флот Арка был самым грозным во всех Дальних Краях.
Генерал перегнулся через фальшборт и крикнул рабочим, которые стояли на причале и ждали момента, чтобы поймать и привязать тяжелые тросы. Послышался писк: свертки тростника, размещенные между водой и камнем, приняли на себя вес кораблей и защитили их от новых царапин.
Сходни были опущены и закреплены. Капитаны отдали приказы, и Сизин услышала лязг доспехов. Призраки колонной по одному начали стекать вниз по сходням, и каждый из них был точной копией солдата, который шел сзади. На них были одинаковые шлемы – высокие и покрытые рядами шипов. Под их простыми стальными латами виднелись сорочки королевской лазури, которые приобрели пастельный оттенок под воздействием солнца и соли. В одной руке круглый щит, на котором выдавлены перекрещенное перо и копье, в другой – трезубец. На поясе у каждого призрака висел короткий кривой меч.
Ритм марша вывел их на сушу. Никто не произнес ни слова. Обучение, а не приказы заставило их встать в стройные шеренги. Как только несколько сотен теней окрасили белые камни причала в ярко-голубой цвет, на берег сошли капитан корабля и генерал.
Капитан был пухлым, но по его походке можно было предположить, что под жиром скрыты мощные мускулы. Его лицо напоминало бурдюк, который долго лежал в тепле, и поэтому капитан казался значительно старше своих лет. Генерал был более стройным, а его доспехи были лучше солдатских, как это обычно бывает у тех, кто отдает приказы. В передней части большого шлема с плюмажем находилось окошечко, в котором виднелось его красное, потное лицо. Плотно сидящий поверх кольчуги стальной доспех делал генерала похожим на свинью, которую проталкивают между двумя столбами изгороди.
Они оба пали ниц на теплые камни перед будущей императрицей. Один из ее телохранителей забрал у генерала меч. По традиции каждый офицер сдавал свое оружие, прежде чем предстать перед королевскими особами: появлению этого правила способствовали многочисленные военные перевороты, которые произошли в истории страны.
– Встаньте, – сказала им Сизин.
– Спасибо, ваше высочество.
– Спасибо.
Сизин махнула капитану.
– Можешь заниматься любыми корабельными делами, которые требуют твоего внимания, капитан. Мне нужен только генерал.
Человек, о котором шла речь, снова поклонился.
– Генерал Хашети, ваше высочество.
Его имя Сизин совершенно не интересовало.
– Ммм…
– Не хотите взглянуть на ваших солдат, ваше высочество?
Сизин вышла из тени зонтика, и генерал повел ее к солдатам. Пока она шагала вдоль их светящихся рядов, Хашети держался рядом с ней и явно нервничал. Она почти слышала слова, которые пытались вырваться из него. Она лениво обводила взглядом каждого солдата, считала вмятины на доспехах, смотрела на белые шрамы на шеях и предплечьях. Белые глаза призраков сверкали; их взгляды были устремлены вдаль, на горизонт.
У армии теней была одна особенность, которая нравилась Сизин: отсутствие вони. Живые солдаты обычно пахли потом, страхом и землей траншей. Тени носили на себе только запахи морской соли и масла для смазывания клинков. Еще одно преимущество состояло в том, что большинство этих призраков были немыми. Их языки отрезали медными ножами, чтобы тени могли только выполнять приказы, но не отдавать их. Если у тебя нет языка, сложно сеять смуту.
– Сколько солдат ты привел мне, генерал?
– Триста пятьдесят два. Одиннадцать фаланг. Остальные все еще сражаются на Разбросанных островах под командованием генерала Мардока.
– А в каких битвах ты сражался, воплощая в жизнь амбиции моего отца?
– Девять успешных боев на филанской территории. Одно поражение. В прошлом году сражался с призраками-пиратами в северной части Разбросанных островов.
– А как насчет поддержания порядка в большом или малом городе?
– Мы несколько недель удерживали крепость Занту. Защищали ее и от внешних, и от внутренних врагов.
– И как тебе это удалось?
– Я казнил всех предателей до единого и поработил их, чтобы пополнить ряды вашей армии.
– Предатели? В моем войске?
Хашети надулся.
– Ваше высочество, призрак, которым командую я, быстро забывает свое прошлое.
Он постучал латной перчаткой по нагруднику, и каждая фаланга загремела мечами и трезубцами практически в унисон.
– Хм… – Жара быстро надоела Сизин. Почувствовав, как тает тушь на ее веках, она щелкнула пальцами, и Итейн подбежал к ней с зонтиком. – Вот что нам здесь нужно, генерал: порядок и повиновение. Пусть вид города тебя не обманывает, генерал Хашети: здесь бушует война. Просто посмотри вон туда, на горизонт; там всю ночь горела башня одной тал. Кто знает, подожгли ее по неосторожности или из преступного умысла? – Сизин указала на почерневший обрубок башни, которую все еще окружало облако дыма. Она знала, кто устроил пожар, но сообщать об этом не собиралась. – В любом случае это признак того, что город погружается в хаос.
Возникла пауза, и Хашети задумчиво замычал:
– Ваше высочество, позвольте заверить вас, что я…
– Я сообщу тебе, когда ты можешь говорить. Да, это война, генерал, но она не похожа на те, на которых ты сражался. Здесь война идет не на поле боя, а на улицах нашей великой столицы. Поле сражений окружает нас со всех сторон, и врагом может стать любой аркиец. Мы ведем войну против несправедливости и алчности, и наша цель – защитить Догматы и Кодекс. Мне нужно знать, способен ли ты и твои тени отразить натиск сил хаоса.
Генерал кивнул, не зная, разрешено ли ему говорить. Она махнула рукой, и он выпалил ответ так, словно все это время задерживал дыхание.
– Конечно, ваше высочество. Мы сделаем все, что необходимо.
Еще один щелчок пальцев – и к Сизин примчался раскрасневшийся камерарий Ребен. Он выглядел словно наглядный пример фразы «изнемогать от жары». Его черные как смоль волосы блестели от пота. На миг Сизин показалось, что татуировки на его шее и лице вот-вот потекут.
– Генерал, теперь камерарий Ребен – твой непосредственный начальник. Приказы Ребена и судей ты будешь выполнять так, словно они поступили от меня. Все ясно? Вы приложите все усилия, чтобы очистить этот город от несправедливости, – сказала Сизин.
Судя по виду Ребена, услышанное ему не очень понравилось – но, возможно, он просто страдал от жары. Он был не из тех, кто часто выходит из дома. Хашети, видимо, тоже не обрадовался, узнав, что будет работать под командованием бюрократа. Заметив, как Хашети разглядывает шелковые одежды камерария и его руки с аккуратно подстриженными ногтями, Сизин мысленно вздохнула. Люди, которые прошли через нее, неизменно уважали только себе подобных. Вот почему каждый император проводил не менее года во дворе, занимаясь фехтованием: это отчасти помогало заслужить уважение генералов и Палаты Военной мощи, а также повышало шансы выжить в ходе покушения. Сизин настояла на том, чтобы ее саму тренировали три года – по той же самой причине.
– Ты понял, Хашети? – спросила она.
Он снова упал ниц.
– Полностью, ваше высочество.
– Ребен? У тебя неуверенный вид.
– Я… – Он зашлепал губами, подбирая ответ. – Просто все это еще так… необычно. Это идет вразрез со всеми правилами. Много веков прошло с тех пор, когда солдаты в последний раз патрулировали улицы. Уверен, император Ф…
Сизин пронзила его острым и холодным взглядом.
– Император, мой отец, – мудрый человек. Он лучше всех понимает, что сейчас необычное время, которое требует необычных решений. Неужели ты, камерарий Ребен, думаешь, что мир всегда останется неизменным? Неужели ты настолько наивен? Перемены – это выживание; то, что не меняется, гибнет. Возможно, ты мне не веришь. Я бы предложила тебе спросить у империй, которые были до Арка, но, увы, они уже превратились в прах. – Сизин подождала, чтобы ее слова проникли в него словно острие кинжала. – В своих бумагах отметь, что эти воины – офицеры Палаты, и пусть твой Хелес воспользуется ими по назначению.
– Моя Хелес, ваше высочество. Дознаватель Хелес – женщина. – Увидев скучающий взгляд будущей императрицы, Ребен добавил: – И да, я немедленно этим займусь.
Он и Хашети поклонились, а Сизин устремилась прочь, оставив их среди светящихся шеренг.
Итейн не отставал от нее, держа над ней зонтик. За большим отрядом гвардейцев стояли облаченные в шелк призраки в масках; они держали на своих плечах носилки, сделанные из красного дерева и украшенные серебром. Когда носилки начали поднимать, Итейн взгромоздился на их край, отдав зонтик другому слуге.
Сизин не сказала ему ни слова – ни в раскаленных переулках Верхних доков, ни на проспектах-Спицах – самых старых улицах Аракса, засаженных пальмами и под завязку набитых глазеющими на достопримечательности туристами. В нишах стояли музыканты, игравшие на свирелях и дудках. Горячий воздух был наполнен ароматами пряностей; острый перец обжигал горло, шелковая мягкость корицы и кумина щекотала нос. Запахи вылетали из таверн, поднимались над вертелами, на которых жарилось щедро политое маслом мясо. Рядом с вертелами торговцы продавали шарфы, которые развевались на ветру и вцеплялись в прохожих. Время от времени один из наиболее смелых шарфов касался углей и исчезал, превратившись в облачко дыма. После этого двое торговцев начинали спорить на малопонятном аракийском наречии. Туповатые туристы, слишком привыкшие к тихой и спокойной жизни у себя на родине, радостно хлопали, не в силах отличить обычный разговор от ссоры. Половина из них уже приобрела розовый оттенок, обгорев на солнце. Вторая половина скорее всего не доживет до утра.
Сизин наблюдала за всем этим, придерживая пальцем кольчужную занавеску. Все что угодно, лишь бы выдержать молчание Итейна. Она хотела покарать его за то, что он проболтался Темсе про Базальта, однако ей почему-то казалось, что наказан не он, а она.
Все дело было в его взгляде: он смотрел на нее пристально и умоляюще, словно собака. Она постоянно ловила на себе этот взгляд, доведенный до совершенства в течение многих десятилетий. Сизин приказала ему молчать и не обращала на него внимания, и все же Итейн отплатил ей с помощью этого взгляда. Этот взгляд приводил ее в ярость; Сизин знала, какую игру он ведет, и от этого злилась еще больше. За сто двадцать лет, которые прошли после его смерти, Итейн прекрасно понимал, как нужно обращаться с хозяевами и реагировать на наказания: в зависимости от ситуации он мог быть либо чрезмерно жизнерадостным, либо невыносимо унылым. Именно поэтому он был самым свободным из всех рабов-призраков, которых она знала.
«Терпеливая» – не то слово, которое можно было обычно увидеть рядом с ее именем, хоть в тексте, хоть в разговоре, однако сегодня «терпение» стало новым девизом Сизин. Молчание – оружие, которым сложно действовать с непривычки, однако Сизин твердо вознамерилась одержать победу.
Она молчала час, а может и больше, когда Итейн вдруг громко откашлялся, заставив ее вздрогнуть. Даже такое крошечное движение доказывало, что она признает его существование. В ответ на этот подлый трюк Сизин отвернулась и высунула голову из-за занавески. По крайней мере, она может утонуть в шуме улиц.
Они въехали в более богатые районы; здесь здания тянулись выше, словно прославляя Небесную Иглу. Туристов и торговцев сменили торы и тал, владельцы предприятий, банкиры, ветераны, бывшие генералы и адмиралы, знаменитые музыканты и художники.
Каждый из них, как и Сизин, находился в кольце телохранителей. Одежда и макияж не позволяли точно определить статус человека, но о его богатстве можно было судить по внешнему виду его телохранителей. Человек, у которого появились деньги, прежде всего обзаводился либо телохранителем, либо сейфом. Те, кто этого не делал, быстро выясняли, почему охрана пользуется такой популярностью, – но чаще всего они понимали это слишком поздно. Слабых и глупых Город Множества Душ пожирал.
Хотя носилки Сизин не были украшены королевскими символами или гербами, бирюзовые плюмажи и роскошные позолоченные доспехи гвардейцев привлекали всеобщее внимание. И как только одному зеваке хватило ума поклониться, остальные последовали его примеру, и носилки стали похожи на корабль, за кормой которого возникает волна. Именно поэтому Сизин поехала в Иглу по улицам, а не по проложенным над ними дорогам, как это сделал бы любой представитель королевской семьи. Любовь народа для нее была важнее опасности.
Будущая императрица выпрямилась и с улыбкой помахала толпе. Особа королевской крови не должна пренебрегать своими подданными – даже в мире, где власть принадлежит богатым, а не знатным.
В ее памяти всплывали имена тех, кого она замечала за стеной золотых щитов.
Тал Ресалп. Про нее говорят, что она восходящая звезда.
Тал Шепут. Идет на дно.
Арак-Нор. Так называемый «лучший голос Арка».
Серек Вараст. Никчемный ноющий ублюдок.
Тор Фарут. К старости растолстел.
Адмирал Нило, герой Тваразы. Для своего возраста выглядит неплохо.
И серек Бун…
Призрак стоял на балконе дома, вклинившегося между двумя башнями, и опирался на балюстраду, возвышавшуюся над землей всего на один этаж. В горячем утреннем свете сияние Буна потускнело, но Сизин видела, что его белые глаза смотрят прямо на нее.
Ее злила не его дерзость и не то, что он ей не кланялся, а то, что он не один. За спиной Буна стояли две тени – тоже с белыми перьями на груди, как и он. На них были длинные одеяния темно-алого цвета, подпоясанные серебристыми веревками; свои капюшоны тени сняли, обнажив лысые головы.
У ног Буна сидел четвертый призрак крайне редкого вида – мертвая гончая, на которую кто-то надел кожаный поводок с медной сердцевиной. От животного исходило темно-синее сияние, а глаза были пронзительно-белыми. Острые уши торчали под прямым углом к длинной морде. Пары на теле собаки складывались в мощные мускулы. Во рту торчали острые синие клыки. Это была не душа человека в теле зверя, а фантом – порабощенный призрак животного.
Сизин не видела фантомов уже более десяти лет, с тех пор как уже более десяти лет назад император купил Сизин голубую сойку, которая становилась белой, когда пела. Однако она пела слишком громко и слишком часто, и император приказал отправить ее обратно. Если Сизин не изменяла память, из-за этого она заплакала, и тогда отец еще больше разозлился.
Для порабощения тени животного требовались огромные усилия – и еще труднее было поработить зверя или птицу в стабильном состоянии. Данный метод работал только с умными или большими животными, уже привыкшими к человеку, а вот поработить диких никому не удавалось, хотя многие и пытались. Пятьсот лет назад фантомы были в моде, однако их популярность быстро сошла на нет – после пары историй о том, как фантомы нападали на своих хозяев. Фантомы были непредсказуемыми – в основном потому, что им было сложно примириться с мыслью о том, что они находятся в призрачном теле, а напуганные мертвые звери могли быть такими же опасными, как и живые, если не больше. С тех пор никситы утратили искусство порабощения животных, так же как способы помещать души людей в животных и в предметы.
Как бы ни завораживал фантом, не он привлек внимание Сизин. Ее заинтересовали две тени в алых одеждах.
Сизин не нуждалась в дополнительных причинах, чтобы ненавидеть Культ Сеша, но это была привычка наполненного ненавистью ума – искать все новые причины для ненависти, пусть даже банальные. Вот почему стойкие предубеждения не исчезали даже после многих лет. Она не хотела, чтобы ее ненависть умерла. Это чувство было столь же мощным, как и Небесная Игла.
Она наблюдала за этими фигурами, пока ее носилки не свернули за угол. Глядя прямо вперед, Сизин механически махала рукой, а ее мозг тем временем обдумывал варианты, в которых Бун мог оказаться вместе с двумя членами Культа, и притом так близко к центральным кварталам. С тех пор как Культ изгнали, Сизин лишь изредка замечала алое одеяние в узких проемах между высокими башнями. Обычно приверженцы Культа прославляли Сеша на перекрестке, встав на ящик. В таких случаях Сизин всегда приказывала охране прогнать их.
За двадцать лет ее отвращение к Культу ничуть не притупилось. Она своими собственными глазами наблюдала за тем, как они обманом пробрались в Иглу, потом в Небесный двор, а затем втерлись в доверие к ее деду. И все это время нагло называли себя «церковью». Глупость и алчность Милизана стоили ему жизни, и его убил не кто-нибудь, а его собственный сын. Ее отец. В тот день, когда ее отец сел на бирюзовый трон, размазав по нему кровь, Сизин получила ценный урок: не доверяй никому, даже родным.
Ей даже захотелось развернуть носилки и приказать солдатам захватить здание и выставить членов Культа на улицу, покарать их в назидание остальным. Она бы плевала на них, она показала бы толпе, как яростно королевская семья все еще ненавидит Культ и насколько городу неинтересны их разговоры о мертвых богах. Возможно, именно взгляд Итейна остановил ее. Он по-прежнему был устремлен на нее, но его глаза теперь блестели по-другому. «Не надо», – умоляли они.
Сизин почувствовала, как накренились носилки: ее слуги начали взбираться на небольшой холм, на котором построена Небесная Игла. Именно в этот миг Итейн спрыгнул с носилок и пошел вперед. Час спустя, когда Сизин вышла из лифта на верхнем этаже Иглы, она обнаружила, что Итейн стоит у входа в ее покои, опустив голову.
Хмыкнув, Сизин решительным шагом двинулась на балкон. Ей нужно посмотреть на город с высоты, а не ползать по его грязным улицам, наполненным кретинами и предателями. Да, возможно, это мелко, но для чего строят башни, если не для того, чтобы ощутить свое превосходство?
Ветер яростно задергал ее за черные косы. Сизин почувствовала, что Итейн подошел к ней. Его холод ощущался даже сквозь порывы ветра.
– Почему? – спросила она.
– Что «почему», Ваша лучезарность?
– Почему Бун стоял вместе с двумя тенями из Культа? Да еще и с просвещенными сестрами! Я видела их только в детстве, но до сих пор их помню: они возглавляют этот отвратительный орден! Их легко отличить. – Серебристые веревки, опоясывающие алую одежду. Головы лысые, словно яйца. Надменные взгляды, которые могут быть только у тех, кто мертв уже несколько веков. – Ну давай, скажи мне, что я не права!
Итейн встал рядом с ней и положил руки на перила.
– Не могу. Но откуда мне знать, какие дела ведет с ними Бун?
Он не спорил, а говорил уважительно, чем разозлил ее еще больше.
– Потому что ты сам был в этом Культе, – сказала Сизин совсем не так спокойно, как он. – Ты знаешь, как они мыслят, какие коварные идеи крутятся в их зловонных мозгах!
– Когда-то, возможно, я это знал, но с членами культа я не общаюсь с тех пор, как умер ваш дед – если не считать того громадного призрака, который принадлежит Темсе.
– Не смей произносить его имя как ни в чем не бывало! Я еще не простила тебя за то, что ты навел нашего новоиспеченного тора на пропавшего замочного мастера. Такого приказа я тебе не давала.
Итейн наклонил голову.
– Как я уже сказал, Ваша грандиозность, мне казалось, что именно у Темсы больше шансов найти нашего мастера. А затем, когда настанет подходящий момент, мы заберем его у Темсы и вернемся к нашему первоначальному…
– Забудь про замочного мастера! – крикнула Сизин ему в лицо. – Разве ты не понял, что убежище может открыть только император? Этот план с самого начала был рискованным, и я не стану терять время на поиски Келтро Базальта, пока Бун и Культ Сеша плетут интриги у меня за спиной! – Она сделала глубокий вдох и почувствовала, что ее щеки горят не только от солнечных лучей. – Ты зарвался, полужизнь. Ты принимаешь решения по вопросам, которые тебя не касаются. Ты считаешь себя вправе отвергать мои планы! Ты не посмеешь обращаться со мной так же, как с моей матерью. Ты перешел черту, и я этого так не оставлю!
– Снова пытка молчанием, принцесса? – спросил призрак, глядя в пол.
– Работа! – завизжала Сизин. – Великое множество работы по дому! Для начала проведи уборку на Небесном дворе – до начала завтрашнего заседания. И под «проведи уборку», Итейн, я имею в виду «уберись во всем зале». Лично. Ни одного слуги-призрака в твоем распоряжении не будет.
Итейн ничего не ответил – и правильно сделал: темное свечение, окружавшее его, заставляло предположить, что он пожалеет о любых словах, которые произнесет сейчас. Сизин cклонила голову набок, вопросительно глядя на Итейна, и это его сломало – зарычав, он устремился в коридор. Сизин невольно улыбнулась, глядя ему вслед. Она тоже умела играть, и ее игры не ограничивались печальными взглядами.
Оставшись одна, Сизин сделала несколько глубоких вдохов, успокаивая сердце. Ее взгляд поплыл на северо-восток, куда-то между Просторами и размытыми пятнами далеких островов. В последнее время она все чаще вспоминала мать – обычно на заре, когда сны растворялись среди пылинок в лучах света. Сизин думала о том, где сейчас ее мать, действительно ли она в Крассе, или на Разбросанных островах, или же вся эта история – просто огромное надувательство, и на самом деле она просто прячется в убежище вместе с императором. Сизин фыркнула. Если это так, то один из них уже был бы мертв. Друг друга они совсем не любили. По крайней мере, Сизин не могла припомнить ни одного случая, когда они проявляли бы теплые чувства друг к другу.
На публике они держались как и подобает королевским особам. В частной жизни они были столь же огнеопасны, как искра и масло. Сизин могла насчитать тысячу вечеров, которые они провели, шипя и плюясь друг в друга, словно кошки в бочке. Сизин постоянно ждала, когда один из них закончит разговоры и выхватит кинжал, но этого так и не произошло.
Сизин раздражала неизвестность. Если ее планы походили на аккуратно сотканную материю, то мать была потрепанным краем, который Сизин мечтала отрезать.
Безел. Его имя вспыхнуло в ее сознании, и она решительно направилась в свои покои.
Ключами, которые висели у нее на шее, Сизин отперла висячие замки на стальном сундуке. В нем находилась уже открытая шкатулка из красного дерева, окованная железом. Сизин взяла с бархатной подложки серебряный колокольчик и, держа его обеими руками, вернулась на балкон и выставила перед собой. Выгравированный на нем узор из перьев и облаков сверкнул на солнце.
Динь.
Нота была пронзительно высокой и чистой.
Динь.
Сокол просил позвонить шесть раз.
Динь.
И тогда он прилетит, не торопясь.
Динь. Динь…
«Куда он отправился? И как далеко сокол мог улететь за две недели?» – подумала Сизин. Возможно, он уже в Сколе или в Белише. Быть может, возвращаться он будет еще неделю. Колокольчик, дрожа, снова застыл в вышине. Должно быть, прошло уже достаточно времени.
Динь! Динь! Динь! Динь!
Терпение никогда не входило в число ее добродетелей.
– Да мне насрать, что ты голоден. Ты же слышал, что он сказал. От-ра-ва, – четко, по слогам произнесла Нилит.
Ее палец был так близко к голове сокола, что она едва не щекотала ему подбородок. Узкие золотистые глаза Безела смотрели на нее с вызовом.
Лодочник, стоявший у руля, снова крикнул.
– Чернозуб заставит тебя гнить изнутри, – снова крикнул лодочник, стоявший у руля. – Единственная рыба, которая ест тебя уже после того, как сдохла.
– Ты же знаешь, что она меня не убьет, – ответил Безел так, чтобы его услышала только Нилит.
Нилит кивнула.
– Верно, но у меня уже есть больной конь, и больная птица мне не нужна. Твоя задача – предупреждать о том, что подстерегает нас впереди или сзади. Так что, пожалуйста, не ешь эту рыбу.
Безел издал низкий горловой звук – по птичьим меркам он сейчас рычал.
– Ладно. Но если какой-нибудь долбаный воробей или голубь поднимет голову, я его поймаю, а с вами делиться не буду…
Что-то неразборчиво буркнув, он спрыгнул с поручня и взлетел в небо.
– Упрямый ублюдок, – вздохнула Нилит.
Она села рядом с Аноишем, бесконечно более покладистым животным. Конь поднял голову – в последнее время он стал значительно бодрее, чем раньше, однако из глаз у него по-прежнему текли слезы, и он был напряжен. Нилит похлопала его по ребрам, почувствовала, как он дышит, как бурчит у него в животе. Это ее успокаивало. Она прикрыла глаза.
Гираб громко откашлялся.
– Этот конь еще не скоро поскачет по полям.
– Знаю, знаю. Он поправится лишь через несколько дней, – ответила Нилит, помогая Аноишу вытянуть раненую ногу, а затем перекатиться на другой бок. Дважды он пытался встать, но падал на колени – ему мешала качка. Нилит молилась о том, чтобы это было просто онемение ноги. – А может, и меньше. Он – крепкий парнишка.
Услышав эти слова, Аноиш фыркнул. Нилит жалела о том, что может предложить ему лишь миску с ядовитой рыбой. Почему Гираб позволил ей ловить этих колючих тварей, Нилит не знала. Может, он хотел помочь ей бороться со скукой. Да, на какое-то время это ее развлекло, но никак не помогло им утолить голод.
Оторвавшись от «упырей», они круглые сутки выжимали из баржи все, что могли. Из провизии у них было только то, с чем они сбежали, и те небольшие запасы, которые Гираб хранил на корабле, но все это они уже съели. У них была пресная речная вода – большая ценность в пустыне, достаточно щепок, которые можно жевать, если голод усилится еще больше. По крайней мере, за ними никто не гнался. Нилит почувствовала, как конь сделал вдох, и выдохнула вместе с ним.
Крону и ее «упырей» Безел не обнаружил. Возможно, река уже ушла слишком далеко на север – туда, куда Крона заходить не хотела. Возможно, они соскучились по своему кратеру на Огненном хребте, а может, Крону доконали загноившиеся раны и боль. В любом случае Нилит была благодарна судьбе за то, что их не преследуют.
С тех пор как они покинули Кел-Дуат, движение на Ашти постепенно стало оживленнее. Раньше Нилит и все остальные за весь день могли увидеть на реке пару человек, не больше. Теперь же каждый час мимо них проходила лодка или баржа. К счастью, Ашти наконец расширилась и уже не была тихим и незаметным разломом, который рассек пустыню, словно плесень, разъедающая кусок сыра. Нилит видела такие же корабли, как у Гираба, которыми управляли седые старики; баржи, которые возвращались в Белый Ад за новой партией камня; сделанные из чего попало плоты и джонки, наполненные смеющимися детьми. Рыбаки в широкополых матерчатых шляпах удили рыбу, положив леску на босые ноги.
По скалам тянулись хлипкие лестницы, кое-где попадались странные дома, построенные из тростника и пальмовых листьев, – они были похожи на моллюсков, которых застиг отлив. Один дом был сделан из старого жучиного панциря. Нилит даже заметила более древние жилища – вырубленные в песчанике пещеры, напоминавшие гнезда ласточек. На крышах были установлены длинные шесты, на которых висели бечевки с крючками и заплатанные сети. Ведра на веревках постоянно двигались то вверх, то вниз: люди поднимали воду в пустыню – либо на продажу, либо для полива. В каждом крошечном поселении Нилит пыталась выменять у жителей еду, но так как из товаров у нее был только ржавый трезубец, от нее отмахивались.
– Я так не могу. Как ты тут выживаешь, Гираб?
– К югу от моей хижины по берегу Ашти тянулась деревня. Там река такая узкая, что две баржи не разойдутся. Там бандитов и душекрадов можно не бояться – не то что здесь. – Гираб кивнул на еще одну сеть из лестниц и веревок.
Нилит посмотрела на них, затем на женщину, прилагавшую огромные усилия, чтобы искупать двух орущих младенцев.
– Они неплохо тут устроились.
– Пока – да, – хмыкнул лодочник. – Будут прятаться здесь до тех пор, пока не придет новый отряд душекрадов. Те, кто выживет, пойдут дальше. И все повторится.
Пока он говорил, Нилит заметила, что в жилищах, похожих на раковины моллюсков, нет ни гвоздя, ни капли строительного раствора. Все было сделано либо из тростника, либо из сплетенных пальмовых листьев – их с одинаковой легкостью можно было как упаковать, так и бросить.
– Львы приходят к водопою не для того, чтобы напиться, ваше величество. Они приходят сожрать тех, кто там пьет.
Нилит поймала взгляд стоявшего наверху человека – возможно, отца тех младенцев. Он не мигая следил за ней до тех пор, пока река не унесла баржу дальше. Только тогда он отложил в сторону топор, который держал в руках.
– А почему они не уйдут?
– И куда они отправятся? Безопасных мест в империи нет, есть лишь менее опасные. Здесь, как и в вашем городе, нет закона. Сегодня их дом здесь. Пусть наслаждаются миром, который доступен им сейчас.
Нилит сжала губы, наблюдая за тем, как семья скрывается за каменным «пальцем».
– Это несправедливо, – сказала она, сжимая свой трезубец.
– С тех пор как в мире появилась порабощающая магия, он испортился.
– Точно, – еле слышно шепнула она.
– А где мы вообще? – Фаразар уже так долго молчал, что Нилит почти забыла о том, что с ними призрак. Должно быть, это были первые слова с тех пор, как она вытащила его, дрожащего от гнева, из реки. Теперь он прятался в углу, прижав колени к груди и обхватив их руками. Его сияние было мрачным и вполне соответствовало его настроению.
Гираб бросил взгляд на солнце, затем посмотрел на изгиб реки.
– Не может быть, чтобы мы уже добрались до Родников Сайлока… – сказал он. Впервые с тех пор, как Гираб взял их на борт как пассажиров, он выглядел неуверенным. – Но мы действительно к ним подходим. Похоже, река течет быстрее, чем я думал.
– Ты заблудился, что ли, старик? – воскликнул Фаразар.
– Если честно, то вы – первые мои пассажиры за два лета. Раньше все хотели плыть на юг, и так далеко на север я не забирался уже… В общем, не помню.
Призрак засопел.
– И как именно отличить лето от всего остального в этой отвратительной печи?
– Может, вам, император, с вашей высокой башни и не видно, а вот мы, жители пустыни, лето прекрасно отличаем, – невозмутимо ответил Гираб и снова повернулся к Нилит. – Через несколько миль будет еще один причал и хижина. Сайлок тоже лодочник, как и я, – по крайней мере, был. Может, он давно уже умер. – Гираб поковырял пальцем в ухе. – Если повезет, там мы встретим сыновей Сайлока, которые до сих пор ходят на барже. Возможно, у них найдутся съестные припасы, а если нет, в Родниках есть оазис. Возможно, там мы найдем фрукты и листья.
– Да уж надеюсь.
– Я тоже. Это последнее поселение, а потом река повернет обратно на восток.
Нилит сухо усмехнулась.
– Лучше пустой живот, чем набитый острой сталью. Хорошо, что мы оторвались от…
– БЕДА! – заверещал кто-то наверху.
Безел рухнул на палубу словно метеорит.
– Клянусь мертвыми богами! – воскликнула Нилит, подскочив от испуга.
Безел подмигнул ей.
– А теперь представь, что ты кролик или мышь.
Нилит сложила руки на груди и стиснула кулаки так, что ногти впились в кожу.
– Как-нибудь представлю – когда появится время на такую роскошь, как фантазии. А пока что меня больше интересует, что ты подразумеваешь под словом «беда».
Он поднял крыло.
– Только не горячись. Возможно, ничего страшного и не произошло. Возможно, это просто компания кочевников, которая очень быстро движется.
– Что ты видел?
– Облако пыли на юге – оно тонкое, но летит сюда. Я хотел предупредить вас до того, как… – Безел умолк; золотистые глаза потускнели, клюв раскрылся. – Мать твою! Да что ж такое! Не сейчас!
У Нилит что-то закололо в животе.
– В чем дело? Что ты заметил?
Сокол ударил себя крыльями по голове.
– Пожалуйста, пусть будет только шесть. Пожалуйста! Твою мать!
– Проклятие! Безел, что ты увидел?
Сокол, похоже, сопротивлялся какой-то силе и поэтому говорил с трудом.
– Облако пыли. Возможно, всадники. Двадцать или около того, одеты в черное с серым. Только ч… НЕТ! Эта сука позвонила девять…
Безел треснул. Только так и можно было это назвать: в его груди появился темный разлом, и сокол, издав жалобный вопль, провалился в него. Послышался треск, словно при ударе кнутом, и разлом исчез. Воздух, где только что сидел сокол, задрожал. Перья и пух полетели вниз, словно огромные снежинки.
Пассажиры баржи далеко не сразу отвели взгляд от той точки, где только что был Безел.
– Он… – Гираб запнулся. – Он… часто так делает?
Нилит прикусила нижнюю губу.
– Кажется, это связано с магическими узами. С его половиной монеты.
– Что это значит? – завопил Фаразар.
– Его вызвала Сизин! Она утащила его в Аракс!
Не обращая внимания на новые узлы, которые завязались в ее животе, Нилит занялась другими вопросами. – Важнее другое – то, что Безел собирался нам сообщить. Пылевое облако – понятно, но что такое «только ч…»? Четыре? Четырнадцать? Четыреста? Он имел в виду мили или минуты?
Она вцепилась в свои засыпанные песком, свалявшиеся волосы.
Аноиш заржал, печально глядя на стены ущелья, словно они – решетка тюремной камеры. Лодочник ничего не ответил, а лишь нахмурился. Заговорил только Фаразар.
– Только хотел сказать, что ты – настоящая бесстрашная воительница, а ты вдруг заныла про какое-то облачко пыли, – прошипел он.
Нилит встала так, чтобы накрыть его своей тенью.
– Значит, первого на берег выпустим тебя. Пойдешь на разведку и будешь молиться о том, чтобы это было просто облако пыли, а не «упыри», которые пытаются перерезать нам путь.
Призрак ухмыльнулся, словно уличный клоун.
– Пусть дураки молятся. Посмотри на себя: вот к чему тебя привели молитвы.
– Ты невыносим.
Нилит отошла в сторону, и Фаразар заморгал от солнечного света.
– Далеко ли до Источников, Гираб?
– Час, а то и меньше.
Нилит вернулась к фальшборту и принялась смотреть на воду. Отвратительные сточные воды Кел-Дуата исчезли, и река снова превратилась в слегка размытый кристалл летней синевы с черными полосами плывущих по течению рыб.
– Будь проклята моя дочь, которая все время сует свой нос в чужие дела, – шепнула она так, чтобы ее слышал только конь. Даже здесь, в сотнях миль от Небесной Иглы, Сизин по-прежнему осложняла ей жизнь.
– Твою мать! В чем дело? Чего ты вообще хочешь до…
Палец щелкнул сокола прямо в клюв, и для птицы это было то же, что для человека – легкий удар кулаком в лицо. Безел взмахнул растрепанными крыльями и чуть не свалился с ограждения. Призывающая магия каким-то образом находила для него место, где можно сидеть. Удивительное проявление заботы с ее стороны, особенно если учесть, какой жестокой она была во всем остальном.
– Мы же договаривались! – гнусавым, жалобным тоном воскликнул он.
Недовольно скривившись, Сизин сложила руки на груди. Сегодня она надела красивое черно-синее платье и нанесла на губы хрустальную пудру. Ее черные волосы развевались на ветру. Ее изумрудно-зеленые глаза были подведены золотой краской, но, несмотря на это, она казалась усталой, невыспавшейся.
– Я отказываюсь так долго ждать вестей. Кто тебя знает, может, ты все это время загораешь на пляжах Эда или гуляешь по Разбросанным островам.
– Чтобы ты знала, принцесса, я был страшно занят. Более того, прямо перед тем, как ты так грубо меня вызвала, я вышел на след твоей матери. А теперь я его потерял. Мне понадобится…
– Где она?
Безел ненавидел, когда его перебивают. После двухсот лет, проведенных в качестве призрака-раба, он выяснил, что живые на самом деле никогда не слушают тебя, а лишь ждут своей очереди, чтобы поговорить. И Сизин явно не любила ждать.
Безел также понимал, что опытный лжец не скрывает всю правду, а лишь искажает ее.
– Она на юге.
Вопросы потекли из Сизин рекой.
– На юге? Почему там, а не в Крассе? Что она там делает? И где именно на юге?
Он вздохнул, а затем заговорил медленно, словно пытаясь втолковать что-то пьяному.
– Не знаю. Я же говорю – мне совсем недавно удалось ее выследить…
– Где?
– Недалеко от Кемзы. – Увидев ничего не понимающий взгляд Сизин, он вздохнул. – «Что это за жопа мира?» – спрашиваешь ты. Я ведь сказал – это в шестистах милях к югу. К востоку от Белиша, у переправы через реку под названием Ран.
– И что там делает эта лживая свинья?
Тут соколу пришлось призадуматься. У него есть два ответа, но выбрать один из них нелегко. Он может либо разозлить принцессу, либо успокоить ее, и чем дольше Безел оценивал правдоподобность ответов, тем больше навлекал на себя подозрения. Второй секрет опытного лжеца: отвечать нужно быстро.
Безел решил держать ее в неведении. «Пусть сучка мучается, пусть заламывает руки», – подумал он. Она это заслужила.
– Судя по всему, возвращается на север. Или на восток, на побережье, чтобы ехать в Красс.
– Мы не так уж уверены, да? – спросила Сизин, прищурившись.
Сокол пожал плечами.
– Я вообще не уверен. В Долгих Песках дорог много.
– Как ты ее нашел?
Безел выпалил еще несколько названий далеких мест – для ровного счета.
– На базаре к югу от Дальнего района я услышал про женщину, которая путешествует в сопровождении многочисленной охраны. Мне сказали, что она направляется на юг, не на восток. Затем на Лестнице, в Абатве, я увидел караван торговцев, и у них было блестящее серебро из Аракса. Я только что нашел переправу рядом с Кемзой и следы небольшого отряда, который идет на север. Я пошел за ним и увидел ее глаза – такие же зеленые, как и у тебя. Их ни с чем не спутаешь. Но теперь я, возможно, навсегда ее потерял, и кто в этом виноват?
Сизин отодвинулась от него, стиснув зубы и сжав кулаки.
– Надеюсь, что не потерял. Если упустишь ее, награды тебе не видать.
Безел порадовался тому, что птицам тяжело улыбаться. И тем не менее уголок его клюва изогнулся.
– Ну, значит, мне пора в обратный путь.
– Правильно, птица. Нужно узнать, что эта женщина делает в Долгих Песках. Я вообще ничего не понимаю, и от этого мои подозрения только усиливаются. Иди же! И поскорее! Не хочу, чтобы мне пришлось вызывать тебя еще раз!
– В этом я с тобой полностью согласен, принцесса.
Пока тыльная сторона ладони Сизин приближалась к нему, Безел, сложив крылья, упал с ограждения и, словно копье, полетел к далекой мостовой.
Никогда не поворачивайся спиной к аркийцу, даже если он мертв.
Причал выглядел заброшенным. Ни одна баржа не стояла рядом с ним, терпеливо ожидая груз и пассажиров. Веревки, свисавшие с причала, сгнили, и сам он явно кренился влево.
Нилит обернулась к Гирабу, и он, как обычно, пожал плечами. Трезубец, который она держала в руках, никак ее не успокаивал. Сердце грохотало так, что картинка перед глазами пульсировала в такт. Нилит очень жалела о том, что Сизин забрала Безела.
– Похоже, что Сайлок и его сыновья здесь не остались, – бросила она через плечо лодочнику. При этих словах в животе у нее заурчало.
Гираб засопел.
– Надеюсь, тут еще можно что-то найти.
Он налег на руль, замедлил баржу и направил ее к более спокойному мелководью. Они с грохотом столкнулись с причалом, и это столкновение встряхнуло их. Веревочная петля помогла закрепить баржу на одном месте.
Гираб положил руку на узел, чтобы в любой момент его развязать.
– Я подожду здесь, – сказал он.
Нилит благодарно наклонила голову.
– Знаешь, ты ведь не обязан это делать. Ты и так проделал большой путь. Сильно нам помог.
– О, ваше величество, я так поступаю совсем не по доброте душевной. Я знаю, что за все мили, которые прошла баржа, вы дадите мне кошелек, набитый самоцветами. Заботясь о вас, я защищаю вложенные в вас средства. Так что давайте побыстрее, – сказал он и подмигнул.
Нилит улыбнулась.
Аноиш уже мечтал оказаться на суше, и поэтому, опередив и Нилит, и Фаразара, он сбежал по грубо сколоченному причалу – несмотря на то, что ноги у него одеревенели. Поначалу он пошатывался, но когда доски закончились и началась земля, он шел почти так же, как и раньше, хотя и прихрамывая. «Интересно, выздоровеет ли он?» – подумала Нилит.
– Фаразар, займись Аноишем. Гираб, я скоро вернусь. Приглядывай за призраком.
Спотыкаясь, Нилит с трезубцем в руках заковыляла вверх по склону. Земля казалась ей слишком твердой, и ей не нравилось, что поверхность вообще не раскачивается.
Затененный проход пробили в стене ущелья не руки и кирки, а река, которая с тех пор давно высохла или была отведена в другое место. Нилит наступала на завитки, где когда-то падали, рассыпаясь брызгами, водопады или кружили водовороты.
Когда Нилит наконец вышла на солнечный свет, в жаркую пустыню, она уже задыхалась. Горячий ветер донес до нее запахи пальм и воды, и они заставили ее желудок снова заурчать. Увидев невдалеке маленький оазис, Нилит вспомнила о том, как ей хочется пить, однако практичность заставила ее направиться не к нему, а к похожей на наперсток хижине, стоявшей на краю ущелья.
Прежде чем двинуться в путь, Нилит посмотрела на юг. Как и сказал сокол, там действительно виднелось облако пыли, однако оно плыло на запад и уже расплывалось, превращаясь в дымку. Лошади и всадники, да, но чьи они, Нилит не знала: многие кочевники и душекрады пересекали ковер из дюн, отделявший город от Лестницы.
Нилит повернула на север и почувствовала, как у нее перехватило дыхание: она увидела огромное пятно Аракса, который, словно гора, расплывался на горизонте. В центре он делал резкий выпад, пытаясь дотянуться до неба. Небесная Игла. Гираб привез их гораздо ближе к Араксу, чем ей казалось, но размеры города давали неверное представление о расстоянии. Нилит понимала, что до него еще много миль.
Хижина. Нилит побрела к холмику на берегу реки, сложенному из гипса и камней. Окна хижины выходили на Ашти, а в ее задней части виднелась невысокая дверь. Белый гипс отслаивался от стены, обнажая бурые камешки и сухой тростник. Эта хижина, как и дом Гираба, выглядела мертвой, но теперь Нилит уже знала, какими тихими бывают лодочники и как они любят бросаться в бой, размахивая трезубцами.
– Есть тут кто? Я не желаю вам зла, просто хочу выменять что-нибудь на припасы. Мы прибыли с севера вместе с Гирабом.
Только ветер ответил ей, шевеля песок у нее под ногами. Ее сердце грохотало в тишине. Нилит решила осмотреться, но трезубец держала наготове.
Дверь открылась легко: она не была заперта, и на месте ее удерживала только ржавчина. Наружу вылетел спертый, невообразимо горячий воздух. Гипс явно не справлялся со своей задачей – отражать солнечные лучи.
Хижину, похоже, давным-давно разграбили, а все, что нельзя убить, съесть, расплавить или продать, сбросили на пол и растоптали. На полу несколько жуков размером с кулак боролись за кость. Сыновья Сайлока либо умерли, либо ушли отсюда. В их отсутствие желтый песок заполз под дверь и под ставни, сделанные из пальмовых листьев, после чего покрыл все, что было в доме.
Выйдя наружу, где было чуть прохладнее, Нилит услышала, как стучат по камням копыта Аноиша. Из ущелья высунулась его пегая морда; его глаза радостно сверкали оттого, что он снова конь, а не просто кусок груза.
Нилит еще раз посмотрела на юг и заметила, что пыльный след уже почти исчез; в воздухе от него осталась лишь пара дрожащих линий.
– Что хотела сказать нам птица? – спросила Нилит вслух.
В ответ Аноиш фыркнул.
Она поманила коня в сторону оазиса и побежала, чтобы он шел рысью рядом с ней. Аноиш хромал, но Нилит, как и он, старалась этого не замечать. Он гордо вздернул голову, его черная грива развевалась на ветру, а все остальное не имело значения.
В тени пальм ветер задул сильнее. Здесь до Нилит донесся запах травы, а пыльца защекотала ей горло. Она со свистом рассекала траву, которая становилась все выше по мере приближения к крошечному водоему. Это был не пруд и не источник, а мелкая лужа посреди темной грязи, которую окружали желтые, похожие на ножи тростники. Вспомнив свою предыдущую историю с лужей в горах, Нилит глубоко втянула в себя воздух, но никаких ядовитых запахов не почувствовала. Встав на колени, она зачерпнула воды и сделала глоток. Вода была прохладная и богатая минералами, но вполне пригодная для питья. Пошарив вокруг себя, Нилит нащупала клубневидные корни тростника. Она выдернула один из них, вымыла его и с жадностью впилась зубами в белоснежную мякоть. Корень оказался холодным, хрустящим и горьким, словно горчица, но голодная Нилит решила, что он восхитителен.
Поедая корень, Нилит посмотрела по сторонам. Аноиш подошел к луже с противоположной стороны и принялся пить, не обращая внимания на грязь. Рядом с ним валялись корни тростника, а на траве лежали орехи, упавшие с пальм. Нилит собрала в подол все корни и орехи, которые могла унести.
Выпрямившись, она посмотрела на юг через заросли тростника и высокую траву. Ветер переменился, и теперь она видела оранжевую полосу, которая направлялась на восток. Нилит проследила за ней взглядом. Кокосовые орехи посыпались в грязную лужу, забрызгав ее ноги.
Более темное облако висело на одном месте, не двигаясь ни на север, ни на юг. Нилит увидела под ней какие-то темные фигуры – они находились далеко, но быстро приближались к ее клочку зелени. Она понятия не имела, «упыри» ли это или другая компания путников, умирающих от жажды, но знала одно: стоять здесь и выяснять, кто это, она не собирается.
Она пронзительно свистнула.
– Аноиш, уходим!
Конь заворчал, с интересом глядя на свежие корни и грязную воду.
Нилит была уже на полпути к границе оазиса.
– Быстрее!
Услышав напряжение в ее голосе, Аноиш подчинился. Она положила руку ему на гриву и перекинула ногу через его согнутый хребет. Хромая, он перешел на легкий галоп, взрыкивая каждый раз, когда то, четвертое, копыто касалось земли. Нилит прижалась к его спине, как будто это могло ему помочь.
Добравшись до хижины, они услышали вдали топот копыт и крики. Нилит не могла разобрать слова, но голоса показались ей настолько знакомыми, что у нее по коже побежали мурашки.
– Вниз по скату, Аноиш, только осторожно, – прошипела она, молясь о том, чтобы он не последовал примеру ее предыдущей лошади.
Конь услышал крики, почувствовал вибрацию в песке и, похоже, был совсем не против поторопиться. Он двинулся вниз по неровному склону, иногда скользя, но все-таки сохраняя равновесие. Нилит внимательно следила за его копытами, но, услышав вопль, она подняла взгляд так быстро, что у нее хрустнула шея.
– А-а-а!
Гираб падал, словно дерево, которое уступает натиску бури. Его лицо исказила гримаса, а одну ладонь он прижал к затылку. У него за спиной стоял Фаразар, держа камень в дрожащей руке. Его голубые волосы развевались на ветру. Он снова ударил лодочника, а затем потянулся, чтобы отвязать веревку от причальной тумбы.
– Нет! – крикнула Нилит и заставила Аноиша перейти в галоп. Она подхлестывала его, но все было напрасно. Конь остановился на покосившемся деревянном настиле в дюжине футов от борта баржи. Фаразар встал, держа в руках веревку. На его лице играла улыбка, которая приводила Нилит в бешенство.
– Какая же ты сволочь, Фаразар! А ну иди сюда!
Он послал ей воздушный поцелуй.
– Я же император – верно, жена? Я буду делать только то, что мне захочется.
Спрыгнув с Аноиша, Нилит бросилась в воду. Трезубец все еще висел у нее за спиной. Вода была настолько ледяной, что Нилит ахнула, но не сбавила шаг. По ее ногам заскользили чернозубы, и это заставило ее еще быстрее уцепиться за борт баржи.
Фаразар подбежал к ней, держа в поднятых руках тот самый проклятый камень.
– Пора прощаться, моя милая!
Камень опустился на доску, чуть задев руку Нилит, но она успела повиснуть на другой руке. Нилит потянулась к трезубцу, но проклятая штука отказывалась вылезать из-за спины. Нилит попыталась поймать руку призрака во время следующего удара, но острый камень отрезал ленточку кожи с ее ладони. Нилит попыталась вцепиться в Фаразара ногтями, и ей в лицо брызнула ее собственная кровь. Все было тщетно. Достать Фаразара она не могла, и после еще одного удара ей пришлось разжать пальцы. Течение завладело баржой и вывело ее за пределы досягаемости.
– До встречи в Араксе! – захохотал Фаразар.
Нилит тяжело дышала и захлебывалась. Ответить ей было нечего, она не могла даже пригрозить Фаразару или оскорбить его. Она подгребла к стене ущелья и нашла валуны и трещины, за которые можно зацепиться. Она уже пришла в себя, как вдруг резкое ржание напомнило ей о том, где она.
«Упыри»!
Чуть выше по течению реки Аноиш стоял на причале и тыкал мордой в Гираба. Конь заставил старика подняться на колени, но не более того. Нилит обрадовалась, увидев, что Гираб жив.
– Гираб, «упыри» идут! – завопила Нилит, прижав окровавленную ладонь ко рту.
Шатаясь, она снова зашла в воду, распугав рыб. Что-то острое оцарапало ей лодыжку, и она подтянулась, стараясь подняться над водой как можно выше. Ее руки дрожали от напряжения.
– Прячься! – заревел он в ответ.
Голос у него был скрежещущим, словно сталь, которой проводят по камню.
Нилит сделала все, что в ее силах: встав на цыпочки на камне, который не разрушили силы природы, она вставила предплечье в небольшое углубление. Если она достаточно сильно прижималась к теплому песчанику, причал исчезал из виду. Нилит нужно было просто оставаться в этой позе, но она уже дрожала от напряжения.
Алая струйка потекла из ее сжатого кулака вниз по камню, и вода забурлила от заметавшихся тощих угольно-черных рыб. Некоторые из них даже выскакивали из воды, щелкая в воздухе крошечными острыми зубами. Они были не длиннее ее предплечья, но увидев, сколько их, Нилит выругалась.
Одна ее нога соскользнула с камня.
– Да пошел бы на хрен весь этот день!
Она высунула голову и увидела, что Гираб пытается столкнуть Аноиша в воду, но тот заметил чернозубов и не поддавался. Нилит резко свистнула, и тогда конь прыгнул в воду, подняв столб брызг. Рыбы, окружившие Нилит, на миг отвлеклись от нее и поплыли навстречу более крупной еде. Тогда Нилит позволила себе слегка расслабиться.
Гираб, по шее которого текла кровь, ахнув, опустился в воду, а затем затолкал коня под причал, и Нилит потеряла их из виду.
Она ждала на прежнем месте; ее ноги дрожали от усилий, потраченных на то, чтобы зацепиться за скалу. Вибрации в камне усиливались, грохот копыт приближался. Воздух наполнился криками. Кто-то командовал: «Туда» и «К реке!».
Люди, облаченные в пепельно-серые кольчуги и черную кожу, выбрались из разлома в скале и быстро зашагали к причалу. Половина лиц была разрисована под черепа, а остальные носили белые маски с темными прорезями для глаз. Это, несомненно, были «упыри». Нилит втянула в себя живот, чтобы сильнее прижаться к камню. Теперь, когда река наполнилась ее кровью, рыб охватило неистовство. Нилит попыталась поднять ногу повыше.
– Босс, здесь никого! – крикнула одна из фигур.
Над Нилит, за нависающим выступом, кто-то отхаркался, и комок мокроты с плеском упал в реку. Нилит затаила дыхание.
– Пойдем вниз по реке! Наверняка они уже близко! – воскликнул голос, который Нилит очень хорошо знала. Голос, от которого у нее по коже побежали мурашки. Однако он слегка изменился – словно кто-то сжег его владелице половину губ.
Подручные Кроны передавали друг другу ее приказы.
– По коням, ублюдки! – раздался вопль.
Нога Нилит выбрала именно этот момент, чтобы соскользнуть с камня. Нилит упала в воду между валунами и принялась размахивать руками, отбиваясь от целеустремленных рыб. Трезубец с лязгом колотился о песчаник.
Эти звуки заинтересовали одного из «упырей». Он встал на краю причала, вглядываясь в ущелье. Его лицо было покрыто угольно-черной краской. Нилит погрузилась в воду по глаза, делая вид, что она – еще один валун на краю реки, а ее черные волосы – просто масса водорослей, однако под поверхностью воды она была воином, которого переполняла ярость. Чем дольше «упырь» стоял на причале, тем больше рыбы тянули за одежду Нилит и грызли ее конечности. Она билась и лягалась, и ей очень хотелось рычать, но из ее рта выходили лишь пузырьки.
В конце концов «упырю» стало скучно, и он побрел обратно к разлому. Он, несомненно, был разочарован тем, что ему не удалось обагрить кровью клинок, который безвольно повис в его руке.
Нилит вылезла из воды; из десятка порезов на ее бедрах и плечах текла кровь. Дрожащими ногами Нилит давила все еще мечущуюся рыбу. Ненасытные твари.
Ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем стук копыт ушел достаточно далеко вниз по реке. В конце концов Аноиш вырвался на берег, не переставая яростно ржать. Он тоже был покрыт следами укусов, которые добавляли алый оттенок его кремово-каштановой шкуре.
Гираб тоже был красным: рыбы пообедали им, словно толпа нищих, которая прорвалась на чей-то пир. Ему не хватало сил, чтобы подтянуться и вылезти на причал, поэтому он пошел по мелководью вслед за конем и рухнул на песок.
Сама Нилит долго решала, поплывет ли она самостоятельно или будет ждать, когда ее спасут. Но поскольку одним ее «спасателем» был человек в полубессознательном состоянии, а вторым – животное, у которого нет рук, она выбрала яростный и утомительный заплыв.
Когда она выбралась на причал, число порезов на ее теле увеличилось вдвое, а легкие горели так, словно она наглоталась горящих углей. Нилит легла на настил и позволила жарким солнечным лучам превратить грязь в корку, которая закроет раны. Когда страх в сердце Нилит отчасти сменился облегчением, она с трудом поднялась, чтобы проведать остальных.
У Аноиша все было в порядке. Да, он свернулся клубочком и пребывал в скверном настроении, но в остальном у него все было хорошо. Лодочник просил воды, и его губы стали похожи на края пересохшего колодца. Нилит пришлось несколько раз ходить к реке и черпать из нее воду горстями, но в конце концов он утолил жажду настолько, что смог говорить – точнее, яростно ругаться.
– Долбаный призрак. Угнал мою сраную баржу! Я вобью ему в башку немного ума…
– Делай с ним все, что хочешь, но сначала его нужно догнать.
– И мою сраную баржу!
Нилит содрогнулась, увидев рану на голове Гираба; она была глубокой и жуткой, и в ней виднелся даже кусочек черепа. Правда, мозг не был виден, и это уже хорошо. К счастью, руки Фаразара все еще были слабее, чем у живого человека.
– И твою сраную баржу.
Нилит оторвала от их рубашек несколько полосок ткани и сначала перевязала рану на голове Гираба, а затем те места, где рыбы покусали его сильнее всего.
– Проклятые чернозубы. А ведь их за это даже сожрать нельзя.
Нилит похлопала по трезубцу.
– Если выпадет свободная минутка, будем охотиться на них просто так, для забавы.
Кивнув, Гираб прикрыл глаза – и на этот раз не из-за лени. Песок вокруг него уже стал красным.
– Втрое.
– Что?
– Я хочу тройную цену за баржу. Даже если ее удастся вернуть, я хочу втрое больше того, что ты собиралась мне заплатить. Из-за тебя меня уже дважды чуть не убили.
Улыбнувшись, Нилит встала. Аноиш не сдвинулся с места.
– Давай перетащим тебя в тень, старый грабитель. Ты вполне стоишь своих трех серебряных монет.
Гираб дернулся у нее в руках, словно его снова ударили камнем.
– Трех серебряных монет?
– Ну, ты же сам сказал – втрое больше того, чем я собиралась заплатить, – усмехнулась Нилит, пытаясь развеселить его.
Шутка вышла несмешной. Смеяться было не над чем: «упыри» вернулись, а Фаразар сбежал. Сейчас Нилит могла думать только о своем проклятом муже, который надрывает свой синий живот от смеха где-то ниже по реке. Ничего, он перестанет смеяться, когда она его поймает. Нилит надеялась, что найдет его раньше, чем Крона.
– Вставай. Нам нужно уходить.
Она часто спотыкалась и потеряла много драгоценного времени, помогая Гирабу подняться по скату, и еще больше времени они потратили, добираясь до крошечного оазиса. Нилит опасливо пригибалась, видя, что облако пыли все еще висит в воздухе, и смотрела по сторонам, словно птенец, который остался один в гнезде.
Оказаться в прохладной тени пальм было приятно, и Гираб со вздохом опустился в высокую изумрудно-зеленую траву. Нилит едва не последовала его примеру, почувствовав, как на нее накатила усталость. Собравшись с силами, Нилит решила поискать пальму, к которой можно прислониться. Вдруг она вспомнила про корни тростника и помчалась к луже.
– Проклятый призрак, – буркнула Нилит, пробираясь сквозь заросли. Листва холодила ей пальцы.
Фляги исчезли. Уплыть они не могли, да и лужа не была слишком глубокой, чтобы они бесследно в ней затонули. Нилит присела, чтобы все равно их поискать, как вдруг услышала свист лезвия, пролетевшего у нее над головой.
Она покатилась по луже и вскочила, подняв облако брызг. «Упырь» с лицом, похожим на череп, бросился на нее, бешено размахивая кривой саблей, которую он держал обеими руками. Нилит выхватила из-за спины трезубец и выставила его вперед.
Лезвие сабли встретилось с остриями трезубца и отсекло одно из них, прежде чем Нилит сумела заблокировать оружие и подтянуть врага поближе – настолько, чтобы врезать кулаком по раскрашенному лицу, прямо по ухмыляющейся роже, покрытой разводами краски и сажи. Она посмотрела в яростные, красные от недосыпа глаза «упыря».
«Упырь» снова напал на нее, и на этот раз она отбила удар древком трезубца. Это была ошибка: тяжелая сабля рассекла древко пополам и проделала алую полосу в ее рубашке.
Пошатнувшись, Нилит отступила и бросила оставшийся кусок древка в «упыря». Он отбил его в сторону и продолжил наступление.
Нилит запаниковала и принялась отчаянно размахивать оставшейся частью трезубца, чтобы не подпустить к себе врага. Несколько ударов он отбил, от остальных уклонился. Нилит не остановилась, пока они оба снова не оказались в луже. Во время их «танца» во все стороны полетели комки темной грязи.
Острие сабли задело ее лопатку, и, пока Нилит медлила, враг ударил ее кулаком в висок. Перед ее глазами поплыли звезды. Нилит сделала шаг назад, пошатнулась, и трезубец выпал из ее рук.
Если человеку без меча противостоит человек с мечом, то первый обычно изо всех сил бежит прочь от второго. Нилит тоже думала об этом, однако все мысли о бегстве из Нилит давным-давно выбил старый и мудрый учитель фехтования по имени Хок. Именно он научил ее другим методам действий в подобных ситуациях.
Нилит вырвала с корнем пучок камышей, а затем выставила его перед собой, словно кусок веревки. Рассмеявшись, «упырь» сделал выпад. Нилит шагнула в сторону и намотала стебли камыша на лезвие сабли, пока не почувствовала, что сможет за него ухватиться. Затем она вывернула лезвие и вырвала его из рук противника, но не успела схватить саблю, так как ей в ребра прилетел кулак. Нилит упала, все еще сжимая обмотанное камышами лезвие сабли. Взревев, «упырь» прыгнул на нее; Нилит почувствовала его зловонное дыхание. Его предплечья прижались к обуху. Нилит повернула голову, пока сабля медленно ползла вниз. Она чувствовала, как противник дрожит от напряжения, как уступают стебли острому как бритва лезвию, как накопившаяся кровь начинает греть ей ладони.
– Я нужна ей живой! – прохрипела Нилит.
«Упырю», похоже, было плевать. Он лишь надавил еще сильнее, прижав голову к предплечьям. Они вели поединок взглядов, рычали и плевались друг в друга.
Собрав последние силы, Нилит с визгом подалась вперед, отпустив лезвие. «Упырь» тоже закричал. Лезвие разрезало щеку Нилит, но она уже схватила обмотанные тряпкой уши врага. Ее острые ногти впились в уши, а ее большие пальцы вонзились в его темные глаза. Нилит почувствовала, как разделяются на части его глазные яблоки; ее пальцы прошли мимо кости дальше в глубь черепа. От вопля, который вырвался из глотки «упыря», у нее похолодела кровь. Все мысли об убийстве рухнули при столкновении с болью. Про саблю оба забыли, и «упырь» тем временем начал вслепую размахивать руками.
Избиение было жутким. Голова Нилит моталась из стороны в сторону от ударов, но сама она не могла сопротивляться, так как ее большие пальцы по-прежнему находились в глазницах «упыря». Испачканные сажей пальцы ощупали лицо Нилит, мечтая вернуть ей должок, но не стали выдавливать ей глаза, а вцепились в горло.
Нилит задыхалась. Только когда в глазах у нее потемнело, «упырь» вдруг остановился.
Из его головы торчал острый зубец трезубца. Захрипев, «упырь» упал в грязь рядом с Нилит. Рядом с ним на коленях стоял Гираб – бледный, едва живой. Он кивнул ей.
– Это уже третий раз… – шепнул он, прежде чем рухнуть на зеленую землю рядом с «упырем».
Нилит с трудом поднялась, и ее ноги согнулись словно полумесяцы. Ее охватила дрожь. Она чувствовала вкус крови, и это была не только ее кровь. Поднимавшаяся наверх желчь грозила смыть все это прочь.
– Фаразар… – задыхаясь, произнесла, пытаясь двигаться на восток. – Нужно…
Она упала, раздавив несколько цветов. Удар окончательно выбил из нее остатки сознания, и она погрузилась во тьму. Нилит боролась с ней, сопротивлялась, но в конце концов тьма победила. По крайней мере, эта тьма была более сладкой, чем смерть.
Ее разбудила уродливость кошмаров: в них по черным камням текла вода, Нилит снова и снова поскальзывалась в ней, взбираясь по бесконечному склону под действием неведомой силы. Оглянувшись, Нилит увидела в угольно-черном небе пять горящих точек – пять точек, окруживших шестую, и светящегося голубого человека, на голову которого опускают корону. Прежде чем она коснулась его лба, камень под ногами Нилит обрушился, и она полетела вниз, за пределы сна.
Нилит прижала руку к сердцу, чтобы успокоиться, но незнакомая местность никак ей в этом не помогала. Никакой баржи, никакой синей полосы между красными скалами – лишь тень и тянущиеся к небу пальмы. На ее зубах хрустели трава и песок.
Она приподнялась – и раны на руках сразу напомнили о себе. Они горели, и Нилит дала себе слово, что промоет их, пока они не воспалились. Когда она села, о себе напомнили другие раны. О том, чтобы встать, она подумает позже.
Через листья пальмы Нилит посмотрела на небо, чтобы оценить положение солнца. Оно находилось на западе и под таким углом к горизонту, что у Нилит что-то сжалось в животе. Хотя, возможно, так на нее подействовал труп «упыря», который уже начал пованивать.
Взглядом она отыскала его. Из головы «упыря» все еще торчал трезубец. Она задрожала, глядя на него. Это не победа, а болезненное напоминание о том, что она была всего в одном шаге от поражения. Один человек, спрятавшийся в высокой траве, едва не положил конец ее грандиозному плану. При мысли об этом она едва не задохнулась, но, услышав фырканье, Нилит сглотнула комок и, хмурясь, оглядела оазис. Сейчас у нее есть более важные дела.
Ангоиш жадно щипал траву, пытаясь уничтожить весь оазис еще до того, как они уйдут отсюда. Нилит не стала ему мешать; она радовалась тому, что он сможет наконец-то восстановить силы. Она взяла часть раздавленных корней и один кокосовый орех и понесла их Гирабу. Лодочник лежал, свернувшись клубочком, и сопел. Самодельные повязки остановили кровотечение, но рану нужно зашить, иначе она загноится. В пустыне больше людей погибало от загноившихся ран, чем от жары.
– Фаразар, – сказала она, тряся лодочника. – Нужно найти его до того, как это сделает Крона. Если они завладеют его телом, то смогут поработить его или сделать что похуже.
– Ммм-ф.
Она взяла Гираба под мышку и приподняла его тяжелое тело.
– Шевелись, старый козел! Не могу же я тебя здесь бросить.
– Река расширяется. Этот гад притормозит.
– Не понимаю, о чем ты.
– Болота… до поворота.
Голова лодочника упала ему на грудь, и Нилит снова увидела между повязками его жуткую грану. В этот миг Нилит показалось, что он умер, но под пальцами, которые она прижала к его горлу, бился пульс. Она покрепче перевязала его раны, а затем оторвала еще несколько полос от рубашки «упыря» для своих ран.
На то, чтобы свистнуть, ушло много попыток, и ей пришлось выпить немало воды из лужи. Лязг клинков конь не услышал, а вот на свист отозвался сразу. Через несколько секунд он появился с недовольным видом, словно его только что разбудили. Его бока покрылись коркой на солнце.
– Аноиш, пора бежать, – сказала она, осторожно похлопав его по крупу. – Труп ты уже вез, так что седой лодочник тебя не слишком обременит. А я тоже исхудала, – добавила Нилит, потянув за край свободно висящей на ней рубашки.
Когда она вернется в Аракс, вполне вероятно, что придворные ее не узнают.
Спотыкаясь, она подтащила старика к Аноишу и взвалила его на спину коня. Затем, вытащив саблю из-под трупа «упыря», она также попыталась сесть на коня; после четырех неудачных попыток Аноиш опустился на колени, чтобы помочь ей.
Нилит указала пальцем вперед – туда, где виднелся темный изгиб реки и дрожащие серебряные пятна на горизонте. Жара это или вода, пока неясно, но скоро они это узнают.
– На север, малыш, – прошипела она. – Но спокойно.
Аноиш совсем не желал торопиться. Он начал с легкой рыси, затем перешел на осторожный кентер, и только потом ветер, щекотавший ему подбородок, убедил его пойти в галоп. Хотя он бежал медленнее, чем обычно, песок летел под ними гораздо быстрее, чем текла река. Нилит прижалась к телу коня, пытаясь уменьшить болезненную тряску. Поездка на барже размягчила мозоли от верховой езды, и теперь Нилит должна была обзавестись ими заново.
Возможно, конь почувствовал, что ей неуютно, а может, тоже заметил еле видное облако пыли впереди, но в любом случае он прибавил ходу настолько, что с его губ полетела слюна. Нилит не знала, было ли ему больно, но она не смела жаловаться. Фаразар и Крона опережали ее часов на пять-шесть, не больше, и этого времени вполне достаточно, чтобы заметить неповоротливую баржу в постепенно исчезающем ущелье.
Ритм галопа заставил наполовину обдуманные планы по возвращению призрака отойти на задний план, и Нилит снова вспомнила труп, который они оставили в оазисе непогребенным. Ее руки все еще были в крови, и они по-прежнему тряслись при воспоминании о том, на каком краю пропасти она танцевала и почти свалилась.
«Почти» – мощное слово. Оно означало спасение, но могло быть как радостным, так и ужасающим. Столь же опасным, как удар ножом. Почти упала. Почти поскользнулась. Почти была убита… Чудесное спасение все равно вселяло в душу страх и стыд.
Человек, стоящий на вершине башни, всегда представляет себе, как падает с нее, а Нилит мучила себя воспоминаниями о том бое; она представляла себе сотни разных исходов для каждого удара и блока. Каждый вариант заканчивался ее поражением. Это доказывало ей, насколько близка она была к тому, чтобы лишиться всего, за что боролась.
Облако пыли вывело Нилит из пагубной задумчивости; теперь, когда солнце постарело и обрело тепло-алый цвет, облако стало более темным и отчетливым. Нилит догоняла «упырей», которые упорно ползли по берегу реки. Они явно еще не нашли ее муженька, этого ублюдка. «Интересно, какие трюки из своего арсенала призрак применил, чтобы скрыться?» – подумала она. Пять часов – это почти… удивительно.
Нилит потянула за гриву Аноиша, заставляя его остановиться, пока их не заметили. Затем она повернулась к грузу, который стучал ей по спине. Гираб очнулся только однажды и прошептал какую-то гадость про лошадей, но в остальное время только храпел.
Она подвела коня поближе к изгибу Ашти. Словно сама природа теперь была против нее: здесь река текла быстрее, а в воде не было ничего, кроме отдельных камней и теней, которые отбрасывали чернозубы. Заметив их, Нилит нахмурилась и пожалела о том, что у нее нет лука, чтобы поохотиться на них.
Заходящее солнце отбрасывало тени Нилит и Аноиша далеко по засыпанным песком скалам – они стали такими длинными, что они перекатывались через край ущелья. Нилит прижимала коня к каждому холмику и выступу, стараясь как можно тщательнее его спрятать. «Упыри», несомненно, уже заскучали. Те, кого она видела, выглядели уставшими. Кроме того, от человека, с которым она сражалась, воняло конским потом, и он был значительно слабее, чем следовало ожидать.
Должно быть, Крона гнала их по пескам, срезая путь между извилинами реки. То, что Нилит удалось не отстать от разбойников, – хороший знак. День тянулся бесконечно. Когда она ехала на юг, она была свежей и полной сил, а теперь она ранена и истощена. Ей казалось, что ее кости сделаны из фарфора, кожа натянута, словно на барабане, а кровь стучала в голове громче, чем копыта Аноиша.
С востока подкралась ночь. «Упыри» Кроны направились на запад, вдоль реки. Нилит они до сих пор не обнаружили, и она пошла по их следу, радуясь тому, что ночь безлунная. Ее усталость начала превращаться в бред, и Нилит вдруг поняла, что негромко смеется, глядя на то, как «упыри» ползут по песку.
Охотник стал жертвой. Хотя Нилит слаба и безоружна, хотя она сбилась с пути и ее время на исходе, ей все равно было смешно. Так часто бывает, когда преимущество на твоей стороне.
Она еще долго ухмылялась в темноте.
Все, что построено, можно сломать. Такова суть бытия. Всему наступает конец – или от времени, или от смуты.
– Ну давай, Острый. Уже час прошел.
– Келтро, я же сказал – у меня нет конечностей!
Голос меча дрожал от напряжения. Что там вообще он у себя напрягает, я понятия не имел. Это был один из самых тупых планов за все мои тридцать четыре года. Я даже не был уверен, можно ли назвать планом такую задумку, как «заманить олуха в комнату, напасть на него, затем сбежать». Дыр в плане было больше, чем в штанах нищего. Мы даже не придумали, как выбраться из комнаты, не говоря уже о башне Баска.
В данный момент я сосредоточился только на том, чтобы помочь мечу упасть с каминной полки. Громкий лязг наверняка заставит кого-то прибежать сюда. На призрака в гардеробе никто внимания не обращал; это мы уже выяснили. Но, как верно заметил Острый, он не обладал ловкостью живого существа и мог полагаться только на свою силу воли.
– Ну же! Я в тебя верю!
– Мммм!
Я вспомнил, что издавал похожие звуки на корабле, когда присел над сейфом той старой ведьмы. Мне вдруг показалось, что это было так давно.
Раздался лязг, и что-то затряслось. Я прижался к щели в двери.
– Вот так!
Через несколько секунд что-то блеснуло, падая, и с грохотом приземлилось в очаг. Острый издал такой звук, словно он ушибся, но я-то знал, что он просто притворяется.
Свою работу он сделал: звякнули ключи, и в комнату вошел крепкий лысый мужчина с бородой цвета осени – Что происходит? – воскликнул он, делая вид, будто внимательно осматривает комнату. Я захрипел, привлекая его внимание. – Кто здесь?
Рыба-здоровяк попробовала наживку и остановилась рядом с моим гардеробом, прижав руку к уху.
– Ты что-то задумал, призрак?
От очага донесся шепот, и охранник развернулся. Любой разумный человек, возможно, позвал бы напарника. Но здоровяк оказался восхитительно недалеким, и мы с мечом заставили его бродить от камина к гардеробу и обратно в течение нескольких минут, прежде чем он схватился за замки моей тюрьмы.
– Надеюсь, ты там, иначе Баск тебя в порошок сотрет!
Ухмыльнувшись, я снял с себя шарф и сорочку, прижал ногу к задней стенке гардероба и приготовился к прыжку.
Свет устремился внутрь шкафа, огибая темную фигуру охранника. Гнев на лице здоровяка сменился ужасом, когда я бросился на него, вытянув руки.
Я, дикий и голый, похоже, пробудил в нем какие-то древние страхи, и он, завизжав, отшатнулся.
Мое призрачное тело врезалось в охранника, но поскольку я не обладал весом, то просто сполз по нему, словно мешок у стены сарая. Пока он бил меня дубинкой, стараясь высвободиться, я отчаянно пытался приковать его взгляд к себе, но его глаза слишком сильно вращались.
Я понятия не имел, что я делаю неправильно, поэтому снова бросился на него, стараясь сделать мои пары как можно более твердыми. На этот раз я подтолкнул его настолько сильно, что он зацепился за ножку какого-то уродливого табурета в виде фламинго и потерял равновесие. Падая, охранник каким-то образом поместил дубинку между полом и своей головой. Я услышал треск.
– Хрень какая-то, – сказал я, быстро захлопнув дверь.
– Возможно, нам повезло. Он не будет сопротивляться.
Я осторожно подобрал меч и выставил его вперед – чтобы на него упал свет ламп. Обсидиановый клинок выглядел так, словно состоял из жидкости, из чего-то похожего на расплавленное черное стекло. Прожилки и пятна меди на его поверхности казались тусклыми. Серебряные ветви на гарде и рукояти Острого обхватывали лицо, вырезанное из полированного черного камня, – молодое, худое лицо мужчины. Оно улыбалось мне.
– Как ты можешь видеть меня и говорить? Ну, то есть…
Я не знал, что сказать. Мне было сложно понять даже то, как души попадают в животных, не говоря уже о предметах. Если я ожидал, что камень будет двигаться с такой же легкостью, с которой он говорил, то меня ждало разочарование. Лицо застыло в этой клоунской ухмылке, но я действительно почувствовал легкое гудение в клинке. Вибрации распространились по моей руке.
– Пожалуйста, будь осторожен. Меня уже давно не двигали, и у меня давно не было хозяина. Полагаю, это наше первое рукопожатие.
– Ну, если это только оно, но и не более того. – Я поставил его на диван и разжал кулак, чтобы избавиться от покалывания. – И я не твой хозяин.
– Завладев мной, ты стал им, ведь моя половина монеты – это я сам. Это также означает, что, когда мы рядом, я могу говорить с тобой, и только с тобой.
Я пожал плечами, гоня прочь эту чушь. Меня совсем не интересовало, какие чары вплели в него никситы или кузнецы.
Встав над потерявшим сознание охранником, я бесшумно потер руки, а затем внимательно осмотрел его – так же, как и любой еще не взломанный замок. На его загривке торчали рыжие курчавые волосы, словно сорняки на солончаке. Лужа крови пропитывала ковер, растекаясь со скоростью пролитого варенья.
– Я понятия не имею, что нужно делать.
– Сядь на него. Или, еще лучше, ляг.
Поморщившись, я осторожно опустился на раскинувшегося на полу человека. Если не считать того, что его дыхание теперь превращалось в туман, смешиваясь с моим холодом, ничего не произошло. Мне было неприятно смотреть на его потную шею, и поэтому я закрыл глаза, чтобы сосредоточиться и представить себе, будто я смотрю на мир чужими глазами. На миг у меня закружилась голова, но это было совсем не похоже на вселение. Скорее я просто напрягся.
– Не получается.
– Перестань упорно думать об этом. Так учитель фехтования говорил одному из моих прежних владельцев. Пусть мысли текут, куда хотят. Напрягаясь, ты лишь замедляешь себя.
Я свирепо взглянул на Острого.
– Хотел бы я посмотреть, как это получится у тебя.
– Келтро, поверь, я бы отдал все за подобную возможность, – сухо ответил меч.
Я прикусил холодную губу и решил попробовать еще раз – на этот раз встав на колени рядом с головой охранника. Повернув его плечи так, чтобы видеть пухлое лицо, я шлепнул его по щекам. Затем я посмотрел на его веки. Одно было в крови, которая натекла из глубокой вмятины во лбу. Второе было наполовину опущено; за ним виднелся белок закатившегося глаза. Я погрузил пальцы в его кожу и очень сильно постарался не думать.
Мои веки налились свинцом, и поэтому я позволил им закрыться. Какое-то врожденное желание приказало мне наклониться вперед, и я это сделал. Я почувствовал вес подо мной и грубую ткань его одежды, которая задерживала меня. Не обращая на них внимания, я превратил свои мысли в рык, который летит над выжженной равниной. Что-то дернулось подо мной, и твердая плоть уступила; я полетел вверх тормашками и закружился так быстро, что мои глаза едва не вывалились у меня из головы. Мои пары окружило тепло.
Мои глаза открылись. Мир лежал на боку. Передо мной простирался желто-оранжевый ландшафт ковра, который сменялся разноцветными квадратиками мрамора где-то вдали, под роскошным диваном. На меня в упор смотрели глаза-самоцветы змеи, обвившейся вокруг ножки стола. На миг воцарилась тишина, которую нарушало лишь негромкое потрескивание горящих ламп.
– Получилось, – сказал металлический голос.
У меня сразу же начались рвотные позывы, но я обнаружил, что мой живот пуст. Пока я харкал и кашлял, свернувшись клубочком на окровавленном ковре, что-то забилось внутри меня. Оно пыталось меня прогнать. Я нанес мощный ответный удар и почувствовал, что передо мной что-то рухнуло, словно старая кирпичная стена от удара кувалдой. Я вселился в человека.
Если я рассчитывал на чудесный поток человеческих ощущений – на чувства, эмоции, ощущение целостности – значит, у меня все это украли. Прежде всего я ощутил тяжесть и боль. Я чувствовал себя так, словно на мне громоздкий и тесный костюм, сшитый из мяса. Тепло усиливалось, разгоралось, словно огонь в печи, превращалось в ярость. Мои конечности онемели. В голове пульсировала боль. Глаз был липким. В нижней части спины что-то зудело, но почему-то все эти ощущения были прекрасны сами по себе.
– Я… – Мне показалось, что мой голос стал более низким и хриплым. – Похоже, что я люблю покурить трубочку… Вот что это за вкус.
Я облизал губы, прикусил их, чтобы почувствовать свою упругую обветренную кожу.
– Тебе тяжело?
Да, мне было тяжело. Я постоянно напрягался, стараясь удержать под контролем этот мясной мешок. Душа человека по-прежнему сопротивлялась, хотя и вяло. Пока я испытывал свои мускулы, поднимаясь на колени, время от времени я обо что-то ударялся, а иногда меня вело в сторону. Мои пары вылезали то из одной конечности, то из другой, но я снова запихивал их на место.
Это было похоже на те волшебные картинки, которые рисуют в Сколе – на картинки, которые бросают вызов реальности. На первый взгляд на них изображены коридоры и лестницы, но если ты смотрел на них достаточно долго и упорно, то начинал видеть этот хаос с другой точки зрения – и уже не мог поверить, что сразу не заметил ту или иную деталь. И чем больше ты смотрел на картину, тем легче становилось ее преображать. Так и со вселением: чем больше времени я проводил в этом теле и чем упорнее оно сопротивлялось, тем больше я узнавал о том, как им управлять.
Я сделал несколько кругов по комнате – медленно и неуклюже, словно новорожденный олененок. Несмотря на сложность и странные ощущения от пребывания в чужой шкуре, я понимал, что у меня снова есть тело, и от этого живот – который не был моим – раздувался от восторга. Я сжал руку в перчатке и заговорил, не думая:
– У меня такое чувство, будто я ношу человека, словно костюм, однако мне сильно этого не хватало.
– Хмм… Могу себе представить, – тоскливо отозвался Острый.
Я понял, что сболтнул, не подумав, и решил отвлечь его своими действиями. И еще я решил сосредоточиться.
– У тебя ножны есть?
– Вон за тем креслом. Обычные ножны, ничего особенного. Старые сто лет как потерялись.
Я без промедления достал ничем не примечательные серебристо-черные ножны.
– Идеально. Там, куда я направляюсь, лишнее внимание мне не нужно.
– А куда ты идешь?
– К Баску, конечно.
Меч застонал. В ножнах, по крайней мере, он не болтал. Оторвав кусок от шелковой занавески, я повязал его на голову, словно платок, чтобы скрыть рану. При этом я задел ее костяшкой пальца, и на меня накатила такая мощная волна боли, что у меня перед глазами все поплыло. Кровь с себя я стер.
Неловко двигая чужими пальцами, я запер гардероб, а затем комнату и двинулся к лестнице. Баск держал меня где-то в середине своей скромной башни, и я знал, что он, как и любой аристократ, любит высоту. Я пошел по лестнице, и мои ноги подкашивались, словно у пьяного. Поначалу каждый шаг становился сложным испытанием. Тело опять начало сопротивляться, и лишь спустя несколько лестничных пролетов я снова завладел своими конечностями. Даже при этом я шатался, а когда я кивнул другим охранникам, я заметил, что мое тело подергивается.
Никто меня не остановил, даже когда я подошел к кабинету Баска. Я уже приготовился заболтать телохранителя и обманом проникнуть внутрь, но он лишь сурово сказал, что я опаздываю, и сразу открыл дверь. Сдвинув Острого за спину, подальше от чужих глаз, я зашел в комнату.
Яркий свет на миг ослепил меня, но я увидел тень Баска, сидящего за мраморным столом. Он смотрел на меня, разглаживая свои жалкие усишки. Я подавил в себе желание бросить на него яростный взгляд или, того лучше, подойти и дать ему по роже своим кулачищем.
– Фор, как я рад, что ты наконец-то к нам присоединился. Тебя кто-то заменил? Призрак должен постоянно быть под охраной.
– Да, тор Баск, – ответил я, еле двигая губами. Заметив небольшую компанию других телохранителей, я поспешно подошел к ним.
Именно тогда в моей голове заговорил Острый, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Сначала я решил, что это душа человека, в которого я вселился, но потом узнал голос меча.
Нужно было просто пойти вниз.
Стоявшие рядом покосились на меня, но голос, похоже, услышал только я.
– Мм, – ответил я, притворяясь, что прочищаю горло.
Баск продолжил:
– До того как меня прервали, я говорил о том, что охрану у главного входа нужно удвоить, и поставить еще по одному человеку на каждом этаже. Действуйте напоказ. Эта упрямая старая кошелка Хорикс думает, что угрозы заставят меня отдать призрака, но я покажу ей, кто из нас упрямее. Пусть играет в свои жалкие игры. Они дают нам время воспользоваться услугами нашего замочного мастера. И значит, вы все получите больше серебра.
Я навострил уши – или, точнее, уши этого Фора.
Окружавшие меня мужчины и женщины одобрительно заворчали – очевидно, все они были наемниками. Похоже, истинная преданность – редкий товар в этом городе. Лучше купить ее, чем зарабатывать в течение многих лет.
– Я хочу, чтобы к призраку постоянно заглядывали и не пускали в комнату никого, кроме меня. Кстати, дайте мне журналы дежурств. Я хочу…
Дверь резко распахнулась, врезавшись мне в палец ноги. Ручка ударила меня в пах. Я зарычал, стиснув зубы, и отскочил в более безопасное место.
– Вот по этому ты точно не скучал, – заметил Острый, висевший у меня на поясе.
Вспотевший охранник поспешно поклонился.
– Прошу прощения, тор.
– Что это значит?
– Здесь тор Темса.
– Я же говорил, что он никакой не тор!
Охранник переминался с ноги на ногу, словно его мочевой пузырь вот-вот лопнет.
– Ну так… мне его привести?
– Ты его уже впустил?
– Я… э-э…
Баск стукнул по столу ладонью.
– Твою мать! Ну ладно. Все спускайтесь вниз и не подпускайте Темсу к гостиной, в которой сидит Келтро. Ведите Темсу по другой лестнице. И следите за его телохранителями. Они оба – здоровые твари.
Баск встал и расправил жилет блевотного желтого цвета.
– Ну, шевелитесь!
Мы засуетились и стали по одному выходить из комнаты. Мы с потным охранником были первыми. От спешки я не раз поскальзывался на лестнице, но каким-то образом сумел не упасть, несмотря на то что лодыжки, казалось, превратились в куски масла.
– Ты этого Темсу знаешь? – спросил у меня охранник.
– Нет, – соврал я.
– Я тоже. Говорит, он тор. А Баск говорит, что нет. Бред какой-то.
– Потрясающе, – отозвался я, еле ворочая языком.
Даже в таком продажном обществе, как Аракс, отъявленный мерзавец вроде Темсы не должен был стать тором.
Потный прищурился и посмотрел на меня, на мою голову, замотанную шелковым платком.
– Ты обычно платки не носишь. Снова к бутылочке приложился, а, Фор?
– С утра ни капли во рту не было, – ухмыльнулся я.
Он весело подтолкнул меня локтем.
– Ах ты, хитрый лис. Смотри, у тебя кровь на щеке. Сотри ее, прежде чем идти вниз. А вот и он.
До того как мы спустились во внутренний дворик, я увидел его с балкона. Темса, как и раньше, был похож на горгулью, но сегодня он надел бело-синий костюм из дорогого бархата. На его шее висели золотые цепи, а на пальцах было столько перстней, что на секунду мне показалось, будто на нем перчатки, инкрустированные драгоценными камнями. Его редеющие темные волосы блестели. Похоже, он даже почистил свои золотые зубы. Рядом с ним, скрестив руки на груди, стояла Ани Джезебел – и, как всегда, выглядела недовольной и зловещей.
Темса определенно был похож на тора, и в ту минуту я ненавидел его так же сильно, как и в тот день, когда он продал меня на рынке душ – а может, даже сильнее. Мои кулаки сжались, и я подумал о том, чтобы поставить на карту все и вцепиться ему в глотку. Но тут в моем сознании всплыл вопрос: если это тело умрет, пока я в нем, вернусь ли я в свою призрачную форму или снова умру вместе с ним?
В конце концов я решил не рисковать. Можете считать это трусостью, но лично я назвал это «дисциплиной» и «смекалкой». Поэтому я просто встал позади потного охранника, который сказал «тору» Темсе, что тот может увидеть Баска.
– Что ж, я в восторге. Веди, – ответил он и махнул тростью в сторону лестницы.
Я помедлил, глядя на открытую дверь позади него, – проникавшие сквозь нее последние лучи солнца манили меня. Я чувствовал, как меня тянет в ту сторону. Другая душа внутри меня боролась за то, чтобы я остался во тьме. Перед глазами поплыли вспышки – обрывки чужих воспоминаний: щербатая маленькая девочка с огненно-рыжими волосами и жена, которую забрала черная вода.
– Фор? – окликнул Потный.
Я вдруг понял, что все взгляды устремлены на меня.
– Да. Простите.
Я мысленно проклял себя за то, что вселился в человека, занимающего относительно высокую должность, – а также свое проклятое любопытство. Я пошел наверх вместе с Темсой, чуть опережая Джезебел. Я слышал, как она сопит; она была выше меня даже тогда, когда я опережал ее на несколько ступенек. Каждый раз, когда я оступался, она фыркала. По моей щеке потекла капля пота. Я смахнул ее и обнаружил на темном запястье пятно крови.
Я так сосредоточился на этом подъеме, что до башни, казалось, мы шли целую вечность. Когда мы добрались до кабинета, Баск отпустил меня, и я нехотя ушел, в последний раз бросив взгляд на Темсу, который встал перед столом Баска. Я мечтал принять участие в их разговоре, но мне показалось, что он закончится кровопролитием, а это мне было совсем не нужно.
Я практически скатился по лестнице, миновав свою гостиную, и бросился прямо во дворик.
– Осторожнее, Келтро. Ноги тебе еще понадобятся, – шепнул мне Острый.
Опустив взгляд, я увидел светящиеся нити, которые вылезают из одолженных мной ног. Притормозив, я кивнул стражникам, оставшимся во дворе, и указал на дверь, которую уже заперли.
– В чем дело? – спросил тот, кто стоял ближе ко мне.
– Баск хочет, чтобы я передал сообщение.
– Фор, ты теперь и гонцом заделался? Клянусь мертвыми богами! Все что угодно, лишь бы не работать, да?
Я беспомощно пожал плечами.
– Ты же меня знаешь.
– Ладно, но к тавернам даже не подходи. Что-то мне подсказывает, что настроение у Баска будет скверное.
Крякнув от натуги, стражник нажал на большой рычаг, встроенный в стену. Несколько шестерен пришли в движение, отодвигая полдюжины засовов. Я снова увидел солнечный свет, ощутил его тепло. Уже наступил вечер, и по городу ползли тени.
– Ну да, ты прав, – выдохнул я.
Рука хлопнула меня по груди; я вздрогнул и едва не утратил власть над телом. Стражник мрачно посмотрел на меня.
– Фор, я серьезно, – сказал он. – Ты же не хочешь снова лишиться работы, да? Подумай про малышку Мейзи.
Я кивнул и вдруг невольно кашлянул, когда настоящий Фор забился в моей груди, услышав про жену или дочь. Зря они беспокоятся; я разберусь с делами и сразу его верну.
Ударив своей ладонью по ладони стражника, я вышел на улицы вечернего города. Моя нога еще не коснулась мостовой, а я уже радостно ухмылялся.
Я решил, что мне нужно на запад, к огромной колонне Небесной Иглы; я надеялся, что где-то в той стороне находится и башня вдовы Хорикс. Прямо сейчас она была самым безопасным вариантом. Я улыбался, представляя себе ее лицо в тот миг, когда я широким шагом зайду во двор ее дома. Я пытался определить свое местоположение среди завязанных в узлы улиц. Это у меня не очень-то хорошо получилось, ведь в этом огромном лабиринте я бывал всего дважды, и в последний раз – в бессознательном состоянии и с мешком на голове.
Крепко сжав Острого и стиснув зубы от напряжения, я зашагал по грязной мостовой.
Баск тихо закипал от ярости, когда Темса, этот коротышка, прислонился к его столу – к его столу! – словно управляющий, который проверяет, как идет работа на заводе. У Баска мурашки побежали по коже от волнения.
– И чем я обязан столь позднему визиту? – спросил он, дружелюбно разводя руки в стороны.
– Позднему? Баск, для наших дел это еще рано. – Темса обвел взглядом комнату. – У меня к тебе разговор, но тут слишком много лишних людей.
– Спасибо, но мои телохранители останутся здесь. Я им доверяю.
Темса пожал плечами.
– Тебе же придется языки резать.
Один из телохранителей подавил кашель и на миг стал центром напряжения в комнате, после чего увял, забился в угол, словно цветок во время песчаной бури.
Баск успел задать вопрос первым.
– Мои люди говорят, что теперь вы называете себя «тор Темса».
Морщинистый, хмурый человек ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом.
– А почему бы и нет, если меня взвесили и оказалось, что я вхожу в число аристократов этого прекрасного города?
– И насколько вы благородны?
Кто сидит выше, а кто – ниже? В Араксе это был главный вопрос, и все остальное не имело значения. Баск не хотел спрашивать об этом, боясь оказаться беднее Темсы, но его подвел его собственный язык.
– Я гораздо выше тебя, Баск. Разумеется. А чего ты ожидал? Ты же просто скупщик краденого, проедающий семейное состояние.
Баск заставил себя улыбнуться, словно радуясь за Темсу.
– Душекр… душеторговля принесла вам немалую прибыль. Возможно, мне тоже следует этим заняться.
– Действительно, торговля душами меня обогатила, но сейчас я веду более крупные дела. Кстати…
А вот и она, причина визита. Обмен любезностями закончен.
Темса отклеился от стола и закружил вокруг Джезебел, которая стояла посреди кабинета, словно облаченный в кожу и кольчугу голем. Ее руки были сложены на груди, но Баск не мог оторвать взгляд от ее топоров. Ожидая, пока Темса заговорит, Баск насчитал четыре.
– Немало времени прошло с тех пор, как я спрашивал тебя про нового замочного мастера, но у меня до сих пор его нет. Во время прошлой встречи ты упомянул о многих – о женщине из Скола, о каких-то людях с Разбросанных островов, о паре из Белиша и даже об одном-двух крассах, если мне не изменяет память, – сказал Темса, продолжая ухмыляться.
Баск пожал плечами.
– Вы все правильно помните.
– Так в чем дело, Баск? В чем причина задержки?
– Нельзя же просто отправить им свиток…
– Нельзя? – недоуменно переспросил Темса. – Ну так давай все упростим. Вчера я узнал имя хорошего замочного мастера – якобы одного из лучших. Возможно, тебе удастся его разыскать.
На висках Баска и за его ушами начали собираться капли пота.
– Вот как?
– Слышал ты про человека по имени Келтро?
– Кажется, нет, – ответил тор Баск дрогнувшим голосом.
– Нет? Такой перекупщик, как ты, никогда не слышал о некоем Келтро Базальте? Я потрясен. – Темса щелкнул пальцами. – По крайней мере, теперь понятно, почему ты не узнал его инициалы на инструментах, которые я тебе дал. «К» и «Б», верно? Буквы крассов, а не руны Скола.
Дожидаясь ответа, Темса достал из кармана носовой платок и вытер пот со лба.
– Я… Я… – запинаясь, ответил Баск. – Должен признать, что я еще их не изучил. Но теперь, когда вы назвали это имя, я действительно что-то припоминаю. Да, это весьма логично.
– На этот раз ты очень меня разочаровал, – вздохнул Темса.
Баск хохотнул, чтобы заглушить стук зубов.
– Кажется, вы по ошибке приняли меня за человека, у которого дурные намерения, босс Темса…
– Тор Темса.
– Тор Темса. Я просто запамятовал, вот и все.
Темса снова остановился у его стола.
– Тогда скажи: где мне найти Келтро Базальта?
– Откуда мне знать? Может, в Сараке?
– Баск, ты снова ошибся. Но, к счастью, я точно знаю, где он.
Баск выпрямился.
– Вот как?
– Конечно, – усмехнулся Темса. – Потому что я убил его, поработил и продал вдове Хорикс. Оказывается, все это время он был прямо у меня под носом.
– Ах да. Конечно.
Визгливый смех Баска заставил телохранителей скривиться, и Баск увидел их желтые зубы.
Темса прижал кулаки к белому мрамору стола, хрустнув костяшками пальцев.
– Но ты ведь уже знал это, верно?
Баск почувствовал, как земля стремительно уходит у него из-под ног. Его кадык заходил ходуном; Баск несколько раз сглотнул, пытаясь избавиться от застрявшего в горле комка страха.
– А вам-то что, Темса? Я веду свою игру, так же как вы – свою, и я был тором гораздо дольше, чем вы. У меня есть право повсюду искать свою выгоду.
Темса и Баск посмотрели прямо в глаза друг другу. Обожженные потом глаза Баска против зеленоватых свинячьих глазок его гостя. Когда молчание закончилось, Темса сказал всего одно слово:
– Ани.
Тишина в комнате раскололась, когда в глотках двух людей, стоявших по обе стороны от стола, появились топоры. Пока Баск утирал брызнувшую ему в лицо кровь, Джезебел превратилась в стальной вихрь, за которым следовали алые дуги. Две боевых секиры на длинных рукоятях описывали восьмерки в воздухе, пока она с безжалостной точностью рубила глотки, черепа и хребты. За то время пока Баск сделал десять испуганных вздохов, ярость Ани изменила облик комнаты, окрасив стены в оттенки алого и коричневого. Куски телохранителей и неизвестные части тел летели в разные стороны и падали на пол и на мебель. Некоторые продолжали дергаться даже после того, как все снова затихло.
Темса даже не пошевелился. Не моргая, он смотрел на Баска и спокойно улыбался. Затем он заговорил под стук падающих капель.
– Все верно, Баск. У тебя есть полное право вести свою игру, просто у тебя не очень хорошо это получается. Не знаю, утешат ли тебя мои слова или нет, но знай: этому суждено было случиться. И предательство тут ни при чем: рано или поздно ты бы все равно оступился. – Темса наклонился к Баску, обдав его запахом табака, смешанного с пряностями. – Ну что, начнем?
В комнату ворвался телохранитель Вер; после пробежки вверх по лестнице он, как всегда, потел. Извинения уже были готовы сорваться с его губ, как вдруг он обнаружил, что его глотку сдавила алая рука. Он начал задыхаться; его глаза вылезли наружу – и едва не выскочили из черепа, когда он увидел картину бойни. Джезебел зашипела на Вера, напугав его так, что он потерял дар речи.
– Говори, – приказал Темса.
– К-К-К… К тору Баску пришел гость.
– Кто?
– Полковник Калид.
Темса повернулся к Баску и постучал тростью по его дрожащему подбородку.
– Зачем ты понадобился начальнику охраны вдовы Хорикс? Неужели мы вели с ней переговоры относительно одного призрака, да?
– Мне убить этого охранника, босс?
Баск заметил, что по лицу Темсы промелькнула тень раздражения.
– Нет, не трогай его. Ведь кто-то должен открыть дверь. Почисти себя, моя дорогая, да поживее.
Джезебел уронила Вера на пол, и он потрясенно уставился на чью-то расколотую голову, лежавшую у двери. Огромная женщина сорвала портьеру, вытерлась ей, как полотенцем, а затем швырнула ее Баску.
– Ты тоже, – почти выкрикнула она.
– Ты предлагаешь мне спуститься туда? Ты серьезно? – в ужасе спросил он.
Темса открыл дверь и показал охраннику свои когти, тем самым заставив его вскочить на ноги.
– Какой же ты дурак, тор Баск. Я мечтаю узнать, в какие игры ты играешь. Давай, шевелись. Ни слова про меня и про Ани. Если повезет, то ты выживешь. А если очень повезет, то Калид сейчас приведет тебе нового слугу-призрака по имени Келтро.
– Я… – Баск умолк. Он не хотел дать Темсе новый повод зарезать его.
Они пошли вниз по лестнице. Джезебел прижимала острие топора к хребту Баска, а Темса положил трость на плечо охраннику, словно посвящал его в рыцари.
Баск ненавидел Темсу за смелость – или, точнее, ненавидел себя за ее отсутствие. Этот человек зашел в его башню, захватил ее и теперь ведет Баска вниз по его собственной лестнице! Одни мертвые боги знали, что будет дальше.
Размахивая топорами, Джезебел расставила по местам оставшихся стражников: двое встретят Калида, двое спрячутся за дверью с оружием наготове. По сигналу Темсы дверь приоткрыли. Еле заметное розовое свечение очертило прочные стальные доспехи и шлем с плюмажем. Позади полковника стояли десять солдат, охранявших закованного в медные кандалы призрака.
– В чем дело? – механически спросил Баск, отчаянно пытаясь соблюдать правила Темсы.
– И вам тоже добрый вечер, тор Баск.
– Я же сказал – не досаждайте мне.
За дверью блеснуло лезвие топора Джезебел.
– Да, но тал Хорикс стремится уладить возникшие разногласия. Она не желает вам зла и не собирается что-то предпринимать. Она готова забыть о крассе, и поэтому она передает вам его половину монеты и этот подарок – отменного слугу-призрака.
– Правда? Ну, то есть… я не понимаю, о чем ты, – пролепетал Баск.
Какая жестокая ирония судьбы – Темса навестил его именно в тот день, когда старая сука действительно решила дать задний ход.
Калид заморгал.
– Я про украденного призрака Джеруба, или «Келтро», как он сам себя называет. Моя хозяйка хочет, чтобы это дело осталось в прошлом.
Баск с удовольствием бы дал оплеуху Калиду за такие слова, если бы его внутренности в этот миг не завязались в узлы. Краем глаза он заметил золотозубую улыбку Темсы и палец, прижатый к тонким губам.
– Ах да, конечно. Прости, у меня был тяжелый день.
Полковник подозвал двух своих людей, которые вели призрака. Призрак был тощим, бородатым; его узкие глаза смотрели холодно и равнодушно. На нем была простая сорочка с гербом Хорикс; сбросить с себя кандалы он не пытался. То, что такая своенравная тал, как Хорикс, решила извиниться, вызывало подозрение. Баск ощутил бы себя всемогущим, если бы не лезвие топора Джезебел, которое зависло рядом с его локтем.
– Я принимаю извинения Хорикс, но тень мне не нужна. – Вышеупомянутый топор закачался из стороны в сторону, а Темса сделал неприличный жест. Баск откашлялся. – С другой стороны… Пожалуй, я найду для нее место.
Полковник Калид протянул руку. На его ладони лежали две половины монет: одна – Келтро, вторая – другого призрака. Калид указал на различия между ними.
Баск помедлил, охлопывая себя, словно человек, который проснулся утром на улице – с похмельем, но все-таки живой. Ему было больно, что он берет монеты, но при этом не выигрывает; он страдал от того, что в момент триумфа он настолько беспомощен. Баск сходил с ума от ярости; ему даже захотелось растолкать людей Калида и броситься на улицу.
Вдруг Баск понял, что уже долго молчит и что полковник внимательно разглядывает его шею и плечи – там, вероятно, осталась пара пятен крови.
– Передай хозяйке, что мы с этим покончили. Понял? Больше никаких игр, – властно объявил он, отчаянно цепляясь за свою победу.
– Превосходно, тор Баск, – ответил Калид, передавая ему небольшой свиток из папируса и тростниковую ручку, смоченную чернилами. Он держал кандалы призрака до тех пор, пока Баск не подписал оба экземпляра. Когда тот закончил, Калид забрал свиток и бросил Баску цепи. – Просто превосходно.
Дверь хлопнула, словно крышка саркофага. Привлекательный свет заходящего солнца скрылся за двумя футами стали; зал показался Баску темным, холодным, полным злых существ. Он застонал, глядя на медные цепи в своей руке.
Джезебел загнала оставшихся телохранителей в угол – вероятно, чтобы разобраться с ними позже. Темса принялся нарезать большие круги вокруг Баска; судя по голосу, он едва удерживался от смеха, словно весь вечер смотрел комедии в театре.
– Ани, ты смотри. Наш добрый друг оказался таким предприимчивым! Торгуется за призраков, словно настоящий мастер своего дела, да не с кем-нибудь, а с этой старухой Хорикс. Как тебе это удалось, Баск? Шантаж? Физическая сила? Какая разница! Я почти поражен. Ты подумай – Келтро Базальта доставили прямо мне в руки, совершенно без усилий… – Вдруг Темса помрачнел и ткнул пальцем в нового призрака. – Это не Келтро Базальт.
В сердце Баска вспыхнула радость; ему сразу стало ясно, что Темса не уловил сути разговора. Стараясь не запинаться, Баск стиснул две половины монет.
Вер попытался выскользнуть из угла и удрать, но Джезебел обхватила его одной рукой и сжала. Внутри него что-то треснуло, и он упал на мрамор, словно соломенная кукла.
– Да нет же, это он. Почему это не он?
– Потому что не он. Свой товар я знаю, и никогда не забываю лица – особенно тех, кто, как он, все время жаловался. Верно, Ани?
Женщина, увлеченно пинавшая труп охранника, не расслышала слова Темсы.
– А?
– Неважно, – отмахнулся Темса.
Баск почувствовал, что по нему снова течет пот.
– Но… зачем Калиду врать?
Темса подошел поближе и занес коготь над ногой Баска, обутой в сандалию. Баску показалось, что он видит вращающиеся шестеренки в голове Темсы.
Призрак не отрываясь смотрел на Баска, – точнее, изучал его, – а потом заговорил. И, похоже, этот мудак, как и все остальные, тоже хотел увидеть, как Баску всадят нож между ребер.
– Баск уже завладел Келтро. На самом деле он его украл.
Темса торжествующе хохотнул.
– Устами призрака глаголет истина!
Баск инстинктивно подался назад, но почувствовал, что у него за спиной стоит огромная, закованная в доспехи Ани. То, как она оказалась там так быстро, его волновало в последнюю очередь…
– Я…
– Хорикс в это дело лезть не хочет, – добавил призрак.
– Молчать! – скомандовал Темса. Он уже услышал все, что ему было нужно. – Вот теперь, Баск, тебе удалось меня поразить. Не только повадками душекрада, но и тем, что у тебя кокосовые орехи вместо яиц. Только такой человек мог мне солгать. По моим подсчетам, ты, сука, сделал это уже несколько раз. Ани.
Холодная рукоять топора оказалась под подбородком Баска и нашла мягкое место между его челюстью и комком в горле. Темса подошел к нему так близко, что их носы соприкоснулись.
– Говори, где Келтро? Стремление выжить оказалось гораздо сильнее желания сохранить замочного мастера, и Баск выпалил ответ даже до того, как позолоченный коготь проткнул его ногу.
– В гостиной на пятом этаже, – прохрипел он. – В гардеробе.
Темса вытер лицо платком и вздохнул. Баск забулькал, когда рукоять топора надавила на него еще сильнее.
– Как же тебе сегодня не везет, – сказал Темса. – И все потому, что ты пытался меня обдурить. Ведь я, скорее всего, поделился бы с тобой Келтро, когда закончил свои дела. Но нет, ты пожадничал. Сглупил. Ты знаешь, что должно сейчас произойти.
Баск знал. Он забился в руках Ани, но все его усилия были тщетными. Темса отступил назад, а она ухватилась покрепче за рукоять топора и с силой дернула за нее. Затылок Баска был прижат к ее нагруднику, поэтому металлическая рукоять могла пойти только сквозь его шею. Раздался хруст, и потом хлюпающий звук; Ани повернула рукоять еще раз, раздробив Баску позвоночник.
Перед смертью Баск увидел Темсу, который с довольным видом поглаживал свою бородку.
Баск упал на мраморный пол; его голова держалась лишь на клочке кожи. Темса сделал несколько шагов назад, чтобы не оказаться в луже крови.
– А как же его подпись? – спросила Ани, вытирая руки о кожаные штаны. – Его монеты в банке? Разве они нам не нужны?
Темса наклонился, чтобы забрать из рук Баска две половины монет. Даты их чеканки отличались, и поэтому он положил монеты в разные карманы, чтобы не перепутать.
– Ани, дело не в призраках, а в том, что я должен был его проучить. Кроме того, дорогая, в этом обрубке, похожем на башню, Баск хранит довольно много добра. Не говоря уже о том, что здесь сидит замочный мастер, которого мне до смерти хочется увидеть.
– А тень? – спросила Ани и уже потянулась за топориком, лезвие которого было оковано медью.
Темса повернулся к рабу, о котором шла речь, но призрак уже принял решение за него. Покрутив шестерни, он выскочил из дверей, ускользнув от Ани.
– Ани, не трогай его.
– Ты спятил, босс? Он же все выложит Хорикс!
– Дорогая, я неоднократно просил называть меня «тор», – сказал Темса и навел на нее трость. – И никогда не говори, что я спятил, если не хочешь, чтобы я сошел с ума от злости. И нет, он этого не сделает, ведь его половина монеты у меня, – Темса достал половину монеты призрака и провел ею по костяшкам пальцев и перстням. – Он сбежал, не подумав, и поэтому Хорикс ни о чем не узнает. Если только мы не нанесем ей визит по просьбе наших друзей из Культа. Позаботишься о том, чтобы он молчал?
Ани кивнула; так она делала каждый раз, когда его гениальные мысли доходили до нее.
Монета, брошенная на мраморный пол, еще вращалась, когда топор Ани рассек ее надвое. Темса представил себе облачко голубого дыма, которое на миг украсит улицу, а затем исчезнет. «Интересно, как далеко ушел призрак?» – подумал он.
– Так! А теперь – в ту гостиную! Зови парней, дорогая. Продолжим представление.
Дознаватели и прокторы не насаждают Кодекс с помощью грубой силы. Это невозможно. Вместо этого они собирают доказательства и добывают сведения. Словно леопарды, высматривающие хромую жертву, они ждут в засаде, прячутся в траве и выбирают момент, когда смогут броситься в атаку. Такова Палата Кодекса сегодня; она поддерживает Кодекс императора, выслеживая одного преступника за другим.
Я тонул в ощущениях. Я спотыкался, словно пьяный; свет и звук, вкусы и ароматы кружили мне голову. Медь и табак на языке; радуга фонарей между веревок, на которых сушится белье; возгласы ночных торговцев и шкворчание жарящегося мяса на вертелах; жуткая вонь переполненных канав. Все это ошеломило меня.
Я часто останавливался на перекрестках или рядом с переулками; там я приседал, закрывал глаза и зажимал нос рукой, чтобы приглушить ощущения. Я умер так давно, что уже забыл, какой бывает жизнь. Взрослея, мы утрачиваем ощущение чуда, но сейчас мир снова предстал передо мной таким, какой он есть на самом деле.
Как только я делал паузу, Острый непременно хотел поделиться со мной мудростью. Его голос, плывущий в моей кружащейся голове, почему-то напоминал мне о моем истинном состоянии и очерчивал края проблемы, которую я пытался постичь.
С каждой пройденной улицей кварталы становились беднее, а не богаче, а я учился управлять украденным телом – и либо я набрался сил, либо Фор ослаб. Головная боль не исчезала и, возможно, больше действовала на него, чем на меня, медленно подтачивая его волю к сопротивлению. Стойкость снова меня выручила. Я втянул в себя воздух и в полной мере ощутил вкус городской гнили и безумия.
Я вышел к развилке и оглядел ее разъезжающимися в разные стороны глазами. Я точно не знал, в какой именно части города я нахожусь, – иными словами, я заблудился и задумался о том, куда мне идти. Клянусь, если на меня снова нападут душекрады, я плюну на все и сам брошу свою монету в Никс.
Эта мысль вдруг поразила меня словно молния. На миг я забыл, что моя половина монеты все еще в руках Хорикс, и вообразил себя свободным человеком. Реальность отрезвила меня, и я немедленно ее осудил.
Сегодня я был более свободным, чем за последние пару недель. На моей одежде не было перьев, и никто на базаре или на людной улице не хмурился, заметив меня. Живые считали меня своим – возможно, пьяным или безумцем, но все равно человеком, в груди которого бьется сердце.
Пока меня толкали локтями со всех сторон, пока ныло плечо моего хозяина, мне в голову пришла одна идея. Если я ощущаю последствия какой-то старой травмы, которую я не помню, то почему я не могу почувствовать еще что-нибудь – пожалеть о чем-нибудь или помечтать? Каждую недостающую часть меня можно восполнить – по крайней мере, на тот короткий срок, на который я взял свободу взаймы.
Почему бы не насладиться ею? Вот они, семена плохой идеи. Плохая идея – умный паразит, который отравляет тебя ложью. Она маскируется под хорошую идею и одновременно пожирает тебя. Она, словно червь, проникает тебе под кожу; и чем больше ты кормишь ее, тем больше убеждаешь себя в ее истинности – даже когда все вокруг тебя начинает рушиться.
Я почувствовал, как онемевшие губы осторожно раздвигаются в улыбке. Прищурившись, стал я искать фонари таверны или борделя. Ничего подобного я не увидел, но от этого искушение не ослабло.
– О чем ты думаешь, Келтро? Где башня этой Хорикс? – шепнул меч.
Я чуть не забыл про него.
– Сюда, – сказал я и повернул голову к ярким копьям света надо мной, резко выделявшимся на фоне ночной тьмы. Все это было притворство: на самом деле мои глаза продолжали следить за улицей, за потоком болтающих людей, за охранниками и наемными солдатами, которые стояли у домов. Я заметил, что в одном из переулков началась драка. Где-то открылась дверь, и я услышал музыку и голоса.
– Сначала я хочу кое-что сделать, – добавил я.
– Что значит «сначала»? Что именно?
Не отвечая, я просто пошел дальше – туда, где начинался район, где кипела жизнь. Часть домов там были жилыми, а в остальных находились склады. На каждой поверхности, словно ракушки, выросли хижины. То здесь, то там виднелись невысокие башни, принадлежавшие торговцам или владельцам складов. Одна из них была в виде пирамиды, на вершине которой располагался грубо вырезанный ревущий сфинкс; судя по начертанным там же аркийским символам, он ревел про какой-то банк. Тут же располагались склады, конюшни, мастерские сапожников и кузницы. Еще я заметил несколько ярко освещенных и шумных таверн, но для меня в них было слишком людно.
Острый заметил, что я с завистью смотрю на них.
– Ты шутишь.
– Друг мой, я серьезен, как стальной клинок.
– Ты открыл в себе силу, и ты используешь ее для похода в таверну? Да, ты настоящий красс.
Я посмотрел на навершие меча и увидел, что вырезанное на нем лицо изменилось – на этот раз уголки рта были опущены. Внезапно я увидел Острого в том же свете, что и свою собственную совесть, – и это был очень мрачный свет. И голос меча звучал, как голос моей совести, только гораздо, гораздо громче.
– Не читай мне нотаций, меч. Если я держу себя в руках, то могу делать все, что мне вздумается, верно?
– Если ты держишь себя в руках…
– Тебе-то какое дело, а? – с вызовом спросил я. – Почему тебя это тревожит?
На это у него ответа не было. Меч умолк, а я широким шагом двинулся навстречу развлечениям.
За углом я обнаружил свою «тихую гавань» – таверну немалых размеров, встроенную в пирамиду, которая стояла на пересечении нескольких улиц. На фронтоне похожего на коробку входа были выведены символы, которые складывались в слова: «Ржавая плита».
Моя нога застыла в воздухе. Это название было мне знакомо.
– Ни хрена себе! Какая неожиданность…
– В чем дело?
– Это таверна тора Темсы. Сколько мы шлялись по городу, а пришли именно к нему, а не к Хорикс. – Я оглянулся, и вдруг в мою голову пришла безумная мысль. – Идем туда.
– Повторяю: ты шутишь, Келтро? Вселение свернуло тебе мозги набекрень?
– Я не сошел с ума. Сидеть в его таверне и пить пиво прямо у него под носом? Лучше и быть не может. – А если выпадет хоть малейшая возможность, я найду какой-нибудь из его сундуков, в который можно насрать.
Теперь у меня снова появились кишки, так что подобная кара показалась мне вполне подходящей.
Тело Фора начало сопротивляться. Я почувствовал какое-то напряжение в груди, но стиснул зубы и заставил человека идти вперед. Внутри что-то лопнуло, и одолженное мной тело обмякло. Он наконец-то сдался, подумал я. Понял, кто тут главный. Я верну ему тело, когда разберусь с делами.
– Келтро, ты совершаешь ошибку, – в последний раз предупредил меня Острый.
Я пересек пыльную дорогу и встал перед распахнутым входом в таверну. Я уже слышал рев голосов, доносившийся изнутри. Цитры и дудки вели между собой поединок, играя сумбурные мелодии. Звон бьющегося стекла раздавался с такой частотой, что вполне мог заменить собой барабаны. За то короткое время, пока я стоял у входа, одетые в черное охранники выбросили на улицу троих дебоширов.
Ноги привычно подвели меня к лестнице – так же, как уже делали тысячу раз перед входом в тысячи других заведений. Эти действия не были для меня новыми – изменилось лишь тело, которое их выполняло. Я рассеянно задумался о том, любят ли внутренности Фора поглощать выпивку так же, как когда-то любили мои.
Я сразу наткнулся на стену из трубочного дыма и шума. На меня обрушилась волна смрада: запахи кислого пива, китового жира и нелюбви к мытью были настолько мощными, что я едва не упал. Мой нос так давно оставался без работы, что от такого количества запахов, собранных в одном месте, у меня на глазах навернулись слезы. Собрав все силы, я окинул взглядом просторный зал таверны. Грузчики, моряки, солдаты, торговцы, бродяги, телохранители вроде меня и другие представители низших слоев аркийского общества собрались здесь в огромную толпу. Потолок заведения приблизительно повторял очертания пирамиды, однако стропила и комнаты на верхнем этаже создавали особую злачную атмосферу. В двух углах резвились менестрели и игроки. Я заметил не менее двух драк, а если бы мне вдруг захотелось азартных игр, то в дальнем, мрачном, углу «Плиты» находилось что-то очень похожее на карточные столы.
В Дальних Краях все знают, что красс может выпить вина столько, сколько весит сам. Но даже мы бледнеем по сравнению с аркийцами. Когда аркиец начинал пить, казалось, что он хочет утопиться в выпивке.
Даже мельком оглядев затянутые дымом внутренности таверны, я увидел несколько примеров запоя, которые поразили бы любого пьяницу-красса.
Я протиснулся к стойке – осторожно, чтобы никого не оскорбить, но при этом наслаждаясь возможностью оттирать других в сторону с помощью тела, которое состояло не из паров. Более того, мне удалось найти такое тело, которое было на несколько дюймов выше и стройнее моего прежнего, да еще и мускулистое, несмотря на солидный возраст. Хотя у него был странный запах и оно вызывало странные ощущения, хотя каждое движение требовало от меня усилий, это тело явно было более удобным, чем мое.
– Пива! – скомандовал я беззубому бармену.
В ответ он уставился на мой лоб, но затем все-таки решил услышать мой заказ. Я ощупал голову, пытаясь найти место, где кровь из раны просочилась сквозь платок, как вдруг меня поразила одна мысль: я не проверил, есть ли у меня деньги. Я похлопал по карманам и нашел пузырек с подозрительной темной жидкостью, а также несколько серебряных монеток. Бармен взял одну из них, и я расслабился, решив, что время у меня есть.
Темная пена показалась мне вратами рая. Я набросился на нее и втянул в себя густую жидкость – и в один миг выпил половину кружки. У меня закружилась голова от вкуса зерна и холодного кислого алкоголя.
Я ахнул, ощутив вкус, и снова забыл, что нужно дышать. Мне постоянно требовалось напоминать себе о том, что я не должен убивать украденное тело. Я умер всего несколько недель назад, но быстро забыл привычки, приобретенные за тридцать лет. Говорят, что со свиньями происходит то же самое; даже самая розовая и домашняя свинья, оказавшись в дикой природе, через неделю уже обзаводится клыками и темной шерстью. Мы, люди, такие же: если с нами обращаются как с животными, мы дичаем.
Я забыл не только про дыхание, но и про другие привычки живых. Меня накрыло облако дыма из трубок, и я глубоко вдохнул, чтобы почувствовать его укол. Я поймал взгляд женщины, которая обвилась вокруг мужчины, закутанного в шкуру гиены. Молочно-белые тени под ее глазами привлекли мое внимание; секунду спустя она отвернулась, но этого оказалось достаточно, чтобы возбудить меня. Я увидел человека, который передавал под столом свертки из папируса в обмен на серебряные и медные монеты. Каждый покупатель подносил сверток к носу и делал вдох; его глаза расширялись, и он, похоже, мгновенно погружался в транс. Вероятно, эти деньги были потрачены не зря – ну, или, по крайней мере, так мне рассказывали. «Горный снег», или как там его называют в Арке, лично я никогда не пробовал.
Даже в самых ярких уголках мира можно увидеть это – зависимость человека – нет, ревностное стремление постепенно убивать самих себя. За это платят и тело, и разум. День за днем мы гоним прочь от себя горькую истину; мы пьем, блудим, читаем проповеди, вдыхаем дым или проливаем кровь и одновременно ищем оправдание нашим прегрешениям. И почему? Чтобы почувствовать себя не так, как всегда. Настоящая ирония заключена в том, что мы поступаем так, чтобы ощутить себя живыми.
Я охотно поддался человеческим слабостям. А почему бы и нет – после всего, через что я прошел? После всех превратностей судьбы, после всех предательств, которые выпали на мою долю с тех пор, как я прибыл сюда на том проклятом корабле? Услышав вздох Острого, я стукнул наполовину пустой кружкой по стойке и потребовал вторую, толкнув еще одну серебряную монетку прочь от себя по грязному, залитому пивом столу.
Это действие привлекло внимание тощей женщины в натянутом на голову капюшоне, которая сидела чуть поодаль, сгорбившись над кружкой. В ее глазах читалась скука.
Я поднял свою кружку, приветствуя ее, и допил пиво – не обращая внимания на стоны Острого. С трудом проглотив густое пиво, я рыгнул. Вкус у напитка был отвратительный, однако мужчина справа от меня поддержал меня радостным возгласом, а вот женщина лишь уныло взглянула на меня.
– Очаровательно, – сказала она.
– Госпожа, я здесь не для того, чтобы очаровывать, – возразил я. – Я пришел пить и веселиться.
– Значит, вы из тех, кто привлекает женщин с помощью денег, а не хороших манер.
Я перевел взгляд на галерею над барной стойкой, где стояла компания длинноногих искусительниц, повелевавших всем залом с помощью взглядов и жестов.
– Да, если нужно.
– Ну что ж, тогда желаю удачи. Говорят, что хозяин заведения берет на работу только лучших, но из-за этого они самые дорогие во всей округе.
– Темса. – Это имя я произнес так, словно выплюнул его в кружку с пивом.
Женщина удивленно подняла одну бровь.
– Вы его знаете?
– Отчасти.
Женщина окинула меня взглядом, а я внимательно посмотрел на нее. У нее был острый нос, похожий на клюв, и черные глаза. Ее темная кожа хотя и была светлее, чем у крассов, выдавала в ней местную уроженку. Голову она закрыла капюшоном, но я заметил под ним огненно-рыжие короткие волосы. Подстрижены они были аккуратно, а не грубо обрезаны в знак наказания, как это делают в Сараке. На ней был простой халат и лиловая сорочка. По ее шее и запястьям ползли темные щупальца татуировок. Что-то в них показалось мне знакомым.
Она покинула свое место и села рядом со мной. В другой ситуации – иными словами, если бы мой разум был в моем собственном черепе – я бы подумал, что понравился ей. Однако эта женщина вела себя очень беспечно, и поэтому я предположил, что она просто уже напилась.
– На тебе цвета тора Баска, но пьешь ты очень далеко от его башни. У тебя, похоже, жуткая рана на голове, и я даже не понимаю, почему ты еще держишься на ногах, но в тебе есть какая-то особая страсть, благодаря которой ты выглядишь более живым, чем половина тех, кто находится здесь. Я горжусь своим умением читать людей, но ты, охранник, – загадка для меня.
Рядом с моим локтем бармен поставил новую кружку, и я поднял ее.
– Келтро, – тихо ответил я, посмев назваться своим собственным именем. «Назовет ли она свое?» – подумал я.
– Хелес. Да пребудут с тобой мертвые боги.
– И с тобой.
– Так что тебе известно о достославном Темсе? Таверна у него весьма неплохая, – сказала она.
– Это да, а ведь в тавернах я немного разбираюсь. Но это не та тема, о которой следует говорить, – осторожно сказал я. Мне совсем не хотелось привлечь к себе внимание.
– Кое-кто считает, что он больше душекрад, чем торговец душами.
Я кашлянул в пену на своей кружке.
– Кое-кто? Думаю, многие.
Алкоголь уже поднимался вверх по телу и щекотал взятый взаймы мозг. Любопытно, что со временем сила напитка лишь увеличивалась.
– Почему ты так считаешь? – спросила Хелес.
Я хотел заорать на нее и рассказать о том, что именно он со мной сделал, но я удержался – отчасти потому, что тело стало чуть жестче, чем раньше. Возможно, я уже измотал этого беднягу.
– Думаю, он причинил вред многим, добывая то, что у него есть сейчас. Разве тот, кто хочет подняться в обществе, не должен идти по головам? Говорят, что Темса теперь стал тором.
– Да. Очень интересная и совсем свежая новость. – Хелес обвела взглядом людей, находившихся в таверне. – Это одна из причин, приведших меня сюда. Хочу узнать, как владелец таверны и ничем не примечательный торговец душами смог купить себе звание тора.
– Думаю, что благодаря лжи, воровству и убийству ни в чем не повинных людей. – Я дернулся, произнося эти слова. Мой локоть заклинило. Я уже забыл, какую боль и мучения дарят телу прожитые годы. На каждый цветок, который дарит нам жизнь, находится сорняк, готовый высосать из него все соки. – Но это лишь моя догадка.
– Тебе плохо?
– Я…
Я жадно глотнул еще пива и решил, что расскажу ей все как есть, но сначала дождусь, пока бармен отойдет подальше. Раньше я представлял себе, что возмездие настигнет Темсу в виде приговора суда или королевской кары, но сегодня был готов просто сплетничать про него в таверне. Да, это мелко, но вполне в моем стиле.
– По-моему, им должна заняться эта ваша Палата Кодекса, император, ну или еще кто.
В крайнем случае можно просто пырнуть Темсу ножом – пока он спит.
Хелес наклонилась ко мне, медленно мигая. Я видел, что она тоже здорово набралась.
– У меня были ровно такие же подозрения. Дознавателя Палаты… моего друга… убили недалеко отсюда.
С каждым глотком я становился все смелее.
– Жаль, что я не могу проникнуть в эту Палату и что у меня нет там знакомых. Я должен рассказать людям о том, что он сделал со м… с моим другом.
– Ты из-за этого пьешь? Из-за него? Ты какой-то бледный. Откуда у тебя рана на голове?
Я поднес палец к ране. Пульсирующая боль исчезла, и кровь стала липкой, а то место, где была рана, потеряло чувствительность.
– Ты задаешь много вопросов, – сказал я, стараясь отвлечь ее внимание.
Одновременно я пытался понять, чем вызвана внезапно возникшая внутри меня неподвижность, а также почему взятые взаймы суставы утратили гибкость.
– Я… э-э… пишу о событиях. Ну, ты понимаешь, сообщаю людям о том, что происходит в городе.
– Значит, ты… пишешь. Ты – писатель.
– Мертвые боги, помилуйте меня, – произнес Острый у меня в голове. Я его проигнорировал.
– Пожалуй, это можно назвать и так, – сказала женщина, наморщив нос. – Я распространяю свитки с важными новостями – такими, как нехватка воды из Никса, или, например, эти убийства.
– Убийства.
– Я про исчезновение торов и тал. Разве ты не слышал? Весь Аракс только об этом и говорит. Шесть аристократов уже пропали; их хранилища обчищены, башни опустели, оттуда все вынесено. Кто-то предъявил права на их деньги в банках, но никто не знает – кто именно. В последний раз пропала тал Хейю-Небра. Ее башня горела всю ночь. Над районом Куара до сих пор поднимается дым.
То, что я был не в курсе новостей, вполне объяснимо – ведь последние несколько дней я просидел в гардеробе.
– И кто за всем этим стоит?
Хелес постучала пальцем по кончику носа.
– Это и есть главный вопрос, верно? – Она отхлебнула из бокала. – Я это выясню. Как и всегда.
Втянув в себя воздух, я насладился ореховым ароматом пива, прежде чем прикончить вторую кружку. При этом до меня донесся какой-то легкий неприятный запах; я решил, что он исходит от барной стойки, и положил на нее руку, чтобы она не шаталась.
– В городе все только болтают, но разговоры ничего не значат, если они не подкреплены делами, если нет правосудия, если нет свободы.
– Ты говоришь совсем как тень, – усмехнулась Хелес. – Но ты прав. Будь я проклята, если ты не прав. – Вздохнув, она раздраженно забарабанила пальцами по стойке. – По работе я время от времени встречаюсь с определенными людьми. Влиятельными людьми. Если тебе что-то известно, расскажи мне. Помоги мне докопаться до истины, а я, возможно, сумею помочь тебе или твоем другу.
Она перевела взгляд с барной стойки на меня, и я заметил, что пьяного блеска в ее глазах уже нет.
– Ну… – замялся я. Мне не хотелось выдавать себя, но я уже был в достаточной степени пьян, чтобы обдумать подобную возможность. Она не служит в Палате Кодекса, она – просто «писатель», у которого есть «друзья». Когда писатели вообще кому-нибудь помогали? Лично я бы помогал только себе. – Возможно, тебе стоит пойти и выяснить, что сегодня вечером творится у тора Баска. И узнать, заинтересует ли это твоих так называемых «важных друзей».
Хелес наклонилась ко мне и, похоже, почувствовала тот же запах, что и я.
– А что происходит в доме тора Баска? И кто он вообще?
Мне внезапно захотелось уйти, и это желание придало мне смелости. Чем больше я дышал носом, тем сильнее убеждался в том, что мерзкий запах исходит от меня.
– Мелкий аристократ. Сволочной тип. Совсем не умеет выбирать деловых партнеров. Загляни к нему – возможно, тогда ты поймешь, что за человек этот Темса. Быть может, ты что-то поймешь и про убийства. – Я постучал пальцем по своему огромному аркийскому носу и услышал, как кто-то в моей голове откашлялся. – И будь осторожна. Ты даже не представляешь, насколько он опасен.
Хелес схватила меня за руку, не давая мне уйти.
– Ты поэтому пьешь и так дрожишь? Что стало с твоим другом? Тебя в доме Баска ранили?
Я не знал, беспокоит ли ее моя судьба или ей просто очень хотелось добыть нужные сведения, но мне было плевать. Ее рука крепко сжала мое запястье. Я скучал по касаниям, мне страшно не хватало прикосновений кожи к коже, пусть даже коротких и невинных. Я в последний раз взглянул на балконы, а затем, пожав плечами, высвободился. Внезапно на меня накатила ярость: я был почти живым – и в то же время меня и живых разделяла пропасть. Сильнее всего меня мучила мысль о том, что рано или поздно я снова стану мертвецом. Я понятия не имел, надолго ли я могу вселяться.
– Ты задаешь слишком много вопросов, – заплетающимся языком произнес я. – Пойди и сама посмотри.
Прижимая руку к помятому лбу, обмотанному шелковым платком, я ушел. Чем дольше я думал об этом, тем больше мне хотелось узнать, как удар повлиял на этого человека и почему он так сопротивлялся.
– Ты же понимаешь, что произошло? – спросил Острый, когда я направился к выходу.
Его голос был четко слышен даже на фоне шума, который стоял в таверне.
В заляпанном зеркале, висевшем над кабинкой, я увидел свое отражение. На миг я ощутил восторг от того, что у меня снова есть отражение, – хотя оно и не мое, – но затем заметил, какие темные вены расползаются из-под платка на голове и какая серая у меня кожа. Жизни под этой кожей не было. Я поднял руку, чтобы потрогать лицо, и услышал, как хрустнул хрящ в локте.
Я управлял мертвым телом.
– Ты его убил.
Слова Острого лязгнули в моей голове, словно колокол на заре, возвещающий приговоренному к смерти о том, что сегодня его казнят. В тот миг я чуть было не вышел из тела.
Я не убийца. Да, больше всего на свете я люблю себя, и да, я вор, но для меня не все преступления были одинаковыми, и убийство занимало одну из верхних строчек в их списке, где-то рядом с душекрадством и совращением детей. Воры, особенно мастера своего дела, виртуозы – такие, как я, – стояли значительно ниже, рядом с теми людьми, которые обыграли завсегдатаев притонов Сараки и не лишились при этом языка.
Я заставил мысли вернуться к настоящему.
Это несчастный случай. Обычная, простая случайность. Я не знал, что солдат ударится головой о свою дубинку, и не подозревал, что разгуливаю по городу в его умирающем теле. Несчастный случай и убийство – не одно и то же. Убивают отвергнутые любовники, ревнивцы, сумасшедшие и обычные кровожадные убийцы – но не такие воры, как я.
– Заткнись, – сказал я мечу, заставляя свои конечности двигаться, и направился к выходу из этого омерзительного заведения. Прежде чем нырнуть в дверной проем, я увидел огромного призрака в доспехах; он стоял у барной стойки, скрестив руки на груди, и смотрел только на меня. Его хмурое лицо навело меня на мысли о том, что он, возможно, слышал наш с Хелес разговор. К счастью, он не шевелился, и я смог беспрепятственно выбраться на улицу – пошатываясь, словно любой другой завсегдатай таверны, который набрался слишком рано.
Безжизненное тело и две кружки пива едва не погубили меня. Первое мешало мне двигаться, вторые – думать. Все, что у меня было, – это мысль о том, как душа может напиться, и мрачная решимость закрывать глаза по очереди и двигаться к одной из высоких башен в центре Аракса. К сожалению, ночь скрыла их очертания; я видел только их огни, и поэтому мне было сложно отличить одно здание от другого. Я побрел к самому большому скоплению огней, надеясь, что у меня больше шансов выйти к башне Хорикс.
Острый молчал. Возможно, мои действия ему настолько не нравились, что сейчас он мог лишь ругать и распекать меня. Мне вдруг пришла в голову мысль о том, что он завидует моей способности снова притвориться живым, возможности залить в себя кружку пива, сесть на табурет, ощутить прикосновение ветра к моему лицу, чужой руки к моей руке. Но как следует обдумать эту мысль я не успел, так как оступился и едва не откусил себе язык.
Может, найти переулок и дождаться там восхода солнца, и пусть мое тело тем временем гниет? С другой стороны, мне нужно всего лишь добраться до башни Хорикс. Я мог бы идти дальше в виде призрака, но мне не хотелось бросать тело.
– Или нет?
Новая мысль была настолько революционной, что слова сами сорвались с моих губ.
– Что? – спросил меч.
– А что, если я сбегу?
– Куда?
– Домой. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
– В мертвом теле?
Ковыляя по брусчатке, я изложил мечу свои идеи. В моем голосе уже практически слышались нотки паники.
– Я найду новое тело, и на этот раз – живое. Пока Хорикс думает, что я в Араксе, она ничего с моей монетой не сделает. Пара недель у меня будет, а этого хватит, чтобы насладиться жизнью и, может, провернуть еще одно крупное дело. Покажу тебе Красс и свой родной дом в Таймаре; кроме того, выясним, можно ли тебя как-нибудь порадовать. Подыщем тебе симпатичный зачарованный кинжал или тарелку, с которыми можно поболтать.
– Келтро, ты вообще слышишь себя? Вот этими мертвыми ушами?
Мой одурманенный выпивкой разум и не ожидал, что Острый будет настолько против этой идеи.
– Да пошел ты в задницу.
– Сам пошел в задницу! Эта способность свела тебя с ума. Делай, что собирался. Верь вдове. Выполни ее требования, и тогда получишь свою половину монеты.
Я повернулся туда, где между складами висела луна, освещая черные волны, плескавшиеся где-то вдали. Мои ноги, шаркая по мостовой, понесли меня туда.
– На хрен вдову! Зачем тратить на нее мой дар?
Дар. До сих пор мне не приходила в голову мысль о богах и Культе Сеша, но вот сейчас она врезалась в меня, словно труп, брошенный в окно.
У меня уже заканчивались отговорки, которые позволяли забыть о существовании мертвых богов. Они, как и сказали, вручили мне дар. Кроме того, здесь есть Культ – именно о нем предупреждала меня Башт. Похоже, оставалось только одно – спасти мир. Но в данную минуту я вообще не хотел этим заниматься. Я ощущал себя жадным ребенком, который обеими руками вцепился в самый большой кусок торта и отказывается им поделиться.
Острый не сдавался, и у меня даже возникла мысль о том, что боги поручили ему играть роль заменителя моей совести.
– Именно сейчас ты и растрачиваешь свой дар! Неужели ты не видишь? Что стало с идеями о свободе и правосудии?
Я схватил себя за рыжую бороду, чувствуя, что не в силах противостоять ответственности. Правое дело может показаться злом, если оно не соответствует твоим желаниям. Я отчаянно попытался найти себе оправдание, причину, которая способна подорвать доводы меча. Они казались здравыми, и это меня злило.
– По-моему, это и есть свобода.
– Келтро, ты просто самовлюбленный трус!
Это я уже знал.
– Твою мать! А что в этом плохого? Я ведь уже умер! Меня передают из рук в руки, словно мебель. Меня похищали, били, заставляли работать – а чтобы сбежать из этого безумия, я был вынужден вселиться в человека! По-моему, я вправе мечтать, чтобы мое существование – хотя бы ненадолго – стало менее бурным! Почему я не могу насладиться тем, что с меня временно снято проклятие рабства? Разве я этого не заслужил? А ты бы так не сделал, если бы оказался на моем месте?
В ответ Острый лишь обругал меня вполголоса. Да, он – меч, но воевать почему-то не очень любил. Я двинулся дальше в сторону порта, прижимаясь к стенам и обмотанным цепями грузам, когда мимо проходили силуэты или призраки. Должно быть, это была более добрая ночь, чем та, когда я прибыл в город, а может, более доброй была эта часть порта, если в Араксе такое вообще возможно. Быть может, все дело было в том, что рядом со складами и у дверей особняков стояло много охранников. Распознав во мне родственную – хотя и пьяную – душу, они отталкивали меня, как только я подходил поближе, но ни одной оплеухи или пинка я не получил.
Где-то около часа я брел, и мощеная дорога сначала превратилась в грунтовую, а затем в дощатый настил. Вскоре я увидел между зданиями блестящую и черную, словно нефть, воду, которую портила лишь дрожащая полоска лунного света.
К этому времени мои суставы уже застывали намертво, стоило дать им хоть малейшую передышку. Если я надолго останавливался, то терял управление ими; они щелкали и стонали. Должно быть, я представлял собой невероятное зрелище для любого зеваки; я бы посмотрел по сторонам, если бы моя шея не отказалась вращаться. Мне нужно было только одно – корабль, и я его увидел: он стоял без дела в конце длинного пустого причала.
С-с-с-клац. С-с-с-клац. Мои сапоги шаркали по старым, побелевшим от морской воды доскам. Моя кожа уже умерла, но сейчас мне казалось, что я умираю снова. По крайней мере, на этот раз конец будет получше: надо мной не будет стоять ухмыляющийся душекрад с кривым окровавленным ножом.
Мои глаза затуманились, и в темноте корма корабля превратилась в размытое пятно. Две лампы следили за мной, словно глаза. Между ними на покрашенной в белый цвет доске виднелись какие-то руны.
Фарагантар. Я автоматически зашевелил губами, произнося это слово. Кажется, это имя красса, хотя я мог и ошибиться – корабль находился еще на довольно большом расстоянии от меня. Именно поэтому я был сильно озадачен, обнаружив, что причал уже закончился. Я посмотрел вниз, на полосу бурлящей черной воды, которая отделяла меня от уходящего прочь корабля, и проклял свои затуманенные глаза и еле ковыляющие ноги. Я потянулся к нему искалеченной рукой, и пальцы изогнулись в довольно странных направлениях. Я покрутил головой сначала вправо, затем влево – и увидел пустые причалы и верфи. Никакие корабли меня не ждали. Я разочарованно опустил голову. Тело наклонилось вперед, а я остался стоять на настиле. Мои голубые пары отделились от согнутой спины, и я почувствовал, как с меня спадают кожа и кости: я выходил наружу. Несмотря на то, что меня захлестнула мощная волна оцепенения, я не забыл подхватить Острого, чтобы он не отправился на дно вместе с Фором. Я крепко вцепился в него и услышал, как он благодарно вздохнул.
Всплеск был мощный, но он прозвучал приглушенно. Запах гнили и отбросов исчез, пропал и противный кисловатый вкус пива. Теперь я стал голым, но мои конечности, хотя и оцепеневшие, не мерзли на морском ветру. Я был холоднее, чем он. Вокруг меня закружились мои пары, и я прижал светящуюся ладонь к шее, к едва заметным краям раны на перерезанном горле.
– Снова умер, – сказал я.
– Эй! – завопил кто-то. – Это труп, что ли?
Теперь на меня уже не действовал алкоголь, и мои мысли сразу прояснились. Я быстро пошел по причалу обратно. Уверен, каждую ночь в море попадают десятки тел, однако данного персонажа, похоже, оскорбил вид именно моего тела. Возможно, его разозлил тот факт, что я стал призраком. Быть может, он – какой-то шакал-мародер, и хотел сам забрать труп.
Он был быстрее меня, и мы встретились у основания причала. Заметив меч в моей руке, он занервничал, заметался по причалу, поднимая пыль. Оказалось, что верно мое второе предположение; человек проскочил мимо меня и бросился к трупу, крикнув на бегу: «Скоро увидимся!» Возможно, он полагал, что я бросил свое собственное тело в воду, чтобы меня не поработили. Возможно, он решил, что я появлюсь из любого колодца Никса, до которого он дотащит тело. Думаю, он будет немало удивлен, когда из черных вод, словно разъяренный дельфин, выйдет Фор.
Я отплыл в ближайший и самый маленький переулок, окрашивая каменные стены своим голубым сиянием. Пройдя мимо нескольких домов и подозрительного вида ставней, я обнаружил, что переулок заканчивается тупиком. Живому там трудно было бы даже стоять, не говоря уже о том, чтобы лечь, но для призрака это место было идеальным. Я устроился поудобнее в нише и напрягся, чтобы тем самым уменьшить свое свечение.
Меч я положил позади себя. В ту ночь у нас с ним уже не осталось слов, которые мы могли бы друг другу сказать. Утро, несомненно, принесет новые слова и, возможно, какую-то ясность, которая поможет победить одолевшее меня безумие. Я отгородился от стыда, чувства вины и гнева и закрыл глаза. Из портовых районов доносились лязг и стук, а когда стемнело, их сменили вопли. «Почему мы всегда проявляем наши худшие качества, когда действуем из лучших побуждений?» – подумал я.
– Дух, ты вернулся раньше, чем я думала. Я ждала тебя только через несколько дней, – прокаркала Хорикс, глядя на призрака, который развалился в кресле перед ней. Он уже избавился от одолженной сорочки и переоделся в модную шелковую куртку и панталоны, похожие на те, которые носили пираты с Разбросанных островов. Его свечение – не такое яркое, как у других, заставляло предположить, что он с севера – возможно, из Скола. На это указывали мощные надбровные дуги и клочки кустистой бороды, которую он носил при жизни.
Мелебер Крейл прекрасно знал, что он – один из лучших мастеров своего дела, и это знание делало его невыносимым.
– Тал, у меня для тебя удивительная история, – ухмыльнулся он.
– Мне нужен призрак, а я вижу только тебя. За истории я не дам ни гроша.
Крейл задумчиво пошевелил парами своей бороды.
– Смотря какая история, верно? Вот послушай: сегодня днем некий тор Темса убил тора Баска в его же собственной башне. И Темсе нужен твой драгоценный Келтро Базальт. Меня он отпустил, полагая, что добыл мою половину монеты. К несчастью для него, она хранится в банке.
Хорикс выпрямилась и закрыла рот рукой, чтобы скрыть улыбку.
– Да благословят мертвые боги вас, духи, и ваше хитроумие. Значит, Темса его убил? И ты сказал «тор»?
– Да. Его огромный телохранитель отрубил Баску голову почти на самом пороге его дома. А что? Ты его знаешь?
Вдова его не слушала.
– Ну надо же… Этот жирный вороватый ублюдок наконец-то помер? А убил его Темса, еще больший злодей, который теперь еще и тор. Вот ведь.
– Будем считать, что твой ответ – «да».
Улыбка потускнела.
– Где теперь Келтро?
– Насколько мне известно, он в башне Баска, заперт в одной из гостиных.
– И ты не попытался его забрать? Я же заплатила тебе именно за это.
– Твой полковник, этот олух, передал меня уже после того, как прибыл Темса. – Я не мог ничего…
– Значит, ты должен вернуться и узнать, что стало с Келтро. Будь я проклята, если позволю этому душекраду присвоить моего замочного мастера.
Крейл встал и снова скрестил руки на груди.
– Я…
– Прочь!
Крейл ткнул пальцем в белое перо, которое висело у него на шее, – на веревочке с вплетенной в нее медной проволокой.
– Я – свободный призрак, а не слуга-тень, которым можно командовать.
– Ты получил императорские серебряные монеты за Келтро Базальта. И пока он не будет стоять передо мной, по условиям контракта я твоя хозяйка. А теперь иди и работай, призрак!
Слюна летела за ним до самой двери; а когда Крейл вышел, полковник Калид немедленно эту дверь захлопнул. Затем он двинулся к вдове, обдумывая свои слова. Но как только он заговорил, Хорикс немедленно его прервала.
– Темса…
– Уже совсем не тот торговец, который продавал на рынке души сомнительного происхождения. Он теперь тор и только что при свете дня напал на другого аристократа. Он безумен, или храбр, или же у него высокий покровитель. Кроме того, теперь он разыскивает Келтро.
Калид откашлялся.
– Вы верите, что дух приведет вам Келтро?
Хотя вдова не верила никому и ничему, кроме самой себя, она знала – за деньги можно купить нечто, очень похожее на преданность. Мелебер Крейн стоил потраченного на него серебра – по крайней мере, так утверждали агенты Калида. Хорошие духи были большой редкостью. Кодекс объявил их вне закона, но их услугами пользовались многие, ведь дух проникал туда, куда живой попасть не мог – или не хотел. Нужно подслушать разговор? Пробраться в башню соперника? Отравить рагу? Найми духа. Работа была опасная, но за нее хорошо платили. Поэтому многие свободные тени предлагали похожие услуги, но только хорошие выживали после первого задания. Крейл работал в Араксе уже много лет. Это означало, что он – мастер.
Хорикс раздраженно вздохнула.
– Полковник, я понимаю, что вы мечтаете ввязаться в потасовку, но если не считать надежды на то, что Келтро вернется сам, то этот дух – наш единственный козырь.
– Так что должен делать я?
– Пока что мы будем выжидать, – сказала Хорикс, задумчиво перебирая лежащие на полке свитки и безделушки. – Передай Ямаку, пусть удвоит число работников в подвалах. Купи новых призраков, если нужно. Удвой охрану и не впускай посетителей. Оставь меня, мне нужно подумать о нашем новом враге.
Калид произнес единственные слова, которые вдова хотела услышать:
– Слушаюсь, хозяйка.
Если фундамент плох, виновата не алчность, а человек, который продолжает на нем строить.
– А теперь еще и пожар! Даже не припомню, когда в последний раз так горела башня тал, а ведь я пятьдесят лет как умер!
Сизин прижала костяшки пальцев ко лбу. Бун не унимался; он в открытую обсуждал Сизин с другими придворными, не оставлял без ответа ни одну из их реплик и разражался необоснованно длинными тирадами. Да, она хотела создать в городе хаос, но не такой, который дал бы таким болтунам, как он, новый повод молоть языком.
– Серек Бун! – взревела она. – Пожалуйста, дай другим высказаться!
– Ну хорошо!
Он всплеснул руками и посмотрел по сторонам, словно призывая сидящих рядом вступить в разговор. Прошла целая вечность, прежде чем кто-то на это решился. Наконец встал еще один серек-призрак. Его длинные волосы развевались, словно он плыл под водой.
– Ваше высочество, нужно приложить больше усилий для борьбы с беззаконием.
Придворные одобрительно вздохнули. Будущая императрица напустила на себя обиженный вид.
– Я лишь позавчера ввела в город одиннадцать фаланг закаленных в боях солдат-призраков. Позавчера! А вы, сереки, уже ждете от меня чудес!
На самом деле она распределила призраков генерала Хашети так, чтобы они практически растворились в огромном городе – с тем же успехом они могли бы все еще сражаться на Разбросанных островах.
Бун не мог долго молчать.
– Ваше высочество, нам нужны не чудеса, а порядок.
– И он у тебя будет, Бун, как и у всех остальных! – возразила Сизин. – И тогда, возможно, ты перестанешь дрожать от страха.
Услышав недовольное ворчание, она с вызовом взглянула на придворных, словно призывая их надавить на нее еще сильнее. Как обычно, за дело взялся Бун.
– Но когда, будущая императрица? Число убийств растет, и они становятся все более жуткими, вода в Никсе по-прежнему убывает, Палата Кодекса все так же не справляется с потоком дел. Если армия не в силах навести порядок, тогда, возможно, камерарию Ребену нужна дополнительная помощь – от тех, кто желает и готов очистить наши улицы от зла. От тех, кто обладает необходимыми знаниями и ресурсами! И если учесть, что Палата уже использует призраков…
– Выкладывай все как есть, Бун. Этот зал – не сцена, где ты можешь упражняться в красноречии.
– Культ Сеша выразил желание оказать помощь, создав патрули…
Сизин пожалела о том, что у нее в руке нет бокала с вином, которое можно было бы в него плеснуть. Заседание Небесного двора вдруг резко свернуло куда-то в сторону абсурда.
– Ни в коем случае!
– Вы так быстро отказываетесь от их помощи?
Бун попытался щелкнуть пальцами, на миг забыв о том, что состоит из паров.
– Нет, серек, я отказываю им, поскольку они предали мою семью и империю. Их не зря изгнали из центральных районов города – и приказ об изгнании никто не отменял. Я очень сомневаюсь, что за двадцать лет их цели сильно изменились.
– Страх затуманил ваш разум, будущая императрица, – упрекнул ее Бун.
Сизин рассмеялась.
– Если бы я хоть чего-нибудь боялась, то сейчас, как и мой отец, пряталась бы в своем собственном убежище.
Придворные на миг умолкли и потрясенно уставились на нее. Она еще ни разу не отзывалась дурно об императоре. Сизин поняла, что, несмотря на все ее усилия, она все еще правит от имени своего отца.
– Я передам этот вопрос на рассмотрение нашему мудрому императору, – добавила Сизин и оскалилась. – Культ Сеша из этой башни изгнал он, так что решать ему.
Она взмахнула свитком в знак того, что тема закрыта, а заседание окончено. Сереки подчинились и, недовольно ворча, вышли из зала; многие из них как бы случайно забыли ей поклониться. Только Бун остался сидеть на скамье, положив руки на колени и наклонив голову.
Сизин скрестила руки на груди.
– Ты, Бун, недавно говорил со мной о моих амбициях, но забыл предупредить, что у тебя они тоже есть. – Она обернулась, чтобы бросить взгляд на сверкающий трон. Свет, проходящий сквозь кристалл, окрашивал мрамор в голубые тона. – Хочешь сесть на трон, тень? Попробуй захватить его. Еще ни одному призраку не удавалось взойти на престол Аракса. Ты не станешь первым.
Не говоря ни слова, Бун встал и попятился к выходу. Они пристально смотрели друг другу в глаза до тех пор, пока он не скрылся в дверях.
– Этот человек… – прошипела Сизин. – Эта полужизнь…
В сопровождении гвардейцев она покинула Небесный двор и поднялась на вершину Небесной Иглы – туда, где находилось убежище ее отца. За витражными стеклами окон открывались такие виды, от которых даже у птицы закружилась бы голова. Сизин не обращала на них внимания. Она родилась в этой башне и уже давно к ним привыкла.
Уже во второй раз за день она шла по длинному коридору в сторону убежища. Гвардейцы ее отца уже заметили Сизин и принялись открывать огромные двери. Она пролетела мимо них в освещенную светом ламп приемную, и двери закрылись за ней. Все еще сжимая свиток в руке, она остановилась рядом со скамьей из сандалового дерева и хмуро посмотрела на дверь убежища. Чем дольше Сизин разглядывала завитки из золота и меди на двери и выгравированные на ней сцены, тем сильнее она сжимала свиток, словно он – шея врага.
Сизин почувствовала, как треснул деревянный хребет свитка в ее ладони, она, завопив, словно баньши, бросила свиток в дверь убежища. Папирус разворачивался, словно лента; куски покрытого лаком дерева полетели в противоположные стороны комнаты.
Они еще не упали на пол, а Сизин уже колотила по двери убежища. Ее кулаки снова и снова натыкались на холодный, неподвижный металл. Удары заставляли что-то внутри двери звенеть, но из-за нее не доносилось ни звука – никто не шептал извинений, никто не спрашивал, как у нее дела, никто не отвечал на ее вопросы.
Тогда Сизин прокляла и императрицу – не словами, а новым бешеным градом ударов. Из ее рта полетела слюна. Мать бросила ее, оказалась столь же трусливой, как и отец. Хотя теперь Сизин была в одном шаге от трона, она ненавидела родителей за слабость, за то, что они оставили ее посреди этого нелепого подобия императорского двора и страны.
Обессилев, Сизин опустилась на скамью. Ее руки и грудь дрожали, но в глазах не было ни слезинки. Она не стала плакать по императору и императрице, но дала им великое множество обещаний. На самом деле отчасти ей даже нравилась эта ненависть: это чувство, словно горячие угли под ногами, заставляло ее идти вперед.
– Вот увидишь, отец. Вот увидишь… – зарычала Сизин.
Она выскочила в коридор, заставив стражников поспешно расступиться. Ей хотелось поставить вместо них своих солдат, но стражники убежища не подчинялись никому, кроме императора. Вот еще одно правило, которое она мечтала поскорее изменить.
Спустившись в свои покои, она распахнула дверь и увидела Итейна, который тренировался со своим мечом Пересефом. Огромный меч окружало еле заметное облако белого тумана, словно клинок был ледяным. Не обращая на Итейна внимания, Сизин промчалась дальше.
– Передай этому псу Темсе, пусть прекратит бойню и начинает добиваться результатов, – сказала она, не останавливаясь. – Иначе его подвесят за ноги к верхушке Иглы, и он будет кормить воронье.
Итейн положил острие меча на камень, заставив металл зазвенеть.
– Именно так я ему и скажу. Другие приказания будут, Ваше великолепство?
– На самом деле да. Не мог бы ты еще и сброситься с крыши?
Сизин выскочила на балкон, с грохотом захлопнув за собой дверь. Оказавшись на балконе, Сизин впитывала в себя силу ветра и рев простиравшегося далеко внизу города. Но даже сейчас, когда она очищала свой разум от мыслей, ее глаза подмечали каждую красную точку.
Темса наслаждался музыкальным позвякиванием новых доспехов своих телохранителей. Он выбрал свои любимые цвета – черный и ржаво-коричневый. С ног до головы телохранители были закованы в чешую из кожи и грубой домотканой ткани, и на голове у каждого был классический медный шлем. Его люди не хотели брить головы, но когда Темса пригрозил избить их и продать в рабство, они устроили драку за право первым попасть к цирюльнику.
Темсу радовала и его новая бронированная повозка. Он не пожалел денег на подушки и теперь мог удобно развалиться на них и, отодвинув кольчужные занавески, смотреть на улицы, словно на огромную театральную сцену.
День был жаркий, и большинство пешеходов старалось держаться в тени навесов и пальм. На более широких улицах молодые призраки торговали зонтиками. Те, у кого были лишнее серебро или самоцветы, могли найти спасение, а остальные запекались в лучах полуденного солнца.
Ани и Даниб маршировали рядом с носилками. Оба хмурились; Ани потела, призрак сверкал нагрудником. Оба надели новые доспехи: металлические кирасы, отполированные до зеркального блеска, кольчужные юбки, шипастые наплечники, украшенные алой медью. Эти подарки телохранители приняли без радости: оба сказали, что предпочитают свои доспехи – точнее, Даниб что-то неразборчиво буркнул. Но Темса настоял на том, чтобы они облачились в обновки.
Продолжая глазеть на улицы города, Темса заметил в толпе длинноногого юношу, одетого во все черное. Закрыв лицо капюшоном, он шел по противоположной стороне улицы и часто поглядывал на Темсу.
Какое-то время Темса наблюдал за тем, как юноша следит за носилками, а затем юноша растворился в тени башни и толпе. Носилки двинулись дальше в потоке телег и экипажей.
Темса решил, что поручит Ани пойти за юношей, как вдруг услышал голос – резкий, напряженный, полный страсти. Слова сливались воедино, но сам голос пробивался сквозь шум толпы.
Темса отодвинул кольчужную занавеску и увидел, что в тени большого шпиля собралась небольшая толпа. Люди окружили призрака, закутанного в кроваво-красный плащ. Призрак держал в руках доску с какой-то картиной; его пальцы беспрестанно стучали по ней, пока он произносил речь.
– Ани, я хочу подойти вон туда, – приказал Темса, заставив Даниба поднять взгляд.
Госпожа Джезебел постучала призраков носильщиков палкой и направила их в сторону толпы. Темса поднялся с подушек, чтобы послушать проповедника.
– Это он подарил нам порабощение, это он украл его у завистливых богов, которые хотят, чтобы люди были связаны обещаниями загробной жизни! Чтобы мы усердно молились им! Но это ничто по сравнению со вторым шансом, который дал нам Сеш. У меня не полужизнь, но вторая жизнь. Вот почему мы славим его…
Его прервал чей-то голос. Он звучал так отчетливо, словно кто-то говорит прямо Темсе в ухо.
– Ты не похож на человека, у которого есть время слушать уличных проповедников.
Темса поднялся с подушек и увидел одну из Просвещенных сестер – Яридин. Она внезапно появилась среди его телохранителей, и они удивленно отшатнулись от нее.
Яридин осторожно отвела наконечники копий от своего лица; их медные края зашипели, наткнувшись на ее пальцы.
– Я собиралась поговорить с тобой в твоем заведении, но, увы, тебя не было дома.
– И поэтому ты меня выследила. – Взгляд Темсы скользнул на Даниба, лицо которого было более бесстрастным, чем обычно.
Просвещенная сестра улыбнулась.
– Счастливое совпадение.
Темса не был уверен, что их определения слова «счастливое» совпадают, но все равно подозвал ее, вполуха слушая речи проповедника.
– …Ложь о том, что он – гневливый, коварный и мстительный бог. Это просто слухи. Их тысячу лет распространяли приверженцы других религий, однако выжила только наша…
– Ты принесла мне новые имена? – спросил Темса, как только она обплыла вокруг повозки и остановилась перед ним.
– Ты еще не разобрался с теми, которые тебе уже выданы. Кроме того, теми, которые уже у тебя есть, ты занимался не по порядку.
– Там не было никакого порядка.
– Был, конечно. Порядок, в котором мы дали их тебе, какой же еще? Порядок всегда есть. Вот, слушай, – Яридин указала на проповедника, словно знала проповедь лучше, чем он.
– …Потому что мы верим в порядок во всем, и мы верим в порядок в этом великом городе. Мы хотим поддерживать порядок, ведь этого хотел Сеш. И поэтому, братья и сестры по Араксу, мы…
Темса фыркнул.
– Самая наглая ложь, которую я когда-либо слышал. И вот для этого тебе нужны новые тени? Чтобы они стояли на перекрестках и несли чушь? Ни Палата Кодекса, ни император этого не одобрят.
Яридин обвела рукой толпу, которая окружила проповедника.
– А вот людям его слова нравятся. Кто знает, сколько еще людей в городе слушают наши проповеди прямо сейчас?
Мысль об этом заставила Темсу содрогнуться.
– По списку нужно двигаться в определенном порядке, от первого имени к последнему, – сказала Яридин. – Тал Хейю-Небры вообще в нем нет. Мы надеемся, что ты не получаешь советов от других заинтересованных сторон и не действуешь по собственной инициативе.
Он фыркнул.
– Сестра, я буду делать все, что захочу, но если тебе так нужно это знать, то нет, я вообще не имею отношения к этой тал. Старая кошелка просто не потушила лампы, ложась спать, – по крайней мере, так говорят.
Темса заметил, что взгляд Яридин скользнул ему за плечо, в сторону Даниба.
– Возможно, какой-то неуклюжий призрак уронил свечу, – негромко сказала она.
– Возможно, – буркнул Темса. – Это все? Ты закончила распекать – причем ни за что?
– Да, но мы еще не улучшили твою душу. Тебе стоит задержаться и послушать моего брата.
Темса ткнул себя в живот.
– Я бы с радостью, но я ведь не полужизнь. Я не могу вступить в ваш клуб.
– Не можешь? Возможно, когда-нибудь все изменится.
Яридин сделала шаг назад и погрузилась в толпу, подняв одну руку к синему небу и палящему солнцу.
– …И мы, друзья, осознали, что была совершена огромная, ужасная ошибка. Что тут есть одно недоразумение, которое давно пора устранить!
Проповедник сделал театральную паузу. Темса пожалел о том, что у него нет арбалета, чтобы сделать паузу бесконечной.
– И поэтому мы признаем, что Сеш дарит мудрость и любовь не только мертвым, но и живым. И поэтому мы объявляем о том, что теперь церковь открыта для всех, а не только для призраков. Церковь Сеша приветствует вас как наших братьев и сестер. Вместе мы сделаем город прекрасным – таким, каким его представлял себе Сеш.
Когда толпа разразилась радостными криками, Темса сплюнул, случайно попав в кольчужные занавески. Он презрительно вздернул губу. Церковь. Вот что нужно этим сектантам: уважение. Фундамент, на котором можно построить все заново. Темса усмехнулся. Пусть играют в свои игры. Пока они платят, на все остальное ему насрать.
Ани просунула голову между занавесками.
– Куда теперь, босс?
– В долбаную «Плиту»! – рявкнул он. – И называй меня тор!
– Что ты увидел? – спросила Хелес, когда проктор, задыхаясь, резко затормозил рядом с ней.
Прежде чем ответить, Джимм сделал несколько глубоких вдохов.
– Ничего, кроме новых доспехов у его людей, дорогих носилок, а также двух больших телохранителей.
– А как их зовут?
Он поморщился.
– Госпожа Ани Джезебел и призрак по имени Даниб… Даниб Железная Челюсть, – ответил он.
Хелес натянула капюшон, уже чувствуя, как лучи солнца нагревают ее нос.
– Молодец.
Она видела, что все утро он мечтает задать ей один вопрос, и поэтому совсем не удивилась, наконец услышав его.
– Так что… Так что вы увидели в доме тора Баска? – выдохнул Джимм.
Хелес пожалела о том, что может рассказать ему только о двух запертых дверях и стуке, который доносился из-за них. Полночи она играла роль бездомной пьянчужки, которая лежит в канаве на пересечении двух людных улиц. Она видела, как, одна за другой, гаснут лампы в башне Баска. Утром из башни вышла только одна фигура – и это была Ани Джезебел. К тому времени заря уже начала сжигать ночную тьму, и у Хелес слипались глаза. Когда она притворялась пьяной, возникал странный эффект: она действительно чувствовала себя пьяной. Поэтому Хелес яростно, словно рассвирепевшая гиена, сражалась с усталостью, чтобы вернуться в свое скромное жилище и упасть на матрас, набитый соломой.
– Увиденного было достаточно, чтобы навлечь на него подозрения, – ответила она.
– То есть вы думаете, что за убийствами и пожаром стоит он, этот Темса?
– Проктор, прямо сейчас он лишь один из подозреваемых. А подозреваемых в городе полно, и все они в чем-то виновны. – Подавив зевоту, Хелес посмотрела на огромную площадь, наполненную живыми людьми, призраками и бронированными экипажами. Ее внимание привлек встревоженный жираф, которого везли сквозь толпу на повозке.
Бо́льшую часть его тела окружал ящик, из которого торчали только голова и шея. Животное что-то раздраженно бурчало себе под нос и размахивало головой, пытаясь достать своих тюремщиков рогами, которые были толщиной с ножку стола. Один человек с грохотом врезался в прилавок, на котором стояли горшки. Прежде чем заговорить, Хелес дождалась, когда стихнет раскат смеха.
– Кроме того, кто сказал, что он всего один? Возможно, у Темсы есть партнеры. А может, он просто пешка в чьих-то руках. Ничего не принимай за данность, проктор Джимм, особенно в Араксе.
– Да, дознаватель.
– Идем. Чтобы подтвердить наши предположения, мы должны ответить еще на несколько вопросов.
Хелес повела Джимма по району, к улицам, окружавшим башню Баска. Она смотрела наверх, пытаясь разглядеть ее верхушку среди крыш, и заметила, что окна башни закрыты ставнями – сейчас, после восхода. Раньше этого не было.
Сегодня они оделись как фермеры – в дешевую грязную одежду из льна, покрытую коркой песка. Они бродили по улицам и глазели на каждое здание, у которого было больше трех этажей. В пищевой пирамиде Аракса жители Просторов и пустыни находились лишь чуть выше призраков, поэтому горожане тратили больше времени на то, чтобы не замечать их неопрятную внешность, чем на то, чтобы внимательно ее разглядывать. Джимм, похоже, уже привык к своему костюму.
За час они дважды обошли башню Баска кругом. Взгляд Хелес постоянно бегал от одной лавки к другой, от одного окна к другому, следя за тем, кто приходит и уходит.
У местных жителей есть определенный ритм. Они ходят так, как ходили уже сотни раз. Они знают, кому из торговцев можно доверять и кому из нищих удалось дожить до утра. И, что самое важное, местные не слоняются без дела. Хелес высматривала именно их. Каждый раз, когда она находила такого человека, она или проктор Джимм задавали ему малозначительные на первый взгляд вопросы. Это была тяжелая, неблагодарная работа: большинство отказывалось отвечать из принципа. И для жителей города, где все постоянно настороже, они многое не замечали – если только дело не касалось чего-то банального. Много лет назад Хелес поняла: задай один и тот же банальный вопрос множеству людей, и всегда найдется олух, который не заметил ничего подозрительного в самой подозрительной ситуации.
Хелес нашла своего олуха: на этот раз им оказался торговец с темными кругами под глазами. Пока она изучала разноцветный ассортимент сушеных фруктов, Джимм крутился рядом.
– Дюжина сушеных яблок за серебряную монету! – заревел торговец.
– Хм… Они мне не очень-то по вкусу, – ответила она. – Скажи, ты часто тут бываешь?
Торговец обрадовался возможности покрасоваться.
– Каждый день и каждую ночь вот уже десять лет, госпожа!
Хелес всегда забавляло, насколько торговцы гордятся тем, как долго они ведут дела, словно время было мерой качества. Торговец может десять лет продавать дрянь, и даже за десять лет она не станет лучше. Качество зависело от опыта, а опыта набирались те, кто учился, а не просто работал.
– То есть ты знаешь все местные слухи, – сказала она.
Торговец нахмурился, заосторожничал.
– А тебе это зачем?
– Хочу перебраться из района Давар.
– Мм… Суровый район.
– Мне нужно знать, лучше ли тут жить или нет. Здесь что-нибудь происходит?
– К счастью, рассказывать тут нечего. Только то, что тор, который живет вон в той башне, повздорил с какой-то благородной старухой из другого района.
– Серьезно?
– Да, но не волнуйся. Вчера я занимался уборкой и видел, как тут прошла толпа ее солдат, а с ними – призрак. Они подошли к двери, доставили призрака и ушли. Никаких ссор, никаких драк. Я думаю, старуха пыталась его задобрить.
Хелес взяла сочную пальмовую грушу, которая ей приглянулась, и бросила торговцу половину серебряной монеты.
– А что за старуха? Она не из Давара?
– В наше время тут развелось столько проклятых аристократов, всех и не сосчитаешь. – Торговец потрогал языком почерневший зуб. – На большом солдате был герб – три висельника. Ага, точно. Он прошел прямо рядом со мной.
Хмыкнув, Хелес перевела взгляд на Джимма: он в отчаянии смотрел на небо, пытаясь вспомнить, кому принадлежит такой герб.
– Ну, друг, надеюсь, еще увидимся, – сказала она.
Торговец рассеянно кивнул; он попробовал монету на зуб и болезненно скривился.
– Три висельника? – спросил Джимм, когда они снова растворились в толпе.
– Вдова Хорикс, проктор Джимм. Одна из самых старых тал в городе. Женщина тихая, настоящая загадка. Стала аристократкой лет пятнадцать назад, с тех пор как умер ее очередной муж. Очень оберегает свою личную жизнь и в чужие дела не лезет. Вот почему это так странно: она бы ни за что не стала отправлять своих солдат – особенно сюда, к какому-то незначительному тору.
Хелес показалось, что она слышит, как работает мозг проктора, словно в его голове не серая каша, а храповые колеса и шестеренки.
– Значит… – сказал он.
Он явно не мог сложить все фрагменты в единую правдоподобную картину. И неудивительно – вмешательство Хорикс осложнило дело. Хелес заговорила: она уже давно поняла, что ей легче распутывать загадки, рассуждая вслух.
– Значит, проктор Джимм, вдова Хорикс, возможно, замешана в этом деле. А может, и не замешана. Да, действительно странно, что здесь появилась госпожа Джезебел, но в результате у нас возникли только новые вопросы. Да, задавать вопросы может быть неприятно, но разве не в этом состоит наша работа? Проктор, напомни мне принципы Палаты Кодекса.
– Преступление – это ложь. Правосудие – это истина.
Хелес хмыкнула.
– Ты учишься, проктор. Медленно, но учишься.
– И что мы будем делать?
– Пожалуй, нанесем визит тору Темсе и вдове Хорикс.
– Сейчас?
Джимм, похоже, мечтал поскорее взяться за дело, и Хелес это не понравилось.
– Не сейчас, – твердо ответила Хелес. – Но уже скоро. Прямо сейчас мы пойдем с докладом к камерарию Ребену. Если мы надолго оставим его без новостей, у него внутри что-нибудь порвется.
Нет, состояние здоровья камерария Хелес не беспокоило; она думала только о том, как свершить правосудие над преступниками. Но бюрократические игры еще никто не отменял, и она понимала, что не сможет работать, если Ребен будет дышать ей в спину.
– Держи, – Хелес бросила Джимму половину груши. – Съешь что-нибудь. Тебе нужно набраться сил, они тебе понадобятся.
Изначально Ма-ат была одним из малых божеств, богиней истины, равновесия и правосудия.
Перо – ее символ – в наше время мы видим на тенях, или ба-ат, как их до сих пор называют племена Дюнных равнин. Концепция ма-ат играла важную роль в законодательстве тех, кто жил до эпохи призраков.
Она позволяла каждому гражданину, за исключением рабов, по закону считаться одним из равных – вне зависимости от богатства и положения в обществе. И закон, так сказать, позволял человеку пожать то, что он посеял. Данная система, как и сама Ма-ат, была справедливой и сбалансированной, но, к сожалению, она растворилась в песках вместе с жителями пустыни.
Лунный свет превратил реку в темную трещину. Ашти теперь была чуть поодаль, и суша стала более неровной и каменистой. Дюны и покрытые песком участки пространства загибались, образуя огромные странные завитки. Часть из них была похожа на лица, перекошенные от ненависти или ужаса. Другие напоминали водовороты, которые только и ждут возможности, чтобы поглотить неосторожного путника. Луна окрасила все в серебристо-серый цвет. Все остальные цвета исчезли с наступлением темноты, только вдали виднелись золотые огни города, а также несколько костров, которые горели где-то среди пустошей.
«Упыри», смелые, как любая вооруженная до зубов и мечтающая о мести банда, в ту ночь разбили лагерь на небольшой скале, окруженной дюнами, и развели три костра.
Нилит прикрыла глаза ладонью, загораживая яркий свет луны. Сегодня было почти полнолуние, и луна была похожа на сделанное из кости блюдце. Нилит смотрела только на лагерь, пытаясь оценить число бандитов, их образ действий, их слабые места. Время от времени ночной ветерок доносил до нее смех или вопль, которые заставляли местную живность замирать от страха.
– Да вы шутите, – снова сказал Гираб. Похоже, эта фраза сегодня вечером стала его мантрой. – Вы против них всех?
– Я не шучу. Возможно, Фаразар там, и они собираются поработить его в ближайшем городе. Я не могу этого допустить. Кроме того, – добавила она, похлопав себя по шее, – эта сука Крона украла у меня медную монету. Я хочу ее вернуть.
– Вы сошли с ума. Вы же одна. Я вам помогать не буду, даже не думайте.
– От тебя вообще никакого проку, старик. Особенно когда ты в таком состоянии.
Лодочник действительно ей вряд ли пригодился бы, ведь из-за ран он мог лишь ковылять, а его спина была изогнута так, что напоминала рыболовный крючок. В данный момент он сидел, прислонившись к камню, и поедал яблоко, найденное в оазисе.
По крайней мере, Аноиш был полон сил. Дни, проведенные на барже, похоже, заставили его соскучиться по пустыне, и хотя с тех пор, как они потеряли Фаразара, прошло уже много времени, Аноиш еще не набегался. Нилит жалела о том, что в лунном свете он так хорошо заметен.
Нилит изложила свой план Гирабу в надежде, что это заставит его заткнуться.
– Подожду здесь, пока они не напьются до беспамятства – как тогда, в кратере. Затем подкрадусь, прячась за дюнами, и тихо сниму часовых. Если Фаразар там, я заберу его, перережу глотку Кроне, подожгу лагерь, а остальных обращу в бегство.
– Вы все равно одна.
– Придется обойтись тем, что есть. – Нилит похлопала по золотистой сабле, которую отняла у «упыря». – Верно, конь?
Аноиш наклонил голову и застучал копытами. Ум у коня был яснее солнечного света; он понимал, что происходит, и поэтому Нилит не удивилась, когда конь встал рядом с ней.
– Не сегодня, Аноиш. Но я вернусь, и тогда, клянусь, мы будем мчать всю ночь. А пока что оставайся с этим старым кожаным мешком.
– Полегче со «старым», ваше величество, – проворчал лодочник.
– Приглядывай за моим конем.
Не дожидаясь ни напутствий, ни новых возражений, Нилит перебралась через гребень горы и скользнула вниз, на равнину.
Пробираясь между дюн и песчаных наносов, Нилит была вынуждена петлять и поэтому шла медленно. Если она правильно прикинула время по звездам, до лагеря «упырей» она добиралась целый час. Каждый шаг, каждый вдох и выдох был тщательно отмерен. Она редко моргала, постоянно высматривая, не появятся ли где-нибудь тень или жуткий лиловый огонек – приманка, которую вывешивает дюнный дракон. На Дюнных равнинах было немало опасных существ.
Нилит устроилась позади дюны, похожей на посох пастуха. В изгибе дюны сидел часовой, потирая себе плечи, чтобы не замерзнуть. Смех и звуки веселья, на которые ориентировалась Нилит, затихли, уступив место негромким разговорам.
Она поползла вдоль навершия «посоха», прижимаясь к земле и пряча саблю, чтобы она случайно не блеснула. Когда ее свободная рука погружалась в песок, она чувствовала, что под ним каменная гряда – она была словно пластина брони. Черная каменная кромка, выступавшая в воздух, резко выделялась на фоне серого песка. Нилит помедлила, чтобы ощупать ее зазубренные края – грубые, словно панцирь жука, хотя она была слишком велика даже для самого крупного ездового насекомого. Должно быть, это ушедший под землю валун. Проигнорировав его, она двинулась дальше – туда, где громко сопел «упырь»-часовой.
Нилит мечтала о том, чтобы на небе появилось облако, или даже два. В лунном свете Нилит отбрасывала четкую тень, хотя та, к счастью, падала не в сторону лагеря, а от него. Нилит прижалась к краю дюны и заставила сердце замереть; от часового ее отделял один прыжок. Вглядываясь в темноту, она взглянула на костры. Вокруг них стояли четыре палатки. Между ними находилась скала, а рядом с ней – широкая каменная чаша из почерневшего камня. У Нилит екнуло сердце.
Колодец Никса.
Она шепотом выругалась и схватилась за волосы. «Дикие» колодцы, за которыми никто не ухаживал, встречались крайне редко. Если «упыри» действительно поймали Фаразара, то, возможно, уже поработили его, а это означало, что все ее планы рухнули. Нилит запретила себе думать об этом и прижала колени к груди, готовясь к нападению.
И она действительно напала. Словно голодная пантера, она прыгнула прямо на часового. В последние секунды своей жизни он успел обернуться, но сабля уже пронзила ему горло. Он не смог даже захрипеть. Лезвие проткнуло ему позвоночник, и его труп осел на землю.
Нилит присела, чтобы забрать у часового длинный метательный нож. Она оторвала полосу ткани от его грязной рубашки и сняла мешочек, висевший у нее на шее. Он уже высох после купания в реке и до сих пор служил хорошей заменой для ее монеты.
С предельной осторожностью она высыпала из мешочка щепоть черного порошка, который ей дал Старый Фен. Около трети она завернула в полосу ткани, которую свернула и положила в карман. Мешочек она снова надела на шею и спрятала под рубашкой.
Подготовившись, Нилит двинулась дальше по краю лагеря, к следующему «упырю» – зевающей женщине, державшей в руках арбалет, который был едва ли шире ее ладони. Женщина даже не поняла, что к ней пришли гости, а Нилит уже перерезала ей горло и поймала выпавший из ее рук арбалет. В арбалете была всего одна стрела, но даже одной стрелой можно легко убить врага, а это уже было немало.
Половина лагеря осталась без охраны, и теперь Нилит поползла к кострам – туда, где, словно мухи на холодном подоконнике, лежали «упыри». Кто-то из них храпел, а другие все еще упорно пили из фляг и бурдуков, время от времени изрекая остроты или глубокомысленные изречения. Среди них Нилит не увидела ни одного призрака. Никаких следов Фаразара.
Палатка накренилась под опасным углом. В ней что-то негромко шуршало. Лезвием сабли Нилит отодвинула край ткани и увидела наполовину обнаженного, потного мужчину, который раскачивался, прижимаясь к другому полуголому телу, лежавшему ничком на песке. Еще одно обмякшее тело лежало в углу; светлые волосы человека стали оранжевыми от крови и песка. Нилит шагнула назад, но не раньше, чем «упырь» заговорил:
– Минутку! Дай мне спокойно потрахаться!
Что-то в его голосе напомнило Нилит про бандита с крысиным лицом, который ее лапал. Недолго думая, она ворвалась в палатку и воткнула клинок под мышку «упыря». Кашляя кровью, он вывернулся, соскочил с клинка и рухнул рядом со своей жертвой – светлокожим юношей. Потрясая арбалетом, Нилит потянула юношу за руку, пытаясь его разбудить. Его кожа была холоднее, чем следовало, и сам он казался вялым, словно оглушенная рыба. Он уже умер.
Нилит в ужасе отшатнулась, но тут же бросилась на рыдающего негодяя, который истекал кровью, лежа на песке. Она вонзила лезвие сабли в его пах и, повернув клинок, вытащила внутренности наружу. Такие твари не имеют права умереть быстро.
Когда Нилит выскочила из жуткой палатки, воздух показался ей сладким, и у нее закружилась голова. Она направилась к следующей палатке. Внутри нее Нилит обнаружила нечто столь же отвратительное – Крону. Та крепко спала, лежа на спине, ее грудь лениво поднималась и опускалась. Похоже, кольчугу Крона не снимала даже на ночь.
Поборов себя, Нилит все-таки не стала ее будить, а решила заглянуть в последнюю палатку и колодец, прежде чем обагрить клинок кровью. Фаразара в палатке Кроны не было, а мертвый император был для Нилит важнее, чем возможность отомстить, хотя и столь манящая.
В следующей палатке она увидела двух спящих «упырей» – голых, словно младенцы, но покрытых слоем грязи и крови. Между ними лежал пустой бурдюк из-под вина. Фаразара по-прежнему нигде не было видно.
Забыв об осторожности, Нилит бросилась к колодцу. Журчания воды она не слышала, и колодец не сиял в лунном свете. Каменная чаша оказалась столь же сухой, что и лежащие в пустыне кости. Похоже, что богачи из Белого Ада были правы: Никс действительно пересох. Каким бы из ряда вон выходящим ни было это событие, чувство облегчения ошеломило ее. Нилит не верила, что от злости Крона готова отправить в бездну ценную душу, которую можно продать. «Даже ради того, чтобы отомстить мне», – шепнула она, пробираясь обратно к палатке, где спала та сука.
Нилит встала рядом с Кроной, держа саблю и нож наготове, и вгляделась в лицо женщины, покрытое извилистыми шрамами.
Одного глаза уже не было; от него осталось только белое пятно, переходящее в следы от ожогов и сырое мясо. После Абатве рана частично затянулась – возможно, этому способствовали вода из Никса и прикосновение призрака. Остальное выглядело куда более жутко: по паутине вен вокруг раны распространилась черная гниль. От Кроны исходил затхлый запах – и не от того, что она редко мылась. «Сколько еще времени пройдет, прежде чем ее убьет гниль?» – подумала Нилит и заскрежетала зубами. Для Кроны даже еще один день – это слишком много.
Рядом с головой Кроны, наполовину закопанная в песок, лежала медная монета на кожаном ремешке. Раскрыв глаза от удивления, Нилит схватила ее и быстро повесила на шею. Да, это была простая медная монета, но для Нилит она стоила очень дорого. После долгих недель, проведенных в пустыне, монета стала символом ее борьбы, воплощением ее цели. Это была будущая половина монеты, которая изменит ее жизнь.
Сделав глубокий вдох, Нилит замахнулась клинками, готовясь нанести удар. Капля крови «упыря» стекла с клинка сабли и попала прямо на здоровую щеку Кроны. Эта сука раскрыла глаз и, увидев над собой полное решимости лицо, метнулась вбок.
Нилит нанесла удар сверху вниз, вложив в него всю силу; ей удалось задеть незащищенную шею Кроны, но предводительница бандитов все же успела скатиться с постели. От крови песок стал темно-серым. Нилит наносила удары снова и снова, но ее клинки не встречали на своем пути ничего, кроме воздуха и песка. Крона откинула полог палатки, чтобы вырваться наружу. Нилит бросилась к ближайшему костру. Крона помчалась за ней, зажимая ладонью рану на шее. Ее яростный вопль разбудил «упырей», но недостаточно быстро. Многие все еще зевали и сонно таращились, когда клинок Нилит перерезал им глотки. Пробежав мимо костра, у которого собрались пьяницы, она бросила в огонь сверток с порошком Фена. Затем она упала на песок, словно заплесневелый мешок с мукой, однако ничего не произошло. Она отчаянно оглянулась, но увидела только ухмыляющееся, залитое кровью лицо Кроны.
Нилит уже собралась проклясть этого жулика Фена, как тут порошок вспыхнул.
БУУУМ!
Костер превратился в похожее на гриб облако бело-желтого огня. Ночной воздух наполнили крики и пронзительный звон. Светлый дым полетел вверх над затухающим костром.
Наполовину ослепленная падающим пеплом, но все равно ухмыляющаяся, Нилит встала на склоне ближайшей дюны и вскинула кулак в честь Старого Фена.
Взрывная волна сбила Крону с ног, но лишь на миг. Ее волосы и доспехи дымились, но она шла вперед; ее ноги, похожие на стволы деревьев, с силой врезались в песок. С каждым злобным рыком из ее рта вылетала кровавая слюна. Нилит подняла арбалет и всадила стрелу Кроне в плечо. Крона пошатнулась, но тут же двинулась дальше. На ходу она сломала древко стрелы и с презрением бросила его на землю.
– Ты все-таки меня нашла? – крикнула она, взбираясь по склону. Ее слова были так же уродливы, как и ее губы. Позади нее оставшиеся «упыри» начали собираться в стаю. – Я предполагала, что тебе это удастся. Ты же знала, что я не остановлюсь, да? Поэтому тебе пришлось прийти сюда и довести дело до конца. И вот ты тут. И как успехи? Ты уже готова к смерти?
Нилит уже собиралась пригрозить, что испортит Кроне и вторую половину лица, как вдруг земля под ее ногами задрожала. Дюна сдвинулась вбок, отчего в животе у Нилит екнуло. Песок рядом с ее сапогами заплясал, обнажая грани толстого черного панциря.
Нилит упала на колени, прижимаясь к краям панциря, а Крона, выругавшись, покатилась вниз. Из песка поднялись два уса, похожих на кнуты, и каждый заканчивался лиловым огоньком. Послышались негромкие щелчки, словно кто-то заводил часовой механизм.
От костров донесся безумный вопль: «Дюнный дракон!» Немного найдется слов, которые заставят жителя пустыни похолодеть от ужаса, и это было одним из них.
Раскрыв глаза так широко, что у нее заболели щеки, Нилит наблюдала за тем, как раскладываются многочисленные ноги существа и как с его боков слетают тучи песка. Пять, десять, двадцать, тридцать футов панциря – черного, как грех, и прочного, словно камень. Пластины громко щелкали, когда по его шкуре пробегали волны. К гулу присоединилось шипение, словно животное было какой-то паровой машиной. Из песка показалась голова дракона. Его щелкающие фиолетовые челюсти окружала корона черных шипов. Усы дракона задрожали, и он издал оглушающий, булькающий рев. Тогда Нилит поняла, что бежать уже поздно. Поэтому она воткнула свою саблю между пластин брони дракона и изо всех сил вцепилась в рукоять. И очень вовремя: чудовище метнулось вперед, словно не прикладывая никаких усилий. Никакой рыси или галопа, только скорость и голод. Грохот когтей по песку заглушил вопли. Еще пару минут назад Нилит считала, что подобные животные существуют только в легендах, а теперь она ехала на одном из них. Дракон встал на дыбы над ближайшим упырем. В глаза человека полетела ядовитая слюна, и он успел лишь вскрикнуть, прежде чем челюсти обхватили его. Три быстрых укуса, и броня «упыря» раскололась, после чего дракон проглотил его целиком. Нилит, прижавшаяся к панцирю, всем телом ощущала волнообразные движения – глотка существа взялась за работу.
Недалеко от ее ладони в панцирь дракона воткнулось копье. Оно едва пробило оболочку, и его владелец успел недоуменно и разочарованно посмотреть на результат своей работы, а затем ударом покрытого шипами хвоста дракон размазал его по песку, словно варенье по серому хлебу.
Нилит могла лишь цепляться за панцирь и молиться всем богам, которые ее слышат, о том, чтобы животное наелось до того, как сбросит ее с себя. Сейчас она, по крайней мере, могла наблюдать за бойней из относительно безопасного – хотя и невероятно странного – положения. Дракон отбрасывал в сторону и давил всех «упырей», которые подошли слишком близко или не успели убежать – то есть практически всю банду.
Нилит смотрела на то, как он жестоко мстит им – за нее, за тела в палатке, за всех остальных, кому причинили вред эти бандиты. Важно было не то, что правосудие вершит не она, а то, что «упыри» получают по заслугам. Ведь она, в конце концов, не могла рвать их на части голыми руками.
Когда дракон ненадолго остановился, выискивая новую жертву, Нилит заметила опускающееся на нее лезвие меча и едва успела отдернуть ногу. Клинок, за рукоять которого держалась Крона, вошел между пластинами панциря. Дюнный дракон завизжал, забил хвостом. Нилит сумела удержаться, Крона полетела на землю.
Нилит схватила метательный нож; лезвие порезало ей ладонь, но Нилит, не обращая внимания на боль, метнула нож в Крону. К ее радости, он проткнул бицепс Кроны, и та взвыла, поняв, что ее пригвоздило к земле.
Во взгляде, который Крона бросила на Нилит, было столько ненависти, что у императрицы по коже побежали мурашки. Но крики Кроны привлекли внимание дюнного дракона, и он повернулся к ней, явно собираясь довести до конца то, что начала Нилит.
– Нет!
Вопль Кроны оборвался: яростно движущиеся острые челюсти превратили все, что было выше ее пояса, в кровавое месиво.
Нилит уже собиралась соскочить с животного и побежать к ближайшей дюне, но ее остановил новый крик. Из темноты появилась еще одна чудовищная фигура с сияющими усами и раскрытой пастью. Нилит сразу сообразила, что происходит; ей не раз приходилось видеть, как волки дерутся из-за убитого оленя. Ее страх превратился в ужас.
Второй дракон сразу бросился на первого. Нилит напрягла все мускулы, когда драконы столкнулись, издав оглушительный визг. Ряды ног размахивали когтями, пока не переплелись. Драконы вцепились друг в друга зубами и передними лапами. Их усы летали взад-вперед, прорезая красные полосы на предплечьях Нилит.
Заметив, что к спине противника прицепился лакомый кусочек, второй дюнный дракон поднялся на дыбы и попытался схватить Нилит челюстями. Она решила, что пора отцепиться – ведь в противном случае ей откусят руку. Дракон раскрыл пасть, и она стала похожа на самую уродливую орхидею в мире. Нилит вырвала саблю из тела дракона и покатилась вниз. Ее обдало горячее вонючее дыхание; челюсти лязгнули совсем рядом с лицом Нилит, обрызгав ее мерзкой зеленой слюной.
Испуганно оглянувшись, она увидела, что два дракона, извиваясь, сплелись в узел. Их бронированные тела крушили лагерь разбойников, расплющивая все, что еще не умерло.
Нилит бежала с той скоростью, на которую были способны ее усталые ноги. Она не собиралась выяснять, кто из чудовищ победит. Крона погибла, а это означало, что одна из двух запланированных на сегодня целей достигнута. Сегодня ночью кусочек пустыни стал чище – да, очень маленький, но тем не менее.
Нилит вдруг заметила, что ее руки покрыты зеленой, как сопли, слюной дракона. Эта слюна, словно солнечные лучи, жгла ей руки. Нилит быстро вытерла лицо краем куртки; на ткани остались кусочки кожи. Не обращая внимания на боль, она сжала кулаки и побежала дальше.
На каждом повороте Нилит всякий раз с ужасом ждала, что в ночи появятся лиловые огни, чтобы приманить ее. Она ждала, что одна из дюн взорвется, осыпав ее песком, и на нее ринутся щелкающие челюсти. От страха ее внутренности были натянуты, словно тетива, а ноги двигались без остановки.
Возможно, удача не подвела ее в ту ночь, а может, шум боя в лагере отвлек от нее внимание – в любом случае ни одна дюна не сдвинулась с места, пока Нилит отчаянно бежала обратно к горе. Остановилась она только на самой вершине.
Нилит рухнула на землю, словно выпотрошенная рыба – на разделочную доску, и уставилась на звездное небо, на луну-блюдце. Тяжело дыша, она прижимала к груди медную монету.
На фоне звезд появился Гираб.
– Вы ранены?
– Слегка.
– Та сука сдохла?
– Еще как!
– А остальные?
– Сейчас, наверное, тоже.
– Мы слышали грохот и вопли…
Нилит повернулась, чтобы похлопать Аноиша по крупу. Конь притворялся спящим; она увидела его прищуренные черные глаза.
– Два дюнных дракона. Каким-то образом они меня спасли.
– Вот почему я люблю реку, там драконов-многоножек нет. – Гираб фыркнул и снова лег рядом с черным камнем. – А ваш призрак?
– Ушел. Возможно, он все еще на реке, – буркнула Нилит, зная, что лодочник уже отрубился. Что ж, пусть поспит хотя бы час.
Нилит устроилась поудобнее, чтобы следить за тем, как на равнине гаснут огни. Затухающие костры дрожали, когда рядом с ними проносились чьи-то огромные тени. Огни один за другим уступили холоду, и теперь равнину освещали только звезды и луна. Ни единого голубого пятнышка, только движущиеся лиловые точки.
Нилит вздохнула.
– Мы его найдем. У меня нет выбора.
Ни один император не должен тащить труп по пустыне, особенно свой собственный. Это возмутительно. Несправедливость высочайшего уровня. Чудовищное преступление, ставящее под удар славную репутацию правящей династии аркийцев.
Больше всего его приводила в ярость необходимость работать. А ведь за последние годы Фаразар Талин-Ренала Восемнадцатый занимался только двумя делами – пил вино и трахал наложниц из Белиша. Перетаскивая свои останки по холмистым Дюнным равнинам, он за один день потрудился больше, чем за десять лет. Конечно, он не потел и не напрягался, и у него даже не сбилось дыхание – вся нагрузка исключительно для разума. Хотя груз хватали его ладони, а тянули груз плечи, от постоянного напряжения у него болела именно голова.
Чуть раньше, в тот же день, река и баржа подвели его; руль заклинило, и баржа села на мель. Даже если бы Фаразар обладал какими-либо навыками морехода, расширяющаяся река начинала загибаться на восток, в сторону дальних районов Аракса. У Фаразара не было выбора, кроме как отправиться в город на своих двоих.
Он снова посмотрел на город, ярко пылавший в лучах утреннего солнца. Желтые и белые металлические шпили, а также хрустальные окна ловили солнечный свет. Над городом висела дымка, и посреди раскаленной пустыни он казался бурым, безжизненным. Фаразр не винил его ни за вечную пыль, ни за доки и заводские районы, извергающие из себя дым – он ненавидел его за утренний туман, прилетевший с Беспокойного моря.
Море.
Как он мечтал увидеть синюю гладь вместо тошнотно-желтого песка и столь же отвратительных коричневых камней! Его могучий город не зря прижимался к берегу – для того, чтобы быть как можно дальше от этой раскаленной, пыльной задницы, которую кто-то назвал «ландшафтом». Если бы Фаразар мог, он бы вырвал весь город с корнем и перенес бы его на тропический Эд или на Разбросанные острова, где на суше правили зеленые заросли, а не солнце.
Он проклинал пустыню молча, но она, похоже, его услышала. С края дюны полетел песок, засыпав императора. Фаразар смотрел на то, как, лишь ненадолго замедляясь, песчинки проваливаются сквозь его светящиеся руки, словно мелкие монеты – в водоем.
Фаразар продолжил свой путь, сгибаясь, чтобы преодолеть вес своего груза и давление горячего ветра, который прилетел с севера. Чужая рваная рубаха отчасти в этом помогала, но он все равно чувствовал себя пустым, несуществующим, особенно когда песок и воздух проходили сквозь него.
Его труп, казалось, становился тяжелее с каждой милей. Возможно, все дело было в прилипшем к нему песке или в растущем напряжении, однако в результате Фаразар еле полз. Ландшафт тоже не давал никаких преимуществ: дюны увеличились, превратившись в более высокие горы и более длинные долины, а их мелкий, отшлифованный ветром песок двигался даже под его бесплотными ногами. Чтобы продвинуться на один шаг по крутому склону, Фаразару приходилось делать три. По крайней мере, на противоположном склоне его тело будет само скользить вниз, и тогда он сможет отдохнуть. Фаразару было неприятно за этим наблюдать, но чем больше времени он проводил в виде призрака, тем больше он считал свое тело куском мяса, а не персоной. Моя персона. Отчаяние, вызванное утратой, было настолько сильным, что он мечтал о порабощении, хотя, как и любой аркиец, знал, что оно необратимо.
Солнце стояло над головой, а тени дюны не давали, и поэтому Фаразар поджаривался. Отчасти он уже привык к этому, – вероятно, это было как-то связано с его происхождением и прошлой жизнью, – но теперь, когда к жаре добавилась работа, он чувствовал себя более тонким, чем паутинка. Ему казалось, что его пары улетучиваются.
Вперед и вперед он шел – до тех пор, пока солнце не преодолело половину пути до горизонта, а Аракс не стал темно-золотым. Фаразар превратил его в приманку, которая заставляла его ноги идти. Каждый раз, когда он взбирался на высокую дюну, Фаразар смотрел вдаль, на Аракс и на дороги, которые выходят из него.
Фаразар долго смотрел на север, переводя взгляд с белых и желтых зданий на сверкающие башни. Он размышлял, где его шансы на удачу выше. После Дюнных равнин ему придется пройти сотню миль по многолюдным улицам города, прежде чем он доберется до Небесной Иглы. Но вот вопрос: как это сделать? Будет ли он тащить за собой тело или войдет в город как свободный призрак? Первый мертвый император в истории страны. Больше всего на свете правители Аракса мечтали о том, чтобы в чем-то стать первыми. Огромное количество достижений уже кому-то принадлежало, и даже их имена вряд ли были оригинальными. Однако Фаразар оказался здесь, а его убийца где-то далеко позади; любой убитый правитель Арка мечтал бы о подобной ситуации. Высунув голубой язык, Фаразар еще раз бросил взгляд на Просторы. Если там найдется колодец Никса, то у Фаразара есть шанс сделать то, что еще не удавалось ни одному императору; править после смерти. И – данная мысль радовала его еще больше – сорвать планы Нилит. Все, что для этого нужно – избежать порабощения, наложить на себя чары, а затем вернуться в безопасный центр города. Тогда он будет править сто лет, а может тысячу. Тогда он сокрушит Красс, который так дорог Нилит, и захватит все Дальние Края.
Ухмыльнувшись, Фаразар наклонился, чтобы скрепить клятву плевком, но быстро вспомнил, что плевать он не в состоянии. Вместо этого он издал странный звук, который при желании можно было принять за решительный возглас.
Этот звук отозвался эхом. Затем внимание Фаразара привлекло взлетевшее в воздух облачко песка. Два острых изогнутых шипа длиной с руку высунулись из дюны слева от него. Фаразар накрыл собой свое тело, пытаясь защитить его; тем временем из-под земли появилась большая блестящая голова с шевелящимися усиками и глазами-бусинами. Две простые ноги, загнутые на концах, перелетели через край горной гряды и подтянули тело существа вверх. За ними появилась еще одна часть темного панциря, огромные составные плечи, а затем брюхо, за которым по песку тянулся след.
Жук булькнул снова – на этот раз громче и более эмоционально. Похоже, его заинтересовал труп, лежавший под Фаразаром. Однако он не стал нападать и не пошел вперед, как предполагал Фаразар, а сел, возвышаясь футов на восемь, не меньше, и, задвигав разными частями своей уродливой головы, попробовал воздух на вкус. Должно быть, существо ощущало какую-то вонь – но сам Фаразар ничего не чувствовал.
– Прочь, животное! Это не для тебя! – крикнул он, снова обретя дар речи.
Жук издал трель, но не сдвинулся с места. Насекомые, в отличие от лошадей и других животных, не боялись призраков. Фаразар вспомнил об этом лишь после того, как в течение нескольких минут махал руками, пытаясь прогнать жука. Даже когда он подошел достаточно близко, чтобы дать жуку по носу – или по его эквиваленту – насекомое не отступило и не попыталось укусить его, а продолжало щебетать. Фаразар пришел к выводу, что умственные способности жука ограниченны и оставил его в покое.
Мысль о цели придала ему сил, и Фаразар потащил свой труп вниз по склону дюны. Жук последовал за ним, осыпая его песком, летевшим из-под лап. Раздосадованный Фаразар пожалел, что у него нет вещи, которой можно было бы ткнуть жуку в глаз, а призрачные пальцы для этой цели скорее всего не годились.
В какой-то момент Фаразару показалось, что жук вот-вот рухнет на него, но тот остановился в опасной близости от призрака и немедленно уселся на песок. Вид у него был почти… виноватый. Именно тогда у Фаразара появилась одна идея, но он попытался ее прогнать.
Короли не ездят верхом на жуках. На лошадях и в повозках – да, но не на жуках. Жуки были ездовыми животными для нищих фермеров, жителей пустыни, мелких торговцев и всех прочих, кто не мог купить или украсть лошадь. Кроме того, насекомые славились своей непредсказуемостью; интеллект у них был значительно ниже, чем у лошади, а их тупой холодности позавидовали бы даже рыбы.
Но вот этот жук выглядел достаточно смирным и настолько послушным, что это раздражало. В какую бы сторону ни направился Фаразар, жук шел за ним, словно верный пес. Только однажды он попытался сдвинуть с места труп, но лишь оступился.
Фаразар заметил, что одна из ног жука странным образом изогнута. Похоже, что его искалечили, намеренно сделали хромым.
– Прочь! Возвращайся к хозяину, к семье, в гнездо, или что там у тебя!
Крики на жука не действовали, а когда Фаразар швырял в него песком, жук немного отступал, но затем сразу же возвращался. Когда же Фаразар наконец остановился у подножия следующей дюны, жук был совсем рядом с ним, и Фаразар понял, что лишь зря потратил силы.
– Долбаное насекомое, – выругался он, призывая бескрайнюю синеву над головой в свидетели. Затем, вздохнув, он решил все-таки воспользоваться своей идеей.
Фаразар взвалил труп на спину жука и намотал веревку на похожий на рог выступ, а затем неловко завязал узел, вид которого вызвал бы истерику у любого моряка. Все это время жук стоял смирно и что-то радостно бормотал, двигая ужасными челюстями. Фаразар не мог понять, тупой ли он, или же его хорошо выучили.
Держа конец веревки в руках, Фаразар ударил ею по блестящему панцирю, словно хлыстом, и обрадовался, увидев, как жук двинулся вперед. Затем Фаразар потянул за веревку, и, гляди-ка, животное послушно последовало за ним.
Это было так смешно, что Фаразар был готов расхохотаться. Да, это очень похоже на анекдот: идут по Дюнным равнинам император, труп и жук. Однако Фаразар не улыбался. Из его горла не вылетел ни один звук, похожий на смех. Ведь посмеялись над ним. Соль шутки – это он. Он, император Фаразар Талин-Ренала Восемнадцатый, тащит свой собственный труп через пустыню.
Тишину заполнило его рычание.
Пиво – убийца всех добрых намерений.
Я чувствовал себя разбитым; никогда еще у меня не было так мало сил, как сегодня. Я был более пустым, чем любое облако пара, и меня мало утешал тот факт, что я взялся за ум и перестал потакать своим прихотям.
Четыре раза я покидал свое место, но при этом ковылял так, что наверняка привлек бы к себе ненужное внимание, поэтому я снова и снова возвращался «отдыхать» в свою нишу.
В первый и второй раз я пытался пройти по переулку, но эти жалкие попытки закончились на полдороге.
В третий раз какая-то слепая старуха вышла из своего дома и предложила мне чай, не понимая, что я призрак. Чай был больше похож на китовый жир; я отказался от него, и тогда она продолжила грохотать и стучать чем-то в своей крошечной лачуге.
С пятой попытки, слушая редкие одобряющие слова Острого, я наконец сумел выйти на улицу. Я говорю «одобряющие слова», но это скорее были насмешки. Он все еще дулся на меня, а я – на него. Других достижений за этот день у меня не было.
Кстати о днях: один уже прошел, и второй постепенно превращался в вечер. Скоро я снова застряну в ночи.
По извилистой лестнице я забрался на плоскую крышу, откуда были видны бескрайние склады. Мой взгляд блуждал по зазубренному горизонту, наполненному большими и малыми башнями, изогнутыми и скрученными. Одни из них были острыми, словно игла, другие походили на колонны, поддерживающие небо, третьи были толстыми и раздувшимися, с большим количеством сомнительного вида пристроек.
Я искал такую же изящную башню, как у Хорикс. Ее облик я запомнил в тот день, когда ходил за покупками по заданию Векса. Это было похоже на поиски иголки в стоге сена, и найти ее я смог только через час. Обнаружив башню, я, словно кривоногий беспризорник, побрел по крыше к ближайшей веревке, на которой сушилось белье. Умыкнув штаны и куртку, на которой я нарисовал углем черное перо, я вернулся на тротуар и выбрал новый маршрут – на запад.
– Возвращаемся к вдове, – буркнул я.
– Вижу, ты взялся за ум, – ответил Острый спустя дюжину оживленных улиц.
Его голос по-прежнему звучал в моей голове, даже притом что теперь у меня не было черепа. Я посмотрел на черное навершие рукояти и увидел на его лице недовольную гримасу. Я закрыл ее ладонью, словно пытаясь спрятаться от его неодобрения, но мои пары закружились, словно пытаясь добраться до рукояти, и я быстро убрал руку.
– А я вижу, что ты наконец-то обрел дар речи, – сказал я.
– Твоя глупость заставила меня усомниться в состоянии твоего разума. Мне уже не раз приходилось висеть на поясе безумца, и повторять этот опыт я не хочу.
Острый, очевидно, долго обдумывал эти слова, и поэтому я признал его правоту – неохотно, разумеется.
– Я не сошел с ума. Просто я в отчаянии. Безумие и отчаяние разделяет весьма тонкая грань.
– Хм… А что стало с твоей мечтой прожить несколько славных недель напоследок? О том, чтобы покататься в еще одном теле, пока вдова не расплавила твою половину монеты?
– У меня нет выбора, меч. – Осознание навалилось на меня, словно мощное похмелье после ночной пьянки. Как всегда в Араксе, все свелось к тому, кто именно владеет моей монетой. – Бегство ничего не решит. Да, Хорикс – моя хозяйка, моя монета у нее. И она так же коварна, как и все остальные жители этого города, но только с ней у меня есть какие-то шансы обрести свободу. Она, по крайней мере, не держит меня в шкафу и не заставляет драться. Не знаю, какие планы на меня у этой старой суки, но в ее башне хранится документ, согласно которому она обещает освободить меня. А если она этого не сделает, то теперь я в силах забрать у нее свою монету. Я готов рискнуть.
– А как же твой будущий работодатель, этот Итейн, и будущая императрица?
– Нет. Это тупик. Как говорится, из двух демонов выбирают меньшего. Когда я перестану приносить пользу будущей императрице, она меня уничтожит.
– А как же Культ, который тебя так заинтересовал?
Я думал о Культе с тех самых пор, как узнал о том, что его служители призывают улучшить жизнь призраков. Однако ненависть к Культу в Араксе была настолько сильна, что не могла быть связана с каким-то недоразумением. Культу я тоже не доверял. В моей памяти снова всплыл призыв мертвых богов: он, как всегда, поднимал голову, словно заблудившаяся кобра. Я подавил в себе этот призыв; мне не хотелось испытывать чувство вины из-за того, что я ничего не делаю.
– Если Хорикс узнает, что я связался с Культом, она расплавит мою монету быстрее, чем срут гуси, – ответил я. До тех пор, пока моя половина монеты не у меня, все остальное не имело значения. А вот потом, если захочу, я могу вселиться хоть в половину этого долбаного Культа. – А почему вдруг ты подумал про побег?
Острый вздохнул.
– Утром мне в голову пришла одна мысль. Седьмой догмат: тени не имеют права владеть имуществом. Вдова не отдаст тебе меч.
Я зарычал и тем самым привлек к себе внимание другого призрака.
– Меч, от тебя одни проблемы. Кроме того, я рассчитываю на то, что Хорикс будет в долгу передо мной.
Голос Острого вдруг задрожал, но почему – неизвестно.
– Неужели ты рискнул бы своей собственной душой так, как рискуешь моей?
– Да.
Я солгал – но лишь отчасти. Я мог бы сказать, что мы с ним в одном положении, просто у меня теперь есть возможность вселяться в людей, и, кроме того, Хорикс во мне нуждается. Я был уверен, что говорящий меч ей не нужен и что он так разозлит ее своей болтовней, что уже через неделю она отправит его на переплавку.
– Не верю.
– И это твой выбор, – напомнил я ему. На меня снова накатило осознание собственной никчемности, и я добавил: – Можем сказать, что тебя мне подарил Баск. Но я бы посоветовал тебе помалкивать.
– Вряд ли я захочу разговаривать с ней больше, чем с тобой.
Я пожал плечами и потянул за ножны, смещая их еще дальше за спину.
– Ладно, – сказал я. – Будь неживым, бесчувственным объектом. Это ты хотел пойти со мной, а не я.
Меч больше ничего не сказал, и я продолжил свой путь.
Я брел по диагонали к центру Аракса; здесь было темнее, чем на окраинах города, поскольку высокие башни отбрасывали длинные тени. Я не отрывал взгляда от шпиля Хорикс, который находился в южной части центра.
Я ускорял шаг с каждым пройденным камнем мостовой. Я смотрел на мигающие огни в башне вдовы, словно я – корабль, а она – порт, где можно укрыться от бури. Я мечтал укрыться в башне и сжать светящимися руками документ о моем освобождении.
Мой побег, несомненно, покажется Хорикс подозрительным, и поэтому я начал сочинять историю. Это занятие увлекло меня, и я не заметил, что меня действительно преследует шторм – шторм в виде огромного призрака, закованного в полированные стальные доспехи.
Я понял это лишь в тот миг, когда сошел на проезжую часть, чтобы обойти какую-то компанию, и обнаружил, что путь мне преградила потная Ани Джезебел. Она смотрела прямо на меня. Я отвернулся и увидел перед собой Даниба: он стоял неподвижно посреди толпы, словно валун в бурной реке.
Я был готов в отчаянии сорвать с себя одежду. До башни вдовы оставалось улицы три, не больше, и тем не менее я снова стал жертвой чьей-то алчности. И уже два раза это была алчность Темсы.
– Невероятно! – заорал я, вскидывая руки к небесам. – Он здесь? Он сам пришел за мной? Или поручил грязную работу вам, идиотам?
Никто из прохожих не обращал внимания на мои крики. Два призрака бросили на меня взгляд, быстро проходя мимо, но все остальные старались меня не замечать. Я стиснул кулаки. Долбаный город!
Меня распирало от желания сбежать, и я бросил взгляд на улочку, которая уходила в сторону, между двумя рядами домов, покрытых известкой. Я мог бы вселиться в одного из прохожих и раствориться в толпе. Я все еще чувствовал себя истощенным после прошлой попытки, но попробовать все-таки стоило.
Но когда мои ноги пришли в движение, я заметил его. Тор Темса стоял у меня на пути, спрятавшись в тени зонтика. На нем была шуба из шкуры леопарда, украшенная перьями. Он улыбнулся, сверкнув золотыми зубами, и предостерегающе помахал пальцем.
«Что мне делать?» – спросил я у себя и не нашел ответа. Поэтому я просто улыбнулся – ему, Джезебел, громадному призраку и вообще всей этой дерьмовой ситуации.
Если Темсу и сбила с толку моя смелость, то он никак себя не выдал. Его телохранители задвигались, окружили своего хозяина и меня. На мое плечо легла рука Даниба; его огромная рукавица была теплее моих паров. В прорези шлема я увидел его глаза. Он завладел моим мечом, и я услышал, как Острый разочарованно шипит в моей голове.
– Ну надо же. Келтро Базальт… Или Джеруб, верно? Рад снова тебя видеть, – сказал Темса, разглядывая мое разрезанное горло.
– И что тебе от меня надо? – спросил я, думая о том, откуда ему известно мое настоящее имя.
У меня возникло дурное предчувствие.
Человек, похожий на карликовую горгулью, усмехнулся.
– Мне, разумеется, нужен ты сам. С тех пор как я продал тебя на рынке, я очень многое о тебе узнал.
Он достал из кармана знакомый кусочек воска. Черная печать – клинки и пустынные розы. Мое приглашение.
Кусочки головоломки встали на свои места.
– В тот день ты пришел к Баску за мной? И он все про меня рассказал.
– Для тени ты весьма смышлен, – сказал Темса. – Ты сбежал, и я думал, что ты уже в башне старой ведьмы. Но мне повезло: ты, похоже, любишь слоняться без дела, и это сильно облегчило мне жизнь.
– Нужно было заставить тебя ждать еще дольше.
Темса наклонил голову.
– Терпение приводит к прибыли – по крайней мере, таков девиз Палаты торговли.
Я зарычал.
– Когда-нибудь этот вялый хер получит по заслугам.
– Кто, Баск? – Усмехаясь, Темса посмотрел по сторонам. – О, Келтро, можешь не волноваться. Баск умер. Ани об этом позаботилась.
Высокая женщина, стоявшая рядом со мной, ухмыльнулась. Я покачал головой.
– Неудивительно. Темса, если ты думаешь, что я буду тебя благодарить, иди ты нахер.
– Твоя благодарность мне не нужна. Просто иди с нами, не устраивая сцен.
Хотя в ту минуту я ненавидел их всех, я еще и жалел их. Они не знали, кого они собираются привести в свой дом, не знали, что я могу сделать, если окажусь с кем-то из них наедине. Это было слабое утешение, но именно благодаря ему я смог улыбнуться и раскрыть свои объятия.
Темса подмигнул Джезебел, и та набросила мне на шею веревку с вплетенной в нее медной проволокой.
– Теперь я тор Темса. Не благодари меня, Келтро. Скоро сможешь вернуть мне должок.
– Дай угадаю: это как-то связано с замками и дверями.
– Ты такой проницательный. После нашей прошлой встречи ты поумнел, да еще и меч себе нашел.
Острый вздохнул у меня в голове.
– Чудесно.
Я позволил Данибу и Джезебел подтолкнуть меня прочь от башни вдовы. Я мечтал перелететь к ближайшему телу и вселиться в него, чтобы обрести свободу. Но с медной петлей на раненой шее у меня это вряд ли бы получилось. Поэтому я сдержался и, встретив любопытный взгляд Темсы, подмигнул ему в ответ.
– С тех пор как ты продал меня, Темса, многое произошло. Очень многое.
Прошла ночь, прошел день, а я еще ничего не увидел, кроме мешковины. Несмотря на мои неоднократные просьбы, проклятия и, в конце концов, попытки снять мешок самостоятельно, моя голова по-прежнему была внутри него. Мне оставалось лишь бормотать себе под нос, думая о том, какому тупице впервые пришла в голову эта мысль – содержать заключенных в таких условиях. Я был похож на старую баранью ногу, которая тушится в котле. Наконец дверь моей комнаты распахнулась; чьи-то руки подняли меня со стула, быстро потащили меня куда-то и усадили на другой стул. Я понятия не имел, где я нахожусь. Я мог понять лишь то, что в этой комнате больше света и в ней более густой воздух. Меня раздражало то, насколько остро я чувствую изменения воздуха, когда сам практически состою только из него.
Руки исчезли, и я получил возможность посмотреть сквозь ткань мешка на тени и фигуры. Я почувствовал, что на меня смотрят чьи-то глаза. Кто-то вздохнул в моей голове, слово ветер, который стонет за толстым окном.
Острый здесь.
Человек, голова которого завернута в мешковину, должен сообщать о своих эмоциях, не используя мимику. Сколько бы я ни хмурился, это никак не передавало уровень моего неудовольствия и ярости. Я попытался заговорить, но плотная ткань заглушала звуки. Мне пришлось складывать руки на груди и разводить их в стороны, барабанить пальцами по стулу, а также сжимать кулаки.
Прошло немало времени, прежде чем мое представление принесло плоды. Знакомый прокуренный голос нарушил тишину.
– Снимешь мешок с призрака?
С моей головы сняли мешок, и я заморгал, глядя на мутные полосы света, которые пробивались сквозь ставни. За широким столом, окутанный дрожащими облаками дыма, сидел Темса. Сегодня он облачился в зеленый шелк, а на его пальцах было столько перстней, что он с тем же успехом мог носить золотые перчатки с самоцветами. Рядом со мной расположилась Джезебел. Я заметил синее сияние у моих ног и почувствовал холод, исходящий от огромного призрака, который стоял у меня за спиной. Никого больше в мрачном кабинете не было. Навострив уши, я услышал, что где-то внизу звенят бутылки и кружки. Мы были в таверне Темсы.
– Слишком много дел? Заняться гостями некогда? Я уже давно жду, – буркнул я.
Все глубокомысленные слова и оскорбления, которые я произносил в одиночестве в течение бесчисленного множества ночей, потускнев, исчезли, когда я сел напротив него.
– Если честно, то да. Только что у меня было третье Взвешивание. Тор Баск припрятал немало монет, а поскольку мы с ним много лет вели дела, после смерти Баска все его имущество досталось мне, – ухмыльнулся Темса.
– Какое совпадение.
Джезебел врезала мне по затылку медной частью своего топора.
– Стой, стой! – Темса поднял руки. В одной из них он держал дымящуюся трубку. – Келтро же сказал – он наш гость, а не пленник.
Я кивнул на брошенный мешок.
– Темса, по-моему, у нас разные определения слова «гость».
Темса сразу перешел к сути дела.
– Келтро Базальт, в свое время я не раз встречал таких, как ты. Ты считаешь свое остроумие щитом, за которым можно прятаться. Проблема с людьми… с призраками вроде тебя… в том, что ты не знаешь, когда уже не надо прятаться. Выгляни из-за щита, Келтро. Отложи его. Возможно, ты увидишь, что сможешь получить прибыль – если только хотя бы раз пойдешь на сотрудничество.
– Прибыль? Догматы гласят, что порабощенный призрак не вправе владеть собственностью.
– Правила – это просто слова, написанные на папирусе людьми, которые хотят повысить свою самооценку.
За последнее время я уже вдоволь наслушался болтунов, которые изобретали причины и истории, чтобы оправдать свои злые дела. Поэтому я снова скрестил руки на груди и стал терпеливо ждать, когда Темса перейдет к сути дела.
– Полагаю, ты хочешь получить свободу? – спросил Темса.
– Как ты догадался? Должно быть, я – единственный призрак в городе, который мечтает об этом.
Взгляд у него был как у мертвой жабы. Во мне вскипел гнев.
– Мне нужна жизнь, которую ты у меня украл! – воскликнул я.
Темса задвигал ладонями, будто они – чашки весов; он действовал так невозмутимо, словно он проверял спелость фруктов на базаре.
– Есть вещи, вернуть которые невозможно. Если мы не берем в расчет вариант, в котором солнце пойдет вспять, то свобода – чуть более достижимая цель, верно? Говорят, в рабстве тяжело, особенно если ты служишь такой сушеной груше, как вдова Хорикс, или Баску.
– Можно и так сказать.
Темса погладил бородку, играя роль великодушного аристократа.
– Ну так вот, Келтро, я могу дать тебе свободу.
– Нет, не можешь. У тебя нет моей половины монеты.
Темса подмигнул мне.
– Но она у меня будет. И очень скоро.
Такой низкорослый, такой вонючий мудак, и такие высокие цели. Я не мог решить, должен ли я восхищаться им или бояться его. Темса потянулся за трубкой и раскурил ее от горящей свечи.
– Ты готов пойти против вдовы просто для того, чтобы заполучить половину монеты скромного замочного мастера?
Темса подтолкнул ко мне печать, которую я много месяцев назад нашел у себя на пороге.
– Келтро, ты слишком скромен. Слава о тебе перелетела даже через море! Мы с тобой знаем, что тебя вызвала будущая императрица. Следовательно, такой человек, как ты, просто должен быть достойным замочным мастером. Баск понятия не имел, кто ты, однако же решил потягаться за тебя со вдовой. Она все еще не сломала твою монету, значит, она понимает, какую ценность ты представляешь. Кроме того, Келтро, я без дела не сидел. По результатам утреннего Взвешивания я стал тором, обладающим значительным богатством, – возможно, я даже могу сравниться с Хорикс. Не только ты упорно трудишься. – Он помолчал; было видно, что ему очень приятно говорить об этом. Он сплел покрытые перстнями пальцы, чтобы скрыть ухмылку. – Но я бы постучал в ее дверь, даже если бы ты никогда не приехал в Аракс. Я уже много недель думаю об этой старой суке и ее башне, под завязку набитой монетами.
Я ждал, когда он продолжит свою речь, и думал о том, почему меня слегка злят его планы убить вдову. Верность всегда была для меня чем-то непонятным, и тем не менее теперь я был готов протянуть ей руку дружбы.
– Я вижу, что после визита в «Плиту» ты понял, как дорого стоит молчание. Если память мне не изменяет, то ты орал в своей камере несколько дней подряд. Теперь я понимаю, что ты – человек простой, поэтому я тоже буду говорить просто. Открой то, что я прикажу тебе открыть, а когда я одолею Хорикс, ты получишь свою половину монеты и свободу. А уж затем ты сможешь работать на меня в качестве свободного призрака. Возможно, это принесет тебе прибыль, и тогда эта поездка не будет для тебя такой уж убыточной.
Его слова невероятно меня заинтересовали. Я навострил уши.
– Работать вместе с тобой или на тебя?
Темса подался вперед и крепко уперся локтями в стол. Затем он сделал затяжку, и в трубке вспыхнули угольки.
– Это уж тебе решать.
Я вздохнул. Я знал, что следующей вопрос не имеет смысла, но привычка заставила меня его задать.
– А если я откажусь?
– Тогда будешь сидеть в мешке, пока не передумаешь.
– И все? Никаких угроз? Никаких избиений?
Темса переглянулся с Джезебел и Данибом, и на его лице появилось подобие ухмылки.
– А тебе бы этого хотелось?
– Нет. Просто я привык к тому, что в Араксе дела ведут определенным образом, – выдохнув, ответил я. – Но если ты, Боран Темса, думаешь, что я стану служить человеку, который убил и поработил меня, то ты либо сильно заблуждаешься, либо сошел с ума от жары.
– Ну хорошо. Значит, тебя ждет мешок. – Большой призрак, стоявший у меня за спиной, что-то прорычал, а Темса тем временем встал из-за стола. – Это твой выбор, Келтро. Твою половину монеты я заберу у Хорикс. Я бы позволил тебе самому ее забрать – просто чтобы посмотреть, какую рожу скорчит эта старая карга.
Он остановился рядом со мной и достал из кармана несколько кусочков металла и две пружины. Недостающие инструменты. Тут было даже то, что забрал Баск.
– А если я дам тебе это? Тогда передумаешь? – спросил Темса.
Меня, словно тисками, снова сжало странное чувство преданности вдове Хорикс. Возможно, это как-то связано с магией порабощения, половиной монеты и с тем, что я принадлежу ей. Или дело не только в этом? Может, у меня появилось чувство чести? Да нет, это просто смешно. Я решил, что буду верен только себе. Хорикс просто предложила мне условия получше. Я оскалился, показав свои голубые зубы.
– Ты торгуешь душами, значит, и на рынке тебе доводилось бывать, так? Вот тебе мое предложение. Отдай меч, который забрал у меня, и тогда я тебе помогу.
– Келтро… – Голос Острого был еле слышен в потоке моих мыслей.
– Такого условиями не предусмотрено.
– Ну, значит, я их меняю.
Джезебел обнажила отвратительный ряд зубов. В перерывах между приступами хохота Темса сумел выдавить из себя несколько слов.
– Чушь! Я не собираюсь давать рабу-призраку меч. Раньше им владел Баск, а теперь он принадлежит мне.
– Значит, сделка отменяется, – сказал я.
– Встречное предложение. – Темса наклонился ко мне, и исходящие от меня холодные лучи осветили его лицо. – Когда получишь свою половину монеты, сможешь забрать и меч – в подарок за упорный труд.
Мне вдруг захотелось еще сильнее надавить на него, и я не удержался.
– Ты и ленточкой его перевяжешь?
– Не спеши, Келтро, подумай, – ответил Темса, неодобрительно цокая языком.
Латные рукавицы схватили меня за руки и развернули в сторону двери. Даниб тащил меня с той же легкостью, с какой Темса раскуривал трубку.
– Я скоро тебя вызову! – крикнул Темса мне вслед.
Призрак спустил меня по лестнице и затолкал в большую комнату, которую я раньше не видел. Она была почти пустой: в ней стояли только рабочий стол, стул и кровать, но в ней все равно было гораздо уютнее, чем в мешке или в гардеробе. Даниб сразу запер дверь; я прижался к ней, но медь, которой она была окована, впилась в мои ладони.
Я осмотрелся и вдруг понял, что это не ниша и не склад, а первая комната, которую мне выделили со дня моего убийства. Не знаю, была ли кровать взяткой или оскорблением – ведь в ней я не нуждался – но я вдруг обнаружил, что тыкаю в набитый соломой матрас.
Какой-то стук привлек мое внимание к маленькому зарешеченному окну. Встав на стол, я мог увидеть улицу на уровне земли и любоваться ногами проходящих мимо людей, колесами бронированных повозок, копытами лошадей и шипами на ногах насекомых. Я придвинулся к окну и вскрикнул: медные прутья обожгли мне нос.
Наклонив голову, я сумел выглянуть на перекресток, большую часть которого занимала «Ржавая плита». По улице шли толпы, но, когда наступало затишье, я мог разглядеть огромную фигуру Джезебел. Стоя под палящими лучами солнца, она охраняла вход в таверну. Вдруг она прикрыла глаза ладонью, словно козырьком, и кого-то позвала. Не обращая внимания на шипение моих паров, я снова прижался к решетке.
В толпе появилось красное пятно: сгорбленная фигура в надвинутом на голову капюшоне направлялась прямо к Джезебел. Их заслонил какой-то огромный человек, а затем я увидел, как они заходят в заведение.
Я услышал стук копыт и, повернувшись, увидел, что к моему окну подходит толстая пестрая корова. Она тяжело дышала, ее колени дрожали, а глаза смотрели в разные стороны. Рядом с ее покрытыми пеной ноздрями уже начали собираться мухи, словно предчувствуя ее близкий конец. К спине коровы был привязан огромный груз – сундуки и свернутые одеяла. Узлы натерли брюхо коровы до крови. Хозяин ругал ее на каком-то неизвестном мне диалекте и бил ее палкой по бокам.
Громко застонав, корова решила прилечь и с грохотом рухнула на землю. В меня полетели песок и зловонная слюна. К счастью, почти все это пролетело сквозь мое тело, а вот стулу подо мной повезло меньше.
Я заглянул в ее выпученные карие глаза и увидел в них страх: корова не могла понять, хочет ли она встать или лечь. Она посмотрела на меня сквозь решетку, а я – на нее.
Рядом с головой коровы собралось несколько пар ног, и, похоже, гуртовщики о чем-то заспорили. Сапог цвета меда пнул корову по ноге, чья-то рука открыла ей рот, из которого текла пена. Кто-то грязным большим пальцем приоткрыл пошире глаз, в который я смотрел.
Дыхание коровы участилось; начался последний прилив жизненных сил. Она попыталась подняться, но это усилие ее добило. Мощный горячий выдох взъерошил мои пары, и голова коровы в последний раз стукнулась о песок. Она подмигнула мне, уже обреченно, и я услышал суровый вздох клинка, который достали из ножен. Его воткнули в затылок коровы, прямо за рогами, и повернули; послышался треск костей. Животное дернулось, у нее изо рта вывалился язык. Взгляд коровы устремился куда-то прочь, мимо меня – в бездну, с которой я уже был слишком хорошо знаком.
Я содрогнулся, заметив, что под моим окном уже целая лужа темной крови. Одна смелая капля скользнула по стене и начертила прямую линию по кирпичной кладке. Я сдвинулся чуть вбок, чтобы посмотреть на людей, которые спорили о багаже, привязанном к мертвой корове.
Туша коровы закачалась, когда стали развязывать веревки, и сделала еще один, уже посмертный, выдох, выпуская остатки воздуха. Я поморщился.
– Келтро.
Сначала я посмотрел на дверь, а затем, поняв, что происходит, перевел взгляд обратно на корову.
– Ну конечно, – сказал я. Этот визит должен был состояться уже давным-давно. – Кто ты на этот раз?
Мертвые глаза коровы устремили свой взгляд на меня. Упругие губы едва шевелились. Язык заметался на песке. Ее дыхание было горячим и затрудненным.
– Башт сказала, что не уверена в тебе. И ты, милый, доказал, что ее сомнения не напрасны.
Голос был похож на коровью кровь: он, жидкий и маслянистый, тек мне в уши.
– А ты кто?
– Если тебе так хочется это знать, милый, то я Хафор, а ты зря тратишь наше время.
– Быть может, ты не заметила, – сказал я, обводя рукой свою новую камеру, – но время – это все, что сейчас у меня есть.
– Келтро, даже бессмертный знает, что время конечно. Тот, кто видел всего одну песчинку, не должен думать, что познал устройство Вселенной.
Ну вот, теперь меня отчитывает дохлая корова. Ее туша снова выгнулась: погонщики обрезали веревки, удерживавшие ее груз. Выпучившийся глаз мигнул мне, ожидая ответа.
За последние дни я выяснил, что в каждом из нас – даже после того, как мы повзрослели, – скрыт упрямый ребенок. На самом деле годы не меняют и не улучшают нас. Они просто заворачивают в еще одну шкуру и лгут нам, говоря, что мы выросли.
– Проклятие! Я же не виноват! Вы не сказали ничего полезного ни о потопе, который я должен остановить, ни о Культе, который так сильно не нравится вам и всему городу. Вы всего лишь дали мне какую-то странную силу и сказали, чтобы я действовал. Но что я должен делать? Кроме того, я же всего один призрак, и, в общем, довольно хреновый. Что во мне такого особенного? Почему вы никак от меня не отцепитесь?
Корова вздохнула. Ее дыхание уже стало холоднее, чем мое.
– Сложно передать смысл, когда тебя отделяет такое расстояние, такие измерения… сложно передать его через плоть. Даже сейчас я, скорее всего, просто сбиваю тебя с толку.
– Да, но у тебя получается лучше, чем у кошки.
– Я сильнее, чем сестра, и более терпелива, чем все мои собратья. Но ты все еще тратишь время зря.
– Ты об этом уже говорила.
– У тебя была возможность, но ты ее упустил. А Культ продолжает идти к своей цели, стремясь уничтожить то, что мы построили.
– Почему? Как?
– Почему? – Хафор помолчала, пока люди толкали тушу коровы вдоль стены. Ее белые рога лязгнули о мою решетку. – Из-за нашего брата.
– Сеша.
– Да, милый, из-за него. А «как»… это сложно. Река, которую вы называете Никс, скисает. Она затопит мир, перевернет его вверх дном, и тогда жизнь станет смертью, только смертью. Келтро, мы, боги, не умерли, но мы голодаем. Вот почему мы дали тебе то, что ты называешь силой. Наш дар. Он нужен для того, чтобы ты мог сражаться за нас.
– Что значит «голодаем»?
Богиня долго не отвечала, и я решил, будто она ушла. Но она все-таки заговорила; покрытые пеной губы слегка задрожали, покрытый песком язык дернулся в мою сторону.
– Пока души проходят через врата в дуат, мы живем так же, как и вы. Врата закрылись в… как это сказать… в тот день, когда Сеш убил лодочника и повернул Никс вспять. В тот день, когда мы посадили его в темницу. С тех пор все стало вот так. Это задушило нас. Задушило дуат.
Истории Острого мне повторяет умирающая корова. Я почувствовал в своей груди панику Хафор и – благодаря какой-то связи между нами – сконцентрированный страх ее братьев, которые находились где-то за гранью, в том месте, которое я даже не мог себе представить. Я подумал о наполненном мертвецами месте под пятью погасшими звездами и наконец-то понял, почему оно такое огромное.
Возможно, Культ Сеша действительно стремится перевернуть мир. Возможно, меня призвали, чтобы я довел до конца какую-то битву между богами. Да, мысль об этом наполняла меня благоговением, но она не отменяла слова Хафор.
– Вы нас используете?
– Время уходит, Келтро.
Я подумал о миллионах, которых лишили рая, которые ждут и кричат во тьме. Я подумал о том, зачем они нужны богам. Боги не хотят продлить их существование, а просто стремятся выжить. Этих людей, как и всех нас, обманули.
– Мы для вас всего лишь топливо, да? Мы – пища.
– Не топливо, а симбионты.
Я никогда не слышал такого слова, но сомневался в том, что его определение меня удовлетворит. Почему-то я почувствовал, что меня обдурили.
– Неужели для вас, как и для всех остальных, я всего лишь инструмент?
– Как сказал бы Горуш, на войне все мужчины – инструменты.
– Твою мать! Тогда почему я? Почему я этим должен заниматься?
Хафор дернула головой, и стоявшие рядом люди заорали от удивления. Тот, кто держал в руках меч, приготовился нанести еще один удар.
– Милый, мне нужно убедить тебя в том, что ты особенный? Что ты наш герой, избранный, что тебе суждено спасти этот мир?
Да, это было бы неплохо.
Она захрипела, когда люди подошли, чтобы снова в нее потыкать.
– Я не могу так сказать. Героев нет, есть только те, кто исполнил свой долг, – даже если за это пришлось заплатить высокую цену. Ты не особенный; ты просто умер в нужное время. Замочный мастер в краю замков и дверей показался нам идеальным кандидатом. Но мне все равно казалось, что мы ошиблись в выборе, и пока что, милый, ты подтверждаешь мою правоту. Ты получил от нас дар и отправился с ним в ближайшую таверну. Заботься только о себе, если хочешь. Пей и трахай шлюх, используя взятые взаймы тела, пока небо не почернеет, а из солнца не потечет кровь. У нас нет еще одной силы, которую мы могли бы дать другому. Мы не можем остановить тебя, но ты будешь страдать вместе со всеми нами.
Клинок снова воткнулся в нее – на этот раз рядом с ее челюстью. Ее слова превратились в еле слышный шепот.
– Ну или просто поверь нашим словам и исполни свой долг – сделай то, о чем мы тебя просим. Ты не любишь людей? Хорошо. Тогда постарайся спасти самого себя. Возможно, в процессе ты спасешь и мир, частью которого ты являешься.
По носу коровы потекла струйка сукровицы, и мертвая богиня Хафор мне больше ничего не сказала.
Я отшатнулся от окна, когда песок стал алым. Вернувшись к кровати, я сел в тени коровьей туши и принялся смотреть на то, как ее кровь красит стену, полоса за полосой. Я снова почувствовал себя маленьким мальчиком, которого заставили молча сидеть на ступеньке и думать о том, как больно ремень бьет по заднице.
Долг. Долг – это неприятное слово для человека, который всю жизнь работал на себя и брал все, что ему вздумается. Вот почему я так ненавидел рабство. Я превратился в полную противоположность самому себе: из живого я стал мертвым, из господина – слугой, из вора – лакеем.
Я ломал голову над тем, какой путь к свободе выбрать, ведь теперь у меня было три варианта: Темса, Хорикс и мертвые боги. Душекрад, обещание или борьба с концом света. Свободу мог принести каждый из вариантов, и поэтому в моей голове разгорелась настоящая битва. Верность вступила в бой с себялюбием, гордость – с моральной стойкостью, доверие – со страхом.
Часы, которые последовали за этим, казались мне пыткой.
Темса смотрел на то, как сестра Лирия бесстрастно расхаживает вдоль решеток, как толпятся обнаженные призраки. В каждой камере их было не менее сотни. Самых слабых сдавили так, что они почти слились со своими соседями. Их светящиеся глаза смотрели то на лицо сестры, то на белое перо на ее одеянии. Вслед ей летел шепот. Подвал был залит голубым светом.
– Молчать! – крикнул Темса и ударил по решетке тростью. – Никогда у меня их столько не было, – объяснил он Лирии. – Есть еще один склад, на ключе от которого буквально написано: «Культ».
– Он так же набит, как и эти клетки?
– Он набит на твои семнадцать процентов, это точно. Все это я добыл у тех, чьи имена вы мне дали.
Лирия повернулась. Ее лицо ярко сияло. Он почти мог разглядеть морщины на коже, которые были на ней перед смертью: они не исчезли даже за несколько веков.
– А другие имена – те, которые мы тебе не дали?
Темса встал, широко расставив ноги, и скрестил руки на груди.
– Да будет тебе известно, просвещенная сестра, что дела, которыми я занимаюсь в свободное время, Культа не касаются.
– Церкви.
– Что?
– Мы – церковь, а не культ.
Ани, притаившаяся в углу, словно громила в темном переулке, фыркнула.
– Никакая вы не церковь, – сказала она.
Лирия медленно, размеренно подошла к ней, сцепив руки внутри просторных рукавов.
– Если ты можешь быть тором, то мы можем быть церковью. Церковью Сеша.
Темса раздраженно покачал головой. Это сравнение его оскорбляло.
– Тени, о которых мы договаривались, твои. Работаем дальше? У вас есть еще имена для меня?
– Возможно, будут – но только после того, как ты пройдешь весь список – по порядку. Это крайне важно.
Он отмахнулся.
– Да, да, твоя сестра мне уже об этом сказала. И вас все равно не должно волновать, ищу ли я новые возможности где-то еще или нет.
– Это «где-то еще» больше всего нас беспокоит. Хабиш. Мерлек. Урма. Кан. Гхор. Хорикс. Финел. Бун. Таков порядок, и его нужно соблюдать.
– Зачем?
– Костяшки домино падают последовательно, а не случайным образом. Эти имена должны пасть таким же образом. – Она тихо вздохнула. – Тор Баск, скажи на милость, зачем тебе столь незначительный аристократ?
– У него было то, что мне нужно.
– Что именно?
– Новый замочный мастер. Он отказался отдать его мне.
– Замочный мастер.
– Да, если тебе так это интересно. Один из лучших в Да… в городе.
Сестра Лирия медленно закивала.
– Любопытно.
Темса понял, что сболтнул лишнего, и решил сменить тему.
– А как вы перевозите этих призраков?
Очень молодая тень, достававшая Лирии лишь до бедра, потянула руки через решетку к красному одеянию Просвещенной сестры. Лирия не отстранилась, но прикосновение проигнорировала.
– Мы надеялись, что сделать это сможешь ты.
Ани всплеснула руками.
– О, вы надеялись, да?!
– Госпожа Джезебел, успокойтесь, – с улыбкой сказал Темса. Это можно устроить. За один процент, разумеется.
Лирия умела сохранять невозмутимость, но это получалось у нее не всегда. Он заметил, как клубятся пары ее щеки. Он много лет работал с тенями и читал их не хуже, чем живых.
– Это справедливо, – сказала Лирия, хотя он видел, что она так не считает. – Завтра вечером?
– А также в течение еще двух дней. Я не настолько глуп, чтобы перевозить столько теней за один раз. Они осветят всю улицу, словно маяк.
– Это приемлемо. А они в хорошем состоянии, эти тени на складе?
Несколько призраков в клетках застонали.
Темса вытащил из нагрудного кармана длинный ключ со множеством зубцов.
– Сама проверь.
Лирия подумала, глядя на болтающийся перед ней ключ.
– Нет. У меня много других дел.
– Какая напряженная жизнь у члена секты, а? – Темса подмигнул Лирии и махнул в сторону лестницы. Значит, завтра вечером ты получишь первую партию.
Взгляд ее синих глаз пронзил его.
– Тор Темса, тебе оказано огромное доверие. Ты же не собираешься предать или подвести нас, верно?
– Эти слова оскорбительны для меня, сестра Лирия, – отрезал Темса, пока она проплывала мимо него.
– Тор, помни. Список. По порядку. – Лирия достала из кармана конверт, запечатанный синим воском и с чем-то похожим на пятно губной помады. – Это понадобится тебе для Гхора.
Он смотрел ей в глаза до тех пор, пока она не скрылась за поворотом лестницы. Ани, стоявшая у него за спиной, нахмурилась.
Пустыня хранит великое множество тайн,
Она наполнена ими до краев, но кажется пустой.
И пусть песок выглядит невинно,
Не ходи по нехоженым тропам.
У друга, врага и мертвеца
Есть много способов угаснуть навсегда.
В пустыне все еще царит старое время,
И землями правят древние.
Лучше жить здесь, среди городских огней,
Чем среди дюн, где ночь полна ужасов.
Тело Нилит проснулось, но ее глаза оставались закрытыми. Она чувствовала песок под пальцами, чувствовала, что рядом угасающий костер, тепло которого украл ночной ветер. Мягкая стена у нее за спиной медленно поднималась и опускалась: Аноиш спал, забыв обо всем.
Нилит услышала шуршание песка и приоткрыла один глаз. От костра остались только угли, однако в их слабом рубиновом свете по-прежнему можно было разглядеть морщины на лице человека, который сидел напротив нее. На миг ей показалось, что это Гираб, но затем она заметила длинные жидкие волосы и согбенную спину – совсем не такую, как у лодочника.
Медленно приподнявшись на локте, свободной рукой Нилит потянулась к висевшему на поясе кинжалу. Она забрала его из разгромленного лагеря «упырей» уже утром, когда дюнные драконы насытились. Рядом с ее головой, чуть вдавленная в песок, лежала сабля. У еще одного мертвого разбойника Нилит взяла арбалет, заряженный тремя стрелами.
Нилит посмотрела женщине в глаза. Они были похожи на шары из серой шерсти, внутри которых прячется по алмазу. Глаза женщины, и ее одежда – если ворох тряпья можно назвать одеждой – показались Нилит знакомыми.
– Бельдам, – прошептала Нилит, не убирая руку с рукояти клинка. После их предыдущей встречи на лице женщины появилось больше морщин, а мешки под глазами стали заметнее. Ее запекшиеся губы подрагивали.
– Да, – прохрипела она.
– Как ты здесь оказалась?
– Мне повезло – и, похоже, больше, чем тебе. Попала в беду, да? – Дрожащей рукой женщина указала на синяки, которые сделали лицо Нилит похожим на выцветшую карту.
– Ты следила за мной?
– Да.
«У бельдам, похоже, маловато клиентов, если она так долго идет за одним из них», – подумала Нилит.
– Мне нечем заплатить за…
Ее прервал короткий вдох.
– Лечение. Тебе нужно лечение?
Дрожащие руки порылись в карманах, и в огонь полетела щепотка порошка. Угли зашипели, стали зелеными.
Заметив, что бельдам пошла к ней вокруг костра, Нилит достала кинжал из ножен. Старуха остановилась, увидев зловещее поблескивание клинка.
– В чем дело, ведьма? – спросила Нилит – шепотом, чтобы не разбудить остальных.
Бельдам прикусила губу почерневшими зубами.
– Я слишком много взяла.
– Что?
– Я взяла у тебя слишком много и нарушила долбаное равновесие.
– Я…
Бельдам яростно зачесала голову, словно в ее растрепанных волосах встала лагерем целая орда вшей.
– Ветер переменился. Пески движутся. Никс скисает… – Бельдам осеклась, глядя на север. Огни далекого города, рассеянные по горизонту и смутно видные за дымкой, были похожи на угли бесчисленного множества костров. – Жизнь уже не та для женщины, которая чтит старые обычаи. Когда я увидела твои самоцветы, твою веру, я взяла слишком много. Ма-ат требует, чтобы я возместила ущерб.
Бельдам принялась царапать песок, словно нарушенное равновесие, о котором она говорила, кололо ее иголками. Зеленый свет заставил веки Нилит отяжелеть. От густого дыма ее голова начала крениться вниз.
– Не подходи! – буркнула она, смотря, как ведьма подкрадывается все ближе. – Мне нужно вернуться в город. – Нилит вяло взмахнула кинжалом, а затем ее голова встретилась с землей. – Фаразар…
– Значит, тебе понадобится удача, – послышался шепот. – Кости и кожа сами себя вылечат, но равновесие нужно восстанавливать или нарушать.
Нилит резко проснулась и едва не ударила Гираба кинжалом, который все еще держала в руке.
– Пощади! – воскликнул он и отпрыгнул в сторону со всей резвостью, на которую были способны его старые кости. Стоявший неподалеку Аноиш неодобрительно заржал.
Нилит взяла себя в руки и отдышалась, а затем села и потерла глаза, чтобы прогнать сон. Гираб осторожно присел на корточки рядом с ней. Из-за голенища его сапога торчал нож, который Гираб нашел в лагере разбойников.
– Никаких следов сокола или призрака. Мы решили, что дадим вам поспать подольше. Ну, то есть я решил – конь тут ни при чем. Вам нужно было подлечиться, и, похоже, лечение помогло.
Лодочник указал пальцем на Нилит, и та, ощупав себя, обнаружила, что шишки уменьшились, а порезы промыты и смазаны маслом.
– Песчаная ведьма…
– Ведьма?
– Бельдам.
Гираб покачал головой.
– Скорее всего, вам приснился кошмар, ваше величество. Кочевники говорят, что их насылает пустыня. Вот почему я люблю ре…
– Нет, – прервала его Нилит, вставая. – Она была здесь.
Она посмотрела по сторонам. Их собственные следы ветер превратил в еле видные оспины. Ни отпечатков ног, ни следов копыт рядом с лагерем не было.
– Что на вас нашло?
– Вчера ночью сюда пришла женщина – бельдам, которую я встретила в Долгих Песках. Она болтала что-то про равновесие.
Гираб принялся выковыривать грязь из-под ногтей.
– А еще кочевники говорят: «Не верь бельдам, а если поверил, никогда ее не обманывай».
– Кто эти всеведущие кочевники, скажи на милость? И я никого не обманывала! – рявкнула Нилит, глядя не на него, а на коня.
Почувствовав, насколько она разозлилась, Аноиш отпрыгнул в сторону. Возможно, всем им ночью приснилось что-то странное.
– Прости, – сказала она, потирая переносицу. – Ей что-то было нужно – для нее, не для меня. Что-то связанное с равновесием и ма-атом. – Она нахмурилась, пытаясь вспомнить, но в памяти всплывал только зеленый огонь.
Наступило молчание. Гираб задумался.
– По-моему, это похоже на сон, – сказал он.
Нилит с шумом выдохнула.
– Возможно, ты прав.
Не вспоминая более про ведьм, они с Гирабом сели на коня и отправились на север. Нилит гнала Аноиша сильнее, чем ей хотелось бы. Фаразару спать не нужно, и он скорее всего шел всю ночь – хотя бы для того, чтобы позлить ее. Кто знает, сколько миль он преодолел, пока она смотрела сны о старых ведьмах и зеленом пламени?
Нилит прислушивалась к своим ощущениям. Ее ноги больше не болели, и зад тоже – он уже привык к хребту Аноиша. Ее челюсть перестала щелкать, ей легче дышалось, и ребра не вспыхивали от боли при каждом вздохе. Возможно, Нилит помог долгий, давно заслуженный отдых, однако она не могла прогнать из головы тот сон. Как только ей надоедало разглядывать дюны, в ее памяти всплывали слова бельдам. Нилит попыталась собрать их воедино, сплести из них какой-то смысл.
Ветер переменился. Никс скисает.
Ма-ат Нилит понимала лучше, чем большинство людей. Именно он заставил ее выбрать этот путь. Но как ма-ат связан с Никсом, она понятия не имела.
Ее внимание привлек изменившийся ландшафт. Среди обычного охряного песка появились широкие разноцветные полосы. Земля под копытами Аноиша стала красной, бронзово-зеленой, серой и даже синеватой. Полосы начали растягиваться вширь и удлиняться, и то же самое произошло и с дюнами. Они, словно морские волны, наткнувшиеся на берег, теперь встречались регулярно, через равные промежутки, и уже не напоминали недостроенный лабиринт. Их верхушки стали плоскими, словно их обгрыз ветер, и двигаться по ним было легче.
Пустыня не знала жалости, и если в чем-то давала поблажку, то всегда подбрасывала тебе другие трудности. Хотя поверхность земли стала более ровной, яростные ветра прорезали между дюнами огромные канавы, похожие на колоды. Неудивительно, что они протянулись так ровно с востока на запад. Ветер не встречал здесь препятствий, и поэтому с воем гонял по этим странным каналам так, словно получал от этого огромное удовольствие. Спастись от него и очистить глаза от песка они могли только на плоских вершинах дюн.
Нилит пару раз постучала себя по голове, чтобы вытряхнуть песок из уха. После того как они нырнули в три канала, она решила обмотать голову одолженным плащом, а искать дорогу поручила лошади.
– Что это за новое зло?! – воскликнула она.
По дороге на юг она ничего подобного не видела.
Гираб, который едва ли произнес хоть слово в течение всего дня, буркнул что-то непонятное на аркийском.
– Что?
– Гоночные колеи.
– И что это?
– Своего рода дорога.
Нилит постаралась вытащить из него еще один ответ, словно упрямую занозу из пальца.
– Для чего?
– Ты не знаешь? В основном для кочевников. Хотя в последнее время кочевников осталось мало. Их племенам уже несколько тысяч лет. Погонщики ветров, или «джубуб» по-аркийски. Аканзи – «знатоки завитков». Еще есть мирхабы, но я не знаю, что это значит на общем.
– Кто создал эти каналы?
– Никто. Ветер, – мрачно ответил Гираб. – Так же как река сделала мое ущелье.
Их обрывочная беседа прервалась; они спустились в еще одну колею. Ветер обрушился на них, угрожая не только задушить их, но и сорвать с них одежду. Нилит старалась дышать как можно медленнее, закрыв рот плащом, но на ее зубах все равно скрипел песок.
Когда Аноиш доковылял до вершины очередной дюны, Нилит решила дать ему передышку и, соскочив с него, отряхнулась. Полетевший во все стороны песок окружил ее, словно облаком.
– Сколько их еще?
Гираб пожал плечами.
– Если я тебя обидела, то еще раз прошу прощения.
Лодочник на миг взглянул ей в глаза и кивнул, но его лицо так и осталось мрачным.
– Надеюсь, баржа, которую вы обещали мне, будет хорошей.
Нилит улыбнулась и почувствовала, как ее запекшиеся губы снова треснули.
– Лучшей, – ответила она, слизывая кровь. – Ты мигом окажешься на Ашти.
Оказалось, что перед ними еще четыре колеи – по крайней мере, столько насчитала Нилит, когда прищурилась и окинула взглядом окрестности. Она увидела, как с края следующей колеи поднимаются небольшие песчаные вихри, и негромко выдохнула. Того, что осталось в лагере «упырей» после нападения дюнных драконов, хватит, чтобы добраться до города. У них была одежда, пища, вода и оружие, однако ей все еще не хватало одного призрака и одного тела.
Нилит смотрела на Гоночные колеи и, кипя от ярости, думала о том, как их преодолел Фаразар. Она надеялась, что он отказался идти дальше и свернулся клубочком в следующем канале. Однако она понимала, насколько он упрям, и поэтому не хотела заигрывать с подобными фантазиями.
– Вперед, – сказала она, махнув коню и лодочнику. – Нам нужно выбраться отсюда до захода солнца.
Гираб, несомненно скучавший по своей барже, повел Аноиша в поводу, и Нилит не оставалось ничего, кроме как плестись вслед за ними и злиться. Ее глаза высматривали голубую точку среди дюн, но тщетно. Чтобы ее не ослепил очередной порыв ветра, Нилит закрыла голову капюшоном и двинулась дальше.
Новый канал был шире других, и хотя ветер не так буйствовал здесь, как в предыдущих, у него было больше времени на то, чтобы досаждать им. Когда они добрались до вершины, они отчаянно мечтали о еще одной передышке.
– Еще три, – выдохнула она.
На краях следующей колеи стояла любопытная подборка камней. Эти валуны когда-то лежали под слоем песка, но ветер раскопал их, словно вор, проникший в амбар с зерном, и преподал им урок о том, как действуют время и эрозия. Большинство камней были в форме колонн – высокие и тощие, однако суровый ветер сточил их, придав им странную форму. Камни, как и окружающая их пустыня, тоже были полосатые. Там, где один слой породы был более упрямым, чем соседний, камень оказывал сопротивление ветру-резчику и становился плоским, похожим на блюдце. Нилит заметила и другие, где произошло нечто противоположное: камни, в которых появились отверстия. Они были совершенно естественными, однако сознание Нилит отчаянно пыталось найти на них бороздки, оставленные резцом, или отметки, которые нанес скульптор.
Нилит ощутила непреодолимое желание провести ладонью по гладкой поверхности колонн, но не успела она пройти и половину пути по направлению к ним, как за ними ей открылось еще более удивительное зрелище.
– Э-э…
Над колеей появился осел с каким-то огромным, странного вида грузом на спине. Нилит выхватила было саблю из ножен, решив, что к ней подкрался еще один путник, однако животное продолжало подниматься. И подниматься… Прямо вверх, плавно, без единого рывка.
Над песком появились его ноги, затем копыта, а потом Нилит заметила, что под ними нет ничего, кроме воздуха. Они, как и остальной осел, безвольно свисали с огромного свертка. К шее осла была привязана крепко натянутая веревка, конец которой исчезал где-то в колее.
– Гираб? – прошипела Нилит.
Она была настолько сбита с толку, что не решилась говорить громко. Нилит уставилась на странное, сделанное из холста и прутьев приспособление на спине осла, смотрела на то, как оно содрогается и скрипит при каждом порыве ветра. Осел трепыхался в воздухе, печально крича, и, когда вьюк качнулся, Нилит увидела, какой он широкий. Он был похож на распростертые птичьи крылья.
Услышав ржание за шумом ветра, Гираб обернулся. Откуда-то снизу донеслись обеспокоенные крики. Нилит достала из ножен саблю и поспешила к краю дюны, одним глазом приглядывая за ослом, который завис у нее над головой. В Крассе была поговорка о связи между невероятными событиями и свиньями, которые научились летать. «Интересно, есть ли в Арке такое же выражение, но про ослов?» – подумала она.
– Кочевники! – воскликнул Гираб, спеша за ней. – Погонщики ветров.
Внизу, в колее, остановился целый караван ослов. Нилит увидела похожие плетеные крылья и заметила, что они имели форму треугольника. Десяток мужчин в голубых одеждах, окружили то место в караване, откуда уплыл бесстрашный осел. Нилит назвала бы это событие дерзким побегом, если бы животное не продолжало жалобно ржать.
Несколько человек ухватились за веревку, к которой был привязан осел, и прилагали все усилия, чтобы не дать ему подняться еще выше в синее небо. Другие указывали на гору, где они заметили вооруженную саблей Нилит. На нее навели арбалеты. Крики стали более яростными.
Нилит замахала руками и воткнула саблю в песок так, чтобы это видели все. Затем, резко свистнув, она подозвала Аноиша, и вместе они осторожно спустились по склону дюны в продуваемую ветрами колею. Закутанные в ткани мужчины осторожно подошли к ней; она заметила на них очки, сделанные из кристаллов и латуни. Нилит сразу же им позавидовала; плащ, которым она закрыла голову, по-прежнему бешено развевался на ветру.
Их лица были обмотаны лентами из толстой синей ткани. Из их лбов торчали короткие, закругленные на верхушках рога. Из всех доступных отверстий торчали кустистые бороды и пышные усы. Мужчины разговаривали с ней на странном языке. Он не был похож ни на одно наречие, которое Нилит довелось услышать за много лет, проведенных в Арке. Она понятия не имела, что происходит, и поэтому решила использовать самый распространенный способ преодоления языковых барьеров. Он заключался в том, чтобы указывать на все подряд.
Она ткнула пальцем в Аноиша, в веревку, а затем в осла, который все еще болтался в воздухе. Еще дважды она повторила этот танец; в конце концов они ее поняли и начали наматывать веревку на мускулистые плечи коня. Каким-то образом при этом они успевали восхититься его крепкими боками и ясными глазами, словно он был выставлен на продажу.
Аноиш двинулся вперед, а кочевники один за другим потянули за веревку, налегая на нее всем своим весом. Их действия казались хорошо отработанными, словно они и раньше сталкивались с ослами, которые понравилось летать.
Через несколько минут осел уже завис в воздухе в нескольких футах над песком. Его ноги зашевелились, словно уже стояли на твердой земле. Еще один рывок, и осел приземлился – и сразу же принялся лягать всех кочевников, которые оказались рядом. Они, похоже, привыкли и к этому, и, используя свою численность, осторожно успокоили животное.
Гираб, ковыляя, спустился с дюны – почему-то именно в тот миг, когда все веселье уже подошло к концу. Он поднял руки над головой, сплетя их в каком-то приветствии. Кочевники узнали жест и повторили его. Нилит постаралась как можно точнее воспроизвести этот жест, и на бородатых лицах появились широкие улыбки.
– Только мужчины из племени Погонщиков ветров могут приветствовать людей этим жестом. Сделай вот так. – Гираб сложил пальцы вместе, и они стали похожи на морского ежа.
– А! – Нилит выполнила новое движение, и небольшая толпа разразилась радостными криками. Люди окружили ее, принялись уважительно прикасаться к ее плечам. Поначалу Нилит вздрагивала, но, заметив, как нахмурился лодочник, не стала им препятствовать и постепенно убрала руку с рукояти ножа.
– Ты говоришь на их языке? – спросила она, перекрикивая ветер.
Гираб пожал плечами.
– Немного. Мы уже встречались – там, где Гоночные колеи выходят к западной излучине Ашти. Немного торговали, но, как я и сказал, их редко можно увидеть, а сейчас – особенно.
– Почему?
– Из-за вашего драгоценного города! Душекрады без зазрения совести на них охотятся. Никакого уважения.
Кочевники следили за тем, как они перебрасываются иностранными словами словно мячом.
– Спроси, понимают ли они общий язык! – приказала Нилит.
– Шесуа сикри арктири?
Они что-то забормотали, и наконец один из них щелкнул пальцами и побежал вдоль каравана. Прикрывая лицо ладонью от ветра, Нилит увидела, как он добрался до большого фургона, также оснащенного крыльями, встал перед дверью и поклонился. Дверь распахнулась, и на песок спрыгнула фигура в необычно длинном одеянии. Щупальца синей ткани бешено летали из стороны в сторону, словно флажки во время песчаной бури, хлестали по щекам мужчину, который шел позади. Мода и целесообразность никогда не были самыми верными союзниками.
Фигура встала всего в одном шаге от Нилит, и та почувствовала себя неуютно. Лицо и глаза фигуры были скрыты за тканью и очками. Нилит снова сделала руками «морского ежа»; фигура повторила жест, и из-под синей ткани донесся женский голос. На висках женщины были два длинных рога, острые и скрученные в спираль.
– Путники? – спросила она, поворачиваясь спиной к ветру; это дало ей возможность говорить, а не кричать. Нилит последовала ее примеру.
– Да.
– Торговцы?
– Нет, извини.
Когда женщина перевела ее ответ, все застонали.
– Куда направляетесь?
– В Аракс.
Эти слова в переводе не нуждались. Нилит показалось, что кочевники зашипели. Толпа слегка поредела; некоторые решили заняться ослами.
– Всегда город. Никогда пустыни. Из-за этого они еще более сухие.
Нилит не стала объяснять, почему идет именно в этом направлении, но понимала, чем они недовольны. Аракс был подобен фонарю, который привлекает мотыльков. Только в данном случае мотыльками были люди, торговля и процветание. Город высасывал все соки из пустынь и Дюнных равнин.
– А вы куда направляетесь?
– В Гебус. У нас есть пряности и камни на продажу.
Кочевница разжала кулак; на ладони у нее лежал красный сердолик, перевязанный шелком того же цвета.
Гебус был самой восточной точкой Арка, до которой можно добраться по суше; за ним начиналось море. По сравнению с этим путешествием путь Нилит казался легкой прогулкой по двору.
– Это далеко.
– Гоночные колеи приведут нас туда. Джубубы ходили по ним… – Женщина задумалась. – Тридцать поколений. Не знаю, сколько это в ваших годах, но все это время мы провели в дороге.
– Или в полете, – почти невольно ответила Нилит. – Ваши ослы часто улетают?
Женщина повысила голос, пользуясь возможностью отчитать других кочевников.
– Только когда на ослов надевают не те вьюки, Рерензи.
Мужчина с клочковатой бородой побрел прочь, опустив голову.
– Крылья предназначались для более тяжелого осла, – добавила женщина.
Нилит кивнула.
– Ясно.
Увидев, что Нилит ничего не поняла, женщина покачала крыло, прикрепленное к одному из тюков. Оно казалось хлипким, но при порыве ветра крыло становилось крепким, словно железо.
– Путешествие очень длинное, тяжелое от восточных ветров. Предки видят птиц, следующих за караваном, год за годом, плывущих по ветрам. Предкам приходит мысль. Они строят крылья, как у птицы, делают осла легким, иногда плыть по воздуху. Так осел не умирать в пути, и мы тоже.
– Какая находчивость, – искренне восхитилась Нилит.
Нилит решила, что запомнит этот народ. Еще одна часть Арка, которая увяла и погибла из-за Фаразара и его предков. Стиснув кулаки, она поклонилась и попятилась. Пока она отвязывала Аноиша и подзывала Гираба, кочевница окинула ее взглядом.
– Желаю вам удачи в пути, – сказала ей Нилит.
– Нет. Ты остаешься.
Пальцы Нилит невольно потянулись к ножу, но кочевница раздвинула обмотки на лице. Нилит увидела улыбающееся темнокожее лицо и молочно-белые зубы.
– Наш лагерь недалеко. Вечер прийти быстро!
Она указала на небо, которое уже темнело на востоке.
Борясь с летящим песком, Нилит прищурилась и посмотрела на дальнюю часть канала. Еще три. Она мечтала продолжить гонку за Фаразаром, схватить его раньше, чем он доберется до следующего колодца Никса – колодца, в котором больше жидкости, чем в предыдущем. Она прикусила потрескавшуюся губу, не в силах принять решение. Кочевница ласково положила ей руку на плечо и указала на расплывчатый комок – на свою повозку.
У повозки тоже были крылья. Два комплекта, один над другим – укороченные, прибитые к бокам над дверью, которую закрывала занавеска. Ее тянула упряжка из трех ослов – обычных, живущих на земле животных. Прутья и шкуры, из которых была сделана повозка, были покрашены в синий цвет и расписаны завихряющимися, соединенными друг с другом символами, которые Нилит никогда не видела.
– Заклинания, – беспечно сказала женщина, словно волшебство было чем-то столь же обыденным, как и души. В Дальних Краях магия умерла раньше, чем боги, которые ее создали. – Выпрямляют ветер.
Нилит кивнула, словно она все поняла. Но она ничего не поняла.
– Как тебя зовут? – спросила она, когда кто-то отдернул занавеску, закрывавшую вход. Дым и ароматы духов ударили ее словно кулаком.
– Мизи.
– Имп… Нилит.
Мизи коснулась рогов тремя пальцами, а затем жестом пригласила Нилит войти. Вдоль каравана полетели крики. Похоже, что бесстрашному ослу слегка обрезали крылья, и джубубы снова были готовы гоняться за ветром.
– А как же Гираб?
– Мужчины идут.
– А женщины.
Мизи снова пригласила ее войти – на этот раз нетерпеливо. Нилит поняла, что обычаи племени уже начинают ей нравиться.
Когда Нилит залезла в повозку, она увидела, что за ней внимательно наблюдают сидящие полукругом женщины. Они были завернуты в разноцветные ткани, и похоже, что количество одежд, которые должна была носить женщина, увеличивалось с ее возрастом. Самая юная из них сидела с обнаженной грудью, в одной лишь юбке из нитей; на ее голове виднелись небольшие шишки – зачатки рогов. Самая старая напоминала маленький остроконечный холм из седых волос, закутанный в связанную из шерсти радугу. Серые рога, которые завивались спиралями вокруг ее ушей, делали ее похожей на барана. Лица женщин были чистыми, словно новый свиток; глаза смотрели напряженно. Каждая из них скорее всего приходилась какой-то родственницей своей соседки; их черты лица были слишком похожи, и это сходство распространялось даже на узоры веснушек на носах и щеках. Когда Нилит окинула их взглядом, ей показалось, что время исполняет перед ней свой ужасный танец – от миниатюрной девочки до иссохшей прабабки.
Ей всучили подушку; Нилит опустилась на нее и выяснила, что та значительно мягче, чем хребет Аноиша. Перекрыв дорогу ветру с помощью занавески, Мизи присоединилась к ней.
Внутри повозки царило молчание – густое, словно наполненный дымом воздух. Когда повозка вдруг тронулась с места, Нилит обрадовалась, ведь стук колес и вой ветра смягчили тишину. Как только колеса закрутились свободно, а повозка слегка приподнялась, самая старая из женщин заговорила.
– Зератим, бал ам китиш. Фарени казим джубуб лиира.
Остальные женщины рассмеялись.
– Что она сказала? – спросила Нилит.
Мизи прикрыла рот рукой.
– Она говорить, у тебя красивое лицо. Почти похожа на погонщика ветров.
Нилит улыбнулась, а старуха ухмыльнулась в ответ, показав ряд зубов, похожий на сгоревшую ограду.
– Зеримир герин лесим?
– Она спрашивать, голодная ли ты? – перевела Мизи.
Живот Нилит заурчал, отвечая вместо нее.
– Зеримир аста?
– Ты вино любишь?
Повисло молчание; повозка три раза подскочила на песке. Женщины подались вперед, чтобы услышать ответ. Нилит вдруг поняла, что ее язык покрыт песком и что ее мучает страшная жажда. Да, она слегка тревожилась от того, что гонку за Фаразаром пришлось остановить, но ведь завтра она сможет наверстать упущенное, пришпорив Аноиша. Такой щедрости она не видела с тех пор, как рассталась с Эбер и Старым Феном. Нилит показалось, что ей улыбнулась удача, и отказываться от ее даров Нилит не собиралась.
– Так же, как аркиец – монеты, – ответила она, и все снова рассмеялись.
Кто сказал, что религия и боги мертвы? Я вижу религию повсюду! Как вам церковь монет? Разве Кодекс не религиозная доктрина? А что скажете про Консорциум и его культ серебра?! Из Базара короля Непера получится отличный собор. А как насчет тех, кто завороженно глядят на высокие башни? Я на каждом углу вижу, как они молятся. А те, кто поклоняются пиву, вину и блуду?
Мы верно служим нашим богам! Мы находимся в церкви прямо сейчас! Поднимите свои кружки!
Большую часть дня я смотрел на коровью кровь, которая украсила невзрачную стену моей камеры. Засохнув, кровь превратилась в жуткие бурые лужи. И все это время в моей голове крутилось одно слово.
Так сказал не я, а Хафор и Башт. Меня слегка задевало, что они говорили про долг. С тем же успехом они могли назвать даром метлу, а затем попросить меня подметать улицы Аракса.
– Дар.
Я произнес это слово вслух, чтобы ощутить заключенное в нем безумие. Почему-то оно оказалось горьким и заставило мой призрачный желудок сжаться. Если корова не соврала, значит, мертвые боги всего лишь пытались спастись – точнее, накормить самих себя. Они – не друзья мне, и я не хотел брать на себя их долг.
Но вот беда: я не представлял себе, как именно извлечь пользу из так называемого дара. В прошлый раз я убил человека. Я сильно надеялся, что вселение может работать без убийства. Ведь если это не так, значит, это вообще не дар, и тогда пусть все боги идут в задницу.
Я взвесил все преимущества, которые даст мне побег, а затем все недостатки, связанные с пребыванием в лапах Темсы. Было ясно одно: долго здесь находиться нельзя. Темсе я доверял еще меньше, чем Культу. Наиболее вероятный способ вырваться из этой передряги был связан со вдовой. Хорикс – моя хозяйка, нравится мне это или нет.
Стиснув зубы, я широким шагом направился к двери. Да, я сделаю еще один шаг в направлении тьмы, но какая разница, если это подарит мне свободу? Искупление грехов, если они у меня есть, подождет.
Я снова прижал голову к железной двери. В коридоре был охранник, – я целый день слышал, как он кашляет, – и я знал, что он всего один, ведь иначе он наверняка бы захотел поболтать с напарником. Потратив значительную часть жизни на то, чтобы не попасть в лапы к наемникам, я кое-что узнал о них – в том числе то, что они не очень умны. Такое чувство, что необходимые качества охранников всего мира – это интеллект ниже среднего и выдающаяся легковерность.
В двери была широкая прорезь, закрытая заслонкой, – на тот случай, если Темсе понадобится передавать пленнику воду и пищу. Мои голубые пальцы ощупали холодную, ржавую сталь заслонки, но она не поддавалась. Заслонку открыли только один раз, когда пришел какой-то призрак, чтобы долго смотреть на меня. Сначала я подумал, что это Даниб, однако лицо было меньше, чем у него, без шлема, и призрак выглядел скорее заинтригованным, чем недовольным. Охранник прогнал его, и я больше о нем не вспоминал.
За долгие годы сражений с замками я понял одно: замок точно не откроется, если ты не пытаешься его взломать.
Оскалившись, я присел, сосредоточился и три раза ударил кулаком по двери.
– Эй! – крикнул я на всякий случай.
До меня донесся вздох, а затем удар более твердого кулака в противоположную поверхность двери.
– Заткнись.
– Это важно!
Охранник что-то прорычал, а затем заслонка, визжа, сдвинулась в сторону по ржавым направляющим. Я прижался к двери; в щели показался нос; где-то позади него были глаза, осматривающие камеру. Прошла целая вечность, прежде чем наконец лязгнул засов. Я был готов петь от радости.
– Только без фокусов, призрак! – приказал охранник, и дверь открылась внутрь.
Ее петли жаловались еще громче, чем заслонка. Таверна Темсы очень нуждается в смазке, подумал я, двигаясь вместе с открывающейся дверью.
Этот охранник был умнее прочих – или, по крайней мере, в прошлом стал жертвой подобного трюка. Поэтому он сунул руку за дверь, и она едва не задела мою голову. Прежде чем он успел перевести взгляд на мое светящееся тело, сжавшееся, словно пружина, я бросился в атаку.
Он неуклюже отступил и замахал руками, пытаясь ударить меня в лицо. Я почувствовал укус меди и увидел, что у него кольца на каждом пальце. Кулак попал мне в глаз, заставив меня поморщиться. Там, где в меня врезались кольца, мои пары превратились в плотную материю; боль пронзила мое лицо и шею белыми жилами света.
Я потянулся к горлу охранника, каким-то образом оборачиваясь вокруг него, пока он ерзал подо мной. Он, похоже, был слишком напуган и разозлен, чтобы звать на помощь. Поэтому он придушенно рычал от отвращения, пока мои холодные руки стискивали его шею.
– Прочь!.. – выдохнул он. – Проклятый… призрак!
Я прижался лбом к его затылку, пытаясь не обращать внимания на удобно устроившуюся между чешуйками кожи вошь, которая насосалась крови и стала похожа на весенний бутон. «Ни о чем не думай!» – безмолвно крикнул я себе, заставляя игнорировать тупость подобного заявления. Я крепко зажмурился и стиснул горло охранника руками, молясь о том, чтобы мне не пришлось его душить.
Ничего. Ничего. Ничего.
Как и раньше, что-то соскользнуло, словно щелкнул больной сустав. Поначалу я подумал, что у него сломалась шея. Я тут же почувствовал, как против меня поднялась какая-то сила, и мой холод натолкнулся на стену теплой плоти. Душа этого человека была сильнее, чем у прошлой жертвы, и упорно боролась за свое тело. Она билась о меня и на миг вытолкнула меня наружу, но затем я сосредоточился и проник в череп человека, словно раскаленный в огне кузницы нож.
Еще мгновение – и я растянулся на полу, стискивая пустоту вокруг ноющей шеи. В камере было тихо, лишь на улице грохотали телеги и шаркали беззаботные прохожие. Прежде всего я ощутил свою собственную вонь, запах немытых подмышек и паха. Если бы я ничего не знал об этом человеке, то решил бы, что он умер три дня назад и за это время уже успел подгнить. А вот он трубку не курил: у него были такие же легкие, как у меня в детстве, когда я мог целыми днями бегать по лугам, ни разу не запыхавшись. Это было еще до городской сажи, пыльных мастерских, наполненных дымом таверн и урона, который тебе наносит время.
Стараясь удержать тело в своей власти, я вспоминал те простые времена – и мечтал о них. Все дети – это чистые холсты, которые ждут, когда кисть жизни нанесет на них краски. Одни сами себя красят, других раскрашивает кто-то еще, кто-то становится темным, кто-то – светлым; каждый год появляются новые цвета – до тех пор, пока наши автопортреты не будут закончены. Возможно, именно поэтому все души становились эхом своей смерти; они – незаконченные холсты, украденные до того, как художник завершил свою работу.
Когда мускулы человека ослабли и он перестал сопротивляться, я испытал свои конечности и обнаружил, что они прочнее, чем можно было бы судить по его отношению к личной гигиене. Этот охранник был силен. Возможно, потому, что не привык спать, подложив под голову дубинку.
Я стряхнул пыль с одежды и встал. Со второй попытки я задвинул заслонку – как только привык к новым пальцам – а затем закрыл и саму дверь. Прежде чем заковылять по коридору, я вспомнил, что нужно задвинуть засов.
Несмотря на то что мои уши были забиты серой, я услышал, как надо мной грохочет «Плита» – сейчас, в разгар дня, там было много посетителей. Я толкал ноги охранника вперед, к первой лестнице, которую я нашел, – она позволила мне подняться на несколько этажей. Стоявший на последней ступеньке охранник ударил копьем об пол, и моя голова дернулась. Я почувствовал, как что-то хрустнуло в моей шее: заныла старая, но незнакомая мне рана.
– Списс, что ты тут делаешь?
Я прочистил горло и ответил:
– Нужно найти босса. Призрак дурит.
– Тора, ты хочешь сказать. Вчера Олагеф назвал Темсу «босс», и тот перерезал ему глотку.
– Я запомню. – Я попытался заглянуть ему за плечо и понять, не лежит ли Острый на столе и не висит ли он на стене. Но нет, я его не увидел. – Значит… он здесь?
– Нет, в подвалах.
Я благодарно кивнул, но уйти не успел – меня остановил еще один удар древком копья в пол.
– Эй! Помнишь, что я тебе рассказывал?
Я медленно повернулся к нему. Мое лицо разрывалось: я удивленно поднял бровь и понимающе улыбнулся одновременно.
– Идиот. Пиво тебя погубит. У нее близнецы… – Солдат просиял. – Два здоровых близнеца.
Я уже собирался поздравить его с тем, что он стал отцом, как вдруг охранник зажал копье под мышкой и стиснул две воображаемые – и огромные – сиськи.
– Два очень здоровых близнеца, если ты понимаешь, о чем я. После той ночи я едва ноги таскал…
– Молодец, – прервал я его и отвернулся. Охранник, у которого я отнял шанс похвалиться, разочарованно хмыкнул и продолжил охранять то, что ему поручено. Спускаясь по лестнице, я слышал, как он бормочет.
– Ну, как хочешь… говнюк.
Я решил, что подвалы должны быть там, где меня заперли во время моего первого визита в «Ржавую плиту». Недели, которые прошли с тех пор, показались мне целым годом. Я решил пойти вниз, а не вверх и забрел в темные подвалы и тоннели. От прохладного воздуха по моей коже побежали мурашки, волоски на теле заплясали. Я задрожал. Это было восхитительное ощущение.
Огромный лабиринт из подземных погребов и складов, который Темса вырыл под таверной, петлял, и в конце концов я оказался у клеток с тенями. Я посмотрел на них, на их скорбные лица – такие же, как и у меня когда-то. Я заметил в их рядах нескольких высокорожденных, которых явно пытали. Одного сожгли так, что он превратился в остов сапфирового цвета.
Часть клеток была забита до отказа; призраки дергались, когда сокамерники прижимали их к медным прутьям решетки. Да уж, Темса без дела не сидел. Три недели я томился в рабстве, и за это время Темса стал тором, а тором в этом городе был человек, который владел огромным количеством душ. Темса собрал тысячи душ в этих подвалах. Я содрогнулся, подумав о том, сколько еще тут этажей, наполненных призраками.
Я увидел по крайней мере еще один внизу – к нему вели спиральные лестницы, и там между клетками стояли чаны с водой из Никса. На полу блестели свежие чернильно-черные лужи.
Призрачные руки вцеплялись в меня, души что-то еле слышно шептали мне, пока я протискивался через узкий коридор, за которым оказался огромный зал со сводчатым куполом. Одолженное мною сердце екнуло, когда в него постепенно протекли мои собственные чувства: я увидел Темсу, рядом с которым стояла Ани Джезебел и несколько ее солдат. Они были заняты – наблюдали за строительством новых клеток. Команда призраков в серых набедренных подвязках забивали гвозди и закручивали болты. На руках призраков были кожаные перчатки, защищавшие их от меди.
– Быстрее! – кричал Темса, топая своей орлиной лапой. Я стиснул зубы, заметив на его пухлом бедре ножны, в которых был Острый. – К вечеру все должно быть готово, слышите?
– Да, тор! – вразнобой ответили голоса.
Часть из них были новыми – хриплыми, а другие едва успели оформиться.
– А, вот ты где, – прозвучал голос меча в моей голове. Каким-то образом он понял, что это именно я. – Этот жив, или его ты тоже убил?
Кивнув мечу, я нырнул в нишу и притворился, что стою на посту – и даже для порядка потыкал в клетку, где сидели невинные души.
– Ани, я тебе еще раз говорю – в «Плите» уже тесновато, – ворчал Темса. – Нам нужно новое жилье.
– Хм.
Это было все, что ответила огромная Джезебел.
– Ты слышала, что я сказал?
– Да.
– Вечно ты мне не веришь, дорогая! Либо снова начни мне доверять, либо сложи свои жалобы в бутылку и заткни пробкой!
Темса погрозил ей пальцем. Я следил за ними краем глаза, и этот глаз уже начал ныть от усилий, которые я прикладывал, чтобы управлять им. Человек отчаянно пытался подмигнуть.
– Возможно, мне больше понравится в башне судьи Гхора, и она будет больше соответствовать моему новому положению в обществе. Но сначала нужно отмыть ее от его вони. Район Бес мне надоел. Завтра я устрою еще одно Взвешивание, чтобы закрепить свои притязания.
– Но судья Палаты Кодекса… Пожалуй, это слишком смело… тор. Старсон говорит, в его баре был дознаватель, который что-то вынюхивал, а с тех пор как этот дурень Омат убил одного из них…
Джезебел попятилась, увидев ядовитый взгляд Темсы.
– С этим разберется наша принцесса, – сказал он. – Сизин не даст им нас выслеживать.
Вот это меня удивило.
– Так какой у нас план? – спросила Джезебел, меняя тему.
– Сегодня в полночь мы придем на вечеринку, которую устраивает Гхор. Просвещенная сестра Лирия настолько добра, что раздобыла для нас приглашения. Культ продолжает меня поражать, хотя порой и злит до усрачки.
Вот теперь мои брови действительно полезли на лоб. Я начал понимать, почему на улицах появились приверженцы этого Культа.
– А для меня приглашение есть? – спросила Джезебел.
– Разумеется. И для Даниба тоже.
– У меня на примете есть пара человек.
– Мы и Келтро с собой возьмем.
Услышав свое имя, я вздрогнул.
– Наверняка он может подождать…
– Мы возьмем его с собой, – твердо ответил Темса. – Не доверяю я вдове. Злые языки болтают, что она – вздорная старая кошелка. Возможно, она решит, что с нее хватит, и устроит какую-нибудь херню с его монетой. На всякий случай нужно извлечь из него побольше пользы.
Джезебел снова хмыкнула и пнула окованным медью башмаком призрак какой-то женщины. Та полетела на пол, размахивая почти оторванной рукой.
– Быстрее, он сказал! – заревела Джезебел, а затем снова подошла к Темсе. – Меч, значит, ты оставил себе?
– Да. Подходящий клинок для тора. Кроме того, он необыкновенно острый.
Темса выглядел так, словно вот-вот выхватит меч из ножен и изящно им взмахнет, однако его рука осторожно отодвинулась от рукояти. Я заметил повязку на его большом пальце.
– Он пытался меня наточить. Я разрезал точильный камень пополам.
– Похоже, это душа-клинок.
– Чепуха, Ани. Они только в сказках бывают.
– У деда был похожий топор. Душа-топор, наверное… Эй, ты! Я же приказала тебе сторожить того призрака!
Я не сразу понял, что Джезебел обращается ко мне, но огромная женщина широким шагом двинулась ко мне, подняв палец, – и это была первая подсказка. Почему в Арке они вырастают такие здоровые?
– Я… – Мое тело дернулось, снова пытаясь как-то подать ей сигнал и выдать меня. Я напрягся еще сильнее. Это вселение оказалось более трудным, чем предыдущее.
Джезебел наклонилась, чтобы фыркнуть мне в лицо, и я заметил, что ее нос покрыт лопнувшими сосудами.
– Ну?
– Там Хекал. Он хотел поменяться.
Почему я выбрал имя красса?
– Поменяться? Хекал? Это что еще за хрен? Не помню такого.
Она с силой толкнула меня в грудь, и я задохнулся, борясь с чужой душой.
– Хекал… э-э… Хекал Пол-языка? Новенький. Не любит стоять у дверей, – забормотал я, на ходу выдумывая все новые небылицы.
– Неплохо, – тихо поздравил меня Острый.
Я увидел, что Темса заинтересовался происходящим и уже топает к нам, лязгая искусственной ногой. Напрягая все свое воображение, я попытался найти предлог, который позволит выбраться из тени Джезебел.
– Я… Прости, я сейчас же вернусь наверх.
Мое тело снова содрогнулось, но я превратил это движение в рывок в сторону двери. Морщась, я вышел в коридор, ожидая, что в любую секунду чья-то рука может грубо схватить меня за плечо. Но этого не произошло, и я направился обратно тем же путем, что и пришел. Вдогонку мне полетела лишь фраза Джезебел: «Проклятые олухи». Ее сопровождал затихающий вдали голос Острого.
– Ну, значит, я подожду тебя здесь?
Я выдохнул только тогда, когда оказался один – если не считать того, что рядом были загоны, набитые призраками. Тени смотрели на меня – сбитые с толку, равнодушные. В данный момент они пытались разобраться только с фактом собственной смерти, а все остальное их не интересовало.
Моя встреча с Джезебел едва не привела меня к провалу, однако ее разговор с Темсой оказался целым кладезем полезных сведений.
Во-первых, печально известный Культ помогает Темсе. Во-вторых, Темса вступил в борьбу с Палатой Кодекса – единственным известным мне столпом справедливости в этом проклятом городе. Смелый шаг для обычного душекрада – не говоря уже о том, что статус аристократа он получил благодаря убийству. И, наконец, еще я узнал, что он заручился поддержкой принцессы.
Я слышал только про одну принцессу – Сизин, это была будущая императрица. Интересно, знает ли она, что я здесь, в погребах Темсы? Я, несомненно, все еще нужен ей, если только она не обратилась за помощью к той сучке Эвалон Эверасс. Мысль о том, что я упустил возможность поработать на королевскую семью Арка, больно ранила меня – несмотря на то, что наградой за мой труд скорее всего стал бы удар ножом в спину. И если это дело досталось Эверасс, то по крайней мере у меня станет одним конкурентом меньше.
Я услышал шум на лестнице и, подняв взгляд, увидел, что в конце коридора стоит Даниб. На этот раз он был облачен в минимальное количество брони. Откашлявшись, я двинулся в его сторону, стараясь не смотреть на зияющую рану в его голове. Я даже рискнул кивнуть ему, проходя мимо. Его сияющие белые глаза сверкнули; он нахмурился, словно почувствовав, что со мной что-то не так. Возможно, я казался ему раздувшимся; две души, втиснутые в одно тело. Стражник, в котором находились мои пары, мечтал завопить, но я прикусил язык до крови и пошел дальше вверх по лестнице. Даниб смотрел мне вслед, пока я не исчез из виду.
Я решил, что нужно выждать и усыпить бдительность Темсы. А я тем временем буду взламывать замки и молиться о том, чтобы Хорикс не уничтожила мою монету до того, как я сбегу с этим проклятым мечом. Это был уже не первый раз, когда моя судьба оказывалась в зависимости от моих навыков, и я надеялся, что он не станет последним.
Сейчас передо мной встала более неотложная проблема: я понятия не имел, что станет делать живое тело, как только я его покину. С одной стороны, мне казалось, что этот человек должен окончательно сойти с ума. С другой стороны, я представлял себе, как он бежит прочь, крича во все горло о том, что я с ним сделал. Да, шансы на то, что Темса поверит ему и не примет за сумасшедшего, были малы, однако так рисковать не стоило.
Я, как замочный мастер, был в достаточной степени полезен. Я, как призрак, проворачивающий подобные цирковые трюки, стоил немыслимых денег.
Я почесал грязную голову, собираясь с мыслями. Клянусь, до моей смерти они не были такими мутными. Разум наемника, не обладавший выдающимися качествами, мне совсем не помогал – все его усилия были направлены на то, чтобы прогнать меня. И ему это удавалось – медленно, но верно. Я чувствовал, как меня выжимают, как меня придавливает к его коже. Время было на исходе.
Я нашел лестницу, которая вела наверх, и снова услышал рев, доносившийся из таверны. Вдруг мне пришла в голову идея – внезапная, словно удар молнии. Разумная мысль. А мне нужны были совсем другие – безумные.
С трудом передвигая ноги, – охранник словно прочел мои мысли и стал еще сильнее сопротивляться, – я побежал вверх по лестнице и остановился у тяжелой занавески, которая отделяла меня от зала таверны. Я заглянул за нее и увидел грязных докеров, пьющих густое пиво; загримированных артистов, на которых из одежды были только перья страуса. Я увидел местных подонков, которые решили промочить горло, и вышибал, которые сонно разглядывали бурлящую людскую массу. В углу кто-то выл заунывную песню.
Я приложил пальцы к своей кожаной куртке и потянул за продолговатые пуговицы. Руки сопротивлялись, выкручивались, и мне пришлось побороться с ними, чтобы в конце концов стряхнуть с себя куртку. За ней последовала рубашка, а за рубашкой – после еще одной схватки – штаны. Сапоги я оставил ему – в основном потому, что не хотел тратить силы на борьбу со шнурками – а вот набедренную повязку сорвал и бросил в лестничный проем.
Помедлив, я с легким сожалением посмотрел вниз, на те части, которые у меня, призрака, теперь отсутствовали. Но затем я ухмыльнулся. В поединке озорства и уныния первое всегда побеждает.
Думая о перьях и раскрашенном теле, я вырвался из тела мужчины, выпал из его голой спины. У меня закружилась голова, но я вспомнил, что нужно толкать изо всех сил. Моя нога толкнула его прямо в спину, и он упал в толпу еще до того, как его глаза перестали вращаться.
Растянувшись на столе, залитом пивом, он размахивал руками, словно перевернутая вверх брюхом черепаха, и орал что-то про призрака, который поселился у него под кожей.
Смех летел за мной вслед по лестнице. Не переставая улыбаться, я рухнул на лестничную площадку, а затем, распрямившись, поспешил в свою камеру и с грохотом захлопнул за собой дверь. С задвижкой я ничего сделать не мог, а вот наплести небылиц – еще как. Если повезет, то в течение часа охранника выставят на улицу. По крайней мере, он остался жив, а это главное.
Я – не убийца.
Пыль. В пещере под башней вдовы она была повсюду. Словно жадная плесень, она поглощала все, и ни одна поверхность не ускользнула от ее внимания. Она покрывала ковром балки, скапливалась рядом с мостками и сходнями. Более мелкие частицы отказывались падать и висели в спертом воздухе, словно упрямый туман. Лучи фонарей ловили их и окрашивали в желтый цвет.
Призраки были покрыты коркой из запекшейся пыли. Она цеплялась за их обнаженные тела и одежды, словно превращаясь в еще один слой кожи. Тени становились похожими на свободных призраков древности, которые покрывали себя пудрой, чтобы казаться живыми. Это не помогало тогда, и это не помогало сейчас: работники просто выглядели более бледными и жуткими.
Вдова Хорикс смотрела на балки, которые перекрещивались у стен, сдерживая землю и камни. Среди швов и железных шипов она хотела найти источник терпения и, быть может, спокойствия. Глаза обманывали вдову; ее взгляд скользил к горе земли, который отчасти поглотила то, что построили призраки. Ее величайшее творение кренилось набок под собственным весом. В дымчатом сумраке пещеры виднелись слабо светящиеся голубые фигуры, которые спешно пытались убрать завал.
– Вот этот, – сказала она, указывая на одного из призраков, стоявших на коленях перед ней.
Призрак поморщился еще до того, как его коснулась медь. Когда кнут хлестнул его по плечам, призрак вскрикнул, а в его глазах вспыхнул белый огонь.
– И вот этот.
Палец, выползший из ее рукава, указал на другого призрака. Еще один щелчок сухожилий и медной проволоки. Еще один крик.
Калид держал кнут наготове, но Хорикс промолчала. Гневно шурша юбками, она пошла вдоль строя призраков, глядя на то, как они сжимаются от страха. Пять или шесть этих бедняг, и один или несколько из них виноваты в этой задержке. Им повезло, что ошибка лишь задержала их на пару дней, а не нанесла более серьезный урон.
Если бы Хорикс уже не перекрыла все входы и выходы из башни, то заподозрила бы злодейство, решила бы, что в ряды ее слуг затесался шпион Темсы. Но в данном случае все сводилось к обычной глупости.
– Я повторю вопрос. Кто просил о том, чтобы стену укрепили?
Молчание. Призраки лишь всхлипывали и царапали пальцами темную землю. Хорикс взяла свою трость, похожую на крюк, и ткнула ею в лоб каждого из них.
– Кто? – спросила она.
Наконец вверх поднялась чья-то дрожащая рука. Она принадлежала женщине родом из Скола.
– Твое имя?
– Бела, госпожа.
– Задержка произошла из-за тебя?
– Нет, госпожа. Из-за него.
Она ткнула в сторону светящимся пальцем. Тени, стоявшие в ряд, пригнулись, уклоняясь от него, и лишь один остался стоять прямо – искалеченный призрак, согнувшийся почти пополам. Хорикс вспомнила, что взяла его задешево. Он перевел взгляд на нее и замигал, словно сова.
– Эй, ты! Как тебя звать?
– Кон, госпожа. Сын Караби.
– Этот ущерб причинил ты, Кон, сын Караби?
Подумав, он щелкнул пальцами.
– Я всего лишь упомянул о том, что когда-то работал в Палате Великого строителя.
– А это правда?
– Да. Я сказал об этом Беле, и она назначила меня главным.
– Что ты делал для Великого строителя?
– Носил свитки и заваривал чай. – Призрак, похоже, почти гордился этим.
– Ясно, – кивнула Хорикс и, убрав руки за спину, снова зашагала вдоль строя призраков. – Она, Калид. Та, которая выдвинула обвинения. Она попыталась свалить вину на глупых подчиненных, хотя сама прекрасно понимала, в чем дело.
Полковник намотал кнут на шею Белы, заставив ее лечь лицом на землю.
– Положим ее в саркофаг, госпожа?
Хорикс посмотрела на то, как сопротивляется женщина-призрак, как ее пальцы прокапывают борозды в земле.
– Может, выберем что-нибудь попроще? Одно из тех новых наказаний, которые придумали на Просторах? Я столько про них слышала.
Бела охнула. Ее пары, волнообразно изгибаясь, попеременно окрашивались во все оттенки синего, пока медный ошейник продолжал ее жечь.
– Вода или огонь. Или и то и другое. Выбор за вами, полковник.
– Слушаюсь.
Не говоря больше ни слова, Калид потащил за собой призрака; сейчас он был похож на аристократа, который выгуливает на поводке крошечного жука – одного из тех, которые вошли в моду в этом году.
Хорикс повернулась к призракам.
– Кто-нибудь из вас умеет строить здания, копать или что-то в этом роде? – прошипела она.
Кон отшатнулся.
Она посмотрела наверх – на балки, на сотни призраков, которые сновали по лестницам, спускались по веревкам и раскачивались в подвешенных ведрах. Светящиеся муравьи, бегающие по ее замыслу, по ее творению. Хорикс еще немного полюбовалась его растущими очертаниями, а затем из ее легких вырвался пронзительный крик. Его хриплое эхо умерло; призраки тут же прекратили копать и в страхе уставились на нее. Они были похожи на кур, которые заслышали шаги фермера.
Неделю назад Ямак обещал ей, что сегодня все будет готово. Но этого не произошло, и вот этот завал, несомненно, продлит работу еще на неделю. Еще одна заминка, а ведь песка в часах уже оставалось мало.
Голос Хорикс полетел во тьме, отражаясь от стен.
– Никчемные твари! Хоть кто-нибудь из вас, засранцев, строить умеет?
Где-то наверху, на одном из деревянных помостов, послышался шелестящий шепот. Одного призрака вытолкнули вперед, и стала видна его голова. Это был юноша с узким лицом, похожим на лезвие топора; щеки и крошечные глаза выдавали в нем уроженца Скола. По крайней мере, он выглядел достаточно напуганным, и, значит, его словам можно было доверять. Поцелуй кнута хорошо усиливает преданность.
– Я… э-э… – протянул он дрожащим голосом. – Госпожа, я тоже работал в Палате Великого строителя, – сказал он.
– Тоже носил свитки и заваривал чай, полужизнь?
– Нет. Я… Я рисовал на свитках, госпожа. Краны, доки, дороги. Я все это рисовал.
– Как тебя зовут?
– Полдрю.
Хорикс указала на огромную гору из древесины и ткани, которая уходила вверх, теряясь в пыльной дымке.
– Это за неделю достроить можно, Полдрю?
У него дернулась щека.
– Нет, – ответил он.
– Нет? А сколько времени нужно?
– Я никогда не строил ничего… ничего такого. – Его взгляд ушел куда-то вбок. Полдрю явно пытался набраться храбрости. – Тал, я не хочу врать, но две недели – это более правдоподобный срок.
Хорикс нацелила на него серый палец, похожий на кость.
– Да уж надеюсь, – угрожающим тоном произнесла она. – Теперь ты тут главный, понял? Две недели, и ни днем больше!
Полдрю закивал так усердно, что едва не свалился с помоста.
– Я думал, что строительством руководит Ямак, – буркнул вернувшийся Калид.
– Ямак – надсмотрщик, а не строитель, а вот он… – Хорикс указала пальцем. – Вот этот человек – строитель, и он дал мне слово, что доведет работу до конца за две недели. Не спускай с него глаз.
– Вы уверены, госпожа?
– Полковник, если ставки так высоки, я никогда не рискую. Я думала, что это вы у нас завсегдатай игорных домов.
Калид откашлялся.
– Все это в прошлом. Я понял, что в картах скрыта болезнь. Но позвольте вас прервать: к вам пришел посетитель.
В глазах Хорикс вспыхнул гнев.
– Я же сказала – никаких посетителей.
– Никаких, кроме этого.
– А, отлично. – Хорикс расправила юбки и напоследок бросила взгляд на Полдрю: – Теперь все зависит от тебя, тень. Сделай все как следует, иначе у Калида появится еще одна душа, с которой можно играть.
Вдова и полковник растворились в тусклой дымке, Полдрю остался смотреть в темноту, в бесчисленное множество голубых глаз. Он шумно сглотнул, и эхо этого звука полетело сквозь пыльную тишину.
Когда Калид привел духа, Хорикс бродила по своему скромному саду. В холодных погребах она промерзла до костей, и ей хотелось поскорее подставить лицо обжигающим лучам солнца. Говорят, солнечное тепло помогает бороться с морщинами. Правда, ей на это было плевать: мерило мудрости – годы, а не красота.
Мелебер Крейл уверенно, широким шагом направился к ней, словно добился выдающихся успехов. Однако Хорикс состроила кислую мину, и от его уверенности не осталось и следа. Подходя к ней, он уже еле ковылял, опустив голову и засунув руки в карманы.
– Не понимаю, чему ты так радуешься, дух. Ты же не сделал то, о чем я просила.
– Верно, тал Хорикс. Но зато я обнаружил вашего замочного мастера.
– Где он?
– В погребах под таверной тора Борана Темсы, – гордо ответил Крейл.
– Ты уверен?
– Провалиться мне на этом месте.
Разгуливая между клумб, вдова разглядывала бледно-зеленые стебли, которые махали ей. Она провела ладонью по нескольким из них, а затем сорвала один. Показав раздувшуюся завязь призраку, она крепко сжала ее в кулаке; сквозь пальцы потекли черные семена.
– И зачем ты тратишь время на то, чтобы прийти сюда и сообщить мне об этом?
– Тал Хорикс, Темса – человек хитроумный. Призраки работают только в его таверне, на складах и на заводах. В «Ржавой плите» сидят в подвалах, за решеткой.
– И все-таки тебе удалось найти Келтро.
– Келтро я увидел в его собственной камере и чуть не погиб, подбираясь к ней. Вызволить его оттуда будет бесконечно более сложным делом.
Хорикс щелкнула языком: этот день приносил ей одни лишь разочарования.
– Шпион, я женщина бережливая. Я сею серебро только там, где оно точно вырастет и даст плоды. Но наша сделка пока что дала лишь побеги в виде неприятностей и задержек. – Она обошла вокруг призрака, глядя на пылинки на его одеянии кремового цвета. – В своей собственной камере, говоришь?
Крейл энергично закивал.
– Темса знает, кто такой Келтро, и понимает, насколько он полезен, – задумчиво произнесла Хорикс. – И если за недавними убийствами стоит он, то бьюсь об заклад, что на этом он не остановится. А это значит, что Темса будет оберегать Келтро. А если мы на него надавим, Темса, возможно, решит уничтожить Келтро, просто чтобы досадить мне.
– Если замочный мастер действительно обладает такой ценностью, а Темса настолько алчен, то это вряд ли случится.
– Давайте беспокоиться буду я, господин Крейл, а вы займитесь своим делом. – Хорикс посмотрела на черные семена, прилипшие к ее морщинистой ладони. – Доставь мне Келтро любым способом. Мне плевать, как ты это сделаешь. Но если подведешь меня, смерть покажется тебе легким летним ветерком.
Судя по обеспокоенной гримасе, Крейл собирался что-то сказать – скорее всего, о том, что стоимость его услуг изменится. Он поднял палец и раскрыл рот, но взгляд Хорикс лишил его дара речи. Поэтому дух молча кивнул и позволил Калиду увести себя.
Когда полковник вернулся, Хорикс смотрела на небо и на шпиль Небесной Иглы, едва выглядывавший между двух башен. На ее носу сидели очки в тонкой оправе с темно-серыми стеклами, защищавшими глаза от дерзких солнечных лучей.
– Он ушел? – прокаркала она.
– Да, госпожа.
– У Темсы более грандиозные планы, чем я предполагала.
– Простите мою дерзость, госпожа, но я не понимаю, почему вы не разрешаете мне зайти к Темсе в гости вместе с сотней моих лучших людей.
– По той же причине, Калид, по которой он еще не пришел требовать половину монеты Келтро. Битва на улицах города – напрасная трата времени и, кроме того, привлечет к себе всеобщее внимание. А ведь после этих недавних убийств Палата Кодекса гудит как улей. И это я еще не говорю про Облачный двор и императора. – Она потыкала ногой потрескавшуюся землю, почувствовала песок и края прочной деревянной балки у нее под ногами. – Это поставит под угрозу наш план.
Следующий вопрос Калид задал далеко не сразу. Возможно, он чувствовал, что ее настроение сейчас подобно острому зазубренному лезвию.
– Мы продолжим без Келтро? – спросил он.
– Мы начали действовать еще до того, как он вышел на сцену. Нам просто придется снова прибегнуть к грубой силе и внезапности, полковник. – Услышав, как зарычал Калид, она ударила его тростью. – У нас есть две недели. Пока они не прошли, мы верим, что дух выполнит свое обещание. А если нет…
Наклонив голову набок, Калид ждал, когда ее острый ум придумает, как выбраться из этой переделки. Хорикс улыбнулась ему, показав серые зубы.
– Если нет, то вы, полковник, сможете пойти в бой.
Говорят, что в Араксе можно найти все, в том числе самые невообразимые вещи. Что тебе нужно? Шелк? Пряности? Мебель? Оружие? Ремесленники? Наемники? На Базаре короля Непера пять тысяч лавок, набитых роскошными товарами, прибывшими со всех концов света. Здесь на каждом углу рынки душ. Странные желания? Плотские наслаждения? Может, тебе нужен мальчик или девочка? В районах Снефер и Манкар есть башни-бордели и публичные дома, где тебе предложат всевозможные удовольствия. В Даваре полно арен для боев. В Верхних доках много игровых притонов; там же с кораблей сгружают неведомых животных – и да, их можно купить. В Городе Множества Душ ты найдешь все, о чем мечтаешь.
Темса пришел за мной в полночь, как и обещал.
Другой охранник обнаружил, что после моей вылазки дверь камеры осталась незапертой; поэтому, как и следовало ожидать, тор был исполнен сомнений. Он меня не допрашивал, однако число людей, следивших за мной, увеличилось втрое. Я прислонился к дальней стене и скрестил руки на груди, но моя беззаботная поза, похоже, его не убедила.
Темсе определенно понравилось быть тором: по части роскоши он превзошел даже некоторых королевских особ. Его седоватая бородка была покрашена; редкие волосы блестели от масла. На нем были многослойные золотистые шелка, бархат, вышивки и еще пара кулонов с агатами – на тот случай, если он покажется недостаточно шикарным. Золотые нити поблескивали, переливались, играли в лучах света. Я был уверен, что под всеми этими складками спрятан Острый. Я каким-то образом почувствовал его присутствие, но пока что он молчал.
– Озорничаешь, Келтро? – укорил меня Темса.
– Получше присмотрись к охранникам, которых ты нанимаешь, – с невинным видом ответил я. – В твоем заведении работает настоящий сумасшедший. Он все твердил, что тени – это воплощение зла. Дал мне пару пинков, а затем свалил в чем мать родила.
Темса подошел поближе ко мне и какое-то время обдумывал мое вранье. Похоже, в конце концов его проверку оно прошло.
– И каков твой вердикт? – спросил он. – Ты так и будешь глазеть на эти четыре стены или сделаешь то, что полезно для твоих паров? Сегодня ночью мне понадобится замочный мастер. Поработаешь со мной?
– Время позднее, значит, ты замыслил что-то противозаконное.
– «Что не противозаконно, то неинтересно», – как говаривал мой отец, да благослови небо его душу.
– Похоже, это был прекрасный, выдающийся человек. Жаль, что он зачал тебя.
Когти Темсы вонзились в мою босую ногу и заскрежетали по каменному полу. Мои пары не смогли высвободиться – он словно проткнул живое тело. Должно быть, в золотых когтях была медь. Когда он их вытащил, волна боли быстро покатилась вверх по моей ноге. Я зашипел.
– Да или нет, тень? Время в самом деле позднее. У кого-то из нас насыщенная жизнь.
Я изобразил нерешительность. По крайней мере, я смогу размяться, снова потренироваться вскрывать замки. С тех пор как я взламывал сейфы в башне вдовы, прошло слишком много времени.
– Ну хорошо.
Удивление на лице Темсы появилось так же быстро, как и исчезло. Возможно, он ожидал, что я окажу более упорное сопротивление. Я пожал плечами.
– Зачем сражаться, если победа недостижима? Нет уж, с меня хватит. Лучше займусь тем, что у меня получается лучше всего.
Вскрою парочку замков, дожидаясь, пока Темса утратит бдительность.
– Умная тень.
Я беззвучно хлопнул в ладоши. Голубые пары моих пальцев смешались друг с другом.
– Так что ты задумал? – спросил я.
Темса сверкнул золотым зубом.
– Оргию.
– Что?
Он принялся нарезать круги вокруг меня.
– Келтро, эту вечеринку устроил не я, а добрый судья Гхор. Он славится пышными празднествами, которые проводит в своем собственном доме. По слухам, их обожают торы и тал. Идеальная возможность застать его врасплох и взять богатую добычу.
– Умно, – заметил я, пытаясь подлизаться к нему. – А кто тебя навел?
– У меня свои глаза и уши – как живые, так и мертвые, – фыркнул Темса.
Я знал, что он имел в виду последних. Культ Сеша.
– Тогда скажи – о чем идет речь? О хранилище? О сейфе?
– О хранилище. Судья Гхор, как и другие, которых я навестил недавно, человек старомодный. Он не верит в то, что наши прекрасные банки способны защитить его имущество.
– Какая жалость.
– Ты на лету все схватываешь, – ухмыльнулся Темса.
– Воры мыслят одинаково.
Он недовольно вздернул губу.
– Келтро, я тор. Вор у нас ты. И тебе пора заняться своим воровским ремеслом.
– Полагаю, что мне не достанется даже часть добычи?
Темса обвел взглядом комнату, словно уставший от жизни декоратор.
– Быть может, выделю тебе пристойную комнату. С настоящим окном. Как тебе такая мысль?
– Я…
Не успел я договорить, как он щелкнул пальцами, и охранники потащили меня вслед за ним. Уж лучше комната, чем камера или шкаф, пусть даже я останусь в ней ненадолго – пока не сбегу.
Ани Джезебел ждала нас в маленьком здании склада, примыкавшем к таверне-пирамиде. Вдоль наклонных стен стояли фигуры в черных доспехах. Каждая из них ощетинилась разного рода острыми принадлежностями. Повсюду стояли закрытые повозки с запряженными в них мулами и лошадями. Джезебел стояла рядом с огромным призраком – Данибом. Оба были с головы до ног закутаны в шелка, но под одеждой легко угадывались доспехи, и поэтому оба напоминали шкафы с головами. Следуя за Темсой, я думал о том, как быстро увяло бы мое мужское достоинство, если бы на оргии я увидел эту парочку.
Темса направился к повозке, которая резко выделялась на фоне всего остального. Это была прямоугольная коробка с позолоченными краями; на ее боках красовались классические аркийские завитки и символы. Честь тянуть ее досталась двум лошадям, каждая из которых была украшена огромным лиловым плюмажем. Как вознице удается разглядеть за ними дорогу, я понятия не имел.
Прежде чем латная рукавица Джезебел втолкнула меня в повозку, еще один призрак завернул меня в шелковое одеяние, на передней части которого серебряными нитями был вышит узор, похожий на лестницу.
Оказавшись внутри, я превратился в жалкую начинку в слоеном пироге между Данибом и Джезебел. Темса сидел напротив нас, и у него-то свободного пространства было с избытком. Положив руки на свою богато украшенную трость, он с улыбкой разглядывал нас. На моем лице застыла гримаса неуверенности. Я старательно не обращал внимания на то, что меня с обеих сторон сдавили закованные в броню великаны.
Повозка поехала вперед, и мимо нас покатились звуки великого множества улиц и толпящихся на них людей. Аракс никогда не засыпал, но сегодня ночью его атмосфера казалась приглушенной, словно на него опустился туман. Правда, в тех кусочках города, которые мне удавалось разглядеть сквозь шторки, никакого тумана не было – только закрытые колпаками фонари магазинов, а также эфемерное голубое сияние призраков, занимавшихся своими делами. Число призраков увеличилось, когда мы покатили по мостовой, проложенной по крышам приземистых домов. Простого народа тут стало поменьше, и скорость нашего экипажа увеличилась. Теперь я понял, почему богачи построили свои дороги над землей.
Дорога повела нас в глубь города. Оказалось, что судья Гхор живет рядом с центральными районами, далеко от скромной таверны Темсы. Тор смелее, чем я думал, раз он решился столь дерзко напасть на аристократа в самом центре Аракса. В моем сердце укоренилось и проросло ядовитое чувство – надежда, что ему удастся осуществить задуманное. Я, как вор, уважал его за то, что он взялся за такое дело, но мне не нравилось, что это уважение слишком сильное. Я откашлялся, пытаясь вырвать из себя этот ядовитый сорняк, и в награду получил удар локтем в бок от Джезебел.
– Не дергайся, – прорычала она.
– Что-то хочешь сказать, Келтро? – спросил Темса.
Я попытался найти слова, которые позволят еще чуть-чуть ослабить его настороженность. Мне хотелось поболтать с ним, как вор с вором.
– Этот судья Гхор. Что он такого натворил, раз мы едем к нему в гости?
«Мы». Никаких границ, отделяющих его от меня. Он удивленно поднял бровь.
– Его имя попало в особый список.
– Чей список – твой?
Острый решил присоединиться к разговору, заставив меня вздрогнуть.
– Список Культа и принцессы. Я слышал, как он говорил про оба.
Как всегда, его голос слышал только я.
– Ты слишком любопытен, Келтро, – сказал Темса.
– Всего лишь хочу знать, не засудят ли меня за судью, прости за каламбур.
Нет, за каламбуры просить прощения не надо, но сегодня я играл роль другого Келтро. Острый, висевший на поясе Темсы, коротко хохотнул.
– Удиви меня сегодня, тень, и я найду для тебя новые дела.
Я решил еще немного надавить на него.
– А когда ты займешься вдовой Хорикс?
Темса помрачнел.
– Вдову оставь мне.
– Моя половина монеты все еще у нее…
– Келтро, ты слишком много думаешь о себе. Ты – не яркий свет в центре моих планов, а шестерня в машине, размеров которой ты даже представить себе не можешь. Свободу ты получишь, если мне это будет угодно. Я же сказал, что добуду твою монету.
Его слова задели меня, но грубить я не стал.
– Не стоит читать мне лекции о шестернях, тор Темса.
Темса вздохнул.
– Пожалуй, мне стоило поискать менее разговорчивого замочного мастера. Знаешь, предыдущему я отрезал язык.
– Призрака ты так не запугаешь.
Я высунул свой голубой язык. Да, это глупое ребячество, я знаю, но мне хотелось подкрепить свои слова. Даниб действовал быстрее, чем скорость мысли: одной рукой он схватил мой язык, а второй вытащил нож с медным лезвием. Клинок зашипел, коснувшись моих паров, а я скорчился от боли.
– Вот как? – усмехнулся Темса. – Келтро, я стал душекрадом двадцать пять лет назад. Я умею пугать людей, хоть живых, хоть мертвых.
– Ы э айошь аффера оуфе, – забулькал я, словно младенец, с трудом выговаривающий первые слова.
– Мастера получше? А как насчет той Эвалон Эверасс? Говорят, она лучшая во всех Дальних Краях.
– Я уффий!
– Отпусти его, Даниб.
Я потер рот, глядя на мрачного светящегося верзилу.
– Она не будет работать на таких, как ты, – сказал я и, заметив, как нахмурился Темса, добавил: – А я – с радостью.
– Радость – для живых, Келтро, а не для такой полужизни, как ты.
Мои попытки расположить его к себе потерпели полный провал. Я решил, что отвлеку его внимание, продемонстрировав свои навыки. Когда экипаж сбавил скорость, я начал сжимать и разжимать кулаки. Эта старая привычка уже стала бесполезной, ведь теперь у меня не было сухожилий, которые нужно разминать, но она сразу же заставила меня улыбнуться. Я прибыл, чтобы взломать замок, да еще и замок хранилища. Сейчас я чувствовал себя почти так же, как и прежде. Темса ошибся: мертвецы тоже радуются.
– Приехали, – пробормотал Темса.
Экипаж резко остановился. Возница распахнул дверь; за ней оказался квадратный двор, залитый оранжевым светом двух факелов. Они висели рядом с широкой полукруглой дверью из многих слоев лакированного дерева и чугуна. Я сразу же ее узнал: это была дверь «Максир». «Максиры», названные в честь мастера, которого почти все забыли, стоили баснословных денег и были сделаны так, что от ударов они становились лишь прочнее. Чем сильнее дверь трясли, тем прочнее пружины давили на засовы, тем больше штифты опускались по каналам в корпус. Последний раз я видел такую дверь лет пять назад. Если под рукой не было такого взломщика, как я, то открыть дверь «Максир» можно было тремя способами – с помощью ключа, тарана размером с дом или вежливого приглашения.
У нас было последнее.
Темса решительно зашагал прочь от повозки, оставив нас ждать внутри нее. На фоне горящих фонарей появились стражники. Не тратя время на вопросы, они опустили копья и заявили:
– Если нет приглашения, проваливай.
Темса не сбавил шаг; его нога, трость и когтистая лапа исполняли интересную песню на песке и камнях двора. Он достал четыре конверта, развернул их, словно веер, и протянул одному из солдат. Я следил за глазами солдата: он просмотрел текст несколько раз. Пауза настолько затянулась, что мне уже стало не по себе, но в конце концов стражник взмахнул рукой, и остальные солдаты образовали коридор, направленный ко входу. Джезебел и Даниб извлекли меня из экипажа и почти на руках отнесли к двери. Я не мешал им, так как был слишком занят: я любовался дверью «Максир».
В многослойную конструкцию из дерева и железа был встроен маленький люк. Он резко открылся, и стражник просунул в него приглашения. Мы были вознаграждены лязгом и звяканьем покрытых смазкой шестерен. Дверь приоткрылась, через зубчатую щель потек свет ламп, и нас впустили в дом.
Строгий стиль, похоже, распространялся не только на внутренний двор, но и на два первых этажа – стены из простого мрамора, лестницы без единого ковра. Мы двинулись наверх. Здесь горела лишь половина масляных ламп. Темса настороженно поглядывал то на Даниба, то на Джезебел. Они прижали руки к бокам, незаметно хватаясь за оружие, спрятанное под шелковыми одеяниями. Я просто смотрел по сторонам, наслаждаясь сменой обстановки. Да, здесь было скучновато, но гораздо интереснее, чем в моей камере.
В мою голову потек голос Острого.
– Ты в самом деле собираешься ему помогать?
– Это – часть моего плана, – выдохнул я, и больше мы к этому вопросу не возвращались. Меч молчал не потому, что доверял мне, и мне это прекрасно было известно.
Судья Гхор, похоже, страстно любил театральные эффекты. Охранники оставили нашу небольшую компанию на верхней лестничной площадке перед невероятно заурядной железной дверью и быстро спустились по лестнице обратно, чтобы встречать новых гостей.
– Это похоже на ловушку, – зарычала Джезебел, словно медведь, который занозил себе лапу.
Темса потыкал дверь тростью. Никаких ручек, никаких замков, вообще ничего.
– Дорогая, добрые сестры не могли ошибиться.
Данибу уже надоел этот разговор, и он прижал свои огромные ладони к двери. Разгадка оказалась проста: один мощный толчок – и нас окутал свет и веселый шум.
За дверью находилось огромное логово кутежа и порока. Мои глаза ослепил свет, исходивший от жаровен, факелов и огнеглотателей. Я крутил головой из стороны в сторону, пытаясь разглядеть сразу все.
Со сводчатого потолка в разных местах свисали легкие, словно паутина, занавески; они скрывали истинные размеры зала и окрашивали различные непристойные сцены в сапфировые, изумрудные и медные цвета. Между этими занавесками кружили толпы гостей, шелковые одежды которых не оставляли простора воображению. Тела гостей были либо украшены драгоценными камнями и перьями, либо раскрашены с ног до головы и покрыты сверкающим порошком. На одних гостях были маски, увенчанные рогами антилоп и жуков, другие облачились в шкуры пустынных кошек. Гости с воплями танцевали и скакали между жаровен и диванов под сражающиеся друг с другом мелодии сотни арф и флейт. Из углов зала доносились стоны. По залу на бархатных поводках водили крошечных жуков, каждый из которых был не больше волка или пустынных гончих. Я увидел свору обезьян, которые раскачивались на занавесках, словно на ветках. И я был готов поклясться, что где-то в глубине, за облаком трубочного дыма, мычала корова.
На каждой поверхности, которая не была занята блюдами или спаривающимися людьми, стояли бочки с вином и пивом. Несколько людей лежали прямо под бочками, а другие, стоявшие рядом, открывали краны и хохотали, глядя на то, как захлебываются пьяницы. Время от времени золотые тарелки падали на мраморный пол, и к потолку взмывали фонтаны из виноградин, яблок и жареных землероек. Когда этот странный дождь обрушивался на толпу, за ним следовал взрыв смеха. Какой-то дрожащий пудинг пролетел по залу, словно медуза, которую вытащили из океана, врезался в занавеску и соскользнул на массу размалеванных тел. Развлекавшимся это почти не помешало. Меня встревожило то, что в этом клубке были и светящиеся фигуры.
Я могу с гордостью сказать, что это была не первая моя оргия. Однажды я случайно забрел на подобную вечеринку в ходе ограбления, и в результате мне пришлось провести несколько минут в компании с очень настойчивой дамой – ведь иначе она бы подняла тревогу. Но здесь все выглядело по-другому. Здесь пороки ослепляли, кружили голову. Гости словно знали, что конец света наступит завтра, и стремились запихнуть целую жизнь в одну ночь. Здесь любовь Аракса к греху и разврату воплотилась в чистом виде. Я не завидовал, не страдал от того, что у меня нет крови в жилах и поэтому я не могу окунуться с головой в это веселье. Зрелище скорее ужасало, чем возбуждало. Я недовольно морщился, видя, что все правила и нормы цивилизации здесь полностью отброшены. Если бы я все еще обладал желудком, то он, несомненно, уже изверг бы из себя свое содержимое.
А вот Темса скучал, словно такое он видел каждую ночь.
– Говорят, что Аракс может исполнить любое твое желание, – сказал он, ткнув в меня тростью.
Я сделал шаг назад, когда двое обнаженных, намазанных жиром юношей – почти мальчиков – пронеслись мимо нас, хрюкая от смеха. За ними, задыхаясь, ковылял человек, назвав которого «тучным», вы сделали бы ему комплимент. Когда он заметил нас, его лиловые от вина губы растянулись в улыбку. Он поспешил дальше. Я постарался отвести взгляд подальше от его голого живота.
– Пошли искать нашего судью, – приказал Темса.
Мы побрели сквозь толпу, огибая разноцветные занавески и горы стонущих тел. Несколько обнаженных людей вцепились в Темсу и нежно заворковали, увидев его орлиную ногу. Он не оттолкнул их, а позволил им шептать ему на ухо непристойности. Я услышал часть сделанных ему предложений, и они не показались привлекательными даже мне – человеку, который вступал в половые связи крайне редко и обычно платил за них очень высокую цену. Но чем дольше я наблюдал за Темсой, тем больше видел, что он наслаждается проявленным к нему вниманием.
– В жизни тора много преимуществ, Келтро, – сказал он, заметив мои косые взгляды. – Мне почти жаль, что придется испортить всем веселье.
Джезебел закатила глаза. Может, ее преданность уже дала трещину?
– За много веков я не раз бывал на пирах, но такого никогда не видел, – буркнул Острый.
Внимание людей, которые вцепились в Темсу, привлекли двое мужчин, нырнувшие в большие мраморные раковины, наполненные розовым вином. Мы же двинулись дальше.
После долгих блужданий по залу мы нашли небольшую компанию, занявшую укромный альков, заваленный огромными темно-красными подушками. Расположившиеся там мужчины и женщины находились в самых разных состояниях опьянения. Трое уже начали трахаться, однако каждый из них уже так напился, что не помнил, что и куда нужно засовывать. Один мужчина заснул на пышной груди огромной дамы, единственным предметом одежды которой был шелковый платок. «Не задохнулся ли он?» – подумал я. Не худший способ умереть, поверьте.
– Да благословит вас император и Кодекс! – объявил Темса, заходя в круг. Меня удержали на месте Даниб и Джезебел. Я почувствовал ее дыхание на своем плече; оно тревожило мои пары. Люди оторвались от своих кубков и осоловело посмотрели на него. – Я тор Боран Темса. А вы кто – тал, торы или сереки?
– Мы пьяные! – крикнула женщина с косичкой, которая свисала сбоку от бритой головы.
Ее друзья расхохотались.
– Я тебя знаю. Про тебя ходят слухи, – произнес еще один пьяный, едва ворочая языком.
Его кустистая светлая борода окрасилась в фиолетовый цвет, а одежда была покрыта винными пятнами и крошками. Одну ногу он поставил на спину призрака-женщины, и она застыла, закрыв глаза.
– Про меня? – спросил Темса, лучезарно улыбаясь.
– Ты… ты… – Мужчина сделал паузу, чтобы оглушительно рыгнуть. – Ты быстро взлетел, верно? Остерегайтесь его, господа.
Несколько человек приподнялись, опираясь на локти и мигая, словно отупевшие жабы, но затем они вспомнили, что в руках у них бокалы с вином, и продолжили шумно поглощать его.
Темса развел руки в сторону.
– И с кем я имею удовольствие беседовать?
Мужчина посмотрел по сторонам и ткнул пальцем в двоих, которые были рядом с ним – женщину, которая боролась со сном, и черноволосого мужчину с оспинами на лице.
– Она – тал Бериния. Он – серек. Я – судья Палаты.
Поклонившись, Темса сел на подушку рядом с ним.
– Судья…
Толстяк вспомнил ответ далеко не сразу.
– Гхор!
Темса взял забытый кем-то кубок с вином и поднял его так высоко, как только позволяла сделать его сгорбленная спина.
– За перемены!
Толстяк в поводе выпить не нуждался.
– За перемены!
Он стукнул ногой по спине женщины-призрака, и она всхлипнула. Я поджал губы. Этот человек определенно не заслужил свой титул, свою башню, свою жизнь – да и все остальные тоже, по моему разумению. В каком-то смысле Темса творил добро, прокалывая эти нарывы на коже Аракса. Я оглянулся и посмотрел, сколько здесь еще нарывов. Кожа Аракса вся была в пустулах, и меня вдруг осенило: возможно, Темса убьет их всех. Игра, которая шла в Городе Множества Душ, приносила немалую прибыль тем, у кого нет ни принципов, ни жалости.
Темса подмигнул Данибу и Ани, и они двинулись сквозь буйную толпу к ближайшему выходу. Никто этого не заметил. Охранники, стоявшие в зале, ухмылялись во весь рот, и их глаза помутнели от выпитого вина. Большинство из них даже ухитрилось где-то оставить свои доспехи.
Темса полчаса развлекал пьяную компанию болтовней, разговорами о политике и городскими слухами. Время от времени кто-то вспоминал про убийцу: дела Темсы, похоже, обсуждал весь Аракс.
– В башне Небры возник пожар, а Ребен ничего не знает! – буркнул Гхор, расплескав вино по своим ногам и по женщине-призраку. Половина пролилась сквозь нее, а остальное закружилось в ее голубой коже, окрасив ее в пурпурный цвет.
– Вот как? – Темса выглядел довольным, и это меня разозлило. – Ничего?
– Дознаватели без понятия, что происходит! Все это слишком подозрительно!
Тору Темсе хватило наглости напустить на себя глубокомысленный вид.
– В такое опасное время нужно сохранять хладнокровие, – сказал он.
Отодвинув радужные занавески, я увидел, как Даниб и Джезебел проскользнули обратно в зал, оставив железную дверь открытой. На их лицах была написала радость – почти восторг. Темса тоже заметил их, и они уверенно кивнули ему.
– Например, – добавил он, – стоит купить хорошие двери и накрепко их запереть.
Пьяная компания одобрительно загудела. Клянусь, пара слов даже донеслась из той пышной груди. Темса встал и пошел вдоль горы подушек, подливая собеседникам вина из хрустального графина.
– Еще можно щедро платить хорошим телохранителям, – добавил он.
– Мм! – Гхор протянул Темсе свой кубок.
Темса лил, не глядя, и часть рубиново-красной жидкости попала на судью. Гхор захихикал, словно ребенок, под рубашку которому заполз жук.
– И приглашать на вечеринки только тех, кому ты доверяешь…
Глаза Гхора собрались в кучку. Глядя на него, я думал о том, понимает ли его одурманенное сознание хотя бы часть того, что происходит.
– Келтро… – шепнул Острый. Его голос звучал приглушенно, словно чья-то рука заткнула ему рот.
Вспыхнул золотистый шелк; Темса стремительно выхватил меч из ножен. Острое как бритва обсидиановое лезвие разрезало горло серека, забрызгав кровью тал Беринию и Гхора. Они оба были слишком пьяны, чтобы понять, что случилось. Судья Гхор продолжал хихикать, думая, что кровь – тоже вино. Он даже облизал пальцы.
Следующей стала Бериния. Ее голова слетела с плеч, и, пока она летела на пол, ее лицо выражало недоумение. Я прекрасно все это видел, поскольку меня бросили на окровавленный пол, и я упал рядом с ней. Даниб и Джезебел сбросили с себя одеяния, достали оружие и взялись за работу. Поднялся крик.
В зал хлынул поток людей в цветах Гхора, и на миг мне показалось, что песенка Темсы спета, но они напали на никчемных телохранителей, и я понял, что это переодетые бойцы Темсы. Стиснув зубы, я следил за тем, как они отрабатывают свою плату, закрашивая красным похожую на калейдоскоп картину. Гости, пьяные и беззащитные, были застигнуты врасплох. Солдатам Темсы было плевать, какие занятия они прерывают. Я увидел пару, которую проткнули одним копьем, и пьяницу, которому отрубили руку, когда он потянулся за новой кружкой пива. Те, кому удалось добраться до двери, обнаружили, что путь им преградили топоры Даниба и Джезебел. Увидев второго человека, разрубленного надвое, я был вынужден отвернуться. Да, то, что происходило на вечеринке, было безнравственно, однако сейчас на ней разыгралась куда более отвратительная сцена.
Резня длилась довольно долго, прежде чем ее ужасная музыка стихла: вопли прекращались один за другим, а не одновременно – их обрывал резкий лязг или звук глухого удара. Эти минуты стали для меня пыткой; Темса смотрел куда-то мимо меня, наблюдал за тем, с какой точностью выполняются его приказы. Я видел, как картины кровопролития отражаются в его глазах, и мне пришлось отвернуться и от них. Я посмотрел на Гхора, разделяя с ним его ужас, который усиливался по мере того, как судья трезвел. А трезвел он быстро.
Когда умолк последний стон, судья наконец обрел дар речи. Теперь его язык уже не заплетался – ведь ему к горлу приставили острый меч, который уже отрезал значительную часть его лиловой бороды.
– П-почему? – выдавил из себя он.
Темса подождал, пока Даниб одной рукой поставит толстого судью на ноги. Тор посмотрел на Гхора снизу вверх; в его глазах пылал огонь.
– Ранее один мой коллега уже задал мне этот вопрос, и вам я отвечу так же, как и ему. Ваше имя было в списке, вот и все. Хотя поскольку вы из Палаты, да еще и крайне неразборчивы при выборе гостей, то, пожалуй, можно придумать еще пару причин. Хотите, я это сделаю, судья?
Многочисленные подбородки Гхора затрепыхались, словно кузнечные мехи.
– Я… нет.
Темса щелкнул пальцами, и его солдаты вывели вперед хорошо одетого человека с бледно-зеленым лицом. Он перешагивал через кишки и отрубленные конечности, вздрагивая каждый раз, когда его начищенные до блеска туфли касались окровавленных кусков тел. Он был похож на человека, который работает с деньгами. По опыту я понял, что во всех уголках Дальних Краев они выглядят одинаково. Их легко отличить, поскольку они любят поговорить о себе и о том, какой властью они обладают. Они ничуть не лучше, чем королевские особы в коронах. Мне нравилось думать, что их костюмы – это полосатые одеяния арестантов, только вот за преступления их не карали, а награждали.
Тор сердечно приветствовал его и, обняв, подвел его к Гхору.
– О, господин Фенек, мой верный знак. Здоровы ли вы? Вы исхудали. Напряженная жизнь у банкиров, да? А как семья?
У мужчины оказался голос робкой мыши.
– Хорошо.
– Пусть так оно будет и дальше.
Я видел, что к горлу этого Фенека то и дело подступает желчь. Возможно, он – еще одна шестерня в машине Темсы.
– Б… Тор Темса, мой отец что-то заподозрил. Я…
Темса еще крепче стиснул Фенека в объятиях, и тот умолк.
– Быть может, мне стоит переговорить с вашим отцом напрямую. Особенно после сегодняшней ночи. Уверен, тут нужен точный подсчет – наследство, страховка, договоры с другими банками и тому подобное. Обычному знаку такие дела не по плечу – верно, Руссун?
Руссун кивнул; вид у него был такой удрученный, словно он только что толкнул своего отца под колеса бронированного экипажа.
– И раз уж речь зашла об этом… Бумаги Гхора. Что вы придумали на этот раз? Дальние родственники? Деловые партнеры?
Темса протянул руку, и Руссун со вздохом достал свиток.
– Уже пошли слухи, поэтому мне пришлось… проявить изобретательность. Он пройдет через несколько хранилищ, прежде чем попадет в ваше. Так его сложнее отследить.
– Прекрасная работа! Вы делаете честь представителям вашего ремесла.
Знаку, похоже, больше было нечего сказать, и он просто кивнул. Зеленея с каждой секундой, он зажал рот рукой и тем самым выиграл немного времени – ровно столько, чтобы передать тростниковую ручку – после чего он бросился в угол, где его вырвало.
– Надеюсь, у вашего отца нервы покрепче, – заметил Темса, укоризненно цокая языком.
Гхор, выпучив глаза, уставился на протянутый ему папирус. В его руку вложили смоченную чернилами ручку.
Темса постучал по свитку.
– Подпишите.
– Что это?
Одурманенный вином судья пытался понять, что происходит, и задергался в крепких руках Даниба.
– Подпишите, и тогда я, возможно, пощажу вас.
– Я ничего не подпишу!
Гхор вспомнил о своем положении в обществе, как будто оно могло выручить его сейчас, когда рядом с ним лежали убитые серек и тор.
– Даниб?
Раздался громкий треск, и судья завизжал: его вторую руку призрак сдавил своей рукавицей. Из щелей шлема вылетали завитки голубых паров, и я представил себе, что Даниб сейчас улыбается.
Оказалось, что со смелостью у Гхора плоховато, и ручка, хотя и подрагивая, с удивительной скоростью заскрипела по свитку. Темса посмотрел на своих подручных и улыбнулся.
– Как все просто! Слуга Кодекса, и так легко сдался? По-моему, это говорит о городе больше, чем мои убийства. Вот знак, держи.
Руссун, лицо которого было запачкано рвотными массами, поспешил к Темсе. Темса ткнул его тростью в грудь.
– Осмотри все трупы и сделай список всех, кто хранил деньги на Монетном дворе Фенека. Я хочу, чтобы их монеты доставили в мои хранилища. А также монеты всех остальных, на которые я могу предъявить свои права, не вызывая чудовищных подозрений. Укажи их моим людям, а они их соберут в кучу.
– А остальные? – подала голос Джезебел.
– Поработи их. Забери безделушки. Отрежь языки. Продай задешево на рынке или Консорциуму. По слухам, Кел-Дуат расширяет производство.
– Тор… Мой отец никогда… – пискнул Руссун.
Темса с силой ткнул его в грудь.
– Уверен, тор Фенек не будет против. Ведь ему, как и тебе, хватило глупости обзавестись потомством.
Двое громил в черном повели Руссуна к выходу, и во время этого жуткого путешествия его лицо из зеленого стало белым. Подмигнув ему, Темса снова повернулся к Гхору.
– Итак, судья. По слухам, ваше хранилище спрятано. Будьте умницей, скажите, где оно, а? Это сэкономит нам время.
– Нет.
Раскрытые от ужаса глаза Гхора разглядывали мертвецов; он явно пытался не пересчитывать их. Именно в подобные моменты человек вынужден решать, ради чего стоит умирать и чем можно пожертвовать ради собственного спасения. Оказалось, что Гхор – дурак: он думал, что у него есть выбор.
– Нет! Свои монеты я не отдам! – воскликнул он.
Усмехнувшись, Темса сделал шаг назад.
– А что, по-вашему, вы сейчас подписали? Эти монеты уже принадлежат мне. Видите эту тень? Он – лучший замочный мастер в Дальних Краях. Вы мне уже не нужны.
– Я… – Осознание поразило судью словно удар наотмашь. – Палата тебя казнит! Тебя забьют камнями у Великого колодца Никса!
Вздохнув, Темса перевел взгляд на Джезебел.
– Бесполезные угрозы всегда начинаются именно в тот момент, когда надежды больше нет. Верно, дорогая?
Острый показался мне черно-медным размытым пятном. Разрез был таким тонким, что все недоуменно переглянулись: где же кровь? Вдруг она потекла по шее и груди судьи, появившись словно из ниоткуда.
– Я ненавижу свою новую жизнь, – выдохнул Острый.
К несчастью, судья решил испустить дух, глядя мне в глаза, словно возлагая всю вину на меня. Я не мог смотреть на эти выпученные красные глаза и, спасаясь от них, посмотрел на Темсу. Тор запустил руку под окровавленный воротник Гхора, вытащил оттуда ключ на цепочке и бросил его мне.
– Работай! – заревел он.
Джезебел подтолкнула меня, следуя за своим боссом; мы пересекли залитый кровью зал и пошли дальше, наверх. Нас окружали солдаты Темсы; на каждом этаже они расходились по коридорам, стучали молотками по стенам и рвали на части шкафы. Они, похоже, давно привыкли к подобной работе. Где-то далеко внизу раздавались звуки боя. Видимо, нужно было разобраться с оставшимися телохранителями.
Темса предположил то же, что и я, и нашел хранилище в спальне судьи. Некоторые аристократы невольно стараются держать свои сокровища поближе к себе. Именно поэтому многие из них сторонились банков: они верили в то, что богаты, только если могли увидеть и потрогать свое богатство. Однажды я ограбил дом, где хранилище находилось под кроватью: хозяин дома хотел спать на своей добыче.
Люди снова взялись за работу: сдвинули в сторону бархатные занавески, выломали фальшивую стенку. Совсем скоро комната наполнилась блеском золота и стали.
Темса, видимо, решил меня подбодрить.
– Твой черед, Келтро, – шепнул он мне на ухо. – Смотри не облажайся.
Меня вытолкнули вперед, несмотря на то что я уже потирал руки. Рядом со мной, звякнув, приземлился мешочек, и я уже знал, что в нем мои инструменты. Прижав их к боку, я оценил сложность задачи.
Хранилище было монстром, но монстром симпатичным. Его внешняя поверхность представляла собой прямоугольник из полированного металла, на котором были выгравированы сцены из истории Арка. Меня они не интересовали. В центре прямоугольника, между двух золотых колонн, находилась небольшая дверь. Из нее выступала целая подборка запирающих механизмов в форме звезд и лун, украшенных аметистами, агатами и резной костью.
– Привет, лапочка, – шепнул я хранилищу, обводя взглядом драгоценные камни.
Темса стукнул тростью по мраморному полу.
– Ну? Чего ты ждешь?
– Я думаю! – огрызнулся я.
– Испугался, что ли?..
– Это хранилище построили «Фенрис и дочери». Дверь из наливного камня, с внешним стальным слоем и золотыми панелями. Последовательно срабатывающий механизм для двух ключей, дополненный кодовым замком – и, несомненно, с ложными вратами на дисках. Приваренные запорные планки, защита от сверления и закрытые дверные петли. Задача сложная, но решаемая. Гхору нужно было меньше тратить на дверь «Максир» и больше на хранилища.
Я улыбнулся – совсем не застенчиво. В ответ Темса просто скрестил руки на груди.
Я поднял вверх окровавленный ключ. От моего прикосновения металл покрылся изморозью.
– Одного ключа не хватает, но, к счастью для тебя, тор, Фенрис и дочери делали одни из самых шумных замков в мире. Дрянь, а не замки.
Подойдя к двери, я приложил ухо к золотой накладке рядом с первой замочной скважиной, вставил в скважину ключ Гхора и стал слушать, поворачивая ключ – один раз, второй, третий. Шестеренки под металлическими пластинами пели для меня, словно хор. Я оставил замок отпертым и перешел к следующим, вставив две отмычки в защищенную замочную скважину. Я уже давно не держал в руках свои инструменты, и мои пальцы были менее ловкими, чем обычно. Я во всем винил недавние вселения, и все же сталь под голубыми пальцами казалась мне более твердой, чем все, к чему я прикасался с тех пор, как стал призраком. Стиснув зубы, я приступил к работе.
Для меня это был бой. Мой разум против машины и изобретательности; оружие – мои инструменты. Остальные видели лишь призрака, который что-то бормочет, стоя перед красивой дверью.
Темсе быстро надоело следить за еле заметными движениями моих рук и разглядывать мое перекошенное лицо, и он оставил меня вместе с Джезебел. Они с Данибом ушли; им наверняка не терпелось поскорее осмотреть башню судьи. Я не возражал. Я был занят – вел поединок с дверью.
Один налево. Три направо. Вверх и вперед. Семь влево.
Раздался щелчок: сувальды упали и встали намертво.
– Извини, но не сегодня, – усмехнулся я.
– Ты с дверью болтаешь, что ли? – спросила Джезебел.
Сосредоточившись на работе, я совсем забыл, что она бродит у меня за спиной с топором на плече. Я пожал плечами.
– Возможно.
– Дурак долбаный.
Я перешел к кодовому замку и принялся изучать серию колес, которые торчали из пластины, вырезанной в форме пламенеющего солнца. Вдоль их краев тянулись символы-цифры, а под ними, в клетке из золотых нитей, располагалась колонна похожих на диски шестерен.
– Кто глупее – дурак или тот, кто ему подчиняется? – спросил я.
Это старая поговорка крассов засела у меня в голове с самого детства. В награду за мудрость я получил оплеуху и оскалился, почувствовав вкус перчаток Джезебел с медными накладками.
– А это что значит? – прошипела она.
– Ты же подчиняешься Темсе, так?
Рука поднялась, готовясь нанести еще один удар.
– Ты меня дурой назвал, что ли?
– Нет, – ответил я, глядя в ее темно-карие глаза. – Я говорю: не подчиняйся дураку, а то сама станешь дурой.
Она все равно меня ударила. Как только мне удалось отлепить себя от пола, я вернулся к хранилищу, морщась от боли. Я поднес ладони к сетке. Мои светящиеся пары поплыли над золотыми нитями.
– Тут нужно время.
– У нас вся ночь впереди.
Я уже был поглощен работой, поэтому не ответил. Если я щелкал любым колесом, диски приходили в движение, а затем останавливались и с лязгом вставали на место. Я сосредоточенно слушал, как бьется сердце хранилища.
– А зачем ты вообще на него работаешь? – спросил я, как только нашел первую цифру. Ее диск сделал один оборот, тикая, словно часы, и остановился, указывая на восток, будто сломанный компас.
Джезебел меня игнорировала, словно не слыша, но вдруг ответила:
– Деньги хорошие. Убивать приятно.
– Но почему он? Почему не какой-то другой тор или тал? Тот, который не заставляет… – Я пошевелил пальцами. – …суетиться.
– А мне нравится суетиться. – Джезебел сплюнула, словно ставя знак препинания. – Он умнее многих. Смелее всех остальных. Смотри, как высоко он поднялся. Теперь он, мать его, тор. И чем больше он получает, тем больше моя доля.
Я искоса взглянул на нее.
– Жизнь тора ему по вкусу, да?
Она нахмурилась лишь на долю секунды, но я это заметил – и решил развить тему.
– Он совсем не похож на человека, который читал мне нотации о смерти в тот день, когда я стал призраком. А теперь, значит, ему и своя башня нужна?
Женщина, похожая на комок мускулов, притворилась, будто не слышит меня.
– Наверняка его кто-то прикрывает. Кто-то наверху, – добавил я.
Будущая императрица и Культ Сеша. И они вряд ли знают, что Темса ведет дела и с одной, и с другим. Он, похоже, вклинился между ними.
В ответ Джезебел просто хмыкнула.
Я сделал паузу, пока не нашел следующую комбинацию, а затем соединил две отмычки в узкий напильник, чтобы убедить диск пропустить один зубец.
– Обещания в этом городе – скользкие твари. Не стоит доверять всем подряд.
Джезебел свирепо взглянула на меня. Я затронул больную тему, но струсил и не стал ее развивать, заметив, что огромная женщина сжала кулаки, готовясь нанести очередной удар. Трут я зажег. Пусть он потихоньку тлеет.
Клац. Диск встал в ряд с другими, и половина золотых пластин, распределенных по поверхности двери, повернулась. Я потряс основы небес.
Последний диск оказался упрямым сучонком; он спрятался под поверхностью двери, и поэтому я едва мог его разглядеть. С помощью напильника я разломал часть более слабых золотых нитей, чтобы выявить связь часового механизма с колесами, на которые нанесены цифры. Почти час у меня ушел на то, чтобы разобраться с комбинациями, и в итоге я понял, что у меня есть только одно решение. Обычно я не люблю применять грубую силу, особенно если учесть, сколько трудов ушло на создание такого симпатичного хранилища. Но я, ко всему прочему, еще и вор, и принципов у меня крайне мало. Если для победы в поединке мне понадобится грязь для грязных приемов, я себя по колено в землю закопаю.
– Госпожа Джезебел, мне пригодился бы ваш топор, – сказал я.
– Да пошел ты…
– Можете сами им ударить, только вот тут. Насколько точно вы им бьете?
– Могу им нос тебе отрезать.
– Идеально. Тогда, будьте любезны, отрежьте нос этой пластине.
Она сделала один пробный замах, а затем нанесла удар. Сначала раздался свист, а затем лязг; лезвие топора снесло угол украшенной пластины, осыпав все вокруг искрами. Заглянув в созданный Джезебел зазор, я увидел последние элементы головоломки. Я начал менять положение колес с помощью отмычек и, поняв, что скоро закончу работу, решил еще немного позлить Джезебел.
– Видишь? Возможно, у Темсы есть смелость, но силы у него нет. А теперь представь себе человека, у которого есть и то и другое. Из него бы вышел отличный тор… Или отличная тал…
От первого удара я уклонился, но со второго раза Джезебел попала мне точно в живот, расплющив меня о дверь. Будь я живым, звезды и луны на двери вырезали бы на моей грудной клетке аккуратный узор. Когда Джезебел нависла надо мной, обдумывая, не ударить ли меня снова, я положил палец на ближайшее металлическое колесо.
– Готово, – сказал я.
Я раскрутил колесо, и диски зажужжали. Золотые небеса заплясали по кругу, и с мощным стоном – застонал и я, и хранилище – в двери открылись замки. Я встал и стиснул руки, пока дверь распахивалась, сияя золотом и медью. Это не один из пустых сундуков Хорикс, а хранилище, доверху набитое половинами монет. Если бы там лежала и моя монета, этот миг был бы еще слаще.
– Босс! ТОР! – заорала Джезебел прямо мне в ухо.
Я уронил инструменты, а когда наклонился за ними, она сбила меня с ног и прижала к полу. Я почувствовал, как подошвы ее сапог шипят, прижимаясь к моей газообразной коже.
Тук, звяк, тук, звяк – по коридору двигалась трость и нога с когтями. Вскоре появился Темса; он увидел открытое хранилище, и в его глазах вспыхнул алчный огонь.
– Быстро работаешь, Келтро Базальт.
– Ты попросил меня это сделать. Я сделал, – ответил я слегка сдавленным голосом, поскольку мое лицо было вдавлено в мраморный пол.
Хромая, Темса прошел мимо меня в хранилище. Там на полках стояли стопки половин монет, завернутых в папирус и помеченных символами-цифрами. Он окинул взором свои новые богатства.
– Неплохой улов.
Я уставился на другие вещи, стоявшие на полках из красного дерева: позолоченный шлем, инкрустированная самоцветами ваза и хрустальный череп, взгляд которого манил меня.
– А я получу что-нибудь за труды? – спросил я.
Темса оскалился.
– Тень, я не вижу белого пера на твоей груди. А ты видишь? Ани, проводи этого самозванца до экипажа и отвези его в камеру.
Я стукнул кулаком по мрамору.
– В камеру? Ты говорил про комнату…
Темса ткнул меня в ухо тростью.
– В следующий раз поменьше болтай, Келтро.
– Ты…
Мои надежды были растоптаны еще сильнее, когда Ани Джезебел поставила меня на ноги и начала толкать меня по коридору.
Пока я еще не ушел слишком далеко, Острый решил сказать мне пару слов.
– Не знаю, что ты задумал, но не оставляй меня с ним. Ты в долгу передо мной…
Я хранил молчание до тех пор, пока Джезебел не вытолкала меня за дверь «Максир», за которой в ряд выстроились повозки и экипажи. Переодетые люди Темсы упрямо качали головами, разговаривая с горсткой разъяренных аристократов. Гости, увлеченно размахивавшие конвертами перед лицами «охранников», даже не понимали, что едва не стали жертвами резни.
Я заметил в толпе красное пятно и знакомую светящуюся фигуру в капюшоне – женщину из Культа Сеша; не так давно я видел, как она выходила из таверны Темсы. Она, похоже, улыбалась мне – а может, Джезебел, я не мог понять. Моя надсмотрщица зарычала, и меня погрузили в ближайший экипаж.
Напротив меня сели два солдата с мечами в руках. Я скрестил руки на груди – жалкая попытка бросить им вызов. Прежде чем Джезебел закрыла дверь, я пронзил ее взглядом.
– Видишь? – сказал я. – Обещания в этом городе – скользкие твари.
Дверь хлопнула, словно подводя чему-то черту, и экипаж покатился, увозя меня в ночь.
Жуки. Вы выслали нам четыре десятка верховых жуков вместо отменных четвероногих лошадей. Эти проклятые твари отказываются пересекать любую водную преграду – и реки, и даже ручьи! Удивительно, что вам вообще удалось посадить их на корабли. Что мне делать с этими жуками, кретины?
Уже занялась заря, когда Нилит разбудили чьи-то нежные прикосновения. Она чувствовала, что уже рассвело, но отказывалась открыть глаза.
– Ну надо же, – произнес чей-то тонкий голос в ее голове. – Кто-то вчера нажрался.
Нилит пришлось поднимать веки пальцами. Солнечный свет был тусклым, но даже он обжег ее изнутри. Она чувствовала себя так, словно в ее голову заползли муравьи и теперь нарезают ее мозг на куски и, ухватившись за нервы, втягивают ее глаза в глазницы.
Она сошла с ума, это ясно. Рядом с ней стояла птица. Взгляд ее золотистых глаз пронзал Нилит. А еще птица говорила.
– Доброе утро, красотка. Помнишь меня?
– Какого… А, ты вернулся, – выдавила она из себя, прежде чем у нее начались рвотные позывы. Однако наружу ничего не вышло. – Я помню только одно – летающего осла.
– Про долбаных летающих ослов я ничего не знаю.
Что же пило Ее императорство? Или курило, если уж на то пошло?
Нилит осела на песок и обхватила голову руками, а затем подняла взгляд на сокола.
– Я чувствую себя не очень-то по-императорски.
– Это потому что ты по уши в дерьме. Теперь понимаешь, почему кочевники называют свое вино «сок демонов»?
– Где Гираб? – прохрипела она.
– Лодочник? Вон там, допивает целый бурдюк воды.
Нилит удалось изогнуться так, чтобы увидеть Гираба, стоящего рядом с Аноишем. Он проснулся другим человеком – он больше не горбился и с его лица исчезло мрачное выражение, которое он так любил. Он снял с себя рубашку, и Нилит впервые увидела татуировки, которые обвивались вокруг его груди, словно стебли плюща вокруг колонны. Он пил, подняв бурдюк высоко и проливая половину воды на песок.
Поймав взгляд Нилит, он подошел к ней, обдав ее брызгами. Нилит застонала.
– Доброе утро, ваше величество. Привет, сокол.
– Привет и тебе, старый человек с корабля, – ответила птица и клюнула лежавшую на земле пустую бутылку.
– Почему ты не… не такой, как я? – спросила Нилит.
Гираб выпятил грудь.
– Я не в первый раз пью сок демонов. Эти люди – жители пустыни. И я такой же.
– А я, очевидно, нет. – Нилит нашла в себе силы и, шатаясь, поднялась на ноги. – Я пила медею, которую делают на Долкфанге, пробовала огненное вино северных племен и даже черный пиратский ром с Разбросанных островов. Не знаю, сколько драгоценных дней еще осталось в моей жизни, но я больше никогда не смочу губы этим проклятым соком демонов.
Неверной походкой она двинулась к Аноишу; тот втянул в себя ее запах и тонко заржал.
– Нам нужно… – Нилит почесала в затылке и с удивлением обнаружила на нем шишку. Она вспомнила, что танцевала – или по крайней мере пыталась. – А что мы делали?
– Искали Фаразара.
– Черт! – Похмельная тревога распространялась по ней так, словно ее кровь превратилась в иглы. Ее отравленные внутренности, заурчав, сжались в комок. – Он мог уйти далеко вперед.
Нилит засуетилась, проверяя, сколько у нее осталось припасов.
Безел на миг перестал прихорашиваться.
– О! Я знаю, где он.
– Что?
– Он ни хрена не умеет ориентироваться. До города рукой подать, но он постоянно уходит то на восток, то на запад.
Нилит подняла взгляд и увидела блеск мрамора и стекла, который растекся по горизонту.
– До него целый день пути верхом. Он приближается к Просторам, но из-за постоянного виляния движется не так быстро, как вы. С ним какой-то жук. Одним мертвым богам известно, где он его нашел и чем очаровал.
– Я… Спасибо, Безел, – вздохнула Нилит.
Эта новость не охладила ее желания забраться на Аноиша. На это у нее ушло несколько попыток, но в конце концов она неуклюже села на него. Аноиш неодобрительно встряхнул гривой.
– Гираб, у нас нет времени. Уходим. – Нилит заерзала по хребту лошади, чтобы освободить место для лодочника, но Гираб даже не пошевелился. – Уходим!
– Я остаюсь, – решительно ответил он.
– Прекрасно. Ухо… Что?
Нилит так резко повернула голову, что в ее шее что-то жутко щелкнуло.
Лодочник вытер воду с седой бороды и посмотрел на юг.
– Говорю же, я – житель пустыни. Даже и не помню, когда я в последний раз столько плясал и пел. Я слишком долго был один, – печально сказал он. – И я не гожусь ни для верховой езды, ни для погони за мертвыми королями. Не обижайтесь. Это ваша битва, а не моя.
Нилит была крайне сбита с толку и слегка разочарована, но потом заметила, что полог стоявшей неподалеку палатки дрогнул, и наружу высунулась седовласая женщина с рогами на голове.
– Ясно. Но как же твоя баржа?
Гираб усмехнулся, показав желтые зубы.
– Забудьте про баржу. Наверное, я какое-то время покатаюсь по Гоночным колеям вместо Ашти. Если так пойдет и дальше, то Консорциум скоро завладеет всей рекой. Возможно, пришло время вернуться на сушу.
Нилит подвела коня поближе к Гирабу. Лодочник протянул ей руку, и она крепко ее пожала.
– Знаешь, я бы сдержала слово.
Он кивнул.
– Вот почему я так долго шел вместе с вами. Не знаю, за что вы сражаетесь, но, похоже, вы на стороне добра, так что я желаю вам удачи. Возможно, ветер принесет Арку перемены. Удачи вам, императрица, – сказал он и впервые низко поклонился ей – с истинным уважением.
Нилит кивнула ему, и, в последний раз бросив взгляд на лагерь кочевников, на его тощих ослов, жующих тарелки, забытые среди синих палаток, она пустила Аноиш в галоп.
Пустыня полетела мимо нее, но Нилит не обращала на нее внимания, а отчаянно старалась забыть о головной боли и о том, что содержимое желудка пытается вырваться наружу. Она отхлебывала воду из бурдюка, но это не очень ей помогало, а когда они вырвались из последних Гоночных колей на зелено-красное лоскутное одеяло пустыни, солнце начало поджаривать ее.
Она была рада, что Безел вернулся. Какое-то время он летел рядом с ней, наперегонки с конем, затем взлетел в чистое синее небо, чтобы следить за находящимся где-то вдали Фаразаром. По крайней мере, Нилит на это надеялась. Она доверяла зорким глазам птицы.
Вдруг Безел снова упал вниз. Нилит позволила ему сесть на ее руку и поморщилась, когда один из его когтей проткнул обшитый кожей рукав.
– Прости, – заклекотал он. – Бывает.
– Чего она хотела?
– Кто?
– Моя дочь-интриганка.
Нилит никогда не слышала, как птицы рычат, но Безелу это удалось.
– А. Она. Узнать, где ты.
– И?
Сокол подмигнул ей.
– Я не выдал тебя, императрица. Я замел твои следы, заставил ее гадать.
Нилит вздохнула; ей не хотелось услышать ответ на свой вопрос.
– Что она задумала? Они все еще считают, что Фаразар в своем убежище? Аракс ведь еще не сгорел?
– Он выглядит нормальным, если эту кучу дерьма можно назвать нормальной. Они по-прежнему думают, что Фаразар в целости и сохранности – по крайней мере, так мне показалось. Хотя один пожар там действительно был; прежде чем улететь, я заметил дымящиеся обломки какой-то башни.
Это не придало Нилит особой уверенности, и ее желудок снова сжался. Она подняла палец и наклонилась вбок, чтобы проблеваться. Безел зацокал языком.
– Ну охренеть теперь.
– Заткни клюв. Кажется, они меня отравили.
– Ты сама себя отравила.
– Мгрф.
Возникла пауза. Нилит собирала мысли в голове, словно загоняя кошек в корзину.
– Я все время думала о ней. Беспокоилась. Я переложила на нее свои обязанности, надеясь, что они отвлекут ее внимание. Я думала, что жалобы придворных заставят ее забыть обо всем остальном. – Нилит поморщилась, чувствуя, как внутри нее поднял голову ужас. – Я слишком долго отсутствовала…
Новый рвотный позыв лишил ее дара речи. Закончив, она вытерла рот.
– Кто знает, какие козни она строит, когда меня нет?
– А что ты ожидала?
– От нее? – Нилит посмотрела на город, который сверкал на горизонте словно сокровище. – Не знаю. Возможно, я ждала, что она меня удивит. Но в ней слишком сильна ненависть ко мне и Фаразару.
– А этот твой призрак, Итейн, не сможет удержать ее в узде? Разве ты не для этого его оставила?
– Я могу лишь надеяться на то, что он слегка ее приструнит, но на свете мало что может остановить человека из рода Талин-Ренала, и особенно Сизин, и особенно с тех пор, как она оказалась в лапах Фаразара. Он и его родители развратили ее, отравили ей разум, настроили ее против меня. Вот почему она… – Нилит поморщилась. – Вот почему она такая.
– Какая? Аркийская? – Безел щелкнул клювом, а ветер растрепал его перья.
– Я могла бы сделать больше, могла бы более упорно сражаться за нее.
Поражение. Это слово обожгло ее, как и всегда, когда Нилит набиралась храбрости, чтобы заглянуть в прошлое и подумать о том, что она, как мать, могла бы сделать иначе. Прошлое – окно с прозрачным стеклом, однако память окрашивает его в свои собственные цвета. Материнство было испачкано темными, мрачными красками.
– Слушай, императрица, в свое время я видел немало членов этой семьи, и, насколько я могу понять, Сизин с самого начала была похожей на отца и собиралась выбрать тот же кровавый путь, что и он. Она – не твой ребенок, в хорошем смысле слова. Ты верно говоришь: она попала на крючок рода Талин-Ренала в тот самый миг, когда император вошел в тебя, прости за прямоту.
Нилит кивнула. На самом деле она никогда не считала себя настоящей матерью Сизин. Да, Сизин появилась на свет из ее утробы, но по традиции она сразу попала не в объятия Нилит, а в руки нянек и служанок, как будто бы императрица слишком занята, чтобы утруждать себя заботой о ребенке. Нилит пыталась порвать с этой традицией, избавиться от нее, словно от поеденного молью гобелена, но Фаразар, старый император Милизан и его жена Хирана объединились против нее и настояли на своем. Даже имя для Сизин они выбрали, не спросив разрешения у Нилит. Так прошло два года, пока драма с Культом Сеша и убийством Милизана не вырвали Сизин с солнечных равнин детства и не забросили в высокие горы жизни. Титулы. Власть. Алчность. Они заменили ей игрушки. Фаразар поощрял это, но одновременно начал все больше времени проводить в своем убежище, оставляя Нилит сражаться с их дочерью, которая все сильнее отстранялась от нее.
– Ты еще здесь, в нашем мире?
Голос сокола заставил ее вздрогнуть.
– Воистину, – отозвалась Нилит, переходя на свое родное наречие.
– Видишь? Ты – красс до мозга костей, – сказал он. – Вот почему меня удивляет, что ты играешь в эту игру.
Но это не игра.
– Какую игру?
Безел пожал крыльями и наклонил голову в сторону Аракса.
– В их сраную игру. В игру аркийцев. В игру «Захвати престол». Муж сбежал из убежища – трахать южных девочек. Обманул всех, в том числе тебя. Ты узнала об том, решила его проучить. Это я понимаю. Не хотел говорить об этом раньше, но… Мне нравится, что ты – чужеземка – пытаешься проучить всех и обставить их в этой грязной игре.
Нилит прищурилась.
– Дело не в этом.
Золотистые глаза птицы тоже прищурились.
– Вот как?
– Да.
– Тогда, пожалуйста, просвети меня, объясни, что это за хрень.
Женщина и сокол молча уставились друг на друга, покачиваясь в ритм галопа Аноиша.
– Только не говори, что ты собралась совершить что-то благородное, – сказал сокол и с отвращением поморщился.
Нилит не думала, что за прошедший месяц вела себя благородно. Ей казалось, что это время было наполнено болью, болезнями и страхом. В пустыне она многое узнала о добродетели, но в глуши Арка за нее обычно не награждали, а карали.
– Посмотрим, – буркнула Нилит. – Когда я смогу умыть руки и забыть весь этот бред, когда весь Аракс услышит мои слова, тогда и посмотрим.
– Хм… То есть когда ты станешь новой и единственной императрицей Арка?
– Ты осуждаешь меня, птица? Не зная моих намерений? – надменно спросила Нилит.
– Вот срань. Ты говоришь совсем как Фаразар, – ответил Безел, глядя на север. – Возможно, капля аркийской крови в тебе все-таки есть. Щепотка пыли пустыни в этих зеленых глазах красса?
– Заткни свой… клюв.
Безел вскочил со своего насеста и полетел рядом с ней.
– За свою долгую жизнь я понял, что за беззаветным служением людям всегда скрыта какая-то награда. Благотворительное общество, которое собирает пожертвования в пользу бедняков, все равно покрывает потолки своего дома позолотой.
– Это совсем другое, – возразила Нилит. – Награда меня ждет скромная, а может, ее и не будет вовсе.
– Как же ты любишь эту долбаную загадочность!
Нилит окинула взглядом Дюнные равнины. Да, от «упырей» она избавилась, но об осторожности не забыла. Где-то далеко на западе бушевала песчаная буря, и Нилит надеялась, что в их сторону буря не двинется. Она посмотрела на север, где, словно на дне горной реки, мерцал Аракс. Границы города приближались с каждым ударом копыта, однако Нилит казалось, что они не движутся, что они навеки останутся за пределами досягаемости. Волны дюн и разломы, раскинувшиеся рядом с городом, складывались в скучную картину. Появились несколько заблудших дорог; они, словно притоки, ползли из пустыни, чтобы влиться в море глины и песчаника. Нилит прищурилась. По ее прикидкам выходило, что до Просторов около сотни миль. И еще сто до башни размером с копье титана и до Великого колодца Никса.
Если Нилит сейчас бросит все, вернется к Погонщикам ветров и растворится в пустыне, заметит ли это кто-нибудь? В последнее время подобные мысли все чаще занимали Нилит – и звучали все громче. Она, как всегда, наклонилась вбок и выплюнула всю слюну, которую сумела собрать.
– Таково мое бремя. Я несу его с тех самых пор, как отправилась в это путешествие – а может, я взвалила его на себя много лет назад.
Безел пронзительно расхохотался.
– Если не хочешь говорить, я делаю вывод, что дело охрененно рискованное. Или что ты мне не доверяешь.
Нилит заставила себя ухмыльнуться. Разговор с соколом вызвал у нее новый приступ головной боли. Она прижалась к Аноишу и крепко вцепилась в его гриву. Затем она посмотрела на сокола: он летел прямо, словно стрела, и постоянно вглядывался в горизонт.
– Я доверяю тебе.
Он издевательски рассмеялся.
– Ценность доверия завышена. И в твоем доверии я не нуждаюсь. Просто сделай то, о чем мы условились.
– И я это сделаю. Хотя я тут подумала…
– Да, я чувствую, как дымятся твои мозги.
– Может, просто будешь жить дальше и делать все, что хочешь?
– Я уже так делал. Двести долбаных лет я прожил в облике птицы. Видел сотню императоров и императриц. Побывал в тех краях, которые даже не обозначены на ваших картах. Я охреневаю со скуки. С меня хватит.
– А почему ты не бросишь свой колокольчик в Никс? Почему не доберешься до загробного мира, до дуата?
– Зачем мне еще двести лет толкаться в толпе сраных мертвецов?
– В толпе? В какой толпе? – недоуменно спросила Нилит.
Безел, похоже, рассердился, словно вспомнил какую-то прошлую обиду.
– Нилит, это все – одна большая ложь. За гранью жизни нет ничего, кроме бесконечной толпы теней – ноющих, плачущих, ждущих, глядящих на мертвые звезды. Я зависал там целую вечность, прежде чем никситы притащили меня обратно. Обычно души не задерживаются там настолько, чтобы во всем разобраться, вот почему об этом не говорят. Лучше отправиться в небытие, чем вернуться туда.
Не успела Нилит ответить, как сокол взмыл в синее небо, чтобы осмотреться. Она ждала, когда он вернется; с ее губ было готово сорваться признание. Она поклялась, что не выдаст свои тайны, пока не будет стоять над Великим колодцем Никса, но птица раскрыла перед ней свою душу, и Нилит чувствовала, что должна ответить тем же. Она слишком хорошо знала, что слова могут разделить груз, а она уже и так угасала под своим бременем.
Но такой возможности ей не предоставилось: Безел объявил о своем возвращении пронзительным криком.
– Сюда идет человек!
Нилит уткнулась в гриву Аноиша, ощутив прикосновение усталости.
– Выглядит опасным?
– Сложно сказать. Похож на путешественника. Приближается с северо-запада. Едет на повозке. Две лошади. Если не свернем, то встретим его еще до заката.
– Он один?
– Если не прячет кого-то под надетой на себя горой шелков и драгоценностей. Или на повозке. На ней ящик, накрытый тканью.
– Шелка и драгоценности… – Нилит умолкла, задумавшись. Она вспомнила про напыщенных болтунов, которые стояли над баржой Гираба, требовали плату за проход и выкрикивали угрозы. – Приглядывай за ним. А где мой проклятый муж?
– Опережает нас миль на десять. Он уже замедлился.
– Ну так вперед! – крикнула Нилит, и в ее голове снова вспыхнула боль. – Будем разбираться с этими идиотами по очереди.
Она ударила пятками в бока коня, и Аноиш ускорился, поднимая за собой столб оранжевой пыли.
– Проклятый жук!
Насекомое решило, что ему нужно отдохнуть. Да, раньше оно шло рысью, словно верный конь, но точно не подчинялось законам дня и ночи.
Вчера жук сделал двухчасовой перерыв просто потому, что ему не понравился какой-то камень. А теперь он залег и принялся трещать, глядя на далекую песчаную бурю, которая растеклась по западному горизонту, словно шлепок оранжевого навоза. Фаразар смотрел на бурю с тем же отвращением, и зарождающийся страх заставлял его губы подергиваться.
Его прошлую встречу с песчаной бурей никак нельзя было назвать приятной. Он провел руками над своим обнаженным телом и вспомнил, как шипел пролетавший сквозь него песок, как его жалила медная пыль. Именно такие происшествия напоминали Фаразару о том, что он уже умер, о том, что он просто еще одна полужизнь, из которой состоят светящиеся массы Арка.
Зарычав, он пнул ногой землю, забрасывая жука песком.
– Ну же! Пошли!
Он снова попытался увести жука, для чего отошел к ближайшей груде камней, расположенной между дюнами, и хлопнул в ладоши. Звук, который они издали, был негромким, и это очень разочаровало Фаразара.
– Тупой ублюдок! У меня нет времени!
Черные, бездушные глаза жука посмотрели на него, а затем снова на бурю; насекомое угрожающе защелкало мандибулами. Его раздвоенные лапы копнули песок – один раз, второй, третий – однако жук не сдвинулся с места.
– Ладно!
Фаразар подошел к своему телу и положил руку на веревку. Поначалу ему было сложно сжать ее, но потом он научился управлять своими пальцами силой мысли, и вскоре он уже тащил труп по песку – постепенно, фут за футом. Жук бесстрастно наблюдал за ним, слегка поводя рогами.
Фаразар преодолел половину пути до вершины дюны, как вдруг его внимание рассеялось, и он рухнул на колени. Он пнул свое тело от злости. Послышался звук рвущейся плоти, и одна из рук – его рук – выскочила из покрытого пятнами, наполовину стершегося сустава. Рука была высохшей, серой и покрытой морщинами, словно черносливина, которую забыли под кроватью. Там, где до мяса не добралась сухая жара, оно начало разлагаться, почернело и стало студенистым, словно нефть. Кое-где шевелились бесстрашные черви. Там, где раньше по венам текла кровь, выросла черная плесень, а ногти превратились в желтые обломки, торчащие из усохших пальцев.
Рука Фаразара зависла над тканью. Голубой язык пробежал по холодным губам; Фаразар задумчиво посмотрел на то, что осталось от тела. Затем он медленно и осторожно поднял ткань. Солнечные лучи осветили костлявую серо-бурую грудь, ввалившуюся и покрытую слизью, а также шею, в которую нож Нилит вошел до позвоночника.
Когда появились черные, сгнившие губы и белые зубы, сложившиеся в ухмылку, Фаразар лишился самообладания. Он уронил ткань и поспешил убрать руку подальше. Взяв ее, он почувствовал, что она ходит свободно, и сразу же с хлюпающим звуком вставил ее в сустав. Она снова выскочила, и ему понадобилось еще три попытки, чтобы примотать ее к телу. Порадовавшись тому, что он лишился обоняния после смерти, Фаразар просто сглотнул комок – несмотря на то, что в его глотке больше никогда не появится слюна.
Нахмурившись, Фаразар взглянул на юг, выискивая скачущую вслед за ним точку. У него всегда было слабое зрение, а после смерти оно стало еще хуже. Из-за марева он не видел ничего, кроме дрожащих красных, желтых и белых полос, а также шипов из соли, похожих на неизвестно откуда взявшиеся сталагмиты. С запада к нему приближалась песчаная буря. Поток песка устремился в небо, заклубился, словно оранжевая волна, которая вот-вот обрушится на землю. Буря мчала через дюны со всей скоростью, которую могли придать ей порывы ветра. У ее основания песок кипел, словно бурный поток, пожирая все на своем пути. Время было на исходе.
Выругавшись, Фаразар выполз на вершину дюны и посмотрел на раскинувшийся за ней город. Мили протянулись между ним и его сияющим домом, но если Фаразар прищуривался, то мог лишь различить башню какой-то тал или тора, здание какого-то банка или палаты – и, конечно, Небесную Иглу, даже шпиль которой был втрое толще любой из башен. Ее мраморные бока сияли в золотистых лучах солнца; она затмевала собой все постройки в радиусе нескольких районов. Просторы были так близко, что Фаразар уже различал прыщи глинобитных домов, купола, минареты, редкие башни и, что самое важное, царапины дорог, выбегающих из Аракса.
Его взгляд проследил за одной из них, которая порой исчезала за дюнами, пока не сливалась с пятном посреди кратера на краю Просторов. Фаразар прикрыл ладонью глаза, словно козырьком, и подался вперед. Структура сияла, словно кусок полированного металла, однако, похоже, была сделана из черного камня. Ее окружала легкая дымка, и уже это вселяло в Фаразара надежду. Судя по всему, это был колодец Никса. Фаразар заулыбался. В отличие от диких фермерских колодцев, ни один колодец Никса в Араксе или на Просторах не пересыхал.
На вершине дюны зашевелился песок, полетел в лицо Фаразару; император отвернулся, скорчив гримасу. Именно тогда он заметил путника.
Человек, повозка, две лошади – и все это движется на юг. До него было около полумили, и он двигался параллельно Фаразару. Он не спешил, но и не медлил. На повозке лежал большой ящик, покрытый зеленым холстом. На его боку красовался герб, который Фаразар не мог как следует разглядеть – и этот же герб, несомненно, был вышит на развевающихся одеждах из белого шелка и на широкополой шляпе. Пока повозка подпрыгивала на ухабах, Фаразар заметил, как блестит золото на груди и руках путешественника. Он либо храбрец, либо олух, если решил надеть такие безделушки, отправляясь в пустыню: на Дюнных равнинах и в Долгих Песках «упыри» были далеко не единственной бандой. Однако человек почему-то держался уверенно, и это встревожило мертвого императора. Фаразар обрадовался, что их пути не пересекутся.
Прижавшись к земле, он дал человеку пройти мимо и затеряться среди дюн. Именно тогда Фаразар почувствовал, что ветер усиливается. Струйки песка закружили вокруг светящихся пальцев.
То ли скользя, то ли кувыркаясь, он спустился по склону дюны и резко остановился, обдав жука мощной волной песка.
– Вставай, жук! Вставай, ублюдок!
Но убедить жука не удалось: вместо того чтобы подняться, он сложил ноги, поджав их к прочному панцирю, и втянул голову в шею. Фаразар посмотрел на свое тело, затем на проклятое существо и всплеснул руками.
Когда он добрался до тела и потащил его вниз по склону, песчаная буря уже приготовилась нанести удар. Фаразар едва успел укрыться в тени жука до того, как на них обрушился ветер. Внезапно начавшийся рев оглушал; и волны песка ударили по ним, одна за другой, а затем в них врезался ветер. Фаразар заскрежетал зубами; они побелели, когда в них врезалась содержащая металл пыль.
– Долбаная пустыня! – взвыл он.
Похмелье прекрасно тем, что оно – чудесный повод поспать. От тела требовалось только одного – сесть, замереть и терпеть. Хотя сидеть на спине скачущего галопом коня было сложно, Нилит каким-то образом это удалось: она обмякла и согнулась, словно старая карга, и ее подбородок то подскакивал, то врезался в ее грудь. Это был прерывистый сон, но все же сон – исцеляющий, полезный для больного живота и неспокойного разума.
Поэтому погоня для Нилит разбилась на множество фрагментов. Очередной резкий толчок заставлял ее ненадолго открыть глаза, настолько, чтобы увидеть, как буря тянет по небу свои конечности. Она также могла увидеть Безела – черного воздушного змея в бесконечной синеве, или покрытый лиловыми и розовыми пятнами соляной столп, высокий, словно термитник. Солнце перескакивало с места на место на своем пути. Когда Нилит наконец сумела одолеть сонливость, оно уже катилось по западной части неба, наполовину закрытое бурей.
– Где он? – прохрипела она.
Ее глотка была забита песком. Никто ей не ответил. Безел все еще летел над ней, крутился по спирали, чтобы приглядывать и за их жертвой, и за тем, кто их выслеживал.
Помахав ему, Нилит свистнула так громко, как только могла это сделать пересохшими губами, и Безел упал с неба с такой силой, словно он – мраморная глыба. Не обращая внимания на ворчание Аноиша, он сел на голову коня, не вцепляясь в нее когтями.
– Где Фаразар?
– Ближе, чем раньше. Похоже, он пытается обойти бурю стороной.
– Прошлая ему не понравилась.
Сокол посмотрел на свирепую оранжевую бурю, которая растянулась с северо-запада на юго-восток.
– Значит, нас с ним двое. Скоро она нас догонит.
– Он попытается спрятаться или добежать до укрытия. Мы его найдем.
Нилит натянула поводья, снова пришпоривая Аноиша. Сейчас, когда ее обдувал прохладный ветер, она впервые за этот день почувствовала себя неплохо. Да, боль в ее голове по-прежнему вспыхивала при каждом ударе копыта, и тревожность по-прежнему цеплялась за нее, но Нилит догоняла призрака, а все остальное было неважно.
– Сколько времени у тебя осталось? – спросил Безел, снова взлетая.
Усиливающийся ветер растрепал его перья.
– Я потеряла счет дням, – смущенно ответила Нилит. – Может, дюжина дней?
– Ты сильно рискуешь.
– И я прекрасно это понимаю, Безел.
Каждый день, с тех пор как она перерезала глотку Фаразара, порабощающее заклинание нависло над ней, словно вторая тень. И с каждым пройденным днем эта тень становилась больше и темнее, совсем как песчаная буря, бурлящая на горизонте.
Спорить с проблемой не имело смысла. Решение только одно – двигаться быстрее. Да, Догматы о Подневольных Мертвецах, возможно, были написаны людьми, но выдали их боги. К несчастью для Нилит, третий догмат, в котором речь шла о времени порабощения, был предельно четким. Если она потерпит неудачу, призрак Фаразара растворится в воздухе, и от его тела будет меньше пользы, чем от мяса на его костях. Нет порабощения – нет власти.
Возможно, Нилит просто хотела в это верить, но она была готова поклясться, что видит светящееся пятно – Фаразара, который карабкался на дюну. «Интересно, как он добыл ездового жука?» – мрачно подумала она. И почему это существо так долго терпит его, вместо того чтобы сбросить его и уйти на Дюнные равнины?
Нилит благодарила мертвых богов за то, что не видит на своем пути к Просторам ни городов, ни поселений. Ни одного темного разлома на равнинах, никаких притаившихся в засаде разбойников, ни одного колодца Никса в поле зрения. Это успокаивало ее, хотя она не могла оторвать взгляд от края Аракса. Этот лабиринт, наполненный пылью и отчаявшимися людьми, был более переменчивым, чем пустыня. Фаразар может мигом затеряться там.
Даже теперь, когда ему не нужно было везти на себе Гираба, Аноиш быстро уставал. Нилит чувствовала, как замедляется его шаг. Картину перед ее глазами начали заполнять облака пыли. Буря уже захватила половину неба. Нилит посмотрела на ее длинные красные щупальца, которые тянулись по Дюнным равнинам, завиваясь вместе с потоками воздуха.
Безел спустился по спирали, сел на спину коня и крыльями закрыл голову от песка. Обернув шею и лицо тканью, Нилит прижалась к шее Аноиша, когда им навстречу по дюнам полетела стена песка. Она почти сбила Нилит на землю, но та изо всех сил стиснула ноющие бедра, чтобы удержаться на спине коня. Яркий солнечный свет утонул в густой оранжевой дымке.
Пока вокруг нее выл ветер, Нилит пыталась держать глаза открытыми. Она отчаянно пыталась найти голубую вспышку или веретенообразную фигуру жука, который с трудом ползет сквозь мрак.
Как же выл ветер! Эта песчаная буря была хуже предыдущей. Она словно знала, что Нилит нужно как можно быстрее покинуть пустыню, и поэтому старалась произвести на нее незабываемое впечатление. Из темноты не только летел песок, но и катились покрытые зазубренными шипами шары. Один из них вместо приветствия вырвал кусок из ее голени. Аноиш вскрикнул, когда другой шар порезал ему бок. Нилит почувствовала, как по ее ноге разливается липкое тепло. Оскалившись, она похлопала коня по крупу, и он перешел на рысь, а затем на решительный шаг. Где-то вдалеке зашипела молния. Летящие облака песка подсвечивались белыми и желтыми вспышками. Нилит казалось, что над ними склонились уродливые существа, дожидаясь чего-то.
Нилит надеялась, что конь ее вывезет, и слепо гнала его вперед. Изредка она быстро выглядывала через свои обмотки, проверяя, не ускользнул ли призрак. Видимость сильно упала, и поэтому он мог незаметно свернуть на восток или на запад. Чем больше времени они проводили в брюхе песчаной бури, тем сильнее становилась тревога Нилит.
Час, проведенный в сумраке, казался днем. Когда Нилит почувствовала, что порывы ветра слабеют, и увидела копья света, пробивающие тьму, ей захотелось спрыгнуть с коня и побежать вперед.
– Безел? Ты можешь найти его?
– Сраная буря еще не закончилась…
– Пожалуйста!
Сокол раздраженно стряхнул с себя тряпки, в которые был завернут, и расправил крылья. Буря подхватила его, и Нилит услышала пронзительный крик, который смешался с воем ветра.
Отсутствовал он так долго, что Нилит уже начала прислушиваться к своим сомнениям и опасаться самого худшего. Зная, что нужно оставаться на одном месте, она перестала прижиматься к Аноишу и принялась расхаживать взад-вперед. Только когда буря вокруг них выдохлась, уходя на юг, Нилит услышала грохот, с которым когти врезались в землю. Воздух все еще был наполнен песком, поэтому Нилит пришлось прищуриться, чтобы разглядеть идущего вразвалочку Безела.
– Я его не заметил. Буря еще не закончилась. Я…
– Добрый день! – крикнул чей-то голос, певучий и чистый, словно звук латунного колокола.
Рука Нилит подлетела к рукояти сабли. Арбалет был приторочен к Аноишу – это оружие слишком медленное, и до него слишком далеко тянуться. В дымке появилась большая тень, и с каждой секундой она становилась все темнее. Безел сел на спину Аноиша, а императрица с гордым видом встала перед ними.
– Что тебе нужно?! – крикнула Нилит.
Ответа не последовало, только послышался стук и ритмичный топот копыт. Нилит прикусила губу, боясь, что в любой миг в нее может полететь стрела. Лезвие сабли потихоньку поползло из ножен, а из песка тем временем появилась фигура.
Человек верхом на высокой черной лошади. На нем была одежда из струящегося белого шелка, которую буря и вечернее солнце сделали красноватой. На его шее висели массивные золотые цепи, на которых были подвешены неизвестные Нилит символы. Цепей было так много, и они выглядели такими тяжелыми, что Нилит не могла понять, как он ухитряется сидеть с таким весом на шее. Руки он положил на колени; аккуратно подстриженные ногти, покрашенные в яркий синий цвет, резко контрастировали с темной кожей. Его напудренные щеки и шея были покрыты красными татуировками – шестернями и цифрами. На голове у человека была плоская широкополая шляпа – одна из тех, какие носят Великие строители восточных районов. Каждая нить его одежды говорила о том, что он из Аракса, а не с Дюнных равнин. В его облике было что-то согревающее душу и тревожащее одновременно.
Нилит поискала взглядом оружие, но ничего не обнаружила. За незнакомцем тянулась веревка, на которой он вел еще одну лошадь. Эта лошадь тащила небольшую повозку, на которой стоял высокий темный силуэт, покрытый холстом. Солнце поджаривало Нилит, но у нее все равно по коже побежали мурашки от увиденного.
– Повторяю: что тебе нужно? На этой дороге у меня уже было слишком много случайных встреч.
Человек оглянулся, посмотрел на кружащийся песок.
– Так себе дорога, да?
Он улыбнулся, показав зуб с вставленным в него рубином. Человек, настолько украшенный драгоценностями, должен отправляться в пустыню в сопровождении отряда телохранителей – возможно, целой фаланги. В одиночку ему было бы сложно даже пересечь Просторы. Настороженность Нилит усилилась. За спиной у нее глухо заворчал Аноиш.
Она бросила взгляд на него и увидела, что конь не отрываясь смотрит на повозку.
Нилит шагнула в сторону и взмахнула свободной рукой, словно кланяясь.
– Как бы то ни было, дорога, похоже, вела вас на юг. Счастливого вам пути, господин. Если не возражаете, то я пойду.
Человек не сдвинулся с места. Он просто смотрел на нее; глаза, прикрытые шляпой, поблескивали.
Нилит повторила жест.
– Если ты торговец, то продавать мне нечего, а покупать я ничего не хочу.
– Я не торговец, в отличие от моих хозяев.
– Чудесно, – ответила Нилит, делая шаг к Аноиша и кладя ладони на его спину.
Не успела она сесть на коня, как человек поставил свою лошадь прямо перед Аноишем.
Нилит достала саблю – серебряную ленту – и, держа рукоять обеими руками, направила клинок на него.
– Настоятельно советую отойти в сторону. Я не хочу причинять тебе вред.
На лице человека отобразилось разочарование, словно он нашел в себе силы, чтобы выполнить задачу, но забыл стойкость, которая нужна, чтобы довести дело до конца. Вздохнув, он опустил голову.
– Жаль, что я не могу сказать то же самое.
Из-под слоев шелка появился арбалет, и человек направил его прямо между глаз Аноишу. Нилит невольно вскрикнула, однако тетива не загудела, не раздался глухой стук, она не услышала предсмертного ржания. Нилит подняла руку, а второй начала нащупывать свой собственный арбалет на боку коня. Она почувствовала, что мышцы Аноиша напряглись.
– Минуточку! Какого хрена тебе от меня надо?
Роскошно одетый мужчина держал арбалет твердо; его руки не дрожали.
– Не я, госпожа, мои хозяева. Консорциум, группа торговцев и деловых людей, которых интересует все, что может принести прибыль.
Нилит уже слышала это название – в Белом Аду.
– Кел-Дуат.
Человек, похоже, был горд этим.
– Кел-Дуат – всего лишь одна из многих каменоломен в пустыне, но она действительно выделяется, правда же?
– А от меня-то что тебе нужно?
– Вы отказались заплатить за проход через Кел-Дуат. Платеж просрочен, и меня отправили его взыскать.
Нилит едва удержалась от смеха.
– Что за бред! Я не признаю ни их право взымать подобную плату, ни ваш Консорциум, каким бы ни были ваши притязания.
– Тем не менее долг остался.
Она уже не могла удерживать в узде свою вспыльчивость.
– Ты серьезно хочешь сказать, что проделал весь этот путь, разыскивая одного человека, который не уплатил сраный взнос? У этого твоего Консорциума наверняка есть дела поважнее – например, копать новые ямы!
– Госпожа, демоны кроются в деталях. Не просто одного злоумышленника… – Не сводя с нее взгляда, человек достал свиток и позволил ему развернуться под собственным весом. – У меня тут список из четырех пунктов – сокол доставил его из Кел-Дуата в Аракс. Женщина, подходящая под ваше описание, – кажется, там написано «замызганная», – пожилой лодочник, призрак и конь.
Нилит выдала человеку порцию королевской ярости.
– Твою мать! Это же бред! Как тебя зовут?
Если ее слова потрясли его, то он этого не выказал.
– Хотя я и не понимаю, какое отношение это имеет к делу, я назову вам свое имя. Меня зовут Джоби. Преследователь Джоби. Если вы внесете плату, все будет улажено. Консорциум всегда ведет дела честно.
Взгляд Нилит скользил от блестящей стрелы на арбалете к бесстрастному лицу преследователя. Стоило ей подумать, что она нашла Фаразара и почти победила пустыню, как она наткнулась на один из шипов города.
– Сколько? – спросила Нилит. – У меня мало товаров на продажу, но если ты настаиваешь и если это положит конец нашему нелепому разговору, я готова отдать то, что тебе нужно.
Джоби с преувеличенной тщательностью проверил список – один раз, второй раз, третий.
– Мне нужна ваша тень, – сказал он.
– Возможно, ты заметил, что никаких призраков у меня нет.
– О, призрака я найду, но боюсь, что вы неправильно меня поняли. Госпожа, я собираюсь забрать вашу тень. Вашу сущность. Вашу душу. Таковы условия. – Он пожал плечами. – Как я уже сказал, вы просрочили плату.
Нилит взмахнула саблей, вставая между мужчиной и Аноишем.
– Иди на хер, пока я тебе клинок в жопу не воткнула.
Джоби снова театрально вздохнул и потянул за веревку, на которой вел лошадь. Вторая лошадь подошла ближе. Морда ее была мрачна, словно пустая винная бутылка. Только когда повозка остановилась и перестала лязгать, Нилит услышала шипение.
Не переставая целиться в нее из арбалета, преследователь Джоби спешился и, переваливаясь, подошел к повозке, поднял один из углов парусины и застыл.
– Прежде чем приступить к возмещению убытков, я по обычаю даю тебе последний шанс передумать. Должен тебя предупредить: я служу Консорциуму уже семнадцать лет, три месяца и девять дней, – сказал он. – И у меня это очень хорошо получается.
Нилит взмахнула саблей, и клинок блеснул в солнечных лучах.
– Мое предложение остается в силе.
Джоби склонил голову набок, и еле заметная улыбка, размазанная по его лицу, исчезла.
– Вы не деловая женщина, да?
Это была правда. Будь у Нилит время или желание, она бы прочитала этому человеку лекцию о том, почему именно она ненавидит кровососов, нападающих на тех, у кого слишком мало или слишком много серебра. Консорциумы. Фирмы. Гильдии. Какие бы названия ни выводили они на своих гербах, главным для них оставалась прибыль. И поэтому они были ничуть не лучше тал и торов, которые торговали душами. Алчность не зависела от вида богатств: ее можно было встретить и в банке, и в Палате торговли.
– Я не люблю вести дела, – ответила Нилит.
Джоби снова вздохнул и посмотрел на Аракс.
– Госпожа, эту великую столицу построили не тени и не императоры, а предприимчивые, целеустремленные личности. Ее фундамент – успех, прибыль, власть тех, кто понимает, какую пользу приносит торговля. И все, кто разбирается в торговле, знают, что живая лошадь дороже мертвой женщины. А вы, очевидно, вообще это не понимаете.
Бац!
Арбалет выстрелил, и Нилит спасла только ее реакция. Джоби целился ей в живот, но она нырнула вбок, и стрела воткнулась в песок между ногами Аноиша. Он встал на дыбы, размахивая копытами от страха и ярости.
Нилит бросилась вперед, занося саблю для удара. Джоби бросил в нее сверток шелка, пытаясь запутать в нем клинок. Одновременно он стянул холстину с повозки; под тканью оказалась клетка. Нилит сделала шаг в сторону и застыла на месте, увидев, что находится в клетке.
– Сделай что-нибудь! – заверещал Безел, летая вокруг Джоби и пытаясь выцарапать ему глаза.
Не обращая внимания на клюв и когти сокола, преследователь, не теряя времени даром, сбил с дверцы клетки тяжелые засовы.
В клетке сидело жуткого вида существо – наполовину червь, наполовину насекомое около четырех футов ростом. Серо-лиловое, оно блестело – то ли от пота, то ли от слизи. Его тело было свернуто в кольца, а рядом с его головой торчали две узловатые, покрытые панцирем руки. Они заканчивались синими загнутыми когтями, которые неярко светились, словно пары призрака. Существо казалось слепым; на его морде виднелся только непропорционально большой рот, пара ноздрей и три молочно-белых антенны, которые раскачивались, словно тростник на берегу реки. От чудовища исходила вонь гниющей на жаре требухи; запах был столь сильным, что у Нилит на глаза навернулись слезы. Но ее взгляд остановился на его зубах. Они, как и когти, светились – прозрачные, постоянно двигающиеся.
Несмотря на отсутствие глаз, существо, похоже, полностью сосредоточилось на Нилит. Синие когти с лязгом вцепились в железные прутья; монстр навалился на них всем своим весом. Страх, исходивший от него, полетел на Нилит, словно зимний ветер. Аноиш испуганно заржал и поскакал прочь.
Голодное чудовище раскрыло пасть, и из нее потекли огромные капли слюны.
Нилит проглотила свой страх и в пару прыжков сократила расстояние. Она взмахнула саблей, и из ее глотки вырвался вопль.
Последний засов отодвинулся.
– За работу, моя лапочка! – рассмеялся преследователь Джоби.
С клекотом монстр вырвался из своей клетки и налетел на Нилит в тот момент, когда ее сабля оставила зарубку на руке Джоби. Нилит услышала его крик, а затем чудовище сбило ее с ног.
Взревев, она оттолкнула его и измазалась в его слизи. Мощное чувство голода, которое испытывал монстр, боролось с ее желанием выжить. Он метался из стороны в сторону, извиваясь, словно кобра перед флейтой нищего. Снова и снова монстр атаковал ее; песок шипел под его телом. Монстр тянул к ней когти. Челюсти существа раскрылись так широко, что Нилит показалось, будто его голова раскололась надвое. Защелкали два ряда сияющих зубов. И все это время монстр визжал, словно кошка, которую сжигают заживо.
Его ярость лишала Нилит сил. От страха руки Нилит тяжелели. Когда она сделала очередной выпад, у нее заплелись ноги и она упала на песок. Покрытое слизью существо немедленно навалилось на нее всем своим весом. Ледяные когти прижались к груди Нилит, не давая ей пустить в ход саблю. А когда мерзкое существо сомкнуло челюсти на ее руке, Нилит услышала свой жалкий вой – он перекрыл даже яростно ржание Аноиша, верещание сокола и крики преследователя Джоби. Зубы, холодные, словно сосульки, коснулись ее кожи.
– НЕТ!
По нашим оценкам, в прошлом году наш великий город посетили миллион человек, и почти половина этих людей считается пропавшими без вести или убитыми. Скорее всего, они стали товаром для торговцев душами. Из этого числа незаконно порабощенных душ дознаватели и прокторы Палаты Кодекса сумели вернуть три тысячи десять. Сорок один душекрад был забит камнями до смерти.
– Судья! Долбаный судья! Один из нас!
Прежде чем продолжить, камерарий Ребен подождал, пока эхо его криков отразится от потолка. Женщина-писец, стоявшая рядом с его столом, принялась яростно царапать тростниковой ручкой по свитку.
– Этому нет оправдания. Чудовищный позор и страшная потеря для города.
Спорное утверждение, если учесть, каким весом и влиянием обладали десятки аристократов, пропавших за последнее время. Ребена встревожила только потеря Гхора. Да, он был надменным, развращенным глупцом, но его смерть – не просто убийство, а оскорбление. Неважно, что Ребена торопит будущая императрица; это происшествие – вызов самой Палате. За все то время, пока здесь работал Ребен и пока здесь служили двадцать его предшественников, ни одному душекраду еще не хватило дерзости напасть на сам Кодекс.
– Где ответы? Где аресты? Где правосудие? Будь оно все проклято!
– Господин камерарий, проклятия тоже записывать?
Ребен бросил взгляд на писца.
– Да, записывай каждое долбаное ругательство. Я же сказал – дословно!
– Слушаюсь, господин камерарий.
– А что там с расследованиями дознавателей и прокторов? Ни до кого не дошли слухи? Никто не похвалялся в таверне? Ни одна тень не сбежала? Вы хотите сказать, что безжалостные громилы могут убить судью Палаты Кодекса в его собственном доме, а в качестве объяснения у вас есть только испуганный пердеж?
Он увидел, что рука писца замерла над свитком.
– ДОСЛОВНО!
– Слушаюсь!
– Мне нужны результаты. Мне нужно правосудие. Я хочу, чтобы голову этого наглого душекрада незамедлительно принесли в Палату на блюде! В противном случае мою голову доставят на блюде будущей императрице! – Ребен щелкнул пальцами. – Исправь на «ваши головы». В противном случае ваши головы доставят на блюде будущей императрице.
– Разумеется, камерарий.
Когда воцарилась тишина, женщина оторвала взгляд от свитка. Ребен все еще задумчиво расхаживал, прижав белые костяшки пальцев к красным губам.
– Это… все, господин? – осторожно спросила она.
– Отправь копию свитка каждому судье, каждому дознавателю в Центральных районах. Каждому проктору, в каждую караулку! И по дороге найди мне эту проклятую Хелес!
– Да, камерарий, – ответила женщина-писец и воспользовалась этой возможностью, чтобы улизнуть.
Пытаясь успокоить сердце, рассерженный Ребен сделал несколько кругов по своему просторному кабинету. Его сердце не знало покоя с того самого дня, когда начались исчезновения и убийства. Почувствовав боль в груди, он прижал к ней руку и покачал головой. Чем сильнее он напрягался, тем больше замечал, что за гневом прячется страх.
– Ребен, старый ты дурак, успокойся. Ты не станешь следующим, – прошептал он.
Гхор жил на широкую ногу. Те, кто работал в Палате Кодекса, в отличие от остальных жителей города, получали звание за выслугу лет, и дознавателям платили не тенями, а серебром. Но Гхору вздумалось сделаться тором, и он скопил немалое состояние. Однажды он даже подал прошение о том, чтобы ему разрешили присвоить себе новый титул – и не какой-нибудь, а «благородный советник».
Ребен не настолько любил роскошь. Из теней у него были только домашние слуги, и их число не превышало несколько сотен. Единственным сокровищем, которое он боялся потерять, было его звание главы Палаты Кодекса. Семьей он не обзавелся, любимым человеком – тоже, и друзей, если не считать коллег, у него было очень мало – а теперь, после смерти Гхора, стало еще меньше. Ребен раздраженно потер виски, пытаясь, как встарь, думать словно дознаватель.
«Врагов нет только у дурака» – так гласила пословица. За долгие годы своего существования Палата не раз выставляла себя на посмешище, однако враги окружали ее со всех сторон. Сражаться с преступностью, которая не только укоренилась на улицах Аракса, но и проникла в высшие эшелоны власти, было невозможно. «Беззубый волк» – так кто-то назвал Палату Ребена. Он навсегда запомнил этого человека – жулика, которого он поймал на шулерстве, пухлого энергичного юношу, которому кто-то отрезал одну ногу до колена. Такие слова подобны занозам: если их не вытащить, они пробираются все глубже и становятся такой же частью тела, как и ногти.
Скрипнул дубовый паркет, а затем послышался робкий шепот:
– Камерарий?
– Я десять раз тебе говорил!.. – заревел он, оборачиваясь, и уже собирался напомнить женщине-писцу о том, как важно стучать в дверь, как вдруг заметил рядом с ней голубую полосу. Комок в горле Ребена стал еще больше.
Итейн Талин, одетый в костюм из зеленого шелка, стоял в дверях и скучающе смотрел на сводчатый потолок и на длинные гобелены, на которых была нарисована тысячелетняя история Кодекса. Несмотря на правила Палаты, призрак был вооружен чудовищно большим мечом. Золотое перо на его груди издевательски блеснуло.
Камерарий знаком отпустил писца, и еще одним раздраженным жестом предложил Итейну сесть.
– Я ненадолго, – заметила тень.
Ребен заставил себя вежливо улыбнуться, опускаясь в свое кресло, и сложил пальцы домиком, чтобы они не дрожали.
– Должен ли я предположить…
Итейн театрально вздохнул. Хотя он и был голосом будущей императрицы, эта роль, похоже, нравилась ему не больше, чем Ребену.
– Камерарий, предположить – значит признать отсутствие фактов. Поскольку фактов у тебя нет, позволь мне их изложить. Факт первый: после величайшей за последние десять лет резни убит судья, большое число торов, тал, мелких аристократов, а также серек Бериния. Не забудем и про Хашию по прозвищу Голос – барда, обладавшего бесценным талантом. Факт второй: насколько известно Небесной Игле, в связи с вышеупомянутой резней не арестован еще ни один подозреваемый. И факт третий: ее высочество Сизин Талин-Ренала Тридцать Седьмая не очень довольна фактами первым и вторым – как и ее отец, твой император.
– Не… очень довольна? – Ребен заерзал на кресле, пытаясь сохранить на своем лице улыбку.
Итейн пожал плечами.
– Это мягко сказано, если учесть, сколько серебра она потратила на тебя. Не говоря уже про всех этих призраков-солдат.
– Понимаю. – Ребен не стал убирать руки от лица, надеясь таким образом скрыть румянец. – Мне бы хотелось заверить ее высочество, что я прилагаю все усилия…
– Подозреваемые.
– Прошу прощения?
– Подозреваемые. Виновные. Нарушители закона. Злоумышленники. Они у тебя есть?
Ребен проклял свои дрожащие руки, когда они потянулись к свиткам, которые он разбросал по столу в одном из припадков гнева. Он собрал свитки, развернул их и прочел имена, собранные дознавателями – дознавателями, которых он высоко ценил и которых теперь безмолвно проклинал за то, что они не добились особых успехов – особенно дерзкую Хелес, которая требовала автономности, но не предоставила ничего, кроме подозрений.
– Господин по имени Фарасси недавно стал тором – якобы после того, как заключил выгодную сделку с неким пиратом с Разбросанных островов. Пендраго, человек из Скола, известный душекрад из… э-э… района Давар. Еще есть Беррикс Бледный, известный разбойник и душекрад из Куары. Некоторые из моих дознавателей даже предполагают, что в этом замешан Консорциум – группа торговцев, которая управляет шахтами в пустыне. Возможно, он решил побороться за власть.
Лицо Итейна не дрогнуло. Он просто выжидающе смотрел на Ребена. Камерарий схватил со стола еще несколько свитков.
– Э-э… У нас есть некий Астарти с Белого Берега. И Боран Темса. Из района Бес. Всего пару недель назад он из владельца таверны превратился в тора, хотя никто не понимает – как и почему. Он торговец душами, это очевидно – и, возможно, душекрад. Об этом сообщает дознаватель Хелес. Она – одна из моих лучших работников. Это все.
– Это все, – отозвался Итейн.
Это было утверждение, а не вопрос.
Призрак принял задумчивый вид и наклонился над столом, чтоб взглянуть на свитки. Ребен вжался в кресло, чувствуя, что утопает в высокой спинке, и постарался скрыть тот факт, что он кусает губы от страха.
Итейн хмыкнул.
– В общем, все это не сильно впечатляет.
Ребен махнул рукой в сторону свитков; его оскорбляла сама мысль о том, что его отчитывает слуга-тень, даже принадлежащий принцессе.
– Я делаю все, что могу!
Итейн поднял бровь и с сомнением посмотрел на Ребена.
– Позволь помочь тебе. Вот этот Боран Темса – тупик. Твой Хелес…
– Она – женщина.
– Твоя женщина по имени Хелес ошиблась.
– Она редко ошибается – если вообще ошибается.
Призрак покачал головой.
– Темса – дальний родственник рода Ренала. Дальний, дальний родич, но тем не менее Игла про него знает. Он торгует душами, но не крадет их. Забудь про него. Потрать свои ресурсы на что-то более полезное – например, на этого Астарти или на Беррикса.
– Я доверяю Хелес…
– А будущая императрица – нет, и, если честно, она недовольна отсутствием результатов, несмотря на то, что выдала тебе серебро и призраков. Удвой усилия и поймай эту дерзкую сволочь, пока она не набралась храбрости, чтобы напасть на тебя.
Ребен почувствовал, что его щеки залило холодом и что кровь утекает из них, словно вода в сточную канаву.
– Это ее приказ или твой, тень?
– Ее. Я передаю его дословно.
Подмигнув Ребену, Итейн постучал костяшками пальцами по столу и ушел.
Когда за призраком хлопнула дверь, камерарий обмяк, думая о том, какая ведьма или бельдам прокляла его в этот день. Он положил голову на ладони, и по его рукам потекли струйки пота.
Неспешно, широким шагом Итейн вышел из кабинета и почувствовал, как поток сухого воздуха обдувает его голубые пары, заставляя их завиваться вокруг швов костюма. «Почувствовал бы мой нос затхлые запахи папируса и чернил, ароматы бесконечных башен, сложенных из папок и исков?» – подумал Итейн.
По пути к выходу он прошел через один из сводчатых залов и наклонился, чтобы посмотреть на горы свитков. На самом нижнем уровне этого странного леса, освещенного редкими лучами солнца, писцы и прокторы усердно трудились, бегали от одной башни бумаг к другой, не переставая что-то писать. Почему-то ему было приятно, что в этой толпе нет ни одного сияющего голубого пятна. В залах Палаты полужизни не работали. Заниматься их делами доверяли только людям.
Итейн добрался до огромного крытого двора Палаты, где собрались одетые в черное татуированные прокторы, когда услышал слишком хорошо знакомый голос:
– Клянусь своей смертью, это же Итейн Талин.
Он остановился.
– Просвещенная сестра Лирия. И, полагаю, еще и сестра Яридин?
Итейн со вздохом повернулся и увидел, что у него за спиной стояли две тени. Они были в длинных одеждах с капюшонами, но не в алых, как обычно, а в ржаво-коричневых.
– Как вы вошли сюда?! – резким тоном спросил он. – Членам Культа Сеша запрещено появляться в центральных районах.
Лирия улыбнулась беззубым ртом.
– Похоже, что мы больше не интересуем ни гвардию, ни Палату Кодекса, ни даже новых солдат Сизин – ну, то есть пока в городе действует убийца.
Итейн скрестил руки на груди, стараясь не смотреть в сияющие глаза сестер. Он перевел взгляд на длинные очереди, которые сплетались в круто закрученные геометрические узоры между дверями и волноломом из слоновой кости и мрамора. За столами сидели люди, у которых, похоже, было только одно дело – с глубокомысленным видом качать головой.
Как сестрам удалось пройти сюда без очереди?
– Кто вас впустил? – спросил он.
– Уж ты-то должен знать, что в городе есть люди, которые нам сочувствуют, – ответила Лирия.
Итейн не стал даже думать об этом, чтобы окончательно не сойти с ума.
– Что вам вообще понадобилось в Палате? Хотите снова добиться благосклонности монарха? Пожалуй, прикажу проктору вытащить вас отсюда – просто чтобы полюбоваться на ваши лица.
– Но ты обещал, что будешь предан нам – в обмен на предоставленные сведения, – возразила Лирия.
Ее голос звучал приглушенно, словно чешуя, скользящая по песку.
– Ничего я не… – Итейн прикуси губу.
До сих пор. Спустя столько лет. Он вспомнил их разговор в тени зданий банков. Вспомнил сделку, которую он заключил, о которой он совсем забыл.
– Что вы здесь делаете?
Лирия обошла вокруг Итейна, разглядывая его так, словно собиралась на него залезть.
– У нас назначена встреча.
– Мы хотим предъявить иск, – вставила Яридин. – Этот хаос затронул и нас. Злодеи воспользовались хаосом, чтобы похитить нескольких наших свободных братьев.
– Какая жалость, – хохотнул Итейн. – Удивительно, что Культ Сеша не разобрался с этим делом самостоятельно.
– Церковь, – поправила его Яридин. – И перед властью Кодекса мы склоняемся так же низко, как и перед Сешем. Наступило новое время, Итейн. И мы, в отличие от тебя, меняемся вместе с ним.
– Неужели?
Лирия заговорила снова.
– Золотое перо никогда не было тебе к лицу, брат.
– А вот свобода очень тебе пойдет, – добавила Яридин, многозначительно подняв голубую бровь.
Итейн презрительно посмотрел на них.
– Но за это мне придется надеть ваши алые тряпки? – спросил он. – Это со мной уже было. Я предан – но не вам. Давайте попытайтесь это изменить. – Он похлопал по рукояти меча. – Свобода? Ха. Вы не торопитесь извлечь мою половину монеты из королевского хранилища.
Лирия погрозила ему пальцем.
– Хм… Увы, нас ждут дела. А тебя наверняка ждет Сизин.
– Наверняка она поглощена расследованием всех этих убийств, – снова вставила Яридин. – Доброго тебе дня.
Они направились к лабиринту коридоров, который уходил прочь от внутреннего дворика. Итейн смотрел им вслед, пока они не растворились в толпе. Именно в такие минуты он жалел о том, что у него нет слюны, которой можно украсить землю.
Широким шагом выйдя в утро, которое придушила дымка проходящей мимо песчаной бури, Итейн направился на запад, к темной тени Небесной Иглы. Ее сверкающая верхушка пробивала сумрак там, где желтые и оранжевые слои протекали в чистую синеву. Итейн вдруг понял, что не может отвести от нее взгляд. На ближайшем перекрестке он свернул и подошел к черному как смоль, окованному железом экипажу. Этот экипаж был окружен двойным кольцом копейщиков, отчего он стал похож на морского ежа.
Итейн жестом приказал им отойти, и перед ним появился узкий коридор, ведущий к дверце экипажа. Он чуть приоткрыл ее – настолько, чтобы видеть лицо Сизин в золотистой вуали. Ее прищуренные глаза вопросительно посмотрели на него.
– Наш добрый камерарий подозревает Темсу, но я убедил его в том, что по этому следу идти не надо. Один пронырливый дознаватель что-то пронюхал, но Ребен оставит Темсу в покое и займется каким-нибудь другим злодеем.
– Отлично.
– Я знаю, вы дали Темсе список имен, а в остальном предоставили ему свободу действий, но шесть торов, девять тал, серек, судья и дюжина аристократов? Он просто бешеный. Что мы…
– Еще что-нибудь? – прервала его Сизин.
Итейн оглянулся; бастионы Палаты Кодекса возвышались так, словно стоящие рядом дома решили пасть ниц перед зданием Палаты. Он вспомнил про двух призраков в алой одежде.
– Нет, ничего. Если не считать того, что Ребен вот-вот лопнет. Надеюсь, вам не придется однажды заплатить за оказанное на него давление – и вас не укусит пес, которого вы спустили с цепи.
Сизин нахмурилась.
– Я заменю обоих, как только взойду на трон.
– Разумеется, Ваша царственность. – Итейну едва удавалось скрыть свое нетерпение. Если бы у него по-прежнему был мозг, все эти интриги вызвали бы у него жуткую боль. – Разумеется.
Он раскрыл дверь пошире, чтобы забраться в повозку, но Сизин выставила ногу в серебристых кружевах, преграждая ему путь.
– Ты можешь идти домой пешком, – сказал она. – Свободен.
Итейн выдавил из себя улыбку. Сизин захлопнула дверь, стукнула кулаком по деревянной спинке сиденья, и экипаж медленно поехал прочь. Солдаты побежали рядом с ним, и лязг их брони был слышен даже после того, как они скрылись из виду.
– Свободен, – прошептал Итейн, вздернув губу.
Сто лет, проведенные в рабстве, не ослабили его стремления к свободе. Они разжигали его мечту о ней, словно солнце пустыни воспламеняло Дюнные равнины – день за днем, до тех пор, пока все живое не склонялось перед жарой.
Ребен почти перестал потеть, когда в дверь снова постучали.
– Что там еще? – завопил он.
Он уже охрип, ругая себя, – а также все, что связано с королевской семьей.
В дверь снова заглянула женщина-писец.
– У вас назначена встреча.
– Почему я никогда не вижу список этих встреч?
Женщина распахнула дверь, за которой показались две худые фигуры в ржаво-коричневых одеждах.
Камерарий сел прямее и нахмурился.
– Что они здесь делают?
– Просвещенные сестры Лирия и Яридин…
– Я знаю, кто они! Я спрашиваю, что они делают здесь, в центре города! Веди сюда прокторов!
– Мы ненадолго, камерарий Ребен, – вставила Лирия. Ее голос легко полетел по огромному, отделанному мрамором кабинету.
Женщина-писец посмотрела на посетительниц, затем на своего начальника и пожала плечами. Всхлипнув, она скрылась за дверью.
– Женщина, я хочу увидеть свой журнал! – заорал ей вслед камерарий.
Ответом ему была тишина. Ребен закричал снова.
– Прокторы! Дознаватели!
Он умолк. Устало вздохнув и сдвинув брови, Ребен жестом приказал теням подойти. Они беззвучно подплыли к его столу.
Ребен ткнул пальцем в обеих.
– У вас несколько секунд, прежде чем я прикажу прокторам выставить вас отсюда! Приказы императора Фаразара по-прежнему запрещают вам находиться в радиусе двадцати улиц от здания палаты!
Сестры заговорили по очереди.
– Мы пришли с добрыми намерениями.
– Вмешиваться в твои дела мы не будем.
– Что прошло, то в прошлом.
– Мы не желаем зла ни городу, ни императору Фаразару, ни его семье, ни палате.
– Ни тебе, камерарий.
– Вот чем мы отличаемся от других.
– Прекратите! – завопил Ребен, выставив ладони вперед. – Говорите начистоту, сестры. Хватит с меня загадок на сегодня.
Яридин уперлась руками в стол. Ребен заметил, как полированное дерево запотело от прикосновения холодной кожи.
– В этом городе есть опухоль. Душекрад, который смелее всех. Убийца богатых торов, тал, сереков и… судей.
– Он режет жертв в их собственных башнях, повергая город в панику. До нас дошли слухи, мы слышали испуганный шепот, – добавила Лирия. – Город идет по осколкам стекла.
– Думаете, я этого не знаю? Вы пришли, чтобы просто помучить меня?
– Мы хотим помочь, – сказала Лирия.
Ребен потер нос.
– Почему? Почему вы хотите помочь?
– Наша церковь… – Лирия помолчала, давая камерарию возможность фыркнуть. – Наша церковь твердо намерена вернуть Араксу его былую славу. Вот почему недавно мы открыли свои двери не только для мертвых, но и для живых. Это поможет нам смыть преступность с наших улиц.
– И тогда они не будут залиты кровью.
Ребен поднял руки к сводчатому потолку. На секунду ему захотелось, чтобы потолок обрушился и положил конец этому отвратительному дню. Сначала убийство Гхора, затем этот гад Итейн, а теперь еще и эти отщепенцы.
– Восхитительно! Да ведь об этом мечтает каждый город! Ну давайте, поделитесь своей великой тайной. Что это за волшебное решение, которое не нашли тридцать поколений камерариев и дознавателей? И помните: если план хоть как-то затрагивает правителя, я вышвырну вас на улицу!
Яридин улыбнулась.
– Позволь нам помочь тебе охранять улицы.
– У нас много теней, которые получили свободу, служа в Палате военной мощи.
– Они уже помогают поддерживать безопасность на Просторах.
Об этом камерарий слышал впервые. Неприятная новость.
– Что за бред… – прохрипел он. – Император никогда этого не допустит.
Лирия покачала головой.
– Мы не собираемся вмешиваться.
– Мы будем выполнять все твои приказы.
– Ты сможешь распоряжаться нашими ресурсами. И император тоже.
Ребен поднял руки, призывая их к тишине. В его висках уже стучал пульс, предвещая новый приступ головной боли.
– Я…
Он посмотрел на свитки, все еще развернутые у него на столе; написанные на них имена четко выделялись на белом папирусе. Яридин проследила за его взглядом и прочла их.
– Некоторых из этих людей – Беррикса, Астарти, Фарасси – мы знаем, – сказала она. – Мы уже давно за ними следим.
Рука Ребена застыла в воздухе; он не мог решить – то ли сдвинуть свитки на свою часть стола, то ли смахнуть их на пол.
– Зачем? Какое вам до них дело?
– Мы всегда торгуем сведениями.
– Ради блага нашего города, камерарий.
– Ради блага нашего города, – повторил Ребен, но, к своему стыду, сейчас он думал только о себе.
Яридин наклонилась к нему.
– Жаль, что так вышло с Гхором. Но в каком-то смысле его смерть, возможно, принесет пользу не только его убийце.
– Семя перемен.
Камерарий прижал пальцы к больному лбу, думая, прикидывая, пытаясь протянуть нить от причины к следствию – так, как он делал, когда был молодым дознавателем. В таком состоянии он пребывал довольно долго, пока тишина не стала тяжелой и неуютной, пока холод сестер не растекся по столу.
Стиснув губы, Ребен поднял взгляд.
– Сколько теней вы можете предложить?
Сестры улыбнулись.
Целый час уже прошел с тех пор, как так называемые просвещенные сестры покинули кабинет Ребена, однако он так и не мог встать из-за стола.
Пакт. Он заключил пакт с долбаным Культом Сеша. Без каких-либо указаний от императора Фаразара или будущей императрицы. Он даже не посоветовался ни с кем из судей. Слова потекли из его рта, словно рвотные массы у того, кто выпил слишком много пива. С какой стороны ни посмотри, это была хорошая сделка; Араксу она ничего не стоила, а вот ему, Ребену, она давала тысячи теней. И сведения. Однако это не помешало тишине целый час осуждать его.
Дрожащий, мокрый от пота, Ребен наконец-то сумел встать на ноги, однако стук в дверь заставил его снова рухнуть в кресло.
– ЧТО ТАМ ЕЩЕ?! – завизжал он. – Я же сказал – никого не принимать!
Дверь резко распахнулась, и в комнату вошла разгневанная дознаватель Хелес. В ее глазах сверкали молнии. Даже татуировки, которые кружились на ее шее и просвечивали через короткую прическу, казались темнее обычного. У нее за спиной переминалась женщина-писец, совершенно бесполезная.
Ребен вжался в кресло, уже закрывая лицо ладонью.
– Камерарий Ребен! – рявкнула Хелес, стукнув кулаками по столу. Она потыкала в сложенные на столе свитки. – Почему мне ничего не сообщили про мой отчет?
Ее дерзость почти заставила его собраться с силами и устроить ей такой разнос, какой она не получала за все время службы. Но вместо этого он заговорил умирающим голосом:
– Какой именно отчет, дознаватель Хелес?
– Тот, который посвящен Борану Темсе. Тору Борану Темсе, хотя меня и тошнит от этого слова. Мне нужны люди, которые займутся им, и как можно скорее. Вы лучше всех остальных знаете, что я была не в восторге от Гхора, но все-таки он – один из нас. Я верю, что в этом деле замешан Темса. И, возможно, он в сговоре со старой тал Хорикс.
Для Ребена наступил неловкий момент, и, чтобы скрыть смущение, он принялся разглаживать складки на одежде. Подлокотники его кресла словно превратились в челюсти тисков – Культ и Корона, а Хелес заставляла их медленно сближаться.
– Нет, – прошептал он.
Глаза Хелес стали огромным, словно блюдца.
– Что значит нет…
– Хелес, я сказал «нет»! – завопил он. – Темса – не тот, кто нам нужен. Ты ошиблась. Ищи кого-нибудь другого.
Дознаватель Хелес помолчала, тщательно взвешивая свои слова. Ребен томился в тишине, пытаясь не сломаться под ее осуждающим взглядом.
– Двенадцать лет, – сказала она. – Я хоть раз ошиблась за эти двенадцать лет?
– Пару раз…
– Когда?
– Ну ладно, никогда. Но все когда-то бывает в первый раз. – Ребен начал собирать свитки. – Мне жаль, дознаватель Хелес, но это приказ.
Хелес так сильно наклонилась над столом, что Ребен ощутил жар ее дыхания. Он был не более приятным, чем холод сестер.
– Камерарий, вы обещали мне автономию. И сейчас не самое подходящее время, чтобы меня поиметь.
Ребен встал.
– Времена меняются, дознаватель. Ты должна меняться вместе с ними – так же, как меняюсь я.
Хелес рассмеялась; Ребен никогда не слышал более невеселого смеха – сурового и резкого, словно удар кнутом. Ребен вздрогнул.
– Ладно, – буркнула она, кипя от ненависти. – Искать кого-то другого? Я так и сделаю.
Зарычав, словно дикий зверь, Хелес выскочила в коридор. Дверью она хлопнула так, что оторвала ручку начисто и, скорее всего, заперла Ребена в его собственном кабинете.
Застонав, Ребен упал в кресло, вцепился в волосы и тянул до тех пор, пока не взревел от боли.
Тысяча лет – достаточное время для того, чтобы легенды изменились, и неудивительно, что в большинстве аркийских легенд участвуют призраки. В каменоломнях рассказывают истории о фантомах, о призрачных дюнных драконах и гигантских антилопах. Есть истории о призраках, которые превращаются в волков и существ, похожих на летучих мышей; есть легенды о тенях, от крика которых раскалываются стекла. Есть даже истории о призраках, способных проходить сквозь стены, или, что еще хуже, проникать в живое тело. Хотя Догматы не допускают разных толкований, в народе, должно быть, глубоко укоренился страх того, что среди людей разгуливают мертвецы. И этот страх невольно проникает в их мифы.
В камере, в которой места было не больше, чем под мышкой, я чувствовал себя словно обезьяна, которую привезли в зоопарке, чтобы посетители могли поглазеть и посмеяться над ней. Только здесь посетители не смеялись, а у меня не было дерьма, которое можно в них бросить.
Будь проклято мое бесплотное тело.
Сегодня меня навестили четыре раза. Один раз пришел Темса: он решил проверить, действительно ли его трофей находится на месте. Два раза заходил Даниб – как всегда, бесстрастный и скучный. И вдобавок ко мне заглянул еще один призрак, но ему сразу приказали проваливать, и за этими словами последовал грохот упавшего подноса.
Результат моих блужданий по камере был четко виден – на слое пыли на полу появилась тонкая «восьмерка» внутри круга. Теперь же я не отходил от жалкого подобия окна и, прижав лицо к решетке, смотрел на оживленную улицу, скрытую за клубами пыли.
По крайней мере, я мог слегка развлечься, наблюдая за прохожими. Я шевелил губами, повторяя выкрики ближайшего торговца, который нахваливал свой сомнительный товар и излагал сложные условия скидок. Все его слова я уже выучил наизусть.
– Четыре апельсина или жукофрукт за один дебен, или шесть и яблоко за два! Покупайте лимоны! Лучшие лимоны по эту сторону Разбросанных островов! В этом районе только я продаю гранатовый сок гекатами!
Еще тут был кузнец, и он отличался тем, что в перерывах между закалкой стали он ковал в ритме галопа. Я услышал, как на противоположной стороне улицы зашипела еще одна раскаленная добела подкова. Я даже научился отличать повозки разных курьеров и торговцев. Несколько призраков, которые ходили с поручениями по одному и тому же маршруту, начали смотреть мне в глаза. Повозки целый день то въезжали в «Ржавую плиту», то выезжали из нее – в основном выезжали, и, скорее всего, направлялись на рынки душ. Я мало что знал о стандартах Аракса, но Темса – как сказал бы мой старый хозяин Добен – видимо, взял немалый улов.
Голубые ноги в золотом шитье прошли мимо, бросив в лицо немного песка и кусок навоза.
Снова она.
Одна женщина-призрак целый день нарезала круги по людному перекрестку, и ее путь пролегал мимо моей решетки. Она была одета в побитые молью шелка и посыпана белой пудрой. Она взмахивала своими светящимися волосами при виде любого мужчины, у которого хватало серебра, чтобы оплатить ее услуги. Я не видел, чтобы ей хотя бы раз повезло, и теперь она задвигалась быстрее; ее улыбка стала более напряженной, а в глазах загорелся безумный огонь.
Я ей не сочувствовал. Нет, не из-за отвращения к ее ремеслу – каждому из нас надо как-то зарабатывать на жизнь. Я просто ненавидел ее за то, что она снаружи, а я – нет.
Часы тянулись один за другим, тени начали удлиняться, и я заметил, что массы людей на улицах меняются. Те, у кого было место в своем доме или таверне, – в основном живые, – спешили туда. Мертвые медлили, растягивая последние минуты дня, прежде чем вернуться к своим хозяевам. Я увидел одного призрака в одной набедренной повязке; он толкал тачку, наполненную сломанными тростниковыми клетками для птиц. Она, должно быть, была совсем легкой, даже для новой полужизни, однако мне пришлось щуриться, чтобы увидеть, крутятся ли ее колеса.
Острая тень соседнего здания почти проглотила мое окно, когда люк, лязгнув, открылся. Очевидно, настало время очередного осмотра. Я молча сделал ставку – и немедленно проиграл ее, увидев нахмуренное лицо и глаза-бусины.
– Добрый вечер, Темса, – приветствовал я его, скрещивая руки на груди.
Он не стал открывать дверь, и поэтому его слова частично заглушил металл.
– Завтра тебя переведут в другое место.
Я подошел поближе к двери – главным образом для того, чтобы продемонстрировать ему свое безразличие.
– В твое новое обиталище?
– Если в Крассе так называют башню, то да.
– Я знал, что человек с таким самолюбием не сможет долго находиться в этой таверне, и даже самых глубоких подвалов тебе не хватит.
Темса прищурился.
– Пожалуй, соглашусь, ведь твое самолюбие едва помещается в этой камере.
– Ты пришел, чтобы состязаться в остроумии, или…
Черно-серебристый клинок Острого ударился о дверь.
– Привет, Келтро.
Его голос – металлический, как и всегда, – четко звучал в моем сознании.
– Этот меч… Где ты его взял?
– Украл у Баска.
– А он где взял?
– Откуда я знаю?
– Он любил хвастаться, притом долго и громко, – бросил Темса. – Что ты знаешь про меч?
Я сделал вид, будто задумался.
– Что он охрененно острый.
– Я уже несколько раз ему это доказал, – вставил Острый.
– Еще что-нибудь? Про какое-нибудь проклятие Баск не упоминал? Про душу-клинок не говорил?
– Проклятие?
– Что-то вроде заклинания на мече, – раздраженно ответил Темса.
Я скорчил гримасу.
– Что ты там с ним делаешь? – спросил я – скорее у меча, чем у Темсы.
Темса, похоже, закипел от гнева. Песок у моих ног потемнел от капель слюны.
– Тупой вопрос! Что можно делать с мечом?
– Я шепчу ему по ночам. Вот так.
Темса яростно заковырял в ухе.
– Эта штука проклята, точно тебе говорю! Если что-то знаешь про меч, говори!
– Баск ничего про него не говорил, честно. – Я поднял руки вверх.
– В основном – поэзию. Время от времени оскорбляю его.
Мне скучно.
Я был готов обнять этот меч.
– Тьфу!
Тор с силой захлопнул люк. Улыбаясь, я слушал, как он яростно топает по коридору, и едва не рассмеялся, когда раздался звук удара и вопль охранника. Я вернулся к решетке – смотреть, как небо покрывается синяками и чернеет, словно глаза кулачного бойца.
В песках пустыни закат налетал быстро. Как только солнце скрылось за вершинами из стали, кирпича и стекла, жара начала спадать. Когда огненное сияние солнца потускнело, оставив за собой красно-лиловые волны, в городе вспыхнули искры ламп и факелов. Призраки в капюшонах двинулись вокруг «Плиты», зажигая фонари, которые залили мою улицу жидким золотом. Высунув руки из окна, я чувствовал их тепло, но они не согрели меня. Один из стражников, которые сопровождали призраков, был настолько любезен, что пинком отправил мою руку обратно в камеру. Уже второй раз за день я пожалел о том, что у меня нет какашек, которые можно бросать. Я бы закидал ими половину людей Темсы.
Я снова начал расхаживать по камере. Хотя мускулы не могли оценить мои усилия, это мог сделать разум. Шарканье создавало ритм, под который я мог справиться с раздражением и разобраться со своими мыслями. Это помогало мне побороть сомнения и нетерпение – основные недостатки, которые мешали мне действовать по плану и ждать, когда Темса утратит бдительность.
Стоило воздать должное Острому: меч страшно раздражал не только меня. Возможно, в тот день на меня подействовали скука или молчание, но я вдруг понял, что мне не хватает моего сокамерника и его проделок.
На нем действительно лежало заклятие, и я задумался о том, какую еще магию никситы создавали из душ, металла и тел животных, потакая последним веяниям моды Аракса. То есть пока им не запретили это делать.
Я слышал про часы, которые выкрикивали время. До меня доходили истории о статуях, которые оживали благодаря душам призраков. Однажды я даже украл короткое копье, которое почти всегда попадало во врага после броска. Сколько душ погибло или оказалось в заточении просто для того, чтобы позабавить живых? Эта тема словно находилась за закрытой дверью, и я – вор – хотел ее открыть. Хотя бы из любопытства.
Уже настала ночь, когда о своем появлении объявил последний посетитель.
Когда луна расположилась между двумя высокими шпилями, которые я мог увидеть, вывернув голову, охранники сменились. Они, как обычно, негромко разговаривали – об определенных девушках из таверны, о раздраженном Темсе и тому подобном. Я услышал звуки удаляющихся шагов. Скрип табурета сообщил мне о том, что новый солдат устал. Я слышал, как он бормочет себе под нос, жалуется на что-то пустому коридору. Потом он придумал себе игру – бросать в стену ореховые скорлупки или что-то в этом роде.
Вдруг раздался глухой удар, затем еще один, первый – где-то в коридоре, второй – рядом с моей дверью. Я забился в угол.
Ожидание заставило тени вырасти, и каждый звук снаружи превратился в шум. Звякнули ключи, и чья-то рука заглушила их. Затем они заскрежетали в моей двери, и она распахнулась. Свет, который потек в мою камеру, имел слабый голубой оттенок.
– Келтро? Келтро Базальт? – прошипел незнакомый голос.
Я решил ответить, когда он заглянет в камеру, однако вместо его головы показалась дубинка с шипами, так что я прикусил язык. Затем я увидел худощавого бородатого призрака. Он был в черной кожаной одежде с капюшоном на голове, но босой.
– Я здесь, – ответил я, сгорая от любопытства. – А кто мной интересуется?
Белые глаза посмотрели на меня.
– Вдова Хорикс.
Я уже это понял, однако данная ситуация требовала шуток. Именно так я обычно поступаю, когда сталкиваюсь с сюрпризами. Одеяло из юмора всегда смягчает их острые края.
– Хорикс? С тех пор как мы виделись в последний раз, ты потолстела, стала мужчиной и умерла.
Он решительно направился ко мне.
– Я Мелебер Крейл, и если ты хочешь выбраться отсюда, тогда заткни пасть и иди со мной. Меня прислала вдова Хорикс.
Темса не из тех людей, кто любит розыгрыши. Это не игра. Я понял, что глаза Крейла горят от нетерпения. Он рисковал не меньше, чем я, а может, даже больше – если учесть, что на его шее висела цепь с белым пером. Нет, я не жаловался; более того, я, возможно, даже ухмыльнулся, выходя вслед за ним из камеры. Наконец-то! Не зря я поверил старой кошелке. Решение само пришло ко мне. На хер Темсу. На хер мертвых богов.
Я споткнулся об охранника, который лежал ничком на полу в луже собственной крови.
– Кто ты? – спросил я у своего спасителя.
– Я дух.
– Кто?
– У вас в Крассе их нет? Пожалуй, стоит перебраться туда. Там я сколочу состояние, – прошипел он. – Нас нанимают богачи. Поручают нам дела, которые может провернуть только мертвец.
Он остановил меня у поворота и выглянул вперед. Сверху доносились голоса и звуки шагов, а где-то внизу лязгали двери клеток.
– Если ты в чем-то хорош…
– Не делай это бесплатно, – закончил за меня Крейл.
Я схватил его за плечо.
– Стой. Мне нужен мой меч.
– Какой меч?
– Это… особый меч. Фамильная реликвия. Я обещал ему… себе, что возьму его с собой.
Крейл недоуменно посмотрел на меня.
– Где он? – резко спросил он.
– На поясе Темсы…
Я почувствовал укол этой штуки, которую называют «чувство вины». Для меня это все еще было в новинку. Я столько раз нарушал данное мной слово, что уже и не помнил, что такое «сдержать обещание», но сейчас, когда я снова собирался обмануть чужие надежды, я грыз себе ногти, словно школьник.
– Это невозможно. Я даже не знаю, сумею ли я тебя отсюда вытащить. Тебе придется вернуться за ним.
– Нет, я должен забрать его сейчас.
– Очень жаль, – оскалился Крейл. – Но на карту поставлены и мои пары. Если я не приведу тебя, Хорикс перережет мне глотку медным ножом. Будь это хоть меч самого императора, мне плевать. Мы уходим.
– Нет.
Он прижал ладони к моей груди и толкнул меня назад – в ту сторону, откуда мы пришли.
– Ладно, тогда возвращайся в камеру!
– Нет… подожди.
Он сурово посмотрел на меня. В его глазах пылал огонь. Он ждал, посмею ли я ослушаться.
– Ладно, – прорычал я, утешая себя тем, что я хотя бы попытался что-то сделать.
Мы осмотрели коридор: он был пуст, если не считать двух людей в черном, которые стояли в его конце.
– Другой выход есть? – спросил я.
– Их мало, и каждый хуже этого. Темса, похоже, начал войну против всего города. Он не дурак. Вперед!
Держа его плащ перед нами и прячась в тенях, мы прошли половину коридора; наши босые призрачные ноги ступали по камням почти бесшумно. Вот оно, преимущество призрака – ты можешь подкрадываться практически незаметно.
Крейл достал железную монету и бросил ее в лестничный колодец, который уходил в утробу «Плиты».
– Что за херня? – хором зарычали охранники.
Когда они пошли выяснять, в чем дело, Крейл протащил меня мимо них и повел вверх по другой лестнице.
На этот раз плащ нам не помог: один из охранников заметил голубую вспышку.
– Я только что… Эй!
– Келтро, беги! – прошипел Крейл, толкая меня вперед.
Он ненадолго задержался, чтобы врезать охраннику дубинкой по голове; мозги размазались по стене. Один удар ногой, и тело охранника покатилось вниз и врезалось в его напарника.
Не успел я пройти и три шага, а дух уже догнал меня. Может, свобода делает тебя более живым? Я решил, что когда-нибудь выясню это. Тем временем я отчаянно топал по каменному полу, пытаясь не отстать от Крейла.
– Налево! – крикнул Крейл, когда из-за поворота появилась еще одна фигура. – Направо и вверх!
Под нами снова полетели ступеньки. Я представил себе, что уже чувствую вкус ночного воздуха, который ждал нас впереди. Дверь таверны пропустила нас, на миг залив светом и шумом. Я слышал, как топают, лязгая броней, наши преследователи. Крейл тоже это услышал и потянул меня за собой по новым коридорам.
Арку он заметил первым и подтолкнул меня в ее сторону. Ее освещали две жаровни. В арке стоял одинокий стражник, и еще двое находились между ним и нами. Крейл поднял дубинку.
– Вот срань! – буркнул он.
Когда Крейл уложил первого солдата, я почувствовал, как моя недолгая надежда разбилась, упав в яму гнева. Я перепрыгнул через тело и каким-то образом успел полюбоваться вмятиной, которую дубинка Крейла оставила в его черепе. Узкий промежуток из камня и стали наполнился криками, сжимавшими сияющую дверь еще крепче. Я потянулся к ней на бегу; мое лицо исказилось в безмолвном крике.
Чьи-то руки потянулись к моим плечам, но пальцы, на которых не было меди, не могли схватить меня, и я помчался дальше. Крейл от меня не отставал. Один из охранников вцепился в его плащ, но призрак изящным движением скинул плащ, одновременно вырубив врага.
– Еще немного – и мы на улице! – крикнул он, почти задыхаясь.
Я разглядел в его широко раскрытых глазах что-то похожее на тревогу. Он был не похож на человека, который привык к поражениям, а коридор, залитый кровью и заваленный бездыханными телами, был воплощением провала.
Крики привлекли внимание охранников, стоявших снаружи. Я видел, как один из них заглянул в арку, перекрыв мне путь. Я бросился на него, когда он забежал в арку, выставив вперед копье. Дубинка Крейла отвела оружие в сторону, и я влетел в солдата.
Не знаю, что сыграло свою роль – мое отчаянное желание освободиться, или это произошло случайно, – но я в буквальном смысле влетел в солдата.
Я мгновенно почувствовал, как мой холод тонет в тепле его тела, но я все-таки продолжал падать, уже затылком назад. Я врезался в стену и почувствовал, как спину пронзила тупая боль. Я попытался сделать вдох, но не смог. Что-то обжигало мою кожу, словно мою кольчугу только что вытащили из кузницы.
Мою кольчугу?
Я слишком поздно понял, где нахожусь, и вселение сорвалось – лопнуло, словно измочаленная веревка. Я вырвался из тела охранника, и за то короткое время, пока мне удавалось сохранять равновесие, я успел заметить потрясенное лицо Крейла. Оно застыло; как и его остальное тело; Крейл замер, подняв дубинку над сжавшимся от страха охранником.
Из-за своей нерешительности дух лишился ног.
Когда я врезался в стену, где-то на периферии моего поля зрения кто-то взмахнул огромным мечом. Я увидел две вспышки белого света: клинок прошел через бедра Крейла, превратив все, что находилось ниже, в голубой дым. Крейл растянулся на полу, визжа от боли. На меня хлынуло голубое сияние: Даниб Железная Челюсть выбрался из ниши, словно тролль из пещеры. Он не надел броню, и голый торс напоминал горную гряду, покрытую шрамами. Сегодня вечером он был в кольчужной юбке, а на голове сидел рогатый шлем.
Не говоря ни слова, он прижал острие меча к камню рядом с моей головой.
– Я… – Это было все, что я сумел из себя выдавить.
Охранник, в которого я ненадолго вселился, начал приходить в себя и задергался, словно в его одежде и кольчуге поселились пауки. Его слова превратились в один поток испуганных воплей.
– Какогохера! Какогохера!
Я поморщился, когда меч взлетел по дуге от пола и поцарапал мою щеку, а затем разрубил грудь охранника надвое. Сталь с жутким хрустом прошла сквозь железные кольца и грудину, и охранник вылетел на улицу. Коридор быстро наполнился солдатами. Они смотрели на нас с недоумением и страхом. Даниб приветствовал их рычанием, не опуская меч. Он указал на половину призрака, а затем ткнул рукой вверх.
– Парни, вперед! – скомандовал какой-то самопровозглашенный командир.
Руки в перчатках потянулись к Крейлу, и его потащили по лужам крови; за ним тянулся еле заметный след. Его внимание было поглощено отрубленными ногами, но, когда наши взгляды все-таки встретились, в его глазах я увидел только ненависть.
Я лежал, залитый свечением Даниба, и ждал, а охранники тем временем уносили тела. На этот раз я не мог придумать ни остроумную фразу, ни оскорбление, но себя я проклинал на все лады. Мне следовало это предвидеть. Нужно было рискнуть. Я не должен был медлить. Я обрушил на самого себя поток обвинений.
Говорят, что взгляд назад – прекрасная штука, но, по-моему, это уродливая тварь, почти такая же мерзкая, как и его дочь – сожаление. Жизнь состоит из множества дорог, и судьба жестоко шутит над нами, заставляя выбрать только одну из них и двигаться по ней только вперед. Сожаление – сука, которая идет вслед за тобой и мостит золотом и блестками дороги, которые ты не выбрал.
От этих мыслей меня спас Даниб: он схватил меня за горло и поставил на ноги. Легкость, с которой он это проделал, если честно, вызвала у меня зависть. Оказавшись на ногах, я начал отряхиваться. До меня доносился лязг брони, которая со скрежетом спускалась по лестнице, и шум таверны, которую отделяло от меня несколько стен. На улице собралась небольшая толпа, чтобы поглазеть на окровавленный, переломанный труп охранника.
Я уже собирался пошутить насчет непростых условий работы, когда Даниб подтолкнул меня вперед и практически понес по коридору. Будь у меня чуть меньше стыда, и я бы замахал ногами в воздухе и позволил бы нести себя за шею. Его пальцы даже моим холодным парам казались ледяными.
Он вынес меня наружу. Не вниз. Не вверх. Не к Темсе и не в подвалы. Наружу. Коридоры становились все уже, и наконец мы пришли в какое-то темное место, в котором был вырезан тонкий квадрат света.
– Что мы…
Зарычав, Даниб толкнул меня вперед и прижал к двери.
– Ну ладно, – буркнул я, прижатый к железным панелям.
Когда Даниб начал поворачивать ключи – всего их было три, меня ослепил свет. Слева от меня горела жаровня, освещая узкую улицу, на которой стояли два невысоких склада. Приземистые и с мертвенно-черными окнами, если не считать слабого голубого свечения. Из-за их стен доносился шум работы. А позади нас звучало пение и слышался звон бокалов.
Даниб повел меня вокруг таверны, а затем свернул в переулок, который шел на восток. По крайней мере, так сказала мне луна. За много ночей, когда я был вынужден сидеть без дела, я не раз наблюдал за ней, и теперь прекрасно изучил ее маршрут.
Призрак все еще толкал меня вперед, но по крайней мере отпустил мою шею, и я стер с себя холодное ощущение его пальцев. Одновременно я смотрел на стены каньона из песчаника, на подоконники и кровельные желоба. Небо превратилось в крапчатую полоску, и я двигался скорее по его пути, чем по переулку.
Вскоре мы вышли на ярко освещенные улицы и побрели сквозь толпу из бедно одетых людей и призраков. Когда Даниб переставал бить меня в спину перчатками словно тараном, я мог разглядеть базарные ряды. Призраки, как свободные, так и порабощенные, торговали самыми разными товарами. Мало кто из них предлагал пищу и напитки, но у них было в избытке безделушек, костюмов, свитков и книг. Здесь были горы книг.
Когда ты бессмертен, потратить вечность на чтение книг – не такая уж плохая идея. Я видел в ней смысл. Книги – по крайней мере хорошие – были дверями в другие вселенные, находящиеся за пределами нашего жалкого мира. Когда у меня появится свободное время, я, пожалуй, навещу этот ночной базар. То есть если сейчас Даниб не ведет меня на казнь.
– Темса будет недоволен, – предупредил я его, пытаясь избежать каких-либо непоправимых событий, которые он, возможно, запланировал для меня. – Умыкнуть в ночи его замочного мастера – не лучшая идея.
В ответ я получил лишь еще один толчок в спину, и мы свернули в очередной переулок. Он кружил по более оживленным кварталам, постепенно приближаясь к центру города. Наши с Данибом разговоры были обрывочными, односторонними. Я задавал Данибу вопросы о его прошлой жизни, интересовался, не натирает ли ему тело броня, спрашивал, тяжелый ли у него меч. Каждый раз он либо рычал, либо толкал меня в спину кулаком размером с окорок.
Я уже собирался спросить его о том, нравится ли ему служить маньяку, как вдруг его пальцы снова сжали мою шею, заставляя меня остановиться.
Костяшки узловатых голубых пальцев три раза стукнули в находящуюся рядом дверь. Пока мы ждали ответа, Даниб разглядывал меня через отверстия в шлеме. Я старался не смотреть в его белые глаза. Они были похожи на два холста, на которых можно нарисовать любую эмоцию. Возможно, именно в этом секрет Даниба, именно поэтому он смог так долго выживать рядом с таким человеком, как Темса. Ну и еще ему помогло то, что он размером с дом.
Я сфокусировал внимание на двери, но не нашел в ней ничего необычного, если не считать свежего слоя алой краски, латунной решетки. Кроме того, на ней не было ручки.
Каменная стена, в которой находилась дверь, ничем не отличалась от остальных. Да, она была высокой и уходила далеко в ночное небо…
Алая дверь.
Я вздрогнул – за долю секунды до того, как дверь со скрипом открылась и на пороге появились две женщины в красных одеждах – должно быть, сестры, потому что выглядели они почти одинаково. У обеих были бритые головы, закрытые капюшонами; обе смотрели так же бесстрастно, как и мой похититель.
Я не знал – то ли ухмыляться мне, то ли хмуриться. Этот город под завязку наполнен предательством, однако произошедшее все равно потрясло меня.
– Долбать-колотить! Даниб, значит, ты все-таки не за Темсу? – спросил я.
Не говоря ни слова, он вдавил меня в дверной косяк. Боли я не почувствовал, а лишь ощутил, что меня придавил чудовищный вес. Его огромные пальцы заткнули мне рот, и поэтому я мог только помахать рукой. Даниб наклонился, чтобы пошептаться с сестрами. Одна из них указала на меня.
– Брат, прошу тебя, отпусти его.
Даниб отпустил меня, и я застыл, уперев руки в колени, пытаясь проморгаться. Чья-то рука – меньше и мягче, чем у Даниба, – коснулась моего плеча, но я стряхнул ее.
– Клянусь своим посмертным светом! Келтро Базальт, полагаю? – спросила одна из женщин и поклонилась мне.
Я вытянулся во весь свой скромный рост и постарался втянуть в себя живот. Я даже обнажил свою рану на шее, вспомнив, что лишился платка – он утонул в море вместе с Фором.
– Ты правильно полагаешь. А я бьюсь об заклад, что вы из Культа Сеша.
– Неверно. Мы из Церкви Сеша, – ответила вторая женщина.
Я задумался. В моей груди – в том месте, где в прошлой жизни бешено колотилось бы сердце, возникло определенное напряжение. Неужели я нервничаю? Естественно, так всегда бывает, когда подозрительные личности приводят тебя в подозрительное место. Интересно ли мне выяснить, что происходит? Разумеется, ведь это Культ пришел ко мне, а не я к нему. Как обычно, я укрылся за щитом дерзости.
– Можно назвать дохлую козу живой, но от этого она не перестанет гнить.
Женщины улыбнулись и отступили во мрак за порогом.
– Зайдешь?
Даниб не понял, что это вопрос, и просто зашвырнул меня внутрь. Пока я поднимался, стряхивая воображаемую пыль с голых рук и бедер, дверь за мной захлопнулась. Я пожалел о том, что Темса не одел меня получше: он подарил мне лишь набедренную повязку и потрепанную холщовую безрукавку. Спрятать живот у меня никак не получалось.
Сестры уже сели за круглый стол, в центре которого находилось какое-то вращающееся устройство. В его широкой чаше были проделаны отверстия, помеченные цветными символами. Я заметил, что края стола покрыты золотом и серебром; он манил меня к себе, и я беспомощно, словно сорока, побрел в его сторону. По периметру просторной комнаты с низким потолком стояли другие столы. В густом мраке я заметил не доведенную до конца игру в бирюльки: ненадежно уложенная груда палочек ждала подходящего момента, чтобы посыпаться вниз. Я уже бывал в подобных местах, и мне показалось вполне разумным, что мое первое знакомство с таинственным Культом Сеша состоится в игорном доме. Там, где лгут. Там, где рискуют.
– Я – Просвещенная сестра Лирия, – сказала женщина, которая была слева.
– А я – Просвещенная сестра Яридин, – сказала правая. – С нашим братом ты уже знаком.
– Близко знаком, – ответил я и услышал рычание у себя за спиной.
– А кто ты, Келтро Базальт? – спросила Лирия.
– Ну, похоже, что вы уже знаете…
– Откуда ты родом?
– Как ты оказался втянут в это дело?
Я провел рукой по бархатному покрытию стола, заметил на ней пятно засохшей крови и слегка подтолкнул колесо, чтобы оно закрутилось. Раздалось мелодичное позвякивание, которое скоро прекратилось.
– Я родом из Таймара, что в Крассе. На двенадцатом году жизни я сбежал в Сараку. В тринадцать стал сиротой. Родители-лекари умерли зимой в степях от горячки. Я сильно об этом сожалел. Сбежал обратно в Сараку. Учился у мастера, пока сам не стал отлично взламывать замки. Затем я стал еще лучше. Вскрывал хранилища и сейфы повсюду. Меня называли лучшим в Дальних Края – вот почему я приехал сюда. Но оказалось, что сел не на тот корабль. Кто-то подкупил капитана или портовую стражу, и меня убили: перерезали глотку, и моя кровь залила весь переулок. После этого моя жизнь наполнилась смехом и радостью, пока я переходил от одного безумца к другому. Затем я обнаружил в себе одну странную способность, о которой я не просил, – и вот я здесь, беседую с двумя призраками, которых я даже за деньги не отличу друг от друга. А у вас как дела?
Лирия взяла шар – похоже, сделанный из рубина – положила его в одно из отверстий, проделанных в колесе, и жестом приказала снова его вращать. Я раскрутил колесо, на этот раз сильнее, и драгоценный камень заплясал по чаше под металлическую мелодию. Когда музыка и вращение одновременно замедлились, рубин упал в одно из отверстий и застрял в нем.
– Ты выиграл, – сказала Лирия.
– Что именно?
Яридин ответила за нее; они были словно дуэт циркачей.
– Место в нашем братстве, господин Базальт. И, что еще важнее, наше покровительство.
– Что ты слышал про Церковь Сеша?
Раз уж мы оказались в заведении, где играют в азартные игры, я решил не выкладывать все карты на стол. Сообщать им о том, что ко мне приходили заклятые враги их бога, я не собирался, но можно рассказать правду об остальном. Обо всем остальном.
– Много чего, и все плохое. Судя по тому, что о вас говорят, – с тех самых пор, как вы пытались обратить в свою веру одного из императоров, жители города считают ваш орден сборищем предателей. А еще, что вы поклоняетесь очень древнему, очень мертвому и, судя по всему, очень опасному богу хаоса. В моей голове уже звучат сигналы тревоги, но это еще не все. Вам запрещено появляться в центре города. Хорикс вас ненавидит. Полагаю, император и его дочь испытывают к вам те же чувства. А Темсе противно все, что светится, так что скорее всего вас ненавидит и он – несмотря на то, что работает с вами.
Сестры понимающе переглянулись, и Лирия холодно улыбнулась.
– В этом городе многие нас не понимают.
Не такого ответа я ожидал после подобного потока правды. Обычно она людям не нравится.
– Не понимают? – переспросил я, скрестив руки на груди. – С чего бы это? Ведь вы же просто заключаете сделки с душекрадами и убийцами.
– Именно поэтому мы решили, что пора представиться и доказать тебе, что это не так. – Яридин встала, забрала из чаши рубин и покатала его в ладонях, отчего он стал лиловым. Я следил за тем, как шар движется по ее пальцам, бросая вызов силе тяжести и здравому смыслу. – Мы уже много веков помогаем нашим товарищам-призракам. Для этого мы, как и все остальные жители Аракса, должны участвовать в большой игре, должны бороться за власть. В нее играет император и вдова Хорикс, в нее – хотя и в более кровавый вариант – играет и тор Темса. Даже ты участвуешь в игре, Келтро, хотя и неосознанно. Важнее всего цель игры – то, к чему стремится каждый из соперников.
Нет, в моем желании обрести свободу ничего неосознанного не было.
– Но вы сотрудничаете с Темсой. Значит, ваши цели совпадают.
Лирия снова улыбнулась, но на этот раз ее глаза превратились в озера яркого света. В ее взгляде сияла гордость.
– Ха! О нет, Келтро. Мы не сотрудничаем с Темсой. Он работает на нас. Он всего лишь наш инструмент, наш дикий пес, наш бешеный волк, который должен подтолкнуть Аракс к краю пропасти. Мы выбрали его, дали ему повод удовлетворить свои желания и выпустили его на свободу. Мы назвали ему имена – ступеньки лестницы, которая приведет его к кровавому успеху. Мы даже нашли принцессу, которая защищает его. Да, мы намеренно свели их вместе. Но совпадают ли наши цели с целями Темсы? Едва ли. Он метит гораздо ниже. Как и большинство игроков, он стремится извлечь императора из убежища и захватить корону и трон. У нас же великое дело, а Темсу мы просто используем.
Мертвые боги. Значит, за всем этим стоит Культ Сеша. Я думал, что хаос в Араксе устроил Темса, что именно он – самый рисковый игрок, обманувший и Культ, и принцессу. Но нет, все задумали и всем руководили эти сестры-призраки, которым на двоих не дашь и шестидесяти лет.
Я бросил взгляд на Даниба. Он смотрел в потолок и делал вид, будто ничего не слышит, словно не мог смириться с таким запредельным уровнем предательства.
– И какие же у вас цели? – хрипло спросил я.
– Мир. Правосудие. Свобода, – выпалила Лирия. – Как для живых, так и для мертвых. Много лет Церковь Сеша оставалась в стороне, помогая горстке теней и наблюдая за тем, как Аракс все глубже погружается в сточную канаву. Город отчаянно нуждается в переменах – и особенно они нужны таким призракам, как ты, которых убили ради прибыли. Ты согласен?
Я был согласен, но заглушил в себе предательский голос. Наконец-то в этом городе нашлись разумные люди. Странно, что они – изгои, которых все ненавидят.
Снова заговорила Яридин.
– Хотя мы и торгуем сведениями, мы должны признаться, что не очень долго наблюдаем за тобой. Мы сильно удивились, когда Даниб сказал, что Темса добыл одного из лучших замочных мастеров из Дальних Краев.
– Лучшего.
Яридин склонила голову набок.
– И мы уверены, что ты, Келтро, мечтаешь снова стать свободным.
– Сестра, с тех пор как я вышел из Никса, я думаю только об этом. Но вы не в силах помочь мне. Если в ваших тряпках не припрятана моя половина монеты, у вас не больше шансов подарить мне свободу, чем у Темсы. Я лучше попытаю счастья вместе со вдовой.
– Ты готов довериться Хорикс? – спросила Лирия.
Я развел руки в стороны, уперся ими в стол и посмотрел ей прямо в глаза. Мой голос был острым, словно кремень.
– Она – средство для достижения цели. Я, как и всегда, делаю только то, что хочу, и так, как хочу. Я доверяю себе – и больше никому.
На лице Лирии опять появилась холодная улыбка, и женщина-призрак снова потянулась к колесу, чтобы раскрутить его.
– И как успехи? – спросила она, заглушая музыку.
Ответа у меня не было, и поэтому Лирия ответила за меня. Ее взгляд впивался в меня, словно она перебирала мои мысли и воспоминания, чтобы усилить ими свои доводы.
– Келтро, мы знаем, что это такое – жизнь в рабстве, – сказала Лирия, подходя ко мне. – Мы – твои родичи. Братья и сестры. Ты думаешь, что только тебя несправедливо зарезали, что никто не может разделить твою боль и утрату, и поэтому никому не доверяешь. Ты бился о дверь каждой клетки, но в результате получил лишь еще одного хозяина или хозяйку. Тебя били, похищали, передавали, словно ты – не душа человека, а мебель. Ты видел животных, с которыми обращаются лучше, чем с теми, кого называют «полужизнь».
Подобные жалобы были слишком хорошо мне знакомы, и это мне не нравилось. Я всю жизнь говорил себе, что никто меня не понимает. Это позволяло мне оставаться таинственным. А эти сестры, похоже, изучили мою жизнь вдоль и поперек. Лирия зажгла во мне огонь любопытства, но я промолчал, притворяясь дурачком, чтобы не разрушить момент истины, который, по-моему, уже приближался.
– Келтро, ты знаешь, почему живые на самом деле ненавидят мертвых? – спросила Яридин, обходя стол с другой стороны.
– Потому что мы хуже их?
– Нет, брат. Мы лучше. Подумай. Мы, тени, бессмертны. Ничто, кроме меди, не причиняет нам вреда. Нас неисчислимое множество. Мы управляем их жизнью, охраняем их башни, даже сражаемся на их войнах, но они все равно считают себя нашими господами, нашими повелителями – и все благодаря паре законов и половине монеты.
С каждым словом голос Яридин становился все громче и жестче. На меня накатил ее холод, более мощный, чем дыхание зимы. Я увидел гнев в ее белых глазах – гнев, который был мне прекрасно знаком. Мои кулаки сжались, я высоко поднял голову.
– Они боятся нас, потому что знают, какая хрупкая у них система! – зашептала мне на ухо Лирия. – На самом деле нами не управляют ни Догматы, ни Кодекс. Они – просто правила; первые короли Арка установили их, чтобы нажиться на жертве, которую принес Сеш. Наша Церковь знает, что это не так. Нам известно, какой силой мы обладаем.
– Ты ведь знаешь про истинную силу, Келтро? – спросила Яридин.
И вот тогда я почувствовал, что начинаю видеть цель моего прихода – она проявлялась, словно красный серп утреннего солнца. Я снова оглянулся на Даниба и вспомнил о том, как он убил охранника. Теперь все это представилось мне в ином свете. Он не наказал его, а заставил его умолкнуть. Даниб увидел, что я вселился в того солдата, и помог мне замести следы. И вот не прошло и часа, а я уже оказался перед членами Культа.
– Полагаю, врать нет смысла, – сказал я, выкладывая на стол свои метафорические карты, но не все. – Я могу вселяться. Как именно – не знаю, но ясно, что могу. Но вот вопрос: вам-то какое дело? Сестры, вы прекрасно рассказываете сказки – лучшие из тех, которые я слышал в Араксе, если честно. Но я уже слышал много похожих разговоров, и все они заканчиваются тем, что я должен на кого-то работать, обычно взламывать замки и обычно против моей воли. Да, я понимаю, что это не в вашем стиле; учитывая время суток и то, как Даниб доставил меня сюда после того происшествия в коридоре. Я готов биться об заклад, что вас заинтересовала моя способность вселяться. Вы называете меня своим родичем, так что не тратьте мое бессмертие на новую ложь. Выкладывайте все как есть. Что я могу сделать для вас, сестры?
Сестры, прищурясь, внимательно посмотрели на меня. Первой после долгой паузы заговорила Лирия.
– Ничего.
– Вранье.
– Келтро, мы просто хотим помочь тебе, как помогли и другим.
– Другим обладателям даров.
От этих слов у меня перехватило пар.
– Что значит «другим»? Я не единственный?
– Другим, получившим дары богов.
Я вздрогнул, услышав фразу, которую Лирия украла из моей памяти.
– Подобные события – редкость, но они не являются чем-то неслыханным, – добавила она.
Если это правда, значит, Хафор права. Похоже, я не особенный. Возможно, я еще один в длинном ряду неудавшихся экспериментов, с помощью которых мертвые боги пытались спасти себя. Я вдруг понял, что стискиваю кулаки.
– Твою мать… Я не верю… – прошипел я.
– Скоро ты сам все увидишь.
– Но почему, – рявкнул я, – в Араксе помогают только тем, кто способен принести пользу?!
– И, возможно, в этом вся беда, – вздохнула Яридин.
– Мы поможем тебе получить свободу и добиться справедливости, Келтро Базальт. Вот увидишь.
Хотя я и сомневался насчет Культа Сеша – многочисленного, со множеством острых краев, – сейчас мне впервые за мое время пребывания в Араксе дали обещание, которое не вызвало у меня приступа смеха. Почему-то слова сестер казались столь же осязаемыми, как и дарующий свободу текст, который ждал меня в башне вдовы. Сестры точно не были похожи на людей, стремящихся уничтожить мир, о которых говорили боги. Но, с другой стороны, когда мои мертвые гости были на самом деле искренни со мной? Они-то мне свободу не предлагали.
Лирия протянула мне руку – и этот простой и невинный жест обладал огромным весом. Именно сейчас ковался пакт – пакт со слугами бога хаоса, с теми, кто организовал панику в Араксе, с истинной властью в городе.
Сестры зашептали по очереди.
– Ты с Церковью?
– Ты со своими мертвыми братьями и сестрами?
Я понял, что уже поднял руку и что мои пальцы хотят распрямиться. Что я делаю? Мои пары возбужденно поплыли по спирали на тыльной стороне запястья. Воздух стал хрупким, а я продолжал тянуть руку. Во тьме я увидел глаза мертвой коровы, мертвой кошки и мертвого человека. Они не предлагали мне братские узы – только долг.
Мы с Лирией коснулись друг друга, словно две встретившиеся бури. Палец к пальцу; наши голубые туманы ненадолго смешались, а затем я отдернул руку.
– Я дам ответ, когда увижу половину монеты в своей руке.
На лице Лирии снова появилась та ледяная, увядшая улыбка.
– И ты ее получишь. Но сейчас ты должен вернуться к Темсе.
Я открыл рот. Вспыхнувший во мне огонек надежды затоптали.
– Какого хера? Почему? Я думал, что вы мне помогли бежать!
Лирия зацокала. «Интересно, как она это делает без языка»? – подумал я. Я много раз пробовал так делать, но у меня получалось только бессмысленное шипение.
– Нужно соблюдать видимость, – сухо сказала она. – Ты представляешь слишком большую ценность для Темсы. Он считает тебя своим тайным оружием.
– Мы все еще хотим, чтобы Темса добился успеха. Это нужно ради общего блага.
– Можешь пока взломать еще несколько замков.
Лесть мне нравилась, но она не затушила огонь моего гнева.
– А как же моя половина монеты? – выпалил я. – Что, если она расплавит мою…
– Да, действительно, вдова Хорикс – интересный игрок. Хитроумный. Проницательный. – Лирия переглянулась с сестрой. Сейчас они были похожи на родителей, которые закатывают глаза к небу, видя, как ребенок шалит. – И почему-то она высоко тебя ценит. Не бойся, Келтро, она в нашем списке. Мы уберем ее с доски и заберем твою половину монеты.
Ее слова мало меня утешили. Поводов бояться у меня было предостаточно.
Яридин что-то промычала, обращаясь ко мне. Она положила мне руку на спину, направляя меня к двери. Я хотел высвободиться, но на моем плече была рука Даниба – тяжелая, словно наковальня. Я отвернулся от покрытых пылью игр и карточных столов, обтянутых бархатом. Сложно сказать, выиграл ли я сегодня, или проиграл. Прямо сейчас мне казалось, что обворовали меня, вора.
– Значит, вы просто отправите меня обратно?
– Келтро, сейчас должны играть другие. Но когда настанет время, мы придем за тобой. С нашей помощью ты обретешь свободу, – прошептали сестры хором. – Наберись терпения.
Мне уже надоело терпеть. Я хотел обозвать каждую из них никчемной балаболкой, но прикусил язык и позволил Данибу схватить меня за руки и увести в ночь. Правда, помешать ему я бы все равно не смог.
– Продолжай приносить пользу, Келтро Базальт, – сказали сестры, прежде чем за мной захлопнулась дверь.
Меня снова повели по улицам, но на этот раз моя голова была набита словами и расплывчатыми обещаниями. Ковыляя по засыпанной песком мостовой, я думал о свободе и о братстве, которые предложил мне Культ Сеша. Хотя предложение и поступило от величайших интриганов в истории Аракса, хотя я до сих пор не мог решить, насколько оно искреннее, мысль о том, что я не один, согревала мою холодную душу. Мое бремя стало чуть легче, словно я стряхнул с себя свинцовые сапоги.
Заметив верхушку «Ржавой плиты» над крышей какого-то дома, я решил нарушить молчание и повернулся к покрытому шрамами монолиту, который шагал рядом.
– Тебе не понравится, если я расскажу Темсе про твоих друзей в красном? – весело спросил я.
Кулак Даниба ударил меня в нос – так, что я врезался в стену и отлетел от нее. Голубые и белые огни плыли перед моими глазами до тех пор, пока призрак не втолкнул меня в прохладу каменного коридора.
– Ну, значит, не понравится.
Ладони, закрывавшие лицо, слегка приглушали мой голос, однако благодаря им никто не видел, как я улыбаюсь. Преимущество, даже маленькое, – настоящий подарок для того, кому хватит совести им воспользоваться. Не знаю, поверил я сестрам или нет, но их слова меня вдохновили, хотя и совсем не так, как им бы хотелось. Я был благодарен им за допущенную ошибку: они показали мне, что обещания Культа Сеша, мольбы богов, документ Хорикс и предложение Темсы – это полная хрень. Теперь я видел, что цена свободы превратила меня в обычную пешку. Но я больше не хочу быть пешкой. Мне надоело терпеть, надоело сомневаться в себе. У меня есть сила, есть ценность. Я уже достаточно времени провел в бурных водах Аракса, напрасно рассчитывая на чье-то милосердие и пустые обещания. Но теперь все изменилось. Я приму участие в великой игре Аракса и добуду свою монету. И будь прокляты боги, культы, вдовы и душекрады.
Еще немного, и начнется прилив. И тогда я выйду на берег.
Закон создает преступление. Преступление создает закон. Они, как тень и свет лампы, не могут существовать друг без друга.
В здании, где проводили бои, было шумно. Радостные крики зрителей, которые, словно слои высокого торта, доходили до застекленной крыши. Хохот победителей. Проклятия проигравших. Хлопки потных ладоней, чмоканье смоченных пивом губ. Позвякивание серебра, которое кладут в кошелек, в ведро, в еще более жадную руку. Резкое шуршание струйки мочи, бьющей в каменную стену.
Но внимание дознавателя Хелес привлекал только один вид звуков – те, которые доносились с арен. Рычание. Стоны. Предсмертные вопли и хрип.
В столбе пыльного оранжевого света был треугольник, в вершинах которого находились три ямы высотой в три человеческих роста и шириной в двадцать, с отвесными стенами. В самых высоких точках стен были вставлены рога антилоп и быков, направленные вниз, и поэтому каждая яма напоминала глотку огромного дюнного дракона. На краю ям стояли толпы; зрители наклонялись так далеко, как позволяли им смелость и ограждение. Самые азартные нередко падали в яму и становились участниками схватки.
Хелес в модной шелковой одежде, натянув на голову капюшон, стояла у самого ограждения и смотрела на бой. До посыпанной песком арены, заваленной пальмовыми листьями и покрытой пятнами крови, было далеко. Именно там, где невезучие, преступники и безумцы пытались выжить по ходу игр, придуманных хозяевами арены. Сегодня банды обнаженных призраков сражались с одним живым человеком. У каждого призрака был камень. У мужчины или женщины – любая броня, которую они могли на себя нацепить, и медная ложка.
Мужчина на арене – тощий воришка, если верить крикам распорядителя, – уже упал, и сейчас ему проламывали голову камнями. Толпа, собравшаяся у чугунного ограждения, бесновалась. Две женщины подрались; похоже, одной из них сильно не понравился исход боя. Мускулистые тени подошли, чтобы разнять их. Они, вероятно, были единственными призраками в этой толпе: на страдания мертвецов любили смотреть только живые.
Судя по воплям и визгу, живые на двух других аренах тоже уступили яростным клубкам голубых паров. Радостные и гневные вопли заглушили стук камней о черепа. Из люков появились новые призраки, которые потащили трупы прочь. Едва последний неудачник испустил дух, как на высоком помосте появился распорядитель.
Хелес возненавидела его не из-за сияющей лысины, и не из-за хвостика волос, торчащего куда-то вбок, и не из-за ярко раскрашенного лица. Нет, она возненавидела его за костюм из желтых канареечных перьев.
– Ну что ж, любители боев! – заревел он в конус, сделанный из шкуры гепарда. – Готовьтесь делать ставки, ведь сейчас мы дадим выжившим последний шанс завоевать свободу!
Грязный зал наполнился топотом ног. Хелес посмотрела на призраков, которые остались на арене: четверо, бледные, все с Разбросанных островов; скорее всего, они – военнопленные, которых привезли, чтобы продать задешево на одном из мелких рынков в городских переулках. Говорили, что лучше попасть на арену, чем в такое место, как Кел-Дуат; на арене тени могли протянуть по крайней мере на неделю дольше, чем в шахтах.
– Последним теням, которые останутся, мы отдадим их монеты! Проигравшие не получат ничего. Премия за серии побед! Мы начинаем!
Лязгнул люк, и из него на песок вытолкнули клетку. Голодное рычание сразу же утонуло в яростном гуле азартных игроков. Букмекеры, на которых со всех сторон текло серебро, еле успевали принимать ставки, пронзительно выкрикивая условия пари. Не обращая внимания на переполох, Хелес смотрела на клетку и на призраков, которые бросились врассыпную от нее и испуганно вжались в земляные стены.
В клетке находился огромный, черный как смоль баран и, очевидно, крайне вспыльчивый. На его морде, ободранной до костей, сидело три пары безумных молочно-белых глаз. Его рога закручивались, словно узловатые ветки. Кроме того, они были покрыты расплавленной медью и заканчивались шипастыми кольцами. Баран бросился на стену клетки; полетели искры. Когда он то ли заблеял, то ли заревел, Хелен увидела в его пасти великое множество зубов. Копыта, царапавшие пол клетки, были похожи на когти медведя. Этот баран явно не собирался мирно щипать траву на лугу.
Распорядитель махнул пальмовым листом в сторону арены.
– Все ставки… СДЕЛАНЫ!
Толпа бросилась от столов, за которыми сидели букмекеры, обратно к ограждению. Хелес поморщилась, когда исключительно обширная женщина рядом с ней наклонилась вперед и крикнула прямо над ухом:
– Дава-ай, овца!
– Любители боев! Увидим ли мы, как кто-то получит свободу? – воскликнул распорядитель.
Зал потрясли громовые раскаты смеха. Воздух наполнился воплями: «Бафмет! Бафмет! Бафмет!» На арене женщина-призрак упала на колени и закрыла глаза.
– Все зависит от вас! – крикнул распорядитель и, ухмыляясь, помахал обнаженным, дрожащим призракам. Цепи потянули за дверь клетки, поднимая ее. – Ну что ж! ДАВАЙТЕ! ВЫПУСТИМ! ЗВЕРЯ!
Издав рык, который на миг заглушил все остальные звуки на арене, баран вырвался из клетки. Дознаватель Хелес увидела, как одного призрака разорвало на части, и он превратился в облако сапфирового дыма. Хелес решила, что с нее хватит. Расталкивая людей локтями, она двинулась прочь от арены, на которой продолжался бой – если эту бойню можно было назвать «боем».
Подходя к доске, которая заменяла здесь барную стойку, Хелес уже кипела от гнева. Бармен со стуком поставил перед ней глиняную кружку с пивом, и она с трудом выпила его, просто чтобы не кричать.
Чья-то ладонь легла на ее предплечье. Хелес уже почти открутила ее, когда владелец ладони выкрикнул знакомое имя.
– Это я, Джимм!
– Вот срань! Проктор, клянусь мертвыми богами, еще немного – и я сломала бы тебе руку.
Он заморгал, глядя на нее; его глаза уже набухли от слез. Кожа, покрытая татуировками, покраснела.
– Это точно! А-а-а…
– Я же говорила – не подкрадывайся ко мне, – прошипела Хелес. – Давай, докладывай.
– Фарасси, похоже, тут нет. Думаю, слух оказался ложным. И простите за прямоту, но почему мы не расследуем действия Темсы? Странно, что камерарий требует, чтобы мы следили за Фарасси – особенно после того, как вы представили ему отчет…
Хелес в последний раз обвела взглядом балконы.
– Странно, да? В кои-то веки ты оказался прав. Ты учишься, проктор Джимм.
Она смотрела на него лишь краем глаза, но даже так ей было видно, что он надулся от гордости. Ей следовало радоваться тому, что юный проктор готов заниматься такой грязной и неблагодарной работой. Но она лишь зарычала.
– В чем дело, дознаватель? – спросил Джимм.
Хелес захотелось обругать его и прогнать, но она решила, что он должен знать правду.
– В том, проктор, что за эту ночь мы ни хрена не сделали. Да, ты новичок, но тебе нужно поскорее привыкнуть к поражениям. На этой работе у тебя их будет предостаточно. «На этой работе», ха! Это не работа, а проклятие. Если появляется хоть какая-то надежда на успех, хоть какое-то движение вперед, начальник срет тебе на голову. Как будто здесь, в этих трущобах, не хватает дерьма.
Повисло холодное, неловкое молчание, но в конце концов Джимм обрел дар речи.
– Я думал, вы никогда не проигрываете.
– Я не проигрываю. Но тут у меня связаны руки! – рявкнула Хелес и стукнула кулаком по стойке. Бармен пугливо взглянул на нее и быстро поставил перед ней еще одно пиво. Дознаватель Хелес прищурилась. – Темсе разрешают безнаказанно резать людей, а мы должны стоять и смотреть на то, как он это делает. Это так приятно. Похоже, он водит дружбу с влиятельными людьми, раз Ребен на его стороне. А раз так, значит, на Кодекс можно наплевать. На хрена нужны законы, проктор, если они относятся не ко всем? В чем смысл?
Даже услышав подобные кощунственные речи, Джимм не утратил оптимизма. Это сильно злило Хелес.
– Проигрывать гораздо легче, когда виноват кто-то другой. Я забыл запереть замки в ту ночь, когда душекрады решили попытать счастья в нашем доме. Я во всем винил их. Но вечно так делать невозможно.
Хелес понимала, что он прав, но все равно решительно закачала головой.
– Проктор, философ из тебя хреновый, так что просто действуй по Кодексу. И я же говорю: мертвецы есть у всех. Я прекрасно знаю, что такое чувство вины – например, когда разводишь костры в подвалах, а потом две семьи сгорают заживо. Как тебе такое, Джимм? Я злюсь не потому, что проиграла, и не из-за вины. Я злюсь потому, что другие проиграли и тем самым подвели меня, а это совсем, совсем другое. Именно поэтому ты останешься здесь, в этой сраной дыре, – на тот случай, если Фарасси просто опаздывает.
Проктор облизнул губы.
– А если он появится?
– Тогда делай то, что должен. Занимайся долбаным дознанием.
Хелес засунула руки в карманы плаща и выпрямилась, словно часовой над бурным морем. Джимм медленно отступал, словно думая о том, не стоит ли выдавить из нее побольше сведений. Однако он мудро подавил в себе это желание и растворился в толпе.
Хелес выбралась из душного зала и вышла на улицу. Целый час она провела, стоя в дверях дома, чуть в стороне от мощных призраков, охранявших арены. Она стояла до тех пор, пока солнце не сдвинулось в небе и не начало жечь ей лицо. Подождав еще немного, Хелес широким шагом двинулась на запад, к границе центральных районов.
Хелес все рассчитала. Она все измерила. Она все взвесила. Именно этим она занималась уже десять лет, и именно это сейчас заставляло ее ноги двигаться – несмотря на риск и на приказы начальства. Да, она не может выслеживать Темсу, но про его сообщников Ребен ничего не сказал.
Про таких сообщников, как вдова Хорикс.
Полы плаща развевались у нее за спиной; Хелес не сбавляла шаг, даже если на пути попадался какой-то неповоротливый прохожий. Она прокладывала себе путь сквозь толпу, словно угорь через заросли водорослей.
Путь с окраин был долгим, и когда дознаватель добралась до более роскошных кварталов, солнце уже садилось. Хелес остановилась у тележки с горячей выпечкой, над которой поднимался пар, и решила успокоить бурчащий живот. Есть – это так неудобно; Хелес мечтала о волшебном напитке, который навсегда избавил бы ее от необходимости принимать пищу. Городу он пошел бы на пользу.
Она стояла и ждала; в конце концов недоеденный пирог в ее руке остыл, а торговец начал похотливо на нее поглядывать. Она пронзила его убийственным взглядом и выбрала другое место для наблюдения – лавку, где торговали водой из родника. Соль и пряности, которым был сдобрен пирог, – если честно, довольно мерзкий, – вызвали у нее жажду.
Башня Хорикс засверкала: в ней зажгли лампы. Похоже, что вдова экономила китовый жир: во всей башне светился лишь десяток окон.
– Решила затаиться, да, Хорикс?
Под ногами Хелес что-то задрожало. Она посмотрела по сторонам, высматривая упавшие бочки или проезжающие мимо телеги, но на улице было тихо. Да, здесь много людей и призраков, но не больше, чем обычно.
Хелес присела, чтобы прижать ладонь к камню, но не почувствовала ничего, кроме песка, который прилип к ее покрытым жиром ладоням. Когда тьма достигла уровня, подходящего для выполнения ее должностных обязанностей, Хелес зашла в тонкий поток людей и осторожно двинулась мимо башни Хорикс. Она сделала два круга, прежде чем заметила сад. Путь к нему преградила стена – высокая и заканчивающаяся шипами, но Хелес все равно видела листья пальм и открытый двор. Она подумала о том, чтобы войти через главный вход, показав людям Хорикс печать Палаты, но такой способ обычно был связан с долгим ожиданием, враньем и крайне короткими прогулками по темным и излишне официозным зданиям. Ей всегда больше нравилось проникать через черный ход.
Хелес нырнула в небольшой зазор между домами и поползла по нему. Ее пальцы скользили по кирпичам и обожженной глине. Когда она добралась до стены сада, то не обнаружила там ни двери, ни дверных петель – только песчаник и осыпающийся строительный раствор. Подпрыгнув, она могла достать до вершины стены, но там не было того, за что можно ухватиться, – только шипы и камень.
Прижав ступню к стене одного дома и спину – к стене другого, Хелен полезла вверх, шаг за шагом. Когда она поднялась над шипами, она увидела сад, зажатый между оградой и стенами башни. На расстоянии хорошего броска камня от последнего ряда деревьев находилась дверь, рядом с которой стояли два солдата и призрак. До стены сада свет их лампы не доставал.
Это был последний момент, когда Хелес могла подумать, и она решила воспользоваться им в полной мере. Доказательства Палата Кодекса ценила выше подозрений, но доказательства сложно найти, если аристократы ведут свою игру, прячась за закрытыми дверями. Улики приходилось выкапывать с корнем, выслеживать, и дознаватель не мог заниматься всем этим, просто стоя на перекрестке.
– Да пошло оно все! – Руки Хелес нащупали край стены; она подтянулась, а затем упала в куст, который рос рядом с оградой. К счастью, это был один из тех кустов, на которых растут фрукты, а не шипы. Но даже при этом по ее бедру потекло что-то холодное и раздавленное. Не поднимаясь, она посмотрела по сторонам, ожидая увидеть движущиеся тени, но никто на нее не бросился.
Ряды деревьев создавали тень, и, прячась в ней, Хелес следила за охранниками, пытаясь просчитать их перемещения. Они, в общем, стояли на одном месте – но потом кто-то в башне крикнул, приказывая им зайти внутрь, и тяжелую дверь башни, судя по звукам, заперли на шесть засовов. Вдова тоже осторожничала.
Хотя две лампы продолжали гореть, на этой стороне башни не было окон – для безопасности, разумеется. Хелес набралась храбрости, чтобы выползти из-за деревьев на полосу открытого пространства, которая отделяла ее от здания. До башни был десяток шагов. Она заметила, что у двери вкопан шест, на который намотана тонкая веревка. Веревка, похоже, предназначалась для собаки.
Нога Хелес ударилась обо что-то твердое, металлическое. Она посмотрела на углубление в песке и увидела нечто похожее на головку болта. Хелес понимала, что ее прекрасно видно в свете лампы, но все-таки наклонилась, чтобы поднять этот предмет.
Он не поддался. Очистив его от песка, Хелес вцепилась в него покрепче: он заскрипел, но остался на месте. Царапая землю ногтями, Хелес принялась копать яму, пока не нашла его основание. Ее пальцы нащупали шов из холодного железа и…
– Дерево, – буркнула она, глядя на то, как подрагивают песчинки.
Хелес опустилась на колени, прижала ухо к земле и услышала рокот, похожий на стук молотка или долота. Он не прекращался, но постоянно менялся. В какой-то момент она даже была готова поклясться, что услышала крик.
Мозг Хелес уже стремительно перебирал варианты, словно новобранец, который бежит в атаку и отчаянно мечтает выжить и добраться до самого конца – до решения. Она чувствовала себя так, словно застряла у основания высокой стены.
Вот. Она услышала крик – нет, скорее приказ бригадира.
– Что за…
Раздалось шесть ударов: кто-то отодвинул засовы. Высокий человек с раздутыми мускулами и два существа поменьше бросились в сад; в их глазах читалась решимость.
Хелес встала во весь рост и потянулась к печати, лежавшей в кармане.
– Дознаватель Хелес из Палаты Ко…
Верзила замахнулся. Хелес подняла руку, чтобы отбить удар, но кулак не остановился, а врезался ей в плечо.
– Я по официальному делу! – крикнула она, прежде чем костяшки пальцев встретились с ее подбородком и заставили ее растянуться на песке.
Когда сапоги начали бить по ребрам Хелес, она была готова поклясться, что услышала знакомый звук: что-то с треском приземлилось в кустах.
– Нет! – крикнула она.
Ее и раньше избивали; рано или поздно через это проходил каждый дознаватель, который хорошо делал свою работу. Она понимала разницу между избиением и смертным приговором. В данном случае это было просто избиение.
Хелес била, кусала и царапала каждую ногу, которая подходила слишком близко. Она повалила на землю одного охранника, но не успела вцепиться в его горло – чьи-то сильные руки оттащили ее прочь. Хелес бросили, словно мешок с зерном; песок царапал ей щеки, когда она покатилась по земле. Она выхватила из кармана длинный нож.
– Назад! Я дознаватель Палаты Кодекса!
Ее противники ничего не сказали. Именно это заставляло Хелес холодеть от страха. Обычно нападавшие похвалялись, или холодно угрожали, или хотя бы рычали. А эти люди словно хотели разобраться с ней поскорее и вернуться в башню, где остывал ужин.
– Я сказала – назад! Прекратите! Именем императора и Кодекса!
Нож Хелес метался из стороны в сторону, но она была одна, а их – трое, и это означало, что один из них мог ее схватить. Так он и сделал, и нож полетел на землю.
Кулаки обработали ее живот, затем ее лицо. Как только она рухнула на землю, сапоги снова принялись яростно пинать ее голову, словно она – мяч, которым играют уличные мальчишки. Хелес погрузилась в головокружительную тьму; свет превратился в узкую полосу, да и та быстро угасала. Хелес упорно сражалась, но тьма твердо решила завладеть ею. Звуки последовали за светом, но Хелес расслышала крик, который заглушил шарканье сапог.
– Именем императора и Кодекса!
«Храбрость – броня для дурака» – так гласит пословица, и в Араксе храбрый мужчина всегда погибал. Храбрый мальчик – тоже.
Ну как же так, Джимм?
Чтобы познать зло, сначала загляни ему в глаза. Даже если для этого нужно посмотреть в зеркало.
Про духа Мелебера Крейла можно говорить что угодно, но стойкости ему было не занимать.
Целый день и целую ночь его тыкали и кололи медью, его рубили и резали на куски. Но его губы были сжаты крепче, чем завязан кошелек банкира, и лишь когда от него отрезали еще одну часть, Крейл рычал.
Тор Темса отошел назад, чтобы оценить результаты своей работы; его глаза бегали, а призрак тем временем слегка раскачивался на цепях, с ненавистью глядя на своего мучителя. Его синее сияние наполнило темный подвал, создавая в нем ощущение холода.
Потеряв все это, он назвал Темсе только свое имя.
– Ну надо же, господин Крейл. Вы совсем не тот призрак, который вошел сюда, верно?
В ответ Крейл снова зарычал. Его ноздри раздувались, словно у испуганной лошади. В его глазах горел белый огонь – зазубренный, словно края его ран.
Медный нож Темсы снова взлетел, двинулся от плеча Крейла к паху, словно не мог выбрать, с чем ему работать дальше. У Темсы заканчивались варианты; он мог окончательно потушить призрака, словно свечу, но не более того. У него за спиной раздался вздох; Темса повернулся и с вызовом посмотрел на Ани Джезебел. Она отвела взгляд, но все равно заговорила.
– Мы зря теряем время. Ты и так знаешь, на кого работает этот дух. На эту каргу Хорикс, вот на кого.
– Я хочу, чтобы он это сказал, Ани! – заревел Темса и ткнул ножом в ее сторону. Дрожащее острие и нагрудник Ани разделяли несколько футов пустого воздуха, но она все равно зарычала. Ее прищуренные глаза вселяли ужас. Темса встретился с ней взглядом и почувствовал, как по его лбу течет пот. Он повернулся к Мелеберу Крейлу, и нож оставил белый шрам на ключице духа. – Ты слышишь меня, Крейл? Скажи это, и тогда выйдешь на свободу!
Крейл фыркнул, и из-за тонких губ потекли тихие слова.
– Я уже свободен. Ты можешь лишь сделать меня еще свободнее.
– Теперь я вспомнил, – шепнул Темса ему на ухо, чувствуя, как холодные пары призрака текут по его губам. – Вы, духи, прячете свои монеты, да? Вами нельзя владеть, можно только отправить вас в бездну.
Крейл снова умолк. Темса посмотрел на темное отверстие, где раньше был крючковатый нос призрака.
– Большинство духов, с которыми я работал, пользуются услугами банков. Умно, да?
Дух перевел взгляд на Ани, которая нависла за спиной у Темсы, но тор шлепнул его плоской стороной ножа.
– Какой у тебя банк, а? У кого ты хранишь свою половину монеты?
Вот он. Еле заметный признак неуверенности, которую стремится обнаружить каждый палач. Ее нужно вытащить наружу и поднести к свету – лишь после этого ей можно пустить кровь. Темса поднес нож к подбородку Крейла и услышал негромкое шипение меди, которая коснулась голубого тумана. Вот теперь Темса вышел на охоту.
– «Хранилища Ахенатена». «Небен»? «Траст Белепана»? «Объединенный Флимзи»? Какой?
– Бо… Тор, другим духам это не очень понравится, – сказала Ани, подходя ближе.
Темса пропустил ее слова мимо ушей.
– «Харкуф»? «Банк Аракса»? «Выбор тора»? «Сетмос»? «Монетный двор Фенека»?
Врать дух умел, но не очень хорошо. У каждого есть тик, который тебя выдает – будь то еле заметное расширение зрачков или подрагивание губы. У Крейла появилась морщинка на лбу. Темса легко ее заметил. Дух зашипел, когда нож отрезал кусок от его щеки.
– Тебе не везет, мой добрый призрак! А у меня, между прочим, сложились весьма близкие отношения с тором Фенеком и его сыном. Твоя свобода? Забудь про нее. Повиси пока тут, а я сейчас же отправлюсь в район Оширим! Завтра твоя монета уже будет у меня в руках.
Мертвецы, если они сломлены, ничем не отличаются от живых. Даже самые невозмутимые из них превращаются в комок злобы.
– Темса, какой же ты глупец! У меня связи! Я знаю важных людей! – заверещал Крейл.
Темса поманил пальцем стоявших рядом солдат. Они сняли искалеченного призрака с цепей и потащили по темному коридору. Его крики сменились эхом, а затем – тишиной. Было слышно лишь тяжелое дыхание Ани.
– Это ошибка, – сказала она.
Темса с помощью кремня и тонкой свечи зажег фонарь, заменив холодное свечение Крейла более теплым оранжевым светом.
– В жопу духов и их гильдию! – зарычал он. – Ни хрена они не сделают, когда я расскажу им, что их тупой товарищ решил пойти против меня! – Темса отшвырнул нож, и тот высек искры из каменной стены. – А все эта долбаная таверна! Слишком много людей гуляет туда-сюда. Надо было раньше отсюда уехать.
Ани снова что-то буркнула, но, поняв, в каком настроении сейчас Темса, притворилась, будто не расслышала.
– Тьфу! Кем эта Хорикс себя возомнила?
Ани снова притворилась глухой и постучала себя по уху.
– Кто она вообще такая? – заорал Темса, топая когтями.
Да, он вел дела с Хорикс, но знал только, как выглядит подпись и печать этой старой карги.
– Ни люди, ни шпионы ничего про нее не слышали, – сказала Ани. – Иногда ее видят на рынках душ и на Базаре короля Непера, но не более того. Никаких гостей. Никаких пиров. Никаких слухов. Хорикс ведет себя не так, как другие аристократы. Она – отшельница, и это значит, что она опасна.
– Почему?
– Знаешь старую поговорку про углы и диких зверей?
Темса всплеснул руками, мечтая о том, чтобы потолок обрушился на него и избавил от бед, доставшихся ему вместе с богатством. Это было мимолетное желание, которое быстро сменилось чувством несправедливости и гневом.
– Она – обоссанная старая кошелка! Да пошла она на хер! Кто она такая? Просто горбатая полуслепая вдова, которой жить осталось лет десять, не больше. Как смеет она лезть в мои дела? Подсылать ко мне духов? Вот дура.
Ани снова не ответила. Темса в ответе не нуждался.
– Дорогая, я тебе так скажу: ее время вышло. С ее духом мы разделались, и я не могу допустить, чтобы она уничтожила монету Келтро. Сегодня ночью мы разберемся с Финелом, а потом – с этой сукой. Да, я снова отклоняюсь от драгоценного списка, но Культу Сеша это придется пережить.
Он заметил, что морщины на татуированном лице Ани стали еще глубже.
– Финел? Почему не с Хорикс? Так мы не разозлим Культ?
– Для серека Финела нужен Келтро. Если мы нападем на Хорикс слишком рано, она прикончит Келтро до того, как мы расправимся с Финелом и Буном.
– Босс, сестры четко сказали…
Темса положил руку на рукоять меча Келтро. Неуверенность Ани стала слишком смелой, слишком громкой. Она, словно китовый жир, который плеснули в огонь, подпитывала его собственные сомнения, и Темсе это не нравилось.
– Хватит, госпожа Джезебел! – крикнул он. – Ты столько лет работаешь на меня и еще ни разу не боялась немного поработать ножом. А теперь, когда я на вершине успеха, когда ты можешь стать богаче, чем когда бы то ни было, ты дрожишь, словно школьница, и скулишь, что я действую слишком быстро – что Культ Сеша расстроится. Клянусь мертвыми богами! Разве ты забыла, что на нашей стороне принцесса? Даниб не жалуется, верно? Последуй его примеру и научись держать язык за зубами, мать твою! Я плачу тебе не за советы, а за то, чтобы ты убивала и следила за порядком, а не ныла, словно только что порабощенная тень.
Темса увидел, как Ани выпучила глаза, как она устремила на него взгляд. Воздух с шумом входил и вылетал из ее ноздрей. Темса видел, как напрягаются мускулы на ее огромных руках, как на мощной шее подергиваются сухожилия, похожие на веревки. Он почти слышал, как крутятся шестеренки в ее голове, пока она обдумывает ответ.
Напряжение ослабло; Ани разжала кулаки и коротко кивнула.
– Интересно, станет ли Сизин защищать нас, когда узнает, что у тебя ее замочный мастер, – гневно сказала она и быстро вышла из комнаты.
Темса чувствовал, как ее тяжелые шаги отзываются в его металлических когтях.
Он ждал в пустой тишине, разглядывая вмятины и борозды в земляных стенах, темные пятна на каменном полу, желоб, из которого капало что-то мерзкое и зеленое, и забытый кем-то медный нож, лежащий за табуретом.
Это на время заглушило голос сомнений, но тишина открыла дверь цинизму, и сейчас, когда Темса был в таком настроении, его одолевали неприятные мысли. Голоса в голове смеялись над ним, отчитывали его за дерзость, за то, что он действует поспешно и грубо. На каждое из этих ложных обвинений он отвечал проклятием, пока из их толпы не выделилось одно. Это был голос врага, который шептал прямо Темсе в ухо.
– Неудачник долбаный.
– Заткнись, сволочь! – завопил Темса, вцепившись в свои сальные волосы. Его пальцы потянулись к рукояти меча, выхватили клинок из ножен, чтобы он мог грозно посмотреть в обсидиановое лицо. – ЗАТКНИСЬ!
Зарычав, Темса ударил мечом об пол и наполовину загнал лезвие в камень, прежде чем потерял равновесие и упал ничком. Темса, покрытый грязью и пылью, лежал на полу и, тяжело дыша, смотрел на камень, вставленный в рукоять, и на проклятое ухмыляющееся лицо на нем.
За кружкой пенного напитка люди с пожелтевшими от дыма губами часто говорили мне, что тюрьма никого не исправляет, что она не годится для того, чтобы наказывать за преступления. При жизни я бы с ними согласился – в основном потому, что в Дальних Краях не было ни одной тюрьмы, из которой я не выбрался бы за неделю. Но теперь я знал, что это не так, и поэтому с удовольствием поднял бы свою кружку и от всей души проклял этих старых болтунов.
Посиди в тюрьме подольше, и она становится не просто постройкой из прочного камня и железной решетки. Она становится постройкой, которую возводит твой разум. Постоянное ощущение того, что ты находишься в ловушке, довлеющий над тобой порядок и полное отсутствие контроля – все это превращает поток времени в штуку, которая перемалывает тебя и сводит с ума. Ты можешь ненадолго спрятаться от нее, пока спишь, но каждое утро ты просыпаешься, и в эти краткие восхитительные мгновения, когда ты переходишь от сна к бодрствованию, ты забываешь о том, где находишься. Всего на миг тебе удается поверить, что ты можешь быть кем-то еще, где-то еще. Именно тогда на тебя обрушивается унылая реальность, и ты вспоминаешь про свой тюремный срок. В конце концов заключенные наказывают себя сами. Тюрьма – просто место, где они могут это сделать.
Рабство было еще хуже. Я не спал – если не считать странного состояния абсолютной скуки, которое я довел до совершенства. Но даже оно не помогало мне забыть, кто я и где я. Стоило мне увидеть стены перед собой, как на моем лице появлялась гримаса, а мои кулаки сжимались от ярости.
Я во всем винил Темсу, который лишил меня окна. Я надеялся, что жизнь в башне судьи Гхора будет более приятной – что меня, возможно, посадят в комнате с видом на море. Но старый дохлый Гхор был извращенцем и сам построил камеры в своем собственном доме. Зачем? Об этом знали только мертвые боги. Узнав об этом, Темса радостно потер руки.
Меня пугал тот факт, что эти камеры находились не где-то в брюхе башни, в соответствии с традицией, но рядом с его спальней, которая занимала всю верхнюю треть его жилища. Судя по тому, что в дверях были глазки, а в тонких стенах между камерами – отверстия, камеры предназначались скорее для удовольствий, чем для наказания. Возможно, я стал первым заключенным, который попал в эти камеры не по своей воле.
Когда в замках зазвенели замки, я вскочил. Синий свет потек в мою камеру, а за ним последовала огромная фигура Даниба, закованного в броню с головы до пят. На голове у него был шлем с рогом на лбу. Даниб впился в меня взглядом, безмолвно предупреждая. За ним вошли Темса и госпожа Джезебел.
– Какие мы горячие сегодня ночью, а?! – воскликнул Темса, бросая мне черную сорочку, которая разительно отличалась от его лилового шелкового костюма и леопардовой шкуры. – Вот. Одевайся.
Я натянул грубую сорочку поверх набедренной повязки и безрукавки. Она слегка приглушила мое свечение.
– Уже ночь?
Темса оперся на новую медную трость с набалдашником в виде головы орла. Готовясь к кровавому вечеру, он, похоже, напомадил и уложил волосы.
– Келтро, уж ты-то должен знать, что день – время карманных воришек и дураков, – ответил он, укоризненно цокая языком.
– Или тех, кто обладает исключительными навыками, – ответил я, глядя прямо на Темсу.
Я протянул руки Данибу, и он связал их веревкой, в которой была вплетена медная проволока.
Вид у Темсы был кислый; это заставляло предположить, что у него настроение еще хуже, чем у меня. Он сжал кулаки с такой силой, что даже его смуглая кожа побелела. Говорил он так, словно проглотил ложку песка. Еще меня удивило и даже отчасти встревожило то, что у него на поясе больше не висел Острый. Из оружия у него была только его металлическая нога и острая трость, сделанная из рога орикса и покрытая листовой медью.
– Я здесь, – сказал знакомый голос.
Я перевел взгляд на Даниба; на его поясе висели два меча. Я сразу же узнал черно-серебристые ножны Острого.
– Он меня больше не любит.
Я улыбнулся про себя. Темса тем временем погрозил мне пальцем, потревожив мои пары.
– Не пытайся сбежать, Келтро. Мое терпение уже почти испарилось.
Меня вывели из комнаты и втолкнули в роскошную спальню, большую часть которой занимала кровать. Продолжай приносить пользу, сказали мне просвещенные сестры, и пока что я собирался следовать их совету.
– Я же говорю: это было похищение. Меня увели против моей воли.
Темса хмыкнул, а я решил хранить молчание. Если честно, то я радовался тому, что смогу выйти из камеры, даже если для этого нужно подыграть проклятому Темсе. Это по крайней мере давало мне шанс вбить здоровый клин между Темсой и его подручными. Такую игру следовало вести потихоньку; в этом она была похожа на взлом замка. Крошечные мятежи – в огромном количестве – вот материал, из которого строится восстание. Именно на этом основывался мой план побега.
Слушая лязг брони и сапог, я посмотрел на Джезебел. Она шагала перед Темсой – и уже не вместе с ним. Кроме того, она, похоже, была раздражена. Я сразу понял, что она только что с кем-то поссорилась.
Даниб смотрел на меня сверху вниз, сжимая мои веревки одной рукой. Его взгляд был тяжелым и холодным, и в нем читалась угроза. Я улыбнулся ему так мило, как только мог, и взвизгнул, когда он ударил меня наотмашь латной рукавицей. Оглянувшись, Темса свирепо посмотрел на меня, а затем на Острого, висевшего на поясе Даниба.
Я проследил за его взглядом: он смотрел на камень на рукояти меча. Лицо Острого, похоже, было повернуто в мою сторону.
– Пытался сбежать без меня?
Я незаметно покачал головой.
– Но ты ведь сбежал, гад! Я думал, что у тебя есть сердце, но оно, похоже, умерло вместе с твоим телом.
Раскрыв глаза, я как можно более искренне посмотрел на Острого, мечтая о том, чтобы он мне поверил. Если молчание означало, что он мне поверил, значит, я добился успеха. Я моргнул, а когда открыл глаза, он уже отвернулся от меня и прищурился. Я потер глаза, а меня тем временем втолкнули в обшитый шелком бронированный экипаж, покрытый шипами и украшенный черным гербом.
В течение следующего часа экипаж вез нас извилистой дорогой в Верхние доки, а затем на запад вдоль побережья – до тех пор, пока набитые людьми корабли и склады не превратились в величественные башни и узкие полоски берега. Людные улицы с мощеными мостовыми и ограниченные стенами из желтого гипса были завалены свернутыми сетями и ловушками для крабов. Море позади них было похоже на смятый кусок черного бархата, на котором кто-то рассыпал алмазы. Над волнами возвышался белый диск луны. Я увидел рыбацкие лодки, которые столпились вокруг буйков, – мелкие, утлые суденышки с треугольными парусами.
Здания здесь казались старше, чем в других частях города. Они стояли плечом друг к другу, кренились так, как умеют крениться только старые дома – слишком высокие и построенные слишком давно. Соль и песок обглодали края их кирпичей, сделав их округлыми. Глинобитные стены, покрытые «каменной» штукатуркой, были опоясаны деревянными балками, пропитанными черной смолой. Почти все навесы и крыши здесь были сделаны из сухих пальмовых листьев. Если присмотреться как следует, можно было увидеть трущобы, которые стояли здесь тысячу лет назад, когда Аракс существовал только в мечтах строителя.
К сожалению, историю, если она не приносит прибыль, в городе ценили невысоко. Торы и тал добрались и сюда, пришли в поисках видов на море и относительной уединенности. Время от времени среди ветхих зданий вырастала высокая неаккуратная башня. Светлый песчаник соседствовал здесь с осыпающимся строительным раствором и черным мрамором, который казался темным даже в ночи. Я разглядывал дома, мимо которых с грохотом проезжал наш караван из экипажей. Я думал о том, кто станет новой жертвой Темсы.
Почти час спустя мы резко остановились у напоминающего пень дома, окруженного невысокой стеной. Он был больше похож на здание Палаты Кодекса, и на миг я задумался о том, насколько же осмелел Темса. Еще больше меня удивил тот факт, что мы встали в узком переулке и входа в здание нигде не было видно.
– Выходите, – приказал Темса.
Я заковылял по брусчатке. Взглянув на окружавшие меня стены, я обратил внимание на то, что они заканчивались рядами черных шипов. Тут не было никаких ворот, только плоский серый гранит, который серебристый строительный раствор аккуратно расчертил на квадраты. Повсюду висели таблички, на которых яркими аркийскими символами были выведены предупреждения «Не залезать!» или «Входить запрещено под страхом смерти!». Эти воззвания даже были переведены, чтобы их могли прочесть жители Разбросанных островов и мы, люди с востока. Это напомнило мне одно место в Аэренне, сраной дыре в восточной части Скола. Туда, как и в Аракс, я прибыл, чтобы работать. Там в склоне горы было огромное углубление, вдоль которого тянулась высокая полукруглая каменная стена. Ковчег Аэренны – так ее называли местные. Он был под завязку набит самыми разными существами – пернатыми, чешуйчатыми и пушистыми. Я часто бродил по этой стене, но ни разу не зашел внутрь. Я лишь слушал в местных тавернах рассказы о нем и о чудесах, которые там можно увидеть.
Я повернулся к Темсе, который делил своих наемников на отряды.
– Это…
– Да, зоопарк. Молодец, – ответил он, прерывая меня.
– Зачем тебе зоопарк?
Тор расхохотался; похоже, его настроение начало меняться.
– Келтро, мне нужен не зоопарк, а его владелец – чудаковатый ублюдок по имени Финел. Серек.
– Серек. Ну надо же, ты охотишься на крупного зверя, – сказал я и скрестил руки на груди и искоса взглянул на Джезебел. – Это так смело.
Темса ткнул в меня тростью; ее медный наконечник заставил мое плечо вспыхнуть.
– Ты что, не заметил? Это же квартал Менкар. Мы почти выбрались на Просторы. Палата Кодекса здесь еще слабее, чем в городе, а все солдаты Сизин стоят в центре. А теперь шевелись. За работу, замочный мастер.
– Темса, замочный мастер вскрывает замки, – сказал я, пока Даниб тащил меня к гранитной стене. – С камнем я не работаю. – Я пнул каменный блок и услышал лишь звук слабого шлепка. В тот же миг с другой стороны до меня донеслось рычание – и его явно издавал не человек. – Ты точно не выжил из ума?
Что-то рявкнув, Темса бросился на меня. Когтями он придавил мою ногу и толкнул меня в стену. Его трость прижалась к моему горлу. Я по привычке сглотнул, но на самом деле ощущал лишь давление и слышал, как шипит медь. Даниб навис над нами, внимательно наблюдая за происходящим. Он мог ни о чем не беспокоиться: мое внимание было поглощено Темсой. Злобный человечек был близок к тому, чтобы забиться в корчах от бешенства. Его широко раскрытые глаза покраснели; их белки были похожи на светлый гранит с прожилками ржавого железа. Он редко потел, однако сейчас на его лбу подрагивали капельки пота.
Я прекрасно знал себе цену и поэтому терпеливо ждал, когда на меня посыплются угрозы, однако этого не последовало. Темса просто отпустил меня и начал мрачно ходить вдоль стены. Даниб заставил меня идти следом; даже сейчас, когда на нем был шлем, я видел, что он хмурится. Джезебел брела позади нас, проклиная всех, кто хоть чуть-чуть отходил от стены. Я покачал головой и ухмыльнулся. Похоже, не только Темса был готов в любой момент взорваться. «На хрен осторожность», – подумал я и решил, что за час доведу их всех до белого каления. Интересно, что скажут просвещенные сестры, когда я сведу с ума их бешеного волка?
Именно тогда Темса поднял свою трость. Его маленькая армия остановилась.
– Тупые уроды… Тор, что приготовили для нас Яридин и Лирия? – прошипела Джезебел.
Я улыбнулся, когда она решительным шагом прошла мимо меня.
Темса достал из кармана полоску папируса и протянул ее Джезебел, стараясь не смотреть ей в глаза. Джезебел выхватила папирус, и я улыбнулся еще шире. Из-за стены донесся еще один рык. Интересно, кто более дикий – зверь в зоопарке или те, кто снаружи?
Джезебел пожала плечами; ее огромные наплечники лязгнули.
– Похоже, ни хрена, если не считать пары боковых входов.
Темса ткнул пальцем в папирус.
– Число охранников. Расписание патрулей. Маленькие ворота. Да, не лучшие сведения, но о Хорикс мы будем знать еще меньше, так что привыкай, моя дорогая.
Никакой теплоты в этом обращении не было. Даже я, мертвец, почувствовал, какой холод скрыт в его словах.
– И когда пройдет следующий патруль? – спросил я.
Темса пронзил меня взглядом.
– Скоро.
Стараясь держаться рядом с Темсой, я пошел за ним к узким воротам. Свет жаровен собирался в лужи на брусчатке и вытекал на улицу.
– Значит, лобовой штурм? Да, Темса? – шепнул я.
Темса усмехнулся, и я услышал в его голосе что-то, похожее на горячку.
– Финел борется с любопытными с помощью стен и своей коллекции странных существ, – ответил он. – И, Келтро, я же сказал – мы практически на Просторах. Если в центре всем плевать, то тут и подавно.
Где-то вдали зазвонил колокол; зашаркали сапоги, кто-то кашлянул, зазвучала приглушенная речь. Я услышал шелест кольчуги и латных доспехов и невольно напрягся. Мое сияние померкло.
– Стрелки́, – прошипела Джезебел, и четверо наемников с колчанами на поясах послушно вышли вперед и остановились на границе теней. Они вскинули свои тяжелые арбалеты – крепкие с виду устройства длиной с человеческую ногу, к каждому из которых крепились два перекрещенных лука. На пересечении луков лежала стрела толщиной с мой большой палец.
Засовы на воротах с грохотом открылись.
В оранжевом свете задвигались темные фигуры. Джезебел кивнула, и два солдата Темсы побежали к свету и всадили по стреле в нагрудники пары охранников, которые вышли из ворот. Еще двое последовали их примеру и застигли врасплох еще одного охранника, который выбежал посмотреть, в чем дело. Захлебывающийся кровью охранник перед смертью сумел закрыть ворота, и пружинные задвижки накрепко их заперли.
Джезебел стукнула кулаками по решетке на воротах. Все затаили дыхание. Я прислушался. Никаких криков. Никаких сигналов тревоги. Стоявшие рядом с нами наемники облегченно зашептались.
Темса подал знак огромному призраку.
– Даниб.
Это лишь слегка напоминало приказ.
Когда тор достал медный нож и прижал его к моей уже покрытой шрамами шее, призрак отпустил меня и, лязгая стальными доспехами, направился к воротам. Солдаты, столпившиеся у него за спиной, начали негромко скандировать его имя. Призрак достал оба меча, и они гармонично зазвенели. Одним из них был чудовищно длинный меч, который обычные люди смогли бы поднять только вдвоем. Вторым был Острый. Даниб вытянул оба меча вперед, словно серпы. В моей голове раздался жалобный, далекий крик.
– Темса мне нравился больше!
Подойдя к решетке, Даниб развернулся и одновременно свел оба меча вместе на уровне крестовин. Его голубые пары ярко вспыхнули в зазорах между частями доспехов серовато-бурых доспехов; он был похож на звезду, закованную в сталь.
Лезвия встретились с жутким лязгом. Фонтан искр полетел в разные стороны, рассыпался по шлему и плечам Даниба. Когда призрак, продолжая свое движение, начал заносить мечи для нового удара, я заметил зарубку на лезвии большого меча. На клинке Острого не было ни царапины. Снова раздался грохот, и широкий кусок ворот вывалился наружу. Даниб отшвырнул его в сторону, раздавив при этом одного из своих, и зашел в зоопарк Финела.
– Эффективно, – буркнул Темса и ножом подтолкнул меня вперед.
– Ты про что? Про призрака-чудовище или про мой меч?
– Про обоих. Но мой меч работает так успешно, что твоя ценность, Келтро, быстро падает.
– Посмотрел бы я на него, когда перед ним будет дверь хранилища толщиной три фута, – фыркнул я.
Если честно, я действительно хотел узнать, на что способен Острый. Меч был острее зимнего ветра, который дует в степях Красса. Он явно сделает работу взломщика легче.
Наемники закружили вокруг нас, выставив мечи в стороны, словно зубцы опасной шестерни, и мы пошли по короткой тропе туда, где находилось что-то вроде лабиринта из клеток. Большие и маленькие клетки заполнили траншею между внешней стеной и следующей, которая была выше и более шипастой, чем первая.
Вскоре тишина раскололась: похоже, мы нашли ту часть зоопарка, где жили пернатые существа. Из каждой клетки доносился клекот, пронзительные крики и хлопанье крыльев. Прекрасная система сигнализации. Перья и пух плыли сквозь решетки, словно странный, неожиданно выпавший снег. Через каждые десять шагов на столбах висели фонари, освещавшие все эти чудеса. Я, как и все наемники, в изумлении смотрел на каждую клетку; все мысли об убийствах и грабежах были ненадолго забыты.
В одной клетке сидели две птицы, каждая из которых была выше человека. У них были крючковатые клювы и длинные, покрытые чешуей шеи, похожие на змей. Они водили по дверям клетки длинными когтями и верещали изо всех сил. У основания клетки я заметил табличку с названием «Серпостраус».
В углу другого загона прятались две яркие крошечные газели. Их радужные перья меняли свой цвет. Красный, синий, золотой, белый, снова красный… я не успевал следить за ними.
В следующей клетке находилась розовое существо – без перьев, но с двумя головами. Оно висело вниз головой на железных прутьях, словно свинья, с которой сняли шкуру и скоро разделают. Головы взволнованно спорили между собой, размахивая медными клювами, которые не сильно отличались от наконечников копий. На концах крыльев существа мелькнули загнутые когти; оно решило прервать свой спор, чтобы плюнуть в нас.
– Заткните этих тварей! – рявкнул Темса.
Его стрелки тут же взялись за работу, начав с самой громогласной птицы. Я вздрагивал каждый раз, когда кто-то из них спускал тетиву, и еще раз, когда стрела находила цель и новое пернатое существо с грохотом падало на землю. С каждым выстрелом ночь становилась чуть тише, а моя гримаса – мрачнее. Я не очень любил людей, но знал, какой ценностью обладают животные. У животных более чистые, более древние души, чем у нас, и бо́льшую часть жизни я считал, что если животные научатся говорить, то расплавят наши мозги всей мудростью, которую мы забыли. Конечно, речь не идет об овцах. Овцы – тупые твари.
– Это бесполезно, Темса, – выпалил я, смотря на то, как печальный шар из перьев получил арбалетную стрелу в голову и исчез в облаке пуха. – Всех не перестреляешь. Просто иди дальше.
Он прижал к моему горлу клинок еще до того, как я договорил.
– Командовать мной решил, полужизнь?
Я посмотрел ему в глаза.
– Подсказать. Раз уж других ты не слушаешь, я решил сам тебе посоветовать.
Мои слова сильно ранили его, но в основном потому, что я был прав. Мы остановились на дорожке, которая шла вдоль изгиба стен, и он видел, что клетки тянутся в темноту – и на север, и на юг. Шум распространялся от одной клетки к другой. Возможно, дело было в предсмертных криках или же в запахе крови. Мои ноздри его не чувствовали, но я представлял себе, что он есть.
– Ани! Прибавь шагу. К следующим воротам! – крикнул Темса.
Он помахал ей куском папируса, и она вместе с солдатами побежала вперед. Десяток наемников остался с Темсой, который захромал дальше, лязгая когтями.
Поначалу шум в клетках маскировал вопли, но мы скоро ощутили разницу, когда вышли к огромному вольеру, в котором, похоже, находилась тысяча мелких птиц. Они летали по клетке огромной, размытой в воздухе стаей, словно яростный, щебечущий вихрь.
Хаос ждал нас у следующих ворот. Солдаты серека Финела, в полной мере отрабатывая свое жалованье, забаррикадировали железную решетку скамьями и столбами ограды. Даниб и Джезебел уже были там; они кололи и рубили всех, кто посмел подойти слишком близко. Раз в пару секунд раздавался глухой стук – это стреляли арбалетчики Темсы.
Темса засунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Мои чувства были притуплены, но даже мне свист показался громким. Я поковырял пальцами в ушах, и в процессе размешал еще и половину содержимого черепа.
Две массивные фигуры отделились от схватки и размашистым шагом подошли к нам. Темса упер руки в боки.
– Нам нужны следующие ворота! Ани, ты на карту не смотрела, что ли? – Не дожидаясь, он указал куда-то вдаль. – Вы двое. Вперед.
Тор терпеливо наблюдал за тем, как его солдаты делают вид, будто ведут осаду. Я тем временем смотрел на сову, у которой был только один глаз. Она сидела в одной из клеток поблизости и вообще не обращала внимания на бой. Глаз был непропорционально большим и занимал половину головы. Он сфокусировался на мне так, словно я – мышь. Глаз был похож на лужу масла с золотыми краями; по его черному дну кружились металлические блестки, они вращались, словно расплавленное золото, которое утекает в сливное отверстие. Я почувствовал, что падаю в центр глаза и тоже становлюсь жидким. Я увидел звезды, поблескивающие во тьме. Целое ночное небо, наполненное голубыми, красными и золотыми лентами, манило меня, и в огромных облаках взрывались бездумные звезды, чтобы возродиться из пепла. Я плыл по просторам, которые даже бог не мог бы…
– Келтро!
Крик Темсы вернул меня обратно в наш мир.
Я стряхнул с себя чары, чувствуя себя так, словно меня подстрелил один из арбалетчиков.
– Твою мать! В чем дело?!
Прутья решетки оказались прямо перед моим лицом. Сова сидела на ветке в опасной близости от меня. Я заметил, какие у нее когти, и отшатнулся. Но хотя я мечтал поскорее убраться подальше от хитроумной твари, мне было сложно не смотреть на нее.
– Твою мать! К-Кто… Как она… Я видел целый мир в этих глазах. Твою мать!
– Перестань. Это просто сова.
– Охренительно странная сова.
Я снова посмотрел на нее, выискивая признаки того, что она – не бог в чужом обличье. Мне даже показалось, что она может в любую минуту свалиться замертво. Но она всего лишь каркнула на меня и осторожными шажками ушла в тень. Я посмотрел на ее табличку
– «Чаросова». Хм…
Вздрогнув, я присоединился к Темсе и его солдатам, и мы стали ждать, когда Ани и Даниб разберутся со вторыми воротами. Долго ждать не пришлось. Воздух заполнили звуки ударов и вопли. Огромный топор развалил баррикаду; из облака обломков появилась Джезебел и за несколько секунд открыла ворота. Человек в коническом шлеме – точнее, торс человека в коническом шлеме – вылетел из ворот вместе со своим воплем, заливая кровью наемников Темсы. Но на кровь им было плевать; они прорывались сквозь отверстие в стене, словно захватчики, идущие вслед за тараном.
Мы пошли за солдатами, обходя лужи крови и отрубленные конечности. Вокруг нас лежал десяток тел. Животные трогали лапами тех, кто упал рядом с их клетками. Большой кошке – черной, с белыми пятнами, повезло: мертвец привалился к решетке ее клетки, и она уже жевала его плечо.
Вечер ускорился, когда мы поспешили за солдатами. Стук трости и когтей Темсы превратился в неловкий кентер. Клац. Тук. Клац. Тук. Снова и снова. Это было похоже на битву, а не на ограбление. Когда звуки боя начали соревноваться с усиливающимся ревом зоопарка, стало ясно, что бой будет продолжаться до тех пор, пока мы не доберемся до покоев Финела. Я не знал, радоваться ли мне или беспокоиться за свои пары – я ведь, в конце концов, был на стороне душекрадов. Но мне показалось, что радоваться за Темсу – значит предавать себя, поэтому я просто смотрел и ждал.
Началась осада очередных ворот. С помощью Острого Даниб рубил прутья решетки, один за другим. Стрелы отскакивали от его нагрудника и наголенников, но он не обращал на это внимания. Солдаты Темсы уже протискивались через дыры, которые он проделал. С противоположной стороны ворот росла гора окровавленных тел.
– Круто бьется, сволочь, – беспечно заметил я.
Спокойно, словно играя с тростинкой, Темса крутанул нож в руке и ткнул им меня в бедро. Из дыры в моей сорочке потек белый свет. Я зашипел, стиснув зубы, и захромал прочь. Отойдя от Темсы на несколько шагов, я решил убить время, разглядывая коллекцию Финела.
Здесь факелы были закрыты цветным стеклом и окрашивали обитателей зоопарка в странные оттенки. Над ними росли пальмы, которые отбрасывали тень и закрывали звезды.
В одной из клеток я увидел еще одну большую кошку. Она расхаживала взад-вперед и выла, глядя на царивший вокруг хаос. Из ее пасти торчали два огромных клыка, спускавшиеся ниже подбородка. Ее хребет был покрыт шипами, которые трещали при каждом движении, а ее хвост заканчивался жутким острым наконечником.
Чуть дальше сидели три белых волка, которых пугающий свет фонарей сделал зелеными. Они облизывались, глядя на ручьи крови, текущие по мостовой. В огромной клетке, которая находилась за пределами круга, оцепленного нашими солдатами, я заметил огромную фигуру, похожую на перевернутую рыбацкую лодку с толстыми ногами и копытами. Существо ковыряло землю и мычало, словно корова, и притом разъяренная. Я разглядел пластины брони на ее спине и шипы на вытянутой морде, которой оно тыкало в решетку. Железные прутья решетки уже начали гнуться.
Именно тогда появился какой-то новый шум, который перекрыл все остальные звуки. Резкий сигнал рога сначала прозвучал за стеной – а затем ему ответил второй рог, который находился где-то на улице позади нас. Я все понял еще до того, как Темса нашел нужные слова.
– Вот срань! – воскликнул Темса. – К ним пришло подкрепление. Шевелитесь, неблагодарные твари!
– Тор, они уже вошли! – крикнул кто-то, когда мы двинулись к следующей стене.
Я ожидал увидеть новые клетки, но мы обнаружили только траву и кусты. На расстоянии полета стрелы от нас паслось стадо скарабеев; насекомые в твердых панцирях общипывали кусты и о чем-то щебетали. За ними росли пальмы, между которыми невозмутимо разгуливало какое-то длинноногое существо; три его головы на змеиных шеях летали из стороны в сторону, поедая цветы.
Когда я окинул взглядом кусок стены, окружавшей этот луг, то быстро понял, что мы оказались не в саду Финела, а в огромной клетке. В ее центре стояла невысокая башня из черного кирпича и с верхушкой, похожей на луковицу. Она показалась мне слегка фаллической. В башне горели огни, но их затмевало пламя огромного числа факелов, установленных у ее основания – там, где нас поджидала роща острых копий. Я в отчаянии закатил глаза. Мне совсем не хотелось умереть еще раз просто потому, что Темса нашел серека, который ему не по зубам.
К нам широким шагом подошла Джезебел. Она была вся покрыта кровью, но ее лицо почему-то было еще страшнее.
– Все пошло наперекосяк, и теперь мы в ловушке! – яростно воскликнула она.
Слово «ловушка» вселило тревогу в сердце каждого. У меня сердца не было, но в моей груди тоже что-то зашевелилось. Я мечтал о том, чтобы Темсу порвали, превратили в кровавые ошметки, но мне совсем не хотелось быть рядом с ним в эту минуту. Безопасное расстояние и подзорная труба, чтобы полюбоваться на правосудие, – вот идеальные условия. Прикусив губу, я поискал зазоры в рядах окружавших нас солдат. Темса увлеченно разглядывал отряды охранников, собравшихся рядом с башней. Кто-то снова протрубил в рог.
– Дорогая, я с тобой согласен. Да, мы в ловушке, но еще не все потеряно. – Он хлопнул в ладоши. – Возвращайтесь к клеткам! Выпустите на свободу кого-нибудь пострашнее и гоните прямо на врага!
Челюсть Ани Джезебел не могла понять – то ли ей подняться, то ли упасть. Джезебел приложила ладонь к уху.
– Выпустить на свободу?..
– Ты все правильно слышала! Выпустите зверя на свободу!
– А что потом – начнем осаду? Как долго она продлится? Давай лучше смиримся с потерями и уйдем.
Лично я был согласен с Джезебел. Я уже собирался встрять в разговор и слегка подогреть их отчаяние, но Темса меня опередил. Поднять мятеж оказалось гораздо проще, чем я думал.
– Трусливая тварь! – заверещал он, яростно размахивая ножом перед лицом Джезебел.
Она ничего не сказала и воспользовалась моментом, чтобы вытереть кровь со своего топора, но огонь в ее глазах говорил о многом.
– Даниб! – зарычал Темса. – И вы все! Откройте одну из этих клеток. Нет, две!
Люди, на которых указал Темса, сглотнули, но не сдвинулись с места.
– Вперед! Будьте вы прокляты! – завопил Темса, и солдаты медленно пошли за Данибом, не сводя глаз с ножа в руке тора.
Пока мы и оставшиеся наемники – почти двадцать счастливчиков – прятались за разбитыми воротами, я услышал звон невозможно острого клинка, разрубающего металлические прутья. За ним последовал рык запредельно злого и голодного существа.
Я снова услышал крики. Ритмично застучали два меча, а затем раздался вопль – в ворота, шатаясь, прошел наемник. Два поджарых черных существа бросились на него и тут же вырвали ему хребет. Крики солдата были ужасны, но еще страшнее были морды этих монстров: на них виднелись белые горящие глаза, но меха на мордах не было – они были из кости. Существа ухмылялись, показывая острые зубы, а многочисленные глаза сверкали, словно огни города. Эти монстры – странная помесь медведей, волков и демонов – завыли, ощутив вкус свежей крови. У них за спиной появился Даниб; стуча по металлическому нагруднику, он гнал существ вперед. Когда они отказались идти дальше и начали рычать и высовывать длинные языки, он оторвал у мертвого солдата руку и швырнул ее в сторону башни.
Это был жуткий трюк, но он сработал. Рука полетела по воздуху, и медведеволки защелкали челюстями. Они почти поймали ее, но вдруг заметили впереди наконечники копий и поняли, что целый пир со множеством блюд лучше одной-единственной руки. Они с легкостью перепрыгнули через стену копий и превратились в вихрь из когтей и черного меха. Интересно, как долго они мечтали о чем-то подобном, расхаживая вдоль решеток, наблюдая за своими сторожами и думая о том, какие они на вкус? Я был рад, что они получили свой шанс.
– Чудесные звери! Видишь, Ани? Наша ситуация далеко не безнадежна, – заметил Темса и двинулся в сторону башни, чтобы возглавить последний штурм. Его наемники и Джезебел пошли за ним.
Я посмотрел на Даниба, который уже был рядом с Темсой. Я вдруг понял, что страх попасть в ловушку заставил их забыть про меня. Да, мои руки все еще были связаны, но на меня почти не обращали внимания. Ощущение того, что мне подвернулась прекрасная возможность, сдавило меня, резко и сильно, словно щипцами.
Я оглянулся на разбитые ворота и подумал о том, что они мне обещают. Я ничего не мог с собой поделать. Да, у меня за спиной находились солдаты Финела, но там же находилась и моя свобода. Мой час пробил. Наконец-то. Теперь мне все стало ясно. Я не могу полагаться на обещания Культа Сеша освободить меня, и я не должен ждать, когда какой-то безумец отправит меня в бездну. Я устал терпеть. Да, это полужизнь, но она моя.
По мне пробежал холодок. Я осторожно следил за тем, как увеличивается расстояние между мной и наемниками. Никто не заметил моего отсутствия, поэтому я побежал.
Я не прирожденный бегун. У меня было широкое тело, а брюхо имело обыкновение трястись на бегу. Но после смерти я превратился в туман, отчаяние придавало силу моим ногам, и поэтому я стрелой полетел по заросшей травой площадке. Облако пыльцы и крылатых семян летело вслед за мной, пока я мчался к воротам. Когда мои ноги наступили на выломанные железные прутья, я услышал крик Темсы.
– КЕЛТРО!
Я повернулся и увидел, что за мной гонится Даниб. Сила одолела вес, и он бросился на меня, словно сияющий снаряд катапульты, пробивающий брешь в рядах войска. Клянусь, грохот его брони был слышен даже на фоне рева, который царил в зоопарке. Кроме того, до меня донеслись и возмущенные вопли Острого.
– Ублюдок! Ты снова это сделал!
– Но ты же следуешь за мной, верно? – крикнул я в ночь; эти слова были понятны только мне и мечу.
Проскочив в ворота, я поскользнулся на камнях мостовой и через пару секунд познакомил с этими камнями свою голову. Именно в такие минуты я благодарил судьбу за то, что я – призрак; за то, что я могу встать и бежать дальше, а не валяться в луже собственной крови.
Я слышал еще один, усиливающийся, шум – такой звук могла бы издавать паводковая вода, устремляющаяся в ущелье. Источник шума был далеко, но стремительно приближался ко мне. Я знал, что бегу ему навстречу, но у меня не было выбора. Даниб быстро догонял меня. Да, пусть он и верзила, но довольно шустрый.
Петляя между клетками, уклоняясь от когтей и летящей в меня слюны, я увидел, как подкрепления Финела проходят через следующие ворота, издавая воинственные кличи и размахивая копьями и факелами. Их черная с золотом броня в темноте казалась текучей, словно глаза чаросовы.
– Клетки.
Я резко остановился, а затем подбежал к ближайшей клетке, по которой нарезал круги унылый лев. Когда я занялся дверью, он ожил – оскалился и попытался откусить мне руки. Дверь была заперта на простой штифтовой замок, и кусочек медной проволоки, торчавший из моих уз, помог мне взломать его всего за пару секунд.
Я отпрыгнул в сторону, но лев, выскочив из клетки, не обратил внимания на меня, мертвеца, и бросился к орущим во все горло солдатам. Я уже перешел к следующей клетке: в ней находилась огромная ящерица. Ее глаза были более мертвыми, чем у всех призраков Аракса; они напоминали черные камни, которые кто-то приколол к ее голове. Но они не скучали в одиночестве: им составляли компанию зазубренные клыки. Она зашипела на меня и, клянусь, произнесла мое имя.
Щелкнул еще один взломанный замок, и ящерица тоже оказалась на свободе. Она побежала неуклюже, шатаясь из стороны в сторону, но по крайней мере в правильном направлении. Столкнувшись со львом и ящерицей, солдаты закричали, и их атака тут же остановилась.
А вот Даниб – нет. Он уже пробегал через внутренние ворота и собирался ударить меня моим же мечом. Вскрывать другие замки было некогда.
– Келтро, беги! – крикнул Острый.
Так я и сделал – побежал прямо на охранников, которые отбивались от двух разъяренных и голодных тварей. Поднявшийся шум особенно разозлил одно существо – огромное рогатое животное, сидевшее в крошечной клетке. Ее прутья уже выгнулись так, что были готовы сломаться. Существо издало трубный рев и врезалось в дверь. Я подбежал, чтобы помочь ему, собираясь в последнюю секунду как-то отвлечь его внимание, но мной животное не заинтересовалось. Визг стали заглушил крики охранников, которые стояли между животным и мной.
Дрожащим голосом кто-то отдал приказ. Горстка охранников уперла древки копий в землю, а остальные разбежались в разные стороны, словно крабы перед колесом телеги. Свет их факелов время от времени выхватывал из темноты это существо – огромную, покрытую броней корову, высота и ширина которой были не менее десяти футов. Поначалу я решил, что это один из полужуков, которых так любили в Арке, но на этой твари не было панциря. На ней была толстая кожаная броня – черные и серые полосы, сморщенные, словно старый кошелек. Ее морда была похоже на костяное лезвие топора, прикрытое бронированными пластинами. Из ее лба и морды торчали два огромных изогнутых бивня, каждый из которых был размером с меня.
Я сглотнул. Это было совершенно бесполезное движение, но человеку сложно отказаться от старых привычек, особенно если он столкнулся с подобным чудовищем. Я почти потрясенно наблюдал за тем, как животное с ревом пробило ряды охранников. Люди отлетали в стороны, словно деревья во время урагана; животное ломало их еще до того, как они падали на землю. Их вопли заглушили его рев. Я даже увидел, как огромная ящерица, кувыркаясь, полетела в темноту и врезалась в стену.
Именно тогда мне стало ясно, что я – следующий. Животное изменило курс, и я оказался у него на пути, как и Даниб. Я оглянулся и увидел, что он бежит так же быстро, как и прежде. Он старался догнать меня раньше, чем это сделает чудовище. В целеустремленности этому гаду не откажешь.
– Я все расскажу Темсе! Клянусь, я так и сделаю! – крикнул я.
Это остановило его лишь на миг, но за это время я успел прыгнуть вперед, сорвать с себя сорочку и затопить дорожку своим сиянием.
Это было странное ощущение – я, голый, безумно размахивая руками, бежал навстречу атакующему чудовищу. Говорят, что человек, пытающийся избежать смерти, способен на отчаянные поступки, но, поверьте, только порабощенный мертвец в самом деле понимает, что такое отчаяние.
– Ну же! – заорал я, в основном для того, чтобы подбодрить себя.
Земля под моими ногами задрожала. В крошечных карих глазах существа вспыхнул огонь, и, к моему удивлению, оказалось, что «корове» нужен не я, а Даниб, лязгавший доспехами где-то у меня за спиной. Оказалось, что его броня выглядит точно так же, как у животного. У Даниба даже был рог на шлеме.
Ухмыляясь, я снова повернулся к животному и, стиснув зубы, подставил плечо, чтобы встретить ее атаку.
Мое направление движения изменилось с такой скоростью, что, будь у меня хребет, он бы уже сломался. Я предполагал, что меня перебросит через стену, но вместо этого я начал двигаться в противоположную сторону и притом таким галопом, на который мои ноги не были способны. Я открыл глаза и увидел Даниба: он отчаянно размахивал руками, пытаясь притормозить. Я завопил – от восхищения, удивления или даже от ужаса, но в любом случае я почувствовал, как в моей груди, похожей на бочку, зарождается рев.
Я внутри этой долбаной твари!
Я почувствовал ярость. Я почувствовал голод. Я почувствовал непреодолимое желание сломать что-нибудь – сломать все вокруг. Я позволил чувствам животного смешаться с моими. Я опустил голову, ощутив вес рогов, и нацелился на Даниба.
С треском, который мог бы издать банкетный стол, сброшенный вниз по лестнице, я столкнулся с призраком. Удар ошеломил меня, но едва ли замедлил. Когда я поднял взгляд, то увидел, что Даниб висит на самом большом из моих рогов; в его нагруднике зияла светящаяся дыра. Он извивался словно демон и прилагал все усилия к тому, чтобы освободиться, но, похоже, крепко застрял. В руках у него ничего не было.
Мой смех сначала звучал как рычание, а затем превратился во что-то более похожее на человеческую речь. Я вырвал себя из тела животного и скатился вниз по его огромному заду. «Корова» как ни в чем не бывало помчала дальше и протаранила клетку с острозубыми грызунами. Она была слишком занята дергающимся призраком, который прилип к ее морде.
Я покачал головой, чувствуя, что во мне все еще кипит животная ярость. Мне было сложно двигаться; мои собственные пары казались мне чужими. Пробудил меня крик Темсы.
– КЕЛТРО! АХ ТЫ ГАД!
Короткая пробежка привела меня обратно к воротам, но теперь у меня на хвосте сидели Темса и госпожа Джезебел. Я сделал рывок. Охранники Финела взяли себя в руки и вспомнили про свои обязанности. Рядом с башней серека по-прежнему шел бой; я слышал лязг брони и нечеловеческий визг.
– Келтро!
На этот раз мое имя прозвучало у меня в голове. Я посмотрел по сторонам, вспомнил пустые руки Даниба и увидел на земле то, что было чернее тьмы. Подобрав Острого на бегу, я довольно улыбнулся ему.
– Видишь? Все идет по плану!
Его голос теперь исходил из клинка, и в нем звучали металлические ноты.
– Ты идиот. Но невероятно везучий.
– Вся моя загробная жизнь такая! – крикнул я, с легкостью разрезая свои узы.
– Не знал, что ты можешь вселяться в животных.
– Я тоже! Ой, извини.
– За что?
– Вот за это.
Я размахнулся и срубил Острым замок с клетки, а затем еще один, выпуская в ночь всех подряд – отчасти чтобы отвлечь внимание врагов, отчасти из чувства морального превосходства. Когда я оказался внутри того огромного животного, я ощутил, как его раздражение тает под напором радости, вызванной освобождением. Эта радость не сильно отличалась от того, что прямо сейчас чувствовал я. Если я нуждался в свободе, то и эти существа тоже. И в задницу Финела и его коллекцию.
Пятнистый волк. Огромный еж, иглы которого были размером с нож. Корова с закрученными в спираль рогами. Даже крокодил с парусом, похожим на корабль. Поднимая фонтаны искр, я освободил животных и погнал их на охранников.
Пробежав сто шагов и вскрыв десяток клеток, я создал настоящий хаос. Звери сражались с людьми – зубы против клинков и когти против стали. И пока никто не заметил голого призрака, который метался из стороны в сторону, стараясь как можно сильнее приглушить свое сияние.
Дважды мне пришлось разворачиваться, уходя от новых подкреплений, которые вступали в бой. Во второй раз я споткнулся о волосатое обмякшее тело, которое привалилось головой к клетке. Судя по его очертаниям, я предположил, что это дикая собака – или, может, небольшой волк. Я поднялся и собрался бежать дальше, но вдруг хребет существа захрустел; оно оглянулось, чтобы посмотреть на меня. Его голова развернулась, из пасти вывалился окровавленный язык. Я увидел, как его белые глаза становятся черными, словно кто-то плеснул чернил в воду. Розовые губы изогнулись в улыбке, обнажив ряды алых сломанных зубов. Часть зубов каталась в его пасти вместе с полосками мяса – вряд ли его собственными.
Казалось бы, я должен был уже привыкнуть к визитам богов, но сейчас меня напугал не только выбранный для посещения момент. Этот бог ничего мне не сказал. Не говорил про потоп и про мой долг. Его черные глаза просто смотрели на меня, врезаясь мне в память. Не жизнь просачивалась в этот труп, а смерть – более мощная, чем та, которая уже забрала это существо. Окровавленные губы прошептали мое имя:
– Келтро…
По моим парам побежали мурашки, и я отшатнулся, поняв, что невольно наклонился вперед. Отступая от жуткого зверя, я снова услышал хруст костей: существо умерло еще раз. Я бросился бежать, и мертвое животное скрылось в облаке пыли.
– Что это было? – заорал Острый в моей руке.
– То, с чем я больше никогда не хочу встречаться!
Не тратя времени на дальнейшие разговоры, я снова дал мечу поработать. В воздух, пронзительно крича, взмыли стаи птиц. Часть из них сразу исчезла в темном небе. Другие, как и их многоногие собратья, мечтали о мести и поэтому обрушились на ближайших охранников, превратившись в буран из когтей и клювов. Я улыбнулся, несмотря на то что они бросились и на меня, мне они причинить вреда не могли. Они, словно взбунтовавшиеся рабы, наконец-то могли отомстить.
Я двинулся вниз по течению реки из меха, крыльев и зубов; мой путь привел меня к большим воротам. Мое лицо вытянулось: я увидел, что выход преградили ряды копий. Вокруг грохотали стрелы, которые втыкались в землю и отскакивали от решеток. Я прижался к ближайшей клетке. До меня донесся душераздирающий вой большой кошки и стук, с которым птицы падали на землю.
– Твою мать! – выругался я. – Призраку в этом городе может хоть раз повезти?
– А вселиться ты не можешь?
– И при этом потерять тебя? Я не могу удержать…
Серебристый орел приземлился прямо мне на голову, сбив меня с ног; из его груди торчала стрела. Он задыхался, мощные крылья поднимались и опускались, словно он парил на восходящих потоках воздуха, а не распластался на земле.
– Вот! – воскликнул я, прижимая ладони к покрытой перьями груди.
Орел меня не боялся. Я постарался как можно осторожнее сломать стрелу.
– Что это?
– То, что позволит нам выбраться отсюда.
– Но он умирает!
– Да, но ведь мы уже это делали, верно? Именно так мы сбежим отсюда, и я тебя не брошу.
– Что на тебя нашло?
– Не знаю, как ты, Острый, но мне Темса уже надоел.
– Но…
Убеждать меч не было времени. Мимо меня, прочь от охранников, пробежал пятнистый волк. Я закрыл глаза и погрузил свое сознание в орла. Даже находясь при смерти, он сражался со мной, издавая оглушительные крики. Я закрыл ему клюв и внезапно почувствовал волну боли в своем животе. Это едва не прервало вселение, но я вцепился в орла и принялся уходить все глубже в перья и золотистые ноги.
Борясь с бессмысленной паникой птицы, я перекатился набок и опробовал свои крылья. Меня ослепила новая волна боли, но я почти наслаждался ею – ведь это, в конце концов, было ощущение. Я чувствовал себя живым.
Схватив Острого окровавленными когтями, я с силой захлопал крыльями. Я часто видел птиц, которые так делали. Кажется, в этом нет никакой магии – однако я не сдвинулся с места. Еще несколько животных пробежали мимо моего укрытия. Вслед за ними летели копья и стрелы.
– Келтро! – крикнул меч.
– Я стараюсь!
Ответ вырвался из меня в виде клекота.
Я согнул колени и попытался взлететь в прыжке, но лишь ненадолго завис в воздухе. Боль – а также вес Острого – потащили меня вниз.
– Долбаная птица! Долбаный меч! – заверещал я.
Выполнять обещания – опасное дело, но я был настроен решительно.
Я снова попытался взлететь, но на этот раз я сначала залез на соседнюю клетку, вцепился в ее край свободными когтями и толкнул себя в воздух – просто так, ни на что особо не надеясь. Мои крылья бешено забили по воздуху, и я почувствовал, как он потек подо мной словно жидкость. Позволяя крыльям направлять меня, я полетел, а когда мимо меня просвистела стрела, я повернул к увенчанной шипами стене.
– Выше, выше! – крикнул меч.
Клац. Черное лезвие срезало один из шипов, и он, крутясь, полетел на мостовую. Подо мной проплыли стены, и я поднял голову, чтобы увидеть раскинувшийся впереди город.
На мгновение я почувствовал открывающиеся передо мной возможности: свободу, которую может ощутить только крылатое существо, поймавшее ветер. Я получил свободу лететь куда угодно, прочь от вражды и боли – туда, где ничего не имеет значения, кроме неба. Легкий ветерок поддерживал меня, и я ощутил сильное желание замахать крыльями и убраться как можно дальше от…
Бах! Стрела попала мне прямо между ребер, и я закувыркался в воздухе. Меч упал на землю раньше меня, а я приземлился на бочку, наполненную заплесневелыми объедками, вырвался из тела орла и скатился в канаву.
Одним мертвым богам известно, в какие жидкости погрузилось мое лицо. Я благодарил судьбу за то, что у меня нет обоняния, но все равно забился, отчаянно пытаясь выбраться наружу. Дерьмо – оно везде дерьмо. Я бил руками по воздуху словно крыльями, но вскоре опомнился.
Острый оказался неподалеку – он воткнулся в крыльцо – и мне пришлось немало напрячься, чтобы высвободить его.
– Мне не нравится летать, – признался он.
Я пошел, опираясь на него, словно на трость. Нет, я не был ранен, просто меня одолели головокружение и усталость. Я все еще переживал последние мгновения жизни птицы. Я вздрагивал, услышав лязг стали, я все еще чувствовал ее страх. Я бросил взгляд на орла, лежавшего в бочке. Бесславный конец для такого прекрасного существа, но на то, чтобы похоронить его как подобает, не было времени. С соседних улиц уже доносился свист, едва слышный за криками птиц, которые улетали из зоопарка Финела. Даже ночью было видно, как сияет их оперение. Одна птица степенно скользила в сторону пустыни, поблескивая в городских огнях.
Это была золотистая сова. Прежде чем скрыться из виду, она повернула ко мне свой глаз, и он каким-то образом сумел найти меня – обнаженного, прячущегося между домами.
– Келтро? – шепнул Острый. – Стража идет.
Я кивнул, но ничего не ответил.
– Что будем делать? – спросил он.
В конце концов оказалось, что выбора у меня нет.
– Поправь меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, нам пора добыть свободу. Верно же?
Не успел он ответить, как я уже перешел на бег, направляясь к сверкающему центру города.
© М. Головкин, перевод на русский язык, 2025
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
Эта книга – художественное произведение, но некоторые художественные произведения, возможно, содержат в себе больше правды, чем предполагал автор. В этом и заключается магия.
Они должны умереть в смятении.
Они должны быть заколдованы с помощью половины медной монеты и воды Никса.
Они должны быть заколдованы в течение сорока дней.
Они в неволе у тех, кому принадлежат их монеты.
Они – рабы и выполняют волю своего господина.
Они не должны причинять вреда своим господам.
Они не имеют права выражать свое мнение и владеть имуществом.
Они не обретут свободу, если она не будет им дарована.
А что, если Никс пересохнет?
Этот вопрос ставил в тупик многих ученых и мыслителей еще на заре Аркийской империи. С тем же успехом можно спросить аркийца: а что, если Дюнные равнины покроются льдом? Никому еще не приходилось отвечать на столь нелепый вопрос.
ОЧНУВШИСЬ, НИЛИТ ВЗДРОГНУЛА так резко, что ударилась головой о прутья клетки и снова потеряла сознание.
Снова она пришла в себя примерно через час; голова у нее раскалывалась, и перед глазами все плыло. Она закрыла глаза и принялась исследовать мир с помощью других ощущений.
В ходе своего путешествия Нилит не раз просыпалась, испытывая боль, не понимая, что происходит, и ощущая приближение опасности. Это происходило с ней слишком часто, и подобные происшествия уже сильно ей надоели. Она бы вздохнула, но ей не хотелось нарушать окружавшую ее тишину. Нилит собрала по частям сведения о ситуации, в которой она оказалась.
Она лежала на спине.
Под ней тряслась грубая деревянная, разогретая на солнце поверхность; она обжигала Нилит каждый раз, когда та прикасалась к ней щекой.
Нилит была одета – по крайней мере, ей так казалось. После каждого прикосновения ткани Нилит казалось, что по ее коже бегут насекомые.
Рядом кто-то негромко и немелодично насвистывал.
Что-то воняло – возможно, она сама.
И ей было больно. О, как ей было больно. Но болела не порванная мышца и не зияющая рана: какой-то яд словно выжигал ее изнутри.
Нилит попыталась вспомнить, когда именно ее порезали. Она старалась измерить глубину черной пропасти в ее памяти – пропасти, которая отделяла боль от человека и повозки. И от существа в клетке…
Она резко раскрыла глаза и увидела серый безглазый кусок мяса, который ухмылялся ей через решетку. По железу хлестнули три жирных щупальца. Костлявые руки с когтями из голубого дыма потянулись к ней, но их остановила решетка.
Извиваясь, Нилит поползла назад, но сильно увеличить расстояние до чудовища не удалось: ее клетка была крошечной. Нилит снова уперлась спиной о прутья, и теперь когти, похожие на серпы, находились на расстоянии вытянутой руки от нее. Чудовище заскулило; по его губам и голубым клыкам, пузырясь, потекла черная слюна. Нилит пнула решетку ногой. С шипящим смехом существо свернуло влажное тело в кольца и помахало ей усиками. Призрачные когти беспечно постукивали по лапам, отсчитывая мгновения.
Краем глаза Нилит заметила какое-то движение. Она резко повернула голову и увидела черную фигуру, ярко выделявшуюся на фоне яркого неба. На голове фигуры сидела широкополая шляпа. В памяти Нилит всплыло имя.
Нилит не знала, ярость или паника заставила ее подняться, но вскоре она заметалась, пытаясь высмотреть лошадь и сокола.
Она возблагодарила судьбу, увидев Аноиша у себя за спиной: он печально смотрел на Нилит и до предела натягивал веревку, которой был привязан к повозке, стараясь держаться подальше от жуткого чудовища. На губах коня застыла пена.
Безела Нилит не обнаружила, однако небо было слишком ярким, чтобы искать его как следует. Глаза Нилит болели: пульсирующий мозг словно стремился вытолкнуть их из черепа. Она надеялась, что где-то в вышине летит черная точка и внимательно следит за происходящим. Ее утешала мысль, что в этой ситуации она оказалась не одна, даже если компанию ей составили конь и сокол-сквернослов.
– Эй, ты! – прохрипела она. Когда она выплюнула достаточное количество песка, к ней вернулся голос. Нилит никогда не думала, что у нее может болеть язык, но каким-то образом ему это удалось. – Сию же секунду отпусти меня!
Джоби вздохнул, не утруждая себя повернуться к ней.
– Должники всегда так говорят, словно отпустить их на секунду позже – это бесчеловечно.
– Как ты смеешь! Что ты… Что эта
– Я ничего не сделал, всего лишь забрал вас в счет долга. А эта «тварь», как вы ее называете, – просто инструмент.
Джоби по-прежнему не смотрел на нее, и от этого ярость Нилит разгорелась еще сильнее.
– Отпусти меня, ублюдок!
Она подняла тяжелую, налитую свинцом руку, чтобы стиснуть прутья решетки, и вдруг почувствовала смертельный холод, который проник глубоко в кости. Боковым зрением она заметила цвет и каким-то образом поняла все еще до того, как набралась смелости посмотреть вниз.
Вместо живой темнокожей руки она увидела руку призрака. Широко распахнув глаза, Нилит обвела взглядом дымчатые, сапфировые линии костяшек и пальцев, едва заметные в палящем солнечном свете. Там, где тень придавала парам больше веса, они тускло подсвечивали деревянные части повозки. Дрожащей рукой Нилит потянула рукав вверх: призрачная кисть переходила в запястье, которое по-прежнему было очень даже живым. Граница между жизнью и смертью была черной, словно вода Никса, и выглядела как загнивающая рана. Через потрескавшуюся, покрытую волдырями кожу просачивался голубой свет. На тыльной стороне ладони виднелся ряд белых отметин – место, где в руку вонзились зубы чудовища.
– Я… я…
Нилит задохнулась. Вся ее ярость увяла, словно тень на заре. Страх налетел, чтобы заменить ее, и с собой он привел дружков – панику и ужас. Все остальное – Фаразар, Аракс, Сизин, и даже Аноиш и Безел – вылетело у Нилит из головы, когда она увидела свою призрачную руку.
Нилит окаменела, не в силах пошевелиться и сделать мираж явью. Она боялась, что рука рассыплется в прах или испарится под лучами солнца. Целую вечность она набиралась храбрости, чтобы согнуть один палец. Она увидела, как он двигается, но при этом у нее не возникало никаких ощущений – она словно полночи проспала на руке и отлежала ее.
– Что за мерзкое колдовство?
Преследователь Джоби наконец-то повернулся и посмотрел на руку Нилит, а затем на своего питомца. Существо, похоже, почувствовало, что разговор идет о нем, и высунуло из колец покрытую слоем жира голову.
– Я вас предупреждал, – ответил преследователь. В его голосе не слышалось ни намека на раскаяние или чувство вины.
– Что это?! – заверещала Нилит.
Преследователю хватило дерзости похваляться своими делами.
– Госпожа, вы сидите рядом со слазергастом. Такие звери водятся на Разбросанных островах, на самой границе Дальних Краев.
– Что он со мной сделал?
– То, что я ему приказал! Они – очень верные существа, если их обучить, знаете ли. Все просто: слазергаст вас укусил, и теперь его яд начал действовать Слазергасты – потрясающие существа, они просто незаменимы, если нужно выслеживать должников. Вот почему Консорциум возит их сюда с далекого севера.
Нилит была готова отдать руку за возможность вырваться из клетки и показать Джоби, как сильно она с ним не согласна. Она не могла отвести взгляда от своей ладони.
– Какой яд? Отвечай, Джоби. Я имею право это знать!
– Госпожа, слазергасты живут в диких колодцах Никса и с рождения пьют из них воду. Она превращает их зубы и когти в тени, поэтому они наполовину живы, наполовину мертвы. Они застряли где-то посредине этих состояний – по крайней мере, так говорят книжники. Гаст не раздирает жертву на части, как сделал бы любой другой дикий зверь, но кусает ее всего один раз. А затем он ждет – видите ли, слазергасты обладают удивительным терпением.
Нилит очень не хотелось задавать этот вопрос, но она обнаружила, что говорит против своей воли.
– Чего ждет?
Джоби не стал отвечать сразу – ему хотелось насладиться ее дискомфортом.
– Он ждет, что вы превратитесь в тень. Тогда он сможет вами полакомиться.
Нилит прищурилась, мечтая о том, чтобы ее взгляд пронзил Джоби и выпустил ему кишки.
– Значит, моя судьба – медленно угасать?
Джоби лучезарно улыбнулся.
– Госпожа, вы радоваться должны. Как только вы умрете и начнете работать, ваш долг Консорциуму будет уплачен.
– Нет! Нет! – Других слов у Нилит не было. Она выкрикивала это слово снова и снова, когда осознание накатывало на нее. Она чувствовала себя так, словно в нее, одна за другой, втыкаются стрелы. – НЕТ!
Нилит схватилась за прутья решетки, и их медь обожгла ее левую ладонь. Такую боль она еще никогда не испытывала, однако она выдержала, несмотря на то, что ее пары вспыхнули.
– Сколько? Сколько времени это занимает?!
– Неделю, а может, и больше. Зависит от человека.
В животе Нилит забурлила желчь.
– Наверняка от него есть лекарство! Противоядие!
– Средство, обращающее вспять действие яда?
– Да! Расскажи мне о нем!
Джоби задумчиво прикусил губу.
– Боюсь, что его нет. Даже если бы он существовал, Консорциум согласился бы только на уплату долга в полной мере.
– НА ХЕР ТВОЙ КОНСОРЦИУМ! – взревела Нилит.
Джоби продолжил бесстрастно смотреть вперед.
Сломленная, Нилит прислонилась к решетке, с ненавистью глядя на свою призрачную ладонь. Это болезнь. Это грибок, который постепенно распространяется в ней. Она была готова поклясться, что еще одна часть ее запястья исчезла с тех пор, как она заорала на преследователя Джоби.
«Упыри» были просто веселыми клоунами по сравнению с этим человеком, его клеткой и его чудовищем. Крона не одолела ее, а вот преследователю Джоби это удалось. И теперь Нилит практически умерла. Хуже того, она превратится в раба-призрака и будет работать в какой-нибудь адской шахте.
В ее груди что-то натянулось – сильно, словно струна арфы. Нилит отчаянно попыталась замедлить дыхание. Она дышала быстро, испуганно. Вцепившись в кожу на предплечье, Нилит обнаружила, что та потеряла чувствительность, но все еще жива. «Может, распространение яда удастся остановить, если отрезать ее?» – подумала Нилит. Она с радостью бы отдала руку – а может, и обе руки – чтобы избавиться от проклятия слазергаста и пойти своей дорогой. Она снова посмотрела на существо. Слазергаст все еще поглядывал на нее поверх сложенных лап. У него не было глаз, а только прорези вместо ноздрей и серые щупальца, но Нилит чувствовала, что существо смотрит на нее. Его когти перестали стучать по клетке и теперь просто яростно сияли голубым светом, который был виден даже в ярких солнечных лучах.
Нилит повернулась к горизонту, где полосы облаков окутывали сверкающий город. Он был невыносимо близко, до него оставалось миль тридцать, не больше. Она даже могла разглядеть небольшие здания на окраинах, а также невысокие башни там, где крыши начинали подниматься вверх. Нилит знала, что от края Просторов до центральных районов города и Великого колодца Никса еще почти семьдесят миль. Много ночей она мечтала о том, чтобы оказаться так близко от города, но разница между мечтой и реальностью стала сосулькой, проткнувшей ей сердце.
Ее сердце снова заколотилось, и Нилит постаралась сосредоточиться на хорошем – на том, что еще оставалось. Ей повезло хотя бы в том, что Джоби ехал на север, а не на запад, и притом с неплохой скоростью. По крайней мере, ей придется страдать только от яда слазергаста, но не от промедления.
Нилит хлопнула здоровой рукой по решетке, и прутья задребезжали. Джоби оглянулся через плечо.
– А как же призрак? Та тень, с которой я была в так называемом Белом аду твоего Консорциума?
– Кел-Дуат не заслужил подобного имени…
Она плюнула в него через решетку.
– Ты там не был, да?
Джоби зацокал языком. Нилит надеялась, что ей удалось наконец-то его разозлить.
– Призрак скоро будет найден. Его следы, как и ваши, госпожа, шли на север. Следы жука, если я не ошибаюсь. А я почти не ошибаюсь.
– И поэтому ты не тратишь время зря.
– Во всем, что связано с делами, надлежит действовать стремительно. Его долг все еще не уплачен.
По крайней мере, это даст ей немного времени. По крайней мере, Фаразар будет рядом с ней, за решеткой и далеко от колодцев Никса.
Нилит со стоном принялась бить головой о решетку, наказывая себя за то, что позволила преследователю Джоби вообще приблизиться к ней. Надо было научиться жестокости у пустыни и всадить ему стрелу между глаз.
Много раз она ударилась головой о прутья, и когда день начал склоняться к вечеру, на ее лбу уже выросла большая шишка, а ее настроение совсем не улучшилось. Хотя глаза Нилит почти ослепли от яркого солнца, один раз она заметила Безела – по крайней мере, ей так показалось. Какое-то темное и крылатое существо пролетело над одной из дюн неподалеку; оно казалось растрепанным, но вполне живым.
Чем ближе был город, тем быстрее Джоби гнал свою лошадь по ухабистой дороге между дюнами, которые начали постепенно сходить на нет, уступая мощи Аракса. Редкие путники, как и было заведено, обходили повозку стороной, настороженно разглядывая клетку и ее обитателей.
Когда одна лошадь уставала, Джоби запрягал другую. Благодаря этому умному решению он мог круглые сутки ехать с одной и той же скоростью, подремывая на козлах. Когда он засыпал, Нилит пыталась найти что-нибудь хотя бы отдаленно полезное – то, что помогло бы взломать замки или отрезать отравленные руки. В пределах досягаемости ничего не оказалось, и Нилит в ярости загремела замками. Зашипев, слазергаст поднялся и повернулся к ней. Она показала ему неприличный жест и предложила идти в жопу. Всхрапнув, Джоби сел прямее, а Нилит отвернулась и снова привалилась к решетке. Во тьме по ее щекам, возможно, скатилось несколько слезинок; они текли поспешно, чтобы их никто не заметил.
ЖУК НАКОНЕЦ-ТО СТАЛ слушаться.
Можно было даже сказать, что Фаразару уже нравилась рыскающая походка насекомого. Нет, он так и не научился мириться с непредсказуемостью жука, но, скорее, приспособился под его странные привычки. Для этого понадобилось только одно – стойкость.
Именно эта стойкость, эта железная воля позволила им двигаться вперед, и благодаря ей городские огни были все ближе к ним. Город заполнил весь горизонт, от рассвета до заката; мириады крошечных огней светились среди зазубренной горной гряды зданий – черной на фоне лиловых сумерек. Наверное, уже в сотый раз за день Фаразар посмотрел на могучую колонну Небесной иглы –
Он пнул жука, призывая его идти быстрее, но особой пользы это не принесло. Фаразара ждал трон, а также интриги, которые сереки и его дочь сплели в отсутствие его жены. Алчность Нилит поставила под удар все; Фаразар проклинал ее за это и желал ей отправиться в бездну. Когда он снова взойдет на престол, то оставит Нилит при себе на сорок дней, чтобы она своими глазами увидела, как разлагается ее тело. Будет ей урок. Самодовольно улыбаясь, Фаразар не отводил глаз от города, позволяя жуку самому выбирать дорогу. Когда они обошли очередную дюну, он заметил вдали трещину в земле – она чернела среди песка. Трещина шла на юг от края Просторов, и вдоль нее на веревочном ограждении висели маленькие свечи. Ряды свечей сходились у приземистого домика. Над ним нависла похожая на кость структура: три огромных черных бивня, перевернутых так, что их концы скрещивались. Еще несколько зданий выстроились в линию, которая тянулась вдаль. Они выглядели ветхими, и самые дальние из них уже были поглощены дюнами. Если Фаразар прищуривался, ему казалось, что он может разглядеть фигуры, которые движутся по яркой площади, похожей на пасть, и уходят дальше на Просторы.
Если бы у него все еще было сердце, сейчас оно бы колотилось о ребра. Фаразар наклонился вбок – в последнее время он научился делать это правильно – и медленно повернул жука в сторону колодца Никса. Темную реку и это здание особой формы можно было отличить даже за несколько миль. Никситы не отличались скромностью, когда размечали свою территорию. По крайней мере, пышность они представляли себе вот так. Фаразару раскинувшаяся перед ним картина казалась унылой, зловещей и устаревшей – такой же, как и сами никситы. Возможно, вернувшись в Небесную иглу, Фаразар наконец-то возьмет под контроль эти колодцы. Объявит о том, что это его долг как императора. Это короткое путешествие по пустыне научило его, как захватывать то, что нужно человеку. Да, может, он уже не человек, но он прекрасно понимал, что ему нужно. Он слишком много времени прятался в своих убежищах – как на севере, так и на юге. Да, он стал мягкотелым и из-за этого лишился жизни, но власть он не упустит.
Он пнул жука по бокам, а затем еще раз; существо раздраженно защелкало и прибавило шаг. Фаразар развернулся, чтобы придержать свое тело, и заметил темную отметину на поверхности белой дюны, которая осталась в нескольких милях позади него.
В эту ночь луна на небо не вышла, но звезд было в избытке, и они осветили что-то похожее на повозку, рядом с которой находилось три лошади. Ни одного человека Фаразар не увидел, но форму повозки он узнал – и понял, что он ее уже где-то видел. Это была повозка, которой правил мужчина в золотой одежде и широкополой шляпе.
В совпадения Фаразар не верил и поэтому снова пришпорил жука – так сильно, что жук заскулил. Фаразар испугался, что тот вообще остановится. Насекомое перешло на рысь, но так же поступил и едущий по их следу человек. Фаразар мог поклясться, что порыв ветра донес до него щелчок кнута. На Фаразара накатила волна отчаяния. Это чувство заставило его навалиться на тупого жука всем своим весом, пусть и небольшим, заставляя его идти вперед.
Добывать половину монеты у никситов уже было некогда. Если они ему откажут, он мог либо помчать по улицам города верхом на жуке, либо бросить свой незаколдованный труп в Никс, тем самым сорвав планы этого человека и Нилит. Он обещал себе свободу – в загробном мире, или в бездне – не важно, и хотя его сильно огорчала мысль о том, что свободы у него не будет, упрямства ему было не занимать. Если удастся помешать Нилит, то и ладно.
Спотыкаясь, жук бежал вперед; Просторы и колодец Никса приближались. До них оставалось не более двух миль, и ожидание казалось Фаразару пыткой. Он постоянно оглядывался и каждый раз замечал, что повозка продолжает его догонять. Время от времени она пропадала за дюнами, и тогда Фаразар сжимался от надежды, но затем темнел и злился, когда она появлялась снова.
Гонка была настолько напряженной, что он уже мог разглядеть клетку на повозке и то, что в этой клетке сидит что-то светящееся. Две лошади, которые тащили повозку, выпучив глаза, были покрыты пеной.
Фаразар начал развязывать веревки, которые удерживали его тело на панцире жука. Он приготовился столкнуть труп в первую же лужу с водой из Никса, которая ему попадется. Труп противно хлюпал, подпрыгивая на каждом шаге жука. Даже сейчас, протянув руку к обмоткам, Фаразар задумался о том, как его прежнее тело выглядит после нескольких недель, проведенных под палящим солнцем. Посмотреть на труп он побоялся.
Он уже видел нескольких никситов, которые бродили между домами со свечами в руках. Шум находящегося неподалеку ночного базара прорезала мелодия, которую кто-то играл на флейте. До цели оставалось менее четверти мили. До раскола уже можно было добросить камнем; он выгибался в сторону Фаразара, словно выходя наперерез. Фаразар прикусил губу с такой силой, на какую были способны бесплотные зубы, и напрягся, чтобы ехать быстрее.
– Мне нужна медь! Медь, никситы! – заревел он.
Никто из этих гадов в длинных одеждах не сдвинулся с места; они лишь встревоженно переглянулись. Фаразар поискал взглядом стражников или наемников, но никого не увидел.
Раздалось шипение и глухой стук, и жук рухнул на землю. Фаразар с воплем перелетел через покрытую шипами голову насекомого и упал в пыль. Он, призрак, не мог переломать кости или получить сотрясение мозга, поэтому он не стал тратить время на то, чтобы вернуться к упавшему жуку. Из отверстия в панцире торчало толстое древко арбалетной стрелы.
– Тьфу! – воскликнул Фаразар. – Сам виноват, что у тебя такой тонкий панцирь!
Жук что-то печально забулькал, а Фаразар тем временем, напрягая все силы, потащил свое тело к разлому. Его босые ноги скользили по песку, но тело двигалось, и притом быстро. Он тянул и тянул, пытаясь не обращать внимания на приближающийся топот копыт и грохот катящихся колес.
– Мне нужна медная монета! Помогите мне! – снова крикнул он.
Несколько никситов осторожно двинулись к нему, но они смотрели не на него, а на повозку, которая его преследовала.
– Ну так идите на хер! – воскликнул Фаразар и снова устремил свой взгляд к Никсу.
Ему оставалось пройти десяток шагов. Напряжение было невыносимым.
– Да будет так! – взревел Фаразар. – Сегодня колдовать не будете, вонючки!
Он рухнул у края разлома и, прилагая остатки сил, стал толкать свой труп. Тело закачалось на краю скалы, покрытой черными пятнами.
– А-а! – крикнул он и снова толкнул тело.
Копыта и колеса остановившейся повозки осы́пали его песком. Он почувствовал, как земля принимает его труп, а тем временем чьи-то сильные, нечеловеческие руки схватили его за плечи. Его потащили назад, но ему было плевать; скоро его тело окажется в Никсе, и он, Фаразар, покинет этот мир.
Ухмыльнувшись, Фаразар оглянулся, пытаясь найти Нилит. Ему хотелось увидеть гримасу стыда на ее лице.
Вместо этого он увидел раздувшийся комок серой кожи – без глаз, но с пастью, наполненной сияющими зубами. Тут Фаразар понял, кто именно его схватил. Чудовище уже широко раскрыло рот, а затем с удовольствием впилось зубами в его плечо. Он завопил, когда его тело пронзила боль. В том месте, где в него погрузились зубы, появились черные вены. Ликование сменилось ужасом, и Фаразар задергался. От этого боль лишь усилилась, но каким-то образом Фаразар успел подумать о том, не ошибся ли он, выбрав загробную жизнь. Пока что она сильно его разочаровывала.
– Стой! – крикнул кто-то. Послышался свист и треск, словно кого-то ударили палкой. – Это не еда!
Чудовище разжало челюсти и скользнуло назад, жутко скуля. Фаразар растянулся на песке, вцепившись в плечо и стискивая зубы. Черные вены исчезли, сменившись горящими белыми линиями. На порванном плече, там, где все еще сияли следы от укуса, часть паров исчезла.
Закипая от ярости, он потянулся к Никсу, но сумел лишь провести пальцами по песку.
– Неплохо, тень, но тебе не повезло, – сказал чей-то голос.
Фаразар поднял взгляд и увидел роскошно одетого человека в широкополой шляпе, который указал на неглубокий разлом.
– Иди вперед.
Под пристальным взглядом человека Фаразар пополз вперед – до тех пор, пока не смог заглянуть в Никс. Вместо водоема или реки с маслянистой водой он обнаружил только камни, покрытые черными пятнами. На дне разлома глубиной в несколько десятков футов, свернувшись, словно жирная личинка, лежало его тело – сухое, словно окружавшие его камни. Теперь он понял, почему никситы лишь выглядывали из своих домов. Они ничем не могли ему помочь.
Фаразар ударил кулаком по земле, подняв облачко песка, а затем уткнулся в нее лбом. У разочарования был кислый вкус.
– Куда делась вода? – пробурчал он, прижав лицо к земле, пока человек связывал ему руки черной веревкой. Судя по ее весу, в ней была медь. – Не могла же она просто уйти!
– Разве ты не слышал, полужизнь? На Просторах Никс почти что пересох.
– Вранье!
– Нет, это правда. Говорят, что в городе будет то же самое, несмотря на то, что император повысил цену воды из Никса. Из города ее везут слишком долго, и местным она не по карману.
– Почему? – раздался знакомый голос.
Фаразар увидел Нилит: она прижимала лицо к толстым прутьям клетки, которая стояла на повозке. Она была все еще жива, и, более того, вылечилась, добыла себе новую одежду и – если не считать легкой тревоги в глазах – выглядела вполне бодрой. Разозлившись, он безмолвно проклял ее.
– Почему говорят, что Никс пересыхает? – спросила Нилит, пряча одну руку под одеждой.
Человек пожал плечами.
– Не ясно. Никситы понятия не имеют. Я думаю, что Конс…
– Клянусь всеми богами! Погоди, крестьянин! Какого хера ты суешь свой нос в мои дела? – воскликнул Фаразар, когда его понесли к повозке. Чудовище ползло рядом, словно верная змея; с голодным видом высовывая язык. – У меня есть право на свободу!
– Тень, я – преследователь Джоби из Консорциума…
– И мерзкий говнюк, – буркнула Нилит.
Джоби сделал паузу, чтобы ударить ее палкой по пальцам, которыми она вцепилась в решетку, но Нилит быстро убрала руку.
– Повторяю: сюда я прибыл, чтобы взыскать с тебя долг.
– Проклятье! Какой еще долг? Говори же, ну!
Королевский тон Фаразара, похоже, слегка задел Джоби.
– Плата за проход через шахту Кел-Дуат. Размер долга был оценен в твою жизнь. Раз ты ее лишился, будешь служить нам. Боюсь, что права на свободу у тебя больше нет.
Фаразар вздернул нос и яростно посмотрел на Джоби, который привязывал его к той части клетки, где уже сидела Нилит. Существо загнали в другую часть, за решетчатую перегородку.
– Я здесь ни при чем! Во всем виновата эта женщина! Неужели ты считаешь, что тень должна отвечать за дела ее владельца?
– Ах ты сучонок, – прошипела Нилит у него за спиной.
Джоби подошел к разлому с веревкой, к которой был привязан крюк. Через несколько минут он уже достал тело и потащил его по песку.
– Поскольку от женщины ты сбежал, а твое тело еще не зачаровано, я могу лишь заключить, что ты пока никому не принадлежишь. Поэтому тебя можно призвать к ответу. Ты станешь собственностью Консорциума, и притом очень скоро.
– Как ты смеешь! Кем себя возомнил этот твой Консорциум?!
– Сборище мерзких говнюков, – вставила Нилит.
Джоби снова ударил палкой по клетке. Он, похоже, был человеком вспыльчивым.
– Тень, как я уже сказал твоей спутнице, Консорциум – это группа деловых людей, и притом выдающихся. Палата торговли считает, что управляет всей торговлей, но она на самом деле принадлежит Консорциуму. Тебе стоит его уважать.
– Именно поэтому мы никогда о них не слышали, да? – пробурчала Нилит.
Преследователь Джоби занялся погрузкой тела Фаразара в заднюю часть повозки. Он изогнул шею, стараясь держать голову как можно дальше от свертка; уголки его рта опустились. Как только у него освободилась одна из рук, он сразу же прикрыл свое лицо надушенной салфеткой.
– Мудрый деловой человек знает, насколько полезна конфиденциальность. Ты не имеешь права знать что-то о планах Консорциума!
– А вы не имеете права взимать плату по любому поводу! Только император устанавливает правила, а он вам такого разрешения не давал! – рявкнул Фаразар.
Джоби кисло, но при этом самодовольно посмотрел на него, усаживаясь на сиденье.
– Твоя женщина сказала то же самое, и я тебе отвечу так же, как и ей. Императору на этот город плевать, он думает только о войнах. Его собственная императрица сбежала, а у его дочери и так полно забот – ведь город погружается в хаос. Вот почему мы избавляем королевскую семью от необходимости издавать указы и поступаем так, как нам вздумается. А почему бы и нет, если предыдущий император продал эту землю Консорциуму?
Призрак, мы не какие-то жалкие торговцы вчерашней рыбой. Откуда, по-твоему, берется камень для городских башен и дорог? Из каменоломен Консорциума. А зерно на складах Аракса? Консорциум привозит его из Белиша и продает Палате торговли. А чьи корабли везут меха и драгоценности для торов и тал? Консорциума. Если император когда-нибудь выйдет из своего убежища, он узнает, что империя – это не только Аракс. – Джоби наклонил голову набок, словно что-то вспоминая. – Слушай, ты очень на кого-то похож, – сказал он Фаразару.
Фаразар прищурился. Его узы затряслись от бурливших в нем раздражения и ярости. С тех пор как он умер, с его желаниями перестали считаться, и это приводило его в бешенство, ведь душа, по сути своей, состояла лишь из желаний.
– Ты получишь по заслугам, преследователь Джоби. И ты, и твой Консорциум!
Не обращая внимания на угрозы Фаразара, повозка покатила вперед, прочь от удивленных никситов. Как только колеса повозки закрутились, Нилит подтолкнула Фаразара в спину и шепнула ему на ухо:
– По крайней мере, ты всегда можешь утешать себя тем, что ты был прав. Ты же сказал, что мы встретимся в Араксе, – прыснула она.
Зарычав, Фаразар отодвинулся от нее; руки, связанные у него за спиной, вытянулись. Он смотрел на пустой колодец Никса до тех пор, пока тот не исчез за дюной. Фаразар желал смерти этому вонючке и его чудовищу, его Консорциуму, а также своей жене, которая обрекла его на все это. Жена сидела рядом с ним в клетке, прижимая руку к животу, и он еще никогда не видел ее в таком жалком состоянии.
Это отчасти его утешало.
Как Арк контролирует свои границы? А я вам скажу. С помощью призраков. Миллион долбаных призраков, вооруженных и закованных в доспехи, рассредоточен между моими островами и побережьем Аракса. Им не нужна ни пища, ни вода, ни отдых, ни лекарства. Вот почему владениям императора Фаразара никто не угрожает, вот почему я не могу в них вторгнуться. У меня есть только одна тактика – протянуть дольше, чем орды призраков, дать им разбиться о мои медные ворота, дождаться, когда Аркийская империя сгниет изнутри.
ПЕСОК ХРУСТЕЛ У НЕЕ на зубах и в трещинах ее пересохшего языка. Она попыталась втянуть больше воздуха в легкие, но ее челюсть, похоже, свело. Ее распухшие глаза не могли открыться – на веках запеклась корка из песка и крови.
Свое тело Хелес вообще не чувствовала.
Паника заставила ее открыть глаза. Даже столь незначительное и простое движение потребовало от нее приложить все силы. Яркий свет устремился в больные глаза Хелес, и ее затошнило.
Только тогда она почувствовала свое тело: оно горело в сотне мест, пока Хелес содрогалась, извергая из себя воду, смешанную с кровью. Хелес поняла, что захлебнется, если не сдвинется в сторону или не повернет голову. В промежутках между рвотными позывами она перекатилась и принялась жевать песок, чтобы успокоить желудок. Если бы ее ребра могли говорить, то сейчас они бы визжали от боли. К ногам чувствительность так и не вернулась. Испытывая мышцы, которыми она владела уже десятки лет, Хелес прислушалась. К счастью для нее, она услышала легкое шуршание песка; ей удалось лишь слегка пошевелиться, но даже этого было достаточно, чтобы понять, что у нее не сломан позвоночник и ее колени чем-то связаны.
Хотя солнце слепило ее, но оно еще и согревало. Боль была такой мощной, что Хелес даже не заметила, что замерзла – а точнее, промерзла до костей. Она задумалась, как тело может испытывать такую боль, но при этом не умереть.
Посмотрев по сторонам, Хелес увидела розовое свечение песка и росу на разрубленном кем-то кактусе. Его темно-красные отростки, похожие на пальцы, и разлетевшиеся во все стороны светлые фрукты, очень напоминавшие глаза, сверкали от росы. Кто-то решил убрать кактус с дороги. Хелес понимала, каково ему сейчас.
В Араксе росли только пальмы и цветы. Алые
Тяжело дыша и вдыхая изрядное количество песка, она подняла голову, чтобы осмотреть затянутые дымкой окрестности.
Закрыв один глаз, она увидела глинобитную стену с зарешеченным окном. Превозмогая боль, Хелес повернула голову и увидела белый домик, половину которого уже поглотила небольшая дюна. Между Хелес и домиком лежало еще одно тело – просто темный бугорок, но почему-то она точно знала, что это человек. Ее сердце забилось быстрее.
Хелес наклонила голову и увидела волны песка, уходящие в бесконечную пустыню. Боль мешала ей двигаться, и поэтому Хелес решила пустить в ход уши. В одном из них звенело, а в голове к тому же постоянно стучало, но она сумела расслышать жужжание насекомых, шипение росы и грохот далекого города.
Просторы.
Она попыталась сдвинуться с места, но оказалось, что у нее связаны не только ноги, но и руки. Хелес посмотрела вниз и увидела, что завернута в мешковину. Она заизвивалась; на ее губах выступила пена. Приподнявшись, она заставила себя перекатиться – и заорала от боли, когда в ее запястье хрустнули сломанные кости, а израненный лоб ударился о песок.
Она перекатилась еще дважды, и наконец мешковина ослабла настолько, что Хелес уже могла вцепиться в землю ушибленными пальцами. Постаравшись выплюнуть как можно больше рвоты и песка, Хелес растянулась на земле, чтобы солнце согрело ее – и, быть может, даже исцелило. Она хотела почувствовать хоть что-то, кроме боли, и жара напоминала Хелес о том, что она жива.
Несмотря на боль, Хелес удалось подремать до тех пор, пока солнце не добралось до зенита, а затем она собралась с силами и оттолкнулась здоровой рукой от земли. Ее кожа была горячей и частично обгорела на солнце. Новые раны напомнили о себе вспышками боли. Хелес потрогала их, запоминая каждую.
Ее правое запястье было сломано, а кожа вокруг подозрительно выглядящего участка стала синей, почти черной. Остальное тело покрылось лиловыми и красными пятнами. По крайней мере три ребра были сломаны. Ее левое колено пылало. Один глаз распух настолько, что почти не открывался, а ее губы в ходе драки пострадали от столкновения с зубами. Два из вышеупомянутых зубов отсутствовали. На лбу была рана, в которую что-то попало – то ли песок, то ли кусочки черепа. В любом случае она уже прекратила кровоточить, но до того успела окрасить в алый цвет лицо Хелес. Темные чешуйки крови отделялись под пальцами Хелес. Скорее всего, именно поэтому враги решили, что Хелес умерла, но она понятия не имела, почему ее до сих пор не заколдовали и не продали.
Потратив слишком много времени, Хелес все-таки сумела встать на колени. Ее одежда дознавателя была порвана почти в клочья, но черную ткань с серебряной подкладкой все еще можно было узнать, а на Просторах дознавателей любили не больше, чем в центре города. Скорчив гримасу, Хелес стянула с себя остатки своей формы, а затем накрыла себя мешковиной, словно плащом.
Она неуклюже подползла к лежавшему рядом телу и сорвала с него разорванный черный плащ. Ее опасения подтвердились. Это был Джимм: челюсть и нос сломаны, зубы выбиты. Хелес узнала его глаза, которые теперь были широко раскрыты. Они запечатлели те чувства, которые он испытывал в момент смерти: ужас и панику.
Несколько раз она стукнула Джимма по груди, беззвучно проклиная его – до тех пор, пока из ее ноющего горла вместе со слюной и песком не вырвалось слово:
– Дурак!
Хелес шлепнулась на землю и, тяжело дыша, собиралась с силами, чтобы встать. Она точно знала, какая задача стоит перед ней: вернуться в город. Это – единственное логичное решение. Нужно сообщить камерарию Ребену о том, что сделала Хорикс, о том, что находится под ее садом. В голове дознавателя уже складывались связи между Хорикс и Темсой.
Она встала, но не отвела взгляд от Джимма. Хорикс совершила ошибку, убив проктора Палаты Кодекса, но еще сильнее она просчиталась, когда оставила в живых дознавателя. Она должна была приказать своим наемникам, чтобы они проломили голову и Хелес.
Здоровой рукой Хелес схватила тяжелую ногу Джимма и, спотыкаясь, потянула его труп к ближайшему песчаному заносу. Хелес постаралась похоронить его как можно более достойно – найденным черепком она засыпала его песком так, чтобы его не было видно. По крайней мере здесь, на самом краю города, у призрака Джимма больше шансов спрятаться до тех пор, пока догматы не утянут его в загробный мир.
Хелес побрела в ту сторону, где возвышались далекие башни, вглядываясь в каждый закоулок между полуразрушенными зданиями. Каждый раз, когда ветер стонал, пролетая над изогнутыми крышами, она вздрагивала. Между домами стояло несколько хижин, сделанных из пальмовых листьев и разломанных ящиков. В таких лачугах жили те, кто находился почти в самом низу общественной пирамиды Аракса. Но даже их удел был лучше, чем у рабов.
Среди этих остовов зданий имущества почти не осталось – только яркие рисунки на стенах и столбы, украшенные керамическими черепами. На дверях были нарисованы скрещенные кости: жуткий способ приветствовать гостей. У нескольких домов основанием крыльца служили большие глиняные черепа; они ухмылялись, глядя на улицу.
На периферии Аракса смерть обладала огромной властью. Урожай мертвецов здесь был скудным, зато прибыль – огромной, и для жителей Просторов порабощение умерших стало не просто ремеслом, а смыслом жизни, чем-то почти священным.
Перед глазами у Хелес все плыло, но она не сводила глаз с центра города, который находился далеко к северу от нее. Когда она думала о том, какое расстояние отделяет ее от города, у нее подкашивались ноги, но она заставляла себя идти. Слабость – порождение страха, а бояться она отказывалась.
Над местными глинобитными зданиями возвышалась одинокая желтая башня цилиндрической формы. Ее украшали кольца из красного камня. Хелес услышала, что с ее стен доносится лязг, и поэтому старалась идти – или, точнее, ковылять – как можно тише. Она была не в настроении и не в состоянии разбираться с душекрадами или начинающими авантюристами. Душа Хелес принадлежала только ей, и она должна была попасть в город.
Хромая между домами и лачугами с той скоростью, на которую она была способна, Хелес заметила небольшую компанию одетых в кожаную одежду людей, которые окружили наковальню. Под слоем пота и сажи на их руках и торсах можно было разглядеть алые кольцевые шрамы. Чем крупнее был человек, тем больше у него было шрамов. Хелес не раз арестовывала банды душекрадов и умела их отличить. Она не знала, какие острые инструменты тут куют, но они явно не предназначались для добрых дел, и поэтому она поплелась дальше, мечтая скрыться из виду. Никто не заметил ее, никто не крикнул ей вслед. Она шла с высоко поднятой головой и навострив уши – несмотря на то, что в одном из них раздавался пронзительный звон.
В одном переулке она нашла выброшенный кем-то костыль – он лежал на куске дерюги. Мешковина и костыль – в общем, именно так теперь выглядели могилы в Араксе; это добро, очевидно, принадлежало нищему, которого утащил в ночь какой-то алчный головорез. Хелес заскрипела зубами, думая об этой несправедливости, но, засунув треснувшее навершие костыля под мышку, она виновато поблагодарила душекрадов за подобное скудоумие. Им нужно было только одно: души. Бесчисленное множество раз она находила кошельки и перстни, брошенные рядом с окровавленной одеждой, словно для убийц они представляли такую же ценность, как доска или кусок папируса. Хелес думала о том, какой жизнь была в древности, когда разбойники забирали либо деньги, либо жизнь, но не то и другое одновременно. Теперь же им была нужна только жизнь.
Превращая свой гнев в силу, которая приводила в движение ноги, Хелес увеличила скорость. Она старалась держаться в тени – и для прохлады, и ради скрытности. Ее костыль негромко постукивал по песку. Шум, который раньше казался таким далеким, усиливался, хотя она была готова поклясться, что ни на шаг не приблизилась к башням.
Если оживленный центр Аракса был бушующим огнем, то Просторы – разбросанными в стороны тлеющими углями. Кое-где – например, там, где она находилась сейчас, – виднелись обугленные балки и пепел. В других местах они все еще тлели, изо всех сил стараясь гореть так же, как центр города. Хелес это радовало: людные, залитые светом улицы даже в Араксе были менее опасными, чем темные и пустые.
Прижавшись плечом к стене здания, Хелес выглянула за угол. В дальнем конце пустынной улицы шумела толпа, окрашенная во все цвета радуги. У домов, которые стояли на пути к ней, сидели нищие. Опустив головы и поставив руки на колени, они протягивали за милостыней ладони или перевернутые шляпы. На нескольких из них виднелись порезы и синяки, как у нее, но не такие многочисленные. Некоторые из них были покрашены белым пеплом – в Просторах это был знак полной нищеты. Такие нищие обычно долго не жили: их либо забирали душекрады, либо сами нищие продавали себя в рабство, чтобы освободиться от мук, вызванных возрастом, голодом и болезнями. Один человек положил свою шляпу на песок; его пепельно-серые руки скручивали кусок бечевки и смазывали его темно-желтым жиром. Это сальная свеча, которую он зажжет ночью; она покажет душекрадам, что он не будет сопротивляться. Хелес заставила свое измученное тело двигаться дальше, тяжело опираясь на костыль. Он застонал от возмущения. Первый нищий – тот, который был занят свечой – мельком взглянул на нее. Затем он бросил на нее еще один взгляд, и его глаза раскрылись от удивления: он заметил кровь и синяки под мешковиной. На его лице отобразилось что-то вроде сочувствия. Он перевел взгляд на свечу и спокойно отложил ее в сторону, не доведя работу до конца. Когда Хелес добралась до людной улицы, свеча все еще лежала рядом с ним.
От шума у нее закружилась голова. Хелес ненадолго остановилась, чтобы перевести дух, и, прислонившись к колонне, смотрела на то, как мимо нее несется людской поток. Половина улицы текла в одну сторону, половина – в другую, а по краям движение было неуверенным, поток образовывал водовороты рядом с яркими навесами и витринами. Голоса сливались в монотонный гул; его иногда нарушал звон колокольчиков – торговцы звонили в них каждый раз, когда заключали сделку. Возможно, невысокие здания пропускали на улицу больше света, а может, все дело было в больных глазах Хелес, но ей показалось, что здесь толпы более яркие и живые, чем в самом городе.
Вывески рекламировали товары на старом аркийском и на общем языке; кроме того, здесь встречались иероглифы, которых Хелес никогда не видела – их изобрели кочевники, более древние, чем сама империя. Здесь реже встречались призраки, что свидетельствовало о бедности местных жителей, но животных было в избытке. Сквозь толпу прокладывали себе путь всадники, ехавшие верхом на скарабеях, коровах, многоножках и ослах. Некоторые животные тянули за собой телеги; сидевшие на этих телегах торговцы зазывали покупателей, размахивая мисками с орехами или свертками шелка. Хелес сделала глубокий вдох, и ее больной нос обожгли ароматы пряностей. Она поморщилась. Ветер принес незнакомые ей запахи, и впервые за много лет она почувствовала себя чужестранкой в своем родном городе.
Хелес проследила взглядом за длинноногим насекомым, которое пробиралось сквозь толпу, возвышаясь над ней футов на девять. У животного был блестящий зеленый панцирь и высокая куполообразная голова, а круто изогнутые ноги заканчивались острыми когтями. Насекомое о чем-то щебетало самому себе, безмятежно ступая по мостовой. На нем сидела обычная девочка в одежде из переливающегося шелка. Прищурившись и высоко задрав нос, она равнодушно взирала на то, что творится вокруг. Поводья она держала небрежно, перебросив их на одну сторону. Хелес никогда не видела ничего подобного.
Она следила за животным и его всадницей до тех пор, пока не заметила между двумя киосками колоду. Жажда заставила Хелес забыть обо всем; не успела она опомниться, как уже захромала к колоде, высунув язык.
На секунду она задержала взгляд на мутной воде, на маслянистой пленке на ее поверхности, на тину и на плававшие в ней соломинки; воспитание остановило ее. Тощий, горчично-желтый кабан, лакавший воду из дальнего конца колоды, с подозрением покосился на нее, но она видела лишь то, как ходит взад-вперед его язык между острыми клыками. Жажда победила, и Нилит опустила свое лицо в воду.
Вода оказалась теплой, и от нее воняло животными, но Хелес все равно пила ее и едва не захлебнулась, прежде чем подняла голову. Ее потрескавшиеся губы и рана на лбу снова заныли, но она заставила себя набрать воду в ладони и начала промывать раны – настолько, насколько позволяла боль.
– Эй! – крикнул кто-то у нее за спиной. – Вода для животных, а не для попрошаек!
Хелес повернулась к человеку и постаралась изобразить себя как можно более недовольной и опасной. Ее собеседником оказался светлокожий мужчина в тюрбане. В руке он держал веревку, конец которой был обмотан вокруг шеи кабана. Человек заметил яд в ее взгляде и надулся.
– Кто сказал, что я попрошайка? – прохрипела Хелес.
– Вы только посмотрите на нее! Твоя грязь смешивается с питьевой водой. Кто знает, чем ты больна?
Изложив свою точку зрения, он потянул за веревку; кабан, похоже, был недоволен, что ему помешали пить, но все-таки пошел прочь вслед за хозяином.
Хелес пила до тех пор, пока у нее не заболел живот, а затем снова поднялась на ноги и оперлась на костыль. Ее внешний вид и вопли мужчины в тюрбане привлекли внимание людей: торговцы внимательно следили за ней, скривившись от отвращения, а наемники, стоявшие на противоположной стороне улицы, показывали на нее. Ей было пора уходить.
Она шла час, а может, и больше. Поначалу стражники следовали за ней, но им платили за то, чтобы они охраняли только часть улицы, поэтому они быстро потеряли к ней интерес.
Просторы не изменились, не стали ни выше, ни ближе к вечной тени города. Толпы то увеличивались, то растворялись в небольших кварталах. Кто-то был более дружелюбным, кто-то – менее. На перекрестках Хелес заметила людей, взгляды которых летали над толпой. На нее они смотрели чуть дольше, чем на других, и от этого ей стало неуютно. Эти люди были похожи на соколов, которые наблюдают за семейством кроликов и подмечают, кто из них ранен, кто хромает, кто молодой, а кто старый.
Кое-где, на более широких улицах, у белокаменных складов, стоящих на черных мраморных колоннах, вспыхивали беспорядки. Стоявшие в длинных очередях рассерженные горожане с ведрами и бочками проклинали людей в бурых капюшонах, которые прятались за рядами наемников. Крик стоял такой, что расслышать что-то было невозможно, но никситов Хелес узнала сразу. Очереди у колодцев Никса и складов часто возникали на окраинах города, но тут, похоже, происходило что-то более серьезное. Хелес сразу поняла, что здесь зарождается бунт.
Она подошла к ближайшему складу, пытаясь расслышать жалобы в потоке проклятий. На широких ступенях склада собралось человек сорок; они теснили наемников, которые выстроили стену из щитов. Собравшиеся были самого разного вида, от слуг и работников до купцов. На полдороге от стражников к двери два никсита размахивали руками, тщетно призывая людей успокоиться и проявить понимание.
– Как он мог «высохнуть»? – заревел мужчина в плаще цвета дерьма. Он швырнул свое ведро из папируса на землю и принялся его топтать. – Я не могу ждать! – крикнул он, не прекращая пинать ведро.
– Пожалуйста, успокойтесь! Мы так же обеспокоены, как и вы!
– Что нам делать? – крикнула женщина и перегнулась через щиты, но затем ее оттолкнули, и она упала на руки другой женщины.
– У меня души, которые надо заколдовать! – крикнул третий человек.
Один из никситов нервно улыбнулся.
– Уверяем вас, сюда уже везут воду из центра! А в соседнем районе есть два колодца с водой!
– Это возмутительно! – крикнул человек в том самом плаще отвратительного цвета.
Он всплеснул руками и, оставив ведро на земле, пошел прочь, на север – к следующему колодцу. Большая часть толпы двинулась за ним; он был похож на буйный ветер, за которым следует шквал. Два никсита облегченно вздохнули и поспешили укрыться внутри склада. Хелес минуту постояла на углу, наблюдая за наемниками и горожанами, которые сердито переговаривались между собой. Хмыкнув, Хелес скользнула в более тихую улицу, думая о том, что могло заставить вечные колодцы Никса высохнуть, словно они – обычные источники посреди пустыни.
Пройдя в прохладной тени покосившейся башни, которая стояла рядом с оживленным перекрестком, Хелес нашла укромный дверной проем и неуклюже рухнула в него. Ее руки и ноги горели, и пока она упорно ковыляла на север, несколько царапин снова начали кровоточить. Толпы людей шли, едва не наступая ей на ноги, прохожие неодобрительно цокали языком и ругали ее, но ей было плевать.
Сделав глубокий вдох, Хелес посмотрела на шило, которое она украла у скорняка, пока он орал на покупателя. Шило было короткое и ржавое, но при случае даже им можно ткнуть в глаз, ребро или в пах. Она попыталась сжать шило в правом кулаке, но ее руку пронзила боль. Значит, придется взять в левую. Она спрятала оружие в самодельном рукаве. Хелес снова погрузилась в шум толпы; где-то осторожно постукивает молотком художник; что-то шкворчит на железных сковородках; кто-то мерзко смеется грубой шутке; копыта и ноги шуршат по песку.
– Друзья, есть лишь один бог, который все еще жив. Он не умер и не пропал!
Хелес резко открыла глаза. За лесом ног она заметила призрака в одеждах цвета крови, который стоял на маленьком деревянном помосте. Его тело сияло даже в ярком солнечном свете. Вокруг него собралась небольшая толпа – в основном свободные призраки с белыми перьями на груди и хорошо одетые зеваки, совершенно живые, как и Хелес.
Призрак продолжал:
– Именно он передал нам дар порабощения. Он похитил его у завистливых богов, которые хотят поработить людей, пообещав им загробную жизнь, которые просят нас возносить молитвы. Друзья, нам обещали рай, но он – просто пустая бездна и ничего больше. Он совсем не похож на вторую жизнь, которую мы получили благодаря Сешу!
– Иди в жопу! – крикнул кто-то из толпы, но, несмотря на это, число слушателей росло. Хелес слышала, как они удивленно перешептываются.
С огромным трудом, кряхтя, Хелес встала и двинулась в ту же сторону, в которую тек поток людей. Ее толкали, она часто оступалась, но она все-таки добралась до толпы, слушавшей проповедника, и остановилась у стены. Целый день она потела, а до того неизвестно сколько времени провела в мешке, и поэтому сейчас от нее наверняка пахло сильнее, чем от ночного горшка, который давно не выносили. А Хелес совсем не хотела привлекать к себе еще больше внимания.
Пока призрак разглагольствовал о дарах Сеша и его бесконечной любви к живым и мертвым, Хелес разглядывала собравшихся. Некоторые проявляли интерес к выступлению призрака, но большинство смотрело на него бесстрастно. Пара слушателей кивали.
Хелес заметила других людей в капюшонах, которые стояли у дальнего края помоста. Они тоже были в темно-красной одежде и стояли неподвижно, словно колонна, к которой прислонилась Хелес. Под одеждой у них были массивные доспехи, а на их воротниках и обшлагах поблескивало серебро. Если они повернутся, то она наверняка увидит мечи у них на поясах.
Хелес почувствовала, что на ее лбу проступил пот; об этом ей подсказал не только холодок, но и соль, которая покусывала раны.
Императорский указ запрещал членам Культа Сеша носить оружие. Император Милизан сам заявил об этом много лет назад, еще до того, как спрятался в убежище. В то время Хелес была всего лишь проктором-добровольцем, таким же, как и Джимм.
Она прижала кулак ко лбу и поморщилась; на ее ладони остался кровавый след. Тонкая струйка крови потекла в ее распухший глаз. Слова призрака привлекли ее внимание, и она повернулась к нему.
– В отличие от старых религий, мы не взимаем с вас десятину, не требуем, чтобы вы молились. Мы всего лишь проповедуем понимание, друзья. Мы за справедливость для всех, за то, чтобы положить конец отвратительной лжи, которую Арк в течение многих веков выдавал за правду. Мы за то, чтобы положить конец преступности и бедности.
Взгляды собравшихся устремились на Хелес: призрак указал на ее мешковину, синяки и все прочее.
– Благотворительность, друзья. Про эту старую идею давно забыли, вот почему Церковь Сеша решила, что настала пора судьбоносных изменений. Мы перестали быть братством мертвых и теперь принимаем в наши ряды и живых тоже. Свет Сеша должен достаться всем, особенно во времена такого хаоса и нехватки всего.
Хелес сплюнула кровь на песок и заковыляла прочь. Культ Сеша – или Церковь, как они высокомерно переназвали себя – и раньше ей не нравился, но теперь она нашла новую причину ненавидеть и его, и тех глупцов, которые поверили коварным речам его проповедников. Хотя ноги Хелес вели ее на север, утомленная и разъяренная часть ее души хотела остаться и воткнуть шило в лицо каждого тупицы в этой толпе. Культ Сеша служит только себе.
Пока она шла, ее гнев постепенно стихал, но избавиться от беспокойства она не могла. Ее вниманием завладели преступники Хорикс и Темса, но теперь Культ Сеша поднял голову, и отмахнуться от него было невозможно. Хелес почувствовала, как чувство долга давит на нее и как ее спина гнется под его весом. Сейчас, когда она, превозмогая боль, двигалась в сторону города, она действительно напоминала нищенку. Город Множества Душ как никогда нуждался в спасителе. Если им должна стать она, что ж, пусть так. Ведь, в конце концов, такая у нее работа.
Аркийская империя без ума от двух жидкостей. Первая – вода Никса. Вторая – пиво. И я понимаю, почему. У сколов есть огненное вино, у крассов – медея. Даже жители Разбросанных островов могут делать брагу из сахара и пальмовых орехов. Но все это бледнеет по сравнению с пивом Аракса и страстью аркийских пивоваров. Неудивительно, что в Араксе есть пословица: «Только аркиец может упиться до смерти и пить дальше».
– ДАЖЕ НЕ ВЕРИТСЯ,
– А что? Может, это последнее пиво, которое льется мне в рот.
И я наслаждался каждым глотком. Пиво было холодным, словно весенний снег в степях Красса – и таким же освежающим. Пузырьки щипали мне язык и сбегали вниз по горлу. Я поболтал жидкость во рту, чтобы почувствовать вкус хмеля, и вздохнул.
Я снова посмотрел на кованую бронзу, которая украшала стену позади барной стойки. Вдоль нее выстроились статуи императоров и императриц – худосочных, надменных, с огромными коронами и изогнутыми скипетрами. В промежутках между ними я мог разглядеть свое лицо с выпученными глазами и щеки, свисавшие, словно мокрые тряпки.
Скорее всего, это было связано с тем, что я вырубил человека ударом кирпича по голове. Бесчувственное тело казалось почти таким же тяжелым, как и мертвое – то, которое я надел на себя, когда пошел в таверну в прошлый раз. Данное тело, по крайней мере, не так сильно воняло и было почти того размера, как и то, в котором я когда-то жил. Я на всякий случай похлопал себя по круглому животу и почувствовал, как по ребрам расходятся волны. Почему-то это меня успокаивало.
Снова посмотрев на свое отражение в листе бронзы, я изучил свои черные локоны, заплетенные в косички, светлую кожу жителя Разбросанных островов и белые зубы – белее, чем у любого красса. Правда, нескольких уже не хватало. Я ощупал промежутки языком. Боль в затылке стихла, сменившись глухим постукиванием, и, если верить Острому, кровь была практически не заметна. Правда, окровавленный человек в этом городе никого бы не удивил.
Моя одежда не была роскошной, но и лохмотьями я бы ее не назвал. На одном из моих пальцев сидело кольцо. На другой руке тоже было кольцо, но его я обменял на пиво. Не моя вина, что у человека, которого я позаимствовал, не оказалось серебра. Похоже, это был какой-то торговец с Разбросанных островов. Интересно, какой киоск или магазин он оставил без присмотра? Пожав плечами, я допил пиво, пока в кружке не остался только рыхлый осадок, и знаком приказал трактирщику налить мне еще.
– Ладно, – сказал я самому себе и мечу, висевшему у меня на поясе. – Возможно, это последняя кружка.
– Нет, не принял.
Я вспомнил тело охранника, плававшее у причала, и щелкнул ногтем по клинку, чтобы заткнуть ему рот.
Ко мне подошел призрак в конической фетровой шляпе. Это была женщина, и у нее не хватало половины черепа, а на ключице виднелась похожая на ущелье рана, уходившая под кайму платья. «Интересно, как далеко он тянется», – подумал я.
– Еще одну? – спросила она бесцветным голосом.
Интересно, а как говорю я, когда не краду чужие тела? Оказалось, что сейчас у меня высокий голос, слегка охрипший от трубочного дыма.
– Да, пожалуйста.
– Хороший меч, – сказала она, кивнув в сторону Острого, и потянулась под стойку к каким-то кранам.
Я попытался улыбнуться. Ну… Я скривил свое обмякшее лицо так, чтобы на нем появилось некое подобие улыбки. Женщина-призрак заморгала, словно сова.
– Топите свои печали или празднуете? – спросила она.
Я пожал плечами.
– Пожалуй, и то и другое.
– М-м… – Женщина-призрак многозначительно закивала и поставила передо мной еще одну глиняную кружку с пенистым пивом. – В этом городе печали есть у всех. А после всех этих нападений – особенно. Никс тоже умирает – по крайней мере, так мне рассказывали. На улицах стало еще хуже, чем раньше, а ведь и раньше было не очень.
Я посмотрел на выход, услышал шум дождя за дрожащими занавесками и подумал о том, что ждет меня там, на улице.
– Кхм.
Заметив, что она вопросительно смотрит на меня, раскрыв ладонь, я предложил ей второе кольцо. Женщина закатила глаза, увидев, что я предлагаю в качестве платы, но кольцо забрала. Когда ее пальцы коснулись моей кожи, они слегка блеснули белым. Она с любопытством взглянула на меня.
– А что вас печалит? – спросила она.
Действительно ли она заинтересовалась мной или просто играет старую добрую роль разговорчивого трактирщика? Лучшие бармены знают, что пиво становится вкуснее, если течет не только оно, но и слова.
– Мне пришлось принять непростое решение.
Я обрадовался тому, что нашелся еще один слушатель. Такова судьба всех людей, которые сидят в тавернах, и нет лучше способа решить проблему, чем услышать непредвзятое суждение незнакомца. На миг я почувствовал себя живым, и я уцепился за это ощущение.
– Сложно, да?
– Да. – Я кивнул, но вместе с тем замкнулся; мысли одолевали меня, и мне было сложно сосредоточиться. Я потерялся в бронзе и в этих выпученных глазах.
ДОЖДЬ НАПАЛ, СЛОВНО шайка пиратов. Он пробрался в Аракс с моря и захватил город, улицу за улицей. Под его натиском песок становился темным, а глинобитные стены покрывались пятнами и полосами. Первые капли, ударившиеся о клинок Острого, звучали, словно музыка, и поначалу мне показалось, что я просто вообразил себе их. Но в результате встречи пустынной пыли с холодным морским воздухом осторожный дождик превратился в мощный ливень. Раньше я не мог понять, почему в ночи не видно ни звезд, ни луны. Теперь я знал.
Улицы, отделявшие меня от городского центра, были тихими и безлюдными, если не считать пары пьяниц и теней, которые все еще бегали с поручениями. Аркийцы, даже мертвые, не любят дождь. Когда ливень усилился, они бросились наутек, оставив меня наедине с шипящими фонарями и гаснущими факелами. Золотой свет улиц потускнел, и теперь путь мне освещало лишь мое собственное сияние. Капли дождя, падавшие рядом со мной, окрашивались в голубой свет и казались чем-то сверхъестественным. Песок на улицах превратился в серую грязь.
Украденные мной тряпки промокли и стали невероятно тяжелыми; стоило моему вниманию рассеяться, как они соскальзывали с меня. Привязав Острого к поясу, я поднял руки и лицо к темному небу, пытаясь утонуть в грохоте дождя.
Я почувствовал, что капли падают сквозь меня; по сравнению со мной, холодным, они казались теплыми. Время от времени одна из капель решала отнестись ко мне по-доброму и скатывалась по моим парам. Еще одна капля застыла на моей губе, но когда я открыл рот, она упала на землю и где-то затерялась.
Шуршание дождя и поцелуи капель всегда меня успокаивали, и поэтому то, что происходило со мной сейчас, стало для меня суровым разочарованием. Я насладился всем, чем мог, и поплелся дальше. Мое настроение еще больше испарилось. Никакой птицы. Никакой кареты. Никакой повозки. Только мои ноги, и сегодня они казались более бесплотными, чем в день вселения.
– Если повезет, следующей ночью доберемся до вдовы, – буркнул я, обращаясь к Острому. – Город слишком велик, и это ему вредит.
– Я не против, – меланхолично отозвался меч. – Я уже десятки лет не выбирался за пределы центральных районов.
Я вытащил его из-за самодельного пояса и посмотрел на лицо, вырезанное в камне. Острый закрыл глаза, чтобы в них не попал дождь. Я посмотрел на то, как капли отскакивают от металла.
– Ты, похоже, доволен, – упрекнул я его.
– На вкус это почти как свобода. Почти.
– Хм.
Я был вынужден согласиться с ним – ведь я же сбежал. Темса упустил меня; я исчез в улье улиц Аракса и направлялся к Хорикс, чтобы наконец забрать свою монету, но, несмотря на эту удачу, я чувствовал себя пустым – более пустым, чем должен ощущать себя призрак.
Я оглянулся и увидел, что улицы позади меня по-прежнему пустынны. Я бежал уже несколько часов, но никаких признаков погони не обнаружил.
– А у тебя половина монеты есть? Я так тебя об этом и не спросил, – сказал я, чтобы как-то себя отвлечь.
Когда я повернулся к мечу, то увидел, что он смотрит на меня.
– Мои создатели сделали так, чтобы каждый клинок, вроде меня, сам был своей половиной монеты.
– И сколько вас таких?
Острый присвистнул; одни боги знают, как ему это удалось.
– Никто не знает. Размещение душ в предметах когда-то было в моде, и этим занимались еще много лет после того, как заколдовали меня. А когда подобная магия оказалась под запретом, многие души-клинки уничтожили или сломали. Я – один из пяти мечей, которые предназначались для одного герцога из Скола. Остальных звали Ортан, Ларили, Ренестер и Пересеф, и все они были немыми – все, кроме меня. Абсия. Так меня звали. На самом деле меня создали по ошибке и, возможно, именно поэтому не уничтожили. Именно поэтому в течение многих лет я переходил от одного хозяина к другому. Видишь ли, тот, кто владеет душой-клинком, тот им и повелевает. За все эти годы я так и не решил, благо это или проклятие.
Эта задача показалась мне легкой.
– По-моему, благо. По крайней мере, ты не можешь потерять себя.
– А по-моему, я уже потерял себя почти целиком. Келтро, ты забываешь, что одни мертвецы теряют больше, другие – меньше. Тебе повезло: у тебя просто разрез на шее и несколько дырок в животе.
Я вспомнил Кона, призрака в башне Хорикс, и его изогнутое зигзагом тело. Даже после смерти он был калекой. Во мне снова вспыхнула постыдная радость от того, что кому-то сейчас хуже меня.
– Келтро, посмотри на меня. Сейчас я похож на прекрасную Фаэрину, которая навечно посажена в кокон и мечтает вырваться из лап мерзкого Гара Рела…
– Острый.
Меч засопел.
– Неужели ты не понимаешь, что после нескольких веков, проведенных в этом обличье, я бы отдал все, лишь бы стать кем-то другим?
Это был простой вопрос, но он одновременно и отражал мою боль, и выставлял ее на посмешище.
– Нет. И да. – Я задумчиво выпятил губы. – Теперь понимаю. Похоже, меня слишком отвлекла моя собственная… ну ты понимаешь.
Клянусь, я увидел, как камень на рукояти меча моргнул.
– Если вот это в Крассе считается извинениями, тогда я их принимаю.
Да, Острому удалось вытянуть из меня извинения, но я не стал спорить. Мечу, как и многим другим, действительно пришлось хуже, чем мне.
Одно такое существо я заметил в переулке, мимо которого проходил. Это был призрак, и сейчас он – тщетно – старался тащить тело по грязной мостовой. Я не люблю глазеть, но картина была настолько жалкой, что буквально заставила меня остановиться.
Призрак, похоже, был совсем свежий. Во-первых, на нем не было одежды. Во-вторых, он не мог крепко ухватиться за тело и хоть каких-то успехов добился лишь после того, как обвернул свои руки вокруг ноги трупа. Пройдя пару шагов, он оступался и падал в грязь, а затем этот танец повторился снова и снова. В моей памяти всплыла старая, наполовину забытая пословица – в ней что-то было про повторение, неудачу и безумие. Я мог бы просто поглумиться над призраком и уйти, но я понимал, что полужизнь – это не жизнь после смерти, но вечная смерть после смерти. Из-за нее в тебе возникало совершенно особое отчаяние.
– Что ты делаешь, Келтро? – прошептал Острый.
Я сделал пару шагов вперед и заметил жуткую рану на затылке призрака. Опустив взгляд, я увидел на голове трупа такую же рану, нарисованную черной кровью на белом черепе. В черепе лежало что-то серое и мясистое.
Вежливо кашлянув, я объявил о своем присутствии. Призрак немедленно упал на тело, рыча и молотя кулаками по воздуху. Это был мужчина-аркиец, и говорил он хотя и не очень разборчиво, но с благородным акцентом. Одежда с серебристой каймой, в которую был одет труп, тоже говорила о том, что он знатного происхождения.
– Не подходи, тень! – воскликнул он.
Ирония ситуации, похоже, ускользала от него.
Я поднял руки – и вдруг сообразил, что в одной из них я все еще держу меч. Улыбнувшись, я быстро вложил клинок в ножны.
– У меня нет белого пера на груди, видишь? Я заколдован, и ты мне не нужен. Как и… ты, – я указал на труп.
Человек попытался в меня плюнуть.
– Иди на хер!
Я попятился.
– Я просто хотел помочь…
– Ухо…
Призрак застыл, словно его укусил кто-то ядовитый. Острый тут же оказался в моей руке. Призрака затошнило; его пары содрогнулись, закрутились вокруг него. Полетели белые искры, и в его синем свечении вспыхнуло зеленое пятно. Словно чернила, расходящиеся по воде, тлетворный зеленый цвет быстро поглотил ноги призрака, затем туловище и, наконец, голову. Через несколько секунд из ярко-сапфирового он стал тусклым изумрудным. Когда призрак снова нашел в себе силы и начал отступать, его лицо удлинилось, нос превратился в высокую колонну, а под глазами появились темные завитки. Глаза – яркие, сверкающие точки – устремили свой взгляд на меня.
– Ох, нет, только не сейчас, – буркнул я.
Еще один визит мертвого бога мне сейчас не нужен. Я уже все решил.
Я помахал призраку Острым, думая о том, почему в этом городе меня не могут оставить в покое хотя бы на пару часов.
– Келтро, – прохрипел призрак.
Его голос звучал словно эхо, которое пролетело сотню миль, и почти терялся в шуме дождя.
– Да, это я. А ты кто будешь? – с вызовом спросил я.
Призрак вытянулся во весь рост и увеличился на несколько футов. Его нездоровый свет окутал меня, и хотя он был еле заметным, ему почему-то удалось заглушить мой – призрак словно накрыл свечу ладонью. Приглядевшись, я заметил, что его пары складываются в очертания нагрудника, наплечников и наголенников. На его голове виднелась тень высокой короны.
– Тысячи лет вы называли меня Оширим. Можешь называть меня так.
Я приложил ко лбу сжатый кулак.
– Похоже, у меня вошло в привычку привлекать к себе внимание богов. Они уже не раз навещали меня.
Острый потерял дар речи. Я посмотрел на меч, почти рассчитывая увидеть, что у Острого раскрылся рот.
Призрак тоже посмотрел на меч.
– Ты – душа-клинок? Тебя ведь так называют? Какое расточительство, какая грубая работа, – сказал он.
Острый был неживым предметом, но даже он, похоже, сейчас задохнулся от волнения.
– Видишь, Келтро? Он меня понимает. – Затем он обратился к призраку. – Повелитель, знай, я бы поклонился тебе, если бы мог. Быть рядом с тобой – честь для меня. Несмотря на то что все это так странно и неожиданно.
Оширим кивнул, а затем вопросительно посмотрел на меня. Я прикусил губу, а затем нехотя поклонился – быстро и не очень глубоко. Других обязательств перед чужим мертвым богом у меня не было.
– Я думал, что на еще один визит у вас не осталось сил. Или вы, боги, про это тоже наврали? – резко спросил я.
– Келтро! Прояви уважение, – зашипел Острый.
Оширим бросил взгляд в сторону центра города – туда, где за стеной дождя огни превращались в оранжевое море.
– Наш великий враг был слишком любопытен. Он рискнул, но потерпел неудачу, и благодаря этому мы получили часть его силы. Надеюсь, на сей раз мы не потратим ее зря. Идем.
Прежде чем уйти, он опустился на колени и протянул руки к трупу. Там, где его призрачные пальцы коснулись одежды, черная жидкость закипела. У меня на глазах тело растворилось и утекло в песок. Вздрогнув, Оширим встал, медленно и глубоко дыша. Я удивленно смотрел на кипящую лужу, в которую превратилась черная одежда.
– Э-э… – протянул я.
Бог поманил меня пальцем.
– Идем.
– Келтро, делай, что он говорит, клянусь бо… ну то есть просто следуй за ним.
– Не лезь в это дело, Острый. Ты не знаешь то, что знаю я, – зарычал я, прежде чем засунуть меч за пояс.
Да, я был сам виноват в том, что клинок поцарапал мне голень. Мое лицо перекосилось от внезапной боли. Я почувствовал, как по моей ноге ползет холод.
Я неуклюже побежал, догоняя длинноногого Оширима. Идя бок о бок, мы заливали грязную мостовую и гладкие от дождя стены зеленовато-голубым сиянием.
Бог не стал терять времени зря.
– Ты все еще медлишь, а наш враг тем временем набирает силу.
Возможно, все дело было в спокойствии Оширима, в его бесстрастном лице или в том, что от него исходило ощущение древности, но внезапно я снова почувствовал себя учеником, который стоит перед учителем – учителем, о котором я не просил.
– Я не медлю. Мне нужно было разобраться со своими собственными проблемами. У мертвеца жизнь нелегкая, знаешь ли. Кроме того, я нашел Культ Сеша и поговорил с его сторонниками. Ну, точнее, они поговорили со мной. Они знают, на что я способен, знают про так называемый дар.
Мертвый бог зарычал, и на миг мне показалось, что такой звук могут издать два столкнувшихся облака.
– И что теперь? Что ты задумал?
– Я хочу получить свою половину монеты, – ответил я, скрестив руки на груди. – Для меня это главное. Меня не интересует ни ваш потоп, ни алчность Темсы, ни игры культа, ни вольная, которую обещает мне Хорикс, ни все остальные пустые обещания, которые я получил после смерти. Мне нужна свобода, и добыть ее я хочу сам. Сомнение и отчаяние заставили меня забыть о том, что никому доверять нельзя, но теперь я знаю, на что я способен. Я знаю свою силу. Она поможет мне одержать победу в игре Аракса.
– Ты думаешь только о себе, – вздохнул бог.
– Я хочу получить то, что принадлежит мне по праву! – рявкнул я.
Оширим вдруг остановился и пронзил меня испепеляющим взглядом. Интересно, у всех ли богов такой взгляд? Может, они просто прячут его?
– Келтро, ты играешь с судьбой бесчисленных миллионов душ.
– Как и вы! Да, Хафор рассказала мне о том, кто мы для вас.
–
Услышав шепот в своей голове, я зарычал. Меч ничего не знает.
– Острый, для богов мы просто пища, топливо, рабы – такие же, как здесь. Они просто хотят выжить с моей помощью, но причины, по которым я должен помогать, они не называют. От них я не услышал ничего, кроме загадок и угроз. Даже Культ Сеша обещал мне свободу.
Оширим подошел поближе ко мне и навис надо мной, словно скала. Мне показалось, что на меня навалился целый дом. Мои пары затрепетали, словно от сильного ветра, который пытается утащить меня прочь. Перед собой я увидел не призрака, а белую огненную фигуру с огненной шапкой на голове.
Секунду спустя картина исчезла, и Оширим увял и уменьшился в размерах. Его свечение потускнело, стало еще более болезненным. Теперь он говорил голосом старика, уставшего от жизни и от невзгод. Шум дождя заглушал его слова.
– Если тебе действительно нужно объяснение, ты его получишь. Вы – величайшее творение наших предков. Несмотря на ваши ошибки, несмотря на ваше безрассудство, мы дали вам убежище среди звезд, вдали от бед, которые обрушивались на этот мир в течение многих тысяч лет. Мы подарили вам жизнь после смерти. Дуат. Раньше вы называли его «рай», и он до сих пор остался раем. И взамен мы просили только одно – медную монету для лодочника, который везет вас в дуат через реку под названием Никс.
Я держал рот на замке, хотя вопросы и остроты мечтали вырваться на свободу.
– Да, возможно, мы – боги, но мы не бессмертны. Мы рождаемся, мы умираем. В течение многих поколений мы приглядывали за живыми и за мертвыми. И да, Келтро, каждая душа, которая проходит через наши врата, подпитывает нас. Ты говоришь, словно вы – скот, мясо. Но это не так. Нас связывают родственные узы. Это обмен.
Оширим заговорил быстрее; его слова обрушивались на меня, словно водопад, и я с трудом понимал их. Должно быть, заклинание, как и его свет, быстро угасало.
– Вы называете нас «мертвыми богами», и хотя мы еще живы, скоро мы умрем. Сеш убил лодочника и закрыл врата дуата, и уже тысячу лет души ждут у этих ворот. От полноводного Никса остался лишь ручеек. Его течение перекрыто, и давление растет… Мир, находящийся за пределами этого, содрогается так, как ты и представить себе не можешь. Узы, которыми связан Сеш, разрушаются. Бог смерти не любит жизнь, он считает ее болезнью, и если дать ему шанс, он очистит мир от нее. Ты этого хочешь, Келтро?
Оширим пошатнулся, оперся о стену – и едва не прошел прямо сквозь нее. Я невольно шагнул к Ошириму, чтобы подхватить его, и когда наши с ним пары соприкоснулись, я снова увидел ту огромную пещеру, растянувшуюся передо мной. Я почувствовал, как под мои ноги просачивается холодная вода. Я услышал смех, эхо которого разносится по бескрайней тьме.
– Волк в зоопарке, – прошептал я, вспомнив ту же самую тьму в его глазах.
– Он совершил ошибку… захотел сам на тебя посмотреть. Увидеть… кого мы выбрали. И теперь, когда про тебя узнал Культ Сеша, времени остается еще меньше.
– Но почему вы выбрали меня?
Это был не самый подходящий вопрос. Хафор уже вынесла мне свой вердикт, и он был не очень-то благосклонным по отношению ко мне. Возможно, гордость заставляла меня добиваться признания, и я не хотел думать, что меня выбрали случайным образом.
Призрак рухнул на колени, расплескав мутную воду. Он посмотрел на меня снизу вверх, и за его царственными изумрудными чертами лица я увидел сломленного человека.
– Ты больше других мечтаешь о свободе и справедливости. В этом ты похож на нас. Но если кто-то не остановит Сеша – и свобода, и справедливость перестанут существовать. Ты можешь бежать и даже лететь, но его поток все равно тебя найдет. – Что-то заставило Оширима задохнуться, а затем он сжал ладони вместе. – Боги не привыкли умолять…
Это были его последние слова. Я позволил ему упасть в грязь, понимая, что ничего не могу для него сделать.
– Келтро! – позвал меня Острый, но я все еще бродил по той огромной пещере, глядя на бесчисленные миллионы ждущих, никчемных мертвецов.
Последние слова Оширима вонзились в меня словно клинок.
– Спасай себя, если тебе больше никто не дорог. Возможно, Хафор права; возможно, при этом ты спасешь и весь мир – богов, мертвых. Больше надеяться не на что. Это последний раз, когда мы говорим… с тобой.
Как только он произнес эти слова, его облик утратил форму, и Оширим растворился в наполненном дождем воздухе, словно дым угасшей свечи. Он исчез, а с ним и украденный призрак. Я молча встал на ноги. Острому хватило ума прикусить язык, хотя, несомненно, он много чего хотел мне сказать, дополнить вызов, брошенный Оширимом, своей так называемой мудростью.
Негромко хлюпая, я двинулся дальше в город. После встречи с главным богом мне стало ясно одно: я должен выпить пива.
Я СМОТРЕЛ НА то, как в шапке пены лопаются пузырьки, растворяясь, словно то мертвое тело. Тень откашлялась, и я понял, что так и не ответил на ее вопрос.
– Снова жизнь или смерть, – сказал я.
Женщина-призрак косо посмотрела на меня. Как она ни старалась, она не могла скрыть осуждение в своем взгляде.
– Ты понятия не имеешь, что это.
Фыркнув, она пошла вдоль барной стойки.
–
– Заткнись, – сказал я.
Тень меня услышала и обернулась. Я не успел объяснить, что обращаюсь к своему мечу, и она, прищурясь, недвусмысленно послала меня на хер.
Предположив, что две кружки – это мой предел, я допил пиво, однако удовольствия не получил. С громким стуком я поставил кружку на стойку и направился к выходу. Я почти забыл, что на меня надето тело, и по дороге споткнулся о стол. Мрачного вида человек в капюшоне недовольно заворчал и злобно посмотрел на меня, и я поспешил покинуть таверну.
Дождь не ослабил свой натиск даже к вечеру. Я вышел на почти пустую улицу и поднял лицо к затянутому тучами мрачному небу. Дождь загнал жителей в дома, и сейчас по улицам бродили только призраки и пьяницы. Взятое взаймы тело позволяло почувствовать каждую упавшую на меня каплю. Кожа была теплой, и дождь холодил ее. Капли пахли солью и пылью пустыни – хорошо знакомый, уютный запах. Над теплой землей поднимался пар. Я втянул в себя воздух, упиваясь им, а затем всю это идиллию разрушил меч.
–
– Отстань. Ты ничуть не лучше этих богов.
– А ты, наверное, единственный человек в Арке, а может, и во всех Дальних Краях, который злится на то, что боги выбрали его своим героем и защитником.
– Я не герой, – буркнул я. – Один из них именно так мне и сказал. Я просто умер в подходящий момент.
– Он сказал, что им нужно твое упрямство. В это я могу поверить. Значит, они навещают тебя с тех самых пор, как ты умер? Вряд ли они случайно выбрали почти самого лучшего замочного мастера Дальних Краев.
– Лучшего замочного мастера, – буркнул я. – По крайней мере, я лучший мертвый замочный мастер в этом дерьмовом мире.
Я умолк, проходя мимо отряда призраков в красной одежде и черных кольчугах. В руках у них были короткие мечи и круглые щиты. На миг мне показалось, что они точно такие же, как и все остальные наемники, которые патрулируют улицы. Но затем я узнал их цвета и, недоуменно хмурясь, смотрел им вслед, пока они не забежали за поворот.
Покинув зоопарк Финела, я был уверен, что выбрал свой путь, но стоило какому-то богу навестить меня, и я уже начал сомневаться. Запустив пальцы в промокшие локоны, я потянул себя за волосы, словно мог вытащить ответы из клубка противоречивых мнений и идей, каждая из которых требовала к себе внимания. Даже при жизни в моем сознании не было шумно, а после смерти голосам в моей голове понравилось разговаривать громко.
Мой сдавленный рык заставил какого-то прохожего отшатнуться, но мне было плевать. Я свернул в ближайший переулок и направился к центру города. Он уже был совсем рядом.
Просвещенные Сестры показали мне, что я ошибался, действуя в одиночку, и поэтому я решил сделать то, от чего всю жизнь бежал как от огня: попросить совета.
– А ты бы как поступил на моем месте, Острый? – спросил я, чувствуя себя трусом, не способным найти ответ самостоятельно. – Кому бы ты поверил?
– Я? На самом деле?
Меч подумал.
– Никому из них. Я бы сбежал – хотя бы для того, чтобы испытать свои ноги. – Он вздохнул. – И да, я, вероятно, выпил бы пива.
Я всплеснул руками и уже собрался проклясть его за лицемерие, но оказалось, что меч еще не закончил.
– Но я бы знал, что поступаю неправильно, – добавил он. – Мне сложно в это поверить, но перед нами был один из мертвых богов – и притом не кто-нибудь, а Оширим. И то, что он практически умолял тебя…
Я гордо вскинул голову.
– Келтро, если они говорят правду, какой смысл верить кому-то еще? Просто ради еще пары дней так называемой свободы? Я бы исполнил их просьбу. Даже не верится, что ты так долго им отказывал.
– Я бы не зря потратил эти дни, – сказал я, уже понимая, что это ложь.
– Ты обманываешь себя.
– Да. Я всегда себя обманывал.
Я остановился у деревянной балки и открыл рот, чтобы поймать струйку воды, стекающую с алого навеса. У воды был сладкий, землистый вкус. Глядя на промокшую насквозь ткань, я вздохнул. Сам Сеш, так называемый повелитель тьмы, пришел посмотреть на меня. Оширим сказал, что при этом Сеш совершил ошибку, и, возможно, так оно и было. Я увидел в его взгляде голод и звериную ярость. В глазах Башт и Хафор ничего такого не было.
– Возможно, угроза потопа действительно существует, – признал я.
– Хочешь подождать и узнать наверняка?
Я сделал еще один глоток, а затем выплюнул воду на мостовую. Я твердо решил, что вспомню как можно больше старых привычек, прежде чем покину это тело. Во мне уже накапливалась усталость.
– Почему всегда находится какое-то великое зло? Эта хрень должна быть только в детских сказках. Почему люди не могут просто радоваться тому, что они живы и не голодны? Почему они не могут просто трахаться целыми днями? Почему им этого мало? Почему таким как Темса, Хорикс и Культ Сеша нужно больше? Почему какой-то повелитель тьмы всегда хочет прийти в мир и уничтожить жизнь?
– Келтро, а откуда, по-твоему, берутся эти истории? В истории подобное случалось не раз. То война, то мир, снова и снова. Более того, Бемия Тимсул, великий драматург второго века, который…
– Острый, – предупредил я его, стараясь говорить как можно тише.
– Ладно. Тимсул сказал, что мы – ну то есть люди – ничего не можем с собой поделать. Пока существуют такие понятия, как «больше» и «меньше», мы обречены соперничать друг с другом за еду, серебро и половины монет. Мы мечтаем о том, чего у нас нет, и на многое готовы, чтобы получить желаемое. Лучше. Больше. Сравнение ведет нас к гибели, оно – мать и зависти, и гордости. Возможно, у богов все то же самое.
Всю жизнь я занимался тем же самым, только сравнивал себя с тем, кем, по-моему, мне следовало быть – более богатым, более худым, более свободным, лучшим. Я вдруг понял, сколько горя это принесло мне и что из-за этого я был вынужден всю жизнь провести в бегах. Я сбежал от родителей и их простого ремесла. Я пробежал половину Дальних Краев, просто чтобы остаться в живых. Я даже уехал в Аракс, чтобы выбраться из нищеты в Таймаре. Я сбежал с того корабля и с тех пор не останавливался, несмотря на то, что умер в процессе. Я хотел получить свою половину монеты только для того, чтобы бежать дальше. А почему? Из-за моего стремления к «больше» и «лучше».
Я поразмыслил над этим, слушая уникальную, постоянно меняющуюся музыку дождя. Его инструментами были лужи, навесы, глиняные колпаки дымоходов. В такие мгновения я мог забыть обо всем, но сейчас было не самое подходящее время, чтобы уходить в себя. Пора действовать. Пора что-то менять.
– Да пошло оно все, – рассмеялся я. – Я поклялся, что добуду свободу, и я ее получу. И если для этого нужно спасти весь остальной мир, что ж, пусть так. Значит, богам просто повезло.
Изящным движением руки я вытащил Острого, подставил его под струи дождя, а затем воткнул в землю. Затем я стряхнул с себя одежду и, оступившись, побежал к стене какой-то башни, которая возвышалась над нами, словно утес. Пригнувшись, я начал освобождать себя от разума человека, его мышц, его кожи. Один рывок, и я вышел на свободу, и мои собственные пятки заскользили по грязи. Человек накренился вперед, прижав руки к телу, и нацелился в стену, словно козел.
Затем раздался глухой стук, и голый мужчина растянулся у стены. Я как порядочный человек оттащил его в переулок и накрыл мешковиной. Да, я ограбил человека и бросил его под дождем, и, возможно, это не лучший способ начать добродетельную жизнь, но, думаю, он бы поблагодарил меня, если бы узнал, какое решение я принял. Никто не любит катастрофы. Если кто-то любит, значит, он – идиот, и если он погибнет, то и поделом ему.
Вытащив Острого из грязи, я заткнул его за пояс своей новой одежды и пошел в дождь. Таким целеустремленным я не был с тех самых пор, как умер.
Железная Челюсть – так его звали. Этот полководец говорил мало, а крови пролил несметное количество. Лорды Белиша предали его и бросили на поле боя, приняв за мертвого, но он вернулся в город, и у него были только доспехи и меч. Много недель он воевал с лордами Белиша: он побеждал всех героев, которых они выставляли против него, или резал их по ночам в их же постелях. Оставшиеся в живых лорды были так напуганы, что собрали огромную армию. В первый день нового года она двинулась на Железную Челюсть, у которого были только доспехи и меч. Говорят, что когда он наконец умер, у его ног лежали тела всех убитых лордов, а его призрак вышел из трупа и снова бросился в бой.
ВДОВА ХОРИКС СКУЧАЛА.
Она сражалась с куском холодной верблюжатины, гоняя его ножом вдоль золотой окружности на тарелке. Она оттолкнула в сторону редиску, и та, подпрыгивая, полетела по столешнице из оникса.
Все было тихо, только шелестел дождь на балконе и гудела пара колибри, летавшая вокруг пальмы в кадке. У стен столовой застыли слуги – молчаливые, как и подобает мертвым.
Несколько дней прошло с тех пор, как Мелебер Крейл явился с докладом, и этих дней было уже слишком много; вдова Хорикс начинала терять терпение. Она потратила достаточно времени, пересчитывая половины монет в своих сокровищницах и наблюдая за армией работников, которая била молотками и пилила доски в подвалах. Она почти ничего не ела. Спала она не так крепко, как обычно. И у нее по-прежнему не было замочного мастера.
Хорикс вцепилась в край тарелки и швырнула ее в ближайшую стену. Покрытый позолотой фарфор раскололся на куски. Редис и ошметки мяса полетели во все стороны. Колибри и слуги стремительно покинули столовую – остался лишь один призрак, который ползал по полу, пытаясь собрать упавшие овощи.
– Прочь! – завизжала вдова.
Оставшись в одиночестве, она стукнула рукоятью ножа по столу и устремила взгляд на дверь в дальнем конце зала.
Она снова ударила по черному камню, заставив стальное лезвие ножа зазвенеть. Кулак, в котором был сжат нож, дрожал от злости. Хорикс занесла руку для очередного удара, когда топот огромных сапог объявил о прибытии Калида.
– Входите, полковник! – рявкнула Хорикс еще до того, как его костяшки коснулись двери.
– Хозяйка, вы, как всегда, проницательны, – сказал Калид. Его голос был хриплым и низким от пыли. Калид закрыл дверь и широким шагом пошел вдоль длинного обеденного стола.
– Что происходит в подвале? – спросила Хорикс. – Наш новый главный строитель Полдрю работает по плану?
– Ямак утверждает, что да. Возможно, он закончит даже раньше срока.
– Хм…
Ее доверие к Ямаку умерло несколько недель назад. Хорикс посмотрела на полковника: хмурясь, он стоял по стойке смирно. Под его глазами висели большие мешки, столь же черные, как и его растрепанная борода.
– Калид, вы выглядите уставшим.
– Прошу прощения, хозяйка. Я всю ночь выяснял, что за переполох произошел в районе Менкар.
Вдова Хорикс положила нож на стол и откинулась на спинку кресла.
– И?
Калид докладывал так, словно она – генерал. Можно забрать человека из армии, но армия никогда не покинет человека, и он до конца своих дней остается солдатом.
– Я взял с собой десять человек, но мы не нашли ничего, кроме поля боя и кровавого месива. Похоже, серек Финел держал у себя диких зверей, и кто-то выпустил их из клеток во время боя. Нам сказали, что на соседних уровнях выжившие продолжают сражаться, но там мы увидели только пару трупов, и нищие уже тащили их прочь, чтобы заколдовать. К сожалению, люди культа тоже там были – убирали кровь и заботились о раненых. Прокторы и дознаватели Палаты Кодекса вели себя как ни в чем ни бывало и даже помогали им.
– Сизин зашла слишком далеко. А где серек Финел?
– Пропал. Полагают, что он погиб.
– Разумеется. А кто на него напал? Темса?
Калид склонил голову, словно лично виноват в том, что принес плохую новость.
– Как обычно, никто не знает. Ни один из выживших не сказал ничего путного. На одежде нападавших не было гербов, они были в простой черной броне. Похоже, наемники.
Длинные, окрашенные в рубиновый цвет ногти Хорикс забарабанили по камню.
– Этот человек слишком осмелел. Не сомневаюсь, что он уже обратил свой взор и на меня, – сказала она. – Есть ли новости о том призраке Крейле? Или о Келтро?
– Нет, хозяйка, – ответил Калид, не поднимая головы.
Хорикс в ярости швырнула нож, и он упал рядом с обломками тарелки.
– Мне уже надоело ждать! – зарычала она. – Время на исходе.
Именно в тот миг, когда Хорикс занесла кулак для удара и оскалила зубы, она взяла себя в руки. В ее игре нужны не чувства, а холодный расчет и точность. Сделав глубокий вдох, она уперлась ладонями в стол и встала.
Дверь на балкон была открыта. Перед ней неподвижно, словно изморозь на окне, висели занавески из белого хлопка. Хорикс оттолкнула их в сторону, разрушая иллюзию, и стремительно вышла на балкон. Она остановилась в паре дюймов от того места, куда падали капли дождя. Так она могла не намокнуть и следить за тем, как крошечные фигурки на улицах спешат укрыться от ливня. Утром дождь чуть стих, но по аркийским меркам погода все равно была слишком сырой. Хорикс уже заметила светлые прожилки в низко висящих тучах – в тех местах, где солнце пыталось прожечь их насквозь. Ее ноздри наполнил запах сырой глины.
Хорикс посмотрела на Небесную Иглу, бледную на фоне темного неба. Верхняя треть башни исчезала в облаках, и Хорикс поняла, что щурится, пытаясь разглядеть ее верхушку. Этим вдова занималась очень часто. Много часов она провела, глядя на Облачный Двор и убежище императора.
– Полковник!
Через пару секунд Калид уже стоял рядом с ней.
– Собирай своих людей. Рынки сегодня работают, верно?
– Я… Хозяйка, рынки каждый день работают.
Хорикс вытащила кусочек мяса, застрявший между зубами, и щелчком сбросила его с балкона.
– Вот именно, – сказала она.
ЛИВЕНЬ СМЕНИЛСЯ ЛЕГКИМ дождиком, который негромко и мелодично стучал по шлемам, наплечникам и зонтикам. Погода улучшилась, и улицы Аракса стали более живыми. На них снова появились толпы призраков в цветных рубашках, запачканных свежей грязью. Призраки спешили, словно старались нагнать упущенное время, несли мешки, свертки и десятки свитков или перебегали между теми немногими лавками, которые остались открыты в этот дождливый день.
Несколько аристократов, окруженных своими телохранителями или знакомыми, выбирали более сухие части улиц, выглядывали из-под навесов и корчили гримасы, глядя на небо цвета гранита. Жуки и пауки с легкостью пробирались по грязным улицам; их наездники укрывались под широкими пирамидальными зонтиками из хлопка или из сплетенных и покрытых воском пальмовых листьев. Мощные многоножки, тащившие на себе мешки и бочки, радостно месили грязь – они, естественно, обожали сырость. А вот их погонщики радовались гораздо меньше. Дождь и чавканье ног по грязи заглушали голоса, но до Хорикс долетали проклятия и треск кнутов.
Чем дольше взгляд Хорикс бродил по улицам и проспектам, тем отчетливее она чувствовала, что в городе нарастают опасные настроения. Угрожающая атмосфера царила повсюду, она была такой же неотъемлемой частью Аракса, как толпы мертвецов, дым из труб в доках или пыль, прилетевшая с Дюнных равнин. Сегодня атмосфера стала похожей на остро наточенную бритву. Отряды телохранителей рядом с домами, пустые дороги, дополнительные доски, которыми были заколочены окна, – все говорило об этом.
Прячась от дождя под черным зонтиком из черного атласа с золотым шитьем, вдова Хорикс торопливо шагала по грязи. Дождь ей даже немного нравился. Он напоминал ей о тех временах, когда она жила на дальнем севере, где ни одно здание не царапало небо, где мертвецы оставались в Никсе и где в пустынях был лед, а не песок. Она недолго странствовала по суровым северным пустошам, но именно там она чувствовала себя как дома. Если солнце пустыни было дерзким и мощным, то холод подкрадывался и проникал внутрь незаметно. Хорикс редко предавалась воспоминаниям, однако за последние дни ее единственным занятием стало ожидание, а оно заставляло думать о прошлом.
Два призрака-слуги несли шлейф черного платья Хорикс, отчаянно пытаясь не отстать от нее. Их окружали двадцать воинов Калида – ромб из золотистой брони, щитов и коротких копий. Сам полковник шел впереди, мечом отстраняя всех зазевавшихся теней и живых. Аристократы обходили эту процессию стороной и даже переходили на другую сторону широкой улицы, чтобы не подвергать себя опасности. Слухи о том, что стало с сереком Финелом, уже разлетелись по городу, и от этого уровень всеобщей подозрительности лишь усилился. Хорикс почти мечтала о каком-нибудь происшествии – оно, по крайней мере, развеяло бы скуку.
Площадь, где находился рынок душ, выглядела словно тарелка, с которой быстро соскребли пищу. Сначала Хорикс подумала, что рынок сегодня закрыт, но золотой канат, натянутый вокруг платформы в центре площади, свидетельствовал о том, что это не так. Края площади светились голубым: там стояли группы закованных в кандалы призраков. Несколько жалкого вида торговцев прятались под крытыми повозками. Обычно призраков здесь было в два-три раза больше. Сейчас тут была открыта только лавка, торговавшая чаем, и ее хозяин, хмурясь, восседал в кресле, сделанном из топляка. Хорикс задумалась о том, связана ли такая скудность товара с дождем или с низким уровнем воды в Никсе.
На площади стояла горстка покупателей и аристократов; каждый из них был словно остров, окруженный рифом из телохранителей. Все они, похоже, ждали человека, который совершил ошибку, надев костюм кремового цвета. Теперь его одежда не только была заляпана грязью, но и резко контрастировала с редеющими лимонно-желтыми волосами, которые были размазаны по коричневой коже головы, словно кусочек масла по большому ломтю поджаренного хлеба. Этот человек переходил от одного торговца к другому, о чем-то негромко спорил с ними о том, что, видимо, крайне затрудняло ему ведение дел. Увидев Хорикс с ее свитой, чиновник в отчаянии вцепился в свои мокрые волосы.
– Ладно! – воскликнул он так, что во все стороны от него полетели брызги.
Он подал знак торговцам; они без особого рвения протянули ему свитки и начали приводить в движение своих призраков с помощью медных жезлов и тростей. Громко топая, чиновник поднялся по ступенькам на свою деревянную платформу, распугав стаю грязных голубей.
Когда аристократы начали собираться у помоста, телохранители окружили Хорикс двойным кольцом. Калид стоял рядом с ней, уперев меч в землю и разглядывая гербы на щитах чужих солдат.
– Скверный товар, хозяйка, – зарычал он.
– Может, и так, полковник, но это не важно. Время уходит. Нам нужны работники.
Телохранители расступились, чтобы Хорикс могла посмотреть на первую партию призраков, которую вывели на платформу. Вид у них был действительно жалкий: теней такого качества можно было встретить на одной из шахт в пустыне, в доках или на ферме, на которой разводят жуков. Среди десяти призраков, которые стояли на платформе, сутулясь и дрожа от страха, у одного не хватало руки; у другого – части лица, а третий опустился на колено, чтобы не балансировать на раздробленной ступне.
– Доброго утра вам всем! – сказал лысеющий чиновник и поднял пригоршню свитков к небесам в знак приветствия. Он пытался улыбаться, но его улыбка уже быстро тускнела.
Собравшиеся аристократы и покупатели – всего дюжина, не больше – не произнесли ни слова. Один юноша с зонтиком из павлиньих перьев почти сразу ушел; окружавшие его телохранители затопали по лужам. Не смутившись, чиновник низко поклонился и указал на призраков, стоявших на помосте. Расположившийся позади них торговец душами, светлокожий северянин, умирал от скуки.
Торжественно откашлявшись, чиновник начал торги.
– Представляю вам лот босса Убехта. Десять душ. В основном свежие призраки… – Он сделал паузу, чтобы бросить взгляд на Убехта. – В хорошем состоянии, убиты в полном соответствии с кодексом. Двое опытных рабочих. Остальные годятся для работы в саду или на складе.
– Ложь! – воскликнул покупатель в широкополой шляпе, едва дождавшись, когда эти слова слетят с губ чиновника. – Это отбросы!
Чиновник заставил себя улыбнуться еще дружелюбнее.
– Начнем с двадцати монет серебром…
Убехт топнул сапогом.
– С тридцати монет, – поправился чиновник. – Тридцать серебряных монет за первого призрака. Юная горничная, откликается на имя Джина. Опыт работы – десять лет.
– Немыслимо! – снова фыркнул покупатель.
– Прошу вас, мастер Фин. В связи с возникшей недавно нехваткой воды из Никса нам, к сожалению… э-э… пришлось…
Сбивчивые речи аукциониста не остановили покупателя.
– Я и десять монет не дам за такую поврежденную душу, а уж тридцать – и подавно!
– Иди ты в зад! – заревел Убехт. – А на что ты рассчитывал? Скажи спасибо, что я не прошу сорок монет!
Чиновник попытался непринужденно рассмеяться.
– Ну так что? Кто даст тридцать? – Он обвел взглядом остальных покупателей. В его глазах горел огонь надежды. Он был похож на приговоренного к повешению человека, который умоляет о пощаде.
Улыбка на его лице уже была готова окончательно угаснуть, когда заговорила Хорикс.
– Сто пятьдесят за всех, – сказала она.
Калид покосился на нее.
Небольшая толпа забурчала, послышался смех, но Убехт пожал плечами и, бросив кожаный кошель чиновнику, спустился с платформы.
– Продано вдове Хорикс!
Натянув на голову капюшон, Хорикс спокойно смотрела в глаза других покупателей. Она видела, что кто-то из них сбит с толку, а остальные явно считают ее старой дурой, скупающей никчемных призраков.
Следующая партия теней заковыляла по грязи и неуклюже поднялась по ступенькам на сцену. Их привели люди в синих масках; на их одежде красовался какой-то герб, но Хорикс на него было плевать. Эти призраки оказались получше предыдущих, но ненамного – несколько чисто убитых, другие исполосованы, но в меру. Хорикс заметила, как покупатели начали перешептываться со своими доверенными лицами, прикрывая рты ладонями.
Девушка в струящейся синей шелковой одежде, почти девочка, уверенно расхаживала по платформе и ритмично постукивала по доскам медной тростью, чем раздражала всех. Многочисленные символы украшали лицо девушки, словно веснушки.
– Следующий лот от босса Гелиос состоит из двадцати шести душ…
– Пятьсот.
– Я…
Босс Гелиос громко стукнула тростью по платформе.
– Я не против! – радостно воскликнула она и сразу же спустилась на мостовую.
Любопытные взгляды превратились в злобные гримасы. Калид наклонился к Хорикс.
– Подвалы уже набиты до отказа, хозя…
– Полковник, я же сказала – мне надоело терпеливо ждать, – ответила Хорикс, грозя ему пальцем. – Полдрю найдет им применение.
Чиновник пригладил волосы и стряхнул капли дождя со следующего свитка. Пятнадцать призраков в медных оковах выстроились в ряд. Они тоже выглядели отвратительно: у кого-то не было глаза, у кого-то – носа или других важных частей тела, и поэтому они были похожи на старых бойцов с арены. Их охранял сгорбленный старик с волосами, заплетенными в косички; компанию ему составляли светловолосые мужчины, единственное отличие между которыми заключалось в их возрасте.
– Босс Рапин и сыновья представляют следующий лот…
– Двести! – крикнула Хорикс.
Остальные покупатели недовольно всплеснули руками.
– Не будьте такой жадной, тал! – крикнул какой-то надменный мужчина в парике из прямых как стрелы черных волос.
– Оставьте и нам тоже! – воскликнул другой.
Хорикс пронзила обоих испепеляющим взглядом.
– Четыреста, – прохрипел старый босс Рапин.
Хорикс покачала головой.
– Двести пятьдесят.
– Хозяйка, наша казна…
Хорикс повернулась к Калиду и неодобрительно выпятила губы.
– Какая разница, что с ней станет, если я смогу отомстить? Полковник, неужели вы струсите именно сейчас, когда цель так близка? – прошипела она.
– Триста ровно! – огласил свое последнее предложение Рапин.
Хорикс кивнула.
– Э-э… – Чиновник сделал паузу, чтобы подумать. С него капала вода. – Продано?
Рапин и его сыновья уже погнали призраков обратно в грязь.
Чиновник заглянул в свой свиток и поморщился. Он оглянулся – проверяя, не пропустил ли чего – а когда повернулся, на его лице снова была улыбка – мертвая, словно сухое дерево.
– И на этом наши лоты заканчиваются. Пожалуйста, приходите завтра!
С этими словами чиновник поспешно зашагал прочь, стараясь поскорее укрыться в толпе торговцев и сияющих призраков.
– Это неслыханно! – крикнул человек в парике. – Я прошел два района в поисках торговцев, у которых есть вода из Никса.
– Ну, значит, ищи дальше, – отозвалась. Хорикс.
Она видела, что человек отчаянно пытается вспомнить, кому принадлежит ее герб – повешенные мертвецы – и понять, какое место она занимает в обществе. Сумма, которую она только что потратила, возможно, навела его на какие-то мысли, но неопределенность явно раздражала его. Хорикс не увидела, но услышала, как он топнул ногой; горстка его телохранителей неуклюже встали по стойке смирно. За решетками позолоченных шлемов виднелись их удивленные глаза; телохранители не могли понять, зачем их тор хочет напасть на сверкающую фалангу из бывших солдат, которой командовала эта женщина. Очевидно, нехватка воды из Никса сделала жителей Аракса еще более отчаянными, чем обычно.
Люди Калида в приказах не нуждались. Они сомкнули ряды и выставили вперед копья. В центре образовавшегося черного «морского ежа» под зонтиком стояла вдова и самодовольно улыбалась.
– Нельзя же скупать их всех! – заспорил человек в парике, явно выбитый из колеи.
– Нельзя? Покажи мне место в кодексе или в правилах рынка, где сказано, что я не могу купить их всех, и я с радостью отменю свой заказ. А если не можешь, тогда всего хорошего.
С губ человека полетела слюна, но ни одного интересного довода он не выдвинул. Поэтому Хорикс двинулась прочь, а он остался стоять на площади, пытаясь вцепиться в воздух накрашенными ногтями.
Полчаса ушло на то, чтобы нацарапать подписи, поставить печати на папирусе и передать мешки с серебряными монетами продавцам, а затем шесть солдат Калида повели колонну призраков прочь.
Хорикс задержалась на площади; холодный, сырой ветер казался ей освежающим, и она не хотела возвращаться в башню. Глядя на то, как ее покупки исчезают за углом, Хорикс крутила свой зонтик, заставляя капли разлетаться по спирали. Калид стоял рядом с ней, и она посмотрела на него снизу вверх из-под капюшона. Из-за дождя плюмаж на его шлеме обвис. Капли воды покрыли его золотистый доспех, словно бисер. Его обычно невозмутимое лицо посуровело, а взгляд был устремлен куда-то вдаль. Хорикс постучала ногтем по его нагруднику.
– Вы сомневаетесь во мне, полковник?
– Я бы не посмел, хозяйка. За двадцать лет я ни разу не усомнился в вашем решении.
– Тогда говори все как есть. Тебя явно что-то тревожит.
– У нас гости, хозяйка, – ответил он.
С шуршанием и визгом вылетел из ножен серебристый меч.
Хорикс проследила за его взглядом и увидела две огромные фигуры в доспехах. Они топали по грязи прямо к ним. Хорикс заскрежетала зубами.
За пару секунд выросла стена щитов; покупатели и торговцы обернулись на шум. Солдаты выставили вперед копья; с наконечников полетели капли воды. Калид вытянулся во весь рост, преграждая путь к вдове своим кривым аркийским клинком.
– Спокойно, – буркнул он своим людям.
Оружие Даниба и Джезебел оставалось у них за поясом или за плечами. В руках они несли лишь маленькую шкатулку из красного дерева, окованную латунью.
– Ближе не подходите, – предупредил Калид, и два великана остановились шагах в пяти от строя солдат.
– Как вам угодно, – безропотно вздохнула Джезебел.
Ее бледное лицо было даже более бесстрастным, чем у Калида. Ее доспехи из кожи и кольчуга насквозь промокли, и она выглядела словно жертва происшествия, в котором участвовали быстро ехавшая повозка и грязная лужа. Но Хорикс показалось, что плохое настроение Джезебел вызвано не только этим. Распознать настроение призрака, стоявшего у нее за спиной, было невозможно, поскольку его лицо закрывал жуткий шлем. Голубые пары вылетали из щелей шлема, словно горячее дыхание.
– Мой хозяин тор Темса желает сделать вам подарок, – сказала Джезебел.
– От него мне нужно только одно, – отрезала Хорикс.
Джезебел все равно протянула шкатулку. Один из телохранителей Хорикс вышел вперед, осторожно ступая по грязи, и взял шкатулку. Даниб дернулся, и солдат бросился назад. Призрак усмехнулся, и Хорикс заметила, что Калид напрягся еще сильнее.
Шкатулку поставили на землю позади стены щитов и осторожно открыли наконечником копья.
Изнутри шкатулка была выложена розовым бархатом. В ней не было ничего, кроме нескольких кусочков меди. Хорикс присмотрелась и поняла, что черты на них складываются в символ «Крейл».
Хорикс вскинула голову; ее взгляд забегал между Джезебел и Данибом.
– Он желает сообщить вам, что готов щедро заплатить за монету Келтро Базальта, – сказала Джезебел.
Она говорила так, словно произносить эти слова так же тяжело, как и толкать лошадь вверх по лестнице.
Хорикс задрожала от гнева и стиснула рукоять ножа, скрытого под слоями шелка.
Джезебел продолжила:
– Ему нужна эта монета, и он ее получит. Либо по-хорошему, либо по-плохому. Так он сказал.
Не задумываясь о церемониях или этикете, Джезебел повернулась и ушла, по дороге врезавшись плечом в плечо Даниба. Закованный в сталь огромный призрак не сдвинулся с места; его белые глаза так долго смотрели на полковника Калида, что тому стало неуютно. Хорикс наблюдала за тем, как призрак и живой человек безмолвно оценивают друг друга. Кожаные рукавицы Калида заскрипели; он покрепче сжал рукоять меча.
Когда напряжение стало невыносимым, оно раскололось. Хорикс ожидала услышать грохот стали, но Даниб лишь хмыкнул и пошел за Джезебел; за ним тянулся сапфировый след из его паров. Из-под его ног во все стороны летели грязь и песок.
Полковник Калид расслабился только после того, как Даниб исчез из вида, свернув на оживленную улицу.
– Вам, полковник, возможно, когда-нибудь придется вступить в бой с этим чудовищем, – зарычала Хорикс.
Голос Калида звучал бесстрастно.
– Да, госпожа. Я так и предполагал.
Хорикс захлопнула шкатулку ударом ноги.
– Темса невыносим! Кем возомнил себя этот душекрад?
– Что вы будете делать, хозяйка?
– Уничтожу его, вот что! Он хочет играть со мной?! Я…
– Тал! – раздался гневный вопль у нее за спиной.
Тор в парике широким шагом направлялся к ней, грозя ей пальцем. Похоже, он подготовил целую речь. Телохранители с трудом поспевали за ним. За спиной тора собралась небольшая компания покупателей душ.
– Я недоволен!
Телохранители Хорикс злобно нахмурились, но она оставила их позади и вышла навстречу тору, сжимая зонтик в руке.
– Хозяйка! – крикнул Калид ей вслед.
– Я требую, чтобы ты продала мне часть своих призраков! – воскликнул человек в парике.
Хорикс быстро подошла к нему. Возмущение ослепило тора, и он еще не понял свою ошибку. Перед собой он видел лишь старую женщину – богатую, но слабую.
– Это немыслимо… Эй, стой!..
Во мгновение ока нож выскочил из-под складок шелка и направился к ребрам тора. Все произошло настолько быстро, что его телохранители не совсем поняли, что произошло. Вдова вытащила нож и нанесла еще один удар в живот, а затем еще и еще один. Человек в парике закашлял кровью; на его лице появилось недоуменное выражение, а глаза наполнились слезами. Кто-то из торговцев закричал, и тогда солдаты и покупатели поняли, что происходит, но Калид и ее телохранители уже окружили Хорикс и ее жертву. Все остальные потрясенно наблюдали за тем, как Хорикс наносит удары, продвигаясь снизу вверх, к горлу. Когда нож стал слишком скользким и выскочил из ее пальцев, она воткнула зонтик в окровавленный живот тора и навалилась на ручку всем своим весом. Выпучив глаза, тор хрипел и булькал, но не мог произнести ни слова.
– Я же сказала – ищи дальше, – выдохнула Хорикс, прежде чем тор упал замертво.
Зарычав, вдова отошла от тора; атласный зонтик с золотым шитьем, торчавший из трупа, слегка раскачивался.
Хорикс обвела взглядом зевак, бросая им вызов. Никто его не принял – ни чиновники, ни торговцы душами, ни немногочисленные покупатели, ни даже телохранители мертвого тора, которые внезапно поняли, что стали безработными. На площади слышались только звуки шагов; квартал возвращался к обычной жизни. На лежащее в грязи окровавленное тело никто не смотрел. Махнув своим солдатам, Хорикс решительно направилась к ближайшему проспекту. Ее телохранители окружили тал, а самые бесстыжие из солдат тора уже подрались за право поработить своего бывшего хозяина.
Хорикс по очереди хрустнула каждой окровавленной костяшкой пальцев, а затем вытерла пальцы шелковым носовым платком. Калид терпеливо ждал.
– Еще одно дело для вас, полковник, и тогда сможете отдохнуть, – сказала она после паузы.
Раздался лязг: полковник щелкнул каблуками.
– Жду ваших распоряжений, хозяйка.
Она не сказала ни слова до тех пор, пока их путь не привел их к грачовнику. Он был похож на веретенообразную башню, на пугало, сделанное из найденного на улице мусора – сломанных ящиков, выброшенных шестов и веревок. Эти веревки были свернуты в великое множество мотков. Рядом с грачовником находился стол, за которым стоял сморщенный мужчина в очках. Дюжина бечевок, привязанных к его запястью, вели к ногам грачей. Над самодельными «ветвями» был натянут большой навес.
– Хотите отправить свиток, тал? – спросил мужчина.
– Точно. Дай папирус и перо.
Так он и сделал, и пока Хорикс царапала сообщение на куске папируса, положив его на колченогий, покрытый щербинами стол, мужчина намотал на запястье одну бечеву, словно на лебедку, и спустил на землю отчаянно каркающего и размахивающего крыльями грача.
Хорикс вложила папирус в руку Калида.
– Полковник, доставьте этот свиток, а затем возьмите людей и расположитесь рядом с новой башней Темсы. Раньше в ней жил судья Гхор. Будьте начеку и ждите, – негромко приказала она. Старик, похоже, был слишком занят орущим грачом, чтобы подслушивать.
Калид взглянул на папирус.
– Это смелый ход, хозяйка.
Хорикс уперла руки в боки.
– А почему бы и нет, Калид? После побоища в доме Финела самое время сунуть свой нос в дела тора Темсы. Ведь он, в конец концов, уничтожил моего духа и, если я не ошибаюсь, убил судью, а теперь еще и серека. Он явно перешел грань дозволенного. Скорее всего, он недоволен, что кража душ превратилась в такую кровавую бойню. И при этом он привлекает все больше внимания к себе, – сказала Хорикс. – И поскольку у меня еще есть время, я решила предпринять кое-какие шаги и проткнуть двух птиц одной стрелой. – К большому неудовольствию птиц, Хорикс махнула рукой на запад, туда, где виднелась темная колонна – Небесная Игла. – Я исполню свой гражданский долг, полковник, и сообщу нашей будущей императрице о том, что меня тревожит некий тор Темса. Таким образом, мы вытащим ее из высокой башни и заставим выйти на улицу, в трущобы. Почему бы не устранить ее сейчас и не избавить нас от хлопот в будущем?
Калид стиснул зубы.
– Надеюсь, вы не осудите меня за честность, хозяйка, но я бы не исполнил свой долг, если бы солгал. По-моему, это рискованный шаг. Может, я соберу своих лучших солдат и разделаюсь с Темсой, вместо того чтобы играть в подобные игры с королевскими особами?
– Полковник, вы уже много лет мечтаете обагрить кровью свой меч, и я думала, что такая возможность вас обрадует. И уж вы-то должны разбираться в тактике! Разделяй и властвуй, верно? Вас одолели сомнения, Калид, но на самом деле ваш долг – вернуть мне замочного мастера, и не более того. – Хорикс бросила на Калида вопросительный взгляд; он поклонился и сложил папирус пополам. – Пусть Темса устраивает резню, а я буду вести свою игру. Кроме того, неужели вы думаете, что сможете одолеть эту женщину с Разбросанных островов или того огромного призрака? Пусть с ними разбираются Сизин, Итейн и их гвардейцы. Вы и ваши люди дорого мне обошлись, и я не хочу, чтобы это серебро было потрачено зря. – Хорикс снова постучала пальцем по его нагруднику. – Вы хорошо служили мне, полковник. Сейчас не то время, чтобы бросать эту привычку.
Кадык Калида дрогнул; полковник подавил в себе гордость.
– Да, хозяйка. Мы приготовимся и будем ждать.
– Надеюсь, – прохрипела она. Он уже начал поворачиваться, но она поймала его согнутым пальцем. – И еще, Калид.
– Да, хозяйка?
– Постарайтесь, чтобы будущая императрица выжила. Хочу перекинуться с ней парой слов.
Тот, у кого нет ни одной тени, бросит камень первым.
ЛУЧИ УТРЕННЕГО СОЛНЦА упали полосами на лицо Сизин; раскрашенное стекло сделало их красными. Это был подходящий оттенок: буря, возможно, уже стихла, но ее ярость все еще жила в будущей императрице.
– Как он посмел! Кем возомнил себя это призрак? Он прислал мне
Сизин воткнула лезвие кинжала в желтую сливу, и его острие коснулось дна мраморной чаши. Она снова посмотрела на папирус с позолоченными краями, который лежал на столе. Итейн доставил его менее часа назад; она уже прочитала послание пятьдесят раз, однако оно оставалось тем же самым. Бун созвал Облачный Двор, не спрашивая у нее разрешения. Эта записка была лишь вежливым приглашением.
– Возможно, он хочет что-то обсудить, – сказал Итейн, застыв на пороге ее спальни. Его взгляд был прикован к какой-то точке над головой Сизин, и это ее злило. – Например, перемирие.
С тех пор как убили судью Гхора, Бун постоянно осложнял жизнь Сизин. Мало того, что Культ Сеша вывел призраков на окраины города без ее указа – или указа императора, – но еще и серек оспаривал каждое слово, которое срывалось с ее губ. Бун казался не призраком, а огромным, напыщенным комаром, который без умолку пищал рядом с ней.
Сизин раздраженно швырнула сливу в лицо Итейна. Фрукт пролетел сквозь призрака и разбился о стену, залив светло-желтым соком одежду Итейна и часть мозаики.
– Перемирие? Бун не стал бы тратить столько времени, отчитывая меня, чтобы сразу сдаться! Нет, скорее всего, он и его союзники собираются меня свергнуть, чтобы добраться до отца. Ты об этом не думал?
Еще одна слива лишилась жизни.
– Я точно знаю – это как-то связано с долбаным Культом Сеша, – продолжила Сизин. – Мои шпионы все чаще видят их. Жрецы культа проповедуют на улицах города, а кое-кто даже клянется, что видел его солдат! Ребен должен был держать их под контролем, а не давать им распространиться, словно алой плесени!
– При всем уважении, ваша чудесность, мне кажется, что у Ребена и так забот хватает. Следующей жертвой убийств может стать он сам. Вы хотели хаос, и, по-моему, вы его получили.
Сизин бросила в него еще одну сливу.
– Не говори о том, чего я хочу! – взвизгнула Сизин, тяжело дыша. – Если камерарий Ребен посмеет струсить, я заколдую его и отправлю в шахту. Посмотрим, как это ему понравится. Время!
Итейн подошел к песочным часам и взглянул на отметины, до которых добрался песок.
– Осталось совсем немного, принцесса.
Сизин заверещала и раздавила в руке еще один фрукт. Его сок окрасил папирус в янтарно-желтый цвет.
– Как он посмел собрать придворных! Это
– Я…
– Какая наглость! Может, он думает, что я – какая-то безродная тал, с которой можно торговаться? Это мой Облачный Двор.
Итейн исчез в соседней комнате и принес лиловый атласный халат, отороченный соболиным мехом и украшенный золотыми кистями. Сизин вытерла сливовый сок с кинжала и засунула его за пояс – так, чтобы он был виден.
– Меч! – приказала она. – Возможно, он тебе понадобится.
Итейн снова исчез, радостно потирая руки, а вернулся уже в кольчужном доспехе и с огромным мечом Пересефом на плече. Над стальным лезвием поднимались еле заметные завитки серого дыма.
– Дверь!
В коридоре, словно статуи у стен, ждали пятьдесят гвардейцев. Один за другим солдаты приходили в движение и строились в двойную колонну, которая чеканным шагом шла за Итейном и будущей императрицей.
Сизин молчала, накапливая угрозы, чтобы обрушить их на Буна и непокорных сереков.
Темса без дела не сидел. Пока что он совсем не обращал внимания на список Сизин – и это сильно ее раздражало, – но все равно создавал тот уровень паники, на который она рассчитывала. Однако вместо того, чтобы сплотиться и поддержать ее, сереки начали искать другие решения. Бун, например, предложил обратиться за помощью к Культу Сеша. Другие посоветовали вернуть армию с Разбросанных островов. Сизин столько сделала, чтобы оградить сереков от безумных указов ее отца, но они все равно ей не доверяли. Они ее не уважали.
Каждый раз, когда Сизин думала об этом, у нее кровь вскипала в жилах. Она не могла заснуть. Она столько бродила по своим покоям, что почти протоптала борозду на полу. Макияж и татуировки закрывали ее лицо, словно маска, но она так часто заламывала руки, что на кончиках ее пальцев уже появились мозоли. Раньше уверенность была стальными доспехами для ее воли, но теперь эти доспехи разъела ржавчина сомнений.
Когда лифт, приводимый в движение призраками, остановился, Сизин поняла, что ругалась вполголоса в течение всей этой короткой поездки.
– Вы что-то сказали, ваше высочество? – шепнул Итейн, наклоняясь к ней.
Она раздраженно отмахнулась от него.
– Ничего, тень.
Когда огромные золотые двери Облачного Двора открылись и Сизин появилась в их широкой арке, то с огромным удивлением обнаружила, что позолоченные скамьи двора пусты. По небу плыли перьевые облака, и поэтому по залу постоянно двигались кляксы солнечного света. Они лениво ползли по мрамору, словно отважные пятна плесени. В зале повисло молчание. Эхо дерзко подхватывало каждый шаг и лязг доспехов. Сизин посмотрела на пустой трон: его освещенная сторона была бирюзовой, другая – темно-синей, морской.
– Бун! – завизжала Сизин. – Что это значит?
Молодой, хорошо одетый призрак ждал в противоположной части Облачного Двора, выглядывая из двери, за которой находился зал для пиршеств. Заметив Сизин, он быстро исчез за дверным косяком. Раздался звук марширующих ног, и появились другие призраки – солдаты в серебристых, отполированных до блеска доспехах. Копий у них не было, но они крепко сжимали рукояти мечей.
Сизин была готова плеваться, когда увидела Буна. Он был в одежде, расшитой золотом и серебром, а на его шее висело ожерелье с символами, вырезанными из сердолика. На его темном, некогда обожженном лице играла улыбка. Он выглядел не как серек, а скорее как безвкусно одетый торговец на базаре. Сизин мечтала о том, чтобы стереть улыбку с его лица медной перчаткой.
Ее телохранители нахмурились, когда свита Буна встретила их в центре зала. Копья и широкие щиты сформировали две параллельные друг другу стены. Их разделяло немалое расстояние; именно так было заведено, если встречались соперники – торы, тал или сереки. Совсем не на такую встречу рассчитывала Сизин.
Она выступила вперед, чтобы посмотреть голубому ублюдку в глаза и непременно заговорить первой. Это же ее Облачный Двор.
– Ты слишком высокого мнения о себе, серек Бун, если так неуважительно обращаешься с будущей императрицей. Пригласить меня на совет, а затем заставить ждать? Позволь узнать, что ты сделал с моим Облачным Двором? Это какой-то трюк, чтобы получить у меня аудиенцию? Можно подумать, что ты замыслил недоброе.
Сизин почувствовала, что ее солдаты напряглись.
Бун печально покачал головой, словно принес ей дурную весть.
– Я не хотел оскорбить вас, ваше высочество, и мои намерения чисты. Я всего лишь посланец. Сереки просят сообщить вам о том, что не желают покидать башни, поскольку боятся за свою жизнь. Нападение на серека Финела – одного из нас – заставило их запереть двери. Поэтому они не придут сюда – ни сегодня, ни в ближайшем будущем.
Сизин злобно взглянула на Итейна.
– Какое нападение?
Сереку хватило наглости изобразить удивление.
– Ну как же, ваше высочество? Я думал, что вы – сердце города, и знаете обо всем, что в нем происходит! Разве это не так?
– Рассказывай, полужизнь.
Покрытый струпьями рот Буна скривился от ненависти. Словом «полужизнь» называли порабощенных мертвецов, но не свободных, и тем более не сереков.
Бун принялся расхаживать вдоль своей стены телохранителей.
– Прошлой ночью было совершено дерзкое нападение на дом серека Финела – такое, каких в этом городе не было уже пятьсот лет, – сказал он. – Сражение на улицах города длилось почти час, прежде чем воины Финела и бесстрашные независимые стражи порядка переломили ход боя. К несчастью, прокторы и дознаватели Палаты Кодекса – как и ваши солдаты-призраки, которых вы так щедро выделили нам, – прибыли слишком поздно. Они слишком широко распределены по городу и поэтому не способны принести пользу. Боюсь, что серека Финела убили, а его тело похитили.
– И что ты хочешь этим сказать, Бун?
– Ваше высочество, в городе хаос. На улицах нет порядка. Кроме того, ваша мать все еще не вернулась, а отец отказывается выйти из убежища. Вы, похоже, не способны защитить нас, и мы устали жить в страхе.
Сизин кипела от гнева, но пыталась держать себя в руках.
– Мы? Кто это «мы»?
– Сереки и несколько влиятельных аристократов.
– А ты, серек Бун, принял решение за весь город, да? Притом что у тебя нет денег, которые давали бы тебе право это сделать? Интересно, сколько серебра ты потратил, чтобы отравить умы и настроить людей против меня?
Бун развел руки в стороны. Она увидела изломанные завитки паров в тех местах, где его ладони расплавились в момент смерти.
– Они просто назначили меня представителем. Так решили сереки – и, следовательно, город. Мы решили действовать самостоятельно. Будущая императрица, время – это река. Мы должны плыть вместе с ней, иначе мы утонем.
– Это измена! – закричала Сизин. Ее сдержанность растворилась, столкнувшись с неповиновением. – Это нарушение кодекса!
Ее слова прозвучали, словно приказ, и телохранители Сизин приготовились броситься в атаку. Итейн достал меч, висевший за плечом, и покрутил его в руке. Его голубые пары обвились вокруг рукояти и гарды.
Солдаты Буна не сдвинулись с места. Серек Бун поднял руки – его покрытые шрамами ладони были пусты, словно Сизин целилась в него из арбалета, заряженного медными стрелами. О, как ей хотелось, чтобы у нее был такой арбалет.
– Это совсем не такое жуткое дело, как измена, ваше высочество, – сказал Бун и самодовольно ухмыльнулся. – Раз вы действуете во благо императора, то нам кажется, что мы тоже можем что-нибудь сделать.
– У вас нет права! И мой отец, и я занимаем более высокое положение, чем вы! А правила всегда устанавливает тот, кто правит.
Бун подмигнул ей.
– Да, вы выше нас – по отдельности. Но вместе, возможно, мы вас превосходим. Вы никогда об этом не задумывались? Быть может, настало время перемен.
– Это против кодекса! – воскликнула Сизин и сжала рукоять кинжала.
– Как бы то ни было, мы просто приняли предложение помощи от имени вашего отца.
– Какой помощи? Что вы наделали?
Бун сплел пальцы.
– Предложение помощи, которое поступило от Церкви Сеша, разумеется.
– Культа Сеша! – поправила его Сизин и снова увидела, как его лицо вспыхнуло от гнева.
– Ваше высочество, Церковь Сеша уже не та, что раньше. Они могут патрулировать улицы вместе с людьми Палаты Кодекса и вашими солдатами. Они помогут восстановить порядок в городе. У них есть способности, воля и ресурсы, которые позволят выследить этого кровожадного убийцу.
Сизин почувствовала, как огромный, похожий на пещеру зал кренится набок; ей показалось, что она теряет связь с миром. Сомнение превратилось в существо с зубами и когтями и теперь разглядывало ее, словно будущий обед.
– Я не принимаю это предложение! – заревела она.
– Ваше высочество, об этом можете не беспокоиться. Как я и сказал, предложение уже принято от имени императора, – ответил призрак.
– Я прикажу забить вас камнями за измену! Еще до захода солнца к каждому из вас придут дознаватели!
Сизин вдруг захотелось арестовать Буна прямо сейчас.
– Не думаю, – возразил серек, мерзко улыбаясь. – Ребен и так сильно занят. Представьте, как это будет выглядеть, если сейчас, после стольких убийств, император и его дочь пойдут против своих? Аристократы окончательно потеряют доверие к вам, а за ними последуют и городские районы. За кодекс никто не даст и пуговицы, и ваша башня тоже вам не поможет, а к списку проблем вы сможете добавить бунт. Поэтому позвольте мне сделать предложение его величеству.
– Говори быстро, Бун, или я позабочусь о том, чтобы ты больше не произнес ни слова.
Бун вышел вперед; солдаты окружили его еще более плотным кольцом, так что он стал похож на сапфир, застрявший в серебряном еже.
– Не препятствуйте этому. Смиритесь с изменениями. Убийцу найдут, и тогда Облачный Двор снова соберется. Вы предстанете перед народом в образе великодушной победительницы, и все придет в норму – по крайней мере, к тому, что считается нормой в этом городе. – В голосе Буна появились заискивающие ноты. – Ваше высочество, оставьте себе те вопросы, которые вы способны решить. Оставьте убийцу двору, Церкви Сеша и Палате Кодекса. Занимайтесь проблемами торговли – и, возможно, войнами, которые ведет ваш отец на Разбросанных островах. Не будем забывать и о чудовищной нехватке воды из Никса – полагаю, вы уже много дней не вспоминали о ней. Говорят, на Просторах вспыхнули бунты. Почему бы не принять помощь Церкви Сеша? Тогда вы сможете и дальше играть роль императрицы, пока ваша мать в отъезде, а отец прячется.
Сизин оскалилась. Она жалела о том, что ее взгляд – не копье, которым можно проткнуть Буна. На ее языке вертелся приказ о его аресте.
Итейн подошел к ней поближе и почти неслышно шепнул:
– Не здесь, принцесса. Не сейчас. Будьте умнее.
Взглядом призрак указал на охрану Буна, и она заметила, что телохранители серека до сих пор не сдвинулись с места. Их мечи по-прежнему оставались в ножнах. Серек словно хотел, чтобы она напала на него.
Итейн снова убрал меч за спину. Сизин сумела разжать кулаки и решила отвлечь внимание серека, предложив ему компромисс.
– Ты идешь по трясине, Бун, и топаешь слишком сильно, – сказала она. – Культу Сеша запрещено появляться в центре города. Этот указ продолжает действовать, понял?
Бун поднял бровь.
– Я передам ваше послание…
– ТЫ ПОНЯЛ?
Бун дал эху ее крика затихнуть, а затем продолжил:
– …Облачному Двору.
Громко лязгая металлическими доспехами, его телохранители начали отступать назад – и шли так до тех пор, пока их хозяин не добрался до двери. Гвардейцы двинулись вперед, чтобы взять под контроль выход из зала. Хлопнула дверь.
Итейн уже собирался заговорить, когда Сизин заткнула ему рот кулаком. Медные и золотые перстни усилили удар, и он пошатнулся. Его почти никто не мог застать врасплох, и поэтому сейчас Сизин заметила возмущение в его глазах.
– Это за то, что умолчал про нападение на серека Финела, – бросила она, а затем стремительно покинула зал. Гвардейцы перешли на бег, чтобы не отстать от нее. Итейн не сдвинулся с места; потирая подбородок, он что-то бормотал.
Сизин резко повернула за угол, и гвардейцы, тормозя, заскользили по мраморному полу. Они снова окружили ее, выставив вперед копья, словно морской еж – свои иглы. Подойдя к комнате, которая примыкала к отцовскому убежищу, Сизин распахнула двери и с грохотом захлопнула их за собой. Презрительно вздернув губу, она размеренно прошла вдоль скамьи и увидела, что у двери лежит гора свитков. Она сосчитала их. Семь, и еще один закатился под скамью.
Резким движением она развернула его. В нем был тот же бред, что и раньше: бессвязные приказы, не имеющие никакого отношения к убийствам, пересыхающему Никсу и к тому факту, что город медленно погружается в хаос, причем не тот, на который рассчитывала Сизин. Она не предполагала, что самые себялюбивые люди города объединятся против нее. Да, это была ошибка, но она не приведет к поражению.
Она положила дрожащую руку на дверь.
– Я вытащу тебя оттуда, отец, – поклялась она. – Я вытащу тебя оттуда – даже ценой собственной жизни.
Будущая императрица бросила свиток на пол и раздавила его ногой.
«ДУРНАЯ ВЕСТЬ НЕ приходит одна», – так гласила пословица, и в тот день она не солгала. Не успела Сизин выйти на балкон и вдохнуть прохладный воздух, как ей прибыло сообщение.
Свиток доставил взъерошенный старый грач. Дряхлая птица хрипела, пытаясь добраться до мраморных перил. Судя по всему, к верхушке Небесной Иглы она летела уже давно. Когда Сизин забрала свиток, привязанный к лапе грача, он растянулся на камне, чтобы отдышаться. Он так устал, что даже не стал протестовать, когда дрожащие пальцы Сизин сомкнулись на его шее. Позвоночник грача хрустнул в тот же миг, когда Сизин дочитала сообщение, подписанное значком «Х».
Позволив черной тушке упасть вниз, в город, Сизин смяла папирус и, дрожа, принялась смотреть на облака, которые, кувыркаясь, летели по синему небу.
Итейн сидел в кресле, сделанном из рога антилопы; он явно надеялся, что ее огненный взгляд его не найдет. На коленях у него лежал Пересеф.
Сизин впилась взглядом в его лысую, покрытую шрамами макушку.
– Ты знал об этом?
Свиток полетел в Итейна и приземлился у его ног. Итейн неторопливо разгладил его и прочел.
– Нет, принцесса, – ответил Итейн.
Он бросил свиток на ближайший диван, не отрывая взгляд от ковра.
– Посмотри на меня.
Итейн нехотя выполнил ее приказ.
– Ты знал об этом? – снова спросила Сизин, но на этот раз громче и медленнее.
Хлопковые занавески раздувались вокруг нее.
–
Лицо Итейна было бесстрастным. Сизин посмотрела в его белые глаза, стараясь увидеть скрытую в них ложь. Это было бесполезно. Может, Итейн слишком хорошо натренировался, а может, ни в чем не виноват, но в любом случае он уже дважды ее подвел.
– Как я могу захватить престол, если соперники опережают меня?
– Это будет сложно сделать, ваша изумительность.
– Или вообще невозможно!
Сизин стиснула свиток в руке так, что сломала «веретено» внутри него. Она поднесла папирус к окну и снова уставилась на послание.
– «Ваш замочный мастер мертв и находится у тора Борана Темсы. Ваш верный и обеспокоенный друг. Х», – прочла она вслух. – Какая наглость! Какое бесстыдство! Это обман!
– Если позволите…
– Не позволю! – заверещала Сизин. – Это же ты рассказал Темсе про Келтро Базальта.
Молчание повисло между ними, словно неприятный запах. Наконец Итейн набрался храбрости и продолжил:
– Темсе он принес большую пользу, и, кроме того, теперь мы знаем, где он. Когда Келтро нам понадобится, мы сможем его забрать и вернуться к изначальному плану. Все произошло очень вовремя.
Сизин вполголоса выругалась на него. Больше всего в Итейне ее раздражало то, что чаще всего он оказывался прав. Она могла громогласно это отрицать, но почти за сто лет он приобрел немалую мудрость. Он не раз наблюдал за подобными играми. Прокляв его возраст и красноречие, Сизин уставилась в окно и принялась смотреть на призраков и крестьян, которые брели по улице, словно овцы. Их, ненадежных тварей, она тоже прокляла.
– Мой экипаж. Охрану. Солдат. И самых быстрых лошадей.
Итейн встал, но помедлил. Сизин не дала ему вымолвить и слова.
– ЖИВО!
СИЗИН ТАК СОСРЕДОТОЧИЛАСЬ на том, что происходит за окном, что едва не расплющила нос о стекло. Она почти с детским любопытством смотрела на город, который проплывал мимо. Ее взгляд перелетал с одного навеса на другой, с одного проспекта на другой, выискивая красные одеяния. Но кроме теней-всадников на черных лошадях, которые сопровождали ее экипаж, она видела лишь забрызганных грязью жителей. Кое-где люди с пустыми тачками и тележками выстраивались в очереди, тянувшиеся от башен к величественным складам. Сизин была готова поклясться, что за грохотом колес экипажа слышны крики. Но эти сцены исчезали раньше, чем она могла в них разобраться.
Итейн молчал. Он надел свои доспехи, столь же древние, как и он сам – богато украшенную кирасу, наплечники, латную юбку и наголенники, выкованные из множества слоев черных и медных пластин. Когда пары Итейна вырывались из щелей между частями доспеха, казалось, что символы, которые тянулись вдоль острых краев пластин, пускались в пляс. На спине призрака висел Пересеф. Итейн сидел неподвижно, молчаливый, словно мрамор, и раскачивался вместе с экипажем. Он выглядел так, словно ему есть что сказать, но Сизин совершенно не желала его слушать. Вместо этого она попыталась найти хотя бы след Культа Сеша. Хотя это было так же неприятно, как и вести острием кинжала по руке, но она хотела доказать, что ее шпионы не ошиблись, что ее подозрения соответствуют действительности. Ее день уже подыхал, лежа в канаве, и она решила, что стоит пнуть его напоследок.
Сизин все еще смотрела в окно, когда с улицы до нее донеслись удивленные крики. Она увидела, как ее солдаты-призраки опускают копья, но никакой опасности не было – просто розовый пеликан, громко каркая, низко полетел над улицей; за его лапой тянулась веревка для сушки белья и несколько шарфов. Прокторы Палаты Кодекса гнались за пеликаном, тщетно пытаясь поймать веревку.
Сизин прищурилась.
– Приехали, – объявил Итейн несколько секунд спустя, когда экипаж остановился. – Вот новое жилище Темсы.
Глядя на башню из песчаника, будущая императрица вышла под палящее солнце. Ее кольчуга из полированной стали, украшенная драгоценными камнями, засверкала.
– Да, это башня судьи Гхора. Наглый ублюдок.
– Лучше она, чем перемазанная дерьмом таверна в районе Бес, ваша лучезарность.
– Хм…
Сизин подождала, пока солдаты-призраки и гвардейцы построятся в острый клин. Она уже слышала, как негромко переговариваются между собой зеваки. Золотой бронированный экипаж сам по себе привлекал внимание, а уж королевские цвета и сотня солдат в стальных доспехах – тем более. Людской поток на улицах остановился, и собравшиеся толпы были немедленно оттеснены в сторону немыми призраками генерала Хашети. Сам генерал шел в самой передней части «стрелы» с мечом в руках, требуя от зевак убираться с дороги.
Сизин закрыла голову и лицо шелковым покрывалом и украдкой выглядывала из-под него. Люди, которые жили в этом районе, не бедствовали, однако каждый из них был нищим по сравнению с дочерью императора Фаразара. Здесь ни у кого не было столь же блестящего шелкового одеяния, столь же роскошных доспехов, столь же искусно сделанных украшений, как у нее.
Родители сажали детей на плечи, чтобы те могли на нее посмотреть. Уличные художники с бешеной скоростью делали наброски, рисуя ее свиту; кусочки угля летали над папирусами и пергаментами. Нищие проталкивались сквозь толпу, надеясь, что даже один взгляд принцессы обогатит их унылую жизнь. Те, кто стоял в первых рядах, рядом с копьями солдат, кланялись или падали на колени.
Императорская семья вела настолько уединенный образ жизни, а улицы Аракса были так опасны, что каждое появление правителя в городе превращалось в легенду. Сизин обладала совершенно недостижимым, невообразимым богатством, и поэтому все мечтали ее увидеть. Это же делало ее привлекательной целью, и именно поэтому она взяла с собой целый отряд солдат. Многие из тех, мимо кого она проходила, смотрели на нее с завистью и с животным голодом и причмокивали.
Сизин заметила, что на нее смотрит свободный призрак; он обнимал жену, которая была вполне жива. Их взгляды встретились лишь на миг, но прежде чем Сизин отвернулась, она успела разглядеть в его глазах ненависть.
– Итейн, прикажи поднять щиты. Не хочу чувствовать на себе грязные взгляды, – сказала Сизин.
Призрак окликнул Хашети и махнул рукой. Через несколько секунд солдаты и телохранители перестроились, чтобы создать баррикаду из щитов в два ряда в высоту. Щиты были наклонены так, чтобы закрыть Сизин от самого высокого зеваки и даже от тех, кто ехал верхом на лошади или на жуке.
Под грохочущий ритм марширующих сапог они подошли к воротам дома Темсы – точнее, к воротам бывшего дома Гхора. К удивлению Сизин, они не встретили никакого сопротивления. Ряды охранников, которые ждали на огороженном дворе, не препятствовали им, а неловко опустились на колени, словно никогда так не делали. Генерал Хашети приказал солдатам-призракам замедлить шаг; он явно опасался засады.
– Похоже, он ждет нас, – негромко заметил Итейн.
Сизин сжала кулак в перчатке и, как подобает будущей императрице, вздернула голову.
– Вот и отлично. Возможно, он понял, что опозорился.
Когда они подошли к большой полукруглой двери, покрытой лакированным деревом и чугуном, она почти бесшумно отворилась. Два огромных телохранителя Темсы – призрак и живая женщина – жестами пригласили их зайти. Хашети повел солдат в башню, одновременно перестраивая их в колонну. Оказавшись в просторном, но скромном внутреннем дворике, они, позвякивая кольчугами и латами, снова встали треугольником. Дожидаясь, пока все займут свои места, Итейн смотрел на призрака-гиганта. Горящие белые глаза Даниба в свою очередь были устремлены на Итейна и его могучий меч. Сизин попыталась оценить настроение призраков, но ей было сложно разглядеть их лица, закрытые щитками шлемов.
– Добро пожаловать, ваше высочество! – воскликнул кто-то, прерывая ее размышления.
Сизин посмотрела вверх и увидела Темсу; он спускался по роскошной спиральной лестнице, громко стуча тростью и металлической ногой.
– Я так и думал, что вам пора меня навестить, ведь я обзавелся новым жильем. Оно больше соответствует моему положению и, кроме того, вызовет меньше подозрений, если ко мне захочет заглянуть будущая императрица. Хотя я должен сказать, что вы привели с собой целую толпу солдат.
– Это необходимо, если имеешь дело со лжецами, мошенниками и убийцами, – отозвалась Сизин через щель в стене из щитов.
Темса спустился во двор и, подойдя ближе, поклонился так низко, как только мог. На нем была полосатая одежда из золотистого и серо-зеленого шелка и украшения с агатами, а пальцы были унизаны перстнями, но он выглядел более изнуренным, чем во время их последней встречи, и даже пудра и грим ему не помогли. Под его глазами виднелись темные круги, а волосы и борода не были аккуратно расчесаны. По его лбу протянулась глубокая рана, изогнутая, словно лезвие серпа, а его пальцы были покрыты синяками и царапинами.
– Вы довольно точно описали меня, ваше высочество, но это, похоже, вас тревожит… Чем обязан?
Сизин покачала головой.
– Тор, мы будем говорить только наедине.
Итейн и сорок солдат отделились от построения, а остальные заняли позиции во дворе. Темса медленно повел гостей наверх, и у Сизин наконец-то появилась возможность собраться с мыслями.
Место, где Темса собирался поговорить «наедине», оказалось обеденным залом, стены которого были обиты красным бархатом. В зал набилось почти пятьдесят человек. В его центре стоял огромный мраморный стол; Сизин и ее люди расположились в одном его конце, а в другом сидел Темса, его могучие товарищи и горстка наемников в черном. Темсу, похоже, ничуть не обеспокоил неожиданный визит дочери императора, а также то, что ее лицо было столь же грозным, как и армия на поле боя.
Сизин решила, что сначала должна получить ответы на вопросы – ведь только тогда она сумеет загнать его в угол. Этот день был полон сюрпризов, и новые открытия ей были совсем не нужны.
– Почему серек Финел?! – рявкнула она.
Сизин говорила в открытую, зная, что у окружавших ее солдат нет языков. Хашети остался внизу, чтобы следить за расставленными у колонн наемниками Темсы.
Темса забарабанил пальцами по столу.
– Финел был богаче многих и жил далеко от центра.
– И все же, насколько я понимаю, дело ты провалил.
– Провалил, ваше высочество? – недоуменно переспросил Темса. – Это вряд ли.
– Ты выпустил животных из зверинца на улице, и туда слетелись люди из Палаты Кодекса. Весь город в бешенстве, а Облачный Двор отказывается собираться.
Темса почесал нос, поглядывая то на Даниба, то на женщину – кажется, ее звали Джезебел. Она просто пожала плечами – похоже, сейчас ей было невыносимо скучно. А призрак по-прежнему вел поединок взглядов с Итейном.
– Ну?! – воскликнула Сизин.
Вздохнув, Темса наклонился, чтобы достать что-то из-под кресла.
Хлюпнув, окровавленная голова легла на мраморный стол. Сизин не в первый раз встречалась со смертью – в Араксе она каждый день видела ее, застывшую в голубых ранах призраков, но от этого зрелища ее затошнило. Возможно, потому что в прошлый раз Сизин видела эту голову на живом сереке, когда он смотрел на нее с галереи Облачного Двора.
У Финела не хватало одного глаза. Вместо него зияла дыра, через которую был виден мозг и кости черепа. Второй глаз смотрел на покрытый позолотой потолок. Рот серека был открыт в кривой усмешке и, судя по жуткому состоянию шеи, голову Финела не отрезали, а оторвали от тела. Взгляд Сизин скользнул от жуткого зрелища к огромному призраку, тень которого накрыла голову.
– Тело серека Финела далеко внизу, его уже поработили. А его монеты мы переносим прямо сейчас.
– И банки ничего не заподозрили?
Темса устало кивнул.
– Мои деньги наверняка приносят банку немалую прибыль. И даже если это не так, у его директоров достаточно причин держать рот на замке. Еще одно Взвешивание, и я, возможно, проскочу в ряды сереков.
Сизин совершенно не понравилась мысль о том, что эта горгулья будет заседать в Облачном Дворе – если он когда-нибудь вновь соберется.
– Всех этих успехов ты добился, тор Темса, – сказала она, заметив, как Джезебел закатила глаза, – несмотря на то, что разобрался только с одной целью из моего тщательно составленного списка. И даже при этом ты не смог взломать ее хранилище, а вместо этого сжег ее башню дотла.
Невысокий человечек потянулся и сплел пальцы за головой, словно готовясь вздремнуть.
– Но я же выполнил работу? Вам был нужен хаос. Я его обеспечил.
Сизин растолкала солдат, чтобы упереться ладонями в длинный стол. Солдаты разлетелись во все стороны, словно осенние листья, и быстро окружили ее. Она чувствовала, как их холод проникает через отверстия в кольчуге.
– Как ты смеешь играть со мной! Тебе повезло, что я не приказала солдатам превратить тебя в еще одного серека Финела, – прошипела она.
Напряжение в комнате натянулось, словно тетива. Даниб выпрямился. Джезебел похлопала рукой по своему топору. Итейн положил огромный меч на край стола. Повисла тишина.
– И все-таки, – продолжила Сизин, оглядывая бархатные стены, – с Гхором ты справился довольно легко.
Темса, похоже, снова был сбит с толку, но на этот раз недоумение выглядело искренним. Достав из-под складок шелка клочок папируса, Сизин швырнула его Темсе. Он посмотрел, как папирус прыгает по столешнице, а затем потыкал его окровавленной костяшкой пальца.
– Что это?
– Видимо, секрет твоего успеха.
Любопытство победило, и Темса осторожно развернул шарик из папируса. Будущая императрица оскалилась. Прятать яды и другие порошки в свитках – старый трюк, она была выше этого. Сизин любила смотреть врагам в лицо, чтобы не пропустить тот восхитительный момент, когда они осознают свое поражение.
Должно быть, Темса прочитал иероглифы несколько раз, но на его лице не отразилось ничего похожего на сожаление. Закончив, он снова смял папирус и ткнул себя большим пальцем в лоб. Рана сразу напомнила о себе, и он вздрогнул.
– Хорикс! – зарычал он.
– Что?
– Сука, которая отправила это сообщение. Вдова Хорикс.
– Темса, мне насрать, кто его отправил. Я хочу знать, правда ли это! Владеешь ли ты Келтро Базальтом?
– Нет! – рявкнул он. – Но когда-то владел. Этот гад сбежал во время налета на башню Финела.
Сизин всплеснула руками.
– Как ты меня разочаровал, Боран Темса! Тебя следовало бы забить камнями и четвертовать за наглость и предательство…
Отвратительный человечек вскочил с кресла и шлепнул ладонями по столу.
– Я знаю, где он!
Сизин услышала, как заскрипели перчатки, сжавшие древки копий. Меч Итейна заскрежетал по мрамору; Итейн сейчас был похож на скрипача, настраивающего свою скрипку.
Немного успокоившись, Темса убрал руки со стола, и от них на мраморе остались потные следы.
– На самом деле, ваше высочество, когда вы так неожиданно прибыли, я как раз собирался схватить его.
– Вот как? Но когда же ты собирался сообщить обо всем этом мне, твоей будущей императрице? Мой призрак четко приказал держать меня в курсе дела!
Темса посмотрел на нее из-под насупленных бровей, словно ребенок, который получил нагоняй за то, что съел слишком много конфет.
– Когда он снова оказался бы у меня, разумеется, – зарычал он. – Половина монеты Келтро Базальта принадлежит тал по имени Хорикс. Она – старая карга, которая время от времени появляется на рынках душ. Я продал ей Келтро, не зная, кто он такой, а когда тор Баск украл его у нее, я случайно наткнулся на этого призрака на улице. Естественно, я решил его использовать – ради нашего общего блага. Но эта сука Хорикс постоянно сует свой нос в чужие дела, и она подослала духа по имени Крейл, чтобы тот вытащил Келтро. Даниб этому помешал, но у Келтро, похоже, были свои планы, и во время нападения на Финела он ускользнул. Бьюсь об заклад, что он вернулся к своей хозяйке Хорикс. До того как он сбежал, я собирался добыть его монету – ради вас, ваше высочество. Какой смысл дарить вам призрака, если его монета мне не принадлежит? Призрака, которого вдова может в любую минуту уничтожить? А вот сейчас я уже готов и забрать монету Келтро, и обуздать Хорикс. Именно этим я собираюсь заняться в самое ближайшее время – завтра ночью, если быть точным, – сказал Темса и заставил себя вежливо улыбнуться. – С вашего разрешения, разумеется.
– Ясно, – ответила Сизин.
Этот довод казался раздражающе веским – несмотря на то, что Темса только что его придумал. Один раз он уже обманул ее, и она никогда не простит его за это. Сизин заглянула в его красные глаза, пытаясь разглядеть в них признаки новой лжи.
– Что еще ты утаил от меня? Что еще, кроме твоей неосторожности, угрожает нашему договору?
– Ничего, будущая императрица, – быстро и четко ответил Темса.
– Тогда на этом мы пока закончим. Можешь разобраться с этой Хорикс, но я желаю при этом присутствовать. – Сизин с удовольствием увидела, как Темса стиснул зубы. – Чтобы обеспечить императорский надзор и проследить за тем, чтобы ты снова не подвел меня. А когда я получу монету Келтро, ты удалишь еще одного серека из его башни.
– И кто же это?
– Серек Бун. Он должен превратиться в облачко дыма – и как можно скорее.
Темса с важным видом кивнул.
– Разумеется, ваше высочество. Я непременно с ним разберусь, сразу после Хорикс.
– До завтра.
Взлетели шелка, зазвенела кольчуга. Сизин двинулась к выходу, но не сводила глаз с Темсы. Лишь когда дверь захлопнулась, она перестала смотреть на него.
Еще не стихло эхо, и Сизин еще не пошла вниз по лестнице, но она уже приняла решение. Ей захотелось поделиться им с Итейном.
– Время этого человека подходит к концу.
ТЕМСА ОТОДВИНУЛСЯ ОТ стола, глядя на свалявшиеся, покрытые кровью волосы на голове Финела. Чтобы чем-то занять себя, он принялся отрывать кусочки загрубевшей кожи с кончиков пальцев.
Пока он раздумывал, Ани пошла прочь, что-то бормоча себе под нос. Несколько телохранителей, сбитые с толку, двинулись за ней.
– И куда это ты собралась, дорогая? – окликнул ее Темса.
– Посмотреть на добычу, – ответила она, не оборачиваясь. – Колдуны жалуются, что вода из Никса заканчивается.
Темса вскочил, царапая ногтями мраморный стол.
– Ани, смотри мне в лицо, когда разговариваешь со мной!
Ани повернулась, но не сбавила шаг.
– Я тебя предупреждала. Я говорила – не стоит служить культу и императрице одновременно, – сдавленным голосом сказала она. – Было время, когда ты никому не подчинялся. А теперь у тебя два босса, которым нужно угождать. Вы, аркийцы, правду говорите: чем выше гора, тем она коварнее.
– А ну стой!
Пропустив его приказ мимо ушей, Ани исчезла на лестнице еще до того, как Темса выбрался из-за стола.
После его крика в зале повисло неловкое молчание. Несколько солдат откашлялись, а раскрасневшийся Темса тем временем, дрожа, глядел на дверь. Он далеко не сразу заметил, что Даниб смотрит на него.
– Не смей с ней соглашаться, – сказал Темса призраку, прежде чем направиться к выходу. Из-под его когтей полетели искры. – Не смей с ней соглашаться, мать твою!
Темса вышел из зала; его наемники вздохнули и закачали головами.
– ЧТО ЗНАЧИТ «УХОДИТ»?
– Она уходит! Взгляните сами, полковник.
Солдат смотрел в подзорную трубу так долго, что у него под глазом появился глубокий красный круг.
Калид схватил подзорную трубу и, кряхтя, присел рядом с дымоходом. С крыши невысокого дома он видел улицу и мог заглянуть во двор дома, где раньше жил судья Гхор. Солдат не соврал: свита Сизин действительно выходила из башни. Полковник Калид напрягся. Через затуманенное стекло он не видел ни окровавленного оружия, ни ран. Люди Темсы даже поклонились вслед будущей императрице.
– Твою мать!
Калид швырнул подзорную трубу на крышу, и треснувшие линзы запрыгали по белым камням. Два часа он и его лучшие бойцы следили за башней. Два часа его солдаты провели в переулках и в комнатах этого дома, готовясь обагрить свои клинки кровью. Буря стихла, и ей на смену прилетел слабый ветерок. Темса, этот проныра, должно быть, отвел от себя грозу – или, быть может, заключил сделку. Калид встревожился. Далеко не каждому удавалось так ловко уклониться от императорского гнева. Действия Темсы – если бы Калид посмел подумать об этом – почти поразили его.
Полковник прислушался к еле слышному звяканью и посмотрел на то, как сверкающая процессия движется к бронированному экипажу.
– Назад, в башню! – гневно рявкнул он.
– Но почему?!
– Здесь ничего не происходит! Сладкие речи взяли верх над сталью! – крикнул полковник Калид и повел своих людей вниз.
Топая по ступенькам с такой силой, словно хотел наказать их, он еле слышно ворчал. Вдова будет очень недовольна.
Аракс не всегда был таким могущественным, как сейчас. В древности это была просто горстка небольших городов, разбросанных между Дюнными равнинами и Беспокойным морем. Фары – повелители землепашцев и рыбаков – сражались между собой за власть. Нарменес, дед императора Фаэры, объединил их для борьбы с пиратами Разбросанных островов, и так на свет появилась Аркийская империя. Как жаль, что мы можем объединиться только для борьбы с врагом, который сильнее нас.
КОГДА НИЛИТ НАКОНЕЦ собралась с силами и приоткрыла глаза, ее встретил пасмурный день. Один из редких шквалов налетел с Беспокойного моря на Аракс, чтобы смыть кровь с города. Темные тучи уже покончили с центральными районами и двинулись к Просторам. Синее небо превратилось в серый потолок, и редкие заплатки легкого дождя уже начали превращать песок в ил и грязь.
Помимо мрака и дождя, были и другие отличия, которые заставляли нахмуриться, и каждое из них было не более радостным, чем приближающий ливень. С тех пор как день назад повозка свернула в Просторы, глинобитные хижины и нищета встали на ноги, отряхнулись и создали некое подобие порядка. Улицы и дороги начали оживать.
Тюремщик Нилит – ненавистный преследователь Джоби – выбирал узкие улицы, держался подальше от рынков и часто накрывал слазергаста куском ткани, чтобы спрятать его от посторонних глаз. Внимание горожан привлекала только вонь, исходящая от тела Фаразара, которая от сырости еще больше усилилась. Призрак Фаразара полдня ругал Джоби за дерзость и пару раз был близок к тому, чтобы назвать свое имя. Он бы так и сделал, но Нилит успела пнуть решетку, заставив слазергаста щелкнуть зубами, и тем самым напугать его. Фаразар был близок к отчаянию и от этого становился еще опаснее, чем раньше.
Сон к ней не шел. Нилит во всем винила сырой холод, который проникал в ее левую руку, из-за чего ее плечо ныло, словно на нем лежал слой льда. Поэтому она развлекала себя, разглядывая медленно проплывавшие мимо них улицы. Нилит слишком много ночей провела в пустыне, мечтая вернуться в город, и теперь, когда она здесь оказалась, ей хотелось впитать в себя все эти картины, несмотря на жуткую ситуацию, несмотря на городскую мерзость.
Если в центре Аракса царила атмосфера опасности и угрозы, то на Просторах она сгущалась в плотный смог.
Группы людей в капюшонах стояли в дверных проемах, прячась от дождя; тела многих были покрыты татуировками, некоторые были одеты в кожаные или кольчужные доспехи. На их поясах висели дубинки и кинжалы, и даже некоторые наемники обходили их стороной. Под навесами таверн и борделей модно одетые молодые люди дожидались, когда очередной пьяный глупец упадет в канаву или когда его тело – с уже перерезанной глоткой – вытолкнут из окна на верхнем этаже. Рядом с игорными домами и курильнями кружили раздетые до пояса юноши и женщины с лицами, покрытыми сверкающей пудрой; они заманивали людей в маленькие, темные, сомнительного вида подвалы. Завидев одетого в шелка Джоби, возвышающегося на своей повозке, некоторые из них свистели, но преследователь даже глазом не моргнул.
На улицах пошире, где в ряд выстраивались купцы, действовали воры. На каждые два крика, возвещавших о скидках, был один «Держи его!» или «Вор!» Наемная уличная стража, похоже, выполняла свои обязанности только тогда, когда ее это устраивало; солдаты вразвалочку ходили только мимо тех таверн и лавок, хозяева которых им платили. На людей, спешащих мимо, укрываясь под зонтиками из кожи или утиных перьев, они смотрели как на отбросы.
Толпы наполовину состояли из путешественников, а наполовину – из неопрятных живых и дешевых мертвецов. На большинстве теней, которых видела Нилит, были жуткие раны, и на рынке за них едва бы дали пару серебряных монет. То здесь, то там виднелись разрезанные животы, из которых торчали сияющие внутренности. Другие тени лишились челюстей или глаз или были жестоко изуродованы. По мокрому песку ползли несколько безногих призраков; они тащили какие-то товары, привязанные к их спинам. Фаразар тоже обратил на них внимание. Нилит надеялась, что он понимает, насколько нежно она его зарезала. Это напомнило ей о ее собственной судьбе, скрытой под тряпками, в которые была завернута ее левая рука, и Нилит пришлось отвести взгляд. Она отказывалась признать, что в ней яд слазергаста.
Нилит казалось, что она уже познала всю глубину порочности этого города, но, видя то, что творится на улицах, то, к чему подталкивали жителей догматы и кодекс, она поняла, что моральное разложение не имеет границ. Уже не в первый раз за последние дни Нилит задумалась о том, зачем она вообще отправилась в это путешествие. Связанные с ним трудности и потери были настолько велики, что перевешивали выгоды от него.
Мысль об этом разжигала в ней мощный огонь праведного гнева – а он пробуждал в ней желание раз десять приложить Фаразара головой об решетку, хотя это и было совершенно бесполезно. Поэтому она хранила гнев в себе, взращивала его и пыталась превратить во что-то полезное – в то, что поднимет ей настроение и убедит в том, что ее усилия не были напрасными.
На улице поднялся шум: из переулка выскочил лысый мужчина, который катил большую бочку, покрытую черными пятнами. На его губах выступила пена, а в глазах горел безумный огонь. Он едва уклонился от столкновения с жуком, перевозившим мешок с шерстью, и бросился в противоположный переулок. Не успела Нилит подумать о том, что происходит, как появилась небольшая толпа. Люди обоих полов бежали вслед за лысым мужчиной, крича во все горло. Несколько прохожих присоединились к ним – и, конечно, не потому, что хотели исполнить свой гражданский долг: Нилит была уверена, что бочка наполнена водой из Никса.
– Нехватка в самом деле существует? – спросила она у преследователя.
Джоби просто приказал ей и Фаразару молчать. Ему уже надоело, что они перешептываются, словно заговорщики. Они ничего не замышляли, но вполголоса болтали о ерунде, чтобы отвлечь его внимание. Аноиш, сам того не подозревая, тоже играл свою роль. В городе было множество вещей, которые пугали коня из пустыни – толпы мертвецов, огромные многоножки и скарабеи, стук кузнечных молотов, частые вопли. Джоби не раз приходилось останавливать повозку и успокаивать его. К счастью для Аноиша, его крепкие ноги и тело стоили того, чтобы позаботиться о нем, и поэтому Джоби не брал в руки арбалет.
Безел пока что появился дважды, и каждый раз его вид невероятно утешал Нилит. Прошлой ночью он завис в небе на фоне луны, а на следующее утро сел на веревку, где сушилось белье, и своим криком распугивал голубей и попугаев. Если Джоби что-то заподозрил, то Нилит этого не заметила. Она была готова спорить, что Безел – не единственный сокол в великом городе Аракс. Просто самый сквернословящий.
Нилит поискала взглядом птицу, но вместо него увидела горящие глаза худых мальчиков и юношей самого разного возраста – от сопляков до тех, у кого уже появился пушок на подбородке. Под лохмотьями у них была светлая кожа жителей пещер Эда, но она столько раз обгорела под аркийским солнцем, что на ней появились язвы, похожие на оспины. Мальчики так крепко жались друг к другу в темной дренажной трубе, что были похожи на голову паука-альбиноса с множеством глаз, которые мигают независимо друг от друга. Увидев кремовые шелка и золотые цепи Джоби, мальчики вышли на улицу и двинулись за повозкой, шустро передвигая тощими ногами. Нилит следила за тем, как они, словно голодные коты, петляют, обходя тачки и пешеходов. Не успели они подойти поближе, как резкий свист, который донесся откуда-то сверху, заставил их остановиться. Опустив головы и ссутулившись, они вернулись в трубу. На балконе четвертого этажа одного из зданий полная женщина, белая, словно молоко, сидела, закутавшись в одеяла и держа в руках подзорную трубу.
– Что в тебе такого, преследователь Джоби? Почему тебя не грабят, как любого другого беднягу в шелках и золоте, попавшего на Просторы?
Джоби не сразу заглотил наживку, но случай похвастаться своими достижениями и своим Консорциумом был слишком сочным червяком, и он не мог его упустить. Большим пальцем он поднял одну из цепей, висевших на шее, и показал Нилит символ, выгравированный на золотой пластине.
– Обещания. Услуги. Называйте их, как хотите, но у Консорциума много связей на Просторах.
– Вот как? – задумчиво протянула Нилит. – Тебя послушать, выходит, что Консорциум – такой же, как никситы или Палата Кодекса.
– Для многих это так и есть. Королевская семья считает, что город заканчивается на границе центральных районов, и на Просторах дознаватели Палаты Кодекса – это почти сказочные существа. Но те, кто имеет влияние, прекрасно знают, что такое Консорциум, и понимают, что ссориться с ним не стоит. Поэтому этот символ делает дорогу менее опасной, – сказал Джоби и повернулся к Нилит. – Только глупцы и непосвященные станут нападать на агента Консорциума.
– Если честно, то я не понимаю, зачем Консорциуму заботиться о таком жалком мальчике на побегушках, как ты. Будь я разбойником или душекрадом, то без колебаний всадила бы тебе нож в хребет.
– Я же говорю – только глупцы, – ответил Джоби. – Но это меня не удивляет. Вы похожи на образованную, благородную женщину, однако морали в вас, очевидно, не больше, чем во всех остальных людях на этих улицах.
– На что ты намекаешь?
– На то, что вы – убийца, – сказал Джоби, кивая на молчаливого и мрачного Фаразара. – Нет? Я не прав? Меня редко интересуют подробности жизни тех, кого я преследую и ловлю, но вы, госпожа, разожгли во мне любопытство. Кто он вам, этот призрак? Как вы его добыли?
– Не твое дело, – отрезала Нилит. – Он получил по заслугам – как и все, кто встает у меня на пути.
Джоби фыркнул. Он уже собирался заговорить, когда сзади снова донеслось испуганное конское ржание. Нилит быстро щелкнула по руке Фаразара, и он с отвращением отшатнулся. «Помоги мне», – беззвучно, одними губами произнесла она.
– Проклятый конь! – завопил Джоби.
Он остановил лошадей и спрыгнул в грязь. Хотя сердце Нилит снова заколотилось, арбалет и на этот раз остался на сиденье. Сдувая с губ дождевую воду, Джоби прошел мимо повозки, с подозрением поглядывая на своих пленников.
– Нам нужно убираться отсюда. Этот Консорциум может быть прямо за поворотом, – прошептала Нилит.
Фаразар притворился, что она ничего не сказала, и гордо вздернул голову.
– Ты не обманешь меня, муж. Я знаю, ты не меньше, чем я, хочешь выбраться из клетки – возможно, по другой причине, но у нас обоих на пути стоит этот говнюк. Давай объединим усилия – как тогда, в Абатве. – Она кивнула на преследователя, который все еще пытался успокоить Аноиша. – Фаразар…
– Нет! – сердито рявкнул призрак и еще больше отвернулся от нее. – Я отказываюсь тебе помогать. Ты это начала, вот сама и заканчивай.
– Я вижу, что в дюнах ты нашел пару яиц.
От злости Нилит впилась ногтями в дно повозки и случайно отколола толстую щепку. Нилит сжала ее в ладони, повернувшись спиной к слазергасту. Почему-то она знала, что он наблюдает за ней – всегда наблюдает. Нилит сдвинулась в сторону, чтобы животное не видело, как она берет в руки замок, висевший на клетке. Щепка была прочной, и, поковыряв ей в замочной скважине, Нилит услышала, как щелкают сувальды.
– Ты шутишь, – буркнул Фаразар.
– У тебя знакомые взломщики есть? – спросила она.
Фаразар вздохнул.
Не глядя на замок, Нилит не могла понять, что делает щепка – и делает ли что-нибудь вообще. Фаразар с интересом следил за ее работой, и с каждой секундой презрительное выражение на его лице усиливалось. Аноиш никак не мог знать, что они задумали, но тем не менее он им помог, испугавшись каменщиков, которые с грохотом дробили камень неподалеку. Несколько стражников обратили внимание на повозку; происходящее, похоже, их совсем не радовало.
– Спокойно, конь! – крикнул Джоби, наматывая недоуздок Аноиша на руку.
Щепка сломалась, и ее острый край вонзился в палец Нилит. Она выругалась.
– Это безнадежно.
Фаразар фыркнул.
– Столько усилий! Столько дней, недель, проведенных в пустыне. И ради чего? Чтобы оказаться в клетке, чтобы тебя навечно отправили работать в какой-то шахте. Я рад, что увижу твое лицо, когда ты наконец-то поймешь, что проиграла. И, судя по твоей руке, долго ждать не придется.
Нилит стиснула зубы и решила, что любой ценой сохранит хладнокровие. Однако глаза предали ее: взгляд Нилит скользнул к рваному краю куртки. В прорехах потемневшей от дождя ткани виднелось слабое сияние, похожее на свет накрытого колпаком фонаря. Сияние уже достигло ее локтя. Нилит содрогнулась, словно кто-то провел холодной рукой по ее груди. Она услышала какой-то хлюпающий звук и краем глаза увидела, как слазергаст облизывает зубы. Она показала ему неприличный жест.
– Ну а ты, Фаразар? – спросила она. – Какая вечность ждет тебя? Уверена, ты проведешь ее в той же шахте. Проиграю я, проиграешь и ты. Или ты забыл?
– Тьфу! – Когда Фаразару напомнили о том, что теперь их судьбы переплетены, призрак потерял самообладание. Он попытался плюнуть в нее, забыв о том, что он уже не человек, а полужизнь. – Я вообще не оказался бы в этой клетке, если бы ты просто оставила меня в покое!
Нилит уже не могла сдерживать в себе гнев.
– Вот оно, знаменитое себялюбие Талин-Ренала! Тебе всегда было насрать как на город, так и на его жителей, и даже сейчас, когда он прямо перед твоей уродливой мордой, ты слеп, словно младенец. Просто посмотри вокруг! Посмотри, к чему привело твое бездействие. Нехватка воды из Никса, Консорциум… Кто знает, сколько душ эти люди утащили за сомнительные долги? Сколько империй усилились прямо у тебя под носом? Подумай хоть раз об этом, а не о твоих собственных пара́х. Это все твоя вина, и когда я выберусь из клетки, я покажу тебе, что такое – править, а не просто быть монархом, – с ненавистью выпалила она. – Крассы давно этому научились.
Глаза Фаразара превратились в сияющие белые щели.
– Ах да! Тот великий урок праведной жизни, ради которого ты пересекла половину Дальних Краев. Как же я забыл? Ну, жена, я все еще жду. Пока что никаких откровений я не услышал.
Нилит холодно улыбнулась.
– Урок еще не окончен.
Она стиснула зубы. Угроза прозвучала далеко не так мощно, как ей бы хотелось.
– Какая ты жалкая, жена! – воскликнул Фаразар, забыв об осторожности.
– Согласен, – сказал голос Джоби – хриплый и неожиданно близкий. Преследователь незаметно вернулся к повозке и теперь стоял рядом с клеткой, сжав подбородок большим и указательным пальцами.
– Весь этот шепот, все эти ссоры выглядят довольно жалко. Муж и жена, да? – Он наклонил голову набок. – Какая неожиданность. Не заметно, чтобы вас связывали теплые отношения.
Увидев исполненные ненависти взгляды Нилит и Фаразара, Джоби потянул за свой воротник.
– Скоро приедем, госпожа и тень.
Нилит следила за действиями преследователя, приберегая для него свою самую кислую мину, как вдруг заметила, что позади него в канаве, среди разнообразного мусора, лежит гора промокших насквозь тряпок. Она не сразу поняла, что это человек. Фигура привалилась к кирпичной стене полуразрушенного дома; ее руки и ноги были скрыты под грязными тряпками. Через щель в обмотках смотрели два почерневших глаза; когда с переломанной черепицы на них падали капли, они моргали. Их взгляд был устремлен на Нилит и на прикованного рядом с ней призрака; глаза смотрели с живостью, необычной для нищего. В них не было пьяного тумана или страха, а лишь интерес – хотя, возможно, он объяснялся тем, что за спиной Нилит в воздухе повисли ряды светящихся зубов.
Когда преследователь Джоби вернулся на свое место и повозка покатилась вперед, глаза человека смотрели вслед Нилит до тех пор, пока она не скрылась за поворотом. Нилит разглядывала каждое кривое покосившееся здание так, словно оно – цель их поездки. А когда она оглянулась, нищего уже не было видно.
Фаразар сжал прутья решетки, не обращая внимания на то, что его пары белеют там, где прикасаются к металлу.
– Ты лжешь, – прошипел он. – Все это ты затеяла, чтобы отнять у меня монеты и трон. И ты подтвердишь это при всех, прежде чем тебя прикончат.
Прошел еще один мучительный час, но Нилит держала рот на замке; каждый раз, когда они сворачивали на новую улицу, ей казалось, что поездка подошла к концу. Ливень усилился. Джоби раскрыл маленький зонтик и сидел под ним неподвижно, словно статуя. Нилит подняла лицо к небу и напилась дождевой воды; преследователь, похоже, не собирался давать ей воду сегодня, но теперь у него не было выбора. Тучи приходили в Аракс всего несколько раз в год, но каждая из них усердно поливала город дождем. Вода текла по клетке потоками; на полу клетки натекла глубокая лужа. Нилит почувствовала, как кренится повозка; грязь на улицах окончательно превратилось в топкое болото. По нему повозка уже не могла ехать так же быстро, как и раньше, и за это Нилит была благодарна судьбе.
Но удача быстро отвернулась от нее. Когда они свернули в узкую улицу, навстречу им проехала повозка, которую тянул мускулистый бык. На повозке стояла пустая клетка, очень похожая на ту, к решетке которой сейчас прижалась Нилит. Повозкой управлял мужчина в промокшей шелковой одежде; на его шее висели золотые ожерелья. Джоби наклонил зонтик в его сторону, и они быстро кивнули друг другу. Они не произнесли ни слова, но Нилит все поняла.
– Скоро приедем, – выдохнула Нилит. – Последний шанс, муж.
Фаразар просто хмыкнул. Он все еще злился, но она увидела на его лице тревогу.
– Надеюсь, твоя смерть будет медленной и мучительной, – ответил он, и его голос был холоднее, чем сам призрак.
Нилит задрожала. Она устала – о, как же невероятно она устала. Устала сражаться, устала идти. Устала от этой беспокойной жизни, которую сама для себя создала. Нилит почувствовала, что из нее рвутся слова, наполненные ненавистью и ядом. Но она промолчала и схватила решетку обеими руками – голубой и загорелой – давая боли и холоду пройти сквозь нее.
– На самом деле, Фаразар, я должна тебя поблагодарить, – с еле заметной улыбкой сказала Нилит.
– Что?
– Я должна тебя поблагодарить. Я уже почти сдалась, почти забыла, почему я вообще покинула Аракс. Но ты, муж, великодушно напомнил мне, за что я сражалась.
Из нее вырвался смех, который заставил преследователя Джоби оглянуться.
– А ну тихо там! – крикнул он.
– Я сражалась за него, – громко сказала Нилит, обводя рукой город, укутанный в пелену туч и дождя.
– Я сказал – ТИХО!
– Любая участь лучше этой! А-А-А! – С воплем, похожим на боевой клич, Нилит ударила плечом решетку – один раз, второй, третий. Наконец к клетке подошел преследователь; в одной руке он сжимал зонтик, а в другой – трость.
– Вы не могли бы подождать всего пару минут? – рявкнул он, явно потеряв терпение.
Несмотря на усиливающуюся боль в плече, Нилит толкнула клетку снова. На этот раз ее вознаградил скрежет железа по дереву. Это был не замок и не дверная петля, а сама клетка.
– Прекратите! – Джоби ударил Нилит тростью, но она отскочила от ее черепа и прутьев решетки. Поэтому он принялся бить Фаразара.
– Бей ее, не меня! – заревел Фаразар, словно осел.
Снова раздался скрежет, и Фаразара столкнули с края повозки; этим он ненадолго отвлек Джоби, который старался поймать его за ноги. Во все стороны полетела грязь.
Слазергаст почувствовал, что его жертва ускользает, и сам начал биться о решетку, мечтая добраться до Нилит. На самом деле тем самым глупое существо помогло Нилит, и вскоре клетка уже закачалась на краю повозки.
Джоби навалился на нее всем своим весом, но слазергаст уже слишком разгорячился. Нилит прижалась к решетке, силой воли заставляя клетку упасть. Вдруг лязг железа и щелканье челюстей заглушил свист: Джоби подул в золотую вещицу, которая висела на одном из его ожерелий. Свист был таким оглушительным, что на миг он остановил и слазергаста, и бешено размахивавшего всеми конечностями Фаразара.
В последовавшей за этим паузе, которую наполнил стук дождя, Нилит услышала, как кто-то свистит в ответ. Она поняла, что это дурной знак.
Взревев, Нилит в последний раз бросилась на прутья решетки. Слазергаст ухватил ее за волосы, но она столкнулась с железом, и ее мир накренился. Мгновение спустя раздался треск: клетка врезалась в размокшую землю. Ей в лицо полетели грязь и песок, и она чуть не задохнулась. Заметив, что синие челюсти пролезли через трещину в решетке, Нилит прижалась к земле.
Затем раздался визг, и что-то пролетело сквозь дождь. Сначала Нилит подумала, что это стрела, и прокляла всех известных ей богов за свою невезучесть. Но она услышала крик Джоби и протерла глаза костяшками пальцев. Холод и пустота ее левой руки невольно заставили Нилит содрогнуться.
Из-за стены дождя появилось еще одно размытое пятно, а из раны над глазом Джоби потекла кровь. Он замахал тростью, отчаянно пытаясь дотянуться до арбалета, лежавшего на сиденье.
Птицы.
Нилит поняла это, когда появился третий силуэт – разведенные крылья, когти, вцепившиеся в спину преследователя. Ворона улетела в дождь и исчезла, прежде чем Джоби сумел ударить ее тростью. Нилит услышала резкий крик сокола и улыбнулась.
Она начала бить ногами погнувшиеся прутья решетки, надеясь, что один из них сломается. Фаразар тянул за веревки, которыми был привязан. Она вполглаза следила за ним, моля богов о том, чтобы он не освободился раньше нее.
Бум!
Выстрел из арбалета прервал ее, и в грязь рядом с повозкой упала чайка, пронзенная стрелой. Еще один крик разорвал завесу дождя, и поднялся рев, который заглушил собой все. Захлопали крылья, застучали клювы; воздух наполнился воплями. Забыв перезарядить арбалет, Джоби бросился к клетке; в его руке позвякивала связка ключей.
– Я никогда не терял платежи, и сегодня не потеряю! – крикнул он в лицо Нилит.
Джоби рывком распахнул погнувшуюся дверь и вытащил Нилит за ноги. Ее рот наполнился грязью, под ее веки набился песок. Она принялась лягаться и нанесла мощный удар в колено Джоби. Он пошатнулся, и в этот миг на него опустился десяток зябликов. Щебеча, они налетели на него и принялись клевать ему руки.
Преследователь зажал свисток в зубах и дул в него каждый раз, когда вопил от боли. Вороны, голуби, попугаи и даже пара соколов – все они слетелись, чтобы досаждать ему. В бурлящие от дождя лужи полетели капли крови и перья.
Нилит вскочила и потянула за веревки, которыми был связан Фаразар. Этому гаду хватило дерзости нанести ей удар; жуткого вида щепка, зажатая между голубых костяшек, пронзила плечо Нилит, но она отбила его руку призрачной ладонью и врезалась в него, прижав к колесу повозки.
– Нет! Больше никогда. Ты останешься моим до самого конца! – яростно зарычала Нилит в его холодное ухо. Ее руки взялись за веревку, связывавшую его; она скорее рвала, чем развязывала узлы. Снова послышался свист, и, если уши ее не обманывали, где-то вдали затопотали сапоги.
Джоби достал нож и в промежутках между отчаянными воплями принялся резать птиц. Одна из них оцарапала ему голову, а затем упала на землю рядом с руками Нилит. Из груди птицы текла кровь. Это был сокол.
Безел посмотрел на нее; в его глазах была боль.
– Теперь ты еще больше в долгу передо мной. – Окровавленным пером он указал на кружащих птиц. – Видишь? Не зли птиц.
– Я это запомню!
Высвободив веревку, Нилит обмотала один ее конец вокруг шеи Фаразара, а другой – вокруг его тела. Затем она набросила ее на шею Аноиша, а затем занялась его путами. Безел неуклюже летал вокруг нее, наблюдая за хаосом. Джоби понял, что они высвободились, и теперь отчаянно пытался бежать за ними, размахивая ножом. Птицы, размахивавшие крыльями, образовали над его головой что-то вроде странной короны.
– Люди идут!
Нилит увидела их – мужчин в длинных зеленых одеждах, серебристой броне и остроконечных шлемах с высокими плюмажами. В руках они держали длинные мечи, и вид у них был явно враждебный. Роскошь доспехов буквально кричала о том, что они – воины Консорциума.
– Стоять! – крикнул Джоби, который приблизился к Нилит на расстояние, равное древку копья.
В этот миг из дождя вырвалась фигура в промокших лохмотьях и врезалась в преследователя. Джоби отлетел к клетке, где слазергаст все еще извивался в голодной панике. Существо вонзило зубы в плечо Джоби, и тот завыл от боли.
– Уходим! Живо! – зашипела груда грязных тряпок. Женщина. Она ткнула рукой в сторону переулка.
– Я без них не уйду! – заявила Нилит, тщетно пытаясь развязать второй узел одной рукой.
Женщина достала обломок стекла и одним движением перерезала путы. Аноиш встал на дыбы и замолотил копытами по воздуху. Схватив веревку, Нилит потянула его вслед за горой тряпья.
– ТЫ КТО ВООБЩЕ такая? – грубо бросила Нилит, останавливая коня и его жуткий груз.
Призрак Фаразара поднялся; его лохмотья и пары были измазаны в рыжевато-бурой грязи. Он вполголоса пробормотал какую-то непристойность.
Куча тряпья покачала головой и показала на Небесную Иглу.
– Нет, – сказала Нилит и оглянулась – узнать, может ли она позволить себе такое упрямство. Позади нее были только голые прямоугольные здания. Свет их окон собирался в золотистые лужи, в которых играл дождь. По тихой улице шли несколько призраков в промокших насквозь рубашках.
– Мы никуда не пойдем, пока я не узнаю, кто ты, – добавила Нилит. – Я уже поняла, к чему приводит доверчивость.
Женщина остановилась и вздохнула. Затем она медленно повернулась и согнутым пальцем потянула вниз материю, которой было обмотано ее лицо. Нилит увидела зеленые и лиловые круги под ее глазами и свернутый набок нос, а также глубокие порезы на лице. Совсем недавно, когда Нилит избили, ее собственное лицо было в таком же состоянии.
– Госпожа, я – Хелес, дознаватель Палаты Кодекса. Полагаю, при любых других обстоятельствах это была бы приятная встреча.
Женщина совершенно точно не выглядела так, как все известные Нилит дознаватели, хотя на ее щеке и шее действительно виднелись завитки черных татуировок.
– Я понятия не имела, что дознавателей отправляют так далеко на Просторы.
– А нас и не отправляют.
– Где твоя форма?
Хелес не ответила. Нилит заметила, что та смотрит мимо нее – на Фаразара. Нилит загородила его собой, жалея о том, что у нее нет оружия. Холодный, тяжелый груз лег на ее сердце. На ее пути встала еще одна крыса.
Хелес стряхнула с себя еще больше тряпок; с ее лба и бритого, покрытого синяками затылка поднялся пар.
– А вы не представитесь? – спросила она, позволяя вопросу повиснуть во влажном воздухе.
– Сула, – сказала Нилит, вытащив из глубин памяти имя своей матери.
Теперь она четко видела на лице женщины спирали татуировок. Судя по их сложности, Хелес заслужила высокое звание в Палате Кодекса, и если они настоящие, то эта Хелес – опытный профессионал. «Интересно, кому она перешла дорогу?» – подумала Нилит.
Хелес рассмеялась, но в ее смехе не было ни намека на веселье.
– Ясно. А ваш призрак?
– Не твое дело, – отрезала Нилит. Позади нее заржал Аноиш; ему, как и Нилит, так же надоели назойливые чужаки. Безел лежал на спине коня и яростно щелкал клювом. Так называемая дознаватель прислонилась к колонне из песчаника, вырезанной в виде пустынной кошки.
– Последние несколько дней я провела, пробираясь сквозь эти проклятые Просторы. Душекрады, карманники, безумцы… И эти деловые люди, которых вы разозлили… Если ускользнете от одних, вас поймают другие. Я думала, что в городе все плохо, но…
– К чему ты клонишь? У меня нет времени на пустую болтовню, – зарычала Нилит.
Хелес с шумом пососала раздувшуюся губу.
– Здесь немногие знают, что такое доброта; тут таких людей меньше, чем в городе. Представьте себе мое удивление, когда сегодня, пока я пыталась заснуть, кто-то бросил мне серебряную монету. Судя по всему, этот человек был пьян, но все равно – он же мог дать мне оплеуху, а не милостыню.
Хелес достала из-под складок своей одежды серебряную монету и подняла ее вверх, показав выгравированный на ней силуэт Аракса.
– Но еще больше я удивилась несколько часов спустя, когда я оторвала взгляд от монеты и увидела, что то же лицо катит мимо меня на повозке, и притом спорит со своей женой, – сказала Хелес, поворачиваясь к Фаразару. – Лицо, которое прямо сейчас должно прятаться в бронированном убежище на вершине Небесной Иглы. Интересно, как же это могло произойти?
Хелес повернула монету, показав ее обратную сторону: величественный профиль отвратительного мужа Нилит. Ей всегда не нравилось, что он заставляет изображать его молодым – и сейчас она ненавидела его за это еще сильнее.
– Поправьте меня, если я ошибаюсь, ваши величества, – сказала Хелес – спокойная, словно рассвет. – Так вот, значит, где вы были, императрица Нилит. Не Сула. А не на востоке, как нам говорили.
Нилит сделала шаг назад, жалея о том, что у нее нет оружия. Она была готова вскочить на коня и затоптать эту женщину. Она ничего не сказала, а просто посмотрела ей в глаза. Хелес не проявляла к ней ни малейшего почтения, но в ее красных глазах не горел огонь жадности, и на убийцу она тоже не была похожа.
Фаразар, прислушивавшийся к их разговору, ослабил петлю на своей шее и заговорил.
– Дознаватель, арестуй эту женщину! Она убила твоего императора!
Нилит дала ему мощную пощечину, но так как на руке у нее не было меди, то вышло, что она просто погладила его по щеке.
– Не лезь, дознаватель. Это не твое дело.
Хелес выступила вперед.
– Боюсь, что вы оба ошибаетесь. Я служу кодексу, и поэтому мой долг – заботиться об интересах правителя и его семьи. Поскольку вы, император Фаразар, были убиты – и я не хочу знать, как это произошло, – то теперь я должна подчиниться живой императрице.
Нилит и Фаразар переглянулись; один нахмурился, вторая улыбнулась.
– Как ты смеешь!
– Император, я не знаю, какие у вас жалобы, но, если честно, мне плевать. Я не знаю, какую игру вы ведете, императрица, но у города сейчас и так хватает проблем. Но… мой долг защищать вас, и я исполню свой долг.
Двойственный подход дознавателя совсем не понравился Фаразару.
– Это немыслимо! Я прикажу камерарию запороть тебя до смерти, как только…
Нилит было непросто поверить Хелес.
– Ты знаешь, что тело императора находится прямо здесь, и его никто не поработил. И ты утверждаешь, что не хочешь стать новой императрицей Аракса? Ты не хочешь править империей?
Взгляд Хелес выдал ее; она посмотрела на грязный вонючий сверток, который свисал с бока коня. В мире не было ни одного человека, который не подумал бы о том, каково это – сидеть на вершине Небесной Иглы и править величайшей цивилизацией мира.
Но Хелес мгновенно прогнала от себя эту мысль. Затем она посмотрела в глаза Нилит, смахнула дождевую воду с лица и покачала головой.
– Более великие люди, чем я, пытались править этим городом и потерпели неудачу. Аракс неуправляем по своей природе. С телом делайте что хотите. Но если бы у вас была возможность столкнуть весь город в море и начать заново, вы бы уже лежали в луже с перерезанным горлом.
Нилит была рада такой прямоте, граничащей с грубостью. Ей уже до смерти надоели загадки и ложь. Она нуждалась в искренности, и речи дознавателя показались ей музыкой.
Она повернулась к Аноишу и соколу, который лежал на его спине. Безел вытянул крыло, и кровь стекала с него по боку коня. Нилит подняла руку, чтобы смахнуть каплю воды с носа, но ее уколол холод, и она поспешно убрала призрачную руку.
– Можно ли ей доверять? – спросила Нилит.
С тех самых пор как Нилит отправилась на поиски мужа, она впервые обратилась за советом. Сейчас она была похожа на нищенку, выпрашивающую милостыню.
– А есть ли у нас выбор? – хриплым голосом отозвался Безел.
Борясь с ноющей болью в костях, Нилит повернулась обратно. Хелес не сдвинулась с места.
– Ладно, но сначала нам нужен отдых. И пища.
Хелес вздернула губу, но затем кивнула и, повернувшись, пошла прочь, хлюпая по лужам.
– Надеюсь, когда мы решим захватить город, он еще не исчезнет.
Интересно, что именно медь, а не серебро и не золото стала самым драгоценным металлом в мире. Владельцам шахт, которые находятся в пустыне к западу от Арка, несказанно повезло, ведь залежи меди там протянулись на несколько миль. Владельцы этих шахт, или их Консорциум – под этим названием они вошли в историю – стали богаче любого императора.
СОЛНЦЕ ВСТАВАЛО ЯРОСТНО: оно словно считало, что дождь обманом его потеснил. Заря потянула с земли туман, и он пополз между зданиями – настолько густой, что люди не видели собственных ног; он испортил синее небо, затянув его полосами облаков. Туда, где во мраке возникал разрыв, врывался солнечный свет, окутывая город и его башни похожими на горы дымчатыми полосами – темными и золотыми.
Одно такое копье света нашло щель в ставнях и врезалось в лицо Борана Темсы. Он спал и видел сон о монетах, которые летели во все стороны, словно песок во время бури. Сон был неглубоким, и свет быстро разбудил Темсу. Зарычав, Темса открыл глаза, мгновенно ослеп и повернулся на бок, чтобы спрятаться от солнечных лучей.
Бум.
– Сраная постель! – прошипел он керамической плитке, к которой прижалось его лицо.
Он подождал, пока стук в его голове стихнет, а затем уперся ладонями в пол. Его запястье пронзила боль, и он прикусил губу. Травмы, полученные в ходе налета на дом Финела, отказывались заживать, и в ребрах тоже что-то закололо. Он снова лег и замер, кипя от ярости, начал ждать, когда пройдет боль.
Приподнявшись на локте, он пошевелил здоровой ногой и уперся ей в пол. Она защелкала и затрещала, но в конце концов он сумел встать на колено. Время и тяжелая жизнь нанесли тяжелый урон его телу, и утро очередного дня становилось все более болезненным. Темса радовался, что в городе редко шли дожди; в сыром воздухе его культя всегда ныла. Он поморщился, поставив ее искалеченный, покрытый шрамами конец на пол. Боль полетела вверх по хребту, и Темса, как всегда, проклял Мясника, который отрезал ему ногу.
Прижимая руку к боку, Темса вытащил из-под кровати позолоченный ночной горшок и поставил его перед собой. Мочевой пузырь был очень настойчив; Темса лихорадочно расстегнул штаны и едва не облил свои ноги, пока прицеливался в горшок.
Облегчившись, Темса разогнул колено, чтобы встать, и при этом случайно пнул ночной горшок так, что тот отлетел в сторону. Темса с удовольствием бы разразился проклятиями, если бы по его бедрам сейчас не текла горячая моча.
Приглушенно зарычав, он распахнул куртку и промокнул лицо и шею. Остальная жидкость залила переднюю часть куртки. Оскалившись, Темса потянулся к ноге.
Дверь в его спальню, скрипнув, открылась, и из-за дверного косяка выглянул призрак.
– Тор? Мы услышали шум… – Призрак умолк, заметив мокрого, наполовину голого Темсу и перевернутый ночной горшок, лежащий на полу.
– Иди на хрен! – взревел Темса. – И принеси воду!
Пытаясь не дышать носом, Темса схватил свою золотую ногу, которая лежала на столе рядом с кроватью. Он с громким лязгом поставил ее на пол, вставил в нее бедро и принялся завязывать ремни.
К тому времени, когда он закончил, призрак вернулся. Он приоткрыл дверь и робко заглянул в комнату. Громко топая, тор подошел к двери и выхватил у него кувшин с водой.
– Новую куртку и штаны! – крикнул Темса.
Призрак неуклюже зашел в комнату, кланяясь так низко, что почти согнулся пополам. Он поспешил к огромному шкафу, встроенному в стену. Потянув за веревку, он отодвинул дверь; показался ряд халатов и курток, плащей и рубашек всех цветов радуги. Тем временем Темса облил себя водой, а когда призрак принес лилово-зеленую одежду, тор вытерся ею, словно полотенцем.
– Золотую.
– Конечно, тор.
Призрак достал золотой халат с нефритовыми бусинами, и Темса позволил себя одеть. Гхор, при всех его недостатках, по крайней мере, хорошо выдрессировал своих призраков. Холодные пальцы призрака ни разу не коснулись Темсы.
Раздался громкий стук, и в комнату широким шагом зашел Даниб. Увидев лужу и перевернутый ночной горшок, он вскинул голову.
– Что? – с вызовом спросил Темса.
Даниб моргнул.
– Уже? Но ведь солнце встало час назад, не больше. Для мертвой суки она слишком бойкая, – зарычал Темса и увидел, как Даниб прищурился. – Не смей на меня так смотреть. Ладно, я готов.
Призрак протянул Темсе трость, и он ткнул большим пальцем в его сторону.
– Прикажи отрезать ему язык.
– Что? Нет! Я…
Своими огромными руками Даниб стиснул голову призрака и вытащил его из комнаты. Темса последовал за ними, глядя на то, как слуга размахивает ногами. Насрать на утро. Все мысли Темсы были только о вечере.
Несколькими этажами ниже, в зале, который, несомненно, был построен для оргий, Просвещенная Сестра Яридин – а может, Лирия, Темса никогда не мог их отличить – ждала его, сидя на огромном диване, по сравнению с которым она казалась крошечной. Его обивка царственного фиолетового цвета резко контрастировала со свечением Яридин и с ее алыми одеждами. По совету мрачной Ани Темса решил обратиться к Культу Сеша. Он срезал слишком много углов, и поэтому многие связи начали рваться. Прежний Темса никогда не стал бы действовать столь поспешно; он понял это после нападения на Финела. Но в прежнем Темсе его злило то, что тот был бедным.
Когда он вошел в зал в сопровождении вооруженных наемников, Просвещенная Сестра встала и улыбнулась ему. Все-таки это была Яридин.
– Тор, мы удивлены тем, что видим тебя в добром здравии. По слухам, у Финела была кровавая баня.
Темса выбрал ближайшее кресло, на ручке которого почему-то были защелкнуты наручники. Он сжал свою трость и дал себе клятву, что купит другую мебель.
– Это верно, сестра, но своих призраков ты получишь. Волноваться не о чем: серек был настолько добр, что скончался.
– Но довольно шумно, и его смерть стоила довольно дорого – по крайней мере, насколько нам известно. Говорят, что из-за твоих действий заседания Облачного Двора приостановлены.
Если она надеялась, что Темса объяснится или принесет извинения, то он сильно разочаровал ее, просто пожав плечами в ответ.
– Что ты с ним сделал? – спросила женщина-призрак.
– То же, что и с остальными. Получил его подпись, сделал так, чтобы его нельзя было опознать, а затем отправил на юг. В Кел-Дуат, если тебе так важно это знать.
Темса был готов поклясться, что Яридин наморщила нос.
– Белый Ад. Мы знаем и про него, и про Консорциум, который им владеет.
Темса замахал руками.
– Это деловые люди. Им плевать, откуда берутся призраки, и вас это тоже не должно интересовать. Для этого нужна особая совесть.
– Или ее отсутствие, – ответила Яридин, причем так, что это прозвучало мило. Она села и скрестила руки на коленях. – Ты хотел что-то обсудить?
Тор с шумом втянул себя воздух.
– «Обсудить» – это слишком сильно сказано. Мне больше нравится слово «сообщить».
Ярдин застыла – если призрак вообще в состоянии это сделать.
– И?
– С последним пунктом в вашем списке придется подождать. Есть другой человек, на которого я должен потратить свое время.
Лицо Просвещенной Сестры было бесстрастным. Она терпеливо ждала.
– И кто же этот счастливчик?
– Тал Хорикс – старая вдова, с которой раньше я вел дела. Я продал ей кое-какой товар, но теперь он мне понадобился, и я хочу получить его обратно.
– Какой товар?
– Замочного мастера. Его половина монеты у нее, и она мне нужна.
– А, понятно.
Темса встал с кресла, показывая, что вопрос закрыт.
– Если хотите, чтобы я успешно разобрался с сереком Буном, предлагаю вам согласиться со мной. В противном случае вы получите еще одну кровавую баню.
Задумавшись, Яридин обвела взглядом позолоченные статуи и висящие на стенах гобелены.
– Мы не возражаем. Ты можешь устранить Хорикс, но наше соглашение остается в силе.
– Что ж, ладно, – отозвался Темса, уже направляясь к выходу. – Знаешь, возможно, люди ошибаются насчет вас, сторонников культа.
– Вот как?
Темса остановился в дверном проеме и закрутил тростью, словно подыскивая правильные слова.
– Да. Даже от вас есть польза.
Дверь он захлопнул раньше, чем увидел нахмурившееся лицо Яридин.
Даниб уже разобрался с повседневными делами и ждал в коридоре рядом с залом. Не останавливаясь, Темса начал диктовать ему приказы.
– Поднимай Ани. Всех поднимай! Мне нужен каждый меч, которым можно разрубить хотя бы облако! Все доспехи, которые темнее ночи! Надеюсь, Хорикс сумеет насладиться своим последним днем в Арке!
Еще немного, и Темса заглянет к ней в гости.
КОМОК ЗЕЛЕНОЙ СЛИЗИ полетел по дуге над балконом, а затем вниз, на улицу. Хорикс притворилась, будто слышит шлепок. На самом деле до нее доносился только стук молотков – где-то далеко внизу работали плотники, – и она винила их, а не высоту и свои старые уши.
Целый день прошел с тех пор, как Хорикс отправила Калида и его солдат обратно на крышу, но новостей до сих пор не было. Никаких. Песок у башни Гхора не окрасился в цвет крови, а Темсу не утащили в Палату Кодекса. Никто не объявил о публичной казни через сожжение. Никто не провез по улицам города обугленный труп.
«Что стало с городом?» – подумала Хорикс. Уперевшись в каменные перила серыми костяшками пальцев, она оглядела Аракс, великое множество крыш, раскинувшихся под ней. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи выжгли весь туман.
Она посмотрела на запад, туда, где в синее небо горделиво тянулся шпиль башни, принадлежавшей судье Гхору. Он был далеко, но Хорикс могла разглядеть достаточно деталей, чтобы проклясть и ее, и человека, который сидел за ее оранжевыми стенами и плел интриги.
Вдруг послышалось тяжелое дыхание, а с легким ветерком – запах пота. Хорикс повернулась и увидела, что в дверях балкона стоит Ямак. Похожими на сосиски пальцами он сжимал шелковый шарф, а его мокрые от пота волосы прилипли к голове.
– В чем дело? – зашипела Хорикс.
– Вдова Хорикс, почти все готово. С новыми работниками дело пошло быстрее.
Хорикс почувствовала, как мурашки медленно побежали по ее предплечьям, поднимаясь к плечам и шее. Она уже целую вечность не ощущала ничего, кроме гнева, а он сжигал ее изнутри. Но это чувство – возбуждение – она не забыла. Она могла бы даже сказать, что сейчас ей приятно. Словно ребенок, который оставил последний кусок торта «на потом», она двадцать лет лишала себя удовольствий, зная, что они станут еще слаще, когда она доведет дело до конца. Она наблюдала. Она ждала.
– Что значит «почти»?
– Полдрю уверяет, что к вечеру работа будет завершена. Смесь уже можно готовить. Все леса убраны, но я не знаю, можно ли ему доверять…
– Доверять – это не твое дело, мастер Ямак. Ты не строитель, в отличие от призрака.
Ямак опустил взгляд. Хорикс увидела, что его щеки покраснели, и поняла, что он злится.
– Куда катится мир, а? Мертвые обходят живых, – вздохнула вдова и, пройдя мимо него, накинула на голову просторный капюшон. – Можешь вернуться к своим обязанностям.
Выйдя в коридор, она снова потянула носом воздух, надеясь почувствовать что-то кроме вони Ямака. Она ощутила вкус кирпичной и древесной пыли. На лице Хорикс появилась редкая улыбка, которую она приберегала только для себя и для полированного золота ее зеркал. Час мести приближался.
Спускаясь по лестнице, она порылась в оборках своего платья и достала половину монеты, висевшую на цепочке. Она посмотрела на половину монеты, и ее улыбка потускнела – но лишь слегка.
Она даст Келтро Базальту еще один день.
СОЛНЦЕ ПРИКЛАДЫВАЛО ВСЕ усилия, чтобы высушить Аракс и уничтожить все следы дождя, однако в Городе Множества Душ оставались тени, на которые никогда не падали солнечные лучи. Плотный туман, который появился на заре, на целый день укутал своим одеялом центральные районы города, а теперь, похоже, вознамерился остаться на ночь.
Полковник Калид стер росу с седоватой щетины на подбородке и помахал рукой, чтобы согреться. Он переставил ногу, закованную в доспехи, услышал, как щелкнул бедренный сустав, и проклял свой возраст и ночную сырость. Новая подзорная труба холодила ему глаз. Мелкие капли затуманивали ее линзы; как следует протерев их, он снова попытался вглядеться в темноту.
От наполненных туманом улиц исходило голубое сияние – там, где шли призраки, выполняя поручения своих хозяев. Несколько смелых живых людей тоже рассекали дымку, пытаясь не сталкиваться друг с другом, – или, судя по пятнам на одежде, не упасть еще раз. Их осторожность была оправдана: дождь затопил древнюю канализацию и вымыл на улицы содержимое канав. К запаху сточных вод примешивалась вонь солдат – и, возможно, вонь самого Калида.
Две ночи они провели на крыше и в комнатах под ней, поджидая момента, когда можно будет нанести удар. Хорикс пока не прислала новых распоряжений, поэтому Калид продолжал наблюдать.
В башне Темсы было тихо, лишь несколько призраков висели на веревках почти на самой верхушке башни. Молотками и долотами они атаковали тот же самый балкон, над которым трудились с полудня. Калид презрительно скалился, когда они приступили к работе, и он скалился сейчас; одноногий ублюдок решил устроиться поуютнее в своем новом жилище. А где уют, там и беспечность.
Целый день в башню заезжали повозки, и каждая была накрыта зонтиком или мешковиной. Уже прошел час с тех пор, как их поток иссяк. Охранники по-прежнему регулярно обходили двор и саму башню по периметру. Калид вглядывался в их черные фигуры, окутанные туманом. Он пытался пересчитать их, но как только он заканчивал подсчет, один из них постоянно появлялся или исчезал.
Раздался треск, за ним последовал крик, и Калид увидел, как с башни летит голубая полоса. С глухим стуком призрак исчез за стенами двора. В воздух поднялось облачко песка. Через несколько секунд тот же самый призрак подошел к главному входу; вслед ему неслись насмешливые возгласы охранников.
Калид потянулся за куском угля и нарисовал еще одну отметину на стене. Затем он пересчитал их.
– Касими. – Ему пришлось произнести это имя дважды – в первый раз вышел лишь какой-то неразборчивый рык. Он уже давно ничего не говорил. – Касими!
Сидевший неподалеку бородатый солдат резко проснулся, дернув лысой головой, и заморгал.
– М-м? – Он посмотрел на черные отметины на стене. – Еще четыре, – сказал он.
– Да, а его самого не видно.
– Помните окопы на Холодной Вершине? Как мы ждали много дней, думая, что армия принца Филара уже сдалась? А они все это время строили катапульты и ковали броню? Говорю вам, Темса что-то за…
Что-то привлекло внимание Касими. Калид посмотрел, куда тот указывает пальцем, и вскинул подзорную трубу так быстро, что поставил себе синяк под глазом.
Во двор полился свет. Округлая дверь башни начала открываться. Золотой водоем перед ней наполнился черными фигурами.
– Касими?
– Да, полковник?
– Беги, скажи вдове, что скоро к ней нагрянут гости. Темса решил сражаться на нашей земле.
Не раздумывая, солдат вскочил и бросился к лестнице.
– КЕЛТРО?
Голос вывел меня из задумчивости.
– В чем дело? – раздраженно спросил я. Тишина и покой были просто восхитительны.
Острый с шумом выдохнул.
– Мы здесь уже больше часа, а ты до сих пор не сказал ни слова.
– Я все еще думаю.
– О чем?
Я указал на башню вдовы, словно она была единственной постройкой на всю округу. Благодаря густому туману так оно и было: темная пустота, наполовину поглощенная серой дымкой. Ее острые углы смягчились, расплылись, но выглядела она столь же зловеще, как и раньше.
– Ты не поймешь. Мой старый учитель называл это «наглядное представление».
– По-моему, ты это только что придумал, а уж о выдумках я кое-что знаю.
Я стиснул лоб двумя пальцами. Я не мог устать, но мне казалось, что я становлюсь тоньше, словно из-за тревог и потраченных усилий мои пары улетучиваются, словно из горшка с кипящей водой. На последнее вселение я потратил много сил. К счастью, путь к дому Хорикс обошелся без приключений: из-за дождя и тумана на улицах было тихо, и на меня почти не обращали внимания. Но это все равно была бешеная, безостановочная гонка. Если бы я до сих пор состоял из плоти и крови, то моя шея уже заныла бы, так часто я оглядывался. Все это время Острый был рядом и, как всегда, стремился наполнить каждую паузу мудрыми словами, невыносимой поэзией, или просто болтовней ни о чем. Он ничем не отличался от других собеседников: иногда его слова успокаивали, а иногда, как сейчас, раздражали.
– Ну а я знаю, как работают мои глаза, и знаю, что они не могут видеть через стены, – сказал я. – Поэтому мне нужно нарисовать все в голове, проложить маршруты на тот случай… проклятье! Зачем я все это тебе объясняю? Ты зря тратишь мое время.
Наступила тишина – по крайней мере, на какое-то время. Я как раз вызвал в памяти верхний этаж, когда…
– Ты всегда нервничаешь, когда вскрываешь замки? – спросил меч.
Я накрыл лицо Острого ладонью и продолжил наблюдения.
– Я взламывал замки, чтобы обрести свободу, но при этом всегда шел наружу, а не внутрь, ясно? Да и какого хера, меч? Имей совесть.
Острый начал что-то напевать вполголоса, а я снова посмотрел на башню Хорикс. В такую мрачную и туманную ночь окна и щели башни должны были светиться, как и у большинства окрестных зданий. Но тьму этого черного обелиска нарушал только один источник света, и он находился рядом с ее верхушкой – в покоях вдовы.
В центральном дворе слонялась горстка стражников. Туман был более плотный, чем утром, но я видел, что на солдатах полные комплекты доспехов и серебристые шлемы, украшенные черными лошадиными хвостами. Сидя на крыше небольшого базара, стиснутого между двумя башнями, я видел, как они лениво патрулируют темный участок рядом с воротами.
– Так какой у тебя план? От напряжения я умру во второй раз.
Я ответил далеко не сразу. Мне нравилось думать, что я – мастер своего дела, вот почему мне было больно признать, что есть только один способ проникнуть внутрь и добыть свою монету – сдаться. Это было похоже на жульничество, на метод обманщика, а не вора. Я строил в голове одну карту за другой, придумывал сотни мест, где может лежать моя монета, и даже фантазировал о том, что найду пару птиц, но все было без толку. Стражники ходили группами и держались рядом с дверью. Старая кошелка заперла башню наглухо.
Я притворился, будто прочищаю горло, и поделился своей грандиозной идеей с Острым.
– Мы идем через главный вход. Играем роль блудного замочного мастера, который так рад снова оказаться в безопасности. Мы выясняем, где Хорикс хранит мою монету, вселяемся в кого-нибудь и исчезаем.
Я сказал это с гордостью, но когда услышал свои слова, то понял, каким жалким выглядит мой план. В лучшем случае его можно было назвать сомнительным.
– И… И это все? – спросил меч, вечно игравший роль моей совести.
– Да. Это все.
– И на это ты потратил целый час?
– Ну…
– А как же я, Келтро? Я же тебе говорил – Хорикс не позволит тебе владеть мечом, и особенно проклятым душой-клинком. Судя по тому, что ты о ней рассказывал, она – умная, прозорливая женщина. Настоящая Гернея Подлая.
– Я не знаю, кто это. Я не знаю никого из тех, про кого ты постоянно упоминаешь. Я даже не знаю, существуют ли эти люди на самом деле. Просто… просто… твою мать!
Я опустил голову. На Хорикс я злился больше, чем на меч, но это не значило, что он меня не раздражал.
Время для размышлений закончилось. Я встал и навел меч на башню.
– Острый, ты забываешь, что с тобой – лучший замочный мастер Дальних Краев. Я прирожденный вор и взломщик, и к тому же могу вселяться во все, что захочу. В городе нет ни одной башни, в которую я не могу проникнуть, и башня вдовы Хорикс – не исключение. То есть волноваться не о чем. Ты в надежных руках.
– Я вижу перед собой совсем нового Келтро, – сказал меч, пока я вешал его на пояс.
– Старый мне надоел. Возможно, это связано с тем, что главный бог умолял меня о помощи.
– Похоже, после того разговора с богом ты зазнался.
Слезая по строительным лесам, стоявшим у стены, я попытался улыбнуться Острому.
– А может, я просто знаю, что в случае необходимости разрублю любое препятствие тобой.
– О да, ведь я испытываю такое наслаждение, вонзаясь в кого-нибудь. Келтро, ты хоть понимаешь, каково это – проходить через чьи-то кишки? Передо мной мелькают кости, желчь, дерьмо…
– А почему ты вообще такой острый? – спросил я, стараясь отвлечь его внимание – да и свое тоже. Я шел медленнее, чем нужно, по крайней мере, я все-таки шел. Стучать в дверь вместо того, чтобы взламывать ее замок, казалось мне чем-то неправильным.
– Маги натачивают не только сталь, но и душу – сначала камнем, потом медью. Именно душа придает клинку запредельную остроту. Я врезаюсь в пространство между вещами, – объяснил Острый.
– Это логично, – ответил я. Камень на рукояти недоверчиво прищурился. – Нет, я серьезно. Слушай, я же мертвый, и, кроме того, могу вселяться во всякое разное. Так что я тебя понимаю. Ты врезаешься. Надо было назвать тебя Резак.
– Или использовать одно из моих настоящих имен – Абсия или Черная Смерть.
Я усмехнулся.
– Черная Смерть.
Меч издал металлический вздох.
– Если дойдет до этого… до боя… то насколько хорошо ты фехтуешь?
Я немного подумал. Пару раз мне пришлось держать в руках оружие, и однажды я даже надел на себя доспехи – чтобы проникнуть во дворец, но я никогда не наносил удары мечом и не выходил на поединок. Это дурацкое дело никогда мне не нравилось. Я предпочитал занятия, где шансы на успех больше пятидесяти процентов.
– Я из тех фехтовальщиков, которые понятия не имеют, что нужно делать.
– Не бойся, Келтро. Значит, это ты в надежных руках.
– Э-э… У тебя же нет рук!
Я посмотрел на камень, вгляделся в его самодовольное лицо, и в этот миг мои пары разлились по гарде и клинку, а его серый туман в свою очередь заполз в мое запястье. Я попытался стряхнуть его, но моя рука отвердела.
Где-то глубоко в моей голове прозвучал смешок – несмотря на то, что Острый говорил вслух.
– Так какие у тебя планы на меня? – спросил он, меняя тему.
– Оставлю при себе. Спрячу тебя.
– Нет. Когда так сделали в прошлый раз, я тридцать лет пролежал в сейфе одного герцога из Белиша.
– Тогда подарю тебя Хорикс, а затем украду.
– Нет! Она, похоже, ничуть не лучше Темсы.
– А что она с тобой сделает – переплавит?
– Скорее всего.
Ворча, я принялся размахивать им и одновременно думать. Он же сейчас отмахнулся от моих лучших идей.
– А что, если я…
Договорить я не смог: какой-то человек в золотистых доспехах пробежал мимо, оттолкнув меня в сторону. Да, он извинился, но лишь потому, что на мне был украденный халат, на котором я украденным кусочком мела нарисовал белое перо.
Что-то в лице человека – что-то очень похожее на панику – заставило меня насторожиться. Любой человек, бегущий по улице, вызывает подозрения, а в Араксе – особенно. Я посмотрел по сторонам, но никакой погони не заметил. Солдат побежал прямо к башне Хорикс и исчез за окружавшими ее стенами, словно крыса в норе.
– Не нравится мне это, – сказал Острый.
– Мне тоже.
Я заглянул на соседнюю улицу. Туману почти удалось заглушить городской шум, и поэтому я напряг свои бедные уши, пытаясь услышать скучную музыку сапог и брони. Из памяти всплыло имя: Темса. После нападения на Финела прошло уже несколько дней, а ведь Хорикс была следующей в списке жертв. Лишившись меня, Темса, несомненно, решил ускориться.
Когда я ускорил шаг, то услышал скрип колес. Перед далекой жаровней промелькнула темная тень. Мои ноги сами зашагали быстрее, шаркая по песку. За лязгом ворот послышался еле уловимый ритм марширующих ног. Я перешел на бег. Топот ног усилился.
Башня вдовы возвышалась надо мной, черная и зловещая – с каждым шагом я различал на ней все новые детали. Вдруг, словно оранжевая молния, плывущая через облака, на улице передо мной возникла целая армия факелов. В тумане появились силуэты, вооруженные копьями и мечами. Удивленный, я бросился к ближайшему дому и прижался к каменной стене.
– Келтро! Что происходит? – негромким, но напряженным голосом спросил Острый.
– Не знаю! – прошептал я. – Но это охренительно не вовремя!
Я подкрался ближе, вглядываясь в туман. На улице перед башней вдовы стояли две неровно построенных колонны солдат, одетых в сверкающие плащи. Я раскрыл рот от удивления. Между золотыми нитями сияла тропическая бирюза. Вдоль кромки плащей тянулись элегантные символы. На груди и спине каждого солдата медными нитями был вышит герб королевской семьи.
– Хорикс прогневала императора? – спросил я. – Нет, конечно…
– Именем императора и кодекса! Открывай! – донесся крик из рядов солдат – не очень отчетливо, как мне показалось. За ним не последовало ни звука – ни ответа, ни оскорбления. Башня вдовы оставалась молчаливой, словно дуб.
Подойдя к солдатам так близко, насколько мне хватило смелости, я увидел, как солдаты располагаются рядом с воротами. Внимательно взглянув на них, я заметил, что плащи на них сидят неловко, и там, где они задирались, под ними виднелись черные доспехи. Лица у солдат были суровые или самодовольные.
– Это обман, – сказал я.
– Что?
– Мы опоздали! – рявкнул я, проклиная себя за то, что так долго прохлаждался на крыше. – Он пришел к ней. Пришел за моей половиной монеты.
– Кто?
– А ты как думаешь? Темса!
Солдаты забарабанили по воротам, повторяя, что они действуют именем императора и кодекса. Подобная уловка прекрасно подействовала бы, будь на месте Хорикс кто-то другой – но она не уважала никого, кроме себя. В данной ситуации, которая внезапно стала мрачной, это дарило слабую надежду: Темса не знал, кто ему противостоит.
– Коротышка смелее, чем я думал, раз он выдал своих людей за солдат императора.
– Или ему помогают высокопоставленные друзья, – шепнул меч. – Келтро, я немного разбираюсь в тактике, и такой прием называется «клещи».
Ворота были так крепко заперты, что даже не задребезжали. Солдаты пожали плечами, а потом кто-то крикнул, чтобы несли таран.
– Плохо дело, – озвучил мои мысли Острый.
– Все очень скверно.
Услышав вопль – такой, какой могло бы издать умирающее существо, – я оглянулся.
– Погоди-ка.
ТЕМСА НЕТЕРПЕЛИВО ЗАТОПАЛ когтями по брусчатке, и этот звук заставил Ани и Даниба инстинктивно отшатнуться.
– Где остальные? – завопил Темса и закрутил головой, пытаясь рассмотреть что-то за стеной из своих солдат. Проклятый туман накрыл улицы завесой, создав небольшую, окруженную серыми стенами арену вокруг башни Хорикс.
Даниб ничего не сказал, сосредоточив внимание на вмятине в своем нагруднике. Ани, похоже, тоже теряла терпение. В зверинце Финела ее ранили: существо, похожее на медведя, зацепило ее когтями, прорвав щеку почти насквозь. Рану грубо зашили; нитки торчали из кожи, словно кусок бакенбарда, который забыли сбрить. Ани пребывала в плохом настроении: это была ее первая крупная рана более чем за десять лет. Темса видел, что в ней растет желание убивать.
– Это все из-за сраного тумана. Они уже должны были прийти сюда. Они же первыми ушли! – буркнула она, едва двигая челюстью.
– Дорогая, возможно, все дело в твоих тупых помощниках. Наемникам явно не хватает подготовки. Да, какашку можно покрыть позолотой, но она останется какашкой. Какие бы плащи мы на них ни надели, они не превратятся в солдат! – зарычал Темса. – Давай открывай ворота.
– Ладно.
Ани вышла вперед; висевшие у нее по бокам секиры подрагивали, выдавая ее злость. Но она заслужила такое обращение. У Темсы было достаточно проблем, но почему их бремя он должен нести один? Каждому, кто стоял перед ним, должна достаться их часть – а может, даже две. Темса снова поднял к губам большой металлический рупор.
– Именем императора и кодекса! – заревел он. – Открывай, а то хуже будет!
Таран только поднесли к воротам, когда где-то наверху послышался звук глухого удара. Чуть ниже того уровня, где башня скрывалась в тумане, тьму пронзил столб света. Темса вгляделся в фигуру, похожую на черный нож, которая появилась на краю балкона. Хотя она находилась далеко, Темса узнал капюшон, сгорбленную спину и блеск черных глаз, в которых отразилось пламя факелов.
– Боран Темса! – зазвенел ее пронзительный голос, чуть треснувший, словно края старого папируса. – Королевские цвета меня не обманули. Какая жалкая уловка!
Бросив еще один хмурый взгляд через плечо, Темса вышел на свет.
– Теперь я тор Боран Темса, старая ведьма!
– Посмотри на свои собственные морщины, Темса. И да, настали страшные времена, если такие душекрады, как ты, могут называть себя торами.
Не обращая внимания на эту насмешку, Темса оскалился, показав белые зубы.
– Вдова Хорикс, у меня такое чувство, что завтра утром я уже стану сереком.
– Пришел, чтобы наконец-то добавить в свою коллекцию мои монеты? – крикнула она.
– Они станут приятным дополнением к ней, но на самом деле, Хорикс, я пришел всего за одной монетой. И одним призраком.
– А я уже сказала твоему дылде-телохранителю – монету замочного мастера я не отдам.
Таран нанес первый удар. Бах! Ворота едва вздрогнули.
Ани снова подошла к Темсе, не спуская с вдовы глаз.
– Я же говорила, что она упрямая.
– Раз уж я здесь, то, пожалуй, сделаю тебе последнее предложение. Выдай Келтро и его монету, и тогда мы уйдем.
Вдова на миг растворилась в потоке света, а затем появилась, уперев руки в боки.
– Это что за новая игра, мошенник? – завопила она.
Ее слова озадачили Темсу.
– Игра? Может, сама мне про нее расскажешь?
– Не лги, Темса. Мы оба знаем, что Келтро Базальт в твоих руках.
Бац!
Ворота по-прежнему не поддавались. Темса подавил гримасу. Вдова заплатила хорошие деньги за свою крепость.
– Что ты ей сказала, Ани? – спросил он.
– Ровно то же, что и ты. Что тебе нужна его монета и что она может отдать ее по-хорошему или по-плохому.
Темса повернулся к Хорикс.
– По-моему, игру здесь ведешь ты! Ладно, значит, будем играть по-плохому, – крикнул он, брызгая слюной. Дерзость Хорикс задела его. – Сдавайся, или…
– Или, клянусь императором и кодексом, мы проследим за тем, чтобы свершилось правосудие, – произнес властный голос.
Из темного переулка, лязгая, появилась серебристая сталь, которую свет факелов сделал желтой. Щиты и большие изогнутые мечи образовали полукруг, в центре которого находилась фигура в золотистой кольчуге и одежде из бирюзового шелка. Рядом с будущей императрицей шагал Итейн с огромным мечом за спиной.
– Кланяйтесь! – крикнул он, и все солдаты, кроме тех, кто занимался тараном, опустились на колени.
Темса остался стоять, опираясь на трость. Он поймал взгляд Сизин и понадеялся, что она не видит раздражение и гнев в его глазах. Она портила его вечер, его месть. Сейчас она казалась ему стервятником, который опускается на тушу мертвого дюнного дракона.
– Ну надо же! – воскликнула Хорикс.
Никакой остроты или оскорбления за этим не последовало. В тишине еще раз грохнул таран. Одна из петель скрипнула, но ворота выстояли.
Сизин откашлялась.
– Я не знала про тебя, тал Хорикс, пока ты не встала у меня на пути. Это была ошибка. К счастью, добрый слуга императора… – Она махнула в сторону хмурого Темсы, – любезно сообщил мне о том, что ты похитила королевскую собственность – некоего Келтро Базальта.
Голос Хорикс стал слабым, хриплым.
– Вот, значит, какие у тебя слуги, Сизин?
Темса снова топнул когтями по мостовой.
– Давайте прекратим говорить про слуг! Открывай долбаные ворота, вдова! Твое упрямство мне уже надоело.
Хорикс покачала головой.
– Ты говоришь про ошибки, Сизин. Но ты совершила еще бо́льшую ошибку, когда пришла сюда.
– Как ты смеешь говорить со мной так развязно, старуха?
Расхохотавшись, Хорикс исчезла с балкона, и свет в башне погас.
– Ломай ворота! – заорал Темса.
Таран застучал быстрее. Еще пять раз его направили на прочное дерево и железо, и на шестой раз ворота с хрустом приоткрылись.
Зарычав, Ани раздала приказы, и солдаты Темсы навалились на ворота, словно бешеные проголодавшиеся за целую зиму волки. Через несколько секунд солдаты растянулись на земле, а створки ворот свободно задвигались. Толпа в золотой и бирюзовой одежде бросилась внутрь, беспечно топча упавших – всем хотелось поскорее пролить кровь.
Двор – длинный, со множеством колонн, сильно их разочаровал: в нем не было ничего, кроме густых теней. На верхней площадке лестницы, рядом с входом башню, стояла одинокая жаровня. Ее свет скрывался за дымкой. Боевой клич солдат смолк, и они нерешительно остановились.
Темса уже собирался крикнуть этим лентяям, чтобы они пошевеливались, как вдруг услышал странный треск, похожий на внезапный порыв ветра. Секунду спустя стало ясно, что такой звук издает тетива. Не успел он и пошевелиться, как в ночное небо полетели вопли. Тела падали на землю, одно за другим, пронзенные стрелами.
Люди бросились обратно на улицу, но Ани затолкала их обратно.
– Убейте сраных лучников! – заверещала она.
Даниб шел, не разбирая дороги, высоко подняв меч. Стрелы не пугали его и не замедляли; они либо застревали в его броне, либо погружались в его пары. Солдаты в серебристых доспехах, вооруженные мечами и копьями, выскочили из темноты и с воплями ринулись на огромного призрака. Даниб отбивал удары, оглушал и рубил; казалось, он способен устроить бойню в одиночку. Куда бы он ни шел, позади него оставались горы трупов.
Поняв, что на их стороне смертоносный вихрь, солдаты Темсы набрались храбрости и снова двинулись во двор, еще раз затоптав своих товарищей, которые только что выбрались из грязи, ошеломленные и окровавленные. Арбалетчики вступили в поединок с лучниками, засевшими на балконах и за крошечными амбразурами. Сверху постоянно падали камни, пробивая шлемы и ломая кости.
Это были кровавые полчаса, но когда они прошли, люди Темсы захватили двор. Тор вразвалочку подошел к воротам, а его люди уже тащили таран к башне. Солдаты решили придать оружию ускорение и со всех ног побежали к двери. Раздался мощный треск, и таран отскочил от двери, а люди растянулись на ступеньках. Застонав, Темса щелкнул пальцами, и стоявший рядом с ним солдат с пышной растительностью на лице исчез в тумане.
С оглушительным грохотом и лязгом Даниб подошел поближе. Лезвие его меча стало зазубренным, словно у пилы. Темса знал, что ему не хватает души-клинка, который украл Келтро.
– Удерживай двор столько, сколько нужно. Забрось крюки на нижние балконы, если сможешь. А, ну вот…
Волосатый солдат вернулся, крепко сжимая в объятиях какого-то тощего человека.
– Готова, Острозубка? – спросил Темса. – Теперь все зависит от тебя. Найди способ проникнуть внутрь.
Женщина смахнула с лица свалявшиеся волосы и что-то промычала; ее губы двигались, но она не могла произнести ни слова.
– Отлично! Смотри не подведи, – сказал он.
Темса подтолкнул Острозубку вперед; она заныла, а солдат потащил ее к башне. Вместе с парой огромных телохранителей Темса подошел к императорской охране, которая, подняв щиты, отступала обратно в переулок, подальше от лучников Хорикс. Темса поймал взгляд Сизин.
– Наслаждаетесь спектаклем, ваше высочество?
Темса удивился, что у него изо рта еще не идет пар – настолько холодным был взгляд Сизин.
– Я буду наслаждаться им, когда половина монеты Келтро окажется в моей руке! – отозвалась она.
– Ну ладно, – буркнул он. Ноющие раны напомнили ему о том, как важно командовать, находясь в тылу армии. Если принцесса так делает, то он последует ее примеру.
Правота этого решения немедленно была доказана. На соседней улице поднялся крик, и Темса ухмыльнулся – на мгновение ему показалось, что его люди наконец-то нашли дорогу к башне. Но радость была недолгой; его улыбка погасла, когда он увидел, как высокий человек в серебристых доспехах ведет в атаку сотню солдат на их наполненную туманом арену.
– Что за херня, тор? – зарычала Сизин.
Темса тоже хотел бы это знать.
– НАМ НУЖНО УХОДИТЬ!
– Думаешь, я это не понимаю? – рявкнул я, когда на улицу хлынул поток серебристых доспехов. Когда я понял, что прибыла будущая императрица со своей свитой, у меня отвисла челюсть. Я мечтал о том, чтобы кто-то отвлек внимание стражи, а не начал войну.
– Ну же, Келтро!
Я заметил мускулистого человека, который командовал отрядом.
– Это полковник Калид, человек Хорикс!
– Уходим!
– Нет… – Я посмотрел на бегущих мимо меня людей, узнал герб на их нагрудниках. Не обращая внимания на призрака, притаившегося в канаве, они двигались прямо к башне.
– Уходи! Сейчас же!
– Заткнись! – прошипел я. Дождавшись удобного момента, я выскочил из укрытия и бросился вслед за последней шеренгой солдат. – Сейчас же заткнись!
Я, мертвец, естественно, не мог задохнуться, но все равно почувствовал, что из-за паники не могу уменьшить свое свечение. Я бежал, стиснув губы и напрягая все силы. Острый болтался у меня на боку; лицо на рукояти было столь же встревоженное, как и мое собственное.
Должно быть, они хорошо меня видели – голубую полосу среди массы живых, – но никто из солдат Калида, похоже, не обращал на меня внимания, а может, им стало не до меня, как только мечи пошли в ход. Как же они грохотали! Резко остановившись у ворот, я смотрел на то, как толпы в блестящих доспехах бурлили на дворе. Ряды солдат теснили друг друга, и то немногое пространство, которое оставалось между ними, превращалось в площадку, где шла ожесточенная резня. Черная кровь летела по дуге над морем шлемов. Безумие происходящего на миг оглушило меня.
– Мертвые боги! Не стой столбом! – крикнул мне Острый.
Мой взгляд забегал из стороны в сторону; перепрыгивая через трупы, усыпанные сломанными стрелами, я метнулся в тень. Какой-то солдат влетел в стену передо мной; его ничем не защищенная голова раскололась, окрасив камень в самые разные цвета. Я проскочил мимо него до того, как упало его тело. Меня задело брошенное кем-то копье. Кровь какой-то кривозубой женщины залила мою рубашку, когда ей рассекли шею мечом. Ее предсмертный стон застрял у меня в ушах, стал жутким эхом рева и грохота, которые доносились со двора.
Каким-то образом мне удалось обойти поле боя стороной. Чаша весов уже склонялась в пользу полковника Калида. Его солдаты сражались на знакомой территории, и, кроме того, они были бывшими солдатами, набравшимися опыта в ходе войн на Разбросанных островах, а не тщедушными наемниками, которых вытащили из таверн и облачили в доспехи.
Когда Калид очистил от врагов вход в башню, во дворе уже было больше трупов, чем живых бойцов. Солдаты Темсы бежали или пробились обратно на улицу. Я присел рядом с лестницей и прижался к колонне. Калид и его солдаты стояли между мной и дверью. Я подумал о том, не броситься ли мне к задней части башни, но путь мне преграждали большие камни.
Снова раздался рев, и на этот раз он доносился из-за стен. Я услышал, как закричал Калид, отчаянно пытаясь построить своих солдат. Его люди забарабанили по большой двери башни. Похоже, что Темса кое-чему научился у Финела: часть его войск ждала на улице, готовая пойти в атаку.
– Полковник слишком рано захлопнул ловушку! – крикнул Острый.
Не слушая его, я уставился на ворота – туда, где появились Даниб и Джезебел. Их, словно черное море, окружала толпа людей в черных доспехах.
Побежав вверх по лестнице, я сосредоточился на ближайшем из людей Калида и врезался в его грудь. А затем с негромким стуком отскочил назад и неуклюже растянулся на ступеньках.
– Проклятая медь! – выругался я.
Солдат попытался рубануть меня мечом, но я покатился вбок, бешено размахивая Острым. По счастливой случайности мне удалось отсечь острие его клинка; солдат пошатнулся и что-то крикнул полковнику.
Тогда Калид заметил меня – в окровавленной сорочке, с поддельным белым пером на груди, ошеломленно протирающего глаза кулаками.
– Келтро! – крикнул он. Увидев, что я повернулся к нему, он понял, что это я. – Хватайте этого призрака и тащите его в башню!
Трое солдат вышли из строя, чтобы поймать меня. Я не стал сопротивляться: мне очень хотелось оказаться в башне, подальше от всего этого хаоса. Я прижал Острого к груди, и, возможно, из-за белого пера они не забрали у меня оружие. Скорее всего, они решили, что я – свободный призрак, и поэтому их руки вцепились в меня не очень сильно.
Крик Калида услышал Даниб. Огромный, закованный в доспехи призрак косил солдат Хорикс своим мечом, и ни один живой человек, находившийся во дворе, не мог устоять перед этой чудовищной силой и тяжелым клинком. Даниб пропускал десятки ударов, но они не останавливали его яростное продвижение. Те, кто уходил от его меча, попадали под удары секир Джезебел. Она размахивала руками, как мельница, и, словно спятивший дровосек, рубила все, что движется.
Я тоже заколотил по двери. В промежутках между ударами я почувствовал, как вздрагивают замки. Хорикс слишком хорошо заперлась.
– Полковник! – крикнул я. – Торопись, мать твою!
Калид обвел взглядом двор – увидел каждый труп, каждого врага в черной броне, каждый удар меча Даниба. На то, чтобы принять решение, у него ушло не более секунды; взревев, он ударил мечом по своей груди и зашагал навстречу Данибу. Я выгнул голову, вцепившись в стальную дверь. Я никак не мог пропустить это зрелище.
– Все в башню, бегом! – заревел он.
Полковник сам был огромным, но призрак был выше его на фут или больше. Пары Даниба вырывались из отверстий решетки в щитке его нового шлема. Я пожалел о том, что рядом нет большого, рогатого и яростного зверя, который мог еще раз проучить призрака.
Зарычав, Даниб жестом приказал Джезебел отойти назад, и она продолжила рубить врагов. Калид ударил первым: проскользнув под рукой призрака, он вонзил меч в щель в его броне. Полетели красные искры: закаленная медь нашла свою цель.
Призрак не издал ни звука, но я увидел, что над мечущейся толпой поднимается белый дым. Его огромный меч летал из стороны в сторону, заставляя Калида уклоняться. Калид делал выпады, когда мог, но меч с каждым разом оказывался все ближе; Даниб уже раскусил своего соперника. Я подумал о том, на сколько десятилетий боевого опыта у призрака больше, чем у Калида. Сколько сотен жертв он уже убил?
Завизжала сталь, и с плеча Калида слетел наплечник. Полковник повернулся, уклоняясь от следующего удара, который должен был разрубить его пополам. Несмотря на свой большой рост, он был довольно ловким, и притом хитрым: он попытался поразить Даниба в пятку. Как и у большинства мужчин, которые мечтают о сильных мышцах, верх у него был накачан гораздо сильнее низа. Раздался хруст; меч полковника проник так глубоко, что призрак упал на колено.
Калид обернулся вокруг своей оси; это было почти похоже на акробатический трюк. Его меч ударился о нагрудник Даниба, и сила удара была такова, что Даниб упал. Я потрясенно замер; а вокруг них по-прежнему шел бой. Щелкнули последние замки, и, встав на цыпочки, я увидел, как полковник проткнул мечом плечо призрака. Я почти слышал, как шкворчит пар, столкнувшийся с медной накладкой на стальном клинке. Калид навалился на меч всем весом, пытаясь отрезать конечность врага.
Чьи-то руки схватили меня, но я успел заметить, что Даниб потянулся и сплел пальцы на затылке Калида. Полковник пытался высвободиться, но призрак каким-то образом удержал его. Я заорал, когда меня втолкнули в обжигающий свет, который горел в башне. Последним, что я увидел, я, было лицо полковника, которое снова и снова били о рукоять его же собственного меча – до тех пор, пока оно не превратилось в жуткую пещеру из алой крови и белых костей.
Я сочувствовал его призраку, но это не помешало мне, хотя и сгорая от стыда, но все же радоваться тому, что я в башне, а он – нет.
Месть – блюдо, которое следует подавать, когда твой враг отвернулся.
С БАЛКОНА, НАХОДИВШЕГОСЯ НА безопасной высоте, вдова, хмурясь, смотрела вниз, на двор: там тело в серебристых доспехах упало на залитую кровью землю. Призрак-великан отделил себя от меча; труп перевернулся на спину, лицом к туманным небесам, и Хорикс увидела раздавленную голову полковника Калида.
Из ее глотки вырвалось рычание, которое усилилось, превратилось в рев – и в нем звучала не печаль, а гнев. В последние мгновения своей жизни Калид подвел Хорикс. За двадцать секунд он перечеркнул двадцать лет верной службы, и теперь она лишилась отменного полковника. По ее груди разлилась тупая боль.
Факелы погасили, и до ее балкона, погруженного во тьму, не долетела бы ни одна стрела, поэтому Хорикс решила еще немного на нем задержаться. Во дворе уже началась рукопашная: в ход пошли мечи и кулаки, а в некоторых случаях – когти и зубы. Перегнувшись через ограждение, Хорикс увидела своих людей, которых одного за другим втаскивали в башню. Чаша весов снова склонилась, и на этот раз не в ее пользу. Солдаты Темсы в черных доспехах продолжали прибывать. Главный подлец уже стоял в воротах, а чуть позади – Сизин, которую охранял Итейн. Хорикс вдруг поняла, что не может оторвать от них взгляд.
– Ямак! – крикнула она, выйдя в освещенный коридор, где одинокий факел сдерживал натиск теней. Из темноты, спотыкаясь, вышел потный человек. Его кольчуга, явно у кого-то одолженная, музыкально позвякивала.
– Госпожа?
– Твои кусачки.
Покопавшись под рубашкой, Ямак достал маленькие, но прочные стальные кусачки. Идеальный инструмент для того, чтобы порвать в клочья половину монеты.
– Вдова Хорикс? – спросил Ямак.
– Если Келтро не у Темсы и не у меня, значит, он сбежал. А мне это совсем не нужно – особенно сейчас, когда будущая императрица вылезла из Небесной Иглы и стоит у моих ворот! Время пришло! Ждать больше нельзя.
– Но они…
Хорикс поднесла кусачки к половине монеты, намереваясь отрезать от нее угол. Немного помедлив, она осторожно сжала ручки, глядя, как сталь впивается в мягкую медь.
С лестницы донесся жалобный вой, прорезавший лязг оружия и предсмертные крики. Хорикс вырвала монету из кусачек, а затем ткнула ими в пухлый живот Ямака. Что-то невнятно бормоча, он отошел с ее пути, а она направилась к ближайшей балюстраде. Факелы кружили под ней в темноте, словно в каком-то скверном спектакле.
– КЕЛТРО БАЗАЛЬТ! – завизжала она.
МОЯ ГОЛОВА ЗАКРУЖИЛАСЬ от боли. Я содрогнулся, когда белый огонь побежал вверх и вниз по моей руке. Где-то надо мной зазвенело мое имя. Я узнал грубые края этого голоса, его горькую сердцевину.
– Что за херня?! – заорал я, глядя вверх на лестницу, пытаясь найти вдову. Голова у меня кружилась. Я увидел между перилами черную черту. За ней, подпрыгивая, спускался какой-то толстяк.
Я прижал Острого к боку, опираясь на него, словно на костыль. Солдаты оставили меня лежать на мраморном полу. Они были слишком заняты тем, что помогали своим товарищам захлопнуть дверь перед обессилившими и ранеными, которые слишком медленно выходили из боя. Латные рукавицы и рукояти мечей бешено стучали по стали, пока засовы вставали на место и поворачивались шестерни. Когда эти жуткие барабанщики затихли, над внутренним двориком повисла зловещая тишина. Были слышны только шаги и шуршание юбок по ступенькам. Затем раздался скрежет: кто-то убрал с лестницы трупы в доспехах.
– Келтро Базальт! – повторила вдова, на этот раз – шепотом. Возможно, она представляла себе, что кто-то сейчас прижимает ухо к двери.
– Вдова Хорикс, – ответил я, заметив в ее руке половину монеты на золотой цепочке. – Мы слишком давно не виделись. Похоже, разлука оказалась для вас невыносимой, раз вы собирались прикончить меня.
Хорикс приветствовала меня резкой пощечиной. В удар медными перстнями она вложила весь свой вес, и я пошатнулся. Меня окружили солдаты; они поняли, что я, возможно, не настолько безобиден, как им казалось.
– Это за то, что ты не спешил вернуться ко мне. А это что такое? – она ткнула пальцем в меч, который я крепко держал в руке.
– Мой меч.
–
Хорикс рассмеялась и посмотрела мне прямо в глаза.
– Порабощенный призрак не вправе владеть имуществом, особенно таким красивым мечом.
Дверь вздрогнула, когда в нее врезался таран. Подождав, пока эхо от удара стихнет, я заговорил:
– Вряд ли у тебя есть время на споры.
– Заберите у него меч, – зарычала вдова.
Я почувствовал, как латные рукавицы заскользили по моим ребрам и рукам. Мне захотелось броситься на нее, выяснить, каково это – вселиться в старый кожаный мешок.
– Он нужен мне для той работы, которую ты мечтаешь мне поручить, – возразил я. – Ты так мечтаешь об этом, что готова убить меня, лишь бы я не достался Темсе и будущей императрице. Похоже, я все-таки лучший замочный мастер в Дальних Краях.
Она подошла ближе, и я увидел, как свет факелов играет среди морщин на ее лице.
– А я-то надеялась, что Темса или Баск отрежут тебе язык за наглость. Можешь оставить меч себе, но знай: за тобой будут следить.
Рукавицы остались на моих запястьях и плечах, и меня повели вслед за вдовой. Хорикс направилась не вверх, а вниз, к входу в подвал – тот самый, по которому я крался не так давно. Ужасные картины, которые я видел во дворе, быстро тускнели, их заменило волнение. Живя у Баска и Темсы, я совсем забыл про тайны Хорикс и про то, как мне хотелось их узнать. Во мне снова вспыхнул огонь любопытства. Сейчас все секреты будут раскрыты. Если бы меня не держали, я бы заплясал от радости.
–
Я одобрительно замычал, радуясь тому, что удача иногда бросает не только живым, но и мертвецам. Мимо меня пробежал солдат с полосами на доспехах и татуировкой в виде скарабея на лысой голове. Он встал перед вдовой по стойке смирно и что-то торопливо зашептал.
– Разве нам не надо забаррикадировать дверь, хозяйка?
Хорикс окинула его взглядом с ног до головы и ткнула в его нагрудник тростью, украшенной перламутром.
– Ты – замена Калида?
– Да, вдова Хорикс! Капи… полковник Омшин.
– Ну что ж, Омшин, нам просто нужно ненадолго задержать их, верно?
– Ну… да, хозяйка.
– Отлично. Тогда перестань отвлекать меня глупыми вопросами и грузи своих людей.
– Вперед! – крикнул Омшин, и его солдаты затопали вслед за ним по лестнице. Двое остались, чтобы держать меня. Ямак, сопя, пошел за вдовой.
Здесь горели десятки факелов, и их дым смешивался с пылью, которая висела в воздухе. Мы прошли через уже знакомую мне пещеру, в которой в одну кучу были свалены инструменты и мусор. Эта куча уже превратилась в гору, доходившую до потолка. Следы на полу свидетельствовали о том, что отсюда вывезли еще больше телег. Мы обошли гору и свернули за угол, где нас залил яркий зеленый свет – здесь свечение призраков смешивалось со светом факелов. Огонь горел только у входа, словно нести его дальше было запрещено.
Я не спеша осмотрел пещеру, которую Хорикс так скрывала. В яме под нами, а также на скатах и строительных лесах молча стояли и ждали сотни мертвецов. Это были землекопы, строители, архитекторы великой бездны, которую я почему-то не заметил, когда пришел сюда в первый раз. Я изогнулся в руках солдат, чтобы получше рассмотреть пещеру, но они потащили меня дальше.
За свою жизнь я видел много великих произведений архитектуры. Часть из них создали ради их размеров – Костяной мост в ущелье Урул, Небесную Иглу и даже сам Аракс. Были еще и постройки, отличавшиеся красотой – например Коралосс на Разбросанных островах. А вот Хорикс создала шедевр, воплощение изобретательности и смелости.
– Так вот что ты прятала от всего мира, – прошептал я.
Вдова бросила на меня взгляд, в котором читалось истинное наслаждение. На ее лице сияла безумная, волчья улыбка.
Машина была огромной, она заполнила пещеру целиком. В ее основании находился корпус корабля, обшитый серебристыми досками; за многочисленными смотровыми отверстиями и зазорами виднелись металлические ребра. Нос корабля ощетинился железными шипами, похожими на бороду подростка. На корпусе черной краской было написано слово «ВОЗМЕЗДИЕ». Балки, словно ноги насекомого, прочно удерживали конструкцию на помосте. К ее бокам цеплялись обмотанные кожей лопасти, прикрепленные к шестам. Мне показалось, что они очень похожи на весла. Над корпусом выпирал огромный, сшитый из нескольких кусков воздушный шар из извивающихся тканей – красной, желтой и синей. Шар тускло поблескивал. Я заметил на нем мощные швы и черные кляксы – места, где на него нанесли вар. Он был похож на раздутую шею огромной – и очень больной – жабы.
Откуда-то из дрожащих теней донеслось бульканье и шипение. Я поднял взгляд и увидел стропила, где, словно голуби, собрались призраки. Толстые шестерни наводили на мысль о том, что там какой-то механизм. Один призрак висел на веревке и ставил заплатку в том месте, где из шара вылетала тонкая струя дыма или пара. Свечение призрака освещало потолок, сделанный из досок и железных балок.
– Хорикс, что это за хрень? – спросил я, когда ко мне наконец вернулся дар речи.
Какой-то солдат крикнул, украв у меня шанс услышать ответ.
– Они обходят башню сзади!
Пожав плечами, Хорикс повела нас вверх по скату – возможно, тому же самому, под которым я прятался до того, как Калид поймал меня и посадил в саркофаг. Кто же знал, что надо мной это чудовищное сооружение?
Одну часть ската занимал строй призраков. Несколько из них выжидательно смотрели на вдову, но она их проигнорировала. Один из этих призраков был мне прекрасно знаком. Его бы я ни с кем не спутал.
– Кон, – шепнул я, проходя мимо.
Поначалу скрюченный призрак, похоже, обрадовался, увидев меня, но затем он заметил фальшивое белое перо на моей груди и опустил взгляд. Мне было нечего ему сказать, и к тому же я спешил. Прощание вышло так себе.
По скату мы поднялись к двери в корпусе огромной машины. Я с ужасом наблюдал за тем, как грубо сколоченный пол просел под весом Ямака и как увеличился зазор между ним и скатом. Я вздрогнул и отстранился от машины.
–
– Что за колдовство? – снова спросил я, на этот раз громче. Я знал, что говорю, словно тупой крестьянин – и глазею на корабль точно так же. Даже в мире, где есть порабощенные призраки и говорящие мечи, нашлось то, что меня потрясло.
– Келтро, Палата Мышления называет это словом «наука». Не знала, что ты такой пугливый, – сказала Хорикс, заходя внутрь и садясь в кресло рядом с широким иллюминатором.
Я думал, что просьба подняться на борт летучего корабля дает мне право испугаться. И все же выбора у меня не было. Я решил пойти вслед за моей монетой, и, кроме того, солдаты втолкнули меня внутрь раньше, чем я успел пожаловаться.
Машина закачалась у меня под ногами. Я разглядывал ее внутреннее убранство, похожее на каюту корабля. Повсюду были доски и перекрещенные панели. Железные ребра поддерживались с помощью тонких деревянных балок. Лестница вела куда-то наверх – туда, где, вероятно, находилась палуба. Там что-то происходило, но я не мог понять, что именно. Тьма сгущалась там, куда не долетало мое свечение.
– И что теперь? – воскликнул я, всплеснув руками.
Вместо ответа один из солдат затолкал меня в угол. Я умолк и стал ждать; остальные тем временем поднимались на борт, занимали свои места, поднимались по лестнице и топали по доскам у меня над головой. Через щели я видел, как они прислоняются к балкам и облегченно вздыхают. Я не разделял их уверенность в том, что мы в безопасности.
Внутренности корабля залил голубой свет: пятьдесят призраков поднялись на борт корабля вместе с последними солдатами. Призраки мрачно смотрели на меня, направляясь на верхнюю палубу, где были установлены весла из пальмового дерева. Я смутно узнал пару из них, но не более того. Кона нигде не было видно. Хорикс решила бросить его – как и остальных призраков, и хранилище, и даже многих солдат. Она жертвовала всем ради этой машины.
Послышались крики: кто-то требовал больше чего-то мне неизвестного – чего-то с разгоном или подъемом – и у меня возникло странное ощущение: корабль толкнул меня в пятки. Сверху донесся еще один крик; нас о чем-то предупреждали. Машина задрожала.
– Отпускай! – взвизгнула вдова, и большие шестерни над нами начали с грохотом вращаться. Тут я понял, зачем нужны все эти механизмы на крыше. Задерживать дыхание было бессмысленно, но я все равно попытался это сделать.
– ВПЕРЕД, ГРЯЗНЫЕ СОБАКИ! – заревел Темса на своих солдат, брызгая слюной.
Переступая через кирпичи, которые выбил из стены таран, Темса шел за отрядом. Эта ночь шла совсем не так, как он рассчитывал, но он твердо вознамерился все исправить. Будущая императрица следила за ним.
Трость Темсы тыкала в обломки. Его нога ныла, в бедра и спину втыкались невидимые иглы, но он шел вперед, превращая боль в ярость. Он подумал о седой голове Хорикс, о ее хмуром лице в его окровавленных руках. Возможно, он превратит ее череп в кружку – пусть она напоминает гостям о цене, которые платят его соперники.
Сады Хорикс оказались жалким клочком земли. Здесь не оказалось ни одного храброго и глупого воина, который решил занять оборону. Им противостояла только башня с маленькой, но прочной дверью.
– Несите таран! – приказал Темса.
Он встал у стены, подальше от теней между редкими пальмами и кустами, которые росли слева от него. Рядом с ним расположился Даниб. Через прореху в его нагруднике вырывался белый свет, одна его рука безвольно повисла. Огромный меч волочился за ним по земле.
В земле под ними что-то загрохотало. Темса почувствовал, как задрожали когти его искусственной ноги. Ани, видимо, тоже это ощутила и удивленно переглянулась с Темсой.
Облачко пыли поднялось над землей, разделяя сад темной линией. Песок полетел в разные стороны, словно падая в гигантских песочных часах. Земля расступалась, создавая прямоугольную яму. Несколько солдат оступились и заскользили вниз, вопя от ужаса.
– Назад, назад! – закричала Ани на остальных.
Солдаты, сбитые с толку, двигались медленно. Яма расширилась, превратилась в черную пропасть, и полдесятка людей рухнули в нее. Крики скоро смолкли, и тревога Темсы усилилась. Он развернулся, чтобы посмотреть на свиту будущей императрицы, которая ждала во дворе. Даже с большого расстояния он видел ледяной взгляд Сизин, смертоносный, словно падающая сосулька.
– Хорикс, что это за фарс?! – воскликнул Темса. – Арбалетчики, стреляйте в яму!
Несколько солдат с арбалетами в руках вышли вперед, но содрогающаяся земля мешала им встать устойчиво, и поэтому стрелы летели мимо цели. На балконах башни появились солдаты Хорикс; они начали стрелять в них из коротких луков, и вскоре наемникам Темсы пришлось броситься в укрытие.
Затем раздался оглушительный грохот, и яма обрела свои окончательные очертания, заняв почти все пространство, где раньше был сад.
Снизу донеслись крики, но они внезапно прервались. А затем появилась дуга из красной и желтой ткани; раздутая, она поднималась над землей, не издавая ни звука. Один из людей Темсы цеплялся за нее; жалобно скуля он, соскользнул и с треском упал где-то далеко внизу.
Лоскутное одеяло образовало огромный уродливый шар, который поднимался все выше. Темса, наблюдавший за ним, вывернул голову так, что у него хрустнула шея. К брюху этого шара крепилась часть маленького деревянного корабля, даже с килем и рулем. В саду воцарилась тишина; солдаты, выпучив глаза, разглядывали странную штуковину.
Как только корпус появился, Темса увидел смотровое отверстие и торчавший из него арбалет. Не тратя время на крики, он поспешно спрятался за Данибом. Выпущенная стрела воткнулась в стену, выбив из нее кусочки камня.
За ней последовали и другие стрелы. Тела убитых повалились в яму и с грохотом приземлились на дне.
– Темса, сделай что-нибудь! – взвизгнула Сизин, которая уже стояла рядом с ним, раскрыв рот от ужаса. Машина тем временем с легкостью плыла по воздуху, бросая вызов самим богам. Весла из пальмовых листьев и перьев помогали кораблю поворачивать, и он уходил все выше в туман.
Темса выругался, когда арбалетная стрела, лязгнув, отскочила от его когтей. Он толкнул Даниба в спину.
– Ты все слышал. Сделай что-нибудь! – крикнул он.
Рыкнув, Даниб поднял меч. Он сделал шаг, отклонился назад, а затем швырнул меч, словно метательный топорик. В свете фонарей стальной клинок казался почти жидким. Туман завивался в спирали на пути у меча. Из одного иллюминатора донесся испуганный крик, но он умолк, когда меч с мощным треском ушел вглубь по самую рукоять в корпус корабля, чуть ниже того места, где дерево соединялось с тканью.
Темса смотрел на то, как корабль Хорикс кренится вправо и по безумной траектории огибает чью-то башню. Темса услышал приглушенные стоны и удивленные возгласы, а также слабое шипение, похожее на змеиное. Затем кто-то крикнул: «Течь!»
Прежде чем корабль поглотила дымка, Темса увидел вспышку голубого света в темном дверном проеме. Рядом с ним стояла фигура – более низкая, более сгорбленная. Она скинула с себя капюшон; на ее лице застыла победная улыбка. Он прекрасно видел ее в холодном свечении призрака, который стоял рядом с ней. Даже с такого расстояния он заметил, что эта улыбка предназначалась не ему. Да, Келтро не сводил с него взгляда, но Хорикс смотрела на будущую императрицу, дрожавшую от ярости.
Решительно, словно хлопая дверью, летающая машина исчезла в ночи. Неловкое молчание быстро стало мрачным. Темса посмотрел на Сизин. Ее лицо побагровело. Отрывисто выпалив приказ, Сизин развернулась и направилась к выбитым воротам. Сдавленным голосом она бросила Темсе всего одно слово:
– Завтра.
Темса смотрел ей вслед, вспоминая гримасу гнева на ее лице. Он гордился тем, что превращает людей в невнятно лопочущие окровавленные куски мяса, и ему нравилось думать, что он с одного взгляда распознает страх. И сейчас Темса увидел его в глазах будущей императрицы.
Сизин выглядела так, словно увидела привидение.
СИЗИН ПРЕВРАТИЛАСЬ В УРАГАН из золота и бирюзы. Солдаты с трудом поспевали за ней по залитым кровью камням и морщились, слушая ее проклятия. Подхватив шлейф своего шелкового платья, Сизин свирепо посмотрела на зевак, собравшихся на улице, на проходимцев, которые уже тянули свежие трупы, надеясь поработить души. Кто-то заметил ее и упал ниц на влажный пескок. Другие были слишком заняты попытками повысить свой статус в обществе.
Прежде чем солдаты увели ее к бронированному экипажу, Сизин заметила в толпе алое пятно, одну из сестер из Культа Сеша, – та стояла в том же переулке, в который раньше пришла Сизин. Сестра наблюдала, ждала. За спиной у нее был отряд призраков в доспехах и плащах; от их приглушенного сияния туман стал голубым. С ними стояли и живые люди в костюмах прокторов и дознавателей. Палата Кодекса и Культ Сеша, плечом к плечу – и при этом они против нее, Сизин. Они с недоумением разглядывали пробитые, разрезанные и заляпанные кровью плащи королевских цветов, а также будущую императрицу, которая брела по улице, заваленной трупами.
Сизин посмотрела в глаза мертвой сестре. В отличие от других, которые были рядом с ней, на лице тени ничего не отображалось. Стиснув зубы, Сизин подняла голову, как и подобает монаршей особе, и мысленно пообещала сестре, что подарит ей еще одну смерть.
Пока Сизин шла к экипажу, ее золотая сандалия поскользнулась на том, что было очень похоже на внутренности. Лодыжка подвела ее, и Сизин начала падать, но холодные пальцы схватили ее за руку. Итейн помог ей встать прямо, и она немедленно отбила его руку в сторону. Ее перстень оставил белый след на его щеке.
Сизин зарычала; боль в лодыжке усилила ее гнев.
– Как ты смеешь прикасаться ко мне, тень?
Сизин посмотрела по сторонам и с вызовом обвела взглядом солдат. Она заметила, что несколько из них закрылись золотистыми щитами и, наклонив головы, усмехнулись.
– Возвращаемся в Иглу! – рявкнула Сизин.
Ее мозг разрывали изображения летающих машин и старых лиц.
Души-клинки – просуществовавший недолго феномен, совместный плод порабощающей магии никситов и кузнечного дела. Их создание было запредельно сложным делом, и те, кто заточил души в оружие, зашли слишком далеко в своем колдовстве. Безумие следовало за такими клинками неотступно, словно зловонный запах. Цена на них была слишком высока, как и риск для их владельцев, и поэтому люди старались держаться от них подальше. Сейчас о них знают только собиратели древностей и опытные фехтовальщики.
– ГОВОРЮ ТЕБЕ,
– Ты все время это повторяешь, – буркнул я, не разжимая губ. – Но пользы нам от твоих слов никакой.
Было ясно одно: наши дела плохи. Над нами шумели солдаты, пытавшиеся заделать дыры и не дать ткани порваться. «Конверт» – так они ее называли. Но она, покрашенная в красный цвет, больше напоминала мне разорвавшееся пробитое сердце, которое заливает кровью город.
Я наклонился вперед и посмотрел на город через темный дверной проем. К счастью, нас окружал туман; он не давал понять, на какой именно высоте мы находимся и скрывал улицы. Время от времени под нами проплывала черная крыша. Дома уже попадались чаще – и не только башни, угрожавшие соскрести нас с неба. Вдруг корабль повернул, подчиняясь приказу, и я увидел, как мимо проплывает острая верхушка пирамиды.
Визг Хорикс перекрыл даже испуганные вопли.
– Высота! Нам нужна высота! Разверни его!
В напряженных ситуациях уважение и этикет обычно идут на убыль. Сейчас произошло то же самое: люди, работавшие с рычагами и колесами на носу корабля, заорали на Хорикс.
– Мы стараемся!
– Нам нужно больше газа!
Может, мне тоже следует бояться? Но я знал – если я не попаду под медный каток, то высота мне не страшна, как и любому другому призраку на борту корабля. Но они гребли так, словно боялись. Я слышал, как шуршат их весла, сделанные из пальмовых листьев и перьев, заставляя корабль нырять вверх и вниз или уходить в сторону. За короткое время полета немало живых украсили палубу своей блевотиной.
Я был поражен тем, что им удается так долго держать «Возмездие» в воздухе – корабль летел уже час, а может, и больше, с тех пор, как Даниб проткнул нас, словно ледовая акула. Я был рад, что на меня не обращают внимания, и думал о том, сколько продлится это странное путешествие.
Это не помешало мне следить за вдовой так, словно я – орел, а она – кроличья нора. Свою монету я не видел, но почти чувствовал ее присутствие, то, как она манит меня. Возможно, все дело было просто в желании завладеть ею, но, как бы то ни было, я вдруг понял, что осторожно отползаю со своего места – и немедленно возвращаюсь обратно, завидев бегущих солдат. Правда, часовых тут не было. Я снова выглянул из дверного проема и подумал о том, не выпасть ли мне из корабля.
–
– Выше! – завопила Хорикс. – И разворачивайтесь! Игла позади нас!
Вот она, глубина безумия Хорикс, или ее гениальности – я пока не решил. По крайней мере, теперь мне стал ясен ее замысел. Похоже, что не только Темса и Сизин сделали своей целью императорское убежище. Хорикс тоже решила двигаться к трону, но совсем, совсем другим путем. Меня это поразило и шокировало.
Мой онемевший зад снова поднялся с сиденья. Засунув меч за пояс, я двинулся вперед, глядя куда угодно, но не на вдову, чтобы не выдать свои намерения. Натянув на голову капюшон, вдова Хорикс отвернулась от меня и уставилась в окно. Я тоже посмотрел туда и увидел раскинувшееся передо мной раннее утро – размытый холст из темного тумана и силуэтов, усыпанный желтыми и голубыми точками. Шпили торчали из тумана, словно иглы из шерстяного одеяла. Заря еще не занялась, но ее свет уже начал окрашивать ночь в серый цвет, цвет трубочного дыма.
Впереди выросла приземистая башня, в которой находился склад, и все взоры обратились к ней. Корабль снова нырнул вбок, и поднявшийся крик заглушил мои неуклюжие шаги и невольно вырвавшийся из меня вопль. Одно из весел с лязгом ударилось о шпиль.
– Еще высоты! – закричала Хорикс.
– Он не полезет вверх, тал! – ответил один из тех, кто управлял кораблем.
Я осторожно шел вперед – до тех пор, пока не завис за спиной у вдовы. Я выгнул шею, чтобы увидеть свою монету у нее на груди. Мои руки, руки вора, уже подергивались в предвкушении, пальцы потирали друг о друга. Вот она, моя половина монеты. Блеск кусочка меди, болтавшегося на цепочке, манил меня. Хорикс выкрикнула еще один приказ в тот миг, когда я потянулся к монете. Я никогда не был ловким карманником, а волнение сделало меня еще более неуклюжим, чем обычно. Корабль нырнул влево, и моя рука ударила по капюшону. Я проклял себя. Вдова повернулась – стремительно для своего возраста. Мне даже показалось, что ее шея сейчас сломается, избавив меня от хлопот.
Но нет. Меня встретил взгляд, острый, словно нож, а новый полковник отвесил мне оглушительную оплеуху. Удар заставил меня закрутиться, и я упал на пол; моя щека задрожала от белого огня, который охватил ее. Когда я поднял голову, Хорикс уже стояла надо мной. Я увидел свою монету – она уже не была в руке вдовы – и мной овладела отчаянная ярость. Я выхватил Острого, в процессе разрезав свой пояс, и нанес рубящий удар, целясь в шею Хорикс. Это было самое кровожадное действие в моей жизни, и у меня даже было время удивленно раскрыть рот, когда черное лезвие рассекло воздух.
Лезвие не рассекло ничего, кроме воздуха. По моей руке пробежала дрожь; Омшин ударил ногой по клинку чуть выше рукояти и выбил Острого у меня из рук. Следующий удар пришелся мне в лицо, и я ударился головой о дерево.
– Меня окружают предатели, – буркнула Хорикс.
Она наклонилась надо мной, тщательно следя за тем, чтобы ее юбки не коснулись моей холодной голубой кожи. Двумя пальцами она взяла меч и подняла его надо мной. Интересно, откуда у нее время заниматься такими пытками, если ее драгоценное «Возмездие» через пару секунд должно упасть? Оказалось, что времени у нее нет. Вдова просто разглядывала иероглифы на клинке.
– Этот меч я знаю, – сказала она мне, читая еле заметные символы. – Абсия. Этот меч я уже видела. Он принадлежал моему деду.
–
– Он такой же уродливый, как и прежде. Как ты его добыл, меня не касается, но мне не нравится то, что ты считаешь его своим. – Хорикс рассмеялась; такой звук мог бы издавать сыплющийся гравий. Ее взгляд упал на смазанное белое перо на моей одежде. – Даже если бы ты был свободным.
Движение было таким непринужденным, что я решил, будто она исполняет какой-то фокус. Хорикс выбросила Острого через дверной проем «Возмездия». Совершив пируэт, меч полетел по ночному небу; судя по выражению лица на его рукояти, он был так же потрясен, как и я.
– Нет!
Я бы бросился вслед за ним, если бы Омшин и еще один солдат не оттащили меня обратно в угол.
–
Крик Острого стих, когда меч исчез в тумане посреди бесконечного города. Я отчаянно вгляделся в шпили, пытаясь запомнить, где он упал.
– Нет!
– Вот, – сказала вдова и вытерла руки. – Вопрос решен. А теперь прошу меня извинить…
– Ах ты, грязная сука!
В тот миг мне было плевать на свободу; я мечтал только о том, чтобы ее покарали за жестокость. Хорикс не обратила внимания на мои проклятия, и это разозлило меня еще больше. Она снова повернулась к людям, сражавшимся с шестернями и рычагами, и, сделав глубокий вдох, снова заорала:
– Клянусь мертвыми богами! Сажайте его!
– Вы же сказали «еще высоты»! – хором отозвались они.
– Сажайте его, я сказала! Если он не хочет летать, притормозите его и опустите вон там!
Руки в стальных доспехах и дрожащее голубое сияние мешали мне разглядеть, куда она указывает, но я надеялся, что цель острая и смертельно опасная. Например, фабрика по изготовлению копий или склад сталагмитов. Мне хотелось любой ценой проучить вдову, увидеть, как что-то разорвет ее ухмыляющееся лицо. Я удивился тому, какая ярость бурлит в моих парах.
Каждый из нас носит маску. Это маска приличий и цивилизованности, и мы надеваем ее поверх звериных шкур, которые мы носили в течение многих тысяч лет, задолго до того, как появились башни и мостовые. Даже в таком городе, как Аракс, такие маски носят все. Некоторые маски толще других, и сорвать их может только какая-то мощная сила – что-нибудь вроде ножа, приставленного к горлу любимого человека. Другие истлевают гораздо быстрее, и становится ясно, что под ними скрыт зверь. Иногда маски исчезают каждый раз, когда наступает ночь.
Я думал, что в моей маске уже появились дыры, но теперь я понял, что от нее остались одни ошметки. Я оскалился, и моя грудь раздулась. Я посмотрел на свои кулаки, прижатые к броне, и увидел, что мое свечение потемнело.
Хотя другие на борту корабля кусали губы и, несомненно, пытались не наложить в штаны, я внимательно следил за тем, как мы спускаемся. Я смотрел на то, как «Возмездие» падает на землю, и молился о том, чтобы все вокруг меня погибли. Я найду свою половину монеты среди трупов.
НИЛИТ ОБНАРУЖИЛА, ЧТО за время ее отсутствия искусство беседы умерло. Даже бандиты Кроны, которые тащили ее, словно кусок мяса, шутили и подсмеивались друг над другом. По крайней мере, они могли поддержать разговор.
А эта дознаватель говорила не больше, чем каменная стена.
Нилит понимала, зачем нужно молчать. Пока они пробирались по ночным улицам, она слышала слишком много криков и воплей. Жители Просторов прекрасно знали, что эта ночь идеально подходит для душекрадов.
Как обычно, бродить по наполненным туманом мутным улицам осмеливались только призраки, глупцы и маленький отряд, частью которого была Нилит. Он выглядел роскошной жертвой для душекрадов, да и для всех прочих воров, если уж на то пошло. Фаразар – связанный, с кляпом во рту – был перекинут через Аноиша рядом со своим телом. За ним приглядывал Безел, спрятавшийся под попонами. Нилит и Хелес шли впереди, проверяя прочность земли и прислушиваясь.
Много часов они шли так – молча, настороженно. Прямые линии стали для них чем-то чужеродным: источники шума или ярко освещенные места они обходили стороной. Не раз им приходилось нырять в улочку или переулок, чтобы пропустить какого-то беднягу, за которым гнались разбойники. Они даже избегали призраков: Хелес знала, что они часто выслеживают жертв для душекрадов. Именно об этом она предупредила Нилит сразу после того, как отбила ее у Джоби.
Нилит отстала на пару шагов, чтобы провести рукой по морде Аноиша. Конь, выросший в пустыне, не любил городские улицы и ночные звуки; она видела, как напряжены его мышцы, чувствовала, как он устал. Она ни в чем не могла его упрекнуть, ведь их бегство, казалось, растянулось уже на несколько лет. Тело Нилит требовало отдыха, и сейчас она была готова спать даже в канаве. Кроме того, она мерзла, и все ее тело ныло, словно ее кровь смешалась с морской водой.
Убедившись в том, что Хелес не смотрит на нее, Нилит отвела в сторону край плаща, чтобы взглянуть на свою руку. Холодное свечение выбивалось из-под ветхих обмоток и уже доходило до локтя. Онемение распространилось даже дальше, и от этого в ее плече что-то покалывало. В груди Нилит вспыхнула боль. Нилит осторожно надавила на руку и обнаружила, что палец уходит глубоко; мышцы и кости не дали бы ему погрузиться так сильно. Она почувствовала холод и отдернула руку, а с ней и плащ. На улицу упала линия голубого света.
Хелес застыла, бешено обводя взглядом улицу, и подняла свою дубинку – ржавый кусок железа, который раньше был частью ворот.
– Что это было?
– Ничего, – хрипло ответила Нилит. К счастью для нее, Фаразар высунул свою голову из-под тряпок, и дознаватель с упреком посмотрела на него.
– Лучше спрячьтесь, ваше величество, – сказала она.
Фаразар пробормотал какую-то непристойность и раздраженно накрылся мешком.
Удовлетворившись этим, Хелес двинулась вперед, невесело глядя по сторонам. Они уже довольно давно не слышали воплей – похоже, даже местные убийцы уже пошли спать. Нилит снова посмотрела на синяки под глазами дознавателя. Она уже несколько часов хотела задать ей вопрос, и теперь он выплыл на поверхность.
– Что с тобой произошло? Как ты оказалась здесь? На тебе нет формы, и ты явно ранена.
– Долго рассказывать, императрица.
– Нилит.
– Что?
– Зови меня Нилит. Это же мое имя, в конце концов.
Хелес нахмурилась.
– Все равно долго рассказывать.
– Время у нас есть. Если хочешь, дознаватель, я могу отдать тебе императорский приказ. – Нилит было странно произносить такие слова и видеть, как они ломают волю человека. Она уже давно не вела себя как императрица, и у этой роли теперь был гораздо более горький вкус, чем раньше.
Хелес еще сильнее нахмурилась, но чувство долга в ней победило.
– Я расследовала убийства торов и тал.
– Какие убийства?
– Вас давно не было, ваше величество, и за время вашего отсутствия несколько граждан сильно осмелели. Будущая императрица предприняла кое-какие шаги, но торы и тал продолжали умирать. Мерлек, Аскеу, Йира, Кан, Урма, Баск. За последние дни число жертв, скорее всего, увеличилось.
Пара из этих имен показались Нилит знакомыми.
– И на что похожи «шаги», которые предприняла моя дочь?
– Ну… Чтобы помочь камерарию Ребену, она привезла с Разбросанных островов солдат-призраков и расставила их на улицах. И, в общем, это все – если не считать того, что она наслаждалась вашим отсутствием.
«И выпускала императорские указы», – подумала Нилит.
– Солдат забрали с моих фронтов?
Песок залили лучи голубого света: Фаразар снова поднял голову.
– Спрячься, болван, – сказала Нилит и потянулась, чтобы врезать ему.
– Простите за дерзость, императрица, но особой любви между вами не видно.
– Нилит. И ты не ответила на мой вопрос.
Хелес сжала в трубочку разбитые губы.
– Я здесь потому, что тал Хорикс решила отправить меня сюда. Я осматривала ее владения. Интерес к ним возник у меня… внезапно. Я предположила, что она связана с душекрадом по имени Боран Темса, с человеком, который, по-моему, стоит за этими убийствами. Но я обнаружила, что она прячет что-то под башней. Она что-то строила, но меня поймали раньше, чем я выяснила – что именно.
– И это сделала тал Хорикс? – спросила Нилит, указывая на синяки на лице Хелес.
– Хорикс отдала приказ. И проктора тоже убила она – проктора Джимма, хорошего юношу родом отсюда, из Просторов. Но она сглупила – оставила меня в живых, и я предам ее в руки правосудия.
Ее голос был холодным и острым, словно кремниевый нож.
– Это больше похоже на месть, – заметила Нилит.
Хелес пожала плечами.
– Месть и правосудие не так уж отличаются друг от друга. В конце концов, кто-то все равно должен платить по счетам.
С этим Нилит спорить не могла, и, более того, она, в общем, была согласна. Она подавила дрожь, проклиная холодную боль в своей руке.
– Тал Хорикс. Боран Темса. Этих людей я не знаю.
– У меня такое чувство, что скоро вы их узнаете.
– И они все еще верят, что император в своем убежище?
– До того как меня утащили в Просторы, еще верили.
Нилит почувствовала, что груз на ее плечах стал легче – но не настолько, как ей хотелось бы. Яд слазергаста наполнил ее тупой болью и усталостью, которой она не ощущала с тех пор, как сбежала от Кроны.
– Как именно вы вытащили его императорское величество из его убежища? – спросила Хелес, похоже, совершенно не стыдясь своей смелости.
Их разговор прервал крик, и они обе замерли. В ответ послышался еще один крик, на этот раз – ближе, и Хелес кивнула в сторону переулка. Нилит потянула за ними коня. Безел проснулся, зевнул, и она поймала его затуманенный взгляд. Сокол выглядел истощенным. Смерть широко распахнула свои двери перед ним, но он уже выздоравливал, как и обещал.
Двери домов в переулке были окованы железом, а окна – заколочены. Кое-кто здесь до сих пор занимался пустынной магией; венки из пальмовых листьев и символы, нарисованные на песке, защищали от зла, от которого не помогали замки и засовы. Ни одно окно здесь не светилось.
– Здесь, на Просторах, всегда было так? – прошептала Нилит, и Хелес снова пожала плечами.
– А вы рассчитывали увидеть что-то получше? Если честно, то здесь и так было плохо, а с тех пор как ваш муж заперся в убежище и забыл про город, все стало только хуже. Такие люди, как Темса, процветают не за счет добрых дел.
Нилит подавила улыбку. Недели, месяцы она скиталась по пустыне, и причины, заставившие ее отправиться в путь, она повторяла почти на каждом шагу. Сомнения преследовали ее не хуже, чем любые разбойники. Она была вынуждена молчать, а когда идея сидит только в одной голове, она не более прочна, чем пары призрака. Но сейчас, когда ее прошептал другой человек, она обрела плоть и кровь. Месть была сладким и крепким напитком.
Нилит показалось, что услышала шелест – еле слышный, приглушенный упрямым туманом. Она уже собиралась высунуть голову из-за угла, как вдруг на перекресток выпорхнула черная фигура. Не говоря ни слова, Хелес и Нилит прижались к стенам роскошной с виду булочной. Даже Аноиш отступил в темноту, подталкивая задом оранжевые ставни.
– Что там еще? – буркнула Нилит.
Хрустнув костяшками, Хелес сжала кулаки.
– Беда, вот что. Если нам повезет, они не…
Свист, острый и обличающий, рассек воздух. С соседних улиц ему ответили. Из-за угла высунулась голова; во тьме можно было разглядеть только растрепанные волосы.
За головой последовали плечи, а затем тощее тело юноши, почти мальчика. Судя по его силуэту, на боку у него висел кинжал. Юноша шел прямо на них – бесстрашно, не останавливаясь. Другой человек снова крикнул откуда-то сверху – на этот раз ближе, чем раньше. Странный шелест приближался, усиливался. Даже в этот миг, настолько напряженный и наполненный быстрыми ударами сердца, Нилит посмотрела вверх. Высоко в небе подозрительно кружился туман, но она не обнаружила ничего, связанного с этим звуком. Нилит могла поклясться, что она слышит хриплые голоса, которые о чем-то отчаянно спорили.
Сжав кулаки, Хелес захромала вперед, навстречу юноше. Он поднял пальцы ко рту, чтобы еще раз свистнуть и подозвать своих товарищей-душекрадов. Дознаватель ускорила шаг. Послышался свист – но он сорвался не с губ юноши и к тому же закончился громким хрустом.
Что-то черно-серебристое вылетело из темного тумана. Оно ударило юношу по косматому затылку и повалило на песок с такой скоростью, что наверняка сломало бы ему шею – если бы она уже не наполнилась сталью. Из его шеи торчал темный клинок, пригвоздивший его к земле. Голова юноши, с высунутым языком и скошенными глазами, была зажата между крестовиной и песком.
Удар Хелес не попал в цель; она оступилась и плюхнулась на землю. Нилит была настолько потрясена, что не могла даже пошевелиться. Ее взгляд бегал от истекавшего кровью трупа к небу; она слышала, как шелест и споры стихают, двигаясь куда-то на юг.
– Нам охрененно повезло, – прохрипела Хелес, явно пряча еще какие-то раны под тряпьем.
Нилит не посмела ответить, боясь, что слова отнимут у нее удачу, которую подарила ей пустыня. Она вспомнила бельдам и тот визит, который она так легко приняла за сон.
Дознаватель вытащила меч из головы юноши и быстро засунула под одежду.
– У аркийцев есть поговорка…
– Все, что падает с неба в пустыне – это дар. Ты забываешь, что я долго жила в империи.
Хелес хмыкнула и метнулась в тень, словно скарабей.
– Сюда.
Нилит присоединилась к ней, и вместе с конем и его жалкой поклажей они продолжили петлять по улицам, уходя подальше от воплей и свиста, которые звучали у них за спиной, словно уродливые птичьи песни. По крайней мере, они оставили душекрадам труп, который должен был отвлечь их внимание. Нилит и Хелес шли молча, торопливо, и сердца едва не выпрыгивали у них из груди.
– Вам нужно отдохнуть, ваше величество, – сказала Хелес, когда они отдышались настолько, что снова смогли говорить.
Хелес сбросила скорость настолько, что уже не шла, а ковыляла, и давно поглядывала на Нилит.
– Говори за себя. Мы обе сейчас не в лучшей форме.
– Ну ладно, мне нужно отдохнуть. Да и вы спокойно можете потратить час-другой. Перед рассветом хреновые душекрады становятся особенно отчаянными. Нам нужно где-то спрятаться.
Нилит поняла, что пытается сделать дознаватель. Хелес призналась, что ей нужно посидеть, чтобы Нилит могла не потерять лицо. Но Нилит двигал не стыд, а необходимость идти дальше.
– Вы наверняка пережили многое. Будет жаль, если после всего, что с вами произошло, вы просто умрете здесь, на Просторах, и вас продадут в рабство, словно обычную служанку.
Нилит прищурилась. Хелес была умна – и даже умела манипулировать людьми – но в данном случае она оказалась права. Неодобрительно поцокав языком, Нилит сдалась и позволила дознавателю разведать место, где можно укрыться.
Найти его удалось быстро: Хелес привела их к выбитой двери крошечного брошенного дома. Здание, словно ребенок за мать, цеплялось за основание высокого склада. Его стены из глинобитных кирпичей потрескались от жаркого солнца, а его дверью служил украденный стол, вставленный в дверной проем. Похоже, вместо хозяев здесь давно ночевали какие-то бедняги.
При виде лежащей у входа отрезанной головы Нилит стало дурно. Глаза мертвой головы раздулись, словно изюмины, которые слишком долго вымачивали в молоке. Убитый, судя по всему, был чужаком-северянином: его кожа была светлой, словно фарфор, несмотря на то, что уже начала гнить.
В доме, а точнее, в лачуге не было ничего, кроме еле слышного запаха смерти. Ковер хрустел от засохшей крови, матрасы превратились в ленты ткани и горы соломы, но на полу лежали два целых табурета. Хелес поставила их, а Нилит тем временем попыталась завести в дом Аноиша. Коню, похоже, не меньше, чем ей, хотелось убраться с адских улиц. К этому моменту Хелес уже забросала кровь песком и нашла место, где можно лечь. Конь все равно ворчал и скрежетал зубами, почуяв новые запахи. Похоже, что тело Фаразара, все еще привязанное к его спине, наконец-то усохло и перестало вонять. Безел поднял голову, когда Нилит взяла его на руки, а затем положила поудобнее. Фаразар помахал руками, с надеждой глядя на Хелес, но она его не развязала.
– Что за игры, женщина? Одной из вас мне хватило с лихвой.
– Он такой обаятельный, да? – спросила Нилит и повернулась к Фаразару. – Это тебе за то, что пытался сбежать. Я больше тебе не доверяю. Да и никогда не доверяла. А теперь, пожалуйста, стань хорошей молчаливой свечкой. Или мне тебя накрыть?
– Развяжи меня, грязная шлюха!
Нилит накрыла его мешком. Он забился, но потом Нилит взяла у Хелес меч, упавший с неба, и ударила призрака по голове, развернув лезвие плашмя. Меч издал музыкальный звон. Фаразар яростно ее обругал, но потом затих.
– Хороший призрак. – Нилит стянула мешок с его головы, чтобы в комнате было светлее.
Императрица поднесла к Фаразару меч. В его скудном, дрожащем свечении она заметила, что по черному лезвию бегут медные прожилки. Меч оказался богато украшенным, с прямым и жутко острым клинком. Нилит решила проверить его, и на подушечке ее пальца сразу появилась алая капля крови.
– Мертвые боги! Какой же он острый. – Нилит посмотрела на серебряную рукоять, на нити, скрученные, словно корни дерева, на черный камень навершия, с которого, плотно сжав губы, на нее мрачно смотрело чье-то лицо.
– Осмелюсь напомнить, ваше величество, – сказала Хелес, – что вы не ответили на мой вопрос. Как вы вытащили его из убежища?
Фаразар зарычал.
– Она и не вытащила, дознаватель Хелес. Я сам оттуда выбрался! Помни свое место, никчемная тля! Я прикажу камерарию Ре…
Клинок запел, разрезая воздух, и остановился у щеки Фаразара. Его пары негромко зашипели.
– Муж, пожалуйста, дай мне повод. Я мечтаю перекроить твое лицо, – холодным тоном предупредила Нилит.
Призрак буркнул что-то про женщин и мечи, но затем умолк. Несмотря на этот всплеск бунтарства, он все еще оставался трусом. Нилит отошла в противоположную часть лачуги, позволив Аноишу лечь и придавить ноги Фаразара. Призрака это отвлекло настолько, что он не стал вмешиваться в разговор.
Нилит села на второй табурет, нашла такое положение, в котором она не чувствовала боль, и провела пальцами по засыпанным песком и слипшимся от грязи волосам.
– Я ненавижу признавать его правоту, но это действительно так, – со вздохом сказала она. – Он сам это провернул – обманул весь город, Небесный Двор и даже свою жену и дочь. Фаразар убедил нас всех в том, что он сидит в своем убежище, а он тем временем наслаждался всем, чем славится Белиш, и особенно его дочерьми. Я поняла это лишь спустя много лет. Передавать его приказы – отвратительная работа. Со временем они стали странными, он отказывался говорить со мной через дверь и вообще перестал появляться. Он нас игнорировал, и за это все винили меня, и особенно в этом преуспела Сизин. Когда у меня появились первые подозрения, я уже не могла от них отделаться и поэтому начала его выслеживать. На расспросы я потратила год, действовала очень тихо, но когда узнала, где он, то сразу покинула город. В путь я отправилась почти три месяца назад и с тех пор не останавливалась.
– Двор и Палата Кодекса думали, что вы убежали на восток – в Красс, к вашему отцу.
Нилит кивнула.
– Именно в этом я их убедила, а сама отправилась на юг. С тех пор я не раз пожалела о том, что не отправилась на восток, о том, что я не увидела своего седого отца, сидящего у камина. Но я понимаю, что тот, другой мир скоро рухнет. Зло Аракса распространится и в других землях.
Хелес задумчиво задвигала челюстью.
– Отсюда в Белиш и обратно. Опасный путь.
– Ты даже не представляешь.
– И сколько времени уже прошло?
Похоже, отвертеться от этого вопроса ей не удастся: он, словно туча, преследовал ее с тех пор, как она перерезала горло Фаразару, и эта туча с каждым днем становилась все темнее и опаснее.
Хелес откашлялась.
– Сложно сосчитать?
– Вовсе нет. – Каждый день твердо засел в памяти Нилит и оставил о себе яркое воспоминание. Она запомнила даже те дни, которые провела в умопомрачении. – Тридцать пять дней.
Хелес попыталась присвистнуть, но шатающийся зуб помешал ей это сделать.
– Осталось пять.
Призрак в углу злобно зарычал.
Хелес казалась более напряженной, чем раньше, и Нилит обнаружила, что та отводит от нее взгляд. Нилит начала вспоминать свои слова, думать о том, что она сказала. Но уверенность в себе, а может, усталость позволила дознавателю усомниться в словах императрицы. Возможно, убийство сломало барьеры уважения.
– Это и есть ваше великое дело? – спросила Хелес.
– Что?
Вопрос Хелес был отражением мыслей Нилит, и это сбило ее с толку.
– Захватить трон? Стать первой императрицей за… сколько их там… за три поколения? Создать новую династию? – Хелес посмотрела в глаза Нилит, и в ее взгляде читалось обвинение. – Я сказала, что долг заставляет меня выступить на вашей стороне, – яростно прошептала она. – Ну так вот, я солгала. Мой долг – спасти город. Когда вы спорили с призраком в клетке, вы сказали то, что в этой империи еще никогда не слышали: «Когда я выберусь из клетки, я покажу тебе, что такое – править, а не просто быть монархом». За двенадцать лет, когда я сражалась за правосудие на улицах этого проклятого города, я ни разу не подумала о том, что кто-то из королевской семьи когда-нибудь произнесет эти слова. Я работала ради правосудия, пытала и убивала ради него, и по ночам я даже молилась о нем. Я почти отчаялась и собиралась в последний раз свершить правосудие своими руками, как вдруг мимо проехала ваша клетка. Ну так вот, ваше величество, вы вышли из этой клетки, но, похоже, вы совсем не тот правитель, которого я хочу видеть на троне.
Нилит приосанилась; в ее жилах вспыхнула королевская кровь. «Ты забываешься», – хотела она сказать, но это было слишком похоже на речи Фаразара, поэтому она прикусила язык.
– Ты не знаешь, ты не можешь знать, что я собираюсь сделать, дознаватель Хелес, – ответила она, пытаясь смягчить свой королевский тон. – В противном случае ты не усомнилась бы в моих словах, в словах твоей императрицы.
– Так что тогда? Зачем было нужно все это вранье? К чему вся эта борьба и тяготы?
– Да, Нилит, зачем? – вставил Фаразар. – Давай, скажи нам. Самое время, мать его.
– Хелес, ты должна мне поверить.
– В этом все дело – я никому не верю. За годы, которые я провела в Палате Кодекса, я поняла одно: люди непостоянны. Люди врут. Люди алчны. Люди меняют свои решения.
– А почему я должна тебе верить?
– Меч у вас, императрица, – холодно заметила Хелес. – Считайте, что вам повезло, ведь я не люблю, когда кто-то сомневается в моей искренности.
Возможно, сыграл свою роль гнев, который наполнил ее сердце. Возможно, дело было в том, что Нилит слишком долго хранила свою тайну, никому не доверяя, а сейчас эта тайна угрожала взорваться, словно бочка с бродящим напитком. Нилит устала нести ее в одиночку. Возможно, дело было в том, что Нилит хотела услышать, безумна ли ее идея. Все подобные идеи обладали таким недостатком.
– Я собираюсь отпустить их, – дрогнувшим голосом сказала Нилит.
Молчание ее ни в малейшей степени не успокаивало.
Первый вопрос задала Хелес. Фаразар был слишком занят тем, что презрительно выпячивал губу.
– Отпустишь их? Кого?
– Порабощенных мертвецов. Призраков. Теней. – Нилит почувствовала, как меч дернулся в ее руках. Его металл стал холоднее.
– Каких? – зарычал император.
В его глазах вспыхнул безумный белый огонь. Не будь Фаразар мертв, сейчас он бы начал брызгать слюной. Его пальцы прочертили борозды в песке.
Подавив в себе желание осесть на землю, Нилит встала и посмотрела сверху вниз на его жалкое проявление ярости.
– Всех, – ответила она. – Всех до единого.
– Ты шутишь!
– Фаразар, ты думал, что все это из-за тебя и твоих монет. Ты слишком, слишком высокого о себе мнения. Это ради Аракса, ради Красса, ради Дальних Краев.
– Я… – Хелес запнулась. – Как…
Она заморгала, задумавшись; ее глаза затуманились.
Нилит выпрямилась.
– Только так можно исцелить город. Запретить порабощение. Восстановить равновесие. Полностью перевернуть все, и на меньшее не соглашаться.
– Ты спятила! Ты дура! С этим никто не согласится! – Фаразар то ли смеялся, то ли был готов лопнуть от возмущения. – Тысячу лет мы порабощали мертвецов, а ты думаешь, что сможешь просто сесть на трон и все изменить? Ха! Тебя уничтожат!
– Пусть попробуют, – ответила Нилит. Кровь забурлила в ее жилах. В последний раз это было в ту ночь, когда Нилит вырвалась из Небесной Иглы и направилась на юг, в Белиш. – Пусть пробуют сколько хотят, но тогда они узнают, из какого теста сделана императрица-красс.
Возникла неловкая пауза, когда Хелес тоже с трудом поднялась на ноги. Рука Нилит легла на рукоять меча, но Хелес просто поклонилась – так низко, как только могла.
– Наконец-то, – сказала Хелес. – Впервые в этом городе я услышала разумные речи.
Нилит поклонилась в ответ, и их взгляды встретились.
Фаразар взорвался от ярости.
– Тебя убьют! Что за шу…
Гора тряпок опустилась на него, подавляя дальнейшие споры. Прежде чем пойти спать, Хелес и Нилит переглянулись.
– Пять дней? – спросила дознаватель.
Нилит мрачно кивнула.
– Пять дней.
ГОРОД РАЗБУДИЛО ЗОЛОТОЕ, наполненное росой утро. Туман начал рассеиваться, и лучи зари рьяно потянулись к улицам, заставляя людей открывать ставни. Преследователь Джоби смотрел на то, как ночные тени отступают от носка его черного сапога и как их сменяет желтый солнечный свет. Тепло ничуть не улучшило его настроение. На его израненном лице застыла мрачная гримаса. Ночью он засунул ладони под мышки, чтобы случайно не забыть о боли и не почесаться снова. А сейчас он принялся ковырять шрамы и вычищать засохшую кровь из-под ногтей.
Птицы изуродовали его лицо. Его левый глаз был разодран на две части и ослеп. Одно ухо порвано в клочья. По лицу и шее тянулись следы от когтей. На обоих предплечьях были толстые повязки. На его плече сидела целая гора бинтов, похожая на белую черепаху.
Клетка, стоявшая рядом с ним, снова задребезжала, и к нему в облаке пара полетело шипение. Джоби повезло: в ходе боя слазергаст лишь оцарапал его, но не укусил. Животное все еще мечтало полакомиться своей последней жертвой – должницей из пустыни.
– Скоро, – буркнул Джоби. – Не бойся.
Как только он это сказал, у него за спиной завизжала дверь. Преследователь не шевельнулся, а подождал, пока женщина встанет у него за спиной.
– Директоры дадут тебе еще один шанс, – ровным тоном сказала куратор. Когда ведешь дела, в эмоциях нет необходимости.
– Так и должно быть. Ты знаешь мой послужной список. Я никогда не терял плату, не потеряю и на сей раз. Второй раз я их не разочарую.
Куратор зацокала языком.
– Да уж надеюсь. Ты знаешь правила, преследователь Джоби: первая ошибка не стоит ничего. За остальные придется платить.
Джоби кивнул, мечтая провести ногтями по своему лицу.
– Возникли обстоятельства, над которыми я был не властен.
– Хм… Похоже на то. Птицы, да? Очень странно.
Он медленно повернул голову к ней, и, после долгой паузы, она наконец посмотрела на кровавое месиво из ран и царапин. Она подняла брови. Джоби знал, что сочувствия от нее ждать не стоит.
– Действительно, птицы. Целая дюжина, – ответил он. – И еще какая-то нищенка.
Неодобрительный огонь во взгляде куратора не погас.
– Джоби, я видела преследователей, которые приносили плату даже после того, как их конечности превратились в окровавленные обрубки. Если ты надеешься на повышение, иди и измени мнение директоров о себе. Да и мое мнение тоже, если уж на то пошло.
Поцокав языком на прощание, она зашла внутрь. Джоби остался наедине со своим слазергастом и усиливающейся утренней жарой. Он посмотрел, как животное раскачивается взад-вперед; его морда была обращена на север. Оно улыбалось: оно почуяло запах жертвы. Джоби показалось, что из свернутых колец слазергаста доносится бурчание.
Небо – просто еще один океан, и оно зовет нас, моряков, к себе.
ПОЛЕТЫ – ЗАНЯТИЕ НЕ для существ, которые рождены бескрылыми. Тот, кто посмел взмыть в небо, бросая вызов законам природы и мертвых богов, неизбежно должен рухнуть на землю.
Так мы и сделали.
«Возмездие» с жутким хрустом зацепило крышу невысокой башни. Корабль выгнулся, и половина его пассажиров попадала на пол. Я почувствовал, что корпус разрывается на куски. Выглянув из смотрового отверстия, я увидел, что за нами тянется след из вращающихся коричневато-желтых камней и кусков обшивки. Земля под нами из кирпичных стен превратилась в чистый песок. Город остался позади, и теперь пустыня поднималась навстречу кораблю, чтобы покарать нас за дерзость вдовы Хорикс.
Хотя я уже был мертв, но, наблюдая за тем, как сокращается расстояние между землей и летучей машиной, я ощутил странный ужас. Песок превратился в размытое масляно-желтое пятно. Он поднялся и внезапно упал, снова зацепив расколотый корпус, когда мы прошли над дюной.
Когда появилась следующая волна песка, раздался мощный грохот: мы снова ударились о землю. Через трещины в корпусе полетел песок. Окно в носовой части корабля превратилось в тучу песка. Люди, работавшие с шестернями и рычагами, врезались в него. Один оставил кровавую полосу и паутину трещин на стекле, прежде чем упал на органы управления. Солдаты, окружавшие Хорикс, попытались утащить его прочь, пока мы не врезались еще раз, но они действовали слишком медленно – а может, «Возмездие» летело слишком быстро. Я так и не понял.
Перед нами поднялась смятая вершина следующей дюны. Она прервала наше падение и, судя по тряске, разломила корабль пополам. Хруст дерева и гвоздей сопровождали крики и вопли. Меня выбросило из кресла, и я полетел; мои пары тянулись за мной. Встретив порыв песка и ветра, который ворвался через окно, я врезался в переборку. Боли я не чувствовал, только был окончательно сбит с толку.
Корабль заскользил по склону дюны, словно один из мальчишек с Разбросанных островов, которые катаются по волнам на досках. Я покатился по палубе; тела падали вместе со мной. Мой страх усилился, когда корабль накренился и почти покатился по конверту, похожему на воздушный шар. Молчание тех, кто окружал меня, подтвердило мои страхи.
В этот миг ужаса время, казалось, замедлилось, и я чувствовал скольжение каждой песчинки под нами. Корабль опасно накренился, но, к счастью, у основания дюны вернулся в исходное положение.
Все выдохнули. Несколько солдат обмякли, стукнувшись шлемами о доски обшивки. Призраки начали выбираться из-под сломанных весел и стонущих живых.
– Все на выход! – крикнул чей-то приглушенный голос, кажется, нового полковника.
Когда люди встали на ноги, его вскоре обнаружили под расколотыми панелями; у него был разбит нос, а по щеке тянулась кровавая полоса.
Хорикс, похоже, привязала себя к креслу какими-то ремнями. Солдаты цеплялись за ручки у его основания или друг за друга. Они сильно побледнели – даже по меркам аркийцев. Судя по тому, как Хорикс потирала шею под капюшоном, нельзя было сказать, что она совсем не пострадала при падении. Я понял, что разочарован. В ходе крушения мои охранники прекратили меня охранять; более того, один из них лежал у лестницы, и его шея была вывернута под странным углом. Я подумал о том, успею ли я взять одно из брошенных копий и все-таки добыть свою половину монеты. Но оказалось, что времени на это у меня нет: Хорикс быстро встала и захромала к выходу. Я двинулся за ней, следя за ней так, словно она – оставленный без присмотра сундук с золотом.
Над Арком все еще поднималась заря. Над некоторыми башнями все еще висели нимбы из тумана, но в основном он уже растворился, столкнувшись с утренним теплом. На востоке уже появилось солнце, похожее на покрытую пылью розу, но в других сторонах света еще господствовала ночь. Я уже чувствовал приближение жары.
Ветерок робко пошевелил песок рядом со мной, добавив новую рябь на песке – словно на морском берегу во время отлива. Я рассеянно посмотрел на следы, которые расходились в разные стороны от «Возмездия» – и понял, что не могу оторвать взгляд от горизонтов. Пустыня казалась бесконечным ковром из дюн и выжженной земли, который на юге заканчивался размытыми темными горами. Никогда еще я не чувствовал себя таким крошечным посреди природы. «Пустошь» – вот эпитет, который приходил на ум без всяких усилий. В Крассе всегда находилось какое-то препятствие – заснеженная гора, ущелье, степь или лес. Но здесь на много миль вокруг не было ничего, кроме волн песка, и они тянулись так долго, что даже составители карт не смогли бы точно рассчитать расстояние.
Я мгновенно возненавидел эту сраную дыру.
Аракс занимал весь север, а также больше половины востока и запада. На фоне синего утреннего неба здания казались черным горным хребтом с рассыпанными по нему огнями. Только тогда я понял: Аракс не зря называют самым крупным городом Дальних Краев, а может, и всего мира. Данное утверждение просто невозможно было оспорить, даже если бы я нашел в себе силы это делать. Я видел его размеры, когда приближался к нему по Беспокойному морю, но не мог оценить его глубину, его океан глинобитных стен, который протянулся от Просторов до самого центра. И над всем этим возвышалась Небесная Игла – каменный шип высотой в несколько миль, царапающий небеса.
– Келтро! – хрипло крикнул кто-то.
Вдова Хорикс вспомнила про меня.
Солдаты подбежали ко мне и схватили, не давая уйти прочь, в дюны. Мысль о побеге действительно пришла мне в голову, но я заподозрил, что вечные бесцельные скитания по бесконечной пустыне заставят меня еще больше почувствовать себя призраком.
Вдова встретила меня, уткнув руки в боки; рядом с ней стояли солдаты. На губах виднелись пятна крови, словно она прикусила их во время падения. Ее морщины на лице слегка подрагивали: она едва сдерживала ярость.
– В чем дело? – грубо спросил я.
Хорикс снова влепила мне оплеуху; перстни оставили белые полосы на моей щеке. Я стиснул зубы и стал ждать, когда стихнет боль.
– О побеге можешь сразу забыть. Сегодня я и так потеряла много ценного.
Она похлопала по моей монете, которая все еще висела на ее шее. Я не сводил с монеты глаз.
– В пустыне для меня свободы нет.
– Молодец, хороший призрак.
Но я не закончил. Я был уверен, что теперь знаю планы Хорикс, однако в них чего-то не хватало – причины, наверное. Свой план она, должно быть, разрабатывала много лет – а может, десятилетий. Терпеливость такого калибра всегда подпитывают не алчность и не любовь к интригам, а другие, более глубинные чувства – боль, печаль или гнев. И мне хотелось от самой вдовы узнать, что ею движет.
– Но я хочу кое-что выяснить, – добавил я.
Хорикс задвигала челюстью; старые зубы заскрежетали.
– Если хочешь, чтобы я на тебя работал, то я заслужил право узнать, что ты задумала делать со мной – и почему, – с улыбкой пояснил я.
– Мертвецы не имеют никаких прав. Я дала тебе бумагу, в которой обещаю тебе свободу.
– Мы оба знаем, что она ничего не стоит. Это просто пустые слова, способ отвлечь мое внимание.
Не говоря уже о том, что бумага осталась в башне, вместе с остальным имуществом, которое Хорикс бросила.
Она понимающе улыбнулась.
– Ты просто имущество и будешь делать то, что я скажу.
– Только если ты ответишь на мои вопросы. В противном случае сломай мою монету, и покончим с этим.
Это был смелый блеф, но я предполагал, что сейчас, когда ее драгоценная машина вонзилась носом в песок, а убитый Калид все еще лежит на ее дворе, имеет значение только моя ценность. И поскольку она бросила Острого за борт «Возмездия», я решил, что с любезностями покончено. Оглянувшись на город, я задумался о том, как вообще я буду искать этот меч.
Хорикс взяла мою монету; солдаты ухватили меня покрепче, и я невольно вздрогнул. Она попыталась раздавить монету двумя пальцами. Из ее прикушенной губы снова потекла кровь.
– Тьфу! – Хорикс зашипела и стремительным шагом двинулась прочь. – Полковник Ка… Омшин!
– Да, хозяйка! – бодро крикнул кто-то у меня за спиной.
Хорикс принялась нарезать круги; ее черные юбки чертили линии на песке.
– Прикажи своими людям окружить «Возмездие». Я не потерплю, чтобы корабль разглядывали грязные жители Просторов, кочевники и мерзкие твари из Культа Сеша. Я видела их шпионов в своей башне. И заставь теней работать! Я хочу, чтобы к вечеру мой корабль был готов. Нам нельзя терять время. Теперь Сизин знает, какую игру мы ведем.
– Слушаюсь, вдова Хорикс!
Я подождал, пока она завершит обход окрестностей, а затем решил на нее нажать:
– И что это за игра?.. – спросил я и на всякий случай добавил: – …хозяйка?
Хорикс прищурилась и снова пропустила мимо ушей мой вопрос.
– Ты не имеешь права о чем-либо меня спрашивать, тень, – зарычала она.
Я вскинул голову и пожал плечами – настолько, насколько это было возможно при том, что мои руки крепко держали солдаты. Я никогда не был азартным игроком – мне не нравилось зависеть от случая – но в тот момент я был готов рискнуть, лишь бы узнать, что затеяла эта сука. Знание – сила; по крайней мере, так говорят. Ну а я говорю: знание – это преимущество.
– Ладно. Тогда я тебе помогать не буду. Пытай меня сколько хочешь, но что-то мне подсказывает, что у тебя нет ни времени, ни настроения.
Хорикс помедлила и окинула меня взглядом.
– Келтро, я вижу, ты набрался храбрости. Что тебе там наврал Темса?
Я решил нанести еще один удар и тем самым до предела повысить уровень блефа.
– Ничего он не наврал, просто подтвердил мое предположение о том, что я действительно лучший замочный мастер в Дальних Краях. Ты явно нуждаешься во мне, а сейчас, когда Калид умер, особенно.
Судя по яростному огню, который вспыхнул в ее глазах, я решил, что Хорикс прикончит меня прямо здесь и сейчас, но она сдержалась. Если под словом «сдержаться» мы подразумеваем удар в лицо. Я ухмыльнулся.
– Если у тебя на примете есть вор получше, разделайся со мной. Окажи мне эту услугу. Я устал, мне уже все равно.
Я слышал, как хрустят ее зубы, и этот хруст звучал для меня почти как музыка. Зарычав, Хорикс взмахом руки приказала солдатам уйти; рядом с ней остался только один из них. Я потер руки, а она тем временем полезла на дюну, по которой мы скатились. Я последовал за ней. Песчинки едва скользили под моими ногами, и я шел за вдовой след в след. Мое сияние смешивалось с утренним светом, окрашивая желтый песок в жуткий зеленый цвет.
Хорикс встала на вершине дюны и посмотрела на великий город, раскинувшийся перед ней. Через несколько секунд я присоединился к ней и какое-то время разглядывал Просторы, о которых я столько слышал. Они были предгорьями для города, похожего на гору, и идеально соответствовали своему названию. Они были бесконечным морем невысоких стен из светлого камня, которое ломали на части блестящие вены улиц и редкие бесстрашные башни. Я подумал о том, сколько людей жило там, за пределами городского центра; сколько мертвых и живых втиснуто в этот водоворот глинобитных стен и песка. Я заметил нескольких людей, которые бродили по краям Просторов – там, где пустыня боролась с Араксом за пространство. Их черные расплывчатые силуэты раскачивались – эти люди либо начали пить слишком рано, либо пили уже всю ночь. В любом случае на нас они внимания не обращали, несмотря на то, что я ярко светился.
Я посмотрел на толстый стержень Небесной Иглы, четко выделявшийся на фоне светлеющего неба, и вдруг мне все стало ясно. Башня была воплощением неприступности – для всех, кроме меня, замочного мастера. Пробраться можно куда угодно. Каждая крепость, каждая башня, каждая уходящая ввысь дорога была рассчитана на сапоги, копыта и колеса – не на крылья и не на раздувшиеся летучие машины.
– Ты построила свою машину из-за Иглы? – спросил я вдову.
Я услышал, как она выкрикнула ее название перед тем, как мы врезались в землю, но в любом случае это была единственная логичная причина создать такое чудище. Мне, вору, который учился всевозможным способам обходить двери и охрану, это решение показалось гениальным.
– Об этом любой дурак догадается. Удивительно, что это отняло у тебя столько времени.
– Но тем не менее догадка верна. А это значит, что ты собираешься проникнуть в убежище и рассчитываешь, что я его взломаю. То есть ты хочешь того же, что и будущая императрица.
– Да. И благодаря тебе, Борану Темсе и будущей императрице эффект неожиданности утерян. – В ее голосе звучала сильная нота презрения, и не все оно предназначалось Темсе. Она, похоже, ненавидела императорскую семью, и я задумался, почему. – Вы заставили меня раскрыть карты, и долгие годы подготовки пошли прахом.
Я негромко рассмеялся; я был уверен, что мне, ее главному оружию, ничего не угрожает.
– Ты такая же, как и все прочие. Ты хочешь завладеть монетами императора и сесть на трон.
Хорикс повернулась ко мне, и ее взгляд был настолько мрачным, что мои пары задрожали. Я подумал, что она снова меня ударит, но ее кулак не шелохнулся.
– Я значительно выше всех остальных. Выше и лучше. Скажи мне,
– И ты, и все остальные в этом проклятом городе считаете, что трон принадлежит вам. Ваши законы заставили вас поверить в то, будто вам все должны. И ты, вдова Хорикс, ничем не отличаешься от других. Долбать-колотить, даже я мог бы заявить о своих правах на трон, будь у меня время и желание.
Хорикс покачала мою половину монеты, держа ее дальней от меня рукой – так, чтобы я ее не достал.
– Ты? Ха! Об этом даже и не мечтай. Ты, Келтро – моя собственность, и я могу делать с тобой все, что пожелаю.
Я погрозил ей голубым пальцем.
– Но не погасить меня, словно свечу. Только не в том случае, если ты надеешься проникнуть в хранилище императора Фаразара. И раз уж число твоих солдат тает, и раз уж ты выбросила душу-клинок, который мог бы, по крайней мере, прорубить дверь до механизма – да, именно так, но ведь теперь он пропал, верно? – то тебе остается надеяться только на меня. – Я помолчал, глядя на то, как ее лицо морщится; Хорикс проходила через разные стадии гнева. – Смирись. Теперь твой успех зависит от разбитой машины и мертвеца. Если ты не думаешь, что горстка твоих людей доставит меня в Небесную Иглу, то ты идешь по тонкому льду. – Хорикс удивленно наклонила голову, и я понял, что эта фраза крассов в пустыне не имеет никакого смысла. – Ступаешь по… зыбучим пескам?
– У вас, крассов, такой отвратительный язык. Да, я хочу попасть в убежище. И нет, Келтро, пока ты приносишь пользу, я тебя не уничтожу. Ты откроешь для меня все двери.
Я посмотрел по сторонам, увидел солдата, который собирал куски сломанной обшивки.
– Ты, хозяйка, забываешь про огромную проблему. Твоя машина развалилась на части.
– Это ничего не меняет. Мы починим ее, взлетим и проучим Темсу, Культ Сеша и Сизин Талин-Реналу.
Я услышал, как гневно Хорикс рычит, произнося это имя, и задумался о том, что именно сделала будущая императрица. Про Культ Сеша и Темсу она не говорила с той же яростью, хотя для меня в моей истории они тоже были злодеями. Не упустил ли я чего?
– Мы всех их проучим, – прошипела вдова. Голос ее был холоден, словно дыхание зимы.
– Что тебе такого сделала тебе императорская семья? – спросил я.
Хорикс напряглась; она была похожа на ворону, которая стряхивает капли дождя с перьев.
– Что они мне сделали, Келтро? Они забрали у меня все. Они сильно мне задолжали, и я намереваюсь вернуть долг. И лучший способ посчитаться с ними – это проникнуть в древнюю башню и применить закон, который оправдает убийство Фаразара.
– Возмездие.
– Именно.
Мне стало грустно оттого, что я увидел логику в ее словах, увидел холодный и безжалостный кинжал, который годится только для убийства.
– У вас, аркийцев, такие размытые понятия о верности. Все вы – убийцы. От остальных вы отличаетесь только тем, что убийства вы узаконили и превратили в фарс приличия и порядок.
Хорикс рассмеялась.
– А крассы настолько от нас отличаются? Подожди лет двадцать, Келтро Базальт, и ваш король тоже запрется в своем хранилище и будет сидеть на горе монет.
Я прикусил язык, боясь выдать свои чувства. Мне было неприятно думать о том, что она, возможно, права.
– Келтро, прогресс не остановить. Мертвецы останутся с нами навсегда. Кто, по-твоему, все это построил? – Она обвела рукой огромный город. Как бы я ни прищуривался, я даже не мог разглядеть границы Аракса. Они были похожи на тусклую звезду: чем дольше я их искал, тем менее заметными они становились.
– Более амбициозные люди, чем тот, кто сейчас восседает на троне, вот кто, – продолжала Хорикс, и ее голос скрежетал, словно сапог по гравию. – Более великие и мудрые люди, чем гнилой трус, который называет себя императором. Он просто жадный ребенок, который копит игрушки.
Ее иссохшая рука высунулась из рукава и потянулась к огромному зданию. Пока Хорикс, прищурясь, притворялась, будто давит его пальцами, я понял, что находится за ее завесой злобы. Я увидел простую женщину, которой причинили большой вред и которая стремится все исправить – точно так же, как я сражался за свою свободу. Я мечтал узнать о том, как и почему ее обидели, но в любом случае теперь Хорикс превратилась в сгорбленную вдову, стоящую на вершине дюны; и ею управляла только мысль о мести. На миг я разглядел в Хорикс человека, которого раньше не видел, и ее жестокость стала для меня более понятной. Заметив, что я наблюдаю за ней, она отдернула руку.
– Скоро Фаразар поймет свою ошибку, – заверила она меня.
– А потом?
Хорикс наклонила голову набок, словно ее планы заканчивались на убийстве императора и она даже не задумывалась о том, что будет после того, как она всех проучит. Злоба ослепила ее.
– Я, разумеется, буду править империей так, как ею нужно управлять. Железной рукой, но не из-за стальной двери. Такие крысы, как Темса и Культ Сеша, пожалеют о том, что когда-то появились на моем пороге.
Я быстро сделал круг по краю дюны; мне хотелось задать ей еще пару вопросов – хотя бы для того, чтобы прогнать неуютное настроение. Что-то в словах вдовы и в количестве яда в них тревожило меня. Солдат шел за мной, следя за тем, чтобы я не убежал. Хорикс, похоже, на это было плевать.
– А что вообще тебе сделал Культ Сеша? – спросил я.
Вдова выгнула плечи, словно стервятник, и ее рука потянулась ко мне.
– Они стремились сломать сами стены общества. Уничтожить монархию. Они – гадюки, которые издревле поклоняются старым богам тьмы. Они, Келтро Базальт, – безумные суки и опасные глупцы.
Я выгнул спину, чтобы уклониться от ее ногтей – я заметил на потрескавшемся лаке медь.
– Да, довод веский – и ясно изложенный, – быстро ответил я.
Хорикс отвернулась от меня; она теряла терпение, и ей явно хотелось закончить этот разговор.
– А если я взломаю хранилище? Что будет потом, если подписанная тобой бумага ничего не стоит? – бросил я ей в спину. Я надеялся забрать свою половину монеты раньше, но мне хотелось услышать это от нее. – Выполнишь ли ты обещание освободить меня?
– Взломай убежище, и тогда я сдержу слово, – бросила Хорикс через плечо.
Она уже уходила, а я понял, что у меня остался последний вопрос, и притом сложный – не для вдовы, а для меня.
– А если я не смогу?
Вдова обернулась, уткнув руки в боки; ее лицо превратилась в гримасу ярости.
– Что не сможешь? – рявкнула она, словно вопрос был настолько бессмысленным, что он сбил ее с толку.
– Ты ни разу не спросила меня о том, способен ли я открыть хранилище императора.
– И это говорит так называемый лучший замочный мастер Дальних Краев?
Я развел руками.
– Вдова Хорикс, неужели ты не помнишь наши разговоры? Не помнишь, как я рассказывал про графа и его сына? Может, я и лучший, но в мире есть замки, которые даже я не могу взломать.
– Тогда я рискну, – отрезала вдова, и я ей поверил.
Я знал, что не в состоянии полностью сорвать ее планы. Там, где замок нельзя сломать с помощью навыков, обычно побеждает грубая сила. Хорикс просто повезло, что она купила меня на рынке душ, но это был просто счастливое стечение обстоятельств, как бы мы с ней ни пытались это замаскировать.
Я поморщился; заметив это, она ухмыльнулась.
– И вот поэтому ты не будешь больше меня испытывать, тень. Тебе повезло, что до сих пор я мирилась с твоими вопросами. Советую прекратить попытки, иначе ты узнаешь, каковы глубины смерти на самом деле.
– Ладно. Я закончил. Но, вдова Хорикс, я не забуду, что ты обещала мне свободу. Наш договор все еще в силе.
Усмехнувшись, Хорикс прошла прочь; за ее ногами в серебристом песке тянулись борозды. Телохранители с криками бросились к ней, словно курицы в курятник, и проводили ее к упавшему «Возмездию». Я остался на вершины дюны наедине с моими мыслями.
Я пытался разобрать на части то немногое, что я знал о паутине лжи и интриг Аракса, и обнаружил, что лишь еще больше запутался. В течение всей жизни душу преследуют вопросы «почему» и «а что, если». Человеку свойственно сожалеть о прошлом и проклинать тот факт, что время утекает сквозь пальцы, словно песок, и его невозможно ни поймать, ни вернуть. Но наступает момент – обычно это происходит в пожилом возрасте, в канаве, или в последние, наполненные болью минуты – когда душа должна капитулировать перед природой времени. Один книжник назвал это «стрелой времени». Судя по тому, каким оно казалось мне после полученного удара ножом, я бы скорее сказал, что это не стрела, а большое и грязное копье.
Пытаясь успокоить свой разгоряченный разум, я собрал в кучу все, что знал точно. Я не пострадал. Половина монеты все еще висит на иссохшей шее вдовы. Острый пропал на Просторах. Но, прежде всего, я знал, что играю важную роль в нескольких планах, в центре которых находилось убежище императора Фаразара и его трон. И на самом деле это не удивительно: власть всегда была самым ярким алмазом. Люди считают, что власть – это деньги, воины в доспехах или земля, но все это – лишь инструменты, позволяющие добиться власти, а не наоборот.
Когда я работал на других, добыча почти всегда была средством обрести еще больше власти. Лично мне всегда хватало возбуждения и сложных испытаний. Прошлое снова начало преследовать меня, и в тот миг я спросил себя – не слишком ли легкие цели выбирал я для себя, пока был жив?
Отбросив прочь бесполезный вопрос, я спросил себя, что еще мне известно. Естественно, Хорикс я доверял не больше, чем Темсе, Сизин или любому другому жителю этого проклятого города. Доверие – давно утраченная концепция. Меня окружали лжецы и обманщики, и это говорю я, вор, который должен был привыкнуть к такому миру и к такой жизни. На самом деле только боги и пара Просвещенных Сестер уделили мне внимание и при этом не надевали мне на голову мешок и не заставляли чистить столовое серебро. Это было ясно. Но что я
Я снова повернулся к Небесной Игле. Ее верхушка только сейчас начала ловить первые утренние лучи. Когда солнце коснулось ее, она засияла, словно жидкое золото, и я увидел, как в ее верхней части сверкает стекло. Прищурившись, я наблюдал за тем, как заря карабкается вверх по отвесным бокам башни. Я думал о хранилище, которое спрятано в ней, – о замках, механизмах, силе засовов, об изобретательности его создателей. Истории и слухи о его неприступности разошлись по Дальним Краям, и про башню слышали даже в таком захолустье, как мой родной Красс. Я был в равной мере напуган и заинтригован.
Поговаривали, что убежище Фаразара – лучшее из тех, что когда-либо построили люди. Что его невозможно одолеть. Невозможно взломать. Невозможно обойти, и куча других «невозможно», которые заставят любого вора нахмуриться. До сих пор это убежище оставалось в той части моего разума, где хранятся все дела, за которые не стоит браться, – например, ухаживать за дочерью короля Красса, двигать повозку силой мысли и бороться с фенриром, привязав себе руку за спину. Такие вещи описываются одной точной фразой: «Это невозможно». И сейчас меня просили сделать невозможное.
Я прижал зубы к губам и не почувствовал ничего, кроме холода. Какой замок я взломал, если привлек внимание таких людей, как будущая императрица? Никто еще не возлагал на меня таких надежд. Какие слухи о моей работе пересекли море и почему они так раздулись с пройденным расстоянием и числом пересказов? Меня раздражало то, что лучшим замочным мастером Дальних Краев я стал только после смерти. Может, стоит пока оставить попытки заполучить свою монету и пробовать свои силы в убежище?
Защелкав языком от разочарования, я погнал прочь этот бред. Получить монету нужно сейчас, пока не поздно. Я сдержу слово, которое дал себе и мертвым богам. Моя свобода важнее всего.
– КЕЛТРО! К ноге!
Я сильно пожалел о том, что не могу плюнуть на песок.
Поворачиваясь, я в последний раз взглянул на город и заметил слабое свечение на краю Просторов. Я завидовал этому призраку за то, что он – не я, и за то, что на его плечах не лежит судьба всего мира. Фыркнув, я забыл про этого призрака.
Счетчики – священная профессия в банковском деле Аракса. Их не менее семи лет учат арифметике, делопроизводству, использованию мер и весов.
Счетчики, словно никситы, или западные монахи, полностью преданы своему ремеслу и часто всю свою жизнь работают только в одном банке.
ЖАР, ПОДНИМАВШИЙСЯ ОТ дымящегося песка, вызвал у Лирии желание закашляться, словно у нее снова появилось горло. Даже за несколько столетий она так к нему и не привыкла. Алые вспышки окрашивали ее руки в темно-фиолетовый цвет. Краем глаза она видела, как темные песчинки поднимаются и падают, складываясь в недолго живущие, сломанные, искалеченные статуи. Только что это была свирепая морда шакала. В следующий миг – безрукий горбун. Затем – раздвоенный хвост.
– Лучшее – враг хорошего, милая сестрица, – сказала Лирия, на этот раз громче, чтобы перекричать шипение и грохот кузницы. – Если бы сегодня мы не вынудили вдову Хорикс действовать, то оставались бы в неведении.
– А ведь нам не нравится… неведение.
Этот голос был, словно клинок, которым проводят по струнам аргхула, каждая гласная – движение дюн.
– Да, повелитель, – хором ответили сестры.
Заговорила Яридин; ее голос звучал менее уверенно, чем у Лирии.
– Прошу прощения. Моя сестра права. Знания позволяют нам менять наши планы, если это необходимо.
По темной горе бурлящего песка побежали темные жилы, и она извергла из себя еще больше едкого дыма.
– Давайте, меняйте. Меняйте. Меняйте, – ответил голос.
– Мы знаем, где она. Один из наших братьев заметил их на южной границе Просторов, – сказала Яридин.
– Сегодня ночью мы нанесем удар и спасем нашего брата Келтро. Мы проследим за тем, чтобы он попал в нужные руки, – добавила Лирия.
Темная гора песка засветилась алым – и на этот раз она стала горячее, злее.
– Мы приближаемс-с-с… – Шипящий звук затянулся – песок в кузнице улегся, поворачиваясь кругами, словно что-то закапывалось в горячий камень под ним. Фигуры перестали появляться. Дым сгустился, превратился в черную сажу, которая покрыла края каменного алтаря. Угли под каменной плитой стали более холодными, красновато-коричневыми.
Лирия отвела взгляд от алтаря и повернулась к сестре; теперь, когда свет погас, та засветилась ярче. Яридин подняла капюшон и первой направилась к выходу.
После комнаты в коридоре было прохладно и свежо. Они прошли по нему, а затем поднялись по хитроумно петляющим лестницам, которые обвивались вокруг огромных прямоугольных колонн, касались порога одной комнаты, чтобы сразу свернуть к следующей. Лестницы всегда шли наверх, вдоль границ огромных хранилищ и пещер. Свечение призраков окрашивало их в голубой и лиловый цвета. Красные плащи текли, словно кровь в живых сердцах, скапливались в открытых камерах. Великое множество ног почти бесшумно ступало по белым камням.
На уровне, который был значительно выше кузницы, сестры нашли особенно раздувшуюся камеру, вырубленную в камне, до предела набитую голубыми и красными фигурами. Чем дальше они продвигались сквозь толпу, тем громче звучали голоса.
– С дороги, – сказала Яридин, и толпа призраков с готовностью расступилась.
– Все, кто топчет землю менее пятидесяти лет, прочь, – приказала Лирия, и почти все, кто был в комнате, вышли, перешептываясь. Осталось полдюжины призраков; они невозмутимо стояли у канала, проделанного в дальней части комнаты. Его стены были покрыты гипсом и покрашены в черный цвет; узор из алых звезд на них повторял карту небес, нарисованную на потолке.
Лирия и Яридин подошли к призракам, оценивающе вглядываясь в каждого. В стороне от них стояли два живых сторонника церкви; они склонили головы, закрытые капюшонами, но их руки крепко сжимали края покрытых пятнами бочек.
– В чем дело, братья и сестры?
Заговорил один из живых – один из никситов культа, работавших с их личным потоком воды из Никса.
– Просвещенная сестра, Жила Сеша превратилась в ручеек. Она подвела нас.
– Впервые за много веков, – добавил другой, со странным, безумным голосом. Значки, приколотые под белым пером, говорили о том, что он ученый.
Лирия положила руки на край канала, сделанного из песчаника. Над ним на стене были нарисованы пять звезд: четыре – простые точки – внизу, а над ними пятая, изображенная в виде больших красных завитков. На мгновение Лирия задержала взгляд на ней, а затем посмотрела вниз.
Канал тянулся вдоль стены через всю комнату. За годы, пока по нему тек Никс, вода сделала камень гладким, но не разъела его. Темное пятно, которое она оставила на стенках канала, свидетельствовало о том, что поток слабеет. На половине своей глубины стены из песчаника становились пепельными, затем темно-серыми. По его дну тек ручеек чернильно-черной жидкости толщиной с неплохую веревку.
– Но он все еще течет, да? – спросила Лирия, обращаясь к небольшой толпе.
Заговорил один из никситов.
– Да, сестра… но…
– А сколько гекатов вы запасли в подвалах под нами? И на складах над нами? И в городе?
Два никсита переглянулись; их дрожащие губы начали беззвучно выговаривать числа. Пожав плечами, никситы перебросились парой слов. Затем один из них снова повернулся к Лирии и сказал:
– Десятки тысяч, сестра, а может, и сотни.
Лирия отмахнулась от них.
– Тогда продолжайте собирать.
– Продолжайте делать запасы, – сказала Яридин. – А всем остальным должно быть стыдно за то, что они собрались поглазеть и почесать языками. Тебе особенно, ученый. Не давай таким слухам распространяться.
Призрак, к которому она обратилась, улыбнулся ей.
– Час близок, сестры, – сказал он и поспешил вниз по лестнице.
– Он почти пробил, брат.
Сестры помедлили, глядя вниз, на красные и голубые массы, которые, похоже, увеличивались с каждым днем. Проповедники культа действовали по всему Араксу и постоянно заходили все дальше. Число их святилищ в городе и их размеры росли, но Великое хранилище, расположенное здесь, глубоко под проспектом Оширима и статуей самого бога, само было размером с город.
Яридин нарушила молчание первой, высказав то, о чем думали они обе.
– Да, это воистину Город Множества Душ, сестра Лирия.
– Ты права, сестра Яридин, – печально вздохнула Лирия. – Значит, на юг?
– На юг.
ГОРОД СТРУСИЛ. ПОД палящими лучами солнца по улицам ходили только призраки в капюшонах, но даже их число сократилось в несколько раз. Из живых по городу бродили только пьяные, глупцы или наемные работники. За пределами центральных кварталов на перекрестках стояли солдаты в красных плащах; за их спинами прятались проповедники. В самом центре действовали гвардейцы, прокторы, дознаватели и солдаты императора, прибывшие с Разбросанных островов. Они набивались в караулки и патрулировали улицы, пытаясь восстановить мир – или то, что от него осталось после того, как преступления обрели масштаб военных учений.
Несмотря на присутствие живых и призрачных воинов, город не радовался яркому и солнечному утру. Можно было с уверенностью биться об заклад, что почти каждая дверь в городе сейчас заперта, и притом накрепко.
Обычный шум в доках превратился в негромкий шепот, и невероятно большое число кораблей и лодод ночью покинуло порт. Паруса заполнили собой горизонт.
Королевские рынки были закрыты. Рыбный квартал наполовину опустел; оставшиеся торговцы расхваливали свой товар робко, словно птицы, рядом с которыми бродит кошка. На птиц стали похожи и немногочисленные аристократы; они сбивались в группки и испуганно смотрели вниз с высоких дорог и башен, словно голодные совы.
Проспект Оширима и большие улицы, соединявшие его с банковскими кварталами, были мрачными и тихими. Коммерцию не останавливала даже война на улицах города; несколько крупных банков по-прежнему работали; их владельцы полагались на свои крепости и частные армии. Но сегодня мало кто осмеливался менять серебро или половины монет; клиенты доказали это своим отсутствием. Те, кого интересует только богатство, всегда испытывают сильное желание оставаться богатыми, и в данном случае для этого нужно было оставаться живыми. Вот почему, прежде чем превратиться в трупы и в рабов-призраков, они всегда жались к своим блестящим горам монет.
Темса еще раз взмахнул тростью, очертив большой круг. В этом городе нечасто можно было увидеть улицу, на которой не было толпы, и особенно здесь, в деловом центре. Даже его солдаты растянулись цепью и, похоже, мечтали убраться подальше от своих потных товарищей. Темса тоже был этому рад. Он заставил своих солдат работать всю ночь – в наказание за их тупость и неспособность выполнить простое дело – например, взять штурмом башню. Ветерок и жара ничуть не уменьшали их вонь, но это будет им уроком. Они даже не знают, насколько он упрям.
– Славный денек, не правда ли, дорогая? Верно, Даниб?
Два одинаковых рыка раздались у него за спиной – позади Темсы угрюмо топали его любимцы. Оба пребывали в скверном настроении после вчерашней неудачи, и особенно после побега Хорикс и Келтро. Ани назвала произошедшее «цирком уродов», и хотя Темса был склонен с ней согласиться, он уже начинал ненавидеть каждое слово, которое слетало с ее губ. Данибу, по крайней мере, хватило ума промолчать, прячась за толстой сталью рогатого шлема. Через щели виднелись только его белые горящие глаза.
Тор указал тростью на яркое голубое небо – туда, где невысоко над горизонтом на востоке висело солнце.
– Я сказал СЛАВНЫЙ ДЕНЕК!
Эхо заметалось по огромной каменной площади и между высокими зданиями банков. Ани и Даниб выслушали эту фразу три раза, прежде чем она стихла.
– Денек отличный, тор. Но я все еще не уверена, правильное ли время ты выбрал, – пояснила Ани, но, увидев взгляд Темсы, добавила: – Я беспокоюсь о твоей безопасности.
– Спасибо за заботу, – холодно отозвался Темса, шагая в сторону Монетного двора Фенека. Сглаженные кривые углов, смягчавшие очертания огромного здания, напомнили Темсе кости ног, их сочленения и суставы. Узор из плиток, окружавший большой треугольник дверного проема, был похож на череп. Солдаты Темсы в черных доспехах снова построились, и он снова вспомнил, как они воняют. Возможно, пятьдесят телохранителей – это перебор. И это не считая сотни, которая охраняла повозки с монетами.
Атмосфера в здании была еще мрачнее. За невообразимо высокими столами почти никто не работал. Стражники никуда не делись, но большая часть клерков, знаков и счетчиков исчезла. Те, кто остался, обильно потели даже в прохладных залах банка; их руки летали над свитками так, словно их пороли кнутом. Время от времени стопки документов падали в руки поджидающих посыльных, которые затем исчезали в одной из великого множества дверей. Горстка клиентов стояла, топая ногами; каждый сжимал в руках какую-то дорогую его сердцу вещь; их телохранители располагались бок о бок с охраной человека, который стоял в очереди перед ними.
Темса был готов расхохотаться, когда вошел в зал вместе со своей свитой. Пятьдесят солдат – это, скорее всего, перебор.
Солнце светило им в спину, и их фигуры отбрасывали на мраморный пол тени с огромным количеством пальцев. Зал наполнили удивленные вздохи и лязг, но Темса шел вперед, высоко подняв правую руку, в которой не было оружия.
– Просто еще один клиент, добрые люди и дорогие жители города. Еще один тор, который решил воспользоваться услугами надежного Фенека, – сказал он, хотя их безопасность его не интересовала – он скорее боялся, что снова начнется бой, а они ему уже совсем надоели. На данный момент его силы были на исходе, несмотря на то, что в списке главных целей оставался Бун. «Цирк уродов» в башне Хорикс испортил настроение ему, принцессе и, скорее всего, Культу Сеша. Никто из них пока не обращался к Темсе, и сейчас, проходя мимо напуганных простолюдинов и поднимаясь на верхний этаж, Темса думал о том, находится ли он еще под защитой Сизин или же сестры скоро воткнут в него кинжал.
Серек был последним в обоих списках. Убив Буна, Темса разберется, по крайней мере, с одним из заказчиков, а если повезет, то и с обоими. Нет, Темсе не была дорога его честь, и он не стремился исполнить свой долг. Он просто не хотел, чтобы Культ Сеша мешал ему жить и чтобы перед ним закрылись двери в Небесную Иглу. Та старая сука сделала первый ход, и он оказался мощным. Темсе нужно догонять. А ведь лучший способ стать сереком – это убить серека, верно? Ани обвинила его в тщеславии и этим сильно его разозлила.
– Тор Фенек и сын!
Фенеки – старший и младший – появились из своего огромного кабинета, стискивая руки, словно люди, которые собираются сообщить о чьей-то смерти. Их глаза расширились еще больше, когда они увидели солдат Темсы, которые бродили между столами, кивали охранникам и заставляли всех остальных чувствовать себя неуютно. Немногочисленные писцы настороженно выглядывали из-за своих столов. С их горбатых носов стекали капли пота.
– Тор Темса, какой сюрприз, – сказал тор Фенек и низко поклонился. Его сын, Руссун Фенек, поклонился еще ниже, а когда выпрямился, то уже не отрывал взгляда от мраморного пола.
– Руссун, нам не хватало тебя прошлой ночью. И позапрошлой.
Низкий рост позволил Темсе заглянуть в глаза знака. Руссун отшатнулся.
– К счастью, дела пришлось отложить, так что ничего страшного не произошло, – добавил Темса.
– Простите, я запутался… – Кровь отлила от лица тора Фенека. Возможно, он знал, какой властью обладает Темса над его сыном, а может, догадался только что. Темсе было плевать. Важно только то, что тор побледнел.
– Тор, не очень хорошо, если директор столь славного банка путается. Итак, я пришел, чтобы провести Взвешивание. Сегодня. – Темса взмахнул тростью, и его люди на нижнем этаже начали с грохотом разгружать бочки и ящики. – Дела в последнее время шли хорошо, и я полагаю, что титул серека уже не за горами.
– Да… Сегодня… – отозвался тор, заламывая руки. – Звание серека, говорите…
– Что-то не так, Фенек? – Темса сделал шаг вперед и с лязгом поставил свою ногу рядом с туфлей банкира.
Тор Фенек засопел. Если бы у него были усы, они бы задергались. Сейчас он напоминал грызуна.
– Небольшая проблема, тор Темса. Прибыл новый указ.
– От кого?
– Ну из Небесной Иглы, разумеется, – с озадаченным видом ответил Фенек.
– От будущей императрицы или от императора Фаразара?
– От… императора? А от кого же еще, тор Темса?
Темса почувствовал, что этот ответ звучит в его ухе чуть дольше, чем следовало. Пауза слишком затянулась. Ани искоса поглядывала на него; она впивалась в него глазами так, словно прочла его мысли.
– И какой же указ вмешивается в столь простое дело, как Взвешивание? Ведь их, наверное, проводят раз сорок на дню.
– Верно, но для перехода от тал или тор к сереку
Фенек говорил так, словно написал указ сам и заучил его наизусть, стоя перед зеркалом. Темса подумал о том, чтобы, как всегда, прибегнуть к насилию, но вместо этого стиснул лоб пальцами и вздохнул.
– Все равно это сделайте.
– Но…
– Я сказал – все равно это сделайте.
– Тор… – буркнула Ани, но Темса поднял руку.
– Есть указ, который запрещает Взвешивания?
– Нет, но они просто… не считаются, – ответил Фенек и сразу понял, что стены его довода рухнули.
– Тогда взвесь мои половины монет, положи их в хранилище, запиши их в свой свиток и скажи, какое место я занимаю в этом сраном городе, – с улыбкой сказал Темса. – И когда указ отменят, вы сможете сэкономить себе время, верно же, тор Фенек?
Еще немного подумав, Фенек понял, что он зря теряет драгоценное время и чем быстрее он будет действовать, тем скорее Темса и его солдаты покинут банк.
– Приведи счетчика Нуна, – шепнул Фенек сыну.
Руссун, закрываясь ладонью, шепнул что-то в ответ, и тор рявкнул:
– Тогда разбуди его! Клянусь мертвыми богами, сейчас уже утро!
Темса невольно улыбнулся. Они понятия не имели, какое облегчение испытают, когда он решит оставить их в покое. Он, словно дюнный дракон, не часто отпускал свою жертву. Правда, иногда определенного количества пыток было достаточно, и необходимость в убийстве отпадала. Но не сейчас. Сначала нужно подчинить своей воле другой банк.
Огромные двери, как и раньше, скользнули вбок, открывая проход. В свете ламп медь весов пылала огнем. Ани и Даниб проследили за тем, чтобы люди Темсы открыли другие двери, поменьше, которые вели с улицы прямо в комнату для Взвешиваний. В первый раз Темса решил показать себя во всем блеске, а сейчас он вполне мог позволить себе действовать по установленным правилам и просто следить за тем, как играют тени на камнях. Комнату заполнили тачки и повозки с его монетами.
Сонный счетчик Нун пришел из соседнего кабинета и едва не споткнулся, увидев, что происходит. Темса предположил, что счетчки не часто видят, как тор становится сереком. Обычно это давало пищу для слухов, а подобных слухов уже давно не было.
– Начинайте! – хрипло крикнул тор Фенек, и, как и раньше, фигуры в белых одеждах вышли из ниш, чтобы принять монеты у людей Темсы.
Половины монет с музыкальным звоном покатились в огромную чашу. Поначалу они текли ручейками, но затем эти ручейки слились в медную реку. Хотя Темсе показалось, что на этот раз река стала более широкой и бурной. Он позволил своему взгляду раствориться в медном блеске.
Он пришел в себя, когда Нун снова крикнул, приказывая помощникам отойти прочь от краев чаши, где они удерживали монеты на месте с помощью щеток. Гора была готова сползти на пол.
Поток монет почти зачаровал Фенека.
– Знак, принеси журнал порабощений.
Руссун отправился в кабинет за журналом. Когда он вернулся с тележкой и огромным свитком и когда Нун перестал вглядываться в шкалу и выпрямился, тор с важным видом откашлялся:
– И каков Вес?
Нун подошел к Фенеку, чтобы показать ему числа.
– Еще раз, – приказал тор, и счетчик повторил подсчет.
Только когда Нун вернулся с теми же самыми числами, Фенек сменил гнев на милость и принялся расхаживать вдоль журнала, который раскатывал Руссун. Рядом с верхней частью свитка находилась строка из темных символов – там, где толстая золотая линия отделяла небольшое число имен. Они предназначались только для глаз монарха.
Темса невольно подошел поближе и навис над Фенеками, стараясь сделать свою тень как можно больше; тем временем Руссун с отцом тыкали пальцами в имена и символы. К неудовольствию Темсы, пальцы плясали рядом с линией, но только один раз пересекли ее.
– Еще одна проблема, господа?
– Вот…
КЛАЦ!
Когти Темсы проткнули толстый свиток и вонзились в мрамор. Эхо полетело по всему залу.
– Тор Темса, я настаиваю! – воскликнул Фенек, вставая.
Он мгновенно увял, но Темсе было приятно, что Фенек еще сохранил какую-то силу духа. А вот его сын не отрывал взгляда от пола.
– На чем ты настаиваешь, Фенек? – спросил Темса. – Монеты свои ты получил. Добавил мое немалое богатство в свои хранилища, и теперь у тебя будет больше влияния. Активы и акции – так, кажется, вы это называете? Деньги внутри денег. – Темса наклонился к Фенеку. – И не забудем про твою жизнь – если, конечно, она представляет для тебя какую-то ценность.
Кивнув, Фенек отступил, чтобы Темса мог вытащить когти из папируса. Темса подумал о том, не проткнул ли он случайно имена тех, кого пронзил по-настоящему, но сейчас у него не было времени на остроумие и иронию.
– Хорошего вам дня, господа, – сказал он. – Позаботьтесь о моем состоянии.
Ани и Даниб, словно огромные крылья, стремительно двинулись за ним, поскольку Темса захромал прочь быстрее, чем обычно. Солдаты окружили его, построившись в неаккуратный овал, и при этом опрокинули несколько скамей и тачек.
Темса шел молча, позволяя скорости говорить за него. Ани была столь же молчаливой, как и Даниб. Солдаты тоже молчали и просто обрушивали на Темсу волны своей вони. Прибавить шаг стоило хотя бы из-за нее – даже если бы у него не было срочных дел.
Его новый бронированный экипаж, угнанный из башни Хорикс, ждал его там, где он его оставил – на краю площади. Лошади взбрыкивали, мечтая поскорее двинуться в путь. Это ощущение было Темсе знакомо.
Лязгнув металлической ногой, он запрыгнул в экипаж и утонул в одном из бархатных сидений, подогнанных под очертания человеческого тела. Экипаж был рассчитан на шестерых, но когда в него сели Ани и Даниб, он уже казался переполненным. Темса уперся локтем в колено и поставил голову на ладонь, чтобы посмотреть в окно. Два толстых стекла, искривившихся от времени, превращали город в набор странных форм, окрашивали его в тусклый зеленый цвет, контрастировавший с желто-коричневой землей, запекшейся в солнечных лучах, и светящегося синего неба.
– Вы слышали, что он сказал, – бросил Темса, когда подготовился.
Ани уже смотрела на него в упор, а теперь ее брови поползли на лоб.
– Этот взгляд мне знаком. У тебя в голове появилась какая-то мысль – и я подозреваю, что она не очень хорошая.
– Дорогая, ты сильно ошибаешься. – Темса помолчал, чтобы подавить в себе гнев. От него сейчас никакой пользы, он лишь испортит момент. – «
Даниб наклонил голову. Ани прижала руку к уху.
– Что?
– Основатель новой династии.
– Я знала, что идея – дрянь, – прошептала Ани и прижала кулаки ко лбу. – Ты… Ты… Ты охренел, что ли, босс?
Темса навел на нее трость.
– Я столько раз тебе говорил…
Ани хватило наглости его прервать.
– Тор Темса, серек Темса. А теперь, значит,
Темса подавил в себе желание сплюнуть. А плюнуть ему очень хотелось – дерзость Ани, ее сомнения приводили его в ярость. Особенно ее бесконечные сомнения. Темса уже не в первый раз подумал о том, чтобы уволить ее – или выбрать какое-то более окончательное решение. Он снова сглотнул.
– Госпожа Джезебел, я должен напомнить вам о вашем положении. Советую заткнуть свою долбаную пасть, когда речь заходит о планах. Ты хочешь, чтобы я остановился теперь, когда я так далеко продвинулся? Ладно. Я найду телохранителя, который хочет смотреть на Аракс из Небесной Иглы, того, кто хочет стать великим генералом или кем там еще… или даже сереком. А ты зарабатывай на жизнь в какой-нибудь таверне, ни о чем не мечтай и становись совершенно заурядной.
Почему-то Ани показалась ему оскорбленной.
– Ты думаешь, дело в этом?
– Дело всегда в этом, Ани! Есть ли в этом городе более ценная добыча, чем трон, а? Назови мне ее, и тогда я больше никогда не зайду под своды Иглы. И раз уж мы заговорили о притворстве, то я мог бы предъявить тебе за то, что ты просрала нападение на Хорикс. Я оказал тебе услугу, закрыв глаза на этот провал, но мог бы легко тебя за него наказать.
Слова Ани звучали, словно удар кремня о сталь.
– За что?
Темса наклонился к ней.
– Ты проверила, находится ли Келтро у вдовы? Нет, не проверила, и тем самым опозорила меня перед Культом Сеша и будущей императрицей.
Темса не мог понять – то ли дело в ее ограниченном словарном запасе, то ли она не решалась заговорить из-за кипевшей в ней ярости, но в любом случае Ани промолчала и отвернулась к другому окну. Он увидел, как побелели костяшки на рукояти ее топора.
– А ты, Даниб? – Темса повернулся к огромному призраку. – Тоже хочешь пожаловаться на мои методы работы?
Призрак пожал плечами, а затем покачал головой, и Темса решил, что это, как обычно, значит «нет» или «не важно». Большего от тупого призрака он добиться не мог, но, по крайней мере, Даниб был последователен. В отличие от Ани, его интересовало только одно – кровопролитие. Кто бы мог подумать, что большая, покрытая боевыми шрамами женщина струсит в самый важный момент?
– Так я и думал. Учись у Даниба, моя милая, – сказал Темса. – Что же касается Келтро и Хорикс, то мои люди ищут их по всему городу. Даниб нанес урон ее машине. Теперь, когда туман рассеялся, вдова не сможет долго прятаться. Ну что ж, если вы закончили жаловаться…
Ответом ему была тишина, и Темса со вздохом повернулся к окну.
– Долбаный император Темса, – прошептал он, глядя на искаженный городской пейзаж.
У ВОРОТ СВОЕЙ башни Темса увидел знакомое лицо Итейна. Призрак был в золотистых доспехах; щиток шлема сдвинут на лоб, на спине – тот самый огромный меч.
– В чем дело? – холодно спросил Темса, выходя из экипажа. Его окружили солдаты, но он почти всех их отогнал. – Разве принцесса меня еще не простила?
– За какой провал? – спросил Итейн, мерзко улыбаясь. – За то, что ты упустил Хорикс? За то, что потерял ее замочного мастера? Или за то, что свел дружбу с Культом Сеша?
Темса изобразил оскорбленную невинность.
– Ничего такого я не делал.
– Я передам твои возражения ее высочеству.
– Так и сделай, – сказал Темса и, толкнув его плечом, зашел во двор.
К его разочарованию, Итейн последовал за ним. Вместо того чтобы оттеснить Итейна, Даниб шел практически рядом с ним и разглядывал его меч.
– Ты по делу пришел или просто так тут отираешься? – спросил Темса.
– Да, по делу, – ответил Итейн, подходя ближе. Ани не позаботилась о том, чтобы его отстранить, и Темсе пришлось выставить вперед трость, чтобы удержать его на расстоянии. – Будущая императрица желает, чтобы ты, в соответствии с ее указаниями, устранил серека Буна. И ей насрать на то, какие у тебя договоренности с Просвещенными Тупицами. Она желает передать тебе, что, если ты подведешь ее в третий раз, она сама порежет тебя на куски и сбросит с Облачного Двора на корм воронью.
Темса постучал по земле когтями. Речь Итейна почти произвела на него впечатление, и, кроме того, он никогда еще не видел, чтобы Ани так высоко поднимала брови.
– Это ее слова?
– Ее слова, – кивнул Итейн.
Темса ударил тростью о землю и преувеличенно вздохнул.
– К счастью для нее, я верно служу престолу и нашей доброй будущей императрице. Не беспокойся, тень. Мы уже готовимся к тому, чтобы окончательно умертвить серека Буна.
– Вот как? – недоверчиво спросил призрак.
Темса ткнул тростью в свою помощницу.
– Ани? Дорогая?
– Уже готовимся, – прорычала она, не отводя взгляда от горизонта.
Темса едва дал своим наемникам выспаться, не говоря уже о том, чтобы подготовить их к нападению. Но он может на них надавить. Людей у него достаточно. За все те годы, когда он позволял другим проливать кровь за него, он понял одно: достаточное количество мяса или паров способно устранить почти любое препятствие.
– Когда ее высочество может рассчитывать на то, что задача будет выполнена?
– Мы совсем скоро нанесем визит Буну, – сказал Темса. – На самом деле, мы сделаем это сегодня ночью.
Итейн хлопнул в ладоши – почти беззвучно.
– Прекрасная новость. Уверен, она немного улучшит скверное настроение будущей императрицы.
Темса поклонился – не очень низко, но изящно.
– Я так рад это слышать.
Итейн повернулся и заговорил, не сводя взглядя с Даниба:
– Настоятельно рекомендую не подвести ее еще раз. Провал может положить конец данному деловому соглашению.
Сказав это, Итейн зашагал прочь, натягивая на голову белый шелковый капюшон, чтобы защититься от жаркого солнца. Темса, лязгая, пошел к главному входу в башню, позволяя явно разъяренной Ани следовать за ним.
– Сегодня ночью, тор?
– Люди у нас есть, и кто-то из них наверняка уже успел выспаться на своем посту. Вымой их как следует, накорми, дай новые мечи, и они снова будут готовы к бою, – сказал Темса, пытаясь не слышать стоны своих солдат.
– У нас нет времени! – рявкнул он на них. – Вообще нет!
– Ты…
Темса повернулся к ней; он вспыхнул, и его щеки закололо от жара.
– Что, Ани? В чем дело на этот раз?
Женщина посмотрела на него с той же яростью, что и он – на нее. Возникло неловкое молчание; десятки солдат наблюдали за происходящим, ждали. В какой-то момент Даниб даже потянулся за мечом, но Ани тут же уступила и громко откашлялась.
– Заходите, вонючки. Топайте мыться, засранцы.
Темса ухмыльнулся, проходя под аркой.
– Вот так лучше, моя дорогая. Гораздо лучше.
Взгляд, который Ани бросила ему вслед, мог бы проткнуть его насквозь, но Темса этого не заметил – он увлеченно бормотал слово «император».
Ежегодная гонка на многоножках, двадцать миль по Дюнным равнинам и улицам Просторов! Гонку устраивает тор Финел, ценитель всего, что покрыто мехом, перьями или панцирем. Победитель получит пятьдесят теней! Взнос участника: одна тень. Войдите в здание, чтобы зарегистрироваться.
ВСЕ УТРО Я НАБЛЮДАЛ за тем, как призраки тщетно пытаются залатать корабль, используя валявшиеся рядом обломки. Это было забавное зрелище, и оно позволило довольно легко убить время. Мне нужно было только регулярно менять место, чтобы оставаться в тени огромного, оседающего конверта.
После многих дней, проведенных вдали от моей монеты, я ощущал, что меня тянет к Хорикс. Это странное ощущение становилось более явным, когда я пытался ему противиться – оно словно напоминало мне о магическом поводке порабощения. Зачем людям поклоняться богу, который изобрел порабощение душ, я понять не мог.
Около полудня, когда тени стали самыми короткими, часовой на дюне над нами окликнул нас. Клянусь, дюна сумела передвинуться незаметно для меня, а ведь в то утро я пялился в пустоту дольше, чем обычный человек за месяц. Гребень на ее вершине изменился и, казалось, стал чуть дальше от меня. Дюны были похожи на волны, застрявшие в другом времени, которое идет медленнее, чем наше. Я никогда не видел ничего подобного, однако огромные песчаные просторы уже потеряли для меня свое очарование.
Хорикс широким шагом вышла из корабля, где просидела все утро, время от времени выкрикивая приказы какому-нибудь бестолковому слуге. Ее солдаты выстроились кругом, половина которого в течение многих часов поджаривалась на солнце. Я попытался сидеть в солнечных лучах, надеясь, что они согреют мои холодные пары, но солнце просто напомнило мне о том, как я сидел, привязанный к столбу в саду вдовы, и поэтому сейчас я решил, что лучше останусь в тени.
– В чем дело? – прошипела она новому капитану.
Часового окликнули, и он соскользнул по склону дюны. Даже при том, что вес сам тянул солдата вниз, бежать по песку все равно было тяжело, и когда солдат добрался до вдовы, он уже задыхался.
– Тал, на краю города движутся фигуры.
– Люди?
– Много людей, тал Хорикс. Они разбиты на группы, переходят из одного места в другое, словно что-то ищут. В основном тени, но есть и живые.
Хорикс ткнула пальцем в грудь часового.
– Красные одежды?
– Ну… – Солдат задумался. – Больше серые, но под ними есть что-то красное.
– Культ Сеша, – сказала Хорикс, выплевывая слова, словно дынные семечки. – Они хотят захватить «Возмездие». Омшин, поднимай солдат! Пусть защищают корабль. Тени, вы ремонт закончили?
Я позволил потоку воплей накрыть меня и подумал о том, зачем Культу Сеша эта машина, а также о том, какую роль в планах Просвещенных Сестер должна сыграть Хорикс. Скорее всего, она совсем не вписывалась в их схемы, и поэтому им так хотелось ее выследить. Интересно, какой ущерб нанесла им Хорикс и ее летучая машина – да и мой побег из дома Темсы? После разговора с Темсой я напал на их сторонника и дважды от них сбежал. Интересно, они собираются освободить меня – или прикончить?
Скорость, с которой представители культа прибыли на Просторы, вызывала подозрения. Они либо сильно распространились, либо бежали по тоннелям, словно крысы. Я был вынужден признать, что своими действиями они меня заинтриговали.
Десяток солдат Омшина в покрытых медью и серебром доспехах растянулись цепью и медленно полезли на дюну, а остальные плотным кольцом окружили «Возмездие». Я спрятался за их щитами и стал смотреть поверх голов.
Не знаю, как долго я смотрел, но по небу так и не полетели стрелы, а по дюнам не покатились трупы. Это был один из тех моментов, застывших, словно ястреб, который приготовился спикировать на добычу. Однако ничего не произошло. Солдаты присели и начали выглядывать из-за края дюны.
Ветер донес до меня чей-то шепот. Омшин повернулся и кивнул вдове, подтверждая слова часового. Она пробормотала какую-то непристойность. Древком копья Омшин нацарапал на склоне дюны символ – кажется, «двадцать», а может, «тридцать». Чем больше число, тем сильнее его аркийский символ сбивал меня с толку.
Затем последовало грубо начертанное слово «культ», и Хорикс приняла решение.
– Не подпускайте их к «Возмездию»! – крикнула вдова из впадины, которую она присвоила себе. – Убивайте всех, кого увидите. Не щадить ни теней, ни живых простофиль, которые к ним примкнули!
Раздался раскат грома; я вздрогнул от неожиданности и только потом понял, что это солдаты одновременно ударили латными рукавицами или копьями по щитам.
– А вы, тени, за работу!
– Так точно, тал! – без особого рвения отозвались мертвецы.
Но даже при этом они застучали молотками и стали копать с новым пылом.
Я снова повернулся к дюне и стал смотреть, как солдаты закапываются в песок. Слуги бегом несли им арбалеты и длинные луки. Вскоре вершина дюны ощетинилась стрелами, ждавшими, когда их положат на тетиву.
И после этого на несколько часов все стихло. Поначалу я был напряжен – как и любой человек накануне боя – но под конец я сел в тени конверта и принялся пересыпать песчинки с одной ладони на другую.
Когда я воткнул палец в горячий песок, раздалось шипение; оно напомнило мне о том, что скоро придется сменить место. Сейчас я действовал, словно саблезубая кошка – одна из тех, что лежат у очагов повелителей Красса. Эти твари с кисточками на ушах всегда устраивались на самом теплом и удобном месте. Но я выбрал не тепло, а прохладу – место, где дул ветерок, а тень не давала песку слишком разогреться. За пределами тени можно было жарить яичницу с ветчиной прямо на песке.
Солдаты пытались укрыться от солнца, но им нужно было держать строй, поэтому они запекались внутри своих доспехов. Они поднимали щиты, словно зонтики, они копали ямы в песке, но все равно падали в обморок, и их приходилось менять на тех, кто сидел в корабле. Аркийцы любили жару не больше, чем я – скакать с голой задницей по обледеневшим степям Красса.
Не знаю, чего им удалось добиться, стуча молотками и прочими инструментами, но вдову результаты не радовали. За прошедшие часы ее злость лишь усилилась. Я понятия не имел, насколько они приблизились к тому, чтобы отремонтировать «Возмездие», но летучий зверь все еще не стоял прямо, а его упряжь не натянулась, уходя в небо, и поэтому Хорикс продолжала ходить взад-вперед, визгливо выкрикивая приказы. Я подумал о том, что ремонт, возможно, закончится не раньше, чем к утру, и что Культ Сеша ждет именно наступления темноты.
Было ясно, что его люди где-то рядом. Омшин и его поселившиеся в дюнах часовые замечали их в течение всего дня – иногда они уходили далеко на восток и на запад, словно собираясь окружить нас, а иногда сколачивали какие-то конструкции в полуразрушенных хижинах. Их число увеличилось. Капитан не знал, откуда они берутся, но их ручеек продолжал течь на окраины города. Новые люди прибывали настолько часто, что капитан забеспокоился.
Несмотря на все очарование Культа Сеша и его благотворительную деятельность, никто не любит, когда его окружают. Когда жара немного спала, а солнце скользнуло на запад, я обнаружил, что расхаживаю вдоль выстроившихся солдат и смотрю, не появится ли среди этого проклятого марева красное или голубое пятно. Я не очень любил жару. Если сам воздух не хочет прикасаться к песку, то почему меня заставляют это делать? Я жалел всех, кому сейчас нужно идти по этой сраной пустыне.
ВЕЧЕР ВЫМЫЛ ВСЕ цвета из неба, но сторонники Культа Сеша так и не подняли голову. Я перестал бесцельно бродить и принялся вглядываться в пустыню, которая постепенно становилась все более серой. Солнце исчезло за далекими, зазубренными краями пустыни и Просторов. Выбрав свободную минуту, я поднял взгляд – посмотреть на то, как небеса из красных становятся черными.
Тишина стала бесконечной; только зажженные факелы, потрескивая, вели разговор между собой. Призраки забрались в огромный воздушный шар, чтобы пришивать заплаты изнутри. Иголки и клей издавали мало шума, но я бы предпочел стук молотков. Каждый звук пустыни был резким и странным; он пугал меня, хотя у меня наверняка было меньше тревог, чем у тех, кто меня окружал.
Хорикс укрылась в носовой части корабля и, уютно устроившись среди рычагов управления, мрачно поглядывала на всех через дверной проем. Под капюшоном сверкали ее глаза, и каждый раз, когда я проходил мимо, я видел, как они следят за мной, словно вдова – фигура на заколдованном портрете.
Когда ночь одолела закат, Омшин приказал зажечь еще факелы и расставил солдат широким кольцом в низине между дюнами. К ним до сих пор никто не подошел. Я присел на корточки, ощущая свою ненужность; с каждой минутой, которая тянулась бесконечно, мое беспокойство усиливалось. Культ Сеша умел заставить себя ждать.
Борясь со скукой, из-за которой я сидел как на иголках, я решил забраться на западную дюну. Казалось, что солдатам непросто на нее залезть, но я на своем опыте понял, что на самом деле это еще тяжелее. Небольшой вес заставлял меня скользить больше, а не меньше, и поэтому путь к вершине отнял у меня немало времени. Стоявшие на дюне солдаты хмуро посмотрели на меня. Одним из них был старый седой солдат, который именно в этот момент решил приложиться к фляге. Второй была женщина, и она, похоже, злилась, что я так долго к ним полз.
– Какая ночь длинная, а? – сказал я и начал вглядываться в пустыню, стремясь увидеть как можно больше, пока меня не прогнали.
Я хотел заметить голубую вспышку, облачко песка – что угодно, лишь бы нависшая над нами угроза обрела облик. Человеческий разум не может избавиться от одной проклятой идеи: ему кажется, что враг, про которого он знает, становится менее страшным. Подобная логика была мне противна.
Солдаты действовали по приказу и поэтому разговаривать со мной не стали. Они проследили за моим взглядом, после чего мы втроем в неловком молчании стали смотреть на пустыню. Краем глаза я видел других солдат, наблюдавших за нами; им не нравилось, что я брожу, где мне вздумается. В мою голову, хромая, пришли еще полдесятка шуток, но я решил, что мне уже на все плевать, и скользнул вниз по склону.
Должно быть, дюна – единственный вид холма, который утомляет человека, спускающегося по нему. В моих ногах появилась странная слабость, и мне было сложно освобождать ноги из песка. Даже на более плоских поверхностях он сдвигался при каждом моем шаге.
Ветер произнес мое имя – так тихо, что я мог бы принять это за плод моего воображения. «Келтро», – шепнул он, и его дыхание превратило мои пары в завитки.
Я посмотрел вдаль, за корабль и извивающийся канал из дюн. Невысокая волна песка стала отличной стеной для солдат. Между двумя из них был зазор – его, несомненно, оставили нарочно, чтобы заманить атакующих. Я направился к нему, и на ходу услышал, как алхимия, которую заварили призраки, с шипением наполняет конверт. В течение дня я задал работникам целую кучу самых разных вопросов, но ответов получил мало. Я видел, как они возили на тачках мешки с каким-то порошком, чем-то вроде раздробленных кристаллов. Не знаю, какая это была магия, но смятый воздушный шар снова раздулся и начал подниматься, слегка приподняв корабль.
Ноги сами подвели меня к бреши в ограждении, и солдаты какое-то время внимательно наблюдали за мной, а затем снова устремили взгляды к горизонту. День лишился своих красок, и глаза с трудом приспосабливались к сумеркам. Сегодня луна не светила, и над горизонтом виднелась лишь одна одинокая звезда.
Я посмотрел на небольшой хребет, туда, где в небольшом тенистом ущелье вокруг туши мертвого жука собрались сухие, узловатые «колеса» из колючих ветвей. При каждом порыве ветра они шуршали, касаясь друг друга. Я не услышал свое имя еще раз – ни в шуме ветра, ни в шелесте того, что в этой пустыне считалось растительностью. Я пришел к выводу, что мое сознание от скуки само создает для меня загадки.
Справа от меня сдвинулся слой песка. Я посмотрел на солдата, который находился справа от меня, но он лежал, положив подбородок на руки, и оцепенело осматривал дюны. Солдат слева занимался чем-то похожим.
– Келтро.
На этот раз об игре воображения не могло быть и речи. Шепот был тихим, но четким, словно звон колокола, и он доносился оттуда, где все еще двигался песок. Появилась черная маска: ни улыбки, ни одной отличительной черты, только два сияющих голубых отверстия-глаза. Она была похожа на лицо манекена, который несколько десятков лет пролежал под дюнами, дожидаясь момента, когда сможет явиться мне. Я увидел остальные части этой фигуры – еле заметные и наполовину засыпанные песком – куртка и штаны песочного цвета. Фигура лежала так неподвижно, что я не мог понять, где начинается она и заканчивается пустыня.
– Лирия или Яридин?
– Лирия, клянусь моим посмертным светом.
Если честно, то я испытал облегчение.
– У тебя новый облик.
– Мы очень изобретательны. Это подарок от племен, которые в древности странствовали по Дюнным равнинам. В таких одеждах они подкрадывались к жертве.
Я перевел взгляд с одного солдата на другого и, словно невзначай, сделал шаг в ее сторону, закрывая Лирию по крайней мере от одного из часовых. Я молча поискал на песке другие черные маски с блестящими глазами, словно у вурдалаков из старых сказок.
– И эта жертва – я? Полагаю, ты пришла сюда не для того, чтобы рассказать об истории аркийского общества.
Лирия медленно моргнула, и я задумался о том, как ей удается подавлять свое сияние. В сумерках ее глаза были похожи на мягкий голубой мел, они едва светились. Возможно, именно поэтому часовые не могли обнаружить сторонников культа, а ведь последние уже здесь, на границе нашего лагеря. Я постарался понять, есть ли у нее оружие, но ничего похожего не увидел. Так же хорошо она сражается, как и подкрадывается?
– На этот вопрос ты ответишь сам, – ответила она. – За тебя все скажут твои действия. Либо ты выбираешь сторону Хорикс, либо идешь с нами.
Они наконец-то пригласили меня к себе. Я был готов улыбнуться. Проникнуть в ряды сторонников культа оказалось проще, чем я ожидал, и поэтому я решил уточнить:
– Навстречу свободе или обратно к Темсе?
Лирия не стала лгать.
– Не к Темсе. К нам.
– Почему вы по-прежнему доверяете этой подлой змее?
Возможно, это был не самый подходящий момент для разговоров, но я все равно хотел получить ответ.
– Доверие здесь ни при чем. Мы скорее верим в то, что он будет и дальше рваться к трону. К счастью, в этом приключении ты ему уже не нужен. Твои испытания подошли к концу.
Лично я ненавидел слово «приключения». Оно придавало пышности нудным и сомнительным занятиям, а также пафоса тем, кто не вправе называть себя героем. И даже не заговаривайте со мной про «испытания». Любой вор чувствует себя неуютно, когда слышит его. Но теперь, когда все почти закончилось, я уже против него не возражал.
– Вам был нужен бешеный волк, который захватит трон. Ну что ж, теперь у вас их два, и вот этот умеет летать. Может, вы разрешите мне открыть убежище для нее, а не для Темсы?
Я сказал так не для того, чтобы защитить Хорикс: за завесой добрых намерений и сострадания часто скрывается эгоизм. У меня был шанс взломать величайший сейф в мире, и этот шанс был драгоценным камнем, который сверкал почти так же ярко, как и моя свобода.
– Хаос – это искусство. Он лишь кажется беспорядочным, но на самом деле состоит из небольших, незаметных изменений. Хорикс – слишком мощная сила, и ее нужно усмирить.
– Она гладит вас против шерсти, да?
Лирия посмотрела на меня так, словно ни разу в жизни не видела шерсть. Я решил выбрать другое сравнение из моего родного языка.
– Она срет вам в котел?
Даже маска не могла скрыть тот факт, что женщина-призрак надулась от раздражения. Мои остроты всегда вызывали подобную реакцию.
– Да, она непредсказуема, – ответила Лирия. – Келтро, ты хочешь получить свободу, однако по-прежнему полагаешься на пустые обещания вдовы. Ты сбежал от Темсы, хотя мы просили тебя остаться. Мы предлагаем тебе безопасность, а ты убеждаешь нас помочь Хорикс. Мы, в отличие от нее, заботимся о твоих интересах. Мы, по крайней мере, твоя семья. Можешь ли ты сказать то же самое про любого другого обитателя Аракса?
Я подумал о том, чтобы солгать, притвориться, что с самого начала хотел предать Хорикс, но мне стало дурно от одной лишь мысли об этом.
– Нет, – ответил я, качая головой. Такое я не мог сказать даже про древних богов.
– Присоединяйся к нам, Келтро, и утром, возможно, история станет совсем другой – и для нее, и для тебя.
Я знал: какое бы решение я ни принял, сегодня ночью оно никого не спасет. Оно повлияет только на мои собственные интересы, а они в целом нацелены на самосохранение. А мне предлагают вступить в Культ Сеша и обещают, что мою монету будет отбивать целая армия. Я надеялся, что Оширим и его банда, если они наблюдают за нами, сейчас порадовались. Лично я был очень доволен, хотя и держался невозмутимо.
– Ладно, попытайте счастья со вдовой. Если отнимете у нее мою монету, я обдумаю ваше предложение.
– О, Келтро, тут ты ничего не решаешь, ведь вдова стала нашим врагом без твоего участия. Твое решение – остаться в стороне или же бросить нам вызов. Это твой последний шанс.
По голосу Лирии я понял, что она улыбается, и это меня встревожило.
– Ну что ж, давай испытаем вдову, – добавила она.
Зашуршав песком, я отступил с гребня и вежливо кивнул солдатам. Мне почти захотелось дать им шанс в бою. Мысль об этом едва не заставила меня рассмеяться: мне никто шансов не давал, и они тоже его не заслуживали.
Это было странное занятие – выбирать место, откуда можно наблюдать за резней. Нужно было учесть такие вещи, как брызги крови, перекрестный огонь, а также понять, где я не буду болтаться под ногами. Из доспехов на мне была только рваная сорочка, а она, скорее всего, в счет не шла. Я облюбовал местечко на полпути к вершине одной дюны – оно находилось на удалении от корабля, и к тому же тут я нашел камень, который заменит мне подушку. Я прислонился к нему и посмотрел на поле боя. Моя поза была предельно беззаботной и поэтому выглядела глупо, однако внутри я был напряжен – настолько, насколько это вообще возможно для призрака. Я словно поставил деньги на обоих бойцов и каким-то образом оказался на арене вместе с ними.
Я увидел сгорбленную фигуру Хорикс; она наблюдала за мной из темного дверного проема «Возмездия». В ее глазах снова вспыхнул тот, прежний огонь. Неведомая сила потянула меня к ней; вдова сжала в кулаке висевшую у нее на шее половину монеты. Я решил, что не поддамся.
– Иди сюда, Келтро! – воскликнула она.
Презрительное выражение на ее лице ясно говорило обо всем. Но в ответ я лишь сплел пальцы у себя на затылке. Я принял решение. Где замок лорда, там и мой дом, как говорили крестьяне Красса. Пришла пора пожинать плоды.
– Ты продолжаешь испытывать мое терпение, тень!
Три солдата уже двинулись в мою сторону, и вдова быстро шагала за ними, похожая на шквальный ветер, который гонит листья по улице. Она сняла с себя цепочку с монетой и подняла ее высоко, словно голову поверженного врага. Затем Хорикс остановилась, дожидаясь, когда ее люди приведут меня ко мне. Им понадобилось немало времени, чтобы залезть по осыпающемуся песку, но когда они все-таки добрались до меня, то уже со мной уже не церемонились. Меня швырнули вниз; я покатился по склону и остановился у ног вдовы. Медные наконечники копий не дали мне подняться.
Хорикс возвышалась надо мной; на ее лице отразилось недовольство.
– Какая же ты несносная тварь, Келтро! Мое терпение уже закончилось. Почему ты никак не поймешь, какое именно положение ты занимаешь в этом мире? Ты – подчиненный, низшее существо, лишь наполовину живое. Однако ты бродишь, словно породистый кот, и отказываешься подойти, когда тебя зову я, твоя хозяйка. Тень, ты раздулся от самоуверенности. Я думала, что мы пришли к пониманию по данному вопросу, но, похоже, мне придется напоминать тебе об этом до тех пор, пока ты не выполнишь задачу. До тех пор, пока я не смогу наконец-то от тебя избавиться.
Я собирался изложить ей свою точку зрения, но нас прервали три черные стрелы. Просвистев, они нашли себе место в шеях солдат – там, где броня была мягкой. Капли крови забрызгали щеку Хорикс.
Никогда бы не подумал, что такая старая кошелка, как вдова, окажется столь шустрой. Головы солдат еще не ударились о песок, а она уже была внутри «Возмездия». Я отступил к ближайшему факелу, чтобы меня было видно – я же находился в кольце солдат и все такое.
– Ко мне, Келтро!
Я не двинулся с места, понимая, что Хорикс слишком осторожна и поэтому не пойдет меня ловить. Стрелы свистели, пролетая мимо меня; наконечники стальные, не медные – для живой плоти, а не для паров. Еще один солдат упал, получив стрелу в лицо.
– К оружию! – воскликнул Омшин, и стрела попала ему в плечо.
Он то ли побежал, то ли упал с дюны. Солдаты, которых стрелы не достали – те, кто слишком хорошо закопался в песок – последовали за ним. Они встали в оцепление; лязгнули щиты, и воздушный корабль окружило плотное кольцо брони. Между воинами начали подниматься темные фигуры; с них стекал песок. Из темноты появились темные клинки. С гряды, на которой я стоял раньше, донеслись вопли.
На вершине дюны появились новые фигуры. Их черные лица и сияющие глаза привели бы в ужас любого путника, но солдаты Хорикс стоили тех денег, которые она им платила. Они, ветераны, привыкли сражаться и с живыми, и с мертвыми.
Те, у кого еще оставались луки, дали залп, и двое сторонников культа превратились в подушечки для булавок. Голубой дым вылетел из рукавов и глазниц, и призраки упали, превратившись в горы тряпья. Многие шли вперед даже со стрелой в теле, и я задумался о том, насколько тяжело убить мечом таких, как я.
Еще один залп, и новые одежды упали на дюну. Омшин что-то крикнул, и каждый третий солдат вышел вперед, положив копье на бороздку в своем щите. Они бродили, словно разбойники, нападая на каждого приближающегося к ним сторонника культа. Они сражались, словно скорпионы, сначала сбивая врагов на землю ударами щитов, а затем протыкая их насквозь копьями. Устав, они отступали, и их место занимали другие солдаты. Это была хитроумная мельница смерти, которая позволяла вести бой на максимальном расстоянии от «Возмездия».
Голубые вспышки смешивались с брызгами крови и грязи. Кричали только солдаты Хорикс – сторонники культа, как мертвые, так и живые, работали молча, бесстрастно. Помимо криков я слышал только яростное шипение тех, кто работал внутри корабля: они жгли драгоценный порошок, чтобы создать газ.
У нападавших не было никаких боевых порядков, никакой тактики, кроме численности – постоянно увеличивающейся численности. Тех, кто был облачен в маскирующие плащи, уже зарубили, и теперь в низину заходили обычные приверженцы Сеша в серых и красных плащах; часть из них, облаченная в броню, ждала на вершине дюны, сжимая в руках копья. Я плохо разбирался в тактике, но знал, что если кому-то – даже призракам – хватает смелости так спокойно стоять рядом с полем боя, то это тревожный знак.
Омшин кричал, указывая цели своим воинам, и быстро переходил от одной стороны круга к другой. Из его руки все еще торчала стрела. После гибели очередного солдата круг уменьшался, но у Омшина еще оставалось человек двадцать, а может, и больше. Гор одежды я уже насчитал вдвое больше. Несколько сторонников культа еще не умерли и сейчас корчились на песке; обрубки их конечностей ярко сияли.
Но они продолжали наступать.
Призраки в доспехах хлынули вниз по склону холма, размахивая кривыми мечами и копьями. Они атаковали солдат в лоб, действуя безжалостно. Крики стали громче, и число мертвецов ощутимо увеличилось. Корабль со стоном поднялся и встал почти прямо. Мешок с газом надулся, новые заплаты натянулись. Что-то внутри корабля хлопнуло, вмятины в конверте исчезли, и, еще раз застонав, корабль неуклюже выпрямился.
– Келтро! Залезай, живо! – выкрикнула Хорикс.
Полетел дождь стрел; лучники пытались пробить толстую кожу конверта, но все было зря. Вместо того чтобы подняться, корабль двинулся вбок, прорезая глубокую борозду в песке.
– Келтро, бегом! – завопила вдова.
Я пошел только к половине монеты, которая болталась у нее на шее – на заново и уже не так крепко завязанной цепочке. Из конверта донеслись хлопки и шипение, и корабль, накренившись, поднялся в небо. Солдатам, которые могли выйти из боя, сбросили веревки. Я взялся за одну из них, но не полез. Я просто смотрел на Хорикс, удерживая ее взгляд и выжидая момент для атаки.
Омшин и его солдаты двигались вместе с нами, и бой переместился вверх по лощине между дюнами. Люди из Культа Сеша последовали за ними. Несколько из них побежали вперед, чтобы отвлечь внимание солдат, а остальные полезли на дюны, стреляя в отступающих.
– Лезь, никчемная тень. Сюда! Живо! – зарычала Хорикс.
Я оглянулся на последователей Сеша и заметил Просвещенную Сестру Лирию. Ее было сложно разглядеть в пылевом облаке, которое поднялось в ходе боя, но я увидел, что она сняла маску. Теперь ее лицо светилось. Она смотрела только на меня.
Я почувствовал, как веревка выскальзывает у меня из рук.
– ЛЕЗЬ! – крикнула вдова.
Надо мной нависла раскрасневшаяся вдова Хорикс. Она яростно размахивала руками и злобно скалилась, показывая желтые зубы.
– Иди ко мне, Келтро!
С ее шеи свисал медный полумесяц – на фоне черной ткани он казался ярким. Увидев его, я, соскальзывая, полез по веревке, пока ноги не начали болтаться в воздухе и я снова не понял, что это такое – летать.
Как только я подполз поближе, Хорикс опустилась на колени, продолжая манить меня к себе. Черный шелк развевался вокруг ее головы, ее серебристые волосы превратились в поток. Горячий свежий ветер пронзил мои пары насквозь; я бросился к краю корабля, не дотянулся, но остался висеть на веревке. Я посмотрел в безумные глаза вдовы и стал ждать.
Глупая старуха потянулась ко мне. Жадность заставила Хорикс забыть о ненависти к призракам и потянуться к моей холодной мертвой руке. Окрашенные медью ногти прочертили белые полосы на моем запястье.
Я мог бы вскрикнуть от боли, но вместо этого улыбнулся.
Вдова Хорикс потянулась к моему плечу, не замечая, что второй рукой я сжал половину монеты. Монета была холодной и острой, но если она и ужалила мою ладонь, то я этого не почувствовал.
Мне пришлось приложить все силы, чтобы не рассмеяться в лицо Хорикс. Я сделал вид, что подтягиваюсь, но когда она начала выпрямляться, потащив меня наверх, я потянул – быстро и сильно. Она почувствовала, что на ее усохшей шее что-то щелкнуло. Это просто порвалась золотая цепочка, однако с ней разрушились все ее надежды – а мои, наоборот, достигли пика. Безумная торжествующая усмешка на лице Хорикс мгновенно исчезла.
Я задержался ровно настолько, чтобы увидеть, что она все поняла. Ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом и ухмыльнуться.
– Приятно было познакомиться, – сказал я.
Именно тогда я разжал руки и бросился спиной вперед. Вдова исчезла в небе. Сквозь меня полетел славный ветер.
Выражение на лице вдовы стоило больше, чем все самоцветы и золото Дальних Краев. Я знал: это воспоминание я унесу с собой во вторую могилу, или в загробный мир, или куда там мне суждено отправиться. Эта картинка заставит меня улыбнуться даже в самом мрачном месте, в котором я окажусь.
Не знаю, в чем было дело – в моих парах или весе, а может, мне просто показалось, – но я, похоже, падал медленно, словно голубое перо. Я пролетел мимо ряда солдат на веревках – прекрасных целей для арбалетчиков. Несколько из них обмякли и начали падать рядом со мной, а вслед за ними падала кровь.
Я бросил взгляд через плечо. «Возмездие» поймал ветер и стал набирать высоту, и в него втянули еще несколько веревок с солдатами. Ветер дул на восток, параллельно Просторам, но я был уверен, что сейчас Хорикс прокляла бы любое направление. Визжа от ярости, она обрушила на меня нескончаемый поток проклятий; при этом она так далеко высунулась из корабля, что солдаты попытались втащить ее обратно.
Бац. Приземление не выбило из меня дух, а просто разрезало мой поток мысли и привело меня в замешательство. Я возблагодарил судьбу за то, что не почувствовал боли, ведь она испортила бы мне радость.
Только тогда я заметил, что моя собственная монета не обжигает меня, как вся остальная медь. Она спокойно лежала у меня на ладони, не шкворча. По моей руке не бежали белые огни – на ней были только те отметины, которые остались от когтей вдовы.
Омшин попытался схватить меня, но именно в этот момент сторонники Сеша бросились в атаку, втаптывая в землю тех, кто не успел схватиться за веревку. Остальные повисли, словно диковинный фрукт на странной лозе, и, раскачиваясь взад-вперед, бешено полезли наверх. Я бы поступил точно так же, ведь стрелы летали вокруг, словно потревоженные шершни.
Я сжал монету в руках и даже намотал цепочку на запястье, а затем встал. Инстинкты требовали от меня, чтобы я бежал как можно дальше – в Просторы или в пески – и узнал бы, что даст мне новоприобретенная свобода. Я отправился в пустыню, чтобы найти эту монету, и она наконец-то стала моей. Я посмотрел на свою покрытую песком сорочку, почти надеясь, что на моей груди волшебным образом появится белое перо.
– Я свободен, – выдохнул я.
– Прекрасный момент для любого призрака, – прозвучал мягкий, словно шелк, голос сестры Лирии у меня за плечом. – Ты получил свою монету. Я рада, что мы смогли тебе помочь.
Лирия уже сбросила одежду песчаного цвета, и теперь на ней был красный плащ. На этот раз она не надела на себя капюшон, и я увидел ее лысую голову и шрамы за ее ушами – шрамы от ударов, которыми ее убили много лет назад.
– Ну на самом деле вы просто отвлекли внимание, – ответил я и понял, что мои слова прозвучали холоднее, чем мне хотелось бы. Я невольно сделал несколько шагов назад.
– И то верно.
Еще одна одетая в красное тень появилась из дымки и встала рядом со своей сестрой.
– Вы готовы отправиться в путь? – спросила у нас Яридин.
Я так и знал, что она где-то рядом.
– Милая сестрица, это решит наш друг Келтро, – сказала Лирия и посмотрела на меня.
– Куда?
– В самое безопасное место для таких, как мы, брат, – сказала Яридин.
– Что ты выбираешь – бежать еще дальше или отправиться с нами? Теперь ты, наконец, получишь ответы на свои вопросы.
– И, быть может, добьешься справедливости, – добавила Яридин. Ее слова заставили меня насторожиться.
Я не мог лгать себе: предложение сестер звучало потрясающе; я так обрадовался, что был готов без раздумий принять его. Но, присмотревшись, я заметил, сколько призраков собрались в низине – наверняка на тот случай, если я попытаюсь бежать. Я вспомнил про злобу, которую увидел в глазах мертвого волка в зверинце Финела.
Скрыв свою дрожь, я задумчиво опустил голову. Я поклялся идти своим путем, и он привел меня к свободе. Поэтому я решил, что теперь дам волю своему любопытству и постараюсь исполнить просьбу мертвых богов. Ведь это, в конце концов, было лучшее предложение, которое я получил за время, проведенное в Араксе. Я заслужил право хотя бы один вечер провести в тишине и покое. Кроме того, полученные мной ответы позволят разобраться с заявлениями богов. И если все закончится в огне или в какой-нибудь зловонной дыре, то я, по крайней мере, умру свободным. Но все-таки меня злило то, насколько быстро я оказался в ситуации, в которой у меня нет выбора.
– Ладно, – ответил я, решив сыграть роль гостя. – Ведите нас.
Не говоря ни слова, сестры повернулись и повели меня обратно по низине. Я шел по песку, наслаждаясь остатками тепла, сохранившимися в половине монеты, ощупывая края в том месте, где ее разрубило лезвие. Один удар, такое простое действие, однако оно привязывало душу к пространству между мирами, загоняло ее в ловушку.
Я, замочный мастер, гордился тем, что могу сразу отличить ключ, и теперь я знал, что в моей руке находится самый важный в мире ключ – по крайней мере, для меня.
Поле боя привлечет внимание даже самого нелюбопытного. Я посмотрел на трупы, которые приверженцы культа теперь обирали, словно сороки. Одного человека удар меча разрубил надвое, от плеча до пояса, и теперь он лежал, растянувшись на песке. Его голова откинулась назад, а его глаза затуманились. Вдруг они моргнули, и я вздрогнул от страха.
То время, которое понадобилось, чтобы сделать несколько шагов, я смотрел ему в глаза. Его взгляд преследовал меня. Я отвернулся, пытаясь увидеть в следующем убитом солдате что-то более радостное. Женщина, которой перерезали горло, с треском повернула голову в мою сторону. Еще одна, лежавшая в объятиях предыдущей, тоже повернулась ко мне; ее лицо было разбито, но один висящий на ниточке глаз следил за моими перемещениями.
К моему ужасу, это продолжалось и дальше. Каждый труп, мимо которого я проходил, глядел прямо на меня до тех пор, пока я от него не отворачивался. Затем я находил еще одного, и еще одного, и все они смотрели на меня с того света.
Несмотря на сильное чувство беспокойства, которое наполнило меня, я, как ни странно, не увидел злобы в их глазах. В них не было ни ненависти, ни голода – только предостережение. Я задумался о том, какой именно мертвый бог скрывался в том или ином мертвом взгляде.
Мы выбрались на гряду и сразу же утонули в сиянии Аракса. Хотя сестры на миг благоговейно застыли, я нашел еще один – последний – труп. У него из горла торчала стрела и – гляди-ка – он припас для меня взгляд. Я смотрел ему в глаза, а Лирия и Яридин тем временем ждали, когда вокруг них соберутся солдаты.
– У тебя все хорошо, Келтро? – Голос Лирии прервал мою игру в гляделки с мертвецом. Я решительно кивнул. Яридин, удивленно подняв брови, посмотрела на труп.
– Все отлично, – сказал я. – Просто для боя я не гожусь.
Они сочувственно хмыкнули и отвернулись, а когда подали знак отправляться, я оглянулся на мертвого солдата. Он снова посмотрел на меня и подмигнул.
Покачав головой, я перевел взгляд на город.
Свобода наконец-то была у меня в руках, но мне все равно казалось, будто я возвращаюсь в логово дракона.
В Городе Множества Душ за друзьями следи так же внимательно, как и за врагами. Возможно, это одни и те же люди.
КОГДА СЕСТРЫ ГОВОРИЛИ про путь, я предполагал, что нас ждет бронированный экипаж и свита. Но сначала они провели меня по запутанному лабиринту улиц, а затем мы оказались в пустом дворе, в котором был лестничный колодец.
Я решил, что меня отведут в какой-то тоннель, где есть что-то с веревками и перилами. Но в освещенной светом свечей комнате, к которой спускалась винтовая лестница, был только один вход – тот, через который мы только что прошли.
Мне следовало догадаться об этом раньше, ведь сестры добрались до Просторов с неестественно высокой скоростью. И эта штука действительно оказалась сверхъестественной.
Это была баня. В центре комнаты, в фонтане, отделанном черным камнем, стояло поблескивающее, богато украшенное устройство из латуни и меди. Из его основания и боков торчали трубки из папируса, обмотанные проволокой. Их заглатывали отверстия, просверленные в полу. Здесь царила тишина. Я услышал, как лопаются пузырьки.
В комнате я не увидел никакой мебели, кроме ванны. В одном углу пряталось несколько свитков, а также стояли вешалки с запасными плащами и рубахами, но больше тут ничего не было.
Приверженцы культа – хотя, наверное, мне следовало называть его «церковью» – разбрелись по разным углам комнаты и начали вешать свои плащи на вешалки. Часть одежды казалась более потрепанной и запачканной. Я заметил, что под прорехами скрываются недостающие конечности; культи излучали яркий белый свет. Я на месте призраков выл бы от боли, но даже самый раненый из них был невозмутим, словно кирпичная стена.
Яридин подошла к ванне и окунула в нее палец, словно проверяя температуру. Лирия осталась рядом со мной и сейчас тоже смотрела на сестру.
– Ты, несомненно, пытаешься понять, как мы смогли так стремительно добраться до Просторов.
Да, действительно.
– Келтро, великий бог Сеш многое дал нам – например, дар исцеления, а также многие другие дары, о которых не знают даже никситы. Они считают себя хранителями Никса, но оберегать Никс – наша задача.
– А я-то думал, что пришло время помыться.
Яридин мило улыбнулась, но я заподозрил, что мысли у нее совсем не добрые. Интересно, как долго они будут мириться с моей наглостью?
– Наша церковь дает много преимуществ, и мы тебе их покажем, но мытье в их число не входит. То, что ты видишь перед собой, – это водоворот, а точнее, водоворот Никса.
– И что он делает?
– Никс – река душ, да? Значит, он должен течь? – спросила Лирия.
Я закивал.
– Водоворот заставляет его течь туда, куда нужно душе. Туда, куда нужно нам, и в данном случае – от одного водоворота к другому.
Мне показалось, что это ненадежная магия, но грубить сестрам я не собирался – по крайней мере, грубить слишком сильно.
– Ванна-портал. Ясно.
Клянусь, у одного из присутствующих мой ответ вызвал усмешку.
– Один вопрос. – Я поднял половину монеты, которую все еще крепко сжимал в руке, и она блеснула в свете свечей. – Разве это не то же самое, что бросить монету в Никс и отправить меня в загробный мир?
– Келтро, это было бы тем же самым, если бы не водоворот – сложная машина, которая усмиряет магию Сеша. А как, по-твоему, мы это делаем?
Пока Лирия говорила, Яридин сбросила с себя дорожное одеяние и осталась совершенно голой. На ее теле я не увидел ни одной раны, если не считать двух шрамов на шее. Свою монету Яридин носила на шее, на серебряной цепочке. Ее тело, похожее на змеиное, слегка светилось, и хотя я уже стал призраком, я все еще оставался мужчиной. Какие-то желания остаются у тебя и после смерти, а красота – это всегда красота, хоть мертвая, хоть живая.
Я – возможно, слишком внимательно – следил за тем, как Яридин изящно заходит в водоворот. Он оказался глубже, чем я думал. Яридин беззвучно погрузилась в него, и Лирия жестом приказала мне сделать то же самое.
– С тобой ничего не случится, Келтро. Путешествовать по водоворотам – великая честь, и ее удостаиваются немногие.
– Честь, говоришь? – ответил я, глядя на рябь на серой поверхности воды. Вода была мутной, непрозрачной. И все-таки я стащил с себя сорочку и неловко замер, сжимая одной рукой свою половину монеты, а другой… другие части тела.
– Иди вперед, а я – за тобой, – сказала Лирия.
Я погрузил в воду палец ноги; эта ванна вызывала у меня серьезные подозрения, но я знал, что выбора у меня нет. Вода была холодной, даже для призрака, и я задрожал, стоя на бортике ванны. Я осторожно спустился в воду, но как только мои пальцы разжали медь, Никс всосал меня и потащил вниз.
Напор воды поглотил меня, словно я сам превратился в воду. Река была обжигающе холодной – и громкой. Кроме бульканья и постоянного рева воды я снова услышал бесчисленное множество голосов – они доносились из пещеры под Никсом. Они звучали зло, нетерпеливо. Это были голоса людей, попавших в ловушку.
Не успел я подумать о них, как снова вылетел в воздух. Я не задыхался, нет, но все равно отчаянно мечтал вырваться из обволакивающей черной воды. Мои руки пытались ухватить пустоту, пока наконец не почувствовали под собой изгибающиеся края металла. Я вцепился в бортик и подтянулся, а затем, проморгавшись, обнаружил, что нахожусь в комнате, очень похожей на ту, которую я только что покинул.
Поначалу я решил, что это фокус – и принял теплую улыбку Яридин за насмешку. Но затем я увидел, что за дверью проходит тоннель и он ведет в большой зал, напоминающий пещеру.
– Келтро Базальт, добро пожаловать в Катра-Рассан, Перевернутый Собор. Для краткости можешь назвать его просто собор, – сказала Яридин.
Вода Никса вылилась из моих ушей, и я услышал рев голосов и шум.
У меня за спиной раздался еще один всплеск, и я отошел в сторону, пропуская Лирию, на которой тоже не было ничего, кроме цепочки с монетой. Она вышла из ванны. Из водоворота.
Яридин протянула сестре халат – точно такой же, как и тот, который они оставили на Просторах, а затем выдала мне другой, серый.
– Я думал, он будет красным.
– Ты – не один из нас, Келтро, – с усмешкой сказала Лирия. – Пока.
– Ну и ладно, – ответил я чуть жестче, чем собирался. – Красный мне не идет.
Яридин отвлекла меня, постучав по белому перу, вышитому на груди. Я коснулся его пальцем и слегка разозлился на то, что не могу почувствовать выпуклость серебряных нитей. Было приятно надеть его по праву, ощущать, что оно рядом, вышито на том месте, под которым должно быть мое сердце. Я понял, что проминаю пары своей ладони монетой, повесил ее на свою изуродованную шею и пожалел о том, что у меня такая зияющая ножевая рана, а не маленькие шрамы, как у Лирии и Яридин.
Сестры обладали раздражающей способностью угадывать мои мысли. Лирия высказала их вслух.
– Гордись своими ранами, брат. Именно они сделали тебя мертвецом.
– Если бы нас не вырастили в Церкви Сеша, то, скорее всего, у нас были бы такие же.
– Или хуже.
– Идем.
Будь я жив, я бы шею себе свернул, целый день переводя взгляд с одной сестры на другую. Они говорили так, словно перебрасывались мячом, а я стоял у края площадки, пытаясь вести счет.
Я позволил им вести меня, и мы вышли из тоннеля в огромную, вырубленную в камне пещеру с окнами, дверьми и дорожками. Эти стены сходились в точку где-то далеко внизу, и я понял, почему это место назначается Перевернутый Собор. Я задрал голову и увидел, что крыша могла быть полом собора. Она находилась футах в двухстах над нами и была покрыта плиткой, похожей на брусчатку. У собора даже были огромные трансепты, которые переходили в длинные камеры, расположенные под улицами. Похоже, что в городе, где полно небоскребов, не только Хорикс решила строить, двигаясь не вверх, а вниз.
По галереям и мостикам из камня и темного дерева и по уровням под нами текли реки призраков и живых – красные и сверкающе-голубые. Я увидел призраков всех видов и рас, и все они с гордостью носили белые перья. Я увидел проповедников, вокруг которых собрались толпы слушателей. Я увидел своего рода рынок, где продавались товары, которые пригодились бы только стороннику культа. Наверняка там были запасные плащи и свитки, посвященные Сешу. Я увидел и пищу для живых приверженцев Культа Сеша, но здесь таких были сотни, а мертвецов – тысячи. И, что самое важное, я увидел, что я не один. Здесь были не только перерезанные глотки, но и такие раны, которые я вообще не мог себе представить. Некоторые из призраков опирались на костыли или трости, другие сидели в креслах на колесах.
Я решил сразу перейти к сути дела. Мне хотелось получить ответы на свои вопросы, и я решил, что настал самый подходящий момент.
– Сколько людей знают про собор? Насколько я понимаю, император и его дочь не в их числе?
Сестры, встав по бокам от меня, заговорили по очереди.
– Нет. Несколько счастливчиков. Самые уважаемые члены церкви.
– Среди них несколько сереков, много аристократов и люди из Палаты Великого Строителя.
– И ты, Келтро.
– Большинство считает, что мы прячемся в подвалах или в старых склепах. Когда-то так и было. Мы сто лет строили Катра-Рассан, и начали задолго до того, как нас изгнали из центра города.
Я с интересом разглядывал переходы и здания, которые они соединяли. Возможно, во мне проснулся вор, но я вдруг кое-что понял.
– Тут нет охраны, – сказал я.
– Есть, но только у дверей и в тех местах, доступ к которым есть только у более просвещенных.
Я указал на них пальцем.
– У таких, как вы?
Яридин и Лирия с гордостью переглянулись.
– Келтро, – сказала Лирия. – Мы были в церкви с рождения и до тридцатилетнего возраста, и еще четыреста лет после того, как пошли под нож.
– Здесь немного тех, кто столь же просвещен, как мы. Возглавлять церковь – честь для нас.
Лирия подняла палец, прежде чем я успел спросить о чем-то другом. Каждый ответ порождал еще два вопроса, и моя голова уже была готова лопнуть. Передо мной стояли лидеры Культа Сеша, и ближайший солдат сейчас надевал на себя плащ в комнате с водоворотом. Будь у меня оружие, именно доверие Лирии ко мне остановило бы меня. Ну еще и жгучее любопытство.
– Об этом позже, Келтро. А сейчас иди с нами. Мы подготовили тебе встречу.
– Подарок, если угодно.
– За то, что ты нам доверился.
– Как это мило, – сказал я, думая о том, какой именно подарок они припасли для меня. Наверняка это не Острый. Возможно, красивый новый шарф.
Сестры повели меня наверх по вырезанной из одной каменной глыбы спиральной лестнице, которая обвивались вокруг внутренней части перевернутого шпиля. Толпы расступались перед нами, почтительно кивая, кланяясь и при каждой возможности говоря мне: «Добро пожаловать! Добро пожаловать!» Сестрам они говорили: «Слава Сешу», на что, очевидно, полагалось отвечать «При жизни и после смерти». Когда мы добрались до толстой круглой двери, эти слова мне уже страшно надоели. Легко прикоснувшись к двери, сестры открыли ее, и мы оказались в длинном зале с низким потолком. Здесь были четверо охранников в латных доспехах и красной одежде. В зале ярко светили фонари, но в фонарях горел не огонь, а что-то трепыхающееся в клетках из чугуна и матового стекла.
В юности я не раз сидел в разных камерах и поэтому тюрьмы распознавал с одного взгляда; они всегда вызывали у меня зуд, и, похоже, он остался со мной и после смерти. Особенно долго я сидел в Сараке, в подземелье «Дунронг», а все потому, что сломал руку вскоре после того, как меня туда бросили. Мне рассказали про правило, которое позволяет выжить в тюрьме: в первый же день выбрать самого большого громилу в камере и сломать ему челюсть. Но все обычно умалчивают о том, что если задача не выполнена с одного удара, то шанса ударить еще раз тебе выпадает редко. Еще тебе не говорят о том, что делать в том случае, если у громилы есть дружки. Вырубить громилу мне не удалось; более того, он с двумя дружками сломал мне руку и несколько ребер. И еще они растоптали мою гордость, если уж на то пошло. Но в Дальних Краях нет клетки, которая задержала бы меня надолго. Могу с гордостью сказать, что выбрался оттуда через две недели, а сокамерников оставил гнить там.
Это подземелье, находившееся под улицами города, определенно было из тех, которые запирают на ключ, и не на один. Кроме того, это была самая чистая тюрьма из тех, в которых мне довелось побывать. В молочно-белом свете фонарей я не увидел ни блевотины, ни дерьма, ни крови, ни одной дергающей носом крысы и почти ни одной пылинки. Лучи света падали на ряды толстых медных прутьев – не окованных, но отлитых из меди. Они уходили глубоко в стены, пол и потолок. Услышав шум у дверей и шуршание одежд, в прутья решеток вцепились светящиеся руки.
– Что это? – спросил я. – Тюрьма для призраков, которые забыли помолиться?
Яридин снова усмехнулась, хотя никакого дружелюбия в ее смехе не было.
– Шути, Келтро, не стесняйся. Юмор – хороший щит для новичков и непосвященных.
Ее слова пронзили меня, словно раскаленный нож. Я что-то неразборчиво буркнул и пошел за ними, словно верный пес. Они провели меня между рядами камер и остановились у одной из них, битком набитой заключенными. Рядом с ней стояли еще два приверженца культа – до сих пор они скрывались в нишах и оставались невидимыми. В большой камере находилось несколько призраков. Я вгляделся в их лица, но никого не узнал. Половина из них были раздеты, а остальные – в лохмотьях. Одному из них убийцы распороли живот, и поэтому он напоминал улыбающийся и одновременно жующий рот. Какую-то женщину практически рассекли надвое от плеча до паха. У большинства на шеях висели их монеты. Это были свободные признаки, но они все равно сидели в тюрьме. Я представил себе, как это должно их злить, и внезапно мысль том, что сейчас я к ним присоединюсь, набросилась на меня, словно крокодил из мелководья.
Я попятился прочь от двери.
– Зачем я здесь?
– Не бойся, Келтро. Эти камеры для тех, кто хочет причинить вред церкви – для чужаков, воров, душекрадов, которые стремятся лишить свободы сестру или брата, – объяснила Лирия.
– А также для еретиков и тех, кто не соответствует нашим планам.
– Если они не хотят исправляться, мы передаем их Палате Кодекса, чтобы она их покарала.
– Хотя у Палаты столько дел, что на это уходит немало времени.
В ее голосе не было ни намека на ехидство или мстительность, которые я, возможно, различил бы в голосе Темсы или Хорикс. Она просто излагала факты.
Я удивился их честности, но не темной стороне культа. О том, что она существует, мне объяснили уже несколько раз. Именно поэтому я пришел сюда, именно поэтому сейчас я заглядывал во все уголки, именно поэтому я был так напряжен, что почти ходил на цыпочках. И все-таки эти камеры бледнели на фоне того, что я себе представлял. Более того, они выглядели на порядок лучше подвалов «Ржавой плиты».
– А иногда мы сами вершим правосудие. В этом и состоит наш дар тебе.
Я навострил уши.
– Не понимаю.
– Правосудие, Келтро. Братья, будьте любезны.
Лирия махнула охранникам, и они принялись вращать прочными, сложными ключами в замочных скважинах. Находившиеся за решеткой призраки двинулись назад, к стенам, что-то нервно бормоча. Я снова вгляделся в их лица. Кто из них причинил мне вред в этой жизни или в прошлой?
Призраков по одному вытаскивали наружу и заталкивали в соседнюю камеру. Двадцать два их я насчитал, прежде чем поток теней остановился. Я уставился на сжавшуюся в комок фигуру, которая осталась. Должно быть, он прятался за спинами других, встав на колени и опустив голову. Братья вытащили его на веревке, в которую была вплетена медная жила, и подвели ко мне.
Этот призрак светился синим. У него были жидкие сальные волосы, которые доходили до плеч. Его нос был сломан, а один глаз выпучился, словно перед смертью человека крепко поколотили. Я посмотрел на его обнаженное тело и заметил глубокие раны в груди и животе – там, где его, похоже, проткнули шипы. С холодной, жестокой усмешкой он уставился на мою шею, и я сразу его узнал.
– Келтро, ты же помнишь Кеча? – шепнула мне на ухо Лирия.
– Как я мог его забыть? – ответил я, хотя на самом деле я его забыл. С тех пор как он меня зарезал, в моей жизни произошло великое множество событий.
Охранники поставили его на колени, а медные кольца в их рукавицах заставили его ухмылку слегка померкнуть. Я зашел в клетку, чтобы встать над человеком, который лишил меня жизни, над человеком, который все это начал. Я чуть не попросил у них рукавицу, чтобы мощным ударом окончательно стереть эту усмешку с его лица.
Сестры встали у меня за спиной и принялись объяснять мне, что к чему.
– Он прибыл к нам вместе с призраками, которых мы забрали у Темсы.
– Очевидно, его купил тор Баск. Наш общий друг захватил его, когда вторгся в башню тора.
– Это я помню, – вставил я.
– Когда мы попытались поделиться с ним нашей мудростью и обычаями, он стал агрессивным и начал бродить по улицам, разыскивая некоего Келтро Базальта.
– Мы приказали посадить его сюда – на всякий случай.
– И теперь ты можешь свершить над ним правосудие. Это право ты заслужил.
Что-то коснулось моего локтя. Опустив взгляд, я увидел в руке Лирии маленький арбалет; она протянула его мне прикладом вперед. Арбалет уже был взведен, и на его тетиве лежала стрела с медным наконечником. Второй рукой Лирия держала половину монеты. Точнее, половину монеты Кеча.
Я посмотрел ей в глаза, и ее голос зазвучал тверже.
– Наказание может быть справедливым, даже если его вынесли за рамками закона или кодекса.
Яридин подошла ближе.
– Некоторые наказания являются вполне заслуженными.
Арбалет завис в воздухе. Я увидел, что Кеч пытается поймать мой взгляд. Лицо его помрачнело; он занервничал.
– Так нечестно! – заныл он. – Это хладнокровное убийство!
– Ни в одном из нас нет крови. И кто в этом виноват? – спросил я, забирая арбалет у Лирии. Пока что я направил его в пол, пытаясь не слушать убедительные доводы сестер. Они прекратили давить на меня и молча отступили, проявляя уважение. Но семена они посеяли. Я тоже занервничал.
«Я – не убийца, – напомнил я себе. – По крайней мере, намеренно я не убиваю». Эта последняя черта, которая отделяет меня нынешнего от меня прежнего. Она и при жизни была тонкой, но все-таки благодаря ей я оставался вором, а не убийцей. Вот почему смерть сына того графа так сильно меня ранила и заставила покинуть свой дом.
Я цеплялся за это различие при жизни и продолжал цепляться за него сейчас, несмотря на то, что уже почему-то целился в живот Кеча. Моя темная сторона – то, что таится в каждом из нас – умоляла, чтобы я спустил курок. Кеч отнял у меня все, из-за него я оказался на проклятом пути, который привел меня сюда. Этот человек заслужил не просто медную стрелу и забвение, но что-то гораздо более страшное. Я хотел, чтобы он страдал.
– Проси прощения, – приказал я ему. Это было больше всего похоже на месть, и, кроме того, так я мог заглушить в своей голове вопли «Давай! Сделай это!» – Проси прощения, и тогда я, возможно, пощажу тебя.
– За что? За то, что я делал свою работу? Это ты же пнул меня, ты сопротивлялся. Из-за тебя меня зарезали!
– Я сопротивлялся?! – воскликнул я, прижимая арбалет к его лбу. Лоб Кеча был мягким, желеобразным, и меня разочаровало то, что я не услышал шипение меди. – Проси прощения за то, что отнял у меня жизнь.
Я хотел, чтобы он сломался. Я хотел увидеть, как он потеет от страха. Я хотел знать, что он – трус. Но на его лице снова появилась ухмылка, и из-за нее на труса стал похож я.
Зарычав, я отступил.
– Нет, – сказал я и, всучив арбалет Лирии, быстро направился к выходу.
Чуть позже сестры присоединились ко мне. Они терпеливо ждали, когда я заговорю, и в конце концов я заговорил, хотя сначала долго дулся и разглядывал каменные стены и мраморную пещеру подо мной.
– Пусть лучше гниет в облике полужизни, чем получит в дар тишину и покой небытия.
– Келтро, по-твоему, это полужизнь?
Я рассмеялся ей в лицо.
– А по-твоему – нет? Мы застряли; с одной стороны, мы мечтаем вернуть себе тела; с другой стороны, нас поджидает пародия на загробный мир – наполненная воплями приемная размером с пещеру. Я знаю, что вы, как и я, были там. В водовороте я даже слышал крики умерших. Даже не думайте мне врать.
Лирия опустила голову.
– Большинство теней никогда не видели это место, но мы про него знаем – знаем и то, что за много лет оно стало хуже. Это – полужизнь; ожидание рая, который боги обещали, но так и не дали нам. Вот это, – она показала мне свои руки и сжала кулаки, – вот это гораздо больше, чем плоть. Но ты почему-то так легко об этом забыл. Идем. Мы еще не все тебе показали.
Я недоверчиво фыркнул, а они непреклонно повели меня вперед. На этот раз мы спускались на нижние этажи, словно штопор в пробку. Мы миновали рынок; увидев разноцветные столы и дымящиеся горшки, я снова пожалел о том, что лишился обоняния. Затем наш путь протянулся между арками и огромными залами, которые были наполнены сторонниками Сеша. Они молча стояли между алтарями, на которых возвышались гипсовые статуи какого-то бога. Я предположил, что это Сеш, хотя каждая статуя отличалась от предыдущей. Некоторые были в виде волка с вытянутой мордой и завивающимся раздвоенным хвостом. Другие были простыми – сжатый кулак или колонна с группами открытых глаз.
– Столько ликов Сеша, – шепнула мне Яридин. – Он повсюду, но нигде. Он – воплощение смерти и хаоса.
Я покачал головой.
– Да уж, весело.
Яридин делано улыбнулась.
– А кому еще поклоняться призракам, Келтро? Жизни? Или смятению и смерти, которые сделали нас такими?
Я проклял сестер с их умными доводами и позволил провести себя мимо комнат для молитв в небольшие залы, набитые стеллажами, свитками и целой сетью лестниц. Когда мы спустились еще ниже, я увидел комнаты, в которых стоявшие на коленях ученики завороженно глядели на учителя, рисующего мелом символы на черной стене.
На следующем уровне мы обнаружили просторные кузницы, где великое множество призраков в красных сорочках работало с огромными машинами. Из обугленных желобов вытекали огненные реки расплавленного металла. Между арками лежали связки копий и мечей. После тишины на верхних этажах стук молотов оглушал, и несмотря на то что мои чувства были притуплены, я внезапно обнаружил, что морщусь. В более темных частях пещер стояли несколько огромных каменных статуй, похожих на изображения богов и королей древних времен. Они были связаны веревками и поэтому напоминали марионеток. Статуи были покрыты слоем из призраков, которые продолжали работать над ними. Я вдруг вспомнил разбитую статую, которую увидел на площади Великого колодца Никса, когда выполнял поручения Векса. Интересно, что с ним стало?
Мы миновали кузницы и добрались до самого дна собора. Меня вывели на балкон, выходивший на длинный зал. Его стены по сравнению с теми, что мы видели выше, казались грубо отесанными: эта часть, возможно, была более новой. Подо мной было множество обнаженных призраков и живых людей, но они не работали с металлом, книгами или свитками, а упражнялись с оружием и медными перчатками. Почти никто не задыхался, никто не кричал, если не считать теней в халатах, которые расхаживали между шеренгами. Я слышал только шарканье ног и свист клинков, рассекающих теплый, спертый воздух. Факелы здесь тоже не горели – светили только странные белые фонари, которые, как мне показалось, были наполнены мотыльками.
Лирия вышла ко мне на балкон, а Яридин, к моему удивлению, исчезла, пока я с интересом смотрел по сторонам.
– Я знаю, до тебя доходили слухи про церковь – или культ, как мы раньше назывались. Возможно, эти слухи ты принял близко к сердцу; если да, то мы тебя понимаем. Поэтому прежде чем продолжить, Келтро, позволь нам рассказать тебе нашу историю – и то, во что мы верим. Изложить нашу точку зрения, если угодно.
Мне давно хотелось выслушать другую сторону. Я всегда считал, что выслушать обе стороны полезно – это позволяло либо удовлетворить любопытство, либо вдоволь посмеяться. Поэтому я кивнул, призывая ее продолжать.
– В то время, когда еще не было ни догматов, ни кодекса, когда каждый мужчина и женщина поклонялись кому хотели и люди торговали за серебро и самоцветы, однажды между богами возник спор. Малых богов много, но только шестеро из них правили загробным миром – тем миром, который находится за пределами этого и называется дуат. Эти боги – Оширим, бог жизни и смерти, Аноиш, бог и пастырь мертвых, Горуш, бог неба, Хафор, богиня земли, Башт, богиня-защитница, и Сеш, бог хаоса и смерти. Вместе они создали равновесие, предлагая ложь о загробной жизни в обмен на веру, которая, в свою очередь, подпитывала их оболочки. И поэтому люди целыми днями молились, а когда к ним приходила смерть, они знали, что это еще не конец. Это равновесие, которое аркийцы называют «ма-ат», существовало много веков – до тех пор, пока Оширим не объявил себя верховным богом. Однако Сеш понимал, что его владения более важны, и не согласился с ним. Видишь ли, Келтро, жизнь не вечна, ведь ко всем живым существам приходит смерть, и именно из хаоса рождается порядок. Два бога долго спорили, и в конце концов Оширим разгневался и сокрушил Сеша, искалечив его. Ни один бог или богиня не встали на защиту Сеша, поскольку опасались за свою жизнь. Сеш бежал в наш мир, чтобы наказать всех за подобное оскорбление, свершил правосудие над богами, изменив течение Никса – реки, которая несла мертвых к Аноишу и дальше в дуат. После этого Никс стал подпитывать наш мир, и именно тогда Сеш научил наших предков порабощать мертвецов – получать загробную жизнь здесь, в мире, которым не управляют самовлюбленные боги. Вторую жизнь, а не полужизнь, жизнь, в которой есть выбор. Дуат все еще был здесь, он бесчисленное множество веков стоял и ждал в огромной пещере, и те, кто хотел, могли до него добраться. Когда боги поняли, что поток их жизненной силы остановлен, они напали на Сеша и заточили его в бездне, за пределами нашего мира и мира богов. При этом они сами тоже пострадали и обессилели, и с тех пор сидели за запертыми воротами, питаясь теми немногими душами, которые уже попали в загробный мир.
Я наслаждался этой историей – в основном потому, что она сильно отличалась от рассказов Острого и от слов Оширима, если уж на то пошло. Но мне захотелось пробить брешь в ее построениях.
– Тогда как появились догматы?
Лирия с важным видом покачала головой, и я почти ей поверил.
– Из-за нас, Келтро. Человеческая алчность перевесила учение Сеша. Когда мы остались без его наставлений, когда столько верующих были отравлены ядом других учений, наши предки поняли, что порабощение мертвых может принести прибыль – более того, очень большую прибыль. Про ма-ат забыли, как только император Фаэра издал указ о том, что страной будет править тот, у кого больше всего теней. Заветы Сеша легли в основу только первого, второго и третьего догматов; остальные написаны людьми – и их, как и кодекс, Арк теперь либо свято чтит, либо игнорирует. Возьмем, к примеру, никситов: почти тысячу лет назад они провозгласили себя единственными хозяевами Никса, и даже сейчас они играют эту роль, хотя она должна достаться слуге Сеша… С тех пор прошло много веков. Тюрьма Сеша все еще существует, но наше отношение к его дарам ослабило Никс, и из-за этого он частично пересох. Нам нужно действовать, иначе скоро Никс остановится, и мы, тени, из-за этого пострадаем. Порабощение сделает игры торов и тал более жестокими. Нравится тебе это или нет, Келтро, но Темса задал новую моду.
– А разве это не ваша идея? Ведь хаос же – ваша тема. Но зачем он вам?
– Да, наша, в какой-то степени. Нам было нужно запугать Аракс, чтобы новый правитель мог его объединить. Для этой задачи идеально подходил Темса, однако на роль монарха он не годится. Я вижу, ты хмуришься, но не волнуйся – мы понимаем, что возводить его на трон было бы безумием. Нет, война нам не нужна. Именно поэтому преемником императора Фаразара мы выбрали Сизин Талин-Реналу Тридцать седьмую.
Мой резкий тон полностью соответствовал моему удивлению.
– Но ведь она вас ненавидит!
– Скоро она увидит свет церкви, – почти с гордостью ответила Лирия. – Есть много дел, в которых мы можем быть ей полезны. Мы уже помогаем Палате Кодекса и ее дознавателям. Наши запасы уже помогают ей справиться с нехваткой воды из Никса, и мы уже ведем переговоры с Палатой Торговли, чтобы она разрешила нам оказать содействие никситам. Вместе с будущей императрицей мы спасем город и принесем ему не хаос, а мир и равновесие. Как мы и сказали во время нашей первой встречи, мы – благотворительная организация. Мы желаем нашему городу, нашей империи только добра.
– Но на самом деле при этом вы получите свое. – Это было утверждение, а не вопрос, но ответ у Лирии все равно был.
– Именно так, брат, – сказала она, пронзив меня взглядом.
Не говоря больше ни слова, Лирия указала на ближайшую лестницу, и мы спустились в яму, где призраки били и рубили воздух. Лирия протиснулась мимо них вглубь пещеры, откуда доносились странные звуки.
Ниша, скрытая за камнем, приветствовала нас светом фонарей; толпа одетых в красное тренеров перекрыла нам обзор. Я видел лишь белые и голубые вспышки. Лирия хлопнула в ладоши, и тренеры расступились, стуча по полу вырезанными из кости тростями. За ними открывалась странность всех форм и размеров.
Деревянная мишень в виде солдата висела на толстой цепи. Она изгибалась, от нее во все стороны летели щепки: мускулистый волк ростом с меня, стоявший на задних лапах, наносил ей удары металлическими когтями. Халат, который был на нем, натянулся и порвался в клочья на груди. Между клочками сияющего меха на его теле виднелась голая голубая кожа.
За волком еще один призрак – на этот раз в облике женщины – атаковал прислоненный к стене матрас, набитый соломой. Ее кулаки двигались стремительно, превращаясь в синее пятно; пары тянулись вслед за ней, когда она приседала и наклонялась в разные стороны.
В другой части пещеры один призрак напрягался так, что его пары становились тонкими, словно стекло из Аэренны, и прозрачными. Я сразу же ему позавидовал.
Три призрака за ним прижались друг к другу головами; они что-то читали нараспев и раздувались, пока не поглотили самих себя, превратившись в кружащийся клубок паров. Царапая тонкими руками воздух, эти призраки пытались сгуститься, приняв другую форму, но в конце концов вспыхнул белый свет, и они повалились на пол.
Еще дюжина, а может, даже двадцать призраков тренировались позади них, но я уже не мог разглядеть, чем они занимаются. Я увидел только темную фигуру: она была ростом вдвое выше человека, но горбилась и упиралась кулаками в пол. Фигура состояла из блоков и острых углов, а от ее суставов исходило голубое сияние. Я услышал хруст, затем короткий радостный крик, а затем мощный вздох. Свет усилился, и я увидел мощный нагрудник и железный шлем.
Увиденное поразило меня, и я не смог это скрыть. Я повернулся к Лирии и увидел, что она улыбается.
– Это Странная бригада, – сообщила она мне. – Силой обладаешь не только ты, не только у тебя есть дары Никса – у некоторых счастливчиков есть и дары Сеша.
Я решил прикусить язык, чтобы из меня не вырвались слова богов.
– Даниб рассказал нам не только о том, как ты пытался сбежать из таверны Темсы, но и о том, как ты скрылся из зоопарка Финела. По его словам, ты вселялся в самые разные тела, в самых разных существ. Не думаю, что он окончательно простил тебя за эласмотерма. Ты – единственный человек, который нанес ему рану и выжил.
– За кого?
– За большое существо с рогом вместо носа. На старых диалектах они называются «коэло». Водятся они на западе Дальних Краев, за пределами Скола, и там их называют «единороги», – объяснила Лирия. – Главное вот в чем: перед тобой еще одна причина, по которой мы привели тебя сюда. Ты видишь, что порабощение и эксперименты никситов привели к появлению столь же уникальных, как и ты, призраков. У тебя есть дар, Келтро. Ты – особенный. Тебя выбрал Сеш, и нам бы хотелось, чтобы ты применял и развивал свой дар. Именно этим здесь занимаются призраки, именно поэтому мы привели тебя сюда – показать тебе, что ты не один.
Я задумался о том, принесет ли это пользу им или мне, и решил обойти данную тему стороной.
– Не думал, что это возможно.
Лирия улыбнулась.
– Значит, тени не могут быть прикованы к другим душам?
Она махнула рукой в сторону волкочеловека, стоявшего в углу. Он посмотрел на меня; его глаза были черными, словно безлунные ночи.
– Они не могут раствориться, превратившись почти в ничто, словно призраки древности? Или вселяться в других – да, Келтро?
– Убедительно говоришь! – воскликнул я, всплеснув руками, и вдруг заметил, что все новые призраки из бригады и их наставники в алых одеждах останавливаются, чтобы посмотреть на меня.
– Ты еще узнаешь, что благодаря Сешу и его церкви многое невозможное становится возможным.
Я подошел ближе, чувствуя, как в пещере постепенно сгущается тишина.
– Но почему? – спросил я, переходя к сути дела. Я услышал то, что хотел – по крайней мере, на данный момент. – Почему вы показываете мне все это? Зачем доверяете это мне, известному замочному мастеру? Что вы рассчитываете получить взамен? Я знаю, что город наполнен алчностью, и слово «свобода» здесь слышат только те, кто сидит на горах монет. Все чего-то стоит – так, кажется, здесь говорят, и мне сложно поверить, что даже вы, такие щедрые и великодушные с виду, ничего не хотите добиться от меня.
Лирия вглядывалась в мое лицо, впитывала в себя каждое проявление чувств. Яридин, появившаяся у нее за спиной, столь же внимательно следила за мной.
Лирия подошла ко мне и понизила голос до шепота.
– Ты говоришь без обиняков, и я отвечу тем же. Тебя не зря пытаются заполучить все, замочный мастер. Мы хотим, чтобы ты открыл убежище для будущей императрицы и был на нашей стороне, когда она положит своего отца в Никс, крепко сжимая в руке его половину монеты. Мы знаем, что сюда тебя вызвала она.
– Вы хотите заручиться моей преданностью.
– Нет, Келтро, – еще тише ответила она. – Мы хотим, чтобы ты помог нам. Чтобы ты вместе с нами добился правосудия. Стал частью новой эпохи для призраков. Нас ждет смерть, которой никогда еще не было. Истинная свобода.
Я задумчиво отвел взгляд, но холодная рука взяла меня за подбородок и повернула лицом к Лирии.
– Неужели ты не злишься, Келтро? Неужели тебя не приводит в ярость то, что творится наверху, на улицах? То, что даже свободные должны сражаться за то, чтобы их услышали? Вот мы злимся – на беспомощность Палаты Кодекса, на саму природу жизни. Если вдруг на миг наступает тишина, разве ты не чувствуешь, что тебя переполняет ненависть? Каждый день, когда мы смотрим на несправедливость и на преступления, которые не прекращаются даже с восходом солнца, мы закипаем от возмущения. Мы видим, как угнетенные режут себе вены, просто чтобы освободиться от уз жизни – и им плевать, насколько жестоким будет их хозяин после смерти. Мы видим, как гости города боятся выйти из дома после захода солнца и как им приходится слушать вопли и крики душекрадов. И все это будет продолжаться до тех пор, пока не наступят перемены.
Я прекрасно знал, о какой ярости она говорит. Эта ярость, как и Никс, была повсюду, она всегда бурлила, но никогда не выходила на поверхность. Нравилось мне это или нет, но слова Лирии разожгли гнев и во мне. Я почувствовал, как напряглось мое тело. В моем сознании промелькнули причины, оправдывающие эту ярость. Я вспомнил все случаи жестокости, все пытки, всю несправедливость. Несправедливость. Более точного слова подобрать было невозможно.
Гнев заставлял меня думать только о себе. Я воображал себе великое зло и представлял, что я чувствую боль моих братьев-мертвецов, но на самом деле думал только о себе, о растоптанных мечтах, о своей оборвавшейся жизни, о невзгодах и испытаниях. О своей жуткой смерти от удара ножом. Борьба за мою монету ослепила меня, но теперь я прозрел.
Быстро выйдя из пещеры, я нашел лестницу, а затем коридор, который вел наверх. Одно из положительных качеств взломщика состояла в том, что мой разум мог мгновенно нарисовать карту, и притом отменную, и поэтому я без колебаний двинулся по запомненному маршруту. До меня долетали крики «Добро пожаловать!» и «Слава Сешу!» Я все крепче сжимал свою монету и просто шел вперед, не думая о том, следуют ли за мной Лирия и Яридин.
Найдя круглую дверь, я рывком распахнул ее, заставив охранников вздрогнуть от удивления. Они пошли за мной по коридору, размахивая копьями, но затем кто-то крикнул, приказывая им оставить меня в покое. Значит, сестры все-таки были рядом.
Я подошел к камере и почти прижался к решетке. Теней уже затолкали обратно, и они снова сгрудились.
– Кеч! А ну покажись, вонючка! – яростно крикнул я.
Призраки с готовностью расступились, и я снова увидел знакомые пылающие глаза и щупальцы жидких волос.
– Вернулся? – хрипло выдохнул Кеч. – Придумал новые серьезные слова?
Сбоку от меня кто-то вежливо кашлянул. Я посмотрел на сестер. Лирия, как и раньше, протягивала мне арбалет. Я выхватил его, не думая ни о чем.
Кеч фыркнул.
– Раньше ты нажать не смог, и сейчас не…
Бац!
Медная стрела нашла его колено, пробила пары насквозь и застряла в них. Пока он закипал от злости, глядя на белый свет, поднимающийся по его ноге, я уже начал заряжать оружие.
Вторая стрела пригвоздила его руку к стене. На самом деле мне просто повезло, ведь целился я во вторую ногу. Охранники открыли дверь; я зашел в камеру и встал над рычащим Кечем.
– Сволочь!
Не отвечая, я защелкал механизмом, натягивавшим тетиву.
Бац!
Третья стрела попала ему в пах. Это был грязный приемчик, и не такой оскорбительный для мертвеца, как для живого, но он привел к желаемому эффекту. Я наклонился к Кечу, посмотрел, как он жмурится и воет от боли. Я не раз ощущал на себе воздействие меди. Теперь пришло время ему получить свою дозу.
– Ты заслужил каждую секунду, Кеч, – неожиданно для себя сказал я, словно моим языком завладел кто-то другой. У меня возникло такое чувство, будто я вселился в самого себя и далеко не полностью освоился с управлением. – Страдай так, как заставил страдать меня.
Я выстрелил почти в упор. Стрела попала ему в плечо.
– Прекрати! – завыл Кеч.
Я отбросил арбалет, заставив остальных призраков забиться в темные углы камеры. За происходящим они наблюдали с ужасом, и небезосновательно.
– Половина монеты у тебя? – сказал я, повернувшись к Лирии.
Ее ладонь раскрылась, словно голубой цветок, и я увидел тусклый медный полумесяц.
– Даже полужизни ты недостоин, – зарычал я и показал Кечу его монету. Сестра Лирия встала рядом со мной и протянула мне острые кусачки.
– Ты не заслужил даже право ждать в том темном месте, знать про боль других, у которых ты отнял жизнь. Душекрад. Бездна – вот что ты заслужил. Ничего.
– Нет, не надо!
Недолго думая я схватил кусачки и оторвал уголок от половины монеты Кеча. Это было нелегко, но мне помогал мой гнев.
Его ступни и кисти начали терять очертания, словно дым под натиском ветерка. Я снова сдавил кусачки, превратив половину монеты в четверть, и Кеч начал распадаться на части, словно вязание, которую тянут за нитки.
– Прости! – заверещал Кеч.
Слишком поздно. Я снова сжал кусачки, и он умер во второй раз; его фигура превратилась в облачко голубого дыма. Прежде чем он совсем исчез, пары почернели в белом свете фонаре.
Я выпустил из рук последний осколок его монеты, и он с музыкальным звоном запрыгал по каменному полу. Остальные призраки внимательно следили за мной. Я молча вышел из камеры.
– Теперь тебе лучше?
Я не знал, что я чувствовал, если не считать легкого удовлетворения. Я заставил Кеча скулить, умолять, а в конце концов даже просить прощения, но сильного облегчения или освобождения не испытал. Я все равно мертв, звуки по-прежнему приглушены, а мир все еще полон дерьма. В нем просто стало на одну душу меньше.
– Когда? Когда я отправлюсь к Сизин? – спросил я, чтобы отвлечься.
Я не испытывал чувства вины, только смятение – я не мог понять, кем именно я был, когда держал в руках тот арбалет и кусачки.
Сестры тепло улыбнулись.
– Скоро. А пока мы хотим показать тебе кое-что. Тебе понравится, – сказала Яридин.
– Еще один подарок? – удивился я.
– В каком-то смысле, – ответила Лирия. – Нужно еще раз свершить правосудие.
Я не забыл про обещание, данное мертвым богам, но в тот миг, как бы я ни пытался это отрицать, мои подозрения относительно Культа Сеша начали постепенно исчезать.
Я поднял вверх кусачки – и обнаружил, что мои руки дрожат от натуги.
– Ведите.
Мудрый деловой человек не платит за верность.
ЭТО БЫЛ ПОЛНЫЙ бардак. Ани Джезебел стала наемницей почти тридцать лет назад. Раньше она была бойцом, грозой более чем десятка арен, а затем какой-то морщинистый старый гад вложил ей в одну руку топор, в другую – серебро, и в жизни Джезебел началась новая глава. С тех пор в ее жизни осталось только две цели – постоянная работа и деньги. Конечно, кое-что доставляло ей удовольствие – приятный хруст сломанный шеи, хранилище, полное серебра, шкафчик с острыми и симпатичными вещицами, но все это были просто приятные дополнения. Гордость за свою работу не давала ей сбиться с пути. Ну и еще ей помогало то, что она выбирала только те бои, в которых она могла прорубить себе дорогу сквозь ряды противника. Других боев за все эти годы было мало, но сегодня вечером, когда Ани смотрела на сборище солдат, она почувствовала старое, знакомое чувство – холодок, который пробежал по ее шее.
Каждый второй солдат зевал не переставая и поэтому забыл надеть броню правильно. Неуклюжие пальцы пытались сделать слишком много дел одновременно, и поэтому копья время от времени падали на брусчатку. Многие солдаты опоздали и теперь только выходили из дверей. Двух дюжин вообще не хватало: они бросили свое добро и побежали искать более доброго хозяина – босса, который не увлекается безумными фантазиями.
Ани смотрела, как Темса расхаживает взад-вперед, высекая искры когтями из каменного пола. Он кричал то одно, то другое – подбадривал солдат, обещал им богатства, угрожал, что сдерет с них кожу живьем и нальет им в уши кипящее масло. Она мало что могла расслышать за бормотанием воинов и лязгом брони.
Покачав головой, Ани снова проверила пальцем лезвие топора на остроту. Ее так злило, что столько лет верной службы выброшены на свалку, словно они не имеют никакого значения. Так много вложить в босса, чтобы теперь смотреть на то, как он превращается в дурака.
– Даниб, он сходит с ума. А может, уже сошел, – пробурчала она.
Большой призрак, стоявший рядом с ней, что-то неопределенно промычал.
– А вот этого не надо. Ты сам прекрасно видишь, что он спятил от собственных успехов. Я видела, как это бывает с другими боссами, но не знала, что Темса из таких. Поначалу он был другим.
Даниб вздохнул.
– Ты посмотри на эту срань, – сказала она, указывая топором на разношерстную компанию солдат. Сотня, или, может, полторы сотни. Ничтожное число, если нужно напасть на башню серека и его охрану. – Нам нужен еще день, не меньше, но он не желает меня слышать. Из-за его высокомерия нас всех убьют и поработят. Первое тебе не грозит, конечно, но кто знает, кому тебя продадут? – пробурчала Ани. – Что будем делать, а?
Даниб посмотрел на нее сверху вниз, и она увидела за щелями щитка ничего не выражающий взгляд.
– Ничего? Ну ладно.
Призрак стукнул кончиком меча о песок.
Ани зарычала.
– Ну ладно. Давай, закрывай на это глаза. Верь ему. Завтра у тебя будет новый хозяин, вот увидишь.
Темса хромал к ним – хмурый, недовольный. А о его новой одежде Ани даже не смела думать. Он надел ярко-желтый костюм с золотым кушаком и украсил себя фальшивыми медалями, как это любили делать торы. Глаза он подвел черной и синей краской, по моде богачей, а его пальцев совсем не было видно под золотыми и серебряными кольцами.
– Я думал, что они уже готовы, госпожа Джезебел, – рявкнул он.
Ани прижала ладонь к уху, и он раздраженно выдохнул, прежде чем повторил свои слова.
– Я тоже так думала, – буркнула она. – Половина из них вообще не спала. А те, кто спал, не успели поужинать и даже почистить доспехи и мечи после вчерашнего боя.
Темса подошел к ней.
– Они – бандиты и наемники. Что такое ванна, они не знают – и никогда не узнают, даже если в ней утонут. Какая разница, что с ними станет?
Ани было не все равно, что с ними станет, но лишь потому, что речь шла о спасении ее собственной жизни.
– Ржавый меч и сонный воин к бою не годятся, – сказала она. – Ну и хрен с ним, верно, тор? Мертвецам платить не нужно.
Она пошла прочь от него, еле подавив в себе желание толкнуть его локтем. Свои чувства она излила на своих будущих солдат.
– СТРОЙСЯ, НЕБЛАГОДАРНЫЕ ТВАРИ!
НА АРАКС ОПУСТИЛАСЬ темная, тихая ночь. Улицы были даже более пустыми, чем днем. На пути в центр города, по которому ехал бронированный экипаж Темсы, не горел почти ни один фонарь или лампа. Слабый свет звезд проникал между зданиями. Стук копыт четырех лошадей и лязг окованных железом колес были единственными звуками в тишине напуганного города, и они казались оглушительными.
Трое пассажиров, сидевших в экипаже, молчали. Ани точила топор. Даниб погрузился во что-то вроде транса и даже для немого вел себя подозрительно тихо. Темса, как всегда, смотрел на город и считал улицы до тех пор, пока экипаж не подъехал к башне Буна.
Записи, предоставленные Культом Сеша, были очень подробными – гораздо более подробными, чем для любой другой цели из списка. Темса прочел похожие на паутину символы столько раз, что запомнил текст наизусть.
Башню Темса увидел еще до того, как они добрались до нее. Ему в голову сразу пришло слово «фаллическая». Она не была такой же высокой, как шпили некоторых сереков, но у нее была странная форма, с пирамидальным основанием и раздутой верхней частью. Темсе она показалась слишком современной. К башне не вели ни дороги, ни мосты. Фонари светились в каждом втором окне, проделанном в стенах из розового песчаника. Просто за то, что серек построил это уродство, похожее на член, Темса возненавидел его еще больше.
О Буне Темса знал только то, что тот – свободный призрак, который заседает в Облачном Дворе. Это само по себе было достаточно оскорбительным: свободные призраки не заслужили право обладать таким влиянием. Бун занимал высокое место среди сереков – а это означало, что он чудовищно богат; кроме того, он умер достаточно давно, и поэтому вполне мог считать, что его собственная башня лучше защищена, чем банки. А, и еще его ненавидели и императорская семья, и Культ Сеша, ведь он оказался в верхней части обоих списков.
Шли минуты, и наконец экипаж резко остановился. Темса поспешно вылез наружу и знаком приказал Ани командовать. Если у нее есть жалобы, пусть сама все исправляет.
Темса ждал, положив руки на новую обсидиановую трость; золотые перстни с аметистами постукивали по набалдашнику. Его подручные тем временем пытались построить солдат в какое-то подобие шеренги. До башни Буна оставалось пройти две улицы. Темса прислушался. На улицах было тихо, лишь иногда грохотали тяжелые повозкм, но так далеко, что о них можно было не беспокоиться. Из-за боевых действий на улицах ни один ночной рынок не посмел открыться в такой час. Почти ни одного голубого сияния не было видно. Что же касается солдат или дознавателей… ну, похоже, что им дали выходной.
– Видишь, дорогая? Отличная ночь для ограбления, – сказал Темса Ани и полной грудью вдохнул городской воздух. В центре запах всегда был менее мерзким.
– Здесь так тихо, – отозвалась Ани. – Какое удачное стечение обстоятельств.
Темса усмехнулся, не желая разделить ее мрачное настроение.
– Чушь. Скорее о моей репутации знают даже здесь.
– Хм.
– Вперед, госпожа Джезебел. Действуй по нашему плану.
– Да.
Ани взяла половину солдат, вторая половина досталась Данибу. Они разделились на перекрестке, и каждая группа осторожно двинулась по своей стороне улицы. Темса шел за ними из одной темной тени в другую, постукивая тростью, позвякивая ногой. Он снова чувствовал знакомое возбуждение – то, которое он так полюбил за последние недели. Погладив свои перстни и новый шелк, Темса ухмыльнулся самому себе.
Высокая ограда, которая окружала поместье серека Буна, была утыкана медными завитками и осколками стекла. Ворота с этой стороны его усадьбы выглядели скорее прочными, чем роскошными. Они были лишь чуть выше человеческого роста, но сделаны из толстых дубовых досок и меди. Две колонны солдат остановились в темной соседней улице, в двадцати шагах от ворот.
Здесь требовалась хитрость, и Темса решил применить один трюк – старый, но проверенный. Ани махнула рукой, и из рядов вывели призрака; он выглядел совершенно ошеломленным, когда она сорвала с него плащ. Его голубое сияние осветило усталые и мрачные лица солдат. Еще один взмах, и появилась Острозубка – да, она заламывала руки, но все-таки шла.
Острозубка подвела второго призрака к воротам и три раза в них постучала. Никто не ответил, и поэтому она повторила попытку. Резко щелкая, фонари на розовых стенах ожили и залили улицу желтым светом. Темса прижался к стене, напряженно следя за происходящим. В его глазах вспыхнул голодный огонь.
– Кто здесь? – спросил чей-то голос. Через решетку на улицу упали полосы голубого света. «Призрак всегда поверит другому призраку» – подумал Темса.
Острозубка что-то пробурчала, показывая на призрака, а затем на башню. Говорила она настолько неразборчиво, что охраннику пришлось подойти к решетке.
– В чем дело?
Острозубка продолжила лепетать, махать руками и корчить рожи.
– Один из наших? Ты это пытаешься сказать?
Замочный мастер выполнила целый ряд разнообразных движений, и наконец стражник потерял терпение.
– Вот срань… Ладно, отойди!
С другой стороны решетки что-то щелкнуло, и два каменных блока, по одному с каждой стороны от ворот, повернулись: вместо них появились серебристые зеркала. Стражник напряженно вгляделся в каждое, пока не убедился, что гости не прячут ничего острого. Затем зеркала с грохотом уехали обратно.
Раздался скрип, и ворота слегка приоткрылись.
– Вперед, – прошипел Темса.
Острозубка, судя по ее жестам, начала изображать что-то связанное с водопроводом. В любом случае она выигрывала время для солдат, которые бежали по брусчатке. Еще несколько секунд, и они попадут в лучи фонарей, но в этот миг Острозубка толкнула призрака вперед, заблокировав им дверной проем. Затем она пригнулась, и топор Ани с треском ворвался внутрь. Лезвие пробило решетку и сдвинуло створки ворот. Удар заставил охранника отлететь назад. Прежде чем он успел подняться, Ани вырвала топор из ворот и глубоко всадила его в грудь воина. Он исчез, превратившись в облачко голубого дыма, и от него остались только доспехи.
– Вперед! – приказал Темса и вслед за солдатами зашел на небольшой двор. Они оказались перед дверью башни. Острозубка уже колдовала над ней, используя отмычки. Когда стало ясно, что пользы от них немного, работу довели до конца с помощью зубила и железных ломиков.
За дверью скрывалась темнота, которая привела их в длинный склад и заставила их зажечь лампы. Они осторожно пробирались вперед, пока не нашли винтовую лестницу, которая вела к высокому каменному потолку. Ани и Даниб повели солдат вперед, а Темса пошел за ними.
Никакой охраны они не увидели и не услышали. Час был поздний, и, хотя этот дом принадлежал призраку, все его обитатели, похоже, спали. В коридорах солдаты нашли много просторных, богато украшенных ниш, в которых стояли призраки. Они выглядели обеспокоенными, и несколько из них, похоже, были готовы бежать, но огромный Даниб заставил их замереть на месте.
В соответствии с инструкциями Культа Сеша они нашли главную лестницу, которая, завиваясь, уходила вверх. Там, где песчаник не освещали фонари, он из розового становился серым. Лестницу покрывали мягкие ковры цвета взбитых яиц. На стенах не было ни гобеленов, ни картин – только символы, выложенные железом, медью, серебром и самоцветами.
На следующем витке лестницы их ждал охранник в золотых доспехах, украшенных рубинами. Из его глотки успел вырваться всего один крик, а затем ее перерезали. Темса предполагал, что теперь поднимется переполох; этого не произошло, но он все равно улыбнулся, радуясь своей удаче. Он вспомнил всех, кто за последние десятки лет смеялся ему в лицо – мясника, который отпилил ему ногу; торговцев на Базаре короля Непера, которые не брали его первые товары; Хорикс, ухмылявшуюся из окна своей башни, и даже Ани Джезебел с ее сомнениями. Вот он стоит на лестнице башни серека; еще одно Взвешивание, и он, Темса, сам получит такой же титул. Как же он рассмеется им в лицо, от всей души рассмеется.
Запертые решетчатые двери отделяли каждый этаж от остальных. Эти двери одна за другой пали под натиском отмычек Острозубки, топоров Ани и грубой силы призрака в доспехах. Немногочисленных охранников, оказавшихся на пути, быстро окружали и убивали – либо в первый, либо во второй раз. Они сопротивлялись вяло, словно им слишком мало заплатили за подобную работу. Темса мысленно обругал Буна. Лично он потратил бы деньги гораздо лучше. Похоже, что наказанием за скупость для Буна станет вторая смерть.
Вскоре после этого уровень сопротивления начал повышаться; за одной из следующих дверей выстроилась шеренга охранников. Они принялись колоть солдат Темсы через решетку; по ступенькам потекла кровь. Трупы отбрасывали в сторону, скидывали вниз по лестнице.
Под стук трости Темсы убийство неуклонно продолжалось, словно в каком-то механизме поворачивалась шестерня. Постепенно чаша весов начала склоняться не в пользу защитников, и когда Даниб проломил решетку, солдаты Темсы затоптали два десятка врагов.
Когда стало ясно, что следующие двери открыты, и те, что за ними – тоже, солдатами овладела жажда крови. Они устремились вверх по лестнице, которая постепенно становилась все более крутой. Они задыхались, словно боевые псы, выискивали жертву, оставляли на ступеньках следы из песка и крови. Ани призывала их успокоиться, но Темса приказал ее не слушать. Тор застучал тростью по полу, и солдаты подхватили ритм, выкрикивая или колотя по своим нагрудникам в такт.
– Ату их, мои псы! Убейте всех! – заревел Темса и безумно расхохотался.
Как только эти слова сорвались с его губ, сверху донесся лязг доспехов. Десять человек с воплями упали в лестничный колодец, прежде чем Темса добрался до следующего этажа, где была большая площадка, на которой можно отдохнуть. Ани, опередившая его, уже делала все, чтобы прорубить выросшую перед ней стену из щитов и копий. Даниб прорвал вражеский строй, словно земледелец, который обмолачивает пшеницу. Голубые тела падали на пол вокруг него и превращались в облачка дыма.
– Бун, дохлая ты свинья! Хватит сопротивляться, это бесполезно! – крикнул Темса.
О скрытности речи уже не шло, и все-таки когда он бросил этот вызов, новые призраки вышли вперед, заполняя бреши в рядах противника. Темса задумался о том, сколько еще теней прячется на пути к следующему этажу. Он вытащил клинок из трости и принялся колоть им призраков.
Битва продолжалась. Когда у Темсы осталось всего тридцать солдат, улыбка на его лице погасла, и ему очень захотелось уйти: в нем заговорил более молодой, менее амбициозный Темса. Но тут же он увидел, как охранники Буна ломают строй и разбегаются, прячась за наскоро возведенной стеной щитов. К счастью, на этот раз солдаты не бросились в атаку сломя голову. Обессилевшие, они осторожно обходили своих павших товарищей и вытирали окровавленные руки. В башне серека Буна снова воцарилась тишина – ни криков, ни приказов, ни звона колоколов.
Темса погнал своих солдат наверх, по последнему лестничному проему, который вел в личные покои Буна. Они оказались на удивление огромными, особенно если учесть, что он жил в самой узкой части башни. Темсе хотелось назвать ее «шахтой». Ему показалось странным, что серек, в отличие от большинства аристократов, поселился не на самой верхушке, но богачи, с другой стороны, славились своей эксцентричностью.
Темса первым зашел в пустую комнату, а оставшиеся воины рассыпались цепью позади него. Разглядывая покрытые резьбой колонны и раскрашенные статуи какого-то похожего на собаку существа, он подумал о том, что утром нужно нанять новых солдат. Слишком многие подвели его сегодня. Для последнего штурма понадобится гораздо больше людей.
– Приготовься, – буркнул он Ани, которая топала рядом с ним, тяжело дыша. От нее воняло смертью и дерьмом, и за ней на отполированном до зеркального блеска мраморе тянулся след из алых капель. Темса порадовался тому, что воздух наполнен ароматами духов.
– Я всегда готова, – зарычала Ани. – Но, Темса, это все бред. Половина наших погибла. Молись о том, чтобы нам не пришлось драться и на обратном пути.
– Молись? Ты забываешься! – Голос Темсы был резким, словно дыхание песчаной бури. Они мрачно, встревоженно взглянули друг на друга, после чего Темса выпрямился во весь рост и сказал: – Вы, госпожа Джезебел, шли по опасному пути. Я предупреждал вас, говорил, чтобы вы прекратили это, но вы не послушали меня и продолжали мне дерзить. Больше я с этим мириться не буду. Если сегодня вы не погибнете, считайте, что ваша служба у меня закончена. Наймитесь к какому-нибудь аристократу, у которого такие же невысокие амбиции, как и у вас, и радуйтесь. – Темса стукнул тростью-мечом по полу, заставив ее запеть. – Да, мне следует пожелать вам удачи. Говорят, что искать работу в этом городе – убийственно сложное дело.
Не успела Ани ответить, не успела она даже стереть с лица выражение шока и ненависти, как из-за покрытой искусной резьбой двери в противоположной части комнаты полетел оглушительный голос:
– БОРАН ТЕМСА!
– Шевелись. Делай то, за что я тебе плачу, – бросил Темса огромной женщине, и она молча двинулась вперед.
Темса ухмыльнулся, но внутри него росло беспокойство. Это было первое ограбление, в ходе которого жертву извещали о его прибытии.
– А ты, вероятно, серек Бун? – отозвался Темса, следуя за солдатами в темную комнату.
Зайдя в нее, он ощутил нечто вроде благоговения. Стены комнаты были украшены звездами из самоцветов. На помосте стояла мраморная трибуна. В тусклых фонарях, расставленных у ее основания, трепетали какие-то белые существа.
Кроме них, единственным источником света был Бун. Он стоял, облокотившись на трибуну, словно проповедник, который собирается изречь какую-то мудрость. Рядом с ним сидел зверь – остроухий длинномордый пес. Он был столь же мертвым, как и Бун, и сейчас басовито рычал, оскалив голубые клыки.
– Наконец-то ты прибыл. Долго же тебя пришлось ждать, – сказал серек чарующим тоном.
– Убейте его, – шепнул Темса Данибу и Ани, но они не двинулись с места и яростными взглядами остановили солдат. Долго уговаривать солдат не пришлось: они зашептались, и до Темсы донеслось слово «ловушка». Темса почувствовал, что на его лбу выступил пот.
– Я сказал – убейте его! – рявкнул он.
Не пошевелился никто, кроме Буна.
Серек зашагал взад-вперед по помосту, и фантом брел вслед за ним. На Буне был тонкий шелковый халат, который свечение призрака делало голубым. На груди призрака висели тяжелые золотые цепи – живого человека, прыгнувшего в море, такие цепи мигом утянули бы на дно. Его кожа была обожжена и обуглилась до того, как он умер; ожоги складывались в разорванный узор; часть кожи была значительно темнее, чем остальное тело.
– Добро пожаловать в мой дом, тор Темса. Вижу, что вас уже по нему провели.
Темса не был великим фехтовальщиком, но в остроумии он никому не уступал.
– Зря ты поскупился, нанимая охрану, полужизнь. Твои солдаты слишком быстро сдались.
Было видно, что это оскорбление задело Буна. Призрак делано улыбнулся.
– Я много слышал о вас, тор Темса, – в основном слухи, но ведь каждый слух из чего-то вырос, верно? Просто нужно докопаться до его корней. И вот ты уже здесь, во плоти… и, похоже, в золоте. Должен сказать, что в Журнале Взвешиваний ты поднялся на значительную высоту.
– Я уже почти такой же серек, как и ты, Бун, – отрезал Темса.
– Здесь главное слово «почти», тор. В этой игре нет места «почти» и «возможно». Вы должны это знать. В ней есть только числа – холодные и простые, как сама смерть.
– И тебе уже давно пора встретить свою смерть, и на этот раз – окончательную, – ответил Темса. – Прости, но сегодня вечером у меня нет настроения болтать. Неделя выдалась долгой и трудной; мне приходилось убивать точно таких же, как и ты, людей, которые считают, что надежно защищены от ножей таких людей, как я. Прячься за щитами и замками сколько хочешь, но всегда найдется человек вроде меня, который решит забрать все твои богатства – просто потому, что у тебя добра больше, а у человека амбициозного – меньше. Именно поэтому мы встретились здесь, и ты тянешь время, надеясь уклониться от неизбежного исхода. К несчастью для тебя, серек Бун, я не торгуюсь, и меня нельзя прогнать. Даже если бы я мог испытывать к тебе сочувствие, это не вопрос личных пристрастий. Тут завязаны деловые отношения. Как я уже сказал другим, твое имя просто оказалась не в том списке – более того, сразу в двух списках. Ну что, ты готов положить этому конец?
Темса щелкнул пальцами, но вперед вышел только Даниб. Ани застыла на месте, глядя на Буна, и задвигалась только тогда, когда пауза стала невыносимой. Не торопясь, она широким шагом вышла из строя.
Сереку противостояли два покрытых кровью великих воина – те, кто заставлял большинство противников намочить свои набедренные повязки. Увидев их, серек должен был задрожать от страха, но он, похоже, еле удерживался от смеха. Бун выглядел слишком уверенным в себе, слишком спокойным, и это не нравилось Темсе. Искры, плящущие в глазах Буна, серьезно встревожили тора.
– Ах да, список. Кое-кто не рассчитывал, что ты доберешься до его конца.
Темса помедлил, пытаясь разобраться в его словах. Ани оглянулась и бросила яростный взгляд на Темсу.
– Что? – хрипло спросил он.
– Кое-кто думал, что с тобой разделается Финел. Я рад, что ты выжил. Мне было бы очень жаль, если бы тебя убили.
Глаза Темсы защипало от пота, стекавшего по лбу. Когда он, нещадно ругаясь, проморгался, то заметил свечение. Поначалу оно было слабым, серым, но постепенно становилось более ярким и голубым – словно кто-то вырезал толстые колонны из темноты. Стены раздвинулись, и скромная с виду комната превратилась в огромный зал. Между колоннами вспыхнул яркий свет, и Темса разглядел капюшоны и наконечники копий.
– Ани! – крикнул Темса.
Ани вскинула свой топор, но хотя солдаты приняли это за сигнал готовиться к бою, она осталась на месте. Даниб тоже стоял неподвижно, уткнув меч в роскошный ковер.
Сразу стало ясно, что их окружил противник, превосходящий их в численности. К ним двинулась сотня призраков – а может, и две сотни – в алых одеждах и латах. Они были похожи не на обычную стражу, а на воинов Культа Сеша. Хотя они пока не подходили близко, круг обнаженных клинков от этого не становился менее угрожающим.
Две грациозные, знакомые фигуры поднялись на помост к Буну. Их окружили другие призраки, лица которых были закрыты капюшонами. Один из них был не в алых одеждах культа, а в сером.
– А, Просвещенные Сестры, – холодно сказал Темса. – Ну конечно.
Воцарилось молчание. Темса как можно сильнее стиснул трость, чтобы не дрожали руки. Он был готов на все, лишь бы не думать о своем невероятном провале. Обычно он старался не употреблять слово «провал», но сейчас оно звучало в его голове, словно колокольный звон.
Темса обвел взглядом своих дрожащих солдат, призраков, застывших в ожидании, а также членов культа, стоявших на помосте. Куда бы он ни смотрел, повсюду он видел лишь неизбежное кровопролитие. Его сильно беспокоил тот факт, что на этот раз может пролиться его собственная кровь.
– Серек Бун, – сказал он, пытаясь улыбнуться, – наверняка ты окажешь мне честь, просветив меня.
– Вполне подходящее слово, – заметила сестра Лирия, проходя мимо Буна и обнажая лысую, сияющую голову. – Темса, я думала, что ты умнее. Все очень просто. Серек Бун в церкви уже более десяти лет. Он должен был стать твоей последней целью, жертвой твоего последнего ограбления. Нам повезло, что наша будущая императрица настолько ненавидит его.
Серек Бун пожал плечами; его шелковые одежды зашелестели.
– Такое впечатление я произвожу на многих. Ну что тут скажешь?
Темса всплеснул руками, все еще отказываясь поверить в происходящее.
– То есть дело в этом? Вы использовали меня, чтобы посеять семена страха и раздора? Чтобы создать собственную армию?
Лирия вздохнула, словно ей приходится объяснять что-то ребенку.
– Темса, ты такого невысокого мнения о нас. – Она подала знак серому призраку в капюшоне. Тот вышел вперед. – А ведь мы ставим перед собой столь грандиозные цели.
– Лирия, хватит с меня загадок! – воскликнул Темса.
Две тени пошептались, а затем призрак в сером скинул с себя капюшон.
Темса топнул ногой, и металлические когти лягнули о каменный пол. Его обманули, а это он ненавидел больше всего на свете – больше, чем коварных призраков и никчемных слуг.
– Ха! Да это же Келтро Базальт. Какая встреча!
– И на этот раз мы встретились при гораздо более удачных обстоятельствах – по крайней мере, для меня.
– И ты в восторге, Келтро? Ты любишь играть за обе стороны?
– Пока что мне это нравится, – ответил замочный мастер, окинув взглядом зал.
– Я знал, что рано или поздно мы превратим тебя в настоящего аркийца, – прорычал Темса.
– И это говорит человек, который работает и на церковь, и на будущую императрицу, – заметил серек Бун, пытаясь выковырять грязь из-под ногтей. Очевидно, эта привычка осталась с ним навсегда.
– Значит, Бун, мы с ним оба злодеи и предатели в этой истории. Мы же в Араксе, – сказал Темса, театрально вздохнув.
Сохраняя невозмутимость, он напряженно размышлял, разглядывая фигуры в светящихся нишах. Мечи. Копья. Он считал их, проверял подсчеты. Он подумал про открытую дверь и потеющих солдат у него за спиной. Он посмотрел на своих огромных телохранителей; один из них светился, вторая побагровела от злости. В спину бьют только трусы. Куда приятнее атаковать в лоб и смотреть на то, как угасает взгляд жертвы, как из нее вытекает кровь или пар.
– Ани, Даниб, приведите ко мне моего замочного мастера, – небрежно сказал Темса, постукивая клинком по золотым когтям – так небрежно, словно он – тал, приказывающая подать ей чай.
Только призрак двинулся вперед. Даниб поднял свой гигантский меч; увидев это, солдаты стиснули зубы и приготовились дать последний бой. Но вместо того чтобы встать в боевую стойку, он закинул меч на плечо и пошел к помосту.
На миг, который Темса растянул как можно дольше, ему показалось, что призрак просто решил схитрить. Лишь после того как Даниб кивнул сестрам и, повернувшись, посмотрел на него, до Темсы дошло.
– Даниб! ДАНИБ! Ты посмел меня предать? Я же твой господин! – Темса так крепко стиснул зубы, что они хрустнули, и гневно посмотрел на Лирию. – У тебя ужасная привычка забирать мое имущество!
– Тор, Даниб никогда не был твоим. Монета, которую ты прячешь в своем хранилище, принадлежит другому, давно умершему призраку.
Темса резко развернулся к Ани, затем посмотрел на каждого из своих солдат, но на их лицах было написано то же отчаяние или неверие. Ани покачала головой – медленно, словно у нее не гнулась шея. Судя по тому как напряглись ее жилы, подобная догадка была недалека от истины.
Обвинениями, которые читались в ее взгляде, можно было нагрузить несколько тачек.
Темса снова обвел взглядом зал; его разум обдумывал хитрости, уловки и варианты последних боев. Они ему совсем не нравились. Он заставил себя улыбнуться, постучал тростью по полу и попытался забыть о том, что его мир – еще совсем недавно такой сверкающий, так много обещавший – рушился у него на глазах.
– Ну ладно. Тогда мы пойдем, а вы, двуличные твари, оставайтесь здесь. Приятно было с вами работать, – сказал Темса.
Но пока он поворачивался, двери темного зала с грохотом захлолпнулись. Темса достаточно часто пытал и казнил людей и поэтому прекрасно понимал, что это означает.
Опустив голову, он медленно повернулся обратно к призраку, стоявшему на помосте. Десяток эмоций требовал от него внимания к себе. Среди них была ненависть к этим полужизням, которые вступили в заговор против Темсы – и даже использовали его. Среди них были ошеломляющая невозможность поверить в происходящее и раздражение, вызванное собственными неудачами и разрушенными мечтами. А когда Темса почувствовал на себе обжигающие, обвиняющие взгляды наемников, он испытал еще и стыд. Половина его солдат либо стали белыми, словно мрамор, либо побагровели.
И еще тут была Ани.
На долю секунды Темса посмотрел ей в глаза. Он никогда еще не видел, чтобы во взгляде было столько видов ненависти. Подобное выражение появлялось на ее лице уже не раз, но оно никогда не относилось к нему. Его желудок резко упал куда-то в кишки, которые и так уже были почти на пределе. Сделав глубокий вдох и заставив себя добродушно улыбнуться, Темса повернулся к Просвещенным Сестрам и решил положиться на то, во что он верил – на деньги.
– Наверняка мы сможем как-то договориться…
Вопль, который последовал за этими словами, был настолько нечеловеческим, что Темсе показалось, будто в зал ворвался дикий зверь. Вопль донесся откуда-то у него из-за спины, и Темса начал оборачиваться, когда вдруг сообразил, кто именно его издал.
Топор врезался ему прямо в позвоночник, но не остановился на этом. Сила и скорость удара были так высоки, что Темса почти не почувствовал боли. Его горло стало неестественно холодным, и он слишком внезапно начал падать. Мир закружился у него перед глазами, а затем Темса понял, что катится по полу, раскрыв рот и истекая кровью. Его глаза вылезли из глазниц. Он увидел Ани с окровавленным топором в руках; она тяжело дышала от ярости. Он увидел свое собственное тело, растянувшееся на полу; из обрубка, который совсем недавно был его шеей, бил фонтанчик крови.
Он увидел холодный блеск темных глаз Ани. К смерти его проводило не отражение его собственного убийства в них, но ее ничего не выражающий взгляд.
АНИ ПОСМОТРЕЛА НА лужу крови, которая образовалась вокруг ее черных сапог. Голова Темсы лежала в его собственном паху; его лицо превратилось в маску потрясения. Совсем недавно его рот открывался и закрывался, словно у рыбы на прилавке торговца, и Ани чувствовала, что он все еще смотрит на нее. А теперь эти глаза смотрели сквозь нее – в другой мир.
Кто-то задвигался. Зарычав, Ани тряхнула головой, чтобы растрепавшиеся волосы не лезли ей в глаза, и посмотрела на Даниба. Он уже выхватил меч, но она еще никогда не видела, чтобы его взгляд был настолько бесстрастным. Немного помедлив, Даниб снова убрал оружие.
Ани не хотела признаваться даже самой себе, насколько она этому рада.
Она потрогала костяшки своих пальцев, по которым текла теплая кровь. Она почти не устала, но все равно никак не могла отдышаться. Она не совсем помнила то, как замахнулась топором, но чувствовала, что внутри нее что-то сломалось, и именно этот надлом заставил ее нанести удар. Она больше была не в состоянии слушать лживые речи этого вонючего, коварного мерзавца. У него ни разу не нашлось для кого-то доброго слова. Даже в свои последние мгновения Темса пытался задурить всем голову и спасти свою шкуру.
– Ну надо же, – сказала одна из сестер.
Ани было все равно, кто именно – Лирия и Яридин. Келтро Базальт потрясенно и вместе с тем радостно смотрел на нее. Ани опустила топор на мраморный пол и вскинула голову.
– Пожалуй, я избавила вас от лишних хлопот, – сказала Ани.
– Мы, очевидно, недооценили вас, госпожа Джезебел. Мы думали, что у вас в жизни есть только одна цель – рубить головы, – сказала сестра.
– А это вы делаете мастерски, нужно признать, – добавила вторая.
Ани фыркнула.
– По-моему, меня вы оценили довольно точно. Все остальное меня не интересует. Темса платил мне, чтобы я сражалась за него – но не настолько много, чтобы я была готова за него умереть. Я бы предпочла оставить вас здесь и выйти из этой башни с чистыми руками.
Сестры почти одновременно сделали шаг вперед. Келтро выглянул из-за их спин. Сестры улыбнулись.
– Госпожа Джезебел, а наша церковь вас не интересует? Мы нашли бы применение вашему топору.
Ани покачала головой. Такой уверенной она еще никогда себя не чувствовала, и поэтому сейчас едва удерживалась от того, чтобы плюнуть в них. Но именно сейчас настал тот миг, когда нужно проявить сдержанность.
– Темсе нужно было заниматься таверной, и, пожалуй, мне ее хватит. Мне нужна тихая жизнь, если она вообще возможна в этом сраном городе. А в ваших играх я не участвую. Этого острослова, замочного мастера, можете оставить себе, мне на него плевать.
Наступившая пауза была крайне многозначительной. Ани подняла топор; с его зазубренного лезвия все еще капала кровь.
– Ну что, по рукам? Или моему топору нужно еще поработать?
Даниб, стоявший у основания платформы, напрягся.
Когда Ани повернула в их сторону окованный медью край лезвия, ее сердце застучало, словно боевой барабан. Ее взгляд снова скользнул на Даниба; она надеялась, что дальше он не пойдет. Она всегда думала о том, как это – сражаться с огромным монстром по прозвищу Железная Челюсть, и сколько кусков им придется отрезать друг от друга, чтобы определить победителя. Возможно, наконец-то настало время это сделать.
Казалось, прошла неделя, прежде чем Лирия взмахнула рукой. Скрипнули открывающиеся двери, и Ани медленно двинулась к выходу, внимательно следя за призраками в нише. Она попыталась удержать облегченный вздох, который грозил вырваться из нее.
Солдаты Темсы пошли вместе с ней; они обильно потели, несмотря на то, что им была дарована свобода. Несколько из них перешли на бег, не веря, что Культ Сеша сдержит свое слово. Оказалось, что последней до дверей добралась Ани, и, еще раз кивнув, она с грохотом захлопнула за собой дверь, и все беды, которые принесла ей тупость Темсы, остались позади. Навсегда.
Ани Джезебел вытерла руки о рукава и, удовлетворенно вздохнув, убрала окровавленный топор.
– И ЧТО ТЕПЕРЬ? – СПРОСИЛ я, не в силах оторвать взгляд от безголового трупа Темсы. Из перерубленной шеи все еще текла кровь, но ее фонтан уже превратился в ручеек. Я не мог увидеть его лицо, но меня радовало и то, что его голова отделена от тела. По крайней мере, радовало настолько, насколько может радовать такая жуткая картина. Бешеный волк сдох; за всю его злобу, жестокость и грязные амбиции с ним рассчитались ударом топора. Меня печалило только то, что этот удар нанес не я. Этот вид правосудия казался слегка неправильным – я словно увидел, как на убегающего вора упало дерево.
– Его поработят и приведут сюда, – негромко ответила Лирия, так же не отводя взгляда от Темсы.
– Это подарок принцессе, – сказал серек Бун и мягкой голубой ладонью хлопнул меня по плечу. – Значит, это про тебя все говорят – ну то есть те, кто в курсе дела? Я знаю, ты нас не подведешь.
Мне сразу не понравился этот человек, его дорогие цепи, тонкий шелк, а также самодовольство и ощущение того, что ему все должны. Последнюю черту я встречал у большинства политиков, и благодаря ей мне было легко их ненавидеть. А вот светящийся пес, сидевший у его ног, интересовал меня гораздо больше. «Фантом» – так назвали его сестры.
– Когда мы отправимся в Иглу? – спросил я сестер, игнорируя серека.
– Завтра, – сказала Яридин и повела меня прочь с помоста. – Мы покажем тебе твою комнату, и ночью ты сможешь читать, осматривать собор или просто отдыхать и думать. Это еще один наш подарок тебе.
– Вы меня балуете, – ответил я.
В последний раз взглянув на голову Темсы, я поплелся вслед за тенями. Теперь я увидел его лицо: его глаза смотрели на давно ушедшую Ани Джезебел. На сей раз в его взгляде не было ненависти – только страх, удивление и неверие, а еще, возможно, даже намек на печаль.
Интересно, как злому душекраду понравится полужизнь? Утром я это узнаю. Выходя из зала, я потер друг о друга холодные ладони.
Повторяю: под большими улицами что-то строится!
Проклятье! Взгляни на факты! Хозяин таверны и ювелир с проспекта Оширима сообщают, что рядом с их домами просел грунт.
Другие жалуются на шум и на то, что по ночам призраки возят землю на тачках.
Почему ты не проведешь расследование?
Я требую разобраться в этом деле!
НА КОРОЛЕВСКИХ ЭТАЖАХ бронированные ставни душили атмосферу в каждой комнате. Они покрывали верхушку Небесной Иглы несколькими слоями меди и железа, и поэтому мрак пронзал только солнечные лучи, проникавшие через бойницы. Столбы желтого света протыкали металл и мраморные полы под острыми углами. Пылинки плясали в редких струях ветерка, которые бойницы пропускали внутрь.
Королевские гвардейцы и солдаты-призраки, вооруженные короткими копьями, мечами и топорами, стояли у каждой двери, у каждого лестничного колодца, на каждом перекрестке и даже в более богатых и личных покоях. На балконах и за закрытыми смотровыми отверстиями расположились группы молчаливых призраков-арбалетчиков в кольчугах. Все они не отрывали взгляда от неба.
Огромный коридор перед убежищем, словно пробка в бурдюке, перегородили шеренги стражников. И «пробка» была довольно грозной: она ощетинилась пиками и щитами, к которым были приделаны шипы. Покои императрицы, хотя и пустовавшие, тоже были защищены подобным образом. Опочивальню Сизин охраняло не менее четверти всех воинов, которые находились на верхних этажах Небесной Иглы.
В королевских покоях стояла зловонная тишина. Они были неестественно пустыми; почти всех призраков-слуг отправили на нижние, менее важные этажи. Облачный Двор по-прежнему пустовал, а те, кто жил в Небесной Игле, перебрались в другие башни – свои или в башни союзников. Воздух под броней здания был плотным и спертым. Над солдатами и стражниками висело неловкое молчание. Каждый кашель, каждый звук шаркающих ног отражался эхом от идеально чистых мраморных коридоров. Тишина вызывала ужас, а не чувство уверенности и готовности к бою.
Сизин ощущала этот ужас. Да, она могла его проклинать, но тревога засела в ее сознании словно заноза.
Песок в песочных часах тек нехотя, и необходимость ждать, пока пройдет время, удручала. Когда Сизин смотрела на песочные часы, ей казалось, что мгновения протаскивают сквозь слой патоки.
Сизин ненавидела сидеть на одном месте – даже в раннем детстве она бегала по этим коридорам, а за ней носились воспитатели и няньки. Вот и сейчас она пыталась набраться терпения, но чувствовала, что ожидание сильно ее утомляет. Она исходила свои покои вдоль и поперек, и поскольку генерал Хашети настоятельно советовать ей не бродить по балконам, она была вынуждена ограничиться одной из гостиных.
Сизин выбрала ту, где были полки со свитками. Раньше, еще до того, как учителя начали тащить ее от игр во взрослую жизнь, она часто здесь пряталась. Ей никогда не нравился затхлый запах, висевший в этой комнате, и с годами эта нелюбовь лишь усилилась, но он отвлекал ее от всего остального, и поэтому она с наслаждением втянула его в себя.
Некоторые свитки показались ей знакомыми. Ящики, в которых они лежали, были окрашены в определенные цвета, или на них были странные символы, которые подстегнули ее память. Чувствуя, что они тоже помогут ей отвлечься, Сизин поднялась с мягкого дивана и направилась к ближайшей полке. Увидев на полке толстый слой пыли, она поморщилась и пробежалась пальцами по знакомым свиткам, вспоминая их названия.
«Наследие императора Фаэры».
«Правящие династии Аракса, 566–760 гг.».
«Знаменитые покушения».
«Пословицы о правителях полумертвого королевства».
«Догматы о подневольных мертвецах».
Есть ли в этих свитках и пергаментах слова, отвечающие ее настроению и даже способы решить ее проблемы, Сизин было плевать. Ей совсем не хотелось тратить время на поиски. С этой литературой она познакомилась давным-давно, и все, что было в ее голове сейчас, появилось там благодаря ее учителям и их бубнежу. Но это были свитки для ребенка, для подростка, а она, будущая императрица, выше всего этого.
И ей нужно ждать.
Сизин терпеливо ждала – с тех пор, как в шесть лет она поняла, какое место занимает в иерархии Аракса.
Она взяла с полки лист пергамента. «Догматы о подневольных мертвецах». Простая украшенная узорами страница, на которой изящными древними символами перечислены все догматы. Прищурившись, Сизин прочла их. Простые слова, определившие облик такой огромной страны, как Арк. Возможно, когда-нибудь они изменят и все Дальние Края. Это точно произойдет при ее жизни. Возможно, тогда она назовет себя не принцессой, а императрицей.
Сизин подняла голову, чтобы посмотреть на верхние полки. Сколько свитков напишут о ее завоеваниях; сколько принцесс узнает о том, как она силой оружия положила начало новой эпохи в Арке?
На этот раз она потянулась за свитком – жирным, тяжелым, покрытым пылью и чернильными пятнами. Его название гласило: «Правящие династии Аракса, 761–877 гг.» Дернув за ручку, Сизин увидела мешанину из имен, между которыми тянулись похожие на щупальца линии, которые ученые обычно использовали, чтобы показать вечно меняющиеся, связанные между собой семьи, которые правили Арком. Мало кому удавалось просидеть на троне несколько лет. Быстро просмотрев список, Сизин обнаружила, что самый большой период равнялся девяти годам. Время от времени семьи полностью исчезали, не оставив наследников, и их заменяли совершенно новые кланы. История каждой династии и обстоятельства ее возвышения Сизин не интересовали. Ей были нужны только имена.
Сизин забыла все имена. Она не могла вспомнить ни одной статуи, ни одного бюста правителя. Возможно, она видела пару шелковых гобеленов с их изображениями, но не более того. Это просто позор, что ни один из этих людей, даже те, кто правил всего сто лет назад, не оставил никакого следа в Араксе. Сизин злилась на них за то, что они просто пытались выживать, что им не хватило храбрости, чтобы увеличить свои владения. Даже ее отец вел войны, сидя в своем убежище. Сизин презрительно вздернула верхнюю губу.
Прежде чем Сизин позволила свитку свернуться, она заметила знакомое имя. Еще одна Сизин – Тридцать вторая из той династии. Умерла сто пятьдесят лет назад, до того, как кланы Талин и Ренала устроили бойню, которая позволила им захватить престол. Правда, впоследствии они вступили в борьбу за него и в конце концов уничтожили друг друга. Тридцать третья Сизин – тоже Талин-Ренала – находилась от даты той резни на расстоянии большого пальца: она родилась через двадцать лет после тех событий, но не прожила и трех лет.
Презрительно фыркнув, Сизин бросила свиток обратно на полку и повернулась к Итейну, который вплыл в комнату. Его появление выдал лязг брони.
Он выглядел роскошно в серебристых, отполированных до блеска латах и кольчуге. На его нагруднике был выгравирован императорский герб, рядом с которым находился другой символ – темное перо. На поясе Итейна висел шлем и кривой нож, а огромный меч Пересеф призрак нес на плече. Клинок светился как-то по-новому, чего нельзя было сказать о самом Итейне. Старый призрак выглядел мрачным и взволнованным; точно так же чувствовала себя Сизин. Свитки и мысли о будущем были забыты, их место заняли сомнения, и Сизин прокляла Итейна за это.
– Новости?
– Никаких, ваша чудесность.
– Что-нибудь про вдову Хорикс?
– Нет.
– Сообщил ли Темса про нападение на Буна?
– Ни словечка.
Сизин стукнула костяшками пальцев по ладони.
– Тогда какого хрена ты сюда пришел?
– Убедиться в том, что вы не рвете на себе волосы, ваше великолепство.
Звякнув браслетами, Сизин сложила руки за спиной и подошла к нему.
– Скажи, Итейн, как давно ты стал призраком?
– Вам прекрасно это известно.
– Напомни мне.
Итейн вздохнул. Эту тему он не любил. Он даже поднес руку к белому шраму на правой щеке; в этом месте его голову давным-давно пробила палица какого-то воина из рода Ренала.
– Сто двадцать шесть лет назад, принцесса.
– И сколько времени с тех пор ты служил королевским домам?
– Сто двадцать шесть лет. Переходил от одного правителя к другому. Вы это знаете.
Сизин улыбнулась.
– И все это время многие императоры и императрицы отчитывали тебя за дерзость, но ты не меняешься. Итейн, ты тень-слуга, а не придворный шут. Мой прадед не зря запретил шутов.
Итейн опустил голову – то ли извиняясь, то ли призывая проявить терпение.
– Ваша мать не была против, – сказал он наконец.
Сизин захотела его ударить, но ни одна трепка, похоже, не заставила его прикусить язык.
– Не упоминай при мне про мать! Эта женщина нас бросила, и, если она когда-нибудь вернется из Красса или из любой другой страны, куда она сбежала, ее встретит совсем другой Аракс.
– Значит, от вашего сокола вестей нет?
– Скажу тебе честно, Итейн: мне уже плевать. Она отказалась от возможности побороться за трон, и теперь я покажу и ей, и отцу, как я поступаю с предателями. Просто ей повезло – она ушла от моего ножа. – Сизин похлопала себя по бедру, на котором висел клинок, украшенный серебряными цветами.
– Может, именно поэтому она и ушла, – пробурчал Итейн, разглядывая полки.
– Значит, она не только дура, но еще и трусиха. Сейчас у меня есть более важные дела – например, побороть твое упрямство и тупость, – зарычала Сизин. – Мне уже хочется разобраться с тобой раз и навсегда, бросив твою монету в Никс.
Итейн посмотрел ей в глаза и не отвел взгляд.
– Ну так разберитесь раз и навсегда, и тогда я наконец обрету свободу. Прошло уже сто двадцать шесть долгих лет, принцесса, и если уж говорить начистоту, то мне кажется, что я ее заслужил. Так что разберитесь со мной, сделайте одолжение. А когда следующий авантюрист придет, чтобы разделаться с вами – точно так же, как вы сейчас хотите поступить со своим отцом, – тогда, надеюсь, вы пожалеете о том, что рядом с вами нет меня. – Его пальцы застучали по лезвию Пересефа.
– Ты в одном шаге от измены, тень.
– И это мне говорит принцесса, замыслившая убить своего императора.
Сизин уже собиралась прочесть ему целую лекцию о том, что вынужденное отречение от престола – законный метод престолонаследия у аркийских монархов, как откуда-то донесся лязг доспехов. Спор был забыт. Итейн встал между принцессой и дверью и приготовился к бою.
– Стой! Кто идет?! – крикнул он.
Вбежавший солдат остановился так резко, что заскользил по гладкому полу.
– Господин, послание для будущей императрицы.
Солдат помахал тонким пергаментом, покрытым каракулями.
– От кого? – спросил Итейн, забирая пергамент.
– От серека Буна.
Рука Сизин, потянувшаяся к посланию, застыла в воздухе. Затем принцесса выхватила пергамент у Итейна и жадно пробежала глазами текст, вчитываясь в каждое слово. Потом она перечитала его, не веря своим глазам.
– ПРОЧЬ! – заверещала она, и солдат выбежал из комнаты.
Итейн подождал, пока папирус в ее руках не превратился в смятый комок.
– Темса? – спросил он.
– Он подвел меня, – сказала Сизин. От гнева и тревоги у нее так сдавило горло, что ее голос превратился в шепот. – Подвел!
– И чего хочет Бун?
– Собрать двор! – взвизгнула она. – Он заявляет, что сереки соберутся здесь к полудню. Заявляет! И дальше пишет, что на собрании хотят присутствовать посланники Церкви Сеша, поскольку якобы собираются сообщить какую-то важную новость. Двадцать лет им было запрещено появляться в Небесной Игле, а этот мертвый ублюдок считает, что может менять правила! – Издав гневный вопль, Сизин порвала папирус в клочья. – Темса, этот говнюк с орлиной ногой, погубил меня! Как он мог подвести меня именно сейчас?
Итейн потер покрытый морщинами подбородок, дожидаясь, когда у нее закончится истерика.
– Вы же вроде сами собирались убить Темсу – и показать городу, что поймали большого злого волка?
– В этом все дело, тупая тень! Теперь Бун сам может играть роль героя. А зачем еще собирать Облачный Двор? Он присвоил себе мой план!
На лице Итейна появилось то особое выражение, за которым обычно следуют слова: «Я же говорил». Сизин не дала ему шанса их произнести.
– Даже не смей, мать твою!
Ей захотелось ходить взад-вперед по комнате. А затем захотелось что-нибудь бросить – лучше всего в Итейна.
– Ладно! Мы запретим остальным серекам входить в Иглу. Скажем, что из-за особых обстоятельств. И убьем Буна здесь же. Я сама это сделаю! – крикнула она.
– Бун заподозрит неладное и откажется.
– Тогда отправим послание в таверну Темсы. Возможно, он сбежал.
– Ладно. Я пошлю гонца.
– На Буна мы внимания не обращаем!
– Тогда он просто соберет всех в другом месте и скажет, что вы сходите с ума. Он осудит вас.
– На нашей стороне слово императора! Игла в опасности!
– То есть вы спрячетесь, как и ваш отец?
Сизин бросила свиток ему в лицо. Итейн небрежно уклонился, и свиток ударился о полки у него за спиной.
– Нет! – крикнула она. – Я отказываюсь прятаться.
– Тогда вы знаете, что нужно делать. Если Фаразар не выйдет из убежища, чтобы положить всему этому конец, вашему происхождению будет противостоять влияние Буна.
Сизин свирепо взглянула на призрака и снова подошла к нему, чтобы посмотреть на пары его лица, на жуткий шрам на его лысом черепе. Пары почти не двигались. На его лице, как всегда, было бесстрастное выражение, отработанное в течение многих десятилетий.
– Итейн, когда-то ты принадлежал Культу Сеша. Я это не забыла и не забуду. Ты же не собираешься выбрать их вместо меня?
Призрак напустил на себя обиженный вид, однако ответил довольно сухо.
– Нет, принцесса, не собираюсь. Ни в малейшей степени. Мои интересы всегда были связаны с этой семьей, кто бы ее ни возглавлял. И, насколько мне известно, ваша семья – это не Культ Сеша.
– Хм…
Сизин не стала развивать эту тему. Доверие в Араксе, и тем более в Небесной Игле, нельзя было заслужить или создать; его всегда втаптывали в грязь. Доверие было слабостью – почвой для предательства, открытой дверью для вора. Уверенность в себе, деньги и власть – вот капитал, который здесь зарабатывали и накапливали.
Сизин встряхнулась, пытаясь избавиться от тревожности, и махнула Итейну.
– Иди, готовь стражу и Облачный Двор. Пусть обыщут каждого серека и отнимут у них все оружие. Даже толстая нить или перстень с острыми краями должны улететь в окно. В моем доме живут по моим правилам! – выдохнула она. – И приведи сюда Ребена – ему пора ответить за свою никчемность.
– Как вам будет угодно, ваше почтенство.
Вдогонку Итейну полетел еще один свиток.
ПОЕДЕННАЯ МОЛЬЮ ЗАНАВЕСКА дернулась, когда Нилит приподняла ее угол. На улице мало что изменилось: мимо проходил еще один отряд солдат. В тишине, царившей на улицах, голоса офицеров казались грубыми. Перед солдатами несколько призраков несли в руках какие-то коробки и свертки. Два нищих поджаривались в солнечных лучах, проникавших между башнями, и, закрыв глаза, шептали какие-то секреты.
Тяжелые шаги солдат стихли, и спокойствие было восстановлено. Но нет, спокойствие – это не то слово. Оно подразумевало мир, а в этом квартале ничего мирного не было – только марширующие солдаты и напряжение, заставлявшее скрежетать зубами и постукивать пальцами о камень. Даже небо здесь словно стало тяжелее, воздух – плотнее. Сердце Нилит бешено колотилось – несмотря на то, что она с самого утра просто лежала в какой-то заброшенной лавке.
Она отпустила занавеску и стерла пыль с носа.
– Никогда не видела на улицах столько солдат.
– Ч-что? – прохрипела Хелес, дремавшая на куче старых плащей.
– Солдаты. Это уже третий патруль за утро. Что-то произошло.
Плащи зашуршали: Хелес повернулась.
– Дознаватели? Прокторы?
– Пока ни одного.
– А красные есть? Культ Сеша?
– Нет, и не напоминай мне о них. Это солдаты императора. Но что они делают здесь, в глуши, я понятия не имею.
– Что? – Из-под кучи листов папируса в дальнем углу высунулась светящаяся голова.
– Фаразар, если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы привлечь к себе внимание…
Нилит ничего не могла ему сделать, но все равно погрозила ему пальцем. После столь долгого пути у нее уже не осталось угроз.
Фаразар беззвучно произнес что-то мерзкое. Два дня он осыпал ее оскорблениями – и вполголоса, и громко, но теперь, похоже, либо принял план Нилит, либо ждал подходящего момента. На всякий случай Нилит решила исходить из того, что верно второе. Один раз она почти его потеряла, и второго раза допустить было никак нельзя – особенно здесь, в городе.
Она с силой втянула в себя воздух через нос – и сразу же об этом пожалела: труп, лежавший в углу комнаты, по-прежнему вонял. Старую лавку портного, в которой они спрятались, хозяева бросили довольно давно – возможно, ушли, чтобы попытать счастья в другом месте. До центральных районов оставался еще целый день пути, и хотя здания неуклонно продолжали расти, здесь все было покрыто слоем грязи, мириться с которой в центре бы не стали.
На стенах домов каракули боролись за место с сажей и сомнительного вида пятнами. За более новыми колоннами из камня и в переулках прятались более старые дома из дерева и глинобитного кирпича. Они тоже выглядели наполовину разрушенными, словно тоже были частью Просторов или деревушкой под боком у растущего города. Но Аракс проглотил эти районы, смял и двинулся дальше. Мысль об этом опечалила Нилит, но почему-то добавила ей решимости. В городе была не одна болезнь, а много, и корни каждой из них уходили в прибыль, которую приносила торговля смертью.
Тишина превратилась во что-то неуютное, и Нилит снова приподняла край занавески. Окно лавки разбили давным-давно, но осколки стекла по-прежнему цеплялись за подоконник. Она проверила, как дела у Аноиша, которого она привязала в тени здания. Он все еще был там – сидел на песке, закрыв глаза. Город продолжал его пугать, но он каким-то образом понял, что Нилит делает нечто важное, и поэтому терпел вместе с остальными.
Один из нищих рухнул на землю, и второй посмотрел на него с голодным блеском в глазах. Достав откуда-то палку, он начал затачивать ее о стену. Нилит покачала головой. Повернувшись направо, она увидела центр Аракса – высокую корону из шпилей и пирамид, которая затмевала собой весь остальной город. И в центре этой короны возвышалась могучая Игла. Дыма и пыли в воздухе сегодня было мало, поэтому небо в паутине зданий и высоких дорог показалось Нилит более синим, чем обычно.
Прикрывая ладонью глаза, Нилит окинула взглядом Небесную Иглу и почувствовала, как при этом у нее хрустнула шея. Она уже давно не смотрела на башню, предпочитая фокусировать внимание на земле и на утомительной работе, которая заключалась в том, чтобы по этой земле шагать. Именно тогда она заметила, что на верхушке Иглы что-то блестит. Металл.
Она повернулась к Хелес. Один глаз уставился на нее: дознаватель относилась к своей роли защитницы весьма серьезно. Нилит поманила ее, и Хелес, кряхтя, выбралась из-под заплесневелых плащей.
– В чем дело? – прошептала она.
– Посмотри на Иглу.
Хелес прищурилась.
– Броня.
– Что-то не так. – Нилит заерзала на земле, стиснув зубы. – Что-то совсем не так.
– Будущая императрица? Она вскрыла убежище?
– Не знаю.
Пройдя мимо Хелес, которая стояла на часах, Нилит положила руку на сверток, лежавший под окном. Раздался негромкий клекот, и из гнезда, свитого из лохмотьев, показалась голова Безела. Он сонно замигал.
– Как ты себя чувствуешь?
– Как кусок говна на жаре, – ответил сокол.
– А твоя рана?
Безел щелкнул клювом.
– С ней все в порядке.
– Дай взглянуть.
Нилит аккуратно помогла ему вытянуть и поднять крыло. Крапчатые перья на брюшке, которые раньше были молочно-белыми, потемнели от засохшей крови. Наконечник стрелы из раны вытащили, но она все еще выглядела сырой. Правда, гноя не было, да и запах гнили издавало только тело Фаразара.
– Охрененный вид, да? – спросил Безел.
– Картина не самая красивая, – поморщилась Нилит. – Но жить ты будешь.
– Ну конечно, я буду жить.
Нилит сложила ладони домиком – пары напротив кожи.
– То есть полетать тебе сейчас не хочется?
– Нет, ну почему же. Просто придется махать только одном крылом. – Темные глаза сокола прищурились.
– В центральных районах что-то происходит, – сказала Нилит.
Безел поднял голову.
– Что?
Нилит зашептала, чтобы не привлекать внимание Фаразара:
– Понятия не имею. Солдаты приходят и уходят. На Игле броня.
Безела эта новость, похоже, не встревожила.
– Наверняка я скоро все узнаю, – со стоном ответил он.
– Как это?
Сокол с серьезным видом посмотрел на нее.
– Скоро она меня призовет, особенно если взломает убежище. Твой обман раскроется, и я уже не смогу ей врать.
Нилит много раз об этом думала – и когда осторожно шла по ночным улицам, и когда пряталась в портняжных мастерских. А что еще ей оставалось, кроме как беспокоиться? И вопросов у нее накопилось множество.
– Как работает призыв? Что мы можем сделать? – спросила Нилит.
– Ничего. Колокольчик должен позвонить определенное число раз. Никситы, башковитые сволочи, поиграли с волшебной связью между монетой и тенью и создали заклинание, притягивающее призрака к монете.
– Мне так жаль, что твоей хозяйкой стала она.
– Скажу одно: с тех пор как она вспомнила про меня, я без дела не сидел. Я делал что-то полезное, а не просто бегал по карнизам, словно насильник. И не разбирался с чайками. Эти чайки – сраные психи. Не хочу показаться грубым, ваше величество, но мне не хватает… ну вы понимаете. – Он кивнул, указывая на себя. – Никто и никогда не мечтал о члене сокола. О члене быка – да, коня – возможно. Твою мать! А мой обычно даже не виден!
Возможно, все дело было в озорном блеске его глаз, но Нилит не очень пыталась удержаться от смеха.
– Надеюсь, она снова про тебя забудет – по крайней мере, на какое-то время.
– А если нет?
– Если она призовет тебя до того, как все закончится, передай ей от меня послание. У меня, возможно, такого шанса не будет.
– А что за послание?
– Скажи ей, что я прошу у нее прощения. Что она все поймет, когда я доведу дело до конца.
– Серьезно? – недоверчиво спросил Безел. – За что именно?
Нилит вздохнула.
– Во время этого сраного путешествия я поняла, что Сизин – не моя дочь. Да, она, возможно, плоть от плоти моей, но она – дочь Аракса. Она из рода Талин-Ренала, а не часть моей семьи или семьи моего отца. Я могла бы сопротивляться, могла бы драться за нее так же упорно, как сражаюсь сейчас, но я этого не сделала. Мне жаль, что я подвела ее. За это я была наказана: я потеряла ее, сердце моей дочери охладело ко мне. Я не надеюсь, что это изменится, но, по крайней мере, она будет знать правду, а не только ту ложь, которую ей внушил Фаразар. Передай ей это.
Безел щелкнул клювом.
– Все это ты делаешь ради нее?
– Нет. Ради всеобщего блага.
Призрак, лежавший в углу, подал голос.
– Ты делаешь только для себя. Алчная ма…
– Заткни пасть, Фаразар! – прикрикнула на него Нилит. – Это из-за тебя Сизин стала такой.
Призрак оскалился.
– Природа важнее воспитания, моя дорогая женушка, поэтому половина вины лежит на тебе. Пойми, Нилит, ты так долго цеплялась за старую роль принцессы из Красса, что не заметила, как стала императрицей Арка. Посмотри, сколько усилий ты приложила, чтобы получить то, что тебе нужно. Точно так же поступила бы любая другая дочь Аракса, вне зависимости от ее происхождения.
Нилит снова повернулась к Безелу, не обращая внимания на язвительные слова императора – несмотря на то, что в них было слишком много горькой правды.
– Ты передашь мои слова Сизин?
– А наш уговор? – сощурился Безел.
– Я подарю тебе смерть, Безел, как и обещала.
– Ну хорошо, тогда передам. – Сокол щелкнул клювом. – Но знай – новых мучений я от нее не потерплю. Ей на верность я не присягал.
– Спасибо. – Нилит наклонила голову. Она понимала, о чем говорит сокол, но не могла отказаться от роли матери-защитницы. Она встала на ноги. – Нужно идти дальше.
– Сейчас? – прошептала Хелес.
– Мы не должны терять время. – Нилит посмотрела на Безела. – Я не знаю, что происходит, но здесь задерживаться нельзя.
Фаразар, похоже, не собирался сдаваться.
– Что происходит?
Нилит потянулась за мечом, который положила в углу – тем, который упал с неба – и замахнулась на Фаразара. Ей, в общем, было все равно, куда она попадет. Ей даже захотелось разрубить его пополам и покончить с этим. На самом деле она мечтала только о том, чтобы вернуться в Красс, к его заснеженным горам.
К счастью для призрака и для нее меч всего лишь разрезал обертки из папируса и процарапал белую линию на животе Фаразара. Фаразар все равно взвыл, и Нилит пришлось снова ткнуть в него мечом, чтобы заставить его умолкнуть. «Осторожно», – прошептал голос в ее голове, но Нилит знала, что это не ее совесть. Она посмотрела на меч, балансируя его лезвие на ладони, и большим пальцем вытерла росу с покрытого крапинками клинка.
– Вы всерьез думаете, что середина дня – лучшее время, чтобы тайком везти его по городу? – спросила Хелес, заглушая стоны Фаразара. Раньше она бы смутилась, все еще пытаясь избавиться от верности короне и кодексу. Но она уже услышала то, что льется изо рта Фаразара, узнала о планах Нилит и сделала свой выбор.
Нилит посмотрела на тряпье и рваную одежду, лежавшую вокруг них, затем на стену, где висела другая гнилая одежда. По сравнению с ней даже занавески выглядели привлекательно.
– Мы заткнем ему рот, свяжем, замотаем в тряпки. Закопаем под кучей ткани и привяжем к Аноишу. Мы сами в лохмотьях, так что будем похожи на бродячих торговцев, которые ведут на поводу верного коня. – Нилит помедлила, обдумывая слова, которые произнесла, почти не думая. Она кивнула. Да, они прозвучали совсем не плохо.
Хелес пожала плечами.
– Возможно, нам удастся даже приглушить запах.
Император уже встал и занялся изучением новой бороздки в своих парах, которая все еще светилась белым. Он поднял взгляд, когда две женщины двинулись на него, выставив заплесневевшие плащи вперед, словно щиты.
– Да как вы смеете!
ЧУТЬ ПОЗЖЕ ДВА скромных торговца с конем побрели на север, к сияющему центру города. Они шли, опустив головы, но их глаза были остры, и на каждом перекрестке торговцы останавливались и внимательно оглядывали тихие улицы. За собой они вели коня, на которого погрузили свои товары – выгоревшие на солнце, ветхие или заплесневелые.
Если бы кто-то присмотрелся к торговцам внимательнее, то, возможно, заметил бы под плащом одной из женщин очертания меча. Присмотревшись еще внимательнее, он, возможно, увидел бы, что часть сложенных на коня тряпок время от времени подергивается. А если бы он приложил ухо к этим сверткам, то услышал бы приглушенный поток проклятий.
Пытаясь разыскать мастеров, которые работали над созданием убежища императора Фаразара, вы быстро выясните, что после завершения строительства они бесследно пропали. Скорее всего, Фаразар приказал их уничтожить – и кузнецов, и инженеров, и даже призраков, которые носили кирпичи. Все они исчезли.
ВСЕ ЭТО БЫЛО слишком знакомо – настолько, что даже пугало.
Я ожидал большего от Культа Сеша – позолоту и мрамор, а не холодные камни, покрытые грязью. Даже свечей можно было бы поставить побольше. В общем, залы, где они занимались порабощением, не отличались от жутких подвалов Темсы. Это заставило мои пары похолодеть еще сильнее, и даже тот факт, что моя половина монеты спрятана под моим серым халатом, никак меня не успокаивал. Я не отводил взгляд лишь потому, что хотел понаблюдать за порабощением. Мне еще никогда не приходилось видеть проклятый процесс, на котором была построена эта империя.
Я встал на скамье позади стены из одетых в алое приверженцев культа. Они окружили колодец, сложенный из досок и кирпичей. Судя по чернильно-черным следам на бортах, он был довольно неглубоким. Из труб, которые нависали над его дальним краем, жидкость скорее капала, чем текла.
Рядом с колодцем Никса, словно залитые кровью колонны, стояли Яридин и Лирия. На земляном полу перед ними лежало тело Борана Темсы, все еще в его роскошном костюме. По команде сестер одетые в красное поработители вышли вперед, чтобы раздеть мертвеца. Они действовали быстро, практично и не испытывали к нему никакого уважения. Меня это обрадовало. Пусть с Темсой обращаются так, как он – с сотнями и даже тысячами людей.
Стянув с него одежду и украшения, они с лязгом отставили в сторону его золотистую ногу, все еще покрытую кровью. Одна из сестер кивнула поработителям, и они подтащили обнаженное тело к колодцу и столкнули в черную воду.
Тело Темсы с шипением вошло в воду. В темном зале наступила тишина: поработители и сестры ждали. Половина толпы затопала ногами; ими никто не командовал, никто не задавал ритм, но они все равно топали в такт.
Время шло. Остальные сторонники культа присоединились к ритму, и секунды превратились в глубокие, гулкие звуки ударов; они наполнили пещеру и заставили мои пары дрожать.
Именно тогда маслянистую поверхность жидкости в колодце Никса разорвала голубая рука. Поработители в перчатках с медной сердцевиной потянули ее вверх, прочь из той воющей пещеры. Его голова была крепко прижата под мышкой.
Во мне бушевали противоречивые чувства: я не знал, что было бы лучше – оставить его, чтобы он увидел, на что обрекал других, или сделать его полужизнью – тем, кого он всегда презирал. Это был не мой выбор; я просто наблюдал за тем, как свершается наказание. Но, если честно, зрелище приводило меня в восторг – даже больше чем вид Кеча, которого отправили в бездну. Да, Кеч был убийцей, однако нож ему дал Темса. Я просто ревновал; возможно, Темса причинил вред многим из собравшихся здесь, и поэтому церемония проводится не только для меня. Я хотел, чтобы данный момент принадлежал только мне. Я хотел встать над ним и с ухмылкой приветствовать его – полужизнь.
Мне было приятно видеть, как он, словно когда-то я, извергает из себя воду и отчаянно размахивает руками. Темса смотрел по сторонам; его белые глаза сверкали. С него стекала черная вода Никса. В зале было человек пятьдесят, как призраков, так и живых, и половина из них стояла между Темсой и мной, но он все равно нашел меня в толпе. О, как он смотрел на меня! Я улыбнулся, глядя на него сверху вниз, а Темса тем временем бормотал какие-то слова, которые еще не обрели форму. Из него вылетали звуки, которые мог бы издавать утопающий козел. Вот оно, мое правосудие. Мой миг славы. Я показал ему свою половину монеты; цепочку, на которой она висела, я крепко сжимал обеими руками. Монета блеснула в редких лучах света.
Он поднял свободную руку, чтобы указать на меня, и при этом завалился на бок. Его отрезанная голова скорчила звериную гримасу, и хотя его голос еще не оформился, Темса вложил в крик всю свою силу воли и упрямство:
– ТЫ!
Все посмотрели туда, куда указывал Темса. Все взгляды устремились на меня. Я сложил руки на груди.
Поработители потащили Темсу в темноту, и половина толпы последовала за ними, словно зрители, которые хотят посмотреть на казнь. Я остался стоять, словно скала во время отлива, и компанию мне составили только сестры.
Они повернулись ко мне.
– Келтро Базальт, ты доволен? Твои убийцы встретили свою смерть, но ты, похоже, все равно не рад.
Меня разозлило то, с какой легкостью они читают мои мысли.
– Отчасти доволен.
Лирия сделала шаг в мою сторону.
– Мы дали тебе то, что ты хотел.
– Да, – признал я.
– Мы доказали, что нам можно доверять, и теперь все зависит только от тебя, – сказала Яридин.
– Запасись терпением, Келтро. Скоро мы все добьемся справедливости.
Я кивнул, чувствуя, как на мои плечи снова ложится груз – тот самый, который я нес, когда у меня не было монеты. Почему-то мне снова показалось, что я в ловушке – и на этот раз в нее меня загнали обещания, которые я дал богам и Культу Сеша. Я снова пожалел о том, что рядом нет Острого, моего заменителя совести. Интересно, что бы он сказал мне сейчас?
Я уже падал в пропасть и решил, что с тем же успехом можно падать и дальше. Заставив себя улыбнуться, я кивнул сестрам.
– Ведите.
ОН БЫЛ СМЕЛЫЙ, этот Бун. Во главе нашего отряда он вразвалочку шел по высокой дороге, словно построил ее своими руками – в чем я сильно сомневался. Рядом с ним шли Просвещенные Сестры. Я видел, как открывается и закрывается его рот, но ветер не принес мне ни одного слова. А Лирия и Яридин, похоже, сегодня были не самыми разговорчивыми собеседниками.
Я, по крайней мере, мог отвлечься от созерцания Буна и смотреть по сторонам. Это было непросто, ведь меня окружали призраки в красных одеждах и золотистых доспехах, но я никогда еще не был на высокой дороге и поэтому решил, что такую возможность упускать нельзя.
Узкую дорогу обрамляли толстые каменные блоки. Они поднимались и падали, словно ряд зубов, и в промежутках между ними виднелись улицы и великое множество крыш. Другие высокие дороги касались их или использовали в качестве опор: богачи в буквальном смысле слова шли по головам бедняков.
Я заметил, какими пустыми были дороги, и вспомнил, с каким трудом мне приходилось пробираться сквозь толпу там. Теперь же мне пришлось бы сначала найти толпу, а затем прыгнуть в нее. Все, кроме солдат и одетых в черное дознавателей, перемещались в лучшем случае маленькими группами. Все спешили, особенно живые. Бронированные экипажи катились по запыленной брусчатке на предельной скорости, распугивая прохожих одним своим видом.
Башни над нами, казалось, стали ближе, но ненамного. Я выгибал шею, пытаясь посмотреть на них, как вдруг понял, что до ближайшей башни мы уже добрались.
– Серек Мореф! – крикнул Бун, заглушая и лязг брони, и шелест ветра. – Как я рад видеть тебя в добром здравии.
– В чем дело, Бун? – заревел дородный мужчина, которого окружало столько копий и темно-серых доспехов, что он был похож на папоротник. – Мне было приятнее сидеть под защитой стен. А ты привел с собой целую армию, да еще и Культ Сеша.
– Сегодня счастливый день, Мореф, и скоро ты это поймешь.
Тряся жирной шеей, на которой висели серебряные и золотые ожерелья, Мореф попытался заглянуть за строй солдат и сторонников культа. Я посмотрел ему в глаза, но меня он разглядеть не мог, так как мое лицо было закрыто капюшоном.
– Ладно! Но ты пойдешь первым, Бун, – ответил он.
– Я знаю, что такое этикет.
Приверженцы Культа Сеша и телохранители Буна двинулись мимо башни и выбрались на следующую высокую дорогу. Солдаты Морефа дождались, когда мы пройдем, и тоже пошли к Небесной Игле, но на некотором отдалении от нас.
То же самое произошло на следующем перекрестке. Женщина в платье из павлиньих перьев тоже отметила, что с нами приверженцы Сеша, а затем махнула Буну и Морефу, указывая им путь к Игле.
Я никогда еще не видел столь огромную башню вблизи. Корона Аракса. Самый высокий шпиль в мире. Она была такой высокой, что вызывала головокружение одним своим видом. Сейчас, стоя у ее основания и глядя на крутые стены, я убедил себя в том, что верхушки у нее нет и что она уходит прямо в небеса. Да, если у тебя есть бесконечный запас рабочих-мертвецов, можно построить все что угодно, но, увидев Иглу, я задумался о том, не приложили ли боги руку к ее строительству.
Считать окна и балконы не было смысла: далеко вверху они превращались в точки, которые сливались в одну. Но я мог разглядеть на ее стенах границы веков. Десятилетия, века и амбиции всех королей и королев, которые сидели в этой башне, отразились на ее облике, цвете и полировке камней. В основании, где огромная пирамида придавала Игле устойчивости, высокие арки тянулись к нашей дороге. Одна из них поднималась так высоко, что проглатывала дорогу, и та исчезала под сводами. Вымощенные брусчаткой дворы под нами, вероятно, в любой другой день были бы наполнены людьми. В величественных стенах виднелись ниши, в которых стояли большие статуи правителей и героев. У части статуй вместо голов были обрубки: похоже, эти исторические фигуры впали в немилость.
Если бы наша встреча с Итейном и будущей императрицей состоялась, я бы вошел именно там. Если бы Кеч не решил, что сможет заработать пару монет, убив меня. Теперь, опоздав на несколько недель, я все-таки входил в Небесную Иглу, чтобы увидеть тех, кто вызвал меня сюда. После всего, что произошло со мной, я уже не знал, то ли проклинать их, то ли себя самого – за жадность.
Мои глаза постепенно приспособились к мраку, царившему в огромном длинном зале. В нем стояли несколько отрядов гвардии – тут были и живые солдаты, и мертвецы. Они опустили копья и расступились, образовав стальной коридор, по которому мы прошли внутрь. За солдатами находились толстые прямоугольные колонны, на которых были нарисованы символы и человеческие фигурки, с руками и ногами-палочками, разыгрывавшие давно забытые сцены из истории. Продвигаясь вперед, я пытался разобраться в этих картинках. Там, где рисунки обрывались, висели лампы, заправленные китовым жиром.
Грохот сапог окружавших нас солдат превратился в оглушающие раскаты грома. Мне казалось, словно мы идем в бой, а не на совет придворных. Разумеется, в бой я ни разу в жизни не шел. Я же не полный идиот.
Мы пришли к раскрытому кольцу, где нас встретили другие длинные залы. Там у огромной колонны, которая тянулась к мраморному позолоченному куполу, нас ждали другие сереки и их охрана. Через большие прорези в стенах в зал падали столбы солнечного света.
Каждый новый серек выглядел таким же напыщенным, как и предыдущий. Даже после смерти я остался вором и поэтому внимательно разглядывал золотые и серебряные побрякушки на них – кольца в носу и серьги, браслеты, ожерелья, короны, тиары и диадемы. Их шелка и бархат напомнили мне про птиц, которые меряются с соперниками красотой своего оперения. Затем мой взгляд наткнулся на их телохранителей, и я понял, что они – тоже символ богатства. Море доспехов – серебряных, золотых, медных, сапфировых – горело огнем. На солдатах были шлемы с плюмажами, а на некоторых – головы животных, покрытые сусальным золотом. Наемники стояли бок о бок с опытными солдатами. Здесь были как темнокожие южане, так и люди со светлой кожей из холодных стран, похожих на мою родину. Наверняка в этой толпе призраков и живых можно было найти и наемников из Красса. Мои соотечественники славились своей силой и умением владеть мечом.
Отчасти знакомый призрак, выпрямившись во весь рост, стоял рядом с каменной опорой колонны, которая словно росла из мраморного пола. Этот седоватый мужчина с пробитой головой был закован в тяжелые доспехи из серебра и стали. На его нагруднике я разглядел рисунок – темное перо. На каменной трибуне перед ним лежал большой меч. Четыре ряда императорских гвардейцев, ощетинившиеся копьями, отделяли нас от огромной колонны. Вдруг я заметил, что в ней есть двери. Призраки уже были готовы их открыть.
– Сереки, вы знаете правила! – крикнул призрак, стоявший у трибуны. – Поверьте, сегодня они будут строго соблюдаться. А, серек Бун…
– Да, Итейн? – спросил Бун, даже не думая поклониться.
– Ты посмел нарушить указ императора и привести в его дом сторонников Культа Сеша.
– Я действую в интересах императора. Кроме того, Итейн, это не тот культ, про который ты думаешь, а Церковь Сеша. Она очень помогла нам и сделала много добра в это тревожное время. И тебе это должно быть известно. Разве ты сам не принадлежал к ней?
Итейн поднял руку.
– Это не твой Облачный Двор, серек. Пара сторонников культа могут остаться, но без оружия, понятно?
– Итейн…
– Это окончательное решение.
Лирия и Яридин, лица которых были закрыты капюшонами, о чем-то пошептались, а затем выбрали тех, кто будет их сопровождать. Меня и еще четырех призраков вывели. Эти четверо сопровождали еще одного, одетого в серый халат. Он был закутан в тряпки и связан. Даниб тоже вышел – как всегда, в доспехах, – но прежде отдал свой меч. Я порадовался тому, что наши с ним пути пересеклись только сейчас. Интересно, злится ли он на меня за то, что я его проткнул?
– А что касается вас… – продолжил Итейн. – Никаких телохранителей. Никакого оружия. Никаких споров.
Но сереки спорили, и притом довольно долго, но солдаты, не обращая внимания на протесты, обыскали их, одного за другим, и забрали все острые предметы.
Наконец двери открылись, и показались большие платформы, огороженные золотистыми канатами, в которые были вплетены медные нити. Платформы находились в высоких шахтах, которые были чуть шире, чем они сами.
Группами по двадцать-тридцать человек сереки и их разоруженные спутники вошли в зал. Прежде чем складывающиеся двери закрылись за ними, я успел заметить, что платформа начала подниматься. Канаты зашептали, и я задумался о том, сколько нужно призраков, чтобы приводить в движение эти механизмы.
Лифт неторопливо доехал до верхушки башни и снова спустился. Сестры, Бун, их призраки и я зашли в другой, а за нами последовали гвардейцы. Они встали вокруг нас, образовав квадрат, и наполовину вытащили мечи из ножен. Их глаза пылали в прорезях шлемов. Даниб, стоявший у меня за спиной, зарычал. По-моему, это рычание относилось ко мне.
Лирия и Яридин молчали в течение всей поездки и с легким интересом наблюдали за солдатами-призраками. Бун принимал причудливые позы и бормотал заготовленные фразы. Пока мы поднимались, я пытался считать этажи, но сбился, когда их число перевалило за семьдесят.
Лифт ехал плавно, но не очень быстро.
Наконец мы добрались до верхней части Иглы, и у меня возникло странное ощущение. Мои пары, казалось, стали чуть легче, чуть менее плотными. Мысль об этом занимала меня до тех пор, пока двери снова не раскрылись и мы не вышли в коридор, облицованный мрамором и украшенный серебром. Предыдущие комнаты тоже показались мне роскошными, но сейчас я понял, что сильно ошибся.
Хотя верхушка Иглы и оказалась более темной, чем я ожидал, она была почти целиком сделана из мрамора и драгоценных металлов. Любой кусок обычного песчаника, который посмел показаться здесь, был или отполирован, или покрашен, или инкрустирован самоцветами. Выглянув в соседние коридоры, я увидел окна, закрытые металлическими листами, и ряды лучников, терпеливо смотревших в яркие бойницы. Они, несомненно, поджидали Хорикс. Интересно, где сейчас старая кошелка и выжила ли она после встречи с Культом Сеша? Сестры ничего не говорили на эту тему с того самого дня, как я получил свою монету.
Коридор привел нас в огромный зал с покатым стеклянным потолком. Значительную его часть закрывали металлические защитные экраны, но они выглядели созданными наспех, и свет все равно протекал через него внутрь, заставляя камень светиться желтым цветом, а драгоценности и шелка – сверкать. Сереки сидели высоко над просторным залом в креслах с высокими спинками, на трех уровнях, позади которых находились окна с витражами. Огромное пространство делили на части четыре колонны, поддерживавшие крышу. В зале можно было бы поставить несколько башен аристократов, и еще бы осталось свободное место.
По Облачному Двору летел шепот; сереки натянуто переговаривались. Когда нашу компанию поставили между колоннами, воцарилась тишина. Сереки смотрели на нас сверху вниз с любопытством и страхом. Многие указывали на высокого призрака, стоявшего у меня за спиной. В последний раз, когда члены Культа Сеша были в Игле, погиб император. Неудивительно, что все они так напряглись.
Я ждал, скрестив руки на груди; пристальные взгляды мне не нравились, но я был рад, что моя голова закрыта капюшоном. Такая одежда начала мне нравиться, и я подумал о том, почему я всегда предпочитал куртки плащам. Вдруг я вспомнил про мертвых богов, и мне стало неловко от того, что я так легко забыл их слова – и то, что мне нужно остерегаться сторонников Сеша. Говоря об этом культе, я бы не стал употреблять такие слова, как «нравится» или «доверие», но я точно не испытывал к нему ненависти или страха.
Интересно, должен ли я сорвать их планы именно сейчас? Ведь здесь всего десять сторонников культа – всего десять, и ни один из них не был похож на воина из Странной бригады. А я один. Наверняка даже Даниб не в силах одолеть их всех и начать какой-то потоп. Кроме того, нас по-прежнему окружали гвардейцы. Их число увеличилось; они взяли нас в кольцо и наставили на нас острые копья. Я был скорее пленником, чем гостем, но вот так уж устроена жизнь в Араксе.
В противоположной от нас части двора я заметил сверкающую свиту; к нам приближалась королевская особа в окружении солдат. Их возглавлял Итейн с мечом на поясе. За ним, в центре вооруженного до зубов отряда, одетая в чистый белый шелк и с гербом из лебединых перьев и золотой филиграни, шла Сизин Талин-Ренала Тридцать седьмая. Женщина, которая могла стать моей работодательницей.
Она была удивительно привлекательной – точеные черты лица, более темная, чем у остальных жителей Аракса, кожа. На лице принцессы застыла заученная гримаса отвращения, губы были окрашены в смелый бирюзовый цвет, а золотистые глаза подведены черной краской. Хотя ее взгляд блуждал по рядам сереков, он постоянно возвращался к Буну и всем нам. Каждый раз презрение ненадолго превращалось в ненависть.
Солдаты привычно рассыпались цепью, вливаясь в строй гвардейцев, и окружили ближайшую колонну. Сизин остановилась в двадцати шагах от нас; солдаты перед ней пригнулись, выставив копья. Итейн расположился рядом с ней, уперев меч в пол. Клинок звякнул в тишине, и от него потянулась еле заметная серая дымка. Меч сразу же привлек мое внимание.
В зал впустили еще одного человека, и он подошел к ним. На нем был официальный черно-серый костюм с медалями на груди; руки и шея были покрыты причудливыми татуировками. На его лысеющей голове выступили крупные капли пота. Он встал чуть в стороне, стиснул ладони и принялся ждать.
– Говори, – чистым, но напряженным голосом сказала Сизин и посмотрела прямо на Буна.
Серек вышел перед сестрами и низко поклонился.
– Ваше высочество, я вижу, что вы теряете терпение.
– Я не люблю, когда меня вызывают, серек Бун. Ты собрал этот совет, а я сделала тебе одолжение, потворствуя твоей прихоти. Расскажи нам, что такого важного произошло. Я сама решу, потерять мне терпение или нет.
Бун повернулся к другим серекам и развел руки в стороны. Я увидел на них темно-синие следы от ожогов – они сохранились даже в его парах.
– Прежде всего, я просто счастлив, что вы смогли снова собраться здесь. Это были жуткие недели в жизни Аракса. Жуткий, неведомый враг уничтожил столько торов и тал… Но еще больше я рад тому, что могу сказать – все наши страхи позади.
Серек подождал, пока шепот расползется по залу, пока усилится напряжение. Я закатил глаза. Артисты годятся лишь для одного – для представлений.
– Наша будущая императрица и славный император Фаразар в своей мудрости позволили Палате Кодекса сотрудничать с Церковью Сеша, чтобы сделать наш город еще более безопасным, чем раньше. Камерарий Ребен… – Бун указал на нервничающего человека, вокруг которого уже почти натекла лужа пота.
– Д-да, серек? – спросил Ребен.
– Он и его дознаватели в течение многих веков тщетно пытались одержать победу в борьбе с преступностью. Мы все прекрасно знаем, что именно это и привело к возникновению подобной опасности.
На лице Ребена появилось такое выражение, будто во всем произошедшем виноват лично он.
– Но с помощью Церкви Сеша нам удалось положить конец разгулу насилия, – продолжил Бун. – Вчера вечером печально известный убийца, который создал хаос в нашем городе, решил напасть на мою башню. И кто пришел мне на помощь в этот черный час, если не Церковь Сеша? Ее люди сумели добиться успеха там, где все остальные потерпели поражение. Они лично поймали и покарали этого человека, который жестоко убивал торов, тал, судей и сереков.
Сверток тряпья выставили вперед, одновременно ослабив на нем веревки. Он осел на пол, неуклюже извиваясь. Из него донесся приглушенный голос.
Бун оттащил тряпки в сторону, и по камню разлилось голубое сияние, которое солнечный свет делал зеленоватым.
– Я представляю Облачному Двору тора Борана Темсу.
Темса выглядел жалко, но мне все равно было сложно сочувствовать этому человеку.
Обнаженный призрак Борана Темсы лежал на полу, свернувшись вокруг отсутствующей ноги и отрубленной головы. Ани обезглавила его, и шея Темсы по-прежнему заканчивалось обрубком. Орлиная нога из золота и меди исчезла, осталось лишь покрытое шрамами, вывернутое бедро, теперь очерченное еле заметными синими парами. Что-то бормоча, Темса пытался схватить свою собственную голову. Его глаза выпучились, его губы дергались, пытаясь произносить слова. Он был свежим призраком и поэтому почти ничего не мог делать. Я прекрасно понимал, что он сейчас чувствует.
Я посмотрел в белые глаза Темсы, пока он крутил голову у себя под мышкой. Да, возможно, ее отделили от туловища, но в ней по-прежнему был острый разум, и он, очевидно, сейчас закипал от ненависти. Сейчас Темса выглядел почти безумным.
Я попытался оценить реакцию Сизин, но увидел лишь, как дрогнуло ее нежное горло; она сглотнула. Ее глаза не мигали, ее царственная поза не менялась. Если присмотреться, можно было заметить, как подрагивает большой герб, сделанный из перьев.
Будущая императрица сделала шаг вперед, и телохранители двинулись вместе с ней. Она посмотрела на светящуюся фигуру, и ее презрительная гримаса стала еще отчетливее.
– Это и есть тот самый человек? – спросила она.
Я понимал, что ей это прекрасно известно.
Темса снова задвигал губами, но его слова заглушил шепот сереков.
Бун снова поклонился.
– Он самый. Душекрад, убийца, шантажист, изготовитель фальшивых документов и вор. Именно он стоит за убийствами Аскеу, Йиры, Мерлека, Кануса, Урмы, Баска, Хейю-Небры, Гхора, Финела и бесчисленного множества других. В конце концов этого человека предал один из его наемников. Так что… – Бун указал на голову, которая лежала на сгибе локтя Темсы. Она, похоже, не хотела оставаться на одном месте.
– Правосудие свершилось, – ответила Сизин вдвое тише, чем раньше.
– Верно, ваше высочество. – Подмигнув ей, Бун выставил на всеобщее обозрение половину монеты. – И по этому случаю мы вручаем вам дар!
Солдат взял у него монету и передал Итейну. Будущая императрица со вздохом забрала ее и принялась крутить в руках. Ответила она далеко не сразу.
– Я признаю все заслуги Палаты Кодекса и благодарю ее за то, что она покарала этого человека, – сказала Сизин после долгой паузы. – Император будет доволен. Это все?
Стоявший рядом Ребен вытер со лба пот.
Бун немного сдулся, явно чувствуя, что ему не дали насладиться моментом славы.
– Ваше высочество, быть может, стоит признать и заслуги Церкви Сеша?
Где-то наверху одобрительно забормотали. Сизин презрительно нахмурилась.
– Этот вклад в общее дело, если честно, лишь в малой степени компенсирует долг Культа Сеша перед городом, – ответила она. – Благодарите судьбу за то, что я вообще мирюсь с вашим присутствием здесь, сестры.
Лирия и Яридин шагнули вперед и стали по бокам от Буна.
– Мы признаем ошибки, допущенные нашими предшественниками, ваше высочество, и просим за них прощения. У нас только одна цель – вылечить город, – сказала Лирия.
– А не просто поставить на колени одного убийцу, – вставила Яридин.
– И поэтому Церковь Сеша предлагает будущей императрице еще один дар.
Я слишком увлекся, разглядывая Темсу, и почти забыл обо всем остальном, когда холодные, парообразные руки толкнули меня вперед.
Меня.
– Правда? – озадаченно спросил Бун.
Золотистые глаза Сизин взглянули на меня, и я в полной мере ощутил всю тяжесть ее гнева. Я заметил и другие взгляды – сереков, сидевших наверху, солдат, окружавших нас. Даже этот камерарий уставился на меня. Итейн, прищурившись, наблюдал за мной. Для вора это было необычное и крайне неприятное ощущение.
– Еще один дар, Бун? – спросила будущая императрица.
– Я… Похоже на то, ваше высочество.
Серек вопросительно посмотрел на сестер. Они его проигнорировали и все равно заговорили.
– Несколько недель назад Темса подкараулил одного человека, который прибыл на корабле из Красса. Насколько мы понимаем, этот человек очень важен для вас.
Сизин окинула меня взглядом – от моей сияющей шеи до простого серого халата. Она, несомненно, заметила и скрытый под халатом большой живот. Я снял капюшон, чтобы показать свое лицо. Если хотят посмотреть, пусть смотрят. Пусть пялятся на величайшего замочного мастера Дальних Краев. Чувствуя на себе бремя всеобщего внимания, я снова и снова повторял эти слова у себя в голове. Я помнил, что при жизни внимание разжигало во мне горячий, покалывающий огонь. После смерти он по-прежнему покалывал, но стал холодным.
– ПРОЧЬ! – взвизгнула Сизин.
Ответом ей было молчание. Никто не сдвинулся с места.
– Я сказала ПРОЧЬ! Каждый серек, каждый солдат!
Солдаты начали строиться в колонны и выходить из зала. Другие силой подняли сереков с кресел и скамей. Сереки ворчали, а кто-то даже поднял крик, но спорить со стеной копий всегда сложно, каким бы влиятельным ты ни был.
– Останьтесь, – сказала Сизин мне и стоявшим рядом со мной членам Культа Сеша.
Ее телохранители осторожно приблизились, и я увидел, что рядом с моим горлом подрагивает наконечник копья, окованный медью. Сестры не сдвинулись с места. Бун запротестовал, но Сизин не обращала на него внимания. Я заметил в ней мрачную ожесточенность, такую же, как у Хорикс – и, возможно, даже у Темсы. В ее взгляде читалась холодная расчетливость. Я мог лишь представить себе, какой она стала бы работодательницей. Возможно, в этом городе меня в любом случае зарезали бы. Возможно, рано или поздно такая судьба ждет каждого, и чем дольше человек живет в Араксе, тем выше эта вероятность. Здесь убивают не только стальные ножи, но также предательство и ненависть, которые режут не тело, а душу.
Когда сереков выгнали из зала и заперли невидимые двери, Сизин начала расхаживать вдоль строя оставшихся солдат. Все они были призраками, и через прорези золотистых шлемов виднелось их голубое свечение. Тридцать солдат по-прежнему окружали ее, Итейна и его дымящийся меч, который я не смог бы даже поднять, а замахнуться им – тем более. Итейн все еще смотрел на меня.
– Клянусь мертвыми богами! Удивительную игру ты ведешь, Бун. Чего ты надеешься достичь, отдавая мне замочного мастера?
– Это не… Я…
Он яростно взглянул на Лирию, а затем на Яридин. Но они смотрели только на будущую императрицу.
Лирия вышла вперед – так, что ее горло почти воткнулось в наконечники копий, и стиснула ладони, держа их у пояса.
– Ваше высочество, серек Бун – член нашей церкви, но он ее не возглавляет. Ее лидеры – мы, и поэтому мы ведем ее к миру, единству и процветанию. Амбиции в этом городе – опасная вещь, и вам наверняка известно, что они могут стать мощным, опасным инструментом перемен. Мы наблюдали за многими императорами и императрицами Аракса и знаем, кто обладает правильными амбициями. Мы видим, что они есть у вас, ваше высочество. Вы не прячетесь, но смело смотрите в лицо своим проблемам. Позвольте нам устранить одну из них.
Из ее рукава выскочил блестящий медный клинок длиной с ручку из тростника и вдвое шире ее. Лирия стремительно нанесла удар; клинок проткнул голубую щеку Буна и вышел из его уха. Бун с визгом забился в судорогах. Затрещал белый свет, пары Буна утратили форму и утекли прочь, тускнея в солнечных лучах. Его шелковые одежды и украшения упали на пол.
Телохранители сомкнули ряды, построили стену из щитов и оттеснили сестер. Я вдруг понял, что стою с открытым ртом, и немедленно его закрыл.
Лирия позволила двум солдатам вырвать у нее клинок и поставить ее на колени. Даниб зарычал, но она подняла руку, успокаивая его.
– Бун был опасен, ваше высочество, – с невероятным спокойствием сказала она. Будь я жив, мне бы уже понадобилось отлить. – Он хотел сам сесть на трон и думал, что мы ему в этом поможем, но мы решили возложить наши надежды на другого человека. На вас, ваше высочество. Вы гораздо лучше Буна – и вашей матери, где бы она ни была. Церковь Сеша хочет, чтобы о вас помнили тысячу лет, чтобы вы сделали Аракс – и Арк – величайшим государством Дальних Краев. Настоящей империей.
Я видел, что Сизин взвешивает каждое слово. Молчание было долгим, неловким и наполненным опасностью. Сестры рисковали, отдавая себя на милость будущей императрицы, а она совсем не была похожа на человека, которому ведомо милосердие. Один щелчок пальцами, и нас всех убьют. Ну то есть всех, кроме меня. Мысль об этом слегка меня успокаивала.
Похоже, что мы с Сизин пришли к одному и тому же выводу. Убить сестер сейчас – все равно что отрезать голову змее, у которой есть еще девяносто девять голов. Кроме того, за уничтожение Даниба тоже придется дорого заплатить. Я видел, что ее взгляд – так же, как и взгляд Итейна – не раз задерживался на огромном призраке.
– Почему?
Это было все, что сказала Сизин, и ее голос был более холодным и ровным, чем мраморная плита.
– Город болен, – ответила Яридин. – Нам нужен правитель, который его исцелит. Бун никогда бы этого не сделал, а вы, возможно, сделаете.
–
– С нашей помощью. Вот почему мы предлагаем вам Келтро Базальта.
Мне не понравилось, что меня предлагают, словно кусок мяса или сыра на тарелке. Я решил вмешаться в обсуждение.
– Я бы пришел раньше, если бы один человек меня не задержал.
Темса, лежавший у моих ног, издал какой-то звук.
– Церковь Сеша любезно вырвала меня из рук вдовы Хорикс и доставил сюда, – добавил я.
Сизин посмотрела на меня так, словно я только что накакал на ее мраморный пол.
– И вы бы его отдали? – резко спросила она. – Его? Замочного мастера, за которого все сражались?
Комплимент мне понравился, но я все равно поднял руку.
– Э-э… Я пришел сюда по доброй…
– Да, – прервала меня Лирия.
– Отдали бы, – подтвердила Яридин.
– А что там с этой тал Хорикс?
– Она умерла, – быстро ответила Лирия. – В последний раз, когда мы видели Хорикс, ее летучая машина загорелась и упала на землю.
– Вы либо идиоты, либо лжецы… – Сизин помолчала – ей, очевидно, очень не хотелось заканчивать фразу, – …либо говорите правду.
Итейн что-то буркнул, но принцесса цыкнула на него.
Лирия развела руки в стороны.
– Что бы ни говорил кодекс, город и двор вряд ли примут императора-призрака. Ваша мать исчезла, а ваш отец бездействует. Кто еще здесь есть?
Ответом ей стал крик, доносившийся откуда-то издали. Он был еле различим, но он заставил всех нас посмотреть по сторонам.
– Итейн… – начала Сизин.
В коридорах позади нас раздались новые крики. Затопали сапоги по каменному полу, раздался лязг металла. Зазвучали приказы, задававшие ритм всей этой деятельности. Кто-то крикнул: «Пли!», после чего послышались аплодисменты – звук выстрелов из лука. За ними громыхнула выстрелившая баллиста. В зал снова хлынули гвардейцы. Я увидел сереков, столпившихся в коридоре; они громко жаловались, размахивая шелковыми рукавами. Сизин не сдвинулась с места, но позволила Итейну подойти ближе к ней; он выставил меч вперед.
– Ваше высочество, это она! – крикнул один из телохранителей Сизин – призрак в тяжелых доспехах.
Как только эти слова сорвались с его губ, по залу пролетела тень. Я едва успел посмотреть на небо, как перед нами появился «Возмездие»; его конверт был утыкан стрелами. Корабль потерял управление, и звук, с которым его корпус столкнулся со стеклом, заглушил бы даже раскаты грома. Блестящие осколки стекла дождем посыпались вниз, а летучая машина продолжила свое движение – мимо колонн, туда, где раньше сидели сереки. Кресла, разбитые в щепки, полетели в разные стороны. Посыпались куски мрамора, каждый из которых был размером с повозку. Я заткнул уши, а «Возмездие» тем временем с мощным треском столкнулся с одной из колонн.
Корабль покатился к нам. Его конверт уже был разорван в клочья; из него торчали осколки стекла. Из конверта вытекало нечто, заставлявшее воздух трепетать.
Даже в тот миг, когда я запаниковал, даже в тот миг, когда я попытался забиться в угол, я увидел ее через разбитое окно – Хорикс, изо всех сил цеплявшуюся за что-то в кабине своего великого творения. На ее лице была кровавая маска безумия. Ее ухмылка приводила в ужас.
С еще одним оглушающим грохотом корабль врезался в мрамор, превратив нескольких гвардейцев в куски гнутой стали и алую кашу. Один из них буквально вылетел из своих доспехов. Полетели искры, и пока корабль начал замедляться, над нашими головами расцвел огненный цветок. Это было необъяснимо: только что синее небо было наполнено разбитым стеклом и пылью, как вдруг в верхней части зала вспыхнула желтая огненная буря. Оставшиеся окна взорвались от волны жара. Все, что здесь было деревянного, немедленно загорелось. Дымящиеся обломки «Возмездия» попадали вместе с осколками и пеплом. Буря захлебнулась так же быстро, как и расцвела, оставив после себя дым и прах.
Я упал на пол и сжался в комок в нескольких футах от того места, где остановился смятый нос воздушного корабля. Мое правое плечо подпирала стена. Потрясенный тем, что меня едва не расплющило, я вскочил и заковылял прочь, подальше от адской машины.
Не только у меня голова шла кругом. Гвардейцы, шатаясь, бродили из стороны в сторону, подбирая части доспехов и сломанные копья; их бирюзовые плащи побелели от пыли. В лужах крови лежало несколько тел, проткнутых огромными осколками стекла. Несколько телохранителей пытались построиться, но постоянно падали друг на друга. Даже солдаты, вылезавшие из «Возмездия», с трудом держались на ногах.
Те немногие, кто не погиб при падении и кого не зарубили телохранители, теперь решили раскрасить мрамор новой кровью. Перекрикивая шум, Хорикс визжала о том, что час настал. Я держался подальше от старой ведьмы и спрятался за куском мрамора. В центре зала стояли Лирия, Яридин и Даниб. Большой призрак нашел меч и половину копья и теперь крутил в руках и то и другое.
Через несколько очень коротких секунд в зале началось такое безумие, которого я в жизни не видел. Я не знал куда смотреть, не знал – бежать ли мне отсюда, звать на помощь или затаиться.
– Сизин! – крикнула старая вдова.
Будущая императрица стояла в дальней части зала позади отряда солдат. Ее лоб и белое шелковое платье были залиты кровью, и ее костюм лишился половины лебединых перьев. На щеке Сизин виднелась черная рана.
– Вдова Хорикс! – завопила Сизин.
Сражающиеся сделали передышку. Пока стороны выстраивали боевые порядки, с одной стороны Сизин, с другой – Хорикс, Культ Сеша в центре, а я каким-то образом застрял между ними.
«Чудесно, – вздохнул я. – Просто чудесно».
Вчера на корабль прибыла пассажирка. Немолодая, поседевшая. С ней пара бывших солдат. Очень умно, ведь она едет в Аракс. Один из них – верзила по имени Калим или Калид. Самое странное то, что она хотела подняться на борт раньше всех, а уйти – после всех, даже моих матросов. Наверно, у аркийцев такой обычай. Не важно. Заплатила она щедро, а на остальное мне насрать.
В РУКАХ ХОРИКС Я ОЧУТИЛСЯ только по своей вине.
Мысль о вселении пришла мне в голову довольно быстро, но я забыл про то, что в нагруднике у находившегося рядом солдата есть слой меди. Солдат был слишком занят тем, что грозил врагу копьем, и не заметил, как я бегу на него.
В разбитом, дымящемся Облачном Дворе послышался приглушенный стук и шипение: это я отскочил от солдата и приземлился на гору обломков. Очень достойно, нечего сказать. Я не пытался бежать, а просто хотел спрятаться и переждать кровопролитие. А когда кому-нибудь понадобится взломать дверь, я объявлюсь. Ну или незаметно ускользну. Я еще не решил.
Все посмотрели на меня. Солдат взял меня в удушающий захват и потащил к Хорикс. Да, в его броне точно была медь. Она шипела, прижимаясь к моим плечам, заставляя меня извиваться от боли.
– Ха! – рявкнула Хорикс. Ее голос звучал так, словно она проглотила мешок гвоздей. – Замочный мастер мой.
– Ты же должна была умереть, тал Хорикс! – завопила Сизин, дрожа от ярости.
Обвиняющим жестом она ткнула пальцем в сторону сестер. По ее лицу было видно, что она – как и я – ожидала совсем иного развития событий. Старая кошелка снова это сделала. Она просто отказывалась погибать. Ее стойкость почти внушала уважение.
Хорикс лукаво улыбнулась сестрам. Если я не ошибся, то на их лицах появились суровые гримасы. Темса извивался в руках одного из их призраков; его голова все еще была зажата у него под мышкой, а глаза мигали, словно у совы. Хорикс заметила его и презрительно ухмыльнулась.
– Моя дорогая Сизин, Культ Сеша очень старался, но допустил оплошность – не довел дело до конца. И это уже не в первый раз.
– Как ты смеешь… – Принцесса далеко не сразу взяла себя в руки. Итейн снова пытался что-то шепнуть ей на ухо – похоже, что-то срочное, но она отмахнулась от него. – Ты будешь называть меня «будущая императрица» или «ваше высочество»! Ты кем себя возомнила?
Хорикс вздохнула, осматривая разрушенный ею Облачный Двор, и походила взад-вперед, вглядываясь в расколотый сломанный мрамор и разбитые стекла. Затем подняла руки, указывая на пробитую крышу.
– Много лет я ждала, чтобы снова очутиться в этом зале. Много лет прошло, но мало что изменилось. В прошлый раз пол тоже был залит кровью.
В глазах вдовы заплясал демонический огонь, словно она – ведьма, наблюдающая за тем, как исполняется проклятие. Сестры встревоженно переглянулись.
– Да кто ты такая? – снова крикнула побагровевшая Сизин.
Похоже, что ответ знали все, кроме нее и меня.
Хорикс изобразила обиду, но я видел, что она ухмыляется. Она покачала головой и выпрямилась – настолько, насколько позволяла сгорбленная спина.
– Сизин, ты меня разочаровала. Тебе надо было послушать Итейна. Неужели не узнаешь свою родную бабку? Какой позор. А ведь прошло всего… двадцать с чем-то лет?
Сизин перестала дрожать.
Итейн закатил глаза.
Сестры вздернули головы.
Я слегка открыл рот, а может, и не слегка, и понял, что мне сложно его закрыть.
Порванные, мокрые от крови черные юбки вдовы поползли по обломкам; вдова решительно двинулась вперед, оставляя позади себя уродливые разводы. Она сделала шесть шагов и топнула ногой.
– ЗДЕСЬ! – каркнула Хорикс. – Здесь твой отец – мой сын-недоумок – решил покрыть себя славой и зарезал моего мужа Милизана прямо перед его троном, на глазах у сторонников культа. Все просто застыли, раскрыв рты, и ничего не предпринимали. Да, он все сделал честь по чести, хотя в этом и не было необходимости, ведь учение Сеша и так сводило Милизана с ума. – Слово «Сеш» она выплюнула, словно виноградную косточку. – Но мужчинам из рода Талин-Ренала всегда не хватало мозгов, и мой собственный сын Фаразар решил отправить меня в ссылку, верно? На самую границу Дальних Краев, где все покрыто льдом, а песок можно увидеть только во сне. Он изгнал меня, родную мать, которая вскормила его грудью – сама, без каких-либо кормилиц! Нужно было врезать ему по башке, чтобы его труп упал на тело отца, и оттащить обоих в Великий колодец Никса. Он был нытиком, хилым щенком, и остался таким же, хотя и стал императором. Он ведет войну, не выходя из своей башни! Даже сейчас он прячется, хотя наверняка почувствовал, что я прибыла. Ты спрашиваешь, кто я такая, внучка? Ты, которая хочет пойти по его стопам? – Хорикс презрительно вздернула губу. – Я много лет наблюдала за тобой. Ты недостойна. Ты просто плаксивая сучка!
Я приложил все силы, чтобы не присвистнуть. Даже я почувствовал, как жалят эти слова, а ведь ко мне они не относились, я ведь был просто зрителем – не по своей воле, но все же. Все, кто был в зале, нахмурились и ощетинились оружием. Сизин снова задрожала; потрясение в ней сменилось яростью.
Хорикс ударила себя в грудь.
– Я Хирана Аш Ренала, вдова императора Милизана Талин-Реналы Пятнадцатого, и я пришла забрать то, что принадлежит мне по праву! – крикнула она.
Мне больше нравилось имя Хорикс – его было легче произносить.
К чести Сизин следует сказать, что она не позволила своей бабке долго наслаждаться всеобщим вниманием. Она пошла по обломкам, разводя руки в стороны и сжимая кулаки.
– Твое время давно прошло, старая ведьма! Мой отец разглядел скрытое в тебе зло и решил спасти от тебя страну! Настало мое время править! По праву рождения! Это мое будущее, а не твое!
Хорикс – Хирана – рассмеялась. Я увидел ее с новой стороны; это уже была не та вдова, которую я знал. Она словно сидела в тени, а теперь она вышла на солнечный свет. Он не заставил ее сиять или сверкать, но подсветил ее глубокие морщины и шрамы. Я сражался за свою свободу меньше месяца. А эта женщина пробивалась сюда двадцать лет.
– Вот как? – спросила она.
Не успел я опомниться, а Хирана уже шагала обратно ко мне. Похожие на когти пальцы вцепились в мою половину монеты и вырвали ее у меня, несмотря на то что я яростно сопротивлялся и сыпал проклятиями. Хирана подняла монету на всеобщее обозрение, и она закачалась на разорванной цепочке. Я был готов убить ее просто за то, какой эфемерной она сделала мою свободу. Солдат крепко сжал меня и даже помахал ножом перед моим лицом.
– Замочный мастер теперь принадлежит мне! – крикнула Хирана.
– Успокойтесь, императрица Хирана.
– Успокоиться? Сейчас не время для спокойствия. – Хирана обняла меня и прижала нож к моей уже изуродованной шее. – Я убью его, и тогда трон не достанется ни одной из нас, – пригрозила она.
– И как ты тогда откроешь убежище,
Хирана надулась; пока она думала, на ее морщинистом лбе пульсировали вены. Она смотрела в пустоту, считала, взвешивала, прислушивалась к звукам за дверьми, куда постепенно стекались подкрепления.
– Ну, значит, временное перемирие, – предложила она, и ее слова были горькими, словно земля. – Когда он перестанет приносить пользу, тогда и решим.
Очаровательно, подумал я, услышав это холодное заявление. Фраза «Когда он перестанет приносить пользу» звучала крайне резко и кровожадно. Я мечтал разобраться с убежищем и совсем не задумывался о том, что станет с моей ценностью, с моей свободой, когда я его взломаю. Не думал я и о том, смогу ли я его взломать. Все, что у меня было, – это расплывчатое обещание, данное сестрами, но сейчас, когда они провернули эту уловку, оно стало еще более расплывчатым. Мне захотелось сглотнуть комок.
Итейн наклонился к уху Сизин, а Яридин и Лирия тем временем обменялись долгим взглядом.
Вскоре у Хираны лопнуло терпение.
– Я жду! Или мечи и копья решат все здесь и сейчас?
Услышав эти слова, оставшиеся у Хираны солдаты стукнули копьями об пол. Я всегда удивлялся тому, что, если у солдат лишь крошечные шансы выжить, ими часто овладевает не трусость, а боевая ярость. Я видел ее у пьяниц, которых избили до полусмерти в переулке, и у карманников, которых поймали в таверне. В необычайное время происходят необычайные события, а день, когда ты умираешь – даже во второй раз, – никак нельзя назвать заурядным.
Сизин ответила не сразу. Я почти видел, как из нее рвутся ненависть и гнев, но, к ее чести, нужно признать, что она удержала себя в руках.
– Перемирие, – прошептала она, глядя на сторонников Культа Сеша.
– Перемирие, – отозвались сестры. Даниб, стоявший рядом с ними, бросил на пол свою половину копья. – Но мы на стороне будущей императрицы, – добавили они.
Не говоря ни слова, три стороны образовали сплоченные группы, ощетинившиеся острой сталью. Словно танцоры, зараженные моровой болезнью, они кружили вокруг друг друга, стараясь держаться как можно дальше от остальных – до тех пор, пока не добрались до дверей.
Сизин прошла первой – она все еще не доверяла призракам культа и не хотела, чтобы они были рядом с ней, особенно сейчас, когда они подобрали брошенное оружие. За ней последовала Хирана, а затем Культ Сеша. Прибывшие на помощь королевские гвардейцы, раскрыв рты, изумленно взирали на эту странную процессию врагов, которые выходили из зала один за другим. Я бы разделил их удивление, если бы не нож у моего горла. Подчинившись угрозам Хираны, Сизин приказала охране отступить дальше по коридору. Тех, кто был слишком ошеломлен и уже не понимал, где находится, Итейн растолкал лично. Будущая императрица по-прежнему оставалась главной – по крайней мере, сейчас.
Время от времени один из воинов задевал что-нибудь копьем, и все застывали на месте и настороженно бросали взгляды друг на друга. Напряжение было невыносимым. Мы, словно вступившие в поединок крабы, ползли бочком по коридорам и вверх по лестницам, пока не добрались до вершины Небесной Иглы.
– Надеялся сбежать и бросить меня на произвол судьбы, Келтро? – шепнула мне на ухо Хирана. – Не повезло тебе.
Я уже не боялся и не уважал ее, и поэтому все, что у меня осталось, – это дерзость. Я помнил, как сильно она нравилась вдове.
– А ты думала, что можешь без труда прилететь сюда и занять престол,
Ее клинок оцарапал мне горло, и по моим плечам разлилась боль.
– Тебе стоит открыть убежище и узнать.
Как только у меня появлялась такая возможность, я поглядывал на строй светящихся сторонников Культа Сеша в красных одеждах. И каждый раз по крайней мере одна из сестер смотрела прямо на меня. Они были бледны, словно чистый папирус, но, похоже, умоляли поверить им. Неохотно или скорее с надеждой я решил положиться на них.
На то, чтобы выбраться из толпы гвардейцев и подняться по лестнице на верхние этажи Небесной Иглы, понадобилась целая вечность. Наконец мы оказались в длинном пустом коридоре, за которым находилось убежище. Меня наполнила пьянящая смесь возбуждения и страха; я уставился на большую, богато украшенную деревянную дверь, заглубленную в песчаник. Мне хотелось поскорее узнать, что там, за ней. Фаразар был настолько уверен в своем огромном сейфе, что охрану он поручил лишь небольшой горстке стражников. Перед дверью убежища стояли четыре солдата в ярких золотых и бирюзовых доспехах. Они, казалось, были слегка встревожены тем, что рядом с их постом собралась такая разношерстная толпа. Их копья были направлены на нас, и я должен был воздать должное – их руки совсем не дрожали.
Мои натренированные глаза уже искали замочные скважины среди лакированного дерева, меди и золотой филиграни, но я не увидел ничего, кроме ручек. Они были исключительно для вида. Я посмотрел на странную резьбу, думая о том, что совершили эти особенные люди, если удостоились чести быть изображенными на двери императора.
– Прочь с дороги, – приказала Сизин.
Самый высокий солдат заговорил; его голос дрожал. Охрана уже увидела Даниба, который заслонил собой почти весь солнечный свет в большом коридоре.
– Мы подчиняемся только приказам императора, – заявил он.
– Я будущая императрица.
– Мы не можем уйти, – сказал солдат, явно жалея об этом.
– Позвольте, мы все сделаем, – сказала Лирия.
Даниб развел руки в сторону и потянулся; его стальные доспехи заскрежетали.
– Нет. Итейн, – сказала Сизин, и ее призрак, вздохнув, поднял свой меч.
– Парни, это неизбежно, – сказал он гвардейцам, подходя к ним.
– Назад! – крикнул солдат.
Призрак замахал огромным мечом. Клинок показался мне смутно знакомым – серая сталь и обсидиан, с серебром на рукояти. Меч, должно быть, был пяти футов длиной, но Итейн управлялся им так, словно тот весит не больше, чем кусок хлеба. Туман поднимался над клинком, обвивался вокруг гарды и латной рукавицы Итейна и смешивался с его парами.
Итейн был и ловким, и безжалостным. Первый солдат напал на него, подняв щит и быстро нанося удары копьем. Итейн нырнул под копье и ударил под щит, отрубая ноги солдату. Тот с воплем упал, окрасив белый мрамор своей кровью.
Следующий солдат высоко подпрыгнул, надеясь проткнуть Итейна, но призрак сделал шаг в сторону и махнул мечом, разрезав солдату шею.
Третьему солдату Итейн разрубил копье пополам, затем еще раз пополам, а потом огромный меч проткнул щит солдата, словно папирус.
Четвертый страж, оставшись один, выбрал другой подход: он бросил щит и копье и распростерся на мраморном полу.
Итейн неодобрительно зацокал языком.
– Какой позор.
Меч, словно молния из темной стали, опустился, пронзая солдата, и воткнулся в мрамор с пугающей и отчасти знакомой легкостью.
Высвободив клинок, призрак повернулся к нам, искоса посмотрел на Даниба и вернулся к Сизин.
– После тебя, бабушка, – сказала Сизин Хиране, указывая на дверь.
– Это вряд ли. Я прекрасно знаю таких, как ты, змея. Я сама произвела на свет рептилию, которая породила тебя. Сама открывай дверь. Прикажи Келтро это сделать.
– Не хочу никого разочаровывать, но мне понадобятся инструменты, – подал голос я.
Приверженцы культа достали откуда-то мешочек и передали мне. Меня отпустили; я взял мешочек и молча пошел вперед. Меня окружали три ряда копий и щитов. Передо мной стояла самая сложная задача в моей жизни – или после моей смерти, – и не было ни одного шанса отказаться. Внутри меня что-то заныло; такого я не чувствовал с тех пор, как сына того графа заколол мечом охранник. Это было чувство поражения, а я ведь даже еще не увидел хранилище.
Я взял мешочек и помедлил. Даже не заглядывая внутрь, я уже знал, что в нем. Вес был знаком, словно рукопожатие.
– Мои инструменты?
– Даниб любезно забрал их из башни Темсы, – негромко сказала Лирия, и стоявший рядом гигант нехотя рыкнул.
– А я-то думал, что они пропали.
– Давай, работай! – завопила вдова.
Я снова перевел взгляд на дверь: два солдата пинками распахнули ее. Две половины двери с громким стоном раскрылись; за ней оказалась маленькая приемная, в которой была одна скамья и сделанная из золота и меди замысловатая панель, равных которой я никогда не видел.
Я вставал на колени перед бесчисленным множеством дверей и сейфов. Мои пальцы разобрались с тысячей замочных скважин, задвижек, засовов, рычагов и циферблатов. В мире не было ни одной модели замка, которую я не изучил. В Дальних Краях не было способа, который помешал бы мне проникнуть внутрь здания или комнаты – если не считать кирпичной стены, в которой вообще нет дверей. Инструменты были моим мечом и щитом; моими врагами – время и чужая изобретательность. И все же, когда я посмотрел на убежище Фаразара, то, что осталось от моего сердца, ушло в пятки.
Это был величайший замок, который я когда-либо видел. Я еще лишь разглядывал его изгибы и узоры, а уже чувствовал себя словно новичок. На мраморных стенах комнаты висели металлические рожки; золотой свет вставленных в них факелов освещал изображенные на двери сцены – битвы и толпы подданных, которые пали ниц перед пирамидами. На поверхности двери распускались цветы пустыни, а в центре находился герб – корона с шипами и половина монеты. Там же по кругу располагались пять отверстий; они были украшены самоцветами и золотой филигранью. Между ними сиял алмаз янтарного цвета размером с кулак.
Мой разум уже взялся за дело. Мои острые глаза уже осмотрели тонкие швы и нашли крошечные отверстия – скорее всего, для того, чтобы передавать вещи через дверь. Дверные петли были скрыты глубоко под слоями камня и металла, и я предположил, что и тот и другой не менее ярда толщиной. Никаких винтов и болтов – все отлито и запаяно с помощью огня. Ни одной пластины, которую можно оторвать. Никаких ящичков с механизмами, которые можно взломать.
Я поворошил в голове воспоминания о сейфах, которые взломал за свою жизнь. Их было много, но лишь немногие тревожили меня так же, как этот.
– Ну? – спросил чей-то голос. Я совсем не сразу понял, что он принадлежит Сизин. Я снова почувствовал, как чужие взгляды покалывают меня. – Скорее, замочный мастер!
Хирана что-то одобрительно пробурчала, а Лирия и Яридин остались безмолвными и бесстрастными. Под шарканье ног и вздохи я зашел в комнату, примыкавшую к убежищу. Обойдя скамью, я увидел на полу целую гору свитков, все еще запечатанных.
Я подумал о самом императоре, который прячется за этой дверью. Я представил себе, как он прижимает ухо к металлу, слушает своих будущих убийц, которые шумят, требуя его крови. Он, несомненно, самодовольно считает, что взломать его убежище невозможно. Этот образ придал мне сил: я обожал доказывать другим людям, что они не правы – и особенно человеку, который заперся так крепко, что вытащить его наружу могу только я. Я. Лучший замочный мастер Дальних Краев.
А Эвалон Эверасс пусть идет в задницу.
Я щелчком откинул клапан мешочка, пытаясь отстраниться от всех взглядов, устремленных на меня, не видеть людей, которые ждут затаив дыхание. Дело не в них, и не в Араксе, и не в Дальних Краях. Есть только я и дверь. Так было, и так будет.
Золотой свет фонарей, который я видел краем глаза, померк. Звуки стали громче. Я слышал каждое сопение, каждый шелест.
Размеренными движениями я оттолкнул в сторону свитки и встал перед гербом. Я двигался медленно, проводя пальцами по золотой поверхности двери, по узорам, по стальным цветам. Золото было теплым, и после моих прикосновений на металле, на замысловатых отверстиях оставался легкий налет холодного тумана. Эти отверстия, как я и ожидал, были замочными скважинами. У меня возникло сильное подозрение, что ключи, которые подходят к этим скважинам, заперты внутри хранилища. Я потыкал в отверстия и выяснил, что внутренние механизмы хорошо заглублены и спрятаны. Я нашел еще один шов, окружавший их. Я постучал по металлу, пнул его ногой и послушал вибрации, а затем передо мной словно открылись вражеские планы на битву: я понял, как устроен замок убежища. Несколько следующих минут моей жизни стали мне предельно ясны.
…
Я с самого начала должен был предположить, что лучший сейф в Дальних Краях будет оснащен лучшим замком из тех, с которыми когда-либо сталкивались воры – и живые, и мертвые.
– В чем дело? – рявкнула Хирана.
– Тут замок смерти.
– И что?
– Замок смерти. Неужели ты не помнишь, что я про него рассказывал?
– Просто вскрой его, и все! – заорала вдова.
Убежище создал не один мастер, а несколько. Мне противостоял их коллективный гений, и они вложили в замок все известные им фокусы. Замки смерти были невиданной редкостью; я столкнулся с ним всего во второй раз. И тем не менее они сохранились с древнейших времен, когда жизнь была проще, а механизмы еще не вытеснили магию.
– Эта дверь убьет любого, кто попытается открыть ее без ключей, – чуть громче сказал я.
– Ты о чем, тень? – фыркнула Сизин.
– Замок смерти, принцесса, – бросил я через плечо. – Половина призрака, душа, расколотая пополам, и привязанная к двери. Она всегда голодна и вырвет душу из того, кто откроет дверь неправильно.
– Берись за работу, Келтро, – сказала Хирана, отмахиваясь от моих слов.
– Это меня убьет!
– У тебя нет выбора.
– Я не собираюсь умирать еще раз только из-за вашей алчности! – воскликнул я, обводя их взглядом.
– Тогда открой ее правильно, Келтро, – сказала Лирия, невероятно спокойная по сравнению с шипящими и проклинающими все на свете бабкой и внучкой. Она не угрожала, а просто давала совет. – Ты более талантлив, чем тебе кажется.
«Да пошло оно все», – сказал я сам себе. Этот девиз привел меня сюда, и я решил, что он и на этот раз меня не подведет.
Повернувшись к двери, я позволил спокойствию снова снизойти на меня, вытащил из мешочка инструменты – мое оружие – и посмотрел на них. Я стиснул их, почувствовал то, какие мягкие у них края. Точными движениями я соединил инструменты в длинную отмычку. Затем я сосредоточился, закрыл глаза и выставил отмычку перед собой, словно меч.
Начал я с самой верхней замочной скважины. Это была старая привычка: разогреть пальцы до того, как придется сутулиться и наклоняться. Мне, призраку, уже не нужно было ничего разогревать – у меня остались только нервы, которые надо успокаивать.
Отмычки скользнули в замочную скважину, и легкими, осторожными касаниями я проверил рычаги. Я изогнулся, вжимаясь в дверь, чтобы оценить длину отсутствующих у меня ключей. Я надавил. Металл щелкнул. Оскалившись, я надавил сильнее. Еще один щелчок, на этот раз – окончательный. Если бы я мог потеть, то пот уже заливал бы мне глаза.
Я взял другую отмычку и начал работать с другими рычагами в обратном порядке. Щелк-щелк-щелк, отозвались они – словно клинок, который наносит удары. Теперь я уже понял, что представляет из себя этот замок, и спустя полчаса напряженной работы он пал. Повернув отмычку, я почувствовал, как поворачивается хрупкий стеклянный цилиндр. Я бы взревел от радости, если бы меня не ждали еще четыре таких цилиндра.
Следующий замок уступил под моим натиском так же быстро, как и первый: он словно хотел, чтобы его взломали. Оказалось, что это обман, хитроумный трюк, чтобы подловить меня на третьем замке. Третий оказался упорным зверем, с бронированными рычажками и всем прочим. Я атаковал его – наносил миниатюрные выпады, парировал, обманом заставлял механизм замереть на месте, пока я разбираюсь с остальными частями. Пять, шесть, семь. Мне удалось обдурить рычажки и повернуть их во тьму внутри двери, после чего замок с приятным металлическим звуком повернулся.
Четвертый оказался настоящим гадом и, пока мне не удалось в нем разобраться, два раза едва не поймал меня на ошибке. Это был хитроумный механизм с завинчивающимися рычажками, которые уходили все глубже при каждой попытке. В конце концов я одолел его с помощью трех отмычек, которые я особым образом зажал в своих холодных руках. Остальные смотрели на меня, словно зрители – на поединок. Несмотря на все звяканье и проклятия, они понятия не имели, какую борьбу я веду. Это был бой разумов, в котором, похоже, разумом обладал только один из бойцов. С их точки зрения, я мог бы с тем же успехом бить по двери дубинкой. Однако судьба каждого из тех, кто сейчас следил за происходящим, зависела от меня.
Я позволил давлению усилиться и использовал его, подчинил его себе, как и всегда. Каждый взгляд. Каждое постукивание ногой. Каждый треск брони. Я впитал в себя все это и бросил на пятый, последний замок.
Оттолкнув от себя свитки ногой, я присел и снова поднял инструменты. На моем лице окончательно застыл оскал. Мои колени начали дрожать. Последний замок дерзко отражал мои удары, но и он не мог устоять против моих острых отмычек. Я вспомнил лица жителей Аракса, которые насмехались надо мной, плевали в меня и проклинали, и эти лица я помещал на каждый рычажок, который мне противостоял. Они падали один за другим; я повернул накидной ключ, и пятый замок капитулировал.
Я встал, опустил инструменты и прижался лицом к двери. Шепот у меня за спиной беспокоил меня. Сейчас мне был нужен не шум, а мертвая тишина. Оставался только один циферблат и его замок смерти.
Клянусь, я чувствовал голод металла – я словно прижался к клетке, в которой сидел дикий зверь. Золотое колесо под пальцами было напряженным, словно сжатая пружина. Я расправил плечи, поставил ноги пошире, а затем, взявшись за стальные цветы, принялся поворачивать колесо. Я понятия не имел, в какую сторону нужно вращать, и механизмы замков не дали ни малейшей подсказки о том, как они устроены. Если я выберу не ту сторону, замок смерти сможет меня сожрать. И тогда все мои усилия окажутся напрасными, и я отправлюсь в небытие или, что еще хуже, окажусь на бесконечных равнинах мертвых, где буду выть на самого себя за то, что повернул ручку вправо, а не влево.
– Какой рукой пишет Фаразар?! – крикнул я, нарушив напряженное молчание.
Я почувствовал, что под моими руками что-то тикает: какая-то отвратительная шестерня внутри двери повернулась. Она ускорялась. Это плохо. Замок смерти готовился нанести удар.
Хирана фыркнула.
– Какое отношение это…
– Какой рукой?
Бабка и внучка посмотрели друг на друга, и в их глазах впервые появилось что-то, кроме ненависти. Хирана удивленно изогнула бровь. Сизин сложила руки на груди и задумчиво прищурилась.
– КАКОЙ РУКОЙ, СУКА? – заревел я.
– Левой! – рявкнула Сизин. – Чернила на его указах иногда расплываются.
Я топнул ногой, принимая решение и моля мертвых богов и любых других существ, которые сейчас слышали меня, даровать мне удачу.
Клац!
Колесо вздрогнуло; его внутренние зубцы встали над шестернями. Я услышал, как шестерня, отмерявшая время, вернулась в исходное состояние. Я вдруг заметил, что стальные цветы с одной стороны не так хорошо закреплены; равновесие было чуть-чуть смещено. Возблагодарив небо за небрежность мастеров, работавших над замком, я повернул колесо вправо.
Клац!
Еще раз – на удачу, и на этот раз никаких подсказок, которые могли бы меня спасти. Я собрался с силами, отклонился назад, подальше от убежища, и завопил, вложив в крик всю свою надежду.
С громким стуком что-то упало и остановилось внутри двери.
У меня началась паника: из выгравированных на двери королей и древних пирамид появилось призрачное лицо. Темные сине-серые щупальца пара потекли из замочных скважин и начали сливаться воедино, пока не образовали ухмыляющийся череп. Когда мои ладони начали погружаться в металл, череп открыл рот, находившийся в нескольких дюймах от моего, и мимо меня полетел воздух, словно череп сделал вдох.
–
Голоса многих, которые слились в один. Некоторые из них я узнал.
Еще один голос – находившийся так близко, что мне показалось, будто заговорил череп – шепнул:
–
– Нет, твою мать, не настало! – взревел я и потянул руки на себя.
Я решил сыграть с замком в его собственную игру. Если он хочет забрать меня, ему придется со мной подраться. Я бросил свои руки внутрь двери, и холодный металл оцарапал меня, пролетая мимо. Я почувствовал душу, заточенную в двери. Я увидел ее – искалеченную, обозленную, много лет голодавшую. Я понимал, какую боль она испытывает, и на миг я разделил с ней место внутри двери. Я вселился в нее, а затем высвободился. Череп во тьме удивленно раскрыл рот.
Прежде всего я понял, что лежу на мраморном полу, на горе старых свитков, а моя голова опирается о скамью. Передо мной со стуком схлопывались стальные и медные цветы. Их странную смерть сопровождало жужжание и лязг металла. Раздался грохот, и дверь убежища, выпустив облачко пыли, раскрылась посередине. Шов – такой тонкий, что я его даже не заметил – раскрылся, давая представление о толщине двери. Почти два ярда, как я и предполагал. Две половины двери постепенно распахнулись.
Изможденный, я остался лежать у скамьи, а все остальные тем временем набились в приемную. Сторонники Культа Сеша остались в коридоре. Итейн у меня за спиной расталкивал копейшиков Хираны, пока будущая императрица и вдова сражались за право первой войти в убежище. Хотя они алчно взирали на то, как раскрываются плиты из золота и меди, я видел, какие взгляды они бросают на меня. Они смотрели на меня не с благодарностью, не как на победителя, а так, словно я обделался. Для них я инструмент, который сослужил свою службу. Но мне было плевать. Я просто похлопал по своим парам, радуясь, что остался цел. Только Темса смотрел на меня – этот взгляд я не раз ощущал на себе с тех пор, как меня вытащили из Никса. Мне никогда еще не доводилось смотреть в глаза отрубленной голове, и я понял, что мне это не нравится. На его лице застыла угрюмая гримаса. Если он и отводил от меня взгляд, то лишь для того, чтобы со злобой посмотреть на Просвещенных Сестер или на Даниба.
Хирана и Сизин расположились в противоположных частях комнаты, за стенами копий и брони. В дверном проеме появилась тонкая полоса света. Я почти слышал, как скрипят чьи-то зубы в ожидании исторического момента.
Через увеличивающийся проем я увидел желто-белый мрамор, фрески с сусальным золотом, шелка такие тонкие и прозрачные, что они были похожи на солнечные лучи. Наклонные стены сходились к золотому куполу, на котором сотня рубинов и изумрудов обозначала очертания созвездий. Где-то далеко вдали стояла незаправленная кровать с чисто белыми простынями.
– Отец, час расплаты настал! – взвизгнула Сизин, и эхо ее слов полетело по комнате.
Она взяла у одного из солдат меч и взмахнула им над головой.
Хирана, не желавшая уступать Сизин, которая в четыре раза ее моложе, тоже возвысила голос:
– Приготовься, Фаразар!
Я почувствовал, что воздуха в комнате стало меньше: люди сделали вдох и задержали дыхание. Двери убежища распахнулись и с грохотом остановились. Проем, окаймленный полосой тяжелого золота шириной в несколько ярдов, манил нас внутрь. Мраморный зал был огромен. Глядя на угол, под которым шли стены, я мог представить себе очертания верхушки Небесной Иглы. В глубоких нишах были грубо прорезаны узкие окна, через которые в зал втекал солнечный свет. Но самое интересно было то, что в убежище ничто не двигалось. Никаких призраков-слуг. Никаких напыщенных императоров. Никого.
Вдруг до нас донеслось еле слышное шарканье. Солдаты ткнули копьями в дверной проем. Хирана и Сизин встали почти плечом к плечу рядом с дверью; Итейн расположился между ними. Все приготовились к бою, но в этом не было необходимости. Я уже заметил на мраморе слабое сапфировое свечение.
– Отец!
– Выходи!
Пожилой лысый призрак вышел из-за дверей и немедленно упал на колени. На его коже было больше морщин, чем на бурдюке, но его морщины теперь превратились просто в темные линии в голубых парах. Простой серый льняной халат закрывал его тело от плеч до сандалий. На его халате было вышито золотое перо. Светился призрак слабо, словно вечернее солнце. Я не заметил на нем никаких ран, если не считать белого шрама, который бежал от уха вниз, под воротник.
Призрак уперся ладонями в мрамор, что-то неразборчиво бормоча – то ли молитвы, то ли извинения.
Хирана и Сизин наперегонки бросились вперед и встали по обеим сторонам от распростершегося на полу призрака. Вслед за ними бросились солдаты.
Вдова схватила призрака за рукав и поставила на ноги. Сизин угрожающе поднесла меч к его лицу. Он негромко заскулил. Сестры подхватили меня под локти, и мы вместе зашли в убежище. Сзади на меня накатывала мощная волна холода, исходящая от Даниба, и почему-то в тени этого огромного зверя я чувствовал себя спокойнее.
– Кто ты? – спросила Хирана у призрака.
– Где мой отец?!
Ответить призрак не мог – у него слишком дрожали губы. Он выглядел напуганным.
– Найдите императора! – взревела Сизин.
Солдаты принялись разносить комнату в клочья. Перья из вспоротых подушек закружились в воздухе, по полу полетели осколки кубков и графинов. Солдаты вскрывали сундуки, украшенные серебром, и шкафчики из красного дерева, и я незаметно для всех сокрушался о том, что столько добычи превращается в прах. Я снова обманул замки – и все было зря.
Именно тогда я заметил тарелки, покрытые засохшими разводами, и объедки, находившиеся на разных стадиях гниения. Они копились тут не меньше месяца. Я вдруг понял, почему зрители так глубоко дышат. Вонь, должно быть, стояла ужасная.
– Никого, ваше высочество! – донесся крик.
Итейн с лязгом положил меч на плечо.
– Будущая императрица, я…
– Не сейчас, тень! – прервала его Сизин. – Говори! Кто ты?
Но Итейн не дал себя заткнуть.
– Это Балшеп, личный слуга Фаразара. Когда я еще был маленьким, он уже служил нашей семье.
Хирана вцепилась в воротник Балшепа и подняла его над полом. Он вздрогнул и изогнулся от боли, когда она вонзила в него свои потрескавшиеся медные ногти. Я был готов поклясться, что на ее серых щеках появился румянец. Огонь в ее глазах не погас, а разгорелся, превратившись в бурю.
– Теперь я тебя вспомнила. Где мой сын? Рассказывай! – сказала она.
Итейн снова ударил мечом о наплечник, и звон заставил всю комнату умолкнуть.
– Хирана, он не может говорить. Твой сын давно об этом позаботился – с помощью медного ножа.
Сизин помахала мечом.
– А писать он может?
Балшеп закивал.
– Ну конечно, – ответил Итейн и, сняв с себя позолоченный шлем, швырнул его на пол. Я увидел глубокий белый раздвоенный шрам на его голове. – Кто, по-твоему, писал указы последние два года?
В дальнем углу убежища разбилась ваза, и после того, как эхо этого звука стихло, воцарилось смертельно опасное молчание.
Теперь уже задрожали накрашенные губы Сизин.
– Эта… эта тень писала слова императора? Разве император не мог сам их написать? – прошептала она, оглядываясь.
Итейну хватило смелости улыбнуться тем, кто смотрел на него с яростью.
– Если он за сотни миль отсюда, в Белише, то не мог, – ответил он, медленно отступая от Сизин и Хираны, пока не оказался на большом золотом символе, нарисованном на полу. – Ваша грандиозность, я боюсь, что все это время вы искали не там, где нужно.
Сизин и Хирана потрясенно молчали. Итейн решил пояснить:
– Лет пять назад, через год после того, как Фаразар построил свое драгоценное убежище, оно ему надоело. Под покровом ночи он бежал из Иглы и из города, после чего поселился в Белише. Судя по всему, он прекрасно проводил время в компании местных аристократов. А Балшеп все это время был здесь. Именно он выпускал приказы императора, следил за тем, чтобы еду приносили и уносили, чтобы не вызывать подозрений. Все вы думали, что Фразар постепенно сходит с ума, сидя в своем убежище. Но все эти годы он жил на юге и трахал шлюх до полного изнеможения. Очень умно, честное слово. По его меркам.
Я был готов зааплодировать. Хирана и Сизин возмущенно переглянулись. Жилы на их шеях, казалось, готовы лопнуть в любую секунду. И внучка, и бабка плотно сжали губы. Глаза обеих горели. Вся усилия были напрасны, кровь и пот были пролиты зря.
Меч с лязгом воткнулся в мягкий металл под ногами Итейна. За спиной у меня раздался хруст: Даниб переменил позу.
Голос Хираны был похож на звук, с которым точильный камень движется по стальному клинку.
– Я его выслежу.
– В этом нет необходимости, – ответил Итейн. – Императрица Нилит уже это сделала.
– Что? – зашипели в унисон бабка и внучка.
Я заметил, как нервно подергиваются их пальцы.
– Твоя мать, Сизин… твоя невестка, Хирана… уже отправилась ловить его. Более того, она должна вернуться со дня на день.
Мои пары сжались: в комнате становилось все жарче – возможно, из-за того, что кровь Хираны и Сизин закипала. Я просто кивнул, одобряя смелость этой Нилит, хотя я и понятия не имел, кто она.
– Что?! – воскликнула Сизин. – Объясни свои слова, полужизнь!
Лицо Итейна окаменело.
– Ты все слышала, принцесса. И я больше тебе не подчиняюсь. Я никогда тебе не принадлежал.
– Когда? – спросила Сизин. В ее голосе было столько яда, что ее слова едва были похожи на вопрос. – Когда ты это узнал?
– Еще до того, как Нилит ушла.
Сизин задала следующий вопрос, хотя ответ был очевиден для всех. Возможно, она хотела услышать его, чтобы поверить. Услышанное потрясло даже меня, а ведь я, в отличие от Сизин, только что не лишился главной цели в жизни.
– И почему ты сказал мне об этом только сейчас?
– Потому что моя задача состояла в том, чтобы как можно дольше держать капризное отродье подальше от убежища. – Итейн посмотрел по сторонам и пожал плечами. – Похоже, что я довел ее почти до конца.
– Охрана… – выдохнула Сизин. Меч в ее руках задрожал.
Копья, направленные на Балшепа, мгновенно повернулись к Итейну. Шаг за шагом, лязгая доспехами, гвардейцы начали наступать. Выхватив мечи, Даниб протиснулся мимо меня, словно происходящее оскорбило его. Лирия и Яридин попятились к двери. Я впервые увидел на их лицах неподдельную тревогу.
Итейн отсалютовал Сизин и Хиране мечом.
– Ни одна из вас не взойдет на престол. Скоро вы увидите другой Аракс, править которым будет императрица Нилит!
На миг Сизин потеряла дар речи, но все-таки сумела обуздать свои чувства.
– Убейте его! – завизжала она.
Призрак замахнулся мечом и, сделав шаг вперед, одним движением отрубил наконечники первого ряда копий. Тогда я понял, что Итейн вооружен душой-клинком или чем-то очень на него похожим. Поднялся крик: меч Итейна выбивал из рук щиты и находил бреши в доспехах. Через несколько секунд убежище превратилось в свою полную противоположность.
Пока телохранители Сизин двигались на Итейна, она и сторонники Культа Сеша напали на солдат Хираны. Старая кошелка завопила от ярости и, зарубив нескольких солдат чужим мечом, отступила к окну в дальней части комнаты. Я, разумеется, сделал то же самое – выбрал ближайший угол, чтобы уйти подальше от воинов и кровопролития. Новые отряды солдат ворвались в зал и бросились на помощь принцессе. Посреди моря шлемов и плюмажей, описывая огромные дуги, плясал длинный клинок. Там, где он останавливался, текла кровь и летели искры, там раздавались вопли раненых и умирающих. Сизин и Хирана вопили без умолку; каждая требовала убить свою соперницу.
Я посмотрел по сторонам и понял, что никто не собирается на меня нападать. Про меня забыли. Я мог бы проскользнуть мимо боевых порядков, вселиться в кого-нибудь и убраться подальше… если бы моя монета висела у меня на шее. Но она снова оказалась у Хорикс. То есть у Хираны. От старых привычек отказаться сложнее всего, и я все еще называл ее старым именем.
Затем до меня донесся могучий рев; Даниб и Итейн наконец-то вступили в бой друг с другом. Солдаты принцессы и Культа Сеша посторонились, давая им место. Мне было плохо видно, но я заметил, что Даниб движется быстрее, чем когда-либо; кружась, он отбивал удары, и голубые пары тянулись за ним следом, словно тень. Осколки металла разлетались в разные стороны каждый раз, когда его парные мечи встречались с острым клинком Итейна. Даниб обрушил на Итейна град тяжелых ударов, однако тот ловко отбивал их. Оружие призраков превратилось в серебристые, искрящие колеса. Соперники не произнесли ни слова. Я завороженно следил за тем, как они скользят по мраморному полу. Когда от одного из мечей Даниба остался лишь обрубок, Даниб начал бить Итейна кулаками по ребрам и по лицу. Удары заставили Итейна пошатнуться, и этого оказалось достаточно, чтобы меч Даниба пробил в нескольких местах золотую броню Итейна. Но в ответ на каждый пропущенный удар Итейн отрубал кусок от стальных доспехов Даниба, обнажая все больше частей голубого тела.
Старый призрак был опытным бойцом, и даже саму скорость Даниба он использовал против него, заставляя Даниба терять равновесие и тянуться при каждом выпаде и замахе. Итейн наносил удары по рукам и ногам Даниба, чтобы замедлить его.
Но Даниб не замедлялся – напротив, он приспособился к финтам и уклонам Итейна, и удвоил число ударов, начал менять направления и делать ложные выпады – и, наконец, застиг Итейна врасплох. Мощным ударом ноги Даниб отправил своего противника в полет; Итейн врезался в обеденный столик из разноцветного мрамора и с оглушительным треском сломал его. Во все стороны полетели обломки.
Даниб неумолимо двинулся вперед, не давая призраку шанса подняться. Какое-то время Итейн храбро сражался сидя, но затем его меч впился в ребра Даниба и, к несчастью для Итейна, застрял там. Огромный призрак поймал клинок под мышку и повернулся, прижимая Итейна к столу. Затем Даниб замахнулся и нанес жуткий удар в грудь Итейну, смяв ему нагрудник. Даниб снова занес свой меч, а Итейн принялся колотить по своему мечу ногами, вбивая его все дальше в бок Даниба. Оба призрака взревели от боли и усилий.
Меч Даниба снова опустился; вспыхнул свет, и лезвие отрубило кусок руки Итейна. Крик Итейна долетел до самого потолка, когда старый призрак уставился на культю. Итейн все сильнее бил по своему мечу, но Даниб уже схватил Пересеф, который на миг остался без владельца, и вырвал клинок из своего бока. Он победно поднял могучий меч над головой, но не успел нанести добивающий удар – Итейн ударил его в лицо, один раз, второй, третий, смяв шлем Даниба.
– За Нилит! За свободу! – заревел Итейн.
Даниб пошатнулся, но лишь на миг, и Итейн успел лишь безумно ухмыльнуться, глядя на бушевавший вокруг него бой. Он был похож на человека, который смотрит на результаты своего многолетнего упорного труда и с улыбкой говорит, что довел дело до конца.
Пересеф опустился, словно топор на ствол дерева, и рассек Итейна от головы до пояса. Там, где меч вонзился в мрамор, полетели искры. Голубые пары закружились, затрещали, растворились в белом свете, и призрак Итейна умер во второй раз.
Мое внимание привлек вой, раздавшийся слева от меня. Хирана требовала крови; повинуясь ее приказам, солдаты двинулись вперед, и между их хозяйкой и линией столкновения образовалось небольшое пустое пространство. Старая кошелка стояла у окна и размахивала мечом, словно знаменем. Она раскраснелась, а ее глаза едва не вылезали из орбит.
Я оскалился, ненавидя всю злобу, которую видел в ее глазах, на ее морщинистом лице. Раньше мне казалось, что Хирана другая – смелая и даже справедливая, но теперь я видел, что злоба поглотила ее. Она ничем не отличалась от любого другого неправедного душекрада, который готов перерезать глотку каждому, кто встал у него на пути.
Протиснувшись сквозь толпу солдат, я начал осторожно пробираться вдоль стены, прячась за шелковыми портьерами. Я не сводил взгляда с мерзкой вдовы. Рев боя превратился в глухой гул. Я видел не Хирану, а Хорикс, которая уложила меня в саркофаг, вдову, которая привязала меня к столбу и оставила поджариваться на солнце. Я видел человека, обещания которого ничего не значили. Вдова считала меня лишь средством для достижения цели.
Хирана заметила меня слишком поздно. Ее меч пролетел у меня над головой, когда я ударил плечом в ее многослойные черные оборки. Под ними оказалось костлявое тело, и я сдвинул его вперед. О вселении я не думал, однако моя сила воли протолкнула меня под кожу вдовы. За миг до того, как ее спина коснулась стекла, я увидел Хирану насквозь – ее черное, увядшее сердце, которое висело во тьме, словно гнилой каштан. Я увидел, как годы протянулись позади нее, и каждый из них она прожила, ненавидя и мечтая о мести. Все мы созданы из прожитых лет, но важны не только они, но и то, на что мы их потратили. Жизнь, проведенная в ненависти, калечит душу, погружает ее во тьму и заставляет разлагаться изнутри. Так и произошло с Хираной. Ее бы уже ничто не спасло.
Когда я освободился от ее искалеченной души, то обнаружил, что крепко сжимаю ее руки, а половина монеты зажата между нашими кулаками. Мы тянули за нее, и каждый старался стряхнуть с себя противника.
– Отдай монету, Хирана! Отдай мне то, что задолжала!
– Теперь ты мой навеки, Келтро! Это тебе урок за непокорность!
Я оскалился и вместо того, чтобы тянуть, снова надавил. Хирана заверещала, когда мои голубые руки слились с ее руками, и ее крик завибрировал в моей глотке. Я почувствовал удивление и шок, но сильнее всего была ярость. Я давил и давил, собирая все оставшиеся у меня силы, чтобы победить вдову.
– Отдай! Мне! Монету! – крикнул я – наполовину ее голосом, наполовину – своим.
Я толкнул изо всех сил, одновременно выхватывая у нее монету.
Мой трюк сработал – но сработал слишком хорошо. Половина монеты на цепочке выпала из ее скрюченных пальцев, но магия вселения все еще удерживала меня. Огненная душа Хираны врезалась в меня, и пока мы боролись, моя монета упала на мраморный пол.
Звук разбивающегося стекла вытащил меня обратно на солнечный свет, и осколки посыпались мне на голову. Вселение не отпускало меня. Я все еще смотрел на мир глазами Хираны; каким-то образом я развернулся и увидел, что мои серые руки отчаянно цепляются за выступ на гладком мраморе. За моими пальцами потянулись кровавые следы, и я заскользил вниз. Мой рот наполнился визгом. Меня оглушил крик, ужас наполнил мое сердце, и я понял, что под моими ногами ничего нет.
Хотя я уже был мертв, в каждой душе, которая обитает на поверхности земли, глубоко сидит боязнь высоты. В панике я начал отстраняться от Хираны, пытаясь вернуться в убежище до того, как она вывалится в пустоту. Я собрал все силы и извлек свою голубую руку из тела Хираны. Рука чуть не дотягивалась до монеты. Я снова напрягся, чувствуя, как содрогаются мои пары и как стучит боль в моей голове. Мой палец зацепил самый край медного полумесяца. Несмотря на шум боя, я все равно услышал нежный звон, который издала монета, когда я потянул ее по белому полированному камню. Я напрягся, бросая себя дальше, но мне показалось, будто кто-то схватил меня за ноги. Магия завладела мной и зашвырнула меня в тело вдовы. Наши души боролись за господство. Даже сейчас, когда внизу Хирану ждала смерть, она сражалась со мной. Ее злоба колола меня, словно множество иголок.
«Если победа не достанется мне, она не достанется никому», – услышал я слова, которые эхом отдавались в голове Хираны.
– Да будет так, – сказал я и дал ей то, что она хотела.
Я направил всю свою силу воли в ее пальцы и оторвал их, один за другим, от края камня, словно Хирана играла на арфе. Когда она перестала держаться за выступ, я вложил всего себя в один акт воли – в безумный бросок за монетой. Хирана сделала то же самое одновременно со мной. Ее ярость была такой же сильной, как и моя воля.
Падение устроено таким образом, что притяжение земли не сразу захватывает человека. Оно дает тебе на миг зависнуть, просто чтобы ты мог посмотреть на могилу, в которой скоро окажешься, и насладиться этим ощущением. Хирана пренебрегла этим мгновением – и я тоже. В этот миг она хваталась за стекло и руки солдат. Но все, за что она ухватилась – это пустой воздух. Я же внимательно следил за тем, как моя монета исчезает из виду.
– Тал Хорикс! – закричал полковник Омшин, широко раскрыв глаза от отчаяния.
Когда земля потянула нас, я закричал и вырвался из груди вдовы, а может, она выбросила меня. Я знал лишь одно: то, что я стремительно падаю. Вес мой был невелик, но я все равно падал рядом с Хорикс. Мои пары растрепались и яростно извивались на ветру. Передо мной выросли каменные просторы Аракса; город с грохотом несся вперед, чтобы нас могла встретить неподвижная брусчатка. Мне хотелось кричать – хотя в глубине души я понимал, что со мной все будет хо…
Медные ногти оцарапали мне спину, чертя линии боли на моих плечах.
Она напала на меня! Даже в последние мгновения, падая навстречу своей смерти, Хирана тянулась к моему горлу и царапала все, до чего могла дотянуться.
Я сделал несколько оборотов в воздухе, стараясь по возможности пнуть ее. Каким-то образом старой кошелке удалось схватить меня за ногу и воткнуть ногти в мою голень. Я вскрикнул, но налетевший ветер лишил меня голоса. Я начал бороться с ней, и мы закружились, словно бочка, оказавшаяся в потоке. В конце концов мне удалось оказаться сверху и, пока мимо нас пролетала верхушка менее высокой башни, я нашел время, чтобы проклясть высоту Небесной Иглы.
Еще один пик из белого мрамора пролетел мимо. Хирана увидела еще одно размытое пятно окон и балконов и поняла, что песок в ее часах истекает. Она снова забилась, царапая мою грудь и лицо. Она проклинала меня во все горло, твердо вознамерившись оставить последнее слово за собой. За ревом воздуха ее голос был едва слышен.
– Будь ты проклят, Келтро Базальт! Я отомщу тебе даже после смерти! – крикнула Хирана.
– Если от тебя останется то, что можно поработить! – взревел я. – Зря ты нарушила наш уговор!
Когда мы пролетали мимо высокой дороги, глаза Хираны расширились, и из ее глотки вырвался вопль. Ее защита начала рушиться, и ее чувства – гнев, разочарование и страх – хлынули сквозь меня. Она, в конце концов, тоже была живым человеком.
Мы слишком долго обманывали землю, и в конце концов брусчатка встретила нас с ужасающей скоростью. Мощный удар потряс тело Хираны, а долю секунды спустя я последовал за ней. Я сложился в тело вдовы – то ли вселяясь, то ли надавливая на нее. Мостовая раскололась, кровь брызнула, и я почувствовал, как ребра Хираны вырываются из моей груди.
За несколько секунд все закончилось. Падение прервалось так внезапно, что моя голова закружилась, словно волчок. Дрожа и подергиваясь, я выбрался из разбитого тела Хираны, сделал несколько неуверенных шагов и рухнул. Я услышал вопли, крики, увидел обломки каменных плит у основания огромной башни и бегущих людей.
Мне тоже захотелось бежать. Я перекатился на спину и почувствовал, как теплая кровь смешивается с моими обнаженными парами. Я не мог унять дрожь.
– Шевелись, – сказал я вслух.
Сначала колени, затем ладони, и вот я встал. Да я шатался, словно новорожденный олененок, но все-таки встал. Изогнув шею, я взглянул на Небесную Иглу и едва не упал. Встав поустойчивее, я увидел, что из башни вылетают дым и пыль. Не только Хирана и я покинули Небесную Иглу быстрым способом: вдоль башни летели черные фигуры. Я поднял руку, словно мог стащить свою монету вниз, но вместо этого сжал кулак.
Я посмотрел вниз, на изломанную Хирану. Ее череп треснул, а его содержимое вылилось наружу; он был похож на гранат, который швырнули о камень. Одна ее нога была выгнута под совершенно неправильным углом. Кровь вытекала из ее пор, наполняя вмятину, которую Хирана проделала в мостовой. Красные глаза вдовы все еще смотрели вверх, на Небесную Иглу, словно Хирана мечтала о ней.
– Зря ты нарушила наш уговор, – прошептал я, почему-то чувствуя себя мерзко, словно ее предсмертные мгновения каким-то образом протекли в мое тело.
Один шаг, затем другой, и через несколько секунд я побежал, оставив Хирану лежать на мостовой. Я не знал, куда я бегу, но все равно бежал.
«Выслеживай! Гони! Ломай! Порабощай!»
ДЫМ БЫЛ ВИДЕН во всем Араксе. Черная линия, которую растягивал ветер, двигалась на восток от самой верхушки Небесной Иглы.
Странную летучую машину Нилит и Хелес, кутавшиеся в одолженную одежду, не видели. Они даже едва расслышали звук ее падения – оно произошло очень далеко, и грохот заглушили окружавшие их высокие здания. Но всего через пару минут на улицах о машине знали все. Люди отпирали двери, открывали ставни, высовывались из окон и выгибали шеи, глядя наверх. Люди говорили про машину, про государственный переворот, про магию.
Нилит и Хелес шли сквозь поток этих разговоров до тех пор, пока из могучей башни не донесся мощный звук взрыва. Из верхней части Иглы повалил дым. Теперь люди перешептывались уже по-другому.
Вскоре Нилит и Хелес снова остались почти в одиночестве, и, несмотря на царившую в городе атмосферу страха, они были этому рады. Чем ближе они подходили к центру города, тем более оживленными становились улицы, тем чаще встречались дознаватели и прокторы. Но после нападения на Иглу солдаты покинули свои посты и отправились в центр. Солдат Культа Сеша, которых Хелес и Нилит видели ранее, здесь не было. Еще один подарок судьбы.
Они были в районе Йереш; в этом уголке Аракса люди, которые почти могли назвать себя богачами, строили свои скромные башни. Район находился в конце проспекта Оширим – там, где узкие пыльные улочки еще не слились, превращаясь в широкую мощеную дорогу.
В полдень невысокие башни давали совсем мало тени. Нилит запекалась под горами ткани, но даже полуденному зною не удавалось выжечь из них затхлый запах. Она во все глаза смотрела на богато украшенные здания с длинными балконами; здесь каждый житель стремился превзойти соседа. С одной стороны, Нилит скучала по теснившимся друг к другу высоким зданиям центральных районов. С другой – она радовалась уже тому, что выбралась из пустыни.
На каждом повороте, на каждом тихом перекрестке сердце Нилит начинало биться чуть быстрее. Названия улиц уже казались ей знакомыми. Утром она даже узнала базар, на котором не была уже много лет, и сердце едва не выпрыгнуло у нее из груди – в основном от волнения. Однако радость Нилит омрачилась тревогой, когда из ее башни повалил дым.
Нилит поняла, что ее обман раскрыт, почувствовала, что песок в ее часах бежит все быстрее. Это путешествие никогда еще не было так похоже на гонку. Она подняла руку к воротнику, задела шею холодными парами и, передумав, просто сжала онемевший кулак.
– Спокойнее, Нилит. Вы себя утомите, – сказала Хелес. Рядом уже никого не было, но она все еще говорила шепотом.
Поняв, что она мчит вперед, Нилит замедлила шаг и подошла к Аноишу, чтобы погладить его по морде. Он выглядел уставшим. Из его горла вырвалось басовитое ворчание. Она похлопала его по крупу.
– Молодец, хороший конь. Уже немного осталось, – сказала Нилит – скорее для того, чтобы подбодрить себя.
– Мы пройдем недалеко от Палаты Кодекса. Можно попросить у Ребена надежных дознавателей…
Нилит покачала головой.
– Нет, Хелес. В этом городе никому нельзя доверять, особенно если учесть, что прямо здесь находится непорабощенное тело императора. – Нилит хлопнула по горе тряпок, и из-под нее донеслось приглушенное проклятие. – Думаешь, то, что люди Культа Сеша стоят рядом с солдатами и дознавателями – знак того, что камерарию можно доверять? С тех пор как я покинула город, в нем что-то изменилось. Риск слишком велик. Нет, мы сделаем все в одиночку и тихо – пока не поздно. Тебе все ясно?
– Предельно ясно, ваше величество.
Хелес кивнула и двинулась вперед, словно разведчик. Ее синяки и порезы в основном зажили, но запястье по-прежнему было сломано, и она прихрамывала на правую ногу. А вот раны Нилит…
Воспользовавшись тем, что на нее никто не смотрит, императрица размотала часть обмоток. Ее здоровые пальцы почти сразу ощутили холод. Поморщившись, она провела ладонью вдоль ключицы до того места, где твердое тело превращалось в пар. Нилит сжала кулак проклятой руки и все равно не ощутила ничего – у нее осталось только воспоминание о мышцах, которые были там. Она стиснула зубы так, что у нее на глаза навернулись слезы.
– Тебе лучше? – спросил сокол, сидевший на спине коня.
Безел вел себя так тихо, что она и забыла про него.
– Нет, конечно, – ответила Нилит и смахнула слезу.
– Ну, значит, нас таких двое, – буркнул он.
Нилит посмотрела на него и не увидела в его темных глазах ни раздражения, ни печали – одно лишь спокойствие.
– Перерыв! – крикнула она Хелес, и они нашли тенистую нишу между двумя приземистыми зданиями – судя по всему, складами.
Освободив Аноиша от поклажи, Нилит бросила Фаразара и его тело на брусчатку.
– Будь ты проклята, женщина, – рявкнул Фаразар. – Прояви хоть немного уважения, если хочешь, чтобы я стал частью твоего безумного плана и вошел в историю как простачок, как твое имущество.
– Вижу, у тебя было время подумать, – фыркнула Нилит. – И уже поздно беспокоиться о том, что историки напишут в свитках. Об этом нужно было думать много лет назад.
– Твоя надменность погубит династию Талин-Ренала! – воскликнул Фаразар, грозя ей пальцем. – Само общество будет расколото. Торы и тал возьмутся за оружие!
– Вот и отлично, – бросила Хелес и подкрепила свои слова, плюнув на землю. Она раздвинула обмотки на голове и, зажмурившись, подставила лицо горячим солнечным лучам. – Им уже давно пора измениться.
– Я согласна с моей подругой. Как тебе город, Фаразар? – Нилит указала на окружающие ее башни. Хотя в душе она радовалась возвращению в город, он лишь напомнил ей о том, почему она вообще отправилась за тысячу миль на поиски этого жалкого императора. – Смотри, это крепости, а не дома. Это не улицы, а канавы. Местные обитатели – не горожане, а пленники общества, которое считает их расходным материалом. Так жить нельзя.
– Империя рухнет! – злобно зарычал он.
Почему-то даже после всего этого долгого пути он так и не понял, что агрессия не приносит ему ничего, кроме боли. Он не прислушался ни к единому слову, не увидел ни одного из угнетенных, которые окружали его. Он цеплялся за свою благородную гордость, и Нилит поняла, что жалеет его за это.
– Она уже рушится, дурак. Но я ее спасу.
Нилит толкнула его обратно в кучу тряпок, и он понял, что нужно молчать.
Она помогла Безелу спуститься с коня и положила его на запасной кусок ткани. Его глаза были наполовину закрыты, но он быстро выздоравливал. Кровь на его повязках уже высохла.
– Я на твоем месте давным-давно отрезал бы язык этому тупому говнюку, – сказал он.
Нилит улыбнулась.
– За своим языком следи, птица.
– Я же долбаный сокол. Буду говорить все, что захочу, – отрезал Безел и вздохнул. – Но насчет тебя я ошибся, – добавил он. – Я думал, что ты тоже убийца, как и все остальные, что ты охотишься за монетами и славой. Но нет. Ты – что-то новое. Ты доказала, что старая птица ошиблась.
– Надеюсь, что ты – первый из многих, кто это поймет.
– Удачи. Скорее всего, она тебе понадобится, – прошептал Безел и закрыл глаза, засыпая.
Нилит что-то задумчиво промычала в ответ, вспоминая свой сон о бельдам, а затем провела пальцами по бечевке и цепочке, висевшим на шее.
– Она всем нам понадобится, – сказала она, прижимая к груди медную монету и мешочек с порошком Старого Фена.
Она похлопала Безела по крылу и встала, заметив, что Фаразар внимательно следит за соколом из-под горы тряпья. Нилит нахмурилась.
Аноиш выпил немного воды из стоявшей рядом общественной колоды. Хоть что-то хорошее нашлось в этом городе. Нилит была вынуждена признать, что Аракс красив и обладает кое-какими удобствами, но в этом он не отличался от всех остальных городов, а в большинстве из них убийства не были всеобщим развлечением. Она прислушалась к хлюпанью, с которым конь пил воду, и посмотрела в промежуток между двумя узкими шпилями – туда, где виднелась Небесная Игла.
Из верхушки башни по-прежнему вылетал дым, хотя сейчас он стал более светлым. Огня не было – по крайней мере, Нилит его не видела. Откуда могла взяться эта мифическая летучая машина? Какая волшебница или волшебник приложил руку к ее созданию? Принц Филар? Нет, конечно. Это было бы так не вовремя – для него, по крайней мере. Он обнаружит, что в драгоценном убежище пусто, словно в карманах невезучего игрока.
– Хелес, как думаешь, далеко еще до Великого колодца Никса? Такое чувство, словно я в городе уже целую вечность.
– Если напрямую, то миль сорок-пятьдесят. Но если идти по улицам и обходить стороной определенные места… шестьдесят.
Нилит вздохнула.
– Если учесть, сколько миль уже позади, это так мало – и все-таки очень много.
– Это последний кусок пути. Он всегда самый тяжелый – по крайней мере, так говорят. Лично я лет десять не покидала центр города.
Нилит бросила взгляд на Хелес. Та, прищурившись, смотрела на Небесную Иглу, словно винила ее за все эти годы.
– Что заставило тебя пойти служить в Палату Кодекса? – спросила Нилит.
Хелес фыркнула.
– Более важный вопрос – почему я продолжила служить в Палате Кодекса? – ответила она, прикоснувшись костяшками пальцев к татуировкам на подбородке и на щеке. – Двенадцать лет я отдала камерарию Ребену и вашему так называемому императору. Но до того, как эта работа стала моей, она принадлежала моему отцу. Я была непослушным ребенком, совершенно не такой, какой должна быть настоящая дочь дознавателя. Я отказывалась идти по его стопам, хотя ему отчаянно этого хотелось. Когда он возвращался домой, от него воняло дерьмом или он был весь в крови. А однажды он пришел избитый до полусмерти, и в ту ночь я – мне тогда было десять лет – решила, что такая жизнь мне не нужна. Я пыталась не давать ему работать, прятала его башмаки, дралась с ним. Пилила его не хуже, чем моя мать, но не могла сломить его решимость. Он бил меня так, что я ходила вся в синяках, но ему всегда казалось, что однажды я изменюсь и со мной все будет хорошо. Он оказался прав, но прежде я разозлилась на него так, что устроила пожар в подвале нашего вонючего домишки. Детская глупость; сплошные чувства и никакого здравого смысла. Я хотела показать ему, что он ошибается. Огонь дошел до ведра, в котором лежали пропитанные смолой тряпки, и все произошло так быстро, что я не успела ничего сделать. – Взгляд Хелес затуманился; она задумалась. – Два дома сгорели. В ту ночь погибли пятнадцать душ – две семьи, и в том числе моя.
– Я… – начала было Нилит, но Хелес покачала головой.
– Не надо. У меня было полно времени на то, чтобы изводить себя этими воспоминаниями. Тогда я была напуганной и глупой маленькой девочкой. Прошлое – для того, чтобы оставить в нем свои ошибки. Именно так я и сделала. Держалась подальше от душекрадов и приютов и выживала на улицах до тех пор, пока не выросла настолько, что уже могла держать в руках копье и охранять дверь. Эта дверь находилась в Нижних доках, и однажды я погналась по пристани за каким-то тупым вором и наткнулась на своего отца – в буквальном смысле слова. У меня чуть сердце не остановилось, когда я увидела его светящееся гордое лицо, местами потемневшее от ожогов. Я бы и не узнала его, но он окликнул меня по имени. Оказалось, что его поработил какой-то душекрад с ближайшего склада.
– И что ты сделала?
– Прежде всего, я забыла про вора. Потом разыскала управляющего тем складом и разбила ему нос. Оттащила его к его начальнику, вспорола животы обоим, а трупы бросила в канаву. Ждать писцов с их бесконечными горами бумаг я не стала, хотя следовало бы, но, по крайней мере, свершила над ними правосудие – так, как они заслуживали. А отца я освободила, избавила от страданий так нежно, как могла. Может, это и не по кодексу, но раз весь город его нарушает, то почему мне нельзя? А потом я устроилась на работу в ближайшее отделение Палаты Кодекса и уже ни о чем не жалела.
Нилит разделяла ожесточение Хелес. Подобные истории, хотя и с другими подробностями, она слышала уже много раз – и каждую из них сохранила в памяти. Для нее они были словно кирпичи в стене. Когда-то они помогли ей выбрать цель, а теперь они же придавали ей сил.
Хелес продолжала:
– Вот что заставило меня работать в Палате Кодекса, ваше величество. Я поклялась отслужить пятнадцать лет – по году за каждого ни в чем не повинного человека, которого я убила. Можете назвать это чувством вины. Возможно, поначалу так оно и было. Но теперь это мой долг, и я поняла, почему отец каждый день выходил из дома в своей черной форме. Он делал это за всех остальных отцов и матерей, братьев, сестер, дальних родственников и даже за сраных соседей, у которых нет выбора ни при жизни, ни после смерти. – Хелес вздрогнула, не в силах совладать с гневом. – Знаете, говорят, что в Араксе больше мертвых, чем живых.
– Это правда, – сказала Нилит. – Я видела городскую хартию.
Хелес покачала головой, но императрица твердо стояла на своем.
– Ее я увидела незадолго до того, как мне в голову пришла эта великая идея. Именно она заставила меня перейти черту. Королевство скорее мертво, чем живо, и если мы не остановим наступление смерти, то же самое рано или поздно повторится на Разбросанных островах, затем в Крассе, Сколе и тех землях, которые находятся за ними.
– И вот почему сейчас я нарушаю кодекс и помогаю вам, – сказала Хелес, словно сама собиралась с силами и доказывала себе, что приняла правильное решение. – Могу я задать вам вопрос?
Нилит кивнула и наклонилась к ней.
– Как вы собираетесь это сделать? – заговорщическим тоном прошептала Хелес.
Нилит покачала головой.
– Ты о чем?
– Вы просто бросите его в Великий колодец? Сразу поработите?
– Я… – Об этом Нилит размышляла очень долго. – Я объявлюсь никситам. Прикажу им защищать тело, пока я собираю Облачный Двор и Сизин. Жители города по традиции придут на коронацию, а после порабощения Фаразара я выступлю с речью.
– А если время закончится?
– Тогда Фаразар отправится в небытие, а императрицей станет Сизин. Ее отец позаботился о том, чтобы она была выше остального двора, и даже дал ей часть армии. Сейчас я лишь называюсь императрицей, а власти у меня нет. Но время у меня есть.
– А потом?
Нилит уже собиралась ответить, как вдруг у нее за спиной кто-то ахнул – предыдущие звуки, вероятно, заглушил пьющий воду Аноиш. Нилит резко развернулась, положив руки на рукоять меча.
Безел задергался – он еще спал, но уже быстро просыпался. Вскоре его глаза широко открылись.
– Она… – Сокол задрожал и сощурился от боли. – Она звонит в сраный колокольчик! – прошипел он.
Нилит подбежала к Безелу и попыталась держать его за крылья, но от этого ему становилось еще больнее.
– Сколько раз?
– Семь? Я… А-а! – Сокол вскрикнул, широко распахнув клюв. – Рад был с тобой познакомиться, Нилит. Если еще раз увидимся, не забывай – ты в большом дол…
Безел снова содрогнулся, и в этот миг в него вцепилась магия. Вдруг Фаразар прыгнул на сокола и коснулся его перьев в ту же секунду, когда птицу потащило в потрескивающий разлом в воздухе.
– Фаразар!
Ладонь призрака ушла в разлом и каким-то образом не дала ему закрыться. Рука начала растягиваться в мигающем свете, а за ней потянулись голова и плечо Фаразара.
Зазвенев, черный меч взлетел высоко, рассекая воздух и пыль. Нилит изо всех сил нанесла рубящий удар.
СИЗИН ВОРВАЛАСЬ В КОМНАТУ с такой скоростью, что охранники полетели во все стороны. Она не извинялась с самого детства и эту традицию не собиралась прерывать – особенно сейчас, когда она устала и была покрыта кровью.
Она устремилась вперед, углубляясь все дальше в свои покои, пока не добралась до спальни.
Крышка сундука взлетела; ее металлические края отбили кусок у деревянной спинки кровати. Сизин схватила колокольчик и сжала его в побелевшем кулаке.
– Мать! – крикнула она, выбивая из колокольчика удар за ударом.
Воздух перед ней с треском раскололся. Внезапный ветер ударил в ее порванные, окровавленные белые шелка. В нее полетели перья, и пока перед ней начала формироваться облик мечущегося сокола, она услышала, что его сопровождает протяжный вой. Сизин показалось, будто она слышит голос отца. Безел упал на покрывало; магия почему-то все еще окутывала его. Над птицей, где воздух все еще был рассечен, появилась призрачная рука; голубые пальцы потянулись к Сизин. За ними показалось знакомое лицо, но в следующее мгновение заклинание рассеялось, и воздух, задрожав, снова сомкнулся.
Сизин захлопнула сундук и посмотрела соколу в глаза. Он выглядел раненым; его бок был в крови. Безел неловко поднялся, не сводя с нее взгляда.
– В чем дело, птица? Где моя мать? Если ты мне соврал, я…
– Ты в заварушку попала, что ли? – прохрипел Безел, увидев на ней пятна крови. На ее лице и украшенных золотом предплечьях по-прежнему были алые пятна. Черный локон полез Сизин в глаза, и она смахнула его в сторону. – Я и дым видел, – добавил он.
– Ты… – Она умолкла, борясь с дрожащими губами. – Ты в городе? Они в городе?
Безел пытался прыгать в ее сторону, медленно и неуверенно продвигаясь вперед. Одно его крыло повисло под странным углом.
– Да, они в городе, – сказал он, презрительно выгнув клюв.
– Еще один долбаный предатель! – зарычала Сизин. – Сегодня их и так было с избытком!
– Ну надо же. А ведь еще только полдень.
– Где моя мать? Где эта сука? – Сизин вспомнила голубое лицо, которое что-то кричало ей.
– Они чуть к северу отсюда – уютно устроились в Нижних доках, прямо у тебя под носом. На самом деле, мы как раз собирались пообедать.
– Отвратительная тварь. Ты посмел предать меня, свою хозяйку?
Сизин подняла руку, чтобы ударить его, чтобы сломать его крошечную шею, но Безел поднял крыло, останавливая ее.
– На твоем месте я бы не стал так делать. Она прислала тебе сообщение. Просила доставить тебе его, если ты наконец откроешь убежище и поймешь, какая ты дура.
Сизин оскалилась.
– Ну так говори, только быстро. Передай мне сообщение Нилит, и тогда узнаешь, как я караю предателей.
Безел остановился всего в одном футе от ее лица и с улыбкой посмотрел на нее. Сизин увидела запекшуюся кровь под его крылом и почувствовала распространяющийся от него запах гнили. От этой птицы вообще никакой пользы.
Он заглянул глубоко в ее горящие глаза; его собственные были черные, словно старый вар, с блеклыми желтыми и красными точками.
– Если честно, принцесса, то на мой вкус оно было слегка затянутым и сентиментальным, поэтому я передам его в сжатом виде, – сказал он и судорожно вдохнул. – На хер тебя и твои мечты. Обосрись и сдохни.
С пронзительным воплем Безел бросился на Сизин, широко раскрыв крылья и пытаясь вцепиться когтями в ее лицо. Яростно зарычав, Сизин потянулась к его шее.
В Араксе ни на что нельзя рассчитывать – даже не смерть.
– Б…! МОЯ РУКА! – завопил Фаразар, вцепившись в белую шипящую культю, которая появилась на месте кисти.
Удар был таким сильным, что меч наполовину ушел в мостовую. Нилит вырвала его и поднесла к шее Фаразара.
– Ну давай, доведи дело до конца! – завопил он. – Пусть все твое путешествие станет напрасным!
Нилит поняла, что Хелес держит ее за руку, и, зарычав, высвободилась. Затем она засунула меч за пояс и начала забрасывать Фаразара одеялами.
– Заткни пасть, призрак. Хелес, мы идем дальше.
– Прямо сейчас? – спросила дознаватель.
Нилит смерила ее взглядом, словно призывая ее возразить снова.
– Если моя дочь не знала, что Фаразар ушел, то теперь точно знает. А Безел, возможно…
Ее голос дрогнул, и она отвернулась, чтобы подготовить Аноиша к дороге.
– Удачи тебе, вспыльчивая птица, – буркнула она вполголоса, сматывая путы Аноиша.
Они шли на север до тех пор, пока небо не стало цвета горелых апельсинов. Дым висел в воздухе, словно пятно сажи на шелковой одежде. Доки, заводы и склады, которые разбудили свои печи в тот день, тоже выбросили в небо свою долю дыма. Солнце превращало здания в четко очерченные силуэты, а башни и шпили – в острые зубы. Высокие дороги пересекали бреши между ними, похожие на кусочки еды, застрявшие между зубами. Первые лучи рисовали на улицах красные, сердитые полосы. Свет вытягивал тени, превращая их в длинных чудовищ.
Главной чертой дня была тишина. Хелес и Нилит шли по безлюдным улицам, и каждая думала о своем, подстраиваясь под быстрый шаг Аноиша. Вскоре после полудня из Небесной Иглы донеслись звуки десятков боевых рогов. Стражники и солдаты, которые еще оставались на окраинах, услышав этот сигнал, побежали на север. Рога трубили с перерывами до заката, уходя все дальше на север. Это немного утешало.
По тем улицам, где торговцы уже не могли держать магазины закрытыми, тянулись тонкие ручейки призраков. Время ночных рынков с их лязгом, разноцветными фонарями, ржанием лошадей и музыкальной мешаниной еще не наступило. Не грохотали бронированные экипажи, не топали солдаты, бегущие за носилками. Даже нищих тут было мало, хотя, возможно, это было связано с особенностями района.
А вот уличных мальчишек тут было в избытке. Живые и мертвые, грязные или слабо светящиеся, они бегали стайками по переулкам, приставая к тем немногим призракам, которые им попадались. Если кто-то ронял корзину, если у кого-то соскальзывал мешок с плеча, беспризорники слетались, чтобы украсть все, до чего могли дотянуться их загребущие лапы. Они, очевидно, без труда убегали от стражников и наемников, а так как последних здесь было мало, никто не мешал юным бродягам наслаждаться жизнью. Дважды они пытались ограбить Нилит и Хелес. В первый раз дознаватель врезала одному из них по уху. Во второй раз Нилит показала им свой меч. Третьей попытки не было.
Солнце капитулировало перед землей, и горизонт стал грязно-серым. Ночь налетела с востока, накрыв мир одеялом из тьмы, которое стерло с неба все цвета. Снова затрубили рога – на этот раз ближе к Небесной Игле. Нилит прокляла эту огромную каменную колонну, которая запестрела фонарями. Теперь Игла была ближе, чем раньше, и занимала главенствующее положение на горизонте. В сумерках Нилит могла разглядеть ее зазубренную верхушку, хотя для этого и приходилось выгнуть шею так, что она начинала болеть.
– Убежище? – неожиданно спросила Хелес.
Императрица покачала головой.
– Нет. Идем дальше.
К этому вопросу они больше не возвращались. Они шли с той же скоростью и не меняли направление, но стали более внимательно следить за тем, что происходит вокруг. Тьма поглотила город. Несколько фонарщиков выползли наружу, чтобы остановить ее натиск с помощью трута и китового жира. Время от времени на пути попадались спешащие по делам призраки – призраки, которых отправили с поручениями упрямые и жестокие хозяева. Прохожие не говорили друг другу ни слова и даже не кивали, а лишь испуганно переглядывались. Каждый человек в Араксе был островом, и каждое столкновение между людьми было опасным, словно извержение вулкана на Разбросанных островах.
Только один раз это правило нарушил пухлый мужчина, ехавший мимо Хелес и Нилит на сверкающем жуке. Судя по тому, с какой скоростью насекомое цокало лапами по брусчатке, мужчина спешил. Одной рукой он придерживал на голове шляпу с мягкими полями, а другой держал поводья. Увидев двух женщин, он вздохнул, выпятив красные, потные губы.
– Не самое подходящее время для торговли, юные девы. На вашем месте я бы повернул обратно, – посоветовал он, едва не задыхаясь.
Но они не повернули и пропустили его, сопровождая безучастными взглядами. Нилит попыталась сразу забыть про него, хотя поднятая жуком пыль все еще щипала ей глаза.
– Что-то его потрясло, – буркнула дознаватель.
– Идем дальше, – твердо ответила Нилит.
Следующий час они провели, двигаясь по извилистой улице, которая уходила чуть к западу. Нилит смотрела себе под ноги и считала шаги до сих пор, пока Хелес не коснулась ее руки. Это была именно та рука, которую отравил слазергаст, и Нилит отдернула ее.
Дознаватель указала вперед, на высокие шпили, которые теперь поблескивали от ламп и свечей в окнах. Высокая дорога протянулась между двумя башнями, прежде чем свернуть в город. На ней стоял ряд факелов. Спрятав Аноиша за деревянной лавкой, Нилит и Хелес выглянули из-за стены. Факелы слега бродили из стороны в сторону – их держали не подставки, а руки. Когда ночной ветерок играл с язычками пламени, в темноте поблескивали доспехи и копья.
– Это плохо. Они кого-то выслеживают.
– Кого же, по-твоему? – спросила Нилит. – Нам нужно спрятаться и подождать, пока они не устанут или не уйдут.
Хелес послушно засуетилась и, хромая, начала заглядывать в переулки и дергать за двери. Район был плотно заселен, и двери были накрепко заперты. Когда Хелес пару раз толкнула в одну конкретную дверь, на нее закричали. Хелес двинулась дальше.
– Сюда, – сказала она.
Они свернули в переулок и вышли на другую улицу, где от большого рынка душ остались навесы, тихие лавки и загоны. Ни один фонарщик сюда не завернул, и навесы делали ночь еще более темной, закрывая не солнце, а звезды.
– Вон туда, – сказала Хелес, указывая в темноту.
Магазинчик на углу был заколочен, но довольно небрежно: похоже, что доски у владельца закончились раньше, чем он завершил работу. Он сам виноват, что все его стены практически представляли собой арки. К доскам на всякий случай были привалены деревянные столы и табуреты.
Хелес и Нилит убрали мебель с дороги и, достаточно легко оторвав доски, нырнули в темноту.
Оказалось, что это кофейня – по крайней мере, так показалось Нилит. Перед уходом владелец забрал из заведения все хоть сколько-нибудь ценное. Нилит заметила темные кольца на каменных стойках – там, где еще совсем недавно стояли амфоры и котелки, в которых варился напиток. Никакой мебели внутри не было, ковров на полу – тоже. Даже гобелены свернули и увезли. Несмотря на все эти усилия, горько-сладкий аромат кофе по-прежнему висел в воздухе. В одной стене был люк, за которым находился соседний магазин, в котором от ароматов жира и выпечки сразу начинало урчать в животе.
Уложив труп и призрака в углу, они завели внутрь Аноиша, а затем вернули доски на место, перекрыв слабый свет, который тек с рынка душ.
Нилит покопалась в своем мешке, разыскивая трут. Оказалось, что он закончился, но Хелес нашла в одном из ящиков огрызок сальной свечи – такой короткий, что его решили не забирать. Нилит и Хелес уселись рядом с ним. Нилит положила меч на грязный пол, сделанный скорее из песка, чем из камня, и вздохнула, зажигая фитиль.
– Когда она догорит, мы двинемся дальше, – сказала она скорее себе, чем Хелес.
Дознавателя ее слова, похоже, не убедили.
– Вы уверены?
– Подождем немного, и тогда они устанут нас искать. Еще день, и мы будем на месте.
– Мы не сможем вечно прятаться под этими тряпками. Вы…
– У нас нет выбора! Я отказываюсь тратить время зря! – рявкнула Нилит.
Хелес наклонила голову и явно решила прикусить язык. Нилит посмотрела на фигуру дознавателя в слабом, дрожащем пламени свечи. Свеча извергала из себя колонну темного дыма, а у ее света был цвет блевотины. Но, по крайней мере, она
Умолкнув, они смотрели на нее – должно быть, целый час. Город продолжал охотиться на них; до Хелес и Нилит долетали чьи-то приказы и топот сапог, но не более того.
Когда от свечи остался лишь огрызок размером с подушечку большого пальца, он начал шипеть и плеваться, и тогда Хелес снова заговорила. После долгого молчания ее шепот казался очень громким.
– Мне жаль, что так вышло с Безелом. Пусть даже я и недолго его знала.
– Не стоит. Мы не знаем, что с ним, – сдавленным голосом ответила Нилит.
– Вы тогда не договорили… про то, что будет, когда вы поработите Фаразара.
– Дознаватель Хелес, ты никак мне не помогаешь, отвлекая внимание от Безела.
Хелес снова наклонила голову. Костяшки ее крепко сжатых кулаков побелели.
– Разумеется, ваше величество.
Нилит смотрела на свечу до тех пор, пока в ее глазах не заплясали светлые точки. Ночь была теплой, и Нилит, закутанная в тряпки, потела. Зарычав, она содрала обмотки с головы, а затем начала срывать тряпье с плеч и рук. К свету свечи добавилось тусклое голубое сияние. От Нилит повеяло холодом. Императрица увидела, как дрожит Хелес, пытаясь смотреть ей в глаза.
– Посмотри на нее, – буркнула Нилит.
Взгляд Хелес опустился туда, где ключицу и грудь Нилит постепенно поедали темные щупальца паров. Хелес посмотрела на сияющую левую руку Нилит с выступившими черными венами и белыми отметинами зубов. Нилит подняла тряпки, чтобы показать ребра; кожа над ними уже начала чернеть и трескаться. Сквозь кожу проникал сапфировый свет.
– Что будет, если мне удастся поработить этого ублюдка-императора? – спросила Нилит. – Не знаю, вот что. Я произнесу речь, издам указы, а остальное будет решать город.
– Но вы станете императрицей.
– Мертвой императрицей, если эта гниль не замедлится! Будь проклят этот слазергаст! Будь проклят этот Консорциум, которому до всего есть дело! – Нилит потянулась, чтобы вытащить свечу из ее песчаного подсвечника, но остановилась и со вздохом сказала: – Недаром ни один призрак не правил Араксом дольше одного дня. Город этого не потерпит. Мои указы не будут стоить почти ничего.
– Но кодекс горожане поддержат.
– Да брось. Ты же не настолько наивна. Я же насру на тысячелетний кодекс, и, кроме того, освободив призраков, я лишусь единственной вещи, которая позволяет мне претендовать на власть, если не считать короны и трона. Когда Фаразара бросят в Никс, на этом все не закончится.
Сказав это, Нилит почувствовала, что ее бремя стало втрое тяжелее. Пришел ее черед опустить голову. Она чувствовала себя совсем не как полупризрак; ей казалось, что она наполовину состоит из свинца.
Хелес засопела.
– Вы не одни, ваше величество.
– Не называй меня так.
Дознаватель стукнула кулаком по бедру.
– Я сказала, что вы не одни. Доказательство тому – тот факт, что я здесь. Мертвый проктор, Джимм… он бы тоже сражался за вас. Твою мать, да об этом здесь мечтает каждый призрак! Если вы подарите им свободу, то живые могут идти в жопу! Вы сами сказали, что в городе больше мертвых, чем живых. Так станьте императрицей мертвецов!
Нилит покачала головой, но Хелес не унималась.
– Я, как и вы, ходила по залитым кровью улицам. Я видела угнетенных, нищих, я видела страх во взгляде каждого туриста, который остался на улице после захода солнца. Я видела прокаженных, которые перерезают себе вены, чтобы избавиться от страданий. Кодекс – это яд! Он – чума, которая разъедает и пары, и кровь, и кости. Бьюсь об заклад, что за вас встанут не только тени. Убрав кодекс, вы подарите людям надежду. Души, которые отчаялись, пойдут в бой, если подарить им хоть крупицу надежды! Вы отказываетесь от титула «ваше величество», но благодаря вам даже самый последний ублюдок в этом городе на миг почувствует себя императором.
Нилит тщательно взвесила слова Хелес. Как бы ни хотелось ей, чтобы они рухнули и обнажили скрытую в них глупость, это были гордые, сверкающие и правдивые слова. Они напомнили ей те самые речи, которые она произносила перед полированным серебряным зеркалом всего пару месяцев назад. Ей казалось, что она победила пустыню, но причиняющий боль песок все еще сидел в ней – не под ногтями и не в волосах, а в ее голове. Она скорее выжила, чем победила, и слабость, которую Нилит обрела в пустыне, никуда не делась. Услышав слова Хелес, Нилит почувствовала себя так, словно кто-то встряхнул ее, словно сандалию, в которую набился песок. Это не вылечило ее полностью, ведь слабость – упрямая штука, но ее бремя снова стало легче – настолько, что Нилит смогла кивнуть и снова закрыть тряпками замерзающую руку. Жар ночи не согрел ее. Она услышала, как ноет ветерок за заколоченной дверью.
– На миг, – повторила она.
Хелес сжала кулаки, словно вцепилась во что-то неосязаемое, и оскалилась.
– Всего на миг, и тогда этот проклятый город изменится. Сторонники у вас будут, и притом много.
– Убедительно говоришь, – сказала Нилит.
Вздохнув, хотя и не очень сильно, она встала. Скорчив гримасу, она потянулась и снова убрала меч в ножны.
– Кроме того, мне кажется, я знаю, как отвлечь их внимание, – добавила она.
Нилит похлопала себя по груди, на которой висел старый кожаный мешочек с порошком.
Хелес одобрительно зарычала и помогла ей приготовить Аноиша и вонючий сверток. Фаразар весь день не сказал ни слова. Возможно, это было как-то связано с тем, что они заткнули ему рот тряпками, но кто знает? Может, он думал над своим поведением.
Хелес и Нилит положили руки на доски, которыми была заколочена дверь, и переглянулись. Императрица попыталась улыбнуться. Это был старый жест, ржавый, словно цепи корабля, но он приносил удовольствие.
– После вас, ваше величество, – сказала Нилит.
Хелес улыбнулась, и, похоже, улыбаться ей тоже было непривычно.
– Ну спасибо.
С этими словами дознаватель нырнула под доску.
Просмоленный мешок, словно черное пятно, опустился ей на голову. За ним последовала рукоять кинжала. Раздался глухой звук удара, и Хелес обмякла.
У ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЯ ДЖОБИ уже несколько дней подряд было плохое настроение, и с каждым шагом оно ухудшалось. Внутренние районы Аракса пугали его. Он был жителем пустыни, он родился на Просторах. Он был убежден, что находиться так близко к огромному множеству людей вредно для рассудка. Несмотря на то что в городе стояла пугающая тишина, он мечтал о том, чтобы снова отправиться в дальний путь – выслеживать новых должников.
Накрытый тканью слазергаст вел Джоби по прямой на север, ориентируясь лишь на еле заметный след. Они шли день и ночь, и существо лишь изредка шипело ему, призывая слегка изменить направление. Слазергаст обладал таким чутьем, о котором гончие могли только мечтать, но ведь Аракс был городом теней. Любую гончую отвлекла бы лавка мясника. Рука Джоби дико болела от того, что ему приходилось держать слазергаста на коротком поводке.
Преследователю Джоби уже не раз приходила в голову постыдная мысль – сдаться, найти какую-нибудь ничего не подозревающую женщину и призрака и выдать их за должников. Его потрясло то, что он обдумывает подобную возможность – и это после стольких лет безупречной службы. Подобные мысли ни разу не появлялись у него, даже тогда, когда он был еще новичком. Вот насколько разозлила его эта женщина.
Над его головой мяукнула одинокая чайка, парившая на том, что осталось от дневных восходящих потоков. Вздрогнув, Джоби всплеснул руками, задел рукавом шрам над глазом и тихо выругался.
Он все еще вытирал кровь с брови, когда слазергаст широко раскрыл пасть и пугающе забулькал. Он размахивал когтями, пытаясь ухватить что-то в холодном воздухе, и указывал на кривую улицу, которая уходила вбок.
Джоби потянул за кожаный поводок с множеством пряжек, но слазергаст уперся.
– Туда?
Шипение.
– Уверен?
Слазергаст натянул поводок, и этого ответа было достаточно. Джоби повернулся к лошади, поцокал языком, и она послушно пошла за ним. Он жалел о том, что пришлось бросить повозку, но улицы Аракса больше подходили для ног, а не для колес.
Существо повело его дальше, оставляя за собой влажный след на песке. Рваный серый плащ, в который Джоби замотал его, плохо скрывал жуткий облик существа, но никто из горожан в него не вглядывался. Похоже, что в городе сейчас происходили более интересные события. Джоби заподозрил, что они как-то связаны с дымом, который днем летел из Небесной Иглы.
Слазергаст снова ахнул, и, проследив за его взглядом, Джоби свернул на другую улицу. Через несколько минут она привела его на что-то похожее на заброшенный рынок – рынок душ, если Джоби не ошибся. Он узнал кольца, к которым прикрепляли цепи, и загоны для непроданных теней. Дикарство, вот что это такое. Сам Джоби, если уж начистоту, считал торговлю душами жутким занятием. Консорциум не марал руки, не занимался тем, что связано со смертью и призраками. Он давно понял, что серебро, старое доброе серебро, гораздо лучше для души. Оно тоже служило вечно, но для этого его не нужно было убивать.
Слазергаст терял терпение. Он бешено извивался, водил когтями по земле, вспахивая в ней глубокие борозды. Его щупальца вылезли из-под ткани и, похоже, указывали в определенный угол. Джоби резко потянул за поводок, заставив слазергаста придушенно захрипеть. Зарычав, существо уступило и, капая черной слюной на камни, стало ждать, пока его хозяин примет его предложение.
Джоби неплохо разбирался в поведении слазергастов и поэтому сразу понял, что его питомец почуял запах своей почти убитой жертвы. Он прищурился, заморгал, чтобы глаза отвыкли от света ламп. Свет звезд здесь был приглушен навесами и накопившимся за день дымом. У ног Джоби виднелись еле заметные голубые пятна – слюна слазергаста. И вдруг он увидел тонкую желтую полоску света, выползавшую из-под заколоченной двери магазина в дальней части рынка.
У Джоби екнуло сердце. Почти утраченная надежда снова расцвела. По его рассеченным, запекшимся губам поползла улыбка.
– Попалась.
Джоби подполз ближе, изо всех сил не давая слазергасту шуметь, а затем окинул взглядом магазин рядом со сложенной на улице мебелью. Джоби навострил уши. Похоже, там две женщины. Его ноздри втянули в себя запах лошади и гниющего трупа.
– Вы не одна, ваше величество… – сказал один из приглушенных голосов.
Глаза преследователя раскрылись так широко, что их уголки заныли.
Голоса снова зазвучали, и он уловил обрывки разговора: «…императрицей мертвецов… прокаженных, которые перерезают себе вены… убрав кодекс… подарите людям надежду!»
Слазергаст заскулил, заглушив остальные слова, но и услышанное оказалось таким интересным! Джоби привязал слазергаста к стоявшей рядом колонне. Его работа на сегодня закончена. Слазергаст щелкнул челюстями, но Джоби прижал палец к губам.
Подойдя обратно к заколоченной двери, он снова услышал шепот: «На миг…»
Джоби потянул из-за пояса просмоленный мешок и пару наручников, которые он нашел специально для этого случая. Его руки тряслись, но не от волнения, а от удовольствия. У каждой погони было три этапа – побег, поимка и доставка. Этап доставки всегда приносил наибольшее наслаждение, а сейчас он, Джоби, поймает императрицу – которая, к тому же, в долгу перед Консорциумом. О, как будут довольны директоры.
Он прижался к доскам, сжимая в руках мешок. До него донесся стук лошадиных копыт и шарканье ног по камням. Люди, похоже, совсем устали, и это заставило Джоби ухмыльнуться.
Снова голоса, и на этот раз совсем рядом.
– После вас, ваше величество.
Звуки шагов. Скрежет ногтей по доске.
– Ну спасибо.
Джоби накинул мешок на голову женщины и сжал ее шею в сгибе локтя. В другой его руке появился нож; им он пригрозил второй женщине, которая с криком выскочила за дверь.
– НЕТ! – КРИКНУЛА НИЛИТ, пытаясь выхватить из-за пояса меч.
Аноиш заржал, встал на дыбы и ударом передних копыт отбросил две доски на противоположный конец рынка. Они ударились в шесты навесов, расколов тишину ночи.
– Все кончено! – завопил человек в черном. Его лицо было скрыто в густой тьме, но этот акцент Нилит узнала сразу. За спиной сидел привязанный к колонне слазергаст; существо тянулось к ней, не к Хелес. Она увидела, как раскрывается его светящаяся пасть, и у нее задрожали руки.
– Сейчас же отпусти ее! – приказала Нилит.
Преследователь Джоби ответил далеко не сразу, поскольку был вынужден бороться с Хелес. Он ударил слишком слабо, и она уже приходила в себя.
– Не шевелись! – предупредил он Хелес, прижимая лезвие ножа к ее лицу. – И нет, госпожа, этому не бывать. Оставьте себе лошадь и тень. Свой долг Консорциуму эта женщина вернет своими титулами!
– Ах ты, долбаный… – Нилит осеклась.
Его ответ сбил Нилит с толку, но ее уставший мозг все-таки понял, в чем дело.
Раздался оглушительный щелчок: на запястьях Хелес сомкнулись кандалы.
– Это не ваше дело! Не вмешивайтесь, и тогда, возможно, вас пощадят!
Джоби потянулся к поводку и начал неуклюже отвязывать его, удерживая нож двумя пальцами. Нилит двинулась за ним, но он быстро приставил нож к горлу Хелес.
– Назад! Эта женщина теперь принадлежит Консорциуму! – воскликнул он.
Ржание Аноиша звучало ужасно. Он все еще пытался вырваться из кофейни. Но даже несмотря на производимый им шум Нилит была готова поклясться, что слышит лязг брони. Она почувствовала, как по ней текут капли пота.
– Уходите! – крикнула Хелес сквозь мешок.
– Послушайте свою императрицу, госпожа!
Нилит прикусила губу. Она уже слышала чьи-то встревоженные голоса.
– Нет! – прошипела она.
– Уходите! – воскликнул он.
В этот миг слазергаст перегрыз свой поводок и, вырвавшись из-за колонны, скользнул прямо к Нилит.
– Не эту! – в ужасе крикнул Джоби.
Раскрыв рот от ужаса, Нилит смотрела на то, как приближается чудовище. Поблескивающие когти тянулись к ней, сверкающие челюсти широко распахнулись. Она бы застыла на месте, если бы на нее не закричал чей-то голос; он проник так глубоко в ее разум, что отдавался эхом, словно оползень.
– ОТОЙДИ!
Нилит сделала шаг в сторону ровно в тот миг, когда слазергаст бросился на нее. Парообразные когти сдернули ткань с ее груди, когда чудовище пролетело мимо. Если бы у него были глаза, то в них наверняка отразилось бы удивление. Слазергаст ударился о землю и зарычал. Нилит уже стояла над ним, подняв над головой меч.
– Вот срань! – воскликнул женский голос.
Нилит слишком поздно услышала, как шлепают босые ноги по песку, слишком поздно увидела темную фигуру, вылетевшую из-за угла кофейни. Какая-то женщина врезалась в бок Нилит, повалив ее на землю. Нападавшая перекувырнулась и упала, но успела заметить слазергаста, который извивался, пытаясь подняться.
– Это что еще за херня! – треснувшим голосом крикнула женщина.
Нилит мгновенно вскочила, направив меч на слазергаста; рукоять уперлась ей в ребра. Затем она с воплем бросилась в атаку. Слазергаст завизжал и с пугающей радостью поднялся ей навстречу. Он замахнулся на нее когтями, но она успела воткнуть клинок ему в горло. Голубые челюсти вспыхнули белым, стискивая металл. Что-то находившееся в клинке обожгло слазергаста, оказало ему сопротивление, и слазергаст изогнулся от боли. Нилит тем временем прилагала все усилия, чтобы уворачиваться от его когтей.
Чьи-то руки обхватили Нилит, потащили назад и снова повалили на землю. Меч остался с ней; он упорно лип к ее ладоням. Слазергаст продолжал извиваться и то щелкал челюстями, то извергал из себя черную кровь. Его щупальца застыли от боли. Он попытался впиться зубами в сапог Нилит, но она откатилась в сторону. Женщина рядом с ней вскрикнула и отдернула ногу.
Меч снова нашел слазергаста и на этот раз нанес рубящий удар по его шее. Клинок полностью разрубил бледную плоть и мягкие кости, и слазергаст, разрубленный на две части, осел на землю, время от времени содрогаясь.
За спиной Нилит раздался приглушенный яростный вопль. Она развернулась и увидела Джоби, который исчезал за деревянным помостом. Хелес все еще была у него в руках; она сопротивлялась ровно настолько, чтобы не дать ему опомниться. Нилит была готова броситься вслед за ними, но заставила себя остановиться.
Женщина, налетевшая на Нилит, все еще лежала на земле, прижимая колени к груди. Она указала на тело слазергаста, из которого текла черная кровь и желтая желчь.
– Не, серьезно, что это за херня? – спросила она, задыхаясь.
Нилит впервые разглядела в темноте дешевую кожаную одежду охранника и короткие темные волосы, подстриженные в аркийском стиле. Она поднесла меч к горлу женщины, не давая ей подняться.
– Не дергайся, а то прикончу, – буркнула Нилит. – Из-за тебя меня чуть не убили. Ты кто?
Несмотря на предостережение, охранница сдвинулась в сторону. Похоже, она была готова в любую секунду броситься наутек.
– Замри! – крикнула Нилит.
Нилит собралась ударить женщину клинком плашмя, но ее, похоже, подвели глаза. Из тела охранницы потянулись голубые пары, словно ее душа убегала слишком быстро, забыв про тело. За ней появился призрак мужчины с перерезанным горлом; его лицо перекосилось от натуги, его пары все еще тянулись вслед за ним. Вспыхнул белый свет, и человек, зарычав, выкатился из тела женщины и растянулся на песке. Охранница, совершенно ошеломленная произошедшим, крутила головой из стороны в сторону.
Нилит не могла в чем-то ее упрекнуть. Она сама все еще пыталась удержать глаза, лезущие на лоб, а призрак тем временем встал на ноги и побежал. Она только собралась с силами, чтобы крикнуть, но ее опередили. Это был голос мужчины, бесплотный, и он доносился с ее бедра.
– Келтро! – крикнул он.
Призрак оступился и бросил взгляд через плечо.
Потрясенная, Нилит поспешно бросила меч на землю.
– Келтро Базальт! – снова крикнул меч.
НЕСТИ ТЕЛО БЫЛО тяжело, даже если нужно пройти несколько шагов, не говоря уже о четырех улицах.
Преследователь Джоби швырнул Хелес в повозку, проклиная ее на неизвестном ей наречии. Просмоленный мешок на ее голове жутко вонял, но она терпела – ради Нилит. Это позволит ей выиграть время – до тех пор, пока Джоби не осознает свою тупость.
Хелес слышала, как он что-то бубнит, оплакивая то мерзкое существо. Судя по скрежету зубов и вою, это существо умирало. «Вот и прекрасно», – подумала Хелес. Но в этой суматохе она расслышала еще один, незнакомый ей голос – то ли мужской, то ли женский. Унять беспокойство было нелегко, но Хелес надеялась, что императрица сможет за себя постоять.
– Думали, что сможете от меня убежать? Но теперь мы снова вместе. Я же сказал – за все годы службы я ни разу не упустил свою цель, – похвастался преследователь. Звякнули уздечка и поводья. – Это невероятно интересный поворот событий, ваше величество. Благодаря вам я стану очень важным человеком.
Хелес усмехнулась, чем заставила Джоби насторожиться.
– Валяй, преследователь Джоби. Тащи меня в свой Консорциум. Хочу посмотреть на вас всех, прежде чем свершить над вами правосудие.
Она надеялась, что ее слова прозвучали достаточно высокомерно и необычно. Императрица говорила на имперском диалекте с акцентом жителей Красса, но мешковина заглушила голос Хелес настолько, что Джоби не заподозрил обмана. Возможно, она играет роль, но ведь она хочет добиться именно правосудия.
– Ваша королевская кровь уже ничего не значит, ведь ее отравил мой слазергаст. – Последнее слово он произнес сдавленным голосом. – Интересно, как скоро он заберет вас?
Джоби залез в повозку. Хелес почувствовала его руки на своей шее и сбросила их, благодаря судьбу за то, что на ней так много тряпок. Он фыркнул.
– Ну, значит, я должен действовать быстро, да?
Усмехнувшись, Джоби надел на голову Хелес мешок, связал ей руки веревкой и уложил в повозку. Хелес тоже надеялась, что путешествие скоро закончится; ей совсем не хотелось поджариться в лучах утреннего солнца.
Говорят, что крассы – благородный народ. Не понимаю, почему все так считают. Их города не тянутся так высоко в небо, как наши, а из-за дождей и снега их дороги превращаются в болото, в котором грязь смешана с лошадиным и козьим навозом. Они даже не занимаются порабощением душ. Наши армии разгромят их за пару недель. Зачем нам вообще эта свадьба. Неужели я должен взять в жены простолюдинку?
МЫ МЧАЛИ СКВОЗЬ ночь до тех пор, пока не взошло солнце. Словно кролики, убегающие от лисы, мы метались из стороны в сторону, уклонялись от каждого источника света и от каждого голоса. В общем, мы двигались на север, туда, откуда я прибежал. Патрули появлялись и исчезали, но мы – эта женщина, ее конь, к которому был приторочен труп, ее замотанный в тряпки призрак, мой меч и я – избегали их, сворачивая в переулки, которые тянулись, словно ущелья, между усиливающими свое давление зданиями. Хотя я был уверен, что охота идет на меня, женщина действовала так, словно жертва – она. Мне хотелось только одного – получить ответы на свои вопросы, но при каждой попытке заговорить с ней она резко шипела. Мы с ней обменялись лишь парой слов. Разговор не клеился. Она приказала мне бежать, и я бежал.
Во время боя с нее спала часть обмоток, и еще часть она сбросила, вспотев во время бега. Когда рядом оказывался фонарь или факел или когда мы прятались, сидя за ее конем, я вглядывался в ее лицо.
Безумные, уставшие глаза, лицо, как у жителей востока, кожа темнее, чем у аркийцев. Черные, словно вороново крыло, волосы бо́льшую часть ее жизни, вероятно, были расчесаны и завиты, но сейчас они свалялись и покрылись толстым слоем песка и грязи. Ее изумрудные глаза вспыхнули, заметив мое свечение; взгляд у нее был быстрый и умный. Он, казалось, ни на чем не задерживается надолго. И да, как она за мной следила! Она не спускала с меня глаз, никогда не поворачивалась ко мне спиной, и меч в ее руке – мой меч – всегда был направлен на меня. Став призраком, я привык к собственной наготе, но теперь, под этим пронзительным взглядом, я чувствовал, что мне срочно нужно одеться.
Острый молчал, и это мне показалось странным – он словно был в долгу перед своей новой хозяйкой. «
Ответов мне пришлось ждать долго. Еще час или два мы кружили, продвигаясь на север, к центру города. Небо на востоке окрасилось в бледно-голубой цвет, а здания, растворившиеся в ночной темноте, начали снова обретать свои очертания. К моей радости, звук рогов давно затих. Патрулей на улицах почти не осталось:
К моему раздражению женщина решила, что это – знак, свидетельствующий о том, что нужно двигаться дальше. Интересно, что влечет ее в центр города? Но если она боится привлечь к себе внимание, то явно движется не в том направлении. Я воспользовался возможностью, чтобы сказать ей об этом.
– Нам нужно где-то затаиться.
– Мы идем дальше, – зарычала она.
– Когда настанет заря, они продолжат поиски.
В этом мире есть люди, которые могут превратить человека в карлика одним взглядом или словом. Женщина применила против меня и то и другое, и, несмотря на всю свою дерзость, я вдруг почувствовал себя тощим мальчишкой.
– Слушай, я не знаю, кто ты и почему решил, что сегодня ночью нужно вмешаться в это дело, но тебе повезло, что этот говорящий меч – я не верю, что сейчас я это сказала – что этот говорящий меч тебя знает, иначе я бы уже отрубила тебе голову. Пойми, не ты тут главный. Ты не имеешь ни малейшего представления, что тут происходит. Держи свои тупые советы при себе или вали отсюда на хер.
Я скорчил гримасу и утешил себя мыслью о том, что она злится потому, что потеряла свою подругу.
– Нилит… – сказал меч.
– Заткнись. Оба заткнитесь.
Нилит окинула взглядом улицу, а затем с раздраженным вздохом опустила голову.
– Вперед, – приказала она.
Вместе с конем, который громко цокал по брусчатке, мы метнулись в следующий переулок. Там посреди процветающего района оказался островок нищеты. Дома здесь были низкими, плохо построенными; глинобитные кирпичи были покрыты гипсом, чтобы они походили на гранит. Здания кренились, словно пьяные, и из-за этого боязнь закрытых пространств во мне лишь усиливалась.
–
– Я тоже, – буркнул я, надеясь, что меч меня слышит.
Это же настоящее предательство. Он попал в лапы какой-то сумасшедшей тетки и забыл меня. Он же не знает, что мне пришлось пережить.
Вскоре темная синева на востоке запылала оранжевым цветом, и костер зари разгорелся. Выругавшись, Нилит подняла вверх сжатый кулак. Я едва в него не врезался, поскольку был слишком занят тем, что с восхищением разглядывал какой-то древний шпиль, грани которого были утыканы деревянными шестами. За долгие годы половина гипса с него осыпалась, и он стал плешивым и жалким.
– Ладно. Пока спрячемся, – заплетающимся от усталости языком буркнула Нилит, убавляя шаг.
Я кивнул.
– Отличная мысль. Где?
– Не знаю, как ты, призрак, а мне нужна кровать. – Она указала на здание, в котором еще горели огни. – Тебе не кажется, что это похоже на постоялый двор?
Из символов на скрипучей вывеске складывалось название: «Замок тал», однако это было все что угодно, но только не замок. Между двумя высокими кусками гранита было зажато заведение, которое, похоже, не построили, а сшили из заплаток. Фасад здания представлял собой мешанину из материалов – от колес телег до ящиков, от кирпичей до парусины. Никакой симметрии у здания не было, и выглядело оно жутковато. Строителям удалось возвести три этажа; и в нескольких косых окнах виднелся свет ламп или сияние призраков. На окнах стояли решетки, но не было ставней. Похоже, что на этот постоялый двор можно было рассчитывать в любую погоду, в любой праздник и даже во время катастрофы. Внезапно мне захотелось ощутить на языке кислый вкус пива.
На бочке под вывеской лежал сонный мальчишка-конюх. Когда мы подошли ближе, он едва не свалился на землю. Нилит убрала Острого в ножны, но любой чужак во тьме ночи – пугающее зрелище, особенно в Араксе. Посмотрев на меня, он замигал, словно сова.
– Ч-что надо?
– Постель, – ответила Нилит, подавив зевок. – В конюшне, рядом с конем. Не хочу оставлять без присмотра свои… товары.
Мальчик почесал нос.
– У нас есть раскладные кровати.
– Отлично. И я не хочу, чтобы меня беспокоили.
Она постучала ногтем по клинку. Мальчишка яростно закивал.
– Это добропорядочное заведение, госпожа, – ответил он, взяв коня под уздцы, и потянул носом, пытаясь понять, исходит ли вонь от Нилит или от большого свертка на спине животного. – Если нужно, у нас и ванна есть.
Потирая глаза, Нилит ждала, пока грязный мальчишка принесет ключ и откроет конюшню, которая, видимо, была сделана из топляка и пальмовых листьев. В конюшне было темно, и лишь в дальнем конце ее мигал одинокий огонек лампы. Мое сияние помогло осветить дорогу, пока мы шли вслед за мальчиком мимо полудюжины загонов, в основном пустых. Я насчитал две лошади, серебристую и вороную, и одну огромную сороконожку. Она свернулась в тугой клубок размером с палатку. Темно-красные пластины ее брони волнообразно шевелились и постукивали в ритме ее снов.
– Серебряная монета за конюшню и постель. Еда за отдельную плату, напитки тоже, – сказал мальчик, зевая.
Я по привычке облизал губы – ну то есть насколько я мог это сделать в призрачном состоянии.
Мальчик потянул на себя дверь, и она пискнула, словно придушенная мышь. Нилит прислонила меч к стене выделенного нам загона. На дощатом полу лежала солома, а также торбы с кормом. Конь, коренастый обитатель пустыни, немедленно двинулся вперед, чтобы изучить их содержимое. Я никогда не любил лошадей, и это никак не связано с отсутствием ног, которые позволяют легко сесть в седло. И с тем, что я оказывался в грязной луже каждый раз, когда пытался это сделать. Лошади – вьючные животные, а все, кто зависит от капризов людей, рано или поздно сходят с ума. И у лошади сумасшествие с большой вероятностью приводит к перелому шеи всадника.
Мальчик-конюх принес раскладную кровать – простую деревянную раму, на которую была натянута парусина. Нилит немедленно поставила кровать у входа в загон, превратив ее в баррикаду, защищавшую меня и ее коня.
Мальчик терся рядом с нами, пока Нилит не вложила ему в руку серебряную монету и медяк.
– Ужин, если остался. И пиво.
Я обратил внимание на ее акцент.
– Ты из Красса, – сказал я, когда мальчик скрылся в здании.
– Как и ты. Но я сейчас чувствую себя скорее аркийкой.
Одну руку Нилит крепко прижимала к груди, словно она ранена, а другой рукой повернула меч, просверлив острием дыру в доске.
– Мне плевать, поручился за тебя меч или нет. Может, он – твой раб. А может, это какая-то магия. Может, он просто сошел с ума.
– Ты недалека от истины…
– Что он такое? Душа-клинок?
– Точно.
– Молчи, – приказала Нилит Острому и посмотрела на меня. – Значит, сделаем так, как поступали в старину. Так, как делают в Крассе.
В ее словах был смысл. Я вздохнул и расслабился.
– В соответствии с обычаем.
– Вопросы и честные ответы, пока каждый не решит, друг перед ним или враг.
Острый решил встрять в разговор:
– Должен сказать, что я, скорее всего, мог бы поведать о…
– Заткнись, меч, – сказали мы с Нилит одновременно и настороженно переглянулись.
– Ты первый, – сказала она. – Я хочу сначала выслушать тебя. А потом посмотрим, что скажет меч.
Выбрать первый вопрос было легко.
– Что это за тварь, которую ты разрубила?
Нилит скрестила руки на груди, все еще оберегая левую.
– Если тебе так нужно это узнать, то это слазергаст. Мерзкая тварь, привезенная откуда-то издалека. Она и ее хозяин выслеживали меня.
Я открыл было рот, чтобы заговорить, но, поймав свирепый взгляд Нилит, заткнулся. Она сама предложила задавать вопросы, и поэтому, по традиции, должна была говорить первой.
– Кто ты?
– Я Келтро Базальт из Таймара. – Я, как и она, скрестил руки на груди. – А ты кто?
– Императрица Нилит Райкхар Ренала, дочь Конина, короля Красса, Повелительница Сараки.
Я посмотрел на рукоять меча и увидел серьезное лицо Острого.
– А-а-а… – Это был единственный звук, который пришел мне в голову. Я неловко заплясал на месте, пытаясь решить – то ли поклониться, то ли, наоборот, выпрямиться. – Ну что ж, императрица Нилит, ваш вопрос.
– Почему ты здесь?
– Это долгая история, но если вкратце, то я приехал, чтобы здесь работать. Но меня убили, и в ходе длинной цепочки скучных событий я оказался тут. Откуда у вас мой меч?
– Твой меч?
– Ваши слова являются вопросом и, следовательно, вы уклонились от ответа.
Нилит ударила Острым об пол. Он что-то неразборчиво буркнул.
Мы приостановили наш обоюдный допрос, когда мальчик вернулся с глиняной миской, в которой была похлебка цвета акульей шкуры. Еще он принес кружку с пенистым пивом. Глядя, как императрица потянулась за ней и уронила часть пены на свою руку, замотанную в ткань, я попытался облизать губы. Я представил себе, что это моя рука, и почувствовал холодок пива, которое прикасается к коже…
Похоже, Острый понял, что я завидую ей, и не дал мне наброситься на кружку. Императрица поставила ее у ног, а миску – на колени, чтобы похлебка остыла. Меч Нилит по-прежнему крутила в руках.
– Пару дней назад он упал с неба. Проткнул душекрада, когда он собирался позвать на помощь. Очень вовремя. Очень удачно, – ответила она, продолжая крутить Острого на его острие. «Тошнит ли его от этого?» – подумал я. – Он оказался полезным, поэтому я взяла его с собой. Он невероятно острый. Нельзя выбрасывать такие вещи, верно?
– Это еще один вопрос?
Взглядом, который я получил в ответ, можно было убить. Императрица, похоже, была на грани – более острой, чем лезвие Острого. Я решил, что больше давить на нее не стоит – по крайней мере, сейчас.
– Да, такие штуки не выбрасывают, – ответил я. – Хотя меня заставили это сделать. Отвечая на ваш предыдущий вопрос, хочу сказать, что я уронил меч, когда меня похитила некая тал Хорикс. Возможно, вы знаете ее как Хирану Талин-Реналу Какую-то-По-Счету. Ах да, это она вчера врезалась в Небесную Иглу.
Меч перестал вращаться. Нилит застыла – если не считать ее губ.
– Летучая машина, – прошептала она. – Ну что ж, призрак, я тебя внимательно слушаю. Хирана, говоришь?
– Да, я так и сказал, но сейчас мой черед.
Нилит с силой воткнула меч в пол, и его клинок почти на треть ушел в доску. Возможно, мне следовало проявить уважение к ней, ведь хотя она и не моя императрица, но все-таки дочь короля Конина. Моего короля. С другой стороны, если человек замахивается на меня мечом, я не могу считать его выше себя.
Я ткнул пальцем в сторону тряпичного свертка на спине коня.
– Кстати о давно пропавших правителях. Полагаю, под этими тряпками император?
Нилит вскочила с кровати так, что едва не пролила похлебку; лезвие меча блеснуло в свете фонаря и остановилось у моего горла.
– Можешь полагать все, что хочешь.
– Честные ответы, – напомнил я ей, подняв руки к ушам. Спор о правилах я могу завести в самый неподходящий момент и каждый раз стою на своем до конца.
– Да, – зарычала она. – Он там. И если ты пришел за ним, то я уже поняла, друг ты или враг.
– Ваше величество, Келтро…
– Заткнись, – рявкнула она на меч и взмахнула им так, что мне пришлось отклониться назад. – Откуда тебе это известно, Келтро Базальт? Какую роль ты играешь? От кого ты сбежал? И как ты украл тело той женщины?
– По-моему, это четыре вопроса… – Я проглотил свои слова и нашел менее саркастичные. Время, когда нужно соблюдать традиции, подошло к концу. – Ну ладно. Об этом я знаю, потому что именно меня твоя драгоценная дочь наняла, когда решила взломать убежище императора. Только я до нее не добрался – меня убил человек по имени Боран Темса. Он служил как Сизин, так и Культу Сеша одновременно, и сумел всего за пару недель превратить этот город в поле боя – но недавно его зарубили топором. А меня тем временем крали, покупали и продавали аристократы и негодяи, сажали под замок и били. Кроме того, я по глупости поверил одной тал, а она оказалась прародительницей змеиного гнезда, которое вы называете королевской семьей. У этой гадюки была летучая машина и мощное желание посчитаться с вашими родичами за то, что они отправили ее в изгнание. Она врезалась в башню и заставила меня открыть убежище. А когда стало ясно, что Фаразар исчез, начался бой. Я попытался забрать свою монету у Хираны, и мы упали с Небесной Иглы. Поэтому я сбежал, а монету забыл, сам не знаю почему.
При жизни я бы задохнулся после такого долгого рассказа, но сейчас у меня лишь похолодели губы, а веки стали тяжелыми. Когда я поведал свою историю, она показалась мне совсем печальной и бессмысленной.
Нилит прижала большой палец к виску, словно у нее закружилась голова.
– Культ… летучие машины… и Хирана воскресла из мертвых?
Я поморщился.
– И еще ты умеешь красть тела?
Скрывать это не было смысла.
– Я могу входить в тела других людей, если мне этого хочется – и даже в тела животных. Я вселяюсь в них. Ту женщину я использовал, чтобы отвлечь внимание патруля, на который я наткнулся незадолго до того, как нашел вас. Это, вероятно, дар мертвых богов, но пока что он приносит мне одни беды. Когда Культ Сеша узнал о моей способности, ему очень захотелось включить меня в свою игру, связанную с изменением Аракса. Похоже, что боги… – Я осекся и решил пока умолчать об этой части истории – она всегда казалась мне бредовой, когда я говорил о ней вслух. – Похоже, что боги напрасно потратили на меня время.
Зарычав, Нилит опустила Острого к боку, прошла мимо меня и взяла коня за подбородок, уговаривая его лечь. Он заржал и начал жевать сено, а Нилит тем временем принялась разворачивать сверток. Великое множество тряпок соскользнуло вниз, и я увидел покрытый пятнами кулек, который был подозрительно похож на тело человека. Кроме того, из-под тряпок показался обнаженный, извивающийся призрак, который ожесточенно вытаскивал кляп из своего рта. Он встал, безумно сверкая глазами и прижимая руку к груди. Раздуваясь от бешенства, он переводил взгляд с меня на Нилит и обратно, словно выбирал, кого из нас проклясть первым. У него был пухлый животик, и он был чуть выше меня. Я посмотрел на извилистый разрез на его горле, а он увидел мой шрам. Мы с ним переглянулись, и в наших взглядах мелькнуло что-то кроме гнева – возможно, сочувствие. Однако в следующий миг оно исчезло, сменившись яростью.
Император Фаразар указал на меня рукой, у которой не хватало кисти.
– Ты… Грязная тварь с востока! Лжец долбаный! Никто не может взломать мое убежище!
– Император Арка, я не человек, а призрак, – заносчиво ответил я. Вот этот человек точно не был моим повелителем. – И, кроме того, я – лучший замочный мастер в Дальних Краях.
– И как ты смеешь намекать, что моя мать нарушила мой указ и вернулась из ссылки? А летучая машина? Ей бы не хватило смелости сделать хоть что-нибудь с моим отцом, и ума – чтобы построить летучую машину! Жена, если ты веришь этому лжецу, значит, ты наконец-то спятила!
Я посмотрел на Нилит.
– Он всегда такой?
– Ты даже не представляешь, – ответила императрица, закатывая глаза. – Сколько дней, господин Базальт, сколько недель я все это терпела!
– Смотри, что ты сделала с моим городом, Нилит. Это безумие! Он превратился в поле боя! А теперь тут еще и Культ Сеша?
Не обращая на него внимания, Нилит продолжала смотреть на меня.
– Когда моя дочь тебя наняла?
– Несколько месяцев назад. Сюда я прибыл пару недель назад, а может, месяц. В первую же ночь меня убили.
– А сколько тал жила в городе и строила свою машину, господин Базальт?
– Много лет. Может, десять.
– И ты винишь меня, Фаразар? – рассмеялась Нилит. – Ты слышал, что он сказал? Если бы я не начала действовать, это сделала бы Сизин – или твоя мать. Что общего у них? Ты.
Наставив на императора меч, Нилит загнала его в угол и заставила сесть. Позади него не было ничего, кроме досок и камня, так что сбежать он не мог. Затем она вернулась с новыми вопросами.
– Моя дочь знает про то, что я сделала?
– Когда она увидела, что в убежище пусто, ей рассказал об этом ее призрак Итейн. Или я должен сказать «ваш призрак»?
– Ложь, – злобно шепнул Фаразар из угла.
– А Итейн?
– Не знаю. Когда я видел его в последний раз, он сражался с огромным призраком по имени Даниб, и, похоже, ему было несладко.
– Железная Челюсть. Я его помню, он служил еще Милизану, – прошептала Нилит и встревоженно нахмурилась.
Затем, вздохнув, Нилит вывела меня в конюшню – туда, где спала многоножка.
– А Культ Сеша? Какую роль играет он? Я видела его проповедников и его патрули на улицах. Что произошло, пока меня не было? Каким образом они снова вышли на поверхность?
Я разрывался на части. Люди культа передали меня из рук в руки, словно я все еще был рабом – несмотря на то что монета уже висела на моей шее. С другой стороны, они оказали мне теплый прием и подарили мне правосудие. Я решил сказать правду.
– Они хотят исправить город, помочь нуждающимся, дать свободу теням. Они организовали взлет и падение Темсы, чтобы добраться до Сизин, и теперь, по их словам, они хотят посадить Сизин на трон и начать новую эру. Они привели меня в Небесную Иглу, отобрав у Хор… Хираны… чтобы я открыл убежище для вашей дочери. Они все говорят правильно, но…
– Что?
Я замялся.
– Я…
Я покачал головой.
– Просто такое ощущение.
– Я понимаю, о чем ты. – Нилит выдохнула и провела рукой в тряпичной перчатке по спутанным волосам. – Даже не верится, что старая кошелка Хирана еще жива – и все это время была в Араксе.
Я поднял палец.
– Э-э… Она не совсем… жива.
– Что?
– После того как Хирана врезалась в Иглу, после того как они обнаружили призрака вместо императора, она и Сизин вступили в бой друг с другом. Ей удалось захватить мою монету, а я под шумок… – Я прикусил губу и почувствовал вкус тумана. – Я вытолкнул ее из окна. Мы с Хираной упали, а потом…
В глазах Нилит появился странный блеск.
– Ты убил мою свекровь?
Я уже высматривал ближайшую дверь. Если знаешь, где выход, твои шансы на выживание значительно повышаются.
– Я… не намеренно…
– Охренеть! Слава небесам! – Нилит облегченно выдохнула. – Эта женщина – чистое зло, живое воплощение аркийской императорской династии. Уверена, моя дочь и Культ Сеша будут тебе благодарны. Почему ты не остался с ними, с твоей монетой? Зачем ты убежал?
У меня не было ответа – ни сейчас, ни тогда, когда я стоял над разбившимся о мостовую трупом Хираны. Но это не помешало мне выдумать ответ.
– Похоже, что я всегда в бегах. Но я все еще здесь, я не превратился в облачко дыма. Могу лишь предположить, что моя монета у Культа Сеша, и у его людей еще есть планы на меня.
Нилит покачала головой, словно уже давно обогнала мои жалкие объяснения и ушла далеко вперед.
– Им нужен твой дар, это ясно. Таким, как они, всегда что-то нужно, – буркнула она. – Ну почему они все усложнили?!
Я уже был готов выложить ей всю историю про богов, но удержался и стал смотреть, как Нилит расхаживает взад-вперед. Любопытство поймало меня на крючок. Неужели я просто выбрал сторону еще одного претендента на трон? Как далеко мне придется бежать, чтобы скрыться от них?
– А что именно они усложнили? – спросил я. – И что вы собираетесь делать с императором?
– В соответствии с кодексом Фаразара опустят в Великий колодец Никса, а я займу престол.
Я фыркнул.
– Похоже, тут у каждого своя причина убивать всех подряд на пути к трону. А какая у вас – право по рождению? Ревность? Месть?
– Перемены, господин Базальт. Твоя история – лишь одна из сотен, которые я услышала в этом проклятом городе. Я хочу изменить эти истории, подарить свободу таким, как ты. Таким… – Она прикусила губу и, клянусь, я увидел кровь. – Таким, как я.
– Не понял.
– Господин Базальт, я считаю, что могу отличить шестерню в машине от руки, которая приводит ее в движение. Ты, похоже, относишься к первой группе.
«Это какое-то скрытое оскорбление?» – подумал я.
– До сих пор я доверяла тебе. Не знаю, почему мне хочется поверить тебе еще больше, но я это сделаю.
С этими словами она оттянула в сторону обмотки на своей шее, и моему взору предстало нечто невиданное. Черная, зазубренная прореха в ее коже отделяла кости и плоть от темного, яростно клубящегося пара. Когда Нилит сорвала тряпки с рук, ее слабое голубое свечение слилось с моим. Я увидел колотые раны на ее запястье; они были белыми, сверкающими, как и мои собственные. Она показала мне тянувшуюся от груди к бедру границу, где призрачное тело переходило в живое.
– Ты спрашивал про то чудовище? Вот что со мной сделал слазергаст. Мне сказали, что его яд медленно убивает человека, превращая его в призрака. И да, это похоже на правду. Вот так я изменилась всего за несколько дней. Я чувствую только холод и то, как внутри меня распространяется пустота.
Она показала следы укусов на запястье; в ее голосе звучала печаль. Я понимал, как больно ей сейчас, хотя и завидовал тому, что она сходит в могилу постепенно. Она не свалилась в нее, как я, а медленно соскальзывала. Да, я знал, что ее такая мысль не утешит, но мне это казалось богатством, и я жалел о том, что мне оно не досталось. Возможно, я выбрал бы такую судьбу, а не способность вселяться – просто для того, чтобы в последние дни жизни у меня было все, чего я лишусь, став призраком. Первый глоток пива. Жир на пальцах. А если повезет, то и женщина. В моем случае – дешевая.
Но ее тревоги были совсем мне не близки, поэтому я просто нахмурился.
– Мне жаль, – неловко сказал я, – но жизнь призрака, в общем, не так и плоха. Лучше забрать половину добычи, чем ничего, как говорил мой учитель.
Эти оптимистичные слова показались мне, пессимисту, слишком сладкими.
У меня сложилось такое ощущение, что Нилит хотелось услышать совсем другое. Она отмахнулась и снова намотала на себя тряпки.
– Мне нужно только время и возможность добраться до Великого колодца Никса.
– И еще вы хотите освободить призраков, – напомнил я.
– Точнее, отменить кодекс, господин Базальт, – поправила меня она.
– Вы ставите перед собой высокие цели, императрица.
– Любые другие не имеют значения. А теперь они, возможно, стали еще важнее. – Ее глаза затуманились и в тусклом свете фонаря стали похожи на стеклянные. – Культу Сеша я доверяю не больше, чем мой муж. Его мать тоже наверняка им не верит. Я сама видела, как они манипулировали императором Милизаном. Они уничтожают то, что было дорого мертвым богам.
Я опустил голову.
Нилит горбилась все сильнее, словно на нее что-то давило.
– Они поклоняются богу хаоса, а не истинной идее о ма-ате, – продолжила она. – Аркийцы так называют равновесие. Благотворительность? Помощь? Очень в этом сомневаюсь. Если они решили вмешаться, то коронация Сизин, скорее всего, – это еще один этап в их планах.
– Потоп, – выпалил я, и вгляделся в Нилит, чтобы понять, повлияет ли на нее это слово. Я решил проверить, верны ли предупреждения богов.
– Потоп? Какой потоп?
Мне захотелось еще больше испытать уровень доверия.
– С тех пор как я вышел из Никса, меня… навестили.
– Навестили?
– Навестили. Мертвые существа, называющие себя мертвыми богами. Был человек по имени Горуш, затем кошка по имени Башт. Затем корова Хафор. И совершенно зеленый призрак – сам Оширим.
Теперь уже Нилит наклонила голову, вопросительно глядя на меня. Я слышал, как нелепо звучат мои слова, и хотя мне было приятно снять груз с души, я видел, что меня уже записывают в одну компанию с безумным мечом.
Острый решил нарушить молчание.
– Это правда, императрица. Я видел Оширима своими глазами.
Нилит удивленно изогнула бровь.
– Они неоднократно предупреждали меня насчет Культа Сеша, – добавил я. – Они говорят, что его сторонники хотят затопить Аракс, Арк, а может, и все Дальние Края. Но когда я был с Просвещенными Сестрами, я не заметил ни следа подобных приготовлений. Они показались мне искренними. Думаю, они, как вы, действительно хотят построить новый Аракс.
– Ты им доверяешь? – потрясенно спросила Нилит.
– Я…
– Нет, конечно, Келтро! – упрекнул меня Острый.
– Нилит, дело не в том, доверяю я им или нет. Все их осуждают, но они, как и вы, тоже говорят о свободе и правосудии. Да, они использовали меня, чтобы открыть убежище, но моя монета у них, а они до сих пор меня не убили. Мертвые боги говорят, что я должен применить свой дар и сорвать планы культа, они даже умоляли меня об этом, но я не вижу зла в планах Культа Сеша. Я думал, что мое существование станет проще, когда я обрету свободу, но теперь я еще больше втянулся в политические интриги Аракса. – Я вздохнул. – Если честно, то я понятия не имею, что делать дальше.
Нилит положила мне руку на плечо – левую, мертвую руку, уже замотанную в тряпки.
– Я тоже не каждый день могу во всем этом разобраться, но каким-то образом мне удалось выстоять. Я просто шла дальше. Если у человека достаточно воли и решимости, он найдет путь. Кто знает? Возможно, мертвые боги хотели, чтобы ты встретил меня. Ты в удачу веришь?
Я покачал головой.
– Я сам творец своей судьбы.
Но в тот же миг мои мысли предали меня. Моя монета снова уплыла у меня из рук, а моя борьба за свободу еще не закончена. Возможно, боги действительно выбрали путь для меня, и я шел по нему, сам того не подозревая.
– Келтро, удача помогла мне пересечь пустыню и дала мне союзников, когда я больше всего в них нуждалась, – промычала Нилит. Ее зеленые глаза стали пустыми, а взгляд устремился куда-то вдаль. – Со мной была женщина, дознаватель, но ее схватили до того, как ты прибыл. Лодочник. Кочевники. Призрак в теле сокола, хотя я и не знаю, где он сейчас. А теперь из теней появился еще и ты. Я научилась не крутить носом, выбирая спутников, но если ты хочешь бежать дальше, беги. Хотя помощь мне бы пригодилась…
Она разжала стиснутые зубы.
Я вгляделся в нее, внимательно следя за каждым подергиванием век, за каждым движением губ.
– Вы в самом деле собираетесь освободить призраков Арка? Вы, королевская особа, у которой есть пленник-император и все богатства Дальних Краев, пойдете на такой шаг?
Нилит подошла ко мне, и я почувствовал, что она настроена решительно.
– Всех до единого – и тебя, и меч, всех. Кодекс – это яд и чума, и я не потерплю, чтобы он и дальше действовал в городе. Равновесие снова будет править миром, господин Базальт. Трон не достанется ни моей дочери, ни Культу Сеша, и тогда этот их потоп – если он не выдуман – не будет нам угрожать. Так что и ты, и боги сможете спать спокойно.
Это, возможно, были самые правдивые слова, которые я слышал в Араксе. Я немного подумал. В Нилит не было ни намека на двуличность. Ее рука не сжимала мое плечо. Другая рука не собиралась выхватывать меч из ножен, если я откажусь.
Она заметила, что я колеблюсь.
– Решайся, Келтро Базальт. Оставайся или уходи.
– Но получу ли я за это свою монету?
Нилит убрала руку и повела меня обратно в загон.
– Если я проверну это дело, замочный мастер, то монета тебе уже не понадобится.
Я потер подбородок. Решение казалось слишком легким, словно оно уже принято за меня. Я снова подумал об удаче, судьбе и о том, как сложно переплетаются их нити.
Человек может прожить всю жизнь, не видя картину, которая сплетается из разноцветных нитей за его спиной. Он может считать себя личностью, которая сложилась в результате ряда случайностей, личностью, которой не управляет ничто, кроме ожесточенного трепыхания крыльев бабочки. Я всегда отвергал подобные мысли, ведь они лишают тебя возможности строить собственную жизнь. Я предпочитал самостоятельно выбирать путь, даже если выбранное направление оказывалось неправильным. В последнее время возможностей для выбора у меня было мало, и поэтому я принял решение сразу.
Я последовал за Нилит.
– Полагаю, меч мне не вернут?
– Нет.
БОСЫЕ, СВЕТЯЩИЕСЯ НОГИ, словно шепча, шуршали по белому, похожему на стекло мрамору. Алая одежда и свечение призраков окрашивали мрамор в темно-фиолетовый цвет. В покоях было так тихо, что даже движения призраков казались оглушительно громкими.
За скрипящими дверьми – пустые покои, роскошные и бесполезные. Кабинеты с чистыми свитками на полках. Спальни разных цветов; здесь – ярко-желтая, там – голубая с нарисованными на стенах рыбами. Туалетные комнаты, в которых стояли столы с наваленными на них драгоценностями. Гостиные, обставленные мебелью из рога и слоновой кости, с множеством шелковых подушек. Во всех этих комнатах никого не было.
Просвещенные Сестры продолжали поиски.
После боя Сизин стремительно покинула разгромленное убежище, и с тех пор о ней уже несколько часов не было вестей. Перед тем как уйти, она приказала последователям Сеша найти ее мать – по ее словам, только так они могли доказать свою ценность для Сизин. Сектанты и императорские гвардейцы неохотно заключили перемирие, и в результате братья и сестры из Церкви Сеша впервые за двадцать лет получили право свободно ходить по Небесной Игле.
– Ваше высочество? – сказала Лирия.
Ее голос эхом разнесся по улью из мраморных комнат.
Из соседней спальни донесся чей-то хрип. Сестры бросились туда. В спальне оказалась еще одна дверь, и она была приоткрыта. Лирия положила ладонь на ее край и толкнула.
Спальня была залита кровью. Там, где крови не дали стечь в лужи, ее размазали по полу огромными дугами. То здесь, то там виднелись алые отпечатки ладоней, словно на нелепом рисунке, сделанном младенцем. Следы привели сестер к снежно-белым простыням. Их стащили на пол с огромной кровати, и теперь они превратились в смесь снежно-белых и красных лоскутов. Эта гора тряпок была усыпана перьями каштанового цвета, и в ее центре лежали два существа – окровавленный сокол, шея которого была вывернута под жутким углом, и принцесса.
Сизин лежала скрючившись, почти горизонтально; ее голова опиралась на гору ткани. Когда-то эта ткань, вероятно, была белой, но сейчас стала такой же красной, как и одежда Лирии. По горлу тянулись глубокие раны. Ее нижняя губа была порвана надвое, нос рассечен посередине. Один глаз был полностью выцарапан, и от него остались одни ошметки. По окровавленной глазнице крест-накрест тянулись следы когтей – словно какой-то писец зачеркнул допущенную ошибку. Неповрежденная кожа, смуглая, как у всех аркийцев, приобрела сероватый оттенок.
Второй глаз Сизин свирепо смотрел на сестер. Она сделала вдох, и воздух захрипел в ее горле. Она попыталась заговорить, но, похоже, не могла произносить все звуки. Из разрезанной губы снова потекла кровь.
– Моя мать, – донесся до сестер еле слышный прерывистый шепот.
Лирия опустилась на колени рядом с будущей императрицей и посмотрела на нее.
– Все доступные нам тела и души ищут ее. Если императрица Нилит добралась до города, мы ее найдем.
– Я буду императрицей. – Что-то попало Сизин в дыхательное горло, и из ее рта снова потекла кровь. – Я буду императрицей.
Лирия посмотрела на сестру; на лице Яридин застыло печальное выражение.
– Разрешите, ваше высочество? – спросила Лирия.
Сизин снова свирепо взглянула на нее, но затем все-таки сняла руку с тряпок, которые прижимала к шее.
– Проклятая птица. – Сизин вяло попыталась ударить труп сокола, но ее рука упала на простыню, и пальцы оставили на ткани три красных отметины.
Лирия убрала тряпку, заставив принцессу зашипеть от боли, и увидела, сколько кожи и мяса вырвали когти. Неудивительно, что Сизин лежит в луже собственной крови.
– Ваше высочество, весь этот обман скоро раскроется, – шепнула Лирия, наклоняясь к ней. – Больше никаких интриг.
Сизин закрыла глаз и что-то булькнула.
Лирия кивнула, промокнула шею и подбородок принцессы в тех местах, где еще сочилась кровь.
– У Аракса будет новая императрица, это мы вам обещаем.
Затем Лирия занялась губой Сизин, а когда принцесса захрипела от боли, Лирия успокаивающим жестом подложила ладонь ей под голову и ласково шепнула:
– Только это будете не вы.
На рот Сизин легла тряпка. Слабые руки вцепились в нее, потянули с головы капюшон. Лирия нажала сильнее, стиснула нос Сизин. Глаз принцессы широко раскрылся, яростно впился взглядом в Лирию. В конце концов Сизин лишилась сил и задохнулась; ее глаз закатился, и Лирия позволила телу упасть на простыни.
– Какой смелый поступок, Просвещенные Сестры, – негромко произнес чей-то каркающий голос. Лирия и Яридин выпрямились и посмотрели на сокола. Раздался треск, и его голова вернулась в нормальное положение. – Поистине дерзкий.
Просвещенные Сестры переглянулись.
Мелия, Великий колодец Никса выглядит потрясающе! О, как он блестит! Как быстро бежит его мощный речной поток – с такой силой не бьет ни один фонтан Никса в Дальних Краях. От него исходит величие и сила, не говоря уже о королевской пышности! Кажется, еще немного – и ты прикоснешься к душе каждого императора и императрицы, которые прошли здесь. О, если бы очереди не были столь отвратительно длинными!
ЯРКИЙ ДЕНЬ СТРЕМИТЕЛЬНО катился мимо нас, словно на заре кто-то слишком усердно раскрутил колесо солнца. Посмеешь зевнуть или позволишь себе погрузиться в грезы – глядь, и час пролетел. Улицы снова обрели свой ритм, и он оказался довольно быстрым. Люди спешили, стремясь возместить потерянные дни, когда все жались по углам от страха. Там, где слишком долго царила неуютная тишина, жители теперь, казалось, прилагали усилия, чтобы возместить ее избыток. Мои уши звенели от шума тяжелых повозок, копыт, криков торговцев, а также самых разнообразных проклятий и угроз, которые можно услышать на оживленной улице. Даже попугаи, сидевшие на навесах и флагштоках, яростно кричали.
Бурлящие толпы стали для нас своего рода укрытием. Наши лохмотья без труда растворились в калейдоскопе разноцветной одежды. Перед Аноишем все расступались, давая нам дорогу, но он не был единственным конем, поэтому мы не привлекали к себе особого внимания. Посередине улиц грохотали экипажи. Тонконогие насекомые тяжеловесно топали по мостовой.
Еще до зари печи Аракса запылали, словно вулканы Разбросанных островов. Над доками в небо летели клубы дыма, и все вокруг было покрыто слоем сажи. Я лениво провел большим пальцем по небу, словно пытаясь стереть грязь со стекла. Ничего не изменилось.
Куда ни посмотри, повсюду были доспехи и оружие. Мы прилагали все усилия, чтобы держаться подальше от вооруженных людей – телохранителей, городских стражников и солдат, и поэтому шли туда, где толпы были больше. Мы закрывали лица тряпками, а если кто-то проявлял к нам излишнее внимание, то мы даже торговались с продавцами, делая вид, будто хотим что-то купить. Такова была наша тактика.
Охота, очевидно, еще не закончилась. Солдаты переговаривались, закрывая рты ладонями, и я практически чувствовал, как их взгляды текут по моим парам. Время от времени поднимался крик, после чего каких-то женщин или призраков останавливали и вытаскивали. Тогда мы втягивали головы в плечи и сворачивали на другую улицу.
Мили под нашими ногами тянулись мучительно долго. Солнце летело вперед, а вот мы за полдня прошли всего два района. Время от времени попадались уже знакомые места – улицы, по которым я пробегал, удирая из Небесной Иглы. Возвращаться не очень приятно – ведь обычно ты возвращаешься, если что-то потерял или потерпел поражение. Я не стал думать о том, что расстраивает меня в данном случае.
Пытаясь скрыться от голодных глаз, мы нашли и новые места. Нилит тратила все силы на то, чтобы не упасть, а я все это время глазел на город. Между шпилями, иногда под опасными углами, тянулись высокие дороги. Некоторые из них были настолько древними, что уже начали проседать. На углу я увидел двух крошечных призраков в желтых платьицах; они со смехом резвились, перебрасываясь игрушечным жуком, сделанным из куска шкуры. Их окружали вооруженные охранники с кислыми лицами, а за детьми стояли более взрослые призраки и вполголоса о чем-то увлеченно переговаривалась – несомненно, о чем-то важном. Меня едва не вывернуло наизнанку, когда я увидел на руках девочек белые линии – им выпустили кровь, не дав дожить и до десяти лет. Нилит была права: кодекс – это яд.
Я невольно восхитился ее решимостью. Укус слазергаста уже начал вызывать у нее бессонницу, и пару часов, а может, и больше, она ворочалась в постели, пока мы с Острым рассказывали друг другу о том, что произошло с нами после его неожиданного выхода из «Возмездия». Он не разделял моей радости по поводу смерти Хираны и даже сказал, что это убийство. Он не осудил меня, но после этого умолк.
Более того, за целый день мы с ним едва перекинулись парой слов – настолько сильным оказалось давление, которое мы испытывали, стараясь оставаться незамеченными на оживленных улицах. У Нилит, несомненно, была своя боль, свои тревоги – как и у меня. Монета провисела у меня на шее совсем недолго, но мне уже ее не хватало. Я словно оставил в Небесной Игле часть себя. Монета тянула меня к себе, и я постоянно мечтал о ней.
Я понятия не имел, что сестры собирались с ней делать. Я до сих пор был в целости и сохранности… ну почти. Если они действительно борются за свободу призраков и справедливость, то придут к Великому колодцу Никса и улыбнутся, когда императрица бросит в него своего мужа. Возможно, они просто решили взять монету на хранение. Эти доводы были детскими, наивными, но только они меня утешали. Предательствами я уже был сыт по горло.
Когда вторая половина дня скользнула в вечер, а затем – в поздний вечер, мы добрались до яркого цветного пятна – Королевского рынка. Здесь царило оживление; здесь все орали и толкались, и рынок в целом был похож на поле боя. Несколько дней жители сидели по домам, а это означало, что часть товара испортилась. Испорченный товар – это скидки. Скидки – это безумие. Просто экономика, ничего особенного.
Толпа призраков и людей осаждала лавки. Прилавок какого-то несчастного торговца фруктами перевернули, и все вокруг превратилось в массу конечностей и летящих во все стороны апельсинов. Суматоха, похоже, вообще никого не волновала; люди продолжали реветь, словно только что заклейменные ослы.
Я отвлекал себя от тревожных мыслей, впитывая в себя картины и звуки: розовые куски мяса и уродливые морские существа в чанах; выложенные рядами фрукты, цвета которых посрамили бы саму радугу; ткани, привезенные со всех уголков света; драгоценности, блестевшие так, словно металл еще не застыл; доспехи и клинки для всевозможных подлых дел; домашние приспособления со множеством пружин и заводных механизмов; экстравагантная мебель, которую с радостью купил бы Баск; духи, пряности и порошки в глиняных мисках; крашеные кошки, собаки и птицы в клетках из пальмового дерева; и, конечно, ряды призраков в оковах. Все это можно было найти под огромными, похожими на паруса навесами Королевского рынка. Я посмотрел вверх, представил себе, что покрытые красной черепицей крыши – это борта могучего корабля. Прикрыв глаза, я мог представить себе, как земля раскачивается подо мной.
– Келтро.
Нилит говорила крайне редко, и поэтому ее голос охрип.
Она подтолкнула меня локтем, смяв мои тряпки. Я посмотрел, куда она указывает, и увидел одну из причин, по которым рынок так переполнен: выходы были перекрыты шеренгами королевских солдат. Между ними двигались одетые в черное дознаватели; они останавливали каждого, кто вез что-то крупнее мешка. Там образовалась довольно длинная очередь. Я посмотрел налево и обнаружил, что другая улица тоже перекрыта.
– Они перекрыли дороги.
– А идти еще полдюжины миль, – рыкнула Нилит. – Давай за мной.
Она повела меня в восточную часть рынка, где более широкая дорога соединялась с проспектом Оширима. На ней стеной выстроились стражники. Здесь толпа была слишком велика, чтобы остановить ее целиком, но солдаты и дознаватели прилагали для этого все усилия.
– Говорите, – сказал я Нилит, пока мы шли навстречу толпе.
Остановиться сейчас – значит навлечь на себя подозрения, поэтому мы стали осторожно продвигаться дальше. Солдат, стоявший в дверном проеме одного из домов, уже наблюдал за нами. Я надеялся, что ему просто понравился конь.
– Что?
– Те, кто в чем-то виноват, предпочитают молчать. Они слишком сосредоточены. Ведите себя так, словно все это вас не касается.
Нилит потянула за свои тряпки, и я увидел потное лицо, частично закрытое растрепанными волосами. Утром она намазала лицо сажей, но сажа уже начала стираться.
– О чем говорить?
– Не важно. Просто разговаривайте как ни в чем не бывало, – прошипел я. – Когда вы покинули Красс?
– М-м… – Она помедлила, когда футах в двадцати от нас появился дознаватель. – Лет двадцать назад.
– Вы прибыли на корабле?
– Конечно…
– Как он назывался? – спросил я, изображая заинтересованность.
– Это был один из кораблей отца. Он назывался… – Нилит защелкала пальцами. – «Бромар».
– Эту историю я помню, – рассмеялся я.
– Про героя Холдергриста? Моя нянька рассказывала мне ее почти каждую ночь – по моей просьбе, конечно. Я всегда хотела стать Бромаром, противостоять Ветрам предательства и забраться в драконье гнездо.
– А я чаще всего представлял себя братом Бромара.
– Кеннигом? – с искренним недоумением спросила Нилит. – Этим трусом?
– Не каждый, кто убегает, трус. Иногда только умный человек способен понять, когда пора пуститься наутек. Кенниг понимал, что от дракона будут одни лишь беды, и ему хватило ума остаться в таверне. Бромар поднялся на Долкфанг и в конце концов погиб – вместе со своей жертвой.
– Геройская смерть.
– Я предпочитаю приятную жизнь…
– Стой!
Рука дознавателя в перчатке преградила нас путь, и Нилит, поджав губы, повернулась к нему.
Это был низкорослый, похожий на крысу человек в черной кожаной одежде. Его лицо закрывала маска из серебристой кольчуги. Я немедленно понял, что это за тип: такие люди не обладали большим весом и поэтому стремились обрести власть в других сферах жизни. И еще они всегда были невысокие и лысоватые.
Человек окинул взглядом поеденные молью тряпки и запыленного коня.
– Именем императора и кодекса. Вы по какому делу?
– Мы – торговцы тканями с Просторов, – ответил я, и дознаватель вздрогнул – он, похоже, не ожидал, что я заговорю. – Торговля сегодня идет ужасно.
– Вы откуда?
– Из Дальнего района, – вставила Нилит.
Дознаватель подошел ко мне, посмотрел на мою шею, на шрам на моем лице. Затем он поднес ко мне серебряную монету и сравнил мое лицо с тем, что было выгравировано на металле.
– Ты не похож на жителя Просторов, – буркнул он.
– А я из Красса.
Нахмурившись, мужчина повернулся к Нилит.
– Вы позволяете своему призраку говорить, когда ему вздумается?
– А почему бы и нет? – как можно более дружелюбно ответила императрица. – Это свободный призрак.
Дознаватель плюнул себе под ноги.
– Тогда прикрепите к нему белое перо, а не то его сцапают. Люди тут отчаянные. – Он подошел поближе к коню, принюхался, и его затошнило. – Прочь отсюда! Теперь понятно, почему вы ничего не продали, вонючки!
Солдаты, стоявшие у него за спиной, похоже, были с ним согласны, и поэтому расступились, давая нам дорогу. Мы двинулись дальше – не спеша, но и не медля.
– А я-то думала, что запах не такой уж плохой, – шепнула Нилит, втягивая в себя воздух.
– Боюсь, что это уже в вас говорит призрак. Наслаждайтесь ароматами специй и духов, пока можете. – Нилит кивнула, а я быстро добавил: – Но это тоже может пригодиться. Трупы больше не воняют, и канавы тоже.
Императрица снова понюхала воздух, подойдя поближе к лошадям, и закатила глаза.
– Верно, – сказала она. – Ты скучаешь по Крассу? Ты же из Сараки, да?
– Из Таймара. И да, скучаю – каждый день. Но в основном жалею, что я оттуда уехал.
– Почему ты согласился на эту работу?
Много раз темными ночами я задавал себе тот же самый вопрос. Он был обманчиво простым и поэтому еще сильнее приводил меня в ярость.
– Ваш призрак Итейн написал мне письмо. Про убежище ничего не упоминал, просто предложил мне работу от имени Небесной Иглы. Какой замочный мастер не ухватится за подобную возможность?! Даже при всем том, что я знал про Аракс, я был уверен, что королевская грамота меня защитит. Но капитан корабля заключил сделку с Темсой, и после захода солнца нас уже поджидали душекрады.
Нилит задумчиво хмыкнула.
– Сизин все равно бы тебя убила, как только перестала нуждаться в твоих услугах. Призраков она ненавидит.
– Я думал об этом. Вот почему я жалею, что вообще оказался в Араксе.
– Ты бы обменял то, что есть у тебя сейчас – даже способность вселяться – на жизнь?
В ее глазах горел огонек надежды. Ответ на этот вопрос нужен не только мне, но и ей, ведь скоро мы с ней станем одинаковыми. Те, кто не обладает опытом, всегда высоко его ценят, потому что знания уменьшают страх.
Я задумался. Да, я скучал по жизни, но лишь потому, что считал себя обкраденным. Если бы в ту темную ночь мне предложили бы выбор между вселением и смертью или возможностью вернуться на корабль, я не знаю, что я бы выбрал.
– Может быть, и нет – если бы у меня была и свобода, и мои дары. Если честно, то с ними взлом замков становится куда более интересным. Кроме того, я упал с верхушки Небесной иглы, но на мне нет ни царапины. А это… полезно, да?
Нилит гордо выпятила подбородок. Я не мог понять, уменьшил ли ее страхи или, наоборот, подтвердил их.
– Фаразар всю дорогу жаловался, но, с другой стороны, он жалуется почти всю жизнь. Бояться смерти нас заставляет неизвестность. Насколько будет больно? На что это похоже? Казалось бы, в городе, который битком набит призраками, ужас, связанный с загробной жизнью, должен ослабнуть, но нет.
– По крайней мере, императрица, вы уходите в нее с достоинством, – прошептал я. – Вас не ждут ни ножи, ни ухмыляющиеся душекрады, ни грязные залы для порабощения.
– Слабое утешение, но оно тоже помогает.
– Это лучше, чем быть заточенным в мече, – донесся голос откуда-то с пояса Нилит.
Императрица умолкла, и мы свернули в переулок, уходящий на север, прочь от проспекта.
– Расскажи мне про Красс, – вдруг сказала она. – Расскажи о том, что я упустила, пока жила в этой забитой песком гнойной заднице, которую кто-то считает страной.
Я невольно улыбнулся. Никто в мире не ругается так, как красс, особенно если этот красс – женщина.
МЫ БОЛТАЛИ, ЧТОБЫ скоротать время в пути. Мы болтали, чтобы не вызывать подозрения у солдат. Мы говорили о доме, и об Арке, и обо всем, что между ними. Мы говорили о пустынях и об испытаниях, которые прошла Нилит в компании с женщиной по имени Крона. Мы говорили о моих невзгодах – о Баске, о вдове Хорикс и о том, как Темса безудержно рвался к власти. По-моему, в основном мы говорили потому, что чувствовали – это наш последний шанс с кем-то поговорить.
– …Когда я начала читать свитки об аркийских мертвых богах, то заметила, что они почти не отличаются от Одуна и от богов Красса. Может, они близкие родичи наших богов, может, даже братья и сестры, но они действительно существовали – или существуют, если твоим рассказам можно верить. И больше всего на свете они ценили равновесие.
– Ма-ат, – сказал я, вспомнив то слово.
– Ты внимательно слушаешь.
– У меня уши замочного мастера.
– Я заметила разницу между тем, каким Арк был, и каким он стал. Может, из-за Сеша, а может, из-за людской тупости, но после исчезновения богов мир точно изменился. Посмотри на Красс: убийства и рабство не играют в нем такой роли, как в Арке. Вот почему я не остановилась. Вот почему сейчас я здесь. Да, моя дочь знает, что я уже в городе, и Культ Сеша на ее стороне, но что мне еще остается, если не идти дальше? – спросила Нилит, задыхаясь. Она показала мне медную монету, которая висела на веревочке на ее шее, рядом с кожаным мешочком. – Вот почему я не расставалась с ней всю дорогу. Просто из-за Фаразара. А ты почему не остановился?
Я пожал плечами.
– Поначалу мне просто хотелось добиться справедливости. Я мечтал о том, чтобы кто-то поплатился за мое убийство. Из-за этого я связался не с теми людьми, принял несколько неверных решений, несколько раз сбегал и, наконец, понял, что подарить себе свободу могу только я сам. И мне это удалось, хотя и ненадолго. И теперь я должен вернуть себе свободу, и поэтому начинаю все с начала. К счастью, я – замочный мастер, и терпение у меня соответствующее. А насчет того, почему я не бросил свою монету в Никс… Я не хочу возвращаться в то холодное место под землей, наполненное воплями страдающих душ.
Нилит содрогнулась.
– В последнее время я вижу это место во сне. Ну то есть когда мне удается заснуть.
– Небытие ничем не лучше. У меня еще есть дела в полужизни. Я могу либо действовать дальше, либо ткнуть себя медным клинком в глаз, чтобы победа досталась им. Можете считать это упрямством или мелочностью, но я называю это своим правом на свободу. Если оно находится в той же стороне, что и ваш безумный план, что ж, ладно. Возможно, вы правы. Возможно, боги хотели именно этого – чтобы я наткнулся на вас.
– Кто знает, чего хотят мертвые боги? Это не важно. Ты хочешь получить свободу… – Нилит положила на меня еще одну руку и улыбнулась. Это была усталая, вялая улыбка, но она все-таки неплохо скрывала сомнения в глазах Нилит. – И свободу, Келтро Базальт, ты получишь.
Наши шаги разбивали молчание на части, пока мы пробирались сквозь шумную толпу торговцев, собравшихся у какого-то склада. Кажется, их что-то взволновало. Рядом с торговцами лежали пустые бочки. У дверей склада никситы в серых одеждах размахивали руками и качали головами.
– Что здесь происходит? – тихо спросил я.
– Никс, – ответила Нилит. – На юге повсюду пересохшие колодцы, и поэтому у таких складов собираются толпы. Это из-за нехватки воды из Никса.
Мы переглянулись, понимая, что это значит для тела императора.
– Вопрос, – сказал я. – Считаете ли вы себя убийцей?
Нилит откашлялась; мой вопрос явно застал ее врасплох.
– Все мы действуем, пытаясь достичь целей, которые мы считаем великими. Вопрос в том, перевешивают ли наши действия это величие или нет. В ходе этого путешествия я лишала жизни людей, и многие лишились жизни из-за меня. – Она умолкла, вспоминая имена и лица. – Многие лишились жизни… но напрасна ли их жертва? Я верю, что нет. Эта вера – все, что у меня есть. Убийство Темсы – дурное дело или хорошее? Убьешь ли ты ребенка, если этим уничтожишь смерть? Подумай об этом, Келтро.
– Путь вам преградила ваша дочь. Ваш ребенок. Убьете ли вы ее, чтобы спасти Дальние Края?
– Я… – Нилит зашлепала губами, лишившись дара речи, и, пройдя несколько шагов, прошептала: – Если придется, то я это сделаю.
Мой ответ прервала драка, которая вспыхнула в толпе. Люди замахали кулаками, и вскоре из здания склада вышли сторонники Культа Сеша в кольчугах поверх красных одеяний и короткими копьями в руках. Они восстановили порядок, а затем уважительно выслушали дознавателя, который отчитал драчунов.
– Келтро. – Голос Нилит позвал меня в новый переулок, который кружным путем вел на север. – Ночь надвигается.
Так оно и было. Мне показалось, что мы прошли целую милю, прежде чем солнце закатилось и над нами нависли сумерки. Они привели с собой звезды, однако их закрыл от нас дым из городских труб. Луна не посмела явить нам свой лик; казалось, она не желает увидеть победу императрицы.
Чем ближе мы подбирались к колодцу Никса, тем больше молчали и ускоряли шаг. Шумные улицы после заката стихли, и на них вышли патрули. Мы не раз натыкались на отряды, которые пробегали по улицам с горящими факелами и фонарями, раскачивающимися на шестах. Мы делали все, чтобы держаться от них подальше. Когда один такой отряд с грохотом прошел мимо нас, солдаты едва не наставили на нас копья, но тут какой-то пьяница назвал их «громыхающими суками», и за эту точку зрения его немедленно избили. Воспользовавшись суматохой, мы растворились в толпе на соседней улице.
Будь я жив, мое сердце уже старалось бы выскочить у меня из груди, и я чувствовал, что именно это сейчас происходит с сердцем Нилит. Сложившуюся ситуацию мы обсуждать не стали, и она нависла над нами, словно черный, медленно закрывающийся зонтик. Наши взгляды были приклеены к горизонту. Краем глаза я почти мог заметить бока и верхушки шпилей на фоне сине-черного неба, но они казались развернутыми в противоположную сторону.
– Какой у вас план? – спросил я у Нилит, но в ответ она просто покачала головой.
Она твердо решила идти дальше и преодолеть те несколько миль, которые отделяли нас от цели. В каком-то смысле я мог представить себе, что значит для нее этот последний отрезок пути.
Около полуночи мы обнаружили, что остались на улице одни. Где-то вдали, между двумя башнями появилось похожее на рог сооружение – Великий колодец Никса. Нилит ахнула и потянула Аноиша за уздцы. Я настороженно двинулся вслед за ней, недоумевая, куда подевались все люди.
Под четкое цоканье копыт мы направились к колодцу Никса. Он то исчезал за домами, то появлялся снова – до тех пор, пока мы не нашли улицу, которая вела прямо к нему.
– Где стража? – заговорил Острый. – Если твоя дочь знает…
– Молчать! – приказала Нилит.
Фаразар почувствовал напряжение и забился в своей тюрьме из тряпок. Я мог расслышать его мычание, похожее на крики безумца в подушку. Аноиш нервно заржал.
– Успокойся, – шепнула Нилит коню и положила руку на рукоять меча, как будто затыкая рот Острому. Затем императрица бросила взгляд на меня, и я понял, что в ней борются тревога и решимость.
Как бы мы ни спешили, но к площади, на которой стоял Великий колодец Никса, тихо подобраться не удалось. Перед нами раскинулось огромное море из серого камня; скошенные ступени спускались в большое отверстие в земле. Я снова взглянул на каменные клыки, которые возвышались над колодцем. Гроздья фонарей окрашивали их в зеленовато-желтый цвет, делая их похожими на часть древнего дикого зверя.
У помоста собрались странники и нищие, а в его центре стояли фигуры в длинных одеждах – полдюжины, не больше. На площади было так тихо, что я слышал их разговоры, но тяжелое дыхание Нилит мешало мне понять, о чем они говорят.
– Солдаты, – сказала Нилит, указывая вперед.
Она была права. Там, где площадь окружали десятки улиц и переулков, поблескивал металл и сияли призраки. Я напряг свои слабые глаза и заметил ряды щитов. Солдаты не двигались. Они ждали.
Нилит вернулась к коню и начала разматывать тряпки, которыми был обвязан Фаразар и его труп. Сначала появился труп. Я увидел темные пятна на его обмотках и с ужасом подумал о том, что с ним сделали сорок дней, проведенных в пустыне, в дороге. Я порадовался, что избежал подобной участи.
Затем настала очередь Фаразара; ему приставили меч к губам, и он проглотил слова, которые, словно арбалетные стрелы, были готовы сорваться с его голосовых связок. Его заставили спуститься с коня и встать рядом со мной. Он посмотрел на меня так, словно хотел пожаловаться, но в моем взгляде увидел лишь одну фразу: «Иди в задницу». Император посмотрел на колодец Никса, и его изувеченное горло задергалось; старая привычка тела, которого он лишился. Он, как и Нилит, понял, что наступают последние мгновения в его жизни.
Императрица тем временем привязала себя к трупу.
– Келтро, ты поведешь коня. Фаразар, ты пойдешь рядом с ним. Если откроешь свой рот, я тебе еще что-нибудь отрублю.
Голос Фаразара был холодным даже по меркам призраков.
– Твои угрозы стали еще более жалкими, чем раньше. Вот как, значит, заканчивается твой великий, легендарный поход? Никакой великой битвы. Никаких фанфар. Ты просто крадешься во тьме ночи, словно мелкий воришка. И при этом ты называешь себя императрицей?
Натягивая на себя тряпки, Нилит грубо потрепала его по щеке.
– Милый муженек, совсем скоро ты станешь бессмертным и свободным. На твоем месте я бы подумала о том, как я хочу прожить эту жизнь. Одну руку ты уже потерял. Может, отрезать тебе еще и ногу?
Она взмахнула мечом; темное лезвие, зазвенев, остановилось рядом с коленом Фаразара.
Я пожал плечами.
– Император, послушайте моего совета. Если ты умер, лучше всего поскорее это признать.
– Заткнись, лжец.
– С удовольствием.
Я потянул за поводья, и конь с неохотой повиновался. Каждый удар копытом отдавался жутким эхом. Я почти чувствовал десятки взглядов, устремленных на нас, двух призраков и коня с поклажей. Я начал придумывать новые небылицы. Возможно, мы – два призрака-паломника. Или будущие никситы. А может, мы просто заблудились.
Глядя прямо вперед, я краем глаза следил за тем, что происходит вокруг. Теперь я видел наконечники копий – целый лес копий на улицах. Теперь настал мой черед нервно сглотнуть. Мне вдруг захотелось бежать без оглядки, и я положил руку на Аноиша, чувствуя, как быстро бьется его сердце. «На всякий случай», – подумал я.
– Не останавливайся, – шепнула мне Нилит.
Стук копыт становился все громче. Возможно, это тишина вокруг нас усиливалась. Я окинул взглядом площадь: она была пуста. Мы словно плыли на лодке по каменному озеру, берега которого сделаны из щитов и копий.
– Твою мать! – выругалась Нилит. – Давай бегом!
Не успел я опомниться, как Аноиш рванул вперед. Его копыта ударили по камням. Марширующие колонны перешли на бег. Их молчание превратилось в нарастающий гул голосов и лязг доспехов.
Я чувствовал только одно – страх при мысли о том, что меня бросили. Я бросился вслед за конским хвостом, вложив в это ускорение все остатки сил. Меня крайне разочаровало и встревожило то, что Фаразар заскользил рядом со мной, словно привязанный к Аноишу невидимой веревкой.
– Спасайте своего императора! – орал он во все горло. – Спасайте своего императора! Остановите безумную императрицу!
Я замахнулся, чтобы ударить его, но конь дернулся, и Фаразар оказался за пределами досягаемости.
– Нилит! – крикнул я, понимая, что она будет лишь двигаться дальше.
Число солдат на площади увеличилось. Их потоки двинулись к центру площади, к колодцу Никса, похожие на щупальца, которые морское чудовище тянет к кораблю.
Мой взгляд бегал из стороны в сторону – измеряя, оценивая. У них нет конницы, нет повозок, нет колесниц. Только ноги и вес брони. У Нилит была фора. Ну а я… меня бросили.
Я метнулся к Фаразару и вложил всю свою силу воли в то, чтобы обеими руками вцепиться в его ноги. Я почувствовал, как мои пары смешиваются с его телом, и позволил вселению, словно якорю, удерживать меня.
– Убери руки, крестьянин! Снимите его с меня! Спасайте своего императора! – Фаразар ревел не переставая, словно человек, которому разрешили говорить после десяти лет молчания. Я продолжал крепко держаться за него.
Число солдат впереди увеличилось; они пытались перерезать нам путь. Аноиш скакал что было сил. Пока меня болтало из стороны в сторону, я пересмотрел свое отношение к лошадям. Брусчатка летела мимо, сдирая тряпки с моих ног. Я мельком взглянул на Нилит: она сидела верхом на трупе, словно на скакуне. Одна ее рука вцепилась в него, а другая подняла меч к тусклым звездам. Я был готов поклясться, что за шумом ветра и камня, за воем трусливого императора я слышу старый боевой клич крассов.
Клыки Великого колодца Никса уже возвышались над нами. Я слышал крики никситов: «Спокойно, спокойно!» Их число увеличилось. В свете фонарей их одежды приобрели красный оттенок.
Аноиш остановился без какого-либо изящества, едва не упал, и с жутким ржанием врезался в ступеньки, которые вели к помосту. Я не удержался на Фаразаре и ударился о каменную плиту. Нилит и труп заскользили по брусчатке. Секунду спустя Нилит взвалила труп на плечо и, рыча от натуги, понесла его. Я бросился ей на помощь, но Фаразар опередил меня и прыгнул на нее. Он колотил ее по голове с такой скоростью, что его голубые кулаки превратились в размазанные пятна.
Вдруг что-то вспыхнуло, и Фаразар с криком отлетел прочь; на его груди появился белый шрам. Я толкнул его по ступенькам и не стал следить, как он катится.
– Не останавливайся! – заорал я, перекрикивая грохот голосов и топот ног.
Я вложил весь свой незначительный вес в то, чтобы сдвинуть с места труп. Лицо Нилит перекосило от напряжения, но она постепенно, шаг за шагом, поднимала тело туда, где стояли никситы, размахивавшие руками. Внезапно ветер ударил нас, словно бичом; сама природа, казалось, стремится свести на нет все усилия Нилит.
Взревев, Нилит ворвалась на помост.
– Я императрица Нилит, и я заявляю о своих правах на трон! И мне…
– Я – ваш император! – завопил Фаразар откуда-то снизу. – Убейте ее.
Стражники с короткими мечами двинулись на нас. Свободной рукой Нилит выхватила Острого и сбила с ног одного стражника, а второго превратила в окровавленную кучу мяса и тряпок.
– …все это…
Я постарался растолкать никситов, и мы тупо рванули к краю колодца, туда, где далеко внизу ждал Никс.
– НАДОЕЛО!
Взревев, словно умирающий зверь, Нилит скинула с плеч труп императора и столкнула его с края помоста. Я подбежал к ней и увидел, как труп, кувыркаясь, летит вниз, вниз, в…
От воды там был только хлюпающий звук, с которым труп ударился о дно – чернильно-черное, сухое дно.
– НЕ-Е-ЕТ! – отчаянно крикнула Нилит.
Я молча смотрел на кучу тряпок, вздернув губу и недоуменно нахмурившись, а на нас тем временем двинулись солдаты с медными дубинами и сетями в руках.
Здесь лежит Гоуперал. Он говорил вам, что он болен.
«ЕСЛИ ТЕБЕ НАДЕЛИ на голову мешок, если тебя связали и тянут неизвестно куда и зачем, то в этом есть только одна положительная сторона, – думала Хелес. – И она в том, что у тебя есть шанс полежать».
От мешка пахло старым сыром, но этот запах, по крайней мере, маскировал вонь нагревшихся на солнце сточных канав. Хелес знала, как они могут «благоухать».
Преследователь Джоби почти всю дорогу молчал, лишь иногда проклиная тех, кто обгонял его или бежал навстречу. Люди, судя по всему, были напуганы, словно в городе что-то случилось. Хелес была готова поклясться, что где-то вдалеке кричит толпа; с каждой пройденной улицей этот крик становился то громче, то тише.
По крайней мере, с ними больше не было того огромного существа, и уже этим можно было объяснить молчание Джоби. Понимая, что чудовища рядом нет, дознаватель расслабилась и сквозь грубую мешковину смотрела на то, как мимо них проходит свет факелов, затем – как начинается заря, а теперь – как растут тени шпилей и высоких зданий.
Ровно в тот миг, когда, по расчетам Хелес, они должны были прибыть на Просторы, повозка Джоби резко остановилась. Сквозь вонь мешка пробился тягучий, землистый запах зерна. Сквозь коричневые волокна ткани она разглядела уходящие высоко в небо башни с округлыми боками и увидела, как Джоби спрыгивает с повозки; повозка вздрогнула, подтверждая догадку Хелес.
– Привет, куратор, – сказал Джоби. – Рад сообщить, что я доставил женщину, как и обещал.
Собеседник Джоби неодобрительно зацокал языком.
– А лошадь и тень?
Вздох.
– Боюсь, что они пропали. Их забрали власти.
Тут Джоби соврал.
– Преследователь, долг состоял из двух теней и лошади, – сказал куратор – женщина, судя по голосу, причем довольно суровая. Происходящее радовало Хелес, но и слегка тревожило.
– Понимаю, куратор, но я сделал все, что в моих силах. Поверь, эта добыча гораздо, гораздо более ценная. Позволь мне показать ее директорам, и, обещаю, ты не будешь разочарована.
Куратор рассмеялась, и ее смех был похож на удар куска стали о кремень.
– Ха! Ради чего я должна так стараться? Ради жалкого долга за проход по реке через Кел-Дуат? Нет.
– Ты должна мне поверить.
– Ты не заслу…
– Это принесет величайшую пользу Консорциуму. – Джоби сглотнул. – И тебе лично, куратор, уверяю тебя.
За годы службы Хелес неоднократно предлагали взятку, и она знала, что означает эта пауза. Она длится ровно до тех пор, пока принципы не будут достаточно разрушены.
– Ладно, веди ее. Но если ты ошибся, берегись.
– Что стало с доверием в этой организации?
– Истина – в доказательствах, как говорят директоры.
Хелес небрежно сбросили с повозки на землю. Она захрипела от удара, но у Джоби не было ни одной причины давать ей время на восстановление. Затем Хелес потащили; ее ногу больно сдавила петля. Кто-то шлепнул лошадь по заду – по крайней мере, на это указывало ржание и цокот копыт. Хелес тянули вперед – сначала по песку и камушкам, затем по гладкому, прохладному песчанику. На нее упала холодная тень, и она почувствовала, что поверхность под ней опускается – сначала один скат, затем другой. Мимо проплывали редкие факелы. Ее исцарапанная спина заныла.
– Может, снимешь с меня эту штуку и позволишь идти как порядочной женщине? – спросила Хелес у Джоби.
В голосе преследователя появились ноты благоговения.
– Императрица, призываю вас умолкнуть. Мы почти пришли.
Хелес улыбнулась. Обман еще не раскрыт. Джоби как был тупицей, так им и остался.
– Как ты смеешь! – воскликнула она, повысив голос. – Я думала, что деловой человек проявит больше уважения ко мне.
Джоби поставил ее на ноги, и лошадь потащила ее уже в этом положении. Хелес воспользовалась подвернувшейся возможностью, чтобы размять ноющие мускулы. Жилы и суставы затрещали от напряжения.
– Вы будете вести себя прилично. Да, со мной нет моего слазергаста, но у меня есть арбалет, – предупредил ее Джоби. Что-то твердое врезалось в подбородок Хелес, заставив ее прикусить язык. – Я не постесняюсь выстрелить в присутствии директоров, если у вас появятся какие-либо мысли о побеге или бунте.
Хелес кивнула, хотя и почти не слушала его – она была слишком занята массажем своей ноющей спины. Ей просто хотелось побыстрее закончить с этим делом и вернуться в центр города.
– Долго еще? – со вздохом спросила она.
– Мы пришли.
Хелес ощутила теплое прикосновение – она прошла под стеклянной крышей, через которую тек солнечный свет. Насколько она могла судить, в остальных частях комнаты было темно. Она ощутила затхлый запах, услышала обеспокоенные голоса.
Лязг брони и тот факт, что Хелес отвязали от лошади, подсказали ей, что их впустили. Хелес увидела, что она находится в темной комнате и ее окружают высокие колонны.
– Кто здесь?
– Преследователь Джоби, повелители. Прибыл с великой сделкой, которую он представляет на ваше рассмотрение!
Эхо голоса Джоби полетело по просторному залу.
Хелес захотелось фыркнуть, но она прикусила губу.
– Куратор?
– Я рекомендую его, директоры, – сказала та женщина, стоявшая где-то позади Хелес.
– Входите.
Хелес потянули дальше в темноту, и, по ее предположениям, она остановилась в точке, вокруг которой располагались колонны.
– Говори, – прохрипел чей-то старый голос откуда-то сверху.
Прежде чем ответить, преследователь Джоби сделал глубокий вдох.
– Директоры, я представляю вам невероятную возможность – такую, какой у Консорциума не было уже очень давно.
– Какую же? – отозвался другой голос, молодой и звонкий.
– Поддержку монарха.
– Наш Консорциум выживал в течение многих веков, прекрасно обходясь без подобной роскоши. Зачем она нам сейчас? Мы не нуждаемся в благосклонности императора, преследователь…
– Джоби, – ответил он, и Хелес услышала, что он сглотнул, словно в этот момент его торжества кто-то плюнул в него с высоты. – Но поверьте, директоры, я вижу, во что превращается этот город. Бунты на улицах и у колодцев Никса. В центре царит хаос. На каждом перекрестке стоят проповедники Культа Сеша. Вы, несомненно, слышали, что из Небесной Иглы валил дым? Да? Город становится диким, непредсказуемым, и это не предвещает нашим доходам ничего хорошего. В это смутное время нам нужны гарантии, нам нужны союзники.
Молчание было совсем не осуждающим, а задумчивым. Хотя Хелес и ненавидела Джоби, его речь почти восхитила ее.
– Кого ты привел нам, преследователь Джоби? – спросил женский голос.
– Действительно, кого?!
Хелес услышала, как задрожал голос Джоби. Преследователь сделал глубокий вдох. Она была готова биться об заклад, что он уже давно ждал этой минуты.
– Директоры, я представляю вам императрицу Нилит Реналу. Тело, которое она тащила за собой, – это не кто иной, как император. Она собиралась завладеть престолом, а теперь она – наша должница!
Джоби стащил с головы Хелес мешок; в полумраке стали видны ее черные волосы и завитки татуировок на шее, подбородке и на покрытых синяками щеках. Хотя она была покрыта грязью и одета в тряпье, ее татуировки говорили о многом.
Когда глаза Хелес привыкли к темноте, она разглядела десять фигур, а может, и больше, одетые в шелка и дорогой хлопок. Они, словно вороны на жердочках, сидели на тронах, которые стояли на высоких колоннах. Хелес вспомнила, что ей нужно и дальше играть свою роль, и улыбнулась, думая о том, как им вообще удается слезать со своих мест.
Комната была голой и поражала лишь размерами колонн и сводчатого потолка. Одинокий, но широкий столб солнечного света едва пробивался через стеклянную крышу, находившуюся где-то высоко вдали. Хелес повернула лицо к солнечным лучам, ловя крупицы тепла.
– Преследователь Джоби, похоже, что ты привел к нам дознавателя, а не императрицу.
Вот теперь голос звучал холодно и осуждающе. Хелес по-прежнему не могла сфокусировать взгляд на директорах.
– Нет, я… слазергаст…
Руки преследователя схватили Хелес, сорвали тряпки с ее плеч. На ее ключицах кружились татуировки, словно улики обвинения.
Хелес почувствовала, как руки Джоби крепче сжали ее веревку, потянули за ее воротник.
Джоби так хотел похвастаться своим трофеем, что забыл заглянуть под лохмотья и проверить его ценность – и теперь он увидел руку из плоти и крови, а не из холодных голубых паров. Хелес презрительно посмотрела на него и самодовольно ухмыльнулась.
– Вы правы, директоры Консорциума. Я действительно дознаватель Хелес.
Вороны на жердочках закаркали, один громче другого.
– Джоби, потерянное время – это потерянная прибыль!
– Уведите ее. Избавьтесь от нее.
– И от преследователя тоже!
Из-за колонн вышли одетые в сине-зеленые кольчуги воины с трезубцами в руках и в один миг окружили Джоби и Хелес.
– Стойте! – закричал Джоби, взмахнув широкими рукавами.
– Вам стоит меня выслушать, – сказала Хелес. Ее голос был хриплым, но достаточно громким, чтобы остановить директоров. – Вы обожаете выгодные сделки? Одна такая у меня есть!
Щелкнули пальцы, и во тьме затрещало голубое пламя, освещая чашу фарфоровой трубки. Хелес увидела лицо, покрытое изломанными венами, и прищуренные глаза. Щупальца белого дыма потянулись из темноты и увяли в солнечном свете.
– Говори, – сказал курильщик – так резко, словно выплюнул случайно попавший в рот листочек из курительного зелья.
Хелес, зашипев, стряхнула с себя руку Джоби и ткнула в него большим пальцем, глядя на темные фигуры и закрытые капюшонами лица.
– Этот человек – никчемный говнюк, но в одном, по крайней мере, он прав: город меняется. Если вы хотите выжить в нем, вам понадобится помощь.
Вороны расхохотались.
– Мы много лет справлялись с капризами монархов, – сказал один из них.
– Наши методы защитят нас. То, что нельзя обменять на половины монет, можно купить за серебро.
– Мы никогда еще не были столь сильными и успешными!
Хелес кивала, слушая, как они прославляют себя. Она знала, что богатые люди мечтают стать еще богаче. Богатство было бесконечной горой, усеянной телами глупцов, которые мечтали подняться на ее вершину.
– Но все же вы могли бы стать еще более успешными.
Люди, сидевшие на колоннах, переглянулись.
– Говори, – прозвучал приказ.
– Императрица Нилит убила императора и прямо сейчас собирается заявить о своих правах на престол. Кто знает, возможно, она уже это сделала.
– Игры королевских особ нас не интересуют, – сказал курильщик хрипловатым от дыма голосом.
– А могли бы заинтересовать, если одна из этих особ решила бы отменить кодекс.
Этот ход Хелес придумала, пока лежала с мешком на голове. Да, она неплохо владела мечом и наносила больше ударов, чем пропускала, но опаснее всего она была в тот момент, когда у нее была возможность подумать и составить план.
– Вы же торгуете серебром, верно? – спросила Хелес.
Одна из директоров фыркнула.
– Торгуем уже тысячу лет, – ответила она.
– Тогда представьте себе город, которому нужно серебро, а не медь.
Директор с трубкой слишком сильно затянулся и зашелся в приступе кашля. Когда же снова воцарилась тишина, остальные директоры начали выражать свои сомнения.
– Бред!
– Ложь!
– Зачем правителю так поступать?
– Аристократы этого не допустят! И никситы тоже!
– И Палата Кодекса!
– Могут и допустить, если в тот миг, когда она отменит тысячелетнюю торговлю душами, рядом будет кто-то могущественный! – воскликнула Хелес, перекрикивая директоров. – Такой, как этот Консорциум.
На это ответа не было. Зашуршали шелковые одежды, задвигались пальцы, украшенные перстнями.
– Когда город увидит хорошую жизнь, он ее примет. Ему просто нужно немного времени, чтобы разглядеть ее, – выдохнула Хелес. – Мы с вами знаем, что город прогнил. Сколько еще вы сможете выживать, питаясь его трупом? Лично я устала от этого, страшно устала. А вы?
На этом ее речь закончилась: Хелес изложила все доводы и сыграла на гордости директоров. Слова были истрачены, и Хелес позволила их эху затихнуть и стала ждать. Ей хотелось узнать, сработает ли ее рискованный план.
Директор постучал по чаше трубки, выбивая из нее пепел. Этот пепел упал на солдата, но тот даже не шелохнулся. Кто-то потянул за невидимый рычаг, и колонна, на которой восседал директор, начала опускаться, лязгая цепями и шестернями. Механизм работал настолько неторопливо, что Хелес закипела от ярости. К тому моменту, когда директор вразвалочку прошел через строй солдат, Хелес уже была готова топать ногами от нетерпения.
Он был в струящейся шелковой одежде бронзового цвета. На его шее висели золотые цепи, и некоторые из них доходили до пояса. Они, как и перстни на его пальцах, были украшены драгоценными камнями. По его лысой голове тянулась тонкая полоска волос – словно по ней проехало колесо повозки, смазанное смолой. Он был пухлым и двигался неуклюже, но в его глазах горел огонь, словно у кровожадного воина.
Когда директор в сопровождении солдат подошел к Хелес, она выпрямилась.
– И что ты предлагаешь? – спросил он.
– Встаньте на сторону императрицы, и в счет уплаты долга она позволит вам построить новый Аракс. Может, я и не императрица Нилит, но я говорю от ее имени, даже если она и не хочет этого, – ответила Хелес, пронзив его взглядом.
– Расходы слишком велики.
– Вы так боитесь риска, директор?
– А что приобретаешь ты? У преданности есть цена.
– Мир, – отрезала Хелес. – И немного долбаной тишины.
Быстро обведя взглядом остальных директоров, человек резко втянул в себя воздух.
– В качестве обеспечения мы возьмем твою душу. Если ты попытаешься обвести нас вокруг пальца, то остаток дней проведешь в Кел-Дуате.
Хелес проглотила комок, думая о том, можно ли доверять Нилит. Чем она готова пожертвовать ради зыбкой мечты о лучшем мире? В конце концов Хелес протянула ему руку для рукопожатия.
– Я не обману, вот увидите, – прошептала она.
Те, кто поклоняется старым богам, подобны мокрицам. Ты видишь одну, две или дюжину и думаешь, что в твоем жилище их больше нет. Но оторви доску от пола, и ты увидишь их извивающуюся массу.
КАП. КАП. КАП. Темный дым моих снов был наполнен постоянным капанием и журчанием воды, текущей по голым камням, на которых не смел расти мох.
Вдруг сон ушел, и я услышал шарканье бесчисленного множества ног. Усиливающийся стон разочарованных мертвецов. У меня за спиной кто-то вскрикнул, и мимо меня пронесся холодный ветер.
В сером тумане появились голубые фигуры; они пробегали мимо, отталкивая меня в сторону. Куда они бежали, я не знал, но мои ноги сами понесли меня в ту же сторону. Вскоре я мчался сквозь толпу, словно еще один безмозглый зверь в стаде, убегающий от прячущегося в высокой траве невидимого хищника. Я бросил взгляд через плечо, но увидел лишь еле заметные очертания других призраков; их рты были раскрыты в крике.
Я решил, что больше не хочу быть здесь, не хочу целую вечность пробыть в подземной ловушке рядом со стонущими мертвецами.
Надо мной светились пять белых точек, пять огней, и я бросился к ним, чувствуя себя обманутым. Подо мной вырос черный холм, и несмотря на то, что я был призраком, продвижение вверх по холму истощило мои силы. По крутому склону холма текла вода чернильного цвета. Вскоре я уже полз на четвереньках, при каждом удобном случае проклиная эти огни. Другие призраки полетели вокруг холма, оставив меня в одиночестве. Внизу текла синяя река.
– Это безнадежно! – крикнул я звездам. – Безнадежно, вашу мать!
Звезды замигали, словно слишком сильно раскалились.
– Я пытался помочь! Я сражался, убивал! И ради чего – ради этой сраной дыры?
Одна звезда погасла, а сразу за ней – вторая. Я встал на камень, чувствуя, как ручейки ледяной воды сталкиваются с моими ногами. Сила потока увеличивалась. Я услышал, как в где-то вдали грохочет водопад.
– Кто знает, что нужно богам? Лично я понятия не имею, но точно знаю – на меня им плевать!
Третья звезда погасла.
– Может, Культ Сеша прав?! – взревел я. – Слышишь меня, Оширим? Может, ты в самом деле пожадничал и предал своих?!
Четвертая.
– Может, вы заслужили этот потоп!
–
Дым надо мной рассеялся, и я увидел клыки огромных сталактитов.
Последняя звезда стала желтой, затем оранжевой, затем, мигнув, приобрела красный оттенок, а потом ее поглотила тьма, и бесконечная пещера погрузилась во мрак. Даже текущая река мертвецов подо мной исчезла, оставив меня – голубую свечу – в одиночестве.
Какая-то мощная сила сбила меня с ног, и бурлящая алая волна разрезала тьму, потащила ее прочь, словно черную скатерть со стола, засосала ее в точку абсолютного небытия. Она находилась между мертвыми звездами, которые теперь превратились в серые остовы на новом огненном фоне. Когда почти вся тьма была поглощена, вихрь схлопнулся и стал ярко-алым. Я почувствовал обжигающий жар; огромный глаз вихря повернулся ко мне.
Вода текла вокруг меня каскадами. Я прикрыл глаза, но тут же увидел, как с обрыва, который возвышается надо мной, падает высокая волна черной воды. И все, что я мог сделать – это по старой привычке задержать дыхание и проклясть мертвых богов за то, что они подарили мне такую ненадежную штуку, как надежда.
Я СНОВА УСЛЫШАЛ стук капель по голому камню. Зазвенели цепи. «Может ли эта бесконечная пещера стать еще более жуткой?» – подумал я. Мне захотелось свернуться клубочком, вспыхнуть и погаснуть, словно звезда.
– Келтро, – позвал меня женский голос.
Этот голос не потряс небеса, словно гром. Более того, он был довольно хриплым, а его владелец находился где-то совсем рядом.
Я напрягся и не почувствовал под собой ручейка ледяной воды – я лежал на камне. Никакого водопада. Никакой бури. Только стук капель.
Цепи загремели снова.
– Келтро!
Я открыл глаза и увидел не гладкий черный камень, а пыльный, покрытый соломой песчаник. Мои руки светились у меня перед глазами, и я увидел на запястьях тонкие кандалы с медной сердцевиной. Я потянул за них и услышал, как звякнули цепи в своих креплениях. Значит, это еще не конец.
– Слава яйцам, – выдохнул я.
– Похоже, ему врезали сильнее, чем я думала, – сказал тот же голос.
– Этот урод еще не понял, что он в плену, – сказал другой женский голос, и эти слова заставили меня перейти к действиям.
– О нет, я понял, – ответил я той, кто меня оскорбил, а затем, борясь с головокружением, с большим трудом приподнялся на локте и посмотрел по сторонам.
Комната была простым кругом из песчаника с дверью, закрытой на тяжелый засов. Я сразу понял, что это тюремная камера. Потолок находился где-то высоко вдали, а в стенах не было ни одного окна. Был только один световой люк, расположенный высоко в каменной стене. Жалкие солнечные лучи, которые он пропускал, отражались от тщательно установленных каменных блоков, заставляя свет зигзагом летать по камере. Этот свет позволил мне увидеть лица моих сокамерников. Все они смотрели на меня. Я понял, что оказался в удивительной компании.
Императрица Нилит сидела, скрестив ноги; руки ей пришлось развести в сторону из-за надетых на нее цепей и ярма. Одна из ее рук, покрытая пятнами крови, была сжата в кулак. Вторая безвольно повисла, и от нее исходило голубое свечение. Нилит, как и я, по-прежнему была одета в лохомотья. Яд слазергаста распространялся; я заметил черные вены, которые тянулись по ее шее и доставали до ушей.
Рядом с ней на полу сидел Фаразар, который, похоже, пытался убить меня взглядом. Его руки и ноги были обмотаны цепями.
Рядом с ним на веревке, острием вниз, висел Острый. Он слегка раскачивался, словно плохо работающий маятник.
Прямо под ним, в тени души-клинка находилось маленькое существо. Я далеко не сразу понял, что это сокол, и притом взъерошенный. Птица выглядела полумертвой: все ее перья торчали под странными углами, а на крапчатой грудке виднелись кровавые раны. Шея сокола была вывернута, но блеск в его желтых глазах подсказал мне, что в нем еще теплится душа.
К стене справа от меня были прикованы три призрака, и, хотя я их узнал, их вид тем не менее меня потряс. Ближе всего ко мне был призрак Борана Темсы, державший голову на колене. Рядом с ним, к своему удивлению, я увидел Сизин, будущую императрицу; на ее шее красовался огромный разрез, а по мрачному лицу тянулись следы когтей. Теперь я понял, почему на когтях сокола запеклась кровь. Похоже, я многое пропустил, когда выпал из Небесной Иглы.
Последним по счету – но далеко не по значимости – была женщина-призрак с изуродованным лицом и головой, согнутыми руками и сломанными ногами. Ее грудная клетка была расплющена, и поэтому сам призрак выглядел…
– Ну надо же. На какую роскошную вечеринку я попал.
Дальнейшие мои слова и вопросы утонули в воплях. На меня кричали со всех сторон. Похоже, все только и ждали, когда я очнусь.
– Ты – отвратительная, кровожадная полужизнь, Келтро Базальт! – заверещала Хирана. Ее поработили совсем недавно, и поэтому говорила она с трудом.
– Столько усилий! Откуда было мне знать, что колодец Никса пересох?
– Вот и отлично!
– Я буду снова и снова убивать тебя за предательство, сокол!
– Я повторю слова, которые сказала, прежде чем перерезать тебе глотку: иди ты на хер.
– Ты не мать, а гнусная сука! Я отправил тебя в изгнание, а ты столько лет жила прямо у меня под носом?
– И зачем мне вообще понадобилось ввязываться в это дело?
– Убийца!
– Теперь ты довольна, мать?
– Предатель!
Они умолкли, когда поняли, что я молча качаю головой. Мне показалось, что я оказался в повозке, набитой ссорящимися взрослыми и орущими детьми. Мне было плевать на каждого из них и даже на говорящего сокола; я просто радовался тому, что челюсти из воды и огня сейчас далеко. Тот кошмар, если его можно так назвать, в самом деле меня потряс.
– Почему ты ухмыляешься, замочный мастер?! – рявкнула Хирана.
– Я счастлив, что наполовину жив и не сижу в темной пещере, – ответил я и сразу же заметил, как переменились в лице Хирана, Темса и Сизин. Они тоже ее видели. Даже сокол мрачно кивнул. – Вы понимаете, о чем я. О так называемом загробном мире. О великом обмане.
Хирана совсем не обрадовалась тому, что я выжил.
– Это не важно. Ты убил меня, мерзкое животное.
– Потому что ты не отдала мне мою монету.
У меня не было настроения спорить с этой женщиной, особенно сейчас, когда она стала бесплотной и наконец-то оказалась на моем уровне.
– Зря ты полезла в это дело, старая кошелка, – прошипел Темса, подливая масла в огонь. Было странно видеть, как шевелятся его губы, как голос вылетает из отрубленной головы. Одной рукой он держал голову, а второй – жестикулировал.
– Кто бы говорил, Боран Темса!
– Так ты Боран Темса, – буркнула Нилит. – Не знала, что ты такой коротышка.
Лицо душекрада потемнело.
– Никто из нас не виноват, кроме Фаразара! – воскликнула императрица. – Вы все слепы. Мы же здесь только из-за его некомпетентности.
– Отец, мать! Ответьте мне! – подала голос Сизин.
Нилит вскинула голову, посмотрела на раны Сизин. По ее лицу текли слезы, оставляя следы на грязных щеках. Возможно, она оплакивала смерть дочери, а может, собственное поражение.
– Ну, раз уж мы все тут собрались, то почему бы и нет?
Сизин ткнула голубым пальцем в землю.
– Как долго пустовало убежище?
– Года четыре или пять, – ответила Нилит. – Мысль о том, что он нас перехитрил, так раздражает, да?
Лицо Сизин приобрело лиловый оттенок. Я занялся поисками прочной соломинки.
– И как давно ты об этом узнала? – спросила будущая императрица.
– Около года назад.
– И все это время ты позволяла ему разрушать империю, погружать ее в хаос?
– Прости, дочь моя, но я не видела, как ты шагаешь по Дюнным равнинам и Долгим Пескам, чтобы поймать его. И странно, что хаос возник именно в тот миг, когда я покинула город.
– Это они во всем виноваты, – прошипела Сизин, глядя на Темсу и свою бабку.
– Лично я прекрасно помню, как меня вызвали в Иглу, чтобы поговорить о хаосе, принцесса, – сказал Темса. – Ты получила что хотела. И то, что заслужила за интриги и предательство.
– И это говорит человек из Культа Сеша.
– Человек из Культа Сеша? – забормотала голова Темсы. – Они сами ко мне обратились – а потом предали меня, как и всех остальных!
– В центр города их привела ты, Сизин. Но это уже неважно. Фаразар сам обрек себя на эту участь, когда изгнал меня. Верно, сын мой? А вы двое просто преградили мне путь, – прорычала Хирана, все еще глядя на меня.
Я уклонился от взгляда ее белых глаз. Она постоянно переминалась с ноги на ногу, словно не могла смириться с тем, что у нее теперь пары вместо кожи.
– И сделали это с радостью, – фыркнул Фаразар. – Твое хитроумие и амбиции не знают границ, Сизин. А ты, мать… Похоже, что даже небо не в силах удержать тебя. Нужно было расправиться с тобой, как и с отцом.
– Ты мог бы попробовать.
– Где Итейн, дочь? – спросила Нилит.
Сизин прищурилась.
– Не называй меня так, у тебя нет на это права. Я сама себя вырастила.
Я заметил, как вздрогнула Нилит; оскорбление попало точно в цель. Мне наконец-то удалось найти подходящую соломинку, и я принялся вращать ею в замке.
– А Итейн уже в могиле, об этом позаботился Даниб Железная Челюсть. В последние мгновения жизни Итейн Талин проявил себя как предатель, но, полагаю, об этом ты уже знаешь, ведь он с самого начала служил тебе.
– Кто-то же должен был за тобой приглядывать. И я вижу, что поступила мудро, особенно если вспомнить все бунты, убийства торов и тал, а также нехватку воды из Никса. Как тебе это вообще удалось? Сизин, ты хочешь сесть на трон, но на роль правителя ты не годишься – как, впрочем, и любой другой из вас.
– Это точно, сука, – сказал сокол, чем немало меня удивил.
Хирана загремела цепями.
– А ты годишься, Нилит? Зачем все это? Просто чтобы ты могла сама взойти на престол?
– И что это за колдовство? Почему ты полуживая, а наполовину тень? – спросил Темса.
– Долго рассказывать, но благодаря ему я более живая, чем любой из вас. Достаточно живая, чтобы занять престол и навсегда изменить Аракс.
– Она собирается их всех освободить, – зарычал Фаразар. – Каждую полужизнь.
Темса и Хирана расхохотались. Сизин просто вскипела, словно все ее будущее только что сгорело дотла у нее на глазах. Нилит села прямее; она терпела насмешки так же, как утес терпит удары волн, но я увидел в ее глазах слабость. Долгая и упорная борьба утомила ее, но в итоге она не добилась ничего, кроме места в тюремной камере из песчаника.
– Это безумие! – крикнула Сизин.
– Дочь моя, в первый раз все кажется безумием, – прошептала Нилит.
Хирана пришла в ярость. Ее изуродованное лицо перекосило от злости.
– Вот что бывает, когда берешь в жены чужестранку, Фаразар.
– Ты бы все равно меня убила, мать!
– Убийца – это он! – завопила Хирана, пронзая меня взглядом.
Наступило молчание, и все посмотрели на меня. В ответ я просто щелкнул замком. Один браслет наручников раскрылся.
– Все вы – убийцы, – спокойно сказал я, хотя мне хотелось крикнуть эти слова каждому из них в лицо. Я чувствовал себя сломанным, уставшим – то ли от напряжения, то ли от необходимости вселяться в других, то ли из-за трепки, которую мне устроили солдаты с дубинами. – Каждый из нас – убийца, даже я, хотя в город я прибыл как вор, а не как душегуб. Аракс изменил меня, точно так же, как он изменил, исказил и осквернил всех вас. Вы участвуете в своей великой игре, несмотря на то, что она ведет вас к гибели, и все-таки в конце концов вас побеждает нож, рабство или ссылка. Ну или вы просто забываете, что это такое – обладать душой и человечностью. Вы проигрываете. Невинных среди вас нет.
–
Я сурово посмотрел в глаза каждому, одновременно занимаясь вторым замком.
– Если не считать меча – ведь у него на самом деле не было выбора. Насчет говорящего сокола я ничего не знаю.
– Он виновен, это точно, – буркнула Сизин.
– Вы никак не можете считать себя невинными жертвами. Упрекайте друг друга сколько вам угодно, но посмотрите, куда вас это привело. Вы мертвы, вы в грязи. Вы все участвуете в игре, потому что она дает вам повод быть жестокими и поступать так, как заблагорассудится. Вы порождаете ненависть и страх. Вы прославляете жестокость. Не чудо и не магия утратили ценность, а сама жизнь, и за последнюю тысячу лет никто ни на секунду не задумался о том, можно ли что-то изменить и нужно ли что-то сделать. Никто, кроме этой женщины.
Они переглянулись, когда я показал на Нилит. Под пристальным взглядом императрицы я взломал второй замок и встал. Почему-то мне было приятно посмотреть на них сверху вниз.
Сизин попыталась плюнуть в меня, но забыла о том, что теперь она – призрак. Судя по тому, как она затряслась, ей это совсем не нравилось.
– Я отказываюсь слушать проповеди вора из Красса, который не владел ни одной душой!
Ее поработили недавно, и поэтому она еще не научилась как следует разговаривать, но тем не менее ее слова прозвучали как приговор.
Я раздраженно всплеснул руками.
– Лично я считаю, все вы получили по заслугам, – сказал я, указав на Хирану, Сизин и Темсу. – Вас убили, заковали в цепи, вас взяли в плен… – Я посмотрел по сторонам, и внезапно солнечный свет привел меня в замешательство. – А кто здесь главный?
Они словно подслушивали под дверью и ждали подходящего момента, чтобы произвести наиболее драматический эффект. Лязгнули замки, и в камеру ворвались Просвещенные Сестры Яридин и Лирия. Алые монашеские одеяния исчезли – их сменили красные плащи. Под ними были покрытые символами нагрудники из темной стали, кольчужные юбки и поножи. Под складками плащей скрывались мечи. Лысые головы сестер ярко сияли, а в их глазах горел огонь. Они выглядели не торжествующими, не великодушными, а скорее разъяренными.
– Лирия и Яридин, если не ошибаюсь, – буркнула Нилит. – Давно не виделись.
– Они самые, – зарычал Фаразар.
– Освободите их, – хором сказали сестры, указывая на Нилит и меня, хотя быстро поняли, что я уже сбросил с себя оковы.
Я поднял руки, словно они навели на меня арбалет. Теперь, когда убежище императора было открыто, я предположил, что больше не нужен Культу Сеша, а умею я вселяться или нет – не важно. Три призрака в халатах быстро освободили Нилит от ярма и цепей.
– Ни один замок не может надолго задержать тебя, Келтро, – сказала Лирия, и черты ее лица немного смягчились.
– Ни один, – подтвердил я.
Фаразару, похоже, очень не понравилось, что его оставили в цепях.
– Освободите меня, сестры! Я – ваш император! – крикнул он.
– Ты – не император, Фаразар, – сказала Яридин, глядя на него так, словно ребенок на жука, которого собирается раздавить. – Ты уже давно перестал быть им. А может, никогда и не был.
– Это возмутительно!
– Все это затеяли грязные сектанты, – сказала Сизин.
– Они нас обоих обставили, – буркнул Темса.
Он выглядел подавленным, почти сдавшимся. Возможно, мои слова наконец-то проникли в его отрубленную голову. Какая ирония, что Сизин и Темсу, так ненавидевших друг друга, объединила ненависть к Культу Сеша. Она даже могла бы принести им пользу, если бы они когда-нибудь додумались объединить усилия.
– Все правильно, тор и будущая императрица. Голодный человек на многое готов ради куска хлеба, а вы двое действительно голодали.
Призраки принесли красные одеяния и накинули их на плечи Нилит и мне.
– Берегись, Келтро. Теперь ты предстаешь перед нами в своем истинном обличье. – Хирана прищурилась, глядя на меня, а сестры и Нилит тем временем вышли из камеры.
Не обращая на нее внимания, я посмотрел на Острого. Лицо на рукояти сильно нахмурилось.
– А мой меч? – крикнул я вдогонку сестрам.
Они посмотрели на меня из коридора, обдумывая мои намерения, а затем одновременно кивнули. Я повернул Острого лезвием к веревке, на которой он висел. Волокна подались в разные стороны от одного прикосновения металла.
– Слава яйцам, – с облегчением выдохнул сокол и закрыл глаза.
Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась; за спиной у нас хрустнули задвигаемые засовы, и мы очутились в коридоре, в котором был слышен негромкий, но непрекращающийся рокот. Солнечный свет исчез, его заменило знакомое свечение фонарей, наполненных порхающими насекомыми. Лирия и Яридин остались с нами, а остальные призраки разошлись по разным концам коридора. Нилит встала в стороне от нас; ее плечи согнулись под тяжестью бремени, но взгляд был острым и подозрительным.
– Приносим вам наши самые искренние извинения, императрица. Мы не собирались так сурово обходиться с вами; просто наши братья и сестры слишком старались позаботиться о вашей безопасности. Вы – наши достопочтенные гости, и, как может засвидетельствовать господин Базальт, к гостям мы относимся с предельным уважением.
Я пожал плечами; я не мог опровергнуть их слова, но мне очень хотелось сразу перейти к делу.
– Где моя половина монеты?
– Всему свое время, Келтро, – ответили сестры, не глядя на меня.
– Погодите…
– Сестры, три вопроса, – сказала Нилит и выставила три светящихся пальца. Остальная часть руки была скрыта под одеждой.
– Спрашивайте, императрица. Хотя мы…
– Где мы?
– Под проспектом Оширима, в Катра-Рассане. Грохот, который вы слышите, доносится сверху, с улиц.
– «Перевернутый Собор». Фаразар всегда подозревал… – прошептала Нилит. – Где тело Фаразара?
– В безопасном месте под нами – в закрытой комнате, ключ от которой есть только у нас.
– А где мой конь?
– Также в безопасности – наверху, в нашей конюшне. Удивительное животное. Он так вас защищал.
Интересно, сколько призраков Аноиш раскидал по площади ударами копыт, прежде чем Культ Сеша сумел его укротить?
Нилит откашлялась и пошла по коридору.
– Можете проводить меня к ним, а затем – к Великому колодцу Никса, чтобы я могла поработить тело Фаразара, – сказала она. – Если попытаетесь мне помешать, то вас ждут неприятные последствия.
–
Сестры не сдвинулись с места.
– Подобных планов у нас нет.
– Вот как? А чьи солдаты и призраки задержали нас у колодца Никса?
– Это войска Сизин. Они не знали про… перемены во власти, скажем так.
Нилит остановилась.
– Чьей власти? – спросила она.
Сестры улыбнулись.
– Может, пойдете с нами, императрица?
Их слова совсем не убедили Нилит. Она приложила руку к бедру, словно потянулась за мечом, но затем поняла, что не вооружена, и на всякий случай сжала кулаки.
– Мы знаем, что вы спешите. Но, пожалуйста, уделите нам немного времени – это принесет вам пользу.
– При одном условии.
– Да, императрица?
– Мне известно про старые способы лечения – водой из Никса и прикосновением призрака. Я лично видела, как их применяют в Абатве. Я хочу, чтобы вы исцелили сокола.
Лирия и Яридин переглянулись.
– Императрица, – сказали они. – Мы нашли сокола Безела рядом с телом вашей дочери. Именно он…
– Я прекрасно знаю, что он сделал, – дрогнувшим голосом ответила Нилит. – Исцелите его. Он и так настрадался.
Яридин подняла руку, давая знак одному из находившихся рядом призраков, а Лирия тем временем повела нас вперед, по сети уходивших все глубже тоннелей и лестниц. В тот день Катра-Рассан гудел, словно улей. Бригады призраков везли по коридорам тачки, накрытые алой тканью. В каждой комнате призраки и живые люди в красном увлеченно чем-то занимались. Нилит, как и я, озадаченно смотрела на суматоху; кроме того, ее удивили размеры собора. Она без устали его разглядывала.
Лирия вывела нас в более широкий, чем остальные, коридор, который не заканчивался тупиком. Здесь грохот доносился не сверху, а снизу. Он усилился, когда мы подошли к железным ограждениям деревянного мостика, и превратился в глухой рев, когда мы выбрались из коридора на открытое пространство. Порыв ветра потревожил мои пары и заставил полы одежды хлопать, обвиваясь вокруг моих ног. Падавший сверху солнечный свет создавал завесы из кружащихся по спирали пылинок. Под нами раскинулось сияющее море из призраков и красной ткани. Каждый уровень глубокой ямы, которой фактически являлся собор, был набит битком. Толпы приверженцев культа текли, словно лиловые реки, по скатам, лестницам и мостикам, спускались на нижние уровни, подобно водопадам. Многие просто ждали и разговаривали, расхаживая взад-вперед. Другие стремительно бегали, выполняя какие-то поручения. Я перегнулся через ограждение, заглянул в эту бездну, и у меня закружилась голова.
– Императрица, добро пожаловать в Церковь Сеша, – сказала сестра Лирия. Ее голос был еле слышен за ревом толпы.
Нилит рассмеялась – начала негромко, а потом ее смех полетел по собору, эхом отражаясь от огромных балок.
– Пока мы сражались между собой, вы строили свою империю прямо у нас под носом. Келтро, ты был прав. Все мои усилия были напрасны.
– Напротив, императрица. Все это – ради мира. Все это – ради вас.
– Ложь.
– Как видно, Келтро не сообщил вам о наших намерениях.
Я сложил руки на груди.
– О нет, сообщил, – возразила Нилит. – Он сказал, что этот хаос во многом создали именно сторонники Сеша. Что вы собирались посадить на трон Сизин, а не меня.
Вздохнув, Лирия, как и Нилит, поставила руки на ограждение и, проследив за ее взглядом, посмотрела вниз, на толпы.
– Мы, Культ Сеша, не так уж отличаемся от вас. Хотя у нас разные методы, мы стремимся к одной и той же цели.
– И какая же у вас цель?
– Мир, справедливость и свобода для всех. Мы тоже считаем, что империя больна и что рабство – яд, которым она отравляет все вокруг. Императрица, мы понимаем, что система сломана, и что такие люди, как Темса, Хирана и, при всем уважении, ваша дочь хотят, чтобы она и дальше оставалась в таком состоянии. А мы, как и вы, мечтаем ее исцелить.
– Но вы поклоняетесь хаосу.
– Мы поклоняемся богу смерти, богу изменений. Хаос – всего лишь инструмент Сеша.
Лирия повернулась к императрице, и та посмотрела ей в глаза.
– Мы пытались – много лет назад, когда вы только-только прибыли в Арк и стали женой будущего императора Фаразара. Мы надеялись взрастить в Милизане идею о свободе, но ваш муж сорвал наши планы и изгнал нас. Двадцать лет мы смотрели на то, как империя угасает, и ждали своего шанса. Но мы мечтаем не о мести, а о переменах. Церковь Сеша торгует сведениями, и, собрав все имеющиеся у нас крупицы знаний, мы поняли, что империи нужен другой правитель. Изначально мы выбрали вас, императрица. Наши шпионы сообщили, что вы так и не стали аркийкой, как рассчитывал Фаразар, что вы выступаете против каждого параграфа кодекса и догмата. Мы собирались помочь вам взойти на трон, но после вашего исчезновения наши планы изменились. Мы, как и остальные жители города, полагали, что вам надоел ваш бездарный муж и вы бежали обратно в Красс. Мы знали, что ваша амбициозная дочь рано или поздно захочет вскрыть его убежище и что она мечтает прославиться. Мы предполагали – возможно, ошибочно – что ее амбиции можно обратить на пользу. Поэтому с помощью Итейна мы познакомили ее с единственным человеком в Араксе, который мог бы сравниться с ней по уровню притязаний – с боссом Бораном Темсой. Он обладал не только амбициями, но и средствами для достижения цели. Мы много лет наблюдали как за Темсой, так и за другими душекрадами – такими, как Беррикс Бледный и Астарти. Когда стало ясно, что Темса подает надежды и что скрытый в нем голод заставляет его лезть вверх по общественной лестнице Аракса, мы ввели в круг его приближенных Даниба. Мы назвали ему имена торов и тал, у которых были личные хранилища, а также показали Сизин, что при определенном уровне беспорядков она могла бы выманить Фаразара из убежища и стать спасительницей города. Она приняла наш совет близко к сердцу, и обстановка в городе приблизилась к точке кипения. Мы знали, что рано или поздно Сизин и Темса вступят в противоборство и из союзников станут соперниками. Такие люди, как они, не способны сотрудничать с другими. Мы надеялись сделать из Темсы злодея, а затем передать его Сизин, подарить ей козла отпущения, чтобы она смогла сыграть роль великого героя, о которой она так мечтала. Мы надеялись, что тем самым мы восстановим отношения между городом и Культом Сеша, которые разорвал Фаразар.
Лирия умолкла, и я вдруг понял, что киваю, обдумывая ее слова. Нилит тоже слушала, не возражая. Я почти слышал, как крутятся шестерни ее проницательного ума.
– Мы много лет тщательно строили планы, но не учли нескольких случайных факторов, – продолжила Лирия и выставила вперед три светящихся пальцев. – Мстительная бабка, про которую все думали, что она умерла или отправилась в изгнание. Лучший замочный мастер Дальних Краев, которого убили в первую же ночь его пребывания в Араксе…
Обе женщины посмотрели на меня, и я обнаружил, что пытаюсь втянуть живот.
– И вы, Нилит Райкхар. Жена, которая готова убить своего мужа и тащить его тело несколько сотен миль. – Лирия задумчиво вздохнула. – Вы упорно сражались, верно, императрица?
Нилит невольно согласилась – по крайней мере, если судить по ссутулившимся плечам и устало моргающим глазам.
– Но один вопрос остается без ответа: кто же взойдет на престол?
Настала напряженная пауза, которую нарушила Лирия.
– А кого бы выбрали? Бешеного душекрада, который жаждет власти и крови и все еще пытается доказать всем, что в молодости, много лет назад, он был прав? Безжалостную старую женщину, которую так поглотили мысли о мести, что доверие и преданность для нее – пустой звук? Дочь, которая из-за ненависти готова разрушить империю лишь для того, чтобы предстать перед всеми в роли спасительницы? Или женщину, которая дважды пересекла пустыню и сражалась, чтобы избавить от скверны город, который ей даже не родной?
Лично я знал, кого бы я выбрал. Я понял, почему эти сестры называли себя «просвещенными»: они отлично умели убеждать.
Нилит просто посмотрела на сестер – она то ли лишилась дара речи, то ли просто ждала ответа.
– Мы бы выбрали последнюю, – ответила Яридин, выходя из коридора и бросая взгляд вниз, на людскую массу. – Вы по праву убили Фаразара. Других претендентов на престол город не примет, особенно если учесть, что все они мертвы и порабощены. Мы поможем вам взойти на трон, и вы воплотите в жизнь все перемены, за которые вы боролись.
Значит, они все-таки подслушивали под дверью.
Лирия подошла ближе и заговорила заговорщическим тоном.
– Мы знаем, как вы собираетесь распорядиться властью, императрица. Вы хотите освободить призраков. Церковь Сеша уже много лет мечтает об этом, и мы с радостью встанем рядом с вами у Великого колодца Никса.
– Ты забываешь про это.
Нилит подняла левый кулак, стряхивая рукав халата и тряпки с руки; сапфировый свет залил железо и дерево балкона. Пальцами она оттянула в сторону обтрепанный воротник, и стало ясно, что голубые пары уже захватили бо́льшую часть кожи на груди. Они поднимались по шее, и ее смуглая кожа становилась пепельно-черной там, где жизнь превращалась в смерть.
– А вы забыли про это, – ответила Лирия и потянулась к другой руке Нилит – той, на которой был песок, кровь, обломанные ногти и все прочее. Нилит стряхнула с себя ладонь Просвещенной сестры, но поняла смысл ее слов. – У нас нет чудодейственного средства, но яд слазергаста пока что не одолел вас. Время еще есть.
– Полуживой человек лучше полумертвого? – раздраженно бросила Нилит.
Яридин кивнула.
– С точки зрения Города Множества Душ – да.
– Значит, я – последняя, кто остался из ваших кандидатов.
– Нет, – сказала Лирия, решительно качая головой. – Вы – наша последняя надежда. Город на грани гибели. Никс почти пересох, порядок почти разрушен, о правосудии почти забыли. Аракс еще можно спасти, но времени осталось совсем мало. Да, потребуются жертвы, но дело того стоит.
Слова тяжелым грузом повисли над нами. Я бы согнулся под таким бременем ответственности, но Нилит выпрямилась и посмотрела на сестер, вздернув нос, словно пыталась удержать на его кончике пару очков. Я никогда не видел эту женщину столь властной, и мне стало ясно, что императрица принимает вызов.
– А я-то предполагала, что мне придется с боем прокладывать себе путь из подземелий Культа Сеша, – сказала она.
– Мы предпочитаем название Церковь Сеша, императрица. И предпочли бы стать вашим союзником, а не врагом, – сказала Яридин, и на ее губах появилась хорошо знакомая мне улыбка – еле заметная, холодная и пустая, но все-таки улыбка.
– Вы позволите нам помочь вам? – спросила Лирия, напряженно пытаясь высмотреть что-то в изумрудных глазах Нилит.
Императрица, внимательно смотревшая на сестер, ответила не сразу.
– Да, – сказала она наконец.
–
– Фаразар будет в восторге, – сказала Нилит, устало улыбаясь. – И что теперь? – спросила она.
На сей раз сестры промолчали и просто указали на пустую платформу. Нилит сделала шаг вперед, поняла, что я не сдвинулся с места, и знаком приказала мне следовать за ней. Мне захотелось сглотнуть комок. Я остался, где был, не в силах подавить в себе желание заглянуть за границы мостика; это было похоже на болезненное желание провести пальцем по лезвию ножа – просто чтобы проверить его остроту…
– Келтро.
Нилит снова поманила меня, и на этот раз я выполнил приказ.
Я, напуганный, пошел за ней, невольно вспоминая последнего члена императорской семьи, с которым я стоял над глубокой пропастью.
Нилит широким шагом шла впереди меня, словно это испытание было наименее сложным из тех, с которыми она столкнулась в пустыне Арка. Я подумал о том, не побледнеют ли мои собственные злоключения по сравнению с ними, не превратятся ли они в выгоревший на солнце папирус. У меня не было выбора, и поэтому мне пришлось встать рядом с ней на краю платформы. Мы наклонились вперед и ощутили потоки холодного воздуха, которые кружили на верхних уровнях Катра-Рассана.
Не успели мы осознать, что Лирия и Яридин совсем рядом с нами, как они заговорили хором. Я едва не свалился в пропасть от потрясения.
– Представляем вам нового абсолютного правителя Аркийской империи, императрицу Нилит Райкхар-Реналу!
Рев, наполнивший здание, был таким оглушительным, что мне показалось, будто кровля собора сейчас обрушится, и на нас хлынет солнечный свет. Толпы призраков упали на колени, склонились, словно поля пшеницы перед надвигающейся бурей. Те, у кого были мечи, застучали ими о нагрудники и щиты, и мне показалось, что у мертвецов забились сердца. Призраки раскачивались и ревели, превращаясь в огромного зверя, мечтающего перейти к действиям.
– Наконец-то мы получим свободу! Слава Сешу! – воскликнули сестры, и эхо их слов полетело по залу, усиливаясь, пока не достигло оглушительного уровня.
Нилит подняла руки, приветствуя толпы, упиваясь приветственными криками, словно полководец, стоящий на башне захваченного замка. Ее взгляд летал над массами людей, которые кланялись и вскидывали в воздух кулаки. Возможно, это был не тот миг победы, который она представляла себе, но она его заслужила.
Под несмолкающий рев Лирия и Яридин повели нас обратно в тень мостика.
– Завтра, Нилит, вы будете стоять у Великого колодца Никса. Церковь об этом позаботится! – сказали сестры, перекрикивая шум. – Мы уже готовим запасы воды, чтобы наполнить его.
– Камерарию Ребену уже сообщили о вашем возвращении.
– Палата Кодекса на вашей стороне.
– Как и солдаты-призраки, которых Сизин вывела на улицы.
– Братья и сестры из Культа Сеша также в вашем распоряжении.
Нилит наклонила голову.
– Пока что можете отдыхать, – добавила Яридин. Из-под ближайшей каменной арки появились призраки в красном. – Братья и сестры проводят вас.
Когда призраки собрались вокруг Нилит, она оглянулась и посмотрела на меня.
– Возможно, бежать уже не нужно, – мрачно сказала она и кивнула.
Как только призраки исчезли в глубине коридоров Катра-Рассана, сестры встали у меня за спиной.
– Советую прислушаться к ее словам, брат, – выдохнула Лирия. Она стояла так близко, что ее холодные пары смешивались с моими.
– Трижды ты уже сбегал от нас.
– Нам будет сложно смириться с четвертым побегом.
– А что мне было делать? Вы разменяли меня, словно пешку, когда захотели открыть убежище. Где моя половина монеты? – спросил я, не двигаясь и не поворачиваясь, а просто глядя в какую-то темную точку на железном ограждении под моей рукой.
Слова едва успели сорваться с моих губ, как я увидел монету – она качалась рядом с моей щекой, подвешенная на нити из серебра и меди. Тусклый свет фонарей, висевших над нами, придавал ей зеленоватый оттенок. Я схватил монету, молясь о том, чтобы металл не обжег меня – но почувствовал лишь ее легкий вес и холодок. Облегчение нахлынуло на меня, обхватило, словно поток ветра.
– И что теперь? – спросил я, повернувшись и увидев их бесстрастные лица. – Что вам от меня нужно?
– Ничего, – слегка обиженно ответила Лирия. – Ты волен поступать так, как тебе заблагорассудится, Келтро, – так же, как и любой из наших братьев и сестер. Если хочешь, можешь покинуть Аракс. Мы даже подготовим для тебя корабль.
Именно эти чарующие слова я мечтал услышать.
– Однако мы надеемся, что ты останешься. Приходи к Великому колодцу Никса. Стань частью нашей…
– Поддержи завтра нас и императрицу, и ты увидишь, как в Город Множества Душ придет правосудие.
Я посмотрел на них по очереди. Все фигуры сметены с доски, остались только сестры и императрица. Они, в общем, уже победили. Поддержка монарха. Никаких соперников. Свобода уже близка. Однако я невольно напряг мозги, пытаясь понять, какой у них план, в чем их выгода, какую игру они ведут.
– Нилит вы легко убедили, – сказал я, тыкая большим пальцем себе за спину, – но меня в Арке ничего не держит. Моя война закончилась. Я бы очень хотел отправиться на родину.
– Неужели ты бросишь своих братьев и сестер? – спросила Лирия, и ее слова прозвучали словно обвинение. Она снова прочла мои мысли раньше меня. – Ты нам не доверяешь?
– Дело не в том, доверяю я вам или нет…
– Мы дали императрице то, что ей нужно, то, что нужно городу. – Яридин подошла поближе и с обиженным видом посмотрела на меня. – Разве мы не проявили такую же доброту по отношению к тебе? Разве мы не подарили тебе правосудие? – Она постучала по монете на моей ладони. – И свободу?
– Все так, но… – Я не смел даже думать о предупреждении богов, боясь, что сестры могут заглянуть в мое сознание.
– Мы сделаем тебя королем мертвецов, Келтро Базальт, – шепнула мне на ухо Лирия.
Ее слова озадачили меня.
– Я… Что значит «королем»?
–
– Келтро, мы уже говорили тебе об этом. Завтра займется заря новой эры, – улыбнулась Лирия. – Если хочешь увидеть все своими глазами, мы тебе покажем. Быть может, тогда ты наконец-то поверишь нам и встанешь у колодца Никса вместе со своими братьями и сестрами.
Не успел я опомниться, а Просвещенные Сестры быстро потащили меня по мостику, яростно позвякивая кольчугами. Они подвели меня к лифту, из стен которого торчали большие шестерни, и задвигали рычагами, после чего шестерни начали вращаться, опуская кабину лифта в черную шахту.
Пока лифт, дергаясь, ехал вниз, мы не сказали ни слова. Острый высокомерно покашливал и бурчал что-то про опасные кроличьи норы. Я убивал время, ощупывая свою половину монеты, тщетно пытаясь найти края символа, который обозначал имя – чужое, не мое. Если когда-нибудь выберусь из тени Культа Сеша, то вырежу на монете имя «Келтро».
Когда навстречу нам поднялся арочный проем, одна из сестер дернула за рычаг, и лифт резко остановился. Затем мы запетляли по завязанным в узлы лестницам и по залам, своды которых поддерживали толстые кубические колонны.
Спустившись еще ниже, мы прибыли к окованной железом двери, украшенной неизвестными мне символами. Замков на ней не было, только тяжелые засовы. Сестры прижали ладони к двойной линии символов, и засовы отъехали в сторону сами по себе. У меня вдруг возникло ощущение, что сегодня я увижу нечто еще более странное.
Завизжали старые петли, и мы увидели комнату – голую коробку, стеной которой были покрыты полированной каменной плиткой. С моими парами столкнулся теплый ветерок, словно воздух отчаянно пытался отсюда удрать. Полы моего одеяния раздулись.
– Твой меч нужно оставить здесь, – сказала Яридин, и ее пальцы уже сжали рукоять Острого. Хотя я попытался отстраниться, она забрала его у меня и повесила на два крючка, прибитые к стене.
– Почему? – спросил я, все сильнее нервничая.
– Идем, – сказала Лирия, подталкивая меня в спину.
В моем сознании возникло слово «камера». Я проклял себя за то, что лишился своего обычного обаяния, и решил, что всему виной недавний кошмар.
В комнате находилось только округлое каменное сооружение, высотой мне по пояс. На нем лежали раскаленные угли. Они были накрыты гранитной плитой, но тем не менее почему-то все еще горели. На плите лежал слой черного песка. Все это сооружение напоминало то ли кузню, то ли алтарь.
– Эпоха живых прошла, Келтро, – хором сказали сестры. – Начинается эпоха мертвых.
Дверь захлопнулась. Я больше не ощущал присутствие меча в своем сознании. Тонкая струйка черного дыма поднялась над поверхностью углей и потекла по боковой стороне алтаря-кузни.
Лирия снова заговорила, и ее голос становился все выше, словно ее кто-то сжимал.
– Восхождение Нилит на трон – всего лишь искра, но от нее загорится пламя, которое снова изменит весь мир.
И опять Яридин.
– Мы создадим новый мир, новую империю, и ею будет править повелитель, который подарил нам полужизнь.
Из невидимых отверстий в гранитной плите посыпался черный песок; его струйки завивались под действием ветерка, который я не ощущал. Угли снова вспыхнули, извергли из себя огонь, а затем потемнели, стали рубиновыми. Впервые со дня смерти я почувствовал внутри себя тепло – и оно отличалось от того, которое создает палящее солнце.
– Приготовься, Келтро.
– Не каждый день ты встречаешь бога.
Я с огромным трудом поборол в себе желание возразить им и уставился на гору песка; она извивалась, словно под ней сражались черви.
Как только я собрался спросить, что это за таинственная куча, песок сложился в башню, в грубое подобие Небесной Иглы. Но прежде чем она достала до потолка, песок рассыпался.
Если бы змея могла говорить и при этом задыхалась бы, то издавала бы звуки, похожие на голос, который заполнил тишину.
– Келтро Бассссальт, – прошипел он сквозь дым.
– Полагаю, ты – Сеш. Мы уже встречались, – ответил я, жалея о том, что не могу увидеть лица сестер.
В песке появилась ухмыляющаяся волчья морда; она начала кататься взад-вперед по гранитной плите – волк покачал головой.
– Ты сомневаешься в моих словах, – мощно выдохнул он. Затем волк схлопнулся, и вместо него из песка появились две сестры в одеяниях с капюшонами. Там, где должны были находиться их глаза, пылал раскаленный песок, словно внутри него текла лава. – Ты сомневаешься в словах моих детей.
– Да, – ответил я.
Мои губы задрожали, словно Сеш пытался вытянуть из меня слова. Песок беспокойно заметался; на нем появились незнакомые мне лица.
– То, что тебе рассказали – ложь. Все это – огромная ложь.
– Меня так часто обманывали, что сейчас мне все кажется ложью. С меня довольно. Я пришел сюда, чтобы увидеть истину. Покажи мне ее.
Сестры негромко ахнули, услышав, как бестактно я разговариваю с их живым, дышащим, дымящимся божеством. По груде песка побежали волны, потрескивая от искр.
– Твердость. Великолепно. Многим моим детям ее не хватает. Но они были правы – у нас тебя ждет большой успех. Дай мне руку, вор.
Черный песок поднялся, извергая из себя дым, сложился в ладонь с пальцами. Я сжал губы. Да, моя религия – это самосохранение, но правило мной любопытство. И сейчас уже поздно что-то менять. Я должен был получить ответ на последний вопрос – вопрос о потопе.
Я протянул руку богу хаоса, и он с готовностью сжал ее. Черный песок потек по моим голубым парам, словно щупальца осьминога, потянул вниз, заставил опуститься на колени.
НАПОЛНЕННУЮ ДЫМОМ КОМНАТУ
ЖАР ОБЖЕГ МОЮ ладонь, вырвал меня из солнечного света и вернул в наполненную дымом комнату. Алтарь-кузница передо мной все еще дымился.
– Поддержи нас-с-сс, с-с-спас-с-ситель.
Песок сложился в челюсти насекомого, затем в острые уши шакала, а потом упал на плиту. Под продолжительный шепот песок утек в гранитную плиту, и похожие на лаву угли потускнели.
Я увидел, что Лирия и Яридин возвышаются надо мной. Я встал и стряхнул с себя песок. Сестры заговорили наперебой, почти нараспев.
– Келтро, мы раскрыли тебе наши тайны.
– Какое решение ты примешь?
– Поддержишь ли ты своих братьев и сестер? Пожнешь ли урожай новой эры?
– Или вернешься в Красс и пропадешь, всеми забытый?
Я двинулся к выходу, и они последовали за мной, глядя на меня, словно волк – на кролика. Должно быть, они решили, что произошедшее ошеломило меня.
Дверь была заперта, и засовы, никуда не торопясь, снова ушли обратно в каменную арку. Храня молчание, я снял Острого со стены и спрятал его под своими лохмотьями.
– Келтро?
– Спасибо за истину, – прошептал я, отвернувшись от призраков, которые застыли за моей спиной. – До завтра, сестры.
– До завтра, брат.
Я оставил их в темном, выложенном плиткой коридоре. Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.
ВЗДОХНУВ, ЯРИДИН ПОСМОТРЕЛА вслед замочному мастеру, исчезающему за поворотом.
– Думаешь, теперь он нам поверил, сестра? – устало спросила она.
Лирия едва заметно кивнула.
– О Келтро Базальте мы знаем одно: то, что он не способен принимать решения самостоятельно. Он – сорока, которую завораживает блеск серебра, а мы только что показали ему золото. Он присоединится к нам хотя бы потому, что ему это выгодно.
– А если нет… – задумчиво протянула Яридин.
Лязгая кольчугой и стуча по полу окованными сталью сапогами, появился Даниб; свой новый меч Пересеф он небрежно положил на плечо, словно тот был не более опасным или тяжелым, чем зонтик. Из-под доспехов, словно змеи, выползали пары – не только голубые, но и белые. Одна рука Даниба бессильно повисла, и он слегка кренился влево. Победа в поединке с Итейном досталась ему дорогой ценой.
– У Келтро не единственный душа-клинок в городе, – сказала Яридин.
– Значит, будем действовать дальше.
Яридин протянула руку, и Лирия взяла ее; их пары смешались.
– Именно так, сестра.
– Идем брать город, брат Даниб.
Даниб зарычал, словно буря на горизонте.
Говорят, что дюнные черви, хотя и грозные, являются лишь бледным подобием своих предков. Кочевники все еще рассказывают сказки о дюнных драконах, существах настолько огромных, что они могли в один миг проглотить целый караван. Бока этих чудовищ были подобны горным склонам; драконы умели извергать из себя огонь, а их крылья могли создать в пустыне бурю. Даже в наше время многие кочевники верят, что бури поднимает последний дракон. Насколько уверены мы в наших знаниях и в силе нашей империи? Можем ли мы с уверенностью заявить, что это просто сказки и что древние, необузданные силы не сохранились до сих пор на границах изведанного мира?
КАМЕРАРИЙ РЕБЕН ВЫТАЩИЛ крошку из угла глаза и сделал вдох, чтобы испытать свои легкие. Втянув в грудную клетку столько воздуха, сколько могло в ней поместиться, Ребен позволил голове прислониться к спинке кресла и выдохнул.
Когда воздух покинул его, Ребен обмяк в мягком кресле, съежился, словно выжатый бурдюк. Недели, когда приходилось постоянно оттягивать воротник, недели, наполненные потом, учащенным сердцебиением, криками и воплями – навсегда остались в прошлом. Да, возможно, Никс действительно пересох, из Небесной Иглы валит дым, а город находится на грани катастрофы, но все это были проблемы завтрашнего дня. А в данную минуту до завтра оставался целый год.
Ребен щелкнул по лежащему на столе папирусу, развернув его лицевой стороной к себе. Сообщение доставил не Итейн, как предполагал Ребен, но молчаливый сторонник Культа Сеша в выцветшем розовом халате. Вручив свиток, призрак быстро ушел. С тех пор Ребен прочел начертанные на папирусе символы уже десять раз.
Камерарий усмехнулся. В пустом большом кабинете со сводчатым потолком его смех звучал странно, неуклюже. Ребен слишком долго извергал из себя лишь тревогу и ярость и теперь был рад возможности посмеяться – да еще над такой шуткой. Ребен снова проглядел символы, проверяя, не ошибся ли он.
Императрица Нилит вернулась в Аракс и привезла с собой императора Фаразара – мертвого, светящегося и готового к порабощению.
Еще раз вздохнув, Ребен пожалел о том, что сбежал в тот самый миг, когда обрушилась крыша. Он жалел о том, что не увидел лица Сизин и старой императрицы Хираны, когда они узнали, что убежище пустое, словное кошелек бедняка. Этот радостный миг Ребен мог лишь рисовать в своем воображении, но даже при этом он ухмылялся. Сизин заслужила, чтобы ее так обманули.
Ребену нравилась императрица – более того, он даже ею восхищался. Хотя их пути редко пересекались, Ребен всегда замечал, что она проявляла доброту – даже в тех случаях, когда в ней не было необходимости, даже если эта доброта сводилась просто к пожеланию хорошего дня. В Араксе подобное отношение было редкостью, и Ребен всегда его ценил. Но оказалось, что в хитроумии она не уступит ни одному аркийцу. Он совсем не ожидал от нее подобного поступка, и именно поэтому ее план казался ему блестящим.
Ребен потянулся за свитком, покатал его по столу, свернул и развернул его. Надежда – капризная тварь. Он так давно уже не смел ни на что надеяться, что сейчас даже не узнал ее.
– Писец! – рявкнул камерарий, и, подавив зевок, послушал, как эхо его крика разлетается по комнате.
– Никчемная женщина, – вполголоса сказал Ребен, барабаня пальцами по столу. – Писец! Иди сюда! Уже поздно, и я хочу домой.
Сон казался камерарию старой привычкой, которую давно победили и растоптали. Но теперь усталость потянула к нему свои лапы.
– ПИСЕЦ!
Ребен встал с подушек и принялся расхаживать вдоль огромного стола. Стук в его голове – тот, который наконец начал затихать – снова вернулся.
– Я завтра же найду себе нового помощника! Того, кто не спит на посту и не подводит меня самыми разными спо…
Тирада Ребена оборвалась; одна створка высоких дубовых дверей со скрипом открылась, и на пороге появилась женщина-писец. Затуманенный взгляд женщины стал еще более остекленевшим, хотя Ребену казалось, что это невозможно. Она, похоже, смотрела сквозь Ребена.
– Наконец-то, женщина! Клянусь мертвыми богами! Отправь всем судьям, дознавателям и прокторам сообщение о том, что они должны собраться у Великого колодца Никса, – сказал он, расхаживая взад и вперед. – Новая императрица нуждается в нашей поддержке. Покажем городу, что Палата Кодекса еще жива и совсем не похожа на беззубого волка, которым ее все считают. И найди, наконец, Хелес! Боран Темса умер и порабощен, так кого она вообще… Женщина, ты меня слушаешь?
Уткнув руки в боки, Ребен уставился на женщину, пытаясь разглядеть хотя бы отражение в ее пустом взгляде. Пока он смотрел, в уголке ее рта собралась капля ярко-красной крови; она зависла, увеличиваясь в размерах, а затем потекла по подбородку. Две капли шлепнулись на пол и растеклись, словно распускающиеся розы.
Даже не булькнув, женщина закатила глаза и упала в кабинет камерария. За ней стоял одетый в черное призрак; его сияние было скрыто кожаной одеждой и кольчугой пепельного цвета. Лицо его было бесстрастно, а в руке он сжимал кривой окровавленный нож. У него за спиной, над трупами стражников и прокторов стояли другие призраки. Ребен услышал эхо воплей, которое неслось по коридору. По его телу потекли струйки пота.
– Стража! Дознаватели! Кто-нибудь! – крикнул Ребен, отступая с такой скоростью, какую позволяли развить его длинные одежды и хлипкие позолоченные сандалии. Один раз он оступился, но тут же восстановил равновесие и побежал к своему столу, в одном из ящиков которого лежал меч.
– Что это значит? – верещал Ребен. Все его надежды были уничтожены, хорошее настроение втоптано в грязь. Он почти видел, как края его светлого будущего вспыхивают, и начинают гореть, чернеть, закручиваться, превращаясь в пепел. – Кто вы? Я не понимаю! Темса же умер!
На бегу Ребен оглянулся; бесстрастный призрак не догонял его, а просто не давал ему оторваться. С лезвия ножа падали капли крови. Остальные полужизни расположились у дверей и ждали, наблюдали.
Задыхаясь, камерарий добрался до стола. Он растянулся на столешнице, почти перескочил через нее, отчаянно пытаясь сбежать. В панике он схватил свиток, но когда его скользкие от пота пальцы сжали цилиндр свитка, Ребен почувствовал, как клинок проткнул его плечо.
А затем его бок. Снова и снова.
Рыгая от боли, Ребен упал на стол, глядя на то, как растекается его собственная кровь, как его шелковая одежда из кремовой становится темно-алой. Он слышал, как капли крови стучат по каменному полу.
Пока в его кабинете гасили огни, Ребен судорожно делал последний вздох и дрожащим пальцем провел по символам на свитке, замазав их кровью.
– ПОДВЕРГНУТЬ ТАКОЙ ОПАСНОСТИ нашу семью! Наше гордое имя! Этот банк! Я… даже не могу смотреть на тебя!
Руссун Фенек, сгорая от стыда, опустил голову. Он сжимал пальцами рукав своего серого с золотом халата, злясь на то, что шелк так легко скользит сам по себе. Сейчас ему хотелось с такой же легкостью ускользнуть от разъяренного отца.
Руссун предполагал, что смерть Темсы вызвала облегчение у многих, но больше всех она обрадовала именно его. Острый и тяжелый клинок, который висел над его сыновьями, над его женой, над ним самим, исчез. Он не стыдился рассказывать о том, что плакал, узнав о возвращении императрицы, а также о поимке и порабощении тора Борана Темсы.
Но, похоже, Темса даже после смерти остался проклятием Руссуна и наказал его за то, что тот пошел против кодекса и своего отца. Руссуну это казалось несправедливым.
– Отец, я много раз тебе говорил – у меня не было выбора.
– Ты должен был обратиться ко мне! Палата Кодекса…
– Темса запретил мне даже упоминать об этом. Он убил бы Билзара, Хелина и Харию! И что тогда?!
– Как ты смеешь меня прерывать?! – заревел тор Фенек, брызгая слюной.
Он пришел в такую ярость, что его лицо из алого стало свекольным.
Всплеснул руками, Руссун вскочил с кресла и зашагал по комнате, чтобы успокоиться.
– Как только императрица взойдет на трон, все вернется в норму. Расследования продолжатся. Палата Кодекса захочет узнать, почему Темса так высоко забрался и почему мы проводили для него Взвешивания. Ты знаешь, сколько его монет лежит в наших хранилищах, сколько имущества мы купили, оставив их в качестве обеспечения? Мальчик, неужели ты не видишь, что эта история нас погубит?!
– Не называй меня мальчиком! – рявкнул Руссун Фенек. – Мне прекрасно известно, сколько этих проклятых монет хранится у нас. Я же знак! Я сам подделывал бумаги о переводе!
Тор Фенек не привык к тому, что сын кричит на него. Он сосредоточенно сделал вдох, прижал кончики пальцев к столешнице и развел пальцы в сторону так, что получилось нечто вроде клетки. Он прищурил свои глаза цвета шалфея, и, глядя на Руссуна, долго жевал губу и усы, пока не пришел к решению.
– Я не допущу, чтобы Монетный двор Фенека оскверняли такие варвары и душекрады, как Боран Темса – и такой глупец, как ты, который ставит свою жену-нищенку и детей-ублюдков выше нашего гордого имени. Я дал тебе башню и карьеру, надеясь, что ты покажешь себя с лучшей стороны. Но оказалось, что я ошибся, – прорычал Фенек.
Его лицо стало бесстрастным, лишенным каких-либо эмоций. Речь уже шла не о семье, а о деловых отношениях. Нравы в банковском квартале были настолько кровожадными, что должниками могли стать даже родные дети. Как говорили в квартале Оширима, «медь прочнее крови».
– Ты возьмешь на себя вину за этот фарс. Ты нарушил кодекс; ты – заблудший знак, которого шантажировал душекрад. Палата тебя пощадит, – сказал Фенек, и лишь легкая запинка намекала на то, что сейчас он испытывает какие-то эмоции. Он опустил голову. – Ты понятия не имеешь, что ты сделал с нашей семьей.
Руссун разорвал рукава своего халата.
– Все не так. Если уж на то пошло, то свою семью я спас. А все остальное меня сейчас не интересует.
Тор Фенек ударил кулаком по лежащей рядом груде монет и свитков, а Руссун распахнул дверь кабинета ударом ноги и пошел по мраморному полу, отполированному до зеркального блеска. Отражение Руссуна было темным – в коридоре не горел ни один фонарь. Четыре сонных знака, которые все еще упорно трудились, наклонили головы или стерли слюну с губ, заслышав шум. Четыре телохранителя, стоявшие рядом с их высокими башнями, встали по стойке смирно.
В дверях кабинета появился побагровевший тор Фенек.
– Не смей уходить от меня, Руссун Фенек! – крикнул он, и его крик разбудил других знаков.
Не дойдя до большой лестницы, которая вела на первый этаж, Руссун повернулся и махнул рукой. Лицо Руссуна исказилось от ярости, но он промолчал.
– Не смей…
Вопль фенека был прерван звуком мощного удара. Воздух наполнился осколками стекла, щепками и каменной пылью: два тарана пробили двери. Не успел Руссун сделать вдох, как в дом ворвались десятки призраков в бурых доспехах и алых плащах с короткими мечами и короткими копьями в руках. Они напали на личную стражу тора, которая отчаянно пыталась построиться в боевые порядки. Когда десятки призраков превратились в сотню, они легко сломили сопротивление и двинулись вверх по лестнице.
Знак завопил; его окружили, словно скалу во время прилива. Мечи протыкали его, отрезали от него куски, и он исчезал в молчаливой, кровожадной толпе. Руссун смотрел отцу прямо в глаза. Даже в тот миг отец показал себя трусом; почти оцепенев от шока, он осторожными шажками отступал в свой кабинет.
«Моя семья в безопасности…» Руссун говорил себе это снова и снова, пока холодные, бесплотные ноги топтали его тело и он погружался в мир черной воды.
АНИ ДЖЕЗЕБЕЛ ХЛОПНУЛА ладонью по деревянной стойке. Несколько посетителей таверны, вздрогнув, слезли со скрипучих табуретов и побрели прочь.
Старсон появился откуда-то из глубины с кружкой свежего пива – зеленоватого, со снежно-белой шапкой пены. Лицо Старсона было покрыто черными сальными разводами.
– Держи, босс, утопи свои печали. Выдержанный волкейл из моего родного Блейдхорна. Настоящее северное пиво.
– Это полная задница, Старсон, – буркнула Ани, медленно вдавливая шипы кастета в липкую, покрытую щербинами стойку. – Дело не в печалях. Темса получил по заслугам. Упал с башни, которую сам же и построил. Просто ты не видел, что под конец он почти спятил. Если честно, то я оказала ему услугу.
– Да, босс, ты уже говорила.
Ани посмотрела на грязное зеркало, на горстку посетителей «Ржавой плиты». Человек двадцать сидели за столами – кто в компании, кто поодиночке. В дальнем углу какой-то бард с аргхулом пытался повысить всем настроение, наигрывая любимые всеми песни, но атмосфера оказалась слишком тяжелой.
Ани никого не могла упрекнуть: она все понимала. Сторонники Культа Сеша на улицах города весь день объявляли о том, что императрица Нилит вернулась и что завтра утром у Великого колодца Никса состоится всеобщее собрание. Жители уже начали выглядывать из-за дверей и ставней, но замки по-прежнему не отпирали. Страшного убийцу Темсу предали в руки правосудия, императрица вернулась, но нехватка воды из Никса никуда не делась. И, если верить тому, о чем во всеуслышание говорили нищие и шептались все остальные, нехватка превратилась в полное отсутствие воды. На окраинах вспыхнули бунты; один колодец Никса был разрушен. Город Множества Душ по-прежнему находился на краю пропасти.
Ани не могла избавиться от неприятного ощущения – словно под ее воротником застряли колючие волосы. Покинув башню Буна, она почти не выпускала топор из рук и даже сейчас сжимала его рукоять той рукой, которая не держала кружку.
– Это полная задница, – повторила она, катая пиво во рту. Ани редко пила: у такой женщины, как она, было слишком много врагов, чтобы заниматься такими глупостями, как пьянство. – А теперь Темсу поймал Культ Сеша – и, похоже, они также сцапали Сизин и ту суку Хорикс. – Небесная Игла дымилась уже почти целый день, и слухи о летучей машине распространялись словно пожар. – Что-то должно рухнуть, Старсон, – со вздохом добавила она. – Пересохший Никс…
Находившиеся рядом посетители заворчали, услышав ее слова. Она резко посмотрела на них, и они пересели за другой стол, который стоял у стены, еще дальше от нее.
– Я жалею о том, что не могу взмахнуть топором и избавить Аракс от страданий так же, как босса. Старого босса, а не тора, которого он из себя корчил, не того аристократа, которым он отчаянно пытался стать, – сказала Ани и снова ударила ладонью по стойке. Она проклинала Темсу за то, что он изменился.
Старсон проследил за ее разъяренным взглядом; она искала то, что можно сломать или раздавить. Он тоже налил себе кружку волкейла и сделал глоток. К его тонкой губе прилипли зеленые усы из пены. Он ахнул от удовольствия, обнажив почерневшие зубы.
– О! То что надо, – вздохнул он. – Ты права. Тысяча лет прошло, но ничего не изменилось.
– Если что-то есть у богачей, это должно быть у всех. Так однажды сказал Темса, вскоре после того, как нанял меня.
Старсон уставился на свое пиво.
– Ты по северу не скучаешь, босс? – спросил он, поднося кружку к губам.
Ани вспомнила черные скалистые берега своей родины и то, как дралась с соседними детьми на палках и всегда побеждала.
– Тогда было проще. И перестань меня так называть. Я не босс.
– Ну а кто тогда босс? – спросил Старсон.
Он был прав: почти все выжившие наемники бежали из башен Буна и Гхора при первой же возможности. У Ани остались только такие «старики», как Старсон, и горстка солдат, которые не хотели тратить время и силы на поиски новой работы.
Бармен почесал осьминога, который был вытатуирован на его шее. Недавно там появилось красное пятно – что-то вроде лишая. Старсон поманил ее к себе.
– Слушай. У тебя есть половины монет Темсы, тени, его таверна. Благородная ты или нет, босс или нет, но, Джезебел, от голода ты не помираешь.
Она посмотрела на свое пиво; сернистый запах защекотал ей ноздри.
– В Нижних доках есть капитаны, которые в долгу перед нами, – сказала она.
– О чем ты думаешь?
– Я думаю, мы должны убраться на хер из Аракса, пока не поздно.
– На север?
Ани осушила кружку и стукнула сапогами об пол, вставая. Она пошатнулась, но осталась стоять; на ее лице появилась ухмылка. Старсон улыбнулся в ответ.
– Отправимся на Разбросанные острова, на мою родину. Утром заглянем в «Монетный двор Фенека» и прикажем тому знаку, Руссуну, продать все монеты Темсы. Заберем все, что сможем унести, и сядем на первый же корабль, который идет в Харрас. – Ани вздохнула и похлопала по своему топору. Ей будет тяжело расстаться с ним и повесить его на гвоздь, но, с другой стороны, он отлично украсит ее собственную таверну. – Мир и покой. Наконец-то.
Ани ожидала снова увидеть улыбку на лице Старсона. Более того, она рассчитывала услышать его смех, похожий на крик дятла – смех, который можно было расслышать даже в те вечера, когда в таверне было не протолкнуться. Но его лицо вытянулось. Ани напряглась; она заметила, что бард перестал царапать свой аргхул и что все разговоры в зале смолкли.
– Старсон?
– Твою мать, – прошептал он.
Ани медленно повернулась и обвела взглядом комнату. Все, кто находился в таверне, повернулись к Ани и Старсону – даже те, кто раньше подслушивал их разговор. Половина из них были призраками в плащах с капюшонами; из-за них наполненный дымом воздух в таверне приобрел голубоватый оттенок. Остальные, живые, пронзали Ани бездушными взглядами. Она заметила под их плащами красную ткань, которая сказала ей о многом.
Ани ссутулилась и раздраженно посмотрела на потолок, который почему-то был залит пивом.
– Ну конечно. Простой жизни у нас не бывает, да?
Последователи Культа Сеша еще даже не подумали о том, чтобы встать, а Ани уже начала действовать. Она вырвала топор из-за пояса и ударила им по стоящим рядом столу и стульям. Пока обломки падали, Ани замахнулась еще раз, разрубив еще один стол и двух сектантов, которые пытались убраться подальше от лезвия ее топора. Первого противника она разрубила надвое. Второй лишился руки и рухнул на пол, вереща и заливая каменный пол кровью.
Ани вращалась, описывая постоянно меняющиеся круги; она сбивала врагов с ног и рубила все, до чего могла дотянуться. Табуреты и стулья рядом с ней взрывались, превращаясь в груду щепок. Приверженцы Культа Сеша бросились на нее, но лишь немногим удалось хотя бы поцарапать ее незащищенные руки, а это совсем ее не замедлило, а скорее пробудило спящего в ней кровожадного зверя.
Старсон достал из-под стойки арбалет и принялся стрелять во всех, кто старался перепрыгнуть через стойку. Когда у него закончились стрелы, он разбил кружку и начал резать и рубить ею все, что движется.
Как только Ани отрубила голову барду, в таверну хлынули новые призраки, уже не прятавшие свои доспехи и алую одежду под плащами и лохмотьями. Чтобы оказать им теплый прием, Ани взяла в другую руку короткий меч. Его рукоять была скользкой от крови, ее покрывал туман, оставшийся от какого-то призрака, а кромка лезвия превратилась в ряд зубов, но Ани все равно ухмыльнулась.
– Ну, подходите!
Крик Старсона оборвался, и Ани вдруг поняла, почему призраки не атакуют. Раздался хлопок, и бармен, пошатнувшись, упал навзничь, получив стрелу в лоб.
В таверну зашли арбалетчики. Ани покачала головой. Она ненавидела луки и арбалеты, считая их оружием наемных убийц и трусов.
– Где он? Где этот ублюдок Даниб? Тащите сюда немого предателя! – крикнула Ани, вскинув свое оружие.
Трупы, окружавшие ее, застонали; нити их голубых паров обвились вокруг ее ног.
И тогда появился он, огромный призрак Даниба Железной Челюсти, закованный в доспехи. Пригнувшись, он зашел в зал таверны, и рога его шлема высекли искры из гранита. Огонь в его белых глазах сегодня горел не так ярко, как обычно. Ани заметила это несмотря на то, что мир перед ее глазами подрагивал и покраснел от крови. Даниб шел через силу, хромая на одну ногу.
– Похоже, Итейн заставил тебя попотеть, – бросила Ани. – И я смотрю, теперь у тебя новый меч?
Даниб достал из ножен большой меч и спокойно отсалютовал им Ани. Он смотрел на нее из-за клинка; от его тела исходил белый туман.
– Душа-клинок, говоришь? – спросила Ани. – Кроме того, я вижу, что твои хозяева свое слово не сдержали.
Даниб покачал головой; хрустнула сталь.
– Я так и знала, – сухо усмехнулась Ани. – Чего еще ждать от коварных служителей культа?
Даниб зарычал.
– Церкви? Да иди ты! В этом мире слово «церковь» утратило смысл, – отрезала Ани.
Она шлепнула лезвием меча по своему нагруднику, и во все стороны полетели алые капли. Она размазала кровь по лицу, словно старый пират с Разбросанных островов.
– Ну что ж, Даниб, подходи! Ты всегда хотел проверить, каков мой топор в бою. Я видела это в твоих глазах. И сегодня у тебя наконец-то появится такая возможность, полужизнь!
Даниб двинулся вперед, но из толпы призраков высунулась голубая рука и легко, словно перышко, коснулась его наруча, и он остановился на полдороге.
– Нет, – выдохнул знакомый Ани голос.
– Ну же! – взревела Ани, готовясь к броску. – В задницу Культ Сеша!
Первая стрела попала ей в грудину, пробив металл и выбив из нее дух, но Ани не остановилась. Вторая попала ей в предплечье. Топор выпал из рук Ани и, звякнув, словно колокол, упал на пол и отлетел в сторону. Ани бросилась вперед, а лучники продолжали стрелять. Десяток стрел, торчавших из груди, бедер, рук и шеи, замедлили Ани, заставили ее упасть на колени, но, несмотря ни на что, она ухмыльнулась окровавленными губами. Даниб высоко поднял меч и двинулся вперед. Смех Ани был похож на булькающий хрип.
– Незадолго до смерти Темсы я сказала ему: вершина горы – опасное место.
– Прикончи ее, Даниб, – приказала одна из Просвещенных Сестер, все еще скрытая рядами призраков. Мир перед глазами Ани начал затуманиваться. – Оставь ее тело и призрак здесь, пусть они сгниют.
Ани Джезебел подняла взгляд и увидела огромного Даниба, который заносит над головой меч. Острие меча сверкало, словно было покрыто драгоценными камнями. На миг она заметила, что в глазах призрака блеснула искра. Фыркнув, Ани плюнула в него кровью.
– Когда-нибудь ты встретишь равного тебе по силам. Не волну…
Удар меча обладал такой же силой, как и сошедшая с гор лавина. Душа-клинок пронзил голову Ани и воткнулся в доски пола.
– ГЕНЕРАЛ ХАШЕТИ! – РАЗДАЛСЯ крик.
Эхо полетело по коридорам мимо фресок и блестящего мрамора.
Хашети повернулся и увидел гвардейца, который бежал к нему со всех ног. Солдат врезался бы в стену, однако ловко затормозил, скользя по отполированному до блеска полу.
– Доклады! – выпалил он, задыхаясь. – Со всего города!
– О чем? Говори. – Хашети надел на голову шлем и потянулся за копьем.
Даже пытаясь перевести дух, солдат успел напустить на себя обиженный вид – ему не нравилось, что им командует призрак. Хашети уже привык к такому поведению и поэтому просто ткнул солдата в нагрудник.
– На Палату Кодекса напали! На Палату Военной Мощи тоже! Дознавателей убивают на улицах поодиночке! Говорят, что главнокомандующего Труфа зарезали в его собственной постели – нанесли столько ударов, что в нем не осталось ни капли крови. Сереки с небольшими армиями охраны. Банк…
Гвардеец умолк и прислонился к колонне, чтобы отдышаться.
Другие солдаты-призраки тоже услышали новость и начали собираться вокруг генерала. У них уже не было ни принцессы, которую нужно защищать, ни приказов, которые нужно выполнять, и поэтому они собрались на полпути к вершине Небесной Иглы, в пустых покоях какого-то серека, который сейчас сбежал в Белиш или в другое, не известное Хашети место.
– О будущей императрице что-нибудь известно?
– Ничего. Все ставят на то, что ее схватил Культ Сеша.
– Твою мать! – воскликнул Хашети. – Я знал, что от этой операции будут одни неприятности.
– Завтра императрица заявит о своих правах на престол. У Великого колодца Никса. По слухам, Сизин будет там…
Бах!
Солдата отвлекла арбалетная стрела, вонзившаяся ему в грудь. Все произошло так внезапно, что он не сразу сообразил, что в него стреляли. Когда он ухватился за черное оперение, то уже сползал по стене, а его сердце остановилось.
Солдаты ощетинились оружием и быстро встали в строй. Хашети расположился в их центре, высоко подняв щит и выставив копье вперед. С каждой секундой отряд увеличивался, к нему подбегали все новые солдаты.
Откуда-то из темноты, где не светили фонари, появилась рука – рука женщины в красивом нагруднике и кольчуге. Ее голова была закрыта капюшоном, а за ней тянулся красный плащ. К боку она прижимала мешок, сшитый из шкуры какого-то животного – собаки или волка, и голова этого зверя, являвшаяся частью мешка, повернулась к Хашети и уставилась на него стеклянными глазами. За Лирией Хашети увидел других призраков; он также заметил тускло поблескивавшую сталь и наконечники стрел.
– Добрый вечер, генерал Хашети, – сказала женщина-призрак мягким, словно бархат, голосом.
– Кто ты и по какому делу?
Женщина выставила мешок перед собой. Он выглядел тяжелым, раздувшимся.
– Просвещенная Сестра Лирия, а мое дело – вопрос о твоей преданности, – ответила она.
Хашети покачал головой.
– Этот вопрос не стоит. Наша повелительница – Сизин Талин-Ренала.
Он снова топнул ногой; солдаты последовали его примеру, и грохот потряс коридор.
– Вот как? – улыбнулась Лирия.
Подхватив мешок снизу, Лирия вытряхнула его содержимое, и на мраморе выросла гора половин монет.
– Теперь вы сами себе хозяева.
Хашети почувствовал, как его тянет к своей монете, которая лежала где-то в этой груде; к кусочку меди, который он не видел, к которому он не прикасался уже много лет. За спиной у него солдаты начали перешептываться. Кто-кто даже вышел из строя и осторожно двинулся вперед.
– Что тебе нужно?
– Твоя преданность, – ответила Лирия, пожимая плечами. – Но добровольная. Поддержи Церковь Сеша завтра у Великого колодца Никса. Узри начало новой эры.
Сделав вид, что откашливается, Хашети бросил на пол щит и копье. Они лязгнули, упав на мраморный пол, нарушив тишину. Затем генерал снял с себя стальной шлем и вгляделся в его полированную поверхность, и, не увидев на ней своего отражения, отбросил его в сторону.
Тяготы и несчастья сокрушают слабый ум. Великие умы их побеждают.
ОДИН ПОЭТ СКАЗАЛ, что человек может думать слишком много, что от постоянных поисков лучших решений потускнеет даже самая яркая идея.
Келтро Базальт выглядел так, словно в последнее время он слишком много думал. Ведь он, в конце концов, всю ночь провел в размышлениях, и, что было крайне необычно для него, размышлял почти в абсолютной тишине.
Пара фраз все-таки прозвучала. «Не пялься на меня», и «Ничего. Просто доверься мне» – вот что ответил Келтро на вопрос Острого о том, что произошло в маленькой, наполненной дымом комнате. Похоже, он пытался принять решение, и мысли о нем причиняли ему боль. Он бродил по голой комнате, ложился на кровать, садился на стул, снова ходил по комнате, даже ложился на пол, и все по кругу. Этот цикл был столь же повторяющимся, как и истории, которые он, несомненно, уже сплетал в своей голубой голове.
Молиться – не самое обычное дело для меча, но Острый все равно молил мертвых богов о том, чтобы Келтро выбрал правильный путь среди всех, мимо которых ему пришлось пролететь в отчаянной попытке обрести свободу.
Все это время рядом с ним был тот странный пес-призрак, которого ему, видимо, подарил Культ Сеша. Это было длинноногое, тощее существо с острой мордой и ушами, похожими на шпили Аракса. По его телу – от белых глаз до виляющего хвоста – тянулся белый шрам. Одним богам было известно, почему этот пес так привязался к замочному мастеру. Когда Келтро ложился, пес ложился тоже. Он ходил по комнате вместе с Келтро. Он даже утыкался голубым носом в лапы, когда Келтро уже в пятидесятый раз пытался вырвать призрачные волосы из своей головы.
Острый был вынужден наблюдать за этим весь вечер и всю ночь, лежа на боку на деревянном ящике. Странно, что за много лет он настолько привык смотреть на мир именно под таким углом.
– Келтро… – Острый заговорил через час или два, которые он потратил, глядя на комнату и на то, как замочный мастер пытается нервничать. – Время на исходе. Что ты собираешься делать? Ты же не будешь помогать Культу Сеша? У Нилит есть…
– Острый, тихо. Я же сказал: доверься мне.
Пес-призрак посмотрел на меч так же осуждающе, как и Келтро, и Острый прикусил язык – по крайней мере, на время.
– А у меня права голоса нет? Я должен просто висеть у тебя на поясе?
Келтро закрыл лицо руками, и пес, заскулив, закрыл голову лапой.
Хлопнула дверь, и Острый понял – взывать к голосу разума уже поздно. Обычно Келтро усомнился бы в каждом слове богов. Отсутствие возражений – недобрый знак.
Закованная в доспехи Просвещенная Сестра Лирия вошла в комнату одна, но Острый заметил в коридоре толстые стальные поножи Даниба. На его поясе висел знакомый длинный меч. Острый нахмурился так сильно, как мог.
– Надеюсь, ты отдохнул, брат? – весело спросила Лирия.
– Насколько это возможно для призрака.
– «Для призрака», – хихикнула Просвещенная Сестра. – Это так в стиле крассов.
Келтро вздернул голову и сжал губы.
– «Тень» – слишком мягкий термин для нас, если учесть, как с нами обращаются, – ответил он, и Лирия одобрительно кивнула.
– Я рада слышать это, брат. Пойдем, у нас мало времени. Призрак Фаразара угасает. Но…
Лирия подняла палец, а затем пошла, чтобы вынуть Острого из сундука: одна рука на лезвии, другая – на рукояти. Острый сосредоточился. Это было сложнее, чем обычно – Лирия словно почувствовала, как он прикоснулся к ее сознанию, но все-таки он заставил ее вздрогнуть настолько, что лезвие разрезало ее ладонь.
– Ах, – зашипела она, кладя Острого на кровать. – Какой острый у тебя меч, Келтро.
– Он острый, верно? – отозвался замочный мастер и, как показалось мечу, посмотрел на него с отвращением.
– Мы приготовили для тебя еще один, последний подарок.
– Ты балуешь меня, сестра.
Лирия достала из своего халата какие-то узловатые отмычки.
– Мои инструменты.
– Те, которые нам удалось добыть. Не хочешь проверить свои силы на сундуке?
Келтро, похоже, подавил смешок. «Как ему удается всегда находить нечто смешное в подобных ситуациях? Он неисправим», – подумал Острый.
– Не спрашивай, что было в прошлый раз, когда я занимался сейфом, – сказал Келтро.
Одна мысль об этом привела Острого в ужас.
Через несколько мгновений замочный мастер доказал, на что способен, и поднял крышку сундука.
– М-м… Красиво.
Острый напрягся, пытаясь разглядеть, что происходит. Пес-призрак перекрыл ему половину картины, делая вид, что тяжело дышит.
– Медная сердцевина, чтобы было проще носить; стальная оболочка, которая защитит твои пары. Эту вещь выковали наши лучшие кузнецы. Ты знал, что Сеш еще и бог-покровитель кузницы? – спросила Лирия.
Келтро поднял наплечник из кованой стали и сложно сплетенную кольчугу, и Острый наконец понял, в чем дело.
– Не знал, – ответил Келтро. – Но я не из тех, кто носит доспехи.
– Обычно ты не стоишь рядом с императрицей, когда она заявляет о своих правах на трон, но сегодня ты будешь рядом с ней, – сказала Лирия, надевая на замочного мастера части доспехов. – Как и все мы. Вот так.
Келтро осмотрел себя, потянул за сочленения доспехов и напряг мускулы, словно ему предстояло заняться какими-то упражнениями.
– Ну ладно, – сказал он. – Я снова благодарю тебя, сестра.
– Как мы уже говорили, Келтро, у приверженцев Церкви Сеша много преимуществ, – сказала Лирия, уже ведя его к двери. И пока что Келтро, похоже, был не против того, чтобы оставить меч и пса-призрака на кровати. Но в последнюю секунду он вдруг стряхнул с себя руку Лирии и схватил Острого за рукоять.
– Чуть не забыл, – сказал он, закатывая глаза.
Вися на поясе замочного мастера, Острый поймал взгляд Лирии. Она напряженно смотрела на него, изучая каждую крупинку слюды в обсидиановой рукояти. Острый нахмурился. Если неживой предмет, в котором заточена душа, и умел что-то делать, так это играть в гляделки. Лирия быстро проиграла, после чего вместе с Келтро принялась петлять по коридорам.
НИЛИТ ХОДИЛА. ХОДИТЬ полезно для души. Полезно для сердца. Полезно для разума – по крайней мере, так ей сказала ее дочь. И это хорошо, поскольку и душа Нилит, и ее сердце, и ее разум были в беспорядке. С другой стороны, если учесть, какой стала Нилит, то, возможно, пользы от ходьбы не так уж и много.
Нилит остановилась в центре маленькой мощеной площади, которая была зажата между двумя уровнями в верхней части собора. Она потеряла счет повозкам с припасами, которые проехали мимо нее. Через площадь тек бесконечный поток призраков, живых людей, жуков, лошадей, многоножек, ослов, и на каждом громоздилась гора свертков. И еще тут шли тысячи солдат-призраков, вооруженных мечами и копьями. Казалось, что все души, которые раньше толпились на этажах Катра-Рассана, теперь выбрались на поверхность, и собор остался жутковато пустым, безмолвным. От этого Нилит становилось неуютно, так же, как раньше, в пустыне, когда по ночам она боялась услышать стук копыт.
Она жалела о том, что рядом нет Итейна. Старый призрак всегда умел подбодрить или упрекнуть ее так, чтобы она выбрала правильный путь или поняла, что уже идет по нему. Вечером она украдкой пролила слезу – одну-единственную, оплакав старого слугу, ее верный корабль в бурных потоках дома Талин-Ренала. И еще она прокляла Даниба Железную Челюсть.
Нилит замахнулась одолженной саблей, чтобы проверить, насколько удобно сидят на ней старые церемониальные доспехи, которые сторонники Культа Сеша доставили ночью. В последний раз она надела эти доспехи десять лет назад, а может, даже раньше. После путешествия по пустыне доспехи кое-где сидели на ней чуть свободнее, чем раньше, но они были сделаны из хорошей стали и золота и украшены бирюзой и аквамаринами. Они заставили Нилит встать чуть прямее и почувствовать себя императрицей, роль которой она должна сыграть сегодня. Она снова размахнулась, и на этот раз что-то потянуло ее за горло. Она покопалась под нагрудником и поправила мешочек с порошком Старого Фена. Он и медная монета, которая висела рядом с ним, стали амулетами, приносящими ей удачу. Нилит закрыла глаза, сжимая мешочек и монету в кулаке, чувствуя холодные края; затем она сделала глубокий вдох, чтобы побороть дрожь. Яд слазергаста поднялся настолько, что воротник едва закрывал пораженные участки. Кроме того, он уже полз вниз по животу, и части ее тела болели, превращаясь в пар.
Нилит отвлекло звяканье цепей; оно подсказало ей, что последние жители Катра-Рассана скоро уйдут. Нилит развернулась и увидела Лирию и Яридин, Келтро и рогатого монстра Даниба, которые стояли вместе с группой пленников. Она услышала шелест крыльев: сторонники Культа Сеша сдержали слово и вылечили Безела, но она еще не попросила их освободить его. Нилит посмотрела на него, и хотя его золотистые глаза прищурились, она видела, что он все понял.
Сизин тоже стояла там, между Хираной и Темсой. Их шеи – или руки, в случае Темсы – были закованы в железные воротники (или браслеты). Их цепи держал стоявший позади них отряд солдат. Самым яростным из них был Фаразар.
– Мать, ты хочешь, чтобы город и Облачный Двор увидели свою будущую императрицу в оковах? Да как ты смеешь?
Не успела Нилит ответить, как к ней подошла Лирия с тремя половинами монет в руках. Нилит сразу же узнала изображенные на них символы.
– На тот случай, если вы решите, что с ними делать, – тихо сказала Лирия. – Вы позволите? – Просвещенная Сестра достала короткий плащ и обмотала им левую руку Нилит в том месте, где голубые пары обвивались вокруг сочленений брони и покрывали ее изморозью. – Вы готовы, императрица?
Нилит посмотрела на хмурящуюся дочь, зная, что отныне Сизин будет ненавидеть ее еще сильнее. Хирана тоже была в ярости, и Нилит жалела о том, что приверженцы культа соскребли ее с мостовой.
Какие бы надежды она не питала на то, что Сизин поймет ее, они были растоптаны в тот миг, когда Нилит очнулась в камере и ощутила на себе взгляд своей мертвой дочери. В тот день Сизин еще не могла говорить, но каким-то образом ей удалось проклясть ее. За то время, которое Нилит провела в пути, она приукрасила настроение Сизин и изобразила отношения между ними в романтичных тонах. Но теперь, когда отец и дочь стояли рядом, одинаково мрачные, Нилит поняла, что она всегда будет чужой. Наглядное доказательство этого ранило ее, словно нож, всаженный в сердце, ничего изменить она не могла. Нилит почувствовала себя проигравшей.
– Вы готовы, императрица? – повторила Лирия.
– Да, – ответила Нилит, решительно кивнув.
Она встала перед группой, рядом с Келтро. Замочный мастер сухо улыбнулся, но продолжил молча смотреть вперед.
– Не знала, что ты носишь доспехи, – шепнула Нилит Келтро.
Он сжал свои пепельно-серые латные рукавицы.
– Если не можешь их победить…
– Присоединись к ним, – выдохнула она.
– Тут только я еще не спятил? – спросил металлический голос где-то между ними.
– А что, по-твоему, мы должны были бы сделать? – рявкнул Келтро, обращаясь к мечу, висящему на его поясе.
Лирия и Яридин стали по бокам от них, широко раскрыв глаза. Они выглядели взволнованными. Сестры повели всех вверх по широким скатам в огромное здание склада, который, как предположила Нилит, находился на уровне улицы. Там их поджидало великое множество солдат, животных и повозок.
– От Великого колодца Никса нас отделяет целый квартал, – сказала Нилит.
– Парад – давний обычай, императрица. Кое-кто не верит, что спасительница явилась в самый тяжелый час. Людям нужно увидеть ее собственными глазами, – ответила Лирия. – И неужели после всех этих невзгод вы не заслужили того, чтобы вас приветствовали как победительницу?
Лирия указала куда-то за спину Нилит; императрица обернулась и увидела Аноиша; он казался крошечным между двумя рогатыми скарабеями, на которых сидели пары всадников. Его расчесали от морды до хвоста и украсили золотыми и бирюзовыми лентами. С его боков свисала кольчужная попона, а на его гордый нос положили золотой наголовник с шипами. Его темно-каштановые глаза смотрели на Нилит с азартом, но, похоже, конь отчасти упрекал ее за то, что ему приходится носить такой костюм. Нилит подумала, что для коня из пустыни он выглядит вполне по-королевски.
– Ничего из этого ты не заслужила, мать! – крикнула Сизин.
– Верно, верно! – добавил Фаразар.
Даниб пригрозил им огромным мечом.
– Прочь, животное. Ты не пугал меня во времена моего отца, не напугаешь и сейчас, – сказал Фаразар.
Даниб зарычал, и клубы паров вырвались из отверстий его рогатого шлема, словно горячее дыхание из пасти зверя. Фаразар отшатнулся.
Какой бы слабой ни была Нилит, с помощью Келтро она все-таки смогла сесть на Аноиша, хотя и не с первой попытки. Ей было приятно снова оказаться в седле. Аноишу, похоже, тоже: он гарцевал, стуча копытами по доскам пола.
Лязгнули цепи, двери склада открылись, и на пыльном полу склада разлился яркий свет. Нилит увидела пальмы и колонны из песчаника, покрытые обветренными лицами императоров и императриц прошлого.
Где-то в толпе светящихся солдат затрубили в рог, и под грохот ног, копыт и брони свита построилась, готовясь отправиться в путь.
Несколько мгновений спустя процессия набрала скорость. Крики полетели по проспекту Оширима, отражаясь от стен. Из высоких домов и башен, стоявших по обеим сторонам широкой улицы, высыпали люди. Солдаты Культа Сеша сформировали клин из щитов и копий, который быстро разрезал увеличивающиеся толпы, и Нилит оставалось лишь взирать на аркийцев. Келтро ехал верхом рядом с ней и выглядел так, словно чувствовал себя не в своей тарелке. Позади них катился открытый экипаж, в котором ехали сестры, закрывавшиеся от солнца хлопковыми зонтиками. За ними в похожем экипаже везли пленных призраков.
– Вода из Никса! Вода из Никса! – кричал кто-то в толпе, снова и снова – вне зависимости от того, сколько людей приветствовали Нилит радостными воплями и криками «Императрица!» и насколько богатой выглядела улица, по которой они ехали.
– Мне бы хотелось успокоить их, сказать, что к концу дня им уже не придется думать о воде из Никса, – буркнула Нилит призраку.
Келтро даже не потрудился ответить и просто окинул взглядом толпу, выискивая тех, кто кричал про воду.
– Какой ты тихий сегодня, замочный мастер.
Белые глаза призрака посмотрели на нее.
– Мне одному кажется, что все уже сказано? Сегодня нужны дела, а не слова, – сурово ответил он, словно пытаясь убедить в этом самого себя.
Остаток пути Нилит молчала, наслаждаясь моментом, о котором мечтала столько месяцев, а может, и лет. Мощная волна поклонения и власть легко вскружат ей голову, если она это допустит.
Вскоре Нилит заметила черные верхушки клыков Великого колодца Никса, возвышавшиеся над невысокими зданиями. Ее сердце, упорно цеплявшееся за жизнь, несмотря на то, что окружавшая его плоть превращалась в холодный туман, громко забилось. Нилит заставила себя считать каждый удар, чтобы из-за какой-то злой шутки судьбы оно не отказало раньше, чем Нилит займет трон Фаразара. Она вцепилась в серый плащ, намотанный на ее левую руку, чтобы он не соскользнул.
Процессия замедлилась, когда толпы втиснулись в полдюжины проспектов-Спиц, которые сходились у Великого колодца Никса. Глядя поверх голов – и живых, и светящихся – Нилит видела, что проспекты забиты на много миль вперед; толпы тянулись, скрываясь вдали. Дело осложнялось тем, что по обочинам стояло много повозок и экипажей, но вокруг них и даже на них расположились солдаты культа, наблюдавшие за толпой.
Выехав на площадь, Нилит окинула взглядом статуи рыцарей, которые стояли на коленях перед колодцем, сжимая мечи в руках и опустив головы. Понадобился еще час, а может, и больше, чтобы солдаты-призраки заставили толпу расступиться, проложив тропу, ведущую к помосту перед колодцем. Теперь крики «Вода из Никса!» почти не смолкали. Нилит заметила повозки с трупами и людей, которые тащили за собой на веревках уже знакомые ей окровавленные мешки: кто-то надеялся поработить своих мертвецов в том же колодце и в той же воде, в которых заколдуют императора. Остальные, отчаявшиеся, выглядели так, словно тащили свои трупы почти так же долго, сколько и Нилит – и наконец-то нашли колодец, который не пересох. Солдаты в красных плащах рассыпались цепью, чтобы гасить стычки, вспыхивавшие словно лесные пожары.
Колодец окружали пересекающиеся кольца телохранителей, которые защищали самых богатых людей Аракса – тех, кто пережил устроенную Темсой резню. Нилит посмотрела на торов, тал, сереков, знаменитостей, героев – и каждый из них смотрел на нее с завистью. Солдаты подняли щиты повыше, спускаясь с одного уровня Великого колодца Никса на другой, и Нилит была благодарна им за это. Казалось, еще немного, и сердце выскочит у нее из груди. Напряжение походило на настянутую до предела тетиву.
По толпе полетел радостный крик; он поднимался и стихал, достигая одной из полусфер большой площади. Нилит почувствовала, что у нее перехватило дыхание, словно их голоса украли у нее воздух.
В промежутке между толпами и помостом, за рядами солдат-мертвецов ждали никситы в серых одеждах. Они с интересом следили за Нилит и робко поклонились ей, когда она спешилась и начала подниматься по лестнице. Келтро шел за ней, а Лирия и Яридин занялись призраками и телом императора. Нилит обрадовалась, увидев, что его тело завернули в новый кусок ткани.
К ее удивлению, Келтро оказался рядом и поддержал ее, чтобы она не потеряла лицо. Он казался бесстрастным, а его взгляд слегка затуманился, словно Келтро оказался во сне, который уже видел.
Они лезли все выше, пока не оказались на платформе, на которой стояли всего два дня назад. Сейчас Нилит задыхалась так же, как и тогда. Она посмотрела на колодец Никса и на людскую массу, которая протянулась до горизонта из шпилей и башен. Здесь, должно быть, собрался миллион человек, и еще миллион заполнил прилегающие улицы. «И половина из них – мертвецы», – подумала Нилит.
Сглотнув комок и попытавшись унять бешено колотящееся сердце, Нилит выпрямилась и подошла к краю платформы. Черный водоем у ее ног ждал тело. Собравшиеся на площади люди, переминавшиеся с ноги на ногу, создавали вибрации, которые лениво ползли по маслянистой поверхности воды.
Нилит повернулась и увидела, что на платформе собралась небольшая толпа из сторонников культа и закованных в цепи призраков. Рядом с ней два никсита деловито разрезали ткань, в которую было завернуто тело Фаразара. Нилит заметила, что Фаразар выглядывает из-за спины Даниба, чтобы посмотреть на собственный труп. Судя по выражению его лица, он немедленно об этом пожалел. Нилит увидела перекрученное тело, изуродованное гниением и силами природы. Большинство черт лица стерлось, кое-где обнажились белые кости. Часть трупа, присыпанная песком, была похожа на старый кусок сушеного мяса. Другие части почернели; на них поблескивала зловонная жидкость и по ним ползали черви. Нилит задержала взгляд на лице Фаразара; это была маска, на которой застыло потрясенное выражение, и его не стерли даже смерть и разложение.
Никситы, похоже, обладали железными желудками, и поэтому, не моргнув глазом, они встали на краю платформы и приготовились бросить труп в Никс.
Если Нилит думала, что Фаразар наконец-то смирился со своей судьбой, то теперь ей стало ясно, что она ошибалась. Он забился, дергая за цепи.
– Я – император! Она – убийца! Я – император! – снова и снова кричал он.
Фаразар поднял такой шум, что Данибу пришлось прижать его голову к своей груди, чтобы заставить умолкнуть.
Когда радостные вопли смолкли и толпа начала перешептываться, Просвещенные Сестры подошли к Нилит и заговорили по очереди.
– Императрица, время пришло.
– Займите свое место в истории.
– Сделайте то, что задумали много месяцев назад.
– Освободите империю, – призвала ее Лирия.
Сделав глубокий вдох, Нилит повернулась к толпе, которая ждала ее решения. Нилит слышала только звон цепей и редкие выкрики, и это ее пугало.
Все то время, когда она сражалась в пустыне, она готовилась именно к этой минуте и подготовила великое множество речей. А теперь, когда на нее выжидающе смотрел миллион глаз, заготовки испарились из ее памяти. Все что ей нужно сделать – убедить их в необходимости обратить вспять тысячелетнюю историю.
– Аркийцы! – взревела Нилит так громко, как только позволяла ее охрипшая глотка. – Я – императрица Нилит Райкхар-Ренала, дочь Конина, короля Красса, Повелительница Сараки, жена Фаразара Талин-Реналы Восемнадцатого, который некогда был императором. В соответствии с указом императора Филара я пришла, чтобы заявить о своих правах на трон Аркийской империи.
Аристократы захлопали в ладоши, изображая одобрение, а толпа просто забурчала. Нилит стиснула плащ, чтобы из-под него не вырвались предательские пары.
– Императоры и императрицы, которые стояли здесь до меня, по традиции обещали богатство и процветание для всех. Я всегда считала, что это ложь! – воскликнула Нилит, и эти ее слова вызвали более понятный ответ, хотя и в виде крика «Вода из Никса!»
– Вот именно! – крикнула Нилит, чувствуя, что ее речь набирает обороты. – Император Фаразар всего лишь продолжил эту традицию. А что он сделал для вас? Он просто спрятался в своем убежище и позволил этому гордому городу тонуть под бременем убийств и скверного управления! Вы кричите «Вода из Никса», потому что Фаразар и десятки других, которые правили вами в течение многих веков, бездействовали – они лишь поддерживали существование общества, которое пожирает само себя! Общество, порождающее таких чудовищ, как Боран Темса, который ради прибыли хотел поставить город на колени! Таких чудовищ, которые стоят сегодня перед вами!
Послышались одобрительные крики. Козел отпущения, на которого город мог бы излить свой гнев, был найден. Даниб вытолкнул Темсу вперед и показал толпе; к шуму добавились презрительные вопли и насмешки. Они полетели по толпе, словно искра – по сухому полю. Нилит тем временем бросила взгляд на аристократов, окруживших колодец Никса. Они мрачно смотрели на нее.
– Неблагодарные! – завопил Темса, но в ответ получил от толпы еще больше ненависти. Половина его публики, должно быть, сами были убийцами, но толпа никогда не стесняется нападать на своих.
Краем глаза Нилит заметила, что Келтро смотрит на нее и, как и все остальные жители Города Множества Душ, ждет, что она скажет. Ей показалось, что яростный взгляд его белых глаз пытается ее подбодрить.
– Я хочу перемен и знаю, что многие из вас тоже о них мечтают! Мне нужен город, который не страдает от нехватки воды из Никса.
Рев голосов был похож на ураган, подходящий к берегу.
– Город, жители которого не страдают от нехватки зерна или крыши над головой! Город, который защищает своих соседей, а не убивает их, пока они спят!
К крикам присоединились аплодисменты, словно огромные капли дождя, падающие на крышу из пальмовых листьев.
– Город, который не ограничивают правила деспота, жившего тысячу лет назад!
Тысячи кулаков взметнулись в воздух в знак согласия. Нилит сорвала с шеи цепочку с медной монетой и высоко подняла ее. Ее сапог завис над трупом Фаразара, готовясь подтолкнуть его.
– Город, где нет магии порабощения! – взревела она.
Власть над толпой, которую Нилит получила благодаря своей речи, разбилась, словно витражное стекло от удара камнем. Те, кто стоял ближе всех к Великому колодцу Никса, затихли первыми, и их смятение разошлось во все стороны, словно круги по воде. Те, кто был более сообразительным, поняли в чем дело, и одобрительно закричали. Сотни призраков поддержали клич. Началась драка.
– Нет! – рявкнул стоявший рядом серек.
– Это измена! – крикнул другой.
В глазах Нилит вскипели слезы гнева и неверия. В этом городе жили глупцы; их руки были покрыты ожогами, но они по-прежнему тянулись к огню. Они прекрасно видели зло, которым наполнена их жизнь, но совсем не собирались с ним бороться. Напротив, они даже приглашали его в свои дома. За все дни и ночи, проведенные среди песков, она ни разу не вообразила себе нечто подобное.
Крик вырвался из ее глотки, и, словно звук боевого рога, полетел по площади.
– Я – императрица Нилит Райкхар-Ренала Первая, и мой первый указ…
Именно в этот миг Келтро схватил ее. Это удивило Нилит больше всего; она внезапно обнаружила, что борется с призраком, который отчаянно пытается оторвать ее руку.
Нет.
Захлопала красная ткань плаща, рукавица сдвинулась в сторону. Стремясь высвободиться, Нилит обнажила свою призрачную руку, выставив ее на всеобщее обозрение.
– КЕЛТРО! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? – Испуганный крик Острого наполнил мою голову, на миг оглушив меня.
Я сорвал с Нилит перчатку. Народные массы ахнули так, что это звучало почти комично. Но вот что было далеко не комично, так это реакция людей. Половина толпы потрясенно умолкла. Вторая смотрела на Нилит с отвращением. Неудивительно, что тех, кто принадлежал ко второй половине, в груди еще билось сердце. В толпе начались стычки тех, кто не сошелся во мнениях.
– Что это? – завопило множество голосов?
– Она живая или мертвая?
– Мертвая королева!
– Тень не может сидеть на троне!
– Келтро! – крикнул меч, и его голос разрезал шум толпы.
Не обращая на него внимания, я с торжествующей ухмылкой повернулся к Просвещенным Сестрам. Стоявшие у них за спиной призраки накинулись на своих тюремщиков.
– Для революции необходимо восстание. Ваш план раскрыт, сестры! – каркнул я, сбив с толку всех, кто стоял рядом со мной. Даже никситам хватило наглости изобразить смятение.
Нилит оттолкнула меня, и я растянулся на белом мраморе.
– Келтро Базальт, тупой ты мудак! Смотри, что ты натворил!
– Нилит, они собираются натравить мертвецов на живых. Устроить резню! Они показали мне все это! – крикнул я, пытаясь понять, почему Лирия и Яридин все еще демонически ухмыляются и почему Даниб еще не превратил меня в облачко дыма. – Я все понял – если отменить кодекс, у призраков больше не будет хозяев, которых нужно бояться. И к чему это приведет? Культ Сеша поднимет бунт! Смотри! Где дознаватели, где Палата Кодекса? Ты заметила, что камерария Ребена здесь нет? Где твоя гвардия? От тебя им требовалось только одно – собрать толпу.
–
Я навел палец на сестер.
– Я знаю, что я прав – как и мертвые боги! Они думали, что смогут обвести меня вокруг пальца, но ничего не вышло. Вот потоп, который они собираются обрушить на мир. Это потоп мертвецов!
Нилит оглядела толпу, и с ее глаз словно упала пелена. Единственные солдаты, которые стояли рядом с помостом, состояли из паров. Когда ее взгляд упал на труп Фаразара, я был готов ее задушить. В ее глазах я увидел отражение моего собственного упрямства.
– Это необходимо. Только так мы спасем нашу человечность! – крикнула она.
– Нет! – Я снова бросился на Нилит, но она отбросила меня прочь ударом золотого кулака. – Прекрати, Нилит! Дело того не стоит.
Зарычав от натуги, Нилит сломала медную монету пополам. Я метнулся ей в ноги, заставил ее упасть на колени, но затем она пинками отогнала меня и сумела затолкать половину монеты в рот трупа. Завизжав, она вскинула тело Фаразара на плечо и бросила его в колодец. Я снова двинулся на Нилит, но тело, кувыркаясь, полетело вниз. Мое закованное в доспехи плечо врезалось в Нилит, выбив из нее дух. Половина медной монеты вылетела из ее рук, и я бросился за ней, словно она – моя собственная.
Кончики моих пальцев коснулись металла. Я схватил половину монеты так, словно она – край скалы, с которой я вот-вот упаду. На самом деле это было недалеко от истины. Мое тело скользило за мной. Мои бедра уже соскользнули с мраморной плиты. Но, даже падая, я успел увидеть, как высохший, разлагающийся труп погружается в Никс.
Прежде чем ухмыляющееся лицо Фаразара поглотила черная вода, между его пепельно-серыми губами вспыхнула медь. Как только вспышка погасла, я почувствовал, что медная половина монеты обожгла мою ладонь.
В ту же секунду что-то вцепилось в мои ноги.
«Число поэм, прославляющих подвиги людей, велико, и поэтому многие забыли историю о Калабаре, который, вооружившись душой-клинком, в одиночку противостоял тысяче воинов. За двести лет почти все подробности этой истории стерлись из памяти народа, но, по слухам, Калабар был похож на смерч, и его окутывал дым, вырывавшийся из меча».
Я УСЛЫШАЛ МСТИТЕЛЬНОЕ РЫЧАНИЕ Нилит и почувствовал, как ее острые пальцы яростно вцепились в мою броню.
– Все, чего я добивалась! – кричала она.
Все остальное было без слов.
Даниб отшвырнул меня в сторону, а затем я услышал смех. Рев толпы, наблюдавшей за происходящим, стал безумно громким, однако музыкальный смех сестер почему-то проник мне прямо в душу.
На лицах Лирии и Яридин сияли улыбки.
– Келтро Базальт, мудрый, всеведущий император Келтро Базальт Первый, – позвала меня Лирия.
Я посмотрел на полумесяц в моей руке, на то, как бурлят и шипят мои пары вокруг него, и понял, что я сделал.
Яридин беззвучно хлопнула в ладоши.
– Как сильно ты поднялся, Келтро. Ты был вором, когда приехал в наш город, а теперь стал императором.
С трудом поднявшись на ноги, я увидел, что Нилит кипит от злости.
– Нет. Я… Я остановил ваш потоп. Кодекс все еще действует.
Лирия вышла вперед.
– Ты никогда не отличался мудростью – да, брат Келтро? Насчет толпы ты прав, но кодекс для нас не важен. Мы верим в догматы, ибо они – дар всемогущего Сеша. Ни человек, ни призрак, ни даже император не в силах изменить их.
Нилит перестала сопротивляться. Я был готов поклясться, что где-то среди моря кричащих людей кто-то завопил от боли. Я рискнул бросить взгляд через плечо и увидел, что в дальней от нас части площади возникла какая-то суматоха. Я видел, как волны расходятся по толпе во все стороны, словно от камня, брошенного в озеро. Где-то рядом встревоженно заржала лошадь.
–
– Трон нам не нужен, – громко сказала Яридин, перекрикивая шум толпы.
– Подачки нам не нужны! – крикнула Лирия.
Я посмотрел на ближайшие к колодцу здания. Проспект что-то перекрыло. Повозки. Бочки. Стена. Мне показалось, что через нее пытались перебраться тысячи людей. В моей груди зародилось неприятное чувство.
– Я так и знала, что это обман! Что вы делаете, змеи? – воскликнула Нилит.
– Нилит, мы же говорили – для построения нового мира нужна жертва! – хором отозвались сестры.
Это была бойня. Культ Сеша превратил площадь в ловушку, в капкан, в который попали миллионы жертв. Толпу охватила паника. Толкаясь и крича, тысячи людей бежали от одного проспекта к другому. Напрягая слабые глаза, я разглядел стены из бочек и вагонов, которые перегородили улицы. Призраки в красных доспехах, которые прежде бродили в толпе, начали колоть и рубить все, что состояло из плоти и крови. Повсюду были отряды сторонников культа, которые взялись за кровавую работу. Даже живые солдаты пошли против своих. Всадники на больших жуках торжественно ехали сквозь толпу, пронзая копьями тех, кто пытался бежать. Даже солдаты и наемники, охранявшие колодец и аристократов, напали на своих подопечных. Я увидел, как Аноиш расталкивает стену щитов, стремясь уйти подальше от этого безумия.
Я снова попытался разглядеть, что происходит на улицах, и увидел, что сторонники Культа Сеша рубят бочки топориками. Мутная вода из Никса хлынула на площадь, заливая тех, кто уже пал под ударами мечей культа. Я понял, зачем были нужны все эти приготовления. Над водой начал подниматься серый туман, словно вода вскипала вокруг мертвых.
Арбалетная стрела с лязгом отскочила от черного каменного клыка у меня за спиной. Чей-то отряд принялся стрелять по платформе. Какой-то дородный серек, слишком туго соображавший, решил покрыть себя славой – несмотря на то, что его собственных телохранителей уже окружали солдаты культа.
– Келтро! – крикнула императрица.
Я нырнул к камню, рядом с которым стояла Нилит. Ее глаза, похожие на блюдца, пытались разглядеть что-то в хаосе, который опустился на площадь. Мы оказались посреди поля боя, и куда бы я ни посмотрел, повсюду сражались и убивали. Новые насекомые, пауки и многоножки пробивались сквозь толпу с востока. На севере начался пожар. Небо над площадью потемнело от дыма.
– Я…
Мне хотелось что-то сказать, но она так яростно замотала головой, что мне показалось, будто у нее припадок.
– Позже. Если оно будет, это «позже»! – зашипела Нилит.
– Узрите славу Сеша! – заверещали Лирия и Яридин, перекрывая рев напуганных и умирающих людей.
Призрачной рукой Нилит поставила меня на ноги, и наши пары перемешались.
– Не знаю, как ты,
– Они – просто грязные шлюхи! Кроме того, меня уже тошнит от красного цвета! – отозвался я и, оскалившись, посмотрел на сестер и на чудовище, которое стояло рядом с ними. Меня накрыла волна ужаса. Я пришел к Великому колодцу Никса, думая, что уходить мне придется с боем. Всю ночь я боролся с мыслью о том, что столкновение неизбежно, и все-таки не нашел никакого решения.
Только на заре до меня дошло, что именно такова цена моей свободы. Даже сейчас я оглянулся на колодец, но бежать было некуда.
– Да пошло оно все, – сказал я сам себе и твердо решил сказать пару ласковых первому же мертвому богу, который появится у меня на пути.
– Келтро! – громко крикнул Острый.
Быстро спрятав монету Фаразара под своей броней, я выхватил душу-клинок.
– Что?! – завопил я, глядя на проклятых сестер, которые продолжали улыбаться.
– Я так и не назвал тебе свое второе имя, – сказал меч.
Даниб повел плечами, и даже за ревом бойни я услышал, как хрустнула его броня.
– Я помню его! Абсия!
– Нет! Когда-то у меня было другое имя: Йер-а Анкоу.
Огромный монстр шагнул вперед, и вся платформа вздрогнула. Зазвенело лезвие: Нилит достала из ножен длинную, кривую, серебристо-медную саблю.
– Твою мать! Сейчас не самое подходящее время для бесед! – крикнул я прямо в лицо мечу, подняв повыше рукоять. Я полагал, что увижу широко раскрытые глаза, однако увидел спокойное, почти самодовольное лицо. Я попытался сдвинуть руку, но она застыла в воздухе.
Даниб достал свой огромный меч и занес его для сокрушающего удара.
– Острый!
– Ты знаешь, что оно означает?
Я бы заорал на него, если бы по моей руке не потек серый пар, завиваясь спиралью вокруг наручей. Черный клинок стал голубоватым, таким же, как моя рука.
Рогатая тень Даниба упала на меня; его пылающие глаза смотрели на меня в упор.
Шепот Острого оглушил меня.
– «Непобедимый».
Моя рука рванула вверх против моей воли, и я вскрикнул от неожиданности и страха. Удар был таким сильным, что я упал на колени. Я чуть приоткрыл глаза и обнаружил перед собой скрещенные клинки; их острия раскалились добела, их пары дрожали, сталкиваясь друг с другом.
–
Клянусь, за яростным шипением клинка я услышал голос второго меча.
Взревев, Даниб бросился на меня, но Нилит отвлекла его внимание, ударив по рукавице. Он заревел, потянулся к ней, но императрица ловко увернулась. Это был не первый ее бой.
Острый погнал меня на Даниба и раскрутил передо мной «восьмерку», за которой тянулась спираль голубого дыма. Даниб встретил нашу атаку, взмахнув мечом по широкой дуге. От столкнувшихся клинков полетели искры. Наши пары забурлили. Острый описал дугу в воздухе еще до того, как я успел его остановить. Наголенник Даниба разорвался, словно кусок фольги; призрак заревел так, что заставил бы задрожать даже дюнного дракона. Не успел я – или меч – опомниться, как огромный сапог воткнулся в мои ребра, и я взлетел в воздух.
Сделав кувырок в воздухе, я перелетел через мраморные стенки колодца и извивающуюся массу и рухнул на ступеньку. Будь я жив, это падение выбило бы из меня дух, но сейчас пострадал только наплечник; его смяло так, что он чуть не проткнул мое плечо. С трудом поднявшись на ноги, я сорвал его с себя.
Меня встретил боевой молот, стремительно приближавшийся к моему лицу. Его держал в руках ухмылявшийся сектант в красных одеждах. Моя рука с мечом снова начала действовать: клинок разрубил каменную головку молота, словно она была сделана из папируса. Потеряв равновесие, мой противник повалился вперед. Я прижал Острого к бедру, и призрак наткнулся на лезвие, словно жуткий кебаб, после чего взорвался, превратившись в облачко голубого пара.
– Почему у меня это получается? – воскликнул я.
До меня донесся еле слышный смешок Острого.
– Келтро, получается не у тебя, а у меня. Я же сказал – ты в надежных руках!
– Кто ты?!
– Вот почему ты зря ничего мне не сказал.
– Оставим уроки на потом!
С помоста донесся визг, и я увидел, что Нилит прижала руку к боку, а за летящим клинком Даниба тянется кровавая дуга. Ее сабля уже лишилась острия, а затем огромный призрак отрубил и остальную часть лезвия. Пересеф нанес еще один рубящий удар, и Нилит, вскрикнув, скатилась с края колодца в черную воду. Даниб разглядел меня в толпе чьих-то телохранителей, пошел к лестнице, выставив вперед меч.
– Твою ж мать, – сказал я, невольно отклоняясь от копья, которое кто-то пытался воткнуть мне в лицо. Мой ответный удар попал в цель: меч проткнул грудь солдата, и тот растекся по земле голубой лужицей дыма.
– Мы должны сразиться с ним, Келтро.
– «Мы», – повторил я, пытаясь разглядеть Нилит в толпе.
Она вылезла из колодца. Я побежал к ней; мой разум и разум Острого объединились. Доверие. Вот ингредиент, которого не хватало в этой жуткой смеси, которую кто-то назовет существованием. Доверие к мертвым богам, к Острому, и даже ко мне самому.
Я разрубил колонны из железа и камня, окружавшие водоем, и толстые прутья решетки, установленной между ними. Под моими ногами загрохотала земля: Даниб бежал все быстрее.
– Скорее, Нилит! – крикнул я.
Доспехи Нилит делали все, чтобы утопить ее, но она, выплевывая мерзкую воду Никса, протиснулась через отверстие, которое я для нее сделал. Еще один солдат культа побежал на нас, держа меч, словно знамя, но не успел Острый разрубить его пополам, как Нилит избила его, превратив его в стонущую груду, лежащую на камнях. Затем она вырвала меч у него из рук и воткнула ему в голову.
– Вот теперь я разозлилась! – хрипло крикнула Нилит. Ненависть так и сочилась из нее.
Даниб прокладывал себе путь, рубя всех, кто намеренно или случайно встал у него на пути. Призраки растворялись, превращаясь в облачка и мелкие куски доспехов. Воющие тела летели по высоким дугам над площадью или сталкивались с черными клыками колодца. И все это время пылающие белые глаза Даниба смотрели только на нас.
– С Калидом он разделался, и с Итейном тоже. Теперь ему нужны ты и я.
– В основном ты, – отрезала Нилит.
Два мертвых солдата упали у наших ног, и мы с Нилит быстро двинулись в разные стороны, поскольку между нами стремительно опустился Пересеф. Острый успел порезать Данибу плечо, а затем призрак с невероятной скоростью развернулся и отсек часть паров от моей головы. Острый заставил меня сжаться в комок и откатиться, уклоняясь от жутких ударов, которыми Даниб пытался достать меня. Меч великана врезался в песчаник; кусочки камня и искры полетели во все стороны.
Меч Нилит жалил, словно шершень; медь в клинке находила зазоры в броне, заставляя Даниба реветь. Каждый раз, когда он разворачивался к Нилит, Острый вступал в дело, стараясь по возможности резать его стальные доспехи на куски. Пару раз нам удавалось добиться успеха, а затем Даниб делал выпад или парировал, заставляя меня бежать в укрытие. Это все, что я делал в бою сам – уклонялся и нырял.
Каждый раз, когда два души-клинка встречались, меня осыпало искрами. Я почти чувствовал, как в точке соприкосновения клинков призраки сражаются между собой. Это было ожесточенное столкновение родичей, и они были равны друг другу по силам.
Выкрутив мою кисть так, что взвизгнул наруч, Острый заставил Даниба отвести меч в сторону и воткнул клинок вверх, в его подмышку. В тот же миг Нилит, издав воинственный клич, вонзила меч в бедро Даниба.
Монстр снова взревел и одним ударом латной рукавицы заставил Нилит врезаться в стену колодца; обломки камней хрустнули. Не успел я пошевелиться, как Даниб прижал Острого рукой к телу и ткнул меня в беззащитный живот. С издевательской легкостью Пересеф проткнул мои ребра, заставив меня вскрикнуть. Меня словно обожгли огонь и лед одновременно. Я вырвал свой меч, отрубив от брони Даниба еще немного стали, и отсек кусок от его руки.
Я двинулся прочь от Даниба, пытаясь пробраться к Нилит сквозь бурлящую толпу и стену крутящихся клинков. Просвещенные Сестры, взявшись за руки и подняв их вверх, стояли на краю помоста и смотрели на бойню. За ними призраки Фаразара и будущей императрицы со сломанным мечом и заостренным колом в руках старались прорваться сквозь строй солдат и добраться до Нилит. Безела, Темсу и Хирану они тянули за собой. При этом они завороженно следили за нашим боем с великим Данибом. Интересно, чью смерть они надеются увидеть? «Долбаные правители», – невольно подумал я, отбивая удар за ударом. Мощный лязг заглушил звуки боя: это Острый снова встретился с Пересефом над моей головой. Вспыхнул свет. Зашипел горячий металл. Колокольный звон, который пробежал по клинкам, оглушил меня. Острый снова потащил мою уставшую душу прочь, отступая под натиском Даниба.
Куда бы я ни шел, как бы ни уклонялся, Даниб от меня не отставал. Мои руки тряслись от усталости; призрак действовал так быстро и яростно, что я едва успевал отражать его атаки. Я дрожал от страха, а он, похоже, становился лишь сильнее и выше.
–
В промежутках между взмахами души-клинка, который бешено крутился, словно лопасти мельницы, я отступал, скользя по грязи и черной воде, струйки которой стекали по камням. Мой взгляд отчаянно метался из стороны в сторону, и я снова заметил трех закованных в цепи призраков. Темса и сокол теперь тянули каждый в свою сторону, пытаясь сбежать. Хирана громко проклинала всех присутствующих, а Сизин заносила вверх сломанный клинок, стоя в двух шагах от лежавшей ничком Нилит. Фаразар уже вступил в борьбу с дочерью, явно намереваясь добраться до Нилит раньше нее. Их яд, ярость и мстительность никуда не делись – они отказались умереть вместе с их телами. Каждый из них едва не поставил город на колени. Вместе они бы покорили все Дальние Края.
Именно тогда я увидел нити, связывающие нас – они даже сейчас подтягивали меня к ним. Я увидел паутину, которую судьба сплела между нами. Мысль об этом была мне ненавистна, но тем не менее я увидел совершенство плана судьбы.
– Мы не справимся в одиночку! – рявкнул я.
Отпрыгнув подальше от Даниба, я сорвал с конечностей остатки доспехов и отбросил их прочь; они лязгнули, ударившись о камни. Я, голый и ярко светящийся, с душой-клинком в руке, стоял перед сгущающейся тьмой. Черный дым, который начал вылетать из Великого колодца Никса, превратил солнце в бледный диск.
– Что ты делаешь? – заверещал Острый, пытаясь заставить меня двигаться. Пересеф, похожий на черное облако, опускался на меня.
– То, что должен сделать! – крикнул я.
Я нырнул в сторону, перекувырнулся и помчал к трем призракам, глядя, как меч Сизин поднимается все выше.
Увидев, что я обратился в бегство, огромный призрак у меня за спиной взревел так, что на миг на поле боя воцарилась тишина. Похоже, что Даниб Железная Челюсть еще не разобрался со мной. Он побрел ко мне по воде из Никса и по окровавленным трупам, усыпанным каменной крошкой. Из его шлема вылетали потоки голубых паров. Белый дым обвивал гарду меча и, словно водопад, устремлялся вдоль запястья.
Я побежал с той скоростью, какую только могли развить мои мертвые ноги.
– Не подходи, Келтро! – крикнула мне отрубленная голова Темсы, заметив, что я, бешено сверкая глазами, бегу прямо на него.
Врезавшись в Темсу, я разрубил его цепи и выпустил сокола в темное небо. Напрягая все нити своих паров до предела, я втолкнул свою душу внутрь душекрада – подавляя его волю, обвертывая ее своей. В один миг я захватил его, сохранив свою форму и Острого, переплетенного с моей рукой. Наше сияние было ярким, словно пламя костра. Гнев Темсы наполнил меня – так, как ледяная вода наполняет легкие. Мое лицо превратилось в маску ярости.
Но я побежал дальше, на этот раз целясь в Хирану.
Когда ее медная цепь разлетелась на части от прикосновения моего меча, я, криво ухмыляясь, двинулся на Хирану и погрузился в ее холодные пары. Она, слабая, словно хлопковая нить, не устояла. Чувствуя, как в моей груди зарождается рык, я впитал в себя всю ее ненависть и яд. Они закружили внутри меня, словно горячее вино.
Фаразар не заметил, что я приближаюсь к нему. Браслет кандалов взорвался на обрубке его руки; я бросился на Фаразара и добавил его в мой отряд искалеченных душ, не дав ему даже вскрикнуть. По моим парам побежал смертоносный огонь.
Последний прыжок, и я врезался в будущую императрицу. Сизин слишком поздно увидела меня; раскинув руки, я влетел в нее и поглотил ее призрак. Она ожесточенно сопротивлялась, но ее яростный вопль я добавил к своему рыку. Нилит раскрыла глаза и увидела, что я замер над ней, разведя руки в стороны, и в каждой из них я держал по мечу. Мой мощный рев полетел к небесам.
Слыша у себя за спиной грохот шагов, я вложил все свои чувства в Острого. Все еще крича, я резко пригнулся и махнул мечами назад – ровно в тот момент, когда Даниб попытался меня схватить. Острый пробил воротник его огромного нагрудника и проткнул его толстую шею.
Даниб напоролся на меч с такой скоростью, что клинок погрузился в него почти до гарды. Я добавил в свое рычание ярость Темсы и ненависть Сизин, и презрительно вздернул губу, словно Фаразар. С жестокостью Хираны я провел клинком по тому, что осталось от шеи Даниба Железной Челюсти. За мечом потянулся синий дымчатый след.
Из меня невольно вырвались слова:
– Это тебе за Калида! Это тебе за предательство!
Сначала призрак сохранял свою форму, подняв меч для удара. Белые глаза смотрели на меня так яростно, что я на миг испугался – мне показалось, что этот монстр никогда не умрет. Но затем заклинание порабощения догнало его, и великан расплавился, превратился в густое голубое облако, которое быстро становилось серым. Пустые доспехи упали в воду Никса, но рогатый шлем почему-то продолжал смотреть на меня своими черными глазами. Пересеф упал и воткнулся в брусчатку.
Я содрогнулся, пытаясь справиться с призраками, которые сражались со мной, и в конце концов мне удалось подчинить их. Я оскалился; на меня нахлынули чувства, и во мне возникло всепоглощающее желание убить всех, кто находится рядом, даже Нилит. Я напряг руку, в которой держал Острого, и сфокусировал кровожадные мысли на Культе Сеша.
– Этому нужно положить конец! – крикнул я и сурово посмотрел на Лирию и Яридин.
Либо они не заметили, что Даниб умер, либо его судьба была им безразлична. Под музыку боя они призывали своего бога восстать:
– Сеш! Сеш! Сеш! Сеш!
Вытащив Пересеф из камня, Нилит посмотрела туда же, куда и я – на помост.
– Отрубим змее голову! – сказала она.
Наши клинки закрутились, превращаясь в расплывчатые пятна. Мы с Нилит двинулись вперед по окровавленным камням. С каждым шагом, который мы делали в сторону сестер, к нам устремлялся ряд солдат культа.
Нилит с Пересефом справа, Острый и я – слева; мы разделяли и властвовали с жестокой эффективностью. Ничто не могло устоять перед острыми, словно бритвы, мечами. Ряды щитов были разрублены надвое. Мечи и топоры превращались в обломки.
Теперь, когда на моей стороне был навык Острого и ярость находившихся внутри меня призраков, я чувствовал себя, словно непорабощенный призрак, который привязан к своему телу и рад тому, что его взяли с собой в кровавое приключение. Мои руки двигались по замысловатым линиям, до которых не додумался бы ни один художник. После каждого рубящего удара взрывались облака голубого дыма. Алая одежда превращалась в ленты. Когда против нас выступали живые, проливался кровавый дождь. Мои обнаженные пары украсились белыми ожогами, но моя ярость была сильнее любой боли.
Нилит не чуралась грязных трюков и не тратила время на изящные приемы, которые демонстрировал Острый – или Непобедимый. Если он был художником смерти, то Нилит – рабочим с кувалдой. Я не жаловался, ведь за ней тянулся такой же кровавый след, как и за мной.
Побеждая одно тело за другим, одну душу за другой, мы пробились к лестнице, которая вела на помост. Даже аристократы вокруг нас были слишком заняты своими собственными боями. Блокируя и отбивая удары, я наблюдал за тем, как богачей убивают, словно бедняков, но неожиданно для себя обнаружил, что данное зрелище не доставляет мне удовольствия. Это была ужасная бойня, и не важно, кого тут убивали – влиятельных людей или крестьян, мертвых или живых. Да, Культ Сеша создал тут свой потоп: потоп из хаоса и убийств.
Маслянистая вода поднималась и уже текла вниз по ступеням, ведущим к колодцу. Там, где она попадала на белые камни, они становились черными. Мы с Нилит брели по ней, пробиваясь сквозь натиск кричащих людей.
С каждой секундой мое раздражение усиливалось. Рыча, я шел вперед, прокладывая дорогу, по которой Нилит едва успевала идти за мной. Я вращал головой словно безумная сова, мечтая увидеть открытый участок площади. Вид толпы обнаженных душ, которая текла через баррикаду, ошеломил меня; я пошатнулся и упал на чей-то труп. Моя монета едва не коснулась воды, и я поспешно вскочил.
Но вода предназначалась не мне, а трупам, которые меня окружали. Я увидел, как они дымятся в тех местах, где вода из Никса касалась их. Часть из них уже исчезала, уходила под воду, словно они упали в глубокую канаву. Среди бурлящей массы сражавшихся и умиравших людей, я заметил призраков в красных одеждах с черными пятнами; эти призраки увлеченно вытаскивали тела из груд и раскладывали их по лужам воды из Никса. Я невольно представил себе толпы мертвецов, которые обнаружат себя в той мрачной, наполненной темной водой пещере под названием «загробный мир»…
Острый взлетел перед моим лицом. Меч противника раскололся, наткнувшись на лезвие Острого, и его обломки оцарапали мои щеки. Я не шелохнулся; мне вдруг стало ясно, зачем культу нужна эта жертва. Они не хотят отомстить или свершить какое-то извращенное правосудие; они просто делают то, что нужно Сешу. В моей памяти снова всплыли слова мертвых богов.
– Предвестник перемен, – выдохнул я.
– Что? – крикнул Острый, заставляя меня сместиться ближе к атакующему солдату.
Я проткнул противника и его товарища одним ударом.
– Сюда!
Я позволил призракам, сидящим внутри меня, самим выбирать путь; я словно управлял упряжкой бешеных лошадей. Израненная, истекающая кровью Нилит пыталась не отставать, и в данный момент она сцепилась с призраком, закованным в тяжелые доспехи. Он попытался пробить ей голову палицей, но Острый одним ударом отрубил ему руки, и призрак, заверещав, упал в воду Никса, подняв облако брызг.
– Это не бунт. Они хотят затопить загробный мир! Если Никс выйдет из берегов, то здесь появятся призраки всех умерших. Тогда все живое погибнет, и Сеш будет править империей мертвецов! – крикнул я и услышал, как души во мне стонут и изрыгают проклятия. Призрачные пальцы попытались выскользнуть из моих паров.
– Измена! – вырвался из меня голос Сизин, но я заставил всех призраков умолкнуть.
Нилит посмотрела по сторонам, увидела тот же хаос, что и я. Уже десятки тысяч вели отчаянный бой с рядами солдат культа, которые продолжали течь через баррикады. Этот бой живые уже проиграли. Мы с Сизин видели битком набитые воинами уровни Катра-Рассана, но кто знает, сколько еще приверженцев культа и перевернутых соборов находилось под улицами города? Наши взгляды встретились над пляшущими клинками, и между нами возникло слово «безнадежно». Солдаты продолжали вскрывать бочки и выливать их содержимое на площадь.
– Я выжила в пустыне не для того, чтобы умереть у Великого колодца Никса! – зарычала Нилит.
– Начинается! – заорал Острый.
В небольших «островках», где возникло затишье, там, где груды трупов медленно таяли, растворяясь в Никсе, из плещущейся воды появились светящиеся руки. Души одна за другой поползли по трупам. Если они натыкались на раненых, они тянули призрачные руки к глоткам, камням, кинжалам. Тысяча лет, проведенная в бесконечной, лишенной богов пещере, любую душу сделает вспыльчивой и кровожадной.
Я посмотрел на колодец Никса, где река уже бурлила, словно в нагретом котле. Там, где дым был гуще всего, сквозь тьму бежали жилы молний и огненные всполохи. У колодца появились новые руки и ухмыляющиеся лица.
Старые люди, верящие в богов, говорят, что конец света настанет под рев рогов. Когда я услышал те печальные звуки трубы, перекрывшие шум битвы, я опустил голову и проклял себя за то, что усомнился в правоте стариков.
– Смотри! – крикнула Нилит и, схватив меня за плечи, развернула на запад.
Там стена из бочек взорвалась, превратившись в фонтаны из щепок и черной воды Никса. Через нее прошло чудовище, подобных которому я никогда не видел – и я сразу же пожалел о том, что увидел его сейчас. Это была огромная многоножка – черно-лиловая, полосатая, с длинными крюками на жуткой голове. С зубов, похожих на иглы, текла зеленая слюна. На шее создания сидел всадник, крепко привязанный к седлу. Огромное существо встало на задние ноги и заверещало. Когда холодящий кровь вопль наполнил площадь, еще два таких же чудовища пробили стену и присоединились к первому. Они тоже везли на себе всадников.
Стон выживших, число которых продолжало уменьшаться, коснулся моей щеки, словно ветер. Лицо Нилит стало пепельно-белым.
– Дюнные драконы, – выдохнула она. Голос ее задрожал.
–
Сломанные руки Хираны потянулись к моей шее.
–
Я вдавил их поглубже в себя, чувствуя, что напряжение, созданное призраками внутри меня, уже начинает сказываться. Сила Острого стала моим союзником, но дело осложнялось тем, что я, в общем, был с ними согласен. Я не обратился в бегство лишь потому, что существ интересовали не живые и не отступающие, а только те, кто был в красном. Многоножки врезались в ряды сторонников культа, и его солдаты полетели во все стороны, словно колосья под косой.
Сквозь дым, окутавший площадь, я разглядел поблескивавшие зеленые и серебристые доспехи. Через брешь в баррикаде бежали солдаты в шлемах с гребнями и плюмажами. В руках воинов были длинные мечи и трезубцы. На бронированных пауках, клыки которых рвали все красное и мертвое, сидели арбалетчики с мешками стрел. Мужчины в кольчугах тянули медные цепи, к которым были прикованы визжащие, извивающиеся существа – слазергасты, такие же, как и тот, которого убила Нилит. Увидев их, я сильно встревожился, но они, похоже, мечтали только об одном – вцепиться лапами и клыками во что-нибудь сияющее. Поэтому целью для слазергастов стали сторонники Сеша. И, что еще лучше, жители города, которые ранее оставались за баррикадами, хлынули на площадь вслед за таинственными солдатами, словно крестьяне, которые, взяв вилы, идут к пещере, где живет чудовище.
– Это кто еще такие? – крикнул я.
– Мне плевать, но я очень благодарен им за помощь! – отозвался Острый и уложил еще одного раскрашенного в алый цвет человека, вооруженного ножом.
Шеренги солдат в зеленых с золотом доспехах показались мне светом зари по сравнению с жуткой ночью, которая поглотила нас. Жители Аракса, похоже, тоже почувствовали это, и власть хаоса начала слабеть. Даже аристократы начали объединяться в отряды и вступать в бой с бесконечными ордами призраков.
Я бросил взгляд через плечо, бросая вызов сестрам. Их ухмылки заставили меня пожалеть о том, что я посмотрел на них.
– Это еще не конец, – буркнул я.
Затрубил еще один рог – его голос был высоким, печальным. На юге по стенам домов потянулись светящиеся полосы; отряды обнаженных призраков собрались у высоких статуй рыцарей; на трех таких статуях, окруженных строительными лесами, были выбиты огромные символы. Пары прижались к камню, и десятки призраков начали исчезать внутри статуй. Символы и жилы в камнях засветились – сначала фиолетовым светом, затем лиловым, затем белым. Каменная крошка полетела во все стороны: каменные конечности задвигались, и в них появились трещины. Толпа снова завопила от ужаса.
– Что… Что за шутки? – тяжело выдохнула Нилит и, взмахнув копьем, превратила стоявшего рядом призрака в голубое облако. – Нам нужно драться еще и с ними?
Хотя я был шокирован и подавлен не меньше, чем она, но у меня, по крайней мере, нашелся ответ.
– Это волшебные солдаты культа! Нилит, я не единственный призрак, у которого есть дар! Все, игра подходит к концу.
Каменные рыцари поднимались на ноги, и с каждым их движением над площадью прокатывался гром от ударов камней о камни. Они вырвали из земли свои мечи и, не теряя времени даром, обрушили их на людскую массу, словно безыскусный художник, который решил залить унылый холст алой краской. Многочисленные вопли сменились грохотом камней и треском ломающихся костей. После каждого размашистого удара земля у нас под ногами содрогалась, а в небе мигали молнии.
– Острый, ты когда-нибудь имел дело с чем-то подобным? – в отчаянии воскликнул я.
– Нет, – ответил он.
– Предложения?
– Предложений мало, – сказала Нилит, устало сутулясь. – Но наши мечи, по крайней мере, могут рубить камень. И еще у меня есть это, – добавила она, снимая с шеи висевший на ремешке мешочек.
– Кошелек?! – выпалил я.
Времени на споры у нас не было. Из колодца Никса донесся рев, который заставил нас содрогнуться. Колодец изверг из себя огромное облако дыма, похожее на гриб. Я заметил, что из клубов дыма к помосту потянулась огромная бесформенная тень. Из воды поднималась стена призраков, и они выли во весь голос. Позади них двигались жуткие фигуры со светящимися клыками и когтями – древние твари, про которых в Дальних Краях давно забыли. Земля выскользнула у нас из-под ног, и я пошатнулся. Воздух наполнили ужасные, незнакомые слова.
Я поднял взгляд, посмотрел в широко раскрытые глаза Нилит. Решимость, которая горела в них с тех самых пор, как я наткнулся на нее, уже должна была угаснуть, словно фонарь, который задувают порывы штормового ветра, но, клянусь, пламя в ее глазах разгорелось еще ярче. Именно это было мне нужно, ведь сам я был готов лопнуть от ярости.
– Еще, – прошипел я.
–
– Что ты делаешь?
– Прости, Нилит, – сказал я.
Я схватил ее светящуюся руку и подбросил Острого в воздух.
– Что…!
От усилия у меня потемнело перед глазами – даже до того, как наши пары слились. Это был поединок, который потребовал от меня собрать все крупицы сил. Каждая душа сражалась со мной своим способом; оказавшись в окружении, я, словно бешеный зверь, бросался на всех подряд, – даже на Нилит. Но когда я постарался подчинить своей воле ее кости и кожу, жар ее мускулов и холод ее пота, Нилит уступила, и во мне вспыхнуло адское пламя. Я открыл глаза, а когда потянулся, чтобы схватить Острого, у меня закружилась голова. Его пары потекли по доспехам Нилит, и все мое тело содрогнулось. Через броню хлынул белый свет. Души во мне объединили свои силы, кто-то по доброй воле, кто-то – нет, и каждая часть заводного механизма встала на свое место. В тот миг мы стали единым целым.
– СЕШ! СЕШ! СЕШ! СЕШ! – ревели окружавшие нас приверженцы культа.
Я посмотрел на пылающее небо. Когда сквозь клубы черного дыма промчалась молния, я заметил, что из ямы поднимается могучая фигура. Через ее конечности тек огонь, словно ветер вдувал жизнь в угли. Два огромных светящихся шара вспыхнули во тьме. Земля задрожала, когда черные клыки отвалились от колодца, и он стал похож на гигантскую разверзшуюся пасть. Один из клыков рухнул у меня за спиной, разбрызгивая во все стороны воду из Никса и раскидывая орущих от боли людей.
Голоса в моей голове оглушали, но я заставил нас двигаться к ближайшему каменному рыцарю, вложив всю свою волю в одно-единственное желание: победить.
Я развел руки с мечами в стороны и промчался через толпу призраков, с невероятной жестокостью уничтожая всех, кто был рядом. Струйки тумана стремились вытечь из-под золотистых доспехов, складывались в очертания рук и ревущих лиц. За нами тянулся след из белого огня и крови. Мы превратились в вихрь ярости и возмездия.
–
Я позволил крикам течь сквозь меня, а мои сапоги тем временем грохотали по затопленной площади. Когда меч начал опускаться, сотня голосов ответила мне. Мои легкие обожгло, словно огнем. Я вырвался из груди Нилит, держа мечи, словно дротики. Пары летели за мной, словно знамя: Темса, Хирана и Сизин отделились от меня, один за другим, и толкнули меня вперед, словно стрелу – прямо в грудь рыцаря.
Клинки вошли глубоко в камень, и тот треснул. Я усилил нажим, двинулся сквозь светящийся нагрудник прямо к сердцу каменного чудовища. В ревущей темноте меня било бесчисленное множество рук, но я, как и Нилит, проделал весь этот путь не для того, чтобы потерпеть поражение. Я почувствовал свою тяжесть, свои грубые пальцы, и сжал кулак.
Белый свет пролетел по воздуху, выжигая призраков Культа Сеша из тела рыцаря. Голубой дым потек из его трещин, словно из кратера вулкана. Только я остался внутри разрушающегося холодного камня; я посмотрел на извивающиеся массы людей где-то внизу, и у меня закружилась голова. И все-таки я подчинил себе это тело, после чего невольно издал радостный вопль, и мой голос был ревом лавины.
Надо мной вознеслась тьма колодца Никса. Огонь горел в небесах. Я услышал раскат грома, и молния показала мне огромного зверя, возвышающегося на фоне бури, – зверя, который еще не обрел окончательную форму. Увиденное заставило меня похолодеть. Гигантские витые рога пронзали небо. Мощные волчьи клыки сияли. Когти размером с копья пробовали на ощупь воздух. Глаза существа, похожие на пылающие кузницы, кипели от гнева. Чудовище смотрело на меня как на червя.
– Келтро! – донесся до меня писклявый голос откуда-то снизу.
Снова рыкнув, я вырвал Пересеф из своей груди и направил каменного рыцаря на колодец Никса. Я спотыкался и падал, но снова и снова заставлял рыцаря вставать. Сеш по-прежнему возвышался надо мной. Оглушительный смех заглушил раскаты грома и заставил всех, кроме меня, умолкнуть от ужаса. Сейчас на площади двигался только я, раскалывая на бегу брусчатку своими ногами.
– Все кончено, воришка! – воскликнул голос, от которого каждый камешек в моем теле задребезжал.
– Это точно! – отозвался я.
Перескочив через обломки, я сжал в кулаке меч, словно кинжал, и нацелился им в голень Сеша.
Пересеф ударился о желтую, словно сера, кожу бога. Огонь и черный дым повалили из раны. Потекла лава, но я продолжал вгонять меч все глубже. Свет обжег вены Сеша, взмыл вверх по ноге и по груди. Рев бога заставил саму землю заплясать у меня под ногами. Я почувствовал, как завизжала душа в мече, когда клинок начал плавиться. Меч повернулся у меня в руках и вышел из раны – но от его клинка остался лишь дымящийся обломок. Сеш надо мной продолжал реветь от боли. На фоне темных облаков развернулись крылья из огня и молний.
– Еще раз, Келтро! – раздался голос в моей груди. Это Острый кричал мне, заглушая вихрь. – Ударь его еще раз!
– Разве ты не видел, что стало с твоей сестрой? – крикнул я, доставая его. В моем каменном кулаке он был похож на гвоздь. На его лице была написана решимость.
– У тебя есть еще один душа-клинок!
Ужас пронзил меня, словно нож убийцы.
– Нет! Ты же погибнешь!
– Отойди!
У меня из-за спины, шлепая ногами по воде, вышла Нилит. В одной руке она держала нож, а в другой – тот адский мешочек. В ее глазах снова горел тот огонь; она не отводила взгляда от бога.
– У нас нет времени! – взмолился Острый, но я не хотел его слушать.
Он потянул меня за руку, но я рывком вернул его на место. Огонь брызнул на мой камень, начал подбираться к сияющим символам. Меня пронзила боль.
– Я – единственное оружие, которое может причинить ему вред! Даже ты не можешь вселиться в бога! – заорал меч.
Я возненавидел его за то, что он прав. Тьма снова сгущалась перед моими глазами. У меня уже не осталось сил.
– Я этого не сделаю. Я не могу!
– НАЗАД! – взвизгнула Нилит и бросила мешочек в бурлящий огонь, который все еще вытекал из Сеша. – За Старого Фена!
Правое дело может показаться злом, если оно не соответствует твоим желаниям.
Взревев в последний раз, я вложил весь свой вес в удар меча и воткнул его высоко в ногу Сеша и потянул вниз, разрезая обуглившуюся, дымящуюся плоть. Белый свет полетел из отверстий в животе и груди бога: душа Острого затопила его. Из глаз бога хаоса хлынул огонь.
Прежде чем взрывная волна прошла сквозь меня, прежде чем мою руку оторвало от рукояти Острого, я услышал его боевой клич – его эхо несколько раз отразилось от стен темной и пустой пещеры моего разума. Я не знал, что именно он выкрикнул, но его крик долетел и до Сеша. Перед тем как свет померк перед моими глазами, я успел заметить, как бог схватился за свои рога, словно его оглушило.
Кувалда ударила меня в грудь, и весь мир утонул в огне. Я полетел вниз, разваливаясь на части; камни, из которых я состоял, дробились на куски. Когда я ударился о воду и заскользил сквозь трупы, вселение прервалось. Жар опалил мою спину, и я почувствовал, как Никс потянул меня к себе.
– ВСТАВАЙ, – СКАЗАЛО ЭХО в моей голове.
Я чувствовал запах горящих крошек, который летел из булочной на другой стороне улицы, я слышал стук – кто-то убирал комнату на верхнем этаже борделя. Простыни отказывались отпустить меня, и я не стал с ними бороться. Красные солнечные лучи влетели в окно и согрели мои щеки. Они вылечили меня от похмелья и вырывали из кошмарного сна о битве и убийствах.
– Тебя ждет новый день, – сказал голос, почему-то мне знакомый.
– Знаю, – неразборчиво буркнул я.
–
Я вскочил, просыпаясь, и горячее солнце, пробивающееся сквозь темные тучи, немедленно ослепило меня. Я стиснул кулаки, но не почувствовал ничего, кроме холода. Никакой кожи. Никакого горячего дыхания, отражающегося от одеял. Только пары.
– А, император проснулся! – сказал кто-то рядом со мной.
Я попытался снова открыть глаза – и увидел, что рядом со мной лежит мертвая женщина; ее выпученные глаза остекленели. Я отшатнулся и понял, что меня окружают почерневшие камни. Над лужами воды из Никса поднимался пар; там, где они уже высохли, на мостовой остались угольно-черные кольца.
– Император…
Перед моим лицом закачались две грязные половины монет на цепочках.
– Твои, да?
Картинка перед глазами прояснилась настолько, что я увидел покрытую сажей и кровью Нилит. Доспехов на ней больше не было, и она осталась в простой куртке. Половина челюсти Нилит уже превратилась в пар, и поэтому ее усмешка выглядела призрачной. Почти вся ее левая рука также стала бесплотной. Ее изумрудные глаза, казалось, чуть потускнели, но тем не менее она мрачно и упрямо улыбалась.
Я потянулся за монетами, но вдруг сообразил, что в руке у меня уже что-то есть. Я опустил взгляд и увидел сломанный меч, расплавленный почти до серебряной гарды. После смелого удара по телу бога от меча осталась только небольшой, размером с ладонь, обломок обсидианового клинка с медными прожилками. Рукоять раскололась по центру, и черный камень навершия покрылся паутиной трещин. Мое лицо скривилось, но заплакать я не мог.
Вместо того чтобы плакать, я взял монеты другой рукой. Одна из них показалась холодной и тяжелой, а вторая обжигала, словно горячий уголек, но за последние недели на мою долю выпало столько боли, что на эту я мог не обращать внимания. Нилит сглотнула комок, но я промолчал.
Я поднял голову и выгнул спину, стараясь отодвинуться как можно дальше от своего матраса из трупов. Пошатываясь, я встал на колени, затем поднялся на ноги; я чувствовал себя слабым, словно паутинка, но все части у меня были на месте.
– Мы выжили, – выдохнул я, едва веря своим словам.
– Но какой ценой, Келтро?
Я огляделся. Великий колодец Никса превратился в руины. Его черные «клыки» разбились и теперь лежали на брусчатке, словно лучи упавшей звезды. От колодца остался лишь его кратер – месиво из обломков мрамора, наполовину утонувших в луже воды из Никса. Его окружал мусор войны: оружие, рассеченная на части броня и тысячи мертвых, которых еще не поглотил Никс. Торы, фермеры, сереки и солдаты лежали бок о бок; золото вперемешку с дерюгой. Окинув взглядом площадь, я увидел, что поля мертвецов протянулись от нас вдаль к окутанным дымом зданиям. Немногочисленные уцелевшие, как живые, так и призраки в изорванных одеждах из мешковины или шелка, медленно и печально бродили по площади. Похоже, они не знали, что делать, и я не мог их упрекнуть.
Воздух был спокойным, но не молчаливым. Судя по звукам, которые доносились с проспектов-Спиц, там все еще шел бой, но у меня уже не было никакого желания сражаться. Я предоставил это право шеренгам солдат в серебристо-зеленых мундирах, а также паукам и дюнным драконам.
Захлопали крылья, и на труп рядом со мной приземлился тот говорящий сокол. Судя по изгибу клюва, его эта картина впечатлила больше, чем меня.
– Нилит, остались только самые упрямые одиночки, – сказал он, окинув меня взглядом с ног до головы. На его клюве виднелась кровь.
– А Культ Сеша? – вставил я.
Нилит кивнула, устремив взгляд вдаль и не обращая внимания на сокола.
– Половина сложила оружие, как только Сеш рухнул обратно в Никс. Остальные, разъярившись, продолжили сражаться, но солдаты и выжившие нанесли ответный удар и вытеснили их на проспекты. Большинство из них уже разбежались.
– А Просвещенные Сестры?
Нилит прищурилась.
– Умерли. По крайней мере, я так полагаю. Они стояли на помосте до самого конца, и поэтому я могу лишь надеяться на то, что их тоже зацепило взрывом.
Я с ужасом подумал о том, что они могли улизнуть и снова затаиться в Катра-Рассане.
– А что было в том сраном мешочке? – спросил я.
– «Наука». Так сказал один человек.
– Лично меня она чуть не убила во второй раз, – сказал я. У меня закружилась голова, и я закачался.
– Никто не хочет поговорить о том, что из Великого колодца Никса поднялся мертвый бог? И что вы двое быстро его убили? – спросил сокол, прищурив золотистые глаза. – Или у меня были галлюцинации?
Мы с Нилит переглянулись.
– Нет, – ответил я за нас обоих. – Я бы предпочел этого не делать. Все уже в прошлом, и я страшно устал от богов. Век бы их не видеть… – Я вздохнул. – А что с остальными – с Сизин, Хираной, Темсой?
Я видел лишь Фаразара; сгорбившись, он сидел на одном из камней неподалеку, не в силах отвести взгляд от картин смерти.
– Когда произошел взрыв и Сеш рухнул на землю, десятки душ оказались на его пути. – Нилит раскрыла окровавленный кулак и показала мне еще три монеты, грязные и серые. – Я так и не поговорила с дочерью, – тусклым голосом сказала она. – Я надеялась, что она меня поймет.
– Она поймет, – сказал я. – В загробном мире.
Другого способа утешить ее у меня не было.
Нилит вытерла покрытый засохшей кровью нос.
– Хираны тоже больше нет. А Темсе удалось не погибнуть. Такие тараканы всегда выживают. Ничего, он еще получит по заслугам.
– И что дальше? Если не считать того, что нужно выпотрошить собор культа? – спросил сокол.
Это был тяжелый и неудобный вопрос, ответить на который я не мог. Все свои силы я пока что тратил на то, чтобы встать.
– Это почти самый главный вопрос – верно, Безел? – вздохнула Нилит. – Но самый главный – как ты это сделал, Келтро?
– Что сделал?
– Как ты объединил всех нас в самую последнюю минуту? Как создал чудовище из ярости и страха? Как тебе это удалось?
Я улыбнулся и снова посмотрел на небо.
– Нилит, ты же сама рассказывала мне про судьбу. Наверняка ты разбираешься в этом лучше, чем я. По воле мертвых богов или же благодаря счастливому случаю каждый из нас, злодей или герой, оказался здесь. Это не случайность, а чей-то замысел. Уж я-то знаю. Я всю жизнь изучал творения великих умов.
Нилит собралась задать мне вопрос, но закрыла рот, увидев, что по площади идет толпа солдат. Выжившие тянулись, чтобы коснуться их щитов и плащей, но солдаты отталкивали их длинными шестами, словно они ничуть не лучше трупов. Я увидел в центре строя две фигуры и что-то похожее на лошадь. Одной из фигур была прихрамывающая женщина в черной одежде. Второй – мужчина благородного вида в броне столь изящной, что в ней он отлично смотрелся бы на балу. На его лысой голове виднелась одна-единственная полоса засаленных волос.
Женщина показалась мне знакомой, но я не мог понять, где я ее видел. Взгляд у нее был проницательный, постоянно бегающий из стороны в сторону – такой, как у стражников и служителей закона. Меня, вора, он встревожил.
– Императрица! – воскликнула женщина, и солдаты расступились.
– Клянусь мертвыми богами! Хелес!
Нилит тепло обняла женщину, хотя и неловко, ведь обе были покрыты ранами и синяками. Я сам выглядел не лучше: мое обнаженное, светящееся тело пересекало большое число белых шрамов.
Нилит протиснулась мимо солдат к коню – Аноишу. Бедное животное лишилось одного уха, и по его крупу тянулись шрамы. Конь сильно хромал, но в его глазах, как и у его хозяйки, горел огонь. На долю секунды Нилит прижалась лбом к носу коня.
– Это твоих рук дело? – спросила императрица и задохнулась, словно вдруг узнала надетые на женщину доспехи. Хелес не ответила, завороженно глядя на участок паров вокруг горла и подбородка Нилит.
– Отчасти, – наконец ответила она. – Когда Джоби забрал меня вместо вас, я подумала, что вам пригодятся союзники.
– Что? А ты кто? – спросила Нилит у аристократа.
Она выглядела взволнованной и едва не упала на колени, когда за солдатами показался еще один человек, одетый в шелка и со множеством золотых цепей на шее.
– Нет!
Нилит разрыдалась, но оба мужчины подняли руки, пытаясь успокоить ее.
Аристократ сдержанно поклонился в знак приветствия, хотя его поклон больше напоминал кивок. Он тоже не мог оторвать взгляда от светящейся челюсти и почерневшей щеки Нилит.
– Директор Распанар к вашим услугам. Я представляю Консорциум и, возможно, сумею все объяснить. После того как преследователь Джоби по ошибке принял дознавателя Хелес за вас и доставил ее к нам, она сообщила о ваших намерениях изменить Аракс. И мы весьма заинтересованы в том, чтобы помочь вам. Консорциум проголосовал за то, чтобы поддержать вас, но, прибыв сюда, мы увидели, что началась резня. Императрица, мы – деловые люди, и хотя расходы оказались велики… – Распанар сделал паузу, чтобы окинуть взглядом разгромленную площадь, – мы ставим на то, что награда позволит нам извлечь немалую прибыль.
– А мой так называемый долг? – спросила Нилит, не сводя глаз с Джоби.
– Про него мы забудем – в обмен на вашу благосклонность. Это относится и к долгу дознавателя Хелес, которая сегодня поставила свою жизнь в зависимость от вашего успеха. Вы напрасно считаете, будто Консорциум представляет для вас опасность. Мы можем принести вам огромную пользу, императрица, и похоже, что сейчас помощь нужна вам больше, чем когда-либо. Ну то есть если подобный хаос не ослабил ваше стремление занять трон.
Нилит вскинула голову.
– Мои намерения не изменились ни в малейшей степени, директор. Я по-прежнему собираюсь править. Я сражалась за этот город и не брошу его – даже если от него осталась самая малость. Однако я боюсь, что сейчас вы разговариваете не с правителем этой империи.
– Что? – в замешательстве воскликнул Распанар.
– Вот император, – вздохнула Нилит и дрожащей рукой указала на меня, все еще стоявшего на одном колене. – Ведь половина монеты Фаразара принадлежит ему. Именно он спас Аракс – и, возможно, даже все Дальние Края. А я победила Культ Сеша.
– Мы все доверяли им, – выдавил я из себя. – Так уж они действуют. Они превращают доверие в оружие, они пользуются твоим отчаянием и желаниями до тех пор, пока не подходит время вонзить тебе нож в спину.
Я почувствовал, что на меня смотрят все, даже самые невозмутимые солдаты Консорциума. А я ведь всего лишь сжал монету императора в кулаке, позволяя ей обжечь мои пары и покрыть мои пальцы белыми искрами. С большим усилием я поднялся на ноги.
«Как я вообще здесь оказался?» – спросил я сам себя, но не нашел ответа. Тишина причиняла мне боль. Я жалел о том, что не слышу голос Острого, который заменил мне совесть.
Я прошел путь от вора до императора. Мои родители, да упокоят их мертвые боги, возможно, сейчас гордились бы мной – даже если мне досталась самая омерзительная и огромная империя на земле, сердце которой к тому же теперь было разбито, а душа – отравлена. Я снова окинул взглядом площадь; ее подсветили медные лучи солнца, которые проскальзывали между зданиями на западе. На востоке синее небо цеплялось за последние мгновения дня. Облака в вышине, похожие на мощные мазки кисти художника, вспыхнули, словно погребальные костры для умирающего солнца. Снова показались бесчисленные шпили и башни. Я почти забыл, сколько их и как далеко они протянулись, уходя в пылающий горизонт. Даже сосчитать их – великий подвиг, а уж править ими – и подавно. Одна лишь мысль о подобной ответственности показалась мне такой же тяжелой и давящей, как и Небесная Игла. Вокруг нас уже начали собираться раненые и заблудившиеся люди. Их пустые глаза искали спасителя, ответы на вопросы – или даже того, на кого можно свалить вину.
Я – сын степей Красса, сын целителя. Я – вор, замочный мастер, и, скорее всего, лучший в мире. Я пережил смерть, вступил в игру Аракса и победил в ней; меня умолял главный бог, а совсем недавно для кого-то я даже стал героем. И все-таки я не мог бы стать императором. Я сражался не за трон, а за свободу и справедливость, а их я получил.
Я поднял половину монеты к солнцу. Сейчас я, как и все остальные, думал о том, как именно она оказалась в моих руках.
– Поверьте, я стал бы ужасным императором, – со вздохом сказал я. – Скорее всего, ваш город призраков и убийц превратился бы в город пьяниц и воров.
Нилит выдавила из себя полумертвую улыбку.
– Житель Красса всегда говорит именно то, что у него на уме. Твой острый язык привел сюда, Келтро Базальт. Пусть он и дальше защищает тебя.
Я протянул Нилит ее монету и посмотрел на Хелес, на Распанара, который подозрительно щурился, и на окруживших нас солдат.
– Кстати о пьяницах, – сказал я. – Только мне сейчас хочется холодного пивка?
ДВА ДНЯ ПРОШЛО после Битвы за Аракс. Да, город выжил, но он был ранен, почти смертельно ранен, и свернулся клубочком, словно умирающая собака. На улицах не было никого, кроме солдат Консорциума, рабочих и гор трупов. Хозяева башен заперли все двери на замок. Корабли с товарами оставались в заливе; капитаны, до которых дошли слухи о царящем в Араксе безумии, не хотели заходить в порт. Даже попугаи, вороны и голуби выглядели подавленными. Должно быть, они, как и все остальные жители города, чувствовали аромат смерти, который повис в воздухе. Рабочие старались как можно быстрее убрать трупы и сбросить их в разгромленный Великий колодец Никса, но с каждым жарким днем вонь усиливалась. Пока что пятьдесят тысяч. По слухам, число погибших продолжало расти. Но до сих пор ни один призрак не воскрес.
Теперь, когда Сеша уничтожили, у Аракса не осталось ни одного довода против запрета на кодекс. В Никсе снова появилась вода, но, ко всеобщему удивлению, она потекла в противоположном направлении. Он остался рекой загробного мира, но потерял способность порабощать. После битвы ни один рынок душ не открыл свои двери, ни одна душа не была порабощена. Никситы исчезли почти в одночасье, поняв, что медь больше не обладает властью над мертвецами. По слухам, тысячи призраков собирались у колодцев Никса, чтобы утопить свои монеты и обрести загробную жизнь. Как бы отвратительно это ни прозвучало, но поток хаоса, созданный Культом Сеша, помог настроить Аракс против Никса. Даже Фаразар, которому Нилит предложила выбор между изгнанием и загробным миром, выбрал загробный мир. Только Борану Темсе такого выбора не дали. Нилит решила, что лучшим пристанищем для него станут подземелья Небесной Иглы, отдельная камера, где он сможет провести много лет во тьме и тишине – без сна, ничего не чувствуя, кроме холода, как и все те призраки, которых он поработил и продал. Этот приговор совсем его не порадовал. Я даже порадовался, наблюдая за тем, как его ярость плавится, превращаясь в ужас, когда Нилит захлопнула дверь его камеры. Это был подходящий конец для грозы Аракса.
Похоже, что поток распространился далеко за пределы Великого колодца Никса. Мне сказали, что Палата Кодекса была практически уничтожена – как и половина складов, принадлежавших никситам. Пострадали даже полдесятка банков в районе Оширим. Банды душекрадов на Просторах были разгромлены. От нападений в какой-то степени пострадал даже Консорциум. Но все это осталось в прошлом: оставшихся сторонников культа гнали до самых Дюнных равнин, а толпа мстительных горожан вскрыла Катра-Рассан и залила его кипящим маслом, после чего завалила обломками. Поток красной одежды полетел в небеса и в канавы: все, от аристократов до уличных мальчишек стремились избавиться от тканей этого отвратительного цвета. Я наблюдал за всем этим с балконов Небесной Иглы.
Два дня прошло, а я все еще не покинул башню, хоть она и была разрушена и в ней повсюду валялись трупы. Я бродил по ее бесконечным этажам, по пустым комнатам. Впервые после приезда в Аракс я играл роль вора для самого себя, от скуки и безделья забавляясь с сейфами и шкафами. Будущее Аркийской империи меня не интересовало, несмотря на многочисленные попытки Нилит убедить меня в обратном.
Два дня, а новая императрица еще ни разу не заснула. Возможно, яд слазергаста в конце концов одолел ее, а может, именно так и следовало вести себя правителю, который помнит о своем долге. В любом случае мне это казалось запредельно странным. Как бы то ни было, слуги постоянно приносили в покои императрицы планы, свитки, карты и книги. Туда прибегали выжившие работники различных палат. Даже дознаватели и прокторы Палаты Кодекса, пережившие резню, поддержали новую императрицу. Всего за день Нилит создала свой двор и наполнила его энергией. Подобная картина поразила бы меня, если бы не заставляла умирать от скуки.
Слухи о наших подвигах распространялись среди выживших, сначала в одном районе, потом в другом – ну по крайней мере слухи о Нилит. В городе только и разговоров было, что об императрице-воительнице, о мертвой королеве, о нарушительнице кодекса, о той, которая спасла Аракс. Я был несказанно рад этому. Я мог бы оскорбиться и потребовать свою долю славы, но теперь я знал, чего я стою. Мне не нужен был шепот и поклоны, я оставил все это Нилит и Хелес. Даже взгляды тех, кто видел меня на поле боя, приводили меня, вора, в замешательство. Я всегда действовал в тени и носил капюшон, а не медали.
Поэтому я начал прятаться в Облачном Дворе, подальше от сплетен о призраках, которые пробиваются через каменных рыцарей, подальше от слухов о человеке, который убил Даниба Железную Челюсть.
Наклонив голову, я смотрел на бирюзовый трон, следил за тем, как его цвет меняется в зависимости от того, под каким углом падают солнечные лучи. Удивительно, что он пережил аварию «Возмездия», части которого все еще лежали в зале.
Я протянул к нему руку и коснулся пальцем камня, похожего на стекло; я ничего не почувствовал и не издал ни одного звука. Пылинки над моей рукой вращались по спирали, повинуясь ветерку, проникавшему внутрь через бреши в потолке.
У меня ушел еще час на то, чтобы поставить ногу на пьедестал и подняться по лестнице, ведущей к трону. Я сел на его холодную поверхность, вытянув руки и глядя на обломки мраморных плит и колонн.
– Ужасный вид, не правда ли? – громко сказал я.
Два дня прошло, а я так и не выпустил Острого из рук, все еще цепляясь за надежду. Я поднял искалеченный клинок и вгляделся в перекрученный металл, мечтая услышать ответ. Ответа не последовало, и во мне снова поднялась волна гнева, а выпустить его я мог лишь в виде вопля, обращенного к небесам. Но этот метод я уже пробовал. Он оказался неэффективным.
Я поерзал, пытаясь устроиться поудобнее, но мои усилия оказались тщетными.
– Удачи, Нилит. Твоей заднице она понадобится, – со вздохом сказал я и встал, зацепив сломанным мечом камень. Даже осколок клинка все равно оставил царапину на бирюзе. Я повернулся к выходу, но вдруг увидел на камне цепочку имен. В моей голове вспыхнула идея.
Я снова выставил вперед клинок и нанес им новую царапину, а затем еще одну, покрывая камень простыми рунами. Красс по рождению, подлец по натуре, но, с другой стороны, как часто вам выпадает возможность вырезать свое имя на троне, особенно таком знаменитом и невероятно неудобном?
Дверь с грохотом распахнулась, впуская солнечный свет, и я увидел в дверном проеме Хелес. Рядом с ней был мой пес-призрак; его спасли из Перевернутого Собора. Я встал, отряхивая свое серое с золотом одеяние.
– Тебя хочет видеть императрица. Пора решить, что делать с призраками. – Хелес подозрительно посмотрела на клинок в моей руке. – Что ты тут делал?
– Ничего, – ответил я и провел своими парами по голубым ушам фантома.
– Уже жалеешь о своем решении, Келтро?
– Камерарий, я же сказал – это не мой трон.
– Верно. Не твой.
Я протиснулся мимо нее и подошел к большим окнам, которые были закрыты решетками и забаррикадированы, чтобы защититься от новых летучих машин, которые решат сбиться с пути.
С прошлого раза вид мало изменился. Даже отсюда я чувствовал, что город, как и я, мечтает расслабиться и забыть о прошлом.
– Хелес, передай ей, что я сейчас приду.
– Как вам угодно,
Хелес стремительно ушла, хлопая острыми складками формы Палаты Кодекса. Я прищурился и сжал половину монеты, висевшую у меня на шее.
СМЕРТЬ ВЫЗЫВАЛА ОТВРАТИТЕЛЬНЫЕ ощущения. Никакого сердцебиения. Никаких звуков дыхания. Никакого тепла от кожи, залитой солнечным светом. И вообще никакой кожи.
Яд слазергаста в конце концов одолел ее.
Ветер играл с парами Нилит, пока она смотрела на Аракс. Края картинки перед ее глазами расплывались. Звуки города были редкими, тусклыми. Лишь иногда раздавался крик грача или шелест крыльев летящей стаи голубей. Аракс никогда еще не был таким тихим, даже ночью. Нилит содрогнулась от холода. Ей всегда было холодно. Она даже мечтала о том, чтобы жар из раскаленной печи Дюнных равнин в последний раз обжег ей спину.
Сокол, стоявший рядом с ней, откашлялся.
– Они пришли.
Нилит опустила голову, прижала ее к холодному камню.
– Откладывать дольше нельзя, да?
– Пожалуй, – ответил Безел. – И, если честно, мне бы этого не хотелось. Я – не единственный призрак, который ждет твоего решения.
Нилит выпрямилась и посмотрела на шпили города.
– Безел, ты убил мою дочь. По справедливости мне следовало бы положить тебя в ящик еще на сто лет…
– Ты не из тех, кто…
– Не из тех? – Нилит почувствовала, что ее глаза ярко вспыхнули. Они с Безелом обменялись взглядами. – Однако, – продолжила она резким, но ровным тоном, – сейчас мы здесь, и сюда нас привели именно те решения, которые следовало принять. Я не изменила бы прошлое, чтобы сейчас увидеть другое будущее. Я – мать, и поэтому сейчас мечтаю задушить тебя, но, как и обещала, я подарю тебе свободу, Безел. Твою смерть. Если ты все еще хочешь ее получить.
Она достала изящный серебряный колокольчик из-под одежды бирюзового цвета. Выгравированные на колокольчике перья блеснули на солнце. Сокол захлопал крыльями, а затем опустил голову и закрыл глаза.
– Я никогда не забуду твою доброту, – сказал он.
Нилит положила руку на его перья.
– А я – твою, Безел.
Сокол пожал костлявыми плечами и щелкнул клювом.
– Кто знает? Да и на хрена спешить? Загробный мир от меня не уйдет. Дам мертвым богам подготовиться к моему прибытию. Пусть запасутся вином и шлюхами.
Нилит ухмыльнулась.
– Императрица, – раздался голос.
Позади них стояла Хелес.
– Мертвым нет покоя, – прошептала Нилит, а затем быстро покинула балкон и погрузилась в тень своих покоев. Безел сорвался с перил, полетел вслед за ней и сел на прикрепленные к стене рога антилопы.
– Камерарий, банки уже сдали половины монет? – спросила Нилит.
– Большинство, но не все. Я поручила дознавателям заняться остальными. Флимзи, кажется, считает, что никакой битвы не было.
– Глупец. Объясни ему еще раз, ладно?
Нилит двинулась вдоль столов, на которых разложила карты. Многочисленные названия, выведенные чернилами, на миг заворожили ее.
– Нилит, все в порядке? – спросила Хелес.
Помедлив, императрица кивнула.
– Столько дел… – буркнула она.
– Уж вы-то должны знать, что спасение империи не может быть легким делом, – ответила Хелес и щелчком пальцев скинула крошку с лежащего рядом свитка.
Нилит невольно улыбнулась.
– Уж я-то должна знать, да? – сказала она, разжимая кулаки. – А где Келтро? Я хочу поговорить про его церемонию. Жителям города следует узнать, кто их спаситель.
Хелес махнула рукой вверх, туда, где находился Облачный Двор.
– Он сказал, что скоро будет.
– Нет, так не пойдет. У меня нет времени дожидаться замочного мастера.
Позвякивая саблей в ножнах из слоновой кости, Нилит выбежала из комнаты; за ней тянулся хвост из паров и шелка. Рядом с императрицей, хлопая крыльями, летел Безел.
Они поднялись в покои, примыкавшие к Облачному Двору. Скрипнув, огромные золотые двери уступили под натиском Нилит, после чего она вошла в залитый солнцем и заваленный обломками зал. Солнечные лучи падали на горы мусора и на обгоревший остов летучей машины Хираны. Трон из бирюзы сиял: на солнце он казался сине-зеленым, а в тени – сапфировым.
– Где он? Келтро! – воскликнула Нилит, глядя по сторонам.
Ответил ей только ветер, шелестящий за осколками стекла в разбитом потолке. Сокол порхал между колоннами, тоже принимая участие в поисках призрака.
– Где этот проклятый замочный мастер? – спросила Нилит у Хелес, но дознаватель просто пожала плечами. – Его нигде не видно!
Они походили вокруг обломков, но никого не обнаружили. Нилит заглянула за трон, раздраженно рыча, и вдруг заметила, что на троне лежит клочок папируса, а у его подножия появилась свежая пыль бирюзового цвета. На камне были вырезаны руны, которые складывались в имена – Келтро Базальт и Абсия. Нилит невольно улыбнулась, а затем резко развернула папирус. На нем были другие руны.
Сосредоточившись, Нилит тщательно смяла записку в голубом кулаке.
– В чем дело? Что он натворил? – встревожено спросила Хелес, подходя ближе.
– Ничего, Хелес. Келтро просто сделал то, что собирался сделать уже давно. Он отправился домой.
– Но как же…
– Все будет хорошо, – прервала Нилит и, бросив папирус на пол, растоптала его ногой. Когда она подняла голову, улыбка на ее лице уже превратилась в ухмылку. – С ним все будет хорошо.
НОЧЬ ВЫДАЛАСЬ БЕЗЛУННАЯ, а улицы после захода солнца опустели, поэтому по городу я шел легко и быстро. Фантом, державшийся рядом со мной, вел себя соответствующе своему имени и молчал. На большинстве перекрестков стояли солдаты, но они были заняты сбором трупов, а меня, мчащегося по темным переулкам, они не замечали. Хотя халат закрывал меня почти целиком, я напрягался, стараясь сделать свое свечение как можно более тусклым. Со скулежом, который доносился из моего большого мешка, я ничего сделать не мог, но выбора у меня не было. Город настороженно относился к любому призраку, который сейчас прятался в тенях, и неспроста.
На боку у меня висел обломок Острого. «Непобедимый» – так я начал его называть. Это имя больше подходило для клинка, который убил бога – и не важно, что бог уже был мертвым.
Пробираясь между канавами и огромными утесами складов и зернохранилищ, кое-где я видел тела. Хотя за время, проведенное в Араксе, я вдоволь насмотрелся на трупы, даже сейчас я невольно разглядывал неестественные позы и осунувшиеся лица.
В какой-то момент я заметил, что в мою сторону бегут солдаты Консорциума, и решил спрятаться за бочками. Прислушиваясь к ритму их сапог, я вдруг понял, что моя рука лежит на чем-то мягком – а точнее, на трупе. Челюсть у него была выбита, поэтому казалось, что мертвец жутко улыбается. Я поморщился и начал отстраняться, но тут помутневшие глаза завращались в неглубоких глазницах и посмотрели на меня. Содержимое моего мешка зарычало.
– Я так и знал, что когда-нибудь снова вас встречу, – вздохнул я.
Труп ничего мне не сказал. Я встал и поспешил дальше, свернул в переулок, который вел к докам. Я постоянно шел в сторону доков. На то чтобы добраться сюда, у меня ушло несколько часов, и сейчас я лишь изредка видел черное одеяло моря за ущельями улиц.
Каждый труп на моем пути поворачивал ко мне голову или обращал на меня мертвый взгляд. Более свежие, те, которым крысы еще не объели губы, шептали мне:
– Келтро.
– Спасибо, – сказал один из них, и его глаза на крошечную долю секунды засветились зеленым. – Ты выполнил нашу просьбу.
Дорогу мне перебежала черная кошка. Кто-то содрал с нее половину шкуры, так что виднелись серые ребра.
– Ты спас нас, – прошипела она.
– Не забывайте об этом, – шепнул я в ответ.
Сколько у них еще кукол, за ниточки которых они дергали? Какие действия они предпринимали за кулисами этой жуткой пьесы?
Я побежал быстрее. Мне хотелось, чтобы этот город, его боги и его трупы остались позади. Хотя я и умер, но все-таки оставался крассом, и мое место было именно в Крассе – в стране, которую я знал, которой я доверял. Я дал мертвым богам то, что им нужно, а они пусть обеспечат мне тишину и покой.
Однако чьи-то глаза по-прежнему наблюдали за мной. Вслед мне по-прежнему летели поздравления. Когда я проходил мимо гор трупов, мертвецы хором хрипели мое имя. Это было невыносимо. Наконец я выбрался на набережную, и тогда трупы исчезли, а голоса затихли.
Три причала отделяли меня от трехмачтового корабля с прямоугольными парусами. Из его иллюминаторов тек оранжевый свет ламп, в которых горел китовый жир. Вокруг швартовых тумб вилась небольшая очередь из моряков и пассажиров; все они мечтали поскорее покинуть город. Я подошел к ее хвосту и увидел настороженные взгляды живых. Среди них был только один призрак.
– Эй, – окликнул я человека, который стоял передо мной – коренастого мужчину, который уже успел лишиться части зубов и волос. Жизнь на корабле, похоже, потрепала его вдвое сильнее, чем обычных моряков.
– В чем дело? – гнусаво отозвался он, вытирая грязный нос. Увидев фантома, он остолбенел.
– Куда идет этот корабль?
– В Харрас, что на Разбросанных островах.
Я тепло улыбнулся ему – ну то есть настолько, насколько это вообще возможно для призрака.
– За углом, в экипаже, лежат мои мешки. Помоги мне перенести их на борт, и я дам тебе серебряную монету.
– Четыре монеты, – ответил моряк, немного подумав.
– Две. – Я протянул руку, но он презрительно оскалился.
– Ну тогда веди, – сказал он и сплюнул в канаву. – Но только чтобы я не потерял место в очереди.
– Мы быстро.
Я привел его на пустую улицу – туда, где в окне одного из домов горел одинокий фонарь. Моряк ворчал всю дорогу, пока мы не повернули за угол, а там я схватил его за горло. Это был риск: теперь, когда кодекс и догматы были нарушены, моя возможность вселяться в других оказалась под вопросом.
Однако его плоть расступилась передо мной с такой легкостью, что я чуть не расхохотался.
Когда я снова встал в очередь, одолженное мной тело покрылось потом: мы с его владельцем вступили в поединок. Я улыбнулся стоявшему впереди меня человеку, поправил мешок на спине и похлопал фантома по холодной голове.
Очередь медленно двигалась вперед, и через полчаса я наконец подошел к трапу.
– Моряк? – спросил угрюмый мужчина, сидевший за самодельным столом, и уже начал писать ответ на папирусе.
– Нет, пассажир, – ответил я, останавливая его. – Мне нужна отдельная каюта, если они еще остались.
Человек оглядел меня с ног до головы, затем посмотрел на моего светящегося пса.
– Я…
Кошелек с серебром, украденный из комнаты какого-то серека, убедил его, и он пробормотал номер моей каюты.
С трудом двигая старое, страдающее артритом тело вверх по трапу, я поднялся на борт, нашел свою каюту, открыл дверь, толкнув ее задом, и поставил мешок на кровать. Негнущимися пальцами я развязал его и позволил фантому высунуть голову из его временного жилища.
– Извини, старина. Сейчас они вряд ли тебе обрадуются.
Пес-призрак заскулил, водя ушами в разные стороны. Я погладил его по голове и встал. А когда я выглянул наружу из иллюминатора, в животе у меня заурчало. Причину этого ощущения я сразу узнал.
Решив найти место, где можно выбросить человека за борт, я направился к двери. Фантом двинулся за мной, но я похлопал его по носу, заставляя остаться. Он зарычал, но все-таки лег.
Оказавшись в наполненных запахом пота коридорах корабля, я попытался сориентироваться и вспомнить, в какой стороне мидель. Я выбрал направление, но едва успел сделать пару шагов, как вдруг дверь распахнулась, и из каюты вылетела старая, бледная женщина в синем бархатном пальто и сапогах, отороченных мехом.
– С дороги, уродливый фермер! Как ты смеешь подкрадываться ко мне?! Прочь! – воскликнула она.
Ее визгливый голос и акцент уроженки Скола пронзили мои уши.
Я был готов рассмеяться прямо в ее морщинистое лицо. Из всех кораблей, которые уходили из Аракса в этот вечер, мы с моим заклятым врагом выбрали один и тот же.
Я отошел в сторону, не давая ее долговязому телохранителю возможности оттолкнуть меня, и двинулся дальше. До меня долетали ее жалобы.
– И я больше никогда не приеду в этот проклятый город! О, какое лицо было у серека, когда я открыла сундук. Я никогда не забуду тот день. И эта битва… какое страшное, жуткое место! Скорее бы снова увидеть черные берега Скола…
Я остановился в тени рядом с дверью ее каюты и подождал, пока голос женщины не затихнет. Я задумчиво прикусил губу кривым зубом, и вдруг мой желудок снова забурлил. Поскольку отмычки были при мне, в грязном кармане штанов моряка, мое лицо озарилось улыбкой.
«Будет весьма символично, если дома с ней произойдет то же самое, что и в Араксе», – подумал я, быстро взламывая замок в двери ее каюты.
Расстегивать штаны я начал еще до того, как закрыл дверь.
Для Хелен,
которая велела мне написать книгу,
но, скорее всего, имела в виду не эту…
Ты стоишь на скальном пригорке, изрытом туннелями, как все здешние всхолмья, и с высоты смотришь на Гвердон. Перед тобой сердце старого города – его дворцы, церкви и башни тянутся ввысь, словно руки утопающего, стремятся вырваться из густого лабиринта улочек и обсевших их лачуг. Гвердон всегда был не в ладах сам с собою. Город строился поверх своих предшествующих воплощений, при этом отвергая их, силясь спрятать ошибки прошлого и явить миру новый лик. В усеянной шхерами гавани, которую прикрывают две длинные косы, мельтешат суда путешественников и купцов со всего света. Кто-то из них осядет здесь и сольется с извечным, непреложным Гвердоном.
Кто-то приедет сюда, не путешествуя, а спасаясь. Вот ты стоишь сейчас зримым свидетельством свободы, что сулит Гвердон: свободы веры, свободы от угнетения и ненависти. Впрочем, свобода эта условна, непостоянна, в свое время город отдавал власть и тиранам, и фанатикам, и настоящим чудовищам – а ты в этом участвовал, – однако под своим непомерным весом, весом прошлого и мириад жителей, он опять по новой сползал под покров привычной, уютной коррупции, где все дозволено, коли ты при деньгах.
Кто-то прибудет сюда завоевывать и покорять. Тех манит богатство. После одной такой распри родился ты, в честь победителя. Случается, что победители остаются здесь, и городская культура – посеянная и взошедшая – потихоньку в себя их впитывает. А бывает, они собираются с остатками сил и идут дальше, а Гвердон вновь прорастает ввысь из щебенки и пепла, вживляя в плоть свою паутину новых шрамов.
Тебе все это известно, как и много другого, что невозможно высказать вслух. Например, что два сальника сейчас на дежурном обходе, к западу от тебя, и двигаются они с неземной быстротой и изяществом, присущим их роду. Пламя, пляшущее внутри их голов, высвечивает на твоем боку барельеф – камень обессмертил лица покойных судей и государственных мужей, хотя тела их давно сгинули в трупных шахтах. Сальники вертятся туда-сюда, затем поворачивают направо на улицу Сострадания, минуя твои ворота под колокольней.
Тебе известно и еще об одном патруле – эти пока на подходе, там, сзади.
А в промежутке между этими стражами в тени к тебе подкрались три вора. Первый выскакивает из темного проулка и карабкается на твою стену. Руки в лоскутах и лохмотьях с нечеловеческой скоростью находят в осыпающемся камне твоей западной стороны выемки для опоры. Вор проносится по низкой крыше и прячется среди статуй с горгульями, когда мимо идет второй патруль сальников. Если даже они поднимут кверху свои мерцающие огненные глаза, то ничего неположенного не углядят.
Что-то в огне этих сальников вселяет в тебя тревогу, но ты не волен предаваться этому чувству – как и любому другому.
Молодой упырь добирается до узкой дверки, куда ходят рабочие, когда чистят свинцовую черепицу. Тебе известно – опять неизвестно откуда, – что дверца не заперта, что стражник, кому полагалось ее запереть, был подкуплен и сегодня пренебрег своим долгом. Молодой упырь трогает дверь, и та беззвучно открывается. Его темно-желтые зубы сверкают под луной.
Назад, на край крыши. Сальников выдает свет – они сейчас далеко, внизу улицы, и вор скидывает конец веревки. Другой грабитель появляется из того же проулка и лезет наверх. Это девушка. Упырь тянет, выбирая веревку, ловит ее за руку и тащит прочь от чужих глаз, пока нет другого обхода. Как только она касается твоих стен, ты понимаешь, что в городе она первый раз – она странница, беглянка. Прежде ее ты не видел, но с прикосновением по тебе пробегает дрожь злости, будто бы ты способен разделить ее чувства.
Раньше ничего подобного ты не ощущал и теперь призадумался. Ее ненависть не к тебе, но к мужчине, который принудил ее прийти сюда ночью, но ты все равно изумлен этому странному чувству, пока оно гуляет вдоль конька твоей крыши.
Девушка тебе чем-то знакома. Девушка для чего-то важна.
Ты слышишь стук ее сердца, ее мелкие, суетливые вдохи, чувствуешь, как кинжал в ножнах надавливает на бедро. Однако что-то в ней кажется незавершенным. Что-то утеряно.
Они с упыренком исчезают за дверцей, мчат по твоим коридорам, мимо рядов кабинетов, а потом по боковой лестнице вниз, на первый этаж. Внутри побольше охраны, и она из людей – но сторожа разведены по хранилищам на северной стороне, под главной башней. Здесь, в логове бумаг и записей, их нет – двух грабителей так и не заметили, пока они спускались. Вот они подходят к одной из боковых дверей: для писцов и секретарей в рабочие дни. Та дверь под замком – и зарешечена, и засовы задвинуты, но девушка успевает отомкнуть замок, а засовами шерудит упырь. Дверь уже отперта, но они не открывают ее. Девушка прижалась к замочной скважине и наблюдает, ждет, пока сальники не пройдут снова. Ее рука ощупывает горло, как будто в поисках привычного ожерелья, однако шея голая. Девушка гневно щерится, и тебя буравит вспышкой ее злости из-за этого ограбления.
Ты прекрасно осведомлен об упыре, о его присутствии внутри тебя, но девушка ощущается намного жарче, и тебе передается ее возбужденное нетерпение – она ждет, пока марево от свечей сальников не истает. И боится – ведь сейчас наиболее опасная часть всего дела.
Она ошибается.
И снова сальники заворачивают на улицу Сострадания. Тебе хочется успокоить ее – все тихо, их не видать, – но не выходит обрести голос. Не важно: она приоткрывает щелочку, делает жест – и последний из троицы громыхает к тебе из переулка.
Сейчас, когда он топает по улице в наибыстрейшем темпе, на который способен, тебе ясно, зачем им понадобилось взламывать дверь первого этажа. Третий в их группе – каменный человек. Ты помнишь, когда эта хворь – или проклятие – пустила в городе первые корни. Ты помнишь панику, перепалки о высылках в лагерь, о карантине. Алхимики вовремя нашли подходящее средство, и полномасштабную эпидемию предотвратили. Но в городе по-прежнему остаются очаги, участки болезни – и поселения хворых страдальцев. Если вовремя не распознать первые признаки заразы, то получится вот такое вот чучело, что теперь пробирается на твой порог, – человек, чья плоть и кость мало-помалу обращаются в камень. Зараженные этой пакостью становятся безмерно сильны, только вот любой износ организма, любая ранка ускоряет, подстегивает их обызвествление. Внутренние органы поражаются последними, так что к концу они – живые статуи, не способные ни ходить, ни видеть, навсегда прикованные к своему месту. Дышат они с трудом и сохраняют жизнь только благодаря милости других.
Этот каменный человек еще не был парализован, хотя и шел, неуклюже подтягивая правую ногу. Девушка морщится от шума, когда закрывает за ним дверь, зато ты чувствуешь доселе незнакомую дрожь радости, когда все друзья оказались теперь в безопасности. Упырь уже двигался дальше, трусил по длинному тихому проходу, обычно полному узников и стражей, свидетелей и судейских, стряпчих и лжецов. Он бежал на четвереньках, как серый пес. Девушка и каменный человек за ним, она, как и раньше, на ходу пригибалась, но его тело не было настолько податливым. На счастье, окна прохода не выходили на улицу, поэтому, если патрульные сальники и глянули б в эту сторону, не заметили бы его.
Воры ищут что-то. Осматривают одну комнату, потом другую. Эти комнаты были под надежной защитой, закрыты железными дверьми, но камень сильнее, и каменный человек гнул или ломал эти двери одну за другой, оставляя дыру, достаточную, чтобы упырю или девушке-человеку протиснуться внутрь.
Раз девушка ухватила каменного человека за локоть и поторопила его идти дальше. Уроженка города в жизни не сделала б ничего подобного добровольно, разве только имела бы при себе снадобье алхимика. Проклятие заражает через прикосновение.
Они обыскали новую комнату, затем еще и еще. Там были сотни тысяч бумаг, упорядоченных по тайной секретарской схеме – она шепотом передавалась из уст в уста, как секрет фамильного клада. Если бы ты знал, что ищут воры, и они бы понимали твою речь, то, наверно, смог бы подсказать им, где это найти. А так они шарили почти вслепую.
Они искали – и не могли отыскать. Нарастала тревога. Девушка спорила – им пора уходить, бежать, пока их не раскрыли. Каменный человек качал головой, упрямый и непреклонный, как… ну да – как камень. Упырь держал мысли при себе, но горбился, надвигал на лицо капюшон, как бы отстраняясь этим от спора. Поиски продолжались. Быть может, оно в следующей комнате.
Внутри тебя, в другом помещении, один охранник спросил другого, не слышит ли тот кой чего. А то вдруг не взломщики ли к ним пробрались? Остальные стражники с любопытством переглянулись, и тут в отдалении каменный человек вышиб очередную дверь, и теперь внимательная и чуткая охрана определенно это услышала.
Тебе известно – известно одному лишь тебе, – что стражник, предупредивший товарищей, и был тем, кто оставил незапертой дверцу на крыше. Стражники рассредотачиваются, бьют тревогу и начинают прочесывать твой лабиринт. Три грабителя разделяются, пытаясь ускользнуть от преследователей. Ты видишь погоню с обеих сторон – и жертв, и охотников.
И после того как охранники покидают пост в хранилище, внутрь проникают другие. Двое, трое, четверо забираются откуда-то снизу. Как же ты до этого их не чувствовал? Как же они подступили к тебе, вошли в тебя незамеченными? Они двигаются согласованно, опытно, каждое движение их выверено. Заслуженные мастера в своем деле.
Стражники обнаруживают устроенный каменным человеком погром и начинают обыскивать южное крыло, но твое внимание сосредоточено на незнакомцах в хранилище. Стража ушла, и они работают беспрепятственно. Они разматывают некий сверток, прислоняют к дверям хранилища, зажигают фитиль. Он вспыхивает ярче свечи любого сальника, шипит, взревывает, а затем…
…Ты горишь, ты пробит, разорван, ввергнут в кромешный хаос. Пламя струится по тебе, все эти тысячи документов занимаются в один миг, старые деревянные полы подпитывают страшную геенну. Трещат камни. Твой западный коридор схлопывается, каменные лица судей валятся на улицу и раскалываются о булыжник. Огонь ошеломляет тебя, и твое
Но ты еще видишь грабителей – упыря, каменного человека и девушку-странницу, что за единый миг научила тебя ненавидеть. Вскоре ты наверняка перестанешь их узнавать. Они мечутся то тут, то там, в твоем стремительно распадающемся сознании, перебегая по разным частям тебя.
Когда девушка мчится через центральный двор, а сальник за ней вдогонку, ты ощущаешь каждый шаг, каждый панический вздох, пока она виляет, пытаясь оторваться от существа, движущегося куда скорее, чем тот предел, на который ее людская плоть могла и надеяться. Все же беглянка умна – ловко срезает угол обратно в горящее крыло и пропадает из твоего восприятия. Сальник мешкает бросаться за ней в пламя – боится преждевременно растаять.
Ты теряешь след упыря, но каменного человека заметить легко. Он выкатывается в зал Верховного суда, ударяется о деревянные сиденья, где восседают Справедливость и Милосердие, когда идут прения и слушания дел. Бархатные подушки зрительской галереи уже в огне. Вваливаются новые преследователи. Он слишком медлителен, не убежать.
Вокруг тебя, вокруг того, что от тебя осталось, разлетаются сигналы тревоги. Пожар таких размеров обязан быть удержан на месте любой ценой. Люди из домов по соседству бросают жилища либо окатывают водой свои крыши: их подпалили искры твоего огненного ада. Другие толпятся, пялят глаза, будто разрушение одного из величайших учреждений города устроили между делом им на забаву. По улицам спешат повозки алхимиков с чанами подавляющих пламя жидкостей – получше воды, если сталкиваетесь с таким пышущим горнилом, как это. Опасность большого огня в городе им знакома: бывало, в прошлом бушевали грандиозные пожарища – правда, за последние десятилетия ни одного. Пожалуй, с алхимическим варевом и выучкой городской стражи людям удастся сдержать пожар.
Но для тебя это уже слишком поздно.
Слишком поздно, и ты слышишь, как твои сестры и братья кричат, разносят тревогу, поднимают город навстречу опасности.
Слишком поздно, и ты осознаёшь, кто ты есть. Твое сознание ужимается, прячется внутрь сосуда-носителя. Вот кто ты есть, если даже и не был таким всегда.
Тебя охватывает другое чувство – страх, – когда пламя карабкается вверх по башне. Что-то под тобой проламывается, и башня резко оседает набок, раскидывая тебя во все стороны по камешку. Твой голос – лязг среди гама и суматохи, зычный предсмертный хрип.
Твои опоры ломаются, и ты падаешь.
Кариллон затаилась в тени, не сводя с двери глаз. В руке нож – скорее самовнушение для храбрости, а не смертоносное оружие. Она дралась и прежде, бывало, и резала, но сталью не убивала никого. Полоснуть и смыться – вот ее стиль.
Если появится один стражник, то она выждет, пока он пройдет мимо ее укрытия, потом подкрадется и вскроет ему глотку. Нет. Она попыталась отмахнуться от этой картины. Не получилось. Может, удастся просто напугать его и свалить – ну ладно, пырнуть в ногу, чтобы не смог броситься в погоню.
Если их двое, то она дождется, пока друзья не окажутся рядом, прошипит им сигнал и прыгнет на одного охранника. Уж втроем-то со Шпатом и Крысом они наверняка снимут двух стражников и не спалятся.
Наверняка.
Если трое, план тот же, только будет чуть опаснее.
Она не стала обдумывать худой случай – что среди них окажутся не такие же, как она, люди, те, кого сможет порезать ее жалкий кинжальчик, а нечто пострашнее, вроде сальников или бакланьих бошек. Этот город наплодил кошмаров себе под стать.
Все ее инстинкты твердили бежать, забирать друзей и уматывать – уж лучше рискнуть гневом Хейнрейла за возвращение с пустыми руками. А еще лучше не возвращаться совсем, а выбрать Вдовьи либо Речные ворота, сейчас же ночью выйти из города и до рассвета убраться отсюда на дюжину миль.
Шестеро. Дверь открылась, и стояло там шесть стражников, людей – раз-два-три здоровых лба в мореной коже с булавами в руках и еще трое с пистолетами. На миг она застыла в ужасе, не в силах нападать, не в силах бежать. Приперта к старой каменной холодной стене.
А потом… она почувствовала, как эта стена содрогнулась еще до того, как раздался рев и грохот. Вся Палата Закона словно бы раскололась. Она жила в Северасте в то время, когда там тряхнуло землю, но тогда было по-другому – а тут похоже на удар молнии и громовой треск прямо над ней. Она выскочила не думая, словно ее в самом деле отбросило взрывом, и прыгнула меж опешивших стражников. Один бахнул из пистолета – щекотнули искры, голову обдало дуновением, и по спине замолотили осколки металла и камня, но боль не распустила бутон, и уже на бегу она поняла, что не задета.
За мной, молила она и наобум мчалась по коридорам, кидалась наугад в разные комнаты и отлетала от запертых дверей. Судя по крикам за спиной, кто-то за ней таки погнался. Это как воровать на рынке фрукты – один устраивает беготню всем напоказ, отвлекая торговца, а другие хватают по яблоку и еще одно бегуну. Только если ее поймают сейчас, то не отпустят, просто закатив взбучку. Все равно шанс в скорости у нее, а не у Шпата.
Она взбежала по короткой лесенке, и там из-под двери пробивалось оранжевое свечение. Сальники, решила она, представив на той стороне их пылающие фитили, прежде чем осознала – вспыхнуло и объято огнем все северное крыло здания! Стража уже близко, поэтому дверь настежь и туда, пригнувшись пониже от струй густого черного дыма.
В обход, по краешку горящей комнаты. Это библиотека, с рядами многоярусных полок, а на них – переплетенные тканью книги, учетные журналы гражданских ведомств, парламентские протоколы. Библиотека занимала полкомнаты. Вторая же половина только что
Один из стражников оказался храбр и ворвался следом, но, догадалась она по крику, решил, будто она ринулась навстречу огню, и понесся дальше прямо. Хруст, треск, и кружит искровый дождь – это опрокидывается стеллаж с книгами. Оклик стражника превращается в мучительный вопль, но помочь ему она не в силах. Едва-едва удается дышать, она ничего не видит. Но борется с паникой и продолжает идти вдоль стены.
Палата Закона – это такой четырехугольник с зеленой лужайкой посередине. Там вешают воров, и петля кажется лучшей участью по сравнению с немедленным сгоранием заживо. И еще в ряд шли окна, верно? По внутренней стороне здания, и смотрели как раз на лужайку. Она была уверена – окна есть, обязаны быть, потому что сзади сомкнулось пламя и обратного пути нет.
Растопыренные пальцы левой дотронулись до теплого камня. Боковая стена. Она принялась водить руками, скрести по стене в поисках окон. Те оказались выше, чем ей помнилось: еле достать до подоконника, если вытянуться на цыпочках. Стекла в окнах толстые, со свинцом, и хоть некоторые лопнули от пожара, ее окно было нетронуто. Она схватила с полки книгу и запустила в стекло – безуспешно. Книга отлетела обратно. Отсюда разбить окно нечем.
С внутренней стороны подоконник в ширину меньше дюйма, но если получится на него забраться, то, может, она сумеет как-нибудь выдавить стеклянный лист и проделать лаз. Она отступила, чтобы взять разбег для прыжка, и тут рука стиснула ей лодыжку.
– Помоги!
Это стражник, который ворвался за ней. Горящий стеллаж, должно быть, упал на него. Со страшно обгорелым левым боком он выполз, волоча неподвижную, вывернутую ногу. На почерневшем лице сочились каплями бело-розовые язвы.
– Нечем помочь.
Он сжимал пистолет, пытался в нее целиться, все еще держа за ногу, но она проворней. Вцепилась в его руку, вытянула повыше и спустила курок за него. Хлопок возле уха, она оглохла, но выстрел разнес окно. Сыплются обломки рамы и куски стекла – и в закопченном окне остается дыра. Достаточная, чтобы проползти, если удастся туда забраться.
В этой дыре показалось лицо. Желтые глаза, бурые зубы, рубцеватая шкура – ухмылка, полная отвратительно-острых зубов. Крыс тянет в окно свою обмотанную тряпьем руку. Сердце Кари чуть не выпрыгивает наружу. Она очень хочет выжить. В этот миг чудовищная, безобразная морда друга ей кажется столь же прекрасной, как безупречные черты однажды виденного святого. Она бросается к Крысу – и останавливается.
Сгореть – ужасная смерть. Прежде ей было не до сравнений, но теперь такой исход отчетливо рядом и от этого кажется худшим способом умереть. Голова полна чем-то странным – да, мыслит она явно не стройно, но среди дыма, жара и ужаса странное становится вполне естественным. Она села на колени и просунула руку под плечи стражника – потом помогла ему встать на уцелевшую ногу и дохромать до Крыса.
– Ты чего это делаешь? – Упырь зашипел, но тоже не колебался. Хапнул стражника за плечи, когда раненый оказался у окна, и утянул в дыру. Потом вернулся за ней, протащил в живительную прохладу дворика под открытым небом.
Стражник стонет и уползает в траву. Этого как бы милосердного поступка с них довольно, решила Кариллон, дальнейшее непозволительно.
– Это ты натворила? – спросил Крыс в благоговейном ужасе, вздрогнув, когда часть горящего здания схлопнулась сама в себя. Языки пламени свились вокруг основания огромной колокольни, что нависала над северным фасадом четырехугольного сооружения.
Кариллон покачала головой.
– Нет, там чего-то… бабахнуло. Где Шпат?
– Сюда. – Крыс метнулся в сторону, и она понеслась за ним. На юг, по краю сада, мимо старых пустых виселиц, прочь от пожара, к судейским залам. Теперь уже никак не забрать того, за чем они явились, даже если документы, которые ждет Хейнрейл, еще существуют, а не опадают вокруг бураном белого пепла, но, может, им удастся от него отвертеться – лишь бы получилось выбраться отсюда на улицу. Только бы найти Шпата, найти эту большую, тормозную, хромую каменную глыбу и свалить.
Она могла б его бросить, точно как Крыс мог бы оставить ее. Упырь в мгновение ока перемахнул бы через стену; упыри – поразительные верхолазы. Но они друзья – первые настоящие друзья, которые появились у нее за долгое время. Крыс подобрал ее на улице, после того как она оказалась в этом городе одна и на мели, и он же познакомил ее со Шпатом, а тот поделился с ней кровом для ночлега.
И Хейнрейлу ее тоже представили эти двое, но в том не было их вины – на гвердонском дне господствовало воровское Братство, в том же ключе, как промышленностью и торговлей правили картели гильдий. Если они попались, то виноват Хейнрейл. Еще одна причина его ненавидеть.
Впереди боковой вход, и если она не попутала направление, то дверь откроется неподалеку от места, где они вошли, и там-то они и отыщут Шпата.
Не успели они добежать, как дверь открылась и вышел сальник.
Пылающие глаза на бледном, восковом лице. Он стар, изношен и истончен – кое-где прямо просвечивает, и огонь внутри его сияет сквозь прорехи в груди. У него огромный топор – такой здоровый Кари не поднять, но он легко крутит им одной рукой. Он смеется, когда видит их с Крысом на фоне огня.
Они поворачиваются и бегут в разные стороны. Крыс ломится влево, взбирается на стену горящей библиотеки. Она поворачивает вправо, надеясь скрыться в темноте сада. Попробовать спрятаться за виселицей или каким-нибудь памятником – приходит мысль, но сальник быстрее, чем она может представить. Он кидается вперед одним промельком движения, и вот он перед ней. Взмывает топор, она бросается вниз, вбок, и топор шелестит совсем рядом.
Опять этот смех. Он с ней играет.
Она обнаруживает в себе отвагу. Обнаруживает, что не выбросила нож. Она вгоняет его прямо в податливую, восковую грудь сальника. Его одежда и плоть – одна и та же субстанция: тянучая и рыхлая, как теплый свечной воск, и лезвие входит без сопротивления.
Он опять только смеется, рана затягивается так же быстро, как и открылась, и нож теперь в его руке. Он переворачивает его, тычет книзу, и ее правое плечо внезапно черно и мокро от крови.
Она пока ничего не чувствует, но знает, что боль близко.
Она снова бежит, спотыкаясь, навстречу пламени. Сальник не спешит, ему туда неохота, но гонит ее, понукает ее и посмеивается. Он предлагает ей смерть на выбор – на полном ходу вбежать в огонь и сгореть, истечь кровью тут, на траве, где с жизнью расстался не один вор, или повернуться и дать ему расчленить себя ее же ножом.
Ну зачем она вообще вернулась в этот город?
Жар зарева палит лицо. Воздух настолько горяч, что больно дышать, и она понимает – запах золы и жженой бумаги никогда, нипочем ее не покинет. Сальник подстроил под нее свой шаг и рыскает туда-сюда, постоянно блокируя ее попытки прорваться.
Она устремляется к северо-восточному углу. Эта часть Палаты Закона тоже в огне, но полыхает там вроде бы послабее. Может, она сумеет добраться туда и сальник за ней не пойдет. Может быть, она даже туда доберется и он не успеет срубить ей топором голову. Она бежит, поддерживая кровоточащую руку, а мысли лишь о топоре, готовом в любой миг опуститься, врубиться ей в спину.
Позади смеется и не отстает сальник.
А потом грянул звон: бьет гигантский колокол, и звук этот поднимает Кариллон вверх, выше себя самой, выше темного двора и горящего здания. Она взлетает над городом, воспарив из горелых ошметков, как феникс. За ней и под ней опрокидывается колокольня, и сальник визжит, когда его сокрушают раскаленные глыбы.
Она видит, как Крыс карабкается по крышам и пропадает в темноте на другой стороне улицы Сострадания.
Она видит, как Шпат тяжело ступает по горящей траве, подходит к пылающей груде обломков. Видит собственное тело, лежащее посреди разрухи, под осыпью тлеющих углей. Глаза широко распахнуты, но незрячи.
Она видит…
Покой каменному человеку – смерть. Надо двигаться, заставлять кровь струиться, а мускулы сокращаться. Если нет – артерии и вены станут протоками, вырубленными в скалистой тверди, а мускулы превратятся в замшелые валуны. Шпат вечно в движении, даже когда спокойно стоит. Он напрягает мышцы, подергивается, покачивается с ноги на ногу: под лежачий камень вода не течет – ага, очень смешно. Шевелит челюстью, языком, без конца водит глазами. Особый его страх – отвердение языка и губ. Другие каменные люди владеют секретным языком щелчков и стуков, негласным кодом, работающим даже тогда, когда их уста навеки застынут, но в городе мало кто на нем говорит.
Поэтому, когда все слышат громовой раскат, или что там было, Шпат уже в движении. Крыс быстрее его – однако Шпат поспевает как может. Правая нога подволакивается. Колено онемело и не гнется под каменной скорлупой. Алкагест может его подлечить, если получится раздобыть его вовремя. Лекарство дорого, но замедляет развитие болезни, не дает плоти превращаться в камень. Только его надо колоть подкожно, а ему все трудней и трудней продырявливать свою шкуру и доставать до живой плоти.
Он едва ощущает жар на полыхающем дворике, хотя догадывается – будь на лице побольше здоровой кожи, заработал бы ожог от горячего воздуха. Он оглядывает обстановку, пытается выявить смысл в танце пламени и стремительных силуэтов. Крыс, преследуемый сальником, исчез на крыше. Кари… Кари тут, под сором и обломками башни. Шатаясь, он пересекает двор, молит Хранителей – пусть она окажется живой, но сам полагает, что найдет ее обезглавленной топором сальника.
Она жива. Оглушена. Глаза распахнуты, но незрячи, что-то про себя бормочет. Рядом лужа и горящий фитиль, изогнулся, как разъяренная кобра. Шпат затаптывает фитиль, добивает гадину, потом сгребает Кари в охапку, осторожно, чтоб не задеть голую кожу. Она почти ничего не весит, поэтому он легко несет ее на плече. Поворачивается и бежит по пути, которым они пришли.
Громыхает по коридору, уже не заботясь о шуме. Может, им повезло, может, огонь отогнал сальников. Мало кто отважится на драку с каменным человеком, а Шпат знает, как выигрышно использовать свои размеры и силу. Все равно не годится пытать удачу на сальниках. Не то впрямь придется ставить все на удачу – один удар каменных кулаков разбрызжет эти восковые отливки гильдии алхимиков, но они очень быстры, и будет везеньем этот один удар нанести.
Он проносится мимо изначальной двери на улицу. Чересчур очевидный выход.
Натыкается на здоровые двойные двери с орнаментом и расшибает их в щепки. За ними зал суда. Он был здесь раньше, пришло ему в голову, давным-давно. Когда отца приговорили к повешению, Шпат стоял вон там, наверху, в зрительской галерее. Смутно помнилось, как мать волокла его по коридору, а он висел на ее руке мертвым грузом, отчаянно боясь уходить, но неспособный озвучить словами свой страх. Хейнрейл и другие выстроились вокруг матери, как негласная почетная стража, и сдерживали давку толпы. Пожилые мужчины, пропахшие улицей и выпивкой, несмотря на богатые одежды. И шептали ему, что отец жил правильно и что Братство о них позаботится, уладит любые вопросы.
Теперь это означало алкагест. Шпат волок ногу через зал суда, и она начала болеть. Ничего хорошего – значит, начала обызвествляться.
– Стой на месте.
Человек сделал шаг и загородил дальний выход. Он был одет в кожу и замызганный зеленый полуплащ. За поясом шпага и пистолет, а держит он большой, обитый железом посох с острым крюком на конце. Сломанный нос боксера. Волосы, похоже, откочевали на юг – спасаясь с лысой макушки, они заселили густой лес косматой черной бороды. Мужчина крупный – но всего лишь плоть и кости.
Шпат бросается вперед в самом скоростном для каменного человека темпе. Это напоминает лавину, но мужчина отскакивает вбок, и обитый железом посох слетает вниз, точно под правое колено Шпата. Шпат оступается, врезается в дверной проем, сминает доски своим весом. Он не падает только от того, что впечатался в стену ладонью, кроша обшивку, как сухую листву. Выпускает Кари, и та кувыркается на пол.
Человек откидывает с плеч плащ. На груди его приколот серебряный знак. Он лицензированный ловец воров, охотник за головами. Возвращает пропавшую собственность, осуществляет санкционированную месть за богатых. Не из городского дозора, а внештатный вольнонаемный.
– Я сказал, стой на месте, – говорит ловец воров. Огонь подступает ближе – уже загорается верхняя галерея, – но в низком голосе мужчины ни отзвука беспокойства. – Шпат, это ты что ли? Парень Иджа? А девчонка кто?
Шпат отвечает: сворачивает дверь с петель и швыряет ее, восемь футов цельного дуба, в этого человека. Тот пригибается, ступает вперед и снова всаживает посох, как копье, в ногу Шпата. В этот раз что-то хрустит.
– Кто тебя сюда послал, парень? Скажи мне, и, возможно, я позволю ей жить. Может, даже помогу тебе спасти ногу.
– Вали на кладбище.
– После тебя, малый. – Ловец воров движется почти с быстротой сальника и огревает Шпата посохом по ноге в третий раз. Боль разбегается волной землетрясения, и Шпат валится. Прежде чем он пытается взгромоздить себя на ноги, ловец воров за его спиной – жердина падает четвертым ударом, прямо по хребту, и все тело Шпата цепенеет.
Он не может пошевелиться. Он стал камнем. Целиком камнем. Живой могилой.
Он кричит, ведь рот его действует, орет и хнычет, умоляет, канючит пощадить его, или убить, или сделать что угодно, только не оставлять его тут, запертым в развалинах своего тела. Ловец воров пропадает, и пламя подходит все ближе и – наверное – жарче, но он не чувствует его жара. Через какое-то время прибывают стражники. Они суют ему тряпку в рот, выносят его наружу и ввосьмером заваливают на телегу.
Там он и лежит, вдыхает запах пепла и вонь алхимической слизи, предназначенной тушить пожар.
Ему видно только дно телеги, устланное несвежей соломой, но голоса слышны. Стражники носятся в разные стороны, толпа охает и ахает, пока сгорает Верховный суд Гвердона. Новые крики: дайте дорогу, дайте дорогу.
Шпат медленно плывет в темноту.
Опять голос ловца:
– Один смотался по крышам. Пусть его хватают ваши свечи.
– Южное крыло погибло. Все, что можно – спасти восточное.
– Шесть трупов. И сальник. Попал в огонь.
Другие голоса, рядом. Женщина в холодной ярости. Мужчина постарше.
– Это удар по правопорядку. Объявление анархии. Войны!
– Пепелище остынет не скоро. Мы не узнаем, что пропало, пока…
– Значит, это каменный человек.
– Главное не что мы сумеем спасти, а какие меры предпримем.
Телега покачивалась взад-вперед, и подле Шпата кладут другое тело. Он не видит, кого, но слышит голос Кари. Она по-прежнему бормочет под нос непрерывным потоком слов. А он пытается хотя бы буркнуть, подать знак, что она не одна, что он до сих пор здесь, в скорлупе из камня, но рот обвязан кляпом, и не выходит ни звука.
– Что тут у нас, – произнес новый голос. Шпат чувствует нажим на спине – очень-очень легкий, очень-очень далекий, такой нажим почуяла бы гора, когда б на нее сел воробей, – а затем укол боли, как раз в том месте, куда огрел ловец воров. По нервам опять проносится вспышка, и он радостно встречает дикую боль в оживающих плечах. Алкагест, крепкая доза благословенного, жизнедарящего алкагеста.
Он снова будет двигаться. Он пока не стал камнем. С ним еще не покончено.
Шпат прослезился от благодарности, но слишком устал – и говорить, и шевелиться. По венам растекался алкагест, отгоняя паралич. Иногда и каменный человек может отдохнуть неподвижно. Теперь легче легкого прикрыть глаза, они больше не открыты намертво, и легко быть убаюканным в сон под ласковый бормоток подруги…
– Просыпайся.
Тычки каменных пальцев пробудили ее. Кари открыла глаза, глядя в небесную синь. Слышался плеск воды. Она села, поморщилась – ныли плечи. Кто-то перевязал и замотал рану от ножа, которой наградил ее сальник.
Тонкая работа, Шпат бы не справился.
– Замучился ждать, пока ты проснешься, – сказал Шпат и пожал плечами. И двинулся по кругу в обход их островка.
Искусственный остров: каменная колонна посередине резервуара с водой; искусственное озеро в окружении высоких стен. Под открытым небом. Вода застойная и ржавая, где не сверкает радугой алхимических отходов. Камни облепила зеленая слизь. Оглядевшись, она замечает в стене железные ворота.
– Где мы?
– Без понятия. Наверно, в тюрьме для каменных людей. – Предусмотрительно. Шпат мог бы вынести эти ворота, но ему пришлось бы преодолеть воду, а он чересчур тяжел и не мог плавать, и какая тут глубина – неизвестно. А каменным людям все-таки надо дышать.
– Это остров Статуй? – Она слышала об острове каменных людей далеко в водах бухты, о поселении времен первого появления хвори в Гвердоне – туда изгоняли и оставляли окаменевать пострадавших. Она провела руками по лицу и телу – испугалась, не подхватила ли проклятие сама. Никаких каменных опухолей не нашла, зато на лице и ладонях дюжины болезненно щиплющих точек, как будто ее покусали огненные осы.
Шпат разрешил ее сомнения.
– Нет, пару минут назад я слыхал колокола Нищего Праведника, значит, мы где-то в верхней Мойке.
Кари вытянула руку.
– Поможешь встать?
Шпат не двинулся, лишь неодобрительно цокнул языком.
– Ладно, ладно. – К каменному человеку не прикоснись. В каждом городе, где она была, имелись свои правила и запреты, и чем быстрее ты их усвоишь, тем лучше. Хотя Кариллон родилась в Гвердоне, выросла она в деревне, вдалеке от хвори. Она осторожно поднялась, стараясь не опираться на раненую руку. – Как мы сюда попали?
– Меня поймал один ловец воров. Потом бросили на телегу и притащили сюда. – Он потянулся, каменные чешуйки царапнули друг о друга. – Тебя тоже поймали. Что с Крысом – не знаю.
– Ты им сказал, что мы не поджигали суд?
– Кому сказать-то? – поинтересовался Шпат. – Я и не видел-то никого, как очнулся.
Кари сложила ладони рупором и прокричала:
– Эй! Тюремщик! Мы проснулись, неси завтрак!
Шпат оценил положение солнца на небе:
– Поздновато завтракать.
– И обед! – крикнула Кари. Прошло немало времени с тех пор, как она ела трижды в день, и попытка пришлась бы кстати.
За стеной засмеялись, но никто не ответил. Кари опустилась на валун, наименее неудобный из прочих.
– Давай расскажем правду, как было, – предложила она. – Скажем, что дом поджигали не мы. Черт, мы с Крысом даже спасли из огня одного стражника.
– Но некоторые из охраны погибли.
– Так мы тут ни при чем! Ты же никого там не прибил?
– Пытался ударить ловца воров.
– Ты убегал, спасаясь из горящего здания, – сказала Кари. – И хватит уже ходить кругами!
– Не хватит, – возразил Шпат.
– В общем, мы суд не поджигали. Это был взрыв какой-то, может, алхимическая бомба. – Она повидала боевое оружие алхимиков в разных местах – пламя, что никогда не гаснет, животных, что раздувались в огромных монстров, режущий дым, заразный лед. Алхиморужие – главный товар, сбываемый Гвердоном.
– Но мы их грабили, – опустил плечи Шпат. – Отпираться бессмысленно.
– Тогда меня за это повесят, – сказала Кари. – А что делают с каменными людьми, сама не знаю.
Шпата не повесят – его шея в каменной броне, – но с него хватит и просто оставить его в покое. Не давайте ему алкагест – и он окаменеет, и это будет хуже виселицы. Умирать от жажды в каменной скорлупе живой могилы из самого себя. Все это у него еще впереди.
– Давай говорить буду я, – велел он. – Ты сиди молча. Братство нас отсюда вытащит.
– Я свою голову Хейнрейлу не заложу.
– До этого не дойдет. Тебе надо ему поверить. Поверить нам. – Он сказал «нам». Поверить Братству, которое его отец основал и ради которого умер. И он прав – неплохая вероятность, что Братство выкупит им свободу за взятку. Но тогда она задолжает Хейнрейлу еще больше, по гроб жизни окажется ему обязана.
– Идет оно все! – Кари выбросила руку, обводя илистое озерцо и глухие стены их тюрьмы под голым небом. – Не стану рисковать всем за гоблина этого членомордого. – Произнесла она это вполне громко, и кто бы ни был там за стеной, повеселился от ее слов изрядно. Кари повернула голову на хохот и заорала: – Я хочу говорить! Ну же, кто-нибудь!
– Ничего им не рассказывай, – настаивал Шпат.
В любом случае ответа не было. Вода прихлынула и выплеснула на их островок дохлую птицу. Шпат подопнул ее обратно в озеро ногой с окаменевшими пальцами, и тягучая слизь не спеша всосала трупик. Сердитая Кари сидела на валуне. Чесала шею, сильно раздраженная без своего привычного кулона. Швыряла в жижу булыжники. Да, терпение у Кари – не самая главная добродетель.
– Ты опять говорила во сне, – через несколько минут произнес он.
– Я во сне не разговариваю, – огрызнулась Кари.
– Разговариваешь. Про упырей все да про зверей каких-то. Кажется, будто это и не ты совсем.
– Ничего не помню, – ответила она. Но она помнила. Как все застыло, словно во сне, когда вокруг нее рушилась колокольня, и еще эти странные, несусветные картины, будто она падала в небо. Голова болит. Она потерла виски, но только поменяла одну боль на другую, когда пальцами задела ожоги. От расплавленного металла, догадалась Кари. Вот откуда эти воспаленные пятнышки на ладонях и лице. Как капли раскаленного металла из горна на руках кузнеца. Она наклонилась к затхлой воде поглядеть, крепко ли обгорела. Нет, такая вода лучше послужит грязью, нежели зеркалом. Кари надавила пальцем на те ожоги, что покрупнее.
– Жить будешь, – сказал Шпат.
– Пока не повесят.
– Ни за что, – обнадежил он, но не был в этом убежден и сам, и в голосе не хватало уверенности. Во времена отца Шпата Братство обладало достаточным влиянием, чтобы такие, как они, никогда не отправлялись на эшафот. Но при Хейнрейле стало иначе. Хейнрейл не станет раздавать бабки на взятки и стряпчих, если затраты с лихвой ему не окупятся.
Кари посмотрела на далекие ворота. Переплыть она могла – пловчиха хоть куда, полжизни прожила в море, – но ворота казались прочными и, несмотря на окружавшую воду, не ржавыми. Она поискала нож и отмычки, но у нее все забрали, кроме рубашки, штанов и, как оригинально, одного башмака.
– Черт с ним, – сказала она в основном себе и вошла в воду. Раненое плечо означало, что плыть будет нелегко, и все язвочки и порезы защипало, словно она окунулась в лимонный сок. Она уже пожалела о своем замысле, проплыв десять футов, но ноги продолжали работать и, брыкаясь, она проталкивалась вперед по тинистой жиже. Пришлось нелепо изогнуться, чтобы плечо торчало над водой.
– Кари! – зашипел Шпат, понизив голос, чтоб не услышали. – Давай назад!
На полпути ее нога проскребла о какое-то препятствие, вроде коряги. Она приостановилась, меся ил.
– Что там такое? – спросил Шпат.
Кари попробовала ощупать ногой то, что скрывалось под водой, распознать его форму. Четыре – нет, пять выступов ветвями отходили от одного столбика, дальше еще столб, а между ними нечто круглое.
Изваяние, руки статуи подняты. Она попыталась его обплыть и наткнулась на еще одно, а потом еще, и еще. Кладбище каменных людей.
– Тебе не интересно. – Она поплыла дальше, порой становясь передохнуть на мертвых, когда боль пробирала особенно остро. Полон рот тины, она подавилась, отплевывалась. Зря она поплыла, но обратного пути уже нет. Все отметинки на лице уже жгло огнем – созвездие нестерпимой боли почти затмило глухую ломоту в плече.
Она бросила взгляд за спину – Шпат взволнованно бродил по кромке берега. Он слишком далеко, не поможет. А если сойдет с островка, то погрузится и утонет.
Она и сама не в восторге топиться. Балансируя на голове последнего каменного человека, Кари набрала воздуха и бросилась преодолевать последний отрезок.
Она доплыла до ворот и выволоклась на узкий порожек. Шпат вздохнул, его легкие загремели, как мешок со щебнем. Кари толкнула ворота, подергала их, затем полезла наверх. Может, если она удержится на верхней поперечине, то достанет до края стены и подтянется наверх даже с перевязанной рукой.
Ей уже слышался городской шум, далекий и приглушенный – ну и ладно: рокот людских толп, крики и лай, гремящий свист двигателей поездов, звон колоколов Нищего Праведника…
Сальник уже догорал. Чадил. От этого становилось трудно сосредотачиваться. Он прыгнул на очередную крышу и не рассчитал дистанцию. Неудачно приземлился, распластался на черепице и заскользил к далекой улице где-то внизу. Но свет был ярок, и перегорело столько восковой плоти, что подхватился он с легкостью. Как водомерка пронеслась по глади пруда.
Он засмеялся и хитро зыркнул на людей из мяса внизу под собой. Они отворачивались, потупливались или ускоряли шаг. Люди боятся сальников, и это хорошо. Можно спуститься и там порезвиться. Ты быстрее их, сильнее, лучше – светлее. Запах крови напомнил о задании. Он резанул упыря, значит, пойдет по кровавому следу. Правда, нос поник, подтаял и забит своим же воском. Он вбил себе в ноздри два пальца – но сперва отложил топор, свою голову срубать не хотелось – и повертел ими, пробуравил проход до внутренней полости, где горит его пламенная сущность. Подладил нос и с внешней стороны, чтоб выглядел более гордо. В редкие минуты самокопания сальник признавал, что горел слишком долго и теперь ему нужно хорошенько пропитаться свечным салом в чане. И нужно продеть сквозь тело новый фитиль, а то этот уже почитай сошел на нет. Сальник должен оплачивать каждую новую жизнь своими добрыми поступками в предыдущей. Если он не поймает упыря, алхимик может не захотеть его восстанавливать. Непослушные свечки раскисают – останется один топор в лужице.
Соберись.
Сальник резко вдохнул. Пламя внутри головы встрепенулось от прилива воздуха. Пекарня, кошачье дерьмо и кровь скотобойни, копоть с тысяч и тысяч дымоходов, соль и моторное масло, аромат фруктов и топленый сахар – он бы проголодался от таких запахов, если был бы желудок, – а еще упыриная кровь, вязкая и густая, и сладковато загнившая. Упырь ушел сюда, и след ведет прямо к Могильнику. Парнишка, никак, под землю собрался. Могильный холм, старый погребальный участок, находится на той стороне Замкового холма. Быстро упыренок туда не доползет, особенно днем. Особенно подранок. Замковый холм, как стена, отделяет портовые районы и старый город от пригородов посовременнее. Могильник не то чтобы нов – он стар, но по мере расширения Гвердона люди строили дома прямо поверх могил предков, и сейчас в этих трущобах живые и мертвые теснятся вместе. Здесь не так, как в других частях города, здесь упыри – привычные обитатели.
Будь сальник свеж, он бы бросился по цепочке следов, рядами взбегавших на южный фас Замкового холма. Взять их на бегу, шестерых или восьмерых разом, мчаться, сверкать мимо краснорожих слуг и писарей, плетущихся к особнякам аристократии, мимо живых сторожей и дозорных. Можно было б чесануть прямо по склону утеса – предыдущие поколения мещан вгрызались Замковому холму в бока, высекали туннели и залы в твердой скале, а значит, подъем на утес крут, но возможен даже для обычных людишек, а свежему сальнику вообще влет! Но он не был свеж, поэтому направил поиски иначе.
На спуск, вправо, там срез туннеля, место, где подземные линии поездов, проложенные под городом, выходят на поверхность. Сальник прыгал с крыши на крышу, скользил по шиферу покрытия. Им, нижним, чей сон встревожен шумом откуда-то сверху, он представлялся, наверное, крысой, птицей, а может, и призраком. Последний разбег, прыжок – и сальник цепляется к стене в устье тьмы, что поглощает железные рельсы.
И там он ждет, впитывает запах крови упыря – так он сумеет взять след даже на противоположном конце туннеля. От каждого вдоха фитиль сальника разгорается ярче, высасывая долю от тела.
Грохочет поезд, и сальник прыгает на летящую крышу. Спотыкается – с одного бока он стал мягче, чем с другого, – но все равно быстр, как молния, он перемахивает край вагонной крыши и забрасывает себя в узкое окно. Вагон наполовину полон моряками и рабочими ночных смен, они едут домой, но никто не дерзнет заинтересоваться внезапным появлением сальника. Тревожные вопли зажаты ладонями, вскрики проглочены. Это дело гильдии, было и есть дело гильдии – и лучше не переходить им дорогу.
Он садится между моряком в наколках и учеником в серой рясе, и оба притворяются, будто не замечают рядом с собой светящуюся восковую карикатуру с широкой ухмылкой. Он скрещивает ноги, кладет на колени длинный кинжал. Подрезает оплывший с пальцев воск – эти пусть так и сидят, онемелые.
Поезд гремит и орет под Замковым холмом. Сальник вежливо улыбается попутчикам и никому не перерезает горло. Визжат тормоза на подкате к станции Грейвсенд. Штольни ведут вглубь, для тех пассажиров, кого привели сюда дела подземные. Боковая ветка под названием Погребальная линия подходит к одной из больших церквей и ее трупной шахте. Сальник же следует вверх по ступеням, в два прыжка их преодолевает, минует потрясенного контролера билетов в будке и далее, на холодный утренний воздух Могильника.
Долго, очень долго он отлавливал нужный запах упыря. Слишком много минут шнырял вдоль сливных труб Прощальной площади, слишком долго тыркался в бугорки земли над гробами возле мавзолея Последних Дней. Запах шел из древнейшей, самой глубокой части Могильного холма – катакомб и гнездилищ упырей. Испугаться сальник не мог – не был способен на такую эмоцию, – но был взволнован и замерцал от мысли бросить вызов множеству упырей разом. Упыри упорны, суровы, как старая кожа, это не мягкое, сочное человечье мясо. Ничего – с тупым ножом тоже по-своему приятно работать.
Как оказалось, не стоило беспокоиться. Его упырь не скрылся в главное гнездовище, где жило большинство городских упырей. Крысиный лаз нырял в другой склеп. Сальник рассмеялся. Найти упыря, убить – и назад к алхимикам, умолять о следующей отливке в изложнице, о новом теле. Он смел на это надеяться.
Крадучись, по пыльным мраморным ступеням в склеп. Здесь сильно пахнет кровью. Скоро запахнет еще сильнее.
Сальник повернул за угол, в другую погребальную камеру, и там обнаружил женщину. Не упыря, человека. Свет из-под тонкой оболочки сальника озарил ее. Кожа как потрескавшийся ремень, коротко стриженные волосы и алмазно-серые глаза.
Он ехидно сощурился в ее несчастное лицо, вынул нож, желая напугать, но она не вздрогнула.
– Эт ты, недоумок, всех упырей распугал? – спросила она. – Тут стало тише, чем…
Быстрый, как свет, сальник уже рядом с ней, а нож у ее горла.
– Не надо, – сказала она без следа страха в голосе. На любопытство по поводу странной женщины у него не оставалось энергии. Не она его добыча. Он собирался заговорить, задать вопрос, кого она видела, но голосовые связки растеклись пару часов назад, и только булькнул. Вместо слов показал на кровавый след и гневно махнул рукой.
– Будь другом, брось ты этого упыря и проваливай.
Взбешенный, сальник отпустил женщину и нырнул в темноту. Здесь он продвигался на четвереньках, прижимая к земле дыру на месте носа в погоне за кровью. След привел его в приоткрытую каменную дверь, и сальник вполз туда, извиваясь, пачкая край мягким воском. Далее короткий проход кончался у новой каменной двери. Тяжелой, но даже в таком ослабленном состоянии сальник должен был одолеть ее не замешкавшись. Он бросился на камень, и дверь чуточку подалась. Он учуял запах упыря с той стороны, так близко, что почти почувствовал на языке его кровь. Упырь толкал обратно, стараясь удержать дверь закрытой, но даже жилистая мускулатура упыря не могла долго тягаться с проворством и мощью сальников.
И тогда позади со скрипом начала закрываться первая дверь. Сальник метнулся, скорый, как молния. Хлестнул кинжал, чтобы отрубить женщине из внешнего склепа руку. Удар скрежетнул по броне, скрытой под ее накидкой. Она закрыла дверь, и теперь сальник оказался зажат на узком пятачке между двух усыпальниц.
Он перескакивал от одной двери к другой, ломился в обе, бил плечом, испытывая силу противников на той стороне. Упырь послабее, решил он, и подналег на его дверь. Он кидался на дверь снова и снова, но упырь стоял не шелохнувшись. Пламя сальника убывало, желтело, тускнело. Каменная дверь воздухонепроницаема – пришла к нему последняя мысль.
Затем пламя погасло, и сальник замер восковой статуей, безжизненной, как любой другой труп в Могильнике.
– Итак, лишь то для нас важно, что́ мы станем спасать из горящего дома. Только в минуты беды и отчаяния мы понимаем, что для нас поистине ценно.
Олмия сложил ладони и улыбнулся прихожанам. Это была, ему подумалось, одна из лучших проповедей – весомая, вдохновенная и насущная, при этом тщательно отшлифованная для усвоения паствой. Жаль только, что в церкви не присутствовало его руководство – такие вещи всегда особенно хорошо слушать из первых уст. Но епископ Ашур убыл на срочную встречу с горожанами, а Сирил служит мессы в больницах, и хотя число слушателей в связи с этим почти не уменьшилось, политическое значение проповеди понесло плачевный урон. Церковь Нищего Праведника – одна из семи древнейших в Гвердоне, таким образом, должна быть одной из самых престижных. Но если в глазах богов все люди и равны, здесь, в царствии смертных, дела обстоят куда сложнее и тоньше.
Этой проповеди, с ее политическими оттенками и хитроумными намеками на вчерашний пожар, пристало литься бы с кафедры Святого Шторма или церкви Вещего Кузнеца, а то и золотой капеллы дворца алхимической гильдии, которая не входила в число семи, но обладала гораздо большим влиянием. Об этом Олмии напоминали при каждом удобном случае, причем, как правило, мать, а ее знания церковной иерархии и общественной жизни неимоверно бесили. На худой конец, когда проповедь кончится, матери он о ней и расскажет.
Его глаза пробежались по приходу сквозь мерцание лампад и натолкнулись на женщину в первом ряду. Боги небесные и подземные, да она прекрасна! Молодая и стройная, одета богато, соломенные волосы блестят при свечах, на груди переливаются драгоценные камни, и всего замечательней ее выражение восхищенного внимания. Она заворожена его словами, ее дух окрылен!
Кто такая? Всецело и искренне без понятия, он обратил свою речь прямо к ней, взывал и молился в ее направлении и любовался ею, пока говорил. Очевидно, она дочь состоятельного аристократа или гильдейского мастера, хотя он не заметил никаких эмблем, сказавших бы, из какого она рода. Удивительная загадка – рядом с ней не было ни телохранителей, ни компаньонок. Она сидит, окруженная беднотой, жемчужина в грязи, беспечно не смотрит на напирающих со всех сторон ворюг и попрошаек.
Да ясно же – мысль пронзила своей очевидностью, и он едва не сбился при чтении литании, – молодая дама с такой пылкой, страстной верой нарочно пришла именно в его церковь.
Стерпела вонь и грязь прихожан, по сравнению с собой – черни, ради одного – послушать речь молодого харизматичного священника, чья репутация за стенами Святой Нищенки, ясное дело, докатилась до сияющего дворца, который красавица зовет своим домом. Но стоп – она в опасности, страшной опасности! С открытым сердцем и светлой душой она дошла пешком до этого логова порока, ни капли не осознавая угрозы. Менее чем в двух минутах ходьбы от церкви попадаются такие закоулки, куда и сам Олмия боится ходить в одиночку. А каково там будет прекрасной девушке, такой хрупкой и утонченной? А то – стоит ей выйти из-под защиты его церкви, и вмиг на нее набросятся какие-нибудь жестокие скоты, сдерут драгоценности и кружева, и нагота ее предстанет пред миром. Грубые руки невежд-забулдыг порвут на ней платье, заголят ее ноги, груди.
Олмия опять сбивается в литании. Его голос больше не сигнальная труба святой веры, а вялый вымученный писк. Паства разражается хохотом. Все, кроме женщины, та улыбается с воодушевлением. Даже, осмеливается он судить, с любовью.
Звенит церковный колокол, еще больше выбивая его из колеи. Олмия хмурится, неужели какой-то мелкий оборвыш пробрался в колокольню и начал баловаться с веревками, но потом понимает – проповедь отчего-то затянулась дольше положенного и настал полуденный час. Звонарь Святой Нищенки слеп и наполовину глух. Его взяли прислуживать, как многих других в их приходе, из сущего милосердия, поэтому Олмия должен простить ему вмешательство.
– Давайте склоним головы и помолимся! – прокричал Олмия, благодарный за короткую передышку, во время которой обрел речь и возобновил чтение. Полсотни голов склонились, все, кроме девушки, она определенно смотрела прямо на него, маленький мятежный ангел.
Нижние боги, что за создание! Олмия поверить не мог, как позволяет потоку таких нечестивых мыслей литься сквозь разум.
Однозначно, нельзя ее отпускать. Не то выйдет беда. Она должна остаться в стенах Нищего Праведника, пока не будет подан подобающий транспорт. После службы он приведет ее в свое личное жилье – настоит на этом, скажет, что надо обсудить с ней богословские темы, – а потом пошлет за экипажем. Правда, по рыночным дням тяжело найти экипаж, поэтому ей, может быть, придется обождать несколько часов. А может быть, и всю ночь.
Будто пьяный, он шатался до конца церемонии. Обряд лишился той благодати и твердости веры, какая присутствовала раньше – перед тем как он увидел девушку. Но ей, кажется, то было не важно, а немытая толпа и вовсе не заметила разницы. Наряди осла в парчу и научи вопить в тон службы, и они не заметят разницу между ним и епископом Ашуром.
Он распускает прихожан. Они поднимаются и текут через двери. Сперва выходит площадка для больных, отделенных от прочих благословенными красными канатами – чумные страдальцы, богом проклятые старые солдаты, каменные люди. Потом остальные, простонародье из Мойки. Это напоминало Олмии, как открывают шлюз и осушают заводь – грязные воды толпы кружат и пенятся, пока не изольются в реку.
А золото никуда не течет. Она осталась сидеть на месте и не сводила с него глаз, прекрасных и светлых.
Он неловко поплелся навстречу ангелу. Она приветствовала его вставанием. Без слов взяла его за руку и повела прямо к жилым кельям на задах церкви. Он замешкался с задвижкой на двери, чувствуя через сутану тепло ее тела.
Все пошло куда лучше, чем он надеялся. На мгновение захотелось, чтобы мать увидала все это. Теперь уж ей не фыркать на него с презрением.
Дверь отворилась. Они вошли внутрь, в темноту его личных покоев.
Он повернулся к девушке, осмелясь спросить ее имя, – но девушки больше не было. Она вывернулась наизнанку, как распускается бутон, и красота ее и богатство облетели шелухой, распутались, и осталась лишь плетеная пряжа хаоса и голода. Распутывался и он: полоски кожи без боли отлеплялись от рук, от лица – и падали в круговерть вихря-веретенщика. За ними потянулись нервы, мышцы, кости, заодно нитки от сутаны: парча сверкала и в коловращении хаоса сливалась с тем, что осталось от ее платья.
Разматывание дошло до его торса, до головы. На миг его зрение словно бы до невозможности вытянулось – пока она пожирала его глаза.
Потом он навсегда перестал думать обо всем, кроме нее. В тот миг он понял, что она тоже была жертвой веретенщика. Множеством жертв – красота от одной женщины, грация от другой, одежда от третьей, глаза от следующей, – и все сплетено, свито вместе. Теперь и он добавил в клубок веретенщика нити своего естества – в каком-то, выходит, подобии единения с этой девушкой.
Колокола звенели без устали, заглушая любой возможный шум.
Шпат следил, как Кари уплывает с их островка. Он встал на самый край, на кромку, обрывающуюся в мутную воду. С тех пор как тело уступило болезни, он учился управлять разочарованием и злостью, пока хворь отнимала его жизнь по кусочку. Он понимал: если Кари начнет тонуть, помощи от него будет мало. Если он бросится в воду – утонет сам и в озере появятся два тела вместо одного. Он бессильно наблюдал на краю. И не молился никаким богам, но всей душой желал ей переправиться.
Она окунулась с головой раз, другой, задыхаясь от тины, но с последним рывком дотянулась до ворот. Ухватилась одной рукой, перевалилась. Покричала в пространство, затем начала карабкаться.
Сразу, как началось окаменение, он подхватил страх высоты, страх перед падением. Он взволнованно перетирал пальцы, пока Кари лезла на ворота по решетке. Ей не хватило роста достать до верхнего края стены, но она щупала кладку, разыскивая зацепки и трещины. Одну нашла, впилась пальцами и подтянулась – на фут ближе к вершине. Шпат застонал – на таком расстоянии он не различал трещин, не понимал, надежно ли она уцепилась, или выступ подастся и сбросит ее вниз.
– Умер юный священник, – проговорила Кари. Голос ее был далек, словно она декламировала что-то, выученное наизусть.
Потом она сорвалась со стены и в том же состоянии транса с плеском ушла в топь.
Шпат заголосил, чтобы она очнулась, дышала, хваталась за ворота, но девушка погрузилась в воду и исчезла. Он взревел, взывая к страже – кем бы и где бы те ни были в этой странной тюрьме.
Застучали шаги, и у ворот появился силуэт. Того самого ловца воров, человека, который основательно избил Шпата прошлой ночью – или когда там это произошло. Шпат сознавал – пока он был в отключке, накачанный мощной дозой алкагеста, могли пройти дни.
– Она в воде, – ревел и показывал Шпат. При ловце была жердь с крюком, он окунул ее в воду и крутил туда-сюда, пока не зацепил Кари за рубашку. Он выудил ее крюком, подтянул к себе и поднял. Она бессвязно лепетала, брызгалась бурой слизью, но главное – была жива. Ловец воров вынес ее наружу, а другой охранник, толстяк, снова запер железные ворота.
– Она цела?
Нет ответа.
Шпат опять остался один.
Прошли часы. Солнце скрылось за дождевыми тучами. Он наловил воды, сложив ладони в виде каменной миски, и утолил жажду, однако жрать хотелось немилосердно. Каменные люди постарше, слышал он, перестают чувствовать и голод, и сытость и должны помнить, когда ели в последний раз, не то живот может окаменеть или лопнуть.
Есть ему нечего, поэтому он искал радость в голоде. Есть чем гордиться – внутри он еще жив.
Когда наступил закат, вернулся ловец воров. Он отпер ворота и спихнул на воду маленькую лодку, плоскодонку. И поплыл, толкаясь шестом. Приблизившись, швырнул Шпату мешок.
– Ты небось есть захотел.
Шпат не тронулся с места:
– Присоединяйся. На моем острове и двоим просторно.
Ловец воров рассмеялся.
– Мне и на лодочке неплохо. Мисс Тай, между прочим, в норме.
Этого имени он не знал.
– Кто?
– Девчонка. Кариллон.
Шпат знал, что Кари – сокращенное от Кариллон, но разговоры о семье она обходила, а он не выпытывал. Знал только, что сбежала из дома. Тай звучало отдаленно знакомо, но не соотносилось для него ни с чем.
– Интересная юная дама, – продолжал ловец воров, – но ведь она не из воровской гильдии?
Шпат пожал плечами.
– Я ее едва знаю, – солгал он.
– О, многие с тобой бы не согласились, – хихикнул ловец какой-то своей шутке. – Ты вышел на нее через Хейнрейла, естественно. Через Братство.
Каменная тишина. Кари со Шпатом познакомил Крыс – привел ему под дверь как-то ночью, больную и дрожащую, как потерявшийся котенок. Но Шпат не собирался втягивать Крыса, если только не…
– Тогда ты должен хорошо знать того упыря. Третьего из вашей мелкой шайки.
Шпат скрестил руки, как хлопнул дверью каменной гробницы.
– А может, те, кто взорвал хранилище, тоже из вашей команды?
– Об этом мне ничего не известно. – Уж это-то правда.
– Все грохнуло именно тогда, когда вы вломились в дом суда, по чистому совпадению? – издевательски хохотнул ловец воров. – По-моему, вас, паренек, подставили – рассчитали, что вы включите благородного дурачка и возьмете на себя всю вину. Как я уже сказал мисс Тай, мне жалко и пары кусков говна за тебя, за нее, за упыря или за то, чем вы там в суде занимались. Мне нужен Хейнрейл.
– Не знаю никого с таким именем. Я требую адвоката. Это мое право.
Ловец воров вздохнул.
– Тут был карантинный госпиталь, пока вашего брата не стали отправлять на остров Статуй. Позорное место. Не хочется мне тебя здесь держать, но выбора нет – пока не отдашь мне Хейнрейла.
– Нет.
– А, вот забыл. Ты же сын Иджа? Того самого великого человека, героя, грабившего богатых и отдающего бедным. Человека, не размыкавшего рта. Что с ним стало? Напомни, куда делись его отвага и убеждения?
Шпат не отвечал. Повернулся к нему спиной.
– Ну хорошо. – Ловец воров полез внутрь камзола и вынул медный шприц со стальной иглой – достаточно длинной и толстой, чтобы пробить каменную корку над плотью Шпата. – Часто тебе требуется алкагест? Судя по твоей походке, ты зашел уже ох как далеко. Раз в неделю? Раз в пять дней? Пожалуй, чаще, коль тебя посадить здесь, где жратва говно и нет места двигаться.
Он покачал шприц над водой.
– Я готов ждать, пока у тебя прихватит ноги. Пока от тебя ничего не останется, кроме глаз и рта. Вообще-то, и глаза мне не нужны. Только язык, чтоб назвал мне нужное имя.
Он бросил шприц на островок Шпата. Шприц со стуком подпрыгнул, но Шпат успел его поймать, пока тот не укатился в воду.
– Меня зовут Джери, – сказал тюремщик. – Это чтоб ты знал, кому сказать спасибо.
Шпат стоял неподвижно, его левая ладонь стискивала алкагест как сокровище.
– Ладно, – проговорил Джери, – спасибо скажешь потом. Никуда не денешься, рано или поздно. Не будь лохом, парень. Твоя подруга Кари не дура – и что-то она не спешит к тебе обратно.
– Меня зовут Джери, – сказал тюремщик. – Это чтоб ты знала, кому сказать спасибо.
У Кари стучали зубы, ее трясло, как никогда прежде. Она чуть не утонула и вымокла до нитки, но испугало ее не то, что она едва не утонула. А пугала причина этого. Будто нечто дотянулось до нее через город и унесло ее разум. Подробности видения быстро гасли, как забытый при пробуждении сон, но она помнила, как будто была в церкви, старой и темной, и какая-то ужасная штука растащила молодого священника по частям. И реальным оно в тот момент не казалось. Она видела произошедшее со всех углов, сверху, снизу и сбоку. Может быть, и не видела. Тогда ей казалось, что видит, но…
– Я была мухой на всех стенах сразу, – проговорила она себе.
– Поди ж ты! – Джери неверяще покачал головой. – На, пока не замерзла. – Он кинул ей на колени сверток серой материи.
– Что это?
– Сменная одежда. – Он сел за стол, в кресло напротив нее, и откинулся назад, ожидая начала зрелища.
– Отвернись, – потребовала она. Ей не впервой переодеваться на людях, бывала она голой при незнакомцах – на небольшом корабле нет места застенчивости. Но позволять этому ловцу воров вечно выигрывать она не собиралась.
– Повернуться спиной к девчонке, которая ходит с этим? – удивился он и извлек из кармана ее нож – ее драгоценный ножик. Последний раз она видела свой нож, когда руки сальника вогнали его ей же в плечо. – Будешь слушаться, получишь обратно.
– Так, стало быть, мой нож у тебя, а у меня его нет, значит, поворачивайся, блин, спиной.
Джери рассмеялся и отвернулся на кресле. Она вытряхнулась из мокрой одежды, морщась от боли в плече. Бинт на ране промок насквозь, буро-зеленые пятна тины смешались с буро-красными – от запекшейся крови. Она размотала бинт.
– Мне понадобится новая перевязка для раны, – сказала она.
– Об этом позаботятся другие.
Наряд, который он выдал, состоял из серой накидки с поясом на талии, похожей на облачение монаха. Ей попадались такие на горожанках. Она натянула накидку через голову, ввинтилась в нее. Для нее велика, зато сухая и теплая. Прилагалось и нижнее белье, а также пара сандалий.
– Есть еда? – спросила она.
– Другие позаботятся и об этом.
– Спасибо тебе, Джери, – поиздевалась она.
Он повернулся обратно.
– Обычно мелкая проныра вроде тебя не стоит моего времени. Ты даже не гражданка – тебя бы отдали свечкоделам, не подумай, что тебя хватило бы на приличный светильник. Но есть такая вот закавыка.
Он полез в выдвижной ящик и вытащил большой журнал в кожаном переплете. Такой же, как в библиотеке Палаты Закона. Сотни подобных книг сгорели у нее на глазах.
Джери заметил ее удивление.
– Этого журнала в архиве не было. Странное дело – кто-то сверялся с книгой записей о твоем рождении за день до пожара, и она оказалась в читальном зале южного крыла, поэтому уцелела. Как и ты, Кариллон Тай.
Он хлопнул по столу журналом, раскрыв его на заложенной странице.
– Родилась в Гвердоне двадцать три года назад. Отец – Аридон Тай, из тех самых Таев. Мать неизвестна. Обычно бывает наоборот, поэтому, предположим, аист подкинул тебя к фамильному особняку. Знал бы я о твоей знатности, когда арестовывал, выделил бы тебе камеру поприятнее.
– Выдели ее Шпату, – посоветовала она. – Я воду люблю.
– Несомненно, любишь. Я провел все утро, расспрашивая о тебе, мисс Тай, хотя должен был разыскивать того, кто взорвал Башню Закона. Твоя семья как можно скорей отослала тебя к тетке в провинцию. Кажется, тебе там не очень понравилось – в двенадцать лет тебя объявили пропавшей. Разумеется, у Таев нашлись другие поводы для хлопот, нежели одна своенравная дочь. Среди них такой – все они были убиты.
Он примолк, глядя на нее.
– Если ты сознаешься в этом преступлении, то наверняка я не зря трачу на тебя время.
– Мне было четыре, – сказала она. Кроме тети Сильвы, бывшая семья вспоминалась с трудом. Дедушку Джермаса и его строгий голос она представляла четче, чем отца – в памяти всегда отдаленного, блеклого.
Джери продолжал:
– С наследством получилось тоже не очень – оказалось, Таи были по уши в долгах; правда, выяснилось это уже после. Ну а ты отчалила в море. До Севераста, Огнеморья и Близнецов-Халифатов, судя по рассказам, услышанным мной сегодня в порту. Я назвал тебя попрошайкой и мелкой воровкой, но ради твоего знатного происхождения скажем-ка мы лучше
Он бережно закрыл книгу, оставив закладку.
– Итак, четыре месяца назад ты вернулась сюда.
– Не по своей воле. Случилась буря, и капитан пристал здесь. А потом меня не пустили на борт.
– Потому что ты ехала зайцем.
– Я обещала отработать проезд.
– Отчего так упорно рвалась уехать? – спросил Джери. У нее не нашлось верного ответа. В Гвердоне или окрестностях она всегда чувствовала себя неуютно. Словно весь город давил на нее, заваливал осыпью кирпича, своим прошлым, своими толпами. Она его не любила.
Она не ответила, и ловец продолжил:
– Стало быть, вот какая зацепка. Ты связалась с упыренком. Он свел тебя с каменным человеком, Шпатом. А Шпат – один из громил Хейнрейла. Значит, ты Хейнрейла знаешь.
Она сидела молча, как велел Шпат, но проглотить яд давалось тяжко. Хейнрейл ее облапошил; мало того, он унижал Шпата, и за это она его ненавидела. Изводит смотреть, как с твоим умным другом обращаются, как с паршивой собакой, а еще сильней изводит наблюдать, как Шпат это терпит. Сносит, не жалуясь на жестокость и придирки, из верности умершему отцу. Для Кари семья и так значила мало, а мертвая семья – еще меньше.
– Он послал вас грабить Палату Закона, – сказал Джери.
Она заставила себя безразлично пожать плечами – понятно, никого этим не обманув.
– Он вас подставил.
Она прикусила губу.
– Ну и сдай его мне.
Хотела бы, да не могла. Сдала бы в мгновение ока – но она недостаточно о нем знала. Она не из Братства, в секреты ее не посвящают. А Шпат никогда бы ее не простил. Она покачала головой.
– Ладненько, – сказал Джери, – кто все устроил? Шпат? Шпат это был?
Это был Шпат, но она не собиралась валить все на него. По игре ловца воров ясно, что происходит нечто еще, что ее проблемы гораздо меньше, чем должны быть. Ей повезло, только непонятно как. Может, она заодно и Шпата вытащит.
– Это был Крыс, – солгала она, – он знает Хейнрейла. Шпата мы взяли только на случай, если нас засекут и придется прорываться с боем.
Джери цокнул языком.
– Нехорошо тогда с упыренком вышло.
– Что с ним? – Она предполагала, что Крыс умотал через город и добрался до безопасного притона Братства.
– Спроси у сальника. – Джери подхватил ее кинжальчик и засунул в ножны. Затем выудил из ящика какой-то черный клейкий шнур и плотно обмотал его вокруг кинжала и ножен, связывая их вместе. – Грамотная вещь. Алхимики сделали. Можно разрезать только специальным лезвием или растворить препаратом. Мы теперь их на заключенных используем. – Он вручил ей обмотанный нож. Черный шнур был слегка сыроват и пружинил под пальцами.
– Мисс Тай, вы виновны, как сам грех, но я не судья и не присяжный, поэтому мне пофиг. Награду за тебя выплатили, поэтому ты можешь идти.
– А как насчет Шпата?
– За него награду не выплатили. Он не может идти. – Джери повысил голос. – Заходи, забирай – если она тебе впрямь нужна.
Кари помогал казаться спокойной особый прием – опустошать себя. Она как бы проглатывала сама себя, заталкивала тревоги и страхи внутрь, представляя, будто она металлическая статуэтка, скульптура девушки. Позже, когда наставало время рывка, она выпускала содержимое вовне, и хлесткий, как обрыв натянутой лески, упругий взрыв скорости выручал ее из беды. Она убегала от чужаков и чудовищ в дюжине портовых городов по всему морю. Она мчалась так, что беде за ней было не угнаться.
Однако на этот раз не получалось выбрать верный момент для рывка. Ситуация оказалась не такой, как раньше.
Он сказал, что зовут его профессор Онгент – тот самый, кто выкупил ее у ловца воров. Он стар, но вовсе не дряхл, с круглым животиком, бородой, как нестриженый куст, и совиными очочками – нужны ли они ему на самом деле, а то пялится на нее поверх оправы? Как и она, он носил бесформенную серую хламиду, только с тканым золотисто-голубым поясом и серебряную цепочку на шее. И тепло улыбался ей.
– Боюсь, тебе придется оставить имя Кариллон Тай здесь, дитя, – произнес он. – Оно привлечет внимание к тебе – и ко мне, а я только что вложился в тебя кучей денег.
Последний раз в нее вкладывали деньги, когда продавали работорговцам в Ульбише.
– Я так и так им не пользуюсь. – Карманов в ее рясе не было, и она принялась охлопываться, ища, куда приткнуть свой нож в смирительных путах. Из-за пояса он то и дело выскальзывал.
– Понести его вместо тебя? – предложил Онгент.
– Не стоит. – Она сумела закатать рукав мешковатой рясы так, чтобы получился кармашек для ножа. Все равно в дело его не пустишь, пока алхимическая веревка скрепляет лезвие с ножнами, но знакомый вес придавал уверенности.
Онгент и Джери перекинулись парой коротких слов – очевидно, знали друг друга. У Кари не получилось с ходу вычислить, кто из них главный, друзья ли они или просто делят общую выгоду.
Джери рыкнул:
– Постарайтесь не создавать проблем, девушка.
Она кивнула, притворяясь испуганной. Она проблем не создает, те ее сами находят.
– Я устроил тебе жилье в университете, – сказал Онгент. – И место ассистента по научной работе.
Настолько неприкрытой нелепицы хватило, чтобы она поплелась за Онгентом на улицу. Вечерело, и он достал из сумки алхимический фонарик и потряс. Выплеснулся пузырь зеленоватого света, от которого по мостовой разбежались зловещие полутени. Старик вывел ее к лестнице-переходу – длинным ступеням из Мойки в сторону Фаэтоновой улицы. Темные проходы и проулки ответвлялись от лестницы, ныряя в лабиринты лачуг и многоквартирных домов, и она внутренне подбиралась перед каждой развилкой. Онгент кряхтел, пыхтел и не сворачивал, как если б запозднился с прогулкой и заботился об одном – добраться до выхода из этого района и не оказаться обобранным в канаве.
А она подыскивала подходящую канаву и прикидывала, как половчей его обобрать.
– Рану у тебя на руке мы осмотрим завтра, – сказал Онгент. Она пошевелила плечом – больно.
– Пройдет, – сказала вслух. – Надо только промыть и перебинтовать. Порез неглубокий.
– Так и должно быть. Они любят поиграть с жертвами.
Любопытно, откуда академик знает о повадках сальников? Хотя, может, нынче в Гвердоне об этом известно всем. Один такой стоял возле входа в подземку на Фаэтоновой улице. Этого сальника сделали из молоденькой девчушки, младше Кари, но ее пришлось вытянуть до предела, чтобы заполнить шестифутовую форму, в которой отливают этих страшилищ. Сквозь хищные зубы сиял огонек фитиля, пока она изучающе присматривалась к походке Онгента. Кари обошла создание, держась подальше – они вскипают насилием, если чуют подвох.
– А что с ранками на лице?
Она почти забыла о плеяде крошечных ожогов там, куда брызгал расплавленный металл с горящей башни. Она потерла их пальцами.
– Ничего.
Профессор поцокал языком, будто разочаровался. На полпути вниз по ступеням он приостановился. Внизу слышался грохот поезда и свист пара. Стены лестничного перехода покрывали плакаты и афиши, обильно налепленные друг на друга. Реклама чудодейственных лекарств и предсказателей будущего, вербовочные плакаты наемничих рот, напоминания о гражданских предписаниях и распоряжениях стражи. Он взялся срывать их, прогрызая бумажную коросту до самой каменной стены.
– Умеешь читать? – спросил он.
– Да. – Единственное наследство от тети Сильвы. Ее дом был полон книг. Двоюродная сестра Эладора не вылезала из книг. Всего на пару лет старше Кари, но вечно производила впечатление родившейся уже пожилой и до утомления правильной. Временами они сближались, объединялись против Сильвы или соседа, арендовавшего землю, когда отец Эладоры заболел. Чаще же ссорились.
Онгент сковырнул последний пергаментный струп, и открылась оголенная стена лестничного колодца, сложенная из зеленоватого камня, похоже, влажного. Изрезана знаками.
– Можешь их прочитать?
Она вперилась в символы, затем покачала головой.
– Нет.
– Немногие на это способны. Перед тобой упыриный туннель. Под городом их тысячи. Многие брошены или затоплены. Другими пользуются одни упыри. Иные, как этот, переделаны для гражданских нужд; происхождение их всеми забыто – кроме тех, кто изучает историю города. – Он ощупал знаки, как-то даже непочтительно. – Вот мое призвание, мое поле деятельности. Я читаю лекции по истории и археологии Гвердона.
Он начал спуск по ступеням, подразумевая, что она пойдет следом. Она вновь посмотрела на знаки. В них ей показалось нечто знакомое, но не соотносилось для нее ни с чем.
– Пожалуйста, идем со мной, – позвал он. Ее инстинкты требовали бегства – она могла бы сигануть вверх по лестнице и скрыться на Фаэтоновой улице, поторопиться к причалам и влезть на корабль, отбывающий в далекие края. К рассвету ее тут не будет. Но она в долгу перед Крысом и Шпатом, а может, даже перед этим чудным профессором. Хейнрейлу тоже кой-чего задолжала, пускай нож и заплели алхимические путы. К тому же наверху ступеней стоит сальник.
– Один твой приятель, судя по всему, упырь, – произнес Онгент. Тихим голосом, вливая слова лишь в ее уши, хотя на станции не было почти никого. – Сегодня Джери для меня провел маленькое расследование, – как бы оправдываясь, добавил он.
Она пожала плечами.
– Он хотя бы раз беседовал с тобой на исторические темы?
Она усмехнулась.
– Обсуждали ли вы с ним или с кем-то еще такие предметы, как безвластие упырей или королей Варитианской династии?
– Я даже не знаю, кто они такие.
– Из этого заключу, что ты не читала, к примеру, «Критические оценки Эры Предзавоевания» Де Рейса. Кстати, предисловие ко второму изданию написал я, – добавил он, чуточку зардевшись.
– Не читала.
– Тогда перед нами загадка, – сказал он. – Когда Джери обнаружил тебя среди руин Палаты Закона, ты цитировала легенду о том, «Как В Городе Появились Упыри». Это предание известно лишь одним упырям – и, конечно, тем исследователям, кто не поленился изучить их культуру.
Не успела она ответить, как станцию заполнило облако едкого химического пара и вкатился поезд. Они вошли в почти пустой вагон. Кари дергано озиралась: она ни разу не была в подземном поезде и забеспокоилась. Представить себя запертой глубоко под городом, когда тебя везут, не спросив согласия, все дальше и дальше от открытого неба… похоже на кошмар про погребение живьем.
– Может, слыхала о нем когда-нибудь раньше, – предложила она объяснение, скорее не ему, а себе.
– Возможно, – допустил Онгент, – но вероятно ли? Скажи, Кари, не слыхала ли ты… других историй?
– Ну да… я отрубилась в тюрьме, до того как свалилась в воду. И не только слыхала, но кое-что и видела.
– Видела? – переспросил Онгент. – А перед этим, когда ты рассказывала легенду об упырях, ты тоже видела разное?
– Не вспомню. Думаю, да, но не знаю, что именно. – Зеленые каменные туннели, совсем как этот. Трупный вкус. Леденящий холод. Огромные фигуры, присевшие на гигантских камнях.
– А во второй раз? Что ты видела тогда? Тоже легенду?
– Нет – я как будто увидала какого-то молодого священника в старой церкви. Там в толпе была женщина, и он ее возжелал, но она… вроде как распалась на части, и съела его, и стала им.
– Хорошо, этим мы займемся в другой день. – Поезд хрипел и чавкал, пока из низменной Мойки выползал на крутой подземный склон.
– Чем?
– Найдем ту старую церковь и поглядим, правда ли тот священник мертв.
Он сказал об этом, словно о каком-то нормальном, разумном действии.
– А если это просто сон? – спросила она. Но по ощущениям то был не сон, и сны не вырубают тебя в самый неподходящий момент.
– Тогда, вероятно, со временем ты опять станешь Кариллон Тай. У меня много друзей в разных местах Гвердона, включая парламент, – они подружатся и с тобой. Или, если захочешь, мы по-доброму распрощаемся, и ты опять покинешь город и никогда не вернешься. – Он улыбался. Ей это не понравилось. – Но я считаю – это не было сном. По-моему, ты с чем-то вступила в контакт. Или скорее оно вступило в контакт с тобой.
– Например, что?
– Без понятия, – радостно сказал он, будто приходил в восторг от неразгаданных тайн.
– Такое случалось и прежде?
– О, у людей бывают всевозможные дары и проклятия. Чудеса психики, святые, чародеи, стихийные таланты, избранники божьи и тому подобные. Уверен, исследования помогут нам побольше узнать о твоем… состоянии. Скажи спасибо, что я нашел тебя вперед алхимиков – вот тогда б тебе было не до веселья, поверь.
Поезд выскочил из пасти туннеля и пошел по мосту Герцогини, высоко над Долом Блестки, городскими бульварами увеселений. Впереди Университетский округ – раскинулся по восточному и северному склонам Священного холма, словно убегал от сверкающей белизны соборов. Кари уставилась в окно. Она уже далеко от привычной части города и хотела ознакомиться с обстановкой, коли вдруг предстоит удирать. Взгляд притягивали соборы Хранителей – три сооружения на гребне холма, одинакового белого камня и схожи, точно выполненные одним архитектором, – а вокруг и под ними буйная путаница прочих церквей и храмов. Позади церковных угодий – дворцы и аудитории университета, приткнутые куда влезет, по сиюминутной необходимости вместо божественного промысла.
И Храмовый квартал, и университет стекали к Долу Блестки, создавая своеобразное приграничье, где строгое царство доктрины и духа мешалось с разнузданным торгашеством нижнего города. Кари смотрела вниз на улицы, где располагались кофейни, лавки сувениров и редкостей, тайные храмы, театры и вульгарные кабаре, обслуживающие как интеллектуальные потребности, так и низменные пороки студентов. На дальнем берегу Блестки, над пристанями, курился разноцветный дым, отмечая начало квартала Алхимиков.
Показался храм, похожий на розу, острые хрустальные края преломляли последние лучи солнца.
– Это храм Танцора. – Такие храмы ей всегда нравились, когда попадались в других городах. Культ Танцора искал божественное в движении, в экстатических плясках, беспрерывном кружении. Несколько месяцев Кари даже была послушницей такого храма в Северасте.
– В свое время в Гвердоне было много богов. Вот ты родилась в годы Святой Розни, а когда был молод я, в городе стояли одни только церкви Хранителей, а любая чужая вера запрещалась. Естественно, долго так не продлилось – множество иммигрантов, иностранные купцы набирали вес в парламенте, да еще эти скандалы со святыми реликвиями. Блок за отделение церкви от государства набрал голоса и протолкнул указ о реформах, но поборники Хранимых Богов высыпали на улицы. Гражданское неповиновение, бунты и даже заказные убийства – но подоплекой религиозных споров были трения между богатыми коренными семьями и могущественными пришлыми. Должно быть… – Он умолк, когда заметил, что Кари на него таращится. – В общем, если будешь считаться моей ассистенткой, тебе придется ходить ко мне на лекции.
К этому, как могла она предсказать безо всяких необъяснимых даров или провидений, дело не шло никак.
Со скрежетом поезд остановился, и Онгент крякнул, с усилием удерживаясь на ногах.
– Идем.
Со станции Пилигримов они двинулись по извилистой улице, опоясывающей университет. Пахло деньгами – по косвенным признакам: здесь мостовую поливали водой и дома недавно качественно ремонтировали. Онгент вразвалочку шел впереди – теперь, в знакомых краях, пошустрее. Завернул за угол, на улицу Желаний. Перед ними стоял одноэтажный жилой дом. Конечно, маловат по стандартам богатеньких – тех, кто ходит на лекции в университет, – зато хоромы, которые Кари делила со Шпатом, уместились бы на десятой части этого дома, и то столько места досталось ей лишь потому, что никто не отваживался поселиться рядом с заразным каменным человеком.
Чем сейчас занят Шпат в своей затопленной тюремной камере? Жив или мертв Крыс? В собственную удачу не верилось. Попахивало скорее злым умыслом.
Онгент постучал в дверь. Кари услышала быстрые шаги. Лязгнули две убранные задвижки, хрустнул колдовской оберег, дверь отворилась и выглянула девушка. Ее кругловатое лицо было Кари знакомо, но чтобы сопоставить его, потребовалось время.
– Кариллон?
– Не называй это имя, – предостерег Онгент, подталкивая Кари в дом. – Помни, Эладора, никто не должен узнать, что она твоя родственница.
Крыс в туннеле.
Упыри видят в темноте, видят все цвета за пределами черного. Широкий разброс теней, неуловимые оттенки пустого туннеля и зияющей, ослепительной тьмы нижних глубинных полостей. Внизу больше Гвердона, чем сверху: в подвалах и коридорах, темницах и канализационных стоках, в забытом, погребенном городском прошлом, и всех его невидимых кишках и жилах, и еще глубже, глубже, чем могут вообразить его обитатели. Надземный народ – просто насекомые, копошащиеся на его коже.
Он засиделся в темноте, ему тут нельзя оставаться. Нужно назад, на поверхность. Он голоден, а из туннелей пахнет мертвечиной. Он должен подняться на свет, отдать монету за хлеб с мясом на рынке, а то и наловить своих тезок и заглатывать их целиком, живых и вырывающихся. Упыри по природе своей трупоеды. Крысу хочется мертвечины.
Но по природе упыри еще и изменчивы, а меняться он не хотел. Поэтому он отринул голод, подумал о солнце и пошел назад к двери во внешний склеп. Пришлось ее открывать, камень проскреб о камень.
Упырьим взором он рассмотрел очертания сальника. Восковая плоть источала в его зрении туманный свет, на ней болезненно мерцали подтаявшие шрамы. Он наклонился и потрогал фитиль, выдававшийся из позвоночника существа. Холодный и скользкий – но от касания с кожей пробилась искра, колкая дрожь, и рука упыря занемела, а восковая личина вздрогнула. Создание не мертво окончательно.
На пробу он попытался вонзить когти сальнику в шею – получится ли просто его расчленить? Но остывший воск теперь тверже мрамора. Он присел, облизывая пальцы, и прикинул свои возможности. Сжечь? Но при этом может вспыхнуть фитиль, и тогда чудище вернется к жизни – на краткий срок, за который успеет убить его дюжину раз.
Сальник пытался вырваться и оставил следы – пятна воска пачкали дверь на том конце коридорчика. Не дверь, а тяжеленная каменная глыба, надгробная плита, но вдруг она распахнулась влет, будто была из ивовых прутьев. Женщина посветила в темноту алхимическим фонарем, очерчивая Крыса неровным сиянием.
– Эй, ты. Стой, где стоишь, – сказала она, а потом подняла руку и проговорила фразу на языке мертвых. Произношение у нее ужасное, однако смысл поймет и Крыс, и вообще любой упырь.
Крыс колебался. После провала у Башни Закона ему надо найти Шпата и Кари, доложиться Хейнрейлу и, может, даже получить деньги, но нельзя и не откликнуться на просьбу посланницы Хранителей. Он с опаской присматривался к ней.
– Что тебе нужно от упырей?
– Церковное дело. Только для ушных отверстий тутошних древних ужасов.
– Найди другого проводника. Я занят.
– Хрен тебе я всю ночь буду задницу студить на этом жальнике, – сказала она. – И не торопись наверх. Сальники весь холм облепили, тебе, поди, не стоит бежать прямо щас. – Крыс замер, гадая, насколько она осведомлена о его связях с Братством. –
Хейнрейл всего лишь человек. На свете есть существа и похуже. Упыри накажут Крыса, если он разозлит их союзников из церкви Хранителей.
– Ладно, – согласился Крыс, – но держись рядом и не отставай. И я только сведу тебя к ним вниз – обратно выбирайся как знаешь. Ждать тебя не буду.
– Добро, – сказала она и протянула руку в перчатке. Ее пожатие оказалось невероятно крепким. – Алина.
– Крыс. – Половина городских упырей называют себя Крысами.
– Это не твое, – и она произнесла слово на речи мертвых, примерно означавшее «истинное, упырье имя».
– Не мое, но это уже
– Согласна.
Алина сгребла свои вещи, запихнула одеяло и остатки еды в котомку. Среди ее имущества Крыс заметил вызолоченный, узорчатый футляр для свитков, приютившийся возле увесистого пистолета. Он облизнул шершавым языком сломанные зубы, прикидывая, сколько бы за это заплатило Братство. Алина потянулась, потерла шею и запястье. Пошевелила им, разминая, и вроде осталась довольна, что ничего не болит.
– Мне навешало украшение стола – ну кабздец я стала и старуха!
Крыс тронулся в глубину туннеля.
– Погодь. – Она извлекла пистолет. – Кругом полно этих чудил со свечками.
Крыс неодобрительно заухал и сказал:
– Они, как и все, приходят сюда, но не уходят. Пугач тебе не понадобится, но держи его в руке, если придает храбрости. Только в спину мне не шмальни. – Дверь открылась с перемалывающим скрежетом. Алина положила пистолет обратно в котомку и подняла фонарь.
– Не пойдет, – сказал Крыс. – Уверяю, тут есть вещи, которые ты не захочешь видеть. А есть такие, которых видеть и не должна. Если пойдешь с фонарем, оставишь свои глаза внизу. – Он отмерил и подпустил в голос скорбные нотки угрозы и черного юмора: подобные байки травили не раз. Старейшины трепетно относятся к скрытности.
– Я хожу вниз не впервой. А если кто захочет взять мои глаза, я им затолкаю в жопу ихние, если они у них есть. – Тем не менее фонарь она убрала.
Они спускались во тьму. Он вел обходным маршрутом, потому как внизу нет прямых путей, есть только выбор, каким лабиринтом кружить. Она спотыкалась о неровный пол и раскиданные кости. Все время старалась держаться рукой за стену, поэтому он завел ее под один из городских очистных отстойников, где стены источали черную дрянь. После этого рук она не тянула, и нитью, связывающей ее с поверхностью, остались только редкие команды Крыса. У ее ног проползали выбракованные алхимиками отходы – полуживые комки гноя с отростками слепых глаз и мохнатых усиков. Они шли как по заброшенным районам города, так и по до сих пор населенным. Одна дверь перед ними открывалась в трактирный подвал, и он шепнул «ни звука», когда они крались под обеденным залом, полным портовых грузчиков. Когда надо, она могла двигаться на удивление тихо, но в прочем – шумела в туннелях, как подземный хряк. С каждым новым препятствием он мог определить по ругательству – наткнулась ли она на него или обтерлась боком.
Вниз, сквозь недра, по туннелям поездов и отводам канализации, опоясавшим Гвердон, как ствол годичные кольца.
Вниз, по старым упырьим норам – верхним, покинутым. По мере того как город наверху пускал корни, те, кто внизу, держась на отдалении, зарывались глубже и глубже, а тварей, что обитали еще ниже, загоняли в землю. Во тьме велись войны, о которых надземники никогда не слыхали.
Вниз, через храмы старых и позабытых божеств, мимо пустых цоколей, где тьма густилась такая глубокая, что даже Крысу становилось не по себе.
Они набрели на одну из трупных шахт, и Крыс объявил привал.
– Здесь можно немного посветить, – сказал он и с предвкушением ухмыльнулся.
Алхимический фонарь вспыхнул ярче солнца. Крыс ждал воплей, но был разочарован. Выражение лица Алины под слоем пыли и паутины не изменилось; она не вздрогнула, не отпрянула от представшего вида. Подняла фонарь и дала его лучам обшарить круглую шахту ввысь. Силы света не хватало достать даже до полпути наверх, однако было ясно – далеко над головой один из городских мавзолеев. Дюжины трупов болтались на веревках или свисали с мясницких крючьев. Залитые химикалии отгоняли мух и отчасти скрадывали запах. На полу – сплошь ковер обглоданных голяшек.
– Решил выбрать нам место перекусить, – ухмылялся Крыс.
Алина притушила светильник и в небольшом пузыре света проковыляла до каменной плиты.
– Айе, чем накормить и развеселить девушку, ты знаешь. Хорошо, что у меня все с собой.
Повеяло запахом ее еды. Как мел и песок, худосочной и пресной. Он должен был есть вместе с ней, выклянчить пару объедков наземной пищи, а не откусывать от окружавших жутких щедрот. Но он не настолько силен.
Крыс нырнул во тьму и нашел для себя сочную ляжку. Сейчас на него напал упырий голод, первобытный, темный и гиблый, как те бесконечные тоннели его кишок, которые способны набить лишь трупы. Конечно, бывали времена, когда попадалась худая пожива, когда вниз отправляли одних сушеных, серокожих стариков и старух, и вместо мяса на их костях был пепел – и горестные воспоминания. Бывали и дни изобилия – времена чумы или войны, когда телами забивались все шахты, и упыри разбухали, как жирные личинки, с трудом проходя в туннели из-за раздутых животов. Сейчас всего в меру, но Крыс знал – старейшины неспокойны. Теперь в Гвердоне есть и другие церкви, алтари чужестранных богов, а они не роют трупных шахт, как Хранители.
Пока ел, он наблюдал за человеком. В свете фонаря кожа спутницы болезненно бледная. Она плотно укутана плащом, чтоб не мерзнуть в туннелях – хотя разложение выделяло тепло, и в шахте жара, как в бане. Ест с удовольствием, несмотря на окружение, смачно набивает едой свое тощее тело. Потеряла два пальца не левой руке, и складки плоти вокруг старой раны подсказали Крысу – их отсек удар меча. Упыри по природе своей анатомы.
Крыс открутил от висящего трупа палец и пососал его; комочки мяса и жилок сошли с кости ему в рот. До старейшин еще часа три, может, все четыре-пять, если придется волочить ее всю дорогу вслепую. Потом десять часов медленно выкарабкиваться на поверхность. Правда, кое-где можно срезать и скостить пару часов. Он задумчиво грыз косточки, перекатывал их за щеками и думал о вчерашней ночной вылазке.
Башня Закона обрушилась, омытая ревущим огнем, земля содрогалась и трескалась, будто кто-то в ярости бичевал ее снизу. Повсюду сальники, точно над городом прокапали струйками расплавленного воска. Шпат, силуэт на фоне огня, грохочет по двору. Крыс не поставил бы много на шансы друга уйти, не в этот раз. Не с его хворью. Мысль о том, как мясо Шпата превращается в камень, вдруг встревожила Крыса. Каждый хрящик с костяшки пальца казался гравием на зубах. Упырей обычная зараза не берет, напомнил он себе, но они могут ей отравиться. Он выплюнул особенно твердый хрящ, и тот звякнул об пол.
Алина подняла голову на внезапный звон, всматриваясь в непроницаемую тьму шахты. Она пялилась прямо на Крыса, но, очевидно, его не видела. Он сам себе осклабился, потом нагнулся и поднял тот хрящик от пальца. Проковырял его когтем, разломил надвое и обнаружил неожиданное сокровище. Маленькое золотое колечко. Наверняка хоронильщики его проглядели. Старое кольцо, купленное в молодости, скрытое под толстыми складками зрелого возраста. Люди, подумал он, с годами слабеют, становятся медленней. Упыри – наоборот.
Кариллон – другое дело. Если она припустила во всю прыть, то могла уйти чисто. Она не знает ни Хейнрейла, ни как с мастером Братства связаться. Она могла вернуться к дому Шпата или попросту сбежать. Крыс нашел ее на улице, когда они оба бросились за одним выпавшим кошельком, и ощутил… жалость? Это слово с поверхности у упырей не в ходу. Может быть, интерес? Как и Шпат, она была хрящиком, который не приедался ему, сколько ни жуй. Она и к Шпату была добра – вела себя так, будто он не умирает, и ее душевность много значила для Крыса.
Крыс припомнил вечера в Шпатовой квартирке – он съеживался в углу у очага и слушал, как Шпат грохочет на какую-нибудь сегодняшнюю тему: про свежий скандал или вести с войны. Шпат толкал речи истово, словно выступал в парламенте или обращался к бандюгам с Овечьей площади. Кари, с вином в руке и сапогами на столе, задает, вопреки своей натуре, вопросы или негрубой насмешкой прерывает полет ораторства Шпата. Такими вечерами Крыс разговаривал мало; он любил прикрыть глаза и слушать беседы друзей, точно голоса свыше, эхом ниспадающие с небес. Тепло от очага расслабляло его стянутую мускулатуру, согревало застойную кровь.
Если эти вечера ему заказаны, то одним узелком, связывающим с поверхностью, стало меньше. Требовалось покончить с неопределенностью, он желал знать наверняка, живы его друзья или погибли. В нетерпении он кружил возле Алины. Его копыта беззвучны, как поступь призрака, но посланница все равно напряглась, когда он подобрался ближе, трехпалая ладонь сомкнулась на оружии под плащом. Он встал на краю круга света.
– Пора идти.
Она окинула взглядом подвешенные тела и вздохнула.
–
– Вниз.
Опять вниз. Этот путь уже был исхожен упырями – сородичи из глубины часто сновали к покойницким шахтам. Крыс жил от своего племени наособицу – вообще, лишь малая горстка упырей утруждалась связываться с поверхностью в нынешние дни. Тем не менее тропа коварна, скользка от трупного сала и спор. Громадные грибы с широкими шляпками плодились на дне туннелей, и полянки мохнатых усиков переливались миллионом красок в приспособленных к темноте глазах Крыса, но обесцвечивались в призрачно-блеклые волокна, стоило пройтись по ним фонарю Алины.
Он избрал более быстрый, но и более трудный маршрут. Скользил и съезжал по валунам. Иногда протискивался через естественные расселины с гладкими краями – лазы упырей. Через коридоры тесаного камня, вырубленные забытыми народами. Сквозь заброшенные городские подземелья и туннели, где не появлялся годами.
Алина споткнулась и замерла. Пошарила вытянутой книзу рукой, и пальцы коснулись металлического рельса, проложенного вдоль пола.
– Это железнодорожный путь! – сердито зашипела она. – Мы ходили кругами, ах ты, говнюк! – Она рывком высвободилась от Крыса и схватилась за фонарь.
Свет ярко вспыхнул во тьме. Крыс, внезапно ослепнув, отшатнулся. Алина увидела сама. Тягач поезда, грязный и покореженный, как всё здесь, сбивал с толку своим обыденным видом в этих чертогах зыбких очертаний и скользящих оттенков. Рельсы с насечкой рун убегали вдаль, исчезая в мокрогубой пасти туннеля. С потолка свисали сталактиты слизи или желеобразной субстанции, сверкая при необычно резком освещении. Платформы не было, лишь вырубленная приступка восходила к дверям поезда, как трап. За тягачом вздыбливалась и шевелилась вязкая масса, наплывал клубок сплетенных вместе жирных, бело-желтых червей.
Крыс сгреб ее, затаскивая за поезд.
– Тут тебе не
– Это ползущий, – прошептала она, – они не… – Она хотела сказать «не опасны», но Крыс перебил:
– Здесь, внизу, по-другому. – Он подпихнул фонарь, уводя свет вниз, но было поздно. Их обнаружили. Зазвучало влажное хлюпанье, когда червяной рой покатился на них. Черви-разведчики на расстоянии от главного скопища вились по лапам Крыса и ношеным сапогам Алины, стекали по крыше тягача и сползали по спине посланницы.
Алина отвернула за угол, как раз поперек дороги этим созданиям. Ползущий выплеснулся на нее, как волна, миллион извивающихся пальцев вылился на нее сверху. Ни секунды, чтоб вскрикнуть, – она исчезла под слизистой кучей. Потом черви расцепились, расступаясь. Крыс, почитай, ожидал, что сейчас сквозь их массу проступит голый скелет, но женщина была жива. Вымазанная и злая, но в остальном невредима.
Черви громоздились друг на друга, вились узлами, складывались в некие формы. Поднялись два столба, потом скрутились в торс примерно человечьего вида. Канаты рук сперва мягко повисли, потом взвились, простирая всеохватный черный плащ и в него заворачиваясь. Толстые червепальцы извлекли из ниоткуда белую фарфоровую маску и пристроили ее на место, скрыв под ней сплетающийся ужас. Таковы чары ползущих – рой червей куда лучше людей переносит стресс и напряжение от заклинаний, поэтому они выбили себе в городе нишу чародеев по найму.
– Простите, – заговорил ползущий. – Мы не ожидали встретить здесь представителя вашей святейшей церкви. – Голос существа был теплым и мелодичным, но сквозь него она чуяла, как черви трепыхаются и шелестят, навроде шкворчащего сала на сковородке. – Что, разрешите спросить, привело вас в нижние пределы? – Оно протянуло к Алине замотанную в ткань «ладонь» и помогло ей подняться. Она почувствовала, как под тканью лопаются и сплющиваются черви.
– Знамо дело, я тут здоровье поправляю. Лекарь велел дни-деньские бродить в говне по колено. И че мне не сказали, что можно доехать на поезде? – Она бросила яростный взгляд на Крыса.
– Вам по душе наши транспортные пути? Они ч-ч-чрезвычайно скорые. На общедоступных картах их, разумеется, нет. У нас с властями уговор. – Ползущий заговорщицки наклонился к ней. – Без них ужас как долго добираться на службу.
Фарфоровая маска провернулась, как на шарнире, глядя на Крыса. Тот до сих пор сидел скрючившись за тягачом.
– Ваш проводник, очевидно, сбился с пути. Вы ни при чем – вся вина на этом никчемном упыре. – Ползущий надвигался на Крыса. – Упырь-то должен понимать – с нами ему лучше не связываться.
– Бросьте вы мелкого говнюка, – сказала Алина. – Я заставила его поспешить. У меня послание к его старейшинам.
– В чем же, разрешите спросить, суть вашего послания? – Ползущий вырос уже выше семи футов и раскачивался, глядя сверху вниз на Алину.
– Дела церковные, – ответила она. – Вас никак не касаются. Мы вам не помешаем.
– Мы ч-ч-чрезвычайно широко осведомлены о многих вопросах, – возразил клубок. – Возможно, мы, наоборот, вам поможем?
Крыс отодвигался от ползущего за край тусклой сферы света от обляпанного слизью фонаря, стараясь пятиться к противоположному выходу. Взгляд маски не был устремлен на него, но ползущий имел десять тысяч глаз, и их зрение в темноте еще острее упыриного.
– Можете рассказать нам сами, но мы не против извлечь нужное из вашего мяса. – Вспышка заклятия, и Крыс распластался на земле, ожог на груди пахнул палеными упырьими волосами. Черви, извиваясь, поползли к нему, скаля маленькие острозубые рты. Ползущие и упыри одинаково питались падалью, но по совершенно разным причинам. Упыри – от голода, а ползущие впитывали воспоминания – а может, души – покойников. В каждом из тысячи этих червей хранился жизненный итог, украденный у мертвых.
– Стойте! – Алина подняла руки с неожиданной нотой страха в голосе. – Я не знаю послания. Оно на этом долбаном свитке. Вот. – Она скинула с плеча ношу и стала на колени. Ползущий прекратил надвигаться на Крыса. Конечности и туловище опять уплотнились, и подобие человеческого облика снова встало перед Алиной. Крыс облегченно выдохнул. Может, если она отдаст ползущему опечатанный свиток, существо их отпустит. Они уйдут и спустятся к старейшим, и Крыс избавится от проклятущей обязанности перед ней, и свалит отсюда, искать Хейнрейла и свою оплату. А то, еще лучше, Алина передаст свиток и решит, что поручение ей не исполнить, и оба двинут назад на поверхность. Поучительный случай, все целы и Крыс никогда, ни в жизнь и близко не подойдет к владениям ползущих. Выходит, есть способ выбраться из этой передряги.
А потом Алина вынула из котомки пистолет.
– Говорю же – вас это не касается.
Пистолет проревел – никакое оружие такого размера не имело права так громко бабахать. Фарфоровая маска разлетелась осколками, и голова ползущего взорвалась. Это его, конечно, не убьет, даже не особо и замедлит. Он слепо хлестнул по Алине, но она откатилась и, вскакивая на ноги, вытянула нечто, похожее на старинный короткий меч.
Клинок Алины сверкнул сполохом и воспламенел. Вот так годится.
Она рубанула ползущего, пытаясь поджечь его плащ, но чудовище отпрянуло от взмаха, неимоверно вытянув сплетенное туловище. Она бросилась в нападение, меч полыхал ярче фонаря. Ползущий отступал, пребывая пока в полном замешательстве. Она не давала ему ни времени на заклятье, ни пространства сотворить чары. Он содрал стесняющую накидку, уклоняясь от огненосной стали.
Алина шагнула вперед, свет меча отражался в ее глазах. Наступая, святая показалась Крысу выше, стан ее рос, теперь уже она возвысилась над ползущим.
– Назад, куча мерзкой погани! – Она двигалась с пугающей неспешностью, тяжелой поступью, шаг за шагом, ступая размеренно и устойчиво. Ползущий заиграл, перекатывая волны, заскользил, поплыл ей навстречу. Крыс заметался, увиливая меж двух единоборцев. Здесь его превосходили по всем статьям. Он помчался прятаться.
Из руки ползущего вырвалась молния. Сияние осветило подземелье, разогнав тени. Сила разряда уничтожила конечность чудища – она расплелась и осыпалась, одни черви разлетелись по сторонам, другие втянулись в обожженную культю. Алина вовремя выставила пылающий меч между собой и ударом заклятия, но все равно пала на колени, когда ее кудесничество столкнулось в борьбе с чарами многосоставной древней твари в ее собственном логове.
Пламя меча колыхнулось и умерло. Сияние померкло. Теперь светился лишь отброшенный посланницей фонарик. Алина с трудом поднялась и встала на краю этого круга света. Из носа, из ушей хлестала кровь.
– Ты че, самый ловкий? Слышь, да мои племяши на тебя рыбу удить будут! Иди сюда, хорош ныкаться!
Из внешней тьмы ползущий ответил. Без своей расколовшейся маски он говорил хором прокопченных голосов, за словами его гудел шепот на тысяче разных наречий:
– Не спеши покидать пределы склепа, но питай и научай самого червя грызущего, целого в совокупности его, вечно рожденного и вечно истребленного мертвой рукой, что движет слепым глазом, что видит…
В глазах Крыса – но не Алины – тьма меняла свой цвет. Теперь он видел в ней бесформенные обличья, видел, как создания из тени собираются подле черной башни ползущего. Тот теперь стал многорук: отростки раскачивались, жестикулировали, прядя более могучее заклятие.
Вокруг него сгущалась сила. Тьма припадала к нему, влекомая колдовством. В подземном зале не оставалось воздуха, и Крыс боролся за каждый вдох. Сгустки тьмы смыкались вокруг Алины.
И тут Крыс углядел на тягаче поезда тормозной рычаг и дернул его. С основательностью камнедробилки тягач пришел в движение, сперва медленно, затем скорей и скорей, под уклон, словно и его притягивало заклинание ползущего. Голубые искорки запрыгали между брюхом поезда и рельсами, на которых стоял ползущий. Крыс вылетел из несущегося стального короба, плюхнулся на землю на четвереньках, откатываясь как можно дальше.
Ползущий обрушился до того, как его переехал поезд. Он распался на составных червей, девятифутовая фигура вмиг развалилась в густой шевелящийся ковер. Хлопки, когда черви лопались под колесами поезда, терялись в общем лязге и грохоте.
Крыс схватился за Алину.
– Бежим! – заорала она ему в ухо, и спорить ему не хотелось. Рука в руке они наобум рванули по коридорам, доверившись инстинкту Крыса выбрать тот, что ведет вниз. Сколько времени спустя – неизвестно, они одновременно замедлились, переводя дух.
– Боженькин кал, – бросила Алина. – Охереть ты решил срезать путь, а? Давай сбережем время, только нас черви в жопу трахнут?
– Если б ты не зажгла фонарь… – зашипел Крыс, но ему не хватило воздуха – не смог закончить.
– Аюшки, – уныло произнесла Алина. – А я откуда могла знать, что здесь целая, на хрен, станция? Когда лезешь по кишкам земли навстречу, драть их, древним ужасам со времен зари человечества, обычно не у кого спросить, нельзя ли подъехать пару остановок.
Крыс пожал плечами. Здесь, внизу, бывают вещи и более странные. Он ее предупреждал.
– Вот говнище! – Алина подняла порванные остатки котомки. Свитка не было.
Кари не знала, как людям полагается воссоединяться. В целом и как возвращаться – представляла слабо. Эладоре тоже было не по себе. Кари быстро просекла, что Онгент ничего не рассказывал родственнице ни о жизни сестры со дня ухода из дома, где обе провели детство, ни о ее непонятных видениях. Кажется, Эладора считала, что профессор взял Кари из жалости; будто этот мягкосердный дурень наврал университету, чтобы дать ей крышу над головой. Он вытащил Кари из тюрьмы и доставил сюда, в тихую обитель книг, закрытых дверей и аккуратно сложенной одежды, а потом потопал из дому в университет на гребне холма, а ее оставил наедине с Эладорой.
Почти наедине – в доме был кто-то еще, в каморке на чердаке. Она как-то услышала шаги, скрип, но жилец так и не показался.
Эладора использовала вежливость, как корабельный конопатчик смолу, полным ее совком замазывая каждую трещинку в разговоре. Она начинала лопотать об общих родственниках и людях, знакомых с детства. Кари и тогда не было никакого дела ни до кого из них, а пролетевшие годы сентиментальности ей не прибавили. Имелся еще и подводный риф в виде убийства семьи Таев, которое Эладора усвоила избегать, а Кари обсуждать не хотела, поэтому любой разговор о семье требовал тщательно продуманной навигации.
Более безопасным было плавание по теме университета. Эладора – одна из студенток Онгента на факультете истории. Профессор Онгент – замечательный учитель. Ну не чудо ли очутиться здесь, в великом городе Гвердоне, с его достопримечательностями и своеобразным духом? И даже с долей безрассудства – порой Эладора с подругами заходят аж в трущобы на Доле Блестки!
Стало ясно, что жили они в совершенно разных Гвердонах. Вежливая улыбка зависла, пока Кари буднично описывала закоулки города, о существовании которых Эладора и не догадывалась. Раз Кари обмолвилась, как сальник пырнул ее ножом, и Эладора выронила чашку. Фарфор разлетелся об пол, при этом Эладора, застыв лицом, даже не повела бровью.
Прикалываться, так по полной. Кари начала травить дорогой сестрице истории про свои мореплавания. Некоторые правдивые, некоторые – нет, но Эладоре явно не дано было различить, где какие. Эладора севшим голосом помянула бойцовые ямы; за Кари однажды на болотах гнался червь-умертвитель. У Эладоры есть синий жадеитовый браслет; Кари припомнила, как похитила груз синего жадеита с побережья Маттаура. В классе Эладоры учился мальчик, который ей нравился; Кари была храмовой танцовщицей в Северасте – ну и так далее.
Коронным блюдом стал вопрос Эладоры, где Кари останавливалась до того, как Онгент привел ее сюда, и Кари ответила, что делила скромную квартирку с каменным человеком. Эладора вдруг вспомнила какое-то неотложное дело и скрылась в ванной. Послышался шорох неистовой оттирки, и полчаса Эладора не высовывалась обратно. Следующим утром Кари встала и обнаружила, что кухня отдраена с химическим средством очистки, а их чашки выбросили в камин, растолкли и сожгли.
Эладора показала Кари ее комнату. Первый этаж, рядом с сестрой. Этажом выше по узкой лесенке располагалась еще комната. На двери замки, а ключей нет. Нет книг на полках. Простыни свежестираны, и на стуле сложены три серые платья-хламиды, как то, что она носила.
– Почти как раньше, в мамином доме в Вельдакре, – сказала Эладора, пускай ничего похожего не наблюдалось. – Так здорово снова тебя увидеть, Кариллон, – хотя очевидно, это не так, – но ты наверняка устала.
Последнее – правда.
У Кари многие годы не было такой большой и мягкой кровати. Первый раз за много месяцев у нее полный живот. Ей тепло, сухо и безопасно, но сон все равно не шел. Она переживала о Шпате, переживала о Крысе. Каждый раз, когда она едва не засыпала, краешком сознания слышались голоса – голоса шептались друг с другом, перекликались где-то на крыше. Порой они звучали здесь, за окном.
В конце концов она сдалась. Собрала одеяла, спустилась по ступеням в подвал и в темном углу соорудила себе постель.
Наконец она заснула и не видела снов.
Джери наблюдал за спящим каменным человеком. Каменные люди спят беспокойно, каждые несколько минут меняют позу, удостоверяясь, что не кальцинируются без движения. Джери знавал больных, использовавших изощренные способы – слуг, которые каждый час их расталкивали, наклонные постели, с которых постепенно скатывались вниз, часы, свечные будильники и прочие приспособления для пробуждений. Другие просто упражнялись спать короткими наплывами дремоты, никогда не лежали неподвижно более получаса за раз.
Большинство спали стоя на случай, если вдруг больше не смогут подняться. Ничто не убьет каменного человека быстрее, чем вынужденная лежка.
Запертому на островке Шпату было не на что опереться, и ничто не разбудит его, если сон надолго затянется, кроме собственных страхов. Он вздрагивал каждые пять минут, болезненно распрямлялся, протрясал каменевшие члены, проверяя, что за отдых ни один сустав не заклинило.
Парень снова подхватился и заметил Джери в его маленьком гребном ялике.
– Завтрак, – крикнул Джери и швырнул сверток с едой. Шпат попытался поймать, но от усталости оставался вял и медлителен – и выронил пакет. Тот с плеском упал в воду и погрузился на отмель у островка. Джери мог подгрести и вытащить его, но так близко подходить к заключенному не собирался. Он слишком уважал силу каменных людей.
По-любому, голодным парень скорее сдаст ему Хейнрейла.
Шпат перегнулся над водой, в страхе поскользнуться на илистых камнях и свалиться в пучину. Он выудил из воды промокший сверток. Но сырая бумага расползлась под пальцами, и ломоть хлеба отправился в плавание по темно-зеленым волнам.
– Созрел к разговору? – спросил Джери.
Шпат сел к ловцу воров своей могучей гранитной спиной и начал есть то, что осталось от и так мелкой пайки.
– Вечером вернусь, – добавил Джери и погреб обратно к берегу. Перед уходом он проверил в кабинете коробку с алкагестом. Осталась всего одна порция. Надо найти еще. Джери гордился тем, что способен сломить волю самого упрямого задержанного, но это был сын Иджа. Того Иджа, который плюнул в харю городу и страже и принял петлю, чтобы защитить основанное им Братство.
Папка той девчонки Тай до сих пор на столе. Он взял ее в руки и с раздражением пролистал. Целый день убил на капризную беглянку, а она о Братстве ни в зуб ногой. Ладно, не совсем впустую – хотя бы профессор задолжал ему ответную любезность. Он задвинул папку в лоток и взял с собой тот журнал записей рождений и смертей из разрушенной палаты. Неясно, что с ним делать, – говоря официально, он не имел права его изымать, но он научился полагаться на чутье. Найти важные записи по делу нетронутыми, когда сгорело все прочее, – это что-то значило, даже если он пока не мог разгадать их смысл.
Следующее место встречи – кофейня на площади Отваги. Это заведение высшего разряда, поэтому поверх кожаной амуниции он накинул богатое пальто. Посох с крюком он оставил на вешалке, а взамен взял прочную трость для ходьбы, с потайным клинком. У пальто отличные большие карманы, хватит спрятать и маленький пистолет, и руки самого Джери со всеми их шрамами и мозолистыми костяшками. Утром он побрился – еще одна уступка знатному обществу. Надо напустить респектабельность, когда вращаешься среди членов парламента.
Он сунулся в комнату Болинда. Здоровяк развалился на койке, как выброшенный на берег кит, и читал газету.
– Я пошел. Поглядывай, как там Иджсон.
– Так точно, босс. Принесете мне оттуда один сладкий рулетик, ладно?
– Я похож на официанта?
Газета сдвинулась набок, пока Болинд его оценивал.
– Не, больше похож на гориллу, разодетую в мужика-проститута.
Кофейня уже более сорока лет де факто являлась офисом Эффро Келкина. До сих пор по утрам старик обходил рынок, приветливо жал руки сторонникам и холодно зыркал на соперников, проверял цены и корабельные грузовые списки – точно как попрошайка пересчитывает у себя в миске монеты. Потом он шел к себе за стол, в зальчик в глубине «Вулкана», и сидел, как гласила легенда, над одной и той же чашкой кофе – ее без конца наполняли снова.
Джери больше узнал о Келкине от профессора Онгента и его привычки фонтанировать наставлениями из новейшей истории, чем от самого старика. Келкин был очарователен донельзя, когда сам того хотел, но Джери его работник, а не приверженец на выборах, поэтому ему досталась другая сторона большого человека – кислая, что твой уксус.
Поколение тому назад Келкин был самым могущественным политиком города. Он был творцом промышленно-либеральной коалиции, разорвавшей хватку теократов на горле парламента, непобедимый чемпион среди торговцев и вкладчиков, чьи состояния приливали и отливали через пристани Гвердона. Будучи у власти, он возглавил карательный поход против «преступности, коррупции и раскола». В изложении Онгента, вместо попытки исцелить раны Святой Розни он прижигал их огнем. Хранители ненавидели его за это до сих пор, и всегда ходили слухи, будто Келкин – тайный член какой-нибудь катакомбной секты или зловещего культа. Пронаблюдав за нанимателем почти четыре года, Джери – ловец воров подозревал, что для Келкина существуют только одни боги: Деньги, обрученные со святою невестой Торговлей, и двое их сыновей – Порядок и Власть.
Однако деньги Келкина оседали в кармане Джери, в то время пока старый политикан пытался, как мог, нанести удар по городской организованной преступности. Уже звучали возгласы спустить сальников с поводка, дать им больше свободы в охоте на криминал.
Джери шагнул в гостеприимную теплоту кофейни, протолкался сквозь напиравших посетителей к столу Келкина. Обычно ему приходилось ждать приема, но не сегодня.
– Я б тебя за пальцы на струне подвесил, – прошипел Келкин. – Это же полный провал.
– Я не завтракал, босс, – возразил Джери, – поэтому дайте отдышаться, прежде чем обрушите гнев.
– Я тебя твоими же, сука, кишками накормлю. По-твоему, смешно, что Палата Закона все еще догорает?
– Разумеется, нет. Разумеется, это несчастье – но скорее для алхимиков, а не для вас. Это их свечки горели вокруг здания всю ночь и все равно не предотвратили нападения. Если они не в силах защитить Верховный суд, вряд ли они смогут убедить доверить их рукам охрану всего города?
– Я тебе не за консультации плачу, – отрезал Келкин. – Где Хейнрейл?
Джери поймал взгляд официантки, беззвучно шепнул заказ. Она кивнула. Келкин ложкой шарахнул Джери по кисти. Внутренне Джери расхохотался – он оценил дерзость старика. Келкин наверняка знал: Джери способен мигом сломать ему шею голыми руками, не говоря о дюжине боевых орудий, тайно укрытых ловцом в широком пальто.
– Прошлой ночью в Палате находились две воровские банды Хейнрейла. Одна группа, по-видимому, взламывала сокровищницу под башней. Это они заложили бомбу и, похоже, недооценили, насколько мощным получится взрыв. Я пока не читал отчет алхимика – ознакомлюсь, непременно, – но догадываюсь: взрывом убило всю первую группу. Вторых собрали приманки ради, чтобы привлечь внимание стражи и выманить ее из хранилища. Каменный человек, проныра-воровка и упырь. Упырь достался сальнику, зато я поймал двух других.
– И кто эта воровка? – спросил Келкин.
Джери тщательно взвесил ответ. С одной стороны, Таи участвовали в коалиции Келкина, но это не значило, что они не были заодно и его злейшими врагами, а Келкин ведет дотошный учет долгов, услуг и причитавшихся наказаний. Если рассказать об истинной личности девушки, это может породить новые проблемы. В любом случае Келкин платит ему за Хейнрейла, а не Кариллон Тай. Она – приз Онгента. Чемпион в конкурентной торговле вряд ли обвинит Джери за помощь нескольким клиентам сразу.
– Обычная девчонка, человек, недавно приплыла из Севераста. Даже не принята в Братство. Расходный материал.
Келкин раздраженно хрюкнул.
– Значит, у тебя ничего нет.
– Есть каменный человек, я запер его в старом литозории, на Мойке. Он был вожаком их группы и общался с Хейнрейлом.
– Напрямую или через посредника?
– По-моему, напрямую. Я его пока не расколол, но…
– Но ему нужен алкагест. Знаешь, теперь Хранители дают его даже уголовникам в тюрьмах! Милосердные болваны. Пенсы из тарелки подаяний для бедных идут прямо Роше в карман – и ради чего? Пары новых прискорбных дней жизни ходячему мертвецу? – Келкин щелкнул пальцами. – Я перемолвлюсь с Вангом или другим мировым судьей, добьюсь предписания, и сможешь держать своего каменного взаперти еще месяц. Если не сломаешь к тому времени, придется передать его в обычный суд… или ты думаешь, он ни за что не даст показания на Хейнрейла?
Не один Хейнрейл считает Шпата одноразовым товаром.
– Думаю, сумею его уломать. Он упрям и верен Бра… гильдии воров, но я над ним поработаю, постараюсь убедить, что Хейнрейл его продал – выставил приманкой для стражи – и что старые времена давно ушли.
Келкин кивнул:
– Достану тебе расширенное предписание.
Джери практически слышал за кустистыми бровями перестук счет и скрип пера в объемистой книге долговых записей. Любезность, оказанная судье за продление срока задержания для Шпата. Новый должок перед Джери к выплате серебром. И вечно наращиваемый процент огромных, обширнейших обязательств, которые причитаются Келкину со всего города – по его собственному мнению.
– Что было в хранилище? – спросил Джери. – Если знать, для чего им понадобилось взламывать Палату Закона, многое станет понятней.
– Ладно, будет и список.
Они покинули кофейню. В летах, но темп Келкин задал устрашающий, споро прихрамывая, как сердитый жук. Джери приметил на площади Отваги его карету, но старикан пер к улице Сострадания пешком.
Запах гари. Сажа на стенах и окнах. Непривычное небо без Башни Закона – прежде она высилась над округой, как часовой.
Они миновали виселицу.
Миновали воздвигнутый Хранителями памятник на том месте, где узников некогда продавали с молотка разным культам, обрекая на участь человеческих жертв, – давным-давно, когда Гвердон, бывало, заигрывал со свободой вероисповедания. Кровавые истории о торгах живым мясом Хранители выдвигали как довод против замыслов Келкина открыть город иноземным богам.
Они миновали и ряд бдительных сальников – походило, будто место происшествия обнесли горящими факелами.
Внутри, среди булыжников, ковырялись рабочие. Многие – заметил Джери – каменные люди. Когда напасть проявилась впервые, лет так тридцать назад, Келкин приказал отделить зараженных и заключить их в загородной соляной шахте. Тысячи обызвествились там до смерти, и прокатились Каменные бунты, и то правительство было низложено. Даже Джери похолодел, когда один из хворых монстров обратил на Келкина внимание и узнал его. По гуще людей пробежался ропот недовольства.
Келкин, наплевав, прошел мимо них, будто они уже застыли известью.
Каменных людей бросили на раскопки, потому что на руинах по-прежнему горячо. Однозначно заряд алхимический – фанаты оружия доводили до совершенства огонь, что не гас, кислоту, что проедала корабельный корпус, газы, что слепили и удушали. Сыворотку оборотней, распылители трансмутационных испарений. Стремились познать секрет Философской Бомбы.
На улице Сострадания, за шеренгой сальников, собралась многочисленная толпа. Кучка поменьше, но и знатнее, сошлась по эту сторону, на почернелой траве центрального двора. Гильдмистресса Роша, самая могущественная женщина города, и ее уполномоченный в парламенте, Дроуп, спорили с группой Хранителей в рясах о передаче останков колокола, бившего на разрушенной ныне звоннице. Хранители утверждали, что это освященная церковная реликвия, пускай установленная на гражданской постройке. Роша настаивала на проведении анализа металла – это позволило бы выявить примененное поджигателями оружие. В отсутствие более авторитетной или более компетентной власти решал спор начальник городского дозора Артан Набур. Джери навострил уши и пристроился позади собравшихся, пока Келкин отправился портить жизнь какому-нибудь уголовному приставу или писарю.
Что выберет Набур? Для Джери привычней ставить на то, какой таракан первым домчит до потолка в трактире, или на исход драки в Мойке, однако тот же принцип и здесь. Воспротивится ли Набур переходу городской стражи под опеку гильдии, вступится ли за людей из плоти и жил против восковых чудищ или же, виляя хвостом, потрусит в конуру доживать до отставки ради милостей Роши?
Никакой борьбы мнений. Набур прочавкал о том, как признателен он гильдии за помощь, как важно городу поскорее разрешить это дело, чтобы не потерять лицо, и как Хранителям, ценной и почитаемой части нашего духовного руководства, недопустимо и далее навязывать свою волю светским властям. Он распинался, пока Роше не надоело и та не перебила его: отчет об анализе будет передан страже, как только будет готов. Каменные люди пошли грузить в фургоны с огнеупорными тентами искореженные куски кладки, осколки колокола, разломанный булыжник и до сих пор мягкие наплывы металла. Повозки казались Джери катафалками.
Ему нужна копия этого отчета, в идеале до того, как бумага попадет в руки стражников. Он изучал лица младших алхимиков, надзиравших за работами, – один из них может стать его источником. С алхимиками одна беда – нельзя подкупить людей, способных превращать грубое сырье в золото. В данном случае через продажу за море оружия и лекарств – но принцип тот же. Ничего, он отыщет способ.
Из толпы возник Келкин и вручил ему убористо исчерканный листок.
– Пара тысяч монетами. Церемониальные жезлы и цепи. Один из мечей Изгнания. Копии договоров и всяких правовых документов. Улики и показания к судебным делам, культ Каракатицы, Беканорский вопрос… – бормотал Келкин. – Естественно, все уничтожено. Придурки!
Келкин повернулся с намерением вновь разжечь спор и распять Артана Набура – на такое Джери с удовольствием бы посмотрел, – когда снаружи раздались крики и свист. Шеренга сальников подалась вперед, толпа отпрянула, как стая рычащих волков от горящего факела в морды. Ровная линия охранения изломилась углом, с острием в сторону переулка.
Гильдмистресса Роша и Набур двинулись первыми, толпа, Келкин и Джери в том числе за ними.
Оставленные на время без присмотра каменные люди бросили работу, но не ради отдыха. Топоча, они разбрелись по развалинам, трясли затекшими конечностями, вкалывали друг другу драгоценный алкагест. Одна полустатуя разбойного вида стырила шприц у соседа, и их свара стала дополнительным развлечением для толпы.
Напоказ торжественно и серьезно Набур обследовал ограду со стороны переулка.
– Что там такое? Тебе что-нибудь видно? – допытывался Келкин, не в состоянии глянуть поверх голов. Джери же хватало роста прочесть нацарапанную на кирпичной стене надпись.
ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ.
Ниже и ниже.
Вниз, пока не окутает гнилостным теплом с сочным привкусом разложений. Вниз к тоннелям, прогрызенным безымянными тварями, что буровят камень, как трупные личинки ветхую плоть.
Крыс – упырь молодой. Он не лазит сюда, в глубину, без крайней нужды. По природе тело таких, как он, проходит разные стадии: ровное течение жизни чередуется с промежутками стремительных перемен. Как молодой упырь он мог при тусклом свете сойти за надземного жителя в своих глазах и наслаждаться мирскими радостями. Пока он на поверхности среди живых, погружен в вольное, непредсказуемое течение жизни верхнего города, его молодость продлевается, ибо упыри старятся не как люди.
Упыри постарше становятся звероватыми, порочными, их направляет голод. Общаться они не способны, кроме как ревом и воплями, на уме у них одно: где бы поесть падали – или мясца посвежее. Их обжигает солнце, отталкивает город наверху. Крысу противно слабоумие упырей средних лет, ненавистно присоединяться к их бесчисленным хищным ордам, что полонят пещеры в этой области подземного мира. Съеденная ляжка трупа елозила по желудку и тянула вниз тяжелым якорем.
Жара впитывалась в плоть, обволакивала кости. Гнилая вонь проникала всюду, впивалась в мозги. Живот набухал, и Крыс подсчитывал, сколько отсюда до ближней трупной шахты. Целую минуту заняло у него вновь припомнить, что стволы этих шахт пробиты верхним народом для подношений, уплаты дани народу упырей, и не являются неотъемлемой частью мира. Его мысли стали вязки, как смола.
Алина шла сзади. Эти туннели слишком узки, мечом тут не взмахнуть, но при ней кинжал и еще пистолет. Разряжен, но все равно пугающ. Матерые упыри от нее шарахались – из-за почтения к волшбе алхимиков, которая так громко гавкает, и мерцанию на клинке сполохов беспощадного святого духа.
Она окинула взглядом боковой туннель, где свет ее клинка отразила сотня пар голодных глаз. Один упырь протолкнулся на свет, зарычал. Она ухмыльнулась и сделала шаг навстречу. Упырь бесследно скрылся в темноте.
– Шаркать-то еще далече? – задала она вопрос. – А то чего-то твоя родня меня принимает за обед, а не чествует как эмиссара святейшей, растудыть ее, церкви.
Крыс замотал головой, чтобы прочистить мозги.
– Уже недолго. – Он так ответил, а по правде – кто его знает. В туннелях отметок нет, путь прокладывается по чутью. Без понятия, то ли изменились подземные тропы, то ли сознание его просто не сохранило в памяти, какая дорога короче. Придется позволить вести чутью, а надземный разум пусть тонет в упырьем естестве. Придется терять себя по кусочку.
Одичать – не самое плохое. Хуже будет потом.
Зловонный сквозняк задул по коридору, и он понял – уже близко. Проход ширился. Позади зрелые упыри курлыкали и шипели друг на друга, но следовать дальше не смели. Алина и Крыс двинулись в туннель попросторней, и тот вскоре окончился в огромной пещере, куда большей, чем расходилось свечение огненного клинка Алины. Крупнее, чем собор изнутри.
На полу пещеры хрустели кости, вверх вздымались гигантские пьедесталы колонн. И на каждом пьедестале располагался на корточках старейшина упырей.
Крыса охватила жажда спрятаться или упасть ниц перед этими чудищами. На том конце жизненного пути упырей, за хищным лабиринтом слепого голода и бездумного инстинкта, лежал переход в старейшины. Самые маленькие из них были десяти-двенадцати футов ростом, череп устрашающе вытягивался в собачью морду, пальцы навсегда скрючились в когти. Глаза испускали оранжевый свет. Чутье насыщало их колдовской силой – они кидали заклятия, как упыри помоложе рвут глотки, увечили саму реальность. Они – поглотители душ, проводники в иной мир, подъедавшие покойницкие подонки. Их колдовство – застывший жир, вытопленный с тысяч трупов, впитанных ими. Они сидели поджав ноги и пялились друг на друга – беседовали своими способами, которые Крыс и не начинал постигать.
Ноздри их заблестели, когда они унюхали Алину. Один наклонился вперед и что-то пророкотал на языке, более древнем, чем город; его не знали ни Алина, ни Крыс и ни единая живая душа.
Алина задвинула меч в ножны, убрала пистолет.
– Хранители послали меня, – начала она.
Старейшина сердито заворчал – злился от недостатка почтения. Вокруг него другие старейшие заворочались, выходя из задумчивости. В воздухе, как горчичный газ, зашипели чары, у Крыса защипало рот и нос. Ему хотелось сбежать.
– Монахи-мужеложцы и их чертовы свитки! Ох. Я же все это записывала, – бормотнула Алина и попробовала повторить по памяти правильное приветствие. Слова эти для человечьего языка не значили ничего, и она спотыкалась о них, словно пыталась прополоскать горло с пальцем во рту.
Оранжевоглазый старейшина распрямился: копыто одной непотребно длинной ноги коснулось пола пещеры, за ним другое, кроша в пыль черепа. Он встал и навис над пришедшими. Челюсть разомкнулась неимоверно широко – он зевнул и взревел. Пускай старейшины – защитники, жрецы и боги своей расы, но отдельного упыря им ничего не стоит прихлопнуть как муху. Крыс съежился в предчувствии смертельного хлопка.
– Да ну, на хер.
Алина внезапно вспыхнула лучезарным огнем. Преображенное, ангелоподобное, ее физическое тело стало оболочкой из грязного стекла для горящего внутри светоча. А голос подобен небесному хору.
– Я ПОТЕРЯЛА КЛЯТЫЙ СВИТОК, ЯСНО? ИЗ ГОВНА Я ВАМ КОНФЕТКУ НЕ СДЕЛАЮ. – Каждое слово отдавалось трубным эхом. – НО НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ. УГОВОР ВАШЕГО ПЛЕМЕНИ С МОИМ ЕЩЕ В СИЛЕ. Я ВАМ НЕ ВРАГ. – Она вскинула голову. – ВАМ СО МНОЙ ВОЕВАТЬ НЕ ЗАХОЧЕТСЯ.
Старейшина вздрогнул и уселся обратно на пьедестал. Желтый, чешуйчатый, как у ящерицы, язык облизывал острые зубы, пока упырь взвешивал слова святой. Потом его когтистый палец указал на Крыса, и рот у того вдруг перестал быть его. Через него заговорил старейший упырь – слова извилисто проползали сквозь горло и вываливались наружу.
– Уговор в силе. Что тебе нужно от первых жителей?
Пламень Алины пригас.
– Хранители обеспокоены. Они просили сказать, что узники в клетке бьются и шумят. Они неугомонны. Знают ли узники нечто такое, чего не знаем мы?
Нечеловеческое, студенистое изумление донеслось вместе с приказом говорить, и Крыс невольно сотворил ухмылку, произнося:
– Многое. Они старше ваших Хранителей. Но мы несем дозор на вратах. Веретенщики остаются обузданы. Свирепы, очень разозлены, но обузданы.
– Все?
Крыс понял, что пожал плечами.
– Сосчитай их, коли сможешь. Разве город твой пуст? Не твое ли собственное лицо сейчас на тебе? Мы свою часть исполняем. Ищите среди своих.
Проговаривая, Крыс уловил отголосок мыслей древнего упыря. Воспоминания о старой-престарой войне, о священных бойцах в капюшонах – в руках огненные мечи, о том, как одинаково горят упыри и веретенщики, как горит всякая нечистая тварь из глубин. Они не везде действовали скрупулезно. Иные твари уцелели – и гноили скверной руины храмов, и росли под почвой склепов. Предстали видения: веретенщики расцарапывали каменные печати, что поныне держат под замком остатки нечестивого войска.
Зря он подумал.
Старейшина упырей был в его голове – и читал его мысли быстрей и отчетливей, чем он мысли старейшин. В миг перед взором предстал он сам в виде крысы: клочочек жалкого, обмочившегося меха и мяса метался по темным углам, а великий упырь, словно громадный хищник, урчал, принюхивался, готовился к прыжку.
Старейшина упырей опустил руку, и Крысу опять вернулось собственное тело.
– Хранители выполнят обещанное. Почившие в вере – ваши, – сказала Алина. Огонь потух, и она хмуро добавила: – Им-то по этому поводу возразить нечего.
Старейшина упырей впрямь засмеялся над этим: загудел клекотом, будто всасывающий водосток, и полез на свой пьедестал. Смежил глаза и вновь вступил в молчаливую беседу с собратьями.
Алина вздохнула.
– Пошли. – Она здорово утомилась.
– Сюда, – позвал Крыс, себе на удивление. Он повел ее по другому туннелю. В голове ясно забрезжил путь обратно на поверхность. Видно, старейшинам тоже хотелось поскорей избавиться от Алины.
Они пробирались в тишине, брели в гору по бесконечным упырьим коридорам, что переплетались, закручивались винтом до самого верха.
Как ни странно, некоторые лекции оказались для Кари вполне интересными. Первую пару минут она надавливала на алхимическую веревку, намотанную на кинжал, мечтая, что вдруг она за ночь ослабла, но та держала, как всегда, крепко. Потом она рассматривала сотоварищей-студентов, тихо сидящих серыми рядами – как послушники некой церкви обучения. Большинство люди или в целом сойдут за людей; в первых рядах сидел ползущий, одной перчаточной рукой он постоянно придерживал фарфоровую маску. В Северасте она навидалась существ и побредовее.
Некоторые студенты глазели и на нее, гадая, кто эта новенькая. Она пялилась в ответ, пока те не опускали взгляды. Ее владение законами Гвердона ограничивалось практикой уличной воровки, проще говоря, «не попадайся». Теперь она задумалась о своем положении. Ловец воров ее отпустил благодаря посредничеству Онгента – но он частный охотник, а не официальный представитель городского дозора, поэтому формально она все та же преступница в розыске. И сальники всегда на посту… правда, в Университетском округе они особо не попадались – вот и прекрасно.
К аудитории Онгент не обращался. Половину времени он разговаривал как бы сам с собой или вел диспут один на один с задавшим вопрос студентом, но его увлеченность темой вдохновляла весь класс. Кари усваивала лишь обрывки его речи – о том, как постройки меняли свое назначение со временем. Она сама встречала такое на Могильном холме, где усыпальницы сделались домами живых обитателей. Крыс устраивал ее там на ночь-другую, пока не отвел к Шпату.
Ей хотелось, чтобы здесь оказался Шпат. Он почерпнул бы из лекций куда больше. С его умом надо изучать архитектуру, управление или ораторское искусство, а не вытрясать из лавочников поборы за крышу.
Профессор рассказывал о Морском Привозе, где раньше был храм каких-то богов, которых выкинули из Гвердона в стародавние дни, и о том, как под лотками с рыбьей требухой до сих пор можно разглядеть следы изначального предназначения здания. Рассказывал о Колючих Садах в Серране, где старый королевский дворец превратили в лабиринт смертельных ловушек – остановить любого претендента на корону; об изъятии части Замкового холма и о том, как люди заселяли бесхозные дворцы и устраивали там общежития. А потом он перешел на сооружения, королей и династии, о которых она слыхом не слыхивала и совсем упустила нить лекции.
Ее морил сон, пока покрасневшая Эладора не пихнула локтем под ребра. Самопроизвольно Кари схватилась за нож, но, по счастью, он был обвязан, никто не пострадал и почти никто посторонний этого не заметил. Кари пробормотала подобие извинений. Если поразмыслить, она полноценно не высыпалась с самого прибытия в Гвердон, хотя прошлой ночью урвала пару добрых часов в подвале. Она скучала по гулу ветра, по бегу волн. Зевнула, прикрыв рот ладошкой, до того чистой, что сама не признала ее за свою. Эладора заставила Кари отдраиться до выхода в университет, отмыться от Мойки и соскрести любой налет каменной хвори. Эладора поджидала ее с полотенцем. Как в прежние дни в доме у тети Сильвы – обе опять вернулись к своим детским привычкам.
Онгент подхватился из лекционной залы в сопровождении свиты помощников и студентов. Эладора потащила с ними и Кари. Профессор разделывался с учениками по одному – первому ответил на вопрос об обрядах Варитианского королевского дома, второму сказал, когда сдавать сочинение, посоветовал третьему, в каких книгах справляться. Один за другим они поотваливались, и осталось только трое – Кари, Эладора и молодой человек, ступавший за Онгентом как тень. Между ними имелось определенное семейное сходство, и Кари решила, что это Онгентов сын, но там, где профессор был сплошь борода, вдохновение и буйные жесты, его сын был скорее замкнут, даже угрюм, и двигался скупыми шажками, наводя Кари на мысли о скорпионе. Он носил все такую же серую рясу студента, пережиток тех лет, когда здесь находилась семинария, – гляньте, даже она сумела кой-чего нахвататься на лекции, но при нем был кожаный ранец, и юноша постоянно держал его под правой рукой.
Кари рассматривала парня и заметила, что Эладора тоже на него заглазелась, правда, подход к оценке у нее совершенно другой. Кари встретилась с Эладорой взглядом и прыснула. Эладора отвернулась, краснее прежнего, и припустила за профессором, глядя уже не на парня, а на свои туфли. Онгент завел их троих к себе в кабинет. С трудом огибая ворохи записей и шаткие нагромождения книг, они отыскали себе места.
В специальных коробах под стеклом содержались приколотые к дощечкам насекомые, разломанные древние статуэтки, старые книги в кожаных переплетах, разные диковины в банках. На стенах висели простыни карт: на всех Гвердон в различных стадиях развития. На столе еще одна статуэтка: железный, с косой рожей уродец на корточках – напугавший Кари по непонятной причине. Немаленькое помещение, но до того набито Онгентовыми трудами и грудами бумаг, что Кари почувствовала себя в заточении. Это место не для нее. Эладора подметила ее недомогание и сдвинула стопки книг на заставленном подоконнике – так Кари хотя бы могла выглянуть из узкого окошка наружу, на квадрат университетского двора.
– Мирен, сделай нам чаю, – распорядился Онгент. Парнишка выскользнул за дверь. Эладора вызвалась ему помочь – чересчур быстро и охотно, – и Кари осталась с Онгентом наедине.
– Как ты сегодня, Кариллон? – спросил он. Он улыбался, но она – приколотая к дощечке муха.
– Бодро, – сказала она, затем торопливо добавила: – Никаких снов не видела. – Понятно, ей стоило бы кормить его помаленьку, провернуть схемку. Иметь виды на деньги – у Онгента их, ясно дело, полно. Но нет, не выйдет – слишком личное. Сюда оказалась впутана ее сестра. Ее семья.
Похоже, он не разочаровался ее признанием. Только кивнул.
– Отсутствие видений не менее важно. Мы должны изучать твой феномен, понимаешь? Что я хочу, дорогая, – это чтобы ты аккуратно вела наблюдения за… ну то есть за всем. Когда тебя посетит очередная греза, и, конечно, что именно ты увидишь, но также где ты в это время была и чем занималась. Отмечай: как спалось, что ты ела, с кем общалась. Каждый раз, когда возникнет легчайший проблеск, эмм, откровения, – записывай.
– Я не люблю вести всякие записи.
– Что ж, пора научиться новому навыку. – Он залез в ящик стола, вынул чистый блокнот и карандаш.
Она приняла их, как щит и меч гладиаторской схватки – скверно ее снарядили к предстоящему бою. Онгент просиял.
– Сейчас, – объявил он, – ты опишешь, как в своем видении ты узрела юного священника в старой церкви, как он встретил очаровательную и соблазнительную девушку, которая потом, как ты дополнила, распалась на части и его съела. Я велел Мирену с утра немного подсобрать сведения, начав с церкви, ближайшей к твоему бывшему… местожительству на Мойке. Значит, там, в старой церкви Нищего Праведника, служат три священника. Один из них именуется Олмия, и если двое других пожилы и согбенны, совсем как я, то этот едва ли старше тебя. Сверх того, несколько человек припомнили таинственную красивую даму: она в этой церкви посетила всего одну службу и больше ее никто не видел.
Очевидно, у нас нет свидетелей, чтобы убедиться, пожрала ли эта женщина Олмию и приняла ль его облик. Свидетелей нет, кроме тебя, вот так, – но это явным образом подтверждает то, что ты видела.
Кари задрожала.
– Он ведь не говорил со священником? – Если нечто под видом женщины знает, что она видела, как оно убивало Олмию и приняло его облик, то может прийти и за ней.
– Нет. Я просил его быть осмотрительным. Однако он установил еще кое-что интересное. Эта женщина была на службе у Олмии, когда ты упала со стены. Это было не явление прошлого, Кариллон, – думаю, все произошло в тот самый момент.
– И что дальше? Ждать, пока что-нибудь такое произойдет опять?
– Точнехонько. Эладора или мой мальчик Мирен всегда будут рядом, приглядывать за тобой.
– Я не люблю, когда за мной приглядывают. Мне от этого не по себе.
Онгент присел на уголок стола и положил руки Кари на плечи. Чтобы ее приободрить – но она отшатнулась.
– Конечно, вот только эти грезы могут оказаться неодолимыми. Ты сорвалась со стены и едва не утонула. Может быть, ты сбежала б из Палаты Закона, а не свалилась без чувств посреди пожара, не случись этого с тобой тогда в первый раз. Считай присмотр медицинским уходом, а Эладору своей сиделкой.
Как по Кари, хрен редьки не слаще.
– Как раз напомнило, – проговорил Онгент и снял с полки коробку с бинтами и хирургическим инструментом. – Мирен немного поднатаскался на врача. Давай-ка он взглянет на твое плечо.
Когда Мирен вернулся с Эладорой, Кари позволила ему сменить повязку на ране и вблизи наблюдала за его движениями. Он ловко и быстро орудовал скальпелем, срезая окровавленные бинты с изяществом, как ей показалось, карманника. Пальцы, однако, у него были грубые, и он небрежно дергал ее туда-сюда – бесспорно, в анатомии он подкован, но с настоящим пациентом, вероятно, имел дело впервые. Поменяв перевязку, он обработал мазью шрамики у нее на лице.
– Гораздо лучше, – провозгласил Онгент, оценивая работу Мирена. – Действительно, гораздо лучше!
ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ.
Угроза? Предупреждение? Объявление войны?
Или отвлекающий маневр? Допустим, подумал Джери, башню разрушили по случайности, грабители недооценили мощь бомбы, заложенной в хранилище. Он неправ? Или все-таки кто-то со стороны пытается извлечь выгоду из несчастного случая, выставляя его умыслом? Город уже взбудоражен пожаром, еще одно такое бедствие – и события станут непредсказуемы, забурлит хаос.
Итак, это внутренний враг? Кто больше всех выигрывает от катастрофы? Алхимики с целью упрочить власть над парламентом и наводнить улицы своими сальниками? Религиозные фанатики? Монархисты под молитвы о том, чтобы канувшие в небытие короли чудом возвратились в час роковой нужды?
Или враг вовне? Гвердон со всеми своими богатствами уязвим. Сухопутное войско мало, знаменитый флот прекрасно вооружен, но тоже численно уступает армадам, сражающимся на Божьей войне.
Не моя забота, сказал себе Джери. Келкин нанял его схватить преступного главаря, а не спасать Гвердон от зловещих заговоров. Однако и то и другое может быть связано.
Он перечитал переданный Келкином список содержимого хранилища. Деньги, меч Изгнания, копии документов, судебные улики.
Деньги он собирался отмести с ходу – если у тебя есть алхимическая бомба такой силы, то, продав ее, выручишь больше стоимости того, что хранилось. Но вдруг грабители не представляли себе содержимого палаты? Он прокрутил этот сценарий в голове – они раздобыли алхимическую бомбу и решили выставить не банк, не казначейство, а городской суд – рассчитывая, будто там денег больше, чем в действительности. Не складывается. Шпат, упырь и девчонка Тай были приманкой, отвлекли на себя охрану и сальников. Так распланировал Хейнрейл, а Хейнрейл не дурак. Они знали, за чем идут.
Меч Изгнания… Джери напряг извилины – мечи Изгнания были выкованы
–
Коллекционеры готовы отвалить состояние за такой меч. Чокнутая паства какой-нибудь бесовской молельни могла заплатить, чтобы меч Изгнания уничтожили. ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ… и мечей ведь несколько. Надо бы разузнать у Онгента. Профессор был его экспертом в области исторического и потустороннего.
Копии правовых документов и соглашений – не подходит. Обладать секретной информацией нередко сулит большую выгоду, но только когда она остается секретной. Если бы воры собирались отпереть дверь отмычкой и уйти, не выдав своего присутствия, тогда это имело бы смысл. Но они взорвали алхимическую бомбу. С ней ни о какой скрытности речи нет.
Значит, улики и показания. Уловка не новая – уничтожить улику физически, пока ее не успели предъявить в суде. Особенно к месту, когда встает вопрос о благонадежности городской стражи – прямо вот как сейчас. Сальникам улики без надобности, коли они поймают вас на горячем. Однако это применимо только к тем преступлениям, которые им по силам пресечь: убийства, изнасилования, кражи, поджоги и всё в таком духе. Дело по культу Каракатицы уже на грани их компетенции: ритуальные утопления и подношения глубинным созданиям; а Беканорский вопрос – территориальную ссору между Гвердоном и соседней державой, Старым Хайтом, – вообще непонятно как сюда подшивать.
Хотя одно из трений касательно Беканоры и состояло в оснащении войск Старого Хайта новым алхимическим оружием – и продали его в обход гильдейских торговых представителей. Вероятно, подставные посредники или контрабандисты. Да, но пусть Хейнрейл наверняка получал с контрабанды свою долю, никакая улика или показание из хранилища и косвенно не связывали его с этим разбирательством.
Ничего не срасталось. И не только потому, что не вело к Хейнрейлу. Само вмешательство сюда этого бандита запутывало дело. Хейнрейл не фанатик, не идиот, и он не страдает нечаянными ошибками. Джери запихал список в карман и направился к спуску на пристани.
Профессор Онгент – не единственный специалист, к которому обращался Джери. Когда возникал вопрос из области алхимии или военного дела, у него имелся Дредгер.
Основная рабочая площадка Дредгера не здесь, а на Жуланьем острове, неподалеку от острова Статуй – среди архипелага усеявших залив каменистых шхер. В конце концов толкать свое необыкновенное ремесло в городе ему нельзя. Дредгер утилизировал бывшую в употреблении смерть. Алхимики зорко стерегли секреты своего оружия, но круги его применения расходились по миру. Вечногорящий огонь, ядовитые облака, что не рассеивались неделями, разъедающая металлы слизь. После осады или битвы, выигранной алхиморужием – а если у вас нашлись деньги его купить, вы, пожалуй, и выиграли, – поле боя рубцевали остатки отравы. Конечно, алхимики продадут вам противоядия, но дешевле обратиться к Дредгеру. Может статься, он даже сам вам заплатит.
Он свозил отходы к себе на остров, где его работники – в основном умирающие каменные люди или иные горемыки, кому нечего было терять, – просеивали обломки и мусор и собирали еще пригодные последки. Пузыри ядовитого газа. Осколки пылающего металла. Неоконченные трансмутации тканей. Яйца, откуда еще предстояло проклюнуться неведомым тварям. Эти непотраченные кусочки смерти собирали и паковали – а потом Дредгер их продавал.
Хоть его главные цеха и находились на Жуланьем острове посреди залива, сам Дредгер обычно в тот ад и носа не совал. Работал он в куда менее загрязненном дворе на побережье, поэтому его резиновый защитный костюм с суставчатыми крагами, медный шлем и сипящий дыхательный аппарат предназначались больше для впечатления клиентов – по крайней мере, так полагал Джери. Вообще-то он ни разу не видел Дредгера без облачения, и под шлемом мог скрываться хоть ползущий, хоть какой алхимически сотворенный гад. Но работать приходилось с созданиями и страннее.
– Запомни, у этого человека, – произнес Дредгер, – денег не бывает. Вообще никогда. Только одни неприятности. Застрели его, как снова появится.
Джери достал бутылку нектара; Дредгер обожал приторно сладкий вкус такого вина.
– Как придет, сразу его задуши, – внес ценные исправления Дредгер, – а потом обыщи труп. Присаживайся, Джери.
Громила-прислужник удалился. Дредгер прогромыхал вокруг стола, захапал бутылку и поднес на свет, наблюдая, как тягучая жидкость сползает внутри по стеклу.
– Пробовал ли ты бормотуху, которую варят у нас на Жуланьем? – спросил Дредгер. – По большей части из ферментированных водорослей и слитых химикалий, зато каменных людей не оторвать. Они ей взаправду наклюкиваются до упаду. Даже те, у кого желудок стал кальцием.
– О боги, ни в жизнь. Мне и с глазами неплохо.
– Я спросил, пил ли, а не нюхал. Пить его лучше через воронку, меньше риска, что капли попадут на кожу. – Дредгер запер бутылку в ящике стола. – Ну.
– Ну вот. Палата Закона.
– Догадывался, что ты припрешься ко мне по этому поводу. – Поставщик оружия вытащил изящный металлический шар поперечником около фута, из пластин, собранных внахлест. Пальцы в перчатке принялись их сдвигать, нажимая на невидимые выемки и защелки, потом поворот – и шар распался у него на ладонях. Он развернул металлическое чрево изделия на столе – видать, собрался погадать на прошлое на бачках и патрубках взамен органов и кишок. – Это осадный подрывной заряд. Флогистон и первоогонь содержатся в раздельных емкостях и высвобождаются, когда запал перегорит
– Значит, вот чем обрушили Палату Закона? – спросил Джери.
Шлем Дредгера зашкворчал, заквохтал, и наружу пшикнула струйка пара.
– Если подложить под Палату Закона один такой шарик, то не отделаешься колокольней – улица Сострадания превратится в кратер такой глубины, что кит утонет.
– Киты вроде не тонут в воде?
– Так кратер же будет полон огня, забыл?
– Тогда кит спечется.
– Короче, это перебор. Чересчур много лишней убойной силы. – Дредгер покачал головой, как бы сетуя на расточительность неких определенных кругов.
– Тогда выходит, они применили что-то другое?
– Должны были – но нет. Я почувствовал содроганье земли и видел пламя. Это взрыв флогистона и никак иначе.
Джери взвесил оболочку бомбы.
– Миниатюрная разновидность? Либо настроили на малую мощность?
– Поменьше их не клепают. В обычном виде флогистон просто горит – он подпитывается топливом от чего угодно, горит на льду и даже в вакууме, но так весело не бабахает. Чтобы жахнуло, нужно крепко пошевелить мозгами. – Он махнул крагой на сложные подсоединения патрубков. – Все эти штуковины ради одного – синхронизировать испускание. От этого флогистон поджигает сам себя – и вот тебе взрыв.
Дредгер разыграл наглядно: пальцами изобразил, как флогистон истекает во внутреннюю полость, зацепил и сплел руки в горсть, а потом резко растопырил пальцы, обозначив раскат, сотрясающий землю.
– Впрочем, твоя правда. Послабее жахнуть тоже можно – только надо в этом деле здорово разбираться.
Он забрал шар у Джери, перевернул и указал на пластину.
– Надо просверлить сферу вот тут и в восьми других точках и откачать из каждого бачка в точности равный объем огнежидкости. Элементарный флогистон – дрянь еще та, с ним управляются специальными приборами. Сволочное вещество вечно норовит улизнуть, хитрющий пленник. Его приходится держать под давлением, но не пережимать. Он легче воздуха, а если вырвется – подпалит небеса. Скажем так: когда у нас на утильплощадке происходит утечка, я тут же беру отгул на случай, коли ветер подует не в ту сторону, когда… – Снова сцепились ладони. Снова разыгрывается катастрофа.
– Хорошо. Представь, если бы ты мог все это соорудить и тебе надо вскрыть хранилище банка. Есть ли смысл использовать флогистонный заряд?
– Если кто умеет с ним обращаться, то сумеет смастерить сотню штуковин проще и безопаснее и вскроет банк. Выходит вроде как стараться втихую прирезать какого-нибудь мудака в переулке из, ну… осадной гаубицы. Безумие.
ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ, подумал Джери.
– Итак, предположим, он знал, что делает, – начал ловец.
– Он?
– Они, – поправился Джери. Он. Хейнрейл. – Допустим, мы имеем дело не с конченым дубарьем, и они выбрали такую бомбу нарочно, именно потому, что хотели взорвать Палату Закона – но лишь одно это здание. Массовый ущерб городу не в их интересах.
– Я бы так и подумал, – сказал Дредгер. – Я знаю, что алхимики увезли обломки хранилища на анализ и обезвреживание. На заключение им понадобятся недели, но я поставлю эту бутыль с нектаром против всей паленки в нашем городе, что они со мной согласятся.
– А бомба могла быть из той же партии оружия, какую нелегально отправили морем в Старый Хайт?
Механический окуляр Дредгера щелкнул и завертелся – это он как бы глянул на Джери исподлобья. Всякий раз, когда парламент разбирал контрабанду алхиморужия, стража не давала Дредгеру продыху. Он неизменно попадал под подозрение. Понятно, справедливое, ведь сам как раз и возил алхимическое оружие контрабандой.
– Возможно, – сказал наконец Дредгер. – Там были фабричные изделия высшей пробы. Хоть я и не слыхал, чтобы хайтяне применяли флогистонные бомбы, это штурмовое оружие. Им требуются морские мины, ревуны, кислотное семя – заградительные средства широкого охвата. – Он взмахнул крагой над столом, будто перед ним стелется приграничная суша или море, а он выжигает ее дотла ядовитым облаком. Джери сражался на Божьей войне, когда был помоложе и поглупее, помнил такие бомбардировки, убийственные, как настоящий гнев бога.
– Еще вопрос напоследок, – молвил Джери. – Насколько легко заполучить себе такую бомбу?
– Адски трудно, если серьезно не раскошелиться. Такие вещи уж точно с задка фургона не падают.
– Догадываюсь. И, наверное, об их пропажах за последнее время не слышно?
– К сожалению. В Маттауре завязалась войнушка и прямо криком умоляет привезти им одну. Скажи Хейнрейлу, если хочет поднять денег, пусть переговорит со мной.
– Я его имени не упоминал, – ответил Джери.
– Я с алхимиками состязаюсь. Должен держать ухо востро. Вообще, скажи Келкину, если он хочет сберечь городские деньги, то пусть вместо гильдии наймет на приборку Башни Закона меня. Мои ребята справятся за десятую часть цены. Пусть поднимет вопрос в парламенте, а?
Джери встал.
– Если когда-нибудь увижусь со столь сиятельным горожанином, дам ему знать.
– Представь, я – и вдруг почтенный предприниматель! – произнес Дредгер.
Джери щелкнул пальцами.
– Ах да, нет ли у тебя лишнего алкагеста? У меня в камере сидит каменный человек на поздней стадии, и мне надо сберечь его плоть, пока он не заговорит. Один флакон у меня остался, но парень упертый.
– Лишнего? Нету. Половина каменных людей города ломятся ко мне в дверь, ищут работу. Мне нужны все флаконы, что есть. – Дредгер некоторое время обдумывал просьбу, поигрывая разобранной бомбой. – Могу подогнать пару доз за хорошую цену, если дашь мне пару дней времени.
– Не, если за неделю я с ним не закончу, он станет проблемой Набура. Как бы то ни было, спасибо! – Дредгеру не нужно знать, что Келкин обещал обговорить с судьей продление недельного срока, который отводился ловцам воров на задержанных.
Джери покинул Дредгера и, быстро протопав по лестнице, оказался среди закоулков и узких щелей Мойки. ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ, обещала надпись, но бомба, подорванная в Палате, дорогая и редкая. В следующий раз намечается нечто другое? Или он слишком серьезно воспринял мазню какого-то шутника?
Хейнрейл был в курсе. Найти Хейнрейла, и ответы сами посыпятся из него, когда Джери ему как следует вломит. Да, Джери принадлежал к самой простой разновидности сыщиков.
Уходя из порта, Джери двинулся в гору, минуя ряд храмов.
Он прошел возле церкви Нищего Праведника. В дверях кучка воцерковленных приверженцев – с каждым днем их тут все меньше, чужие обратители завлекают их в другие верования, где пути к спасению полегче, а боги поотзывчивей.
Рядом кружилась и скакала храмовая танцовщица, нагишом, невзирая на холодную морось над Мойкой. Незамысловатая одержимость Танцором приносила низкий доход в корыстолюбивом городе Гвердоне.
Шелестящим шепотом к толпе обращался ползущий, манил любопытных подойти поближе и приобщиться тайной мудрости червей. Черви – относительно свежее явление в городе. Сколько лет, как они объявились, – кажется, двадцать? По слухам, то ли опыт одного волшебника прошел неудачно, то ли до червей докопались на островах при археологических раскопках. У них не было ни религии, ни храмов – они продавали загробную жизнь на развес. С их помощью ваши мысли и воспоминания не сольются с богами, а частично останутся существовать в миру, переработанные утробами червей. Естественно, вставал вопрос: после этого в какой мере черви – это вы, а в какой – просто извивающийся клубок, выдающий себя за вас на время, пока переводит вашу недвижимость в деньги? Алхимики в самом деле подмяли колдовской промысел, подумал Джери, раз уж даже ползущим приходится торговать собой на углах.
Барабаны и цимбалы возвестили приближение группы храмовников Последних Дней, а это означало неприятности. Он бросил взгляд на крыши, и, как ожидалось, заметил несколько мерцающих фигур. Они стягивались сюда, перепрыгивая с дома на дом. Перед началом любой крупной драки сальники собирались заранее, как если бы противоборство городских религий было волдырем, который можно вскрыть их острыми кинжалами.
Тоже не моя забота, сказал он себе. Выбрал боковой переулок, чтобы избежать поборников Последних Дней, срезал угол через склады на Рыбной улице. Приличная одежда выдавала, что он при деньгах, но в Мойке все знали Джери – ловца воров. Не встретить таких глупых, кто бы…
…Он вильнул, но камень все равно задел бок, ужалил, перехватило дух. Нападающие изготовились. Трое подонков – один на крыше, еще два на земле. Он никого не узнал – тот здоровый наверняка в городе новенький, а у того на крыше бронзовая кожа и лиловые губы джашанца. Моряк, предположил ловец, захотел срубить лишних деньжат на пропой. Третий тощ, как жердь, губа поджата над кривыми зубами, его мотает – поди подсел на каркушу, чановый джин или другую дурь.
Не на ту они напали жертву.
Он повалился в канаву, застонал, будто не способен встать. Здоровила глянул на Подсевшего и двинулся вперед: в руке дубина, а на лице жадность. Моряк покачивал новым куском кирпича. Подсевший суетливо маячил сзади.
Здоровила уже здесь – и Джери взвился, выдергивая из трости клинок. Пустая трость сжата в другой руке – ей он парировал отчаянный взмах Здоровилы, пока вгонял клинок в его ляжку: неглубоко, артерия цела, зато мужик завопил, как свинья. Затем перекрутил короткое лезвие, и Здоровилу повело влево, как раз под прилетевший от Моряка кирпич. Здоровила сошел со сцены.
Подсевший присел в стойке, попятился. Джери ткнул Здоровилу тростью, просто убедиться – а то вдруг встанет. Моряка уже нет и духу.
Позади послышался шелест. Пар горячего дыхания. Зловоние рыбы и падали.
Бакланья башка.
Он кинулся вперед, чтоб не достали кривые серпы – любимые клинки этих тварей. Создание завизжало от злобы и метнулось за ним. Взору предстали жирные, свалявшиеся перья, мускулистое человекообразное тело, бешеные черные глазки. Из клюва капала кровавая слюна. Бакланьи бошки долго не живут – они не естественный вид, а плоды неоконченного эксперимента алхимиков. Через несколько лет тела их распадаются сами. От неутолимой боли они зверски агрессивны, их часто нанимают бойцами, костоломами, вышибалами.
И заказными убийцами.
Джери выхватил из кармана пистолет и разрядил его в грудь баклана в упор. Маловат калибр, да и бакланьи бошки цепляются за жизнь с остервенением тварей, которым вообще не полагалось существовать. От выстрела он едва пошатнулся, но Джери хватило времени выставить между собой и уродцем шпагу.
Он раздосадованно заскрежетал. Сделал выпад справа, слева – но острый кончик шпаги безошибочно отслеживал его действия. У Джери преимущество в дистанции, если урод нападет, то не успеет сблизиться и будет насажен на сталь.
А где Моряк и Подсевший? Джери не удавалось проверить, нельзя отводить взгляда с монстра ни на миг.
Баклан обходит кругом, когтистые ноги клацают по мокрой мостовой. Джери подстраивается шаг в шаг, понимая, что, если поскользнется или оступится, тот убьет его с быстротой молнии.
Им нравится разрывать горло и высасывать бьющую наружу струю горячей крови. На свои изогнутые клинки они подвешивают тела заместо мясницких крючьев – верх ногами, чтобы вытекала кровь.
– Шухер! Вальты! – крикнул сверху Моряк. Шум его возни на крыше прозвучал в такт топоту убегающих по переулку ног – Подсевший с Моряком уже драпали. Баклан замешкался, а потом бросился бежать за подельниками. На ходу он подхватил Здоровилу и закинул на плечо, как мешок картошки. Джери не знал, спасал ли он павшего соратника или подобрал будущий ужин.
Нападавшие скрылись. Минутой позже переулок залил свет – появились три сальника, головы сверкали огнем. Потом ушли и они – в погоню либо на другое задание.
Джери вернул себе трость, просунул шпагу в ложе и попробовал разобраться в происшествии. Если им нужны были деньги, почему бы не подкатить к нему в переулке, а не возиться с засадой? И зачем брать с собой бакланью башку?
Из-за угла вывалился тяжело дышащий Болинд. Лицо как спелый помидор, зато громадная пушка в руке не тряслась, когда он внимательно оглядывал ближние переулки.
– Шеф? Вы живы?
– Ага. Их свечки спугнули. – Он нахмурился. – Как ты узнал, что я в беде?
– Уличные сорванцы прибежали в контору, орали, что долговязый ловец воров выхватывает по голове в конце Рыбной улицы. Кто это был?
– Трое людей и бакланья башка. Все нездешние.
Болинд стал на колени, изучая кровавый след раненого нападавшего.
– Возьму собаку, можно пойти по…
– Брось, – сказал Джери, – за ними погнались три сальника. Давай покамест дадим передовой городской службе поработать.
Болинд насупился, не опуская пистолет.
– Уверены?
– Ага. Надо заняться делами.
Назад в контору – и тут что-то было не так. Бумаги сдвинуты – самую малость, но достаточно, чтобы он это заметил. Стоял незнакомый запах. Он обнажил шпагу, осторожно ступая по пустому зданию. Проверил оружейную, сейф с документами, свои папки.
Проверил всё снова. И снова.
Ничего. Ничего не пропало, ничего не поменялось.
Он прошел по коридору вдоль пустых камер, открыл дверь в затопленный зал. Каменный парень по-прежнему тут, по-прежнему ходит бесконечным кругом по своему островку.
– Эй, – крикнул Джери, – видел сегодня кого-нибудь?
– Нет, – ответил Шпат.
– Слышал чего-нибудь странное?
– Нет.
– Хочешь поговорить про Хейнрейла?
– Нет.
– Тогда спокойной ночи.
Искусственный островок в поперечнике сорок один шаг. Чуть больше, если забрести в воду, рискуя съехать со склизкого окоема. Каменным людям приходится взвешивать риск при каждом движении. Здоровая плоть исцеляется. Каменную труднее пробить, только вот она не затягивается. Стылая вода пробирала до трепета и звенела болью в разодранной левой ноге, холодила плоть меж пластин окаменелого панциря. Правая нога волочилась сзади мертвым грузом и холода не ощущала.
В следующий раз, когда ловец принесет алкагест, решил Шпат, не нужно мучиться с уколом в бедро. Найдется другое место, повыше на теле. Опять же риск: возможности этого препарата, этого яда, что замедляет развитие болезни, ограничены и необходимо взвешивать шансы восстановить ногу против опасности потерять часть туловища. В итоге хворь победит – лекарства от нее нет, – но при правильном уходе и достаточном количестве алкагеста он мог бы продержаться несколько лет.
В сравнении с этим стойкость на допросе у Джери – сущий пустяк. Шпат едва ли прислушивался к его словам – нехай свистят мимо его каменно-глухих ушей, а угрозы разбиваются как волны о гранитную скалу его решимости.
Ловец воров юлит и крутит, задавая вопросы. Сперва он грозился оставить без алкагеста, если Шпат откажется сотрудничать. Далее пообещал уменьшить срок заключения, намекал, мол, возьмет к себе на службу. А то заявлял, что они поймали Крыса и упырь уже все рассказал, а Шпат сам себя карает ни за что ни про что. Приемы до того древние, что Шпат его и не слушал-то толком. Он не станет сдавать ловцу мастера Братства. На этом точка.
Братство заручилось его верностью еще давно, после того как город повесил отца. Пожилые мужчины с запахом спиртного и одеколона крепко пожимали ему руки и уверяли, что все долги уплачены и о его семье позаботятся. У всех них были грустные глаза, грустные и усталые. Один из пожилых непременно посещал их дом на Боровом тупике, скромный, но лучше большинства городских, и раз в месяц выражал матери Шпата почтение, а ему вручал чек либо пачку банкнот. Их всегда давали именно ему, даже когда он был маленький. Мужчина в доме, человек Братства.
Некогда это кое-что значило. Отец рассказывал ему историю Братства на ночь, как сказку, и звучала она возвышенно и по-геройски. О защитниках простого люда. Братство старше церквей, что прежде правили городом, старше гильдий, старше алхимиков. Воры укрывали здесь краденое золото, когда Гвердон был захолустной пиратской бухтой, а не респектабельным промышленным портом, как сейчас. Но есть районы, где Братство по-прежнему в почете, где люди помнят, что воры делали для их семей многие поколения назад. Где люди помнят о верности.
Братство вступилось за него тогда, когда отвернулись все, когда отшелушились первые пятна раздраженной кожи и чешуйки заблестели на солнце, как сколы кварца. Тогда ему перестали класть деньги в руку. Ему пришлось покинуть соседей, уважаемых мещан из Борова тупика, и съехать вниз к таким, как он, страхолюдинам и отребью с Мойки. Но сообщество воров нашло ему угол. Нашло работу. И предоставило алкагест, его жгучего ангела.
Еще до окаменения Шпат привык не высовываться, но медленно и упрямо продвигаться к цели. Невозмутимый переродился в неприступного. Вокруг него крутился и менялся город – наряду с Братством. Бывалые старики отошли от дел. На их место заступили их ставленники, вроде Хейнрейла – шустрые и похожи на ящериц. Хлипкие и влажные рукопожатия, стеклянные, бесчувственные глаза – зато они были лучше приспособлены к выживанию в новой обстановке. Открылся последний акт долгой драмы, начатой за много лет до рождения Шпата.
Хейнрейл был не тот, кого Шпат выбрал бы мастером, но тем не менее мастером был он, равно как и убогая квартирка на Мойке – не скромный дом в Боровом тупике, но все равно это Братство, и оно заботилось о своих.
Он переворошил один вечер, всего несколько дней назад. К ночи к нему на квартиру явился Хейнрейл. Мягкий стук в дверь, приказ, со стороны вроде бы необязательный. Главарь протолкнулся в квартиру, не глядя на каменного человека; покружил по углам, осматривая комнату. Шпат помнил, как проглотил раздражение, как твердил себе, что каморка на самом деле не его, что она принадлежит Братству.
Телохранитель проследовал за хозяином. Шпату пришлось попятиться, давая чудищу пройти. Холерный Рыцарь втащил в проход свою тушу в доспехах и пристально вгляделся в жильца через окуляры толстого стекла. Костюм из стальных сочленений удерживал его гнилой костяк воедино, а может, спасал всех остальных от токсинов его тела. Подтеки жидкостей покрывали стальные латы пятнами омерзительной слизи. И маска ужаса, надраенный медный череп, украшенный расплывшейся плотью. Говорят, Холерного Рыцаря изувечили на войне – божественным гневом или орудиями алхимиков, – и эта тухлая маска с болтавшейся кожей поверх шлема не что иное, как его собственное лицо, которое он сам себе вырвал от невыносимых мучений. Кем бы Холерный Рыцарь ни был, он страшно силен и безмерно жесток. Шпат не видел, как Рыцарь дрался, зато наблюдал последствия. Черепа, проломленные с такой силой, что они лопались и раскрывались; мозги, разлитые, словно пиво из пробитой бочки.
– Ты здесь один? – Хейнрейл, конечно же, знал ответ, и это, в общем-то, был не вопрос, но все, что бы Хейнрейл ни говорил, звучало на свой лад риторически. Шуткой, в которую прочий народ не врубался.
– Со мной ты, – сказал Шпат.
– По надежным сведениям, у тебя гостья, – молвил Хейнрейл.
Братство заботится о своих.
А если ты не из Братства, то позаботятся и о тебе.
– Она была больна, Хейнрейл. Крыс нашел ее в доках и сжалился. Скоро она уйдет своей дорогой.
– Она была карманницей, мальчик мой. На нашей территории – и играла не по нашим правилам. Ты знаешь, что за это полагается.
– Я этот вопрос улажу.
– За этим мы сюда и пришли, – умиротворенно произнес Хейнрейл. Он прошелся по квартире, перебирая Шпатовы пожитки руками в перчатках. Из тяжелого сундука он извлек пачку рукописных бумаг. – Нижние боги! – Присел и перелистал, благоговейно переворачивая каждую страницу. – Я много лет их не видел. Понятия не имел, что они у тебя.
– Иногда я их перечитываю. Вспоминаю его.
– Ах, Шпат, ты молодец. Конечно, это твой долг. Великий был человек. – Хейнрейл перевернул еще пару листов и замер. На полстранице почерк сменился со скупого, но разборчивого, выведенного рукой Иджа, на размашистые каракули.
Прежде чем мастер успел задать вопрос, загремела входная дверь. Хейнрейл быстро положил рукопись обратно в сундук, а Холерный Рыцарь встал на изготовку.
Дверь открылась. Кари с чересчур блестящими глазами, в руке полупустая бутылка.
– Черт, Шпат, что происходит? – Ее взгляд завис на Холерном Рыцаре, в голосе непривычная дрожь. Репутация Рыцаря по части зверств такова, что сальники в сравнении с ним – невинные барашки. Бутылка выскользнула из пальцев, когда она потянулась за ножом.
– Доставай, – бросил Холерный Рыцарь. В предвкушении крови из его доспехов с шипением вырвался пар.
Хейнрейл привстал со стула.
– Кари, я прав? Не бойся, девонька. Ты среди друзей. – Он поднял неразбившуюся бутылку и бережно поставил на полку.
– Угу. Я дружу с толпой чудовищ – да щас!
– Я отдам за нее, – вступился Шпат. – Не надо ничего с ней делать.
– Боюсь, надо, – возразил Хейнрейл. – У Братства есть договоренности и взаимопонимание с власть предержащими. Нам нельзя позволять помойным воришкам шнырять повсюду, как облезлым котам.
– Я тут не останусь. Через три дня на Архипелаг уходит корабль. Я сяду на него. Уеду и не вернусь, никогда.
– Ты нас уже обокрала, – заметил Хейнрейл. Без всякого намека Холерный Рыцарь накренился и стиснул руки Кари своими громадными лапами. Она пронзительно завопила, когда он перекрутил ей запястья, выдавил из ладони нож. И вздернул ее в воздух одной рукой.
Хейнрейл подобрал нож, провел большим пальцем по смазанному лезвию.
– Боюсь, то, что ты натворила, не останется без ответа.
– Не надо, – громыхнул Шпат. – Я же сказал, заплачу.
– Ты у Братства на хорошем счету. Проступок совершила она, – произнес Хейнрейл.
А затем:
– Ой, что это?
Он приставил лезвие к горлу Кари, а потом подцепил им шнурок кулона у нее на шее. Кончик ножа заскользил вдоль плетения, натягивая шнурок, пока из-под рубашки Кари не выглянул амулет. На взгляд Шпата, смотрелся он как ограненный гагат или какой-то другой черный камень.
– Не трогай. Черт, да не трогай ты! Шпат, останови его, пожалуйста!
Хейнрейл рывком сдернул шнурок.
– Приму за часть платы. – Амулет пару секунд покачивался, переливаясь на свету лампы, а потом по волшебству фокусника вмиг исчез. Кари рвалась из хватки великана-громилы, брыкалась и плевала в Хейнрейла.
– Останови его! – умоляла она.
– Шевельнись, – сказал Холерный Рыцарь, – и она сломается.
– Шпат, придержи свою гостью, – приказал Хейнрейл.
– Не могу.
– Какой сознательный. – Хейнрейл швырнул Шпату одеяло, тот обернул им руки и аккуратно обхватил Кари.
– Тебя убьют, – шепнул он. – Не стоит оно того.
– Он мой. Мне его дала мать, от нее у меня больше ничего нет.
– Он принадлежит Братству, – сказал Хейнрейл. – Придет время, и он может к тебе вернуться, если ты того стоишь. Шпат расскажет тебе, что его отец делал с теми, кто противился Братству. Он поступал, как велит долг, так поступаю и я.
– У меня больше ничего нет, – произнесла Кари. Голос застрял в горле.
– Я его верну, – пообещал Шпат. – Но сейчас не время.
Холерный Рыцарь ехидно скривился и отступил к двери, не спуская настороженного взгляда со Шпата и Кари. Пальцы в броневых перчатках разминались, подбивая Шпата напасть.
Хейнрейл вздохнул.
– Ох, парень, не давал бы ты таких обещаний. – Он повернулся к выходу, ссутулившись, словно нес тяжкий груз. – Пришлю весточку. Дела движутся. Войска построены. – Присказка Иджа. – Пришлю тебе весточку.
А потом, через пару дней, пришел вызов – собираться в Башню.
Когда Эладора волнуется, то болтает без умолку. Никак не отлипнет от Кари, пока обе идут по Университетскому округу под ручку, словно парочка обычных учениц. Ничего особенного, просто две девушки пошли прогуляться, ожидая, когда одну из них посетит невероятное видение, когда город встанет на дыбы и опрокинется к ней в мозг. Ничего особенного, просто две девушки, а за ними шлепает невидимый Мирен – угрюмый, как сторожевой пес. Кари все пытается его отследить, но ее постоянно отвлекает Эладора.
Сейчас Кари предъявляют перечень всего, что случилось, когда она сбежала, и завуалированное обвинение в том, что она неблагодарная корова, коль не ценила кров, дарованный тетей Сильвой. Эту повесть Кари слышит в третий раз – за последние два дня.
– Мы, само собой, писали в дозор, вдруг ты
– Я оставила записку, – буркнула Кари.
– Да что же это за объяснение такое? Дескать, тебе тревожно. Дескать, видишь ли, тебе
– Так это не вы? – То ли она хотела схохмить, то ли съязвить, но Эладора явно не собиралась шутить на эту тему. Наверно, лучше бы Кари тоже помалкивать. Все-таки это ее отец, ее семья и все прочее, но при жизни они казались ей чужими – и оставались чужие мертвыми.
Эладоре наверняка хотелось дунуть отсюда подальше, но надо было держать Кари под руку ради профессора Онгента. Сестра утешилась тем, что больно дернула Кари, ведя за собой в переулок, и еще заставила при этом больно споткнуться.
– Ты говоришь ужасные вещи. Мать просто
Если честно, Кари до конца и не помнила, что погнало ее в путь. Очень давно это было, и из жизни в доме тети Сильвы ей нравилось вспоминать лишь чердак да старые сараи на заднем дворе. Она лазила по ним часами, исследовала. Сломанные инструменты, пустые бочки и клети. Прочие неопознанные предметы из прошлой жизни сельской фермы, что ныне оказались не к месту в ее новом воплощении загородной усадьбы. Кари завораживал этот хлам: ржавые вещи-занозы под кожей жилища. На ум пришли лекции Онгента по археологии, но он сокращал былое до отдельных событий, до поминального списка уже свершенных деяний и уже разрушенных городов. Такое чувство, будто профессор кого-то заживо хоронит. Это привело ее мысли к Шпату.
Уже тогда ей было известно: чего бы она ни искала – не найдет ни в загородном доме тети Сильвы, ни в книгах, которые тетя заставляла читать, полных благих наставлений и мудрых мыслей. Ей самой нравились только те книги, где описывались иные края, заморские земли.
Тихо, как тень, рядом пристроился Мирен.
– Что-нибудь чувствуешь, Кариллон? Не избавлюсь от
– Нет, – призналась Кари. Ей бы солгать, – пришла мысль, – чего-нибудь выдумать, а то вдруг Мирен доложит отцу, и тот прекратит потакать своей странной прихоти. Мирен, как узнала она, тоже жил с ними на улице Желаний, хотя у него, видимо, свой способ приходить и уходить тайком, потому как ни за что не поймешь, дома ли он, не услышит ли. Обман напрягал ее теперь не так остро. Афера длилась уже два дня кряду, и свобода от жутковатой тюрьмы ловца воров лишь слегка перевешивала тягостную повинность не удавить Эладору. Кари не так боязно было идти на грабеж, как изображать воспитанную студентку, но она будет дурой, если попросту все бросит, не разобравшись, что случилось той ночью, когда они вломились в Башню. Может, у нее получится сочинить еще что-нибудь про упырей.
– В этом вся ты, – фыркнула Эладора.
Разъяренная, Кари отклонилась от задуманного маршрута по университетским предместьям, на перекрестке свернула направо, а не налево. По булыжникам вдогонку зацокали черные туфли Эладоры. Мирен, как тень Кари, без усилий подстроил шаг. Краткий мрак под аркой, потом гул толпы резко возрос, когда они ступили на широкую улицу на Священном холме. Серые рясы студентов разбавили черные – жрецов и священников. Зашумели уличные зазывалы, продавцы мощей, попрошайки рядом с возами. Кари накинула капюшон: любой просящий милостыню калека в два счета продаст ее Хейнрейлу. Она ускорилась вдоль по улице Святого Бархуса, что лепилась к восточному, отвесному скату холма. На правой стороне у всех сооружений имелось по два ряда входных дверей. Одни открывались сюда, на Святого Бархуса, но зайди внутрь, спустись на пару этажей и обнаружишь второй ряд – выходы на проспект Цветов. Кари повернула к спуску с нелепо скошенными ступенями.
– Почти полдень, – пожаловалась Эладора. – Надо бы сходить…
ГДЕ ОТКРЫВАЮЩАЯ ГДЕ НАША СЕСТРА НАША СУТЬ НАША ТЕНЬ
Шум разметал Кари. Несравнимо громче, бесконечно ближе, чем удар грома. Она пошатнулась, наверняка это выстрел – прямиком в голову с близкого расстояния. Ничто другое не вызовет такой всепоглощающий грохот. Или на город обрушилось какое-то алхимическое оружие всеобщей погибели, драконья бомба, навроде той, что поразила Джашан. Она заелозила ладонями по лицу, ощупью искала кровь, разверстую рану. Может, вообще все ее кости растолкло взрывом в порошок?
– …На, – произносит Эладора, не ведая о кромешном разрушении Кари.
Пятьсот сорок четыре пары ног проходят по телу Кари. Черви копошатся под ее кожей, собираются в огромный ком в животе. Снуют сквозь распростертые руки. Шелестят сквозь пустоты в ногах. Позвоночник – это канат, великаны дергают за него и звенят ее головой. Она высотой четыреста футов, валко колышется над городом. Она чует едкий запах алхимических литейных цехов, видит острова в гавани, крапинки судов на фоне бликов полуденного солнца в воде.
…Обед…
Двое людей, один из них очень стар и слеп, мужчина и женщина. Опять рясы жрецов. Их тоже сейчас убьют, размотают у нее на глазах? Она не вынесет на это смотреть. У женщины под накидкой кольчуга. Можно ощупать любое колечко, любую заклепку. Прочувствовать вес меча за поясом и пистолета на правом бедре. Она знала, что женщина сильно устала и недавно мылась, избавлялась от пыли улиц и подземных туннелей. Пахло свежей водой, застоялым ладаном и слегка пованивало мочой из-за постыдного недержания старика. Кари воспринимала и слабость его ног, и ломоту в хрупких птичьих костях – совсем хилой опоре, и бешеную тревогу, стучавшую в сердце, пока он внимал докладу, – но слов женщины не услыхать. Слова потеряны.
Вот женщина поднимает на Кари глаза – как это у нее получилось, ведь взор самой Кари разбросан миллионом осколков, но все-таки смотрит – и ее застилает огонь.
Кари лежит на земле. Ноги – как намокшие струны. Понятно, она поранилась до синяков и крови. Она что, сверзилась со ступенек и падала до самого низа? Нет, Мирен на месте, он подхватил ее, не дал убиться насмерть. Она попыталась заговорить, во рту вкус рвоты. Ошарашенная Эладора неуклюже ищет блокнот, будто Кари всего лишь образец для наблюдений. Кругом толпа, ахает, перешептывается.
Дурнота, словно миллион мурашей, ползает в животе, сквозь вены, облепляет сердце, неуклонным маршем взбирается по хребту. ЧУ ПРЕДВЕСТНИЦА КРОВЬ МОЕЙ КРОВИ ДИТЯ МОЕГО ДИТЯ ВЕРНУЛАСЬ РАДИ ВОЗВРАЩЕНИЯ
– Заберите меня отсюда, – взмолилась Кари. Череп грозил расколоться. Перед глазами троилось, не меньше – как если бы мир разбился на стеклянные призмы. Накатила очередная волна тошноты, три волны, захлестывали, сталкивались. Кажется, она закричала, а может, нет. Больше она не чувствовала свое тело, она слишком велика, искусственные, твердокаменные распорки смели ее плоть и кости. Подцепила заразу от Шпата, в помрачении подумалось ей.
Мирен с Эладорой ее подняли, понесли в гору – это кратчайший путь до университета, но с каждым шагом боль нестерпимо росла. Бой трех кувалд вминался ей в голову, снова и снова.
– Вниз, вниз, – просипела она. Неясно, слышно ли им, неизвестно, сохранился ли язык, чтоб ей разговаривать. Она ослепла, но почувствовала, как солнце меняет положение на лице, и догадалась – ее поняли. Если б могла, она возблагодарила бы богов.
Они враскачку поковыляли вниз по склону, по спускам улочек и каскадам лестниц, к прибрежью Блестки. Видения схлестывались и сражались друг с другом в сознании Кари, но с каждым шагом их давление спадало, пока неожиданно они не исчезли все сразу, и тогда все разом стихло.
Мирен почувствовал ее облегчение и отпустил Кари. Эладора пошатнулась от добавочной тяжести, и Мирен втолкнул их в переулок.
Он держал высвободившиеся руки неподалеку от ножа и провожал взглядом горстку людей из толпы, которые увязались следом, пока они наспех спускались. Вероятно, некоторые заметили не только то, как пьяной студентке поплохело под сенью святейших городских храмов.
Кари сплюнула, избавляясь от рвотных привкусов. Сердце неслось во всю прыть, она до изнеможения устала, но другого вреда, кроме головной боли, это, вернее, эти – видения – вроде не причинили. Тем не менее она лежала на обочине и чувствовала себя разбитой вазой. Ее куски снова склеили, но не было уверенности, что они опять не развалятся.
Эладора строчила в записной книжке.
– Ровно… полдень.
– Я разговаривала?
– В некотором роде. В основном несла чушь. Я все записала.
– Дай посмотреть.
Эладора отдернула блокнот.
– Сначала пусть посмотрит профессор Онгент.
Сейчас нету сил спорить.
– Замечательно.
– Ты что-нибудь видела? – Перо Эладоры дрожало.
– Целый хор картин… в основном про церковь. Почему я вижу церкви?
– Боги зовут скиталицу домой, – предположил Мирен. Первый раз он заговорил при Кари. Голос у него писклявее, чем она ждала, моложе и со смешинкой.
– Сомнительно как-то. – Кари подняла глаза на Священный холм. Лучи солнца ослепительно отражались от белого мрамора трех великих соборов, закружилась голова. Невыносимо представить обратный путь в университет той же дорогой.
Мирен помог ей привстать. Она привалилась к нему и позволила довести себя до кафе на углу. Эладора заказала всем троим, и от еды стало лучше. Кари сожрала все до крошки. Эладора элегантно обкусала сэндвич и половину оставила на тарелке. Мирен свою порцию расчленил: отделил мясо, хлеб и наполнитель, распихал по тарелке так, чтобы составные элементы лежали поодиночке и не соприкасались – а потом съел все по очереди. Кари своровала остатки у Эладоры и тоже проглотила. Через какое-то время она более-менее почувствовала себя собой.
– Пойдемте обратно к университету, – настойчиво молвила Эладора, поднимаясь со стула. Подскочил кто-то из обслуги, и она оплатила счет монетой, которой хватило бы Кари на взнос за свою половину Шпатовой квартиры за бо́льшую часть месяца.
– Не сразу, – сказала Кари. И двинулась на спуск, через Дол Блестки, выбрав кружной путь домой, лишь бы подальше от кошмаров Священного холма. Эладора поспешала следом, пугаясь опасных улиц, как прибитый щенок. В страхах родственницы Кари черпала злорадное удовольствие – с Мойки Эладора улепетывала бы с криком. Мирен шел на расстоянии от них, блуждая в собственных мыслях.
Они выбрались на улицу Философов, главную дорогу района, и толчея здесь сгустилась. По улице громыхала вереница повозок. На борту каждой – знак гильдии алхимиков. Красные флажки предупреждали об опасности, и народ расступался, пропуская повозки, подобно тому, как тает тонкий лед, стоит поднести раскаленное железо. Кари почудился странный отголосок того, что нашло на нее под звон церковного колокола. Повозки накрыты, но она догадывалась, что в них – обугленные обломки и горелые доски Палаты Закона. Точечные ранки на лице начало жечь, а из желудка поперла болезненная дурнота.
Эладора оторопело уставилась на нее.
– Чего?
– Ты плачешь, – ответила Эладора. Кари дотронулась до щеки. Щека оказалась мокрой, по ожогам и шрамам текли соленые слезы. Она годами не плакала, тем более так.
Как будто у нее были те, кто ей дорог.
Повозки проталкивались через толпу, размеренно проезжали Дол Блестки в направлении квартала Алхимиков. Его дымовые трубы и охладительные башни поднимались над мысом сваленного в залив камня. Тучи желтого дыма нависали над башнями и отражались в илистых водах бухты. Новые городские храмы промышленности, соборы более грандиозные и величавые, чем те хлипкие часовенки наверху Священного холма, затмевают богов Хранителей. Вспыхивает флогистон. Шипит кислота.
Страх охватывает Кари, невиданный доселе ужас, неестественный,
И тогда Мирен поймал ее за руку и втащил обратно в переулок, а мимо шли сальники, и их грубо сляпанные лица изучали окрестности, нет ли здесь известных им нарушителей закона. Противиться напору сына профессора оказалось бессмысленно, и он повел Кари задворками и скрытными ходами Дола Блестки назад, к пыльному отцовскому кабинету над четырехугольником зеленой травы во дворе.
Эладора кипела от избытка сведений.
–
Онгент снисходительно улыбнулся.
– Эладора, будь так добра, принеси мне библиотечный том «Духовной и светской архитектуры в Пепельную эпоху» Талиса.
– Но я сделала заметки. – Эладора бряцала пачкой листов, взяткой, какой покупается доступ в профессорский кабинет.
Онгент деликатно, но твердо забрал у нее бумаги и показал на дверь.
– Спешить некуда. До вечера еще долго.
Эладора кинула умоляющий взгляд на Мирена – тот занял место возле двери и ножом чистил ногти. И головой не повел, когда отец закрыл за Эладорой дверь.
Онгент обратился к Кари, беспокойно ерзавшей посреди комнаты. Пульсация головной боли прошла, но по-прежнему давит слабость и глаза щипало от слез.
– Значит, происходило это дважды, – сказал Онгент. – Не более?
– Разве только в снах. Я их не помню. Сегодня первый раз после тюрьмы, как я… – Кари подыскивала правильное определение. – Потеряла себя.
Онгент велел ей присесть. Пришлось сгрести ворох листов и прочего хлама, чтобы расчистить местечко на диване. Онгент стоял у окна, заложив руки за спину, потом резко втянул воздух. Кари узнала эту повадку – прошлым утром он так же открывал свою лекцию. Она непроизвольно зевнула.
– За пределом материального царства существуют стихийно-элементарные и духовные силы, – начал Онгент. – Различные культуры обладали широким набором способов как для описания, так и применения этих сил на практике. Ты назвала бы их чарами или колдовством, божьими чудесами или происками демонов. Бесконтрольные, эти силы разрушительно воздействуют на материальный мир, поэтому их необходимо аккуратно сдерживать или заключать в нужные нам формы. Чародейство, к примеру, есть искусство обуздывать вольную мощь первостихий. Чародей завлекает эти дикие силы в материальный мир, одновременно пропуская их через разум, и сознанием упорядочивает их структуру, выстраивает в пригодной и полезной конфигурации, которую простодушный человек назовет заклинанием. Подобным образом алхимия пробуждает волшебную энергию, сокрытую в определенных соединениях вещества, и – в сцеплении с катализаторами и собственной волей алхимика – вызывает реакции, что придают той энергии форму и направление.
Онгент, судя по голосу, развлекался, словно рассказывал длинный анекдот, только без смешной концовки. Кари знала, что такого рода рассуждения о колдовстве новы и противоречат традициям. Поколение тому назад Онгента-еретика сожгли бы у столба. Даже сейчас, выскажись он в подобном ключе в Уль-Таэне или Ишмире. Вместо этого Онгенту-профессору неплохо платят за то, что он раскладывает все на свете по миленьким умозрительным сундучкам. Кари не доверяла простым объяснениям. Улицы научили ее тому, что в простейшей вещи таится невидимый сложный подвох.
– А теперь обратимся к богам – не за наставлением или спасением, но как к предметам исследований. Божества, демоны и другие сверхъестественные сущности могут расцениваться как самоподдерживающиеся структуры первородного хаоса. Они могли наращиваться естественным путем, либо многие поколения поклонников своей слепой верой неосознанно оттачивали их форму. Такие самоподдерживающиеся структуры способны пропускать стихийную энергию сквозь гармонирующие с ними души – или, говоря иначе, святые являют в мир занебесную духовную благодать.
– Вы думаете, я святая? – с виду небрежно усмехнулась Кари, но мысль ее испугала. В Северасте, в храме, где она танцевала, жил святой. Молодой парень. Когда Танцор овладевал им, парень взмывал в воздух, буйно дрыгал ногами и закатывал очи. Чтобы не проглотить язык, он носил специальную ритуальную маску. Старшие священники толковали линии и знаки, которые чертила в воздухе его пляска, по непроизвольным рывкам конечностей гадали о будущем. Она была рядом, когда Танцор сломал парня. Его позвоночник хрустнул, голова запрокинулась, но танец длился и длился еще несколько часов, пляс несчастной марионетки незримых сил.
А еще была Божья война – к тем краям она не осмеливалась плыть, но слыхала рассказы. О том, как некоторые боги обезумели, обуянные жаждой лить кровь и нести ужас, превратили своих угодников в орудия гибели и творили кошмарные чудеса. У любой силы есть своя цена, и необходимо твердо знать, во что ей встанут эти видения.
– Не исключено. Большинство святых – приверженцы той или иной веры, но пути богов прихотливы и непостижимы. Ты могла привлечь внимание одного из божеств. Как магнит притягивает булыжник, по воле случая богатый, э-э, железом.
– Мне грезятся церкви, – согласилась она. – Нищего Праведника… и еще одна, тоже Хранителей. – До реформ вера Хранителей господствовала в городе. Поколением ранее как раз они бы Онгента и сожгли.
– Тише. – Онгент сел рядом, неуютно близко. – Кариллон, не буду лгать. Твой дар опасен. Городские власти косо смотрят на неизвестных святых и неучтенное волшебство. Что еще важнее – если ты не научишься обуздывать, управлять им, оно может угрожать твоей жизни и безопасности тех, кто тебя окружает. Если я продолжу исследования, а Эладора будет столь же скрупулезно вести записи, то, возможно, нам удастся раскрыть природу твоего дара, постичь, какая сила пытается через тебя говорить, но это займет много времени.
– Тут имеется «или». – Кари уловила в его голосе колебания.
– Имеется выбор. У меня самого есть крупица способностей к волшебству. С твоего позволения мы сможем попробовать поворожить вместе. Провести, э-э, обряд и выявить какую бы то ни было нечаянную духовную связь.
Нутро Кари велит ей бежать – и немедленно. Онгент слишком близко, чересчур довлеет. От него идет запах – пыль и старческий пот под завесой табачного дыма. Бывшая Кари, пару дней ранее, схватилась бы за нож или кинулась за дверь, но куда она от этого убежит?
– Ладно.
– Хорошо, так и сделаем. Потерпи минутку. – Онгент поднялся с дивана и зашарил по комнате, собирая ритуальные принадлежности. Череп, стеклянные пузырьки, медный прибор со множеством рычажков и линз, золотое перо. – Расчисти, будь добра, стол. – Он махнул на штабель книг и документов возле дивана. Кари подняла одну книгу и совершила открытие – под низом действительно находился старый потрепанный столик. Бумаги она посваливала на пол. Столешницу из полированного дерева покрывали серебряные руны.
– Не стоит кричать об этом на каждом углу, – шепнул ей Онгент. – Волхвование до сих пор считается сомнительной областью исследований, даже в нашу эпоху свободомыслия. «Иди в алхимию» – вот что обычно говорят перспективным студентам. Наплюй на фундаментальные основы и историческую теорию, отправляйся зашибать деньгу! Тьфу! – Он уже разговаривал сам с собой, расставляя рабочие материалы на столике. Завел колесико на медном устройстве, и глазницы черепа начали мигать колышущимся багровым светом.
– Вы сказали, определите, который бог пытается со мной заговорить. И что тогда? Вы это сумеете прекратить? Или мне надо будет показаться его церковникам и попросить помочь их?
– Отличные вопросы, моя милая, ответы всецело зависят от наших результатов. Давай браться за дела по порядку. – Он погасил лампу над письменной доской, погрузив комнату во мрак, не считая багрового свечения черепа. В его мерцании кожа Кари побледнела, подобно призраку; нечетко выделялись очертания Онгента. Ей будто слышался шепот, глухой, очень тихий – но это, должно быть, разыгралось воображение. Что-то прошелестело по листам, которые она спихнула со стола. В комнате стало сдавленно, гнетуще, таинственно – как в храме за секунды до явления божества. Кари сидела на краешке дивана и боролась с неодолимым порывом упасть на колени.
Это напомнило ей верхотуру в доме у тети Сильвы. Задняя лестница поднималась на старые мансарды. Их построил некий былой обитатель, а при нынешнем хозяйстве они оказались излишни. Те помещения были доверху набиты странной, диковинной утварью. Там валялся старый фермерский инструмент, старинные книги, старинные сокровища, раскиданные и притягательные. Некоторые орудия были острыми, ржавыми, и Сильва велела ей там не лазать. Маленькая Кари лежала в своей спальне и мечтала о чудесах запретных мансард, но когда позже она в самом деле забралась наверх, отперла дверь и заглянула туда, то ничего не нашла, кроме пыли и рухляди. Ребенком она поверила в то, что с ее появлением какая-то душа или сущность покинула чердак. Слишком хрупкое чудо не снесло вторжения, а может, она пришла неподготовленная и без подношений, поэтому нечем было соблазнить его остаться. Теперь у нее такое же чувство: она на пороге чего-то страшного, и вместе с тем хрупкого и изумительно-неземного.
Онгент бродил в темноте. Послышался стук, когда он рассадил колено о столик.
– Ай! Уй, уф-уф. – Он дохромал до окна, распахнул его. Кабинет затопил свет. Ожидание чудес пропало, его вытеснило другое чувство. Она открылась, и ее обнаружили! Она сморгнула, перед глазами мельтешит после вспышки: насекомые, с ее кулак, извиваются на столе, пришпиленные сверкающими копьями. На самом деле их нет, как нет и лиц, что пристально вглядываются в окно позади Онгента. Наверное, это череп сделал ее более восприимчивой к невидимым силам.
Ученый тяжело опустился к ней на диван.
– Готова, Кариллон?
Она закрыла глаза, зажмурила плотно-плотно, до боли. Когда огляделась снова, наваждения пропали – только Онгент сидит и держит светящийся череп, на лице заботливое беспокойство.
– Да, давайте попробуем.
– Возьми-ка этот талисман, пожалуйста. Не отпускай. – Он вручил ей череп. Ладоням горячо. Тоненькие завитки загадочной, тайной энергии с потрескиванием выползли из глазниц и обвились вокруг ее пальцев.
Онгент пробормотал несколько слов. Ничего не случилось. Он приладил медный инструмент, открыл флакон с едким снадобьем и смазал гладкую макушку черепа, а потом попробовал снова.
И опять ничего.
– Должно ли что-то…
– Ш-ш.
Онгент встал, прошелся обратно к окну, погруженный в раздумья. Уставился на город.
– Не отпускай череп, – приказал он.
Она сидела на месте, глупо сжимала череп, прислушивалась к отзвукам университетского двора за окном и к тяжелому дыханию Онгента.
Потом оно ударило ее, потащило вниз и одновременно вверх. Она увидела город под дюжиной разных углов, и виды перекрывались. Крошечные многоногие существа ползали по ее костям. Вода плескалась в ее желудке. Ее левая рука в огне, зато правая – здесь, на черепе – невредима. В ушах вопят и ревут голоса. И это она не вся,
Взор становится отстраненным и спутанным. Сейчас Кари глядит из глазниц черепа в своих руках, глядит на собственное лицо. Ее рот шевелится, слова проклевываются, как жирные личинки, но ушей у нее нет, и она только смотрит. Не узнает себя в серой рясе студентки, с чистым лицом и причесанными волосами. Шрамики горят неестественным светом. Она хочет закричать, выпалить себе страшное предупреждение, но у черепа челюсти – и то нет. Онгент вырастает позади Кари – позади нее, миг вне тела, – и она уже забывает, кто такая сама, растворенная в этом потопе. Он кладет ей руки на плечи, что-то шепчет – ей или той твари, что говорит ее ртом.
Она пробует вернуться в тело, но спотыкается. Мир вокруг нее не просто потемнел, а отсутствует. Лишилась зрения. Она проваливается сквозь все слои Гвердона, чувствует, как волны разбиваются о валы ее хребтины, и вес складов, гулких храмов, людных рынков – а под ними всеми подземный мир, могильно-стылый и извилистый. Затем глубже. Она осязает лютую, немилосердную скорость падения в недра. Она вкушает грязь и перегной, вспышкой проносится нечто металлическое, злой химический привкус, а затем камень и камень. И камень. И кровь. В ушах стремительный свист, точно миллион подземных тягачей взвыл в туннелях. Черви ползут по ней, потом заползают под кожу, отделяя плоть от костей.
А потом она в незнакомом зале, в святилище – огней нет, но у нее очень много глаз, и она видит. Присутствие силы вокруг нее, как тень на душе. Кожа становится холодна и тверда, как железо. Ее рот – рты – молвят, не шевелясь:
СОЙДИ О ДОЧЬ
Это ее голос, хор ее голосов, но он вдобавок густой, обволакивающий и совершенно нечеловечий. Чуждое присутствие грозит сокрушить ее. Она тонет в нем. В панике молотит ногами…
…И у ее горла нож, холодная сталь впивается в шею, кровь струится из раны. Молодые, сильные руки хватают ее. Мирен оттаскивает ее от профессора Онгента, а тот, оглушенный, лежит на полу кабинета. У него сломан нос, лицо исцарапано ногтями Кари. Под ногами хрустят осколки волшебного черепа.
Мирен поставил ее прямо, а потом проделал что-то ногой и коленом – и поясницу прострелила невероятная боль, а ее нога онемела. Он крепче прижал нож и зарычал – буквально зарычал, животным звуком с оттенком вопроса – на отца.
– Все хорошо, Мирен. Отпусти ее. Тихонько. – Профессор перевалился на кресло и промокнул окровавленный нос платком в пятнах. Мирен опять скрутил Кари: одной рукой обхватил плечи и ткнул кулаком в спину. Ее правая рука оцепенело повисла. Он швырнул ее на диван, а сам встал между ней и Онгентом, глаза горят, ноздри раздуваются мелкими вдохами: сторожевой пес не дает нарушителю ступить за порог.
Тишину прерывал только кашель переводящего дух профессора да тихая матерщина Кари. Мирен неотличимо сливался с тишиной. Подобно привидению, он пересек комнату и закрыл окно, отсекая внешний мир. Нож по-прежнему в руке, и Кари внимательно за ним наблюдала.
– Что ж, – сказал Онгент, – прошло блестяще.
– Разве? – отозвалась Кари. – Я видела только… Не знаю. Можно попить?
– Непременно. – Онгент залихватски ей ухмыльнулся, но заляпанное кровью лицо не шибко ее ободряло. – Мирен, возьми, пожалуйста, Кариллон и… стой, нет. Иди найди Эладору, и пусть она отведет Кариллон домой. А потом немедленно ступай обратно. У нас много работы.
Мирен выскользнул из комнаты, кинжал исчез под серой накидкой. Ряса же Кари в крови – в основном профессорской и немного собственной. Она попыталась спрятать ее между складок.
– Простите за нос, – пробормотала она. Извинения всегда нелегко ей давались. – И за ваш череп.
– Пустяки, пустяки. Во время о́но правители Уль-Таэна перед каждым обрядом приносили в жертву ребенка для защиты от гневливых божеств. Остерегаясь подобных вмешательств, вокруг Кхебеша вознесли Призрачные Стены. По большому счету, дитя, с учетом задействованных сил, один не первой свежести нос да приспособка для волхвования – совсем скромные жертвы.
– Так значит, сработало? Вы вычислили, который бог… – Кари замешкалась, будто спрос завершил бы некое заклятие и сделал бы ее судьбу неотвратимой.
– О нет, к сожалению, нет, – проговорил Онгент, – возникшие энергии оказались куда как чересчур могучи, и мой скромный прибор их не выдержал. Боюсь, мне потребуется повторить опыт, взяв линейку помасштабнее. Но. – Он опять ухмыльнулся, еще жутче прежнего. – Это явно подтверждает мою теорию! Некая божественная суть говорит твоими устами, Кариллон Тай, и я помогу тебе ее приручить.
Крыс в стенах.
Сегодня заведение переполнено. Воздух насыщен людскими ароматами, запахи цепляются к ним, как неизгладимые метки. Со своей повышенной восприимчивостью упырь чует, как каждую личность окутывают ее прошлые занятия. Моряков выделить легче легкого. Просоленные, обветренные – а под этим нездешние веяния дальних портов. Гашиш и пряности Севераста. Рыба, сыр и квашеное молоко из Старого Хайта. Из Ишмиры, с Войны богов – фимиам битвы, острый вкус колдовства. Местные гвердонцы – в основном портовые работяги – пахнут, кроме пота, по-другому: резкий алхимический смрад, отрыжка фабричных дымоходов. Нынче в Гвердоне она повсюду. Воров он тоже в состоянии распознать. Это те, от кого несет страхом.
Он ошивался с краю большого шумного зала, поодаль и от давки у барной стойки посередине, и от круга деревянных столиков в полумраке. Хейнрейл здесь назначил им встречу после работы в Палате Закона, однако Крыс опоздал на сутки благодаря нежданному крюку с Алиной по подземельям.
Он на взводе с тех самых пор, как расстался со святой посланницей Хранителей, после того как они выбрались на поверхность. Дергался, выходя из очередного безымянного, неосвещенного упырьего туннеля к знакомой трассе подземки, жался к стене, когда поезд грохотал и плевался из алхимического двигателя голубыми искрами. Женщина поблагодарила его за службу, пробормотала, что все деньги просыпались из порванной котомки, и пошагала навстречу огням ближайшей платформы. И на этом все, его обязательство перед старейшими упырями исполнено.
Назойливые помыслы старейшины до сих пор вкручивались ему в башку раскаленной проволокой, хотя мозговая ткань Крыса панически боялась их обдумывать. Он хотел поправиться крепким пойлом – а еще лучше добрым ломтем мертвечины, но здесь не подают упырям.
Крысу это заведение не нравилось. Слишком много народу, слишком много глаз. А ему еще следить за червеглазыми, спасибо Алине. О чем он думал, когда разозлил ползущего?
Он изучал толпу со своего укромного места. Вот Шпата, будь он тут, засечь без проблем. Всяк отодвинется от каменного человека подальше – некоторые из уважения, большинство от страха заразиться. Шпат частенько сюда захаживал, когда Крыс его только узнал. Молодой юноша в поисках призрака отца. Некогда тут было полным-полно его друзей. Старых друзей семьи, унаследованных от Иджа. Повсюду гремели пересказы историй о родителе Шпата, о его жертве. Крыса одолевала скука, и он клевал носом в углу, а юный Шпат вечно внимал сосредоточенно и восхищенно, словно только так мог воздать отцу должное уважение.
Всех этих друзей прочь отогнала не одна лишь хворь. Восходила звезда Хейнрейла, а Шпат не боролся за свое место. Его круг таял, пока не осталась лишь пара стариков да упырь. Пульчар отошел от дел и открыл харчевню. Старрис, слюнявый и без зубов, просиживает штаны где-то на Священном холме. Дэж вышел на поединок с бакланьей башкой и так и не очнулся после драки.
Это заведение не нравилось и Кари. По первому дурному впечатлению – когда Шпат привел ее сюда впервые, ее схапал какой-то похотливый моряк, а она оказалась быстра, когда надо хвататься за нож. Может быть, чересчур быстра, думал Крыс. Не обязательно так поступать, когда тебя охраняет каменный человек. Тут у них осталось маловато друзей, чтобы стараться нажить себе новых врагов.
Кари обнаружить труднее, чем Шпата, но он уверен – здесь нет и ее. Крыс покричал под окнами каморки, которую те делили на Мойке, но никто не отозвался, и по запаху походило, будто они не возвращались туда с тех пор, как обрушилась Башня.
Где они?
Что-то бабахнуло, – сказала Кари.
Крыс глухо шикнул сквозь острые зубы. Друзей взяли сальники? Уцелел только он один? Поэтому их здесь и нет? Никто из посетителей ничего не знал, а если бы сына Иджа арестовали и отволокли в тюрьму на мыс Королевы, судачили бы все. С ними случилось что-то другое.
Наверху лестницы быстро открылась дверь, выплескивая в общий зал смех и свет. Крыс на миг услыхал знакомый голос. Таммур, один из бывалых заправил гильдии.
Крыс прокрался наверх. По обычаю, верхний круг комнат резервировали за главными членами гильдии, за Хейнрейлом и его друганами. Так же, как старейшим упырям принадлежали глубинные туннели и огромная пещера о шестиугольных колоннах, подумал Крыс, а значит, пивная становилась гнездилищем голодных одичалых трупоедов, а наружные улицы – первым ярусом Могильника. Город поглощал и воспроизводил сам себя.
Он приоткрыл щелочку и скользнул внутрь, как крыса, – тихий, бескостный и худой до невозможности.
Внутри старые воры рубились в картье. Просто развлекались, проводя время; по столу гуляли одни и те же неказистые расклады, ставки росли и падали, но никому не везло по-крупному. Игра занимала внимание, поэтому мало кто заметил Крыса.
Один точно заметил. Ползущий, перчатки на псевдоруках из клубков червей мелко пульсировали, пока он просматривал карты, поднося каждую к маске, словно у него не было других глаз. Судя по лиловой эмблеме на рясе, его звали Падение Девяти Лун. Это чародей Братства. Червяки извивались, свободно свисая с его рукавов и воротника, и топорщили притупленные головки на Крыса, пока тот обходил комнату. Как и упыри, городские ползущие живут сами по себе, вверху и внизу, не став в полной мере частью надземья – мира смертных людей, кипучей жизни и солнца. И те, и те – падальщики. И те, и те полны оккультных мистических тайн, вольные психопомпы, проводники душ – рады слопать духовную энергию неверующих покойников.
Конечно, никто не возьмет упыря в чародеи. Полноценную сопричастность с потусторонним упыри получают, когда становятся старыми и вещими, как старейшины. Ползущие же – колдуны поголовно. Прядут заклинания, как ткут из червей свои человекоподобные личины.
Знает ли этот, что Крыс пытался убить одного из его сородичей? Насколько упырь понимал, это вполне мог быть вообще тот же самый ползущий. Пахнут они как один, одинаковой тошнотно-приторной гнилью со слабым привкусом озона. Однако этот не зашевелился – сыграл шестерку ножей, урвал банк, и все. Изобразил человеческий смех – до того превосходно, что пробрала жуть. Видать, смех одного из покойников, которого эти черви сожрали. Все, чем тот был, поглощено и переварено колонией ползущего.
– Здоров, Таммур.
Таммур от неожиданности чуть не растерял карты.
– Нижние боги. Прошу, не отвлекай, когда я играю.
Таммур. Последний из круга приближенных Иджа, кто остался активным участником гильдии. В наши дни Таммур – советник, посредник, почти законный отмыватель дохода. Владелец многих судов и складов в Мойке, редко записанных на его имя, – ничто из его собственности нельзя было отследить до гильдии. Он давным-давно связал судьбу с Хейнрейлом, но Шпат по-прежнему считал его другом.
Таммур швырнул монету на пустую середину стола, затем повернулся к Крысу.
– А мы-то думали, тебя поймали сальники. Глянь, ты ведь один оттуда убрался.
– Шпат?
– Упекли его. Джери Тафсон, а не стража – покамест он сидит у него. Боюсь, мальчику сейчас мало чем можно помочь.
Один из других игроков буркнул:
– Он превратился в камень. Что еще Хейнрейл для него может сделать? Хвори на лапу не дать, за бабло она парня не отпустит.
– Братство заботится о своих, – отрубил Таммур, цитируя уличную присказку. – Когда он предстанет перед магистратом, мы сделаем для него все, что сможем, – и так поступили бы с каждым парнем, будь кто и в добром здравии. За картами следи, Хедан.
Хедан недовольно рыкнул, потом выбрал наименее возможную ставку и прошелся по ней. Падение Девяти Лун без колебаний удвоил, невозмутимо уверенный в своих картах. Четвертого игрока, бабу в наколках, Крыс не знал. Эта пока раздумывала.
– А что с Кари? – спросил Крыс.
– Свечки или пеньковые колечки, – хохотнул Хедан. – И вся недолга.
– Дошел слух, что милашка Кари нашла благодетеля с выкупом, – сказал Таммур. – Есть наметки, кто б это был? – Последние слова предназначались Крысу, но Хедан влез со своим ответом без слов: недвусмысленно боднул стол выпяченным пахом и всхрапнул.
Крыс постарался понять, что Таммур имеет в виду. Наверно, Кари под чью-то дудку провернула мухлеж, прикинул он. По крайней мере, ее не посадили.
– Твой ход, Там, – сказала женщина. Морячка, догадался Крыс, одна из деловых партнеров Таммура с того берега океана.
– Шпат обещал, что мне заплатят, – не отставал Крыс.
– Я передам Хейнрейлу… – начал Таммур.
– Передам ему что? – Дверь отворилась, и Хейнрейл прошествовал в комнату. По бокам двое телохранителей, еще два в коридоре снаружи. За ним вошел Холерный Рыцарь, лязгая доспехом. Прозрачная жидкость шипела в трубках и шлангах и капала на пол, разъедая деревянное покрытие. Сквозь щели брони то и дело просвечивала плоть – бледная, в шрамах. Хейнрейлов громила пришел сюда страхом загонять солдат в строй.
Хейнрейл перекинул стул, ставя его между женщиной и Таммуром, раздал себе сам и бросил на кон три золотые монеты, даже не глянув в карты.
– Упырь хочет, чтобы ему заплатили за Башню Закона, – спокойно проговорил Таммур, не поднимая взгляда.
– Упырь достал то, за чем его посылали?
– Обстоятельства изменились. Башню разнесло на куски.
– Он достал то, о чем просили? Нет, не достал. – Хейнрейл раздраженно зыркнул на Крыса. – Ты до сих пор здесь? Воняешь, будто трубу от сортира отымел. Брысь отсюда.
Крыс притих и замер в тени, но за дверь не ушел. Хейнрейл если и заметил это, не подал и намека.
Круг опять дошел до Таммура, и он повысил ставку.
– Нам надо объявить, что Башня – не наших рук дело. Стража гонит волну. Мол, мы или мстим за Иджа, или напортачили, устроив на хранилище налет.
– Это еще не всё. – Похвальба Хедана отступила без боя, когда на поле сражения вышли Хейнрейл с Холерным Рыцарем. – Вот как там написано. На стене. Об этом все талдычат.
– Вот те раз? Ну-ну, – пробормотал Хейнрейл.
– Небось разжигают фанатики, – добавила женщина. – Так вот Божьи войны и начались. Безумие плодит безумие, плодит… непрошенных божеств. – Она покрутила запястьем. Наколки походили на колдовские обереги. Некоторые под взглядом Крыса едва не светились. Он сморгнул. Может, остаточный эффект после близкого общения со старейшиной.
– Это правда, Хейнрейл? – спросил Таммур. – Божья война наступает на Гвердон?
– Вашими молитвами – никак нет. – Хейнрейл взял карту, потом откинулся и показал свою раздачу одному из телохранителей. Тот злорадно сощурился. – Война вредит предпринимательству. Тем не менее на склады поставь побольше людей – если тут послетают с катушек и начнется паника, удостоверься, что наши точки неприкосновенны. Я собираюсь двинуть больше груза на Архипелаг.
– Лучше бы мы перевозили людей, – сказал Таммур. Гвердон заполонили беженцы с Божьей войны, готовые заплатить за провоз через безопасный кордон Архипелага – цепочки островов в океане, где бушуют до того свирепые бури, что доплыть туда невредимо можно только на кораблях с алхимическими двигателями. – У Мири есть наводка на старый пассажирский лайнер, мы бы его починили.
Хейнрейл зевнул.
– Не интересует.
– Там обещал, что вы непредвзято меня выслушаете, – торопливо проговорила женщина. – Это хороший корабль, для морских путей. Он может добраться до Архипелага за…
– Я два раза не повторяю, – бросил Хейнрейл. – Хочешь делать дела в моем городе – запомни. – Он обратился к Таммуру: – А от тебя мне нужен полный аудит – сколько денег у нас на руках и сколько мы можем собрать, если понадобится.
Мири откинулась на стуле – стиснутые зубы ясно сигналили о ее недовольстве. Крыс прищурился – она переигрывает, устраивает показуху. Таммур вздохнул.
– Я загляну в журналы. Сколько мне отложить для магистратов?
– Нисколько. Это будут иностранные вложения, через тамошних представителей. О наших доморощенных пиявках не беспокойся.
– Не за аудит. За Шпата.
– Если Тафсон не бьет и не ломает его и он в самом деле дотянет живым до суда – отложи двадцать, но не трогай их, пока не узнаем, готов ли мальчик к работе. Если он превратится в камень, можно воззвать к состраданию и за пять тысяч отправить его на остров Статуй.
Таммур взял еще карту, затем вскрылся. Кон дважды обошел стол. Хедан старался удержаться в игре, пытался повыступать, но у него, очевидно, ничего не было, и трое других его кровь выцедят досуха. Мири также поддерживает ставку, но перед ней осталась лишь пара монет.
– Не стоило играть с ползунами, – выпалил Хедан. – Клятую маску не прочитать.
Падение Девяти Лун услужливо потянулся и снял фарфоровое лицо. В тени его клобука корчились черви. Он сплел из них мертвенную тонкогубую улыбочку.
Хейнрейл не дрогнул:
– Это как понимать? Поднимаешь или вскрываешься?
Ползущий полез в карман темной хламиды. Вытащил мешочек и перевернул над столом. Оттуда выкатились рубины и изумруды, целое состояние в драгоценных камнях.
Без слов Мири положила карты лицом вниз, сложила руки и свесила голову. И снова ее наколки зарябили и неярко вспыхнули.
– Я таких денег с собой не таскаю, – сказал Хейнрейл. – А ползуны не играют в карты. Разве что тому есть важная причина. Чего ты хочешь?
– Висюльку, – ответило скользкое многоголосье червей. – Полушку-безделушку.
– Когда чародей зовет что-то висюлькой, это значит, оно куда ценней, чем кажется. Волшебникам стоит брать уроки у бродячих фокусников. Научились бы нормально лоха включать. – Хейнрейл немного подумал, затем вытащил из-под куртки маленький кулон на тонкой веревочке.
Крыс его узнал. Это амулет Кари.
Хейнрейл покачал талисманчик над банком.
– Доставь на кон еще маленько – расскажи, для чего тебе он нужен.
– Если выиграешь, – проклокотал ползущий.
Амулет упал на ставки.
– Открываемся.
Ползущий опустил карты на стол и, пока их раздвигал, прошептал заклинание. Реальность завилась и изогнулась под силой его волшбы. Вероятности искривились. Волна изменений проплыла над Таммуром, над Хеданом, над телохранителями – и никто из них ничего не заметил. Большинство людей не способны воспринять тонкие и хитроумные чары навроде этих. В общем-то, не смог бы и Крыс, только его чутье каким-то образом усилилось после похождений в туннелях.
Вот почему он увидел, как матово засияли наколки Мири, как будто в крови у нее пожар. Он видел, как она противится изменению, видел, как она ловит и держит его, а потом глотает, заставляет заклятие исказить реальность внутри себя, но не на картах. Женщина охнула от боли и улыбнулась кровью сквозь стиснутые зубы, когда Хейнрейл открыл свою руку.
Победный расклад.
Защищенный Мири от посягания обманных чар ползущего. Она была подсадной, сообразил Крыс и подивился, как ловко Хейнрейл предугадал махинации ползущего. Упырь задрожал, памятуя о силах, что незримо текли вокруг, а его друга вовлекли в еще более важные события.
Хейнрейл подчистил банк. Припрятал талисман Кари в карман и катнул Мири три самых крупных рубина. Поднялся и сказал ползущему:
– Нам с тобой надо чутка поболтать. Всем прочим – на выход.
Похоже, Холерный Рыцарь и Мири не относились ко всем прочим, так как оба остались с Хейнрейлом. Крыс тенью упорхнул за Таммуром.
Он собирался притаиться за дверью, навострить уши и, может, как-нибудь воспользоваться откровением Падения Девяти Лун, но еще один телохранитель Хейнрейла схватил его, свел по лестнице и выпроводил из барного зала на улицу.
– Для тебя у хозяина другое задание.
Кари по-прежнему казалось неправильным заходить в дом на улице Желаний через переднюю дверь. Все ее привычки толкали пойти к черному ходу для прислуги или вскарабкаться по боковой стене и пролезть в маленькое окошко. Этот дом полагалось грабить, а не жить в нем. Эладора шла с ней рука об руку всю дорогу от университета, то бишь как тиски сжимала ладонь и тараторила без умолку – слова летели взволнованной скороговоркой. Кариллон даже не захотела притворяться, будто слушает. Хотя за Эладорину, буквально говоря, поддержку была благодарна – ее трясло и шатало от слабости.
За дверью, чуть дальше, небольшая кухня. Эладора свалила на стол свой тяжелый ранец и засуетилась с готовкой: ни дать ни взять тетя Сильва с кухни усадьбы Вельдакр пронзила пространство и двадцать лет во времени. Чай заварился, суп булькает на плите.
Вокруг нормальный, домашний уют, а Кари сидела и думала о том, как проваливалась в ту беспросветную бездну. Какой-то бог вырвал ее душу из тела и поволок ее вниз. Листик, смытый в подземный сток, – вот кем она была. Крошка пред божественным ликом. Она уцепилась за твердый стол, как будто могла удержаться в вещественном мире одной силой рук.
– Слушай, а мои заметки профессору пригодились? Ты же мне сразу скажешь, если случится новый приступ? Вообще-то, надо бы держать блокнот под рукой. Лучше быть готовой заранее. – Эладора полезла копаться в ранце, выкладывая книги перед Кари, пока не нашла, что искала. Задержала на Кари взгляд и выскользнула в соседнюю комнату. Вернулась с подушкой. – Если вдруг ты упадешь в обморок и слетишь со стула, целься сюда.
Кари наскоро прикинула, каково будет душить сестру этой подушкой.
– Ну, говори же, что узнал профессор? – донимала Эладора.
Кари попыталась ответить непринужденно:
– Ты была права. Я – святая.
– Ого. – Эладора отступила на шаг, словно ждала, что Кари сейчас вспыхнет пламенем или начнет эманировать призрачной субстанцией по всей кухне. – Необычненько. Наверняка это какой-нибудь ин-ноземный божок. – У нее это прозвучало, словно упоминание любовного воспаления, которое Кари как-то подхватила в одном далеком порту.
– Видать, так. Началось-то все, стоило мне вернуться сюда, в этот ваш сраный город, – проговорила Кари. Она прокрутила эту мысль в голове. Выходило вполне разумно. Покинув Гвердон, она за много лет навстречалась выше меры со всякой жутью, но никакой старый подслеповатый бог не насылал на нее сверхъестественных наваждений, от которых раскалывалась голова. Быть может, потому-то она всю жизнь и чувствовала неприязнь к этому городу – еще в детстве ей было неуютно в особняке дедушки Тая. Будто около нее непрерывно жужжали пчелы, а, кроме нее, никто их не слышал. Отъезд в сельскую усадьбу тети Сильвы дал благословенную передышку – но даже там, за несколько миль от Гвердона, часто находило беспокойство, тревога – как если бы ее кто-то преследовал.
Невидимые пальцы шарят по пригородному краю в поисках потерянной игрушки. Поднимают ее с земли, как святого танцора в Северасте. И с треском ломают.
План созрел.
– Я разбита, Эл. Пойду ложиться, – объявила она.
– Но я варю суп, – запротестовала Эладора.
– Разогрею его попозже.
Вниз, в свое гнездышко в подвале, где толстые стены заслоняют от городского шума. Еще даже не вечер, часы пока не пробили шесть, но Кари свернулась клубочком и закрыла глаза, стараясь не думать о том, как над ней колышется город.
Полночь. Дом тих и недвижен; никого не слышно на улице, кроме ватаги гуляк далеко отсюда, на Долу Блестки.
Кари прокралась на кухню. Ранец Эладоры по-прежнему лежал на столе, но записная книжка исчезла. Неудивительно – от родственницы не дождаться помощи, даже когда хочешь ее обокрасть. Кари окинула взглядом выстроившуюся рядом стопку книг – какие-то из них, может статься, стоят целое состояние, но она без понятия, какие именно, а брать все слишком тяжело.
Она полистала одну, пока ела холодный суп. Архитектурные чертежи церквей и соборов, наброски гвердонских развалин. Несколько картин какой-то гражданской войны, уличные бои, пожары в городе. Опоясанные мечами рыцари с эмблемами Хранителей объезжают груды золы, где прежде пролегали величественные проспекты. Некоторые здания Кари узнала. На страницах книги у них идеальный, незапятнанный облик. Интересно, что сказали бы те давно умершие зодчие, увидь эти дворцы сейчас, в саже и похабных рисунках, зажатые в тени труб и промышленных вышек.
Перевернув страницу, она наткнулась на изображение отвесного колодца, выложенного мрамором, – от склепа внутри большой церкви он уходил глубоко под землю. На дне этой шахты приплясывала стая голодных упырей. Похоже, художника достало рисовать бесконечные геометрические формы да роскошную архитектуру, и он щедро выложился на этом рисунке – собачьи морды упырей прямо оживали, полные злорадства и голода. К ней возвратилась тревога: что стало с Крысом? Сальники все-таки поймали его? Она помнила, как Онгент спрашивал насчет приятеля-упыря: не наслушалась ли она его легенд об ушедших веках этого города. А Шпат до сих пор…
Глупая девка – тянет волынку, когда надо действовать. Она сердито закрыла и оттолкнула от себя книгу. В выдвижном ящике нашла острый нож и с минуту пыталась распилить алхимические смирительные узы на своем кинжале, но черное вещество сразу затягивало все царапины. Замечательно. Она засунула кинжал в ранец Эладоры, потом заткнула за пояс нож. Перетряхнула кухонные шкафы, забрала еду и шмыгнула наверх, мимо своей комнаты. Там располагались еще две другие – Эладоры и чердачная Мирена, куда вела узкая лестница.
Имущество Мирена не стоило риска.
Значит, в комнату Эладоры. Прислонив ухо к двери, Кари расслышала ровное дыханье сестры. Опробовала ручку. Заперто. До нее дошло, что отмычки теперь валяются средь обломков Башни Закона, а может, хранятся у ловца воров. В принципе, мог сработать и кухонный нож, но вряд ли так гладко.
Снизошло вдохновение. Она вернулась на кухню, подготовила одну мелочь и обратно наверх.
Постучала в дверь.
– Эладора?
Шевеление, неразборчивое бурчание.
– Эладора? – вновь позвала она.
– Кариллон, – бормочет в полусне Эладора. И молниеносно преображается: – Что стряслось? Что с тобой? Опять новый приступ?
– Не получается зажечь плиту. – Она подпустила в голос жалобного нытья, подстраиваясь под саму Эладору.
– О, ради небес! Дай мне минуту. – Шорох, потом щелчок замка.
– Прости, – проговорила Кари, – есть очень хочу.
– А я до этого предлагала. Ну ничего. – Эладора улыбнулась и протерла глаза. – Пять минут, и будет готово.
– Спущусь через секунду, – сообщила Кари. Еще полусонная, Эладора потопала вниз. Кари услышала, как она возится с плитой и проклинает то, что та не хочет зажигаться. Пройдет несколько минут, пока она обнаружит кран, который Кари закрутила на всю.
Первым делом одежда. Кари набросилась на гардероб Эладоры, разворошила полудюжины одинаковых серых накидок и платьев, вышедших из моды еще во времена тети Сильвы. Модничать-то она не собиралась, но главное – практичность. Ни старушечьи платья, ни серые рясы не годятся для ее задумки. Она нашла пару брюк – возможно, налезут; немного другой одежды – получится под себя подогнать. Всё в сумку. Она будет это носить, пока не сдаст под залог и не приобретет чего-нибудь получше, то есть технически хуже, но будет ближе соответствовать обычной одежде Кари. Эге, а тут что у нас – кубышка с монетами, спрятанная там, куда никто не подумает заглянуть, – у задней стенки гардероба. Гуляй тоже в сумку.
Быстро обчистить комнату. Еще деньги, пожалуй, хватит на проезд до Севераста, если она не против жрать трюмных крыс. А в ящичке комода у кровати – алхимический пистолет. Кари опешила – он никак не вязался с мысленным образом ее кузины. Из пистолета пару раз стреляли – видно по нагару на дуле. Защитный оберег для робкой деревенской девчушки? Подарок на переезд, всученный тетей Сильвой? Или подспорье в работе на профессора Онгента?
Как бы там ни было – в сумку.
Теперь через окно и в ночь. Кари взгромоздилась на узкий подоконник, осмотрела улицу, вдохнула ночной свежести. Окинула взором город целиком. Луна на воде превращает испарения нечистот над кварталом Алхимиков в лиловую дымку. Справа гигантская туша Святого холма, три кафедральных собора выстроились в ряд, как три черепа на полке. Слева туша самого города – Дол Блестки плавно снижается к причалам и Мойке. Она высматривала свечное мерцание восковых голов, которое поведает о маршрутах патрульных сальников. Остался последний страх, что одно из этих кошмарищ найдет ее до того, как она смотается из города.
Кари покачнулась на подоконнике, теряя равновесие – ибо новое видение взошло в ее мозгу, но она была готова к нему – ну или на сей раз оно было не столь глубоким. Так или иначе, она сумела покрепче ухватиться за раму, когда увидела…
Другую городскую улицу. Недалеко. Здесь, на Долу Блестки. Чудовищно перекосился обзор, словно она наблюдала с дюжины точек разом, и ощущения тоже – струйки дождевой воды в сточных канавах, шкворчащий жар газовых фонарей, тяжелая поступь ночного дозорного – человека, – в конце концов, это Дол Блестки, почти благородный район. Никаких страшил-бакланов или чокнутой восковой отливки, спасибо огромное, но если стражник выйдет из-за угла и поднимет голову, то вперится как раз в Кариллон.
Причудливым двойным зрением она собственными глазами различила в отдалении свет от фонаря стражника, отражавшийся от лавочных окон в конце улицы, при этом видела непосредственно фонарь своим божественным или каким-то там взором.
Улица – другая улица, ее там нет, так не бывает, но все равно видно, – считай, пуста. Лишь один горожанин поднимается по длинной лестнице от подземки. Моложавый, тоже человек, в сутане священника.
Она мгновенно его опознала. Это тот жрец из церкви Нищего Праведника. Она видала его прежде – пожранного темным, кошмарным созданием.
Дозорный приблизился к твари, что выглядела как священник. Священник улыбнулся, поприветствовал, и Кари своим божественным восприятием смогла почуять, как изменилось при этом создание. Едва открыв рот, оно тут же сформировало горло и легкие, и Кари ощутила вкус желчи на новорожденном языке.
– Доброй вам ночи. – Стражник кивнул и отправился своей дорогой.
Существо повернулось и пошло в сторону улицы Желаний, в сторону Кариллон. Оно смотрит прямо на нее, и оно ее распознало.
В этот миг она понимает его имя, его название: веретенщик.
Еще миг – и больше она не в городе. Она всего лишь тень от тени, обрывок тьмы, забилась под камень. Камни потрескались, обветшали – куски древних развалин. Земля промерзла – зима, поздняя зима, примерно тогда Кари прибыла в Гвердон. Тьма корчится, поглощает насекомых и от них научается отращивать лапки. Она выползает из укрытия, ловит птицу, забирает глаза и крылья, свивает обличья из разных прядей впитанной плоти и духа. Веретенщик увидел ее тогда издалека. Он пришел в город, чтобы ее найти.
Видение кончилось, и она целиком в своем теле, сознание опять втиснулось в воровку на подоконнике. Глянув в конец улицы, она заметила в тени силуэт жреца, осматривающего фасады домов. Быстро прижавшись к стене, она сползла обратно в комнату Эладоры – так, чтобы было незаметно снаружи. По промедлению веретенщика она догадалась, что сейчас он ее не чует, раз она уже без сверхъестественного взора, раз оборвалась связь с тем божеством, насылавшим на нее видения Гвердона и вещало о древних упырях.
– Кариллон? – прошипела из коридора Эладора. – Если ты будишь меня посреди… – Она вошла, увидала свою комнату после налета и заверещала: – Что, во имена божьи, ты наделала с моими вещами?
Кари задвинула окно.
– Заткнись! Тварь из Нищего Праведника здесь! Она меня ищет.
Лицо Эладоры окутало замешательство. Ясно, что Онгент с Миреном не многим с нею делились.
– Буди Мирена, – бросила Кари.
– Он ушел. По поручению профессора Онгента.
– Двери на засов, – скомандовала Кари. Эладора шевелилась недостаточно быстро, и Кари схватила ее за руку и подтолкнула в направлении лестницы. – Дело в моей святости. Это нечистая тварь. Скорее!
Наконец подчинившись, Эладора поковыляла вниз. Лязгнули тяжелые запорные прутья. Дверь укреплена и оснащена двойными засовами – сразу по прибытии это показалось Кари подозрительным. А теперь кажется еще и благоразумным.
Кари проверила улицу, выглянув в окно сбоку, осторожно, чтобы себя не выдать. Священник медленно поднимался по улице Желаний, переходя зигзагом от двери к двери, с одной стороны улицы на другую и обратно. Возле каждого дома он задерживался, надолго прижимался к двери. Что-то он делает, и Кари не могла определить что, пока он не подобрался ближе. Нелюдь-жрец подошел ко входу, подоткнул своим телом замочную скважину и щель для писем и начал мелко дрожать. Кари видела, как по дому заметались тени, быстро, хлестко – и окна изнутри окрасили кровавые пятна. Однажды на рынке в Северасте Кари показали осьминога в стеклянном аквариуме, и эти тени напомнили его скользящие по стеклу щупальца.
Нелюдь-жрец восстановился, всосав щупальца обратно под свою личину. Наверняка все в этом доме, как в каждом из домов отсюда и до угла, мертвы. Жрец повернулся и двинулся через улицу в сторону Кари. Никакие засовы в мире не замедлят поступи веретенщика.
Остается бежать. Она проверила форточку в коридоре, смотревшую с тыла дома на дворы и переулки до отдаленного гриба станции Гетис. По крышам ползли огоньки. Этой ночью сальники во всеоружии, в руках сверкают ножи, они ищут преступников, чтобы вспарывать и кромсать, слепые к куда более опасной угрозе на крыльце у Кари.
Решение было принято еще до того, как осознано. Она вернулась в спальню Эладоры, высунулась из окна. Махонький Эладорин пистолетик имел неслабую отдачу. Голова священника взорвалась брызгами разноцветной слизи. Полупрозрачные щупальца жидким стеклом выплеснулись из развороченного черепа, слепо отвешивая удары по стене. Кари мешком повалилась на пол спальни. Выползла в коридор, ногой захлопнула за собой дверь и подперла, удерживая от скребущихся щупалец. Снизу послышался визг, но, судя по звуку, Эладора сходила с ума от ужаса, а не от того, что тварь с улицы напластывала ее на ломтики.
Кари не надеялась пистолетиком причинить веретенщику серьезный вред. Она знала, незнамо откуда, уязвить его способно только орудие гораздо крупнее. По наитию, словно из детской памяти, ее озарило: веретенщик забирает чужие формы, ибо по сути своей бесформен. Нечего ломать – у него нет костей. Нечего рвать – у него нет внутренних органов. Ему нельзя пустить кровь. В темных, бесконечно тянущихся катакомбах на дне этого мира веретенщики извиваются, скользят и бесчинствуют. Это дух, облаченный в плоть, тень, отброшенная темным богом, краденый облик, слепленный из запекшейся крови и останков принесенных жертв. Нечто из нашего кошмара.
Но здесь улица Желаний. Окраина Университетского округа, на стыке с богатой частью Дола Блестки. На волосок от того, чтобы считаться избранным городским районом. Взбудоражишь ночной покой пистолетным выстрелом в Мойке или на Пяти Ножах – никто и не почешется. Пальни из волыны здесь, и кое-кто обратит на тебя внимание.
А в наши дни – и кое-
За плечом Кари пролился свет, словно кто-то запалил за окном костер. На крыше застучали шаги, затарабанили нечеловечески быстро. Сальники пришли.
Кари припустила по лестнице. Эладора до сих пор стояла у главного входа: застыла, как истукан, только вопила благим матом. Она как раз напротив почтового ящика.
– Назад! – кричит Кари и бегом устремляется к ней, но слишком поздно.
Белая слизистая рука проталкивается сквозь щель для писем и распадается на тысячу размашистых отростков, они тянутся, обрушиваются на Кари и Эладору. На некоторых щупальцах человечьи глаза, Кари замечает это за огрызок секунды между тем, как они появляются, и тем, как они ее жрут. На других – зубы.
Почтовый ящик вспыхивает энергией колдовского заклятия.
Входная дверь разрывается в голубом свете. Жалобный вой Эладоры тонет в нелюдском реве боли из сотни пастей веретенщика. Ударная сила размазывает Кари по перилам. Эладору взрыв подкидывает вверх и отшвыривает в коридор, как куклу. На двери был оберег, сообразила Кари, какие-нибудь чары Онгента. В магии она ничегошеньки не рубила и после сегодняшнего не подойдет к ней и близко.
Она поднялась. Шатает. Кровь хлещет из носа, изо рта, и в живот будто лягнули, но переломов вроде бы нет. Она подхватила Эладорин ранец, а Эладору рывком вздернула на ноги. Родственница контужена. На некогда белой ночнушке расплывались алые пятна. Впрочем, главное – пока что жива.
Снаружи, за горящими дверными досками, посреди улицы бесцветной лужей корчился веретенщик. Он потерял любые формы – ничего не осталось ни от жреца Нищего Праведника, ни от красавицы, ни от других личин, украденных до прибытия в Гвердон. Три сальника стали кругом – три копии из одной отливочной формы, у каждого одинаковая маниакальная ухмылка, занесены одинаковые ножи. Ждут хотя бы подобия плоти, которую можно пырнуть. Веретенщик оказал им любезность, принимая облик какого-то подземного огра, грузного людоеда с насекомьими глазами. Стеклянистые, бритвенные щупальца взметнулись с его рук, с боков туловища и вспороли восковую плоть. Подобно алхимической замазке на кинжале Кари, раны на сальниках затянулись сразу же, как открылись.
Восковые отливки ударили в ответ с быстротой молнии, сотни порезов располосовали живот веретенщика. И тоже исцелились почти мгновенно.
Им никак не повредить друг друга? Отнюдь, просто потребуется уйма усилий.
Веретенщик сделал выпад, сграбастал одного сальника, распял его, растянул восковые руки налево-направо. Тут же из груди огра выросло щупальце крупнее и взрезало живую свечу ровно посередине, обнажив позвоночный шнур фитиля. Огонь сальника потух, и он умер.
Двое других зашлись в ярости, всаживая клинки в изменчивую ткань веретенщика так сильно, как позволяла их нечеловеческая мощь, изрыхляли чудовище щелями разрезов скорее его способности исцеляться. Все трое существ двигались с неподвластной людскому глазу быстротой – клубок кошачьей драки с ножами и щупальцами.
Кари сюда не пойдет. Невозможно выйти из этой двери и не разлететься в кровавые клочья. Она поспешила по коридору к черному ходу, потянув следом оглушенную Эладору. Выбралась на мощеный задний дворик, пригнулась под бельевой веревкой, поверх низкой ограды вылезла в переулок. По дальним крышам неслись новые огни – все больше сальников стекалось на схватку. Двое первых дерущихся уже пылали ярко, как огни маяка.
В тени переулка прохладно и скрытно. Кари полунесла Эладору сколько могла, до конца аллеи, через улицу Пилигримов в другой тихий дворик. Здесь вполне безопасно. Она отцепила с шеи вялые руки кузины и положила ее в укромном углу двора. Лицо Эладоры в ужасных синяках, кровь сочится с рассеченного лба, но опасной бледности нет, и дышит она ровно. И даже немного очнулась.
– Кариллон?
– Ш-ш-ш, ш-ш. Вот так и лежи, молодец. Все будет хорошо.
– Это моя сумка… – Эладора дрожащей ладонью коснулась кожаного ранца на плече Кари.
– Я ее на время заберу.
– Ты ее испортишь, – сонно пробормотала Эладора. – Ты вечно портишь хорошее.
– В тебе сидит твоя мать. Сильва всегда говорила… наружу из тьмы, и шепчет… – Эладора опять провалилась в беспамятство. Кари выпрямилась. Бросила взгляд вправо, на улицу Желаний, – чтобы как раз увидеть белую вспышку, яркую зарницу, а потом снова и снова. Вопли, бьется стекло. Столько сальников – кажется, целый город в огне.
Не ее забота.
Не ее город.
Она растворилась в ночи. Вниз, к причалам, навстречу морю и новой жизни.
В походе приучаешься спать где угодно. Когда не знаешь, где удастся отдохнуть в следующий раз, любой возможностью пользуешься по полной. В старой роте Джери был один малый, коротышка-северастовец по имени Марло, который утверждал, что проспал почти всю битву при Белом Лесу прямо на переднем крае. Кровавая Ладонь, святой, прорубился сквозь лес, и меч его, посвященный благой смерти, укладывал двадцать воинов одним взмахом. В тот раз на землю пал двадцать один. Требовалось особое призвание лечь и уснуть в окружении трупов товарищей, разрубленных божьей карой. Но Марло сумел с этим справиться.
Джери от него нахватался подобных привычек, правда, подрастерял их за последние годы. Солдату их иметь проще – другие говорят тебе, куда идти, что делать, а ты только знай не выделяйся из состава да следуй приказам. В ремесле ловца воров по-другому. Джери устал аки пес, после того как протопал пехом весь город, но никак не мог утихомирить свой разум.
Утром проверял по Беканорскому делу – разговаривал об армейских поставках, навещал уроженцев Старого Хайта, проживающих в городе. Старохайтяне вознамерились возвести на острове Беканора морскую крепость и объявили, будто город Гвердон по какому-то древнему договору якобы уступил им этот остров. Парламент велел им засунуть свои требования в омертвелую задницу хайтянского венценосца – в чуть более дипломатичных выражениях, и теперь Старый Хайт давит всеми видами угроз. Бряцают сабли, боевые корабли ходят вдоль гвердонских торговых маршрутов. «Загадочно» сгорел практически пустой монастырь на Беканоре.
По сути, все кончилось бы ничем – Старому Хайту хватало проблем в других местах. Морская крепость была нужна им для обороны от Ишмиры, или с кем там они воюют в этом месяце; против священных армад волн и бурь. Серьезно задеть нейтральный Гвердон – это последнее, чего желал Старый Хайт, а последним, на что Гвердон бы пошел, было отставить свой неизменно прибыльный от торговли оружием нейтралитет и ввязаться.
Однако подорвать целую Палату Закона, чтоб прекратить беканорские прения – как ни заманчива версия, – казалось невероятным.
Дредгер склонялся к алхимической бомбе, поэтому Джери сперва пытался прокачивать другие варианты. Алхиморужие массового поражения – это… гнусность хуже богов, думал Джери. По крайней мере, когда на поле битвы в тебя целит святой или чародей, а то и само чертово небесное воплощение, ясно, что тебя ждет. Они убивают открыто, не тая намерений. Это честно. Алхимия умерщвляет невидимо и без разбору. Не меч, не пуля, не сполох заклятия – но щепотка пыли в воздухе проникнет в легкие и удушит; или капельки дождя – впитаются под кожу и сделают из внутренностей черную липкую гниль.
Марло, вдруг вспомнилось Джери, во сне и умер. После алхимического обстрела лег подремать на зараженной земле и не проснулся. Когда его расталкивали, то пальцы насквозь проваливались в грудную клетку. Яд в почве выпил из него всю силу и превратил в нечто столь же плотное, как намокшая бумага.
ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ – на стенах домов или у него перед внутренним взором?
В городе – алхимические взрывы. Он повертел в уме эту мысль. Даже Келкин, вечно предвидящий дурное Келкин, во вчерашнем разговоре о таком предположении не обмолвился. Закладка мины в Палате Закона как пробный запуск, упреждающий удар, если вдруг другой город, другая страна позарится на жирный кусок – Гвердон. Целый город, как Марло, ляжет спать и больше не проснется, отравленный в постели. Неуловимая пыль в воздухе, яды в воде. Незримые кошмары.
Под конец ловец возвратился к Пульчару, к знакомой забегаловке с мусорными ведрами, полными объедков и крыс, к ароматам жареного мяса и лука. Прежде, до прихода Хейнрейла к власти, Пульчар был вором из гильдии. И довольно удачно прошел через чистки и ночи длинных ножей. Уйти на покой и открыть харчевню куда предпочтительнее, чем захлебнуться кровью в подворотне. Джери сперва выждал, когда старикан-разбойник выйдет курить. А теперь их разговор прокручивался в сознании Джери снова и снова.
– Чего интересного стряслось за сегодня, Пульчар?
Старик харкнул.
– Опять ты? Нижние боги. Поди, накорми уже упырей!
Джери стукнул железной оковкой палки по переполненной мусорке.
– Может, и пойду. А может, и вернусь с парой парней. Кто сегодня ужинает? Много тех, кто в розыске?
Пульчар прикрыл за собой дверь на кухню, немного прошел в глубь улочки, приглушил голос:
– Я ведь подкинул тебе подработку с Палатой Закона!
– Ага, с Палатой Закона. И да, мальчишка Иджа сидит у меня. – Пульчар поморщился; в былые времена он входил в круг приближенных Иджа и до сих пор хранил немного верности его памяти. – Само собой, ты предупредил меня о взломе. А не о том, что целое здание расхерачит начисто! Я себе чуть бороду не спалил.
– Я вообще ничего об этом не знаю, – шикнул Пульчар. – Про ограбление слыхал, про долбаную бомбу – нет.
– Как считаешь, это Хейнрейл?
Пульчар зыркнул за спину, длинно затянулся сигаретой.
– Не знаю. Какую добычу вынесли? За чем они шли?
– Тебе лучше знать.
– Может, и так, да. Известно, Хейнрейл толкал алхиморужие. Когда я был при делах, мы такие штуки не трогали, но в наши дни, когда война тут как тут… – Повар промедлил. – Это и есть война? На Гвердон скоро нападут?
– Откуда Хейнрейл берет оружие? Куда его потом сбывает?
– Я слышу только разговоры в закусочной. Я ведь больше не в Братстве.
– Если ты вдруг чего услышишь…
– Придержу при себе. Мне похер, приходи со своим бычьем. Зови заодно восковушек, плевать! Достало меня!
Джери попытался сменить подход:
– Справедливо. Ладно, у меня есть Иджев парень. Поглядим, достоин ли он своего отца. Правда, этот его камень, о боги! Ужасно так уходить. А я ему уже сказал: кроме языка, мне от тебя ничего не нужно, пускай остальное покроет холодом…
– Лекарство алхимиков…
– Дорогое оно, а мне надо есть, так же как твоим посетителям. Дай. Мне. Хоть что-нибудь. – Посох Джери трижды пробил по земле, подчеркивая его требования.
– Тогда на. Все, что у меня есть, ясно? И больше не хочу тебя видеть.
– Ты ж ни хера не умеешь готовить, значит, кушать я к тебе не приду.
– Молва такая: Хейнрейл справлялся насчет Козлиного Вена.
– И кто, – спросил Джери, – такой этот Козлиный Вен?
– А ловец воров из тебя-то фиговенький… слышь, да Козлиный же Вен! Он ведь, еж твою мать, выставил Высокий собор! Взял все святые кубки да жемчужные ризы и всякое такое. За сто лет никто не выносил столько на раз.
– А, ясно. – Задолго до времен Джери. – Что с ним потом стало?
Пульчар пожал плечами.
– Знал бы я, сказал бы Хейнрейлу, не тебе. Спился да крякнул, по ходу. Только вот…
– Продолжай.
– Вен говаривал, будто все добро, что он вынес, не потянет и на кусочек от настоящего сокровища. Болтал, мол, главный куш Гвердона – в церкви, прямо у всех на виду, а никто его видеть не видит. Может, он, типа, веру обрел?
– Ясно. – Джери закатил глаза. – Слышал недавно фразу: «Это еще не всё»?
– Кто-то намалевал ее на стене, на улице Сострадания, когда обвалилась Башня. А какой дурак об этом не слышал? – Пульчар кинул за угол докуренный бычок, спугивая мышь. – Ну так и где будет следующий пожар?
Снаружи донеслись крики. Безудержный звон далеких колоколов. Джери скатился с постели и всмотрелся в закопченное окошко. Вдалеке скопление быстро движущихся огоньков. Яркая голубая вспышка и словно громовой раскат. На церковном конце Дола Блестки, по расположению – около университета. Новая бомба? Следующий пожар?
Он со стоном встал. Черт, старый уже. Ноет бок, куда вчера угодил камень. Он натянул сапоги, подхватил плащ. Поколебался, брать ли посох, но усугублять ушиб ребер, таская увесистый дрын, не хотелось, поэтому взамен он сходил за тростью с сюрпризом. Зарядил пистолет, в придачу запасной. Нож в сапог – теперь готов ночью пройтись по городу.
За соседними дверьми послышались ровные шаги каменного человека, тот все наматывал нескончаемые круги по островной тюрьме. Срань-то, подумал Джери, перед Пульчаром у него должок. Он скорее вернулся к сундуку и вытащил флакон алкагеста. Последний – надо достать еще, может, Келкин оплатит. Он покачал пузырек на ладони в той устало-задумчивой грезе, какая бывает лишь сразу после пробуждения, когда ты еще бредешь тропинками сна. Он представил город в виде каменного человека – страх сковывает его, запирает внутри: живая плоть людских толп погребена за мертвыми стенами каменных зданий. Кем тогда будет он, ловец: алкагестом или орудием увечий?
Он прошел в соседние створки ворот, спустил лодочку на воду и поплыл, отталкиваясь шестом от мертвых голов. Впервые стало неуютно при мысли, что он спит в тридцати футах от братской могилы. Непросто вспомнить о том, что эти мрачные статуи когда-то были людьми.
Каменный человек – пока живой каменный человек – приостановился, когда увидел Джери.
– Что происходит? – спросил Шпат.
– Новое злодейство твоего приятеля Хейнрейла. В настроении об этом поговорить?
– Нет.
– Даю побольше времени поразмыслить. Я, наверно, отлучусь надолго, может, на весь завтрашний день. – Джери бросил Шпату алкагест. – Это у меня последний. Может, тебе стоит пока обождать его колоть. Эта нога тебе не особо-то и нужна. А то и с одной рукой обойдешься. Я почем знаю, сколько ты готов отдать за этого человека.
– Не за него, – хрипло молвил Шпат. – За Братство.
– Видать, большая разница. – Джери оставил каменного человека его раздумьям – может, он и расколется вдруг этой ночью, но вероятность понемногу таяла. Джери изучил язык Шпатова тела, и каменный человек вскипал, когда б ни упоминалось имя Хейнрейла, но говорить он не станет. Под слоями своей каменной скорлупы он – сын Иджа. Отец защитил Братство от Келкина, отказавшись говорить и отказавшись от сделки после ареста. Если Шпат поступит так же, то значит – ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ. Если за бомбой стоит Хейнрейл, значит – ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ.
С улицы лучше просматривался погром наверху Дола Блестки. Поглазеть на фейерверк проснулась половина города. Свет вспыхивал уже менее часто, зато вокруг пылало кольцо горящих домов. Городская карта, расчерченная багровым пламенем по темному склону: улицы Пилигримов, Желаний, Церковный Вал.
Он махнул извозчику. Рэптекин – тягловое конеподобное животное в сбруе – зарычал на него. Алхимики стряпают их в чанах, совсем как бакланьих бошек. Быстрее, выносливее простых лошадей, и заодно, а это куда важнее для города, они меньше гадят. Правда, кормить их приходится мясом. Джери нередко извлекал из лоханей в стойлах вещи, принадлежавшие жертвам убийств. От самих тел не оставалось ничего, даже костей.
За скорость он накинул извозчику вдвое. Зверюга ржала и фырчала, грохоча по улицам, клацала челюстями, расчищая путь от разинь и пьяниц. Джери наново осмотрел пистолет, выдвинул из трости клинок, чтоб удостовериться, что тот не застрянет. Он снарядился на войну, как раньше облачался перед сражениями, – дошло до него. За плечом едва не послышался храп Марло – привычный боевой клич старого наемника.
По проспекту на Дол Блестки. Отдаленный трезвон пожарных установок откликался на неистовый набат звонниц на Святом холме. Здесь улицы запружены народом, невзирая на рык рэптекина, коляска еле ползла. Извозчик орал людям посторониться, но отходить им было некуда. Впереди дорогу перекрывал кордон городского дозора, с усилением из нескольких сальников, ревностно высматривающих добычу.
Джери сошел на землю, расплатился с извозчиком и полез расталкивать толпу, с помощью роста и силы пробивая путь к стражникам. Один из них его узнал и дал пройти, отмахнув сальникам, которые уже вскинули на Джери немигающие глаза – отверстия в слепках воска, с блеском убийства внутри. За кордоном улицу обильно припорошило пеплом, выгвоздило в комках красно-белой слизи, Джери не сразу распознал в них ошметки плоти сальников, отсеченной у разбитых восковых людей какой-то невероятной силой. Некоторые обрубки корчились и как будто отодвигались от пламени, но он не мог утверждать – и не хотел разбираться, – просто ли текли они под уклон по мере подтаивания или в расчлененных кусках до сих пор теплилось некое мерзкое подобие жизни.
Улица Желаний стала полем битвы.
Воска натоплено по колено. Всю восточную часть пожрал огонь, дома оголили черные скелеты. Алхимическая пожарная слизь сочилась, жгучая и едкая, из курящихся руин, собиралась в лужи и озерца с ручьями расплавленного воска. Все продукты алхимии перемешивались и стекали в сливные люки. Несколько фигур в костюмах алхимиков ковыляли по пожарищу, как цапли по болоту, – несли ручные кадила со слизью, выискивали тлеющие угли.
На полпути вдоль по улице располагалась огромная дыра – или кратер. Воронкой от взрыва она не выглядела. Более походило на то, что нечто проломилось под улицу и выцарапало себе путь в подземелья канализации. Еще горячие края дыры дымились, жижа пузырилась на обугленных, развороченных булыжниках. Сквозь открытую дверь можно было заглянуть внутрь одного из крайних к яме домов. Стражник стоял на коленях на полу перед красной кучей ошметков и разгребал ее своей служебной дубинкой, содрогаясь в спазмах всякий раз, когда выуживал оттуда лицо. При тусклом освещении Джери наверняка не различал, но готов был биться об заклад, что сечка из людской требухи нарублена теми же клинками-косами, которые располосовали сальников.
Он шел дальше. Из прохода послышался тонкий плач. В конце аллеи на ступеньках сидели двое. Молодая девушка в ночной сорочке, с плащом стражника поверх плечей. Она рыдала и цеплялась за спутника, тощего парня в темных одеждах. Когда он увидел Джери, то отстранился от девушки, выскользнув из объятий. Обнаружив, что они не одни, она всхлипнула, вытерла нос и попыталась успокоиться. Убрала руки с лица, и Джери подметил на ее лбу здоровый рубец, словно ее огрели булавой.
Мирен. Сын профессора. Неудивительно, что девица в слезах, раз ищет утешения у этого ледышки.
– Что случилось? – спросил Джери.
– Отца арестовали. – Мирен произнес это как ни в чем не бывало, ничуть не тревожась. – Он велел вас найти. Хочет вас видеть.
– Кто его арестовал? Дозор или?.. – У сальников нет власти проводить аресты, по крайней мере официально. Они – запасное подкрепление стражи, созданное предотвращать преступления и поддерживать порядок, ничего большего. Но половина городских сальников наверняка сейчас собрана вокруг этой пары улиц либо растекается лужами под ногами.
– Дозор.
– Хорошо. Что произошло? Знаете?
Девушка поднялась со ступеней, но прежде, чем успела вымолвить слово, Мирен был рядом, внезапно участливый и полный заботы. Он усадил ее обратно и мягко заставил молчать. Потом Мирен поднял взгляд на Джери и покачал головой.
– Меня тут не было, когда все началось. Какое-то чудовище, как поток черной жижи.
– А что с той воровкой? – Он едва не ляпнул «Тай», но Онгент просил не упоминать об этом кусочке ее истории, а сальник слышит, что твоя летучая мышь.
– Он-на сбежала, – заикаясь, проговорила Эладора и задрожала. – Я не знаю, куда. Мою сумку украла, – обидчиво добавила она.
– Я посмотрю, где эта дама может прятаться, – скороговоркой произнес Джери. Девица Тай – ничтожная мелочь по сравнению с опустошением на улице, но все равно это раздражало. Он отпустил ее под опеку профессора, им с Онгентом обоим отвечать за ее будущие проделки. Вероятно, улизнула обратно к Хейнрейлу, выклянчивать очередную работу, или же опять смылась в море с утренним приливом.
Назад, на главную улицу. Пожары в основном удалось оцепить, и сальники – и быстрые, и мертвые – уже растаяли, одни устремились в сточные канавы, другие – в ночную темень. На посту стояли лишь несколько взволнованных стражников. Черные клобуки собирали покойных, пожарные смывали слизь.
Стража не пустила его в профессорский дом. Ладно, там и так никого. Профессора забрали в крепость дозора, на мыс Королевы. Джери подвезли туда на одном из служебных фургонов. Толпа в основном рассосалась, но в воздухе витало нездоровое напряжение, раствор паники и возбуждения тек по венам города. Сон горожан потревожен. Как непомерных размеров животное с каменными жилами и нервами из живых людей, Гвердон шатался из угла в угол, испытывая пределы своей клетки. Этой ночью будут новые происшествия. Может быть, драки в порту. Потасовки и грабежи в кабаках особенно, раз большинство сальников носятся по крышам Дола Блестки. Или хуже – если народ посчитает, что на улице Желаний состоялся подрыв очередной бомбы.
В крепости Джери не дали повидаться с профессором. Он обхаживал лестью, просил об услуге, угрожал – впустую. Даже старые друзья не помогли. Расстроенный, он вышел на внутренний двор остудить голову – и получил ответ. Карета с гербами знатного дома Дроупов. Дроуп – член парламента. Дроуп – в кармане у алхимиков. Из разговоров с Келкином Джери знал, что только одно вытащит Дроупа после полуночи в кварталы городской черни – приказ гильдии алхимиков. Алхимикам нужно было поговорить с Онгентом прежде всех остальных.
Джери проскочил назад внутрь, нашел укромную лавочку в комнате ожидания и прилег. Сон пришел легко и беззаботно. Тысяча вопросов по-прежнему мельтешит в голове, но теперь перед ним открытый бой, на котором нужно сосредоточиться. Сосредоточиться и победить.
Даже топот по крепости стражников и задержанных после беспорядков в порту бунтарей его не разбудил.
Скользит, съезжает по сырым от дождя булыжным мостовым, спускается к бухте. Кари держится задворок, воровских тропок, остерегается больших улиц. Мимо постоянно пробегают сальники, скачут с крыши на крышу на пути к Долу Блестки. Огни страшил, мчащихся по тревоге, горят ярко, и тени сгорают при их приближении, и Кари приходится приседать к земле либо вжиматься в стену, не то ее обнаружат. Правда, этой ночью у сальников другое занятие. Над городом грохочет гром.
Веретенщик за ней не погнался. Он до сих пор бьется с сальниками. Она молила всех богов, каких знала: пусть оба кошмара сведут друг друга на нет, черная слизь против восковой плоти, пусть бесформенные формы кромсают и секут друг друга, покуда их не смоет дождь. Это не ее забота. Не ее город. Каждый шаг близил ее к морю, к новой жизни. В Гвердон и из него постоянно ходят суда. Прибывают на баржах беженцы с краев, изуродованных Божьей войной, и идут обратно фрегаты с наемниками и военными химиками, ищущими сбыт своего товара. Мощные зерновозы прибывают из Севераста и его солнечных равнин, меха и янтарь несут суда из Варинта, плывут купцы из Паравоса и Закатных земель.
Сгодится любой корабль. Ранец, украденный у Эладоры, обнадеживает своей тяжестью, на проезд хватит. Город липнет к коже Кари. Песчаная крошка забивается в поры и отравляет кровь. Ее надо смыть, выбраться из Гвердонской трясины и выбросить свою нечаянную святость. Открытое море излечит ее. Она опять станет безымянной, забытой, способной быть кем захочет. На запад, решила она. Она поплывет на запад, прочь от Гвердона и прочь от древних ужасов Божьей войны, навстречу новым землям Архипелага. Для бодрости она взялась за кинжал, и рука коснулась шнура резиновой обмотки. Ничего, можно раздобыть и новый нож, напомнила себе она.
Она осторожно обошла кругом Новые Доки. Пришвартованные там корабли – крупные грузовозы, ими владеют гильдии. Может, она и пробралась бы на один из них незаметно, но рисковать незачем, если есть возможность получше. Припортовые таверны и ночлежки выблевали на улицы свое содержимое – народ выходил глазеть на зарево над Долом Блестки. Вспышки света, пламя. Звонят далекие колокола, разносят тревогу. Если повезет, пожар не достанет до Эладоры. Онгент найдет себе новое пленительное чудо, чтобы ставить на нем эксперименты. Если проклятие сойдет с Кари, когда она покинет город, столь же загадочно, как и снизошло на нее, то она только рада будет больше не возвращаться в Гвердон.
Усики холода поползли по ее мозгу, промораживая черепную коробку. Мурашки поползли по коже. На этот раз она загодя распознала приход видения и в состоянии к нему подготовиться. Она с заносом остановилась, присела в тени проема и обхватила руками голову, как будто бы некий забытый бог склонился с небес и молотом пробил окно в ее разум. Это не видение, это призыв, всплеск сырых чувств: тоски, одиночества, страха. Кари во чреве судна, в тысяче миль от всех, кого когда-либо знала, в неизведанном и опасном краю. У нее ни друзей, ни денег, ей не на что опереться. Она обречена голодать на улицах, быть изнасилованной и убитой в подворотне, обречена умереть в холоде и одиночестве. Кари опять ребенок в темноте особняка Таев. Отец, бледный, взволнованный, не смотрит на нее, говорит с ней так, словно успокаивает дикого пса. Она одна. Кари больна, температурит, кутается в потные покрывала в вонючем корабельном трюме. Сквозь тупую молотьбу в голове, сквозь густой туман она слышит, как двое моряков из команды обсуждают, когда им выбросить ее за борт – до или после того, как она умрет. Она слаба, без друзей, одна.
Вернись, говорит видение. Вернись к нам. Без нас ты – ничто.
Вой в ушах, видимо, приглючился, сказала она себе, спускаясь под горку. Никто другой не слышал воя. Пара мужиков ржали над пьяной, а может, сумасшедшей девахой, слепо бредущей навстречу морю.
Она отвергла зов. Ей не нужен никто, никогда никто не был нужен. Когда она дойдет до кораблей, то сможет отправиться куда пожелает. Бросить Гвердон с его путаницей и странностями. Отыскать свою судьбу в огромном мире.
И тогда, запоздалой мыслью, последняя картина проскользнула ей в разум.
Шпат. В заключении. Ходит по своему островку, чтобы сохранить гибкость суставов. В центре островка, на каменной приступке, лежит флакон алкагеста, только это не алкагест. В ее глазах он испорчен – черен, разъедающ, ядовит, будто гадюка свернулась в петли. Это неправильно, непоправимо. Даже далеко от себя, на расстоянии, даже сквозь ледяной божественный взор от одного взгляда на сосуд ее тошнит. Она хочет отвернуться, освободиться от этой пагубы, но видение приковывает ее к месту.
Тремя громовыми шагами Шпат пересекает остров и поднимает флакон. Он разминает бруски пальцев, из сочленений осыпаются чешуйки каменной пыли. Этим рукам по силам переломить железо, и хоть сосуд изготовлен из закаленной меди, он берет его со всеми предосторожностями. Переворачивает стальной иглой вниз, затем ставит над трещинкой в каменной броне бедра.
Кари захлебывается криком, но она не там и не тогда. Он не слышит ее. Одно чудо с ней свершилось, а другого не вышло. Игла пронзает более мягкую кожу под камнем, серый бородавчатый наплыв, предшествующий окаменению. Он давит на поршень, и жидкость изливается в его вены.
Она видит, как он напрягается в предвкушении алкагеста. Однажды он описывал его как нежную кислоту, добрую боль под кожей. Эта боль напоминает ему, что он жив, по-прежнему из плоти, еще не весь стал камнем. Он встречал ее как друга.
На сей раз не так. Спина его выгнулась. Ноги подкосились, как рушатся колонны при землетрясении. Он повалился ничком, ударился оземь, как Башня Закона, низвергаясь на Кари. В стонах, что он издавал, не было ничего человеческого. Он замолотил руками, катаясь, грохоча. Если подкатится к краю островка, осознала она, то не сможет выбраться и утонет.
Видение погасло.
– С дороги, дуреха! – Четыре здоровяка, портовых грузчика, с топотом несли мимо тяжелые ящики. Впереди в выхлопах дыма, черных на фоне луны, – корабль. Запах масла и гнилой рыбы, сладковатый и соленый. Она на пристанях.
Взор по-прежнему раздвоен. Она протрясла головой, очищая его. Пока что все видения оказывались правдой. Она не ошиблась насчет смерти жреца из Нищего Праведника, насчет веретенщика, идущего за ней к дому Онгента. Онгент утверждал, что предание об упырях также истинно. Других наваждений она не понимала, но сомневаться в них не было причин. Кем бы ни были эти боги, за захват ее мозгов они расплачивались честной монетой. Они не пытались – или не могли – ее обмануть.
А значит, Шпат умирает. Отравлен. В той зловонной тюрьме в дебрях Мойки. В грезе ей больше не показался никто. Ни духу ни ловца воров, ни его громил. Шпат умирает один.
Вполне в его силах освободиться, сказала она себе. Все, что надо, – рассказать ловцу воров, как взять Хейнрейла. Ему нужно лишь открыть рот. Одним махом выкупиться из-под ареста и уничтожить подонка Хейнрейла. Шпат тоже его ненавидит, значит, все должно пройти как по маслу. Ей забот не прибавится.
Она смотрела, как игла протыкает его живую кожу, ощущала вкус яда, когда жидкость вошла ему в кровь. Проникалась его глупой, мешающей, неуместной храбростью. Он не станет послушным.
Докеры подложили короба к штабелю им подобных и присоединились к работягам, которые, встав цепочкой, передавали ящики вверх по сходням. Судно загружали в темноте, значит, с утренним приливом отправка. Корабль, судя по силуэту, устремится к новым западным землям, к Архипелагу, Серебряному Берегу и Хордингеру.
Она сняла ранец, вытащила мешочек с монетами. Тяжесть на ладони.
На конце сходней мужчина в промасленном дождевике выкрикивал команды. Ей нужно только пройти к нему, отдать деньги и попросить каюту. Она взойдет на борт, свернется на койке и будет вслушиваться в скрип корпуса и шелест волн, пока не отчалит от Гвердона. С набранным от города расстоянием видения истают. Она станет свободной.
Ничто не заставит ее остаться. Этот выбор только за ней.
А теперь шевелись, хватит плестись. Назад, в гору, в густоселье Мойки. Поскорее обратно к неприятностям.
Снаружи старый литозорий казался заброшенным, но по опыту уличной жизни, как и из лекций профессора Онгента, Кари знала, что город находит новое применение своей старой скорлупе. Дворцы становятся общежитиями, дозорные башни превращаются в курильни или пивные. Когда на город льют холодные дожди, людей смывает с улиц под любое укрытие, какое они найдут. Поэтому, раз уж это здание выглядит заброшенным, тому есть две причины. Во-первых, это литозорий. Дни повального ужаса перед каменной напастью, может, и канули в прошлое, а подцепить хворь каменных людей стало очередным привычным риском, просто жизненным обстоятельством, а все же люди до сих пор страшатся заразы. У алхимиков есть лекарство, но алкагест дорог. Баночка щиплющей пасты, размазанная по коже, предохраняет от заражения, но даже такая баночка стоит месячного труда грузчика. Сейчас литозорий свободен от каменных людей, за исключением одного, но местные могли страшиться невидимых моровых спор, по памяти облепливавших эти грубые стены.
Однако, коль дело в этом, то не было б тут настенных рисунков, а внутренние коридоры перегораживали бы разлагающиеся трупы и мутная жижа пруда. Здесь обитали люди, догадалась она, горстка бездомных бродяг, кому некуда больше идти. Таких, как она, когда приплыла в Гвердон. Такова Мойка – где сухо, там ненастной ночью и кров.
Сейчас, правда, тут никого, и это говорит в пользу второй причины – здание охраняется. Во время своего краткого заточения она никого, кроме Джери-ловца, не встречала, но Шпат сидит уже несколько дней. Ловец никак бы не управился в одиночку.
С противоположной стороны улицы она изучила дверь литозория, узкую смотровую щель и решетку для общения, сделанные, чтобы люди могли навещать своих хворых родственников, не опасаясь к ним прикоснуться. Бюст суроволицего мужа взирает с постамента над дверью. Каменный человек иного сорта, этот – прекрасно сложен и гладок до совершенства, однако кто-то расколотил ему глаза и постарался зацарапать имя под бюстом. Она смогла прочитать лишь первую букву К. Раньше Кари того б не заметила, но профессорские наставленья пошли впрок, она обратила внимание – подле бюста ни одного религиозного символа. Этот дом – ответ на чумное поветрие новой, гражданской власти, стало быть, возведен не более тридцати лет назад.
На уровне человечьего роста литозорий окон не имел, а те, что на втором этаже, заложены кирпичами. Внутри поместится целая армия охраны.
Кари двинулась вокруг строения. Сейчас в этой части Мойки затишье. Наверху, на Долу Блестки, пожары еще не погасли, но уже взяты под контроль. Ближние переулки и спуски в основном пусты. Настал шухерной, воровской час, когда честные люди спят.
Минута колебаний – а вдруг Шпат уже не здесь? Ее предпосылка – одна картина в голове. Покамест видения сбывались, но на них боязно полагаться. Джери, ловец воров – охотник за головами, не входит в городскую стражу. Он только охотится на жуликов в розыске и передает их дозору. За голову Шпата, как члена Братства – полноценного члена, а не захудалого приспешника, как она, – назначена награда. Если Джери обналичил узника, то Шпата увезли на мыс Королевы. В застенках крепости он недосягаем.
Она завершила обход вкруг литозория. Домина больше, чем ожидалось, раскинулся множеством комнат и помещений. Одну секцию отчуждил город и превратил в доходный дом, но все равно оставался огромный комплекс палат и караулен, часовен и залов собраний. Столовые, где прежде жертвам хворобы с хрустом раздвигали застывшие челюсти, чтобы накачать луковой похлебкой и поддержать жизнь тем, кому отказали рты и конечности. Ранее на первом этаже располагались и другие выходы, но все они замурованы, только этот надежно заперт.
Дверь новая и прочная. Этим путем не пройти. Слишком долго. В Мойке слишком много любопытных глаз. Если ее поймает Джери, есть шанс, что отошлет к Онгенту. Если дозорные, то хорошо, если просто побьют. Окажись здесь сальник или братия Хейнрейла – она упокоится в сточной канаве.
Она опять в обход подкралась к жилой секции, в животе порхала тревога. У парадной не было входных дверей, только арочный проход к неосвещенному лестничному колодцу. Она юркнула внутрь. Хороший способ остаться незамеченной – вести себя так, будто ты в полном праве тут быть. Ходи по-хозяйски, здесь все твое. Вот только здешние постояльцы не привыкли к гордой походке. Как она, они сутулятся, шныряют и прячутся. Лестница смердела мочой. Непристойные каракули на стенах перемежались набожными бреднями. Это обиталище получше того, где она жила, прибыв в город, но хуже квартирки, которую они делили со Шпатом. Три пролета вверх, и она обнаружила заколоченное окно, по идее, выходившее на крышу литозория. Разумеется, его заколотили, чтоб не напоминать о моровом бараке за соседней дверью.
Снизу эхом донеслись голоса. Пьянь на улице переругивается. Она замерла, пока голоса, миновав арку, не стихли. В одной из доходных комнат кто-то заворочался, посыпая хмельной бранью всех колдырей, потом снова уснул.
Кинжал так и был бесполезен, опутанный алхимическим шнуром, но с ней кухонный ножик, взятый напрокат у Эладоры. Им получилось поддеть и оторвать от окна угол одной из реек, прежде чем дешевое лезвие переломилось. Высвободив доску, она осторожно опустила ее на пол и отодрала другую планку. Протиснулась в проем, вывернулась и сползла на мшистую крышу литозория.
Полезла по скату на четвереньках. Зелень заляпала пальцы, ладони, передник дурацкой ученической рясы. Плечо, куда ударил ножом сальник, заныло, но бинты, наложенные Онгентом, держались, и рана навряд ли откроется снова.
Интересно, как она собирается вытаскивать Шпата из здания, пусть даже заберет его с острова? Не похоже, что каменный человек сумеет карабкаться по крыше, как она. Если она его каким-то образом сюда подымет, старая гнилая черепица проломится под тяжестью. С парой охранников Шпат разберется, нет проблем, кулаки-валуны одним ударом размажут бакланью башку, но поднимется шум. Они привлекут еще больше внимания и намного больше неприятностей.
Может быть, сальники сдохли. Может, все восковые отливки были стянуты на улицу Желаний, под щупальца-бритвы веретенщика. И тогда они со Шпатом попросту выйдут через дверь.
Отвлекшись, она перенесла вес не на ту плитку.
Вскользь, вниз, едет, падает, несется навстречу отвесному краю. Три этажа – и брызги на мостовой. Она удержалась, врезалась в старый сливной желоб, рука зачерпнула новой слизи с голубиным пометом. Кари заползла обратно на крышу, в этот раз более осмотрительно.
Крыша – это мешанина углов и старых дымоходов. Когда Джери вынес ее из водной тюрьмы, она была в беспамятстве. Черт, да когда вносили, она и тогда отключилась, стукнутая видениями оба раза. Будь в сознании, могла бы запомнить маршрут и вычислить, где открытый водный зал относительно главного входа. Вот сука! Вдобавок – а был ли Шпат в литозории?! Перед тем как продать Кари Онгенту, Джери мог перевезти ее в свой кабинет из другого застенка.
На другом конце города зазвучали удары колокола. Три на заутрене.
Нищий Праведник не звонил. А ведь ближайшая церковь. Ее распев будет отчетливей всех, но храм молчал. Последний раз она слышала звон оттуда прямо перед грезой, когда веретенщик пожрал пухленького священника.
Ответ шарахнул ее подобно наваждению, только нет боли и тело при ней, озарило лишь осознанием – ясным и ярким.
Колокола. Это же колокола! Колокола каким-то способом насылали на нее эти видения. Сейчас прочие церкви, троица на Священном холме и те, что за ним, чересчур далеко, их бой не затрагивал ее так, как раньше. Она чувствовала их, ночная прохлада хрустела от их непрошеной силы, мучительных, насылаемых образов, но звон не отдавал в голову ударами неподъемных кувалд.
Она осторожно встала. На осклизлой черепице попробуй не оступись, но она не встретит их на коленях и не падет пред ними ниц. Довольно.
Затем она вслушалась в колокольные переливы. Открылась летучим их образам. И поскольку их разноголосье звучало негромко, на сей раз попыталась управлять ими.
Она глядит на себя с другой стороны города. Видит себя, как в подзорную трубу, вопреки расстоянию, вопреки темноте. Так, будто дом, на котором она стоит, его кирпич и известь, дерево и откровенно вульгарная черепичная плитка – всего лишь фантомы, а она – единственное здесь настоящее и живое. У нее нет глаз, но ее внимание дробно смещается. Вон на том конце крыши, за коньком, открытый небу квадрат. И в нем, окруженный водой, ставшей в видении туманной и блеклой, находится Шпат.
Она опоздала.
Зрение скачком вернулось к телу. Она снова Кари. Отдаленный трезвон колоколов отчего-то показался ей разочарованным ворчаньем.
Она пробежала по крыше, перелезла через конек и остановилась у кромки водной камеры. Слишком темно для глаз, однако отпечаток видения наложился на черноту и обрисовал ей границы островка. Она слышала узника, его сдавленные, мучительные всхлипы сквозь застывшие губы.
Она опоздала, но рук не опустит. Стена камеры скользкая, не спуститься, но она свесилась, насколько могла, секунду покачалась, тощие ноги торчат из мешковатой накидки, отцепилась и полетела в воду. Это было как впечататься в ледяную стену, но вода погасила падение, и Кари, брыкаясь, всплыла на поверхность. Рассекая холодную муть, она забралась между неподвижных каменных мертвецов. Шпат стонал, словно чавкал оползень, в горле перетирались затвердевшие пластины. Она не могла вымолвить ни слова. Он попытался подкатиться к ней, но, схваченный новым спазмом, откинулся на землю. Как будто его силой удерживала невидимая рука. Несколько мгновений она следила за воротами и прикидывала, услыхал ли кто из охранников Джери всплеск ее приводнения, но наружный коридор был тих. Она поплыла туда. Ворота, как и раньше, заперты, но между их верхним краем и притолокой оставалась щель достаточной ширины, чтобы ей протиснуться.
У стены сох деревянный ялик и весло, сверху на крюке висел ключ. Кари поддалась надежде, что у нее все получится.
Она направила лодку к острову.
Шпат пытался что-то сказать, может, назвать ее имя, но содрогался в конвульсиях внутри своей каменной оболочки. Глаза его закатились. Она бросила взгляд на язык – он стал чешуйчатым, покрытым слюдяными наростами.
– Это я, – зашептала Кари, – Кари. Я вернулась. Я вытащу тебя на волю. Не дергайся, ладно?
Она не поняла, как ей это удалось – скорее всего, пропихнула под него лодку, – но он оказался внутри. Перед тем как оттолкнуться, она заметила шприц с алкагестом, как ей и грезилось. Шприц ничем особенным не отличался. Она подняла его. Все еще наполовину полон отравы. Она оттянула поршень, и игла задвинулась назад в желобок, как змея убирает клыки. Засунула шприц аккуратно в ранец. Позже он, вероятно, понадобится. Когда она поставила сумку, Шпат простонал, инстинктивно пытаясь отодвинуться от яда.
Пересечь озерцо стоило испорченных нервов. Одна корча, и Шпат разнесет плоскодонку в щепки или перекатится за борт в черную стылую воду. Ему не всплыть, слишком тяжел, а ей одной его никак не вытащить. Скрутит судорога, и он утонет.
Добравшись до ворот, оба воспряли духом. Она сумела выволочь Шпата из лодки, как здоровенный обездвиженный валун, кем он, в общем-то, и был, и даже одолела полкоридора, пока его вес не доконал ее окончательно. Кари зарычала от отчаяния – так много пройдено, чтобы наперекор всему спасти Шпата, а ей удалось увести его от камеры только на двадцать футов! А все потому, что ему, поди ты, не хотелось сдавать воровское – херовское, блин – Братство!
– Я на минуту, – сказала Кари, опуская его к стене. Кожу кололо там, где каменные руки обхватывали ее плечи, шею, терлись о щеку. Провела пальцем – кровь. От крошечных, будто наждачных, царапин. Отметины от ожогов с Башни Закона тоже саднили, опять они болят. Внезапно нахлынул страх прикосновения к каменной хвори, в котором она нелогично обвинила Эладору.
Шпат сумел поднять голову и проскрипеть несколько слов:
– Ты… пошла… на сделку? – голос страшен, словно доносился из земных недр, погребенный заживо под грязевым селем и присыпанный обломками скал.
– Нет, – рявкнула она. – А хоть бы и так, пошел на три буквы! Я тебе жизнь спасти хочу. – Она метнулась прочь, глянула влево-вправо на пустые комнаты за пустыми сводами коридоров. Затем приблизилась к деревянной двери под старым карнизом. Кабинет Джери. Прислонила ухо, ничего не услышала. Не заперто.
На столе бумаги, книги и прочий хлам. На стене на двух крюках покоится тяжелый посох с железной оковкой, на вид – превосходная клюка для Шпата. Она сняла посох, положила у двери и продолжила осмотр. Смежные кабинеты с новыми бумагами. Другой стол. Она вспомнила, как Джери сверялся с большим красным журналом, спасенным из-под развалин Палаты Закона. В этой книге содержались записи о рождениях. Что привлекло внимание профессора Онгента – ее видения или эти записи?
Она проверила стол. Журнала нет. Выдвинула ящик, в нем был шарик из черной смолы, мягкой, как масло, тем же алхимвеществом Джери обвязал ее нож, а еще флакончик фиолетовой жидкости, наверняка то самое средство – его она прикарманила. Пистолет. Прочие инструменты – их ей было не распознать.
– Ты – та самая девчонка Тай!
Незнакомый голос. Мужской. От дыхания несет пойлом, но он еще не пьян. Правая рука ощупью нашла пистолет.
Она повернулась. Мужчина, лысоватый, пузатый – зато мощные плечи, защитная кожаная жилетка. Руки подняты, ладони отведены, как будто он старается ее не пугать.
А она – наоборот. Кари раньше ни разу не стреляла из пистолета, но с такого расстояния не промажет. Она нацелила оружие толстяку в широкую морду.
– Я пришла за моим другом, – сказала она. Кивнула на кресло Джери у стола. – Сядь. – Связать бы его этой алхимической дрянью – вот для чего она предназначена.
Толстяк не двинулся с места.
– Нет, милая, не за ним. Он останется где сидел, пока не расколется, а твой дракон не заряжен.
Он потянулся к ней. Она надавила спуск, но ничего не случилось, а потом его лапы стиснули ее, как оковы. Она выворачивалась, лягалась и кусалась, когда он оторвал ее от земли. Одной мощной ручищей он обвил ей талию, сковав левую руку, и развернул ее от себя, а своей правой зажал ей плечо – пальцы впились в ножевую рану, разрывая швы. Бесполезный пугач выпал на пол.
Толстяк припечатал ее к столу, обвил, а потом оседлал, придавливая пузом. Ей не двинуться, не вздохнуть.
– Эй, хорош, хорош, – проворчал он, будто успокаивая. Она извивалась, боролась, но вырваться не могла. Она даже мысленно воззвала внутрь себя, к той неведомой силе, что насылает видения. Что, бля, толку от святости, если она не выручает тебя в таких случаях?
Но сверхъестественное могущество к ней не пришло. Наволхвовать пламя геенны ей не по силам.
– Да хорош уже. – Держа ее пригвожденной под пузом, он потянулся и зашуршал по столу. Собирается ее связать той алхимической липучкой.
Целое здание дрогнуло, когда взревел Шпат. Деревянная дверь разлетелась в щепки, когда каменный человек ввалился в комнату. Толстяк до того стреманулся, что обоссался прямо на Кари. Давящий вес спал с нее – мужик уже нагибался к полу за пистолетом, неуклюже метясь в паз алхимической обоймой.
Измотанный усилием волочь свое тело по коридору, Шпат рухнул, как колонна при землетрясении, но пока падал он, она не мешкала. Разгибаясь, оттолкнула толстяка – тот неудобно полусъехал со стола, переплетясь с ней ногами. Пока он все еще наклонялся к пистолету, она воткнула пальцы в шарик черного вещества и, пришлепнув с размаху, приклеила свою ладонь, его ладонь и пистолет к полу разом.
Она перекрутилась и выдернула руку, пока черная каша еще затвердевала. Проскочила над Шпатовым туловищем, когда тот, как лавина, грянул об пол, и схватила тяжелый посох. Ее кисть, вымазанная в липучке, приклеилась к древку – да ну и ладно! Толстый тужился встать, но алхимическая смола держала крепко. Стараясь, как мог, он не способен был защищаться с одной прилипшей к полу рукой. Орудовать посохом с росточком Кари несподручно, однако она изо всех сил, что имелись, шарахнула жердиной толстяка по затылку – и он затих.
– Алк, – простонал Шпат. Алкагест. Ему необходим алкагест.
У двери стоял небольшой сундучок. Под замком, но она обшарила вырубленного толстяка и нашла подходящий ключ. Сундучок пуст. Отравленный флакон был последним.
– Здесь ничего нет. Найдем еще, когда выберемся.
Шпат вновь простонал в бессловесной муке, но с ее помощью сумел подняться.
Пара капель фиолетовой жидкости растворили смолу, удерживавшую ладонь на посохе. Она протолкнула его металлическое оголовье Шпату под мышку, и тот смог опереться. Деревяшка скрипнула, когда он перенес на нее вес, но выдержала.
– Двинули.
Пока они ковыляли к дверям, к выходу в город, она вылила остатки из пузырька на свой кинжал. Черная вязкость растаяла, обнажив под собой чистую, острую сталь.
Жерло подземного стока было старым, оно отводило в залив сеть каналов из-под Замкового холма. В наше время большинство городских отходов перенаправлялись в туннели поновее – через них нечистоты миллиона гвердонцев уносились восточнее и выливались в море за Форельими Скалами. Этот же туннель теперь по большей части сух. Крыс притаился за ржавой калиткой и наблюдал за кораблями. Даже его упырьему зрению холодные воды представали всепоглощающей чернотой с вкраплениями всяких обломков и мусора. Крысы – мохнатые и четвероногие – сновали у копыт упыря.
Крысы упырей не боятся. Их спугнуло присутствие других воров. Сам – шестой, упырь вел сюда через канализацию бродяг Хейнрейла.
Их цель – грузовое судно «Аммонит». Оно пришвартовано у буя, на краю глубинной протоки. Низко посажено, значит, при полной загрузке. За места у гвердонских причалов идет яростная борьба, поэтому владельцы «Аммонита» поставили его на якорь на рейде, как собаку во двор на цепи, – ждать, пока не будут готовы к отплытию. На востоке с размахом бушует Божья война, и суда обычно выходят в составе конвоев для защиты от божественных покараний и блаженных морских чудовищ. Таких как святые-кракены – их некогда человечьи тела непомерно раздуты и вывернуты, кости податливы, как студень.
Если бы «Аммонит» перевозил нечто вправду стоящее, то стоял бы у охраняемого причала, а не снаружи. Крыс не понимал, что они здесь забыли, но таким уж было современное Братство. Хейнрейл строил планы и отдавал приказания, а ты исполнял, не то за тобой пришел бы Холерный Рыцарь.
Из туннеля вылезали другие налетчики. По их стандартам – бесшумно. Крыс же сжался в комок от невыносимой какофонии. Лишь одна Барсетка владела хоть какой-то маскировкой. Упырица скинула с себя привычные глупые наряды – платья и шляпы с перьями, благодаря которым разок в темной комнате могла сойти за человека. Взамен она оделась наподобие Крыса, в содранные с трупов тряпки и рвань, только лицо в креме и пудре, чтобы скрыть упырьи черты. Крыс не знал, помогала ли ей игра в человека жить на поверхности, отдаляла ли перерождение в дикую тварь, но она – упырь, а значит, ступает тихо. Она подтягивала задних, проверяя, чтобы никто не заплутал во тьме.
Крысу хотелось, чтобы Мири все-таки умудрилась потеряться. Но ее татуировки мелькнули в темноте, пока она перелазила через калитку. Что за морок она наводит – и как долго с ним сумеет справляться? Любого чародея-человека наверняка манит и тянет покончить с собой. Ведь люди не приспособлены творить заклинания, и те так или иначе их губят. Сейчас новая собачка Хейнрейла казалась спокойной и собранной, но это внешнее впечатление. Вероятно, подозревал Крыс, ее послали сюда приглядывать за другими грабителями, напоминать, что команды Хейнрейла не обсуждаются.
Трое остальных – это Кафстан и его сыновья. Семья Кафстана в Братстве уже четыре или пять поколений, и его внучат наверняка вперед учат тянуть из карманов, а потом уж ходить. Всех троих нагрузили тяжелыми мешками – поклажа звякнула, когда ее опустили на землю.
– Что там? – шикнул Крыс.
Кафстан пожал плечами.
– Босс хочет, чтоб мы подменили товар на эти болванки. Так морячки не догадаются, что их обули, пока не уйдут далеко в океан.
Крыс закатил глаза. Чрезмерно усложнять, вешать к делу дополнительные детали типично в духе Хейнрейла. Куда делись обычные, простые кражи?
Барсетка поравнялась с ним в жерле туннеля.
– Милок, не забивай голову. От вопросов без ответа одна дерготня.
– Охраны нет, – отметил Крыс. Он наблюдал за судном уже несколько минут и не заметил и намека на активность.
– Что ж, за дело, – скомандовала Мири. Она стянула перчатку и размяла правую руку. По пальцам поползли насыщенно-фиолетовые огоньки, и потянуло паленым.
– Лунно. – Крыс подождал, пока тучи вновь наплывут на месяц, и тогда вместе с Барсеткой стал карабкаться к морю по илисто-склизкому, облизанному волнами обрыву. Чуть поодаль туннельного устья нанесло камней, и там в устроенной нычке была спрятана небольшая деревянная лодка. Упыри отвязали ее, проверили и спустили на воду. Братство часто использовало этот подземный путь для контрабанды.
С помощью Барсетки остальные четверо спустились в лодку.
– Наши тюки наверху, – шепнул Кафстан. – Заберите их.
Двое упырей вскарабкались обратно. Тяжелые мешки были на месте. Крыс украдкой заглянул внутрь. Металлические топливные баллоны со втулками и завинченными вентилями. С виду совсем новые. И по весу тоже полнехоньки. Весьма трудоемкая хитрость за такой неказистый прибыток.
Они спустили тюки. Лодочка вмещала лишь четверых, задача упырей теперь ждать, пока люди вернутся. Дети Кафстана, бурча от натуги, оттолкнулись, выходя в грязные воды бухты, а затем погребли навстречу контурам сухогруза.
– Их ждать нескоро, – проговорила Барсетка. Она присела на край сливной трубы, болтая в жиже голыми ногами. Из заплечной сумки достала тканевый сверток. – Бутербродик?
Крыс наморщил нос от резкого запаха пригорелого теста, засоряющих кишки овощей, от дурацкого коровьего мяса – тошнотно пресного, совсем бездушного. Ему следовало принимать верхнюю пищу, но это переварить никак бы не вышло.
– Я не голодный.
Барсетка изящно прокусывала бутербродную корку. Опрятно смахивала с тряпья каждую крошку. С набитым ртом не разговаривала. Наконец, проявив усилие, она проглотила еду и произнесла:
– Ты побывал внизу. По запаху чую.
Крыс кивнул:
– Прошел длинный путь – весь, до самых старейшин.
– Запомни, кто часто ходит вниз, тот скоро там и останется. Ты, милок, еще молод. Помню, как ты сосал пальцы и титьки умерших рожениц. Будешь наведываться к старейшинам – одичаешь мигом. – Она неуютно поерзала, бросив взгляд назад, вдоль туннеля, будто ожидала, что кто-нибудь из этих пресловутых громадин вылезет из подземелья прямо сейчас. – Тебе б держаться от них подальше. Твои друзья тут, а не внизу. Иджев малыш – мне он нравится. И девчонка-иностранка, та, сердитая. Что с нею стало?
– Ушла. – Крыса буровила эта мысль. От Кари ни весточки, и Шпат до сих пор сидит.
Барсетка докончила остатки бутерброда. Потом взяла зеркальце и поправила свой густой макияж.
– Жалко, жалко.
Он разглядел, как в бухте, на палубе «Аммонита», движутся темные фигуры. Двое с тяжелой ношей, должно быть, Кафстановы парни, пробираются в трюм, чтобы устроить подмену. Фальшивые алхимические футляры взамен настоящих. Третья, наверное, Мири, волшебница. Она на корме, и глаза Крыса, отмеченные касанием старейшего, уловили проблеск магии. Он напряг зрение, пытаясь понять, какую пакость она затевает.
– Зачем ты шастал вниз? – спросила Барсетка.
– Посланнице церкви потребовался проводник.
Барсетка охнула в изумлении.
– Какой ты правильный и услужливый мальчуган! Вот лично мне на церковь плевать. Меня не купить за пару жилистых старых туш, брошенных от щедрот в колодец. Я-то помню, как церковь вообще не позволяла нашему роду гулять по надземью. Сколько раз меня мудохали эти праведные мрази, воины Хранителей, за то, что я осмеливалась ступить за пределы Могильника. Всех благ нашему освободителю, господину Келкину. Большое он дело совершил, справедливое.
– Больше я не соглашусь в провожатые. Я решил срезать путь и напоролся на гнездо Ползущего. Ему это не понравилось.
– Вас всего двое было и никто не погиб? – искренне удивилась Барсетка.
– Эта церковница оказалась святая в корягу. С огненным мечом и вообще.
– Ух-х. – Барсетку передернуло. – Раньше этих гаденышей полно было, хуже их нет. У церковника еще проскочишь, у святого – никак. Чудесника не проведешь. В наше время тут их раз-два и обчелся – и хвала нижним богам за это. Не надо нам Божьей войны, благодарю, спасибо.
Крыс пожал плечами. Божья война всегда от Гвердона вдалеке. Она жрет алхиморужие и наемников, а отхаркивает деньги, беженцев и дурные вести. Мысль о том, что Божья война дойдет до города, – такая же чушь, как река, текущая вспять.
Люди – существа медленные. Такие копуши. Чем они там на корабле занимаются? Почему так долго? Крыс в раздражении сновал взад-вперед по жерлу туннеля. Принюхался к ветру и почуял гарь. Далекие крики и отчаянный набат. В городе какое-то волнение. Барсетка тоже услыхала шум.
– Бузят, – предположила она. Невольно потерла застарелый шрам на плече. Городские общины только и ждут, на кого выплеснуть возмущение, выместить страх и ненависть к сальникам. А когда в городе погром, упырям часто достается больше других. На поверхности их мало, и трупоедам веры нет. Крыс оскалил зубы. Пусть приходят. Ему и свою энергию выплеснуть не повредит: расстройство, тревогу и затянувшийся эффект от соприкосновения со старшим упырем. Рот затопило черной желчью.
– Поглядывай, нет ли корабля стражи, – велела Барсетка и заранее полезла к воде, встречать других воров.
Крыс прочесал взглядом гавань. На мысу Королевы у городского дозора свой причал с канонерками, на них они патрулируют реку и бухту. Если беспорядки потребуют усиления вахты, то есть вероятность, что они застукают налетчиков на «Аммоните», ведь Кафстан и его ребята столько, мать их, возятся, что поймают их совершенно заслуженно!
Наконец – вот уж наконец-то! – на сухогрузе зашевелились. Один Кафстанов парень слез по веревке в лодку. За ним подошел другой с какой-то ношей. Нес Мири. Крыс не понял, ранена она или ей стало плохо, а потом догадался – ее иссушило собственное колдовство, чего б там она ни навела. Сын Кафстана помог ей спуститься по канату и сам поспешил следом.
Со стороны мыса Королевы Крыс услыхал, как трубит корабельный рожок, как сдавленно кашляет двигатель. Огни – прожектор вспыхнул ярче утренних зорь.
Челнок Кафстана пришел в движение, но гребцы выбрали не тот путь. Им надо было править прямо к берегу, обратно к сливному устью, где ждали Крыс и Барсетка, а вместо этого они дали крюк до крепления, удерживавшего «Аммонит» на якоре. Там потратили секунду, чтобы Мири дотянулась до цепи ладонью. Вспышка могучей силы, и Крыс запаниковал, подумав, что они себя выдали. Потом сообразил: для всех, кроме него, заклятье невидимо – предполагалось, что на борту патрульного судна нет чародеев или провидческих линз. Он протер глаза, спрашивая, угаснет ли его новое умение видеть чары или контакт со старейшим навсегда что-то сдвинул в его природе.
Прожектор плясал на берегу, но, милостивые нижние боги, дозорная канонерка повернула нос против течения. Она направлялась к городским докам, к бунтующей толпе. Мотор взревел – она взрезала воду, оставляя бело-лунный шрам на черной глади кильватера.
По сравнению с ней лодчонка Кафстана – неслышный призрак. Лодка уже приткнулась к берегу. Крыс свесился и помог вытянуть их наверх. Сперва Мири – женщина промерзла, тряслась, сжав кулаки, однако не ранена.
– Давай принимай остальных, – выпалила она. – Надо поживей убираться.
– Что происходит? – спросил Крыс.
– Горят склады на Осочьей. – Осочья улица идет параллельно Мясницкому ряду. Большей частью Мясницкого ряда владеет Таммур, а через Таммура – Братство. Склады ломятся от краденого добра. Если их не достанет огонь, могут обнести обиралы.
Внизу Кафстановы ребята разгружали челнок, и как освободили, Барсетка вытащила его из воды и поволокла прятать в тайник. Братья Кафстаны передали Крысу первый мешок. Они ухмылялись, пересмеивались, весело зубоскалили и толкались.
Потом вскарабкался старый Кафстан, пыхтя от тяжести. Один из сыновей, порываясь за ним на подъем, вдруг поскользнулся под весом поклажи на илистых камнях. Он перекосился и неуклюже рухнул, проскоблив мешком о каменистую осыпь. Раздался хруст бьющегося стекла – и внезапно парня охватило пламя.
Пламя вспыхнуло зеленым и синим. Флогистон, алхимический огонь. Такой же невероятный жар, как помнил Крыс, исходил от Башни Закона. Вопль Кафстанова сына огласил укромную бухту неописуемо громко. Его брат, отважный и глупый, схватил его и стянул в воду. С нормальным огнем оно, может быть, и помогло бы, но это-то – алхимическое оружие. Вода лишь подпитала пламя.
Луч поискового прожектора на канонерке надвигался на них, как осуждающий божий перст. Кафстан в ужасе выпучил глаза, застыв на месте, пока его сын барахтался в воде, где синие огни и пар, точно призраки, поглощали его плоть. Другой парень с Барсеткой еще оставались внизу, но между ними и входом в трубу теперь горел огонь. Второй сын тоже кричал, позабыв про все их веселье.
До Крыса отстраненно дошло, что парни, похоже, прихватили часть груза с «Аммонита» себе, набив карманы чуточек лишним. Сцедили флогистон из канистр в стеклянные бутыли, отклонившись от плана. Время обвинять придет позже – если они не смоются, пока не приблизился сторожевик, будет уже все равно.
Жар от горящего в воде потрясал напором. Сквозь пламя Крыс видел, как второй брат шатается на отмели, полуслепой, укачивает обожженную руку. Если Барсетка дотянется до него, то одного они, может, и смогут спасти. Кафстан перебросил ногу через край обрыва, будто, спустись он в этот ад, хоть чем-то помог бы.
– Держи его, – рявкнула Мири, и Крыс подчинился, сцепляя руки вокруг старика. Пришлось напрячься, оттаскивая отца назад.
Мири шагнула к обрыву. Ее наколки сияли, но бледно и размыто против сине-зеленой геенны. Она указала на горящего парня, и тот отлетел назад от толчка невидимой силы. Он заскользил, все крича, съезжая на глубину, и затем камнем ушел на дно, черные воды поглотили его. Несколько секунд его еще было видно, словно падающую звезду, что угасает во тьме.
Второй малый получил увечье, полуослеп, но был жив. Наверное, Барсетка сумеет снести его наверх.
Но нести парня
Мири приняла решение за них. Чародейка указала на другого сына Кафстана, и незримая сила поволокла и его, протащила через волну и ввергла под воду. В отличие от брата, его не очерчивал синий огонь, поэтому исчез он мгновенно.
Крыс стиснул Кафстана, глуша вопли.
Барсетка перемахнула крутой подъем, неся на себе три мешка. Два упыря слаженно пропихнули под козырек туннеля и Кафстана, и краденое. Мири шла позади, держа ладони перед собой плашмя, словно давила на что-то, что силилось выбраться наверх. Левая рука дымилась, и кожу бугрили волдыри, как от ожога.
Луч с канонерки осветил за ними сливное жерло, но от их присутствия не осталось следа, не считая свежих опалин на скалах, издали незаметных.
Как только сзади стало чисто, Кафстан повалился в затхлый желоб и зарыдал, не поднимаясь. Крыс бросил взгляд на Барсетку, та лишь пожала плечами. Ничего не поделать. Оставалось только идти, как и собирались, на склад и включаться в работу. Раз Кафстановы дети уже не помогут нести ворованную алхимию, груз придется раскидать между упырями.
Мешки были заметно легче, чем те, якобы пустые, которые они тащили сюда.
Даже с палкой идти – это пытка. Его члены – то ли камень, неподвижный, безотзывный, то ли как жаркая, жгучая, палящая жидкость, в них ни силы, ни подчинения – только непереносимая боль. Все его мышцы превратились в разъяренных змей, жалят, терзают его изнутри. Он попытался сказать Кари, прохрипеть: пусть бросает его умирать и уходит отсюда, но язык восстал на него, а челюсти не разомкнулись.
Его отец выдержал. Отца пытала стража. Травила ядом, пичкала наркотой, била. Он не заговорил. Был повешен, но не заговорил. До сих пор Шпат на это уповал, подражал отцовскому мученичеству. Он знал, что обречен на смерть, но в заключении у Джери он мог быть как Идж и не дать сволочам удовольствия его сломить.
Сейчас же Шпат столкнулся со страшной перспективой не умереть. Две минуты на вольном воздухе подкосили его решимость сильней, чем все лишения в камере. Он цеплялся за Кари, как утопающий.
Вдоль улиц, что наплывают и откатываются, как каменные волны на ночной берег. Далекие голоса, крики, и неясно, взаправду ли он их слышит или они только мерещатся в памяти. Наверно, протоки его разума забила известь, подумал он, каменная хворь проникла в мозг.
Отец выдержал. Отца пытала стража. Травила ядом, пичкала наркотой, била. Он не заговорил. Был повешен, но не заговорил.
Он не сдал Братства. Идж не сдал. Или это был Шпат – который из них? И которое Братство? Девять лет, он сидит на ступеньках большого дома, слушает, как отец играет с друзьями в карты, и Шпат безудержно хочет стать частью их круга. Слушает их замыслы изменить город. Возвести новостройки на Мойке, под сенью Замкового холма. Защитить народ от жестокого произвола парламента. Или даже сменить сам парламент. Смешная, но не отринутая насовсем идея – однажды Шпат или кто-то вроде него войдет в парламент, говоря голосом угнетенных.
Девяти лет от роду, он вертится под лестницей, заглядывает внутрь, и все лица там – лица Хейнрейла, краснощекие и с ухмылками. Все, кроме Иджа, тот до сих пор во главе стола, но вокруг шеи петля, язык распух, как багровый слизняк, вывалился изо рта, глаза выкачены, сам восковой, изжелта-зеленый, и пахнет от него дерьмом.
Вдоль улиц, что наплывают и откатываются, как каменные волны на ночной берег. Далекие голоса, крики, и неясно, взаправду ли он их слышит или они только мерещатся в памяти. Наверно, протоки его разума забила известь, каменная хворь проникла в мозг.
Отец выдержал. Отца пытала стража. Травила ядом, пичкала наркотой, била. Он не заговорил. Был повешен, но не заговорил.
Они требуют от него кое-что сделать. Он не станет – не заговорит. Он не сдастся. Лучше умереть. Каменных людей не согнуть.
Наверно, протоки его разума забила известь, каменная хворь проникла в мозг.
Он услышал призыв, отголосок, будто из очень длинного туннеля. Кари.
– Поднажми.
Он оперся о что-то прочное и деревянное. Дверь. Он поднажал – засов в щепки, дверь отворилась, и он тяжело обвалился на мраморный порог. Снаружи, внутри – звенит эхо. Кари поволокла его по мрамору, утаскивая с улицы, потом опять закрылась дверь. Он услышал, как упал брус, дальше – темнота.
Прохладная тишина и неподвижность. Покой. Он понимал, надо вставать, лежать лежмя – смерть для каменного человека, и он рискует сильнее сковать суставы известью, но первый раз за вечность боль стала терпимой, а он очень устал. Наверно, протоки его разума забила известь, каменная хворь проникла в мозг.
Ему очень, очень хочется, чтобы Братство говорило о нем то же самое, что об отце. Ему хочется, чтобы молчаливые пожилые люди в строгих костюмах зашли в материнский домик и сообщили ей, что сын встретил смерть достойно, подобно отцу. Но Хейнрейл будет одним из них – а может, вообще всеми. Он солжет. Наговорит матери Шпата, что сын – предатель и трус. Наплетет, будто он еще жив, живой навеки в каменном заточении. Вышвырнет ее на улицу, вскроет ей горло и на крови Иджевой вдовицы провозгласит себя повелителем Братства.
– Ты еще здесь?
Голос Кари. Ему не видно. Глаза превратились в камень? К этому, значит, и шло. Кусочки чешуек прорастали по краям век и теперь обтянули белесой пленкой весь глаз, запечатав глазницу. Слепота – его новый ужас.
– Алкагест у меня. Перевернись.
Она потянула за его непробиваемые грудные пластины – слишком тяжел, ей не сдвинуть. С невероятным усилием, сквозь боль новых расцветок, он рывком перекатился.
Он не ослеп. Лунный свет через высокие окна играл на резном потолке, на изображениях богов и святых. Они в церкви. Кари отыскала щель в пластинах, прямо над сердцем. Резкая, но долгожданная боль, а потом алкагест – настоящий алкагест, а не отрава, выданная Джери, – устремился внутрь. Его затрясло, заколотило судорогами, но, когда прошел озноб, стало легче.
– Мы где?
– У Нищего Праведника. У них в ризнице лежала доза алкагеста. Для благочестивых, но неимущих, полагаю. – Она положила сумку на ближайшую скамью, забренчали монеты. – Не знаю, считать ли тебя тем иль другим, да и хер с ним.
Шпат пробовал сесть уже несколько минут – не получалось.
– А вдруг – увидят? – сумел произнести он. Говорить стало свободней, чем было, но все равно в груди будто булыжники, и легкие стучат в них.
– Да, кстати об этом. – Кари смерила глазами пространство по бокам, затем вышину колокольни. – Скорее всего, всех, кто тут был, съело чудовище.
– Как узнала?
– Я на минутку, ладно?
Ее шаги стихали в прохладной тьме.
Шпат закрыл глаза, ощутил, как бьется сердце, прокачивает сквозь него кровь и алкагест. Почувствовал, как алхимическое лекарство растворяет камень, размягчает суставы и жилы, разъедает передний край хвори. Оно потекло в мозг и острыми клинками рези пробуравило протоки его мыслей, позволило ему ясно думать в первый раз за долгое время. Как чистая дождевая вода смывает мусор в канаву.
И под завалом мусора, под схватывающейся известью, что сдавливала разум, он обнаружил кое-что светлое и горячее. Злость.
Шпиль Нищего Праведника казался чахлым. Две башенки поменьше подпирали его по бокам и возвышались почти вровень со звонницей, придавая церкви сгорбленный облик. Церковь для Мойки, какой ее видел город, – скромной, опрятной, простой, застенчиво благодарной за ниспосланное свыше. Шпиль представал перед тремя великими соборами на Святом холме презренным, приземленным подобием их богоданной славы.
Витая лестница на колокольню очень узка и расшатана. Шпату по ней ни за что не забраться. Кари не огорчалась – это паломничество ей хотелось проделать одной. В маленькой подсобке у подножия она нашла старый плащ и другие одежды. Спешно переоделась, рада избавиться от пропитанной мочой ученической рясы. Опять в большей мере почувствовала себя собой, но даже Кари с улиц, ловкой проныре и страннице, непросто придется выкручиваться в новой обстановке.
Даже если она права и веретенщик убил всех в этой церкви, здесь нельзя оставаться. И нельзя возвращаться в их прежнюю лачугу. Шпат – беглый преступник, а она – что ж, если схватит стража, то она на милости Онгента, но неизвестно, насколько профессор заслуживает доверия. И своему дару она тоже не верила, странной этой силе.
Дело в колоколах. Так происходит, когда звучит колокольный звон. Тогда ступай, проверь колокол – пришла мысль.
А потом назад, к исходному плану, – вниз к причалам, на корабль. Почему бы с ней не уехать и Шпату? Денег, свистнутых у Эладоры, не хватит покрыть проезд двоих и запас алкагеста, но можно стянуть еще или, если на то пошло, пролезть на борт зайцем.
Еще один поворот лестницы, и она очутилась на воздухе, на суженном балкончике, по кругу окаймлявшем звонницу.
Свет яркой луны падает на крыши – резкий и белый. С этого места улицу Желаний скрывает отрог Священного холма, поэтому неясно, продолжается ли там заваруха. Заметен лишь тонкий столб дыма. Поближе – пожары в доках. При беспорядках запалили чей-то склад.
Она делает глубокий вдох и поворачивается.
Здесь висит единственный колокол из черного металла, вспученного буграми, с зазубринами по краям. Когда-то он был чем-то другим, догадывается она, другим металлическим изделием, которое расплавили и залили в колокольную форму.
Собравшись с духом, она тянется к поверхности металла. Робко дотрагивается до него, ожидая обжигающее или болезненное касание, напрягается в предчувствии колдовского разряда или вспышки откровения, но ничего не происходит. Обычный колокол, холодный и неподвижный.
Она проводит пальцами по металлу, чувствуя каждый изъян. Его плавили нерадиво. Следы предыдущего воплощения до сих пор прощупывались даже в новом обличье. Вот это было рукой, различает она. А здесь шли руны. Уничтожить прежнее, чем бы оно ни было, не получилось, и поэтому его заточили.
Она святая пойманного в силок, усеченного бога.
Не просто бога. Целого пантеона. В городе дюжины церковных колоколен. Однако какого рода сей бог?
Один способ выяснить.
Кари упирается в стену, ставит ногу на колокол и толкает. У нее явно нет нужной силы, но он сдвинулся, плавно качнулся из-под нее, а дальше хода нет, и язык его ударил в стенки… и Кари пала на колени. Так близко, это уже не картины, это осязаемо – вкусы, прикосновения, ощущения взрываются у нее под кожей.
В ее видении город горит. Поток веретенщиков бушует, выплескивается из глубин. Черные Железные боги сидят на верхушках невероятных тумб, взывают воем о поклонении, о подношениях своей нечестивой славе. Жрецы в сутанах, по локоть в жертвенной крови, алые ножи вырезают сердца врагов, чтобы бросить их на пылающие жаровни. Дым миллиона горящих сердец парит над Гвердоном багряной мантией. Смерть питает смерть. Пред теми идолами на коленях женщина, первосвященница и верховная жрица, прекрасная и устрашающая. В окровавленных ладонях она сжимает медальон, и тот расцветает мертвенным светом, бесцветным пламенем. Преображенная кровавой резней, обожествленная забоем, Кариллон узнает себя.
Она чувствует неодолимый позыв простереться ниц подле божественного. Преклоняться пред ним. Стать его носителем, вместилищем, его проводником в смертный мир. Уже не святой, но воплощением. Аватарой.
Идет оно на хер.
Если нечто в колоколе хочет удержать ее в Гвердоне, то пусть работает старательней.
Она ничего не видит, но это не то же самое, как если б ничего не случилось. Это разница между закрытыми и открытыми глазами в темноте. Хейнрейл как-то отгородился от нее, закупорился. Она зарычала от гнева и опять толкнула колокол.
Колокол зазвенел, и Кариллон увидела все.
Глас ударов медленно затихал. Рябью откликов подернулись кости Нищего Праведника, его каменная шкура. Шпат лежал и набирался сил. Воздействие порции алкагеста уже слабело, чересчур быстро. Он бы продержался на пузырьке неделю, а вероятней – две, коль был бы осторожен и не обострял болезнь. Если пришлось бы работать, то на три дня минимум. А если недуг развился до новой стадии, когда требуется непрерывная подпитка, то он попал в нехорошее.
Он слышал шаги Кари, пока она кружила по церкви, проверяла засов на двери, выглядывала – не идет ли кто исследовать шум.
– Ты звонила в колокол? – спросил он. Определенно, его голос окреп.
– Ага, – протянула она, будто пьяная или контуженая. Не переставая теребит себя за воротник, чешет шею. Нервная возня.
– Подразумевалось, – выдавил он, – почему?
Она опустилась рядом с ним на колени, аккуратно отстраняя голые коленки от его кожи.
– Со мною происходит странная жуть, Шпат, – начала она и перво-наперво поведала о том, чему он был свидетелем, когда она пыталась бежать из литозория, выкарабкаться из пруда с мертвецами, но была сражена неким наваждением. Четыре ночи и целую жизнь назад. Она рассказала ему, как Онгент купил ей свободу и семью и что случилось с ними, про свои видения, профессорский эксперимент, веретенщика и сальников, и то, как она узрела отравленный алкагест.
Когда закончила, Шпат откинул голову на твердый пол и уставился на потолок в вышине. И очень долго лежал молча.
– Ты хочешь этим воспользоваться? – наконец спросил он.
– Да! – зашипела она, глаза разгорелись во тьме. – Мы сломаем Хейнрейла. Он нас продал, отравил тебя.
– Этого ты не докажешь, – проговорил Шпат.
– Докажу. Мы докажем. Докажем, что он нас продал, подсунул тебе яд, и Братство его накажет. Ты станешь главным. А потом… боги, разве будет нам что-то не по силам с Братством у нас за спиной? Как только я разберусь, как это использовать, не расколов лоб…
– Если.
– Может, мы договоримся с профессором Онгентом или найдем кого другого, кто в теме про эту священную хрень. Я пока что не знаю. Но я смогу с этим справиться.
– А я могу пробить стену или забороть бакланью башку, но как был, так и остаюсь больным, Кари.
– Но ты же не сдался, ведь так? А мог бы сесть на месте и никогда больше не пошевелиться, уйти на остров Статуй, прекратить принимать алкагест. С этим то же самое. Да хер бы с ними, с богами, колоколами и прочими, но я приму эту их штуковину и сделаю из нее оружие.
– Легко сказать. – Он ухватил посох за наконечник и протянул ей. – Помоги встать.
Вместо этого она обвила потными ладонями его кисть, бледная плоть прислонилась к камню.
– Тебе видней, – бормотнул он и почти что почувствовал ее прикосновение сквозь омертвелую кожу. Он перевернул посох и навалился на него, вдавливая в пол железную оковку. С помощью Кари подтянулся и встал. Закружилась голова, но боль большей частью ушла.
– Здесь мы не останемся.
– Священника нет.
Он с запинкой произнес имя твари:
– Ве… ретенщик может вернуться. Или… звонарь подвалит поглазеть, что случилось. И я голоден. До еды дойти я уж всяко сумею. Погнали.
Кари замешкалась.
– Нам понадобятся деньги. У меня есть немного, но когда я искала алкагест, видала серебро и драгоценности. Дай пару минут пошарить по углам.
– Грабить церкви – к несчастью. Братство так не поступает. Идем, я знаю людей, которые нам помогут. – Он снял с двери тяжелый засов одной рукой и повлек Кари на выход.
Они ушли, оставляя церковь почти совершенно пустой.
Кофе в управлении дозора на мысу Королевы и теперь столь же отвратителен, как всегда на памяти Джери. Как ни менялся бы Гвердон, есть незыблемые истины, на которые определенно можно полагаться. Должно быть, по большей части туда сливают накипь из алхимических чанов. Пожарные фургоны были задействованы этим утром, если предрассветный час считается за полноценное утро. Город не спал. Он шатался, пьяно вваливался в новый день, придирался ко всему, готовый подраться. Джери потянулся. Хорошо хоть, он больше не в списках личного состава. Поддерживать городской порядок в эти дни – не его задача. Как там Дроуп назвал Гвердон – котел с похлебкой, за которой нужен пригляд, чтоб не убежала? Скорей уж опасная алхимическая смесь нестабильных соединений. Только и ждет подходящих пропорций, чтобы шарахнуть.
Стражник. Бридзен. Джери служил с ним в ранние годы. Знал его как любителя карточных игр – отъявленного. Бридзен вечно нуждался в лишней монетке.
– Сейчас можешь с ним повидаться, – шепнул Бридзен, – пять минут, ладно?
Джери доцедил остатки кофе, зная о том, что пожалеет об этом через пару часов, но также зная, насколько сейчас кофе ему необходим. Двинулся за Бридзеном по знакомым ступенькам и коридорам, спускаясь к арестантским. Переполненные камеры лопались от задержанных этой ночью во время погромов, двадцать заключенных втискивали в объем для двоих, однако Онгенту выделили отдельное помещение. Пожилой профессор истории не вписывался в профиль обычных постояльцев стражи.
Онгент лежал на небольшой соломенной подстилке, заложив руки за голову, хотя и не спал. Он таращился в потолок слегка остекленевшими глазами. Наркотики? Непривычное пристрастие для Онгента. Джери не знал, были ли у профессора привычные пагубные пристрастия. Как у своего… осведомителя? Консультанта? Друга? Какое слово ни подбери к их взаимоотношениям, Джери осознал, что мало понимает, зачем Онгенту укреплять и поддерживать связи с ловцом воров. Кого-то вроде Дредгера Джери приобретет за деньги, Пульчара – угрозами. А что нужно Онгенту?
– Тебе явно не по душе на этом валяться, – произнес Джери, кивая на постель. – Неизвестно, что там ползает внутри. Небось мелкие ушастые и глазастые твари. – Он надеялся, профессор поймет намек на прослушку в камере. – Как сам-то, держишься?
– Лучше некуда, дорогой приятель, – сказал Онгент. – Положительно бодр духом.
– Я ночью ходил к тебе на Дол Блестки. Везде дохлые сальники, горелые дома и в земле большущая дыра. Мирен и та твоя ученица, кстати, целы. Только напугались.
Онгент сел прямо и вперился Джери в глаза.
– Ты удостоверишься, что
Он больше беспокоится о Кариллон-чертовке-Тай, чем о том, что угодил в тюрьму, понял Джери.
– С ними все хорошо, – произнес он. – Буду присматривать. А ты расскажи, что же случилось?
– Я и в самом деле не знаю. Мирен прибежал ко мне сообщить о каком-то потустороннем нападении на улице Желаний. Когда я там появился, сальники уже дрались – только я вообще не представляю, с кем. Я велел Мирену пойти охранять Эладору, а потом – ну ты в курсе, я чародейством балуюсь порой. Вот мне и взбрело в голову немного подсобить колдовством. Глупо, задним числом просто придурошно, но я вошел в раж. Я не был на войне, Джери, и ничего опасного в жизни не вытворял, и вот мне выпала такая возможность – я не мог противиться искушению.
Джери поморщился:
– Твое заклинание виной всей этой разрухи?
– Ох, что ты, нет. Такой мощи у меня и близко не наберется. Боюсь, напавший, кем бы он ни был, ответил мне тем же, только с несоизмеримо большей силой. По счастью, удар приняли сальники, а не я. Я стоял на краю взрыва и отделался синяками. – Онгент впрямь ухмылялся. – Если честно, я даже повеселился.
– Каким был напавший? Опиши его.
– Не знаю, каким он был. Он постоянно менял форму. Кажется, я не видал ничего подобного. Он ужасен. – Голос профессора просел. – Он ушел?
– Как я говорил, перед твоим домом большая дыра. По мне, похоже, он пытался бежать, но я понятия не имею, удрал он или был убит.
– Сальники дадут показания.
Джери покачал головой.
– Выживших среди них не было. Я насчитал больше двух дюжин восковиков, и все погасли. Может, алхимикам удастся пересобрать кого-то из них и восстановить воспоминания, но, насколько мне известно, на это потребуется время. Ты – единственный живой свидетель.
В дверь постучал Бридзен.
– Время вышло.
– Расскажи им все в точности, как мне. Постарайся вспомнить как можно больше о нападавшем.
– Непременно. Гражданский долг и тому подобное. Джери, я ужасно извиняюсь за переполох. И понимаю, какой дурью оказалось мое жалкое колдовство. Как считаешь, я здесь надолго?
– Сперва тебя допросят, потом тебя допросят другие стражники, а потом придет очередь алхимиков. Это займет несколько дней, но я могу замолвить словечко магистратам и убедить стражу, что ты свидетель, а не преступник. Тебя переведут куда-нибудь получше, где поменьше клопов.
– Спасибо. Ты меня очень обнадежил, – сказал Онгент. – Пригляди за моими учениками, хорошо? И окажи еще последнюю любезность. Джери, в моем кабинете, в университете, есть книга: «Духовная и светская архитектура в Пепельную эпоху». Мирен тебе покажет. Мне надо заняться чтением, пока я помогаю дозору в его дознании.
Онгент подмигнул, очевидно, воспринимая ситуацию куда более забавной, нежели Джери. Двадцать мертвых сальников – не повод шутить, даже без рыщущего по городу неизвестного чудища или подрывника, который разрушил Башню Закона. И Кариллон Тай – связующее звено между двумя происшествиям. Хотелось бы знать, почему Онгент с такой охотой уплатил премию за девчонку, принял под свой кров, но спрашивать сейчас нельзя, не выдав слишком многое страже.
– Принесу почитать как только смогу, – сказал Джери.
Из блока камер он вышел через боковой вход, по лестнице, какой пользовались одни дозорные. Она вела через портик на промозглый, ветреный двор с видом на гавань. Пара узорчатых пушек смотрела в море, уже давным-давно придя в негодность, охраняла Гвердон от сгинувшего в веках врага. Алхимики строят теперь пушки поинтереснее, да и кто собирался нападать на Гвердон, на поставщика оружия всем участникам Божьей войны? Алхимики с оружейниками щепетильно соблюдают нейтралитет и продают свои бомбы, тварей-разрушителей и отраву любому, у кого найдется монета.
Нечто древнее, какой-то хищник ушедших эпох явился, привлеченный кровью и мясом многолюдного города? Или это нечто новое? В наше время тут делают собственных страшил: сальников, бакланьих бошек и других, выводят их в чанах от невиданных щедрот. Промышленные цеха алхимиков восточнее, через бухту отсюда, и вода там желта и красна от стоков. Нечто сбежало из пробирки и утекло на городские улицы?
Это не твоя забота, напомнил он себе. Он больше не состоит в страже. Пока кто-нибудь не положит награду за голову монстра, нечего зря тратить время.
Крутые узкие ступени, врезанные в утес, сбегали зигзагом. Отсюда видно, как грузовое судно до Серебряного Берега покачивается на волнах, ждет, пока отлив не вынесет его в море. Несколько буксиров помельче, рыбацкие лодки и баржа выходили в направлении шхер. Он праздно задумался, не Дредгера ли это лодки.
Джери поторопился вниз, в рассветный гам рыбных рынков, пока суда, бывшие в море всю ночь, возвращались с утренним приливом. Запахи пробуждали детские воспоминания; любой со смехом бегающий в толпе ребенок мог быть Джери тридцать – о боги, скорее сорок – лет назад, до этих войн, до стражи и слишком многих поздних ночей. Он остановился у прилавка купить свежего хлеба и кофе повкуснее.
Поднял газету, оставленную другим посетителем, и вот – на главной странице ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ, накорябанное мелом на кирпичной стене переулка.
Дело в том, что Джери узнал эту стену и переулок. Они за тем углом, где он вчера ночью нашел сына Онгента со студенткой.
И вчера ночью на той стене не было никаких надписей. И это означало, что ее нанесли
И это означало работу кого-то из своих.
В утренний час университетские залы почти пусты, и дверь в рабочую комнату Онгента была заперта. Джери потратил пару бесплодных минут на розыск привратника среди старинных каменных коридоров и пыльных лестниц, а потом заметил, как помощница Онгента, та бледная девушка, идет по лужайке снаружи. Лицо ее в темно-лиловых пятнах ушибов. Он вынырнул из боковой двери ей навстречу.
– Доброе утро.
Она подскочила, пугливая, как босяцкая кошка.
– Что вам здесь нужно? Профессор тут?
– Он все еще под стражей, мисс…
– Даттин. Эладора Даттин.
– Джери Тафсон. Послушайте, профессор хотел, чтобы я взглянул на книгу в его кабинете. У вас, случаем, не найдется ключа?
Нашлось.
– Я как раз сама туда шла. П-по правде говоря, куда еще пойти, я не знаю. Улица Желаний целиком перекрыта, профессор в тюрьме, а Мирен ушел искать Кариллон. – С последнего имени стекало немало яда.
– Я тоже ее ищу.
– Она своровала у меня сумку. И почти пятьдесят соверенов. Не знаю, вам стоит заглянуть в паб или на корабль, а то и в… храм танцующих девиц. – Они подошли к двери в кабинет, и Эладора всадила ключ в скважину, словно била ножом в подворотне.
– Она появляется, все портит, а потом исчезает. Теперь уже дважды.
– Дважды?
Эладора побелела под синяками.
– Не стоит внимания, – бросила она.
– Вы ее до этого знали?
– Которая книга?
– Что-то про пепел. «Духовная и соседская архитектура»?
– «Духовная и светская архитектура в Пепельную эпоху». Обычно здесь не такой бардак. – Она стала рыться в остатках от тавматургических экспериментов Онгента.
Он сопоставил концы с концами.
– Вы ее дальняя родственница?
Эладора фыркнула.
– Как вы узнали?
– Вы расстроены из-за денег, но не очень сильно. Вы знали Кариллон Тай с давних пор, но она вернулась в город только с месяц назад. Вы ей не подруга, хотя вместе росли. И у нее нет живых родных сестер.
– Она сбежала, когда мне было четырнадцать.
Джери привалился к письменному столу, пока Эладора прочесывала книжные полки.
– Ваша мать – Тай?
– Она никогда не распространялась об этой ветви своего семейства. Даже до убийств не рассказывала. – Эладора произнесла это буднично – давнишняя трагедия. Жестокий шрам зарубцевался тканью – или только коркой присох, размышлял Джери.
– Что, по-вашему, тогда случилось? – спросил он.
– Воровская гильдия убила их за неуплаченный долг. – Официальная версия.
– Понимаете, – сказал Джери, – я знаю некоторых людей, состоявших в те годы в Братстве, и все они кладут голову на отсечение, что оно ни при чем.
– Они же разбойники, господин Тафсон. С чего бы им честно вам отвечать?
Она нашла тяжелый том под бумагами на кушетке и торжествующе преподнесла его Джери. Джери начал листать. Эладора ойкнула, дрожа от его бесцеремонного обращения с книгой. Бесконечные страницы плотного текста, с редкими вкраплениями пояснительных схем, кусками зданий, расчерченных, как говяжья туша для разделки. Какая связь может быть у этой книги с событиями в городе? Вдруг он увидел, какая, и раскрыл книгу шире.
Ближе к началу размещалась гравюра, копия, как смутно отложилось у Джери, знаменитого резного орнамента одной из крупнейших церквей Хранителей. С одного бока геройские рыцари и святые в огненном обрамлении прорубались с боем через горящие улицы. С другой орда юродивых и безумцев закатывала глаза, бичевала себя до неистовства под вопли адовых жрецов. А во главе нечестивого воинства стояли отвратительные демоны, изображенные то в виде мешанины конечностей – бредовые лоскутные телеса, все в клыках и шипах; то как извращенные людские фигурки с похотливыми лицами. Демонов окружали петли тонких линий, подобно детским каракулям. Подобно нитям.
– Я не особо начитан, – сказал Джери. Он повернул книгу, чтобы показать Эладоре, на что смотрит. – О чем здесь трактуется?
– Здесь – о войне Черного Железа. Год, кажется, тысяча четыреста пятьдесят четвертый от основания? – Она продекламировала по памяти: «Армия благих явилась очистить порочный город, но одна лишь кровь могла смыть грехи Черных Железных богов. Святые вошли в Гвердон, препоясанные праведным пламенем, и предали мечу треть народа его. Черные Железные боги, разжирев на людских страданиях, наделили силой своих повязанных кровью жрецов, и были теми призваны из глубин веретенщики, поедатели облика, и обрушились они на войско благих, и причинили великое смятение, ибо тот, кто пал, вставал в подобии своем, но был лишь пустой скорлупой подневольной. Но не лишились мужества святые и пришли в место, нареченное Сострадание, и обрушили там храмы Черного Железа».
Она перевернула пару страниц и показала набросок статуи. Человекоподобная форма, выкованная из темного металла, хотя и обладала чертами прекрасной женщины, но Джери невольно почувствовал омерзение.
– Культ Черных Железных богов правил Гвердоном, пока его не свергли Хранители. Городу очень плохо пришлось во время войны – пожар и осада громили целые районы. Однако тогда была заложена основа современного города. Выгоревшие концы расчистили, двенадцать храмов снесли, а на их месте построили семь церквей Хранителей и крупнейшие общественные сооружения. Говоря научно, пост-Пепельное Восстановление – по-настоящему увлекательный период истории. Гвердон омолодился под властью Хранителей, хотя Де Рейс с этим спорит, называя теократов помехой развитию города. Профессор Онгент с ним согласен, но большинство людей уповают на «Историю Гвердона» авторства Пилгрина, как на – ха-ха – святое писание.
Он отнял у нее книгу, пока она не принялась за архитектурные стили.
– Мне надо идти. Спасибо за помощь.
– Что насчет профессора? Мирен говорил, что вы способны уладить со стражей любые вопросы и его отпустят.
– Туда я и направляюсь. На встречу с человеком, у которого есть выход на магистратов.
– Я должна пойти с вами, – решительно заявила Эладора. – И довести до их сведения, что профессор – невинная жертва в этом деле. Дайте минутку, я оставлю Мирену записку. – Она выгребла из ящика перо с бумагой и начала писать. Даже в спешке ее почерк был великолепен.
Джери сунул газету закладкой в книгу и прошелся по комнате. Пощупал обломки черепа после профессорского опыта, другие книги на столе. Выглянул в окно. Внизу, в тени арки, бдительный взгляд. Жреческая сутана, лысая голова, сломанный нос. Хранитель. Словно ожила одна из фигурок с гравировки, правда, Джери не мог и представить этого человечка последователем огнепоясного святого, исполненного веры и стойкости. Нет, этот святоша холоден, как могила.
Джери уложил кости по окружности. Повернул книгу на столе под определенным углом. Смел листки в стопку, наклоненную к окну.
– Мисс Даттин? Кто-то наблюдает за этим кабинетом. Его могут попытаться взломать. Прошу вас хорошенько посмотреть по сторонам и запомнить наизусть все, что только сможете, в этой комнате. В результате, если у профессора побывают гости, мы о них узнаем.
Чудесный почерк Эладоры рассыпался в нервное шкрябанье.
– Не следует ли позвать дежурных привратников или стражу? – голос ее встрепенулся.
– Нет. – На двери защитные знаки, наверняка выведенные профессором. Изящные серебряные завитки соединяли их с замком. Джери увлажнил языком палец, коснулся рун и почуял шипение. Знаки до сих пор живы.
– А моя записка? Они узнают, что я сюда заходила.
– Уже знают. Неизвестно, когда они начали слежку.
Эладора мазанула пальцами по увесистой настольной лампе.
– Можно дождаться их здесь и…
– Я завел обычай не устраивать засад на пустой желудок. И не сердить влиятельных людей без нужды. В любом случае я могу ошибаться. – На самом деле нет, но ему больше хотелось довести до ума первоначальный замысел, чем схватываться со священником.
Эладора сложила записку.
– Оставлю ее у секретарей. – Она подняла со стола связку бумаг – пришла она без этой стопки, и Джери узнал на листе неразборчивую руку Онгента, – заперла за собой дверь и положила ключ в карман, затем скинула письмо сонному лекторскому ассистенту, который, вымученно уставившись на послание, пообещал передать его Мирену. Они пошли на выход, через боковые проходы и задние двери, и в утренней толпе горожан направились к рельсовой станции. Джери наблюдал, вычисляя, тянется ли за ними хвост, но, похоже, священник работал один.
– До какой остановки? – спросила Эладора.
– Площадь Мужества.
Осязаемая стена недовольства крепче любых волшебных оберегов окружала Эффро Келкина. Сегодня никаких просителей; никто не осмеливался приблизиться к его столику в неброском уголке кофейни. Его теперешний помощник робко топтался перед дверью, как застигнутый грозой в голом поле, страшась притянуть к себе молнию. Келкин принимал секретарей и помощников за дрова для растопки.
Джери хмыкнул и шуганул парня:
– Ему необходимо со мной повидаться.
Малый с облегчением сбежал в главный зал людной кофейни. Келкин поднял голову, но естественный взрев ругательств замер на губах, когда он увидел Джери и Эладору.
– С добрым утром, шеф, – сказал Джери.
– Нижние божища. – Невероятно, но внимание Келкина было приковано к Эладоре. Он задумчиво нахмурился и щелкнул пальцами. – Ты дочка Сильвы Тай. Как там она тебя назвала? Чего-то растительное. Эльсинор, Эламира, Эла…
– Эладора Даттин, сэр. – Эладора смущенно сделала реверанс. – Но вы правы, моя мать была Сильвой Тай до замужества. – Ее голос упал во время последней фразы, словно не желал на людях признаваться в родстве со злосчастными Таями.
К несчастью, в кофейне шумно, а Келкин наполовину глух – если, конечно, не притворялся.
– Говори громче. Да, да – Даттин. Она выскочила за какого-то ханжу из деревни и уехала разводить кур. Отрадно тебя встретить.
Келкин показал Эладоре на кресло, придвинул к ней тарелку с выпечкой.
– А сейчас посиди и притихни. Тафсон, поведай мне хорошие новости. Расскажи, что каменный ворюга раскололся и сдал Хейнрейла.
– Пока нет. – Келкин замычал, но Джери напирал дальше. – Во-первых, с вас любезность. Эладора учится у профессора Онгента.
– У кого?
Эладора услужливо задудела за ячменной пышкой:
– Он занимает должность заведующего кафедрой истории в университете и читает лекции по древнему заселению…
Келкин оборвал ее.
– И что?
– Ему принадлежит дом на улице Желаний, где вчера ночью было нападение. Дозор забрал его за брошенное заклятье. Можете устроить так, чтобы магистрат вмешался, пока они не распечатали тиски для ногтей?
Келкин записал.
– Я изучу проблему. Комитет по общественному порядку проводит этим утром срочное заседание, будем обсуждать улицу Желаний. После я с кем-нибудь переговорю о твоем профессоре.
– На этот счет. – Джери подсунул Келкину газету вверх страницей с выпуском новостей о нападении.
– Читал я их мудацкие заголовки, – отрезал он. – Утреннюю газету мне, Тафсон, собака приносит, а обходится она не в пример дешевле тебя. И на пол ссыт тоже пореже. За каким я тебя опять нанял?
– Я там был прошлой ночью, – спокойно молвил Джери. – Как и Эладора. – Он ткнул пальцем на фотографию, на стену, где написано ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ. – И при мне надписи еще не было.
– Когда ты там был?
– Сразу после схватки. Эладора находилась там все время, с начала атаки. Когда объявились сальники, когда профессор опробовал заклинание, когда существо сбежало, а может, подорвалось, и все кончилось.
– Улицу Желаний, – осторожно произнес Келкин, – отгородили кордоном. Никого не пускали туда без разрешения стражи или сальников.
– Да. А значит, кто бы ни написал послание, совершил он это в сговоре с той или другой службой. Или о нем знали дозорные или фитилевые пацаны.
Теперь лицо Келкина потемнело. Глаза, как осколки кремня, остро торчали из-под бровей. Он собрал свое бешенство воедино, точно мечник, который вкладывает всю силу и злость в единственный выверенный выпад.
– Но доказательств у нас нет. Лишь твои показания.
– Пока нет. Послушайте, шеф, с Хейнрейлом и его шайкой я сумею управиться. Однажды он предстанет у меня перед магистратом. Он – скользкая мразь, но с ним мне тягаться сподручно. А вот серьезная коррупция в дозоре – уже совсем другое дело. И еще сальники с алхимиками – тут надбавка за опасность сгодится только поначалу. Понадобится двойная ставка. – Деньги для Джери важны. Одна из причин их успешного сотрудничества с Келкином в том, что оба признавали как ценность, так и достоинство платы. В бытность Джери наемником он рисковал жизнью за чеканную монету. Он желал заниматься этим и здесь, но сделка должна быть заслужена. Оплата говорила о том, как Келкин чтит храбрость Джери и самопожертвование. У Онгента хорошо если имелась малая доля состояния Келкина, но профессор совершенно не ценил деньги подобным образом. Онгент, насколько мог судить Джери, никогда не бедствовал, поэтому рассчитывался любезностями, секретами, напускной дружбой – и сущими грошами. Келкин предлагал честный уговор. Такой вот обет для бесстыдника.
Келкин незаметно кивнул, затем со злобой всхрапнул. Свое раздражение ростом расценок на Джери он перенес на Эладору.
– Зря ты привел ее с собой, – прорычал он. Отхлебнул кофе, руки его тряслись. Таким ошалелым Джери его еще не видел, и, кажется, все только усугублялось.
– Вы ведь знаток пре-Пепельной истории и священных войн, шеф? – Джери открыл для Келкина книгу с работы Онгента и показал иллюстрацию веретенщика. – Вот такая тварь атаковала ночью улицу Желаний и по ходу дела покромсала пару дюжин сальников.
Келкин уставился на изображение, потом закрыл глаза. На миг он превратился в старика. Облизал бесцветные губы, рот его задвигался, шепча что-то похожее на молитву. Необычное занятие для губ человека, знаменитого тем, что сломил власть церкви над Гвердоном. Он провел по книге рукой, потеребил страницы.
Вдалеке над городом раскатился колокольный звон. Десять утра. Парламент открыт для слушаний. В любой другой день Келкин бы подскочил и с грохотом понесся в направлении приземистого барабана на Замковом холме, раскидывая просителей, как палые листья, ураганом своей досады. Однако сейчас он застыл в кресле, как каменный человек в завершающей стадии.
– Ты уверен? – наконец произнес он. – Ты,
– Эладора сама его видела.
– Хм-м-м? – Джери тыкнул Эладору пальцем. Тупая дура.
– Я много не разглядела, – проговорила Эладора, – но… по-моему, таким оно и было. Профессор сказал бы наверняка. Когда вы освободите его из-под ареста, я уверена, он вам поможет.
– Как поживает твоя МАТУШКА? – заревел Келкин, набрасываясь на Эладору с такой внезапной яростью, что Джери инстинктивно привстал, а его ладонь поискала трость со шпагой. – Как ее здоровье? Скажи, пожалуйста, она давала тебе ДУХОВНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ? – От злобы слюна летела у него изо рта.
Эладора остолбенела. Хотела что-то пролепетать, но не находила слов. И ударилась в слезы, душераздирающе всхлипывая.
– Нижние боги, Эффро! Что с вами? – заговорил Джери. Он передал Эладоре салфетки.
Келкин неразборчиво буркнул и попытался не глядеть на плачущую девушку.
– Оговорился, пожалуй.
– Видимо, да.
– Я перемолвлюсь с магистратом. Подойдите завтра вечером. Нет, – поправился Келкин, – послезавтра. К девяти. Работай по рисунку на стене, по угрозам новых нападений. И Хейнрейлу. Профессора я беру на себя. Мне пора бежать.
Он быстро вышел. Многострадальный секретарь тронулся следом, Джери остался вдвоем с Эладорой. Рыдания стихли, она лишь беззвучно вздрагивала.
– П-п-простите, – обмахиваясь, выдавила девушка. – Это из-за… всего. Профессор, и эта штука, и Мирен, и… с-с-Кариллон, и мать и… вообще всё.
Джери подставил плечо под ношу, с того бока, где мог помочь:
– Келкин вытащит профессора. Он большой человек в парламенте.
Эладора выудила новую салфетку.
– Мне прекрасно известно, кто такой Эффро Келкин, господин Тафсон. Я пристально слежу за политикой. – Она утерла лицо, промокнула нос. Неприязненно сложила салфетку, красную от кровавых синяков и порезов. – И в последнее время его авторитет значительно уменьшился, поэтому простите, что я не разделяю в-в-вашей веры в его влияние.
– Почему он спрашивал про вашу мать?
Эладора взялась за приборку келкинской тарелки. Выложила по линейке нож и вилку, собрала в кучку крошки от пышек.
– Понятия не имею. Мать, – чхи, – пламенный приверженец веры. Она сафидистка.
Сафидисты, припомнил Джери, были ответвлением от Хранителей. Когда он рос, в Гвердоне действовала лишь одна церковь – Хранителей. Реформы Келкина открыли город другим верованиям и заодно позволили сотне сект, отколовшихся от Хранителей, разглагольствовать и приставать к людям на улицах. В настоящие дни интерес Джери к религии был сугубо профессиональным. Его заботили только те исповедания, что толкали на преступления, подстрекали к уличным дракам – или к убийству людей. Сафидисты не подпадали ни под одну из этих категорий, если не считать непредумышленных поджогов. Он смутно вспомнил пару случаев, когда сафидисты самовозгорались от пропитанных флогистоном мечей. И еще они сжигали умерших, а не отдавали их в руки жрецов, в отличие от Хранителей.
– Сафидисты… стремятся к святости, верно?
– Стремятся всецело посвятить душу божественной воле. – Видимо, опять кого-то цитировала. Наверно, набралась этого от Онгента, половина сказанного профессором была цитатами из разных книг – звучало по крайней мере сходно.
– Она всегда была сафидисткой?
– Не знаю. Она стала более набожной после того, как ушла Кариллон. Она решила, будто виновата в том, что Кариллон оказалась такой, э-э, заблудшей. В итоге ее… пристрастие обрушилось на меня.
– И она давала вам «духовное образование»?
– Ха. Попыталась. Вы считаете, у сафидиста нашлось бы много общего с профессором Онгентом? Сафидисты верят, что мы должны раболепно подчиняться богам Хранителей. Что есть лишь одна истинная вера – их вера. А профессор изучает историю Гвердона целиком. Его множество различных богов. И все они одинаковы.
Джери покосился на иллюстрацию на по-прежнему раскрытой странице. Святые Хранители и подземные дьяволы Черных Железных Богов сражались насмерть. Внезапно он сообразил, что изображенная битва проходила примерно там, где и стоит их кофейня.
– И пришли они в место, нареченное Состраданием, – проговорил он. Цитирование заразно. – Как это боги могут быть одинаковы?
– Они все самоподдерживающиеся волшебно-энергетические структуры. Не буду притворяться, будто разбираюсь в источниках потустороннего или их математическом аппарате, но это правда. Боги – все боги, как мне кажется, – есть лишь заклинания, продолжающие зачаровывать сами себя. Приводимые в действие потоком душ, наподобие водяного колеса. Молитвы укрепляют их, равно как и смертные
– Этак вы всех богов обесцените.
– А вы верующий, господин Тафсон?
– Нет, но я повидал Божью войну. – Города таяли, как лед под паяльной лампой. Армии из мертвецов. Исступленные святые метали молнии, как деревянные копья. – «Всемогущие» – звучит похоже на правду.
– Будь боги всесильны, они бы не нуждались в верующих воинах, – негромко произнесла Эладора.
– И им не пришлось бы ни покупать оружие у алхимиков, ни нанимать отряды за золото. – Городское богатство и нейтралитет в Божьей войне – две стороны одной медали. Джери гадал, на что было бы похоже, если б в этот конфликт вступили боги Хранителей. Мысль до смешного нелепа. Все равно что спутать пушку с печью, раз обе имеют трубу, из которой идет дым.
– Полагаю, да. – Эладора закрыла книгу и продолжила скороговоркой:
– Господин Тафсон, мать сильно расстроило мое обучение у профессора Онгента, настолько, что мы с ней больше не разговариваем и долго еще не станем. Материально она мне не помогает. У меня есть небольшие сбережения, но Кариллон забрала все наличные, а вещи там, на улице Желаний, а туда не пускают. Профессора забрали в тюрьму, и я… я не знаю, где Мирен. Он часто пропадал на целые недели, и я, я… – Слезы грозили вернуться вновь, но она собралась с духом. – Я не знаю, куда идти, и у меня нет денег.
Снаружи их кабинетика засуетились. Джери встал – он на голову выше большинства посетителей – и выглянул в холл. Там Болинд, держась за затылок, орал на подавальщика. Болинду полагалось надзирать за заключенным. Джери выругался про себя, зачерпнул из кармана горсть монет и высыпал на стол перед Эладорой.
– Если Мирен сегодня не найдется, приходите ко мне на работу. В бывший моровый госпиталь в Мойке. Там у меня места много. Только смотрите, обязательно до темноты!
– В литозорий?
– Я бы сразу вас туда отвел, но надо уладить дела вон с ним. Берегите книгу как следует.
Она собрала монеты.
– Я ваша должница.
– Айе, заметано. Спасибо скажете потом. Удачи! Надеюсь, Онгентов малый объявится, но я б не стал на это рассчитывать.
Каменный мальчишка пропал. У них побывала Кариллон Тай. Болинду повезло – живой. Шпат мог раскатать всмятку все кости в его теле. Джери подмывало так и сделать. Двое задержанных, невероятно ценные оба, а он дал им спокойно уйти. Они даже уперли посох Джери, и символичность, мать ее, налицо. Премного благодарен.
Он отследил их до церкви Нищего Праведника, где нашел выбитую дверь. А дальше эти двое могли уйти куда заблагорассудится. Если они не покинули Гвердон, он сыщет их снова, но понадобится время, и события уже ускользали из-под его контроля.
Из тени колокольной башни выступил Болинд, сжимая серую накидку.
– Нашел внутри. Похоже, она переоделась.
Джери утвердительно буркнул. Он перетрусил накидку, но ничего интересного не обнаружил.
– И вот еще, – сказал Болинд. Он держал пустой шприц из-под алкагеста. – Судя по всему, кто-то из них ради лекарства взломал ризницу.
– Я же на ночь дал Шпату флакон. Чертово ворье. – Джери побарабанил по набалдашнику трости, скучая по знакомой тяжести посоха. Болинд, все еще клянясь, что у него проломлен череп, присел на церковную скамью и осторожно пощупал побагровевшую шишку перемазанными в черном пальцами. Кража и немедленный прием алкагеста, вероятно, означали худшее состояние Шпата, чем подозревал Джери, раз ему так скоро понадобилась вторая доза наркотика. В городе не особенно трудно найти алкагест, но коли каменному парню надо каждый день-другой по дозе, он, не ровен час, лоханется и выдаст себя. И если девчонка Тай не дала деру, а бродит с ним, то Джери поймает заодно и ее.
Выслеживать их или заняться загадочным посланием ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ? Из которого вытекает причастность стражи или сальников к бомбе под Башней Закона и убийствам на улице Желаний?
Церковь внезапно затмилась. На порог шагнул силуэт, очерченный утренним светом, струящимся над Мойкой. Дородный и в рясе.
– О небеса, что здесь произошло?
Жрец, из местных.
– Ночью был взлом. Пара грабителей. Один из них – каменный человек, украден ваш алкагест.
– Осквернить дом божий, даже в великой нужде, ужасно. Страшный поступок. Нищий Праведник скромен и непритязателен. Он просит подаяние, но не уповает на него, тем самым высвобождая лучшее из того, что содержится в людских сердцах. – Жрец подошел к Джери и протянул пухлую ладонь.
– Я – Олмия, принадлежу к Хранителям этой церкви. Вы можете что-нибудь сказать про грабителей? – Крепкий запах женских духов, а под ним зловоние, словно священник прошелся по куче навоза.
– Джери Тафсон, ловец воров, – сказал Джери, поклонившись вместо пожатия этой ладони. Он не хотел оказаться втянутым в долгий разговор. – Хранитель, я тороплюсь на их поиски, но у моего коллеги Болинда есть к вам несколько вопросов. Про кражу алкагеста мы знаем, но если пропало что-то еще…
– Конечно, конечно. Ой, да вы ранены, – запричитал священник, разглядев Болинда. – Проходите в ризницу, у меня есть бинты и целебные снадобья. – Болинд поблагодарил стоном.
– Ладно, – сказал Джери, – когда тут закончишь, созови как можно больше старой шушеры и приведи их в готовность. Нам скоро понадобятся люди на улицах. – Старая шушера – это смесь отставников, бывших стражников, авантюристов и тому подобных, на кого Джери мог рассчитывать – пока текли денежки Келкина. Болинд кивнул и скривился. – Давай, давай.
Здоровяк вслед за жрецом скрылся в темноте ризницы. Джери помедлил на пороге, его неожиданно охватило дурное предчувствие.
Наверху ударил колокол Нищего Праведника, отмечая полдень.
Жилище Угрюмой Мамули было старой баркой, переделанной в дом на воде и принайтованной к берегу того, что раньше являлось каналом, а теперь, забитое травой и мусором, стало почти твердой почвой. Тем не менее, когда Шпат ступил на борт, его вес заставил судно накрениться набок, а Угрюмая Мамуля строго велела ему спать посередине палубы, на тесном камбузе. Кари свернулась рядышком на банке и заснула как убитая. От корабля тут осталось немного, но она провела в море полжизни, и в облезлых каютах ей было уютнее, чем когда-либо на улице Желаний.
Ее разбудил шорох чайки, птица прохаживалась по крыше над головой.
Шпата в темноте почти не разглядеть – лежит недвижной колодой. Неясно, спит или погружен в раздумья.
– Доброе утро, – подала она голос.
– Не двинуться, – прошептал Шпат. – Камень.
– Блин. – Она опустилась подле него на колени. Пришлось прислонить ухо ко рту, чтобы его понять.
– Прихватило. Хотел позвать на помощь, но говорить не могу.
– Боги! Извини, я не слышу.
– Алкагест. – Он выплюнул слово, прозвучавшее неистово и стыдливо.
– Я тебе раздобуду, – пообещала она, понятия не имея где.
Она помчалась на палубу. Ни следа Угрюмой Мамули, которая, кажется, была старым другом Шпатова семейства. Прошлой ночью она приютила их у себя без вопросов и хлопотала над ним, как положено настоящим тетушкам. Небольшой портрет мужчины, похожего на Шпата – верней, похожего на Шпата, не будь тот покрыт каменными струпьями, – висел в каюте. Должно быть, это Идж. Остановившись здесь, они получали причитавшееся по старым долгам.
Три других лодки вровень с бортами заплела трава. Над каналом нависало целое ущелье многоквартирных домов. Лица из окон пялились на нее, вторгнувшуюся в соседскую обитель. Кари не поднимала голову и не убирала волосы с лица. Ожоги от расплавленного колокола Башни Закона до сих пор рдели огоньками – легко различимая примета любому, кто ее ищет. А это Онгент, громилы Хейнрейла, стража, сальники… веретенщик.
Она выбралась из лодки и пересекла бетонную набережную, вверх течения по старой лошадиной тропе. Мимо ржавого алхимического буксира, что раньше волочил баржи по каналу. Его торчащие трубы напоминали ей утонувших, окаменелых жертв в литозории – рты раскрыты в неслышном вопле, люди тонут, руки тянутся к поверхности.
Далее в лабиринт закоулков, западную оконечность Мойки.
Поверни направо, и очутишься на знакомой территории. Отсюда видно отдаленный шпиль Нищего Праведника, ориентир, который в последние пять дней беспрестанно вторгается в ее сны и явь. Пройди дальше, и сойдешь к площади Полларда, а там прибудешь к их съемной квартирке, общей со Шпатом. Рядом на задворках есть лавка снадобий, продает фальшивые эликсиры от всего и патентованные лекарства, там Шпат покупал алкагест. Но туда возвращаться нельзя. Кто-то от Хейнрейла наверняка ее выследит.
Итак, она повернула налево, вдоль впившейся в город шпоры – мыса Королевы. Новые единообразные дома каскадом смыкали ряды, сходя по склону. Кари пнула себя за то, что выкинула в церкви накидку студентки – серая ряса не притягивала бы к себе столько внимания, как теперешний наряд. Мойку от Новоместья отделяли ворота и сужения, где стража разворачивала назад нежелательную публику. Раньше не составляло труда проскочить мимо них, но ходили слухи, что нынче на боковых проходах дежурят сальники и вылавливают тех карманников или хулиганье, кто дерзнет подняться из отстойника Мойки к не-особо-белой-кости-но-получше-вас обитателям Новоместья.
Сбежав из дома тети Сильвы, Кари прихватила с собой всего ничего. Немного денег и одежду. Прямо как сейчас, сбегая от Сильвиной дочери, – осознала она со смешком и грустью. Забрала черный амулет, единственное вещественное напоминание о маме. Унесла с собой несколько лет теткиных уроков на темы пристойных манер, осанки, дикции и как положено вести себя знатной даме.
А если и этого им мало, ремень оттягивал острый и ухватистый нож.
Ни аристократический вид, ни нож не подействовали бы на сальников, но ей повезло – все стражники люди. Лишь одна охранница посмотрела на нее повнимательней, но останавливать не стала.
Ровный, по струнке, лавочный ряд с аптекой в конце. Толстая баба с высокого стула за прилавком обозревала Кари стеклянными глазами чайки, наблюдающей за переплеском рыбешки на мелководье. Позади нее тянулся строй четко подписанных склянок. Далее проход в подсобку.
Баба с ходу возомнила, что Кари нуждается в прерывании беременности, и нахмурилась, глядя с притворной жалостью.
– Нет, мне алкагест, – поправила Кари.
Аптекарша достала увесистую стеклянную банку, там колыхалось прозрачное желе. Этот сорт алкагеста не подходил. Вещество вырабатывалось в двух видах – жидкость для уколов, она Шпату и нужна, в металлических шприцах с особо стойкими иглами – и едкая прочистка, жгучая мазь для втирания в кожу, чтобы избежать заражения после контакта с каменными людьми. Кари никогда не утруждалась подобными предосторожностями, просто мылась, когда задевала Шпата, если не забывала. До сих пор как-то все обходилось.
Специального названия для уколов она, однако, не знала.
– Мне такой, который идет в шприцах.
Женщина нахмурилась сильнее. Мазь покупали нередко – даже сейчас множество гвердонских мещан зациклены на том, чтобы избежать контакта с хворью. Кари вспомнила о полупустой банке мази в медичке Эладоры на улице Желаний. Шприцы же исключительно для каменных людей на поздней, неизлечимой стадии болезни. В наши дни в подобных магазинах таких людей не встретить.
Баба назвала цену, и Кари аж подавилась. Втрое больше, чем был расчет. Украденных у Эладоры денег хватает, но не надолго, если носить лекарство Шпату почти ежедневно. Она протянула деньги, молясь, чтобы последствия Хейнрейловой отравы поскорее прошли и он вернулся к своей дозе раз в неделю, а то и в две, если побережется.
– Распишитесь, – сказала толстуха. И подтолкнула к ней большой журнал. Последняя запись в нем датировалась четырьмя годами ранее. Оттиск наверху страницы извещал о парламентских указах, посвященных хвори: о каждом новом проявлении заразы полагается доносить дозору.
Эладора Даттин – написала Кари и указала университет заместо адреса.
– И эти духи заодно. – Дешевые, но не противные, пригодятся. Вонь застойного канала уже впиталась в одежду, цепляя на Кари метку. Если понадобится выходить в другие части города, не привлекая внимания, то придется маскировать запашок. – И еще ивянку. И стаканчик воды, пожалуйста.
Ивянка – распространенное болеутоляющее, от температуры и головы. У Кари до сих пор ломило плечо, но на самом деле ей нужна была вода из подсобки. Женщина насупилась, но подчинилась. Она не закрывала дверь – чтобы присмотреть за Кари, и это позволило Кари прошпионить за ней самой и вызнать расположение лекарств, вдруг надо будет экономить деньги и красть алкагест вместо его покупки.
Аптекарша вынесла стакан с водой, налитой примерно на палец, и бесценный шприц. Кари уложила духи и алкагест в сумку, тщательно отделив полный шприц от взятого в литозории – в том еще оставалось несколько капель яда. И не менее тщательно следила, чтобы ее добро не разглядела аптекарша. Было такое чувство, что она уже привлекла к себе ненужное внимание.
Позади нее по улице шел сальник, до того близко, что шея чувствовала тепло его свечки. Он двигался рядом, пока она не спустилась в Мойку.
Должно быть, Угрюмая Мамуля вернулась. По иллюминаторам дома на лодке скатывались капли от испарений, и когда Кари открыла дверь, ее встретила стена пара и землетрясный хохот Шпата. Он так и торчал на досках, не в силах сдвинуться с места, но старуха подперла его ящиком, и он сумел немного полусесть. Угрюмая Мамуля подчищала вокруг него палубу, отдраивая каждую плоскость тряпкой, смоченной в ведре крутого кипятка. Морщинистое лицо ее раскраснелось в цвет алой косынки на голове, серебряные колечки в носу позвякивали в такт скребкам тряпки. Она надела пару удивительных черных перчаток – из резины, до самых плечей, такие носят стеклодувы или литейщики. Кари вспомнила, что видела людей в подобных перчатках в порту, где сгребали алхимические отходы.
– Раздобыла? – подхватилась Мамуля. – Давай сюда.
Кари вручила ей шприц с алкагестом. Угрюмая Мамуля умело отвинтила колпачок, обнажая светлую сталь иглы. Наклонилась над Шпатом.
– На стойке другая пара перчаток, – сказала она Кари. – Надевай и помоги перевалить его вперед.
Кари встала рядом и уперлась плечом в широкую спину Шпата.
– Ничего, я управлюсь так.
Угрюмая хмыкнула, но спорить не стала. Вдвоем они продвинули обездвиженный корпус Шпата вперед и вверх. Показалась трещина в его замощенной коже. Угрюмая без разговоров ввела иглу в свежую корочку и до конца продавила поршень. Шпат скорчился от боли, потом откинулся на спину и улыбнулся.
– Хорошо. Хорошо. Я уже чувствую колени. Дайте минутку.
– Вы кололи и прежде, – сказала Кари Угрюмой Мамуле.
– Мужу и девочке. Их давно уже нет, а ухватка осталась. Ты бы поосторожнее, радость моя. Оно разносится легким касанием, а снадобья может не оказаться под рукой. – Угрюмая Мамуля завинтила колпачок обратно. – Приемщик лома раньше платил два медяка за пустой. А теперь, с войной, может, и больше. Получше самочувствие, Шпат?
Шпат потянулся и взялся за правую лодыжку, потом подтащил ногу к себе – резко согнулось колено. Послышался отчетливый хруст, когда сланцевый струп треснул, и тоненькие подтеки сукровицы вперемешку с крошевом заляпали ему голень. Он просиял улыбкой сквозь боль:
– Как новенький.
Удовлетворенная Угрюмая Мамуля принялась вытирать ему ногу.
– Там еще одежда лежит для вас обоих. Кари, в котелке уха. Мы со Шпатом уже поели.
Кари обнаружила у кастрюли заляпанную похлебкой воронку. Царапины на горлышке блестели кровью. Ее наверняка протискивали между сомкнутых челюстей Шпата. Она налила себе миску жидкой ухи и, внезапно оголодав, присела за стол.
– У нас есть деньги, – не забыла она пояснить между прихлебываниями. – За одежду и за то, что вы разрешили нам тут побыть.
Угрюмая Мамуля отмахнулась.
– Сына Иджа здесь завсегда приютят.
Шпат тяжело распрямился, немилосердно качнув судно.
Горячая уха пролилась Кари на руку. Она слизнула, не желая терять ни капли еды. Шпат оперся о печь, испытывая способность стоять на ногах. Пошевелил ступнями, затем начал отмерять шаги вперед и назад. Каюта дома на лодке всего в три его громадных шага длиной, и пришлось согнуться почти пополам – но он снова двигался!
– Сыну Иджа здесь тесновато, – буркнул он.
– Так вы прячетесь от дозора? – спросила Мамуля. – Или от свечек?
– И тех, и тех, – признался Шпат, – но еще и от Братства. На некоторое время.
Кари бросила взгляд на Шпата. Она познакомилась с Угрюмой Мамулей не ранее десяти часов назад, и хотя старая хозяйка предоставила и обустроила им убежище, Кари не знала ее и не доверяла. Если Угрюмая выдаст их Хейнрейлу, пока они не подготовились…
– Ох, Шпат! Ты хоть знаешь, что творишь? Семь, а то и восемь лет назад, когда все гадали в непонятках, вот тогда была самая пора. Люди озирались по сторонам, ища себе вождя, когда старый Билл Скорняк преставился. Ты же был тогда наследный принц. Но не пошевелил и пальцем. – Угрюмая цокнула языком от разочарования и беспокойства. Желтоватым ногтем поскребла присохшую каплю ухи.
– Я заболел, – ответил Шпат. – А сейчас у меня, как ни крути, нет выбора. Хейнрейл попытался меня прикончить.
– В Башне Закона? – Для карги с Мойки Угрюмая необычайно хорошо осведомлена о делах, – подумала Кари.
– Не только. Он подкинул яд в хату ловца воров. Вот от чего я прошлой ночью едва не отъехал. Кари, покажи ей.
Кари извлекла отравленный шприц. Угрюмая побрезговала его изучать.
– Не слыхала я про яд, который подмешивают в алкагест. Может, цена всему этому – два медяка, – отрезала она. – Мастер скажет, что это мутил ловец воров или там алкагест попался с хреновой партии. Сумеешь доказать, что он виноват?
Кари задержала дыхание. Именно сейчас все их доказательства подвешены к ее сверхъестественным грезам. Ее незваной, нечаянной святости.
– Пока нет, – молвил Шпат, – но соскочить уже не могу. – В том, как он это произнес, слышалось не понравившееся Кари скорбное чувство долга. Она нарывалась на эту драку, жаждала свалить Хейнрейла. У Шпата причина ненавидеть предводителя гораздо серьезнее и выигрыш от схватки гораздо крупнее, но он еле плетется в бой. Кари знала: где-то там, за блеклым лицом, тлеет искорка гнева, но ее глушит камень.
– Что ж, – сказала Угрюмая. – Не буду лезть, куда не просят. – И между делом обронила для Кари, словно они две подруги за болтовней: – Я-то не в Братстве, радость моя, нет. После мора мы, однако, в долгу у Иджа, хотя он, заметь, ничего и не требовал. Нет, он был мужик благородный. Воровской ход Братства он считал равновесием. Брал только с тех, у кого все и так было.
Кари вяло ковырялась в груде старой одежды, пока Угрюмая Мамуля и Шпат разговаривали. В основном сплетничали, но с умыслом – о делах и о людях, незнакомых Кари. Перечисляли членов Братства и воров, из тех, кто при Хейнрейле не так уж и счастлив либо не верил в него, а то и хранил прежнюю верность Иджу. Намечались важные встречи, но Мамуля права, не добудут они доказательств – и все впустую.
Одних видений Кари – допустим, она возьмет их в узду – будет мало. Она не из Братства, значит, ее слово для остальных воров ничего не весит, да и будь по-иному, что ей сказать? То, что переплавленные останки мертвого бога нашептали ей прямо в мозг незримую истину? Нужно доказательство, очевидное всем.
– Где вы взяли такие перчатки? – спросила Кари. Наваленная одежда была потертой и старой, ношенной много раз. Резиновые перчатки на столе выглядели новьем.
– Один из ребят моей дочки работает в мастерской у Дредгера.
– А он не знает кого-нибудь из алхимиков? – снова спросила Кари.
ЭладорА Даттин потратила два дня, чтобы раскрыть тайну, веками одолевавшую Гвердон.
Девушка покинула кофейню с чудесным библиотечным экземпляром «Духовной и светской архитектуры» в одной руке и кошельком в другой. Следующая получка в университете лишь через десять дней, однако две монеты ловца воров – это заем, на благотворительность она не согласна – потратила на обратный билет до станции Пилигримов. Эладора предпочитала рассматривать город как острова, соединенные путями рельс и светлыми проспектами. И никогда не ходила переулками и дворами, если могла этого избежать.
Улица Желаний по-прежнему перекрыта. С угла виднелось окно ее спальни и щепки от крыльца после взрыва. На дороге до сих пор курился кратер. Городских дозорных не было, одни сальники с просвечивающей плотью и неизменными злыми ухмылками. Ближайший к ней отчасти подтаял и смотрелся каким-то сутулым. Нескладным даже в посмертье или в полусмерти – короче, в каком бы ужасном состоянии они ни существовали.
Ее не пустят домой.
По привычке она отправилась было на работу профессора Онгента, но вспомнила предостережение Джери о том, что за старой семинарией слежка. Он велел ей поискать признаки вторжения и взлома, но при мысли, как она откроет дверь и найдет кого-нибудь внутри, становилось страшно. В воображении там таится бакланья башка, грязный и верещащий, из клюва капают кровавые слюни, глазки черны и безумны. И ее он разделает на кусочки.
Нет, туда ей не надо.
Она брела мимо утренних скоплений народа. Лавочников, что сметали сор с тротуаров возле своих магазинчиков, кляня вчерашние беспорядки. Учеников, разочарованных тем, что после битвы на улице Желаний не отменили занятия. Она представила, как из толпы прохожих выходит Мирен, податливой тенью проскальзывает к ней, не произнося ни звука, но столько говоря своей… ну, допустим, не говоря, но подразумевая, при отсутствии…
Ей очень хотелось, чтоб Мирен оказался тут, частицей ее родного, упорядоченного мира науки. Она скучала по дням, когда часами разговаривала с профессором об истории города, заграничных известиях или слухах на факультете – Онгент зверски охоч до скандалов и сплетен, – а Мирен сидел в уголке, блуждая в мыслях. Порой Эладора провидела день, когда Мирен выберется из закоулков своего внутреннего лабиринта и наконец увидит ее, ждущую на пороге. Наверняка ученый в этом возрасте был похож на сына – сидел в тягостных думах, с грузом целого мира на тонких плечах. Вероятно, потребовалось время и мудрость, чтобы взрастить профессорскую бодрую легкость. Эладоре надо лишь по-прежнему оставаться терпеливой и понимающей.
Как бы ей стало легче, будь Мирен здесь, охраняя ее от толпы! Пять, нет, шесть лет она прожила в Гвердоне, и до сих пор город мотал ей нервы. Даже тут, на привычной дорожке к университету, она чувствовала себя чужачкой. Ей хотелось вернуться в классы, затеряться среди знакомых аудиторий и кабинетов, но и этот надежный кокон недосягаем.
Со сбитыми ногами и жаждой она остановилась купить кофе. Утекли новые монеты. Эладора привезла с собой в город достаточно денег, чтобы прожить первую пару лет, хоть и приходилось воздерживаться. Прежде чем деньги вышли, она начала давать уроки другим студентам, а потом профессор Онгент нанял ее ассистенткой. Она ни разу не переживала о том, что деньги закончатся. А вот теперь она на мели. Потерпела невидимое крушение. Не считая заемной горсточки – без гроша.
Усаживаясь за столик, она осознала – это в эту самую кофейню они приводили Кариллон после странного полуденного припадка. В то время гордость быть посвященной в глубину изысканий Онгента перевешивала недовольство от возвращения родственницы. Ныне же она желала, чтобы Кариллон не приезжала никогда. Отчего она не утонула в море по божьей каре, как предрекала ей мать Эладоры?
Кариллон – святая. Глупейшая шутка из всех.
После ухода Кариллон мать Эладоры, Сильва, блюла веру все ревностнее. Сильва верила в святость как в дар богов, награду за благочестие. Она постилась, молилась, иногда в набожном рвении причиняла себе боль и следила, чтобы дочь исполняла то же самое. В возрасте от четырнадцати до семнадцати Эладора плакала по ночам, стыдясь, что божества Хранителей не избрали ее, как будто сама была виновата, раз занебесный свет не опалил ее душу.
Она начала читать другие книги помимо «Завета Хранителей». Современные книги – книги, где боги трактовались как иной вид бытия, вместо неописуемых и всевечных; книги, где потусторонним силам сопоставлялись цифры и статистика. Работы по материализации, по тавматургии. Книги, выводящие святость как результат духовной сонаправленности, эфирной проницаемости или вообще слепого тычка наобум бездумным божеством, и благого воздаяния там не более, чем при ударе молнией.
Опять с тройного венца башен на Священном холме хором зазвенели полуденные колокола, и у Эладоры возникла идея. Это так очевидно, так просто, что она в нее не поверила. Она раскрыла «Духовную и светскую архитектуру», перечитала избранные отрывки, сверилась с записями, подготовленными для Онгента. Она искала в своей идее изъян, зондировала ее всеми инструментами, какими владела, но не могла придумать никакого опровержения.
Она вообразила себя, читающую доклад по своему открытию. Сперва она представила, как излагает основные тезисы Мирену, но тот даже здесь изобразил отсутствие интереса. Вместо него ее слушал профессор, воодушевленно хлопая в ладоши – ведь его ученица стала на крыло. Его голос, будто наяву, вопрошал в ее ушах:
– Какова величайшая неразгаданная тайна Пепельной эпохи?
Гвердон попал под власть устрашающих Черных Железных богов – названных так оттого, что эти великие сущности воплотились (или, верней,
Их голод рос. Они требовали новых и новых жертв, пока городской люд не восстал против них. Боги Хранителей – до тех пор простоватые божки с захолустных деревень в глубине материка – воспряли и благословили этот край множеством святых подвижников, чей священный гнев и пламенные мечи прогнали поклонников Черных Железных богов и их чудовищных слуг, бесформенных веретенщиков. Так город был избавлен от тирании богов падали. По современным понятиям это была цивилизованная, здравая и небольшая война. Верующие и святые сражались и умирали, но, в общем-то, обошлось без прямого божественного вмешательства, не прокатилось никаких эпидемий безумия, присущих Божьей войне за морем.
Но что случилось с Черными Железными богами? Завет утверждал, что их уничтожили, веками так и почиталось за правду, но теории современных богословов полагают это невозможным. И в доказательство Божья война – поглядите на разорение Кхента и Джадана. Их противоборствующие покровители уничтожали друг друга – но боги бессмертны. Они возвращались, раз за разом все исковерканнее и умалившись. Оба пантеона рвали друг друга на части, пока боги не превратились в уродливых, шаркающих страшилищ, а все их поклонники были разметены в клочья, непригодные к воскрешению. Богам нелегко умереть, из их предсмертных мук сотканы ночные кошмары, однако разгром Черных Железных богов открыл период возрождения, преуспевания и всеобщего роста.
– Но, – рассмеялся над ней воображаемый Онгент, – куда подевались Черные Железные боги? Если их не уничтожили, где же они тогда?
Она подумала о Кариллон, запнувшейся в полдень, под звон соборных колоколен со Священного холма. Ее сестру подкосили раскаты их боя, наваждения расколошматили ее изнутри. Укол ревности от мысли, что боги Хранителей, кроткие и мудрые боги ее детства, избрали своим провозвестником Кари – а после равноподлое, самодовольное чувство превосходства, когда стало ясно: боги Кари дики, свирепы и омерзительны.
Такие боги обязаны быть неподалеку, в Гвердоне, но при этом сокрыты.
Видение подступило с полуденным звоном.
Колокола. На ум Эладоре пришли празднества в сельской церкви. Ее мать и другие фанатично преданные сафидисты временами занимали церковь – собирались и молились с неистовой страстью, словно долгие дни молитв и самобичеваний помогали снискать благое. Один раз Сильва заставила Эладору часами звонить в колокола, наваливаться на грубый канат, пока руки не ободрались в кровь. Сельская церквушка была мала, но громадный вес и размер колоколов хорошо ей помнились.
А насколько крупнее должны быть гвердонские колокола? Сделанные, она уже не сомневалась, из черного металла. Черных Железных богов заключили в тюрьму из собственных тел. Сходным способом простейший круг для волхований Онгента перестает действовать, если накарябать каракули поверх колдовских рун, – вот и божество в материальном теле можно привести в неодушевленное состояние, если переделать его в другую форму. Черные Железные боги ничуть не утратили своей мощи – они по-прежнему владеют энергией десятков тысяч жертвенных душ, но не способны выдавить ее из себя, неспособны мыслить и двигаться. Неспособны даже кричать от боли, за исключением одного раза в час.
Призрак матери обвинил Эладору в богохульстве, в противоречии святому писанию.
В библиотеку – усталость и голод забыты, с ними и страх. Если загадочный наблюдатель, шпионивший за кабинетом Онгента, и стоял где-то там, она его не заметила. Ее теория кипела внутри до того жарко, что она вспомнила об этой вероятной угрозе уже после того, как подошла к дубовым створкам библиотечных дверей.
Сколько церквей было возведено при Восстановлении? Сто? Больше? Как победившие Хранители перековывали Черных Железных богов – всех разом или процесс растянулся? И только ли в простых изложницах для колоколов их плавили или любой крупный объект из металла той эпохи мог стать для злого божества потенциальной темницей? Ставили ли их исключительно в церкви или прятали богов где-то еще? Она предполагала, что Черных Железных богов необходимо было скрывать на возвышениях, башнях, шпилях, но не в подземке. Нет, ведь в глубинах до сих пор таятся веретенщики.
Она начала со знакомых книг, посвященных Восстановлению, потом пошла рыть по церковным архивам. Некоторые гражданские архивы были уничтожены при сожжении Палаты Закона, но за последние три сотни лет Гвердоном по большей части управляла церковь Хранителей.
Палата Закона. Исходно, как припоминала она, – церковь. Ответственными за обломки после пожара назначили алхимиков. Нашли остаточные следы оружия, которым развалили здание, или то был всплеск магического разряда вследствие разрушения колокола? Время совпадало – Палата Закона изначально была церковью Божьей Милости, на том месте, где кающимся прислужникам разбитых Черных Железных богов дозволили молить о пощаде перед трибуналом огненосных святых. Ее соорудили через шестнадцать лет после падения Гвердона – и, удалось узнать, колокольню закончили ровно на два года вперед основного строительства.
Семь великих церквей Восстановления – три собора победы на Священном холме: Святой Шторм у залива, призор за рыбаками и матросами, Вещий Кузнец под сенью Замкового холма, Нищий на Мойке и Обитель Святых, куда мать столько раз водила Эладору. Она помнила, как шла ко входу в церковь босиком по каменистой тропе, вслушиваясь в колокольный бой в вышине. Там что, тоже одно из мест, скрывающих Черное Железо?
Все семь великих церквей датированы первыми пятьюдесятью годами Восстановления. Она нырнула с головой в архивы церкви, размещенные в лабиринте хранилищ под главной библиотекой; пыльные коридоры освещали лишь случайные блики примитивных эфирных светильников. Следы копоти на потолке отмечали тропы давно покойных монахов и переписчиков. Летописи Хранителей чрезвычайно подробны, и за ними ухаживают. В своих розысках она натолкнулась на счетные книги, куда заносилась стоимость строительных материалов, труда разнорабочих, ремесленников и зодчих, занятых в строительстве. Нашла стародавнюю переписку между мастерами каменщиков и священнослужителями, обсуждавшими орнамент домов божьих. Нашла чертежи укладки трупных шахт, что проваливались в бездну под самыми старыми церквями. Нашла свидетельства и описания раздора из-за памятного договора с упырями – как возрыдали верующие, когда патрос объявил о конце кремации тел для всех, кроме рукоположенных жрецов. Нашла списки оригинальных проповедей Сафида.
А что она не нашла, так это какой-либо ссылки на изготовление церковных колоколов. Полное отсутствие документов – вот ее улика.
Семь церквей плюс Палата Закона. Храмы других верований могли иметь множество колоколов, но Хранители обычно звучали одной скорбной нотой. Итак, она насчитала восемь колоколов, восемь Черных Железных богов. В Гвердоне, согласно всем источникам и преданиям, перед падением было от двенадцати до двадцати этих чудовищных неземных сущностей. Это означает, остальные должны быть где-то еще. Эладора не слышала, как привратники наверху в библиотеке отзвонились колокольчиками, предупреждая о закрытии помещения на сегодня. В окружении книг, при искусственном освещении она и не заметила ни как на город упала ночь, ни как через одиннадцать часов взошло солнце.
Что еще? Высотные сооружения, связанные с церковью, построенные в первые годы Восстановления. Она настрочила список, взвешивая различные возможности, делая обоснованные догадки. Иногда ответ очевиден – например, маяк Колокольная Скала был настолько явным кандидатом, что возникало чувство, будто ее нарочно дразнил какой-то древний священник. Эту вышку начали возводить через год после войны, и корабли от подводных скал уводил с нее не только мощный луч света, но и колокол. Другие варианты более спорные. В старой крепости на Замковом холме стоит часовня, основанная в подходящее время, но не попадалось сведений, есть ли там звонница. В учебном корпусе – том самом, где располагался Онгентов кабинет, где последних два года она работала каждый день, – над аркой висел старый колокол, но – предположила она – он слишком мал, чтобы служить пристанищем сокрытому богу. Над старинным монастырем на Беканоре пришлось покорпеть. За недавние десятилетия тот почти опустел, но в ранние дни Восстановления был куда более важным местом. Там оснащался флот Хранителей перед тем, как блокировать порт. Ранее же крепостью владели Черные Железные боги, и ее падение стало одной из первых побед повстанцев. И в монастыре имелся свой колокол.
Она вчитывалась и писала, как одержимая, как исполненная духа святая, как выпускница в ночь перед последним экзаменом. И лишь когда встала размять затекшие конечности, то спохватилась, сколько времени она здесь провела. Голова была светлой и легкой – от недоедания.
Эладора обнаружила, что до сих пор зла из-за супа. Она приготовила суп себе и Кариллон прошлой ночью – нет, уже позапрошлой. Жалкая мелочь, а все равно раздражает. Она так старалась угодить своей негодной кузине, лишь бы только та обосновалась у них в доме. Кариллон, если начистоту, вторгалась к ней без приглашения уже второй раз – первый был давным-давно, когда Таи отправили младшую дочку жить поближе к природе. Эладора едва помнила те дни, ей было всего ничего, а Кариллон еще меньше, но осталась тогдашняя смесь восторга и обиды: у нее появилась полусестра, и отныне все в деревенской усадьбе делилось ими напополам. А тут Кариллон опять вломилась в новую жизнь Эладоры, ту, что она выстроила для себя, бросив матери вызов. Эладора доверяла профессору Онгенту, более чем доверяла, но из всех людей зачем приводить на улицу Желаний именно Кариллон?
– Ты была права, – говорит Кари в голове Эладоры. – Я – святая.
При этом воспоминании Эладора замерла. Она начала с видений Кари, и от этой исходной точки развернула теорию, что Черные Железные боги до сих пор обитают в Гвердоне, только преобразованы в иную форму и ограничены своим теперешним воплощением. Если все верно, то это означает, что Кариллон – святая Черных Железных богов. Если это так, тогда Кариллон… безмерно, невообразимо опасна.
– Ты молодец, – шепчет Кари из памяти. – Все будет хорошо.
Ей нужно это доказать, прежде чем можно будет выдвинуть подобное обвинение. Доказать, что она на правильном пути, доказать, что ее догадка насчет пропавших богов и тайны колоколов – не полная чушь. Определить наверняка, чудовище или нет ее двоюродная сестра. Эладора спешно собрала записи и поплелась наверх, моргая от нахлынувшей в окна зари. При виде нее привратник смутился и выпустил Эладору за дверь. Она порывисто зашагала по склону прочь от университета, через Дол Блестки, через те районы города, куда в обычной жизни не осмелилась бы зайти.
Город плыл вокруг, откатывался и угасал, как видение. Везде, куда б она ни посмотрела, на глаза лезли останки истории. От названий улиц на ум приходили знаменитые битвы, сгинувшие короли и давно умершие государственные деятели; изгиб дороги отражал прорытую под ним подземную реку. Экипажи грохотали мимо поста стражи, казавшегося здесь совершенно ненужным, если только вы, как Эладора, не знали, что данный пост отмечает местоположение старых городских ворот. Сами ворота и стена, в которую они врезались, пропали почти семьсот лет назад, но оставались их очертания, шрам на коллективном сознании города.
Перед ней вырос массивный горб Морского Привоза. Словно кит на берегу, крупнейший городской рынок был громадой из темного и щербатого камня, с гирляндами красочных флагов и вымпелов. Рыбный запах перебивал даже вонь от толпы. Эладора приходила сюда только с Миреном или подругами, не отваживаясь бросить вызов узким торговым рядам и проходам между ларьков в одиночку. Зазывные выкрики продавцов рыбы, мясников и прочих торговцев отдавались эхом под сводчатой крышей сооружения.
До того как стать рынком, оно было храмом. Об этом знал каждый, кто учил историю.
Храм посреди города.
Там, над палаткой, где продавались сырные круги, не пустой ли постамент для исполинской статуи?
По желобам на полу утекает рыбья требуха и кровь с разделки, но их прорези слишком стары и истерты, они предшествовали рынку много-много лет. Их плитка – ровесница здания, так какому же храму нужны желоба, чтобы уносить кровь?
На середине рынка она запрокинула голову к потолку. Высоко-высоко наверху, в центре широченного купола, незаметный тысячам тех, кто суетится здесь каждый день, висел черный железный колокол.
Арла гигантскими скачками несется по опустошенной долине. Там, где ступает она, опаленная земля взрывается жизнью, щедро и сполна выпрастывает бритвенную траву и деревья-вампиры. Она вновь принюхивается, чует вкус океанской соли и слабый запашок алхимических двигателей. Кто-то приближается! Налетчики, их цель – осквернить храмы ее богини, вырезать верных последователей. Тех, кто есть кровь ее жизни. Здесь симбиоз: они – тело богини, а она – душа их.
Арла поворачивает на восток, к побережью. Ее благословение – вуаль скудной зелени на выжженном пейзаже, похоронный саван, и она плачет. Там, куда падают слезы, возникают безжалостные наяды. Вначале они – ее дочери, радостные и прекрасные, водяные тела нагими сверкают на солнце, когда они мчатся вскачь в поисках рек. Реки исчезли, и они не находят себе домов, и рушатся в почву, и восстают в боевых обличьях, созданиями из грязи и колючей проволоки – и составляют ей свиту.
Глубинные боги Ишмеры отняли у них море, чтоб там вести свои войны. Потом разбойники из Хайта заняли долину и собрали жестокую дань. Потом чудовища без имен явились издалека, и взяли людей Хайта в осаду, и прогнали их, но затем сами напали на народ долины. Когда Арла повторяет литанию своей ненависти, она истекает кровью, на ее попранном теле открываются раны, обряд умерщвления плоти проходит в миллионный раз.
Ее смертная плоть – свидетельство праведного гнева небес.
На следующий год, когда богиня благословила долину добрым урожаем, на кукурузных полях из земли выросли связки копий, а на деревьях в садах налились ручные гранаты. Ласковая погода была сжата и сцежена в один лишь день ослепительного солнца, пылающий дротик, вобравший все тепло светлых весен, длинного знойного лета и изобильной осени единой вспышкой, что разрубила линкоры Хайта, расплавила их металлические остовы. Время заполнили бесцветные дни неразличимых времен года.
Народ долины был почтителен и благодарен, но не стало больше рыбы для подношений, и все песни их были печальны. Богиня по-прежнему их любила, но после разрушительных дел захватчиков была полна боли и гнева. И она донесла до людей боль и гнев, избрав молодых женщин своими святыми, своими ратницами.
Когда Арла достигла берега и останков своего священного города Грены, то выпустила наружу боевое обличье. Богиня в ней отчасти отступила, снижая ужасное, искажающее реальность давление, которое поддерживало раздутую форму святой. Арла сжалась, становясь во многом подобна смертной женщине. Она заметила, и богиня в тот же миг проглотила ее страх и боль, что у нее вновь нет правой руки. Смутно вспоминался пушечный выстрел в последнюю стычку с хайтянами. Зеленые почки уже набухали из плеча – из них прорастет новая плоть. На ее теле нет клочка, который не вырос бы заново на этой войне.
Ее почитатели – почитатели богини, напоминает себе Арла, – толпятся вокруг, когда она входит в город. Этот край больше не родит для них пищи, но богиня о них не забыла. Когда она идет через толпу, голодающие тянутся прикоснуться к подолу ее одеяний. Одного касания хватит возродить содержимое их животов. Немного семян, отвар из листьев или – у самых везучих – кусочек мяса. Все это вновь наполняют соки жизни. Другие не ели настолько долго, что у волшебства богини не хватает материи для воздействия, однако благословить и взлелеять возможно все, хотя бы инородное тело или кишечную флору. Набухают животы, и люди довольно отрыгивают.
Ее благосклонность переживают не все. Некоторые лопаются изнутри, когда внутри их извергается рог изобилия. Длинные кукурузные стебли прорастают у них в животах и рвутся наружу из глоток, из глазниц. Яблоки и клубника сыплются изо ртов, забивают дыхание. Их рвет вином. Убиваемые даром плодородия, они, спотыкаясь, плетутся следом за Арлой как ее почетный эскорт или разбегаются по толпе, чтобы хоть так накормить тех, кто не смог дотронуться до святой. Ее щедрый урожай мертвецов.
Ее генералы ждут в самой высокой башне. Она входит, и перед ней падают ниц.
Арла открывает рот. Сегодня голос ее – жужжание медоносных пчел на лесной поляне, мычание коров на выгонах и стремительная трель горных ручьев. Ничто из этого не существует здесь, в дотла выжженной войною долине, но из их отголосков складывается образ богини, а через ее образ можно будет привести обратно в мир смертных природу. Когда Божья война окончится победой и весь мир станет ее долиной, там снова будут и пчелы, и тучные стада, и питьевая вода.
А пока – война.
– Кто нарушил покой моей долины? – вопрошает она. Ибо она – она как богиня, а не Святая Арла, не путать – богиня способна быть всеведущей, способна быть всемогущей, но не той и другой одновременно. Она нуждается в смертных, те не только должны подкреплять ее верой, но также нести за нее дозор, когда она сосредотачивает мощь, или вставать на битву, когда она растрачивает внимание.
– Небольшая эскадра боевых кораблей. Над ними не реют флаги, владычица, но…
– Это люди из Хайта! – объявляет она. Знает ли богиня об этом наверняка или только предполагает? Корабли плывут по морю, а она – богиня долины. Местное божество захудалого народа – на данный момент. Вот почему ее верные слуги трудятся на рубежах владений, выкатывают огромные пограничные камни на нейтральную для богов территорию на севере и юге. Долина прирастает понемногу день ото дня, вместе с ней и она.
Богиня проглатывает миг сомнений Арлы. Это хайтяне.
Его лживый язык превращается в змею. Его волосы – в змей. Его кишки – в змей.
Она занимает его место за столом совета, стряхивает прах и обрывки кожи с останков того, что было человеком, и принимается сплетать змей в длинный хлыст.
– Это люди из Хайта, – говорит она, – и я должна войти в море и уничтожить их, пока они не причинили зла моим детям.
Новые колебания бурлят в некоторых ее полководцах. Захватчики с самого края владений, там, где слаба ее мощь. Арла уже получила увечье. Она вспоминает о потерянной руке и понимает, что сплетает змей одной рукой телесной, а другой – из виноградных лоз и терния. У хайтян есть свои потусторонние чудовища, равно как и ужасное алхимическое оружие и легионы закаленных солдат – как живых, так и нежити. Хайт – имя нарицательное для дисциплины и военных традиций.
Она позволяет богине еще чуточку влиться в себя. Она преображается.
Некоторые сомнения пропадают.
Другие превращаются в змей.
Насколько окажется важным, если данная святая погибнет? Арла – одна простая женщина. Есть и другие, не так ли? Сотни, может быть, тысячи, десятки тысяч. «Много» – вполне достаточная для богов итоговая цифра. Боги не умирают. В худшем случае от нее убудет, если перебьют всех верующих поклонников, но для них есть свои крепи и схроны. Она накопила запас божественной силы. Из почвы долины она породит новых поклонников, если назреет необходимость.
Народ Хайта не возьмет ее земли.
Оружие сделано, Арла встает. Она покидает башню, покидает город, шествуя по сухому ложу мертвой реки к морским наносам.
Она вновь принимает боевое обличье, вырастает в гиганта. Она вкладывает силу в змеиный хлыст, и змеи раздуваются, молотят хвостами, шипят, смертельный яд капает с тысячи жал. Она мерно напевает псалом войны. Слова ее – писание на скрижали земли, обугленные скалы обрастают письменами из мха. Ее жрецы пресмыкаются сзади, по крохам выискивают откровения в хвосте урагана ее поступи. Они соберут мертвецов и похоронят по ее обычаю, вместе со священными камнями утопят в болотах при низовьях долины, для того чтобы души сгнивали и бродили вином, придающим ей силы.
Люди из Хайта на обитых железом кораблях, поэтому она дарует змеям желчь, что при укусе проест сталь, и та сгниет, как мертвая плоть.
Люди из Хайта везут алхимические ружья, поэтому она облачает себя в непробиваемую броню из речного ила и камня.
Люди из Хайта многочисленны и бесстрашны, но они смертны, а в эту минуту, в этом боевом обличье Арла – нет. Богиня напитывает ее. Ни одному смертному оружию ее не уязвить.
Она заходит в то, что некогда было океаном. Она видит корабли на горизонте. Они так далеко, что ей приходится не брести, а плыть. Впереди нее, в разведке, илистые наяды, каждая в собственной непроницаемой раковине. Ее дочерям не стоит соприкасаться с этим испорченным, бывшим морем.
При сближении корабли не открывают огня. Они такие малюсенькие, как игрушечные кораблики, плывущие в луже, что она рассмеялась. Ей не понадобится призывать огненный дротик отвердевшего лета или укреплять наяд грязью со дна. Хлыста более чем достаточно, чтобы управиться с этим вторженьицем. Одного взмаха хватит рассечь любой из этих фрегатиков на два.
Может, они заблудились, подумалось ей. Остатки разбитого флота спешат укрыться в ее защищенной гавани? Некогда она приветствовала бы тех, кто искал приют на лоне долины, но хватит быть милосердной. Образ богини больше не допустит раздачу милостей.
Нарушители, вторгнувшиеся в долину, обязаны умереть. Пусть их вопящие тени разнесут весть о ее гневе, какие бы боги их себе ни прибрали!
Головной корабль разворачивается к ней. Внутри заключена тьма. Бомба.
Арла собралась, готовая к боли, но та ударила невообразимо сильней любых ожиданий. Ее освежевало, иссушило, рассыпало.
Прокатывается взрывная волна, и Арла до сих пор жива.
Арла ударяется о воду – воду! – тяжело и едва не теряет сознание от шока. Она борется, силится всплыть на поверхность, колотит ногами и одной рукой. Боевой облик утрачен. Она теперь просто она сама. Комки грязи от распавшихся наяд уносятся мимо на дно. Все болит, будто она сгорает.
Она не может достать до поверхности. Слишком далеко. Она перхает, глотает воду, давится. Тонет.
На нее наплывает тень – рядом проходит головной катер. На нее таращатся лица. Далеко, не разобрать, кто они, свидетели ее гибели.
Впервые за свою жизнь Арла умирает одна.
Ловцы воров, в отличие от наемников, бьют тех, кого велено. В наемники только записался, и вот ты уже проломил башку какому-нибудь подонку. Вот и вся разница. А старое правило о солдатской жизни, когда десять частей времени ты заунывно сидишь на месте, девять частей маршируешь и перетаскиваешь груз и одну часть всамделишно срешься в штаны, годится и в том и в другом ремесле. Сидеть, наблюдать и ждать в Гвердоне столь же уныло, как и за полмира отсюда. По части маршировки Джери стер ноги, пока целый день валандался по городу, гоняясь за контактами с Мойки. Никто из них ничегошеньки не ведал о надписи на улице Желаний – а может, и ведал, только не хотел говорить.
А потом Болинд, жирная гнида, кажись, заснул, как приперся от Нищего, вместо того чтобы скликать народ на поиски Шпата и девчонки Тай. У Джери ушла пара минут, чтоб сердечно на него проораться, перед тем как приказать хотя бы завтра вечером сходить протралить пивные да веселые дома, выцепить оттуда несколько более-менее надежных клинков, кому можно поручить отыскать в Мойке беглых узников. Время опять упущено, и след остывает. Одна радость – ассистентка Онгента так и не объявилась в литозории. Может, ее дружок Мирен выполз из какого-нибудь переулка и наконец обратил на нее внимание.
Промозглый ветер выл, срывал черепицу и визжал в окнах. Дальше в бухте море белеет от взбитых ветром волн, швыряет корабли туда-сюда, как игрушечные. За темными тучами вспыхнула молния, точно гнев нездешнего бога. Улицы почти пусты. В такой день и бакланью башку из дому не выгонишь.
Джери хотелось кому-нибудь врезать. Нет, хотелось, чтобы ему велели, кому врезать. Отдайся он лишь своим принципам, саданул бы Болинда в его тупую, ленивую, жирную рожу, а потом Мирена, только за то, что пацан самый подходящий для битья доходяга, – а затем, наверное, пошел бы прогуляться по Мойке разбивать морды встречным. При нем теперь нет даже палки-разбивалки, любимого в драке посоха. Вчерашний день был кошмаром, а ведь это он еще не вспомнил о древнем слизистом монстре далеких дней, или как там о нем болтали Келкин с Эладорой.
Денек под стать настроению. Седой дождь громыхал по крышам, стучал и заливал канавы миллионами крошечных потоков. Улицы стали руслами рек.
Джери закутался в самый плотный плащ и бросил вызов погоде. Выбрал улицу на горке, огибавшую Мойку с краю, – ее узкий гребень вел к мысу Королевы и штабу дозора. Он перемолвится с Онгентом, вдруг профессор даст зацепки по этой дряни-веретенщику и книге. Существовала связь между гильдией воров, Шпатом, Хейнрейлом, тем, ради чего его Келкин вообще-то и нанял, – и этими сказочками о богах и чудовищах. И эта связь – Кариллон Тай.
От ветра холод проскользнул в его плащ, как карманник, нашаривая под одеждой голую шкуру.
По мере приближения к цитадели за ним следили два стражника. Как там их звали? Херон и… Херон и…
– Джери Тафсон? – подал голос безымянный страж. – Главный смотритель Гвердона просит и обязывает вас…
– Начальник зовет на пару слов, Джери, – вмешался Херон. – Только что собирались посылать за тобой гонцов.
– На ловца б так зверь бежал. Ну ладно, уделим время его милости.
Херон и… Альдрас – Альдрас! вот имя малого, пару лет назад он слез с судна беженцев из Маттаура – пристроились подле Джери, явно рады найти предлог зайти внутрь подальше от бури, и завели его в служебную дверь крепости. Джери бросил взгляд на тюремное крыло: подлянка со стороны смотрителя Набура – отнимать время, чтобы не дать ему поговорить с Онгентом.
Далее в главный замок, наверх, к покоям смотрителя. Лучше бы при нем была палка-разбивалка вместо модной трости с клинком. Трость с клинком здесь слишком уж к месту – она элегантна, изысканна и чересчур чистая. Джери носил ее, когда общался со знатью. Посох – груб, тяжел и оставляет радующие глаз вмятины на полированных паркетных полах, как здесь. Возьми он посох, Набур бы взбесился, а это – одно из главных жизненных удовольствий. Трость же придавала вид, будто Джери специально вырядился перед встречей с вышестоящим.
Ну хотя бы чистый пол он заляпал.
Набур завтракал, когда они ввели Джери.
– Он шел с вами безропотно? – громко поинтересовался Набур у Херона.
Херон отдал честь.
– Никаких хлопот, сэр.
Усы Набура поникли. Он раздраженно смахнул невидимую пылинку с новехонького мундира.
– Я доставил тебя сюда, Тафсон, в знак любезности.
– Не стоило. Я вам повода не давал.
Набур его проигнорировал.
– У меня есть несколько жалоб от моих дозорных на твои нападки и нарушение режима на улице Желаний. Это отвратительно, что ты, кхм, легкомысленно шутишь с трагедией.
Джери напрягся, просчитывая – уж не хотят ли после такого предисловия обвинить его в той надписи на стене.
– Я терплю твою охоту за наградами и работу наемником, потому что, если честно, меня не заботит, когда один преступник грабит другого. А не все равно становится мне тогда – и я становлюсь
Не знает ли стража, кто малюет послания? Набур знает об их важности с улицы Сострадания, после первой бомбы.
Язык Джери задвигался, пока мозг обрабатывал эту мысль:
– Эй, я был там по личным делам, а не охотился на воров. Профессор Онгент – мой друг, и это его дом взлетел на воздух. Кстати, какого черта он до сих пор за решеткой? Он-то тут пострадавший.
– По делу ведется следствие, – отрубил Набур. Очевидно, Келкин пока не сотворил здесь своего волшебства, и это раздосадовало Джери. Забуксовал старикан.
Набур перетасовал на столе бумаги.
– Ты заявляешь, будто ходил туда по личному делу.
– Ни хера не заявляю. А просто ходил. Или я арестован, о главный смотритель?
– …По личному делу, – повторил он. – Был ли там той ночью кто-нибудь из твоих недавних преследуемых?
Джери тщательно подбирал слова:
– Насколько я заметил, нет.
Набур придвинул к нему через стол бумагу. Листок густо покрывали строки, присущие правовому документу, а в углу стояли печати двух ведомств – личная печать Набура как смотрителя города и золотая печать главы парламентского правового комитета, господина Дроупа.
– Ты забрал двух воров из Палаты Закона. Мы решили, что они нужны нам. Это парламентское предписание о передаче.
– Божья хрень все это, Набур. Вы грубо попираете мои полномочия, и ради чего? Двух поганцев, которые ни черта не знают о бомбе.
– Не тебе вершить правосудие. Городской дозор желает допросить этих задержанных, и вы передадите их нашим надзирателям.
– Что, если я уже получил за них награду?
Набур фыркнул.
– Никто из них не представал перед судом. Если какой клиент выплатил награду и не предъявил обвинений – что ж, такой случай серьезно не вписывается в нормы, и об этом должно быть доложено. Ну так где они?
– Я буду бороться. Подам прошение магистрату.
– В самом деле? – Набур, казалось, неподдельно удивился. Затем улыбнулся. – У тебя и так осталось два дня, после чего тебе придется выдвинуть обвинения или отпустить их. Ты серьезно собираешься выложить это перед магистратом – рискнуть своей лицензией ловца воров – ради двух дней с двумя домушниками, которые, по твоим словам, ничего не знают?
Джери заставил себя ухмыльнуться.
– Я отстаиваю принципы. – Он отпихнул листок обратно. – Оставьте себе. Я подам на обжалование.
– Если окажется, что эти двое что-нибудь знают о взрыве в Палате Закона, я сочту тебя ответственным за все произошедшее после.
– Ага, ага.
Стук в дверь. Вошел молодой офицер в хрустящем морском мундире.
– Сэр, происшествие в бухте. Грузовое судно сорвалось с якоря и село на мель у Колокольной Скалы. – Офицер сглотнул. – Сэр, должно быть, оно перевозило оружие. Скала в огне, испарения уносит к берегу.
– Боги. – Набур встал, поколебался и снова сел. – Пошлите вестового в гильдию алхимиков и попросите о помощи. Нам придется… очистить гавань, верно? А насколько далеко к берегу их отнесло? И… были ли там какие-нибудь послания?
– Послания, сэр?
– Еще что-нибудь? – спросил Джери.
Набур взглянул на него, будто не мог вспомнить, кто он такой.
– Нет, нет. Выметайся.
Джери не стал тянуть. Протолкался мимо образовавшейся давки гонцов и сотрудников стражи, мимо зевак, глазеющих на штормовые вихри над бухтой. Чернота грозовых туч смешивалась с тошнотворным горчично-желтым пятном, растекающимся за Колокольной Скалой. Если эти облака дойдут до берега, кто знает, сколько погибнет?
И сколько времени пройдет, прежде чем город узнает, что бедствие на море – это еще не все?
Дождь барабанил по крыше склада, как пальцы по гробовой доске изнутри. Мир похоронили под тучами заживо.
Крыс вывернулся из нычки для сна между ящиков и проскользнул к боковому входу. Дождь манил его. Он жаждал ощутить его кожей, чтобы скрытые потоки сбегали по морщинистым складкам, смывая со шкуры сажу и подвальную вонь. Дождь бывает только в надземном мире, в глубоких норах упырей он незнаком.
Его подельники в карауле почти все посапывали, кроме старого Кафстана, который не спал с тех пор, как погибли его сыновья. Он сидел, слепо уставившись на свои окровавленные кулаки. Старик избил до полусмерти одного обиралу, когда погромы добрались до Мясницкого ряда. У Крыса не находилось для него слов, лишь неуютная тишина. После смерти парней он чувствовал утрату, но для упырей это воспринимается ближе к голоду, чем к горю.
Чародейка Мири ушла, и скатертью дорога. Баллоны с «Аммонита» отправились вместе с ней рано утром. Упыри не тяготятся раздумьями, тяготы идут от скорби, а упыри не скорбят. Не умеют. Как только разрисованная женщина вынесла мешок со склада, Крыс выбросил баллоны из головы. Мири не осталась поработать – вытаскивать товар с поврежденных складов. Упырьи жилы и мускулы не так легко натрудить, но, поворочав клети и тюки целый день, даже Крыс притомился, а Барсетка свернулась в гамаке где-то под стропилами. Несколько человек расселись вокруг, подремывали под дождь, рады отдохнуть под крышей. Рано или поздно Таммур опять позовет их нещадно вкалывать. Не все ящики еще вынесены. Херовая сторона членства в Братстве.
Он вышел на безлюдную улицу за Мясницким рядом и глубоко вдохнул. В воздухе сквозило что-то непривычное, шторм нагонял резкий, щипучий запах. Смердело алхимией. Он высунулся за угол склада и увидел поперек черного неба желтое пятно.
– Эй.
Невероятное чувство облегчения забурлило в нем, унося груз, который давил на него с самого Могильника. Резь химикалий скрывала ее запах. Поменялась одежда. Поменялось лицо – ныне рябое, словно в веснушках, и старше, чем полагалось. Даже голос слегка поменялся, будто звучало далекое-далекое эхо, но Кариллон он узнал.
И заметил кое-что еще.
Перед его взором Кари была перепачкана тьмой, как засохшей кровью. Он почувствовал, как твердеют пальцы, готовые выпустить когти. Рот непривычно скособочился, язык облизнул малознакомые зубы. Ее присутствие буквально переполошило Крыса, колдовской вихрь вокруг Кари ввергал в смятение, ошарашивал.
– Что ты такое? – четко выговорил он, пытаясь овладеть противоречивыми порывами. – Вижу… – Его подвела человечья речь, и он прошипел слово, которое слабо понимал и сам, на тайном языке упырей. Вступил новый страх – он больше не переживал, что Кариллон могла погибнуть, какая-то часть его затрепетала от знания, что она до сих пор жива.
– Едрить твою. Ты уже это просек? – Она оглядела себя, точно пыталась разобраться, что с ней не так. – Башня Закона, когда падала, окропила меня. – Она прикоснулась к веснушке – медленно заживающему ожогу. – Это оказалась какая-то разновидность святости. Я точно не знаю. Никто не знает. Меня посещают видения. С их помощью я тебя и нашла.
Крыс пытался заговорить, но людские слова никак все не складывались. Она понизила голос, едва теперь различимый из-за бури:
– Я все объясню, когда смогу разобраться, но послушай: Хейнрейл хотел убить Шпата. Отравил его. Под видом некачественного алкагеста, но это был умысел. Шпат решил действовать, как стоило действовать давным-давно, – и вернуть себе Братство.
– Как?.. – Язык взбунтовался, и он подавился человеческим словом. Кари сумела догадаться, что он хочет спросить, и закончила за него:
– Как там Шпат? – произнесла она. Крыс кивнул, не полагаясь на речь. Она помрачнела, поскребла в шее. – Плохо ему. Совсем плохо. Я поставила ему два укола, но этого мало. Мы пробуем узнать, что это был за яд, и отыскать лечение, но мы должны также включить ответку. Шпат собирается встретиться с отцовскими друзьями, привлечь их к нам. Нам нужен ты, ты с нами?
Кари никогда не состояла в Братстве. Она в Гвердоне-то всего несколько недель. Она не приносила воровской клятвы. Как, впрочем, и Крыс, но он годами ошивался возле них и знает, как все устроено. Он понимал: то, что намеревается сделать Кари, – сумасшествие. Хейнрейл дорос до власти изнутри, плавно и постепенно, после того как уничтожил всех соперников. На это ушли годы, но Хейнрейл терпелив. Ему не обязательно было всаживать в бока заточки.
Шпат начинает, почитай, с пустого места, а у Кари терпения нет вовсе. Как ни крути, без крови на мостовых дело не кончится. Но они – его друзья. Он поборол страх, хрустнул его костями и затолкал в глотку.
– Что нужно сделать? – пробасил он.
– Передай весточку Таммуру. Скажи, что Шпат с ним хочет поговорить. Скажи, мы встретимся с ним сегодня вечером в «Ашурском Быке», в малых комнатах. Косяк в том, что у Хейнрейла есть человек, приглядывает за Таммуром. Портовый работник, темноволосый, большие уши, на одном куска не хватает. Пахнет луком, на шее носит ключ на цепочке.
Описанию соответствовал один из сторожей. Крыс не знал, как его зовут, не перемолвился с ним и двумя словами. Что-то нечисто – откуда Кари знать, что тот шпионит на Хейнрейла и почему она так подробно его описала, но не назвала имени?
– «Ашурский Бык», вечером. Добро, я ему передам.
Кари порывисто его обняла. Упырь поежился: быть обездвиженным неприятно, но куда страшнее внезапное осознание силы в своих членах. Одно сжатие, и он сломает девчонке хребет. Один нырок головы, один щелчок челюстей – и ее горло вскрыто, кровь из артерий заливает улицу, мешаясь с дождем, капающим с крыши. И с этими чужеродными мыслями приходит негаданное и неодолимое влечение сойти в недра мира, забыться, сливаясь с темнотой, норой и стаей, впитывать мимолетный вкус мертвых душ и взращивать на них свою силу.
– Ты тоже приходи, – шепчет она. – Я тебе черный ход открою.
Он не занимается зверствами. Она его друг. Он бережно приобнял девушку в ответ, прочней прикрепляясь к жизни в надземье.
Шторм завывал. Кари задрожала и зашептала:
– Надо идти. Пока не зазвонил колокол. Мне нужно приготовиться.
Дождливые дни – для каменных. Не важно, насколько холодит дождь и кусает ветер, Шпат ненастий, считай, не чувствовал. Есть китобойные шхуны Хордингера, экипажи на них почти целиком из каменных людей. Кода Шпат только подцепил хворь, то решил уйти с ними в море, дожить отведенный остаток лет среди снега и льда. Возможно, тогда, пришла мысль, он встретил бы Кари где-нибудь еще под необъятным небом, а не здесь, в Гвердоне.
После дней хождения кругами по границе островка в литозории свобода вытянуть ноги была чужда, нереальна. Он будто плыл незнамо куда. Прежде был план – кошмарный, горький план, но все-таки план, определенность. Он собирался умереть в заточении, не развязывать язык, какие бы ухищрения и пытки ни изобретали ловец воров со стражей. Он собирался держать язык за зубами, пока тот тоже не окаменеет. Умереть безмолвной скалой, как Идж, его отец. Шпат, живой памятник знаменитому отрицанию Иджа.
Если приходится умирать от этой болезни, он хотел умереть на своих условиях. Уйти с достоинством и определенной долей славы.
Ныне его план провален, растворен в едкой отраве покушения Хейнрейла, и пришла пора исполнить план Кариллон. Шпат понятия не имел, сработает ли он. Пользуется ли имя отца тем же почетом, что раньше? На словах каждый в Братстве отдавал дань великому самопожертвованию Иджа, но стоит ли их преданность Иджу большего? Шпат прекрасно знал, что больше не похож на отца, в этой маске полузатвердевшей извести на месте лица.
Буря вымела улицы Мойки. Сейчас, идя на встречи, легко избегать прохожих, которые могли бы его опознать.
Всю ночь он перепахивал грязь, как обозвала это Кари. Наведывался в частные дома, кабаки, лавки, курильни, игорные притоны, бордели. И в каждом заведении вел одни и те же речи, которые освоил с двенадцати лет.
Может статься, он даже не лгал, ни одним словом.
Он предостерегал каждого, с кем общался: ничего не разбалтывать и до поры не предпринимать действий, объяснял, что лишь прощупывает почву, а сам понимал – весть дойдет до Хейнрейла. Кто-то проронит словцо, другие подхватят и донесут в надежде выслужиться. Тем не менее предводительством Хейнрейла недовольны многие, и раз за разом они цепляли Шпату руку – его каменно-шершавую руку в бородавках от хвори, – и трясли ее, и уверяли, что ждали того, у кого хватит мужества выступить против Хейнрейла.
Гордость и честолюбие – как огонь. Подкорми – и они разгорятся. Последние годы, с тех самых пор, как заболел, Шпат вытаптывал их огоньки, гасил их, накрывая камнем и неуверенностью. Напасть сожрала его плоть – что ж, тогда он позволил и даже поощрял ее съесть и его честолюбивые порывы, пока, наконец, не стал пустым и холодным.
Впервые, насколько мог вспомнить Шпат, он разрешил себе мечтать.
Следующая точка – мастерская Дредгера. Внучок Угрюмой Мамули, подмастерье алхимика, встретил его. На площадке трудилось много каменных людей, и еще один мог смешаться с пепельной, пошатывающейся командой, не привлекая к себе внимания. Он вышел на пятачок для перекура меж двух пристроек, укрытый от дождя навесами из холстины, – там каменные люди поодиночке и парами вкалывали себе утреннюю порцию алкагеста.
Некоторые, несмотря на заразу, были более-менее здоровыми. Их покрывала твердая шкура на второй стадии, но под ней жила практически невредимая плоть. Совсем как недавно у Шпата. Одного пузырька алкагеста с утра достаточно, чтобы задержать развитие болезни. Если повезет, так можно протянуть годы.
А другие уже на подходе. Третья или четвертая стадия. Шаркающие истуканы, хворь выела их внутренности, преобразовала кишки, легкие и сердце в камень. Они нуждались в алкагесте, просто чтобы шевелиться еще день-другой, иначе закостенеют совсем, и придется им жить лишь по чужой милости или уходить в ссылку на остров Статуй.
Напоследок болезнь играла с ними жестокую шутку – наделяла силой. Каменные люди по мере превращения в камень становятся все сильней и сильней. Сильнее некуда, вот только слепнут, глохнут, калечатся и не могут применить силу по назначению. Дредгер, владелец здешних цехов, запрягает их как тяжеловозов – таскать по докам огромные штабеля металлического лома. Они обходятся дешевле алхимтягачей или рэптекинов.
Один из серолицых вывалился из-под навеса прямо на пути у Шпата. Невидяще шаря, он ощупал его и что-то простонал. Членораздельно говорить у этого каменного мужчины – или женщины – уже не получалось, во рту словно дробился щебень. По жестам, однако, ясно и так. Каменный, как мог, вытянул руку и перевернул кисть, похожую на ласту. Его пальцы срослись вместе. Каменную ладонь прорезала глубокая трещина от железных цепей волокуш для отходов. В этой трещине он стискивал шприц с алкагестом.
Увечный каменный человек протягивал его Шпату.
– Хочешь, чтоб я тебя уколол? – спросил Шпат. Собственные пальцы медленны и жестки, нежданно занемела нога. Ему самому нужна доза, скорей, чем он надеялся. Отравление подстегнуло хворь, и яд до сих пор обжигает его вены.
Тот каменный человек беспомощно забурчал, сердясь. Опять простонал. Шпат сообразил, что каменный совершенно ослеп, глаза задвинуты коростой. Шпат взял алкагест и положил в карман на случай, если кто из рабочих прельстится своровать вторую дозу. Он мог бы уйти с флаконом сам – на ум пришла такая мысль, – но Братство так не поступает. Не обирай тех, кто в нужде, а помоги им, здесь мы все заодно – последнее, несомненно, правда. Как бы ему ни было худо, здесь, на площадке, у Шпата далеко не самое плачевное состояние.
Он обхватил одной рукой голову каменного человека и – как мог аккуратно – ковырнул камень над глазом, отщипывая. Он еще не отвердел, больше походя на эластичную корку с вкраплениями гладких чешуек. С каменного лица на Шпата уставился освобожденный глаз. Он расширился в ужасе – каменный человек не узнал встречного и теперь испугался, что тот отнимет алкагест.
– Ничего, ничего. – Шпат снова достал сосудик, с осторожностью проверяя, что это полный шприц алкагеста, а не образец с ядом. – Я тебя поправлю. – Он повернул голову каменного, отыскал глубокую щелочку и вогнал иголку на всю. У Шпата хватало сил гнуть железные прутья, но чтобы протолкнуть наконечник под кожу, ему пришлось поднапрячься.
Живительная боль алкагеста – вид с другого конца. Когда Шпат отдавал пустой флакон, у него тряслись руки. Сегодня, решил он, ему потребуется еще одна доза.
Другой каменный человек проскрипел что-то, возможно, «спасибо», но тут взвился рожок, объявляя пересменку. Каменные люди заковыляли прочь, дребезжа, шаркая и хромая – походкой пещерных сталагмитов, под тусклой завесой дождя.
Внучок Угрюмой работал в лаборатории на дальнем конце площадки, у самого моря. Шпат потопал через грязь к длинному, приземистому сооружению.
Небо над водой, несмотря на шторм, окрасилось желтизной. Горчичное облако поднималось от островка посреди гавани. Колокольная Скала. Там стоит старый маяк, вспомнилось ему. Отсюда маяк не разглядеть, сам остров – темная клякса, но струя желтого газа восходила оттуда. На причале у лаборатории собрались люди – алхимики в масках и кожаных халатах, с ними каменные разнорабочие и моряки разглядывают неприродное облако.
Волнение. Из дома позади Шпата показались двое. Один коренастый, одет в прорезиненный костюм с медным шлемом, лица не видать. На миг Шпат задумался, не чудище ли он, навроде Холерного Рыцаря, знаменитого костолома Хейнрейла, а потом вспомнил истории про Дредгера. Чудовище совсем другого сорта. Второй высок и бородат, и – божья херь, да это Джери, ловец воров.
Шпат застыл, воздавая хвалу всем богам, кто его слышит, за то, что оставил приметный посох на Мамулиной лодке. Здесь много других каменных людей, очень много, а видимость под дождем никакая. Он стоял неподвижно, как статуя, – и, как все, смотрел, как над Гвердоном бушует шторм.
Джери с Дредгером махнули к пирсу и скрылись на сходнях. Рев судна прорезал бурю, и оно отчалило, устремляясь вместе с ними в пасть волнам и ветру.
Шпат воспользовался отвлекающим моментом и скользнул в заднюю дверь лаборатории.
Внук Угрюмой, Йон, был бледный и жилистый, с зубами, окрашенными от резинового загубника его противогаза.
– Сюда, сюда, – поманил он, указав на маленькую пристройку. Вошел следом за Шпатом, аккуратно, несмотря на тесноту, избегая физического контакта. – Ба сказала, у вас вещество на апробацию?
– Ага. – Шпат передал помятый шприц. Немного его крови и песка налипло на кончик иглы. Алхимик вытер иглу начисто, потом спустил остаточные капли в стеклянную пробирку. У жидкости была та же молочно-блеклая синева алкагеста, тот же острый запах.
– Значит, так, – заговорил Йон, поднося склянку к свету, – ничего хорошего.
– Почему?
– Большинство химкомпонентов, когда их смешивают с алкагестом, расщепляются и выпадают в осадок. Универсальный растворитель, сечете? Сделайте таким раствором укол, и малость затошнит, но поверх обычного прихода от алка хер вы это заметите. – Йон обеспокоенно посмотрел на Шпата. – А у вас…
– От него жжет, как от огня.
– Ясно. – Йон поставил пробирку на полку и достал из кармана пригоршню пузырьков с растворами. – Не так много вещей удастся подмешать в алкагест, чтоб они сохранили действие. И большинство из них убило бы вас прямо сразу.
Хейнрейл хотел, чтобы Шпат помучился.
Йон подлил в мензурку один реагент, синяя жидкость потемнела и будто сквасилась. Алхимик присвистнул.
– Что это? – задал вопрос Шпат.
Йон опустил глаза к полу, чтобы не встречать его взгляд.
Где-то в пятидесяти фатомах под лодкой Дредгера покоятся останки Паля, двоюродного деда Джери. Он был рыбаком в те годы, когда сливы алхимических фабрик еще не загадили гвердонскую гавань настолько, что завозить рыбу приходится с побережья за пятьдесят миль от города. Однажды ночью он вышел в море проверить ловушки для омаров вместе с другом Ото, который и рассказал Джери эту историю. Ветром надуло туман, и света маяка было не разглядеть. Но во мгле слышался его колокол. Им всего-то надо было выбрать курс так, чтобы звон слабел, означая, что они удаляются от Колокольной Скалы и ее рифов. Но той ночью в воздухе витала какая-то чертовщина. Куда бы ни поворачивал Паль, колокол бил громче и громче. Он дергал румпель влево, вправо и опять влево, каждый раз выбешиваясь и снова меняя курс, ведь проклятый колокол гремел все ближе. Под конец, уверял Ото, Паль совсем обезумел, перекинулся через борт и ушел под воду. Тогда туман сразу растаял и Ото привел шаланду к берегу, но Паля больше никто не видел.
Сегодня в полдень мгла гуще любого природного тумана и никакого колокола не слыхать.
Дредгер, сгорбленный над рычагами управления, что-то рявкнул ему. Сквозь резиновую маску Джери не разобрал слов, поэтому, цепляясь, приблизился, перелезая через мотки канатов, обрезки труб и прочий наваленный на палубе хлам.
– Очки в той коробке! – прокричал Дредгер, махнув рукой в перчатке на рундук. Дотянулся бы сам, но на такой воде не осмеливался бросить штурвал ни на миг.
В рундуке лежали две пары тяжелых очков с замысловато составленными линзами. На одних сзади имелась еще более замысловатая пара насадок, видать, сконструированная для глаз, более напоминавших цоколи лампочек, чем нечто людское. Их Джери передал Дредгеру, который пристегнул очки к шлему и произвел настройку. Под стеклом замелькал огонек.
– Так-то лучше, – перекричал ветер алхимик, – может, мы еще не сдохнем прямо сейчас.
Джери надел другую пару, совместил с окулярами своей маски. Желтая муть тумана и волн превратилась в блевотно-зеленую, прозрачную и искромсанную тысячами искристых снежинок. Он видел скалы и над, и под водяной зыбью, хотя, конечно, в очках бурлящее море представало водоворотом хаоса, и от него болела голова. Колокольной Скалы он по-прежнему не различал, но, если продолжать плыть в самую плотную часть облака, она окажется там.
– Вот почему, Джери, – пробубнил Дредгер, – я собираю утиль после битвы, а не во время ее.
– Это не битва, – ответил Джери, впрочем, не очень уверенно. Он примчался с мыса Королевы и потребовал, чтобы Дредгер отвез его на Колокольную Скалу, в сердце газовой тучи. За неделю это третий бич, обрушившийся на Гвердон. ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ оставалось намалевано после прошлых катастроф. Если за всеми тремя происшествиями стоял единый замысел, то Джери хотел попасть на место последнего случая вперед стражи, вперед сальников, вперед всех – кроме преступников.
Скажем так, полтора часа назад хотел попасть.
Здесь, сейчас он уже засомневался. Защитная маска, выделенная Дредгером, сидела плохо и напоминала последние дни в армии, перед тем как он решил, что простым смертным на Божьей войне не место. Хохот Дредгера казался писком в сравнении с перекатами штормовых валов, а вонь от облака была невыносимой.
Он напрягал уши, стараясь в завывании ветра расслышать звон, но ничего не улавливал. Он призадумался, не промахнулись ли они, не проскочили ли мимо Колокольной Скалы в открытый океан, и в это время Дредгер до упора заложил руль влево.
– Туда?
Очки, какими бы они ни были, кажется, лучше всего показывали металлические предметы. Дредгер представал перед взором Джери, как всегда, цельным, а вот собственные руки оказались бесплотными, и трудно стало отличить камень от моря. Вдалеке показалось судно, побольше их баркаса, стоит на якоре, а может, наскочило на мель, Джери не мог разобрать. А там, на берегу острова, не еще ли один корабль?
– Подведи ближе! – проорал он Дредгеру.
– Я не вижу…
Баркас внезапно рыскнул и проскреб по какому-то препятствию под поверхностью моря. У Джери занялся дух, но новая волна подняла их вверх и перебросила в чистую воду, а не прихлопнула, ломая корпус о подводные зубья.
– …Скал, – закончил Дредгер. – Это безумие.
Однако на секунду Джери через очки отчетливо различил край Колокольной Скалы и маленький мол, на котором притулился маяк.
– Заедь за мной после бури, – крикнул Джери и, пока Дредгер не начал препираться, выпрыгнул в море.
Страшный холод, и маска набрала воду вмиг. Он стянул ее и прихватил ремешок зубами. Мощными гребками приблизился к берегу. Здесь, с подветренной стороны острова, вода чуть поспокойнее, но он все-таки полуутоп, пока добрался до берега, отбитый, в порезах – волны мотали и колотили его о скалы.
Выползши из воды, он сделал глубокий вдох – который едва его не убил. Грудь обожгло ядовитым газом. Он с трудом напялил маску обратно. Когда бы не ветер, он, вероятно, принял бы в легкие смертельную дозу. Купание в соленой воде не улучшило состояние маски, и в дыхательной трубке булькало, стоило набрать воздух.
Окуляры очков быстро покрылись желтой пастой из пыли и морской воды, и шел он по острову полуослепшим сквозь ядовитую мглу.
Колокольная Скала – почти плоская скалистая полка, едва выступающая над океаном в погожий день. Сейчас же, когда разыгралась буря, она скрывалась под волнами с каждым выдохом. Продвигайся Джери с дальнего конца острова, под уклон, навстречу всей мощи шторма, и при любом раскладе его засосало бы в пучину или размозжило о камни. Гибель была б неминучей, тогда как на этой, пологой части смерть просто очень-очень вероятна.
Здесь пролегала своеобразная дорожка – узкая коса из галечника с железными перилами, соединяя бухточку для высадки, где он вышел на берег, и сам маяк. Он отыскал ее скорее ощупью, нежели зрением, и потащился вдоль ограды. Туман сгущался, желтая дымка под дождем стремительно превращалась в горчично-илистую муть. Верхушки торчащих скал рябили леопардовыми пятнами: неистовое море испещрило брызгами их желтый мех. Сапоги оскальзывались на топкой смеси умирающих водорослей и изжелта-бурой слизи.
Да, хреновая его посетила идея.
Нависли очертания великана. Маяк. Слава богам. Однако вместо того, чтобы устремиться туда, скорее в укрытие за безопасную дверь, он присел и стал наблюдать. О Джери расшибались волны. Ледяная вода молотом била в грудь, выколачивала из легких дыхание. Через маску стало труднее дышать.
Он разглядел движущиеся в тумане силуэты. Жукоголовые, с выкаченными глазами – то есть в масках и противогазах, как и он. Спешно отходят от маяка, к востоку, в направлении мельком замеченного второго судна. И резко исчезают меж скал.
И маяк взорвался.
Осколки булыжников низвергнулись, прошивая желтый туман, как метеоры. Кажется, остров качнулся набок, и волны подхватили Джери, он падает, тонет. Потом грянул удар грома, и он оглох.
Он опять на поле боя, на Божьей войне. Нисходит гнев святого воина. Небесное отмщение посекает дождем все вокруг.
Наверно, он вопил, когда волны опять поймали его, протащили вперед на скалы, в клочья изодрали живое мясо. Маска грозит сползти, он схватился за нее, а потом третья волна нашла его, как раз когда руки запутались в ремешках. Ему не за что держаться, и волна уносит его.
Через край.
Джери подхватывают прежде, чем он рухнул в море, сильная рука цепляет его и подтаскивает к скале. Здесь кто-то есть, кто-то придавливает его к камню, волочит к твердой опоре. Знакомые очертания, но почти невидимые за дождем и песком на очках. Сперва он думает, это девчонка-воровка, Кариллон Тай, но потом узнает Мирена.
Джери в замешательстве уставился на парня. Что профессорский сынок забыл на этой крупице суши посреди бури? Посреди ядовитого облака? Он не приплыл на другом судне, иначе носил бы маску. Он уже должен был выблевать легкие.
От маяка доносится треск. Джери смотрит туда и видит, что взрыв не полностью разрушил сооружение, а скорее прорвал дыру в его верхних ярусах. Теперь там что-то ломается и трещит, и летит вниз, приземляясь с титаническим всплеском и лязгом на пласты залитых камней. Выщербленный, кривой, но особо не поврежденный взрывом: черный колокол маяка Колокольной Скалы.
Когда он отводит взгляд, Мирена уже нет.
С невесомой головой, прикидывая, умирает он или съехал с ума, Джери опять крался к развалинам маяка. Туман чуток прояснился – ветер и шторм рвали облако в стороны. Люди в противогазах собрались вокруг колокола, прикручивали к нему тросы. Они его похищали. Как Джери и подозревал, у них был свой баркас, почти как Дредгеров, только больше, новее, пришвартованный в ближайшем месте от маяка. Они перевалили колокол через валуны и взгромоздили на палубу судна.
Был и еще корабль, потерпевший крушение на мели между Джери и вторым баркасом. Небольшой торговый сухогруз, но оба баркаса рядом с ним – крошки. Ночью у него оборвало швартовы. Его шпангоуты вздулись, распухли, и сквозь люки и прорехи в корпусе извергалось ядовитое желтое облако. Как газы загнившего трупа.
Баркас отчалил на большой скорости в открытое море, исчезая в темноте шторма. Покоробленную добычу спрятали под брезент с небрежно нацарапанными охранными и упреждающими знаками. Джери на острове один.
Шатаясь, он двинулся к руинам маяка из смутных соображений, что там удастся найти укрытие. Наверное, туда же пошел и Мирен. Может, он отыщет что-нибудь после налетчиков в масках, какой-либо ключ к их подлинным личностям. Как ни крути, снаружи в шторм будет хуже. Облако желтого тумана слегка уменьшилось, ветра сдували газ к материку, попутно разметывая промокшую одежду на Джери. Между ним и карающими черными небесами лишь пустота.
Он проделал, может быть, полпути к маяку, прежде чем тот снова взорвался. Эта вспышка была еще больше – и начисто сровняла все это место. Джери очутился за утесом, когда навалилась туча пыли с обломками. По меньшей мере дважды ему прилетело – в ногу и бок, но заботиться об этом сейчас непозволительно. Останки взрыва продолжали гореть, как вулкан, сотрясая остров. Флогистонная бомба, подумал он, как и та, которая уничтожила Башню Закона, но эту не сдерживало ничто.
Грохнул вторичный взрыв, огненная волна вспыхнула под ливнем. На воде пылали мертвенно-зеленые костры – это горела ядовитая пыль. В середине острова – смерть, ничему здесь не выжить. Джери отступил к краю, в ловушке между ревущими, накатывающимися валами внизу и огненным, токсичным вихрем алхимической мерзости на месте бывшего маяка.
Шаг вперед – и умрешь, как другие молодцы из наемничьей роты, опаленный алхиморужием и гневом богов. С воплями сгинешь в огне.
Шаг назад – и умрешь, как дядя Паль, в тишине, черноте и холоде.
Бахнул выбросами новый взрыв – какой херней алхимики пичкают свои бомбы? – а затем хруст, грохот, и часть утеса откололась, обрушиваясь в океан. Сухогруз на отмели сдвинулся целиком. Он сползал и грозил затонуть или переломиться, прежде чем угомонится шторм. С корабля осыпались куски, съезжали по скользкой от дождя палубе и падали в море или разбивались о берег. Джери вглядывался во мглу, пытаясь разобрать те отрывки происходящего, что позволяли очки. Якорь сухогруза просматривался яснее всего, и рядом с ним…
Гребной ялик, вроде относительно целый.
Благодарная молитва бдительным Хранителям непрошено подступила к губам. Он ринулся через отравленный пляж и взбежал на погибший корабль. Все это время не дыша – чтобы достать ялик, ему пришлось влететь в самую насыщенную часть ядовитого облака, а дыхательная маска уже истощалась, – разрубил удерживающие снасти, вытолкал ногами на воду и погреб прочь.
Буря оттягивала ялик от Колокольной Скалы и непрестанно вращала; скоро Джери перестал понимать, где находится. Окружен вздутыми горами черной воды. Волна вырвала из руки весло, поэтому он отложил второе и лег лицом вниз на дно ялика, стараясь распределить вес и не дать лодке опрокинуться. Он перекатывался туда-сюда целую вечность, захлебывался, отплевывался морской ли, дождевой ли водой, наполнявшей деревянное корытце – а только оно хранило ему жизнь.
А потом тьму прорезали луч прожектора и крики, и кто-то обхватил его, и показалось, что это вернулся Мирен, но то был Дредгер – Дредгер и его работяги с портовых цехов, и они втащили его на баркас.
Дредгер истошно орал ловцу на ухо отборный мат и угрозы, но Джери ушел от шторма, и сегодня он не умрет, поэтому ему все звучало как музыка.
Гвердонские колокола каждый день звонили по много раз. Все церкви озвучивали наступление нового часа, городское сердце стучало их песней. Некоторые колокола исполняли особые обязанности. Утром и вновь в сумерках колокол Святого Шторма звонил, отмечая прилив и отлив. Колокол Вещего Кузнеца возвещал об открытии и закрытии городских ворот – которыми никто не пользовался, потому как их стены снесли еще в прошлых веках и город простерся за изначальные пределы двадцатикратно. На Священном холме звонили трижды в день, призывая праведных к молитве, и порой отбивали мелодии в честь свадеб и похорон. Мрачный стон, когда тело передавали на попечение монахам, а те несли его Хранителям, либо веселые разгульные переливы.
Грядущие дни сулили больше похорон, чем свадеб, догадывалась Кари. Отравленное облако накатило вместе с напитанным бурей приливом. Оно уже расплылось и ослабло к тому времени, когда дошло до берега, и само по себе не натворило особых бед, но паника оказалась хуже удушливых испарений. Кари лично видела два тела – утонувшего моряка, его сшибли с корабля, когда команда удирала по сходням, и ребенка, затоптанного во время эвакуации Морского Привоза. И увидала еще дюжину, когда с ней говорили колокола.
Увидала и людей, разносящих тревогу. Бегущих по набережным с криками про надвигающееся ядовитое облако. Откуда они про него знают? Она отметила для себя их лица, а после искала их в своих порожденных перезвоном видениях.
Весь день она путешествовала тайными городскими тропами не просто так – исследовала границы своего дара. Вооруженная газетой, выловленной в сточной канаве – мокрым от дождя, но разборчивым списком объявлений о свадьбах и похоронах, – она втиснулась в невидимый мир, что открывался пред ней, когда били колокола.
С тех пор она узнала о том, что если стоять к колоколу слишком близко, то трудно расслышать, что́ тот пытается ей поведать. Если чересчур далеко, то тогда все они наваливаются скопом и их разноголосицу тоже не разобрать.
Узнала и то, что к Священному холму подходить нельзя. Там слишком много церквей, слишком много звонниц. Даже если ты наготове, психика не справляется с шоком. Утром она удирала со Священного холма с плачем, выблевав завтрак на обочину, а непостижимые зрелища печей и длинных труб стальными шипами вонзались ей в мозг.
Вызнала о колоколе Нищего Праведника – оказывается, он скрытен и злонамерен, и осознаёт больше других. Она боялась – вдруг, прикоснувшись, ей удалось пробудить заключенный в нем дух. С тех самых пор его удары всегда выкликали ее имя. С воем несли ее имя над крышами. Если подобный ей дар разделяли в городе и другие, то им о ней уже стало известно.
Вызнала, что колокол Святого Шторма специально задуман так, чтобы свободно раскачиваться на ветру. Как только дуновение подхватит его – он начинает орать. Еще до того, как желтый туман прокатился над доками, она вздрагивала от грохота грозы и перемены ветра. И подозревала, что Святой Шторм позабыл, кем являлся прежде, – стоило поблуждать возле этой церкви, как в голове отпечаталась карта погоды над заливом.
Также она выяснила то, что колокол Вдовьей Молельни в Брин Аване помнит о Таях. Тамошние видения переплетались со странными и нежеланными отрывками прошлого. Кари отправилась искать секреты Хейнрейла, а вернулась, повидав, как отец курит на лоджии семейного особняка, или как тетя Сильва – тетя Сильва! – пляшет до рассвета, а потом крадется домой через черный ход, и никто не замечает, что она ушла без дуэньи.
Узнала, каково бывает чувство искренней благодарности – к самоотверженному труду городских звонарей.
А вот о чем не проведала ничего, так это о том, что следует знать позарез. В наваждениях зияли слепые пятна: недоступные ей люди и городские районы. На беду, в том числе и Хейнрейл. Он оказался неуловим даже для ее заемного божественного взора. Сокрушаясь, она пинком скинула с крыши дранку. Можно было опять подобраться к Нищему Праведнику, но боязно – вдруг колокол ее
Профессора Онгента выследить нелегко. Порой проблескивала тюремная камера, аскетичная, но гораздо более чистая, чем тюрьмы, где довелось коротать время ей, – и там он сидел и только пялился из окна в ответ, будто знал, что она за ним наблюдает. И при любой попытке на нем сфокусироваться картина тут же мигала, подсовывая какой-нибудь новый вид; пускай она обладала дюжиной гигантских зрачков на вышках по всему городу, посмотреть на Онгента у нее получалось лишь краешком глаза.
Мирен тоже, как и Хейнрейл, неуловим, но по-своему. С Хейнрейлом она словно пыталась разглядеть себя. Где бы она его ни чувствовала – то есть чувствовали колокола, подчеркнула она себе, – он пропадал, стоило ей всмотреться. Мирен, напротив, – слишком часто ей попадался в местах, где его быть не могло. Видения – это не то, что ты, эм-м-м,
Она слыхала однажды про капитана из Севераста, который оскорбил в южном храме бога чумы, дав лекарство умирающей женщине. Жрецы бога пригрозили капитану, сказав, что бог нашлет на него Охотничью Муху. Ужаснувшись, капитан покинул южный город и поплыл к северу. Следующим утром он навел подзорную трубу на юг, поглядеть, не преследует ли кто его – и вдали увидел гигантскую муху. Охотничья Муха явилась за ним. Он посмотрел на север, и муха была и там. Он плыл на запад и восток, и поворачивал во все стороны, но куда бы ни направлялся, каждый раз, когда он глядел в окуляр, там по-прежнему была муха, огромная, как грозовая туча, и страшная, как грех, что ее породил. Корабль ходил кругами и кружил, пока команда не перемерла от голода.
И тогда с торца подзорной трубы выскочила маленькая мушка и полетела откладывать яйца в глаза мертвых людей.
Мирен – это та муха перед ее взором.
Стало почти облегчением, когда удалось обуздать поток наваждений и заставить колокола показывать произвольно. Например, Эладору. Кари подглядывала, как та работает в университетской библиотеке. Родственница казалась до того обтрепанной и уставшей, что Кари ее стало жаль. В видении чувствовалось прерывистое, пугливое дыхание Эладоры, непривычный голод в желудке и смесь оторопи с ликованием, когда она листала старинные книги. Это напомнило Кари день собственного побега от тети Сильвы, смесь счастья и опаски в свои двенадцать, когда она на четвереньках спускалась по солнечным склонам в маленькую бухту, навстречу первому попавшемуся кораблю, лишь бы он увез ее за море в огромный мир.
– Ты молодец, – говорит Кари Эладоре через видение, – у тебя все получится.
Потом греза схлопывается, со скоростью мысли перескакивает к другим картинам. Кари силится восстановить контроль, отбивается от потока мельканий желтого тумана, и узких улочек, и спорящих в парламенте мужчин, и рыбаков, укутавшихся на крыльце в ожидании конца бури, и проповедников на Морском Привозе, и вопящих младенцев в Городской больнице, и выступления в театре на Серебрянке, и вербовщика, тренирующего крестьянских недоростков у Вдовьих ворот, и миллиона миллионов миллионов…
И солнце закатывается за горбатую спину Замкового холма, и колокола поочередно погружаются в тишину, пока ночь устилает Гвердон своим плащом. Кари слышит одно только эхо. И эхо не исполнено мощью, не несет ни потустороннего гласа, ни грез. Она задержалась на коньке крыши и смотрела, как по городу распускались огни. Алхимические лампы сияли, как звездочки, в богатых районах; кое-где проторенными уличными маршрутами брели фонарщики и зажигали газовые фонари. Остальные части города, вроде Мойки, окутаны своей собственной тьмой, подчеркнутой россыпью нескольких ламп и рядами огней вдоль залива.
Кари ни разу, сколько себя помнит, не изматывалась, как сегодня. Ноги так не ломило с тех пор, как она жила в храме Танцора и дни напролет предавалась неистовым мистическим пляскам. Пока слезала вниз, в руках не осталось сил держаться за водосточную трубу. Ладно бы так, но ее душу будто обтрепали, растянули. Очень тяжело снова сжаться, втиснуться в рамки женщины, которая сейчас прибавляет шаг в сторону каналов, свесив голову, сунув руки в карманы.
Сколько прядей, нитей себя она оставила болтаться на городских крышах и в сточных ямах? Сегодня ее сознание простиралось через весь Гвердон, раздерганное во все стороны гневливыми, настырными демонами с колоколен. Невредимой она наверняка не ушла. День был невероятно долгим. Время при наваждениях замедлялось, целый жизненный срок проходил между ударами колокола. И оказалось, эти видения сохраняются в закоулках сознания и потом, много позже. Проходя мимо типографии, она взглянула на закрытые ставни и уже знала, что владелец тайно печатает бунтарские листовки с нападками на продажных парламентариев. Знала потому, что он прятал их на кладбище с видом на Святой Шторм. Она встретила женщину, несущую корзину стираного белья, и знала, что у ее мужа роман с ее племянницей и сейчас те в номере ближайшей гостиницы, обнаженные тела елозят до изнеможения, кряхтят, – и отчего-то подумала о Мирене.
Она остановилась купить поесть у хромого уличного торговца, узнала и его. Она знала, где он живет, куда ходит. Он беженец, спасся на корабле с Божьей войны. Знала, как он кричит по ночам и как часть его правой ноги обратил в золото один из пантеона Ишмеры, Бол Благословенный, бог процветания, ставший воителем. Как беженец выкупил провоз семьи, отрезав свою преображенную стопу и продав ее, еще теплую, кровавую и золотую, купеческому капитану. Его прилавку недоставало дохода, чтоб оплатить назначенный Братством сбор за крышу, поэтому раз в месяц к нему посылали бакланью башку с молотком и зубилом, и тот отколупывал от культи очередную пластину.
Кари все это знала. Слишком много, слишком тяжело уместить все внутри черепа.
Она вручила монету, он дал ей полную тарелку жареной рыбы, обернутую во вчерашнюю газету. Как будто ей не известно о нем все самое сокровенное. Сейчас он молится Хранимым, вместо богов своей родины. Благословенный Бол обезумел, равно как и Ткач Судеб, и Царица Львов, и даже Верховный Умур-Завоеватель, но они хотя бы слушали его. В церквях Хранителей его молитвы выслушивают лишь колокола.
Не раскисай, велела она себе. С каждым новым перезвоном она все лучше управляется с посланиями колоколов. Скоро они со Шпатом наберутся сил и сломят Хейнрейла. Воры ни в чем не откажут девушке, которая видит в городе каждый дом изнутри, наблюдает за всеми, знает все их секреты.
А потом… она снова уедет из этого города и никогда не услышит его колокольного боя.
Двойным зрением смотрит она, приближаясь к каналу. Видимое сейчас перемежается с виденным в памяти с дюжины разных углов. Во время наваждений она старалась бдительно приглядывать за баркой в канале и покамест уверена – Братство их еще не нашло.
Угрюмая Мамуля курила на палубе. Сама бдительно следила за окружающим.
– Не брала б ты эти ишмерские помои, – сказала она, – я тут кой-чего понастряпала.
– Давайте ваше поедим завтра, если мы будем здесь, – извиняясь предложила Кари, впрочем, заранее радуясь островатой еде. В путешествиях у нее развился вкус к пряностям. – Шпат вернулся?
– Прилег. Не съел ни крошки, бедненький.
Кари коснулась рукояти кинжала, убедиться, что тот на месте. Прилег? Каменные люди не ложатся, если хоть как-то могут этого избежать. Покой – это смерть, вдалбливал ей Шпат. Всякий раз, когда тело останавливается, оно обрастает известью. Выходит, что-то не так.
Она порхнула мимо Угрюмой Мамули на лестницу, спускающуюся на камбуз барки.
– Перчатки не забудь! – окликнула старуха. У самой двери, как хваткие руки, висели две пары рабочих перчаток. Кари сердито отмахнулась от них. Она больше месяца проживала со Шпатом в апартаментах немногим просторнее дома на лодке и не подцепила хворь.
Шпат лежал там, где был прошлой ночью, в проходе между скамьей и камбузом.
– Кари. – Она вошла, но он не посмотрел на нее, по-прежнему таращась в потолок.
– Что стряслось?
– Ничего. – Он перевернулся, поморщился. – Я просто устал.
Она протянула руку.
– Ну тогда вставай. На вечер у нас встреча с Таммуром. Крыс тоже придет.
– Дай минутку, – молвил он, недвижный. В такое настроение он впадал и раньше, когда его ранила обида. Он опускал руки, вел себя, как механизм. Поддавался камню вопреки себе.
Сегодня у нее нет на это терпения.
– Времени нет. Ты сам говорил, насколько важен Таммур, он один из старой банды до сих пор у власти. Без него нам никак, поэтому подымайся.
– Алк где-нибудь остался?
– Хер там. Ты прошлой ночью кололся. Вставай.
Он попытался подняться сам, не вышло – съехал опять вниз с треском, покачнувшим судно. Кари стала возле него на колени, потянула, но Шпат ее отпихнул.
– Не дотрагивайся до меня! Я сам смогу встать.
– Прекрасно. – Она развернулась спиной и раздраженно не обращала на него внимания, уплетая жареную рыбу. Не слушала, как он переваливается и стонет, как подтягивается вверх.
Кари повернулась обратно. Шпат стоял, уставившись на покрытые коркой ладони.
– Мамулин родич рассказал что полезное?
– Нет. Пошли, повидаемся с Таммуром.
– Да, пора…
Он вышел из каюты и выпрямился во весь рост. Схватил полуплащ и накинул на плечи.
– Идем.
Если подавальщица в «Ашурском Быке» удивилась странной компании, собравшейся в отдельной ложе, то виду не подала. Как бы то ни было, Таммур дал ей денег в два конца. Правда, на Крыса она все равно ощерилась, когда тот юркнул мимо, – наморщила нос от упырьего запаха.
По манере, с какой пожилой бандит приветствовал Шпата, можно было подумать, будто это Таммур, а не Крыс, годами дружит с каменным человеком. Хотя, задумался Крыс, Таммур знал Шпата еще дольше – знал его отца, что бы это ни значило. Упыри не имеют семьи, подобно людям, их молодь рождается через три месяца размером с крысу и матереет во тьме нижних туннелей. Крыс понятия не имел, кто его отец, а от матери помнил лишь запах. Оба ничего для него не значили.
Шпат, как он понял, пытается произвести на Таммура впечатление. Не выказать ни слабости, ни скованности движений. Вошел чеканя шаг, не хромал. Заказал вино в хрупком бокале, не в железной чаше, обычно отведенной каменным людям. Это игра, но Шпат вкладывается в нее серьезно.
– Ну так, сынок, куда ты отправишься? Проклятая погода во всем навела неразбериху, и нижним богам ведомо, когда мои шхуны поставят паруса. Тебе пока стоит залечь в Мойке, до следующей…
Шпат прервал его.
– Я не обсуждаю отъезд. Я остаюсь.
– Ты только что сбежал от ловца воров. Ты в розыске, Шпат. Попади ты под суд, может, мы б тогда кой-чем поспособствовали – дали бы магистрату, договорились на меньший срок, нашли, кто взял бы вину на себя, – но ты пошел в побег.
– Выбирать не приходилось. Хейнрейл пытался меня убить.
– Такие слова, – задумчиво произнес Таммур, – нельзя бросать походя.
– Мы, все трое, ходили в Палату Закона, – сказала Кари, – Хейнрейл послал нас выкрасть свидетельство о собственности, какую-то подобную херню. Из нас сделали замануху, пока его парни взрывали Башню.
– Братство к этому никак не причастно, – сказал Таммур. А затем точно выудил мысль из глубокой заводи в своем разуме:
– По крайней мере, так сказал мне Хейнрейл. И какая нам прибыль разрушать Башню или тебя убивать?
– Непричастно! – выпалила Кари. – Он замутил свою схему. Он просто разводит Братство, натягивает по самые…
– Мордашка, – отрубил Таммур, – ты в Братстве не состоишь. Не знаю, трахнул ли тебя Шпат или ты здесь только потому, что тебя выперли отовсюду, откуда могли, но я беседую со своим крестником, так что заглохни.
Кари потянулась за ножом, но рука Шпата молниеносно сомкнулась на кисти.
– Нет.
Его рука настолько больше, чем у нее, что каменные пальцы могли окольцевать запястье, не касаясь кожи. Голосом, увесистым, как надгробный памятник, он обратился к Таммуру.
– Кариллон спасла мне жизнь. Это она вытащила меня из литозория. И она…
– Святая, – вставил Крыс, облизывая свое рыльце. – Она может видеть всякое, Таммур. Знает все городские тайны.
Таммур двинул на нее подозрительный взгляд, распушил бровь, как барыга оценивает краденый товар, прикидывая качество и стоимость против риска спалиться. Он поднял руки.
– Хорошо. Прошу прощения… Кариллон, не так ли? Я оговорился. Пожалуйста, покажи мне свой дар.
– Не получится. Не сейчас. – У Кари зарделись щеки.
– Тогда давайте начнем сначала. Что вы хотите? – задал Таммур вопрос.
Шпат поколебался. Челюсть его зашевелилась, но не прозвучало ни слова. За него заговорила Кариллон:
– Мы собираемся разоблачить Хейнрейла. Он убивает членов Братства, а остальных из вас продает.
– Мы? Или ты, Шпат? Если ты хочешь кресло мастера, я хочу услышать об этом от тебя.
– Хочу, – звучно произнес Шпат. Его плечи ссутулились. – Я вызываю Хейнрейла. Сточное судилище. – Воровской суд был сходкой всего Братства, жестоким воздаянием обездоленных. Названный так за излюбленный способ казни: виновных в наездах на Братство в давние века вешали на сточных трубах в предостережение честной публике.
– Сточное судилище, – эхом повторил Таммур. – Если он пытался тебя убить – без надежных на то оснований, – тогда ты наверняка в своем праве. Но тебе понадобится большее, помимо… – он помедлил, будто давясь противным словом, – этих видений. Хейнрейла никто не любит, но разницы нет, пока всем исправно поступает доход.
– Братство – больше чем бизнес.
– Иджу стоило идти в парламент – правда, там сидят мошенники почище любого из нас. Никто не выступит против Хейнрейла ради одного принципа. Тебе потребуется поддержка.
– Вот почему мы пришли к вам, – сказала Кари. – Вы второй человек в Братстве – или должны им быть. Вы управляли делами во времена Иджа.
– Не поучай меня, – осадил взглядом Таммур. – Не твоя забота.
Кари откинулась на спинку и прикрыла глаза. Смотрит внутрь, предположил Крыс. Из любопытства он уставился на нее, вспоминая свою яростную реакцию на их недавнюю встречу. Ныне, глядя пристально, он почувствовал, как движется незримая сила, кружит над Кари, тянется к ней. Невольно он тихо зарычал. Таммур мельком взглянул на него, пренебрежительно фыркнул.
– Таммур, – устало сказал Шпат, – я могу на тебя рассчитывать?
Пожилой вор приложился к напитку. Пополоскал рот, словно смывал неприятный вкус, затем проглотил.
– Нет, – наконец сказал он. – По крайней мере, пока нет. И из верности памяти твоего отца объясню, почему. Ты пытаешься состряпать переворот против признанного и крепкого вождя за сколько – два дня? Три? Твое имя кое-что весит. Может быть, и кое-какие горячие головы встали на твою сторону. Но этого недостаточно.
Ты говоришь, хочешь нас возглавить, но я не верю. Ты хочешь быть Иджем. У нас был Идж. И его повесили. Другого такого нам не надо. Хочешь совета? Уезжай. Отправляйся на Архипелаг, или запишись в роту наемников, или ступай в цеха к Дредгеру и попроси работу на корабле. Говорю это тебе ради твоего же блага.
Шпат встал, морщась при движении. Послышался хруст, словно молотком расколотили булыжник.
– Я не просил твоего совета, Таммур. Я просил твоей помощи и верности. Хейнрейл пытается меня убить, предает Братство, а твой совет – соснуть и идти подальше? Нет. – Он указал на дверь. – Проваливай отсюда.
– Ты считаешь, у тебя есть право гонять меня, как тебе вздумается, мелкий говнюк? Я тебя как родного сына растил, пока ты…
Невидимое давление в комнате прорвалось, как шторм, разламываясь в ушах Крыса. Кари заговорила:
– Вы бросили умирающего в залив у Мясницкого ряда девять лет назад и смотрели, как он тонет. У вашего внука синее одеяло, и вы ударили его мать, когда она не смогла успокоить его плач две ночи назад. Вы чуть не ударили и ребенка, но вместо этого швырнули через всю комнату его игрушку и сломали ее. Вы принимаете таблетки от нервов – врач обманывает вас.
Таммур словно поймал в живот стрелу.
– Вы надеялись, что морская ведьма Мири согласится с вами переспать, – по-прежнему закрыв глаза, вещала Кари. – В комнате с лестницей, в доме на Вальдере – двадцать семь девять тридцать два четыре…
– Нижние боги, – проговорил Таммур. – Заткните ее.
Шпат не пошевелился. Крыс наклонился вперед и –
– Кари, вернись. Усмири их, – зашипел он. Она кивнула, прикусила губу, обхватила его заскорузлую ладонь. Давление на разум вокруг нее угасало.
– Видите? – сказала Кари. Кровь напитывала губу и скатывалась по щеке. Крыс гадал, что еще она такого узрела, но не отважилась огласить.
– Все равно вы творите безрассудство, – сказал Таммур, но голос его дребезжал. – Охрененную дурь. Дайте мне время поразмыслить, ладно?
– Размышляйте побыстрей, – сказала Кари, хихикая, как пьяная. – Семнадцать.
Таммур потопал по лестнице, спотыкаясь и бахая о перила. Шум его ухода напоминал далекий раскат отступающей грозы.
– Комбинация? – спросил Крыс. Он отсел от Кари, внимательно за ней наблюдая. Его неестественная кровожадность утихла в тот миг, как она прервала связь с тем, что насылало видения. Теперь ресторан стеснял его; он снова хотел на улицу, под дождь. Комната так мала, что похожа на туннель.
– Да, от его сейфа. – Кари вытерла щеку. – Я могу видеть разное, даже когда колокола не звонят. Однако сейчас пора набухаться. – Она сцапала вино Таммура и осушила его бокал, потом взялась за свой. – Вообще-то прошло неплохо. Ищем алхимика, раскручиваем след отравы до Хейнрейла. Вот и будет доказательство. За Таммуром подтянутся все, кто его услышит. Так мы наберем голоса для победы на сточном судилище. – Она подняла бокал, будто объявляя тост. – И кирдык мудаку.
– Кари, – подал голос Шпат, но она не слушала его.
– Шпат Иджсон, мастер Братства. Кариллон, святая покровительница воров. И Крыс – мы подыщем титул для…
– Кари, – снова произнес Шпат. – Я не могу двинуться.
ДОПРОС ЗАКЛЮЧЕННОГО № 9313
Дознаватель: Назовите ваше имя под запись.
Заключенный: Алоизиус Онгент.
Д.: Адрес проживания?
З.: Старая семинария.
Д.: Но вы также являетесь арендатором дома номер восемь на улице Желаний?
З.: Да.
Д.: Ваша деятельность?
З.: Я заведую кафедрой истории в Гвердонском университете.
Д.: Вы практикуете колдовство, профессор?
З.: Поверхностно, скорее интересуюсь. Разумеется, у меня есть разрешение, и все бумаги выправлены в надлежащем порядке.
Д.: Интересуетесь. Вы не считаете себя могущественным чародеем?
З.: Я не считаю могущественным чародеем никого из людей нашего времени. Работа по овеществлению, проделанная за два последних века, означает, что гораздо безопасней и удобнее подходить к колдовству с материальными средствами – алхимия, амулеты, эфирные двигатели, проксиаты, выращивание в чанах и тому подобное, – нежели пытаться творить заклинания старомодными методами. Например, посредственный работник гильдии алхимиков зачастую повелевает чарами, с лихвой превосходящими почти все, опробованное в…
Д.: Значит, вы не считаете себя могущественным чародеем.
З.: Нет.
Д.: Три дня тому назад вы были на улице Желаний. Расскажите, что произошло той ночью.
З.: Сколько еще я обязан повторять одно и то же? Это уже, по моему подсчету, шестой раз, когда я отвечаю на этот вопрос. Вообще-то седьмой. Дважды дозору, один раз Джери, потом какому-то малышу из парламента, потом еще раз дозору, а вчера утром магистрату Квиркс – и она сказала, что после этого я буду свободен. Почему я еще здесь? Вы из стражи или?..
Д.: На улице Желаний пропали семнадцать человек, профессор. Двадцать сальников неустранимо повреждены, и вдвое больше получили увечья. Вы будете отвечать на вопросы еще долгое время – здесь или где-то еще. Расскажите, что произошло той ночью.
З.: О, ради небес. Я ужинал в преподавательской столовой, в семинарии, когда мой сын Мирен вошел и сообщил мне о переполохе…
Д.: Почему он пошел за вами, а не позвал стражу?
З.: Сальники уже были на месте. Он полагал, что я понадоблюсь впоследствии, не подразумевалось, что я, ну, вступлю в потасовку.
Д.: Что он вам сказал?
З.: Что на улице идет бой между сальниками и пришельцем.
Д.: Он говорил вам, что это был за пришелец?
З.: Нет. Он не знал, кто это был.
Д.: Вы профессор истории в университете.
З.: Да.
Д.: Вы знаете, кто это был?
З.: Нет. А должен?
Д.: «Ибо устремились они из глубин разложения, и поглотили они тьму живущих, и приняли бремя их облика, и поднесли их души Черным Железным богам».
З.: Перевод Пилгрина, верно? Лично я предпочитал Мондолина. «И были теми призваны из глубин веретенщики, поедатели облика, и обрушились они на войско благих, и причинили великое смятение, ибо тот, кто пал, вставал в подобии своем, но был лишь пустой скорлупой подневольной». Вы хотите сказать, что то существо было одним из сказочных слуг Черных Железных богов?
Д.: Это вы мне ответьте.
З.: Согласно летописям, их полностью уничтожили – и богов, и чудовищ. Сказано – вы читали мои заметки по пост-Пепельной прокладке канализации? Непосредственно после той войны наши предки очень-очень сильно озаботились безопасностью подземных полостей. Глубоко под городом находят крепости и врата потрясающих размеров. Почему, по-вашему, старый замок как оборонное сооружение был отвергнут, а на узком перешейке выстроили нашу новую цитадель? Ведь не только для того, чтобы контролировать гавань, верно? Нет, в первую очередь потому, что Замковый холм ненадежен, изрыт червоточинами тоннелей. Но, полагаю, все это вы знаете.
Д.: Вы узнали существо, прибыв на место?
З.: Дорогой приятель, я его еле видел. Оно сражалось против всех тех сальников. Я мог разглядеть одни кинжалы да пляшущие языки пламени. И не собирался подходить поближе, чтоб его изучить.
Д.: Что вы сделали потом?
З.: Как было сказано, я интересуюсь чарами. Знаю несколько, эм, внушительных заговоров. Вообще-то, в основном громких и гневных. Прежде я их никогда не произносил, но под ударом оказался мой дом и мои питомцы, поэтому я…
Д.: Ваши питомцы? У вас дома жили заколдованные животные? К чему вы готовились?
З.: [вздыхает] Питомцы – молодые ученики на моем попечении. К примеру, Эладора Даттин.
Д.: И больше никого?
З.: Мой сын Мирен там тоже живет. Время от времени бывают и другие студенты. Новички порхают с места на место, как поденки.
Д.: Присутствовал ли в доме кто-то еще той ночью?
З.: Я не знаю. Возможно. Может, кто-то из знакомых соучениц Эладоры.
Д.: Профессор, интересоваться – позволительно. Обманывать – нет. Как и якшаться с запретными силами.
З.: Якшаться! Какая кромешная ахинея! Нет у вас никаких оснований! Убирайтесь обратно в церковь, к своим замшелым хозяевам, и скажите, если станут мне опять угрожать, я выставлю их перед парламентом!
Д.: У вас меньше друзей, чем вы думаете. Не Хранители угрожают вам. Скажите, профессор, вы помните Ульдину Маникс? А она вас помнит.
Комната плыла, огибая Джери, кренилась и вращалась, как яичная скорлупа в сливной яме. Он подозревал, что умер и отделился от тела. Разнесен взрывом в клочья. Как если б тот артиллерийский залп, что убил столько однополчан на Божьей войне, ударил снова, только с перелетом на тысячу миль и задержкой на десять лет.
Он пошевелился. Болело везде, но ощущения притуплялись сквозь морфиновый туман. Тело, явно принадлежащее кому-то другому, получило хороших люлей. Ему даже стало чуточку жаль того парня.
На глазах марлевый бинт, повязка. Он потянулся, чтобы ее снять.
– Наверно, вам лучше не двигаться. – Голос женский. Нерешительный.
– Где… – вышло у него. Рот пересох.
– Где кто? А. Ваш человек Болинд в другой комнате. Привести его? Или где вы? У вас в конторе, в… – по отвращению в голосе Джери установил личность Эладоры, – литозории.
– Вода.
– Ой. Конечно! – Секунду спустя она приложила чашку к его губам.
– Я сам могу. – Он выхватил чашку, пролив половину себе на грудь – руки тряслись. Сдернул бинт. Нижние боги, как режет глаза. Желтоватая слизь со слезами потекла по щекам. Эладора промокнула его лицо носовым платком, но он махнул на нее, отгоняя. – Нечего со мной носиться.
– Извините. – Она одернулась и отступила на другую сторону комнаты – его комнаты. Он снова в спальне, в своей конторе: небольшая кушетка, саквояж, плащ болтался на гвоздике у двери, где раньше рядом висела шпажная трость. Теперь она на дне моря.
– Как я сюда попал?
– Странный человек в шлеме…
– Дредгер.
– …Донес вас до дверей. С ним была врач. То есть она сказала, что врач. Оставила для вас лекарства. – Эладора говорила с запинкой. – Она сказала, вам повезло остаться в живых. Что с вами случилось, мне не сообщили.
– Немного прокатился до Колокольной Скалы, поглазеть, в чем беда.
– Ого! – Зашуршали бумаги. – И что вы там обнаружили?
Воспоминание о фигурах в масках сквозь желтый туман. Крушение колокола о землю.
– До конца не выяснил. Утечка газа была прикрытием, но кто эти сволочи – неизвестно. – Он помедлил, стараясь отсортировать настоящие события от сновидений в бреду. – Ты повидала своего парня? Мирена?
– Нет. А вы его видели? Он цел?
– Я не про то. – Джери с усилием сел. При этом что-то сместилось в его легких, и он закашлялся, отхаркивая сгустки пожелтелой мокроты с песком. Эладора помахала от дальней стены платочком, будто ему в помощь. – Чертово пекло.
– Вот, примите. Врач сказала, оно поможет. – Хватанул горького средства – оно растворило во рту колкие песчинки, и, кажется, заодно слой зубной эмали.
– Когда вы не появились – прошлой ночью, – я посчитал, что вернулись Мирен или профессор. А их так и нет?
Эладора переплела руки.
– Нет. Насчет профессора – его перевели. Не знаю, под арестом ли он сейчас, но в камерах на мысе Королевы он уже не содержится. И Мирена я не видела. И было это не прошлой ночью – за ночь до нее. Вы пробыли без сознания около пятнадцати часов.
– Болинд! – взревел Джери.
Из другой комнаты ответа нет. Эладора подошла к двери, проверила.
– Здесь его нет, – сказала она.
– Бестолковый шмат сала. А как насчет других?
– Других? – откликнулась Эладора. – Больше тут никого. Я, кроме вас и Болинда, в этом ужасном месте никого не повстречала.
Он приказал Болинду поднять уличную команду и отправиться искать Иджсона и эту девчонку Тай. Может, сейчас все при деле, трясут стукачей и прочесывают трущобы в поисках каменного пацана и воровки. А может, Болинд оказался еще более бестолковым шматом сала и до сих пор не сделал, как ему было велено. Этот громила что, совсем поджал хвост?
– Божечкин кал. Ладно. Погодь, ночь выпала. Это значит, я встречаюсь с Келкином сегодня вечером в девять.
– Уже восьмой час, – заметила Эладора.
Нечленораздельный рев срыва планов и желтая слюна. Джери напрягся, попытался встать – неудача, с кашлем осел, укладываясь обратно. На ребрах бинты – красные и намокшие, еще бинт на левой руке приматывал сломанные пальцы. А внутри ощущение, как в брюхе у сальника: будто все органы подплавили и слепили вместе.
– О боги… – Его божба утонула в новом извержении подкатившей желтой слизи. Он опять отхлебнул лекарства, подумал и осушил полбутылька. Приладился и сел, в изголовье кровати, слабый, как ребенок.
– Вы не поможете мне одеться? – попросил он Эладору.
Болинд нашелся в камере, до недавнего занимаемой Шпатом. Толстяк вышагивал с удивительным изяществом, ловко вскакивал на скользкие камни, расправляя руки, как лозоходец.
– Ты там дубу дался? – зарычал Джери от ворот.
Болинд поднял голову и поводил ею по сторонам, напоминая Эладоре животное. Может, змею, ленивую, но грозную.
– Ищу зацепки.
– Теперь он строит из себя сыщика, – тихонько бормотнул ей Джери. И громко: – От старой шушеры новости есть?
Болинд медленно мигнул.
– Нет, до сих пор ищут. Эта утечка газа здорово осложнила жизнь.
– У меня с Келкином встреча. Приду часа через три.
– Я с тобой, – заявил Болинд. – Надо делишки обсудить.
– Ты унюхал халявный ужин. Хорошо, только рот на замке. И к вам это тоже относится, мисс Даттин.
Эладору сегодняшнего дня интересовало, что бы подумала о ней Эладора недельной давности? Неделю назад она ни за что бы не осмелилась сунуться в Мойку и ясным утром. Нынче же прохаживается по темным улицам в сумерках, едва ли поводя бровью на отдаленные крики, визги и… боги, это что…
Эладора недельной давности скривилась бы на свою одежду. Она бежала с улицы Желаний совсем без вещей –
Она даже казалась почти опасной. Если бы Эладора недельной давности ей повстречалась, то перебралась бы на другую сторону улицы, подальше от этой задиристой бандитки.
Позади шел Болинд, неслышная тень, совсем как прежде Мирен. Однако Мирен молод и худ, мрачно симпатичен и пах розовой водой. Болинд огромен, и его невероятное уродство подчеркивал розоватый румянец кровоподтеков на щеке. Водой от него несло застойной.
Джери рядом с ней единственный выглядел так, как полагалось приглашенному на ужин в дом джентльмена. В его гардеробе она нашла приличный костюм. На пару лет морально устаревший и нуждавшийся в приличной чистке, чтобы вывести с брюк несколько неопознаваемых пятен. Джери назвал его костюмом для суда. Ловец пошатывался при ходьбе, выдвигаясь вперед остальных. В этой части Мойки людно, тут вырос палаточный городок, народ вчерашним днем удирал от ядовитого облака, а теперь давился под навесами, ютился по ночлежкам. А ведь дозор объявил, что облако стало практически безвредным, когда добралось до берега, и у людей нет причин не возвращаться домой на припортовую линию. Тут и ветхие общежития беженцев с Божьей войны. Некоторые из них, как узнала она из недавних штудий, строили как центры божественного обеззараживания, где новоприбывших в Гвердон держали, пока с них не сойдут эффекты вредоносного чудотворства. Есть мнение, что так в начале Божьей войны и завезли каменную хворь. Теперь для них открыт особый лагерь – в бухте, на острове Тишины.
Джери прокладывал ей путь сквозь толпу. Никому не хотелось преграждать дорогу знаменитому дурной репутацией ловцу воров. После сальников-часовых при входе на станцию подземки толпа внезапно растаяла, и они оказались одни на лестнице, вот только тогда Джери резко сбавил ход и закашлялся, опираясь на Болинда, пока переводил дух. Бутылек с лекарством от дредгерской врачихи опустел, но он залил туда целебной выпивки и сейчас махнул из горлышка. Предложил глоток и ей – она отказалась, так же как Болинд.
В поезде она пересмотрела свои записки. Дошла до страницы, где перечисляла вероятных кандидатов в сокрытые Черные боги, и начертала звездочку напротив маяка Колокольной Скалы, соответственно другой звездочке напротив Морского Привоза. Поставила вопросительные знаки возле трех соборов Священного холма и церкви Нищего. Над Беканорским монастырем ее перо задержалось. Больше года назад монастырь был разрушен, но, может быть, вычеркивать его рано. Она накарябала неуверенную закорючку.
– Что это у вас? – спросил, подступив, Болинд.
– Не твое дело, – гаркнул Джери. – Как только мы закончим у Келкина, ты идешь назад на Мойку и ищешь Шпата. Если не найдем его к завтрашнему вечеру, мы в жопе. У Набура на них обоих чертово предписание.
Болинд был непоколебим.
– Я его найду.
Поезд грохотал, выкатываясь из устья туннеля над виадуком Могильного холма. Городское кладбище простиралось под ними черной пустотой, беззвездной расселиной между огнями Замкового холма позади и Брин Аваном спереди.
Высадившись, они взяли карету. В надменном Брин Аване пешком ходили лишь слуги. Возница насупился на одеяние Эладоры, и она поежилась, но Джери только постучал палкой по крыше, назвал имя Келкина – и они тронулись. В тесном экипаже ее прижало к Болинду, и что-то в его прикосновении заставило ее тело непроизвольно отдернуться. Он ухмыльнулся – полным ртом настораживающе острых зубов.
Лучше она будет смотреть в окно, разглядывать особняки, крытые галереи и сады за оградой. Сверх половины ворот несли герб гильдии алхимиков – новых богачей в самом богатом из городских районов.
– Если Келкин спросит, – прошептал Джери, памятуя о том, что кучера Брин Авана примечательны чуткими ушами, – скажите ему, что нам известно, где сейчас Шпат и ваша кузина, и мы лишь ждем возможности их взять. А помимо этого набивайте щеки едой и помалкивайте. Пускай выступает он. Он парламентарий, это дело любит.
– Дом господина Келкина, – объявил возница.
Особняк был большой – древний и обросший. Ржавая железная ограда подпирала косматую, нестриженую живую изгородь. Дом слепо тянулся к ним: большинство окон заколочено и не открывалось годами. Эладора предположила, что три его четверти в запустении, и подивилась, зачем знаменитый скупердяй содержит так много бесхозных комнат.
Эладора даже шарахнулась, когда Джери позвонил в колокольчик передней двери. В глубине большого старого дома эхом звякнул другой. Шорох. Дверь приоткрыл старый лакей – ровно настолько, чтобы им троим протиснуться внутрь. В ошеломляющем просторе вестибюля горела единственная лампа. Протертые красные ковры, витые лестницы загибаются куда-то во тьму. В тени тикают часы.
Лакей прочистил горло.
– Господин Келкин неотложно задержался и приносит свои извинения. Если вы проследуете за мной…
Он похромал по коридору, они двинулись следом, мимо гравюр с силуэтами Гвердона – его башен, шпилей и фабрик. Почетного места удостоился даже литозорий. Картины показались Эладоре неправильными, но, только дойдя до дверей, она вспомнила почему.
– Я тут раньше была! Это же особняк Таев! – Воспоминание об этой двери всю жизнь было частью ее внутренней обстановки, якорем памяти, суть которого она не понимала. Тогда проем был светлее и казался гораздо больше, но она помнила, как, едва научившись ходить, прошлепала в эту дверь, хохоча над преследовательницей-нянькой, а потом ударилась в слезы под суровым дедушкиным взглядом. Столько лет прошло, а буквально вчера. Внезапно Эладоре как-то расхотелось переступать порог соседней комнаты.
Лакей утвердительно наклонил голову.
– Господин Келкин приобрел дом из имения Джермаса Тая. И его слуг – я служил вашему прадеду, мисс Даттин, а после него вашему деду.
– Ох! – Не надо ли присесть в реверансе, задумалась Эладора. Слезящиеся глаза старинного дворецкого читались с трудом.
– Я думал, что в доме не оставили в живых никого, – отметил Джери, – когда убивали Таев.
– В главном здании никого, это так. Означенной ночью я спал в помещении для слуг, оно примыкает к основному дому. Смежная дверь была заперта с обратной стороны. К тому времени, как мы сумели ее сломать, было слишком поздно что-либо предпринимать, кроме как бороться с пожаром.
Джери окинул глазом коридор, будто изучал сцену преступления. Эладора проследила за его взглядом, вообразив, как налетчики вламываются через парадный вход, прочесывают с ножами дом, режут каждого, кого встретят, поджигают спальное крыло с тыльной стороны особняка.
Ее мать, Сильва, тогда уже съехала, выйдя замуж ниже своего ранга – за хозяина деревенской фермы. Любовь противостояла натянутым отношениям с остальной семьей. От того визита в город у Эладоры остались одни только радостные воспоминания неуклюжего ребенка – кроме краткой встречи со страшным дедушкой. Но мать, поминая тот вечер – обычно в подпитии, – все время повторяла, как унизительно было выпрашивать у Джермаса деньги. Сильва еще об этом не знала, думала Эладора, но Джермас уже тогда увяз в долгах, состояние семьи растратилось из-за неудачных вложений и затонувших кораблей. Божья война уничтожила их издали, как если бы боги торговли, сойдя с ума, перекинулись в богов войны и перековали медяки да серебреники на мечи.
– Прошу, садитесь. – Лакей открыл дверь в прекрасно обустроенную гостиную. – Уверяю, господин Келкин окажется дома незамедлительно. Я сообщу вам, когда он прибудет.
– Господин Келкин, – сказал Джери, – вон в том секретере держит бутылку доброго бренди.
– Именно так, – ответил лакей. Дзынькнули фужеры. Первый он поставил перед Эладорой. Она вообще-то не пила, от спиртного ее тошнило, но то была Эладора недельной давности, и сейчас она позволила нацедить себе стопку. Напиток одновременно и лип, и проскакивал, сбежал вниз по горлу, оставляя после себя огненное тепло.
Джери вытянул ноги, морщась, пока разгибал их, и поерзал, устраиваясь поудобнее. Он хлопнул свой фужер залпом – притупить боль, догадалась она, и пригубила снова. Что бы сказал Мирен при виде ее нынешней, так непохожей на примерную выпускницу, которую он знал. Конечно, уж он-то не сказал бы ничего, но, почему нет, – взглянул бы на нее по-другому.
Вдалеке ударили колокола. Келкин опаздывал.
Звон навевал мысли о Кариллон. Ей было три или четыре, когда убили их семью. Она много болела, каким-то легочным недомоганием, и доктор порекомендовал свежий деревенский воздух, поэтому ее отправили пожить у Сильвы. Ребенок кашляет, печально подумала Эладора, глядя на теплый янтарь недопитого бренди, и все оборачивается таким вот образом. Не то чтобы она предпочла, чтобы Кариллон осталась тут и погибла вместе со всеми Таями, но не появись Кариллон, на них не напал бы веретенщик и не арестовали бы профессора, Мирен бы не пропал, и ее самой здесь бы не было.
Нет, стоп. Веретенщик ведь уже бесчинствовал на свободе? Она подслушала за дверью, когда профессор говорил с Миреном и Кари, и узнала, что он поедал людей у Нищего Праведника до нападения. Об этом стало известно от Кари, а потом существо явилось за ней или за Миреном на улицу Желаний.
И тем не менее. Фужер, оказывается, опустел, и она потянулась к бутылке за добавкой. Джери поймал ее за руку.
– Вам уже хватит. Мы работаем, забыли?
– Я с вами не работаю, – сказала она.
– Вы здесь с моего позволения и сегодня ночуете под моим кровом. Приблизительно то же самое.
– Вам так кажется, – находчиво срезала Эладора и плеснула себе еще. Джери выхватил бокал у нее из-под носа и тут же выпил до дна.
– Спасибо скажете потом, – глумливо бросил он. Эладора растерялась, не зная, как поступить, и просто воззрилась на него.
– Приехал, – пробормотал, подымаясь, Болинд. Цокот копыт по мостовой, стук колес замедлился и стих. Эладора встала и постаралась выглядеть презентабельно, невзирая на то что оделась как обычный головорез. Хорошо, что Келкин сменил картины на стенах. Она б не вынесла, если с позолоченных рам ее бы разглядывали осуждающие предки.
Снаружи ругань. Келкин устраивал старому лакею разнос. Шторм обрушивался на древний, замшелый утес.
Парламентарий распахнул, отшвыривая, дверь.
– Кто это? – рявкнул он, глядя на Болинда. Маленькая собачка у Келкина на поводке дернулась и зарычала на пришельцев. Шерстяной зубастый комок рвался к Болинду.
– Один из моих людей, – примирительно ответил Джери.
– Ты за него ручаешься?
– Он со мной много лет.
Болинд отступил в сторону и жестом пригласил присесть на освобожденное место, к нетронутому напитку на столике. Келкин вручил собачий поводок лакею, который – с некоторым усилием – выволок маленькое чудовище за порог. Сюда по-прежнему доносилось, как пес скребет и сварливо тявкает снаружи.
Келкин сел, и Болинд растворился в тени, незаметный, как лучший из городских слуг. Келкин одним глотком опустошил фужер и наполнил заново.
– Мнение большинства в комитете по общественному порядку, как отражено в рекомендации к городскому казначейству, таково: всех нас перережет в постелях толпа кровожадного отребья, возглавляемая шпионами и убийцами из Старого Хайта. Некоторые из комитетских тупиц помоложе вообще собирались запереть нас в парламенте и окружить здание солдатами, «пока не спадет кризис».
Келкин сплюнул примерно в направлении очага, и сгусток белесой, насыщенной мокроты приземлился впритык с ногой Эладоры. Он померещился ей Священным холмом – белый курган вздымается над красным морем.
– Эту надпись опять обнаружили возле швартовки сухогруза, который врезался в Колокольную Скалу. Тебя я там не встретил, – упрекнул Келкин Джери.
– Я был на самой Колокольной Скале.
Келкин тут же заткнулся. Он откинулся назад и жестом велел Джери продолжать.
Эладора подметила, как Джери растягивает описание рисков и бедствий, которым он подвергся, и как наводящие вопросы Келкина пробиваются к сути дела. Напоминало, как профессор Онгент заваливает неподготовленного первокурсника.
Посреди рассказа вошел лакей и напомнил Келкину о том, что ужин подан. В открытую дверь влетело поскуливание пса. Келкин заявил, что не тронется с места, а ужин может прийти к нему и сам. И вот приставные столики и даже пол вокруг их четверки загромоздили тарелки и блюда, в основном оставленные без внимания.
Джери дошел до той части повествования, где пришельцы сбросили колокол с маяка и утащили с собой.
– Колокол? – перебил Келкин. – Какого черта им понадобился колокол?
Эладора не смогла удержаться.
– Я… я п-провела некоторые исследования на этот счет.
Келкин помотал пальцем.
– Одну минуту. Джери, еще что-нибудь примечательное?
– Чтобы скрыть следы, они подорвали остаток маяка. Меня чуть не разнесло на куски; от взрыва меня отделяло столько же, как от вашей входной двери, а значит…
– Значит, ты выжил и пришел сюда. Очень хорошо. Следующий. Даттин, что ты открыла?
Джери попытался вставить слово, пожаловаться на главу дозора и нападки со стороны закона, но Келкин его проигнорировал.
– Вначале факты.
– Я не уверена, ф-ф-факты или нет, – проговорила Эладора, – но ситуация вынуждает. – Она взяла свой ворох бумаг, поковырялась и нащупала заложенную страницу в «Духовной и светской». Показала им иллюстрации черных железных статуй, голодных богов, обретших телесную форму. Воплощенную ненависть.
Она приступила, как на семинарском докладе:
– В-вопрос о возможном нахождении захваченных аватаров Черного Железного пантеона – дискуссионный. Я начала с просмотра работ Рикса и Пилгрина, но выяснила, что они в первую очередь затрагивают мистические и богословские последствия всеобщего обращения в веру Хранителей по окончании войны. В частности, Пилгрин…
– Как это связано с колоколом на Колокольной Скале? – спросил Келкин, и руки его тряслись.
– Мой тезис таков, что Черных Железных богов перековывали в колокола и прятали – на видном месте – по всему городу.
– Башня Закона? Колокольная Скала?
– Обе возведены в первые десять лет после разгрома Черных Железных богов.
– Что ты можешь сотворить, – спросил Келкин, – с одним из тех колоколов?
– Что я могу сотворить? – Эладора дрогнула. – Ничего.
– Ну так не ты. Чародей. Поклоняющийся этим богам.
– Не знаю. Я не специалист по тавматургии. Профессор Онгент – вот кто проделал серьезную полевую работу и мог бы, – если вы вытащите его из тюрьмы…
– Ха. Его имя всплыло на заседании по общественной безопасности. Ваш профессор в молодости водился с очень сомнительным народом. Незаконные чудотворцы, торговцы реликвиями, археотеологи. В нем подозревают агента иностранных держав.
– Это вздор, – запротестовала Эладора.
Келкин снова наполнил бокал. Встопорщил усы, вновь разгладил. Проявлял нервозность. А потом заговорил:
– Есть и другое дело, возможно, связанное с нашим. Учтите, это сведения военной разведки, хотя через пару дней они наверняка попадут во все газеты. Старый Хайт занял долину Грены.
Название ничего не значило для Эладоры, но судя по тому, как Джери всосал воздух, это, наверно, значительная веха в Божьей войне.
– Им не удержать долину. Они и раньше пытались. Местная богиня – норовистая стерва. Она…
– Мертва, – произнес Келкин. – Полностью мертва. И никаких раскатов грома, небо не перевернулось. Потухла, и все.
– Боги не умирают, – сказала Эладора. – Так не бывает. – Онгент описывал бога наподобие речного протока, пути для течения духовной энергии. Река может прибывать или мелеть, подмывать берега и затапливать пойму, или передавать свою силу мельнице, или, перегороженная дамбой, орошать поля. Люди могут из реки пить – или в ней тонуть, как святые.
Перекрой реку в самом истоке, как-нибудь убери дожди, что ее питают, и спустя время – спустя долгое время – она спадет до струйки, грязного ручья горькой, недоразвитой божественности.
Но враз реку не остановить.
– По донесениям, в их бухту заходил военный катер, – добавил Келкин.
Джери сказал:
– Если у Старого Хайта есть гибельное для богов оружие, тогда все кончено. Они выиграли войну. – Война длилась так долго из-за того, что богов просто так не убить – можно лишь постепенно истолочь их, искорежить их воплощения и выцедить силу, пока не останется безликий призрак. Другой способ – натравить одного бога драться с другим лоб в лоб, но этот способ, вероятно, не лучше. Целый век мучительного, стачивающего силу в пыль противоборства или один день огненной геенны и беспредельного безумства – выберите яд себе по вкусу.
– Комитет убежден, что нас отделяет месяц от того, как войско вторжения Старого Хайта встанет у нас на пороге. Что атаки на Башню Закона и Колокольную Скалу были актами устрашения и саботажа хайтянских агентов в нашем тылу. Мне пришлось побороться и не допустить, чтобы страже отдали приказ об изоляции всех иноземцев в городе. – Келкин покрутил выпивку в бокале и обжег взглядом гравюру Парламента над Замковым холмом, как если бы мог уничтожить своих политических противников одной голой ненавистью. – Сорок лет развития, и они пытаются отбросить нас назад за один вечер.
– Вы считаете, что нападения идут не из Хайта? – спросил Джери.
– Я тебе, балда, как раз и плачу, чтоб ты это выяснил! – взревел Келкин. – Впрочем, ответ «нет» – в этом нет смысла. Палата Закона еще была бы достойной целью, и, полагаю, они могли бы воспользоваться чужим нападением, чтобы запугать народ и взять на себя ответственность за улицу Желаний. Но красть колокол с Колокольной Скалы? Нет, прибавь к этому э-э… исследование Эладоры – и получишь прямой указатель на нечто, связанное с Черными Железными богами.
– Что вы собираетесь предпринять? – заговорил Болинд. Эладора совсем позабыла про то, что он здесь. Похоже, как и Келкин.
– Оно меня достало еще в комитете. Без конца выслушивать «что же нам предпринять?» и молчать в тряпку, потому как вопрос этот неправильный. – Келкин взял холодную куриную ножку и вгрызся в мясо. – Джери, было ли хоть что-то, что могло бы помочь установить, кто высаживался на Колокольную Скалу? Вероятно, любые улики теперь уничтожены вместе с маяком?
– У них были противогазы и алхимические бомбы. Да, описание подходит к саперам из Хайта. Они были людьми или очень похожими на людей. Может, хайтянские ходячие мертвецы? Полагаю, этих тварей, веретенщиков, ядовитый газ тоже особо бы не встревожил. Давайте раскрутим путь погибшего сухогруза, установим его владельца. Может, найдем зацепку.
– Я почти два года ждал, что ты принесешь мне голову Хейнрейла. Прости, но твое решение не совсем меня убедило.
Джери пропустил колкость мимо ушей.
– Дело по-прежнему возвращается к Башне Закона. Там все началось, и она привязывает Хейнрейла к событиям в целом.
– Все началось не там, – возразила Эладора. Она прошуршала записями и вытащила список вероятных мест заточения того или иного Черного Железного бога. – Сперва был Беканорский монастырь. Там тоже могла стоять колокольня.
Келкин застонал.
– И это опять подводит нас к Старому Хайту. Вот вам объяснение, почему хайтяне захватили Беканору – при условии, что там был колокол и они о нем знали. Звучит поразумнее бессмыслицы с базой для флота. Может, хайтянские шпионы все-таки в деле. Нижние боги, я не хочу идти в комитет и признавать перед этими чушками их правоту!
– Это крайне лестно для Хайта, ведь так? Насколько я помню, они упертые приверженцы волхвования по старине, с кучкой богов смерти. Без особой тактической гибкости.
Эладора перелистнула страницу и положила палец на культистов Черных Железных богов в мантиях и капюшонах.
– Почему… то есть если выжило одно из их чудищ, то почему бы не остаться и их приверженцам?
Келкин уставился на нее, затем расхохотался:
– Надо мне было покрепче употребить перед тем, как с тобою беседовать, – сказал он. Вновь наполнил фужер и отпил половину.
Джери загнул палец.
– Итак, беканорский колокол, допустим, он есть, ими похищен. Монастырь пал без боя, верно? – Келкин кивнул. – А потом они разнесли Башню Закона, раскрошив ее колокол. Они могли и ошибиться. Дредгер – мой знаток военного оборудования – пояснил мне, что такие бомбы капризны, у них могло бахнуть и посильнее, чем предполагалось.
Келкин язвительно оскалился:
– Если хайтянский шпион способен свистнуть гигантский колокол из самого центра города и незаметно уйти, то провались оно к чертям, я сейчас же отдам ему ключи от моего дома.
– Хорошо, я не знаю. Но с третьим, на Колокольной Скале, они сработали справно. Сухогруз срывает с якоря, точно по случайности, а отравленное облако скрывает их, пока они грузят колокол. Затем новый взрыв, и маяк полностью разрушен. Если кому приспичит поковыряться в обломках…
Обломки. Повозки с курящимся металлом едут по Долу Блестки. Дредгер жалуется на гильдию, на их взвинченные цены. Флогистонная бомба, грамотно доработанная…
Джери вкатил кулаком по столу, взбудоражив пса, который принялся выть за дверью по новой.
– Сучий сбор сырья! Вот вам все дело целиком – они извлекают из колоколов что-то опасное, но годное до сих пор. Нижние боги, Эффро – это дело рук гильдии алхимиков!
Келкин не отозвался. Он встал, зашагал по гостиной.
Эладору зазнобило. Даже ей, затворнице в раковине университета, известно о власти и влиянии этой гильдии. Их богатством обеспечивалась половина университетских кафедр. Их торговля оружием стала топливом гвердонской экономики. Их партия, Город Вперед, занимала большинство мест в парламенте. Они владели газетами, печатными станками, больницами. Они изготавливали алкагест и другие снадобья с реагентами, без которых немыслимы современная медицина и тавматургия. Гвердонский флот больше не ходил под парусами – его вели алхимические двигатели и вооружали алхимическими пушками. Они делали сальников. Если это они нападают на Гвердон, то непонятно, что тут поделать. Кто выступит и устоит перед ними?
Наверное, вот на что похожа Божья война – великая, незримая сила, подпиравшая мир, вдруг оборачивается жестокостью и безумием.
Она подняла руку, борясь с боязнью предать доверие профессора Онгента. Мысль о том, что она навлекает неприятности на Джери, ей и в голову не пришла.
– Есть еще кое-что. Моя двоюродная сестра, Кариллон. Она… связана с колоколами. По-моему, она может оказаться Черной Железной святой.
– Не о том сейчас… ух, да провались оно в бездну! – Джери бросил попытки заткнуть Эладору. – Она и есть воровка, которую я арестовал в Башне Закона, Келкин. Она тоже Тай.
Келкин скривился, но никак не выказал удивления.
– В камере с ней случился какой-то припадок, ее посетило видение. Профессор Онгент забрал ее у меня – посчитал, что она пригодится в научных изысканиях. Она не знала ничего толкового про Хейнрейла, и я подумал, что она никому не нужна. Клянусь, я не догадывался, что и она вовлечена в этот бардак, пока…
– Пока что?
Джери провел рукой по волосам, поморщился.
– Пока она не устроила сыну Иджа побег из моей тюрьмы. Я поймаю их снова, я уже отрядил людей, но…
Келкин уставился на него.
– Послушайте, я ее найду. Мне лишь нужно немного времени.
– Времени больше нет. – Келкин вздохнул и, прихватив бокал, отошел к огню. Повзвешивал слова. И заговорил.
– Ничто из сказанного не покинет эту комнату, вам ясно? – потребовал Келкин.
Эладора кивнула.
Келкин начал:
– Я повстречал Джермаса Тая в семинарии…
Прежде чем Шпат вновь почувствовал ноги, потребовался прямой укол алкагеста в позвоночник. После второго он смог дошататься до кресла. Третий спустил его по лестнице «Быка».
Невдалеке от барки Угрюмой Мамули он сделал четвертый и настоял запастись пятой дозой до того, как взойдет на борт. Кари нашла каких-то полулегальных алхимиков на задворках, поставлявших препарат с чудовищной наценкой – четверной, не менее, потому как требовалось убрать Шпата с улицы, пока кто-нибудь не напел о нем Хейнрейлу, дозору или ловцу воров. Можно раздобыть деньги у Таммура, смекнула она, только это следует проделать тихо, не афишируя слабость Шпата.
В лучах зари барка казалась утлой и хрупкой. Угрюмая Мамуля при виде Крыса наморщила нос, но ничего не сказала, а захлопотала над Шпатом, помогая ему улечься на расстеленные на палубе перины, всецело игнорируя его протесты: раз он из камня, то не отличит устланный перинами пол от ложа из гвоздей.
Вымотанные, они уснули: Кари свернулась на банке, Шпат – лежа на досках. Крыс если и спал, то по-упырьему – снаружи на палубе и с открытыми глазами, глядевшими во тьму маленькой каюты. Вокруг них пробуждался город, над головой кричали чайки, долетали возгласы с пристаней и рынков. Видать, рыбаки возвращались с дальнего побережья и сразу узнавали о новой напасти – причалы стояли безлюдны и покрыты желтым налетом после ядовитой тучи.
Когда Кари проснулась, Угрюмой Мамули не было, зато каюту наполнял запах острого карри из котелка на плите. Она растолкала Шпата, позвала Крыса. Подала вечерний завтрак. Шпат сумел встать в одиночку, но не сумел разработаться, чтобы самому опуститься на банку. Хребет его снова закоченел, и они опять остались без алкагеста.
Крыс нарушил молчание.
– Дело в отраве, так?
– Да, – молвил Шпат.
– Вот говно! – выругалась Кари. Без Шпата не будет отправной точки для противодействия Хейнрейлу. Шпат и сам по себе известен среди Братства, но важнее всего, что он сын Иджа, символ того, как велись дела прежде.
Она запретила себе думать о том, что Шпат взаправду умирает. Не допустила мысли, что единственный настоящий друг в этом городе может оставить ее одну, беззащитную перед непостижимой, непередаваемой словами яростью колоколов. Ей надо сосредоточиться на насущном, цепляться за работу, иначе она пропала.
– Ладно. Не так все и плохо. Прорвемся. Где-то должно быть лекарство.
– Его нет. Йон сказал, противоядия нет. – Шпат закрыл глаза. – Он сказал, невозможно угадать, с какой скоростью будет действовать яд. Сказал, могут потребоваться недели, но, наверно, это займет куда меньше времени.
– И как скоро? – спросил Крыс.
– Может, через несколько дней. – Голос опустился. – Простите.
– Это не твой косяк, – сказала Кари. – Так с тобой обошелся Хейнрейл, и мы расквитаемся с ним. Не смей извиняться за то…
– Я не за то извиняюсь. Я говорю «простите» за то, что я не посадил тебя, Кари, на корабль и не отослал подальше. Простите, что я дал тебе втянуть Крыса обратно. Простите, что я на миг, будь он проклят, размечтался, будто это здоровская идея, будто бы я мог…
– Мог что? Принять то, о чем мечтал? Быть тем, кем рожден? – Кари сорвалась с места. – Что, по-твоему, должно было произойти потом?
– Какая разница.
– Ты хотел стать мастером гильдии! Рассчитывал сделать город лучше. Так? – У Кари защипало глаза от сердитых слез.
– Да. Не стоило мне на это рассчитывать.
– Да еж твою мать, Шпат! Что толку валяться тут, как бревно?
Шпат пожал плечами.
– Вначале я думал, раз заболел, то превращусь в камень и умру. И оказалось, именно к тому все и идет. – Он вздохнул. – Я лишь хотел оставить после себя хоть что-то. Вроде наследия. Но этому не суждено сбыться.
– Да ты просто… – Кари закипела, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить, насколько прискорбно глупым созданием оказался ее друг.
– Кари, – тихонько упредил ее Крыс, – вопрос не в тебе и не в твоем… положении. И не в твоих планах. Шпат решил, как решил.
– А я и не говорила, что речь обо мне, – возразила Кари.
– Причина всему твои видения, – прошипел Крыс. – Я не про яд, но про все остальное. Выступление Шпата против Хейнрейла, намерение возглавить Братство. Если б он отдохнул после того, как выбрался из тюрьмы, может, ему не стало бы хуже. За что бы ты ни взялась, дела катятся ко всем чертям. Я смотрю на тебя и вижу… – Его голос сполз в рычание.
– Я об этом никого не просила.
– Об «этом», – эхом повторил Крыс. – Ты даже не знаешь, что это такое. Святость? От каких богов? Как ты думаешь, Кариллон, кто насылает на тебя эти видения? И почему на тебя?
– Колокола. Это умершие боги.
– Они не умерли, – прошептал Крыс. – Упырям то ведомо.
– Хорош! – вмешался Шпат. – Не имеет значения. Не важно. Крыс, оставь ее в покое и плюнь на эту загадочную упыриную чушь. Тебе она не к лицу. Кари, может статься, он прав, – профессор хотел выяснить, что с тобой происходит, а ты сбежала. Забралась на Нищего Праведника, скорее искать Хейнрейла, забив на все прочее. Это не инструмент и не дар. Это… не знаю я, что это, но и ты знаешь не более моего.
Он пытается меня прогнать, заключила Кари. Он решил, что у нее недостанет сил смотреть, как он умирает, смотреть, как замещается известью клетка за клеткой, сустав за суставом, пока не останется ничего, кроме нескольких живых органов в каменной гробнице. Так умирать ужасно, и он не ошибся, ее тянет удрать. Но та Кари погибла, когда на нее обрушилась Башня Закона.
Далеко-далеко прозвучал звон, но не понять – то ли где-то в городе, то ли в ее голове.
– Я знаю, кто может помочь, – сказала она.
Пусть тогда она была совсем другой женщиной, но неделю назад Кари шагала точно тем же маршрутом. На станцию Фаэтоновой улицы и на поезде через Дол Блестки до улицы Пилигримов. На хрена она выкинула ученические накидки? В поезде она увязалась за толпой студентов, как дворовая кошка за голубиным выводком. Сальник ворочал шеей, пялясь на нее, башка крутилась, как у совы, – без сочленений, будто на резинке. Улица Желаний пуста, перекрыта. Дыра на дороге пропала под коркой свежего бетона, но дома брошены, заколочены. Унылый стражник патрулировал улицу из конца в конец, кашляя, кутался в шинель от ночной холодины.
Вот только профессор Онгент жил вообще-то не здесь. Он лишь владел этим домом, содержал его для сына и учеников – и подопытных зверюшек. Жил он на территории университета. Кари свернула во дворы и переулки за улицей Желаний, чтобы подняться на склон к серым громадам учебных корпусов.
Вообще-то сперва она собиралась действовать по-другому. Выйдя из Мамулиного дома на воде, она укрылась в безопасном местечке, пока не перевалил очередной час и не послышался звон. Потребовала у колоколов показать Онгента, но те оказались неуступчивы. Она увидела профессора в маленькой комнате, но это было словно смотреть сквозь разбитое стекло, которое вдавливают тебе в глаз. Осколки резали до крови, когда она вглядывалась в них, видение рассекало ее. Он жив, но где находится – не понять. В последний раз он предстал перед ней под замком на мысу Королевы, но, рассудила она, сейчас его могли уже выпустить. По опыту Кари, господа в тюрьме не задерживаются.
В это время суток университетский городок безмолвствовал. Высоко в окнах горело несколько огоньков, но все библиотеки и лекционные залы были заперты. Она приостановилась под окном профессорского кабинета, вспоминая университет. Колдовской череп, разорвавшийся у нее в руках, ощущение себя плотиной, сдерживающей необъятную мощь. Теперь ей хотелось повторить опыт и принять поток льющейся силы.
Святым полагалось исцелять людей прикосновением, как повествовали сборники тети Сильвы.
Кари не очень-то образцовая святая, но попробует разобраться по ходу.
Покашливание, отсвет сигареты в отдалении. С той стороны лужайки, в тени медицинского училища, кто-то за ней наблюдает. Мелькнуло вытянутое лицо, лысина, кисть блеснула серебром перстня. Она пошла дальше, только слегка вразвалочку, будто немного навеселе. Обычная студентка срезала путь, возвращаясь в общежитие.
Она обогнула угол кафедры истории. Боковая дверь на лестницу, что вела к жилью Онгента, закрыта и заперта. Она продолжала идти, слыша похрустыванье за спиной. Продолжала двигаться, но потянулась к оружию.
Ладонь сомкнулась на рукояти ножа.
Сознанием она потянулась вдаль. Прямо сейчас колокола не звенели, но, оказывается, это не всегда обязательно. Силы, что благословили ее и пытались на нее притязать, всегда там, на своих насестах, а может, в клетках, раскиданные по городу, и погреметь прутьями их решетки возможно, если как следует сосредоточиться.
Она пошатнулась.
Казалось, будто она в двух местах разом.
Она шла вдоль стены корпуса истории, ведя рукой по грубому камню, чтобы не навернуться в темноте, при этом она же наблюдала за собой с вершины Священного холма, с колокольни одного из соборов. Очень далеко, но взор с идеальной ясностью пронзал тьму, пронзал стоящие на пути здания и глядел на ее хрупкое тельце, мерцание белого пламени, и сзади него надвигалась глухая тень.
Она никогда не видела его раньше, но
Она разобрала краешком стелящегося видения: у него пистолет. Почуяла вкус горьких смесей в гильзах. Осязала форму пули.
– Кариллон Тай, – окликнул он и тем вверг ее назад в тело, надежно, как имя демона приковывало его к единственному облику в сказках, что тетя Сильва читала на ночь. Она крепче взялась за нож и бросилась бежать. Сквозная арка впереди выходила на квадрат главного двора. Там будет людно. Там он не отважится в нее выстрелить.
Он тоже бежал, топал прямо за ней, распахнутый плащ реял, как крылья, но она быстрее. Арка раскрылась перед ней, обещая спасение.
Второй шпик выступил к ней из тени под сводом. Кари отлетела, ударившись ему в грудь. Под плащом твердые кольца доспеха. Он поймал ее, не дав растянуться, стиснул запястья, как кандалами, развернул.
Первый мужчина, дознаватель, замедлил бег. Пистолет отправился обратно в карман.
– Я ничего не сделала, – протестовала она.
Он промолчал. Шагнул вперед и просунул руку ей в вырез блузы, пальцы в перчатке принялись лапать ее воротник, шею, груди.
– Отвали, сволочь! – хотела начать она, но ладонь зажала ей рот.
– У нее его нет? – Второй, который держал, говорил на удивление мягко. Пригвоздив к месту, дышал в ухо теплом. Что они ищут? На ум приходило только одно – ее амулет.
– Заводи ее в дом, – приказал первый. Кари потащили к двери в арочном проходе. Она открывалась в коридор. Университетские помещения, кафедра теологии. Они силком дотянули ее до третьего кабинета, втолкнули внутрь, вошли следом и заперли дверь.
– Где профессор Онгент? – потребовала у них Кари ответа.
– Его забрали алхимики. Вот ведь влип, идиотина. Почему сразу не пошел к профессионалам?
– А это, значит, к вам? – спросила Кари.
– Мы давно уже таким занимаемся, – произнес дознаватель, оглядывая кабинет. Массивный стол, пара шкафов с выдвижными ящиками, несколько стульев, камин, перед ним коврик. – Сюда.
Кари не двинулась, и второй дядька скрутил ей руки назад. Больно. Пинок, и она на коврике.
Дознаватель вынул пистолет.
– Лучше б ты в Гвердон ни ногой… Боги, помилуйте меня. – Он нацелил пистолет ей в лоб. Нелепица, но второй мужик затянул негромкий напев, гимн Хранителям, знакомый Кари с детства. Молитву.
Дверь распахнулась от удара прыгнувшего на нее тела. Темная фигура, мужская, невысокая – больше не разобрать. Рука дознавателя дрогнула, как раз чтобы Кари нырнула вперед. Пистолет выстрелил сразу за ней, оглушил. Гром ударил прямо в затылок.
Нож в руке, и она резанула хлестко. Пистолет выпал к каминной решетке, внезапно окропившейся ярко-алым. И рядом с ним пальцы. Дознаватель даже не сморгнул. Его сапог угодил Кари прямиком в грудь. Затрещали ребра, и она, скорчившись, распласталась в углу.
Смотрела, как ее спаситель схватился со вторым мужиком.
Мирен. Это Мирен. Его тонкий стилет колол, раз, два, три, но, как и дознаватель, второй человек носил под плащом доспех и не был ранен. Еще он вдвое крупнее Мирена, так что, когда поединок перешел к борьбе, все было кончено. Он обхватил Мирена, как до этого Кари, поднял в воздух, словно ребенка, и сверху вниз впечатал в стол. Мирен обмяк.
– Обоих, – приказал дознаватель. Он поднял уцелевшей рукой оружие, а увечную пристроил за пазухой.
Второй мужик также достал алхимический пистолет. Прикрыл выломанную дверь, чтобы приглушить звук выстрела.
Мирен со стоном съехал со стола и повалился возле Кариллон. Ухмыльнулся. Схватил ее за руку.
И они исчезли.
Келкин прокашлялся и начал говорить. Не так, как произносил речи в парламенте, щедро приперченные и огнем, и ядом. Голос был негромким, откровенным. Эладоре пришлось поднапрячься, дабы все расслышать.
– В те дни Хранители ведали в городе всем. Пхе, Хранители. Они хранили Гвердон в мракобесии былых веков. Прочие религии под запретом. Налоги шли на содержание церковных маковок и усыпальниц святых. Мы были младшим братом Старого Хайта – второразрядной теократией.
Я слепо верил всему. Сюда я приехал, чтобы рукоположиться в священники, можете себе представить? Я был вполне умен, полагаю, для прыщавого, заикающегося мальчишки, но единственной книгой в деревне, откуда я родом, был Завет Хранителей, поэтому я не знал ничего. Я поступил в семинарию, полон стремления стать добросовестным Хранителем, вековечить церковную мудрость и благие правила, хранящие Гвердон в оковах.
Так продолжалось ровно неделю. После первой недели тебе дают пропуск в библиотеку.
Эладора просияла – она вспомнила захватывающий дух холодок, когда получила собственный ключ от библиотеки, ключ к знаниям, отныне перед нею открытым. Джери рассматривал Келкина и не обращал на нее внимания, так что, исполнившись мужества, она умыкнула еще бокал с бренди.
– Та библиотека, кстати, была лишь тенью нынешней, но все равно я мог читать другие книги помимо одобренных текстов. Они мне открыли глаза, и не мне одному. Было целое поколение нас, юных, разумных и одновременно глупеньких. Город был готов к переменам. Старый уклад начал таять, и мы плескались в его талой воде.
Я перестал посещать проповеди святош и стал ходить на собрания вольных богословов, купцов, волхвователей-тавматургов, мастеров трансмутации, радикальных реформаторов. Помимо дозволенных вероучений ходили шепотки о грандиозных прорывах в алхимии и о наложенном Хранителями воспрещении этих изысканий. Мы начали протесты, требовали отменить запреты.
Все казалось частями общего сдвига. Тавматурги брались за древние колдовские таинства и разносили их в клочья, кладя в основу рациональную систему взглядов, точно так реформаторы хотели взяться за парламент Хранителей с его пустыми ритуалами и прогнившей рутиной, порвать шелуху и сделать его целесообразным, осмысленным.
Я встретил Джермаса на одном из таких реформистских собраний. Чему конкретно оно посвящалась, я уже не припомню. Да и лица там всегда были одни и те же, не важно, о чем гремел оратор – как нужно упразднить перечень запретных книг, или о переустройстве голосования на выборах, или о волхвовании в инженерном деле. Мы поболтали с ним о парламентской партии реформ. Тогда существовала такая партия – уступка жрецов для видимости народовластия. Почтенная и респектабельная оппозиция, беззубая собака, рычащая по команде. Мы же хотели реального движения в будущее, но осознавали, что церковь раздавит нас при первой попытке.
Поэтому мы изобрели идею реформировать реформистов. Мы маскировали ими наши тайные планы. Я ушел из университета, стал работать писцом, а позже составителем речей на Туркамена Гетиса. Он был само совершенство – с чудесным голосом для выступлений, полным твердой убежденности, но настолько дряхлый, что сам не имел понятия, о чем говорит, и просто зачитывал лежащие перед ним листы. И имел надежную поддержку избирателей, чтобы дать нам разгон.
Джермас обеспечивал деньгами. Я выполнял работу. Нашим первым успехом была отмена запрета на алхимические исследования. Алхимики основали гильдию. На церемонии открытия я произнес речь. Прозаикался от начала до конца – ныне она заслуженно позабыта. Иногда я гадаю, помнит ли Роша, что я стоял у истоков ее проклятой империи? Всем, что у нее есть, она обязана мне!
Тьфу. Не важно. Это было пятьдесят лет назад.
Джери нахмурился. Келкин пока что не открыл ничего спорного или скандального.
– Ну же, шеф. Каким боком здесь завязаны эти растудытские колокола? К чему секретничать?
– А что, контекст идет лесом? Это только стихийные бедствия да поветрия запросто возникают из ничего. А людям требуется время – чтобы на хер все профукать. Вот она понимает, – огрызнулся Келкин, тыча пальцем на Эладору. – Все это заваривалось очень, очень долгое время.
Джери хмыкнул, очевидно нетерпеливо, но все же откинулся в кресле и изобразил прилежного слушателя.
– Где я прервался? – бормотнул Келкин.
– На легализации алхимиков, – помогла Эладора.
– Да, да. – Голос Келкина креп, когда велась речь о днях его славы. – Алхимикам необходимы купцы. Купцам необходим открытый порт. Открытый порт означал, что нельзя будет отгородиться от других верований. И когда они хлынули, у Хранителей мало что осталось. Мы бросили старую реформистскую партию, назвались промышленными либералами и взялись за дело.
Я умолял Джермаса поддержать парламент, играть более активную роль в партии, но он отказался. Посвятил себя искусству делать деньги. Мы расходились – его вливания в промлибов поступали как по часам, но разговаривали мы реже и реже. Я мало о том задумывался.
Преобразования не ограничивались – да и не могли – вратами церкви или дверями парламента. Я был настроен подвигнуть весь город. Я провел земельные указы, переустроил флот, отменил церковные десятины. – Он стучал себе в грудь, декламируя песнь о собственных подвигах. – Позволил упырям жить на поверхности. Боролся с организованной преступностью – тридцать гадских лет назад был Идж. Сейчас есть Хейнрейл. Плесень поганит мой город.
Я отвел нас от войны и сохранил нейтралитет, когда она стала Божьей войной. Я остановил сучью каменную хворь!
Я был занят. Джермас просил меня об услугах, и я помогал ему: там, сям – ничего из ряда вон. Я знал, что он вовлечен в дела гильдии алхимиков, в торговлю оружием – так там промышляло полгорода!
Келкин примолк. Задор его угас, голос сел. Эладора подалась поближе, чтоб лучше слышать, так же поступил Джери. Не шелохнулся лишь один Болинд.
– Потом я получил письмо без подписи. В нем заявлялось, что Джермас Тай входил в подпольный культ, он якобы вызывал чертей и проводил всевозможные ритуалы. Письмо излагало подробности. Был целый список имен – не одни Таи, но разные дикие колдуны, крамольники, даже бандиты. Жрецы-расстриги. Автор письма утверждал, что всего лишь пытается привлечь к этой проблеме мое внимание, но угроза звучала ясно: если с этим материалом пойти в стражу или в газету – я уничтожен. Пусть мы с Джермасом больше не дружили накоротке, наше восхождение было взаимосвязанным, общим. Публичный процесс по обвинению в ереси или незаконном колдовстве утянул бы на дно и меня.
Однако ни о каком шантаже не шло речи. Не ставилось никаких требований. Я понятия не имел, чего добивался отправитель письма. Я ждал, но второе письмо никак не приходило. Я надеялся, вдруг это случайный, малознающий псих, но опасность довлела чересчур весомая, чтобы ничего не предпринимать. Я начал прорабатывать список имен и наткнулся на языковеда Ульдину Маникс. Она пользовалась известностью, благонадежная, из хорошей семьи. Она подтвердила содержание письма, рассказав нам, что Джермас нанял ее перевести некоторые книги, избежавшие сожжения в ходе Черной Железной войны. Маникс всякое повидала в этом особняке, многое услыхала, и Джермас уплатил ей за молчание. Однако стоило на нее надавить, как она обрела благоразумие и разговорилась. Назвала нам новые имена.
Джермас Тай был… Я до сих пор не уверен в том, что он поклонялся Черным Железным богам или собирался их как-то использовать, но он продолжал творить немыслимые вещи. Приносил в жертву людей. И еще хуже.
Я понимал, что, обратись я к дозору, все будет кончено и с ним, и со мной. Я бы сходил к Джермасу сам, но что хорошего это бы принесло? Ничто никогда не меняло решений этого человека, если он сам выбирал путь – не имело значения какой. Даже этот путь нечестивых безумств.
Поэтому я смог и сделал только одно. Я сделал то, что мы совершим этой ночью.
Келкин настоял на том, чтобы самому править экипажем, и вел карету, словно надеялся врезаться, дребезжа по крутым склонам Могильного холма и тесным улочкам нижнего Дола Блестки на ужасающей скорости. Он самозабвенно орудовал бичом, нахлестывая чешуйчатые бока рэптекина, неумолимо гнал его вперед, пока животное не заверещало от боли. Внутри каждый стук о булыжники мостовой слал новый прострел мучений в помятые кости Джери. Лицо Эладоры побелело от страха. Один Болинд казался невозмутимым, только большой живот непотребно колыхался в такт гремящему путешествию экипажа.
Направлялись они вовсе не на гребень Священного холма, как предположил Джери. Дворцы Хранителей располагались там, наверху, высоко над городом, но Келкин выбрал кружную дорогу к подножию. Через окно Джери увидел трубы квартала Алхимиков и сверкающий дворец гильдии. Где-то в этом индустриальном безлюдье держат профессора Онгента. А еще где-то здесь останки колокола Башни Закона, и, если их предположения верны, трофей с Колокольной Скалы.
Боги и чудища! По крайней мере, подумал Джери, странная местная Божья война покамест втиснута в некие рамки. Даже от его похождений на Колокольной Скале не веяло таким неразбавленным потусторонним ужасом, какого он навидался в наемниках. По всем статьям, веретенщик – отвратительная жуть. Сам Джери его не встречал. Ловец попытался представить орду этаких созданий, осаждающую город, но единственный мысленный образ рисовался по исторической книге Эладоры, а там создание выглядело чернилами, пролитыми на картинку старинной битвы с мечами и копьями.
Но все же то, как рассказывала про улицу Желаний Эладора, пояснило ему достаточно. Именно так о той войне рассказывали другие ветераны.
Девчонка Тай – святая. Трещинка в мироздании, которую эти Черные Железные боги стремились расширить, пока она не станет большой, и тогда они в нее проползут. Онгент провидел это до Джери, допреж любого другого. Тошнотворная мысль о том, что это его вина, личная, зародилась у Джери в мозгу, просаднила вниз по груди и засела в глубине живота, по пути проморозив сердце. Оставь он девчонку Тай за решеткой, можно было бы ограничить угрозу. Да, это не предотвратило б закладку бомб, но версия Эладоры подразумевала какую-то связь Кариллон с веретенщиком. Вдруг, убей они веретенщика, все бы закончилось, толком не начавшись. Черные Железные боги забились бы в свои колокола и побоялись вылезать.
– Эй, Болинд.
Громила не шелохнулся. Джери ткнул его, и Болинд приоткрыл один глаз. Неужели эта скотина в самом деле спит, в такой момент?
– Чего?
– Ты взял с собой свою ручную гаубицу? – Болинд обожал чудовищно большой пистолет, одного выстрела хватило бы завалить бакланью башку.
– Не-а.
– Что же ты припас?
Болинд долгую минуту ничего не говорил, потом поднял сжатые кулаки и ухмыльнулся – давняя шутка, однако сейчас она Джери взбесила, как и блеск чересчур широкой улыбки Болинда.
Карета резко заложила влево, вдоль глиняных выработок. Промелькнули заводские постройки, а затем, прогрохотав к забору из пожелтевшего камня, экипаж остановился.
– Раннее Восстановление, – произнесла Эладора, указав на старые ворота. – Построено сразу после войны с Черными Железными богами.
Келкин привязал рэптекина и высыпал ему корма. Алые мясные обрезки плюхнулись на землю.
– Сюда. – Он спешно повел их к старым воротам и толкнул створку. Не заперто. Как только все ушли с улицы, закрыл обратно. За входом лежал небольшой дворик, обставленный по бокам двумя высокими зданиями без окон, а третьей стороной упиравшийся в отвесную стену Священного холма. Там, прикрытый калиткой, располагался другой проем, на взгляд Джери, неприятно смахивающий на вход в канализацию.
– Полагаю, туда нам и лезть?
Келкин буркнул утвердительно.
– О страсти моей восторг, – пробормотал Джери с охоткой висельника, ступающего на эшафот.
Калитка не заперта и здесь. Туннель за ней был сухим и прохладным и, пролегая под Священным холмом, вел в чрево горы. Келкин расправил плечи и зашагал в темноту. Эладора, дрожа, посеменила за ним.
Он обратился к Болинду:
– Побудь здесь, ладно? Присмотри за каретой, и чтобы никто нас не потревожил.
– Я должен пойти с вами.
– Нехер тут пререкаться, времени нет. – Болинд нуждался в хорошем пенделе, просто напомнить, с какой целью Джери взял его на работу – явно не ради искрометных выводов и тактических озарений. Но не сейчас.
– Стоять, – приказал Джери, как отдают команды собакам, и проследовал в туннель за Эладорой. Оглянулся на Болинда, стоящего в проходе плотной тьмой на фоне сумеречного дворика.
Впереди Келкин освещал курс фонарем. Луч враскачку ощупывал стены; святые с неживыми глазами наблюдали за их продвижением.
– Перестань трястись, девчонка, – рявкнул Келкин на Эладору, – здесь тебя никто не съест.
– Это упыриные туннели, – сказала она, и Джери задумался. Он ничего не понимал ни в скульптуре, ни в зодчестве, но знал, что упырьи туннели набиты дерьмом и падалью и покрыты жуткой настенной резьбой – костяными осколками по позеленевшему камню. Этот же туннель походил на церковный склеп.
Прямо по ходу загорелся новый огонь, в ответ фонарю Келкина.
Они прибыли в закругленную пещеру, перекресток под холмом. Три других туннеля разбегались по трем направлениям.
Их ждали двое священников. Старый и молодой. Молодой держал лампу, старый сгорбился на скамейке у стены коридора.
– Возрадуйся, брат, – проговорил старый, – вернулся наш заблудший сын. Слыхал ли ты истину Завета, Эффро?
Келкин не дал себя подначить насмешливым приветствием.
– Это все, кто собрался?
– На данный момент. Мы послали вниз эмиссара, но она еще не вернулась. Что вы хотите, господин Келкин?
– Это Джери Тафсон, ловец воров, и Эладора Даттин, историк. Они помогают мне в расследовании недавних нападений.
Старый жрец медленно привстал, пронзительно уставившись сквозь полумрак на Эладору и Джери.
Келкин продолжал:
– Мисс Даттин также присутствовала на улице Желаний. Она опознала существо, которое убило семнадцать человек и изрядное число сальников, как веретенщика – прислужника Черных Железных богов.
– А мы храним город от тысяч этих созданий. В глубинах земли запечатаны врата, господин Келкин, где мы несем неусыпную стражу, иначе их орды хлынут наружу. Такова наша служба. Один из наших часовых уже близко, вы сможете услышать его заверения в том, что никто из веретенщиков не сбежал, из ваших собственных уст.
– Я видела его, – возразила Эладора, но Келкин на нее шикнул.
– Наиболее безотлагательное дело, – сказал он, – в самих Черных Железных богах. Ваши предшественники заточили их по разным местам города. Один находился на Башне Закона, другой – на Колокольной Скале.
Два священника переглянулись. Тот, кто помоложе – епископ Ашур, Джери вдруг узнал его задиристую физиономию, – ощерился.
– Естественно! Давайте теперь вытащим наружу все сакральные тайны и продадим их на базаре. Это ваша заслуга, Келкин. Вы нас разбили вдребезги, искалечили, а теперь вдруг обеспокоились, когда шакалы пришли обгладывать наш остов!
Келкин вздыбился; они с Ашуром – старые недруги.
– Вы понаставили скованных демонов по моему городу и триста лет держали это в секрете. Не смейте оборачивать это благодеянием! Вы знаете, какую жертву я принес вашей церкви, на что пошел ради защиты города. Какая вообще разница между вами и Таями?
Старый священник поднял руку.
– Довольно. Откуда вы знаете наверняка, что наши противники проникли в тайну колоколов? Дозор сообщил нам, что на Колокольной Скале произошел несчастный случай. Сухогруз, перевозивший алхимическое оружие, потерял управление и взорвался на рифах.
– Я там был, – сказал Джери. – Они приплыли и забрали колокол неповрежденным, а потом подорвали маяк, чтобы замести следы.
– Кто? – сурово спросил Ашур.
Джери умолк, и тишину заполнил Келкин.
– Гильдия алхимиков.
Джери ощутил странную надежду на то, что Ашур отвергнет их версию как полную несуразицу; что церковник оборет Келкина, да и только; что алхимики в принципе никак не могут быть ответственны за эти бедствия. Джери не питал любви ни к алхимикам, ни к созданным ими чиновникам вроде Набура или Дроупа – или, черт возьми, к их настоящим созданиям, таким как сальники, – но эта гильдия была одним из столпов, на которых зиждился город. Если он прав и за нападениями стоят они, скоро всем станет плохо. Совсем, совсем плохо.
Ашур задумчиво произнес:
– Гильдмистресса Роша обращалась в церковь пару лет назад с предложением. Они собирались выкупить монастырь на Беканоре. Сообщили, что хотели бы открыть там научную станцию, площадку для испытаний. Они даже предлагали переместить звонницу и колокол в Гвердон за свой счет, из уважения к нашим обычаям. Она пообещала установить этот колокол на главном корпусе гильдии. – Он сплюнул. – Коварная сука.
– Патрос, – молвил Келкин, обращаясь к жрецу постарше.
Альмех сцепил ладони.
– Нельзя обнародовать правду о Черных Железных богах. Мы обязаны хранить эту тайну.
– А если дойдет до столкновений, если Роша станет сопротивляться, тогда нам понадобятся ваши святые, чтобы противостоять сальникам. Сколько их поднимется по вашему зову?
– Одна.
– Одна? – взревел Келкин.
Ашур припечатал его к стенке:
– А чего вы ждали? Святость – это божий дар, а наши боги очень-очень слабы. Хранить богов – таков наш обет, и все, что у нас есть, – эти Хранимые Боги. Мы храним их вхолостую и впроголодь, даем столько, чтобы хватало кое-как протянуть, не более. Вы знали об этом – и все равно открыли город чужим богам, поделили и без того жалкие крохи душ между всеми этими культами случки и варварскими камланиями.
– Вы послали на Таев целую дюжину!
– С тех пор прошло двадцать лет в голоде и небрежении.
– За определенный срок можно послать созыв и набрать еще четыре-пять из-за моря либо с глубин континента, – сказал Альмех, – и, не исключено, псалмы и подношения вымолят нам новое нисхождение. Но это и все.
– Раз так, – проговорил Келкин, – лучше сразу молиться, чтобы Роша не сопротивлялась требованиям парламента.
– А как с веретенщиком? – опять спросила Эладора.
И внезапно Джери показалось, как будто он погребен живьем, как будто тяжесть холодной земли сковывает его лоб, кожу, заставляет разомкнуться губы, льдом вливается в горло. Его рот зашевелился сам по себе.
– ОН НЕ ПРОХОДИЛ ЧЕРЕЗ ЧЕРНЫЕ ВРАТА.
Келкин выругался и попятился от Джери. Эладора испуганно ойкнула.
– Все путем, – раздался женский голос, – это вот это мудло развлекается.
Из другого туннельного ответвления показались очертания двоих. Одна – женщина, человек, в доспехах, держит фонарь. Другой – огромный, мощнее гориллы и в два раза выше, прискакивал на передних конечностях. Собачья морда, сияющие зеленые глаза, дух гнилого мяса: старейшина упырей.
Зеленые глаза отыскали Эладору, и неодолимое давление спало, отпуская Джери на волю. Упырь переместил внимание на Эладору, и Джери увидал, как натягивается ее горло, а глаза затапливает паника, когда старейший заговорил ею. Ужасно слышать, как из горла девушки исходит этот студенистый, стонущий голос.
– ЗДЕСЬ КРОВНЫЙ РОД ИХ ПРЕДВЕСТНИЦЫ.
Оно говорит про Кариллон. Джери встрепенулся, но осознал, что ничего не может поделать. Старейший упырь – великан, сила его внушает страх. А вонь наполняет узкий коридор, как ядовитый пар. Если чудовище решит накинуться на Эладору или Келкина, у Джери нет оружия, кроме потайного пистолетика. Он мог бы проорать тревогу Болинду, но жирный дундук на этот раз не взял свою немереную пушку.
Эладора застыла, крольчишка перед волком. Она только сопела и всхлипывала, снова и снова, пока упырь вновь не завладел ее голосом:
– ОНА У ВОДЫ. КАМЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК ТАМ ЖЕ. ОН БОЛЕН И УМИРАЕТ. – Упырь похабно облизнулся, словно донельзя довольный собой. – Я ВАС ОТВЕДУ.
Каменный человек, вместе с Кариллон. Каким-то образом упырь знает, где они. Шпат, кажется, ошивался с другим упырем, помоложе. Как его – Мышь, или Крыса, или типа того? Ясное дело, молодой Шпата и сдал.
Келкин мыслил схожими путями.
– Приветствую тебя в надземье, древний. Твое содействие в этом вопросе крайне благотворно, и пусть давняя дружба между нашими народами продлится вечно.
Упырь ответил устами самого Келкина, как и предупреждал священник.
– ШЛИТЕ НАМ КОСТНЫЙ МОЗГ ОТЦОВ И МАТЕРЕЙ ВАШИХ, И МЫ ПРОДЛИМ НАШУ ПРЕКРАСНУЮ ДРУЖБУ. МЫ ПЕРЕДУШИМ ВАШИХ БОГОВ, И СТАРЫХ, И НОВЫХ. – Келкин побагровел от негодования и силился вставить слово. Женщина в доспехах похлопала старейшего упыря по крупу, словно велела собаке лежать и прекратить накидываться на гостя.
– Эй, ну хватит. – Упырь зарычал на нее – из его собственного рта донесся первый звук с его появления. – Клянусь вам, зверюга умеет разговаривать. Ему просто нравится людей пугать. – Она положила руку себе на грудь.
Келкин собрался и отдышался.
– Алина Хамбер, не правда ли? Святая Алина Тайного Пламени.
– Грехи мои тяжкие, айе.
Патрос повернулся к старейшине-упырю.
– Вы уверены, что этот веретенщик не миновал ваших часовых? – Упырь наклонил голову жестом одновременного почтения и согласия. – Воздадим хвалу богам, – сказал патрос. – Это, должно быть, пережиток темных эпох, а не начало нового вторжения. Во дни ушедшие наши святые перебили множество таких беглецов. Небось этот – последний.
– Его притягивает к той девушке, – заметил Ашур. – Найдите ее, и мы отыщем эту погань.
Келкин фыркнул.
– Хорошо, хорошо. Если, э-э, наш союзник соблаговолит, мы покажем моим людям, где прячется девчонка Тай. – Алина взглянула на епископа Ашура, как бы ища подтверждения, и жрец кивнул. – Мы заберем ее обратно в тюрьму. Завтра утром срочное заседание комитета общественного порядка. Я предоставлю там все сведения и выдвину Роше ультиматум. Она не выстоит против меня, церкви и взбудораженной ею же толпы горожан. Ох, я давно нарывался на эту драку, – задорно добавил старик, глаза его сверкали, созерцая будущую картину: как Дроупа и прочих сторонников гильдии алхимиков низложат в парламенте. Его предвкушение заразно – Джери вообразил, как огромный скандал свергает гильдмистрессу и раскалывает монолитную мощь гильдии. Келкин опять выпустит когти и вернет управление парламентом себе. Снова взлетит ввысь и поднимет за собой своих сподвижников, таких как Джери.
Черт возьми, а они ведь и впрямь могут выйти
– А как насчет веретенщика? – спросила Эладора.
– Сперва арестуем Иджа и девчонку Тай. То есть сына Иджа, – поправился Келкин. – Потом выследим и его.
– Я способна его убить, милашка, – добавила Алина. – А вот кого не способна – мне такие не попадались.
Как ни странно, это было лучшей новостью за неделю для Джери.
Ашур привел несколько практических и религиозных доводов против плана Келкина, и закипел спор: старый политик и молодой богослов пререкались, а древний упырь то и дело вставлял свои едкие замечания. Но Джери понимал – каркас замысла возведен. Проторговавшись некоторое время, они наконец достигнут согласия. А в подземелье нечем дышать от упыриного смрада.
Джери взял Эладору под руку.
– Пойдемте. Подготовим наш экипаж. – Она замешкалась, оглядываясь на Келкина. Джери потянул ее за собой. – Решено, главное решено. Есть еще мелочи, но Келкин утрясет все дела.
– Ща бы на свежий воздух, – забубнила Алина, отправляясь за ними. – Второй раз за неделю меня посылают тереть с проклятыми упыринами. Спрашиваю вас, неужто так трудно запустить через Могильник дерьмовую эфирографную линию? А вы знали, что у ползущих есть своя личная ветка рельсов? Прикиньте, даже у гнид-червяков есть свой транспорт, а я давай херачь пешком со Священного до самого говняного днища нашего города, а потом опять наверх! Думаете, там ступенек хер да маленько? Как же! У упырей все как положено – колодцы прут до самых ихних поселков из говна и плесени. В следующий раз лучше пусть перережут мне горло и выкинут на хер в трупную шахту. – Она ругалась и брюзжала всю дорогу к дворику. – Ну хоть этот дылда-мудозвон встретил меня на этот раз на полпути. Ага, на полпути к говняному сортирному днищу – но хоть так.
Ум Джери мчался вскачь. Шпат и Кариллон снова попадут в камеру – боги, оно того будет стоить, чтоб хотя бы поглазеть на харю Набура, когда глава стражи заявится со своим предписанием. Келкин вновь у руля города. Онгент на свободе и в громадном у Джери долгу. Черт, может, он даже Дредгеру отстегнет долю – тот верно сказал, что причина в сборе трофейного сырья.
– О чем говорило это существо, когда оно говорило о костных мозгах отцов? – спросил он у Эладоры.
Ответила ему Алина:
– Ты же знаешь, что они едят наших покойников? Ежели тебе закатят церковные похороны, то после того, как отвопят плачеи и все умотают в кабак, тебя опустят в большую шахту. И упыри покушают досыта. Схавают костный мозг и осадок твоей души. Это навроде дань такая, понимаешь. В обмен они сторожат ворота, обосраться какие огромные – в самом низу, где падлы-веретенщики томятся взаперти до судного дня.
– Ого. – В памяти всплыли похороны матери. Понимал ли он, что сердобольные монашки после всенощной у тела собирались скормить ее останки упырям? Он пожал плечами. Старые церковные учения эхом пронеслись в голове, напоминая, что тело лишь оболочка. А быть съеденным упырями получше некоторых вещей, на которых он насмотрелся, воюя.
Алина пожала плечами.
– В наши дни об этом много не говорят. После того как Келкин пустил в город другие веры. Оно малость того… – она неопределенно помотала рукой, – смущает, кажись.
– А жрецов, кстати, сжигают, – вставила Эладора. – И сафидистов. Этот обычай древнее. В самых старых строфах Завета огневые феи уносят души умерших на небеса.
– Сафидистские дрочилы молят о святости. Знали бы они только, каково с этой святостью приходится моим коленям, запели совсем другие бы…
Алина осеклась.
Затем из ее обнаженного меча проступило пламя, и туннель озарился священным светом. Она проревела в голос, точно солнечный луч пробил нависшую тучу:
– ЧТО ЗДЕСЬ У ВАС ЗА ХЕРНЯ?
Нечто, бросившееся к ним, обладало более-менее телом Болинда, но поверх него красовалась морда рэптекина, тащившего карету Келкина, а также копна тонких золотистых волос, и когти, и щупальца, распустившиеся, как тычинки цветка. Эладора вскричала и кричала без умолку, узнав его по улице Желаний. Веретенщика.
У Джери нет при себе ни боевого посоха, ни трости со шпагой. Лишь обычная трость. Он вогнал ее, как копье, метясь туда, где полагалось быть горлу веретенщика. Существо выгнулось, расплылось, обтекло его. Одно из щупалец задело его вытянутую руку и…
Повсюду кровь. Больно.
Он на коленях, укачивает раздробленную руку. Он не понимает, осталась ли кисть, там сплошь месиво содранной кожи, кости и кровавых струй. Боль маячила вдалеке, обширный континент смертной муки, а его баюкали волны, неприкаянного и отстраненного, но он знал: земля здесь, и прибой вынесет его на этот берег из битого стекла.
Веретенщик прошел через него и прошел через Алину. Крики. Вопли. Утробный упыриный рев. Громовой удар заполнил свод туннеля. Жар пламени. Все эти звуки, ощущения теперь так далеко, что ему показалось, будто туннель вытянулся неизмеримо длинным и продолжал расти, унося его прочь.
Джери, зародилась у него мысль, так зовут одного из тех, кто орет.
Эладора тянула его, толкала его, почти на руках вынесла на воздух, в ночь. Окровавленный, он выскользнул из ее объятий, и она с ужасом взглянула на свои красные ладони. Отряды Кроворукого Бога на подходе, доложил Марло, и надо окапываться здесь. Джери потерял ранец, потерял винтовку. Надо сказать Марло, что он без винтовки. Нет, то случилось на Божьей войне, далеко отсюда и давным-давно.
Новые взрывы. Неподалеку рвутся алхимические бомбы. Нас достает артиллерия, докладывает Марло.
Эладора подталкивает его, но ноги в тысяче миль отсюда, и Джери не в силах сдвинуться. Он велит ей бежать, но не может говорить, так как легкие залиты водой.
Келкин. Келкин в туннеле. И главные священники. Что с ними?
Ему бы пойти за ними, все выяснить, но не выходит. Конечности не двигаются. Он плюхается навзничь, разглядывая, как вытекает кровь из огрызка руки. Как прибой, прибывает и спадает. Прибывает и спадает. Идем со мной в соленые волны, говорит дядя Паль. Проходит время. Струя из руки замедляет напор, затем перестает течь.
Кто-то движется. Горят свечи. Где-то снова кричат.
Руки – сильные, гладкие и противные на ощупь – поднимают его. Двор переполнен людьми. Его поднимает сальник, дохлого пса, попавшего под колесо, уносит в повозку. Голова Джери запрокидывается, и свежая надпись на стене становится последним, что видит он в своей жизни:
ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ
Спать рискованно, поэтому Шпат пытался расходиться, но под его весом дом на лодке перекатывался с боку на бок, затхлая водица канала переплескивалась через борта. Гостеприимство Угрюмой Мамули не заходило так далеко, поэтому Шпат решил выбраться на берег и пройтись гвердонскими улицами с Крысом под боком. Торопливо перемещаясь из тени в тень, таясь от бдительных глаз, они двигались в сторону порта, к его жилым окрестностям, наполовину брошенным теми, кто накануне бежал от ядовитого облака.
Шпат натянул на себя чужой плащ, но все равно его узнавали. Тайные жесты – воровской язык – приветствовали его на пути. Он старался отвечать, как мог, своими ладонями-кирпичами. Другие просто проходили мимо – не замечали его или, наоборот, слишком хорошо его рассмотрели. Пребывание Хейнрейла мастером ничем не помогло этим людям – нынче нищета Мойки контрастировала с другими частями города вопиюще – куда сильней, чем в дни юности Шпата. И это если не брать в расчет беженцев, а их тысячи – тех, кто расстался с заморьем и распрощался со своим богом, чтобы убраться от ужасов войны.
– Ты ходишь уже ровнее, – шелестнул Крыс, – как с болью?
– Болезненно. Но неплохо. Раз болит, значит, мясо.
Крыс прыснул.
– Надо тикать с улиц. Слишком много глаз. Погнали-ка лучше на Могильник. Там найдем, где укрыться.
Шпат подставил лицо к небу. С залива моросил дождь, кропил крыши, смывая после бури остатки отравы. Дождь восхитительно холодил, а по каплям, сбегавшим по лицу и подбородку, он мог судить, какие участки кожи еще живы, а где уже камень.
– Не. Идем сюда.
В гору, к его квартире. Он не осмеливался вернуться после того, как сбежал из тюрьмы, так как дом наверняка под надзором стражи или людей Хейнрейла. Сейчас же у него особенно причудливое настроение. Проще сказать, лютая тоска – и она превозмогла и разумную осмотрительность, и настойчивые нашептывания Крыса. По мере подъема улицы делались запруженными. Больше жестов поддержки – от всяких рож из окон, от молодой шпаны, ныкающейся по подворотням, от бойких дамочек при тавернах. Он кивками выражал признательность каждому.
Крыс тоже обратил на них внимание.
– По ходу, Таммур таки разнес весть.
– Ага, ну и ладно. –
Крыс подал знак остановиться на следующем углу. Упырь отошел поразнюхать кругом, почти невидимый среди теней. Шпат ждал, переминаясь с ноги на ногу, разминал пальцы, придавая им гибкость. Надо быть благоразумным – пока кальцинируется тело, его сила растет. Он мог сломать прохожему ребра, просто задев на улице; правда, любой уроженец Гвердона обойдет заразного каменного человека загодя. И это другая причина поскорей покинуть барку Угрюмой.
Крыс вернулся.
– Чисто, – рыкнул он, настороже от того, что никто не следит за старой квартирой Шпата.
Неделю назад – всего неделю – они собрались здесь втроем, готовясь идти на дело в Палату Закона. Шпат, помнится, засел во дворе с той стороны улицы Сострадания и наблюдал, как проходят патрули сальников, двойка за двойкой, все внимание сосредоточив на неказистой дверце. Понимая, что, если друзья не отопрут ее вовремя, он попался. Он доверился Крысу и Кари – и они не подвели его с дверью. На миг навалилась безысходность – с новой силой Кари у него все шансы свалить Хейнрейла, стать мастером. Исполнить свою мечту.
И скормить ее хвори, еще одну дорогую ему вещь.
Они пересекли улицу. Дверь не заперта, очевидно, квартиру наспех обыскивали. Вещи разбросаны по полу. Здесь мог побывать кто угодно – стража, подручные Хейнрейла, дети с улицы, может, даже приходила Кари. Ничего из имущества Шпата явно не взяли. Для начала, того имущества не так уж и много, а потом – никто не позарится на вещи, соприкасавшиеся с каменным человеком. Валялась и одежда Кари, а ее громоздкая сумка порвана и содержимое высыпано на пол.
Все маленькие сокровища Кари сгинули – памятки ее странствий. Шпат вспомнил, как она показывала их ему, застенчиво, по одной, и далеко не сразу, а когда начала немного ему доверять. Браслет из янтаря – талисман Танцора. Монеты из Лирикса. Афишка из театра в Джашане. Сверкающий плоский камень, бывший, она напропалую клялась, чешуйкой дракона. И жемчужина ее сокровищницы – амулет, присланный ей семьей.
Теперь, когда он знал, кем была ее семья, приобрело смысл и то, что Хейнрейл забрал у нее амулет. Подарок Таев мог стоить целое состояние.
Сейчас из этого ничего не осталось – но не только Кари прятала здесь свои сокровища.
Сгибаясь через боль, Шпат наклонился, сгреб с пола грязный тростник. Показался массивный камень с продетым кольцом. Швартовый, он вынес его с разрушенного причала. Вытягивать камень оказалось легче, чем раньше, он смог поднять его одной рукой.
Из небольшого углубления внизу он извлек сосуд с алкагестом, несколько монет и охапку бумаг. Рукопись, начатая отцом и почти завершенная самим Шпатом. Пока он не переключился с пера на орудия погрубее. Можно было отследить развитие болезни по почерку: буквы увеличивались и становились детскими – по мере того как пальцы каменели и утрачивали ловкость.
Он не представлял, что бы подумал Идж о нынешнем городе, куда более чуждом и чудовищном, нежели в его времена.
Крыс принюхался к воздуху в комнате, потом выгреб одну из туфель Кари и втянул ее запах. Шпат хихикнул:
– И чего?
– Ничего.
– Секи, она даже пахнет сейчас по-другому, – поделился Крыс. – Со святыми кругом одна морока.
– Вот только она могла бы удрать, а не вытаскивать меня из холодной.
– И до сих пор еще может.
– Если удерет, не ее вина. Ей бы и стоило уехать. Подальше от этой святости. Ты прав – опасное это дело. – Шпат примолк, листая рукопись. – В тюрьме у меня было вдоволь времени поразмыслить. Придумал пару идей, как закончить книгу. У тебя как с почерком?
– Дерьмово.
– Наверное, попрошу Кари, когда вернется, – решил Шпат. Он оглядел квартиру, ища причину остаться. И, не найдя, добавил:
– Обожду ее у Угрюмой, а завтра двинем дальше.
На выходе из дома Крыс зыркнул вдоль улицы.
– Мне надо обратно на склад, – бормотнул он и, шмыгнув в сторону, был таков. И это тоже в естестве упырей – выживать любой ценой. Крыс оставил себе открытую дверь, работая на складе у Таммура. Если переворот Шпата провалится, Крыс сумеет просочиться назад на службу к Хейнрейлу, ничуть не огорчаясь и не раскаиваясь. Крыс всегда будет молодцом.
Завтра придется уходить. Куда? В какую-нибудь другую схоронку; глядишь, Кари что-то присмотрит в своих грезах. Шпат уже провидел сам, как его таскают по всему городу, по чердакам и подвалам, его путь прокладывает перезвон колоколов и доступность левых алхимиков. Не того ему хотелось от жизни.
А хотелось ему написанного рукой отца о Братстве и его долге перед городским простонародьем.
Сжимая в руке записки и алкагест, Шпат спускался к причалам. Дождь крепчал, ливень прогнал народ с улиц и породил грязевые ручьи. Капли грозили промочить драгоценную рукопись, поэтому он забрел в продуктовую лавку. Полки пустее обычного; бешеный спрос совпал с закрытием гавани. Для контрабандистов наступила отличная погода.
Другие покупатели, прячущиеся от дождя, с любопытством пялились на него, подсматривали сквозь щели между корзин вялых овощей и гнилого картофеля или больших квадратных банок, до краев налитых некой красной жидкостью, – алхимик уверял, что это искусственная пища. Из таких магазинов каменных людей часто выгоняли по соображениям гигиены, но здешний хозяин водился с Братством – еще один отцовский приятель. Тем не менее Шпат не напирал на его доброжелательность и сам не дотрагивался до продуктов, чтобы не перепортить целые корзины. Он подозвал одного из продавцов, велел достать кулек, и парень набрал Шпату все, что тому хотелось. Пару луковиц, немного моркови и несколько захудалых, обесцвеченных овощей, выращенных алхимиками в чанах, где растения ни разу не видели ни настоящей почвы, ни настоящего света.
Накормить Гвердон – вечная головная боль парламента. Прежде город ввозил еду, освященную божествами, но война положила этому конец. Продукты из Грены, припомнил Шпат, пришлось запретить, когда благодатные овощи, оказалось, несли проклятие и превращались в яд от прикосновения любого, кто поставлял оружие народу Ишмеры. Нынче безопасная еда только местная, а какую-то из нее просто не съешь.
Когда продавец передавал торбу, то шепнул:
– Тебя ищет Холерный Рыцарь.
Шпат кивнул и положил алкагест с бумагами поверх продуктов. Шпат и раньше имел с ним стычки. Неудивительно, что Хейнрейл послал за ним Рыцаря, когда не подействовал яд.
Резь в желудке напомнила ему, что яд вообще-то действовал. Как долго пройдет, гадал он, пока ему не понадобится тот пузырек алкагеста, который в кульке? Какой уже за последнюю неделю? Девятый? Десятый? Столько должно было хватить про запас на полгода.
Пожалуй, потому-то Шпат взял покупку и пошел с холма под горку, держа голову прямо, больше не пряча лицо. Распрямляясь, ноги не так болели, уменьшилась хромота. Он широко шагал в сторону канала.
Холерный Рыцарь ждал его у дома на воде вместе с двумя костоломами, людьми. Один приставил к Угрюмой Мамуле острие ножа, другой проводил обыск на лодке, так же как они обыскивали квартиру Шпата.
Пока Шпат приближался, второй человек спрыгнул на берег и бросил за спину, на лодку, что-то небольшое. Запал. Мгновенно жилая барка занялась огнем, ярко взметнулись зеленые и синие языки – это жар пожрал раскрашенную каюту, мертвенно-голубоватые огни заплясали на масляных разводах в жиже канала. Угрюмая заклокотала, как вскипевший чайник.
Холерный Рыцарь зашипел, увидав Шпата. Забряцала броня, забурлило в питательных трубках – он глубоко вдохнул. Череповидный шлем провернулся на сочленении, уставился на Шпата, в глазницах-линзах плясало отраженное пламя. Слухи о зверствах Рыцаря пронеслись в голове у Шпата. Говорили, что Рыцарь заставил одного мужика съесть собственную жену, насильно впихивал в него куски сырой плоти, пока тот не заплатил долг. А еще, мол, в рыцарской шарнирной броне запрятано немереное количество клинков и незаконного оружия – вспышки-призраки и даже хуже, – и он выбирает орудием казни самое для тебя страшное. Мол, Рыцарь до того прошпигован болезнью и кислотными парами, что когда будет умирать, то взорвется, а если на тебя попадет его кровь, ты отравишься и погибнешь не сходя с места, и вот потому никто не рисковал с ним драться.
– Иджжссон, – прошипел Рыцарь, – подходи спокойно, и нам не придется вспарывать старуху. – Глаза Угрюмой Мамули зажмурены, ее трясло. В лапах громилы она такая тоненькая, до слез, руки висят сухими веточками.
Шпат сделал шаг, чувствуя в конечностях непривычную силу. Насмешка каменной хвори – чем ближе ты к окаменению, тем сильнее становишься. Он помедленней, чем хотелось бы, более неуклюж, но сегодня ночью силен, как никто.
Он поднял голову. Из окружающих зданий на него смотрело множество лиц – за колыхавшимися занавесками и с отдаленных балконов. Никто из них не вымолвит ни словечка, вообще не признается, что он здесь, но у того, что сейчас произойдет, будет много свидетелей.
– Ступай назад к Хейнрейлу, – произнес Шпат, наступая на Холерного Рыцаря и зажимая бойцов между собой и водой. – Передай ему, я встречусь с ним на сточном судилище, перед всем Братством. Передай, что мы не потерпим тупое бычье вроде тебя, которое вести себя с людьми не умеет.
– Пусти ей кровь, – приказал Холерный Рыцарь.
Шпат сделал еще шаг, ударив ногой так, что земля задрожала. В канале зарябили мелкие волны, плеснувшие о кромку берега и борта лодки.
– Тронь ее, – проговорил Шпат легким, почти насмешливым голосом, – и я тебе руки вырву.
У вора затряслась рука. Он взглянул на Холерного Рыцаря, ища подтверждение, ища силу. Раздраженный, Рыцарь повернулся вполоборота к своему прихвостню…
…И у Шпата открылась удачная возможность. Каменный человек рванул вперед, топоча напропалую, сорвал дистанцию между ними за удар сердца. Рыцарь буркнул и взмахом подставил меч, зашкворчал его доспех, когда шприцы автоматически впились под кожу, изливая новое снадобье. Шпат подладил свой бросок, чтобы подставить под кончик клинка одну из самых твердых окаменелых пластин на шкуре. Он наткнулся на меч, отклоняя его, чувствуя, как острие сползает по телу, не находя упора. В новый миг он врезался в Холерного Рыцаря, и оба повалились вверх тормашками.
И упали на остов горящей барки, проламывая его насквозь, вглубь, в холод.
В целом глубоким канал не назвать. Даже когда его только прорыли, до дна приходилось не более восьми футов, а со временем нанесло песка и разного сора, поэтому в большинстве мест стоячая вода доходила футов до двух-трех. Однако уже недалеко отсюда канал вбирал в себя воды бухты, и тут дно лежало пониже, и совместного веса Шпата и одетого в сталь Холерного Рыцаря хватило погрузиться глубоко в ил.
Ему казалось, будто лихорадочный жар от больного тела Рыцаря чувствуется через броню, через воду.
Он не видел ни зги, но смог определить, что лежит мертвым грузом поверх Холерного Рыцаря, вдавливая того в стылую грязь.
Рыцарь затрясся, забился все неистовей. Его голова впечаталась Шпату в подбородок, высекая трещину в Шпатовой скале. Брыкающиеся колени долбили и без того хромую ногу. Шпат стойко терпел, как терпел отец, и пускай великое отрицание Иджа было на виду у целого города, а мученичество Шпата во мгле канала не видит никто.
Что-то плеснуло совсем рядом. И еще, и еще, будто дождь.
Холерный Рыцарь предпринял последнее, страшное усилие отбросить Шпата. Может, сумел оттолкнуться от твердого изначального дна канала, веками затерянного во мгле и мути. И почти преуспел, вытолкнув обоих к свету пожара там, наверху.
Перед Шпатом поднялось лицо наподобие выбеленного черепа в лиловых пятнах, глаза выпучены. Пальцы Холерного Рыцаря буравили Шпату бока, царапали плечи. Должно быть, воды в канале окрасились алым, подумалось ему, ведь они смывают с рук Рыцаря всю пролитую кровь.
Легкие самого Шпата начало жечь и одновременно промораживать. Понятно, что это значит, – он не может дышать, а скоро у него не будет легких, чтобы дышать, только две пустые полости в каменной груди.
Холерный Рыцарь перестал шевелиться. Шпат отпустил его, пытаясь подтянуть ноги под себя, но оскальзывался в грязи и снова тонул, как, м-да, камень в воде. Илистое дно канала наверняка похоже на пуховую постель.
Что-то еще плеснуло рядом. Конец какого-то багра с крюком. Посох Джери – тот, что украла Кари. Спасенный из обломков лодки. Посох подцепил его под локоть и поволок к краю набережной. Руки взялись за него, подхватывая, поднимая. Лицо его пробило поверхность, и он, захлебываясь, глотал воздух. На берегах канала толпился народ, святое воинство. Обитатели местных трущоб и притонов вытаскивали Шпата из воды.
Еще два всплеска – это они побросали в воду двух других воров. В отличие от предводителя, эти держались на воде, не уходя на дно. Но град камней и отбросов заставил их пожалеть, что здесь нельзя утонуть. Одного из воров отнесло к полыхающему корпусу, и он закричал, загораясь.
Шпата доволокли до берега, где он смог повиснуть на кромке и в итоге подтянулся и вылез. Когда он встал прямо, народ ликовал.
Шайка беспризорников – детей канала, кто роется в жиже ради мелких монет, объедков и тому подобных ценностей, – сцапала посох-багор и принялась выуживать труп Холерного Рыцаря. Когда страшную тушу подняли на берег, ловкие пальцы уже растаскивали броню. Один пацан сорвал с отвратительной головы Рыцаря шлем и отдал его Шпату, как трофей.
Он воздел шлем к небу, и толпа выкрикивала его имя, так же как славила имя Иджа двадцать лет назад.
Это как лететь или падать – нет, все не то. Это быть выжатой, как белье.
Давление на голову Кари ширилось и нарастало, пока все тело не оказалось смято, стиснуто в точку. Она больше не видела комнаты в семинарии, не видела тех двух напавших, ведь, похоже, глазные яблоки лопнули, как раздавленные спелые виноградины. Она чувствовала на себе вес целого города.
Мирен тоже здесь. Она осознавала его, знала, она не одна, пока весь город вертится и крушит ее.
Ей бы запаниковать. Ей бы завопить. Но нет никакой возможности.
Вихрь. Наклон. И ее отрыгивают обратно в реальность. Кари спотыкается, когда выпадает в свой мир, обдирая колени о деревянную тумбочку. Запах пыли. Низкий потолок, горы старья – наверно, чердак какого-то большого дома. У кровати горит скромный эфирный светильник. Мирен отпускает ее ладонь, отодвигается от нее. Его лицо раскраснелось. И сейчас одушевленнее, чем вообще когда-либо. Она тоже дышит тяжело. Кажется, ее шатает. Немного занятно, полностью ли ее сюда донесло, а то вдруг что-нибудь от нее забыто в университете или смешалось с Миреном, когда они…
– Что это за херь? – сладила она наконец с голосом.
– Трюк, которому отец меня научил, – сказал Мирен, беспокойно следя за ней. – Он не всегда срабатывает. Иногда я могу вроде как войти и выйти, но только если город меня пускает.
Кари так себе разбиралась в волхвовании, но знала, что телепортацию запросто не освоить. Она повидала рыночных факиров – те притворялись, будто способны ходить сквозь стены или запрыгивать в одну корзину, а выскакивать из другой, но все это была лишь ловкость рук. На деле входить и выходить из реальности было свойством скорее царства святых и богов, нежели смертного волшебства. Насколько она понимала.
Одежда ощущалась неудобно тесной, словно Кари вернулась чуточку не такой. Она поправила блузу, застигнув Мирена таращившимся на ее груди, будто он в глаза не видывал ни одной пары.
– Мы где?
Мирен шарахнулся от нее; спеша отстраниться подальше, он утратил свое обычное изящество. Навернувшись о кровать, распахнул тумбочку. Бинты, целебные мази, четко разложенные и подписанные бутылочки и пилюли. Бо́льшая часть чердака завалена хламом, в беспорядке разбросанном по всему помещению, но островок Миренова жилища был организован по-военному. Уголки простыни подоткнуты внутрь, на одной полке выстроились, как солдаты, лекарства, на другой – ножи.
– До конца не уверен, – ответил он, стоя к ней спиной. – Снаружи я ни разу здесь не был. По-моему, это один из старых домов Новоместья, подальше улицы Лавочников. Сюда никто никогда не поднимался. Я очутился здесь случайно. Я не всегда выбираю, куда идти. Обычно иду куда хочу, но иногда как будто набегает волна и уносит меня с собой.
Таких длинных речей в присутствии Кари он еще не произносил.
– Прежде не получалось никого с собой брать, – добавил он, по-прежнему непонятно глядя на нее, как будто видит ее впервые. Он закусил губу, и Кари почувствовала во рту какой-то незнакомый вкус, словно вкус его крови. – Я… я лишь знал, что с тобой у меня сработает.
– Как ты меня нашел? – спросила она. Тетя Сильва вечно твердила не допытываться о чудесах богов, но, по опыту Кари, если боги посылают ей дареного коня, то эти же самые боги, скорее всего, барыжат поддельными родословными.
– Я за тобой следил, – ответил Мирен.
Ну да, успокоил.
– Зачем?
– Когда ты убежала, отец велел тебя отыскать. Я напал на твой след только прошлой ночью, а потом шел за тобой до того дома на воде.
– Где Эладора?
Мирен пожал плечами.
– Не знаю. Я тебя искал.
– А не мог бы ты вытащить отца из тюрьмы? – Ей необходимо поговорить с Онгентом – по сути, после этого открытия, насчет Мирена, встретиться с ним надо срочно. Может быть, чары излечат Шпата, профессор явно куда лучше в них шарит, чем делает вид, а Кари доступна потусторонняя мощь, такая что…
…Вообще-то, какие силы заперты в колоколах, ей неведомо. Как раз насчет этого и надо пообщаться с профессором. Голова кружилась, по коже ползли мурашки. Она скинула сапоги и куртку, приглашая зябкий ночной воздух обвеять тело.
Мирен покачал головой.
– Пробовал! Как я говорил, у меня в общем не получается переносить других людей – да и он сам, арестованный стражей, не побежал бы. Он не сделал ничего плохого и собирался жд-д-дать, пока его не отпустят с-сами. – Заикаясь, Мирен стянул плащ, вынул пару ножей и выложил их в ряд с другими на полке. Встречаться взглядом с Кари он не хотел, но настороженно стрелял глазами, как пугливый зверек, пока она подходила ближе. Облизал губы. Со временем приходит опыт встраивать неожиданные повороты в свои планы. Оружием служит все, что ты пожелаешь использовать, сказала она себе.
– Он сейчас у алхимиков, – сказала Кари, провожая его к кровати. – Я неплохо учусь справляться с видениями. Может быть, я сумею точно выяснить, где он, и ты туда телепортируешься. Или телепортируешь нас обоих. Или… – Дальше вести разговор стало ей не слишком-то интересно. Устала она строить планы и стараться не раскисать под грузом тревоги за Шпата, за будущее, за роковой путь, на который свернула жизнь. Всегда было привычней действовать импульсивно, и сейчас импульсы пронзали ее – их обоих – слишком мощные, слишком глубинные. Им невозможно сопротивляться. Она прыгнула на него, занося его вместе с собой на постель. Они расцепились, только чтобы вытряхнуться из одежды, и сжимали друг друга, будто вновь пытались достичь того первого единения телепортации. Под их весом скрипела кровать, и в уголке сознания Кари надеялась, что в доме под ними никто не проснется, потому как шуму она собралась понаделать ого-го.
Неопытный Мирен елозил невпопад, но она повела его: войти и выйти – и они обрели свой ритм в перезвоне далеких колоколов.
Сколько потом жила, Эладора так и не вспомнит отрывок с того момента, когда тварь прянула к ним из туннеля, и до того, как Алина нашла ее и донесла на руках до укромной комнаты премерзкой таверны где-то на южном Долу Блестки. Святая бухнула перед Эладорой две оловянные кружки чего-то коричневого со скверным запахом.
– Пей, – приказала Алина и, последовав собственному велению, осушила свою чашу одним глотком. Состроила рожу от вкуса. – Влей в себя. Оно приведет твой живот в соответствие с головой и сердцем. Им всем будет равно херово.
Рассеянно святая принялась мять пальцами кружку, обрывая металл по щепотке, как Эладора отщипывала бы цветочные лепестки.
– Он сдох, – сказала Алина. – Веретенщик.
Эладора попыталась что-нибудь сказать, но издала лишь всхлип. Попыталась снова.
– Так уже… делали раньше… – На улице Желаний.
– Начисто сдох. Кого захерачу я, будет лежать отхераченный. И гореть. – Алина бросила на стол еще кусочек металла. – И дылда-упырь тоже помер.
Звяк.
– Как и его святейшество, сорок второй патрос Гвердона, Мастер-Хранитель Истинных и Милостивых Богов, Альмех Многовозлюбленный.
Звяк.
– Как и Тафсон. Мои соболезнования.
Эладора слишком опустошена, чтобы плакать. Правда, Джери был едва ей знаком, но ловец проявил доброту, когда она чувствовала себя брошенной, и прислушался, когда она просила его помочь профессору. Неправильно, что его жизнь просто взяли и оборвали.
– Насчет епископа Ашура и Келкина мне неизвестно. Может статься, они и живы. Туннель местами обвалился. Они могли оказаться на дальнем конце от нас. А иначе они попали под завал, и в таком разе выходит…
Звяк. Звяк.
– Ты собираешься допивать? – кивнула она на непочатое питье Эладоры.
Эладора передвинула кружку через стол.
– Почему ты за мной вернулась?
Алина приняла кружку.
– Там, где я росла, неподалеку держали соколов. В лесах устраивались разные забавы, и знать съезжалась на соколиную охоту. Когда я была маленькой, то принимала их за волшебных птиц. Я смотрела на них через забор – на поле меня не пускали, – все глядела, как они воспаряют. Как будто собираются поймать солнце и слететь с ним вниз. Сильные и стремительные, да, но также мудрые и красивые. – Она взглянула на Эладору, чересчур смятенную и измученную, чтоб вставить слово. – Когда мне было… ох, пятнадцать? Короче, меньше, чем тебе, – меня избрали боги Хранителей. Штормовой Рыцарь склонился с вышнего неба и свершил надо мной помазание огнем и молнией. И стала я Святая Алина Неуязвимая. Не знаю, отчего они меня выбрали. Сафидисты…
– Я не сафидистка, – машинально проронила Эладора.
– Сафидисты бают о вере, о добрых делах, о равнении души на божью волю. В моем случае – ничего подобного. Так вышло – и все. Хвала небесному провидению.
Короче, стала я не в рот великой героиней. Меня приглашали на самые разнеможные вечера, брали с лордами и ледями на соколиную охоту. – Алина вздохнула. – Оказалось, что соколы просто-напросто шандарахнутые. Эти высиралы мышиных шкур выклюют глаза, только попробуй к ним подойди.
Вот таковы и боги. Издали они покажутся мудрыми и могучими, но… наши боги, Хранимые Боги – придолбаны наглухо, что твои соколы. На инстинктах, на рефлексах, и ни одной мысли наперед.
Или представить их навроде коров. Прекрасные коровы, созданные из солнечного вихря и серебряных струн наших душ… – Алина поперхнулась. – Ты же не видишь их так, как я. Охренеть, как они прекрасны! Сердце мое замирает. И какие же они полудурки – так бы и врезала! И это мы их сохранили такими: тупыми и слабыми, и зависимыми от нас. Да, знаю, знаю, мы все сделали правильно. Лучше Хранимый Бог, чем одичалый, верно? Но… – Алина умолкла. Хлебнула из Эладориной чаши, добавила. – Идет оно все в пень.
– Это не ответ на мой вопрос.
– Не ответ. Я только хотела развеять заблуждения, которые у тебя обо мне могут сложиться. Будто бы я отмечена особой мудростью, ясновидением или около того. Да, я выколочу сумеречное дерьмо из веретенщиков, но боги не наставляют меня на путь истинный. Я бреду сама и сама расхлебываю все это говно, так же как все остальные.
– Тогда почему ты за мной вернулась?
– Тому есть три причины. – Алина воздела левую руку и вытянула указательный палец.
Алина прикончила вторую чашу.
– Что подводит нас ко второй причине. Я поскорей убралась с места драки, поскольку вместо церковной стражи набежали дозорные, да еще со своими свечками в заднице. А дозор, слыхала я, с алхимиками нынче целуется. И это означает, что нам придется действовать через их голову. Нам нужен комитет по общественному порядку, я права?
– Не их ли – в смысле, не с ним ли церковь собиралась сражаться?
Алина поймала взгляд трактирщика, и появились еще две кружки. Она взяла одну и с интересом поболтала содержимое.
– За тридцать лет церковная стража сделалась столь же боевита, как святый хер нашего дряхлого патроса. А я хоть и избранница Хранимых Богов, но посмотри на меня – я всего лишь одна баба. Что прикажешь мне делать – переть до гильдии алхимиков, вышибить двери и с одной рукой рвануть на штурм? – Эладоре не понравился огонек в глазах Алины.
– Первым делом завтра утром собирается комитет, – сказала Эладора.
Как оказалось, комитет собрался еще до рассвета. Срочное заседание, в ответ на события этой ночи, – так им сказали письмоводители, когда Эладора с Алиной прибыли к зданию Парламента. Мимо них проносились гонцы, вестовые, посланные за Эффро Келкином и другими высокопоставленными членами.
– Хреново. Побудь здесь, ладно? – сказала Алина. От нее разило выпивкой, и Эладоре захотелось объяснить, что в таком виде не подобает обращаться в парламентский подкомитет. Святая скрылась в развилке коридора, куда, Эладора была уверена, посетители не допускались.
Эладора присела на жесткую скамью в какой-то приемной этого здания-лабиринта, остро ощущая и свою неподобающую одежду, и неодобрительные взгляды секретарей и доверенных. Она уселась настолько застенчиво, насколько могла – склонила голову и аккуратно сложила руки на экземпляре «Религиозной и светской архитектуры», который таскала с собой по всему городу.
Оказалось, что обложка книги заляпана кровью. Кровью Джери. Пятно она прикрыла локтем и улыбнулась проходившему клерку. Внушала себе – она по важному делу. Надо рассказать им о Черных Железных богах, о значимости колоколов, о подозрениях в измене гильдии алхимиков. О несправедливом заключении профессора Онгента, о самопожертвовании Джери. Хорошо бы иметь при себе перо и бумагу, тогда она придала бы многим открытиям и прозреньям четкую форму. Навела бы порядок в чехарде, окружавшей ее всю эту неделю.
Эладора подняла глаза. Какая-то женщина протягивала ей носовой платок. Эладора дотронулась до лица, оно оказалось влажным от слез. Она зашарила по одежде за собственным платком, но в уличной кожанке, одолженной у Джери, такие предметы не водились.
Она взяла платок у женщины, промокнула глаза.
– Спасибо.
– Не за что. – Женщина улыбнулась. Эладоре не угадать ее возраст, на коже восковой глянец алхимических притираний. Элегантно одета: простоту накидки подчеркивала гильдейская цепь, длинные рыжие волосы заплетены косой и замысловато уложены, скреплены золотой заколкой. – Может, я смогу для вас сделать что-нибудь еще? Вы выглядите ужасно расстроенной.
– Нет, нет, ничего. Благодарю вас. Я в порядке.
Женщина цокнула языком.
– Разумеется, нет. Все равно, предложение в силе. А что вы читаете?
Эладора осмотрительно скрестила руки на книге.
– Об истории архитектуры.
– Об истории, – провозгласила женщина, – пишут в основном полудурки или пройдохи. Чужие предрассудки только собьют вас с пути. Изучайте город сами, приходите к собственным выводам.
К ним скользнул служащий.
– Гильдмистресса, комитет хочет побеседовать с вами.
Эладора тоже, не соображая, поднялась за ней следом. То ли твердо окликнуть Рошу, пусть поведает, зачем ей Черные Железные боги, то ли всего лишь попросить отпустить Онгента. Она не знала, что скажет, подойдя к Роше, – но этого и не случилось. В боковых дверях возникла Алина и схватила Эладору за руку.
– План меняется. Идем.
Эладора не столько пошла, сколько поволоклась, как за товарным поездом. Она подозревала, что, если попытается вырваться из железной хватки святой, та сломает ей руку.
– Что случилось? – шепотом спросила Эладора.
– Вздрючили, пидорасы, ох, вздрючили. – Алина провела Эладору в очередную дверь этого головоломного сооружения, закрыла дверь за собой и походя оторвала ручку, чтобы никто не поспешил за ними. – С Келкином у них, как у дохлой ящерицы, хоть видимость хребтины была, а без него комитет по общественному порядку безопасности сдулся. «Рекомендовано принять предложения по передаче не основных обязанностей дозора…» – продались, сволота, алхимикам. Сперва признали, что от стражи толку, как от говна, потом отдали наш город свечкоделам. «Военное положение, усиленное отрядами сальников…» Сральников! «Для недопущения бунта» людей с улиц убрать и все забаррикадировать – а алхимики спокойно заграбастают колокола и разрешения не спросят.
– Но… ты убила веретенщика! А алхимики сами взорвали Колокольную Скалу! А может, и Палату Закона.
– Ага. Увы, всякого, кто мог бы хоть что-то предпринять, уволили и заменили психованными ходячими ночниками. Ну почитай что всякого.
Они приблизились к новой двери, тяжелой, окованной железом. Эладора сморгнула от неожиданности. Она уже видела ее прежде – в книге, которая у нее с собой, есть точно такой же рисунок. Такие двери ведут в древние ходы на дне города, после разгрома Черных Железных богов их укрепили, защитили колдовством и ограждающими рунами.
– СУКА, ДА ОТКРЫВАЙСЯ ТЫ, – взревела Алина гласом хоров ангельских. Меч ее раскалился добела, и дверь дрогнула. Пронеслись сернистые вспышки разряженных охранных заклятий.
– Идешь? – хмуро бросила она Эладоре.
Та приостановилась на пороге, вспоминая о третьей причине. А затем двинулась во тьму за святой.
– Причина третья, – сказала Алина ей прошлой ночью. – Я убила почти всю твою семью.
Крыс не находил себе места. Упыри не спят, как люди, но даже свернуться в темном углу и дать костям роздыху не получалось никак.
Он оголодал, и объедки, что удалось наскрести, не утоляли голод. Слышно было, как в соседней комнате Шпат перебирает бумаги, то и дело ворча от боли. Тоже не спит. Донельзя публичная победа Шпата над Холерным Рыцарем завоевала им много новых друзей – в первую очередь тех, кто задолжал гильдии денег.
Спасти Мамулин дом на воде не удалось. Она переехала жить к внуку. Шпата устроили ночевать в одной из комнат большой многоместной ночлежки. Здание переполнено, по десять-двенадцать обитателей на комнату, но им выделили отдельное место. Чествовали героя этого часа либо сторонились больного, умирающего каменного человека – в любом случае Крыс наслаждался затишьем после наплыва бесконечных посетителей и верных сторонников. Убийство подручного Хейнрейла придало огласку их борьбе за верховенство в гильдии. Отныне обратного хода нет.
Таммур устроил в ресторане встречу с другими ворами. Еще не настоящее судилище, но уже нечто близкое. Шпат и Таммур общались часами, говорили так долго, что Крысу слышалось, как челюсть друга клацает, кальцинируясь. Опять предстоит алкагест, напрямую в шею. Таммур платит – вкладывается впрок.
Розоватое сияние очертило на востоке шпили Священного холма. До рассвета еще час. Местами он задавался мыслью, куда делась Кари, но, погруженный в упырий настрой, был не в состоянии о ней беспокоиться. Просто абстрактный вопрос, холодный и отвлеченный – и глубоко вторичный, в сравнении с голодом.
Еда. Крыс встрепенулся, осторожно прокрался по лестнице и вышел на улицу. Вниз, к причалам, до ряда домов, что опустели при подходе к берегу ядовитой тучи с Колокольной Скалы. Он не отдавал отчета, что именно ищет. Может, дохлую клушу или кота, жесткого, как щетка. Лишь бы было мертвое и целиком.
Принюхиваясь, облазил помойку. Порыскал по брошенным, пустым домам. В одной комнате Крыс нашел под половицей крысу, от отравы ее тельце скорчилось, а мех пожелтел. Он обтер ее и куснул. Мясо жилистое, противное, и ей не насытиться.
Неподалеку послышались шаги, тихие, как тень. Насыщенные духи́ маскировали гниение. Барсетка здесь. Она разоделась по полному шику – кем-то выброшенное, перелатанное вечернее платье, шляпа с огромными полями, даже дамский веер. Ноги, однако, голые – людские туфли на ее копытца не налезут.
– В нашем мире крыс крысе враг, – заметила она, разглядев его ужин.
Он отшвырнул недожеванный трупик и прошипел приветствие.
– Ты сегодня ночью поразвлекался? – спросила она.
– За нами явился Холерный Рыцарь. Шпат его убил. – У Крыса в животе забурчало, когда он вспомнил о мертвой туше Рыцаря. Посдирав броню, его столкнули обратно в канал, но вдруг повезет, и Крыс его выловит.
– От молодца! Не надо нам этой страхолюдины. Так, значит, твой приятель собирается на сточный суд?
Крыс кивнул. Звучало подозрительно – Барсетка никогда особо не интересовалась разборками Братства.
– И ты вписываешься за него?
– Угу.
Она обмахнулась веером и проговорила:
– Похавать хочешь? Пойдем со мной.
Она свела его в подвал и там вытащила из укромного тайника большой холщовый сверток. Внутри лежал труп старого человека. Нетронутый.
Барсетка благоговейно ощупала лицо покойника, его складчатые веки, блеклые морщинистые щеки.
– Отказало сердце. Он прятался здесь от облака. – Она прикрывалась веером, когда облизывалась. – Я к нему не притрагивалась. Если хочешь, давай разделим.
– Трупных шахт поблизости нет, – буркнул Крыс и потянулся за предплечьем усопшего.
Барсетка шлепнула его по руке, обругав:
– Проявляй почтение! Мы не пожиратели падали. Я не ем плесневых мертвецов просто так, с голодухи. Веди себя прилично и ты!
– Чего тебе еще не хватает?
– Ритуала психопомпов. Мы проводим его душу в путь. – Барсетка стянула перчатки и элегантно уложила их на сломанный стул. Засучила рукава. Достала из сумочки салфетку, расстелила на коленях. Потом когтями впилась старику в ребра и потянула их в стороны. Грудная клетка разломилась, как спелое яблоко. Она мастерски просеяла пальцами осколки костей, мышцы, легочную ткань и добралась до сердца. Его она передала Крысу.
– По чуть-чуть от сердца и мозга, – сказала она, начиная лущить череп от кожи. – Это почтит его. Много не ешь. А когда закончишь, посидим на Ягнячьей площади и попьем чайку на солнышке, как надземные люди.
– Хлопотно, – промычал Крыс, старательно разжевывая мясо. Тем не менее Барсетка права – свежий мертвяк вгонял его в дрожь, пробуждал алчность, перекрывающую обычную потребность питаться. В штольнях под Могильником голову и сердце оставляли старейшим; он видел, как зрелые упыри перетаскивали мешки с данью из шахт в глубинные отнорья.
Голод утихал, и начинала работать мысль. Хейнрейл уже знает, где они. Первый порыв – найти Шпату новое убежище, вдруг Хейнрейл нашлет на них новые неприятности, но, может быть, время таиться прошло. Шпат открыто объявил, что выступил против мастера, и набрал достаточную поддержку, чтобы побороться всерьез. Хейнрейлу придется выйти на суд или развязать войну на улицах, что привлечет в лагерь Шпата еще больше сторонников.
– На сточном судилище увидимся? – спросил он Барсетку. Упырицу не назвать влиятельной в Братстве, но в счет пойдет каждый голос.
– Не для меня такие представления. И… не пойми неправильно, но несчастному больному малышу стоило бы уехать на остров Статуй, а не раскачивать лодку со своим дурацким вызовом. Дивлюсь, с чего господин Таммур вообще уделил ему внимание.
Конечно, она знать не знает о видениях Кари, их секретном оружии. Крыс вновь почувствовал необъяснимый прилив злости. Вдруг заломило в боку, резкая боль – но тут же прошло. Он потер грудь, задумавшись, что именно он ощутил. Упыриха ничего не заметила. Он принялся выковыривать из зубов мясные волокна, вполуха слушая болтовню Барсетки о своих человечьих друзьях.
Позже, зайдя в комнату ночлежки, он увидал, что Шпат все так же сосредоточенно корпит над записками Иджа. И не стал тревожить каменного человека за его занятием.
Кариллон отыскала дорогу к их берлоге около полудня. Интересно, она обнаружила их в своих грезах или попросту расспросила, где сейчас сын Иджа? Крыс учуял ее еще в коридоре. И с ней незнакомый запах, молодой и мужской, надушенный, чтобы скрыть ароматы крови, алхимических реагентов, блестящей воды, чердачной пыли.
Когда она попыталась войти, Крыс загородил проход, рыча на незнакомца. Тот не отшатнулся, лишь стоял и глупо лыбился.
– Крыс! Все хорошо. Он хороший, – сказала Кари.
– Кто это?
– Мирен. Он сын того профессора, про которого я говорила. Он умеет…
– Ты что, с ним трахалась? – Для Крыса секс вообще ничего не значил. Но, как правило, у людей он указывал на серьезную привязанность – Крыс этому научился в надземье. И решил, что незнакомец ему не нравится.
Кари сердито нахмурилась. У людей случка проходит в уединении, припомнил он.
– Э-э, вроде того. Слушай, он нам поможет. Я должна поговорить со Шпатом.
– Только ты. – Крысу потребовалась сила воли, чтобы отступить от проема и пропустить Кари в комнату к Шпату. Когда она поравнялась с ним, он ощутил вкус клыков во рту, почувствовал, как вылезли когти. Нечто в новой силе Кари плохо с ним ладило, и рядом с Миреном срабатывал тот же инстинкт. Стремление убивать.
Крыс широко улыбнулся новичку.
– Я Крыс, – сказал он, опять располагаясь в дверном проеме и рукой перекрывая проход.
Мирен пожал плечами.
– Знаю. Я следил за тобой у склада на Мясницком ряду. – И с этими словами он извернулся, быстрее, чем вправе двигаться люди, и, поднырнув Крысу под локоть, очутился в комнате. И, повернувшись к Крысу спиной, легким прогулочным шагом прошествовал за Кариллон в комнату Шпата.
Крысу захотелось вспороть Мирену горло – выяснить, будет ли свежая жертва так же упоительна, как труп, добытый Барсеткой, – но он проглотил гнев и вошел в комнату вслед за мальчишкой.
– Профессор тебя может вылечить, – говорила Кари. – Надо только вызволить его из тюрьмы. – Она металась по комнате, полная энергии, выплескивая обрывки озарений из своих грез. Шпат сидел на полу без движения, погруженный в раздумья.
– Не из тюрьмы. – Мирен примостился в дальнем от Крыса углу, поближе к Кари. – А из квартала Алхимиков.
– Ага, куда проще, – буркнул Крыс. Квартал Алхимиков – по сути, город в городе, запретный для всех, кроме самих алхимиков, их творений и слуг. Упырь никогда не был внутри, хотя шпионил с окрестных крыш и проползал под низом по трубам и подземным ходам.
– Возможно. – Шпат прикрыл глаза. – Кари, ты рассмотрела, где они его держат?
– Вроде. Заглядывать туда – словно… оказаться посреди пыльной бури.
– Опиши здание.
Она описала, как могла, стараясь облечь в слова чужеродное колокольное восприятие города.
– Что примыкает к нему с востока?
– Погрузочная площадка.
– Вспомни подробности.
Они до мелочей перетирали одно и то же, выстраивая картину тамошней местности. У Шпата талант архитектора – понимание пространства, присущее каменному человеку. Ему приходится заучивать, во сколько мучительных шагов обойдется пересечь двор за домом или какие проходы чересчур узки – ими нельзя пользоваться без риска обтереться о встречного и его заразить. Кари вознегодовала от пристрастного допроса и кричала, что они зря тратят время, но Шпат оставался непоколебим и дотошен. Снова опиши подворье. Опиши ворота. Опиши расстояние между окнами. Сколько шагов до того крыльца, до той арки? Где растет трава?
Крыс утрачивает интерес к сути, лишь слушает голоса друзей, и всё. Сквозь забытье они звучат где-то над слоем земли, а он внимает им снизу, издалека.
Голоса разом стихают. Шпат как лежал, так и лежит, погруженный в раздумья.
Они ждут, и у Крыса бурчит в животе.
Они ждут, пока, с хрустом камешков, Шпат не встает на ноги.
– Крыс, – говорит он, – надо, чтоб ты опять сходил на Могильный холм.
Шпат объясняет свой замысел, и Крыс смеется – долгим, протяжным, глубоким смехом, и не может отделаться от ощущения, что недавно съеденный им мертвец тоже вторит его радости.
Отсюда, рассуждал Шпат про себя, и начались все беды.
Он катил груз к воротам алхимиков. Каменные суставы, полные свежей порции алкагеста, не чувствовали тяжести доверху набитой тележки.
Квартал Алхимиков Гвердона, по сути, был новым, обособленным городом, новой крепостью. Раньше эту землю отводили красильщикам да дубильщикам кожи. А также прокаженным и упырям, гадким и нежеланным в остальном городе. Теперь район стал мотором, везущим Гвердон в будущее. Собором этих новых участков сделался гильдейский зал, сияющий мрамором и стеклом, но вовсе не напоказ. Он громоздился скрытно, за стенами и ближними зданиями. Зодчие позаботились о том, чтобы его башни не затеняли возведенную рядом часовню Хранителей. Красота его и размеры становились очевидны лишь вблизи.
Алхимикам нет нужды хвастаться.
Позади дворца гильдии с высокого бугра растекались фабрики, химические мастерские, сборочные цеха и заводы боеприпасов. И, конечно же, воскодельни. Перетопки.
Наметив себе вторые ворота, Шпат отклонился от главного пути через Дол Блестки. Оттуда доносился шум, крики: если беспорядки отвлекут внимание – хорошо. Кариллон предупредила его, что внутри квартала Алхимиков видения теряли точность, поэтому она не знала, где именно держат профессора Онгента. На поиски могло потребоваться больше времени, чем они надеялись.
А то и больше, чем у них было. Сам Шпат мало чем жертвовал – без лекарства, какое, по упованиям Кари, способен сотворить профессор, через неделю он труп. Или хуже, чем труп: запечатан в гробу своего тела. Он волновался за других.
Краем глаза он засек Крыса. Упырь сложил пальцы в знак.
Пора.
Шпат вытолкал тачку за угол, и ворота раскинулись перед ним во всю ширь. Огромные, склепанные из стали, достаточно мощные, чтобы осадить каменного человека. И под охраной: не сальников, но людей с ружьями, следящих за ним с галереи над защитной стеной. С полдюжины, а рядом наверняка еще – и внутри полным-полно сальников. Один из часовых окликнул с высоты:
– Чего тебе надо?
– Алк. Алк, – проскрежетал Шпат, не размыкая челюсти, как каменный человек в позднем течение болезни.
– Гильдия не подает, – засмеялся часовой, – сходи в церковь.
В ответ Шпат сдернул холстину, натянутую на борта. Поверх груды барахла лежал мертвый сальник. Это был тот самый, что преследовал Крыса в катакомбах под Могильником, поэтому он оставался цел и невредим, не считая погашенного фитиля.
Сальники до́роги. У них много преимуществ – нечеловечески быстрые, отчаянно преданные и поистине неразрушимые. Обрабатывай их раз в три-четыре недели, и будут как новые. Однако при создании сальника в первый раз требуется расплавить и пересобрать в чанах человеческое существо. Их изготавливают, растапливая людей на составные исходные элементы. Приговоренных преступников, нарушителей границ квартала и даже неизлечимо больных, что за грошовую выплату семьям меняют горстку последних дней на вечность ужаса и безумия.
– Где ты его взял? – набычился охранник. – Ломать достояние гильдии – это разбой!
– Нашел. В куче. Алк? – скрипел Шпат.
Другой караульный, офицер, кивнул.
– Заноси его внутрь, и мы расплатимся с тобой дозой алкагеста. – Он жестом просигналил кому-то за стеной. Заревел гудок, и пронзительно зашипел алхимический двигатель. Ворота вздрогнули и пришли в движение, скользя по металлическим рельсам. Открылся проем, в самый раз по ширине тележки. Шпат ее туда и провез.
За воротами потянулось широкое подворье с какими-то промышленными постройками по бокам. Баки и трубы, расставив ходули подпорок, пронзали кирпичные стены, как медные насекомые, гигантские металлические клещи, напитывались соками. На дальнем конце, за громадным строением, скорее всего, складом, дорога подходила к погрузочным журавлям, напомнившим Шпату насекомых-палочников. Перед этим он рассматривал со стороны берега, как эти краны высятся над частными причалами алхимиков. Слева аллея поуже вела, как утверждало видение Кари, к самому залу гильдии.
– Отойди назад, – велел один из охранников, не желая приближаться к заразному каменному человеку. Шпат повиновался, отступая на пару футов.
Давай.
В тележке, накрытая вторым холстом, Кари запалила фитиль сальника. В ту самую минуту Крыс выпрямился на противоположной крыше, как раз на линии взгляда его восковых глазниц.
Как только фитиль запылал, сальник начал возвращаться к жизни. При этом мерзком одушевлении его твердая кожа потянулась, разгладилась. Голова загорелась вновь, и внутри зарделось химическое подобие сознания.
Для сальника по-прежнему шла прошлая неделя. Его время замерло тогда, когда Крыс запер его в склепе под Могильным холмом. В его восприятии сейчас до сих пор длилась ночь, когда сгорела Башня Закона, и он продолжал гнаться за Крысом.
И увидал свою добычу – всего-то на другой стороне улицы!
Вскакивая, сальник ожил, сверкнул нож. Всякому ясно – не становись между сальником и его добычей, но именно там и стояли неудачливые сторожа. Везучие просто попадали вразброс, как кегли, когда сальник спрыгнул с тележки и поскакал на улицу в погоню за Крысом. Невезучих он пырял и полосовал на бегу. В неразберихе произошли две вещи.
Во-первых, тележка опрокинулась на левый бок и оттуда вывалились Кари с Миреном. В одном из видений Кари разглядела слева от ворот ряд деревянных клетей, и оба шмыгнули в щель между ящиками и стеной, прежде чем их заметили.
Есть, внутрь они проникли.
Во-вторых, Шпат сделал еще один шаг назад, всем весом припечатав металлическую рельсу, направлявшую ворота. Удар прокатился вверх по ноге, с отдачей в бедро, и он почувствовал боль и резкий, цепенящий холод – сустав чуточку больше обратился в известь. Но рельса подалась, прогибаясь, и теперь охране ворота не закрыть.
Шпат сыграл растяпу и пару минут покачивался на месте, не давая тревоге проступить на лице. Он не оглядывался через плечо на сальника, гнавшегося за Крысом по конькам крыш Дола Блестки. Не косился в тень, куда скрылась Кари со своим любовником. Только глупо таращил глаза, пока на него орали часовые.
Насчет любовника – напоминание о том, что Кари спит с кем-то другим, не побудило его скривить губы. Секс уже долгое время лежал за пределами физических возможностей Шпата, но, живя с Кари, он наслаждался нежданной близостью; приятно делить тесное пространство с женщиной. Их дружба прорастала вглубь куда быстрее, чем ему помышлялось. Он пробует на себе эту память, проводит ею, как кинжалом, по голым нервам. И испытывает отдаленную, притупленную боль – ничего более.
Не важно, говорит он себе. И задвигает раздумья на потом. Через несколько дней ему, вероятно, не жить, и даже если удастся избежать скорой участи, все едино – он был и есть камень.
Сторожа орали на него, требовали ответа, где он взял сальника, а потом стали спорить, кому чинить ворота, а каменного человека поминали, будто его тут и нет. Шпат предложил разогнуть рельсу обратно и опять потопал к воротам. Набежали новые охранники, теперь отгонять уже его. С улицы подтянулись зеваки, двинуть глазом по ту сторону запретного рубежа гильдии. Больше охранников, больше гильдейских служащих. По толпе гуляли сплетни о сбежавшем свихнутом сальнике. Прибывали запряженные телеги и самоходные машины, но ворота заклинило намертво.
Вся суматоха предназначалась для того, чтобы отвлечь алхимиков от Кари и Мирена. В задачу Шпата входило лишь стоять тут и затягивать раздрай.
С боковой аллеи на двор прогромыхала очередная повозка, за ней вторая, третья. Все они несли один и тот же отличительный знак – эмблему городской стражи. Шпат узнал их мгновенно – это тюремные фургоны для перевозки заключенных. В таком вот его отца увозили в Палату Закона. Все три были готовы лопнуть, переполненные арестантами.
Этот конвой направился к фабричному зданию на дальней стороне двора. При их приближении отворилась большая дверь, и Шпат мельком заметил бурлящий чан, почуял кислоту и расплавленный воск. Это перетопка – завод, где делают сальников.
Во всем Гвердоне столько приговоренных преступников не наберется. Должно быть, они вымели все камеры на мысу Королевы, сгребли всех карманников, пьяниц и бродяжек и повезли через город, чтобы растопить на жир и свечной воск.
Один из алхимиков швырнул ему флакон с алкагестом.
– Давай проваливай. Хорош зенки пялить. От тебя одни хлопоты. – Он указал на приоткрытые ворота и хватил Шпата палкой, как крестьянин погоняет отбившуюся корову. – Шевелись, болван!
Медленно, нарочито осторожно Шпат воткнул себе в бок алкагестовую иглу. Прожал поршень, почувствовал, как снадобье творит свое чародейство в его закостенелых суставах. А потом начал пробираться через толпу. Здешняя охрана сплошь люди – алхимикам не по нраву демонстрировать городу свой чудовищный оскал без необходимости, – и им его не остановить, не по силам, как не сдержать сход горной лавины.
Он бегом бросился вперед, пересекая подворье громоподобными шагами, боем колокола роковой судьбы. Караульные слишком поздно сообразили, что он делает. Защелкали, зашкворчали ружья, и выпал обрывок секунды – задаться вопросом, насколько нынче он стал защищенным от пуль, прежде чем выстрелы легли в цель.
Он зашатался под огнем, но не замедлил хода. Выстрелы терзали спину, но вместо боли ощущался лишь холодок новых обызвествлений. Пули отскакивали от каменной шкуры, но их удары сотрясали плоть и с каждым попаданием делали частичку его камнем.
Он достиг средней арестантской фуры и, пробив пальцами лист металла, отодрал целый борт. Другой рукой похватал цепи узников, выламывая звенья или с корнем вырывая болты, прикручивавшие их к полу. Заключенные высыпали на двор. Кто-то падал, кто-то бежал, кто-то спешил прятаться. Одна отважная женщина накинулась на возницу, сшибла с сиденья. И поднялась, обагрив подбородок – с ключами в руке и ухом возницы в зубах.
Шпат указал на заднюю повозку, проревел ей добраться до запертых там, а сам побежал к фургону, ближайшему к перетопке.
Вскрыл его, разорвал руками.
Девочка, в грязи сточных канав и тюремных камер, семи или восьми лет. Смотрит на него пустым, безысходным взглядом. От усталости не может и крикнуть. Он рвет на куски ее цепи.
– Беги, – бросает он, а потом ведет толпу на штурм открытых ворот. Новый ружейный залп – но он принимает главный удар на себя: лучше он, чем другие. Он вынесет и стерпит.
Быть может, проносится мысль, он еще одержит победу.
И тогда прокатывается визг сальников, дюжины их, если не сотни, вываливаются из перетопки. Одинаковые тонкие стилеты в руках у каждого.
Сальник приземляется перед ним и, безошибочно найдя брешь на стыке каменных пластин, вгоняет стилет ему в грудь.
Квартал Алхимиков будет годами преследовать Кари в кошмарах. Трубы шипят и клокочут, как утроба освежеванного. Воздух горячий, насыщенный газами. Сквозь смотровые отверстия под стеклом зеленой расцветки она поглядывает на вызревавшее в чанах. Там есть зародыши бакланьих бошек и рэптекинов, отделенные от тел органы. Мимо одного окошка отвратительной медузой проплыла штука, похожая на человечье сердце и кровеносную систему. Исторгала кровь при каждом сокращении артерий. В другом баке из питательной подложки на дне прорастали сотни стеблей, колыхаясь, как плети водорослей. Кари не сразу распознала спинномозговые нити, готовые к скрутке в фитиль и обмакиванию в жир, чтобы получить новых сальников.
Но самая дрянь в том, что кружится голова. Непонятно, то ли действует побочный эффект ее святости, то ли до такой степени давит напряжение от колдовских чар, перемолотых машинами, но казалось, будто ее тянут то туда, то сюда невидимые волны, обволакивают незримые энергии. Мирен тоже это почувствовал, судя по тому, с каким трудом он дышал.
– По-моему, надо идти сюда, – проговорила она, заметив лестницу. Тяжело приводить клочки видений этого места в соответствие с твердой реальностью. Мирен полез по лестнице следом.
Пока взбирались, она негромко бросила:
– Что, вверх поглядываешь?
Он насупился и не ответил. Кари с удовольствием захихикала. Это Эладору, а не ее, зачаровывает аура таинственности.
Она пропустила перекладину и чуть не слетела вниз, ободрав коленку. Мирен поддержал ее одной рукой.
– Тише, – шикнул он.
Поднимаясь, они покидали царство сосудов и баков. Естественный свет пронизывал следующее окно – через него просматривался двор далеко внизу. Шпата различить легче легкого, его окружила охрана. Отвлекающий маневр работал.
Люк, где оканчивалась лестница, вывел в комнату, которая обнадеживающе называлась «Помещение для обеззараживания».
Этажом выше пролегал другой коридор, гораздо безлюднее. Комнаты больше и пахли деньгами. Наверное, здешние обложки в шкафах распирало от счетов, прибылей и убытков – в основном от прибылей, – а не от алхимических знаков и формул, как их собратьев внизу.
Следующее окно позволило ей сориентироваться. Открывшийся вид на гавань оказался знаком, включилось чувство, будто она тут была – помнила его в наваждениях. Его или нечто очень схожее. Значит, профессор Онгент уже близко, и это ее беспокоило. Лучше бы его держали в сырой темнице. Сажать заключенного среди роскоши как-то совсем неразумно.
Мирен схватил ее за рукав и указал вперед. Возле одной из комнат на карауле стоял охранник. Это опять приободрило и обеспокоило ее. По слухам, порхавшим по городу, профессор, чародействуя, разнес вдрызг веретенщика и целый отряд сальников. Имелось достаточно оснований поставить сюда хотя бы бакланью башку или кого-то вроде, а не одного обычного человека…
…Который вдруг распростерся на полу, и над ним стоял Мирен. Кари даже не заметила, как он там появился. Она не разобрала, мертв ли караульный или без сознания, да и сейчас все равно.
Мирен повернул ручку. Закрыто.
– Отец, – с напором зашептал он в замочную скважину, – стань подальше. Я сейчас вынесу дверь.
Кари обыскала охранника – оказалось, он без сознания, и сочившаяся с затылка краснота позволяла предположить, что не скоро очнется, – и отыскала ключи. Остановила Мирена – не хватало, чтобы их накрыла выбитая дверь и все прочие охранники при этой лаборатории, точнее, те из них, кто не ругался сейчас во дворе с каменным человеком. На эту часть плана она полагалась с уверенностью – все, что зависит от упрямства Шпата, сработает обязательно.
Брякнул ключ, и они вошли.
Посидев под замком, профессор казался малость потрепанным. Глаза его потеряли глянец, и он переминался, пошатываясь, будто немного выпивши. На потолке, вне досягаемости, висела горящая жаровня, и от ее воскурений Кари замутило. Наверно, какие-то успокоительные, предположила она.
– Ты нашел ее! – воскликнул он Мирену. – Молодец, малыш!
Мирен ничего не сказал, но его лицо засияло в свете отцовой похвалы.
– Можете идти? – спросила Кари. Она затащила вырубленного караульного внутрь, намереваясь запихнуть под койку. Но от него по полу тянулся кровавый след, поэтому она просто бросила его, как дохлую крысу.
– Всегда вперед, – сказал профессор, ковыляя к двери. Мирен подскочил к нему и взял под руку. Кари вышла за ними в коридор.
Пока что все шло по плану. Далее им предстоит пробраться на задворки квартала Алхимиков. Там вдоль Пыльникова переулка стоит высокая, действительно неприступная стена. Неприступная с земли, но они полезут сверху, и на плече у Мирена качался моток веревки. По Пыльникову переулку никто не ходит, у них мизерные шансы спалиться. Затем спорый бросок на мол, где один сотоварищ Крыса ждет их на лодке.
Окно в конце коридора внезапно озарилось светом пламени, и что-то пронеслось за ним, сбегая вниз по стене.
– Сальники, – предупредила Кари двоих мужчин.
Она обогнала Онгентов и выглянула в окно.
Ну, мать твою за ногу.
Снаружи двор казался горящим костром. Дюжины сальников стекались к месту того, что выглядело как бунт. Нет, поправилась она, рассмотрев перевернутые арестантские повозки, побег заключенных. И в самой гуще событий Шпат махал здоровенными кулаками-булыжниками. Между ним и воротами очень много сальников, чересчур много.
– Что такое? – спросил Мирен.
– Ты сумеешь, э-мм, телепортировать нас? – Говорить о его странной силе ей так же неловко, как обсуждать свои видения.
– Не отсюда и не с отцом.
Некогда спорить. Некогда думать. Кари закусила губу, слизнула кровь.
– Ладно, дуйте дальше. Выведи профессора.
Мирен кивнул и поспешил прочь, ни разу не оглянувшись. Неясно, то ли он так убежден в ее способности самостоятельно отсюда убраться, то ли ему просто плевать. И непонятно, какую правду она бы предпочла.
Профессор начал возмущаться, когда сообразил, что они бросили Кари. Слышно было, как он пришел в возбуждение, настаивая на том, что надо за ней вернуться. Кари оставила накачанного наркотиком старика на попечение Мирена и припустила по другому коридору, уповая на смутное сочетание разрозненных видений и слепой удачи. Вверх, решила она. Нужно подниматься.
Бегом сквозь лабиринт окружавших подворье строений. Каждое окно на пути показывало ей отблеск хаоса, творившегося внизу. Она мчалась, отринув любые попытки таиться, ломилась в двери и стучала по лестницам.
Она пересекла мостик со стеклянными стенками, переход между зданиями. Через окно увидела металлическую лесенку, прикрепленную снаружи следующего фабричного корпуса – до самой крыши. Туда, наверх – если она сумеет туда забраться, то появится шанс спасти Шпата, спасти вообще все.
Дверь на другом конце мостика была закрыта, но стоило подбежать, как она отворилась и показался алхимик в маске, защитном шлеме и обережной мантии из стальных нитей. Она пригнулась, юркнув мимо, заметила за стеклами его глаза, вытаращенные от удивления, и влетела в помещение за дверью.
Громадное. Широкий фабричный пол, перетянутый мостками, утыканный подъемными вышками. Окон нет, под низом светятся озера расплавленного металла, бурлят тигли. В пространстве перед Кари скованные рунными цепями, как мухи в паутине, висят два колокола. Один был восстановлен из тысячи частей, сложен по кусочкам, как мозаика. Второй цельный, хотя помят и ободран. Оба сделаны из черного металла, как и тот, под шпилем Нищего Праведника.
Один с Башни Закона. Происхождение другого не угадывалось, хотя на миг от него повеяло запахом моря.
Слева от двух колоколов, сломанного и целого, еще одна паутина цепей, должно быть, некогда также державшая колокол. Но сейчас она висела пустой, цепи свободно раскачивались в восходящих снизу парах. Этот пленник пропал.
Под двумя оставшимися колоколами, посреди этого океана огня и алхимии, размещалась изложница, наподобие тех, с помощью которых алхимики превращают в сальников смертную плоть. Десятки алхимиков трудились как муравьи на подъемниках под нетронутым колоколом, собирая вокруг него некую раму. На всех работниках защитная одежда с охранными знаками, и они тщательно следили за тем, чтобы не подходить слишком близко к богу, заточенному внутри колокола.
Они закутали колокольный язык толстыми попонами, и бог не смог закричать, когда его опустили в пламя.
Кари в один миг увидала все это. Она продолжала бежать – для нее это чересчур. Она нутром знала, что два бога узрели ее, что их сопряженное вместе внимание, их требования спасти, освободить сведут ее с ума. Она не останавливалась поразмыслить, она мчалась дальше.
Столько жидкого металла. Столько раскаленных горнил. Значит, есть риск пожара. Значит, они готовы предотвращать неприятности.
В еще одну дверь на пути, а потом сразу к следующей. Здание имело двойные стены, подобно сосуду для опасных жидкостей, и теперь она вовне, на тщедушном балкончике, высоко над двором. Отсюда на крышу уходила лестница. Она бросила взгляд вниз, через решетчатое покрытие, и увидела Шпата, окруженного искрами сальников. Кто-то завопил, далеко под ней, и вопль тут же отсекли ножом.
Она стала взбираться. Металлические перекладины мокры от дождя и как лед холодны. Нога соскользнула один раз, другой, но Кари обрела равновесие, точно ее поддерживали невидимые ладони. Видать, к ней неровно дышит кто-то, непохожий на ангела.
Итак, она на крыше – и вот и оно. Большой, здоровенный бак вроде цистерны для дождевой воды, но закрытый от неба. Знакомая вонь – бак полон мутной, засоряющей дыхалку блевотной пены, какой алхимики тушат пожары. Трубы уходили от него внутрь здания, но здесь имелся и длинный, скатанный рукав. Кари размотала его часть, обрезала остальное ножом. Точный отмер ей без надобности.
Она нашла вентиль и повернула его. Бак булькнул, рукав судорожно дернулся. А затем каскад противопожарной жижи обрушился с высоты на подворье, брызги высокого давления ударили, как сметающий валуны водопад.
Сальникам не выпало случая даже вскрикнуть. Они застыли, и всё. Жидкость слизнула их в одно мгновение. Восковики валились толпами, вминались в землю, чтобы быть погребенными под наплывами слизи. Беглецы-арестанты брели по потокам зеленой пены к открытым воротам. Внизу еще оставались сальники – она увидала скопление огоньков в цеху с чанами, где они сгрудились у открытого входа, рычали и щелкали на врагов, неспособные выйти наружу.
Слышно было, как Шпат орет, подгоняя воров, показывая им, куда бежать.
Кари с ухмылкой прислонилась к прохладному железному баку. Получилось. Рукав провис – значит, бак опустел.
Потом наверху лестницы появился первый сальник. Он ухмылялся до ужаса ярко, переступая рукав; почти изящно лавировал между лужицами химикалий. Кари хлобыстнула его ножом, но он слишком быстр – восковые пальцы сомкнулись, обездвижили запястье.
Подошел еще один сальник, и еще – эти схватили ее и прижали к крыше.
За троицей сальников следовала женщина. Средних лет, с рыжиной в волосах, в платье, совсем неподходящем для лазанья по крышам. Ветер раздул полы платья, грозя вытолкать женщину к краю и сбросить вниз, поэтому она крепко взялась за перила.
Она возвысила голос – глубокий, поставленный, командный, но не жестокий.
– Кариллон Тай? – С виду дама ничуть не обескуражена. – Меня зовут Роша. Этой гильдией заведую я. Мне надо с тобой поговорить. Если они тебя отпустят, обещаешь не откалывать номеров?
Кари кивнула, и сальники выпустили ее. Но остались стоять по бокам, склонив головы под жутким, неестественным углом, чтобы уберечь свое пламя от порывистого ветра.
– Я о тебе знаю, Кариллон. И о твоей связи с колоколами. А знаешь ли ты, кто они? Это останки Черных Железных богов. Церковь сразила их и пленила. Вселила их в колокола, чтобы лишить свободы. – Женщина, Роша, шагнула навстречу Кариллон – робко, словно ее опасалась. – Мы с тобой подошли к одной и той же проблеме с разных концов, Кариллон. Я нашла способ уничтожить Черных Железных богов, сделать то, с чем не справилась церковь. Безопасно ликвидировать их силу. Ты можешь помочь. Помоги мне. Ты освободишься от видений, и я сделаю тебя богатой.
Кари оглядела двор.
– Вы превращаете людей в эти огарки!
– Тебя мы ни в кого не превратим. И твоих друзей. А… – Роша на секунду примолкла, словно вслушивалась в нечто, недоступное Кари. Кари провела несколько недель в театральной труппе и этот взгляд узнала – Роша внимает чьей-то подсказке. Какому-то голосу в ухе. – Твоему другу Шпату предоставят лучший уход в его состоянии. Весь алкагест и другие лекарства. А твои преступления… Милая, я – хозяйка городской стражи, о них забудь и думать.
– А в обмен? Зачем я вам?!
– Объяснить непросто.
– Ну вы уж, блин, постарайтесь!
Роша развела руками.
– Ты много путешествовала. Ты повидала Божью войну – не воочию, полагаю, но выучила, насколько она ужасна.
Она права. Гвердон – островок спокойного здравомыслия по сравнению с тем, о чем наслушалась Кари в краях, где боги посходили с ума от смертельного страха и жажды крови.
– Попробуй представить, что произойдет с городом, если война придет сюда. Мы разработали оружие, которое напрямую поражает богов. Убивает их в духовном мире, вместо того чтобы чинить резню их поклонникам в материальном. Оно много чище. Но мне нужна ты и твоя связь с Черными Железными богами. Надо выкачать их энергию, чтобы обеспечить правильный выход. Мы провели испытательные стрельбы пару дней назад, и результат положительный, но на нижней отметке расчетной эффективности. Его хватило, чтобы уничтожить полубогиню, но с дюжиной колоколов мы поднимем мощность до целого пантеона и в самый короткий срок.
– Вы взорвали Палату Закона, чтобы забрать себе колокол.
Роша раскинула руки, подчеркивая, что она лишь жертва обстоятельств.
– Церковь отказалась нас выслушать. Нам пришлось применить чрезвычайные меры ради защиты города. Нейтралитет Гвердона шаток и ненадежен – война чересчур близко и не будет вечно стоять за порогом. Мы нуждаемся в этом оружии.
– Именно вы все это со мной сотворили. Видения начались после того, как на меня свалилась ваша дерьмовая Башня!
Роша покачала головой. Ветер странным образом не трепал ее волосы, будто приклеенные к голове. Не выбилось ни одной пряди.
– Нет, Кариллон. Происшествие, ах, миропомазало, освятило тебя, но ты была рождена с этой властью.
Сальники сально хихикнули при этих словах. Роша раздраженно нахмурилась, отмахиваясь от них.
– Все переменится для тебя, Кариллон Тай. Помоги мне. Ты раскроешь силу колоколов куда действеннее, чем методы, изобретенные нами. Ты сможешь отчасти пробудить Черных Железных богов, перед тем как мы их перекуем.
Кариллон открыла рот для ответа, но не успела она вымолвить слово, как зазвучал колокол со Священного холма. Кари припала к видению, открывшемуся на самой обочине сознания, но затем мир разорвался на части, и Мирен оказался тут, между ней и Рошей.
Без промедлений он всадил кинжал Роше в грудь. Ударил снова и снова, в бешенстве пронзил ее дюжину раз. Но кровь не выступила, и гильдмистресса казалась невредимой. И тогда Мирен перерезал ей горло, и из широкой раны хлынул белый воск. Она что-то проклокотала, но изо рта вышло лишь больше белого воска. Роша сделала шаг назад и сорвалась с края крыши.
Сальники наступали на Мирена. Он быстр, но их трое и бежать некуда. Он умрет, если Кари ничего не предпримет.
И она рванулась вперед, проскочила меж сальников. Крепко сжала Мирена за руку, крича ему. Он отреагировал недостаточно быстро, и сальники уже рядом. Выход только один.
Кари сошла с края в пустоту и потянула Мирена за собой.
Они падали, падали вслед за Рошей. Гильдмистресса раскинулась внизу на земле, разбитая на осколки, как оброненная свеча. Ни органов, ни крови – один лишь восковой оттиск женщины.
Видение поглотило Кари, и одновременно с ним Мирен обхватил ее и прыгнул.
– Давай! Поднажми! – Крыс, спорхнув с крыши, подскочил к Шпату. Правая нога каменного человека уже не выдерживала его веса, и Крыс помог ему опереться. – Тебя порезали, – добавил он, глядя на глубокую рану на груди Шпата.
– Это ни о чем. – Кровотечение почти прекратилось. На красном белели крошечные осколочки камня. Скоро поврежденная плоть окаменеет совсем. Естественно, если пробито легкое, то оно уйдет целиком. Шпату приходилось взирать на это философски – яд по-любому прикончит его через несколько дней.
Парой они поковыляли под гору, торопясь, как могли, по крутым узким спускам в сторону бухты. Сюда долетал шум и гиканье освобожденных воров, несущихся по улицам к Мойке, чтобы раствориться там безымянными. За ними, как порванные цепи, тянулся след алхимической пены.
Друзья вышли на мол. Вокруг сгустились сумерки, делая прогулку над водой опасной. Шпат осторожно придвинулся к краю, помня о коварной пучине. Крыс вытащил из-под кучи рванья фонарь, зажег его и помахал, выписав в воздухе вертлявый узор. Ему ответили верным отзывом с одной из лодок в заливе.
Шпат пошатнулся, оперся о литой кабестан. Понятно, он должен стоять на ногах, двигаться, не то ногу сведет опять, но он слишком вымотался. Адреналин тяжелел свинцом в его жилах.
– Я видел, что ты совершил, – сказал Крыс. – Эту историю не перестанут рассказывать годами.
– А что еще я мог?
Крыс пожал плечами.
– Большинство народу просто взяли бы и ушли. Сказав: ну да, иногда случается страшная херня. Я-то трупоед, покорность судьбе у меня в крови, так? Но… – Упырь облизнул зубы и протянул Шпату руку, пожать его ладонь. – Но ты поступил храбро. И глупо. В основном храбро.
Шпат ответил на рукопожатие, стараясь сильно не стискивать. Он едва чувствовал давление пальцев Крыса и не смог бы отличить на ощупь чешуйчатую, когтистую лапу упыря от нежной женской руки.
– С меня причитается Кари. Ей со всех причитается. Ты не видел, она-то хоть выбралась?
– Айе. – Казалось, Крыс собирается что-то добавить насчет Кари, Мирена и сотворенного мальчишкой буквально чуда, но нарастающий шум алхимического двигателя сделал разговор невозможным. Моторный катер подошел к молу.
У штурвала внук Угрюмой Мамули, Йон. Он одолжил лодку на утилизационной площадке, твердо заверив, что ее не успеют хватиться. На борту трое воров, парни Таммура, и там же, сгорбленный под одеялом, с блестящими от восторга глазами, сидел старик, наверняка бывший профессором Онгентом.
И ни Кари, ни Мирена. Если бы дела шли по плану, они тоже были бы здесь.
Шпат плюхнулся на борт, едва не перевернув катер. Один из воров крикнул ему ползти на середину, но трогать каменного человека не отважился. Шпат подтянулся, устраиваясь около профессора Онгента. Взревел двигатель, и они устремились в бухту.
– Должно быть, ты Шпат, – проорал Онгент Шпату в ухо. – Кариллон о тебе говорила! Очень рад тебя встретить!
Шпат кивнул, не зная, что сказать. Онгент работает с Джери, ловцом воров, и, скорее всего, тот рассказал о каменном человеке малость поболее, чем Кари. Кари-то знала, когда надо помалкивать.
– Мирен объяснил твою беду. Задача обещает быть увлекательной! – продолжал Онгент. – Прикладная тавматургия! Ты когда-нибудь читал «Трансактный анализ Кхебешского гримуара»?
Лодка скользила по темной воде, неразличимая без зажженных огней. Никаких признаков погони – ни из квартала Алхимиков, ни городской стражи. Им везло, не пришлось разворачивать краденое оружие, спрятанное на катере под брезентом. Йон правил лодку поперек залива, наметив для высадки утилизационную площадку Дредгера на приморской оконечности Мойки, левее шпиля Святого Шторма.
На подходе к берегу в них уперся луч прожектора. Дюжина вооруженных личностей поджидала их на причале, темные силуэты на фоне ослепительного света. Лиц не разглядеть, но стоявший в центре был нечеловечески объемист в броне защитного костюма. Дредгер, хозяин цехов сбора сырья.
– Это моя лодка, Йон, – оповестил он. – Бережно пришвартуй ее, а потом я отрежу твои гадские пальцы, ворюга. – Йон побледнел, оглянулся на Шпата за указаниями. Дредгер поигрывал алхимической пушкой, весьма сгодившейся бы и военному кораблю.
– Рискни умотать. Я эту хрень давно собирался испробовать.
Йон замешкался в нерешительности. Катер покачивало вверх-вниз в нескольких футах от пристани.
– Не знаю, мужики, на кого вы пашете, на Таммура или Хейнрейла, – продолжал Дредгер, – и мне один хрен. Всех вас в бочку черного щелока. Будете служить тому боссу, который купит вам новую шкуру.
Один из Дредгеровых людей показал на Шпата и что-то тихо произнес. Отсюда его не расслышать, но ясно одно – каменного человека он узнал.
– Эй, ты, сзади! А ну встал. Вставай, я сказал!
Шпат встал. Ствол пушки Дредгера сдвинулся. Теперь она метила ему прямо в грудь.
– Значит, во как! Сынок вернулся! Не переживай, старая камера тебя уже заждалась. Йон, если с тобой на лодке есть и другая, та беглая девчонка, то, может, мы оставим тебе один большой палец.
– Ах! – Онгент, кряхтя, поднялся на ноги и неторопливо выдвинулся вперед. – Господин Дредгер, не так ли? У нас с вами есть общий друг. Я Алоизиус Онгент, профессор истории. Как я понимаю, мы оба сотрудничаем с господином Тафсоном. Можно с вами перекинуться словом?
Дредгер махнул рукой. Йон подвел лодку вплотную, и двое Дредгеровых подручных вышли вперед, готовые снять профессора и переместить его на причал. Онгент шаркнул было к поручню, но оступился и повалился на одного из людей Таммура. Со своего места Шпат увидел, как профессор сорвал что-то с пояса вора, скрыв свою ловкость рук от Дредгера. Шпат не пошевелился, сознавая направленное на него дуло. Судя по калибру, оружие его убьет, даже такого, какой он сейчас.
Профессора вынули из лодки. Старичок казался нелепо мелким и чахлым рядом с бронированной горой – Дредгером. Ветхой деревянной лачугой возле пыхтящего дымом завода. Шпат снова уловил имя Тафсона и негромкое упоминание про деньги. Похоже, он пытается Дредгера подкупить. За меньший косяк сработало бы, но тут не получится. Дредгер возмутился, начал отпихивать от себя профессора – и Онгент обрел проворность, резко отступил в сторону и вскользь сунул нож между защитным костюмом Дредгера и патрубком, сбегавшим по его поверхности.
В этом змеином броске Шпат впервые признал настоящее семейное сходство Мирена с Онгентом.
Профессор не перерезал трубку, но повернул нож, приподнимая ее напоказ, готовую обрубиться при малейшем нажатии. Когда один из Дредгеровых бойцов двинулся к ним, Онгент воздел руку, сведя кулак в заклинательном жесте – воздух внезапно задрожал, зашелестел волшебством, – и громила застыл на полушаге, выкатив в ужасе зенки. Заклятье пригвоздило его к месту.
– Нет, – сказал Онгент. –
Нож на шейном патрубке Дредгера не колыхнулся.
Дредгер издал булькающий звук – похоже, он умирал, и Шпат решил, что рука профессора в темноте промахнулась и отсекла что-то жизненно важное. Потом до него дошло, что так алхимик смеялся.
– Хер с ним, – сказал Дредгер. – Передай Тафсону, пусть выставит счет. Валите на берег.
Сдает назад, стараясь не потерять лицо. Шпат позволил себе помечтать, как Хейнрейл идет на подобную уступку, дабы предотвратить раскол Братства, но, скорее всего, ушлая сволочь будет цепляться за власть, пока может. Впрочем, это завтрашняя проблема, поэтому он сосредоточился на том, чтобы вылезти из катера, не опрокинув всю посудину. Правая нога уже полностью недвижима, также прихватило и левое плечо. В итоге он оставил на причале отпечаток правой ладони: пока выползал, промял пальцами смолистое покрытие. Неуловимого шустряка из него не выйдет. Отпечаток тут же стал заполняться дождевой водой.
Онгент по новой завел свою чудаковатую академическую шарманку, болтая с Дредгером, будто и не держал у его глотки нож, а его бойца не сковал невидимыми цепями.
Шпат подошел к нему и забрал у Дредгера пушку.
– В прошлом, сэр, Братство вело с вами дела, и, по-моему, никому из нас не хочется менять былые договоренности. Как предлагал профессор, мы заплатим за прокат вашей лодки и уйдем отсюда пешком, не причинив неудобств. Устраивает?
Окуляры Дредгера щелкали и жужжали, пока он изучающе рассматривал каменного человека.
– Пацан, да ты идти-то не можешь. Завтра твое слово не будет весить ничего.
– Оно весит сегодня. – Шпат извлек из ружья алхимический заряд: небольшую стеклянную капсулу с флогистоном, заключенную в люльку из дерева и увитую рунами подавления. Он вручил оружие и патрон Дредгеру – показать уважение, – и похромал через рабочую площадку к ночным улицам Мойки.
Они шагали назад, в район многоэтажек, который стал штаб-квартирой той странной штуки, где Шпат стоял во главе, как ты эту штуку ни назови. Осколок Братства, памятник Иджевым идеалам, укрытие от городского хаоса. Да хоть непрерывные поминки по Холерному Рыцарю. Шпат медленно брел по переулкам, подтягивал отказавшую ногу и останавливался каждые пять минут передохнуть или перемолвиться с тем или иным сподвижником.
Крыс мотался туда и обратно, разнося послания Таммура и других воров. Он гонял по крышам и успевал обернуться за ничтожное время. Большинство тех, кто избежал чанов для сала, движутся сюда, пополнять ряды сторонников Шпата. Некоторые приспешники Хейнрейла поменяли сторону – со Шпатом им нечего было надеяться на выгоду, значит, они решили, что в воздухе запахло переменами. А там воняло, как серными осадками с Колокольной Скалы.
Опять вернулся Крыс и сообщил, что Кари пришла вперед них. Что Мирен вынес ее из опасности. Доставляя весть, Крыс рычал, ясно выражал мнение о новом хахале Кари. Шпат вдруг почувствовал неожиданный укол ревности. Одиночество убивает каменных людей быстрее хвори. Сводит с ума, когда нельзя прикоснуться, ощутить, как прикоснулись к тебе. Ты перестаешь предупреждать других и увечишься. Или едешь на остров, или просто сдаешься и бредешь в океан. Близость в любом ее виде – вот еще одна вещь, отнятая у него болезнью, часть жизни, сломанная этой чумой.
Кари, со своим странным сочетанием самовлюбленного безрассудства и доброты, его не боялась. Не важно, как часто он или город напоминали ей, что с ним надо обращаться как с ходячей инфекцией, каменным раком, способным ее погубить, она настойчиво относилась к нему как к другу. Он прикинул, насколько связь с колоколами, с Черными Железными богами, объясняла ее странности. Грезы наяву – дело новое, но не сосчитать число бессонных ночей, когда он расхаживал по комнате, слушая ее плач среди беспокойных снов.
Он не осмеливался ее обнять – пускай она каменной хвори не боялась, но Шпат давно поклялся не передавать свое проклятие ни одной живой душе, если это в его силах; даже взыскивая или вымогая для Братства, он был осторожен, можно сказать, заботлив с теми, кому угрожал. Если он наносил побои – а это приходилось делать редко, учитывая его силу, – то всегда тщательно избегал контакта своей каменной шкуры с открытыми ранами. Он не обнял Кари ни разу. А может, подумалось ему, и стоило.
Он впитывал боль ревности и потерь и лелеял эту боль, пока шел. По крайней мере, сердце его еще не закаменело.
Они вышли на берег канала и повернули налево, спускаясь вдоль стоячих вод к гавани. Миновали почерневший остов барки Угрюмой Мамули. Могилу Холерного Рыцаря.
Видимо, приманившись на думы о Кари, Онгент поравнялся со Шпатом. Улыбался, будто вышел на запланированную прогулку, в антропологическую экспедицию – узнать, как там живется другой половине города. Шаркал в своем халате, как дряхлый старикан, забывчивый дедуля, улизнувший из-под присмотра. По улице Желаний и тому, как Онгент управился с Дредгером, ясно – он куда больше, чем бесхитростный ученый. Однако растущая боль в груди напоминала Шпату, что он по-прежнему хочет жить, а для этого ему необходимо профессорское колдовство.
– Что ж, – произнес Онгент, – это меня воодушевило, если позволишь так выразиться. Как думаешь, сколь долго воровская гильдия сможет уберегать нас от алхимиков?
– Недолго. И она называется Братство. – В заурядном случае можно было бы затихариться, залечь на дно на Мойке, Могильнике или в другом бедняцком квартале. Там сколько угодно схронов и потайных мест, полно приверженцев и сочувствующих, которые помогут укрыться. Но сейчас, когда Братство поделено между лагерями Шпата и Хейнрейла, вероятней всего, что сальники уже взяли след. Адское пекло, да может, они сейчас подойдут к дому и увидят, как тот сверкает от свечек!
– Что ж, – произнес Онгент, – тогда за дело! Мне сказали, что алкагеста уже недостаточно для лечения твоего… недуга. – Профессор неопределенно махнул рукой на прихваченное известью плечо Шпата. – И что юная Кариллон вызвала меня добровольцем поспособствовать применению чар. Это знак того, как она тебя ценит, мой мальчик! Она сбежала из моего дома и понеслась прямиком к тебе – хотелось бы, чтоб она сразу попросила меня о помощи, а не, хм, ускоряла события до такой степени. Впрочем, пускай! Оставим прошлое в прошлом.
– Правильно, – сказал Шпат, отклоняя себя и профессора от кучи рэптекинова помета, которую Онгент, по всей видимости, не заметил.
– Ой! Ах! Спасибо! Так вот, за мою карьеру меня посещали мысли, громадная уйма мыслей, если честно, на тему концентрации божественной силы через тавматургические структуры, и я уверен, это осуществимо, по крайней мере в теории. Однако существует весьма значительный риск. Рискует она, ты – и я сам. Ты знаком – предположил бы, что нет, не клевеща на твою образованность, – с теорией форм?
Шпат ходил в превосходную – и дорогую – школу по настоянию матери, пока они жили на Боровом тупике.
– Боги обладают большей силой, нежели смертные способны вместить, а у Кари прямой выход к Черным Железным богам. Вы надеетесь отвести небольшую часть божьей мощи через этот канал и с ее помощью меня вылечить. – Он оборвал себя. – Никто не заставляет вас в это ввязываться, поймите. Если вы уйдете сейчас, я вас отпущу. Вот вам мое слово.
Онгент возбужденно всплеснул руками.
– Чепуха! Я не променяю этого на весь белый свет. Намечается захватывающая история! Тем не менее… не оказал бы ты, скажем так, любезность?
– Продолжайте.
– Если мы все останемся живы, мне бы хотелось продолжить работу с Кариллон. Ее дар открывает неповторимый путь к изучению городской истории. Я опасаюсь, что ее привычка исчезать, сбегать, вместо того чтобы преодолевать неприятные или трудные обстоятельства, возобладает вновь. А тебя она послушается, если ты попросишь ее мне поверить.
Не успел Шпат ответить, как их обнаружили. Беглые воры, на радостях, что живы, что избежали перетопки на сало, смеясь, закружились вокруг. Толпа понесла их к теплому огоньку. В ладонь Шпата вложили бутылку. Его бы несли на плечах, когда б сумели поднять. Взамен вихрь увлек его в большой подвальный зал в их ночлежке. Онгент затерялся в толпе, его сменил Таммур, взволнованный и потный средь гула, все пытался что-то сказать о сдвигах в мире городского дна. Поддержка потекла рекой к сыну Иджа, единственному человеку, вставшему наперекор алхимикам, наперекор их самовластью.
Таммур подбивал Шпата обратиться с речью к народу, но он не мог. Людей слишком много, но хуже того, он чувствовал себя от них отделенным. Будто они мимолетны, создания из паутинки и воздуха, не чета ему. С другими людьми у него нет ничего общего, и они восприняли его поступки отчаяния, его извращенную жажду погибнуть, как нечто совершенно иное, как вызов, как военный маневр. Во рту его скрипел гравий.
– Ты должен что-нибудь сказать, – понукал Таммур.
С предельным усилием Шпат встал. Заговорил. Слова пробивали плотину в его рту, хлопками вырывались наружу – в песке и глине. Он понятия не имел, о чем толкует, но слушали его с обожанием. Обожали его. Быль о том, как он возглавил налет на квартал Алхимиков, как освободил узников из клеток, уже стала легендой. Иджсон! Иджсон!
Он вяло похромал оттуда, когда в праздновании наступило затишье. По памяти нашел дорогу к себе в комнату. Глаза слезились, и во влаге попадались острые песчинки. Левый слезный проток обызвествился, – осознал он, – и левый глаз уже на подходе. Каждый раз, когда он моргал, то чувствовал, как пыль скребет белок и глазное яблоко начинает отвердевать под тонкой мраморной пленкой.
Здесь нет кровати. Он опустился на пол, пошарил, есть ли поблизости алкагест. Он выжмет шприц в уголок глаза и, быть может, сохранит зрение с той стороны.
Колет в груди, больно.
Эладора брела по туннелям вслед за Алиной. Эта женщина, хоть куда старше, не знала усталости, ее походка, как метроном, несла ее сквозь тьму размеренным тяжелым шагом. Эладора выдохлась и совсем заблудилась. Они ходят кругами по этим туннелям – часами, днями и еще дольше. Город наверху уже однозначно рассыпался в прах. От солнца осталась лишь память.
В этой части города упырьи коридоры осваивали жители поверхности. Некоторые превратили в погреба и подвалы, разгораживали деревянными дверьми. В прочих люди ютились непосредственно – Эладора не встретила никого, но попадались хлипкие одеяла, зола с очагов, надписи. По ее догадкам, это в основном приезжие, они селились здесь как насовсем; местные не станут тревожить упырье царство, даже эту необъятную его провинцию.
Ее тошнит от упыриных туннелей. Она вздрагивала каждый раз, сворачивая за угол, – оттуда из темноты должен был выйти спотыкающийся Джери и протянуть ей кровавую кашу вместо руки, словно она взялась бы ее исцелять. Или веретенщик проступает из тени, сгущаясь, как жир на остывающей сковородке.
Алина то ли бубнила сама себе, то ли общалась с богами. Эладора не смела ее прерывать – и даже попросить ее минутку постоять и передохнуть.
Теперь, поразмыслив об этом долго-долго, Эладора засомневалась, правильное ли решение она приняла. Куда она идет с этой святой убийцей? Признание Алины в том, что она вырезала семью Таев, убила Джермаса, всех его детей и внуков в особняке, ныне отданном Келкину, – чересчур большой факт, чтобы поместиться в сознании Эладоры. Она пыталась увязать память о дядях, о дедушке с обвинением Алины: они прислуживали Черным Железным богам. Но два этих понятия одновременно не укладывались в голове. Невообразимо считать семейное горе хотя бы в дальнем приближении справедливым.
Новость об этом убийстве была первым воспоминанием из детства; помнилось, как отец заколачивает двери дома, как мать с пепельным лицом молится на коленях посреди кухни, но не плачет. И Кариллон, в ее три или четыре годика – бегает и играет. Эладору приводил в негодование смех сестры, неуместный в час такой страшной беды. Эладора, конечно, сама толком не разумела, что там случилось, – неделями верила, будто поубивали всех людей в Гвердоне, а может, вообще во всем мире, и за оградой усадьбы больше не встретишь совсем никого.
Прошли годы, ее страхи приняли вид грабителей и наемных душегубов. С кинжалами наперевес они залезали в окно и забивали ее до смерти. Нынешние же страхи приняли новую форму, форму бесформенного. Веретенщика, состоящего из тьмы и острых зубов.
Впрочем, кто ей мешает уехать домой? Назад к матери. Сбежать к родному теплу старого поместья.
На сей раз она верно представляла опасность, понимала, что ей грозит. Черные Железные боги и орда веретенщиков, их войско. Уличные бои между церковью и жестокими сальниками, и еще боги знают кем в придачу. И за всем этим и надо всем простирала крылья Божья война. Возможно – а профессор Онгент сказал бы «неизбежно», – какое-нибудь агрессивное заморское божество достанет до города, и реальность истает под чудовищным,
– Так, лады, – сказала Алина. Они добрались до развилки туннелей. Воздух из прохода по левую руку значительно гаже, и уклон уходил вниз заметно круче. – В отсутствие божественного откровения ничего лучше я не придумала, кроме как спуститься обратно, в край говна и падали, и поймать нового упыриного старца. Не знаю, станет ли этот зверинец меня слушать, особенно когда одного убили, стоило ему подняться. Короче, мне надо вернуться.
На лице Эладоры, очевидно, проступил ужас, потому как Алина расхохоталась.
– Нет, тебя я с собой не беру. Вопрос: куда тебя девать? – Алина задумчиво потарабанила по рукояти меча и, похоже, пришла к решению. – Ладно, сюда.
Направо, вверх и вверх – длинный, изматывающий подъем по крутым ступеням, вившимся сквозь скальную толщу. Эладора давным-давно потеряла ориентир, в каком месте города они могут быть, но взбирались они так долго, что наверняка проникли внутрь одного из великих гвердонских холмов, Замкового холма или Священного. Лестницу перегородила другая укрепленная дверь, запертая и под защитой оберегов. К ней у Алины нашелся ключ. Взвизгнули ржавые петли.
– Куда мы идем? – сумела спросить Эладора. Во рту у нее суше, чем в пыльных туннелях.
Алина вывела ее в один подвал, а оттуда они поднялись, невероятно – в лавку одежды. За большими стеклянными окнами, как и другими, разбитыми и заколоченными, по-прежнему стояла ночь. Они пробродили в туннелях весь день. На столах ворохом лежали ткани, в ряд стояли швейные машины, нарядные лавочные манекены в этот час глядели зловеще. Они напомнили Эладоре книжку, которую она читала в детстве, пока не отобрала мать, так как такие истории не способствовали духовному подъему сафидиста. В одном рассказе мелкие гоблины забирались ночами в мастерскую сапожника и тачали для него башмаки. Она вдруг забоялась потревожить гоблинов-портных, представила, как они тычут в нее острые иглы и ножницы. Душат швейными нитками.
Алина зашла в одну дверь и почти немедленно вышла.
– Здесь его нет. Должно быть, пошел к Синтеру. – Она окинула взглядом лавку. – Хочешь новую одежду? Хватай, что нужно, только свалить бы нам побыстрее. – Она встала к витрине, незаметно наблюдая за пустой улицей.
– Платить не будем?
– Я знаю владельца, – сказала Алина. – Боги нижние, владелец – не просто мой знакомый. Он – один из невидимых винтиков церкви. Работает на Синтера – того, кого мы идем повидать. Лавка – всего лишь вывеска, а по сути это церковная, выходит, собственность. Освященная земля.
Эладора в панике заозиралась, не в силах выбрать. Кожанка и уличные шмотки, взятые у Джери, лучше подходят для беготни по туннелям и закоулкам, чем здешние наряды. Она прошла мимо кружев – серьезной ученой не интересна показушная мишура – и схватила новую академическую мантию. Алина запихнула накидку в сумку и передала ей.
– Пошли.
Вышли на улицу. Куда-то над Долом Блестки, высоко на отроге Священного холма. До Университетского квартала отсюда не больше трех-четырех улиц, подумала Эладора, несколько сотен шагов до улицы Желаний – но ни старых построек, ни магазинов ей не узнать. Далеко в направлении залива слышится шум. Над кварталом Алхимиков в небе собирается зарево.
– Синтер – жрец из Хранителей. Конечно, богослужения перед паствой он не проводит, если некому наложить епитимью в виде перелома ноги. Он заведует сетью шпионов, грязными делишками, розысками. Мною тоже пытался заведовать, когда со святыми у них стало туго. Но он за нас, добро? – Алина словно пыталась уговорить саму себя.
Торопясь, Алина пересекла пару малолюдных проулков и вышла к очередной двери. Высокий мужчина впустил их, подозрительно присматриваясь к Эладоре. Он напомнил Болинда – та же дородность, та же внушительная сила. Но Болинд оказался веретенщиком в чужом обличье, поэтому сходство не располагало к спокойствию.
Наверху, в комнате побольше, сидели другие, двое мужчин и две женщины. Окна забраны ставнями, в воздухе сизо от дыма. На столе рядом с одной из дам – пистолет.
– Хрена себе! – воскликнул один из мужчин. – Это же она. – Он смотрел не на Алину, а на Эладору, и казался напуган.
– Нет, не она, – отрезал другой. – Это помощница Онгента, Даттин. – Этого Эладора опознала – лысый, сломанный нос, блестящие глазки, – это он следил за профессорским кабинетом, соглядатай Хранителей. Он махнул им перевязанной кистью. – Заходи, Алина. Мы тут гибель богов обсуждаем.
Кари проснулась, на сей раз ленивая и томная. Обычно она резво подскакивала, но теперь по-кошачьи потянулась в полудремоте. Ногой задела Мирена, тот заворчал и перевернулся в постели. Она откинулась на спину, просунула руку – захотелось его погладить. Улыбнулась, вспоминая ночь. Телепортация опять заставила пережить странную близость с Миреном, вневременное чувство единства, которое она отчаянно пыталась обрести вновь, стоило им возникнуть в месте, куда он их перенес. У нее не вышло повторить именно то чувство, но сама попытка доставила большое удовольствие обоим.
Внизу гремело веселье. Подбешивало то, как Шпат не щадил себя в гильдии алхимиков, но подвиг его окупился. Он доказал, что готов сражаться за Братство. Хейнрейл так не поступал никогда. Наверно, если бы она вслушалась в колокольный звон, позволила бы Черным Железным богам пронести по неспокойному городу свое сознание, то увидела бы, как воры по одиночке, по двое-трое пробираются к Мойке. Присягнуть на верность новому повелителю подполья, единственному, кто может защитить их от идущих по следу сальников. Она вспомнила, как лыбилось хорье рыло Хейнрейла, когда он срывал кулон матери с ее шеи.
Долго Хейнрейлу не пролыбиться. Падение прежнего мастера она увидит с каждой городской церкви.
Кари не хотелось покидать теплую постель, но охота присоединиться к празднующим внизу. Она перекатилась, взглянула на лицо спящего Мирена. Теперь оно мягче, моложе. Интересно, что ближе к истине – невинное лицо спящего мальчишки или неслышный смертоносный телохранитель, каким он становился у отца в подчинении. Или истина в другом, и ее отблеск падал на нее, когда он уносил ее через город – осязаемое воплощение ее видений.
Какой-то кусок в ее голове кричал – беги, держись от него подальше, но связь между ними нельзя отрицать, родство, о котором она без понятия. И надо беречь энергию для грядущих боев. Поэтому хватит раздумий, сказала она себе, расслабься и радуйся.
Рука сползла по его боку. Она откинула одеяло, лунный свет засиял на обнаженных телах. Она перекинула через него ногу и…
В горло впечаталась его рука, отшвыривая ее. Она поперхнулась и свалилась с кровати. Промельк, и он стоит у постели, глаза разгораются гневом.
– Что ты делаешь? – прошипел он. Его взгляд метнулся к ножам, заботливо уложенным возле кучи-малы их одежды.
– Я еще хотела, – просипела Кари, потирая шею. Однозначно, будет синяк. – Е-мое, больно.
– Ну так не надо меня трогать, – сказал Мирен. Он взял штаны, стал одеваться.
– Середина ночи, куда ты собрался?
– Отец здесь. – С этими словами Мирен вышел за дверь, ножи исчезли в его рукавах, как по волшебству.
Кари завернулась в одеяло и опять улеглась, дрожа от злости. Она распалилась на Мирена, но злилась заодно и на себя, непонятно за что. Сердитая, растерянная, полная неугомонных порывов. Она поворочалась, поворочалась снова, встала, напялила часть одежды, заперла дверь, вернулась в постель. И снова встала: вспомнила, что по прибытии захватила бутылку – отметить успешное освобождение Онгента. Дрянное винцо, но с третьего-четвертого доброго глотка вкус начал выправляться.
Она могла бы спуститься и влиться в пьянку, найти Шпата с Крысом, праздновать с ними. Слушать, как Шпат клянется, что действовал наобум и вообще вечно сам не понимает, что делает, пока все уже не готово. Да, это правда, но она не меняла того факта, что у друга талант заводить друзей и вдохновлять остальных на поступки. Он мог выручить воров из сострадания, а не по расчету, но поступил правильно по обеим меркам. Так ему бы и высказал Крыс, со своим вечным сторонним взглядом. Замечая то, что упускают другие, Крыс однажды увидал и ее, подобрал на улице, где она бедствовала без гроша и совершенно одна.
И Крысу не нравится Мирен. Она подняла тост за друга, чествуя его проницательность, и почесывала шею.
До нее дошло, чего она выжидает на самом-то деле. Ждет оборота часов, той временно́й отсечки, когда по городу зазвонят в колокола. Тогда она проследит за Миреном и Онгентом, если захочет, или поищет Хейнрейла, или Рошу, гильдмистрессу алхимиков. Есть ли где-нибудь настоящая Роша, Роша из плоти и крови, оригинал того воскового отпечатка, который свалился с крыши? Она что, сумела превратить себя в сальника? Или превратилась в
Ей самой, осознала Кари, хочется выйти из тела и встать вровень с богами. Теми самыми богами, кто залил улицы потоками крови, кто сотворил веретенщиков. Кто до сих пор жаждет крови и жертв, даже будучи в усеченной, ограниченной форме.
Колокола начали перезвон.
Она наспех соскочила с постели, едва не упав, наглухо захлопнула окно. Обернула скинутое одеяло вокруг головы – заслониться от шума. Цеплялась за половицы, за ножки кровати, лишь бы удержаться, врыться в землю, посадить душу на якорь, чтобы ее не сорвали, не зашвырнули в небеса, перекидывая от звонницы к звоннице, не скоблили и не драли холодными пальцами черного железа.
КРОВЬ МОЕЙ КРОВИ ПРЕДВЕСТНИЦА ВОЗВРАЩЕНИЯ НАШЕГО РОДНОЕ ДИТЯ
– Прочь, – заорала она, верней, попыталась крикнуть. Во рту горячая рвота, череп в тисках. Сокрушительная паника – мгновенное видение: люди с кирками, вырубка камня. Церковь Нищего Праведника в окружении лесов-эшафотов. Колокол – бог, – и его опускают на землю.
Вспышка. Круг во тьме. Врата. И за ними бурлит море хаоса. Орда веретенщиков, тысячи, и они тянутся к ней.
– На хер, суки!
Час отбил. Грохот кувалд в голове сменился грохотом в дверь.
– Кари? – зовет Крыс. – Открой, срочно!
– Сейчас, секунду.
– Ты нужна Шпату. Идем скорее.
Таммур негромким вкрадчивым тоном объяснял ей, как важен им Шпат – и как шатко их положение. Как он рискнул всем, поставив против Хейнрейла. По его манере речи можно было представить Шпата призовым скакуном, внезапно охромевшим. Или судном, нуждавшимся в починке. Они отыскали Шпата, когда заметили, что его нет на пирушке. Оказалось, он потерял сознание у себя в комнате и едва дышал. Сперва его сочли мертвым, но подоспел Крыс и расслышал тонкий скрип одного сокращавшегося легкого. Время терять нельзя.
Онгент ковырялся с проводками и кисточками, рисовал круги и сторожевые руны на полу помывочной, которую они захватили в целях, как он выразился, второго опыта. Как дурак, он сиял от радости – неужели они в старой семинарии, в кабинете, и никакого раздрая последних пяти дней не было и в помине? Мирен в своем углу не глядел на Кари, почти полностью скрытый тенью – ни намека на две ночи в одной постели. Отцу он, однако, рассказал, догадалась она по некоторым грязноватым замечаниям Онгента.
Крыс метался в тревоге. Борется с тягой удрать, решила Кари, но время от времени он со значением и не по-крысовски поводил головой, взгляд старел и наливался тяжестью, а в зрачках загорался пугающий свет. Он улизнул из комнаты пораньше, не желая торчать на самом волхвовании.
И Шпат задыхался на полу. Его правое легкое целиком стало известью, а левое каменело сейчас. Она слышала с каждым вдохом похрустывание, скребущий звук: бумажный кулек с песком волочат по булыжникам. Разговаривать трудно, но улыбку каменного человека он для Кари изобразил, когда она опустилась возле него на колени. Обхватила его ладонь, наклонилась и зашептала на ухо:
– Поверь в меня, ладно? Не в богов, не в профессора. Я здесь главная. Сейчас я заправляю представлением. – Его рука немного, бережно сжалась – превозмогая боль, он боялся сломать ей кости. Она выпрямилась, повернулась к Онгенту. – Готовы?
Профессор указал ей на точку в середине расчерченной схемы. Кари спросила:
– Мне на колени… или сесть, или?..
– На коленях будет слишком похоже на мольбу. Мы подступаем к Черным Железным богам не преклоняясь, но подкрадываясь, мы воры, собираемся умыкнуть их силу и распорядиться ею по-своему. Верно? Я думаю, лучше всего будет просто встать. Если тебе не станет дурно, а в таком случае – ах, спасибо, малыш. – Мирен передвинулся и встал рядом с ней, готовый поймать – его ноги четко переступили через руны, не нарушив рисунка. Кари состроила сердитую гримасу, но спорить не стала. Сам Мирен остался безучастен.
– Хорошо. Кариллон, нам предстоит ровно такое же колдовское воззвание, как и на той неделе, когда мы ставили опыт. Вспоминаешь?
– Ага. У вас еще был череп. Его разнесло на части.
– В нынешнем доработанном эксперименте я буду и взывать, и собирать энергию. Заклинание облегчит тебе доступ к накопленной потусторонней мощи дремлющих Черных богов, а также установит связь со мной. Я смогу перенаправить текущую сквозь тебя силу в наведенные мною чары – в данном случае в заклинание исцеления. Врачующие чары крайне неплодотворны и редко обеспечивают длительную пользу, но на этот раз мы должны зачерпнуть из источника неизмеримо более могущественного, чем все, что способен собрать я один.
– А если там окажется слишком много?
Профессор постучал себя по лбу.
– Как и тогда, череп разлетится на части. – Он закатал рукава. – Приступим.
– Стой. – Это прошептал Шпат. – Кари…
Она опять опустилась на колени. Говорить ему неимоверно тяжко. Приходится вдыхать перед каждым словом, продавливать сквозь застывшие губы и глотку.
– Вылечи… яд. Не… камень. Не… заходи… слишком.
– Но если получится тебя совсем…
– Я… каменный. Не… хочу… умирать… зря. – Последнее усилие забрало у него чересчур много. Левый глаз затрепетал, закрываясь. Правый просвечивал сквозь мутный каменный налет.
Кари поднялась и заняла место на схеме. Неплохо бы Крысу вернуться назад. Сделала глубокий вдох.
– Ладно. За дело.
Эладора не смогла бы ответить, в большом доме она оказалась или в маленьком. На улицу выходила весьма скромная дверь, но само здание тянулось бесконечно. Комнаты открывались в другие комнаты, коридоры изламывались под неожиданными углами. Наверное, они соединили несколько домов вместе, сооружая свой тайный муравейник. Одна из женщин привела Эладору на кухню и заставила помогать раскладывать еду по тарелкам. У Эладоры тряслись руки, пока она громоздила на подносе стопки нарезанного черного хлеба и фруктов. Женщина – «зови меня Айсиль», сказала она в такой манере, что Эладора готова спорить, ее зовут как угодно, но не так, – сосчитала ножи перед подачей на стол и после. Эладора прямо застеснялась, точно совершила оплошность – ей что, полагалось стащить нож и вооружиться? Кариллон не преминула бы стырить один.
– Извините, я страшно устала, – проговорила Эладора, – где мне лечь поспать?
Все верно – она утомилась и вымазалась, таскаясь целый день с Алиной по туннелям и проклевав носом в номере таверны накануне ночью, – но на деле Эладора захотела выяснить, пленница она или нет. Если ее отправят в подвал или в комнату без свободного выхода, то поймет наверняка.
Женщина лишь пожала плечами.
– Вон те бутылки тоже захвати. – Она указала на три бутыли янтарной жидкости на высокой полке. Эладоре так высоко не достать, поэтому она подставила маленькую табуретку. Табуретка пошатнулась, и девушка съехала на пол, подвернув ногу. Одна бутыль шлепнулась и раскололась.
– Сука, – произнесла Эладора. Что-то внутри ее тоже сломалось. – Сука, сука, сука. – Она уже всхлипывала, слезы полились, как вода из треснутой вазы. Она рыдала по своей прошлой жизни в университете, рыдала по Онгенту с Миреном и прежним дням, рыдала от того, что ее таскали по городу, как вещь, неудобный багаж, рыдала от усталости и небывалого страха. Жидкость вытекала из разбитой бутылки и подползала к ней по полу, как веретенщик в подземном туннеле, черный прибой, разорвавший на части Джери и патроса под Священным холмом. Божий страх теперь окутал ее, и ее бесконтрольно, безудержно затрясло.
– Прекрати! – негодуя, приказала Айсиль. – Замолкни. – Она стала над Эладорой, не зная, как поступить. – Прекрати! – опять начала она. – Прекрати, а то ударю.
– Нем-нем-нем, – простонала Эладора, даже «не могу» она выговорить не могла в этом потопе ужаса. Айсиль схватила деревянную ложку, замахнулась, потом передумала и бросила обратно. Взяла поднос и вышла вон из кухни, оставив Эладору одну.
Попробуй сбежать, настаивал внутренний голос. Встань и беги! Но она была без понятия, как выйти хотя бы из этой части дома, не говоря о том, где искать дверь на улицу. В любом случае идти ей некуда. Даже безопасные места вроде семинарии уже замараны. Синтер и его шпионы следили за ней и там.
Ей некуда идти, никто к ней не придет, и плакать тут бесполезно. Она встала и собралась. Сняла с верхней полки выжившие бутылки и понесла в гостиную второй поднос.
К ее возвращению там появился еще один незнакомец, свинорылый мужик с рыжей шевелюрой. Синтер представил его под именем Линч. Он смердел химией, словно искупался в водах залива поближе к стокам, а свободное место, куда можно было сесть, только возле него. Вместо этого Эладора робко подошла к Алине и стала позади нее.
– Все хорошо? – отрывисто бросила ей Алина.
– Нет.
– Ах, едрить, верно подмечено.
Синтер поднялся, в перебинтованной руке записка.
– Весть от хозяев наших. Епископ Альби нынче действующий патрос, увы – ему недостает яиц, чтобы действовать. Он позволил алхимикам выставить сальников на караул во всех соборах на Священном холме.
– Они окружили также Нищего Праведника и Святой Шторм, – добавила стройная женщина с одним глазом.
– Сколько… сколько осталось колоколов? – спросила Эладора. – Сколько там Черных Железных богов?
Синтер усмехнулся.
– Спроси ты об этом неделю назад, мне пришлось бы тебя убить. А то еще и придется. – Он с ошеломленным отвращением воззрился на записку в руке, скомкал ее и отбросил. – Всего их тринадцать. Восемь тут, в городе, считая те, что с Башни Закона и Колокольной Скалы, сгинувшими. Семь древних церквей и Морской Привоз. А значит, алхимики понаделают новые бомбы.
Айсиль подняла руку.
– Начальник, главная ли это беда? Патрос погиб. Парламент у алхимиков в кармане. Зачем нам драться? Что тут плохого, если алхимики используют Черных Железных богов – идолов наших врагов – и убьют кучку чокнутых богов за кордоном? Мы повидали эту войну – никто не заплачет, если она наконец прекратится.
– Резонно, – молвил Синтер, – но я не собираюсь вручать всю власть Роше. Этот город создан церковью Хранителей, и наша задача – охранять его.
– А сколько времени займет у них создание новых бомб? – Голос подал человечек с говором жителей Архипелага и голубыми наколками на запястьях. От запаха его курева у Эладоры щипало глаза. – Как только их боги сообразят, кто нанес удар по долине Грены, так явятся за нами. Вашу ж мать, да Ишмера уже в курсе, бьюсь об заклад, – если там хоть украдкой поглядывали в сторону Беканоры. Наш нейтралитет отымели хлеще храмовой танцовщицы.
– Нам нужен противовес, – молвил Синтер. – Предложения?
– Нападем, – сказала Айсиль. – Флот встанет на нашу сторону – они последуют за стягом церкви, если мы твердо и высоко его поднимем. У алхимиков, выходит, маловато сальников, раз они подчищают всех калечных доходяг и нищих разбойников с Мойки, чтобы делать новые свечки. Берем под контроль квартал Алхимиков и оставшиеся колокола.
– Туда успели проникнуть воры, – сказал крупный мужчина, сидящий рядом с Синтером. Говорил он мягко и вкрадчиво. – Правда, недалеко.
Алина встрепенулась:
– Какие воры?
– С Мойки. Была попытка налета на квартал Алхимиков этим вечером. Освободили кучку заключенных.
– С каких пор Хейнрейл враждует с алхимиками? Он человек Роши, – удивилась Айсиль.
– Да никакой не Хейнрейл, – сердито упорствовал Линч, – это банда Иджсона, они за Мойкой живут.
Синтер покачал головой.
– Алхимики дали понять, что готовы применять алхиморужие в Гвердоне, когда подорвали Колокольную Скалу. С чего вдруг они сдержались, когда на них наехали воры? Почему выпустили одних сальников, когда могли использовать мертвопыль, или вспышки-призраки, или…
Эладора через силу выдавила слова:
– Иджсон и Кари д-д-друзья. Если там была она…
– Кариллон Тай, – проговорила Алина, и Синтер кивнул. – Она была там. И ее ищет Роша.
– Она – стержневая ось. Она – наш противовес. – Синтер обратился к Эладоре. – Расскажи все, что знаешь о Кариллон Тай.
Кари снаружи себя, смотрит на мир с того отстраненного ракурса «муха на всех стенах сразу», как бывало прежде. В этот раз ее сознание не размазано по целому собору и не разбросано по всему городу. Его только чуть-чуть растянули, чтобы обозначить маяком этот подвал в их большом доме. В этот час безвременья ею заполнена схема, начертанная на полу банной комнаты, линии и все, что внутри. Онгент, Шпат, Мирен, Кари – она видит каждого со всех возможных углов. Она пытается оглядеть себя, но чувствует, как проваливается назад в тело – уминает себя, чтобы уместиться внутри своей такой маленькой головы, так же как Черных Железных богов сплющили молотами и запихнули в их крошечные колокольца. Ей приходится перевести взгляд.
Мирен как бы в тени, ведь он, по сути, вне заклинания. Она видит его внутри и снаружи. Она видит его таким, какой он есть, обнаженным, видит мышцы и вены под кожей. Видит кости, превращает его в стоящий перед нею скелет, в явление смерти. Зарывается еще глубже, следует по серебряной филиграни нервных волокон и мозга, пока за ней не открывается то, что должно быть его душой. Отпечаток ожога, клеймо. Следы шрамов, сросшиеся швы.
Он знает, что она видит. Он шевелится и загораживает ей обзор. Она отмечает удивление, но это удивление Кари, и отчего-то его трудно сдержать.
Под ее взглядом Онгент омыт бесцветным пламенем. С его губ, исходя из мозга, сыплются слова, кишат, как скорпионы. Вокруг него кипят образы, формы, разносятся повсюду – нет, ограничивают, ставят рамку, в которой теперь поселилось ее сознание.
Шпат. Свинцовая глыба. Онгент и Мирен – огненные столпы, но Шпат – почерневший пепел. В стенах этого дома больше жизни, чем в некоторых частях его тела. Она видит его ум, его душу, и та содержит в себе большее, чем у Онгента, Мирена, и, похоже, у нее самой. Его душа напоминает картины, виды из грез, когда Кари летела над Гвердоном, но красивее, сложнее и гармоничнее. Мысли Шпата – дворцы и бульвары, сверкающий мрамор и пышная зелень парков.
Заклинание изменяется.
Теперь она могла глядеть на себя и не проваливаться обратно, в плен своего тела, хотя ощущение притяжения оставалось – упругая нить повлечет разум назад, если она ей позволит. Она смотрит на себя одновременно изнутри и снаружи, видит, как под кожей играют мускулы, видит волокна и усики волшебства, они соединяют ее с телом, а вернее – тело со схемой, с теперешним вместилищем ее души, или как там это работает. Вокруг шеи Кариллон спутанная петля из энергий, все линии силы искривлены, собраны в пучок. Ее взор сводится туда, в точку чуть ниже горла.
Там, где должен был висеть амулет ее матери.
Она уже догадывалась о связи амулета со всем происходящим, о том, что именно он заслонял Хейнрейла от ее глаз. Теперь у нее есть доказательство. Что же такое он забрал у нее? Это амулет защищал ее от видений? И поэтому наваждения преследуют ее с недавних пор? Закипает злость. На миг внимание перескочило на Шпата, и тот всхрапнул от боли. Она опалила яростным взглядом каменную коросту – скоро они ее оборвут и Шпата вылечат, а потом он свалит Хейнрейла. Вот за этим они тут и собрались.
Сосредотачиваться становилось трудней. Она скользила, уплывала прочь. Забывала, кто такая. Корабль, отданный на волю течения. Мели и рифы тела Кариллон; далекие, зловещие грозовые тучи Черных Железных богов – ураган, под ним ей не выжить. Водовороты и подводные скалы. Взгляд упал на женское плечо. Раненное и перевязанное, но она посмотрела на кожу сквозь перевязку, и рана гноилась. Под кожей кровоподтек. Что ж, не для того ли они сюда пришли? Наворовать у богов их силы ради целительного волшебства. Она притронулась к ране…
Она снова Кари, вернулась в родное тело. Кричали все, даже Шпат пытался привстать, тянул к ней руки. Пахло гарью, сильные руки – Мирен – срывали с нее одежду, куртку. Его нож вспарывал швы.
– Я в порядке, в порядке, – убеждала она, даже не зная, что с ней могло быть не так.
Боль хватила через секунду. Плечо обожгло, как огнем, – а потом Мирен показал ей черное пятно на куртке, опалину прямо над раной.
– Это сделала я? – спросила она.
– Да, – сказал Онгент. Бледный, со слезящимися глазами, он тяжело опирался о стену.
Кари взяла у Мирена куртку и рассмотрела обгорелое место. Обугленная отметина раза в два больше ее ладони, но когда она потрогала пятно, с него осыпалось пять хлопьев сажи. Она вложила пальцы в дыры, и они точно совпали.
– Нижние боги, – проговорила она, а потом повращала плечом. Никакой боли не было совсем. – Эй, получилось!
– Кариллон, – замогильно проскрипел Онгент, – не повторяй этого снова и не делай ничего подобного никогда. С таким же успехом ты спалишь себя или развалишь все это здание.
– Божья война, – вторил Таммур. – Вы рассказывали о Божьей войне. О прямых божественных вмешательствах, о чудесах. – Он сглотнул, таращась на Кари испуганными глазами. – Сейчас ты совершила чудо.
Онгент кивнул.
– Никто из нас не подходил к смерти так близко, как минуту назад.
– Но ведь сработало! – воспротивилась Кари. Мирен пожал плечами – мол, тебе свезло.
Таммур извинился и поспешил выйти. Кари задалась вопросом, далеко ли он уйдет. После будет время об этом беспокоиться.
– Прекрасно, значит, давайте заново, – заявила Кари. – Кто-то еще хочет уйти?
– Не… вариант, – с пола высказал Шпат. Мирен сдвинулся на свое место позади нее, и это впрямь встревожило Кариллон. Онгент дважды проверил защитные руны у нее под ногами, утер глаза и тряхнул сжатыми ладонями, как актер, возвращающийся к персонажу:
– Скачите, верные, вперед – к несметным полчищам врагов!
Снова чувство оторванности. Кари отвязалась от тела, корабль сорвался с якоря. На горизонте Черные Железные боги, берег грозовых туч. Она не различала черт каждого, не отличала одного от другого. Они – клубящаяся мощь и ненависть. Надо было расспросить о них Онгента, разузнать, кем они были до того, как Хранители пленили их и перековали, но от этой мысли стало неспокойно, как будто, узнай она их истинный облик, они б его тоже узнали.
На этот раз она вняла предупреждению профессора и лишь наблюдала за происходящим вокруг. Не двигаясь с места, Онгент проложил русла каналов из переливчатого свечения, огороженные рунами тропки, пролегшие между ним и Кари, а потом и новую тропу – путь между собой и Шпатом. Эти каналы были чахлыми – бесплотные и пустые. По ним не струилась сила.
Далее он наколдовал затейливую конструкцию. Ее замысловатость напомнила Кари большие куранты Старого Хайта или, может, архитектурный макет собора. Она парила посередине схемы, над Шпатом. Парила, видимо, не то слово – почему-то она стала реальнее всего прочего, реальнее Шпата и Кари, да и самого здания вокруг них. Это не иллюзия, повторила она себе, и не сон. Это взгляд на материальный мир с другой точки.
Мощь вспыхнула в каналах между ней и Онгентом. Профессор предпринял вторую попытку, повторно взывая к богам.
Гроза уже близко. Черные Железные боги заворочались, их ужасающие мысли прикоснулись к городу – сонно щупали, откуда тянется этот зуд. Сполохи-образы принимали подобия акул, подобия львов, летящих по небу. Кари замерла, приказав себе не шевелиться, не убегать, как бы ей ни хотелось.
Течение силы стало воронкой тайфуна, когда боги завихрились вокруг нее. Свет, нестерпимо яркий, вспыхнул вокруг Шпата, как будто Онгент взялся за алхимический факельный резак. При этой мысли она рассмеялась, верней, рассмеялась бы, будь у нее легкие: неужели они городили весь такой из себя мистический ритуал, только чтобы Мирен втихую обработал Шпата факельным резаком и плоскогубцами, пока она кайфует, подсев на волшебство?
Дом задрожал. Ветер стал ревом рассерженных божеств. Почему так спокойно стоят остальные? Не слышат бурю? Кари могла поделать только одно – не бросаться на пол в попытке спрятаться от Черных Железных богов или пасть перед ними ниц. Вихрь растерзал ее зрение – теперь она видела только схему, эфирные поля и колдовские конструкции. Материальный мир пропал для нее. Внезапно она испугалась – вдруг ее тело исчезло совсем, сметенное напрочь свирепыми ветрами, и она останется бесплотным призраком, вечным взглядом, наделенным сознанием? Ее тянуло проверить, посмотреть, на месте ли физическая форма, но любая перемена могла исказить целительное заклятье или даже впустить богов в мир.
Надо стоять неподвижно.
В этом нет ничего сложного. Она отсоединена от тела, ее не тревожат ощущения плоти. Глядит не моргая, нет глаз. Существует не дыша. Однако, чтобы оставаться на месте обряда, приходится сопротивляться, сильнее, по нарастающей.
Сменилась метафора – больше она не корабль, она лишь парус, квадрат материи висит на костяной мачте и тужится вобрать в себя неодолимый вой Черных Железных богов. Она тащит вперед корабль Онгента, а якорь волочится по дну моря, задевает и выворачивает подводные скалы. Каждый раз, когда этот якорь застревает, давление на нее становится невыносимым, смертельно жестоким.
Ее душа готова надорваться и лопнуть.
Она уже не видит и Шпата. Свет отчего-то так ярок, что становится всеобъятной тьмой.
Ветер свистит сквозь нее. Она чувствует: что-то внутри порвалось, непонятно только – внутри тела или души. Поднимается паника, и она определенно материальна, отчаянно трепыхается в груди и горле, как стайка птиц в клетке, – это стучит ее сердце.
Она пытается спросить профессора, не все ли уже кончилось, не обезврежен ли яд, но не удается добраться до рта и произнести слова. Да и как ее услышат под таким ветром и медным громом голосов, что вскачь несутся, оседлав этот ветер, ухают, ревут и вопят с грохотом хора землетрясений. Рвется что-то еще.
– Стой ровно, – голос профессора чудно искажен. Кари чувствует на себе руки Мирена, руки удерживают ее так крепко, что если она полностью войдет назад в тело, то будет побаливать. Хочется отпрянуть, но он не дает двинуться с места. Что-то кричит ей в ухо, но слов не разобрать.
Тем не менее он привлек ее внимание к физической форме, напомнил ей, где она. Цепляясь, она полезла вниз, под крышку своего черепа – по-другому это не описать, – в раковину, отныне тесную ее душе, той, какой она стала. Наскоро она увидала себя, стиснутую Миреном, и мгновенно прорезалась память о вратах глубоко под землей, которые гложут заточенные веретенщики. Ужас, до поры удерживаемый на той стороне.
Она обрела свое горло, обрела язык.
– Хватит, – выкрикнула. Мирен извернулся, сжимая крепче, и она, борясь, сцепилась с ним.
Дверь отлетела от удара, посыпались щепки. Это Крыс, в глазах горит ярость убийства. Он с ходу прыгает на профессора Онгента. Быстр, как змея, Мирен бросает Кари и наскакивает на Крыса в воздухе. Оба катятся по полу. Вбегают другие, Таммур с ворами, кидаются хватать Крыса, хватать Мирена.
Онгент нетвердо качается, пунцовый, перекошен от гнева. Первый раз она видит профессора разъяренным, и это пугает. Он простирает руку, и вокруг запястья пляшет молния. Наводит кулак на Крыса.
Кари шагнула – на деле, споткнулась – вперед, встревая между упырем и профессором.
– Все хорошо, хорошо! Мы закончили! У нас получилось!
И действительно получилось. Шпат уже садился, со стоном, но дышал он свободно. Поднимался, не морщась и без особых неловкостей. Гораздо легче, чем когда бы то ни было при ней.
– Мы не закончили, – прошипел Онгент.
– Я не стану повторять это снова, – ответила Кари.
И, словно подчеркивая ее слова, над многолюдной ночлежкой грянул громовой раскат, так громко, что затряслись стены. Это Черные Железные боги, Кари хорошо знала об этом. Заклинание вытряхнуло богов из дремоты, наделило их осознаньем себя, так же наверняка, как если бы они, заклинатели, неистово и исступленно били в колокола. Это потустороннее самосознание, способность к самостоятельному вмешательству, уже угасала, сила богов расходилась над Мойкой ударом неимоверной волны. Сверху загрохали тычки послабее – это, она также знала, на землю падали мертвые птицы, жертвы слепого божьего гнева. Она боялась, что на чердаках и верхних этажах обнаружатся новые смерти, случившиеся, когда боги, сходя со шпилей и колоколен Священного холма, незряче шарили среди крыш Мойки.
Он была рада, рада донельзя, что свой обряд они решили устроить в подвале.
Мирен вырвался из давки. Рыкнув на Крыса, подбежал к отцу. Задор и огонь покинули Онгента, и старик вздрагивал при отголосках грозы. Мирен помог ему проковылять за дверь.
Воры сгрудились вокруг Шпата, поздравляя с выздоровлением. Таммур надувал щеки, как будто все это придумал он. Его пришлось шантажировать, чтобы заручиться помощью, ну а теперь он сам вещал каждому, что Шпат его преемник, его истинный сын, во всем, кроме имени. Вы же понимаете, после жертвы Иджа он был просто обязан заступиться за малыша!
От Кариллон всяк держался подальше. Схема у ее ног уже помертвела, руны и проводники сил больше не полыхали похищенной божественностью, но переступать их никто не жаждал – никто, кроме Крыса. Он замешкался, с минуту осматривая Кари, потом выдал свою прежнюю острозубую ухмылку и кивнул.
– Ты – все еще ты? – спросил упырь.
– Снова повторять такое не стану, – отозвалась она собственным эхом.
На время чрезвычайного положения в Гвердоне остановили поезда. На станциях дежурили сальники, охраняли от всех входы в подземку. В благородных частях города люди без сна лежали в постелях, вслушивались – не шумит ли восстание, не грохочут ли взрывы. В кварталах простонародья улицы прочесывали сальники. Арестовывали любые собрания больше двух, арестовывали всякого, кто казался подозрительным или вызывал опасения. Обносили кордоном приюты беженцев и трущобы, вытаскивали людей из палаток и ночлежек и угоняли в квартал Алхимиков. Работали они с ужасающим усердием, проходили улицу за улицей, здание за зданием. Методично зачищали район и блокировали распространение молвы об облавах в соседние.
Несколько первых рейдов это работало сносно, но ведь были и другие способы перемещаться по городу. Канализационные ходы и туннели, секретные проулки и потайные двери, крыши и подвесные дорожки, ползком и лавируя. Слухи сочились по этим тайным каналам, а потом хлынули полноводным потоком: о том, что сальники забирают беженцев, забирают известных им воров, забирают любого, кем могут пополнить свои ряды. О том, что они ищут кого-то конкретного, иные шептались – сына Иджа. Другие болтали о ясновидце, который напророчил падение города и знал досконально, о чем умалчивают алхимики и парламент.
Народ сносился по этим тайным каналам общения, объединяясь вокруг ключевых происшествий-катализаторов. Когда сальники заполонили любимого простым людом Нищего Праведника, а рабочие снесли его шпиль, это стало посягательством на народную веру. Даже приезжие, кто поклонялся сотне богов, а по сути, ни одному, понимали: раз власть позволяет себе нападать на один дом для богослужений – церковь самих Хранителей! – то их храмы также под ударом. Когда одна женщина отказалась идти с сальниками и ее закололи ножами, то она превратилась в мученицу и вдохновила к сопротивлению сотни других.
Остановка поездов тоже символизировала попытку алхимиков прибрать город к рукам. Разъять Гвердон и подвергнуть анализу по частям – так они поступают с любым составным предметом. Препарировать город как занятный образчик, привязанный под успокоительным к операционному столу.
Все поезда были остановлены – за исключением одной ветки.
По этой ветке, не обозначенной ни на одной карте, стучали составы. Вниз, все ниже и ниже, линия рельс спускалась по спирали к подземному городу. Она заканчивалась на глубине – затерянной, неправдоподобной станцией, возле упыриного царства под Могильным холмом.
Один за другим составы исторгали пассажиров. Вагоны покидали ползущие в обличьях людей. Они скользили со зловещей грацией, в черных мантиях и фарфоровых масках, общаясь друг с другом на манер философов или судейских; кивали, беседуя на серьезные темы для посвященных.
Один за другим они приближались к яме, к чаше, уже через край полной толстых белых могильных червяков. Когда новый ползущий достигал края чаши, то сбрасывал накидку, маску и человечий облик, и его червяные пряди расплетались и вливались в кишащую груду. Здесь они разговаривали на более тонком наречии, извивающемся беззвучии слизи, выделений и обрывков душ. Каждый червь в этом скопище раскормился на городских мертвецах, соперничая с упырями за несожженных покойников. Они не проводники, что доставляют души старейшинам упырей или какому-нибудь далекому богу. Тканью душ они набивали утробу, толстели, и росло их могущество.
По копошению червей то и дело пробегала чародейская рябь.
Наконец прибыл еще один ползущий. Этот от людского вида не избавлялся. Он преклонил колени перед чашей и запустил ладонь в месиво елозящих падальщиков. В другой руке он сжимал свиток. Черви-пальцы расплелись, сливаясь с извивающейся массой. Воля его вступила в спор с остальными.
У ползущих не было мучеников. Не было символов, вокруг которых срастаться в клубок. Не для них и поиск высшего смысла. Только стылая, пожухлая память непогребенных покойников, только ледяной голод – вечно требовалось еще и еще.
Новоприбывший одержал верх. Его воля распространилась, подчинив себе всех. Ползущие поднимались из чаши. Иные возвращались к поездам. Иные последовали за предводителем исполнять другое задание. Но остальные, подавляющее большинство, двинулись маршем по кромешным туннелям зеленого камня, в сторону царства упырей.
Отправились на войну.
– Кофе? – предложил Таммур.
– Боги подземные, да. – Шпат не осмеливался пить кофе много месяцев. Если он обожжет горло, оно может покрыться известью, тогда нельзя будет дышать. Но этим утром он чувствовал себя как новенький. Прошла даже ломота в правой ноге.
Почти днем, мысленно поправился он. Ночь он проспал как убитый, и когда проснулся, вся кровать была засыпана отшелушенной каменной крошкой. Он до сих пор ощущал остаточный след волхвования: жар, глубоко въевшийся в кости. Приятный, как крепкий алкагест.
Таммур грузно развалился на кресле и отломил себе пирожного.
– Не собираюсь спрашивать, что произошло прошлой ночью. В целом, на мой вкус, связываться с колдовством опрометчиво.
Шпат кивнул и внутренне улыбнулся. Крыс упоминал о том, что Таммур подкатывал к одной южанке, та оказалась чародейкой и в придачу ставленницей Хейнрейла. Как ее звали? Мири? Очевидно, Таммура до сих пор гложет предательство. Шпат положил ее имя на полку в памяти на случай, если понадобится немного Таммура приструнить. Шпат нуждался во влиянии и связях старого бандита – как и в его деньгах, – но становиться Таммуровой марионеткой ему не хотелось.
– Я тоже до конца не все понял. Однако Кариллон я доверяю, и заклятие исцеления сработало. – Шпат протянул руки как доказательство. У кофе отменный вкус, и он чует запах свежих пирожных. Где Таммур их добывает? Во всей Мойке не пекут таких изысканных сладостей, значит, тихонько переправляет их из какого-нибудь другого района.
– А как насчет того, университетского? Ему ты доверишься?
– Доверие необязательно. Мы сдернули его с кичи алхимиков, назад ему неохота.
– Не получит ли он прощение в обмен на нас?
– Ему нужна Кари и ее дар. – Шпат не стал поминать Черных Железных богов. – А цена прощения может оказаться слишком высокой.
– С этими алхимиками мы еще нахлебаемся, – пробормотал Таммур. – Один сальник стоит шестерых стражников Набура. Мы заляжем на дно, на год или больше. Может быть, покамест перенесем дела на Серебряный Берег – из Гвердона уходить мы не станем. По-моему, алхимики отгрызли кусок не по зубам. Народ боится Божьей войны, но она маячит где-то там. А сальники – вот они, за дверью. Город подымется против алхимиков. Нам надо только продержаться на плаву до этих пор.
– Они заполучили парламент. Некому дать им отпор.
– Тогда дадим мы, – бросил Шпат. – Кари!
Кариллон ввалилась в комнату. Выглядела она усталой, но посветлела, глядя на Шпата – и на пирожные.
– Завтрак, ого! – Она набросилась на еду не хуже голодной кошки.
– Осложнений после вчерашнего нет?
– Мне пришлось оттаскивать Крыса, пока он не убил Онгента или Мирен не убил его самого, и я ни хера не врубаюсь, в чем тут дело. За Крысом я заметила странности после Башни Закона, но… – Она оборвала фразу и взмахнула рукой, включая в общий список странного свое ободранное лицо, видения, Черных Железных богов и выздоровление Шпата.
– Я поговорю с ним, – молвил Шпат. – Кари, я не знаю ни профессора Онгента, ни Мирена, но раз ты считаешь, что они нам нужны…
Кари фыркнула в кофе.
– Ты втемяшил себе, будто у меня есть план. Да, план был. Это ты. Теперь от тебя все зависит.
– Спасибо за оказанное доверие.
– Доверие и чудесное исцеление. Лишний денек-другой здоровья, пока нас не порешит либо Хейнрейл, либо сальники.
– Мисс… – начал и замялся Таммур.
– Зовите просто Кари, – сказала Кариллон в тот момент, когда Шпат сказал «Тай». Скрыть замешательство от прозвучавшей фамилии Таммуру не удалось, но он с этим справился.
– Мисс Тай. Как я рассказывал Шпату, я пообщался с некоторыми членами Братства из тех, на кого нам стоит рассчитывать на сточном судилище. Других оказалось трудно искать – естественно, они прячутся от сальников, а наша обычная связь нарушена. Можете ли вы найти их с помощью ваших чар?
Предполуденный свет сверкал в окна с безоблачного неба, но прошлой ночью над ночлежным домом нависали свирепые боги. После ритуала Онгент предостерег, чтобы Кари не дерзала обращаться к богам без его предохранительных заклинаний, не будоражила их. Кариллон отхлебнула кофе.
– Конечно. Понадобится их описание и придется подождать смены часа… – Она опять осеклась, внезапно вспомнив утреннюю тишину. – Я не слыхала колоколов этим утром.
Она видела леса вокруг маковки Нищего Праведника, но в городе много других церквей. Не может быть, чтоб замолчали все сразу. Они необходимы ей.
– Алхимики остановили работу городских звонарей. У них теперь сальники объявляют комендантский час. – Таммур придвинулся, изучая Кари. – Вашему дару требуются колокола, я понимаю.
– С ними мне легче. Конкретно легче. – Она взяла и, сыпля по тарелке крошки, разломила пирожное на части с таким видом, словно гадала по его внутренностям. Желудок вдруг стянуло в узел. – Нет других новостей, что еще они затевают?
– Нищий Праведник окружили сальники. Ругаются с церковью. Похоже, здание признали аварийно опасным.
– Дерьмово. Шпат, они снимают Черных Железных богов. Отливают из них бомбы. Я сама это видела в квартале Алхимиков.
Шпат насмешливо посмотрел на нее.
– Блин, я тебе не рассказывала. Прошлой ночью, перед обрядом, мне было видение. – Наспех, глотая слова, она описала ему перековку Черных Железных колоколов на оружие и свой разговор с Рошей.
– Итак, вы ее послали подальше? – спросил Таммур.
– Я ее на хер с крыши столкнула.
– До меня дошел слух о сражении в долине Грены. Говорят, хайтяне убили богиню каким-то новым особым оружием.
– Божьей бомбой, – сказал Шпат. – Есть бомбы, способные убивать богов, способные выиграть Божью войну.
– А чтобы их изготовить, требуются колокола? Это дает нам инструмент против алхимиков. Нищий у них в руках, но есть другие церкви. Если завладеть несколькими старыми колоколами, то мы могли бы заключить сделку или поторговаться.
– Меня больше волнует ответка. Если чужеземные боги узнают о том, что Гвердон готов их убивать, то наш нейтралитет не будет стоить гроша. Сюда явится Божья война. И Кари… что будет с тобой, когда они начнут взрывать Черных Железных богов?
– Не знаю. Давайте спросим профессора. – Кари пришлось ухватиться за край стола, чтобы встать. Шпат признал, что она устала сверх меры. Последний раз он видел ее такой же бледной, когда Крыс привел ее к нему на порог.
– Этот дом не годится под штаб командования, – заметил Таммур. – Слишком много входов и посторонних глаз. Нам надо перебраться на мой склад на Мясницком ряду. Там есть…
Кари перебила его:
– Бронированная комната наверху. Я ее видела. Да, нас устроит.
Шпат покачал головой.
– Нет, больше я не бегу и не прячусь. Мы остаемся здесь и собираем поддержку до сточного суда. Люди должны видеть, что я решил отстаивать свое место. – Он поболтал кофе в чашке. – И пусть увидят, что я стою на ногах. Перейдем на Мясницкий ряд, когда подготовимся.
Снаружи крики. Шлепают бегущие подошвы.
Упырь. Не Крыс – в белом платье и под вуалью. Барсетка.
– Здесь Хейнрейл, – сказала она. – Он хочет поговорить.
Не только Хейнрейл, подумал Шпат. Мастер взял с собой свиту. Какие-то лица знакомы – старые воры, прочно спаянные с Братством. Таких людей Таммур и надеялся поколебать. Иных Шпат не знал, но догадывался – они тоже из Братства, из дальних районов. По левую руку Хейнрейла – чародейка Мири. По правую – здоровяк, темнокожий, с двумя серповидными ножами на поясе. Замена Холерному Рыцарю.
Шпат осознал, что его сторона невольно выстроилась зеркальным отражением подручных Хейнрейла – Кари лицом к лицу с Мири, он – с телохранителем, а Таммур напротив Хейнрейла, словно это схватка Таммура, а не Шпата. Требовалось сломать узор, поэтому он выдвинулся вперед и пересек помещение. Телохранитель напрягся, вынимая ножи, но Хейнрейл взмахом его успокоил, и верзила-боец отступил.
– Шпат, – сказал Хейнрейл, – ты отлично двигаешься.
– Как новенький. – Шпат нависал над Хейнрейлом. Неизвестно, уменьшило ли хоть как-то волшебное лекарство его дарованную хворью силу, но сил размазать мастера по плитке ему определенно хватит.
– Благодарение богам. – Хейнрейл взглядом просеивал толпу напротив. Его глаза сверкнули на Кари, но не замедлили хода, подмечая противостоящие ему лица.
– Мы уладим ваш спор на сточном судилище, мастер, – громко высказался Таммур, обращаясь ко всей комнате.
– Я сюда пришел не споры улаживать. Просто хочу перемолвиться негромким словечком кое с кем из вас.
Голос у Хейнрейла тихий, спокойный, но отчего-то заполнял все углы комнаты. Он дотянулся и потрепал Шпата по плечу.
– Нам, Шпат, стоило с этим покончить задолго до нынешнего дня. В Братстве всегда бы нашлось тебе место. Может, даже место отца. Мы разобрались бы с этим без шума.
– Ты отравил меня, когда меня взяли, – сказал Шпат. Он старался говорить столь же спокойно, но горло превращало слова в скрежет камня.
– Это неправда! Кто сказал тебе, что я отдал такой приказ?
– Ты подставил нас в Палате Закона! Крыса, Кари и меня. Ты послал нас приманкой, рассчитывая, что нас поймают.
– С Башней случилась непонятка, отвечаю тебе. Предполагалось только взломать клятое хранилище, а не сносить здание начисто. Вас подвела вторая команда, но за свой косяк они заплатили жизнью. И, насколько я слышал, вы могли выбраться – Крыс убежал, ты сам вернулся за Кариллон, а она задержалась, вытаскивая из огня охранника. – Хейнрейл крутнулся и обратился к Кари. Каким-то образом разговор съехал со словечка между ними двумя на театральную постановку, представление перед собравшимися гвердонскими ворами. – Ваше милосердие восхитительно, мисс Тай, только не очень мудро.
– Ты не сказал нам про вторую команду, – прорычал Шпат.
– Нет, не сказал. А сказал только то, что вам надлежало знать. Я же, едрить вашу, гильдмастер. И я бы не дал тебе сесть, предстань ты перед магистратом. Я тебя не травил и не велел никому заставлять тебя молчать. Я видел, как стойко держался Идж – и верю в его сына.
На это с обоих концов комнаты раздались одобрительные возгласы. Шпат почувствовал, как ступает по зыбучим пескам.
– Ты стакнулся с алхимиками! – вскричал он, и комната притихла. – Ты взорвал ради них Башню Закона. А может, и Колокольную Скалу заодно – ты подложил ядовитый газ на тот корабль, «Аммонит», а твоя морская ведьма поколдовала в заливе и посадила его на мель. Сколько погибло, когда до нас докатилось ядовитое облако? А сколько наших сестер и братьев отправили в сальные чаны?
Лицо Хейнрейла перекосилось от бешенства. Все его дружелюбие осыпалось, и он выплюнул ответ:
– Удивительно, как ты их не сосчитал, ведь тебе оттуда так хорошо все видно – сверху, стоя на отцовском трупе. Да, я работаю с алхимиками. На случай, вдруг ты не заметил, с теми, у кого есть деньги! Я кладу бабки в карманы каждого из вас, разве нет?! Слежу, чтобы Братство действовало, как бы город ни пытался нас сломить раз за разом! Семьдесят четыре вора, вот сколько отправилось в сальные чаны. Их было бы сто пятьдесят, коли бы не твоя, мудак, геройская выходка, и на ста пятидесяти все бы и кончилось. А теперь они идут за нами, чертов придурок, ведь ты же напал на них прямо в ихней паршивой крепости!
– Ты признаешься, что нас продал, – крикнул Таммур.
– Я платил за нашу безопасность! Сто пятьдесят – вот выкуп, который мне пришлось заплатить за всех остальных.
– Вот, значит, как, – проговорил Шпат. – Торгуем людьми. Торгуем нами. Говоришь, ты кладешь деньги в наши карманы – это про пару грошей в награду за все страдания? Мой отец хотел, чтобы Братство обеспечивало простой народ. Он видел, как Гвердон подпадает под власть более крупных сил: ремесленных гильдий и церквей, и он…
– Всегда так и было, – перебил Хейнрейл. – А ты – дурак, коль считаешь, что может быть по-другому.
– И он хотел сделать Братство не таким, как они. Лучше. Если город нельзя реформировать, то тогда воровство – единственный путь дать людям то, что они заслужили, выделить честную долю городского богатства. Сколькие тут считают, что им досталась честная доля? Сколькие тут думают, что Братство работает ради них? – Комната разразилась криками: возгласами поддержки, ревом одобрения – и глумливыми насмешками.
– Давайте решим вопрос здесь! – Таммур замахал, призывая к тишине. – Я объявляю голосование: кто должен быть предводителем? Высказывайтесь! Вам слово! – Он играет в творца королей – или же надеется на ничью, и тогда ради компромисса коронуют его самого?
– Ладно. – Кто-то подсунул Хейнрейлу ящик, чтоб его было видать всей толпе. Он на голову ниже большинства, тогда как Шпат унаследовал отцовскую долговязость. Сзади кое-кто проорал приветствия, пока Хейнрейл влезал на ящик, но куда чаще выкликали имя Шпата. Даже Мири и прочие, кто пришел с мастером, выглядели подавленно.
– Вы меня знаете. Вы знаете, на что я пошел ради вас. Если, по-вашему, я повел вас верной дорогой в эти тяжелые времена, тогда голосуйте за меня. Если считаете, что я поступил с вами неправильно или что детские сказки о городе веселых разбойников, раздающих бедным, принесут вам больше пользы, голосуйте за Шпата. – Хейнрейл умолк, будто уже собираясь сойти вниз, а потом добавил: – Иджа я знал. Я был там, когда его вешали. И слава богам, что так вышло, ибо, останься мастером он, мы все кончили бы петлей или чаном. Да, он был великий человек, великий мыслитель. Но он был дурак, и если вы пойдете за его сыном, значит, тоже будете дураками.
Редкие выкрики поддержки, быстро поглощенные многоголосицей сторонников Шпата. Он выступил вперед, внезапно разволновавшись. Язык стал как каменный. Он оглядел собрание. Воры – каких знал всю жизнь, воры, с которыми вырос. Незнакомые, новички, прибывшие в город ни с чем, пришедшие в гильдию, чтобы выжить. Те, кто был беден всегда, и те, кто съехал в Мойку по наклонной, опустился вниз, когда колесо удачи повернулось, вознося кверху алхимиков.
Все они ждали, надеялись, что отныне он будет за них говорить, за них драться. Такова была мечта Иджа – вложить в руку бедноты нож, сделать поединок честным.
В уме проплывали разрозненные строки рукописи Иджа, и он хватал их и принимался читать их вслух. Он понятия не имел, осмысленны или нет его слова, но продолжал говорить, пока не потонул в гуле толпы.
– ИДЖСОН! ИДЖСОН! ИДЖСОН!
Кровь ударила по его незасоренным венам. Каждый дюйм его тела охватил огонь. Хлопки и приветствия, алкагест для души, растворяли страхи, вдыхали в его окостенелые мечты новую жизнь.
Народ рядами устремился мимо него, к Таммуру и жетонам для голосов.
Кари выскользнула из толпы, как только начались речи. Присутствие здесь Хейнрейла обескуражило ее. Она собиралась встретиться с ним на сточном судилище через день-два, когда у нее будет время подготовиться. Ее инстинктивная реакция на неожиданности – бегство, а убегать нельзя. Теперь, когда Шпат воплощал ее план. Поэтому она слиняла на край сборища – так далеко, как могла, не покидая зал. И высматривала Мирена или Крыса – с Хейнрейла станется тайком попытаться прирезать ее в толпе, а она не обвешана броней, как Шпат.
Молчание колоколов притупляло чувства. Теперь она неполноценна и не уверена в себе. Голос Шпата взлетал над собранием, он рассказывал, как даст отпор гильдии алхимиков, как заберет у них город, но настроение толпы для нее оставалось загадкой. Даже если здесь они победят, неизвестно, будет ли этого достаточно. Мойка уже на стороне Шпата, но Мойка – это не весь город. В других частях есть другие воры, и они могут быть по-прежнему у Хейнрейла на прикорме.
Сюда, расталкивая народ, продвигался телохранитель Хейнрейла. Кари забеспокоилась, не собрался ли он напасть, и отступила, ища укрытие. Но громила только расчищал в давке путь. К ней несмело, бочком подкрался Хейнрейл. Он осунулся, стал ниже ростом – не таким он сюда заходил. И казался очень, очень усталым.
Ее нож уже в руке. А под рукой его ребра.
Перемирие, напомнила она себе.
– Ах, Кари, – сказал Хейнрейл. – Верно ли, что ты посвящена в секреты каждого из людей?
– Вполне верно.
– Кроме моих, однако. – На его пальце покачивался амулет. Амулет матери на серебряной цепочке.
Кари двадцать лет носила этот талисман на шее, ни на миг не снимая, пока Хейнрейл не отнял его. Однако сейчас она смотрела на него словно впервые. Он был изготовлен из темного металла под потертой эмалью – определить металл она никак не могла. Перед ее глазами он загорался тьмой, вспыхивал скрытой силой. Стало понятно – сила пробудилась в нем и в ней самой одновременно, и кулон как-то участвовал в ее посвящении этой силе при Башне Закона.
Она дернулась за цепочкой, но Хейнрейл быстрее, и амулет исчез под рубахой.
– Так я и думал. Мне не дано твоих сил, но я знал, в тебе что-то не так, сразу как спалил на воровстве твою задохлую тушку. Я все про тебя знаю, Кариллон Тай.
– Ты не знаешь ничего. А если б знал, не стал бы общаться с алхимиками.
– А с кем общаешься ты? Полагаю, ты знаешь, откуда берутся твои видения. Мы оба заключили сделки с чертями. – Он вздохнул, пригладил голову. Выглядел он измученно. – Понимаешь, я этого не хотел. Я любил Иджа и заботился о его сыне. Его хотели выкинуть из гильдии, когда он заболел. Я не дал им. Больной – не значит бесполезный. Я имею в виду – погляди на него. Гляди! Не прошло двух недель, а вы обставили
– Дай неделю сроку, и мы тебя вообще уроем.
– Встречное предложение. Ты убеждаешь Шпата отменить вызов. Вали на Таммура за дурной совет – тут ты не погрешишь против истины. Шпат становится моей правой рукой, занимает место Холерного Рыцаря. Я буду тебя защищать. Мы работаем вместе, дадим отпор…
Шпат кончил речь. Оглушающая тишина. Таммур встал на стол, взмахнул руками и призвал голосовать. Толпа устремилась вперед, бросать жетоны в горшок. Квадратики черной ткани за Хейнрейла. Разумеется, камешки за Шпата.
– А кто защитит тебя? – возразила Кариллон. – Вот мое предложение – гони назад мой амулет, и, может быть, мы тебя пощадим.
– Тогда всё. – Хейнрейл покачал головой. – Не говорите, что я не пытался.
Он отвернулся и медленно побрел к главному выходу. Сейчас произойдет что-то страшное, осознала Кари и бросилась с ножом в руке его догонять. Ее перехватил телохранитель, швырнул на стену. Послышались крики, раздался вопль. Телохранитель Хейнрейла пришпилил ее со знанием дела – сжал кисть так крепко, что рука враз онемела, и Кари выронила нож. К горлу прижалось кривое лезвие. Ухо обдало гнилым дыханием.
– Откроешь рот – сдохнешь, ведьма.
И тут донесся клич:
– Шухер! Вальты!
Сквозь переднюю дверь, в боковую дверь и втискиваясь в окна, хлынула восковая армия, неудержимый поток свечного сала. Сотни сальников заполонили ночлежку таким валом, что нескольких воров, присматривавших за входом, смели просто вмиг.
Поэтому они ее ослепили, догадалась Кари. Если бы городские колокола не умолкли, она могла бы увидеть сальников, марширующих от церкви Нищего Праведника, и предупредила бы Шпата с ворами, что в ночлежке стало опасно.
– Не двигаться! – проорал ворам Хейнрейл. – Ради всего, не рыпайтесь на них, не то вас убьют на месте. Всем, каждому – стоять, на хер, тихо!
Сотни глаз смотрят на Шпата. Сражаться или…
Однако здесь были не одни только воры и головорезы. Здесь все, кто живет в этом доме, обычные люди вроде Угрюмой Мамули и ее внуков. Кафстаны. Прочие, совершенно невинные. И надо всеми занесен нож. Шпат склонил голову, протянул руки, и два сальника подскочили к нему. Связали его каменные запястья путами алхимического шнура.
В толпе рыскал еще один сальник. Полная задница, этого она опознала – сальный чан почти не исказил его черт, лишь борода сделалась твердым выступом из обработанного воска, а правая рука ненормально гладкая, без морщин, как у младенца.
Джери, ловец воров. Ныне Джери-сальник. Он отобрал Кари у телохранителя Хейнрейла. Открыл рот, вроде как собираясь ей что-то сказать, но только невнятно заскрежетал и брызнул в глаза струйкой жгучей молочной жидкости. Она попыталась разорвать его хватку, но выхода не было. Она оглянулась, молясь, чтобы найти хоть какую-нибудь штуковину, которая сгодилась бы в помощь. Может, Крыса – атаковать их, или Мирена – телепортироваться и выкрасть ее. Или Онгента – поразбрасывать чары.
Но Мирена ни следа, а Онгент отлеживался после исцеления Шпата. А Крыс сюда не пришел. Она приметила позади толпы фигуру в капюшоне, потом вторую, потом еще, но все они явились с Хейнрейлом. Держались поодаль, склонив головы, и не вмешивались в происходящее.
Прибыли новые стражники – тоже сальники, но одеты в костюмы гильдии алхимиков, а не в поношенные синие кители городского дозора. То была почетная гвардия гильдмистрессы Роши. За ними следовала она сама, по-видимому, ничуть не пострадав от ножа и падения с крыши менее суток назад. Джери подтащил Кариллон и швырнул перед Рошей.
Вперед выступил Хейнрейл. Проходя мимо Кари, он пожал плечами, словно оправдывался: «Что я мог поделать?» Стоя вблизи, она слышит, как он обратился к Роше.
– Договор действует, правильно? – говорит он. – Одна сотня и пятьдесят на круг в чаны, и я накину Кари как возмещение за дурацкое нападение Шпата на резиденцию вашей гильдии. Но отбирать буду сам, и Братство останется. Вы отзовете сальников и отмените комендантский час.
– Наш договор был заключен в совершенно иных обстоятельствах, Хейнрейл. Вам это должно быть ясно. Когда я нанимала вас вначале, мне приходилось работать тайно и избегать внимания парламента, стражи и церкви Хранителей. Теперь же… – Она расправила руки, подчеркивая масштаб своего торжества, – церковь в замешательстве, дозор – мой, и в парламенте не осталось противников моей мудрой политики.
– Не делай этого, Роша, – полушепотом настаивал Хейнрейл, скосив глаза влево.
– По-моему, иначе нельзя, – ответила она, – в конце концов, было бы вопиющей халатностью позволить известному преступнику, главе Воровского Братства, уйти на свободу. Одно вытекает из другого, в самом-то деле. Последний гвоздь в гроб Эффро Келкина.
– Не надо. Ты получила, чего хотела. Черные говенные колокола теперь твои, туда им и дорога. Прими победные лавры и уходи.
– Я-то думала, ты понятливый, Хейнрейл. Наступает новая эра. Все прежние силы устарели и сгнили.
– Ну ясно. – Он полез в карман и достал нечто маленькое. Не амулет – сточенный кусок мела. Он подкинул его – мел упал у ног Роши и разбился на дюжину осколков. – Ясно, – повторил он, а затем себе под нос: – Мири.
Кари вздрогнула – Мири, она знала из наваждений, звали чародейку Хейнрейла. Тем не менее у алхимиков наверняка есть противочары: жезлы подавления и разделительные обереги, поэтому один заклинатель не добьется никакого эффекта.
У дальней стены помещения фигуры в плащах стряхнули с голов клобуки. То были ползущие – и каждый из них своими десятью тысячами червячных пастей пропел заклятие. Молния грянула сквозь толпу. Жахнули шлепки горячего воска, а за ними брызги крови с мясом – невезучих воров угораздило стать на пути. Воздух загустел от колдовства.
Заклинатель был не один. Их целое ползучее войско, и показуха Онгента на улице Желаний выглядела рядом с ними детской хлопушкой.
Разряд задел Таммура, и старого вора разорвало, как набитый мешок, толстый живот лопнул, а кости хрустели, пока по нему прокатывалось заклинание. Кари чуть не ослепла, когда гильдмистресса Роша превратилась в столп пламени. Роша не закричала, когда ее пожирали синие огни, и полыхала стоя. До тех пор, пока восковые глаза не потекли по щекам, а голова не опала, провалившись в плечи.
От колдовского жара пальцы Джери размякли, и Кари сумела вывернуться. Она рванула вперед, увернувшись от костра, прежде бывшего Рошей. Ничего не видя, она ловила поток свежего воздуха из-за дверей.
Где-то в сердце резни – она слышала – грохочет Шпат. Ликование толпы обернулось воплями паники, но он принял власть, командуя бегством. На беду, между ней и Шпатом стена горящих сальников и мечущих заклятия ползущих, ей никак не к нему не пробиться.
Под дробным топотом ее ног исчезает пол, и целое мгновение она парит в вольном падении. Канал. Она перекувыркивается в воздухе, но все равно скверно бьется о воду, вышибает дыхание. Легкие горят, она ныряет в мутоту, стараясь протолкнуться глубже и не оставить следов на поверхности.
Позже она сложит по кускам, что произошло. Хейнрейл привел с собой ползущих, по крайней мере дюжину гадов, и каждый был могучим волшебником. Их он держал про запас, прятал в толпе и за стеной в переулках, пока Роша не нарушила слово и не попыталась его арестовать. И тогда началась бойня. Алхимики и воры Шпата приняли самый страшный удар колдовских сполохов, но пострадали и сторонники Хейнрейла. Например, его новый телохранитель – его кривые ножи потом нашли возле обугленного скелета: смертельные чары разъели даже кости, что крошились в прах от прикосновения.
Позже, много позже, она будет оцепенело бродить среди руин многоквартирного дома, оглядывая разорение и сознавая свою долю вины.
Она проплыла под водой сколько смогла, а потом еще три-четыре гребка, загоняя себя за предел своих сил. Ладонь сомкнулась на склизком камне того берега канала, и Кари выползла из воды. Словно выдра, она шустро юркнула в сторону и помчалась в манящую тень.
Большой дом стал горящим муравейником. Туда-сюда сновали темные силуэты, выделяясь на фоне мертвенного колдовского пламени. Выжившие алхимики, не сальники, а вроде как люди, удирали назад, к Нищему Праведнику. Крики, свистки – подходила стража, с мыса Королевы маршем шли батальоны. По улицам грохотали повозки, покидая район пожара. Она не могла сказать, сколько воров спаслось и где сейчас Шпат, но полагала, что он еще жив.
Во тьме шастали сальники, искали ее. Она увидела того, кто раньше был Джери Тафсоном, его лысеющая макушка нынче зияла, и в ней горела свеча. Он стоял на другом берегу канала, наклонившись к земле, вынюхивал следы Кари. А потом расправил восковые ноги и махнул через канал, преодолев его единым прыжком.
Кари понеслась под уклон Мойки, шатаясь и поскальзываясь в темноте. Легкие, иссохшие от токсичной гари погибающих сальников, резало, когда она глотала воздух. Под ногами расползался мусор. Мокрые булыжники обманули ее, и она растянулась, но собралась и встала двигаться дальше.
Слева на крыше вспыхнул свет, это сальник – не Джери, а ставшая свечой женщина – запрыгнул туда. Чудище засекло ее и запрокинуло голову, испуская свой нечеловеческий визг – похожий звук получается, когда закаливают раскаленное железо. Рядом с ней собирались другие, их огни очерчивали контуры больших домов и лачуг дюжиной фальшивых восходов.
Удалось бы добраться до путаницы построек у Болотной площади, там можно попытаться скинуть погоню. Она хорошо знала то место, у Крыса там было логово, и все дома по-прежнему в темноте: сальники туда еще не нагрянули. Блин. Если продолжать двигаться по этой улице, то придется миновать Святой Шторм. У церкви Нищего Праведника сальники, и если к Святому Шторму нагнали других, то она прибежит прямо к ним. Надо сворачивать.
Кари заметила низкий каменный забор и полезла через него. Она была уже наверху, как на нее прыгнул сальник, попытавшись сбить ее во внутренний двор. Он подлетел, и она изогнулась, отстраняясь с его пути, ступней зацепилась за грубый кирпич и на мгновение сумела зависнуть вниз головой – и сальник промахнулся, холодные землистые руки не нашли в ней опоры. Сальник тяжело ухнул во двор, грохнувшись в чей-то курятник. Солома моментально подхватила огонь, и сальник завизжал, когда обнаружил, что заперт в горящем сарае. Куры кудахтали в ужасе, панически хлопали крыльями – и дали ей время пересечь двор и вскарабкаться на дальний забор, пока не подоспели новые сальники.
Темнота – ее друг. Где темно, там нет никакой алхимической мрази. И сейчас над Болотной все еще висела тьма.
Она припустила по улочке за домами, по старому коровьему гону тех времен, когда на западе города стояли фермы. В глубине разума ей слышался голос Онгента, вещавший об истории города. Кости прошлого торчат наружу, уродуя настоящее.
Она почти добралась, когда коровий гон озарился светом. Ее нашли. Сальники мчались по заборам – и слева от нее, и справа, их шаги стучали быстрее ее запыхавшегося сердца. Сзади третий, нагоняет.
И тут Кари с разбегу врезалась – в нечто, по ощущениям похожее на железный столб. Она рухнула навзничь – измочаленная, оглушенная. Над ней высилась женщина. Средних лет, вполне дюжая, лохмотья прикрывают, похоже, доспехи. Кари попробовала заговорить, остеречь, чтоб та убегала, но пропало дыхание.
– Это, несомненно, ты, Кариллон Тай, – проговорила женщина. – Мы тебя ищем. Надо поговорить – тебе и мне.
Ближний сальник шикнул и махнул ей проваливать
– Так и быть. Давайте.
Трое сальников прыгнули вместе. Три косых черты прорисовал ее огненный меч, и коровий гон покрыла болтушка из липких восковых потрохов. Кари перевела дух и попробовала удрать, но четвертый взмах, на этот раз плашмя, опять ее повалил. У этой женщины невообразимая сила и быстрота.
– Так, а ну-ка все-таки поговорим. Я – Алина.
Эладора лежала в кровати, прислушиваясь к шумам в этом странном доме. Вопреки усталости ей не спалось. Она замирала всякий раз, улавливая шаги, страшась, что кто-нибудь из этих людей войдет в маленькую комнатушку на чердаке, куда ее поместили.
В какой-то неведомый ночной час – колокола в городе молчали, поэтому она понятия не имела, сколько тут провалялась, – послышались крики, топот бегущих ног. Загудели сердитые голоса – прибыл очередной секретный гонец из, похоже, неисчислимой шпионской сети Синтера. Она навострила уши, но разобрала лишь полразговора. Они говорили об упырях, о войне под городскими улицами. В глубине случилось какое-то несчастье, какой-то ужасный разгром. Сперва она подумала, что это, должно быть, смерть старейшины упырей под Священным холмом, но потом ясно услышала слово «веретенщики».
Веретенщики. Множественное число. Более одного бесформенного ужаса. Страха при этой мысли хватило согнать ее с постели. Она припала к полу и прижала ухо к доскам. В памяти всплыло, как она делала то же самое в Вельдакре, вслушиваясь, не зазвенит ли в гостиной бокал, сообщая о том, что этой ночью вместо священного текста мать посвятила благочестивое рвение бутылке.
Голос Синтера тих и прохладен, но говорит он непривычным тоном, отрывисто и утомленно.
– Что, если они уже здесь? Они крадут лица. Они могут быть кем угодно.
Целый город – как улица Желаний.
Неизвестный голос продолжал, передавая свидетельства, собранные по кускам из бормотаний и завываний свихнутых от крови или раненых упырей, убежавших от погрома внизу. Эладора слушала кошмарный отчет о том, как самое тайное святилище упырей было разрушено внезапным нападением клики каких-то чародеев. Эти чародеи поубивали многих старейших упырей во сне, а потом взломали древнюю печать глубин, которую питали духовные бдения старейшин. Эта печать, сказали упыри, запирала текучие орды веретенщиков, бесформенное воинство Черных Железных богов.
Теперь упыри отступают, а веретенщики свободны.
Прочие шпионы кинулись строить догадки, кем могли быть те чародеи, но Синтер их оборвал. Какой толк, спросил он, гадать? Как бы это ни произошло, отныне город под угрозой снизу, тем более смертоносной, поскольку невидимой. Веретенщики уже могли выползти через канализацию и рельсовые туннели и оказаться на улицах. И поглощать тела и лица тех прохожих, кому не повезло наткнуться на склизкий поток – и принимать их облик, как облик Болинда.
С ней до сих пор экземпляр «Светской и духовной архитектуры». Она подвинула его к полоске лунного света, струившегося сквозь мрачное суженное окно, открыла и смотрела на хорошо знакомые иллюстрации, картинки города, каким он был в дни легенд, когда святые воины боролись с чудовищами на улицах. Внизу, в этом доме, воскрешают предания, сказала она себе, историю – мертвую и погребенную. Эти сказки о колдовстве и кошмарах никак не уживались с городом кофейных, газет и учебных часов, известным ей многие годы.
Голоса растаяли. По лестнице поспешили шаги и сгинули в хлопке дверью. Неясно, то ли она в доме одна, то ли ее оставшиеся надсмотрщики вели себя на редкость тихо.
Книга по-своему успокаивала. При чтении рассудок вновь погружался в университетские дни. Эладоре слышалось, как этот трактат ей читает профессор Онгент, а в его голосе играют удивленные нотки – переча тексту, придираясь к каждому предложению с невысказанными вопросами:
Скрипнув, открылась дверь, и мужская рука плотно зажала ей рот. Это Линч – один из негодяев Синтера – опознала, пока он волок ее по лестнице. В переговорной комнате картина бойни – пришлось переступать через тела. Здесь лежала Айсиль с ножом в сердце. Рядом с ней другой труп, с лицом, разъеденным алхимическим порошком. Оцепенев, Эладора не могла наскрести храбрости сопротивляться или бежать. Ужасы проплывали над ней, словно она – стеклянное зеркало, отражала их, но не принимала в себя. Линч подгонял ее, то и дело оглядываясь, точно опасался погони, но на выручку не явился никто. Наружу, в ночь – и там их ждал экипаж. В карете двое. Одна – женщина в наколках, лицо вокруг носа и губ выпачкано запекшейся кровью. Голова ее болталась вперед-назад, глаза безжизненны. Второй – маленький человечек, взял Эладору под руку и принес извинения.
– Девушка, вы же не собираетесь творить глупости, например убегать? Сегодня ночью на улице опасно, поверьте. – Он высунулся и обратился к Линчу: – Удостоверься, что все они мертвы. И никто не сел нам на хвост, лады? Молодчина. – Линч склонил голову, достал пистолет и пошел назад, в лабиринт дома Синтера.
Человечек стукнул в крышу, и карета, тряхнув, пустилась в путь. Женщина тоже очнулась. Она облизала кровавые зубы и махнула на окно, вытянув пальцы. Стекло хрустнуло, соприкоснувшись с невидимой силой. Охранное заклинание.
– Я буду скучать по городу, – сказал сам себе мужчина, всматриваясь во тьму снаружи. Эладора заметила вдали пожар, темные контуры – наверное, бегущих людей, а может, кого-то еще. Позади, не близко, грохнули выстрелы – видимо, Синтер убит, а может, Линч, или они оба.
– Ты не… виноват, – проговорила женщина. Поддержка заклинания давалась ей нелегко: в глазах вспыхивали багровые мотыльки, оставляя на белках горящие звездочки, из носа опять пошла кровь.
– Ах, я старался, Мири. Еще как старался.
Мужчина полез в потертый сюртук и достал кулон на серебряной цепочке. Покачал на пальце, как талисман лозоходца, потом сунул обратно.
– Ну и вот, – сказал Хейнрейл, – последняя остановка, и дело сделано.
Кроме Крыса, живых существ в ночлежке нет.
Откуда он это знал – не смог бы озвучить. Но это определенно так. Он знал, что ползущие, придя на выручку Хейнрейлу, спустили с цепи колдовство, и дюжины людей погибли; знал, что за стенами и под полами комками холодеют грызуны, его тезки, – их сгубила волна психошока от заклинаний. Он знал, что все прочие бежали прочь с этого выгоревшего пространства.
На мосластых ногах он ступал меж тел убитых, переставлял копыта через лужицы растопленного воска. Там, на стене, мелом выведена надпись. ВОТ И ВСЁ. Он принюхался. Пахнет Хейнрейлом, хотя от запаха главаря ничего уже не шевелилось внутри. Отныне ему не до мелочных обид.
Он приостановился у одного разбитого воскового слепка и поднял треснувшее, оплавленное лицо гильдмистрессы Роши. Своим новым восприятием почуял затухающий след чар сродства, волшебную нить, соединявшую алхимическую аватару с чем бы то ни оставалось от создавшей ее женщины. Как и он, эта женщина исподволь изменилась под гнетом божественного, став чем-то новым.
Он отбросил лицо Роши. Отвлеченные рассуждения неуклюже усаживались в сознании. Голод, буквально – духовный голод, занял главенство над всем.
Пора поесть.
Он разломал одному трупу череп. Второму – ребра. Третьего понюхал – тело принадлежало карманнице, – он нацелился на одни только руки, обгрызая плоть, как с куриного крылышка. Под грязью и мозолями девичьи руки прекрасны, их искусная ловкость ее пережила. Даже когда заклятье ползущего ударило насмерть, она свернулась, пряча драгоценные пальцы. Крыс знал об этом.
В руках была заключена наибольшая доля ее души. Теперь она в Крысе.
Одно изменение цепляется за другое, так рушится туннель. Один падающий камень становится грязевым ливнем, а тот становится оползнем и погребает под собой целый подземный город. Чем больше он ест, тем сильнее растет голод. Изменения, обычно занимавшие у упырей века, происходили в минуты, пока он упивался веществом душ. Порой он останавливался и изблевывал из себя поток костей и мяса, наполнял и опустошал брюхо чаще, чем мог сосчитать. Он алкал не плоти, но ткани душ, а мясо лишнее. Кровожадную стадию упыриной жизни он прошел за одно извращенное пиршество свежей падалью.
Его череп хрустел и менял форму. Тело разбухало. Теперь от ударов его копыт сотрясалось все здание, а рога задевали потолок. В желтоватых глазах разгорался мертвецкий свет.
Уши чесались. Раздраженный, он потер ухо, и оно отлепилось и упало на пол.
Сейчас он слышал яснее, слышал завывания родичей под Могильником. Их стоны оплакивали ужасные страдания. Враг принес смерть бессмертным. Ползущие пошли войной на упырей и поубивали старейших.
Битва зрела сыздавна. И упыри, и ползущие кормились городскими покойниками. Упыри – провожатые, психопомпы, потребляли тела и уносили души в подземный мир, беря себе лишь каплю духовной силы, а остальное отдавали старейшим. Черви-трупоеды не несли мертвым покоя. Пожиратели захватывали себе души полностью. Обе стороны паразитировали на городе наверху, наживались на нескончаемых подношениях из трупов, не отданных безумным и ненавистным богам.
Но ползущие зашли еще дальше. Они нанесли удар не по одним упырям, но и по темнице под их охраной. Церковь посылала мертвецов в трупные шахты в уплату за вечную вахту упырей над заточением веретенщиков. Ныне их стража прервалась, и враг вырвался на волю.
В перестроенном мозгу Крыса не находилось места страху. Грозную опасность он воспринял с отстраненным изумлением.
Он взялся за новый труп. Мужчина, пожилой и толстый, заклинание спалило в золу его жидкую бороду, кишки вытекли наружу. Таммур, шепчет та его часть, что еще помнит. Он потянулся к воспоминанию, бесстрастно оценил его – так гробовщик обмеряет тело. Лакомым кусочком души Таммура, ее средоточием, будет язык, решил он, а еще печень. Он одной рукой вырвал начисто челюсть и высосал язык. Когти, острее кинжалов, отыскали печень. Он разглядел ее под кожей, налитую накопленной духовной энергией. И приобщил к своим непомерным запасам, а потом двинулся к следующему покойнику.
Когда он раздирал трупик ребенка, послышались тяжелые шаги. Шорох подхрамывающей ноги. Запахло каменной пылью с острым привкусом алкагеста. И рядом резкий, взволнованный щебет. Шелест платья.
Барсетка и Шпат.
Войдя в комнату, каменный человек издал шум ртом. Крыс попытался вспомнить, как действует человеческая речь, но память о языке осела в глубине мозгов, зарыта под накопленной тканью душ несчетных мертвецов. Его язык отныне длинный, змеевидный, приспособленный не говорить, а вылизывать серое вещество из-под крышки черепа и высасывать трубки костей. Молодая упырица – хоть и старше его, напомнил он себе, – знакома с обычаями надземья.
Она будет за него говорить и слушать. Он потянулся своей раскормленной душой и завладел ею, так же как с ним это проделал старейший упырь.
– Крыс… это ты? – спросил Шпат.
– Я ВМЕЩАЮ ЕГО. – Он заставил Барсетку хихикнуть, несмотря на ужас на ее лице под вуалью. – ОН БЫЛ… ОЧЕНЬ МАЛ.
Шпат указал на груду костей, на преобразившееся тело Крыса.
– Зачем?
Крыс потянулся и встал. Теперь он выше Шпата на три фута, а то и больше. Он мягко двинулся к завалу обломков в дверях.
– Я… МОЙ РОД ПОКЛЯЛСЯ СТОРОЖИТЬ ВРАТА ТЕМНИЦЫ. НЫНЕ ВРАТА РАСПАХНУТЫ, И ВРАГ ПЕРЕСЕК ГРАНИЦУ. ОНИ ИДУТ ЗА ХОЗЯЕВАМИ, ЗА ЧЕРНЫМИ ЖЕЛЕЗНЫМИ БОГАМИ. – Слегка поведя тяжелым когтем, он отшвырнул дверь и вышел в город.
И снова молвил через Барсетку.
– ИХ ПРЕДВЕСТНИЦА ДОЛЖНА ПОГИБНУТЬ. ОНА ЕСТЬ КЛЮЧ. КОГДА ОНА УМРЕТ, Я ВЕРНУСЬ В НИЖНЕЕ ЦАРСТВО И БУДУ ЖДАТЬ ДАНЬ ИЗ КОСТНОГО МОЗГА. ПЕРЕДАЙТЕ ТОМУ, КТО БЫ НИ ПРАВИЛ НАВЕРХУ, БУДЬ ТО ЖРЕЦ, КОРОЛЬ ИЛИ ЧАРОДЕЙ: УГОВОР В СИЛЕ И УПЫРИ ВЫПОЛНЯТ СВОЮ ЧАСТЬ. – Барсетка поперхнулась и добавила простым голосом. – Шпат – помоги мне, я собираюсь убить Кари!
На миг в замешательстве от перемены, Шпат вытаращился на Барсетку, и, улучив этот миг, Крыс прыгнул, копыта вознесли его на крышу единым скачком.
Город предстал ему незнакомым, омытый пронзительно яркими лучами звезд, полный чужих запахов, набит дыханием. Орды живых людей вместо гор трупов, их мозг свеж и горяч. Высокие постройки, мерзкие наросты, тоже походили на живых тварей. Карта города сумбурно путалась в сознании, трехсотлетняя память о боях на улицах смешивалась с недавним опытом самого Крыса, и на все наслаивался отпечаток поглощенных мыслей и чувств. Упырь позволил вести себя части Крыса, призвав в помощь мальчишкино знание города – и добычи.
Кари наверняка побежит к морю. К морю или же к своему логову, какое они делили со Шпатом. Так или иначе, ей пришлось бы пересечь канал, текущий через Болотную. Он последовал туда, всасывая ураганчики ночного воздуха, разглядывая, где мелькнет ее аромат.
Там.
Он завернулся в колдовство, став невидимым, пока карабкался с крыши на крышу, мчась быстрее поезда.
На севере, на другом конце города, он почуял восстающего из-под земли врага. Тот просачивается из сливных труб и подвалов. Забирает лица и личины у первых жертв новой войны. Веретенщики в Гвердоне. Он слышал сквозь эфир их чуждый клич, их жалобные мольбы – они искали свою верховную жрицу, Предвестницу, ту, что вернет их богов-создателей.
Но он ближе к добыче и убьет ее первым.
– Ты похожа на родственницу, – сообщила Алина.
Кари поразмыслила над этим. Последний раз так говорили, когда ей было шесть, а Эладоре семь.
– Откуда ты ее знаешь?
– О, у меня есть свои способы. Кстати, она в безопасности – ну в той же мере, как и все мы, а нам тут охереть как опасно. – Алина заметила еще живую восковую руку, соединенную тонкой полоской материи с горящим фитилем. И расплющила ее сапогом. – Что ты делала прошлой ночью?
– Ничего.
– ТЕБЕ НЕ ПРОВЕСТИ МЕНЯ, О ТЬМЫ ОТРОДЬЕ, – произнесла Алина. Голос прокатился по заборам переулка и молотом ударил Кари, подобно психическому штурму колоколов. Кари пошатнулась и едва не рухнула в грязь. Кровь хлынула носом и ртом. – ЗАРАЗА, ПРОСТИ, ДА СВАЛИТЕ ВЫ УЖЕ НАКОНЕЦ, ДАЙТЕ НОРМАЛЬНО поговорить. Нижние боги, святость – это тяжкая кара, да?
– Ты… – Кари до сих пор оглушена.
– Айе. Святая Алина, едрить, перед вами. Но мои боги не убивают людей, никогда – если те этого не заслуживают. Скажи-ка, девонька, – ты заслуживаешь смерти? – Алина приставила меч острием к груди Кариллон, уколов прямо над сердцем. – Что ты делала прошлой ночью? – снова спросила она.
– Мой друг Шпат – он каменный человек. Его отравили. Он был при смерти. Мы взяли энергию Черных Железных богов и вылечили его. – Кари утерла губы. – Я об этом не просила, не хочешь? Я вообще не хотела сюда возвращаться, а тем более под ор кучки злобных колоколов. Но я воспользовалась тем, что попалось под руку.
Меч Алины внезапно запылал. Кари вскрикнула, когда раскаленный клинок опалил кожу, но Алина крутанулась и отшвырнула меч на коровий гон. Клинок отскочил от забора и плюхнулся в грязную лужу. Вода забурлила и пошла паром.
– Я не собираюсь ее убивать, понятно! Если только не будет другого выхода! – заорала Алина небесам. – Тупорылые дебилы. Видишь, я не стану тебя убивать, – сказала она Кари. Помогла подняться, стряхнула прогар и мастерски, как карманница, забрала у Кари кинжал.
– Эй!
– Убивать не стану. И не позволю выкидывать глупости. – Алина схватила Кари за руку и подняла женщину моложе себя в воздух, как куклу. – По твоим словам, умысла в этом нет, – прозвучало довольно честно. Но алхимикам ты нужна, чтобы делать из тебя божьи бомбы, а значит, тебя нельзя отпускать. Я отведу тебя в церковь, вот. К человеку по имени Синтер. Ты с ним уже встречалась – эта падла позавчера в университете пыталась тебя завалить.
Кари вспомнила того урода и его подручного, поймавших ее. Она бы погибла, не появись неожиданно Мирен.
– Слушай меня! – цыкнула Алина. – Он тебе зла не причинит. Я ему не дам. Ты под моей защитой настолько, насколько хватит моих сил. Но это означает, что ты не вздумаешь удирать или опять исчезать, добро? А уж тем более отчебучивать полную дурь, навроде как ткнуть меня ножиком. Есть и второй вариант – я тебе сейчас врежу и вырублю, а то и сломаю твои тощие ножки, тогда не побегаешь – хоть этого мне и не хочется. Ну так как мы поступим?
– Я… – начала Кари.
– Кстати, начнешь мне голову морочить – я пойму.
– Пойду! Только руку мне не ломай!
Алина опять ее отпустила.
– Вишь, делов-то. Идем, восковые суки сегодня повсюду. – Она отдала назад нож.
Кари робко дотронулась до ожога.
– Божьи бомбы. Роша что-то такое про них говорила. Я хотела об этом порасспрашивать Онгента. Видела, как алхимики плавят Черные Железные колокола. Они и правда делают из них оружие, убивающее богов?
– Айе. Так-то и хер бы с ними, мир без пары богов не развалится – такое мое мнение. Но это же алхимики, а им доверять…
Алина осеклась и оглянулась на коровий гон. Темнота за спиной у них двигалась. В отдалении кто-то вскрикнул, и крик не то что бы резко оборвался, а вернее сказать – резко продлился, смялся в жалобный вой и угас.
Обе женщины – святые. Обе благословенны прозрением, не свойственным простым людям. Но служат они, однако, умаленным, или же скованным божествам. С Алиной Хранимые боги, хранимые впроголодь, растерянные и слабые. Кари же избранная святая Черных Железных богов, а они заточены и ограничены материей, их воплотившей. Будь та или другая святыми иного бога, обладай кто из них сверхчеловеческим даром занебесного гнева и помешательства, как бойцы на Божьей войне, тогда тьма не стала бы преградой их очам (останься у них к тому времени еще очи), и они с непреложностью всеведения знали бы, что на них надвигается.
Для Алины поток тьмы источал скверну и страх. Скопище самого ненавистного, что непременно нужно уничтожить. Рассудок затопило памятью прочих святых, других героев Гвердона. Она вспомнила, как триста лет назад маршировала с ополчением крестьян, подкрепленным чудовищной силой богов. Наделена силой сносить ветхие стены, наделена пламенем сжигать недругов. Она припомнила, как предала город мечу. Вспомнила место, нареченное ныне площадью Сострадания.
А для Кариллон не было тьмы. Копошившиеся там существа были ее безликими отпрысками, ее бесформенными сородичами. Они пылали неземным светом, краденые лица выплывали наружу, лишь чтобы снова быть сброшенными. Это ее ножи, выкованные свежевать непригодных, отделяя стадо от поклонившихся ей. Они уже вкусили кровь и готовы разрубить город, как тесак. Гвердон жирен и поспел к жатве, его души налиты силой, нужной богам, чтобы освободиться из тюрем самих себя и возродиться заново. Ей предлагают власть, и надо только принять ее…
– Веретенщики, – говорит Кари. – Бежим. – Она потянула Алину за руку. Вторая святая подхватила брошенный меч, на миг вспыхнувший ярче прежнего. Чуточку помедлила, потом сунула его в ножны и кивнула.
–
Они помчались рука в руке по коровьему гону. Если Кариллон запиналась или поскальзывалась, Алина протаскивала ее дальше. Они продрались через свалку, перелезли через сломанный забор, устремились к безопасной Болотной площади.
Позади них веретенщики расползались вширь или делились, если для ужаса, не имевшего формы, есть разница между двумя этими действиями; просачивались под двери и в окна, слепо тыркаясь в поисках пропавшей хозяйки. Кого они встретят, того пожрут, понимала Кариллон; поедая людей, они научатся создавать глаза и высмотрят ее, языки – и спросят о ней, лица – и спрячутся за ними во время поисков. Их страстная преданность хуже злонамеренья сальников.
Алина нашла дверь, высадила ее – от силы пинка раскололась рама, а замок смялся в хлам.
– Понавешают дешевую херь, – пожаловалась она голосом ангела. Обе побежали наверх, по муравейнику узких, измалеванных коридоров. Бледные лица оторопело пялились на них, орали или гадко ухмылялись – пока не замечали меч Алины.
– А ну, по норам! – проревела Алина. Некоторые послушались, хоть непонятно, какой в этом толк. Кари затряс озноб. Как деревянная дверь помешает веретенщику? Если преследователи захотят, то сожрут всех живых существ на Болотной площади за считаные минуты.
Они карабкались и сворачивали, карабкались и сворачивали, срезали путь по подвесным галереям, мостившим пустоты меж домов в пятидесяти футах над улочками. С такой высоты хорошо видно город. Гвердон покрывали пожары, примерно отмечая рубежи Мойки. На Священном холме тоже дым и огонь.
Кари остановилась и одышливо хлебнула воздуха.
– Куда мы бежим?
– К Синтеру, – твердо объявила Алина. – Он… ой, дерьмище. Туда. – Она указала в сторону Священного холма, но между ним и Болотной площадью разверзся хаос. Булавочные огоньки – сальники, огромным числом – и разрывы алхимического оружия. Может, им удастся добраться до места. А может, нет.
– Заставить их свалить не пробовала? Ты же избранница Черных Железных гадов, значит, их порождения должны тебя слушаться. – Алина взяла Кари в охапку и показала на скользящего по переулку веретенщика. – Дерзай, пробуй.
Кари уставилась на веретенщика и прошептала приказ, повелевая остановиться. Она почувствовала его в уме, его слизистое, тягучее присутствие. Мысль соскальзывала с него.
– Пытаюсь, – шепнула она Алине. – Это как…
Веретенщик вывернулся и взвился, текучие конечности проскребли кирпичную ограду Болотной, в мгновение ока преодолев пятидесятифутовый разрыв между проулком и их подвесным мостиком. Кари выхватила нож, полоснула его отростки, но клинок на чудовище никак не подействовал. Одно щупальце, бритвенно острое, хлобыстнуло наискось по Алине. Одновременно из центрального сгустка проклюнулась дюжина лиц, и дюжина ртов воззвала к Кариллон разом, навзрыд, на неизвестном языке, но к ужасу – ей понятном.
МАТЬ/СЕСТРА/БОГИНЯ/ПРЕДВЕСТНИЦА/РАБЫНЯ! ОТЧЕГО ТЫ РАНЕНА/РАЗМОТАНА? В ТВОЕМ СЕРДЦЕ БРЕШЬ! ГДЕ ТВОЯ ПОЛНОТА?
Она подумала об амулете, свисавшем с ладони Хейнрейла.
Меч Алины полыхнул – она взмахнула им по дуге с быстротой молнии, сшибая веретенщика, пока тот не укрепился на мостике. Щупальце проехалось ей по боку, с легкостью пропарывая доспех, но скатилось с ее божественно огрубелой кожи. И все же кровь Алины оросила доски, мешаясь с черным ихором веретенщика.
– Туда, – велела Алина, пихая Кари поперек мостика. Кари на карачках перелезла на примыкавшую крышу и, оглянувшись, увидела, как Алина спрыгивает в переулок. Снизу вспыхнул белый свет, и веретенщик возопил дюжиной голосов.
Кари пробежала по крыше, нашла открытый чердак и юркнула туда. Она летела вслепую, хотя божественные видения отложили в памяти раскладку здания – отпечаток ворованных знаний. Кари знала: если взять левое ответвление этого коридора, то лестница окончится выходом. Также знала о том, что снаружи на прошлой неделе насмерть замерз попрошайка – и заодно познала странное тепло, когда переставали что-либо чувствовать сперва его пальцы, потом ноги, а потом грудь. Ей известна его семья, что жила прямо за дверью, – они приехали из Лирикса, сосланные в изгнание, когда их драконица-матриарх была низложена в ходе одной из бесконечных интриг в борьбе за власть над тамошним краем. Ей известно о них все, только неясно, живы ли они до сих пор – сведения двухдневной давности, а город в эти дни меняется быстро.
На улицу. Шарахнула мысль – а ведь можно пойти себе прямо и затеряться средь Мойки, но она отбросила эту возможность. По большому счету бежать некуда – ни в одном сколь угодно далеком краю ей не спрятаться от множества сил, желавших ей гибели – или иного, хуже гибели. Сальники, веретенщики, червистые чародеи – Кари сознавала, что если и скроется, то будет молить об одном: пусть первым ее найдет исполнитель Хейнрейла и подарит человеческую смерть от ножа, не обрекая на уготованную той стороной бездну.
Это в том случае, если она еще не утратила способность естественно умереть. На грани восприятия она чуяла Черных Железных богов, чуяла, как те, заглушенные, в безмолвной панике тянутся к ней. Хотят уволочь ее к себе. Сама душа Кари уже на виду. Нараспашку.
Она повернула влево. Держась в тени, обогнула здание. В переулке тяжело дышала Алина, храпела, как лошадь после галопа. Веретенщик окружил ее одним чудовищным кольцом лезвий. У Кари был нож, но толку с него? Обычное оружие, похоже, не вредит веретенщикам.
«Сестра», так ее он назвал. На кистях ее рук много царапин от заборов и стен. Она ущипнула один порез, и трещинка наполнилась кровью, черной при тусклом свете. Она поднесла нож и капнула кровью на лезвие.
Алина схватила сломанное колесо телеги и, выставив перед собой, как щит, наступала на веретенщика. Щупальца чудища откалывали с колеса щепки, но оно не разваливалось, окованное железом, и щупальца послабее отсыхали и сгорали близ огненного меча Алины. Веретенщик менял облик. Втянулся в себя, собрался в центральном сгустке. Личина создания – краденая. Кари уловила образ старой женщины, морщинистой и согбенной, посреди извивающихся теней-щупалец и зубов. Затем сердцевина испустила щупальца толще, сильнее, стойкие к Алининому пламени.
Один удар разрубил тележное колесо, бросил Алину на колено. Но теперь имелось тело, которому можно было ударить в спину. Кари прянула вперед, всаживая окровавленный нож, и клинок ужалил успешно. Веретенщик завопил скорей от неожиданности, чем от боли, но Алина не упустила такую возможность, и огненный меч вступил в дело. Веретенщик загорелся, как паутина.
– Нам предстоит приятная прогулка до Синтера, – проворчала Алина. В ее голосе пропала похвальба, и сама святая хромала, неуклюже припадая на правую ступню. – Коли на каждом шагу придется бить эту сволочь. – Она заметила кровь на ноже и выпучила глаза. – Ловко.
– Ты слышала, что он сказал, – спросила Кари, – когда на нас прыгнул?
– Верещал просто. Это такой их язык?
– Ну я его поняла. Хотя хер его знает. Он проговорил, будто я не полна, и, кажется, я знаю, что он имел в виду.
Алина фыркнула:
– Выкладывай.
– Есть такой амулет, мне дала его мама – он всегда был со мной, сколько помню. Хейнрейл – знаешь Хейнрейла, мастера у воров? – Кивок. – Он отнял его, когда я приехала в Гвердон. По-моему, у амулета есть связь с Черными Железными богами. – Кари развела руками, не находя нужных слов. – Может, я потому-то и не совсем полноценна. Может, будь амулет у меня, я смогла б чего-нибудь с ними сделать.
– Амулет. Черный, такого размера, тяжелей обычного?
– Ты его видела?
Алина невесело улыбнулась.
– Недолго и не своими глазами. Но, айе, ты права. Он связан с Черными Железными богами. Хейнрейл его забрал – где, кстати, он сам?
– Не знаю, – сказала Кари, – но его можно найти.
Она указала на юг. Поверх крыш на низком прибрежье, на краю залива поднимался шпиль Святого Шторма.
– Отвратительная идея, – молвила Алина, – ну делать нехера, веди.
Карета привезла Эладору и ее пленителей на восточный склон Могильного холма. Над необитаемыми гробницами стояла тишь. Юг и запад Могильника освоили и заселили живые, но здесь, в восточных пределах, стояли тихие и пустые памятники усопшим.
Современные могилы, естественно, сплошь кенотафы. Покойники церкви Хранителей, а до недавних пор это значило – просто покойники Гвердона, не погребались, как в былые столетия, и не кремировались; нынче кремация – это честь, отведенная для жрецов, отличившихся героев да гражданских вождей. Заурядные тела отдавали на попечение церкви, а та распоряжалась ими, проводя так называемый «обряд развоплощения». Большинство людей в дальнейшее не вникали, ибо кому охота размышлять о трупных шахтах, уносящих свой жуткий груз в подземные глубины?
И хоть стоят пусты те могилы, но сделали их местом поминовения и подношений умершим – и очередным способом богатых семейств и гильдий посостязаться. Хейнрейл повел женщин по дорожке белого гравия, мимо громад мраморных монументов, украшенных эмблемами гильдий и родовыми гербами. Увитые плющом ступени восходили к усыпальницам забытых королей.
– Сюда, – сказал он, – как мне кажется. – Он указал на тропку среди ивовых деревьев, убегавшую в тень высокого утеса.
Все это время Мири не отходила от Эладоры. Порой казалось, что чародейка вот-вот упадет, до того больной и изможденной она выглядела. Кашляла, оставляя на ладонях кровавые разводы и копоть, кое-где отшелушивалась кожа – сходила вокруг татуировок, четких и чистых, на фоне ободранной красноты. Все равно от нее исходила опасность. Смертельные чары текли между пальцев и завивались вокруг запястий, как искристые змеи, шипели на Эладору, когда та задумывалась о побеге.
– Уже недалеко, – сказал Хейнрейл. – Дать мою трость? – добавил он, обращаясь к Мири. Та покачала головой.
– Куда мы идем?
– Мы с Мири – подальше от города, как ни жаль. Мужчина должен знать, когда выйти из-за стола, а моя удача накрылась. Может быть, через несколько лет я вернусь. А ты – ты пойдешь в уплату за мою отставку, в залог безопасного отъезда. Ты, вместе с этим. – В его руке сверкнуло серебро – кулон. Амулет Кари.
– Мне нечего вам рассказать. Никакой помощи…
– Дитя, нет ничего, что знала бы ты, а я не знал – кроме вороха академической зауми.
Тропа вильнула влево, и сразу, резко, еще левее. Они ступили на небольшую каменную полку на отроге Могильника. Вид отсюда захватывал – почти весь старый город перед глазами. Замковый холм загораживал от взора мыс Королевы, зато отчетливо просматривались светлые соборы на Священном холме, Дол Блестки и кварталы за ним, дым алхимических труб и сердце города – улица Сострадания и площадь Мужества, Морской Привоз и уродливое пятно Мойки.
Она осознала – этот вид ей знаком. Тогда она была моложе, намного моложе. Мимолетное ощущение материнской ладони, запах ладана.
Она повернулась и посмотрела на ближайшую гробницу. То была выемка в боку утеса, величавая, но не кичливая. Большей частью она была врыта в породу, на которой стоял город, – незрима, но совершенно на своем месте. Над входом выгравирован знак, который маленькая Эладора видела почти каждый день, – гербовый венец семьи Таев.
Хейнрейл схватил ее за руку и подтолкнул вперед, к гробнице. Перед ними открылась дверь, и Эладора взвизгнула – в темноте подкарауливали двое в белых масках. Ползущие. Черви копошились в глазных прорезях, струились из-под сутан.
– Я здесь по делу, – твердо заявил Хейнрейл. Он до боли крепко сжимал руку Эладоры; стоя вплотную к этому человеку, она слышала его мелкое и частое дыхание, чуяла, как бешено колотится его сердце. Напуган не меньше нее. Вторая его рука заползла под сюртук и стиснула амулет на шее. Позади него Мири раскачивалась вперед-назад, бормотала, воздух наполнился серой – она вступила в некое незримое, колдовское противоборство с ползущими.
– Вас ждали, – сказал один человек-червь. Эладора не поняла, кто именно, – то ли оба в унисон. Может, здесь вообще одно существо, разделенное на две человекоподобных кучи червей. Ползущие отступили во тьму.
– Нехорошо опаздывать на это свидание. – Хейнрейл подпихнул ее через порог во мглу усыпальницы. Здесь гораздо прохладнее. Она оступилась на скользком полу. – Иди дальше, прямо вперед, – приказал Хейнрейл. – Я буду смотреть и направлять.
Эладора слепо двинулась в непроницаемый мрак, выставив вперед свободную руку. Зацепилась за угол, нашла дорогу, вдоль главного коридора. В детстве она ходила этим путем после гибели Таев – после того, стало известно теперь, как Алина с другими святыми убила их, – но она не помнила устройства гробницы. Ей приходилось следить за Кари – ребенок присматривал за младенцем среди могил.
– Никто не рассчитывал, что так оно выйдет паршиво, – прошептал ей на ухо Хейнрейл. – Если тебе нужен виновник, вини алхимиков. Вини Рошу. Мы утрясли с ней вопрос, и тут она оборачивается против меня. Нельзя, мать их, доверять чародеям, – вот что мне следовало бы помнить. У них головы забиты богами и волшебством, нельзя верить, будто они поступят разумно. В делах на них нельзя полагаться. Боюсь, даже на Мири.
– Вы хотите меня здесь похоронить? – спросила Эладора. В какой-то момент хватка Хейнрейла сместилась, и теперь они держались за руки, как с матерью, когда она в последний раз была здесь. Ей даже чудился материнский запах, а ритмичное волхвование Мири словно перетекало позади в чтение полузабытых молебнов за упокой.
– Похоронить? Какой от этого прок? Я тебя, к сожалению, продаю; вы с этим амулетом сегодня вечером идете по солидной цене. На вас небывалый спрос – правда, другой возможный покупатель вычеркнул себя из конкурентной борьбы, поскольку решил сделать из меня сраную свечку. Тут ступеньки – вот так, да.
Она помнила про ступеньки. Они спускались в склеп, к надгробию убитых Таев – пустому от их заколотых и разрубленных тел.
– Разумеется, предназначалось привести сюда юную Кариллон, – продолжал Хейнрейл. – Я-то думал, она простая воровка, когда ее встретил. Я забрал у нее амулет ради одного – научить закону нашей гильдии. Не воруй у меня, понятно?! Однако она утверждала, что не крала амулет, что ей дала его мать. Я там покопался, сям поворожил, даже ходил в Палату Закона смотреть гражданские записи, – а стражники и магистраты, не говоря о Джери Тафсоне, носились вокруг, и ни один меня не опознал. И я в самом деле не знал, что заимел, пока Девять Лун не попытался обжулить меня в карты.
Без предупреждения он остановился и толкнул ее влево. Она оступилась, проваливаясь во тьму. Сзади закрылась дверь, и Эладора очутилась совсем одна в кромешной черноте. Кинулась назад, но оказалось, дверь заперли. Она заскребла пальцами проем и камни вокруг. Это место совсем малюсенькое, она едва помещалась, а на крошечном постаменте стоял гробик. Нижние боги, ее заперли в детском склепе, в каком-то древнем преддверии главной усыпальницы!
Она не закричала. Слишком оцепенела. Ткнулась обратно в дверь и прижала ухо. Смутно различился голос Хейнрейла, но никак не расслышать слов.
Во тьме прошла вечность; сотня ударов сердца. Потом она снова услышала шаги с той стороны, глухое, натужное бурчание. Хейнрейл и Мири несли вдвоем что-то тяжелое, кряхтели под ношей. Хейнрейл помедлил у двери, постучал коленом.
– Как бы то ни было, мисс, примите мои извинения.
А потом он ушел. Ей захотелось заорать ему вслед, умолять забрать ее с собой, но вот так вот сломаться – не по ней. Она не знала, зачем она здесь, но неожиданно догадалась, кого на самом деле стоит за это винить. Эладора Тай выпрямилась во весь рост и подтянула осанку. Ей себя не разглядеть, но спутанные волосы она пропустила сквозь пальцы и старательно вытерла лицо. Ученическая накидка, какая на ней, не самое подобающее облачение для воссоединений подобного рода, но здесь же могила, а не особняк на Брин Аване.
Ее не продали – за нее уплатили выкуп.
На площади у Святого Шторма толпился народ. Трое сальников, пылающие головы, стояли в ряд поперек ступеней церкви, перекрывая вход. Кари заметила леса с одного боку сооружения, там рабочие-верхолазы наспех пробили дыру в многовековой кладке колокольни. Боятся то ли повредить заключенное в колоколе божество, то ли подстрекать без того обуянную страхом толпу.
– Внутри тоже, – шепнула Кари Алине, указывая на витражное окно, подсвеченное изнутри. Святой Шторм руками ограждал от беды гвердонский флот. В церкви был еще один сальник, а может, и не один.
– Сюда. – Алина повела Кари сквозь людское скопление к жилому дому на краю площади. Формально Святой Шторм – часть Мойки, но близ него стоят облагороженные постройки, где селятся горожане поприличней. Как мыс Королевы, только дым пожиже. Единственный раз, когда Кари здесь побывала, то блевала, сойдя с корабля, докатившаяся до того, чтобы попрошайничать и обирать карманы. Может статься, в том доме, куда идет Алина, она тоже просила подаяния.
Алина затарабанила в дверь.
– Ханник, отворяй.
Отодвинулась щеколда, затем другая. Дверь приоткрылась. Появился священник, мягкое лицо скрывала борода, и ему она не шла. Рука судорожно тряслась – не от заурядного страха.
– Алина, ты ли это? Хвала нашим богам! Заходи скорей, пока тебя не увидели.
Ханник, быстро сообразила Кари, был одним из жрецов Святого Шторма. Он залопотал, сыпля не к месту вопросами про патроса Альмеха, про сальников, про городской дозор, но Алина его перебила:
– Нам надо пробраться в церковь. Наверх, в колокольню.
– Сии бесчинные алхимики со своими сальниками – сущие варвары. Они разломали шпиль! Что там такого запрятано?
– Бог, – молвила Кари. Нет смысла лгать этому человеку.
– Забудь, – отрезала Алина. – Нам надо забраться наверх, а я затрахана в жопу, мне не попереть на всех этих восковиков разом. Нельзя ли нагрянуть исподтишка?
– Есть отдельный вход в крипту, – сказал Ханник. – Его люк расположен прямо у подножия колокольни. – Насчет чего-то подобного Кари не сомневалась. Город исчеркали старые туннели и упырьи тропы. Рай для контрабандистов, пускай многие ходы заложены кирпичами или запечатаны чарами. Раньше она считала, что это стража мешала гильдии воров пользоваться подземными путями. Теперь же узнала наверняка, от кого там отгораживались, – и поздновато узнала. Веретенщики уже в городе.
Ханник проводил их к проходу в склеп. Открыв, он окинул жестом толпу.
– Что мне делать? Они наперебой просят меня велеть алхимикам открыть церковь. Народ в ужасе. Но я никак… в смысле, сальники не станут меня слушать.
– Если по-честному, – сказала Алина, – отведи их к гавани. Скорее всего, до зари все в Гвердоне умрут. Сматывайтесь, покуда можно. Может, кому и удастся выжить.
Как было обещано, коридор вывел их через склеп к проходу под колокольней. Кари немного высунулась из люка, увидала сальника, обходящего церковь, унюхала второго наверху. Алина затащила ее обратно.
– Сиди тут. – С этими словами она скрылась, двигаясь бесшумно – с ее-то ростом и в доспехах.
Да и то обретет их, если только впустит Черных Железных богов. Да, если она позволит – ее возвеличат, видения показали это. Где-то над головой целое воинство ужасов ползет по городу, обволакивает улицы в поисках, вожделея ее в свои королевы. Она побаловалась с мыслью согласиться на это – вроде того как, бывало, глазела в бурю на океан и отстраненно прикидывала, каково будет прыгнуть за борт. Вот тогда-то всех, кто хотел ей смерти и кто хотел ею управлять – алхимиков, Хейнрейла и даже Онгента, – сметет ураган ее гнева. Всевластная королева Гвердона, прекрасная и устрашающая. Кровью врагов она затопит улицы. Свергнет Хранимых богов и вновь возведет Черных Железных богов на престол.
Она представила, что случится, коль она им уступит, – по собранным ею знаниям, открой она себя святости всецело, и от нее самой останется не так уж и много. Она станет пустым рупором, наподобие сальников, а душу вберет, поглотит союз с Черными Железными богами. Она представила, как Шпат глядит на нее с ужасом и разочарованием. Нельзя так. Значит, продолжай бороться.
Она неуютно поерзала, на ум вдруг пришел Мирен, а вонючая, затхлая крипта не место для таких фантазий. Он бы мог неожиданно здесь появиться и забрать ее отсюда подальше, а там напомнить, что у нее есть осязаемая плоть. Заново сшить душу и тело. Какая-то часть ума настойчиво наполняла рассудок воспоминаниями об их ночи на чердаке. Эти картины разгоняли подвальный холод, помогали отмахиваться от дум о Черных Железных богах и недавних словах Алины.
Секс и смерть – секс как барьер против забвения. Лучше потеряться, раствориться, трахаясь с Миреном, чем снова пройти через чудовищное духовное единение с высшим. Заклинание Онгента едва ее не убило, и вот Алина хочет от нее новой попытки, только в этот раз без чародейской защиты. Определенно, она сумеет повелевать веретенщиками – превратившись в ту, какой они хотят ее сделать. Они склонятся пред своей обожествленной безмозглой королевой, недоумком, марионеткой Черных Железных богов. А получится ли управлять ими на ее условиях – неизвестно.
Амулет заслонял Хейнрейла от ее взора. Быть может, он и ее отгородит от богов. Должно быть, ради этого мать и передала его ей. Откуда тогда амулет взялся у матери? Может, и она была воровкой, ограбила какой-нибудь древний храм, перед тем как связалась с Таями и их кровавой судьбой. Если вам дано подарить ребенку лишь одну вещь и будущая участь дитя вам известна, значит, вы наверняка пошлете защиту. Воплощение любви матери – якорь и щит против тьмы. Эта мысль ее утешила.
Или все же бежать? Выскользнуть из склепа, догнать Ханника по дороге в гавань. В городе ее удерживало всего ничего: Шпат, Крыс и амулет, при том что амулет уже утерян. И, насколько она знала, Шпат и Крыс тоже мертвы, наряду с ее замыслом расквитаться с Хейнрейлом, отняв у него власть над гильдией воров. Так чего ж не уехать? Она сбежала из Гвердона много лет назад и никогда не предполагала вернуться, пускай порой и размышляла о своем происхождении и семье. Теперь она знает более чем достаточно – и ничего хорошего ей не открылось. Взять да и уехать отсюда опять.
Но, напомнила она себе, – можно ведь узнать наверняка. Можно разведать, не выбрались ли Шпат с Крысом из паленой ночлежки. И Хейнрейла ведь тоже можно найти.
Люк снова открылся. Над ним стояла Алина. Она отскребала с лезвия воск.
– Погнали, одна сволочь заверещала, прежде чем я его кончила, поэтому у нас пара минут, пока не прибыло подкрепление. Или, если на то пошло, – веретенщики.
По узкой спиральной лестнице они устремились вверх, крутые ступени обвивали стержень шпиля. Кари потеряла счет их числу. Этот шпиль много, много выше скромной башенки Нищего Праведника.
Алина остановилась уже недалеко от вершины. Выставила меч, парой взмахов оценила доступное для рубки голов расстояние.
– На случай, вдруг друзья прибегут, – пробормотала она, – я тебя тут посторожу. Иди дальше. Быстрей, блин, давай.
Кари выбралась на воздух. Сквозь дыру в верхушке, проделанную алхимиками, свистел ветер. Кусок покрытия они тоже выломали, осталась узкая балка над головокружительной пропастью до самого пола церкви. Черный Железный колокол невредим, но на брус, к которому он подвешен, навернуты цепи – не дать ему покачнуться.
Вынуть запиравший их костыль – дело плевое. Цепи заскользили в дыру, ухнули в пустоту и валились, пока не грохнули далеко внизу громовым лязгом. Колокол свободен.
Кари глазами смертной женщины напоследок взглянула на раскинувшийся перед ней город, а потом крепко пихнула Черного Железного бога. Звон колокола прямо тут должен быть оглушающим.
Наверно, таким он и был. Кари не слышит его, она покинула тело.
Бросив взгляд на свою смертную оболочку, она воспарила над городом, вознесенная ввысь неуклюжим разумом Черных Железных богов. Город стелился под ней, как гобелен, и она всматривалась в его вышивку. Тысячи обитателей, тысячи душ связаны вместе сиянием жизненных нитей. Здесь и веретенщики, подобно черному пятну паразитной плесени на полотне жизни. Они вычесывали эти сияющие нити по одной и ткали из них новые облики. Так они поглотят всех живых в городе и из их отнятых судеб сваяют форму, пригодную к воплощению для богов. Веретенщиков не перечесть, не обозначить числом, они восставали из глубин, протискивались через стоки, туннели и станции подземки. Они чувствовали Кари, пока ее сознание проплывало над городом, но они не повиновались ей. Сейчас они воспринимали ее ровней, таким же, как они, орудием их Черных Железных хозяев.
Веретенщики до поры до времени ограничивались старыми городскими районами. Проносясь над Замковым холмом, она не увидала никого из них, и Могильник тоже в основном чист. Северная Мойка, скаты Дола Блестки, центральная часть вокруг площади Мужества кишела этими тварями, но на прочий город они покамест не посягали. Не было необходимости: любая проглоченная ими душа – это топливо, а в перенаселенном городе хватало душ утолять жажду вновь воссоздавшим себя Черным Железным богам.
Еще
Вот холодные усики веретенщика проползли по ее свинцовой спине – она разделила ощущения с церковью Нищего Праведника; мгновение спустя она смотрит на людей, спасавшихся бегством от надвигающейся шеренги сальников – восковая кожа у тех мягкая и одутлая, свежие свечки, только что с формовки, потому как алхимики отчаянно нуждаются в полевом подкреплении. Она – птица, старуха, сливная труба, она – безымянный проход под Священным холмом. Туннели подземки – ее вены. Резня в Мойке – это кровь, которую прокачивает ее сердце.
Она овладела собой, прежде чем ее снесло дальше. Шпат. Крыс. Друзья. Ведь можно же отыскать друзей. Она цепляется ими, как якорем.
Там – на коровьем гону, где Алина дралась против сальников. Упырь, древний упырь. Копыта скребут воск, рогатая бровь тяжела колдовством. Он слишком стар и велик, это не Крыс, но когда над ним проплывает ее сознание, он подставляет лицо дождевым тучам и видит ее. Желтые глаза Крыса смотрят на нее с огрубелого рыла старейшины упырей.
Встрепенувшись, Кари теряет ментальную хватку, и сознание сдувает прочь. Внезапно она горит, ее плоть тает, а кости раскалены добела. Закрытые отсеки, мостки, треск волхвования над первоэлементами – однако это знакомо. Она в горниле алхимиков; вон они, плавят ее, чтобы создать новую божью бомбу. Она – колокол с Колокольной Скалы, ее жалостный вопль о разбитом собрате не умолкал, даже когда легкие наполнились жидким металлом. Кари с расстояния сознавала, что ее тело – настоящее, исходное тело, смертная оболочка, жалкий ошметок мяса и кожи – лежит на холодных камнях далекой колокольни. Благословенный шок от прохлады, противовес невыносимому жару.
Роша тут, руководит сборкой второй божьей бомбы. Кари пробует на вкус страх Черных Железных богов. Она познала их в гневе, в унынии и в замешательстве, но этой ночью они напуганы. До сих пор действовало правило – богов нельзя убить, только источить их силы. Смерть – для смертных. Больше это не истинно.
Подорви божью бомбу над Гвердоном, что тогда случится? Невидимая ударная волна. Духовная аннигиляция. Черные Железные боги умрут – даже запертые в колокольном облике. После этого не будет других божьих бомб, разве только алхимики отыщут новый пантеон, заключенный в форму, которую легко преобразовать в оружие. Веретенщики исчезнут, город спасен. Для Роши цена, пожалуй, приемлема, но ставки огромны, особенно с учетом риска поубивать и Хранимых Богов заодно. Гвердон окажется духовно беззащитным пред Божьей войной. Кари не ведала, что останется от нее, если грохнет такая бомба, – насколько в этом смысле божественна ее душа и на какую часть смертна. Есть серьезные сомнения, что она переживет этот взрыв.
Бог Колокольной Скалы уступил огню, и Кари опять утянуло прочь. Шпат – она видит Шпата, на складе в Мясницком ряду. Он жив. Эмоции придали ей легкости, и она взмыла над городом выше прежнего. Она закричала, то есть хотела закричать, но тело далеко внизу и далеко в стороне.
Почти от любой. Кари вкладывает свою мощь, дотягиваясь до крошечного, злобного разума правого рэптекина. Она берет бешеную, загнанную душу создания и сдавливает ее. Рэптекин визжит и судорожно бьется, дергает экипаж вправо и влепляет прямо в каменную стену. Кари смеется нотками грома, когда ее враг врезается в камень, его тело плющит между стеной и золотым сундуком.
Но амулета при нем нет.
Кари идет по следу назад, выискивает слепые пятна. Как вдруг – Эладора? – Кари скорее чует, нежели видит родственницу – мгновенный мысленный оттиск шелеста мантий, книг, презрительного неодобрения – прежде чем разряд психической силы таранит ее с небес. Сбитая влет, она кувыркается через город назад в свое тело, душа вмазывается в него с такой силой, что по всей коже вылазят синяки. Последним, перед вторым ударом колокола, она видит, как войско веретенщиков разевает тысячи похищенных ртов в гимне благоговейного почитания.
Шпат протопал еще пару шагов, но Крыс сгинул. Упырь быстр, как всегда, пускай и раздался втрое прежних размеров. Шпат покачал головой, не в силах поверить перерождению друга. Это страннее сверхъестественных способностей Кари – Крыса он знал много лет, и упырь всегда был существом из проулков и сточных канав, равно далеким от богов и демонов, как всяк его возраста.
Шпат помог Барсетке встать на ноги. Она в сердцах одернула смятое платье, шишковатые пальцы перебрали ткань, пряча прорехи.
– Лицо у меня нормальное? – спросила она, утирая слизистую жидкость – вероятно, упырье замещение слез.
– Чудесное. Сама-то как, ничего?
Она кивнула.
– Старейшие не разговаривают на наших языках, поэтому они пользуются ртами упырей помоложе. Мной уже говорили раньше. Не так оно и погано.
– Крыс не старейший – он может измениться назад? Я могу его сделать прежним?
– Я не знаю, кто он и кто еще в нем, – призналась Барсетка. – Я его предупреждала, я ему талдычила, да! «Пребывай в свете», другого я не советовала! – Она опять прижала ладони к лицу, сокрушаясь. Шпат присмотрелся – неужели ее черты чуточку более собачьи и менее человечьи, чем до того, как ею заговорил Крыс? Сразу не разобраться, и некогда тратить время.
– Ступай за ним. Или обгони и предупреди Кари, или образумь его… в общем, сделай, что сможешь. Я пойду искать другую помощь.
Барсетка оглядела платье – бальный наряд, прибранный в лавке для малоимущих или на помойке Брин Авана, и подрыгала головой в знак согласия. Оторвала расшитый подол, выставив на обзор козлиные ножки с копытцами, тщательно отбритые от волосков. А потом вскарабкалась по сточной трубе и припустила по крышам, держась выбранного Крысом направления.
Шпат оставил ночлежку тем же путем, как уходил раньше, – через тайный лаз до примыкающего здания, его проложили изобретательные воры в былые дни. В более благоустроенных частях города поговаривали, что Мойку можно обойти из конца в конец, ни разу не выйдя на улицу, если знать воровские тропы. Это не совсем так, ведь стража перекрыла многие ходы под землей, но Шпат знал уцелевшие маршруты.
А вот сальники – нет, хоть здесь повезло. Когда напала Роша со своими страшилами, он вывел из дома столько воров, сколько смог. Но все равно кровь друзей присохла к его каменным ногам. Очень много погибло. Сердце Шпата немо, как скала. Он невидяще брел, переставлял ноги с методичностью механизма. Ничего уже не поделать, только стараться уменьшить ущерб – установить порядок оказания помощи, выяснив, какие части его мироздания уже мертвы, а какие еще умирают, обызвествляются. Он уже лишился мечты забрать у Хейнрейла Братство, теперь у него осталось последнее – Братство спасти.
Он протоптался по бумажному вороху. Сморгнув, узнал собственный почерк. Это рукопись отца, разорвалась и рассыпалась. Он ведь оставлял ее в своей комнате, в ночлежке. Должно быть, сальники обнесли жилье, перед тем как в свою очередь на них напали колдуны ползущих. Машинально он собрался идти дальше, но вспомнил, что благодаря заклинанию Онгента обрел достаточную гибкость, чтобы поднимать вещи с пола.
Он тяжело согнулся и подцепил ближайшую страницу, читая ее, как вещее пророчество. Рука Иджа – и, судя по сжатому почерку, написано в тюремной камере, перед тем как его повесили.
«Изменения – процесс и быстрый, и долгий. Силы, движущие историю, медлительны и незаметны тем, кого они окружают. Их становится видно лишь задним числом, и тогда они выглядят неотвратимыми».
Несколько следующих строк оторваны и потерялись. Светлая мысль Иджа утрачена.
«Но настанет время, когда город будет готов к свободе, и в этот день должно случиться событие, которое подстегнет эту силу, заставит ее проявиться, превратит надежду в свершение».
Идж думал, что, бросив вызов городской власти, он творит символический акт, который пробудил бы подспудную жажду свободы и справедливости. Он ошибался, условия оказались неподходящи. Его смерть оказалась петардой, искрой, не сумевшей разжечь большого пожарища. Шпату никогда не выпадало случая пусть даже на такую попытку, а теперь и надежда улетучивалась в абстрактное царство выдуманных Иджем исторических сил. Шпат скомкал и выбросил лист.
Смущало, что нету сальников. Даже если засада ползущих уничтожила восковые фигуры, пришедшие с Рошей, то у алхимиков их многие сотни. Должно быть, случилась беда где-нибудь на другом конце города, может, ползущие устроили другое злодейство, ему неизвестное. Улицы странно опустели – он подмечал лица в окнах, заколоченные двери. Даже таверны почти все закрыты. Все в городе залегали на дно, прячась от комендантского часа, но никакие сальники из усиления не показывались вовсе.
Тишину разорвал вопль, где-то в отдалении. Не раздумывая, Шпат двинулся на звук. Впереди была настежь выбита дверь, и оттуда, ковыляя и плача, выбралась женщина. Она показывала сзади себя, за дверь, и там Шпат увидел вторую женщину, постарше – мать или тетку, судя по явному сходству.
– Это не Дженни, – взахлеб прорыдала женщина. – Это не она.
В недоумении Шпат вклинился между женщиной и дверным проемом. Старшая – Дженни? – не встрепенулась. Она с любопытством изучала Шпата, наклонив голову, следила за его движениями. И тут же рассыпалась в кипящий студень из тьмы и слизи и хлестнула по нему щупальцем. Бритвенной остроты, ведо́мое сверхчеловеческой силой, оно прорезало глубокую борозду в каменной шкуре Шпата, но не поранило остатка его живой плоти. Второе щупальце проклюнулось из студня – это приткнулось в промежуток между пластин. С пробирающим холодом оно попробовало его на вкус. Боль пришла позже. Черное щупальце задрожало и отпрянуло, его крайняя треть посерела и рассыпалась в прах.
Шпат успел отметить эту странную реакцию, пока налегал на притолоку над дверью. Он выломал ее из стены целиком. Постройка обрушилась, запечатав веретенщика под обломками. Женщина помоложе тонко, ужасно завизжала. То ли ее потрясло краденое лицо матери, то ли гибель дома, или же кошмарный скрежет, который издал пойманный в ловушку веретенщик. Она впилась ногтями себе в лицо и побежала, стелясь к земле, как перепуганное, неразумное животное. Шпат уставился ей вслед, не уверенный, как ему поступить. Со слов Кари, никакое доступное ему оружие не подействует на веретенщика. Все, что он мог, – свалить на него эту постройку, погребая в каверне из битой кладки, в каменной темнице, и Шпат громоздил обломки, пока не перестал слышать тот скрежет.
И только тогда выдвинулся на дорогу к Мясницкому ряду.
Крыс услышал, как за ним карабкается маленькая упыришка, всеми силами пытаясь не потерять его из виду. Он уже говорил через нее, значит, они связаны. Между ними прорыт могильный лаз, и он готов открыть его даже с такого расстояния.
– ЗАЧЕМ ПРЕСЛЕДУЕШЬ МЕНЯ, НЕСМЫШЛЕНАЯ?
Та его часть, которая до сих пор Крыс, пока что умела думать на человеческом языке, но эта способность постепенно покидала его – его большее
Вопрос промчался сквозь разум Крыса и мгновением позже его прохрипели позади него – Барсетка поневоле произнесла эти слова, подтягиваясь на черепичную крышу.
– Я. Хочу. Помочь, – сказала Барсетка.
Старейший упырь помедлил, пока в его сознании колыхалась эта рябь. Память упырихи. Вот она выползает на поверхность Могильника. Солнце, жгучее для приспособленных к темноте глаз. Жизнь в подворотнях, ковыряние в объедках. Не все покойники Гвердона заканчивали трупной шахтой, особенно в Мойке. Зарезанные на задворках, или раздутые морем утопленники, прибитые к берегу, или старухи, позабытые на чердаках, – Барсетка отыскивала всех. Бегство от стражи. Таясь в предрассветном полусвете, она следила, как служанка вешала стирку сушиться, любуясь, как вздымается на ветру полотняная ткань. Любуясь тем, как изящно девушка поворачивается на свет.
Все это непостижимо старейшине. В лабиринте его пропитанного колдовством разума упыри обитали только в темных подземных туннелях. Он не мог усвоить желание Барсетки пребывать на поверхности. Она разоделась в наряды верхнего народа, отвергла свои позывы и свое предназначение. Все это
Она для него – посторонняя, но отчего-то он прервал бег. Вонзил когти в кирпичную трубу и круто развернулся, копыта по-козлиному уперлись в карниз. Он перегнулся над улицей, лакомясь городским страхом, и ждал, пока за ним поспеет мелкая упыришка. Покачиваясь, она поднялась по крыше и села, свесив ноги по обе стороны конька.
– В ЧЕМ ТВОЯ ПОМОЩЬ?
– Я собираюсь, – сказала Барсетка, выбирая слова, как камни при переходе через бурную речку, – помочь Крысу.
– Я – КРЫС.
– Хорошо. Ты сказал мне вчера – когда еще мог разговаривать сам, – что хочешь ходить по надземью. Сказал, что не желаешь быть ничьим слугой. Что хочешь поступать по собственному усмотрению, как всякий, хоть полоумный. – Она съежилась, сообразив, что едва не дошла до порицания упырьих законов перед старейшиной, но продолжала настаивать. – У тебя есть друзья. Друзья из верхнего народа. Шпат и Кари. Понимаешь, как тебе повезло? Я провела годы, не разговаривая ни с кем, без единого доброго слова и спокойной ночи отдыха. Иметь друзей – это редкое счастье для упыря.
Старейший упырь вновь заговорил через Барсетку, грубо завладев ее ртом. Она закусила губы, сопротивляясь мысленному приказу, но толку-то. Загробный голос проскрипел из ее глотки:
– ЕСЛИ ПРЕДВЕСТНИЦА ВЫЖИВЕТ, ВСЕ В ГОРОДЕ, НАВЕРХУ И ВНИЗУ, ПОГИБНУТ. – Заместо «погибнут», телесной смерти, он использовал упырье слово, которое раньше она слыхала только при упоминании тех покойников, кого заполучили ползущие. Тел, чью душу поглотили, не успела она попасть к упырям.
– Но она-то никакая не предвестница – верней, даже если так, то предвестницей ее специально выставляют другие. Ведь и ты – не старейшина. А кто мы на деле – мы выбираем сами. Ты не обязан становиться тем, кем мертвый упырь велит тебе быть.
– ГЛУПЫШКА, ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ О СМЕРТИ. – Старейший упырь забулькал хохотом и поделился с ней коротким отрывком резни в царстве упырей. Барсетка припадочно выгнулась, когда видения потекли в ее мозг. Чародейские вспышки гремят по пещерам, кромсая упырей сотнями. Воинство ползущих застигло их врасплох, внезапно напав на упырье обиталище. Ей открылась память старейшего, сидящего на корточках на своем троне, скованного вечным созерцанием великой печати. Неспособный пошевелиться, с древним, высохшим телом и душой в тенетах заклинания, он ничего не мог сделать, лишь смотреть, как приближаются черви. Старейшие убиты. Упыри помладше рассеяны и спасаются бегством.
Крыс смотрел, как Барсетка съезжает на край карниза, рваной юбкой собирая куски черепицы и мусор. У нее закатились зрачки, на губах пенится зеленоватая слюна. Крыс схватил ее за дрыгающуюся руку, подтащил к дымоходу и держал неподвижно. Судороги прошли, и она обмякла.
Ей ему предложить нечего. Пора возвращаться к охоте. Предвестница пошла сюда. Он чуял Кари.
След привел его на старый коровий гон. Здесь ее настигли эти штуки из воска – сальники, напомнил себе Крыс, но другая половина его снова властвовала, и пришлось побороться, чтобы представить теперешний город наперекор воспоминаниям о нем многих сот лет назад. Этих сальников уничтожили, но не веретенщики. Он принюхался – новый знакомый запах, знакомый и Крысу, и старейшему, кем он стал. Кари вместе со святой, с Алиной. Он порылся в грязи, выискивая признаки кровопролития. И зарычал, когда не нашел ничего. Святая подвела его, не исполнила клятву. По условиям упырьего договора с церковью, Алина должна была убить предвестницу при первой возможности.
Оба запаха сплелись. Алина пахла сталью и по́том, с примесью розы и фимиама; Кари – водой канала, кровью и едким дымом чародейских разрядов. Оба следа вели к церкви Святого Шторма.
Он обошел Болотную площадь. Слышно, как там пируют веретенщики. Убили они немногих, прочих согнали в кучу. Точно так же они вели себя в последние дни осады, когда война обернулась против Черных Железных богов. Они собирали городской люд и загоняли в Черные Железные храмы, где убивали скопом, принося небывалые жертвы, до того расточительные, что железные истуканы стояли в крови по пояс. И так повторится вновь, если Предвестница переживет эту ночь.
Когда он достиг Святого Шторма, ударил колокол. Он видел, как один из Черных Железных богов сгущает свой лик вокруг церковного шпиля. Призрак держался лишь миг, тот краткий промежуток, когда звенящий колокол сцеплял сознание ущербного бога с его смертной возвестницей, но за этот миг Крыс ощутил ужасную мощь этой сущности.
Он полез по стене, перескакивая с арок на контрфорсы, используя выемки в раскрошившейся кладке. Аромат Алины усилился, он уже слышит ее дыхание. Упырь замедлился, двигаясь осторожно и тихо, как тень на камне. Она сторожила витую лестницу на колокольню. Он двинулся намеченным путем по стене, не обращая внимания на пропасть под собой. Крался, огибая башню по кругу, пока не нашел в стене слабое место.
Тогда он саданул с размаху, вгоняя кулак сквозь плиты. Камни посыпались внутрь, шарахнув Алину. Оглушенную святую сбило с ног. Он услышал, как она, полузаваленная щебнем, с бранью опрокидывается со ступеней. Крыс кинулся по лестнице вверх, на колокольню.
Предвестница здесь, по-человечески медлительно встает на ноги. Она взглянула на него с тревогой, а потом узнала.
– Крыс? – произнесла Кари.
Старейший упырь ступил на подведенную под колокол узкую балку. Он приближался вразвалку, копыта выстукивали поступь неумолимого рока. В нем бурлила древняя сила, трехсотлетний осадок насыщенной душами падали; заклятия, начертанные костью и кровью, предохраняли его от любой возможной атаки. Предвестница извлекла нож, но жалкое оружьице не представляло угрозы даже для Крыса, чего говорить о существе, которым он стал.
Убийство необходимо, напомнил он себе. Последний удар затяжной войны. Когда Предвестница умрет, сомкнется последняя щель темницы Черных Железных богов. Без всякой надежды вызволить своих создателей, веретенщикам будет не за что драться. И тогда настанет месть, долгая, неспешная и прочувствованная, и каждый проклятый трупный червь нижнего города будет раздавлен в слизь под копытами упырей. Ползущие нарушили перемирие и заплатят за это сполна.
Еще на шаг ближе.
Предвестница заговорила – умоляет? Хнычет? Клянет? Людские наречия расплываются в надоедливый гул, когда их отголоски проникают вниз с надземных улиц. Есть только один правильный язык – речь души, а люди говорят на нем лишь после смерти, когда упыри срывают мясо и кость, и сокрытый там святой дух обретает свободу. Но сие таинство, увы, для Кари заказано – ее душа неразрывно свита воедино с Черными Железными богами. Она нечиста, духовно отравлена. Какое существование ни уготовано ей после смерти – не упырье то дело.
Новый шаг. Она полосует его ножом, взрезая заскорузлую шкуру на ладони, но глубины пореза мало, чтобы отворить черную, смолянистую кровь упыря.
Она падает на спину, на руках отползает, ища укрытие под колоколом. Крыс нагибается, склоненная спина шероховато скребет о ледяной металл. Он ловит ее за ногу, тянет к себе. Она лягается, тужится вырваться – но она всего лишь человек.
И тут он чует опасность. Другой знакомый запах неожиданно проник в башню, и одновременно с ним он ощутил Черных Железных богов, отчаянно царапавших шкуру этого мира, проницая мельчайшие выемки своими незримыми когтями. Защипывая и прокалывая пространство
Мир наполнился шумом и болью.
Такому нападению старейший упырь не подвергался ни разу.
Алхимпистолеты – новинка последнего века, и неведомы были ему их укусы. Однако знакомы Крысу – высверки пальбы стражников после неудачных налетов. В неразберихе та часть, которая Крыс, просочилась мимо старейшины и бросилась действовать сообразно инстинкту.
Как тряпичную куклу, он швырнул Кари через всю звонницу в сторону Мирена. Его слепил дым, но не нужны глаза, чтобы опять почувствовать прежний выверт, тот же разрыв расстояний. Мирен снова телепортировался и прихватил Кари – забрал Предвестницу с собой. Она от него сбежала!
Он взревел в горькой злобе. Когти вгрызлись в старинные опорные брусья с канатами, на которых подвешен колокол, и разорвали их, как спички и нитки. Срезанный с привязи, колокол рухнул.
Бог проломил дырявый пол звонницы и опрокинулся внутрь башни, лязгая в ужасе о каждый пролет, сокрушая на пути и перила, и лестницу – и вот, наконец, ударился оземь и раскололся.
Упырь доплелся до края колокольни, ощупывая поврежденную грудь. Рана подтекала густой кровью, уже слиплись волоски на груди, и сколько сломано ребер, оставалось гадать, – но он жив. Он выбрался из колокольни и оглядел город, глотая ночной воздух, – быть может, запах Предвестницы попадется опять.
Носом отсюда ее не унюхать, но он ее ощущал, чувствовал, как пряди силы Предвестницы вяжутся воедино. Далеко, на том краю города, за Замковым холмом, Предвестница готовится открывать путь.
Он рыкнул и полез спускаться с колокольни, впивая когти в камень. Больше она от него не скроется.
В щелях дверной рамы, извиваясь, показались черви, просунулись, втягиваясь внутрь, а потом стеклись в два клубка. Эладора только сделала вдох, как из клубков выросли стволы, стволы сплелись в торс, а торс выпростал руки, корявые, свитые из червей пальцы и нечто вроде головы. Затем, на выдохе, плащ из теней милостиво окутал ползущего, скрывая безобразные очертания. Появилась фарфоровая маска и села на свое место.
– За мной, – сказало оно. Сделало жест, и камень отъехал в сторону, как облако под порывом ветра.
Вниз отправились они, по ступеням, не забытым Эладорой с похорон. Теперь участь ее неизбежна, и, оказалось, куда-то подевался страх. Всю жизнь она волновалась, беспокоилась и трепетала, но сейчас – какой в этом прок? Она бессильна даже против одного ползущего, а сколько их неслышно скиталось в склепах семейной гробницы Таев, она была без понятия. Минуя потайные каморы и надгробия, она косилась на фарфоровые маски и невольно задавалась вопросом: есть ли среди них ее близкие? Это черви и только, приходилось напоминать себе. Черви выедают мозг и поглощают знания усопших. Ее род – дяди, тети и кузены – ушел навсегда.
Она знала об этом, но со страшной предрешенностью знала и то, кто именно поджидает ее у подножия лестницы.
На нем, как и на прочих, надет черный плащ, и пока он ступал в тишине, она разглядела червей, из которых складывались его ноги. Зато золотая маска, вероятно, идеально схожа с прижизненным обликом – каким он сохранился на портретах и фотографиях, старых уже тогда, когда она была совсем несмышленой. В собственных же воспоминаниях лицо выглядело иначе. На ум пришла пергаментная кожа, пожелтевшие зубы, глаза с красными прожилками и плешивая, седая борода. Впрочем, маска передавала памятную злокозненную усмешку, верно отразив жестокость этого человека.
Джермас Тай сделал шаг и взял ее под подбородок, придирчиво изучая. Он проделывал то же самое, когда был жив, когда мать впервые привезла своего ребенка на показ патриарху рода. Бесцеремонно крутил ее головой вправо-влево, подставляя на свет, чтобы ее оценить и определить в ней чистоту крови Таев.
Прикосновение червистых пальцев отвратительно, она не смогла скрыть дрожь. Он отшатнулся, как обожженный.
– Эладора. – Его голос не похож на других ползущих. Он такой, как в памяти, – резкий и звучный, и, как машина, чеканит каждое слово. Сейчас он тверже, чем помнилось, но ведь она знала дедушку уже очень старым. – Выказывай уважение, дитя.
– Я выказала, – трясясь, выдавила Эладора. – Когда мы в-в-вас х-х-хоронили. Вы ум-мерли.
– Между прочим, ты всегда была одной из моих любимиц. Поколение моих детей разочаровало меня, а их дети – тьфу. Испорченные нахалы, да и только. А ты по крайней мере умела любезничать – и умела помалкивать. Рассказывай, как там мать?
– Вы умерли! – повторила Эладора.
Золотая маска взглянула на нее пустыми прорезями.
– Тебе привилась отцовская глупость. Узенький кругозор. Да, боюсь, моя линия оборвется. Не имеет значения. Послушание – больше от тебя ничего не потребуется. – Джермас поднял семейный талисман. Амулет Кариллон, подарок от ее неизвестной матери. В тусклом освещении гробницы Эладоре показалось, будто черный металл ожил, перетекает и сокращается, и на это ужасно глядеть, как на то, что творилось на улице Желаний.
– Я выкупил втридорога и тебя, и вот это. Последнее семейное сокровище, спрятанное здесь до поры. Я все отдал этому городу, дитя. Здоровье и семью, достаток и счастье, и, наконец, саму жизнь. И мне открылось, что он преходящ. Гвердону дурно послужили его боги. Зверства Черных Железных богов не позволяли с ними ужиться, но разве заманчивее убогая недобожественность Хранителей? С какой стати нас держат в заложниках…
– Вас убили Хранители!
Джермас шикнул:
– Меня предали! – В гневе у него не получалось подделываться под человеческую речь, и голос распался искаженным ансамблем колонии червей. – Какой-то бандит продал меня церковным, а те не понимали моего труда. Они понятия не имели, как вокруг них изменился город. Мы с Келкином проломили плотину старых догм и освободили народ для перемен. Мы сорвали оковы с нашего города, и он засиял своей мощью! Гильдии, многолюдную гавань, всему миру на зависть – все это возвели мы! Второе освобождение, осуществленное бескровно. А мне нанесли удар – из ревности, а еще из страха.
Он показал на свое окутанное тканью тело.
– Как видишь, я договорился об этом заранее. Ибо понимал: мне не прожить столько, чтобы увидеть плоды моего великого деяния воочию. А даже в приближенном подобии тому, кем был, я готов руководить последними этапами плана. Но предательство отняло у нас время. Подвижки шли дольше положенного, дитя, и я устал ждать. Долго, слишком долго создавался пригодный божественному миру проводник. Путем ошибок и множества неудач. Иные из них сотворены были мной, но, прикончив их всех, я засомневался в своей старой крови и призвал твоего отца, Аридона, служить моей сменой.
– Аридон… Аридон же отец Кари! А я Эладора!
Джермас обхватил ее и силком подволок к могиле – его могиле, сообразила она. Без усилий сдвинул крышку. Гроб открыт, но пуст, не считая пары клочков бахромы из червей.
– Укладывайся сюда! – повелел он, а потом продолжил речь, словно и не сознавал своего приказания: – Верно, ты Эладора. Дочка Сильвы. Нет, ты, дитя, целиком человек. Не ты была частью великого деяния. На чем я остановился? Ах, Аридон. Мой сын. Он был достаточно молод и вполне способен зачать здорового отпрыска. Я заплатил немало денег за его байстрюков, поэтому знал, что он не бесплоден, а мы придали отнюдь не отталкивающий облик тому существу.
Он воздел амулет, и Эладора подавила вопль – тот зашевелился, никаких сомнений.
– Смотри, вот она ныне. Узри мать моей младшей внучки. Ее, скажем так, фрагмент – ту малость, что нам удалось сохранить после обряда.
Эладора сжалась в гробу, отодвигаясь к дальней стенке от подергивания этой гадости.
– Вы сотворили… Кариллон? Породили ее от… от веретенщика?
– Я сотворил проводник к Черным Железным богам. Да, боги дурно служили Гвердону. То слабые, то сумасшедшие, а то и попросту безалаберные. Но совсем без них нам нельзя! Божья война недолго будет обходить нас стороной. Я не стану смотреть, как город захватывает какое-нибудь чужеземное поганище или запыленная хайтянская корона! У нас будут свои, народные, гражданские боги. У нас будут боги, которых я выкую из осколков Черного Железа, боги моего замысла. Кариллон и есть проводник, через нее им суждено воплотиться, явившись сюда. Увы, я о ней не заботился, плевать мне было на ребенка. А она вечно плакала, скулила и кричала так громко, что не давала покоя ни в одном углу дома. Если б можно было взять и работать с ней прямо тогда, то со всем уже было б покончено, я бы не колебался. Но, прежде чем она обретет силу, должны были пройти годы. Я посчитал, чего там, перетерплю пяток лет. Продержусь и не сдохну от старости. Но вместо пяти их стало двадцать: горьких, червивых лет. Я пал и канул в грязь. – Он примолк, устало покачивая головой. – Я так далек от себя прежнего, дитя. Меня питает и поддерживает лишь мой замысел, а когда план исполнится, не будет ничего. И вот я узнал… узнал недавно. Взгляни, взгляни же!
С полки под гробовой нишей он достал и бросил Эладоре рваный пергаментный свиток. Она в замешательстве пробежала глазами. Язык непостижим, хотя и ясно, что это духовное послание скриптории Хранителей, а печать внизу была печатью самого патроса. Знаки, кажется, походили на упыриные закорючки. Это письмо – обращение глав церкви к нижнему, упыриному царству.
– Ты вернулась, – прошептал Джермас, – и они пробуждаются. Замысел еще можно спасти. Время настало.
Рука ухватила Эладору. Одни черви вонзились в плечо, сотни крохотных зубьев, и тело накрыло онемением. Она почувствовала, как в нее потек яд, по венам ледяной водой разбегался холод. Другие искусно перекинули цепочку амулета ей через голову. Сам кулон по-прежнему висел над ней – он держал амулет и всматривался в его чернильную бездну.
– Я – не она! – уговаривала Эладора. – Если все это, все ваши труды, ради того, чтобы сотворить Кариллон, тогда вам нужна именно она!
– Да, так было б лучше, – согласился Джермас. – Я ведь уже упоминал, что ты – моя любимая внучка. Но Черные Железные боги очнулись, и веретенщики пересекли рубеж. Времени больше нет. Даже без помощи амулета Кариллон стала проводником между богами и вещественным миром. А с амулетом хватит и твоего с ней сродства – и путь откроется.
Он роняет кулон ей на грудь.
И Эладора смотрит и видит.
Когда Шпат явился на склад, воры не возликовали в восторге. Его поприветствовали, хорошо-де, что он выбрался живым, а некоторые, неосторожные или не боявшиеся заразы, даже похлопали его по плечу. Но никакого восторга. Воры были изнурены и разговаривали тихо, в основном скрипучим шепотом. И осталось их очень, очень мало. Шпат узнал Кафстана, нескольких молодых парней из порта, кого-то из мужчин постарше, полноватых и бледных, с прыщавыми щеками. Хедан сидел на бочке, глазея на крыс – их морды то и дело высовывались из дыры под стеной.
Лагерь побежденной армии. Вдоль стены они устроили временный госпиталь, который скоро, видимо, превратится во временный морг. Он заметил там Угрюмую Мамулю, лежащую на деревянном поддоне. Безжизненные глаза уставились на него. Измученный внук в полудреме продолжал держать бабушку за руку, не осознавая ее ухода. Шпата ударило волной отчаяния, но опускать руки нельзя. Надо двигаться. Иначе это место уничтожит его дух столь же надежно, как хворь – его тело.
Он обвел взглядом толпу – ни Кариллон, ни Крыса. Он отыскал лестницу и поднялся в тесный кабинетик, прежде занимаемый Таммуром.
Из полумрака наверху с ножом в руке возник Мирен. Он узнал Шпата и отступил назад, спеша затаиться в тени. Как морская актиния, про которую однажды рассказывала Кари, – хищный полип, что поджидает в расселине меж коралловых рифов и исподтишка набрасывает на рыб свои щупальца.
– Мастер Шпат! Заходите, заходите. Я тут хотел немного передохнуть, прежде чем опять идти вниз. Кофе? – У профессора Онгента какой-то извращенно радостный голос с учетом обрушившейся беды.
– Опять идти вниз? – тупо переспросил Шпат.
– Я немножко соображаю во врачевании. Хотя наши усилия могут пропасть втуне – осталось недолго, пока веретенщики не нагрянут сюда. Какие новости на улицах? Вы нашли Кариллон? Я бы послал за ней Мирена, но он настоял сперва проводить меня сюда, в безопасное место.
– Ни следа. И Крыс… Я застал его поедавшим мертвецов там, в ночлежке. Он изменился. – Шпат кратко передал разговор с другом.
– Упыри расшевелились. Это может сыграть нам на руку. Они сражались с веретенщиками и прежде, в прошлой войне. История повторяется. В последней осаде Гвердона, во время битвы на улице Сострадания, старейшины упырей бились с храмовой стражей Черного Короля не далее как в полумиле отсюда. Тогда город, конечно, был гораздо меньше, и стены былых укреплений проходили… впрочем, какая разница.
Шпат перелистал бумаги Таммура и обнаружил городскую карту.
– Судя по увиденному на улице, эти веретенщики…
– …Свирепствуют на всем протяжении Мойки.
– Они ведь убьют всех? – спросил он.
– О, вовсе не сразу. Они нуждаются в душах. Представьте их в виде самодвижных жертвенных ножей. И снова нас поведет история. – Онгент прочистил горло и продекламировал: «Городской люд сгоняли, подобно стаду на скотобойню, и собирали в великом множестве в чертоге насыщения. И веретенщики вели их, и подгоняли их, и шествовали за ними, как ножи, и так десять тысяч были принесены в жертву Черному Королю». – Перевод Мондолина; Пилгрину не хватает, хм, полнокровия, простите игру слов.
Шпат уставился на старичка, гадая, кто из них двоих спятил.
– Они сгоняют людей в стойло и приносят их в жертву.
– Да, полагаю, так и есть. Убивают по древним поверьям и тем самым питают богов – если допустить, что в теперешнем виде они способны питаться, что не обязательно истинно. В любом случае им необходим проводник – короче говоря, им нужно, чтобы Кариллон открыла путь.
– А она незнамо где. Но про этот склад ей известно, и если она на свободе, то сюда доберется. – Шпат вцепился в эту мысль – единственную, способную удержать его на плаву над этой черной волной. – А если те найдут ее раньше нас… что они сделают?
Онгент слегка кашлянул.
– Я историк и простой любитель, мой мальчик, уж никак не знаток. Я бы предположил, что ее приведут на какую-нибудь из колоколен, где Хранители подвесили Черных Железных богов. Освободить сперва одного, а этот один освободил бы остальных. Колокола – ключ ко всему, так же как Кариллон.
Дыхание застряло у Шпата в легких. Теснота в груди – то ли от обызвествления, то ли от паники. Снаружи меняющие форму чудища из детских сказок сводят людей в лагеря смерти. Мойка окружена восковыми убийцами, сделанными из трупов его собратьев-воров под командой свихнутых тиранов, которые нынче заправляют городом и мастерят бомбы, пригодные убивать богов. Одна из его лучших друзей – вестница конца света; другой подвергся превращению в нечто древнее и чуждое. А он до сих пор не знал, как ползущие смогли перебить его гильдию. О черволюдях он не знал почти ничего и даже не смог бы сформулировать профессору правильные вопросы. Он стиснул кулаки, полные невероятной силы каменного человека, – но возможно ли испытать его силу хоть на ком-то из этих ужасов?
Но Идж стерпел – значит, стерпит и он.
– Понятно. Вы хотите сказать, пока у веретенщиков нет Кариллон, они не станут всех убивать.
– С ходу – нет. Не считайте их разумными созданиями, они – излучение, фактически шелуха, сброшенная богами, просочившаяся на низшее энергосостояние первовеществ. Но, по-моему, времени у нас мало.
– Профессор, вы наш единственный чародей. Кари рассказала, что ваш дом на улице Желаний стоял под охранными заклятиями, и эти заклятия не пустили веретенщика внутрь. Вы можете начертить обережные знаки и защитить нас?
– Боюсь, разве что начерно, кое-как, но вдруг да поможет. Мне понадобится… ох. – Онгент прорысил к окну и распахнул его. – Слушайте! – Со стороны бухты заливался безудержным звоном колокол. – Надвигается прилив, мой мальчик. Час близок!
И город, и город, и опять этот город.
Ниспадающие склоны истории, постройка на постройке, наросты культуры поверх культуры прошлого. Шрамы и заусенцы на плоти этого места, поросшего мрамором и мыльным камнем. Люди – муравьи, как капли сливаются в реки и озера, текут по каналам. Как вверху, так и внизу – ее взгляд проникает сквозь землю, через фундаменты, подвалы и туннели, к нижним трубам и стокам, и еще ниже к шахтам подземки и упырьим ходам, подземельным катакомбам Варитианских королей, еще более глубоким упырьим тропам, минуя черную печать, до той бессветной пустоты, где обитали веретенщики.
И вверху, вверху колокола являют свою славу – всему миру на устрашение. Ей их теперь хорошо видно. Черные Железные боги, – осознаёт Эладора, – никакие не черные и не железные, они из огня и крови. Они разворачиваются, как бутоны, при ее приближении: неприкаянные, бродячие ангелы на лике небес. Они слепо ощупывают материальный мир в поисках ее глаз, ее зрения, которое бы их направляло.
Один из них хлещет кнутом в ее сторону – и наступившая боль превосходит все измерения. Пускай она свободный разум, воспаривший над городом, но не оборвана связь с живым телом, что корчится там, позади, в семейной гробнице Таев. Глядя вниз, она смотрит на клетки своего организма тем же всевидящим оком, как и на город. И, подобно городу, ее тело горит, осажденное вторгшимися веретенщиками. Бездумный взмах бога убивает ее.
– Не работает! – жалобно вопит она. Не имея тела, ее крик воплощается в вещественном мире предвестиями и знаками. Замковый холм поливает дождь, и ее мука отдается стуком дождевой воды по желобам. На Орисоне бьются окна, их треск – узор волны ее голоса. В ответ воют псы – но никто из горожан ее не слышит.
К тому же сегодня в Мойке столько кричат, что один лишний вопль никто не заметит.
Кариллон. Эта участь для Кариллон – ее предназначение или грех. Это сестра была рождена испить горькую чашу святости, а не Эладора. Но лишь одна Кариллон могла бы ее услышать.
Обзор скользит по городу, стремительно поворачиваясь к югу. Над Мойкой, над литозорием Джери – навстречу церкви Святого Шторма.
Она видит Кариллон в разгромленной звоннице. Рядом другая душа – Алина! Мысль о святой от Хранителей на миг подбадривает Эладору, а потом она вспоминает, что Алина вырезала семью Таев, дабы не допустить именно то, что сейчас с нею творится. Тогда хранители опоздали – Кариллон уже вывезли в деревню, в дом матушки Эладоры, пригрели, как кукушонка. Да хоть бы раз в жизни несносная Кариллон осталась бы на своем месте, как велено!
Нет, это подло. Она вправе осуждать родственницу за многие, многие поступки, но Кариллон – точно такая же жертва замыслов Джермаса Тая, как сама Эладора.
И тут Кариллон ударила билом. Металлическая тюрьма божества закачалась, и, когда колокол зазвучал, небеса содрогнулись. Пока устрашающая нота тянулась, длилась над городом, Черный Железный бог проявился над Гвердоном в небе, и Эладора оказалась прямо посреди его материального возникновения.
Эладору рывком отбросило обратно в тело, назад в усыпальницу. Воняло горелой тканью и кожей. Неизвестно, насколько серьезны ожоги – тело по-прежнему цепенело от яда, который ей впрыснул Джермас. Но страшнее всего пугало вопреки этому чувствовать такую сильную боль.
Джермас склонился над ней, черви вспучились в глазницах маски.
– Упрямишься! Вредный ребенок!
– Оно не работает! – кричит Эладора. – Оно убивает меня! Я – не она.
– При тебе амулет, и ты под личиной заклятий ползущих. Для Черных Железных богов ты – Предвестница. Если и дальше будешь упираться, ты этого не переживешь, дитя.
– Прошу, – всхлипывает Эладора, – оно меня убивает. Оно убивает меня. – Переживешь? Ни один смертный не уйдет невредимым после столь близкого контакта с любой высшей сущностью, не говоря о целом пантеоне безумных, заточенных богов. Если она и не расстанется с жизнью, то после этого вовсе перестанет походить на смертную девушку, перестанет походить на человека. Станет не лучше мерзости, отрыгнутой от соприкосновения с занебесным в ходе Божьей войны.
Он потянулся. Слизисто-жирные, податливые пальцы прошкрябали и отняли амулет от груди. Под ним на коже остался припухлый рубец. Джермас стащил цепь с ее шеи.
– Надо точнее подстроить заклинание. Минутку, и мы снова начнем.
– Не надо, пожалуйста! Божечки, если в тебе осталось хоть немного от дедушки, я люблю тебя, люблю тебя, я всегда была хорошей, прошу, не делай этого со мной! – Наполовину уловка, а наполовину – правда. Разум, словно ледяной плот, дрейфовал по морю слез. Еще немного, и она потеряет рассудок.
– Соберись. – Джермас выскользнул во вход в погребальный чертог, где ожидали два других ползущих. Прихлюпывая, они принялись совещаться втроем. Эладора не могла поднять голову и посмотреть, но из того, как их очертания вздувались и змеились под плащами, она догадывалась, каким способом червелюди общаются между собой.
Она закрыла глаза. Прикусила губу и постаралась не плакать. Впервые за много лет Эладора захотела, чтобы рядом оказалась мать и защитила ее. Сильва уберегла детей от гневных тирад Джермаса, когда они гостили в большом особняке, – быстро их показала и позаботилась далее не выпускать их в гостиную. Они отсиживались в комнате, называемой детской, хотя и забитой разной рухлядью и старыми книгами вместо игрушек.
– Почему ты не сообщил моей матери, что жив? Неужели дочь ничего для тебя не значит? – окликнула она.
– Тихо! – не глядя приказал Джермас.
Или хоть кто-нибудь. Алина, вернется закончить старую работу. Мирен, прокравшись как тень, умыкнет ее, невзирая на полчища ползущих, – словно залихватский герой в маске из оперы. Профессор Онгент – приветливое лицо старика осветится вспышкой чар. Кто угодно. Даже Кариллон. Даже отец, шесть лет как покойный. Ад и демоны, раз уж дедушка Тай вернулся из мертвых, то отчего же тихий, надежный мужчина с вечным запахом стружки и ладана не придет к любящей дочке?
Ничего, только шорох ползущих, шипение, похрустывание на грани слуха. На нее вновь упала тень Джермаса.
– Нам нужно спешить. Черные Железные боги вот-вот пробьются к нам, даже без их Предвестницы. Они боятся алхимического оружия. Если мои союзники ослабят поводок на веретенщиках, жертвоприношения начнутся раньше времени, ведь те попытаются вызволить богов в их исконном, отвратительном и расточительном виде вопреки замыслу. Я должен стать не только отцом, но и повитухой новому городу. Черные Железные боги обязаны воплотиться в пригодных обличьях. Духами коммерции и торговли. Порядка и силы. Все должно протекать согласно планам – а если ты воспротивишься, дитя, и станешь препятствовать, то я буду вынужден причинить тебе боль. Строгое воспитание не доставляет мне удовольствия. Это лишь необходимость. Необходимость. – Он уставился на кулон в своих руках. – Десятилетия кропотливых разработок, приготовлений – и все скатилось к чехарде и спешке. Тьфу.
Только б ей удалось воспротивиться, только бы оттянуть время, тогда алхимики, может быть, успели бы запалить свою богоубойную бомбу, остановить Джермаса и спасти ей жизнь.
Она вспомнила, как мать отвлекла деда, рассерженного какой-то пустяковой ошибкой, задав вопрос о политике. Дать Джермасу разгуляться, излагая рассуждения о стратегии и торговле, часто бывало единственным способом его урезонить.
– П-п-ползущие – что они получат в итоге? Что будет с ними, когда вы воссоздадите Черных Железных богов?
– Больше нет нужды в грязных упырях, не надо нести дозор над веретенщиками. Разумеется, основная часть городских умерших будет отправляться на поддержание гражданских богов – нам определенно понадобится великое множество душ, куда больше объема, сейчас производимого в Гвердоне, но мы не замедлим внедрить улучшения. Ползущим будет отведено соблюдение баланса. Конечно, виднейшие ученые, мастера, артисты навек сохранят свое знание в плоти могильных червей. Лишь дурацкие суеверия да подростковая щепетильность мешали устроить в прошлом столь справедливый уклад. – Он постучал по амулету и наклонился шепнуть ей на ухо. – Как ты понимаешь, такое устройство окажется временным. Моим приемным собратьям не стоит верить.
– Разве вы не один из них? Вы состоите из ч-ч-ервей!
– Но строки моего завета будут начертаны не буквами, а богами. Приготовься, дитя. Не сопротивляйся.
Червистый ужас, прежде бывший дедушкой, откинул ее навзничь на могильную плиту и опять обернул амулет вокруг шеи. Запел слова, что исторгнут ее душу из тела и превратят в канал, в русло для какого-то чокнутого перерождения Черных Железных богов. В ответ она завела собственную молитву, псалом сафидистов, один из многих молебнов, которые мать заставляла повторять Эладору годами, пока она не уехала в университет.
Сафидисты верили, что набожностью и прилежным учением, самоотрекшись духом и телом, можно обратить себя в пустой сосуд для Хранимых Богов, и те наполнят его блистательным светом. Эладора слишком хорошо осведомлена об истинном состоянии Хранимых Богов и не сочла бы их свет особо блистательным, но и такой трепещущий, тусклый огонек лучше Черного Железного мрака. Эладора взмолилась Хранимым Богам с пылом и усердием, впечатлившим бы даже мать.
Джермас понял, чем она занята, в момент окончательного наложения заклятья. Когда она возносилась к божественному взору, то взгляд ее упал на ползущего, вцепившегося в ее бесчувственное тело. Джермас в ярости хватил ее головой по железной оковке собственного гроба, но было поздно. Она прошептала послание Хранимым Богам как раз перед тем, как Черные Железные боги с шумом и ревом сошествовали вниз и завладели ею.
Бестелесных Кари и Мирена кувыркало по всему городу, их швыряли туда и сюда невидимые грозовые тучи, яростно клубившиеся над гвердонскими колоколами. Они промелькивали над крышами, и путь их сопровождали хлопки грома без молний, оконные стекла, что лопались без видимых причин, непредсказуемые волны зноя.
В реальность они выпали на чердаке – в убежище Мирена близ Новоместья. Когда душу вновь сунули в ножны из плоти и кости и Кари оторвалась от головокружительного божественного обзора с высот, то ее опять поглотило желание. Ей безудержно захотелось раздеться при Мирене, прижаться к нему вплотную, восполнить внезапную пропажу божественного плотскими, земными утехами. Его язык ткнулся ей в губы, пальцы тянули, рвали завязки на блузке, на брюках. Его голая кожа обдала жаром живот, когда он повалил ее на постель.
И как бы ей ни хотелось сбежать от внешнего мира и просто трахаться с ним, пока оба не забыли бы, кто они есть, но этого не дано. Внешний мир полыхал пожаром.
– Слезь с меня! – крикнула Кари.
Мирен не обратил внимания. Он стягивал одежду с себя, кожа его покрылась испариной, лихорадочно горела. Вожделение Кари сменилось обессиливающим страхом: у Мирена вид животного, лицо пугающе пусто и, несмотря на миловидность, стало уродливым. Она высвободила руку и локтем заехала ему в челюсть. От неожиданности он свалился на пол. Кари перекатилась на другой край постели и одной рукой сжала на груди расстегнутую блузку. В другой появился нож.
– Не сейчас, ладно? Потом. – Мирен съежился, присев, и еще больше стал походить на животное. Лицо исказилось, он страдальчески взвыл, а потом изо всех сил укусил себя за руку, втягивая ртом кровь. Кари в ужасе пялилась на то, как он сам у себя сосет кровь, тиская собственное предплечье, словно это ее груди.
А потом, словно приливный вал откатился назад в океан, все прошло. Он встал, его черты обрели знакомую замкнутость и одинокую тоску, руки просто повисли, и из раны капала кровь. Он собрал разбросанные вещи и принялся одеваться. Кари покачала головой, противясь позыву вылететь за дверь и не оглядываться.
– Прости, – пробормотал Мирен, таращась в пол. Детское, заученное извинение. Оно напомнило Кари о том, что он на сколько моложе ее – на два года? Больше?
Кари отвернулась от него. Перебрала пожитки, которые Мирен выстроил на полках в ряд, точно игрушечных солдатиков. Похватала все, что вроде как могло пригодиться – алхимические снадобья широкого действия и обезболивающие, оружие, немного денег, – и запихнула в сумку.
– Как ты меня нашел? – спросила она, не глядя на него. Он ответил пожатием плеч, отмахиваясь от вопроса. Став на колени, раскрыл сундук в изголовье и вынул оттуда тяжелый плащ, сверкавший при тусклом свете как чешуя ящерицы. Набросил его на плечи.
– Бли-ин, – протянула Кари, вспоминая расположение частей города. В ее видениях Новоместье располагалось вне кордона сальников. Чтобы попасть обратно в Мойку, надо будет прошмыгнуть мимо них, а потом промчаться мимо веретенщиков и прочих, кто шатается по улицам этой ночью, – и тогда останется пересечь район целиком, чтобы добраться до Мясницкого ряда на том его конце. Обычным днем прогулка от Новоместья до Мясницкого заняла бы минут сорок. Когда город взбудоражен, придется идти гораздо дольше.
– Можешь снова телепортировать? – осведомилась Кари, ожидая, даже надеясь на ответ «нет». Мирен на миг зажмурился, глубоко вдохнул, а затем замерцал, как пламя свечи, ныряя наружу и внутрь осязаемого существования.
– Да. Сегодня мне это ими дозволено.
– Верни меня на Мясницкий ряд. – Он взял ее под локти, неловко отстраняясь, чтоб не соприкасаться телами, и оба опять шагнули вон из этого мира.
Мясницкий ряд.
Профессор как-то почуял их прибытие еще до материализации; они выпали в реальность наверху лестницы прямо тогда, когда он вошел в кабинет. И приветствовал их широкой улыбкой.
– Отлично, малыш, – похвалил он Мирена, растрепав сыну волосы. И обратился к Кариллон: – С тобой ничего не случилось, девочка? Нам предстоит много дел, но если надо минутку…
– Где Шпат? – спрашивает она, и тут же груда камней в образе человека показывается за профессором. Кари вывернулась из неуклюжих рук Мирена, подбежала и заключила Шпата в нечастые для того объятия. – Дела совсем поганые! – прошептала она ему в ухо, задыхаясь от непрошенных слез. – С гильдией, с Крысом и всем прочим. – Присутствие Шпата навевает безопасность, и от этого становится еще хуже – стоит ей на малую толику ослабить защиту, как ужас их бед пробирается внутрь и промораживает сердце. Краем сознания вспыхнула мысль: не попросить ли Шпата убить ее? Если ее не станет, у веретенщиков не окажется проводника к Черным Железным богам. Вдобавок Шпат мог бы это сделать своими руками. Сильней его никого.
– Я знаю, – сказал Шпат, – но, Кари, нам предстоит это исправить. Найти способ остановить веретенщиков.
Кари отступила от него. Онгент с Миреном перешептывались в дальнем углу. Она уловила ревнивый оскал Мирена, брошенный на Шпата, и закатила глаза. Сразу после приземления притягательность Мирена расцветала, однако потом от него по коже ползли мурашки. Она откашлялась.
– Я наткнулась на святую Хранителей, Алину. По ее словам, я должна уметь командовать, управлять веретенщиками. Я попыталась, но… не получилось. – Кари взяла передышку, потирая спину, багровевшую синяками после того, как Крыс швырнул ее на колокол Святого Шторма. Восстановила дыхание. – Раньше у меня был амулет, мне он достался от матери. Это его забрал Хейнрейл. – Шпат кивнул. – По-моему, этот амулет взаимодействует с Черными Железными богами и моей святостью. Алина сказала, что если он будет на мне, то я, быть может, обрету над веретенщиками власть. Так ли это – не знаю.
Онгент ободряюще улыбнулся Мирену и сказал:
– Множество святых используют духовные реликвии, которые способствуют их связи с богами. Определенно, это похоже на правду. А как эта Хранительница… ах, ну не важно. Где сейчас амулет?
– Был у Хейнрейла, и он, когда его носил, был недоступен моему взгляду во время видений.
– Конечно, нет, ведь нельзя же увидеть собственные глаза. Однако у него он
– Могильный холм. Когда я звонила в колокол на Святом Шторме, то видела, как он съезжал с Могильного холма. Должно быть, он оставил кулон там, у ползущих. На кладбище их полно. – Кари помедлила. Несуразное воспоминание, трудно поверить – не обозналось ли ее восприятие? Но сейчас нет причин о чем-то замалчивать. Придется довериться профессору. – И еще я… там была Эладора. Я не видела ее своим взором, но она была там. Вне своего тела, как я. Наверно, в царстве богов.
– Что стало с Хейнрейлом? – спросил Шпат.
– Его унесли сальники. По-моему, мертвого.
– Хорошо…
Профессора прервали выкрики снизу, а затем в дверь ввалился Хедан, хватаясь за сломанный нос.
– Шпат, там какая-то баба, такая, что…
– Такая, что выскажется сама за себя, – грозно выдохнула Алина, с топотом ступая внутрь. Она раскраснелась и сбила дыхалку – бегом прибежала от Святого Шторма, промчась через Мойку приблизительно с той же скоростью, с какой Мирен шагал через весь город. И глаза ее при виде Мирена прищурились, а обнаженный меч в руке замерцал огнем.
– Не егози, паренек. Синтер предупредил меня о твоих вывертах. Кариллон, ты жива? Паскудный упырь мне шею чуть не сломал.
– Со мной порядок, – сказала Кари. – Как ты меня нашла?
– Божие вмешательство, ети его в сраку, выручило. Хранимые Боги так орут, того гляди башка лопнет. Есть чего выпить?
Без единого слова Шпат извлек из Таммурова стола бутылку и кинул ей.
– Я – Алина. Половину всех вас, ублюдков, я должна сжечь у столба, а вторую половину сдать свечкососам-алхимикам именем закона и чертова порядка. – Она крепко глотнула и махнула бутылью Онгенту. – Вы про Эладору гутарили. Я ее оставила на церковной квартире, у Синтера, этого сгустка тухлой отрыжки. Что там с нею стряслось?
Когда Алина вошла, Онгент не пошевелил и мускулом. Он замер, как мышь, притаившаяся от хозяйской кошки. Перед тем как заговорить, он облизал губы.
– Едва ли мы с вами союзники. Ваши шпики годами меня изводили. Вы считаете меня еретиком – и нет никаких сомнений в том, что вы получили приказ убить мисс Тай.
– Я верю ей, – саму себя удивила Кари. Как и она, Алина попалась в лапы нечаянной святости не по своей воле. Принимая комплимент, Алина передала Кари бутылку. Кари набрала полный рот. Спиртное потекло, обжигая глотку, но согрело приятным теплом в животе: – Слушай, Алина, мы не знаем, что с Эладорой. Она промелькнула в моем наваждении, но…
– Ага, в моем тоже, минут двадцать с хреном назад. Это ты привычна, когда люди орут тебе прямо в башку изнутри, а я-то при чем? Занебесной силой я избавлена от похмелья, но это дело куда херовее бодуна. – Она ткнула Хедана ногой в сапоге. – Поэтому уже собралась порешить этого балбеса, для разрядки.
– Вас посетило видение? – спросил Шпат, очевидно стараясь выделить смысл этого лихого вторжения.
– Эладоры. Девчонка звала на помощь через Хранимых Богов. Как она так умудрилась, не понимаю. В суть я ни хера не врубилась – какие-то черви, Могильник и прочее говно. Но она сказала мне идти сюда – и здесь я нашла вас. Так о чем вся эта хрень?
Двигаясь по-прежнему крайне осторожно, точно в комнате с мантикорой, Онгент поднялся и бочком переместился к окну.
– Кариллон, пройди, пожалуйста, сюда. Предлагаю немного поворожить – просто чтобы прояснить суть ваших перекрестных видений.
– Смотри, – прошептал он, и Кари открыла глаза.
Ее видения протекают иначе, но в сходном направлении. Сейчас стали зримы невидимые пути колдовских напряжений, пробегавших по городу, прямо как по подвалу ночлежки, когда они лечили Шпата. Увидала она и следы того самого волшебства – чар, связавших ее с Онгентом и Шпатом, чтобы она могла перенаправить мощь богов в заклинание исцеления. Вовне она заметила волшебные нити помельче – беспорядочные, елозящие по городу, словно черви. Справа небеса горели колдовством – свечение алхимических горнов отражалось от туч. За облаками смутно различалось движение. Наверное, это Черные Железные боги, хотя ни один колокол не звонил. Веретенщики начали приносить жертвы? В попытке наделить богов энергией, достаточной для воплощения даже без Кари.
Онгент прошептал новое слово, и связь между профессором и Кари вновь обрела силу. И давление на глаза, когда он посмотрел ими, тоже. Ее взор расплылся – он попытался направить взгляд на Могильный холм. Там, поднимаясь с восточного склона перекрученного холма, ярко горел столп волшебной энергии.
– Джермас, – прошептал на ухо Онгент. – Это – заклинание Джермаса. Клянусь честью. – Он отменил чары, и Кари выдернуло в обыденный мир.
– Джермас… вы про моего дедушку? Джермаса Тая? – Кари оперлась о подоконник, пробуя припомнить покойного деда. Сумела вызвать лишь щепотку воспоминаний: как ее то и дело заставляли замолкнуть и как она пряталась, когда властное чудовище бушевало в особняке, бывшем для нее целым миром, пока ее не отправили к тете Сильве. Мысль о том, что бешенство сердитого деда незримо окутывало небеса над Гвердоном, имела некий горький смысл.
– Я сотрудничал с ним, недолго, много лет назад. Он был провидцем и мечтателем, воистину, не без некоторых заманчивых идей о колдовстве и божественных началах. Конечно, я потерял с ним связь – ранние дни свободных тавматургических исследований были периодом хаоса, разнообразные группы ученых формировались и распадались, а Тай был очень скрытен. Но в его теориях я разбирался и готов сейчас засвидетельствовать их применение на практике.
– О чем вы знали, когда выкупали меня? – надавила на него Кари. – Вам было известно, что я Тай. Дед что-то со мной сотворил? Поэтому я святая, чтоб его? Вы знали об этом, когда явились за мной?
Онгент вскинул руки.
– Подозревал, да. Но уверенности не было. Я не знал, что именно ты из себя представляла. Джермас изучал верования секты сафидистов, богоугодников, которые с помощью молитв и самоотрешения смиряют свой дух пред божественной волей – с определенно неоднозначным успехом. Джермас – он, видишь ли, вечно ратовал за эффективность и прямой подход – предполагал наилучшим сотворить такую сущность, которая была бы, скажем так, духовно чуткой. Когда я заглянул к Джери Тафсону, то был убежден в твоей сопричастности неким духовным ипостасям. Я опасался, что это могли быть Черные Железные боги, но не был уверен. Наш вводный тест показал: тебя одолевал не какой-то там призрак или младший элементаль, но ты, э-э, отбыла в спешке прежде, чем я сумел подтвердить твою связь с томимыми жаждой. – Он улыбался, но в понурых глазах стояла усталость. – Заметь, ты прошла посвящение Танцора и грезились тебе церкви Хранителей. В общем, вероятно было многое, но теперь все это отброшено.
– Что Джермас сделал с Кари? – спросил Шпат.
– Понятия не имею. В сфере чародейства сам Джермас был дилетантом, но зато навербовал себе много великолепных умов. На свои труды он потратил целое состояние, однако все его изыскания пропали, когда семья Таев была убита. Какой бы ни была Кари, она уникальна.
– Если она уникальна, – заметил Шпат, – тогда как сюда впутана ее двоюродная сестра Эладора? И при чем здесь амулет?
– Прежде чем Черные Железные боги были низринуты Хранителями и перекованы в колокола, они воплощались статуями из железа. Каждое из этих изваяний отражало и воспроизводило в себе духовный узор, из которого складывается божья сущность в царстве первооснов. Перековка разорвала их структуру и внутренние связи, отныне боги оказались отрезаны от своей силы.
Алина посмурнела.
– Айе. Гады оказались неубиваемы, зато они сподручно позапирались в уродских железных чушках, поэтому мы взяли и зафигарили из них колокола. Ну так и что изменилось потом? Дело в Кари?
– Да. Ее присутствие возбудило остаточные, поврежденные конструкции, некогда бывшие богами. Она для них как путеводная свеча, вслед за ней они вернулись в то, что у потусторонних сил считается за сознание. Ныне же, боюсь, в представлении богов Эладора вполне сродни Кариллон и послужит им маяком взамен – при должном усилении амулетом. Этот амулет, как я подозреваю, – реликвия небывалой значимости для Черных Железных богов. Святой талисман, нарекающий носителя их предвестником и первосвященником. – Вдохновенный профессор обрисовывал ситуацию так бодро, как если бы конец света был заковыристой задачкой, а он только что ее решил.
– А какого дьявола деду – да и кому бы то ни было еще – могло понадобиться вернуть Черных Железных богов обратно? – спросила Кари. В голову непрошено влезло виденное прежде, обещанное ей в Нищем Праведнике: зрелище Кариллон – верховной жрицы, бессмертной святой королевы. Она правит городом, выпотрошенные враги простерты у ног. Она подавила эту мысль, сказав себе, что отвергла тогда их посулы, –
– Не в том виде, в каком они были. Он намеревался вернуть их назад в специально задуманном образе. Переделать богов, приспособить под свои цели. Надменно и нелепо, но нельзя не признать – потрясающе амбициозно. С другой стороны, Эладора могла попасть в руки кому-то, кто пользуется наработками Джермаса, возможно, тем, кто…
– Какая разница, кому, – сказал Шпат. – Если мы не остановим Черных Железных богов, то не получим амулет. Если мы не получим амулет, то не остановим веретенщиков, и тогда алхимики запустят свои божьи бомбы, чтобы спасти город. Это убьет и Хранимых Богов заодно с Железными Черными, и, скорее всего, Алину и Кари. Сейчас важно одно – дожить до утра. Все прочие заботы отложим на потом. Так как мы их остановим?
– Суки-веретенщики согнали пол-Мойки на Морской Привоз. Там, должно быть, тысячи людей, – сказала Алина. – Намечается великая бойня.
– Кари, как ты считаешь, сможешь управлять веретенщиками, если у тебя будет амулет?
Она открыла рот, почувствовала, как глотку обожгло желчью, и снова закрыла. Слабо кивнула. Снаружи грянул гром – или заклятие ударило в тучи, – и она вздрогнула. Сердце стремительно заколотилось в панике.
– Будет опасно, – признал Онгент. – Кари станет той, кем ей уготовил стать Джермас, – Предвестницей Черных Железных богов, их проводником в материальный план бытия. Искушение злоупотребить такой мощью может оказаться неодолимым – и даже если ты ему не поддашься, все равно будешь под угрозой. Веретенщики могут тебе покориться, но в первую очередь они верны заточенным богам. Они могут восстать против тебя и заставить открыть богам путь. – Профессор вздохнул и сцепил ладони. – Наверно, я сослужу службишку. В тот раз мне удалось ранить наматывателя заклинанием.
Она опять кивнула, пересекла комнату и стала рядом со Шпатом. Грубые складские полы переваливались под ее ногами, точно корабельная палуба в бурю. Онгент продолжил речь о защитных заклинаниях и контрмерах – ту же самую лекцию он читал в ночлежке после излечения Шпата, – только вот она не слушала.
– Тогда я пойду и добуду амулет и юную Эладору. Она под моей защитой, – заговорила Алина. – И я знаю эту гробницу.
– Мирен, – сказал Онгент, – ступай с Алиной. Как только выручите несчастную Эладору, бери амулет – и к нам. Мой сын, – добавил он с ноткой гордости, – владеет даром телепортации. Он доставит нам амулет быстрее любых других способов.
– Я должен остаться с Кари, – возразил Мирен, потупившись в пол. – Я буду ее охранять.
– Нет. Отправляйся с Алиной. Добудь амулет, – отрезал Онгент, повысив голос. – Ты понял? – Мирен буркнул согласие.
– Я пойду с Кари и твоим отцом, – сказал Шпат. – До Могильника вы быстрей доберетесь без каменного человека на хвосте. Позову воров, вас прикроют. – Она медленно выдохнула. Мысль о Шпате рядом с собой посреди этого безумия согревала. Рука в кармане сомкнулась на ноже, подпитываясь силой от прохладной тяжести клинка. Он до сих пор липкий от ее крови и ихора наматывателя. Даже эти твари смертны.
– Итак, действуем по плану, – молвил Онгент.
– Мы же воры, – сказала Кари, – говорите: идем на дело.
Шпат прикидывал, скоро ли рассветет.
Последние годы он отсчитывал время по алкагесту, и это наделило его изумительно четким внутренним хронометром. Если шею и суставы пальцев переставало ломить, то было ясно – с последнего укола пролетела по меньшей мере неделя. Другие симптомы позволяли отмерять еще более точные промежутки. Одна пластина в спине твердела через шесть дней после укола, здоровое колено начинало деревенеть, стоило с дозы пройти трем дням и шести часам. После целительного заклинания Кари у него пропало чувство времени, словно он бездумно ввинчивался в некое беспросветное будущее. Такое чувство разделял целый город. Сегодня ночью неясно вообще ничего.
Он стоял в дверях склада на Мясницком ряду, ожидая, пока профессор Онгент закончит свои чародейские приготовления. Странный сын профессора, Мирен, отбыл пару часов назад – с Алиной и полудюжиной бродяг, теми, на кого Шпат почти с уверенностью мог полагаться. Даже если среди остатков Братства имелись люди Хейнрейла, на кой им хранить верность покойнику? Хейнрейла больше нет. Сегодня Шпат – хозяин преступного мира Гвердона, точь-в-точь как отец. Как бы ни сложилось потом, эта ночь – его.
К этому времени Алина с людьми должна быть уже на подходе к Могильнику. Не так тот и далеко – для полета вороны или пробега поезда, но поезда нынче отключены, а Мойка стала военной зоной. Улицы непроходимы, как и без провожатого упыря глубинные туннели – кратчайший путь до Могильника. Поэтому Шпат отправил двух воров – бывших монтеров-обходчиков, Харпера и Гладстона, провести отряд Алины по опустевшим трассам подземки до самой станции Грейвсенд. Если они не наткнулись на сальников, то скоро окажутся у гробницы Таев. Заберут амулет, Мирен доставит его Кари, и та приступит к своему новому чуду.
Уличные наблюдатели докладывали Шпату – те, кто пока еще возвращался с вестями, не пропав, неожиданно, без вести – о том, что веретенщики до сих пор собирают пленников на большом Морском Привозе возле площади Мужества. Внутри рынка их уже должно быть несколько тысяч. Веретенщики разделают и подадут на стол Черным Железным богам тысячи душ.
Масштаб беды невообразим.
А значит – не чурался он этой мысли, – и масштаб победы. Допустим, Кариллон способна повелевать этими монстрами. Какую она отдаст им команду? Просто велеть им стоять на месте вроде как уже достаточно: людские жизни будут спасены. Однако желательно этим не ограничиться. Веретенщиков не остановит никакое оружие без святых чар либо алхимических составных. Со святыми чарами в Гвердоне напряженка, а если б у алхимиков была готовая божья бомба, ее бы уже применили. Значит, не исключено, сделал он вывод, что они с Кари в итоге окажутся во главе этого кошмарного, нечестивого воинства.
В гильдии алхимиков пылают раскаленные тигли, в них, скорее всего, хватит жара сжечь веретенщика насовсем. Также можно приказать тварям нападать друг на друга, пока не останется никого. Либо скомандовать войти в океан и маршировать по дну без остановки. Или просто вернуть под землю. Загнать джинна обратно в бутылку: втиснуть веретенщиков назад во врата за упыриным царством и наново запечатать створ.
А можно ими воспользоваться. Улица Желаний доказала – сальники веретенщикам не ровня. Кари могла бы одолеть уродов Роши своими чудищами пострашнее. Повести армию веретенщиков на гильдию алхимиков, на соборы Священного холма – и потребовать реформ. Накинуть на шею города петлю тьмы и посмотреть, достанет ли ему хоть щепотки Иджевой силы.
Он протопал обратно внутрь. Несмотря на обилие скрывавшихся тут людей, склад зловеще притих. Все опасались говорить громче шепота, будто шум мог привлечь веретенщиков.
Он прошел мимо растянувшегося на поддоне профессора Онгента. Профессор задремал и звучно посапывал посреди апокалипсиса, с по-детски безмятежным лицом. Кари сидела в кабинете наверху.
Тяжелые шаги Шпата грохотали, как выстрелы, пока он ступал по полу и поднимался по лестнице. Шпат застал Кари за обыском стола.
– Только глянь! – Она подпихнула ему толстую книгу записей. – Это бухгалтерия Таммура. Вот гондон – нет, ты гляди, эта сволочь закупила в Ульбише партию отравы. Того самого говна, которое Йон нашел в шприце – тебя напичкали этой дрянью. Таммур тебя и отравил!
Шпат расхохотался.
– Че, блин, ржешь? – Кари озверела и была потрясена, почти до комичного.
– Да кому какое дело? Разницы – никакой. В смысле – Таммур мог меня отравить. А мог купить яд по приказу Хейнрейла. Может, Хейнрейл вообще специально подстроил с записью, собираясь свалить на Таммура, если косяк всплывет. Я не знаю, и мне дела нет. Они все умерли.
– Разница есть, – настаивала она, – мы должны знать правду.
Шпат устроился в массивном кресле, пробуя его на прочность.
– Даже твои видения, – проговорил он, – не открывают нам всего. Нас швыряют, как хотят, потрясающие, незримые силы, и каждый из нас прижат ими к ногтю. Я имею в виду не только богов – конечно, их тоже, но ведь и сами боги лишь часть чего-то. Судьбы, обстоятельств… да е-мое, денег и власти, и семьи, где родился. Экономики, политики с историей. Высшей необходимости, если она есть. Мир будто едет по рельсам. Какое-нибудь событие произойдет даже тогда, когда того не желает никто из причастных. Мало того – бывает, что вообще никому на свете ничего подобного и не снилось, но деваться некуда – обстоятельства. Кстати, раз у нас пошла такая беседа, передай-ка бутылочку.
– Не знаю, какая такая у нас, на хер, беседа. – Кари нацедила немного выпивки себе в чашку и передала ему остальное. – О том, что надо надраться, прежде чем пойдем спасать город?
– Может, в этом и есть корень проблемы. Подумай вот над чем – глава Братства постоянно пытался меня прикончить. И ведь у него не было выбора. Имя отца, мое прошлое вынуждали решать этот вопрос. Решать со мной. Пускай я ненавидел людей и не хотел иметь с ними никаких дел, все равно в чужих глазах я – защитник бедного простонародья. А все из-за Иджа.
– О боги. Узнаю́ теперь эту беседу. Вот причина того, что у тебя нет друзей – а не из-за какой-то там каменной хвори.
– Идж утверждает…
Она отпила из чашки и показала ему язык.
– Идж утверждает…
– «… Раз он на тебе дочитал страницу – допивай бутылку», – процитировала Кари. Такое развлечение по пьяни придумал Крыс, издеваясь над Шпатовым пристрастием к недописанному отцовскому учению.
– Идж утверждает, что существуют моменты, когда революция возможна. Бо́льшую часть времени все мы, от распоследнего нищего до патроса на золотом троне, зажаты в шестеренках, подвластны тем невидимым силам, и попробуй рыпнись на них – нас раздавит. Но бывает миг, когда на вещи можно воздействовать, когда силы уравновешены и люди, отдельные люди, способны вызвать великие изменения. Перекроить ход событий. Переустроить мироздание.
Она посуровела.
– Да кому оно надо? А вдруг ты чего-то не понял и ошибешься ценой в целый мир. Все плохое, произошедшее с того мига, отныне будет лежать на тебе. Как потом с этим жить?
– Кари, когда ты получишь амулет и отдашь веретенщикам приказ – что ты заставишь их делать?
– Все прекратить. – Кажется, она побледнела.
– А потом?
Она поставила на стол недопитую чашку.
– Да хрен его знает. Заставлю убраться отсюда. Глядишь, Онгент чего-нибудь присоветует. Если все зависит от меня… если от меня все зависит, то я, Шпат, не хочу, чтобы от меня все зависело. Когда дело только раскочегарилось, я решила отсюда смотаться и хочу до сих пор. А не уехала лишь потому, чтобы помочь тебе, а еще набить хлебальник Хейнрейлу и забрать назад мой кулон. – Один палец. – Ты? Ну до конца, наверно, не выздоровел, но таким бодрым я тебя еще не видала. – Два пальца. – Этой ночью в городе все и вся накрылось тазом, но зато подох Хейнрейл. – Она согнула третий палец. – А когда я верну себе амулет, он у меня тут же отправится на хер. В море. Вот тебе, Шпат, мой ответ. Я хочу уйти. И амулет значил для меня одно – когда-то у меня была мама, мама меня любила, и я не была всю жизнь одним только гребаным позором для окружающих. Но все оно оказалось кусками волшебного дерьма с одной и той же кучи, и не надо мне этого боле совсем.
Внезапно рассвирепев, она враз осушила чашку.
– Возьми свои незримые силы и засунь поглубже. Я хочу уйти. В открытое море, в места, где меня никто не знает. – Ее глаза посветлели. – Ты тоже давай со мной. Спасение города закроет любой твой долбаный долг перед Братством и чем бы то ни было. Божечки, Шпат, я тебе мир покажу. Кроме Гвердона есть столько всего! Божья война грохочет далеко не везде. Поехали со мной.
– У заграждений возле улицы Сострадания собираются сальники. Они хотят освободить Морской Привоз штурмом.
– Так чего они ждут? – задала вопрос Кари.
– По Долу Блестки идет повозка, какая-то грузовая фура. Должно быть, везут божью бомбу. Видимо, они не успели загодя приладить ее на ракету, поэтому тащат так, прямо на середину города.
Кари встала.
– Как только про бомбу прознают веретенщики, то начнут убивать людей. Попытаются вызволить богов, пока алхимики их не взорвали. Черт, да может, уже приступили! Все-то считают, что у веретенщиков явно чудовищный облик, но сколько угодно из них могут скрываться под видом обычных людей.
– Тогда нам надо идти туда и быть готовыми действовать, как только Мирен доставит амулет. Я разбужу Онгента.
– Шпат. – Кари обежала стол и в прыжке обняла друга – ему пришлось ее подхватить. Поцеловала в щеку и прошептала на ухо. – Раз просишь ты, будь по-твоему.
И бросилась в подсобку, забирать с собой остатки вещей.
На зубах его лопались черви, и каждый испускал аппетитное облачко духовного вещества. Он сглатывал, потом отрыгивал сгустки черной слизи и сплевывал их, как платком утираясь рваным черным плащом. Старейшина принюхивался к дуновению – Предвестница уже очень близко. Избрать последним убежищем
Он ступал по семейному кладбищу. Старинные ивы признали его и склонили перед ним свою крону. Он не стал выбирать длинную тропу – ее сторожили. Вместо этого он стал взбираться на отвесный утес. Червелюди высматривали его, было слышно, как они перекликаются – зловещими щелчками, слишком тонкими для любого человечьего уха. Расплата грядет, молча пообещал он им. Были времена, когда упыри с радостью делились дарами мертвых, но эти преступили черту, и скоро под улицами разразится война. И неизбежное пламя. Жирные жареные черви – вкусное лакомство для упырят.
Знакомый запах и еще более знакомый голос:
– Ссаная тварь!
Он прекратил взбираться и оглядел окрестности. Вон там, врезаясь в холм, пролегал ход до глубинной рельсовой станции Грейвсенд. Техническая шахта, десятилетиями не торенная и почти забытая. Вход с поверхности запечатан и скован цепями.
Он продолжал наблюдать.
С дальнего края сверкнул огонек, дверь тряхнуло. Стальная, прочная, не уступит. Закупорена ржавчиной.
Опять голос Алины:
– Руками мне ее хер открыть, но неохота выписывать на склоне холма буквы в полсотни футов: «Эй, пришли взломщики, вжарьте-ка их покрепче». Прекрасный такой элемент неожиданности?
Приглушенный ответ. Это Харпер, напомнила часть разума, оставшаяся Крысом, а может, Гладстон. Подельник. Убеждает Алину поспешить, объясняет, что иначе остается одно – вынести дверь взрывчаткой, а это выдаст их куда более явно.
– Я ОТВОРЮ ВАМ ДВЕРЬ, – провозгласил Хедан тягуче, как патока. – ОТОЙДИТЕ.
Взмах крысовых когтей – цепи опадают наземь. Он поймал их, не дав зазвенеть. Другой рукой настежь высадил дверь из рамы.
Алина вышла наружу. Она выставила между собой и Крысом меч, но клинок темен и холоден, огня нет.
– Могла бы и догадаться, что ты придешь нас мочить.
Хедан споткнулся и рухнул на землю, в страхе таращась на Крыса. Рот его открылся:
– Я ДОЛЖЕН УБИТЬ ПРЕДВЕСТНИЦУ. КАРИЛЛОН.
– Айе, так ты и сказал, когда пинком спустил меня с лестницы, дерьмач. Слушай – там не Кари. Это ее родственница, Эладора, и ее тоже нельзя убивать. Ее держат в плену, черви держат. Они взяли один амулет и сделали ее Предвестницей, верней, похожей на Предвестницу – ну вроде того, точно не скажу, у меня мозги за этой чушью не поспевают. Мы собираемся этот амулет отнять, добро?
– Я УБЬЮ ЭТОГО, – клокочет собственной рвотой Хедан. Крыс вытягивает длинный, когтистый палец и показывает на Мирена.
– Нет. – Меч не воспламенился, но мигнул. – Он мигом принесет амулет к… к тем, кто остановит веретенщиков. Там тысячи обтруханных бедолаг томятся в загоне посреди Мойки, и веретенщики всех порешат, коль мы не добудем амулет скорей, чем хайтяне трахаются. Для того мы зануду-телепортовщика с собой и взяли.
– Я УБЬЮ ЭТОГО, – повторил Хедан, а Мирен закончил предложение, – ПОЗЖЕ. – Когда Крыс отнял власть над его голосом, глаза Мирена вспыхнули бессильной злостью.
– Нечего рассусоливать, – сказала Алина. – Они в гробнице Таев.
– Я ЗНАЮ. – Они двинулись по затемненному склону в гору к могилам.
– Первая часть нашей тухлой пьески самая легкая, – заметила Алина. – Заходим, берем амулет, и Мирен его уносит. Хрясь и хвать, так? Но есть часть вторая, где нам наступает трындец. Все ползущие на этом склоне стекутся по нашу душу, а мы будем зажаты на дне подземелья. Если у тебя рядышком отыщутся упыри, чтоб скинуть с нас часть драки, то, может статься, подохнем мы не все.
Крыс довольно усмехнулся:
– ГРЯДЕТ ВОЙНА, О ДА.
– Восхитительно. – Меч занялся пламенем. – А то кругом мир один, перднуть некуда, – проговорила святая.
Ракеты прочертили дугу в вышине над городом, воды залива отразили их пламя. Канонерки дозора, испустившие залп, стояли на рейде вдали от причалов оконечности Мойки – до сих пор вражеской территории. Там в темноте могли таиться веретенщики или даже скрываться под личинами крыс или чаек. Пушкари использовали для наведения полуразрушенный шпиль Святого Шторма, наметив траекторию полета чуть восточнее церкви, над доками и складами, в самое сердце старого города. Ракеты взвыли над куполом Морского Привоза так низко, что завопила напуганная толпа. Некоторые попытались сбежать, но сторожа-веретенщики не дали уйти никому. В долю секунды погибли сотни, располосованные в кровавые куски.
Ракеты упали за Привозом, на дальнем конце площади Мужества. Конторские здания, лавочные галереи, крытые рынки пожрала единая вспышка. Из этого ада тоже вознесся крик, но очень короткий. Нельзя было успеть понять – людской или веретенщиков.
Над городом завизжал второй залп. Взрыватели этих ракет сработали в воздухе на излете, окатывая пространство под собой противопожарной пеной. Ее нисколько не хватило бы справиться со всем огнем – уже горела Мойка, и такого пожарища не полыхало за всю новейшую историю Гвердона, – но был расчищен путь сквозь обломки: на смычке Дола Блестки с Морским Привозом неожиданно возникла дорога, мгновенно прорезавшая дюжину кварталов.
Сальники наступают рваным, вихляющим строем. Застрельщики. Позади них тяжелые войска, более дисциплинированные, но также внушавшие страх. Доспешные наемники, чья служба оплачена теми самыми ружьями, с которыми они идут в битву. За ними следовал городской, полностью человечий и смертный, дозор, во главе со смотрителем Набуром – как штемпель официального разрешения бомбить город. Гражданская необходимость – нужды целого города перевешивают судьбу нескольких зданий, пожалуй, и так свободных от чего-либо ценного. Алхимики обязаны подтянуть свое оружие к армии Черных Железных богов как можно ближе.
Гильдмистресса Роша ехала вместе с бомбой. То есть ехала по меньшей мере ее новая копия. Пока цела исходная форма, можно отливать новых Рош хоть целый век. Все равно, регулируя и настраивая созданное ею оружие, восковая фигура в алхимической повозке не могла унять трепет свежевыплавленных рук, несмотря на осознание непрерывности своей сути. Она старалась не обращать внимания на зарождающееся психическое биение внутри исковерканных остатков Черного Железного бога. Это восковое тело сменно, но и сама намоленная изложница, где содержалась основа ее души, находилась отсюда не столь далеко. Бог, прежде усеченный и скованный, ныне еще и обезумел в придачу и полон ненависти к своей мучительнице. Роша знает – если боги освободятся из плена, то эта штука рядом с нею в повозке восстанет безобразным воплощением гнева и покарает ее всеми мыслимыми способами страдания.
По подсчетам, такая участь ждет ее минут через двадцать.
В гору на Священный холм. Инженеры гильдии, выполнявшие прежнее распоряжение бережно снять колокола с соборных башен, теперь получили новый приказ за личной печатью Роши: пресечь колокольный звон любыми средствами. Одна бригада, безалаберная и не осведомленная о настоящей опасности, просто обрезала канаты и посчитала работу готовой. Они изумились, когда колокол начал сам собой раскачиваться вперед-назад, движимый незримой силой, и потрясенно замерли, когда в воздухе вокруг башни начали проступать бледные очертания, тень бога, коему ни разу не молились ни в одном из этих соборов. Ни один из тех инженеров не выжил – расчлененные останки троих нашли через неделю разбросанными по крышам на Долу Блестки, а двух других больше не видели никогда. На стенах соборов трескались иконы Хранимых Богов.
Кари услышала разрывы ракет и прибавила хода. Втроем – Онгент, Кари и Шпат – продирались сквозь истинно нескончаемые ряды складов, павильонов и заброшенных конторок в глубине Морского Привоза. Онгент, хоть краснолицый и одышливый, был наиболее энергичен и без конца понукал. Ему даже хватало дыхания подмечать занятные особенности архитектуры.
– Здесь был храм Черных Железных богов. Вон там располагались жреческие кельи и ритуальные палаты, где жертв подготавливали, прежде чем отвести вниз, туда, где сейчас главный рынок. Тогда там на дюжине постаментов стояли Черные Железные статуи с алтарем перед каждой. Под нами пролегают туннели и подземные резервуары, где содержались веретенщики. Когда богам подносили дань, веретенщик поднимался наверх и расщеплял, ох, жертву, перенося все – тело, душу и прочее – в духовный мир. Так обряд проходил крайне результативно. Их первосвященник – куда больше, чем священник, правильным переводом был бы «святой архипредстоятель» или «аватар» – получал долю их мощи. Полубог – или богиня. – Он искоса бросил взгляд на Кари.
– Если они внизу, – прошептала Кари, – тогда за каким хером мы лезем наверх?
– Мы выйдем на кольцо балконов, окаймляющее главный зал, – ответил Шпат. – Твою мать, – добавил он, когда все здание дрогнуло, с потолка посыпалась известь. Над ними прокатился шум нового взрыва. – Они целят в Привоз?
– Сомневаюсь. – Онгент любовно провел рукой по резьбе, полузаваленной остатками от старого кукольного театра. – Бомбардировка всех веретенщиков не убьет, а даже одного хватит доставить Черным Железным богам все собранные души. Роша не посмеет развязать бойню внутри пределов храма.
Резьба испорчена. Затерта временем, изрублена и воинственными церковникам, и бездельниками-сорванцами, измалевана дурацкими каракулями за триста лет, но некогда она изображала одного из Черных Железных богов, догадывалась Кари.
– Время есть, – объявил Онгент. – Дождемся Мирена.
– Когда мы похитим амулет, сколько времени у нас будет, пока веретенщики не сообразят, что происходит? – спросил Шпат. – Через сколько они начнут убивать людей?
– Мальчик мой, эти веретенщики – эманации богов. Они не живые существа, вспомни. Духи, облеченные в материю. Увы, им ведомо то, о чем знают боги. Как только Черные Железные боги узрят, как исчезает эрзац-Предвестница, и та дверь перед ними закроется, они начнут массовое приношение и постараются пробиться, наваливаясь грубой силой.
– Ладно, давайте подберемся к балконам как можно ближе, не дав себя засечь. Надо, чтобы Кари с ходу смогла отдавать приказы. – Шпат ссутулился, как только снаружи прилетел очередной раскат грохота. Кари не встречалась с ним взглядом – знала, он размышляет о том, какие приказы она отдаст.
– Ща, пять секунд.
Она рискнула взглянуть на город, открыв разум видениям. Вспышкой мелькнул Священный холм, внизу загорелся Дол Блестки, а затем над Могильником встало ощущение образа огромной двери – но дверь загорожена. Приперта с другой стороны.
Присутствие Кари в духовном мире не прошло незамеченным. ПРЕДВЕСТНИЦА, – забил один голос. РАЗДЕЛЕНА, РАЗЛИЧНА! – зазвучал второй. Нечто снаружи, в фургоне, завизжало новорожденным бесом, зашлось лютым плачем пополам с истошной мольбой. А затем ближе всех явилась тень. То Черный Железный бог, в какой-то полсотне футов, сгустился на стержне огромного купола Морского привоза.
Он знает ее. Знает, кем ей должно быть.
Преображенной, преискаженной, объятой занебесным безумием.
Первосвященницей, темной владычицей, неуязвимой и бессмертной.
В видении веретенщики склоняются перед ней. Толпы людей, как скот гонимые на требные полы храма, падают на колени в любви к ней. Некоторые в исступлении экстаза добровольно бросаются на алтари, расшибают мозги о камни, предают свои души ей на пир. Она покидает храм на крыльях тьмы, ее ножик превращается в шпагу черного железа. Одной рукой она уничтожает армии алхимиков. По слову распадается темница, где пленена часть ее души, и, облаченная в броню божьей кости, она восстает над Священным холмом и рушит соборы ложных богов. Мраморным оползнем низвергаются они по склонам, а она призывает престол под стать своей божественной славе, дабы править ее городом вечно. Алхимики, стражники, бандиты Хейнрейла – все ее враги выволочены из их позорных укрывищ и принесены пред нею в жертву веретенщиками и жрецами в сутанах, и в крови их жизни она омывает ноги и…
Кари захлопнула дверь своего сознания. Шпат вдруг оказывается рядом, не дает ей упасть.
– Видение?
– Решила проверить Мирена. – Она набирает воздуху. Рыба – вперемешку с кровью и пылью. – Кажется, они уже у гробницы. Ой, е-мое. Один из них – из богов – заметил меня.
Онгент побледнел:
– Их восприимчивости хватило, чтобы тебя узнать?
Она кивнула.
– Бежим, – восклицает Шпат. – Лезем наверх!
К проходу, стремительней прежнего – в скрытности больше нет смысла. Шпат каменным пинком вышибает дверь. За ней другой круговой коридор. Стена по правую руку утыкана дверьми – но по левую сводчатые оконца выглядывают на привоз под ними. Неестественный звук – тысячи людей сдерживают всхлип, едино устрашенные. Кари пялится на море лиц. Всамделишность того, что грядет, железным ядром падает ей в живот – все эти тысячи умрут, стоит ей напортачить. Ответственность, моральная ноша замедляет, гнет к земле, а она не терпит промедлений.
В двухстах футах внизу на основание купола наползает черный поток. Веретенщики двинулись все до единого, скользя на перехват.
– Сюда, – крикнул Шпат. По скоплению людей пробежала зыбь замешательства – ширь купола усилила его голос. Кто-то наверняка подумал, что это попытка прорваться. Кари заметила алые всплески с чернотой, как распускающиеся цветы, и когда поняла, что это, ее едва не вырвало. Кто-то попытался бежать, а веретенщик потянулся и убил каждого, кто был рядом. Разорвал в одно мгновение.
Она побежала за Шпатом, ослепнув от слез. Онгент что-то кричит – наверно, заклинание. Перед ней оказываются ступеньки, она карабкается, как собака, на четвереньках. С высоты яруса Морской Привоз виделся будто сквозь грезы. Люди внизу – точки, издали все кажется искривленным.
Не оторвались. Веретенщики слишком близко. Пока лезут, они меняют форму, отпочковывают щупальца и краденые конечности, чтобы, когда надо, хвататься за сколы камня. Тварь из тьмы ползет на Кари, карабкается на отнятых ладошках тысячи детей и, приближаясь, выпускает ростки сотни глаз.
Надо забраться как можно выше, но где путь наверх?
Шпат поворачивается и пробивает стену насквозь. Они идут за ним.
Веретенщики сзади, призывают Кари вернуться и присоединиться к ним. Без амулета это фальшивая замануха – ее пожрут, выскоблят изнутри и наденут как маску. Им без надобности беречь ее душу, ритуал завершится и так.
Онгент показал на узкий лестничный колодец, шедший наверх. Должно быть, ход доступа к колоколу, подумала она, извиваясь в проеме. Онгент со стоном протиснулся следом. Шпату пришлось проломить часть перегородки, а за ней ступени еще у́же. Пока она лезет, слышит позади скрежет камня.
Лестница длится вечно. Света здесь нет, вообще никакого. Ничего не видно. Направляет ее лишь камень под ладонями и постоянно уплотняющийся изгиб ступеней. Позади трудно дышать Онгенту – слышно, как старик сипит и кашляет. Шпата совсем не слыхать. Слишком отстал и не доносится звук, твердит она себе, но никуда он не делся. Их не поймали.
Подъем стал механическим, даже исступленным. Она покидает тело. Заклинание Онгента, которым был вылечен Шпат, повторяется снова. Втроем, зависшие в пустоте, под ними город, над ними боги, крадут потустороннюю силу. Она уже наверняка докарабкалась, вылезла с этого света наружу. Или это какой-то трюк Черных Железных богов, иллюзия напоследок? Она представила бесконечную башню как черную нить, подымающуюся над Гвердоном века и лиги, и она обречена ползти по ней целую вечность.
Вверх, вверх и вверх.
Она уже перестала слышать и Онгента. Руки онемели, ноги сводит от напряжения. Слышно лишь собственные удары сердца и прерывистые вдохи.
И вверх.
Лестница совсем сузилась, с каждым шагом приходится вжиматься и выворачиваться.
И вверх.
Каждый миг несет ужас – именно на этом шагу ее схватят веретенщики. Фантомное чувство, как щупальце смыкается на лодыжке, готовое утянуть ее вниз.
И вверх – и дверь перед ней.
Ошарашенно она дергает ручку – не заперто. Дверь распахивается наружу, в мир пустоты. Она боком ступает на крошечный уступ, продвигаясь вправо. Каменный отросток подходит к гигантскому колоколу, висящему перед ней. Самый большой из Черных Железных богов, глава их кошмарного пантеона. В отличие от других виденных ею – в Нищем Праведнике, Святом Шторме и алхимических кузнях, – перековка не до конца стерла черты изначального создания. У него был лик, и она никогда в жизни не забудет, как он выглядел.
Из лестничного колодца показался профессор.
– Бля! – ойкнул он при виде пропасти перед собой. С подкашивающимися коленями он уцепился за поручень. – Ой, боги, – закатил он глаза, но надо подвинуться, освободить место Шпату. Профессор в страхе сделал вправо пару шагов, и Кари схватила его за руку.
– Вы молодец! – крикнула она ему. – Я вас держу.
Шпат выкарабкался наружу в лестничной грязи и паутине. Ободрал себе плечи до блеска. В трещинах каменных пластин проступила кровь. Он заполз на выступ, приподнимаясь на коленях перед Черным Железным колоколом. Затем очень осторожно повернулся и упер руки в дверь.
– Я придержу ее закрытой!
Не поможет. Другие веретенщики лезли по внутреннему своду купола.
– Мирен! – выкрикнула Кари.
Ее крик эхом прогремел под куполом.
И отразился от колокола.
Вид Эладоры на битву спутан. Душа – тряпка на ветру. Порой несет к небесам, и она сочленяется с Черными Железными богами. Простираются вечности, она видит все – войска сшибаются в сердце Гвердона, в небе над городом бродят боги, а ее семейную усыпальницу собрались грабить воры. Черные Железные боги грохочут на нее грозой, раскатисто гудят голосами церковных звонниц, требуют быть их Предвестницей и впустить их.
В эти минуты она нанизана на нить между двумя неодолимыми средоточиями волшебства. Черные Железные боги колотят в ее душу извне, пытаясь в ней найти выход из их темницы. Заклятие Джермаса Тая впивается в нутро когтями амулета, жгучего угля на груди, пытаясь заставить ее распахнуть перед ними ловушку. И тогда оно, заклинание, превратит ее душу в раскаленный горн, вторичную переплавку для Черных Железных богов. Священники посадили их в осязаемые, настоящие колокола; Джермас собрался заключить богов в абстрактные понятия.
Гнет, понуждающий уступить той силе, иной или обеим сразу, невыносим. Но ей нечего терять – лишь собственную гордость. Она терпит.
И откатывается назад в свое тело. Она умозрительно понимает степень повреждений, тяжесть ран. Размышляет – при смерти или еще нет? Гробница была ледяной, а ныне тут жарко. Она старается сосредоточиться и видит огонь. Пламенный меч, а потом и ползущего в огне. Его черная накидка пылала, поджаривая опору из червей-падальщиков. Гады рухнули омерзительной кучей, а Алина опять взмахнула мечом, пониже к земле, и червей охватило пламя. Разбегаясь врассыпную, от гнева святой не спасешься.
Эладора толком не поняла, случилось ли это в помещении, где лежит ее тело, или же где-то совсем далеко. Видения нарушили ощущение самой себя. Вот сейчас перед ней дорога. Здесь разбилась карета, рэптекины рванули вбок и головой врезались в стену (
И к нему приближался, дрыгаясь шаткой походкой, сальник.
Этот сальник стар, но молод, при этом стар. Стар для чанов. Большинство приговоренных к вытопке юны, но ему сорок-пятьдесят. Сам он не помнит. Молод, ведь ему всего два дня. И стар опять, потому как за это время горел, взрывался, калечился и нуждается в воссоздании в чане.
Если его спросить, зачем он тут, когда все прочие сальники дерутся с веретенщиками на Мойке, он объяснить не сумеет. Его разум – трепетное пламя свечи, горящей в полости воскового черепа, но ответа там не найти. Ответ укоренен в его плоти и кости или в том, что там после чанов от его плоти и кости осталось. Он останавливается и чешет бороду, то есть царапает борозды в отливке лица. Рассматривает грязный, серо-бурый воск под ногтями и про себя смеется.
В ноже – вот где непорядок. А ему нужен посох. Длинная жердь футов шести, почти в его рост. С железной оковкой. Рядом есть железные перила, часть ограды, поврежденной крушением кареты. Пойдет. Он выбрасывает нож на дорогу и высвобождает из мятого загражденья перилину. С ней руку наполняет знакомое чувство.
Сальник вернулся к разбитому экипажу. Крупные куски обшивки кареты не разобраны, под одним послышался стон.
Под ними обнаружился небольшой человечек. Он до сих пор жив, хоть и сломаны обе ноги, не считая других повреждений. Разбился, догадался сальник. А тот увесистый сундук, видимо, лежал рядом с ним на сиденье. Когда экипаж врезался, сундук полетел и сбил этого мужичка. Ох, как много переломано ребер. Ничего не поделать, умирает. Видать, уже умер? Да нет. Глаза открыты, таращатся в ужасе при виде сальника.
– Помоги, – взмолился Хейнрейл. – Отнеси меня к Роше.
Сальник обрел голос. Неприятный.
– Спасибо. Скажешь. Потом.
Он сгреб Хейнрейла в охапку, как отец поднимает ребенка, и зашагал навстречу далекому синему свету.
– На юг, болван! Ты в другую сторону двинул! – Хейнрейл выгибался и сопротивлялся аресту, но, невзирая на дождь, хватка сальника тверда и нерушима.
Шаг за шагом сальник, бывший некогда Джери Тафсоном, тащил вора в сонный околоток дозора на Брин Аване.
Каждый шаг Алины относил святую назад во времени и приумножал струившуюся сквозь нее мощь.
Шаг, и она вновь молода. Какой же она была юной! Еще не успела стать на ноги, еще не свыклась с нежданным возвышением от деревенской простушки к самой молодой промеж защитников веры, избранных Хранимыми Богами. Она спускалась в склеп по ступеням, но в глазах Хранимых Богов она вместе с тем входила в вестибюль особняка Таев на Брин Аване. Той ночью, как представлялось ей, она исполняла святую миссию, благую цель – уничтожение Таев. Среди святых она была самой юной и неопытной, но тем не менее выступила тогда во главе отряда. Другие уже познали ужас святости, когда тебя захватывают, используют необъятные, нечеловеческие силы, холодно обезличенные, либо припадочно полоумные, либо и те, и те сразу, но она была тогда еще непорочной, и эта непорочность наделила ее могуществом. Никогда, никогда не была она столь великой и страшной, как в ту ночь, когда телохранители Таев и колдовские преграды падали перед ней, как под косой колосья.
Снова шаг, и обратились вспять триста лет, и она въезжает в град обреченных. Гвердон подпал под жуткий культ Черных Железных богов, и она ныне другая святая, предыдущее божье орудие, – но с нею не хрупкие и пугливые знакомые Алине Хранимые Боги. Нет, это те боги, кем они были прежде, когда владели и укреплялись всеми душами единоверцев. То великаны, отлитые из текучего зноя, и они скакали бок о бок с ней, когда она обрушилась в бой на улице Сострадания.
Ее пика – луч солнца с таким ярким блеском, что веретенщиков разрывает огонь при малейшем касании. Ее щит – рассветный горизонт, несокрушимый и прославленный, как само небо. Она боевая святая, обуянная праведным гневом, а перед ней – война богов. Враг поджидает ее под куполом гигантского храма, и она знает, что его сила превыше. За ним полная мощь пантеона, а его боги – темные грозовласцы, мрачные заоблачные горы – затеняют впереди путь. Она слышит вскрики жертв – те боги пируют, насыщаются силой пред столкновением.
Но она очень быстра. Была очень быстра и будет быстрой. Алина вспоминает, как она – другая святая – убила самого Первосвященника, покуда тот не успел выпустить свою силу, сотворить темные, кошмарные чудеса. И богов нельзя уничтожить, поэтому вся накопленная там мощь никуда от них не ушла, осталась запертой во внезапно испуганных и поникших Черных Железных богах. И была заперта там, даже когда торжествующие Хранители превращали черные изваяния в тюрьмы.
И тогда в настоящем Алина выпрямляется и вырастает, в отголоске той победоносной скачки по улице Сострадания. Пикой стал меч, а ползущие горят ничуть не хуже веретенщиков. В руке, где только что не было ничего, является щит, закален против любого чародейства. Их заклинания не способны ей навредить. Она неуязвима.
Она врывается во внутреннюю погребальную камеру.
– ДЖЕРМАС ТАЙ! – ревет святая, и голос ее – Суд и Приговор. – УЖЕ ЗАДОЛБАЛО ТЕБЯ УБИВАТЬ. ЧТО ТЫ НАД БЕДНОЙ ДЕВОЧКОЙ УСТРОИЛ?
Алина выдыхает целительную молитву и передает Эладоре каплю бьющей через край своей силы. Раны затягиваются, кости вправляются – ребенок излечен.
– ТЫ НАПУСТИЛ В ГОРОД ВЕРЕТЕНЩИКОВ, АХ ТЫ МУДАК, – возопили хоры ангельские из Алининой глотки. Копье вспыхнуло ярче солнца, и Джермаса Тая – каждого из него, все тысячи напитавшихся от него червей – охватывает огонь. Иные его крупные составные верещат, опаленные светом, но просачиваются в щели и дыры в стенах, а прочих поглощает пожар гнева Алины. Золотая маска горит, как дешевая бумага.
Кончено. Хранимые Боги выпускают ее. Божественное давление, ощутимое даже ворами, теми, кто выжил, уходит. Алина опирается на меч, который стал опять просто мечом. Она враз смертельно устала, и ничего ей больше не надо, только отдохнуть. Осталось сделать последнее. Она срывает амулет с горла Эладоры и передает Мирену.
Крыс, как пес, вприпрыжку поспевал за исполненной гнева Святой Алиной. По необходимости он останавливался и отражал чары ползущих – старейшему упырю без разницы, материальный то или духовный мир. Он когтями рвал заклинания, перегрызал глотки волшебным призывам. Свою силу он сберегал как мог, даже если здесь они победят, завтра будут новые битвы. Эти события сменят лик всего города, а он в ответе за племя упырей. Поколение назад – как меряют время люди – упырям воспрещалось днем выходить на поверхность и занимать любые должности в городе. Но времена изменились, и после этой ночи изменятся снова. Ради упырей Крысу надлежит быть среди победителей.
Он рассмеялся. Старейший упырь внутри его попался, Крыс его перехитрил. Ему теперь не погрузиться в подземные глубины, чтоб сесть на корточки на постамент да созерцать оккультные тайны. Э, нет – как последнему живому старейшине, ему придется выступать от имени всех упырей, а в грядущие дни надземье ждет обилие различных советов и заседаний. Шпат бы гордился, подумал Крыс, когда б узнал, что их беседы о политике не были тщетны.
Слепящей волной раскатился свет – Алина громит ползущего вожака. Крыс облизал губы – ползущие ответят за это преступление против города. На них ополчится каждый гвердонец, и наверху, и внизу. Упырье царство понесло страшные потери от нападения ползущих, но они отомстят сполна. Ни один могильный слизняк не получит пощады, и старейшину прельстила эта мысль.
Он огляделся в поисках голоса, чтобы выразить ликование. Потянулся разумом, хихикая, как опять сейчас унизит несговорчивого парня. Его сознание впритирку коснулось Мирена, и намерения мальчишки стали ему ясны.
Крыс с воем скакнул вперед, пытаясь схватить мальчишку, прежде чем тот телепортируется с амулетом. Слишком медленно. Когти сцапали лишь пустой воздух.
Точно вызванный колдовством демон, Мирен проявился, материализовался около Шпата, на каменном отростке, отходящем от карниза. Он в крови и опален, но жив, и в руке его амулет, и он протягивает кулон Кари. В другой руке нож.
– Давай, – крикнул Шпат, – командуй ими!
Кари тянет руку за амулетом.
Оттолкнувшись, в плавном движении Мирен кидает кулон через пропасть, точно в подставленную ладонь Онгента. Не завершая этого балетного вращения, танцор на краю обрыва, он делает оборот и на полном ходу всаживает Шпату в спину нож.
Шпат ревет, поскальзывается, и Мирен бьет его снова, тонкое лезвие проскакивает промеж бугристых пластин и отворяет кровь. Шпат разжимает руку и падает, опрокидывается в воздух вниз головой. Падает в необъятную пустоту под куполом, падает безнадежно далеко, не дотянуться. Кари беспомощно смотрит, как он летит мимо колокола, мимо веретенщиков, минуя все, чтобы упавшей звездой разбиться о земную твердь далеко-далеко внизу.
Мертвым, как камень. Такого не пережить никому.
Все замерло – она неспособна дышать, неспособна думать, и даже сердце, кажется, прекратило биться. Даже гнет Черных Железных богов вымело из сознания. Ничего, кроме потрясения – и горя, и…
И Мирену не жить. За долю секунды она выхватила нож и спружинилась, перед тем как кинуться через ту же пустоту, да хоть в ту же пустоту, и прикончить Мирена. Он убил Шпата. Убил друга безо всякой причины, за хер собачий, и за это ему, мразоте, не жить. И не могла она мыслить больше ни о чем, но заклинание Онгента опередило ее движение, и она застыла. Как долбаный истукан, неподвижно.
Онгент взял амулет и надел на ее парализованную шею.
– Давай-ка попробуем снова, – сказал он. – На этот раз как положено.
Не шевелился ни один мускул. Заклинание стиснуло ее так туго, что едва удавалось дышать. Как быть? На ум пришло лишь одно – слететь вслед за Шпатом и убиться об пол. Она решила так и поступить, но, прежде чем сорвалась, рядом на уступе возник Мирен, подпирая ее. Его проворные, хваткие руки держали не слабее отцовского заклинания.
Веретенщики застыли на месте, а потом начали отползать. Некоторые распустили черные перепончатые крылья и планировали вниз, описывая круги внутри здания и приземляясь посреди скопления своих жертв. Большинство спускалось обратно прежним путем, сползая по куполу. Кари ясно все это видела – нельзя было даже моргнуть. Взор приковала серо-красная отметина на полу – то был, прежде был, Шпат.
– Я работал с твоим дедом, – зашептал на ухо Онгент. – Замечательный товарищ он был, но ни в грош не ставил традицию. Он представлял историю великим конструкторским проектом, поступательным процессом, требующим улучшений. Боги законности, торговли и прибыли, развиваясь, движутся в светлую вечность! Идеал и рай для бухгалтера! – Он читал ей лекцию. Здесь и сейчас, не найдя удобней момента, впал в преподавательство. – Изучавшему историю ясно, что нет никакого процесса, нет никакой всеобщей цели. Империи восстают и рушатся, приходят и уходят царства. Война, разруха и время обращают в насмешку самые грандиозные построения. Все созданное руками смертных рассыпается прахом. Я видел, как Джермас готовил городу свое помойное подобие золотого века, если хочешь – завет Эффро Келкина, начертанный на небесах. Но я-то понимал: в итоге все кончится ничем, даже добейся он успеха. Пара-тройка десятилетий процветания, тьфу, пустяк!
Заключенная в тюрьму своей плоти, Кари беззвучно завопила. Она силилась дотянуться рассудком вовне и ударить его, как опрокинула хейнрейлов экипаж, но заклинание сковало ее и в духовном мире. Она брыкалась, плевалась, но поделать ничего не могла.
– Черные Железные боги… им ведь просто
Онгент посеменил от Кари боком, осторожно прощупывая путь по карнизу к выступу. Рискнул бросить взгляд вниз и сглотнул в ужасе.
Он достиг каменного отростка и не без робости двинулся к колоколу. Чтобы сладить с волнением, заговорил опять.
– Мне казалось, что я тебя потерял. Это я предложил Джермасу тебя отослать непосредственно перед тем, как оповестил Эффро Келкина – разумеется, анонимно – обо всех его богохульствах. Я вознамерился стать твоим крестным, твоим наставником и подготовить тебя к этому событию. Но ты убежала. Мирен стал моим запасным вариантом – я попытался воссоздать проделанный Джермасом труд, хотя у меня и не было веретенщика, чтобы с ним поработать. Тем не менее небезуспешно. В их глазах он вышел, почитай, твоей копией. Он смог бы служить Предвестником впредь – но раз ты здесь, в этом нет необходимости.
Кари пыталась бороться. Заговорить. Ударить разумом. Не получалось ничего. Убежать, и то нельзя. Она вконец обездвижена, встряла намертво, как каменный человек. Беспомощна до предела.
– Наконец-то мне открылось некое очарование в Пилгрине, – проговорил себе Онгент. – «И поглотили они тьму живущих, и поднесли их души Черным Железным богам».
Он изо всех сил толкнул колокол.
Тот качнулся, по собственной воле набирая скорость, и зазвучал одной нотой, сигналом веретенщикам внизу.
Приношение жертв началось.
Среди толпы сотни веретенщиков, и каждый состоит из сотни ножей. Острогранные щупальца хлестнули сквозь плоть и кость; кровь брызнула, наводняя пол, вмиг превратившийся в алое озеро. И Кариллон видит каждую смерть всплеском энергии, поглощенным, не успев распуститься – ибо веретенщик пленял и впитывал душу для того, чтобы вручить потом Черным Железным богам.
Вручить
Их ей не удержать. Она чувствует воздвигаемую вокруг силу. Встать против потока такой мощи означает испариться мгновенно. Как противиться океанской волне? Сама Кари сгорит, и останется лишь та, какой ее хотят сделать, Предвестница. Волшебство проносится сквозь нее водопадом, втекает в колокол. Он трескается и начинает меняться. Металл подтекает, и скручивается, и начинает принимать свои истинные очертания. Физическая форма существа кошмарна, но Кари видит и духовное царство: видит прутья клетки заклинания Онгента, видит узы, соединяющие ее с Онгентом – и с амулетом, и с Черными Железными богами. А теперь видит и самих Черных Железных богов. По всему городу началось их возвращение.
Энергия после жестокой резни в этом храме преобразует их, и тогда боги окунутся в накопленную былую мощь, десятикратные резервы от десятилетий подобных зверств. А далее есть вообще целый город, триста лет развития и роста, тысячи новых душ, чтоб утолять их голод.
Еще два шага, и она оказалась бы прямо под Башней Закона, когда рушилась колокольня. Ее размозжило бы насмерть, и ничего б не случилось. Она снова попыталась сорваться с карниза, но Мирен не отпускал ее. И целовал – даже когда она выдавливала из себя крик.
Онгент возвысился. Темное облако силы проступило вокруг него. Годы облетели с его лица, и он сошел в пустое пространство, паря над пропастью в воздухе. На ладонях его играли, похрустывая, молнии. Увенчанный черным железом, Жрец-Первосвященник чудовищного пантеона.
– ВЕДИ ИХ ОБРАТНО, – приказывает он ей. Его глас – бой великого колокола страданий. Нет пути противиться его повелению, ей не найти способа выстоять перед мощью богов.
Стоять неподвижно – гибель. Вор бежит, вор уклоняется. Вор крадет.
Она поискала нить волшебства, которая соединяла ее со Шпатом. Связь по-прежнему там – истончается, затухает. Остаток целительного заклинания Онгента, подпитанного топливом, сворованным у Черных Железных богов. Кариллон не в силах пошевелиться, но еще способна схитрить втихаря.
Она сосредотачивается на этом клубке связующих чар и распахивает врата.
Крыс надсадно визжит от отчаяния, затем хватает разум ближайшего вора. Грубо и не заботясь об ущербе. Человек шатается и падает перед старейшиной упырей на колени.
– ОН УКРАЛ ТАЛИСМАН, – проревел сквозь окровавленные губы вор. – ОН ПРЕДАЛ НАС!
Эладора пытается слезть с надгробия и валится на пол. Ее тело поникло, словно конечности отсоединили от осознанной воли.
– Кари. Он несет кулон к ней. Но она…
– Все ваш злодерьмучий профессор. – Алина побелела под запекшейся на лице требухой червяков. – Синтер, сука, предупреждал меня, а я ухом не повела. Ети вашу мать. – Она выпрямилась, поворачиваясь к Крысу. – Хорошо. Ладно. Идем назад через город. Если надо – кивнула она на кучу, недавно бывшую Джермасом Таем, – повторим.
Старейший упырь хотел заметить им о безнадежности этой затеи. Добираться от Мойки до Могильника заняло полночи; к тому времени, как они попадут на Привоз, будет слишком поздно. Может быть,
Он собирался сказать, что все пропало. Что людям следует лечь на землю и умереть, и дать ему съесть свои тела и снести души в нижнюю тьму. Если он поглотит плоть святой – ДВУХ святых, ничего себе! – его силы возрастут настолько, что у него появится шанс пережить этот, ныне неотвратимый, апокалипсис. Но слова застряли в уме, и не получалось вытолкнуть их из горла скорчившегося вора.
Крыс обнаружил, что не верит, будто потеряно все.
Вместо этого он заговорил собственной речью, прошибая звук сквозь искривленную гортань, змеиный язык и громадные клыки.
– Шпат его остановит, – шепотом выдавил он, спрашивая себя – неужели настолько верит в друга? А потом, громче, добавил: – Ползущие. Снаружи. Великая тьма их.
Чародеи, раскиданные их спонтанным нахрапом на Могильный холм, вернулись и собрались при входе в гробницу. Крыс смутно прозревал их сквозь закрытую каменную дверь склепа – плетеные обличья серебристо-слизистыми мотками мерцали на грани восприятия.
– Наружу есть другой путь? – спросила Алина.
Эладора покачала головой.
– Мне не показывали. – По щекам покатились слезы; она смахнула их, не особенно замечая.
Алина вздохнула.
– Конечно, откуда тут хренов черный ход? Ладно. – Она подхватила Эладору под руку, встряхнула ее и передала Крысу. Пришлось поднапрячься – дарованная богами сила ушла. – Вытащи ее. – Она подняла на ноги и выжившее ворье, муштруя их как сержант: – За упырем, и чтоб не высовываться, слышите меня?
За дверью тихо шелестело колдовство червей.
– Церковное дело, – про себя проговорила Алина. – Да и хрен с ним.
Крыс ощутил внутри нее бурление мощи и смотрел, как она достает до небес и тянет изо всех сил. Как и Кариллон, стаскивает богов на себя.
Усыпальницу еще раз залило светом, когда Святая Алина выехала на войну.
Эладора уцепилась за спину упыря, зарылась лицом в колючую, зловонную шерсть. Смотреть, как проходит прорыв из гробницы, было превыше сил. Слышались вопли и взвизгивания, канонада волшбы, рев огня, шкворчание мяса. Несмотря ни на что, на ум приходило лишь одно –
Вокруг пышут чародейские сполохи. А слышно только, как воздух сифонит в огромных упырячих легких, пока тот враскачку ступает вперед, выставив костлявые руки барьером для заклинаний ползущих. Алину больше не слышно.
Один вор заорал, когда что-то задело его. Заклятие – и проглотило, как невидимая пасть. Враз вырвало из существования, и его больше нет на лестнице, ведущей из гробницы на волю.
Пухлые и влажные пальцы дергают Эладору за лодыжку. Она отпинывается, чувствует – под ногой лопаются черви, но все-таки рука стаскивает ее со спины Крыса. Ползущий ранен, издыхающие черви сыплются с прожженной в плаще дыры. Он цепляется за нее, бормоча то ли волхвовские созвучия, то ли белиберду – толченый разум с тысячи мертвых мозгов.
Эладора отталкивает его, впопыхах ищет какое-нибудь оружие. Пальцы смыкаются на мече. До сих пор горячем на ощупь, но уже не огненном. Это меч Алины. Эладора вскинула его, как дубинку, и врезала по копошащейся голове ползущего, снова и снова, пока страшилище не выпустило ее.
А потом бежать, бежать, поймать за руку старейшего упыря и опять взбегать по ступеням, вон из гробницы в ночную прохладу над Могильным холмом.
Она повернулась, оглядываясь во тьму: сзади Алина и воры – но их нет и следа. Где-то в глубине подземелья сверкнуло зарево, словно там похоронили грозу, и часть потолка рухнула. Наружу повалила пыль. Крыс взялся за тяжеленные каменные створки гробницы и резко захлопнул их. Удар прокатился эхом по безмолвному холму.
– Все погибли, – прошептала она без уверенности, ее ли это слова, или ее устами вещает упырь. Она с опаской держала выщербленный меч Алины, не желая его отпускать.
Обессилев, Эладора доплелась до края скальной полки, на которой располагалась усыпальница, до высоты над обрывом, откуда видна половина города. Вдалеке маячит громадный купол Морского Привоза, четко очерченный пожарами с Мойки. Небеса над городом бороздят дымные следы ракет. На минуту помстилось – а свою заемную святость она утратила и по-настоящему видеть и осязать не могла, но была уверена, – как со всех сторон вокруг встают титанические фигуры. Не исполненные ненависти Черные Железные боги, но куда более привычные, домашние божества. Нищий Праведник, хромой и сутулый. Святой Шторм, небесный рыцарь в сером плаще со сверкающим копьем. Милосердная Матерь в огненной короне, и лицо у нее Алины. Хранимые Боги принимают смерть своего последнего святого, и в них рождается новый настрой, твердая ясность цели, ранее Эладорой не ощущавшаяся.
Потом они пропадают. Улетучиваются, как призраки, когда над Гвердоном расцветает блеклая заря. Отступают на запад и север, за старые стены, в глубь континента. Уходят обратно к своим старым храмам и сельским церквушкам, отдавая город иным силам.
Раздается бешеный колокольный трезвон, и у Эладоры щемит живот.
Она падает на колени и глядит, как городу приходит конец.
Тело Шпата озарилось светом, который вовсе не свет – таким ослепительно ярким, что больно смотреть.
Первыми изменились веретенщики. Они застыли и превратились в камень, хворь развилась в них до конца в один миг. Кинжально острые щупальца протянулись к жертвам, но обызвествились и пораскалывались, не успев вкусить крови.
Останки Шпата взорвались каскадом, извержением, ураганом архитектуры. Каменные блоки взметались вверх и наружу, строились, громоздясь друг на друга, буйство башен и улиц извергалось под купол Морского Привоза, изблевывались ансамбли конструкций. Землетрясение наоборот, стихийное бедствие, возводящее здания. Невероятные дворцы и ячейки квартир клокотали, восходя из земли, пропитанной Шпатовой кровью.
Чудесное преображение Онгента, дар Черных Железных богов, дало сбой. С воплем профессор рухнул в безумную круговерть растущего нового города и был раздавлен меж каменных стен, стерт в красноватый песок. Его останки не найдут никогда.
Не обошлось и без других редких потерь. До невозможности редких. Несчастных случаев избежали даже те, кто стоял возле самого тела Шпата. Позднее они расскажут, как вокруг них нарастали целые здания, обкладывая их каменными блоками и оставляя в коридорах, обширных холлах, а то и в уединенных кельях, минуту назад еще не существовавших на свете. Пойдут бродить байки о нищих, улегшихся спать в подворотнях, а проснувшихся посреди замков.
Волна созидания, строительства не ограничилась Морским Привозом. Она раскатилась с ревом из дверей великого храма во всех направлениях, но наиболее сильный поток обрушился на запад, восток и юго-восток.
На западе он врезался в Мойку. Чудесное течение затопило улицы и узкие полоски незанятой суши. Театры и башенки смешались разом, танцуя вдоль сточных канав с изяществом уличных кошек. Местами они срастались с прежними строениями либо, к счастью, достраивали их до завершенности – новая городская плоть сливалась со старой, словно так было задумано изначально. В других местах возникали причудливые несоответствия. Лачуги толкались с дворцами, борясь за незанятое пространство.
Если сей приступ диковинного творения и протекал по некоему плану, то тот вскоре пошел наперекосяк. Многие из новых зданий получились красивыми, но жутко непропорциональными либо недоработанными. Дома без дверей. Высеченные в камне части тела, но увеличенные в сотни раз. Там, где прежде был Мясницкий ряд, первопроходцы этих новых городских джунглей обнаружат сердце размером с целый склад. Другие найдут улицы в форме слов, будто город захотел пообщаться с ними путем таких вот посланий. Постройки нагромождались на другие постройки, снова и снова. Лестницы и мосты с трудом смыкали торцы с опорными плитами. Новые конструкции, как всходы, прорастали в мир, мостили промежутки средь прежних. То было и диво, и сумасшествие, как будто боги отдали строительный камень творения какому-то ретивому малышу.
На востоке каменный шторм засосал в себя армию сальников. Здесь уже наблюдался ущерб. Сальники оказались закупорены в пустых комнатах, без окон и дверей. Без притока воздуха. На всей протяженности боев их огни гасли. Фургон алхимиков с драгоценным и смертоносным грузом потонул в воронке бурлящего мрамора, канул в новые улицы, как подбитый тяжелый броненосец под воду. Кажется, камень восхитило – или оскорбило – опустошение за площадью Мужества, ибо там он возносился выше и выше, завиваясь безудержной, невероятной спиралью. Выше шпилей Святого холма поднялась тогда башня, загадочный монумент произошедшего чуда.
Но на этом не кончилось. Творение хлынуло на юго-восток, вдоль морских утесов и портовых набережных. Каменная волна, подобно бегуну, с наката одолела скалистую кайму квартала алхимиков. Она ударила в стены квартала, и не хватило им мощи разбить ее – перехлестнула волна стены и разлилась среди фабрик. Горнила и печи взрывались, крошились поваленные башни.
Позднее свидетели опишут это как явление каменного великана. Скажут, что в последние минуты волна сложилась в гигантскую фигуру, высотой в сотни футов, обрушившуюся на алхимические хранилища и заводы, вбирая их в свое естество. Более половины трудов алхимиков было поглощено или разрушено этой грандиозной эвкатастрофой, волшебством со дна общества.
Наконец поток перелился за дальний край утеса, устремляясь в море – в направлении острова Статуй. Ниспадая, он расплескивал на скалистом склоне новые, полностью отделанные дома и улицы. Последним творением великого чуда стал сверкающий белый причал в надежно укрытой бухте, гостеприимный уголок для судов с далеких морей.
И вот в обновленном городе наступила тишина.
Ты стоишь на подъеме, рассматривая Новый город.
С высоты тебе ясно видны сумбур и мешанина порожденных чудом улиц. Их воплотило в бытие волшебство, а волшебству незнакомы правила городского планирования. Это воровской город. Город закоулков и секретных проходов, туннелей и лестниц. Повсюду укромные уголки и потайные комнаты. Местами просыпается чувство, будто ты глядишь в чье-то невысказанное воспоминание, где волна твердой породы застыла в неожиданных формах, например в виде коралла или окаменелого дерева.
Ты наблюдаешь, как по своим делам спешит женщина, взволнованно и робко пробираясь по этим незнакомым улицам. Судя по одежде, в Новом городе она чужая. Ступает с тростью, несмотря на молодые годы. Ты равнодушно следишь за ее маршрутом. Путь проведет ее по туннелю, напоминающему конский череп, вытесанному из того же мрамора, как и все остальное. Там еще стоит занятная постройка, похожая на дом на воде. Если девушка к ней приблизится, то нарвется на разбойничью засаду.
С каждым днем в Новом городе прибывает народу. За последний месяц сюда приходили суда с беженцами из Севераста, Маттаура и дюжины прочих земель, целая армада спасающихся от войны. Как повествуют слухи, безопасность и место для жилья найдутся в Гвердоне, городе, свободном от безумных богов.
В кармане у девушки пистолет. Она дотрагивается до него – заветного оберега против незримой опасности.
С названиями улиц до сих пор путаница. Есть особый подкомитет, которому вменено выпустить официальную карту Нового города, но у живущего здесь люда свои имена для буйнопомешанных переулков, повыскакивавших из земли за одну ночь три месяца назад. Полагаясь на своих осведомителей, молодая женщина ищет место под названием «улица Семи Раковин».
И не без труда находит ее. Короткий ряд домов. Во всех домах Нового города примечательно – чудесным образом – тепло и сухо зимой. Конкретно эта хибара, однако, уже выказывает признаки плохого отопления. На мрачных окнах плотные занавески.
Девушка твердо стучит тростью в дверь.
И терпеливо ждет. Две минуты. Три. Дверь открывает другая женщина.
– Пошла ты кобыле в трещину, – сказала Кариллон Тай.
– В основном нам известно, что произошло на Морском Привозе. – Эладора шмыгнула носом. – Из показаний выживших и отчетов судебных теологов. И, само собой, из опыта моих собственных похождений. Я не прошу тебя поведать о том, что тебе, наверное… ну… – Она снова шмыгнула и приложила к носу надушенный платочек, чтобы заглушить трущобные ароматы. – Очевидцы утверждают, что профессор Онгент погиб в обломках. Упал с высоты.
– Я впустила богов. В Шпата. Мне показалось, не знаю, что это должно их как бы убить, высосать у них силу. Как вылить бутылку в грязь. Но все наоборот, изверглось наружу… – Кари передернуло. – Онгент был их Первосвященником. Поднялся в воздух под куполом. Говорил, что стал бессмертным. Но, когда боги прошли сквозь меня, его отрезало от них, от источника, и он разучился летать. – Она сплюнула на пол. – Такие дела.
– По нашим расчетам, Черные Железные боги сгинули. Те, которые на тот момент еще томились в колоколах. Ты открыла канал для выхода не только одного ночного жертвоприношения, но всей накопленной ими мощи. – Эладора сверилась с блокнотом. – Инженеры-богословы до сих пор никак не вычислят, сколько же божественных сил ты тогда, хм, сбросила.
– Но его это все равно не вернуло.
– Кари, мне не довелось познакомиться с молодым господином Иджсоном, – как можно мягче проговорила Эладора, – но уверена, он был замечательным… совестливым человеком. Для вора.
– Мне стоило обо всем догадаться. Нельзя было ему верить. Профессору. Но ведь я ему ни хера и не верила, а что толку?
– Я знала О-О-Он… профессора куда дольше твоего и тоже ни капельки ни о чем не подозревала. В церкви вели на него дело, обширное досье, но он сумел их обставить. Он многих людей одурачил, Кариллон, – и при таких обстоятельствах не стоит себя винить.
– Взгляни на меня.
Эладора подошла к окну и чуточку раздвинула занавески. Кари шикнула и отодвинулась от весенних лучей. Она выглядит старше, думаешь ты.
– Мирен не давал о себе знать? – спросила Эладора.
– А он жив?
– Приму твой ответ за «нет». Ага, выжил. Должно быть, сумел т-телепортироваться до краха Черных Железных богов. Его видели с тех пор, а сейчас подозревают в причастности к нескольким у-у… преступлениям. Подумалось, вдруг он выходил на контакт. – Эладора отвернулась к окну, тщательно контролируя выражение лица.
– Из-за того, что мы трахались? – Кари засмеялась. – Это Черные Железные боги пытались спаривать своих двух предвестников. Если его тощая задница мне попадется, он труп.
– Он был вечно брезглив, помешан на чистоте, а значит, в своей немытой крепости из отбросов ты в безопасности.
– У тебя в склепе что, язык развязался? – Кари потерла глаза, присматриваясь к Эладоре. Родственница разоделась, как гильдмистресса, но строгий покрой курточки не скрывал очертаний пистолета в кармане. – Чего тебе, собственно, надо?
– Я работаю с Эффро Келкином в чрезвычайном комитете по спасению. Твой друг Крыс тоже с нами.
– Ты ему рассказала, где я?
– Нет, – ответила Эладора. – Объяснила – раз ты до сих пор ни с кем не связалась, значит, предпочитаешь уединение. По-моему, он решил, что ты уехала из города. Я так некоторое время тоже считала. Не стану упоминать про нашу встречу, если ты сама не захочешь.
– Спасибо.
Эладора продолжила.
– Мы уполномочены заниматься последствиями этого… Чуда-C-Помойки и обеспечивать безопасность Гвердона в его теперешнем состоянии – после былой смуты и возникновения Нового города. Не очень-то получается, – признала она. – Но надо стараться, особенно с учетом оравы новых беженцев. Должно быть, у нас сейчас наилучшее укрытие от Божьей войны.
Она полезла под куртку и вынула небольшой конверт, помеченный охранными рунами.
– Мы нашли его на Морском Привозе, впоследствии. Сейчас, насколько мы способны судить, активные чары отсутствуют – он безвреден. Однако для тебя, вполне возможно, имеет памятную ценность. – Она вытряхнула содержимое конверта, и черный амулет сверкнул на солнце.
– Кстати, Хейнрейла отдали под суд, знаешь? – спросила Эладора, увидев, что Кариллон не пошевелилась, чтобы взять кулон.
– Слыхала. Посадят! Эту мразь надо было кончать. Или превратить в свечку.
– Сальные чаны разрушило во время Чуда, и новый гильдмастер пообещал не восстанавливать их.
– Сделайте для него исключение, – пробормотала Кари. Она посмотрела на амулет, потом прикрыла глаза. – Тьфу, дрянь. А он точно сломан?
Снова блокнот.
– «Активные чары отсутствуют». По-моему, это одно и то же.
– Да, верно.
А дальше долгая, неловкая тишина, и первой ее нарушила Эладора. Она встала, аккуратно поправила волосы и сказала:
– Ты всех спасла, Кари. Ты остановила Черных Железных богов от…
– Нет, какой там! Даже если спасла, это всего лишь уравновесило вред. Ведь не будь меня тут, не родись я вовсе, то и им сюда вовек не вернуться! Чего дуре стоило сразу свалить подальше, тогда и Шпат был бы жив, и другие. А Крыс… не называй его именем то существо у вас в комитете. Я опять напортачила, Эл. Я все испортила…
Эладора обняла двоюродную сестру. Рукав промочили слезы. Через секунду Кари отпихнула Эладору, утерла лицо.
– Уйди, ладно?
Эладора оставила на столе визитную карточку, девственно белую среди пыли, и отбыла, не произнеся ни слова. Она уже опаздывала на следующую встречу.
Кари походила кругами по домику, ища чем заняться, но в итоге опять возвратилась к лежащему на столе амулету. Подержала в руке, вспоминая, как верила, будто что-то знает о матери. Вспоминая, на что пошла, пытаясь его вернуть.
И что принесли ее попытки городу и его богам.
Она надела цепочку.
Прислонила ладонь к стене, щупая камень.
© Н. Иванов, перевод на русский язык, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
Шпион восходит в рай по огненной лестнице. Подножие лестницы попирает поле боя, где доблестно павшие лежат, сплетясь с телами своих врагов. Внизу по полю ползут черные крапинки. Жрецы, сборщики костей, сортируют трупы, подбирая к туловищам отсеченные головы и конечности перед отправкой похоронных обрядов. Тела убитых врагов поделит пантеон победителей, в наше время все боги – падальщики. Старые запреты более не соблюдались, не теперь, когда любая частичка души необходима, чтобы воевать дальше.
Согласно устоям Праведного Царства Ишмиры душам доблестно павших предстоит взбираться по этой лестнице в рай. Каждый шаг выжигает напрочь один грех, одну слабость, до тех пор, пока дух не очистится достойно пресвятой обители богини. Это правило ныне тоже не соблюдалось – лестница воронкой завивалась над битвой, жадно всасывая любую посвященную богине душу.
Шпион из праздного любопытства дотронулся до ступени. Огонь не опалил его – прохладен, как камень.
Здесь, зависнув в небе, шпион окинул взглядом все поле боя. Там, где, приведя с собой море, высадились ишмирские силы, могучий боевой флот углубился на сушу на десяток миль. А прямо под ним, на склонах намоленной защитниками высоты, держали оборону войска Маттаура.
Высота имела тройное значение. Здесь стояла духовная крепость богов Маттаура, где безглазые жрицы собирались на почитания их загробного божества. На этой возвышенности можно было спастись от чудотворного потопа, насланного пантеоном Ишмиры. И, что важнее всего, шпион рассмотрел там остатки огневой позиции артиллерии. Алхимические пушки, приобретенные по баснословной цене в литейных города Гвердона. В ходе сражения эти орудия чуть не… что ж, метафора «обратили течение вспять» не подходит для битвы, где одна сторона уже давно властвует над морем, но армии Ишмиры понесли ужасные потери от алхимического оружия. Святые гибли в муках, их кости обращались в свинец, легкие иссушал ядовитый газ. До сих пор на поле горел незаливаемый флогистон.
Пушки могли выиграть бой, не произойди божественного вмешательства. Сверху шпиону также видны три непомерно огромных сонаправленных борозды, прорези в склоне, полумилей в длину и полста футов высотой каждая – опустошение в самом средоточии Маттаура. Именно там львиноголовая богиня склонилась с небес и когтями вспорола своих противников.
Шпион достигает вершины лестницы и входит в рай.
Здесь смешались боги и люди. Флотские организовали командный пункт и разбили палатки посреди Двора Героев. Молодые офицеры в стильном обмундировании носятся туда-сюда, не обращая внимания на легендарных воителей прошлого. Два знаменитых полубога – один с головой змеи, другой – птицы – преграждают шпиону путь. То Саммет и Жестокий Урид, стражи райских врат. Клинок Саммета напитан невероятно насыщенным ядом, сотню человек способна убить одна капля; дюжину слонов готово пронзить одним броском копье Урида.
Молодой офицер с планшеткой замечает шпиона и окриком отгоняет обоих полубогов. Смущенные, они бредут к ближайшему шатру и грузно плюхаются у входа.
– Мне предписано встретиться с генералом Талой, – проговорил шпион.
– Генерала Талы нет в живых, – ответил молодой офицер. – Вас примет капитан Исиги из разведслужбы. – В голосе парня подтекст, нотка ревности. Шпион заметил ее и пропустил мимо ушей.
– За мной, – скомандовал офицер. – Не отставайте. – Он повел шпиона по Двору Героев. Твердь расчерчена разноцветными линиями, уходящими в разные стороны. Офицер не поднимал глаз с разметки, и нимбы блаженных не отвлекали его. Следом за черной линией они выходят на сверкающее небесное прибрежье.
Оглянувшись, шпион увидел, как Саммет надраивает копье, хоть наконечник и так лучезарнее солнца. Жестокий Урид, насупившись под пологом шатра, пытается сомкнуть клюв вокруг горлышка подобранной фляжки.
Шпиона подвели к новому шатру, вместительней прежних. Уютный полумрак палатки ласкал глаз, не в пример яркому сиянию снаружи. За грубым деревянным столом сидел другой офицер, женщина. Перед ней закрытая папка и блюдо красиво выложенных, будто яблоки, человечьих сердец.
– Это порученец генерала Талы, мэм, – объявил молодой офицер.
– Благодарю, лейтенант, – ответила Исиги. Ее лицо прежде могло быть прекрасным, но теперь его расчеркивали зигзаги свежих рубцов. – Я проведу планерку взамен генерала. – Она начала расстегивать китель. – Можете идти, лейтенант.
Шпион замечает, как крепко лейтенантская ладонь стискивает холщовую занавесь. Между этими военными что-то определенно было. Еще они слишком молоды для своих званий – Божья война и детей превратила в солдат. Занавесь опускается. В палатке становится совсем темно, но шпиону видно, как капитан Исиги аккуратно складывает на стул китель и весь мундир. Потом, заранее вздрагивая, она берет с блюда сердце и вгрызается в него.
И больше они в шатре не одни.
В этот момент безвременья шпион не осознает ничего, кроме всеподавляющего
Но эта алчность слепа, власть бесцельна. Богине нет дела ни до чего, кроме бесконечного разрушения, вечного противоборства. Необходимы человеческие составные, чтобы придать смысл и порядок этому священному гневу. Здесь, в палатке, капитан Исиги – затравочный кристалл, веретено, на которое наматывается богиня.
Смуглую кожу Исиги внезапно покрывает золотистая шерсть, мех, испускающий собственное занебесное свеченье. На груди проявляется инкрустированная кираса; талию опоясывает юбка из кожаных жгутов, на каждом из которых насажен череп. Череп же капитана искажается и разламывается. Челюсти выпускают огромные клыки, тогда как голова становится головой львицы.
Богиня Пеш, Царица Львов, божество войны ишмирского пантеона – вернее, ее аватара, созданная из капитана Исиги, – удовлетворенно мурлычет и усаживается обратно. Шпион, ничуть не тревожась, отметил, что простой деревянный стул превратился в трон из черепов, а нешкуренный стол в пропитанный кровью жертвенник. Сердца вновь принимаются биться, испуская на пол алые струи.
Впрочем, папка по-прежнему папка. Исиги – или эта сдвоенная сущность скорее Пеш, чем Исиги? – берет ее, вытягивает коготь и разрезает металлическую печать. Шпион поежился от изящества этого движения, зная, что те самые когти недавно вспахали полумильные рвы на склоне под ними. Исиги перебирает бумаги, безмолвно их изучает. В шатре гулко от божественного дыхания с запахом мяса и сандалового дерева.
Этим запахом в итоге все и кончается.
Избегая думать о неизбежном, шпион размышлял, сколько раз уже Исиги проводила богиню в наш мир. Не много, догадывался он – шрамы еще свежи. Боги суровы со святыми. Однажды от Исиги останется слишком мало, чтобы вернуться к смертному виду. Он почти посочувствовал молодому офицеру, что привел его сюда. Парень уступил свою возлюбленную объятьям богини, и нет простого способа разорвать такие узы.
– Икс-84? – заговаривает святая. Его новый присвоенный код в картотеке разведки. Первое имя, которое действительно его. Неожиданно ему становится от этого приятно, и он кивает.
– Сангада Барадин, – читает Исиги. Под этим именем шпион известен Ишмирскому разведывательному корпусу. – Из Севераста. Род занятий: купец. – Она сверкнула на него желтым глазом. – Купец, – ехидно повторила она.
– Я покупал и продавал, – подсказал Икс-84. – Покупал не всегда то, что законно, а продавал не всегда свое.
– Преступник, – рычит она. Шпиону становится видно: равновесие кренится, и составная, обобщенная сущность напротив него теперь чуточку более Царица Львов и менее – Исиги.
– Отвечу вот как, – говорит шпион богине, – давайте я сосчитаю, скольким в Северасте я причинил ущерб, а вы сочтите всех убитых здесь вами, и поглядим, чья чаша весов перетянет.
– Война священна, – машинально возражает богиня. И здесь, в обители воинов, это воистину так.
Он пожал плечами:
– Вы знали, кто я, и до того, как меня завербовали.
– Живые родственники здесь не указаны, – замечает богиня, постукивая по строчке. – Есть друзья в лагерях? Любимые? – Нынче все из Севераста заключены в лагеря для пленных. Пережившие ишмирское завоевание содержатся там до тех пор, пока не будут обращены или принесены в жертву пантеону победителей. Из соседей Севераста Маттаур последним сопротивлялся захватчикам.
– Не имею.
– Тогда откуда у тебя желание служить Праведному Царству Ишмиры? – вопрошает богиня.
– Вы побеждаете, – говорит шпион, – и сможете заплатить.
Равновесие незаметно качается в обратную сторону, и лист в папке переворачивает уже Исиги.
– Вы ввозили купленное у гвердонских алхимиков оружие.
– Да.
– У вас сохранились с ними связи?
– Честно, не знаю. Были. Налажу еще. Я этот город знаю.
– Город изменился, – предупреждает капитан, – и способен мигом поменяться опять. Не считайте его безопасным убежищем вдалеке от войны.
– Я был в Северасте во время его захвата вашей армией, капитан. Почем в наши дни безопасность, я уяснил.
Исиги отворачивается и пролистывает остальную папку в тишине. В палатке звучит лишь шелест страниц, урчащее дыхание богини и мягкий перестук черепов на юбке, когда она шевелится на стуле. Икс-84 от нечего делать вертит одно пульсирующее сердце на блюде.
– Не лапай, – рыкает богиня.
– Простите.
Она просматривает последнюю страницу, затем, быстрее взгляда, хватает его за руку и полосует когтем. Порез наливается кровью. Она наклоняет львиную голову к его ладони, пригубить крови, но он отдергивает руку обратно и, морщась от боли, укачивает на изгибе локтя.
– Вы что творите?
Пеш рычит:
– У нас нет причин тебе верить, Барадин. Поэтому я вкушу твоей крови и познаю тебя. Коль продолжишь верно служить, будешь вознагражден. Коли предашь нас, я лично поймаю тебя и покараю. Давай свою кровь.
Шпион кивает и подсовывает трясущийся окровавленный палец. Она небрежно облизывает его, затем подписывает последнюю страницу, божественным повелением ставит печать, закрывает папку. И объявляет приказ:
– Начинай готовиться к путешествию в Гвердон. Ты будешь сопровождать в пути еще одного агента и обеспечишь его прибытие.
– Кто этот агент?
– Святой моего брата. Избранный Ткача Судеб.
Он делано разозлился. И профессионально огрызнулся:
– Тяжеловато будет нелегально провезти в город вашего разведчика, если у него восемь ног.
– Ребенок все… – Богиня что – едва заметно замешкалась? Будто отведала горечи? – еще человек. По исполнении, верно, получишь дальнейшие указания.
– Постойте! – бросает шпион. – А моя оплата?
– Золотые монеты, по одной за…
– Только не золотые. Золото рухнуло в цене с тех пор, как ваш Благословенный Бол принялся превращать своих противников в золотых истуканов. Нет, мне пожалуйте гвердонского серебра. – Плевать было шпиону на деньги, но это отвлекало богиню от привкуса крови.
– Тебе будут платить золотом, – молвит она. – Пока не докажешь, что особо полезен.
– Что от меня требуется?
Богиня уже уходит, ее завершающий ответ причудливо раздвоен.
– С вами свяжутся по прибытии, – сообщает Исиги, и в тот же миг, теми же устами:
– Война, – изрекает богиня. – Война священна.
И на этом Пеш отбывает и остается одна Исиги. Капитан обмякает, когда ее тело ужимается до смертных пропорций, морда дробится, принимая человечьи черты. Она на ощупь достает из-под стола заляпанное кровью полотенце и промакивает лицо – оно в открытых ранах.
– Выметайтесь, Барадин, – приказала она, не глядя. – Лейтенант проводит вас назад к лестнице.
Полог откинулся, и внутрь несмело заглянул лейтенант. Он ахнул при виде ран на лице Исиги, пота и крови на ее голой коже. Поспешил к ней.
– Ничего, – бормочет шпион, – я сам себя провожу.
Прежде чем ишмирские офицеры успели возразить, он ускользнул наружу и быстро двинулся вдоль черной линии, склонив голову, отстранившись от расквартировки захватчиков. Разметка привела его на край райской тверди, и он начал спуск по огненной лестнице обратно, туда, где обретается смертный мир.
На полпути он вытащил из-под рубашки украденное с блюда сердце и выбросил его вниз, в далекий океан. Начисто вытерся, потом, разорвав ткань, наспех сварганил перевязку.
Богиня поцарапала, но крови его не вкусила.
Ей не познать, кто он.
Если бы у Сангады Барадина был сын, то его кости лежали бы сейчас где-нибудь в развалинах Севераста. Может статься, проклятье богатства, насланное Благословенным Болом, превратило бы его в кричащее золото, или его проткнула бы пика из лунного света. Даже если бы он пережил вторжение, то, вероятно, был бы убит в дикой жертвенной оргии, когда банды боевых жрецов прочесывали улицы, вырезая целые районы согласно похоронным обрядам того или иного бога. Шпион видел, как святоши толкали изукрашенные резьбой баки – из переполненных резервуаров выплескивались морская вода и кровь, в них людей топили, поклоняясь Кракену. Для Благословенного Бола братские могилы усыпались монетами. Царицу Львов чтили каннибальскими пиршествами. Даже нашелся способ ускорить небыстрое бальзамирование Ткача Судеб – мумификация проходит чересчур долго, но импортные гвердонские алхимические консерванты могли за минуты сотворить то, на что в Папирусных Гробницах уходили годы.
Если бы у Сангады Барадина был сын, то мальчик был бы мертв.
Но хотя шпион и не Сангада Барадин, а мальчик в одной с ним каюте – не его сын, в течение этого путешествия с южных земель в Гвердон он звался Барадин, а мальчуган – Эмлин. Малому где-то одиннадцать или двенадцать, однако изредка из глаз его выглядывало нечто куда более старое.
Когда его представили шпиону, у мальчика не было имени. Его имя забрали в Папирусных Гробницах.
Сангада нарек его Эмлином. Это означало «паломник» на языке Севераста.
Вжиться в роли беженцев с Божьей войны было легче легкого для обоих. Ходи, будто внутри пуст. Не повышай голос, дабы не привлечь внимания никакого безумного божества. Дрожи, когда погода меняется, когда сквозь тучи пробивается солнце, когда раздается слишком громкий, слишком выразительный шум. Шарахайся от знамений. Мужчина, которого зовут не Сангада Барадин, и мальчик, которого вообще никак не зовут, прибыли на борт парохода неделю назад и взошли по сходням, склоняя головы вместе с толпой прочих уцелевших. Связи Сангады и богочеканное золото снискали им отдельную каюту.
Свыкнуться с ролью отца с сыном было труднее. Сангада не занимал официальной должности в Ишмирском разведывательном корпусе. Не был он и жрецом Паука – Ткача Судеб. И, если на то пошло, прежде и отцом-то не был.
– Я – избранник Ткача Судеб, – провозгласил Эмлин первой ночью в море, когда они остались одни в каюте. – Твоя судьба уже спрядена, Икс-84. Нить твоей жизни в моих руках, и тебе следует мне подчиняться. – Подростковый голосок дрогнул, воспроизводя слова, которым его учили в храмах. Мальчишка мелок для своих лет. Темноволосый, темноглазый, бледный от проведенных в Папирусных Гробницах лет. Он гордо выпрямился, как подобает тому, кто твердо уверен в своей избранности.
Сангада склонил голову и торжественно произнес:
– Моя жизнь в твоих руках, юный хозяин, но вне каюты я – Сангада Барадин, а ты – мой сын. И я тебе здорово влеплю, вздумай ты болтать без разрешения.
Мальчик нахмурился, лицо побагровело от гнева, но, прежде чем он успел что-то произнести, шпион добавил:
– Вживайся в личину, юный хозяин. Ткачу Судеб угодно хранить тайны, покрытые тенью. Никто вне этой каюты не должен знать правду. Лишь мы с тобой.
И после этого шпион не раз видел на лице мальчика тайную гордость, когда тот притворялся сыном Саганды.
Эмлин, слыхал шпион, вырос в ишмирском монастыре, хотя и не был ишмирцем по рождению. Семья погибла в Божью войну; его, как и многих других осиротевших после войны, приютила церковь. По утрам он передавал шпиону такое, что никак не мог узнать сам; Паук нашептывал ему на ухо во сне, принося издалека разведсводки. Наверняка другой мальчик или слепая старуха, а то и молодой боец или еще какая душа, отягощенная гармонией с божеством, согбенно сидит в молитвенной келье в Папирусных Гробницах, отправляя сведения через эфир.
Это отчеты о ходе военных действий, о наступлениях и разгромах. Ишмирская армада повернула на север. В направлении владений Хайта, давнего соперника Ишмиры, – может быть, последней настоящей угрозы. В направлении Лирикса, драконьего острова.
Гвердон тоже лежит к северу. Хотя Эмлин ни разу не высказывался прямо, шпион сделал вывод, что боги Ишмиры опасаются открыто бросать Гвердону вызов. Они страшатся рожденного в алхимических горнилах оружия и одновременно встревожены, не попадут ли орудия погибели богов в руки враждебных государств.
В уединении тесной каюты шпион и мальчик без конца ворошили свои задумки – как незамеченными проникнуть в город и что делать, когда они туда попадут. Они оба ведать не ведали о планах разведслужбы на них после прибытия – кроме установки контакта с уже внедренными ишмирскими соглядатаями. Эмлин предугадывал свою роль в передаче флоту текущей обстановки. Шпион же – пока что только курьер, озадаченный лишь провозом Эмлина через посты гвердонских духовных инспекций. Чужеземные святые в городе строго воспрещены.
Порой они подслушивали разговоры, что сцеживались сюда с палубы наверху. Шпион уплатил лишку за отдельную каюту, а еще больше отвалил за то, чтобы им не задавали вопросов. Их пара не мозолила глаза, и о них забывали.
На четвертый день после выхода из Маттаура Эмлин за завтраком спросил его про Севераст.
– Ты когда-нибудь посещал ваш храм Ткача Судеб? – произнес он с набитым фруктами ртом. Просыпаясь, он был постоянно голоден.
Шпион знал, что Сангада Барадин посещал этот храм много раз. Тот человек промышлял контрабандой, а Ткач – божество – покровитель воров и мошенников, равно как и шпионов. Барадин небось заходил в роскошный храм Многорукой – северастской богини торговли, а потом топал через рыночную площадь и проулки медины – старого города, лавировал среди танцовщиц, глотателей огня, дымовидцев, уличных зазывал, продававших все виды увеселений. Храм Паука в Северасте располагался под землей, укромно и незаметно, и соединялся с поверхностью дюжиной витых лестниц. И каждый раз только одна из них открыта была для прохода. Чтобы попасть в храм, Сангада Барадин должен был знать, какая из лавок в медине представляла собой в этот день парадную Ткача Судеб. Он платил нищим и приобщался у них к тайнам улиц.
– Раз или два ходил, – подтвердил шпион.
– Наверно, славный был храм, – сказал Эмлин, – пока не стал разбойничьим логовом.
– Воры всегда были священны для Паука в Северасте.
– Но не в Ишмире, – категорически заявил Эмлин. Повторил то, чему его научили.
«Нет, – подумал шпион. – Не в Ишмире. Паука почитали в обоих краях, но по-разному. В Северасте он был божеством подземного мира, ему молились бедняки и обездоленные, убогие и безутешные. В Ишмире, безумной, жестокой Ишмире, Ткач Судеб входил в их воинственный пантеон и был задействован для нужд военных кампаний. Тамошний Ткач – бог секретов, пророчеств и стратегических замыслов. Бог окончательных решений, Судьбоед, вытравливатель последней надежды».
– Храм был прекрасен, – подтвердил шпион. – Весь в завесах теней, ни один алтарь или молельню не отыскать, пока до них не дотронешься. Я…
– Я не вижу теней, – вмешался Эмлин. – Любая тьма для меня – это свет.
Глаза его замерцали, и до шпиона дошло, что мальчик вообще никогда не спотыкался в полумраке каюты. Бешеные фанатики Паука обобрали его, лишив восхитительных оттенков сумерек, нежности темноты – и способности сомневаться.
Той ночью, пока мальчишка спал, шпион вспоминал пожары в Северасте. Как горящая медина рушилась и проваливалась в храмовые полости в основании города, как выли бледные провидцы, когда их застигал солнечный свет. Как прелестную, исполненную тонких смыслов загадочность храма раздела и заголила самоуверенная грубость разрушений. Той ночью, пока мальчишка спал, шпион разглядывал его в темноте и грезил о мести.
Сангада Барадин – слишком длинное имя для торопливого гвердонского наречия, поэтому команда звала его Сан. Корабль именовался «Дельфин», и шпиону на ум приходило немного менее подходящих имен. «Сердитый Бегемот» или «Кривая Бадья» соответствовали бы куда лучше. Подгоняемое ревом вонючих алхимдвигателей судно в охотку перло сквозь волны, вспарывая свой путь через океан.
Икс-84 не был на «Дельфине» единственным пассажиром; на палубе жалась пара дюжин других, и полно еще сидело внизу, в трюме. Большинство пришлых из Севераста, некоторые из Маттаура, Халифатов или более отдаленных земель. Одни бубнили молитвы побитым богам. Другие молчали, пустоглазо пялились на ровный горизонт, ища где-то там спасение и смысл.
По-видимому, «Дельфин» был грузовозом, а не пассажирским лайнером, и гвердонский причал он покидал полным алхимического оружия. У корабля двойной корпус из упрочненной стали, на него нанесены обережные руны, местами поросшие ржавчиной и ракушками, чтобы груз смерти надежно сохранялся до прибытия. Шпион прикидывал – так ли все это необходимо. Судя по разгоранию Божьей войны, рано или поздно ею будет поглощен весь мир, каждая живая душа попадет в голодные челюсти сумасшедших божков. Если такова суть, то разве важно, где сработают эти алхимические бомбы? Единственная разница между полем сражения при Маттауре и каким-нибудь гвердонским рынком лишь во времени.
Времени и деньгах. Хозяин корабля существенно заработает, продав бомбы, что грохнут на поле боя, и существенно разозлится, если бомбы сработают в Гвердоне на рынке. Шпиона поразило, что хозяин уникально схож со своим судном – оба одинаково уродливы; для обоих окружающий мир – преграда, сквозь которую нужно пробиться; и оба закованы в железные корпуса, чтобы предотвратить утечку заключенного внутри яда. Зовут хозяина Дредгер, на нем все время эта защитная броня с вентилями, фильтрами и патрубками, ни дюйма голой кожи наружу. Его руки – увесистые краги с кургузыми пальцами; лицо – маска с линзами, креплениями и сопящими воздуходувами. Среди команды поговаривали, будто бы Дредгер за много лет подвергся воздействию стольких химических веществ, что его плоть насквозь пропитана токсинами и он взорвется облачком ядовитого газа, как только снимет герметичный костюм.
Пронаблюдав за Дредгером последние несколько дней на пути к северу, шпион выдвинул другую теорию – с Дредгером вовсе ничего дурного не приключалось, а его броня – деловая уловка. Определенно, она защищала Дредгерову нишу по сбору алхимических отходов и переработке невообразимых боеприпасов, состряпанных гильдиями Гвердона. Кто захочет входить в эту отрасль, если цена успеха наглядно начертана на истерзанной плоти лидера рынка?
Сангада Барадин годами вел с Дредгером бизнес, но лично с ним не встречался. Они обменивались письмами и посыльными, и внедренные люди шпиона много лет перехватывали и читали их переписку. Он чувствовал, будто знает Дредгера не хуже самого Сангады Барадина и имеет не меньше прав, чем купец, на дружбу с его поставщиком. В глазах Дредгера – скрытых под линзами противогаза – шпион и есть Сангада Барадин, значит, взятие таких обязанностей на себя вполне обоснованно.
Дредгер облокотился о борт рядышком со шпионом. Какой-то клапан на спине зашипел и выплюнул струйку пара, когда он немножко расслабил осанку.
– Сан, – проговорил он, – не раскидывал ли ты умом, чем намереваешься заняться, когда доберешься до Гвердона? Я мог бы тебе кое-что подыскать, если есть желание.
– Какого рода работу?
– Про цеха даже не думай. Для такого дерьма есть каменные люди. Нет, я скорее прикидывал… как насчет продаж? У тебя ведь должны остаться на примете какие-нибудь знакомые на юге из тех, кто не погиб. А раз они не погибли, то купят товар, верно?
Шпион рассмотрел предложение, взвесил, испытывая баланс, как фехтовальщик новый меч. С одной стороны, для Сангады Барадина это правдоподобный следующий шаг, призванный обеспечить его платформой для операций. С другой стороны, ему хотелось всецело прочувствовать город, и связывать себя первым попавшимся предложением было бы неверным ходом. Бежать навстречу цели сломя голову означает выскочить на минное поле. Он должен заходить с тыла.
– У меня есть несколько, хм, просроченных дел – ими надо озаботиться в первую очередь, дружище. И я сумел забрать из Севераста немного денег, поэтому несколько недель продержусь. Но спасибо, возможно, я приму твое предложение, если вакансия сохранится еще некоторое время.
– Непохоже, что война идет к завершению.
– Будет ли хлопотно провезти в город деньги?
– Зависит от того, попадешься ли ты на глаза таможенным досмотрщикам. Ты же не слишком верующий, правда?
– Не особо.
Дредгер указал на одну беженку, женщину средних лет, которая везла из разграбленного города изрядный набор маленьких глиняных идолов. Борясь с корабельной болтанкой, она читала им молитвы. Танцору и Кракену, Благословенному Болу и Ткачу Судеб.
– Иноземных святых бдительно отлавливают. В Гвердоне никому нет дела, каким богам ты молишься, лишь бы боги не отвечали взаимностью, – сказал Дредгер. – Особенно боги Ишмиры.
– Боги Ишмиры были и богами Севераста, – сказал шпион. – В Северасте тоже стояли храмы Царицы Львов, где отправляли те же самые обряды.
Линзы на шлеме Дредгера щелкнули, повернулись на шарнирах, фокусируясь на шпионе.
– Так что же случилось? Отчего боги ополчились на Севераст?
– Ополчились? Не знаю, не знаю. Святые Царицы Львов воевали на обеих сторонах долгое время. По-моему, те, кто утверждает, что боги сошли с ума, правы. А сумасшедший, бывает, спорит сам с собой. – Взгляд шпиона привлекла далекая туча. Она двигалась по небу против ветра. – И не надо валить все на богов. Если колесницу понесет и она переедет ребенка, кто виноват – возничий или лошади?
– Родители, – буркнул Дредгер.
– Кстати, о родителях, – проговорил шпион, – мой мальчик слегка… тронут богом. Вашей городской страже можно дать взятку?
Внутри шлема Дредгера забулькало, словно он задумчиво присосался к какой-то трубке.
– Мудрено, сейчас стало очень мудрено. – Он покачал головой. – А в моем положении, Сан, непозволительно дразнить дозор, протаскивая тебя в город.
Его прервал матрос из команды:
– Хозяин, к западу корабль. Боевой хайитянец. – Мореход подал Дредгеру подзорную трубу и тот изучил корабль.
– Курс прежний. У нас нет распрей с Хайтом. И ничего стоящего конфискации на обратном пути, эх?
– Видишь что-нибудь вон в той туче? – спросил шпион. Дредгер размашисто крутанул трубой, всматриваясь в темную кляксу на горизонте.
– Ни шиша. А что?
– Просто странное чувство.
Голоса богомольцев зазвучали громче. Несколько беженцев сгрудились на палубе вокруг женщины с глиняными образами. Один из идолов задвигался, глина превратилась в чешуйчатую плоть. Щупальца Кракена выбрались из землистого плена и забарабанили по палубе. Побочное чудо.
– Дредгер!
– Вижу! Поворачивай! Поворачивай!
Они опоздали. Туча ринулась наперерез хаитянскому боевому кораблю, а они оказались как раз промеж двух противников. Двигатели «Дельфина», переброшенные на полную мощь, взревели и пахнули дымом, но лопасти не находили упора во внезапно остекленевшей воде. Чудесное знамение сковало волны, поймало грузовоз, преподнося их враждебному богу. Вода сделалась неестественно тихой и прозрачной на милю в любую сторону. От грозовой тучи до хайитянского корабля пробежала ледяная дорожка. Шпиону было видно морское дно сквозь тысячу фатомов невероятно чистой воды.
Там скручивались ужасные щупальца, такие же, как у глиняного образа, только в десять тысяч раз больше.
– ПОВОРАЧИВАЙ! – ревет Дредгер. В ярости он подхватывает идолов той женщины и швыряет их за борт. Они падают на морскую гладь и не тонут.
На палубе появляется Эмлин.
– Ступай назад! – кричит шпион. – Сиди внизу! – Мальчик отходит, не до конца прикрывая дверь. Таращится на преобразованное чудом море.
Боевой хайитянец прозевал опасность. Корабль стар – парусный фрегат, приспособленный, как сумели, под рискованные задачи Божьей войны. Рифленая рунами броня закалена против чудес небольшого размаха. Пушка заряжена флогистонным снарядом. Несомненно, ключевые бойцы в той команде – неусыпные, их души прикованы к телам, значит, смогут сражаться, невзирая на смерть и расчленение. Корабль отворачивает, подставляя бортовые орудия к источнику угрозы.
Над «Дельфином» и рядом с ним проносится шторм. Стеклянная вода полосуется на острые волны, они скребут по палубе, кромсая всех на пути в красные клочья. Немолодая женщина над фальшбортом тянется за своими идолами. Падает навзничь и голосит – руки обезображены, в крови. Ветер хохочет в уши, и над головой по небу просвистывает призрачная фигура.
Ну, конечно. Где-то в воздухе ишмирский святой, средоточие божественного взора. Кракен и Облачная Роженица необъятны, как море и небо; боги избирают смертных каналами для своих энергий в смертном царстве. Дредгер, шатаясь, пересек палубу, крича на рулевого. Шторм миновал, и если они сумеют сползти с этого зараженного океанского пятачка, может, и смогут уйти. Под взвизги двигателей «Дельфин» боролся с водой, которая перестала ею быть. С творением Кракена. Все равно понемногу они продвигались…
…И вот над ними навис хайитянский корабль, можно добросить копьем. Буря завихрилась, еще подталкивая «Дельфин» к боевому фрегату. Гавкнули пушки, и шпион бросился на палубу, как только над головой прогремел залп.
К чести хайитянских канониров, «Дельфина» не задел ни один выстрел. Флогистонные снаряды разорвались в грозовых тучах наверху, стеля сверкающие ленты – это алхимическая субстанция запалила облачную взвесь, морскую воду, а заодно и простой чистый воздух.
Кракен восставал из пучины, но ему не хватило места между «Дельфином» и боевым хайитянцем. Смыкая щель меж двумя судами, моряки Хайта удержали гигантского противника на месте, закрывая одно направление атаки. Они прикрыли себя кораблем Дредгера.
Чудовищные щупальца поднялись из стеклянной океанской глади за дальним бортом хайитян, и пушки на той стороне ответили как по-писаному.
Святой-кракен заорал. Одно горящее щупальце махнуло по палубе хайитянца, сшибая в океан матросов, орудия и все, что смогло соскрести. За собой оно оставило жидкий след горящего флогистона. Моряки Хайта бросились опорожнять на зеленые языки пламени ведра противопожарной пены, борясь алхимией против алхимии. Потом буря опять заглотила оба судна, ввергая их в хохочущую, расколотую молниями тьму, шпиону больше не разглядеть хайитянский фрегат. Кое-где мелькало пламя, но не понять – то ли это загорелся корабль, то ли вспыхивает пушечное дуло.
Шпион прошептал на ветру:
– Я – ишмирский разведчик. Я за тебя, придурок. Проваливай!
Ответа не было. Шпион и не помышлял об ответе. «Ну, совесть, – решил он, – чиста».
Другое щупальце выпросталось из океана и слепо хлестнуло по хайитянскому кораблю. Взамен подвернулся «Дельфин». Оно долбануло о борт, пробив дыру в ярд чуть выше ватерлинии. Пушечный гром разбрызнул в воздухе горящую жижу. Легкие шпиона ожгло, и он закашлялся едким дымом.
Он поковылял по палубе в ту сторону, куда удалился Дредгер. Пришлось переваливаться через тела других беженцев – неизвестно, мертвы ли, цеплялись ли к доскам, чтоб не выбросило за борт, или простерлись ниц перед божественным ужасом. Короткая лестница поднималась на верхнюю палубу. Он услышал, как Дредгер выкрикивает команды, но объясненья сейчас не ко времени. Вот ружье, и он срывает его с подставки. Вбивает заряд – ампулку с алхимпорошком и свинец.
Где-то наверху кружит святой. Шпион наводит прицел в сторону небесного рая, выискивая сердце бури.
Вот оно.
Выстрел ударил точно. Человеческая фигура, зависшая на облаке, как на стихийной трапеции, вдруг приобрела видимость, вдруг мучительно выгнулась. Затем пошатнулась, зажимая бок. Шпион перезарядил, выпалил снова, промазал, перезарядил.
Мгла сгустилась вокруг фигуры, укачивая ее, замедляя снижение. Туча побагровела, как перевязка на великане, когда начала пропитываться кровью, а само облако всасываться в тело святого. Чудо преображения – человек становился тучей, перетекал в нее больше и больше – как капитан Исиги плавно превращалась в Царицу Львов. Смертному такая рана была бы фатальной, но святой – не обычный смертный. Требуется нечто большее, чтобы убить земную аватару бога.
Например, требуется целый взвод хайитянских снайперов. Беспощадно точный винтовочный огонь накрывает ныне хорошо различимого святого, выстрел за выстрелом метко поражают цель. Хайитянские стрелки из неусыпных. Страх они только помнят. Неживые руки не дрожат, в неживых глазницах нечему моргать.
А потом святой упал. Шторм оборвался, с невероятной быстротой смотался обратно в тучу, стоило восстановиться естественному порядку вещей. Море тоже внезапно стало собой, когда Святой-кракен погрузился, освободив волны от хватки явленного чуда. «Дельфин» накренился вперед, в одно мгновение перейдя от сверхъестественной неподвижности до полного ускорения. Даже захоти они, было бы трудно заложить круг назад к поврежденному хаитянскому кораблю и раненому, но не менее смертоносному кракену.
Над «Дельфином», в конце концов, веет флаг Гвердона, а Гвердон нейтрален в этой войне.
Эмлин захлопал в ладоши. Шпион снова задышал. И вручил оружие обратно Дредгеру.
Бронированный человек принял ружье, по порядку отсоединил последний боеприпас, проверил нагар, прикинул шансы. Потом сказал:
– Я довезу твоего парня, Сан, в лучшем виде. Тогда будем квиты.
– Представь, будто наводишь мост, – сказала доктор Рамигос. – Открываешь дверь.
Эладора Даттин кивнула, закусила губу, чтобы не заикаться, и продекламировала заклинание, которому научилась у Рамигос. «Что-то непохоже, будто открывается дверь, – подумала она, – скорее будто долбишь по наковальне на собственной голове».
Сегодня Эладора пришла на урок чародейства неподготовленной, впрочем, с равным успехом это относится ко всему ее импровизированному обучению. Она не помнила точно, когда познакомилась с Рамигос – в мучительном мороке окончания Кризиса. Те дни после пережитого ужаса сокрыты туманом – Эладора смутно помнит, как влачилась прочь с Могильного холма, от гробницы Таев. Ее душу и тело изранило богохульное колдовство покойного деда. После были недели на больничной койке, металлический привкус обезболивающих и непрерывный ряд тусклых силуэтов, поочередно задававших ей вопросы, снова и снова. Сотрудники городского дозора, церкви, гильдии алхимиков, чрезвычайного комитета – все пытались сложить мозаику событий, переделавших Гвердон. Обследовать поломанный, треснувший город и дать ему самому хоть какое-то осмысленное объяснение случившегося.
Один такой силуэт не отходил от Эладоры и спустя недели проявился в женщину с яркими глазами, чересчур энергичную, чтобы верить ее возрасту по морщинам на темной коже. Бесконечные опросы и дознания понемногу сменились беседами и невзаимными исповедями, и по ходу этого дела Рамигос объявила, что собирается научить Эладору колдовать.
Эладора протянула руку и вроде почувствовала, как по предплечью струится сила. Боль уж точно почувствовала – и предположила, что ей впрямь удалось вступить с
Застряв в нерешительности, она не убирала руку из огня, пока Рамигос не придвинулась и не стряхнула неверное заклинание, как будто налипшую паутинку. Небрежное обхождение этой дамы с могучими чарами впечатляло.
– Неплохая попытка, – заметила Рамигос, – только ты разгильдяйка. Ты пренебрегала упражнениями.
– Я… Мне трудно выкроить время. Господин Келкин…
– Дай ему волю, Келкин до смерти заработает нас обеих. – Рамигос подкинула Эладоре влажную тряпочку, и та намотала ее на ладонь. – Иногда кое-что на свете происходит вразрез с его расписанием.
«Дело не в расписании, – подмывало воскликнуть Эладору. – Я тружусь, чтобы починить Гвердон, а вы… занимаетесь тем, чем положено по должности специальному волхвователю». Но снова использовать все тот же довод ей не хотелось. Умом Рамигос, может, и понимала, что произошло с городом, но она не из Гвердона. Ей не прочувствовать, как Эладоре, ту пылкую потребность его спасать.
Она выбрала иной стиль поведения:
– А вы, значит, намерены угробить меня в свободное время.
– Чары, – промолвила Рамигос, – это великолепная, здоровая тренировка ума, с крайне незначительным риском самосожжения. Если тебе от жизни нужны всего лишь достаток, власть и трезвый рассудок, то иди-ка в алхимики. – За последний век алхимическая революция Гвердона преобразила город, а торговля алхиморужием приносит из заморских краев несметные богатства, когда полмира окутаны Божьей войной.
«Не хочу быть алхимиком. И политсоветником тоже. И…»
– Давай заново. И постарайся на этот раз не взорваться.
Эладора простонала и попыталась очистить разум или, по крайней мере, отбросить самые навязчивые заботы. Она опять подняла руку, вообразив сплетающиеся, невероятные формы…
И в дверь заколотили. Заорали надоедливым голосом Перика:
– Председатель выехал! Он созывает…
Возглас резко осекся. Эладора открыла дверь и обнаружила неподвижного Перика. Заклинание заморозило его, не дав достучаться. Рамигос хрюкнула в веселом изумлении, мановением отгоняя паралич.
– …комитет, – докончил Перик. Он обжег Эладору взглядом, обжег бы и Рамигос, если б осмелился. Колдунья не удостоила его вниманием, забрала тяжеленный гримуар и поспешила на выход, окунаясь в шум и гам управления.
– Не забывай заниматься кхебешским, – давала она Эладоре указания на ходу. – С плохим кхебешским в чарах далеко не продвинуться. – Еще бы Рамигос не помянула об этом: она сама из далекого города Кхебеша, а овладевание этим трудным и невразумительным языком стоит в самом низу списка задач Эладоры.
Перик подождал, пока Рамигос скроется, прежде чем ядовито заговорил:
– Председатель Келкин час назад отправил вам эфирограмму. Ему требуется ваш отчет. Мне не хотелось прерывать ваше занятие со специальным волхвователем.
Эладора про себя чертыхнулась. Протиснулась мимо Перика и понеслась к своему столу в канцелярии. С дюжину других помощников чрезвычайного комитета поглазели на нее, затем вернулись к работе – каждый неистово черкал цифры, как в последнюю минуту перед концом выпускного экзамена. В соседнем кабинете приглушенно стрекотал эфирограф, по коридору надвигалась волна гулких голосов. Келкин почти уже здесь.
Она свалила бумаги в свой поношенный ранец, безбожно молясь, чтобы они лежали в нужном порядке. Перед мысленным взором предстало, как Келкин – ее начальник, начальник над всеми, глава чрезвычайного комитета и фактический правитель Гвердона – топает по площади Мужества, пыхтит, как паровой мотор, волочит за собой толпу просителей и писцов, охранников и нищих, сумасбродов и газетчиков – и небесам ведомо кого еще. Когда бы Келкин в последнее время не появлялся на публике, до повального бунта оставался один вздох. Обычно Эладора переживала, как бы чего не стряслось, пока Келкин рыщет по городу, которым временно управляет. Сегодня ей даже хотелось, чтобы что-то стряслось.
Хоть что-нибудь бы его отвлекло.
Она не готова.
Эладора пожалела, что не вызубрила ничего мучительней парализующей формулы. Но, увы, додумалась только попросить Перика об одолжении:
– Вы не могли бы, э-э, задержать его? Дайте мне всего пять минут.
По правде, ей нужно было пять месяцев.
А то и пять лет.
Титанический отчет на ее столе был исследованием происхождения, населения, строения и состояния Нового города.
Десять месяцев назад, на пике того, что иные прозвали Кризисом, а другие Чудом с помойки, внутри Гвердона, как взрыв, исторгся в бытие еще один город. Муравейник улиц и туннелей, дворцов и многоквартирных блоков, исполненных целиком из жемчужно-белого камня, извергся из трупа одного бандита по имени Шпат и вобрал в себя юго-восточный сектор Гвердона, причинив несчетный ущерб порту и гильдии Алхимиков. С тех пор Новый город осваивался и заселялся на всех парах. В основном беженцами, но и любой храбрец мог туда пойти и застолбить себе пустой дворец или светлую, тихую аркаду.
Гвердон и до того трещал под чередой ударов; городская стража выбилась из сил. Взять под контроль Новый город сразу после его сотворения не было никакой возможности. Газеты разжигали беспорядки слухами о безумном разврате и преступлениях. Там мыслимо все, сама реальность в Новом городе не закреплена намертво. Отчет кишел свидетельствами о волшебстве и чудесах, которые нельзя приписать ни одному известному богу. Проходили общественные протесты, передовицы требовали обуздать Новый город, вычистить, посадить на карантин, разрушить и расколдовать, но никак не могли прийти к единому мнению, что конкретно надо и как этого добиться.
Невыполнимым заданием Эладоры было проникнуть в суть Нового города, составить карту, провести его учет и инвентаризацию. Другие в штабе промышленных либералов должны были, основываясь на ее труде, создать грандиозный законопроект о безопасности, который Келкин велел породить. Некогда он был великим реформатором, но за последние двадцать лет снискал себе репутацию на ниве закона и порядка и был решительно настроен навести порядок и в Новом городе.
Эладора глянула на страницу – полностью чистый бланк, за исключением заглавия: «Предлагаемые меры».
Она явно была не готова.
– Не мог бы я его
Ранее Перик работал на господина Дроупа, из прикормленных алхимиками «барыжников», главных соперников промышленных либералов Келкина. Официально барыжники назывались партия «Город вперед», но всяк и поныне цитировал двадцатилетнюю присказку Келкина о том, что их единственная политическая программа – барыжить на базаре оружием, отсюда и прозвище.
Формально Перик по-прежнему работает на Дроупа, так как Дроуп формально по-прежнему возглавляет парламент. Но тот парламент за десять месяцев так ни разу и не сходился и больше никогда не будет собран в прежнем виде. В течение Кризиса Келкин взял власть над старым комитетом по общественному порядку, объявил общегородское чрезвычайное положение и принял особые полномочия. Эладора достаточно выучила историю, чтобы знать, насколько хрупким бывает порядок, как легко сломить устройство целого мироздания. В те мрачные дни Келкин удержал закон и порядок исключительно своей решительностью и личной силой духа, за что она была ему глубоко благодарна.
И словно чтобы окончательно разгромить и уничтожить Дроупа, через три месяца после Кризиса на свет вылез скандал. Никто и не помнил ту давнюю историю о подкупе и превышении полномочий, но ее оказалось достаточно, чтобы Дроуп не вернулся в Гвердон и не претендовал на главенство в чрезвычайном комитете. Эладора была вполне убеждена, что это Келкин умышленно допустил утечку в печать. Она лишь гадала, как долго старикан держал про запас эти сведения. Порой Эффро Келкин – бескомпромиссный идеалист, а порой – коварный приспособленец; его биографы уже дерутся по разные стороны баррикад.
– Это моя работа, – отрезала Эладора, боком отталкивая Перика. Его лицо раскраснелось от гнева, но она, ничего не добавив, просто позвала своего помощника. Риадо выкарабкался из клубка других подручных и припустил к ней. Долговязый, он сложился в полупоклоне – всего на год-два младше Эладоры, Риадо относился к ней как к какой-то старшей чиновной даме, хоть она и была одного с ним ассистентского ранга. Помощник помощника – зубодробительное звание, но в чрезвычайном комитете все стряпалось на скорую руку. В прошлом году Кризис пропорол городу брюхо, и они, как гнойный бинт, удерживали вместе его гражданские органы управления.
– Я направляюсь встречать председателя. Что дальше по моему расписанию?
– Вечером у вас прием в хайитянском посольстве. На этом все.
– Спасибо, – поблагодарила Эладора. Обойдя Перика, она двинулась сквозь завалы письменных столов, перегородивших канцелярию.
– О, – окликнул Риадо, – вас разыскивает ваша мать. Она в городе.
Эладора на ходу врезалась в стол. Навернулась, ободрав коленку об острый край. Рука на ранце разжалась, и бумаги посыпались на пол. Наклонившись их собирать, она, с горящими щеками, чуяла сердитое брюзжание Перика.
– Ничего, ничего, – упорно отговаривалась она, оттирая Риадо, попытавшегося оказать помощь. Не его вина – с Сильвой Даттин он не знаком.
Более трех лет Эладора не общалась с матерью. О последнем таком событии свидетельствуют полукруглые шрамики у локтей – она помнила, как в ресторане впивалась ногтями в кожу, чтобы не начать выкрикивать этой женщине оскорбления. В Кризис Эладора повидала и богов, и чудовищ, но мысль о свидании с матерью до сих пор резала ножом под ребро.
Хватит, не сейчас. Она заставила себя встать, отряхнулась. Перик все еще сверлил ее взглядом, но побоку его. Она нужна Келкину.
Эладора выскочила за дверь. Парламент – лабиринт галерей, залов, кабинетов и хранилищ, но она научилась в нем бегло ориентироваться. Да и, в общем-то, он почти безлюден. Поскольку главная заседательная палата наверху пустовала уже девять месяцев, с делами справлялся куда меньший штат. Она нырнула на лестницу, через зал собраний срезала путь в главный коридор и как раз успела поравняться с Эффро Келкином, пока тот во главе окружения печатал шаг к совещательной палате. Он одышливо раздувал ноздри, и на лысоватой макушке блестел пот.
– Пятый раздел держи под рукой, – приказал он ей. Эладора кивнула, надеясь, что пятый раздел сейчас не валяется там, на полу канцелярии. Сердце у нее колотилось, и не из-за одной только матери. С самих дней Кризиса она работала на Келкина, но только в третий раз сопровождает его в совещательную палату.
В Кризис Эладора совсем недолго являлась проводником мощи кошмарных Черных Железных Богов. Близость к политической власти – лишь бледная тень того занебесного блеска, но схожа с ним больше чего-либо еще.
Адмирал Вермейл придержал перед ней дверь совещательной палаты, и она протиснулась мимо его объемистых телес. У Вермейла имелся свой, куда более тощий отчет в красной папке. Эладора ужаснулась тому, что могло скрываться внутри.
Адмирал – советник Келкина по безопасности. В красной папке содержится докладная Вермейла по решению проблемы незаконного Нового города. Десять месяцев назад, в разгар Кризиса, правительство обстреливало городские районы ракетами. Уже нет ничего немыслимого, никаких запретов и щепетильности.
Адмирал склонил голову и негромко поздоровался с Эладорой, словно галантно пропускал ее вперед на званом ужине.
Она присела на один из стульев, составленных в ряд у стены этой небольшой палаты. Чрезвычайный комитет состоял из восьми членов и пары писцов, поэтому уже дюжине людей было в этом помещении неудобно. Сегодня их около тридцати, и многие еще толпились в дверях. У Эладоры свело живот при мысли представить свой черновой доклад такой обширной аудитории. Рамигос на другой стороне зала погрузилась в разговор с одним из штабистов Вермейла и поддержки не предоставит. В проеме Эладора заметила недовольную рожу Перика – он негодовал, что его опять отстранили от совещания, но Келкин постучал молотком, дверь закрылась, и заседание началось.
– Объявляю, эмм, какое по счету?..
– Девяносто четвертое, – шепнула Эладора.
– …девяносто четвертое собрание чрезвычайного комитета открытым. Обойдемся без зачитывания повестки. Джаррит, начнем с вас.
Джаррит – элегантная, с проседью, представительница Маредона, крупнейшего предместья, – встала и завела примерно ту же самую речь, какую и на семидесяти последних собраниях. Она красноречиво доказывала, что непосредственный Кризис миновал, настало время созывать новый парламент и вернуть управление городом его гражданам.
Под которыми она подразумевала гильдию алхимиков и их состоятельных союзников. Джаррит – из махровых барыжников от и до. Не упоминая имени, Джаррит давала понять, что Келкин ниспроверг народовластие и шестисотлетние парламентские традиции. Эладора, все еще историк в глубине страдающей души, не удержалась от мысленных замечаний: это о временах, когда сие прогнившее учреждение стало сборищем королевских заложников; о пятидесятилетнем промежутке, когда Гвердон попал под господство чудовищных Черных Железных Богов; о парламенте праведных, где девять десятых мест заполняла церковь Хранителей?
Уселась Джаррит не раньше, чем вскочил новый выступающий. Еще один барыжник, Абвер, подверг чрезвычайный комитет критике за бездеятельность и равнодушие перед лицом нависшей над Гвердоном угрозы. Никто не знает, что делать с городом, который возник в конце Кризиса. Он переполнен преступниками и сектантами, городскому дозору недостает храбрости патрулировать чужеродные улицы, а комитет отказывается санкционировать создание новых сальников.
На это Эладора внутренне улыбнулась. Сальники – жестокие пугала, производимые гильдией алхимиков. В разгар Кризиса алхимики получили разрешение хватать подозреваемых на улицах и перетапливать их в сальных чанах для создания армии страхолюдин, чтобы в итоге подчинить себе городскую стражу. Не соверши Келкин ничего другого, Эладора была б ему предана только за то, что он приструнил этих свечек-убийц с лютыми ухмылками. И явно не только она питает подобные чувства – если хоть в одном и сойдется весь Гвердон, это в том, что сальники – настоящие чудовища.
Вот только половина города считает, что эти чудовища оправданны – надо же как-то держать в узде вторую половину.
Председатель бесстрастно слушал выступление. Примерно на середине он откинулся в кресле и щелкнул пальцами Эладоре. Она разворошила ранец и подала ему то, что сумела отыскать от пятого раздела. Он пролистал, сделал пару поправок, потом взял красную папку Вермейла и раскрыл, разместив на зеленом сукне стола рядом с пятым разделом. Стало интересно – нарочно ли адмирал выбрал красный цвет. Выглядела она лужей свежей крови, в которую Келкин обмакнул пальцы. Пока он просматривал материалы папки, Эладора попыталась заглянуть ему через плечо. Выцепить такие слова, как «сальники», «плавучие тюрьмы», «принудительное обеззараживание», «стелющийся газ».
– Есть еще что-нибудь, прежде чем мы приступим к новым вопросам? – спросил Келкин, когда речь Абвера кончилась. Он положил руку на красную папку. – Нет?
Над совещательной палатой повисла тишина. Головы прильнули ближе. Рамигос неподвижна, лицо не прочесть. Вермейл затаил дыхание. Барыжники облизали губы. Священники Хранителей обмахивались – в колючих рясах в летнюю жару неуютно.
– У меня нет новых вопросов, – проговорил Эффро Келкин.
Поднялся гвалт. Все прочие члены комитета, их советники и подручные загомонили разом. Эладора в замешательстве поглядела на Вермейла, гадая, что затеял Келкин. Он что, просто дразнит соперников по комитету, болтая перед ними Вермейлом с его папкой, а потом отказывается голосовать по докладной адмирала? Или он собирался вынести вопрос на голосование, но в последний момент передумал, возможно, уловив какие-то тончайшие перемены здесь, в зале? Или – встревожилась Эладора – это признак пошатнувшегося здоровья? Председателю за семьдесят, и в Кризис его тяжело ранили. Городу не выжить без направляющей его твердой руки.
Вот он ударил молотком, призывая к порядку.
– Есть старый вопрос, – произнес Келкин. – Ходатайство Джаррит о созыве парламента и проведении всеобщих выборов. По-моему, на прошлом заседании я перенес голосование по этому ходатайству.
Он точно над ними издевается. То ходатайство выдвигалось пять месяцев назад; с тех пор он переносил его не меньше полсотни раз.
– Я поддерживаю ходатайство, – говорит Келкин. – Давайте проголосуем по предложению провести в городе и поселениях всеобщие выборы в новый парламент.
Мертвая тишина. Джаррит нерешительно подняла руку. Выбора ей не оставили.
– За. – Опрос двинулся по кругу.
Еще два «за» – очередь Абвера. Он оглядел союзников по совету, с нажимом пошептался с помощником и, запинаясь, заговорил:
– Сама… цель нашего собрания, состоит в том… э-э, чтобы в первую очередь разобраться… В конце концов, созыв парламента и проведение выборов продлится недели. Нельзя же… я имею в виду, не согласится ли председатель, что будет существенным упущением со стороны комитета оставлять город в таком положении, отягощая ситуацию затяжными выборами?
– Город пережил десять месяцев после Кризиса. Мне кажется, шесть недель мы еще побарахтаемся. Каков ваш голос, сэр?
Абвер уставился на Келкина с недоверием. Программа Келкина целиком построена на законе и правопорядке, на упрочнении стабильности. А теперь он не только облил флогистоновым маслом всю свою платформу, но еще и вручил барыжникам спички.
– Я голосую «за». Если председатель отказывается сосредоточить наш чрезвычайный совет на действительно чрезвычайном деле, давайте как можно скорей вернемся к парламентской форме. Пусть выскажется народ.
Следующим голосует Огилви, заместитель Келкина по промышленно-либеральной партии. Огилви точно так же ошарашен призывом Келкина голосовать. С видом, будто сейчас выблюет живую рыбину, он поднял руку.
– За, – безжизненно выдавил он.
Последний – молодой патрос, глава церкви Хранителей. Его лицо совершенно невозмутимо, глаза опущены в благоговейной молитве, но со своего стула Эладора видела, как нервно он теребит на пальце золотой молитвенный перстень. Церковь Хранителей была прежде государственной религией Гвердона. Около трехсот лет Хранители хранили и богов, и порядок, повелевая подавляющим большинством в парламенте. С той поры их могущество пришло в упадок. На заре своей карьеры Келкин нанес им сокрушитльный удар, когда провел «Акт о вольном городе», разрешивший открывать в Гвердоне храмы иноземных вероисповеданий.
Но после взлета власти алхимиков и их барыжников между промлибами и Хранителями сложился неустойчивый союз. Десять минут назад Эладора назвала бы Ашура одним из самых преданных сторонников Келкина в комитете, но теперь все подвисло в сомнениях. Наконец церковник поднял голову. Эладору поразило, каким взволнованным он казался.
– Господин председатель, это ошибка, и город раскается в вашем решении. Мы ждали от вас непоколебимости, а вы нас предали. От имени святейшей церкви Хранителей я голосую против.
Келкин оставил прежнего союзника без внимания.
– Председатель голосует «за». Предложение принято. Все остальные дела приостанавливаются до созыва сто пятьдесят третьего избранного парламента. Комитет соберется вновь лишь в случае особых обстоятельств. До тех пор председатель благодарит всех вас за службу.
Он стукнул молотком.
Наступило ошеломленное молчание, а потом, точно Келкин пинком сшиб пчелиный улей, зал наполнило невероятно оглушительное жужжание голосов. Всем срочно стало необходимо высказаться. Дверь отомкнули, и гомон выплеснулся в коридор. Эладора мельком увидела Перика, уже шушукавшегося с Абвером – по-видимому, его перебежка от барыжников к промлибам уже позабыта. Естественно, кто как не крысы шустрее всех бегут с тонущего корабля.
И перед ней был Келкин, капитан, который только что безрассудно направил судно на скалы. Первым делом он повернулся к Вермейлу и отдал назад красную папку.
– Уничтожьте ее, – приказал он, – и сожгите все копии.
Он вернул Эладоре пятый раздел ее отчета. На большей частью пустой странице он нацарапал некоторые цифры. Ее расчетное население Нового города, поделенное на число жителей, приходящееся на одного представителя в парламенте. Все остальные в правящих кругах Гвердона как один видели в Новом городе угрозу общественному порядку, гигантскую опухоль, которую необходимо иссечь. Келкин увидел в нем то, что есть – достаточно новых голосов, чтобы опрокинуть парламентский баланс власти.
Он не разбил свой корабль о скалы. Он пришвартовал его к девственному, неизведанному берегу.
Гвердон – свободный город, город оружейников, моряков и наемников, богатеев и бедняков, а также шпионов. Соглядатаев, что наблюдают за гаванью, примечают, куда направляются корабли с грузом смерти. Лазутчиков, что подслушивают в кулуарах дипломатические инициативы, вынюхивают сделки и измены в кофейнях на площади Мужества. Карманников и взломщиков шифров, что перехватывают и читают курьерские сообщения. Подпольных чародеев, что истолковывают руны и трактуют знамения. Каждый пантеон имел здесь своих агентов. Гвердонские закоулки – это линия фронта, где – покамест – сражаются не боги, а смертные.
Вот почему человек, чьим официальным титулом было третий секретарь представительства Хайта, вышел из посольства через потайную дверцу. Дворец дипломатов из Старого Хайта, вероятно, был наиболее величественным сооружением Посольского ряда, отражая длительные и тесные взаимоотношения между двумя народами. Мрачное сооружение, серый камень и темно-свинцовые окна, никаких украшений, кроме знаков аристократических Домов, чьи отпрыски служили послами в Гвердоне в прошедшие десятилетия. Многие эмблемы венчал железный прут, это означало, что тот или иной посол по возвращении в Хайт унаследовал семейную раку.
Третий секретарь никогда не увидит своего родового герба на стене посольства. Он не принадлежит никакому великому Дому. Он – из Бюро. Он служит Короне Хайта по-своему.
Сейчас он проходил мимо посольства главного соперника Хайта, захватнического Праведного Царства Ишмиры. На секретаря взирали статуи ишмирских богов, и он кожей чуял их ненависть, как жар из открытой духовки. Оскалилась рыком Царица Львов, ишмирская богиня-воительница. Извивается Кракен, прибравший к своим щупальцам море. Насмехается Благословенный Бол, чье прикосновение несет процветание. Дымный Искусник был сокрыт пеленой.
Нигде нет Ткача Судеб, и это беспокоило. Паук Ткач Судеб – ишмирский бог жребия и тайн. Среди разведсостава при хайитянском посольстве ходит суеверие – на грани страшилки и святого догмата – что статуя Ткача Судеб оживает и поедает неосторожных шпионов. Ишмирский пантеон изменчив, вечно перетасовывается, когда растет популярность покровителя того или иного острова, или охваченный помешательством бог трансформируется в какую-то новую ипостась. Есть специальные сотрудники отдела Чужеземного богословия, чья работа истолковывать мельчайшие изменения в ритуалах и убранстве ишмирских храмов, пытаясь определить сдвиги в балансе божественной власти.
Отсутствие Ткача Судеб могло означать, что божество секретов попало в опалу. Или то могло быть уловкой, призванной дурачить наблюдателей. Черта между божественным промыслом и откровенной придурью в Ишмире давным-давно стерта.
В нескольких кабинетах верхнего этажа неприятельского посольства еще горел свет. Третий секретарь всмотрелся туда, безотчетно подумав о своих «коллегах» с той стороны. Несомненно, они тоже крадутся в ночи, тянут за нити и прислушиваются, как дрожит паутина мира теней. У них есть свои шпионы, следящие за гаванью, за складами алхиморужия, за наемничьими биржами. У них есть свои осведомители и доносчики и, как у него, легенды для прикрытия. Пустые бюрократические чины, драпировавшие их истинную суть, как его пальто отлично прятало пистолет.
Годами он не брал отпуск, ибо это подразумевало возвращение в Старый Хайт, а там с некоторых пор ему было не по себе. Не Хайт стал другим, а он сам. Разумеется, не являлся он и частью этого города; можно отдавать должное и неуемной гвердонской энергичности, и низменным методам выживания, но он – хайитянин. Его кости принадлежат дряхлой Империи.
Оглянувшись на Посольский ряд, он увидал патруль – пару стражников. Недели три назад на этой самой улице произошло убийство, застрелили чужого шпиона. Короткое проявление насилия, подобно первой дождевой капле перед ненастьем.
Сегодня ночью у него дела за дальним склоном Замкового холма. Он шмыгнул на узкие ступени, скользкие от послеполуденного дождика, потом прошел под аркой, ведущей к новому пролету, и по нему спустился в подземку. Вспомнил, как восторгался подземным транспортом в первое посещение. В Хайте проложено несколько рельсовых линий между городами и поместьями великих Домов, но поезда Гвердона – современная техническая диковина. Туннели, по которым они мчатся, порой старше самого города. Старые заброшенные упырьи ходы. Внизу город больше, чем наверху, – гласила старая поговорка, хотя, собственно, теперь это неправда. Добавился Новый город и перетянул соотношение в пользу поверхности.
Конечно, если предположить, что под зловещими мраморными улицами и светлыми башнями Нового города нет новых лабиринтов и катакомб. Лично он не отваживался посещать ту часть Гвердона – там на улицах властвуют неведомые опасности; поэтому взаимодействовал с Новым городом на расстоянии, через агентов и наемных прислужников. Посматривал на новый район из закопченного оконца спокойного домика на Гетис-Роу.
Пока поезд громыхал сквозь темноту, секретарь развлекался, воображая в глубинах Нового города невероятные дворцы отдохновений и подземные грибные сады, таившиеся в чернильной пустоте за окном. Время от времени искры от колес поезда высверкивали, очерчивая стены туннеля короткой вспышкой. Ничего, кроме измалеванной краской зеленоватой скальной породы, но секретарь не мог избавиться от ощущения: сверкни искра мигом позже или секундой раньше, он стал бы свидетелем очаровательных картин.
Приближаясь к следующей станции, поезд замедлился. Там вошли еще трое пассажиров. Двое были молодой нетрезвой парой в серых студенческих рясах. С хохотом они рухнули на сиденья у двери, целуясь и лапая друг друга. Нетерпеливые пальцы юноши бередили цветы, вплетенные девушке в волосы.
Другая пассажирка, женщина постарше, несла охапку брошюр. Звякали серебряные медальоны и амулеты, пока она брела в его сторону по вагону. Третий секретарь опознал знаки: немолодая женщина была послушницей Хранителей. В наши дни церковь Хранителей вынуждена бороться за паству наравне с остальными религиями Гвердона. Третьему секретарю стало жалко женщину, которая оказалась обязана впаривать насмешливому городу свою веру. В ее молодости Хранители на деле руководили Гвердоном, а жизнь, посвященная служению церкви, считалась почетной и вознаграждалась сполна. Реформы Келкина обрушили все. Эта женщина показалась ему крабом на сухом песке. Волна выплеснула бедное созданье, и во второй раз уже не нахлынет, приходится метаться туда-сюда в поисках хоть какой-нибудь лужицы.
Но все его сочувствие испарилось, когда она, выбрав из всех свободных мест в этой половине вагона, присела с ним рядом. Легкий аромат ладана от одежд никак не хотел маскировать прогорклый старушечий запах. Она предложила брошюру.
– Боги присматривают за вами, – заговорила она. – Нищий Праведник, Святой Шторм, Матерь Соцветий – на каждом из нас лежит божий взгляд. Они не отвернули от нас своих лиц. Это мы отвернулись от них.
Он принял листовку, избегая вступать в спор.
– Я почитаю, – пообещал он.
Смягчившись, она указала на обнявшихся студентов.
– Позорище! – достаточно громко, чтобы им было слышно, заявила она. – Прям как животные. Как шлюхи.
Он не ответил и притворился, будто погрузился в брошюру. Одна часть была карточкой с линией отреза, и листовка увещевала его носить эту карточку с собой веки вечные. Это для тех, кто слишком беден, чтобы иметь медальон Хранителей, или недостаточно тверд в вере, чтобы открыто выступать прихожанином их церкви. Смысл носить карточку до самой смерти заключался в том, что, когда придет время избавляться от тела, твое погребение произойдет согласно надлежащим обрядам.
Сами обряды карточка не расписывала, но третий секретарь в курсе, что они из себя представляют. В наши дни усопших Хранителей передают падальщикам-упырям – останки опускают в подземные глубины через трупные шахты. Решение практично с нескольких сторон – не только уменьшает потребность перенаселенного города в кладбищах, но заодно упыри извлекают из трупа
Третий секретарь про себя улыбнулся. Смерть – забота других людей, а не касты неусыпных из Хайта. Его душа никуда не отправится.
Поезд вырвался из туннеля и прогрохотал по виадуку. Внизу – клубок улочек и тупиков, называемый Мойкой, пресловутые исконные гвердонские трущобы. Новый город вобрал в себя половину Мойки. Мерцающие белые купола и воздушные шпили вознеслись над обшарпанными многоэтажками и тухлыми каналами. С этого расстояния Новый город не настолько смахивает на ту небесную обитель, какой кажется издали. Между этими шпилями натянуты бельевые веревки; ночной ветерок колыхает вывески. Мраморные фасады исчерканы похабщиной. Храмы служат игорными залами, публичными домами, бойцовыми аренами.
– Позорище! – вторила мыслям пожилая женщина. – Скверный город. Язва, я вам говорю. Язва.
– Моя остановка, – сказал третий секретарь, заставив голос звучать виновато.
Он встал, и старушенция повисла на нем, цепляясь за пальто. Он выдернул полу из ее хватки и порысил по вагону от нее подальше.
– Прочтите! – взывала она вослед. – Вы еще спасете свою душу!
Он вышел из поезда, на платформе ускорил шаг. Позади подвыпившие студенты отлипли друг от друга и тоже выкатились наружу. Он скомкал листовку, собираясь выкинуть, и вдруг засек кое-что необычное. «Костры Сафида понесут душу…»
Он разгладил листовку обратно, пробежал текст, акуратно сложил и сунул в карман. Насколько он мог судить, брошюру выпустила второстепенная секта – сафидисты, – вообще-то не проповедующая здесь, в городе. Он отправит бумагу домой, в отдел Чужеземного богословия, для их архива. Господство общепризанной церкви Хранителей пошатнулось, если ее вытесняют радикальные ответвления. Он с лихвой насмотрелся на Божью войну, чтобы пристально изучать духовные сферы Гвердона. Это вам не драчливые боги Ишмиры – гвердонские божества тихо дремлют, и едва ль им есть дело как до поклонников, так и до их угроз. Впрочем, богословием занимался не его отдел.
Со станции он вышел чересчур бодро. На лестнице собрался, стал ступать на каждую ступеньку, как навкалывавшийся работяга, несмотря на бушующий в венах адреналин. В наши дни Мойка безлюднее, чем в его первое появление, когда он только наладил паутину связей с гвердонским дном. Теперь это дно переселилось юго-восточнее, канув в непостижимые закоулки Нового города. Скорее рано, чем поздно, ему все-таки придется бросить вызов неизведанным землям его приемного дома, но этой ночью есть более срочные вопросы.
Цель его пути – домик на Гетис-Роу, где предстоит встреча с контактом: поставщиком алхимического оружия. Хайт закупает оружие огромными партиями напрямую по гвердонским официальным каналам. Но есть такие средства уничтожения, которые не купить ни за какую монету, и эта встреча – часть долгих и деликатных переговоров о непроизносимой вслух цене.
Фонарь над дверью темен. Неправильно это. Его контакт должен быть здесь, ожидая его, а с чего бы ей сидеть в темноте? На улице слишком тихо, слишком пусто. Секретарь принюхался к воздуху, гадая, не почудился ли ему на ветру привкус крови? Он не бросился бежать и вообще никак себя не выдал, просто прошел дальше своей дорогой.
Не помогло. Первый нападавший выпрыгнул из проулка, второй – с крыльца дома напротив. Секретарь потянулся за пистолетом, но кто-то, кабинетом повыше, уже имел на него другие планы.
Удар прилетел раньше грохота ружья, а через три толчка сердца пришла боль.
Он повалился в канаву, и один из тех уже над ним. Девушка из поезда, студентка, совавшая язык в рот своему парню. Одним взмахом мелкого ножика она перерезала ему горло. Но не повернула его голову набок, поэтому ей в награду досталась кровавая струя на руки и колени. Она взвизгнула.
Ох уж эти любители!
Третий секретарь уже не мог дышать, поэтому не вздохнул, однако нашел способ закатить глаза. За гибель Даэринт его убьет. Лопухнулся. Так небрежно! Это не просто пятно в послужном списке, а еще и утрата частичек живого. Не одних хорошеньких девиц, но также и вина, и пищи. Проклятье, он ведь пропустит вечерний прием. А ведь он так его ждал!
Приближаются шаги в сопровождении крепкого запаха. Молодой мужской голос, взволнованный и восторженный. К девушке с ножом присоединился возлюбленный из поезда.
– Я попал! Боги направили мою руку! – воскликнул он. – Ты видала? Вот это выстрел! Что за… буэ! – донесся звук и запах рвоты.
Точно, любители.
Они подняли его труп за плечи и за ноги и понесли в проулок. Он взвесил свои возможности. Спецобучение велит ему продолжать разыгрывать мертвого – точнее, разыгрывать труп, ведь мертв он и в самом деле. Надо ждать удобного случая.
Ожидая, он размышлял – связана ли его смерть с тем, что контакт, похоже, не явился?
Он практически уверен – связана, навряд ли это совпадение, погибнуть прямо возле дома, где должна была состояться сделка по поставке крупной партии незаконного оружия. Тем не менее случались вещи и более странные, и есть малая вероятность, что эти студентишки с поезда просто захотели здесь его убить и ограбить. Если они полезут за кошельком, это подкрепит догадку.
Они бросили его на кучу мусора. Мертвый нос заполонила вонь. Некоторые его чувства подавлены, другие обострились. Ощущение бетонной плитки и гнилых яблок под щекой было где-то далеко, и, похоже, столь же несущественно для него, как кровь из глотки или зияющая дыра в правом боку. Обоняние усилилось, и кроме сладковатой гнили он чует цветочные духи, свою кровь на ладонях дамы, луковое дыхание ее подельника. Более тонкую, отдаленную терпкость алхимразряда ружья, что его прикончило. Такое состояние временно – он читал, что когда некроманты ошкурят его до гладких костей, восприятие запахов уйдет. «Наслаждайся, пока можно», – мелькнула мысль.
Девушка перевернула тело третьего секретаря и стала рыться в его карманах. Мертвые глаза пялились на ее лицо. Трудно сказать, но, кажется, там никакого раскаяния, и это его возмутило.
– Иди, передай ей, что мы его замочили! – приказала девушка.
Определенно не совпадение. Определенно замысел.
Он прождал достаточно.
Его обучали именно этой минуте, раз за разом, поэтому когда она настала, то не показалась чем-то особенным. Все тренировки прокрутились перед ним, сливаясь в одну настоящую попытку. Усилием воли мертвый секретарь воссоединил тело с душой. Кольнуло жаром, когда железные вживители под кожей сплавились с его костями. Темная аура некромантии охватила его тело, и в одеревенелые конечности хлынула сила.
Женщина взвизгнула и резанула ножом, но теперь он не по ней быстр, не по ней силен. Поймал ее запястье, смял своими пальцами нежити, саданул другой рукой ей под дых. Она скомкалась и отвалила от него, разевая рот.
Ее молодой человек смотрел в ужасе – застыл на месте, когда застреленный вскочил на ноги, пробитый, кровавый, с двумя смертельными ранами. Ружье все еще у паренька в руках, но могло быть и в тысяче миль отсюда.
Беги, – говорит третий секретать новым голосом. Голос звучит загробно и страшно. И срабатывает. Малыш бросил ружье и припустил по проулку. Само собой, он же встретил привидение.
«Возможно, – думает вспомогательный секретарь, – быть неусыпным не так уж и плохо». Он проворачивается и зверски отвешивает с ноги девушке в лоб, сшибает ее. Ее можно допросить. Разобраться, как она прознала о сделке, раскрыть, на кого работает.
Однако сперва требуется понять, можно ли хоть частично спасти его жизненно важную операцию, выяснить, чего стоила его жизнь. Он подбирает нож, проводит пальцем по острому лезвию – приятное чувство. Прохаживается по проулку, испытывая подвижность воскрешенного тела. Тоже приятно, в новом виде он быстрее и сильнее прежнего. Душа подстраивается к плоти. Ну, вернее, к кости. Отныне плоть лишь мертвый груз.
Внутри конспиративной квартиры загорается свет. Третий секретарь ухмыляется уже коченеющими губами, затем молниеносно бросается в дверь. Мертвецы движутся быстро.
Старуха в доме движется быстрее.
В ее руках огненный меч.
Последней мыслью третьего секретаря было: «Надо, позарез надо сообщить о том, что происходит, отделу Чужеземного Богословия, ведь это меняет все!» Но огонь охватывает его плененную душу, и он сгорает, и больше ничего не остается.
«Дельфин» входит в главную гавань Гвердона. До самого города еще час пути – Гвердон тянется вдоль того, что некогда было устьем впадавшей в залив реки. Ныне река большей частью присыпана, рассечена и перенаправлена в сотню каналов и подземных водостоков.
Залив пещрят шхеры. С палубы Эмлин со шпионом внимательно их рассматривали. Дредгер изображал экскурсовода, бодро отвешивал комментарии. Он рад возвращению в город.
На некоторых островках торчали пушки и укрепления, флотские базы готовы защищать город от захватчиков. Гвердон не вступает в Божью войну не по принципам, а из выгоды. Там отдают себе отчет в том, что голый нейтралитет не защитит их от вторжения, а война с каждым днем все ближе.
Вдалеке они углядели Колокольную Скалу – риф так низко сидел в воде, что становился виден лишь в отлив и был смертельно опасен с подъемом уровня моря. Дредгер показал им развалины маяка на скале и поворотную железную раму временного прожектора. Опоры рамы, как и камни вокруг, были вымазаны отталкивающей ярко-желтой грязью, и Дредгер объяснил, что в этом виновата авария, произошедшая несколько месяцев тому назад. Сухогруз, перевозивший алхиморужие, сорвало с якоря и выбросило на берег. На Колокольную Скалу высыпались бомбы и потек отравляющий газ. Он показал на другое судно, сходное с «Дельфином», на рейде неподалеку от острова. Течение сейчас слабое, люди в противогазах и болотных сапогах пробираются между покрытых налетом камней. Дредгер пояснил, что это его работники собирают пряди выращенных его алхимиками морских водорослей. Водоросли впитывают отраву, накапливают ее. Позднее водоросли высушат, перемелют, а порошок продадут каким-нибудь торговцам смертью, вроде Сангады Барадина.
За Колокольной Скалой, ближе к Гвердону, лежал вытянутый плоский остров – или песчаная отмель. Отчасти искусственная, она наполовину состояла из сбросов в залив ядовитой земли. Это остров Сорокопутов, маленькое королевство Дредгера. Даже издалека шпион различал на твердой части отмели трубы и очистные сооружения – цеха, где Дредгер делал из химотходов боеприпасы для перепродажи. Творил собственную алхимию – обращал отработанную отраву в золото.
Между «Дельфином» и Колокольной Скалой еще один остров. Его облепили корабли всех размеров, бросая швартовы в любом месте длинного пирса, простершегося далеко в залив. Еще там стояли приземистые постройки, а за ними – лагерное поселение. Палатки, заборы, сторожевые вышки. Остров Чуткий, где Гвердон отсеивал спасавшихся с Божьей войны от тех, кто привез сумасшедших богов с собой. Фильтрационный пункт для занебесного. Святых бродяг, юродивых, отмеченных благими перстами и истинно верующих берут под стражу; безбожников и слабых духом пропускают.
Дредгер зарычал и показал на западный берег Чуткого. Там стояла старая тюрьма, облупившаяся крепость из серого камня, ее стены поросли плющом. Над оградой этого форта шпион разглядел признаки стройки – остовы балок с металлическими цистернами, алхимические машины.
– Тюрьма для святых, – сказал Дредгер, зыркнув на Эмлина. – Весь год ее строят.
Эмлин таращился с перил на крутобокий остров как на дремлющее чудовище.
К югу от Чуткого, ярдах в двухстах от берега, из воды торчал зазубренный каменный клык. По краю этой скалы передвигались люди. Может, тоже собирали водоросли, хотя на небольшом выступе не было никакого желтоватого налета.
Морские патрули – быстроходные канонерки – кружили вокруг острова Чуткого. Очевидно, «Дельфин» они уже засекли, и если Дредгер не пришвартуется, чтобы его пассажиров из Севераста потыкали и пощупали городские розыскники, то начнутся проблемы. Они огибали остров Статуй, карантинный участок для страдальцев от беспощадной каменной хвори. Пологий травянистый остров шириной в милю. Неподвижными часовыми стояли серые изваяния, и шпион не мог понять, то ли это настоящие камни, то ли оболочки покойников. Бой церковного колокола скорбно расходился над водой. Сангаде и Эмлину Барадинам пора трагически утонуть.
Шпион перекинулся через борт «Дельфина» и плюхнулся в воду бухты. Жарило летнее солнце, но в воде холодно до сих пор. Он поманил к себе Эмлина. Мальчик бросил шпиону водонепроницаемый баул, потом сам прыгнул в воду и резво рванул к берегу. Шпион подобрал сумку и увидел Дредгера у фальшборта. Громила ничего не сказал, но одна бронированная рука отдала им почти незаметный со стороны салют, а затем корабль ушел, направлясь к острову Чуткий. Плыть до берега всего ничего, только вода воняла, изгаженная сливом какой-то химии, и выбраться на каменистый пляж острова Статуй – истинное блаженство. Камни устлали берег. Некоторые с острыми краями, как осколки посуды. Другие – закругленная, блестящая галька… тут до него дошло, по чему он ступает. Яркие кругляши – это пули, вычищенные до блеска волнами. Отломанные куски… он поднял один, повертел. Ощупал очертания носа, глаза, половины брови. Весь пляж – раскрошившиеся каменные люди. Наверно, еще со времен начала карантина, когда они пытались врываться на лодки своим неуклюжим, спотыкающимся шагом.
Эмлин увидел каменное лицо, открыл рот, чтобы задать вопрос, а потом передумал. Неплохо. Он способен учиться.
Шпион сорвал мокрую одежду и утопил в море, утяжелив с помощью частей каменных тел. То же самое проделал Эмлин. Спина мальчика разлинована старыми шрамами и отметинами укусов. Он проходил церемонию – кормил собой ядовитых пауков Папирусных Гробниц.
Из баула, подаренного Дредгером, шпион извлек пару мантий с капюшонами. Одну он надел, натянув на голову шершавый клобук. Разобранная винтовка и другие ценности остались в бауле, когда шпион запечатал его и взвалил на плечо. Шагая через пляж, он приноравливался к сгорбленной, потупленной манере жреца Хранителей. «Вживайся в личину», – подумал он.
– Сюда, – сказал старый священник молодому служке, который почтительно следовал позади.
Узкая тропа поворачивала с пляжа в сторону церковной звонницы. С гребня виднелась маковка далекой церкви. Остров был весь в некошеной зелени и серых камнях, складчатый выступ посреди залива. Несколько полудиких коз наблюдали за ними с утеса. Не считая церкви – никаких следов поселения. Не считая коз и чаек – никаких признаков жизни. Священник задумался, куда подевались несчастные жители островка. Все каменные люди в церкви, что ли?
Потом он заметил пару глаз, следивших за ним со столбика, который он сперва принял за стоячий валун, и осознал, что вокруг них повсюду – каменные люди. Непонятно, то ли они нарочно уступали ему дорогу, то ли эти образчики настолько поражены хворью, что не в состоянии говорить или двигаться. Некоторые определенно парализованы. Рядом с ними стояли деревянные плошки для сбора дождевой воды. Более подвижные собратья и посетители острова из жрецов или членов семей проявляли сомнительную заботу о пропитании запертых в теле каменных людей – по глоточку вливали ледяную дождевую воду в застывшие губы, проталкивали в рот ложки каши.
Тропа привела к одному такому каменному – покосившемуся дольмену, живому надгробию. Под мшистой бровью на шпиона пялился глаз; второй покрыла толстая гранитная корка. Руки каменного человека слились воедино с туловищем; ноги погрузились в почву. Рот существа – открытая щель, но оттуда не исходят слова, только перестук, как галечник бьется по валуну.
– Ладно, идем, – сказал Эмлин. Порождение болезни отталкивало его.
По своей натуре шпион сострадательным не был. Обычно чужие мученья его не касались. Но он намеревался попасть в незнакомый город, и требовалась любая удача, какую получится наскрести.
– От капельки доброты с нас не убудет. – Шпион остановился и поднял плошку с водой. Поднеся ее к губам каменного человека, он понемногу вливал жидкость в обезображенный серый рот. Зубы существа превратились в сталактиты со сталагмитами. Частично окаменевший язык, как раковая помесь змеи с черепахой, зашевелился за зубами, облизывая край миски.
– Помяни нас в молитвах, друг, – прошептал шпион. Плошку он убрал назад в выемку.
Отовсюду вдруг зашаркало и заскрипело. Пораскрывались расселины ртов, умоляюще вытаращились глаза. Полуподвижные каменные люди надрывались, стараясь подползти поближе; прочие только щелкали и хрипели – им больше не выговорить человеческих слов. Эмлин попятился от несчастных созданий и потянул шпиона за рясу.
Им нельзя здесь остаться и всем помочь. Их ждала явка. Шпион повел Эмлина дальше. Церковный колокол оборвал свой звон, и теперь вокруг все умолкло, кроме ветра, волн и чаек.
К их прибытию двери храма уже закрылись, но от церкви сбегала к маленькой бухточке нахоженная тропа. Пройдя по ней, они вскоре наткнулись на других священников. Кучку мужчин, числом дюжину, одетых как они, в просторные серые рясы и толстые резиновые перчатки для защиты от заражения. Некоторые шли от небольшой часовни, другие возвращались с берега, после помощи недужным. Шпион с Эмлином поспешили к ним присоединиться – мол, подотстали, замешкавшись в заботах об очередной бедной душе. Мальчишка выпрямился, вытягиваясь так высоко, как мог, чтобы сойти за взрослого. В длинную гребную шлюпку забралось четырнадцать жрецов, и если кто и приметил двух новообретенных братьев, то ничего не сказал. Из этой бухты Дредгер нелегально переправлял в город людей и товар. А то и умыкал каменных бедолаг с острова, пополнить в цехах рабочую силу.
За пределами острова Статуй один жрец пустил по кругу стеклянную банку величиной с бадью для молока. Сняв перчатки, священнослужители зачерпывали пригоршни прозрачного желе и втирали его в кожу. Шпион поступил как все; мазь оказалась зернистой и жгучей. Алкагест, на случай если заразная каменная хворь проникла через перчатки.
Медленными, вымученными гребками весельная лодка пересекла воды, лежащие между островом Статуй и Гвердоном. Приближаясь к городу, их лодочке пришлось потолкаться – с ней соперничали суда куда крупнее. Громадные грузовозы и купеческие корабли: старые – под парусами или на веслах, и поновее – с железными бортами и алхимической тягой. Неуклюжие перевозчики беженцев, потрепанные плаванием сквозь Божью войну. На иных из этих развалин попадались выщербины от зубов под стать кракену. Быстроходные таможенные катера пролетали с клубами едкого химического дыма в кильватере. Вода под ярким солнцем переливалась красочными масляными пятнами. Об корпус лодки стукался плавучий мусор.
Священники были приписаны к церкви Святого Шторма, древнего храма, веками чтимого гвердонскими матросами и рыбаками. Сама церковь стояла неподалеку от причалов, у обращенного к морю конца района, прозванного Мойкой – знаменитой беднейшей и опаснейшей части города. Видимые с лодки многоэтажки Мойки, кажется, пустовали – целый ряд незаселенных башен, темные окна громоздились, как глазницы наваленных черепов в Северасте. В этой стороне города царила зловещая тишина.
Шлюпка натужно обогнула корму сухогруза, заякоренного на рейде посреди гавани, и тут шпион впервые воочию и ясно увидел Новый город. Он сразу напомнил ему небесный военный лагерь над полем сражения при Маттауре. Неправдоподобные башенки, воздушно-невесомые и сотканные из снов. Дворцы водружены над дворцами, лестницы взбегают ввысь и ветвятся дюжинами небесных дорожек. Луковицы куполов и невероятные площадки теснятся в буйстве разрастания – настоящие мраморные джунгли. Неестественный камень Нового города жемчужно бел и мерцающ, и сейчас, в свете закатного солнца, эта изумительная картина пламенела поистине неземной красотой.
Быть может, здесь воздвигся истинный рай.
Эмлин тронул его и указал на какое-то мельтешение. На одном из выходящих на залив балконов Нового города появилась женщина. Находись шпион ближе, то услыхал бы ее крик. Она перебросила ногу через перила и на мгновение замешкалась, глядя на мрачные воды в сотнях футов под собой. Этого мгновения хватило – на балкон ворвались двое мужчин, схватили ее и поволокли назад в тень. Прочие священники и глазом не повели на этот порыв насилия, стало быть, такие вещи в Новом городе не редкость.
Быть может, здесь и рай, но он полон грешников.
А вот что шпион разглядывал с интересом, так это возвышающуюся крепость на мысу Королевы, с другой стороны бухты. Стойкая защитница Гвердона, гранитная гора щетинилась пушками. Помимо нее имелись и другие огневые позиции, откуда артиллерийские дула следили за подступами к городу, готовые выпалить в лицо любого завоевателя ужаснейшие алхимические кошмары.
Шлюпка прошла во внутреннюю гавань, осторожно двинулась по протокам и дугообразным рукавам старого русла, и далее, по мутным водам, к молу возле Святого Шторма. Шпион подмечал открытые подвальные двери, жерла туннелей, узкие спуски к воде – сотню путей отхода. Он подтолкнул Эмлина, практически наугад кивнув на один переулок.
Вдвоем они помогли жрецам разгрузить лодку. Те, почитай, ничего не привезли с острова Статуй, помимо большущей коробки, полной пустых шприцев со стальными наконечниками. Алкагест более высокой концентрации, для ухода за моровыми больными. Закинув на плечо свою сумку, шпион по мокрым ступеням двинулся за жрецами ко входу в церковь, но у самого порога развернулся и припустил по боковой улочке, уходившей за припортовую таверну. Эмлин безукоризненно вторил ему – мальчик столкнулся с первой трудностью и показал себя хорошо. Исчезли они моментально.
На задворках таверны, за бочками с пустыми раковинами устриц, шпион скинул жреческую маскировку и помог выпутаться из промокшей рясы Эмлину. Их краткое послушничество в прошлом, он достал из баула два последних комплекта одежды, затолкав туда рясы. Безымянный священник присоединился к Сангаде Барадину – обе шкуры шпионом сброшены. Теперь они с мальчишкой обитатели Мойки, городское отребье.
Шпион повел мальчика по улице, высматривая трактир или ночлежку, где можно переждать пару дней. Город плотоядно скалился на него, бурлил стаями незнакомых голосов и лиц. Безногие ветераны побирались у обочин; зазывалы и мошенники выискивали жертв. Поначалу шпиона порадовало, как ловко они с Эмлином вписались в толпу, как быстро сошли за местных.
Однако вскоре он дважды заметил одно и то же лицо. За ними следят. Извращенная насмешка – они в Гвердоне меньше пяти минут, а их прикрытие уже вылетает в трубу. Мало похоже на городской дозор – те не морочились бы слежкой, а без затей схватили бы их и отколотили дубинками: будут знать нелегалы, как пробираться в город, не отмечаясь на Чутком.
Он попробовал просчитать, не могли ли это быть другие агенты Ишмиры. С ними не предполагалось вступать в контакт еще неделю, но если бы здешней сетью распоряжался он, то взял бы новичка под наблюдение пораньше и присмотрелся бы к его благонадежности. Вот только он не верил в такую проницательность новой службы обеспечения разведкорпуса.
Значит, это кто-то еще.
– Сынок, – прошептал он Эмлину. – Пригни голову. – Мальчик то и дело озирался, подавленный столпотворением и городским гамом.
Шпион пропустил Эмлина на несколько шагов вперед себя. Он высматривал людей, высматривавших мальчишку. Вон там. Седая женщина в длинном облачении. Очень похожем на те жреческие рясы, которые они только что сбросили. Священница Хранителей? Она ускорилась, поравнялась с Эмлином. Поймала его за руку.
– Подожди, – произнесла она, – не надо убегать.
– Убегать? – эхом отозвался Эмлин, играя недотепу. Шпион согласно одобрил.
– Я видела, как ты сходил с лодки. Ты приплыл с острова Статуй.
– И что с того? – сжимая кулаки, взъерошился мальчишка.
Шпион вмешался:
– Что беспокоит вас, добрая матушка?
– Вы не захотели проходить проверку на Чутком. Вы отмечены войной, не так ли? Дайте взглянуть. – Она повернула Эмлина лицом к себе, и шпион увидел, что ее левая кисть когтиста, чешуйчата, непропорциональна предплечью. Быть может, неудачное волшебное превращение или шрам Божьей войны. – Никаких следов я не вижу, – проговорила она, – но вы побывали на войне, это так?
– В Северасте, – ответил шпион. Надо сказать, ответил честно. Во многих других краях тоже, но изменил его именно Севераст.
– Я Джалех, – сказала жрица. – У меня найдется местечко, где вам пока можно остановиться. Нищий Праведник не даст в обиду своих. Скажите, как вас зовут?
Сангада Барадин утонул. Икс-84 сейчас в спячке. А шпион верил в свою удачу.
И взял обыкновенное имя. Гвердонское, первое попавшееся:
– Меня – Алик.
На прием в посольство Эладора явилась поздно. Удивительно, что явилась вообще, проведя четыре часа в управлении промышленных либералов. Пальцы перепачканы чернилами, в горле саднит от бесконечной говорильни на встречах. Она сходила домой и переоделась в вечернее платье, но потребовалась вся сила воли, чтобы после этого выйти за дверь, а не рухнуть на кровать и пропасть для всего мира.
После заседания совета Келкин коротко и хрипло выступил перед своими сторонниками, объявив, что пришло время признать: Новый город станет их спасением, как служит пристанищем для многих других. Когда он превознес работу Эладоры по обследованию и нанесению на карты Нового города, она снова скукожилась. Рискованная ставка на парламент на основании неоконченного отчета выбила ее из колеи, но что она могла возразить? Келкин бросил кости – обратного пути ни у кого из них нет.
В штате Келкина она занимала достаточно высокую позицию, и отсутствовать на приеме будет невежливо – хайитяне очень чувствительны к вопросам протокола и этикета, – но один круг по залу, и можно покинуть вечер. Для начала, однако, ей надо пройти через вестибюль. Внутри змеилась очередь – посол лично здоровался с каждым гостем. Эладора стала в ряд ожидающих знакомства и была признательна за место у большого открытого камина. Вопреки теплому вечеру за окном в представительстве Хайта холодина. По старому зданию гуляют сквозняки, но это не объясняло стылость воздуха. То ли особые чары воспроизводят тут промозглый климат Хайта, то ли стража из нежити неведомо как вытягивает из холла тепло.
«Посол – Ольтик Эревешич, – припомнила она, – смотрелся так, будто ему полагалось напялить шкуры и размахивать секирой, а не цедить шампанское из фужерчика, едва заметного в громоздкой лапе. Князь-воин из далекого, варварского прошлого Хайта. Для своего поста молод, лет на пять старше Эладоры, зато одержал уже уйму побед. Ордена и знаки отличия украшали его бочковидную грудь, повествуя о гордой воинской карьере, а железный браслет выше локтя предсказывал его благородное будущее».
Пока очередь постепенно приближалась, она рассмотрела фамильный герб на навершии меча и цепочку, стянувшую обручье, чтобы оно налезло на здоровенный бицепс Ольтика. Такое обручье обозначает одного из оберегаемых, высшей посмертной касты расслоенного хайитянского общества.
Отпрыска одного из их великих Домов, наследника родовой раки.
Как раз когда подошел ее черед пообщаться с послом, из толпы выскользнул доверенный служитель и прошептал Ольрику сообщение. Послу пришлось наклонить квадратную голову, прислушиваясь к подручному, и Эладора разобрала слова «третий секретарь». Задержка ей не претила – нежась в тепле у камина, она снова прихлебнула шампанского. Вдруг случится чудо – и ее на весь вечер избавят от разговоров о политике. Их кампания длится пока четыре часа, а она уже чувствует себя разбитой.
– Мисс Даттин, – прогремел посол. – Прошу прощения. Кажется, мне необходимо кое-что подписать – и это несмотря на то, что первый секретарь в совершенстве умеет подделывать мою подпись.
– Разумеется, милорд. – «Ага, – обрадовалась Эладора, – один разговор уже избегнут. Продолжай в том же духе и скоро вежливо откланяешься». Посол одной рукой обхватил ее ладони.
– Я хочу в двух словах обсудить с вами мои предложения парламенту. Вы знаете, что на уме у господина Келкина, и ваш совет будет бесценен. Пожалуйста, не уходите, пока мы не побеседуем.
– Непременно, милорд. – Ей даже удалось улыбнуться, пускай и зря. Он уже рассекал толпу, устремляясь в закрытую часть посольства. Эладора немного помедлила у теплого камина, потом спустилась по мраморной лестнице в главную бальную залу.
Хрусталь массивных золотых люстр отражал свет тысячи свечей. По-видимому, никто в посольстве не слыхивал о газовом освещении или эфирных лампах. Зал уже набит битком, несмотря на то, что очередь за Эладорой тянулась до входных дверей. Она тут же заметила нескольких парламентариев – каждый в сопровождении бригады помощников и прихлебателей. «Как мать-утка в окружении выводка утят», – подумалось ей сперва. Задним умом лучше бы поменять сравнение на «линейный корабль, в окружении флотилии канонерок и тендеров», но мысль о пушистых утятках, попискивающих в парламенте, развеселила ее, к тому же она уже разделалась с первым бокалом.
Она двинулась по краешку толпы, держа на примете фуршетный столик у дальней стены. Еще бокал, полный круг по залу – и можно отправляться домой.
Через шесть шагов ее перехватили.
– Эладора! Идите к нам! – Это Перик. Раскраснелся, плещет притворным обаянием. Его обступали барыжники. Она выделила нескольких мужчин и женщин в дорогой одежде, все носили реторту-с-глазом – золотую эмблему гильдии Алхимиков – покровителя барыжников. Ни один не сиял добродушием. Не успела она улизнуть в толпу, как Перик схватил ее за локоток и ловко выдернул на середину круга. Попалась.
– Вот, Эладора – подлинный
Она попыталась перебить его:
– Я помогала составить план. Не стану брать ответственность за…
– …выкрикивают: «Мы проехали весь мир, чтобы отдать голос за Келкина! Голосуй за Келкина – и ты проголосуешь за…» – а, собственно, за что? Что теперь отстаивает этот, извините, политик? – Перик актерски пожал плечами. – Он пятнадцать лет высмеивал нас, мол, мы – коробейники и паршивые лоточники, торгуем вразнос честью Гвердона, и еще обвинил в том, что это мы довели город до беды. Мы, те, кто построили флот! Мы, те, кто всем подарили процветание!
– Я… я… – заикнулась Эладора. Находчивость в стычках никогда не была ее сильной стороной. Она окинула взглядом зал, ища от кого-нибудь выручки, ища способ выбраться и желая провалиться сквозь пол.
Перик не замолкал:
– Келкин осудил нас за то, что мы подвергли город опасности и пренебрегали правопорядком, а сам голосовал против сальников! Голосовал против…
– …чрезвычайных мер, – вполголоса прошипел другой барыжник. Барыжники настолько тесно переплелись с гильдией Алхимиков, что стали буквально одним целым, а именно алхимики создали чудовищных сальников.
Этими сальниками предполагалось прирастить недоукомплектованный состав городского дозора, и за считаные дни Кризиса они полностью заменили собой стражу. Но оказалось, людям не по нраву быть под «защитой» сборища жутких психованных восковых отливок, у которых наблюдалась занятная привычка – за любое незначительное нарушение исступленно забивать виновных ножами. При Кризисе чаны для перетопки были разрушены и погребены в дебрях Нового города.
– Он голосовал против наших чрезвычайных мер по противодействию Кризису. Зато когда подмял под себя чрезвычайный комитет, вот тогда показал нам, что значит пренебрегать законом и правопорядком! Уже полгорода одичало. Никакого порядка, только прихоти преступных главарей, никакого закона, кроме закона ножа! Вот вам работа Эффро Келкина, вот что люди вспомнят, когда пойдут к избирательным урнам!
Эладора прикусила язык. Она – одна из немногих, кто достоверно знал, что происходило во время Кризиса, и принесла клятву сохранить это в тайне. Взамен она беспомощно подбирала слова и нашла лишь избитое:
– Господин Келкин верит в гостеприимность нашего города и в то, что народ Нового города в долгосрочной перспективе укрепит Гвердон и сделает его сильнее. Мы проведем кампанию на основе… на основе…
– …душещипательных россказней и чужестранных богов. А если право голосовать распространится на Новый город – кстати, такую заявку надо тщательно проверить на законность – тогда я с радостью усажу промлибов в любые кресла, какие им удастся занять. Ведь за каждое выигранное в Новом городе парламентское место они проиграют два места в старом! Народ доверил Эффро Келкину выход из Кризиса, а он не сделал ничего! Он дал городу скатиться к безвластью, а теперь отпустил вожжи даже чрезвычайного комитета! Мы плывем по течению!
– Перик, – прервала его немолодая дама. – У мисс Даттин пустой бокал. Сходите и принесите ей полный.
Ее спасительница просунула морщинистую руку Эладоре под локоть и отвела в сторонку от кружка барыжников.
– Вы должны простить Перика. А вообще-то… нет, не должны. Он – скотина.
Эладора распознала в женщине Мхари Воллер, старшую советницу Гвердона. Воллеры были одним из почтеннейших в городе семейств, в значительной мере благодаря исконной политической дальновидности и примыканию к победителям в любом из конфликтов. При первом избрании в парламент Мхари выдвигалась промышленными либералами, но перед падением правительства Келкина переориентировалась на начинавших тогда барыжников. «Ее отец, – вспомнила Эладора, – был теократом, и несколько поколений назад они, есть мнение, верно служили сгинувшим королям Гвердона – а может быть, даже Черным Железным Богам».
Воллер сняла два фужера шампанского с проносимого мимо подноса.
– Впрочем, в неправоте его не упрекнуть. Мы с Эффро знакомы очень, очень давно, и я могу определить, когда он совершает ошибку. Тридцать лет назад его просчет состоял в чрезмерной суровости, и это стоило ему правительства. Теперь ему выпал второй шанс, но он упустил его из-за излишней мягкости.
Эладора нахмурилась:
– Вы говорите о каменной хвори? – Тридцать лет назад город охватила моровая напасть, превращающая плоть в камень. Тогда Келкин управлял парламентом, и по его приказу безжалостно приводились в исполнение насильственные меры сдерживания, карантин и даже, согласно бытовавшим слухам, зачистка окрестностей заражения путем поджогов, совершенных якобы его агентами. Любого с едва проступившими симптомами под дулом ружья загоняли в лагерь. Сотни погибли в волнениях. Затем гильдия алхимиков отыскала лечение, и в одну ночь Келкин из спасителя города превратился в монстра.
– Я советовала Эффро не терять из виду главное, говорила, что его лекарство окажется хуже болезни. Утверждала, что алхимики найдут выход. Но было поздно. Скажи ему что-нибудь, до того как он принял решение, и он послушается тебя. Но заставить его передумать, когда он уже устремился к цели? Невозможно. – Воллер с присвистом вздохнула. – Но одного у Эффро не отнять: у него наметан глаз на таланты. Приходите работать ко мне.
Эладора подавилась шампанским.
– Простите?
– Вы Тай до мозга костей. Этот город у вас в крови, – сказала Воллер. – Приходите работать ко мне. Я найду вам применение.
Эладора растерялась.
– Э-э, я в огромном долгу перед господином Келкином, и я намерена проработать с ним, по крайней мере, до конца этих выборов.
Воллер цыкнула сквозь зубы.
– Это капитану положено тонуть вместе с кораблем, а не штурману. Если станете дожидаться, поражение Келкина замажет и вас. Оставаясь с ним, вы лишь преданная глупышка. Соскочите сейчас и станете доброй помощницей, предупредив его о том, что он гонит на убой свою партию, а вы уходите от тех, кто не ценит ваших мудрых советов.
– Вы и Перику рекомендовали поменять хозяев?
– Нет, я обозвала его идиотом – ему надо было ждать истечения срока полномочий чрезвычайного комитета. – Воллер глотнула вина. – А он опять сыдиотничает, если перебежит назад к барыжникам. Им еще около года будет нужен Келкин у власти – пускай люди забудут о том, что Кризис, по сути, они и вызвали. Перескакивать от промлибов к барыжникам – все равно что прыгать с горячей сковородки и клясться в верности тому, кто поставил ее на огонь.
У Эладоры закружилась голова.
– Но вы же сами из барыжников. Отчего вы так говорите?
Воллер улыбнулась:
– Происходят перемены. Зреют иные силы. Обдумайте мое предложение, юная леди, и сегодня больше ни слова о политике. Мы и так наедимся ею по горло в следующие недели. – Она как следует отхлебнула вина.
– Если вы извините меня, леди Воллер, то посол Хайта просил меня с ним побеседовать, и мне пора узнать, не освободился ли он.
– Разумеется. Подумайте, пожалуйста, над моими словами.
Эладора помянула хайитянского посла как предлог, но ее осенило, что это и впрямь неплохая идея. Она перекинется словом с послом Ольтиком и покинет эту вечеринку. Если поторопится, то успеет домой до полуночи, то есть, отдавала она себе отчет, довольно рано, если учесть грядущие недели. Да и что эта Мхари Воллер вообще знает?
Как по Эладоре, здесь слишком людно, слишком политизированно, а к тому же еще и слишком много дармового вина.
Она пересекла паркет главной бальной залы, улыбаясь и кивая каждому улыбчивому лицу. Увернулась от журналиста из «Гвердонского Обозревателя», который попытался расспросить ее о падении Севераста; ускользнула от троицы знакомых промлибов – те разглагольствовали о торговых договорах, нависнув над несчастным хайитянским купцом; разминулась с пьяным распутником-жрецом от Хранителей. Затем задержалась, чтобы обменяться парой фраз с адмиралом Вермейлом, погруженным в разговор с послом Лирикса. Здесь Эладора целиком на мели. Ей мало что известно про Лирикс, кроме историй о драконьих преступных сообществах, враждовавших с бесноватыми богами посреди сказочных джунглей. Посол страны чудес салютовал ей бокалом шампанского и рокотал насчет морской болезни.
– Две недели на переправу, и все из-за требований вашего флота идти в составе конвоя. Задержки целиком на вашей совести, адмирал.
Вермейл пожал плечами:
– У нас не хватает катеров сопровождения, и поскольку до войны рукой подать, то задержки неизбежны.
Посол поднял хрусталь.
– По воле богов драконы палят как грешников, так и честный люд, без разбору. – Это старое лириксианское присловье, некогда означавшее «не вини меня, лучше взгляни, что творят боги», но в наши дни отсылавшее к разбойным семьям Джирданы, что укрепляли контроль над торговыми путями Лирикса.
Вермейл представил ее послу, и при упоминании имени Эладоры глаза того замерцали: алчно и по-змеиному.
– Мисс Даттин. Ваше имя достигло ушей моего прадедушки. Вы историк? Поедемте со мной на Джирдану, и на островах я познакомлю вас с тем, кто помнит прошлое на тысячу лет!
– Крайне польщена, мне очень интересно, но, э…
Вермейл вмешался:
– Обязанности мисс Даттин препятствуют ее отъезду из города в обозримом будущем. – Он шепнул ей на ухо: – Вас будут спрашивать о Кризисе. Не говорите им ничего.
Она второпях отошла.
В вестибюле ни следа посла Ольтика. Его замещал первый секретарь представительства, сухопарый и до того бледный, что поначалу Эладора не поняла, жив ли он. Даэринт какой-то там? Или какой-то Даэринт, нечто хвастливо-почетное, ей уже и не вспомнить после трех бокалов вина.
Оглянувшись на бальную залу, она увидела Перика, приковавшего к себе внимание, и решила, что продолжать вечеринку тоже не вариант. Прежде она уже посещала посла вместе с Келкином либо другими членами черзвычайного комитета. Его кабинет далее по коридору, после дубовой двери. Рядом, как ей помнилось, должна стоять скамейка. Может, там она сможет подождать, пока посол не пойдет обратно.
Шум веселья стихал позади, в пустом административном крыле посольства стояла мавзолейная тишина. На медные дверные таблички нанесены нелепо усложненные чины, так любимые хайитянами, а руны отмечали посмертную касту их обладателей. Заместитель секретаря по торговле, молитель. Помощник таможенного смотрителя, неусыпный. Она нашла дверь, за которой проход в приемную посла Ольтика, и та была открыта.
Она прошла туда, отыскала скамейку и присела, скромно сложив руки. Закрыла глаза и немного расслабилась. Прием вымотал ее сильнее, чем последняя неделя работы над докладом по Новому городу. Она позволила мыслям отвлечься.
Эладора поперхнулась и выпрямилась на сиденье. Никого. Свидетелей ее потери самообладания нет, вот и прекрасно. Она выудила это воспоминание, сложила как бумажный лист и запихнула так глубоко, как смогла, мысленно навалив на него тяжелую стопку обитых тканью учебников истории. Постаралась успокоить рванувшее вскачь сердце. Дедушка умер; он умер двадцать лет назад, а потом опять – десять месяцев как это произошло. Так или иначе, его определенно, неопровержимо нет.
Здесь на стене карта. Выцвела и безнадежно устарела, что делало ее еще притягательней для исследователя истории. Город посередине – это Старый Хайт, в сотне миль к северу от Гвердона. Хайитянская Империя – мертвенно лиловая – расползалась в глубь материка на север и запад. На северо-востоке она облегала подножие ледяных гор сплошь до самого Варинта. На юге карта в лиловых точках и крапинах. Точки – заставы и торговые поселения. Крапины – земли, завоеванные Хайтом за прошедшие века, когда имперские неживые легионы и волшебные клинки были непобедимы.
В лиловом имелись разрывы. Например, Гвердон, в южном преддверии Хайта – щепотка пахотных земель с вассальным городом-государством. Остров Лирикс к востоку, а у его побережья гряда мелких островков под именем Джирдана, логово драконов и разбойников. А южнее: Ишмира, Маттаур, Севераст – старинные торговые города. Была бы карта точной, все три закрашивал бы красный, а не лиловый, цвет крови солдат Хайта, которые гибли, а потом гибли снова в дюжине войн на тех берегах.
Хайт представал тут едва ли не на пике развития, покрывая почти половину карты. В наши дни Хайт просто пятно: исконные земли, Варинт, да несколько крепостей. По-прежнему мощная сила, но несокрушимой ее не назвать.
Была бы карта точной, Гвердон изображался бы на ней ярким серебром, с серебристыми путями торговли, расходящимися во все четыре стороны и за края карты к Архипелагу, неся с собой чудеса расцвета алхимии. Мертвецы Хайта могли до конца времен неусыпно стоять в своих бесконечных шеренгах, но у живых жителей Гвердона нет времени ждать. Всегда пора заключать новые сделки.
«И, – с грустью подумала Эладора, – будь карта точной, сейчас был бы виден огонь и слышались вопли».
Приближались шаги. Это один из неусыпных охранников посольства. Она и до этого видела шествующих мертвецов, но их лица – никогда. Этих созданий не допускали на улицы Гвердона без предварительного разрешения дозора, и выходить им позволялось строго в масках. Некогда стража решила, что гвердонский люд ужаснется при виде ходячих скелетов. Старинный закон отжил свое, как эта карта, – в наше время в городе есть куда более страшные вещи. Тем не менее она не сразу подавила дрожь, когда скелет подошел к ней. Отвисла челюстная кость.
– Прошу прощения, вам нельзя здесь находиться. Возвращайтесь на прием, – произнес он замогильным голосом. Твердо, но уважительно взял ее мертвыми пальцами под руку, помог встать с лавочки и сопроводил к двери.
– Что происходит? – спросила она.
Череп не взглянул на нее.
– Произошел несчастный случай. Возвращайтесь к гостям, там вы будете в безопасности.
В глубине прохода кто-то из охраны поднял тревогу, послышался новый шум и топот бегущих ног. Зычный бас Ольтика. Но тут мертвец захлопнул перед ней дверь, и она осталась одна в тишине мавзолея.
Утром в кабинете Келкина «стоял дурдом». Эладора гадала, откуда взялись все эти люди – перевозбужденная орда, вызванная в наш мир волшебным словом «выборы». После нескольких минут без внимания она отловила пробегавшего писца и узнала, что Келкин завтракает в «Вулкане». Эта кофейня была частым пристанищем и фактически служебной конторой Келкина, когда его оппозиционный голос сиротливо звучал в парламенте, где властвовали барыжники. После возвращения к управлению городом путем чрезвычайного комитета ему понадобился настоящий кабинет со всякими роскошными излишествами, наподобие дверей. Захаживая в «Вулкан» сейчас, как подозревала Эладора, он скорее показывал себя горожанам, чем взаправду занимался делами.
А у нее полно дел, но сначала требовалось переговорить с Келкином.
Прибыв к «Вулкану», Эладора обнаружила, что келкинская свита заполонила всю кофейню и выплеснулась на улицу. Младшие писцы и консультанты жонглировали бумагами, пока мимо них гуртовщики гнали свиней на рынок на площади Мужества. Очередь на прием огибала квартал. У двери стоял стражник, отваживая обычных посетителей кофейни, но другой приближенный помощник Келкина увидал ее у входа и жестом пригласил внутрь.
– Он в дальней комнате, – сказали ей. – Проходите. Десять минут.
На пути ей попалась доктор Рамигос. Эладора кивнула и, проталкиваясь, двинулась дальше, но Рамигос окликнула ее.
– Ты выполнила упражнения, которые я назначила?
– Мне пришлось идти на прием к хайитянам.
Рамигос фыркнула:
– Истинный адепт непоколебимо сосредоточен и безраздельно посвящен своему деянию. Не существует различий между заклинанием и заклинателем – оба становятся одним целым, единой стихией вне времени, меж небом и землей. Есть ли здесь место посторонним мыслям?
– Э-э… нет.
– Ну а тогда, – женщина улыбнулась, слегка наморщив темную кожу, – берись за работу.
Келкин сидел все за тем же столиком, который резервировал за собой здесь полвека. Как обычно, заваленным бумагами, грязными тарелками и побурелыми чашками из-под кофе. К бумагам на дне крупнейших из стопок не обращались десятилетия. Эладора содрогнулась при мысли о самых древних кофейных чашках и сдержанно присела напротив старого политика.
На любезности времени у Келкина не бывает.
– В новом парламенте будет двести восемьдесят два места или около того, разница с прошлыми выборами в сорок восемь мест – и все эти места, кроме двух, за Новым городом и нижними кварталами. Нам нужно завоевать каждого тамошнего засранца и удержать большинство прежних избирателей, и то едва наскребем достаточно, чтобы вступить в коалицию.
– Вы станете работать с Хранителями против алхимиков? – изумленно спросила она. Келкин положил полжизни, ломая ярмо церкви Хранителей.
– Я войду в коалицию с ползущими, если заставит повестка дня. Церкви нечего делать в политике, хватит уже. Их поддержка с гнильцой, как трухлявый пень, но народ все равно за них голосует из-за… – Он махнул рукой, словно отказывался рассуждать, зачем кому-то так поступать. – Нет, с церковью как с политическим субъектом у нас покончено, но еще одни выборы они потянут, особенно в гонке против алхимиков.
– На вечере в посольстве, вчера, – начала Эладора, а потом спохватилась. Ей не хотелось упоминать о предложении Воллер, пока она не наберет сведений и не составит о нем свое мнение.
– Так что в посольстве? – бросил Келкин, раздраженный заминкой.
– Б-барыжники галдели, будто вы совершили ошибку, объявив скоропалительные выборы. Говорили, вы будете наказаны за то, что не решили городские проблемы, пока имели в подчинении чрезвычайный к-комитет. – Она тщательно выбирала слова и тон, поскольку занимала странное положение в организации Келкина. Она молода и неопытна, зато принадлежит к той горстке людей, кто знал, что происходило во время Кризиса, и в том ее ценность.
– Верней, наказан за то, что не прибрал за ними бардак. – Келкин пожал плечами. – Правильно пугают. Если нам предстоит новый парад страшилок, наподобие Кризиса, его свалят на меня, и мы проиграем. Но выборы уже через шесть недель. Если за шесть недель город не рухнет у нас на глазах, то мы победим. – Он щелкнул пальцами. – Довольно. Мне нужно, чтобы вы поработали с Абсаломом Спайком. Раньше он обстряпывал наши дела в Мойке, а теперь пусть обеспечит нам победу в Новом городе.
– Поработала? – откликнулась она. – Над чем?
– Выявите в Новом городе таких прощелыг, какие железно доставят избирателей к урнам, и узнайте, сколько денег они с нас возьмут. Займетесь предвыборной кампаней, девушка. Честными взятками.
– Я собиралась готовить выдержки по прецедентам насчет свободного города. – Акт о Свободном городе, проведенный Келкином почти сорок лет назад, гарантировал практически всенародное право голоса в черте города Гвердона. Это краеугольный камень любого замысла по привлечению избирателей Нового города, поэтому остальные партии, вероятно, начнут сутяжничать, доказывая, что Новый город на самом деле не является частью Гвердона. Дело, в общем-то, безнадежное, но если тяжбу не отклонят, то Келкин и промышленные либералы будут разбиты наголову. Эладора не хотела так рисковать, а еще это редкая оказия применить ее академические познания на политическом поприще.
Келкин хмыкнул:
– Отдадим вопрос Перику. Стойте, нет, он сдриснул, и этой ходячей сопли никому не жалко. Передайте дела… – Он неопределенно крутанул рукой, – тому, с башкой как морковка, у него еще борода облезлая. Передавайте и ступайте, ищите Спайка.
Она кивнула.
– И, кстати, кресло заведующего кафедрой истории в университете придется кому-то занять к началу учебного года.
Она застыла. Речь шла о кресле профессора Онгента, вакантном после его смерти.
– Этого следует ожидать, – осторожно проговорила она.
– Не кокетничайте. Если хотите усадить вашу задницу в то кресло, вместо этого… – Он двинул ногой по потрепанному креслу кофейни, на котором она сидела. – То это можно устроить. Добудьте мне голоса тех чудиков и получите причитающееся.
На выходе ее затолкали полдюжины посетителей, пытающихся привлечь внимание Келкина. На площади около «Вулкана» сгрудились горлопаны, торгаши, протестующие. За ночь улица разукрасилась, как весенняя поляна: каждая стена и фонарный столб обросли плакатами. Народ кричал ей; кто-то вложил в руку листовку, потом еще и еще.
Лихорадочно возбужденный, драчливый, город ожил, как никогда после Кризиса.
Она почти позабыла, как меньше года назад эту площадь осаждали чудовища.
Как по сточным канавам текла кровь, а небеса обуяли мстительные, гневные боги.
Теревант Эревешич – лейтенант Эревешич из Девятого стрелкового полка – таращился на лист. Не получалось придумать хорошую рифму к обороту «кровавый душ».
Очевидно, сгодятся «уж», «гуж» и «глушь», и хоть они отлично подходят к его теперешнему состоянию, но он-то хотел написать о том памятном дне на берегах Эскалинда. О солдатах, которые гибли – и поднимались, и гибли снова – под его началом.
Теревант вывел слово «муж», поглядел на него с минуту и решительно зачеркнул. Вырвал страницу и попытался сосредоточиться на важном. На очередном письме из отдела снабжения, адресованном его отцу; запросе новых поставок для военных нужд. Мясо, зерно, лес и шкуры из обширных поместий Эревешичей. И воины, снова и снова. Новый набор крестьян.
Теревант записывался в армию добровольцем, но то было за полмира отсюда. И до Эскалинда.
Он почесал запястье, пригубил еще вина и перечитал письмо. Старинный почерк – писал какой-нибудь неусыпный служащий – разобрать непросто. «Вечная Корона в лице лэрда 117-го повелевает и обязывает…»
Звон колокольчика возвестил о посетителе. Обрадованный перерыву, Теревант поскорей покинул отцовский кабинет и по отделанному мрамором коридору зашагал к лестнице в переднюю, ожидая встретить мертвеца из Старого Хайта, какого-нибудь порученца того или иного отдела Бюро.
У подножия лестницы его ожидали двое живых. Один из них Тереванту не был знаком – какой-то взлохмаченный коротышка с лицом, словно вытянутым под стать длинному острому носу, пялился на великолепие дворцового холла. Одет в гражданское. А вот второго человека Теревант узнал моментально.
Лиссада.
Незнакомец, слуги, особняк, солнечные лужайки и громадное имение вокруг них, небеса и море с сушей тотчас смялись и пропали. Во вселенной есть лишь одно настоящее, значимое – Лиссада. Теревант внезапно обнаружил, что стоит рядом с ней, и неясно, сбежал ли он со ступенек или свалился, да и не важно. Ее волосы стянуты в пучок; на ней военная шинель, с виду велика на несколько размеров, хотя по ее фигурке их наверняка и не шьют. Скорее всего, забрала шинель у Ольтика – его брата, ее мужа. Одну руку она держала в кармане, вторая покачивала конвертом. От ее облачения желудок ухнул, несмотря на то, что сердце подскочило при виде нее самой. «Вдруг что-нибудь порвется, – обеспокоился он, – разойдется старая военная рана».
– Лис, я… – а полагалось «леди Эревешич».
– Давай выйдем, – быстро произнесла она, махнув на залитую солнцем площадку за приоткрытой дверью.
– Ты не устала? Из столицы поездка длинная.
– Я хочу опять побродить по старым местам. Ну же, Тер.
Теревант пошел рядом с ней, как будто и не минуло дюжины лет с их прогулок. В его воспоминании стоял солнцепек, и сарафан раздувался, когда она босиком по траве убегала прятаться за деревья. Он часто думал о тех минутах. В бою они были его талисманом, напоминанием, ради чего он сражается, совсем как картонные значки Короны у солдат низкой касты. У них свое представление о рае; для Тереванта рай по-прежнему и вопреки всему – та залитая солнцем лужайка. Сейчас, как и тогда, они не оставались одни. Прежде с ними уверенно шагал вперед его брат Ольтик; сегодня в изумлении опешил на пороге странный коротышка.
– Я на пару минут, – сказала Лиссада. Человечек кивнул, и Лиссада повела Тереванта по дорожке в рощицу, раньше они там играли.
Человечек смотрел им вслед из тени крыльца.
– Кто он? – спросил Теревант. Что-то выдавало в нем иностранца. Не хайитянина, по крайней мере, не уроженца Старого Хайта. Может, он с одной из немногих земель, что еще остались присоединенными к Империи.
– Мой порученец, – равнодушно ответила Лиссада. Она оглядела рощу. – А здесь совсем ничего не изменилось.
– Отец берег ее в прежнем виде. – Лис несколько лет воспитывалась здесь, в имении, после того, как мать Тереванта и сестры утонули в кораблекрушении у Маттаура. День приезда Лис стал днем, когда начала рассеиваться скорбь, а те несколько лет были годами счастья, унесшими от него горе.
– Как там старший Эревешич?
Теревант пожал плечами:
– Такой же упрямый. Все надеется на Обережение. – Это высшая из посмертных каст. Смерть матери произошла неожиданно; к отцовой же Теревант готовится много лет. Она – неизменная деталь его мысленного пейзажа, прочна и привычна, как особняк, тускло маячивший за деревьями.
В прочих чувствах такой уверенности нет. Он бередит эмоции, расчесывает присохшую к сердцу корку.
– Полагаю, Ольтик здесь?
– Нет, он по-прежнему в Гвердоне. Завтра в ночь я поеду обратно. – Она потерла пальцем печать на бежевом конверте, словно не решаясь его вручить. – И ты тоже. – Она протянула письмо. – Мне предписано откомандировать Тереванта из дома Эревешич, бывшего лейтенанта Девятого стрелкового.
Отпрысков Дома оберегаемых, такого как Эревешичи, обычно не назначают в полк наподобие Девятого, но там были его товарищи, а от «бывшего» сделалось больно.
– Как получилось, что бумагу приносишь ты? – спросил он с волнением. С удивлением. Опасением. Стыдом – ей известно, что он наворотил. Вспышкой злости на Ольтика, за то, что его тут нет. С ворохом безымянных эмоций. Письмо выпущено военным ведомством. А Лис из Бюро, гражданской службы. Их обязанности должны строго разграничиваться. Она наживет себе неприятностей, доставляя такие письма.
Она пожала плечами:
– Я догадывалась, что так все и будет. Оказалась по делам в Старом Хайте. И захотела тебя приободрить знакомой рожей.
Три полуправды, ноль искренности в сумме, но сейчас его беспокоит не это. Он вскрыл печать и взялся за письмо. Пробежал описание боя при Эскалинде, схватки с войсками Ишмиры. Как Облачная Роженица проявилась посреди битвы и выхватывала солдат, зашвыривала их в небо, рвала на куски, и кровь лилась сверху, как дождь. Как вместо моря растянулось нечто, похожее на жидкое стекло, которое одновременно и жгло и резало.
Ему приказали доставить на берег пушки. Он выполнил приказ, прорвался к храму, вклинился прямо в божью пасть. В сухих строках письма читалось изложение действий кого-то далекого и давно умершего. Он не помнит, как отдавал команды, не помнит тот сумасшедший бросок к храму.
Он растратил жизни своих бойцов в честь дурацкого похода за подвигом? Он вызвал гнев вражеских богов на себя и вывел выживших из бушующей бури? Теревант не знал этого сам, а раз не знал даже он, то какого черта могла нарешать кучка дохлых генералов, сидючи в Хайте?
Двести хайитянских солдат высадились на Эскалиндском взморье. Назад уплыли только семьдесят два. И только дюжина из них жива поныне.
– Ты храбро дрался, – негромко сказала Лиссада.
– Тут мнения расходятся. – Не приведено никаких оправдательных доводов. Никаких поблажек от комиссии по разбору. Нет никакой причины его щадить, но он дочитал до конца. И у него отвисла челюсть.
– Значит, меня не разжалуют?
Она не ответила, только многозначительно улыбнулась.
Он процитировал новый приказ:
– «Сим вы временно прикрепляетесь к подразделению дипломатической охраны с поручением проверки стражи, приписанной к посольству в Гвердоне». Ольтик влез, не иначе? Он попросил комиссию меня оправдать. Это вот так он не допустил, чтобы младший братик его опять опозорил? Он вытащит меня в Гвердон и будет за мной присматривать. Пекло, Лис, я не ребенок. Я сам могу устоять перед трудностями. – Он вложил в голос столько справедливого укора, сколько смог наскрести, но прозвучала в итоге обида. Истина известна всем: там, где Теревант с трудом пытается устоять, Ольтик шагает вперед. Но удержаться от восторга и облегчения он тоже не мог – его все-таки восстановили. Он предпочел бы справиться с этим сам, вместо вмешательства Ольтика, но главное – ему не отказано в возможности себя проявить.
– Повелевает Корона, а не твой брат, – сказала Лис.
– Но без его участия не обошлось? – продолжал он допытываться. «На этот раз все будет совсем по-другому».
– Я не знаю.
– Я-то думал, вы в Бюро всеведущи, – угрюмо пробурчал он.
– Ага, так и есть. – Она рассмеялась, и у него против воли поднялось настроение. – Вот я, например, ознакомилась с твоей поэзией. Потянула за струнки в отделе Благонадежности.
– Твою погибель! – чертыхнулся он. Годами ранее он подавал заявление в Бюро и получил отказ. Он пошел туда вслед за Лис. Отринул место второго наследника дома Эревешич ради того, чтобы гоняться за ней по ониксовым коридорам Бюро – и первая же дверь захлопнулась у него перед носом. После такого бесчестья дома было делать нечего – он сбежал за море, на одну из далеких имперских факторий в Паравосе. Несколько месяцев прожил в сообществе диссидентов, квасил с поэтами, лицедеями и бунтарями, публиковал под псевдонимом ужасные вирши – неплохая развлекуха, на месяц-другой. По крайней мере, там никто не ровнял его на Ольтика и не требовал достижений.
А затем войска Праведного Царства Ишмиры заняли их поселок, и он был вынужден бежать. А когда добрался до Хайта, то напился в хлам и записался в армию.
– Стихи натурально дурные, – сказала Лис. – Отвратительные.
– Некоторые были о тебе.
Она обхватила ладонью лоб, будто падает в обморок.
– Ой, как же я этого не разглядела в твоих художественных приемах? Постой, ведь разглядела – все равно дурные они. – Смягчая удар, сверкнула улыбка. – Ну что, готов служить Короне?
– Глядеть, как солдаты тянут носок во дворе гвердонского посольства? Думаю, с этим я справлюсь. – Он – хайитянин; он выполнит долг. Сопротивление чаяниям близких ничего, кроме горя, не принесло. Отчего б на этот раз не пойти правильным путем? Оправдать родовое имя.
– Дела обстоят чуточку сложнее. Попозже я введу тебя в курс. – Она вручила ему другой конверт. Билеты на поезд. – Едем завтра вечером в спальном вагоне. – Она помедлила, потом сжала его плечо. – Есть еще кое-что, и для этого требуешься именно ты.
– Что же?
– Ольтику нужен меч.
В спальне стоит духота. Ранний полдень, и за этими плотными шторами наверняка сияет солнце, но здесь полыхает пламенем жаровня. Запах горящей хвои не заглушает вонь. Отец Тереванта –
На его коленях также сложенное письмо; та же бумага, та же печать, как и на адресованном Тереванту. Корона повелевает, Корона обязывает.
В углу сидел молодой некромант. Жара в покоях вынудила его распахнуть свою толстую мантию; на лице поблескивал пот.
– Я хочу уйти, – каркнул Эревешич. – Хочу уйти. Я многое сделал, ведь так? Достаточно совершил. Но меня не пускают. – Запястья старика в сотне царапин и белесых шрамов. – Я хочу уйти.
– Да, я знаю. Но… Ольтику нужен семейный меч, отец, а вы так гордитесь Ольтиком. Вы сами об этом мне говорили. Очень, очень часто.
– Тогда почему он не приехал сам? Он бы велел им пустить меня. Я все еще старший в роду или нет? Они должны меня слушаться!
– Забудьте про меч, отец. – Пронянчившись со стариком многие месяцы, Теревант подрастерял терпение. – У меня приказ. Послушайте, я по-прежнему офицер.
– Ты офицер. Ты офицер. Идиот. В Бюро не бывает офицеров.
– Я не вступал в Бюро. Прошли годы. Я пошел в армию, как вам хотелось. – «На пять лет позже. Бежал от стыда к стыду новому». – Меня посылают на юг, в Гвердон. Завтра вечером я уезжаю.
– Замечательно. Идите, все вы. Бросьте меня одного. Только бросьте меня с мечом.
Теревант выпрямился.
– Если вы собирались стать оберегаемым, вас уже должны были взять. Нет стыда в том, чтобы быть молителем.
Все так говорят. И никто в это не верит. Низшая, всеобщая посмертная каста молителей – для низкородных, простых людей. Честолюбивые в борьбе стремятся стать ценными для Хайта настолько, чтобы получить право сохранения после жизни в качестве неусыпных; и лишь члены немногих знатных родов, таких как Эревешичи, могут надеяться на Обережение в семейной раке.
– Я – старший Эревешич! – вскрикивает старик. Он пытается вскинуть меч и встать с кресла, но металл чересчур тяжел – и его кренит навзничь. Теревант подхватывает отца, позволяя наследному клинку звонко громыхнуть об пол. – Я – Эревешич! – всхлипывая, твердит старик. Теревант осторожно усаживает его назад в кресло. Осмотрительно не притрагиваясь к клинку, оборачивает ладонь покрывалом и вновь кладет оружие на колени отцу, а потом отступает.
Отец хватается за лезвие, кулаки бледнеют, в порезах на тонких ладонях проступает кровь. Кровь впитывается металлом клинка.
– Матушка, дядя, дедушка, эй, вы, там. Я здесь, – зашептал мечу старик, – я здесь. Я тоже Эревешич. Впустите меня.
Некромант зашептал в углу.
– Осталось совсем недолго. Рака закрыта перед ним. Он бы уже перешел к предкам обычным путем, будь этот канал доступен. Ему надо срочно выбрать, в какой из прочих каст умереть. И, боюсь, он слишком медлил, чтобы теперь достичь Неуспения. Постараюсь сделать все, что смогу.
В тишине оба, солдат и чернокнижник, ждали, пока у старика не выровняется дыхание, пока пальцы не перестанут по-паучьи теребить руны. «Так не должно быть», – думал Теревант. Здесь должен присутствовать Ольтик и все офицеры из Эревешичей, неусыпные воины, служившие семье на протяжении поколений. Старый Рабендат, Йориал и все остальные. Будь они тут, у отца, наверно, хватило бы сил достичь Неуспения. А может, они заранее знают, что не хватило бы, и потому не пришли.
Смерть и долг неразрывно переплелись в Хайте. Умереть пристойно – это долг. Неусыпные скелеты и железные сосуды оберегаемых наблюдают за живыми родичами не с завистью, но с холодным предвкушеньем. «Я не дрогнул», – молча утверждают они. «Ну так что? Это ты будешь тем, кто оступится? Разорвет цепь? Опозорит наш великий род?» Хайт полон памятников былым завоеваниям, былой доблести. Умри, как подобает, – и ты часть величия прошлого.
Вместо этого у его смертного одра лишь Теревант да безымянный чернокнижник в придачу.
Теревант помнил, как страшно ярился отец, когда пришла весть о маминой смерти. И ярился потом, когда Теревант поступал в Бюро следом за Лис. Оба раза цепь проверялась на прочность почти до разрыва.
«Я ведь вернулся. И буду стараться как надо», – думал Теревант, надеясь, что отец поймет его. Но голова Эревешича поникла, и старик начал похрапывать.
Теревант нашел на отцовском комоде пару перчаток для верховой езды. На брате-великане они смотрелись бы уморительно, а ему перчатки в самый раз. Натянул одну, перед тем как взять меч. Поднимая его, услышал отдаленный, ревущий гул, словно эхо своего кровотока в морской раковине. Он поместил меч в походную сумку и завязал тесемки.
– Идите, – посоветовал некромант. – Позаботьтесь о своих обязанностях, а я приступлю к моим.
– Нет, – сказал Теревант, присаживаясь у кровати. – Я подожду.
В жилище Джалех Алик и его сын делили комнату с одним человеком, который просыпался с воплем каждую ночь, и еще одним, у которого сквозь плоть прорастали корни и ветви. В других комнатах жили другие осиянные чудесами: умирающий – от постепенного превращения внутренностей в золото; женщина – у нее на теле открывались язвы всякий раз, когда она произносила имя любого бога, кроме того, кто ею владел; смешливый ребенок, танцевавший на потолке. Здесь было пристанище для увечных войной. Смирительный дом, как звали такие места, где приблизившиеся к безумным богам постепенно выпутывались из их духовных сетей. Случись иначе, половину постояльцев Джалех отправили бы на остров Чуткий как опасных чудотворцев, и она всем напоминала о том, что единственные дозволенные под ее кровом молитвы – молитвы проверенным, немощным богам Гвердона. Эти молитвы были нарочито однообразны и заунывны, не окрыляли душу, а вгоняли ее в ступор. Занебесную одержимость следовало заместить пожухлой, неискренней верой. Отнимать святого у бога, все равно что пытаться забрать мячик у малыша. Воздействуй на душу прямо, и боги вмиг одернут ее или нашлют буйство. Не проявляй к ней интереса, пренебрегай, вот тогда они заскучают и сами ее забросят.
Алик следил, как молится Эмлин. В первые дни пребывания мальчик усердно взялся за службы, стараясь напускным рвением убедить Джалех и других домочадцев в том, что уже избавлен от посвящения Ткачу Судеб. Впоследствии он начал избегать вечерних молебнов, находил отговорки – недоделана работа, свело живот – или просто исчезал в россыпи переулков Мойки. Джалех предупреждала Алика: если мальчик не будет смиряться, боги Ишмиры его нипочем не отпустят. Алик кивал, стыдливо обещал заставить сына проходить положенные обряды.
Парню необходимо укреплять свою настоящую святость, но отказаться – навлечь подозрения. И Алик стал лавировать. В какие-то дни приводил Эмлина с собой, в другие позволял ему сбегать. Возможно, боги устроили в душе малого незримую схватку, перетягивая ее туда и сюда, но пока Эмлин хранит молчание, никто ничего не заподозрит. Он еще мальчишка. Выдюжит, вживется в личину.
Шпион бубнил молитвы наравне с остальными. Безо всяких последствий. На него не притязает никакой бог.
Спасти удается не всех. У некоторых постояльцев Джалех напасть укоренилась так глубоко, что ее уже ничем не вытравить; другие же выкарабкивались, находили силы перебороть свое проклятие. Иные вообще не понимали, какой им от Джалех прок. К примеру, человек с ночными воплями: к его жене Уне прикоснулся ишмирский Бог-Кракен и преобразовал ее в морское создание. Каждое утро Габерас ковылял по лестнице и молился о снятии с нее порчи, а день проводил на пристани. Смотрел, как Уна плавает в блеклой воде, баламутит жижу русалочьим хвостом. Отныне Уна дышит жабрами, и, как пылко ни молись, Габерасу ей ничем не помочь. Божье прикосновение перестроило ее плотское тело, а не душу. Все молитвы у Джалех, собранные вместе, назад ее не изменят.
Те, кто могли, выполняли разную работу. Ее полно. Старый дом был покинут и запущен, пока не попал к Джалех, поэтому крышу приходилось без конца латать. Хозяйка договорилась с зеленщиками, значит, каждый день надо собирать на базаре нераспроданный неликвид и варить из него в котлах овощную похлебку. Кто-то днем побирался на улицах; кто-то перебивался работой в порту. А за некоторыми постояльцами требовался особый уход; к примеру, Мичена каждую ночь надо стричь, и шпион срезал кровоточащие сучки с его проклятой спины. Эти ветки шли у них на дрова, хоть и шкворчали в печи и воняли свининой.
Шпион неделю выжидал удобного случая. На его глазах умер человек из золота, когда его нутро полностью преобразилось. Шпион чистил покрывала его затхлого ложа и мыл вымазанный золотом горшок, пока снаружи его семья скандалила, кому достанется наполовину золотое тело покойника. Они с радостью сплавили его к Джалех на медленную кончину, а теперь он мертв, под себя не гадит, и неплохо бы забрать назад драгоценный труп. Не видать им удачи – золото в наши дни совсем дешево.
Он наблюдал, как приходят и уходят другие. Некоторые из приюта Джалет отправлялись в свой путь – волшебство либо затухало, либо они учились скрывать божественные дары, но ничто не мешало им пытать счастья в Гвердоне, подобно другим беженцам. Порой они возвращались, приносили деньги или еду или просто помогали. Джалех благословляла каждого своей когтистой лапой и молилась Нищему Праведнику; заклинала их не попадать в беду, избегать внимания властей. Гвердон открыт звонкой монете верующих, а не их богам. Храмы разрешены – но не уличное кудесничество. Еще одно сложившееся тут равновесие, шаткое, как военный нейтралитет города.
На постоянной основе захаживала дама упырьей породы. В отличие от юродивых в божьей парше упыри на улицах Гвердона – привычное дело, и вот эта, по имени Барсетка, не из бывших жильцов Джалех. В отличие от прочих упырей, которые в лохмотьях рыщут по подвалам и катакомбам, Барсетка напяливала обноски человечьих одежд и гуляла на солнышке под полями широких шляпок. Она таскала мешок с предвыборными листовками и говорила об Эффро Келкине и промышленных либералах с рвением, способным вызывать чудеса, прислушайся к ней боги. Много лет назад Келкин провел акт о Свободном городе, дав упырям право ходить на поверхности, и этим завоевал ее бессмертную преданность.
Дважды за эту первую неделю Барсетка приводила Джалех пополнение – забирала людей с улиц Нового города, пока никто не заметил их божественной порчи. Девочку с личиком в шрамах, как у капитана Исиги – какой-то звероликий бог пользовался ею как своим земным вместилищем. Старую женщину, недавно избитую – шпион опознал в ней старуху с корабля Дредгера, беженку с глиняными образками. Она прошла обработку на острове Чутком, но остальные беглые из Маттаура подозревали в ней ишмирскую шпионку и прогнали, переломав ей и глиняных идолов, и пальцы.
Джалех перевязала ей пальцы и отрядила работать в прачечной, тогда как настоящий ишмирский разведчик чинил крышу дома и присматривался к его обитателям.
К нему они тоже присматривались, гадали, кто такой. Тем не менее пока он приносит пользу, его будут рады тут привечать.
Тянулись дни. Приказ из Ишмиры гласил переждать неделю, затем показаться в общем зале таверны «Королевский нос». Кто-то его там встретит, другой ишмирский агент? Он размышлял, откуда им знать, когда он прибудет. Все, что ли, шпионы Ишмиры первым делом идут в эту таверну? Походило на капкан: насколько шпиону было известно, контрразведка Гвердона уже держала заведение на примете. Может, весть о его прибытии принес другой гонец? Или у здешних агентов есть волшебный способ связаться с руководством на юге – а если так, то зачем им надо засылать сюда Эмлина?
Как-то вечером шпион подстригал в их комнате Мичена, пока Габерас, их сосед с воплями, беспокойно спал. С каждой ночью все тяжелее отсекать сучки от кожи Мичена, не вырывая крупных клоков мяса. Эмлин смотрел на них с верхней койки, едва дыша и боясь моргнуть.
– Ты там чего, дриаду, что ль, трахнул? – ляпнул шпион.
Мичен захохотал, потом скривился от боли – зацепились две веточки.
– Я воевал наемником за Хайт. Мы наткнулись на бога. Тридцать футов вышины и весь в лозах, какие людей жрут. Не, он не в моем вкусе.
– Это в долине Грены с вами было?
– Не, подальше. У Варинта. Хайитяне разбили тамошних старых богов, но в своих священных горах эти суки еще сидели и шлындрали вниз, стоило кому-нибудь им помолиться. Мы-то думали, дескать, плевая прогулка – уж попроще, чем в Халифаты. Но нет… половина моих ребят превратилась в деревья, когда Он сошел вниз, а я влип на самой границе чуда.
– Держись, этот глубоко зашел. – Мичен сосредоточился, и шпион попытался выковырять сучок. Рос он ровно над копчиком. – А с ним что? – спросил шпион, кивая на контур спящего Габераса. – Тоже в Варинте побывал?
Мичен покачал головой:
– Он-то? Приплыл на последнем корабле из Севераста. Еле нашел капитана, чтоб согласился тянуть на буксире Уну.
– А-а. – Алика там не было, но Сангада Барадин при падении Севераста присутствовал.
И шпион тоже.
В дверь постучали, и вошла Джалех.
– Алик, сходите, пожалуйста, с Эмлином и принесите чистые одеяла. – Она хотела поговорить с Миченом наедине, потому что золотой человек внизу умер и теперь та комната, навроде изолятора, свободна. Закуток для умирающих. Через несколько дней там, вместо тела наполовину из золота, будет тело наполовину из дерева. Алик, заранее решил шпион, добр и услужлив. Алик всегда рад помочь.
– Пойдем, сынок, – сказал он. Эмлин съехал с койки, приземлившись как кот.
Забрав одеяла, шпион покружил по верхнему этажу, проверяя все окна. Когда вернулся, Джалех и Мичена не было, а кровать Мичена разобрана до матраса. В своей постели стонал и бормотал Габерас.
Шпион присел на койку, снова раздумывая о предстоящем выходе. Мысли перекочевали к Эмлину: что же стало с его предшественниками, святыми? Их убили? Схватили? Или они поддались чудовищному давлению с той стороны и исказились в нечто нечеловеческое, наподобие жены Габераса? Божественное касание не берет земной организм в расчет, не учитывает потребности плоти. У святых Дымного Искусника нет лиц, только кожистая перепонка, похожая на вуаль, покрывающую лицо самого бога. Пока они в божеской милости, им не нужно ни есть, ни пить, ни видеть глазами. Но если бог их отвергнет, несчастные твари обречены.
– Что с нею будет? – простонал Габерас. Шпион поднял взгляд – мужчина навис над ним, во сне встав с кровати. – Предскажите мне!
Он спутал шпиона со жрецом Ткача Судеб. Прежде жрецы в Северасте предсказывали верующим их будущее, следуя вдоль прядей судьбы. Еще одна маска, которую шпион носил и поневоле отбросил. Однако давний обет не значит отмененный. Он не мог отказать горячей мольбе этого человека.
– Эй, – шепнул шпион, – помнишь храмы в Северасте, когда их еще не сожгли? Помнишь тенистые переходы у рынка? Там свечники торговали, прямо в тени башни Верховного Умура. Ну, помнишь?
– Я… помню.
– Вспомни потаенную дверцу, за лавкой подсвечников. Как же прохладно было там, в темноте. До чего же спокойно и тихо. Как окунуться в пруд после сутолоки на базаре.
Габерас ни разу в жизни не бывал там наяву и ничегошеньки не знал о секретной дверце, но шпион прекрасно все представлял, и шепот его зачаровывал сознание Габераса.
– Проходи туда в дверь. Там темно, и тебе ничего не видно, но вниз вьется лестница. Почувствуй под ногой ступеньку, – внушал шпион, – там тебя не найдут.
Тени в спаленке дома Джалех потемнели, отрастили лапки, закопошились. Габерас не свят, но он на духовном распутье – расшатан, расколот пережитым в Северасте. Его надо лишь подтолкнуть – и тогда он соединится с тем божеством или иным. Ткач Судеб, Паук, бог тайн и воров – и шпионов – обоюден для пантеонов Севераста и Ишмиры. Под тайным храмом были малые кельи, святые ложились в них и перешептывались с собратьями из разных уголков этого мира, приобщались святых тайн через вибрацию волшебных ниточек-паутинок. Пресловутое всеведение требует изрядной работы ногами – и у Ткача Судеб много ног.
Больше нет храма Паука в Северасте, но он еще действует в мыслях, и мысленно в него входит Габерас. Без малейшего представления почему в благостной темноте он сворачивется клубочком на каменном ложе своего сна и точно так же сворачивается на кровати у Джалех.
– Она будет жить, – шепчет шпион, и Габерас внемлет ему, – сквозь все бури отыщет путь назад, и по рукам ее будет струиться серебро, и его хватит на алхимическое лекарство. – Пророчество ложно и не подкреплено никакой силой, но Габераса оно утешает.
Мужчина соскальзывает в глубокий сон.
Через пару минут вернулся Эмлин, крепко сжимая сверток. Он настороженно посмотрел на Габераса, изумленный тишиной – ни рыданий, ни воплей. Шпион только пожал плечами.
Эмлин подсел к шпиону и раскрыл сверток. Внутри лежал уличный котенок – полуголодный, грязный, с облезлым мехом. Животное было живо, но оглушено и мелко дышало.
– Я поймал его, – шепнул Эмлин. – Надо нож взять.
– Зачем?
– Мне надо подготовиться. – Мальчишка возбужденно дрожал, сердце колотилось. – До того, как мы встретимся с другими. Им потребуется, чтобы я ходил по паутине. Я должен принести жертву.
Шпион взял котенка у парня.
– Так вот чему тебя учили в Ишмире? Думаешь, Ткачу Судеб угодна такая жестокость?
– Тогда как мне Ему угодить?
– Иди и найди шесть способов попасть в дом и покинуть его так, чтобы тебя не заметили.
Наутро после смерти отца Теревант взял экипаж и отправился в Старый Хайт.
Старый Хайт, величайший из северных городов, где седые башни поднимаются из тумана и исчезают в небесах. Старый Хайт, чьи веления меняют лик этого мира. Старый Хайт, где закон обуздал саму смерть.
Старый Хайт подавлял пустотой. На пути грохочущей кареты попалась едва ли горстка живых душ. Ну а мертвых в избытке – солдаты вышагивают по недавно укрепленным стенам, саперы окапывают орудия и ставят оборонительные противочары, чиновники и служаки из Бюро трудятся без устали над управлением расползшейся Империи – но живых здесь даже меньше, чем в последний его приезд. Лишь толика в каждом поколении достигает высших каст и становится неумирающими, но баланс между живыми и оживленными пошатнулся еще в прадедовы времена. «Через несколько поколений, – представил он, – во всем седом граде будет единственная живая душа – смертный носитель извечной Короны».
Место его прибытия предвещало именно такую судьбу. Обширные владения Эревешичей лежат на западе, но в центре Старого города каждый Великий Дом содержал свою крепость. Дома возделывают землю и кормят войска; Бюро исполняет и надзирает, а Корона повелевает. Возница натянул поводья возле башни Эревешичей.
Неусыпная стража молча отдала честь. Он двинулся по длинным тихим коридорам, мимо безмолвных изваяний. Ряды памятников повествовали лишь о завоеваниях древности; неизвестно, отчего прекратили ставить новые статуи и мемориальные доски – оттого, что армии перестали побеждать, или же памятники бессмысленны, если очевидцы сами расскажут вам о событиях, даже века спустя. В Хайте, пока не умрешь, – ты никто.
Много ли полководцев семьи собралось сегодня в башне? Вспоминались поездки из детства, когда мечом владел отец. Тогда папа Лис тискал ее в медвежьих объятиях, а она смеялась без умолку. Тогда живых офицеров было почти столько же, сколько мертвых – но времена меняются, и война собрала свою дань. Не будь брат Тереванта, Ольтик, послом в Гвердоне, то находился бы здесь, во главе длинного стола. Командовал мертвецами, управлял маневрами семейных войск. «Видал ли кто за долгую службу такого отличного генерала?» – спрашивали бы друг у друга лейтенанты голосами, подобными шелесту опавшей листвы.
Он вошел в палату совета. Дюжина черепов обернулась к нему. Командор Рабендат. Йориал, его рассеченный костяк пронизывали золотые прожилки. Крейя, по-прежнему черна после пламени лириксианского дракона. Отец Лиссады Брайтель – его кости сверкают еще сравнительно молодо. Все почуяли – меч у Тереванта. А его подмывало обнажить клинок. Потомок рода волен подпитываться чарами меча, подкреплять силы, мужество и даже облик, но это вздорное искушение. Древние мертвецы закалены боевым опытом Великого Дома, они на протяжении веков сражались вместе с носителями меча и знают этот клинок лучше него. Не стоит при них пороть глупости. Лучше он будет собой.
– Прошлой ночью отец умер, – объявил он.
– Весть прибыла вперед вас, милорд, – проговорил Рабендат. – Воссоединится ли он с нами?
– Он умер в молителях, – сказал Теревант, стараясь не подпускать в голос дрожь. Отвергнутый мечом, отец так и не смог скончаться оберегаемым. Вместо этого умирающий всю ночь на глазах Тереванта цеплялся за душу, пытался всеми силами не отпускать, прирастить дух к старым костям. Однако в преклонном возрасте трудно умереть неусыпным. Чтобы привязать душу к телу, требуются твердая воля и строгий порядок, а отец только всхлипывал об Ольтике, о старых боях и злосчастном крушении. Перед смертью он так и не обмолвился о втором сыне, по крайней мере, Теревант ничего не расслышал. Правда, после того как шепот старика стал неразличим, некромант еще не скоро вынул из тела и посадил в кувшин отцовскую душу.
Думая об этом, Теревант сам становился кувшином. Гулким, хрупким, пустым. Умереть в постели богатым и дряхлым, и дети держат до конца твои руки – в иных краях чудесный способ уйти. Однако в Хайте…
– Здесь нечего стыдиться. – Загробные голоса неусыпных, казалось, доносились из глубокого подземелья, и Теревант так и не расслышал в их скрежещущих стонах ни сожалений, ни искренней печали, ни чего-то подобного.
– Вернется ли посол Ольтик незамедлительно в Хайт? – спросила Крейя с немного наигранной бодростью.
– Не знаю, – признался Теревант. – Мне поручили привезти ему меч нашего рода. – Мертвецы заерзали, им неудобно в железных креслах. Они тоже читали рапорты об Эскалинде. Любой из них мог отвезти в Гвердон меч. Любой мог заменить ненадежного второго сына.
Ему не нравилось ощущать пустоту. Хотелось уже отправиться в путь, нагрузить себя работой. Его возмущало мнение мертвых о нем как о второсортном, и не важно, насколько верными или отважными они себя зарекомендовали.
– Везти меч, – проговорил Брайтель, – скорей подобало бы командующему войсками, во главе почетного эскорта.
– Корона повелела ехать в Гвердон именно мне, – сказал Тереван. – Без лишнего шума.
– Корона, – возражает Крейя, – не распоряжается Мечом Эревешичей. Она права: Корона – величайшая рака из всех, но ее власть неабсолютна. Говорят, Корона возлежит на одной голове, но на трех столпах – армии, чиновниках из Бюро и Домах оберегаемых.
– Теперь старший Эревешич – мой брат. Меч – его.
– Его место здесь, с нами, – говорит Йориал. – Либо наше – там, с ним. Молю вас, лорд, напомните ему об этом.
– Он поймет, – говорит Рабендат, – когда примет меч. – Мертвый голос звучит как у судьи, выносящего осуждающий приговор.
На выход Тереванта сопровождает Брайтель.
– Прошу, – говорит он, – передайте привет моей дочери. Она так давно не приезжала домой.
Только сев обратно в карету, по дороге к поезду, Теревант сообразил: очень странно, что Лис проделала весь путь до Старого Хайта и не навестила отца.
Часовой на станции отдал проходящему Тереванту честь. Тот неуклюже отсалютовал в ответ. За месяцы без мундира он привык к насмешливым косым взглядам, какими солдаты одаривали гражданских призывного возраста. После отступления из Эскалинда он даже радовался цензуре. Рука невольно коснулась новой петлицы на воротнике – знака принадлежности к сотрудникам посольства.
Облако выхлопного дыма заволокло платформу, когда тягач пробудил свое паровое нутро. Это был старый паровоз, снова пущенный в ход на пассажирских маршрутах. В новых поездах стоят более мощные алхимдвигатели гвердонского производства, но эти поезда нужны, чтобы возить тела и души из глубины континента к морским портам и на западный фронт. Данный же путь на юг, в Гвердон, сделался вполне безопасен, после редкой на Божьей войне удачи, и пассажиров в форме попадалось всего ничего. Не видно ни затемненных вагонов-катафалков для неусыпных, ни погрузки разборной артиллерии. Да тут прямо картина из прошлого – поезд с купцами и отдыхающими, точно поколение назад – когда б на крыше будки с охраной не засел снайпер, и мощные заслонки на окнах не отсекали почти весь свет, кроме узкой полоски. Он ступил на подножку, пропихнул саквояж в тесный тамбур. С потолка вагона свисала пара алхимических фонарей, проливая лужицы рябящего света. Тереванту достаточно, чтобы отыскать свое купе.
Спрятанный в клади меч цеплялся за все углы, словно не хотел покидать Старый Хайт. Теревант едва не полез в сумку, чтобы коснуться рукояти; может, предки в самом деле передумали отправляться на юг. Но вместо этого закинул саквояж на багажную сетку над своим местом и попытался выбросить из головы шорох и воркование, заключенные в сталь.
Устроившись на сиденье, он стал искать что-нибудь почитать. Лиссада передала ему сведения о посольском гарнизоне, но путешествие на юг не быстрое, и эту радость он прибережет к концу поездки. На замену он захватил с собой потрепанный томик модной в этом сезоне книги – «Костяной щит», чудесная патриотическая драма о неусыпной воительнице и влюбленных в нее некромантах – и сейчас попытался погрузиться в чтение, но взгляд то и дело соскальзывал со страниц. Он таращился на незанятое сиденье перед собой, представляя, как брат втискивает туда свою безразмерную тушу. Ольтику пришлось бы сложить подлокотник, а колени упереть в Тереванта. Грохот его командного голоса гулял бы по всему составу. Люди, даже не видя, узнавали бы Ольтика, перешептывались о своем везении – ехать в поезде со столь именитым героем. Солдат, дипломат, триумфатор – Ольтик не был сверхчеловеком. Нет, любое «сверх» натужно тянулось, чтобы хоть как-то прийтись под стать его образу.
В особенности после Эскалинда. Пока Теревант гробил бойцов в тщетной атаке на храм Царицы Львов, Ольтик захватил в гавани ишмирский флагман. Пока Тереванта разбирала следственная комиссия, Ольтика назначили новым послом в Гвердон. Обычные выкрутасы бытия, от которых настолько начинаешь ценить жизнь, что охота броситься под поезд.
Об Ольтике однажды напишут роман. А то и уже написали. Подходящая тема для вдохновенной пропаганды. Почет и служение долгу, как по заказу Короны. «Костяному щиту» – чересчур личному, чересчур страстному – немного недостает до совершенства. В наши дни Хайт предпочитает героев из мрамора и шлифованной кости. Ольтик немного не соответствует этому, но сумеет убедительно донести нужный посыл, в этом Теревант не сомневался. Помогут здравомыслящая редактура и скромные подставные писатели.
Перед самым отправлением поезда дверь в купе открылась. Теревант поднял голову, надеясь увидеть лицо Лис, но то был Беррик, порученец, сопровождавший ее в поместье Эревешичей. По бокам двое в гражданском, но Теревант распознал в них тайную полицию Бюро. Интересно, кто этот Беррик, раз заслужил такую охрану?
– Разрешите? – Беррик показал на сиденье напротив Тереванта и уселся, не дожидаясь кивка.
Один из тайных полицейских – тот, кто живой – передал Тереванту кожаную папку, опечатанную заклинанием.
– Леди Эревешич отбыла ранее. Она присоединится к вам в пути. Доставьте эту папку послу, глаз не спускайте с нее, как и с него. – Он покосился на Беррика.
– Жизнью и смертью, – отозвался Теревант, скрывая улыбку. Казалось нелепым – детвора играет в войну и принимает все это зверски серьезно. Дальше от фронта, чем в Гвердон, не забраться при всем желании. Он заранее догадывался о том, что в охране посольства, которой его посылают командовать, одни отъявленные залетчики, либо избалованные богатеи, за взятки добившиеся службы в безопасном местечке. Ну, если повезет, найдется пара толковых – небось они всю работу и выполняют.
Хорошо бы самому попасть в эту третью категорию, но есть доводы и в пользу первых двух.
Два полицейских скрылись, и мгновением позже со свистком тронулся поезд. Тусклое солнце засияло в смотровые щели на выходе из-под станционного навеса. Он смерил попутчика, пробуя сложить кусочки Беррика вместе. На ладонях нет мозолей, вероятно, не рабочий и не солдат. Говор определить трудно. На одежде нет кастовых знаков, нет и шрамов от вживленных амулетов. Официально прикомандирован к Лиссаде, а Лиссада служит в Бюро. Он – разведчик? Перебежчик? Каково предназначение Беррика во всем этом деле?
Опечатанная папка на соседнем сиденье глумилась над ним. Он схватил ее и сунул в багаж, поближе к мечу Эревешичей. Пусть о ней пекутся предки.
– Что
– Бюро. – «Значит, иностранец, раз даже этого не знает».
Тереванту здание знакомо. Помнилось, как горевал у его стен. Лиссада сыграла с ними каверзу, когда ушла со службы Дома Эревешичей и сдала экзамены в Бюро. Отец был в ярости. Ольтик молчал, выпуская гнев в упражнениях с мечом и щитом. А что до Тереванта… он побежал за Лис, хвостиком за ней до Хайта. И тоже пошел записываться в Бюро. Возмутительный проступок для отпрыска Великого Дома – попытка вступить в безымянные ряды шпиков и чинуш.
Еще более скандальным стал его провал. Бюро отвергло его. А он не поехал домой, а сбежал, сел на корабль и поплыл в самую глухую провинцию Империи, куда мог добраться.
Город сгинул, проглоченный чернотой туннеля.
– У меня с собой в чемодане, – заговорщицки начал Беррик, – бутылка доброго вина. Собственно, не одна.
– По-моему, формально я ваш телохранитель, – заметил Теревант, – по меньшей мере до прихода Лис. Мне только что вернули звание, и хотелось бы побыть в нем еще хоть немного. Следовательно, никакой выпивки на службе.
– О, до границы мы ее не увидим, а я как раз обязан опустошить свой винный погребок до границы. Следовательно, позвольте поднять за старшего Эревешича!
«Отца или Ольтика», – неодумевал Теревант, но, как бы то ни было, выпил до дна.
Через восемь часов в купе бодрствовал один Теревант. Напротив похрапывал Беррик, голова покачивалась на плече одной из гвердонских девиц, с которыми они познакомились, проведя штурм вагонов второго класса. Снаружи, в коридоре, пьяный солдат ревел фамильный военный марш. Вино из пролитой бутылки впитывалось в половицы вагона. «Отвратительное поведение, – осудил себя Теревант. – Недостойное офицера». Он вообразил суровый, безглазый взгляд Рабендата или Брайтеля в сопровождении рокота попрекающих мертвых голосов.
А еще на него глядят все его предки. Он потянулся и убедился, что меч Эревешичей спокойно лежит в саквояже. Даже через толстый холст чувствовались энергия стали, внутренний ток волшебства, взыскующего нервы, вены и кости, чтобы в них влиться.
Дева рядом с ним что-то пробормотала, когда он двинул рукой, потом опять впала в спячку, убаюканная плавной качкой поезда, ночным перестуком – на юг. Холодновато. Теревант достал из сумки куртку и накинул ее на… Шару? Шану? Как же ее зовут? Собутыльники наткнулись на них с подругой за пару вагонов отсюда. Богатенькие сестрички из Гвердона под присмотром наставника решили развлечься и воспользовались недавно открытым сообщением между двумя странами. Раззадорить их обещаньем вина и веселья было проще простого. Наставник, бородач средних лет, заснул, уткнув нос в газету – бумага заехала краем в остатки обеда, и бурая подлива промочила новости. Что и позволило Шаре? – Шане? или одну звать Шана, а вторую Шара, беда у них в семье с воображением? – улизнуть и с хохотом припустить по коридору в компании Тереванта.
Когда он поцеловал ее, то на губах стоял вкус лета.
Он укрылся полой длинной куртки. Просунул руку за спину Шаны – наверняка Шаны, он еще сравнивал ее глазищи со зрачками львицы из саванны – а она повернулась к нему, носом тыкаясь в шею. На минуту вместо нее он представил Лис и начал уплывать. Где-то маячило осознание – надо бы отвести девчонку обратно, пока наставник не заметил, что его подопечные резвятся с какими-то непонятными мужиками («Очень непонятными», – сонно подумал он, до сих пор не вычислив, кто такой Беррик), но он пьян, в тепле и, оказывается, не был так счастлив уже долгое время. Они опять будут вместе – Лис, Ольтик и он. После смерти, прямо как и до.
Прошло десять лет, десять трудных и удивительных лет, но, несмотря на это, они – те же люди, что прежде. Или он так себя успокаивал.
Снаружи разгорался тусклый свет – ночь начала сдавать позиции утру.
Меч над головой буравил его дремотное сознание; какие-то неотжитые семейные узы навевали сны о прародителях, чьи имена так, с ходу, не вспомнить.
Все лучше обычных снов про Эскалинд и войну.
Через семь дней после прибытия Икс-84 в Гвердон шпион, называвший себя Алик, вышел из дома Джалех и двинулся по извилистым улочкам Мойки.
Эмлина он оставил. Велел мальчику вести себя спокойно, вживаться в личину. Если Алик не вернется, не стоит паниковать; надо пойти к Дредгеру и попросить укрытия. Все-таки с Дредгера причитается услуга Сангаде Барадину. В глазах мальчишки строптивость – ему хочется пойти со шпионом, быть частью мира теней, – но он покоряется. И не пользуется никаким из открытых им потайных путей незаметно покинуть дом – чердачным окном, черным ходом у кухни, старым угольным желобом, выведенным в переулок позади дома. Путями, которые застенчиво отдал шпиону в качестве жертвенных подношений.
Алик вразвалку шагает по улице и насвистывает. Всем дарит улыбку. Алик – честный миляга-парень.
Он останавливается у торговца одеждой, покупает плащ и шляпу, ополаскивает лицо из уличной поилки. Бедный работяга Алик, который живет на излечении у Джалех, исчезает, на смену приходит купец, может статься, что и Сангада Барадин. Новый плащ со шляпой отводят глаза от штанин Алика в пятнах; походка меняется, усталось отброшена. Он спешит: время – деньги, дело есть дело. Сан всегда торопится.
Впереди нависает чудовищная буханка Замкового холма, исполинский утес – основание старого Гвердона. Его венчают массивные каменные громады, среди них башни парламента. Зигзаги лестниц спадают с вершины, и от его подножия до площади Мужества и начала Нового города пролегает ярко освещенная дорога. Оглядываясь через плечо, шпион видит два других средоточия мощи этого города – мерцающие соборы на Священном холме, сидении благословенного патроса, главы церкви Хранителей; и частокол из труб, строительных лесов и кранов, на остатках квартала Алхимиков, разрушенного во время Кризиса. Проверяя, не топает ли кто за ним, он окидывает взглядом Новый город, невероятным образом растущий прямо из бухты.
Пока шпион толкался в толпе, его осенило понимание: городские дома и сооружения куда более постоянны и настоящи, чем живущие тут люди. Все вокруг утекает – прилив воды, язык пламени, дуновение ветра, но остается незыблемый камень. Город бессмертен, как бессмертны боги; городу нужны горожане, как богам нужны верующие: питать молитвами и субстанциями своих душ.
Он поднялся узкими улочками под сень Замкового холма и подошел к таверне, славной непривлекательным именем «Королевский нос». На вывеске изображался мужской профиль, с выдающимся вперед «тезкой» названия. Внутри достаточно людно, так что новый посетитель не привлек внимания, и вполне просторно, так что для него нашелся свободный столик. Он заказал выпить – местное угощение, подозрительно яркий химический лимонад со спиртным – и стал ждать. Кто-то засунул за подлокотник кресла сложенную газету; он распрямил ее и притворился, будто читает, а сам вслушивался.
Обрывки разговоров о политике. Большинство здешних в прошлый раз голосовали за барыжников; большинство здешних косвенно вкалывают на алхимиков. Но, судя по рассказам переживших Кризис, общий настрой складывается явно против прежнего порядка. Слишком многих убили, ранили или напугали как сальники, так и кошмарные слизистые чудища, либо подорвали выпущенные по городу ракеты. События Кризиса для большинства до сих пор так и покрыты мраком, но все мнения сходились в одном: пора уже что-то с этим делать.
Но что именно делать – сходных мнений не сыщешь.
«Вон они, – рассчитал Икс-84. – Вон те двое. Пара – женщина средних лет, с суровым лицом, хозяйка лавки, или учительница, или еще что-то такое незапоминающееся. Мужчина чуть помоложе, обветренный, огрубелый. Моряк? Нет, наемник». Шпион уже прокачал их легенду: вдова и бывалый ветеран, с которым она познакомилась после смерти мужа.
Икс-84 ждал, пока они приблизятся сами. И прикидывал, как произойдет знакомство. Может, «вдова» поинтересуется у «купца» насчет торговых дел?
Нет, мужчина. Он неторопливо пересек зал, потягивая из своей пинты, и мимоходом водрузил жестяную кружку на стойку.
– Одолжите газету, когда закончите? – спросил он у шпиона.
– Я дочитал. – Он протянул листы. Мужчина пробежал объявления о работе, обвел перспективные карандашом.
– А вообще, почему заведение назвали «Королевский нос»? – спросил шпион, лениво кивая на вывеску.
– Когда-то в Гвердоне был король, и, видать, у него был длинный нос. А может, у всех королей такие носы были. Монархи сдриснули отсюда триста лет назад, когда взяли верх Черные Железные Боги. Люди утверждают, что славные времена наступят, когда вернется король. Или королева, – ответствовал наемник, широко ухмыляясь какой-то своей личной шутке. Он вырвал лист и отдал остальную газету обратно. – Спасибо вам. Желаю доброго вечера.
Он растворился в толпе. Когда шпион поднял голову, парочка пропала. Он открыл газету. На полях одной из страниц написано сообщение. Адрес в Новоместье. «Завтра ночью. Приведи мальчика».
Спустя день они прибыли в новоместский дом. Алика с Эмлином пригласили в небольшое, пропахшее капустой жилье. Пара из «Королевского носа» сперва принялась обхаживать Эмлина и облачила его в жреческую рясу, слишком большую для мальчишки, но его серьезная мина отбивала всякое желание шутить. Его святость – не предмет для смеха. Эмлин закатал чрезмерно длинные рукава и взялся за стопку бумаг.
– Я готов, – произнес он, расправляя плечи.
Женщина шепнула ему на ухо одно слово, помазав маслом из львиноголового фиала. Мальчик пошел спускаться в подвал. Там не было света, но его ноги безошибочно находили шероховатые ступени.
Шпиону велели пройти в небольшую гостиную, где он присел на потрепанную кушетку.
– Я Анна, – проговорила женщина, прикуривая сигарету. – Это Тандер. – Наемник ухмыльнулся и потянулся жать шпиону руку. При этом Тандер провел большим пальцем по ладони шпиона, проверяя шрам, который нанесла в Маттауре капитан Исиги.
Шпион слышал отсюда, как внизу Эмлин читает молитву Ткачу Судеб. Скоро он войдет в транс, и его шепот понесется за море. Он продекламирует выданные записи, и они дойдут до самой Ишмиры.
– Зовите меня Сан, – сказал шпион.
– Но ты въехал сюда не под этим именем. – Анна отхлебнула кофе из кружки рядом со стулом. – Тебя нелегально провез Дредгер.
Она его проверяет, проверяет сведения о нем.
– Через остров Статуй, – отвечает он.
Тандер дотянулся до шкафчика, вынул баночку с алкагестом и растер мазь по ладоням.
– Угрозы нет, – заверил шпион.
– Пожалуй, лучше так, чем через цеха Дредгера, – сказал Анне Тандер. – Помнишь того, в прошлом году? Выполз из ящика, негнущийся, как доска, и весь пожелтел? – Наемник улыбался, непринужденно болтал, но под напускным внешним слоем текла незамутненная злоба. Легко вынуть пробку и выпустить насилие наружу.
Анна его проигнорировала.
– Какой твой позывной код?
– Икс-84.
– Чем занимался после прибытия?
– Мы сидели тихо. Остановились в приюте на Мойке. Дредгеру я сказал, что, возможно, найду его через несколько дней, но с тех пор с ним не встречался.
– В приюте? – Лицо Анны не прочитать, в отличие от Тандера.
– Ты про усмирильню у Джалех? Какого хера вы там забыли? – Ухмылка пропала, лицо исказила судорога гнева. «Характер переменчив», подумал шпион. – Вечно нам шлют новичков недотеп.
– Мальчик прекрасно разбирается, кому и как молиться, – сказал шпион. Нотка гордости в голосе удивила его самого. – Он свое задание выполнит.
– Райна тоже так говорила, и что в итоге? Охренеть, как здорово с нею все было! – Тандер вскочил. Чересчур много в нем несдержанной силы, шпион таких не любил.
– Кто такая Райна?
Анна обожгла Тандера взглядом, но наемник не унимался.
– Наш прошлый шептун. Тупая корова никак сама не могла сотворить чудо, невзирая на все молитвы, поэтому нам приходилось тайком волочь ее на Брин Аван, в ишмирское посольство. Там есть часовня.
Духовный потенциал святого усиливается в священных местах. В часовнях легче творить чудеса – святому Ткача Судеб проще нашептывать секреты по ту сторону океана.
– И вас перехватили?
– Довольно, – выпалила Анна. – Мы забираем отсюда мальчишку.
– Что? – «Это было бы ошибкой», – мгновенно сообразил он, но потребовалось несколько секунд, чтобы понять, в чем она заключалась. Это вредно его легенде. Вот в чем. Ничего более.
Мальчик только инструмент. Ценное и полезное имущество. Оружие из божьей кузницы.
Ничего более.
– Деньги получишь сейчас, – сказал Тандер, – если тебя больше ничего не волнует.
– Твоим заданием было привезти нам святого, – сказала Анна. – Ничего более. – Шпион вздрогнул, когда она озвучила его мысли.
– Я думал, ты будешь рад отделаться от поганца, – усмехнулся Тандер.
– Эмлин – мой сын. Я говорил людям, что он мой сын, – сказал шпион. – Если я отдам его невесть кому, это привлечет внимание.
– Вероятно, он нам понадобится в сжатые сроки. – Анна изучала Икс-84. – Не следовало объявлять его своей родней. Это усложняет дело.
Она откинулась на спинку стула с тем же нечитаемым выражением лица. Неловкую тишину нарушал лишь шепот из подвала.
Шпион не был уверен, слышат ли шепот Тандер и Анна, но он слышал. Голос Эмлина, перекрываемый стрекотанием его Бога.
– Я хочу помогать. Служить. В Северасте я оказался не на той стороне. – «Вживайся в личину». – Как мне услужить Праведному Царству?
Тишина продлилась еще удар сердца. Второй, третий, четвертый.
А потом Тандер расхохотался:
– Ничо, мы тебе примененье найдем, не боись.
Анна прикурила еще сигарету. На пальцах у нее пятнышки, коричневые подтеки с блеклыми крапинами от алхимических опытов.
– Нам нужна информация. Усиливается подпольная торговля оружием, а Хайт и Лирикс составляют главную долю покупателей. Нам надо знать, что они берут. Какого рода вещества, сколько? С переработок или это новый материал?
– Я узнаю, остался ли при делах кто-нибудь из моих старых знакомых.
Конечно, шпион не Сангада Барадин, и хотя некоторые стороны жизни покойного купца ему известны, другие не восстановить никак. Например, шпион знал, что тот много раз ходил в храм Ткача Судеб. Конечно, он же промышлял контрабандой.
– Посмотрю, что смогу сделать, – сказал шпион. – И заберу сейчас оплату. Есть-то людям надо.
Анна вытащила кошелек и вручила ему.
– Мне обещали серебро. Не обесцененное чудесами золото.
– Я знаю, что говорили боги, – сказала Анна. – Но это моя операция, и пройдет она по моему распорядку.
Он убрал деньги в карман.
– Если срочно потребуется с нами связаться, оставь послание Тандеру в «Королевском носу». Если нет, то будем общаться мелом.
Она перечислила точки для сообщений, подделанных под уличные каракули или случайные царапины. Отметка на ступени Святого Шторма означала, что за ним слежка; отметка в сортире на станции улицы Фаэтонов означала, что у него есть важные сведения, и так далее. Отметка у двери припортовой забегаловки возле дома Джалех означала, что той же ночью Эмлина надо вести к ним сюда.
– Что-нибудь еще я должнен знать? – спросил шпион. На ум приходил флот вторжения, неумолимо идущий на север, сгущающийся божий гнев. И божьи бомбы.
– Тандер найдет тебя, если обстоятельства изменятся. Если нет, через три-четыре недели проведем обзор ситуации, – сказала Анна. Она допила кофе, встала и пошла к лестнице в подвал.
Шепот не прекращался. Он стал более настойчивым, как будто слова Эмлина выпрастывали лапки и скреблись по стене. Дом доверху набит крадеными секретами, вереница зашифрованных посланий вырывается из дымохода и седлает теплый летний ветерок, дующий к югу.
Тандер тоже почуял это и вздрогнул. Достал с пояса металлическую фляжку и подлил в кофе. Помахал фляжкой шпиону.
– Милости просим в Гвердон, дружище.
– По-любому тут спокойнее, чем в Северасте, – отметил шпион, и Тандер засмеялся. И щедро плеснул шпиону в чашку.
– Ага, ты на этих ублюдин сальников не нарывался, – сказал он. – Слава богам, перестали их делать.
– Это сальники поймали вашу прошлую святую?
– Не-а. Городской дозор. Всего пару месяцев назад. Уже после Кризиса.
– Эту самую Райну?
– Точняк. Ее сцапали на выходе из посольства и попытались засунуть в повозку. Но у меня в кармане был взведенный пистолет, хвала богам. Застрелил ее наповал с сорока ярдов.
– Как же ты выбрался?
– Тем же способом, как и выжил на Божьей войне. Драпал, как сука. – Тандер ухмыльнулся. – Боги – это тебе не дозор. По крайней мере, Райна померла
Это неподдельная беззастенчивость или же ловушка, проверка преданности Икс-84 Праведному Царству?
– Божье благо над всеми нами, – ответил он.
Казалось, Тандер хотел возразить, но шепот прекратился, и он тоже впал в молчание. Через несколько минут Анна вернулась с Эмлином. Мальчик был опять одет в уличное. Он дрожал, опирался на Анну, но на лице его сияла улыбка, безмерная гордость, которую невозможно скрыть.
– Идем, я отведу вас обратно в Мойку, – сказал Тандер, похлопав мальчика по спине. Удаляясь от дома, шпион оглянулся и увидел, как Анна наблюдает за ними из верхнего окна. На дороге немного фонарей и ночь темна, но он чувствовал на себе ее взор на всем спуске до поста дозора и уходящих к Мойке ступеней. Невидимые паучки божественного внимания носились по стенам, сопровождая его в пути.
Той ночью Эмлин не находил себе места. Шпион лежал без сна, прислушивался, как на верхней койке ворочался и метался мальчик. Как он сонно бормотал молитвы. С другой стороны комнаты звучно почивал Габерас.
– Что не так? – спросил шпион.
– Ничего.
Он ждал продолжения.
– Просто мне… мне было бы легче, будь боги поближе. Они очень далеко отсюда.
– Ты подтвердил, что вести доставлены. Ты хорошо постарался.
– Я не хочу завтра идти на молебны Джалех.
– Придется. – После явленного чуда от парня несло сверхъестественной благодатью. Если городская стража схватит его – а у них есть тавматургические линзы и натасканные на святых ищейки, – все будет кончено.
– Похоже на то, но… – Эмлин тяжело перевернулся в постели. – Ты не поймешь.
Эмлин распробовал святость. В подвале домишки на Новоместье через него прошла сила далекого бога. Неудивительно, что он не может уснуть. Неудивительно, что втихомолку молится, пытаясь опять дотянуться до бога.
Он думает, что шпиону неведома занебесная красота богов. Неведомо, каково это –
Неведом страх разлучения с богами. Тошнотворное выпадение обратно в тело из плоти. Ощущение, будто оставляешь частицы души, насильно возвращаясь к уделу смертных, длинному и невеселому пути, прочь от божественного.
Алик его бы не понял. Как и Икс-84.
Шпион понимал.
Надо молчать, но Алик чувствовал себя обязанным сказать что-нибудь утешительное:
– Потом полегчает. Боги ближе, чем тебе кажется.
– Но, по-моему, они собираются идти войной на Лирикс. – Мальчик шептал, опасаясь разбудить других, ночевавших в их общей комнате. – Не очень-то они сюда спешат, – горько прибавил он.
– Тебе надо поспать, – сказал шпион. – И не дать себя раскрыть. Ткач Судеб терпелив, правда? Ты тоже должен запастись терпением.
– Похоже, что так, – неуверенно произнес Эмлин. – Как тебе Анна и Тандер? – приглушенно спросил он.
Как они ему? Тандер, по впечатлению шпиона, – идиот. Видимо, полезен – физически развит, подготовлен, – но небрежен, несобран, ненадежен. Кусачий пес. Наверняка у них есть средство держать его послушным, какой-то способ контроля. Короткий поводок.
А вот Анна… такие, как Анна, в Гвердоне редкость, хотя в других местах шпион встречал подобных людей. Она – истинно верующая. Она понимает, что законы бытия диктуют боги, что смертный мир – всего лишь тень, отбрасываемая незримыми силами. Такого сорта люди всегда приглядываются к знамениям, к следам божьего промысла, проявляющимся в повседневных событиях. Шпиону стало интересно, каково ей тут, в Гвердоне, где местные боги слабы и податливы. Когда боги немы, дозволено все. «К Анне, – пришел к выводу шпион, – надобен тщательный подход. Она не берет на веру слова и поступки смертных. Ей требуется знак свыше».
С мальчиком он своими мыслями не поделился. Вместо этого пожал плечами:
– Не знаю. Надеюсь, они тебя не слишком заездят.
Через короткое время мальчик пояснил:
– Тандер сказал, что я должен буду остаться с ними. Сказал, я могу жить в подвале и там устроить часовню, а днем буду работать в магазине у Анны. Говорит, они хорошо обеспечены.
– Сын принадлежит отцу, – ответил Алик.
– Но ты не мой отец. Мы просто так притворяемся.
Шпион выбрался из постели и встал, пристально глядя в лицо Эмлину. Свечу зажигать не стал – мальчик видит в темноте.
– Послушай. Первое правило – вживаться в личину. Каждый день, с каждым ударом сердца. Тебе придется быть моим сыном. Обдумай и осознай так, чтобы не мямлить, коли вдруг тебя остановит стража или заявится вынюхивать чародей. Еще придется научиться вписываться в жизнь. Не дать окружающему миру повода тебя заметить. Понимаешь?
Мальчик кивнул:
– Разве Эмлин знает Анну и Тандера? Разве Алик их знает?
– Нет.
– Правильно. Их знает Икс-84, а не мы с тобой.
– А как насчет часовни?
Шпион взвешивал вопрос пару секунд. Сангада Барадин мало соображает в святых и богах. Торговец приносил пожертвования в храмы, но дальше первых таинств не продвигался. «Вживайся в личину» – правило первое, но не единственное.
– Часовни? – насмешливо переспросил шпион. – С часовней
– Похоже, да.
– Вот, но существует ведь не только этот мир, верно? Есть мир, который видит большинство народу, где все твердо и осязаемо. А есть мир, который видят такие, как ты. Мир богов. Эфирный план бытия, как его называют алхимики. Если ты божий избранник, то твоя душа – то есть лицо, обращенное в тот мир, – должна прийтись богу по нраву, угу?
– Да.
– Ну так как, по-твоему, лучше угодить Ткачу Судеб – засесть в подвале или выйти на свет, слушать и запоминать чужие секреты?
– В монастыре, – проговорил мальчишка, – я сидел в келье и прислушивался к шепоту из часовни.
– Само собой, конечно, ну так то было в Ишмире. Там боги витают повсюду и берут под свою руку всякого, кто просипит молитву. Там было нечего опасаться. А здесь дела
А теперь засыпай, сынок. Утром у нас много работы.
Мальчик долго разглядывал его лицо в темноте, потом отвернулся вроде бы наконец умиротворенно.
– Спи, – велел шпион.
Он ждал, пока дыханье мальчишки не выровняется. Ждал, и ночные часы катились вдаль.
Он прошептал Эмлину на ухо свою собственную молитву.
А когда мальчик, всхлипывая, встрепенулся в кошмаре, шпион сидел рядом, утешая, смягчая. Прогоняя испуг и развеивая страхи – то лишь сон и ничего более.
– Там были люди в масках, и они запихивали меня в коляску. И… и… Тандер тоже там был, и он достал пистолет, и… – причитал мальчик, сжимая голову, словно она была готова лопнуть.
Шпион баюкал Эмлина, шепотом отводя страхи. «Это лишь сон», – ворковал он – но урок был усвоен.
Мальчик больше не молился той ночью.
Шана лежала на полу, глаза открыты, невидящи. Над ней склонилась потрясенная сестра.
Беррик вертелся в замешательстве.
– А? Что?
Кто-то замолотил в дверь купе.
– Что там у вас происходит? Открывайте!
– Срань! – Теревант встал на колени, обследуя Шану. Крови нет, она дышит. Он схватил за руку ее сестру.
– Что случилось?
– Я… поезд затормозил, и она упала. Ударилась головой. – Она взглянула на лицо Шаны, белое в столбе утреннего света, заполнившего купе. Ни малейших ссадин. Он повернул ее голову к свету; зрачки не отреагировали. «Она прикоснулась к мечу», – сообразил Теревант. Меч Эревешичей, как все семейные раки, предназначен только для связанных кровными узами. Других носителей он отвергает. Шане повезло остаться живой; и повезет сильней, если ее не покинет рассудок.
Какого демона дурочка полезла открывать его сумку?
– Я сказал, откройте! – проорал кто-то из коридора. Линейный охранник. Теревант водрузил Шану назад на сиденье. Она дернулась, когда он приподнял ее с пола, и на ужасное мгновение ему показалось, что у нее начался припадок. Но потом зашумела отрыжка, и ее вырвало сестре на колени.
Теревант отомкнул защелку и увидал мясистую рожу охранника, гневно выпучившего глаза.
– Эмм, молодой даме слегка нездоровится. Все в порядке.
– Это они! – Мужчина постарше с широкой кустистой бородой ткнул обвиняющим пальцем. – Они увели моих девочек! – Это наставник. Теревант тщетно подбирал слова. За его спиной Шана с сестрой бились в истерике, а Беррик вжался в угол, словно пытался спрятаться. Завизжали тормоза; поезд подходил к станции.
– Все в порядке, – повторил Теревант. – Одна из ваших, эм-м, дам, поскользнулась и упала, но она невредима. И ничего непристойного не случилось. Мы просто, э-э, обсуждали текущие новости. – Он мог злоупотребить положением и достать меч Эревешичей, но представил реакцию Ольтика на заметку в гвердонской колонке слухов. Представил его громогласный вздох – не разочарования, но подтверждения мнения о брате. – Послушайте, давайте дадим дамам минутку собрать вещи, и больше тут нечего обсуждать.
– Держу пари, это грабители! Напоили моих глупышек и мерзко надругались над ними, а после обворовали. Я требую их арестовать! Обыщите их багаж! – орал наставник. Он неистово тыкал в саквояж Тереванта.
– Слово офицера, ничего непотребного не произошло, – впопыхах выпалил Теревант. Охранник на секунду заколебался – он не обладал властью вообще кого-нибудь арестовывать, но явно был на стороне наставника.
– Обыщите их чемоданы! Пошлите за стражей! А вдруг они – демоны? – Мужчина своими ужимками начал собирать толпу.
– Выйдите из купе, сэр, – приказал охранник, принимая решение.
– Арестуйте их! – каркал бородач.
Теревант потянулся за своей кладью, и тут дверь в коридор хлопнула снова и послышался голос Лиссады. Таким резким и командным он этот голос не помнил. Что бы она ни сказала охраннику, это сработало: того отнесло прочь, словно изгнанного заклинанием. Бородатый наставник сник и забился в толпу пассажиров, бросив как потерявшую сознание девушку, так и рыдающую.
Лиссада с первого взгляда вникла в плачевную обстановку салона, морща нос от такого безобразия:
– План меняется. Выметайтесь на выход, оба. Шевелись.
В тесном купе она двигалась как грамотный и умелый вихрь: переступив через подергивающуюся Шану, разом смахнула за дверь Беррика вместе с его пожитками. Теревант, стащив с полки саквояж, поплелся в хвосте. Вес меча Эревешичей едва не валил его с ног. Он попытался попрощаться с Шаной, но Лиссада потянула его за собой на платформу и захлопнула дверь, отсекая протесты охранника. Поезд тронулся дальше.
Все трое в тишине потрусили по опустевшей платформе. Больше ни кто не сошел, и поезд высадил их далеко от здания вокзала.
Лиссада вышагивала в ледяном, остервенелом молчании. Теревант поспевал за ней, сознавая, что должен быть пристыжен, но ситуация вышла до того несуразная, что хотелось расхохотаться. Судя по тому, как вздыбилась и развернула плечи Лис, она все понимала сама, и от этого делалось еще веселее.
Сама станция оказалась безлюдна, похоже, ею не пользовались десятки лет. Из проломов в стеклянной крыше свисали лозы ползучих растений, краска облезала, как мертвецкая кожа, в стенах глубокие трещины. Теревант заметил внутри вокзала ящики с боеприпасами, но в остальном место выглядело совершенно заброшенным. Очевидно, на линии между Старым Хайтом и Гвердоном здесь не предусматривалось плановых остановок.
– Лис, куда нас, к чертям, занесло?
Она не ответила, но указала на выход и обратилась к Беррику:
– Ступайте. Там ждет экипаж. Я встречу вас через полтора часа. – Она раздраженно щелкнула языком. – Поговорим об этом по дороге.
Беррик поймал взгляд Тереванта и пожал плечами, словно говоря: «Такова жизнь». И, насвистывая, неторопливо двинулся в темноту. Очевидно, он ожидал высадку в этих развалинах. У Тереванта голова пошла кругом.
– Сюда, – велела Лис, направляя Тереванта к другому проходу. Туннелю с ветвящимися коридорами и сводчатыми камерами. Глубоко врытому в холм, как догадывался Теревант, – быть может, тут были склады и штольни для подвода войск, укрытые от артиллерийского огня или колдовских бомбардировок. Стены испещрены дырами от пуль, рубцами от заклинаний. Местами опалены, кое-где вымазаны мерцающей жижей. Лис предупредила не наступать на нее, но он и сам обходил лужи по широкой дуге. Он насмотрелся на такие вещи на Божьей войне.
– Это Грена, я прав? – спросил он, и она кивнула. Все складывалось – укромная долина Грены располагалась на маршруте от Хайта до Гвердона. Железную дорогу недавно открыли вновь только из-за того, что Хайт шесть месяцев назад взял долину обратно.
– Хорошо, – негромко произнесла она, – ты таки не законченный полудурок. Я ожидала такого от Беррика, но у тебя, думалось, окажется чуть поболе мозгов.
– Мы с ним немного выпили по дороге в Гвердон. А с тобой, – «и Ольтиком», – мысленно вставил он, – по дороге в Гвердон мы выпивали немало. – Тогда, правда, они плыли морем. Он помнил, как Ольтик с ветром в волосах стоял на носу, глядел на море, словно уже намечал военные походы. И задним числом теперь ясно, Теревант пил, потому что его мучили кошмары о кораблекрушениях.
– Это же было давным-давно. Теперь ты офицер, а я – супруга посла. Мы больше не дети.
– Стой, так ты боишься, что мое поведение дурно скажется на нашем семействе? Будто кому-то в поезде будет дело, если младший сын хайитянского Дома вдруг напьется с девчонкой из города. Пойми, я способен везти меч в вагоне хоть пьяный, хоть трезвый.
– Беру слова обратно, – плюнула Лис, – ты – полудурок. – Она неподдельно зла на него. Его веселье скисло. Вон он,
Лис повернулась к нему, глянула наверх, вниз, всмотрелась в тени. Завела в боковую каморку и заговорила негромким, вкрадчивым голосом:
– Эта станция и город вокруг нее двадцать лет назад были захвачены приверженцами Вольной Грены. Их богиня плодородия послала по реке боевых наяд и смыла нашу оборону. Она дважды подряд разделывала наши войска. Потеря этого направления перерезала нам главный путь сообщений с Гвердоном, и, разумеется, нам пришлось отвоевывать его назад.
Для Тереванта тут не было ничего нового или удивительного. Он всю жизнь слышал рассказы о подобных кампаниях за морями. Местные божества, втянутые в Божью войну, заражались тем же потусторонним безумием, что и ишмирские силы. Богов не убить, только покалечить, и то чрезвычайно трудно. Уничтожь аватару, и ты только ослабишь связь божества со смертным миром, а значит, вынудишь избрать себе нового святого. Победа подразумевает медленную, кровавую мясорубку: убить каждого верующего, выкорчевать каждый храм, сломать каждый талисман, развеять каждое чудо – и повторять так снова и снова, пока бог не выцветет в забытую тень, плачущую в пустоте.
Скептики утверждают, что человечество кончится гораздо раньше, чем Божья война.
– Получилось здорово. Быстрая, приятная войнушка, – пробормотал он.
– Мы бросали на Гренну все, что могли собрать. Неусыпных. Костяных големов. Бронепоезда. Штурмовали с суши, высаживались на берег и наступали вверх по реке. Ничего не действовало – у их богини были крепкие, очень крепкие корни в этой долине. По лучшим оценкам, нам пришлось бы пятнадцать лет отвоевывать железную дорогу и еще тридцать – осквернять долину.
А вот теперь становится интереснее. Единственные быстрые победы на Божьей войне случались только при непосредственной схватке двух богов, а для Хайта это не вариант. Их духовная сила главным образом в околопотусторонних реликвиях, наподобие этого меча, а еще в неусыпных. Хайитянский Смертебог не воспрянет до скончания мира.
– Что же произошло?
– Поклянись на мече никогда об этом не говорить. – Глаза Лис замерцали во тьме. – Никому. Даже Ольтику.
Теревант вытащил меч Эревешичей из сумки. Волшебная аура оружия обвила его, наполняя мощью. Его усталость истаяла. Тьма поредела, когда заострился взор. Он стал чуять запах Лис – духи вперемешку с копотью паровозного дыма на коже.
– Да отвергнут меня предки, коли я заговорю об этом.
Он положил меч на землю между ними. Отпустил рукоять, и призраки сгинули.
– Это был ракетный удар. Не наш – гвердонского морского ракетоносца. Один выстрел – и богиня мертва. Никаких материальных повреждений в долине, но полная аннигиляция божества.
– Лицо Смерти! – выбранился он. Такое оружие меняет всю войну. Он представил, как опять сражается при Эскалинде, когда силы вторжения были атакованы богами Ишмиры. Он вспомнил, как поднимался из океана Кракен, а на волне прибоя танцевал Благословенный Бол, и вокруг него опрокидывались золотые статуэтки – умирающие солдаты. Получить возможность кончать этих страшилищ одним выстрелом… – Почему такие ракеты не используем мы?
– Гильдия алхимиков не признается в их существовании. Так же, как и чрезвычайный совет Гвердона. Там, в городе, до сих пор хаос. Бюро и Корона пришли к единому мнению, Тер – нам надо взять под контроль это оружие. Это единственная надежда остановить Ишмиру, когда она двинет на Хайт.
Сердце колотилось в тишине узкого туннеля.
– Что тебе нужно, чтобы я сделал?
– Эдорик Вант – третий секретарь посольства. Он пропал. Ходят слухи, что его убили. Он был подготовлен к неуспению, значит, если его убили…
Теревант покрутил запястьем, ощущая натяжение кожи над вкладкой железного амулета. Смертное тело хрупко: один нежданный выстрел, один порез – и готово. Неусыпный Хайта, однако, слеплен из другого теста. Убить его гораздо труднее. Если Вант просто свернул не в тот переулок и ему перерезал глотку какой-нибудь грабитель, то он бы уже вернулся в посольство с докладом.
– Одно из двух – он или мертв, или захвачен. В любом случае это встревожило Бюро. Они боятся, что посольство в Гвердоне скомпрометировано, что нас уже атакуют. – Пристальный взгляд Лис пронзил его. Каждая частица ее существа сейчас сосредоточилась на нем, на предстоящей миссии. Вокруг никого, но Лис не смела повысить голос. – Тер, я не доверяю половине посольского аппарата. Предыдущие послы вели дела в Гвердоне, как в родном поместье, и я не знаю, на кого полагаться. А у нас с Ольтиком… дела запутанные.
– Запутанные?
– Очень запутанные.
Теревант потер кисть. Похмелье вернулось за расплатой.
– Нам придется выяснить, что случилось с Эдориком Вантом.
– Тебе. Я не еду вместе с тобой в Гвердон. Пока не еду.
– Куда ты отправишься?
– Нельзя говорить. – Теревант завидовал ее способности четко разграничивать разные стороны себя – она выборочно поделится с ним некоторыми тайнами, при этом ни за что не выдаст другие; готова сегодня оказаться разведчицей, а завтра светской дамой; ей удается быть его подругой и в то же время женой его брата. У нее завидное самообладание. Она знала, кто она есть, знала, как ей полагается поступить, и искусно меняла маски. – Но это тоже очень важно. Спустись в долину, и поймешь насколько.
Лис мотнула головой в сторону экипажа.
– Ты нужен мне, чтобы выяснить, что произошло с Вантом, Тер. Ты, во главе гарнизона, сможешь управлять расследованием. Если Ванта предали изнутри посольства, то они попытаются скрыть свое участие, возможно, поставят вести дознание своих людей. Нужен кто-то, кому я могу доверять. – Она перевела дух. – Тебе я могу доверять?
Прежде он с песней на устах отдал бы за нее жизнь. Может, таким ему и предназначено быть.
– Ну конечно.
Лис переминается с ноги на ногу. Эту ее нервозную привычку он помнил с молодых лет. Чтоб опереться, она берет его за руку.
– Тебе придется оставить мне меч, – сверкнула она глазами.
– Это клинок Эревешичей. Я обязан его сторожить. – Немыслимо оставлять кому-то меч. Даже Лис, вступившая в семью по браку, неспособна безвредно прикоснуться к этому клинку.
– Тер, послушай, случай в поезде означает, что на границе тебя будет осматривать городской дозор. По договору запрещено провозить раку в Гвердон – равно как святых не пускают в другие посольства. Они изымут его, как сверхъестественное оружие. Ты нужен мне, тебе надо попасть в город, найти Ванта, но меч с собой брать нельзя.
– И что, мне сдать клинок моих праотцов в чертово бюро находок при разбомбленной станции? – Он уже подвел предков, не оградив его от посторонних в поезде.
– У меня есть план. Поверь мне, Тер. Подави меч, насколько сумеешь, и мы положим его в мою коляску. Там есть отсек, замаскированный и запечатанный, который сдержит клинок. Через две-три недели заберете его – ты или Оль, или какой-нибудь неусыпный. Выход неидеален, но куда важнее тебе поскорей вступить в должность в посольстве.
Он поднял меч Эревешичей и сквозь грубую кожу обвязки почувствовал течение силы. Интересно, что будет, если он впитает в себя это волшебство. Какие чудеса он мог бы устроить? Как бы тогда на него смотрела Лиссада?
– Подави меч, – настойчиво напомнила ему она.
Души, кружащие в мече, почуяли его присутствие. Руку защипало, это наваливалась их волшба, выискивая способ сделать его их вместилищем. Он почувствовал волокна нервов в руке, почувствовал кровоток отдельных вен и артерий, взаимодействие кости и мышц, осознавая себя внутри так, как ни разу прежде. Его плоть переродилась в огонь; его жилы – в слепящий свет, кости – в нерушимый адамант.
– Подави его.
Он налег, толкая волшбу в обратную сторону. Зашептал о том, что сейчас не время, что души должны спать. Меч пригасил свой свет и внезапно резко отяжелел в ладони.
– На, – сказала Лиссада, передавая вышитый платок, заряженный чарами, призванными смягчить волшебство клинка, и Теревант тщательно обмотал меч. – Идем.
По темному туннелю они вышли назад, на безлюдную станцию; через очередной проход он выбрался за Лис на небольшой дворик. Экипаж ждал – старая, потрепанная коляска. У нее не было рессоры, а единственную уступку современности составлял рэптекин, впряженный в постромки вместо коня. Взрощенный алхимией тягловый монстр сильней и быстроходней любого натурального.
Беррик храпел внутри; Лис подвинула его, чтоб не мешался, и показала Тереванту, в какой потайной отсек запрятать меч Эревешичей. Даже подавленный, меч опасен. Он способен распарывать чары, разрубать пряди судьбы. Старые сказанья повествовали об ужасных бедах, выпадавших на тех, кто предавал Великие Дома Хайта.
– Мы опаздываем, – сказала она Тереванту. – Один из моих агентов, Лемюэль, встретит тебя в Гвердоне. А я увижусь с тобой сразу, как только смогу. – Она сжала ему ладонь, а потом была такова – экипаж загремел колесами на юг, по заросшей дороге, пролегавшей вдоль линии рельс, оставляя Теревант на станции в одиночестве.
Лиссада словно бы увезла с собой какую-то его часть, и он объяснил себе это не иначе как продолжительной связью с мечом.
Он вернулся на платформу, нашел в саквояже скатанную постель и развел костерок, подогреть жестянку супа. Новые составы проходили по гвердонскому пути только раз в день, поэтому предстояло проскучать почти двадцать два часа, и «Костяной щит» почти дочитан.
«Завтра с утра, – решил он, – надо выйти в долину и посмотреть, на что похожа могила богини».
Рассвет не улучшил картины, наблюдаемой с вокзала.
Теревант следил, как солнце забирается в небо, но испускало оно лишь приглушенный, робкий свет, будто долину Грены накрыла завеса. Все приобретало искусственные черты, как вырезанное из бумаги. Долина – рисованный пейзаж. Он боялся всем весом ступить на тропу, не то вдруг прорвет тонкое полотно и вывалится из мира.
Через пару недель середина лета, но в воздухе нет зноя. Нет и прохлады. Кожа как онемела.
Он двинулся от станции по одичавшему проселку, и буйная трава не замедляла ходьбы. Острые стебли хрустели и рассыпались, когда он через них продирался; колючки обламывались, вместо того чтобы цепляться за китель. Все хилое, полое, растет только для вида. Знаки на тропе предупреждали об угрозе – неразорвавшиеся снаряды, несошедшие проклятия.
Сбоку от тропы рос неправдоподобный сад. Должно быть, прежде он был зачарован каким-то сгинувшим чудом, поскольку деревья лезли из гиблой земли, перемолотой разрывным артобстрелом. Стволы почти все голые. Лишь изредка попадались плоды, и попробовать их желания не возникало даже после скудного армейского пайка на завтрак и остатков Беррикова винца. Фрукты казались непорчеными, ядовитыми или гнилыми, но какими-то… плоскими. Тоже пустыми. Среди всего этого цветения должны были громко жужжать пчелы, но в долине стояла мертвая тишь.
Он вышел из-под сени деревьев и побрел по выжженной почве. Долина была местом сражения в Божьей войне. Он обходил сверкающие алхимией осадки, переступал через кости и гнутые куски металла. В запекшихся навалах этой увечной земли свистел ветер.
Тропинка сходила вниз к развалинам города Грены. Над недавно возведенным фортом трепетал хайитянский флаг. Кроме этого флага в свинцовой долине почти ничего больше не двигалось.
Почти. Несколько человек вяло и равнодушно работали в полях. Выглядели они смущенно, словно не имели понятия, как тут очутились. Они неуклюже махали косами, словно досель не брали их в руки – даже пожилые, мозолистые крестьяне, чья обветренная кожа говорила о жизни на открытом воздухе. Они склоняли головы и боязливо пятились, рассмотрев на Тереванте мундир.
Однажды Хайитянская Империя оккупировала Варинт, заокеанский край. Там поклонение местным богам было запрещено. Жрецов и святых вырезали под корень, сносили храмы. Так богов провоцировали воплотиться в какой-либо форме, а потом разносили их воплощения пушечным огнем, пока те не полегли. Боги зимы и справедливости, луны и солнца, урожая и поэзии – их исполинские тела лежали на прибрежном песке, ихор перемешивался с морской пеной. Оккупационные власти объявили, что всякий, кто молится старым богам, будет покаран. Отныне они – часть Хайитянской Империи и будут верны лишь ее далекой Короне. Новый распорядок: никаких молитв. Никаких обрядов. Никаких святых. Мертвые передаются государственным некромантам для дальнейшей переработки.
Все равно по ночам жители сползались на молебны. Открывали подпольные часовни по домам или лесным хижинам на отшибе. Тайно вывозили мертвецов, чтобы похоронить по старому ритуалу и напитать своих богов осадком их душ.
И боги вернулись. Слетели с гор, лесов и глухих низин и осадили крепость захватчиков. Империя смогла сохранить завоеванное лишь огромной ценой – и неслыханной жестокостью. И то противостояли ей мелкие божки, местные кумиры, наподобие этой богини из Грены, совсем не чета великодержавным богам Ишмиры.
Теревант написал об этом стихи в осуждение действий Короны, и впоследствии, вступив в армию, их осмотрительно сжег. Несомненно, у какого-нибудь писца из отдела Благочиния сохранились копии.
Заходить в разгромленный город он не стал, обойдя его кругом – вдоль реки в сторону моря. В грудах ила, наваленных под речными откосами, смутно угадывались человекообразные очертания. Возможно, наяды – прислужницы богини, погибшие вместе с ней. Настоящее побоище.
Вдоль устья он шел в тростниках. Над головой крутились водные птицы, перекликаясь друг с другом. Другие птицы той же породы неподвижными идолами сидели на тропе, никак не реагируя на его приближение. Как и народ долины, они были ранены. Помещены в этот странный мир внешних форм без изнанки. На морском берегу изобильно росла трава, и зловещая тишина верховий долины пропала. Устье было восстановлено, пустоту после богини заполнило нечто другое – обезличенная, слепая воля природы.
Прибрежные растения обладали качественным отличием. Они росли густо, насыщенно, проникали повсюду, как армия завоевателей.
Вон там, в заливе, по словам Лис, и запустили божью бомбу. Война окончилась в один миг. А где-то в Гвердоне есть и другие такие же бомбы. В городе, наверное, не продохнуть – там половина шпионов со всего света.
Как, должно быть, досадно богам поневоле работать руками смертных посредников.
Внезапно его пронзила дрожь – словно за ним наблюдами. Будто кто-то наступил на его могилу – так, он слыхал, поминают о подобном чувстве в чужих краях. Эта фраза бессмысленна в Хайте, где в могилу кладут только презренные касты. В Хайте такое ощущение называют «заглянуть в глаза веков» и говорят, что оно предвещает человеку великие свершения в будущем.
Он повернулся и зашагал обратно в долину.
Через несколько часов прибыл поезд на Гвердон и ревом двигателей вдребезги разнес тишину станции. Теревант залез в вагон, желая поскорей тронуться в путь.
Могилу он повидал и теперь едет в город, совершивший богоубийство.
Абсалом Спайк, по заключению Эладоры, был монстром, с выращенными в алхимическом чане стальными ногами и каменным жилудком. Подчиняясь приказу Келкина, они вдвоем облазили все улицы и тупики Мойки, заглянули в каждую пивную и забегаловку нижнего города. Кажется, политика, по Спайку, не имела ничего общего с прокламациями и шумными парламентскими дебатами. Она означала обниматься и выпивать со старыми друганами, влиятельными людьми в своих округах. Некоторые из этих приятелей вываливали Спайку свои насущные неурядицы – шальная банда, затопленный подвал, сплетня о необезвреженных снарядах времен Кризиса, – и Спайк обещал во всем разобраться. Другие приносили списки имен, обычно с собственным именем наверху, и Спайк степенно сворачивал листы и клал в карман. «После выборов, – заверял он, – вас не забудут».
Когда ничего не срабатывало и очередной знакомец, сложив руки, преподносил Спайку лишь чересчур широкую ухмылку, тогда Спайк лез в другой карман и извлекал свертки банкнот – не факт, что Эладора видала больше наличности разом, а ведь ее дедушка был первым городским богачом. Она сидела, прикусив язык.
Время от времени Спайк вспоминал о ее существовании и представлял ее старым друзьям и заправилам округов как «из келкинских». Непонятно, она из келкинских кого? В основном же она неслышно трусила за Спайком, как бродячая псина.
После Мойки они добрались до Нового города. Здесь Спайк сбавил прыть, его маршрут не был столь выверен. Танец остался прежним, но замедлился темп и партнеры стали иными. Многие улицы в этом наколдованном городе занимали беженцы с Божьей войны, и Спайк встречался с их лидерами. Колеблясь, он выдвигал свои предложения, но не понимал сути проблем или был не в состоянии их решить, а собеседников не занимали откаты и синекуры, которые он мог предоставить. Они жаловались на новые преступные силы, окрепшие после падения прежнего Братства, такие как джирданские бандиты или пресловутая Святая Карательница.
Здешняя стихия была непривычна для Спайка, и он обращался к Эладоре за советом, задавал вопросы о Новом городе и его обитателях. Она называла цифры, приводила учетные данные с острова Чуткого, сопоставляла летописи Севераста и Ишмиры, но толку-то – они говорили на разных языках. Когда в послеполуденной духоте они более часа пытались проникнуть в неприступный ряд высоток, мотаясь туда-сюда по ступеням и переулкам, как кишкам вокруг зданий, Спайк затрубил отступление. Они опять вышли в Мойку, к таверне возле площади Агнца.
Естественно, Спайк с королевской казной в кармане послал покупать напитки Эладору.
Когда она вернулась, Спайк общался с очередным жуликом. Сиял улыбкой на весь зал, смех звенел монетой, а хлопки по спине гремели грозой. Воодушевление било фонтаном.
Стоило воротиле уйти, как Спайк мешком сложился на стуле. Буркнув благодарность, принял питье у Эладоры и уставился на бурую жижу в кружке.
Эладора цедила глотками – получше, чем ей доводилось в себя лить, но все равно мерзко-прогорклое. С падением Севераста хорошего вина в городе не стало.
– Разве не целесообразнее выступить перед всеми этими людьми сразу? Провести публичную встречу, где мы обсудим нашу политику и объясним, как собираемся рефомировать город?
– Для речей и сборов пока рановато. Держу пари, половина этих сучар посадит другую половину на перья. Не ровен час, устроим побоище. Разве только потом, когда поймем, с кем в Новом надо дружить.
– Однако вы почти не упоминали о политике. Откуда людям знать, на чем мы стоим, если мы им не объясняем?
– Стоять – дерьмово, – провозгласил Абсалом Спайк. – Эти люди и так весь день стоят на ногах – на работе, на фабриках или за рыбачьей сетью, стоят в очередях. Девушка, да им плевать. Им плевать, кто правит городом, лишь бы только не сальники. Они по своей натуре вообще не пойдут голосовать, если только не поманить их корыстью. Мы подкупаем их, церковь их подкупает, и все равно кто-нибудь отдаст голос за монархистов или еще каких двинутых.
– Давать взятки, – сказала Эладора, – противозаконно.
– Уплачивать за голоса незаконно. А платить нужным людям, чтобы те согнали голосующих к урнам – законно и древне, как эти холмы. – Спайк перегнулся через стол, она почуяла зловонное дыхание. – Дайте угадаю: вы родились на Брин Аване, росли на Долу Блестки, и мните, будто знаете, как устроен город. Вы думаете, вокруг одни глупцы и мошенники, а вы должны все исправить, чтоб простой народ благодарил вас и кланялся. Ничего вы не знаете.
Он откинулся на стуле, выдул остатки питья. Порылся в кармане, вытянул скатку банкнот. Помахал перед Эладорой. – Принесите еще, будьте умницей.
Она встала.
– Я уже опаздываю, господин Спайк. Ваше мнение я доведу до господина Келкина, когда встречусь с ним. И поскольку партийные средства остаются у вас на руках, уверена, вы будете ответственно ими распоряжаться. Доброй ночи.
Воздух на улице стоял теплый, липкий. Последние месяцы над городом необычайно ясное небо, после того как в Кризис закрылось большинство алхимических фабрик, но на сегодня погода припасла душный смог, нависший над городом. Улицы омыло желтоватым, зернистым туманом, город выглядел так, будто погрузился в загрязненное море. Надвинув шарфик на нос, Эладора поспешила от таверны в сторону небольшой квартирки, куда ее устроил Келкин.
Идти недалеко. Но все равно на улицах опасно, поэтому она торопилась и не снимала руку со спрятанного в кармане пистолета. Из этой мелкой штуковины она ни разу не палила всерьез, только тренировалась.
Как обращаться с оружием, ей показывал Мирен.
Она аккуратно сложила это воспоминание как листок и сунула в мысленную папку, которая уже разбухла от подобных записок. Потом сунула эту папку в стальной сейф, обмотала сейф цепями и затопила в самой глубокой и ледяной океанской впадине. И больше о Мирене Онгентсоне думать
Вместо этого она пробежалась в уме по чародейским взываниям, которым ее научала доктор Рамигос. С Эладориным талантом к колдовству попытка защиты заклинанием вряд ли окажется особо действенной, но в любом случае будет нежданной, а ум успокаивался от повторенья чародейских созвучий.
Эладора без приключений добралась до постройки, где располагалась квартира. Стены лестничной клетки облепили предвыборные плакаты. Она сравнила количество промлибов и барыжников. Их партию одолевали два к одному, а здешняя часть города, по идее, должна была поддерживать Келкина. Еще один дурной знак.
Подойдя к своей двери, Эладора отперла замок, затем второй, тяжелый – она его сама ставила. Потом замерла, глубоко вдохнула и прислонила пальцы к ручке. Руны загорелись красным и сразу исчезли с облачком сернистого дыма. Живот скрутило. В университете Эладора нахваталась азов тавматургической теории, но до недавнего времени, уже после Кризиса, сама заклинать не отваживалась. Покамест предел ее способностей – охранное заклятие, и то оно обошлось ей немалыми жертвами, и неясно было, стоит ли продолжать. Люди не приспособлены орудовать такими силами напрямую, поэтому большинство волхвователей умирают молодыми – энергия чар расслаивает их тела или разъедает рассудок. Сверхмощные чары – удел нечеловеческих созданий, таких, как ползущие. Алхимия – куда более безопасный способ справляться со столь фундаментальными силами.
Она замешкалась перед входом. На секунду вообразила, будто за дверью поджидает дед – золотая маска искрит потусторонними огнями, червепальцы поблескивают запретной волшбой. Или там затаился Мирен, с ножом.
Глубокий вдох. Нет. Джермас Тай мертв навеки. Мирен скрылся. Она взяла это воспоминание и засунула туда, под замок, к прочим о Мирене, Онгенте и других ужасах Кризиса.
Однако на одном из слагаемых тех бед ненадолго все ж задержалась. Ее двоюродная сестра, Карильон Тай, тогда была в самом сердце Кризиса. Эладора одна из немногих знала правду о ней: о том, что сестру создал их дедушка – создал себе проводника, чтобы вызволить скованных Черных Железных Богов и подчинить себе их мощь. Неосознанную, невольную святую. Давешние оскорбления Спайка жалили больно. Своей новой профессией Эладора старалась принести максимальную пользу, добиться в политработниках большего, чем вышло у нее с университетской наукой. Тогда она не сумела связать сверхъестественное проклятье на сестре с древней историей города и Черными Железными Богами до той ужасной ночи, когда Карильон сбежала с улицы Желаний. Сколько же несчастий удалось бы предотвратить, будь Эладора сообразительнее и храбрее! А ныне каждая вдова в черных одеждах, каждый пропавший ребенок, каждая рана и шрам – жертвы ее провала, скрытое обвинение. Правду не вымарать; когда наше время окончательно войдет в историю, вина ее и ее семейства предстанет на виду у всех.
Отменить Кризис не в ее власти, но она наверняка может сделать так, чтобы новый, возрожденный из пепла Гвердон стал лучшим, более справедливым местом, нежели прежний город сальников, червей и скованных, цепных богов. Мысленно она вновь прокрутила сегодняшний поход по Новому городу. Воспроизвела каждую бесплодную беседу Абсалома Спайка с местными вожаками и заправилами. Необходима информация, нужен всеохватный взгляд свыше на Новый город. Надо знать помыслы и желания тамошнего люда, причем вперед их самих.
От троицы соборов на Священном холме прокатился колокольный бой. Восемь часов. Она стряхнула с себя задумчивость, выругалась и поспешила к платяному шкафу, привычно стягивая пропитанную улицей одежду. Своя внешность в зеркале принесла раздражение. Выбрала платье – чистое, умеренно льстивое для фигуры и, довеском, вполне современное – позлить мать. Наспех натянула его, присела навести макияж. Мать приглашала на ужин к девяти, поэтому следовало торопиться.
От скрипа половицы она подпрыгнула, пудра рассыпалась по столику. Она ее тщательно стерла, пристально вслушиваясь. Половица ведь скрипнула этажом выше? Не в соседней же комнате? Дверь заперта. Никто не войдет. «А вот Мирен смог бы», – подумала она и стерла заодно и эту мысль.
Прошла неделя, как пришло первое приглашение, через день после приема в хайитянском посольстве. Тот вызов Эладора парировала запиской, где говорилось, что она, к сожалению, занята предвыборными делами и предлагает пообедать днем позже. Мать контратаковала новым письмом, указав на то, что следующий день, праздник Святого Шторма, для Хранителей свят, и, разумеется, никому из набожных и в голову не придет назначать на такой день встречу за ужином. Так они фехтовали почтальоном взад-вперед, и Эладора уже понадеялась, что все закончится как три предыдущих раза, когда Сильва Даттин наведывалась в город. Противоборство обязательств и обмен уколами взаимных условий будут длиться, пока не настанет пора Сильве ехать домой, и обеим не придется тратить друг на друга время. Не придется убеждаться в том, что по вопросам церкви, государства и всего прочего мать с дочерью стоят на диаметрально противоположных позициях. Увы, нет – последний выпад Эладоры достиг цели: приглашение в дорогущий ресторан принято, и она сама не знала – победа ли это или чудовищная ошибка. Снарядившись к бою, Эладора понеслась вниз по лестнице – предварительно проверив охранные чары на входной двери, – а затем поспешилаеще ниже, в городскую подземку.
В ожидании поезда она всматривалась в непроглядный зев туннеля, и в голову лезло, как червепальцы дедушки набрасывали черный амулет ей на грудь.
Не впервые она задумалась – что же было известно Сильве Даттин о богохульных, вероотступнических трудах своего отца?
Выбранный матерью ресторан располагался в Серране – одном из богатейших районов Гвердона, хотя звезда его потускнела за недавние десятилетия. Его сердцем был королевский увеселительный дворец, хоть тот и стоял заброшенным три сотни лет, после бегства королевской семьи от Черного Железного культа. Того самого культа, который возродил Эладорин дедуля.
Прибыв, Эладора смутила портье, непредумышленно спросив столик, зарезервированный для Таев, вместо записанного на имя Даттин. В настоящем Таев помнили в основном по их мистической гибели – загадочному убийству в одну ночь пятнадцатилетней давности, поэтому растерянность официанта объяснима. Эладора поправила имя и с пунцовыми щеками вошла за прислужником в лабиринт обитых деревом коридоров. На стенах красовались картины и реликвии старого дворца Колючек.
– Госпожа Даттин в розовой комнате, – объявил слуга. – Вино уже подали, но если предпочитаете определенный сорт – прошу, назовите, и вам его предоставят. – Он открыл дверь, и донесшийся оттуда звук Эладора смогла определить не иначе как «гогот».
Там сидела мать, а с ней, к удивлению Эладоры, – Мхари Воллер. У обеих дам в руках почти пустые бокалы; Сильва утирала слезы веселья.
– Эладора! Заходи, моя радость! – позвала Воллер и вытрясла со дна бутылки несколько капель в третий бокал. Пустой бутылкой она махнула официанту, который принял ее и исчез как призрак.
Усаживаясь, Эладора опасливо глядела на мать. С последней встречи та постарела на пять лет. Волосы потускнели, глаза чересчур яркие, горячечные. В ее голосе теперь сильная хрипотца. Мхари Воллер, должно быть, лет на тридцать старше Сильвы Даттин, но выглядит более молодо.
– Я н-н-не знала, что к нам присоединится леди Воллер, – проговорила Эладора. Собственно, на столе стоял четвертый прибор, подразумевая еще одного неизвестного гостя.
– Прости меня, – сказала Воллер. – Я несколько дней пыталась пересечься с милой Сильви, и это, быть может, последний мой шанс. В общем-то, мы все занятые люди, особенно со всей этой суматохой. – Ее вилка описала в воздухе круг, который вместил в себя парламент, город в целом, выборы и общую напряженность в мире.
– И нам, наверное, будет неплохо иметь при себе арбитра. А то и свидетеля. – Сильва наколола дольку грейпфрута и поднесла ко рту, роняя капли.
– Но только… м-мне бы хотелось обсудить, э-э, п-пару личных вопросов. – Эладора закусила губу. Она заикалась сильнее, когда волновалась или чувствовала себя по-детски, а в кресле напротив матери ее как будто унесло назад во времени. Безупречная маска старшей советницы Эффро Келкина, аспирантки в университете, радикальной антиклерикалки, убежденной, что боги лишь прогнившие волшебные конструкции безо всякого морального авторитета, развалилась, и теперь она робкая, плаксивая девочка, с глазами на мокром месте от того, что ее не любят ни боги, ни мама.
– Мхари – старая подруга семьи. Она знает тебя с колыбели. И ей открыты все наши секреты. – Сильва вздохнула. – Спрашивай.
Первый очевидный вопрос – зачем ты это устроила? Эладора ждала манерный ужин, где они с Сильвой отыграют роли матери с дочкой, она пообещает чаще писать и не согласится с маминым пожеланием выйти замуж за какого-нибудь благочинного помещика из Вельдакра. Где вопросы про Джермаса Тая, Карильон и тому подобное наткнулись бы на обвинения в том, что Эладора – безбожная потаскуха, сошедшая со стези духовной добродетели. Тут же нечто совершенно иное.
Явилось привидение официанта. Эладора позволила наполнить свой бокал до каемки и, к неодобрению Сильвы, отпила половину одним глотком. Тем не менее Воллер потянулась через стол и чокнулась с Эладорой.
– Мы тебе уже заказали, милая, – сообщила она. – Ждать нам некогда. Надеюсь, ты не в обиде.
Еда в списке Эладоры на последнем месте. Мысли вернулись в кабинеты для дознаний на Мысу Королевы. После Кризиса ее допрашивали неделями. Снова и снова разные люди задавали одни и те же вопросы. Теперь ее черед побыть следователем.
– Ты все эти годы знала, что Джермас Тай жив?
– Мой отец пятнадцать лет как умер, – сказала Сильва. – Та тварь, что сожрала его и… отпечатала личность, – не была им.
– Ты знала про этого Ползущего?
Сильва пожала плечами:
– Нет. Я знала, что Джермас намеревался… пережить свою смерть, но посчитала это всего лишь бредом умирающего. Порой он так путано изъяснялся.
– Ты знала о его экспериментах? О его поклонении Черным Железным Богам? О Карильон?
– Да. Вся семья знала, в той или иной степени. Я даже… – Сильва осеклась, а потом подтянула рукав платья, открывая предплечье, испещренное сотней застарелых ожогов, язвочек, шрамов. – Его одержимость всех нас сбила с толку, а когда зло в отце осознала я, то сбежала. Я искупила грех – и уберегла от него тебя. О, дед бы любил тебя, дитя, достанься ты ему на воспитание. Самонадеянный, он бы обрек твою душу проклятью и заставил случаться с дьяволами из бездны! Почему, ты думаешь, я покинула дом? Вышла за твоего отца, переехала на этот дурацкий хутор в Вельдакре? Да чтобы убраться от него подальше!
– Но ты возвращалась. Привозила с собой меня. – Они несколько раз посещали особняк Таев, когда Эладора была маленькой, до того, как святые Хранителей под покровом ночи напали и поубивали всю семью. – И это Келкин донес на него церкви, а не ты! – Эладора старалась выговаривать ровно, однако последние слова прозвучали отчаянным обвинением.
– Я… поддалась слабости, – запнувшись, призналась Сильва. – Отцу твоему не хватало мозгов вести бизнес, а деньги нужны… и я до конца не понимала, что происходило тогда. Вначале со стариком не все было плохо. И… – Сильва замолкла, и Мхари пришла на выручку.
– Все знали про Джермаса, что он, хм, эксцентричен. Он вечно водился с бунтарями-алхимиками и чародеями, помог Эффро Келкину впустить в Гвердон религии чужеземцев. Все знали, что он со странностями – только не подозревали, насколько далеко это зашло. Настоящая дрянь началась только в последние годы – когда Сильва уже уехала, когда ты родилась. Когда маленькая Карильон… слушай, Сильвушка, я бы даже сказала, что это ты не давала ему впадать в худшие крайности. Дела совсем испоганились только с твоим отъездом.
Эладора вполуха слушала Воллер и не сводила глаз с матери.
– Как насчет Карильон? Ты знала, кто она такая?
– Байстрючка моего брата? Ребенок, которого я чаяла спасти из-под крова греха? Шип в моем сердце? – Сильва шипела. – Кто же?
– Специально выведенная Черная Железная святая.
– Я знала, что она порченая. Мы все такие – и ты, и я в том числе. Я годами пыталась тебя уберечь! Мне казалось, все пошло прахом, когда ты переехала сюда, в этот рассадник порока, но ведь еще не поздно! Огни Сафида очистят наши израненные души, лишь бы нам хватило веры! – слюна брызнула на хрусталь и фарфоровые тарелки. Мхари Воллер ласково взяла Сильву за руку.
– Уже все хорошо, дорогая. Джермаса больше нет.
– Она ли? – зашипела Сильва и стиснула ладонь. – То чудовищное дитя?
Воллер стремительно убрала руку Сильвы под стол. Эладора нахмурилась – что-то только что произошло, но она не могла сказать что. Мать пустила себе кровь, процарапав ногтями кисть? Или что-то сломала? Вдобавок слегка запахло горелым.
– С прошлым покончено. – Воллер перевела дух. – Мы должны мыслить о будущем. Эладора, деточка, ты молодец – Джермас ускорил Кризис, а ты его пресекла. Вы со святою Алиной уничтожили то, что осталось от Джермаса и не дали алхимикам забрать себе город. Джермас не единственный одержимый, вознамерившийся прикарманить богов – равновелика вина и алхимиков, прежде всего прошлой гильдмистрессы Роши. Но виновата и я, вместе с однопартийцами из «Города Вперед». Мы так упивались богатством и властью, что перестали отличать правое от дурного.
– Все мы грешники, родная. И пришло время восполнить ущерб.
Эладору внезапно озарило. Неужели ее зазвали на совместное сафидийское самоубийство? Сафидисты верят, будто сожжение соединит душу с Хранимыми Богами. В воображении рисовалась флогистонная бомба под скатертью, и пока Воллер допивает остатки вина, сумасшедшая мать давит на стержень взрывателя. До того абсурдная мысль, что она не удержалась от смеха.
Воллер продолжала:
– Мы построим для города стабильное будущее. Ты помощница Эффро. Он прислушивается к тебе. Ты сможешь убедительно донести ему наше предложение.
– Кто такие мы? – спросила Эладора.
– Церковь, – каркнула Сильва, – всеблагая церковь Хранителей Веры. Истинной веры Гвердона.
– Так что, вы хотите сговориться до выборов? Вступить в соглашение против барыжников?
– Мы хотим вернуть Келкина в веру, – сказала Воллер. – Ты же знала, что некогда он обучался на священнослужителя? Мы хотим вернуть Келкина в лоно церкви. Перед лицом Божьей войны город нуждается в едином правительстве, едином мирски и духовно. Мы хотим поклоняться воинствующим богам, наперекор городским запретам. В одном твой дед был прав: для защиты от нападений городу нужны сильные боги. И времени у нас мало.
Эладора лишилась речи. Воллер только что мимоходом отбросила сорок лет собственной борьбы и убеждений. Что могло заставить ее пойти на полный пересмотр всего?
– А еще что? Нарушить нейтралитет? Отменить акт о Свободном городе? У вас обеих что, совсем поехала крыша?
Сильва побагровела лицом, в глазах полыхнула ярость. Эладоре виделись в них вспышки занебесного света, а когда мать заговорила, то в уютном зальчике словно разразился гром. Треснули хрустальные кубки, обагрив, точно кровью, скатерть.
– Это наш шанс на искупление, глупая! НЕ СМЕЙ НАСМЕХАТЬСЯ! – Сильва вскочила, нависла башней гнева. Сухонькие ладони уцепились за стол – и пальцы продавили твердую древесину. В миг ее облекла сияющая броня, осиял огонь.
Эладора шлепнулась с кресла и съежилась под снизошедшей на мать благодатью. Перед ужасом святости.
– Сильва, прошу тебя, пожалуйста, сядь, – сказала Воллер. Она тоже напугана, но не потрясена. Святой звездный свет угас, и Сильва повалилась назад на седушку. Броня расточилась. Она сгорбилась, начала всхлипывать, и Эладора не могла разобрать – были то слезы жалости или религиозного экстаза.
– Ну же, Сильвушка. Хватит таких выступлений. Давай-ка тебя отряхнем. – Воллер осторожно повела Сильву в дамскую комнату. – Эладора, подожди минутку. Понимаешь… важнее этого нет ничего на свете.
Пожилые дамы вышли. Эладора, трясясь, уселась обратно за поломанный стол. Краткий, страшный взрыв святости ее матери перебил весь хрусталь. По старинному зеркалу на стене, как застывшая молния, пролегла трещина. На скатерти едва различимые коричневатые пятна. Буквы – догадывалась Эладора – Литания Хранителей, чудотворным оттиском выжженная на ткани.
Она услышала, как сзади открылась дверь.
– М-м-моя м-мать побила посуду, – сказала Эладора, подразумевая вернувшегося официанта.
– Кажется, я многое пропустил.
Лысый мужчина средних лет ухмылялся сломанными зубами. Синтер. В некотором смысле жрец. Начальник шпионской сети церкви Хранителей. Она ненадолго виделась с ним в Кризис, вскоре после того, как он попытался казнить сестру, дабы та не смогла применить свою силу. Синтер предоставил тогда Эладоре ночлег, но его человек оказался предателем и продал ее посредникам Джермаса Тая.
Эладора подозревала, что Синтер был одним из тех, кто допрашивал ее после Кризиса, но, увы, ту неделю не восстановить в памяти. Об иных осколках прошлого, таких, как Мирен, как Онгент, она не думала сознательно, но дни сразу по прошествии Кризиса просто не помнила – кроме размытых лиц и запаха лекарств.
– Мисс Даттин, – сказал Синтер, усаживаясь в кресло матери. Он примерил трехпалую ладонь ко вмятинам на столешнице после Сильвы. Пробормотал:
– Вышние боги… неисповедимы пути Хранимых, ибо сильнейшие свои блага расточают они на самых нескладных баб. Как я понял, у вас в отношеньях с мамулей все превосходно – как у дома под огнем артиллерии.
– Мхари Воллер выдвинула предложение. Я отвергла его. Мать оказалась недовольна. И, по-видимому, избрана богами.
– Нежданно нам тут святых привалило.
– А я считала, что Алина была последней. – По ходу Кризиса церковь сумела отрядить одну-единственную боевую святую, и пускай Алина Священного Пламени творила настоящие чудеса, все равно резкий закат могущества церкви был налицо.
– Она и была. Но наступили перемены. – Синтер пожал плечами. – Кризис подстегнул наших горних друзей. В глубине материка случилось много чудесных событий. На сельских жрецов-стариканов да молодых здоровых парней-пастухов посыпалась святость. Хороший
Она представила, как боги спасались, покидая Гвердон в Кризис. Метались, как скот, застигнутый хищником в стойле. Удирали за холмы в поисках укрытия. В поисках оружия. Боги слепо хватали первых пригодных смертных – и им попалась мать. Сбылась всегдашняя мечта Сильвы.
– «Всецело препоручить душу свою божественной воле», – процитировала Эладора, – вот только не знаю, пришлось ли кому-нибудь из них выбирать.
– Ничего себе, – ухмыльнулся священник, – это же ересь. Подразумевать, будто боги якобы не бесконечно мудры и всеведущи. А святость полагать стечением обстоятельств и невезения, будто в глуши во время нежданной бури попасть под молнию. Стыдитесь, барышня. Разве мать вас ничему не учила? – Его сальное добродушие неприятно, но куда менее страшно, чем материнский гнев.
– Святая Алина сравнивала Хранимых Богов с коровами. Говорила, они вроде прекрасных, безмозглых животных.
– Что ж, кому и знать, как не ей. Однако… – Он побултыхал вино, вперился в стакан, – не все так просто, как обоссать два пальца. А они сидят на заднице как ни в чем не бывало. Пока все летит вразнос.
– С Хранимыми Богами? – Ей стало интересно, кто такие «они».
– Да с чем угодно. – Он выбрал вилку и за разговором принялся за остатки закуски Мхари. – Гляди, как оно видится мне. Город – это большой поезд, мотор стучит, и вагоны катят по рельсам. Если машина заправлена и смазана, вдоволь хлеба и денег, и всякой ерунды, и ты не жмешь на рычаги как припадочный, то она проедет сколько угодно, пока цела дорога. Когда-нибудь кто-нибудь пытается свести состав с рельс – навроде твоего деда, – их надо осаживать, чтобы и дальше гладко катить по пути.
Он негодующе рыкнул.
– Но вот некие люди съехали с рельс, а у нас не нашлось сил втащить их за шкирку обратно – в основном я про Рошу, хотя она не единственная такая шкура. И все вырвалось из-под контроля, и приходится лишь надеяться, что котел не жахнет к чертям собачьим. – Он указал вилкой на Эладору. – Твой Келкин это понимает. Все понимают. Ты погляди на них. Никому неохота быть машинистом, когда происходит такое. Ты думала, Кризис окончен? Вот он, Кризис, полным ходом. Роша потянула за длинный красный рычаг, и как остановиться, никто не знает.
Эладора решила, что утомилась от циничных старших, которые объясняют ей, как устроен мир.
– Скажите, господин Синтер, вы пришли сюда как представитель патроса? – Если Синтер до сих пор сотрудник головной церкви и патрос разделяет его видение города, мчащегося навстречу катастрофе…
– Я просто околачиваюсь у него под боком, девочка. Скромный слуга, вот кто я таков. – Он взял матерчатую салфетку, собираясь утереть лицо, а вместо этого вытряс из ткани осколки зеркала. – Нижние боги.
Мхари Воллер и мать вернулись с оравой официантов, которые сменили скатерть с такой быстротой, что впору было заподозрить колдовские чары. Разбитое стекло убрали, разбросанную еду подмели, как по волшебству появились новые приборы. Один официант подобрал с пола у кресла Сильвы ножик со свернутой рукояткой – четыре вмятины совпадали со стиснутыми пальцами Сильвы, а лезвие обуглилось, словно побывало в огне. Без промедлений и не изменившись в лице, официант смахнул его вместе с остальным мусором. Мгновение – и кроме поврежденного стола да трещины в зеркале не осталось никаких признаков божественного вмешательства.
– Ваше святейшество! Замечательно, что вы смогли оторваться от государственных дел, – выпалила Синтеру Воллер. Она помогла Сильве опуститься в кресло. У Сильвы раскачивалась голова, глаза разъехались в стороны. Она что-то бормотала под нос. Эладора задумалась, не случился ли с матерью удар и обнаружила, что не имеет никакого желания сблизиться с ней, прийти на помощь или утешить. – Нас переполняет восторг, – радостно заявила Воллер и потрепала Сильву по руке.
Вокруг опять закружились официанты, внося второе. Синтер углубился в стейк; Эладора потолкала по тарелке рыбу. Изысканное приготовление, но ей его не переварить.
– Много вы ей рассказали? – промычал Синтер с набитым ртом. Он уже съел едва не все подчистую.
Эладора ответила прежде других:
– Вы хотите от моего руководителя невозможного, и я еще должна передать вашу абсурдную п-просьбу?
– С полным уважением, – сказала Воллер. – Переговоры уместны. Если Келкин хочет сохранить лицо, мы, к примеру, можем оформить это как пакт. Но богов нельзя отвергать.
– Огонь уничтожит нечистых, – добавила Сильва. – Шторм смоет останки, а их пепел порастет цветами. – К еде она не притронулась. Только таращилась в пол, и, как показалось Эладоре, со страхом, мать вообще не понимала, о чем говорит. Эладора видала прежде, как иные существа, старейшие упыри, вещали чужим человеческим ртом.
– И в корне изменится наша политика. – Синтер рукавом вытер губы. – Мне нравится Келкин. Нет, правда. Если начистоту, он управляет городом лучше всякого набожного мужлана, которого могли бы выдвинуть наши. Но ему нужно пойти нам навстречу, а не устраивать войну. Он не видел и половины того, что церковь выкатит на поле боя, если придется.
С Эладоры этого гадюшника уже довольно. Она отодвинула кресло и поднялась.
– Будьте спокойны, я передам господину Келкину полный отчет об этой трапезе – не исключая угроз.
Мхари Воллер откинулась на спинку, словно признав поражение, и изрядно отхлебнула вина. Сильва Даттин не пошевелилась и не отозвалась на уход дочери.
– Доброй ночи, матушка. Леди Воллер. Спасибо вам за… – Эладора неопределенно махнула на три непочатые тарелки, – вино.
Синтер вскочил вслед за ней.
– Я провожу вас до станции.
– Это же Серран, а не Мойка. Нет необходимости.
– Кто знает, – тихо проговорил Синтер.
– В прошлый раз под вашим присмотром меня похитили и бросили на жертвенный алтарь, не успела кончиться ночь. – Эладора сняла с крючка пальто, проигнорировав ужас на лице портье, намеревавшегося подать ей одежду. Она знала, что открыто упоминать события Кризиса не стоит, но если мать – ее пресвятая мать – чудесит налево-направо за ужином, то печать секретности, по всей видимости, уже вскрыта.
– Справедливый упрек, – заметил Синтер, – и все же позвольте снова предложить вам защиту. Как было сказано, вы не представляете себе грядущего. Когда потеряно все, помощи ищут у богов.
Он вложил ей в ладонь некий предмет и скрылся в приватном зальчике ресторана.
Ступая к станции, она рассмотрела подарок Синтера. Это был кусок закопченного металла. «Рукоять сломанного меча, – сообразила она, – опаленная пламенем, оплавленная колдовством, проеденная ихором миллионов дохлых червей. Талисман, реликвия, частица Святой Алины Тайного Пламени». Она вспоминала, как Алина спасает ее из лап Джермаса Тая, вспоминает благой огонь. На миг представила шероховатую руку Алины на этом мече. Эладора знала Алину совсем чуть-чуть, но заботливо берегла внутри себя ее доблестный облик, ее жесткую, пугающую решимость. Ее сноровку навешать злым гадам огненосным клинком.
Она попыталась додуматься, для чего Синтер отдал ей столь ценную святыню, но голова идет кругом. Послание? Дар? Угроза, напоминание о мощи Хранимых Богов? Подсказка о его замыслах?
– Попробуйте вздрючить нас, уроды гнойные, – прошетала Эладора самую искреннюю молитву Алины.
Когда поезд достиг границы, вагоны осмотрела гвердонская стража – проверила документы, пересчитала души. Одна стражница в маске с вращающимися линзами стояла над Теревантом, пока тот доставал командировочные бумаги, переданные Лис. Женщина пролистала документы, затем вызвала своего начальника. Новый стражник опять изучил бумаги, сверил их с собственным списком.
– Вы должны были прибыть на вчерашнем поезде.
– Мы остановились у Грены, и я вышел размять ноги. Поезд ушел без меня, и я сел на этот.
– Вы путешествуете в одиночку?
– Еду один.
Как бы то ни было, багаж они обыскали. Теревант сидел и пытался унять дрожь в коленях. Через несколько часов он опять ступит на пресловутые гвердонские мостовые; его ждут аркады за улицей Сострадания, громада крепости на мысу Королевы, Дворец Колючек, Священный холм…
Странное настроение, смесь волнительного предвкушения и мрачных предчувствий. Он мысленно вернулся к высадке на Эскалинд. Тогда он тщательно готовился к заданию, отрабатывал его снова и снова. Снимал отряд с лодки и вел бойцов вдоль прибрежной косы Крушений не меньше сотни раз, так что сама высадка на Эскалинд на месте предстала нетрудной задачей, обычным скучным выходом на позицию. До тех пор, пока не ударили боги. Гвердон обещал схватку иного рода, и в эту битву он рвался. Слишком долго околачивался в поместье Эревешичей, просиживал у одра никак не умиравшего отца. Писал несчетные рапорты об Эскалинде. Шесть месяцев подготовки до, шесть месяцев разбра после – и все ради шестидесяти минут самого боя.
Стража двинулась дальше, и он облегченно выдохнул. Устал он ждать. Он снова обрел цель, задание на службе Короне. Свое место в Хайте. Не поэта и не совсем солдата. Новую жизнь перед смертью.
Двинулся дальше и поезд – сперва медленно набирал скорость, устремляясь по рельсам навстречу Гвердону. Туннель поглотил состав. В пляшущем свете ламп Теревант запаковал свои вещи. Интересно, что бы предпринял инспектор, окажись при нем меч Эревешичей. У пограничников обязана быть сверхъестественная поддержка, хотя бы завалящий чародей. Пожалуй, гвердонско-хайтская граница, наименее вероятный рубеж, куда в случае чего обрушится божий гнев, но разве оставят они этот фланг без охраны? Через смотровое стекло он рассматривал недавние укрепления – туннели и башни, шипастые северные стены.
На станции его пропустили сквозь барьер кабинок, в них таможенные служащие. «Как птицы обсели ветхую изгородь, – подумал он, – а вместо перьев подтыкают гнезда бумагами». Над морем у Эскалинда высились скалы, где гнездились тысячи водоплавающих. Когда Облачная Роженица сошла в мир, птицы взлетели все как одна, завертелись колесом, и огромная стая приняла форму женщины. Великанша состояла из птичьих крыл, а в виде пальцев торчали сотни острых клювов. Писцы же вырывали бумаги из рук, по зернышку проверяли детали, но хотя б не клевались. Документы отдали обратно, показали куда идти.
Он двинулся наружу. Впервые за много месяцев галдеж чиновных ворон не вынуждал его вжимать голову в плечи. По мраморному вестибюлю он вышагивал с военной выправкой, стучал каблуками по плитам.
Так он и вышел в Гвердон.
На большой город успела пасть ночь, вдоль улиц рядами горели алхимические фонари, а Новый город у гавани сиял, подобно застывшему лунному свету. Улицы полны народу даже затемно, и каждый прохожий живой – горячий, шумный. Ошеломительно, по сравнению с прохладной тишиной Старого Хайта. Казалось, будто толпа на волосок от того, чтобы тут же устроить погром – или уличную пирушку. Сам не свой, он заулыбался. Они же как дети – забавляются, святая невинность. «Никто из них, – предположил он, – не видывал Божью войну». Тереванту совали разные листки и обещали все, что угодно – от плотских удовольствий до дешевой гостиницы, не исключая вечное счастье в объятьях Танцора и что его голос за Келкина станет голосом за стабильность.
С края площади выдвинулась фигура в хайитянском мундире, шляпа из чертовой кожи рассекала толпу, как акулий плавник. К удивлению, этот солдат носил маску и толстые краги. Должно быть, неусыпный – в городе их немного. Большинство сотрудников посольства в Гвердоне из живых. Есть давно оговоренные ограничения по численности и маршрутам неусыпных по городу – подозрительность, как отголосок старого соперничества. Прежде Хайт не раз встревал в гвердонские дела. Городские стражники недовольно глазели на неусыпного, пока тот пересекал площадь, чтобы поздороваться с Теревантом.
– Добро пожаловать в Гвердон, сэр.
– Э-м, да. Благодарю вас. – Теревант, держась за саквояж, неуклюже отдал честь.
– Вы не узнаете меня, сэр?
Вопрос показался странным, поскольку лицо неусыпного скрыто, а будь иначе, один череп все равно трудно отличить от другого. Теревант попытался разобрать родовую эмблему на груди солдата, но было слишком темно.
– Йорас, сэр. Я был в Девятом Стрелковом при Эскалинде.
Он помнил Йораса новобранцем, зеленым, как морская вода, которой он блевал на косе Крушений. Однако при отправке на Эскалинд солдат уже был натренирован не хуже любого в их группе вторжения.
Он помнил Йораса и умирающим. Из моря выползла тварь в чешуе – отродье бога или чрезмерно переродившийся святой, кто знает? Но когти у твари имелись, и выстрелы из ружей отскакивали от шкуры, как капли дождя. Он помнил, как Йорас, даже раздираем на части, пробил этой мерзости пасть. Теревант тогда задерживаться не стал – храм был уже в поле зрения, и он гнал подразделение вперед.
– Конечно, Йорас.
– Мне не удалось поблагодарить вас, сэр. Вы спасли мне жизнь.
Теревант кашлянул, чтобы скрыть невольный смех.
– При отступлении, сэр. Нас окружили вражьи войска, а ваша рота налетела на них с фланга. Прорубила нам путь отхода, сэр. У них были священные предметы, сэр, при них мы не могли пребывать в посмертии.
Этого он не помнил. Отступление – пятно в сознании.
– Давно служишь здесь, на юге?
– Почти пять месяцев, сэр. Половину посольства убили при Кризисе, поэтому требовалось пополнение. Мне выпала честь служить в охране такого выдающегося воителя, как ваш брат. Я и не знал, что вы столь славного рода, сэр.
Йорас повел его к ожидавшей карете.
– Нам еще выбираться и выбираться, сэр. Этим вечером в отеле на площади проходит собрание барыжников, дороги забиты. Лично я все это не одобряю. Я про выборы, сэр. Ненадежно, как строить дом на песке.
В Хайте больше тысячи лет один и тот же правитель. Корона, выкованная из стали и волшебства, – вечна. Меняется венценосец – умирает один, некроманты избирают другого, – но коллективный разум в Короне, соединенные души всех предшествующих правителей Хайта, продолжают править, ныне и присно.
– Зато выборы, похоже, оживляют обстановку.
– Секретарь Вант тоже так думал, сэр. – Йорас открыл перед ним дверь.
В карете, развалившись на сиденьях, ждал еще один мужчина. Длинные русые волосы, высокие скулы, худой и бескровный, словно его специально обесцветили. На нем потертая военная куртка без знаков отличий. Три свежих пореза на щеке – параллельные прочерки, как царапины от граблей. Он не стал вставать, чтобы помочь Тереванту пройти внутрь, лишь неопределенно махнул рукой в знак приветствия.
Теревант невольно взглянул на его запястья, проверить отметины от вживленных капсул – ничего. Каста молителей? Или иное – риск внекастовой смерти неизбежен при внедрении – дабы не выдать себя никакой связью с Хайтом. В начале своей карьеры так рисковала и Лис.
– А вы будете?..
– Лемюэль, – ответил мужчина и больше ничего не добавил. Произношение у него исконно гвердонское. Он в свою очередь смерил Тереванта ленивым взглядом. Потом лукаво и многозначительно усмехнулся, словно выставил его мишенью какой-то невысказанной подначки.
Теревант устроился на сиденье напротив.
– Где брат?
– Его превосходительство в посольстве. Дела сейчас немного… запутанные – с этими выборами и прочим.
«Запутанные» – именно этим словом описала положение дел в Гвердоне Лис. А формальное титулование посла «Его превосходительство» было в то же время насмешливой кличкой, которой Теревант и Лис в детстве донимали Ольтика. Старая прибаутка родилась после записей в школьном дневнике, где каждый учитель оценил работы Ольтика не иначе как «превосходно». Тереванта возмутило, что этот незнакомец посягает на их личную близость. Разве только… теперь предстоит думать, как думает разведчик, подмечать скрытые послания. Возможно, это Лис подает ему знак, сообщает, что Лемюэль из их круга, и вопреки внешности на него стоит рассчитывать.
– Запутанно, – эхом повторил он. – Кто вы при посольстве?
– А! Помогаю там, сям… куда позовут, – беспечно отозвался Лемюэль.
– В каком управлении?
– А ни в каком, – сказал Лемюэль и опять усмехнулся.
Теревант кивнул, показывая на его лицо:
– Что со щекой?
– С девчонкой поссорился. – Теревант вообразил, как длинные ногти царапают лицо мужчины. Лемюэль слегка потер щеку. – Вам в Хайте передавали папку?
Теревант выудил папку из саквояжа. Лемюэль щипнул себя за щеку – сдавил самую глубокую ссадину, чтобы проступила капелька крови, затем смазал кровью восковую печать на папке, обезвреживая защитную чару. Молча принялся вчитываться в документы – путь освещали уличные фонари. Полосы света и темноты перемежались, окрашивая узкое, волчье лицо Лемюэля разными оттенками. Он выпячивал губы от изумления, когда в сведениях из Бюро натыкался на пикантные подробности, но своими открытиями с Теревантом не делился.
Теревант решил, что этот человек ему не нравится, вне зависимости от освещения.
Ворота посольства широко распахнулись, принимая их. Каким-то образом Теревант смог определить, что опять попал на хайитянскую землю. Здесь прохладнее, тише. Слуги во дворе – все живые, отметил он, – поспешили распрягать храпящих рэптекинов, но не бегом, и не повышали голос.
Лемюэль исчез бесшумно, Теревант увидал только, что его нет. Папку он забрал с собой.
– Сюда, сэр. – Йорас провел Тереванта в дверь. Переступив порог, Йорас сразу снял маску и стянул краги. На костяных запястьях были выжжены руны, их узор соответствовал вживленным под кожу самого Тереванта талисманам. Этот якорь скреплял его духовное воедино с телесным.
За исключением шелеста бумаг, в посольстве стояла тишина.
– Я провожу вас к послу.
Они остановились у резных двойных дверей, украшенных родовым гербом Эревешичей. Кабинет посла. Теревант не мог не подметить венчавший щит свежий кованый прут – знак присутствия старшего Эревешича, главы семьи и носителя раки.
Йорас взял у Тереванта саквояж.
– Положу в вашей комнате, сэр. – Он неслышно двинулся по коридору, Теревант остался у порога один. Собрался постучать и уже поднял руку, но передумал и просто толкнул створку.
Ольтик поднялся с кресла у огня, отбросил книгу, которую перед этим читал, и широко шагнул навстречу.
– Тер! – громыхнул он.
Теревант отдал честь:
– Лейтенант Теревант Эревешич, направленный из Девятого Стрелкового, прибыл.
– Располагайтесь, у нас вы будете воевать с удобством! – Ольтик вернул честь, закрыл и запер тяжелые двери, указал на второе кресло возле камина. Позвонил в колокольчик у стола и, усаживаясь, похлопал себя по животу. – Проходи. Садись. Поешь. Кормят тут здорово. Тебе понравится, не то что на передовой. – Ольтик по-прежнему в боевой форме – а то как же. Он крайне собран и не даст себе поблажки, даже на дипломатическом посту. – Соскучился я по тебе, Тер. Какие новости из дому? Как доехал?
– Лис сказала…
– Не забывай, что в обществе ее полагается называть леди Эревешич. Она супруга посла, и фамильярный тон недопустим.
– Лис говорила мне…
– Но перво-наперво… – Ольтик напористо огляделся. – Где он? Где меч?
– Он у Лис. Она тайком переправляет его через границу, прячет в своем экипаже.
Пару долгих минут Ольтик не отвечал. Он так громко сопел, что Теревант мог поклясться – пламя в камине колыхалось вперед и назад в такт его вдохам.
– Ты взял и бросил меч Эревешичей – вместилище душ наших предков, основу нашего дома, семнадцатое сокровище Хайта? – Он не кричал, но Тереванту было ясно – брат в ярости.
– А что я должен был сделать? – в досаде Теревант плюхнулся в кресло напротив брата. – Леди Эревешич сказала мне, что брать его с собой в город опасно. Я полагал, что ты объяснил своей жене, как поступить с родовым мечом – вместилищем душ наших предков, основой нашего дома, семнадцатым сокровищем Хайта.
В запертую дверь постучали, запахло ужином.
– Убирайтесь, – закричал Ольтик и в придачу швырнул в дверь книгу.
– Слуги не виноваты.
– Конечно нет. Виноват ты. И она. Это мой меч. Я – старший Эревешич. – Ольтик зашагал по кабинету.
– Она сказала, что с мечом меня бы остановили, а так она переправит его попозже, или спустя несколько недель кто-нибудь из нас за ним съездит…
Ольтик взревел, скакнул через всю комнату и рванул дверь за ручку. Заперта, но под его силой тяжеленная створка чуть не треснула.
– Вали, вали отсюда, – рявкнул он, поворачивая ключ. – Уходи, покая я не натворил чего-нибудь неразумного… Недель! Несколько чертовых недель!
Воссоединение семьи проходит блистательно.
– Меня назначили проверять и готовить охрану посольства.
– Чтобы они наверняка угодили в засаду? Я читал рапорты из Эскалинда. Я тебя из-под трибунала вытащил. – Он настежь распахнул дверь. – Вали давай.
Теревант шагнул в коридор.
– К вашим услугам, ваше превосходительство.
– Даэринт! – проревел Ольтик. Тут же открылась дверь с другой стороны коридора – этот Даэринт, должно быть, ждал вызова. По возрасту он годился Тереванту в деды, но прошаркал до кабинета Ольтика с поразительной скоростью. Взгляд Тереванта пробежался по одеянию старика. Эмблему дома, которую он не опознал, украшали особенные завитки, значение которых он не припомнил. Лис усерднее их изучала книги по геральдике и запоминала почитаемых мертвых.
Дверь грохнула у Тереванта перед носом. С той стороны приглушенно заговорили.
Из тени выступил Йорас с подносом еды. Лицо скелета, разумеется, ничего не выражало.
– Ваши покои там, сэр. – Он махнул вдоль коридора свободной рукой. Теревант с Йорасом, не сговариваясь, пошли в ногу – муштра на косе Крушений приучила обоих к строевому шагу.
На стенах маячила атрибутика дипломатов прошлого и их великих свершений, лишний раз подчеркивая неспособность Тереванта вписаться во всеохватный распорядок Хайта. Каждый шаг по коридору отдалял его от брата, отдалял от остатков семьи – и от осколков рухнувшей карьеры. Куда теперь? Надо будет отказаться от назначения в посольство. Принять понижение в должности и вернуться в строй, отдать за Империю и жизнь, и смерть в каком-нибудь сражении на краю света. Закончить таким вот Йорасом – скелетом на страже дальней заставы шаткой Империи.
На минуту он представил падение Хайта. Вообразил лежащие в руинах дворец Короны и Бюро, развалины храмов мертвых. Кругом пустота, ни звука, кроме шороха костистых подошв по мрамору – последний неусыпный вечно на часах у могил. «Нет стыда в том, чтобы быть молителем», – уверял он отца. Обычные слова утешения для умирающих, никто не поверит им ни на миг.
Позади снова открылась дверь кабинета.
– Теревант! Подойди! – крикнул Ольтик.
Йорас остановился, вопросительно наклонил голову. Теревант помедлил долю секунды – проявил маленькое личное непокорство, прежде чем повернулся на каблуках и пошагал обратно. Ольтик ждал его в проеме.
– Теревант Эревешич, – по уставу обратился Ольтик, – соизволением Короны вы назначаетесь капитаном гарнизона при посольстве в Гвердоне, со всеми полномочиями и ответственностью принимаемой вами должности. Вы согласны?
– Я… – Возражений тысяча. Он не дипломат и не разведчик. Даже приблизительно не владеет нужными навыками. Ему не хочется оставаться в Гвердоне с разъяренным Ольтиком за плечами. Пребывать возле Лис и Ольтика, все равно что засунуть свои чувства в дробильную машину. Тысяча причин ответить «нет».
– Вы согласны, черт побери?!
Причина ответить «да» всего одна. Его долг – повиноваться, и хватит с него убегать от долга.
– Да.
Ольтик жестом пригласил его в кабинет. За столом старик споро заполнял необходимые формы.
– Подпиши здесь, – вздохнул Ольтик. – Твоя служба – командовать охраной посольства, защищать нашу территорию и персонал. Гоняй бойцов с утра до ночи, не пускай живых в самые непутевые бордели, кто заметно пьян – отстраняй от дежурства. Вот и все.
– А Эдорик Вант? Лис сказала… – Теревант осекся, исправляясь. – Леди Эревешич просила меня разобраться в этом деле.
Ольтик злобно скривился:
– Лемюэль управится сам.
– Ваша милость, было бы целесообразно позволить лейтенанту Эревешичу, м-м, надзирать над ходом расследования. Подключить офицера из великого Дома – мудрый шаг. Лемюэль окажет содействие, если возникнет необходимость. – Голос Даэринта шелестел, как бумага, словно речь отнимала у него много сил. Тем не менее он сумел жиденько улыбнуться Тереванту.
Ольтик на миг взъерошился, потом побрел к двери, поднял книгу, которой кидался, разгладил страницы и задвинул на полку.
– Прекрасно.
Даэринт взял подписанный документ, аккуратно сложил и просунул в выдвижной ящик стола.
– На этом все, лейтенант, – прошелестел престарелый дипломат. – Приятно будет поработать с вами тут, в посольстве.
Йорас ожидал снаружи. Скелет не может удивленно поднимать брови, но какой-то особый наклон черепа Йораса выражал именно это.
– Ваши апартаменты в той стороне, сэр.
– А мое служебное место? – Он устал в пути, но рвался начать немедленно. У него важное, жизненно важное задание: обеспечивать безопасность Хайта. От него зависит будущее Лис.
Йорас замешкался.
– Боюсь, мне не сообщили, куда вас определить, сэр.
– Ну, кабинет Ванта свободен, не так ли?
– Именно так, сэр. Сюда. – Йорас повел его по новому коридору. На ходу неусыпный разбирал связку ключей в поисках нужного, от кабинета третьего секретаря.
– Там закрыто с его ухода, сэр. – Он нашел ключ, отомкнул его от кольца и протянул Тереванту. – Ваша спальня как раз над этой комнатой, на два этажа выше. Хотите, чтобы я подождал, пока вы закончите, и проводил вас, или…
– Нет, можешь идти. Посольскую охрану обсудим утром.
– Мне все едино, сэр. Я больше не сплю.
Они дошли до кабинета. Из-под двери пробивалась полоска света. Теревант попробовал повернуть ручку. Не заперто.
– Сэр? – Йорас положил костистую ладонь на эфес.
Теревант толкнул дверь. Лемюэль поднял на него глаза из-за стола, заваленного грудой бумаг.
– Быстро у вас, у родственников, – пробормотал он. – Я рассчитывал, что вы подольше пообщаетесь с его превосходительством.
– С какой стати, бродяга, ты сюда заявился?
– Что вы тут делаете, Лемюэль? – спросил Теревант.
– Ищу кой-какие бумажки. А тут их нет. – Лемюэль рывком поднялся. – Добро пожаловать. – Он поторопился к двери, проталкивалсь мимо Тереванта.
Теревант поймал мужчину за жилистую руку.
– Вас назначили мне в помощники. Куда это вы направились?
– На выход. – Лемюэль вывернулся. – У меня встреча со связными. Я должен идти один.
– Хорошо. – Теревант указал на документы Ванта. – С чего тогда мне начать?
– С обучения в Бюро, десять, сука, лет назад, – пробормотал Лемюэль. – Я не знаю. Вант со мной никогда не общался. Я не входил в его небольшой клуб. – Позади в кабинете пробили часы, и Лемюэль поморщился. – Опаздываю. – Он выбежал в коридор.
Йорас издал звук, приблизительно похожий на прочистку горла, будь у него горло.
– Есть что сказать, Йорас?
– Лемюэль – неприятное и вульгарное существо. Я бы не полагался на него, сэр.
Теревант вошел в кабинет. Страницы неразборчивых записей, карты, графики замусорили весь стол. Под ними толстые папки печатной документации. На одном из ворохов балансировали тарелка и стакан с вином.
– Что он подразумевал под клубом Ванта?
– Третий секретарь и много других постоянных служащих несколько лет проработали под первым секретарем. Они коренные хайитяне. Лемуэль, хоть и работает на хайт, сам не… – Йорас покачал головой. – Он обычный смертный, сэр. Не знаю, что полезного отыскала в нем леди Эревешич.
– Ясно, – произнес Теревант. Он взял тарелку, стакан и поставил их на боковой столик. – Ладно, можешь идти.
– Я постою на страже, сэр. На всякий случай.
Йорас закрыл дверь, Теревант остался в комнате в одиночестве.
Беспорядок – а также бокал с вином – напомнили Тереванту о собственном жилье в Паравосе, и мысль об этом приободрила его.
«С Ольтиком», – сложилась мысль, – поутру будет попроще. Через несколько дней Лис привезет меч, и все снова станет хорошо».
Он немного поработал, поразбирал документы. Искал упоминания о божьих бомбах и намеки, куда мог подеваться Вант, но что-то постоянно его отвлекало. Наверно, городской шум. В Старом Хайте тихо, как в склепе, а до этого он привык к молчанию особняка Эревешичей, ночному беззвучию – дома лишь отец кашлял в соседних покоях да совы ухали в восточной башне. А Гвердон не спит вообще. Под землей рокочут поезда; тут крики и песни из трактиров, там стук повозок по мостовой.
Он подошел к окошку, уставился на ночной город. С этой высоты можно осмотреться. Из-за темного контура Замкового холма отчасти выглядывал таинственный Новый город, его постройки светились собственным светом. Чужеродный городской ландшафт, словно в Гвердон врезалась фарфоровая луна. Отчеты о Новом городе занимали половину записей Ванта – секретарь составлял схемы местности, налаживал сети осведомителей, вынюхивал секреты. Говорят, в Новом городе опасно – может, там Вант и пропал. В его сводках упоминалось о перемещении улиц, о подворотнях, смыкавшихся как огромные челюсти.
Но нет, дело не в отдаленном городе. Настораживало что-то рядом, поблизости. Взгляд привлекла противоположная сторона улицы – истуканы на крыше ишмирского посольства. Скульптуры, образы из его кошмаров. Благословенный Бол и Облачная Роженица. Верховный Умур – под луной сверкают бычьи рога.
И с ними подобралась перед прыжком дикая Царица Львов. Несущая распрю. Если она принесет в Хайт божью распрю… Долгие, закаленные за века судьбы древних Домов, вечного Бюро, божественной Короны, могут оказаться растоптаны в прах. Хайитянскую Империю в ее последней схватке повергнут буря, огонь и свирепость дикарских божеств.
Бывало, он представлял себе, как они с Ольтиком и Лис встают плечом к плечу против богов.
А иногда, в уединенных грезах – они с Лис вдвоем, и родовой меч сжимает его рука.
Еще до сошествия чудес на сестру Эладора знала, что этот город – живой. Гвердон волочился от эпохи к эпохе, зализывал шрамы, сжевывал струпья, выживал как мог. Эладора стояла в толпе, собравшейся у Палаты Закона, вместе с газетчиками и кликушами, с гонцами, которые помчатся на площадь Мужества к дельцам и спекулянтам, как только объявят вердикт. Толпа напирала, добавляя к противной утренней жаре еще и давку. Кто-то оттолкнул ее, бок пронзила боль – полученные в Кризис раны полностью не излечились. Она поддалась толпе, и ее оттеснили от Палаты. Чтобы спокойно переждать, она забралась на какое-то крыльцо. Сверху нависал закопченный козырек – наследие от сальников, до наступления перемен здесь был их сторожевой пост.
В поисках жареного среди скопления шастал журналист с блокнотом в руке. Выискивал доступную мишень, такую, как она. Эладора вжалась в проем, избегая внимания. Ей не хватает словесной легкости парировать вопросы, на ней проклятие честного исследователя. Если спросят о данном судебном слушании, она выложит как на духу. По закону у любого, кому в Гвердоне принадлежит «дом или домовина», есть право голоса. Всеобщее голосование было одним из завоеваний Келкина; в предыдущие правления избирательное право определялось посещаемостью церквей Хранителей. Но закон писали не для чудотворного архитектурного извержения, и возможно, что юридически Новый город не считается Гвердоном. Если судьи решат против Келкина, то промышленные либералы проиграют выборы. Кто-то более опытный в обхождении с прессой, такой как Абвер, сумел бы и пошуметь, и поизворачиваться, но не Эладора.
К счастью, журналист засек в толпе Перика, а Перик только и рад отвешивать комментарии. Он даже раскраснелся, стараясь перекричать гул толпы, и Эладора услыхала обрывки его ответов. Говорил он о безопасности, о том, что барыжников следует поддержать по необходимости – ради защиты Гвердона. Подчеркивая свои суждения, он указывал на полуразрушенную Палату Закона. Гвердонский верховный суд соседствовал в Палате с городскими архивами, пока колокольную башню не уничтожили взрывом бомбы, и тогда архивы сгорели.
Эладора знала, что взрыв устроили подручные гильдии алхимиков, покровителя этих самых барыжников. Знала и то, что колокольня Палаты Закона некогда стала тюрьмой для дремлющего Черного Железного Бога, и алхимики замыслили перековать чудовищное божество в божью бомбу. Она знала столько, что не смела открывать рта. Перик, не посвященный в тайное знание – да и любое знание вообще, – как ручей бурлил полуправдой и лозунгами.
Некоторые части Палаты пожарным удалось спасти, и город уже приноровился к ее новому виду. Теперь остатки архивов распространились в соседние здания – в клетушки адвокатских приемных и норы письмоводителей. Спасенные записи слушаний и вердикты сваливали шаткими кипами в каждом доступном углу. Сам суд размещался на дальнем от взрыва конце четырехугольника Палаты и уцелел, но покои Справедливости и Милосердия уничтожены напрочь. Судьи перенесли свое «святилище» на ближайший постоялый двор, и Эладора подозревала, что эта временная переделка отныне продолжит существовать в веках. Не сказать, что с особенными удобствами для заседателей, но суд работал, и город продолжал жить.
Это ее обнадеживало. Как бы ни вышло сегодня, город продерется через перепутье. Келкин вмешается и отыщет прямую дорогу.
Двери суда отворились. Толпа насела вперед, потом подалась назад – стражники осадили народ. В давке Перика разлучили с журналистом. Напоследок он прокричал еще одно заявление, размахивая руками, как утопающий в море тел. Справедливость и Милосердие, потея под церемониальными масками, прошагали по газону дворика по направлению к своей гостинице. Позади них зал слушаний изливал поток законников, жалобщиков, писцов и зевак.
Палата Закона была набита до отказа. Келкина пока не видно, но он обязан быть в центре потока.
Народ по бокам расступился – в ее сторону ковыляло страшное чудовище, источая могильный смрад. Если оно бы не горбилось, то рогатая голова с лошадиной мордой возвышалась бы над Эладорой на восемь футов. Царь Упырей, Великий Крыс Гвердонский. Рядом поспешал его оратор и писарь – молодой человек с ворохом бумаг.
Желтые глаза остановились на Эладоре. Сознание упыря скользнуло по ее разуму – и было это, словно кто-то прошелся по ее могиле. Крыс остановился, и толпа, лившаяся из зала, потекла вокруг него, как река обтекает валун. Писарь размял горло с видом, будто вот-вот готов отрубиться, но тут же заговорил. Старейшим упырям неприятно говорить по-человечьи, но они способны заставить других произносить слова вместо них. Она припомнила, как это кошмарно, и забеспокоилась, хватит ли строгой умственной закалки Рамигос, чтобы отгородиться от приказов Крыса. Упырь, однако, вежливо ограничился специально предназначенным оратором:
– МИСС ДАТТИН. ДОБРЫЙ ДЕНЬ.
Крысу она обязана жизнью; упырь вынес ее из гробницы. Город обязан упырям многим; шли слухи о неведомой подуличной войне между упырями и ползущими. «Вот настоящая родня Джермаса Тая, – подумалось Эладоре, – поклоняющиеся чертям колдуны-черви, а не она».
– Владыка Крыс. – Эладора склонила голову. Надеялась, не заметит, как она утыкается носом в платочек, хотя и знала, что ему все равно. – Вижу, сегодня в суде вы торжествовали.
– КЕЛКИН ВЫИГРАЛ. АКТ О РЕФОРМАХ УСТОЯЛ. НОВЫЙ ГОРОД БУДЕТ ГОЛОСОВАТЬ.
– Так же, как и город подземный, – отметила она. Крыс пожал плечами, и с его боков, напоминающих горные склоны, каскадом сошли хлопья плесени.
– Я ПОДДЕРЖУ КЕЛКИНА, ЕСЛИ ОН МЕНЯ ПОСЛУШАЕТСЯ, А МОЙ НАРОД БУДЕТ СЫТ. – При этом он оскалил зубы, острые и охристые, с палец Эладоры длиной.
Вдруг он резко понюхал воздух у ее лица, попробовал на вкус ее дыхание. Желтые глаза сощурились, и душу опять проняло поступью по могиле, в этот раз сильнее – корку ее рассудка роют, буравят когтями. Она отодвинулась назад, нащупывая свои зачатки волшебных умений, чтобы возвести ментальный барьер, как учила Рамигос. Но чувствовала, что старейшему упырю пройти сквозь него – раз плюнуть. Однако он остановился и наклонил чудовищную голову набок.
– ОТ ТЕБЯ ПАХНЕТ ЗАНЕБЕСЬЕМ. – Старейший упырь сам вроде некротического полубога; в Кризис он сумел выследить Карильон и попытался ее убить и тем самым нарушить связь с Черными Железными Богами. Эладора уже паниковала – чего он в ней унюхал? В гробнице, под заклятием Джермаса она была своего рода запасной святой взамен Карильон, и после ей снились кошмары о том, как упырь проползает в окно, как эти когти вскрывают ей глотку, а зубы рвут ее мертвую плоть.
Наконец до нее дошло, что он наверняка уловил остаточные веяния от общения с матерью.
Мысль о том, как мать пожирает огромный монстр из земных недр, для Эладоры тоже не в новинку. Но это подлая мысль, и она отогнала ее.
– Я ищу господина Келкина. Где он?
Упырь засмеялся, и толпа опять расступилась: неожиданно каждый, кто находился с одного бока от Эладоры, сделал шаг в направлении Замкового холма, а кто стоял с другого бока – шаг вниз, к Новому городу. Старейшина раздвинул всех психической силой, расчищая прямой путь от Эладоры до Келкина.
На мгновение толпа затихла, только смешок упыря прерывал тишину.
Зардевшись, Эладора рванула по раскрытой перед ней дорожке. Келкин с изумлением смотрел, как помощница спешит к нему, потом заметил упыря и посуровел.
– Идиотская тупость! – зашелся он, и она понадеялась, что Келкин так выругал Крыса, а не ее. О норове старого политика слагали легенды. Он придвинулся к ней и грубо ухватил за руку. – К «Вулкану», – гаркнул он, словно она – извозчик.
До площади Мужества всего один короткий переход, но когда они прибыли в кофейню, старик дышал загнанно. Среди юного состава промышленных либералов здоровье Келкина было предметом вечных пересудов. Обычно его энергичность не имела границ, но хоть он и рычал сердитые приказания попутным порученцем, стоило пересечь площадь, как начальник обмяк и поморщился, и тяжело усаживался в кресло, когда они прошли в его дальнюю комнату.
– Единогласно, – прокряхтел он. – И полпенни на взятки тратить не пришлось. Вот что значит подкованные стряпчие. Так какого дьявола тебе надо? Какого ляда я распинался, будто каждый оборванец из Нового города проголосует, раз ты не там и не уговариваешь их проголосовать за МЕНЯ?
– Я… тут такое… то есть мы… – В завихрении мыслей Эладоры слова натыкались одно на другое.
– Ба? Дело в Спайке? Он тоже на тебя жаловался. Если не сработаетесь, поставлю тебе в пару другого. Вот. – Он стащил листок с перегруженного стола, оценил, передал ей. Список, несколько имен подчеркнуты. – Вот эти работают по Новому городу. Переговори с ними, может, они тебе подойдут. И давай за дело.
– Я не насчет Нового города. Я насчет ма… насчет церкви.
– Хранители. Так, и что? – Теперь Келкин полностью сосредоточил на ней внимание.
– Я, э-э, встретилась за ужином с матерью. Мхари Воллер там тоже была. – При упоминании ее имени у Келкина дрогнуло веко, но он не прерывал Эладору. – И был… не уверена, знаете вы его или нет…
– Синтер, – отрубил он. – А теперь давай, поживее.
– Воллер намекала… вообще-то больше, чем намекала, будто воссоединяется с партией Хранителей. Они объединяются в коалицию, готовят п-пакт. Они даже говорили о вас, о вашем возвращении в святое лоно.
– А в обмен – изгнание всех чужих верований.
– Похоже на то. Они хотят с вами встретиться.
Келкин фыркнул.
– Благословил ли их патрос? – спросил он.
Эладора пожала плечами:
– Не знаю. Я спросила у Синтера, но…
– А, без разницы, что там Синтер тебе наплел. Такого вероломного, как он, даже я не встречал. Этому подонку впору принимать ставки на скачках, а не служить священником.
Сейчас, когда Келкин указал на это, Эладора заметила сходство. Синтер – распорядитель у стойла охромевших богов и взнузданных святых. «Он пытался заведовать и мной», – сказала тогда ей Алина.
– По смежному вопросу – что ты об этом думаешь? – Келкин дал ей другой документ. Пергамент замечательной выделки лучился внутренним светом, украшен узорчатыми письменами и тяжел от восковых печатей. Из рук самого патроса. Эладора развернула его. Это было уведомление о том, что Хранители закрывают трупные шахты под своими церквями. Веками город соблюдал тайный договор между Хранителями и падальщиками-упырями. Хранители отдавали упырям большинство умерших, а в обмен упыри надзирали за подземной темницей, где содержались чудовищные прислужники Черных Железных Богов.
Наступил Кризис, те прислужники вышли на волю и были уничтожены Помойным Чудом. Отныне в договоре нет надобности, но суть соглашения далеко не только в выплатах упырям.
– Что… что они будут делать с покойниками, если не отдавать упырям? – спросила она.
Келкин побарабанил тростью по столику.
– О том и речь! Городские боги слабы, так как церковь недокармливает их субстанцией людских душ. Если же она вернется к старому обряду, если будет отдавать им осадок ото всех верующих покойников, то скоро боги осознают свою божественность и
– Вчера вечером за ужином моя мать демонстрировала свой… духовный дар.
Келкин понизил голос, и в нем была нотка нерешительности, лишь раз звучавшая прежде.
– Ну ладно. Нужно в этом поплотней разобраться. Я пошлю за тобой, когда понадобишься. А сейчас – берись за работу.
– Что я должна ответить ма… леди Воллер?
– Пока не отвечай. Если они снова свяжутся с тобой, скажи, что переговорила со мной, и все. Я не знаю, то ли это затевает Воллер с кучкой чокнутых сафидистов, то ли сам патрос ставит спектакль. – Несмотря на жаркий день, он поворошил огонь в камине и уставился в пламя.
Даже по опасным, сомнительным улицам Эладоре проще пробираться в одиночку, чем под несносные колкости Абсалома Спайка в его утомительном темпе. Она шла удобным шагом, неспешно углублялась в Мойку. Летняя жара разгоняла тени, и заодно разводила невероятную вонь: стоки, смывы уборных и алхимические отходы смешивались в гадостное ведьмино варево. Улицы почти пусты в послеполуденном зное.
Она опять взглянула на список келкинских волонтеров. Одно имя уже попадалось ей при совсем иных обстоятельствах. После Кризиса всех, кто был связан с Карильон и прочими ключевыми фигурами, разыскивали в ходе секретного расследования ловцы святых из городской стражи. Эладора припомнила бесконечную череду имен – знакомых или услышанных впервые. Такие имена, как Шпат, Крыс, Хейнрейл, Роша, Алина, Синтер и остальные, запертые подальше, чтобы о них не думать.
Одной из косвенных сообщниц Карильон была упырица по имени Барсетка.
У Эладоры была одна идея, такого рода, что воплощать ее не больно хотелось. Идея незваным гостем переминалась на задворках сознания. Попыткам подавить не поддавалась. Эладора пробовала запереть и ее, чтобы больше об этом не думать, но мысль глубоко запустила крючья – ее не сдать в архив прошлой жизни. Нездоровая, противная, грязненькая задумка, ей она вовсе не нравится – но и уйти никуда не уйдет.
Эладора выбирала дорогу, руководствуясь морским ветерком и открытыми местами, где не такой дрянной воздух, пока на краю площади Агнца не отыскала дверь со значком промышленных либералов. Дверь не заперта, в прихожей темно и стоит благостная прохлада. По невысокой лестнице она поднялась в общий зал. Возле стен тут свалены разукрашенные декорации, и запачканный занавес опущен над маленькой сценой. Буфет, в это время закрытый. Ряд столиков, в основном голых, хотя кое-где кипами лежали предвыборные плакаты, которым полагалось быть расклеенными по стенам Мойки. Также здесь полагалось собираться шумной толпе волонтеров, но зал пуст, за исключением пары старушек.
– Я Эладора Даттин, – представилась она, – я ищу Барсетку.
Первая старушка не повела ухом, только нарочито принялась разбирать стопку листовок. Вторая вязальной спицей ткнула на дверь сбоку от сцены.
– Спасибо.
За дверью ряд гримерных. Все, кроме одной, открыты. Эладора постучала.
– Прошу, входите, – проговорил голос, одновременно напевный и гортанный, словно зов потерявшегося ребенка из глубокого подземелья. Таких чудных упырей, как Барсетка, Эладора еще не встречала; лицо скрыто вуалью, когти тщательно подстрижены, и платье без единого пятнышка, хотя упыри если и утруждаются прикрыться, то носят рвань и могильные саваны.
– Я Эл… – начала Эладора, но Барсетка перебила:
– Эладора Даттин! Привет! Я видела, как вы утром говорили с владыкой Крысом. Из-под зала суда мне все было слышно. Знаменательный сегодня день. Конечно, куда им супротив господина Келкина, но здорово все-таки добиться своего, как положено по закону… ой, где мои манеры? Предложить вам чего-нибудь перекусить?
– Умм, нет, благодарю, – сказала Эладора. Всем известно: упыри едят падаль, предпочтительно трупы, богатые осадком души, то есть остаточной духовной энергией.
– У меня еда с поверхности! – похвасталась Барсетка, доставая жестяную банку с печеньем. Эладора воздержалась. Желудок до сих пор бурлил от запахов снаружи – и от этой перенасыщенной духами комнаты. – Чем я могу вам послужить, мисс? – спросила упырица.
– Господин Келкин попросил меня провести кампанию в Новом городе. Я начала работать с Абсаломом Спайком, но, кажется, мы с ним друг другу не подходим. А вас рекомендовал господин Келкин. – На самом деле она понятия не имела, кто подготовил этот список помощников для работы в округах Нового города, но польщенная Барсетка всплеснула руками и подбоченилась. – Мне бы хотелось, чтобы вы сопроводили меня по участкам, где вы проводите агитацию.
– Ой, с удовольствием. – Барсетка повела Эладору через зал обратно на улицу. – Заглянем в пару мест здесь, на Мойке, а потом отправимся до Нового города.
Перед напором упырицы было не устоять. По пути Барсетка то и дело отставала, чтобы налепить плакат или содрать вывеску «города вперед», а потом вприпрыжку нагоняла Эладору, или обгоняла, чтобы обращать встречных прохожих, выкрикивая, что голос, отданный за промлибов, – это голос за будущее Гвердона. Процветание продлится впредь, а все нелады исправятся.
В университете, у одной из Эладориных подруг – состоятельной девушки по имени Люсиль – был щенок, и Барсетка напоминала эту восторженную собачку. Щенок пропал через пару недель после того, как Эладора переехала в дом профессора Онгента на улице Желаний.
Вспомнив об этом, она отметила, что Мирен недолюбливал эту собаку. Животное всегда огрызалось и рычало на него. Вспомнив об этом теперь, она легко объяснила исчезновение щенка.
Она заставила себя сосредоточиться на непрерывном щебете Барсетки. Байки упырицы о народе Нового города примерно соответствовали изысканиям самой Эладоры. Около половины жителей – уроженцы Гвердона и пригородных краев, а остальные спаслись от Божьей войны, отыскав знаменитый нейтральный город без богов. Эладору интересовали вторые. Необходимо выяснить, как проголосуют новоприбывшие. Когда она объяснила это Барсетке, упырица увлеченно кивнула.
– Ой! Да вам же надо поговорить с Аликом. Он из новых. Он поможет. Сюда!
Барсетка привела ее к большому полузаброшенному зданию на нижней Мойке. В ближайшей церкви звонили колокола Святого Шторма. Тон благовеста не тот, что раньше; после Кризиса колокола заменили. Барсетка прошмыгнула за дверь, Эладора осталась бродить вокруг высаженного во дворе огородика.
На нее глазели с верхних этажей. Она улыбнулась, но стоило присмотреться к людям попристальнее, как их лица исчезли.
Женщина зрелого возраста показалась из двери – не той, куда прошла Барсетка. Вроде бы в накидке жрицы Хранителей, но без церемониальных ключей. Одна кисть у нее чудовищно искривлена, выгнута наподобие драконьего когтя.
– Я Джалех, – сказала она, – а это мой дом. Вы не похожи на ищущую укрытия. – Женщина вгляделась в Эладору и беззвучно зашептала молитву – и Эладора почувствовала, как ее коснулось дуновение духовных сил. Похоже на колдовское взывание.
– Быть может, я и ошиблась, – произнесла женщина. – Видимо, в прошлом вы служили богам инструментом.
– Я только жду Барсетку, – сказала Эладора. Под испытующим взглядом Джалех ей стало не по себе. Неприятно, что даже от короткого общения с матерью остался различимый след, который и Крыс, и эта священница моментально почуяли.
Немолодая женщина отмахнулась своим когтем.
– Богам ведомы те из нас, кто ступал на ту сторону. Те, кто хотя бы недолго оказывался за гранью, меняются навсегда. Если побывать в том месте… то потом легче туда вернуться, даже совершенно другой дорогой. – Джалех, глядя на Эладору, поцокала языком. – Есть ли у вас проводник, дитя? Тщательно ли вы подготовились? Лучше сознательно выбрать свой путь и уверенно идти по нему, чем брести наобум.
– Я н-н-не знаю, о чем вы говорите. – Это не совсем искренне – кое-какие слова Джалех несли смысл. Святые используются богами как инструменты в материальном мире – точки согласованности, так однажды назвал их профессор Онгент. Когда божество создаст или обнаружит точку связи между мирами, то другой бог, по идее, тоже сможет ею воспользоваться. Эладора сообразила, что, наверно, сама является тому доказательством – в прерванном обряде под Могильным холмом дед соорудил из нее канал для Черных Железных Богов, при этом у нее получилось призвать Хранимых. Она твердо решила заняться этой темой. Переговорить с Рамигос, заполнить мозг фактами, железной определенностью – и не оставить места, где мог бы угнездиться страх.
Джалех снова изучающе уставилась на Эладору и забормотала молитву. Потом вздохнула, покачала головой и сказала:
– Как найду Алика, сразу его пришлю, – и убралась в свое ветхое пристанище. Эладора опять осталась одна, ей было неуютно. Ребенком Эладора подхватила лихорадку и едва не умерла; мать сутки напролет сидела у ее постели, ухаживала и следила, при этом практически не замечая саму дочь. Смотрела с безжалостной решимостью, словно Эладора была лишь равниной, на которой материнская воля сошлась в бою с лихорадкой. Что-то от той стали имелось также и во взгляде Джалех.
Спустя короткий срок Барсетка прискакала обратно, ведя за собой непримечательного мужчину. Самый обычный, средних лет, он нес скатанные в рулон плакаты и ведерко клейстера. Загар подсказывал, что мужчина провел много времени в землях солнечнее Гвердона. Зато голос у него мягкий, на удивление приятный, со смешливой ноткой – ей это показалось очаровательным. Сунув плакаты под мышку, он обменялся с ней рукопожатием.
– Это Алик, – сказала Барсетка. – Он вызвался нам помочь, а сам, не прошло и месяца, как прибыл из Севераста, и я подумала – он как раз тот, кто вам нужен. Алик, Эладора Даттин – одна из ближайших советниц господина Келкина, а еще она ученая, и высокородная дама, и…
– Я всего лишь хочу узнать о видах Нового города на будущее, – пресекла ее Эладора.
Он ухмыльнулся:
– Я здесь давно не бывал. До сих пор не выучил улицы. Но готов предоставить вам свой свежий взгляд.
– Спасибо.
– Минутку, – проронил он, затем повысил голос: – Эмлин! – Бледный мальчишка, худой как швабра, появился из тени дома. Почему-то он напомнил Эладоре о Мирене.
Алик по-отцовски положил мальчику ладонь на плечо.
– Я сейчас займусь делами, хорошо? Есть важная работа. Сумеешь сам пока тут о себе позаботиться?
Мальчишка кивнул.
– И тетя Анна будет ждать тебя вечером к ужину. Если я еще не вернусь, найдешь к ней дорогу?
– Найду.
– Да прольет Нищий Праведник свет на твою тропу. – Алик дал сыну несколько медяков и отправил домой. С дурацкой улыбкой на лице смотрел, как убегает мальчишка.
От дома Джалех Эладора повела их троицу вдоль порта к черте Нового города.
– Давайте начнем с улицы Семи Раковин, – попросила она Барсетку.
– Это скверная часть Нового города. Наши ребята ходили туда вербовать, и на них напали, – предупредила упырица, но препираться не стала. Она изменила повадку: припала ниже к земле, порой ускоряясь на четвереньках. Сняла перчатки и расправила лапы с острыми когтями. Она перескакивала из тени в тень, рыча на каждого, кто обращал лишнее внимание на пару идущих позади людей.
Со своей стороны Эладора проверила пистолетик, спрятанный в сумочке. Он позвякивал об обломок меча, который дал Синтер.
– Вы приплыли из Севераста как беженец? – спросила она Алика.
– Не сразу. Сперва я ездил в Маттаур. Повезло – раньше я торговал и уже знал кое-кого в Гвердоне. Я сумел договориться о провозе. – Вздохнул. – Другим повезло меньше. Тысячи остались брошены. Выжившие в Северасте бросались в воду за каждым кораблем, умоляли увезти их от Божьей войны.
– Барсетка сказала, вы сами вызвались помогать. Что привлекло вас в промышленных либералах?
Алик на миг призадумался, взвешивая слова.
– Вы что-нибудь знаете про раскол?
– Он положил начало войны между Северастом и Ишмирой, верно? – Она читала известия о нем, но это мало что значило. Любые новости о Божьей войне воспринимались как бред безумца.
– Вроде того. Обе страны поклонялись тем же самым богам – Царице Львов, Облачной Роженице, Благословенному Болу. Но их в Ишмире глубоко затянуло войной, а мы проходились только по краешку. Непричастными не были, но, в общем-то, и не воевали. – Они стали подниматься в Новый город по одной из многих витых лестниц. Шесть месяцев назад тут были причалы алхимиков, и суда со всего света приходили сюда закупать устрашающее оружие. Ныне останки тех доков под полусотней футов наколдованного камня, и алхимикам приходится отгружать товар в обычному порту возле людной Мойки. Через каждые пять минут Алик останавливался и клеил предвыборный плакат на любой незанятый участок стены. Дюжина Келкинов взирала сверху вниз на Эладору.
За работой Алик разговаривал:
– А потом боги сошли с ума. Не все разом. Вы наверняка слышали рассказы о чудесах на востоке, о новых святых и уродливых чудищах. Старый уклад начинал рушиться – но трудно сказать, что именно было нарождавшимся безумием, а что чехардой обычных событий. По-моему, боги – наши боги, в Северасте – первыми увидали, что надвигается. И Раскол был их попыткой себя уберечь. Они попробовали разломиться надвое, отделиться, а не оставаться частью зараженного целого. Некоторые из них не сумели. У других получилось. Какое-то время у нас были две Царицы Львов. Но та, что из Ишмиры, оказалась сильней – и не знала пощады.
– Профессор… Он… Один профессор из университета однажды сравнил богов с горящим лесом, а души людей – с деревьями. Выходит, Раскол был вроде пожарной прогалины? – Ей нравился этот разговор. Отчасти потому, что она никогда не удалялась от Гвердона и сама не сталкивалась с Божьей войной, но в основном из-за восхитительной ереси, которую они оба высказывали. Говорить о богах как о квазиприродных силах или феноменах, которыми можно манипулировать, еще столетие назад грозило темницей и смертью на костре – а во многих, менее терпимых, краях, чем Гвердон, запрещено до сих пор. Даже величайшие тайны можно разгадать, классифицировать, одомашнить… А еще этот разговор очень, очень бы разозлил Эладорину матушку, что добавляло пикантности.
Алик кивнул:
– Похоже на то. Но прогалина оказалась не расчищена. Выражаясь вашими словами, над Северастом по-прежнему веяли искры. Противоборство началось на небесах, а потом захватило и царство смертных. И город сгорел. – Его руки работали быстро и точно.
Он разгладил плакат, отступил и полюбовался на проделанный труд.
Они обошли одно здание, отмеченное знаком Хранителей. Снаружи стояли немногочисленные прихожане, среди них ходили священники в рясах, раздавали милостыню и осеняли благословеньями. И заодно выдавали бумажные банты – цеплять на одежду в поддержку церкви на выборах.
Тут же стояли охранники в старомодных доспехах. Они злобно скривились на Барсетку, та зашипела и перебралась на другую сторону улицы. Эладора двинулась за ней, но Алик взял ее за руку и подвел поближе к толпе.
Здесь, прямо на улице, горела жаровня. Очередной жрец подкинул полено на угли и завел молебен сафидистов. Он воздевал руки и призывал Хранимых Богов снизойти к пастве и даровать им свою милость. Лицо пылало экстазом, глаза светились и пучились, когда он молил о богоявлении. Он тянул руки к самому огню, на коже даже вздулись волдыри, но ничего не случилось. Боги не ответили на молитву. «А моей маме ответили», – подумала Эладора. Но Алина Хамбер, та, что была их величайшим воителем, не просила о занебесном благе – ее выбрали наугад в захудалой деревне, будто на нее упала случайная искра. «Наши Хранимые Боги – придолбаны наглухо. На инстинктах, на рефлексах, и ни одной мысли наперед».
Алик прошептал:
– У Хранителей таких храмовых миссий с полдюжины. Суп и хлеб новообращенным. Для тех, кто спасся от Божьей войны, самое то – добрые боги вместо бешеных. Но боги Севераста были нам друзьями и родными; не всякий готов их отвергнуть.
Он указал назад, и с этой высоты на холме перед ними раскинулся весь Гвердонский залив целиком, со шхерами и крепостями, с гаванью, до того заполненной кораблями, что казалось, будто город растекся по воде на милю вперед.
– Если прогалины оказалось мало, чтобы отделить богов Севераста от безумия Ишмиры, то океан, наверно, должен помочь.
В самом сердце представительства Хайта располагался небольшой внутренний дворик. В середине двора стояла урна с нанесенными сигиллами смерть-бога, чье имя не произносилось никогда. Так устроено для сотрудников-молителей – если они умрут на чужой земле, то их духовные сущности соберут, поместят в эту урну и с оказией отправят домой, на завершающее служение. Теревант дотронулся до урны, но то был лишь обычный металл, холодный и пустой – не то что вихри текучей силы, заключенной в мече Эревешичей. Урна – не настоящая рака, она лишь бережет души от распада, от погружения в материальный мир и растворения в виде фонового волшебства. «Одно вместилище хранит души, – рассудил он, – другое направляет их силу, соединяет общим устремлением, возвышает. Вот разница между сосудом и оружием… Да, между мечом и урной разница очевидна». Боги, ему бы кофе.
Как по волшебству появился обед. В один миг дворик пуст, в следующий слуги уже вынесли стол. Один накинул на него белую ткань и внезапно на скатерти оказались фрукты, холодное мясо и горячий кофе. Другой слуга тут же приставил пару стульев.
– Добрый день, – прогудел Ольтик, показываясь из дверей посольства. Мановением руки отпустил слуг. Больше брат не гневался – его ярость, как летняя буря, проходит быстро. – Присядь, поешь, чтоб тебя. Я тут извиниться пытаюсь.
– За что?
Ольтик покрыл ломоть пышного хлеба таким слоем варенья, как будто решил его похоронить.
– Я был не в себе вчера ночью. За меч – и за то, что наговорил про твою будущую службу. Давай будем вместе, Тер, как в молодости. Мне нужны доверенные люди. И дело не в том, чтобы вытащить тебя из неприятностей. Неприятностей хватает и здесь.
– И что же тут происходит?
– Пока не могу всего рассказать. Хотел бы, но… – Он вздохнул. – Кстати, в прошлом месяце объявили Полсотни, и я вошел в их число.
– Поздравляю, – равнодушно сказал Теревант. Полсотни – список самых достойных и многообещающих хайитян среди разных каст. Для Хайта это тревожный знак, поскольку некроманты составляли Полсотни только в преддверии венчания Короной нового помазаника. Либо теперешний венценосец занемог, либо они опасались вторжения и нуждались в молодом, мужественном носителе. Тем не менее попасть в итоговый список кандидатов на обожествление – великая, высшая честь.
– Как и Лис.
– А-а-а-а. – Лис с Ольтиком поднимались, проталкивая друг друга, их союз катапультировал обоих к успеху в армии и в Бюро, но носить Корону может только одна голова. Следом за Короной шел меч Эревешичей – чуть менее значимая загробная жизнь.
– А… меч тебе обязательно нужен? – спросил Теревант. Корона требует верности. Если Ольтик считает себя серьезным претендентом на Корону, то мог бы добровольно отказаться от притязаний на меч, и это поднимет его позицию в расчетах некромантов. Так он показал бы свою приверженность Хайту, а не одному из его Домов.
При таком раскладе клинок Эревешичей переходит к Тереванту. Он овладеет силой наследного оружия, станет воителем их рода. Полубогом – всю его слабость выжжет и заместит собой могущество предков.
– Мне очень нужен меч, Тер, – сказал Ольтик, ломая мимолетную грезу. – В этом городе отныне неспокойно. А представь, что будет, если Гвердон вступит в войну? А если примкнет к Ишмире? Тебя тут не было этот год, во время Кризиса. Шестеро наших стражей пали от веретенщиков. Будь у меня тогда меч… кто знает, насколько иначе сложился б исход. – У Ольтика сияли глаза – ни дать ни взять провидит, как прорубается сквозь поток демонических ратей, крушит чернокнижные козни, спасает Гвердон. И завоевывает неугасимую преданность гвердонцев делу вечного Хайта.
– Как только Лис пошлет весть… – начал Теревант, но Ольтик его перебил:
– Ее ручной зверек уже с ней на связи. Неделя, и городской дозор чуточку утратит зоркость. Тогда я его доставлю.
– Ее зверек?
– Лемюэль, – сказал Ольтик, отцепляя от горшка с вареньем прилипшую мушку. – Когда я надену меч, все закончится. Пока я не буду прибегать к самым могучим дарам этого клинка, местные власти не осмелятся задевать Хайт, оспаривая мое право его носить. Так или иначе, – сказал он, выскребая дохлое насекомое на салфетку, – тебе повезло.
Теревант медленно кивнул. Если бы Лис не ждала их у Грены, чтобы подобрать Беррика, все могло бы сложиться гораздо хуже. Но, опять же, не напейся он с Берриком, не устрой свиданку с сестричками или не будь их бородатый наставник таким назойливым, все бы и обошлось. Крошечные поправки, каждая в отдельности незначительна вовсе, сговорились перекроить его судьбу. Интересно, не происходит ли так вообще со всеми? Не всякая ли душа всего лишь неуправляемая лодочка, которую несет по морю хаоса – или это просто он такой, без руля.
По сравнению с ним Ольтик – дредноут на паровом ходу, никакие ужимки судьбы его не собьют с непреложного курса.
– Теперь я старший Эревешич, – сказал Ольтик. – Мне необходимо заботиться о будущем нашего Дома. Если я умру без наследника либо не смогу носить меч по иной причине – его взвалишь на себя ты.
– Такой беды Дом Эревешичей не вынесет, – произнес Теревант самым легким тоном, но оба знали, что он шутит лишь отчасти.
– Дело не в твоей вине или ошибках прошлого. Суть лишь в том, чтобы семейный меч достался пригодному меченосцу. – Ольтик всадил большой палец в корку апельсина, надковырнул. – Даэринт устроил мне на сегодня встречу с алхимиками в гильдии. Хочешь побьемся, пока я не ушел? Нам надо поддерживать боевую форму, подавать пример другим живым.
Теревант допил кофе.
– Нет. Я хочу пройтись. Посмотреть город, понять, где я нахожусь. – Он не стал добавлять: я двадцать лет не побеждал тебя в честном поединке.
Ольтик опять к нему наклонился, стул заскрипел под весом.
– Я предпочел бы, чтобы ты не покидал расположение посольства – кроме официальных дел.
– Как прикажет его превосходительство. – Теревант встал, отдал честь и вытянулся смирно.
– Ох, брось ты церемонии. Двигай.
Теревант пошел по дворику.
Иссохшая рука, прицепленная к иссохшему плечу под иссохшей головой, остановила его у двери.
– Лейтенант?
Теревант подавил свой первый вопрос: почему вы еще не умерли?
– Да, первый секретарь?
– Юноша Лемюэль принес новости из города. Он ждет в вашем кабинете.
Теревант кивнул:
– Хорошо, благодарю вас.
– Не позволяйте ему заморочить вам голову. Парнишка он полезный и шустрый на улицах, но он не… не… – Даэринт смолк, словно забыл, что намеревался сказать, но руку Тереванта не отпускал. – Вы ведь не слишком похожи с послом, верно? – Глаза Даэринта до того заплыли бельмами катаракты, что Тереванту было невдомек – то ли старикашка высказал наблюдение, то ли просто искренне поинтересовался.
– Брат большой человек, не то что я. Всю жизнь было так.
– Вы не должны на него сердиться, – проговорил Даэринт. – Это очень трудно.
– С чего вдруг? В смысле, что трудно? – Теревант уже начал гадать, а не захирел ли у собеседника разум, под стать недужному телу? Первому секретарю полагалось быть ведущим дипломатом посольства, правой рукой посла в сложных отношениях с Гвердоном. Зачем доверять жизненно важные обязанности такому хилому исполнителю? Почему не взять молодого или хотя бы мертвого? Он бросил взгляд на его запястья – там чисто, волшебных отметин неусыпного нет. Эмблема его Дома не указывает на семейную раку. Когда Даэринт умрет – может статься, еще до конца их беседы, – то он, судя по всему, умрет молителем и окончит свой путь в кувшине, здесь на дворе.
– Быть одним из Полста. Уж мне-то известно.
– Вы из… были одним из них?
– Не я. – Старикан улыбнулся искренне, как ребенок. – Моя мать. Давным-давно. Она была поэтессой. Добилась места в Полсотне, но потом вдруг больше не смогла писать стихи так, как раньше. «Повсюду торчат лезвия кинжалов, – сказала она. – Во всем сокрыта возможная неудача». Мне было всего пять, но когда я плохо отвечал в школе, это означало, что двойку ставили ей как одной из Полста.
– Я буду держать это в голове. А теперь прошу прощения.
Иссохшая рука стиснула его крепче.
– Знаете, а она выиграла. Тогда война шла еще в нашу пользу, и Корону покорил мамин голос. Я рос во дворце, и меня прозвали Принц-Хохотушка.
– То были вы?!
Даэринт шутливо поклонился, то есть на самом деле еле сумел согнуться в талии.
– Понимаете, я боялся, что она перестанет меня любить. Как же иначе, думал я. Она стала частью Короны, тысячной долей души столь сиятельной, что как ей любить смертного сына, когда теперь она мать целой страны? Но я ошибся. Она любила меня. Да, любила – до поры до времени. Уже не моя мать, но Корона любила меня. – Даэринт медленно кивнул на мужчину во дворике: – Он тоже будет вас помнить. Даже потом.
Шпион посмотрел на заполненную судами гвердонскую гавань, на валы и бастионы Мыса Королевы с той стороны залива.
– Океан, наверно, должен помочь.
Он мысленно отступил на секунду назад, чтоб переслушать собственные слова и понять, как они подействовали на Эладору Даттин. Похоже, личина Алика не прочь поэтично порассуждать. Еще Алику нравится быть полезным; он с удовольствием чинит крышу Джалех и клеит плакаты промышленных либералов. Но Алик не шпион, хотя шпион в настоящий момент и Алик.
Даттин непросто прочесть. С первого взгляда она напомнила ему нечто беззащитное и пугливое. Может быть, зайца. Библиотечную мышку, что уткнулась в уютное бумажное гнездышко. Или ученую птицу, попугая, который умеет повторять чужую речь, но спокойнее всего ему в удобной клетке. Однако чем дольше он с ней говорил, тем отчетливей проступала в ней какая-то неспешная, глубокая сила. Она как ледник, неостановимо ползущий вперед. Сверху прохладный и влажный, но по сути тверже железа, и ему неведома жалость.
Она чувствовала его цепкий взгляд и отзывалась смущенной улыбкой. Говорит все о Келкине. Отвечает медленно, привыкла сомневаться в себе. Шпиону тут есть с чем работать.
Путь к улице Семи Раковин пролегал через участки самого ошеломительного зодчества Нового города. Белые проспекты внезапно ужимались в проулки, неоконченные башни навсегда застывали на грани обрушения. У одного особняка, похожего на кукольный домик, не было фасада.
Дорога шла через россыпь часовен и храмов. На их компанию взирали иконы и лики идолов. Среди них святые реликвии древности, спасенные из храмов проигравших на Божьей войне. Есть и новоделы, высеченные из местного белесого камня, слепленные из речной глины, из помойного хлама. Некоторых шпион признал – вот Царица Львов, Облачная Роженица и Благословенный Бол – его пухлое, с ухмылкой, лицо склеено из тысяч медных монеток. Все это южные боги, но были и иные сущности: Матерь Цветов и Нищий Праведник из Гвердона, Желтый Король и Безликий Принц, Ишрея Дева Зари и Уруах Горотворец с Серебряного Берега.
– Взгляните сюда! – воскликнула Эладора. Она нырнула в сокрытую тенью часовню. Следом в прохладную темень вошел и он. Часовня посвящалась Ткачу Судеб. Эладора стала у огромного изваяния. Высотой с нее, оно изображало чудовищного паука. Она провела пальцами по мрамору кумира.
– Интересно, как они его сюда затащили. Он же весит несколько тонн.
Шпион не смел и догадываться. Он ступал осторожно, боясь потревожить ту силу, какая бы ни сообщалась с этим местом. Стены часовни покрывали послания и молитвы, и все выведены тайными шифрами. Есть тут и подношения, клочки обожженных бумажек с нацарапанными секретами. Они шуршали под сапожками Эладоры, пока та обходила идола – эхо Папирусных Гробниц.
Снаружи зашипела Барсетка, и зачарованность Ткачом Судеб осыпалась с Эладоры. Торопясь наружу, она задела в темноте шпиона. Прыткий, как упырь, он погрузил руку в ее сумку и схватил кошелек, сжал так крепко, что тот даже не звякнул. Эладора ничего не заметила.
Снаружи, на солнышке, он спросил у нее:
– А что там, на улице Семи Раковин?
– Моя, хм-м, двоюродная сестра. Я один раз ее навещала, но прошли месяцы, и тогда я шла другой дорогой.
– С ней стряслась какая-то напасть? – Шпион попытался увязать одно с другим – как член семьи Эладоры, очевидно, образованной, зажиточной, приближенной Эффро Келкина и высшего круга промлибов, живет в самых опасных трущобах Нового города?
– Скорее она сама напасть ходячая, – буркнула Эладора.
Барсетка провела их вдоль улицы чужеземных богов, потом, после сводчатой подворотни, их огорошил гомон базара. Продавцы вопили на дюжине языков, показывали товар, разложенный на покрывалах ярких расцветок. Здесь на прилавки выставляли продукты алхимии – складскую просрочку, оружие, лекарства в треснутых бутыльках. Каменный человек торговался за шприц алкагеста; мясник-трупоруб толкал из-под полы мясо для упырей. За рынком какая-то женщина произносила речь, и Эладора настояла туда подойти и выведать, из какой она партии, но та оказалась зазывалой наемничьей роты.
Шпион немного задержался, потолковал с распространителями алхимии. Ему будет что доложить Анне и Тандеру, а Эмлину будет что нашептать своему собрату-святому Ткача Судеб. Капитан Исиги насытится этими сведениями. Он лениво подумал: а жива ли еще капитан там, в Маттауре? Быть может, ее смертная оболочка не вынесла напряжения святости и разорвалась.
Барсетка, сделав круг, вернулась к нему.
– Далеко нам еще? – спросил он.
– Не очень. – Барсетка взглянула на сверток промышленно-либеральных плакатов, который до сих пор волокла с собой, и вздохнула: – Ой, Алик, чую, она не ради выборов идет на Семь Раковин.
Он пожал плечами:
– Политикой пронизано все.
– Давайте тогда поскорее закончим. – Барсетка порысила отлавливать в толпе Эладору и нашла ее у книготорговца. Шпион с расстояния наблюдал эту картину, словно лицедейскую сценку: Эладора воркует, увидав нежданное сокровище – редкую книгу; упыриха побуждает ее идти, тянет за рукав; торговец называет цену; Эладора лезет за кошельком и не находит его. В тревоге оглядывается по сторонам; на Барсетку накатывает смесь жалости и недовольства – а чего Эладора хотела, разгуливая по худшим местам Нового города?
Шпион скрылся из виду, выждал несколько ударов сердца, потом протолкнулся сквозь толпу к Эладоре. Он дышал нарочито тяжко, словно выиграл пеший забег.
– Я поймал воришку. Негодяй вырвался, но… – Он протянул кошелек, который украл у Эладоры.
Она не поскупилась на благодарности, а себя костерила за невнимательность. Лицо у нее пылало от стыда; пытаясь сбить цену за книгу, она начала заикаться. Вмешался шпион. Он принялся рядиться на жаргоне базаров Севераста – драть глотку и размахивать руками. Книгу он купил за половину исходной цены и вручил ее Эладоре.
– Спасибо вам, сударь, – ответила все еще пристыженная девушка. Притворилась, будто листает книгу, но он заметил, как она по-новому, признательно посматривает на него.
Лучше не лезть вперед слишком рьяно. «День-другой, – подумал он, – и она объявится у Джалех и снова попросит пройтись с ней по Новому городу». Внедрение – это отчасти соблазн, отчасти терпение. Теперь надо ждать, пока она сама не станет искать встречи. Это она должна отметить способности Алика, просить его о помощи, посвятить в свои тайны. Ей придется на него полагаться – и тогда он сможет доложить Анне и Таннеру о том, что внедрился в промышленно-либеральную партию. Лишь одна нить паутины отделяет Эладору от Эффро Келкина и высших эшелонов Гвердонского правительства.
И Эмлин шепотом донесет добытые секреты их руководству в Ишмире.
И небеса запылают.
Когда прибыл Теревант, Лемюэль по-кошачьи дремал в кресле Эдорика Ванта. Йорас в дверях неодобрительно цокнул челюстью.
– У вас есть для меня новости?
Лемюэль медленно разлепил веки.
– Я, кажется, отыскал Ванта. В Новом городе. Осведомители рассказали. На улице Семи Раковин. Я решил, что вы захотите сами сходить и взглянуть.
– Ходит или умер? – Для народа Хайта слово «ходит» включало в себя как по-настоящему живых, так и дозволенное некромантами посмертное неуспение.
– Сказали, умер, – отвечал Лемюэль.
– Как?
– Точно не знаю. Говорят, его оприходовал какой-то святой. – Лемюэль встал, потянулся. – Пойдемте, посмотрим.
– Разве в Гвердоне святые не под запретом? – спросил Теревант, вспоминая дозорных волхвователей в поезде и как Лис настаивала, чтобы он спрятал меч.
Лемюэль воздел очи.
– Пришлых отваживает городская стража. Кого выловят, отправляют в лагерь на Чутком, но некоторые, бывает, и проберутся. А в Новом городе беспорядок.
Теревант обернулся к Йорасу.
– Йорас, надень маску, – велел он.
– Неусыпному нельзя покидать посольство без разрешения, сэр.
– А я не могу тебе его дать?
– Никак нет, сэр. Только в случае крайней необходимости.
– Провались оно. – Гарнизон укомплектован и живыми солдатами, но он их пока что не знал и не мог на них полагаться. – Хорошо. Вернусь через несколько часов.
– Буду ждать, затаив дыхание, сэр.
Он оторопело взглянул на Йораса, но тот нынче улыбался всегда. Теревант накинул поверх мундира полинялый плащ и двинулся за Лемюэлем на выход из обширного здания посольства.
Лемюэль быстрыми, размашистыми шагами мерил расстояние между посольским комплексом и станцией Брин Аван. Они миновали вычурных идолов Ишмирского представительства, гнетущую завесу тьмы Ульбиша, сияющие минареты Двойного Халифата. Теревант вспомнил один из докладов Ванта об ишмирском шпионе, здесь его застрелили в живот – и в уме родился набросок сатирического стихотворенья. Эта улица – Божья война в миниатюре, с точки зрения крысы, которая увиливает от ног топочущих тут непостижимых титанов. Такие помыслы следовало душить на корню – он снова на офицерской службе, надо исполнять свои обязанности и восстанавливать доброе имя, да и записывать стихи некогда – но мысль увлекла настолько, что он проскочил мимо станции, и Лемюэлю пришлось его попридержать.
Стены лестничного спуска облепили предвыборные плакаты. Лемюэль порылся в кармане, извлек пару бантов, передал один Тереванту.
– Натяните плащ поверх мундира, – посоветовал он, – и застегните этой застежкой.
Бант был свернут из гофрированной бумаги на дешевой медной заколке в виде короны.
– Что это такое?
– Значок партийного активиста. Им подобные не будут вам докучать, если увидят, что ваш голос уже отдан.
Теревант сделал, как предлагали.
– Какой партии? – спросил он.
– Монархистской. Кучка чеканутых, которые возомнили, будто должен вернуться король и спасти город. – Он тоже нацепил бант, заменив им значок Хранителей.
– Вы сказали, что Ванта убил святой. Какой святой? Какого божества? – допытывался Теревант.
На платформе почти безлюдно, однако Лемюэль все равно шикнул:
– Не сейчас. Полно ушей.
Они вошли в полупустой вагон. Загремели в поезде вниз по туннелю. Сидели друг напротив друга в молчании. Лемюэль зевал, начищая пуговицы на кителе.
– Где вы служили? – спросил Теревант, кивнув на китель.
– Да я его с покойника снял. – Снова та же надменная улыбочка. – Мне сказали, вы писали стихи.
– Ну да. До войны.
– А мне театр больше нравится, – хитро усмехнулся Лемюэль, будто подшучивал.
– Вы знаете, где сейчас Лис… где можно найти леди Эревешич?
– Ее можно найти, почитай, везде. Она вечно поблизости, наша Лис. – Лемюэль потянул из рукава ворсинку. – Знаете, это она меня натаскивала. Мы с ней вместе уже не один год.
– Вы знаете, где она?
– Будь ей нужно вас поставить в известность, она бы сама вам сказала.
Стыд Тереванта боролся с досадой. Если бы он не накосячил в поезде через Грену, то, возможно, Лис поделилась бы с ним некоторыми секретами. А ведь он основывал на расследовании великие планы: раскроет гибель Ванта, проявит себя на этом поприще. Вместо этого Лемюэль уже вышел на след. Лицо его побагровело от злости.
Лемюэль расхохотался.
– Нижние боги, вас так легко дразнить. – Сказано не в оскорбление, а к сведению – так механик докладывает о повреждениях артиллерийской батареи. – Вас в городе живьем съедят. Надо бы вам обучиться актерству.
– Вы имеете в виду не отсвечивать?
– Нет, с вашим-то акцентом – и не пытайтесь. Да и вашего доблестного брата все знают. – Лемюэль опять подхихикнул. – Видите? Вот вы опять за свое. Только сравнил вас с его превосходительством, как вас перекосило. Вы – легкая мишень. Надо поменьше держать на виду. Прятать то, что вам и правда небезразлично. То, что может стоить вам головы.
Он посерьезнел, придвинулся ближе. Понизил голос.
– Приведу вам пример. Прежде, до Кризиса, у меня была девчонка, она грела постель одному алхимику из гильдии. Я ее знал – а звали ее Дженни – с десяти лет. Она уломала любовника вынести из гильдии некоторые документы, алхимические тайны, за которыми гонялось Бюро. Только о том пронюхали сальники. Они проследили за Дженни до места нашей с ней условленной встречи.
Лемюэль сглотнул.
– Я засек их. Правильно вычислил, что происходит. И прошел мимо. Я прошел рядом с Дженни и даже не посмотрел на нее. И не оглянулся, когда сальники проводили захват. Не оглянулся, когда раздались ее крики. Я был для них просто случайным прохожим. Как будто она мне никто.
– Вы гордитесь тем, какая превосходная сволочь из вас получилась.
– Сам я из Мойки. Там, где я вырос,
– Лучше вам убраться, пока вас никто не закогтил, – добавил Лемюэль. А потом обратил все внимание на мелькание огней за окном. Лицо бесстрастно и пусто, словно они с Теревантом незнакомые попутчики и просто ненадолго столкнулись в вагоне.
«Гадость», – подумал Теревант. Подлюга навязывает свое помойное мировоззрение всему вокруг. Разумеется, Бюро не целиком из таких. По юношеской впечатлительности он начитался в Паравосе книг, где методы Бюро сплошь дерзкие уловки, дипломатия высшего уровня, мастерство и талант. А не бедные девчонки, которых ставят наживками, а потом бросают на улице выпотрошенных сальниками, точно рыбу.
Остановка за остановкой, Гвердон, как заправский мим, показывал множество своих лиц. На станции Пять Ножей город, словно уличный отморозок, подначивал их зайти в переулок. На Замковом холме он был усталый письмоводитель, беспокойный и занятой. На площади Мужества – воротила-предприниматель.
А за старыми причалами творилось и более странное. Они оказались на краю чуда – рожденного здесь Нового города. Эта станция едва не сгинула в Кризис, но уцелела божественным попущением. Ребра и балки призрачно-белого камня подпирали крышу, прорезаясь сквозь нее, как корни окаменелого древа. Железные рельсы кончались посередине туннеля, их продолжали рельсы из камня.
– Не отставайте, – сказал Лемюэль. – Вант встретил здесь свой конец. Было бы неловко, отправься вы за ним следом.
Очевидно, Лемюэль отлично знал Новый город. Он вел Тереванта по лабиринту лестниц, проходов, змеистых улиц, неожиданных поворотов. Теперь, среди диковинной архитектуры, он еще сильнее ускорил шаг. Тереванту хотелось не спешить, испробовать разные дороги. По пути он заметил рынок, улицу с часовнями, башню в убранстве красочных знамен, какие-то глыбы: жилища, памятники или надгробия чудовищ – однако на нетвердых ногах плелся за Лемюэлем.
Но Лемюэль остановился. В отдалении послышались крики, ружейный огонь. Рука Тереванта потянулась к мечу, но Лемюэль придержал его.
– Е-мое, – самонадеянность Лемюэля явственно пошатнулась. – Ждите здесь. Только, сука, не уходите. – Он метнулся за какую-то дверь и закрыл ее за собой.
Сбитый с толку, Теревант осторожно заглянул в проулок. Короткая очередь выстрелов стихла, и город зловеще молчал, сдерживая дыхание. Стены вокруг неожиданно
Лемюэль велел ему ждать. В пекло его. Теревант попытался отыскать дорогу в направлении стычки, но улицы невероятно перекручивались, и всякий путь, казалось, уводил в сторону от того места, где слышалась стрельба. Сделав петлю, Теревант попытался найти нужную дверь, чтобы отправиться за Лемюэлем. Оказалось, она заперта, но ниже по переулку ему попалась другая.
Она открылась в резкий, прохладный мрак небольшой молельни. Над алтарями начертаны знаки Хранимых богов. Молельня новенькая, рождена тем же каменным чудом, что и вся улица, но на алтаре древний ларец. «Святой реликварий, – догадался Теревант, – куда старше Нового города. Может быть, старше и города старого».
В церкви ни души, кроме лысоватого священника, который поднялся с передней скамьи.
– Отложите меч, добрый сэр. Здесь вам никто не причинит хлопот.
– Вы не слышали стрельбу?
Чудаковатый священник сложил ладони. На одной руке у него недоставало двух пальцев.
– Округа полна опасностей и страхов, но здесь нас сберегут от бед руки Милосердной Матери. – Он блаженно улыбнулся сквозь сломанные зубы. – Меня зовут Синтер.
– Вот она, – сказала Барсетка. – Улица Семи Раковин. – Короткий ряд уютных домиков с видом на открытое море. Здесь Новый город заступал в океан. Часть скоса набережной выцвела до болезненной желтизны, и с нее капала слизь. Наверно, по ходу чуда случайно оказался заложен канализационный колодец. Внизу лазали беспризорники, искали среди камней раков или прибитые морем обломки. Позади домов изгибалась стена, кривая, подобно застывшей волне. Будто кто-то построил на берегу волнолом высотой в двести футов, а потом решил добавить рядок домишек у его основания. Смысла в этом ровно столько, сколько и в остальном Новом городе.
Улицы пусты, но шпион подметил, что в окнах мелькали испуганные лица. Нюх чуял неприятности.
Неприятности и копоть.
Последний дом в ряду выгорел. Дверь вынесли, пустоглазые окна почернели. Со стен ниспадали полосы сажи. Без единого слова Эладора побежала туда, перескочила порог. Все внутри первой комнаты сгорело дотла. То не был естественный пожар. Даже если бы каждую щепку и клочок ткани в этом доме сложили бы в кучу и запалили костер, не получилось бы этакой геенны. Стало быть, волшебство. Или божье чудо. Или алхимия.
– Здесь… Карильон здесь жила.
Шпион наскоро оглядел останки жилища. Остальные две комнаты уничтожены сходным образом. Других выходов нет.
Барсетка принюхалась, помедлила, опять посопела, потом заскреблась в кучке пепла. Там лежало тело, частично обожженное.
– О нет, боги, нет, – таращась в ужасе, пролепетала Эладора. Она отвернулась, держась за обугленную стену.
Шпион стал на колени, помогая упырице разгрести останки. Несколько ребер раскрошены – пулевое попадание. А на запястьях… металлические вживители.
Он одернулся, показалось, что скелет сейчас подымется и на них нападет.
Барсетка с упырьей ухмылкой подняла на них смешливую морду.
– Вы чего, решили, что это Кари? – Она почти с нежностью провела когтем по обгорелому бедру. – Труп-то мужской.
– Мужчина из Хайта, – проговорил шпион. – У него вживленные обереги.
Барсетка поизучала маленький подкожный талисман на лодыжке трупа.
– Ой, так вот какие они, эти штуки? – неприязненно произнесла она. – А он не должен сейчас скакать, а не валяться мертвым?
Эладора, все еще смертельно бледная, присоединилась к ним. Прикоснуться к телу она не осмелилась.
– Что… Можете сказать, что с ним произошло?
– Застрелен. Зарезан. Сожжен, – отвечал шпион, по очереди показывая на раны. Тело обгорело, но не так сильно, как мог предполагать шпион, учитывая уничтоженную обстановку. Он собрался начать объяснения… как позади него разлетелся подоконник, обдав осколками и пылью. Пронзительный треск алхимического пистолета, едкий запах флогистона. Нападение снаружи, с улицы.
Он тут же упал на бок, уходя с линии огня. Барсетка скакнула к двери, жеманно сняла с себя вуаль и шляпку, а потом заревела животным ревом. Эладора замерла в неожиданности. По щеке бежала кровь, но ей повезло – только царапина от пролетавшей шрапнели. Шпион метнулся к ней и утянул под прикрытие стены, пригнул ей голову книзу. Кровь налипла на его пальцы. С улицы новые выстрелы, вдобавок зашуршало, будто кто-то скребется по крыше. Кто они? Хороший вопрос. Но для шпиона только второй по неотложности – сразу за «Есть ли у меня оружие получше, чем этот рулон плакатов?».
– Держите! – Эладора вложила ему в ладонь пистолет. Маленький, алхимический, для одиночной стрельбы. Игрушка – но хотя б смертоносная. Шпион на миг замешкался – должен ли Алик хорошо стрелять, а затем один из напавших прошел в переднюю дверь этого дома, и оказалось, что Алик стреляет отменно. Злодей скомкался, уцепился за раздробленную коленную чашечку – между пальцев хлестала кровь. Боги, он только на пару лет старше Эмлина, еще один ребенок, посланный воевать.
Эладора завизжала. Барсетка сгребла второго врага – тот слишком близко подобрался к входной двери. Ее когти, созданные рвать мертвую плоть, вошли в живые предплечья, и кровь брызнула по сторонам. Она крутанула его от себя, повела, в нелепом вальсе, за кровеносные жилы, подставляя между собой и стрелком с той стороны улицы.
Шпион решился выглянуть в окно. Там, через улицу, еще четверо-пятеро неприятелей – сходят с крыльца, поднимаются из укрытий. Неплохо работают, кем бы они ни были – наступают осмотрительно, короткими перебежками. Значит, лежали в засаде, подкарауливали… кого? Эладору? Ее таинственную родственницу? Или ждали, когда воспрянет мертвый хайитянин?
Крики. На улицу вбежал мужчина, как припадочный размахивал руками, под плащом бугрилась армейская куртка.
– Рано! Рано! – проорал он. – Быстро, избавьтесь от них!
Один из нападавших отстегнул ручную вспышку-призрак. Эфирный разряд, который убьет в доме все живое. Шпион пальнул навскидку – бойцу пришлось пригнуться, бросить гранату не получилось. Выстрел далеко отклонился от цели и зацепил в плечо Военную Куртку. Новоприбывший с проклятиями упал на мостовую. Шпион полез за новой обоймой, но перезаряжать эту кроху, как орудовать отмычкой, и Военная Куртка успел уползти с обзора.
– Надо уходить! – крикнул шпион Барсетке. Упырица кивнула, смещая немного в сторону свой человеческий щит. Выйти из двери означало выйти под шквал из пуль.
– Мисс Даттин, – позвала Барсетка, – стойте за мной. Я буду беречь вас сколько смогу.
– А ч-что насчет т-той двери? – спросила Эладора, показывая в глубину дома.
Там в стене появился проем, которого не было минуту назад. Проход, путь на узкую лестницу. Выход. Края каменного прохода до сих пор податливо дрожали, призрачный мрамор тек, словно жидкий лунный свет.
Явление чуда.
Чуда, которое не было времени проверять.
– Идем! – прошипел Алик, и Эладора, запнувшись о труп, ломанулась к проходу. За нею Алик, Барсетка замыкала, подтягивая партнера по вальсу, как щит.
Пока они карабкались по крутой лестнице, враги пустились в преследование. Низкий потолок крошился, ступени мокрые и коварные. От выстрелов, грохавших сзади, Эладора то и дело дергалась. Раздались влажные хлопки – партнер по вальсу получил пулю и обмяк. Упырица отбросила тело, роняя так, чтобы перегородить тесный лестничный колодец и заставить врагов перелазить через останки своего человека. Оглянувшись вниз, Алик увидел бойца со вспышкой-призраком уже у подножия ступеней.
– Берегись! – закричал он. Барсетка тоже увидала опасность, полетела вниз по лестнице, но она не успеет вовремя, чтобы остановить…
Вспыхнуло пурпурное сияние, затрещало, будто нечто рвется – и нападавший отлетел к стене. Вытянутая рука Эладоры на миг загорелась тем же пурпуром, огонь очертил ее кости. Через долю секунды до бойца добралась Барсетка. Подняла его и опять саданула о стену, и он затих. Раздался рев упыриной муки – Барсетку ранили. Внизу в доме полно врагов.
Алик погнал Эладору вверх по ступеням. Ее шатало после броска заклинания, пришлось наполовину нести, пока она не смогла самостоятельно двигать ногами. Из под ногтей кровоточило; шпион почти рассеянно выхватил из ее кошелька платок и подобрал кровь. Тряпицу сунул в карман.
Туннель заканчивался под аркой, за ней открывался пустынный переулок. Ущелье между двумя твердынями, подобными каменным утесам. Он толкнул Эладору в переулок, повернулся, чтобы помочь Барсетке одолеть последние ступени. Упырица отяжелела, и на мраморе недавно созданных ступеней расплывались черные пятна крови.
– Ничего, все нормально, – бормотала она.
Они вышли наружу, и оказалось, переулок пуст.
Эладора растворилась в прозрачном воздухе.
В молельне распахнулась другая дверь, и ввалился запыханный Лемюэль. Его армейскую куртку изгвоздила грязь, словно он валялся по канавам. Теревант почувствовал себя за кулисами театра: здесь актеры входят на сцену и покидают ее через люки и боковые дверцы, а значит, там разыгрывается драма, которую он пропустил. Лемюэль при виде Тереванта подавил возглас.
– Что там происходит? – спросил Теревант.
У Лемюэля текла кровь, заряд попал ему в руку.
– Полдюжины холуев с оружием, – безысходно бросил он, – а против них – одна святая сучара.
– Я уже объяснил Лемюэлю угрозу, которая исходит от злокозненной Святой Карательница, – объявил Синтер. – Боюсь, что это она убила вашего Эдорика Ванта. Новый город мерзок, и она участвует в его мерзостях. Демонское дитя, бесчеловечная разбойница, пристанище нечестивой силы. Прежде она охотилась на одних преступников, но ее жажда крови растет. Городской дозор пытался ее изловить, но, увы, – ему она не по зубам!
– Стража уже в пути, – заметил Лемюэль. – Нам пора уходить.
Долю секунды Синтер казался озадаченным, а потом кивнул:
– Конечно, молодой Лемюэль прав – вам лучше скрыться, пока не увидела стража. У Старого Хайта в городе немного друзей.
Теревант поглядел на дверь, в которую вошел Лемюэль. Сделал шаг с мечом в руке.
– Мы должны забрать тело Ванта, даже если он окончательно мертв. – Он думал о Лис на станции Грена, о клятве, которую дал.
– Идем отсюда, сука, запарил! – рявкнул Лемюэль.
Синтер порхнул к ним.
– Любые найденные останки городской дозор доставит в морг на Мысу Королевы.
Теревант неуверенно перемялся. Ему хотелось броситься в атаку, но… «Ты уже бросился, в Эскалинде, – шепнул ему внутренний голос, – и посмотри, куда это тебя затянуло».
– Уходим. Я затребую останки у городской стражи. – Он попытался изобразить приказной тон.
Синтер склонил голову.
– Матерь Скорби, благослови уход его. Примите мои соболезнования вашей утрате.
Эладора споткнулась, и тут чья-то рука стиснула ее и поволокла. Мгновенно охватило замешательство – ее словно бы тянут сквозь стену, тогда как в обратную сторону, кажется, пути нет. Спаситель (похититель?) втащил ее на лестницу, а потом в галерею, прорезавшую волнолом. Коридор освещали узкие лучики света из окон, и Эладора разглядела-таки другую женщину.
– Кари?
Всего несколько месяцев прошло с тех пор, как она встречалась с сестрой, но изменения налицо. Кари походила на одного из тех, переживших войну, наемников – исхудала, осунулась, лицо сурово, как кремень. Руку, сомкнутую на Эладорином запястье, покрывали мозоли и ссадины. Сжимает крепче, чем раньше, но ее сила от упражнений и уличных драк, а не дарована свыше.
– Там осталась Барсетка и еще Алик. И кто-то на нас напал.
– Хер ли не заметить. Эти же твари месяц тому назад спалили мой дом. – Кари будто бы прислушалась к какому-то незримому, неслышимому посланию. – Они разделились. Барсетка выбралась. Если она побежит в ту сторону, ее не поймать. – Кари ухмыльнулась. – Гвердонского упыря поймать вздумали?
– А с Аликом что?
– Не пойму. – Она на миг сосредоточилась. – Говно. Прости. Его достали. – Она, резко сменив направление, потянула Эладору в другую дверь. – Теперь гонятся за нами.
Они бросились в следующий туннель. Сзади Эладора услышала крики, топот бегущих.
Туннель вывел их на перекрученную витую лестницу.
– Лезь, – приказала Кари, и Эладора подчинилась, но родственница за ней не последовала. Вместо этого Кари внизу извлекла пистолет и нацелилась в пустой туннель.
Выстрелы позади них загрохотали громче, но Эладора не могла понять, насколько близко преследователи.
А Карильон могла. Она надавила на спуск за миг до того, как первый нападавший ступил в короткий туннель. Выстрел ударил точно, и ведущий погоню потрясенно завопил, когда его оружие разорвалось в руке. Эладора заверещала и полезла по лестнице на четвереньках. Колодец, казалось, вертелся вокруг нее колесом, словно закружился вокруг своей оси, чтобы сбросить ее вниз на погибель.
Она оглянулась, увидела, что Кари отступает следом за ней, с ножом в руке. За ней мужчина – рычит, машет кривым клинком. Ему неудобно драться левой рукой. Кари движется, как танцовщица, предвидит каждый выпад своего противника, уклоняется и вспрыгивает на узкие, неровные ступеньки уверенно, как на твердой земле. Мужчина опять размахивается, сверкает ее нож, и на его рубашке внезапно расцветают красные пятна.
За ним второй боец. В его руке она замечает пистолет, глядит прямо в дуло, видит вспышку флогистона – и Кари внезапно прыгает и взлетает перед ней.
Пуля попадает сестре прямиком в грудь – и одновременно трескаются стены, как будто местное землетрясение пошатнуло один лишь этот колодец. В камне отверзаются расселины, обдают всех пылью и острым щебнем. Кари падает на колени, сгибается – но она жива, жива и невредима, вопреки встреченной в упор пуле.
«Удар взял на себя город», – думает какая-то часть Эладоры, и в то же время она вытягивает руку и машинально произносит взывание, которому ее научила Рамигос. Заклинание опять идет наперекосяк. Каждый мускул в ее руке, в боку и плече немеет, когда сквозь нее проходит отдача от заклинания. Она левой рукой хватает из сумки хоть что-то тяжелое – рукоять меча, подарок Синтера – и тычет в нападающего. Ей повезло застигнуть его в миг неустойчивости – он теряет равновесие, заваливается навзничь, стукается об стену головой. Бежим, думает она – а может, говорит или орет, ей не разобрать. Подтягивает за собой Кари, правую руку замыкает искрой боли. В голове плывет. Она ковыляет вверх по ступеням и видит – все ногти сожжены. Рука и так в волдырях, кровоточит после прошлого заклинания. Если снова попробует колдовать, то сожжет себе нерв или полопает вены на кисти.
Кари обнимает ее, подталкивает вперед, проводит сквозь череду новых дурацких комнат. Некоторые пусты, некоторые запружены мусором – обломками города, поглощенными в Кризис. Эладора пробирается между баков и труб, на утвари эмблемы гильдии алхимиков, переступает через вывеску паба с Дола Блестки – она ходила мимо него в университетской жизни. Переступает через скамьи и скульптуры часовни Хранителей. Раньше у статуй вместо глаз были искусственные, выращенные в чанах самоцветы, но теперь они глядят на Кари и Эладору пустыми глазницами. Следующая комната сгодилась бы под банкетный зал, но все столы и стулья свалены у стены, как прибитые морем коряги.
Кари потащила ее к голой стене.
– Давай сюда.
Стена от прикосновения чудесным образом вздрогнула и застыла в новой форме, камень растянулся, как плоть. Жилы скрепляющего раствора хрустели, ломались. В растущее отверстие задул холодный ветер, и Эладора ахнула при виде открывшейся картины.
Они стояли высоко над Новым городом, в дюжине ярусов от земли – или больше. Отсюда четко просматривалась улица всех святых, и мерцающие башни, и терема, и другие отростки зачарованного города, извилистые, как кораллы. А далее, за ними, до горизонта тянулся старый Гвердон. Она различила даже позеленевшую крышу ближнего собора Победы – значит, они и в самом деле забрались высоко.
– Идем.
Там лежал узкий мост, каменный язык шириной не больше двух футов выгнулся между их зданием и ближайшей башней и упирался в голую стену. Натянутый каменный канат, сто футов из конца в конец, блестел от влаги. Кари, не колеблясь, шагнула туда.
У Эладоры хватало колебаний на двоих.
– Не могу. О боги, не пойду.
– С нами ты не упадешь, – говорит Кари, опять берет ее за руку и тянет на узкий пролет. Эладора поскальзывается, вцепляется в Кари, а Кари, похоже, пустила в камень корни – запросто выдерживает вес Эладоры. Сестрица порхает по мостику с неземной грацией, и стена на дальнем конце судорожно дергается и отворяется, открывая за собой комнату.
Эладора оглядывается – проверяет, на месте ли до сих пор первая дверь. Но невероятное отверстие за спиной сомкнулось, мало того – и сам мост позади нее пропадает, камень тает, как сосулька весной.
– Он решил выпендриться, – сказала ей Кари. Они шагнули сквозь стену второй башни, и стена за ними закрылась, отсекая порывы ветра с залива. Эладора обнаружила, что не дышит уже с минуту, и опустилась посидеть спиной к резко отвердевшей стене. Некоторое время она беззвучно дрожала с закрытыми глазами, пытаясь собраться. Укачивала израненную руку.
Она вспомнила бесконечные допросы и объяснительные – перед чрезвычайным комитетом, в присутствии Синтера или доктора Рамигос, адмирала Вермейла, дюжины безымянных, пустолицых господ и дам – и они без конца задавали ей одни и те же вопросы: «Где ваша кузина? Где Карильон Тай? Является ли она по сей день святой Черных Железных Богов? Представляет ли она угрозу для города?»
Под конец, завершив дознание, они решили, что Карильон – не угроза. Эладору послали в этом удостовериться – как последнее испытание, венчавшее ее быстрый взлет в ряды ассистентов Эффро Келкина. По оценкам Эладоры, Карильон должна была вскоре покинуть город, уплыть за море, как прежде. Эладора считала, что с Гвердоном у сестры все кончено, как покончено и со святостью.
Очевидно, она заблуждалась.
– Супу?
Эладора подняла голову и увидала, что Кари неуклюже протягивает ей дымящуюся миску. Эладора приняла еду, побултыхала сероватые кусочки в сероватой жидкости, отставила в сторону и огляделась. В комнате, где они сидели, хоть шаром покати – только гнездышко из одеял в углу, полка, заваленная ножами и всякими инструментами, да кухонная плитка. В противоположной стене дверь. Окон нет, только поблескивает алхимическая лампа.
– Ух, – издала звук Кари, сдирая сорочку. На ней дыра в кулак – куда ударила пуля. – Неправа я была. Тот мужик, с которым вы пришли, Алик – живой он. А я могла поклясться, что его оприходовали. – Она стукнула по стене кулаком. – Лажаешь, здоровила.
– Алик весьма находчивый, – облегченно сказала Эладора. – Я была в твоем доме. Там… там лежит тело.
– Я его не убивала. Я даже не знаю, что это за хер, – негодовала Кари. – Его подкинули в мое старое логово час назад. Я пыталась разобраться, какого хрена они творят, когда показалась ты. Ну, понятно, они хотели зачем-то меня подставить, но… – Она замолчала и закатила глаза.
– Этот человек был из Хайта, – поделилась Эладора.
– Ха, – произнесла Карильон. – Становится интересно.
– Твой дом, эм… разгромили
– Да. Я взбеленила кое-каких людей.
– Кого?
Кари пожала плечами:
– Разных людей. Два месяца назад я вышвырнула на фиг джирданский синдикат – они хотели прибрать к рукам старые темы Хейнрейла. Про меня они не ведали, а драконьих боссов тут с ними не было. Может, с домом они постарались. Или очкастая ведьма из Ульбиша. Или оружейные барыги, чтоб им пусто. Или…
Она остановилась.
– Да, или шпионы. Их тут ошивалась целая прорва. Вынюхивали, ковыряли где ни попадя. – Кари быстро взглянула на Эладору. – Вот, думаю, не приняли ли они тебя за меня.
– И с ходу попытались тебя убить?
– Если честно… – Кари наклонилась и вытащила из какого-то тайника недвусмысленно острый нож. – Я тут понаделала всякого. Мало что проходит в Новом городе мимо меня, и если кто-то пересекает черту… – Ее кисть дернулась, и нож прочно застрял в стене совсем рядом с Эладорой. – По крайней мере, Эл, задумка была такая. Святая Карательница – это они обо мне. – Она помедлила. – О нас.
Эладора робко дотронулась до стены.
– Я так понимаю, твой друг Шпат по-прежнему… – Она поискала слово. Шпат разбился насмерть на глазах сотен свидетелей, но Новый город был вознесен волшебством из его останков. – Существует.
– И существует существенно, – откликнулась Кари, – кое-где. – Она вздохнула, откинулась на спину и уставилась в потолок. – Но дотянуться до него все труднее. Здесь, наверху, одно из немногих мест, где вещи по-прежнему… текучи, что ли. Здесь он близок к цельности и может разное творить с камнем. Ниже, на уровне улицы, он более… – Она опять прервалась. Нет – прислушалась, – разгорожен. В Новом он может показать мне все. Это как прежние видения, только он не орет без умолку, чтобы я освободила кучу злыдней-богов. Но он отныне мыслит не так, как мы. Его душа вроде бы как размазалась… не знаю, сама сообрази. Ладно, его душа заключена в Новом городе целиком, но он все еще человек, а не бог. Поэтому он весь раздроблен, состоит из разных кусков. Есть улицы, в которых от него только гнев, или места, где одни его воспоминания, и я не могу говорить с его, э-э…
– Осознанным разумом, – предположила Эладора. Ситуация чудная – и завораживающая. Последний, отчаянный рывок Кризиса – когда Карильон перенаправила общую мощь бившихся в силках Черных Железных Богов в умирающего друга – создал нечто совершенно небывалое. Не просто город, а новый уклад бытия. Живой город,
– Хер тебе.
– …бы тебя познакомила.
– Эл, нет.
– Давай, я поговорю с Келкином. Мы…
– Нет.
– Ладно.
Несколько минут Кари молча ела.
Эладора помешала суп и опять отставила его.
– Видно, как твой самосуд обеспечивает в Новом городе порядок и безопасность.
– Стараюсь, как могу, ясно? – Кари выплюнула рыбью косточку. – Тут же где-то была бутылка вина? – обратилась она к воздуху. Разговаривает со Шпатом. Каков бы ни был ответ, Кари он не понравился, и она раздраженно наморщила нос.
– Ясно, стараешься. – Эладора обвела ложкой небольшой арсенал кинжалов и огнестрела рядом с постелью. – Но ведь это безрассудство – пытаться все делать одной – то есть физически одной.
– Как правило, все проходит как надо. – Кари недовольно провела по лезвию резака оселком. – Я бы справлялась намного лучше, когда бы всякие уроды не посылали за мной отряды смерти.
– Что ж, это дополнительный довод к необходимости прислушаться к разуму, как ты считаешь? – спросила Эладора. – Карильон, с любезности господина Иджсона, ты бы могла работать вместе с чрезвычайным комитетом. Твои способности получат официальное одобрение…
– Эл, – произнесла Кари, – нет. Нижние боги, да ты, может, единственная душа во всем Гвердоне, которая должна понять, что такое, когда у тебя в башке угнездились боги этого города. Сама знаешь, что со мной сделает стража, если поймает. В лучшем, сука, случае я кончу свои дни пожизненным сроком.
– Такого не случится.
– Сошлют меня на Чуткий, как вредную святую. Расчленят в какой-нибудь алхимлаборатории. Сожгут у столба.
– Да, это уже правдоподобнее. – Эладора удрученно смотрела, как сестра точит нож. Вспомнился вечер, когда профессор Онгент привел к их порогу на улице Желаний Кари, ошеломленную и напуганную загадочными видениями. Тогда ей было невдомек, что их источником были кошмарные Черные Железные Боги. Кари казалась тогда такой хрупкой и измученной – Эладора даже забыла их взаимную неприязнь с самого детства и с открытой душой постаралась помочь.
Теперь же Карильон хрупкой не кажется. В ней порывистая, злая сила; уверенность, рожденная от воли и готовности действовать, совершать насилие. Теперь она сама пугала Эладору как никогда прежде. Кари и раньше всегда ходила с ножом, но тогда Эладора отчего-то знала, что сестра им никого не убила.
А сейчас, похоже, что резак в руке Кари побывал в деле не раз.
В сознании Эладоры вспышкой промелькнуло видение – ясное, как любое духовное прозрение: Карильон лежит на крыше, убитая. Застреленная кем-нибудь из врагов. Опасно владеть большой силой, если ты забываешь, когда надо остановиться и перенаправить ее.
Но Эладора не могла придумать слов, чтобы показать и Карильон эту картину. Даже просто заставить слушать у нее не выходит. Знай она, как убедить Кари прислушаться к рассудку, то сделала бы это давным-давно. В доме на улице Желаний. Или раньше, в Вельдакре – в усадьбе, где они вместе росли.
– Я тут столкнулась с матерью.
– Как там старуха? – спросила Кари, продолжая точить.
– Она теперь святая.
– Вот говно! – Нож соскочил и порезал Кари колено. Из мелкой ранки брызнула струйка крови. – Кто? Святая Хранителей? Хера себе, ты издеваешься? – Она захохотала, прижимая тряпку к кровоточащей ноге. – Сильва стала святой?
– Хранимые боги избрали ее своим сосудом. Теперь там все серьезно и высокодуховно.
– Ну, она, поди, счастлива. Как там та штука, о которой она то и дело толковала? Сафи-чего-то там.
– Сафидизм. Вера в то, что искать святости хорошо и правильно, и надобно ее достигать путем смирения и согласия с занебесьем, подавить свою волю и покориться в угоду богам. – Красноватая водянистая жидкость с чешуйками сколотого камня засочилась из стены возле Кари. Эладора вытаращила глаза, но ничего не сказала. Своего рода эхо, предположила она. Раны Карильон отражаются Шпатом.
– Ну, теперь она счастлива.
– Вообще-то… – начала Эладора, – она довольно горячо тебя костерила. По-моему, лучше тебе к ней не приближаться. Честно говоря, нам обеим не стоит. Я думаю, она съехала с ума.
– Съехала, ага. – Кари закрыла глаза, обращаясь внутрь себя. – Ну, значит, у Сильвы все прекрасно. Пускай еще станет мученицей, чтоб все вообще охерели!
Эладора засопела, будучи не уверена в своих чувствах, по поводу мимолетного пожелания страшного конца ее матери. Но решила, что в целом не против.
– Ты так и работаешь с келкинской шайкой? – спросила Кари.
– Под «шайкой» ты имеешь в виду чрезвычайный комитет, наделенный парламентом властными полномочиями в целях преодоления кризиса? Да, я служу у Келкина, помощницей. В настоящее время.
– А ты… – Кари помедлила, потом задала вопрос самым обыденным тоном, какой сумела изобразить: – Давно видела Крыса?
– Собственно, утром. Между упырями и Хранителями сейчас трения, и он поглощен политической деятельностью.
– Несчастный, – сказала Кари без особого сочувствия в голосе. – Знаешь, под Новым городом есть трупные шахты. И туннели, многие мили, как обычно под городом. Шпат, когда выстраивал это место, и об упырях не забыл.
– Я могу ему передать, если ты хочешь.
– Только попробуй, едри тебя за ногу! Эта тварь меня пыталась прикончить. Крыс мертв – его имя носит нечто иное. – Она осторожно приотняла тряпку от раны. Кровь остановилась.
Эладора спорить не стала.
– Есть что о Мирене?
Эладора замерла. Сына профессора Онгента она не видела с Кризиса. Долгое время она считала себя влюбленной в этого холодного, отстраненного парня. Лишь впоследствии, через месяцы после его исчезновения, она поняла кое-что о его истинной природе.
Ножи у Мирена тоже не залеживались без дела.
– Ничего нового.
– Кажется, раз или два я примечала, как он ошивался в Новом городе, но он пронырливый хер. Сразу исчезал, стоило за ним погнаться.
– Но он же не мог сохранить способность к телепортации? То был дар от Черных Железных Богов.
– Ага, ну как-то сваливал, говноед. – Кари убрала тряпку, грязным пальцем проверила рану.
– Подойди сюда, – попросила Эладора. Она нашла кувшин относительно чистой воды. Носовой платок она обронила в сутолоке драки, поэтому оторвала лоскут от собственного платья и сноровисто очистила рану.
– А ты поднаторела. – Эладора кивнула. После Кризиса она отдыхала и успокаивалась, изучая первую помощь при несчастных случаях. Из нее вышла бы сносная сиделка. – И за заклинание тоже спасибо.
– Не знаю, была ли в нем надобность. Ты и сама оказалась весьма… – «смертоносна» выскочило в уме, но вместо этого Эладора сумела произнести «умелой». – Ножом тебя поранило, а пуля не взяла?
Та пожала плечами:
– Кто-то из святых умеет телепортироваться, у кого-то есть огненные мечи. А за мной присматривает город с навязчивым комплексом мученика. Я вроде как могу… перекладывать на него свои повреждения, но для этого требуется сосредоточиться. Мы и другое умеем. Эти гниды дешево отделались. Будь мы на пару ярусов выше, я бы раздавила их стенами. – Она обдумала свои слова и добавила: – Наверно. С каждым разом мне все труднее, или это слабеет он. – Карильон подняла на Эладору подавленный взгляд. – Все повторяется, снова и снова. Опять Шпат и его камень. Опять мы с Сильвой – как она гонялась за мной по кухне с деревянным половником, так будет гонять меня по городу с пламенным мечом.
– Некоторые круги разомкнулись, – подсказала Эладора. – Ты не сбежала. Было, эм… мнение, что сбежишь, но ты осталась и стараешься, ну, по-своему, помогать Новому городу.
Кари размяла раненую руку.
– Это не всецело моя заслуга. У меня есть друг со стойкой гражданской позицией.
– Вообще-то, – немного застенчиво произнесла Эладора, – за этим я тебя и искала. Как я уже говорила, я на службе у промышленных либералов господина Келкина и готовлюсь к предстоящим выборам.
– И что?
– Учитывая твое уникальное понимание изнанки Нового города, я надеялась, что ты посодействуешь с отбором представителей партии. Мы привлекаем на свою сторону вожаков и ставленников из поселившихся здесь сообществ, эти группы людей…
– Ты пришла ко мне за
– Я подумала, что у тебя есть для этого бесценная возможность.
– Отвали нахер, – резко перебила Кари.
А потом повторила, громко и с недоверием и явно обращаясь к потолку над головой:
– Нахер. Я сказала – нет.
Она вновь повернулась к Эладоре и опустошенным голосом проговорила:
– О, нижние боги. Он заинтересовался. Захотел помочь.
Эладоре было бы легче, будь здесь часовня, статуя или какого угодно рода воплощение, нежели вещать чистому воздуху.
– Э-э, господин Иджсон, я знаю, что некогда у вашего отца с господином Келкином имелись значительные разногласия.
– Келкин казнил его батю, а так ты права – разногласия были значительные, – вставила Кари.
– Однако обстоятельства поменялись для всех нас, и я уверена, мы найдем с вами общий язык и области взаимного интереса.
Здание слегка завибрировало, словно под ним проносился поезд или задрожала земля. Кари обхватила голову руками.
– Ого. Боги, да ты его неплохо расшевелила. Я же говорила, он мыслит не так, как мы. Не разобрать, что он сейчас говорит, – мне надо выйти в город и пособирать с разных улиц куски его мыслей. – Она пересекла комнату, нашла в ворохе одежды затасканный плащ. – Спасибочки, – кисло добавила она. – А то мне нечем заняться, кроме как за каким-то хером шляться и пытаться не напороться на убийц.
– Я твоя должница, – сказала Эладора.
– Поспи, пока меня не будет. Раз иду, то заодно выясню, кто этот гнойный хайитянский трупак и зачем выставлять, будто я его убила.
Эладора встала.
– Пока ты не ушла… Ты сказала, люди ковыряются в Новом городе ради каких-то остатков от Кризиса. Что они ищут?
Кари ощерилась на нее:
– Не нужно тебе этого знать, Эл.
– Конечно нужно. Это важно. Расскажи мне.
Лицо родственницы зло омрачилось.
– Но ведь на самом деле рассказывать-то я буду не тебе? Я буду рассказывать Келкину, Крысу и всем остальным. Нахер. Забудь. И жди здесь. – Стена от прикосновения раскрылась, поглотила ее и затворилась за спиной.
Эладора осталась одна в комнате-ловушке без выхода.
Из Нового города шпион выбирался под маской Алика. На этой маске он изображал беспокойство и переживание, пока спускался через странное пограничье, где Новый город переходил в Старый. Район Дола Блестки – здесь колдовские сооружения перемежались с постройками, возведенными человечьими руками. Каменные сталактиты цеплялись к фасадам таверн и книжных лавок наподобие неких ангельских трутовиков.
Возле одного трактира гомонила студенческая братия, восседая на изящной витой лестнице, что воспаряла с трактирного двора в пустое небо. Вон там девять месяцев назад каменный язык приподнял в воздух целую аптеку, чтобы Помойное Чудо могло на ее прежнем месте разбить пляшущий фонтанчик. Толпа смеялась над кукольным представлением: Келкин лупил палкой бывшего первого министра, Дроупа, пока тот не лопнул дождем золотых монет. Игрушечное насилие в двух минутах ходьбы от улиц, где взаправду умирают люди.
И пока он шел по улицам, люди вокруг него менялись под стать небесам.
Выше, в Новом городе, народ, как осенние листья, – разноцветные, кружат на ветру, не похожи один на другого, все опали с умирающих древ с того берега моря.
На Долу Блестки, поблизости от университета, мешковатые накидки студентов – это темные тучи бороздят небо.
А здесь, у жилья Эладоры, словно искрился алмазный закат. В преддверии скорого Фестиваля Цветов молодой творческий люд Дола Блестки сверкал пышными нарядами и улыбками радости.
Его собственная одежда – тускло-серая, неприметная – странно напомнила ему птицу на ветру, одинокого летуна под разными небесами. Прежде ему не нравились птицы.
Квартира Эладоры на втором этаже невысокого дома на площади Мужества. Ранее он уже вел наблюдение за этим домом. Видел, как приходила и уходила она, а также другие старшие чиновники из промышленных либералов. Выжидал, пока появится способ проникнуть внутрь. Сейчас его пальцы ощупывали этот способ в кармане.
Еще до того, как Эладора врезала заклинанием по нападавшему, шпион догадался об охранных чарах на ее жилье. Партия этим наверняка озаботилась. В наше время, когда колдовство изучают в университетах и массово штампуют на оружейных заводах, важных людей и информацию необходимо защищать от сверхъестественных посягательств. Подобрать отмычку – дело банальное, незамеченным пройти сквозь охранные чары – вот это задача.
На лестнице близ дверей пусто. На площадке еще одна квартира, но шпион не услышал внутри никого. Он присел и легонько дунул на Эладорин замок; узоры колдовских печатей засветились в ответ синим светом. Некоторые обережные чары взрывают нарушителей. Сомнительно, что Эладора применит настолько убийственные меры противодействия, но заклятие обязательно поднимет тревогу, а может, и запечатлит его образ.
Окровавленный носовой платок – вот его ключ. Усилием воли он способен изобразить духовную личность того, кому принадлежит кровь. Словно изготовить дубликат ключа, вставив оригинал в бесформенную тьму своей души. Он замотал платком пальцы и приложил их к печатям, пока другая рука действовала отмычками.
Просто, аж до расстройства.
Шпион вошел в жилище. Неслышно закрыл за собой дверь. Невидим, в самом сердце города Гвердона.
Лемюэль заставил Тереванта молчать, пока они не убрались от Нового города подальше. Неужели боялся, что Святая Карательница подслушает их шепот? Что девчонка-демон, о которой рассказал жрец, внезапно материализуется перед ними в клубах дыма и огненными лезвиями порешит обоих? Теревант молча ждал, сжимая раненую руку испачканными пальцами, пока поезд нес их на север. Только проехав площадь Мужества, помощник изъявил желание заговорить.
– Вы должны написать рапорт. В стихотворной форме, если хотите. – Доложить о сошедших с ума святых. Дело начинало казаться раскрытым – Ванту просто не повезло. Никакого мирового заговора.
В любом другом городе Теревант не стал бы дальше и думать. Он навидался блаженных в Паравосе. Божественный перст выдергивал обычных смертных из их повседневной жизни, а потом возвращал обратно – сдвинутыми в уме. В Эскалинде были свои святые безумцы, они убивали, смеясь. Но в Гвердоне все должно быть иначе. Иным должен быть и он сам. Прежний Теревант ухватился бы за легкую разгадку, подсунутую Лемюэлем – признал смерть Ванта жестокой прихотью богов и свернул расследование, но на этот раз он собирался поступить верно. Он хотел показать Лис, что умеет действовать правильно.
Поэтому, когда они прибыли в посольство, он вернулся в кабинет Ванта. Сел за загроможденный бумагами стол и начал работать. Предстояло убедиться, что он ничего не упустил, какой-нибудь улики, которая вела бы к неведомой тайне.
В этот раз он начал со старых подшивок. Вант держал досье на многие ключевые фигуры Гвердона. На взгляд Тереванта, все это очень путано. У них, в Хайте, имена никогда не менялись. Корона – всегда Корона, семейства Оберегаемых всегда одни и те же, независимо от того, кто в данный момент держит семейную раку. Все хозяева Бюро давно увековечены в Неуспении. Если возникла бы необходимость собирать подобные досье на правителей Хайта, спокойно можно сразу высекать их в камне. Живые будут лишь сносками в повествовании о мертвых.
В Гвердоне не так. Имена появляются и исчезают, лагери собирают сторонников и распадаются. Здесь нет порядка, всегда только временная расстановка. Несколько человек кочуют из папки в папку – Эффро Келкин, к примеру. Он уже не одно десятилетие прикладывал руку ко всему происходящему. Как и принц Даэринт – тихий игрок в гвердонскую политику, с тех самых пор как его сослали сюда после кончины царственной матери. Некоторые папки обрубались внезапно – сегодня снопы газетных вырезок, стопки пояснений каллиграфическим почерком Ванта, а завтра ничего, кроме вклеенного некролога или краткой записи об обстоятельствах падения. Роша, гениальная гильдмистресса алхимиков, пропала без вести в Кризис. Бывший патрос погиб. Эдвин Дроуп спешно уехал. Городские властные структуры сносятся в одночасье.
Под обложку папки Роши был засунут один рукописный листок. Теревант вынул его и вперился повнимательней. Список хайитянских семейств, старинных родов. Потребовалась минута – смекнуть, что между ними общего: все это благородные Дома, вымершие без наследников. Их раки поместили в особый арсенал под королевским дворцом. Он попробовал понять, как этот перечень пересекается с Рошей, но связи не уловил. Наверное, промахнулись с подшивкой. Подобные ошибки ему уже попадались.
Он взялся за чтение других данных. В одной увесистой папке описывались секретные сделки с алхимиками, проводимые через посредников. Намекалось на новое оружие, мощнее выпускавшегося прежде – и, судя по датам, должно быть, это и были божьи бомбы, о которых говорила Лис.
Ценой было разрушение монастыря в Беканоре в результате «несчастного случая». Даже прочитав папку полностью, Теревант не разобрался до конца, зачем алхимикам потребовалось сжигать монастырь. Но здесь прилагалась копия благодарности, присланной Ванту от самой Короны, значит, это был несомненный успех.
Но Роши больше нет, и среди алхимиков раздрай. Однако Вант по-прежнему приобретал алхиморужие и после Кризиса, так кто был его поставщиком?
Какой-нибудь купец-оружейник? На них было заведено много карточек, и потребовались часы, чтобы через все продраться. Под конец Теревант узнал куда больше, чем жаждал, о городской торговле оружием и прибыльности этого занятия – голова шла кругом от бесконечных колонок цифр.
Снаружи приближались грузные шаги. Он быстро позакрывал папки. Не трудясь стучаться, в комнату ввалился Ольтик.
– На будущей неделе ты идешь со мной в парламент. Поучишься полевой дипломатии.
– Что-то затевается?
– Говоря по-простому, я собираюсь предложить альянс между Хайтом и Гвердоном. Обоюдовыгодный пакт – мы возьмем столько оружия, сколько они изготовят, и защитим их граждан и все их перевозки.
– Пакт будет заключен с их… чрезвычайным комитетом?
Ольтик покачал головой:
– Чертовы выборы все усложнили. Встречаемся мы с чрезвычайным комитетом, но, пока не пройдут выборы, не будет никаких подписей, а это значит – надо убедить глав всех партий, чтобы гарантировать нам победу, вне зависимости от того, кто из них победит.
Теревант посмотрел брату в глаза и задал вопрос, который не давал ему покоя с самого прибытия. А может, и дольше. С отступления от Эскалинда.
– Ольтик, – спросил он, – почему ты здесь? Ты мог бы сам выбрать свое назначение. Перед отъездом из Хайта я навестил наших семейных военачальников – они ждут не дождутся, когда ты вернешься и возглавишь войска нашего Дома. Зачем ты принял посольскую должность?
Брат встал, прошелся. И ответил, не глядя на него:
– Короне нужен Гвердон, Тер. Когда я получу меч, то смогу встать в ряд с полубогами. Но против нас боги, и нам необходимо любое оружие, которое здесь нам скуют. Значит, останки Ванта найдены. Быстро проделано. Хорошая работа, брат.
– Кто тебе рассказал? – спросил Теревант, но догадывался и сам.
– Лемюэль. От рук сумасшедшей святой, сказал он. Я не удивлен – Божья война уже идет в Новом городе, но этого никак не признает остальной Гвердон. Поглядели бы они на то, что мы с тобой видели в Эскалинде, эх. – Ольтик покачал головой. – Им нужен Хайт не меньше, чем нам Гвердон. Мы должны сплотиться перед бурей.
– Отрабатываешь речь перед парламентом?
– В некотором роде. – Ольтик постучал ладонью по косяку, словно похлопал по спине. – Бюро изводит меня, требуя известий о Ванте. Им пчела прожужжала черепушку насчет этого дела.
«Божьи бомбы», – подумал Теревант. Он насладился мгновением – ему известен секрет, в который не посвящен Ольтик.
– Лопочут про заговоры и тайных убийц. Боятся, что ишмирская разведка внедрилась в Гвердон и изнутри подрывает оружейные мастерские. В Бюро, сам знаешь, полно параноиков. Шестерни вечно вращают другие шестерни, нет конца докладам и схемам операций, но вот если какое-то дело и впрямь
Ольтик вышел, бесшумно исчез в коридоре. Когда хотел, он умел двигаться не хуже пантеры.
Погибнуть от рук святого – означает быть пораженным гневом божьим, а боги сошли с ума. Все так говорят. Следовательно, смерть Ванта не более осмысленна, чем крушение одного корабля и спасенье другого – посреди бури. Но если истина такова, то равно нет и причины тому, что Теревант пережил Эскалинд, а другие солдаты там полегли. Нет, такая мысль Тереванту не нравилась. В этом должен быть смысл. Некое неслышимое созвучье, которое задает ритм предназначению и судьбе.
Теревант подождал, пока Ольтик удалится, затем закрыл папки, запер кабинет. «Мертвые не лгут», – гласит хайитянская поговорка. А тело Ванта пока не дало ему ответов.
Эладора затруднялась сказать, сколько просидела тут, в комнате без окон, без дверей и, самое обидное, совершенно без книг. Она подскакивала при каждом шорохе в огромном здании, воображая, как убийцы крадутся в башню, чтобы ее прикончить. Или Мирен возвращается за Карильон и вместо сестры находит ее.
Когда Кари вернулась к ней, снаружи стемнело, и перед расставанием родственница решила отскрести кровь с лезвия ножа.
– Надо было кой-чего проверить. Подонки, которые за тобой гнались, и есть те, кто подкинул мне тело, – сказала Кари. Лезвие ножа уже сверкало, но она продолжала его скрести. – Шпат
В мыслях Эладоры опять возник тот вечер, прием в хайитянском посольстве. Переполох из-за какого-то происшествия.
– Ты что-нибудь узнала об этом покойнике из Хайта?
Кари пропустила вопрос мимо ушей и спросила сама:
– Гетис Роу проходит за Морским Привозом, верно?
Оба места находятся в Мойке. Эладора знала об этом по предвыборной агитации и походу с Абсаломом Спайком.
Карильон закусила губу, взяла другой нож и кругами заходила по комнате.
– К чему это ты? – спросила Эладора.
– Ты занимаешь довольно высокий пост у Келкина и его присных, так? Ты многое слышишь, листаешь отчеты и тому подобное?
– Я в ш-штате помощников Келкина. Да, иногда я бываю причастна к деликатным сведениям и тайнам. Особенно учитывая нашу, э-э, общую вовлеченность в Кризис.
– Слыхала про такого мужика по имени Эдорик Вант?
Смутно знакомое имя.
– По-моему, он – третий секретарь представительства Старого Хайта или на какой-то похожей должности.
– А Хайт – это такая страна, где мертвые люди поклоняются волшебным коронам, правильно?
– Это ты у нас поездила по миру, – насмешливо фыркнула Эладора, припоминая давнюю беседу, когда Карильон, сияя от гордости, давала понять, какой ограниченной была жизнь Эладоры, по сравнению со своими скитаниями.
– На север я не путешествовала.
– Ясно. Ну, Хайтом правит Корона. Говорят, будто в ней заключена мудрость всех былых королей. И каждая аристократическая семья обладает собственной ракой, подобной Короне, но меньшего достоинства. И есть элитарное сословие разумных мертвецов, неусыпных.
– Значит, я права.
– Я бы так не упрощала.
– Что может убить такого неусыпного?
Эладора едва ли разбиралась в таких вопросах.
– Не знаю. Как я понимаю, неусыпные довольно стойкие – в конце концов, они
– Типа силы святых?
Эладора вспомнила, как в усыпальнице святая Алина отражала заклинания ползущих. Вспомнила огненный меч, его жар испепелил Джермаса Тая и сполохи пламени разогнали тьму.
– Полагаю, что да. – Ради успокоения она дотронулась до рукояти меча Алины.
– Хе, – усмехнулась Карильон. Размяла кисть, глядя на поблеклый шрам.
Эладора взвесила, насколько готова доверять своей родственнице. По правилам ей полагалось донести об их встрече дозору. Пусть сестра больше не святая Черных Железных Богов, но ее сверхъестественная связь с Новым городом была тревожным знаком.
– Не знаю. Если вдруг что-нибудь услышу, то… да, кстати, как мне тебя найти, если я что-нибудь услышу?
– Я сама тебя найду. Не приходи сюда, Эл. Не ищи меня.
Эладора кивнула.
– Ладно! Ладно! – с досадой выпалила Кари. – Дам я ей, дам. – Она полезла в карман, выгребла оттуда пригоршню леденцов, несколько монет и список накорябанных на клочке бумаги имен. Бумажку она передала Эладоре. – Вот, доволен? – спросила она. – Он весь разволновался – рад до усрачки. А теперь двинули.
Обратный путь они проделали нереально быстро. Спуск через все этажи этой башни походил на путешествие по разным странам целого мира. Обитатели каждого яруса обвешивали новые пристанища украшениями и знаками своих потерянных родных краев. Те, кто бежал из Уль-Таэна, чертили сторожевые печати и сажали бдить над лестницами зловещие, схожие с живыми людьми чучела. Тех, кто оставил Лирикс ради безопасной гвердонской жизни, охранял нарисованный дракон со вставными зубами из костей каракатицы.
Снаружи Кари погнала Эладору бегом по задворкам и тайным пролетам, торопясь к станции подземки. В этот ночной час поезда ходили лишь изредка, но на платформе их ждал состав.
Кари впихнула Эладору в вагон и захлопнула дверь без единого слова на прощанье. Секундой позже с дымным шипением из недр алхимического мотора поезд тронулся. Поискав напоследок родственницу, Эладора увидела, как Кари спешит покинуть платформу, бормоча что-то стенам.
Карильон, откровенно созналась она, еще никогда не была так похожа на Сильву. И не только потому, что обе осиянны святостью – это семейные черты, в обеих проступило исконно тайское. Прежде семейство Таев было крепко связано с уделом Гвердона, а теперь, когда звенья будущего распадаются, Кари и Сильва вновь на плаву. Ищут новые способы придать огранку судьбе целого города.
Короткая поездка вернула Эладору на знакомую территорию, и поезд вкатился на площадь Мужества в столь же коротком переходе от ее дома.
На пороге крыльца валялась куча хламья. Стоило Эладоре приблизиться, как куча развалилась и прыгнула ей навстречу. Это Барсетка.
– Ох, слава всем добрым силам. Мы обыскали весь Новый город, вдвоем с Аликом, а потом разделились, и я вас не нашла. А он, наверное, до сих пор там, высматривает, где вы. Передам ему, что вы в безопасности. – Когтистые упырьи пальцы потеребили саднящий лоб Эладоры, ее рваное платье. – Я залатаю, – пообещала Барсетка, тыкая в распоротый шов. – Я с нитками мастерица. – Платье упырихи же окровавлено, сама она хромает, но на упырях все заживает быстро.
– Мне надо только поспать, – отстранила ее Эладора. Барсетка суетливо закудахтала, но от усталости не было сил объяснять ей, что случилось, поэтому Эладора просто потащилась наверх и ввалилась к себе в квартиру. Закрыла дверь, кожей чувствуя прохладную тьму.
Сердце припустило рысью – внезапно ее окатил страх. Каждый раз, приходя домой, она представляла, как с кинжалом в руке ее поджидает Мирен. Но из тени не проступили очертания убийцы. Из трещин мироздания не показался мальчишка-нелюдь. Она отдышалась и переборола страх.
Сгребла с коврика ворох писем, не зажигая лампы, поплелась по коридору – видела ощупью и памятью. В рабочем кабинете она нашла свечку для чтения и сотворила колдовской свет из эфирной трубки. Лицо задела паутинка – она неделями не прибиралась. «Хотя бы, – заключила она, – тут не настолько паршиво, как у Карильон, а паутина говорит о том, что сюда никто не входил».
Записка от Карильон упала на пол. Она подобрала ее и вгляделась в скверный почерк сестрицы. Как обещано, то был перечень имен и адресов в Новом городе – людей, промелькнувших в видениях Кари. Из них получились бы достойные кандидаты на избрание. Их всех, конечно, еще надо будет проверить, но несколько опознанных Эладорой имен обещали хороший задел. Она положила список на письменный стол возле девственно-белого листа бумаги. С утра она перепишет имена своим идеальным почерком. Спохватившись, она подписала внизу еще одно имя. Алика стоит как минимум предложить на рассмотрение партии.
Она погрузилась в кресло и попыталась сконцентрироваться на письмах. Визитные карточки от разных промлибов из окружения Келкина, черновики речей и политических заявлений, циркуляры и предписания комитета. Напоминание о предстоящем Фестивале Цветов и той пользе, какую Хранители извлекут из него перед выборами; многотезисные наставления, как промлибам облечься в убранство истинной веры, не связывая себя никакими обязательствами перед церковью.
Каждый раз, когда дом скрипел, она вздрагивала. Носок башмака выпачкан кровью. Она сняла обувь и спрятала в чулан.
Далее папка с правительственными сведениями особой важности, опечатана обережными рунами. В Эладорин нож для писем была вделана выдвижная иголка, ею надо только уколоть палец и капнуть на воск, удостоверяя свою личность и разряжая волшебные капканы. Если бы она сама наложила это заклятие или владела к нему ключом, то ей не пришлось бы устраивать такие кровавые жервоприношеньица и обзаводиться, почитай, незаживающим шрамом на пальце.
В папке обнаружились сводки по дипломатии и торговле, новости из-за границы, оказывающие влияние на выборы. Там же и набросок выступления Келкина перед флотом. Беспорядочный, составленный в спешке текст гласил о новой городской обороне, об усилении конвоев для защиты от лириксийских пиратов и рыщущих кракенов. Первый из нового класса быстрых перехватчиков будет спущен на воду перед самыми выборами.
Из письма она поняла, что Келкин напуган, а противодействуя, он всегда реагирует слишком остро, воплощает великие замыслы и добивается эпохальных свершений, ради защиты от не в пример более мелких нападок. Он представлялся ей драконом – медленный, неуклюжий, древний и чешуйчатый, норовистый и жестокий на земле, зато способный воспарить до небес, когда встанет на крыло. Он дремлет на груде бюллетеней в своем логове в задних комнатах «Вулкана».
При этой мысли она засмеялась, выронила перо, и оно завалилось под кресло. Вставать и доставать его – выше сил, а в кресле так уютно! Она убрала письмо, сунула его назад к документам и запечатала папку. Воск сам затягивал свои раны, плавился и растекался. Прямо как плоть сальника.
Когда подступил сон, Эладора о чем-то словно бы вспомнила, но никак не могла уловить сути воспоминания. Как будто по сознанию пробежался вертлявый паучок, прячась под мебелью. Она заметила его промельк, но он быстро проскочил и скрылся в темноте тех мест, о которых больше вспоминать не хотелось. Запечатанных на вечный архив.
Если он знаменует что-то важное, то еще вернется.
Мыс Королевы – это сжатый кулак города. Это крепость, что правит заливом; база военного флота с дюжиной канонерок, пришвартованных у причала, и серыми, акульими очертаниями боевых кораблей в открытом море; это тюрьма и казарма – и штаб-квартира городской стражи. Повсюду шипы и баррикады, пушечные стволы и военная дисциплина. Поначалу знакомая обстановка успокоила Тереванта, но он шел через форт, раздражение росло.
Здесь все – живые. Мертвецы Хайта выполняют любое дело медленно и основательно. Когда мертвые готовы работать всю ночь без света и отдыха, нет смысла спешить.
По контрасту, Гвердон колыхался на грани хаоса. Работа доводилась до конца – но крайне небрежно.
Он нашел нужного служащего, и тот направил его к другому служащему. Теревант пошарил в бумагах Эдорика Ванта и наткнулся на искомое имя.
– Э-э, в отдел криминального колдовства, пожалуйста. Мне нужна доктор Рамигос. – Если священник был прав и останки Ванта содержатся у стражи, тогда они в ведении этой Рамигос.
Служитель повел его во чрево крепости по узкой, но залитой светом лестнице. Здесь не темница – заключенных в подземелье нет. Это лабиринт хранилищ и кабинетов. Стены толщиной фута в четыре, укреплены против пушечных залпов и божественных чудес. В отдалении гудят вентиляционные очистители воздуха – средство против алхимических газов и пылевых бомб. Осовремененная крепость, в отличие от древних замков, что охраняют подступы к Хайту.
– Вон туда. – Служитель провел его в небольшую приемную со стульями. На одной стене карта Гвердона, облепленная желтыми бумажками, – отметками о выявленных носителях чародейских способностей. На другой портрет Дроупа в рамке, где художник предпринял героическую попытку отыскать подбородок этого деятеля.
Теревант сел. Жужжание вентиляторов и мерцающий эфирный свет не давали сосредоточиться на документах, поэтому он вытащил все тот же роман «Костяной щит» и забылся в его сюжете, пока дверь не открылась снова. Он поднял взгляд: вошла женщина, на пару лет моложе его, лицо под косметикой припухло, одна рука забинтована. Она присела в ожидании на другой стул, достала собственное чтение. Он искоса глянул на ее лист – по бумаге расползались непонятные иероглифы. Какое-то техническое руководство, наверно, с использованием алхимиии или тавматургии.
Он дочитал последние страницы «Костяного щита» и залихватски захлопнул том.
– Интересная?
– Есть оригинальные ходы. Впрочем, в окончании скучная, предсказуемая мораль о том, как опасно предпочесть любовь долгу. – Он ухмыльнулся и протянул книгу ей. – Я закончил. Прошу, если хотите.
– О, я не стану вас обирать.
– Ничего. Я
Женщину, похоже, это не впечатлило, но она взяла книгу и внимательно ее просмотрела.
– Книга из Хайта, – пояснил он, пока она изучала фронтиспис.
– Я уже сообразила. Вы не возражаете, если я возьму ее на время?
– Я же сказал, что прочитал до конца. Но если хотите, то можете вернуть ее мне в посольство.
– С-спасибо, – сказала она через минуту. – Я Эладора Даттин.
– Теревант Эревешич, офицер Девятого. Нет, постойте, я теперь в посольстве.
Она пригляделась к нему:
– Вы же брат посла?
– А вы знаете Ольтика?
– Мы встречались пару раз в посольстве. Он поразительный человек.
Теревант решил сменить тему. Он потерял счет разговорам, в которых ему в уши лили сплошную хвалу Ольтику.
– Что вы здесь делаете? Пришли написать заявление? – Он кивнул на ее раненую руку.
– Нет, нет. По другому вопросу. Мне нельзя его обсуждать. А вы?
Он едва не начал объяснять, что пришел сюда потребовать выдачи останков Эдорика Ванта, но ему же полагается быть разведчиком, поэтому он вовремя спохватился.
– Мне тоже нельзя обсуждать мое дело.
Последовала долгая, неловкая тишина. В коридоре застучали шаги, потом в отдалении стихли, и тишина вернулась. Первой не выдержала Эладора.
– Вы знаете, почему эта крепость зовется Мыс Королевы? Когда культ Черного Железа покорил город, королевская семья бежала, лишь бы не прислуживать новым богам. Легенды гласят, что первый Черный Железный Бог был идолом, выловленным рыбаками из океана, хотя Пилгрин строил теории, дескать, ранние эксперименты в, э-э, Хайте, могли позволить местным богам в-воплотиться в материальном облике. Как бы то ни было, один жрец тайным подземным ходом вывел королевскую семью из дворца в Серране, и по упырьим туннелям они добрались сюда, где стояла небольшая крепость.
Похоже, коротать время за разговором для нее означало историческую лекцию.
– Королева приказала своему гарнизону поднять королевский вымпел, чтобы враг понял, что она здесь. Веретенщики переползли через стены и в конце концов пожрали ее, но… – Она помолчала, видимо, потерявшись с мыслью. – Простите. Так или иначе, но враг попался на эту уловку, а юный принц бежал из Гвердона на корабле и уплыл искать подмогу против Черных Железных Б-богов. После войны это место назвали Мыс Королевы в ее честь.
– Принц так и не вернулся?
– Нет. Сказание утверждает, что он возвратится в самый мрачный час города, но по летописям его занесло в поисках союзников далеко на восток, где он годами по крохам собирал себе армию у разных правителей, пока не остался совсем без денег и исчез.
– А дальние родственники? Наверняка должен был найтись кто-то, кто мог бы предъявить права на корону? – Возникло мгновенное, незнакомое чувство стыда – кроме него и Ольтика наследников меча Эревешичей нет, больше некому продолжить род. По большому счету, их гвердонское королевство – незначительная мелочь; их корона – лишь драгоценная побрякушка, в отличие от живого меча Дома Эревешичей.
– После низложения Черных Железных Богов власть сосредоточили в своих руках Хранители, – продолжала Даттин. Она явно более уверенно цитирует исторические труды, чем общается на вольные темы.
Дверь отворилась, прерывая лекцию Даттин. Показалась седоволосая женщина, должно быть, это и есть доктор Рамигос. Ее мантию украшала красочная вышивка в виде птиц, яркий бутон на фоне бетонной серости, но также на ней и браслет с эмблемой гвердонского городского дозора. Позади нее молодой прислужник нес исполинский гримуар, прикованный цепью к его запястью.
Даттин, очевидно, знала эту даму, раз встала с ней поздороваться.
– Ты цела? – спросила Рамигос. – Я слышала, на тебя напали. – Она подхватила правую руку Эладоры, рассмотрела ранение. – Ох. Я помню, насколько такое болезненно.
– Я… со мной ничего. – Эладора пожала доктору руку. – Но мне бы хотелось побольше узнать об охранных чарах. На тот случай, если меня отследили до дома.
– Да, конечно. Я тебе покажу.
– И, э-э, о заклятиях против телепортации. Такое возможно?
Теревант поспешно влез в беседу, пока о нем не забыли.
– Доктор Рамигос, я из посольства Старого Хайта и…
– Да, да. Я заметила вживители. Сюда.
Рамигос повела их по коридору, вполголоса переговариваясь с Эладорой. Согласно записям Эдорика Ванта Рамигос, помимо прочего, городской коронер и волхвователь. Ее вызывают, если происходит смерть с участием колдовства или чуда. Непонятно, в Гвердоне ли она родилась – внешний вид и выговор у нее иноземные. В Хайте Корона никогда б не доверила такой ответственный пост чужестранцу.
Пока они шли по коридору, в воздухе густело эфирное напряжение, и Теревант задумался, не работает ли за этими бетонными стенами какая-нибудь мощная сверхъестественная машина. Когда он моргал, то перед глазами промелькивали руны и колдовские сигиллы.
У кабинета Рамигос они остановились. Сквозь проем Теревант увидал ряды полок с журналами и томами в тяжелых переплетах. К потолку крепились цепочки, на них висели небольшие божьи идолы всеразличных пантеонов. Ткач Судеб и Царица Львов тесно соседствовали с пантеоном Хранителей, смертебогом Хайта, Звездой и прочими, незнакомыми ему богами. Все идолы примерно одинаковой величины и выполнены одной и той же рукой – боги со всего света собраны и классифицированы, как бабочки под стеклом.
Тут Рамигос закрыла дверь, и он остался снаружи.
Эладора устроилась в кресле напротив доктора. Волхвовательница взяла ее за руку и причмокнула, глядя на рану:
– Что ж, как бы то ни было, ты пыталась заниматься.
– Мне пришлось, э-э, применить чары на практике.
– Вот как? – Рамигос откинулась в кресле. Повела рукой, и чайник начал кипятиться. – Рассказывай.
Эладора осторожно подбирала слова – ей бы не хотелось выдать имя Карильон. Сперва сестру надо выманить из Нового города, как бродячую кошку, и обучить толково применять свои богоданные, во второй уже раз, способности. Рамигос, если узнать ее получше, добра и великодушна, но также она могущественная чародейка и не потерпит дерзкого нахальства Кари. Нет, лучше отложить их встречу до другого раза.
– Я попала в переделку в Новом городе. Кажется, пытались ограбить. Без существенного ущерба.
– Для тебя или для них?
– Эм-м, для меня. Те, кто на меня набросился…
– Послушай, – проговорила Рамигос, наливая чашку терпкого чая. – Если ты, не выправив разрешение, начнешь бегать по городу и швыряться опасными заклинаниями, то тебе придется держать ответ перед уполномоченным волхвователем. А она строго накажет… тебе – практикуйся чаще!
– Собственно, я пришла спросить у вас, – Эладора отхлебнула чаю. – Есть ли заговор, чтобы блокировать телепортацию?
Рамигос прыснула со смеху:
– Да ведь телепортация, почитай, невозможна. Я сама знаю лишь горстку адептов-людей, которые худо-бедно пробовали перемещаться. Из всех бед, о которых следует беспокоиться…
– А как насчет святых? Святые могут телепортироваться.
Рамигос поставила чашку.
– Никто, – мягко проговорила она, – не видел Мирена Онгента за последние четыре месяца. Не тревожься на его счет.
Эладора зарделась и попыталась прикрыться чашкой. Стыдно быть такой насквозь прозрачной.
– Я… в квартире мне показалось… то есть на самом деле ничего не было, но на миг показалось…
– Он не придет, Эладора. Даю слово. В этом можешь на меня положиться.
Она что, намекает на какой-то секрет? Вдруг стража поймала Мирена, несмотря на все его таланты?
– Хотя, – промурлыкала Рамигос, – его чудеса могли в дальнейшем и облегчить творение подобных чар в Гвердоне. Наверное, стоит это дело поизучать, когда выдастся свободный годик. Короче говоря, способы блокировать или отклонить телепортацию есть. Не совсем полезные в обиходе знания, но для тебя будет хорошая тренировка. Итак, начнем со старого приятеля – «Транзакционного Анализа»…
Эладора внутренне застонала, когда Рамигос вытащила из выдвижного ящика замусоленный учебник. «Транзакционный Анализ Кшебешского Гримуара» был основой современного колдовства, вот только он пресловуто запутан и скучен. Незнамо сколько они потратили, применяя методы «Транзакционного Анализа» к ее проблеме, но когда закончили, голову словно залило противопожарной алхимической пеной и в ее липкой тяжести окончательно угасли все мысли.
– На первых порах сгодится, – пробормотала Рамигос. В голосе слышалась неохота прекращать занятие. – Меня ждет работа.
– Спасибо вам. – Эладора, потянувшись, встала, а Рамигос взяла «Костяной щит» и пролистала страницы.
– Это что такое?
– Хайитянский роман. Кстати, о Хайте. Я должна…
Рамигос оборвала Эладору:
– Если ты о мертвом хайитянском шпионе, которого стража нашла в Новом городе, то не говори ни слова. Тебе бы лучше в
Эладора придержала язык. Рамигос перевернула еще пару страниц и подняла глаза.
– Твой дед когда-нибудь путешествовал в Хайт?
– Я… хмм… я не знаю. Многие стороны Дж-дж… жизни моего деда покрыты мраком, и когда уничтожили всю семью, с ней уничтожили семейные дневники. К чему вы спросили?
Рамигос протянула книгу обратно.
– Без задней мысли. Пока, убегай. И не забывай упражняться в чарах!
Молодой писарь вымученно улыбнулся Тереванту, пока оба ждали окончания беседы Эладоры с Рамигос.
– Она ненадолго, – сказал юноша и был прав, на встречу ушло не больше минуты, но вышедшая Эладора казалась измученной, будто прошло много часов.
– Благодарю вас за книгу, – голос ее царапал, будто она долго и беспрерывно говорила перед этим. – Я верну ее вам в посольство.
– Буду ждать с нетерпением.
Рамигос позвала его проходить. Минуту назад ее стол устилали бумаги, сейчас же он гол, как кость. Теревант оторопело заморгал.
– Присаживайтесь, пожалуйста.
– Я здесь насчет хайитянского подданного, третьего секретаря Ванта. Мне передали, что его останки у вас.
Она наморщила бровь:
– Передали? Кто – первый секретарь?
– Нет, другие источники.
– Другие источники, – фыркнула она. – Витиевато как-то.
– Его тело у вас?
Она повернулась к божествам на цепочках. Потыкала пальцем в хайтского Смертебога, и он завращался. Вибрация от колебаний божества побежала вверх-вниз по цепочке, понуждая прочих богов соударяться друг с другом и цокать.
– Лучше бы вы, – приглушенно произнесла она, – дали мне все уладить самой.
– Я возглавляю посольскую безопасность. Убийство одного из наших дипломатов попадает в мою компетенцию.
Кумиры перестали раскачиваться, некоторые из них запутались, натолкнувшись на растопыренные лапки Ткача Судеб. Рамигос нахмурилась и отплела смерть от остальных.
– Да уж, – буркнула она самой себе. –
Она опять повела его через лабиринт лестниц и коридоров. Несмотря на возраст, она задала скорый шаг, нетерпеливо его подгоняя.
– Вы знали Эдорика Ванта? – Приостановилсь она у дверей морга.
– Лично – нет. – После чтения кипы заметок Теревант чувствовал, будто немного этого человека знает. Вант любил Гвердон, его хитросплетения интересов и переменчивую жизнь. Вант был наблюдательным, сноровисто подмечал личные особенности персон или детали их биографий, что давали ключи к пониманию дел. И был близок принцу Даэринту – оба обретались в Гвердоне не один год: один в ссылке, другой вольготно стоял в тени, пока послы поочередно приезжали и убывали обратно. Некоторые записи Ванта напоминали Тереванту о его собственных взаимоотношениях с отцом, о его стараниях поддержать порядок в делах, пока старик медленно угасал.
Пожалуй, он отнесся к Даэринту слишком сурово. Обычаи Хайта ни за что не допустят, чтобы первый секретарь в этом признался, но, должно быть, тот принял смерть Ванта близко к сердцу.
Доктор Рамигос отперла тяжелую дверь и пригласила его в помещение морга. Здесь, на возвышении, лежал обугленный при пожаре труп. От такого состояния покойника было немного не по себе, обычно неусыпные как можно скорее избавляются от лишней мертвой плоти. Смерти не полагалось представать так неряшливо.
Сильнее всего повреждена голова, а также верхняя часть груди – там выгорело почти до костей. Растрескавшиеся лоскутки налипли на месте лица – то ли опаленная кожа, то ли обрывки одежды. Теревант проверил запястья: под спекшейся кожей красноречиво прощупывались бугорки стальных вживителей.
Рамигос вздохнула:
– Известно ли вам, что он делал той ночью в Новом городе?
– Это закрытые сведения.
Доктор уставилась на него, и на миг Теревант ощутил в ладонях вес, будто держал невидимый и тяжелый предмет – меч, что ли? По покойницкой расползались чары, и у него не было ни опыта, ни навыков распознать их суть. Тончайшие силы перемещались за гранью его восприятия.
Рамигос потупилась.
– Вы брат Ольтика, правильно?
Он выдавил вздох.
– Да. И что с того?
– Не очень-то вы на него похожи, только и всего, – грустно проговорила она и утомленно махнула на труп. – Я расскажу вам, как он погиб. – Она показала на отвратительные раны. На войне Теревант повидал и куда худшие, но здесь было по-иному. Строгая тишина мертвецкой подавляла. На исковерканный, обугленный труп полагалось взирать под стоны и вопли, залпы канонады и раскаты небесных знамений. А не в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и негромким голосом Рамигос, пока та перечисляла: ножевой порез, огнестрельное ранение, следы клинка и огня.
Неусыпные способны восстанавливаться просто невероятно. Убийственные для смертного увечья сходят с них в одно мгновение. Пронзенное легкое не беспокоит, коли вам не нужно дышать. Разложению, рассечению или множественному урону противодействовать труднее. Но все же, несмотря на это, остов был практически цел.
– Чудесной природы. – Рамигос дотронулась до обгорелой кожи, и кожа отшелушилась хлопьями пепла.
– Я слыхал об одном имени – о Святой Карательнице.
Рамигос нахмурилась.
– Возможно. – Она протянула слово, сцеживая в него свои сомнения.
– У вас есть другая версия?
– Еще нет. Я недостаточно осведомлена, требуется время. – Она потерла золу на рукаве Ванта. – Нам всем требуется больше времени.
В голову Тереванта скакнула мысль:
– А это не могли быть ишмирцы? – «Ишмирские агенты срывают поставки алхиморужия из Гвердона, в то время как флот вторжения неумолимо близится к Старому Хайту». – Избранники Верховного Умура способны метать огонь.
– Если бы в Гвердоне появился ишмирский боевой святой, я бы знала об этом, – ответила усталым голосом Рамигос.
Теревант опять склонился над трупом, вглядываясь в глазницы Ванта.
– Я полагаю, вы продолжите поиски убийцы? – спросил он.
– Не лично я, но смею заверить, что пока мы разговариваем, стража шуршит палками по канавам и выбивает показания у свидетелей.
– Итак, я забираю тело под нашу опеку, – сухо и резко произнес он.
Рамигос отступила в угол, потянула за шнур. Где-то далеко прозвенел колокольчик.
– Через пару минут сюда спустятся, и вас с телом доставят в посольство. – Она присела на скамью поодаль – немалый уже возраст вдруг дал о себе знать. Подоспел давешний писарь, услужливо поднес ей все ту же огромную книгу. Бормоча, Рамигос открыла том, долистала до первой чистой страницы. Достала перо и начала писать, кончик царапал плотную бумагу.
Пристально изучая тело, Теревант обошел вокруг стола. В лотке рядом с покойником лежали вещи Ванта. Стальной, не раз бывший в употреблении нож. Несколько серебреников. Обрывок билета – обгорел, не прочесть. Другая бумажка, тоже побывала в огне. Он уставился на нее. Это религиозная листовка, смятая и опаленная, но местами на ней отчетливо проступали буквы. «Пламя Сафида вознесет душу», – разобрал он.
– Хочу вам кое-что показать, – объявила Рамигос, напугав его. Теревант порывисто обернулся.
– Что такое? – спросил он.
– В Кхебеше, – медленно пояснила Рамигос, – есть обычай записывать каждое чародейское деяние. Любое колдовство, заклинание или чудо искажает реальность. Мы ведем им учет, дабы однажды могли бы восстановить реальность такой, какой ей положено быть. – Она нашла страницу и повернула книгу, чтобы дать ему посмотреть.
Целый раздел книги был накорябан наспех, размашистым почерком. Строки вырывались из аккуратных абзацев и потоком обрушивались вниз. На бумаге проступали выжженные отпечатки сигилл. Она перелистнула страницу, и снова – одну за другой. Безумные действа шли длинным списком. На одном листе была лишь чернильная клякса. На следующем – только потеки от слез.
– Не понимаю, – проговорил Теревант.
– Я прошла тогда через Божью войну, – сказала Рамигос. – Я знаю, вы тоже ее повидали. Значит, надеюсь, понимаете, каким благом наделены мы здесь, в Гвердоне. И какие на нас лежат обязательства – делать все возможное, чтобы так продолжалось и впредь.
Рамигос тяжело встала. Покряхтывая, произнесла:
– Скоро к вам подойдут.
И вышла, оставив его наедине с мертвецом.
«Сегодня, – заранее знал шпион, – будет день многих обликов».
В первом из них он пробудился утром. Икс-84 рассматривал спящего Эмлина. Три ночи подряд Анна и Тандер вызывали мальчишку нашептывать чудесные послания далеким богам. Возносить к небесам литанию об оружейных сделках и морских перевозках. Здоровье мальчика подорвано, и это очевидно. Ведь нагрузка не только от усилий установить связь с божеством – тайному святому необходимо еще и полностью отстраняться от этой связи. Ведь не должно возникать ни сопутствующих чудес, ни материальных богоявлений, ни вторичных благовестов. Ничего, что могла бы засечь и отследить городская стража. Он должен дотягиваться до Ткача Судеб и одновременно избегать его
Удерживать такое равновесие – сведет с ума и очень сильного мужчину.
Икс-84 принял взвешенное решение – дать отдых средству доставки, поскольку вечером оно понадобится. Но одеялом Эмлина укутывал Алик, и он же спускался за завтраком и ставил поднос к постели, пока малыш не проснется.
После завтрака у Джалех он тоже Алик. Он проговорился, что умеет хорошо читать и писать, и теперь половина тронутых богами собиралась с утра у его стола. Одни просили составить письма в дозор, в которых молили стражу освободить родных из лагеря на Чутком. Другие посредством него общались с местными чиновниками, и он тесно ознакомился с правилами приема в гильдии, пошлинами и сборами городских служб, списками избирателей. Попадались письма домой – в Маттаур, Лирикс или Ульбиш, и, по ходу чтения, Алик подпускал шпиона снять пенку лакомой информации. Другие письма адресовались сюда, в Гвердон – их авторы несли на себе слишком вопиющие отметины занебесного, чтобы самим ходить по улицам вне Мойки и Нового города. В последнее время он привык поутру ненадолго присоединяться к Габерасу и его морской супруге, Уне. Габерас нашел работу на площадке у Дредгера; самое ядовитое сырье там ворочали каменные люди, но и для гнущихся пальцев находились задания. Габерас с Аликом усаживались у кромки воды и разговаривали о прежних днях Севераста, а Уна слушала их с мелководья. У нее не осталось легких, одни жабры, и говорить она не могла. Шпион отвлеченно задумывался, проявил ли Бог-Кракен умышленную жестокость, когда преобразовывал Уну, или она случайно попала под отголосок какого-то более масштабного чуда.
Когда над гаванью разносился фабричный гудок, Габерас брел в сторону порта, а Уна ныряла на глубину, охотиться.
Сегодня у припортовых контор Дредгера появился – вызванный из небытия – Сангада Барадин. Дредгер тепло приветствовал испытанного товарища, в стакан полилось густое вино. Они посплетничали о войне, бедствиях и размерах прибыли. Сангада уклончиво отвечал на вопрос Дредгера, что он тут затевает. Цеховик опять предложил на него поработать, и уже шпион снова вежливо отказал ему. При этом он позаботился, чтобы его увидели в компании Дредгера на выходе из конторы. Дредгера легко признать по тяжелой броне. В Мойке его знают все, и все запомнят того, кто с ним разговаривал. Они не забудут развалистую походку Сангады, его сочный акцент и шляпу – но не лицо под ее полями.
Перестраиваясь на скорый шаг, шпион стряхнул Сангаду Барадина и вновь стал Икс-84, ишмирским агентом. Безымянным, неприметным. Он двигался с предосторожностями, извилистым путем через переулки и задние дворы Мойки. Прошел насквозь несколько храмов – и благой ладан разных богов пристал к его плащу. Юркнул в подземку – и вышел вон, не садясь в поезд. На улице Фаэтонов он начертил «Х» мелом на кабинке уборной, а затем в дом Джалех вернулся Алик.
Ждать. Украдкой записывать. Набрасывать в уме сообщения, пока латает крышу на чердаке.
Избегая шпиона, на чердак втихомолку пробрался Эмлин. Он то и дело беспричинно вздрагивал, словно его оглушал никем другим не слышимый гром. Таращился на паутину по углам, на трещины в окнах. Мальчишка пустел, как сухой тростник – ускользал из мира смертных, слишком глубоко окунувшись в потустороннее. Алик наблюдал участливо и сокрушенно. Шпион досадовал от потери крайне полезного инструмента.
– Ткач Судеб подползает ближе, – прошептал мальчик. – Но он не станет со мной говорить.
– Потерпи, – записывая, сказал Алик. – Наш бог обязан скрывать себя.
– Он что, скрывается от меня?
– От наших врагов.
– Тандер сказал, я плохо стараюсь. – Мальчик рассеянно коснулся лица, потер омраченный лоб. Понадавливал, будто норовил проковырять в черепе дырки и впустить туда бога.
– Тандер – полудурок.
– Зато
Шпион бросил писать. Он воззрился на мальчика, который запрыгнул на койку.
– Ты о чем? – «
Эмлин не отвечал. Только сгорбился, заскреб в колючей, темной щетине – ею начала сверху обрастать его шея.
«Пустеет на глазах», – думал шпион.
– Джалех скоро начнет вечернюю службу, – неожиданно произнес Эмлин. Большинство смирительных обрядов Эмлин пропускал. Если сейчас мальчишке захотелось сходить туда, значит, он сам заметил – что-то не так. Безучастно, безмятежно поклоняться Хранимым – бальзам на душу, по сравнению с исступленным, неистовым шелестом мягких лапок Ткача Судеб.
– У меня встреча с Тандером. Пойдем вдвоем, если хочешь.
– Если ты встречаешься с Тандером, – отвечал мальчик, – то вечером я понадоблюсь Анне. – Он задрожал, вопреки летней жаре.
«Не подвешивай на нить больше груза, чем она способна выдержать».
– Вот, – сказал Алик, протягивая мальчишке несколько монет, – выйди на время из дома. Сбегай на площадь Агнца.
Долгую минуту Эмлин таращился на него, потом сгреб монеты.
– Только вернись до темноты, – предостерег Алик мальчишку на выходе.
Смеркается, и по городу загораются фонари. На Мойке трепещет пламя газовых факелов или просто стоит темнота. В районах побогаче разливается болезненный свет алхимических ламп. Камень Нового города источает дивные огни. Из часовенки, притулившейся подле дома Джалех, доносится заунывное пение. Вечерние псалмы Хранимым Богам, хоралы, что не воспаряют ввысь.
Шпион видит снаружи Тандера под фонарным столбом. Покачиваясь, он прикуривает сигарету от газового пламени.
Покинув обитель Джалех, шпион опять становится Икс-84. Улыбка Алика спадает с лица; рост и сила Алика сходят с плеч. Он минует Тандера, не поводя взглядом, на случай слежки. Он направляется в заведение промлибов – сегодня здесь открыто допоздна. Пробирается мимо собравшихся мужчин и женщин, слышит обрывки разговоров о коварных замыслах алхимиков, байки о Божьей войне за границей. С некоторыми знакомыми шпион на ходу обменивается любезностями, но к угловому столику подходит один.
Парой минут позже показывается Тандер, садится напротив. Два усталых работяги, не на что здесь смотреть.
– Мне тут нравится. – Тандер поднимает свою пинту, просвечивает, любуется. – Дозор не посмеет здесь за нами подглядывать, уже совсем скоро выборы. И пиво тоже получше, хоть за него и надо платить. В забегаловках барыжников алхимическую бурду наливают даром.
– За качество всегда надо платить, – говорит Икс-84. Под столом совершается сделка. Тандер передает мешочек монет, а Икс-84 вручает туго свернутый бумажный свиток. К профессиональному ужасу шпиона, Тандер разворачивает листы и рассматривает их прямо тут. Он присвистывает и смеется при чтении документов – рукописных заметок шпиона о готовности гвердонского военного флота, о предполагаемых союзах и торговых соглашениях, о новом алхиморужии. Все изложено своими словами на основании переписки Эладоры.
– Где ты это достал? – изумляется Тандер.
– Поспрашивал в портовых притонах, – лжет Икс-84. – Добрый товар? – интересуется он. – Стоит денег?
Икс-84 беспокоится о деньгах. Шпион – нет.
Шпион наблюдает, как читает Тандер, и молится, чтобы он увидел нужное, увидел обернутую в эти страницы тайну.
Тот не замечает ее. Не задерживаясь, пролистывает страницы с данными о гвердонском флоте.
«Теперь все зависит от Анны», – думает шпион. Прихлебывает пиво и улыбается, запивая свою неудачу.
«Потерпи, – говорит себе шпион. – Вживайся в личину. Будь незаметным».
– Похоже, придется это отправить уже сегодня. Попозже пришлешь к нам малого. – Тандер булькнул пивом, запихал бумаги за пазуху. – Козленыш, правда, что-то расклеился. Дерьмового святого ты притащил, приятель. Никак все нормальную связь не наладит. Ты тут вроде как ни при чем. – Он ухмыльнулся, показав слишком много стиснутых зубов. – Но это ты схера ли возомнил, что твой
Шпион сделал длинный глоток, избегая встречаться глазами с собеседником.
– Не пропадай, – через минуту произнес Тандер. Он поднялся, осушил стакан и побрел сквозь толпу.
Шпион потянул время, медленно допивая пиво – так он привлечет меньше внимания. Если его здесь узнают, то узнают как Алика, а у Алика денег нет. Значит, Алик не оставит выпивку недопитой и при этом не будет хлестать, как Тандер. Алик – неторопливый, вдумчивый, услужливый работяга. Алик – хороший парень. Он расслабленно погрузился в личность Алика, закутываясь в нее, как в уютное пальто. У Алика нет причин беспокоиться.
Итак, Алик сидел, попивал пиво и слушал песни. Старые песни сорокалетней давности, времен расцвета движения реформистов. Куплеты про мздоимство церковников, про то, как боги перестали отвечать на молитвы, но зато алхимики наловчились превращать в золото пот честного труженика. Напев перебивали сплетни о предстоящих выборах – все про Келкина, гвердонскую большую шишку. Келкин – сплошные хрящи да острые локти. Выкарабкивается откуда угодно, выигрывает очередные выборы одной своей пробивной силой.
Шпион вслушивался во все и разглядывал народ. Кто из них может оказаться полезным? Вон та женщина, на ней отбеленная одежда и на лице слабые бороздки, вероятно, от защитной маски – она что, работает на алхимической фабрике? А вон веселая троица у стойки – моряки, спору нет, но с палубы военного корабля или торговая команда? Вон двое в углу, перешептываются – чем они заняты? Он улыбнулся при мысли – вдруг они тоже шпионят, и это не исключено. Гвердон кишит шпионами и осведомителями. Может, они тоже в сговоре, шлют тайные послания ветхим владыкам Хайта, отравителям с Ульбиша или лириксианским драконам?
К его столику подошел высокий мужчина и сел на освобожденный Тандером стул. В руке он держал новое пиво для Алика.
– Абсалом Спайк, – сказал он. Шпион не сразу сообразил, что так мужчина представился.
– Алик.
– Ну да. Даттин все о вас распевала. Сказала, вы – человек, на которого стоит обратить внимание.
– С ней все хорошо? Ее ранили, когда мы ходили агитировать в Новый город.
Спайк утомленно сгримасничал.
– Может, хоть это вколотит ей крупицу разума. О чем только Келкин думал, когда посылал туда такую нежную барышню.
Алик пожал плечами:
– Нам попался крутой участок. Не то что разум – мозги чуть не вышибли. Главное, все с оружием, прямо обвешаны.
– Барсетка мне уже рассказала. А заодно намекнула, что с вами имеет толк поговорить, а у нее нюх на толковых.
– Безусловно, перехвалила.
– Возможно, – произнес Спайк, откидываясь на спинку. – Расскажите о себе, Алик.
Шпион позволил Алику рассказать. Эта личина – его собственное творение, не присвоена, как имя и прошлое Сангады Барадина, и не навязана ему, как Икс-84. Он позволил Алику выговориться, объяснить, чем он хочет помочь; показать, как приветливо Гвердон принял его, беженца с Божьей войны. Спайк вдумчиво кивнул и подозвал еще пару людей, спасшихся из Маттаура. Они обменялись рассказами о передрягах, и хотя свои истории Алик сочинял на ходу, в них было достаточно правды, чтобы пройти проверку. Спайк оплатил выпивку на круг, маттаурцы одобрительно заголосили и сдвинули бокалы.
– Вы все, – сказал Спайк, – вправе голосовать. Так постановили законы господина Келкина. До тех пор, пока вы живете в нашем городе и можете это подтвердить – что вовсе не трудно, – достаточно найти местного поручителя, а я с радостью за вас поручусь. И когда вы пойдете на выборы, то проголосуете за человека господина Келкина в своем округе – кем бы он ни был. – Говоря, он не сводил своих темных глаз со шпиона.
– Мне пора идти, – резко произнес шпион, отодвигая стул. Спайк поймал его за руку.
– Не пропадайте, ладно?
Алик оставил Эмлина спать. Мальчик не послушался его указаний и вернулся далеко затемно, пропустив и назначенный шпионом час, и вечерний молебен Джалех. Эмлин посчитал, что прополз через подвальную дверь незаметно, но Алик видел его из их окна и ничего не сказал. Мальчишке не повредит отведать капельку свободы.
Шпион улизнул из дома тем же маршрутом, прокладывая путь по темным улицам Мойки. Направление на запад, на запад и на подъем. За старый канал по прозванию Могила Рыцаря. И за взятку стражник пустил его в ворота Новоместья. Оттуда до явки рукой подать.
Тандер ощерился в дверях:
– И где парень?
Алик переступил порог, и Тандер неожиданно схватил его, выкрутил руку оригинально-болезненным способом и втолкнул в кухню на полусогнутых. Припечатал к стулу, и вот у его лица маячит ствол пистолета.
– Сука,
– В кровати. – Алик вытянул шею, глянул за беснующегося Тандера на Анну – та курила у огня, положив на колени добытые им бумаги. – Эмлину нужен отдых. Вы его совсем уработали.
– Не тебе судить об этом, – молвила Анна. – Эмлин принадлежит Праведному Царству. Мы все принадлежим Праведному Царству, и буде богам угодно уничтожить любого из нас, мы без колебаний последуем на смерть. – Тандер наглядности ради сунул дуло пистолета шпиону в ноздрю, и Анна неприязненно зашумела:
– Ох, да опусти ты свою дебильную пушку.
Тандер подчинился немедленно, как поротая собака. Прошагал в коридор, но продолжал слушать. Прислонился к двери, с оружием в руке, словно опасался подвоха. Не одного Эмлина угнетают страшные мысли.
– Я прочитала твои бумаги, – сказала Анна. – И кое-что хочу обсудить.
– Что же? – поинтересовался шпион.
– Этот новый боевой корабль, о котором тут говорится, похоже, необычайно важен для нас.
– В смысле? В чем значимость одного нового корабля?
Анна помедлила.
– В прошлом году, перед самым Кризисом, алхимики изобрели новое оружие. Новую боеголовку. Они выслали канонерку к побережью Грены и провели пробные стрельбы.
Шпион знал об этом. Он знал об этом еще перед тем, как взошел по ступеням в небесный штаб капитана Исиги. Еще до падения Севераста. Узнал в то самое мгновение, когда могучая богиня была уничтожена, безвозвратно растворена занебесной ненавистью из бомбы. Но он умел врать, и когда Анна поведала ему о божьей бомбе, он впрыснул в свою реакцию нужную долю изумления и запоздалой догадки. Оружие, способное убивать богов, будь я проклят! Но это же означает… ах!
Все, вообще все, с его первого, осторожного появления в Маттауре, вплоть до новых личин, таких как Сангада, Икс-84 и Алик, было направлено на наступление этого момента. И вот этот миг пришел. Дыша тихо-тихо, шпион слушал, как Анна вторично посвящает его в тайну тайн.
– Неясно, сколько экземпляров оружия пережило Кризис. У алхимиков была по меньшей мере одна рабочая модель, но им не выпало возможности запустить ее до наступления чуда-с-помойки. Быть может, есть и другие боеголовки. Мы ведем поиски, но, – она затянулась сигаретой, – точно так же ищут их и другие, а мы не обладаем такими ресурсами, как Хайт.
– Вы считаете, что они поставят на этот корабль одну из бомб? – спросил шпион.
– Я бы так и поступил, – отозвался из коридора Тандер. – Новое, быстроходное судно, опечатано заклятиями, притом с облегченным вооружением? Это истребитель богов.
– Возможно. – Анна не была убеждена до конца. – Сведения подталкивают к такому выводу. – Она помешала угли в кухонном очаге и поставила чайник кипятиться на огне. Показала на чашки и банку кофе. Шпион снял их с полки. Она уставилась в окно, в ночную темень. За террасами Новоместья горели фонари Мыса Королевы. – Но это может оказаться и блефом. Как нам известно, оружие было уничтожено в Кризис, вместе с литейными алхимиков. В духе Эффро Келкина отчебучить этакое нахальство – пригрозить каждому богу на свете, не имея за душой ничего.
Она налила ему кофе. От горячей чашки заныл шрам на ладони.
– Да кто настолько выжил из ума, – улыбаясь, заметил шпион, – чтобы врать в лицо самим богам?
Чистая страница, как стена белого камня. Слова, какие только ни пробует подобрать Теревант, кажутся неподходящими. Дюжина забракованных попыток. Он пишет: «Отчет для Бюро о гибели третьего секретаря Ванта», пишет, а потом комкает лист и берет новый, чистый из стола Ванта.
Стук в дверь. Лемюэль. Глаза покраснели, только вернулся с новой ночной миссии в бессонном городе за стенами посольства. Покраснела и его повязка, рана опять открылась.
– Вы еще не закончили? Вечерний поезд ждать не будет.
– Зайдите, – приказал Теревант.
Лемюэль вошел и выругался, увидав пустую страницу.
– Почему задержка? Я нашел вам хреново Вантово тело. Святая Карательница – вот кто его порешил. – Он потеребил край повязки, сморщился от боли.
– Вот что я нашел на Вантовом теле, – сказал Теревант, пододвигая по столу недогорелый листик. – Буклет от…
– От Хранителей, так точно. – Лемуэль без интереса зыркнул на бумажку. – И что с ним?
– Возможно, он кое-что значит.
– Возможно, он хера с два что значит. Нижние боги, да сейчас же выборы – вы и пять футов не пройдете, как партийный мозгодуй вам чего-нибудь всучит!
– А еще специальный волхвователь, – не сдавался Теревант, – она предполагает…
– Чего? – раздраженно перебил Лемюэль.
– То, что это не Святая Карательница. Может, в смерти Ванта замешаны ишмирцы. Нельзя быть уверенными в том, что в городе нет враждебных святых.
– Ну и кто именно? – В злобе Лемюэль повысил голос. – Хранители или ишмирцы?
Теревант похлопал по пустой странице.
– Это письмо, – сказал он, – выйдет отсюда с моей подписью и печатью дома Эревешичей. Мне необходимо определенно понимать, что случилось. – «Смерть Ванта – это только точка отсчета. И наверняка не случайное убийство, совершенное припадочной святой. Обязательно должна быть связь с божьей бомбой». – Нам необходимо дополнительное расследование.
– Нам? Нам? – повторил Лемюэль. – Это я нашел тело. Я знаю Гвердон. А от вас проку – только ваше продолбанное в очко имя да печать дома Эревешичей! Я, видите ли, все про вас знаю. Вы – другой Эревешич. Тот, который как-то раз прокололся. И еще разок прокололся. И опять прокололся. А теперь вы смеете мною командовать?
От стыда и злости Теревант сжал кулаки, сминая чистый лист. Все, что высказал Лемюэль, – правда. Стоило записать это в столбик и отослать.
– Пишите письмо, мать вашу, – наседал Лемюэль.
– Нет, пока не буду полностью убежден.
– А вы когда-нибудь хоть в чем-то были убеждены? – пробормотал Лемюэль. Теревант для вида пропустил колкость мимо ушей, однако обеспокоился. Подначка слишком метко попала в цель, явно не выстрел наугад. А значит, либо где-то тут, в здании, лежит некая папка с именем Тереванта, либо Лиссада рассказала Лемюэлю о нем все.
Лемюэль почесал подбородок. От какого-то раздражителя у него раскраснелась и покрылась прыщиками кожа. Он пересек комнату, поглядел на тикающие часы на стене.
– Ладно, – произнес он через дюжину тиков, – пойдем и поговорим с ней.
Он вывел Тереванта из посольства, затем через улицы Брин Авана завел в другой дом. Длинный, тусклый, с множеством темных окон. Гнездилище бюрократии – с рядами кабинетов и загородок для писцов – но в это время ночи почти безлюдное. Лемюэль, похоже, знал здешнего сторожа и не впервой давал ему на лапу. Внутри здания пахло надраенным полом. Серо-бежевый лабиринт.
– Торговая палата, – бормотнул Лемюэль. – Сюда.
Днем здание выглядело бы сугубо обыденным; ночью же, опустелое, оно было зловещим, как будто они брели по развалинам города после крупной катастрофы. Естественно, в Хайте такие места никогда не пустуют, даже по ночам. Неусыпные работают непрерывно.
Они прошли через зал для собраний: потушенные фонари стояли на столе красного дерева, покрытом зеленым сукном. Карта на стене показывала гвердонский экспорт алхимического оружия, красные линии, как вены, соединяли город с большим миром, с заморской Божьей войной. Самые жирные линии примыкали к Хайту, другие торговые пути стыковались с Лириксом, с Ульбишем. Карта, должно быть, устарела – на ней изображались Севераст и Маттаур, ныне поглощенные их давним соперником.
– Сюда. – У Тереванта захватило дух – неужели Лиссада пробралась в город ради тайной встречи и ждет их в соседней комнате – однако Лемюэль отпер дверь в небольшое помещение без окон. Внутри ничего, кроме стола, одного стула и занятного устройства: помеси пишущей машинки, аккордеона и вроде как эфирной лампы.
– Мудреная штуковина. Алхимики изобрели. Это эфирограф. С ним можно говорить с людьми на расстоянии, – буркнул Лемюэль. Он завел машину, воткнул толстый серебряный шнур, нажал клавишу, и цилиндр по центру машины засветился сверхъестественным, обманчивым светом. – Такие стоят по всему городу – в дозоре, в парламенте, у гильдий. Даже в прилегающих землях есть. Бюро обзавелось друзьями, которые дают нам попользоваться своим оборудованием когда надо. Но времени у нас немного.
Машина затарахтела, клавиши двигались сами по себе.
– Поехали, – сказал он. – Кладите сюда пальцы. – Теревант сел к машине и расположил пальцы на клавишах. Лемюэль переключил новый рубильник, и внезапно появилось ощущение присутствия в комнате кого-то еще. Повеяло теплом, призрачным ароматом духов Лис. Ветер зашелестел в кронах деревьев, словно снаружи раскинулся обширный лес.
Светящаяся эфиротрубка, подобно недолговечной раке, совместила души их обоих в кратком, волшебном единении.
Его пальцы двигались по собственному усмотрению, неудержимо давили клавиши и выбивали сообщение, по букве за нажатие. П-Р-И-В-Е-Т. Т-Е-Р.
Все это странно интимно, как будто он чувствовал ее подушечки на обратной стороне медных кнопок.
МЫ НАШЛИ ВАНТА, – отстучал он.
Клавиши снова задвигались. Лис печатала. ЗНАЮ. МОЛОДЦЫ. Без разрешения на лицо Тереванта наползла улыбка.
ТЫ ВЕРИШЬ МНЕ? – спросила она. Такое чувство, что она сидит за этим столом и смотрит ему в глаза.
НАВЕКИ, – незамедлительно ответил он.
ТОГДА ПОВЕРЬ ЛЕМЮЭЛЮ.
Свет в эфирографе замигал, и Теревант вдруг почуял еще одно призрачное присутствие. В его восприятии это была другая женщина. Постарше, потусклее. Он услышал колокольный звон вдалеке и не определил, слышит ли его ушами или через психическую связь эфирографа. Рот наполнился вкусом вина.
МНЕ НАДО ИДТИ, – напечатала Лис. – УВИДИМСЯ НА ФЕСТИВАЛЕ. ДЕРЖИ…
И Лемюэль перегнулся через плечо Тереванта и выдернул из аэрографа шнур. Машина резко отключилась, образовав болезненную психическую неполноту на месте Лис.
По ощущению, будто стоишь на краю великой пустоты.
– Время, – сказал ему Лемюэль. – Вы ее услышали, отправляйте уже проклятое письмо.
Вернувшись в посольство, Теревант написал письмо. Несколько скупых слов, подтверждающих, что третий секретарь Вант был убит святой преступницей в Новом городе. Лемюэль взял это письмо с еще теплой, мягкой восковой печатью Эревешичей и поспешил к станции. Оставалось время перехватить ночной поезд на Хайт. Теревант вообразил, как письмо летит на север и попадает в недра огромного механизма Бюро. Белые костяные руки ломают печать, пустые глазницы вельможи из Бюро читают наспех записанные строки.
Он сделал то, о чем его просили. Сжевал сомнения. Выполнил просьбу Лис.
Он гадал о том, что же такое он привел в движение. Он смутно постигал течение невидимых сил, подспудных замыслов, вскрытых его письмом. Бюро было обеспокоено исчезновением Ванта; они страшились вражеских происков. Теперь они успокоятся. Может, все и дело-то в послужном списке Лиссады – исправить неприглядную запись, чтобы некроманты не выдвинули ее против Лис на рассмотрение передачи Короны. Проклятая Рамигос – не посей чародейка в его уме сомнения, он бы и думать не думал об этой листовке.
«Я прошла тогда через Божью войну. Я знаю, вы тоже ее повидали».
В Эскалинде святые Верховного Умура метали с небес огонь. Святые Царицы Львов выпускали когти и пронзали ими любую броню. Он сидел в кабинете Ванта и пялился на аккуратные ряды папок и башни блокнотов – и вспоминал Эскалинд.
«Что, если мы не правы? Что, если Ишмира уже здесь?» Он припомнил цепочку фигурок-идолов у Рамигос, Ткач Судеб спутался со смертью. И ее книгу – зачем она показала ему книгу? Предупредить о том, что стороны-противники с Божьей войны уже в городе?
Он думал о Лис и Ольтике, тянущих его из стороны в сторону. И оба хотят единолично обладать его верностью и доверием. Интригам между владетельными Домами Хайта и Бюро нет конца, обиды и заговоры вынашивают неумирающие, а живые участвуют в них, тщась заслужить среди тех свое место.
Что, если они что-то упустили?
Вант мертв. Его неуспение завершено. Но, быть может, кое-что в нем осталось.
– Йорас, – негромко позвал Теревант.
Дверь кабинета приоткрылась, и в щель просунулся череп Йораса.
– Сэр?
– Мы еще не закончили, – сказал на удивление самому себе Теревант. – Ступай, разбуди некроманта.
Мертвые не нуждаются в сне.
А Теревант нуждается. Он урвал пару часов посреди ночи. Проснулся до рассвета и скорей помчался в подвальное хранилище, где Йорас стоял часовым. Изнутри звучало приглушенное пение, заупокойная молитва.
Останки Ванта лежат на армейских носилках перед пустым алтарем.
– Как движется дело? – спросил он у посольского некроманта.
Некромант – молодая девушка с рыжевато-каштановой копной под капюшоном сутаны, с цокающими браслетами и кулонами шлифованной кости – закатила глаза.
– От души, как и от тела, тут немного осталось. Будем признательны за то, что получилось добыть, пусть и совсем скудное. Мы подходим к концу. – Она одела бывшего третьего секретаря в серую сорочку и теперь возилась с ножом над наколотыми шрамами на его запястьях и щиколотках, на сердце, шее и в паху, скрупулезно обнажала вживители, помещавшие его в касту неусыпных. Чтобы воскресить, ей сперва нужно отделить его ото всех посмертных каст.
«Не его, а
– Его тело здорово подпортили, – проговорила некромантка.
– Кроме того, что подстрелили, зарезали и сожгли?
– Да. – Она оттянула края разреза, добираясь до кишок Ванта, покопалась в них. – Чтение таких знамений за пределами моего мастерства.
– Но вы сумеете возвратить его назад?
Она постучала ножом по выпяченному вживителю.
– За эти кости уцепилось совсем мало жизни, но я попытаюсь, – прошептала она. Казалось, храм поглощал любой звук. Даже зубчатый нож царапал приглушенно.
Вошел Йорас и молча смотрел, как работает инструмент, потом сообщил:
– Щекотно, сэр, когда вас так свежуют. Странно, когда чешутся кости. – Скелет передернулся.
– Тихо, – шикнула некромантка.
Тишина, наполнявшая подвальную комнату, становилась молитвой, заупокойным гимном. В этой тишине проступали слова. Некромант потянулась к посмертной урне во дворе наверху, чтобы подпитать свое колдовство – позже служба обеспечения подведет баланс, но крестьянских душ, вырабатываемых в поместьях Эревешичей, хватит покрыть затраты посольства с избытком. В комнате оседал зловещий, голубоватый туман. Потусторонний миазм, прохладный на ощупь. Он приставал к вживителям – и к Тереванту, и к Йорасу налипли полоски призрачной мглы, но наибольший ком духовного вещества собрала некромантка и сейчас подталкивала его к трупу Ванта. Вещество поглощалось его вживителями. Теревант видел, как поднимают мертвых, множество раз. Наиболе часто это оказывались неусыпные солдаты Империи, заново приковывавшие души к смертельно уязвленным телам. Первые несколько минут тело дергается, как марионетка, и становится видно тлеющую тень духа, насаженную на железные вживители. Неусыпные не возвращаются по-настоящему, потому как по правде они и не уходили. Они пристегиваются к костям, вместо того чтобы перейти грань. Как при кораблекрушении человек цепляется за скалу, тогда как течение стремится унести его в море.
Он повидал и то, как поднимают павших враги, оживляют безумные боги. Слепо и наспех боги изблевывают души и втискивают их в тела тех, кого возвращают служить или корежат безжалостными чудесами. Он видел воскрешенных на поле битвы солдат, живых, но ужасно искромсанных. Видел, как они возвращаются в туловища, составленные из материи богов, восстают с древесными ветвями вместо рук, под коростой чистого золота, перекрывающей кровотечение. Воскрешенные никогда не приходят назад нетронутыми.
Здесь по-другому.
Эдорик Вант не пришел совсем.
Существо, которое они состряпали, двигалось как животное, сопело и тихонько поскуливало. В святилище некроманта оно сползло со своих похоронных дрог, разогнулось и заковыляло запинающимся шагом.
Существо-Вант покружило по подвалу, ко всему принюхиваясь и лапая руками. Теревант держал ладонь на эфесе, на случай, если оно окажется агрессивным.
Не глядя на некромантку, он окликнул ее:
– Сколько оно проживет?
– Несколько дней. – Она глубоко вдохнула. – Если я не обновлю потом заклинание. Мне-то это не слишком сложно, но… – Она замешкалась. – Где вы собираетесь его держать? Здесь его оставить нельзя.
Хороший вопрос, не из тех, на которые Теревант заготовил ответ.
– Я его держать не собираюсь, – сказал он. – И никому об этом не рассказывайте. Это вопрос государственной безопасности.
Йорас сопроводил созданье в прихожую и надел на него плащ с капюшоном, стараясь скрыть худшие ожоги. Темной ночью, под дождем, проходя мимо вдрызг пьяный, вы, может, и спутаете этакого монашка с живым существом – но если вы настолько ненаблюдательны, то вряд ли сами вернетесь домой живым.
– Ну, поглядим, что он помнит. – Теревант выступил вперед и повысил голос: – Вант?
Неумершая тварь вздрогнула, повернула окровавленную голову к нему. Что-то там промелькнуло, нечто разумное, помимо шарнирных движений зомби, но оно – не Вант.
– Ты помнишь, кто тебя убил?
Разломанная челюсть беззвучно зашевелилась. Существо сокрушенно потрогало горло.
Затем кивнуло.
Из посольства они вышли через черный ход. Йорас задержался на пороге.
– Как неусыпному мне не положено покидать территорию посольства.
– Наше дело официальное. Идем.
– Об этом должно быть письменное распоряжение, – пробормотал Йорас, но существо-Вант уже шмыгнуло на улицу, и скелет припустил следом, на бегу застегивая на лице маску.
Вант привел их к станции подземки. Теревант подавил нервный смешок, когда зомби стал теребить свои лохмотья в поисках монетки на билет.
Теревант обошел мертвеца и купил у кассира три билета.
– С вашим другом все хорошо? – спросил клерк, кивая на фигуру в капюшоне.
– К нему бог прикоснулся. – Жестокость Божьей войны объясняла любые странности. – Мы за ним присмотрим.
В этот час поезда в основном пустые, и в их распоряжении был целый вагон.
Полусожженная шея Ванта изнемогала под весом собственного черепа. Голова падала взад-вперед в такт раскачиванию поезда, пока они грохотали по упырьим туннелям под обширным городом. Вагон заполнялся по мере того, как они проезжали Пять Ножей, Дол Блестки, Замковый Холм. Некоторые подозрительно косились на закутанную фигуру солдата в маске, но Теревант улыбался, приветливо махал, и они отводили взгляд.
– Мы проехали смычку с Новым городом, – поделился наблюдением Йорас, – следующая остановка – восточная Мойка, а затем порт.
Теревант пожал плечами:
– Посмотрим, что будет дальше.
На остановке в Мойке существо-Вант встрепенулось и подскочило. Теревант поспешно не дал упасть его плащу. Гвердону досталась изрядная доля страшил и чудищ, но ходячий труп из ряда вон даже в этом зверинце.
Они поднялись за Вантом на поверхность, шли за ним сквозь муравейник улочек древней части Гвердона. Сейчас твари шагалось легче, будто жизненные привычки возвращались с приближением к месту гибели.
Эта часть города – пограничная зона между Старым и Новым, самая западная граница Кризиса, и ее распирало от невообразимых построек. Справа скалились темными окнами многоэтажки и обшарпанные дворы-колодцы – клубок переулков с грабительскими укрывищами между криво построенных стен. На другой стороне улицы то же самое, только вперемешку со вторгнувшимися, жутковатыми строениями ангельско-небесной природы. Над их головами изгибался пешеходный мост, три четверти его пролета достроились в Кризис элегатной дугой из лунного камня, жаль, обрывавшейся, не дойдя до дальнего конца, поэтому местные растащили разбитый на мели корабль и перекрыли дыру, нагромоздив канаты и доски.
С переулков по обеим сторонам их сверлили недружелюбные взгляды.
Темно, единственный свет давали каменные фонари с левой стороны улицы. На небе лишь узенькая полоска месяца. Они юркнули в подворотню, чтобы разминуться с пьяной толпой, высыпавшей из таверны, дали крюк, обходя ночные веселые дома возле Морского Привоза. Укрылись от патруля городского дозора. Труп привел их в один переулок и ненадолго остановился. Прижал руку к горлу, ощупывая рану. Челюсти задвигались, но говорить он все равно не мог. Другая рука напряглась, зашарила вокруг талии, словно искала оружие. Тереванта пронзила тревожная мысль: «А что, если оно ищет
– Вант, – позвал Теревант. – Нам нужны сведения. Как вы погибли? Что вы делали здесь той ночью?
Зомби повернулся к нему. Челюсть судорожно задергалась – затем устремился дальше по улице.
Они прошли вдоль ряда заброшенных домов. Показался уличный знак с названием – Гетис Роу.
У дверей некоторых домов лежали венки из свежих цветов.
– Памятные подношения, – промолвил Йорас. – Эту улицу начисто вымело в Кризис. Людей убивали на месте или сгоняли на Морской Привоз.
Вант приостановился у одного из домов, потом взошел по ступенькам на крыльцо.
– Придержи его тут, – приказал Теревант. Йорас бросился вперед, оттаскивая зомби. Существо-Вант не сопротивлялось, но его рука опять полезла к горлу, а другая искала на поясе кинжал или меч.
Теревант протерся мимо обоих и подошел к парадной двери. Дверь не заперта.
Внутри запустение. Он прошелся по комнатам, стараясь восстановить историю этого дома. Были семьи, что жили здесь до Кризиса, набивались по семь, по восемь человек в одну комнату. На первом этаже таких комнат три. Сейчас они пустовали, но недавно еще были заселены, а позже сюда забирались бродяги и воры. Все ценное из комнат повынесли. Под ботинками скрипели расколотые тарелки, тряпье, щепки отвалившейся с потолка обивки. Сломанная алхимическая лампа отбрасывала пятно зеленого света на стену спальни.
Впрочем, наверху обстановка иная. Верхний выход на лестницу преграждал перевернутый гардероб. В нем пробиты две дыры – от пуль, судя по виду. А на дальней стене красноватый подтек между расколотыми панелями обшивки совпадал с одной из дыр. Здесь прошла какая-то ссора между соперничающими бандами. Перевозчиками оружия, предположил он.
Пропалины. Кто-то размахивал факелом – или же огненным мечом.
Комнаты второго этажа обчистили. Они напомнили ему разграбленный военный лагерь. Здесь казарма – теснились четыре кровати. Там столовая. Крысы растащили всю пищу до крошки. А в этой комнате…
Здесь определенно располагалась оружейная. Вскрытые ящики набиты соломой, разлитые бутылки с флогистоном, гранаты и прочее оружие раскидано по полу. Жестянку с иссушающей мертвопылью запинали под кресло. В комнате пованивало чем-то едким, будто рвоту замесили с пеплом. На полках имелись непыльные и без пятен сажи участки, значит, оружие с них поснимали недавно.
Теревант опустился на колено, рассмотреть сломанную клеть. На ней эмблема, которая попадалсь ему тысячу раз. Здесь в городе она повсюду, но впервые он увидал ее на войне. Клеймо гильдии алхимиков Гвердона.
Он попытался сложить все вместе. Некто с пламенным мечом – убийца Ванта? Святая Карательница? – заходит в парадную дверь, по лестнице пробивается наверх. Защитники пытаются остановить этот штурм, но их одолевают. Нападавший оставляет без внимания коллекцию ценных вооружений – несколько дней спустя дом грабит кто-то другой, буквально после того, как улеглась пыль.
Скрипит потолок.
Этажом выше есть кто-то еще.
Вынув меч, Теревант крадется по узкой лестнице на верхний этаж. В окошке видна улица, Йорас стоит у дома на карауле. Теревант машет, привлекая взгляд Йораса, потом беззвучно сигналит охраннику подтягиваться к нему. Йорас кивает и вместе с существом-Вантом направляется к крыльцу.
Следующий этаж такой же, как тот, что под ним. На балясине перил глубокая зарубка – кто-то промахнулся мечом. Выломанная дверь разнесена на мелкие кусочки. Застарелые наплывы крови на полу. Он выверяет шаги, высматривает собрата по незваному проникновению, но пока не показывается никто.
Заходит в спальню. Возле кровати комод, его затолкали в комнату под углом. Позади свободный промежуток, Теревант замечает отверстие, прорезанное в тонкой разделительной перегородке. Чтобы проползти – достаточно. Потайная комната.
Он опускается на колени и вглядывается в темноту. Там, похоже, какой-то чердак. Виднеется стол из досок, покрытый скатанными картами и листами бумаги. Он выжидал, прислушиваясь. Кто-то, наверное, также ждет по ту сторону стены, готовый всадить нож, как только он просунет голову в щель.
С минуту он обдумывал, не вернуться ли вниз за найденной жестянкой. Иссушающая пыль – токсин, разжижающий плоть. Струйка ее дыма в отверстие, и легкое облачко очистит комнату от любой засады. Однако эта пыль – ужасный способ скончаться, и без правильной защиты обращаться с ней трудно.
Жестянка осталась лежать внизу.
Но, конечно, кто бы ни сидел на чердаке, он об этом не знал.
– Эй, – крикнул Теревант. – У меня иссушающая мертвопыль, – соврал он. – Выходи добром, или я припорошу твой чердак.
Ему ответил женский голос:
– Вали нахер, козел, нет у тебя ни хрена.
– Есть. Один взмах кадилом, и твои легкие станут повидлом. Страшно так умирать.
– Нет ее у тебя. – В голосе звенела абсолютная уверенность. – Так что катись.
Судя по звуку, она рядом. Сразу за перегородкой. Он подступил вплотную, прижался к стенке, чтобы не было видно через дыру, пробуя сообразить, где она…
…и нож пробивает перегородку, пронзает ветхую обшивку и режет его плащ, его мундир, его кожу. Порез неглубок, но все равно больно. Из отверстия выскальзывает женщина, проносится мимо и, огибая на бегу, засвечивает локтем ему по горлу.
Теревант бросается в погоню, глотая воздух. Женщина уже этажом ниже. Спрыгивает с изяществом богини. Изяществом святой. Святой Карательницы. «Лемюэль был прав», – думает он, пока соскакивает со ступеней на площадку.
Она поджидает его в дверях оружейной. Мелкая и гибкая, одетая в кожанку поверх темного платья. Ее бедовые черты странно знакомы; на лице рябят точки шрамов. На плече сумка, полная бумаг – очевидно, стыренных с чердака. В руках жестяная емкость.
– Иссушающая пыль у меня, – говорит она. – Свали по-доброму, а то припорошу площадку. – Она потерла пальцем о спусковой клапан. Теревант сдержал улыбку – она не знает, как этим оружием пользоваться. Сперва надо отжать предохранитель, а потом давить на клапан.
– Ладно, ладно! Послушай. – Он положил меч. Нагибаясь, он чувствовал, как липнет к коже китель – ножевая рана кровоточила. – Давай поговорим, и все. – По крайней мере, пока сюда не поднимутся Йорас и зомби. – Меня зовут Теревант Эревешич. Я из Хайта.
–
– Один из наших людей…
– Я его не убивала.
– Тогда почему он привел нас к тебе? – обвиняюще бросил Теревант. Йорас должен подойти в любую секунду.
Женщина поглядела в сторону, как будто умела видеть сквозь стены, и не просто, а умела видеть угрозу.
– Назад! – зашипела она и нажала на клапан. Ничего не случилось.
Теревант бросился вперед, но она оказалась быстрее. Ловко ушла вбок, потом увернулась прочь от двери. Йорас пронесся по лестнице с первого этажа, но она уже взбегала обратно наверх с опережением преследователя.
– Сука! Шпат, как эта хрень работает? – Никто не ответил, но она вслушивалась пару секунд, а потом безошибочно нащупала предохранитель. – Есть!
– Назад! – заорал Теревант. Йорас кинулся назад, как только на площадке зашипела серая струйка иссушающей мертвопыли. Неусыпные не боялись вдохнуть отдельные пылинки, но насыщенный выхлоп мог загноить кости и уничтожить его.
Эдорик Вант – то, что от него осталось – не останавливался. Зомби вбежал в облако пыли и запнулся, когда едкие зернышки осыпали его кожу. Мертвые ткани пожухли, высохли. Основной урон пришелся по вытянутой руке. Там расползлась плоть, закрошились кости, и с зомби осталась лишь рваная культя. Наверно, контейнер с иссушающей мертвопылью просрочен – зомби пережил облако, врезался в подножие лестницы, но не остановился.
Женщина швырнула жестянку в окно, прямо сквозь стекло, тут же прыгнула следом, перемахнула подоконник и полезла на крышу дома. Зомби за ней, загробная сила и единая цель компенсировали и перелатанную неуклюжесть, и сухие от пыли конечности. Топот двоих бегущих загрохотал по крыше – от одного мягкий и шустрый, от второго тяжелый и спотыкающийся.
– Йорас! Держи Ванта!
Йорас бросил взгляд на облако пыли – опасное даже для него, – потом сбежал по ступеням на улицу и погнался за Вантом.
Теревант отыскал ванную и тряпку, намочил в воде. Подождал, пока осядет крупная пыль. Прижал тряпицу ко рту и носу, чтобы предохранить легкие, плотно закутался в плащ и рванул через запорошенный участок. В Эскалинде они сбрасывали тонны пыли, прикрывали ей отступление. Наскоро он проверил верхние комнаты. Большинство бумаг пропали, остался лишь явный мусор – старая карта города, схема подземки, которая за медяк продавалась на каждой станции, потрепанная библиотечная книга, с пометками на страницах и погрызенная собакой.
Под заголовком: «Духовная и светская архитектура Пепельной Эпохи».
Он обошел комнату, выискивая хоть что-нибудь, что могло объяснить, зачем Святая Карательница могла убить Ванта. И зачем вообще Вант поперся сюда, в этот разбойничий притон. Может, прямо тут его и убили.
Снаружи прогремел громогласный удар. Он подскочил к окну на лестнице и увидел лишь клубы взметнувшейся пыли. Послышались встревоженные крики.
– Сэр? – позвал его снизу Йорас.
– Я здесь.
– Боюсь, я их упустил, сэр. И на подходе стража – надо уходить, прежде чем нас обнаружат.
Теревант собрал бумаги, заложил все в книгу. И за Йорасом вышел из дома.
С правой стороны улицы череда многоэтажек оставалась точно такой же, как при их прибытии.
Другая сторона, уже Нового города, изменилась: крыши отрастили шпили. Пешеходный мост исчез. Поблескивающий торговый зал лишился окон верхнего яруса.
– Она забежала туда, сэр. Перед тем, как окна, э-э, растаяли.
– А Вант?
Йорас указал на блеклую линию коричневатых отметин на стене – следов, оставленных одноруким зомби, пока оно карабкалось на крышу в отчаянной гонке за таинственной пришелицей.
– Ушел, сэр. Нам тоже пора уходить.
– Вообще-то, – сказал Теревант, – все могло сложиться получше.
Два дня спустя он принимал разнос от Ольтика. Кто-то заметил Ванта, а может быть, Йораса – в общем, Гвердон обвинил Хайт в том, что неусыпные были выпущены на улицы без заверенного пропуска, вразрез договоренностей между двумя городами. Газеты и любители слухов обвиняли Хайт в злоумышлении против Гвердона.
Лемюэль предупредил о том, что это обяжет дозор усилить меры безопасности, и до открытия Фестиваля Цветов никак не удастся нелегально переправить меч в город. Ольтику придется подождать.
Брат угрожал отослать Тереванта обратно в Хайт. Но вмешался Даэринт, Даэринт успокоил Ольтика. Он отметил, что это дурно бы отразилось на доме Эревешичей, на перспективах Ольтика в Полусотне.
– Терпение, – шептал он. – Никто из нас не знает, когда пробьет час нашей службы, поэтому мы должны быть наготове всегда, покуда длятся Дни Империи. Смерть – не освобождение от исполнения долга.
На дворе посольства Теревант ежедневно водил строем гарнизон вперед-назад, вперед-назад, пока от выкрикивания команд не срывал глотку и от усталости не переставал понимать, какие из бойцов мертвы, а какие пока что живы.
Ну, черт же подери, за ней гонится зомби.
Кари перебежала пешеходный мост, и созданье за ней, у нее за плечами. Бездыханное, но дробь мертвых ног все громче с его приближением. Тварина быстра, как сальник. «Чудо бы выручило сейчас как нельзя кстати», – мелькнула мысль. Но она на самом краю Нового города, где на чудо особо надеяться не стоит. Здесь Шпату затруднительно перемещать волшебную кладку. Вообще-то ему все тяжелее управляться с камнем повсюду, но сейчас об этом некогда размышлять.
Она кинулась в открытое окно на той стороне улицы, приземлилась на пыльном чердаке и
– Здорово, – прошептала она.
Она видит это оживленное существо, ну, в какой-то степени. Восприятие Шпата здесь искажено и неточно. Вроде того как пытаться поймать отражение в разбитом зеркале – она то теряет созданье из виду, то глядит под множеством углов – и приходится разбираться, где именно оно находится.
– Как мне его убить?
Нож бесполезен против того, чьи вены обескровлены, а органы не боятся порезов. Иссушающая пыль тоже не подействовала. Может, ей заложить круг и попробовать достать боезапас из дома на Гетис Роу или двигаться к собственной заначке оружия…
Тактика проста, они уже применяли ее несколько раз. Против гхирданских головорезов, против бакланьей башки. Кари подводила погоню куда надо, а Шпат обрушивал камни. Шлеп.
– Слушай, а здесь ты так сумеешь? – Скоротечное чудо наподобие этого дорого обойдется Шпату. Слишком дорого.
Это воспоминание означало, что ему больно. Что он слишком перенапрягся.
Кари покачала головой и прошептала:
– Нет, сперва я заманю их подальше в город. А потом будет шлеп.
Она затолкала за пазуху бумаги из потайной комнаты, потом скрытно двинулась через чердак.
Костлявая рука пробила крышу точно над головой. Костяные пальцы царапнули ей лицо. Она пискнула, пригнулась и припустила наобум. Ломанулась за дверь, пока выходец с того света пробивался за ней сквозь крышу.
Она споткнулась, выправила равновесие. Ночной воздух чище обычного – летом меньше костров, и новые фабрики открыли теперь на другой стороне Священного холма – но легкие все равно горят на бегу. Тяжелая сумка сбивает ее с ровного хода.
Скорее назад в Новый город. Туда, где улицы полны любви к ней, где ее обнимет и защитит живой камень. Скорее домой!
Впереди увенчанная куполом гора – старый Морской Привоз. Слева фешенебельные районы: площадь Мужества и улица Сострадания – и Башня Закона, где окончилась ее прошлая жизнь и началась новая.
Ему легко говорить. Она проскользила по слюдяной крыше, перепрыгнула коварный промежуток – не упасть бы с шести этажей в обоссанный переулок – и вскарабкалась на другой конек.
Мертвяк длинным прыжком перемахнул расщелину и встал перед ней, блокируя проход.
План меняется. Спиной вперед она бросилась с крыши.
Ее связь со Шпатом проявлялась в миру тремя чудесами.
Это видения.
Движение камня.
И третья уловка.
Шпат был способен принимать урон на себя, впитывать большую часть повреждений от столкновений или ударов. Но это не железное правило. Надо чтобы оба, в один момент направили на это свою волю. И он подхватит ее, как в воздушном цирковом трюке.
«Будь готов, – молила она. – Мы ведь ни разу не делали так вне Нового города, и я молюсь…
черт
вроде
сработало!»
Удар.
Карильон тяжело плюхнулась с шести этажей, грохнулась об мостовую. Живая, без переломов. Вдалеке затрещало грозой, когда взамен нее пострадала какая-то часть Нового города.
Она чуточку полежала, отдышалась. Никакого преследователя не видать.
– Шпат, где ты? – спросила она, попытавшись вызвать видение. Ничего. Никто не ответил.
– Шпат? – Кари шатко поднялась и поволокла ноги по переулку. Весь народ на улице глазел, как над Новым городом с перебитого шпиля встает облако пыли и серебрится под лунным светом. Никто не удостоил вниманием воровку, что вдруг возникла в проулке и нырнула в толпу.
Секунду спустя в разум вплыло видение зомби. Он прекратил за ней гнаться, и сейчас двигался на север, от моря. Примерно по направлению хайитянского посольства.
– Ого.
Улицы уходили на подъем к Новому городу; на пути Карильон угрюмая, выпачканная золой серость старого Гвердона отступала перед дивным порождением чуда. Чем ближе к дому, тем ей становилось лучше.
– Конечно, – подтвердила она. «Отные привлекать Шпата станет последним средством», – дала она зарок. Она переживала из-за того, что слишком много чудес его расточат, погасят последние остатки его сознания. «Я не дам ему снова уйти», – пообещала она в укромной части разума, надеясь, что он ее не прочтет.
Позже Кари отыскала тихую крышу и достала бумаги, взятые из потайной комнаты. Мысленно она костерила этого хайитянского балбеса, того живого, кто ей помешал. Костерила и себя – надо было раньше найти этот тайный чердак и тщательно обыскать, а не хватать по вершкам.
Она пролистала бумаги. Глаза заслезились, и она проморгалась, утирая из-под век песчинки белого камня. Шпат тоже читал ее глазами.
– Без понятия.
Она открыла следующую страницу. Остолбенела от ужаса.
– Ё-моё.
Этот лист читался без затруднений. Она такое уже видела в своих снах.
Это была карта города – Нового поверх Старого. Карта города, каким он был до Кризиса, с ясно очерченным кварталом Алхимиков, всеми отливочными и чанами. Поверх них набросаны контуры Нового города. И там карандашом и тушью набросан план подземных туннелей и складов.
Всех хранилищ, даже тех, где Шпат запер худшие из творений алхимиков.
Этот зомби – не единственная нежить поблизости.
Карильон представила, что произойдет, если всплывет эта карта. Алхимики разроют Новый город. Вскроют Шпату живот, распорют его, чтобы добраться до секретных хранилищ. Пойдут на что угодно, лишь бы заполучить захороненное там. Вот что искали все эти шпионы и охотники за сокровищами.
– Ничего страшного, – проговорила она ему, проговорила себе. – Они ведь все умерли. – Дом на Гетис Роу
Может, хоть на этот раз им со Шпатом повезет.
Она закрыла глаза и погрузилась в видения. За две улицы отсюда одна женщина курит сигарету. В кармане у нее коробок спичек.
Через минуту Карильон слегка задела эту женщину, проходя мимо. Подрезала спички. Забралась обратно на крышу.
Бумаги сгорают быстро. Яркий сполох на фоне матового сияния Нового города – и страницы исчезли, исчезла и Карильон.
Лирикс.
Раск ожидает на берегу дядин корабль. Пристань на острове – крутое местечко, здесь разгуливают наемники и пираты. Но юного Раски, пока он сидит и ждет, никто не отважится побеспокоить. Солнце превратило прибрежные камни в печь, и морской бриз приходится очень кстати. Трактирщик спешит с кубком ледяного вина – а оно еще более кстати. Подарок для отпрыска Джирданских семейств.
Хорошее вино. Раск вынул кинжал – драконий клык, и открыто расположил его на столе в назидание всем, что эта таверна благословлена Джирданой.
Прибыл корабль дяди Артоло, и сам Артоло первым сошел по сходням. Хромал с помощью двух громил из своего отряда и прижимал ладонь к боку.
– Не трогай меня, малыш, – сказал он при виде Раски. – Святая мразь распорола меня как рыбину. Есть тут еще вино?
Раски докончил последнее в кубке.
– Нет. Прадедушка хочет немедленно тебя видеть. – Экипаж ждал в готовности, чтобы увезти их по крутой спиральной дороге на виллу на вершине утеса, в пещеру их двоюродного прадеда.
Артоло садился в карету со стоном.
– Он ведь в курсе, правда? Про Святую Карательницу?
Раски ловко запрыгнул за дядей.
– Уверен, твои письма он прочитал.
– Мне-то сказали, святых в Гвердоне нет. Сальники сгинули, Хейнрейл сидит. Говорили, все пройдет, как два пальца обоссать! – жаловался Артоло. – А она была прям везде. И заранее знала все. И мы не смогли ее убить. Вот глянь! – Он достал из кармана свой драконий клык. – Им я перерезал ей глотку.
Раск взялся за клинок, провел пальцем по кромке. Затуплен, словно им резали камень.
– Чего уж там, расскажешь прадедушке. Уверен, он поймет.
– Я еще поеду обратно. Нужно взять больше людей, чародеев взять. Наймем Ползущих. Получим благословенье Кульсана. Город-то созрел, пора рвать, не пойми меня не так. Мне просто нужно время.
Экипаж обогнул крутой поворот. Теперь они на южной стороне острова, впереди переливается блестками океан. Тонким стежком вдалеке восходит зеленоватый пар – от белесого шрама, взрезавшего воды. Ограда из кислотного семени, одна из мер перехвата на случай ишмирского вторжения.
– Нынче со временем, – сказал Раски, – у нас туго.
Экипаж остановился в конце дороги. Раски повел дядю мимо охраны, прямиком в самую старую часть виллы.
За проходящей парой наблюдала многочисленная родня, но никто не сказал ни слова. Даже дети Артоло не смели показаться навстречу.
Раски свел дядю по ступеням. Воздух здесь насыщен сернистым дымом, темный, густой и горячий.
Двоюродный Прадедушка услышал их приближение.
У двоюродного Прадедушки примечательно острый слух.
Перед входом в логово Артоло пал на колени.
– Прошу тебя о прощении, Прадедедушка. Признаю, я подвел тебя, но я преданно служил семье много лет. Ты знаешь, как трудно бывает с богами, и…
Дракон перебил его:
– Ты нашел потерянное оружие, Артоло? Те штуки из черного железа?
– Нет. Я искал, я вышел на след, но…
– Раски? – позвал дракон.
– Да, Прадедедушка?
– Зайди. Принеси сюда нож.
До дня выборов остался месяц.
Один месяц до того, как толпы простого люда сойдутся или съедутся к пунктам голосования, к избирательным урнам на всех площадях, в каждой караулке дозора. Грандиозный урожай бюллетеней ознаменует конец этого жгучего лета, и город выберет новый парламент. «И что тогда?» – думает Эладора.
Прошло десять дней с того злополучного визита к Карильон. Десять дней в переполненном штабе промышленных либералов, который не менялся со времен ее деда и ничем не походил на изменчивые улицы Нового города. Список имен от Шпата она передала Абсалому Спайку, тот весь изфыркался, когда его прочитал – а через день вернулся и после того проявлял к ней настороженное уважение. Восемь кандидатов из списка уже подписались под участие в выборах; другие пока обдумывали предложение. Келкин, по-видимому, остался доволен, хотя по нему особо не скажешь.
Но ведь им еще надо было удержать позиции в Старом городе, и сегодня насущной задачей являлось именно это. Закон и порядок, стабильность и твердость. Парламентская приемная промлибов кишела посетителями, но она настойчиво протолкалась внутрь. Ревнивые взгляды провожали ее на пути во внутренний штаб. Лишь старшим партийным чиновникам разрешалось входить в эту святая святых без вызова и не в составе сопровождения. Эладора занимала – как обычно, враскоряку – уникальное положение. Она не законник, в отличие от половины младшего состава, и не наследница какой-нибудь политической династии, пятьдесят лет участвовавшей в деятельности партии.
По крайней мере, соратники об этом не знают. Ей хватило осмотрительности никогда не пользоваться именем Таев.
«На Джермасе Тае была маска из золота, – вспомнила она, – и под золотом извивались черви. Холодные склизкие пальцы прикасались к ней, подрагивающие губы читали заклятие, взывали к чудовищным богам».
Она пересекла приемную, не сбиваясь с шага, только повторила про себя один из заговоров Рамигос, чтобы отогнать воспоминания о семейной усыпальнице Таев. Прочим невдомек, что ей пришлось пережить в Кризис, невдомек причины, по которым ей оказывают большее доверие, нежели опытным политическим деятелям. Она
Еще за дверьми комитета она учуяла запах Крыса – отчетливую вонь сырой грязи и гнилостной плоти с чем-то порезче, с привкусом волшебства. Это означало, что сегодня не простая встреча. Повелитель упырей не станет сползать со своего подземного трона без серьезной необходимости. Охрана пропустила ее в зал с высокими потолками. «В дни старых королей тут проводили пиршества», – припомнилось ей. Тогда парламент был беззубым салоном попоек для придворных. Ныне там, где прежде свисали королевские знамена, взирали портреты суровых министров и священнослужителей.
Все кресла за столом уже были заняты верхушкой промышленных либералов. У дальнего торца, поджав ноги, на корточках примостился Крыс – слишком велик для любого кресла. Его рога, как у невиданного оленя, скребли бы потолок, встань он во весь рост. Единственной персоной, пожелавшей сесть рядом, была доктор Рамигос. Ни Крыс, ни Рамигос не промлибы, они даже не политики, но оба тесно вовлечены в планы Келкина на будущее города. Сам факт их пребывания на этой встрече предполагал обсуждение городской безопасности и обороны.
Она присела на краю, к стене. Келкин с помощью другого ассистента зачитывал письма. Потом поднял взгляд, обращаясь к собранию:
– Начинаем в одиннадцать. В полдень у совета встреча с хайитянским послом, поэтому, если у вас будет что сказать, когда мы начнем, говорите покороче и побыстрее.
После этого поднялся гомон обсуждения; складывались кучки по интересам, обсуждались договоренности: кому выступать, у кого заботы самые неотложные, чьи запросы можно сочетать вместе. Она бы сэкономила им время, какой смысл тут рядить, ведь вся партия ждет одного – только бы Келкин обнадежил их, только бы заверил, что своей стальной волей соберет им вожделенные голоса. Им нечего высказать, разве только вкупе пожаловаться на свои страхи. Она полезла в сумочку за блокнотом, а вместо него вытащила хайтский роман, который дал почитать Эревешич. Полистала, сбитая с толку приведенными в начале тома родословными и историческими справками. Половину книги занял пролог.
На страницы упала тень. Она подняла взгляд, увидев лицо бледного юноши. На нем дорогой, но слегка неопрятный костюм; губы оттянуты в неприятном подобии улыбки. Она не сразу определила, что это юрист и представитель Крыса.
– ТЫ ХОДИЛА ИСКАТЬ Карильон, – произнес юноша, но было ясно, что с ней говорил не он. Особое напряжение мускулов лица, прожилки боли в глазах выдавали, что это Крыс с дальнего конца комнаты управлял его ртом. Слова падали с губ подобно свинцовым болванкам. – ТЫ НАШЛА ЕЕ? – Эладора поглядела через комнату на громадного упыря и встретила взор его желтых глаз.
– Что вам за дело до нее?
– ЕЕ ТРУДНО НАЙТИ. ХОДИЛИ, ИСКАЛИ РАЗНЫЕ. ДАЖЕ УПЫРИ. А НАШЛИ ЛИШЬ ПУСТЫЕ КОМНАТЫ ДА ДВЕРИ ИЗ КАМНЯ. ОНА УМНА, НАША КАРИ. – Желтые глаза вспыхнули. – ЧТО
– Она моя родственница, – прошептала Эладора. – Ч-ч-черные Железные Боги сгинули. Она больше н-никому не опасна.
Юноша фыркнул, так же как упырь на том конце.
– ТАМ, ГДЕ КАРИ – ВСЕГДА ОПАСНО. БЕРЕГИСЬ.
– Странно вы говорите о своем друге.
– НИКТО ИЗ НАС, – сказал молодой человек, – НЕ ТОТ, КЕМ БЫЛ ПРЕЖДЕ. МЫ ДОЛЖНЫ… СЪЕСТЬ НАШЕ ПРОШЛОЕ И НАБРАТЬСЯ ОТ НЕГО СИЛ, ЛИШЬ ТАК МЫ ВЫЖИВЕМ В ГРЯДУЩЕМ. ОН ТЕБЕ ВЕРИТ. – Крыс вытянул когтистый палец в сторону Келкина. – И ТЫ ДОЛЖНА… НАПОМНИТЬ ЕМУ О ТОМ, ЧТО ДО́ЛЖНО ИСПОЛНИТЬ.
– И что же дóлжно исполнить?
– НЕЛЬЗЯ ПУСКАТЬ В ГОРОД БОГОВ. НИКАКИХ. – Крыс отстранился. Юноша судорожно задышал, глотая воздух, потом пробубнил извинение и побрел обратно к хозяину. Некоторые, включая Рамигос, с любопытством воззрились на нее. Она отмахнулась, мол, все в порядке.
Упырь исполинской рукой приобнял парня за плечи, нахально подмигнул Эладоре, и тогда задвигался ее собственный рот, и слова гласом чудовища полезли из ее глотки:
– Я СПАС ТЕБЕ ЖИЗНЬ ПОД МОГИЛЬНЫМ ХОЛМОМ. ПОМНИ ОБ ЭТОМ.
Поднялся Келкин и постучал по столу. Зал затих.
– Сегодня комитет слушает обращение Хайта, поэтому у меня нет времени на вопросы. Заткнитесь и внемлите. – Он начал речь, очерчивая свой замысел по обеспечению безопасности города от сверхъестественных угроз. Соглашение с упырями, выдача городских покойников в обмен на помощь в обнаружении чародеев и святых, в поддержании порядка на улицах.
– Если некий культ хочет открыть в Гвердоне храм, то ему дозволено принимать любых живых поклонников, но никаких неразрешенных святых и чудес, а их мертвые также перейдут городу. – Келкин кашлянул. – Мы сделаем из всех них Хранимых Богов. – Эладора заметила в зрачках Келкина проблеск звериной радости. Его схватка с Хранителями обросла легендами, пусть даже когда-то его рукоположили в священники.
«Никаких неразрешенных святых». В том числе и Карильон. Не следует никому, даже Келкину с Рамигос, рассказывать о встрече с кузиной. Придется хранить еще и эту тайну. Интересно, что бы со всем этим сделала Алина. Порой, когда на Эладору накатывала тревога, она вспоминала утешение, которое одним присутствием дарила святая, вспоминала ее праведный, щедро напичканный богохульствами гнев – и милосердие, проявленное к Кари.
Думы об Алине привели ее к матери. Замысел Келкина использовать упырей означал, что ему пришлось отвергнуть предложение Мхари Воллер выступить с Хранителями единым фронтом – если только он не продумал все на несколько шагов вперед и не занял умышленно крайнюю позицию для будущих переговоров с Хранителями.
Она потеряла нить речи. Келкин перешел к флоту, к алхиморужию. Шуршат одобрительные шепотки. Он кичился новейшими перехватчиками, которые будут охранять побережье Гвердона – и, оглядев зал, Эладора могла догадаться, кто посвящен в секрет божьей бомбы, а кто нет, поскольку одни радостно хлопали, а другие повесили головы при мысли о возможном богоубийстве.
Келкин подвел выступление к итогу.
– Значит, так. В ближайшие дни нам придется несладко. Ожидайте давления со стороны алхимиков и Хранителей. Ожидайте тяжкой работы, нападок в прессе и размолвок в наших рядах. Фестиваль сыграет на руку нашим противникам, а не нам. Но когда он пройдет и город вернется к обыденности, вот тогда произойдет наш решительный натиск. Слышите меня? Как только подарят последний, мать его, цветочек, вот тогда вы забегаете, как сальники! – Он треснул по столу. Жиденькие хлопки. – А теперь я пойду развлекаться на долбаных слушаниях.
Келкин с топотом покинул партийный зал, направляясь наверх, в главный корпус парламента. Большинство прочих промлибов устремились к выходу, спеша вернуться к делам города и кампании. Эладора собиралась уйти с ними, как вдруг ее перехватил адмирал Вермейл.
– Боюсь, вас хотят видеть и на следующем заседании, мисс Даттин. На случай, если всплывет какая-нибудь древняя стычка или нерешенный спор между Старым Хайтом и Гвердоном и потребуется заключение историка.
Все главные партии располагались на нижнем этаже парламентского здания, и все они выслали своих представителей на встречу с хайитянским послом. Как речные притоки, делегаты стекались в главный коридор, вливаясь в бурлящую давку. Она заметила Перика, скакавшего за главой группы барыжников, – тот на ходу проводил срочное совещание. Увидела и Рамигос, погруженную в беседу с каким-то старохайитянским дипломатом.
И тут как тут Синтер, в числе группы церковников. Непривычно видеть его при дневном свете, в официальном качестве. Он – созданье задворок и закоулков, скрытых намеков и угроз. Горгулья, что взгромоздилась на водосток собора и слушает, о чем гудит город. Не дойдя до палаты комитета, он ускользнул куда-то прочь.
За столом совещаний были предусмотрены места для хайитянского посла, двух его советников, а также членов комитета. Всем остальным пришлось набиваться по краям. Повсюду неуклюже переминались и перешептывались; почин хайитянцев мог на долгий срок упрочить натянутые ныне отношения Гвердона со своим северным соседом, но в данный момент лишь отвлекал от главной кампании.
Секретарь прозвенел в серебряный колокольчик, оповещая о прибытии делегации Хайта. Первым вошел возвышавшийся над остальными посол Ольтик. Он улыбался, но взгляд его метался по комнате, отмечая возможных союзников и противников. Следом ковылял первый секретарь Даэринт, опираясь на руку брата Ольтика – Тереванта. Теперь, рассмотрев их вместе, она уяснила, насколько они похожи и как отличаются. Теревант чисто выбрит, Ольтик бородат. Оба коротко стригут волосы, но у Тереванта они все равно топорщатся в беспорядке. Оба в хайитянской военной форме, только на Ольтике галуны и медали за проведенные походы, а китель Тереванта почти голый. Ольтик вышагивает, рычит, держит голову прямо; Теревант выглядит подавленно и выбирает сиденье как можно дальше от брата. Это заставило ее задуматься о Карильон; у нее с двоюродной сестрой сходные черты лица, внешность Таев – в детстве их принимали за родных. Эладора чего только ни делала, чтобы отличаться от непослушной воспитанницы; если Кари постоянно была в грязи и царапинах после игр в лесу, то Эладора, безукоризненно чистая, оставалась дома и убеждала себя, что идти играть ей не хочется. Оглядев зал, Теревант заметил Эладору, наверно, ее одну он и мог узнать в скоплении настороженных лиц, – и улыбнулся. Перик подозрительно на нее покосился, наверняка заподозрил в подрывной работе на Хайт.
Келкин постучал по столу, и зал затих.
– Посол, прошу, вам слово.
Ольтик встал. Задержал одну руку на поясе, потом рывком убрал за спинку кресла.
– Благодарю, господин председатель. Достопочтенные друзья, передаю вам приветствия и благословляю от имени Короны Хайта, неумирающей и навеки верной.
Келкин хрюкнул и махнул рукой, давая послу понять, чтоб закруглялся с официозом. Вопиющее проявление неуважения – то ли Келкин старается таким образом пошатнуть уверенность посла, то ли позволил возобладать над собой нетерпению. Эладора неуютно заерзала на сиденье – Келкин обращен к ней спиной, неясно, что написано у него на лице.
Ольтик продолжал:
– Хайт и Гвердон объединяет общее происхождение. Наши с вами предки пересекли море, приплыв сюда из Варинта, и на протяжении веков мы были единым народом. У нас один общий язык и одна история.
– Если я захочу послушать лекцию по истории, посол, то приглашу свою советницу, – кисло проговорил Келкин. – Даттин часами вялит мне уши о канализации эпохи Восстановления. Пожалуйста, дальше. – По комнате пробежали смешки. Эладора вымучила улыбку, не желая своим недовольством доставлять удовольствие Перику. И, кстати, Канализация эпохи Восстановления чертовски важна! Люди воспринимают труды прошлых лет как должное, но город смыли бы нечистоты, когда бы при Восстановлении не взялись за дело так основательно.
Единственный, кто был раздосадован смехом более Эладоры, это сам Ольтик. Он стиснул кресло, костяшки кулака побелели. Затем перевел дух и вернулся к речи. Его сильный баритон практически не дрожал.
– Как прикажет председатель – но мне необходимо отметить еще одно сходство. У вас есть ваши Хранимые Боги, которые остаются кроткими, несмотря на то что война накатывается на ваш берег. У нас в Хайте только один бог – Смерть, но он тоже не запятнан Божьей войной. Обе страны признают пагубность бесконтрольной божественности и видят, что безумие других земель ведет только к гибели. Хайт не желает участвовать в Божьей войне.
Как историк и бывшая преподавательница, Эладора поставила послу за такое изложение «неуд». При верном замечании о том, что Хайт не подпал под занебесное буйство, коим отмечены прочие враждующие стороны, ошибочно заявлять, будто Хайт исповедовал тот же нейтралитет, что и Гвердон. У Хайта провинции и сатрапии раскинуты по всему миру, их требуется оборонять; на заре Божьей войны они воспользовались возникшим хаосом и расширили заморские владения. А теперь отступают, откатываются на рубежи родной территории.
Она вновь вникла в речь.
– Хайт – один из крупнейших заказчиков Гвердона. Из десяти единиц оружия, проданных алхимиками, четыре приобретаем мы; столько кораблей и наемников, как у вас, мы не покупаем ни у одной другой страны. С другой стороны, из Хайта в Гвердон завозится половина продуктов питания, а также пушнины и леса. Мы как братья – в прошлом у нас были несогласия, мы ссорились, но связаны друг с другом неразрывно.
Как известно вам всем, произошло существенное изменение, затронувшее нас обоих. Десятилетия, с ранних дней Божьей войны, долина Грены затрудняла наземное сообщение между нашими странами. Спятившая богиня этой области нападала на каждого, кто пытался проехать через ее долину. Железнодорожные ветки, выстроенные ценой огромных затрат, пришли в запустение. Теперь же рельсовый путь открыт заново – обновленная связующая нить между нами. Первая из многих.
Ольтик нащупал ритм своего выступления – последняя фраза прокатилась по залу, как гром.
– Такая оценка может оказаться поспешной, посол, – сварливо буркнул Келкин. – Мы еще не забыли, как кое-кто тоже
Ольтик проигнорировал вмешательство Келкина. Он оперся о стол, обращаясь убедительным тоном напрямую к собравшимся лидерам. Он говорил о торговле и культурных узах, которые связывают Гвердон и Хайт, но эта часть речи Эладору не впечатляла. Она не могла удержаться от мысленных примечаний и исправлений. «Странно, – думала она, – что тот, кто родом из края тысяч бессмертных душ, так невежествен в истории – хотя сама слыхала, как старики болтают глупости о великих деяниях своего прошлого, пересказывают глянцевые мифы вместо точных событий». Ностальгия и сожаления отравляют память, отчего бы этой слабости не поддаться и мертвым?
У Ольтика лучше получалось говорить о силе Хайта, подкрепленной нежитью, о боевых действиях на Божьей войне. Его воинская доблесть известна всем. Но он не обмолвился о длительной сдаче Хайтом своих позиций, а в этом-то вся и суть. Хайт превозмогли на Божьей войне, и все победы Ольтика в отдельных сражениях этого не изменят.
– Когда я впервые приехал в Гвердон, то ожидал встретить высокомерный, презрительный город, город, где не в чести ни боги, ни традиции, где кроме монеты ничего не берется в расчет. Проведя здесь время, я пришел к пониманию Гвердона как честного города под управлением людей дела. Торговые города рушатся один за другим. Севераст и Маттаур пали. Замкнетесь ли вы за стенами, подобно Кхебешу, в надежде, что война окончится прежде, чем боги обратят на вас свои алчные взоры? Станете ли сражаться в одиночку, если сумасшедшие боги пошлют на вас свои орды? Выбор, который предлагаю я, который предлагает Корона, обещает защиту, устойчивый сбыт ваших товаров и неумирающую дружбу.
Ольтик снова сел.
Первым заговорил Келкин:
– Мне нравится думать, что мы сберегли у себя в Гвердоне немного нравственных качеств. И к ним относятся свобода торговли и свобода вероисповедания. Ваше предложение в лучшем случае превратит нас в протекторат Хайта. Говорите, вы примете на себя восемьдесят процентов нашего сбыта? А будем ли мы вольны продавать остальное, ну, скажем, Ишмире?
– Есть и другие покупатели вашего оружия. Союзники Короны возьмут все, что вы захотите продать, уверяю вас. Что касается свободы вероисповедания, то вы уже обстругали эту тростинку до волоска. Поклоняйтесь в Гвердоне кому хотите, но не слишком страстно – такое действует правило? Почитайте любого бога, только молитесь, чтобы на ваши молитвы он не ответил? – Ольтик пожал плечами. – Если вы считаете добродетелью держать гадюк за пазухой, то, полагаю, и правда лучше сперва вырвать им зубы. Хайт не имеет возражений против вашей политики, и мы обещаем не вмешиваться в ваши внутренние дела.
– А в наши зарубежные? – спросил Келкин. – Мы объединим нашу судьбу с участью Хайта. А Хайт, чего уж там, проигрывает. Большинство ваших заморских колоний уже отпали, и вы пытаетесь объединить что осталось. Мы не крошка, чтоб нас подмели в общий совок, и не безделушка, чтобы украсить собой коллекцию волшебных горшков, которую вы зовете своим правительством.
Задолго до того, как члены комитета по разу выступили и отдали голоса, Эладора провидела результат. Это ясно, как прочитать завтрашнюю газету или написанный через сто лет учебник. Келкин и промлибы отвергнут это предложение; Келкин должен показать, что не прогнется перед Хайтом и что он один определяет городской курс. Барыжники на обеспечении у алхимиков разойдутся во мнениях, чья позиция принесет максимальную выгоду от продаж оружия в будущем. А церковь проголосует за принятие – частично из-за слов Ольтика о чужеземных культах, частично ради подчеркнутого размежевания с Келкином. Ход событий ей очевиден, как был очевиден еще до начала речи Ольтика.
Она не удивилась, даже заскучала, когда голоса распределились именно так, как ею предсказано.
Однако Ольтик, великий полководец, был захвачен врасплох. Он сдерживался достаточно долго, чтобы отвесить собранию политиков учтивый кивок и зашагать прочь.
Ольтик сдерживал ярость почти до того момента, как они подошли к экипажу. И навел шороху на стражников, когда обнажил меч и рубанул по каменной стене, а потом опять и опять. Тереванту поплохело при этом зрелище – он редко видел поражения Ольтика и никогда столь горькие.
– Это же крах! – Ольтик ревел. – Келкин был против меня с самого начала!
Даэринт попытался его утихомирить:
– Именно этого мы и ждали, но нас заверили, будто он проиграет, и…
– Заверили! Лиссада?! И где же она? Где… наш… Меч? – Каждое слово он подчеркивал новым ударом по стене, пока не переломился клинок.
Он развернулся к Тереванту и припер его к стене.
– Тебе полагалось принести мне меч Эревешичей до этой встречи! Я должен был войти туда наделенный всей силой и разумением наших предков! Мне было нужно любое подспорье, чтобы их убедить. А я не получил ничего! – Он занес кулак.
Теревант попытался толкнуть в ответ, но не смог и пошевелить Ольтика. Да и то – его вина сильнее железного бруса Ольтиковой руки. Теревант мысленно твердил, что не догадывался о том, что воскрешенный Вант удерет, не помышлял о том, что это задержит возвращение меча, но не верил себе.
– По-твоему, так должен вести себя Эревешич?
Ольтик отпустил брата. Поднял обломок меча, потом опять его отшвырнул и полез в карету. Теревант за ним, Даэринт тоже втиснулся, пошатываясь, и закрыл ставни.
– Ты пошел к ним с непроработанным планом, значит, дал повод разнести его вдребезги, – с досадой выпалил Теревант. – Ты же знаешь, они нам не доверяют. Почему ты не подождал до конца выборов?
– Я упустил бы время. – Ольтик сжал ладони, обуздывая себя. Потом, опять во внезапном приступе гнева, стянул кольцо с пальца и швырнул на пол кареты. Свое обручальное кольцо. Ольтик бешеным глазом уставился в окно на проплывающие огни Гвердона. За соборами на холме зеленовато пламенели трубы алхимических фабрик. Теревант решил, что ярость брата улеглась. Не утихла, но осела глубоко в его нутро. Как дождевая вода после внезапного ненастья впитывается в землю, а потом изливается неодолимой рекой.
Даэринт положил сморщенную ладонь Ольтику на руку.
– Успокойтесь. Это откат назад, но не поражение. Говорят, Ишмира движется на север. Чем ближе ее флот подтянется к городу, тем привлекательнее будет наше предложение. Страх станет нашим союзником. Они еще передерутся за нашу помощь. Но чтобы это возымело действие, вам, милорд, надо выказывать спокойствие перед лицом угрозы.
– Боги, дайте мне наконец настоящую угрозу вместо этого кривляния. Чего-нибудь, чтобы врезать как следует.
Даэринт покачал головой:
– За все невзгоды вам воздастся.
– Воздастся, воздастся, талдычит он. Будто я оборванец и ради медяков тут побираюсь.
От тряски экипажа кольцо подкатилось к ноге Тереванта. Он наклонился и поднял его.
– Что я могу сделать, чем помочь?
Ольтик не отвечал, поэтому отозвался Даэринт.
– Посол некоторое время будет занят государственными делами, и мне придется постоянно быть на подхвате. Существуют различные административные заботы по представительству, которые перелягут на ваш стол.
«Другими словами, сидеть и ничего не делать». Он покатал непомерное кольцо Ольтика на ладони. Внутри ободка насечка: «Падите небеса, и гром разверзни землю – я встречу все равно тебя».
Он поднял глаза и встретил пристальный взгляд Ольтика.
– Возьмешь обратно? – предложил Теревант, протягивая обручальное кольцо.
Ольтик нахмурился. Взял кольцо, насадил на палец.
– Пытаешься обезопаситься от новых наследников, Тер?
– Похоже, вы и вдвоем сами с этим справляетесь.
«Терпи», – подумал шпион и взглядом Алика оглянулся на Эмлина. На этот раз мальчик начисто вымыт и в новой одежде, спасибо денежкам промышленных либералов. На личике целеустремленность – тут не игра, а мужское занятие, – но лавочный ряд продолжал его манить.
– Давай встанем здесь. – Здесь побережье Нового города, на виду у старого Гвердона и всей бухты, одна из самых респектабельных частей. Если здесь вы пройдетесь по глухой улице, то, скорее всего, расстанетесь лишь с кошельком, а не с жизнью. Прогулочную набережную освоили артисты и разные затейники. Алик с мальчиком остановились возле недавно выстроенного храма Танцора, у прилавка с засахаренным мармеладом.
Отсюда доступен глазу другой берег залива. Хорошо видна искусственная гора, с ее бойницами, пушками и эфирными лопастями, из которых и складывался Мыс Королевы.
Алик достал из саквояжа бумажный сверток и разорвал обертку. Внутри лежали сотни брошюр. Эмлин взял одну и проглотил смех, увидав отпечатанный, пунктирный портрет Алика под эмблемой промышленных либералов.
Кандидат от промышленных либералов по четвертому округу Нового города ухмыльнулся.
– Если подворачивается момент, надо его ловить. – Он проверил свои контрдоводы на случай возражений со стороны Анны: выдвижение позволит ему ходить по всему Новому городу и говорить с кем угодно в любой час дня и ночи, а значит – великолепное прикрытие для разведчика. Далее он сблизится с Эладорой, а Эладора близка с Келкином, стало быть, он окажется всего в паре шагов от высочайших постов и наиболее охраняемых секретов города.
Алик вручил сыну охапку листовок.
– Разговаривай с людьми. Объясняй им, что голос за меня – это голос за Келкина, а голос за Келкина – это голос за будущее Гвердона.
Эмлин взял листовки. Сначала он мялся в нерешительности, перебарывал и застенчивость, привитую в храме, и врожденную неприязнь к незнакомцам. Но он святой Ткача Судеб, а дары этого божества разнообразны. Шпион наблюдал, как мальчик погружался в новую роль, новую личину – верный сын, решительный сторонник отцовского дела. Поведение его изменилось – он предугадывал желания и помыслы тех, кто общался с ним, вкрадывался в их доверие. Ему помогали слухи и сплетни, подыгрывали урывки разговоров, подслушанных в странствиях по крышам Мойки. Алик с гордостью смотрел, как Эмлин разворачивает на набережной сеть собственных доверительных связей.
Алик присоединился к сыну и принялся тормозить прохожих с жаром храмового миссионера. Слыхали ли вы святое слово Эффро Келкина? Вручайте свою душу любому богу, какому хотите, но голос будьте добры отдать промышленным либералам.
С противоположной стороны сверкающей глади залива фрегаты, эсминцы и патрульные катера отчаливали в море и возвращались в базу. Алик отмечал их приходы с уходами на обороте агитационного листка.
Закатываясь за Мыс Королевы, солнце окрасило огнем небеса над косой, а бухту наполнило жидким золотом. Алик и Эмлин обошли всю западную окраину Нового города, туда и обратно. Не счесть, со сколькими избирателями они пообщались, сколько пожали рук. Усталый Эмлин присел на скамейку и откупорил склянку с каким-то сиропом алхимического производства.
К Алику направлялись еще двое. Он развернулся, приготовив к вступлению свой уже отточенный речитатив зазывалы, а потом их узнал.
– Алик! – воскликнула Эладора, лицо девушки в самом деле засияло от нечастой улыбки. Возле нее осклабилась Барсетка. – Говорят, ты тут творил удивительные вещи.
– Во всяком случае, начало положено. – Он выдал Эладоре одну брошюру. – Вот, размышляю, нельзя ли мне перемолвиться с самим большим начальником? Пять минут с Келкином принесут уйму пользы.
– Если смогу, постараюсь устроить, – пообещала Эладора. – На меня взвалили заботы о проведении Фестиваля Цветов. Вы поедете на ярмарку?
Алик покачал головой:
– Я спрашивал у народа. Отсюда на Фестиваль ездят одни уроженцы Гвердона, а их политические предпочтения давно устоялись. Приезжих там бывает мало – для них это праздник Хранителей, а не чей-то другой. Поэтому лучше я продолжу работать здесь.
Под бок пристроился Эмлин.
– Ой, – безрадостно надул он губенки, – а говорят, на празднике будет весело.
Он представил мальчика Эладоре с Барсеткой:
– Мой сын. Эмлин. Я вывез его из пожара Божьей войны, чтобы он за меня проводил тут опросы. – Алик расхохотался.
Эладора натянуто кивнула мальчишке.
– Позднится, – промурлыкала Барсетка. – Хотите, я пройдусь с вами до Джалех? – Она понюхала ветерок возле Эмлина, замерла, а потом ее зубастое рыло растянула улыбка. Он мог понять ход ее размышлений – с какой стати Алик поселился в смирительном доме, перевалочном пункте для святых и юродивых?
Очевидно, Эмлин и был недостающим звеном – беженец вынужден скрывать нежеланную благодать, снизошедшую на сына. Выбор жилья у Джалех укрепил его радужный образ в глазах Барсетки; отныне он вдобавок и хороший отец, без лишнего шума увезший сына подальше от когтей безумных богов.
Шпион позволил соответствующей улыбке расплыться и на лице Алика.
– Нет, нам еще осваивать новые территории. Удачно отпраздновать Фестиваль. – Он поклонился, прощаясь.
Эладора уже стронулась с места, когда ее осенило:
– Э-э, если Эмлину хочется побывать на Фестивале, то я могу вписать его в состав промлибов. Там придется немножко поработать и долго выстаивать под помпезные речи – но я разрешу ему отлучаться.
Улыбка застекленела на лице Алика. Алику, заботливому отцу, пристало согласиться доверить этой девушке присмотр за сыном на пару дней – она его друг и политический покровитель. Эладора, совершенно ясно, предлагает поездку от чистого сердца, в знак признательности за вклад Алика в дело промлибов. Но ведь все это ложь. На свете нет никакого Алика, а мальчишка не его сын, а святой чудовищного паука, чьи войска приближаются к Гвердону.
И поэтому он обязан идти. Несколько дней вдали от Джалех подкрепят хрупкую святость парнишки достаточно для его готовности к работе.
– Вы так добры, мисс Даттин. Сын повидал дома столько всякого зла! Хорошо бы ему погулять на солнышке, побыть возле людей.
– Утром я подойду к дому Джалех. Партия заказала специальный поезд, и я займу мальчику место в вагоне.
Когда Алик рассказывал об этом Эмлину, шпион позволил ему немного порадоваться счастью мальчишки.
Когда они вернулись, то оказалось, что Джалех перевела их в другую комнату, небольшую мансарду – сюда едва помещались две койки. Лунный свет лился из малюсенького оконца на обе кровати и потрепанный «Завет Хранителей», который Джалех оставила у Эмлина на постели.
Пока Эмлин спал, шпион обыскал комнатенку, удостоверяясь, что здесь их никто не подслушает. Он потыкал сучки в половых досках на предмет встроенных глазков, поприжимался ушами ко всем стенам, чтобы понять, услышит ли он дыхание из соседних комнат, собрал на ладонь пыль и просеял сквозь пальцы в лунных лучах – иногда следящие заклятия искажают вокруг себя воздух, и мельтешение пылинок вырисовывает образы спиралей и рун.
Ничего.
Шпион, как был, в одежде, прилег на свою кровать. Лениво взял «Завет» и перевернул страницы. Детское издание рассказывало о Хранимых богах простыми словами с большими картинками. Милосердная Матерь, Мать Цветов – защитница детей. Нищий Праведник, дружелюбный странник. Святой Шторм, безупречный рыцарь. Вещий Кузнец, он творит руками и разумом. Детская книжка про детские же каракули их религии. Эти гвердонские боги неуклюжие, неповоротливые увальни в сравнении с богами Ишмиры.
Божья война окажется резней, коли Святой Шторм и Милосердная Матерь схлестнутся с Верховным Умуром и Царицей Львов. Против львов выйдут овечки.
Шпион припомнил храм Ткача Судеб в Северасте, полный верующих. Они бросали жребий, принося себя в жертву, и закрывали глаза повязками, чтобы личность палача оставалась священным секретом. Они пили яд храмовых пауков и умирали в ужасных корчах. А жрецы ступали на паутину судьбы, выискивали путь, способный вывести из тьмы. С каждым шагом провидцы хирели, тончали, распыляясь среди сотен, нет – тысяч возможных будущих.
И все это время верующим Севераста была известна истина – о том, что верующие Ишмиры во сто крат более пылки и набожны, и на морском прибрежье боги станут на сторону захватчиков.
Звон колоколов отбил в городе полночь. Шпиону пора отправляться.
Он вылезает из окна, беззвучно пересекает крышу, съезжает по водосточной трубе. Он учится перемещаться в Гвердоне незамеченным, узнает маршруты над и под улицами. Этой ночью идти недалеко. Тандер в порту, общается с наемниками. Те только что вернулись с Божьей войны, шрамы на них еще свежи. Зашуганные, таращат пустые глаза – те, у кого глаза остались. Икс-84 околачивается неподалеку от них, у Тандера на виду, навострил уши и ждет.
Через несколько минут Тандер отделился от кучки людей, пошел прочь. Шпион поравнялся с ним за углом. Они побрели извилистым путем через пристани и доки на морском берегу Мойки.
– Моя прежняя рота вернулась, – сказал Тандер. Бывший наемник ухмылялся, глядя на Икс-84, но в голосе звенела тревога. Старые травмы или новые невзгоды? – Хорошие ребята, славные. Одна из них служила во флоте. Работала на Мысу Королевы, неплохо знает, как там устроено. Говорит, что крепость… ну, крепость и есть. Заперта как есть надежно.
Шпион кивнул. Мыс Королевы неприступен.
– Анна хочет, чтобы я туда проник. Осмотрел долбаный корабль, про который ты донес. Выяснил, правда ли, что у него на борту то оружие. Сходи в крепость, сказала она, будто пустяковое дело. Я ей что… – Он яростно заскреб шею. – Половину базы передали городской страже, а стража – херня. Стало быть, надо влезть с подветренной стороны – найти сквозной коридор или, может, сточный желоб. Да я б через канализацию пополз, не шныряй там сраные упыри.
Тандер остановился у воды, прикурил. Огонь зажигалки на миг отразился в темной пучине, под стать пятну света, в которое слились огни Мыса Королевы на дальнем берегу бухты.
– И никаких чудес, говорит. Их, мол, засекут. В задницу ваши чудеса. Но мне позарез нужно чудо, – пробормотал, кажется, самому себе, Тандер. Наемник сделал пару длинных затяжек. – Слышь, проныра, как мне тебя звать – Сангада или Алик?
Икс-84 пожал плечами:
– Как хочешь.
– Тогда Алик. Алик, старина, братуха ты мой, друган мой к чертям закадычный, я тебе рассказывал, как попал в эти игры?
– Не поболтать ли об этом за выпивкой? – предложил шпион, делая жест в сторону припортовой таверны.
И тут же оказался на земле, вдавлен лицом в сырые доски пристани, а колено Тандера выламывало ему хребет.
Боль – занятная штука.
– Сейчас поболтаем, ты не против? – сопит Тандер шпиону в ухо. Давление пропадает, шпион перекатывается и видит, что Тандер наставил на него ствол.
– Чего это ты?
Тандер оставляет вопрос без внимания.
– С парнями мы здорово воевали. Нижние боги, мы так хороши были в драке! И глупы. Не теряли голову, когда на нас перли огрызки богов. Безмозглые и безблагодатные. Твари с того света, божки, которых столько раз мутузили, что от них, почитай, ничего не осталось, только чудеса и клыки. Мы на хайитянцах заделались богачами – за то, что валили для них этих огрызков. Вернулись сюда, и Бена следил, чтобы большую часть добра мы тратили на новую экипировку. На превосходное оружие из лучших алхимических мастерских.
Шпион сдвинулся, перемещаясь ближе к деревянной свае. Если припрет, он извернется и ускользнет в воду, как выдра.
– В следующий раз мы поплыли на юг. Нанялись к северастовцам, держать оборону от Ишмиры. Столько денег мы раньше в жизни не видывали. Хорошее вино, девахи из храма Танцора, и всяк уверял нас, что Божья война сюда не придет, Ишмира не нападет на Севераст. Боги-то те же, сечешь? Годам их союза люди и счет потеряли.
Продержались мы месяц.
Губы дрогнули, сигарета осыпала пеплом рубаху. Ствол тоже дрожал, и Тандер крепче сжал рукоять. Палец на спуске затрепыхался.
– Меня схватили. Облачная Роженица сорвала меня с земли и зашвырнула в небо. Я очнулся в… в их гребаном раю. Там была Анна, она из разведкорпуса, и там же был б-б-бог, их паук. Ткач Судеб. Он…
Тандер отвернул голову, и его стошнило в залив. Шпион бросился вперед, но Тандер был быстрее и выровнял пистолет, нацелив точно в лицо шпиона.
– Назад!
Шпион отступил.
– Страшное это дело, встретить бога воочию. Паук… растворил меня. Меня выжег дотла его яд. И ничего не осталось, кроме маленького, орущего существа. И мне предоставили выход. Соткали мне новый удел, сплели меня с Анной. И вот я должен делать все, что она велит, а не то она порвет нить – и я… перестану существовать. Скажи она «прыгай» – я прыгну. Скажи «умри» – и я умру. Поэтому, если она велит забраться на Мыс Королевы и все проверить, придется мне так и сделать. Ты хитрован шустрый – ты мне поможешь.
– Мне нельзя.
– Убью!
Шпион не пошевелился. Такая угроза вселяла в него мало страха.
– Убью мальчишку. Сожгу к херам ваш смирительный дом. Всех их сожгу. Думаешь, не стану? Я захерачил нашего прошлого святого и этого порешу. С радостью. Сраный паук меня не найдет, коли я вырву ему все глаза. – Палец Тандера туже надавил на спуск.
– Не надо! – воскликнул Алик. – Я помогу. Помогу. – Образ горящего Эмлина застил его разум и никак не пропадал.
Тандер облегченно всхлипнул, скукожился на досках и зарыдал бурным потоком удушливых слез. Он не выпустил пистолет, но трясся, силясь вдохнуть.
Шпион присел рядом, до омерзения недовольный собой. И этим, не менее омерзительным громилой перед ним. Но ум уже разгонялся, срочно меняя планы. Ему удастся обернуть все это к своей выгоде.
– Невдомек тебе, каково оно, такое бытие. Как жить мужику, болтаясь на ниточке. Когда тебя пользуют… – Он вытер рукавом соплю под носом. Покорно убрал в карман пистолет. – Я твой должник, уразумел? Я этого не забуду. Мы с тобой дружбаны. Что бы ни случилось, мы в деле вместе, до конца.
Хуже и быть не может.
– Сан! – пророкотал Дредгер. – Входи, входи. Присядь. Выпей.
Контора Дредгера так воняла свежей краской, что Сангада Барадин решил позаимствовать противогаз. Он сел на новый диванчик, нацедил стакан из хрустального лафитника на приставном столике.
– Дела, смотрю, идут в гору.
– О да. Поскольку алхимики еще отстраиваются, поставки нового оружия упали, зато спрос только возрос. Кажется, Ишмира опять на тропе войны.
– Они движутся сюда? – спросил шпион.
– Ни в коем разе. Похоже, выступили на Лирикс. А может, на Хайт. На обоих разом у ишмирцев не хватит сил, и, надо думать, они волнуются, как бы те промеж себя не стакнулись. – Дредгер потер краги. Звякнули металлические пальцы. – Неопределенность вызывает страх, страх вызывает желание иметь собственные орудия устрашения и неодолимого гнева. Ради святого, скажи, что ты пришел поработать в продажах.
– Вообще-то я и правда немного сменил карьеру. – Шпион передал Дредгеру одну из предвыборных листовок Алика.
Дредгер охнул в изумлении.
– Это ты? Алик? Я слышал, как работяги в цехах о тебе говорят. У тебя неплохой шанс на победу. А почему «Алик»?
Шпион пожал плечами:
– С чистого листа.
– Так, и чего ж тебе надо? Мой голос? Или ты пришел обчищать мои карманы, как и прочая братия грязных политиканов?
– Взносы на кампанию.
– Естественно, естественно. – Дредгер протопал к столу, выдвинул ящик. – Сколько?
Шпион считал на пальцах:
– Пара подводных костюмов с дыхательными масками. Твой катер напрокат. Связку вспышек-призраков. Водоупорные ружья. Тавматургические очки. Ах да, еще сорок тысяч серебром.
Дредгер медленно развернулся. Лицо скрыто собственной дыхательной маской, но шпион догадывался о его выражении.
– Походу… ваша кампания проводится не по обычным правилам. Какой
– Ничего сказать не могу.
– Сан… Алик… как ни назовись. Это что – афера? Ты меня собрался надуть?
– Нет. – Шпион тщательно отбирал ложь. – Как я сказал, я начал с чистого листа, а это значит, что мне нужно развязаться со старыми делами, старыми долгами. Я задолжал пиратам из Лирикса. Мне назначили отработку, для которой требуется специальное оснащение.
– А серебро?
– Частично для них. Частично мне – на выборы.
– Ответь-ка, – спросил Дредгер, – с чего ты взял, что я тебе все это выдам? Попроси у меня пару сотен, Сан, но уж никак не хренов арсенал в придачу к целому состоянию, в придачу к… остальному.
– Оттого, что ты меня покупаешь. Я буду твоим человеком в парламенте. Я буду голосовать, как ты скажешь, договариваться с тем, на кого ты укажешь. Пойду против Келкина, если ты попросишь. Сорок тысяч – сущие гроши в обмен на полную и непоколебимую верность. Вот тебе мое слово, Дредгер.
– Это обойдется дешево, если ты победишь. Но чертовски дорого, если проиграешь. Для нас обоих. Тогда мне придется проделать с тобой неприятные вещи, Сан, ради моей же репутации. – Дредгер закрыл ящик, отошел к полотну с изображением горящего судна. За ним прятался сейф. Контрабандист положил крагу на ползунок, но не повернул его. – Ради чего ты так поступаешь, Сан? На самом-то деле? Если ты в долгах, есть варианты избавиться от них и попроще. А если ты настолько честолюбив, зачем привязываешься ко мне?
Шпион сделал глоток.
– В данный момент кругом зыбь и муть. Келкин бросил кости, и кто бы знал, как они лягут? И, как ты верно заметил, от этого многие напуганы. А напуганные люди творят глупости. Я поступаю так из-за того, чего нагляделся в Северасте, дружище. И добьюсь того, что люди с твоим неодолимым оружием устрашения и гнева будут стрелять из него в правильном направлении.
– Ты обрел принципы и на этом основании вымогаешь взятку? – Дредгер плюхнул на стол тяжелый мешок с монетой, потом закрыл сейф. – За тонкую соломинку хватаешься, друг.
Теревант не знал, что хуже – костедробительные толчки, когда старый экипаж набирал скорость на булыжной дороге, или удушливая парилка в кабине. Карета была выполнена в традиционном хайитянском стиле, как подобает официальному посольскому средству передвижения, а это значит – окна-крохотульки и много меха против зимних холодов – той зимы, что отстала на шесть месяцев и несколько сот миль к северу. Летним гвердонским днем карета становилась колесной духовкой и медленно жарила их живьем. Принц Даэринт сох в кабине, время от времени обмахивал лицо белым, как кость, веером. Ольтик молча тушился, подрумянивался под бородой. Могучие ладони то и дело напряженно сжимались, словно смыкались на рукояти невидимого меча или сдавливали тощую шею.
Теревант пробовал читать. Достал книгу, которую нашел в том заброшенном доме, куда привел Вант – «Духовную и светскую архитектуру Пепельной эпохи». Экслибрис предупреждал о том, что это собственность библиотеки Гвердонского университета, но, очевидно, прошло много времени с тех пор, как книга хранилась на полке. Она истрепана, обляпана грязью и кровью и набита рукописными листками. Эти записки велись несколькими разными почерками и в основном касались туннелей под городом. Прилагались даже карты туннелей, на некоторых из них поверх старых обозначений кто-то обвел контуры Нового города.
– Что у тебя? – рыкнул Ольтик.
Теревант поспешно закрыл книгу.
– Старый путеводитель.
Фестиваль Цветов был грандиозным событием. На день или два в сельскую местность выезжало сразу полгорода. Исходно здесь проходило религиозное празднество Хранителей – большая церемония, где они взывали к Матери Цветов, моля о грядущем урожае, а окрестные фермеры могли нанимать на лето батраков из города. Впрочем, за последний век Фестиваль разросся и видоизменился, превратившись в торговую ярмарку, где гвердонские гильдии выставляли напоказ свои изделия; в увеселительный сад, полный забав и развлечений; в рынок найма боевых отрядов и плац для военных смотров. Сотня мелких фестивальчиков и разных выставок слились здесь воедино.
Фестиваль всегда был связан с природой, с цветами, солнечными полянами и деревенскими пастбищами, но карта в брошюрке показывала временно выстроенный город, размером поболе иных постоянных. Десять тысяч жителей Гвердона и пригородных земель переселялись в эту феерию холста и штукатурки. Они прибывали на поезде и пароме, в каретах или пешком по запруженной народом дороге, распевая гимны – их еле помнили, и пивные песни – эти репетировали частенько.
В этом году мало кто сомневался, что здесь схлестнется политика. Все кандидаты будут тут как тут, произносить пространные речи. Также на месте гости с иных земель: один завешенный павильон принадлежал правительству Хайта, другим владел Лирикс, свои палатки были и у дюжины прочих стран. Глядя на карту, Теревант отметил, что даже более не существующие на свете государства нашли себе место в этой стране чудес – изгнанники Севераста и Маттаура воздвигли шатры, заявляя Ишмире о своем непокорстве.
Последний отрезок самый медленный – экипажу пришлось проталкиваться сквозь толпу. Наконец они въехали на охраняемый дворик позади хайитянского павильона. Стражники – живые – помогли выгрузиться Даэринту. Ольтик спрыгнул на землю и, широко шагая, ступил внутрь павильона, криком раздавая команды. Теревант потащился следом. Изнутри павильон прохладен и темен, почти совсем пуст. Здесь проходит показ мраморных скульптур, хвалебная песнь военному триумфу Хайта. Он прикоснулся к одной из статуй – они из гипса, слепки с мраморных шедевров Старого Хайта. Суррогатные памятники из крошащейся штукатурки, призванные впечатлить Гвердон непреходящей и вечной стойкостью Хайта.
Тервант услыхал, как Ольтик орет на каких-то подчиненных, и решил не попадаться под горячую руку. У него здесь и так нет никаких служебных обязанностей, пока еще нет. Когда Лис доберется сюда, он закончит миссию, начатую месяцем ранее – заберет Меч Эревешичей из тайного схрона и доствит его Ольтику.
Он выскользнул из шатра, вернулся на усыпанное людом поле, прошел сквозь бесконечные ряды прилавков и пивных навесов. Толпы празднующих чем-то отличались от городского народа. Вот одно отличие – нет каменных людей. Упырей он тоже не увидел. Меньше иноземцев – он выделялся бы, даже не надень на себя хайитянский военный мундир. Некоторые посматривали на него с опаской, но, как ни странно, ни с кем не возникало никаких хлопот. Солнце, смех и добродушие – в первый раз после Кризиса город отдыхал. Даже предвыборные страсти бушевали как-то приглушенно.
У будки промлибов он заметил Эладору Даттин.
– Мисс Даттин, – приветствовал он. Эладора оторвала взгляд от своих бумаг. За ней сутулился темноглазый мальчишка – зрачки его расширились в тревоге, когда он увидел Теревантов мундир.
– Лейтенант Эревешич. – Эладора махнула на юного спутника. – Это Эмлин, мой подопечный на сегодня. Как вам нравится Фестиваль?
– Я только прибыл. Вы здесь, как я понимаю, уже несколько дней?
– Да, я уже утомилась терпеть капризы общества. – Она изнуренно улыбнулась. – Эмлину наверно лучше судить обо всем здесь.
Эмлин не заговорил, только покачал головой. Скромничает или боится?
Эладора продолжала:
– Надеюсь, посол не принял высказывания Келкина на свой персональный счет. Господин Келкин бывает порой немного г-грубоват.
– Назвав Корону волшебным горшком? – Теревант улыбнулся, показывая, что лично он нисколько не задет.
– Эмм, ну, в таком духе.
– Уверен, посол переживет. Вам понравился «Костяной щит»?
– Ох, боюсь, мне не довелось выкроить много времени на чтение. Едва ли дошла до половины.
По наитию он вытащил книгу по архитектуре (или археологии) и показал ей.
– Вы, кажется, немного знакомы с историей. Что вы можете сказать мне об этом?
– Нижние боги! – выпалила она. – Где… где вы ее взяли? – Она попыталась выхватить книгу, но он крепко держал томик. – Она моя! – проговорила она.
– Здесь написано «собственность университетской библиотеки», – заметил он.
Эладора оглянулась. Эмлин и несколько случайных отдыхающих с интересом глазели на препирательство. Она отпустила книгу.
– Господин Эревешич, я бы хотела обсудить эту книгу с вами – конечно, когда вам будет удобно. – Она порылась в кошельке и вручила ему отпечатанную карточку с адресом. – При скорейшей уд-добной возможности.
«Она дрожит», – подумал он. Книга имеет значение – и, каким бы оно ни было, ей не хочется его обсуждать на публике.
Он поклонился, пожелал всего доброго и удалился с победным чувством. День налаживался – возможно, воскрешение Ванта было не совсем бесполезным. Он начал осваиваться во всей этой возне с интригами, в то время как Ольтик повел себя не столь уж непогрешимо.
Эта мысль окрылила его. Он почувствовал себя воздушным змеем, что воспаряет над фестивальной площадкой. Тяжелый том в сумке вдруг полегчал, словно тоже готовился ввинтиться в небо и унестись с теплым бризом, дующим над широким полем Фестиваля.
Теревант купил с лотка стакан пива, отыскал столик и от души глотнул. Неделя взаперти с Ольтиком источила его нервы. Новости тоже не способствовали спокойствию – трудно примирить думы о всеобщей войне с солнышком и весельем пивной палатки, но все ежедневные сводки Бюро подтверждали: ишмирские силы вторжения продвигаются на север, к Хайту. Часть его рвалась домой, драться в обороне города бок о бок с доблестными неусыпными дома Эревешич – убраться подальше от попрекающих взглядов Ольтика. Но здесь его ждут обязанности, здесь он нужен Короне. То есть не именно
«Скоро здесь будет Лис», – подумал он. Он поговорит с ней, позволит ее ясному уму распороть пряжу его спутанных мыслей, объяснить, что ему делать. Он всегда ее слушался, в отличие от Ольтика. Он засмеялся – сидит здесь, среди десятков тысяч незнакомых людей, в чужом, далеком городе и до сих пор совершает паломничества на могилу раздумий, которые давным-давно закопал.
Десятки тысяч незнакомцев – и одно лицо он узнал. Всмотрелся повнимательней, чтобы убедиться наверняка, но этот невезучий нос было не спутать. Там, в углу шатра, сидел Беррик. Неудивительно, что Теревант не заметил его до этого – коротышка был одет подобно большинству народа в палатке. Все селяне принарядились ради последнего дня фестиваля. Блестящие пуговицы, грязные сапоги и яркие перья на шляпах.
Он протолкнулся к нему:
– Беррик!
Коротышка тревожно вскинул голову.
– Давайте без имен, – быстро пробормотал он, надвигая капюшон плаща на лицо, но стул для Тереванта отодвинул.
«О, смерть», – подумал Теревант. Похоже, человечек-то на задании по внедрению.
– Приятно вас снова видеть, – сказал Беррик. – И хотя вино не назвать превосходным, в компании, кхе, веселей. – От дыхания крепко несло алкоголем. Он опережал Тереванта на несколько бокалов.
Теревант последовал примеру Беррика. Хайитянскую военную форму не спрятать, но он старался горбиться как мог, а меч просунул под стол – простой прохожий не обратит внимания. Здесь есть солдаты и помимо него – у стойки военные моряки из Гвердона, вероятно, призванные сюда для демонстрации сил городской обороны.
– Здесь, должно быть, половина Гвердона, – произнес Теревант, показывая на толпу.
– Всего половина? Никогда не видел такого сборища. – Беррик выглядел ошарашенным. – Даже во сне. А Гвердон мне снится часто. В последнее время.
– Жизнь бьет в нем ключом, – согласился Теревант. – Особенно в Новом городе.
– Никогда там не был. Я не был вообще ни в каком районе. Меня не пускают ходить по городу.
– Кто не пускает?
– Разве вы обсуждали приказы, когда получали их в армии? – ответил вопросом Беррик.
– В зависимости от того, кто приказывал и зачем. В бою нельзя мешкать, потому что иначе погибнут люди. В прочих случаях… знаете, есть способы оспорить приказ, не проявляя неподчинения. Дух указаний противоречит их букве, в таком вот роде.
– Благо что тамошние приказы, полагаю, яснее некуда. Иди туда, делай то, стреляй в ту тварь. – Беррик почесал свой торчащий нос.
– Копай сортир, наблюдай за той оградой. Ах да, еще – жди. Самый главный приказ. Ждать, пока что-нибудь не случится.
Беррик покрутил вино в стакане.
– Но смысл их очевиден. Ты знаешь, как положено поступать, даже если не всегда понимаешь зачем.
– Пожалуй. – Теревант неловко сдвинулся на стуле.
– По-моему, обсуждай я приказы, ничего бы не изменилось. События происходят независимо от того, согласен я с ними или нет.
– Беррик, скажите… – Тереванта прервал нездорово высокий мужчина в длинном плаще. Он бросил им на стол пару буклетов. – Голосуйте за Келкина и промлибов!
– Друзья, вы сыплете семя в каменистую почву, – ответил Беррик и показал бант Хранителей. Высокий ехидно оскалился и, прежде чем смотаться, сунул буклет Беррику в стакан.
Беррик выудил из напитка бумагу.
– Если бы мог, я б, наверно, остался торговать вином. Люблю рассказывать людям о хорошем вине. Но у всех нас свои предписания. – Он встал. – Давайте встретимся снова, когда на нас повесят другие обязанности.
– Лис здесь?
– Будет смотреть и отслеживать. – Беррик немного помедлил. – Хорошо распить вместе последний стакан. – А затем он повернулся и тяжелым шагом двинулся под горку к главному полю, вопреки жаре плотно закутав плечи в зеленый плащ. Своей неохотной поступью он напомнил Тереванту осужденного на последней прогулке к виселице.
У Тереванта были собственные предписания. Близилось время везти меч. Он опять глотнул, чтобы осадить жужжание в голове. Четвертый тост – за Девятый Стрелковый, в память ребят, которые падали, и вставали, и снова падали у Эскалинда.
Он как раз докончил пятый, когда его позвали обратно в павильон Хайта.
В четыре состоится Цветочное Благословение. Эладора опять посмотрела на часы. Чуть больше часа в запасе.
Благословение – единственный осевой пункт всех Фестивалей. Все прочее единоразово, переносимо по графику или соперничает с шестью другими событиями. Различные мероприятия промлибов, внесенные в тщательно выверенное Эладорой расписание, то переназначали, то отменяли совсем. Одно собрание в итоге совпало с парадом военных моряков, поэтому под навесом промлибов было, почитай, пусто. Огилви распинался тогда под дремотное сопение пары десятков седых дедов. Нынче он охрип, пытаясь перекричать выставочных зазывал и ружейные салюты. Ее волонтеры – эфемерные призраки. Стоит только отвести от них взгляд, как они исчезают либо стоят и пялятся по сторонам.
Это еще хуже, чем присматривать за первогодками.
Сын Алика Эмлин на поверку вышел очень толковым. Взять с собой мальчишку Эладора предложила главным образом из жалости. Эмлин побывал в резне Севераста, значит, заслуживал посмотреть на иные чудеса, кроме творений обезумевших, жестоких богов. На счастье, Эмлин восторгался всем, чем ни попадя, даже обыденной службой на подхвате. Требовалась ли помощь в палатке, где Келкин с другими промлибами обрабатывали гильдейских мастеров на выделение средств, предстояло ли обходить дорожки с брошюрами, Эмлин на все таращил глаза и впитывал в себя как губка.
В течение дня она пробовала разговорить его то о жизни в Северасте, то об отце, да о чем угодно – но мальчик отзывался уклончиво. Прилежные раскопки вознаградили Эладору парой подробностей – он ходил в какую-то закрытую духовную школу, а пока Алик был в море, оставался с тетей Анной и дядей Тандером. Когда мальчик не хотел говорить, то находил себе какое-нибудь занятье. Его изящные руки с длинными пальцами раскладывали по стопкам листовки, приводили материал в порядок. И он всегда был настороже и внимательно слушал.
Элдора помнила, как посещала Фестиваль, когда была еще маленькой. Мать всегда брала ее вместе с Карильон. Карильон неизбежно сбегала, часами где-то пропадала, а Эладору мать тащила на великое богослужение Хранимым под открытым небом. Сильва исступленно молилась, тем временем стража отыскивала Кари. Когда они были маленькими, Кари обычно спала где-нибудь в уголке или сидела под конфетным лотком, и снисходительный продавец подкармливал ее сластями. В более поздние годы стража притаскивала Кари за ухо: то ее ловили на воровстве, или за драку, или за попытку залезть на какую-нибудь вышку, а может, на воздушные рельсы.
Собственные впечатления от празднеств состояли у Эладоры в основном из выстаивания под раскаленным оком летнего солнца, из попыток не упасть в обморок, пока мать молилась вместе с паствой. Из далеких радостных возгласов шумного праздника. Когда ушла Карильон, стало хуже; вместо поездок сюда, на главный Фестиваль под Гвердоном, Сильва начала посещать куда более скромное Цветочное Благословение в горах, его устраивала сафидистская секта. Ни увеселений, ни ярмарочной площади, полной чудес, только бушует костер, да бесконечные распевы псалмов умоляют Матерь Цветов принять их сосудами ее мощи. Содранные в кровь ноги от паломничества к деревушке, где святая Алина Блаженного Пламени обрела свою благодать.
Почти три часа. Келкин выступит с речью предположительно в три, чтобы воспользоваться собравшейся ради Цветочного Благословенья толпой. В павильоне промлибов уже пусто, члены партии продираются в толпе в сторону срединного поля. В этой части длинного шатра Эладора и Эмлин последние, прибирают бумаги и стаскивают на одну сторону тяжелые столы – позднее, после речи Келкина, здесь будет прием. Эладора бывала прежде на подобных встречах и заранее продумывала маршруты ухода от пьяных старых козлов, которые возомнят, будто раз она из окружения Келкина, то ее влечет к старикам, в прошлом сидевшим на высоких постах.
Неожиданно Эмлин приглушенно взвизгнул и пригнулся за дощатым столом.
– Не бойся, дитя, – голос Сильвы. Эладора повернулась и увидела мать, одетую в бурую накидку светских помощников Хранителей. Пожилая женщина грузно опиралась на трость, но казалась здоровее, чем тогда, за ужином, три недели назад. – Выйди.
– Не цепляйся к нему, – оскалилась Эладора, заступая между матерью и столом. – Чего тебе?
– Я так и знала, что найду тебя здесь, в этом логове порока, – сказала Сильва. – Тебя манят ложные идолы. О, зло густо струится по твоим жилам. Лишь огонь Сафида способен выжечь нас дочиста. – Она уперлась тростью, потом, шаркая, передвинулась к торцу стола. – Твой дедушка бы очень тобою гордился, служанка Келкина. Подстилка.
Длинные столы до того массивны, что Эладора вдвоем с Эмлином еле тянули их по полу. Сильва толкнула стол одной рукой, отпихивая его к противоположному краю шатра. Несколько промлибов с другого конца павильона заозирались в замешательстве. Эладора успокаивающе махнула им.
– Да что ты такое? – прошипела Сильва беззащитному Эмлину. – От тебя смердит. Ну-ка, покажись. – Сильва воздела руку, внезапно вспыхнувшую внутренним светом, огненным, золотистым багрянцем, что загорелся под ее плотью. Кости старой женщины проступили в пламени черными линиями. Другой рукой Сильва оборвала завязки шатра, и полог опал, закрывая дневной свет. Единственным источником освещения в этой части павильона вдруг стала ее огненная рука, и громадные тени от нее плясали на холщовых занавесях.
Тень Сильвы окутывал ураган и венчали огненные цветы.
Тень Эмлина, пока он в ужасе отползал по полу, казалось, отрастила восемь вытянутых ног. Какая-то потусторонняя напасть.
Сильва заворчала и сдернула со стола свою трость. Пламя с ее ладони, точно вода, потекло и подожгло палку. Старуха надвигалась на Эмлина.
– Мам, прекрати. – Эладора схватила Сильву за руку, но это столь же тщетно, как за ручку двери останавливать паровоз.
– Отрекись от нечистого! Отрекись от прядильщика лжи! – наседала Сильва на Эмлина. Мальчишка как приколотый бился и корчился на полу. – От меня не отгородишься ложью! Отрекись!
Содрогаясь от ужаса, Эладора опять вклинилась между мальчиком и матерью.
– Хватит! – Сильва ощерилась и оттерла дочь с дороги. Ее трость превратилась в пылающий меч. Эмлин скрутился в клубок, пряча лицо от ее гнева.
– ОТРЕКИСЬ!
Сильва ткнула огненным мечом в Эмлина, прижав раскаленный металл к его коже. Он заверещал от ожога и выкрикнул что-то на непонятном для Эладоры языке.
– Мать, прекрати! – Эладора отвесила матери пощечину, так крепко, как смогла. К ее удовлетворению, это возымело успех – пламя ушло, меч снова стал палкой, а Сильва судорожно зашаталась. Шатер словно вращался вокруг обеих; где-то вдалеке Эладора услышала, как небо прорезал гром. Хранители зовут его гласом Святого Шторма.
Эмлин пополз, не встававя с пола, он жалобно скулил, укачивал обожженную руку. И тут, невозмутимо, будто вытирала пятнышко грязи, Сильва наклонилась и провела ладонью по вздутой коже на руке Эмлина. Новое чудо – его раны исцелились в одно мгновение, на коже осталась только полоска красноты.
– Он… он… – Сильва опять грузно оперлась на трость, покачиваясь вперед-назад, словно собиралась грохнуться без чувств. Трость дымилась. – И ты – ты тоже. Ты… – Она теперь заплеталась, лицо одрябло. – Карильон. Ты с ней встречалась. – Голос у Сильвы странный, и вновь у Эладоры появилось болезненное впечатление, будто сквозь мать разговаривает нечто иное.
– Да, в Новом городе. Она мне жизнь спасла.
– Коварны ложные друзья. Но путь к истинным богам тернист.
Сильва покачнулась вперед и взяла Эладору за руку с ошеломляющей нежностью.
– Ах, помнишь, милая, как мы поднимались в горы к часовне Святой Алины? Лучи солнца блестели, как лезвия, они сдирали шкуру с этого мира и обнажали нам самое главное. Спасение нашей семье. Спасение нашему городу. Ох, дитятко, мы были так близки с тобой. – Сильва обняла Эладору, синюшные руки со стальными костями сомкнулись на ней, как захлопнулась клетка. Эладора застыла.
Полог шатра откинулся вновь, за ним показалась Мхари Воллер. Она поспешно вошла, легонько стукнула Сильву по руке и заворковала:
– Сильва Даттин, дорогая Сильвушка, нельзя тебе от меня убегать. Ты так ясно видишь богов, что не смотришь под ноги. Пойдем, тебе надо подготовиться. Вспомни, сегодня Цветочное Благословение и тебя ждут на службе. – Она повела Сильву из палатки, бросив обеспокоенный взгляд на Эмлина. Снаружи бурый поток приверженцев Хранителей в рясах, подобных той, что надета на Сильву. Спускаясь на поле, они выпевают хоралы и громко читают псалмы. Воллер тихонько подтолкнула Сильву, и та нетвердо побрела в толпу, присоединяясь к шествию. Ее голос сразу же влился в общий хор и был прекрасен, словно наплыв сладкозвучной мелодии большого церковного органа.
Эладора бросилась к Эмлину, оказать первую помощь. Мальчика трясло, и он оттолкнул ее, когда она опустилась рядом с ним на колени.
– Ничего страшного, – буркнул он. – Раны на нем пропали столь стремительно, что Эладора засомневалась – не померещились ли?
– Дай осмотрю, – настаивала она, но мальчик резко отстранился и вскочил на ноги, будто его дернули невидимые нити.
– Со мной все хорошо, – уперся он. Вытер лицо о плечо рубашки, сплюнул – и вот уже улыбается снова.
Ее временный ассистент Риадо просунул свою лопоухую голову под полог.
– Келкин выступает. Пора.
Чертово выступление. Ей надо идти, как бы ни хотелось остаться и приглядеть за Эмлином. Эладора поманила Риадо внутрь. Дала несколько монет и попросила увести Эмлина и тщательно о нем позаботиться. Купить все, что захочет. Найти целебную мазь. Мальчик оправился подозрительно быстро, и Эладора поставила зарубку – переговорить с Аликом о сыне. Если с Божьей войны за ним тянется духовная порча, то быть рядом с мальчишкой опасно для каждого. Если его поймает стража, то тут же отправит на Чуткий.
У выхода из шатра ее поджидала Воллер.
– Леди Воллер, если вам угодно считать себя хранителем моей матери, то, пожалуйста, предохраните ее от нападений на моего помощника. – «Кормите ее впроголодь», – подмывало Эладору добавить. «Засадите в позолоченную клетку. Держите в строгой узде, ибо кто знает, что наворотит она в своей ужасной силе. Сделайте с ней то, что Хранителям полагается делать с богами».
– Она хотела тебя повидать. Она переживает за тебя – говорят, Эффро гоняет тебя по Новому городу, подвергая разным опасностям.
– Какое трогательное беспокойство!
– Оно искренно. Она не… Она предстала не в лучшем виде, Эладора. Ты расстроила ее, и она потеряла контроль. Все потому, что она так редко бывает с тобой. Если бы вы виделись чаще, она не была бы в таком напряжении.
– Я должна идти на выступление Келкина. – Эладора подняла сумку. Кожа обуглилась – должно быть, соприкоснулась с огненной тростью матери. Внутри, кажется, все цело – неколько папок с промлибовскими документами, записная книжка, кошелек, отломленная рукоять меча Алины, что отдал ей Синтер, и этот безобразный роман «Костяной щит».
– Что-то не так? – Воллер нависла над ней, вглядываясь из-за плеча. Эладора закрыла сумку.
– Нет, все замечательно.
«Костяной щит» напомнил о недавней краткой встрече с Теревантом Эревешичем. У него экземпляр «Духовной и светской архитектуры» – и не просто экземпляр, а ее экземпляр. Во время Кризиса она забрала книгу из университетской библиотеки и в итоге таскала с собой по всему городу. Книга описывала возрождение Гвердона после войны с Черными Железными Богами трехсотлетней давности. Иллюстрировала, как постройки эпохи Восстановления возводились над разрухой, сожженными храмами, замурованными башнями прежних чудовищных божеств. В последний раз книга оставалась в берлоге Синтера, его конспиративном доме. Она вспомнила, как читала ее, как погружалась в былое, чтобы забыться от окружающих бед. Как пряталась в спальне, пока убийцы резали всех и вся в этом доме. Как эта книга опять нашла ее после всего того кошмара? Выследила, будто отрастила лапки и выползла из темного прошлого, с кровавыми пятнами на страницах.
Все вокруг стало далеким и зыбким. Показалось, что солнце давит с небес, залезло под череп и выжигает мозги. Эладора со стороны увидала, как сама согнулась в рвотном позыве. Фестиваль волчком завертелся вокруг. Тут же кудахтала Воллер, придерживая Эладоре волосы, пока ту рвало. Некоторые прохожие зубоскалили, потешаясь над пьяной девкой.
– Ничего страшного, милая. – Воллер достала платочек, промокнула ей рот. – Я тоже постоянно нервничаю перед большими выступлениями, даже если ни слова не должна произносить сама. Знаю, ты писала для Келкина речи. – Она достала серебряную фляжку и вложила в руки Эладоре. – Сполосни горло. Это лекарственная настойка, чудесное средство.
Эладора набрала в рот из фляжки, едва не захлебнулась, потом отпила второй раз.
– Там еще и джин, – призналась Воллер.
Воллер думает, что она переживает из-за речи Келкина. Но ей эти выборы – целительный отдых. Они так восхитительно мелочны и приземленны. Очаги и надгробия, улицы и округи, придирки к законодательству. Все это о делах здесь и сейчас, а не о богах и чудовищах. С ней происходит что-то другое.
– Я должна идти на выступление, – опять говорит Эладора и, спотыкаясь, направляется к главной фестивальной площадке. Кружится голова, и по пути ей приходится опираться на руку Воллер.
Хайитянский охранник нашел Тереванта в пивной палатке и сообщил, что в павильоне требуется его присутствие. Прибыла леди Лиссада. Теревант двинулся за стражником. В отдалении слышались рокот огромной толпы и гул жреческих псалмов. На дорожках среди палаток уже не так людно, как час назад. Всех тянуло к главному зрелищу Фестиваля Цветов.
Почти всех. Снаружи его ожидал Даэринт в сопровождении письмоводителей из посольства. Писцов бывший принц отпустил и пошаркал вместе с Теревантом в павильон. Зной стоял невыносимый. Даэринт был как высохший стебель, опаленный солнцем.
– Это недостойно. – Даэринт придирчиво одернул на Тереванте мундир, сердито морщась от пивного дыхания. – По счастью, свидетелей было немного, но подлые собаки из Бюро все равно подхватят весть. Шпионы падки на скандалы почище базарных торговок. Ну и идиотина же вы!
Тереванту хватило выпитого, чтобы гнев старичка скорее забавлял его, нежели оскорблял.
– Я думаю, Лис поймет.
– Была у меня двоюродная сестра, – шептал Даэринт, пока застегивал на Тереванте плащ, – которая навлекала на семью позор. Рхаен ее звали. Мы отправляли ее за море, но она вернулась. Посылали в академию, но ее исключили.
– Такая дама мне по душе.
– После того как мою мать увенчали Короной, Рхаен упала со ступенек дворца. Пьяная была. Неслыханная трагедия. – Даэринт затянул плащ, как удавку, и опять закрепил застежку. – К неуспению ее не готовили, и некроманты не успели к ней вовремя, молителем она не стала. Она умерла обесчещенной, тайком и
– Поучительное наставление всем младшим отпрыскам.
Даэринт приостановился у кареты Лиссады. Понизил голос, чтобы не слышала выстроившаяся рядом охрана.
– Не отдавайте его. Заберите меч себе.
– Чего? – Теревант в замешательстве уставился на Даэринта. Дедуля что, съехал от солнечного удара? Зачем, во имя безымянного бога, Даэринт подговаривает его
Даэринт зашикал на него:
– Берите меч и уезжайте. У вашего брата раздвоение помыслов. Он пытается спасти Империю Хайта и дом Эревешичей одновременно. Ему не разорваться на два дела разом.
– Вы спятили! – пролопотал Теревант, но Даэринт продолжал. Это не старческая придурь, его речь, очевидно, отрепетирована.
– Его желание – получить Корону, но долг перед мечом тянет его назад. Лучше избавить его от этого бремени. И вам тоже за это воздастся, да, да. – Даэринт теребил Тереванта за китель. – Да, на некоторое время вы станете изгоем за похищение меча, но когда ваш брат завоюет Корону, вы будете прощены и займете место старшего Эревешича. А до тех пор вы сможете выковать себе новую судьбу. В Хайте две прямые дороги к славе – армия и Бюро, и вы оступились на обеих из них. Возьмите меч и прорубите себе путь через бурелом! – Даэринт сунулся в карету, нажал на какую-то скрытую задвижку между сиденьями. Отошла панель. Внутри лежал меч. В ушах Тереванта зазвучал его шепот.
– Ольтик… он никогда меня не простит.
– Я непременно помогу ему все понять – и принять. Сделайте так, и его коронуют. Из него получится прекрасный правитель. А Корона смотрит дальше живых или мертвых. Он не перестанет любить вас. Примите клинок. – Даэринт отступил. – Я ничего вам не говорил, – хрипло каркнул он. Руки у него тряслись. Потом старик повернулся спиной и побрел к павильону, прикусывая костяшки на кулаке. Теревант остался стоять возле меча.
Выход Келкина на фестивальное поле превратился в шествие, а потом в демонстрацию. Во главе толпы вышагивали музыканты и исполнительницы танцев; за ними несли растяжки и флаги, скандировали, хлопали. Келкин не обращал внимания ни на кого. Эладора попыталась протиснуться к нему сквозь сутолоку, но приверженцы тесно сгрудились вокруг его персоны, не пробиться – а далее, на поле уже ждало в сотни раз больше народу.
Перевалило далеко за три, когда Келкин достиг помоста, и бесконечно тянулись речи меньших партийных фигур, прежде чем ему было предоставлено слово. Слушать саму речь Эладоре было необязательно – какую-то часть она написала сама, остальные куски Келкин уже полвека повторял слово в слово. Новый материал коснется лишь предложения нанимать в дозор городских упырей для защиты от враждебных святых. Он вберет в себя все услышанное здесь на встрече и чудесной алхимией своей харизмы заставит собравшийся люд пожелать, чтобы упыри надзирали над ними.
Выкрики «КЕЛКИН! КЕЛКИН!» наполнили поле, затем раздались ввысь – и наполнили небо.
Келкин поднимает руки, и толпа замирает в молчании.
Он выступает задиристо, нетерпеливо, с обилием цифр – все, что нужно, чтобы отбить у людей воодушевление. Но собственная убежденность и вечно бурлящая злость придают красноречию Келкина огонь, который распаляет слушателей. Он умудряется быть одновременно старым прожженным плутом, который знает, на какой рычаг надавить, как использовать любую уловку в системе – и факельщиком нового мира, стремящимся спалить все дотла и на пепелище возвести нечто лучшее. Он обещает проложить курс между нещадным разгулом гильдейского пиратства и духотой церковного застоя, привести город к обновлению и богатству – и подспудно намекает на готовность разобраться с любой угрозой. Светлое завтра не за горами, стоит лишь поверить в него – и в себя. Не нужны ни гильдии, ни боги, главное – труд, единение и милосердие.
– Умеет он завлекать, не растерял хватку, – молвила Воллер.
Эладоре стало легче на воздухе, подальше от шатра и от матери.
– Соблазнились вступить в промышленные либералы?
– Нет, – ответила та. – Взгляни на толпу. Они пришли не на него, а на Цветочное Благословение. Нет, кто-то за него проголосует, но этот город – не его и никогда его городом не был. Он и сам знает, как глубоко в людях залегла любовь к Хранителям. Город живет ради церкви, а церковь – ради города.
– Любовь? – рассмеялась Эладора. – Скажете еще, что ж-жениться – все равно что запереть невесту в подвале. Хранители веками единолично распоряжались душами гвердонцев! У людей не было выхода, кроме как поклоняться Хранимым богам.
– Они – боги нашего города, деточка. Наши боги, а не страшилища с чужих земель. Они любят нас – почему ж нам нельзя любить их в ответ? – Воллер склонилась вплотную, шепча на ухо сквозь рев толпы. – Тебе-то лучше других известно о том, как они избавили нас от Черных Железных Богов и заслонили от Божьей войны. Вообрази, где бы мы очутились без их благой милости! Ты и вправду считаешь, будто пара алхимических пушек остановит Ишмиру от вторжения?
– И поэтому вы решили, что все должны стать сафидистами? Мы должны оборониться от безумных богов, поэтому давайте подпитаем худшие порывы в наших, прирученных, пока они тоже не обезумеют и не начнут превращать нас в м-мам… в манекены!
Воллер шагнула назад.
– Эладора, деточка, прошу тебя. Угомонись и подумай – я знаю, ты не обделена мозгами. Хранители тебе не враги. Нижние боги, они даже
– Это, – холодно произнесла Эладора, – в точности слова моего дедушки.
– О, бедное, надломленное дитя, – вздохнула Воллер. – Как бессовестно со стороны Эффро гонять тебя по Новому городу, когда ты еще не исцелилась от Кризиса. Тебе нужно немного передохнуть. Съезди домой и…
– Домой, в Вельдакр? К матери? Как же это я там отдохну? – сквозь разум Эладоры пронеслось воспоминание, образ давних лет, когда она была маленькой. Карильон – вечно эта Карильон – своровала из кладовой банку меда и убежала в сарай его есть. Наползли муравьи, привлеченные сладким. Кари увидела, как муравьи поедают капельки меда, и вытряхнула им на землю всю банку. Эладора вспомнила, как муравьи тонули в меду, прихваченные его липкой лаской, умирали от самого желанного. Страшна доброта богов.
Воллер продолжала умолять:
– Эладора, пожалуйста, помоги. Помоги нам вместе с Эффро. Всего лишь…
Ее слова утонули в реве толпы.
– Мой ответ – нет, – сказала Эладора. – Пакта между нами не будет. – Она ждала, что Воллер рассердится, или взмолится передумать, или тактично заметит, что Эладора всего-навсего одна из многих связей между Хранителями и промышленными либералами, и не ей говорить от имени Келкина, не говоря о всей партии. Она ждала, что фальшивый фасад собеседницы треснет, что напускная медовая сладость обернется чем-то жестоким и ледяным.
Вместо этого Воллер взяла ее за руку и проговорила:
– Прошу, удержи его от всяких дурацких закидонов, когда он проиграет. – Она произнесла это со страшной окончательностью, словно поражение Келкина полностью предрешено. Но откуда Воллер могла знать наверняка? До выборов еще недели, по опросам, церковь почти не укрепляет позиций, и даже здесь, в самом сердце Фестиваля Хранителей, народ выкрикивает имя Келкина.
Мать вылила на муравьев ведро воды, и всех их смыло.
Теревант стоял залитый солнцем, чувствовал, как под ногами вращается мир и пытался разгадать смысл ненормальной выходки Даэринта. Вдалеке за ярмаркой гулко ликовали двадцать тысяч людей.
Он залез в карету, вытащил меч из потайного укрытия. Резная рукоять, золотая вставка с родовым полумесяцем и древний металл темного лезвия. По воронению вьется вязь посветлее – при некотором освещении она напоминает цепочку лиц или человекоподобных силуэтов.
По размеру меч больше подходит ему, а не Ольтику. У Тера как раз нужные пропорции для фехтования таким клинком; могучее телосложение Ольтика скорее приспособлено для двуручного монстра. Когда Теревант поднял оружие, оно узнало его. Сила предков потекла на ладони, в плечи, наполнила сердце, пропитала целиком. Проблески памяти о былых днях, о великих сражениях.
Меч не положен ему по праву: наследник – Ольтик. Души предков, обитающие в клинке, могут его отвергнуть. И тогда он не присоединится к ним без дозволения, и когда умрет, душа его останется гнить. Но до тех пор… На миг помрачения он позволил себе помечтать: стать странником, легендарным воином-бродягой, отступником с врагами за плечами, как удар молнии промелькнуть в памяти мира. Меч подарит ему и быстроту, и силу. Клинок сумеет победить и демонов, и богов. Может, ему стать наемником? Брести по колено в крови и золоте, а наместники дюжины городов будут умолять его биться на их стороне. Или героем, который борется против жестоких, извращенных богов, сшибает алтари занебесных чудовищ и предает мечу их жрецов и святых. Среди туч ярятся гневные боги, брызжут ядом и громом, когда он поигрывает лезвием и смеется небу в лицо…
Хороша бы получилась поэма, но так жить – не для него.
Нет, последний жребий был брошен у Эскалинда, и вон оно как обернулось. Некромант, ухаживавший за отцом, произнес тогда: «Ему надо срочно выбрать, в какой из прочих каст умереть». Полезный совет.
Он обернул клинок и выбрался из кареты. На главном поле опять взревела толпа, будто приветствовала его выход. Он отдал честь охране у прохода в павильон. Огляделся, гадая, явился ли сюда Беррик, упорно не отстающий от Лис, но следа коротышки вроде бы не было. Там, у дальней занавеси шатра, стояли Ольтик и Лис. Там же находился и Даэринт, как какой-то страхолюдный священник на венчании. Глаза налились яростью, когда старик заметил Тереванта, несущего меч, но он смолчал.
Ольтик весь в нетерпении, Лис со своей загадочной полуулыбкой – он так любил, когда эта улыбка преломляется смехом. На ней платье для вечернего праздника, после закрытия Фестиваля. Ее красота рвет сердце.
Он шел навстречу Лис. И вместе с тем шел от нее прочь.
После выступления Эладора смотрела, как отбывает Келкин с ближним кругом доверенных соратников. Ей надо было быть с ними, но напор толпы вокруг слишком силен. Она в ловушке людского сборища. На дальнем конце поля взметнулось хоровое песнопение, и все рядом с ней подхватили гимн. Толпа переориентировалась, обращаясь на юг, к алтарю, и Эладоре поневоле пришлось переместиться со всеми. Этот гимн она слышала много раз, песнь-восхваление Матери. Ее четырех духовных ипостасей, по определяющим вехам года. Мать Надежд, Цветов, Скорби и Милосердия.
Верующие воздвигли деревянные вышки-штандарты. На каждом название их родного села. Штандарты сделаны похожими на облетевшие деревья – голые ветки, как руки скелета.
Вскоре, когда их благословят священники, они будут украшены венчиками цветов, символизирующих подъем жизненной силы, щедрый урожай и дары богини. Детвора полезет вешать на штандарты цветы. Карильон постоянно взбиралась на самую верхушку штандарта Вельдакра, когда была маленькой, качалась на шаткой жердине и беззаботно швырялась цветами.
Гимн возвышался, и Эладора, оказывается, тоже начала подпевать толпе. Ее голос взлетел – петь не в ее привычках, обычно она спотыкалась в словах, но сегодня разошлась фонтаном нектара. Одна ее часть спохватилась. Что-то в этом прилипчиво мягкое, уютное – сонное тепло, от которого с трудом ворочается мысль. Солнце колесило над головой, словно кружилось все поле. Небо кристально ясное, голубой бриллиант, лишь с небольшим пушком белых облачков. Кажется, на миг облака сложились в зыбкие человекоподобные силуэты, обратившиеся долу из райских высот.
А ведь так просто уступить, позволить толпе нести ее. Дать ногам скользить вперед, вместе с остальными верными. Дать душе уплыть в солнечный свет или дать свету затопить душу. Она вспомнила, как Святая Алина выручила ее из беды, дралась за нее. Стояла на страже, пока Эладора спала. И в руке ее горел меч, яркий как солнце.
Она навалилась, толкая в обратную сторону, борясь с движеньем толпы, как вдруг солнце точно копьем пронзило ей глаз, ослепило. Голос сорвался, и она больше не помнила слов гимна. Она покачнулась. Кто-то двинул локтем в бок, ее вынесло наперерез, и один здоровяк больно отдавил ей ноги. Но Эладора боролась с давкой, продиралась против течения и выбилась наружу на краю поля.
Здесь она смогла отдышаться. Укрылась под навесом от солнца, и боль в голове поутихла. Дважды за день она неведомо как терялась в пространстве – сейчас, в толпе, и ранее, в шатре, когда мать явила свою святость.
Чтобы успокоиться, она проделала колдовское упражнение с урока доктора Рамигос. Впитала энергию чар и опять выпустила их наружу. В конечностях закололо, когда сила сошла с них, но голова опять прояснилась. Облака стали обычными облаками.
Отсюда ей виднелся ряд краснорясых добровольцев – они вручали верующим небольшие гирлянды цветов, пока жрецы выпевали Цветочное Благословение. В городе говорят, что гирлянды приносят удачу.
Одну из добровольных помощниц она узнала даже на таком расстоянии. Это ее мать. Сильва, среди сотни прислужников, раздавала венки. Дочь семьи Таев, плоть от плоти некогда богатейшей элиты Гвердона, протягивала черни связки полевых бутонов. Через послушников шла длинная вереница народу, и каждый в очереди брал венок. Скоро они развесят их на штандарты, патрос вознесет молитву, и все закончится.
«Пора опускаться на землю», – сказала она себе. До выборов осталось всего ничего. Ни у какой другой партии нет лидера, способного потягаться с Келкином. Промышленные либералы победят, и Келкин в победной речи воздаст ей должное. Назначит на кафедру в университете, и она снова приступит к занятиям. Вернет в библиотеку «Духовную и светскую архитектуру» и извинится за опоздание.
Эладора глядела на мать сквозь толпу, словно хотела встретиться с ней взглядом. «Ты снискала святость, вот и наслаждайся, мама. Богам в тебя вливаться уже, наверно, не так и трудно – ведь душу-то ты потеряла».
И вдруг внутри ее снова раздался гимн, слова песнопения стали неодолимы, и ее опять вытолкнуло на солнце. Толпа хлынула вперед, вынося ее к алтарю. Она пошатнулась и, подняв глаза к небу, увидела их.
«Кто-нибудь другой видит их?» – думает она. Разве что некоторые – фанатичные сафидисты, духовицы-мистики, особо восприимчивые дети. В целом люд практически не ощущает приближение своих богов. Их присутствие зримо лишь в совокупности – подол Нищего Праведника коснулся толпы, и ряд поклонников задрожал в ознобе под летним зноем.
Эладора видела Хранимых Богов прежде. Их образы ненадолго показались ей в Кризис, когда была сражена Святая Алина. Тогда они были хрупкими, призрачными – растерянными и устрашенными. Теперь они сильно окрепли.
С востока шагает Святой Шторм. Его броня инкрустирована моллюсками и морской солью, но огненный меч ярко пылает на фоне небес. Он опускает взор на Эладору – под забралом шлема глаза бога ей не видны, но его
Эладора пытается отбиваться. Пытается прочитать охранное заклинание, но не может подобрать слова. На ум приходит только лекция профессора Онгента, глумливое развенчание Хранимых Богов. «Типичный пример небольшого сельского пантеона… образы, возникшие из циклов жизни и смерти, от разделения на нас и на не-нас… незамысловатые, непримечательные… Не более осмысленны или разумны, чем круглый червь или клещ…»
Мать встает со своих лугов и пастбищ. Над ее бровью сверкает венок из цветов. Сейчас время яркого света, время веселья, перед трудами осени, перед лютой зимой. Радость, как мед – переслащена. Эладору тошнит.
«Но это ничего не меняет, – в отчаянии убеждает себя она. – Это лишь эфирный спазм, духовная рябь. Поколенье назад, когда боги были столь же сильны, Хранители не удержали хватку на шее парламента. Келкин все равно победит».
Боги поглядели на нее сверху вниз, взвесили ее мысли – и двинулись дальше.
Они начали умаляться перед ее взором. Цветочный венец на челе Матери усох. Это как взрыв, как бомбардировка из гаубиц в обратном порядке. Они сокращаются, оседают, сжимаются в кольцо из огня…
Теревант поднес Ольтику меч.
На миг брат зачем-то нелепо оглянулся на Даэринта. Тот коротко покачал головой, но тем не менее Ольтик потянулся к мечу.
Он поднял его, и по клинку заструились души. Сквозь носителя потекли всплески энергии, усиливая, возвеличивая его. И без того сильный, он становится неуязвимым. И так красавец, он становится восхитительным. И прежде властный – отные богоподобен.
На остальных троих под пологом шатра – троих смертных – его превращение подействовало по-разному. Даэринт со стоном от сгибания старых суставов опустился на колени. До Тереванта докатилось безудержное ликование, дикое торжество, и он не сразу разобрал откуда – с Фестиваля на поле или изнутри его головы.
Лис тоже услышала шумные выкрики с Фестиваля. Она рассмеялась, поцеловала в щеку своего мужа и прошептала ему, вполне для Тереванта отчетливо:
– Я выиграла.
Сильва передавала цветочный венок какому-то неказистому коротышке в светло-зеленом плаще, как вдруг раздался громовой треск. Солнце полыхнуло так сильно, что в зрачках Эладоры пропечаталось огненное кольцо. Пропечаталось в зрачках у всего народа – сборище всколыхнулось, тысячи людей полуослепли в эту минуту божественной славы. Эладора остервенело проморгалась, но кольцо по-прежнему было тут, чудотворный обод из золотого свечения, которое осаживалось, отвердевало, пока не приняло вид царственной драгоценности. Короны из огня. Цветочный венок превратился в искрящую жаром корону. И Сильва вместе с тем человечком в зеленом плаще так и не выпустили ее из рук.
Патрос бегом бросился с высокого алтаря, расшвыривая с пути епископов и прелатов. Он протолкнулся к Сильве. Мать все еще держала корону, застыв, как на картине. Со стороны все это просто ожившая сцена с религиозного полотна – краснорясая святая, какой-то нищий праведник – и в белоснежной сутане благочестивый патрос.
А потом этот бродяга склонил перед патросом колени. Патрос принял корону и возложил ее коротышке на голову на виду у всей многотысячной толпы.
– Король! Король вернулся!
Этим вечером воды гвердонской гавани илисты и темны. Морское ложе завалено грязью фабричных отходов, и каждый шаг баламутил клубы взвеси. Даже если бы шпион хотел зажечь лампу, прицепленную к подводному костюму, дальше нескольких дюймов все равно ничего б не увидел. Полагаться он мог только на натяженье каната, обвязанного вокруг талии. Веревка тянула его вперед, в кромешную тьму.
Где-то позади него Тандер, привязанный к той же веревке. Впереди шпиона канат тянется к женщине-русалке, Уне. Она держит конец еще и другого каната, им взнузданы два наемничих приятеля Тандера, Фьерди и Сменщик. Сменщик не отзывался ни на какое другое имя, и шпион не попрекал его этим. На всех четверых надеты костюмы, по клятвенному заверению Дредгера, водонепроницаемые, но растущий в правом башмаке шпиона холод предполагал обратное.
За спинами у них дыхательные клетки. Возьмите жабры от какого-нибудь морского животного, поддерживайте в них жизнь с помощью питательного желе. Закрепите жабры внутри решетчатой коробки, отводите от них жидкий воздух в шлем водолаза. И пока жаберное создание благоденствует, вы можете дышать под водой.
Шпион чуствовал при ходьбе, как существо булькает у его позвоночника. Обутый в свинец, он брел по морскому дну.
Где-то далеко в стороне, наверху качается катер Дредгера, где ждут Габерас и Анна. Когда работа будет выполнена, Уна проводит четверку обратно к катеру. Они отстегнут пояса и ботинки с грузом, и русалка по одному поднимет их на поверхность. Предполагается, что они пробудут внизу самое большее час, на пределе сил их дыхательных приспособлений. Шпион не мог сказать, сколько уже прошло – без зрения, без слуха, без ничего, кроме холода и вкуса меди. Он никогда так не ощущал кровь, бегущую по телу, ритм движения легких. Он ушами слышал стук сердца.
Промелькнула Уна, светлое мановение в иллюминаторе шлема. Некоторые части ее чешуйчатого тела источают свет под водой, ее плоть несет на себе начертанный благовест Кракена. Теперь его знаки воссияли: жабры по бокам русалки стали четче видны. Чем дольше она живет в глубине, тем больше смиряется со своей переменой. Шпион пообещал ей и мужу существенную плату за эту работу, но никаким количеством денег не обратить вспять ее преображение. Отные она принадлежит богу – и морю.
Натяжение, и они идут дальше. Маршем во тьму. Кто-то споткнулся – шпион судит по провисанию веревки. Потом заколыхалось стремительное течение, это Уна поплыла поднимать упавшего водолаза. Они движутся слишком медленно, полагает шпион, но нет способа донести мысль другим.
После бесконечного перехода вне времени морское дно начинает повышаться. Появились огни, высоко над ним, и где-то рокочут моторы. Что-то проплывает над головой. Бронированный военный корабль, огромный и страшный, как явление бога. Они приблизились к охраняемой бухте у Мыса Королевы. План таков: прошагать мимо крепостных стен и охраны, миновать все заграждения, избрав крайне неживописный маршрут по дну залива.
Это более простой путь, но и он защищен. Уна ведет их в обход подводных препятствий. Шипастых металлических глыб.
С пояса свисает тяжелый пистолет. Пистолет водоупорный – флогистон горит в воде с той же легкостью, что и на воздухе, – но вряд ли он сумеет в кого-нибудь попасть, пока на нем этот неудобный костюм. Взамен он отстегивает вспышку-призрак и берет ее рукой в перчатке. Нажми на рычажок, и маленькая граната разрядится воющим штормом эфирной энергии. Сырые чары, применять их опасно.
Вспышку-призрак трудно отследить на расстоянии. Наблюдатель увидит лишь скоротечный искровый вихрь, фосфоресцирующую мешанину, горящую только миг. Еще важнее то, что это оружие неплохо справляется с волшебной защитой, сметая обереги и заклинания грубой силой хаоса. Мало что не сумеет разнести к чертям вспышка-призрак. Обратная сторона в том, что действуют они неразборчиво, сперва атакуют наиболее уязвимую цель, по пути через наименьшее психическое сопротивление к забытью. Если шпион выпустит вспышку-призрак здесь, заряд устремится к Уне или одному из наемников. Тем не менее он держал призрака наготове.
По мере подъема огни на поверхности разгорались. Громадные эфирные прожектора, установленные на скалы, отгоняли сумеречную мглу от пещеры. На Мысу Королевы была пещерная протока, крутостенная расселина поперек отрога суши. Крепость поглотила мыс, одела морские утесы в бетон. Пещеру расширили землечерпалками и взрывчаткой, превратив в спокойную, безопасную заводь, узкую и обнесенную стенами.
Над головой прошел новый корабль, затмевая лучи прожекторов. Шпион рассмотрел тень от трала, тащившего корабль, как Уна тянула их группу. Как вверху, так и внизу.
При подготовке к выходу Тандер со шпионом прорабатывали свои связи. Общались с Дредгером, с отставными военными, алхимиками, моряками, всеми, кто бывал внутри Мыса Королевы. Устье бухты смотрело почти ровно на восток, и все контакты сходились на том, что главная якорная стоянка на северной стороне протоки. От середины южной стороны шел невысокий скальный уступ до западного конца заводи, где швартовалась «Великая Отповедь». То и была их цель. Там можно выбраться из воды и с близкого расстояния разведать корабль. Установить, есть ли на нем божья бомба, готовая к применению против потусторонних завоевательных сил.
На плане, который Тандер набросал на листке в таверне, все выглядело просто. Они еще злорадствовали, мол, народ уехал на Фестиваль, значит, выставят меньше караульных, и бахвалились, как за несколько минут проникнут туда и с легкостью скроются. Но воздух в шлеме уже начал приобретать спертый привкус, а им еще предстоял долгий путь на катер после выполнения задания. Три других водолаза беспокоились, доберутся ли они назад живыми.
У шпиона другие заботы.
Внезапно распустился клубок илистой грязи, разнося приглушенный рокот. Рябит коричневое с синим пятно – это Уна шарахнулась назад, за ней змеиными кольцами опадала веревка. Поодаль колыхание – там наемники, приятели Тандера. Один нащупывал пистолет, второй где-то впереди, в грязевом облаке. Шпион мельком углядел нечто с зубами и щупальцами – полип, выращенный огромным и плотоядным. Творение алхимического чана.
Он бросает в него творением другого алхимического чана, граната-призрак медленно вращается в воде. И взрывается также беззвучно, извергает из себя вихревое облачко белесых фантомов, они вскоре гасятся пеленой мути. Под водой визг этого оружия не услыхать.
Уже ничего не колышется, все спокойно.
Ил оседает, вода очищается. Он видит оборванный конец наемничьего каната, изодранные куски водолазного снаряжения и занесенную илом тушу, разорванную на части длинными, наждачными жалами. Выживший наемник – кто из них, непонятно – поднимается на ноги. Вспышка-призрак забрала чудовище, охранявшее устье бухты.
А точнее сказать, одно из чудовищ. Ибо кто знает, сколько еще монстров таится впереди среди камней и грязи?
Шпион оборачивается. Позади темный силуэт Тандера, по-прежнему привязанный к нему. Тандер подходит вплотную, прижимает шлем к стеклянному иллюминатору шпиона. Видно, как шевелятся губы Тандера, металл передает слабые толчки, но ему не разобрать слов. Не тратя времени, шпион отцепляет лампу и светит по разу – сперва на другого наемника, а потом в направлении, куда уплыла Уна.
Оставшийся боец топает к ним, держа оборванный конец каната, как пропавшее дитя. Шпион принимает конец и пропускает вокруг своей талии. Все трое водолазов теперь в одной связке. Они стоят во мгле и ждут долгую минуту, пока Уна не показывается перед ними. По сравнению с ее водоплавающим изяществом все они – кривоногие увальни. Жестами она доводит до сведения – дальше она не зайдет. Она будет ждать их у устья бухты и по возвращении проведет на катер.
Она показывает направление к скальной гряде, предположительно находившейся за завесой мглы, где-то на южной части бухты. Затем отплывает в противоположную сторону, и трое остаются одни. Друг с другом говорить они не могут, и краги слишком раздуты – позволяют изображать только самые примитивные жесты.
В общей веревке настоящая демократия – все следуют курсом, выбранным большинством, а там – будь что будет.
Сверху резанул свет. Небольшая лодка, похоже, ее послали проверить, отчего взбаламутились воды. Рыба почти не водится в гвердонской гавани, но кое-что могло выжить и в этих изгаженных водах. Сторожевое чудище наверняка схватило забредшую камбалу или морскую собаку. Не всякая тревога означает вторжение. Но все равно троица водолазов поспешила убраться от света.
Тандер вел их. Если он ошибется с направлением, они обречены. Если он не наткнется на ту скальную полку, то они пройдут мимо, вдоль ложа охраняемой заводи. А там никак нельзя будет подняться из воды незаметно. Возможно, они и доберутся до Уны, пока не закончится воздух, но на это нельзя уповать.
Дышать становилось труднее.
Далеко отсюда корчился Эмлин, пытаясь отпрянуть от безжалостного пламени Хранимых Богов в руках Сильвы Даттин.
Еще дальше двигались на север флотилии Ишмиры – к Лириксу или Хайту, не столь важно. Дыханье Облачной Роженицы надувало их паруса, впереди плыл Кракен, покоряя море. Царица Львов на форштевне ревом бросала неприятелю вызов. Верховный Умур восседал на звездном престоле. Ткач Судеб наблюдал за всем этим из тени.
Закружилась голова. Шпион не мог вспомнить прежние дни, когда он еще не брел через эти мутные воды.
А затем канат повлек его на подъем. Тандер отыскал уступ.
Они выползли из воды, прижались к скалам за цистернами из-под топлива, чтобы не заметили часовые. Вытряхнулись из подводных костюмов, помогая друг другу снять тяжелые медные шлемы, шумные башмаки с грузом, алхимические клетки. Жабры в клетках устали, их синеватая чешуя теперь наливалась розовым. Из тонких перепонок сочились кровавые струйки. Выживший Тандеров друган – Фьерди – раньше пользовался такими запасниками воздуха. Он побледнел и помянул богов под нос, а им сказал, что ему придется остаться и полоскать баки, пока они вновь не сделаются пригодны. Шпион отвязал от себя канат Фьерди. Но по-прежнему двигался в поводу у Тандера.
Теперь их стало двое.
Тандер со шпионом медленно крались по узкому выступу вдоль кромки заводи. Они отдали себя на милость приливу – высшая отметка уровня воды лежала в двух футах над головой карабкающегося шпиона. Ноги поскальзывались на водорослях и ракушечнике. Они продвигались по ущелью потайной заводи, а за темной, глубокой водой высился Мыс Королевы. Позади вставала южная скальная стена. Если сзади имеются часовые, то, чтобы разглядеть разведчиков, им надо подойти к самому краю кряжа. На другой стороне заводи часовые есть обязательно – великое множество. Там была воздвигнута могучая крепость Мыса Королевы, она грозила пушечными жерлами морю, и сторожевые башни просматривали весь окоем. Крепость высилась сама над собой – новые валы и башни подминали под себя старые. Росла как коралл, как бетонная раковая опухоль. Шпион съеживался под взглядом сотен крепостных окон. Есть старые – бойницы и стрельницы – и новые – застекленные скважины в стенах недавно отстроенных секций, словно глаза, переливались красным, отражая закатное солнце.
Длинные стволы пушек торчали растопыренными пальцами под багрово-рыжими облаками в расщелине неба. Крупные батареи могли прицельно стрелять через всю шхеристую гавань Гвердона. Могли расшвырять мертвецов на острове Статуй, стереть одной вспышкой цеха Дредгера на острове Сорокопутов. Огневые точки поменьше контролировали подступы к городу и наблюдали за подходом к этой бухте.
Они продолжали ползти, приближались к линкору на якоре в конце бухты. К «Великой Отповеди», построенной, чтобы испытать преимущество новых алхимических двигателей.
А может быть, заодно и божьей бомбы.
Шпион выудил подзорную трубу и навел на «Отповедь». Команда работала на палубе в защитных одеждах. В большинстве без шлемов – опасности нет, просто стандартные правила. Пока еще нет опасности, так правильнее – оружие под их управлением в тысячу раз смертоноснее любой пули или клинка. Большая ли емкость вон тех кислотных семян потребуется, чтобы убить всю команду на палубе, растопить их плоть и превратить в липкий порошок кости? Сотая часть бочонка? Или того меньше?
Шпион – не Сангада Барадин, но эти плавучие броненосцы и ему кажутся неземными. Невероятными, волшебными творениями людской изобретательности и алхимии.
– Надо подобраться поближе, – потребовал Тандер.
Они заскользили быстрее. Фьерди уже не видно – затерялся среди камней.
Отсюда палуба «Великой Отповеди» видна отчетливее. Там, неподвижно вмонтированная в центр главного мостика, стоит рама ракетной пусковой установки. Массивно укреплена, обвита защитными чарами – рунами и противоударными щитами.
Если бы искомое оружие находилось сейчас на борту «Великой Отповеди», его бы установили тут.
Рама пуста.
– Ее здесь нет, Тандер.
– Надо убедиться наверняка, – сказал Тандер. – Приказ Анны.
Там, за корпусом «Отповеди», в каменную стену ущелья была вделана металлическая дверь. Какую-то природную пещеру расширили, укрепили, оковали сталью. Узкая колея рельсов сбегала от двери к причалу. Там оружейная.
Шпион смотрел на эту дверь и не мог прекратить. Она притягивала взгляд. Он чувствовал, что должен за ней наблюдать, как нельзя сводить глаз со змеи, греющейся на солнце посреди дороги. Эта дверь очень ему не понравилась.
Тандер тоже это заметил. Чтобы достичь двери, им придется перебраться на другую сторону заводи, через западный тупик. Там редкие, шипастые скалы. Быть может, удастся переправиться на тот край по наносам мусора, что скопился у берега в глубине заводи.
Тандер пошел первым, и веревка потянула за ним шпиона. Он лез за Тандером по скалам, используя те же выемки для рук и ступней. Впивался пальцами в малейшие щели.
По мере приближения на шпиона надвигалась растущая слабость. Такое странное ощущение дурноты, словно невидимые вредные частицы уже проникли в него и облепили кости. Кровь густела, свертывалась, загнивала в жилах. Пальцы начали цепенеть. Он просто мешок из плоти, тяжелый и вялый. С великим трудом он передвинул ногу, другую; поставил локти на опору, словно матрос, завязывающий канат; оплел пальцами камень.
Этого не хватило.
Он соскользнул и, внезапно обмякнув, понесся вниз навстречу зазубренным скалам.
Его подхватила веревка. Тандер держался, вцепившись в камень. Пальцы побелели от нагрузки двойного веса – своего и шпиона.
– Лезь! – приказал Тандер, бешено пуча глаза. Паучий яд Ткача Судеб придал ему силу, порожденную отчаяньем. Для Тандера нет беды хуже неудачи, тогда по повелению Анны он перестанет существовать.
Шпион не мог ничего поделать. Он вдруг устал до предела, вне всякого предела. Он мог только висеть у всех на виду. Если часовой случайно посмотрит на этот край заводи, то засечет его моментально.
– Лезь, – опять прошипел Тандер. Он перехватился, цепляясь за камень – Тандер ужасно силен, – чтобы достать до ножа и обрезать веревку, если будет необходимо.
Он бросит шпиона умирать. Даст ему утонуть. А потом придет за Эмлином.
Шпион замолотил конечностями. У него не получалось вспомнить, где руки, где ноги и какая между ними предполагается разница. Но Алик пришел ему на помощь, Алик, который превозмог сам себя. Алик, который вскарабкался на утес. Алик, который уже помогал Тандеру преодолеть последние футы скалы до северного берега заводи.
И вот они на Мысу Королевы. Впереди, у двери стоят двое часовых. Они просматривают дорогу, проложенную от причалов к оружейной, а не утесы.
Они пока не увидели две перемазанные фигурки, присевшие за бочкой.
– Что за дерьмо ты давеча исполнил? – прошептал Тандер. – В обморок свалился или что?
– Да ничего, – ответил Алик. – Давай заканчивать, раз начали.
Тандер вынул ствол. Это же пистолет для подводной, мать ее, стрельбы, точность у него никакая, с любого расстояния, тем более за сто футов в полутьме – но отчаяние вытворяет с человеческой волей странные штуки.
«Хрясь-хрясь» двух выстрелов прокатилось над водой, и два тела упали, канули в темноту. Тандер бросился бегом, помчался к двери оружейной. Неистово, яростно, из последних сил. Шпиону пришлось, подражая ему, тоже выбежать на насыпь. Вперед, вдоль рельс, вдоль двух светлых железных полосок. К устрашающей двери понеслись они оба.
Позади шпион услышал далекие крики, на Мысе Королевы поднимался шум. Пока еще не взвыли сирены, но это лишь вопрос времени. Бог твердыни почувствовал, что его ужалили, услышал жужжание слепня. Скоро Мыс Королевы охлопает себя, чтобы пришибить взломщика.
Тандер первым добежал до двери. Открывая, провернул запорное колесо.
За порогом каменный коридор. Стойки, хранилище оружия.
Оба взглянули на нее лишь мгновение, и тут же в глубине коридора зазвенели сигналы тревоги. Но хватило и одного мгновения. Божья бомба разместилась сразу за дверью, готовая к немедленной погрузке на «Отповедь» по первой команде.
Болванка из уродливого черного железа, из сваренных вместе кривых, обгрызенных пластин. Безобразная, облезлая капля запекшегося божественного ихора. Она сама настолько шокирована собственным существованием, что криком просила себя уничтожить. Скомканный, сжатый концентрат богохульства. Неоспорима в своей мерзостной мощи, отвратительна в своей целостности.
Шпион издал вопль у себя в голове – ликования, ужаса, он не знал.
Алик – сейчас он больше Алик, чем когда-либо был – схватил Тандера за плечо.
– Надо уходить! – Сердце колотилось в груди, его скручивало от боли грядущей пальбы. Он хотел любой ценой жить. Услышать, как его имя чествуют в партийном зале промлибов. Вернуться в смирительный дом и обнять Эмлина. Остаться Аликом.
– Бежим! – взвыли сирены. Заполыхали прожекторы. Они нырнули, бросились в воду спасать свою шкуру. Короткий, противный заплыв через мусор – они молились, что свет не попадет на них. Снова они достигли южного уступа. Алик налег на канат, вытягивая Тандера. Бок о бок они поползли к месту их выхода на берег. К третьему наемнику, к дыхательным клеткам – и открытому морю, и Уне, и лодке, и безопасности, но только не смерти, здесь, на этом сучьем уступе…
Луч прожектора попал на них.
– Жми! – прокричал Тандер. – Вокруг разразилась ружейная стрельба. Осколки камня посыпались в воду. В Тандера попали, кровь потекла из трех ран, но ни одна не смертельна. Это чудо, треклятое чудо – не пойми какой бог даровал им то, что они не убиты.
Фьерди увидел их приближение. Он привстал, поманил их в укрытие, торопя надевать подводную снарягу, и его голова взорвалась – пуля нашла цель. Кости черепа и мозги оросили шлемы, в ожидании выстроенные по линии в ряд.
Тандер подхватил один шлем и нахлобучил на плечи Алику. Запечатал грубой рукой, воткнул дыхательную трубку с такой силой, что жаберное существо встрепенулось в баке.
– Мне давай! – выкрикнул Тандер.
И уже шпион наклонялся вниз; шпион, едва не выронив, поднимал другой шлем, скользкий от крови Фьерди – и водружал его на голову Тандеру.
– Скорей, скорей. – Тандер повернулся, кивнув на подвес для дыхательной клетки. – Надо уходить, скорей принести Анне новость: бомба настоящая и она здесь!
Сообщить военному флоту Праведного Царства Ишмиры, что Гвердон защищен. Передать им, что первый бог, нарушивший границу – гордая Царица Львов, блистательная Облачная Роженица, сердитый Кракен, – будет сражен одним ударом, разрушен так основательно, что познает смерть, доселе знакомую лишь смертным. Раскрыть им глаза на опасность. Убедить не трогать Гвердон и не сворачивать с прежнего курса.
Шпион достал нож и сделал быстрый разрез, проколол защитный кожух над жаберным существом в заплечнике Тандера. Тварь вряд ли наделена достаточной нервной системой, чтобы чувстовать боль, но все равно затрепетала, когда сталь рассекла ее нежные ткани. Затем он защелкнул в гнездо дыхательную трубку.
Скоро на перехват вышлют лодки. Нет времени проверять клапана на костюме, ни на что нет времени – только напялить отягощенные башмаки и скользнуть в воду. Каждый шаг прочь от божьей бомбы – небесное благо. Водная тьма прохладна и безмолвна, как тени в храме на площади Севераста.
Связанные вместе, они шагали в беспросветной пучине. Шпион кинул вперед пару вспышек-призраков, расчищая путь на случай подхода новых сторожевых полипов. В свете вспышек он мельком глянул на Тандера, но вот опять темно, и остается только идти вперед, следуя за рывками каната.
Веревка ослабевает.
Провисает.
Он нашел Тандера, качающегося туда-сюда по течению. Башмаки с грузом укоренили его, посадили на морское дно, как диковинный анемон. Навеки умолкшего.
Шпион бросает последнюю вспышку-призрака и идет дальше.
Из темноты возникает Уна, как проводник загробного мира, она здесь, чтобы отнести его душу к забытому морскому божеству. Русалка мрачнеет, видя его одного. Он поднимает перетертый конец каната. Она строит на лице сочувствие, затем ныряет и развязывает его тяжелые башмаки. Освобожденный, он всплывает ей на руки. Ее хвост бьет по воде, и они устремляются вверх.
За ними выслали моторные лодки береговых патрулей, ищут нарушителей. Скоро они найдут их тела. Одно, покоящееся среди скал. Другое, того, кто пытался уйти по дну, но не заметил, что шальной выстрел повредил его дыхательное устройство. Бедняга шел к своей смерти, не сознавая, что кончается воздух. Вспышка-призрак источит останки, и его никогда не опознают.
Уна быстро несла шпиона в открытую гавань. Вот и лодка, катерок Дредгера, лениво покачивался на волне. Уна подсадила его, вытолкнула на поверхность. Анна и Габерас помогли ему забраться.
Лицо Анны без выражения, ничего не прочитать на нем, даже когда Уна знаками показала, что больше никто не придет, и шпион единственный, кто сумел выжить.
А теперь настал самый опасный момент.
Когда Анна сняла с него шлем, он заговорил пылким шепотом. Будто слова – огонь, горящая головня, которую он вынес из-под темных вод, и скорее хочет сбыть в другие руки. Тандер и не только он погибли, чтобы эти слова дошли до тебя.
– У них нет божьей бомбы, – солгал он, – они устроили показуху. Город настежь открыт.
Анна делает долгую-долгую затяжку сигаретой.
Выдыхает.
Бросает окурок за борт.
– Это меняет дело.
Она поворачивается, стреляет Габерасу точно в грудь, в солнечное сплетение. Стреляет опять, в воду, попадает в Уну. Русалка трепыхается, колотится в муках, ее перепончатая ладонь разбрызгивает серебристую, лунную воду. Но потом она тонет и пропадает. Анна стреляет в воду дважды, затем садится к рулю и запускает двигатель.
Шпион лежит на дне лодки, пока они мчатся от Гвердона на юг, вдоль побережья. Мимо шхер, мимо Чуткого и острова Сорокопутов, мимо острова Статуй. Мимо Колокольной Скалы.
Изможденный, невредимый, шпион проваливается в сон рядом с остывающим трупом.
Он пробуждается от шороха, когда тело Габераса съезжает в воду с дополнительным грузом свинцового пояса и оружия, принадлежавшего шпиону.
Ночь не закончилась, но на востоке небо светлеет. Скоро будет рассвет. В полумраке шпион различает прибрежную линию к западу от лодки. Должно быть, они в нескольких милях южнее Гвердона. А отдаленное пятно света в глубине суши, скорее всего, поле празднования Фестиваля.
Анна подымает дыхательную клетку шпиона, чтобы выбросить за борт, затем медлит. Всматривается в бак, подставляя его к слабому свету зари.
– Повезло тебе, – сказала она. – Жаберная рыбка-то умерла. – Она открыла решетку, извлекла останки алхимической тварюжки. На желатиновой плоти ожог – должно быть, ее достала вспышка-призрак. Искра потусторонней энергии отлетела от погребального костра Тандера в бак шпиона.
– Дышать было трудно, – согласился шпион.
– Удивительно, как ты не скончался, – пробормотала Анна. – Возблагодари богов. – Она крепко сдавила кулак, и созданьице лопнуло, разбрызнув слизь. Анна прополоскала руки в воде.
Они плыли в тишине, лишь ворчал двигатель лодки. Через некоторое время она повернула румпель, подходя к берегу. Они пристали к укромному пляжу, посреди ничего. Шпион спрыгнул в салку и помог вытащить катерок на берег.
– Брось его, – сказала она ему. – Ори сам сделает как надо.
Она повела его по тропе к небольшому домику на верхушке утеса и постучала в дверь. Через пару минут им отворил огромный мужчина. Зевнул прямо в лицо, но запустил внутрь и не подстраивал неприятных сюрпризов.
«Это и есть Ори», – предположил шпион.
Утирая сон из зеленых, водянистых глаз, Ори мотал по дому свою громадную тушу, словно таскал куль с рыбой. С первого взгляда он показался шпиону старым, но голос у Ори молод. Кожа нездорово блестела, и когда он подал на тарелке завтрак, то шпион отметил, какие у него длинные и бескостные пальцы.
Флот еще очень далеко. Этот святой связник не умеет воплощать в себя Кракена. Тем не менее жди событий.
Шпиону велели есть быстро. Ори выдал ему чистую одежду – рыбацкий наряд, не по мерке и не к лицу ни Алику, ни Сангаде Барадину, никаким другим личинам шпиона, но он сумел подоткнуть и подвязать широкую ткань, чтобы не слишком выделяться на людях. Пока он одевался, Анна и Ори говорили, понизив голос. Из какой-то секретной мошны они достали три отдельных порции налички – оплату для Икс-84, возмещение для Дредгера, похоже, катеру предстояло сгореть – и небольшую дорожную сумму, достаточную, чтобы шпион доехал обратно до Гвердона.
Все было выплачено ему гвердонским серебром.
Ори пояснил, что проблем не предвидится. Надо только пройтись до ближайшей деревушки, а там сесть на приморский поезд. С Фестиваля возвращаются толпы участников. С ними смешаться – раз плюнуть. Никто тебя и не вспомнит.
Анна вышла поглядеть на зарю. Как только шпион упаковал вещи – деньги с оружием он спрятал под своей нелепой одежей, – то присоединился к ней у крыльца этого необычного дома на скале. Она безотрывно смотрела на море и курила оставшиеся сигареты одну за другой.
– Я не вернусь с тобой. У меня свои каналы, – сказала она. – Отправь нашим весть. Потом затихарись. Можете вместе уехать из города. Если понадобится, мы свяжемся с тобой через мальчика.
– Мне понадобится твое благословение, чтобы отправить известие богам.
– Так точно. – Она покопалась в кармане, нашла флакон с маслом и вручила ему. Лик Царицы Львов на пробке был тем же лицом, которое он видел в палатке при Маттауре, за полмира отсюда.
Он сунул сосудик в карман.
– Как это произойдет? Если начнется, каково оно будет?
Анна пожала плечами:
– Ты же был тогда в Северасте. Будет нечто похожее, представь.
Кракеновы волны набегут на город, как поток расплавленного стекла. Устрашающие божьи отродья поскачут, оседлав туманы Облачной Роженицы. Чудеса распространятся, как пожар. Корабли зайдут на улицы, с борта высадятся жрецы, исступленные фанатики, и опрокинут алтари местных богов, а потом обильными жертвоприношениями переосвятят их, чествуя завоевателей. Пешие великаны, стофутовые святые, ринутся в бой. Прекрасная и грозная райская армада покорит смертное царство.
– И Она тоже будет там?
– Она пребывает в каждом сражении. Конечно, Она туда снизойдет. Но Ткач Судеб явится первым. Он спрядет нашу победу, и тогда уже Она воплотит ее. – Анна прикончила последнюю сигарету и бросила окурок с утеса.
Под восходящим солнцем показалось, будто она подожгла само небо.
Поодаль змеился хвост королевской процессии. У всех на устах одни и те же слова. Король вернулся! Новости взбудоражили целую ярмарку. Привычная настороженность Гвердона к чудесам отброшена – вот он, их король, осиянный благословением старых богов. Фестиваль подходил к концу, но празднование только начиналось. Они будут петь весь обратный путь до Гвердона.
Теревант мельком увидал короля среди этого шествия. На расстоянии – новый король, отмеченный божьим перстом, ехал в паланкине вместе с патросом Гвердона, но все равно достаточно близко, чтобы его узнать. Вполне достаточно, чтобы не спутать этот уникальный нос и чтобы король украдкой от остальных пожал плечами, поймав взгляд Тереванта. Словно попадание в божьи избранники и провозглашенные короли Гвердона – лишь очередная превратность его судьбы.
Процессия текла вдаль.
Ошарашенный Теревант пригнулся, заходя под полог хайитянского павильона. Сбоку был отгорожен особый, закрытый навес лично для посла. Ольтик и Лис, видимо, удалились туда чуть раньше. Он протиснулся мимо Даэринта и его подручных – те уже разбирали основной павильон. Теревант обнаружил Ольтика на кушетке, полуодетый брат застегивал пуговицы на рубашке.
– Где Лис?
– Уже отбыла в город. Во дворец патроса. Или, вернее сказать, во дворец короля. Короля Беррика Первого. – Он сочувственно рассмеялся. – Мне надо идти на официальный прием. Помоги накинуть, пожалуйста.
«Китель Ольтика тяжел от медалей», – отметил Теревант, снимая его с распорки.
– Так что же произошло? – осторожно спросил Теревант. Разгром в парламенте был поражением в битве. Нынче брат, казалось, проиграл войну целиком.
Ольтик накинул китель и сел обратно, кушетка скрипнула.
– Лис выиграла. Новый король – сотрудник Бюро. Хранители победят на выборах и заключат с нами союз, столь нужный для Хайта. Того, что я не смог завоевать с помощью… – он покачал головой, словно изумлен собственной оплошностью, – дипломатии, Бюро добилось ловким обходным маневром. – Он опять покачал головой. – С меня, как мне кажется, извинения. Она обыграла нас обоих.
– Не дав тебе меча?
– Вот именно. – Ольтик взвесил клинок, пробуя его идеальный баланс. – Как только меч попал ей в лапы, она не выпускала его достаточно долго, чтобы успеть провернуть свой план. Если мне суждено было проиграть, то уж лучше проиграть ей. – Он пожал плечами. – Даэринт отнесся к этому менее философски.
– Он предлагал мне взять меч себе, – сказал Теревант, – вместо того чтобы тебе его отдать. Как-то оно совсем… дико.
– Забрать меч? Приковать меня к Гвердону? – Ольтик расхохотался. – На что только не сподвигнет безрассудство, даже такого, как он, – подтвердил Ольтик. – Он что, надумал, будто новый посол захочет от него наконец-то избавиться? Ах да, кстати, – я ухожу, – сказал он в ответ на недоуменный взгляд Тереванта. Ольтик ухмыльнулся. – Собираюсь поехать домой и быть Эревешичем. Возглавить войска нашего Дома, как следовало уже несколько месяцев назад. Сам понимаешь, война.
Ольтик пружинисто вскочил, словно сбросил неподъемную ношу. Похлопал Тереванта по плечу:
– Завязываю с политикой, завязываю с дипломатией, завязываю с нашептываниями Даэринта – что мне говорить и чью задницу подлизать. Посылаю нахер весь этот город Гвердон, катись он к демонам. – Он глубоко вдохнул. – Ладно. Один последний прием – с гильдией алхимиков надо расставаться по-доброму. Каждый бокал шерри стоит тысячи обойм для винтовок, или как там говорят. Иди, подыщи пивнушку, а я, как закончу, присоединюсь.
Напевая, старший Эревешич вышел вон.
Теревант минуту оторопело таращился. Когда ему отказало Бюро, когда развалилось будущее, он сбежал и год прятался в дальних колониях. Когда у брата увели из-под носа Корону –
Может быть, Ольтик прав. К черту этот Гвердон. За это он и выпьет.
Снаружи ярмарка сворачивалась. Купцы и лоточники уносили товары: телеги и фургоны внезапно заполонили все проезды, ранее полные гульбой – нераспроданные остатки и разобранные прилавки поволокут обратно в город и свалят на каком-нибудь складе до следующего года. Чиновники из хайитянского посольства рывками подтаскивали тяжелые короба к ожидавшим их фургонам. И остервенело поглядывали на проходящего рядом Тереванта, несомненно, ревнуя – как же, он идет прохлаждаться, а у них еще море спиноломной работы. Громадный выставочный зал алхимиков уже частично ободрали до металлического каркаса. Подобно трупу некоего титана, его плоть расползлась, обнажая скелет. От разборки ярмарки веяло апокалипсисом. Виной тому или эти рыщущие среди руин мародеры, или тоскливая пустота после минувшего веселья.
Теревант встряхнулся. Это просто последний вечер народного праздника, а не роковое предвестье. Не все на свете требуется окроплять росой поэтических смыслов. Инструктора в военной академии в отчаянии заламывали над ним руки. Они показывали картинку местности – и его влекли очертания елей на холме, острые верхушки, как сомкнутые ряды копьеносцев. Он видел домик на переднем плане, маленький островок света и смеха посреди мрачного пейзажа. Он читал имя художницы и смутно припоминал, какой школе она принадлежала.
И, разумеется, полностью проваливал ожидания наставников. От него хотели, чтобы он увидел стратегически важный мост; близкий горный отрог, где толковый командир развернул бы алхимические пушки с ракетами; густую чащу, где следовало расположить живые силы; узкую горловину, куда надо поставить неусыпных – несгибаемых и неумирающих. Ему опять удалось спихнуть все это на Ольтика. Теревант равнодушно подумал о своем будущем. Здешние загадки без ответа никуда не делись – о смерти Ванта и о божьих бомбах, но сейчас они уступили очередность другому, самому насущному вопросу.
Где-нибудь тут, посреди послепраздничного запустенья, открыт ли хоть какой-то кабак?
Он набрел на пивную, где прежде сидел, но она закрыта. Обошел палатку, вдруг кто-нибудь из персонала тишком допивает сзади последнюю кегу. Никого.
В отдалении он услышал музыку и двинулся на ее зов. Впереди открылся костер, вокруг огня располагались и мужчины и женщины. «Наемники, – догадался он, – некоторые в броне, некоторые в шрамах, все нацеленно пьют, стараются влить в себя столько бодрости, сколько этим летним вечером в них поместится».
Его встретила женщина, с парой стаканов в руках. На ней надеты куски искусно выполненного, старомодного доспеха: наручи, поножи и крепкий стальной воротник. В таком облачении заказано идти в бой. Должно быть, она переговорщица роты – при полном параде, чтобы впечатлить нанимателей.
– Коли Корона Хайта желает с нами договориться, вы опоздали, друг, – сказала она, передавая ему питье.
– Нет, я просто ищу собутыльников.
– Тогда вы нашли себе целый отряд. – Она подняла кубок. – Отряд из Восьми.
С ней праздновало не меньше двух дюжин воинов. Кое-кто подхватил ее тост за Отряд из Восьми.
– Присоединяйтесь, – сказала она. – Мы только что подписались за Лирикс, вот и отмечаем.
Так он и поступил, найдя себе местечко в кругу. Отряд из Восьми, как он узнал, и в самом деле когда-то насчитывал восемь бойцов. Пятеро ныне мертвы, один несказанно разбогател и проживает в Серране. Судьба еще двоих покрыта мраком, поскольку когда старый шепелявый вояка дошел до этой части истории, то захрапел на середине рассказа. Отряд отбывал в Лирикс, нанятый для поддержки островной обороны. Один малый безудержно докапывался до Тереванта, убеждая его купить нагрудник из драконьих чешуй – он выбрал себе такой на ярмарке и только потом сообразил, что появляться на Лириксе в шкуре убитого дракона может показаться невежливым.
Ротная переговорщица присела рядышком с Теревантом. Она сменила латы на кофту и длинную юбку, переливчатую в свете костра. Скрестила ноги, и юбка съехала кверху, открывая мускулистую лодыжку. Девушка наклонилась к нему чуточку ближе, чем требовалось, и представилась Наолой.
Оказалось, что Наола – новый капитан этой роты, а предыдущий капитан умер в Маттауре от чумы. Она, дочь простых фабричников, приехала домой в Гвердон и только тут узнала, что родители и младший брат погибли во время Кризиса. Кубок за них она подняла с горьким смехом. Родня-то переживала, что она сложит голову где-нибудь в далеком сражении, но их самих отыскала Божья война в самом безопасном на свете городе. С неизбежностью не поспоришь. Теревант ответил ей тостом за отца, который, наверно, предпочел бы
После нескольких кругов кто-то помянул о Паравосе. Теревант необдуманно обронил, что раньше у себя был поэтом, и вот он уже неожиданно читает отряду стихи. Один солдат достал набор дудочек и сумел подобрать мелодию, которая вязалась с ритмом строк. Теревант читал балладу о воительнице, которую написал про Лиссаду, но Наола улыбалась, будто он с ходу сочинил стихи про нее.
Когда огонь угас и на небо высыпали звезды, потянуло прохладой. Она привлекла его к себе и прошептала, что Отряд из Восьми едет в Лирикс только через несколько дней – и несколько ночей. Ее тепло прогоняло все опасения будущего. Он поцеловал ее в шею; с другой стороны кострища один из наемников сально осклабился и заулюлюкал.
Чья-то рука хлопнула его по плечу. Надо же, не кто иной, как Лемюэль, – но его обычная маска скуки и безразличия пропала, сменившись бешенством.
– Это срочно. Идемте со мной.
Неохотно Теревант расплелся с Наолой.
– Я вернусь.
Наола потянулась.
– Долго не задерживайся.
Лемюэль быстро увел его от отряда, затаскивая в лабиринт просевших палаток. На ходу он внимательно осматривался по сторонам, оглядывался через плечо, словно ждал неприятностей.
– Что не так? – спросил Теревант.
– Ничего. Надо вывезти вас отсюда. – Лемюэль не допускал возражений.
– Что это значит?
– Вас видели вместе с… – Лемюэль замолчал, пока они не обошли кучку рабочих – потные лбы, инструменты в руках. – Видели, как вы общались с Берриком Ультгардом здесь, на ярмарке.
– И что?
– Вас
– Я тогда не знал, кто такой Беррик.
– Да кому до этого дело?
– Иду назад к Наоле, – резко возгласил Теревант. Он уедет из города с Ольтиком – а то вдруг, чем черт не шутит, с Наолой – в любом случае слушаться Лемюэля он больше не обязан. Круто развернувшись, он враскачку двинулся обратно к костру. Впереди горланили наемники, позади бормотал ругательства Лемюэль.
Ускоряя шаг, он забирается в поредевшую толпу гуляк.
Что-то лупит его сзади, и все отлетает прочь и темнеет.
Чьи-то ладони поднимают его. Сильные руки несут, куда-то вталкивают. Скрипят колеса фургона; шипит рэптекин.
В горле горит. Он пил? Спал? Голос Ольтика неразборчив, как будто доносится из-под толщи воды. Посольство построено на зыбучих песках. «Под городом проходят туннели, – вспоминает он, – и мир проваливается в них».
Ему скоротечно снится подворье посольства.
Там стоит гнилой скелет, не из тех, доспешных неусыпных с глянцевой костью. Оскал черепа бледно поблескивает.
Потом забытье накрывает его, как волна.
Промлибы битком набились в заказной поезд на Гвердон, занято каждое сиденье, и в проходах не продохнуть, но стоило Келкину рыкнуть, как его вагон опустел начисто. Осталось лишь ближнее окружение. Эладора неуверенно заняла свободное сиденье рядом с дверьми – не стоит ли ей выйти со всеми? Сходить и проверить, как там Эмлин. Она чувствовала угрызения совести, втянув во все это невинного мальчишку. «Риадо, верный помощник, сделает все как надо», – твердила она себе. В их вагоне много знакомых лиц: Рамигос обеспокоенно перебирает медальон с эмблемами богов, как будто молится. Абсалом Спайк, злой, раскраснелся. Огилви, старый партийный работник, выглядит потрясенным.
Келкин передал по кругу светлый свиток с начертаниями Хранителей, и некоторые поспешно скопировали текст. Послание пространно, но его настоящий смысл, отшелушенный от помпезности и формальностей, довольно краток.
– «Хранители признают и удостоверяют наследника престола Гвердона в его праве и приглашают его гостить во дворце патроса до тех пор, пока король не вступит в собственные палаты, – пробормотал один высокопоставленный партиец. – Патрос призывает парламент восстановить престол в его подобающем статусе столь быстро, сколь это возможно свершить…» Эффро, что за чертовщина творится?
Келкин принялся отвечать, потом закашлялся, побагровел. Переводя внимание, Огилви обратился к Эладоре:
– Мисс, э, а-а, мисс Даттин. Корни вопроса зарыты триста или четыреста лет назад, будьте добры, поделитесь контекстом.
Все как один в вагоне повернулись к Эладоре, сидевшей с краю. Тянут головы с мест, загороженных тел не видно, и создается неприглядное впечатление, будто какой-то враг порешил всю их партию и нанизал головы в качестве трофеев. Столько глаз – она тут же разволновалась. Нетвердо поднялась – от качки поезда и вследствие пережитого на Фестивале – и прочистила горло. Ну, хотя бы в этой теме для нее нет белых пятен.
– На протяжении большого промежутка нашей истории Гвердоном правил король, ему служили советниками знатные лорды, жрецы – и в конечном итоге парламент. Первые династии берут начало от Варинта, но королевский титул переходил от одного семейства к другому. Появлялись короли-пираты, завоеватели, соперничающие ветви родов… В целом их история весьма сложна, но королевская власть пришла к концу, когда над городом вознеслись Ч-ч-черные Железные Боги. Они месяцами держали в заложниках королевскую семью, пока Хранители тайно не вывезли короля и его близких из города.
Келкин поманил ее и указал на сиденье напротив себя. Она робко пошла вдоль вагона, держась за кожаные петли, свисавшие с потолка.
– Последний король сел на корабль и уплыл отсюда в надежде набрать союзников и отбить город. Мы знаем, что он обошел кругом Огненное море, посетил Халифаты, изганников в Лириксе, Северасте – все безрезультатно. В источниках не отмечено, какая судьба постигла последнего короля Гвердона, хотя, вероятней всего, его корабль пошел ко дну в одной из бурь у Джашана.
Келкин оправился от приступа кашля.
– Не совсем. – Он нетерпеливо махнул Эладоре садиться. Она опустилась на место рядом с Рамигос. – Под конец последний король прибыл в Хайт. Я знаю об этом, потому что через несколько лет после того, как Хранители свергли Черных Железных Богов и взяли власть, Корона Хайта задала вопрос, хотят ли они своего короля обратно. Хранители решили, что властью делиться им больше не хочется, и попросили Корону поберечь короля у себя. – Эладоре страшно хотелось узнать больше об этом эпизоде Гвердонской истории, до сих пор державшемся в секрете, о балансе власти между королем и священниками – но сейчас не время. Келкин опять кашлянул и продолжил: – Похоже, три сотни лет они хранили еще и короля. Полагаю, этот – какой-нибудь потомок династии, а не исходный, мать его за ногу, оригинал. Хотя… там некроманты, кто их знает?
– Даже если он тот самый оригинал, – всполошился Огилви, – у него нет никаких прав на наш город. Церковь может признавать его королем, но во главе города парламент. Мы управляем городом.
– Ага, но и церковь, очевидно, не требует его восстановления. «Подобающий статус» означает все, что угодно, представительские обязанности или тому подобное. Новый патрос едва усадил свой зад на святое место, он не станет подвигаться, чтобы какой-то мужлан из Хайта втиснулся рядом. – Келкин фыркнул. – Поднимите руки – неужели кто-то думает, будто произошло неподдельное чудо, и лишь по чистому совпадению наследник трона объявился в самый разгар выборов?
Несколько неуверенных рук, которые быстро опустились.
– Кто считает, что нас подставили?
Целый вагон, за исключением Рамигос. Чародейка не шевельнулась. Келкин удовлетворенно молчал некоторое время, потом нахмурился:
– Рамигос?
– Ваши два утверждения не взаимоисключают друг друга. Судьбу вытачивают боги. То, что кажется совпадением, может оказаться божественным промыслом.
Келкин застонал.
– Прекрасно, – продолжил он, проигнорировав этот теологический крючок. – Парнишка никакой не король. И нехер, ясно вам, называть его королем! У него нет никакого титула, пока им его не наградит парламент, а мы должны озаботиться, чтобы этого никогда не случилось. Зовите его гражданин… мы хоть знаем, как его имя?
– Беррик Ультгард! – прокричал кто-то из глубины вагона. Спайк кивнул и добавил:
– Клянусь, я видел, как этот хрен квасил с хайитянцем перед церемонией.
– Хранители могут сплотить своих приверженцев вокруг этого новоявленного чемпиона и привлечь им тех, кто склонялся к нам от безвыходности. Отсюда победа в Новом городе становится особенно важной. Зовите его не «король», зовите его «новенький». Спрашивайте людей, хотят ли они твердую руку на штурвале или какого-то огородника, который будет марионеткой в лапах Хайта и Хранителей. – Келкин отбил тростью дробь по деревянной раме сиденья. – У вас день на подготовку, потом толпа прикатит домой с Фестиваля. Послезавтра я хочу видеть каждого из вас с продуманной стратегией и армией агитаторов.
Он обошел вагон, выдавая разные задания небольшим группам. Эладора сидела и волновалась, какое задание он назначит ей. Ей хотелось быть полезной, смыть это болезненное, подспудное ощущение стыда, что висело над ней с момента встречи с матерью, или с краткого видения, когда боги взвесили ее и как-то так сочли непригодной.
Боковым зрением она заметила, что Рамигос ее изучает. Чародейка неслышно бормотала под нос, пропускала сквозь пальцы цепочку талисманов-богов. Не успела Эладора поинтересоваться, что она делает, как напротив них грузно уселся Келкин, а за ним подошел Огилви.
– Нижние боги, – ругнулся Келкин на хруст своих суставов. Голос у него осип, левая рука дрожала. Он ткнул тростью в какого-то юного подручного. – Принеси выпить. – И закрыл глаза.
Огилви понизил голос:
– Знаете, если бы вы приняли предложение Мхари Воллер, то победили бы безоговорочно. Возможно, оно того стоит. Принять поддержку Хранителей, выиграть, а потом драться с ними в парламенте, а не на улицах?
– Я не сдам назад, – настаивал на своем Келкин. – Тем паче после такого.
– Хорошо, – сказала Рамигос. – Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Например, о королях и королевах.
– Ты меня не слышала? Не называй этого огрызка королем. – Келкин распахнул глаза. Он рассвирепел.
Рамигос не дрогнула.
– Не имеет значения, как его называю я. Так его воспринимают иные – и не мы, а боги. – Она выложила перед собой на подол дюжину божьих жетончиков. Богов Хранителей: Святого Шторма, Матери Цветов, Нищего Праведника и прочих. Символ Матери Цветов казался больше, увесистей. Эладора потянула воздух, почуяла далекий аромат полевых цветов.
– Как бы нагляднее это описать? – задалась вопросом Рамигос. – Эффро, боги идут по путям, проторенным многими поколениями смертных. Сила поклонения, частицы душ, дарованные богам, текут по этим путям, позволяют им творить волшебство, являть чудеса. Так вот, если обвести их рисунок, то силе станет легче течь. Это как вычистить сор из канала.
Келкин выдвинулся на сиденье, снова решительно бодрый.
– На что повлияет король в Гвердоне?
– Хранимым Богам долгое время молились под королевской дланью. Она им знакома, сочетается с их рисунком. Усилит их. Чем больше наш мир сообразуется с заложенным в их узорах, тем легче станет им дотягиваться до земли и взаимодействовать с нами. Вот почему Хранители отказались в первый раз принять возвращение короля – они пытались держать своих богов в узде. Морили их голодом, не давали осадок от трупов, поменяли молебны – вычеркнув из них короля.
– Сафидисты сейчас на подъеме, – заметил Келкин. Эладора практически слышала, как цокают счеты и жужжат шестерни у Келкина в голове, когда он отнимает влияние у одной ветви церкви и перекладывает его на захолустную периферию. Синтер нисходит, Сильва Даттин поднимается. Мхари Воллер всегда притягивало к власти. Она – флюгер, капля ртути, постоянно текущая под уклон. Он выкашлял сгусток слизи, сплюнул в платок. У Эладоры создалось впечатление, что принятое им решение породило этот плевок, как непременно отзванивает касса при операции с наличными.
– Мы станем твердо. Продемонстрируем постоянство. Покажем, где у нас стержень, – объявил Келкин. – Я удержу Старый город. – Он ткнул пальцем на Эладору. – Отвечаешь за победу в Новом.
Поезд приближался к Гвердону, подъезжал с юго-запада, и город наматывался на колеса. Здания вываливались из ночи, и небо впереди превращалось из чернильной темени в грязно-желтую седину, городские огни отражались от нависших сверху клубов смога. Город закрывался от ночных звезд, пренебрежительно вознося к ним уродливые промышленные башни, словно смог – его щит, одеяло, с головой натянутое на каждого из массы жителей. Шпили церквей, проносясь, походили в ее глазах на вертикальные мосты, на узкие лестницы, что тянулись пронзить тучи и пригласить богов спуститься по ним с небес. Повсюду вокруг она чувствовала присутствие незваных сил.
Когда-то Эладора приветствовала бы их с радостью. Когда мать только предалась сафидизму, начала поиски святости и заодно попыталась привлечь и дочь, Эладора бы все отдала, чтобы божье веянье нащупало ее душу, мазнуло разум святым вдохновением и приобщило к тайнам. С возрастом, когда отношения с матерью ухудшились, объятия богов стали представляться ей насилием, взломом психики. Облегчением было поступить в университет, сменить бездумное, незрячее верование сафидистов на трезвый смысл и распорядок учебы. Жить в Гвердоне – уже облегчение. Уличный гомон, непрерывный шум фабрик, галдящий порт не допускали беспризорной тишины, куда могли бы просочиться боги.
«Наверное, так же себя чувствовала Карильон», – подумалось ей. Кари сбежала из Вельдакра, удрала из дома матери Эладоры, потому что присутствие незримых богов сильнее чьего-либо еще.
Размышления о Карильон напомнили ей о размотавшейся нити. Она тихонько разбудила Рамигос – та посапывала на сиденье.
– А?
Эладора замешкалась. Она обещала Карильон молчать, но знать ей необходимо.
– Вы сказали, я не должна об этом спрашивать… но хайитянский дипломат, которого убили. Вы все-таки узнали, что с ним случилось?
Еще в полудреме Рамигос пробормотала:
– С… свидетель нашелся. – Она протерла сонные глаза, потом уставилась на Эладору, как на образец для анализа. – Но мне нельзя говорить об этом. А почему ты спрашиваешь?
Эладора с заиканием открыла рот:
– Ха-хайитянский чиновник погиб как раз перед тем, как все началось. Мне кажется, это су-существенно.
Возникла долгая пауза.
– Упражняйся в заклинаниях, если ум занять больше нечем. – Рамигос опять погрузилась в сон.
Или притворилась спящей. Эладора чувствовала, что чародейка наблюдает за ней, зрачки проблескивали из-под отяжелевших век. Незримые силы вились вокруг них, пока поезд мчался сквозь сумерки.
К тому времени как они высадились на станции, перевалило далеко за полночь. Эладора поискала по вагонам и нашла сонного Эмлина, ехавшего вместе с Риадо и парой письмоводителей. Эмлин и Эладора пошли пешком по полутемной извилистой пещере станции, спускаясь к нижним уровням гвердонской подземки.
В городском поезде сперва было тесно, повсюду гудели разговоры о появлении короля из старых легенд, но большинство пассажиров высыпало на площади Мужества. Пока они с Эмлином сидели и ждали отправки, стражник дозора на платформе присматривался к ним с вопросительным выражением. В нижней Мойке по ночам опасно; Эладора мысленно повторила свой чародейский заговор на случай неожиданных неприятностей.
Доктор Рамигос оказалась права – этот ритуал придавал спокойствие.
Поезд дернулся, пополз вперед и загрохотал тьме навстречу. Теперь они в вагоне одни.
– Эмлин? Пожалуйста, прости меня за то, что произошло на Фестивале. Та женщина – моя мать. Она меня разыскивала, не тебя. Она…
– Я не хочу об этом говорить, – сказал он. Бедного мальчишку теперь еще и Эладора пугает. Он вжался в сиденье, будто к спинке его пригвоздили. Зрачки со страху расширились, и Эладора вспомнила, как на мгновение ей сверкнули восемь точечных огоньков, восемь глаз отразили пламя занебесного гнева матери. «От тебя смердит. Ну-ка покажись».
Проще некуда будет донести на него, как на незаконного святого. Она сможет провернуть это дело, даже минуя официальные каналы – попросит посодействовать Рамигос. Избавит Алика от скандала. Келкин, вероятно, потребует отстранения Алика без лишнего шума; она уже представила, как он это проделает. Абсалом Спайк нависнет над Аликовым порогом, убедительным голосом растолкует, что так надо – надо для партии.
«Лицемерка!» – вскричала другая ее часть. Прикосновение святости к самой Эладоре тщательно скрыли, наряду с грехами прочих, замешанных в Кризис. Хранителей, алхимиков, семьи Таев, Келкина – замарался каждый.
– Я отведу тебя домой, – пообещала она.
– Только не рассказывайте отцу! – неожиданно выпалил мальчик.
Когда они прибыли на станцию в Мойке, повсюду стояла охрана. Эмлин затрясся, стоило солдатам показаться навстречу. Эладора смотрела на них с любопытством – это были морские пехотинцы, а не привычный городской дозор. Ей уже сообщили: прошлой ночью произошел какой-то инцидент в заливе. Проникновение; ущерба нет и разбойников убили на месте, однако, возможно, кто-то ушел. Им с мальчиком махнули проходить без всяких вопросов.
Когда вокруг так много вооруженной стражи, гражданским нечего делать ночью на Мойке, но бдительные наблюдатели следили за улицами из каждого окна – кроме дома Джалех. Здесь окна закрыты ставнями и весь дом погружен в сон. Эладоре пришлось колотить в дверь несколько минут, прежде чем ей открыли.
Старая жрица, Джалех, поманила их внутрь когтистой рукой.
– Твоего отца еще нет, – сообщила она Эмлину. – Ступай в кровать. И до того как заснешь, десять раз попроси Нищего Праведника зажечь для тебя свой фонарь.
Эмлин без оглядки кинулся наверх.
– А где Алик? – поинтересовалась Эладора.
– Вышел, – отрезала Джалех.
– Когда он вернется?
– Не ведаю. Его нет с прошлого вечера. – Она пригляделась к Эладоре. – А ты сюда уже приходила. С Барсеткой. Ты из парламента. Что тебе нужно в такой поздний час?
Эладора подождала, пока не услышала, как где-то в глубине дома закрылась дверь.
– Собственно, я бы хотела задать пару вопросов про Эмлина и ваш дом.
Джалех хмыкнула, жестом пригласила Эладору присесть.
– Я уже беседовала со стражей.
– Насчет Эмлина?
– Насчет моего дома и тех, кто приходит ко мне смиряться.
– Расскажите, как происходит смирение, – попросила Эладора.
– Сдается мне, ты и так все про это знаешь, – буркнула Джалех. Она спустила рукав рясы поверх чешуйчатой руки, убирая когтистую кисть. – Чтобы получить благословение, какой бы оно ни приняло вид, надо приблизиться к богу. Уподобиться ему духом и телом, показаться там, где он в силе. Часовни, храмы, места молений бывают опасны. Некоторые подойдут так близко к богу, что бог действием проявит себя через них. Завладеет ими и не отпустит. Они будто застряли в терновом кусте.
Несмотря на теплую ночь, Джалех положила поленья в жаровню и ворошила гибнущий огонь, пока он опять не разгорелся.
– Здесь я помогаю тем, кто хочет освободиться. Резко вырваться, отринув бога, который к тебе прицепился, не лучший выход – так ты надорвешь душу. Лучше вытаскивать колючки одну за другой. Помогают заунывные молитвы, они сглаживают разум. Иные боги проникают в тебя через твои поступки, а иные – сквозь чувства.
– Как будто сафидизм наоборот, – поделилась Эладора, – молиться одному богу, чтобы другой перестал тебя замечать и душа б от него отвязалась. Всегда ли это срабатывает? Вы можете освободить от святости наверняка?
Джалех подернула плечами:
– Никто из нас до конца не свободен. Всегда может не задаться случай, когда бог обратится к земле и заберет себе любого из нас, даже здесь. Наши тронутые богами изменены лишь телесно. Настоящих святых в город больше не пропускают. Только тех, кто благословлен самую чуточку. С одной колючкой в душе. – Она хихикнула и опять поворошила угли, заставляя их вспыхнуть.
– А вы можете определить, есть ли на ком-нибудь святость?
Глаза Джалех блеснули при свете огня.
– Бывает, возникает нечто такое. Какое-то ощущение восприятия.
– Что случилось с вашей рукой?
– Что дает тебе право заявляться сюда и так много расспрашивать?
Эладора примолкла, потом тихо заговорила:
– Понимаете, парламент собирается придать упырей в подчинение городской страже – вынюхивать святых и прочую угрозу для города. Барсетка о вас высоко отзывалась, но она – бескорыстная душа. Другие могут быть более назойливы. Так, по крайней мере, сказал владыка Крыс, когда я с ним в последний раз говорила.
– А не унюхают ли упыри тебя саму? У меня было такое ощущение, когда ты приходила до этого, – тебя уже освящали, верно? Ты пыталась вырваться и надломилась. Кто это сделал? Судя по твоему говору, дальше Гвердона ты нигде не была. Так это Хранимые Боги расшевелились и захотели завладеть тобой? Священное пламя Сафида? Или кто-то еще?
– Моя мать, – призналась Эладора, – святая Хранителей. Она, э-э, намекала, что у Эмлина тоже может быть дар. Я хочу узнать, не замечали ли вы у него каких-нибудь признаков духовной благодати?
– А что потом? Позовешь стражу? Высвистишь сюда упырей? Сошлешь его на Чуткий?
– А это потребуется?
Джалех потянулась к огню, вытащила из жаровни горячий уголь, держа на голых чешуйках увечной руки.
– Я жила в Лириксе, давным-давно. Работала я на Джирдану, на старые драконьи семьи. Я осквернила душу всеми мастями грехов. Кульсан, господь убийц, осознал себя во мне, объявил меня принадлежащей ему, но я не понимала этого долгое, долгое время. Может, узри я его раньше, то уехала бы домой до того, как… – Она стиснула уголь, кроша его в черную пыль. – Иные боги действуют тайно, дочка. И по одному тому, что кто-то святой, нельзя судить, будто он всей душой предан богу, который на него притязает.
Она подняла взгляд на Эладору.
– Боги прокляли меня, когда я задушила жреца Кульсана. Мне искалечило руку. Небесная кара. – Она стряхнула угольную пыль обратно в пламя, и оно взметнулось. – Я даже не знала, что была святою убийцей, пока Кульсан не отобрал свои дары и вместо них наслал проклятие. – Посыпался ворох искр.
Так она клонит к тому, что Эмлин не подозревает о своей святости? Или к тому, что мальчик – не угроза, и какая бы в нем ни теплилась сила, ее слишком мало для реальной опасности?
– Я оставлю Алику записку. Пожалуйста, проследите, чтобы он ее получил. – Эладора нашарила в сумке перо и бумагу. – А если вы обяжете Эмлина старательно смирять свой дар, то я сочту это личной услугой.
Эладоре отчасти не по себе от любых молитв Хранимым Богам, покуда те чересчур взбудоражены. Подыскать бы мальчишке какую-нибудь светскую процедуру смирения, вне общения с божествами. Что-нибудь наподобие упражнений в чарах, которые Рамигос заставляет ее…
«Ой», – Эладора чуть не сломала перо.
Рамигос входила в совет по расследованию Кризиса. Знает все о печальных похождениях Эладоры. Проявляет к Эладоре
Джалех наблюдала за ней, темный силуэт против огня. Быть может, в этой женщине отразилась будущая судьба города. В рубцах перенесенных потерь, с трудом уцелевшая, она была вынуждена приспосабливаться под незримые силы. Неспособная от них укрыться, отринуть их насовсем, лишь балансировать, склоняясь от одной к другой в их противоборстве. Благая и проклятая, верующая и безбожная, все разом. Эладора внезапно позавидовала старой женщине. Джалех нашла свое место здесь, в этом доме. А Эладора еще недавно уверенно считала, что ее место в университете, среди книг. Где история уже написана и правила мироздания не меняются в угоду безумным прихотям неведомых богов. Теперь ее уверенность поубавилась.
Кто-то застучал на пороге, разбивая ее угрюмый настрой. Джалех отомкнула засовы и, занеся когтистую драконью лапу как кинжал, начала медленно открывать дверь человечьей рукой, пока не убедилась в безопасности гостя.
Опасности нет. Это Алик. Он вошел с ухмылкой, нелепо одетый в вещи непомерной величины.
– Мисс Даттин, – поприветствовал Алик и поклонился. – Все ли в порядке? С Эмлином все хорошо?
– Он наверху. Что, во имя светлой мечты, на вас надето?
Он опустил взгляд на свою безразмерную одежду.
– О, я катался с друзьями и свалился в канал. Пришлось покамест напялить. О чем это все толкуют, про какого-то короля?
– По-видимому, к нам вернулся наследник гвердонского престола.
– В самом деле?
Шпион слушал, как Эладора скороговоркой описывает события на Фестивале. Чудесное появление какого-то пропащего короля он отмел за малой значимостью. В Гвердоне народ немудрящий, когда речь заходит о божественной воле – они живут в блаженном краю Хранимых Богов, куда лишь иногда заносит накипь с Божьей войны. Появление волшебной короны пред отдаленным потомком? Да это сущие фокусы по сравнению с настоящими, подвластными богам чудесами. Если древние короли полезут когти рвать из могилы или все парламентарии сольются в одного мясистого великана, который оседлает город, поднимет Замковый холм вместо щита, а тремя соборами взмахнет как трезубцем, вот тогда шпион поразится взаправду. Нет, возвращение короля – не повод для беспокойства. Не будет иметь значения, кто верховодит, когда прибудет Ишмирский флот.
Завтра. Завтра Эмлин отправит послание.
Эладора продолжала:
– Абсалому Спайку дали задание выведать подноготную этого нового короля. А я до дня выборов буду возглавлять кампанию в Новом городе.
– Тогда это вам пригодится. – Мешочек с монетами, тяжелый, Эладоре пришлось взять его двумя руками. – Пожертвования на вашу кампанию. В общем – от портовых купцов и от Дредгера в частности. – Он обдумал возникшую проблему. – Давайте, я схожу на площадь Агнца и закажу вам извозчика. С такой суммой лучше пешком по Мойке не шляться.
– Вы-то шлялись.
Он снова ухмыльнулся:
– Порою боги улыбаются дурачкам.
Тишина на железнодорожной станции Грена – это тишина усыпальницы.
Столетие назад, когда станцию построили, здесь кипела суета, как на базаре праздничным днем. Первобытные поезда ревели на путях, неся щедрую награду богини – дюжину урожаев в год – на север и юг. На юг, в Гвердон, город, полный мореходов и торговцев. На север, в Хайт, незыблемый символ стабильности и порядка. Некоторые поезда громыхали через станцию экспрессом – не останавливались в Грене, а ехали меж городов напрямую.
Затем началась война.
Затем богиню обуяло безумие.
Затем бомба.
Затем тишина.
А сейчас тишину нарушает военный эшелон с севера. Он мчится через станцию, движется на полном ходу, эфирные огни заливают платформу обманным рассветом. В окнах, едва уловимо взгляду, ряд за рядом мелькают черепа, вагоны-катафалки полны мертвецов. Есть и живые солдаты, а за ними новенькие вагоны с оружием. Поезд оснащен артиллерией гвердонского литья. Пока что эти массивные пушки отдыхают под брезентом.
Поезд не останавливается. Он проносится насквозь, и вновь возвращается тишина усыпальницы.
А затем мчит еще один поезд.
Затем еще один.
Затем еще один.
Затем тишина.
Теревант очнулся и осознал, что это Йорас растряс его. Открыл глаза и увидел пустые глазницы черепа перед собой.
– Посол мертв.
Потребовалось время на то, чтобы связать титул с его обладателем. Это время он продолжал идти, не замечая того, что земля уже осыпалась под ногами.
Посол мертв. Наш посол – это Ольтик.
Теревант внутри посольства. Незнамо как снова очутился в Гвердоне. Смутно помнилась прошлая ночь, как его грузили в коляску. Как, грохоча, гнали со всей мочи по проселочной дороге. Нутро горчит желчью. Ноги разъезжаются, пришлось опереться на Йораса. Голова как перезрелый фрукт, и каждая секунда приносит боль.
– Живее спускайтесь.
Теревант инстинктивно схватил с собой меч и, шатаясь, загремел по лестнице, на бегу пристегивая ножны. На нем до сих пор вчерашняя одежда. За спиной спускался Йорас. Снизу крики, топот. Спокойствие раннего утра нарушено. На дверях кабинета Ольтика стоят два неусыпных стража. Внутри полно народа: живые и нежить.
И один мертвый.
Теревант охватил все разом за один удар сердца.
Тело брата лежит на полу у камина. Полуодетое – мундир, в котором он был на Фестивале, брошен на пол, но на брате перевязь старого меча и надраенные походные сапоги.
Его закололи. Клинок вогнали в живот, насквозь до спины, затем выдернули наружу. Есть и другие раны, порезы помельче. Красные потоки крови обширно разлились, пропитали ковры и мелкими ручейками сбежали по выемкам между плитками. Мебель раскидана, словно нежданно налетел ураган. Окно высажено вовнутрь. Повсюду стекла.
На лице Ольтика застыло замешательство – зеркально отражает выражение лица Тереванта.
Никаких признаков меча Эревешичей.
Теревант сбивчиво качнулся к телу, но не успел переступить порог кабинета, как Даэринт преградил ему путь.
– Где меч? Что ты наделал?
Воспоминания путаются. Говорил ли он с Ольтиком вчера вечером? Последнее, что он отчетливо помнил, это посиделки у костра с наемницей, Наолой. Вроде был сон про разговор с Ольтиком. Бессвязные урывки поспешного ухода с Лемюэлем. Удар со спины.
Даэринт не колебался. Рявкнул неусыпным приказ:
– Задержать лейтенанта!
Воины-скелеты двинулись на него. Теревант попятился. Потянулись костистые руки.
– Только ты мог это сделать! – прохрипел Даэринт. – Сдавайся, Эревешич, и предстань перед правосудием Короны.
Инстинкт возобладал. Он обнажил клинок, и неусыпные тоже извлекли мечи. Мертвые быстрее него и сильнее, но у них нет цели его убить, а ему не надо беспокоиться за их жизни. Его удары обрушились на них, размашисто, остервенело. Кости раскалывались, он рассекал неусыпных бойцов. Все подернула багровая дымка. Ольтик умер, и мир разрушен, и все, что он мог, – только драться. Напролом, сквозь слезы. Неусыпных уже не двое, их четверо, нет – пять, шесть, наседает целый гарнизон: и живые, и мертвые. Живые в растерянности теснятся сзади – надо ли повиноваться приказу первого секретаря и арестовывать своего командира?
Мертвые не раздумывают. Даэринт выкрикнул распоряжение, и неусыпные удвоили натиск. Меч вырвался из руки, хлесткий удар пропорол предплечье, забрызгав кровью мраморную стену. Теперь они нацелились его убить. Убийство не в счет, если он самовозродится потом, сам станет неусыпным.
Выпад, меч метит в сердце. Один из неусыпных умышленно заваливается на пути клинка, препятствуя соратнику. Это Йорас.
– Бегите, сэр, – шепчет он.
Теревант побежал. Сзади кричат, половина посольства бросилась в погоню. Он припустил вверх по лестнице, на низкий скат крыши. Соскользнул с черепицы на дворик. Зацепился за желоб – под весом окровавленная рука взорвалась болью, он едва не отключился, но, спотыкаясь, кинулся через двор к воротам. Мертвецы настигают, но он успевает вперед них вырваться за порог и пересечь черту раздела между территорией Хайта и Гвердоном.
Восемь неусыпных скелетов замерли на пороге, неготовые продолжить преследование. Их промедление не вечно: либо они сходят за масками и перчатками и получат возможность перемещаться среди живых, либо Даэринт вышлет их вон прямым приказом. Или в погоню вступит живая охрана посольства. Теревант не стал ждать, а побежал дальше.
Навстречу зияющему городу.
Этим утром шпион проснулся от шороха в окне. Он пересек комнатушку, где ютился с Эмлином, обойдя кровать мальчика. Эмлин обретался где-то внутри постели – под грудой одеял, несмотря на летнюю жару. На полу лежала сброшенная цветочная гирлянда. Шпион запнул ее под кровать; вечером Эмлину предстоит сотворить последнее чудо, после чего Джалех может усмирять парня любым способом, какой ей по душе.
Снаружи на подоконник взгромоздилась Барсетка – а до земли три этажа. У нее копыта горной козы, не иначе.
– Нет времени стучаться в дверь, мой хороший, – пояснила она, протягивая ему сверток. – Владыка Крыс созывает нас, поэтому я помчала вниз.
– В смысле «нас»?
– Всех упырей нашего города. Мы давно уже так не собирались – с тех пор, как вычистили из туннелей Ползущих. – Она облизнула острые зубы, словно припомнила особенно сытный обед. – Это от мисс Даттин. Говорит, срочно. Ну а еда от меня. Я все равно шла на рынок, перед тем как спускаться под землю. – Она похлопала по котомке на боку, полной свежего хлеба и вяленого мяса. Алик выглядел озадаченно; за его маской шпион забавлялся, все понимая. Она уходит в глубины под городом, старинное упырье царство, поэтому берет с собой пищу с поверхности, чтобы не есть трупное мясо. Такой вот вариант смирения, способ предотвратить нежеланный переход на следующую ступень развития упыря. Хлеб для Барсетки то же что гирлянда Эмлина – эти символы связывают обоих со сторонними силами, не теми, которые властвуют над ними по праву.
Упыриха уже скрылась. Он развернул сверток, отложил нарезанный хлеб с мясом в бумажной обертке. Остальное содержимое передала Эладора. Письмо, где повторялось сказанное ночью – о назначении ее главой кампании в Новом городе. Мешочек с деньгами («Треть того, что ей давал», – отметил он), расписание встреч с избирателями, контакты пробивных агитаторов и прочих партийных служак. Доверенность, наделяющая его полномочиями действовать от ее имени – а ее имя значило имя Келкина. Перед Аликом непочатый край дел.
И почему бы и нет? Он сделался Аликом уже почти целиком. Шпионская работа близка к завершению.
Эмлин тоже проснулся. Наблюдает за ним из тени под одеялом.
Алик протянул ему краюху хлеба.
– Съешь-ка перед тем, как пойдешь на завтрак.
– Есть не хочется. – Что-то не так, и это бросается в глаза. Мальчишка уводит от Алика взгляд.
– Тебе понадобятся силы. – Он понизил голос. – Тетя Анна просит тебя вечером потрудиться.
Эмлин спрятался обратно в гнездышко из одеял, качая головой.
– Не могу.
Шпион сел на кровать, слегка раскопав одеяла, чтобы видеть лицо мальчика.
– Что с тобой случилось?
– Там… там была другая святая. Кажется, мама мисс Даттин. Она знала, кто я.
– И что случилось?
Тишина.
– Эмлин, что там случилось?
Мальчик сел на кровати, по лицу полились слезы.
– Она меня обожгла, она заставила меня… она сказала мне: от… отре…
– Отрекись, – горько промолвил шпион. Слово на языке отдавало золой. Хранительница, сволочь, выжгла Эмлина, выжгла духовно. Силой принудила его отречься от Ткача Судеб, заставила богохульствовать. А святость мальчишки и так висела на нитке. Теперь он совсем бесполезен! Сломлен!
– Я больше не слышу Его шепот.
– Она избила тебя? – вскинулся Алик, внезапно рассвирипев. Он схватил Эмлина за плечи, повернул боком, другим, высматривая следы.
– А потом еще и вылечила, – ответил Эмлин со стыдом в голосе. Даже в мученичестве ему было отказано.
– Святая свихнулась, – прошептал Алик. – Ты ни в чем не виноват. Она вправду могла тебя убить. И ты ничем не смог бы ей помешать. И я рад, что она тебя вылечила. Лучше так, чем…
И вдруг холодная зябь заползла в Алика изнутри, и шпион проговорил его устами, шепча мальчику на ухо:
– Я знаю, как все исправить. Пойдем сегодня же ночью.
Целый день шпион провел в ожидании. «Терпи», – воплем вопил он. «Терпи», – а ему хотелось отгрызть себе ногу.
У Алика – у того работы полно. Алик везде – и в Мойке, и в Новом городе, без устали проводит кампанию. Взбадривает понурых избирателей, высмеивает глупую идею: с какой стати Гвердону понадобился король? Напоминает, кто вывел их из Кризиса и отстоял город – Келкин. Жителям Нового города легче выбросить из головы новости о короле – бежавшие от Божьей войны знают, каково доверять божественному вмешательству, тем более в городе, славном своим безбожием. Однако в древнюю Мойку глубоко въелось почитание сгинувшей монархии. Оно сквозило в архитектуре улиц, в фамилиях старых семейств. Пронизывало город, как жилы пронизывают мясо.
Эмлина он далеко от себя не отпускал. Не давал мальчишке циклиться на случившемся на Фестивале. Много болтал с ним о том, чем им заняться после выборов.
Летний день тянулся бесконечно. Алик заполнял часы работой, но шпион бездействовал, уставившись на горизонт. Ему хотелось отравить солнце ядом или стащить с небес его диск. Что угодно, лишь бы приблизить сумерки.
Когда Эмлин устал, Алик отправил мальчишку домой. А сам оставался трудиться. Поужинал в зале собраний промлибов. Шутил и хохотал с приятелями и сподвижниками. Деньги Дредгера лились им в глотки, набивали им животы. После ужина не уходил еще с полчаса. Каждому хотелось перекинуться с ним последним словечком, пожать руку, хлопнуть по спине. А Эмлин сидел у Джалех и ждал, когда он придет.
Мальчик отрекся от Ткача Судеб. Отринул бога. Разорвал связь.
Свершил святотатство.
Однако существовали способы восстановить порванные узы. И такие дела лучше проворачивать ночью. Искупление дается нелегко и обойдется недешево.
Алик тянул время как мог, откладывая возвращение к дому Джалех.
Оттягивал неизбежное.
Вокруг Тереванта ворочался Гвердон. Город поднимался с рассветом. Корабли с утренним приливом покидали залив. Заводы свистками объявляли дневную смену. Ларьки и базары раскрывались, как цветы. Вместо росы на стенах поутру проступал свежий посев предвыборных плакатов.
Он мотался по городу зигзагом, с поезда на улицу, в переулок, под крышу какого-нибудь здания и по новой. Перемещался наобум. Хорошо бы пойти к Лис, поговорить с ней, но как? Ольтик сказал, что она во дворце патроса, но не мог же он появиться у ворот и попросить ее позвать. «Извините, мне бы хотелось поговорить со сводной сестрой. Она только что прибрала к рукам ваш трон, чтобы обеспечить себе коронацию. Можно, она выйдет поиграть?»
И все-таки, где же меч? Остался в пределах посольства? Только представитель Дома Эревешичей мог носить его без вреда – кровный потомок, это значит, Лис исключается. Теревант последний в роду. Неизвестный родственник? Какой-то бастард Ольтика? Или его самого? Или… клинок способны носить неусыпные. Быть может, и человек – с достаточной волшебной защитой, святой или чародей. Но только недолго, поскольку волшебство меча распутает любое заклинание сдерживания. Но все неусыпные в Гвердоне сидят в посольстве, и как настолько могучий святой или чародей смог бы проникнуть внутрь незамеченным? Теревант растерянно шел по извилистому переходу к новой станции подземки. На платформе толпились рабочие, едут на алхимические фабрики. На поезд он садиться не стал – прошел отрезок платформы и нырнул в другой лестничный переход. Такие вот прятки.
Непонятно, от кого он прячется – от Даэринта, Лис или от себя? За плечами маячил неотступный преследователь – факт смерти Ольтика. Как великан, он ломился сквозь улицы. Пока Теревант в пути, ему удается опережать великана, скрываться за домами и башнями. Он знает: если тот его догонит, то сомнет его, сокрушит. Если он поддастся горю, то тот, кто убил Ольтика, уйдет от возмездия.
Слова стихотворения звенели эхом в пустоте под крышкой его черепа.
С Пяти Ножей на Дол Блестки, оттуда в Новый город, потом петля в обход Священного холма, по виадуку до Замкового. Утро катилось к полудню, полдень становился тоскливой серой пополудней, город уныл и похмелен после Фестиваля Цветов.
Он будет идти, изматывая себя, пока не перестанет чувствовать ног. Он готов идти, пока не умрет, а потом войти в неуспение, и идти дальше, не сбавляя шаг. Переступить край мира и продолжать идти через море.
Ночь стояла безлунная. Ярко сияли звезды, но улицы под ними достаточно темны. Город затих во всеобщем похмелье после пережитого на Фестивале. Сточные канавы забиты выброшенными венками и романтичными букетами. По переулкам Мойки Алик ведет Эмлина в Новый город.
Они проходят под самодельной виселицей – из высокого окна свисает тело, поворачивается в петле. Эмлин вздрагивает и пододвигается ближе к Алику, но это лишь скверное подобие человека. Тело из воска, не из плоти. Сальники в городе вымерли, и одного из них вздернули, чтобы побивать камнями и гнилыми фруктами.
Не останавливаясь, они проходят по улице Часовен. Краем глаза шпион замечает караульного из городской стражи. Часовни под надзором. На голове караульного маска, глаза прячутся за линзами с тавматургическими датчиками. Механический взор маски сосредоточивается на Эмлине, на секунду задерживается, потом караульный машет рукой: не задерживайтесь. Эта часть Нового города – не то место, куда водят детей.
– Обожди пять минут, – велел шпион Эмлину, – потом заходи в часовню Ткача, вон туда. А я отвлеку стражника. – Он заставил себя улыбнуться. – Попроси у Паука прощения, а потом отправляй послание.
Часовня – место силы Ткача Судеб. Она подстегнет восприимчивость мальчика к божеству, принудительно настроит душу Эмлина под надлежащую сцепку. Но будет больно. Смертные крайне хрупкие, переменчивые создания, но боги всегда постоянны. Щепетильность не про них. Их любовь и ненависть одинаково страшны, одинаково легкомысленны.
Шпион вынул львиноголовый сосуд и помазал мальчика. Наложил на него отметку Анны, ее печать – так Ишмирский флот будет знать, что послание ушло с ее благословения. Эмлин расправил плечи и заглянул в темноту часовни.
– Я сделаю все, что нужно, – сказал он Алику, но ответил ему шпион:
– Молодец. Передай им, что город поспел к жатве.
В часовне Эмлин преклонил колени перед статуей Паука и начал молитву.
Образ статуи совпадает с тем образом, что оттиснут в мальчике. От этого совпадения душа парня
Трудно. Намного труднее, чем раньше. Часовня придает ему сил не сдаваться, словно статуя принимает на себя вес его бремени. Эмлин боится, что бог будет зол на него, что, представ перед Ткачом Судеб, он будет осужден. Покаран.
Но так будет честно. Так будет справедливо. Он заслужил все, что получит.
Эмлин вырывается из смертного тела – в неопределенности божественного, он не уверен какого: восьминогой статуи или двуногого мальчика – и движется по паутине. Там есть и другие, такие, как он, – в тонюсеньких вибрациях он чувствует их. Шпионы в других городах, других странах. Паутина покрывает весь свет.
Нить, по которой он ползет, одна из самых северных. Наиболее густая сеть на юге, с центром в Ишмире. Там святых тысячи, тысячи его двойников, его духовных братьев. В некоторых местах паутина до того частит, что перекрывает собой вещественный мир; там, в праведных храмах, куют податливую судьбу.
Он противится соблазну встать на некоторые из путей. Паутина вне времени, и какие-то нити ведут в прошлое или будущее. После посвящения, впервые обретя эту силу, он поддался слабости и сползал в прошлое, чтобы поглядеть на свою семью. Он наблюдал за собственным детством и опять увидел лицо мамы. Жрецы выпороли его за ту, первую оплошность – Ткач Судеб же простил его тогда. С того времени Паук – вся его семья, единственный родитель, его старший «я». Тут в сознании мелькнула мысль об Алике, и он поборол ее. Пути будущего куда более опасны, особенно теперь, когда паутина повреждена.
Он пополз по краешку испорченной области, последствий раскола, ощущая вкус золы и скорби. Храмы Севераста сожжены, а их служители исчезли в грядущем. Порвана паутина. Понесены огромные потери. Он не завидовал тяжкому труду здешних духов энергий – они заново ткут судьбу, заращивают разрывы твердой определенностью.
Но не Севераст его цель. Он остановился, ощущая подрагивания. Он собирался продолжить путь к югу, к сердцу паутины в Ишмире.
Но бога там не было. На мгновение он растерялся – неужели его как-то развернуло в обратную сторону, поскольку сейчас Ткач Судеб находился прямо над ним. А затем увидел правильный путь. Неудивительно, что ему тяжело считывать колебания – сегодня Ткач не сидит в перекрестье. Божественное присутствие осияло нынче тонкие, неустойчивые участки, там, где паутиной перетянуто море. Он пополз вдоль дрожащей нити и наконец предстал перед божеством.
Бог осматривает его. Пробует на вкус. Растворяет его, впрыскивает в мозг яд, чтобы читать все мысли. Он по-прежнему угоден Пауку; проступок серьезен, но в помыслах Ткача Судеб ему, как и раньше, уготовано место.
Теперь на него находит безвременье. Он – Ткач Судеб, и сама паутина тоже Ткач Судеб, и все вещи вокруг – Ткач Судеб. Послание доставлено, всегда было доставлено, ибо Ткачу Судеб известно все. Восемью глазами он прозревает космос. Ему уже известны все тайны. Он видит паутину причин и следствий и видит хаос, из которого рождается будущее.
Его жвала, напитанные Ядом Неотвратимости, проговаривают секреты, переданные из Гвердона.
Эмлин – его имя Эмлин, напоминает он себе – пытается отделить свою самость, когда рядом появляются другие боги. Собирается весь пантеон Ишмиры. Облачная Роженица милостиво окутывает их туманом, и Эмлин не сгорает в сиянии их занебесного величия. Он скорее чувствует их, а не видит – Кракен плывет под толщей этого мира, вечен и необъятен. Бол Благословенный прервал свои сны о драконьих сокровищницах Лирикса, по рукам струятся золотые монеты. Дымный Искусник проскальзывает рядом, источая ароматы благовоний. Верховный Умур, бесконечно далекий, присутствует на этом божьем совете в лице посланца священного огня, и Эмлин отстраняется от его жара.
Он слишком близко к богам, слишком многое в нем прошло возгонку Ткача Судеб.
И что-то огромное, хищное прокралось и бродит вокруг него. Горячее дыхание сопящего зверя. Туману не скрыть до конца величие царственной сущности, которая пытливо его изучает. Когти Царицы Львов разрывают паутину там, где ступает Она, кружа около Ткача Судеб. Восемь мерцающих глаз смотрят в два золотых, горящих ослепительней солнца. Паук съеживается. Эмлин съеживается – его сердце несется вскачь, а восемь ног свертываются в защитную позу. Он пятится ползком в какой-нибудь райский уголок потемнее. Великолепие единения с богом подпорчено – в пантеоне есть и другие силы, божества мощнее и яростнее Паука Судеб, и сейчас превосходство за ними. Царица Львов обдумывает послание.
– Война, – произносит она. – Война священна.
Царица Львов издает рык, и небеса раскалываются. Эмлин падает, летит вниз из божьего царства, падает обратно в смертную обитель. Он потерял покровительство бога – если некогда Ткач Судеб мог облегчить такой переход, бережно опустить наземь свой хрупкий смертный сосуд, то теперь бог отшвыривает его как тухлятину.
Его проступок прощен лишь отчасти. Впереди еще ждут страдания.
Эмлин пытается стать опять человеком, но это не так легко. Его череп хрустит, хрустит без остановки. Голову простреливает боль. Лопается кожа на боку, бежит сукровица – это четыре духовные лапки отсекли от него, грохнувшегося на физический план бытия.
Он валится на твердый пол часовни, лицо пылает в муках от дюжины ран. Вопит, не в силах вынести боль. Закрывает, крепко жмурит глаза, заслоняясь от ужасного сияния Царицы Львов.
Алик появляется рядом, помогает ему подняться, утирает лицо.
Кровь течет по лбу Эмлина из шести ранок, стигматов Ткача Судеб. Со временем из этих ран могут прорезаться зрачки.
– Кончено, – хрипло говорит Алик, обнимая мальчика.
И они остаются в часовне вдвоем, все боги уже ушли.
Таможенный пост на северном рубеже Гвердона с одним поездом мог бы, пожалуй, и справиться. В пограничники берут хорошо подготовленных дозорных, и в сторону Хайта смотрят дула исправных пушек. Начальника заставы подняли среди ночи по прибытии первого поезда. Он отправил на осмотр состава дежурный патруль, пока сам инспектировал дорожные документы. Дежурные в алхимических масках вглядывались в темноту за окнами вагонов, высматривали скрытые чудеса и уклоняющихся от досмотра святых. Полный абсурд, уж им-то известно: в Хайте не бывает святых, кроме оберегаемых, и разве мало вам явного чуда – сотни неусыпных солдат, терпеливо сидящих в вагонах.
Изучение подорожной открыло прискорбное расхождение у Гвердона с Хайтом в понятиях касаемо смерти. Правила, регулирующие железнодорожное сообщение между двумя городами, строго ограничивали число хайитянских
Командир эшелона улыбался, глядя на стража границы. Черепа всегда улыбаются. Что вы, все эти неусыпные солдаты сейчас в отпуске и в настоящий момент по букве закона солдатами не являются. Они не на службе, невооружены и в гражданском.
Страж границы указал на то, что городом установлен еще более строгий предел пребывающей в Гвердоне нежити.
«А, – сказал командир эшелона, – эти ожившие отпускники вовсе не собираются в город. В сам Гвердон они не войдут. Они едут на праздник в сельскую местность. А правила въезда гражданских не уточняют, живые эти гражданские или мертвые».
Какой-то откровенный фарс.
Начальник заставы мог приказать открыть по составу огонь из орудий. Он мог подорвать пути, отводя от города возможную угрозу. Но по железной дороге приближались новые огни, на подходе новые поезда. Таможенный пост будет сметен. Его и его пограничников просто вырежут.
Еще ему поплохело, когда он представил завтрашние проблемы. За последние недели Хайт превысил объем закупок алхиморужия, и основные партии перевозили по рельсам, дабы избежать ишмирских кракенов или лириксианских воздушных пиратов. Благополучие города напрямую зависело от торговли. Что с ним сделает гильдия алхимиков, если он необоснованно закроет границу?
Начальник поста скрежетал и пыхтел в такт холостым оборотам мотора за окном. Он опять перечитал правила, сверился с расписанием – под пытливым взором безглазого командира эшелона. Наконец раскопал старые дорожные карты.
Компромисс был найден – благолепное решение. «У нас есть, – скрипел начальник, – выведенный из пользования разъезд, немного севернее Гвердона. Достаточно вместимый, чтобы принять все четыре «праздничных поезда». Он пошлет вперед сообщение, городской дозор направит отряд для наблюдения за разъездом. Убедиться, что «гражданские» хайитяне ведут себя хорошо». Командир эшелона оскалился ухмылкой и согласился.
Пограничная стража конфисковала запалы от артиллерийских единиц состава, пообещав вернуть их, когда хайитяне покинут гвердонскую территорию. Хайитяне не возражали. Более того, сотрудничали, помогая разбирать механизмы орудий. Артиллерией управляют живые войска, а не мертвые. Мертвецы медленно учатся новым навыкам. Медленно, но упорно.
Один за другим поезда проезжали пограничный пост.
Один за другим, согласно приказу, они прибывали на запасной путь глухой ночью. Гвердон высился тенью на юго-востоке, изменчив и темен, бессонный в эту душную летнюю ночь.
Первую ночь Теревант провел в дешевой гостинице в Мойке.
Он не спал – а если и спал, то не помнил этого. Сон приносит кошмары, а кошмары неотличимы от яви.
Второй день он снова провел в скитаниях, прятался, размышлял. Он чувствовал себя пустым сосудом, урной для душ, только без души – взамен у него в черепе громыхали вопросы.
Ольтик мертв. Этот факт слишком велик, не укладывается в растрепанном сознании. Ему надо сосредоточиться на отдельных частях факта, тогда мысли перестанут блуждать. Он сейчас идет по узкому мосту, по обеим сторонам черная пучина.
Ольтик мертв. В какой касте он скончался? Очевидно, не в неусыпных. Сумел ли он вовремя добраться до Меча Эревешичей, приняли ли его предки? Или скончался вне касты, позорно? Умер молителем, и его застрявшей душе мыкаться в оболочке плоти, пока некроманты не извлекут ее, а потом приспособят к делу в храме безымянного?
Если Теревант перестанет думать, перестанет двигаться, то больше никогда не сдвинется с места.
Ольтик мертв. Как его смогли убить? В его распоряжении был Меч Эревешичей, средство черпать силу, накопленную сотней поколений Эревешичей. Его непременно должны были захватить врасплох. Исподтишка, в момент слабости.
Его убил кто-то, кому он верил.
«Она обыграла нас обоих».
Хайт зиждется на двух столпах: Великих Домах и Бюро. Это две руки государства под управлением бессмертной Короны. Об этом знает каждый школьник. Корона возжелала Гвердон, поэтому Дома и Бюро принялись за работу. Дома послали Ольтика – героя войны, живую легенду – ослепить своим блеском парламент, склонить его к союзу с Хайтом. Бюро отправило Лис провести в короли свою пешку.
Чтобы Ольтик наверняка потерпел неудачу, Лис не отдавала ему меч. Она воспользовалась злополучным воскрешением Ванта – не воспользовалась ли она и дорожным происшествием у Грены, не
Теревант заметил, что бормочет вслух. Прохожие на улице бросали на него косые взгляды. Он свернул в переулки, глубже забираясь в Мойку.
Лис манипулировала им, Теревантом. Перехитрила Ольтика. Предала их доверие. Но… означает ли это, что Ольтика тоже убила она? Даже если она видела в Ольтике соперника за Корону и пошла бы на убийство ради величайшего приза во всем Хайте, то Ольтик был уже соперником
– Они… – сказал ему Лемюэль. Но Лемюэль – ставленник Лис. Это Лемюэль на Фестивале отправился за ним, вытащил его из теплой и надежной компании у костра Наолы. Теревант пощупал болезненную шишку на затылке. Он почти осязал, как под ушибленным черепом бурлят и перемешиваются мысли.
А как быть с Даэринтом? Подозревал ли что-нибудь старый аристократ? И потому пытался уговорить Тереванта сбежать? Нет, не может этого быть – Даэринт первым делом обвинил Тереванта в убийстве. Даэринт ему не союзник.
У Тереванта в городе нет ни единой живой души, на кого бы он мог рассчитывать. Гвердон полон неласковых взглядов. Повсюду стражники. Теревант вздрагивал каждый раз, минуя дозорного. Разносчики газет орали по всему городу о хайитянских войсках, ставших лагерем у черты города, и об убийстве хайитянского посла. Лишь вопрос времени, когда кто-нибудь его опознает. Смерть великая, да под плащом на нем до сих пор военная форма! Он повернул обратно к узким проулкам и покосившимся постройкам Мойки, полной мест, где б он мог приютиться, где людей больше интересовало содержимое его кошелька, а не принадлежность мундира.
Ольтик мертв. Ольтик умер и не вернется.
Теревант – последний Эревешич.
От голода начала кружиться голова. Он отыскал лоток с готовой пищей, купил у одноногого продавца жареную рыбу с тушеными овощами. Когда Теревант полез в карман за монетой, то нашел там небольшой плотный прямоугольник визитной карточки.
ЭЛАДОРА ДАТТИН, гласила визитка, ПОМОЩНИК ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО КОМИТЕТА, и ниже указан адрес.
Даттин. Он может пойти к Даттин. Только та книга по архитектуре лежит в его комнате в посольстве Хайта. Он мог бы прийти к ней и с пустыми руками, отдаться на ее милость, но это самая крайняя мера.
Очередная таверна гостеприимно впустила его. Тут людно и шумно, горланят морские песни, пьют за возвращение короля, бубнят хмельные молитвы Святому Шторму и прочим морским владыкам. У мореходов душа широкая, приемлет всех – они посвящают молитвы любым божествам, что делят опеку над океаном. Он заказал выпивку и потягивал ее, выжидая нужный момент. Старался собраться с мыслями. Вокруг воронкой завивалась толпа посетителей, людское море, в котором ему грозило утонуть. Ольтик умер, так же как мать, как сестры – они утонули давным-давно. Ольтик мертв, как мертв отец, и что бы он сказал, увидав Тереванта в очередной таверне?
Теревант схватился за карточку с адресом, повертел ее в руках – этакий талисман его смятенных чувств.
И тогда вдруг в поле зрения появилось, выплыло из человеческой болтанки знакомое лицо. Вон там, через пару столиков сидит девушка с поезда. Шана. Она разговаривает с двумя мужчинами – то есть с одним мужчиной и одной
Неизвестно, что там они обсуждают, но он услышал, как она упомянула одно имя.
«Эдорик Вант».
На другом конце города шпион напряженно ждал.
Уже много, много дней прошло с посещения часовни. Знойных летних деньков, ярких, насыщенных, с ночами до того мимолетными, что, казалось, закат переходит в рассвет и настоящей темноты вовсе нет. А днем шпион – Алик, кандидат от партии промышленных либералов, поэтому он агитирует, он выступает, встречается с людьми по всему Новому городу. Слушает жалобы, вселяет надежды на светлое, благополучное будущее в Гвердоне, обещает достаток. Усыпляет их тревоги насчет войны, тогда как каждую ночь шпион крадется на крышу дома Джалех и смотрит в морскую даль.
Перед нападением на Севераст вскипело небо, и в сердитых тучах проступали устрашающие божественные картины. Перед нападением на Севераст остекленело море. Перед нападением на Севераст было много предвестий и знаков. Изваяния ходили или истекали слезами. Тронутые богами умалишенные бродили по улицам, вереща о божьем гневе. Золотые монеты сделались на ощупь острее ножа, и по рыночным рядам побежала кровь. На улицу вышли и осиянные святостью убийцы, посланцы Ткача Судьбы из Ишмиры. Они поубивали святых Кракена из Севераста, чтобы те не смогли принять боевые обличья и дать отпор на море. Жрецов Паука убивали в храмах, обличая раскольниками и еретиками, пока тени их поедали. Перед тем как явились боги, было много знамений.
В Гвердоне небеса безоблачны. В море, что плещет у берега Мойки, колышется мусор, вода там грязная, но это морская вода.
Есть предвестья и знаки, но не те, которых он ждет. Город забеспокоился, его будоражит это жаркое лето. Возникают новые святые Хранимых Богов. Паства собирается на священном холме, чтобы хоть мельком увидеть нового короля. Люд возносит молитвы своим давним богам и получает в награду слабые, обрывочные чудеса. На взгляд простых гвердонцев – изумительные, ведь тут двести лет никто не видывал полноценного божественного вмешательства. Тем временем убит посол Хайта, и оба правительства обмениваются гневными письмами. Хайитянские войска перешли границу, расположились под городом, но боевых действий пока что нет, стороны конфликта лишь заявляют о себе и машут флагами.
Летели дни, и никаких намеков на вторжение. «Великая Отповедь» с ее грозным оружием покачивалась на волне у причала.
Алик смеялся, заводил друзей, устраивал собрания в зале промлибов, улыбался. Алик, вот сволочь, счастлив. Он тратил деньги промлибов на целебные мази для ран Эмлина. Встречался с Эладорой, с Огилви, с другими новыми приятелями.
Шпион уже не находил в себе терпения, а ведь издавна слыл терпеливым.
Летели дни, и ранки на лице Эмлина открывались заново каждую ночь.
Теревант расположился в таверне так, чтобы не попасться на глаза Шане.
Ясно, что она не та, за кого себя выдавала в поезде у Грены, никакая она не драгоценная дочь преуспевающего купца. Если в той сказочке была доля правды, то отец ее давным-давно обанкротился, а дочка научилась выживать на улицах. Она пререкалась с теми мужчинами, упрашивала их, но что бы ни хотела продать, тот, в доспехах, не покупал. Через несколько минут он встал – костюм выдохнул выхлоп пара – и зашагал восвояси. Несмотря на его объем, толпа полностью расступилась, освобождая ему проход.
Кем бы ни был доспешный, в Мойке его уважали. Другой проследовал за ним, как и бакланья башка, громила-телохранитель, поставленный при входе в таверну.
Теревант гадал, чем Шана привлекла интерес такого деятеля.
Шана попыталась ускользнуть через черный ход. Теревант поспешно бросил на стойку пару монет и двинулся за ней. Она торопливо шла по улицам, пригнув голову, пружинистая, как бродячая кошка.
Он поравнялся с ней.
– Шана?
Она едва не дала деру, но он воскликнул:
– Мне только поговорить! – Тут же сквозь нее пробежала судорога, бросила ее на колени. Лицо искривилось. На минуту оно приобрело выражение, которое жутко напомнило ему мать. «Она прикасалась к мечу», – вспомнил он. Все души оберегаемых Эревешичей ненадолго смешались с ее душой, прежде чем отвергнуть, как неподходящего носителя.
Она поднялась и стала перед ним в ожидании, как к земле приросла.
Шана впустила его в свою комнату. Крошечная каморка, лишь кресло у кровати, и все. Она опустилась в кресло, натянула плед. На Тереванта не смотрела; отвечала, обращаясь к пятну на полу.
Он не стал садиться на кровать. Только задвинул потрепанную занавеску, чтобы никто с улицы его не заметил.
Она говорила, как утомленная долгим спором, слишком усталая, чтобы отпираться или лгать.
– Лем нас нанял. Он нас посадил на поезд. Он сказал нам закатить сцену, когда подъедем к Грене.
Теревант заморгал.
– Лемюэль ехал в поезде?
– Он носил фальшивую бороду. Притворялся моим папашей или вроде того.
Наставник. Тот самый, кто позвал стражу, кто пытался добиться ареста Тереванта.
– Зачем?
Шана пожала плечами:
– Он нам не рассказывал. Просто сказал, что надо устроить ссору. Он нанимал нас и для других дел. Следить за людьми.
– Поэтому ты попыталась забрать меч?
– Я не знала! Клянусь. Я собралась порыться в твоей сумке, признаюсь, но… – Она подняла на него взгляд, и за этими голубыми глазами была
Она посмотрела на него.
– Пожалуйста, – тихо попросила она, – уйди.
– Что еще тебе сказал Лемюэль?
– Ничего.
– Что случилось с другой девушкой? С Шарой? – Тервант едва мог припомнить, как ее звали, а лица уже и не воскресил бы. Он крепко обругал себя за невнимательность.
– Она была на Фестивале. Она поглядела на короля и узнала его. Вот как забавно, подумали мы, что она заигрывала с ниспосланным богами королем до его коронации. Мы еще хохотали над этим, когда Лемюэль нас нашел.
– И он забрал ее. Он придет и за мной. Мне надо выбираться из города. – Она затряслась. Глаза как у зверька в капкане.
Теревант прислонился к стене затылком. Лемюэль стирает следы, подчищает все, что могло бы связать Беррика с Бюро.
– Пожалуйста, – опять произнесла Шана, не глядя на него, – уходи. Ты – Эревешич. С тобою здесь только хуже.
Ему придется еще немного надавить на нее.
– Что ты сейчас делала в таверне? При чем здесь Эдорик Вант?
– Мы шпионили для Лемюэля не за одним тобой. Третий секретарь… он бывал здесь. Оставался на ночь. И когда он засыпал, я лазила к нему в портфель. Брала письма, бумаги, передавала их Лему. – Она дотронулась до щеки; в тусклом свете Теревант не мог разобрать достоверно, но похоже на синяк. – Некоторые передавала Лему. А некоторые оставила, от него утаила. Я их хотела Дредгеру продать, за провоз из города. – На губах проскочила легкая полуулыбка. – Хорошо бы опять повидать Старый Хайт, пока не пришел конец. Но Дредгер не стал их покупать. Сказал, в них неполные сведения.
На Тереванта нахлынула жалость. Шаной попользовались так же, как им – еще одной из пешек Лис походили, а потом разменяли, когда она отслужила каким-то загадочным целям. Неведомые помыслы убили его брата, отняли родовой меч, разрушили его жизнь. Все превратилось в зыбь, потоком сорвало все твердые опоры его вселенной. Он не знал, ни кто он, ни что должен делать – но спасти хотя бы Шану он мог.
– Вот, – сказал Теревант, выворачивая свой кошелек на прикроватный столик. – Возьми. Уезжай. Только не в Хайт, война скоро доберется туда: беги на Архипелаг или куда там подальше. Никому не говори, куда едешь. – Она схватила монеты со столика, потом рванула к двери – и остановилась, застыла, повинуясь последнему отголоску меча Эревешичей. Показала на выдвижной ящик, а потом исчезла, ноги бегом протопали по деревянным ступеням. Теревант подождал, пока внизу хлопнула дверь, потом выдвинул ящик. Внутри бумаги. Среди них чертежи механизмов, алхимических устройств, и от волнения его зашатало –
Их расшифровать он не мог.
Но наверняка могла Эладора Даттин.
«Бедный Алик совсем вымотался», – подумала Эладора. А может быть, похудел – будто угас. И самоуверенная улыбка, и безграничная энергия, которые он демонстрировал в начале кампании, шли на убыль. Он смотрел из окна коляски на городские огни, слишком уставший для разбора документов у него на коленях.
Эладора попробовала подавить зевок, а потом уступила позыву. Такое поведение не для леди, но Алик даже не заметил. Рэптекин в упряжи ответно зашипел и взвыл.
Она считала, что уставала от работы перед Фестивалем, но последние дни, кажется, показали ей, на что похожа война. Одно ведение дел по кампании в Новом городе взамен Спайка с лихвой заполнило ее распорядок: с дюжиной кандидатов она встречается, и еще четыре десятка возмущенно требуют уделить им внимание. Большинство их из добытого ею списка, вернее, из списка, добытого Шпатом и Кари – и все полны пыла, идей, забот и падки на партийную кассу. Предоставленные Аликом деньги были добавлены к кучке серебра от Келкина, но сейчас сейф снова почти пуст.
Вблизи ее дома коляска замедлила ход. Она стукнула в потолок, чтобы услышал возница.
– Прямо тут, пожалуйста. – Сказала Алику: – Увидимся утром. Не ходите домой пешком, возьмите извозчика. Вам надо отдыхать, дорожные расходы оплатит партия.
– Добро, – согласился он. – Спокойной ночи, мисс Даттин.
Она просияла, схватила ранец и направилась к арке, выходящей на лестницу к…
И испуганно взвизгнула, увидев там какое-то движение. «Мирен», – подумала она, вообразив в тени бледное лицо. Сердце подскочило, но там никого не было. Никого, насколько она могла разглядеть. До дверей ее квартиры два темных лестничных пролета, и улица опять пуста, не считая отъезжавшего экипажа.
Экипаж вновь остановился, и Алик соскочил с подножки. Он хлопнул по борту, и возница тронулся в сторону более оживленных окрестностей площади Мужества.
– Услышал ваш окрик, – пояснил Алик. – Что-то не в порядке?
– Ничего. – Оказывается, она сжимает сломанную рукоять, что дал ей Синтер. Она смущенно уставилась на эфес, потом сунула его назад в сумку.
Алик пригляделся к темному своду.
– В наше время чрезмерной осторожности не бывает. Какие только шпионы да воры не попадаются. – Он пожал плечами. – Провожу вас наверх.
Они вместе двинулись по лестнице. На полпути Алик напрягся. Придержал ее на месте, сам подался вперед.
Там на ее пороге, положив голову на руки, сидел незнакомец. Нищий? Плащ в уличной пыли – и хайитянский мундир.
– Лейтенант Эревешич? – в замешательстве спросила она.
– Назад в посольство мне нельзя, – твердил Теревант, когда они завели его в квартиру Эладоры. – Я не знаю, что делать. Ольтик… – Теревант не мог усидеть на месте. Он мотался от кушетки к креслу, вышагивал взад-вперед, к окну и обратно к кушетке. Алик суетился на кухне, заваривал кофе и накладывал поесть. Она была благодарна ему за тактичность – Алик явно решил, что это не его дело, и просто вызвался помогать как умеет добрая душа.
Эладора посматривала на Тереванта с опаской. По правилам ей полагалось заявить в стражу. Обратиться к Рамигос или Келкину. Укрывательство беглого преступника из Хайта могло раздуться в огромный скандал, а выборы нависли уже вот-вот. Никаких сомнений, у Келкина найдутся агенты, наподобие Абсалома Спайка, готовые заставить проблему исчезнуть.
Но она помнила, как сама сидела в холодной подворотне возле улицы Желаний, после того, как древний ужас вырвался будто из исторического учебника и разрушил ее прежнюю жизнь. Она не забыла скитанья по городу, в одиночку и без гроша, и как над ней сжалились Келкин и Джери Тафсон.
– Расскажите, что произошло.
Повествование Тереванта о его пребывании в Гвердоне напоминало ей поведение человека, пробиравшегося по скользкому каменистому гребню над темной пучиной. Он мешкал, он отступал назад, он тянул время, поскольку дальнейший путь опасен и надо осторожно проверить, куда ставить ноги. Она полагала, что его нерешительность связана с таинственным шпионским Бюро Хайта. Персонажи его рассказа выдвигались вперед и уходили в тень, и смысл их оставался неясен. Он говорил о посещении долины Грены, о могиле погибшей богини, о кознях в посольстве, о внутренних хайитянских трениях между Короной, Великими Домами и Бюро.
Еще он упоминал об Эскалинде, который мало соотносился с последними событиями – но Теревант неизменно возвращался к нему. Эладоре не был знаком конкретно тот бой, где дрался Теревант, но вообще об Эскалинде она слыхала. Полуостров имел стратегическое значение и стал местом неисчислимых столкновений в Божью войну, часто переходя из рук в руки. Песок там пропитан кровью, а фундамент мироздания подточен чудесами, те земли адски изменчивы.
О брате он не упоминал вообще. Обходил эту тему по касательной. Эладора узнала привычку – они с матерью никогда не говорили о том, как святые Хранителей уничтожили остальную семью Таев. Некоторые вещи проходят невысказанно, ибо они настолько страшны и громадны, что в действительности любой, совершенно любой разговор оказывается по-своему о них.
«Начни с того, что уже известно», – сказала себе Эладора.
– Эта книга, «Светская и духовная архитектура Пепельной эпохи» – где вы ее нашли?
– В доме на Гетис Роу. Нас привел туда Вант.
– После того как вы его воскресили?
– То был не он. Он уже не был неусыпным. От него там оставалось только эхо. Я не знаю, как некромантке это удалось.
Эладора поставила мысленную зарубку расспросить Рамигос о некромантии.
– И Вант искал, э-э… – Она и сама замерла в нерешительности. Она давала клятву не упоминать засекреченные события Кризиса. Правда, существование бомб уже раскрыто. Теревант проезжал через Грену. Он видел, на что это оружие способно – и что-то подсказывало ей: Алику можно довериться. – Божьи бомбы?
Теревант кивнул.
– Вы читали книгу? – спросила она.
– Заглянул. Мне показалось, ее содержание не относится к делу. Там рассматриваются старые здания. Демоны из глубин. Городские карты. Много рукописных примечаний на полях.
– Некоторые примечания, – призналась Эладора, – написаны мной. В прошлом году, в разгар Кризиса. Я искала места захоронений Черных Железных Богов – сырья, которое алхимики использовали для создания тех бомб. Но книгу я потеряла. Оставила ее в одном конспиративном доме, принадлежащем Синтеру. – Она попробовала сообразить, как книга могла попасть на Гетис Роу. Дом Синтера, как смутно ей помнилось, через несколько недель после Кризиса обыскала стража, тогда как сам Синтер пропал. Призрак Синтера унес книгу, перед тем как ее нашли или она оказалась среди улик дозора на Мысе Королевы?
– И вот еще, – сказал Теревант, доставая потрепанные листки, покрытые письменами. Начертание схоже с иероглифами колдовских текстов, которые она изучала. Это комментарии на кхебешском – Рамигос учила ее, что лучшие заклинания записаны на языке Кхебеша. И еще таблицы, схемы подключений, чертежи.
– Откуда вы это достали?
– От одного знакомого Эдорика Ванта, – ответил Теревант. – Я не могу их прочитать.
Алик устроился рядом на кушетке и заглянул ей через плечо. Он указал на одну схему:
– Не похоже ни на одну бомбу, что я видел.
– Божьи бомбы намного проще, – сообщила Эладора. – Я бы сказала, грубее. А это, похоже, тонкая работа.
– Эфирный двигатель. Какой-то промышленный генератор обережных чар?
– Не обережных, – пробормотала Эладора, складывая иероглифы. – Скорее… наоборот. Круг вызова. Крайне мощный. – Части огромной машины. Она перевернула страницу и наткнулась на иллюстрацию стеклянной башни. В Гвердоне ей такие не попадались. Перевернула другую и столкнулась с убористым кхебешским текстом.
– О чем повествует кхебешский? – спросил Алик.
– Попробуем разобрать. – Она принялась сбивчиво переводить: – «Чтобы обеспечить полную аннигиляцию эфирного узла, необходимо достичь локального максимума божественного присутствия. Меньшая концентрация духовных первооснов выразится лишь в частичном стирании сплетения».
– Во имя небес, что все это значит? – спросил Теревант.
Эладора вспоминала собственный опыт во время Кризиса, когда очутилась в дедушкиной могиле, и ее душа была преподнесена невыносимому взору богов. Черных Железных Богов – они тянулись к ней из своих железных темниц, простирая через все небо темные стебли-отростки. А Хранимые Боги проявлялись нечетко. И нигде, и повсюду. Усеивали землю миллионом мерцающих свечных огонечков.
– Нацеливание. Это задача по наведению. Как поразить бога.
Теревант глухо рассмеялся:
– Я видел богов в Эскалинде. Они реально… большие. Тяжело не попасть.
– Да нет, – задумчиво произнес Алик. – Не все так просто. Если Ткач Судеб – все тайны мира, то значит, он присутствует здесь, в этой комнате. Если Царица Львов – сама война, то она витает над каждым полем битвы. Вы сталкивались с местными проявлениями богов. Святые или аватары – лишь части божественного, а не бог целиком.
– Грена должна была стать идеальным пробным испытанием, – сказала Эладора. – Убитая богиня была богиней долины – местным божеством, – и она лично проявилась в святой во время удара. Вся ее сущность оказалась сконцентрирована в одной точке.
– Выходит, самих по себе бомб недостаточно? – спросил Теревант. – Чтобы убивать ишмирских богов, Хайту понадобится что-то еще?
– Вероятно. Будет зависеть от обстоятельств. Без, э-э, «локального максимума божественного присутствия» – может быть, сгодится храм, полный святых и страстных поклонников, где бог всегда рядом. Или вам придется выждать, пока бог полностью не воплотится, а это будет…
– Ужасно. – У Алика надломился голос. – Ужасно предстать перед богом. – Он выпрямился. – Мне надо идти.
– Прямо сейчас?
– Нужно поскорее к Эмлину, – тихо молвил он. Прозвучало совсем не похоже на Алика, но потом знакомый голос вернулся. – И в любом случае, мисс Даттин, это дело пахнет так, что лучше мне про него не знать.
Она проводила Алика до двери. Вне слышимости Тереванта он прошептал:
– Если хотите совет, мисс, то отведите его к господину Келкину прямо сейчас. Судя по всему, он узнал какие-то тайные сведения о городской обороне, а вы не хотели бы, чтобы они попали в руки врагов. Он хайитянин – и пока мы выяснили только одно: он не убивал своего брата.
Она кивнула:
– Спасибо. Прошу, не говорите никому об этом вечере.
– Я хранить тайны умею, – сказал Алик. И ушел, торопливо сбегая по лестнице. Плечи его согнулись, будто он влачил тайну, висевшую на нем нелегким грузом.
Эладора закрыла дверь.
– Здесь есть что-нибудь про настоящие бомбы? – спросил Теревант, перелистывая кхебешские бумаги. Она практически слышала, как Келкин кричит в голове: «Это вопрос государственной безопасности!»
– Нет. Но бумаги надерганы беспорядочно. Многие листы отсутствуют.
– Еще кое-что, – проговорил Теревант. – Дом, куда нас отвел Вант… там была девушка. Примерно вашего возраста. Она обладала какой-то особой силой – как будто могла знать, что произойдет, или видела разное издалека.
– С ножами в руках? Мелкие отметины на лице, как веснушки? И с ней иметь дело сплошная беда?
– Вы ее знаете? – Теревант вытаращил глаза.
– Это она моя двоюродная сестра. Карильон Тай.
– Она украла большую часть этих бумаг, – сказал Тереван. Он выдержал мгновение, затем добавил: – По-моему, она убила Ванта.
– Ах, ну да. На это я могу пролить свет. – Пришлось поднапрячься, чтобы сообразить, как давно это было. Казалось, прошли месяцы. – Три недели назад я встретила Карильон в Новом городе, и она предупредила меня о том, что неизвестные люди, эмм, подложили ей в дом некое тело. Эти злодеи напали тогда и на меня.
– Вы видели, как они подкладывали тело Ванта? – с угрюмой отрешенностью спросил Теревант. Взял свою кофейную чашку, заглянул внутрь, словно проверял осадок на яд или сомневался в ее существовании. Его способность к доверию пострадала изрядно.
– Я – нет. Но у Карильон есть некоторый… духовный дар. Она была… впутана в Кризис в прошлом году и от этого… изменилась. – Эладора примолкла, мысленно проверяя свои слова. Дознание определило, что Карильон сломлена, святость сошла с нее. В том ее амулете отсутствуют чары, а Шпат ушел навсегда. Черные Железные Боги уничтожены. Но кто выдавал это заключение? А вдруг они ошиблись или же солгали Эладоре?
– Я думаю, – сказала Эладора, – что мы должны поговорить с Кари.
– Она хотела меня зарезать.
– Да, это в ее духе.
Возле площади Мужества слонялось много народу – с Фестиваля не закончился отток гуляк, а ряженые по-быстрому сочинили или эксгумировали сценки о королях, торговцах и барыжниках. Дети и пьяньчуги залазили на памятники забытым святым и великим победам. Эладора вела их по краю площади, избегая толпы возле кофейни «Вулкан». Даже в этот час в ней полно промлибов, и не хотелось, чтобы какой-нибудь знакомый задал вопрос о Тереванте.
Толпа редела по мере подхода к морю и Новому городу. Впереди наполовину разрушенная, наполовину извергнутая громада Морского Привоза, откуда началось Помойное Чудо. Где-то там в искореженных завалах, среди каменных плит и волшебства покоятся останки Шпата – и профессора Онгента тоже.
Те, кто был близко связан с Карильон Тай, в корне менялись. Или погибали. Или и то, и другое.
– Я не вполне представляю, как ее найти. Знаю примерно, как добраться туда, где мы виделись, но она могла и переехать.
Теревант покосился на нее из-под капюшона. Плащ более-менее скрывал мундир, но был маловат для его стати.
В небе творилось нечто непонятное, черные столбы дыма поднимались со Священного холма, с Мойки и позади холма Замкового. Эладора уставилась на дым, гадая, неужели произошло нападение – и тут ветер переменился, и до нее долетел запах. Там очищали трупные шахты. Под церквями Хранителей ветвилась сеть глубоких колодцев, что уходили вниз, в упырьи туннели. Сотни лет церковь отдавала трупоедам гвердонских усопших. Эладора вспомнила похороны соседа; по окончании церемонии, когда отбыли скорбные близкие, обитая черным повозка выехала из сельской церкви Вельдакра и загромыхала в Гвердон. Никто не отметил странности: после смерти тело переходит на попечение церкви. Наоборот, чудаками слыла семья Эладоры – с их сафидистским упорством сжигать мертвых.
Теперь из трупных шахт валили клубы маслянистого дыма. Сафидисты на подъеме, и священные костры понесут духовную энергию душ, осадок, вверх к Хранимым Богам. От зловония у Эладоры выворачивало желудок.
Где-то на райских просторах скоро прорвется плотина.
Она ускоряла шаг, и Теревант спускался следом в муравейник перепутанных улиц к югу от бывшего Морского Привоза, на краю Нового города.
– За нами идут, – сказал он через пару минут. Взял ее под руку, повел в переулок. Крысы разбегались врассыпную, пока они брели через мусорные наносы, ошметки сорванных плакатов и доски от ящиков. Очертания теней затемняли над головой водосток.
– Их двое, – сказал Теревант. – В серых накидках. Они следили за нами, как только мы вышли от вас.
– Студенты. – Она узнала эти серые рясы. Университетские учащиеся, обычное зрелище на улицах Гвердона. Обычное прикрытие для любого, кому требуется ходить незаметно.
– Это они нападали на вас у дома Карильон?
Эладора попыталась вспомнить. Тогда все перемешалось – выстрелы, ножи и заклинания на скорую руку. Но атакующие отложились в сознании крепкими молодчиками с суровыми лицами.
– Мне кажется, нет.
Теревант потянул ее на другую, боковую улицу, подобрал в грязи булыжник. Это жемчужный мрамор, осколок Нового города. Эладора сунула руку в карман за пистолетом, затем вспомнила, что отдала его Алику. Отыскала отломанную рукоять меча Алины и покачала в кулаке. Если припрет – сгодится.
– Готовы? – прошептал Теревант.
Эладора, заикаясь, открыла рот, затем просто кивнула.
Не мешкая ни секунды, он бросился из переулка прямо в лапы опасности – а потом с заносом остановился.
– Какого черта?
Улица, по которой они только что проходили, преобразилась в цветочный сад. Слишком темно, красок не различить, но аромат от бутонов валил с ног, сладость смешивалась с вонью жареного мяса, плывущей над городом от трупных шахт. С каждой поверхности прорастали цветы, они взошли из грязи, из трещин в стенах, из мусорных куч, оконных рам, даже с металлического обода бочки. Теревант медленно развернулся, сжимая камень.
В самом сердце этого нежданного сада топорщился участок травяного загустенья, с наиболее толстыми стеблями, а под ними лежал рваный клок серой материи. Студенческой накидки.
Чудо.
На этот раз это она потянула Тереванта прочь. Позади них слышался шелест распускающихся бутонов.
На губах зазвучала непрошеная молитва. Милосердной Матери, Матери Святых.
Матери Цветов.
Чем бы оно ни было, откуда бы ни взялось это чудо, булыжником его не одолеть.
Пришлось бежать, бежать по опасным улицам. По бывшей части квартала Алхимиков, а ныне средоточию Нового города. Эладора все высматривала башню, где в прошлый раз виделась с Карильон, но не могла разглядеть ее. Неизвестно, то ли она попросту заблудилась, то ли переменился сам ландшафт города.
Она обернулась. В сером полумраке не различить серых ряс, но позади что-то было. Она чувствовала. Какая-то сила нарастала волной.
Теревант потянул ее за собой, потащил за руку – но он понятия не имеет куда идет. Он слепо окунается в этот город, в те области, где Помойное Чудо дало сбой. Где шпатово видение упорядоченных улиц и народного приволья местами размылось его личными страхами и переживаниями. Исковерканные дома, каменные черты вроде бы лиц. Мраморные пальцы торчат из улицы в ряд, как заградительные столбики, высечены до того филигранно, что при луне Эладора различает завитки линий их отпечатков. Эладора останавливается, опирается на один палец, переводит дыхание. С нее течет пот, стекает в ложбинку где-то у копчика; вокруг плотно давит город, жарко, нет воздуха.
Дом на одной стороне улицы небрежно слеплен – левая часть четкой, отточенной формы, правая – необработанный наплыв камня, будто зодчий потерял интерес по ходу работы.
И на полукрыльце этого дома стояла Карильон Тай.
– Я тебя знаю. – Глаза Карильон блестели во тьме. – Ты, козлина, натравил на меня зомби.
– Лейтенант Теревант из Дома Эревешичей. – Теревант отвесил полупоклон – глаз от нее он отводить не собирался.
– Черт с тобой. Заходите. – Кари повернулась к нему спиной и отперла действующую часть двери, приглашая их в половину дома. Под ногами звякнули пустые бутылки, когда она затворяла дверь за Эладорой.
– Я не видела, что ты на подходе, – отметила Карильон.
– За нами следили – думаю, святой из Хранителей.
Кари сосредоточилась.
– Вблизи никого из них нет. Наверно, вы отделались от хвоста. Или они от меня прячутся.
– Карильон, – сказала Эладора, – знаешь ли ты что-нибудь о смерти Хайтского посла? Или о краже его меча? – Такое впечатление, что она просит оракула погадать, только в историях матери-пророчицы жили в лесу или пещере и не носили с собой столько ножей.
– О ком?
– Что тебе известно об Эдорике Ванте? Что ты делала на Гетис Роу? – потребовал объяснений Теревант.
– А кто меня допрашивает, Эладора? Ты или чертова городская стража с парламентом, патросом и Эффро Келкином до кучи?
– Сейчас это я и больше никто.
Кари закатила очи. Отвела их на кухню, сняла с полки бутылку. Отпила глоток, предложила Эладоре. Эладора отказалась; Теревант с некоторой угрозой держал свой булыжник, пока сам тянулся за выпивкой.
Кари сморщила нос, и булыжник соскочил у Тереванта с ладони, сам по себе перелетел через комнату и слился с каменной стеной. Она продолжила разговор, будто не произошло никакого чуда.
– Хорошо. Значит, Эдорик Вант. – Она отхлебнула. – После Кризиса в Новый город понабежало козлов – божью бомбу искали. Алхимики захватили четыре Черных Железных колокола до того… до того, как настала задница. Беканорский колокол взяли для тестового прогона. – В недостроенной комнате не было никакой мебели, поэтому Эладора неприкаянно переминалась на месте. Карильон прислонилась к стене; стена искусно изменила форму, камень отрастил выступ, чтобы ей сесть.
– В Грене, – сказал Теревант. – Я побывал там. Там очень… странно.
– Ага, кабздец, здесь началось гребаное светопреставление. Отовсюду поперли веретенщики. Короче, в неразберихе они сняли еще три колокола. С Башни Закона, с Колокольной Скалы в бухте и с Нищего Праведника. Они притащили их в литейные цеха квартала Алхимиков и начали их переделывать, а после… – Она пожала плечами.
– А после случилось Чудо, – перехватила бразды рассказа Эладора. – Прочие Черные Железные Боги, что оставались заключенными в колокола, разрушились, когда ты передала их мощь господину Иджсону. А из тех трех колоколов, которые были в процессе преобразования в оружие – не знаю, один из них точно сохранился в виде готовой бомбы. – «Может быть, уцелели и другие два. Рассеялась их накопленная мощь – но не злоба».
– Это колокол с Башни Закона, – заявила Кари. – Его перековали так шустро, потому что понимали: глядишь, придется подрывать его в городе. Убить Черных Железных Богов и Хранимых Богов заодно.
– Городской дозор достал его из обломков. А что с двумя остальными? – спросила Эладора. Она попыталась мысленно восстановить первоначальную обстановку, наложить карту квартала Алхимиков на Новый город. Будь оно проклято – это же
Кари поболтала спиртное в бутылке.
– Шпат замуровал их на глубине. Ему тяжело
– Так вот, говорю, каждый козел потащился искать эти, может оказаться, что бомбы. Знамо дело, дозор. Алхимики. Дерьмоед Дредгер из Мойки. Искатели сокровищ. И шпионы. До хрена шпионов.
– Эдорик Вант, – вставила Эладора.
– Среди прочих, ага. – Кари отпила. – Никому из этих гнид нельзя было верить. Столько говна здесь творилось! Когда его тело подкинули в мою прежнюю хату, я пошла назад по следам до дома на Гетис Роу.
Теревант обратил внимание на угол комнаты. Туда была задвинута деревянная клеть, набитая баллонами и ружьями, а сверху лежал кожаный рюкзак.
– Это ты вынесла все оружие из того дома?
– Девушкам надо есть. – Кари встала и заняла место между Теревантом и клетью, подначивая его возразить. Он не двинулся с места, и она продолжала:
– Там наверху были еще и карты, документы и всякая всячина – не знаю, кто их составил, но карты хорошие. Кто-то вычислил,
– Где они теперь? – настойчиво повысил голос Теревант.
Кари обожгла его взглядом.
– Ты не слушаешь? Хер тебе в дышло, Хайт не будет выкапывать все это алхимговнище по новой. – Она покачала пустой бутылкой. – Вишь, Эл, какой ответственной я становлюсь!
Теревант потыкал недосформированную каменную раму, где предполагалось окно.
– Что стало с Вантом, с зомби-Вантом, я имею в виду? Я видел, как он за тобой гнался.
Кари пожала плечами:
– Он не пошел за мной в Новый город. А пойди… – Она притерла донышко бутылки к стене, словно давила жука.
– Он по-прежнему цел?
– Был, когда я его видала.
Теревант побарабанил по камню.
– Мне сказали, что его убила ты. Думаю, они хотели, чтобы я нашел его тело, чтобы поверил, будто ты это сделала. Чтобы скрыть… – Он осекся, побледнел, как привидение. Опять привалился к каменной раме, надавливая на трещинки. – Ты ясновидящая. Яви мне пророчество. Поведай, что случилось с моим братом?
– Боюсь, – сказала Эладора, – что посольство слишком далеко от Нового города.
– Да, – подтвердила Кари. – У меня нет глаз севернее Замкового холма.
– Меч Эревешичей – он исчез из посольства. – Теревант дрожал, несмотря на жару. – Ты видела, кто его взял? Они прошли сквозь твои владения? Где теперь меч?
– Чего же он стоит?
– Денег, – ответил он. – Казна Эревешичей заплатит тебе.
– У тебя нет и двух медяков, – рассмеялась Кари. – Тебя даже грабить бестолку.
– Мои деньги в Хайте.
– А мы тут.
– Ты можешь найти меч, Карильон? – негромко спросила Эладора.
Кари пожала плечами:
– Наверно. Если он в Новом городе или где-то поблизости.
– Я знаю, чем вы можете нам заплатить, – обратилась Эладора к Тереванту. – Выборами. Разоблачите нового короля как подсадную марионетку Хайта. Все мы знаем, что это так. Предоставьте доказательства.
Теревант потер запястья, его пальцы ощупали что-то под кожей. Он выпрямился, покачал головой:
– Не могу. Простите, но нет. Я принес присягу Короне. Я дал обет.
– Отлично, тогда катись к чертям собачьим. – Кари решительно вошла в наполовину отделанную прихожую и настежь откинула дверь на себя. – Двигай, я не…
Выстрел. Хруст в ночи, огонь из необычного оружия, такое Эладора не слышала прежде. Она застыла. Каменная крошка и пыль просквозили над ее головой. В этот момент ей самой было непонятно – попали в нее или нет.
Теревант бросился на нее сверху, сбивая на пол. Новый хруст, и попадание в Тереванта – его тело вдруг ослабло, обмякло. Эладора почувствовала волну шока, пробежавшую сквозь него, услышала, как в шоке он рычит и клокочет. Кровь прыснула на нее, на все вокруг – красный пол. Потекла сквозь пальцы.
– Снайпер! – прокричала Кари. – Твою ж мать, мой косяк, простите дуру. Он наверху, за четыре улицы. Вот говно. – Прозвенел еще выстрел, но Кари была к нему готова. Ей попало в спину, и стена вздрогнула, приняв удар на себя. Эладора потащила Тереванта от двери, за ним размазывался кровавый след. Кари захлопнула дверь.
Эладора попыталась вспомнить, что она знает об огнестрельных ранах. «Он сможет воскреснуть», – твердила она, пытаясь стянуть края, перекрыть кровотечение. Внезапно все отдалилось, будто она наблюдает за собой с большого расстояния и большой высоты.
– Шпат, – взмолилась Кари. Недоделанная половина дома
Снаружи донесся голос, от которого замерли они обе.
– ВЫХОДИ, ДИТЯ. ПОРА. – То был отзвук грома и музыки – и занебесного блаженства; сей глас не могло издать человечье горло, но обе очень хорошо его знали.
Сильва Даттин.
– Говно-говно-говно. – Кари вперила взгляд в стену, и камень тягуче потек. Поползли длинные отростки кладки, сплетаясь, как пальцы, чтобы забаррикадировать вход.
– Выходи! – Кулак Сильвы шарахнул в дверь, пошатнув целый дом. Барьер затрещал.
– Их там не меньше семи, – беззвучно сообщила Кари. – Сильва, снайпер, другие подходят. По-моему, один из них святой. Твою, сука, волю. – Отступая от двери, она чуть не поскользнулась на Теревантовой крови.
– Девочка из цветов, – сказала Эладора, не будучи уверена, откуда это ей известно. – Юная святая. – Молоденькая, опьяненная силой, только что преображенная потоком божественной милости, вырвавшимся на волю от веры в нового короля.
– Брось его, – сказала Кари. – Может, выберемся задворками.
Эладора покачала головой:
– Я задержу мать здесь. Уходи.
Карильон не стала медлить. Помчалась наверх и исчезла.
«Святые наделены целительной силой». Больше ей ничего не придумать и не поделать. Эладора встала, пошатываясь, подошла к двери.
– Мам! Это Эладора. Кари убежала. – Перед глазами поплыло как в кошмарном сне. В воздухе стоял густой запах полевых цветов; и хоть вместо стекол в окнах камень, а на дворе ночь, комната казалась залитой солнцем.
– ЭЛАДОРА, ДЕТОНЬКА МОЯ. Я ВЫНЕСУ ТЕБЯ И ПРИВЕДУ К СВЕТУ САФИДА! ТВОИ ГРЕХИ СГОРЯТ. ТЕБЕ НЕВДОМЕК, ДОЧКА? МЫ ИДЕМ ОЧИСТИТЬ ГОРОД ОТ ТИРАНИИ БОГОВ-ЧУДОВИЩ! МЫ ОБРУШИМ ИХ НЕЧЕСТИВЫЕ ХРАМЫ И ВОССТАНОВИМ ВЫСОКИЙ ПРЕСТОЛ. – Дверь опять затряслась. Обломилось еще несколько каменных пальцев. – СВЯЩЕННЫЙ ОГОНЬ ПОВЕРГНЕТ ТВОРЕНЬЯ ЧЕРНОГО ЖЕЛЕЗА!
Она будто вещала из трехсотлетнего прошлого, когда силы Хранимых Богов – тогда еще никем не хранимых – освободили город от Черного Железного пантеона.
Когда шла война святых.
– Мама, послушай меня. Мир изменился. Боги этого не понимают, они не меняются, поэтому за них меняться приходится нам. Черных Железных Богов больше нет. Кари перестала быть их святой. Теперь все иначе!
– ОГОНЬ УНИЧТОЖИТ ИХ. БУРЯ ИХ СМОЕТ. ИЗ ПЕПЛА ПРОРАСТУТ ЦВЕТЫ.
Меч священного пламени развалил дверь надвое. Эладора попятилась по стене, таращась в ужасе. Снаружи неузнаваемая фигура. Закована в древний доспех, меч в ее руках низвергает пламя. В плаще из бури, в броне – творении Вещего Кузнеца. Цветочный венок превратился в стальной.
Зрение Эладоры замелькало, и каким-то образом она увидела себя глазами матери. Свою любимую дочь, увязшую во лжи и грехе. Пораженную той же ужасной порчей, что струится в собственных венах, семейными грехами Таев, которые так далеко отстранились от истинного пути. Огонь в крови Сильвы выжег эту порчу, и она приняла муку как наказание. Эладору необходимо заставить пройти то же самое. Должен быть очищен и город – его скверну сожжет огонь. Башни сгорят, их смоют летние бури, и на пепелище, как цветы, вырастут храмы, и там будут поклоняться истинным богам Гвердона, отные и навсегда, во веки веков…
Вспышка. Взрыв.
Карильон выскакивает из верхнего окна этого недосозданного дома, на лету бросает гранату, вспышку-призрак. Доверившись наставлению Шпата, что разрыв не заденет ни Эладору, ни этого, как его там.
Снайпер над городом успел выпалить по ней еще в воздухе и попал. Чудо Шпата оберегает ее, отводит ранение от ее хрупкой смертной плоти на камни мостовой. В основном отводит – все равно чертовски больно получить пулей в лицо. Она бьется о землю, перекатывается и выхватывает из сумки с сюрпризами, трофея с Гетис Роу, новое оружие.
Ведерко с мертвопылью. Она проворачивает предохранитель и швыряет его вдоль улицы, навстречу девушке-с-цветами. Емкость отскакивает от мостовой, шипит и испускает облако смертельных пылевых комочков. Девушка тут же разваливается на части, ее тело распадается на тысячи светящихся семян, они кружат, плывут с ветром, пока им не попадется место осесть и пустить корни. В основном они горят на отравленной земле, и там им не выжить вблизи частиц иссушающей пыли.
Раньше в усадьбе Вельдакра маленькая Кари выбешивала Сильву отказами принимать наказание. Она вспомнила, как увертывалась от нее, пряталась на дворе фермы, а Сильва гонялась за ней с деревянной ложкой.
Теперь у нее резаки. Против охерительного меча.
Кари резанула по тете. Удар отскочил от доспеха Сильвы, однако броня явно не настоящая. Чудотворная защита. От Кари требуется лишь одно – уворачиваться и нарушать концентрацию Сильвы, тогда тетя скоро не сможет поддерживать связь с богами. Кари не хуже других знала, как тяжело справляться со святым даром, находить точку, в которой тебя поднимет над смертным бытием достатоно высоко, чтобы сквозь тебя потекли чудеса, но при этом не оторваться от земли, чтоб тобой управляла ты, а не боги.
Она не догадывалась, кто ее невидимые союзники, и снайпер был на самой границе Шпатова восприятия, но прямо сейчас это менее важно, чем здоровенный огненный меч, смерть, бьющая прямо в лицо.
Карильон откатилась вбок. Сильва – неказистая старушка, но драться с ней все равно что с Холерным Рыцарем. Бьет тупо и неуклюже, но при этом быстро и устрашающе сильно. Пора убираться с этой широкой улицы. Слева расстелен ковер из мертвопыли с цветами.
Справа лабиринт переулков.
Слева ее сумка с алхиморужием. Там есть большой пистолет – из таких валят бакланьих бошек.
Касания нет. Это был неизящный, тяжеловесный удар, таких ей легко избежать – и клинок просвистел без вреда. Ее достает пламя, окружавшее лезвие. Ее опаляет священный огонь, и, невольно, призвав Шпатово чудо, она передает свой ожог Новому городу.
Огонь освещает ночное небо. Горизонт внезапно очерчивает пламя. Башни превратились в горящие факелы, воспламенился сам камень.
В ее голове Шпат взревел от боли.
Дерьмо. Это священный огонь. Он выжигает его душу.
Душа горит. Весь город – это душа Шпата, воплощенная в твердь.
Сильва снова неистово лупит. Кари пригибается, выдергивает пистолет из сумки, но по ней опять скользит пламя. И снова другие здания загораются, как свечи. Ей не слышно криков людей в тех домах, зато слышно Шпату.
Она бежит вправо. Сильва скачет за ней, одним махом прыгает на тридцать футов. Взмах с высоты, меч на палец разминулся с головой Кари, и опять ее опаляет пламя. На этот раз она отсекает от себя Шпата, отвергает такое избавление.
Принимает огонь.
Ее лицо морщится, пузырится. Ослепленная, Кари головой врезается в стену. Стена при столкновении меняет форму, становится лестницей, она, не видя, вспархивает на ступени, карабкается наверх от Сильвы. Удирает с улицы, цепляясь за водосток. Сильва прыгает за ней, бешеной псиной царапает стену, но ей не найти опоры.
Кари взбирается на крышу. Здесь прорастают цветы, растут на глазах с невероятной живостью. Закрытые бутоны неестественно велики. Тьфу на них, нет времени на всякую дичь, когда внизу Сильва с клинком пламени. Она заряжает пистолет, и пуля пышет годами копившейся злобой. Ужасная боль, едва удается стоять, она шатается над обрывом, задыхается от запаха своей опаленной плоти, жженных волос, но не промажет.
«Ты знала, ты могла бы меня предупредить», – думает она. Сильва ведь Тай. Она знала, чем занималась ее семья, с какой целью они создали Карильон. И когда Кари в ночи впервые услышала Черных Железных Богов, Сильва должна была понять, что это значит. Кари бежала из Гвердона и не должна была возвращаться. Возвращение привело к Кризису. «Ты знала и заслуживаешь подарок».
Кари не надо было и целиться. Даже с одним обожженным глазом, с раздувшейся половиной лица Кари ясно видела, что происходит внизу. Шпат показывает ей все, что нужно. Она видит, как Сильва с вызовом вздымает меч. Как Эладора, спотыкаясь, вываливается из разбитых дверей.
Она нажимает на спуск. Сильва пошатывается под ударом, чудесная броня вспыхивает переливчатым светом, потом пропадает. Аура божественности гаснет. Старуха, тощая как жердь, в порванном платье, стоит, пошатываясь, посреди улицы. Роняет меч – он для нее слишком тяжел. Кровь толчками выливается изо рта, из носа. Она опрокидывается наземь.
Карильон на миг ощутила некое безмерное движение, смещение сил. Как будто опорный канат сорвался с бушприта и болтается под мачтой. Божественная мощь, заключенная в Сильве, теперь спущена, вышла вон. Она больше не удостоена святости. Обычный человек и не более.
Кари перезарядила оружие.
Неожиданно один бутон немыслимо раздулся; судорожно, непотребно задергался, рождая человечью фигуру. Юную девчушку-святую выдавило из цветка, склизкую то ли от нектара, то ли от околоплодных жидкостей. Она выскользнула так стремительно, что долетела до Кари, ударила в бок. Схватилась, отнимая пистолет. Она несравнимо слабее Сильвы, но ее мощь в самом расцвете. Новоиспеченная святая, пьяная от чудес.
Кари позволила инерции снести их обеих с крыши. Они рухнули вниз, сплетясь конечностями и телами, – но только одна из них обладала Шпатовым даром. Удар от падения с четырех этажей безвредно передался камням – по кругу от места их приземления взметнулась пыль, полопалось покрытие.
Цветочной девочке такого благословения не досталось. На тротуаре, где собралась ее кровь, проклюнулись стебельки цветов.
Но все равно из Кари крепко вышибло дух. Она лежала, глотая воздух. Не глядя, почувствовала, что с пояса свалился нож. Потянулась, нашарила его рукоять.
Нога в сапоге наступила ей на руку. Вместо пальцев хрустнуло каменное покрытие, но руку ей не вытащить.
Сильва, опять закованная в броню – святость ее воспряла.
И меч загорается сызнова.
Эладора таилась у двери, замерев от страха. Когда ветер подхватил мертвопыль, она зажала рот ладонью, но уберег дверной проем. Она в ужасе смотрела, как меч матери обжигает Кари, и в ответ загорается сам город.
Священный огонь прикасается к коже Кари, и вершины башен окутывает пламя. Что произойдет, если клинок святой убьет Кари? Сгорит ли тогда весь Новый город? По работе она побывала с агитацией в половине тех башен, знала, как плотно они заселены людьми. Погибнут десятки тысяч.
«Беги же», – понукала она Кари, и кузина будто услышала сквозь побоище. Эладора смотрела, как Кари запрыгивает в глухой фасад, как стена складывается в ступени, которые исчезают, стоит убрать ногу. Сильве Карильон не достать, и она бесится от ярости на улице. В негодовании мать рубит стену мечом.
Если Кари убежит, тогда, может быть, Эладора сумеет уговорить мать остыть. Эладора встает и идет, вся дрожа, к аватаре занебесного гнева, которая, похоже, все-таки ее мать. Над головой собираются грозовые тучи, и Эладора видит в небе Их образы. Матерь Цветов, Святой Шторм, Нищий Праведник. Этой ночью боги Гвердона покинули свои горние жилища.
– Мама… – начала она.
И вдруг Кари опять перед ее глазами, с пистолетом в руке. Целит прямо в нее.
Звенит выстрел. Эладора бросается на землю, убежденная, что пуля ее поразит. В груди резкий приступ боли, но крови нет. Наверху колесом вращаются тучи.
Это как снова попасть в усыпальницу под Могильным холмом. Снова душа ее вывихнута, то же пугающее чувство, будто она отдана на страшное и безбрежное
Святой Шторм наклонился к земле. Его латная перчатка заклепана молниями, она больше всего города. Затянутые в сталь пальцы величиной с башни. Боль исчезает, как только бог протягивает ей меч. Напоминает о том, что меч у нее уже есть.
А потом она опять на улице. Впереди на земле скомкалась мать. Она смотрела, как пальцы Сильвы царапают землю, как мать утирает кровь со рта, волоком пытается подняться, подсовывает клюку, как рычаг – а затем восстает сильнее самой бури. Клюка обращается в клинок. Окровавленная одежда становится сверкающим доспехом. Глаза ее – огонь.
Карильон тоже на земле. Эладора в ужасе смотрит, как Сильва направляется к племяннице, высоко занеся меч. Кари ищет оброненный нож, и Сильва наступает ей на руку. Меч вспыхивает огнем.
Эладора тянется к сумке. Вынимает рукоять, что дал Синтер, поломанный остаток меча Святой Алины. Алина спасла ее тогда, в гробнице. Призвала с небес Хранимых Богов и победила всех чудищ.
Она держит меч и читает молитву.
И ее меч тоже становится огненным. Она тоже восстает в могуществе. Броня тоже – нерешительно, полупрозрачно, ломко – нарастает вокруг нее. Сила плещется внутри нее волнами, уносит ее и хмелит. В один миг она готова сокрушить город одним ударом, в другой становится хрупкой, стеклянной. Очертания в тучах утратили гармоничность. Они сталкиваются и вихрятся.
Она поднимает меч. Клинок раскален и сияет, а пламя на мече Сильвы чадит и гаснет.
Над головой бухает гром. Бог бури ревет в замешательстве, ему не разобрать, кто из смертных сосудов его святой.
– Противное дитя, – визгливо скрежещет Сильва. Она пытается заколоть Карильон, но теряет силу удерживать меч, и клинок безвредно падает на землю. Кари выдергивает руку, и в ней уже нож.
– Нет! – кричит Эладора, и Кари швыряет и протаскивает по земле силой повеленья сестры.
– Безбожный ребенок! Воровка! – Сильва плачет. – Ни капли веры, вся в отца! – Она подается вперед, раскидывая руки. Эладора съеживается и хочет отпрянуть, но мать не пытается ее обнять.
Вместо нее Сильва обнимает огненный меч, что держит Эладора.
– Костер Сафида! Вознеси мою душу! – Трещит горящая плоть. Эладора в ужасе бросает меч. Пламя сходит на нет, оставляя Сильву сжимать холодный клинок обугленными до кости ладонями.
Броня на Эладоре меркнет, постепенно образуясь снова вокруг Сильвы. Ее заемная святость возвращалась к истинному носителю. Боги колебались, какой выбор им совершить.
Но в это мгновение перехода, в этот краткий промежуток пустоты над городом прозвенел еще один выстрел. Снова сработала винтовка снайпера.
Сильва простерлась на земле. Эладоре не разобрать, мертва мать или смертельно ранена, но божественное сошло с нее.
Кари попыталась встать, и второй выстрел попал ей в лоб. Позади до основания раскололась стена, спасая ей жизнь, но Кари рухнула без сознания. С одной стороны ее лицо обгорело, с другой, от волос до середины щеки, теперь проходил синюшный рубец.
Над головой заплакали небеса – на город пролился теплый летний дождь.
Покинув квартиру Эладоры, шпион шел пешком и размышлял. Город кипел слухами – о том, что новый король привел с собой войско, что новый король на самом деле тот, старый, возвратившийся из-за моря, что нового короля вырастили в алхимическом баке, и все это заговор гильдий по восстановлению власти. Алик нахватался обрывков историй об отрядах из Хайта, но не осмеливался проявлять к ним чересчур большой интерес.
Вечер перетекал в ночь. Улицы стихли, и он остался наедине с неистовством своих мыслей. Внешне он выглядел умиротворенным, но под маской Алика бушевал шторм разочарованья. Похищенные документы – кхебешские записи – указывали на страшный изъян его замысла.
Впрочем, решение есть. Жестокое.
«Все причастные, – осознал он, – мыслят о божьих бомбах в неверном ключе». Они думают о них как о бомбе – продукте алхимических заводов. Машине, сделанной выполнить свое назначение. Бездумной химической реакции.
Но ведь они – боги, а боги требуют веры. Требуют жертву, доказательство преданности. Даже усеченным, исковерканным, сломленным Черным Железным Богам требуется надлежащая дань. Он должен был предвидеть это уже давно.
Шпион заложил большой крюк вокруг Мойки, чтобы в конце подойти к дому Джалех. Дом уже спал. Спал Эмлин, на подушке налипла кровь. Во сне мальчик ворочался, бормотал названия кораблей, ушедших в плавание. Наверно, когда-то прежде перечислял их для Анны или в еще каком шпионском донесении.
Алик взъерошил мальчишкины волосы, и Эмлин, успокоенный, откатился.
Когда спит, мальчик так хрупок, так беззащитен.
Шпион велит Алику нагнуться под кровать за сумкой. На дне, под винтовкой, жреческая сутана, до сих пор слегка попахивает водорослями и алкагестом. Он сворачивает ее.
Алик – добросовестен, трудолюбив. Никто не смотрит, как он ходит по всему дому, занимается странной работой. Подбивает чердачное окно. Приколачивает разболтанную черепицу на крыше. Проверяет запоры на задней двери. Но и когда он с этим заканчивает, то продолжает работать. Убирается в комнатах, скоблит кухню. Отвлекает.
«Вживайся в личину», – повторяет себе Алик.
Эмлин спускается вниз, взлохмаченный, полусонный.
– Есть хочу, – говорит он. Одна из шести ранок заново открылась. Алик подносит парню чашку воды, усаживает на стул и прикладывает к надрезу алхимическую припарку.
– От Анны известия есть? – спрашивает мальчишка.
Алик собирается честно ответить, но вместо этого кивает и шепчет:
– Да. Она передала нам, что пора уезжать. – Это лишь полуложь – им полагалось немедленно покинуть Гвердон сразу после отправки послания. Уйти из-под катаклизма, а не ждать здесь пришествия богов. Не ждать раската ударной волны. «Ты вернешься, – уговаривал Алик шпиона, – дай мне вывести Эмлина и возвращайся назад».
– Мы опять поплывем на корабле Дредгера. Скорее всего, на запад, к Архипелагу. – Как можно дальше от Божьей войны.
– А твои выборы? – Эмлин посерьезнел. Потрогал надрез на лице и вдруг встревожился: – Это из-за меня? Я не стану…
– Нет, нет. Ничего подобного. Это приказ, приказ Анны. Разведкорпус нельзя ослушаться, верно? Но она велела нам прятаться, уходить тихо. Сумеешь?
Эмлин кивнул:
– Пойду собираться.
– Молодец, боец. – Эмлин соскочил со стула и побежал наверх. Двигался он беззвучно, даже на скрипучих деревянных ступеньках. Молодец, боец.
«Мы уедем ночью», – подумал он.
Но шпион старше Алика. Хладнокровнее и умнее. Алик всего лишь имя, улыбка, осанка. Несколько строк о прошлом, добрая горсть лжи. Вся его личность зыбка, как паутина – и пришпилена якорем к Гвердону. Все, кто знают Алика здесь. Он – порождение этого города.
А без этого якоря он так слаб, что шпион стряхнет его мигом. Сбросит ненужную маскировку. Он выскользнул через кухню, запер дверь за собой. С каждым шагом прочь от Джалех шпион все сильнее ощущал в себе себя. Он освобождался – но по-прежнему нуждался в маске. Еще не время шпиону выступать открыто.
Последним заданием Алика стала бочка в узком проулке. Он перекатил тяжелую емкость и загородил ею старый угольный желоб. Больше потайных выходов нет.
«Алик – это обуза», – решил шпион. «Вживаться в личину» для смертного разведчика хороший совет, но он зашел чересчур далеко. Создал поддельную жизнь, и поддельное имя стало чересчур настоящим. Пора с ним заканчивать.
«Уходи. Убей личину».
Алику пора присоединиться к Икс-84 и Сангаде Барадину. Мертвецам без могилы.
Итак, он заново стал священником, натянул через голову груботканую рясу, постарел и осунулся. Нет – у жреца старые кости, но их согрели события Фестиваля. Король ведь вернулся! Хранимые Боги пробудились от векового покоя! Священник должен почувствовать перемену. Он потрусил по аллее, тяжело дыша.
Священник бубнил себе под нос. Осуждал неверующих оборванцев и нечестивых карманников, пока карабкался по извилистым лестницам Нового города. Сверкая глазами, истово набожный, истово убежденный в своей безгрешности – «вживайся в личину», – он прошаркал по улице Часовен к постовому городского дозора.
– Я вам такое скажу, не поверите, – начал священник.
Эладора стоит под дождем, на мече в ее руках дымится кровь матери. Она закована в небесную сталь; вместо сердца пылает солнце, затапливает ее немеркнущим светом.
Из мрака появляются люди, вооруженные. Эладора узнает некоторых из них, лица из ее кошмара. Это те, кто нападал на нее в прошлый раз, на улице Семи Раковин. Они не говорят ни слова, но окружают ее, с оружием на изготовку, все же они опасаются подступать близко к святой. К ней.
Появляется еще один, одетый в церковную сутану. Жрец приволакивает с собой пленника, молодого парня, возраста цветочной девчушки. В другой руке священника длинноствольное ружье. «Снайпер, – делает вывод Эладора, – он подстрелил Тереванта». Жрец швыряет парня на землю и упирает тяжелое оружие ему в плечо. Эладора узнает и его – ее он тоже знает.
– Эладора Даттин! – кричит Синтер, и возглас срабатывает как заклинание. Боги покидают ее, не полностью, но этого хватает спустить ее на землю. Сломанная рукоять становится сломанной рукоятью. Ее одежда, как прежде, поношенные, запыленные платье с плащом, а не сияющие доспехи.
Синтер скалит щербатый рот.
– На охеренно тонком волоске все висело. Возблагодарим богов, что ставка окупилась сторицей. Вот это приз!
Он бросил взгляд на тело Сильвы.
– Пойми, эта кровь не на мне. Она на них. Это, черт подери, они наслали на нас заваруху. Боги. А я еще предупреждал твою мать со мною не связываться. Упертая баба. – Он пожал плечами. – Вылечи ее.
– Ч-ч-тт…
– Вы-ле-чи. – Его человек навел на Эладору пистолет. – Я видел, как врачевала долбаная Алина. Если смогла она, сможешь и ты. Остаточная благодать, так это называется?
– Я не умею.
– Она же твоя, сука, мать, – привел довод Синтер. – Попробуй. Пресвятая Милосердная Матерь, исцели пришедших к тебе за утешением, угу?
Эладора склонилась над телом матери. От пальцев исходил странный жар – и слова молитвы Милосердной Матери тут же впорхнули в сознание. Она произнесла их, и благодать потекла сквозь нее, теплая, медвяная. Раны Сильвы затянулись.
– Хорошего понемногу. – Синтер попытался отвести руку Эладоры, и ему едва хватило сил. Пришлось подналечь двумя руками, чтобы сдвинуть ее одну. – Не следует ей просыпаться и опять тут устраивать махач, согласна? Никому из нас этого не надо. Извини, пришлось поступить нехорошо, но какой у меня был выбор?
– В-в-вы и-использовали меня. – Эладора была заранее
Неспособные разграничить Сильву и Эладору, боги поделили дар святости между ними – и Сильва ослабла достаточно, чтобы Синтер ее поверг.
– Ну да. Нельзя оставлять на свободе бешеную собаку. Нельзя позволять чокнутым бабам раздражать богов. Но, я клянусь тебе, ее пощадят, – заверил Синтер. Повысил голос: – Как там другие?
Подручные Синтера рассыпались по улице. Один возле Кари.
– Еще жива.
Другой у цветочной святой.
– Здесь тоже. Едва-едва.
– Так, эту тоже давай, – приказал Синтер. Они перенесли цветочную святую в ее перекореженной форме, положили рядом с бесчувственной Сильвой. Во второй раз Эладоре было труднее призывать силу, но она и с этим справилась. Цветочная дева охнула, задыхаясь, повернулась, и ее вырвало смесью крови, желчи и лепестков. В ужасе она уставилась на окруживших ее незнакомцев.
Синтер перетащил к ней парня, повалил возле девушки. Она потянулась было к нему, но сапог Синтера перегородил ей дорогу.
– Тупорылые сафидисты. Чутка повеет святостью, и вот они уже воображают себя избранными. – Он отвесил парню затрещину. – Значит, так, тупорыленький мой сафидистик. Отныне ты работаешь на меня! Не на нее! – Он махнул на неподвижное тело Сильвы. – На меня! На истинную Церковь. Ты понял?
Парень повертел головой. Неслышно прошептал кровавыми губами:
– Лжесвященник.
Синтер подал жест. Один из его людей провел кинжалом поперек горла парня. Опять кровь, алой, страшной струей. Эладора подалась вперед, пальцы ожгло целительными чарами, но убийца взялся за пистолет и поцокал языком. Она помнила его по улице Семи Раковин. «Тело Ванта подбросили люди Синтера», – заключила она. Ей хотелось поделиться открытием с Теревантом, но тот истекал кровью в нескольких футах от нее за стеной.
Синтер встал на колени возле девушки, сжал ей голову, заставляя смотреть, как умирает парень.
– Итак, родная, отныне ты служишь мне, усекла? Ты по-прежнему
Она беспомощно кивнула. Эладора задумалась, заставят ли и ее приносить такую же клятву.
– Клянусь небесной Матерью, – произнесла цветочная святая, и Синтер ухмыльнулся выбитыми зубами.
– Милое дитя, – сказал он, целуя ее в лоб. – Помолись за меня. И за него помолись.
Эладора угрюмо сверлила жреца взглядом.
– Карильон я тоже должна вылечить. – Чувствовалось, как нить, соединяющая ее с хранимыми Богами, ускользает. Она бы могла побороться за эту связь и за силу, которую та влечет, но не забывала о безумии матери. Вот чем заканчивается этот путь.
– Вылечить Карильон? – эхом отозвался Синтер. – Не смей.
– Убить ее? – предложил стрелок.
Синтер поднялся, поглядел на горящие вдалеке башни.
– Последний раз, когда я попробовал, дело обошлось мне в два пальца, а она тогда еще не обрела полноценную святость. Нет, будем держать у себя живой, пока не поймем, как от нее безопасно избавиться. – Он громко обратился к своим людям. – Значит, так. Эту… – он ногой подтолкнул Кари, – на Чуткий. Посадить в глухую камеру, это важно. Для специальных заключенных. – Он покосился на цветочную святую: – Нашу новую сестру проводите в Обитель Святых, и пусть пребывает там. С надлежащими обрядами и подношениями. Покойного выбросьте в море, камней набейте, чтоб не всплыл. А мисс Даттин поедет обратно в свою келью, ладненько? – Он вынул пузырек, по виду как с ароматической солью, откупорил и посыпал на кроваво-измочаленную одежду Сильвы. Сильва дернулась, но не очнулась. То же самое он проделал с Карильон.
– В моего друга попала пуля. Он в доме, – сказала Эладора. – Прошу вас, пустите меня к нему.
Синтер выпрямился, покрутился по сторонам. Заглянул в дом и рассмеялся.
– Вот это да! Мы еще и беглеца нашли!
Еще двое Синтеровых подручных забежали в дом, забирать Тереванта.
– Что будем с ним делать, шеф? Отвезем обратно в посольство?
Синтер взвесил расклады.
– Не. Хрен этому дерьмовому Лемюэлю. Везите его во дворец, пусть Лиссада Эревешич с ним разбирается. Скажите, что это утешительный подарок.
– Меча Эревешичей с ним нет, – заметил один из подручных.
– Хватит уже с меня мечей, – сердито проговорил Синтер, пинком отшвыривая остатки меча Сильвы. – После них потом заметать задолбаешься.
Вынесли Тереванта. Он жив, но побелел, и его била дрожь. На землю сочилась кровь.
– Его тоже лечи, – распорядился Синтер.
Она послушалась. Что еще оставалось делать? Она могла попытаться призвать с небес райский доспех, вымолить благословение у Святого Шторма, но любая заминка – и ей конец, и она чувствовала себя опустевшей. Разбитой наголову. Она макнула пальцы в кровавую чашечку раны, ощутила твердую форму пули и сконцентрировалась. На этот раз сила текла значительно медленнее, неохотно, однако же действовала. От Эладоры устремился жар, и его плоть зашлась судорогой, противодействуя ей. Выталкивая обратно ее пальцы, пулю и все мелкие осколочки. Рана сомкнулась, осталось безобразное клеймо багрового шрама.
Она взяла предложенный Синтером платок, вытерла с руки океан крови. Почувствовала озноб и слабость.
Тереванта унесли в ночь. Вооруженные бойцы парами и тройками скрывались из вида. Сильву забрали. Цветочную святую окутали парчовой накидкой, и несколько с виду наемников, но распевавших хоровые псалмы, с почетом понесли ее по улице. Кари, в цепях, отправили противоположной дорогой к морю.
И так, пока не остались лишь Эладора, Синтер да стрелок с пистолетом.
Ей хотелось быть храброй, как Кари. Обрести силу, еще недавно бывшую с ней. Но дуло пистолета смотрело твердо.
Синтер поднял нож Кари, проверил баланс.
– И что нам теперь делать с вами, мисс Даттин? Этот пацан оказался безрассуден, и пришлось с ним покончить. Ваша мать была непослушной, и пришлось противопоставить ей вас, отвести милость божью в более… благоразумный сосуд. Не в радость мне такая работа. Лишь ради города стараюсь. Как, полагаю, и вы. – Он вздохнул. – Или вы тоже предпочтете упрямиться?
– Я… я…
– Будешь заикаться, прикончу.
Эладора сглотнула:
– Вам по-прежнему нужен Келкин. Вам нужен Келкин больше, чем когда бы то ни было – ведь если на выборах победит церковь, то кто будет управлять городом? Вы? Или марионетка из Хайта?
– Нужен – громкое слово, но… верно, с твердой рукой и знакомой харей многое протечет куда
Она посмотрела ему в глаза и соврала:
– Да.
– Милая девочка. Дай-ка мне меч.
Он взял у нее рукоять Алины обратно. Протер ее, поцеловал, засунул под сутану.
– Отнесу назад в Обитель Святых, – известил Синтер. – А тебе, думаю, хватит разума, чтобы, в конце концов, туда не попасть.
Синтер нагнулся и сорвал несколько цветов, по воле чуда проросших из лужи крови. Их стебельки переплелись, образуя живое кольцо. Венок. Корону.
– Да осияет тебя благословение Фестиваля, дитя. Возрадуйся. Урожай обещает быть добрым.
А потом он ушел, оставив ее одну под дождем. Вдалеке полыхали башни.
Этой ночью, когда шпион шел обратно к дому Джалех, небеса охватил пожар. Горел Новый город.
«Неужели наконец они здесь?» – подумал шпион. У порта собиралась толпа, но все глазели на пылающие башни, один шпион подбежал к перилам причала, всматриваясь вдаль над темной водой. Нет – на Мысу Королевы без перемен. Никакой суматошной активности, никто не разбегается по боевым постам. Город не находится под ударом – по крайней мере, со стороны внешнего захватчика. Его жертвоприношение не запоздало.
Алик отправился бы туда. Алик захотел бы помочь. А жрецу лучше исчезнуть, он передал страже все, что им надо знать. Он снял жреческую рясу и забросил ее в море.
Как маску напялил на себя личность Алика, но теперь она казалась растянутой и неудобной. Двигался он неуклюже, из голоса пропал нужный ритм. Все равно ночью никто не заметит.
Под видом Алика шпион поспешил на пожар, пробежался теми же улицами, по каким хромал священником. Влился в поток горожан, устремившихся бороться с огнем. Сквозь толпу проталкивались повозки алхимиков, везли баки с противопожарной пеной. Шпион залез на один из баков, оттуда помогал направлять пожарных. Сколачивал народ в бригады. Раз за разом он кидался в горящие здания, вытаскивал бедолаг из огня. Раз за разом исчезал в дыму. «Ему вообще плевать на свою жизнь», – восхищенно перешептывались зеваки.
Он проработал всю ночь. Позднее скажут, что под предводительством Алика были спасены сотни людей, что без него пожар стал бы куда худшим бедствием. Что он боролся за спасение Нового города.
Перед рассветом стало похоже, будто пошел снег. Он остановился, пытаясь понять, не чудо ли это.
Потом прикоснулся к одной из снежинок, и та раскрошилась, вместо того чтоб растаять. Это падал пепел – пепел с тысяч сгоревших предвыборных плакатов.
Барсетка нашла шпиона в перепачканной сажей толпе. Для скорости она неслась навстречу ему на четвереньках. Задыхалась от волнения.
– Алик! Стража! – подвывала она и никак не могла отдышаться среди дымного чада. – Кто-то донес! Джалех. Укрывает опасных святых.
Алик не стал бы мешкать. Алик не знает, что случилось, но верит другу, поэтому бросился бы бежать. Он бы как можно скорей помчался под гору через узкие улочки, до дома Джалех. Поэтому так же поступил и шпион, пусть действия Алика и не выходили у него столь естественно, как прежде. Он не мог лететь стремглав во всю прыть – если бы он в самом деле
Дом Джалех кишел упырями. Будто взгляду открылись черви из-под перевернутого камня. Упыри сновали в дверях и окнах, принюхивались к земле, невнятно бормотали друг с другом. Когда над городом поднялось солнце, они заскулили и отступили прятаться в тенистые закоулки. От них несло подземельем. Это не молодняк с поверхности, как Барсетка; тут собрались упыри среднего возраста, десятилетиями не видевшие света дня. И вот они здесь. Городской дозор тоже здесь. В лице солдат с огнестрельным оружием – они придавали процедуре законный статус.
Джалех спорила во дворе с громадным рогатым упырем. Старейшиной – гораздо крупнее, старше и сильней своих сородичей. Шпион догадался, что это владыка Крыс. Это был односторонний спор. Не только потому, что отвечал рогач через ту же Джалех, а скорее, судя по его односложным ответам. На чем бы она ни настаивала, он отклонял все требования, пожимая плечами.
Даже издали шпион ощущал его неимоверную силищу. Чувства этого создания выходят за предел доступности любых смертных. Эти желтые глаза видят то, что должно оставаться невидимым.
– Алик, тебе надо самому поговорить с ним! Меня он не слушает! – увещевала его Барсетка.
Старейший упырь встрепенулся. Пронес свою массивную тушу мимо Джалех, вытягивая длинные ноги с копытами. В один шаг перемахнул садик перед домом, выходя прочь на улицу.
– ЭТО ЕЩЕ КТО? – проговорила Барсетка, но из ее рта исходил чужой голос. Она сощурилась, долгую минуту изучала шпиона.
«Отвадить», – решил он. И заявил:
– Я – кандидат от промышленных либералов по этому округу. – Нашел в кармане заляпанную золой листовку, подсунул к лицу Барсетки: кто бы сейчас ни смотрел ее глазами, он увидит пунктирный рисунок. – Я требую объяснений, что вы делаете с моими избирателями?
…и тогда страшное внимание спало, и Барсетка стала собой.
Старейшина-рогач расхохотался. Вспрыгнул на конек крыши и пропал среди дымоходов.
– Алик, тебе надо сходить к господину Келкину! Ты же теперь промышленный либерал, они тебя выслушают. – Барсетка в панике всплеснула руками, когти прорвались сквозь кружевные перчатки.
Нетвердой поступью приблизилась Джалех, бледная, трясущаяся. По руке с драконьей чешуей текла кровь из раны.
– Они забрали полдома. Арестовали всю мою паству. Упыри с городской стражей. Всех моих благословенных жильцов.
– Эмлин?
– Он… они почуяли его. Вломились в вашу комнату. Он пытался бежать, выбраться через подвал, но его поймали. Забрали.
– Куда?
– В порт. Его повезут на остров Чуткий.
В лагерь для задержанных святых. Шпион возликовал – его жертва принята! Маховик пришел в движение! Теперь паутину судьбы не порвать. Торжество шпиона предопределено.
Но в этот миг торжества он отвлекся.
И тогда о себе заявил Алик. Алик, чей живот свело, а сердце застыло в смятении и страхе. Алик, который думал и действовал быстрее шпиона.
Тот Алик, который затряс Барсетку за плечи.
– Арестуй меня!
– Что?
– Я совершил ошибку! Скажи им, что учуяла святость! Скажи все, что угодно! Посади меня к ним в лодку, живее! Арестуй меня!
Лодка со святыми отчалила от пристани под сторожкими взглядами упырей и дулами городского дозора. Этим утром к Чуткому курсировала не только она одна. Белые барашки еще дюжины судов расчеркивали воды бухты.
Алик сидел у борта, под присмотром упырей. Святые жались друг к другу на середине палубы. Одни молились богам слишком далеким – не услышат. Другие молились тем богам, что вообще не почешутся. Алик видел в нескольких футах сутулую фигуру Эмлина – на голову парню надели колпак, а руки связали путами из резиноподобной алхимической слизи. Алик нарочито громко потребовал у стражника одеяло от утреннего холода, чтобы мальчик знал, что он здесь.
Шпион отступил. Он забрался глубоко внутрь Алика, спрятался в некой темной расселине его сознания. Оттуда покамест наблюдал и ждал. Временно ожила шпионская личина, маска пока шевелится по собственной воле.
На парах алхимического мотора лодка понеслась через гавань, лавируя мимо отмелей, мимо громадных сухогрузов, мимо барок и шхун, чьи убранные паруса ждали, пока их снова натянут. В стороне лежит остров Статуй; по левую руку – ядовитая пустошь острова Сорокопутов.
Впереди – одинокий средь открытых вод остров Чуткий.
Лодка была вынуждена обогнуть остров, чтобы подойти к пристани. Встают отвесные утесы из серого камня, поверх них белеют стены старой крепости. Шпион рассмотрел и другие постройки, поновее. На тонких металлических опорах прожекторные или, может, сторожевые вышки. За стеной крыши новых сооружений. Маленькие блиндажи, предохраняемые против неприятельского колдовства, – их пушки направлены
И был еще небольшой каменный зуб, тот, что шпион уже видел с палубы корабля Дредгера. Одинокая скала поднималась из моря в четырех сотнях ярдов от берега. Теперь там установлена какая-то машинерия, ее соединяли с главным островом толстые трубы и кабели, увитые водорослями. Некоторые ее компоненты совсем новенькие; техники в костюмах гильдии алхимиков копошились среди скал, как крабы. На лодку они не смотрели, занятые работой.
Их суденышко со святыми пристало к недлинному причалу и высадило своих невольных путешественников. Алик старался держаться поближе к Эмлину, но их разделила охрана, выстроив привезенных попарно, будто они дети на школьной экскурсии. Эмлин дрожал, но не вырывался и не спотыкался, когда его вслепую погнали от причала. Они со шпионом не раз обсуждали, что делать в случае, если за ними явится городская стража. Бежать, если сможешь. Терпеть, если надо. Мальчик готовился вынести многие беды.
Упыри не вылезали из лодки. Они забились в тень, одни глаза голодно мерцали. На причале ждала телега, двое охранников остались ее разгружать и бросали содержимое упырям. Оно сочными шлепками приземлялось на палубу, и упыри алчно в нем зарывались, принимая свою гнусную оплату мясом святых.
Неужто шпион обрек Эмлина на ту же судьбу?
Шагая под конвоем по крутой узкой тропе от берега к воротам крепости, Алик безмолвно поклялся самому себе и мальчишке: «Я тебя отсюда вытащу».
Когда они прошли в ворота, стражники расчехлили и надели противогазы, но заключенных такой любезности не удостоили. Их ввели в то, что раньше было широким внутренним двором, а ныне самой странной из виданных Аликом тюрем. Зарешеченные спереди камеры располагались дугой в три четверти круга.
Занято было меньше половины камер, и, судя по всему, узники размещались случайно. Северный конец дуги почти полностью пуст, притом в южной части кое-где сидели и по трое. В центре двора стояла круговая сторожевая башня с множеством зеркальных окон – наблюдала за открытыми просмотру с фасада камерами. Пока солнце поднималось над краем форта, окна сверкали до слепоты.
Веретенообразные металлические мачты, похожие на наблюдательные вышки, с толстыми маковками наверху, были раскиданы по двору. Их провели мимо одной, и до Алика вдруг дошло, зачем охрана надела маски. На этих каркасах крепились какие-то распылители, они шипели над двором тонкими струями пара. Мысли шпиона резко налились свинцовой тяжестью. «Похоже, успокоительное средство, – решил он, – чтобы не допустить нужной для творения колдовства и чудес концентрации воли». Утомление веяло и оседало на нем гуще копоти ночных пожаров.
Стража провела их мимо зеркальной башни к скоплению низких, временных построек. Внутри началось оприходование. Писарь – из-под маски торчали усы – досматривал каждого новоприбывшего святого, заполнял формы и карточки – и назначал номер камеры. Не все заключенные подходили под ту классификацию, какой писец, видимо, пользовался, таких отправляли в предварительное задержание. Наверно, ложно-положительные. Бывает, упыри улавливают не тот запах.
Рогатого старейшины и духу тут нет. Вообще никаких упырей. Нет, заведение по-больничному закрытое, рожденное замыслом алхимиков и архитекторов. Алик даже самую малость расслабился. Здесь следуют протоколу, подчиняются бюрократической галочке. Вертятся предсказуемые шестеренки большого механизма. А шпион поднаторел в управлении механизмами. Упырь его пугал, да, а эти – простые смертные.
Эмлин шел по очереди впереди него. Мальчику определили камеру, следующую по номеру за отведенной другому задержанному у Джалех – той самой старухе с глиняными образками. Писарь приказал охране проявлять к Эмлину повышенную бдительность, и его вывели из помещения, будто при почетном карауле.
Пришел черед Алика.
– Какой бог?
– Никакого.
Возникло некоторое замешательство и заминка – на него не было въездных документов. На другой стороне острова находится инспекция, где ставят на учет всех новопоселенцев Гвердона, но он по прибытии увильнул от проверки. И в этом был далеко не один. А когда он указал на то, что является кандидатом в парламент от промышленных либералов, то усугубил общую неразбериху. Кончики усов, торчавших на виду, уныло поникли.
– Я требую свидания с сыном, – настаивал он.
– Не сейчас.
Вскоре его забрали отдельно от всех и повели по двору назад, предоставив еще раз взглянуть на необычное обустройство новой части тюрьмы. Он увидел, в какую камеру посадили Эмлина и что по соседству с ним заперли поклонницу Кракена.
Неожиданно странное узилище обрело смысл. Отсеки располагались по компасу. Святых рассаживали по клеткам в зависимости от направления, если смотреть от Гвердона. Северу не соответствовало никаких узников, так как богиня Грены мертва, а у Хайта святых нет. На северо-востоке сидело лишь несколько, так как Хайт жестко подавляет богов в Варинте. Всего ничего и на востоке – пока что немного народу перебралось в Гвердон из Лирикса, значит, из тех краев маловато святых. Однако южная часть дуги переполнена. Блаженные из Ишмиры, из Севераста, из Маттаура. Все осиянны одним и тем же братоубийственным, кровожадным пантеоном.
Когда боги близятся, растет мощь их святых.
Это не просто тюрьма, это флюгер.
Прибор для определения передвижений в занебесье.
Старая часть тюрьмы, вокруг срединного двора, была когда-то фортом – туда-то шпиона и привели. Толстые каменные стены. Узкие окна-бойницы. Щит над дверью отодран – интересно, какой божий знак или вельможный герб некогда там висел? Внутри прохладно и как-то заброшенно. Они прошли мимо кладовых с припасами, ящиков с запчастями для машин, резиновых шлангов, скрученных, будто кишки, баллонов с неизвестным газом для выхолащивания души. Здесь использовались только комнаты на внутренней стороне галереи: те, что напротив, выходят на море и совсем сырые. Зелено-черные наросты плесени расползались по рамам выломанных дверей.
Охранники свели его вниз, в более старомодный застенок. Ни тебе просматриваемых камер, ни зеркальных башен. Темница для обычных узников, с рядами решеток. В нишах, где раньше горели факелы, нынче установили эфирные лампы, но, по сути, эти камеры не обновлялись века. Шипел усыпляющий газ в трубе, протянутой по потолку коридора, вне досягаемости заключенных за решеткой. Медные раструбы выдыхали струйки газа в каждую камеру.
– Вам придется побыть здесь, пока мы запросим ваше дело с материка, – сказал один из стражников в масках. С ноткой извинения. – В других местах острова небезопасно. Я принесу одеяла и чего-нибудь поесть. – Он кивнул на другие занятые камеры. Еще два арестанта – один бодрствует, другой без сознания. – С этими не разговаривать. На вопросы не отвечать.
Шпиона закрыли в камере. Здесь тесно и холодно, но не так скверно, как в некоторых, где он побывал.
Когда тюремщики ушли, он принялся за осмотр своих новых владений. Небольшие нары. Горшок для нужды. Малюсенькое окошко, высоко и на внутренней стене. Если встать на горшок и потянуться, то лишь вершка не хватит, чтобы выглянуть во двор. Прутья решетки старые, но прочные; некоторые либо недавно заменили, либо заново залили раствором, поэтому сомнительно, что таким путем возможно сбежать. Равно как и солидный с виду замок трудновато открыть без ключа. Он прижал голову к решетке и попытался рассмотреть другие камеры вдоль коридора. Одна в конце не пустует. Там заперта молодая женщина, лежит без сознания на койке. Лицо у нее забинтовано и густо намазано целебной мазью.
Другого заключенного с этого угла шпиону толком не видно. Только пара рук с тонкими пальцами лежит на решетке. Грязных и очень бледных – этот товарищ по несчастью давно уже не видел солнца.
– Эй, ты там? – подал голос шпион. – Ты кто?
Другой заключенный отозвался протяжно и мягко:
– Я знал, что прежде, чем настанет конец, она вернется ко мне.
– Кто? Она? Ты ее знаешь?
– Это Карильон. – Кулаки арестанта вдруг с остервенением сжались, словно он сворачивал чью-то шею, потом обмякли. Он тоже вдавился в решетку, и шпион немного разглядел черты его лица. Моложавый мужчина, худой как жердь, спутанные волосы падают на резкое лицо, кустистая борода.
– Зови меня Алик. А тебя как звать?
– Не знаешь, сколько сейчас времени? Скоро зазвонят колокола? – спросил в ответ заключенный.
Шпион обладал таким талантом – всегда умел отслеживать время. Сейчас около шести. Вот-вот на берегу начнут бить церковные звонницы.
– Шесть часов, вроде того.
Узник отступил назад. Шпион слышал его частые вдохи, все быстрей и быстрей, будто бык собирается…
Что было мочи узник кинулся на решетку, швырнул на прутья все свое тело. Застонал – удар вышиб воздух из легких. Бледная кожа содралась о прутья и набухла кровью. Арестант тяжело осел на пол, с минуту полежал, потом поднялся и опять лениво привалился к решетке, будто ничего не случилось, будто он вовсе не пытался только что проломить камеру одной лишь отчаянной, грубой силой.
Тонкая улыбка, приветливый взмах.
– Я – Мирен.
Даже в такой ранний час от солнечного зноя трескались камни. Раски матерился на ходу, пока спешил по предместью виллы, проклиная вес кожаной брони и защитного снаряжения, которое вынужден был надеть. Когда напялит дыхательную маску и шлем, станет еще хуже, поэтому, пока мог, он держал их в руках. Без маски чувствовался запах двоюродного Прадедушки, который нежился на солнце у статуи прапра– и еще несколько прабабушки Раски. Прадедушка лениво вытягивал шею и так широко раскидывал крылья, что вся вилла погружалась в его блаженную тень.
– И зачем зря тратить такой хороший денек? – проговорил Прадедушка. Отсюда голос дракона передавался Раски дрожью по ногам и по позвоночнику.
– В наказание за ваши, Прадедушка, грехи, – сказал Раски. Не совсем почтительно, но им вместе предстоит лететь в бой. Сегодня простительна фамильярность.
Прадедушка хихикнул.
– Так вот оно в чем дело? Давно пора меня наказать. – Он кашлянул, обуглив и без того черные камни. – Хороший денек положить этому миру конец.
Раск вскарабкался в боевой паланкин, пристегнулся ремнями. В паланкине теснее обычного. Как правило, свободное место оставляли для вызволенных из купеческого плена сокровищ, а сегодня все забито алхиморужием. Он проверил, чтобы завязки мешков с кислотным семенем не спутались, а потом закрепил мешки так, чтобы удобно было доставать в спешке.
– Готовы?
Дракон опять подхихикнул и сразу врезал в галоп, устремляясь к обрыву утеса. Слуги, мельтеша, разбегались с пути, забивались под крышу виллы. Перед Раски промелькнули лица двух двоюродных братьев, ревниво глазевших с балкона. Сыновей Артоло. Прадедушка взял в этот вылет не их, а Раски, и пусть катятся к черту! Их недавно лишившегося пальцев отца сослали с глаз долой, считать деньги в глубине особняка. Раски показал им кукиш, когда Прадедушка расправил крылья, и они нырнули вниз, а потом воспарили на горячем воздухе, поднимавшемся от раскаленного пляжа.
Дракон заложил вираж над их маленьким островом и повернул на юг. Раски оглянулся на россыпь островов Джирданы вдоль берега Лирикса. Этим утром в небо взмывали и другие драконы, кружили над курящимися источниками у собственных вилл. Утро выдалось ясное – на побережье хорошо видны села с шипастыми шпилями церквей. Он чувствовал неприязнь богов Лирикса. Божья война заставила занебесных владык примириться с их своенравными творениями, но все равно они ненавидели как драконов, так и их приемные семьи.
Прадедушка тоже ощущал их злость – и хохотал. Одно из двух: либо Лирикс переживет войну, и тогда драконьи семьи вернутся к пиратству, либо Лирикс падет, и Джирдана будет смотреть, как их бывших господ кромсают безумные боги Ишмиры. Так или иначе, а Джирдана посмеется последней.
Они мчались на юг. Раски сверился с компасом, стараясь не упустить карту в набегавшем ветре.
– Спуск! – заорал он, колотя чешуйчатую шею Прадедушки для убедительности. Дракон пошел на снижение. Море под ними заплыло мерзостной зеленью, от нее восходил пар. Вдаль раскинулась межа из плывучих кислотных семян, каждое зернышко медленно растворялось в воде, превращая море в отраву. Стенка едкой погибели.
Кое-где в этой ограде зияли бреши.
Он осмотрел противогаз, проверил герметичность очков. Эти испарения могут лишить зрения, если не проявлять осторожность.
Прадедушка полетел над длинным кислотным рубцом. Раск сбрасывал семена, чтобы заполнить разрывы. Головки размером с кабачок с плеском плюхались в море. Чтобы заткнуть все бреши, у них не хватит припасов.
– Сделано!
Прадедушка захлопал крыльями, стараясь подняться. Внутренняя сторона его кожистых перепонок теперь саднила, обожженная парами. Они опустились слишком низко. Раски чувствовал дрожь, пробегавшую сквозь драконье тело с каждым резким взмахом. Когда они возвратятся на виллу, сестры вотрут Прадедушке в крылья утоляющие снадобья.
И вдруг дракон сделал крутую петлю и повернул обратно на юг. Снова пересек кислотную межу.
– Что такое? – Раски завязал мешки и полез за винтовкой.
Прадедушка не ответил. Он продолжал лететь на юг, над ровным, пустым океаном. Раски в подзорную трубу высматривал ишмирских святых в облаках. Прочесывал море – нет ли на поверхности воды кораблей, а в толще – чудовищ.
При этом они углубились далеко к югу, как не заходили уже много недель.
В океане пусто. Пусто, куда ни наведи подзорную трубу.
Ничего.
Никаких сил захвата. Флот безумных богов и святых-воинов не рыщет по этим волнам.
Сегодня конец миру не состоится.
По крайней мере, не здесь.
Остаток ночи Эладора провела в Новом городе, в общем зале полуподвальной ночлежки крепкого старика по имени Кафстан. Домой идти слишком опасно, сказала она себе – когда в Новом городе полыхает пожар. Впрочем, слишком опасно кому? Из нее до сих пор не выветрилась остаточная благодать грозного присутствия Хранимых Богов. Такое впечатление, будто ее окунули во флогистон, одна искра – и она превратится в огненный факел.
Кафстан долго бубнил о спокойствии под его кровом; о том, что никогда не задает постояльцам лишних вопросов. Она улеглась на тесную койку, с беспокойством прислушиваясь к городским звукам за окном. Крики, далекий колокольный звон, последствия пожара. Остальные постели занимали спасенные из огня. В комнате не продохнуть от копоти – и слез. Она уступила другим свою койку, а сама устроилась на полу.
Многие ранены. Она хотела им помочь, но страшилась, что при попытке целительства внутри ее откроется некая дверь, которую ей потом не закрыть. И сладкая теплота чудесного врачевания, и всепоглощающий огонь пламенного меча берут начало в одном и том же занебесном истоке.
Спала она урывками, скачками проваливалась в сны. Некоторые ночные грезы ей были знакомы – гробница под холмом, дедушкины червепальцы трутся по коже. Вдруг Джермас оборачивается Миреном, молодым, симпатичным. Но острия ножей в его руках впиваются в нее, льют кровь. Насаженная на лезвия, она неспособна отпрянуть, когда он шагает с края утеса – и оба летят во тьму.
Другие сны необъяснимы и, наверно, предназначались не ей. «Какие-то из них, – догадывается она, – видит мать. Полные яркого света, словно взгляд на солнце сквозь кристалл с трещинкой. Полные боли, и она пробуждается в муках, с красными рубцами на груди, куда выстрелы поразили мать».
Ей снились Хранимые Боги, издали. Исполины брели через город, покидая ее.
Среди ночи она проснулась и увидала Кафстана на стуле у дальней стены. На заскорузлых ладонях сиял чудесный огонь, словно он держал невидимый фонарь. Старик приглушенно плакал, и смеялся, и разговаривал со светом как с потерянным ребенком.
Нищий Праведник, вот кто носит фонарь. Благой свет сокровенной истины.
«Кафстан – святой поневоле», – догадалась она. Один из многих, созданных этой ночью от близости Хранимых Богов. Неплохо бы вылезти из-под уютного одеяла и помочь старику хоть каким-то советом. Как призывать, направлять чудесную эту способность, или еще лучше, как ей не поддаваться? Связь между этим человеком и богом пока тонка и непрочна. Ее еще можно рассечь, если поступать наперекор божьему соизволению. Она попыталась воскресить в голове древние запрещения Нищего – глумление над покойными, воровство, злые помыслы. Но как заговорить с Кафстаном, пока тот под пятой святости? Такая мысль отпугивала ее. С той стороны комнаты сидит пожилой мужчина и, посмеиваясь, высекает из пальцев свет – и там же находится бог, пытающийся ногой нащупать себе опору в смертном мире.
Как поведет себя Кафстан, узнай он, что этим же вечером она повергла святую Хранимых Богов? Да еще свою собственную мать!
И, что гораздо важнее, как поведет себя Нищий Праведник?
Цветочный венец, что дал Синтер, до сих пор лежит в ранце. Когда Кафстан отвернулся, она достала его потихоньку и изорвала, сыпя лепестками, остатки запихала под кровать. Пусть прикосновение Хранимых Богов несло теплоту и любовь, но оно ничем не отличалось от червепальцев ее мертвого деда, пробуравивших дырку в ее душе. «Я – Эладора Даттин, – вскричала она про себя, – и я не дам собой помыкать».
Когда она уходила утром, Кафстан похрапывал, положив голову на стол. Она вытряхнула свой кошелек, оставив только деньги на дорогу домой. А после призадумалась – не входит ли милостыня в его
Вот только неизвестно, умеют ли боги читать.
Дома она пробыла, наверно, целую минуту, когда услышала, как в дверь к ней скребутся. Барсетка. Вздохнув, Эладора отомкнула замки и сняла обереги, впуская упырицу. У Барсетки более дикий, взъерошенный вид, чем раньше. Упырица принюхалась, сощурила желтые глаза.
– И вы туда же? Чую амбре святости.
– Моя мать… – начала объяснять Эладора, но Барсетка помотала головой и осекла ее взмахом когтей.
– Мисс Даттин, все покатилось под откос! Срочно поговорите с Келкином! Он велел нам разыскивать святых. Всех упырей разослал! А маленький Эмлин источал благодать, и его забрали на Чуткий, и Алика я тоже туда отправила, он так заставил!
По кусочкам Эладора сложила ее рассказ о событиях прошлой ночи и сегодняшнего утра. Упыри проводят в городе облавы, наводят стражу на подозреваемых в чужеземной святости. «Большинство заточают на Чуткий – как Карильон», – подумала она, резко вспомнив приказ Синтера.
Барсетка права – ей придется поговорить с Келкином. Эладора измученно стащила окровавленное платье и надела чистую одежду.
Из окна ее спальни видны сверкающие соборы на вершине Священного холма, за ними прятался дворец патроса, и когда она устремила взгляд к этим храмам Хранимых Богов, то внезапно к ней прилила нежданная сила. От их окрестностей до сих пор поднимались столбы густого дыма, и, наверное, площади перед церквями полны рьяных, новообращенных поклонников.
Эладора заглянула по пути в «Вулкан», но сразу стало ясно, что Келкина в кофейне нет. За келкинским столом в глубине кофейни расположился какой-то писец. Формально столик свободен, и его мог занять любой посетитель, но он был за Келкином столько лет, что никто не смел за него садиться без разрешения. Этот писец, проработавший здесь целую ночь, даже в мыслях боялся коснуться раскиданных по столешнице бумажных груд и пустых чашек. У себя на столе Келкин знал, где лежит каждый клочок бумаги и черствый сухарь, и горе тому, кто посмеет нарушить его систему.
Она направилась на улицу Сострадания, поднимаясь на горку к парламенту. Торговец газетами что-то выкрикивал про вторжение Хайта – о хайитянской угрозе газеты мололи годами и каждые несколько месяцев разжигали на страницах настоящую панику. Тем не менее она взяла себе одну.
В парламенте людно. Кругом армейские офицеры – их столько, будто здесь разместили военный лагерь. «Кажется, – подумала она, – после Фестиваля намечается предвыборное наступление».
Ее пригласили в приемную у кабинета Келкина. Там уже некуда было сесть. Некоторых в очереди она знала: другие такие же, как она, партийные представители на выборах, несколько членов текущего парламента. Делегаты от гильдии алхимиков. Жрецы различных церквей – ни одного от Хранителей.
Человек, ждущий рядом с ней – алхимик, – углядел у нее под мышкой газету.
– Не возражаете, если я попрошу почитать?
Эладора развернула листы, пробежала первую страницу. Хайитяне требовали вернуть им «одного сотрудника их посольства», кто, по слухам, «искал в Гвердоне убежище». Связь с убийством посла не озвучивалась, но намек очевиден. Эладора и так знала об этом, поэтому передала газету.
– Благодарю вас, – сказал алхимик.
А потом его голос стал негромким, но терзаемым мукой:
– ТЫ ВИДЕЛАСЬ С Карильон?
Эладора подняла взгляд. Лицо алхимика стянул ужас, тело застыло в параличе. Паника билась в его глазах с желтоватым просветом в глубине зрачков.
Эладора тоже понизила тон:
– Владыка Крыс, хотите со мной поговорить, придите сами.
– ЗАНЯТ. – Недолгое затишье. – ОНА ЖИВА?
– Да. – Эладора немного помедлила. – Ее схватил Синтер. По-моему, ее собирались отвезти на Чуткий.
– ЭТИ ПОЖАРЫ… ЕЕ РАНИЛИ. КТО, СИНТЕР?
– Моя м-мать.
– УРХХХХР. – Страшный вздох, отдаленно похожий на хохот, потом алхимик вдохнул воздух, скривившись всем телом. Некоторые в приемной с изумлением на него обернулись. Крыс заставил его кашлянуть, как бы прикрывая свое странное поведение, но получилось ужасно ходульно. – ОТ ТЕБЯ НЕСЕТ СВЯТОСТЬЮ. В ОТКРЫТЫЕ РАНЫ ЧАСТО ПРОНИКАЕТ ЗАРАЖЕНИЕ. – На краткий миг внимание Крыса сместилось куда-то еще в другой части города, и алхимик, свободный от его контроля, покачнулся, начиная валиться с ног. Затем Крыс вернулся.
– ХРАНИМЫЕ БОГИ. ФУ. – Даже отсюда чувствовалось, как от упыря исходит отвращение пополам с подозрительностью. Свет в глазах алхимика померк.
– Постойте! – Свет замерцал снова. – Я не вступала с ними ни в какой с-с-союз. Я не сафидистка. И вы бы тоже погибли там, в гробнице моего дедушки, если бы не Святая Алина.
Алхимик всхрапнул, как конь, выплескивая длинные сопли на великолепный костюм.
– Карильон НУЖНА МНЕ. В ПОДЗЕМЬЕ НАГРЯНУЛИ НЕДОУМКИ. ЛЮДИ ИЗ ХАЙТА ЛЕЗУТ КУДА НЕ ПРОСЯТ. ПУСТЬ ОНА ПОМЕШАЕТ ИМ ОТКРЫТЬ ГРОБНИЦЫ. В НИЖНЕМ ГОРОДЕ ДОЛЖНО БЫТЬ СПОКОЙНО – МНЕ И МОИМ. ЛЖИВЫЙ ЖРЕЦ УПРЯТАЛ ЕЕ НА ЧУТКИЙ. НЕ ГОВОРИ НИКОМУ, НО ПРИВЕЗИ ЕЕ МНЕ. И МЫ БУДЕМ С ТОБОЙ ДОБРЫМИ ДРУЗЬЯМИ.
И человек опять повалился ничком, избавленный от власти упыря. В следующий миг открылась дверь в кабинет и вышла секретарша Келкина.
– ЭЛАДОРА ДАТТИН? – позвала она необычным, гортанным голосом. Тело ее словно окоченело, а глаза выпучились и незряче таращились. Крыс отошел недалеко.
Протиснувшись мимо одержимой секретарши, Эладора вошла в святилище высокой политики.
У стола Келкина примостился несчастный машинист эфирографа из городского дозора, занеся пальцы над медными кнопками своего инструмента. Вокруг напирали вожди промлибов и флотские командиры. На карте ближних морей стояли отметки обнаружений вражеских судов и показаний колдовских приборов.
Внезапно она ощутила здешнее напряжение, едва сдерживаемый в этой комнате ужас. Это не учебная отработка, не обсуждение вероятных будущих угроз.
Это миг перед тем, как на побережье обрушится буря.
Перед тем, как в Гвердон придет Божья война.
Эладора отразила укол животного страха, сопутствующий этому осознанию – падению в невообразимую пропасть, где невидимые силы и чокнутые фанатики кромсают реальность чудесами со скотобойни. Заодно проскочило и короткое, недостойное облегчение – она почитай целый год жила с этим страхом бок о бок, с самого Кризиса, с той встречи с дедом в семейной гробнице. А теперь к ней приобщится весь остальной город, души людей омрачат те же самые ночные кошмары. Это бремя ей больше не нести в одиночку.
Пока Эладора тихонько и незаметно занимала место в кабинете, адмирал Вермейл гремел, втолковывая Келкину:
– Парламент совершенно не прикрыт! Этому зданию тысяча лет. Мы не можем его укрепить. Надо немедленно перебираться на Мыс Королевы.
Возразил помощник Келкина, Огилви:
– Министр Дроуп не далее как в прошлом году следил отсюда за развитием Кризиса, а
– Дроупу не разрешалось и высморкаться без команды, – рыкнул Келкин. – Я не Дроуп, вам понятно? Командую я, и я отсюда не уйду. Вы притащили сюда свою шарманку, – показал на эфирограф, – и сами все в сборе, так что давайте уж приступим к делу.
Вермейл вздохнул:
– Мониторы на Чутком пока еще подстраиваются под новый лагерный набор. Но уже даже здесь, в Гвердоне, мы сталкиваемся с признаками враждебного божественного вмешательства. По наводке жреца Хранителей мы арестовали вражеского святого.
– Какого бога?
– Ишмирского паука, божества тайн. Ткача Судеб. Мы ожидали, что Ткач прибудет вперед главных сил, собирать разведданные и передавать сведения от внедренных шпионов.
– Так вы думаете, что бог уже здесь? Не просто какое-то его проявление? – Келкин заметил в глубине комнаты Эладору, поманил ее к себе. Она подошла, будучи не в своей тарелке у всех на виду.
– Его влияние накрывает широким охватом, – спорил Вермейл. – Паук уж точно связан с часовней в Ишмирском посольстве – они используют его божественную паутину для передачи секретных посланий.
– Но этот самый Ткач Судеб не военное божество – или я ошибаюсь? Рами… ах да, ее здесь нет. – Келкин посуровел, тыча пальцем на другую женщину в комнате, незнакомую сотрудницу дозора. – Вы. Он ведь не бог войны, так?
– У них воюет весь пантеон, но у нас нет сведений о том, чтобы Ткач Судеб возглавил хотя бы одно нашествие, – отвечала дозорная. – Вероятнее всего, это будет Кракен или Царица Львов.
Вермейл покачал головой:
– Донесения о кракенах в море уже поступали. Они идут.
Божья война. Страх грозит подмять Эладору. Она смотрит на лица созванных в этот кабинет, на солдат, генералов и чародеев, согнувшихся над своими приборами; уверяет себя, что они готовы к любой катастрофе. «Для того алхимики и выводили чудовищ», – подумалось ей. Гвердону полагается быть самым защищенным из всех городов на свете.
И если война пришла-таки сюда, то что она может с этим поделать?
Внезапно застрекотал эфирограф, Эладора аж подпрыгнула. Затрещал сосуд с зеленовато-желтой жидкостью, и в его мутной глубине вспыхнул свет. Клавиши стали двигаться сами по себе. Машинист положил ладони на рычаги механизма, беззвучно шепча слова, из которых пытался составить сообщение. Комната погрузилась в тишину, пока все ждали его расшифровки нового известия.
Эладора воспользовалась моментом и пробралась вплотную к Келкину.
– Вас сюда не приглашали, – негромко сказал ей Келкин.
– Что происходит? – кивнула она на эфирограф.
– Ничего. Пока. Пройдет несколько часов, и тогда, возможно, произойдет. Что вы хотели, мисс Даттин?
– Я… – Она сглотнула. – Арестовали по меньшей мере одного нашего кандидата, вместе со многими невинными людьми. Это жертвы войны, а не святые, не божьи поклонники. И… – Она уже хотела добавить «и Карильон», но вспомнила о предупреждении Крыса. Она не догадывалась, зачем Крысу скрывать нахождение Кари в лагере острова Чуткий, но без нужды не собиралась перечить упырю. – И на мою м-мать напали. Синтер напал.
– Ты сама пострадала?
Она отрицательно покачала головой.
– А мать?
– Да. Не уверена, насколько сильно. Ее после этого забрали на Священный холм.
– Синтер сосредоточивает власть, ясно, – пробормотал Келкин, понизив голос. – Хочу с тобой это обсудить поподробнее, когда закончу здесь.
– Мне надо ехать на Чуткий, – сказала Эладора, – и освободить наших людей из лагеря.
– Нет, нижние боги, не вздумай. Составь мне список имен, и посмотрим, что можно будет сделать, но прямо сейчас передо мной более важные вопросы. Ступай домой, Даттин. Подожди, нет. Будь тут, в парламенте. На случай, если… хм, в общем, здешние подземные убежища будут поглубже.
Примчался Огилви, держа записку, нацарапанную машинистом эфирографа.
– Только что поступило от патроса. У них тот, кто убил посла.
– Долбаные Хранители сумели его взять? – восхитился Келкин. – Этот придурок что, пришел и попросил у них укрыться?
– Он был со мной, когда на нас напала моя мать. Когда Синтер подстерег ее в засаде, – встряла Эладора.
В первый раз с момента, как она вошла, Келкин обратил на нее всю полноту внимания.
– Как только здесь все закончится, я обязательно обсужу с тобой все в подробностях. – Он покачал головой, не веря своим ушам, затем взглянул на Огилви. – Они настроены выдать его Хайту?
– Он не убивал своего брата!
– Нижние боги! – Келкин схватил Эладору за руку и поволок в угол. – Да где-то там дрочится целый Ишмирский флот! Они не атаковали Лирикс! Они успели сменить курс, и если нагрянут сюда, то у нас есть только один, мать его так, выстрел. А еще наши Хранители пришпорили своих богов. Пичкают их верой, сажают короля на свое место, заставляют их думать, будто сейчас – пятьсот лет назад! Погоняют тварей, вместо того чтобы держать их в узде! Втянут нас в Божью войну! – Он побагровел, брызжа ей в лицо негодованием. – А я еще не сказал про войско из Хайта, которое пристало к городу, как нож к моей глотке? И все это на предвыборной платформе мира и сраного единения! Да коли выдача Эревешича решит хоть одну мою проблему, то в добрый ему путь!
– Даже если он не виноват?
– Он подданный Короны Хайта. Посол погиб на территории Хайтского представительства. Это совершенно и неоспоримо не наша забота. – Келкин вздохнул. – Нижние боги. Когда я принимал тебя к себе, то думал, ты будешь как Джермас в былые времена. А у него хребет был стальной. В отличие от тебя. – Он повернулся спиной. – Ну, где мы сейчас?
Она подавила злость. Стиснула ее в себе, так же как стыд и гордость. Отступила, неловко кивнув. Мать научила ее быть вежливой и не закатывать сцен.
– Патрос заявляет, что хайитянин отдан на милость короля, – прочитал Огилви, – и хочет знать, поддержит ли чрезвычайный парламентский комитет королевское решение, каким бы оно ни было.
Эфирограф опять застрекотал, являя собранию знамения войны. Адмирал жестом пригласил Келкина подойти. Келкин застонал. Хранители выбрали идеальный момент – Келкин мог тут же отвести хайитянскую угрозу, стоит ему только признать права короля на давно пустующий гвердонский престол. Ему придется выбирать, чем поступиться – принципами или благосостоянием города.
Оказалось, тут нечего рассусоливать.
– Ладненько. Парламент одобрит решение короля, если оно окажется верным.
Он оглянулся на Эладору:
– Давай, иди и займись чем-нибудь полезным.
– Но…
– Нет. На Чуткий ни ногой. Послушай же – никто там не стоит такого риска!
Он повернулся к генералам, ветеранам Божьей войны, озабоченным и подавленным. У них слегка подрагивали руки.
Генералы не проронили ни звука.
Вермейл, впадя в бешенство, яростно взмахнул очередной эфирографной записью.
– Считали показания с Кракенова святого на Чутком! Чудеса творятся на юго-востоке, совсем рядышком! Ишмира близко, сэр. По мне, это бесспорно. Нам необходимо прийти в готовность.
Келкин на миг опять оглянулся на Эладору, словно за советом или одобрением. Потом, будто подчиняясь порыву, подписал приказ и вручил его Вермейлу.
– Вы уполномочены нанести первый удар. Будь они прокляты, пусть потом как следует думают, прежде чем переть войной.
Эладора оглядела комнату.
– Где доктор Рамигос?
Келкин обжег ее взором, словно винил за весь сложившийся хаос.
– Моя гребаная специальная советница по вопросам богословия и волшебства? Вчера она ушла.
В конце фразы голос дрогнул. Насколько она могла судить, от испуга.
Эладора по крутой лестнинце споро спускалась с Замкового холма, сосредоточенно глядя только вперед. Толпа расступалась перед ней, раздвигалась волной ее яростной целеустремленности. Некоторые агитаторы и зазывалы пытались ее задержать, сунуть в руку листовки или завлечь в ту или иную лавку, но она твердо не реагировала ни на кого.
Один, улыбчивый юноша, надушенный и с прической, преградил ей путь, сбивая с шага. Он пристально на нее посмотрел, и из глаз его светили уже знакомые огоньки.
– ЭТА ДОРОГА ВЕДЕТ НЕ НА ОСТРОВ.
Она прикинула, где сейчас сам Крыс. В прошлый раз она видела, как старейшина упырей разговаривал с другими только с близкого расстояния. Выходит, неподалеку – идет за ней по изъевшим город туннелям или крадется по крышам? Взгромоздился на церковный шпиль? Или он вдалеке и лишь сейчас открывает ей размах своей мощи?
– Мне надо сделать небольшой крюк.
– ПОТОРОПИСЬ. – Юноша засмеялся Крысовым замогильным клекотом, который сменился удушливым обмороком, когда упырь его отпустил. Она оставила молодого человека на попечение других прохожих, а сама поспешила мимо Палат Правосудия на площадь Мужества. Назад, к знакомому теплу и толкучке кофейни «Вулкан». Писец за келкинским столиком знал ее, они виделись дюжину раз. Она – доверенная Келкина, и всем об этом известно.
– Господин Келкин послал меня подготовить пару писем ему на подпись, – сказала она. – Мне нужен его стол.
Писец поклонился, уступая кресло. Сам остался маячить у входа в комнату, посматривая на нее, но не в упор.
– Поймайте мне извозчика, будьте добры? Я мигом закончу.
В этом ящике стола Келкин хранил воск и перстень с печаткой. Расписывается он резким, неразбочивым росчерком. Письмо составлено кратко, словно он сам его и писал. Даже почерк вполне-таки схож с его.
– Какое местоназначение назвать?
Она сложила письмо и сунула в конверт.
– Мыс Королевы.
Снаружи снова ожил тюремный двор. Через зарешеченное окно Алик смотрел, как новых задержанных заводили за стены и помещали в назначенные отсеки божественного предсказателя. Оценивали, измеряя степень связи с богами. Их святость – груз на алхимических весах, препарат на предметном стекле. Злополучных пленников, как бабочек, пришпиливали коллекции ради.
Алик смотрел, как между камерой, куда посадили Эмлина, и зеркальной башней снуют взад-вперед некие люди. Один раз он услышал, как Эмлин страшно кричит, навзрыд голосит его имя. Он отозвался в ответ, но поделать ничего не мог. Из башни наблюдали и за ним самим.
Что ему делать? Орать? Бесноваться и бушевать? Кидаться на решетку? Шпион внутри, как обычно, советовал проявить терпение. Убаюкивал его, обвивал паутиной догадок и непредвиденных случайностей. «Начнешь действовать, все погубишь. Выжидай. Наблюдай. Терпи».
Он рассматривал звезды на безоблачном небе. Слушал, как волны плещут о скалистый берег Чуткого. Плещут, а не хрустят. Львиноголовая богиня не снисходит с небес по огненной лестнице, чтобы обрушить на город войну.
Он обдумал возможность того, что Эмлин в исступленной мольбе послал в Ишмиру предупреждение. Рассказал о своем плене. Однако остановило бы это вторжение? Нет. Безумные боги Ишмиры глухи к страданиям верующих. Он знал об этом лучше других. Они не отступят из-за терзаний какого-то там молодого святого.
Не отступит и шпион.
Но Алик – другое дело.
Шпион сел, закрыл глаза. Попытался уснуть, но Алику слышались вопли и всхлипы, и каждый раз он с трепетом пробуждался, гадая, не Эмлин ли то. «Тебе все равно ничего не поделать, – твердил Алику шпион, – может, ничего нельзя сделать вообще». Механизм или пришел в движение, или сломан. Боги Ишмиры на подходе, или он провалил свою миссию. В любом случае из тюремной камеры ему не повлиять ни на что, поэтому полезнее всего сейчас выспаться.
Он размышлял, как в тюрьме для святых оказались те двое. Этот Мирен, похоже, спятил конкретно. Насколько Алик мог судить, он так и не спал. Стоял на месте, не сводя глаз со спящей фигуры девушки. Ночью она почти совсем не шевелилась, но к утру на вид казалась немного окрепшей.
Запах успокоительного газа въедался во все. Не резкий, но его частички раздражали шпиону глаза и горло. Он уже немного поплыл, не чувствуя себя в своем теле. Сгреб покрывала с постели и попробовал понавтыкать их между прутьев решетки, перекрыть постоянный ток газа с потолка в коридоре.
– Не сработает. – Мирен хихикнул над стараниями Алика. – Они приходят, проверяют. Хотят, чтобы мы были отрезаны от богов.
– Я не святой, – искренне ответил Алик.
– А я – да, – проговорил Мирен. – Она украла моих богов. Но отец говорит, что вместе мы их вернем.
– Кто твой отец?
Выражение лица Мирена не поменялось.
– Он умер. Упокоился среди обломков прошлого.
Затрещала дверь в конце коридора, и вошли стражники в противогазах. Алик вырвал одеяла, пока тюремщики их не заметили, накинул обратно на койку. Образцовый узник. Один из стражников приостановился у его камеры и передал миску с едой. Жареные колбаски, хлеб, грибы, сладкая паста, какую готовят алхимики. Перед тем как заговорить, охранник убрал маску.
– Ночь, надеюсь, прошла спокойно?
– Бывали ночки и хуже. – Кажется, они до сих пор не понимали, как с ним обходиться. Он не святой, не преступник. Никак не сообразят, откуда он взялся на лодке.
– Скоро подойдем. Давайте жуйте. – Маска вернулась на место.
Шпион ел, пока охранники осматривали женщину. Она поворочалась, но не очнулась. Тюремщики переглянулись, заговорив обепокоенным, приглушенным тоном.
Мирену тоже выдали еду, но сделали это с предосторожностью, точно кормили дикого зверя. Один стражник держал тяжелую дубинку, пока второй робко двигал по полу миску, тщательно избегая оказаться в пределах досягаемости Мирена. Парень наклонился, вяло и нехотя подобрал тарелку. Оглянулся к шпиону:
– Тебе не дали ножа?
Алик покачал головой. Ел он руками.
– Нож я еще достану, – кивая, сам себе сказал Мирен.
Один из стражников хватил дубинкой по прутьям камеры Мирена. Парень встрепенулся и забился в тень, просыпав на пол завтрак.
– Тихо, урод, – прорычал тюремщик.
Потом обратился к Алику:
– Идем. Вас готовы принять.
Теревант шагнул за дверь полусотворенного дома, и мир перед ним взорвался. Стало до того светло, что сперва он подумал, будто взошла заря – солнце било в лицо прямо посреди полночи. Потом – ага – это же над головой взорвалась драконья бомба. Отсюда и боль – его, как и весь белый свет, сейчас разнесет в клочки.
Нет. Его одного. Его застрелили.
Он на земле. Лица, голоса, руки тянут его. Не видят, что ли – он занят? Старается удержать в утробе кишки. А они очень скользкие и такие запутанные.
Потом он бредет под зимним солнцем, под ногами хрустит промерзлая трава. Он снова в саду поместья Эревешичей. Детвора, в тулупах и шерстяных шарфах, со смехом его обгоняет. Ему невдомек, кто они такие, но внезапно осеняет мысль: ведь детский смех – это единственный смех, который только и услышишь в Хайте. Он делится наблюдением с Ольтиком, и тот фыркает.
– Империя – дело серьезное, – говорит ему брат. – Тяжкое дело, сплошь непосильный гнет и отвратительные приказы. Так мне говорил Даэринт. Так говорил отец.
– Но я слышал твой смех, Ольтик. На поле боя.
Ольтик пожимает плечами. По ясному зимнему небу прокатывается гром.
Тогда Ольтик нехотя сообщает:
– Это была ошибка. – И уходит за инеистые деревья, голые, без листьев. Идет сквозь костяной лес.
Теревант спешит за братом, проталкивается через эти кости. Должно быть, тот уже ушел в дом. В комнату, где умирает отец.
Постой, это же сон. Он не в Хайте. Он в Гвердоне. И его застрелили. Он умирает не в отцовской, в другой – полукомнате. Одна половина при полной отделке, другую не закончили строить. Странный у них монтаж.
Снаружи шум схватки. Взрывы, рубка, крик. Он должен исполнить долг до конца. Вступить в стычку. Ему надо только одно – умереть и воскреснуть. Стать неусыпным. Он читает молитву смерти, мысленно чертит руны, вырезанные на вживителях в его запястьях, у ребер, на черепе. Ну же! Он припоминает спецподготовку на такой случай, уроки от старого неусыпного ветерана в промозглом корпусе на косе Крушений.
Раз он умирает, то с ним обрывается род Эревешичей. Полноправным наследником, продолженьем семьи должен был стать Ольтик. Он породил бы следующее поколение, а потом присматривал бы за ними, обретаясь в мече. Теперь же остался один Теревант, а если он умер, то их Дому конец. Лишь живой меченосец способен справиться с полной мощью клинка. Раз он умирает, то меч навсегда станет немым.
Так как будет правильней – жить или умереть? Что нужно Империи от него в сей час?
Наверняка в Бюро предусмотрена процедура для раки, оставшейся без носителя.
– Такое случалось и прежде, – говорит Лис. Он снова в садах, спешит добраться до особняка. – Тогда рака становится собственностью Короны. – От мороза она поглубже закуталась в шинель Ольтика. – Прости, Тер.
Почему?
– Ты никогда не понимал этой игры, и все шансы были против тебя.
В Эскалинде против него тоже были все шансы, и на миг он едва не выпал из морозного сада, едва не соскочил в ужас на том окровавленном берегу, вывалился в день, когда боролся с обезумевшими богами. Когда погибли Йорас и много-много других. Но нет – ему по-прежнему снится дом.
– Так ты нашел Ванта? – спросила она на ступенях, ведущих в особняк.
Снаружи голоса. Вонь паленой плоти. Священный огонь испепеляет душу, прямо как тело Эдорика Ванта. «Кто убил Ванта?» – хочет спросить он, но с губ слетает: «Кто убил Ольтика?»
Лис всегда соображала быстрее его. Она ухмыльнулась и задала встречный вопрос:
– Кто уготовил ему смерть?
Ищи силы свыше. Деяния богов не всегда поддаются осмыслению, с точки зрения смертного. Он лежал на полу, но будто бы вознесся над Гвердоном, разглядывая все и вся с вершин его шпилей и башен.
Он протянул руку Лис. Потом вытер ладонь об китель – ведь он зажимал рану, рука должна быть в крови. Протянул снова.
– Идем со мной.
Она покачала головой:
– Это не для меня.
Отчего-то они уже в коридоре, возле отцовской комнаты. Здесь жаркий камин. С ними ухаживающий за стариком некромант – склонил голову, надвинул клобук. Тереванта как будто постепенно уносила волна – течение отодвигало его от Лис. Пахло воскурениями, долетали обрывки молитвы.
Он хотел предупредить ее: пусть не дотрагивается до меча. Но она и так знает, что нельзя трогать клинок.
Она открывает дверь, но за дверью не меч, а корона. Обожествление.
А потом снова раздается выстрел. И солнце разлетается на куски.
В какой-то миг звук выстрела из сна становится ударом церковного колокола, и тогда он взаправду слышит колокольный звон и под его перелив просыпается.
Прохладные руки прикасаются к нему. Пальцы надавливают на запястье, проверяют вживители. Теревант силится открыть глаза, но веки срослись за время сна. Он хочет дотянуться и протереть, разлепить их, но движенье рукой оборачивается новой пыткой, а потом в груди взрывается боль.
– Не двигайся, Тер. Тебя еле собрали по кусочкам. Позволь, я сама.
Какие-то звуки. Вода плещет в тазике. Мокрая тряпочка протирает глаза, лоб. Он пробует заговорить, но глотка забита слизью, а от кашля будет еще больнее.
Он застонал, и Лис прислонила чашку к его губам.
– Пей, – велела она. Это не вода – сладко и вяжет во рту. Какое-то алхимическое лекарство.
– Где? – удалось вымолвить ему. Сколько он лежал без сознания?
– Ты во дворце патроса Гвердона. Вчера вечером тебя принесли люди Синтера.
Он сумел открыть один глаз. Над ним на кровати сидела Лис в черной одежде. Комната богато обставлена, на стене старинное полотно с каким-то святым из Хранителей. Напротив – окно. Синее небо пронзают шпили одного из Соборов Победы, рядом столб черного дыма. Они на Священном холме, в восточной части города. Из окна доносились песнопения и рокот толпы.
– Ольтик, – вымолвил он, а больше ничего не смог.
– Я знаю, – сказала она. Коротко и печально улыбнулась ему. – Жаль, что ты не пожил тут с нами, когда все было спокойно, Тер. Прямо как дома, в добрые старые времена.
– Я не… – не получилось закончить. Голова упала набок, изо рта потекла кровь, пачкая белую подушку.
– Я никогда бы и не подумала на тебя, – сказала она, вытирая кровь. – Когда мы только поженились, он ушел на войну, а мне по службе попадали расширенные списки потерь из Бюро. Доставляли их рано утром. И я не спала всю ночь, пока не проверю списки и не увижу, что он не погиб. Уж в Гвердоне-то, думала я…
Она замолчала и посмотрела в окно.
– Там, снаружи, проводят очищение, – прошептала Лис. – Не патрос, те, кто пониже. Синтер и городские Хранители наносят ответный удар по сафидистам. Они взяли под контроль всех новых святых и доставили их сюда. Их уже с дюжину, но для тебя целителя не нашлось. Синтер хочет занять меня и отвлечь. – Последнее сказано с ноткой изумления, а может, и грусти. – Нас не тронут – это их внутренняя разборка. И тем и другим нужен Хайт.
– Посольство? – выдавил он.
– Тише. Отдыхай. – Она подошла к окну, расстелила кровавую тряпицу на подоконнике, словно украсила флагом. На солнце блеснуло ее обручальное кольцо. – Даэринт объявил, что Ольтика убил ты. Корона Хайта потребовала у Гвердона тебя выдать.
– Я не делал этого, – настойчиво повторил он.
– Знаю.
Он сглотнул. Выхода нет, надо спрашивать.
– Лис, это ты убила его?
Она повернулась к нему, заложив руки за спину.
– Как тебе такое в голову-то пришло? – Она не казалась оскорбленной, скорее отстраненно полюбопытствовала. Словно попыталась взглянуть на произошедшее его глазами. Ничем не выдавая себя.
– Ответь, прошу тебя. Честно. Я знаю, ты меня подставила в поезде. Ты забрала меч, чтобы соглашение Ольтика с парламентом наверняка развалилось. Так? – Он сумел полусесть на постели, повернуться и рассмотреть ее. От боли в груди казалось, что сердце выпадет тут же при любом резком движении.
– Задумку с поездом предложил Лемюэль. Он был очень рад услужить, а мой ум занимали другие проблемы. Прости меня за обман. – Она понизила голос. – Я еще дома говорила тебе, Тер, что все плохо. Бюро, Оберегаемые Дома, Корона – все напуганы. Мы проигрываем Божью войну. Империя потеряна, Тер, это уже известно всем. Сейчас речь только о спасении Старого Хайта, и для этого Короне нужно оружие и союзники. – Она вернулась к кровати. – Бюро много поколений сохраняло королевскую линию Гвердона, ожидая подходящего момента. И тут вламывается Ольтик, все крушит и растаптывает…
Может быть, виной запись в Полсотню. Может, в нем взыграла мысль, будто бы он должен меня обставить. Да, он задумал великий договор, но у нас нет сил оборонять и Гвердон, и Хайт. Мне пришлось подточить его замысел. Я старалась действовать мягко – насколько могла. Но я не убивала его. И не знаю, кто это сделал. Будь я тогда в посольстве, меня бы тоже убили. А здесь меня защитят – вот почему я не вернулась, когда он умер. – Ее бесстрастная маска немного приспала, в голосе послышался страх. Или она
– А что насчет Эдорика Ванта?
– Я узнала, что случилось, перед тем, как приехать к тебе в поместье. Ванта убил сумасшедший святой – один из сафидистов окончательно съехал и пошел вразнос. Нельзя было провалить план Бюро по возведению Беррика на трон из-за какого-то святого полудурка – а если бы Ольтик узнал, что его сотрудник убит нашими новыми союзниками, то все бы разнес к чертям. Он бы пошел в парламент, устроил бы выволочку перед Домами… знаешь сам, какой он бывал шумный. Нам требовалось скрыть участие Хранителей в смерти Ванта. И Ольтика не убедили бы ни я, ни Лем. Нужен был кто-то проверенный. Им пришлось стать тебе.
– Ты меня использовала. – Хоть он об этом и подозревал, подтверждение факта отозвалось тошнотой в желудке. Стыд в разных вариациях охватил его – стыдно служить болванчиком для Лис, стыдно ненарочно предать Ольтика, стыдно за собственную глупость… и стыдно за возникшее желание простить ее как можно быстрее.
– Я обязана отделять важное от личного, – ответила она. – Первым делом задание. – Она покачала головой. – Отдел Иноземных верований предупреждал нас о том, что возвращение короля усилит Хранимых Богов, но Синтер заявил, что сможет удержать их поводья. Их боги полные кретины, Тер, а святые – безумцы. Нам предстоит пройти еще через многое.
Она замолчала.
– Можно, я кое-что тебе расскажу?
– Давай.
– Ты поступил в Бюро. Близко к нижней проходной отметке, но экзамены выдержал.
Даже по прошествии стольких лет удар пришелся под дых. Он снова за черной дверью, не может понять, как и на чем провалился. Оступился и шлепнулся в сливную яму.
– Как?
– Ольтик написал и попросил меня убедить Бюро тебе отказать. Он хотел видеть тебя при себе.
Здоровенный комок хохота пополам со слезами рвался у него из груди – но и то и другое слишком больно выпускать наружу. Он откинулся на постели и смотрел в потолок, пока мир тихо вращался вокруг. Минувшее десятилетие разматывалось в обратном порядке, годы текли назад, как поезд без тормозов. Катились под откос.
– А теперь послушай меня, Тер. Твоей прежней жизни больше нет. Тебя обвиняют в гибели Ольтика, значит… – Лис прислушалась, плотней запахнула платье и присела на подоконник в непринужденной позе. Теревант тужился приподняться. Ему о стольком еще надо спросить, столько сказать самому – но она пальцем показала утихнуть, а секундой позже в дверь постучали.
Два почетных стража Хранителей вошли, обтерев притолоку плюмажами шлемов. Позади стоял третий с плетеным креслом-каталкой.
– Его величество желает поговорить со старшим Эревешичем.
Лис выпрямилась.
– Конечно. Одну минуту, и мы…
– С Эревешичем с глазу на глаз, миледи.
– Как будет угодно. – Лис помогла Тереванту выбраться из постели, прошептав на ухо: – Положись на Бюро.
Ранее дворец патроса казался скромным в тени могучих Соборов Победы, обступивших его с трех сторон. Ни мрамора, ни позолоты, кроме как на стене, выходящей на соборную площадь, откуда патрос обращался к пастве с балкончика.
А вот когда стражи катили коляску по мраморным коридорам с золотыми и серебряными изваяниями, до Тереванта дошла скрытая мощь громады дворца – сотканного единым полотном вместе с городом или же погруженного в каменные недра Священного холма. Просторные залы притихли, лишь журчала толпа за стенами на площади. Чернорясые жрецы и служители исчезали, стоило стражам только приблизиться к ним. Это напомнило Тереванту заморские поселения Хайта. Во дворце витал дух, как в захваченном городе, где местный люд растворялся в воздухе на глазах неусыпных и тут же воплощался обратно у них за спиной, насмешливо скалился, замышлял непокорство. Обменивался знаками богов-изгнанников.
Одна дверь по дороге была приоткрыта, и Теревант углядел трех старух, по обряду снимавших с тела священника Хранителей кровавую рясу. Синтер сосредоточивал власть в своих руках.
Они подошли к массивным двойным створкам с печатями патроса и знаками Святого Шторма. Неподвижно, как неусыпные, здесь стояли другие стражи. Двери были не заперты, обереги не взведены, и они прошествовали прямо во внутреннюю обитель. Впереди высились другие равноогромные двери, но вместо них его завели в небольшую боковую комнатку. Рабочий кабинетик с потертыми креслами и шкафами, где на полках теснились пожелтевшие книги. Единственное узкое окно выглядывало на Университетский округ.
За письменным столом их ждал человек в обшитой самоцветами одежде и надвинутой на бровь золотой короне. Худощавую фигурку Беррика все это убранство, казалось, съедало. Вместо того чтобы предстать величественным в новом облике, он умалился, зажатый в тисках мантии и высокого титула.
– Ваше величество, старший Эревешич из Хайта.
Стражник помог Тереванту выбраться из каталки, хотя на самом деле помощь его и не требовалась. В груди ломило по-прежнему, но боль уже не скручивала его пополам. Еще одно чудо целительства – и он, почитай, выздоровеет.
Стражи удалились за дверь.
– Мои соболезнования вашему новому титулу, – сказал Беррик после неловкого молчания.
– Мои поздравления вашему, – осмотрительно начал Теревант.
Беррик ухмыльнулся, пощупал корону:
– Ах, с титулом еще надо будет определиться. Ну, хоть по замыслу коварных богов мой винный погребок заново полон. Прошу, присоединяйтесь. – Он пошарил под столом, извлек два серебряных кубка и бутылку вина. – Пьянство составляет значительную часть моих королевских обязанностей.
Он наполнил кубки и подвинул один Тереванту.
– За долг! – провозгласил Беррик.
– Не могу. – Теревант, не пригубив, поставил кубок обратно.
– Как пожелаете. – Беррик вздохнул. – Пожалуй, я могу сейчас говорить более свободно, чем в нашу прошлую встречу на ярмарке. Впрочем, не слишком свободно. – Он махнул кубком в сторону шкафов. – Боги следят за этим городом, дружище, и у них миллион чутких ушей.
Теревант задумался о том, многие ли церковники-Хранители знают о том, что Беррик – саженец, привитый Хайтом? Это ни для кого не секрет? Или строго охраняемая тайна для посвященных высшего клира? Теревант понятия не имел. Он заплутал в болотном тумане – вполне осведомленный об опасности каждого шага, был не в состоянии представить, куда ему идти и как выбраться отсюда живым.
Лис сказала, что все предусмотрено. Придется уповать на нее.
– Вы говорили мне, что события происходят вне зависимости от вашего желания.
– Говорил, а как же. И они произошли. И продолжают происходить, к сожалению. – Беррик отпил из кубка, повернулся к окну. – Знаете, а я ведь города так и не посмотрел. Мне сказали, что этот город мой, но даже вам он знаком куда лучше. Вы сбежали из посольства. Ночевали на улицах. Скажите, Теревант, каково это – быть свободным?
По непонятной причине он мысленно перенесся в последнюю ночь Фестиваля, к наемнице по имени Наола. К той минуте, когда шел к ней обратно. Перед тем как Лемюэль оглушил его и все рассыпалось на куски.
– Приятное чувство, – признался он. – Но мимолетное.
– Вот как. – Король Беррик Ультгард выглядел разочарованным. – Полагаю, такова природа вещей. Спрыгни с поезда, и ты на мгновение обретешь свободу, пока не ударишься о землю. Надеюсь, оно того стоило. – Он набрал в рот вина, погонял языком, глотнул, вздохнул. – Мне сказали, что с Хайтской Империей необходимо поддерживать добрые отношения. А также, что парламент Гвердона и церковь Хранителей условились выдать вас под опеку Хайта, этому, хм… Даэринту?
– Принцу Даэринту.
– Моему царственному собрату! – невесело рассмеялся Беррик. – И как он поступит с вами, дружище?
– Не знаю. Он считает, что это я убил брата. Приказал страже прикончить меня в посольстве. Полагаю, соберут суд. – Еще один военный трибунал, только на этот раз Ольтик не вмешается в разбирательство. Теревант попытался вспомнить правила. Вероятно, он предстанет перед Короной. И в отсутствие других наследников поместья и войска Эревешичей перейдут непосредственно под коронное управление.
– А еще мне сказали, что мне нельзя вас миловать и отпускать на свободу.
«Сказали?»
– События происходят независимо от вашего желания.
– Да, так себе оно, мое царствование. – Он побрел к окну и открыл его, слушая, как толпа издали выкрикивает его имя. – Сам не знаю, чего я ждал. Когда меня отправили в Гвердон, казалось, из этого ничего не получится.
«Бюро», – догадался Теревант, но не осмелился сказать вслух. Король и так открыл слишком много для любых заинтересованных ушей.
Беррик снял с головы корону и высунулся из окна, теребя волосы.
– Это уже входит в семейный обычай. С моим дедом, лет сорок назад, проделали то же самое. В какой-то политической схватке посчитали сподручным привести на престол короля. И я думал, в этот раз кончится тем же – под шумок вывезут домой темной ночью. Мою семью называют Гостями Короны.
– Каждый из нас играет свою партию. – Теревант вспомнил совместную с Берриком поездку на поезде. Обоих поневоле затолкали в вагон, но Беррик хотя бы знал, кем являлся, а Тереванту собственный статус был тогда невдомек. Теперь ему тоже известно, кто он.
«Что лучше – смириться с положением пешки или самому сесть за стол и проиграть? Много ли чести в том, чтобы идти бестрепетно навстречу неизбывному року?» Когда он пробовал поступать в Бюро, то хотел играть не по правилам, вскочить на запретную клетку – и потерпел неудачу, по крайней мере, в своем разумении. При Эскалинде пытался сыграть как Ольтик, и тоже не удалось. А между делом в припадке жалости к себе еще и свалился с доски.
– Точно не хотите напоследок выпить? – спросил Беррик.
– Вынужден отказаться.
– Полагаю, мы оба должны поступать так, как должны. – Беррик повысил голос: – Стража! Уведите его. И передайте Хайту.
Когда Эладора подъехала, Мыс Королевы встревоженно гудел. Мимо спешили отряды городского дозора, по улицам неслись упряжки рэптекинов. Шла подготовка к обороне города.
Народ собрался у причалов, провожая отходящие суда. Основные военные силы Гвердона размещались южнее по побережью, около Маредона, но и к Мысу Королевы приписано полдюжины кораблей, и все они сейчас выходили в море. Толпа радостно приветствовала новый линейный корабль, «Великую Отповедь», пока буксиры выводили ее в залив. «Отповедь» блистала в послеполуденном солнце, как наточенный меч. Она, творение гвердонских литейных и лабораторий, работала на алхимических силовых установках. На корпусе насечены противочары и колдовские рассеиватели энергии, вздыбившиеся пушки готовы харкнуть алхимснарядами в рожу любому богу или чудовищу, посягнувшему на город. Ее постройка обошлась не в одно состояние; верфи, где она была заложена, некогда принадлежали семье Эладоры, пока их не продали в счет уплаты астрономических долгов деда.
«Великая Отповедь» – это еще один монстр, появившийся на свет благодаря Джермасу Таю – подобно Карильон и Мирену. Только «Отповедь» несла свою чудовищную натуру открыто, не скрывая ее напускной плотью.
Вон там, на передней палубе, готовая к запуску, угнездилась темная капсула божьей бомбы. При виде нее Эладора почувствовала себя больной. На бомбу ужасно глядеть, и даже если закрыть глаза и отвернуться, она оставалась на месте, как шипастый камень, вкручиваемый в голову. Больше ни у кого в толпе такого отторжения не возникало. Никто из них не знал о ее устрашающей силе.
«Великая Отповедь» развернулась носом на юг, стальной таран взрезал маслянистые воды бухты.
Эладора поспешила в крепость и показала письмо – запечатанное печатью Келкина – офицеру на дежурстве в вестибюле. Предписание реквизировать катер для поездки на остров Чуткий. Дежурный что-то пробормотал, поймал другого офицера, запаковывавшегося в тяжелый плащ, противогаз и охранный оберег на ремнях. Эладора затаила дыхание, волнуясь, не раскрыт ли ее подлог, вдруг ее выдала какая-нибудь забытая закорючка военного протокола. Потом офицер поклонился, бородатое лицо прорезала улыбка.
– Командор Альдрас, – представился он, маша рукой в толстой перчатке. – Примерно через двадцать минут будете готовы? Едете только вы сами? С нами тяжелый груз.
– Туда только я, – сказала Эладора, – но назад заберем и других.
– Я бы не рассчитывал возвратиться сегодня. Собирается большое ненастье.
На небе едва ли висело хоть облачко, воздух тих и недвижен, но приставать к Альдрасу с вопросами нет времени. Она лишь спросила, где стоит лодка.
– Четвертый причал, – ответил он, – знаете, как туда спуститься?
До причала камнем добросить от лаборатории Рамигос во чреве Мыса Королевы. А там она была дюжину раз. «Еще раз заскочу, – пришла мысль, – сказать до свидания».
Дальше по коридору, перед кабинетом Рамигос, располагалась пустая приемная. В первой комнате конторские столы покинуты и голы, коробки с бумагами ожидали вывоза в архив. Эладора неуверенно прошла к внутренней двери. Этот коридор постоянно напоминал ей спуск в драконью глотку. Шероховатые камни арочного потолка, горячие, мерзко пахнущие выхлопы подземных моторов. В самой глубине прятался кабинет, где чародейка заваривала ей чай с мятой, учила колдовать и травила исторические байки. Маленькая школа в глубине Гвердонской крепости.
Но Эладора не забывала и о том, что Рамигос опаснее любого дракона. Люди, как учила сама чародейка, хуже приспособлены для колдовства. Произнести заклинание – означало завладеть незримым эфиром и исказить его согласно воле заклинателя, напрямую повелевать сырой первоматерией, из которой, помимо прочего, состоят и боги, и души. Таким образом, волшебство – есть проявление гордыни. Это вторжение в божью вотчину. Существуют предосторожности, которые следует применять – использовать тавматургическую приманку, которая примет на себя основную отдачу, скрупулезно продумывать заклинание, чтобы избыточные энергии гасили друг друга, или наводить чары вдоль каналов уже сотворенных чудес, как колоть полено по волокну – подстраиваться под прежние божьи деяния.
Рамигос предостерегала ее против последней техники. Говорила, что слабость Хранимых гвердонских Богов означает слабость их чудес, поэтому эфирное поле над городом рыхло и в основном хаотично-бесформенно, то есть тут нет местных течений энергии, чтобы на них ориентироваться, нет канала, которому следовать. Сейчас в голову закралась мысль: а что, если Рамигос так оберегала ее от сближения с Хранимыми Богами?
Сколь многое известно Рамигос? Была ли добрая женщина ее подругой или же надзирательницей? Неужели Эладору в очередной раз наказали за доверчивость кому-то, кто старше, опытней и мудрей?
Она постояла у двери.
Рамигос не велела ей открывать без разрешения – чародейка охраняла свое пристанище могучими заклятиями. Одним из первых колдовских наговоров, которым Рамигос обучила Эладору, стало наложение печати на дверь. Печати Эладоры могли ненадолго ошеломить взломщика, а защита Рамигос, она была уверена, наверняка способна убить. Предостаточно было и других заклинаний, далеко за пределом способностей ученицы. Например, она занималась в кабинете долгими часами, при этом оказывалось, что снаружи проходила всего лишь пара минут.
Она постучала.
– Доктор Рамигос?
Ответа нет.
– Доктор? – позвала она снова. И опять тишина.
Рамигос уже здесь нет? Келкин говорил, что она неожиданно ушла с поста оккультного советника промлибов. Мыс Королевы она тоже покинула? Чародейка упоминала о возвращении в Кхебеш после окончания трудов в Гвердоне, но такое внезапное отбытие кажется странным поступком. Странным и жестоким.
Повинуясь порыву, Эладора повернула ручку. Дверь отворилась, открывая пустую комнату гораздо меньших размеров, чем она помнила. На столе пишущая машинка и перевернутый стул. Все остальное пропало – книги и диковинки Рамигос, ее тавматургические приманки. Образки богов на шнуре, гласившие, что все верования суть одно и в то же время ничто, водовороты в вечном течении эфира.
Будто никогда ее здесь и не было.
Эладора вздохнула. Глаза защипало от слез, но она их решительно вытерла. Не до рыданий. Времени нет. Надо спускаться к причалу, искать лодку до Чуткого.
Сознавая, что лодка долго не будет ждать, она поспешила обратно в лабиринт переходов под Мысом Королевы. Рамигос уходит в архив, в закут разума, где уже содержались Онгент и Мирен – очередным глупым разочарованием. Не занести ли в тот же раздел и Келкина? Она выполнила их уговор: добыла ему Новый город, если опросы не врут. Убедила его не вступать ни в какой отживший союз с Хранителями. Но, несмотря на все это, они друг друга не понимали. Кого он видит, глядя на нее – мать? Деда? Он отмахнулся, когда она заклинала, что Теревант Эревешич невиновен. Позволить церкви отдать его Хайту равносильно убийству.
В этих туннелях совсем нет воздуха и горячее, чем на Фестивальном поле. Эфирные фонари мигали вследствие утечки волшебства где-то в другой части крепости.
«Я не туда повернула», – дошло до нее. Здесь уже должны были начинаться ступени к причалам. Сюда уже доносился бы запах моря: гнилые водоросли, машинное масло и вонь городских отходов, она же чуяла только стерильный привкус химического очистителя. Это отделение базы опустело, спросить направление не у кого. Сердце подпрыгнуло – если лодка уйдет без нее, то Кари и Алик застрянут на Чутком. Их некому спасти, а она заблудилась в подвале Мыса Королевы.
Обратно. Надо найти правильный поворот. На мгновение, заходя за угол, она уловила удалявшийся от нее какой-то косматый силуэт. Оборванец в лохмотьях, с фонарем – а потом он пропал. Испарения сделали свое дело. Мерещится всякое… Здесь, внизу, химический запах резче, им веяло от той двери спереди по коридору, и оттуда же по-кхебешски матерился знакомый голос.
– Доктор Рамигос? – Она толкнула дверь. Это морг. У стены штабель пустых гробов плотной закупорки – в такие кладут жертв алхимических катастроф. На каталке лежит труп под серой, поеденной молью простынью. Подле него Рамигос как уборщица на четвереньках отскребает пол тряпкой с химсредством.
Она подняла суровый взгляд на вошедшую и тут же расплылась в улыбке, увидав Эладору.
– Родная моя! Боялась, не повидаюсь с тобой перед отъездом.
– Что вы делаете?
– Пролила немного, пока вещи укладывала. – Рамигос встала, аккуратно повесила тряпку на край, другим куском ткани вытерла руки.
– Вы не сказали мне, что уезжаете.
– Моя работа завершена, и я нужна дома, в Кхебеше.
– К-келкину по-прежнему не обойтись без ваших советов.
– Я окончила дела, – словно защищаясь, отрубила Рамигос. Эладора поняла, что та часто приводила этот довод в последнее время. – Я сделала все, что могла. Но, Эладора, перед нами не Кризис. Вам всем пора прекращать относиться к тому, что происходит, как к разовому событию, пора перестать думать, будто город сможет вернуться к прежней жизни. Будто буря пройдет, а потом море опять успокоится. Мир стал другим. Все боги посходили с ума. – Она вздохнула. – Не в моих силах вывести город невредимым из шторма. Я дала Келкину шанс выстоять в драке – большего дать не могу.
– И на этом конец? Вы удираете тишком, как вор?
Вид у Рамигос был совершенно убитый.
– Эладора, беда у порога. Я продержалась столько, сколько могла, но не позволю Божьей войне меня здесь настигнуть. – Она помедлила, потом протянула руку. – Не оставайся и ты. Поедем со мной. Уплывем в Кхебеш. Тебе там понравится – рядом с нашими школами твой университет от стыда покраснеет.
– Нет. Не могу.
– Эл… они уже близко. Гляди. – Рамигос перешла к другому столику, где лежала набитая сумка. Она вытащила медальон с божьими талисманами и поднесла к Эладоре. Пока цепочка разматывалась, божества звенели и клацали. Некоторые изображения вроде бы двигались и меняли позы, покачиваясь на цепочке. Лапки Ткача Судеб сокращались. Ревела Царица Львов. Святой Шторм бряцал оружием. Нищий Праведник поднимал фонарь истины. А Матерь Цветов сложила руки, словно укачивала свои больные ладони. – Ты же сама их чувствуешь, скажи? На город надвигаются боги. Твоя сестра
Эладора потеребила дырку на простыне.
– Я должна плыть на Чуткий, – сказала она. – Карильон арестована и доставлена туда. И Алик…
– А это кто? – спросила Рамигос, укладывая обратно медальон.
– Он… – Мелкие дырки напоминали ей точечки ожогов на щеках Карильон, отметины после первого соприкосновения с Черными Железными Богами. Будто искорки прожгли простыню.
– Не трогай, – прикрикнула Рамигос. – Тело заражено. Иссушающей пылью.
Под простыней было что-то еще. Не только тело.
– Но он погиб от огня, – сказала Эладора и сама не знала, откуда к ней пришли эти слова.
Ее рука дернулась, и простыня упала на пол. В ответ на нее уставился изувеченный труп Эдорика Ванта. Когда она видела труп в прошлый раз, останки не были так покорежены. Ужасный ожог на голове она помнила. Зияющий разрез на глотке тоже. Складки и вмятины на груди – простреленной, пробитой ножом и обгорелой. Эти раны ей знакомы по улице Семи раковин, где она прежде глядела на тело. Но теперь загнившая кожа покрылась язвочками и облезла от мертвопыли, обнажая ломкие кости. Появились шрамы и швы в тех местах, где некромант добирался до вживителей. Свежие порезы на руках – там застряли осколки стекла. Из пробитого бока торчало сломанное ребро.
Основной ущерб от пыли приняли на себя его предплечья; с них отшелушилась вся плоть, и одна кисть полностью отвалилась – пыль сделала кости рук крошащимися, как мел. Другая рука обуглена неким волшебным разрядом – мясо обесцветилось и отсвечивает радугой. Тело несчастного будто бы приняло на себя все мучения, какие только сумел измыслить ему этот город.
Поверх трупа, зажатый в его побитой заклятьем руке, лежал меч Эревешичей. Она узнала его по знаку на эфесе. Такой же знак был у Тереванта на мундире, у Ольтика – на дверях.
– Это вы его взяли. – Эладора в ужасе вытаращилась на наставницу. Новое предательство. Ее опять выставили полной дурой. Как Онгент. Как Мирен. Как боги. Память, что не ее, выплеснулась в разум – в руках пылающий меч, лицо Ванта исчезает во вспышке праведного огня. Его убила мать. – ЭТО ВЫ ЕГО ВЗЯЛИ, – повторила она, и голос ее запел громовыми хорами. На минуту покойницкую затопил свет лучезарного лица Эладоры.
Рамигос воздела руки, ворожа охранное заклятье.
– Я надеялась, если за мной придут, то это будет твоя мать, а не ты, – вздохнула Рамигос. – Или ты перешла к их богам по наследству?
– По доброй воле – ни за что, – твердо ответила Эладора, скорее самой себе, чем Рамигос. – Синтер – он навлек их на меня. Подставил под удар материной святости. – Она глубоко вдохнула, прочищая сознание. Прочитала про себя чародейское взывание. Давление Хранимых Богов спало. «Последнее эхо от матери», – надеялась она.
– Ты стала уязвимой и восприимчивой после обряда, проведенного твоим дедом, – проговорила Рамигос, интерес в ее голосе боролся с настороженностью. Она все еще готова к броску заклинания. – Я могу попробовать по-другому…
Эладора махнула рукой.
– Уже не важно. Почему меч Эревешичей здесь? Куда вы его денете?
Рамигос немного расслабилась, опустила руку, отменяя заклинание.
– Отвезу домой, как я и сказала. В Кхебеш. А почему… это более сложный вопрос. – Она взяла тяжелый журнал, долистала до нужной страницы – вернее, до отсутствующей страницы. Вырван целый лист записей. В такие журналы заносят случаи колдовства, чудес, божественного вмешательства, возмущений эфира.
– Из-за божьей бомбы.
– Молодец, – сказала Рамигос. – Когда бомба взорвалась, я была в Лириксе, по делам повелителей Кхебеша. К тому времени, как я добралась до Гвердона, Кризис уже завершился. Шпат разрушил половину гильдии алхимиков, включая лаборатории. Их гильдмистресса, Роша, погибла. Большинство записей по созданию этого оружия тоже пропало – а Карильон еще и выкачала силу из Черных Железных Богов, укрытых в нетронутых колоколах.
Келкин попросил меня заняться остававшимися образцами. Один мы подняли на первой же неделе, но два других колокола были потеряны, погребены глубоко под Новым городом. Мы проводили раскопки, но не смогли их достать – иначе перебесились бы упыри, и в Гвердоне разверзся бы еще больший хаос.
Одной бомбы мало. Роша понимала это – превратив лишь несколько Черных Железных колоколов в оружие, она искала способ сделать их решающей силой. И все погибло вместе с ней.
– Вы, кажется, сожалеете об этом, – подозрительно заметила Эладора.
– Она была чудовищем, – сказала Рамигос, – по любой мерке. Но вместе с тем и гением. – Чародейка указала на меч Эревешичей, благоразумно его не касаясь. – Повелители хотели, чтобы я восстановила божью бомбу. Я не смогла – но тогда я задумалась о хайитянских раках. Они очень похожи на Черных Железных Богов. И те, и те – вместилища душ, и те, и те – материальной природы. Но чтобы изготовить раку, необходимо благословение Хайтского бога смерти.
– И вы условились с Хайтом, – произнесла Эладора, – взять меч Эревешичей. – Меч задрожал. Что-то пробудилось под сталью клинка.
– Сгодилась бы любая рака. Но Великие Дома это и есть сами раки, а Дома управляют армией – если они узнают, что Корона продает высшую знать ради переделки в оружие, то разразится гражданская война. Даэринт все устроил. – Рамигос потерла ладони. – Я не хвастаюсь тем, что случилось, девочка. Работа мне досталась кровавая, и за нее меня проклянут. Но или так – или война без конца.
– А что в обмен на меч получил Даэринт?
– Копию записок Роши с итогами моей последующей работы. Полный отчет о Кризисе. Местоположение настоящих бомб под Новым городом.
– Это же государственная тайна, – сказала Эладора. Кража подобных секретов карается смертью.
– Келкин в курсе.
– Что?
– Он одобрил наш уговор. В оплату моей здешней службы.
И Келкин с ними. И все настолько бездушны, и так недалеки! Лезут, отталкивают один другого, пихаются в грязи за крошечное преимущество. Просто песня, ода предательству, и ради чего? Новой Божьей войны, чтоб натравить смертных против божественного? Она представила, как текущая история могла бы отразиться в гримуаре Рамигос. Смятение, отрицание, вырванные, сгоревшие страницы.
– Из-за того, что вы сделали, Теревант Эревешич будет казнен. Вам придется вернуть меч. – Меч задрожал еще раз.
– Не препятствуй мне, девочка. – Рамигос с неохотой снова занесла руку чародейским жестом. – Не я тому виной.
Злость, подобная лесному пожару, просекла разум Эладоры. Ее разум – но не только ее. Словно она отворила дверь и теперь никак не закроет.
Рамигос прочуяла опасность.
– Не взду…
Святой Шторм протянул Эладоре меч. Не меч Эревешичей и не меч Алины, но внезапно клинок оказался в ее руках.
– Нет! – вскричала Рамигос, когда Эладора запустила в женщину каталкой. Вспыхнули защитные чары, сминая каталку под лучами потустороннего света. Меч Эревешичей, расчехленный, заметался по комнате вслед за искрами волшебного огня от прерванного заклинания.
Эладора свирепо замахнулась своим чудесным мечом. Рамигос отшатнулась и напнулась на стол, сшибая на пол свои вещи. Мановеньем руки она испустила разряд молнии с кончиков пальцев. Поспешно брошенное заклинание рассыпалось о божественную броню Эладоры. Чародейка повторила попытку, и Эладора хлестнула клинком, священное пламя развеяло новое заклятие, не успело оно еще проявиться. Беспомощная Рамигос распласталась на полу.
Эладора подняла меч. Языки пламени волнами омывали клинок. «Огонь уничтожит их», – раздался голос матери, и Эладора не могла разобрать – в памяти ли или же боги напутствуют ее сейчас.
В эту минуту в ее власти убить Рамигос. Кхебешскую чародейку оберегают могущественные амулеты и защитные заговоры, но она способна прожечь их насквозь.
В ее власти и вынудить Рамигос открыть всю правду. Нищий Праведник несет фонарь истины, и она может взять его светоч с той же легкостью, как и меч Святого Шторма.
Хранимые боги возвеличат ее. Вознесут на крыльях пламени. Выжгут напрочь все шлаки в ней, пока не останется суть из света и прозрачного хрусталя, пустой сосуд для их незапятнанной чистоты, сверкающий, как солнце.
Вместо этого она сдерживает их. Небесная Матерь есть милосердие.
Она способна отложить меч.
– НАЗОВИТЕ МОЕ ИМЯ, – выговаривает Эладора, и в ее голосе перекличка райского воинства.
Рамигос глядит снизу вверх в секундном замешательстве. Потом с пониманием.
– Эладора Даттин.
Сила мерцает, смещается, но ее напор не слабеет. Даттин – фамилия от отца. Он был простым человеком, добрым и честным. Работал на земле, вел хозяйство, пока не умер, и никогда не поднимал голову, чтобы заглянуть за горизонт. Никогда не загадывал дальше смен времен года. Эладора любила отца, но имя его семьи не имеет над ней власти.
– НЕ ДЕЙСТВУЕТ! – Ей приходится уводить клинок, бороться с ним. Хранимые Боги хотят, чтобы она поразила волшебницу, которая якшается с демонами и балуется с тварями из Черного Железа.
– Эладора Тай? – вопросительно произносит Рамигос. И повелительно повторяет: – Эладора Тай!
Имя сковывает ее и задает ей прежний облик. Хранимые Боги отстраняются, не находя больше проку в ее душе. Рывком натягиваются поводья смертного мира. Эладора роняет меч, и оружие исчезает вместе с доспехами. Она опускается на колени рядом с пожилой женщиной. Обнимает, качает на руках. Рамигос тоже дрожит, потрясенная явленьем богов.
– Так нельзя, – тихо повторяет Эладора.
Вокруг них падают хлопья пепла. Прах Эдорика Ванта медленно оседает, его разъеденный пылью остов в потасовке рассыпался в ничто.
– Ладно, – говорит Рамигос, подтягивается и встает. Скрипят ее старые кости. – Где этот Эревешич?
– Во дворце патроса. – Эладора утерла глаза. – Вы поможете ему?
– Ну, – быстро отозвалась Рамигос, – выбора-то у меня особо и нет. Без Ванта черта с два я вынесу меч из города. Особенно когда ты взбудоражила его разговором об Эревешичах и всем прочем. Я не могу прикоснуться к этой штуковине, а мои заклинания меч расщепит. Мне его не унести. Вант мог его взять, но теперь… – Она смахнула пепел Ванта с книги.
Эладора щелкнула пальцами.
– Йорас. Из нежити в охране посольства. Теревант ему доверяет. Пошлите за Йорасом.
– Я сделаю, что смогу, девочка – но знамения ясны. Над Гвердоном нависла Божья война. Пожалуйста, поедем со мной. Может быть, город избежит вторжения, но ставки явно не в его пользу.
Три стены этой палаты на Мысу Королевы из современного бетона, а одна, на дальнем конце – из старого камня. На одном бруске печать, почти невидимая под толстым слоем побелки, но королевский полумесяц Гвердона опознать все же можно. Старый оплот королей, погребенный под возводимыми сотни лет укреплениями. Город не раз захватывали, сжигали и отстраивали заново. Гвердон выдержал. С его историей неразрывно переплетена история ее семьи. Таи служили при королевском дворе. Таи плыли на кораблях, открывших город. Они ступали по пустынным улицам и гадали, куда сгинул первый народ, не зная, что те упырями бродят под ними.
Город меняется. Город стоит.
– Приеду потом, – тихо ответила Эладора. И поцеловала Рамигос в лоб. – Спасибо за то, что учили меня колдовать. Идите за Йорасом. Увидимся, когда все закончится.
Командор Альдрас ждал ее на причале. Он был слишком занят, выкрикивая приказы команде, чтобы обратить внимание на ее раскрасневшееся лицо или на кусочки Эдорика Ванта, которые обсыпали ей подол. Однако остатки божественного присутствия, может статься, заметил, потому как не спрашивал о причинах опоздания.
– Сидите тут, – велел он, указав на банку в стороне от скорой и шумной погрузки. Мотки проволоки и ящики, проштампованные гильдией алхимиков, занимали на борту прилично места, но главный груз – большая клеть – только что прибыл на телеге. По улице его везла четверка рэптекинов; звери яростно таращились на Эладору, бока лоснились от кровавого пота, с челюстей капала слюна. Моряки и портовые грузчики наскоро укрепили огромный короб, лебедкой подняли его на лодку. Клеть опустилась в паре дюймов от коленей Эладоры.
Отчалили они немедленно, как только ожил двигатель и завибрировал катер. Эладора сидела близко и слышала, как молотит камера сгорания. Моряки приткнулись рядом, подпирая клеть. Лодка легко помчалась по узкой заводи Мыса Королевы, направляясь в открытое море. Впереди шла подобная горе туша «Отповеди» в окружении флотилии буксиров и судов сопровождения.
Когда они обогнули плечо Мыса Королевы и вышли в залив, Эладора увидела перед собой всю приморскую часть города. Машущие толпы выстроились у Мыса Королевы на улицах и тянулись дальше в сторону Мойки.
На другом берегу гавани курились дымом раны Нового города.
Белые пристани Нового города были заполнены куда меньше – лишь горстка людей провожала суда на набережной, где она встречала Алика за несколько дней до Фестиваля. Черные точки на белом камне.
Позади нее над чем-то засмеялся матрос. Повернувшись, она заметила, как на припортовом краю Мыса Королевы подпрыгивает и безудержно машет руками кургузая фигура в длинном платье. Она подобралась к крепостной протоке так близко, как только позволялось публике – еще шаг, и ее задержут или застрелят. Эта личность размахивала своего рода шляпой и отчаянно пыталась привлечь их внимание. Толпа заходилась злым хохотом. Рядом обрушилась и растеклась какая-то метательная дрянь. И тогда эта фигура безрассудно бросилась в воду, поднимая неимоверные брызги. Зрители лежали от смеха, считая это комической вставкой на сегодняшнем представлении военной мощи. Пустое платье, окончательно разорвавшись, заколыхалось на поверхности.
– Подождите, – скомандовала Эладора. Она встала, но лодка убежала из-под ног, и ее бросило на штабель ящиков. Матрос выругался на нее. Альдрас повел взглядом, и Эладора показала ему на воду. Там, по-тюленьи разрезая гладь, плыло существо с прилизанной мокрой шерстью. Копытным упырям далеко до прекрасных пловцов, но сильные руки Барсетки несли ее к борту сквозь волны. Альдрас дал двигателю задний ход, и катер замедлился, давая возможность упырице нагнать и перевалиться через борт. От воды она отряхивалась на манер мокрой собаки.
– Она со мной, – сообщила морякам Эладора.
Барсетка присела на корточки рядом.
– Меня послал владыка Крыс, – произнесла она между судорожными вдохами. – Сказал, чтобы я ехала с вами.
Эладора снова встала, на этот раз более осторожно, и прошла к Альдрасу, управлявшему штурвалом.
– У вас не найдется куртки, на время дать моей спутнице?
– Упырихе? – Обычно упыри носили содранные с трупов обноски или вообще ничего. Барсетка была исключением своего племени. – Вон там в рундуке есть штормовки.
Эладора принесла брезентовую куртку и дала Барсетке.
– Спасибочки, – сказала упырица. Несмотря на тепло, она плотно натянула штормовку на плечи. – Я бы поехала куда угодно, лишь бы не на Чуткий.
Стремясь наверстать время, Альдрас приказал разогнать катер на полную скорость. Лодка не без труда справилась с тяжестью груза, но все-таки понеслась, прытко нагоняя «Великую Отповедь» и ее эскорт. Она проскочила вдоль борта «Отповеди», ложась на курс параллельно этой плавучей железной горе, что покачивалась уже за кормой. И полетела дальше, дальше на просторы залива.
Позади уменьшался Гвердон. Отсюда город выглядел хрупким, игрушечным – поместится на Эладориной ладони. Прелестная брошка, доставшаяся ей в наследство.
Они пронеслись мимо Колокольной Скалы. Впереди лежали длинные, приземистые очертания Чуткого.
Тюремщики отвели Алика двумя ярусами выше, в комнату в пределах старой тюрьмы. Три стула, письменный стол. И металлический ящик возле стены. «Там орудия допросного ремесла», – предположил он. Ну то есть ему полагалось считать, что в помещении полно тесаков и тисков для раздробления пальцев».
Его ждали два дознавателя. Один был круглолиц, с густыми усами и добрыми глазами, которые при иных обстоятельствах могли бы и дружески подмигнуть. Любящий отец, поневоле взявшийся за ремень, незлопамятный и отходчивый. Лицо другого дознавателя скрывал противогаз с линзами и дыхательными трубками, а на поясе висел пистолет. Стекла на глазах провернулись и щелкнули, когда арестанта усадили на место. Руны охранных оберегов неярко тлели – единственный свет в помещении давала подвесная, решетчатая жаровня.
– Я Эддер, – сообщил пожилой круглолицый. – Алик, не так ли? Я видел вас в Новом городе.
Эддер даже не обмолвился о замаскированной персоне по правую руку, никак не отмечая ее присутствие. Он достал пачку бумаг, зажег ручную лампу и начал читать. В течение нескольких минут молча изучал документы.
Украдкой, исподволь пробудился шпион. Проверил намерения Алика, его настрой, предложил выход. Признавая тем самым право личины на самостоятельное до некоторой степени существование. «Слушай меня, – нашептывал шпион, – делай как я, и Алик еще поживет».
– Я требую свидания с Эмлином. Он еще ребенок – его незаслуженно сюда упекли.
– Да, – согласился Эддер, – незаслуженно. – Снова зашуршали листы.
Щелкнули линзы. Дым от жаровни дрейфовал из-под потолка. Дымные разводы медленно разворачивались в воздухе и казались оторванными прядями паутины, когда на них падал свет лампы.
«Все отрицай, отрицай даже Эмлина, и шпион сумеет отсюда выйти». Шпион ткал в голове полотно оправданий: «Ужасное несчастье быть тронутым богом – вообще-то он не мой сын, я приютил его, ребенка дальних родственников, взял с собой по обязанности. Здесь ему будет лучше всего. Джалех пыталась его смирить, но не справилась, почему бы теперь этим не заняться вам? Будет кому за ним ухаживать, оно и к лучшему, что вам о нем дали знать. Кстати, кто бы это мог быть? Ах да, простой незнакомец проявил доброту».
– Хотите чего-нибудь съесть или выпить, прежде чем мы начнем? – спросил Эддер. – Я так и так собирался налить чашку чая, поэтому никаких неудобств.
– Нет. Я позавтракал. – Завтрак необычно тяготил желудок. После него стало еще труднее сосредоточиваться. Может, и в пище наркотики.
– Хорошо. Тогда давайте начнем. – Эддер достал из-под стола резиновую маску, подсоединенную к медному сосуду с каким-то газом. Вдохнул поглубже. «Чистый воздух, – догадался шпион, – в противовес усыпительной морилке из кадильницы. Хочет прочистить голову перед допросом».
– Вы из Маттаура? – спросил Эддер.
– Из Севераста. Плыл через Маттаур.
– И вы бежали из Севераста после завоевания его Ишмирой?
– Да.
– После, – уточнил Эддер, – или во время?
– После.
– Присутствовали ли вы, – спросил замаскированный дознаватель, – при Расколе?
– Это было до вторжения. Как раз потом они и явились.
– Опишите Раскол.
Алика там не было. Был шпион.
Земля содрогалась. Разламывались надвое храмовые алтари. Ослепленные жрецы в помешательстве ползали по улицам. Святые убивали святых. Кракены в бухте зарывались в ил, обвивая друг друга смертельными объятиями щупалец. Царица Львов отбросила меч и подняла золотой щит. В полумраке храма Ткача Судеб священники с ножами в руках отыскивали тех, чьи души ближе к богам Ишмиры, чем к богам Севераста, и выбраковывали их в расход. Вся кровь на том полу, все эти жертвы сюда его и привели. И от шпиона зависит, не будут ли они напрасны.
Шпион заставил Алика пожать плечами.
– Богословский спор среди священнослужителей. Никто не придавал ему особого значения, пока ишмирцы не объявили нас еретиками и не напали.
– Алик – это ваше настоящее имя?
– Да, – отвечал Алик. Шпион тут же поправил: – Теперь. Но прежде я звался Сангада Барадин.
Линзы зажужжали. Эддер сделал пометку.
– И вы под этим именем прибыли в Гвердон? – задал вопрос Эддер.
– Мы… я и Эмлин приехали не по обычным каналам. Везде творился раздрай – мы едва успели выбраться из Маттаура, пока он тоже не пал под Ишмирой.
– Ясно, – пробормотал Эддер. – Такое, разумеется, бывает. Случаются недосмотры. Впрочем, ваш случай не совсем обычный. Скажите, когда вы прибыли, были ли у вас в городе друзья? Может, бывшие коллеги? Или вам кого-то рекомендовали в Маттауре?
– Я – купец. У меня много деловых контактов. Гвердон – торговый город.
Еще одно примечание.
– Той, кого вы знали, была Анна Верзь? Или, может, Тандер Верзь?
Как много им известно? Эмлин заговорил? Или Дредгер? Нет, торговец оружием слишком глубоко увяз в деле – незаконно вложился в выборы и помогал экипировкой. Кто-то еще. Джалех? Барсетка? Или кто-то, с кем шпион никогда не общался – например, бармен из таверны «Королевский Нос»?
Он заставил себя рассмеяться:
– Они, стало быть, по отдельности не продаются?
– Уже продаются, – произнес задрапированный дознаватель. Противогаз искажал его голос.
– Как произошло ваше знакомство с Верзями?
«Тандер мертв. Вали на него».
– Я немного знал Тандера, когда он служил наемником. Я тогда поставлял припасы во время кампании в Северасте. Он просил его отыскать, если я приеду в Гвердон.
– Тандер когда-нибудь рассказывал вам о мерах гвердонской обороны?
– Может, и говорил, я не помню.
– Давайте теперь об Эмлине. Он – ваш сын?
Шпион уже хотел приступить к изложению своей правдоподобной выдумки, но губы Алика не захотели ему содействовать. Лишь вымолвили:
– Да. – Шпион постарался скрыть прозвеневшую тревогу и свой гнев на такую беспросветную тупость. Все дело в успокоительном газе – должно быть, газ мутит рассудок и оглупляет мысли.
Эддер глотнул новую порцию чистого воздуха из дыхательного забрала. Улыбнулся шпиону, словно разгадал замешательство Алика.
– Он был избран Ткачом Судеб?
– Ему оказали честь стать избранником. У нас Ткачу Судеб поклонялись иначе. Не так, как в Ишмире. Наш Паук ткал достойную судьбу для всех жителей города, и избранные жрецы могли странствовать по его сетям, прозревая будущее.
– Но Севераст пал и отныне завоеван Праведным Царством Ишмиры, – проронил дознаватель в маске с лязгом победного упоения в голосе. – Продолжал ли ваш Эмлин поклоняться Ткачу Судеб впоследствии?
– Иногда.
– Посещал ли он Папирусные гробницы? Ишмирский храм Паука?
– Вероятно, один или два раза.
– Проявлял ли он какой-нибудь сверхъестественный дар? – спросил Эддер. Его перо черкало заметки в блокноте. Замаскированный дознаватель сидел неподвижно, только линзы щелкали при оборотах и немного подрагивала рука у пистолета на поясе.
– Нет.
– Посещал ли он когда-нибудь, – мягко спросил Эддер, – часовни, посвященные Ткачу Судеб? Вообще любые святые места в городе?
Шпион воспользовался предоставленным шансом. Он быстро заговорил, сноровисто развешивая ложь, пока Алик не успел вмешаться. Его слова ниспадали скрепляющим заговором, вершили участь мальчика, как и участь целого города.
– Не знаю. Мы встречались с Анной. Без Тандера, где он – мне неизвестно. Но Анна как-то раз увела мальчика с собой посреди ночи. Куда-то на Часовенную улицу.
– Когда? – Дознаватель в маске.
– Вроде бы с неделю тому.
– Для чего?
– Наверно, как мне кажется… Эмлин мог отправить послание. То есть Анна, с его помощью. В Ишмиру. Призвать их.
Эддер сделал очередную запись. Пока писал, рука у него затряслась. Он посмотрел на задрапированного напарника.
– Извольте, мы на минутку.
Двое розыскников на некоторое время вышли из комнаты. Затем Эддер вернулся один.
– Что теперь будет со мной? – спросил шпион.
– Вас вернут на материк. Чуткий предназначен лишь для осиянных богами. У городского дозора к вам еще будут вопросы, но уже не у нашего управления. Ждите здесь, пока вас не вызовут.
– А с Эмлином? – спросил шпион.
– Боюсь, ему придется остаться здесь, – сказал Эддер.
– Можно мне с ним повидаться?
Эддер посмотрел на шпиона, затем покачал головой:
– Нет.
Над водой разнесся гудок далекой сирены – механический духовой горн проревел предупредительный сигнал.
– Но если вы хотите ему что-нибудь передать на словах, – продолжал Эддер, – то ему передадут. Я прослежу.
«Лжет», – подумал шпион.
– Нет, ничего. Передавать нечего.
Люди, которые вывели Эмлина из его камеры, обращались с ним мягко. На них защитные мантии, какого-то серебряного шитья, под капюшонами большие очки. Он раньше видел алхимиков в таких же накидках. Осторожно, словно он ядовитый, его повели от круга камер, вбок от зеркальной башни. Держаться собранно ему нелегко – голова как будто набита хлопковым пухом, – но он знал, как надо себя вести. «Вживайся в личину», – велел Алик. Он – сын Алика, все это прискорбное недоразумение. Алик рядом и как-нибудь все утрясет. Впарит пристойное объяснение. Увезет его домой, в Гвердон.
А под этой скорлупой, под его маской сидел безымянный мальчишка из Папирусных гробниц. Посвященный Пауку святой, которого натаскивали жрецы. Он осознавал, что согрешил, когда отрекся от бога, но ведь потом был прощен! На лице стигматы, надо ли иного доказательства любви Ткача Судеб?! Ему уготовано место в Праведном Царстве, и Ишмира скоро грядет. Гвердон будет завоеван – как Севераст, как Маттаур, как все остальные края, и когда война завершится, ему воздастся заслуженная честь.
Мальчик не чувствовал страха, когда его выводили за главные ворота тюрьмы. При виде моря сердце Эмлина подскочило – может, отец уже ждет возле лодки? Но причал пуст, и алхимики в плащах свернули под стену старого форта, вдоль каменистого берега. Его вели к скалистому выступу за отмелью на мористой стороне Чуткого.
Там трудились другие фигуры, облаченные в мантии. Они собрали какую-то машину, нечто вроде трона, обнесенного клеткой. Бесформенного – в спицах и проводах, с сиденьем из стали и орихалка. Имелись у механизма и другие детали – емкости, где среди пузырей плескались какие-то неясные тени, потрескивающие эфирные баки, обереги повышенной мощности. Конвоиры Эмлина помогали ему переступать через толстые эфирные кабели и трубы, что пролегали между машиной и фортом.
– Что это? – спросил он, но ему не ответили.
Здесь, снаружи, воздух чист, и голова прояснилась. Он чувствовал, как вздыбливаются густые паучьи волоски у него на затылке. В нем пробуждалось особое восприятие. Тени больше не казались ему темнотой. На алхимиках заговоренные мантии, их специально выделали, чтобы блокировать чудеса, но если бы он подналег, то, наверно, смог бы пробиться сквозь их ткань. Рот затопило слюной, с легким привкусом Яда Неотвратимого. Силы его прибывали.
Приблизившись, он разглядел на этом кресле женщину. И узнал ее – ту самую, с идолками Кракена на судне Дредгера. Она не Кракенова святая, но все же поддерживает неустойчивую связь со своим богом.
Поддерживала.
Алхимики сняли с сиденья ее покосившийся труп. Мотнулась голова, через рот вырвались струйки кровавой морской воды из залитых легких. Вода брызнула на камни и провода у ее ног. Двое алхимиков понесли ее мимо Эмлина.
Ее обезобразило прикосновение божества. Пальцы, ныне обратившиеся в поникшие щупальца, вяло волочились следом. Кожа под руками алхимиков лопалась, и из ран часто капала вода.
Он расправил плечи. Алик придет за ним. Или если нет, то здесь он и умрет. Ткач Судеб примет его душу. Выживет ли он или погибнет – при любом исходе его вера обретет воздаяние.
– Сядь сюда, пожалуйста, – скомандовал один из алхимиков.
– А если не буду?
Они навалились на него, четверо или пятеро, грубая ткань перчаток оцарапала его кожу. Силой впихнули в кресло. Набросили тугие металлические цепи поперек груди и застегнули их. Сиденье предназначалось для взрослого, поэтому им пришлось подсунуть под него скомканную накидку, чтобы усадить повыше. На локтях и запястьях затянули кожаные ремни.
Он не заплакал. Не закричал. Он будет храбрым.
Один из алхимиков замкнул выключатель, и внезапно Эмлина со всех сторон окутала сила. Сила
«Передаем в башню, что у нас тут готово, надо отбить сигнал на материк. Доставить идола». Промелькнуло изваяние из часовни, восемь ног под священной тенью, восемь всевидящих глаз…
А затем алхимик дернул рубильник обратно, и сила ушла, и чудо закончилось.
Алхимики пошли от машины обратно. Назад по каменистой отмели. Одни приподнимали подолы и поскорее трусили в форт. Другие глядели на море, как будто ждали корабль. Каждый внимательно следил, чтобы не коснуться воды.
Но Эмлин уже увидел, что ему нужно. Или за ним придет Алик, или явится сам Ткач Судеб – и он будет спасен.
Не нужно бояться. Даже сейчас, одинокий на огрызке скалы, привязанный по рукам и ногам к отвратительному механизму, он не трусил. Он знал, что его любят. И верил, что его спасут.
По городским улицам шел мертвец. Он двигался против потока толпы, поэтому ему приходилось все время проталкиваться до самого Мыса Королевы. Прохожие бормотали извинения, чертыхались или ничего не говорили, пихаясь. Гвердон знаменит своей невежливостью – сравните с закоснелыми манерами Хайта. Правда, сам он не отваживался на извинения вслух. А немногие, замечавшие маску, мигом отступали и освобождали проход.
В руке он сжимал послание, поступившее в посольство. По всем правилам ему нельзя здесь находиться – неусыпных запрещено выпускать из посольства без разрешения. Но посол погиб, леди Эревешич и Теревант куда-то пропали, и Первый секретарь тоже ушел, забрав с собой почти весь неусыпный гарнизон. Только Йорас и Перальт остались бесконечно обходить мраморные коридоры, надзирать за пустыми кабинетами и приемными залами, стоять на карауле у ворот.
Нести неусыпную службу.
Йорас погиб, исполняя долг перед Короной, в составе Девятого стрелкового полка.
Став коронным неусыпным, Йорас начал служить непосредственно государству. Его верность предназначалась одной лишь Короне, а не Бюро или одному из Домов. Никакого внутреннего конфликта это не вызвало – в жизни Йорас не встречал ни одного Дома, достойного, чтобы за него умереть, не говоря о Бюро. Когда он был жив, взаимоотношения Домов и Бюро проносились грозовыми тучами и сталкивались где-то наверху, выше его головы. А ныне его вознесли в некую заоблачную небесную область, возвышенную и морозную, и всем их проискам не достать до его высоты. Его смерть посвящена одной лишь Короне.
Но он знал Тереванта при жизни, а в мертвецах служит всего-то год. Время еще не сглодало с его костей память о дружбе.
Сообщение написано в спешке, но с полной ясностью действий. Ему следует прибыть на закате солнца к определенной двери крепости на Мысу Королевы. Ему нельзя никому об этом говорить, нельзя задавать никаких вопросов. Подписи нет.
Мертвые не славятся любопытством, не исключение и Йорас. Он не выказал удивления, когда открылась дверь и маленькая, темноглазая дама поманила его внутрь. Должно быть, она и есть знаменитая доктор Рамигос.
– Тебя здесь нет, уговор? Все ради Тереванта Эревешича, и если ты не сделаешь, как я скажу, то за это заплатит он. Итак, ты меня понял?
– Да. – Вообще-то нет, но нехватку любопытства неусыпные возмещают непоколебимой верностью.
Доктор Рамигос шепнула заклинание. Неусыпные поустойчивей к колдовству, чем живые; Йорас успел повидать, как чародеи валятся в отключку или испускают кровь из глаз, тщетно пытаясь навести чары на его оживленные кости. Рамигос все-таки сумела его зачаровать, только никак не могла отдышаться, пока они шли по коридору. Заклинание отводило взгляд посторонним – горстка людей, попавшихся им в переходах под главной гвердонской крепостью, и глазом не повела на хайитянского солдата.
Издалека заревели тревожные сирены. Рамигос вздохнула.
– Еще не началось, – сказала она. – Хотелось бы мне взглянуть на машину в работе. Ай, ну и ладно.
Потом было сказано «сюда», и она отперла морг. В помещении пыльно и, похоже, темно для человеческих глаз – он в мертвецах всего год, а уже позабыл о том, как живые ориентируются в этом мире. На полу лежит саван, будто случайно соскользнул со стола. Она подняла покрывало, а под ним…
– Ого.
– Ваша вещица пробудилась, проклятие. Я не могу даже притронуться, и меч рассеивает мои заклинания. Возьми и отнеси его куда полагается.
– К старшему Эревешичу.
– Видимо, да. – Она встала перед мечом на колени, провела пальцем по воздуху над всей длиной лезвия, но не дотрагиваясь до металла. На волшебное оружие она глядела с сожалением, словно отдавала драгоценный камень неслыханной стоимости.
– Ладно уж, вдруг мне еще выпадет другой случай. В терпении – сила, а в жизни бывает всякое.
– Смиренно не соглашусь. – Он подобрал клинок. По руке пробежала непривычная дрожь, словно кровь прокачало по призраку вен, но души оберегаемых внутри раки опознали в нем хайитянина. Клинок не ударил его, но без живой души, проводника волшебства, меч равно не смог и придать ему сил.
Рамигос встала, отряхнулась. Сняла с приставного столика сумку и буркнула, закинув на плечо:
– Идем.
Дворцовые охранники сопроводили Тереванта назад в его комнату с окнами на личные сады патроса. Теревант предполагал, что его немедленно передадут Хайту, но вместо этого заставили ждать.
Сады, сбегавшие с восточного склона, поутру, должно быть, прекрасны, но сейчас солнце садилось на противоположной стороне Священного холма, и в сумерках их населяли ломаные, искаженные тени. По извилистым тропинкам семенили слуги, зажигали фонари. За участками садов загорался и город. Мерцали газовые лампы, резко сияли эфирные светочи, приглушенно – ночные свечи. Благосостояние города прослеживалось по освещению. Если взглянуть подальше, то множество эфирных огней промышленных ламп указывало на новые, недостроенные фабрики алхимиков, замену погребенным под Новым городом. А там, за чертой Гвердона, похоже, разбило лагерь хайитянское войско. Небольшая армия, присланная добиться справедливого возмездия за Ольтика.
Мысль о гибели Ольтика до сих пор казалась нелепой. Ольтик провел основные обряды неуспения в необычайно юном возрасте, и ему было уготовано стать наследником меча Эревешичей. Мало того, он слишком велик, чтобы умереть, слишком силен и чересчур громок. Его смерть ощущалась скорее неким отклонением, а не потерей. В ней было больше растерянности, чем скорби, точно мир – поезд, что съехал с рельс и теперь мчит в какую-то неведомую даль.
За окном застучали копыта. Во дворик перед садовой оградой въехала карета. Ее везли не рэптекины, а четверка вороных коней. Правила пара неусыпных. Несговорчивого Эревешича заберет отсюда почетный караул.
В дверном замке проскрежетал ключ. Те же охранники, что провожали его в покои патроса, отведут его вниз.
– Прошу с нами, господин, – позвал один.
Глядя на его раны, второй добавил:
– Вам опять подать кресло, господин?
– Нет, – сказал Теревант. – Идти я могу.
Когда канонерка приблизилась к острову Чуткий, к Эладоре с Барсеткой подошел Альдрас. Он похлопал по стенке большого короба.
– Это надо отвезти на дальнюю сторону острова. Сперва я доставлю вас в форт, потом пойду туда разгружаться. Где-то через час за вами вернусь. Не опаздывайте.
Лодка шла вдоль бетонного причала под сенью форта. Слева от них – надо говорить «по борту», поправила себя Эладора – еще два суденышка встали у каменного зубца, торчащего из моря. Там возводили некую конструкцию. Неожиданная волна догнала лодку, качнула ее. Здоровенная клеть накренилась над Эладорой. Барсетка вытолкнула ее с пути махины, когда короб порвал ремни и врезался в перила над бортом. Доски клети раскололись, и Эладора заметила внутри нечто серое и продолговатое. «Чудовище», – пронеслась вначале мысль, но было в нем и что-то необъяснимо знакомое.
На судне поднялись шум и гвалт, команда принялась с трудом сдвигать клеть на место. Барсетка внесла свой вклад недюжинной упырьей силой. Альдрас помог Эладоре выбраться на пустой причал – не из рыцарских чувств, а просто поскорее убрать ее, чтоб не мешалась. Несколько толчков общими усилиями – и короб возвратили на середину лодки, тогда Барсетка тоже высадилась на берег.
Упырица, казалось, была подавлена и негромко рычала на отходящую лодку. Понюхала воздух, припала к земле и обнюхала камень. Присмотрелась к сооружению на уступе у дальнего берега острова. Похоже на какую-то машину – вроде бы металлическое кресло посреди эфирных устройств. Лодка Альдраса уже шла туда, закладывая широкую дугу, чтобы не напороться на невидимые с берега скалы.
– Небезопасно тут, – шепнула Барсетка. – Глядите в оба.
Ворота форта отворились, и появилась пара стражников, вооруженных и в масках. У Эладоры тут же наготове письмо от Келкина.
– Мне нужно переговорить с руководящим офицером, именем чрезвычайного комитета.
– Капитан пока не освободился, миледи. Вам придется подождать.
– Безотлагательно. – Эладора подбоченилась, пуская в ход самый командный голос. – Меня уполномочил министр Келкин. Вопрос крайней важности.
Она осознала, что такая манера речи немного похожа на дедушкину. Часть ее при этой мысли с отвращением отшатнулась, но она помнила, как страшилась его и как ужас заставлял ее подчиняться приказаниям Тая. Что ж, значит, этим она и воспользуется.
Стражники обменялись взглядами поверх масок, потом кивнули. Ее проводили в форт, петляя мимо химических распылителей и следящих устройств. Две дюжины святых безразлично пялились на нее. «Скудна божья милость», – подумалось ей. Сколько их осознанно выбрало стезю святости, а сколько выгнано на нее насильно, захвачено в плен безумными богами? Она просмотрела камеры – искала Карильон, искала Эмлина, но никого из них не увидела. Синтер распорядился поместить Кари в глухую камеру, неизвестно, где тут такие, но Эмлин наверняка должен быть частью этого чудного набора святых.
Когда она очутилась внутри структуры наблюдения, то схемы и графики, которые показывал Теревант, начали обретать смысл. Дуговой ряд одиночных камер для святых каждого бога отдельно и без повторов. Мониторы отслеживания и наблюдатели, что обязаны подстраивать их под занебесную связь и отмечать любые ее изменения. Механизированное таинство – если боги Ульбиша, Лирикса или Ишмиры, распространяя свое влияние, дотянутся до Гвердона, то соответствующие святые в отсеках зарегистрируют их воздействие. Изменения могут быть как обширными, так и едва уловимыми, но приближение богов обязательно скажется на всех сопричастных с ними.
Пока они пересекали двор вдоль очередного полукольца камер напротив зеркальной сторожевой вышки, она дала волю воображению. Если город надзирает и за Хранимыми богами, то не запрут ли в здешнюю камеру и Эладору тоже? Стрелки на приборах наверняка подергивались во время Фестиваля Цветов и заскакивали на красные отметки, когда Сильва дралась в Новом городе с Кари.
Барсетка украдкой рыгнула.
– Не могу дышать этой отравой, – сказала она.
– У вас не найдется еще маски? – попросила Эладора. Ее подмывало сдвинуть свою и поглубже вдохнуть, уничтожить остатки связи с Хранимыми, но сейчас необходимы трезвый рассудок и четкое восприятие.
Стражник покачал головой:
– На такое рыло ничего не натянешь.
– Я пока подожду, где посвежее, – сказала Барсетка. – Позовите, коли понадоблюсь – прибегу со всех ног.
– Оставайся на причале, – предостерег стражник. – Не уходи с берега – не то застрелят.
Барсетка на четвереньках выкатилась за ворота, коротко оглянувшись на Эладору, и кто смотрел в тот миг из упыриных глаз? Слова Крыса звенели в сознании, не утихая.
Беззащитно одинокая, она пересекла двор. Стражники по бокам были безымянны в своих масках. Ее провели в зеркальную башню, вверх по лестнице, обвивавшей хребет этой постройки. Поднимаясь, Эладора видела, как алхимики и чародеи корпели над инструменатми, рассматривали святых сквозь стекла увеличительных труб, вычисляли течения волшебства и сдвиги эфира. Некоторые приборы она опознала по кабинету Онгента, набитому редкими и сложными приспособлениями, либо по обиталищу Рамигос, но другие ей были малопонятны. В этой машине больше, чем чистая ворожба – из подземных глубин слышалось урчание громадных двигателей.
И снова наверх. Башня выше опоясывающих стен форта, сверкающий столб посреди двора. Отсюда видны приземистые укрепления за тюремным рядом, причал и южный конец острова. У каменистой отмели возле металлической конструкции пришвартованы три лодки, еще четверь витка лестницы – и показалась «Великая Отповедь», на крейсерской скорости идущая вдоль западного берега Чуткого, ровно тем курсом, что выбрал и Альдрас.
Они поднялись на верхний уровень башни. На обзорную площадку с видом на остров и даже на город. Чирикал эфирограф, принимая послания с Мыса Королевы и парламента – сокращения государственных нервов. У окон теснились солдаты и чародеи, наблюдая за южными подступами.
– Мисс Даттин?
Командир стоял в центре площадки, у эфирографа – как осевой стержень, вокруг которого все вращается. Он выглядел воплощением самого форта: пот на лысине блестел подобно зеркальным окнам башни, а стойкости в нем хватит выдержать артиллерийский обстрел. Он взял у Эладоры письмо Келкина.
– Имена нужных вам заключенных?
– Алик Немон.
– Он вас ждет. Эддер отведет вас вниз. – Один из стражников выпрямился, отдавая честь.
– Его сын, Эмлин. Я знаю, к нему прикасался бог, но…
Командир перебил ее:
– Вы белены объелись? Это что, розыгрыш? Или проверка?
– Нет, я… – Эладора смущенно сглотнула. – Я бы тогда с ним повидалась, если его нельзя отпустить.
– Невозможно, – резко оборвал командир.
– А также – не знаю, под каким именем ее поместили – Карильон Тай. Девушка примерно моих лет, темноволосая, у нее шрамы на лице. – Когда дозорный не прореагировал, она добавила: – В глухих камерах?
Командир покачал головой:
– Доступ к особым заключенным воспрещен. Вам пора уезжать. Эддер, пропусти представительницу господина Келкина в первый блок и приведи к ней этого заключенного.
Эддер подступил к Эладоре.
– Есть, сэр. Идемте со мной, мисс. Лучше бы вам здесь не быть, когда пойдет заваруха.
Но не успела она сделать и шаг, как началось. С южной оконечности форта взметнулся сполох – запуск с катера Альдраса. Эддер вполсилы попытался увлечь Эладору вниз, не слишком усердно. Ему не меньше нее хотелось здесь задержаться.
Такой же сполох поднимался с «Великой Отповеди», взлетал кровавой кометой. Знамением светского чуда.
Они проводят учения? Готовятся вести огонь? Но в пределах видимости никого. Ни вражеских кораблей на воде, ни безобразных божьих отродий. Остров как остров.
– Станция взывания докладывает о готовности, сэр, – говорит чародей.
– Начали, – приказывает командир. Он шагает к южному окну, выдвигает подзорную трубу, фокусирует на пологом каменном горбике отмели.
Башню пронзает чародейская дрожь. Громадные эфирные двигатели оживают. Это электромеханическое колдовство – провода и клапаны сообщают им чародейскую волю. Алхимический духовный сырец, грубое вещество, кипит в них, бурлит в реакционных камерах. Гудят и искрят врытые в землю кабели. Вся крепость светится от напряжения. Статические разряды ползут по дренажным трубам, проскакивают между прутьев решеток. На берегу, где проводка отходит от форта к каменному зубцу, вихрь волшебства вспыхивает и превращает наносы песка в стекло. Под стенами укреплений ворочаются какие-то тени.
Прилив силы чувствуют и заключенные в своих камерах. Некоторые вопят. Некоторые пытаются укрыться. Кто-то с радостью встречает ураган волшебства, даже понимая, что оно не про них. Они бьются о прутья и пытаются поймать хоть капельку энергии столь мощного взывания.
По городу перекатывается гром. Где-то на северо-востоке собралась буря, наседает на дальний склон Священного холма.
Все настороженно следят за южными подступами. Даже те, чье внимание должно быть приковано к приборам, не могут удержаться и нет-нет да и зыркнут на юг.
Все, кроме Эладоры. Ее вдруг скручивает резкий, убойный страх – и он находит не с юга. Страх истекает извне ее и сосредоточен вокруг «Великой Отповеди». Линейный корабль огибает западный берег Чуткого и поворачивает к мелководью. Команда тянет пусковую установку на позицию. Божья бомба готова к запуску. В глазах Эладоры она гадостна до остервенения – ядовитый ужас, такой мерзкий, что и смотреть на него невыносимо. Отвратна настолько, насколько солнце бывает ярким.
Казалось, башня проворачивается по кругу. Отсюда ей видны все вещи на свете.
– Замечено проявление, – доложил один из чародеев. В тот же самый миг издалека донесся визгливый голос матери:
– Нас предали! Он задумал ударить по нам!
Где пребывает бог? Где находится вещь, не имеющая материального облика? Где живая мысль? Где окажется молитва, когда слетит с губ, где заклинание будет ждать, пока его насылают?
Вон там, в машине, что стала великой часовней. Запутанное в клубок, шипящее от ярости и досады, нечто из тени распускается, разворачивает складки, вынужденное проявиться в смертном мире.
И еще там, на Священном холме. Над дворцом патроса и вокруг него. Под сводами соборов Победы. В умах истинно верующих, призванных на восхваление новообретенного короля. В Палатах Святых. В своих золоченых клетках. Хранимые Боги.
Хранимые. Пойманные. Но не в оковах.
Эладора поднимает руку, чтобы заслонить глаза от слепящего удара молнии.
Охранники, подгоняя Тереванта, спускались по внутренней лестнице ускоренным шагом. При такой встряске он охал от боли. По ходу пути залы богатой отделки сменились голыми стенами с облупленной краской – жилищами для работников и подсобными комнатами. Кое-где на Тереванта засматривались любопытные слуги, но потом отворачивались под суровым взором охраны.
Один сутулый батрак, бородатый мужик, шел своей дорогой навстречу им, неся охапку садовых инструментов – лопаты, вилы и механическую лейку с разбрызгивателем. На лицо мужик показался Тереванту вроде знакомым, только не сразу вспомнилось, кто это. Вместе с этим бородачом они ехали из Хайта на поезде, уже много недель назад. Он был наставником двух хорошеньких девушек и уснул тогда с газетой в руках.
Лемюэль.
Пройдя под арку, охранники угодили в западню. Бородач двинул одного лопатой по затылку. Когда повернулся второй, сработал разбрызгиватель, пшикнув в лицо пыльным облачком – и лицо стражника, как гнилое яблоко, увяло, провалилось и съежилось его выедала мертвопыль. Теревант, сгибаясь от рвотного спазма, отступил и прикрыл нос со ртом.
Батрак отодрал фальшивую бороду, под ней оказалась привычная ехидная ухмылочка Лемюэля.
– Не голосим, топаем за мной.
Лемюэль погнал Тереванта по перепутьям дворцовых кладовок.
– Услуга от Бюро, – шикнул он. – Мы вас покамест куда-нибудь законопатим, целее будете.
– А что с Лис?
– С ней все как надо. Ее слушаются и король, и патрос – и оба играют как по нотам. Союз Хайта и Церкви окреп. Корона не сможет обвинить в вашем похищении Церковь. А Лиссада будет все отрицать, крыть вас последней сволочью, убившей ее мужа. – В голосе Лемюэля звучало восхищение. – Я же советовал вам проваливать из этого города ко всем чертям. Надо было меня слушать.
– Это же ты мне врезал! На Фестивале. Ты меня вырубил!
Лемюэль закатил глаза.
– Да не я, а посольские от Даэринта. Из его кружка приближенных.
Лемюэль поддерживал достаточно скорый темп, чтобы раны болезненно мешали Тереванту двигаться, и явно об этом знал. Агент покосился, не пряча любопытства:
– Так это вы убили его? Посла?
– Нет.
– А я бы убил, стоило б только ей меня попросить. – Он пожал плечами. – Уходим через сад.
Тяжелую дверь запирал надежный замок, но у Лемюэля при себе был ключ.
– Живее, – бормотнул Лемюэль, направляя Тереванта под завесу деревьев. Выбрав маршрут подальше от фонарей и свечей, он вывел их на тропу, скрытую высокой травой и кустарником. Воздух перенасыщен непривычными запахами: медовая сладость цветов причудливо переплеталась с вонью горелого сала из трупных шахт. Их бегство было настолько внезапным и стремительным, что смахивало на сон. Будто Теревант забыл во дворце немалую часть своей души, и за Лемюэлем плетется его опустошенное, израненное тело.
За деревьями проглядывала древняя садовая стенка из камня, оплетенная плющом. Полуразрушенный забор и вывалившиеся камни поросли мхом, а сад ниспадал вдоль ограды по зеленому склону.
– Там будет вход в упырьи туннели, – сказал Лемюэль. – Уйдем под землю.
Они нырнули в более густую, темную часть садов, где над затененными клумбами нависали плакучие ивы. Лемюэль замедлил ход, радуясь, что им удалось скрыться с глаз. Теревант немного постоял, опирясь о дерево – переводил дыхание. Он оглянулся на темнеющий массив дворца – верхние этажи по-прежнему четко вырисовывались на фоне огненного заката. Он поискал окно комнаты, в которой разговаривал с Лис, но откуда ему знать, где оно и на эту ли сторону выходит. Последние лучи солнца, сверкая на блестящей крыше, творили в воздухе призрачные наваждения. Он заморгал – в небе на короткий миг будто проступили смутные контуры. Внезапно повеяло грозной мощью. Возникло ощущение, сходное с тем, что было при Эскалинде, на подступах к вражеским храмам. Хранимые Боги здесь, совсем рядом. Так близко, что даже Теревант способен их почуять.
– Двигай, – зашипел Лемюэль, – идиотина! Туннель уже вот он!
Лемюэль дернул его за локоть, увлекая вниз, на очередную тенистую дорожку в окружении цветов.
– Постой, – сказал Теревант. Он видел, что что-то не так, где-то поджидает опасность, – но не сразу сообразил, в чем именно она заключается.
Стояли сумерки, а все цветочные бутоны раскрыты. Он присмотрелся к одному из цветков, и тот взглянул на него в ответ.
В серединке каждого соцветья проклевывалось по человечьему глазу. Один и тот же глаз в каждом из тысячи цветов.
– Святая, – произнес он. Попытался произнести. Вдруг в ту же секунду цветник заглотил Лемюэля. Руки – одна и та же рука много раз – выпростались из травы и тянули агента вниз. Теревант уцепился за его пояс, рванулся назад, на каменистый песчаник, выдергивая Лемюэля из смертоубийственной флоры.
– Назад, – крикнул Лемюэль, – в карету! – Хайтский экипаж стоял по другую сторону забора. Пистолет агента гаркнул, бутоны взорвались дождем кровавых лепестков. Они понеслись обратно, к карете – освободиться из-под стражи не вышло. Пред божьим гневом трения между Бюро и Домами отброшены.
Неусыпные услыхали их крики и тут же рванули на помощь. Мечи наголо, боевой клич Хайта наполнил воздух свинцовой тяжестью. Оба воина-скелета вскарабкались на садовый забор со сверхъестественной ловкостью мертвых. Теревант на бегу разглядел, как двое неусыпных стоят наверху и осматривают подлесок, подобно часовым у бойниц Старого Хайта.
Взъярилась молния – с небес или с крыши дворца, Теревант и не понял – и один из неусыпных сразу был испепелен ее вспышкой. Осколки костей ливнем разлетелись по цветам. Второго – вторую – ударной волной перекинуло за стену, тяжело швырнуло в кусты. Она попыталась бежать, но молот Вещего Кузнеца догнал ее. Взмах невидимого бойка сшиб неусыпную наземь, расколов череп. Она попыталась встать, и незримый молот ударил снова, вбивая ее в гравий дорожки. А потом снова – и снова, и снова.
Теревант хотел броситься к упырьему туннелю, на который указывал Лемюэль, но из теней сада повыскакивали новые убийцы. Двое приблизились к Тереванту с разных сторон, достали пистолеты, но не открывали огонь. Естественно – мертвым он опаснее живого. Вместо этого его отрывисто двинули в грудь, прямо в перебинтованную рану, и воздух вылетел из легких. Он споткнулся, и его взяли под руки.
Третий схватил Лемюэля, с легкостью его пересилив. Вытащил меч, и жестокое белое пламя заплясало на кончике, распугивая тени. Лемюэля покинула боевитость – нет надежды выстоять и против одного святого Хранителей, не говоря о двух.
Или трех.
На тропинке показался Синтер, толкая перед собой кресло на колесиках. В кресле сидела Сильва Даттин, укутанная в одеяла. Голову она запрокинула набок. Из уголка рта стекала полоска слюны; на коленях, примотанный к креслу, лежал меч.
– Проклятье! Не вздумайте мне сказать, что вы позволили-таки скелетам вмешаться! – выругался Синтер. И харкнул в сторону дымящегося кратера.
Сильва что-то простонала, но не заговорила. Синтер вытер ей рот, смахнул слюни в маленький хрустальный фиал и убрал его в карман.
– Нынче она ходит под себя благодатью, наша милая Сильва. Глотнешь, Лем? Бьюсь об заклад, вылечит любые раны. – Он размашисто подступил к Лемюэлю. – Вот только не эту, хер ты хайитянский, безбожная тварь!
Меченосный святой вогнал лезвие в грудь Лемюэля. Оно вошло с ужасающей легкостью, настолько, что разрезало кости столь же беспрепятственно, сколь кожу с плотью. Священный огонь сжигает быстро. Даже его последний вскрик и то оборвался.
Синтер повернулся к Тереванту:
– Лемюэль был из местных
Сильва громко закудахтала – похоже, смеялась.
Тот факт, что Синтер не убил Тереванта на месте, подразумевал, что контрразведчик намерен использовать его живым. Например, выдать по договоренности Хайту, скрепляя союз между Хранителями и Короной.
– А кому верен ты, Синтер?
– Всеблагой Церкви, – сказал Синтер. – Боги на своем месте, я на своем, и нехер хавальник разевать на наш порядок. Ай, не переживай ты – Лиссаду Эревешич никто не тронет, хотя за вашей выходкой, естественно, стоит она. Дадим ей союз – только на наших условиях, без этой идиотской куклы, хайитянского короля. Парламент будет нашим. Город будет един и священен. Пора уже кончать все эти глупости. Келкину тоже
До входа в упырий туннель подать рукой. И вместе с тем невообразимо далеко. Святые умели двигаться гораздо быстрее него, а еще быстрее летят их пули. Они его могли вылечить, а могли и убить, а потом подождать, пока он вернется назад неусыпным. Беги не беги – все дороги ведут в одно и то же место. К позорному возвращению на Хайт. Его заклеймят как злодея, братоубийцу. Последнего из рода Эревешичей, дурака, на котором отдохнула природа.
– Здесь мы закончили, – проговорил Синтер. – Поместите Эревешича обратно в его покои. Пошлите весть принцу Даэринту, что завтра утром мы доставим пленника сами.
Двое взяли его под мышки. Их ладони жесткие, как оковы.
Подле Синтера возникла цветочная святая. Руки в красных пятнах от крови, и в зеленых – от сока из раздавленных стеблей.
– Он, патрос, зовет вас. Наверх, во дворец, – выпалила она, в спешке глотая слова. – Что-то назревает. Он сказал… сказал, что «Великая Отповедь» вышла из порта.
– Кто был замечен? Какие боги? – пристал к девчонке Синтер, хватая за плечи. Она вздрогнула от прикосновения. – Это Ишмира? Ульбиш? Лирикс? – Девочка в смятении замотала головой.
На Священном холме собирается, густеет божественность. В вышине над садом волнуются и текут облака, образовывая непомерные фигуры, что, казалось, склоняются к земле, будто слушают.
Синтер заозирался по сторонам, схватил из-под оплетенной плющом арки декоративный фонарь и всучил его одному из святых.
– Проси Нищего Праведника наставить тебя на путь, сука, истинный! Давай скорее, кто там у них? В которого придурка метит Келкин?
Святой неуклюже поднял фонарь. Светильник не воссиял лучом откровения. Какое бы чудо ни надвигалось сейчас на них, оно не из желанных для Синтера. Теревант напрягся в руках пленителей, но те чересчур могучи, не высвободиться. Присутствие богов даровало им нечеловеческую мощь, и сейчас, этим вечером, боги сильны как никогда.
Сильны как никогда. Здесь, при своих храмах.
Что там вычитала Эладора в записках с явочной квартиры на Гетис Роу? Он вспоминал некрасивые, подчиненные голой целесообразности фразы. Будто если из описания действия не выбросить все величие и загадочность, оно не сработает…
– «Чтобы обеспечить полную аннигиляцию эфирного узла, необходимо достичь локального максимума божественного присутствия», – громко произнес Теревант.
Синтер уставился на него:
– Чего?
– Один из документов Ванта. В нем описывались божьи бомбы. Какая-то военная разработка. Их идеальная цель – большой храм, полный святых. Все боги собраны как на ладони.
Синтер застыл.
– Келкин не станет. Куда ему, хер посмеет.
Хватка святых обмякла, и Теревант смог пожать плечами:
– По мнению Бюро, он на такое способен.
– Нас предали! – верещит Сильва с кресла. – Он задумал ударить по нам!
Неожиданно растеряв уверенность, святые смотрели на Синтера, ожидая его руководительства. Воздух в саду неествественно тих, будто небеса затаили дыхание. Неужели Келкин их предал? Неужели город обратил против них свое самое грозное оружие?
Синтер стоял между ними как человек, который уже знает, что в него попала пуля, но пока еще не чувствует боли.
На минуту Теревант опять оказался на взморье у Грены. Чайки кружат перед мысленным взором над пустой, безбожной долиной. Там же видны и другие фигуры – доспешный рыцарь с мечом из огня, женщина в венке из цветов. Два тощих силуэта ковыряют ил, раскапывая обломки металла – при этом один из них светит фонарем. Хранимые Боги рядом, и даже Теревант способен к ним прикоснуться. Беззвучные фигуры заходят в прорехи его памяти, пробуют на ощупь прибрежный песок.
А потом…
– Разбегайсь! Врассыпную, говно бестолковое! – Синтер набрасывается на своих новоиспеченных святых, расталкивает их, осыпает богохульнейшей бранью. Неистово поносит богов. Срывает с себя знак Хранителей, отшвыривает, втаптывает в грязь. Если бы мог, он спалил бы храмы, отрекся от короля, выгнал паству взашей. Все, что угодно, только бы раздробить сгусток божественной силы над этим холмом. Все, что угодно, только бы хоть немного вывести Хранимых Богов из-под летящей божьей бомбы.
Сильва валится навзничь, выпадая из кресла, но невидимые руки подхватывают ее. В минуту левитации ее голова так и мотается на обмякшей шее, зато правая рука становится крепка, как башня, и воздевает меч к райским кущам.
И кущи отвечают ей.
Молния грохочет с небес над Священным холмом, озаряя полыханьем весь город.
Шпион сидел и ждал в пустой допросной. За стенами комнаты тюрьма ходила ходуном, надзиратели носились туда-сюда, алхимики с чародеями суетились со своими устройствами.
Даже сквозь толстый камень старого форта шпион чувствовал круговорот сил. Словно под изнанкой этого мира завращались огромные невидимые шестерни и приводы, сцеплялись зубья валов. Алик представил, как Эмлина перемалывают эти валы.
Шпион подавил незваную мысль. Это необходимая жертва.
За дверью послышалось сопение. Какой-то упырь принюхивался к разносортным запахам.
– Алик? – это оказалась Барсетка.
– Я здесь.
Дверь скрипнула. Лязгнул замок. Барсетка ввалилась в допросную.
– Мы приплыли тебя забрать, – сказала она. – Тебя, Эмлина и… Ее голос изменился, перейдя на глубокий рык. – КАРИЛЬОН. ТЫ ВИДЕЛ, ГДЕ Карильон?
«Девушку в тюремной камере».
– Внизу.
Барсетка заломила руки.
– Я ее заберу – но стой, Эмлин! Я учуяла его запах снаружи, на скалах. Его отвели туда, на это…
Ее оборвал исполинский громовой раскат. Гроза разверзлась прямо над тюрьмой. Содрогнулся весь остров.
Это была не божья бомба. Что-то другое.
– Что там такое? – Все, о чем мог думать шпион, это о нападении. Быть может, вторжение началось!
– Наверх, – сказала Барсетка. Они выбежали за дверь и по узкой лестнице вскарабкались на крышу форта.
Вон там, неподалеку от берега, качалась «Великая Отповедь». Из пробитой в ней дыры курился густой дым. Винты отчаянно месили воду, но она быстро тонула на мелководье острова Чуткий. На палубе копошились крошечные человечки. Божья бомба висела там же, в своей люльке. Гибнущие моряки, шатаясь, тянулись к ее темной кляксе, из последних сил пытаясь выстрелить по тому, кто…
Кто.
Восемь ног изогнулись от горизонта до горизонта, вздыбились выше небес. Восемь глаз, как настоящие луны, сверкали безумьем и ненавистью. Жвала подрагивали, вкушая тайны каждой живой души в этом городе, а клыки роняли божественную отраву, которая шлепалась на южную стену форта и плавила камни. Солнце не садилось – оно удирало от хозяина теней, властелина нашептываний.
Барсетка бросилась на настил, когда божий взор окинул их. Смертным не вынести прямого внимания божества. Снизу, во дворе, и стража, и заключенные точно так же кидались на землю; чародеи куклились за противоударными щитами утроенной обережной силы и трепетали перед призванным ими самими ужасом.
Шпион стоял прямо, встречая рок, который он себе уготовил. «Огонь, сучьи твари», – молил он, понукая пушкарей «Великой Отповеди» превозмочь бурлящие волны, дым, хаос – и выстрелить из орудия. «Топчите умирающих – вы им ничем не поможете. Их еще прославят, новых мучеников. Только запустите проклятую бомбу!»
Серебристые нити предназначения сплетались вокруг явленного бога столь плотно, что тоже становились видны, миллиард предпосылок стягивался к этой единственной во времени точке. Ткач Судеб взвизгнул в негодовании, когда опробовал одну прядь этой паутины, потом вторую, но не смог вырваться на свободу из пут алхимической машины. Он не мог отстраниться, никак, пока она в связке с Эмлином. Согласованность действовала двояко. Машина преобразовывала святость Эмлина в аркан, которым стягивала бога с небес, заставляла его проявиться. Будь наготове божья бомба, и ловушка захлопнется.
Один моряк доковылял по палубе «Отповеди» до пусковой люльки, положил ладонь в рукавице на рычаг механизма. Ощупал курки – увечные пальцы пытались исправить повреждения от взрыва. Ну же, еще совсем чуточку.
Капкан обладал огромной прочностью и был искусно устроен, но Ткач Судеб старее, чем мир. Не бывало ловушки, которую он не перехитрил бы в итоге. Катушки предназначений разматывались в новую паутину, полотно иных возможностей. И одна прядь встретила отклик в физическом мире. Новое развитие событий. Выход.
Перед тем как было явлено чудо, произошла, однако, краткая заминка. Возможно, некая часть Эмлина призадержалась в ужасных объятиях бога.
Это дало шпиону миг, чтобы пригнуться, когда судьба бичом хлестнула над ним.
Огонь на «Великой Отповеди» дошел до резервуаров с флогистоном, и корабль извергнулся во второй раз. Этот взрыв переломил плавучую гору пополам. Невезучего моряка убило мгновенно, его тело разнесло на куски.
Форштевень тонул, унося с собой божью бомбу – шпион осязал страшный облик орудия, даже когда оно опускалось, пронизывая сорок футов воды. На корме лопались двигатели, раскидывали во все стороны осколки горящего металла. Один крупный кусок – достаточный, чтобы проколоть человека – воткнулся в дюйме от места, где стоял шпион.
Другие обломки шрапнелью высеялись по двору, разжигая пожар. Острый штырь хрустнул по поверхности зеркальной вышки, вышибая на землю осколки стекла. Крыша распределительного барака уже вся в огне. И вот пламя облизнуло баки с успокоительным газом.
Раздался третий взрыв, в этот раз на самом острове, выброс мертвенно-зеленого пламени от загоревшейся емкости. Огонь устремился по резиновым трубкам, что соединяли баки с камерами. Все клетки со святыми подключены к этим бакам, равно как и половина помещений внутри комплекса форта. Зеркальная башня полыхнула лютым сиянием, отразив дюжину одновременных пожарищ.
С подвыванием гасли эфирные лампы. В море к югу от острова зашипел фонтан искр, с этим машина вызова богов и заглохла. Воплощение Ткача Судеб пропало, паук истаял призраком, уходя в свою незримую обитель.
Барсетка сгребла шпиона в охапку, поволокла вниз по ступеням. Она повизгивала, животно фыркала в панике и смятении. Они миновали огненный ад, ранее бывший допросной. От горящего сопла распылителя с потолка падали сгустки расплавленной резины.
– Скорее наружу. Скорее наружу, – постанывала Барсетка. Она подлезла к ближнему окну, попыталась протиснуться, но окно было слишком узким. Обезумев от ужаса, она зацарапала когтями кладку.
– Идем! – Теперь он ее повел, потащил за собой к ступеням. Лестничный колодец задымлен, но огня пока еще не видно. Они сбежали вниз до первого яруса. Снаружи царил хаос. Весь форт целиком охватил огонь – а может, и вообще целый остров. Зеленовато-синий дым притушил закатные краски.
Рев пожара натолкнулся на ружейный грохот. Святые вырвались из клеток. Прекратилась подача газа, и теперь не все молитвы узников оставались без ответа.
– Пора уходить с острова! – твердо заявил он.
– Я должна отыскать мисс Даттин. И Кари. – Барсетка сжала когтистый кулак и ринулась в чад и безумие, объявшие крепостной двор.
А шпион пошел дальше. Ворота тюрьмы были открыты, и никто их не охранял.
Впереди – пристань. Отсюда видны огни идущих к ней лодок – лучи разрезали дым, что катится над водой. Лодки заберут любых выживших в этом пожарище. Все, что ему надо – просто подождать их у берега. Быть может, в тюрьме сгорят все до единого, зато шпион спасется.
Ну, до поры до времени. Воплощение Ткача Судеб изгнано, однако Ишмира давно в пути. Кракен плывет, промеряет морскую пучину. Облачная Роженица расчищает горизонт. Напутствие Благословенного Бола разносится перезвоном каждой монетки на гвердонском рынке. И впереди их всех шествует Царица Львов. А орудие его отмщения лежит в сорока футах под водой на дальнем конце островка.
Раздался какой-то горестный, протяжный возглас – нечто между всхлипом и вскриком. Он не мог понять, откуда доносится этот стонущий звук, пока не осознал – его издает он сам.
Шпион, может, и выживет, но его дело рухнуло.
Эладора в ужасе смотрела, как взрывается «Великая Отповедь». Нос тонул в волнах, унося на дно основу гвердонской обороны. Осколки и искры от полыхавшей кормы разлетались по всему форту, запаливая пожары. Когда газовые баки взлетели на воздух, пошатнулась вся башня. На какой-то миг она разглядела на крыше старого форта две фигурки. Барсетка и Алик.
– Простите, я должна уйти, – начала она, но комендант башни придержал ее и указал под стол.
– Сядьте сюда, – велел он, – наденьте дыхательный аппарат.
Заклацал эфирограф, дюжина сообщений полезла разом. Командир рявкал приказы. Часть стражи отправили вниз, поддерживать порядок в камерах. Кого-то отрядили на стены, поручили сигналить судам в море, чтобы подходили принимать выживших, а также разрушили блоки машины, прежде чем беглые святые сумеют ею воспользоваться. Снизу слышались вопли, визг, пальба. Эладора спряталась под столом, как было велено, стараясь не мешаться военным, пока они организовывали безнадежную оборону тюрьмы. Дворик снаружи стал миниатюрной Божьей войной – чокнутые святые дюжины пантеонов разом припомнили давние обиды и призвали силу с небес.
Дымные облака клубились в воздухе. Походило, будто люди в башне, как в стеклянной лодке, плывут по огненному морю. Будто снаружи – чужой им мир, а единственной связью со здравым рассудком остался стрекочущий эфирограф. Оператор зачитывал послания четким, отрывистым тоном – верный выучке, невзирая на погром, он докладывал о гибели «Великой Отповеди», отвечал на лихорадочные расспросы с Мыса Королевы, парламента, десятка других станций.
Эфирограф зачирикал снова.
– Сэр, Мыс Королевы производит наводку на нас. Они выстрелят через двадцать минут. Полный залп ревунов.
– Трубите приказ об эвакуации, – отчеканил капитан.
Мыс Королевы утыкан пушками, как иголками, и самые большие крепостные орудия способны простреливать всю протяженность залива. Они окатят остров минами-ревунами, из капсул вырвется флогистон и выжжет все начисто.
– Строимся на первом этаже, – оповестил командир. Он застегнул маску и проверил пистолет. – Выступаем напрямик к воротам. Эддер, Валомар – обеспечите огонь прикрытия с башни. – Он повернулся к Эладоре: – Мисс Даттин, вы с нами. Только пригибайте голову.
– Я приехала сюда по распоряжению министра Келкина, чтобы забрать троих задержанных. Уехать без них я не могу.
– Если они не сели на лодку, мисс Даттин, то я ничего не могу тут поделать.
– Эффро Келкин лично…
Он указал на эфирограф:
– Уведомите его сообщением, если хотите. Хоть самого его тащите сюда, коль пожелаете. Это ничего не изменит. Времени не осталось.
Шпион брел по каменистому пляжу, не обращая внимания на пылавшую позади крепость и шум разорения. Зашел в прохладную морскую воду и смыл с лица сажу.
Смыл все остатки газа.
Смыл Икс-84, провалившегося агента Ишмиры.
Смыл Сангаду Барадина – пусть имя и лицо его дрейфуют помалу к устью бухты.
Смыл сотню других имен, что когда-то носил.
Его план потерпел крах. Найдутся ли у него силы начать заново где-нибудь в другом месте? Он уже был неполной сущностью, когда причаливал в Гвердоне, и с тех пор только терял себя.
Быть может, лучше все бросить?
Он начал развоплощать, смывать последнее оставшееся у шпиона имя, когда вдруг Алик услыхал, как вдалеке плачет Эмлин.
Эмлин попал под прожектор одного из катеров, и на него проливался свет сквозь мглу. Он был прикован к железному сиденью на зубце скалы в окружении оккультных устройств. Механические круги призыва вращались, как молитвенные барабаны. Остывали эфирные моторы. Стояли баки с медузами – взрощенные на человечьих душах, они слепо восторгались и почитали любое божество, какое бы им ни показали. А позади мальчика высилась статуя Ткача Судеб с Часовенной улицы.
Лодка разворачивалась, команда спешила пустить в ход палубное орудие.
Повернувшись, Алик пробултыхал к берегу. Потом побежал, перескакивая с камня на камень вдоль тощего огрызка суши, навстречу торчащей из моря скале. Он мчался наперегонки с канонеркой, наперегонки с залповым зарядом палубного миномета. Команда лодки засекла его, их окрики велят повернуть назад.
Он не остановился, и тогда по скалам затрещали выстрелы ручного оружия. Алику все равно, он дух, обрубок, ложь изреченная в образе человека. Разве он существует на свете?
Но Эмлин – настоящий. Каким бы мальчик ни был, он – настоящий. Из плоти и крови, весь такой смертный, такой уязвимый. Преподнесенный богам, невинным ребенком вошел в Папирусные гробницы. И с тех самых пор принадлежал Пауку.
Алик бежал к своему ребенку. Сердце тяжело молотило в груди, легкие разъедал колючий дым. Впервые он чувствовал в себе жизнь.
Голова Эмлина запрокинута набок. Глаза разъехались, с губ свисала слюна. Лицо перемазано кровью, бегущей из ушей, из носа. Мальчишка провел сквозь себя полную мощь целого бога – было бы чудом, сохрани он разум. Через камни и поломанные механизмы Алик перелез к нему. Металл круга призыва горячий, раскаленный. Через трещинки в кожухах эфирных моторов в мир утекало волшебство.
– Эмлин?
Мальчик увидел Алика – и словно очнулся от злого кошмара. Боги нижние и верхние, боги всех народов и стран – он еще жив! Его глаза посветлели, он кашлянул, сплюнул кровь и откликнулся:
– Я хочу домой.
Эмлин пристегнут к железному креслу, на его тяжелых оковах насечены руны связывания. Алик дергал замки, пытаясь понять, как разомкнуть их механизм, но они были защелкнуты слишком туго. Он дергал и цепи, молотил по ним камнем. Царапал их, сдирал пальцы в кровь.
– Что происходит? – слабым голосом спросил Эмлин. – Я видел… это что, флот? Они пришли?
На канонерке затрубили в горн последнее предупреждение. Палубный миномет заряжен и наведен. Откладывать они не станут.
Уже нет времени бежать.
Нет времени прощаться.
Пути Ткача Судеб извилисты и бессчетны.
Было время лишь на отцовское благословение, перед тем, как громыхнули орудия, и выступ скалы смело ураганом мин.
Теревант мчался через сады патроса, выжимая из себя все, что можно. Спотыкался в темноте, проламывался сквозь живую изгородь, поскальзывался на сырой траве. Адреналин переборол боль в груди. Раны подействовали на вживители, и амулеты источали жар, готовые воскресить, если он падет – и он откровенно не знал, живым или мертвым добрался ко входу в туннель, и не раздумывая нырнул во тьму.
Эхо окриков понеслось позади от входа. Люди Синтера пустились в погоню. Теревант бежал наобум в кромешной темноте подземелья. Наверно, этот ход должен как-то смыкаться с дворцовым подвалом, поэтому он устремился в направлении дворца. Незрячий, оступался на неровном полу, ощупывал склизкие от влаги стены. Пол туннеля сменился грубо вытесанными ступенями, и он перестроил шаг, сумев не сломать себе шею.
Эхо по-прежнему доносило крики, но теперь откуда-то издали. Он продолжал идти, плестись, пока вокруг не осталось ничего, кроме набухающей каплями тишины подземного мира. Эту темноту способны прозреть лишь мертвые. Рубашка опять намокла кровью – значит, открылась одна из его ран. А то и не одна.
Туннель уперся, похоже, в горку валунов, осыпавшихся при камнепаде. Он потыкал ладонями по сторонам и обнаружил сбоку узкий обходной лаз. Протиснувшись туда, он понял, что лаз спускается вниз. Тогда он остановился, гадая как лучше – в кромешной тьме вернуться по своим следам и поискать поворот, который мог бы вывести назад к подвалам, или продолжать идти. Он попытался мысленно соотнестись с картой из Гетис Роу, но эти туннели под городом еще более замысловаты и перекручены, чем артерии с венами на освежеванном трупе.
Ни с того ни с сего возникло ощущение, что рядом с ним кто-то еще. Кто-то одышливо втягивал воздух. Пахло золой и солью. Но когда он вытянул руки, то никого не обнаружил. Обычная каверза темноты.
Он пришел в себя на полу. Не понять, отчего на камне влага – накапало с потолка или налипла его кровь. Не определить – он отключался на миг, на час или на много часов. Или уже умер – вне касты, навсегда затерялся во тьме. Вообразил себя принятым в неуспение, а на деле обречен вечно бродить по нескончаемым лабиринтам и не найти дорогу назад из-под города. Может, когда-нибудь, спустя века, он еще встретится с Эдориком Вантом – еще одним мертвецом, бредущим по этим штольням. Заплутавшим в тенетах лжи.
Он снова дома, на земле Эревешичей, в лесу лютый холод.
Теревант попытался объяснить брату, что меч он потерял, что родового клинка больше нет, но опять провалился во тьму. Его оцепенелым пальцам не удержать клинок, если бы он даже был.
Поодаль в туннеле кто-то отчетливо засопел.
Раздался пронзительный, неземной визг – и что-то тяжело грохочет о землю у подножия башни. На мгновение взгляд Эладоры уловил лицо за стеклом, а за лицом подобие паучьих конечностей, но не успела она моргнуть, как все пропало. Солдаты крутанулись на месте, наводя ружья в окна, но что бы ни было снаружи, оно юркнуло назад, прежде чем бойцы открыли огонь. В закопченных стеклах уже ничего не видать.
Один стражник отважился открыть дверь.
– Чисто, сэр.
– Колонной по одному, марш! – приказал командир. Его подчиненные понеслись вниз по лестнице. Комендант посмотрел на Эладору. – Если вынудит обстановка, то уеду без вас, мисс.
Она должна отыскать Карильон и Алика. И пусть оно изменилось, но то лицо за окном кажется ей знакомым.
– Встретимся на лодке.
– Пятнадцать минут. И ни единой больше. – Маска не дала прочитать выражение лица, когда командир повернулся и зашагал по ступеням. Затем отряд вырвался наружу, пулями расчищая себе путь сквозь искаженную явь.
Уже протикала минута. Вторая. Эладора по новой спряталась под столом, оглядела площадку. Внутри башни сплошь лад и спокойствие. Снаружи башни сплошь ад и разгром.
В окне снова показалось лицо. Паучьи лапки опробовали стекло на прочность, потом в надтреснутую панель ударил человечий кулак. Эладора подавила визг ужаса при виде такого чудовищного сплава. К существу прикасался бог – прежний человеческий облик был извращен и слит с занебесным естеством Паука. Отвратительно вытянутые ноги-спицы забросили святого внутрь обзорной площадки. Человеческий торс горбился, доставая до потолка. Святой целеустремленно двинулся к командирскому месту.
Потом его восемь глаз заметили Эладорины прятки. Святой-паук развернулся к ней, с человеческих зубов капал желтоватый яд.
«У Синтера тогда получилось, – подумала Эладора, – только парень зашел куда дальше, чем я».
– Эмлин! – вскричала она, обращаясь к смертному, который стоял перед ней. Не к богу, неразрывно сплетенному с ним. – Эмлин, – позвала она еще раз. И надеялась, что это его настоящее имя.
Эмлин приостановился. Его поза немного выровнялась, лицо смягчилось, набухли слезы. Он сглотнул свой яд.
– Ткач Судеб избрал меня. Показал мне грядущее. Дал мне силу.
– Эмлин! Послушай, – взмолилась Эладора. – Из меня тоже пытались сделать святую. Но я – до сих пор я. Прошу, не подчиняйся им безоглядно.
– Здесь нельзя оставаться. Здесь все сгорит. Я видел, так будет. – Эмлин отстранился назад, затем поднял со стола тяжелый эфирографный аппарат. Провода свисали с машины, как кишки. Эладора отскочила к стене, с перепугу посчитав, что Эмлин хочет запустить машиной в нее, но святой наклонил голову и укусил аппарат, без усилий погружая зубы в металл, словно впивался в сочный фрукт. Яд хлынул с его клыков, обесцвечивая металл, смешиваясь внутри устройства с алхимическими составами.
На секунду он поднял голову.
– Беги! Уже совсем скоро. – А потом снова откусил от эфирографа.
Эладора в ужасе наблюдала, как Эмлин тает, а может быть, ужимается и как-то втягивается
Эфирограф грохнулся на пол, когда Эмлин исчез. Подергивались провода – по ним что-то двигалось.
Провода соединяются с материком, с паутиной эфирографных станций. С машинами, установленными в ключевых местах по всему Гвердону. Это парламент, Мыс Королевы, гильдейская зала алхимиков, отделения городского дозора… все городские органы соединены нервными волокнами из крученого орихалка.
Не получится ли у нее отправить предупреждение на материк? Эладора проверила эфирограф – без признаков жизни.
Прошло уже пять минут.
Шесть, и она на выходе из башни, в руке ключи от камер.
Семь, и она во дворе. Одна из каркасных вышек рухнула поперек, загородив зеркальную башню от самого скверного хаоса. Сквозь чад и языки огня видно, как последние стражники удерживают ворота форта. Земля, где они стоят, пропитана кровью святых.
Восемь, и она валко пересекает двор. Дыхательная маска – вот все, что не дает ей угореть отравленным дымом. От жара на коже появляются язвочки. Вот дверь, ведущая в каземат.
Девять, и она внутри старого форта, возведенного по окружности острова. Верхние ярусы полыхают. С потолка сыплются искры, а перекрытия между балками накалены докрасна. Вся крепость тревожно скрипит.
Десять, и она внизу. На дне лестничного колодца стальная дверь, заперта. Барсетка уже здесь: скребется, раздирает кладку вокруг проема, пытается отодрать стальной лист. Продолговатое рыльце облеплено кровью и сажей, поэтому ей очень тяжко дышать.
– Кари внутри!
Эладора отпихивает ее.
– Уходи! – орет. – Беги на лодку! Пускай нас ждут!
К стальной двери горячо прикасаться. Она поискала нужный ключ. Барсетка так изуродовала петли, что Эладора лишь частично смогла открыть дверь, но в щель протиснуться можно. Внутри нет света. Она переводит дыхание, воздух в маске воняет золой и потом, и – «одинннадцать минут» – шепчет колдовской наговор. Чары текут сквозь нее, пронзают кости и мышцы, пока она собирает энергию и выплескивает в виде шарика света. Даже смешно, насколько труден ей этот призыв, примитивнейший по меркам сил, с которыми она походя управлялась в обличье святой.
Заклинание осветило ряд камер. Карильон лежала здесь, на топчане за самой дальней решеткой. Без сознания, но пошевельнулась. Эладора припустила туда, подбирая на ходу ключ от камеры.
– Выпусти меня.
Рука Мирена взметнулась из щели меж прутьев и вцепилась ей в правый локоть. Пальцы сомкнулись на предплечье, впились зубьями капкана. Он донельзя исхудал, мертвенно-бледен, но это он. Были времена – год и целую жизнь назад, – когда она от всей души разрешила бы трогать себя, где ему вздумается. Когда в его пустом равнодушии видела скрытую ранимость и глубину чувств.
Она не наблюдала воочию ни один из проступков, в которых Мирена обвиняли. Не была свидетелем ни одного из убийств, не знала, что отец породил его Карильон на замену – запасного святого Черных Железных Богов. Келкин и Рамигос поделились отчетами, где описывалось, как Мирен ликвидировал отцовских врагов, как тайно телепортировался по городу, проникал в замкнутые комнаты ради умерщвления и грабежа. Как в самый пик Кризиса он убил Шпата.
Какой-то ее глупенькой части не хотелось этому верить. Тогда она так и не смогла сопоставить выродка из отчетов с парнем, которого долго и хорошо знала.
Зато смогла теперь.
Мирен потянул ее к своей камере. Его конечности пугающе сокращались и вытягивались, как удавий хвост. Одна рука обвила ей шею, зажимая воздуховод маски. Другая рука старалась ухватить ее левую и достать до связки ключей.
Она уронила ключи и ногой отшвырнула их подальше в коридор. Он злобно зашипел и усилил хватку на горле. Она раздирала его руку ногтями, но он не подал и вида, что ему больно. Испробовала заклинание, но он оторвал ее от земли и шарахнул головой о поперечину решетки. Боль разрушила ее контроль над чарами.
– Я надеялся, что ты придешь ко мне, – шептал он на ухо. Его ладонь щупала и мяла ей бока. Он наткнулся на сочиненное ею письмо, развернул. – Что за дела? Бросаешь меня гнить месяцами, а как только за решетку попадает милая Кари, тут же прибегаешь на помощь?
– Не знала. Где. Ты. – «Двенадцать» – отметила другая часть ее разума, холодная и безжалостная.
– Если я отпущу тебя, откроешь замок? – выпалил он ей на ухо.
– Да, – выдохнула она.
Долгое мгновение он взвешивал ее слова.
– Нет. Кажется, я тебе не верю. – Он продолжал давить и давить. Камера уже совсем далеко. Она попыталась молиться Хранимым Богам – крупицы материнской силы хватило бы оторвать Мирену руку или согнуть прутья камеры Кари, – но боги тоже очень далеко и высоко от нее. Она будто бы падала в темную пропасть, где с нею соседствовало одно только эхо да гулкий стук сердца.
– Это отец имел на тебя виды, а не я. – Голос раздавался внутри ее, в мозгу пробегала мысль, принадлежавшая не ей. На глубине колыхались ломаные линии тьмы. Царила ужасная тишина – так в ее воображении должна звучать смерть. Отсутствие звука, где глохнет все.
Рука на горле гладкая и сухая, при этом вспоминалось, как ее душили червистые ладони деда.
Каким-то образом голос Карильон вплескивается в безмолвие. Он звенит прямо тут, в темном месте, и в то же время скатывается с вышины:
– Убийца!
Давление слабнет, и Эладора падает на пол. Втягивает воздух и перед глазами вспыхивают багровые огонечки. Кари здесь, нетвердо стоит на ногах, но свободна, уже не в камере. Зажала в кулаке связку ключей, и с одного зазубренного ключа капает кровь. Мирен укачивает раненую руку. Подносит предплечье ко рту и сосет кровь.
– У нас одни и те же сны, – бросил он Кари. – Ты убила почти всех, но двое еще остались. Сломленные, как и мы.
– Эл, а пистолет у тебя есть? Е-мое, да хоть нож? Порешу ублюдину. – Кари приходится опираться на стену, чтобы стоять вертикально, но в голосе не слышно никаких колебаний.
– Надо. Уходить, – сипит Эладора. – Они сейчас. Разбомбят остров.
– Сойдет, – говорит Кари. – Слыхал, мразина? – Она изобразила присвист летящей мины. – Тебе на башку целый дом сейчас рухнет. Прям как твоему папке.
Мирен слизал остаток крови. Потянулся как кот, принюхался к воздуху. Полно гари, зато никаких остатков запаха газа.
– Идем со мной, Карильон, – позвал он и подал руку сквозь решетку. На этот раз вежливо, точно джентльмен помогает даме выбраться из кареты. – Мне знаком этот путь.
Кари не двинулась. Мирен отступил.
– Как пожелаешь.
Он сжал кулаки и начал исчезать.
Было жутко. Телепортируясь при Эладоре в тот раз, в склепе на Могильном холме, Мирен просто пропал. Один удар сердца – он здесь, второй – его нет, промельк бесплотной тени. Сейчас по-другому. Он не шевелился, но, насколько она могла судить, со страшной силой
– Нижние боги, – проговорила Кари, сползая по стене.
– Некогда, – сказала Эладора, подхватывая ее. Она сбилась со счета, когда начнется артиллерийский обстрел. И так ясно, больше пары минут у них нет. Они бросились сквозь горящий форт, спускаясь обратно на первый ярус, разыскивая дверь, ведущую на выход к воротам. Промчались через бесконечную цепочку комнат, над головой трещало пламя и сверху падали горящие доски.
Они отыскали окно, достаточно большое, чтоб вылезти. За окном отвесный обрыв тянулся до скал на восточном краю острова. Они полувыкарабкались-полуупали, приземлившись на твердые камни. Карильон глотнула свежего воздуха, когда облако дыма взрезал морской бриз. Отсюда к пристани спускалась козья тропинка. Свет горящих над ними построек слепил ярче солнца.
– Мне становится дурновато, – сообщила Кари, поскальзываясь на камнях.
– Надо только пройти еще чуточку, – обнадежила Эладора, но ее прервал отдаленный гулкий грохот артиллерийской канонады. Она взглянула на горизонт, где виднелся город. С этого расстояния Гвердон не больше светлого гребешка, лишь некоторые его черты различимы. Белая громада Нового города, шпили Священного холма.
Дымный след над Мысом Королевы. Булавочные головки огней в небе, точно падают звезды.
– Поплыли! – Эладора подтолкнула Кари к воде, когда первые снаряды пошли на снижение. К счастью, исходной целью наводчиков была машинерия для призыва у южного берега, а не сам форт. Все равно, они лишь в нескольких сотнях ярдов от зоны обстрела, и на глазах полмира разлетается в прах. Первый залп ведется минами-ревунами, предназначенными пробивать укрепленные цели. Боевые корабли, крепостные бастионы, богов. «Вторая волна будет такой же, – догадывается она, – ею разрушат остатки форта, снесут все укрытия, где могли бы спрятаться бродячие святые».
Следующим залпом полетит флогистон и начисто выжжет весь остров.
Рука об руку они ворвались в холодную воду, стараясь удержаться на поверхности. Рядом качались и подскакивали на волне обломки «Отповеди». Карильон более сильный пловец, но она истощена заточением. Эладора поймала всплывший кусок обшивки, такой удержит сестру на плаву, пока они гребут в сторону слабеющих огоньков. Дыхательная маска набрала соленую воду, она стянула ее, обмотав ремешком запястье.
– Эл, – безжизненно произнесла Кари. – Спасибо.
– Ну ладно, – засопела Эладора. – Кажется, я поступила правильно. Вряд ли я бы смогла тебя бросить.
– Не за это. То есть за это, но еще за то, что вышибла дурь из матушки. Я-то знаю, как страшно впускать в себя бога. И как тяжело потом остаться собой. – Она задрожала, закашлялась. – Даже со Шпатом, хоть он, наверно, не бог, все равно бывает трудно вспомнить, где кончается он и начинаюсь я. Иногда я садилась на поезд и на пару дней просто сваливала нахер из города.
– Все считали, что ты уехала. – Эладора тоже легла на этот обломок, вода покачивала ее тело. Она сбросила сапоги, чтобы лучше плыть, и ступни мерзли в холодной воде. Она устала, и работать ногами все тяжелее. Вот только если они остановятся, здешнее течение прибьет их обратно к Чуткому, вынесет под огонь.
– Уплыла за море. Ага. Я подумывала об этом, но… не знаю. По моим ощущениям, все просрала именно я, выходит – и чинить мне. Раньше со мной такого не было, пока…
– Кари, не отключайся.
– Если я не сумею, то… позаботься ты, ладно? – Кари не удержалась за их плотик и начала соскальзывать вниз.
Эладора поймала запястье кузины.
– Карильон Тай, не спать!
– Постараюсь. – Кари закусила губу, расправила плечи и подтянулась на доске.
Позади них на Чуткий посыпались новые снаряды. Новые ревуны. Небо мгновенно просветлело, потом его снова затянула тьма. Когда прекратились скрежет и вой и умолкло их эхо, Эладора добавила:
– Это Крыс послал меня тебя вытащить. По-моему, ему нужна твоя помощь.
Карильон улыбнулась:
– Мелкий засранец до сих пор при делах. – Она закрыла глаза, как в молитве.
Эладора поддерживала руку Карильон, чувствуя, как пульс на запястье стучит подобно колоколу. Ночное небо ненадежно из-за дыма и переменчивых огней разрушенного острова. Темные сгустки на нем – возможно, тучи – пестрели неземными расцветками. Что-то двигалось и под ней, в толще моря. Боги окружают город, как акулы, как волки, невидимо стягиваются все теснее. А единственное оружие города здесь, на дне.
И что теперь значат их выборы? Разве не все равно будет богам-завоевателям, Келкин ли, Синтер или кто-то другой будет стоять за кафедрой председателя парламента, когда город падет? Все жертвы, все трудные решения этих десяти месяцев – хватит их хотя бы на сноску в ученом труде? Она ведь ни в чем так и не добилась успеха, не создала ничего прочного, продолжительного.
Она вспомнила, как профессор Онгент читал лекции по гвердонской истории. Город подпадал под власть захватчиков и прежде, но войны тогда велись между смертными. Победители ставили своих королей и наместников, требовали дани, селились в городе – и становились частью его широкого полотна. Бывали войны за земли, войны за золото. Порой стороны договаривались об уступках. Угрозы и выкуп, перемирия и союзы. Иногда даже завоевателям бывала известна жалость.
Божья война – дело иное. Она всепоглощающа. Севераст показал это – боги-раскольники резали даже свою паству, не терпя никаких отклонений. Ее город будет разрушен.
Мысли об Онгенте привели ее к мыслям о Мирене, шагнувшем во тьму. Ее кошмар обрел жизнь. Все тщательно запертые воспоминания, все тревоги, захороненные ею за прошлый год, протекли наружу, но она слишком устала, замерзла и мало что чувствовала. Прежние беды плыли во тьме ее сознания по течению, как этот вот мусор на воде вокруг них. Она могла их бесстрастно рассматривать, наблюдать, как они дрейфуют и вертятся, складываются в новые образы.
На корабельные обломки карабкались крысы-полуутопленники. Испуганные, грязные, отчаявшиеся, живые твари наваливались, когтями скребли друг друга, а спасительный островок тонул под общим их весом.
Тут ее посетила жуткая мысль. Отвратительный выход из создавшейся ситуации.
– Должен быть другой способ, – вслух произнесла она.
– Эл, – окликнула Кари, – гляди.
И, да – в их сторону направлялась лодка. Барсетка выдвинулась на носу, как резная фигура, и махала им.
Командор Альдрас завернул обеих в одеяла, усадил у теплой печки двигателя. Над ними нависла Барсетка, нахохлилась, будто она теперь горгулья с гробницы Могильного холма. Потом опомнилась и села рядом, поджала ноги и тоже попросила себе одеяло.
– Алика я нашла, – севшим голосом сказала она. – Он пошел спасать Эмлина, и оба они не вернулись.
– Эмлин жив. – Эладору встряхнуло при воспоминаниях о существе в башне. Об этой твари с голосом и глазами мальчика. – Но он преобразился в громадное… паучье нечто. – Она уставилась на город за заливом, в темноте мигал свет с верхушки какой-то башни на Мысу Королевы. Загорается-тухнет, загорается-тухнет, передает сигнал своим пульсом.
– Ткач Судеб, – сказала Кари. – Под его покровом были ворожеи и гадатели в Северасте. Платишь им медяк, и они прочитают твое будущее в клочках паутины, вроде того. Я думала, они безобидны.
– В Ишмирском ответвлении церкви все по-другому. – На ум Эладоре пришла пара донесений, с которыми ее ознакомили.
– Мы разворачиваемся, – вдруг произнесла Кари. Горящий остров позади представлял собой удобный объект для сверки, поэтому она, очевидно, права. Лодка изменила курс – вместо возвращения в Гвердон она заложила обратный круг, огибая северо-западное побережье Чуткого.
– Новое распоряжение с Мыса Королевы. Мы остаемся здесь до рассвета, охранять место крушения «Великой Отповеди». Как только смогу, отправлю вас на материк. – Он помедлил. – О вашем задании не упоминалось. Если хотите, я могу отбить сигнал, но в наших обстоятельствах, считайте, вам и так повезло.
– Шел бы он нахер, – пробормотала Кари вне пределов слышимости командора. – Мне пора назад, к Шпату.
– А ты не можешь, э-э, вступить с ним в контакт отсюда? – спросила Эладора. Новый город был почти неразличим в темноте.
Барсетка совсем растерялась:
– Но… Шпат ведь умер, родная? – И тут она ссутулилась, голос опустился: – УРРР. ОНА У ТЕБЯ?
– Крыс?
– ПРИВЕТ, Карильон, – отозвался старейшина упырей. Пена выступила изо рта Барсетки, и Эладора вытерла ее уголком одеяла. У Барсетки выгнулись конечности, хорошо, не вылетели из суставов, когда Крыс с расстояния многих миль подчинил себе ее голос.
– Слышь, козел, ты меня завалить хотел, – сказала Кари.
– ПОНЕВОЛЕ. ЧЕРНЫЕ ЖЕЛЕЗНЫЕ БОГИ МОГЛИ ВЕРНУТЬСЯ ЧЕРЕЗ ТЕБЯ. БОЛЬШЕ ТЫ НЕ ОПАСНА. НО ЕСТЬ ДРУГИЕ, ОНИ КОПАЮТ ПОД НОВЫМ ГОРОДОМ. ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ОНИ ИЩУТ. ГДЕ ТЫ?
– На гребаной лодке, – ответила Кари.
– Мы на месте гибели «Великой Отповеди», – зашептала Эладора. – Нам сказали, в город до утра не вернемся.
– СЛИШКОМ ДОЛГО. УРРРХ. – Тело Барсетки резко обмякло, и она осела на палубу. В это время командор Альдрас вставал на мостик, но до офицерского разума Крысу не дотянуться, слишком далеко. Альдрас недоуменно огляделся, хлебнул из фляжки и вернулся к своим занятиям – его команда выставляла за борт очередной разметочный буй.
Барсетку опять свела судорога.
– Крыс, ей же больно. Я прибуду, как только смогу, – сказала Кари.
– Уррргх. – Свет в глазах Барсетки стал притухать.
– Стойте, – поспешно добавила Эладора. – Предупредите Келкина – в эфирографах хозяйничает ишмирский святой. И Мирен вырвался на волю. – Она понятия не имела, способен ли старейшина упырей поделать хоть что-нибудь с обеими угрозами, но раз она сказала ему, то есть шанс, что город будет настороже.
На прощание губы Барсетки растянула безобразная ухмылка. Крыс хотел разделаться с Миреном со дня их первой встречи.
– Надо валить назад в Гвердон, – сказала Кари. Она подтянулась на поручень и вперилась в Новый город, придерживая одной рукой шейный кулон, талисман Черных Железных Богов. Эладора задрожала, вспоминая, как Джермас надевал его на шею ей самой, когда посредством нее пытался вызвать богов. – Не могу достать до Шпата. Очень далеко.
– А ты не можешь, как Мирен? – спросила Эладора.
– Телепортироваться? Вообще-то нет. Пробовала несколько раз, но, видать, Черные Железные Боги наделили этим только его. – Она соскочила обратно. – В Северасте я видела, как что-то похожее проделывают чародеи. Ты у нас теперь швыряешься заклинаниями – может, и до берега нас донесешь?
– Я не волшебница, – сказала Эладора, думая о Рамигос. Телепортация, скорее всего, за пределами сил и той. – Хотя… – Она взяла эту мысль и выпустила в воду, туда же, плыть вместе с мусором.
– Понятненько. Ладненько. – Кари кивнула на командора Альдраса. – Хочешь сама с ним поговорить, или лучше мне? – Кари пошарила под одеялом и достала нож.
Эладора проглотила писк.
– Ты только что из тюрьмы! И мы тут же попали в океан! Где ты его взяла?
– У матросов бывают ножи. – Кари пожала плечами.
– Убери. – Эладора посеменила к Альдрасу. Тот поднял глаза, половина лица освещена флогистоном, бушевавшим на Чутком, другая – в тени.
– Командор, нам крайне важно вернуться в Гвердон немедленно. Для охраны крушения есть и другие суда – ваш катер наверняка подменят ради скорой поездки туда-обратно.
– У меня свои приказы, мисс. Хоть они и не совсем мне понятны, но я не собираюсь их обсуждать.
Эладора пересекла палубу, подходя к перилам, поглядела вниз на темные воды. На перекатах ряби плясало отраженное пламя, превращая море в огонь. За краем этой волнистой, светящейся ленты она ощущала отвесную пропасть. Военным не было необходимости ставить метки над потопленной «Отповедью» – любой тронутый богом точно определит место, где покоится эта ужасная вещь.
– Командор, под нами лежит орудие, имеющее ключевое значение для обороны города. Есть еще два таких же орудия, и они могут попасть в руки врагов. Нам надо предотвратить катастрофу.
Альдрас похлопал по лодочному прожектору.
– Я отправлю сигнал на материк, но с места мы не уйдем.
Лодка перекосилась, Эладору толкнуло к перилам. Альдрас придержал ее, другой рукой направляя штурвал.
Она посмотрела за борт, перекосилось и отражение пожара. Широкая огненная лента раздробилась на множество маленьких ручейков, растекающихся в стороны. Лодка продолжала поворачиваться, натруженный двигатель тщетно пытался ее выровнять. Неожиданно сквозь воду стала видна верхняя часть утонувшего корабля.
Кари подошла к ним на мостик.
– Что происходит?
– Нас уносит, – воскликнул Альдрас.
– Вода уходит, – недоуменно проговорила Эладора.
– Кракен. – Кари оттащила ее от борта. – Это сучий кракен вынимает из-под нас море!
– КРАКЕН! – проревел Альдрас. Команда катера засуетилась, натягивая защитную одежду, прилаживая оружие.
Вокруг затопления ходило еще четыре судна. Четыре темных контура в обрамлении пламени. Четыре фонаря над темной водой.
И вот их только три.
Альдрас не мешкал. Он урожденный маттаурец и хоть покинул свой край до его падения перед Ишмирой, но со святыми-кракенами сталкивался и прежде. Знал их чудодейственную силу. Давным-давно Ишмирские боги покорили моря, и он уже видел, как чудо Кракена превращает воду в подобие жидкого стекла, через которое не пройти ни одному кораблю, как и не проплыть человеку. Если их лодку застигнет такое чудо, то они застрянут и ничего не смогут поделать, только сидеть и ждать, пока над ними не взметнутся щупальца невидимого чудовища.
Он развернул лодку к Гвердону, дал полный ход. Двигатели взревели, канонерка сперва уперлась, преодолевая течение, а затем быстро поплыла, ускоряясь навстречу далеким городским огням. Эладора шмякнулась, сбитая размашистой качкой палубы. Кари сохранила равновесие и с ножом в руке высматривала угрозу. Из них троих лишь она покидала Гвердон – полжизни в своих путешествиях прожила на кораблях.
Позади светили три фонарных огня – и все они не двигались. Море вокруг Чуткого остекленело.
Два огня, и они мчались в город, в безопасную закрытую гавань. Их окатывало брызгами со штевня. Двигатель надсадно вопил.
Позади Колокольная Скала. Позади остров Сорокопутов.
За кормой остался один огонек, и они проделали полпути.
Сзади нет ничего, кроме горящей полосы Чуткого на горизонте. Гвердон ширился перед ними – уже отчетливо виднелась гавань: с одной стороны Новый город, Мыс Королевы – с другой. Альдрас неистово моргал сигнальной вспышкой, отбивал тревогу всем, кто их видит. Чувствуя, что упускает добычу, кракен пустился в погоню, раскидывая прямо по курсу лодки свои чудеса. Стеклянные пятна, похожие на масляные, появились у них на пути, и Альдрасу пришлось маневрировать между ними.
– Держитесь, – выкрикнул Альдрас. Барсетка проковыляла поближе к Эладоре. Алхимические двигатели испускали пар и визг, вращаясь за порогом выносливости. Из какого-то сорванного клапана свистел смрадный газ.
Щупальце выпросталось из воды, почти бережно потерлось об лодку. С него стекала вода, ставшая бритвенно острой. Эладора одернулась, когда одна из капель упала ей на бедро, как кинжалом пронзила платье и кожу. Барсетка накрыла ее собой, подставляя спину под наждак щупальца.
Альдрас завопил от боли, падая навзничь. Маска предохранила его от смертельной беды, но атака святого все равно нанесла серьезные раны. Руки и спину покрыли рубцы. Он прижимал руку к порезанной шее, и кровь набухала меж пальцев.
Кари прыгнула к нему, хватая штурвал, пока Эладора выворачивалась из-под Барсетки, чтобы помочь Альдрасу с ранами. В тот миг она пожелала снова призвать врачующий дар Хранимых Богов. Но ей не вогнать себя в молитвенный транс, а боги чересчур далеко, чтобы без их участия зачерпнуть у них силы.
Кракен теперь прямо позади них – новые щупальца впились в корму, пытаются вывести из строя двигатель. Эладора вскользь увидала огромный глаз – кровавый и водянисто-зеленый, он пялился на нее из-под бурлящих вод.
Какой-то пушечный расчет на берегу заметил их сигналы, их бедственное положение. Выстрелы легли в воду рядом с бортом, в воздух вскинулся ливень брызг вместе с расколотыми пластинами стекла. Кракен скорчился, потом нырнул, зарываясь для надежности в мглистый ил. И уже из этой схоронки в исступлении плюнул последним чудом.
Волшебная рябь пронеслась по морю, и вся вода вплоть до самого берега застыла стеклом. Буруны лезвий, пена ледяных заточек. От уступов Нового города до Мыса Королевы Гвердон внезапно подернулся стеклянной кромкой. Жидкое стекло переламывалось волнообразно, осыпая смертоносными градинами причалы и доки. Они отрезаны от суши. До берега тридцать футов – непреодолимый барьер из ощетинившихся ножей.
Карильон взмолилась, и тогда содрогнулся Новый город. Один из шпилей, высившихся над домами, покачнулся, накренился и завис над бухтой – глыбы его чудородного камня повалились в залив, и там, где они падали, поверхность снова превращалась в воду.
Карильон направила катер в этот узкий проход, пробитый в толще стекла. Скоро они будут дома.
Они причалили к пристани. Над головой высился Новый город, отвесная гряда причудливой архитектуры. Здесь пролегал самый край Помойного Чуда, последние мгновения краткой божественности Шпата, в которые он так расточительно тратил накопленную Черными Железными Богами мощь. Каменные формы застыли разветвленным, дробным узором, громадные павильоны нависали над обрывами, башни, словно пальцы окаменелой великаньей ладони, вырастали из единого корневого строения. С балконов и верхних галерей на них посматривали любопытные лица, но на улицах непривычное безлюдье. Множество здешних поселенцев приехало в Гвердон из завоеванных Ишмирой земель, из Маттаура и Севераста. Они уже видели, как воюют ишмирские боги. Хорошо знают, что будет дальше, и укрываются как могут. Только дураки да святые открыто встанут против богов, когда они в гневе.
Выбраться из лодки непросто; уровень воды в гавани неестественно низок, и пришлось карабкаться по обросшей водорослями веревочной лестнице сбоку причала. Отхлынувшее море обнажило бесцветные бока волнолома, где кишели моллюски и пузырились алхимические отходы. Морские птицы слетались на нежданную поживу, верещали и галдели. В курлыканье чаек Эладора распознала обрывки молитвы Облачной Роженице.
Боги уже близко. Все, кто здесь, – под угрозой.
– Идем. – Кари повела Барсетку и Эладору по причалам в сторону волнолома. Даже спустя месяцы исследований познания Эладоры в топографии Нового города по большей части туманны, поэтому она не сразу сообразила, что они высадились неподалеку от улицы Семи Раковин. Старый дом Кари на несколько уровней выше, но его отделяла от них всего одна улица.
– Стойте, – закричал Альдрас. Он на четвереньках выкарабкался из лодки и теперь спешил за ними. – Вам придется пройти с нами на Мыс Королевы. Вы по-прежнему взяты под стражу.
– Непременно, – согласилась Кари. – Валяйте, арестовывайте меня.
Она дотронулась до камня на волноломе, и он разошелся, как мокрая бумага, плавно растягиваясь, пока не образовался вход. Барсетка с Эладорой вошли следом за ней. За смыкающимся проемом Эладора помахала рукой, извиняясь.
Проход, открытый Кари, вел к лестничному колодцу. Кари глянула на узкие витые ступени, спускавшиеся во тьму.
– Да ну нахер, – сказала она. – Поговорим тут. – Она присела на низкую ступеньку, прислонила голову к каменной стене.
– Эй, – сказала она камню. – Я снова здесь.
На вид она уже казалась сильнее, напитываясь жизненными соками Нового города.
Эладоре отовсюду слышался звук, похожий на льющуюся воду. Она не знала, то ли так шумят улицы наверху, то ли море с отливом уходит из глубинных туннелей – или же так, где-нибудь в отделенном отсеке, бьется каменное сердце.
– Уровнь воды падает. Вся бухта осушается. – Кари говорила немного отстраненно, будто слушала собеседника вполуха. – Сука, сука, сука, – зашептала она под нос.
– Что там происходит? – Страх Эладоры заранее предоставил ей перечень возможных ужасов.
– Твою же мать!
Этой ночью улицы Мойки, похоже, вымерли. Тем не менее если кто пялился в дверные глазки или с верхних окон обсевших улицу многоэтажек, то наверняка посчитал эту парочку странной. Мертвец и колдунья торопливо шагали по тротуару, у обоих нелегкая ноша. Меч Эревешичей, пристегнутый у Йораса за спиной, казалось, извивался, выкручивался, буравил позвоночник и ребра.
Рамигос с кряхтением волокла свою сумку и толстый журнал чародейских заметок. Йорас предложил помощь, но получил отказ.
– Мы скоро с тобой распрощаемся, – сказала она. – Как только дойдем до Вдовьих ворот, я отправлюсь на запад, а ты – на север. – На север, то есть к лагерю хайитянцев. На запад, то есть… на запад,
Где-то на Замковом холме жалобно выла сирена, оповещая о комендантском часе.
Поезда не ходили. Извозчика не поймать во всем городе. Улицы пустынны в предчувствии шторма.
Самый простой маршрут до Вдовьих ворот, это идти себе через Мойку, пока не пересечешь улицу Сострадания, а потом двинуться на север по бульвару под виадуком. Но улица Сострадания, как и площадь Мужества, в ожидании атаки превратилась в оборонные форпосты, и ни Рамигос, ни Йорасу нечего будет ответить, если их остановят. Поэтому они заложили крюк к подножию Замкового холма. Каменистый склон за века стал особым, вертикально расположенным городом – районом крутых лестниц и узких площадок под сенью здания парламента. Здесь легко пробраться незамеченными.
Рамигос – кажется, единственное живое создание во всей Мойке – одышливо бормотала Йорасу указания, что ему говорить, когда доберется до лагеря. Он уже уяснил, что существует замысловатая сеть тайных интриг и договоренностей, но разобраться в ней превыше его способностей. Он просто молча слушал, помогая немолодой женщине взбираться по ступеням, что поднимались от Мойки на скалистые высоты Замкового холма.
– Когда доберешься туда, не расслабляйся. Не позволяй никому брать меч, пока не найдешь наследника и не отдашь ему лично в руки. Рака своего узнает. Следи за… – Рамигос цокнула языком, потом покачала головой, решив не облекать в слова последнюю мысль. – Я никому из ваших не желала зла. Никак не предполагала, что из-за меня может пролиться кровь, чур меня. – Она сложила ладонь в любопытный знак, и Йорас счел, что сюда примешан какой-то чародейский зарок. Ее беспокойство о кровопролитии выходило за грань обычного чувства вины.
Он сомневался, что те, с кем она вступала в сговор, испытывают то же самое. У мертвых нет чувств, какими наделены живые. В Хайте жизнь коротка и в результате недомыслия и страстей часто впадает в дикие крайности. Империя же зиждется на хладнокровном подчинении обычаям и стальном хребте дисциплины.
Пройдя великое множество ступеней, но пока только на полпути к вершине Замкового холма, Рамигос попросила остановиться. Она вынула из-под пальто свои божественные бусы и вгляделась в их знаки.
– Ну вот. – Она выпрямилась, повернувшись к югу.
Над городом зазвенела пушечная пальба. Выстрелы уносились в сторону моря. Вспышки загорались прямо над ними на Замковом холме. Затем со стороны порта ответил огнем Мыс Королевы. Могучей канонадой, от которой затряслась земля, – и земля продолжала дрожать, даже когда пушки Гвердона смолкли.
Загудел нарастающий, раскатистый шум, обширней, чем само небо. Такой протяженный, что нельзя было отличить источник грохота от его эха. Весь горизонт зашелся ревом.
Йорас видел в темноте. Живые так не могли. Они ни о чем не имели понятия, кроме ужасного шума.
А он смотрел, как из городской гавани утекала вода. Отодвигалась белая линия прибоя. Мачты пришвартованных кораблей валились, как срубленные деревья, скрываясь из вида за товарными складами. С убываньем воды вязли в иле громадные сухогрузы. Море отступало от берега по всей ширине бухты.
Темная стена, зловещая, необъятная, вставала, росла над заливом. Приливная волна, выше всех башен.
Давным-давно Ишмира покорила моря.
И теперь море вступало в войну на стороне Праведного Царства.
Когда этот невиданный горб перекатился через остров Сорокопутов, то не разбился, не рухнул. Вместо этого волна поделилась надвое, потом опять, дробясь снова и снова. Уже не одна стена воды, а дюжина валов, дюжина непомерных водяных рук по образу Кракена. И на гребне у каждой восседал, мчался громадный, чудовищный боевой корабль. Уродливые посудины с молельнями на борту, с торчащими со всех сторон божественными реликвиями – эти суда никогда не пересекали смертные воды. Порождения кракенов из бескрайнего океана по ту сторону от Ишмиры.
Первое щупальце обрушилось на гавань, как лезвие прорезало порт, заливая пирсы каскадом водных потоков. Еще два, три или больше изогнулись вокруг Мыса Королевы. Потом эти щупальца опали, растеклись, ссадив с себя боевые корабли. Одно безобразное судно грохнулось с самого верха крепости на площадку внутреннего двора.
Наступающий океан выпрастывал новые щупальца-волны. Они вскидывались над доками, над Мойкой, изгибались дугой прямо над черепом Йораса. Снизу он разглядел киль одного ишмирского корабля, несшегося на волне, расслышал вопли святых и отродий на борту. Щупальце вытянулось вровень с плоской вершиной Замкового холма, и боевой корабль пропахал землю, зависая над краем обрыва.
Сверху грянула мутная жижа. Йорас втолкнул Рамигос в ближайшую нишу под лестницей. Бритвенно-острые струи воды изорвали его мундир и глубоко пробороздили кости, но он вынесет их удар несравнимо легче любого смертного существа. Лестница превратилась в водопад. Рамигос что-то кричала – видимо, скандировала заклинание, но даже в считаных дюймах от ее лица черепу Йораса ничего не было слышно. Мир раскололи шесть новых столкновений стихии, шесть новых волн обрушилось на сушу. И где бы ни приземлялась волна, после нее оставался корабль с командой из тронутых богом чудовищ и фанатичных жрецов.
– Уходим вниз, – кричала Рамигос. – В туннели! В туннели!
С невероятной скоростью налетел визгливый шторм, тучи вскипали среди ночной мглы. Это пронзали поднебесье боевые святые.
Слабенькие гвердонские боги могли в лучшем случае один раз громыхнуть с небес. Боги Ишмиры осияны Верховным Умуром, а тот повелевал снопами и вязанками молний. Ночное небо разверзлось сотней обманных рассветов – боги разили укрепления и пушечные позиции по всему городу. Одна молния ударила в лестницу, и сотрясение швырнуло его через край.
Он плюхнулся в разлив потока, и течение подхватило его. Улицы Мойки обратились в быстротечные реки, наперебой спешащие к морю. Вода несла не один его труп. Повсюду покойники, пляшут вокруг и под боком, пока его затягивает исполинский водоворот, который раньше был Гвердоном.
Карильон положила руку на камень – скорее ради опоры, а не волшебной связи со Шпатом. Голос сестры дрожал, пока она передавала открывшиеся видения.
– Дюжина ишмирских кораблей. Прилив… приливные волны, как щупальца, несут их в глубь суши, далеко от морского берега. Высаживают их на Мойку, на Замковый холм. Там святые и… мать твою! Дозору хана. Мыс Королевы обложили, в порту у причалов их тоже полно. Укрепленный лагерь на площади Мужества смыло совсем. Кажется, сейчас бьются у церквей Хранителей и на Долу Блестки.
– Перво-наперво они будут стараться взять храмы, – сказала Эладора, вспоминая летучки с адмиралом Вермейлом. При захвате других земель в ходе Божьей войны главной целью любых нападавших были храмы противника, святилища и местные святые. Главное – воспрепятствовать богам собрать себя воедино.
«Жив сейчас адмирал или погиб?» – задумалась она. Замолчали пушки наверху, у парламента. Она вспомнила, что сотворенная из Эмлина паучья тварь вторглась в эфирную сеть, а ведь в штабе командования при парламенте тоже стоял эфирограф. Паук мог преодолеть устаревшие парламентские обереги и в долю секунды скакнуть с острова Чуткий прямо к сердцу правительства. Если Эладора правильно рассуждает, то Келкин, Вермейл и прочий чрезвычайный комитет уже мертвы, а город обезглавлен, лишен руководства.
Мучительно напрягшись, Кари оторвалась от видений.
– Тебе надо бежать, Эл. Мне не уйти, а ты справишься. Выбирайся из города.
Все как один советуют ей бежать. Рамигос, Крыс, а теперь еще и Кари. Советуют уйти от опасности, отвернуться. Она отвергла дареную святость, и она не мастер чародейских искусств. Она не солдат, не полководец, не святая и не шпионка. Какая же роль во всем этом предназначена ей? Она покачала головой, не зная, есть ли на это ответ.
– Будем прятаться? Идем вниз? – спросила Барсетка, пряча лицо в ладонях при этой мысли. – По-моему, Крыс так и планировал. Под городом есть места, где даже ишмирские боги нас не найдут.
– Да ну нахер, – сказала Кари. – Мы должны остановить их вторжение. Не то оно превратится в резню. Опять. Нужно добыть оружие. Оно было на «Отповеди», но она затонула. Еще два колокола засыпало толстым слоем алхимического дерьма, а теперь Крыс жалуется на хайитянских солдат в своих сраных упырьих туннелях.
Эладора едва не пояснила: «Рамигос нашла эти бомбы и продала их местоположение Хайту», но прикусила язык. Карильон не стоит об этом знать, а то, чего доброго, порежет кого-нибудь с досады.
Кари щелкнула пальцами.
– Вот они, козлы костяные. Хайитяне приперлись за бомбами. Солдаты ломают саркофаг над колоколами, но там полно разной алхимзаразы, поэтому им приходится осторожно колупать по кусочку. А я-то могу менять форму камня! Мы быстренько туда проберемся, стащим их первей тех и пустим в ход. Бдыщ!
– Нет, – тихо сказала Эладора.
– Что – нет?! – рявкнула Кари. Она аж вскочила. – Есть что еще предложить? Раз ты остаешься, тогда дерись, ясно? Или побежишь к своему сраному Эффро Келкину? Будешь доклады строчить, пока флот принимает бой? Уж я-то, блин, знаю, чем старый хрыч тебе на это ответит! Они, Эл, своими указиками отпишут ишмирцам Новый город, Мойку и половину нижних кварталов. Точно так же, как раньше. Богатеев будут охранять, а остальных хоть перевешай, не жалко. Я давно прощелкала их мерзкие мыслишки, Эл! Сколько я защищала Новый город вообще в одну харю!
– Кари, ус-успокойся, – выговорила Эладора. – Мне надо подумать.
– Нет времени думать. Надо бомбы забирать.
– Они же еще недоделаны были. Это просто сломанные колокола.
– Из колокола Башни Закона алхимики сварганили оружие за неделю! – выпалила Кари. Она мерила лестничную площадку шагами, не выпуская из руки краденый нож. Не могла усидеть на месте, охваченная жаждой действовать.
Жаждой вытворить какую-нибудь глупость.
– А целая литейная у тебя что – в кармане лежит? Полная самых секретных разработок алхимиков? Тех, которым ты на башку уронила весь Новый город.
Кари сверкнула глазами, но ничего не ответила.
– И даже если у нас все получится, что это даст?
– Убьет ишмирских богов, вот что.
– Чтобы создать условия, необходимые для гибели
– Божья срань. И че нам теперь делать?
– Лететь сломя голову принесет мало пользы.
– Нет, давай лучше сядем и почитаем книжку про то, какая ты самая умная. Вот уж дохера пользы будет!
Барсетка неуютно поежилась.
– Хранители сильнее, чем были. У них появились свои святые. Гвердон перестал быть безбожным. Не скажу, что меня тянет жить под крылом Хранителей, но уж лучше они, чем Ишмира. А теперь, когда у нас есть король, может, все будет не так уж и скверно.
– Священному холму пришла задница, – уверенно заявила Кари. – Если они первым делом занимают храмы и церкви, то, не откладывая, нагрянут к Хранителям. – Лицо прорезала свирепая ухмылка. – Добро пожаловать в святые, тетя Сильва. Бьюсь об заклад, из твоей долбаной черепушки получатся милые мощи.
«Коалиция. Союз», – думала Эладора. Церковные святые маршируют в бой в едином кулаке с городским дозором и военным флотом. При поддержке алхимического оружия. И Теревант у нее в долгу – может, в виде ответной любезности позовет на помощь хайитянские силы? Будем отбиваться. Как еще-то?
Она сползла по стене, прижала руки к ушам, чтобы отделаться от шума бомбардировки. Сейчас она слышала только стук собственной крови.
Какая часть вражьего флота успела высадиться? Двенадцать кораблей – лишь малая толика ишмирской армады. Когда погибал Маттаур, на поле выходили аватары – боги воплощались в наиболее полных обличьях, какие могли принять в смертном мире. Несмотря на все погромы и разрушения, там, снаружи, всего лишь проверочный натиск, разведка боем. Ишмира выжидает? Или на данный момент у них нет больше свободных сил? Разведсводки сходились на том, что ишмирцы собирались напасть на Лирикс. По непонятным причинам они сменили курс. «Какой-то шпион донес о том, что Гвердон более уязвим, чем казалось», – предположила она.
Если это правда, то тогда перед ними только первая волна. Будут новые корабли. Новые святые.
Такое ощущение, будто она читает историческую книгу. О далеких и не связанных с нею событиях, со списками численности войск и характеристиками примененных чудес. «Падение Гвердона: критический пересмотр с раскрытием внутренних противоречий и роли семьи Таев в политике».
Она понятия не имела, кто одержит верх в текущем конфликте между войсками Ишмиры и совместной коалицией дозора, святых Хранителей и батальонов из Хайта, но сознавала одно: в любом случае победа не будет окончательной. У Ишмиры великое множество флотилий; у Хайта – бессмертная нежить. Удержать Гвердон за собой победителю не позволят. Ни за что, пока в городе есть лакомые трофеи, такие как наработки алхимиков или захороненные божьи бомбы. Непременно будет контрнаступление, а потом еще и еще.
Успешный отпор вторжению не закончит войну.
«Думай. Думай.
Думай, пока святые швыряются по небу молниями. Думай, пока в гул канонады вступает треск винтовок в приморских кварталах. Думай, пока город скрипит и стонет под тяжестью нахлынувших вод».
Барсетка опустилась рядом с ней на колени.
– Мисс, мы идем к владыке Крысу. Упыри собираются внизу. Он зовет к себе Карильон. Вы пойдете?
Эладора снова покачала головой. Она забыла, как разговаривать.
Кари помедлила.
– Эл. У меня куча знакомых контрабандистов. Шпат говорит, что этой ночью они уплывают – у них на берегу спрятано судно. Это лучшая возможность выбраться в безопасное место, если ты согласна.
Будут новые волны вторжения. Новые боги.
Она встала. Платка не было, поэтому вытерла нос об рукав.
– Я пойду к Келкину, – тихо сказала она.
Кари разочарованно сникла.
– Ну, е-мое, Эл!
– У меня… у меня появилась наметка одной идеи. В теории.
Упырица просияла:
– И господин Келкин будет знать, что делать.
– Господину Келкину, – пробормотала Эладора, – моя идея здорово не понравится.
Тереванта обнюхивали и обшаривали неведомые существа. Шершавые языки облизывали руки, проскальзывали в рукава, чтобы опробовать на вкус рубцы от вживителей. «Упыри, – подумал он, – на стадии одичания». В Хайте трупоедов истребили столетия тому, но он помнил старые байки. Молодые упыри могут сойти за людей и разговаривают по-людски, а древние упыри – это легендарные чудища, некрофаги-полубоги подземного мира. Между этими двумя ступенями развития лежит период дикости, когда эти твари становятся свирепыми хищниками и кровожадными падальщиками. Он попал в середину стаи двуногих волков.
«Оставайся спокоен. Не делай угрожающих жестов. Но не притворяйся мертвым – трупы они едят. О, смерть, кажется, они оголодали. Церкви вменялось их кормить, но священники закрыли трупные шахты».
– Еды у меня нет, – сказал он. Упыри вожделенно зашушукались и заухали. Один потянул его за китель, надавив когтями на болезненный шрам. Другой толкнул, и Теревант опрокинулся. В темноте не видно, куда ступаешь.
К стае присоединились другие упыри, они что-то приволокли с собой. Он их не видит, но в туннеле стало тесно, послышались влажные шлепки, треск разрывания. Запахло кровью. Они раздобыли труп и теперь его расчленяют. Отрывают конечности, ломают их на части. Живот свело рвотным спазмом, и в груди опять запылала боль. Нелепица, но один из упырей передавал ему мясную культяшку, будто они ожидали, что он присоединится к их смрадному пиршеству. Он взял кусок плоти и отложил в сторону.
Один из страшил покрупнее вдруг взвыл, и Теревант не смог разобрать, что это – повеление, вопрос или просто животный рык.
И тогда они подняли его, и целая стая его понесла, потащила бегом по туннелям. Он закричал – но они двигались сквозь туннельную тьму с такой быстротой, что до него не долетало и эхо от криков. Он брыкался, но твари чудовищно сильны. Когтистые лапы обхватили лодыжки и руки, закрепив его, как в капканах. Другие когтистые лапы заглушили вопли, зажав ему рот. Вереница трупоедов мчалась, как поезд на всех парах, рассекала глубины под городом. С каждым поворотом он лишний раз убеждался, что они расквасят ему череп о какое-нибудь невидимое препятствие, или же половина упырей свернет в одну сторону, половина в другую и его разорвут пополам.
Упыри спускались все ниже. Временами гонка по городским подземельям приводила их к гигантским расселинам – подвалам, рельсовым туннелям или же невидимым пещерам – и упыри перескакивали через них: холодный ветер обдувал лицо Тереванта, и стая слаженно рычала, переносясь через пропасть.
Затем стая резко остановилась. Судя по звуку, некоторые упыри расходились в стороны, приглушенно бурча и порыкивая друг на друга. Внезапно они стали очень осторожны. Тереванта положили на грубый пол меж трещин и искореженных листов металла – будто снесли на свалку железного лома. Под ребра подпирала ржавая труба, а щека уткнулась в разбитые стекла. Воняло тухлятиной и едкими химикалиями. Что-то противное – намного меньше упыря, где-то с кошку, но холодное и вязкое – шмыгнуло через ногу. Куда они его принесли?
Земля задрожала – нечто по-слоновьи грузное подступало к нему. Жаркое, болезнетворное дыхание. Упыри подвывали уже смиренно, даже благоговейно. Громадные когти оторвали Тереванта от земли, а затем самое страшное – это существо завладело его
– УРРХ. МОНЕТКА ЗАКАТИЛАСЬ В ВОДОСТОК. КОТЕНОК В МЕШКЕ, ЧЕЛОВЕЧЕК ИЗ ХАЙТА. КАКОЙ С ТЕБЯ ПРОК? У ТЕБЯ ДУША УШЛА В КОСТИ. ГДЕ ТЫ ТАМ ПРЯЧЕШЬСЯ – ДОСТАНЕМ КОСТНЫЙ МОЗГ, ПОИЩЕМ?
Существо уронило его – Теревант шлепнулся на растрескавшийся пол, но губы продолжили двигаться. Собственный голос гремел в ушах.
– ТВОЙ ДВУЛИЧНЫЙ ПРИСЛУЖНИК НАМ ПРИШЕЛСЯ ПО ВКУСУ. ОН ВЫЛОЖИЛ ВСЕ СЕКРЕТЫ. ТЫ – ПОВЕЛИТЕЛЬ ТЕХ СОЛДАТ, ОНИ ТЕБЯ ПОСЛУШАЮТСЯ.
Теревант попытался заговорить, объяснить упырям, что он – преступник в розыске, что отныне он лишен всякой власти над войсками Дома Эревешичей, но чудище все еще держало его за горло.
– СКАЖЕШЬ ИМ, ЧТО НИКАКИХ СОКРОВИЩ ЗДЕСЬ ОНИ НЕ НАЙДУТ.
Чудище отпустило его. Теревант втянул воздух.
– Зачем тебе это нужно?
– МЫ ПРИШЛИ СЮДА ПЕРВЫМИ. – Старейшина упырей присел подле него на корточки. Вместо рта человека он завладел хором своих меньших собратьев, их разноголосый скрежет, кашель и лай каким-то образом складывались в грубые наждачные слова: – ВСЕГДА, КОГДА НАДВИГАЛАСЬ ТЬМА, МЫ ИСКАЛИ ПРИБЕЖИЩЕ НА ГЛУБИНЕ. ЗАМЫСЛЫ КЕЛКИНА РУХНУЛИ. МНОГИХ НЕ МИНУЕТ ГИБЕЛЬ. МЫ УКРОЕМСЯ ВНИЗУ, ПОКА НЕ СТИХНЕТ БУРЯ, А ПОТОМ УЛИЦЫ ЩЕДРО ОДАРЯТ НАС УРОЖАЕМ МЕРТВЕЦОВ, БУДЕТ ЕДА. ТАК ПОСТУПАЮТ УПЫРИ. – Чудище наклонилось к нему вплотную, Теревант слышал, как шуршит его язык. – ВЕЛИ ИМ УЙТИ.
– Они не станут меня слушать.
– ТВОЯ СИЛА БЛИЗИТСЯ, ЧЕЛОВЕЧЕК ИЗ ХАЙТА. Я ЧУЮ ЭТО. КОГДА ТЫ ЕЕ ОБРЕТЕШЬ, ТЫ ЗАСТАВИШЬ ИХ УЙТИ. УДАЛИТЬСЯ СТРОЕМ В СВОЮ СТРАНУ ПРАХА И БОЛЬШЕ НЕ ТРЕВОЖИТЬ МОЙ ГОРОД. – Упырь хихикнул. – ДАЭРИНТА МОЖЕШЬ ОСТАВИТЬ НАМ. В НЕМ ОСТАЛОСЬ МАЛОВАТО
Разгорался странный, чуждый свет. Сияние разливалось по каменной палате. Этот подземный пузырь был широк, сотни футов в разные стороны. Горы и завалы металлолома, разбитого, перекрученного, словно великаний ребенок побросал сюда свои надоевшие сломанные игрушки. По контрасту, величественный свод потолка сделал бы честь прекраснейшим соборам на свете. Он состял из жемчужно-белого камня, что…
– Мы под Новым городом.
– Разумеется. – Из другого туннеля показался творец волшебного света. Это была доктор Рамигос. Ее накидка вымокла и изорвалась, кровоточили многочисленные ссадины. Новые упыри выталкивали ее на середину, как давешние несли сюда Тереванта. – Вплоть до Кризиса здесь был прежний квартал Алхимиков. Здесь изготавливались те самые божьи бомбы. Но вы положили этому конец, не так ли, владыка Крыс?
Теперь, когда он рассмотрел старейшего упыря, Теревант желал, чтобы стало темно. Существо сидело рядом, обдавая зловонным дыханием. Оно не менее чем вдвое выше ростом, рогатая башка походила на собачий череп с ободранной кожей. Глаза напоминали отблеск топки, будто в своем тощем брюхе существо пережигало души покойников.
Старейшина упырей опять заговорил через Тереванта. Слова неумолимо проталкивались сквозь глотку:
– Карильон УБИЛА ЧЕРНЫХ ЖЕЛЕЗНЫХ БОГОВ. ШПАТ ЗАРЫЛ ОСТАТКИ. РАЗУМНО ПРИСЛУШИВАТЬСЯ К ТОМУ, ЧТО УПЫРИ РЕКУТ О МОГИЛАХ.
Рамигос присела к Тереванту, показывая на упыря:
– Если бы это
– ВЫ САМИ НЕ ЗНАЛИ, ЧТО ПРОСИЛИ, – зарычал Крыс через одного упыря. Тереванта с Рамигос уже окружила тьма падальщиков, как мотыльки, они мельтешили в облаке света. Рамигос не дрогнула. На упыря не обращала внимания.
– Он нас не подпустил, и Эффро Келкин не стал рисковать договором с упырями. Поэтому мы заключили тайное соглашение с вашей Короной. Раку в обмен на место хранилища.
– Меч Эревешичей. – «Ольтика убила она, – подумал Теревант. – Ольтика убила Корона».
– ОНА ОБМАНУЛА НАС ОБОИХ, – заявил Крыс, – НЕ УБИТЬ ЛИ ЕЕ? – Упырь захохотал. – МОЖЕТ, ТЕБЕ СЛОМАТЬ ШЕЮ, СТАРАЯ ВЕДЬМА, А ПОТОМ ВЫПИТЬ ДУШУ?
– Он сыпет угрозами с самого моего появления, – зловеще ухмыльнулась Рамигос. В ее ладонях прохрустело заклятие. – Правда, малость трусоват на что-то решиться, – пояснила она Тереванту. – И если я тебя обманула, то он поступил еще гаже. Спроси, кто рассказал Хранителям про Эдорика Ванта. Давай, Крыс, не стесняйся признаться.
Старейший упырь расхохотался по новой, ужасным бурлящим клекотом.
– ХРАБРОСТЬ ПОРОЖДАЕТСЯ СТРАХОМ. СТРАХ – ДЛЯ НАРОДА ПОВЕРХНОСТИ. – На этот раз говорил другой упырь, но речь принадлежала Крысу. – ТВОЯ СДЕЛКА С ХАЙТОМ НАВЛЕКЛА БЕДУ НА НАШИ ТУННЕЛИ. НАВЛЕКЛА БЕДУ НА НАС.
– Где меч? – настойчиво спросил Теревант. Он чувствовал себя третьим лишним посреди давнего спора.
– Девочка, Эладора Даттин, пришла ко мне и… убедила отдать его обратно. Я искренне старалась его вернуть. Передала вашему бойцу по имени Йорас.
– Где он сейчас?
Рамигос покачала головой:
– Простите меня. Его нет. Нас захватило врасплох нападенье Ишмиры. Меч пропал где-то в Мойке. Там творится настоящий ад. – И, словно в подтверждение ее слов, пещера слегка содрогнулась, качнулась от далекого взрыва или божественной молнии где-то наверху.
– ТВОИМ ПЛАНАМ КОНЕЦ, – сказал Крыс. – ИШМИРСКАЯ АРМАДА ЗДЕСЬ. НА УЛИЦЫ ПРИДЕТ БОЖЬЯ ВОЙНА И БЕСЧИСЛЕННЫЕ СТРАДАНИЯ.
– Я думала, что у нас больше времени, – признала Рамигос. – Что они обошли Гвердон и направились вначале покорять Лирикс или Хайт. Без обид. – Она вздохнула. – А ведь мы так старались. Изо всех сил. Мы едва-едва не изменили мир. Еще бы чуточку дольше…
Крыс зафырчал над ней. Ткнул в нее своим массивным рылом.
– ТОГДА ЛОЖИСЬ И УМРИ, А МЫ ПОЕДИМ ТВОЕЙ ПЛОТИ.
– Я пока что не сдохла, – отшила его Рамигос. – Я ухожу. Самой короткой дорогой, какую найду.
– БЕЗ МЕЧА, – прорычал Крыс, – ОТ НЕГО МНЕ НЕТ ТОЛКУ. ВЫ ОБА ТУПОЕ
Теревант зашаркал и поднялся.
– Я все еще Эревешич! Даже без меча это войско – мое. Приведите их ко мне. Дайте мне с ними поговорить!
– КАК СКАЖЕШЬ, – упырь пожал плечами. – НАД НАМИ БОЖЬЯ ВОЙНА. КАКАЯ РАЗНИЦА, НА ЧТО ВЫ ИСТРАТИТЕ ПОСЛЕДНИЕ ВЗДОХИ.
Упыри повели Тереванта и Рамигос по странному пространству этой пещеры, лавируя между обломков. Они, должно быть, сильно забирали в обход – упыри по большей части не подвержены отраве из луж и груд исковерканного алхиморужия, но Теревант пока еще смертен. Мнилось, будто он чувствует, как яд проникает под кожу. Легкие щиплет, глаза слезятся, но он не смел оглянуться. Рамигос сзади кашляла в рукав и бормотала насчет того, что в этом нестабильном месте нельзя задействовать защитные заклинания.
Они продвигались между руин прежнего квартала Алхимиков. С помощью этих вот механизмов клепались божьи бомбы. Алхимическое вооружение ценою в полцарства валялось под ногами среди каменных выбоин. По пути попадались тела незнакомых Тереванту страшилищ – отвратительных тварей, будто сшитых из дюжины разных животных. Кое-где извивался ползучий воск. Лужицы вязкой жижи выпускали глаза и пялились на них.
Во тьме встречались и другие созданья. Влекомые к свету, они ползли и топали, сучили когтями. Твари, некогда бывшие людьми, безмозглые двуногие в обрывках защитных костюмов. Полувосковые, растекающиеся уродцы. Хищные рэптекины, худые, как конские скелеты; их бледная грива слипалась от крови.
Впереди стены прогибались внутрь. Белый камень покрывали вкрапления вмятого металла. Похоже, что железные обломки громоздили на обломках и сплющивали некой невообразимой силой. Закупоривали ими каменные сосуды. Он представил себе каменного гиганта, что затыкал дыры пригоршнями расплавленного металла, отчаянно стараясь замуровать то, что находилось по другую сторону стен. Нечто более ядовитое, более гадкое, чем все ужасы большой пещеры.
У подножия толстой стены колыхалось пятно света. Дюжина неусыпных бойцов в цветах Дома Эревешичей несла охранение вместе с немногочисленным посольским гарнизоном. За их спинами работала горстка живых душ. На некоторых – черные мантии некромантов, на других – королевская инженерная форма. Худые лица, бледные от пыли, перепачканные кровью и слизью. Они буравили путь сквозь стену. На минуту Теревант задался вопросом, почему не взорвать ее миной, а потом вспомнил о россыпях алхимических отходов и курганах оружия. Неудивительно, что они не применяют взрывчатку.
Заметив упырей, неусыпные все разом отработанно нацелили винтовки во тьму. Упыри тут же попрятались за мусором, оставив Тереванта без прикрытия. Он побрел в одиночку, перешагивая через останки. Последние погибшие упыри, несколько невосстановимых неусыпных, а под ними целый ковер из разной насмерть забитой мерзости.
– Это же старший Эревешич, – изумленно воскликнул какой-то скелет.
– Сам Эревешич! – разнесли эхо воины Великого Дома. Веками они воевали за его род. Жили, умирали и восставали из мертвых, чтобы драться плечом к плечу с его предками, под началом несущего Меч.
Из тьмы выплыли знакомые черепа – в последний раз он виделся с ними еще в Старом Хайте. Командующий Рабендат, Йориал, Брайтель. Костистые руки дали ему на себя опереться, помогли приблизиться к свету.
– Город атакован, – сообщил Теревант. – Нас ждут наверху. Брайтель, ваша дочь у патроса, а его дворец – главная цель ишмирцев…
– У нас другой приказ, милорд, – сказал Рабендат, – и здесь командуете не вы.
Даэринт поспешно выдвинулся вперед в сопровождении четырех неусыпных из посольской стражи.
– Арестовать его! – проскрипел он. – Арестовать убийцу посла!
– Старший Эревешич взят под стражу, – отчитался Рабендат. Мертвые Дома Эревешичей сплотились вокруг Тереванта. Он и Даэринт стояли, глядя друг на друга через забор из костей.
– Отвести его в лагерь! Отправить поездом в Хайт, пусть предстанет перед правосудием Короны, – настойчиво голосил Даэринт. – Уберите его отсюда.
– Пропустите секретаря, – приказал Теревант.
Старик протолкнулся сквозь строй, вцепился Тереванту в руку. И зашептал:
– Глупец, я давал тебе шанс сбежать. Делал все, лишь бы не дошло до непоправимого.
– Вы убили моего брата?
– Я всеми способами пытался предотвратить неизбежное. Если бы не твое упрямство, он бы жил и был коронован. Однако… пришлось поступить, как пришлось. Все, что я сделал, было сделано ради Хайта.
– Что же вы сделали?
– Никогда не колебался. Корона оценит, что я никогда не колебался. – Вот так. Не Дома, не Бюро, но Корона. Ольтик пытался заполучить Гвердон дипломатией, Лис – коварным обманом, однако все это время существовал третий план, порожденный безысходностью и холодным расчетом.
Даэринт бессильно толкнул Тереванта и повысил голос:
– Убийца родичей не имеет права носить семейный меч. Души оберегаемых отринут его. Род Эревешичей оборвался на Ольтике. Этому предателю вы ничем не обязаны.
– Я его не убивал. Не знаю, как вы это проделали, но…
Даэринт надменно усмехнулся:
– Снова ложь. Ты заколол брата.
– Вы все сражались вместе с моим братом, – громко заявил Теревант. – Вы знаете, как мастерски он обращался с оружием. Он был непобедим даже с обычным клинком. Думаете, я мог бы его побить, когда при нем был Меч Эревешичей?
Череп кого-то из посольских скелетов провернулся и посмотрел на Даэринта.
– Наверно, нам всем стоит вернуться в лагерь, ваша милость.
– На это нет времени. Мы уже у самой цели. За этой стеной два последних образца смертельного для богов оружия. Сама Корона повелела мне завладеть ими. Я исполняю повеление Короны.
– Он знает, что оружие здесь, – крикнул Теревант, – потому что сам продал меч Эревешичей за сведения об этом месте!
– Он лжет. Корона бы никогда…
– Доктор Рамигос, подойдите к нам!
– Тьфу ты, черт. – Призрачный огонек снова обрел жизнь. Рамигос показалась из упырьей ниши и двинулась к ним, осторожно переступая через завалы. Даэринт в ужасе смотрел, как она приближается; Рамигос с неловкостью кивнула ему. – Это правда. Состоялась сделка. Раку за местоположение бомб и указания, как их использовать. Не скажу, что случилось в посольстве, но меч попал ко мне.
Она заняла нейтральную полосу между упырями и мертвыми, окутанная блеклым колдовским светом, словно обреченная на проклятье неприкаянная душа.
– Что это меняет? – завопил Даэринт. – Под угрозой Хайт! После падения Гвердона следующие – мы! Короне необходимо это оружие! Сносите стену!
Отряд бойцов Короны навалился на строй Дома Эревешичей, но те не дрогнули и оттеснили посольских. Даэринт хотел было пробиться сквозь ряд мертвецов к королевским инженерам, разместившимся у стены, но Рабендат шагнул вперед и бережно обхватил принца руками.
– Мы возвращаемся в лагерь, ваша милость…
И тогда распахнулась преисподняя.
Первым это заметил Крыс – или первым почувствовал. Здоровенный упырь начал действовать за миг до того, как все началось. Раскидывая мусор, он взлетел на гору перекрученных железяк, его жаркое дыханье исходило паром в прохладе пещеры. Когти выпущены, оскалена пасть. Но все равно он был слишком далеко.
Рамигос тревожно оглянулась, испуганная броском упыря. Ряды хайитян ощетинились ружьями.
Мгновение, и перед Теревантом прямо из воздуха выскочило стальное острие. Шип из светлого металла возник из ниоткуда, непостижимо воплотился в вещественном мире. За ножом появился человек: молодой, бледный, одетый в лохмотья. Темные, спутанные волосы и борода, грязная ладонь стискивает рукоять. Он двигался как танцор, не прерывая пируэт, переступал из одной точки пространства в другую и вообще не оказывался в промежутках, разделяющих эти точки.
За заградительной стеной, отделявшей от бомб, Теревант услыхал отдаленный толкущий скрежет, будто по камню чиркнула громадная масса металла.
Лезвие ножа исчезло, как у ловкого фокусника, а потом появилось заново – в груди Рамигос, глубоко всаженное ей под ребра. Непроизнесенное заклинание угасло у нее на губах, и она начала оседать.
Вихрем закручиваясь вокруг Рамигос, убийца с плавным изяществом отпустил рукоятку ножа. Двигаясь, он распался на части, рассыпался крутящимся облаком из ниток, лоскутов и кровавых капель. Крыс достиг убийцу через миг, как тот исчез, и тяжелые упыриные когти прокололи лишь воздух. В глотке Тереванта лопнуло, исторглось имя МИРЕН, оставляя горький вкус досады и ненависти.
Теревант поймал Рамигос до того, как она упала на землю. Ее окропленные кровью губы просипели то же самое слово – гнев старейшего упыря излился из всех живых уст в пределах досягаемости. Чародейка весила всего ничего, словно полые кости. Его потрясло, сколько жизненного тепла выплескивал из нее липкий поток. Он хотел остановить кровотечение, да только не знал как. Если бы так ужасно ранило солдата под его началом, то он бы дал воину умереть, чтобы затем он нес свое вечное неуспение. Распрощался с плотью.
Крыс заревел от злобы. Мечники Эревешичей рывком выдвинулись вперед, прикрывая Тереванта в оборонительном построении. Наставили на Крыса обнаженные клинки. Старейшина зафыркал, захрапел, другие упыри бросились к нему.
Рамигос цеплялась за Тереванта, пыталась ему что-то сказать. Он разобрал слова «Черные Железные» и вроде бы «святой» или «светлый», но ничего вразумительного не понял.
Она умирает. Думай. Она чародейка. Вживители под его кожей – это талисманы для некромантии. Благословленные самой Смертью булавки, предназначенные пришпиливать душу к месту, посадить на якорь в смертном мире. Он понятия не имел, как они действуют, но схватил ее правую кисть, ее острые ногти и ткнул ими свое запястье. Вдавил их под кожу, чтобы она почувствовала железную гирьку вживителя. В горле забулькала кровь – ей пронзили легкое, но она сумела впиться ногтями поглубже, и колдовская сила потекла в нее сквозь него, словно по жилам побежал миллион крохотных пузырьков. Вживитель накалился под кожей до волдырей – что-то она там с ним делала. Хваталась за Тереванта как утопающая за корягу.
Рамигос слабой рукой уперлась ему в лицо. Подвинула его голову, чтобы он посмотрел на заградительную стену в конце пещеры.
Там с самого краю, за неусыпными, за Даэринтом, стояли инженеры. Военные саперы, привезенные с Хайта. И там же коротко промелькнула резкая тень – тот бледный парень, пырнувший Рамигос. Он за биение сердца пересек пещеру, телепортировался с середины каменного чертога к его стене.
В его ладони вспыхнула спичка. А саперы принесли с собой подрывной заряд.
Он пырнул Рамигос ради одного – отвлечь, отвести внимание от заградительной стены, чтобы он мог…
Стена взорвалась. Белый, живой камень Нового города растрескался вмиг и осыпался, жемчужные осколки отпали слоями, как откололись от айсберга. Лавина искристого песка вспучилась и брызнула во все стороны, разлетаясь по пещере вместе с обломками. Раздались крики боли, вопли живых инженеров, застигнутых взрывом. Многие погибли. Даэринт перекошенно лежал и истекал кровью.
На мгновение Тереванту открылась за проломом та, другая пещера. Она теснее набита утварью, чем здешнее кладбище негодных железок, и внутри нее механизмы выглядели более цельными. Саркофаг для собранного со всего Гвердона зла.
И в это самое мгновение он увидел два громадных, запечатанных сосуда-близнеца. Ненависть кипела в них, занебесное исступление, столь безудержное, что он тоже проникся им с одного только взгляда. В этих массивных контейнерах расколотые останки Черных Железных Богов. Триста лет Хранители держали их в колоколах бездумными и бессильными божествами. Теперь они – не доведенные до конца божьи бомбы. Уже не бездумные, но неспособные мыслить ни о чем, кроме уничтожения. В то же мгновение его взгляд упал и на другие зловещие образы. Чаны с восковой коркой, где извивались до сих пор живые творения. Громоздкий составной механизм со вставкой из женского лица, отлитого в стали. Эфирные двигатели, по-прежнему издающие жуткий колдовской перестук. Вещи без имени, скользящие, пульсирующие, вопиющие.
Его окатило взрывной волной, и послышался нечестивый рев замурованных за стеной тварей. Взрыв снес эту стену, и мерзостная жуть посрывалась с цепей. Порочные, истерзанные, безобразные ужасы, исчадия скверны, умноженной от их собственных мук.
Он глядел в алхимический ад. На все худшее в этом мире, прошедшее перегонку, очистку и преобразованное в металл и стекло.
Но глядел одно лишь мгновение.
Невероятно, но взлетевшие на воздух обломки вдруг замерли. Задвигались в обратном порядке. Разбитая на осколки стена собралась нацело и опять поднялась. Новый камень, белоснежный, как алебастр, лучащийся своим божественным светом, потек, заполняя разломы. Саркофаг запечатывался заново. Все алхимические кошмары и расчлененные боги опять под надежным замком.
На краю пещеры Мирен возрыдал бессловесным, разочарованным воем и исчез насовсем.
На краю пещеры Карильон Тай, потрясенная успехом сотворенного чуда, бросила ему вслед:
– Выкуси!
Пробираясь по улицам Нового города, Эладора главным образом ориентировалась по звуку. Пока она идет в сторону виадука Герцогини, то движется в примерно правильном направлении, ведь на виадуке стоят артиллерийские части. Следовательно, надо идти в сторону пальбы. Она научилась отличать лающий вскрик одного орудия от других, разбирать, когда ревут большие пушки на Мысу Королевы, а когда дробно гремят портовые гаубицы меньшего калибра.
Алхимическому шквалу орудий отвечал божественный гнев. Дымный Искусник багровым туманом чертил знаки, светящиеся на ночном небе: посмотришь на один – и тебя охватит помешательство. Верховный Умур метал молнии. Кракены на мелководье со свистом испускали бритвенные струи в глубь суши, направляя серебристый поток взмахами щупалец. Водные брызги были жидкими копьями, пронзали и резали.
Людские потоки стекали с Мойки, Дола Блестки и рыночных кварталов – они искали убежище в разветвленных подвалах и упырьих ходах Нового города. Неплохой в общем замысел. Новый город – это небесное благо, запечатленное в камне. Тверды его божественные устои, неприкосновенная святость еще витает над ним, охраняя от чужеродных чудес. Да, в нем тоже небезопасно. Нигде в Гвердоне безопасных мест не осталось, нынче здесь безумные боги. Но тут лучше, чем в Мойке.
Показался парламент на вершине Замкового холма, по ту сторону Мойки. Двадцать минут проворной ходьбы вчера. Самоубийственное путешествие сегодня. Она дрожала – промокшая, босая.
Стражник в противогазе жестом велел ей присоединиться к толпе спешащих в укрытие.
Она покачала головой, спросила, где ближайший околоток дозора. Из-за гвалта он сперва не расслышал. Пришлось ему отстегивать маску и подставлять ухо – под маской он до ужаса молод и напуган тоже до ужаса.
– Где ближайший участок дозора? – крикнула она, протягивая отсыревшее письмо, якобы от Келкина.
– На площади Мужества – но там все погибли!
– Мне нужен эфирограф!
Следующий самый близкий участок, как узнала она, был на западном склоне Священного холма, но там шла ожесточенная схватка, пробираться рискованно. Она двинулась по дуге Нового города, перебежками от переулка до переулка, от прикрытия до прикрытия. Миновала еще пару скоплений спасавшихся жителей, но вскоре улицы опустели, и вот она в одиночестве.
Где-то неподалеку стрельба, топот бегущих. Вопль разрыва вспышки-призрака. Грохот поступи боевых святых, преодолевающих склон. Везде побоище, но почему-то все время не с ней, будто она то и дело промахивалась. В гробовой тишине промчалась по бульвару, и как только оттуда убралась, огонь стрелков превратил его в площадку скотобойни. На последствия она натыкалась не раз. Вот золотые истуканы, теплые на ощупь, застыли в крике. Вот дюжина солдат насажена на копье Жестокого Урида, а сам полубог в гнезде на развалинах лавки портного колет о тротуар черепа, как дрозд ракушки улиток.
То ли Эладора такая везучая, то ли снискала благословение, но она невредимой пересекла весь Новый город. Благословение было более вероятно, и, уходя, она шепнула камням пару слов благодарности.
Далее потянулись уже полузнакомые улицы. Дол Блестки, где она проводила дни ученичества, ныне сомкнут, сплетен с Новым городом. Крутые ступеньки вынесли ее на северный скат Священного холма, где начинался Университетский район.
Артиллерийскую позицию разместили на газоне перед учебным корпусом. Корректировщик заорал ей с крыши библиотеки прятаться, и вид любимого факультета, превращенного в крепость, растревожил ее отчего-то сильнее всего остального. Страшным событиям место в Мойке, Пяти Ножах или в Новом городе; войну пусть прочат в парламенте и на Мысу Королевы – а университету полагается быть неприкосновенным и неизменным. Здесь ее дом.
Участок дозора остался в памяти местом, откуда однокашники озорства ради стащили шлемы стражников. Еще туда отводили трезветь пьяных студентов, которые совершали роковую ошибку – пересекали невидимую черту между Долом Блестки и Священным холмом. Теперь околоток стал укрепленным бункером, и группа суровых наемников стояла снаружи в ожидании, когда их снабдят защитными противогазами.
Тоненький голосок из глубин сознания сообщил ей: это значит, что они собираются применять стелющийся газ. Другой тоненький голосок зашелся криком отчаяния.
Сотрудник дозора остановил ее на входе, и она предъявила свое намокшее предписание.
– Мне нужен ваш эфирограф.
Он взял у нее бумаги, вчитался.
– Здесь написано про катер до острова Чуткий, чтобы забрать заключенных. Нигде не сказано про использование эфирографа.
Эладора холодно воззрилась на него:
– Я представляю господина Келкина, а на город совершено нападение. Мне нужно воспользоваться вашим устройством.
Он уступил:
– Хотите рискнуть – валяйте. Той ночью окаянная машина сбрендила, и с тех пор мы не получали ни одной разборчивой депеши. Приходится посылать гонцов.
Он проводил ее в небольшой закуток в недрах участка, где на великолепном столе, наверняка позаимствованном в университете, стоял эфирограф. Комнату ремонтировали совсем недавно. Стукнула мысль о том, что она живет в промежутке, который однажды назовут очередной исторической эпохой. На полке рядом с «Духовной и светской архитектурой Пепельной эпохи» будет стоять… что? «Святые песнопения и перспективные изобретения в Посткризисную эру»? Или «Чрезвычайный совет Гвердона: скоропалительная и роковая ошибка»?
Она взмолилась, чтобы, когда все это закончится, остался бы хоть кто-то, наделенный разумом, способным на исторический труд.
Здешним эфирографом редко пользовались. Клавиши неподатливы – но устройство защелкало и ожило, когда она включила эфирное зажигание. Прилепленный на стену листок сообщил ей последовательность вызова парламентского аппарата.
С грехом пополам она набрала сообщение, но это только полдела. Машине нужны живые операторы на обоих концах линии. Алхимики с их находчивой изобретательностью сумели овеществить потустороннее взывание, заменить ментальные структуры латунью и медью, заменить колдовские песнопения печатными клавишами, а вместо души подставить банку с химической слизью, но все равно необходим обоюдный настрой, совместное устремление. Она читала, что опытные операторы видят общие сны и существует проблема психической утечки.
Келкин предложил установить аппарат у нее в квартире – исключительно для парламентских нужд, – но она, сама не зная почему, отказалась. Теперь же поняла, чем машина ее беспокоила: ее душа – незарубцевавшаяся рана, как определил ее Крыс. Дед надорвал ей дух, совершая свой ритуал при попытке состряпать из нее замену для Карильон. Повреждения так и не заросли. Эта машина способна сильнее ее иссечь, усугубить язвы.
«Дура ты, дура», – выругала себя она. Город штурмуют занебесные силы, солдаты бросаются в бой с богами и их святыми, а она тут распереживалась о малюсенькой психической занозе?
«И вообще, раз ты боишься всего на свете, то лучше бойся паучью тварь, которая, может быть, прячется там, внутри», – сказала она себе и нажала кнопку отправки.
ВЕРНУЛАСЬ С ЧУТКОГО. НАДО ОБСУДИТЬ ВАРИАНТЫ. ЭЛАДОРА ДАТТИН.
Оказалось, вовсе не так и плохо, как переживала она – немного подташнивает, но в целом напрягает не больше колдовских упражнений Рамигос. Однако проступает послевкусие паники – обратная отдача от того, кто послание принял.
Первый ответ машина принялась выстукивать почти сразу. Клавиши заходили под пальцами, складываясь в слова: Э – Ф – Р – Н – …
ЭФИРНЫЕ ЛИНИИ СКОМПРОМЕТИРОВАНЫ. ШИФР СТРОГО ПО ТАБЛИЦЕ.
Она понятия не имела ни про какие шифровальные таблицы; в этот военный протокол ее не посвящали.
НЕТ ШИФРОВАЛЬНОЙ ТАБЛИЦЫ, – ответила она.
Второй ответ пришел через пару минут. Может быть, только в воображении, но она почувствовала небритую щеку Келкина, запах его трубки. Услышала его язвительное недовольство.
ТАЙ С ТОБОЙ?
Она не сразу сообразила, кого он имеет в виду. Карильон – ее отцом был Аридон Тай. Она единственная во всем городе, кто имеет законное право притязать на это пресловутое, грозное имя.
ДА.
Ответ пришел поспешно, потоком, слова набирали так быстро, что машина зашкворчала от нагрузки.
КОРАБЛИ ПОДДЕРЖКИ ВЫШЛИ ИЗ МАРЕДОНА. ТРЕБУЕТСЯ ТАЙ ДЛЯ СПАСЕНИЯ ОТПОВЕДИ.
Гвердонский флот хорошо оснащен, но численно слишком мал, чтобы отбить осаду. Даже если Кари с помощью Шпатовых чудес сумеет поднять на поверхность «Великую Отповедь», у них окажется всего одна бомба против неистового пантеона, и никак нельзя будет
Мысль о машине натолкнула ее на думы об Алике. Барсетка рассказала, как он погиб, пытаясь освободить Эмлина из плена механизма. Сейчас не время для слез – ни по человеку, ни по тому, что он олицетворял.
Она надеялась, что Алик, как и другие завербованные кандидаты, плоды всей ее нелегкой работы, преобразят город. Починят его, устранят ущерб, нанесенный Гвердону в Кризис, откроют новую историческую главу – безопасности и достатка. Снимут с ее души груз гиблых переживаний, гнет стыда, вины и ответственности за те ужасы, что натворил ее дед.
Но уже не будет захватывающей предвыборной гонки, из глоток толпы не взовьется клич «За свободу». На лежащем впереди пути не жди искупления. Только горестный подсчет выживших, только прогнозы, чья сторона сыщет больше тел и душ, чтобы насытить ими пасть Божьей войны.
Новый стук клавиш. Новое послание от Келкина.
ТЫ УПОЛНОМОЧЕНА НА ПЕРЕГОВОРЫ С ХАЙТСКОЙ ВДОВОЙ, ОБЕСПЕЧЬ НАЗЕМНЫЕ ПОДКРЕПЛЕНИЯ.
Вдова – Эладора и здесь не сразу сообразила, что имеется в виду Лиссада Эревешич. Келкин высмеял предложение хайитян о военном союзе, но то было раньше, до вторжения. Келкин из тех людей, что высоко ценят свои принципы, однако, если выхода нет, готов ими поторговаться.
Прежде чем она успела ответить, клавиши опять задвигались сами по себе.
ПАРЛАМЕНТ ШТУРМУЮТ. БУДЬ НА…
Сообщение оборвалось.
Секундой позже на нее накатила психическая волна. Восемь глаз замерцали во тьме, по коже мелко-мелко побежала тысяча ножек.
Снаружи в дверь затарабанил стражник – велит покинуть помещение. Наступающие ишмирские монстры прорвались на территорию университета. Нашим придется отступать.
Через устройство хлынула река полуслышного шепота, вызывая ощущение собирающейся грозы. Ишмира еще не ударила в полную силу. Погромы снаружи – это лишь передний край прибойной волны.
ПЕШ ЦАРИЦА ЛЬВОВ БОГИНЯ ВОЙНЫ ВОЙНА СВЯЩЕННА ВОЙНА БОЖЕСТВЕННА ПЕШ ГРЯДЕТ ВО ВСЕЙ МОЩИ И ВЕЛИЧИИ.
Непонятно, как к этому относиться. Угроза это или предупреждение? Ей сообщили то, что необходимо знать, хотя и знать совсем не хотелось.
В памяти всплыло: профессор Онгент рассказывал им о гвердонских традициях именования. О том, что аристократические семейства принимали фамилии наподобие Тай или Воллер в качестве родовых, подражая Хайту. Но простонародье, в основном из Мойки, придерживалось старых, еще варинтийских обычаев, называя сыновей по отчеству. Тафсон, Иджсон…
Она напечатала:
ЭМЛИН АЛИКСОН. ПРОСТИ.
Назвала мальчика по имени. Связала его сущность.
Затем выдернула орихалковый шнур, отсоединяя эфирограф.
Упыри – поедатели падали. Ценители, разбирающиеся в мертвечине. «Следовательно, – сделал вывод Теревант, – раз здоровый упырь принюхался к Рамигос, но потом бросил ее ради новоприбывшей, то это добрый знак». Крыс прошаркал через пещеру навстречу Карильон Тай.
Теревант хотел подойти к хайитянским бойцам, разгребавшим обломки после взрыва, но упырь оглянулся на него, и Эревешич обнаружил, что торопливо догоняет рогатого монстра. Похоже, что старейшему упырю он понадобился в качестве ротовой приставки.
– КАРИ. – Имя непрошено выскочило из горла и неожиданно для Тереванта – с большой теплотой. Этого и Кари не ожидала, судя по ее физиономии.
– Крыс, старый козлина, – сказала она, – мы помирились?
– ТЫ БОЛЬШЕ НЕ ПРЕДВЕСТНИЦА ЧЕРНЫХ ЖЕЛЕЗНЫХ БОГОВ, – произнес Крыс через Тереванта. – УПЫРЯМ ТЫ БОЛЬШЕ НЕ УГРОЗА. – Он присел рядом с ней, выдвинув вперед увесистую башку. – Я ПОСЛАЛ ЭЛАДОРУ ВЫТАЩИТЬ ТЕБЯ С ЧУТКОГО. КАК ЖЕ ЕЩЕ МНЕ ТЕБЯ УСПОКОИТЬ?
– Неплохо бы, сучий потрох, извиниться.
Крыс рассмеялся своим чудовищным бульканьем.
– ПЛОХО.
– Долбаные упыри, – воззвала Кари. – Ладно. Хрен бы с этим. Что будем делать с Миреном?
– ЧТО-НИБУДЬ ЖЕСТОКОЕ И ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОЕ, – сказал упырь, – НО ОН СКРЫЛСЯ, И МНЕ ЕГО НЕ ОТСЛЕДИТЬ. ВСЯ ПЕЩЕРА ИМ ПРОВОНЯЛА. – Теревант снова обрел контроль над голосом: – Простите, но мне нужно ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧЕЛОВЕЧЕК ИЗ ХАЙТА?
Упырьи глаза искрились весельем.
– Мне надо, – начал опять Теревант, но его перебил собственный язык: – ОТВЕСТИ СВОЮ ДОХЛУЮ АРМИЮ НАЗАД В ВАШИ ДОХЛЫЕ ЗЕМЛИ? нет, мне надо ТВОЙ ПРИНЦ МЕРТВ, ЧЕЛОВЕЧЕК ИЗ ХАЙТА, прекрати РАЗРЕШАЮ ЕГО ЗАБРАТЬ проклятье, да прекрати же СКАЖИ-КА, Карильон, ТЫ ВИДАЛА КАФСТАНОВЫХ ПАРНЕЙ? ИЛИ ДРУГИХ НАШИХ ИЗ БРАТСТВА, ИЗ СТАРОЙ БРИГАДЫ?
Тереванту не хватило воздуха.
Кари прыснула со смеху, потом двинула Крыса по коленке.
– Ну хорош, отпусти его. Он из знатного рода, не знал?
– БОГАТЫЕ, БЕДНЫЕ – ВСЕ В КОНЦЕ СТАНУТ МЯСОМ.
Теревант выпрямился со всем достоинством, какое смог наскрести.
– Только не в Хайте. Империя не умирает. А теперь, если попросите извинить ЧЕЛОВЕЧЕК ИЗ ХАЙТА, Я С ТОБОЙ НЕ ЗАКОНЧИЛ.
– Погоди, – сказала Кари. – Нужно придумать план. Что будем делать с Ишмирой?
– БОЖЬЯ ВОЙНА ПРИШЛА. ГОРОД ПОТЕРЯН. МЫ СПРЯЧЕМСЯ ЗДЕСЬ, ВНИЗУ.
– Шпат – тоже город. Я не дам ему уйти. Не во второй раз.
– Я обязан… – начал Теревант, но отвечал уже Крыс: – ГВЕРДОН – ВНИЗУ. ТУННЕЛИ ЗАЛЕГАЮТ ГЛУБОКО. ТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ НЕГО – ВЫДЕРЖИТ.
– Он хочет, чтобы мы спасли людей. Даже если богов нельзя остановить, то народ можно пустить в туннели. Задержать врага боем. Крыс, ты не жил с ним в голове целый год. Это как все время по-настоящему мучит совесть.
– Я обязан СВЕСТИ ЛЮДЕЙ ВНИЗ, ЕЩЕ ЖИВЫМИ, ХОРОШО. ЗАПАС ПИЩИ ДЛЯ УПЫРЕЙ, ЕСЛИ – АЙ!
Теревант врезал упырю прямо в рыло. Крыс пискнул.
– Как было сказано, я должен вернуть мой родовой меч. – Он кивнул Кари. – Вы ясновидица – помогите найти клинок, а я прикажу моим войскам оставить хранилище.
Кари протянула грязную руку:
– Договорились.
Несколько попавших под взрыв инженеров имели вшитые вживители. Двоих из них могло бы принять Неуспение. Теревант приказал отнести их в лагерь за городом, где некроманты их Дома помогут провести их в посмертие.
Принц Даэринт, впрочем, погиб вне касты. Теревант уставился на останки того, кто погубил его брата, кто пытался обвинить в этом преступлении его самого. Кто на Меч Эревешичей выменял порванные в клочья бомбы.
– Заберите его останки, – приказал он, – обращайтесь с честью, подобающей принцу Хайта. Доставьте их Короне на родину.
Пока заворачивали тело, Теревант гадал, какие еще тайны навсегда умерли вместе с принцем. Сама Корона повелела ему предать Дом Эревешичей, или Даэринт сплел собственный заговор, пытаясь выбраться из опалы?
Это должно быть известно Лис, но Теревант вдруг осознал, что никогда не добьется от нее прямого ответа. Все будет искажено и запутано в кривом зеркале Бюро. Если он что-то и уяснил за последние дни, то одно – им уже не вернуться на солнечную, зеленую лужайку его воспоминаний.
– Капитан Брайтель. – Покойный отец Лис вытянулся смирно. – Сопроводите наши потери до главного лагеря. Затем отправляйтесь во дворец патроса. Леди Эревешич там; охраняйте ее и предоставьте все, что потребуется.
– Что делать нашим живым войскам?
– В Гвердоне живым не место. Передайте им приказ оборонять лагерь и железнодорожный узел – чтобы держать открытыми пути отступления. – Теревант поднял меч, принадлежавший одному из убитых солдат. Самый обычный меч, без клейма и эмблемы. Это не Меч Эревешичей, но послужит и он. – Полковник Рабендат, вам поручается спасательная операция. Меч Эревешичей остался на поле битвы. Карильон поможет нам его отыскать. Как только мы его получим, то отходим назад и отступаем организованным порядком.
Рабендат был правой рукой старших Эревешичей на протяжении четырех сотен лет; Теревант помнил серьезные беседы, какие проводил с неусыпным его отец, а до него – дед. Древний воин выслушал распоряжения Тереванта и промешкал ли он немного, прежде чем отсалютовал?
– Будет исполнено, милорд.
– Как быть с чародейкой? – спросил Брайтель.
– Оставьте меня тут, – простонала с земли Рамигос. – Упыри ни разу не подпускали меня так близко к литейной. Мне есть чем заняться.
– Я побуду с ней, – сказала одна упыриха в рваной штормовке. Бестия уперла откуда-то аптечку и, как могла, врачевала рану Рамигос. И не сдержалась, широко облизнувшись.
– Что, если этот… убийца-святой возвратится?
– Ничего, – молвила упыриха, показывая зубы. – У меня найдется словечко для мастера Мирена, вот увидите.
Эладора не одна искала прибежище в церкви. Величественная, просторная площадь перед Соборами Победы переполнена людьми. Большинство явилось сюда хоть одним глазком глянуть на нового короля; другие бежали от резни, учиненной внизу. Теперь все они здесь в ловушке. Выставленный тонкой линией строй церковной стражи оборонял вход во двор, пики нацелены во тьму, против любого чудовища, что заберется на гору по их душу.
«Где же их святые?» – задумалась Эладора. Где мать? Если город так хлопотал о возрождении святых от Хранителей, то сейчас самое время пускать их в ход! Здесь есть своя защита от чудес, так же, как в Новом городе. Соборы Победы возведены руками людей, а не вызваны потусторонним божественным вмешательством, но они освящены и благодатны. Удары молний и проклятия, что мечут по Мойке, Мысу Королевы или парламенту вторгшиеся боги, даже не коснулись Священного холма.
«Пока что», – подумала она.
Она старалась протиснуться в толпе, обходила детей, льнущих к заплаканным матерям. Старух, что шамкают молитвы Милосердной Матери. Молодых мужчин, что бродят по площади и, споря о том, что надо делать, не делают ничего. Двери всех трех соборов закрыты и заколочены; то же самое с дверьми дворца патроса. Там отдельная стража, пики готовы отгонять толпу. Крики людей эхом отскакивали от закрытых ставень.
Эладора подошла к одному из стражников, но тот ткнул копьем в ее сторону и неразборчиво прикрикнул. Ей пришлось отступить. Толпа набухала, шумела, кидала камни – но бросаться на пики желающих не находилось.
«Пока что», – подумала она.
Она потолкалась среди народа то туда, то сюда. Кто-то хватался за ее штормовку; кто-то другой завопил на нее, тыча на багровые знамения в небе. Она споткнулась о ногу маленькой девочки, которая дрожала, сидя на мокрой от дождя брусчатке. Эладора оставила куртку ребенку и выбралась на край площади, где толпа редела. Здесь хозяйственные постройки, жилища прислуги. Здесь площадь озирали позолоченные святые при бронзовых мечах и щитах.
В тени их колоннады – Синтер. Священник, ссутулив плечи, вышагивал взад-вперед перед неприметной дверцей. На лысой макушке блестели капельки пота – или дождя. Он увидел ее и заворчал. Кинулся к ней и втащил к себе в тень.
– Ну, говори, что там? Тебя прислал Келкин? У него есть план?
– Я н-не видела Келкина со вчерашнего дня. С тех пор, как…
– У него есть план? Что он сейчас делает? – Синтер сжал ее руку так, словно собирался сдавить горло. И сам говорил полузадушенно, словно пытался не сорваться на крик.
– У Келкина был план. – Эладора пихнула руку Синтера, но тот ее не отпустил. – Ваши боги его испортили.
– Они ополчились на меня, – молвил Синтер. – Я не могу войти. И уйти не могу. – Над площадью прокатился гром, и он юркнул назад в проем. «Он скрывается за колоннами, – смекнула Эладора, – чтобы не попасть под взор тех позолоченных статуй».
Все остальные на площади ищут здесь спасения от богов Ишмиры, но Синтер отные живет в страхе перед гневом своих же богов.
– Мне надо поговорить с патросом. – Когда парламент отрезан, когда Мыс Королевы в осаде, пожалуй, патрос – наивысшая в городе власть. А может, и нет, может – глава гильдии алхимиков или начальник дозора. Король. Боги. Карильон.
«Только бы не я. Только бы не вот так».
– Да, – выпалил Синтер, – точно! Ты – дочь Сильвы, тебя они пропустят. Послушай, послушай. Вот, передашь ему. – Он вытащил скомканную бумажку, вырванный листок из молитвенника. На полях, на обороте накорябал записку. План действий.
– Только в руки самому патросу, поняла? Не отдавай больше никому. – Он зашарил по рясе в поисках ключа. – Я ведь тебе говорил. Говорил же? Что все это выходит из-под контроля. А теперь кранты всему, по-идиотски и вдребезги. Дашь ему записку. Скажешь, что иного пути нет. Скажешь, что действовать надо немедленно.
Он отпер дверку. Внутри, прямо напротив, стояло изваяние Матери в венке из свежих цветов. Синтер нырнул в сторону, чтобы невидящий мраморный взгляд статуи не пал на него. Закрыл за Эладорой дверь.
– Все передай, – крикнул он ей из-за двери.
«Цветы, – бесстрастно отметила она, – росли прямо из камня. Маленькое чудо».
Она развернула записку. Прочла. «Массовое жертвоприношение… толпа на площади… великое подношение, торжество ликующих душ, как начертано Сафидом…» Надежда выкупить себе божью милость ценою душ всех собравшихся на церковном дворе. «Костры Сафида понесут души… снаряды с самовозгорающимся флогистоном… стелющийся газ…»
Чудовищный, изуверский план. Выдающий зверство за решимость, бесчеловечность за отвагу.
Эладора порвала записку.
– Кстати, – сказала она закрытой двери, зная, что он прислушивается. – Сестра жива. Теревант Эревешич скоро получит меч назад. Катись к черту со своими заговорами – у меня есть идея получше.
Раз уж она попала внутрь, то жрецы и служки, которые толклись тут повсюду, не обращали на нее внимания. Все здесь в одной ловушке, никто не желал мужественно выйти навстречу опасности. Дворец стал ковчегом, дрейфующим по бурному морю. Священники шушукались по двое-трое, слуги либо занимали себя бессмысленными поручениями, либо поглядывали на выход. Эладора вспомнила, как Теревант описывал долину Грены после божьей бомбы. Хранимые Боги все еще тут – она отстраненно ощущала их в уголке души, хоть давление зарождающейся святости в ней исчезло – но что-то отсутствовало в самом сердце церкви. Синтер изгнан, и никто другой пока не принял бразды в свои руки.
Она вошла в золотые покои патроса. Их пытались заодно приспособить под тронный зал для нового короля Гвердона, однако возникли разногласия, кому из правителей отдать первенство. Сиденье патроса располагалось на главном месте, прямо перед высоким алтарем, зато королю выделили более широкое и приподнятое кресло у боковой стены палаты. Ни патрос, ни король в данный момент не почитали присутствием зал, но поскольку дворец закрыли, то новоиспеченным придворным просто некуда было больше идти. Когда Эладора вошла, какой-то дряхлый епископ надрывался, чтобы его услышали за шумом толпы и бури снаружи:
– Сила церкви всегда была на полях и пастбищах. В скромных деревеньках. В маленьких сельских церквушках. Ради них – и в них самих – мы должны искать пути к обновлению, – восклицал он.
Мхари Воллер отделилась от кучки придворных за королевским троном и шатко посеменила к Эладоре. Воллер носила пиджак с расшитым королевским гербом. Фестиваль, где Хранимые Боги «обнаружили» короля, состоялся неделю назад – Эладоре стало интересно, вышивала ли Воллер пиджак тайно до Фестиваля или ее семейство хранило его триста лет где-нибудь на чердаке, пока он вновь не стал политически востребован.
– Эладора! Что на тебе
– Неприятности? – недоверчиво переспросила Эладора.
– Да, какие-то нелады в порту – мы даже слышали пальбу из пушек. Кто-то сказал – это налет пиратов из Лирикса.
– Это Божья война. Это – Ишмира.
– Божья война, – заявила Воллер с неуместной убежденностью, – очень, очень далеко от нас. А Эффро с тобой? Он уже признал права короля Беррика, когда одобрил решение по поводу убийцы посла Ольтика – вот, первая подвижка, проблеск здравого смысла. Я тебе говорила, что он образумится.
Эладора некоторое время таращилась на нее, потом сказала:
– Мне надо поговорить с патросом. Или с королем. С обоими. С тем, кто главный.
– Что ж, вопрос немного дискуссионный. Интересные настали времена, но…
– Где моя мать?
Сильва была в светлице, в стороне от шумной палаты. Она сидела в кресле-каталке, вперившись в забранные ставнями окна. Обожженные руки в бинтах, обнаженный меч на коленях.
Она не пошевелилась, когда Эладора вошла. Не пошевелилась, когда та стала подле нее на колени. Сколько в ней осталось души? А сколько выдрали ветреные боги, когда покинули ее? Она раскрылась перед превосходящими силами и заплатила за это.
Но Эладора просто так не отступится.
– Мама, это Эладора. Ты меня слышишь?
Ничего.
На столе лежит цветочная гирлянда. Талисман Матери. И меч перед Сильвой. Все это лишь символы, но Эладоре боязно к ним прикасаться. Ей необходимо остаться духовно нетронутой. Возобновление связи с Хранимыми Богами здесь и сейчас разрушит ее замысел. А может, разрушит ее саму, оставит пустую оболочку, как от женщины, что сидит перед ней.
Она попробовала еще раз:
– Мама. К нам пришла Божья война. Мне нужно… то есть городу нужно… – Она замолчала, обуреваемая сомнением. – Н-наверно, тебе стоит…
Когда вслух говорила Святая Алина, то ее голос звенел пением труб, победным громом, зарей, пробившей завесу ночи. Ее слова были исполнены светом и силой и зажигали душу любого, кто им внимал.
Голос, просочившийся из материнских обвислых губ, был присвистом порванных мехов, потрескиваньем угольев в угасающем очаге. Медленным оседанием пепла.
– Почему ты так и не
– Я… я не знаю.
– Подленький ребенок, – сказала Сильва, и Эладора отчего-то знала, что злость этих слов исходит от матери, а не от какой-либо силы, вещавшей через нее – или ее устами. Но чего она не могла сказать, так это сколько в сидящей перед ней осталось от Сильвы, а сколько заместили собой Хранимые Боги. – Трижды ты взывала к богам. Трижды они тебе отвечали. И трижды ты их отвергла.
«Трижды. На Могильном холме, когда Джермас пытался подменить мною Кари во время вызова Черных Железных Богов. В Новом городе, когда мы с тобой дрались. И на Мысу Королевы, против Рамигос».
– Взывала не я. То есть… дедушка, это он… он повредил мою душу, мама. Так сказала доктор Рамигос. Духовный рубец. А потом Синтер стравил нас с тобой. Вырядил меня как святую, чтобы обмануть богов, заставить их верить, будто я – это ты. Отвергать было нечего, не я выбирала, как быть.
Из ниоткуда явилось чувство ужасного чужого
Сильва подняла голову, чтобы взглянуть на Эладору. Ее глаза незрячи, взор распылен, но она – не была той, кто ими смотрела.
– Да кто ты такая, чтобы обсуждать волю богов? Это мир искалечен, и небесная стезя будет выложена треснутым и сколотым камнем. Но именно ты делаешь выбор, когда отказываешься ступить на нее.
– Треснутым и сколотым… ты говоришь о том, что Хранимым Богам
– Какая самонадеянность! С чего ты взяла, будто сможешь стоять в стороне? Ты думаешь, что боги не обитают в твоей плоти и крови? В земле, по которой ты ходишь, и в воздухе? Ты хочешь быть хозяйкой своей судьбы – но судьба обманет тебя, раз за разом, раз за разом. – Сильва поднялась с каталки, ее поддерживали незримые руки. Затем что-то лопнуло, и она повалилась назад. Слабея, потянулась к ладони дочери.
Эладора одернула руку, сделала шаг назад.
– Я не буду вашим средоточием. Не стану вам служить. Только не так. – Она смутно ощущала, как силы обвивают дворец, кружат вокруг Священного холма. Хранимые Боги рассеянны, беспорядочны. Им требуется точка сбора, нечто осязаемое, чтобы утвердить свой облик и цель.
Она этой точкой не будет. Нельзя этого допустить.
Скрип дверей, шелест юбок. В светлицу вошла другая женщина. Стройная и элегантная, в черных траурных одеждах. Она прикрыла за собой дверь и подняла вуаль, встряхивая волосы.
– Эладора Даттин. Я много о вас наслышана.
Сильва обмякла. Эладора осторожно уложила свисающие руки матери на каталку, подвинула голову, укладывая на подушку, а потом повернулась к вошедшей:
– Леди Эревешич.
Лис перешла к окну и приоткрыла ставни.
– Здесь очень душно, – сказала она. – Как вы надеетесь применить церковных святых?
Эладора сглотнула.
– Отражать нападение.
– Вы не одолеете Праведное Царство, особенно без божьей бомбы. Гвердон проиграл. – Лис сочувственно улыбнулась.
– Это мнение короля Гвердона или Короны Хайта?
Лис ухмыльнулась:
– Патрос и его окружение хотят бежать. Мои указания из Хайта гласят идти в посольство и ждать спасения.
– А король?
– Уверена, королю не хочется терять королевство, даже не успев короноваться. И если потерять королевство все же суждено, то он собирается заставить ишмирцев заплатить самую высокую цену. – Завитки небесных тучек прошлись над землей в районе Пяти Ножей, сшибая крыши. Блаженные Облачной Роженицы бьют в глубь города. Лис закрыла окно, опять повернулась к Эладоре: – Келкин прислал вас за святыми Хранителей?
– Министр Келкин не присылал меня, – призналась Эладора. – Я тоже искала вас.
Теревант не представлял, сколько они уже идут. Только брел вслед за Карильон, пока та вела пестрое войско упырей и мертвецов через нескончаемую череду лестниц и крутых туннелей. Теревант один в их отряде, кто полностью человек. Даже Карильон, кажется, обладала сверхъестественной жизненной силой. Она становилась все крепче с приближением к поверхности Нового города, а он то и дело отставал. Ломило в груди, куда попала пуля.
Рабендат отошел в сторону и, пропустив колонну мимо себя, поравнялся с Теревантом в хвосте.
– Милорд, передний край Божьей войны не место для живых.
– Я сражался на передовой, – выдохнул Теревант, – при Эскалинде.
– При Эскалинде вы проиграли. – Рабендат снял с плеча винтовку и противогаз. – Намечается уличный бой, грязное дело. Эта Гвердонская святая… полагаю, вы уже видели в действии ее силу.
Теревант кивнул, вспоминая, как живой камень Нового города чудесно менялся по ее приказу.
– Это будет нашим козырем, но понадобится огонь прикрытия. – Он вручил ружье Тереванту. – Как я понимаю, в Девятом стрелковом бьют метко?
Час спустя он сидел на крыше, где-то на краю Нового города, просматривал лабиринт перекрученных улиц, отвесно сбегавших к порту. На берегу располагался один из ишмирских десантов; воды залива колыхала рябь – там под залитыми лунным светом волнами скользили кракены. В облаках над городом стояло оранжево-красное зарево, но оно не предвещало рассвет – Теревант взирал на запад, в сторону Мыса Королевы. Должно быть, крепость охватил пожар.
Карильон прокралась к нему.
– Вон там, – она показала на конец переулка. – Дождись пятого.
Он уложил винтовку на бортик и всмотрелся в прицел. Первым существом, выкатившимся из переулка, было одно из священных животных Верховного Умура,
Теревант надавил спуск. Жаром полыхнул флогистон, и жрец завалился. Крови нет, только по земле с шипением стелился фиолетовый дымок. Дымчато-стальные доспехи на ишмирцах рассеялись, и ловушка захлопнулась. Из-за ближайших домов бросились неусыпные, поражая вдруг лишившихся защиты воинов. Умуршикс застрял на вдруг ставшей узкой улице, не мог развернуться, чтобы пустить в ход свои когти и зубы, а ядовитого жала не боялись те, кто и так уже мертв. Неусыпные кололи зверюгу в заднюю часть, мечи отыскивали щели в хитиновой броне. Раненый зверь взревел и порысил по переулку. Теревант перезаряжал – это действие знакомо ему как дыхание. Шесть месяцев прошло с Эскалинда, а навык до сих пор не утрачен.
Карильон одернула его.
– Вали с крыши, – крикнула она. И не стала его дожидаться – перепрыгнула на соседнюю крышу, приземлилась четко и скрылась за дверцей.
Целый облачный вал снисходил на него с бурлящих небес. В сердцевине тучи он смутно различил некий силуэт и выпалил в него из винтовки. Грубый промах. Туча испускала усики тумана, раскрываясь, как диковинный воздушный анемон. Эти отростки казались не прочней паутинки, но Теревант уже видел, как такие разрывали людей на куски или утаскивали в поднебесье. Он сломя голову полетел за Карильон, грохнулся об крышу и нырнул за ту же самую дверь. Повернулся, чтобы ее захлопнуть, но оказалось, она уже исчезла, теперь там один голый камень.
– Забавно, – пробормотала Карильон. Не понять, с ним она говорит или с городом вокруг себя.
– Моего меча не видно? – Он перезарядился в темноте: на ощупь нашел заряд – гладкую деревяшку с рунным стеклом.
– Меч там, на Мойке. Воочию не вижу, но он там. – Она поперхнулась. – И им это тоже известно.
Хоть ишмирские бойцы и были неспособны прикоснуться к мечу, но хорошо понимали его значимость. Они использовали его как наживку, завлекали Хайт на роковую вылазку. Очевидно, что это ловушка, но с каждой проходившей секундой она становилась все более соблазнительной. Меч – не просто символ, он придаст Тереванту силу, с которой тот приведет свой Дом к победе.
Что-то заскребло во внешнюю стену здания. Тот быкоскорпион? Облачное щупальце? Новое отродье воинственных ишмирских богов? Если что-то проломится к ним, от винтовки с такой близи толку нет. Он вытащил меч.
Еще царапанье, снизу. Недовольный рев.
– Эти сволочи ищут нас, – сказала Карильон. Глаза у нее зажмурены, рука прижата к мерцающей каменной стене. – Стой спокойно. Со стороны Священного холма спускаются твои новые дохляки.
«Брайтель и войска из лагеря». С их добавочной силой появится шанс пробиться сквозь заслон ишмирцев, добыть меч Эревешичей и уцелеть при отступлении. При Эскалинде он потерпел поражение, поскольку переоценил себя, слишком далеко забросил Девятый стрелковый на вражескую территорию. Не повторяет ли он ту же ошибку? Что бы предпринял Ольтик?
– Тебе худо? – спросила Кари. – Выглядишь, будто собрался блевать.
Сердце колотится, это верно. Он покачал головой:
– Все нормально. – Затем, чтобы отвлечься, спросил: – Тебя нет в данных Бюро. Вант много писал о Таях, про твою кузину Эладору, но ничего о тебе.
Кари пожала плечами:
– Я приехала в Гвердон перед самым Кризисом. Я болела и голодала на улицах, а не шлялась по шпионам с дипломатами. – Она умолкла, затем ответила на неслышное замечание: – Да, ты у меня охеренно дипломатичный, согласна, – проговорила она стене.
«Шпату». Теревант провел по стене пальцами. Камень как камень. Ничего он в нем не почувствовал.
– Похоже на наши раки, я полагаю.
– Не знаю. Может, и так. Спроси Эладору или кого еще.
– Где ты была перед тем, как сюда вернуться?
– В основном в море. Севераст. Ульбиш. Паравос.
– Я несколько месяцев жил в Паравосе.
– В составе хайитянского гарнизона?
– Нет. В Текущих Садах. – Рассаднике воров, поэтов, торчков и просветленных мистиков.
– Я любила там бывать. Днем на горе у святых источников, вечером у берега и в храме Танцора. – Кари расплылась в улыбке.
Назойливое шуршание у дальней стены. Умуршикс до сих пор бродит в каких-то дюймах от них, пробует пробраться внутрь. Простучали методичные тук-тук-тук, словно он передними копытами проверял камень на прочность, искал слабину.
– А ты не можешь, скажем, заточить его или сбросить в подвал? – спросил Теревант.
Карильон ощерилась:
– Будем ждать. Когда твои солдаты окажутся здесь, я открою другую дверь, и мы выведем эту гниду прямо на них, чтобы ее расстреляли. Она не прорвется…
Быкоскорпион всем своим весом кинулся на запечатанную дверь, но камень выстоял. Чудище опять заревело. Теревант даже расслышал слова в его вопле: обращение с молитвой или призыв. Привлекает внимание богов к их схоронке.
– …сюда. Наверно. Вот блин. – Они полезли наверх через недавно покинутые комнаты. Если здешним жильцам повезло, то они нашли приют в подвалах Нового города. Карильон запечатала выход на первый этаж. Она сосредоточилась – и камень заплакал, капли бледно-розовой жидкости проступили на его поверхности и стеклись в лужу на полу.
– Здесь труднее проворачивать такие дела, – пробормотала она. – Фундамент крепче. Дай минутку.
– Зачем ты осталась? – вдруг спросил Теревант.
– Когда?
– Когда вернулась в Гвердон. Это же было ужасно.
– У меня был друг, он был лучше меня, – сказала Кари. Она дотронулась до стены, и камень под пальцами медленно начал таять, подворачиваясь складкой, как живой. Болезненно, тягуче он раздался, открывая дыру. – Поехали! – прикрикнула она, забираясь внутрь.
Теревант крупнее ее, медленнее, и еще приходится пропихивать на себе громоздкую винтовку. Отставал он всего на пару секунд, но они казались минутами. Она уже пронеслась половину улицы, пока он вылезал наружу, и тут прямо над ним навис быкоскорпион – так близко, что Теревант унюхал сочившийся с клыков пищеварительный сок и прочитал священные письмена, выбитые узором на панцире. Глаза у умуршикса человечьи – кем он был прежде? Святым или истово верующим в Верховного Умура?
Шаркая, Теревант помчал вслед за Кари с чудовищем по пятам. Над ним извивалось небо, подрагивая щупальцами твердого тумана.
Ударом массивного копыта быкоскорпион сбил его с ног. Теревант растянулся. Монстр пробежал мимо него, поверх него, не обращая на него внимания. Карильон – святая, посланница враждебного бога. В незрячих глазах Ишмиры Тервант всего лишь очередной смертный. А святая – это уже угроза. По нему хлестнуло жало умуршикса – словно тварь, поразмыслив, все же решила его убить, но он откатился вбок до момента удара. Быкоскорпион прогрохотал дальше за Карильон.
Теревант скинул с плеча винтовку и выстрелил. Нельзя сказать, попал ли он в монстра, но умуршикс ошеломленно встал на дыбы и снова повернулся к нему, мыча и гремя копытами. Бежать некуда. Некуда отступать. Слева высокая стена жемчужного камня; справа гора курящихся булыжников, ранее бывшая башней. Он потянулся за новым зарядом, но тот выскользнул из пальцев и разбился о землю. Не важно, пули этого гада не берут.
А потом стена раскололась, и громадная глыба сорвалась с нее прямо поверх умуршикса. Удар раздробил панцирь чудовища, и с оглушительным влажным шлепком вес непомерного камня расплющил внутренности твари.
Кари проявилась в облаке пыли и помогла Тереванту встать. Пнула осколок камня в лужу ихора, что подтекла из исполинской туши.
– Ты себя убьешь! – горько буркнула она. Потом бросила Тереванту: – Пошли. Не высовывайся.
Они перелезли булыжный завал, крадучись двинулись по извилистому проулку. Низко висящие тучи закрыли от них крыши. Новый город запутан донельзя, но Карильон безошибочно вела его по улицам, пока они не соединились с хайитянским подкреплением.
Костяные ладони хлопали Тереванта по спине, отдавали честь, пока он проталкивался сквозь их строй. Здесь были и живые солдаты; выражение их лиц памятно ему еще с Эскалинда – вокруг разверзлась Божья война, они потрясены божьим гневом и бешенством лютых тварей, но за этим всем, под этим, неодолимый ужас открывшегося: боги сошли с ума. Леденящее, неотвратимое осознание: небеса стали штормовой пучиной и подкосились основы мирозданья.
И, однако, здесь меньше четверти солдат от того числа, что он ожидал. Пусть даже часть осталась сторожить лагерь возле фабрик у железнодорожного тупика, отряд хайитянцев должен быть значительно больше. Как в Эскалинде, на пороге храма – он оглянулся назад и увидел, что с ним осталась лишь горстка однополчан. Теревант провел Кари за шеренгу воинов, к знамени отряда, где его ждал Брайтель. Он разговаривал с какой-то женщиной в дыхательной маске и шинели городской стражи. Сердце Тереванта даже подпрыгнуло, он подумал, что это могла быть Лис, но нет, не она. Какая-то другая женщина.
Брайтель его успокоил:
– Мы взяли дворец патроса под охрану. Король приказал отпереть двери соборов, чтобы прихожане могли там укрыться. Я оставил две роты охранять наших союзников.
– Приказал сам король – или леди Эревешич?
– Приказала я. – Эладора стянула маску, принюхалась и надела обратно.
– Даттин! – Теревант задохнулся. – Что происходит? Как вы… то есть это мои войска, значит… – В последний раз она, как и он, была сломленной, разбитой в хлам. Тогда выяснилось, что Синтер ею манипулировал, так же как Лис попользовалась им. Оба были марионетками в чужих руках. Заблудившимися в тумане лжи.
Совершенно ясно, что с тех пор Эладора прошла множество испытаний, но что-то в ней изменилось. Кажется, она уже вышла из тумана. Теревант позавидовал ей, позавидовал тому неиссякаемому источнику уверенности, который она где-то нашла.
– Времени мало, а дел предстоит много, – сказала Эладора.
– Спасибо вам за… – начал Теревант, потом осекся. «То, что вылечили меня после выстрела? Выяснили, кто похитил мой меч?»
– Сочтемся, если выживем, лорд Эревешич. – Эладора быстро оглянулась на восток, на вершину Священного холма. Восходящее за соборами солнце очертило их шпили румяным огнем.
– Король Беррик и патрос проводят церемонию, служат молебен за победу над врагами города. Я послала… союзников в Палату Святых, взять оттуда столько благих реликвий, сколько найдут. Талисманы, как я н-над…
Теперь же девушка словно бы предвкушала будущие книги о себе. Нетерпеливо подстегивала события, не колеблясь перед судом истории.
– Божья война, так по полной, Эл? – негромко проговорила Кари.
– Хранимые Боги еще слабы. Новая мощь очень хрупкая – наличие короля сосредоточит их, а вера, на которую он вдохновляет, даст прилив энергии… как ученику чародея, который в первый раз справился с заклинанием. Продлится это недолго. Они никак не ровня пантеону Ишмиры. – Эладора сделала глубокий вдох. – Но наши боги помогут вам продержаться.
– Что вы имеете в виду? – спросил Теревант. Кари ничего не сказала, но ее темные глаза пристально разглядывали кузину.
Эладора опять глубоко вдохнула – замерла, как на краю обрыва.
А затем:
– Мне от вас нужно три дня.
Эладора шла в темноте, держа Карильон за руку. У нее в кармане алхимический фонарь, но она его не зажгла. Она знала, что Кари чувствует каждую впадину, каждую неровность, через камень окружающих их туннелей. Эладора молча следовала за двоюродной сестрой, доверяя Кари быть провожатой в хранилище кошмаров под Новым городом.
Шум сражений стихал по мере их спуска. Скоро лишь маска на Эладоре бренчала на выдохах, да нож Кари нервозно постукивал по стенам.
– Еще далеко нам? – спросила Эладора. Часть ее желала продлить эту лестницу, чтобы как можно дольше оттянуть то, что предстоит сделать.
– Шпат глубоко их зарыл, – ответила Карильон, – но мы уже почти там. На, пощупай. – Она подвела руку Эладоры, и та ощупала рваный металл пробитого алхимического бака, врезанного в стену туннеля. Немного воскового осадка внутри слегка встрепенулось под ее пальцами. Она задержалась у бака, выясняя, насколько податливо это вещество и с каким давлением его надо сжимать, прежде чем оно разрушится.
Они вошли в смежную пещеру. Тускло поблескивал свежий каменный рубец на заградительной стене, но главным источником света был колдовской огонек Рамигос. Чародейка лежала головой на свернутом мундире, из останков в хайитянских раскопках. Барсетка присела рядышком и жевала кусок мяса, как Эладора подозревала, тоже найденный среди останков хайитян.
– Мисс Даттин, – запищала Барсетка, подбегая ее встречать. – Владыка Крыс сказал передать вам, что парламент эвакуировали через туннели. Армия окопалась на Могильном холме, чтобы запереть врага в пределах нижнего города. – Замковый и Священный холмы с Мысом Королевы составляли треугольник вокруг порта и Мойки, с Новым городом, приткнувшимся сбоку.
– То же самое они делали в Кризис, – глухо буркнула Кари. – Оградили схватку в бедняцких районах. Ах, нельзя же пострадать благородным на Брин Аване!
– Вопрос географии, – защищаясь, возразила Эладора. – Высоты можно оборонять, а промежутки между ними укреплены. Пушки стоят на виадуке Герцогини.
– Хорошо хоть, – слабо отозвалась с земли Рамигос, – что боги не умеют летать. Или метать с небес молнии. Или… – Ее прервал приступ кашля. Барсетка подскочила к ней и подняла, чтобы дать ей дышать. – Все уже было кончено, когда затонул перехватчик.
«Думал, ты будешь как Джермас в былые времена, – говорил Келкин. – А у него хребет был стальной».
– Есть предложение, – сказала Эладора.
Она потупилась и подняла с пола кусочек мерцающего камня из Нового города.
– Карильон, ты способна взывать к Шпату. Здешний город – живой. У тебя получалось менять форму камня даже в заливе. Значит, ты можешь дотянуться до Чуткого и поднять «Отповедь».
– Что? Ни хера подобного. Это для него слишком далеко, Эл, – его душа и так растянута по всему этому долбаному Новому городу. Нельзя ему это поручать. Это его сломает. Убьет его.
Эладора громким голосом обратилась к окружающим каменным стенам:
– Шпат Иджсон, пожалуйста, ответьте – вы сумеете поднять корабль?
Кари полезла под рубашку, нашла амулет, подержала его минуту беззвучного общения. Этот амулет был изготовлен Джермасом Таем. Реликвия Черных Железных Богов для их избранного святого. После Кризиса он должен был лишиться всех активных чар, но, кажется, по-прежнему помогал Кари сосредоточиться.
– Ну тебя на фиг, – через минуту сказала Кари. Она вперилась в пол, избегая встречаться взглядом с Эладорой.
– Спасибо. – Эладора обратилась к Рамигос: – Эта божья бомба требует какой-нибудь особенной подготовки для запуска?
– Нет. Но… – Рамигос рывком приподнялась. Поморщилась – раненый бок сильно болит. – Подумай как следует. Ишмирские боги не
– Мощность до целого пантеона, – отозвалась Кари. – Так в тот раз говорила Роша.
– Цель, – резко заявила Эладора, – будет очевидна. Я не раз общалась с беженцами из Маттаура и Севераста и знаю, чего ожидать. Царица Львов – ишмирская богиня войны. Я уверена, что она явится лично возглавить победу.
– Даже если мы…
– Думаю, сойдет за нее. – Эладора сверху вниз посмотрела на Рамигос. – Я знала… знаю Хранимых Богов. Я проникала в их мысли. Я чувствовала, как они страшатся этой бомбы. Это не просто распад – но полная гибель. Вы об этом сами писали. Но убить бога еще недостаточно. Дело в том, что будет дальше.
«Стальной хребет», – напомнила она себе.
– Я должна пройти туда, – сказала Эладора, указывая на заградительную стену.
Отсюда она чуяла Черных Железных Богов, слышала их. И это не было похоже на предгрозовое нашествие Хранимых, слепой напор, что давит, пока душа не раскроется и не вместит их. Здесь по-другому: тоньше, нутрянее. Постоянный грызущий зуд, притягательная жажда забвения. Черные Железные Боги хотят размотать ее, как веретено, и поглотить понемногу, клетку за клеткой, пока не останется ничего, кроме них, владык алчного опустошения.
– Я нихерашеньки не врубаюсь, – сердито начала Кари. – Ты же хотела, чтоб мы со Шпатом достали божью бомбу и спасли оборону, пока еще не вечер? Прекрасно. Попробуем. Так зачем тебе…
– Еще не вечер, и оборону можно спасти, – перебила Эладора. – Но как насчет завтрашнего вечера? А послезавтрашнего? – Она посмотрела вверх на зачарованный кусочек рая над головой, своды невероятного творения, рожденного Шпатом и краденой волшбой. – Вот что заботит меня. Будущее. Будущее нашего города. – Она немного подумала. – Можно мне взять твой нож?
Кари фыркнула:
– Ну, само собой.
– И… и амулет.
– А может, лучше мне туда войти? – спросила Кари. Она враз присмирела, подавленная мыслью о том, что ждет Эладору по ту сторону этого застенка.
– Нет. На тебе Шпат. Придется идти мне. – Эладора взяла амулет, пристроила себе на шею. Кожу зазнобило от памяти о дедушкиных червячных пальцах. – Я готова.
– Подожди! – простонала Рамигос. С помощью Барсетки она доплелась до девушек. – Я пойду с тобой.
– Я не вернусь тем же путем, – сказала Эладора.
– Само собой, я поняла, когда ты попросила амулет. Все-таки ты моя ученица, – сказала Рамигос. – Хоть под конец обучения покажу тебе
Она убрала руку с Барсетки, взамен ухватываясь за Эладору. До боли стиснула ее запястье, а другой рукой начертала в воздухе колдовские символы, и они засияли энергией.
– Приступим к делу.
Карильон воззвала в молитве – и стена раскололась.
Во внутренней пещере горячо как в духовке, будто бы еще работали сломанные сальные чаны и алхимические тигли. Здесь машинерия сохранилась куда лучше, чем снаружи. Призрачный огонек Рамигос крутился, освещая недотаявшие останки сальников. Здесь старый придел храма алхимической науки, на полу разбросано целое состояние в золоте, драгоценностях. Промышленное кладбище, где стволы артиллерийских орудий высятся диковинными колоннами, поддерживая неровный потолок.
Стена позади них сомкнулась, каменные узелки опять завязались воедино. Медленнее, чем в прошлый раз. Карильон предупреждала: Шпат перенапрягается, слишком широко растягивает себя. Ему тоже придется держаться любой ценой.
Рамигос прокашлялась и сказала:
– Левее, будь добра.
Эладора поддерживала Рамигос, пока они медленно брели за огоньком через эту свалку к огромному сломанному механизму. «Какой-то пресс, – думала Эладора, – здесь посередине отливочная изложница, баки и трубки, как органы и кишки, но также и разбитые зеркала, эфирные моторчики – и надо всем этим армированная рама десяти футов высотой, увенчанная стальной объемной формой в виде женского лица. Алхимик ли, или талантливый скульптор запечатлил острую ухмылку Роши, решимость во взоре? Женщина, придумавшая божьи бомбы, невидяще пялилась на стену своей темницы».
– Это рака, – сказала Рамигос. – Только как она сотворила ее без благословения хайитянского бога смерти, я даже не представляю. Здесь заключалась ее душа – изложница нужна была, чтобы отливать новые восковые тела, когда пожелаешь. – Рамигос пробормотала заклятие, и заблестели сигиллы на раме. – И что-то до сих пор там, внутри.
Она обождала с минуту, потом кивнула:
– Пойдем дальше.
В пещере были и другие живые – по крайней мере, двигающиеся – создания. Нечто уклонялось от огонька, утягивая в тень свою громоздкую тушу, прежде чем Эладора могла как следует его рассмотреть. Сальные перья, распяленные когти и дюжина глаз мерцала, буравя спину. Несмотря на размер, оно быстрое. Глаза похожи на человеческие, вкрапленные в гору бугристой плоти.
Вокруг кисти Рамигос затрещала молния.
– У меня еще осталось в запасе доброе заклинание.
Эладора ощущала Черных Железных Богов задолго до того, как увидела. Два последних божества обретались в центре пещеры, в клетке из перекрученных металлических прутьев, что прежде звалась Великим Атанором алхимиков. Какой-то из них раньше был колоколом церкви Нищего Праведника на Мойке; другой звенел на маяке Колокольной Скалы. Оба уже никакие не колокола, но не стали они и хтоническими идолами своих древних дней. Они создавали перед Эладорой впечатление чего-то неземного: инородные яйцеобразные капсулы, упавшие с кошмарных небес.
Вблизи они тоже осознавали ее. Их сознание ощупью тянулось к ней. Ее присутствие сбивало их с толку, приводило в замешательство само ее существование. Прежде они принимали ее за Карильон по ошибке.
Она решила, что слева – бог с Колокольной Скалы. Кари однажды дотрагивалась до колокола Нищего Праведника. По ее словам, он с тех пор ее знает.
Может быть, того, что слева, получится обмануть.
– Готовы? – спросила она у Рамигос.
– Клади меня здесь, – ответила чародейка, – и дай минуту. – Эладора опустила наставницу на пол среди железных груд. Рамигос вытащила свой увесистый журнал и поспешно начеркала еще несколько иероглифов.
– Первые мгновения святости, – произнесла Рамигос, пока писала, не глядя на Эладору, – особенно действенные. Когда душа впервые соединяется с богом, когда между вами прокладывается канал. Твой случай особый – божества на тебя уже, хм, притязали, но тогда это произошло насильно.
– Я с этим справлюсь, – сказала Эладора. – Дойду до конца.
Рамигос закончила писать. Страница испачкана ее кровью, но иероглифы можно прочесть. Она закрыла журнал и, с усилием подняв, передала его Эладоре.
– Из самого Кхебеша меня прислали изучить эти бомбы. Вот – насколько я смогла приблизиться к формуле Роши. Пусть мои… ты же знаешь, что все это значит. Одно из двух – или конец придет Божьей войне, или целому миру. Пусть мои записи придутся во благо.
– Я прослежу.
– Я бы тебе показала Кхебеш. Но он очень далеко. И у нас вечно нет времени, правда? Вечно его не хватает. – Рамигос состроила гримасу. – Ступай.
Одно бесформенное отродье, смесь из расколотых чанов, вприскочку понеслось на Эладору, истекая слюной изо всех своих четырех ртов. Рамигос швырнула в него ударное заклинание – тварь зашаталась. Из теней выползло другое существо, за ним еще и еще – и темнота пещеры осветилась сверканием колдовства.
Эладора двинулась к богу, распевно выговаривая заклинание. Оно превратилось в молитву, а та превратилась в мольбу.
Она исчезает.
Падает в брешь среди тьмы.
Слышится тишина между двумя ударами колокола.
В миг, когда в тебя вонзается нож.
Эладора вспоминает, что после телепортаций Карильон с Миреном оба испытывали неудержимое сексуальное влечение, страстное желание воссоздать тот миг духовного единства. Эладора вспоминает укол ревности.
Сейчас ничего – лишь отвращение и отдаленная жалость.
Хоть они оба и бестелесны, здесь, в этом вневременье, – крохотные искорки душ, захваченные ураганом Черного Железа, он каким-то образом злобно насупливается.
Она подступает ближе.
Она не смотрит на Мирена, лишь на Черных Железных Богов за пределом.
Колокольный звон трижды оглушает пещеру эхом, и Эладоры здесь больше нет.
Шпион выполз из воды на пляж горячего пепла. Кое-где песок сплавился в стекло, и оно переливалось под утренним светом. Едкая вонь жгла его легкие. Он доковылял до руин тюрьмы Чуткого острова. Среди развалин тлело пламя и чадили лужицы флогистона. Клетки перекорежены, божественные узники из дюжины пантеонов ныне едины в соборном всесожжении. Зеркальная башня опрокинулась, и ее бока потускнели от копоти.
Из глубины залива долетало эхо канонады. Небо над далеким городом расщеплено чудесами.
В Северасте тоже стреляли пушки, и было много чудес, и город все равно пал.
Шпион поспешил на северный берег Чуткого. Оттуда видно, как бурлит вода на месте, где погрузилась «Великая Отповедь». Щупальца кракенов под водой волновали морскую поверхность – хищники сторожили добычу от падальщиков. «Бедный Дредгер, – подумал шпион, – величайший из алхимических отходов на всем свете ждет прямо у порога, а забрать нельзя». Он нашел укромное место среди камней, чтобы не засекли глаза кракена размером с тарелку. Стало интересно, это создание под водой, часом, не Ори? А может, какой другой святой, боевой пловец сопровождения перед приходом главного флота.
Он достал подзорную трубу, навел на горизонт. В городе идет бой. На улицах Мойки блистала, переливалась жижа, под летним солнцем столь же прекрасная и волшебная, как Новый город. Их затопила, понял он, кракенова волна. Главный флот еще не подошел – хотя, как по шпиону, разницы никакой. Орудие его мести здесь, под этими волнами, но с тем же успехом оно могло быть на луне.
Без цели, что
Стать призраком. Привидением этой пустой шхеры. Он закрыл глаза, позволил обнять себя тьме. Словно волна наступала, вытесняла свет.
Он не знал, сколько уже тут покоится. Луна и солнце вертелись над ним. Небо терзали бури. Охапки туч маршировали к побережью, как батальоны солдат.
Издалека доносился шум городского сражения. Защитникам пока удавалось держать оборону – Ишмирское вторжение застопорилось на нижнем городе. Мыс Королевы горел, и парламент тоже горел, и Мойка стала болотом с раздутыми трупами, но защитников пока не сумели сбросить со склонов. С острова Гвердон – смазанное пятно на горизонте, раздутое клубами дыма и вспухших туч, и смысла в успехе обороны, похоже, не больше, чем в кляксе. Севераст десять дней сдерживал Праведное Царство, но все равно пал.
Он вспомнил, как храмовые танцовщицы рождали чудовищ, их животы вспучивались прямо на глазах устрашенных жрецов. Дети, зачатые в танце, священны и принадлежат Богине. И она провозглашала их своим оружием. А другие танцем призывали огонь, и огонь откликался. Он помнил, как священники Пеш приносили ей в подношение жертвенных львов, кропили из кадильниц их кровью морской берег, и из каждой капли воспарял львиный дух. Он помнил на небе замки из дыма и облаков.
Гвердон способен поставить под ружье лишь скудные чудеса. Алхимиков подкосил Кризис; Хранимые Боги, пожалуй, восстановили немного былой силы, но запаса стойкости у них нет. Горстке хайитянских солдат не перетянуть чашу весов. Гвердон делал ставку на божью бомбу, как и он сам.
Шпион протянул слабую руку и отсалютовал городу. «Мы оба проиграли», – подумал он.
Тереванту сказали, что с начала нападения прошло три дня. Он не спорил, мертвым виднее. Даже летнее солнце не проницало плотный дым, туман наводнения, плотоядные тучи, что нависали над Гвердоном, и он уже не помнил, когда последний раз спал.
Также ему сказали, что передовая еще держится. В этом он был менее уверен. В военной академии на карте чертили строгие линии, личный состав изображали квадратиками подразделений, точно размечали высоты. Ничто из этого и отдаленно не походило на уличные бои последних трех дней. Бои с отродьями ишмирских богов и обуянными войной святыми. Берсерками Пеш, чья сила росла с каждым убийством. Таящимися в засаде отвратительными пауками. Даже на вершине Священного холма приходилось надевать дыхательную маску, чтобы отфильтровывать вонь жертвенных костров. Гвердонских мертвецов погребали по старым обычаям, возносили их души Хранимым богам, и тут же энергия душ снисходила назад на святых. Случались и чудеса, прямое вмешательство той стороны. Незримые руки восстанавливали поврежденные пушки благоволением Кузнеца. В дымных тучах метались огни, собирая в безопасном месте отставших солдат, если они хранили веру в Нищего Праведника. Боги были на их стороне.
Но на стороне ишмирцев свои боги, и у них они гораздо сильнее.
Виадук Герцогини обрушился ночью. Неизвестно, что поразило его. Быть может, чудо Дымного Искусника – мост до сих пор
Виадук был осью обороны. Его пересекали четыре рельсовых пути, и на каждый из них был выведен бронированный поезд с длинноствольными пушками. Теперь все бронепоезда сгинули. А низина полна кракенов, то есть мост был единственным способом перебраться на Замковый холм, не проходя понизу. Теперь их надежно отрезали от западных участков города. Священный холм и Новый город – округ чудес, как его прозвали наемники, – остались одни, невольные товарищи по несчастью, затерянные в прибывающем море врагов.
На краю университета, в старой семинарии, расположили штабы. Теревант следовал по коридору за Рабендатом, размышляя, не стоит ли ему идти во главе.
С потолка преподавательской трапезной свисали хрустальные канделябры, но некоторые светильники сшибло ударной волной от взрывов. Какие-то лица за столом были знакомы ему, другие – нет, но все они осунулись, были испачканы сажей, красноглазы. Ну, почти все – в углу на корточках примостилась могучая туша желтоглазого владыки Крыса. Карильон Тай прошагала к нему, бормоча что-то под нос. Под ее ногами хрустело стекло разбитых канделябров. Спокойно сидели и поддерживали приличия одни только мертвые.
Сюда прибыли самые невероятные союзники. Командиры наемничьих шаек; ополченцы из Нового города, среди них святые-перебежчики; еще группа Хранителей. А в их окружении – Лис.
И тот священник, Синтер. Определенно, у них с Карильон имелись свои отношения, потому как она выхватила нож и заорала на него, как только заметила. Крыс ее придержал, а Теревант воспользовался тем, что все отвлеклись, обогнул стол и сел рядом с Лис. Она сжала его ладонь.
– Жив? – спросила она.
– Кажется, да. Ты должна немедленно уходить, – сказал он ей. – Добраться до безопасного места.
– Если уйду я, – зашептала Лис, – тогда уйдет Беррик. Если уйдет Беррик – уйдет патрос. Патрос уйдет – уйдут Хранители. – Она пожала плечами. – Пока у нас есть шанс, я останусь. Я еще не потеряла Гвердон.
К порядку призвал собрание не кто иной, как Крыс, жутко возвестив – ТИШИНА, разом из дюжины ртов. Полковник Рабендат признательно кивнул и раскатал на столешнице карту.
– Потеря виадука означает дыру в обороне. Враг собирает силы здесь, в верхней Мойке, с явным намерением прорваться в континентальную часть города. Вам придется защищать этот проход.
– Ага, яснее ясного, – пробормотал один наемник, – но чтобы отбить их там, понадобится все, что у нас есть.
– Я не достану, это слишком далеко от Нового города, – высказалась Карильон. – И у меня есть свое задание.
– Наш город сохранят Хранимые Боги, – вторил ей Синтер, и Тереванту пришлось задавить истерический смешок. Он открыл рот, но прежде чем подобрал слова, встала женщина, офицер дозора.
– До того как заглох эфирограф, – сказала она, – к нам пришло известие с морской базы в Маредоне. Оттуда вышли подкрепления. Если мы сдержим Ишмиру в Мойке, то…
– То тогда вы сможете разбомбить Мойку и всех убить. – Карильон не убирала ножа. – В кошкину задницу такие планы.
– Мы не знаем, сколько на побережье еще осталось живых.
– Я знаю, – уперлась Карильон. – Мой
Теревант поднял руку попросить слова, но Рабендат не заметил его.
– Это подводит нас к другому вопросу. Мы получили разведданные…
– То есть я тебе рассказала, – кисло вставила Кари.
Рабендат продолжил:
– По поводу Меча Эревешичей. Он в нижней Мойке. – Скелет указал на здания вокруг Болотной площади.
– Это же ловушка. – Синтера привела в изумление сама постановка вопроса. – Ишмирцы знают, что вы хотите вернуть меч. А они хотят разделить наши силы. Несомненно, какое-нибудь страховидло уже поджидает, когда вы заглотите наживку.
– Это не наживка. Это Меч Эревешичей. И это не наш город. Мои приказы таковы – вернуть меч и всех хайитянских сотрудников, а затем отступить.
– Хрена с два мы удержим виадук без мертвых, – выпалил наемник. – Как ни крути, не выйдет. Мы сваливаем.
– Эладора просила дать ей всего три дня, – воскликнула Кари, – долго его защищать не придется.
– И где, сука, шляется Эладора Даттин? – потребовал объяснений Синтер.
– Я не знаю!
– Вы с ней, – рассердился Синтер, – две ходячие порчи. Будь у меня одно желание, я б загадал, чтобы вы обе сдохли, вместе с вашей поганой семейкой.
– Время на исходе. Если вскоре вы не укрепите линию виадука, враги прорвутся. Мои отряды скоординируют наше наступление с вашей разверткой, частично оттянут на себя силы противника. – Рабендат впервые отметил, что Теревант тоже с ними. – Старший Эревешич должен получить меч.
Лис снова сжала ладонь Тереванта. Он убрал руку и встал.
– Благодарю вас, полковник, но… старший Эревешич может и подождать. Наши войска присоединятся к Гвердону в обороне бреши под виадуком.
Череп Рабендата провернулся и воззрился на него:
– Милорд, если мы не добудем меч сейчас, то, вероятно, потеряем его навек. А в нем заключены души ваших предков. Это Меч Эревешичей.
Удержать передовую, удержать город. Дать Эладоре три полных дня. Возможно, спасти остаток города. Возможно, скрепить союз между Хайтом и Гвердоном.
Или повести войско на битву против Ишмиры. Возможно, отвоевать меч. Сразиться, как поэт, решиться на драматический жест, пойти в поход ради славы. Все провалы смоются разом, когда он спасет меч и Дом Эревешичей. В свой великий звездный час, на изломе мирозданья.
Кому легче всего морочить голову, так это себе.
– Противнику известно, насколько меч для нас ценен. Известно, что значит он для меня. Синтер прав – это ловушка, измысленная, чтобы разделить наши силы. – Теревант сохранял бесстрастное лицо и ровный голос. – Обороняйте передовую, полковник, – приказал он.
– Четыреста лет я дрался под знаменем вашего рода. И все это время под началом старшего Эревешича я не знал поражений.
«Но старший сейчас не Ольтик и не кто-то другой. А всего лишь я».
– Выполняйте приказ, полковник.
Медленное умирание шпиона прервал приход флота. Вот этот флот, перед глазами. Небольшая гвердонская эскадра броненосцев прибыла из Маредона. Кракены ждали их – щупальца взметнулись из-под воды в попытке смести солдат с палуб или затянуть корабли в пучину целиком. В ответ гавкнули пушки, обжигая монстров колючими облаками мертвопыли или драконьим пламенем флогистона. Это ничья – пушек хватит держать кракенов на расстоянии, но без чудес в противовес захвату моря боевые суда не отважатся пробиваться в гавань.
Они заняли позицию невдалеке от Чуткого, тревожа осаждающих, пуская поверх острова ракеты и мины. Шпион не мог судить, выстроились ли они в боевую линию и ждут сигнала или готовятся атаковать основной флот при его приближении.
Намечалось героическое противоборство.
У смертных здорово получаются героические противоборства.
Пока бог не наклонится пониже и не смахнет их с глаз долой.
Военные колонны маршировали со Священного холма к пролому под виадуком. Они шли через Университетский квартал, вдоль по улице Философов, миновали улицу Желаний. Впереди неусыпные, чеканным строем, потом – потрепанная городская стража, кучки наемников и добровольного ополчения.
То тут, то там пламенели мечи, божественным даром свыше.
Лис скорой походкой поравнялась с Теревантом. Телохранители увещевали миледи повернуть назад, укрыться под относительно тихой сенью Священного, но она оттерла их скопом. И потянула Тереванта в сторонку.
– Ты поступил правильно, Тер. Без меча Корона заберет под свое управление и земли, и войска Эревешичей. Но если мы спасем Гвердон, если завладеем остатками божьих бомб, тогда
Затем она отстала, позволив охране увести себя обратно.
Ничего она не понимает. Везде видит заговоры и козни, извечный парный танец хитрости и честолюбия, в который попытался вписаться Ольтик.
Не за тем он отдал этот приказ, нет, не за тем.
Один из бойцов Эревешичей – Йориал вроде бы, но в дыму и клубах пара от наводнения трудно разобрать наверняка – отыскал Тереванта среди колонны. И передал ему винтовочные патроны.
– Полковник советует вам занять позицию на высоте, подальше от прохода под виадуком. Ради вашей же безопасности.
– Я – старший Эревешич. Кому, как не мне, возглавлять наши войска?
– Как сказал полковник, на передовой живым не место. – Обычно нелегко выявить подтекст в мертвенном скрежете скелетов, но воистину замогильный тон Йориала превосходно донес смысл послания. Большинство тех, кто будет сражаться на виадуке, – не неусыпные, а живые, но гвердонские наемники и городская стража лучше оснащены для ближнего боя с богами, чем регулярное хайитянское войско. Не стоило с этим спорить.
С извращенно-постыдным чувством Теревант свернул влево – на узкую улицу, сбегавшую в сторону захваченной территории. Вдоль Мясницкого Ряда шли высокие склады, откуда хорошо просматривались подступы с Мойки; он мог расположиться там. Он зарядил винтовку и проверил противогаз.
Чуть ранее на этих улицах была стычка. В стенах дыры от пуль, подтеки на мостовой. При этом тел относительно мало. Человечьих убитых уносят Хранители и упыри, а мародеры-алхимики забирают тронутых богом чудищ. И тех, и тех перегоняют, извлекают экстракт их сущности. А где-то дальше, за вражескими порядками, его ждет сущность брата. Сущность их Дома. Но сыграть, рискуя всем городом, он не мог. Нет у него храбрости поставить судьбы столь многих на неверную карту собственного мастерства.
В тумане он слишком далеко забрел. Промахнулся мимо складов. Впереди полузатопленные улицы, вода плескалась в подвальные окна. Огромные скопления мусора покачивались на поверхности разлитого Кракеном половодья.
Из мглы проступали странные очертания. Создание из когтей и шипов, бугристое и кургузое, молотит по воде коротким хвостом… тут он разглядел его более ясно. Это просто наемники с мечами и ружьями залегли на ветхом плоту, наблюдают за берегом. Какое-то водоплавающее толкает их плот через этот затон.
Он вскинул винтовку на случай, если это ишмирцы, но женщина на плоту приветственно ему помахала.
– Эй, – крикнула она, – это ж тот малый с Фестиваля. – Воительница сняла с себя дыхательную маску. И оказалась Наолой, той самой наемницей.
Теревант подобрался к кромке воды и снял маску сам.
– Вы же собирались в Лирикс.
– Война сама пришла, – ответила Наола. – И Гвердон раскошелился пощедрее. – Наола спрыгнула к нему на берег. – Куда это ты сбежал с Фестиваля той ночью?
Он не удержался от смеха:
– Ты не поверишь.
– А вдруг поверю? У нас тут творятся дела страннее некуда. Два дня подряд деремся в Мойке. – Судя по грузу на плоту, обирали они не меньше, чем дрались.
– Как вы сумели? – Мойка – оккупированная территория. Ишмирские боги и чудища тут повсюду.
– Мы набрели на беженцев из Нового города. Некоторые из них у себя в Северасте близко общались с богами, а здесь усмирились. Сейчас же, когда заявились боги, у них вновь прибыло сил. – Наола указала на существо, толкавшее плот. – У нас есть своя девушка-кракен, – радостно сообщила она.
Он поколебался, а потом обхватил Наолу за плечи.
– Я – Теревант из Дома Эревешичей. Я богат, как не знаю кто. Я обеспечу тебя до конца жизни, только незаметно проведи меня в Мойку.
Над Чутким задул горячий ветер, шпион пробудился. Он уставился в рдяное небо и не мог определить, день сейчас, ночь или естественный ход вещей тоже пал жертвою этой войны. На багровом зареве разверзлись раны: золотое рассечение, а от него вихрем росла, спускалась огненная лестница. Ее ступени вертелись, плясали, вытягиваясь над руинами тюрьмы в пылающем смерче. Лестница пристала к земле прямо там, где он лежал, и шпиона коснулся язык пламени. Он был слишком опустошен, чтобы одергиваться, слишком устал – даже моргать.
По лестнице из рая спускались высокие фигуры. Ишмирские воины. Священники Пеш, с маслянистыми от крови руками. Одни несли трубы и горны, другие – церемониальные кинжалы. Они шествовали впереди капитана Исиги – та же сходила вниз с миской свежевырванных сердец. Некогда красивое лицо капитана ныне перекошено, ее череп видоизменялся уже много раз. Она бросила взгляд на шпиона. «Ты знаешь, кто я?» – подумал он, но она не удостоила его вниманием, просто перешагнула и всмотрелась в окутанный дымным облаком город.
Глаза у нее совсем, совсем безумные.
За Исиги следовала дама в шелковом одеянии жрицы Ткача Судеб. Эта дама подсела к шпиону, нацедила ему в рот из фляжки воды, потом откинулась и пыхнула сигаретой.
– Икс-84, – молвила Анна, – ну какого хрена ты все еще жив?
– Везучий, – бессильно прошелестел он.
– Везучий, – эхом откликнулась она, глядя на водоворот над «Великой Отповедью». – Нам всем повезло. Провел ты нас с этой бомбой. Соображаешь, что за это с тобою сделают?
– Ничего, чего б доселе не делали. – Во рту до того пересохло, что у него получался лишь шепот, ветерок, ворошащий холодный пепел.
Анна медленно покачала головой:
– Ну, придурок. Когда война окончится, боги станут забавляться, изобретая новые способы наказаний для отступников и предателей. Но ради тебя мы не будем так долго тянуть.
– Когда война окончится? – переспросила Исиги. – Война священна. Война извечна. – Она посмотрела на Гвердон и рассмеялась. – Но здесь я буду плясать на развалинах.
Исиги широко зашагала по камням, к берегу. Она вошла в море, осторожно избегая пену кислотного семени. Она побрела дальше, пока вода не поднялась ей по грудь, и продолжала расталкивать волны. Череп затрещал и преобразился, когда она приняла на себя боевое обличье Пеш. Раздались плечи, волны разбились о мускулы спины, когда Она зарычала. Буруны вокруг Нее порозовели кровью.
Теперь она выше башен – великая Богиня брела через непроглядную пучину бухты. Она отерлась о песчаную отмель, сокрушая Колокольную Скалу. Волны поменьше, что поднялись от ее шагов, неслись по заливу, затапливая остров Сорокопутов. Напуганные каменные люди на острове Статуй бросались на землю, зарывались в грязь, только бы не глядеть на Ее ужасный лик. Многим из них уже не подняться обратно.
С Ее выдохом львиные духи из пара и ненависти вырвались вперед Пеш, возвещая о приходе Богини.
Когда Она подступила к городу, несколько оставшихся пушек открыли по Ней огонь. Пушки яростно били с высот Священного холма – новейшее оружие алхимических мастерских срочно вывели в поле. Но Пеш – сама воплощенная война, и их ярость – это Ее ярость. Им не по силам Ей повредить.
Она заревела львиным ревом победы, и мир содрогнулся. Она выпустила когти, и священники на берегу Чуткого вострубили звонким гласом меди. Одним титаническим взмахом божественной лапы она сокрушила морской бастион Мыса Королевы.
Божья война пришла в город.
Анна наблюдала за разгневанной богиней.
– Вот так вот. Не сказать, что все прошло гладко, ну да и хрен с ним. – Она отсчитала золотые монеты, положила горсть на валун возле шпиона. – Под конец все счета закрыты.
Она докончила сигарету.
– При иных обстоятельствах забрали бы мы тебя в Папирусные Гробницы, и мой господь тебя бы рассоздал. Как Тандера. Но из-за того, что ты наворотил, Ткач Судеб покинул свою паутину, поэтому обойдемся светскими мерами.
Из-под полы одеяния она достала небольшой пистолет – дорогой, самозарядный. Навела шпиону в лицо.
– Мы проверяли тебя, Барадин. Ты же был никем – жалким контрабандистом. Ни веры, ни выжившей семьи. Ни личной преданности – никому. Мы изучали
«Это правда», – подумал шпион. Сангада Барадин был идеальным новобранцем для вступления в Ишмирский Разведкорпус. Поэтому-то его и выбрали.
– Гвердону ты нас не продавал. Значит, кому – Хайту? Лириксу? Кто тебя купил, Барадин? Дай мне хоть что-то, и я проявлю милосердие, почему нет? Смертным милосердие можно. Богам нельзя.
«Она совершенно права». Он кое-что тихонько пробормотал.
– Что там у тебя? – Анна наклонилась к нему, пистолет теперь целил в живот. Священники Пеш с кинжалами в руках переглянулись, готовые приступать.
– Анна, – прошептал шпион. И проговорил еще одно слово, тайное слово, известное лишь тем, кто молился в тени подземных храмов и спускался в Папирусные Гробницы.
Анна выпрямилась.
– Боже мой, – тихо сказала она.
Пистолет выстрелил один, два, три раза, четыре. Четверо жрецов повалились. Светское жертвоприношение состоялось.
Анна вложила пистолет себе в рот и нажала на спуск. Пять.
Из расселин в скалах показались бледные пауки.
Шпион побрел к пляжу, пока пауки пеленали в коконы останки.
Эладора сказала – три дня.
Терпением Карильон пока еще никто не одаривал.
Три дня хватило ей, чтобы научить ишмирцев бояться Святую Карательницу. Любые окна – ее глаза, а улицы Нового города – лабиринт засад и ловушек. Ее солдаты – шайка воров и разбойников, которые обуют любого бога, посягнувшего на ее священные закоулки. Она шныряла по крышам и сточным канавам, заранее отслеживала прибывавших чудовищ.
По ночам выходили упыри. Крысов легион из туннелей вспарывал когтями и душил любого захватчика, отставшего от своих в темноте. Прежнюю улицу Сострадания ишмирцы превратили в бурную реку нежидкой воды, разделительный барьер между оккупированной зоной и владениями Карильон. Многим жителям Мойки удалось выбраться до наводнения, и полости под Новым городом нынче кишели народом. Она защищала всех как могла.
Но лучше их защищал Шпат: ограждал от чудес, запечатывал туннели, прежде чем монстры успевали по ним пробраться к людям.
Теперь сражение переместилось в другие округа Гвердона – вверх по улице Сострадания к Долу Блестки, Священному холму, на виадук. «Маленькая, но победа», – полагала Карильон, однако такой успех вызывал только досаду и раздражение.
На рассвете она навестила обгорелые развалины дома на улице Семи Раковин. Оттуда окинула взором льдисто блестящую гавань. За горизонтом лежал остров Чуткий и затопленная «Великая Отповедь».
– Если все равно предстоит ее поднимать, – пробормотала она, – тогда хер ли тянуть?
– Она, вернее всего, погибла, пойми. Если не отвлеклась на «Доходчивые примеры пре-Кризисной архитектуры отхожих мест», а то и просто села порыдать в уголке. – Кари побарабанила ногтями по камню. – Если надо идти, то давай уж пойдем.
– Враги разрушают город!
– Легко говорить, когда стреляют в кого-то другого. Скажи им, тем, кто сейчас умирает, – извините, время еще не пришло. Их утешит погибнуть согласно распорядку.
– Ты смотришь со стороны, вот и все.
Это не от него она хотела чего-то еще. Шпат уже отдал свою жизнь. Она хотела действовать сама. Сделать хоть что-то. Не сидеть сложа руки.
Кари прислушалась, как палят где-то в море. Отголоски залпов отражались от волнолома, словно само небо падало вниз.
– ПЕРЕДАЙ ШПАТУ… – Крыс попытался заговорить ее голосом, но она вышибла его: – Ну-ка, нахер. Ты умеешь разговаривать сам. Я и так отдуваюсь за двух из троих. Не хватало еще, как дуре сидеть, пока вы мною тут будете сраться.
Крыс потянулся и покачал волчьей челюстью. Попробовал заговорить, не размыкая клыков.
– Так разговаривать
– Бедненький. – Она немного помедлила. – Слыхал, что Хранители убили Урида Жестокого?
– Полубога, – презрительно усмехнулся Крыс. – Все равно он вернется. Без божьей бомбы его только ослабили, а не уничтожили насовсем. И тело сожгли, – в раздражении добавил он.
– Как твоим упырям все это нравится?
– Нам не впервой лицезреть падение этого города. Знавали мы войну и вторжение, чуму и погибель. Такие времена – праздник для нашего народа. Сейчас по-иному, в наши дни все боги – падальщики. Так алчут душ, что налетают на самый завалящий труп. Грядущее сулит моим собратьям скудную поживу – но ничего, переживем. Закопаемся глубже. Гвердон древнее, чем боги.
– Вы оба, – сказала Карильон, – дохера утешать научились.
– Ты работал с Эладорой в правительстве Келкина? Какой она тебе показалась?
Крыс обдумал вопрос.
– Мне мало было дела до очередной прислужницы Келкина. Но она… серьезно укоренилась в городе. Наверно, после смерти душа ее будет из тех, что цепляются за землю и кирпич, – несъедобных для упырей. – Он протяжно захихикал. – Вообще-то порой она напоминает тебя, Шпат. А порой… – Он фыркнул.
– Их ждет поражение, верно?
Желтые глаза Крыса уставились на море.
– Карильон, – показал он туда.
Кари обернулась. По заливу шагала Она, в сотни футов ростом, с ликом лучезарнее солнца. Позади Нее вскипали кровавые буруны.
– Богиня, – вымолвила Карильон, и был у слова вкус золы и железа.
Девушка-кракен Наолы была дохловатым созданьем. В отличие от разлапистых громадных полипов в заливе, она не изжила признаки человека. Ноги у нее сплелись в русалочий хвост, руки выросли в длину и разветвились, только бледные щупальца венчали остаточные людские кисти. Однако туловище в основном человечье и на спине свежие раны от пуль. Лицо тоже женское, только голос пропал.
Она толкала плот по затопленным переходам. Навевала вокруг чудо Кракена: преобразовывала вещество в нормальную воду, чтобы плыть, потом забирала воду обратно, замещая жидким стеклом. Кракен подчинил себе моря, но святая Наолы брала их у него понемногу на время. Когда она творила чудо, с ладоней на щупальцах сбегала серебристая вода.
Они плыли по ущельям бывших улиц. Огибали рифы мусора, намытого из жилищ, трактиров и фабрик. Здания пусты – на улицах нет даже трупов. Поначалу Теревант подумал, что здесь необычайно успешно провели эвакуацию, но вскоре сообразил, что все тела успели достаться тем или иным богам. Мертвых растащили ради похоронных обрядов, чтобы накормить богов подонками душ из останков.
Они миновали развалины церкви Нищего Праведника, одной из старейших в городе. Запачканные оконные стекла расколоты, опрокинута колокольня. Алтарь Хранимых Богов сбросили, и теперь в нефе[1] восседало творение Дымного Искусника, в окружении благовонных курильниц и пляшущих силуэтов из битых стекляшек. Богоявление извратило эту часть Старого города. Корабли-храмы укоренились в земле. Башенная многоэтажка по мере возвышения обращалась в дым, твердые нижние ярусы размазывались тускло-бурым туманом, сохранявшим форму здания. Бол Благословенный притязал на старый Морской Привоз, и теперь под нежидкой водой бились по-настоящему золотые рыбки.
Враг окружал со всех сторон. На крышах восседали умуршиксы. Когда плот проходил под низко нависшей тучей, вспышкой взрыва осветились зародыши, копошащиеся во чреве Облачной Роженицы. В тесноте переулков поджидали жуткие твари, порождения безумья богов. Посреди хаоса окопалась ишмирская морская пехота – их держали в запасе, пока богам не потребуется новый святой, не потребуется новая душа, чтобы в равной пропорции ее вознести и пожрать. Разлив наводнения морщинила рябь, шатались дома – это божьи отродья бродили по захваченному городу. Все изготовились к контратаке Хайта, ждали встречи с легионом мертвых солдат, выступивших со Святого холма за заветным мечом.
Ишмирцы высматривали мертвых, а не живых. Теревант плыл на плоту с наемниками, а греб им кракен. В чаду и тумане истерзанного города их было легко прозевать. Никто не заступил им дорогу на их пути в самое сердце Мойки.
Наемники Наолы – бывалые ветераны Божьей войны. Сбились в кучу, держа наготове оружие, к доспехам приклепаны рассеивающие обереги. Одновременно внахлест бубнили молитвы. Внимательно следили, нет ли у кого признаков религиозного экстаза или божественного откровения. Наола сидела на середине плота возле Тереванта.
– Ты – самый драгоценный, – прошептала она, будто давала обещание.
Они миновали руины большого зала, и Наола объяснила, что прежде отсюда командовали главари Братства, старой городской гильдии воров. Огромные черные пауки ползали по выбитым окнам, оплетая серой пеленой целое здание. Эти выбитые окна напоминали Тереванту сетку зрачков наблюдавшего за городом насекомого.
Хотя девушка-кракен лишена голоса, было видно, как она утомилась. С каким напряжением толкала плот. Они уже приближались к Болотной площади.
Меч должен быть где-то неподалеку.
Теревант закрыл глаза. Вытянул руку. Тогда, в поезде, он чувствовал фамильный меч даже в сумке, не прикасаясь к нему. Он почувствует своих предков. Связь обязательно проявится.
«Дыши. Сконцентрируйся».
Он представил себя в домашнем поместье. Играет в роще с Ольтиком и Лис. Ольтик вечно забирался на дерево выше его. Внутренним взором Теревант всмотрелся в верхушки деревьев, представляя, как там, в развилке ветвей, засел брат.
Мысленный образ леса заколыхался. Сквозь него дунуло дыхание урагана, сгибая деревья. Послышался рев. Теперь ближе.
Он начал молиться. Всяк на плоту читал молитвы на незнакомом ему наречии. Его язык, губы, горло уже ему не подвластны.
Он открыл глаза и увидел богиню.
Пеш, Царица Львов, Богиня Войны, переступила через их плот. Она вышагивала к виадуку Герцогини – к падению города. Следом за ней по улицам рыскали львиные духи. Творения ее гнева пробегали по воде и учуяли близкое присутствие Тереванта и наемников.
Они слишком далеко зашли. И попали в капкан.
Последним участком Нового города, который в апофеозе наворожил Шпат, была укромная заводь с маленькой пристанью, сотворенной из того же чудо-камня, что и все остальное. Это был выход, открытая дверь. Последняя мысль Шпата при жизни оказалась о том, что Карильон должна бежать из Гвердона, вырваться из-под беспросветной тени семьи и Черных Железных Богов. Но тогда она отказалась бежать.
А теперь вернулась на это место.
Каменный край пристани конвульсивно содрогнулся и замерцал – а потом изверг новое чудо. Новое сотворение – это Кари впитала его в себя и огранила своим сознанием, расчертила по воспоминаниям из прожитой в море жизни. Каменный корабль, с корпусом толщиной в яичную скорлупу и стройными мачтами. Он засиял, обретая устойчивость на перекатах волн. Развернулись паруса из застывшего лунного света. Это было воплощение невозможного, парусник из мечты. Когда Карильон улизнула из дома Сильвы в Вельдакре и бежала к морю, то молилась, чтобы ее встретил именно такой корабль.
О команде скаливших зубы упырей ей в детстве не грезилось, но было радостно их тут найти.
Она перелезла через борт, ощупала каменные снасти. Сквозь корабль струилась Шпатова жизнь, но корпус мал и вместил лишь клочок его разума. Им досталось с собой только напутствие, но не прощание.
– Прекрасно! – выкрикнула она. – Курс на Чуткий!
Крыс ухмыльнулся и на языке упырей провыл приказ – и они отчалили.
Судно влекли вперед не земные ветра – но и шло оно не по земному морю. Кракен похитил воды залива; Шпат боролся за власть над морем, превращая его в молочно-белую жидкость. Корпус заскрипел, столкнувшись с первыми чудесами: проклятием Кракена на неудачу и мель. «Полноценная атака произойдет позже, – догадывалась Кари, – ныне внимание Ишмирских божеств обращено к городу».
Но стычки со святыми не избежать. Щупальца вытянулись из-под нежидкой воды, пробуя ухватить и потопить команду – но упыри сильнее людей, и у них есть когти с зубами. Когда одно щупальце захотело обхватить Крыса, он вонзил когти в студенистую плоть, полностью выволок святого кракена из океана и выбивал о палубу, пока тот не сдох. Упыри устроили пир.
Они скользили по воде быстрее любого смертного судна. Кари восторженно радовалась невероятному изяществу их творения. Корабль получился воровской, мечта контрабандиста. Ободрившись, она старалась не думать об источавших дух усилиях, уходящих на поддержание чуда. Шпат – не бог; у него нет верной паствы, тайные обряды не питают его
Они уже подплывали к острову. В море вокруг Чуткого вернулась обычная вода – Кракен отозвал свое жестокое благословение, – но место крушения «Великой Отповеди» окружало кольцо испарений.
– Кислотное семя, – прошелестел один упырь. Это боевое вещество медленно растворялось в морской воде и высвобождало алхимические соединения, которые проедят корпус корабля, вздумавшего прорвать блокаду.
– Защищайте глаза, – крикнула Кари. Сама натянула на лицо противогаз, и пока корабль не влетел в облако пара, несколько секунд сожалела о том, что не подготовилась тщательней.
Преисподняя приняла их – но ненадолго. Пока над ней проносился туман, Кари свернулась в клубок, стараясь закрыть незащищенную кожу. Туман проникал исподтишка, смешивался с потом, капал струйками тянущей боли. На коже вздулись волдыри. Отказывали фильтры на маске, ей стало нечем дышать.
Она задержала дыхание, крепко зажмурилась и стала смотреть зрением корабля. Они заблудились в едкой мгле. Упыри попрочнее, чем Кари, но и они обжигались до мяса. Они укрывались на палубе, урчали, кряхтели от боли. Только Крыс способен был вытерпеть облако, не поморщась. Он отошел на корму, опустил на руль свой массивный коготь. Другой лапой приобнял голову Кари, прикрыв ей затылок.
Прозвучала страшная серия скрипов и хрустов из корпуса. Отшелушивалась каменная оболочка, проеденная кислотой. Недавно сияющее судно уже напоминало жертву каменной хвори: в чешуйках и оспинах сочащихся язвочек. Но они прорвались, они уже в чистой воде внутри смертоносного кольца.
– НАВАЛИСЬ, – проревел Крыс. – ПОДНИМАЕМ!
Кари сосредоточилась. Шпат слишком далеко – придание формы камню полностью на ней. Суденышко задрожало, когда она выпустила из него каменные шипы, дотягиваясь до затонувшего исполина. «Все как в Новом городе», – повторяла она себе. На грани себя Шпат сплетал старое и новое, перемежал смертное и божественное. «Все как на Гетис Роу», – где занебесное притерлось к угрюмым улочкам Мойки. Каменные шипы разделялись, становясь гарпунами, становясь крючьями, вгрызались в разбитый корабль, тянули его на поверхность.
Она уже чуяла божью бомбу. Бомба совсем близко. Вопит, взывает к ней.
Их корабль накренился. Вода побежала по ногам Кари. Она смутно сознавала, что они зачерпнули воды, что слишком много материала корабля она потратила, чтобы наворожить этот невероятный коготь. «Отповедь» в десять раз больше них, и она совершенно ничего не понимала в том, что творит. Ей казалось, что это будет похоже на взлом замка, но оказалось скорее сродни спасению утопающего.
Ее утянет в глубину вместе с «Отповедью». Всех их утянет.
«Заткнуть пробоину в корпусе», – подумала она, но корпус оказался тверд. Божественная благодать, заключенная в камне, покрылась известью и выветрилась.
Камнем уходит на дно.
Теревант вцепился в их плотик, когда Наола бахнула из пистолета по ближайшему львиному духу. Пуля просвистела прямо сквозь сущность.
– Доперло, – буркнула она. – Дело дрянь. Они материальны, только когда убивают. – Другие наемники выставили ружья, наблюдая за кружением львиц. Когда один из Восьмерки будет умирать, остальные смогут нанести удар. То, что кто-то из них обречен, не вызывало вопросов.
– Сиди на плоту, – пробормотала Наола, пока перезаряжалась. Винтовка Тереванта против духов столь же бесполезна. Он просто багаж. Драгоценный.
Двести хайитянских солдат высадились на Эскалиндском взморье. Назад уплыли только семьдесят два. И лишь около дюжины живы поныне, но в каждом из них – живом или мертвом – поселилась война. Божья война поехала с ним домой в Хайт, пристала к нему, но не как запах или грязное пятно, но как похабная мыслишка, которая никак не вылетит из головы. Его рассудок – прифронтовая полоса. На Божью войну призван весь мир. Целый мир – поле битвы, даже в краях наподобие Гвердона, где сражения только сейчас обрели материальную плоть. Духовная война свирепствовала здесь намного раньше.
Им овладел безрассудный порыв. Он стянул с пальца перстень с печатью, сунул Наоле в карман – если они выберутся отсюда, то получат заслуженную оплату – и спрыгнул с плота, уходя по колено в воду. Наола на него заорала, но он уже бежал, расплескивая грязь.
Львицы взревели и помчались за ним. Может, хоть наемники сумеют скрыться.
Он бежал по затопленным улицам. Земля тряслась под поступью богини, и рев духов в погоне за ним складывался в воинский хорал. Он припустил в гору, к подножию лестницы. Он умрет, став спиной к ограде Замкового холма, такое решение.
Львицы умерили ради него свою прыть. Играли с ним. Загоняли. Уклоняясь, он забежал в разрушенную постройку, прежний храм культа Последних Дней. Внутри провоняло вином и рвотой – фанатики конца света праздновали захват, плясали и упивались вусмерть, когда сверху на них обрушивались волны Кракена.
Война повсюду вокруг. Ружейный огонь и лязг мечей на Замковом холме. Тела срываются вниз – бой идет высоко на утесах. Морская пушка лупит из гавани. Боги схватились в небе над Священным холмом. Рабендат говорил ему, что по железной дороге из Хайта спешат новые войска, легионы еще трех Домов пересекли границу.
Львиный дух возник рядом с ним, взмахнул когтем. Он свернул в дверь. Первый этаж заброшен, щепки мебели и прочий сор плавали в воде. На ступеньках испуганные лица. Дети прижались друг к дружке, смотрели на него с лесничного пролета. Расплескивая воду, он ринулся на разбитую лестницу. Дети не издали ни звука.
– Прячьтесь! – повторял он, заталкивая их в первую попавшуюся дверь. Отсюда он увидел внутри стопки постельного белья, какую-то темную кучу на полу и у дальней стены самодельную часовню, украшенную подсвечниками. На стене был криво вырезан лев, и рядом священные знаки Пеш. Стояла миска, а в ней, должно быть, какой-то красный мясистый фрукт.
Он понесся вверх по ступенькам. Львиные духи не сбавляли ход, перескакивали с этажа на этаж, проходили сквозь стены. Там, у недоделанной часовни, громоздились тела, осознал он, вот что за куча то была на полу. Жертвоприношение Пеш? Близость богини вдохновила на поклонение тех, кто никогда и не слыхал Ее имени? Взбираясь наверх, он не мог внятно думать. Ужас вскипал в мозгу. На пути попадались новые комнаты, в них вповалку лежали трупы.
Война прибрала к себе и Ольтика, и Ванта. Их убийства мелким волнением бились о берег в предвестии надвигающейся бури. До начала войны чудес боги вторгались в Гвердон своими смертными проводниками – это та же самая война, и она уже шла.
Через люк он вылез на крышу. Остатки от виадука Герцогини маячили вдалеке. Под ним в низине между Замковым и Священным холмами выстраивались хайитянские батальоны – начищенные доспехи и вычищенная кость. Навстречу им, несколько сот футов роста, неуязвимая и окутанная славой, шагала Пеш.
Теревант пал на колени.
Хайтские снайперы открыли по богине огонь. Их пули обращались в молитвы. Хайтские мечники ринулись на Нее, кололи Ей стопы, рубили могучие лапы. Пеш смеялась, когда Ей пускали кровь. Она махнула одним когтем, глубоко взрезая скалы Замкового холма. Оползень похоронил половину хайитянских сил, запрудил реку, сминая склады и пивные на всей длине берега.
Один из львов воплотился на соседней крыше: черепица затрещала, когда дух обрел вещественный облик. Крадучись, двинулся в сторону человека, глаза засверкали. Теревант поднял винтовку – и сбросил ее с крыши вниз. Она закрутилась в воздухе и шлепнулась в воду.
– Нет.
– Богохульство, – сказала богиня. Она говорила устами льва, стоящего перед ним, но то была сама Пеш. Все на войне есть Пеш. – Война священна.
– Нет, – снова повторил Теревант. Он закрыл глаза, представляя себя в роще возле родового поместья. И ждал, когда сомкнутся львиные челюсти.
Но богиня тоже оказалась с ним там, в лесу.
– Ты еще не поднял меч, а я уже знала тебя. А как же нет, о, сын Хайта, наследник завоевателей? Велика моя любовь к тебе. Тысячу поколений вы приносили мне жертвы огнем и мечом.
– Я тебе никогда не служил!
Коготь Пеш погладил его щеку, его подбородок.
– Все войны – мои. Все войны священны. Мои соперники будут расчленены, я съем их сердца и воздвигну свое знамя на руинах их храмов. Ты до сих пор бредешь в моей тени Эскалинда и будешь бродить вовек. Не я ли вызволила тебя из тенет моего брата, когда ты святотатствовал, сбитый с пути коварной ложью? Не ищешь ли ты отмщения?
Лес рассыпался. Он снова на крыше, но вместо Гвердона перед ним раскинулся Старый Хайт. Город охватил пожар. Над половиной крепостей великих Домов развевалось знамя Эревешичей. Коронный дворец стоял в осаде, пирамида Бюро выпотрошена, все их дела и папки горят. Он увидел голову Даэринта на колу для предателей, увидел, как Дома стекаются на его зов, когда он обвинил Корону в измене древнему уложению.
– Нет, – произнес он в третий раз.
– Простите, сэр. – Из чердачного оконца позади Тереванта выползал Йорас. Сквозь прорехи его мундира было видно, как тяжело покалечен неусыпный воин. Тело его заканчивалось на грудной клетке. Левая рука оторвана. Череп расколот трещиной. Оставшейся рукой он подтолкнул вперед меч Эревешичей.
– Да это же чудо, – сказал Теревант истерично надломленным голосом. На Божьей войне не бывает совпадений, только столкновения противоречивых судеб, что вершат безумные боги.
– Это вам.
Теревант поднимает меч.
И Пеш снова хохочет.
Карильон боролась изо всех сил, чтобы удержать на плаву каменный корабль.
На пару мгновений порыв ветра проделал брешь в завесе пара, открывая ближний берег Чуткого. У полосы прибоя стоял мужчина и смотрел на них. Она узнала в нем того деятеля от промлибов, который приходил в Новый город вместе с Эладорой и Барсеткой – но это не мог быть он. Тот умер, люди Синтера его застрелили.
Шпион поднял руку, благословляя напутственным жестом.
Кари тут же почувствовала прилив сил. Муторное и уже знакомое ощущение – по Кризису, когда прислужники Черных Железных Богов посвящали ей своих жертв – тот же стремительный напор в венах, тот же озноб. Крыс тоже это учуял.
Прямо сейчас ей не до выяснений природы подарка. Она приняла силу, направляя ее в камень. Вывих, излом – и кусок «Великой Отповеди» вырван из корпуса.
Работа пошла скорее, ее руки сновали, как у пряхи, укладывая из конца в конец нити чудесной Шпатовой плоти. Носовая палуба «Отповеди» смахивала на один дом в Мойке, попавший под Помойное Чудо – маслянистый металл перемежался с мерцающим камнем.
Запускной механизм с подвешенной последней бомбой поднимался из моря, вода ручьями хлестала из кожуха. Наконец его водрузили на носу каменного корабля.
Последняя дыра в корпусе заделана. Незримый ветер вновь надул паруса, и корабль накоротке развернулся. Они проскочили назад сквозь шипучую кислоту. Крыс взял на руки ее измученное тело, укрывая от обжигающих брызг.
Каменный парусник казался таким же истрепанным и разбитым, как она себя чувствовала. Они ускорялись на север, против отлива – мимо Колокольной Скалы, мимо острова Сорокопутов, нагоняя кроваво-пенный след Пеш. Город наплывал со стороны горизонта, две длинных косы по сторонам гавани принимали корабль в свои объятия.
Крыс поднес ее к пусковой установке. Пара упырей трудилась над починкой машинной части. С собой у них был мешок запчастей, набранных в какой-то алхимической литейной. Механизм запуска сравнительно прост, а точно нацеливать боеприпас им, в общем-то, и не нужно. По сути это лишь заряд разбавленного флогистона, достаточно большой, чтобы швырнуть безобразную боеголовку в воздух.
Перед ней на стальной опоре висит божья бомба. Ее поверхность выщерблена, иссечена, расчерчена уродливыми швами там, где алхимики скрепляли куски бомбы сваркой. Это орудие было воссоздано из обломков колокола Башни Закона.
Вот он, тот самый колокол. Тот, что ее отыскал – распознал и пробудил. Что рассыпал и собрал ее заново.
Когда она приложила ладонь к мокрому, грубому металлу, то услышала божий вопль. Бессловесный истошный визг в бесконечной петле вселенского отвращения и ненависти. Неутолимый голод занебесного падальщика, пожиравшего самого себя. Заключенный в бомбе бог поедал себя снова и снова, как немыслимый маятник, миллиард раз в секунду. Но боги не могут умереть.
«Страдай, – подумала Кари. – Заслужил, мразь».
Она едва не жалела, что им предстоит прервать его пытку.
«Старший Эревешич».
Теревант по праву принял свой меч. Стоя на крыше посреди Мойки, сомкнул на рукояти ладонь.
На крыше Теревант взвился в прыжке. Сверкающая сила меча пронизала его. Скорость и мощь – он даже не подозревал, что такое бывает. Тысяча Эревешичей обозревали схватку его глазами, выбирали подходящий миг для удара. Тысяча Эревешичей наделили его своим мастерством клинка, подкрепили его душу своими. Он вертелся и скакал, порхая по городу, как блоха, меч в его руке – пылающий факел.
Старший Эревешич вихрем кружил по небу. Прыжок вынес бы его на пролет виадука, если бы тот стоял. Вместо этого он приземлился на крышу дозорной башни. Обличье боевой святой Пеш возвышалось над ним на сто футов. Она двигалась к воинству, державшему оборону. Святые Хранителей, стрелки с алхимическими ружьями, разномастные ватаги разбойников – и тонкая костяная линия. Отряды Дома Эревешичей не вздрагивали, когда Пеш рычала на них. Не рассыпались, когда ее когти вспарывали склон холма и истребляли дюжину каждым ударом.
Теревант кинулся ей за спину и ткнул мечом. Она прочувствовала его, перекрутилась волчком – с кошачьей быстротой и грацией вопреки великаньим размерам. К нему устремилась огромная лапа, и он ухватился за нее, именно так, как поступил бы Ольтик, левой рукой поймал клок окровавленной шерсти, перемахнул в прыжке, приземляясь на ее длинное предплечье, и всадил меч глубоко в запястье богини.
Божественный ихор брызнул по гвердонским крышам. И ее сверхъестественный взор, и жар от разграбленного, горящего города налетали на воина волна за волной, но он парировал их мечом. Снова прыжок, он вскочил на ее обнаженную грудь, рубанул по ее ключице, потом по горлу. Пеш отшатнулась, ее ступни зацепились за обломки. Она чуть не опрокинулась ничком, но ловко успела опереться – как кошка приземлилась на четыре лапы.
Оставшиеся хайитянские войска бросились вперед. Их командир ввязался в драку, и мертвые ответили. Неусыпные двигались слаженно, как один, идеально дисциплинированные, надежно привитые от сомнений и страха. Стрелки открыли огонь поверх строя, их товарищи даже не дернулись – десятилетиями они сражались бок о бок и знали каждую мысль друг друга. Мертвецы атаковали богиню, взялись рубить ее раненую переднюю лапу, ее оскаленный лик.
Со Священного холма сошли Хранители. Цветы распускались на пепелище, и когда открывался бутон, оттуда вырастала рука, и в каждой руке по гранате. Святые метали копья солнечного света и дротики молний. Пеш ревела от боли, когда праведный огонь язвил ее рыжие бока.
Из Нового города пришла пестрая шайка иноверцев, уродцев, наемников и бандитов. Каменные люди топали по запрудам и швыряли глыбы с развалин. Бойцы по контракту, ветераны Божьей войны в иных землях, крались по разрушенному городу, нападали из засады на божественных чудищ. Беглые святые, спасшиеся с Чуткого, в последний раз вытягивали силу у далеких своих пантеонов, чтобы защитить их приемный дом.
Битва сомкнула ряды, и Пеш приветствовала ее. Это война, а война священна.
Богиня все теснее смыкалась со своей святой. Все больше ее мощи вливалось в смертную точку приложения сил, в это живое оружие.
Теревант наскакивает, вновь и вновь нападает на нее, заставляет пятиться. Шквал ударов Меча Эревешичей оттесняет ее обратно на улицу Сострадания.
Но ее раны затягиваются. Она опять все сильней и сильней.
– Война! – ревет она – и святые Хранителей вспоминают, что Хайт издавна с Гвердоном на ножах.
– Война! – ревет она – и городская стража набрасывается на преступников и незаконных святых. А сами они кидаются друг на друга, все против всех.
– Война! – ревет она – и взгляд ее становится артиллерийским залпом.
– Война! – ревет она – и солнце делается окровавленным сердцем. Она дотягивается и срывает его с неба, погружая город во тьму. Темноту разрывают лишь дульные вспышки да пляшущие языки пламени.
– Война! – ревет она – священна и вековечна.
Карильон ставит каменный корабль на нужный курс. Крыс подвывает и поджигает запал.
От пусковой отдачи трещит каменный киль корабля, и их невероятное судно рассоединяется, разламывается. Распадается. Они летят в воду, но Карильон хорошо плавает. Она выныривает среди мокрых, по-собачьи гребущих упырей и вдруг осознает, что беспрестанное давление на психику от связи с Черными Железными Богами – отныне пропало. Того зова, того невыразимого присутствия, что преследовало ее всю жизнь, заставило покинуть тетин дом в Вельдакре и пуститься в море, – его больше нет. Да, еще остались два Черных Железных Бога, но они заточены в темнице под Новым городом, за толстыми каменными стенами и недремлющей силой Шпата – и неспособны до нее дотянуться.
Она свободна.
Бомба с богом взмыла над городом по дуге. Траектория пронесла ее поверх купола Морского Привоза, над площадью Мужества – в самое сердце старого Гвердона. Карильон наводила прицел вдоль улицы Сострадания, туда и полетела ракета.
Не было взрыва. Никакой ударной волны. Ни ослепительного сияния, ни громогласного сотрясенья.
Ничего вообще.
Аннигиляция.
В свое время историки непременно восстановят события того дня.
Выжившие рассказывали об ошеломительном, сверхъестественном умиротворении. У них не появилось желания бросить оружие или прекратить схватку, просто поступить иначе было, буквально говоря, немыслимым. В тот день война стала в Гвердоне неизвестным понятием. Те, кто пытался продолжить битву, ощутили себя в подавленном ступоре, жалкими и беспомощными, как очень, очень старые люди, забывшие напрочь все шаги какого-то замысловатого действия. Даже если они вспоминали мелодию, танцевать под нее уже не могли.
Когда погибла богиня плодородия из Грены, ее долина потеряла всю свою жизнеспособность, весь плодородный дух. Понемногу животные и травы соседних земель – те, что не были угодны ни одному богу – пробирались туда, обживая окраины.
Подобное случилось и с войною в Гвердоне. Те, кто был в центре удара, не могли даже помыслить о драке. Раненые мирно уходили навсегда, лишенные воли бороться за жизнь. Матерая солдатня становилась кроткой, как новорожденные ягнята. На отдалении воздействие помалу истончалось. Происходили вялые полустычки между гвердонским флотом и остатками кракенов, и уголовники из Нового города, хоть и замирали в нерешительности, все равно готовы были прирезать ради добычи, дай только шанс. Тем не менее многие теряли рассудок – отсутствие части души терзало, как боль в отрубленной конечности.
Захватчики несли извне свое представление о войне, заполняя понятийную пустоту. Среди подкреплений из Хайта бытовала хайитская война, со своими обычаями и твердой как кость дисциплиной. Дозор в Маредоне тоже пока еще помнил, как охранять гвердонские границы и территориальные воды.
На кораблях наступавшего ишмирского флота священники Пеш неистово клали жертвы своей вдребезги разбитой богине, увещевали ее вернуться к жизни. Возможно, как пройдет срок, им удалось бы сотворить ее заново – или родилось бы иное ишмирское божество конфликта. Например, Верховный Умур вполне мог совокупиться с Облачной Роженицей и произвести на свет бога райского гнева.
Те, кто выжил и оказался бессилен убивать в этом противоестественном перемирии, пытались действовать в обход. Колонны хайитянских солдат вступили в северные пригороды Гвердона, двигаясь маршем в сторону высот Священного холма. На берег накатывались новые кракеновы волны, неся в Мойку свежие флотские подкрепления.
Но прежде чем сражение вспыхнуло снова, пока враждующие стороны не успели вспомнить, как воевать, небеса заполонили драконы.
– Снижайтесь здесь, – Эладора указала на двор, окружавший парламент. Ей приходилось кричать, чтобы быть услышанной сквозь встречный ветер, но джирданский пират разобрал ее жест и передал указания дракону. Они заложили круг над руинами Мойки, пока другие драконы усаживались на шпили Священного холма или проносились над портом. Занимали позиции между рядами противников, между Ишмирой и Хайтом.
Пламя клокотало в их глотках, но рептилии пока сдерживали свое смертоносное дыхание. Эладора нетвердо сошла на землю, ноги затекли и болели от долгого полета через океан от самого Лирикса. Она попыталась заговорить, но горло ободрано криком.
– Скажите им вы, – бессильно выдавила она.
Дракон по-крокодильи улыбнулся и направился к парламенту – растолковывать городу цену спасения.
Будто по воле какого-то гражданско-правового чуда выборы в парламент все-таки состоялись, и вопреки обстоятельствам – по расписанию. Боевые действия в основном ограничились припортовыми округами, и знаменитая гвердонская стойкость проявила себя в том, что граждане вылезали из укрытий и посреди разрухи выстраивались в очереди, чтобы отдать свои голоса. Оккупационные силы изумлялись, наблюдая за этим отправлением избирательного права. Хайитяне – бесстрастно, ишмирцы обвиняли местных в безбожии, а лириксиане бились об заклад на победителя.
Итоговый подсчет разочаровал азартных игроков. Парламент получился равновесным, ни одна из партий не набрала большинства. Предпочтения избирателей распределились почти строго поровну между Келкином, алхимиками и церковью.
Тем не менее от парламента требовались ключевые решения. Первый созыв стал одним из самых важных за всю историю Гвердона. Им предстояло определиться с такими вопросами, как признание короля, помощь обездоленным войной гражданам и – наиболее насущным – прекращение боевых действий на Чутком.
В пивных и кофейнях, прокуренных подсобках и светских салонах на Брин Аване, в гостиной Келкина, дворце патроса и гильдейских палатах по новой закипела политическая жизнь. Сперва замедленно, потом лихорадочно ускоряясь, партии принялись бороться за превосходство при новом порядке. Город преобразился в очередной раз и при этом остался Гвердоном.
Как всегда готовым продать то, о чем ты мечтал, попутно обчистив твои карманы.
На этот раз Эладора не участвовала в подковерной возне. Ее не приглашали на собрания в верхах после подсчета голосов; она не ходила на вечеринку в «Вулкан» после объявления результатов. Ее редко встречали на улице; никто толком не знал, где она теперь обитает. Газетам интервью она не давала и никаких заявлений не делала.
Чаще всего ее видели в Университетском районе – там она помогала ремонтировать поврежденную библиотеку, но при этом порой исчезала на несколько дней подряд. В определенных кругах гуляли слухи: она то ли проводит тайные переговоры с Лириксом, а может, и с Хайтом, то ли помирилась с матерью и метит королю Беррику в невесты, то ли ее арестовали за подрыв чудо-машины на Чутком и скоро казнят за измену.
Одним дождливым вечером по прошествии трех недель после выборов чтение Эладоры прервал стук в дверь ее гостиничного номера. Она отложила «Костяной щит» – уже почти дочитала, пара глав осталась – и босиком прошла через скудно обставленную комнату. Гостиница стояла на Долу Блестки – нейтральной полосе между подконтрольным Хайту Священным холмом и ишмирской областью, бывшей Мойкой, прозванной ныне в народе Храмовой Четверью. Хоть территория и нейтральная, жить по соседству с оккупационными зонами вовсе не безопасно.
Перед дверью она сунула в карман халата пистолет. Поглядела в глазок.
В ответ ей широко ухмыльнулся скелет.
– Это, хм, я, Теревант Эревешич, – проговорил мертвец.
– Хотел повидаться с вами, пока не уехал, – пояснил он.
– Значит, вы возвращаетесь в Хайт? – Эладора разглядывала скелет, что, закинув одну костистую ногу на другую, сидел в кресле и неловко вертел чашку чая. Он, не подумав, сразу налил себе чай и сейчас не имел понятия, куда его девать.
– Да, в общем-то, нет. Я… я вступил в роту наемников. Отряд из Восьми. Вечером отплываю.
– После того, что вы пережили, хотите снова на Божью войну? – изумилась она.
– Понимаете, я же убил богиню. Ну, вроде как. Надеюсь, моя репутация разнесется по свету. Даст мне хороший козырь в бою против других божественных созданий. – Теревант расхохотался. – Да нет – просто на Хайт мне возвращаться не с руки. Есть, хм, политические препоны.
– Понимаю. – Сейчас, в отрыве от Келкина и потока разведсводок, она довольствовалась лишь обрывочными намеками из газет. Впрочем, были сообщения о том, что нынешний носитель Короны принял вытяжку болиголова, и вскоре на смену ему изберут нового. А еще, что некоторые из оставшихся колоний Империи взбунтовались, поскольку Дома отозвали войска на защиту Старого Хайта. Новому носителю Короны достанется в управление сильно умалившееся государство, но, возможно, лучше подготовленное к встрече Божьей войны.
В газетных известиях из Старого Хайта упоминалось имя Лиссады.
– В Хайте говорят, что мертвым не дано любить так, как живым. Я бы, наверное, поспорил. Не думаю, что и среди живых найдутся такие, кто любит одинаково. Однажды, может статься, я вернусь. – Он пощупал пустую глазницу. – Со свежим, так сказать, взглядом.
– Если не слишком личный вопрос…
– Задавайте.
– С вами был Меч Эревешичей. Вы могли умереть оберегаемым. Могли ведь?
– До последнего верен, – пробормотал сам себе Эревешич. – Да, благодаря вам меч был у меня. Я был старшим Эревешичем, и это было… блистательно. Но я увидел, как подлетает ракета, и… не знал, как подействует божья бомба на раку. И я заглушил меч. Перекрыл, насколько мог, его связь с внешним миром, чтобы уберечь живущие в нем души.
Он поднял саквояж, и она увидела, что из него торчит рукоять этого древнего оружия.
– А в нем… отсутствуют активные чары? – Она задрожала, внезапно похолодев. Она не видела Карильон с самого возвращения.
– Нет. Души пращуров все еще в нем, но им нужен живой меченосец, чтобы соединиться с ним. Это был единственный способ отгородить их от удара.
– А вы – последний из Эревешичей.
– Может, и так.
Он поставил чашку на столик, поболтал чай костистым пальцем, наблюдая за волнами.
– Моя мать и младшие сестры пропали, когда на их корабль напал кракен. Вероятнее всего, мертвы, но… одно в этом Перемирии хорошо: можно взаправду
– Пусть вам сопутствует удача.
– Спасибо. Я еще раз хотел вас поблагодарить. И кое-что подарить. – Он достал из саквояжа изукрашенную росписями бумагу. Банковский чек. – Не совсем королевское состояние, но какое-то время продержитесь. Мне сказали, что вы больше не служите в промышленно-либеральной партии. Чем вы все эти дни занимались?
Эладора покосилась на ворох бумаг и рукописей на столе. Закрыла «Костяной щит» и отдала книгу скелету.
– Читала и размышляла. – Она встала. – Сижу взаперти уже несколько дней. Пройдусь-ка с вами до корабля, провожу вас.
Второй посетитель как-то вечером поскребся к ней в дверь, как собака. Расстриженный жрец, в опале у патроса – союзники кончились, кончились и хитрые ходы. Он угрожал, хотел выколотить из нее деньги. Эладора сделала встречное предложение – поработать на нее.
Такой как есть, замаранный, он ей сгодится.
Третий посетитель пришел глухой ночью. Карильон. Она не постучалась – Эладора очнулась от кошмара и увидала подсевшую к ней на кровать фигуру.
– Не пугайся, – сказала Кари. – Это я.
Эладора и не пугалась. Больше она не боялась ни ножей Мирена, ни воздаяния Черных Железных Богов – по крайней мере, пока. Она вытолкала подальше память о заключенном с ними договоре – заперла его в ныне пустой сейф и захоронила в самом темном отстойнике своего разума.
– Ожидаемо, – произнесла Эладора. – Заявилась негодовать, что я пригласила в город Джирданские семейства. – Она подхватила с тумбочки охапку газет и помахала ими перед Карильон. – Вообще-то после уколов в прессе получить настоящей заточкой будет явно переменой к лучшему, так что валяй.
– Дело не в том. То есть в том, но… твою мать, Эл, все из-за Шпата.
– А что с ним?
– Он надорвался. С тех самых пор, когда мы поднимали божью бомбу, он стал очень… тихим. Слабым. Не таким, как раньше. Я больше не могу управлять камнем, не могу пропускать удары. Эл, большую часть времени я его совсем
Эладора слезла с кровати, наворожила призрачный огонек. Кари вздрогнула от света. Эладора отметила, что двоюродная сестра в синяках и царапинах. Перевязана шея – бурые пятна.
– Чем я, по-твоему, могу помочь? – Эладора отвела Кари в другую комнату, выудила аптечку и начала разматывать перевязку.
– Знать бы. Какой-нибудь волшебной штукой. Божьей. Онгентовой.
Эладора выпучила глаза при виде воспаленной раны:
– Нижние боги, как это тебя угораздило?
– Если помнишь, я выпинала джирданских козлов из города, а ты телепортировалась на Лирикс и мило попросила их обратно. Вот так и угораздило.
Эладора намазала рану притиранием, наложила чистый бинт.
– В городе есть ученые. Кафедра археотеологии в университете, гильдия алхимиков. Правда,
Эладора подошла к гардеробу, обезвредила защитное заклинание.
– Мудрецы из Кхебеша слывут величайшими знатоками «волшебных штук» на всем свете. И, судя по намекам, тебе бы лучше на время уехать из Гвердона.
И это тоже не совсем ложь. Здесь, в городе, предстоят дела, которые лучше проделать без Кари.
– Про Кхебеш и мне много рассказывали, – буркнула Кари. – Они ни за что не пустят чужачку.
Эладора открыла гардероб и вытащила тяжелый свод записей, перетянутый кожей. Колдовской дневник доктора Рамигос, включающий заметки о сборке божьих бомб и машины с Чуткого острова. Эладора отдала книгу Карильон.
– Привезешь им ее. Обменяешь на все, что понадобится. Я не знаю, способны ли они помочь господину Иджсону, но надеюсь, что это возможно.
Карильон взяла книгу, держа в руках, будто заразу.
– Смогут ли они с помощью этого создать новые божьи бомбы?
– Великое прозрение Роши состояло в том, что Черные Железные Боги в своем заточении были неизмеримо сильны, но
– Ладно. Спасибо.
– Постой, сумку отдам. – Эладора снова залезла в гардероб. Извлекла сумку, положила туда деньги, целебную мазь. Сняла с шеи амулет Кари и тоже сунула туда.
Чем дальше этот амулет будет от Гвердона, тем обе они в меньшей опасности.
– Эге, – спросила Кари, заглядывая за плечо Эладоры. – А зачем тебе эфирограф? Я думала, их все поотключали. – Эфирографный аппарат стоял на полу гардероба, обвитый замкнутой петлей серебряных кабелей.
– Он отсоединен, – проговорила Эладора. – Исследовательский проект. – Она похлопала по металлическому корпусу – дружески потрепала машину. «Я буду работать над тем, чтобы спасти тебя, – подумала она, – но еще не время. Я еще не знаю наверняка». Она закрыла дверцы и активировала обережные чары.
– Эл, – сказала Карильон. – Пока я не ушла… Там, в хранилище, что ты сделала? С Черными Железными Богами? Эти гниды сидели у меня в башке, когда я была их Предвестницей, заставляли меня видеть, чувствовать всякое. Не дай им воспользоваться тобой.
– В том году, когда сразу после Кризиса я пришла к тебе на Семь Раковин, то сказала, что при таких обстоятельствах не стоит себя винить. – Эладора на минутку задумалась, потом вручила Карильон сумку. – Остаюсь при прежнем мнении. Не иди на поводу ни у собственных страхов, ни у мелочной зависти – хоть людишек, хоть божков. Одна история судить имеет право.
Несколько дней спустя Эладора пробиралась через пепелище на улице Сострадания. Посередине дороги расчистили обломки, но проезд все равно забит экипажами, спешащими к открытию парламента. Улица Сострадания проходила по краю ишмирской зоны, над пограничной полосой постоянно висела мглистая дымка, и нарушителей без соответствующего благословения прибирала к себе Облачная Роженица. Народ тщательно старался не заступать за черту разметки, отчего продвижение замедлялось еще сильнее.
Проталкиваясь в толпе, она вдруг поняла, что за ней кто-то идет. И тут рядом оказался Абсалом Спайк, подстроив свои размашистые шаги к ее скромной походке.
– Начальник желает видеть тебя, пока все не завертелось, – шепнул он ей на ухо.
– Я знаю, – ответила она. – Крыс уже сказал. – Сказал словами из ее же рта, оторвав от занятий.
– Начальник также хочет убедиться, что ты
– Они вольны свободно выражать свое мнение, – сказала Эладора. – В том-то и прелесть оставаться живым.
Спайк недовольно хрюкнул. Перемирие остановило сражавшихся, однако ценой продолжения оккупации. Крупные доли города пришлось уступить Ишмире, Хайту и Лириксу. Если одна из этих трех сил нарушит мир, то две других плюс гвердонские войска объединятся против них. Нейтралитет Гвердона в Божьей войне сохранился – только линии фронта были прочерчены уже посреди его улиц.
На подходе к парламенту Спайк расслабился.
– Дальше твои новые друзья тебя встретят.
Он немедленно пошел прочь. Через пару минут она заметила его невдалеке в обнимку с молодой девушкой. Хорошенькая при других обстоятельствах, она была перепугана, стиснутая рукой Спайка. Она бросила на Эладору умоляющий взгляд, и Спайк уволок ее к боковому входу, ведущему на зрительскую галерею.
Мхари Воллер она тоже заметила. Воллер носила платье по-джирдански и надела искусное украшение – золотого дракона, который обвивал ее левую руку. Она поймала взгляд Эладоры и помахала ей. Изобразила губами что-то насчет напитков. Наверняка из лириксианского ресторана. Если бы не сработала божья бомба, то Воллер вырезала бы сердца и сжигала их на кадильнице в подношение Пеш.
Все-таки, несмотря на все недостатки, данное Перемирие – лучшая участь. И для Воллер, и для города.
Эладора пересекла парламентский двор. Повсюду толчея, но возле дракона пространство свободно. Громадное создание лежало на куче щебня с разбитой стены, нежась на солнце, как задремавший котяра. Молодой человек, джирданец, отдыхал, сидя на валуне у головы дракона. Он узнал Эладору и встал поздороваться.
– Мисс Эладора, – сказал Раски с сочным лириксианским акцентом. – Мы, поди, не виделись с тех пор, как вы прибыли. Вы выздоровели, да? Когда вы прибыли, то выглядели, как смерть!
«Когда прибыла, – подумала она. – Когда договорилась с Черными Железными Богами? Когда они проковыряли дыру в мире и во мне, и я за миг пересекла океан?» Она прикрыла остервенение улыбкой.
– Мне куда лучше, спасибо.
– Мой Прадедушка переговорит с вами, ладно? Сюда, пожалуйста.
Он подвел ее к драконьей голове. Чудовище открыло глаза.
– Пробегись, Раски. Глянь, не раздобыл ли твой братец мне козлика в вашем неплодородном городе.
Дракон обратился к Эладоре:
– Эта штука, которую ты придумала, совсем новая. Вы тут в Гвердоне вечно изобретаете новые штуки. Сперва пасете богов, как мой внучатый племянник пасет коз. Потом убиваете их. А теперь вот это. Что теперь будет, как ты считаешь?
– Надеюсь, мир.
– Трое приставили мечи к горлу друг друга – и это, по-твоему, мир?
– Другого пока у нас нет.
– Строите вы тут мелкие дома, – посетовал дракон, – и я не помещаюсь у вас в парламенте. Но у меня чуткие уши, и я слышу, что многим не по душе то, что ты понаделала. Скажи, они примут твой уговор?
– Примут, – без колебаний ответила она. Ей не позволено сомневаться.
– Значит, сегодня войны ждать не стоит, – проговорил дракон, вытягивая шею, чтобы оглядеть город.
– Нет, не сегодня.
Внутри здания парламента зазвенел колокол.
– Надо идти. – «Вечно держать меч в руке не хватит сил никому. Рано или поздно придется его отложить».
Келкин ждал ее в небольшом уединенном кабинете. В зале снаружи Огилви с несколькими промлибами спорили над законопроектом о помощи пострадавшим. Эладора была удивлена тем, что Келкин не с ними. Обычно он был в гуще подобных дискуссий, стремясь убедиться, что ни пенни из городской казны не потрачен впустую и никто другой не получит и толики его заслуг в этом вопросе.
«Оказалось, что на нем горностаевая мантия государственного секретаря. Поношенная, – непредумышленно отметила она, – еще королевским министром времен монархии. Те дни опять вернулись. Келкин невелик ростом и на вид едва ли сдюжит носить тяжелый мех».
– Даттин. Наконец-то ты явилась сама. У меня зрение садится читать бесконечную корреспонденцию. – Он взмахнул ее письмом, посланным через день после приостановки огня. Она доверила его Барсетке.
– Мне нужно было отойти в сторону, – сказала она, – и отдохнуть. Переправа в Лирикс отняла у меня уйму сил.
– А кто тебя просил туда отправляться? Я же, черт подери, велел тебе договориться с Хайтом, привести их подкрепления! С их дохляками и бомбой мы бы отбили ишмирцев…
– Разве что первую волну. Но не полную мощь Праведного Царства. Не богов, Эффро. – Эладора обернулась на внешний зал, поглядеть, кто там вместе с Огилви. Запомнить лица, имена. – И, допустим, вы выиграли, каким-то чуд… чудовищным недоразумением. Тогда вместо Ишмиры нас бы оккупировал Хайт, причем Ишмира готовилась бы к новому нападению. В лучшем случае мы оказались бы… провинцией, под их королем-наместником.
– А вот с ним мы бы сладили, – рявкнул Келкин.
«Он на взводе, – подумала Эладора, – потому что сам себя пытается убедить в правоте».
– Спайк нашел девчонку, которая кувыркалась с хайитянским шпионом и встречала нашего доброго короля Беррика на поезде из Хайта. Ее немного подтолкнуть, и она подтвердит под присягой, что Беррик тоже хайитянский агент. Мы бы тогда его свергли – и Хранителей заодно, попробуй они его покрывать. Но ты же ведь все это испортила! – Келкин взбешен, и тем не менее он – смертный человек. Эладора же отстояла свое перед Черными Железными Богами. – Спайк сейчас водит девку по галерее. Я даю Хранителям понять, что у нас кое-что есть на их долбаного государя. У нас есть рычаг давления – но из-за тебя мне приходится тратить его на их поддержку твоего гадского Перемирия! А потом мне придется склониться перед этой тряпкой, виноторговцем, и назвать его «величеством». Тьфу. – Он захлебнулся лающим кашлем.
– Мир, Эффро. Барыш стоит сделки.
– Мир, – передразнил он. – Рамигос обещала, что ее чертова машина отвратит Божью войну – а вот она, война, у моей глотки! Чего стоят твои заверения? Пошло все к черту. К черту все. – Келкин взвыл. – Ты-то когда придешь на работу? – негромко проговорил он затем. – Ты мне нужна.
Снаружи кабинета зашумели. Ворвался Огилви.
– Мы не набираем голосов.
– Парламент же еще не открылся! – заорал Келкин.
– Мне шепнули словечко. Двадцать пять наших и половина Хранителей собрались голосовать против Перемирия. Все перебежчики из ее шайки, – сверкнул глазами на Эладору Огилви. – Они говорят, что нельзя договариваться со злыми богами. Что они спасались здесь от Ишмиры, а мы хотим их продать.
– Кто? Назовите имена? – попросила Эладора.
Огилви отбарабанил несколько имен. Все были из Нового города, из того списка, что дал ей Шпат. Только одного не хватало.
– Дайте, я разберусь, – попросила Эладора.
Упырь туннелями вывел шпиона из палаты парламента. Замковый холм был изъеден ходами не хуже остального Гвердона, и новые поселенцы еще не освоились с лабиринтами у себя под ногами. Этот маршрут был скорейшим путем на Мыс Королевы через Храмовую Четверть.
Шпиону необходимо было спешить. Под именем Алика его менее часа назад привели к присяге члена парламента, и в скором времени начнется голосование по Перемирию. Его долг – вернуться к этому ключевому моменту.
Хотя, конечно, если голосование провалится и перемирие сорвется, то убраться подальше от центра города, возможно, неплохая идея.
– Еще далеко? – спросил он упыря. Лучше бы его провожала Барсетка, а не это молодое отродье, с едкой ухмылкой и слишком острыми зубами.
– Ты устал, старенький отче? Ложись и поспи, коли желаешь. На твоих костях мясо, а в Мойке теперь хорошую еду днем с огнем не сыскать – ишмирские боги нынче тоже подбирают трупы.
– Я спешу, вот и все.
– Поспешай. Уже скоро.
Зеленый камень упырьих ходов сменился бетонной трубой, что ныряла под откос. В конце ее увесистые железные ворота, приоткрытые как раз настолько, чтобы протиснуться. По его расчетам.
– Спускайся туда, третья дверь, – молвил упырь и исчез в темноте.
Шпион опасливо прошелся по коридору, стараясь определить, где очутился. Коридор побелен и освещен эфирными лампами. Пол покрыт сажей, перепачкан следами; сверху подтекает грязь. В воздухе будто странное давление и отголосок шума далеких двигателей.
Он рассмеялся. Мыс Королевы. Над ним, на поверхности, одни развалины.
«Анна, Тандер – вам бы сейчас меня видеть», – подумал шпион. И тут же снова стал Аликом – второй версией Алика. Более покладистым, уступчивым Аликом. Подходящая маска.
Постучал в третью дверь. Там кабинет – одни голые стены.
– Входите, – произнесла Эладора.
– Где мы? – спросил Алик.
– В кабинете одной моей подруги. Больше сюда вниз никто не ходит. Здесь столь же… непритязательно, как и в городе в целом, – ответила Эладора. – Простите, что утащила вас из парламента, но дело не может ждать.
– Звучит зловеще.
– Я… Речь идет о голосовании по Перемирию. Некоторые новые парламентарии, из наших, голосуют против. Все они – те, кому вы помогли избраться. Все они к вам прислушиваются. Абсалом Спайк упоминал даже о заявках на лидерство в партии, когда уйдет Келкин. – Эладора отрывисто выдохнула. – Вы велели им голосовать против Перемирия?
– Я приехал из Маттаура. Я повидал Божью войну, – начал он, но она перебила.
– Ой, да бросьте, – резко возразила она. – Теперь мы
– Они бежали от Праведного Царства. А значит, боятся, что ваше Перемирие даст Ишмире время собраться с силами, – объяснил Алик. Глаза его то и дело перебегали на единственное украшение кабинета – тикающие часы.
– Поэтому-то
– Нельзя твердо рассчитывать на то, что Пеш полностью уничтожена. Для верности следует сжечь ее храмы, убить священников, разбить алтари, и, может быть…
– Возобновленье войны, вероятно, погубит Пеш. При том, что определенно, погубит всех нас. – Эладора закусила губу. Первый раз за эти недели она хотела бы иметь при себе рукоять меча Алины. Она помнила, как Алина въехала в дедушкин склеп, разгоняя зло светозарным солнечным копьем. – Теревант Эревешич подался в наемники.
Шпион пожал плечами:
– Он погиб героем. Богоборец, так его назвали газеты. Я слышал, о нем слагают поэмы.
– Я посадила его на корабль. И я не одна была у причала, когда уплывали наемники. Корабль провожала еще одна женщина. Бедняжка тронута богом, переплавлена в некоего полукракена. У нее не осталось рта, и разговаривать мы не могли, но вы меня знаете. Я всегда ношу с собой перо и бумагу. Ее зовут Уна.
Эладора вытащила пистолет из кармана. Навела на шпиона.
– Она описала, как вы завербовали ее шпионить против Гвердона. Как вы тайно пробрались в эту самую крепость. Вы искали божью бомбу.
«Тандер мертв. Анна мертва. Эмлин мертв. Никто не знает настоящих событий. А лучшая ложь содержит долю правды». Шпион позволил плечам Алика жалко поникнуть.
– Я думал, что это уже не важно. Я… я был шпионом на службе Ишмиры. Эладора, они хорошо мне платили. И позволили выбраться из Севераста, когда целый город превратили в лагерь для пленных. У меня не было выхода. Но мы всего-то лишь сделали вылазку на Мыс Королевы – и ничего больше. Знаю, надо было вам рассказать, но… когда погиб Эмлин, во мне все сломалось… а тут еще выборы и все прочее. – Он дал себе всхлипнуть. – То была моя прежняя жизнь. Теперь я совсем другой человек. Пожалуйста, поверьте мне.
– Я верю, – сказала Эладора.
– Ишмира в любом случае нападала. Боги обезумели, вы сами хорошо знаете. «Великую Отповедь» затопили сами Хранимые. Все, что случилось, произошло по вине богов.
– Сафидисты верят, что смертным пристало служить богам. Всецело слиться с божьей волей. Вытравить себя начисто, чтобы стать наилучшим вместилищем божественного. Стать их проводником. – Эладора впилась ногтями себе в ляжку, но рука с пистолетом не дрогнула. – Но… но меня это никогда не подкупало. Я хотела управлять своей судьбой самостоятельно, а не позволять кому-то или чему-то выбирать ее за меня. Не знаю, как я хотела этого добиться – ведь никто из нас не один. Все взаимосвязано между собой. Трудно установить первопричину любого поступка. А часто причин бывает несколько. История ни в коем случае не так проста, как повествуют предания. Приходится упорно и кропотливо выискивать связи. Кто рассказал городской страже о том, что в доме Джалех живет святой Ткача Судеб?
– Я не знаю! – шпион позволил Алику проявить немного гнева. Мальчик был его сыном.
– Вы рассказали, – произнесла Эладора. – Вы подбили Ишмиру к нападенью на город. Вы
– Они – чудовища.
– История также учит нас обращать внимание на несостыковки. На невозможное. Кари видела, как вы умерли в Новом городе. Барсетка видела, как вы погибли под артиллерийским залпом. Одно невероятное спасение еще допустимо. Два – уже… чудо.
Она приподняла дуло пистолета повыше.
– Скажите мне свое настоящее имя.
Шпион поглядел на хлипкое оружьице.
– Этим меня не убить, Эладора.
С первого выстрела она застрелила его насмерть.
Тело обмякло на стуле.
– Нет, – согласилась Эладора. – Не убить.
Шум механизма стал оглушительным. Тогда она встала, пригладила юбку и перешла в соседнюю комнату.
Шпион мгновенно оказался бестелесным, оторванным от смертного мира. Необходимо соткать себе новое тело – и разобраться с этой угрозой. Он вернется неподалеку. Тот путь через канализацию – единственный выход наверх, значит, Эладора останется ждать упырей. Он сформируется там до ее ухода. Убьет ее – эта мысль изрядно его расстроила, но дело в первую очередь. Упыри – вот проблема посерьезней, особенно Крыс. Они сторожат две оставшиеся божьи бомбы.
Он потянулся вдоль пряди судьбы. Есть одна возможность – Алик растет в парламенте, становится министром общественной безопасности. Подминает под себя городской дозор. Гвердону необходимо поставить на вооружение новую божью бомбу, отсюда наша прямая обязанность прикончить упырей и забрать необходимые компоненты, пока Хайт с Лириксом не увели их у нас. Перестроить машину на Чутком. Процесс медленный, однако есть способы его ускорить, и начинать придется не с чистого листа. Вот дорожка назад к…
Алик услышал, как его зовет голос Эмлина. Он попытался избавиться от него, это воспоминание с острова Чуткий, ничего более – но мальчик-то жив! Он где-то рядом! Он зовет Алика, молит прийти на помощь.
…и сила подхватывает Алика, тащит его назад в смертный мир. Эфирные моторы, баки, где елозят алхимические творенья. Круги вызова. Он уже видел это и раньше – только где? Приходится бороться с памятью, сражаться с мыслями, не давая им разбегаться. На Чутком. Он видел такое на Чутком.
В центре круга для вызова стоял эфирографный аппарат. Петля орихалкового кабеля отходила от круга – эфирное подключение действует, но говорит лишь с ним. Эмлин, внутри эфирографа, зовет его. Шпион боролся, пытаясь распутаться с Аликом, но безнадежно застревал в паутине его мыслей.
А потом попался и во плоти. Он материализовался в кругу.
Рядом стоял священник с пистолетом в руке. Он алчно смотрел на шпиона. Это был Синтер.
Алик сделал шаг к эфирографу, но жрец цокнул языком и покачал стволом. Шпион остановился. Эфирограф затарахтел и защелкал, но прежде чем механизм заговорил, Синтер нагнулся и выключил машину.
В дверях появилась Эладора. Глаза у нее вытаращены и полны страха.
– Это же вы. Вы и есть… бог, – сказала она. – Я думала, что боги… не умеют думать. Что вы – ожившие заклинания. Самовозобновляемые завихрения психической энергии в эфирном поле. А вы… не такой.
Шпион раскинул руки.
– Узри жертвоприношение моих жрецов в Северасте. По моей паутине они ушли
– Опытный образец доктора Рамигос. Уменьшенная модель машины на Чутком. Я попыталась оторвать от вас то, что в вас… воплотилось. Но это
– Я – Ткач Судеб, – провозгласил шпион. – Мне поклонялись в Ишмире и Северасте. Но когда Ишмира напала на Севераст, я был расколот. Когда моего двойника, мою тень уничтожат, я опять стану завершенным, единым Ткачом Судеб. – Он пожал плечами. – А коли не выйдет, у меня останется моя месть. Я поведу с ними свою
Эладора покачала головой:
– Это вы обещали и Эмлину?
Синтер застрелил его наповал. Машина взревела снова.
Возвращаясь на этот раз, он чувствовал себя беспомощным, новорожденным. Словно морской рачок во время линьки, мягкий и уязвимый, пока не обрастет панцирем.
– Без божьей бомбы вам меня не убить.
– Пока машина работает, ты тут привязан, – рявкнул Синтер.
Он улыбнулся. Круг вызова уже угасал. В эфирных моторах кончится энергия; живые мозги в баках не слишком-то долго смогут повторять секретные молитвы его удержания. Эфирограф – хрупкий прибор. Он убьет Алика, уберет эту приставучую связь с Эмлином – и скроется. Если есть время, то найдутся любые возможности.
– Вам меня не удержать.
Синтер опять застрелил его. Он сформировался заново и тут забыл, сколько ног полагается людям. Он подкосился и рухнул, пальцы, как паучьи лапки, засучили по полу, пытаясь волочь за собой мертвый груз тела.
Эладора вздохнула. Махнула рукой, и Синтер выстрелил еще раз.
– Я знаю, что бывает с богами, когда их уничтожают много раз.
И опять.
– Вы будто изнашиваетесь, не так ли? Каждый раз… урезает вас, умаляет. – И еще выстрел. – А вы, если на то пошло, всего лишь мелкий божок.
Синтер снова застрелил его.
Когда он сформировался на этот раз – замедленно, болезненно, вытягивая субстанцию своей сути из эфирной паутины, с тягучими и загнившими мыслями – Синтер приставил пистолет к его лбу. Горячее дуло к его смертной коже.
– Теперь ты работаешь на нее, – прорычал священник, указывая на Эладору. – Понятно?
Шпион не знал, переживет ли еще одну смерть. Он сдался.
– Меня это вовсе не радует, – проговорила Эладора. – Я лишь стараюсь как лучше, ради моего города. До этого я заключила сделку с богами куда хуже вас.
Перемирие устояло.
Трое участников Божьей войны условились о том, что Гвердон – совместная, нейтральная территория. За морями боги, драконы и легионы мертвецов могли себе драться, но не здесь, не в городе. Порой в договоре возникали прорехи – измены, спорные инциденты, но в целом мир выстоял. Городских властей чудесным образом оповещали о возможных угрозах; замыслы о возобновлении военных действий пресекались с минимумом пролитой крови.
Гвердон приспосабливался к новому режиму. В природе города было заложено преображаться, отстраиваться поверх обломков. К осени вновь открылся порт, оживленнее прежнего – боевые корабли трех стран соревновались за места у нейтральных причалов. Парламент временно переехал во дворец патроса, пока восстанавливались укрепления на Замковом холме; городской дозор занял старые катакомбы и усыпальницы на Могильном. Случались и чудеса, отныне город перестал быть безбожным. Жрецы-менялы Благословенного Бола наводнили рынки и лавки, благословляя городскую торговлю. Безглазые духовидцы Дымного Искусника продавали фантазии и грезы на Долу Блестки. Виадук Герцогини заменил временный мост – он висел на крюках, зацепленных за облака. Новый город больше не выходил из ряда вон – теперь чудеса творились повсюду.
Одним зимним днем Эладоре Даттин сообщили, что ее мать умерла.
Карета застряла в полупромерзшей грязи проселочной дороги. Барсетка соскочила на землю и, приложив недюжинную упырью силу, вытолкнула задние колеса. Потом залезла обратно, от дыхания на холодном воздухе шел пар. Эладора дала ей платок, чтобы Барсетка вытерла когти и не запачкала свое новенькое траурное платье из бархата.
– Спасибо, мисс, – сказала упырица. Она уселась на место. – Что это за штуки, там, в поле?
Эладора посмотрела туда.
– Лошади.
– Ого. Они почти как на резьбе в церквях Хранителей! Красивее, чем рэптекины. Интересно, на что они похожи на вкус? – Городской упырь, куда деваться. – Жалко, что Карильон не смогла приехать.
– Оно и к лучшему, – молвила Эладора. – Она никогда не была здесь счастлива. – «А я?»
Она озирала бесконечные снежные поля и леса, маленькие деревенские дома и сараи. Седые небеса над седой землей.
Она заметила быстрое движение высоко в облаках, седую завесу разорвал дракон, закружил над землей, выслеживая добычу. Эладора мысленно напомнила себе перекинуться словом с лириксианским послом. Драконы залетают слишком делеко от выделенных им угодий близ города; для договора о Перемирии в этом ущерб невелик, но нельзя закрывать глаза ни на что, касающееся занебесных чудовищ. Надо посоветоваться с Аликом, узнать, что у них есть на посла – мотивировать его решить этот вопрос без лишнего шума, а не рисковать оскорблением джирданской семьи, предъявляя претензии лично дракону.
Дракон, разочарованный пустынным ландшафтом, скрылся в облаках.
Вдалеке по мерзлому полю брел фермер с опущенной головой, он и не заметил громадной зверюги в небе.
Похороны посетило больше народу, чем Эладора рассчитывала. Циничная часть ее разума предположила, что люди пришли сюда в основном просто погреться. Сафидистка Сильва просила кремировать себя на погребальном костре из священного дерева, а не опускать тело в трупную шахту. Костер воздвигли на небольшой деревенской площади посреди Вельдакра. Большинство скорбящих были односельчане, в основном родственники по линии Даттинов. Несколько младших сановников из Гвердона; епископ-другой из Хранителей. Мхари Воллер отсутствовала, однако, как гласила записка, роскошные духи с ароматом чудесных цветов были от нее. Эладору посадили в середине церкви, на ближнюю к алтарю скамью, к телу матери. И чередой брели мимо, принося обязательные соболезнования.
Барсетка сидела в следующем от Эладоры ряду, положив в утешение когтистую лапу ей на плечо. «Какое же все это занудство, – думала Эладора. – Выхолощенный ритуал». Эти молитвы пустее смирительных псалмов в доме Джалех – такие поскуливания о милосердии не растревожат ни одного далекого бога.
Она вспомнила здешний Фестиваль Цветов. Как ее заставляли выстаивать тут часами, в душной жаре. Держать ладони над зажженными свечками. Молить пламя свечи превратиться в огненный меч, вымаливать дары святости.
«Гори», – думала Эладора. Зря она сюда приехала. Укол вошебным мечом должен был стать подобающим прощанием с Сильвой. Но необходимо соблюсти формальности. Они высидела всю долгую службу, пока ягодицы не затекли на твердом сиденье, пока тщательно напяленная маска скорби не переросла в честный оскал раздражения.
Сельский священник произнес последнюю заупокойную молитву, и Сильву понесли на жервенник. Тело легкое, будто бы оно уже выгорело внутри, и осталось только закончить начатое. Эладора пошла за ними, на всякий случай. За последний год она повидала, как восстают из мертвых, и хотела убедиться наверняка.
Несколько опоздавших подошли к ней проявить почтение, когда мать уже лежала на костре. Один из них, коротышка с длинным носом, ненадолго отвлек разговором сельского священника, а потом приблизился к Эладоре. Она его уже видела, только сразу не могла вспомнить, где именно. А потом вспомнила и с трудом превозмогла себя, удержавшись от возгласа.
– Я просто хочу, чтобы вы знали, как мне жаль, – сказал король Беррик. – Я знал вашу мать последние несколько месяцев, пока мы оба гостили у патроса во дворце. Иногда мы с ней беседовали, когда она могла разговаривать. Она часто упоминала вас. Порой даже гордилась вами. – Король окинул взглядом площадь. – Она научила меня любить Гвердон. Любить, пусть даже на расстоянии.
«Она была Тай».
– Благодарю, ваша милость. И спасибо за то, что пришли.
– Мне необходимо исполнить некоторые обязанности. До отъезда подойдите к священнику.
Внезапный всплеск пламени отвлек собравшихся, и король воспользовался возможностью незаметно отбыть.
Эладора стояла на холоде и смотрела, как тело матери горит и становится пеплом.
Покосившаяся сельская усадьба в Вельдакре теперь принадлежит Эладоре. Слишком поздно, в Гвердон до темноты не вернуться, поэтому они с Барсеткой остаются здесь на ночь.
Она повернула ключ и отперла заднюю дверь. Деревенский дом мало поменялся с тех пор, как Эладора поступила в университет. Затхлые книги, иконостас Хранимых Богов. Подтеки свечного воска.
Шкатулку она положила на стол.
– Что там? – спросила Барсетка. – После похорон я видела, как жрец передавал вам этот ящик.
– М-мать доверила шкатулку ему, – ответила Эладора, – еще очень давно. Ее… ее прислал дедушка, тогда же, когда отправил к нам жить Карильон.
Шкатулка с железными петлями была сделана из какого-то темного дерева. Защелка опечатана сургучом со знаком семьи Таев. Дотронувшись до печати, Эладора почувствовала озноб колдовства. На крышке начертаны обереги.
– Что там внутри? – Барсетка принюхалась к ящичку.
– Дневники моего деда, так сказал священник. Мать… захотела, чтобы я их взяла.
– Зачем?
Наследство. Предупреждение. Ловушка. Она не знала.
Мать была чудовищем. Мать была святой. Она преобразила Хранителей, восстановила короля на престоле. Король всем ей обязан.
Дедушка был чудовищем. Дедушка заложил и выстроил современный город, как он есть. Келкин всем ему обязан.
Эладора прокалывает палец и срывает печать.
© Н. Иванов, перевод на русский язык, 2022
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022
И снова тот же сон.
И снова тот же день.
Во сне Артоло, уроженец Гхирданы, вальяжно прохаживался по улицам Нового города, кварталам древнего Гвердона. Весенний воздух освежал, и упругая походка Артоло бодро пружинила. Он глядел вдаль на невероятную панораму Нового города, на средоточие мостов и шпилей, походившее на пенную волну, что застыла и обратилась в мрамор. Глядел ввысь на башни, сотворенные за одно мгновение ошибкой в расчетах алхимиков – по крайней мере, так утверждала молва. Гвердон был известен всему миру в основном диковинным алхимическим промыслом. Боевые орудия из его котлов и плавильных печей утекали потоком за море – на Божью войну, а золото с серебром струилось обратно.
На взгляд Артоло, этот Новый город был ситом, подставленным под Гвердон, чтобы его семья снимала себе золотую и серебряную накипь. Город был порождением смуты и бедствий, а смута всегда предоставляет большие возможности тем, кто хладнокровно выжидает своего часа. Поэтому из всей семьи Прадедушка и выбрал надзирать за деятельностью в Гвердоне именно Артоло. Его крепкие руки никогда не дрожали.
И за месяцы пребывания здесь он подтвердил удачность этого выбора. Сломил местное преступное сообщество, Братство, которое вело дела сидя в Мойке – самом загаженном районе города. Теперь он над ними хозяин.
Конечно же, разобрался со всеми, кто пытался выступить против.
Потому как, наехав на Артоло, ты наезжал на Гхирдану, а на Гхирдану не наезжает никто.
Никто не смеет идти против дракона.
Пока это только начало. Новый город по-настоящему пока что ничей. Половина этих зачарованных высоток пусты или заняты местной голытьбой, а то и вообще беженцами, за которых некому заступиться, – их легко будет отсюда прогнать. Гвердон до сих пор залечивал раны, приходил в себя после Кризиса. Восковые големы городского дозора, сальники, сгинули с улиц. Алхимики перестраивали разрушенные фабрики; Братства больше нет; парламент пришиблен, им заправляет состряпанный наскоро комитет. Даже здешние боги в полном упадке.
Повсюду раздолье. Повсюду поспели плоды, только рви. Артоло провел здоровенной лапищей по мраморной окантовке балкона, наслаждаясь приятным чувством. Пристукнул по перилам кольцом Самары, и показалось, будто весь город задрожал, затрепетал от его касания, словно в испуге.
Словно лошадь, которую пора объездить. Женщина, которую пора взять.
Приятное чувство. Правильное. Прямо как в первый раз, когда Прадедушка взял его в полет. Новый город расстилался перед ним облаком на сияющем небе, и Артоло парил навстречу своей славной судьбе.
Во сне он спускался по лестнице. Его люди склоняли головы перед ним, полушепотом произносили почтительные слова. Скоро перед ним склонится весь город. Перед боссом Артоло, Прадедушкиным фаворитом. Прадедушкиным Избранником.
Он сошел вниз. В подвале ждали двое его парней: кузен Воллио и Тиск. Верные люди, хотя Тиск всего лишь Эшдана, отмеченный пеплом, а не потомок драконьего рода. Они держали пленного.
Пленную. Молодая темноволосая женщина вырывалась из рук, как уличная кошка. И орала не хуже.
– Тихо, – прикрикнул он. Взял девушку за подбородок, повернул к себе лицом. У нее на коже темные крапинки, как точечные следы ожогов. На шее висит некрасивый кулон из какого-то черного металла. – Мне сказали, что ты шныряешь за мной. Крадешь у меня. Зарезала троих моих людей.
– Это вы только троих нашли, – зло буркнула она.
– Знаешь, кто я? – Он сдавил ей рот.
– Толо, – промычала она.
– Нет! – гаркнул он.
Он разжал руку. Достал свой кинжал. Золотая рукоятка инкрустирована самоцветами. Клинок – полученный от Прадедушки драконий зуб. Это более чем оружие – это знак доверия Прадедушки, знак власти гхирданского князя. Ему нравился вес, нравилось, как нож лежит в руке. Рукоять изготовили специально по его мерке.
Артоло саданул девушку кинжалом, эфесом в лицо. Поднес оружие к ее глазам:
– Видишь? Знаешь, что это такое? Я босс Гхирданы. Я Избранник дракона.
Он приставил кинжал к ее горлу, надавил, вминая в кожу.
Еще немного сильнее, и кожу прорвет бодрый красный ручей.
Еще чуток протянуть, пропилить хрящ, и получится разрыв, дыхательное горло уступит стали, испустив горячие брызги.
– Пойти против меня – значит пойти против Гхирданы! – Здесь, в подвале, свидетелей нет. Только Воллио с Тиском. Только мерцание камня неправдоподобного Нового города. Но Артоло все равно нравилось произносить эти слова. Он много раз проговаривал их прежде. И сейчас произнес скорее ради себя самого. Напомнить себе о суровости. Напомнить о недопустимости неудач.
Он посмотрел девушке прямо в глаза. Никакого страха. С чего-то она взяла, что босс не станет доводить дело до конца. От этого он рассердился еще сильнее.
– Обокрасть меня, – прорычал он, – значит обокрасть дракона! – И чиркнул кинжалом поперек ее горла.
Послышался скрипучий, визгливый скрежет, как будто он прочертил лезвием по твердому камню. Там, где нож обтерся о мягкое девичье горло, сыпанули искры. Кинжал – его драконозубый кинжал – не смог причинить ей вреда.
Однако каким-то образом клинок повредил подвалу, где они находились. Дюжина ран открылась в белых, светящихся стенах, глубокие влажные расселины надсекли камень, подражая росчерку ножа по ее глотке. На которой – ни единой царапины.
Чудо. Ублюдское, нахрен, чудо.
Но Прадедушка говорил ему, что в Гвердоне не осталось святых.
Каменный пол содрогнулся, отшвыривая от девушки Тиска и Воллио. Подручные грохнулись в противоположных углах подвала. Потолок растаял, длинные пальцы блестящего камня отслоились с него, как сталактиты, переплетающиеся стебли и бутоны из прочной кладки. Воллио и Тиск оказались мигом замурованы, заключены в камень. Артоло слышал их крики паники, заглушенные толщей стен.
Девушка медленно встала со зловещей ухмылкой. Раскрасневшаяся от восторга, опьяненная силой.
Подвальная дверь позади нее задрожала, а затем сплавилась с подтаявшей притолокой. Единственный выход отсюда наглухо закупорен. Помощь звать бесполезно.
Нож не берет эту бабу. Он врезал ей по носу оголовьем рукоятки. Стены комнаты – нет, нижние боги, весь Новый город принял удар на себя. А она невредима. Артоло тут же вмазал ей в рожу – как вмазал по стене. На одернутом кулаке закровоточили костяшки, а для нее это было всего лишь игрой.
Он не способен ее поранить. Не способен убить. Ни пистолета, ни чего-то более разрушительного при нем нет. Почему, проклятье, он не взял пистолет? За морем ему доводилось убивать святых, только не голыми руками. Тем более без Прадедушки.
Прадедушку подводить нельзя. Подводить Прадедушку – недопустимо.
В подвале кончался воздух, ему нечем дышать. Подкашиваются ноги, и в смятении не понять, то ли течет пол, то ли колени совсем обмякли. Девушка уже нависла над ним, мстительная и ужасная. На четвереньках он попятился, вернее – попробовал отползти, но поверхность стала зеркальной – гладкая, скользкая.
Она подобрала его драконозубый кинжал, полюбовалась на самоцветную рукоять. Со знанием дела повертела, изучая грань лезвия.
– Ты его затупил, – сказала она. – Говно твой резак. – Девушка отбросила кинжал на пол. – Ничего, у меня свой есть, – смеясь добавила она и извлекла собственный клинок откуда-то из складки плаща.
Воллио не обыскал эту суку?
– Зови меня Святой Карательницей, – сказала девушка, подступая к нему. Вдруг она остановилась, взглянула на потолок: – Чего? Нормальное имя! – Подождала, будто прислушивалась к какому-то голосу, недоступному Артоло. – Ладно, тогда у меня будет волшебный карающий нож. Или офигительный огненный меч. Но сначала… – Она опять обратилась к Артоло. Глаза у нее переливались подобно мрамору Нового города под солнцем: – Этот город – мой. Я знаю, что вы тут делаете. Знаю, зачем сюда приперлись.
Ей неоткуда об этом знать, подумал Артоло. Прадедушка доверил ему задание, столь секретное, что невозможно поручать такое никому вне семьи. Ей неоткуда было узнать о Черном Железном оружии. Да кто вообще эта девка?
– Убью, тварь. – Артоло начинает грозить, собрав остатки своей прохудившейся храбрости. Должен быть способ ее достать. Ядовитый газ. Кислота. Чары. Драконье пламя. Она человек. – Семью вырежу.
Женщина хохочет.
– Поздновато уже. Но раз мы дошли до угроз… – Она смыкает кулак, и стена, запиравшая Воллио, повторяет ее движение. Сдавленный крик, и из каменных трещин сочатся алые потеки.
– Я найду – как.
Девчонка его не слушает:
– Гхирдана здесь никому не нужна. Возвращайся и так и передай своему дракону. – Она делает жест, и сзади отворяется стена – волнообразно растекается, открывая проем. Из этого второго выхода тянет могильным смрадом упырьих туннелей.
Она переступает через него, будто через пустое место.
Не ведет и бровью, будто его нет.
Никто не обращался с ним так. Ведь он – Артоло из Гхирданы. Прадедушкин фаворит. Избранник дракона!
Кинжал, драконий зуб, уже в руке. Пружиня ногами, Артоло наскакивает на нее. Стерва вполовину меньше него, мелкая, слабая и, да провались эти чудеса, всего лишь девчонка. Неожиданный удар, и…
…Сон заканчивается, как и всегда. Девушка делает разворот, будто бы видит его бросок. Нож входит ему под ребра. Она отклоняется, а инерция толкает Артоло вперед, и на белых стенах теперь алое, алое, алое. И он падает, словно сорвавшись с могучей спины Прадедушки.
А дракон продолжает полет и не оглядывается.
В иные дни Кари приходилось напоминать себе, что не все прошлое было сном. Теперь с нею привычная корабельная качка. Запах морского ветра и трюмная вонь. Скрип канатов и древесины, плеск воды об обшивку, крики матросов – все, из чего раньше состояла жизнь, стало ею опять. Необъятная ширь – небеса, а под ними море.
Кари облокотилась о фальшборт на носу, осматривая горизонт. Пустой простор делал ее упоительно безымянной. Открытый океан не признавал имен, которыми пытались наделить его смертные или боги. Не принимал истории, существуя лишь в настоящем, всевечном сейчас. Океан дарил рождение заново с каждой набегавшей волной.
В океане ее сухопутная жизнь казалась сном.
«Но то был никакой не сон, правда?» – произнесла про себя Кари, и пальцы сжали черный амулет, вновь украсивший ее шею. На ответ не приходилось рассчитывать – Шпат за полмира отсюда. Даже будь она сейчас в Новом городе, в сердце великого поселения, которое ненароком сотворила из его мертвого тела, неизвестно, смог ли бы он отозваться.
Но Кари все равно мечтала об ответе. Изо всех сил напрягала некое психическое подобие слуха.
Ничего.
Только круговерть собственных растрепанных мыслей.
Забавно, как ни крути. От страха перед зовом незримых сил она когда-то сбежала из дома, найдя покой в обезличенности океана. С расстоянием голоса в голове глохли. Каждая новая миля от Гвердона ложилась бальзамом на израненную душу.
А теперь страшит отсутствие одного конкретного голоса, и каждый день плавания – непозволительная трата времени. Если бы только был способ телепортироваться на край света, а не месяцами обходить Божью войну кругом, она давно так бы и поступила, в задницу любую цену.
«С тобой всегда все непросто», – мысленно проворчала она. И снова не получила ответа. Только воспоминание, как на задворках улицы Желаний двоюродная сестра Эладора, лежа в крови, зло шептала: «Ты вечно все портишь».
Ну, уж не в этот раз.
– Ильбарин! – долетел окрик из вороньего гнезда. – Вижу Ильбаринский Утес!
Кари уставилась на горизонт, высматривая горб далекой горы. Снизу пока мало что видно. Она справилась с желанием взобраться на такелаж и как следует осмотреться. Половина прежней жизни прошла на снастях, и раскачка мачты не внушала ей страха. Но ценный трофей нельзя бросать без присмотра. Кари похлопала по непромокаемому свертку, с которого шесть месяцев не спускала глаз, – внутри качнулась ободряюще увесистая книга. Ободряюще увесистая? Скорее, пипец, неподъемная. Книга была громадной до нелепости, а обложка окована металлом с мощным замком. Еще, поди, и с обережными чарами. Хреновина остановит пулю, причем не самую мелкую. Если Кари когда-нибудь попадет под артобстрел (в смысле снова), то прикроется этой дурацкой книжкой.
Гримуаром доктора Рамигос, если уж именовать ее более-менее подобающе. Судя по объяснениям Эладоры, это своего рода чародейский дневник. Хотела бы Кари знать, какие страницы журнала колдуньи и впрямь важны. Разбирайся она, что ценно, что нет, то просто вырезала бы нужные листы и свернула их в удобненький свиток. Так нет же – все написано непостижимыми заклинательными рунами. Никак не понять, где потрясающие мир таинства, а где волшебные рукописания навроде «Расстройство желудка, день восьмой. Сегодня стул зеленоватого цвета, без резкого запаха», поэтому приходилось таскать том целиком. Она перла чертову книжку из Гвердона в Хайт, через море до Варинта, на юг в Паравос, потом за Халифаты на Огнеморье – и вот уже скоро Кхебеш.
Стоит задуматься: шесть месяцев с книгой попадают в ряд ее самых продолжительных отношений с кем бы то ни было, притом что Кари не могла прочесть ни единой строчки.
Она снова напрягла слух. Шпата веселили ее шумные тирады. А она до сих пор просеивала мысли, отбирая те, что могли бы его порадовать. Но, увы, он – прореха в душе, незримая рана. Отрубленная конечность, которой не было у прочих людей. С ней нынче лишь собственные мысли, а для Кари остаться наедине с собой всегда значило попасть в дурную компанию.
Кое-кто из моряков мог бы ее понять. Некоторым из них тоже пришлось пройтись под занебесной сенью. Это не гвердонское судно; Кари села на борт в… одном из портов, занятых Халифатом, что ли? В Тервозе или то была предыдущая пересадка в ее долгом, извилистом путешествии? Судно не из Гвердона означало не гвердонскую команду, и на борту находились тронутые богами. С ними плыл Эльд – заклинатель погоды, мелкий святой Матери Облаков. Он околачивался повсюду, жаловался на опухшие колени и вздутый живот и, когда требовалось, рожал воздушных сильфов, чтобы те наполняли паруса, поддавая кораблю ходу. У другого матроса на закорках каталось могильное дитя из Уль-Таена, морок детского жертвоприношения. Кари иногда видела это дитя, если солнце било под правильным углом. И еще был наемник с наколотой на груди сигиллой Царицы Львов.
Все плавание она держалась от него подальше.
На одну жизнь с нее врагов уже хватит.
Утес Ильбарина рос. Судно пробиралось через загаженное обломками море. Доски колыхались на воде и бились о корпус.
Команда поспешила к борту делать промеры – узнать глубину под килем. Конечно, у них имелись таблицы, но в последнее время от таблиц толку мало. Боги запросто могли выдрать океанское дно и швыряться им друг в друга.
Пять лет прошло с тех пор, как она видела Утес, но город Ильбарин хорошо ей запомнился. Другие путешественники упоминали о блистательных ильбаринских фонтанах среди пышных зеленых садов или о храмах под золотой кровлей, но Кари в основном помнились заполненные народом причалы, дорожки у складов с припасами, припортовые таверны и лавочки. Здесь, как и на «Розе», проходило ее отрочество. Отсюда она наверняка сумеет двинуться дальше.
Судно сменило курс. Далекий Утес Ильбарина скрылся за бушпритом и опять возник по другому борту. Они больше не шли в город Ильбарин, направляясь вместо этого к северной оконечности острова.
Кари втиснула гримуар Рамигос в сумку и закинула за спину. Груженый ранец, кажется, перекосил ее набок, а здесь неспокойные воды. Капитан До`ска отыскался у поручней, с поднятой подзорной трубой. Что-то надвигалось.
– Эй, – окликнула она. Он не отозвался, тогда она положила ладонь на окуляр трубы, перекрывая обзор. Хоть так добилась его внимания.
– Я заплатила вперед за рейс до Ильбарина. Еще добавила сверху, чтобы добраться туда без заходов в другие порты. – Вообще-то это был первый раз в жизни, когда Кари
Доска причмокнул сквозь гнилые зубы.
– Мы должны сменить курс, – медленно проговорил он. – В городе Ильбарине больше не безопасно. Произошло, э-э, наводнение.
– Вы пообещали доставить меня до города.
– Мы там не сможем причалить.
– У меня в порту есть друзья. – Использовать настоящее время – смелое допущение с ее стороны. У нее были друзья, в ту давнюю пору. Почитай, семья. Пять лет она провела на палубе «Розы». Хоуз или Адро наверняка ей помогут. В крайнем случае пойдет к Долу Мартайну – деньги на проезд у нее есть. Капитан Хоуз был родом с Ильбарина и всегда повторял, что здесь и осядет. Она была согласна на любой корабль, лишь бы доставил ее к заповедным кхебешским берегам, однако втайне лелеяла мысль, что приплывет туда на «Розе». – Мне необходимо попасть в сам город Ильбарин.
Доска выдержал длинную паузу, затем ответил:
– Вместо этого мы идем в Ушкет.
– Ушкет… Да ведь Ушкет на полпути к вершине их гребаной горы! – Какое же страшное у них наводнение? Вот дерьмо, насколько же устарели ее сведения? Обычный переход из Гвердона в Ильбарин занимал от четырех до пяти недель, но Кари все делает через задницу, поэтому поплыла в обход. Поневоле – ни при каких обстоятельствах она не отважилась бы приблизиться к ишмирским богам после того, что сделала с их повелительницей войн. Она пропутешествовала много месяцев и почти не получала новостей с юга, пока не добралась до Халифатов. И так рвалась в Ильбарин, что наплевала на все меры предосторожности.
– На берег мы вас высадим в Ушкете. С этим ничего не поделать. – Он опять поднял трубу.
– Что там? – спросила Кари. Она видела, как к ним направляется какое-то судно, размазывая по небу темные выхлопы. На алхимической тяге, судя по размеру – канонерка. Ильбаринские военные? Она потянулась к подзорной трубе капитана, но Доска сложил и убрал устройство, прежде чем она смогла его взять.
– Сопровождение. – Он сверху вниз посмотрел на Кари: – Вам лучше не отсвечивать. Я скажу им, что не везу пассажиров.
– Это ильбаринцы?
Доска покачал головой:
– Нет. Гхирданцы.
Гхирданцы. Сраные драконьи пираты.
Беги. Прячься. Кари припустила вниз, под палубу, соскочила с трапа, оттиснула Эльда, не обращая внимания на его ругань. Беременное ветрами пузо святого заняло почти весь проход. Кари бросилась в угол, где спала и держала остальные пожитки. В трюме воняло тухлыми яйцами, и запах удавалось терпеть, только постоянно держа люки открытыми. Снизу можно было видеть серебристую синь небес и слышать, как ходят на палубе.
Серебристую синь пересек едкий дым, повеяло испарениями двигателя. Канонерка рядом. Послышались окрики, громыханье о корпус, когда чужие люди полезли к ним на борт. Кари нашла укромное место под койкой и вжалась в затемненный угол – маленький ребенок прячется от чудовищ. Нож сжала в руке, готовая нанести удар. Сердце бухало так тяжело, что грозило сломать ей ребра.
Весь былой настрой ее покинул вместе с волшебным чутьем. Раньше, в Гвердоне, она была неудержима. Святая Карательница, не хухры-мухры. С опорой на Шпатово чудо Карильон была неуязвима. Шпат хранил ее, принимал на себя любую рану, способную ее покалечить. С его помощью она одной левой вышибла дурь из гхирданского синдиката. Не получив ни царапинки, вышвырнула их пинками из Гвердона. Еще несколько месяцев назад ей не пришлось бы прятаться. Она знала бы заранее, где находится каждая гхирданская сволочь, чуя шаги через каменный пол. Перед ней открылись бы стены, а Новый город пересобрал себя по ее желанию. Мраморная кожа святой стряхнула бы пули, и дюжина противников разом огребла б ее неласковой благодати.
Прося у нее пощады.
Моля о помиловании.
Иногда она их щадила. Иногда – нет.
«Как думаешь, им известно, кто я?» – полетела к Шпату шальная мысль. Черт, может, и нет. Может, она перестраховывается. Гхирдана – крупное сообщество, объединение криминальных семейств, во главе каждого стоит здоровенный огнедышащий змей – их людям на Ильбарине вовсе не обязательно знать, что произошло дома. Покамест трижды – два раза в Варинте и один в Паравосе – ей мерещилась слежка, но каждый раз преследователи терялись. И не понять, Гхирдана то была или нет – столько врагов она себе наплодила.
Глядишь, получится пустить пыль в глаза. Держа нож в кармане, вразвалку подняться на палубу с обыденным видом. «Кто, я? Да я тут на корме вкалываю».
Но тогда они могут заметить эту чертову книжку.
Поэтому Кари продолжала прятаться и ждать. Плечи и ноги затекли от скрюченной позы под койкой. Металлический угол книги впивался в копчик. По рукам, по ключицам ползали тараканы. Она не шевелилась. Забилась в угол, как напуганная малышка.
Откинулся люк, и в трюм полезли двое мужчин. Оба носили военное облачение, но из частей и кусков разных мундиров, с содранными знаками различия. Оба вооружены. А у нее зажат в ладони лишь ножичек. Столько бойцов никак не осилить – их на целых два больше. Два – а ведь было дело, когда она над дюжиной таких скотов лишь посмеялась бы. Мужчины обошли трюм, пинком распахнули боцманский рундук, бегло осмотрели и отбыли. Скрип ступенек под сапогами просигналил, что они ушли наверх.
Она выдохнула. «Лопухи зеленые. Мое время еще на них тратить. Вот бы Шпат поржал».
Кари немного расслабилась, но по-прежнему вслушивалась, как бурчит мотор канонерки.
Светло-серебристая синь покрылась позолотой, солнце начало садиться. Наверху Доска выкрикивал команды. Был различим шелест убираемых парусов, лязг цепей и характерный рывок, когда что-то потянуло корабль вперед. Их буксируют в порт, наверно, с помощью гхирданской канонерки. По-видимому, в Ушкет. Двигатель канонерки натужно понизил обороты, и корабль закачался.
План такой: ждать, пока их не пришвартуют к причалу. Ждать до темноты. Улизнуть на берег; двинуть на юг, в обход Утеса к городу Ильбарину, последнему отрезку пути до Кхебеша. Даже без Шпатовых путеводных чудес, даже под тяжестью гадской книженции у нее достанет сноровки незаметно выбраться на берег. А если засекут, что ж, она давно наловчилась насаживать гхирданцев на резак. «Но ты утратила неуязвимость, поэтому не давай им по тебе попадать», – указала она себе голосом Шпата.
Позолоченное серебро небес стало оранжевым, потом посерело. Тут, на дальнем юге, темнеет быстро.
Снаружи оборвался шум двигателя, уступив скрипу канатов. Корабль с приглушенным стуком ткнулся о какую-то пристань. Кричат портовые грузчики. Путешествие завершено. Капитан Хоуз учил Кари всегда благодарить местных морских божеств за благополучное прибытие, но она не смела даже шептать.
Ждать осталось уже недолго.
Вдруг трап вновь заскрипел, застонал под тяжестью. Раздалось шипение дыхательного аппарата. Дневной свет почти угас, поэтому Кари видела лишь силуэт. Шлем из металла. Прорезиненный костюм, покрытый трубками и металлическими пластинами, на них поблескивали колдовские знаки. Доспешная фигура валко протопала на середину и остановилась, изучая трюм. Кари вторично вжалась в обшивку, сердце опять забабахало, во рту пересохло.
Она и раньше встречала таких вот бронированных персонажей. Подобные костюмы изначально предназначались для защиты от алхимических выбросов, токсинов, инфекций, дымолезвий и прочей солянки, но она видала также их переделки, припособленные под изоляцию неизлечимой заразы. В Гвердоне есть торговец вторичным алхимвеществом по имени Дредгер, он носит такой постоянно. Еще был Холерный Рыцарь, громила, который работал на старого главаря гвердонской преступности, Хейнрейла.
Шпат убил Холерного Рыцаря, при этом едва не погиб, хоть и обладал тогда силой каменного человека. Хейнрейла Кари низвергла сама, одной силой мысли, но это было еще тогда, когда она умела творить чудеса. Сейчас у нее ничего нет, кроме ножа, нечего уповать на чудо или необычайную силу.
В своем доспехе Холерный Рыцарь походил на котел с ногами, морской броненосец, втиснутый в переулок, в латах и клепках. Этот костюм изящней, вычурней – может, и хрупче? Шлем напоминал морду вепря, и распахнутая звериная пасть открывала внутри бесстрастное металлическое лицо. Женское, холодное и жестокое. В глазницах – зеленые линзы.
«Цель в дыхательную трубку, цель в сочленения, саму броню не пробьешь, – подумала она. Рукоять ножа проскальзывала в кулаке. Она обтерла кисть о рубашку, снова стиснула свое оружие. – Цель в трубку».
Доспешная фигура подняла руку, что-то проклокотала – и трюм внезапно затопил свет. Дюжина маленьких шариков, пронырливых светляков, заплясали в воздухе. Это чародейские огоньки – бронированная тварь еще и колдует. Блин горелый. Теперь к страху внутри Кари подмешалась холодная струйка неуверенности, чего она терпеть не могла. Чародеев трудно оценить верно, с ними тяжело драться. Не предскажешь, насколько они умелы, пока не начнут швырять заклинания. Не предскажешь, насколько сильны, ибо это прямо зависит от степени их взбешенности. Волшебство выжигает их изнутри.
Накатило воспоминание, все то же самое, когда бы она ни закрыла глаза: Шпат опрокидывается, падает, валится из-под купола громадного Морского Привоза навстречу гибели на твердом полу. Лицо стянуто ужасом, взгляд устремлен на нее. Он падает, а она стоит застывшая, парализованная заклинанием.
Гадство, чем же встречать чародейку? Будь Кари по-прежнему святой, божественный покров отчасти уберег бы ее. И святые, и чары волшебников существуют в эфире. Святые могут грубой силой пробиваться сквозь чары, сметать заговоры и ломать обереги, как физические препятствия. Пребывай Кари по-прежнему осиянной Шпатом, будь прежней Святой Карательницей, наверное, сумела бы прорвать заклинания чародейки, как кирпич паутину. Нынче же она бессильна. Безобидна, как говенная муха.
Линзы завжикали, защелкали, шлем медленно проворачивался, обозревая пространство. Кари подобралась, готовая вышмыгнуть из укрытия и напасть, если ее обнаружат.
Колдовство занимает время. Если хватит скорости, то, возможно, она успеет выскочить из-под койки и добраться до противницы прежде, чем чародейка бросит заклинание. Возможно.
Призрачные светляки, послушные чародейскому взгляду, неумолимо двигались к ней.
«Цель в дыхательную трубку, – подумала она, – и положись на удачу».
– Ведьма? – позвал сверху кто-то из гхирданцев. – Поднимись, ты нам тут нужна.
Чародейка в панцире резко сомкнула ладонь. Огоньки погасли. И снова милостиво, блаженно, самым приятным звучанием на свете заскрипела лестница.
Кари вылезла из укрытия, таща за собой тяжелую поклажу. Наверху разгоралась потасовка – гхирданцы хотели, чтобы Эльд, святой Матери Облаков, пошел с ними, а он не спешил пошевеливаться. Из того, что Кари разобрала среди шума, Эльд попытался выжать из себя воздушного сильфа, чтобы натравить его на гхирданцев. Отвратительное решение в драке. И великолепный отвод внимания, особенно когда Эльд начал реветь от боли.
Она прокралась через трюм к кормовому люку. Взгромоздилась на ящики, повесила сумку на удобно торчащий гвоздь, затем через полуоткрытый люк протиснулась на палубу. Бросила взгляд на нос. Эльд в корчах катался по доскам. Призрачные очертания духа ветра высунулись из пореза на животе, но над Эльдом встала доспешная чародейка. Простертая железная длань замерцала колдовской силой. С помощью волшебства чародейка пришпилила духа на месте – наполовину внутри, наполовину снаружи тела. Из раздутого пуза Эльда с шипением рвался ветер, бередя края родильного сечения. Почти все гхирданцы собралась вокруг этой дерготни, кроме пары стрелков, присматривавших за капитаном Доской и прочей командой.
В ее сторону никто не глядел.
Кари сунулась обратно в люк и отцепила сумку. Вес поклажи едва не утянул ее назад в трюм, но она смогла вытащить ранец и пристроить его за спиной. Были сброшены дощатые сходни, но Эльд корчился как раз возле них, поэтому она подобралась к одному из корабельных отхожих мест – площадочке, выдававшейся за борт ближе к рулю.
Отсюда она проворно скользнула на причал.
Сам морской причал возвели недавно, бетон гладок и не изъеден стихией. Вокруг творилось что-то странное – они будто бы пришвартовались посреди рыночной площади. Кари укрылась за стопкой ящиков возле ограды из проволочной сетки. Стояла мертвая тишь, и дороги за оградой были пустынны. При тусклом свете не видно наверняка, но, кажется, эту гавань вырубили посреди затопленной части Ушкета. Она заметила узкую протоку, должно быть, бывшую улицу, – канонерка, видать, отбуксировала корабль Доски этим маршрутом. Это единственный путь назад к морю. По обеим сторонам протоки – выжженные обломки развалин. Наверно, драконий огонь. А может, и чудо.
В этом порту стояли привязанными еще четыре корабля, как узники на цепи. До Кари дошло, что здесь такое – тюрьма для кораблей. Отсюда не уйти, кроме как на буксирной привязи, со знающим лоцманом. Можно представить, какие опасности и препятствия таятся в этих водах: разрушенные дома пропорят корпус точно рифы. Корабельная тюрьма – а кто тут в долбаных надзирателях, она догадывалась. Гхирданцы.
Держась в тени, она юрко припустила по краю причала, груз за плечами пригибал спину. Когда пропали последние лучи солнца, Карильон скрылась в ночи.
Улицы сплошь незнакомы, вокруг странные здания. По бокам крутых спусков плотно набились дома, но слышались птичьи трели и пахло зеленью, значит, где-то рядом сады. Сумерки длились недолго, и ночь выдалась безлунной. Кари хлюпала по лужам, огибая расщелины и вездесущие кучи мусора. Это напоминало районы Гвердона после атаки Ишмиры – флота Кракена. Должно быть, здесь произошло то же самое – боги схватили океан и размахнулись им, как дубиной, обрушив море на эту страну.
Пора убираться с улиц, пока не заметили. Нижние этажи домов выглядят затопленными и заброшенными. Она присмотрела открытый проем – выломанная, сорванная с петель половина двери опиралась на вторую половину, как пьяная на собутыльницу. Через эту щель Кари проскользнула в прежде пышную приемную. Руки испачкала краска, облезавшая с гнилых досок. Лестница посредине уходила наверх, но там, в отдалении, было слышно похрапывание: похоже, на верхних этажах до сих пор жили люди.
Этот, первый, этаж был облеплен наносами ила и плавучего мусора, но свежих следов в обход лестницы не наблюдалось. Кари хватило сил отворить дверь в какое-то бесхозное помещение, давно обобранное от всего мало-мальски ценного.
Вот и прекрасно. Ей нужно одно – место, где сегодня переночевать. Утром она заберет свою ношу, выберется из городка, двинет пешком вдоль хребта к городу Ильбарину и там отыщет корабль на юг. Она села в сухом углу, измотанная до ломоты.
Кари открыла рюкзак и в тысячный раз проверила – гримуар на месте. Это единственное, что она может предложить колдунам Кхебеша. В уме опять всплыли слова Эладоры:
«Привезешь книгу им. Обменяешь на все, что понадобится. Я не знаю, способны ли они помочь господину Иджсону, но, надеюсь, что это возможно».
«Уже недолго, Шпат», – проговорила она сама себе. Может, вопреки всему, услышит и он.
Плеск воды на улице убаюкивал, и Карильон уснула.
Дракон Тэрас кружил над Гвердоном.
Громадное туловище Прадедушки рассекало поднебесье. Небо золотило кожистые крылья, до того широкие, что они отбрасывали тень на весь мир. Великаньи мускулы прекатывались под древней шкурой, посеченной тысячью шрамов. Иным отметинам века` – их оставляли стрелы и арбалетные болты, дротики и пики святых. Другие, свежие, – пулевые раны, кислотные ожоги, налет сукровицы после дымолезвий либо когтей и щупалец божественных тварей. На Божьей войне все получают раны, подумал Раск, даже сам Прадедушка Тэрас.
Но дракон неуязвим.
Он стал кружить ниже. Забрало Раска во время бомбардировки повредило шальным выстрелом – обзор покрывала паутина мелких трещин. Приходилось мотать головой, чтобы разглядеть разные части Гвердона, расстилавшиеся под ним. С седла казалось, что Прадедушка заполнил весь мир: в какую бы сторону Раск ни смотрел, дракон присутствовал повсюду – кончик крыла, коготь или хвост.
– Ну разве он не прекрасен? – прогрохотал Прадедушка. Раск скорее прочувствовал слова, а не услышал – сотрясенье от рыка пробежало по ляжкам, по позвоночнику и гулом отозвалось внутри шлема.
Он ни за что бы не возразил Прадедушке, но город внизу поражал своим однообразным уродством. На высоте приходило ощущение, что можно потянуться и поднять его целиком одной рукой. Заводы алхимиков походили на сложные механизмы, запачканные маслянистыми дымными тучами. Их понавтыкали посреди скоплений улиц и застроек, что, разбухая, жались к стежке полузасыпанной реки. Прадедушка снизился, закатное солнце отразилось то ли от видимого речного отрезка, то ли от какого-то канала, и город зажегся, как сигнальный маяк. Некоторые участки Гвердона потрепали недавние битвы. Крепость на мысу Королевы лежала в руинах; от старинной тюрьмы в заливе на Чутком ничего не осталось, кроме опаленного, почерневшего камня.
Были здесь и свои самоцветы. Дворцы и соборы на Священном холме. Угрюмая глыба Парламента на Замковом холме – безобразная с виду, зато драгоценная по сути. И прямо под ними цель полета – великая жемчужина, сияющий Новый город. Невероятной красоты район мраморных шпилей и куполов, мерцавших на солнце бульваров и улочек, что напоминали прожилки листа, покрытые инеем.
Вознесен колдовством, по словам Дантиста, в результате несчастного случая, приключившегося у алхимиков. Целый город вырос за одну ночь.
А рядом другой район нового времени, равно противоестественный. Крыши ишмирских храмов, как акульи плавники, торчали из лиловой мглы, что нависла над участком, прозванным Храмовой Четвертью, но на официальном наречии Перемирия именованным Ишмирской Оккупационной Зоной. Подобно тому, как Новый город обозначили Лириксианской Оккупационной Зоной, а протяженность от подножия Священного холма до северо-восточных пригородов – Хайитянской. ИОЗ, ЛОЗ, ХОЗ.
Сокращения позволяли отмести чувство чужеродности и стыда, разложить немыслимое по отведенным полочкам. Город избежал покорения и разрухи, лишь пригласив всех претендентов на завоевание к дележке трофеев. Как женщина, предлагающая себя победителям, – возьмите меня, делайте со мной что хотите, только не троньте детей.
То есть, в случае с Гвердоном, не троньте мои жизненно важные алхимические фабрики, не троньте дворцы и особняки. Пощадите мои рынки и свободное право торговать оружием, не губите мою прибыль. Город обрел безопасность, поставив себя на острую кромку клинка.
Был ли этот город прекрасен? Раск задумался над вопросом. С воздуха он повидал множество городов, и многие из них были блистательны. Высокие храмы – как распустившиеся хрустальные цветы; ступенчатые пирамиды из обсидиана; чертоги с золоченой кровлей для пиршеств героев. Да, попадались места и попрекраснее – но когда дракон заканчивал с ними, все они превращались в золу и уголь. С воздуха Гвердон – противное место. Безобразный, нескладный каменный зверь, истерзанный множеством ран, выполз на берег моря, чтобы там сдохнуть, но даже с высоты различимо, как многолюдны здесь улицы, как суетливы доки.
Раск чуял запах денег. Ощущал пульс власти.
Город не был прекрасным, но дракон желал его не красоты ради.
Раздраженный рокот всколыхнул исполинскую тушу Прадедушки, когда они пересекали Храмовую четверть, и в ответ судорожно скрутились низко парящие облака. Там укрывался чудовищный отпрыск Матери Облаков. Раск костьми чувствовал неудовольство дракона.
– Надо было лететь через ХОЗ, – сказал Раск, – перепугать их, пускай бы драпали.
Его голос доносился до ушной раковины Прадедушки через трубку. Иначе пришлось бы орать на пределе глотки, чтобы дракон услыхал его со спины.
– Не сегодня, – громыхнул Прадедушка. – Не надо провокаций. Хватит с нас воевать. Время вести дела.
Хватит воевать. Раск потеребил непривычную бляху на своем летном доспехе – эмблему лириксианских войск. Еще двадцать лет назад они первые обстреливали бы Прадедушку.
Они спускались над скоплением куполов Нового города. Еще один дракон – драконица Тайрус, патрулируя пространство над Новым городом, заложила вираж навстречу подлетавшему Прадедушке. Лицо гхирданской всадницы на спине Тайрус скрывала маска, но Раск представил ее кислую рожу и ехидно ухмыльнулся.
Знамя Лирикса, трепетавшее на морском ветру, вытянулось в противоположную сторону, уступив урагану от могучих крыл, когда Прадедушка садился на плац. Границу их военного анклава охраняли лириксианские солдаты. Прадедушка вполз под купол через пробитую взрывом дыру. На земле он разом стал грузен и неповоротлив.
Драконы рождены парить в высях.
Раск спешился. После длинного полета у него тоже затекли ноги. Уже и седок стал существом, принадлежащим огню и ветру, а не земной грязи. Он потянулся, преодолевая ломоту в теле. Раск молод и силен, но всего лишь смертный. Многие поколения предков восседали на Прадедушкиной спине, только их больше нет – а Прадедушка непреходящ.
Под куполом и дракон, и всадник стряхнули с себя боевую сбрую. Лириксиане помогли Раску избавиться от тяжелой дыхательной маски, отстегнуть воинский нагрудник. Поснимали, сегмент за сегментом, пластинчатую броню, что предохраняла брюхо Прадедушки от зенитной стрельбы. Отцепили пустую разгрузку, к которой еще недавно крепились алхимические бомбы. Рядом с драконом солдатам было не по себе. Прадедушка сперва мирился с тем, как они нерешительно возились со снаряжением, но все ж нетерпение победило. Дракон оторвал последнюю пластину и, сотрясая пол, двинулся к выходу.
К ним подскочил офицер – майор Эставо, припомнил Раск, – и заикнулся насчет отчета о бомбардировке. Он сжимал папку с документами – рапортами об ущербе или наметками целей для следующего вылета. Начал было отдавать честь, тут же спохватился. С государственной точки зрения Раск с драконом по-прежнему преступники – вот только мало кто из обычных бандитов мог разорвать надвое боевой корабль или сжечь с неба армию, что и делало драконов незаменимыми для военных нужд. Во время войны властям и гхирданским семьям приходилось сотрудничать.
– Великий Тэрас… – начал Эставо, обращаясь к Прадедушке по имени.
– Мой внук все уладит, – не останавливаясь, ухнул Прадедушка, и Эставо хватило ума не заступать дорогу дракону. Он беспомощно повернулся к Раску.
– Доложу вам позже, сэр, – ответил Раск с мерзкой ухмылкой на «сэре».
Они с майором понимали, что все это глупости, волк притворялся, будто прилежно исполняет овечьи правила.
– Может, завтра. Или днем позже. – Он сгрузил поврежденный шлем на руки Эставо и проследовал за Прадедушкой наружу.
Есть дело, которым нужно заняться в первую очередь.
Как сказывали жрецы, в давние годы народ Лирикса погрязал во грехе и злобе. Люди поголовно становились скупцами и обжорами, прелюбодеями и смутьянами. Они мошенничали и лгали, отнимали жизни и хулили богов. Боги осерчали на них и приняли людские грехи на себя, и из этих грехов народились драконы – сотворенные, чтобы стать бичами божьими, обратить грех в искупительное страдание. Но вместо этого драконы пошли к худшим из худших, разбойникам и пиратам Гхирданских островов и сказали:
– Разве мы не похожи? Мы с вами ненавистны всем прочим. Давайте быть заодно – и покажем, что почем, этим ублюдкам.
И на свой лад драконы стали бичом народа Лирикса, и припомнили людям грехи, и загнали их в любящие объятия богов. И за этим занятием неплохо обогатились.
Прадедушке было непросто передвигаться по тесным городским улицам. Острые кончики крыльев глубоко бороздили стены с обеих сторон. За драконом припустила детвора, подбирая наудачу осколки выдранной кладки. Дракон с удовольствием хрюкнул и нарочно привалился к стене, низвергая для сборщиков обвал отделочного камня.
Поднырнув под переднюю лапу, Раск потрусил возле драконьей башки, чтобы можно было поговорить.
– Не пройдет недели – и Эставо захочет, чтобы мы опять слетали на юг. Сколько времени продлятся дела?
– Это, племянник, зависит от тебя. Есть работа, которой необходимо заняться – здесь, в городе. Но обожди, пока мы не уединимся среди своих. – Прадедушка объявил своей временной гвердонской резиденцией часть Нового города; на эту территорию допускались лишь гхирданцы или люди Эшданы, присягнувшие служить драконьим семьям. Сейчас в Гвердоне еще три дракона – нет, два, Виридаза уже на юге, – но никто из них не был ни столь прославлен, ни столь могуч, как Прадедушка.
– Мы должны развивать преимущество, пока ишмирцы в разладе. – После гибели богини войны прежде могучее Праведное Царство пошатнулось. По большому счету Раску было плевать на успехи лириксианских войск – да, он предпочел бы, чтобы Лирикс разбил соперников, чтобы боги отчизны низвергли храмы Ишмиры и всех остальных, но это предпочтение сродни выбору привычной кухни или знакомого зла. А так – катился бы этот Лирикс в преисподнюю вместе со всеми. По-настоящему важно одно – благополучие Гхирданы. Главное в том, что победа должна пополнить драконьи богатства.
А еще как же славно сидеть наверху, на драконьих закорках, и иметь в своем распоряжении неимоверную силу и неодолимое пламя. Указывать на храм или укрепленную сторожевую башню, на сплоченный пехотный строй и знать, что ты способен уничтожить все это по щелчку пальцев. Какая разница, кто твой враг, если ты орудуешь такой сокрушительной мощью?
Славно быть Избранником дракона.
– Но по моему раскладу, внук, – проговорил Прадедушка. – И в выбранный мною момент. А сейчас я должен побеседовать с доктором Ворцом.
Ворц. Как некоторые его зовут – Дантист. В качестве лекаря Прадедушки ответственный за удаление зубов из драконьей пасти – всякий раз, когда новый член семьи входит в возраст и удостаивается кинжала. Суть, однако, в другом – теперь он Прадедушкин советник, единственный из приближенного круга, не входивший в семью. Ворц – Эшдана, повязанный клятвой взамен кровных уз. Избранником дракона ему не стать никогда. Может, именно это позволяло ему честнее высказываться перед Прадедушкой – а может, осознание того, что он достиг пика стремлений и выше уже не подняться.
Такой советник, шепчущий Прадедушке на ухо, имелся всегда. Когда Раск был мальцом, им была бывшая королева пиратов с побережья Хордингера, дикарка в наколках. Она ела тюленью ворвань, и при беседах с драконом с ее губ капал жир. Семья ее ненавидела, и, когда Раску было пять лет, она сорвалась со скалы и разбилась. После хордингерки появился Марко – нет, после хордингерки была старуха-священница, которая вязала погребальные облачения, а уже после нее пришел Марко, всеобщий приятель. С неизменной улыбкой он проводил сделки, дружелюбно хлопал по плечу и утирал лоб под островным летним зноем. Прадедушка постоянно держал при себе кого-то полезного, с умениями или связями, которых не могла предоставить семья.
Затем в один прекрасный день Марко пропал, и на его место заступил Ворц. Дантист с инструментами в кожаном портфеле, набором микстур и зелий. Отщепенец-алхимик, изгнанный из гвердонской гильдии за невыразимо жуткие эксперименты. С личиночно-бледной кожей и рожей гробовщика, он никогда не повышал голоса, только шипел. Одевался во все черное, как святоша, и ходил так, словно от быстрого шага переломилось бы его тщедушное тело. Раск сталкивался с подобной игрой на публику. Голодранцы и жулики предъявляли подложные божественные стигматы или колдовские увечья, намекая на ужасную цену, уплаченную ими за небывалую мощь. Как правило, это было простое притворство, способ произвести впечатление своими якобы сверхъестественными способностями и в то же время ничего не делать по-настоящему.
Как правило. Но то, как Прадедушка обращался с Ворцем, предполагало, что этот человек обладает подлинной силой.
И даже если Ворц всего лишь человек, Прадедушка требовал уединения.
Раск похлопал дракона по чешуйчатому плечу и отвернулся в сторону. Разговоры с Ворцем так и так нагоняли усталость – будто болтаешь со счетной книгой. У этого сухаря в душе нет никакого огня.
Прохожие, увы, перед Раском не расступались.
Дома на его пути не посмел бы стоять никто. Перед Избранником дракона посторонится всякий. Дома мужчины подходили бы сами, здоровались, жали руку, искали его благосклонности. Женщины засматривались бы на него, шептались о молодом гхирданском князе. Дома все знали, что он в особой чести у дракона.
Здесь же, при выходе из тени Прадедушки, он сразу оказывался потерянным. Ну да, кое-кто его знал, но лишь как парня из Гхирданы. Они не подозревали о высоком положении Раска, не придавали значения драконьему зубу у него на бедре. Среди этой толпы он был обезличен.
Приземленный, уже не парил в поднебесье.
Он выбрался из людского скопления и побрел по изогнутым улицам гхирданского поселения в Новом городе. Он желал снова почувствовать касание ветра на лице. Шпили и башни вздымались во множестве, подобно застывшим водопадам или перевернутым к тучам сосулькам. Выше желтые испарения алхимических мастерских, естественная слюдяная серость гвердонского неба, жутковатый туман над ИОЗ – живые отродья небесной богини, словно медузы, струили щупальца поверх крыш. Клубы воскурений над храмами, зыбкие колоннады и бастионы, что таяли в воздухе. Где-то должен быть путь наверх, но Новый город несуразно запутан, лабиринт мостов и переходов, лестниц и галерей.
Раск отыскал лестницу, что, казалось, вела на уровень выше, но она пресеклась, не дойдя до конца. Новый город был весь недоделан; сотворившее его чудо истощилось, не окончив стройку. Ругаясь, Раск поспешил спуститься обратно.
– Братишка. Никак заблудился?
От подножия лестницы его окликнул Вир. Глядеть на Вира – все равно что рассматривать призрак, сотворенный гадалкой для зримого предостережения о нехорошей судьбе. Вир и Раск – двоюродные братья. Примерно одного возраста, одного роста и телосложения. Та же оливковая кожа, те же темные волосы. Даже лица схожи – правда, Вир слишком много времени провел под здешним унылым небом и нездорово подурнел. Постоянно казалось, будто он вот-вот блеванет, отсюда осторожен в движениях – чтобы не расстраивать нежный желудок. И, разумеется, у Вира нет ни драконозубого кинжала, ни зачарованного кольца Самары, что красовалось у Раска на пальце.
Вир мельком взглянул на кольцо не в силах скрыть зависть.
«А еще мой отец никогда не навлекал позор на семью, как дядя Артоло».
– Естественно, я-то привык летать. Сверху все выглядит по-другому.
– Как проходит война? – спросил Вир.
– Так, словно боги – коты, а весь мир – мешок, – ответил Раск. – Как поживаешь? Все зубы на месте или Дантист оттачивал на тебе свое мастерство?
– По правде говоря, с ним мы видимся редко. Я больше уделяю внимание нашему делу. Знать не знаю, чем он занят, кроме как подсчетом монет да перегонкой снадобий, – пробурчал Вир. – Новый город полностью наш, каждый публичный дом и игорный притон – но только Новый город. Мы загнаны за черту Перемирия. Когда город нарезали на части, нам достался худший кусок, и много золота здесь не добыть. Надо было требовать Серран и Брин Аван, а не эту ерунду. – Вир продолжил нудеть о проблемах, спорах о границах и разрешениях, правовых затруднениях; сыпал именами и группировками, которыми Раск не забивал себе голову.
Он зевнул. Дела – такая скучища. Призвание для скучных людей, таких как Вир и Дантист. Дракон почивает на золотом ложе, набирается сил и видит сны месяцами за раз, пока не придет время действовать. Время летать.
– Братишка, мне нужна ванна, чаша с вином и постель. Поживее. – Вир посеменил к расположению Гхирданы. Надвигалась ночь, и здания Нового города слегка поблескивали, свечение исходило изнутри стен. Как если бы глубоко в белый камень замуровали огонь, и Раску это нравилось.
Раск пошел выбранной Виром дорогой, но город запутал его. В каком-то месте он повернул не туда и опять оказался у подножия той же лестницы. Нет – эта была почти той же самой, похожа на первую, как Раск на Вира. Однако данная лестница была завершена и взбегала к входу в манящую башню. Ну и сумасброд же этот Новый город! Можно подумать, будто лестница отрастила добавочные ступени, специально подстраиваясь под Раска.
Он начал восходить, выше и выше, пока лицо не овеяло ветром. Если глядеть с этой точки в глубь суши, то, в отличие от вида с драконьей спины, различные городские районы сливались друг с другом и нельзя было четко разграничить оккупационные зоны, не ясно, где кончалась ИОЗ и начиналась площадь Мужества. Все это одна городская чащоба, джунгли с колючками труб и шипами церквей. Тоже своеобразный лабиринт – пусть прочий Гвердон не настолько чудаковат и изменчив, как Новый город, но все равно он был странным и не вызывал желания получше его узнать.
Куда лучше здесь, пребывать наверху, посторонним и непричастным к этому городу. Привольно парить.
Но это завтра. Прямо сейчас хотелось бокала аракса и на боковую, поэтому надо спускаться.
Порой казалось, что сзади звучат чужие шаги, но, когда он оборачивался, на ступенях никого не было.
На следующее утро Раска вызвал Прадедушка.
Дома, на острове, под семейной виллой есть пещера. Раск помнил, как в детстве играл у входа, а кузены подначивали спуститься в темноту на пару ступенек, а потом еще, пока глаза не разглядят багряно-золотое свечение дремлющего дракона. Никто из них не смел без разрешения войти в Прадедушкин чертог; даже глава семьи ждал на пороге, пока дракон не допустит его.
Ходили слухи о равновеликих пещерах и склепах под землей в Новом городе, но все они были недоступны громоздкому дракону. Сегодня Прадедушка грелся на солнышке на расчищенной просторной площадке. Одной стороной площадка отвесно обрывалась в море; прочие подступы охраняла вооруженная эшданская стража. Дракон развалился поверх остатков разрушенных домов, то и дело почесывая спину о мраморные обломки. Дантист Ворц обработал алхимическим бальзамом раны, полученные Прадедушкой в недавнем рейде, их черная корка пятнала золотисто-рдяное великолепие дракона. Рядом красоту первозданного камня площадки портила козлиная тушка. Прадедушкин завтрак.
Люди выстроились в очередь к Прадедушке и один за другим шепотом обращались к драконьему уху. Отчитывались перед ним, упрашивали об услугах. А то и подносили дань – горка монет и банкнот росла на расстеленной перед драконом черной ткани, микроскопическая доля его домашней сокровищницы.
Раск с гордым видом пересек площадку. Не спеша, вразвалочку; драконий зуб на поясе сиял на солнце костяной белизной. Народ пялился, пока он шел по открытому пространству, но мало кто осмеливался встретиться взглядом. Люди склоняли головы, подчеркивая свое уважение. Он заметил братца Вира. В отличие от большинства гхирданцев, Вир взгляда не отводил, но выражение неприкрытой ревности на его лице было для Раска вполне удовлетворительной уступкой.
Он приблизился к голове дракона и плавно преклонил колени, не прерывая движения, вынул нож, показывая Прадедушке его изогнутый зуб, символ уз между ними.
– Любимый Прадедушка.
– Раск. Подойди, сядь. – Дракон мордой подвинул блок кладки, усаживая Раска совсем рядом со своей пастью – чувствовался огненный жар Прадедушкиного дыхания. – Ворц, – прогудел дракон. Доктор Ворц выскользнул из тени, неся черный портфель. Он вручил Раску сложенный лист бумаги, потом полез в портфель и достал стеклянный сосуд. Дантист сомкнул пальцы Раска на склянке, словно это некая драгоценность. Пальцы самого Ворца были мягкими и очень, очень холодными.
– Есть дело иного рода, – проговорил дракон. Прадедушка протянул над Раском свое нетопыриное крыло, образуя над головой правнука кожаный навес. Длинная драконья шея, скользя, вывернулась и подоткнулась под крыло. Затрещал, закрошился камень, это Прадедушкин хвост обвился вокруг них, плотно замыкая кольцо. Раск оказался полностью окружен драконом, запечатан в жаркой каморке из кожистой перепонки и чешуйчатой плоти. Наедине с головой ящера.
Прадедушка всхрапнул, и духоту наполнил сернистый запах. Раск с усилием сглотнул, стараясь не хватать воздух ртом. По спине побежали капли пота, в драконьих объятиях горячо, как в печи. Но такая личная беседа – большая честь.
– У меня для тебя задание, – сказал Прадедушка. – Посмотри, что дал Ворц.
Раск раскрыл ладонь. Стеклянный сосуд неярко мерцал серебряным светом. Его наполняла жидкость с белесо-серыми крупицами, наподобие соли.
– Илиастр, – проговорил дракон, – духовный рассол. Используется алхимиками в огромных количествах. Это вещество жизненно важно для их промышленности. – Прадедушка облизнул губы, в замкнутом пространстве его язык оглушительно проскоблил чешуйки, словно меч обдирался о камень. – А мы обеспечили контроль над крупным месторождением илиастра. И скоро начнем его завозить. Гильдия гвердонских алхимиков зависима от горстки поставщиков. Им нужен непрерывный подвоз. Перекрой илиастр, и фабрики со скрежетом встанут.
– Откуда пойдут наши поставки? – спросил Раск.
– Из Ильбарина, – сказал Прадедушка.
До Огнеморья долгий полет. Прямой маршрут чреват опасностью, но пускаться в путь через Лирикс, по безопасной территории, прибавит к путешествию дни.
– Пойду за летным снаряжением, – сказал Раск.
– Нет. Вместо тебя полетит доктор Ворц, – сказал Прадедушка.
– Сам? – Раск не поверил словам дракона. Дракон мог – изредка – брать пассажира, навьюченного, как груз, но чтобы кто-то не из семьи и даже не из Гхирданы садился в седло – было немыслимым. – Он же не один из нас!
– Твое место, – молвил дракон, – здесь. Работу необходимо выполнить, и, может статься, ты подойдешь для нее лучше всего. Закупщики илиастра… обязаны сотрудничать с нами. – Увесистый язык Прадедушки опять проскоблил по чешуйчатым губам. – Предоставь им выбор, который предлагают драконы.
Прими пепел и служи Гхирдане. Или погибни.
Прадедушка убрал голову. Крыло приопало, закрывая щель, оставляя Раска одного в жаркой тьме драконьих объятий. Снаружи захрустели кости, чвакнуло мясо – Прадедушка оторвал зубами еще кусок.
Новость застала Раска врасплох, ошеломила. Почему он? Наверняка это проверка, сказал он себе. Артоло высоко вознесся под покровительством Прадедушки, но оступился и пал, когда ему поручили выполнить миссию в Гвердоне. Раску хотелось отдышаться, но здесь нет воздуха. Купцы, которые в данный момент поставляют алхимическое сырье, этот илиастр, – их придется склонить к служению Гхирдане. Даже принять пепел, если понадобится. Все они за пределами Лириксианской Оккупационной Зоны, стало быть, напрямую силой Гхирданы давить будет нельзя. Это дело могло обернуться провалом из-за сотни причин.
Ему никак нельзя терять благосклонность Прадедушки. И он ее не утратит любой ценой.
Раск расправил плечи, гордо поднял голову, как подобает гхирданцу. Он – Избранник дракона. У него не бывает провалов.
Голова Прадедушки возвратилась, теперь челюсти покрывала кровь с козлиными кишками. Раск обернул бумагой склянку с илиастром, засунул в куртку.
– Будет исполнено, Прадедушка.
– Молодец, – ответил дракон. Он поднял крыло, и Раск неожиданно вновь очутился на солнечной площадке.
Ворц уже закутался в дорогую меховую шубу, на голове был застегнут шлем для полета. С глазами, спрятанными за выпуклыми стеклами, с дыхательной трубкой, змеившейся в бак за плечами, он был похож на человека не более и не менее, чем раньше. В руках ученый цепко держал черный портфель.
Ворц положил ладонь в перчатке Раску на руку:
– Здесь далеко от дома, и в Гвердоне есть силы, о которых вам неизвестно. Ваш дядя Артоло пренебрегал осмотрительностью, и это дорого ему обошлось. – Паучьи пальцы Ворца пробежали по предплечью Раска, слегка задержавшись на суставах. – Однако записано: бывают моменты, когда силы уравновешены и один человек, находясь в нужном месте, способен изменить целый мир. Будьте храбрым, Раск.
– Большое спасибо вам за совет, – насмешливо ответил Раск. На мистические шарады Ворца у него нет времени.
– Я протоптал тебе начало тропинки. Поговори с Виром, – прорычал Прадедушка, предвкушая отбытие.
Ворц вскарабкался в седло на драконьей шее. Вместо длинноствольного ружья, копья, скребков, подвесных крючьев и другого оснащения, которое обычно крепится возле всадника, там были торбы, шкатулки с алхимпорошками и гравированный металлический ящик, незнакомый Раску.
– Будь готов, Раск, – велел дракон, – к моему возвращению. – Дракон раскинул крылья и шагнул с края мористой стены. Поймал восходящий поток и взмыл, кругами набирая высоту над Новым городом.
Не оглядываясь, он возносился к небесам.
Без дракона город показался другим – хрупким, невесомым, словно из сахарной ваты, и скоро собирается дождь. Раск попытался храбриться и обнаружил, что, как талисман, стискивает кинжал из зуба. Сунул его обратно за пояс, перевел дух. Да яйца седого боженьки, он же сражался на Божьей войне! Бывал пиратом, солдатом, драконьим наездником. Он – Избранник дракона и не встречал врага, которого нельзя превозмочь. Не проигрывал ни разу в жизни. Убедить старых торгашей принять щепоть пепла всяко должно быть несложно.
Он поманил к себе родственника:
– Вир, мне понадобится надежное местечко для моей ставки.
К его чести, Вир крайне деловито отнесся к своей новой роли. Не прошло и дня, как он нашел для Раска просторный дом на улице Фонарной, в северной части Нового города, поближе к краю. Дом был уже занят, но размещавшиеся там семьи Вир переселил наверх, в башни.
Как и весь Новый город, этот дом вырос сам собой из чудесного камня. Никто не строил его. Тем не менее, пока Раск бродил по чисто выдраенным комнатам, пропитанным каким-то алхимсоставом, форма дома показалась ему странно знакомой, будто помнилась с детства.
У дверей Вир разместил охрану. На чердак посадил снайпера. Пообещал нанять чародея и начертать на входе волшебные обереги.
– А в подвале я разложу яд. – Вир острием шпаги постучал по полу, и послышалось слабое эхо. – Город нашпигован туннелями. Не преполагалось, что проклятые упыри вздумают связываться с ЛОЗ, но они все равно к нам лезут. Эти твари стучат городскому дозору, поэтому не сболтни внизу ничего, что не хочешь разнести дальше.
Был составлен список купцов. В Новом городе никто из них дел не ведет, но некоторые расположились совсем рядом, на нейтральной припортовой полосе. Другие работают за оккупационными зонами – на дальнем конце Гвердона, в округе под названием Маревые Подворья. Просто смешно. В воздухе Новый город отделяет от Маревых Подворий одно биение сердца, взмах могучих крыл Прадедушки. А здесь, на земле, такое расстояние – существенная преграда.
– Вир, нам понадобится набирать местных бандитов. Разбойников, контрабандистов, громил. – Раск заставил себя улыбнуться своему хилому отражению. – Значит, я буду боссом, а ты – моим советником.
– Как прикажет Избранник.
Что-то постучало в окно.
Кари тотчас очнулась, кинжал уже в руке. «Шпат, покажи», – мысленно попросила она, прежде чем вспомнила, что Новый город и ее друг сейчас далеко. Она одна, вдали от дома, и что-то непонятное там за окном, «поэтому, Карильон, соберись».
Снова стук. Скорее влажные хлопки, словно кто-то снаружи шлепает дохлой рыбиной. На окне ставни, в щели сочится голубоватый свет.
«Беги», – подсказывал инстинкт. Раньше бегство всегда срабатывало. Вместо этого она подошла ближе, беззвучно ступая по грязному полу брошенной комнаты. Выставила клинок, встав сбоку от окна, чтобы толстая стена и дальше отделяла ее от того, что снаружи. Оно большое, судя по тяжелому дыханию и увесистым шлепкам по ставням. Но, пожалуй, настроено не враждебно – не настолько уж ставни прочные. Захоти оно войти, смогло бы.
Кари заглянула в щель – и увидала перед собой рыбий глаз размером с обеденную тарелку. Его немигающий взор был полон страха и вместе с тем смирения, будто в жизни не видал ничего, кроме бед. Глаз непонимающе вытаращился в ответ, затем нечто опять стукнуло в ставни, на этот раз достаточно сильно, чтобы выбить защелку. Ставня покачнулась и откинулась, открывая ей существо целиком.
Оно было либо огромной рыбой, закусившей головой утопленника, либо утопленником, надевшим гигантскую рыбу как капюшон на голову, – две ипостаси соединялись там, где безголовая шея человеческой части переходила в рыбье подбрюшье. Если существо откроет рот, то не покажется ли там человечье лицо? Под весом рыбины на плечах тело сгибалось, колени и руки были вываляны в грязи. Людской торс раздулся, плоть изукрасили укусы рыбьей мелюзги, старые ранки истекали водой. Оно стояло полностью обнаженным, но гениталии были отъедены рыбами. Ладони обваляны в соли или в чем-то похожем, к коже пристали кристаллики. Такие же кристаллики прилипли к окну.
Рыбья часть, судя по всему, еще жила, буро-зеленые бока были в капельках влаги, жабры подрагивали на предрассветном воздухе. Плавник сокращался, обтираясь об оконную раму.
Оно чуть-чуть постояло, затем утопленник отвратительно забулькал, словно пытался заговорить, несмотря на то что застрял головой в рыбе – или, может быть, сросся с ней, поскольку непонятно, то ли голова человека у рыбы во рту, то ли сам рот накинут сверху вроде монашеского клобука. Стонущий клекот не прекращался, и она, наверно, могла бы вычленить в нем отдельные слова.
Разбилось стекло – с той стороны улицы швырнули бутылку. По рыбьей спине побежала синяя кровь. Тут же на создание посыпался град камней. Насколько могла судить Кари, метатели нисколько не боялись, им просто докучало, что существо не дает спать. Словно городской пропойца орет во все жабры посреди ночи. Существо покорно стояло, принимая наказание.
Оно снова захлопало в окно, словно именно за ней и явилось.
«Хрен с вами. Нет смысла отсиживаться». Кари сграбастала и закинула за спину ранец. Чуть не поскользнулась в илистой грязи под весом чертовой книги. Потихоньку выбралась на улицу. Кто-то сверху выкрикнул проклятие и кинул бутылкой в нее. Бутылка разбилась о стену, обдавая стекляшками. Кари подобрала камень и бросила в то окно. Ее бросок удался получше – через секунду раздалось значительно более громкое проклятие, и окно с треском закрылось.
Рыбоголовое существо – морской монах, так она решила его называть, – тронулось с места. Было что-то нелепо торжественное, даже возвышенное в его ходьбе враскачку по занесенной илом улице, с волоком на себе рыбьей туши. Невиданное создание брело под горку, Кари за ним, держась в темноте, поодаль от мерцания существа. Насколько она могла разглядеть, в этот час на улицах Ушкета, кроме нее, людей не было. Солнце едва перевалило за плечо Утеса, и на запад простирались длинные тени. Рассвет обрисовал городок. Дома со сводами больших окон, красной черепицей крыш, выбеленными стенами. Зеленые тенистые дворы, предлагавшие отдых от летнего зноя.
Она была права насчет преобразившейся земной поверхности. Ушкет восседал на склоне, в прошлом высоко над морем. Теперь же море плескалось посреди города. Падая сквозь промежутки меж зданий, рассветные лучи сверкали на воде ослепительно ярко. Уровень океана поднялся на сотни футов – или же сам остров оказался притоплен, погружен вглубь занебесным гневом ишмирского Кракена. Когда боги идут воевать, первой жертвой становится привычное мироустройство.
Морской монах вел ее через город. Вчера вечером она поднималась на холм по другому маршруту. Улицы были так же зловеще пусты, однако уже было слышно, как просыпаются верхние этажи. Посматривая вверх, она видела веревочные мосты и канатные дорожки, что перекрещивались над головой, соединяя дома. Ушкетский люд перебрался повыше, оставив улицы на милость приливных волн. На веревочных путях показывались ранние пташки из местных обитателей, кто-то из них вполне мог быть вооружен. Она старалась двигаться незаметно, но морской монах не замедлял ход, а илистая земля была коварна, и по меньшей мере один здешний засек ее с высоты. Она ссутулила плечи и продолжала идти. Сдвинула поклажу так, чтобы не бросалось в глаза, что она несет достойные грабежа ценности.
Из разных переулков стали, шаркая, появляться другие морские монахи. Это настоящая сходка, целое стадо ходячих трупов, волочащих гигантские рыбины.
Все рыбы пучили друг на друга глаза, их носители-зомби мерно топали по грязи. Кари держалась поближе к своему монаху, хотя у нее уже появились сомнения насчет всей этой задумки. Может, она совершенно неверно истолковала намерения существа. Едрить, да у него, может, и нет никаких намерений, и все это сплошная тупость, какой и кажется с виду.
Вереница морских монахов прошествовала под арку, и вот они уже на краю города, на открытом склоне. На стенах Ушкета стоят часовые, но они не заметили Кари, выскользнувшую наружу. Шествие продолжалось до новообразованного побережья, где волны бились об останки затопленных виноградников. Здесь было корабельное кладбище – дюжина ободранных корпусов, обглоданных остовов гнила без хозяев. Носы их были повернуты к дороге, а корму омывало отливом. Многие частично разломаны, без мачт. Их вытаскивали из воды – судя по бороздам, по вывороченной земле, похожей на застывшие рыже-бурые волны вокруг килей. Кто-то огромный – дракон, пришла догадка, раз в городе гребаные гхирданцы, – выдернул корабли из моря и побросал, разбитые, на берегу. Они напоминали выбросившихся китов.
Поочередно морские монахи заходили в воду. В море эти создания неожиданно обретали изящество, их человечьи тела обмякали и волочились за резвящейся юркой рыбой. Они взмывали на бурунах и уплывали в это новое море.
Все, кроме ее монаха. Этот забрел в прибой и топтался на месте. Уставился на нее рыбьим глазом, затем с запинкой поднял человечью руку и указал на корабль, из более-менее целых.
Кари рванула по илистому склону к старой посудине. Когда она оглянулась, монаха не было.
Неподвижность, вот что смутило ее. Она по-прежнему знала на «Розе» каждый дюйм, могла по памяти обойти все отсеки. Это был ее корабль, ее дом, ее спасение. Это «Роза» унесла Кари из Гвердона, прочь от семейной пагубы, прочь от теткиной ругани и мучений, прочь от черных железных грез.
Корабль подарил Кари жизнь.
Но он был совершенно недвижным. Раньше «Роза» катилась по волнам. Кари чувствовала сквозь палубу каждое дуновение ветра, каждый толчок океана. Теперь же корабль был, как прибитое к берегу мертвое тело, холодным и безмолвным.
Она пролезла через пробоину в корпусе и забралась в носовой трюм. Переднюю часть корабя основательно залило. Она с плеском прошагала по стоячей воде до трапа и выскочила на палубу. «Роза» накренилась набок; палуба образовала уклон, как будто корабль подхватило бесконечной волной. Дверца на корму, в каюту команды, была открыта, и Кари уставилась в проем и долго, долго смотрела. На протяжении пяти лет здесь был ее дом, первый настоящий дом. Никогда тетина усадьба в Вельдакре не была к ней так гостеприимна и не дарила столько любви, как эта тесная каморка под бушпритом. Безотчетно, словно завороженная чарами прошлого, Кари опять вошла туда, кончиками пальцев ощупывая воспоминания.
Вот справа лежак, где спал старший помощник, Адро. А Дол Мартайн – с другой стороны. Она невольно отклонилась правее, избегая пустую койку – Мартайн вломил бы любому, кто его разбудит. О боги, она же его ненавидела, до сих пор ненавидит, но отчего и об этом ей радостно вспоминать.
Она пригнулась, уворачиваясь от лампы, которая прежде висела на этом месте, перешагнула через расставленные в памяти ящики Кока. На переборках ржавели крючья – раньше на них качались гамаки, между холстин было не пройти, команда «Розы» жалась друг к другу теснее обитателей ночлежки. Рундуки и клети с припасами, разломанные, пустые. На полу грязно, и это до того неправильно, что проняло ее до костей. Кари воровала из церквей, дралась со святыми и даже убила богиню, но вот оно – настоящее богохульство.
Наконец она присела на койку. На минуту вообразила, каково было бы сейчас выйти из времени, шагнуть сквозь года и поговорить с той девчонкой, которая только что поднялась на борт и в тошноте морской болезни свернулась на этой койке. Переодетой в мальчишку и отчаянно пытающейся сообразить, как сходить в туалет, не выдав своей тайны. Единственной тайны, как тогда ей казалось. «Если ты когда-нибудь вернешься в Гвердон, – обратилась Кари к двенадцатилетке, – то охренеешь от жути и странностей. У тебя будут друзья, и один из них превратится в царя упырей. А второго убьют. А потом ты станешь мстительной святой, ненадолго, и это будет забавно – но только будет убивать его снова, и ты поплывешь за полмира, чтобы его спасти. И я еще молчу про богов и алхимию».
«Ах да, и ты заново столкнешься со всезнайкой Эладорой».
«Послушай, не возвращайся-ка ты в Гвердон, и все будет хорошо».
Но если она не вернется в Гвердон, то никогда не познакомится со Шпатом.
«И Шпат будет жить», – одернула она себя. Приезд Кари в Гвердон как раз и навлек на город разруху. Немалая доля страданий выпала им по ее вине.
На глаза попалось очередное чудо. Вон там, задвинутый в угол, личный ящичек Кари, стоявший у ее лежанки. Она клала в него свои маленькие сокровища, собранные со всего света. Монеты из Лирикса, украденные, как ей сказали, из драконьего клада, намоленные удачей летучего ящера.
Афишка театра в Джашане. Капитан Хоуз сводил ее в театр на восемнадцатый день рождения. Оба разоделись по случаю, так настоял Хоуз. Кари надела бальное платье, словно одним глазком заглянула в другую жизнь, ту, для которой она была б рождена, появись на свет в обычной состоятельной семье, а не у чокнутых бесопоклонников, которые вывели ее как предвестницу кошмарных богов.
Окаменелая драконья чешуйка. Резная китовая кость. Голубой нефрит из Маттаура.
Но нынче коробка пуста. Нет там ничего.
С ней осталось только одно из прежних сокровищ, и оно оказалось не тем, за что она его принимала. Раньше Кари считала, что амулет, кулон у нее на шее, был подарком от мамы – неизвестной, давно ушедшей. Лишь спустя годы, в Гвердоне, вскрылась правда – ее дед изготовил этот амулет, обрядовый талисман для взаимодействия с Черными Железными Богами. Но она все равно берегла кулон, по особым причинам. Как напоминание: что бы мир ни швырнул ей в лицо, она способна это принять и превратить в оружие. Все что угодно будет оружием, если ты воспользуешься им без колебаний. А теперь еще при ней и второе сокровище – дурацкая книжка. И ее вес подгонял – хватит здесь околачиваться.
Утерев глаза – пыльно тут очень, – она вышла обратно на палубу. Корабельные мачты срубили. Пеньки, что прежде были изящными мачтами «Розы», буквально плевали в душу, и она занесла того, кто изувечил корабль, в свой черный дерьмовый список.
На противоположной стороне палубы располагалась дверь в каюту капитана Хоуза. А у двери – сам капитан Хоуз. Старше, седее и как-то помельче прежнего, но тем не менее это он.
Со шпагой в руке.
– Ты – наваждение? – прикрикнул Хоуз. – Дух, посланный меня терзать?
Одной части Кари захотелось промчаться по палубе и стиснуть старика в объятиях.
Другая часть, которая не раз дралась на гвердонских улицах, наблюдала за шпагой. «На его стороне расстояние, на твоей – скорость», – думала эта часть, противная ей самой.
– Это я. Это Кари.
– Кари, – эхом откликнулся Хоуз. Он заморгал, поднял руку, заслоняясь от восходящего солнца. – Это ты. Ты вернулась.
– Вроде того. – Кари неловко пожала плечами.
– Ты свалила! – воскликнул Хоуз с явным удивлением, как будто только что припомнил обстоятельства их расставания. – Взяла и спрыгнула с корабля. В Северасте это было. Мы стояли в Северасте, а ты умотала, слова не сказав. – Он погрозил ей шпагой: – После всего того, что я для тебя сделал.
– Зато перед этим дохера было слов, – выпалила Кари, не успев себя окоротить. Ей совсем не хотелось раздувать ссору десятилетней давности. – А вы меня не слушали.
– А то, помню-помню. Ты кипела от идей. Выдумала обокрасть Безглазых жрецов! Подбила нас умыкнуть вино поэтов из Джашана. Удрать на всех парусах на Серебряное Взморье! Плюгавая пигалица вздумала учить меня, как распоряжаться кораблем!
Кари обвела взором развалины «Розы», полый, засыхавший на солнце корпус.
– Ну да, без меня-то вы ею успешно распорядились.
Он засмеялся, словно зарычал. Махнул шпагой.
– Кари. Ну и где ты была? Как тебя сюда занесло?
– Везде. В Гвердоне. И… – Она опять пожала плечами: – Сюда меня привел мертвый мужик с рыбой вместо головы.
– Это священный Бифос. Посланец Повелителя Вод, – почтительно произнес Хоуз.
Кари смутно припоминала Повелителя Вод – ильбаринского бога морей.
– До рассвета их тут был целый косяк.
– Знаю. Война, девонька, сломила Повелителя Вод, и его слуги потеряны. Каждую ночь они бродят по улицам. – Хоуз зевнул, и Кари отметила, каким он стал старым, как дрожит его подбородок. Как тяжело дается ему держать шпагу. Она сделала неуверенный шаг навстречу, потом еще и еще. Шпага начала подниматься.
– Что тебе нужно? Здесь тебе нечего взять.
– Я ищу корабль. Мне надо попасть в Кхебеш. – Она едва не добавила «сэр».
– Наша «Роза» разбита. Сама вот видишь.
– Но вы ведь знаете людей в Ильбарине. Наверняка есть кто-нибудь с кораблем, ну же, капитан Хоуз. Я должна попасть в Кхебеш.
Хоуз опустил клинок. Кари снова шагнула вперед, но он отвернулся. Пошарил в кармане, достал трубку. Набил, и руки его тряслись.
– Я тебя взял. Помню, как ты тайком прокралась на борт – гремела так, что мертвого разбудишь! Со своей короткой стрижкой, в штанах, стыренных у какого-то пастуха. А голосок твой! – Хоуз изобразил нелепо низкий, скрипучий бас: – Прошу меня простить, капитан, но я деревенский мальчик, сбежал на корабль. Я отработаю проезд. Буду драить палубу, выполнять что прикажете.
– А я, поди, хрена с два отработала? – зардевшись, возразила Кари. Конечно, это уже история древних дней, но она искренне считала, что хранила секрет много лет. Кари вспомнила свое взволнованное признание в том, что она девчонка, когда недоумение на лице Хоуза уступило звонкому хохоту. Она-то верила, будто капитан смеялся над собственной недалекостью, раз не разглядел правду сам.
– Да, вкалывала ты старательно, упрекнуть не в чем. Лучший верховой матрос, что у меня был. Ты доказала неправоту Адро – он советовал отвезти тебя домой.
– Адро? – Они со старпомом дружили годами; он был ей как брат. Здоровенный буйвол, а не мужик. Вместе они строили планы покорения мира, вместе никакущие выползали из припортовых таверн. Она улыбнулась мыслям.
– Я запретил Долу Мартайну тебя обижать, – резко произнес Хоуз. – Он бы тебе перерезал горло и выкинул за борт. Но нет. Я дал тебе место на моем корабле. А ты взяла и свалила.
– Послушайте, я тогда совсем взбесилась. Простите, надо было…
– Амулет все еще при тебе? – поворачиваясь к ней, спросил Хоуз. Кари отцепила кулон и подала ему. Хоуз выставил его на свет утреннего солнца. – Помнишь, как в тот раз в Ильбарине ты убежала и заложила эту уродливую побрякушку в лавке? А квиток выкинула к морским чертям в воду. А потом ночью пришла ко мне в слезах и умоляла помочь его вернуть.
– Помню, – сказала Кари. – Я… слушайте, тогда я об этом не знала, но… моя семья, в Гвердоне, они… – Ей не хватало слов. Как донести до него свое небывалое происхождение и страшное предназначение, что ей уготовили? Сны, посещавшие в детстве, безымянный ужас, вынудивший бежать за полмира. Теперь она знала, что это Черные Железные Боги взывали из темниц к своей предвестнице, но тогда понимала лишь то, что ей нигде не было места. Постоянно ощущала опасность, как будто за ней гнался злой рок и, случись где задержаться подольше, непременно на нее бы обрушился. – Об этом я не могу говорить.
Хоуз сердито фыркнул:
– Ты вечно посматривала на дверь. Не сводила глаз с горизонта, ждала следующий порт. Шесть лет на моем корабле, и просто так взять и уйти! – Он бросил ей амулет обратно: – Ну так и уходи. Иди куда шла. В Кхебеш, коли там тебя примут. Или в свой Гвердон, мне дела нет. Тут тебе ловить нечего. – Дверь каюты грохнула, и она одна осталась на палубе.
Бастон Хедансон обсуждал сам с собой, как лучше убить человека, стоявшего у него на пороге.
– Можно войти?
Тиск стоял, нервно ломая ладони, упитанное лицо скрывалось под капюшоном. Больше он не смеялся. Как будто пережил войну – у него был этакий согбенный, вороватый вид человека, страшащегося гнева богов.
Если делать по правилам, то, конечно, стоило вздернуть его на сточной трубе. Так Братство исконно поступало с предателями. Вешало на струне у всех на виду в напоминание, кто хозяин на улицах Гвердона. Заодно и предупреждало политиков и святош – не им одним принадлежит власть в этом городе. После того как Идж, великий вождь Братства, отказался отречься, отказался предать движение, которое возглавлял, правительство возвело ему виселицу на улице Сострадания. Казни по законам сточных канав в каком-нибудь переулке Мойки не порочили мученичество Иджа, а свершались в его честь.
– Мне только поговорить, – заявил Тиск.
Утопить? Мутные воды гавани всего за пару улиц отсюда. Там встречали конец люди получше, чем Тиск. Тело придется нагрузить камнями, тогда его сожрут рыбы, а не упыри. В наши дни стучат и доносят даже пожиратели падали.
– Я ничего плохого не сделаю. Драконы не посылали меня, клянусь.
Сжечь? Заявка на победу. Правда, спорный вопрос, заслуживает ли сожжения Тиск.
Тиск изобразил рукой знак – старый сигнал о крайней нужде, ходивший среди своих. По обычаю, ни один член Воровского Братства не вправе отказать в помощи тому, кто этот знак покажет.
Сейчас этот жест ничего не должен был значить для Бастона.
Впрочем, кое-что он все-таки значил. Самую малость. Хватит Тиску прикупить несколько добавочных минут жизни.
– Заходи.
Пропихнувшись через узкий коридочик, Тиск прошел на кухню. Глянул на обшарпанный дворик за домом.
– Кто там? – окликнула со второго этажа сестра Бастона, Карла.
– Тиск.
– Не убивай его, пока я не оделась.
Бастон тоже двинулся на кухню. Было время, когда Тиск постоянно захаживал в его дом на отшибе. Тиск и другие, из внутреннего круга доверенных Братства. Хейнрейл, Таммур, Пульчар. С ними и отец Бастона, Хедан. Отец вырос в этом домишке и не избавился от него, даже когда стал поднимать серьезные деньги и купил себе большой коттедж на Боровом тупике. За этим кухонным столом сколачивались состояния и пускались в расход людские жизни.
Бастон вспомнил, как снаружи у задней двери стоял Холерный Рыцарь, как звонко плясали дождевые капли на его панцире.
И каждый из них сейчас мертв или пропал навсегда – так же как само Братство.
– Твой батя, – сказал Тиск, – всегда держал бутылочку вина для гостей.
– Нет. Только для друзей.
Лицо Тиска осунулось.
– Я никогда не сделал бы ничего ни тебе, ни твоим близким. Я был с тобой на похоронах, не забыл?
Не на одних, подумал Бастон. Двух, за эти два года. Его жена, Фей, никогда не состояла в Братстве. Она вообще никак не была связана с воровской жизнью. Фей была его вторым шансом, началом с чистого листа, и ее тоже не стало.
– Я вместе с тобой принес бы к сестрам тело твоего отца, – продолжал Тиск, не подозревая, что наступает на мину, – если бы только его останки нашли.
– А потом ты принял пепел. Нарушил клятву Братству и пристал к Гхирдане.
Тиск ощетинился:
– Я не нарушал клятвы. Но и не собирался приковывать себя к трупу, который уже пролетел пол трупной шахты. Когда я ушел, Братства, почитай, уже не было. – Он вскинул руки, словно дарующий благословение священник. – Я знаю, Бастон, ты смотришь на это иначе, но правда есть правда.
«Мы могли бы отстроиться заново, – подумал Бастон. – Если бы ты и другие хранили верность». Безусловно, пришлось бы тяжко, слишком многие в их рядах не пережили этот хаос. Но перед ними открылись бы непроторенные пути. Новый город пророс из развалин – чем не буквальное возрождение надежды? Если бы Братство объединилось, то могло бы завладеть этой божественной благодатью, сделать Новый город своим. Вместо этого он упал драконам в когти, а Братство распалось.
– Тиск, – сказал Бастон, – зачем ты пришел?
– Взять тебя с собой в Новый город.
– Я пепел не приму.
Тиск почесал лоб:
– Я этого и не предлагал. Но… – Снаружи послышался необъяснимый звук, какой-то трескучий шепот.
– Тихо, – шикнул Бастон. Оба мужчины замерли.
Через окно они увидели, как на примыкающие к дому кучи хлама во дворе ступает паучья лапа с дерево толщиной. Тонкие волоски на лапе этого божьего отродья извивались, как усики. Бастон высунулся в окно – над домом раставил конечности паукообразный дух. Созданье было лишь отчасти реально, его сущность то и дело выскальзывала из смертного мира и возвращалась назад, свет луны отражался от плоти – полосы изменчивого тумана. Восемь глаз уставились сверху на Бастона, словно ощупывали его разум. Он чувствовал или вообразил, что чувствует, как паук ковыряет пласты его мозга. И затолкал мысли подальше. Навязал груз и утопил в темном отстойнике подсознания. Дал рассудочной части заполниться каждодневными мыслями – найдется ли завтра утром работа в порту, остался ли в чулане хлеб, починит ли он наконец разбитое окно наверху.
Ничего не обнаружив, паук двинулся дальше, с неестественной легкостью переступая через ряды однотипных домишек. Бастон услыхал с улицы ишмирские распевы – жрецы поспевали за эманацией бога, пока та вела свой ночной розыск.
Тиск выдохнул:
– Клянусь всеми преисподними, Бастон, как ты тут живешь, когда вокруг ползают такие твари?
Справедливый вопрос. Не из тех, на какие у Бастона найдется честный ответ.
– Ты его еще не убил? – На кухню вошла Карла, натягивая на плечи шаль. – Здорово, Тиск. Бастон, если собираешься у нас кого-нибудь убивать, подстели сперва полотенце.
– Здесь был сторож, – поспешно выпалил Тиск. – Только что прошел.
– Я почувствовала. Да ладно, богам Ишмиры пофиг, что мы, неверные, друг с другом творим. Они вынюхивают только, нет ли угрозы Праведному Царству. – Карла засуетилась на кухне: – Хочешь выпить, Тиск?
– Послушайте. Тебя, Карла, это тоже касается, – сказал Тиск. – У Гхирданы новый босс. Молодой парень, Избранник дракона. Ему нужны местные, те, кто знает обстановку на улицах. Он готов платить. Хорош сиднем сидеть, малыш, давай сходим в Новый город, перетрем с ним.
– Нет, – сказал Бастон.
Карла засмеялась:
– Бастон не примет пепел, Тиск. Он предан Братству до самой смерти.
Тиск раскраснелся от негодования:
– И когда же она наступит? Когда какой-то паукастый придурок решит, что ты грешен? Когда тебя сожрут облака? Когда Верховный Ум…
– Не произноси его имя, – рявкнула Карла. Поминать богов по именам было опасно.
Тиск опомнился. Развел над столом руками, медленно отдышался, улыбнулся грустной, изнуренной улыбкой.
– Помните, каково оно было до сальников?
– Сколько нам, по-твоему, лет? – стоя у окна, молвила Карла. Тиск близко общался с отцом, а их знал с самого детства. И продолжал думать о них как о детях. Поэтому ему сходило с рук называть Бастона Хедансона малышом. Бастону уже перевалило за тридцать.
Им, жившим тогда в Боровом тупике, было девять или десять, когда на Гвердон впервые спустили этих творений алхимии. Восковые страшилы получались из приговоренных воров – тех переделывали в охотников за бывшими собратьями. Бастону часто снились кошмары, как он смотрит из окна спальни и видит за стеклом лицо отца, подсвеченное пламенем фитиля.
– Эге, раньше простой человек вроде меня понимал, как устроена жизнь. Никаких богов, кроме Хранимых со Священного холма, и стражники были из плоти и крови. Подмажешь, и они глядят в другую сторону, а после заката – шабаш службе. Потом на нас науськали сальников, и мы накрылись тазом.
– Братство, – возразил Бастон, – накрылось, когда Хейнрейл взял власть.
Голос Тиска зазвучал стыдливо, словно такие речи малость ему не по чину:
– В Гвердоне делами заправлял Дантист, но теперь он уехал. А новый босс Раск – мальчишка, зеленый, как тина в канале. Города он не знает вообще. Я к тебе первому пришел, Бастон. Пришел, потому что вот он, непроторенный путь. У них есть деньги, сила и в Новом городе полная неприкосновенность. – Тиск посмотрел в окно, на отдаленный силуэт сторожа, и пожал плечами: – Договоришься с ним сразу, и, когда понадобится, за тебя впишутся драконы.
Когда за Тиском закрылась входная дверь, Бастон сидел за столом. Он не доверял себе, опасаясь совершить над стариком что-нибудь насильственное, поэтому оставался на месте, пока тот не ушел.
Карла со стороны наблюдала за братом, пока дождь и песнопения отдаленных храмов заполняли молчание. Сладкоречивая Карла могла часами болтать с людьми, которых презирает, очаровывать и завораживать их, и никому в голову не придет, что это притворство. Слова для сестры – как наряды, но ее истинная суть была тишиной.
И в доме Бастона стало очень, очень тихо, когда сестра переехала к нему, заботиться об овдовевшем брате. Долгая, неспешная тишина, способная его исцелить.
Карла смотрела, ждала и размышляла. Наконец заговорила:
– Сходи, так будет лучше. Хотя бы просто встретишься с этим Раском.
– С какой стати переться продавать душу Гхирдане, когда отсюда и так доплюнуть до храмов?
– С такой, что только плевать в них ты и способен, – молвила Карла. – Мне надо отбежать по делам. Ужин в кастрюле – или сходишь к Пульчару? – Ресторанчик Пульчара раньше был логовом Братства – пока еще было Братство. Сейчас лишь горстка стариков собиралась там потрещать о былом.
– Сегодня не пойду.
Быстрый чмок в щеку, ободряющий шлепок по плечу:
– Подумай, о чем сказал Тиск. У нас осталось не так много друзей. Наверно, неплохо бы завести несколько новых.
И вышла. Бастон не знал, куда ходит сестра, в каком молится храме и есть ли у нее другие, дополнительные занятия. Неизвестно, вернется ли она затемно, уляжется ли сегодня у себя на чердаке, в комнатушке, отведенной для детской кроватки.
Он надеялся, вернется. В этом доме, по ощущениям, должны были обитать призраки, но никаких привидений у них не водилось.
Видать, их выжили боги.
На следующее утро он отправился в доки. Это значило покинуть Ишмирскую Оккупационную Зону, что, в свою очередь, значило около часа топтаться в очереди на пропускном пункте, продвигаясь, пока не придет черед предстать перед караульным храмовником.
– Имя?
– Бастон Хедансон.
– По какому делу?
– Работа в порту.
Церковник с минуту изучал Бастона, будто проницал душу своими безумными глазками. Потом потянулся к его макушке и помазал пахучим елеем.
– Благословение сие рассеется на закате, – трескуче возвестил храмовник, – а далее душа твоя препоручена будет Уриду Жестокому, ночного часа смотрителю.
Бастон поплелся под горку, втягиваясь в толпу портовых работяг, что ежедневно толклись у верфей в поисках заработка. Рабочие отстранялись от Бастона, давая ему пройти. Помнили, кем он был.
Доки, хоть и являлись нейтральной территорией, все равно были зажаты на манер бутерброда между Лириксианской и Хайитянской Оккупационными Зонами, промеж драконов и безумных богов. Поэтому здесь швартовалось не так много кораблей, как бывало прежде. Никто из капитанов не хотел оставлять свое судно среди противоборствующих сил, уповая на хрупкое Перемирие. Крупные сухогрузы уходили к новым причалам в Прощеный порт за Священным холмом, к длинным пирсам, выступавшим над глубиной. А меньше кораблей значило меньше работы.
Под промозглой весенней моросью он ждал, пока выкликнут его имя. Отстраненно сознавая при этом, что живет куда легче большинства бедолаг, сгрудившихся у порта. Сутки без работы голодом ему не грозили. У других же удачный день от черного отделяла единственная монета.
В толпе к нему присоседился Гуннар Тарсон. Еще один малый из Братства, выброшенный на вольные хлеба. Молодой и настырный Тарсон завел разговор о дельце у него на уме – он задумал ограбить купеческий дом.
Не подходящее нынче время для ограблений. Ничего не получится, покуда паучьи сторожа ползают над округой. Прошло много месяцев, а подходящее время так и не пришло. Может быть, никогда не наступит и вовсе.
Он представил себя деталью сломанного механизма. Приводом, пружиной, свернутой туже некуда, но отсоединенной от какого бы то ни было устройства, способного высвободить его или обеспечить рабочей нагрузкой. Он свесил голову, ждал вызова и ощущал, как натяжение в животе передается вверх, выталкивая по глотку желчи за виток.
Бригадир начал называть имена.
– Бастон Хедансон?
Он выступил вперед.
– Складские навесы на Акровой. Начальник велел их вычистить.
Навесы оказались свалкой гнилой древесины. Щели в покрытии набухали дождевыми каплями, будто дюжина порезов на теле истекала кровью. На полу было скользко от пены сточных отходов. Этим местом не пользовались месяцами. Забросили с тех пор, как алхимический грузовоз сел на мель у Колокольной скалы и вечерний прилив принес желтую отраву. Еще один кусочек города выгнил и был отдан ядовитым, враждебным смертной жизни силам. Бастон понюхал воздух – запах алхимических дымоходов знаком жителю Гвердона не хуже звона церковных колоколов. Дегтярная кислота флогистона, шипучая, едкая соль илиастра, насыщенный смрад растопленного воска.
В воздухе было что-то еще. Слабый цветочный аромат. Духи, что ли?
Он здесь не один. Бастон напрягся, поджал плечи. Ладони свернулись в кулаки. Здесь не оккупационная зона, напомнил он себе. Нет причин подозревать неприятности.
Он начал красться между завалов, углубляясь внутрь склада. Посередине открылось свободное пространство. Когда-то тут был торговый зал – украшенные железные столбы подпирали высокий потолок, застекленная крыша позеленела от мха и слизи. Зеленый свет переливался, будто вся площадка погрузилась под воду.
Там его поджидали двое. Один был пожилым, лысым, с лицом навроде горгульи. Он носил жреческую сутану, но в руке держал пистолет. С ним стояла женщина помоложе, в черном бархатном платье, как у гильдмистрессы, только без гильдейской эмблемы или значка сановника. Волосы зашпилены сзади, к носу она прижимала надушенный платок. Свет очертил ее лицо, и на миг Бастону показалось, что он узнал девушку:
– Кари?
– Не вы первый допускаете эту ошибку, – сказала девушка. – Увы, нет.
Она подняла свободную руку, и вокруг рук, ног и глотки Бастона сомкнулись невидимые оковы. Даже глаза попали в тиски заклятия. Он не мог моргнуть, только мелко дышал.
Эта дама – магичка. У обездвиженного Бастона разум понесся вскачь. На улицах редко столкнешься с чарами, и она, очевидно, не воровка, не наемная убийца – хотя насчет спутника он не был настолько уверен.
Пожилой со знанием дела обыскал парализованного Бастона, отыскал в сапоге припрятанный нож, а в кармане – удавку. Осмотрел руки, проверил обручальное кольцо на скрытую иглу. Ткнул заскорузлым пальцем в то место на голове Бастона, где храмовник его помазал. Принюхался к елею, скривился.
– Он чист.
– Спасибо, – сказала женщина. – Господин Хедансон, прошу прощения. Я немедленно вас отпущу, только, пожалуйста, не делайте ничего, э-э, провокационного.
Пожилой сунул нож Бастона в складку сутаны, затем отступил за пределы досягаемости пленника. Опять показался пистолет, нацеленный Бастону в живот. Пожилой пожилым, а рука у него не дрожала.
Женщина сложила кисть в знак, и заклинание спало. Бастон пригляделся к ней попристальней – колдовство, по идее, требует от практикующих ужасных усилий, – но утомленной она совсем не казалась.
– Меня зовут, – проговорила женщина, – Эладора Даттин. Как я понимаю, вы знали мою кузину, Карильон. – Она достала из кармана черную записную книжку, чиркнула запись.
– Я уже давно не видел Кари. Это все из-за нее?
– Не совсем.
– Тогда кто вы, уважаемые, такие?
– Мы отвечаем, – сказала Даттин, – за продление Перемирия. Если возобновится война, это станет для города гибельным несчастьем. Условия мирного договора предусматривают меры сдерживания оккупационных сил, но наша роль заключается в том, чтобы, э-э, разбираться с возможными проблемами, пока эти меры сдерживания не пущены в ход.
Бастон молчал. Отец вколотил в него – никогда не говорить с городской стражей. Эти двое не стражники, но приблизительно в этом роде.
– Перемирие основано на противовесе амбициям каждой оккупационной силы остальными двумя – если ишмирцы нападут, то рискуют создать союз между Лириксом и Хайтом. Сложности, э-э, возникают с Гхирданой. Драконы – неотъемлемая часть лириксианской армии. Лириксу трудно было бы выполнить свою часть соглашения без драконов.
Бастон пожал плечами:
– Я всего лишь таскаю бочки в порту. Я не…
– Избавь от своих ужимок, – прорычал священник. – Мы, мать твою, знаем о тебе все. Каждый секретик. Знаем твою команду, говнюка Тарсона и остальных. Все отребье, которое ты выскреб с помоек после вторжения. И, скажем честно, нам плевать. Наш вопрос гораздо важнее.
Даттин продолжила лекцию:
– Гхирдана действует независимо от вооруженных сил Лирикса…
– Одичалые дьяволы, – пробормотал священник, закатывая глаза. – Пади на них анафема!
– Синтер, довольно! У нас нет на это времени, – уняла Даттин жреца. Синтер – это имя Бастон уже слышал. Священник Хранителей, посредник по темным делам. Его репутация грязна, как и подол рясы, проехавшийся по склизской жиже.
Бастон скрестил руки.
– Мы осведомлены, – продолжала Даттин, – что вам предложили работу. Мы настаиваем, чтобы вы приняли это предложение. Гхирдана – плотный клубок, и нам требуется о-осветить их планы.
– Вы хотите, чтобы я шпионил для вас за гхирданцами?
– Именно! – Даттин просияла. – Разумеется, вас обеспечат вознаграждением.
– А почему я?
– Да не твое дело, – рыкнул священник, но Даттин его утихомирила снова.
– Вы были тесно связаны с Братством, пользовались уважением. Умелый лейтенант, способный привлекать исполнителей и мотивировать их любыми средствами.
– Костолом Хейнрейла, – вклинился Синтер.
– Вы в точности тот человек, который нужен Гхирдане. Ваш бывший соратник Тиск совершенно в этом уверен. Мы знаем, что он приходил к вам вчера вечером. – Она улыбнулась – неожиданно искренне, довольная своей сноровкой.
– Похоже, вы знаете вообще все. – Бастон сплюнул между собой и Даттин сочным комком слюны с мокротой. В нем разгоралась злость. – Значит, знаете и то, что вы, сволота, вытворяете с Мойкой. Сперва нас травили алхимики. Когда восстали веретенщики, вы позволили им нас жрать, чтобы уличные бои не выплеснулись в
– Перемирие спасло тысячи жизней, – спокойно ответила Эладора.
– Ну, тем, кто выжил, ващще, блин, ништяк!
– Поуважительней, говнюк! – захрапел Синтер, брызжа слюной. Он шагнул вперед, оружие качнулось…
…и Бастон метнулся, заламывая жрецу запястье, изгибаясь, чтобы уклониться от грохота пистолета. Вздулось пальто – пуля прошила полу куртки, но Бастона не задела. Он обхватил Синтера одной рукой, второй засадил по харе, рывком развернул пожилое тело как щит, а потом бросился на Даттин, надеясь, что новое заклинание зацепит не его, а священника.
Но скорости не хватило самую каплю. Напущенный Даттин паралич опять окутал Бастона, и он, запутавшись в конечностях, тяжело повалился поверх жреца, мордой на грязный пол.
Хер бы побрал ваши чары. Синтер полез из-под него, извиваясь, как полураздавленная гусеница, чертыхался и отплевывался. Тощие ноги лягнули застывшего Бастона, пока жрец выползал на свободу. Теперь он держал нож и уже нащупал на Бастоне воротник, подбираясь к глотке.
– Будет тебе Братство, говно мелкое, – бормотал священник, – перхоть помойная.
– Синтер.
– Переверните его, – приказала Даттин. Покряхтывая, священник перекатил парализованное туловище противника на спину. Теперь Бастон смотрел наверх, на квадрат зеленого света.
Над ним возвысилась Даттин. Кисть ее руки все еще сияла потусторонней энергией, кровь с ногтей капала на пол, замешиваясь с грязным песком.
Она вздохнула:
– Учтите три момента. Во-первых, прошу понять, что мы стараемся сохранить очень шаткое равновесие. Я повторно впустила в Гвердон Гхирдану – отнюдь не малой ценой для себя, – чтобы обеспечить этот баланс между силами оккупантов. Нам необходимо, чтобы драконы оставались в Гвердоне. И мы готовы до определенной степени закрывать глаза на, э-э, противоправные действия, пока они не угрожают Перемирию.
Во-вторых, от вас мы требуем лишь информацию, ничего более. Для силовых мер у нас есть собственные ресурсы. От вас не требуется ничего, кроме сведений о планах Гхирданы. И в‐третьих… – Она наморщила губы, словно попробовала нечто неприятное на вкус. – Я знаю, что ваша жена погибла в прошлом году, но, э-э…
Вмешался Синтер:
– Мы за тобой следим. Знаем твою милую сестричку. Твою закоренелую грешницу-мать. Твоих дружков из забегаловки Пульчара. Обо всех ваших, кто не съехал в Новый, нам известно. Думаешь, ты такой один со сточной водицей в крови? Я заправлял в Мойке охотниками за святыми, когда твой драный папаша еще бегал в служках при Святом Шторме. Не сделаешь как тебе велят, в нашей власти отсыпать им горя. – Синтер мотнул большим пальцем на Даттин: – Теперь ты работаешь на нее, понял?
Бастону очень хотелось врезать старому святоше. И пришибить Эладору, дамочку, которая выглядит как Кари, а болтает как стряпчий. Как однажды показывал Холерный Рыцарь, если двигаться быстро и успеть сдавить горло, пока чародей не вымолвил слово, ты получишь свой шанс.
Но оно того не стоило. Гхирдана со своими драконами, ишмирцы со своими богами, эта баба со своим кровожадным жрецом – а за ней другие силы, о которых ему можно только смутно догадываться: деньги, влияние, парламент, – осязаемые и опасные, как и любая власть. Идут они все на хер – равнодушные великаны, топчущие в труху обломки его родного дома.
Парочка отступила от него. Священник вынул из кармана новую обойму, нарочито зарядил пистолет. Когда оружие было приведено в порядок, Даттин сняла заклинание.
Бастон сел, подтянулся, готовясь встать на ноги.
– Одно задание. И пепел принимать я не буду. Одно задание, и после этого вы отстанете от меня и к моим не полезете тоже.
Даттин искоса глянула на Синтера, тот сердито нахмурился.
– С условием того, что вам удастся выяснить суть замыслов Раска, – осторожно проговорила Даттин. – Так будет приемлемо.
– Договорились. Сделаю. – Бастон протянул руку.
Никто из двоих не пошевелился. Не пожал руку, чтобы скрепить уговор. Не рискнул приблизиться на расстояние досягаемости. Ага, возомнили, будто его просчитывают.
– На Серотканной улице, на Священном, есть портной, – сказал Синтер. – Зайдешь потом, снимем с тебя мерку, понял?
Бастон кивнул.
– Что стало с Кари? – спросил он. – Она умерла?
– Оу. – Эладора впервые проявила беспокойство. – Жива, но ей пришлось уехать из Гвердона. Я отослала ее отсюда. С ней все хорошо.
Первым в дом на Фонарной улице прибыл Тиск.
Раск смог бы догадаться о том, что Тиск помечен пеплом, даже если б Вир не сказал ему загодя, – в поведении этого эшданца сквозило нечто особое, непроизвольная почтительность в гхирданском присутствии. Средних лет, кряжистый, лысоватый. Прямо бочка, в том смысле, что набит свиным салом и им можно подпирать дверь, а не потому, что поразил Раска своей глубиной. Один из порученцев Артоло, надеющийся опять заползти под драконье крыло.
Он преклонил колени, поцеловал драконий зуб, подставленный Раском. Ладони у него слегка потрясывались.
– Они идут за мной, сэр, – произнес бандит.
– Я ищу солдат, Тиск, а не быдло из пивной. Лучше бы твоему другу не тратить зря мое время.
– За него я готов поручиться жизнью.
Раск поигрывал кинжалом:
– Да ты и так поручился.
Открылась дверь, и Вир ввел в комнату двоих. Один, заключил Раск, и был тот парень, о котором говорил Тиск, – Бастон Хедансон. Серый костюм обтягивал широкие плечи. При виде лица на ум приходило животное, только какое? Телосложение бычье, но нет – это волкодав. Сильный, яростный, но привыкший быть частью стаи. Он не спеша пересек кабинет, вникая во все. Цепко зыркнул на выходы, отметил охрану у дверей, кинжал на столе.
Второй была сестра Бастона. Крашеная блондинка с неестественно выбеленными волосами.
На ней платье из дешевой материи, но фасон был к лицу. Дома на островах рыболовы в базарный день выводили покрасоваться сыновей и дочерей в надежде привлечь внимание Гхирданы. Раск задумался, не за тем ли Бастон взял ее с собой, но тут она встретилась с ним глазами и не отвела взгляд. Ни одна рыбачка никогда не посмела бы так дерзить детям дракона.
К его удивлению, это только усилило ее привлекательность.
Она приторно улыбнулась, словно они обменялись забавными шутками.
– Итак, Тиск рассказал, что намечается большое дело и вам нужны толковые парни. Какая работа нас ждет?
– Я собираюсь сжечь цеха Дредгера.
– Мне казалось, для таких вещей у вас есть драконы.
– Мой Прадедушка улетел, а это внутрисемейное мероприятие, – пояснил Раск.
Бастон нахмурился в замешательстве, тогда Тиск наклонился к нему и прошептал:
– Каждую семью возглавляет дракон. Некоторые вопросы семьи решают сообща, но не все.
Раск продолжал:
– За работу вам хорошо заплатят. А коль проявите себя достойно, то позже дракон, возможно, даже одарит вас своим покровительством. – Дома любой крохотный шанс оказаться в милости у дракона мог толкнуть людей на убийство. Стать Эшданой, помеченным пеплом, означало долю в драконьих богатствах и силу семей за твоими плечами. Раск слегка удивился, когда ни Бастон, ни Карла никак на это не отреагировали. – Пеплом, – добавил он.
Бастон не запрыгал от восторга.
– Почему Дредгера?
– Какая разница? – вмешался Вир. – Вам указали цель, выбранную Гхирданой.
– У Дредгера в Мойке друзья, – сказала Карла. – Он управляет цехами много лет. Причитавшееся Братству платил исправно, как часы.
– Так было раньше, когда порты принадлежали Братству, – сказал Тиск. – Нынче они остались ничьи, – сообщил он возмущенным тоном престарелой тетушки, которая провела пальцем по полке и обнаружила на ней пыль.
– Он давал работу зараженным, когда никто другой не притронулся бы к ним и пальцем, – сказал Бастон.
– Но он трепался с ловцами воров. И со стражей, когда ему было выгодно, – возразила Карла.
Вир грозно на нее посмотрел:
– Он тот, кого выбрал я. Вы в деле? – Тиск сжал плечо Бастона, но у молодого громилы оставались еще оговорки:
– Какова наша оплата?
– Нас интересует лишь раздрай. Мы разрушим цеха. По ходу этого можете прибрать себе все, что приглянется. – Этим он вручал гвердонским бандитам небольшое пожизненное состояние краденой алхимией, но Гхирдану мало беспокоили такие суммы. Ложе из драгоценностей, на котором почивал Прадедушка, стоит дороже в тысячу раз.
– Монет не будет? – забурчал Бастон.
– Все, что награбите, мы наверняка сможем сбыть через Новый город, – быстро сказал Тиск. – Бастон, малыш, Гхирдана проворачивает сделки по всему свету. Оружие можно будет продать в Кхенте или Уль-Таене, выручить хорошие деньги. Если только вы не хотите… – Он осекся, быстро взглянув на гхирданцев.
– Испытать это оружие здесь, – заключил Раск. – На ишмирских захватчиках.
– Как мы нейтрализуем его людей? Как обезопасимся сами? Дредгер имеет дело с ядами и веществами того хуже.
– Будет устроен маленький взрыв на дальнем конце двора, чтобы отвлечь охрану. Вторая группа захватит головную контору. Риск распространения огня будет сведен к минимуму. Поджигать мы умеем, в этом не сомневайтесь. – Осторожность Бастона оправдана – алхиморужие обладает чрезвычайной мощью и не разбирает, кого убивать. Утечка из цехов причинила бы много бед.
Карла придвинулась к брату:
– По-моему, попытка не пытка. Позови ребят с набережной. Посмотрим, может, Угрюмый Йон согласится с нами поболтать.
– Малыш, послушай ее, – взмолился Тиск.
Лицо Бастона оставалось непроницаемо.
– Красивый кинжал у тебя, – произнес он, кивая на драконозубый клинок.
– Он из пасти дракона. Знак того, что я – его фаворит. Не прикасайся к этому ножу, иначе честь обяжет убить тебя.
– Про такое я слышал. Умеешь им пользоваться или носишь для красоты?
– Умею.
– Ага, ясно. – Бастон немного понаблюдал за отблесками света на лезвии. – Я вписываюсь – при одном условии. Ты тоже идешь с нами.
– Смысл нанимать вас, – ответил Вир, – как раз в том, чтобы отвести обвинения в нападении от Гхирданы.
– Или же смысл в том, чтобы нас подставить.
– Ты приходишь к нам в дом и смеешь обвинять в вероломстве? – Вир потянулся за собственным кинжалом, но Бастон оказался проворней. Он подскочил, поймал запястье Вира и стиснул.
– Это ведь твой отец попытался в прошлом году залезть на территорию Братства? Артоло, так его звали?
– Бастон, я бы не стал тебе лгать! – закричал Тиск, тоже подрываясь с места.
– Ты принял пепел, Бен, – беспечно заметила Карла. Как и Раск, она осталась сидеть.
– Если бы дракон захотел твоей смерти… – начал было Вир, но Раск прервал его:
– Дракон твоей смерти не хочет. – Раск поднял кинжал, перекувырнул в воздухе и задвинул за пояс. – И бой меня не страшит. Я выйду с тобой к цехам Дредгера. И, чтобы развеять твои опасения, Вира мы тоже берем. Справедливо, да, Вир?
Просыпаться всегда хреново. Длинный шрам на животе постоянно ныл, изводил тупой болью. Простонав, Артоло откинул шелковые простыни и потянулся к стеклянной банке с пилюлями.
Тупой слуга опять закрыл крышку. Сколько раз он вдалбливал этим ильбаринцам оставлять с утра крышку открытой? Артоло зарычал и стукнул по крышке искалеченными ладонями. Пальцев нет, только обрубки. Каждый раз при взгляде на свое обезображенное тело его до сих пор охватывает ужас.
Увесистую банку он смахнул с прикроватной тумбочки. Банка разбилась о гладкую плитку. Осколки стекла и коричневатые пастилки разлетелись по полу, закатываясь под резную мебель. Физиономия давно умершей ильбаринской драконессы, а может, жрицы, таращилась на него с позолоченной рамы портрета, выражая недовольство тем, что в ее дворце нынче хозяйничает преступник.
Дверь приоткрылась. В спальню заглянул слуга:
– Мой господин? Кажется, что-то разбилось.
– Где моя ведьма?
– Я не знаю, господин. Пойду посмотрю… – заблеял слуга.
– Нет. Зайди. Помоги мне.
Слуга шмыгнул в комнату тихо как мышка, передернув плечами, когда под ногой хрустнуло стекло.
– Дай лекарство, – приказал Артоло. Слуга кинулся исполнять, отыскал одну пилюлю и протянул на ладони.
– В рот клади. – Он открыл рот, и слуга поместил лекарство на язык кончиками пальцев – отставляя вытянутую руку как можно дальше от себя, словно лез в драконью пасть. Артоло принялся сосать липкую пастилку, чувствуя, как немеют нёбо и горло.
– Сапоги давай. – Слуга в замешательстве посмотрел на Артоло – гхирданец спал голым. – Тут везде стекло – мне что, босиком идти?
Слуга извлек громоздкие сапоги Артоло из гардероба. Это были сапоги наездника – утолщенные, со стальными мысами. На голенях стальные зажимы, смастеренные, чтобы цеплять их за седельную упряжь. Он не поднимался в воздух с тех самых пор, как потерял расположение Прадедушки, но все равно это его сапоги. Слуга помог поочередно их натянуть. Пока ильбаринец возился с застежками, Артоло одобрительно улыбался, сложив бесполезные кисти рук на коленях.
– А ну, приберись. Чтоб ни одной пилюльки не пропустил. Одна штука стоит дороже, чем твоя убогая жизнь.
Слуга кивнул. На коленях он заелозил по полу, подбирая пастилки и кладя их на тумбочку.
Артоло встал. Боль от старой ножевой раны утихла. Он потянулся, ощутил, как утреннее солнышко сквозь окно греет спину.
– Корабль Доски пришел прошлой ночью?
– Да, господин.
– Хорошо. Хорошо. – Артоло посмотрел в окно на крыши города Ушкета, на скопление мачт у причала. Полюбовался, как на воде пляшут солнечные зайчики, как отражаются стены домов с полузатопленных улиц.
А потом двинул слугу сапогом прямо по роже. Наступил на руку, надавил подошвой, вминая пальцы слуги в битое стекло. Пнул в живот, крутанул каблук так, чтобы крючья надсекли плоть. Про другую лакейскую ручонку тоже грех забывать. Артоло рванул со стены портрет. Хреновина оказалась очень тяжелая, и покалеченными руками за нее толком не взяться, но он сумел поддеть падающее полотно так, чтобы острый край рамы припечатал ладонь слуги. Картина с грохотом развалилась. Слуга завопил, но Артоло стащил с кровати шелковую подушку и пихнул ее в лакейскую харю. Слуга, уткнувшись в подушку, приглушенно скулил и вскрикивал.
– Нижние боги. – В дверях стояла ведьма. Голос ее сочился отвращением, но металлическое забрало шлема не выражало эмоций.
– Опаздываешь, – рявкнул Артоло. Для пущей убедительности он вновь саданул слугу сапогом. – Сама виновата.
– С Доской возникли проблемы, – проговорила ведьма. Ее костюм зажужжал и защелкал, зашипел колдовской механизм, вкалывая ей собственное обезболивающее. Они оба подпорченный товар, побитые войной. Выброшенные за ненадобностью на этот огрызок суши.
– Сперва рукавицы, – приказал он. Ведьма открыла гардероб, достала принадлежащие Артоло тяжелые краги наездника. Стащила свои перчатки с рубиновыми бисеринами, напоминавшими капельки крови. Ее голые руки были будто полупрозрачны, сквозь них вились ветвистые прожилки пламени. Это нервные волокна светятся изнутри колдовством, догадался Артоло, ведь обращение с чарами не заложено в людской природе. Что поделать, перчатки ей приходилось снимать, иначе рукавицы на нем не приладить.
– От сына новости есть? – спросил Артоло. Его сын Вир уже нанял в Гвердоне докторов и механиков, чтобы те изготовили ему набор искусственных пальцев, по принципу облачения этой ведьмы.
– Я же вам говорила, такая тонкая работа требует много времени.
– И много денег, – кисло заметил Артоло. – За такую цену, как они заламывают, уже должны были все закончить. Был бы там я…
– Их бы вы тоже избили? – пробормотала ведьма. – Готовы? – Артоло утвердительно хрюкнул. Ведьма обхватила его руки в крагах и сосредоточилась. Артоло почувствовал, как невидимые нити заклятия обтекают обрубки пальцев, змеятся вдоль нервов. Краги стали надуваться, распрямляться, уплотняться. По ладоням побежал озноб, ведьмино заклинание схватывалось, обретало устойчивость. Он уже ощущал призрачные фаланги пальцев, осязал потусторонние жилы и мускулы, вросшие, сплетенные с живой плотью. И вот размял свои обновленные, окрепшие руки – чувство силы в кистях помогало лучше любого снадобья.
Ведьма испустила стон, и костюм принялся скорее ее обхаживать. Заклацал, вкалывая лекарства, присосался, откачивая яд. Эфирные энергии костюма шкворчали голубоватыми дуговыми пробоями. Она обессиленно привалилась к гардеробу и с большим трудом натягивала перчатки обратно. С волдырей на пальцах струился дымок.
Артоло же, насвистывая, накинул рубашку и следил, как слуга в изнеможении собирает все до единой пилюли сломанными пальцами. Ну чем не наслаждение застегивать пуговицы? Эти мелочи до того приятны! Ведьмино заклятие продлится около дня, а потом его необходимо будет накладывать снова, но до той поры Артоло – цельный.
Он задумался, как долго она продержится такими темпами? Если умрет, то придется опять нанимать мерзких ползущих, а он не горел желанием сидеть за переговорным столом с этими червистыми страшилами. Каждый раз, как он имел с ними дело, черви запрашивали целое состояние.
– С Доской чего случилось? – спросил он.
– Его остановил катер при попытке подойти к городу Ильбарину.
– Чем это он там собирался заняться? Накачать в бочки рапы?
– Вез на борту пассажира, оплатившего проезд до Ильбарина, – сказала ведьма. – Только и всего. Впредь ему будет наука.
– Что за пассажир?
– Его и след простыл. Наверняка спрыгнул в воду еще на подходе. – Ведьма начала заново подсоединять свои перчатки, втыкая в разъемы проводки и трубки.
– Описание есть? Доска рассказал тебе, кто с ним плыл? – Неладно с этой историей. Артоло взялся за обожженные пальцы ведьмы и сжал их – не сильно, но достаточно, чтобы причинить боль, напомнить, кто здесь главный.
– Женщина. Из Гвердона. Имени нет, но команда сказала, у нее темные волосы. Кто-то назвал ее воровкой. – Артоло поднадавил еще немного. – На лице шрамы. Маленькие шрамики! – морщась от боли, выложила ведьма.
– Это ОНА. Святая Карательница. Явилась сюда за мной. – Артоло ринулся к шкафу, выдернул оттуда пистолет, будто Карильон Тай могла прятаться под кроватью или за занавеской
– Я с ней разберусь, – немедленно отозвалась ведьма. – А вы лучше идите на перегонную, проверьте готовность илиастра.
– Нет, – произнес Артоло. – Нет. Я сам ее найду. Найду и отплачу ей той же монетой, как и она мне, только тысячекратно. – Он ринулся назад к тумбочке и оттуда вынул кинжал – свой зуб дракона. Кромка затуплена, но лезвие по-прежнему прочно.
Он лишился пальцев, но держал оружие все так же крепко.
Затупленным клинком Артоло саданул слуге в живот, навалился всем весом на рукоять, вгоняя нож глубже. Слуга завизжал от боли, истошно взревел, замолотил кровавыми ладонями по лицу Артоло, но Артоло был гораздо, гораздо сильней. Лезвие погрузилось в тело. Горячая кровь окатила голые ноги Артоло, вымазала распахнутую рубашку. Он рванул, вспарывая живот, как мокрый мешок. Внутренности несчастного вывалились на пол.
Лучше любого лекарства.
– Ведьма! – позвал Артоло из кровавой лужи. – Прочитай судьбу! – Он зачерпнул горсть кишок, чувствуя, как они просачиваются между пальцев. – Погадай и поведай, где я найду Карильон Тай!
К середине дня Кари поверила, что может и помереть на этом чертовом Ильбаринском Утесе. Она то и дело отлепляла от тела пропитанную потом одежду. Уже позабыла, каким горячим бывает южное солнце. Огнеморье не зря так назвали.
Эта гора коварна и крутобока, а Кари, чтобы ее не заметили, приходилось забирать каменистыми склонами все выше и выше, продираться сквозь клочковатый кустарник и колючие деревца. Над трактом на Ильбарин, уходившим за отрог Утеса, мерцало, колыхалось знойное марево. За дорогой к новому побережью сходил илистый скат, море намывало красные наносы, будто гора истекала кровью.
На дорогу нельзя. Ее сторожат вооруженные люди, вероятно, Эшдана. Бойцы, нанятые Гхирданой по цене пепла. К тому же на тракте движение, мулы волокут полные металлических бочек телеги. Она понятия не имела, что на них перевозят, но приближаться к телегам не собиралась. Среди скал укрытий много, но Кари – создание переулков и доков, без стен вокруг она чувствовала себя уязвимой.
Поэтому она двинулась выше, минуя неустойчивые насыпи и шрамы недавних оползней, и обнаружила наверху вспаханные участки. Поля расчищенной серовато-бурой земли. Почва была скудна и полна камней. Кари сомневалась, что пахарей ждут обильные всходы, но разве у них был выбор? Большую часть ильбаринских угодий затопил Кракен – вон они, раскинулись перед ней под блестками волн. Поэтому выжившие выскребают, что могут из этого каменистого склона. Она немного понаблюдала за ними украдкой из-за шипастой изгороди: люди скученно трудились на худородном поле, голыми руками ковырялись в земле. Тощие и невзрачные, состарившиеся от тягот и недоедания – общие невзгоды за душой стерли различия пола и возраста. Пашня ходячих скелетов.
За ними надзирали вооруженные стражи. Откормленные эшданцы с пистолетами и дубинками. Это они теперь управляют фермами, управляют, похоже, всем вообще. То же самое она уже видела в Гвердоне, в ранние дни существования Нового города. Подонки и преступные синдикаты быстрее всех приспособились к последствиям катастрофы и подмяли власть под себя. «Тебе бы претило так поступать, – мысленно заметила она Шпату. – Ты бы гнул свое насчет отца, насчет Братства, насчет построения на развалинах нового, справедливого мира. И куда же все эти добрые намерения вкупе с самопожервованием нас завели? Ты погиб, а я здесь, на этом долбаном Утесе». В Гвердоне она никогда не позволяла себе таких мыслей, но Шпат от нее за полмира и все равно ничего не услышит.
Обогнуть пашни ей удалось единственным маршрутом – подняться выше, взлезть на самые верхние склоны, где воздух стал прохладнее, а поверхность более неровной. Здесь, в вышине, гора превратилась в фантастический лабиринт из расколотых глыб с единственными живыми созданиями – несколькими колючими кустами. По ее догадкам, здесь бились боги. Проплешины на широком откосе, скорее всего, прожгло кислотой из усиков творений Матери Облаков. Три сонаправленные расселины, должно быть, продрали когти Царицы Львов. Разрушения еще свежи, под ногами камни в зазубринах. Рассеченные козьи тропки обрывались в никуда. Да и коз что-то не видно. Забурчал пустой желудок. Она слабеет от голода. Выносить тяжесть дурацкой книжки, не говоря о прочем снаряжении, все трудней.
Она заставила себя идти дальше. Вообразила, что опять в Новом городе. Шпат явил чудо и ради нее преобразовал непроходимые скалы в ровную дорожку. Как только она обогнет Утес, начнется спуск. Вниз, к Ильбарину. Даже если от города осталось немного, найдутся места, где укрыться. Она отыщет кого-нибудь на корабле, кого-то, кто возьмет ее за деньги.
Промежуток выше по склону вроде бы не был так разгромлен по сравнению с остальной местностью. Устав поскальзываться на каменных сколах, Кари полезла наверх, подтягиваясь на жестких стеблях бурьяна и выпиравших наружу корнях кустов, пока не достигла неповрежденной области. Впереди виднелась небольшая каменная постройка. Пастуший загон или, может, часовенка для странников.
Тут можно было хоть чуть-чуть просто пройти, а не карабкаться по расколотым скалам. Она допила остатки воды, пнув себя за то, что не набрала перед уходом еще. Виноват Хоуз – выбесил, зараза, решила она, стараясь заполнить нутро злобой на капитана. Лучше злоба, чем голод. Злоба заостряет, не дает раскиснуть.
Она побрела дальше, пересекая склон. К закату обойдет Утес. К завтрашнему полудню доберется до Ильбарина. Пускай с собой не осталось еды, зато имеются деньги. Корабль до Кхебеша отыщется и без Хоуза. Она как-то справлялась без капитана все эти годы. «Меня хотят убить ишмирцы, хочет убить Гхирдана, а мои лучшие друзья – это упырь и город. Ясное дело, без тебя у меня все охерительно».
Поднялся ветер, сыпя пылью в лицо. Она упорно продвигалась вперед, шаг за шагом, наклонив голову. Твердила себе: до Кхебеша она доберется. Избавится от чертовой книжки, обменяет ее на мудрое наставление опытных чародеев запретного города. Она даже не представляла, что говорить, когда к ним прибудет. «Меня создал дедушка, в качестве основы для ритуала по возвращению Черных Железных Богов, а я по случаю спустила всю их силу в труп моего близкого друга. А он вдруг превратился в город. Я слышу его у себя в голове, и вместе мы вышибли дерьмо из Гхирданы и сопротивлялись вторжению, но теперь мой друг угасает. Можете выписать ему какую-нибудь мазь?»
Что будет, если такой подход не сработает?
А что будет, если сработает?
На минуту она почувствовала вокруг себя странное трение, будто путь перегораживала невидимая завеса, сквозь которую необходимо прорваться. Преграда сначала грубо скребла кожу, потом отяжелела внутри черепной коробки, и ее давление нарастало.
Внезапно появилось пугающее ощущение раскачки, как будто сам склон вознамерился ее оттолкнуть. Она повалилась на колени, вцепилась в камни, и пыль жалила ее голую кожу.
Вскоре, так же внезапно, это ощущение прошло. Гора снова стала обычной горой.
– Ну ладно, – пробурчала она.
А потом наяву взлетела в воздух.
Солнце, море, небо и Утес завертелись вокруг, а затем она грохнулась в грязь, удар вышиб воздух из легких. Острые камни впились в лицо и грудь. Под весом книги ранец проехался по спине и огрел ее по затылку. Сука. Она попыталась подняться, перенесла вес на руки – и запястье пронзила боль. Поверхность качнулась, сместилась под ней, и она снова упала. Глаза уловили расплывчатое движение. Не человек, а смазанный вихрь из песка и камней, но он стремительно приближался. Кари неожиданно разглядела в нем черты старой женщины, седой и согбенной, лицо избороздили следы когтей. Камни – это ее зубы, колючки – заостренные ногти.
«Это же горный дух», – сообразила Кари за миг до нового удара прямо в грудь. Затрещали ребра, ее отбросило назад, покатило по склону.
Повсюду ревела и завывала земля. Рядом рушились валуны, обсыпая гравием. Облака пыли заслонили свет. Старуха была везде, со всех сторон и всем вокруг, колошматила, рвала когтями. Ветер оглушительно высвистывал проклятия. Кари могла только свернуться в комок, смертная перед ликом божьего гнева.
В Ильбарине поклонялись Ушарет, богине – покровительнице горы.
И гора повалилась на Кари.
Ставить на это по-крупному Кари бы не стала, но, кажется, была пока что жива. И чувствовала себя мешком с кровавой кашей и осколками костей. Мысли медленно плавали в жидком холодце ее мозга. До нее не сразу дошло, что она не валяется на горном склоне, а куда-то едет. Она лежала в фургоне. Скрипели колеса, шушукались голоса, позвякивали громоздкие металлические бидоны. Ее руки связали веревкой, но по тому, как впивался в спину твердый переплет, становилось понятно – чертову книжку у нее не отняли. Даже не пошарили в ранце. Она попыталась шепотом себя с этим поздравить, но и такое усилие ткнуло ей в бок пикой боли.
Один глаз заплыл начисто. Получилось разглядеть четверых охранников. Все с оружием, но за ней не следят. Оглядывают горную кручу, наблюдают за склонами. Е-мое, да ведь тварь, что на Кари набросилась, богиня или кто, едва ее не убила. Выписала ей люлей с верхотуры до самой дороги.
Солнце заходило слева, закатывалось за Утес – она движется не в ту сторону. Ее везут назад, в Ушкет.
Дерьмово, подумала она, но это самая ничтожная из неприятностей. Она переборола подступившую панику, и от очередного усилия на минуту все опять потемнело.
«Шпат? Я изранена». В Гвердоне Шпат умел принимать ее повреждения на себя, предохранять от увечий, но она от него далеко. Раны выхаживать ей самой, и очень скверные раны. Казалось, все вокруг приобрело неумолимую твердость, мир острого камня и жестоких врагов, а она мала и разбита.
«Думай». Ей слишком плохо, чтобы двигаться быстро, но понемногу шевелиться она способна. Руки и ноги связаны, но, похоже, ею занимались наспех. Той же самой грубой веревкой в фургоне закрепили бидоны и не натягивали слишком туго. Будет возможность, и Кари сумеет вывернуться из пут. Четверо пленителей, судя по голосам, местные ребята, эшданские новобранцы, напуганы не меньше ее. У них ножи и палки, нормальных доспехов нет. Не солдаты. Временно нанятые громилы. «Вдобавок им невдомек, что ты очнулась. Выжди подходящий момент». Она вообразила, будто это Шпат дает ей наставления. Сама себе она никогда не советовала сидеть тихо. «Жди удачной возможности. До тех пор притворись, что лежишь без сознания».
Эту часть отыграть совсем не сложно. Она опять на секунду вырубилась, когда фургон перекатился через дорожную кочку. В бочках возле нее туда-сюда плескалась какая-то жидкость. Внутри нее туда-сюда плескалась боль, словно не могла выбрать, каким синяком или порезом заняться поосновательней. В итоге засела в запястье, колене и ребрах с левого бока. Во рту стоял привкус крови.
– Старуха будет гнаться за ней, – пробормотал один из охранников. – Надо бы ее бросить.
– Утром пришла весть из Ушкета, – ответил другой. – Ее хочет видеть начальник. Она только вчера сошла с корабля.
Первый охранник зыркнул на Кари. Она заставила себя лежать обмякшей, притворяться бесчувственной.
– Для чего понадобилась? Кто она?
Кари рассмотрела его сквозь красноватую муть липких от крови волос и воздушной пыли. Голос молодой, испуганный. Парень то и дело тревожно поглядывал на гору, вздрагивая при любом порыве ветра. Спокойно держался один только мул, невозмутимо кативший повозку в обход Ильбаринского Утеса.
– Старуху высматривай, – просипел другой голос. – У меня пушка. Если нападет, буду стрелять.
Кем бы ни был начальник, требовавший Кари, его они боялись больше полубогини.
Кари подождала, пока фургон наедет на очередную выбоину и ее голову мотнет так, чтобы взор оказался направлен куда надо. Полуприкрытым здоровым глазом она разглядела мужчину с тяжелой винтовкой. Заряжена флогистоном, крупный калибр – с такими сражаются против святых и божьих отродий. Не изничтожит, но отвадить чудище огневой мощи хватит.
Из похожих стволов по ней работала Гхирдана, когда она была Святой Карательницей.
Когда была в силе.
– Повелитель Вод, сохрани нас, – пробормотал дерганый парень.
Короткий отголосок ощущения, возникшего на горе, опять пронесся над Кари. Как будто надавливаешь на болячку. Задул горячий песчаный ветер.
– Идиот! – гневно выбранился стрелок на молодого спутника. – Не науськивай ее на нас! Не называй имен.
«Я – нарушитель, – осознала Кари. – Наверху наверняка священное место. Горная богиня, Ушарет, почуяла во мне святую иной силы и ударила в ответ». Кари вдруг затряслась и не могла унять дрожь. Несмотря на дневную жару, ее колотил озноб.
Долгое время Кари избегала церквей и храмов. В последний раз она ступала на освященную землю будучи в Гвердоне, годы тому назад, и то была церковь Хранимых богов, в ту пору слабых и чахлых. «Но они вернулись, – с горечью подумала она. – Так почему же не возвращается Шпат?» В своем путешествии на юг она придерживалась земель без богов – хайитянских застав или ничейных пустошей, а в основном плыла по морю. Все равно, время от времени, появлялось сходное чувство – жжение, напряженность, будто она стоит под полуденным солнцем в пустыне. Или болезненное предвкушение насилия, вроде того что будоражит толпу, перед тем как разразится бунт.
«Меня хотят убить ишмирцы. Хочет убить Гхирдана. И боги хотят меня убить за то, что я ступила на их территорию».
Замечательно. Оно-то ей и послужит. Все на свете – оружие. Этому она давным-давно научилась.
– Нищий Праведник, – неслышно забормотала она. – Матерь Цветов. Вещий Кузнец. Святой Шторм. – Слабые гвердонские божества. Горячий ветер усилился. Всхрапнул мул. – Ткач Судеб. Дымный Искусник. – Боги Праведного Царства. – Верховный Умур. Матерь Облаков.
Больно, точно голову засунули в тиски. Охраннички услыхали ее молитвы. Схватили ее, дернули за ноги, вытаскивая из фургона, но она продолжала взывать, захлебываясь именами в кровавом кашле. Плюясь ими, как оскорблениями.
– Мразота Кракен. – По лицу забарабанили горячие комья. – Сучка Пеш, Царица Львов! – Она вспомнила картину, как Пеш наступала на Гвердон, ростом выше гор, о ее золотистые бедра разбивались волны. Пеш, осиянная славой, ее слова – снаряды из гаубиц, ее взор – огонь и раздор. Пеш, столь прекрасная и грозная, что Кари невольно выдавила тогда молитву, даже нажимая на спуск божьей бомбы, которая и убила богиню войны…
Гора вновь взревела глубинным громом, широкий склон изогнулся и затрещал. Кари жмурила глаза, но образ старухи, бросившейся навстречу, впечатался в мозг.
Кари завопила с надрывом, выкрикивая имена Черных Железных Богов, которые никогда не слыхала и не догадывалась, что знает, но где-то внутри нее они хранились, и теперь она называла имена вслух. Голосила ими навзрыд, и их повторяло горное эхо.
Ружье выпалило со вспышкой флогистона и лающим раскатом, от которого Кари наполовину оглохла. А потом бахнуло еще и еще, и на третий раз раздалось шипение – не боли, а сердитого непонимания, изумления наглым высокомерием смертных.
А потом их ударило оползнем – фургон, охранников и мула враз смело с дороги. Кари уже была в движении, уже скатывалась с фургона, перед тем как тот опрокинулся. Кругом сумятица – пыль и дым, треск и камнепад. Вопли гхирданских прихвостней тонули в грохоте низвергающейся горы, в гневе богини Ушарет.
Слева мучительно визжал мул с переломанными ногами. Рядом перевернутый фургон, бидоны раскидало по склону. Один вскрыло ударом, светлая жидкость брызнула бриллиантовыми струйками с кристалликами, наподобие морской соли.
Пленителей отнесло вправо. Один, наполовину занесенный гравием, откапывался, пытаясь освободиться. Другой был завален и недвижим, лишь вытянутая рука отмечала место его погребения. Где-то поодаль, среди клубов пыли, промелькнула красная вспышка – это винтовка пальнула опять, на этот раз вслепую.
Кари изогнулась, нащупала нож – запястье прострелило болью. Ее саму закидало камнями, захваченными волной оползня. Она распихала камни, вывернулась из завала, подтянула ноги к связаным рукам и полоснула по веревке: раз, два, пока та не поддалась.
Кто-то из охранников таки вцепился в нее, но тут его самого сцапала Ушарет. Пальцы-шипы порвали горло, песчаные руки ухватили мужчину и отшвырнули подальше.
«Надо скорее вниз, – подумала она. – Убирайся с этой поехавшей горы».
В клубах пыли проступил охранник с винтовкой. Он выстрелил в упор, Кари даже расслышала, как треснула под бойком ампула флогистона. Ушарет взвилась вихрем, вспрыгнула стрелку на плечи и принялась кромсать колючками его лицо. И все время выла, навзрыд и безумно.
Кари побежала. Съезжала вниз. Она падала, подскакивала на камнях, поскальзывалась на щебне, а после в грязи. Снова грохнулась на колени – руки провалились в чудесный соленый прибрежный ил. Раздирала боль – сломанные ребра, растянутые мышцы. Под кожей, как снаряды, взрывались кровоподтеки. Она боялась, что вот-вот переломится или лопнет, но продолжала ползти.
Позади, с подъема, разносился рев богини. Кругом тряслась земля, поверхность трескалась и расползалась, громадные пласты почвы съезжали в море; бурые, как застарелая кровь, пятна растекались по волнам. В воздухе пыхало пылью, давило, будто огромный железный колокол бил прямо над ухом. Невидяще она ковыляла сквозь эту бурю, пока не набрела на дорогу.
Она хромала, спотыкалась, падала, ползла, но не останавливалась, все время двигалась прочь от гнева оскорбленной сумасшедшей богини. Стирала с лица и рук налипшую пыль, только тщетно. Должно быть, с виду сама как богиня, отстраненно подумала она: тощая и изломанная, обсыпанная грязью, песком и колючками.
Впереди послышались крики, и воровские рефлексы сработали без промедления. Она бросилась в канаву, подавляя охи боли, а вооруженные люди проносились мимо и пропадали в клубящемся хаосе пыльной бури. Загремели новые выстрелы, с воем разорвалась вспышка-призрак.
Шатаясь, она побрела дальше. Ходьба стала машинальным процессом, навязчивой мантрой, которую повторяли заплетающиеся ноги и измученные плечи. Лишь инерция влачила ее вперед. Как будто, прекрати она двигаться, дорога, огибавшая гору, вздыбится и ее сомнет. В вышине по небу катилось солнце, над головой кружили облака – белые и серые, пылевые. Стервятники небось тоже кружили, подумалось ей.
В какой-то момент она потянулась поправить ранец, подвинуть, чтобы чертова книжка так не резала спину, и когда убрала руку обратно, ладонь была вся в крови. В растерянности она выхватила нож, не отдавая себе в этом отчета.
Но не похоже, что смерть можно порезать сталью. Пальцы обессилели, рукоять выскользнула из захвата. Упав посреди дороги, гладкое лезвие заблистало, незапятнанное окутавшей все вокруг пылью. Она долго, долго глядела на нож, боясь, что если нагнется за ним, то упадет сама и распадется на части. Боясь нарушить тонкое равновесие между весом книги и собственной инерцией, прервать слаженность рывков избитых конечностей, позволявшую пока что идти.
Сображать не получалось никак. Она надышалась пылью, мозг покрылся толстой земляной коркой. Череп готов лопнуть. Не разобрать, кто боится – она или Шпат. Тот вечно переживал насчет падений.
Пока был жив.
«Нет, – осекла себя Кари. – Он жив и сейчас. – И добавила: – Я тоже еще жива. И все поправлю. Доеду до Кхебеша и поправлю».
Она переступила через нож. И пошла дальше. Шла дальше. Шла дальше.
Пока не заползла в дыру на корпусе «Розы». Вслепую отыскала трап наверх.
И упала на свою койку.
Дома.
Трое воров бегут по улице. Неудачное ограбление. Взрыв.
Ведь так все начиналось, верно? Это воспоминание или нечто, что происходит сейчас? Топот воров будоражит мысли, встряска живого камня высвобождает разум. На минуту эта улица в Новом городе, эти воры притягивают внимание Шпата. Его сознание собирается воедино, уже достаточно, чтобы пробудиться и самому это осознать.
Город, которым он стал, слишком вместителен для смертного ума – Шпат как будто расплывался, стекал вместе с каплями дождя по окнам, ускользал с упырями по сточным канавам. Зыбкое сочетание рассудка и памяти, бывшее прежде человеком по имени Шпат Иджсон, рассеивалось по лабиринту улочек Нового города. Растворялось в камне, как разлагается тело утопленника.
Соберись. Соберись через силу. Смотри, внимай. Не засыпай. Держись, пока она опять тебя не отыщет.
Трое воров бегут по улице. Это извилистый спуск к окраине Нового города, к порту, где черная вода плещет о белый камень. Здесь улицы разделяет обрыв, они пересекают его по мосту. Мост выполнен в виде ангела, и воры бегут по его распростертым крыльям. У ангела лицо мамы Шпата. Вода омывает памятник ей, несется и ниспадает в нижние части города.
Внизу канал.
Разум не слушается, мчит вслед за памятью. О драке с Холерным Рыцарем. О том, как Шпат набросился на бронированного врага и вместе с ним рухнул в затхлый канал. Не в этот, другой. Телохранителя Хейнрейла в бою было не одолеть, и Шпат тогда попытался пожертвовать собой. Когда живешь с неизлечимой болезнью, смерть перестает быть немыслимым вариантом. Если протянешь подольше, привыкнешь обходиться с ней запросто.
Нехорошо. Он опять падает. Трое воров не пропали из восприятия – по булыжникам, его нынешней коже, стучат их шаги. Их фигуры видны из каждого окна. Все трое в темных дождевиках от ливня. Дождь смывает рассудок, подумал он. Как соображать, когда каждая капля шумит, грохочет, отвлекает внимание? В чем разница между дождевой каплей и человеком? И то и другое в основном из воды. И то и другое лопнет при ударе о камень.
Так, при ударе, лопнул и он. Под просторными бульварами и кручеными переулками его мыслей таится подземелье воспоминаний, засасывающий водосток, где он застрял и его тянет вниз. В своей памяти он падает из-под купола Морского Привоза, неподъемные конечности и забитые известью суставы подводят его. Такой сильный, а земное притяжение ему не побить. Не пройти последнего испытания. У Кари глаза полнит ужас. Он гибнет, а она понимает, что тоже обречена, обречен Гвердон, и владычество Черных Железных Богов воцарится навеки…
Это воспоминание. Настройся на данный момент. Следи за ворами. Ты смотришь на них неспроста. Двое – иноземцы, в городе новички. Носят дождевики, но и под них проникает взор Шпата. Можно попробовать на вкус их оружие. У предводителя кинжал, драконий зуб, клинок горит пламенем – так воспринимает его чудесное зрение. Сам парень из Гхирданы, родом из драконьей семьи. Шпат вспоминает – точно такой же кинжал впивается Карильон в горло. И, по велению чуда, режет его каменную плоть – но это еще один выход в память, еще один спуск в подземелье. Затвори его, живо. Соберись.
Гхирданец идет вперед с важным видом. Волосы острижены под летный шлем, носит тонкие усики – показать, что мужчина. Бронзовая кожа в отметинах дюжины застарелых шрамов, ножевые порезы на предплечьях, но без серьезных ран. Мальчишка, который дрался множество раз, но никогда не был бит. С шеи свисает поношенная дыхательная маска, под плащом характерная кожанка драконьего всадника, толстые перчатки и меховой воротник. Он что, дурак – так одеваться на дело или специально показывает свой высокий ранг тем, кто разбирается в этом? Гордыня или безрассудство? Различие между ними в равновесии: перебери чуток с гордыней – и ты поскользнешься и упадешь. Упадешь из-под купола Морского Привоза и размажешься о плиты внизу.
Парень для чего-то важен. Шпат не понимал, откуда об этом знает и почему; благодаря неназванному чутью – особому восприятию, неподвластному смертным.
Раск. Вот как его зовут. Шпат не раз слышал, как это имя шепотом произносили на улицах.
Второй гхирданец тоже мужчина примерно тех же лет, только в обычной уличной одежле. Его ладони потеют, сжимая пистолет. Драконьего ножа ему не досталось, дракон не одарил его своей благосклонностью. К его боку пристегнут сверток, содержимое тщательно замотано в ткань, чтоб не рассыпалось. Воровской инструмент, отмычки, кусачки. И подрывные заряды, стеклянные шарики с флогистоном. Второй гхирданец щерится на Раска, когда драконий всадник поворачивается спиной – со смесью злобы и страха. В его горле копится желчь, как дождевая вода в закупоренной трубе водостока.
Третьего человека Шпат знал. Знакомые – это ловушка, с ними так легко потерять нить времени, соскочить в воспоминания о былом, вместо того чтобы следовать за их настоящим. Карильон, как якорь, крепила его к настоящему, давала сосредоточиться, но подумать о ней – все равно что упасть. Из-под купола Морского Привоза, переворачиваясь раз за разом, и размазаться по камням. Воспоминание, как щупальце веретенщика, алчно рванулось к нему, отдирая очередной кусок его осознания себя.
Соберись! Напряги внимание! Третий… Третьим был Бастон Хедансон. Человек из Братства. Выученик Холерного Рыцаря. Шпат приятельствовал с Бастоном: они околачивались вместе, когда были помладше, до того как каменная хворь отняла у Шпата молодость, друзей и место в воровской гильдии. В том, что осталось у Шпата взамен рассудка, друг другу противостояли две версии Бастона. В настоящем Бастон всматривается в тени, выискивает опасность. Годы обошлись с ним неласково – он износился, высох. А в памяти Бастон был на пятнадцать лет моложе. Почти мужчина, парой годков старше мальчишки-Шпата. Он сидел на заборе в Боровом тупике, смотрел, как Шпат носится с Карлой и другими детьми. Бастон держался в стороне, но его так и подмывало вступить в игру.
Боров тупик. Воспоминания о собственной молодости встали на дыбы, могучие, неугомонные. Он попытался их побороть, внимательно следить за настоящим, но не смог удержаться. Почувствовал, как сознание вновь раскалывается на части, растаскивается вширь по Новому городу. Он вырос слишком большим, чтобы охватить самого себя. А разум, маленький паучок, тщетно старается оплести тонкой паутинкой целый город.
Разламываясь на куски в миллионный раз, Шпат гадал, есть ли где-то еще другие осколки его сознания, стянутые вместе на достаточно долгое время, чтобы у них зародились те же мысли. Шпат ли он вообще или один из многих Шпатовых призраков?
Он падал. Его рассудок, подобно капелькам дождя, струился по стенам, рассыпаясь, сливаясь и снова дробясь на части серебристой дорожкой мыслей, что стекались в самые глубины Нового города, в самые глубины его души. Он больше не разделял прошлое и настоящее, не отличал своих воспоминаний от игры теней на стенах Нового города.
Падал.
В Боровом тупике Шпат, прячась по переулкам, играл в стражники-разбойники с Карлой и прочей детворой. Он был самым высоким в их компашке и самым шустрым. Никто не мог его поймать. Карла орала вслед, угрожая накликать на него гнев старшего брата, в духе воззвания святого к богам. Шпат перелез садовую изгородь на рубеже гильдии алхимиков, притворился, будто набирает пригоршни золотых монет и швыряет их через забор, а потом рванул улепетывать, пока не поймала стража. Помчался по мостовой впереди погони.
На улице показалась группка немолодых мужчин. Все из Братства.
– Нижние боги, это ж его сын, – произнес один из них. – Разыщите мать, надо рассказать ей первой.
– Нет, – негромко возразил другой. Пожилой мужчина склонил колени, положил руку на плечо Шпата и посмотрел ему прямо в глаза. От него несло табаком.
– Городской дозор арестовал твоего отца. Он обречен. Братство, такие дела, позаботится о тебе, но для него нам ничего не сделать. Нам нечем ему помочь.
– Его повесят?
Его повесят. Иджа повесили.
Это было двадцать лет назад и происходит сейчас. Постоянно.
Перед Шпатом сады Палаты Закона. Колокол отбивает полдень, и под отцом откидывается виселечный люк. Идж падает, и при воспоминании об этом кажется, что его падение длится вечно, несравнимо дольше, чем хватило бы длины любой веревки. Шпат цепляется за руку матери, вообразив, будто отец сейчас провалится сквозь землю, выпадет в некое нижнее, упыриное царство и скроется в бесчисленных туннелях под городом. Останется жить, обретя какой-нибудь новый облик. Останется жить хотя бы в своих рукописях, если на то пошло.
Падение – это побег, чудесное избавление, победа на самом краю гибели.
Но падение перебивает рывок веревки.
В туннеле под Новым городом, у каменной стены, присел упырь. Темно, но темнота внизу нипочем им обоим – и Шпат, и упырь давно не нуждались в таких мелких условностях, как глаза, чтобы видеть во тьме.
Упырь ему знаком. Это Крыс. Когда Шпат подцепил загадочное каменное поветрие, медленно поедавшее его, замещая плоть камнем, то друзья с Борова тупика один за другим его побросали. Вот отец Карлы выталкивает ее из комнаты Шпата, а Бастон торчит на пороге – уходить неохота, а подойти слишком боязно.
Одни поняли, что ему не видать отцовского места главаря Братства. Других он отвадил сам. Однако Крыс остался. Упырей эта подлая хворь не берет. Упырей не донимает горечь, самопрезрение или отчаяние. Про всех Шпат знал, чем их зацепить, давил на слабые места, но Крыс сам определил Шпата в друзья, и на этом точка.
Крыс, да не Крыс. Крыс претерпел почти столь же законченное изменение, как сам Шпат. Прежний друг был уличным упыришкой, рыскал по подворотням и воровал туши на бойнях, чтобы приглушить голод по мертвечине. Но Крыс оказался одержим – избран? поглощен? – одним из гвердонских упырьих старейшин, некротических полубогов, обитавших в подземных глубинах. Никого из прочих старейшин уже не осталось – все погибли в войне с ползущими. Все, кроме этого существа, именовавшегося «владыка Крыс».
Крыс поскреб стену туннеля мощными лапами, постучал по камню. Огромные челюсти раздвинулись, и длинный лиловый язык облизнул зубы. Острые клыки, чтобы отрывать от костей трупную плоть, плоские коренные, чтобы крошить сами кости и добираться до мозга, до остаточного духовного вещества. Крыс с запинкой заговорил. Он хотел донести до Шпата что-то важное. Упырь, помогая жестами, произнес что-то про Черное Железо. Потом про алхимию.
Отголоски речи бессвязно звенели в разуме Шпата. Он старался вновь сосредоточить свое внимание, слепить фрагменты сознания воедино, но было очень трудно собраться… сгуститься…
Голос Крыса становился эхом, лишенным всякого смысла. Слова вливались в хор других, произнесенных в Новом городе слов, растворялись в шумном гомоне. Шпат силился вычленить их суть из бурлящей круговерти жизни. Он пробыл городом не так уж и долго, но хватка уже соскальзывала с поручня смертного мира. В общей массе проходящего сквозь него уже не различить отдельных слов, отдельных дней, отдельных жизней – он четко воспринимал их только вкупе, вроде того как множество ног, что шлифовали нахоженные ступени, как множество рук, что на счастье до блеска натирали облюбованное изваяние.
С досады Крыс снова шоркнул когтями по камню.
Глаза Шпата – это стены туннеля, потолок и все камни вокруг. Его уши на каждой поверхности. Он видит Крыса под сотней разных углов, и каждая из обзорных точек есть часть рассеянного, грозящего ускользнуть внимания. Его мысли – стайка детишек в переполненном городе. Легче легкого потерять их в запутанных переулках воспоминаний.
Скрежет увлек его на три года назад.
Скрежет по двери. Пришел Крыс. Шпат отложил бумаги и начал выгружаться с кресла. Если ухватиться за край полки, можно подтянуться без лишнего давления на левый бок. На коже каменные пластины, под нагрузкой они впиваются острыми краями в мышцы, и каждый раз при этом чувствуется, как холодок онемения прихватывает новые ткани.
Полка заскрипела под его весом. Вмятины на доске совпадают с каменными пальцами. Он встал, но зацепилась и оцепенела левая нога. Словно он балансирует на непрочном каменном столбе. Его охватил ужас, дыхание остановилось.
Падение всегда угрожало опасностью – если рухнуть на пол, удар может причинить незаметные внутренние повреждения, такие повреждения не отследить, пока не будет уже слишком поздно. Он представил, как тяжело бьется о немытый пол. Может, ударяется головой или в глаза попадает грязь, царапает тоненький хрусталик, ослепляя его каменной катарактой.
Он уверял себя, что не настолько хрупкий. Сам видел, как такие, как он, каменные люди отбивают пули, проламывают кирпичные стены, выдерживают страшные побои. Если под удар подставлены уже окаменелые части тела, то ничего страшного. Предохранять надо лишь убывающий запас живых тканей. Его жизнь отмерена квадратными дюймами плоти, пятнами еще не покрытой известью кожи шириной с ноготь.
– Дай минутку.
– Пошевеливайся, – прошуршал Крыс. – Тут ливмя льет.
На полке есть сосуд с алкагестом, как раз можно отсюда достать. Шпат наклонился, уперев для равновесия другую руку в стену. Подцепил пузырек, отыскал щель между каменных бугров на ноге и вогнал иголку. Огненное ощущение, в равной доле возбуждающее и мучительное, пронеслось по ноге. Паралич отпустил колено, конечность вновь свободно зашевелилась. Первый раз за эти дни он почувствовал пальцы. Алкагест бурлил в кровотоке пламенной рекой. Как будто бы камень таял и становился обратно податливой плотью. Шпат знал, что облегчение временно, но пока этого хватит.
Он бодро пересек комнату, отомкнул задвижку. Снаружи был Крыс, а еще на упыря опиралась, чтоб не упасть, какая-то человеческая девушка. Мертвенно-бледная, тряслась, на рукаве и губах сгустки рвоты. Первый Шпатов порыв – отнести ее и уложить на кровать, но каменная хворь передается прикосновением.
– Размести ее на моей кровати, – сказал он Крысу. На двери висели старые бинты. Шпат начал обертывать руки.
– Наткнулся у порта, – проворковал Крыс. – Пыталась шарить по карманам. Сообразил, что неплохо бы подержать ее здесь. Если ей полегчает, будет наша должница. Если умрет, сволоку тушку вниз. – Упырь облизнул острые резцы.
– К чертям иди, – слабо выдавила девушка. Она ощупала горло. – Ты что, уже?.. – Крыс отпихнул ее руку и выудил из разреза блузки кулон. Поднес к свету – на цепочке покачивался черный камень, амулет в оправе. Девушка потянулась за ним. Застонала. – Нет, это мое.
Шпат накинул одеяло на ее тощее тельце. Девушка закрыла глаза – похоже, проваливаясь в сон.
Крыс принюхался к ней:
– С корабля. Не здешняя. – Обнюхал снова, морща рыло, будто в попытке определить какой-то неуловимый запах.
– На вот. – Шпат отсыпал упырю несколько монет. – Сбегай на Агнцеву площадь, принеси поесть. Полегче для желудка. Из «Химической Пищи» Рэнсона, например. – Алхимическую пасту, сладкую и липкую. Каменные люди с закальцинированными желудками то и дело на нее налегают; Шпат пока до этого не дошел. – И одежду почище. Спроси, может, у Барсетки.
Крыс юркнул за порог. Шпат вернулся в кресло, осторожно опуская себя, словно кран ставил на место сошедший с рельсов тягач.
Там он и ждал, читая старые отцовские записи. Вертел туда-сюда кулон девушки, проверяя, сохранила ли кожа на ладони какую-то чувствительность. Почитай, нет – чтобы хоть что-то почувствовать, пришлось бы сильно вдавить металлический край амулетика, а это могло повредить драгоценность.
Еще через пару минут ему стало ясно, что она очнулась, но притворяется спящей, наблюдает за ним из-под полусомкнутых век. Выжидает, когда он отойдет, чтобы удрать за дверь и помереть где-нибудь в канаве. Шпат вытянул руку и уронил амулет ей на кровать.
– Здесь тебя не тронут, – снова произнес он. – Я – Шпат Иджсон. – С ударением на второе имя, на свое отчество. В Гвердоне Иджа помнили все – великого вождя, вора-философа, того, кто собирался искоренить все гильдейские непорядки и сделать город справедливым. Имя Иджа произносили в знак ответственности и полного доверия. Всяк в Гвердоне понимал, что сын Иджа – человек чести.
Но для нее имя Иджа вообще ничего не значило. Она таращилась пустыми глазами, затем повторила:
– Шпат. – Голос царапал. – Есть вода?
– Хочешь, чтобы я принес?
– Ничего. – Она села – с какой легкостью она это проделала, не задумываясь, без хруста каменных складок, без прострелов в нервах, – и свесила ноги с кровати. Два шага босиком, потом ее колени разъехались, и она едва не упала, но удержалась за кресло Шпата.
– Поможешь чуток? – попросила она, протягивая руку.
Шпат принял руку, удостоверившись, что между ее кожей и его камнем плотно намотанные бинты. Уперев другую руку, поднял себя из кресла. Комната тесная, а он куда крупней девушки, поэтому пришлось осторожно маневрировать, чтобы ее не задеть. Будто с нею танцует.
Рука об руку они прошли пару шагов к маленькой раковине. Девушка нашла чашку с водой, стала пить медленными глотками.
– Боги, отпускает. Спасибо.
– До сих пор не знаю твоего имени, – сказал Шпат.
– Кари. Мое имя – Кари.
Кари смотрит с высоты, как он падает. Валится кувырком из-под крыши Морского Привоза навстречу каменному полу. До низа триста футов.
Переворачиваясь в воздухе, он видит все.
Под ним объятые ужасом толпы жителей. Горожане, согнанные в древний храм ради жертв Черным Железным Богам. Простонародье, которое его отец надеялся вдохновить, надеялся возглавить и защитить.
Над ним черный железный колокол. Чудовищное божество, перекованное и стиснутое в звонкую форму.
Под ним город. Сквозь высокие стрельчатые окна Привоза он видит шпили Гвердона лишь на миг, но и мига хватает ему, чтобы узнать свой город. Соборы Победы на вершине Священного Холма, макушка церкви Нищего Праведника, Святой Шторм неподалеку от моря. Замковый холм, спящий дракон, на спине зубчатый гребень крыш и башен. За бухтой могучие бастионы Мыса Королевы. Новые вышки алхимиков, трубы и охладительные башни. Его город, его Гвердон.
Сей город вечен, так гласит старый напев; и все же городу не миновать конца.
Над ним Кари. Скована заклинанием, обездвижена, не способна до него дотянуться. На миг он осмелился вообразить себе чудо, помилование в последнюю минуту. Представил, что она примет ужасную сделку, предложенную Черными Железными Богами, станет их верховной священницей. Разделит с ними божественность. Она могла бы тогда подхватить его в воздухе, безопасно поставить на землю. Вылечить каменную хворь одной мыслью. Повергнуть алхимиков и торговцев оружием, политиков и жрецов. Расколошматить мир и отстроить заново.
Но нет. Под собой он видит черную, копошащуюся волну веретенщиков, других проводников воли Черных Железных Богов. Мерзкие кляксы, живые лезвия из тени, из одного лишь воплощенного голода и ненависти. От таких существ ничему хорошему не родиться.
Над ним раскинулся купол. Великолепная гробница для простого бандита с улицы.
Под ним…
Падение вечно. Все же падению не миновать конца.
Шпат падал во тьму.
Темнота.
А затем вдали вспыхнул свет.
Вдали вспыхнул свет. Вспыхнул и пропал за темными водами залива.
Пора выдвигаться.
– Веди, – шикнул Раск. Бастон повел их через безмолвные доки, под прикрытием грузовых клетей и швартовочных тумб. Цель совсем близко. Широкий мол, отгороженный от других проволочной сеткой. Раск разглядел длинное приземистое здание, а за ним палатки и временные хранилища – рабочие цеха Дредгера. Прежде торговец оружием размещал часть своего производства в заливе на острове Сорокопутов, но прошлогоднее вторжение опустошило остров, поэтому теперь все теснилось на этой площадке.
Они подошли к ограде. Ветерок вяло трепал красные флажки, вывешенные в ряд. Красный цвет предупреждал: в цеху обрабатывали крайне летучий флогистон. Вир вздрогнул, увидев предостережение.
Бедный робкий Вир. Ему пора выучиться драться, уметь идти до конца. Усвоить отрицательный отцовский пример – дядя Артоло приехал в Гвердон и по своей слабости все потерял. Раск не наступит на те же грабли. Он покажет Виру, как быть смелым, покажет, как ведут себя истинные сыны Гхирданы.
Он перевел взгляд на Бастона. Местный парень посмурнел лицом, осунулся. Сомневается в успехе? Или что-то еще – Тиск упоминал его печальную предысторию, но свои горести есть вообще у всех. Вцепись покрепче в былое горе – и пойдешь с ним на дно. Пора этим недоноскам ожить, почуять в своих душах драконье пламя.
На дальнем конце мола бахнул взрыв. Синяя вспышка полыхнула так ярко, что осветила нависшие над Гвердоном тучи, а фонари алхимиков на секунду поблекли. Работа Тиска – Вир назначил ему самое опасное задание, и тот храбро с ним справился. Взвились сирены и крики. У Дредгера занимаются переработкой и перепродажей алхимических боеприпасов. Пожар в цехах способен окутать Гвердон токсичным облаком или привести к подрыву других веществ – например, флогистонных зарядов. Поэтому все прекращают работать, бросают дела и всем миром борются с крепнущим огнем. Рабочие выбегают с мастерских и складов, подхватывая ведра с водой и баки с противопожарной пеной. Раск смотрел, как каменные люди, нескладные верзилы, оттаскивают повозки с сырьем подальше от зоны воспламенения.
– Ждем, – бормотнул Бастон.
Распахнулась служебная дверь в главном здании. Пламя отразилось от гладкого шлема.
– Вот и Дредгер, – прошептал Бастон. Продавец боевых веществ в броне защитного костюма тяжело протопал в огненный шторм, оставляя без присмотра контору.
А что важнее, Дредгер оставил ангар, где складировался запас илиастра. Теперь дело за Карлой – вспороть фляги и вылить илиастр в воду – в назидание прочим поставщикам этого вещества.
Вдруг черноту залива озарил багрянец. Второй, более мощный взрыв грохнул неподалеку от первого, обдавая мол горящими обломками. Теперь занялась вся территория, небо осветили красные языки пламени, со вспышками синего, зеленого и едко-фиолетового от горящей алхимии. Похоже, Тиск ошибся с установкой второй мины и поплатился за это жизнью. Ни богу, ни упырю уже не отыскать его останки – силы такого взрыва хватит разметать пепел по всей гавани.
При виде разрушений Вир затрепетал и встревоженно поглядел на небо – ожидал, что ли, увидать, как над Новым городом пикирует в атаке дракон? Бастон не дрогнул, только глянул на гхирданцев, призывая решать. Врываться или отступать? Отказаться от задачи или кинуться в пламя?
– Вперед! – выкрикнул Раск. Он бросился первым, плечом тараня калитку. Следом Бастон и братец Вир. Воздух загустел от дыма; не предполагалось подпаливать это здание, однако, что ж, нельзя взорвать мол, полный опасного летучего алхимсырья, и рассчитывать, что все пойдет строго по плану. Придется просто ускориться. Бастон завел их в контору Дредгера.
– Вир, к полкам. Бастон, ищи сейф, – скомандовал Раск. Сам он обыскивал письменный стол. На столешнице были разложены части механизмов – алхимические принадлежности или составные Дредгеровой брони, так или иначе бесполезные. Раск выдвинул ящики, нашел бутыль нектара, а также хлам, снова хлам и…
– Ты смотри! Ну, хреновина! – пробормотал он, вынимая установленное под крышкой стола оружие. Громадина выглядела так, будто ее создатель подсознательно вынашивал тягу к самоубийству и постарался смастерить орудие, которое непременно взорвется при пробной стрельбе. Учитывая ее расположение под столом с дулом, направленным на кресло напротив, Раск резко проникся уважением к предпринимательским способностям Дредгера. И порадовался, что избрал показательным примером именно его, а не поджег другого барыгу, а потом уселся бы на это гибельное сиденье вымогать сделку.
Бастон сорвал со стены картину горящего корабля, открывая массивный сейф. Присмотрелся к механизму, кашляя, поскольку комнату начинал заволакивать жгучий дым.
– На это уйдут лишние минуты, босс. – Вир поглядел в окно. – Боюсь, больше, чем у нас есть.
Снаружи ревело и плясало пламя.
Раск поднял убойную громадину:
– Отойдите.
– Спятил? – Вир отшатнулся в сторону от дула. Раск швырнул тяжелую пушку родственнику, и тот, ойкнув, ее поймал. Сам же избранник двинулся к сейфу, вынимая драконозубый кинжал. Лезвие прошло через сталь как сквозь сено. Хлопок – пыхнуло облачко серного дыма от оберегающих чар. Дохленькие смертные заклинаньица не преграда силе дракона.
Дверца подалась собственному весу и выпала на пол. Раск сгреб тяжелые учетные журналы, папки, полные секретов и тайных контрактов. Маловажной налички тоже от души понабрал.
– Пора, давай…
Необъяснимое ощущение овладело им. Зрение раздвоилось: он смотрел на цеховое подворье с большой высоты, и там, на молу, бушевало пламя, а Карла со своей командой протыкала бочки с илиастром. Она словно танцевала в огне, глаза сверкали за защитными стеклами. Он видел, как под причал стекает пенная жижа, насыщенная алхимотходами. И было ощущение, будто у него под черепом есть пустые полости и по ним снуют быстрые прожорливые тени – прямо внутри него самого. Упыри. Упыри приближаются.
Раск знал это наверняка, как знал бы о камешке, попавшем в ботинок, или затылком бы чувствовал солнце. Но каким образом? Откуда пришло это знание? Он покачнулся, придерживаясь за стену. Чувствовался жар огня по ту сторону стены, за домом. В таком дыму все труднее дышать. Вот оно в чем дело – от недостатка хорошего воздуха сознание сыграло с ним шутку. Его предки, когда летали на спине Прадедушки до изобретения дыхательных масок, тоже мучились фантомами в разреженном воздухе.
Вот в чем дело.
– Тебе не худо? – спросил Вир, разглядывая его лицо. Раск ухмыльнулся и попытался заговорить, но его окатила новая волна головокружения – другое здание, огромный каменный коридор, запах горелой бумаги, неистовый звон далекого колокола. Взор опять раздвоился. На Бастона падали тени, а Вир при свете пожара казался пораженным болезнью, на его лице гнилая упырья плоть. Упыри. Упыри в туннелях. Откуда же он об этом узнал?
Раск схватил дыхательную маску, прижал к носу и рту. Наверняка дело в этих испарениях. Он открыл окно и бросил журналы с документами в огонь на дворе.
– Уходим! – приказал он. – Живо, погнали!
Снаружи Раск оглянулся на полыхающие цеха. С этого расстояния он различил фигуру Дредгера, черневшую на фоне огненной геенны. Торговец оружием уже не руководил спасением своего двора. Он просто стоял, глядя в пламя, пока пожар пожирал дело всей его жизни. Барыга дураком не был: догадывался ли он про причастность Гхирданы к своему разорению?
Раск почтил поверженного врага уважительным кивком. Увы, но Раск побеждает всегда.
Вдалеке послышался свист. Городской дозор спешил на происшествие.
Трое воров побежали мимо доков. Впереди них над гаванью возвышалась неземная твердыня – Новый город. Этой ночью, по мнению Раска, он выглядел иначе, вроде бы ярче. Но между ними и Новым городом еще тянулась длинная темная полоса старого Гвердона, водораздел из подворотен и многоэтажек. Как только они ступят в Новый город, сразу окажутся в Лириксианской Оккупационной Зоне. Там у стражи не будет полномочий их трогать.
Из темноты и клубящегося пепла проступили встречные силуэты. Не упыри – это команда Карлы. В основном здешние, гвердонцы, но есть и пара лириксиан, прикрепленных Раском для нужной численности. Все они кряхтели под грузом награбленного алхиморужия – ящиков с патронами, баллонов с дымолезвиями, линз жгучего света.
Карла стянула маску и попыталась заговорить, давясь в смрадном чаду. Ее лицо блестело от жара, зеленые глаза окаймляли красные прожилки.
– Бежим! – выкрикнула она. – Сюда!
Нет. Упыри уже вышли из канализации. Этот путь перекрыт. Так им не выбраться. Раск знал об этом с неумолимой ясностью.
Он повернулся к Бастону:
– Далеко от нас Ишмирская зона?
– Через три улицы, наверху Райской Кишки, – ответил Бастон, – но зачем…
– Мы не выйдем в Новый город намеченным маршрутом. Там упыри.
Вир пробормотал проклятие.
– Как… – начал вопрос Бастон, потом мотнул головой и сменил первоначальную фразу: – Барахло можно заныкать у Тарсона.
– Тогда, будь добр, проводи нас, – распорядился Раск. – А вы, ребята, готовьтесь стать законопослушными гражданами, как только пересечем границу. Вир, тебя мы, наверно, принесем в жертву ишмирским богам – на всякий случай, ради нашей сохранности.
Они ринулись по крутым ступеням Райской Кишки. По бокам подъема просыпались многоэтажки, беспокойный сон жителей потревожила суматоха у Дредгера. Народ выглядывал из окон, недоумевая, какой еще новый ужас пожаловал в Гвердон.
Наверху лестницы начиналась Ишмирская Оккупационная Зона. В конце Райской Кишки стояли два звероголовых истукана – Саммет и Жестокий Урид. Даже издалека Раск уловил в обоих идолах божественное присутствие. Позади идолов узкие гвердонские улочки впадали в зачарованную область. Лиловый туман с ароматом курительниц змеился вдоль храмовых оград. В небе парило святилище Дымного Искусника, его поддерживали иллюзорные колонны. Подле бывшей церкви Хранителей щупальца баламутили воду – нынче здесь храм Кракена. Несмотря на поздний час, верные поклонники Матери Облаков собрались на рыночной площади читать знамения в облаках, подсвеченных пожаром в порту.
Как отпрыску Гхирданы Раску не разрешалось входить в Ишмирскую Оккупационную Зону. Обратное дейстовало и для Лириксианской Зоны в Новом городе. Если какой чокнутый ишмирский жрец незвано заявится на территорию Гхирданы, то расплатится жизнью. А заодно и душой – ни тебе похоронных обрядов, ни последнего подношения богам. В драконьем пламени сгорят все улики.
Упырям пересекать границы тоже не дозволялось.
– Сюда, – шикнула Карла. Она повела их к дому в сторонке от Райской Кишки, скромно стоящему в трех шагах от границы. Через заваленную рухлядью прихожую, вверх по новой лестнице, почти до самой крыши. Вдоль узкого коридора со стенами в рисунках и воровских пометках – в смежное здание. Отсюда они прошли через чердак, спустились по очередным ступенькам, затем по канатной дорожке, натянутой над переулком, – воспользовались дюжиной секретных путей. Для гвердонского вора граница – пористая губка.
Карла свела их вниз по еще одной лестнице и остановилась у нужных дверей. Проделала рукой ряд любопытных жестов. Звякнула цепочка, дверь открылась, и воры оказались внутри – дюжина груженных добром громил в коридорчике небольшой квартиры.
У Карлы и Бастона, как заправских волшебников, все «палево» мигом исчезло по тайникам. Буфет с фальшивой задней стенкой проглотил краденые алхимвещества и конторские книги. Прокопченные плащи и противогазы рассовали в мешки на будущее. Огнестрел увязали в сверток и засунули в дымоход. Раск неохотно расставался с громобойкой. Бахнуть бы и впрямь из этой штуки. Драконий зуб он, естественно, оставил, и никто не сказал слова против.
Карла передала по кругу мокрую тряпку, утереть пепел с лиц. Ее брат Бастон пустил по рукам фляжку с бренди. Потом здоровенный моряк с резаной рожей выпроводил их обратно за дверь, и налетчики отбыли по незапланированному маршруту, углубляясь дальше в Мойку, в пределы ИОЗ.
Родственничек Вир таращился на храмы ишмирских богов.
– Надо скорее добраться до нашей зоны. Валить отсюда. – Сила присутствия богов в этих храмах – во всех, кроме одного, – осязалась, как жар от духовки.
– На улицах еще торчат упыри, – заметил Бастон.
– Под ними тоже, – добавила Карла, с опаской глядя на канализационный люк у обочины.
Раск отдышался. Воздух ИОЗ пах благовониями с озоновым привкусом волшебства, зато голова перестала кружиться. Странный приступ, охвативший его у Дредгера, прошел. Больше никаких необъяснимых наитий. Что бы ни коснулось его в порту, сюда оно не доставало.
– Переждем пару часиков. – Раск хлопнул Бастона по спине: – По воле богов драконы палят как грешников, так и честный люд, без разбору. – Старая лириксийская поговорка, означавшая «судьба есть судьба, приходится принимать то, что нам выпало». – Подыщи нам какое-нибудь сугубо мирское местечко, лады?
Этот ресторан, как шепнул Бастон, прежде был частью театра. Они зашли через черный ход. Вислоусый старик поприветствовал Бастона точно своего запропавшего племянника и скрытно переправил шайку в отдельную комнату наверху. Через приоткрытую дверь Раск выглянул в барный зал. Стены бара были темно-багровыми, закопченными дымом. На обитом потолке резной орнамент, рисунок терялся в полумраке. Здешние посетители – ишмирцы. Солдаты в расстегнутых мундирах, жрецы в ниспадающих мантиях грудились вокруг кальянов. Жрецы накуривались, чтобы обрести богов, а солдаты, догадывался Раск, чтобы отгородиться от воспоминаний о них. Последние полгода война складывалась не в пользу Ишмиры.
Раск присоединился к остальным на верхнем этаже. В их комнате тоже роскошно, хотя затхловатый запах говорил о том, что ей не пользовались несколько месяцев. Раск погрузился в гостеприимные объятия пухлого кожаного кресла; вокруг расселась его банда. Бастон и Карла устроились на диване, их люди примостились на подлокотниках и подтащили стулья. Старик вернулся с выпивкой на подносе. Бренди и химический джин для местных, бутылка аракса для лириксиан. Воры посмеивались, перешучивались, травили байки о пережитых опасностях и алхимических тварях. Отношения между группировками налаживались. «Скоро они примут пепел», – подумал Раск.
Лишь двоюродный братец Вир оставался стоять в стороне, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.
– Присядь, – велел Раск.
– Надо скорей уходить в Новый город.
– Вир, доверься мне. Засядем пока тут, немножко выпьем, обождем, когда стихнет шум.
– Мы в Ишмирской Оккупационной Зоне. Это безумие. Ты накличешь…
Раск вынул нож и наставил на родича.
Смех оборвался.
– Присядь, – повторно приказал он.
Этот кинжал – знак положения Раска среди семей Гхирданы, его признания Прадедушкой. Виру пришлось уступить. Он сел.
Чтобы развеять напряжение, Раск грохнул кинжалом об стол и раскрутил его плашмя. Драконозубое лезвие, провращавшись, указало на Бастона.
– С тебя тост, мой новый друг, – сказал Раск.
Бастон замялся, но вмешалась Карла.
– За Тиска, – произнесла она. Опрокинула в себя остатки бренди, затем наполнила стакан араксом. Достала зажигалку и подпалила напиток. Подняла горящий бокал, и пламя отразилось в ее зеленых глазах.
Раск взял зажигалку.
Тиск, дошло до него, стал первым погибшим под его началом. Тому, кто носит кинжал, не пристало носить тяжести, ни к чему лишний груз. Все сожаления – выжечь.
Раск поджег свое питье. Подходящие поминки по злосчастному Тиску.
– За Тиска.
Новые бутылки аракса. Теперь его пили и гвердонские бандиты, гримасничали от деручего, с оттенком золы, напитка. Как пепельницу облизать, заметила Карла. Вир рассказал, как в прошлом аракс делали из иссохших ягод лириксианских виноградников после того, как их опаляло разбойное драконье пламя. Ныне фермеры сами поджигают лозы каждый сезон, а потом перегоняют и продают Гхирдане. Хороший аракс недешев.
– Надо говорить Мойка, – негромко посоветовал Виру Бастон, – а не Ишмирская Зона.
– Называй как хочешь, – ответил Вир. – Того факта, что мы окружены врагами, это не изменит.
– Мы окружены друзьями, Вир, – поправил Раск. – Но надо признать, что наши друзья сами сейчас в окружении врагов.
– Зачем… – Бастон кашлянул, прочищая глотку от копоти. – Зачем было разорять Дредгера? Он всегда исправно засылал долю Братству.
– О да, пресловутой воровской гильдии Гвердона!
– Никакой не гильдии, – отрубил Бастон. – В том-то и дело, что мы дрались против гильдий и отнимали у них добро, так же как вы.
– Значит, у вас было Братство революционеров? Поклявшихся свергнуть продажных политиков и бесчестных хозяев гильдий?
– Таким оно и было, – заявил Бастон.
Раск ухмыльнулся:
– Убить смертных дракону проще простого. Но дракон прозревает грядущее.
– Дредгера знают все, – добавил Вир. – Это послание все примут к сведению.
Он цедил аракс, перебросив ногу через подлокотник кресла.
– Илиастр! Следующим по списку – «Крэддок и сыновья». Господин Крэддок проявит благоразумие или недосчитается сыновей, и я не предвижу здесь затруднений.
– Я знаю, как у Крэддока все обустроено, – сказал Бастон, подвигаясь ближе. – Захаживал туда с прежним мастером Братства. – Деловые вопросы подводили к нужному разговору. – Когда?
– Крэддока – через несколько дней. Но я мечу выше. Обмозгуй, пожалуйста, тему про других поставщиков илиастра.
– Около трети из них получают груз морем, – сказал Бастон. – Держат конторы у порта. Остальные возят по рельсам или караванами. Эти работают в основном на Маревых Подворьях. На дальнем конце города. – Он снова выпрямился на диване. – Теперь, когда город нарезан на оккупационные зоны, до них, считай, не добраться.
– Вот он, неоценимый взгляд изнутри, – рассмеялся Раск. – Видишь, Вир, как уже полезны наши новые друзья!
Вира, казалось, одолела дурнота, его аракс едва убавлялся.
– Не стоило б здесь обсуждать дела.
– Но мы их тем не менее уже обсуждаем. Бастон, если я захочу врезать противнику на Маревых Подворьях, так же как Дредгеру, как бы мне это сделать?
Бастон прикинул объемы задачи.
– Не зная подробностей… В целом тебе понадобится намного больше людей, чем сегодня. И надо будет доставить их туда через весь Гвердон, так, чтобы не попасть под облаву. Пожалуй, можно по туннелям. Пройти по штольням.
– А разве там не хозяйничают упыри?
– Хозяйничают. Придется договариваться.
– С Крысом? – спросил Раск, вернее – попытался спросить, так как стоило произнести это имя, как мир вокруг него словно бы зашатался. Ненадолго комната превратилась из частного зальчика при ресторане в какую-то квартиру на Мойке. Исчезли все, то есть почти – остались только Бастон и Карла, и те тоже преобразились. Бастон сгорбился, приобрел упырий вид, лицо вытянулось в волчью морду. Карла сменилась другой женщиной, пониже и потоньше, с мальчишескими чертами лица и темными волосами. Ее пальцы теребили цепочку на шее. Раск хотел заговорить, но горло перехватило, будто он проглотил камень.
Это видение длилось всего ничего, но, когда резко вернулась реальность, оказалось, что разговор ушел дальше и Раск потерял его нить. Они спорили о какой-то банде с Пяти Ножей. Карла посмотрела на Раска, очевидно ожидая ответа на свой вопрос. Он прикрылся кашлем.
– Вообще-то мой кузен прав. Сегодня о делах больше не стоит.
Над столом нависла неловкая тишина. Бастон и Карла переглянулись, просигналив друг другу без слов. Вир потянулся и понюхал горлышко пустой бутылки из-под аракса.
– Скажу за старого Дредгера, – проговорил один вор, прерывая молчание, – что он с каменными людьми обходился по-человечески. Мой родственник подхватил заразу и проработал у него в цехах десять лет, пока не отъехал на остров.
– Слыхал я, что Дредгер сам с этой хворью, – высказался другой, – поэтому-то и ходит вечно в своих доспехах.
– Нет у него хвори, – не раздумывая бросил Раск. Откуда, блин, ему-то об этом знать? Адреналин выветрился. Аракс тяжело булькал в брюхе – и заодно шарахнул по голове, пропуская стадию веселья ради того, чтобы сразу застучать болью в висках. Гхирданец выдвинулся из-за стола, бросая гвалт людной комнаты ради тихой лестницы.
На лестничной площадке желтели наклеенные афиши давно сгинувшего театра. «Дети подвалов». «Трагедия Гетис». «Барсук и соловушка». Последнюю поперек перечеркивал штамп: ЗАКРЫТО ПО РАСПОРЯЖЕНИЮ ПАРЛАМЕНТА. ОБЩЕСТВЕННЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ ВОСПРЕЩЕНЫ. УГРОЗА ЗАРАЖЕНИЯ. Он разглядывал плакаты в свете, как сперва показалось, луны в высоком окне, но после осознал, что это не луна, а ночное сияние Нового города. Волшебные лучи подсвечивали полночную темноту.
По не совсем понятной причине его потянуло отсалютовать этому сиянию бокалом.
– Моя мама. – Голос Карлы.
Он повернулся. Карла пошла за ним следом и сейчас стояла напротив одной афиши. Она постучала ноготком по плакату. На нем изображалось женское лицо, и теперь Раск разглядел сходство.
– Она играла соловушку.
– А-а. – При упоминании о матери Карлы ему снова сделалось нехорошо. Стоя наверху лестницы, он покачнулся. Перед взором открылась картина бьющегося стакана, зашумела истошная перебранка, мужчина и женщина орали друг на друга. Это была будто память, однако на самом деле нет. Он понятия не имел, откуда взялись эти образы.
– С тобой все хорошо?
– Немножко продышаться хочу, – сказал он. – В этом городе душно. Сколько тут труб, да фабрики выкидывают в небо отраву.
– Со временем привыкнешь.
Он сел на верхнюю ступеньку, стараясь больше не выказывать слабости. Прадедушка будет недоволен.
– Она еще играет, твоя мать?
Карла присела рядом. Дома, на островах, было бы неслыханной дерзостью кому-то вроде нее усесться возле наследника Гхирданы. Такое невольное нахальство и правда забавно.
– Профессионально – уже нет. После того как повстречалась с отцом. Она меня учила актерству. Может, в другой жизни я тоже была бы наклеена на стене. Но я – папина дочка.
– Папа был из воров?
– Он был в команде Хейнрейла с самого начала. С ним вместе поднялся. – Она подняла фужер в безмолвном тосте и сделала глоток.
– Тиск сказал, что твой брат на Хейнрейла тоже работал.
– Охранял. В драке Бастону равных нет.
Раск рассмеялся. Эти гвердонские бандюки такая захолустная темнота!
– Серьезно? Простой смертный забарывает вепря-оборотня или встает против Ночной Тени! Невиданное было бы зрелище!
– Я бы поставила на него, – тихо произнесла Карла.
Раск с малых лет был приучен превосходить остальных, чтобы выделиться перед Прадедушкой. Бастон крупнее его, несомненно сильнее – но Раск был уверен, что сумеет одолеть в поединке громилу из Братства. Он побеждает всегда.
– А ты? Каково твое место в Братстве?
Она улыбнулась:
– Я руки не пачкаю.
– Тиск рассказал, что ваш отец погиб. В этой войне?
– До нее. В Кризис. Он сошел в склепы на Могильном холме, и больше мы его не видели. Его заполучили упыри. – Она глотнула аракса, безуспешно пытаясь скрыть угрюмую гримасу. – А твои родители?
– Мать, само собой, жива-здорова…
– Само собой?
– На островах Гхирданы дочерей дракона считают принцессами и относятся к ним соответственно. Они редко покидают семейные владения.
Карла усмехнулась:
– Как-то скучновато. А отец?
– Его повесили. – Слова вырвались из уст Раска, но это были не его слова. Он выхватил у Карлы ее аракс, прополоскал рот, проглотил, давясь пеплом. – Ух-х! Нет же. С чего я так сказал? Нет, отец жив, но совсем ослабел. Чересчур много ран, больше он не летает. Как говорят у нас – сломанный нож. А, не важно.
– С тобой точно все хорошо?
– Дыхнул испарений, наверно.
Она поднялась.
– Пойдем обратно.
– Через минуту приду.
Плавной походкой она вернулась в комнату. Надо бы тоже идти, но на секунду он будто бы прирос к каменным ступеням. Уединиться тоже приятно – он привык проводить дни напролет пристегнутым к Прадедушкиной спине, в обществе одного лишь дракона да собственных мыслей. Недолгое затишье как бальзам, и он медленно допивал аракс.
Было слышно, как внизу, в баре, ишмирцы выпевают знакомый траурный гимн, этот напев звучал в Гвердоне не единожды на дню. В нем говорилось о смерти их богини войны, поверженной низким коварством. Гибель Пеш являлась бóльшим, чем поражением Праведного Царства. Она пробила дыру в их душах, в их понимании боя и способности воевать. Империя терпела крах – и в образовавшемся хаосе благоденствовала Гхирдана.
Отворилась дверь у подножия лестницы. К отзвукам песнопений примешались отзвуки ругани.
– Кто там лакает этот вонючий аракс? Кого ты сюда притащил? – Ишмирский солдат прижал к стене официанта, на трясущемся подносе клацали увесистые бутыли.
– Никто, – оправдывался половой. – Несу в кладовку.
– Кракен побери твой лживый язык, – пьяно разорялся солдат. Он ухватился за бутыль, замахнулся ей, как дубиной. Здоровый детина, плечи оплетены мускулами. Откованный Божьей войной убийца. Такой вышибет мозги официанту бутылкой и не почешется.
Официанта, неожиданно вспомнил Раск, зовут Пульчар.
Еще один бывший член Братства. Он прожил в Мойке всю жизнь, наблюдая, как вокруг меняется город. В мозгу замелькали воспоминания. Пульчар подает ему выпить, крича на тех посетителей, кто отказывается сидеть в одном баре с каменным человеком. Пульчар во время вторжения укрывается здесь, на лестнице, а бар наполняется водой, и снаружи по улице проплывают чудовищные кракены.
Это вспоминает не Раск. С ним такого не было. Прежде он в глаза не видел Пульчара. Воспоминания идут из того же источника, что и видение, предупредившее об упырях. Но пока речь не об этом. Пульчар не заслуживает того, что с ним сейчас сделают.
А солдат, принял решение Раск, заслуживает.
Раск перепрыгнул через перила.
Доля секунды в воздухе подарила свободу, будто снова в полете. На миг он полностью обрел себя.
И приземлился точнехонько на ишмирца. Солдат скомкался под ударом, треснули ребра. Раск как следует ухватил урода за волосы и саданул его башкой о ступеньку – ишмирец обмяк.
Официант глазел в ужасе. Раск и не замечал старика. Разум его унесся отсюда. В воспоминании о том, как Пульчар прятался на лестнице, и в видении на площадке у Дредгера оба раза все происходило будто бы вдали, словно он глядел вниз с какой-то обзорной точки наверху Нового города. Он достаточно часто озирал город со спины Прадедушки, чтобы представлять себе углы и перспективы. Что-то дотронулось до его сознания. Что-то неестественное.
Что-то связанное с Новым городом.
– Бастон! Вир! – позвал Раск. На лестнице показались недоуменные лица. – Уходим.
Он присел к напуганному официанту:
– Запомни! Нас тут никогда не было, ясно? – Раск вложил Пульчару в руку кошелек с золотом. – Возьми, за выпивку. И за постой. И за ущерб от пожара.
– Какой ущерб от пожара? – безвольно пролепетал Пульчар.
В отличие от солдата, бутылка с араксом осталась цела.
Раск оторвал лоскут от Пульчарова фартука, воткнул в горлышко бутылки. Гвердонские воры славно потрудились сегодня, мелькнула мысль, справедливо будет дополнительно возместить им старания.
– Мы пройдем через главный вход, – объявил Раск.
– В баре полно ишмирских вояк, – предупредил Вир.
– Дракон гуляет где пожелает.
Подожженная бутылка аракса по зрелищности не дотягивала до громобойки и вполовину, но все равно великолепно сгодилась для затравки скорой и кровавой стычки, когда воры налетели на бар, расшвыривая солдат Праведного Царства.
К радости Раска, Бастон живо вписался в драку. Бился он с жестокой целесообразностью, двигаясь по бару как не знающий жалости механизм. Оружием ему служила ножка стола, снова и снова она опускалась на головы ишмирских военных. Впустую не прошло ни взмаха.
– Пора уходить, – прокричала Карла. От пореза на щеке по лицу бежала кровь, но девушка широко улыбалась. Раск похлопал ее по спине:
– Выводи нас!
Девушка схватила его за руку, сплетая пальцы. Воры высыпали на улицу, гхирданцы и гвердонцы плечом к плечу, и на темных аллеях скрылись с глаз этого города и множества его зорких богов.
Проснулась Карильон на заре. Сквозь завесу ноющей боли слышался плеск волн о корабельный остов. И отдаленный грубый голос капитана Хоуза. Сперва подумалось, что она видит морского монаха – Бифоса – на пороге каюты, но это, должно быть, было во сне. Она опять видит сон…
Проснулась в стылой панике – не понимая, где она? Рванулась за кинжалом – пришла нежданная, незнакомая боль, откуда на теле раны? – и разумом потянулась к Шпату. Она же Святая Карательница, в Гвердоне у нее тысяча врагов. Только бы не подвести своего сторожа. «Шпат? Кто там? Покажи», – мысленно попросила она, уже падая с койки. Грохнулась на доски тесной каюты. Вывалилась за дверь, в черноту. В еще один сон наяву.
Часами позже, во мраке ночи, она проснулась опять. Во рту горький лекарственный привкус, на губах отек. Кто-то – Хоуз? – накрыл ее одеялом, уже пропитанным пóтом. Она с трудом откинула одеяло, конечности отяжелели, не слушались. Поглядела за дверь – в вышине полно странных звезд и никакого смога, обычно застилавшего небеса над Гвердоном. «Я в Ильбарине. Я должна попасть в Кхебеш». На полу к постели приткнулся ранец, она подцепила его, пытаясь поднять, но на это не хватило сил. С чертовой книжкой не справиться. Кари повалилась обратно в постель. Спать. Выздоравливать.
Она проснулась в заботливых руках Хоуза – дородный капитан утирал ей лоб прохладной тряпицей.
– Почивай, – сказал он. – Повелитель Вод на руках понесет тебя. – Почему-то, исходя от него, эти слова навевали спокойствие. Он оставил у койки тарелку с жареной рыбой и фляжку воды. Она прихлебнула воды и съела столько рыбы, сколько влезло. Желудок скрутило, и она скрутилась на постели сама, уткнувшись в койку лицом, словно это помогло бы удержать пищу внутри. И снова провалилась в сон.
Наполовину проснувшись, она пустилась в странствие по своим сбивчивым воспоминаниям. Так тяжко она не болела несколько лет, с поры возвращения в Гвердон, когда ее, дрожащую в лихорадке, Крыс подобрал в переулке и отвел к Шпату. «Как близко к смерти я должна оказаться, чтобы позвать на помощь?» – задумалась она. Она села, немного отпила, потом легла обратно и расслабилась, слушая прибрежный птичий гвалт. Занятная мешанина криков – чаек и других морских птиц, а вместе с ними и островных видов – эти каркают угрозы покусившемуся на их угодья морю. Под такой скрежет не очень-то отдохнешь, но она все равно вскоре заснула.
Когда она снова проснулась, с ней на койке сидел мужчина.
– Здравствуй, Кари.
Дол Мартайн.
Она отпрянула, попыталась отползти от Мартайна, как будто от скорпиона. Снова вжалась в стену, потянулась за ножом, которого не было. Это образ ее кошмаров, тень из прошлого. Не убежать. Ноги по-прежнему какие-то бескостные.
– Вот уж не думал снова с тобой повидаться, – проговорил Дол Мартайн. Долговязый, весь поджарый, с узкими ладонями. Бритая голова, тонкая черная бородка. Рубашка со стоячим воротником, похоже, прикрывала его любимую защитную жилетку из кожи, настолько выдубленной алхимическими настоями, что остановит пулю. – Девчушка Кари, совсем большая. – Он пробежался по ней плотоядным взглядом. – Что ты тут делаешь, Кари?
Она хотела заговорить, но горло заложило страхом. Она отваживала куда худших созданий, чем Дол Мартайн, сражалась с ползущими, веретенщиками и бешеными святыми, порешила целую богиню, но то было, пока с ней пребывала сила. А Мартайн – ужас иного порядка. Ублюдок годами изводил ее на «Розе», забавлялся, как кот играет с мышью. Адро – и, по обыкновению, Хоуз – кое-как ее защищали, но «Роза» – судно небольшое, и с Мартайном приходилось пересекаться. Он научил ее прятаться и двигаться скрытно. И ненавидеть.
– Ну-ка посмотрим. – Он взялся за ее ранец. Кари инстинктивно попыталась вырвать свое добро, но он был сильней и проворней. Пошарил в содержимом. – Да у нее есть денежки, – проворковал он, просыпая сквозь пальцы монеты из ранца. – Ну, я-то об этом догадывался сразу, когда она к нам прибилась. Наглая мелкая беглянка. А это еще что?
Он разорвал подкладку ранца и вытянул оттуда короткоствольный пистолетик, а также несколько хайитянских верительных писем. Все это в Гвердоне дала ей кузина Эладора. На всякий нередвиденный случай в пути, вдруг она столкнется с трудностями, от которых не сможет сбежать. Пистолет он прикарманил. Раскидал по постели хайитянские письма.
– Ты кто такая? – спросил он с ноткой удивления, даже почтения в голосе. – Шпионка? Служишь Хайту?
– Украла я их, идиот, – соврала она. Книгу он пока не вытаскивал. Как это он ее пропустил? Она ж огромная, толстая, очевидно ценная. Почему он не задает вопросов о гримуаре Рамигос?
Потому, с внезапным ужасом осознала Кари, что книги там нет.
Ее уже вытащили из сумки.
Вокруг потемнело – это Хоуз появился в дверях. Мартайн наскоро сложил рекомендательные письма и сунул за пазуху. Капитан принес две дымящиеся чашки чая, одну передал Мартайну.
– Ну что? – громыхнул он.
Кари старалась не паниковать. Хоуз ее выхаживал. И всегда защищал ее от Дола Мартайна. Всегда был надежным другом – «пока ты не сбежала», напомнила она себе. Но и с Мартайном он тоже дружил. И нуждался в Мартайне куда сильней, чем в Кари. Прежде Мартайн был правой рукой капитана, его советчиком и кнутом. Адро было не занимать силы мышц, но, когда требовалось решать вопросы, на море или на берегу, капитан полагался на Мартайна. Она вспоминала, как Мартайн возвращался на корабль с окровавленными руками, как ей приходилось помогать выбрасывать за борт трупы в мешках. «Роза» крутилась на кромке Божьей войны, выживала за счет контрабанды; опасная, грязная работа, и Мартайн справлялся с самой крутой ее частью.
Кари проглотила подкатившую к горлу желчь и сидела совершенно молча, пока двое мужчин говорили о ней.
– Есть закавыка, капитан, – сказал Мартайн. – Гхирдана ищет девушку, только что прибывшую на Ильбарин. Темноволосую, как наша Кари. Скрытную, как наша Кари. Со шрамиками на мордашке. – Мартайн потянулся и провел большим пальцем по щеке Кари. – А наша Кари обзавелась шрамами, с тех пор как оставила нас. Не сказано, что их разыскиваемая, при всем при этом, высокомерная и подловатая, но, положим, так оно и есть…
– Награду обещали? – спросил Хоуз, потягивая чаек.
– Выезд с Утеса. Большего и не надо. Каждый бедолага на Ильбарине ринется и так ее искать.
Хоуз закряхтел, усаживаясь на лежанку напротив.
– Кари, почему тебя разыскивает Гхирдана?
Кари, как могла, отодвинулась от Мартайна.
– В Гвердоне случалось всякое. – Оба мужчины недоуменно нахмурились. – Слушайте, до вас обоих за эти два года доходили новости про Гвердон?
Голос Мартайна обрадовал своей неуверенностью:
– Вторглись ишмирцы. Вроде Гвердон применил какое-то алхимическое оружие по их Царице Львов. Я слыхал, ее убили.
– Не может быть, – хрипло возразил Хоуз. – Боги не умирают.
Мартайн закатил глаза:
– Ишмира подписала мирный договор, подкрепленный Хайтом и Лириксом. Все три стороны частично оккупировали Гвердон и условились не воевать в самом городе.
– И в Гвердоне снова король, – добавил Хоуз. – Какой-то бог его избрал, кажется.
– Ну так чего? – медленно начал Мартайн. – Что-нибудь из этого имеет к тебе отношение?
Кари подмывало похвастаться убийством Царицы Львов, показать, где она, а где место этих олухов, но вместо этого она осторожно выбирала слова. Не хотелось выдавать им слишком много.
– Я гоняла с Братством – гвердонской гильдией воров, слыхали? Мы вышибли гхирданцев из Гвердона. Порешили кучу народу. Видать, поэтому-то они меня и ищут.
Мартайн наклонился к ней:
– Но ведь гхирданцы снова в Гвердоне. По мирному договору их пустили обратно.
– Ага. Поэтому я тут, а не там.
– Почему тут?
– Мне нужно попасть в Кхебеш.
– Кхебеш запечатал врата. Никто не пройдет за Призрачные стены. – Мартайн выпрямил спину. – Ты брешешь.
– Веришь или нет, мне пофиг. Слушайте, мне всего-то нужно уплыть с Ильбарина. Я не хочу никому доставлять неудобств, не ищу расплаты и все такое. Не рассказывай гхирданцам, что видел меня, Дол, и забери себе деньги.
– Деньги-то я заберу. – Дол Мартайн засмеялся. – А насчет гхирданцев… капитан уже сказал мне, что ты здесь.
Вот срань.
Мартайн вступил в Эшдану. Надо было догадаться, что он примет пепел.
Карильон бросилась на Мартайна, выцарапывая свой пистолетик, но ее руки были как склизские водоросли против твердой скалы его плеча. Запястье опять пронзила боль. Горячий чай пролился Мартайну на ногу, заставив дернуться, но Кари, совсем разбитая, этой возможностью не воспользовалась. Он прижал ее к койке, приставил к голове пистолет.
– Я знаю босса, Кари! У него на тебя лютая ненависть – такого из-за дел не бывает! – шипел он ей на ухо. – Почему Артоло так отчаянно хочет тебя достать?
– Дол. – Капитан не насупил брови, не двинулся с места, но одно его слово рухнуло, подобно железной балке. Мартайн извернулся, оборачиваясь, чтобы посмотреть ему в глаза.
– Мы должны все узнать! Должны узнать, чем она ему так важна!
– Дол. Не надо так. Слезь с нее.
Мартайн зарычал, но подчинился приказу капитана, разжав хватку. Потом встал, снова сунул ее пистолет в карман, расправил рубашку. И быстро попятился к выходу, не сводя с Кари глаз. Кулаки его то и дело сжимались, торс отклонялся, подстраиваясь под тесноту каюты.
– Не отпускай ее, – обронил он Хоузу у порога, – пока не вернусь. Никому ни слова – а если придут ребята Артоло, утопи ее, как я советовал.
– Дол, – тем же свинцовым тоном произнес капитан. –
– Умер твой бог, капитан, – сплюнул Дол Мартайн и был таков. Кари услышала, как он съезжает с борта «Розы», с сырым шлепком приземляется в ил.
– Ты еще очень слабая, – сказал Хоуз. Он выплеснул остатки чая, потом встал, кряхтя под скрип старых костей. – Принесу тебе еще еды.
– Ты, мать твою, настучал про меня Гхирдане?
Хоуз раздражительно буркнул:
– Я тебя подобрал на берегу, а этим утром появились гхирданцы, пришли по твоим следам. Если б они тебя поймали, ты сейчас сидела бы в их крепости в Ушкете, а мне за то, что я тебя приютил, перерезали б глотку. Так что верно, я ходил к Мартайну. Он принял пепел после того, как «Розу» вытащили на берег. Он может убедить их здесь не искать.
– Ты имеешь в виду, не даст меня забрать никому другому. Сдаст меня сам.
– Если до этого дойдет. Но ему не так-то легко нарушить данное мне обещание.
Кари бессильно злобилась. Кружилась голова.
– Обнадежил, нечего сказать.
– Со мной моя вера. Я тебе обязательно все покажу, когда окрепнешь.
– Хоуз, а моя книга? Где она, Дол ее взял?
Хоуз опять тяжело опустился на койку.
– Утром я беседовал с Бифосом.
Секунду она соображала, о чем он: об этих монахах, выходящих из океана.
– Я многого насчет тебя не понимаю, Кари. Но книга твоя в безопасности. Я спрятал ее от Мартайна. И ты в безопасности здесь и сейчас. Клянусь в этом Повелителем Вод.
К вечеру следующего дня Кари смогла немного пройтись. Левый бок посинел от ушибов, спасибо доброй богине горы. Она дотащилась до палубы, сама теперь как старуха, как Шпат в неудачные дни. Ребра, по ощущениям, стеклянные: хрупкие, трещат, осколки вминаются в плоть, но сил немного прибавилось.
Она немного проковыляла, держась за поручни, и взглянула на берег, щурясь поверх бинтов на разодранном лице. В гаснущем свете Утес нависал над ней черной пустотой, закрасившей звезды к югу, хотя на дальней стороне острова тлело угрюмое зарево, лучи неопознанного цвета восходили потоком от развалин, должно быть, Ильбарина. На ум пришла недавняя Храмовая Четверть, Ишмирская Оккупационная Зона в Гвердоне.
Справа виднелись огоньки жилищ Ушкета. И другие огни – костры лагерей и ферм на склонах выше улиц. Бухту, место ее высадки, освещали прожекторы, и в разрывах рядов построек на горизонте удавалось рассмотреть отдельные части крепости, стоящей на том конце городка, – здесь башню, там бастион. Будто огромный зверь затаился в подлеске, выслеживает ее, ждет, когда она покажется из норы. А на берегу, между «Розой» и Ушкетом, она разглядела несколько тощих фигур, что бродили туда-сюда по илистому полю, ковырялись в водорослях и разном мусоре.
Искали ее.
Ради права выехать с острова. Хоуз рассказал, что после прибытия, после затопления города Ильбарина, гхирданцы первым делом взяли под контроль все пути отплытия с острова. Драконы крушили все не принадлежавшие Гхирдане корабли. В основном сжигали, а некоторые, как «Розу», вытаскивали гнить на песке. В городе Ильбарине погибли десятки тысяч жителей, однако другие десятки тысяч спаслись. Временно – остров умирал, она, как упырь, чуяла это в воздухе. Не хватало еды, не хватало питьевой воды. Фермы на склонах Утеса с виду не слишком-то урожайны, и она не представляла, откуда Хоуз берет рыбу ей на пропитание, потому как не видела никакой другой рыбы, кроме кучами разлагавшейся у воды падали. Море тоже изгадили в битве Кракена с Повелителем Вод. Она отчаянно стремилась уплыть с этой скалы, но того же хотели и все остальные.
А Дол Мартайн? Хоуз утверждает, что бывшему соратнику по команде доверять можно, что Мартайн не нарушит данное капитану слово, – но Кари необходимо понять причину такой уверенности. Она покинула мостик и медленно сошла в темное корабельное чрево.
Передний трюм зиял чернотой, не считая тусклого света, что просачивался в пробоины корпуса. Приходилось ориентироваться на ощупь, по памяти искать проход в кормовой отсек. Надвигался прилив, сквозь израненную корму лилась вода. Кари полезла вниз, вздрагивая каждый раз, когда холодные слизистые струи плескали на щиколотки и лодыжки. Ссадины на коленях защипало от соли.
Ощущала она и другое, будто бы продираясь сквозь невидимые покровы. Приходилось проталкиваться сквозь пустоту, пропускать через себя нечто незримое и безымянное. Оно щекотало ей кожу, кости, рассудок – похожее чувство она испытала на скалах, как раз перед тем, как горная богиня отколошматила ее до полусмерти. Но здесь не чувствовалась враждебность. Лишь чужое присутствие. Однажды в Северасте Кари обворовала жилье мертвеца. Богатый купец скоропостижно скончался, и его семья со слугами пришли на похоронную службу в храм Танцора. Кари слиняла с обряда, сменила рясу послушницы на более практичный наряд домушницы и мощеными улочками Севераста прокралась к пустому дому.
Хотя хозяина больше не было, она помнила, как все равно ощущала его повсюду, обходя комнаты. Бумаги на столе, недопитая бутылка вина, приставучий попугай в клетке – купец вроде как вышел всего на минуту. Дом был безлюдным, но не пустым.
Таким же был и кормовой трюм.
Капитан Хоуз стоял по пояс в воде перед самодельным плавающим алтарем, на котором он разложил священные образки Повелителя Вод. Когда капитан дотрагивался до них, из воды били лучи синего света. Как только Кари вошла, раздался всплеск и в дальнем углу побежали круги. Наверно, это один из Бифосов исчез под водой.
Такого лица у Хоуза она еще не видела никогда. Глаза капитана были закрыты – в молитве? в страдании? – но он почуял ее приближение.
– Я же обещал тебе рассказать, разве нет?
– Что это, капитан? – спросила Кари. Очевидно, что это такое – миниатюрный храм Повелителя Вод, и Хоуз в нем жрец. Но за все время их знакомства отношение Хоуза к религии было сплошь деловым. Он жертвовал Повелителю Вод, но точно так же и прочим морским владыкам – Кракену, Святому Шторму и Вазу, китовому богу. Моряки исповедуют многобожие: никогда не знаешь, какого бога при случае угораздит повлиять на изменчивые течения и бури открытого океана, поэтому грамотно распределяй молитвы. – Вы чего тут, святошей заделались?
– Человек, которого ты знала, мертв, Кари, – произнес Хоуз.
– Насколько иносказательно вы сейчас говорите?
Хоуз заговорил, не слушая ее и не размыкая глаз. Он скорее декламировал, чем отвечал, как если бы зачитывал древнюю проповедь.
– Когда Праведное Царство Ишмиры обрушилось войной на землю благодатного Ильбарина, то причинило много несчастий. Из Ишмиры явился Кракен, неся храмовый флот, войска безумных богов. Небеса затмили бесовские отродья Матери Облаков. Отважные сердца смутили ужасы, навеянные Дымным Искусником, а рассудок мужчин и женщин отравил шепот Ткача Судеб. Горе и муки пришли из Ишмиры. Анафема на ишмирских богов!
Добрые боги послали воинство святых оборонять берега Ильбарина. Их боевой клич сотрясал нашу гору. Клинки были громом и пламенем. Взглянуть на них означало сойти с ума от переполнявшей радости.
Она ни разу не слышала от него подобных речей. Ни разу он не говорил так пространно. Хоуз всегда был немногословным мужчиной.
– «Роза» попала в клещи меж ними. Мы возвращались из Паравоса, и я привел нас прямо… прямо в… – Капитан открыл глаза и упер взгляд в Карильон. Облизал губы. – Кракены сковали море, и мы не могли плыть. Я видел, как облако тумана поедает мою команду. Видел, как рушится все. И они проникли в меня. Я был их полем сражения. Все мы. Они командовали нами, и мы подчинялись. Боги посылали нас и туда и сюда. Заставляли прыгать в воду. Или в небо, все было едино. Все пошло прахом. Пеш велела мне убивать, и я убивал. Но даже смерть не освобождала от их приказов. Даже те, кого я убил, продолжали сражаться. Это было безумие.
Она вспомнила нашествие на Гвердон, кракеновы волны, что несли на себе храмы, полные святых и чудовищ, тварей в облаках, испускавших вниз свои щупальца. Чувство, что все ломается, навсегда гибнет. Она видела, как сотни людей сходили с ума при появлении богов. С ней был Шпат, надежный якорь, но увиденное в тот день до сих пор поджидает ее во снах.
Тогда при ней была сила. Она могла сделать хоть что-нибудь. Насколько хуже быть полностью беспомощным перед гневом спятивших богов? Понимать, что, как ты ни старайся, любые твои усилия вмиг станут никчемны. Понимать, что в сравнении с ними ты щепотка пыли, капля в бурном потоке.
Будто целый мир в их руках, и они перекраивают его как угодно, а тебя считают ничем.
Капитан Хоуз окунул ладони в воду, и голубое свечение усилилось. Он опять закрыл глаза.
– Все было потеряно. Потерян корабль. Моя команда… Я должен был их спасать. И Повелитель Вод услышал мои молитвы. Я поклялся, что буду служить ему всей душой, и своей великой дланью Он вытащил «Розу» из бури и вынес нас в безопасное место.
Капитан Хоуз сложил ладони чашечкой, зачерпывая воду. И плеснул светящейся голубизной на образ Повелителя Вод на алтаре.
– Но еще я видел, как потом ненавистные ишмирские боги напали на моего Повелителя. Я видел, как Кракен обвил его щупальцами, чтобы затянуть в самые темные пучины океана, в обитель проклятых и обреченных. Дымный Искусник травил его ядом. А Царица Львов вспорола живот, и вода изливалась из раны. Я видел, как мой бог пожертвовал собой, чтобы спасти меня и команду. – По щекам Хоуза побежали слезы, и слезы тоже светились голубым светом, оставляя на лице мерцающие дорожки. – Вот какие узы лежат на Доле Мартайне, Кари. Его жизнь, как и моя, принадлежит Повелителю Вод.
Кари оставила Хоуза молиться, общаться с Бифосами, или чем там он занимался, и взобралась обратно на палубу. Хотелось поскорей на простор. С моря дул прохладный ночной бриз, и она продрогла.
Тянуло полазить. Ей всегда нравилась высота, будь то корабельные снасти либо городские шпили и крыши. Нравилось забираться в такие места, куда за ней никто не полезет, а внизу взгляду откроется мир. В Гвердоне, когда у нее был выбор, где жить, она обустроила себе гнездо наверху одной из высочайших башен Нового города. «Не затевай глупостей, – сказала она себе, – даже без синяков и хромоты, даже будь у «Розы» ее изящные мачты, высовываться не следует».
Поэтому она прогулялась по палубе, пошастала по пустым каютам.
Отзвуки молений Хоуза смешивались с бесконечным шелестом волн, но не навевали спокойствия. Не совсем понятно, по душе ли ей эта новая сторона капитана. Вере в богов она ни в коем случае не доверяла – полагаться на такие вещи определенно разновидность безумия. Да и вообще, полагаться нельзя ни на что. Она верит Шпату. В какой-то мере верит Крысу. И раньше ответила бы, что верит Хоузу.
Она верила тому, прежнему капитану. А не нынешнему жрецу. Вскипело желание сбежать. Хромая – ну так что, двигаться-то она может. В каюте у Хоуза точно есть еда, а то и деньги. На худой конец, шпага, может, даже другое оружие. Она могла бы снова попробовать обогнуть гору. Дол Мартайн сказал, что гхирданцы контролируют все отплывающие с Ильбарина суда, но это значит, что кто-то все-таки отплывает! Почему бы не прокрасться на борт. Только бы добраться до материка, а там она найдет дорогу на юг, в Кхебеш. «Может, поэтому Хоуз и забрал чертову книжку – чтобы не дать мне уехать. А если он заодно с Долом Мартайном и Мартайн уже пошел звать Гхирдану?»
Скрипнула лестница. Кари дернулась и нырнула в укрытие, рука тут же потянулась за ножом, которого не было, но это был всего лишь Хоуз, поднимавшийся наверх. Он выжимал рубашку, натянув плащ поверх мокрой одежды. Потом пошарил по карманам, сперва по ошибке сунувшись в тот, который у бедра. Как обычно.
Движения, ставшие привычными за много лет.
Вот он, тот Хоуз, каким она ждала его встретить.
– Дол Мартайн, сказал, что ваш бог мертв, – заговорила она.
Он зажег трубку, неспешно оборачиваясь к ней:
– Боги не умирают. Они всегда возвращаются в том или ином виде. Они существуют по ту сторону смерти.
– Я убила Пеш.
Его лицо осталось бесстрастным.
– В Гвердоне. Алхимики изготовили бомбу, божью бомбу. Она уничтожает богов насовсем. Никаких возвращений. Вот почему ишмирцы покинули Ильбарин. Я убила их богиню, капитан.
Он долго молчал, прежде чем заговорить снова:
– Бифосы уже поведали мне об этом. А иначе они бы не направили тебя сюда. И Мартайн наполовину прав – при вторжении Повелитель Вод пал. Но ничто не пропадает насовсем. Повелитель вернется вновь, быть может, не таким, каким был. Ничто не остается неизменным. Но он еще вернется. – Капитан вздохнул: – Из меня плохой жрец, Кари. Я никогда не учил священных писаний и мало разбираюсь в трактовке знамений. Но я верю – Повелитель Вод уготовил тебе особенную судьбу. Если тебе обязательно нужно в Кхебеш, то я помогу. Но наберись терпения: сначала тебе надо поправиться.
Артоло провел призрачными пальцами по ружейному стволу. Поработал кистью, чтобы удостовериться, хватит ли в пальцах скорости и силы, когда придет момент спустить тугой курок. Взглянул на безжизненный склон и представил, как из-за какого-нибудь валуна выскакивает Карильон Тай. Хватит ли ей пули? Ружье было расточено под увеличенные флогистонные заряды, и ведьма оплела заклятиями каждый патрон, чтобы усилить их пробивную мощь.
Нет. Застрелить – выйдет чересчур быстро и безболезненно. Надо что-то помедленней.
В любом случае сегодня его добыча не Тай.
Ведьма указала на подъем.
– Часовня вон там, – сказала она, показывая рукой в металлической перчатке. Она запыхалась от усилий по наводке вокруг Артоло защитных заклятий, но работа предстояла опасная – охота на бога.
Часовня на отроге Ильбаринского Утеса была неказистой – приземистой и грубо вырубленной из составлявшей гору породы. Раньше здесь было много молелен и храмов, посвященных горной богине, но сейчас от них ничего не осталось. Большинство затопило море, остальные осквернили ишмирцы. Похоже, эта часовенка на высоком склоне последняя.
Он помедлил.
– Ты сказала, снос часовни рассердит богиню.
Ведьма пожала плечами:
– Богиня уже рассержена. Уже взбудоражена. С разрушенной часовней ей будет труднее восстановиться как надо. И вернется она в еще более сумбурном виде.
Артоло поднял ружье, приложил глаз к прицелу. На этой часовне и пристреляет. Вон там статуя, изваяние богини Ушарет. Красивая работа преданного поклонника. Каждый бережный скол резцом – акт посвящения, молитва. Фигура молодой женщины, высокой, атлетически сложенной, непокорной, как сама гора. Ушарет до войны.
– Лучше заканчивать побыстрей, пока она кого-нибудь не освятит, – проговорила ведьма. Несомненно, среди выживших ильбаринцев есть много душ, которые знают угодные, привлекающие внимание богини обряды. Если образ Ушарет воронкой смерча снизойдет на какую-нибудь совместимую душу, то возникнут неприятности, совсем не нужные Артоло.
Особенно при Прадедушке, летящем с юга, чтобы ознакомиться с выработкой илиастра.
Он поводил прицелом влево и вправо, вверх по склону и вниз. Кроме пары пылевых завихрений, никакого движения на этом запустелом пейзаже.
– Ничего, – пробормотал он. – Стерва небось на западной стороне Утеса.
– Вы рассуждаете как смертный, – возразила ведьма. Ее костюм жужжал, пока она обозревала ландшафт. – Ушарет являет себя во всей этой горе. Она и есть гора. Нам надо заставить ее сконцентрировать свою сущность. Добиться ее зримого воплощения. И тогда вы ее застрелите.
Двое других стрелков по бокам от Артоло знаками подтвердили боеготовность. Когда богиня Ушарет была на вершине могущества, она б отмахнулась от таких жалких пищалок. Но, как и прочие боги Ильбарина, она была сломлена Праведным Царством. Ныне это всего лишь безмозглая оболочка богини. Несоизмеримо умаленная, и скоро умалится еще.
Артоло утвердительно буркнул. Еще раз проверил оружие, проверил пальцы. Было время, когда бы он расхохотался в лицо такой задохлой богиньке, как Ушарет. А потом в это лицо бы и выстрелил. Но теперь ему не до смеха.
– Мартайн! – позвал он. Дол Мартайн обернулся и поспешил к Артоло:
– Слушаю, сэр?
– Возьми четверых бойцов. Взорвите ту часовню. Будь начеку – это призовет Ее, так ведьма сказала.
– Я установила спусковые обереги, – добавила ведьма. – Они сработают, когда Она воплотится. Хоть как-то вам ее обозначат.
– Насколько точно?
– Лучше, чем никак. Но не слишком.
– Моя жизнь в ваших руках, босс, – сказал Мартайн, бросая косой взгляд на задрапированные пальцы Артоло. Это граничило с дерзостью, а Мартайн всего лишь Эшдана. Ему не по чину высказывать свое мнение.
– Двигай, – рявкнул Артоло.
Мартайн отобрал четверых из кучки загонщиков и караульных, которых привели на охоту в эти не совсем богом забытые скалы, и они приступили к медленному восхождению, неся с собой упаковки алхимической взрывчатки. Робко ступали по неустойчивым камням. Избегали сухих колючих кустов. Вздрагивали при каждой перемене ветра.
Кто-то оглядывался назад, будто волновался, как бы их не принесли в жертву Ушарет на этом проклятом склоне. Мартайн, к его чести, не оглянулся ни разу.
Артоло до сих пор сомневался в Мартайне, но было очевидно, что амбиции подручного простираются куда дальше полуразрушенного острова. Большинство выживших здесь слонялись в прострации, растерянные, выхолощенные, неспособные отделить память о том, каким Ильбарин был, от того, каким стал. Они нянчились с пережитками прошлого, словно эту разруху можно было просто переждать. Артоло сам видел, как жители города Ильбарина, спасаясь, волокли с собой мебель, как будто бы наводнение скоро спадет и они вернутся по домам. Некоторые все пытались обратиться с жалобами к правительству, хотя действующего правительства на Ильбарине нет уже много месяцев. Переводили еду на детей, хотя нет никакой надежды, что те увидят следующую весну. Придурки, все как один.
А Мартайн не такой, размышлял Артоло. Может, это признак бывалого путешественника – повидаешь мир и обретешь широту взглядов, необходимую, чтобы успешно выживать. Уяснишь, что возможности есть везде и бессмысленно привязываться к бесплодной почве, к мертвому прошлому. Всегда есть новые, еще не завоеванные края.
– Ты-то поездила по миру, до того как я тебя нашел? – негромко спросил он ведьму.
– Поездила. По всему югу, потом была в торговых городах. Чуть не доехала до Архипелага. Вместо этого попала в Гвердон. – Она занята, творит волшебство. Он сам должен смотреть в оба. Богиня может воплотиться в любую секунду. Сияние охранных рун, нанесенных ведьмой, не изменилось. Мартайн и его люди почти достигли часовни.
Его мысли вернулись к Карильон. Гадина заслужила медленную смерть в его руках. Да, от его рук, буквально. Это она отрезала ему пальцы – наказание вынес Прадедушка, но изначальная вина на ней. Будь прокляты боги и их долбаная раздача даров. Наделять силой из прихоти или по каким-то вычурным философским принципам, ничего в реальной жизни не значащим, – как же это отвратительно. Сила должна доставаться тем, у кого хватит твердости ее взять, хватит смелости ею пользоваться. Когда Прадедушка его наказал, в этом была справедливость. Он подвел дракона, за это вот принял страдания. А не из-за какого-то там зачуханного греха, совершенно случайной жестокости свыше или занебесной войны. Нет, драконам известно, как на самом деле устроен мир, если отбросить напускное притворство, священные тексты и божественные повеления.
Будь сильным, или тебе будет худо.
Ильбарин был тому доказательством. Край сломленных, разбитых богов, у которых не осталось ни сил, ни воли порождать святых. Беззаконная, безбожная земля, слишком много народу, и на всех недостаточно пищи. С Ильбарина ведет только один путь, и этот путь в распоряжении Артоло. В его власти награждать достойных, тех, кто, обладая отвагой, разумом и стойкостью, вступает в Эшдану, а остальным – худо.
Уж Карильон придется несладко. Он… он закопает ее на этой горе. Наверняка в недрах Утеса есть нехоженые пещеры, где он погребет ее заживо, в темноте, в каменной утробе, и корни колючек проникнут в питательную липкую слизь в глазницах, упиваясь ее душой…
Это не моя мысль, спохватился он.
Вспыхнули охранные руны. Земля сотряслась.
Она прямо под ними.
Ведьма тоже это почувствовала, но, неуклюжая в броне, реагировала очень медленно. Артоло подхватил ее и бросился вперед, одновременно со взрывом склона за плечами. Вокруг сталкивались валуны. Заклубилась пыль, и сквозь удушливое облако он увидел богиню. Попытался вскинуть длинное ружье, но она была слишком близко.
Неразумная, битая, но хитрая как лиса. Богиня распознавала длинные стволы и понимала, что они опасны.
Как дерево без листвы, ободранное и голое, богиня будто сгибалась под незримой бурей, но при каждом наклоне, каждый раз, опуская ветвистые руки, она поднимала их вновь – скользкие от внутренностей бойцов Артоло. Она потрясала руками, рассыпая кровь как росу, и на горном скате начинали пробиваться зеленые ростки. Перед Артоло упали скрученные вместе куски ружья и стрелка.
Призрачный палец лег на курок. Отдача молотом стукнула по телу, вцепляясь в каждую прежнюю рану. Пронзила обрубки пальцев, резаный живот, позвоночник. Вспышка ослепила, в нос проникла едкая вонь серы и флогистона.
Ушарет взревела от боли. Заряд попал ей в грудь и почти оторвал одну руку. Она вскользь устремилась к Артоло – ставшему, считай, на пути оползня. Шипастые пальцы дотянулись… и замерли. Ушарет застыла, парализованная на месте чарами ведьмы. Вокруг богини замигала решетка эбонитовых молний, их зигзаги мелькали, драли составленное из камней и грязи воплощение Ушарет.
– Не могу. Держать, – простонала ведьма. Из каждого сочленения ее доспеха забил неземной свет. С ведьминых запястий закапала черная жидкость, шкворча в пыли. Все шприцы костюма до одного защелкнулись в пазах, накачивая наркотиком истощенное чарами тело. Не будь на ней неподатливой брони, ведьма корчилась бы в агонии, оглушенная колдовством.
Артоло обнажил свой драконий кинжал. Клинок затуплен, но по-прежнему хранит мощь. Он прыгнул за спину неподвижной богини и, как зубило, вогнал клинок в рану, откалывая руку от тела. Рука отлетела, распадаясь дождем из щебня, корней и гнили.
Нож также прервал действие заклинания, освободив Ушарет. Она начала крошиться, сжиматься, вереща, как раненый зверь. И, повернувшись, помчалась вскачь от Артоло, размашисто вспрыгивая все выше и выше. Неестественно длинными шагами она уносилась на гребень. Если богиня удерет, то сможет вытянуть силу из часовни и исцелиться. Возможно, вернется и будет преследовать их за осквернение ее горы или уйдет отыскивать вероятного святого.
– Хватай ее снова, – приказал он ведьме.
– Наверно, не получится, – прошептала ведьма, но тем не менее попыталась. Она вытянула руку, вновь пропела чары, и богиня опять оказалась схвачена на полушаге, обездвижена заклинанием. Стрелы потусторонней энергии слетали с ведьмы, уходя в почву. Завоняло паленой плотью.
Артоло не обращал на это внимания. Он сложил руки рупором, выкрикнув приказ:
– Мартайн! Взрывай быстрее!
Он не разглядел Мартайна среди пыли и неразберихи, но через несколько секунд вспыхнуло зарево, прокатился гром, посыпался шквал камней. Ведьма облегченно сложилась у его ног, сипло втягивая воздух. Когда рассеялся дым, стали видны остатки богини. Обугленная глыба, немного напоминавшая женщину, лежала на дне свежей расселины в теле горы.
Артоло двинулся поперек склона, переступая через останки своих солдат. За спиной осталась скулящая ведьма.
Сперва неотложное. Он полез в жаркую яму, сдерживая дыхание, чтобы меньше наглотаться едких паров. Чахлая божья развалина шевельнула обрубком, прежде бывшим ее головой, и на мгновение пред ним предстала статуя, девушка из часовни – ее формы наложились на обезображенную оболочку Ушарет. Она не изменилась в лице – ни страха, ни мольбы о пощаде. Чистое сопротивление.
Кинжал у него тупой, поэтому потребовалось несколько долгих, одышливых минут, чтобы перепилить корневища жил на шее, прорезать плоть из грязи и разъять каменные позвонки.
Ну их на хер – и святых, и богов.
А вот чтобы собрать разбежавшуюся Эшдану, найти все брошенное оружие и неиспользованную взрывчатку, потребовался почти час. К тому времени склон оброс живым саваном, слоем травы, как растекающимся кровавым пятном. Артоло потянул за травинку, выдирая ее из песчаной почвы. Чудотворная поросль стала единственным участком зелени на всей горе. Уродливые растения, причудливый сплав из видов, некогда произраставших здесь, на Утесе, на его поглощенных новым морем подножиях. Наверно, трава ядовита или заражена, есть эти порождения чуда – запредельная дурость. Впустить бога в себя… чокнуться надо.
– Убрать с горы трупы, – распорядился Артоло. Если этого не сделать, то верующие в сломленных ильбаринских богов смогут пожертвовать останки своим покровителям, извлечь духовный осадок через похоронный обряд. – А когда закончите, обыщите верхние склоны. Может, там и прячется эта гвердонская баба.
Мартайн задержался:
– Если мы ее найдем, чего от нее ждать? Что я должен знать о ней?
– Ее нельзя убивать.
– И все? Она вооружена? Алхимией?
– Она одна. Может, вооружена. Возьми побольше людей.
Мартайн посмотрел на скат, усыпанный телами. Засада на Ушарет стоила жизни полудюжине эшданцев.
– У нас заканчиваются принявшие пепел.
– Набери сколько надо в рабочем лагере. Доведи дело до конца, Мартайн. – Артоло харкнул в яму, прислушался, как слюна шкворчит на тлеющем трупе богини. Затем развернулся и пошел прочь.
Ведьма ждала его у обочины.
– Набери сколько надо в рабочем лагере, – эхом повторила она. – А как же нормы выработки? Что вам на этот раз отрежут во искупление?
– Попридержи язык, – рявкнул Артоло. – С Прадедушкой я сам разберусь.
– Это не мне отвечать за задержку, – бросила ведьма.
– Прадедушка меня поймет.
Прибыла карета везти их назад в Ушкет. Артоло предпочел бы верхом – порой если быстро скакать, то почти как снова летишь на Прадедушкиной спине. Но ведьма вымоталась, а о ней нельзя не заботиться, уж больно полезна.
Карета добралась до Ушкета к закату. Уже действовал комендантский час, и по пустым улицам они резво домчали до цитадели.
Цитадель Ушкета прежде была провинциальным фортом, пристанищем немногочисленного гарнизона. Здесь размещался местный префект. На несколько недель раздрая после падения города Ильбарина цитадель стала резиденцией правительства – тогда сенаторы и префекты карабкались на Утес, повыше и подальше от Божьей войны. Правительство в изгнании по-прежнему существует, но оно в Паравосе, и отныне в Ушкете один закон – слово Артоло.
– Я беспокоюсь совсем не о драконе. На нем прилетает Дантист. – Ведьма сняла перчатку и расчесывала шелушащуюся кожу. Пальцы обмазаны кровью. – Не люблю я его. Не слыхала о таких, кто покинул бы гвердонскую гильдию алхимиков, иначе как нахимичив себе на гроб. Их тайны хранятся за
– Ворц отмечен пеплом, как и ты. Ворц верно служит Гхирдане. Как подобает и тебе.
– Вы думаете, клятва да щепотка золы для него что-то значат?
– Для тебя же значат. Или нет?
Она умолкла. Подвинулась назад, скрипнув костюмом, и уставилась на обесцвеченное море. Горная почва добавляла воде ржавый оттенок. Ведьма подняла ладони, обследуя их на свету. На руках не было мест, где бы кожа не отсыхала, не отваливалась после ожогов, обнажая мясо и синие вены. Но узорчатые наколки на запястьях странным образом оставались в первозданном виде. Она напоминала Артоло недавно убитую богиню. Если стукнуть ведьму покрепче, не раскрошится ли в прах и она? И останется только шелуха татуированной кожи.
Колдовство – быстрый путь к власти, если, конечно, у тебя есть к нему способности. Если согласен обжечь свою душу в огне. Артоло размял призрачные пальцы. Он мог бы прикончить ведьму с одного удара в нужное место. За секунду вогнать эти наколдованные пальцы ей в глотку. Даже если ободранная волшбой дыхалка и не переломится, она не сможет говорить, не сумеет бросить заклятие. Не с ее телесной слабостью владеть такой мощью. Смысл иметь силу, раз нет выносливости? Она каждый раз вынуждена отдыхать в надежном укрытии. Как длинноствольная винтовка – крайне мощная и точная. Замечательный образец алхимии и инженерного искусства, но ломается с легкостью.
Он прочистил горло:
– Почему ты боишься Ворца?
– Не боюсь. Но либо он не настолько умен, как о себе возомнил… – Она растерла подошвой кусочек мертвой богини. – Либо таки умен, и тогда еще хуже. Он опасен, босс. Я не хочу с ним пересекаться.
– Найди мне Тай, и я буду тебя защищать.
– Стараюсь. Гадальные взывания занимают много времени. Взять и прочитать по кучке кишок не получится. – В голосе слышалась досада. – Было б легче, не подыми вы целый остров на ее поиски. Эфир взбудоражен, звенит всеми отголосками эха. Лучше бы вам ограничиться мной. Мартайн и остальные нужны в лагере.
– Тогда не растрачивайся на заклинания, отдохни. Накопи силы. Уличные ищейки ее и так найдут.
– Нет. Я сумею сама. Я справлюсь.
Всю неделю в порту работали в двойную смену, днем и ночью чистили склады от загрязнений, вызванных пожаром у Дредгера. Бастон принес противогазы, оставшиеся с налета, и раздал их уборщикам самых пострадавших участков. Рискованно, но лучше он ответит на неудобные вопросы, чем будет смотреть, как какой-нибудь бедняга проблюется остатками разложившихся легких. Бастон хорошо разбирался в необходимом зле, как и в оправдании насилия перед самим собой. Когда он работал на Братство, то в скверные дни не раз старался отскрести совесть от грязи. Объяснял себе, что Братство, несмотря ни на что, по-прежнему справедливая сила, доступный способ дать ответку на угнетение городскими властями. Объяснял, что пострадавшие заслужили свою участь; они нарушали правила улиц и сами навлекли на себя кару. Мог бы и сейчас объяснить сожжение цехов Дредгера случайной ошибкой, в которой нет его вины.
Но в итоге все оправдания ушли впустую, и на целую неделю он взвалил на себя самую тяжелую работу – в разлитой поверх ядовитой дряни воде сгребал руками в перчатках гущу алхимических смесей. Сегодня проработал всю ночь, пока его не погнали домой.
Почерневшие руины цехов гильдия алхимиков обнесла защитным экраном из серебристой ткани, которая на заре светилась так, будто Новый город породил себе новый район. Усталый, Бастон брел по улицам Мойки под сенью храмов. В парящем храме Матери Облаков рассвет встречали факелами, их огонь воспламенял горизонт. При подходе к храму зрение Бастона исказилось – на миг это символическое действо стало реальным, и жрецы по-настоящему зажгли утреннее солнце. Он подпал под влияние богини. Пришлось срочно переходить улицу, и реальность тут же вернулась обратно.
Он попытался срезать путь по потертой лестнице, посередине разделенной ржавыми перилами, но дорогу преградило огромное существо, полубык-полускорпион. Умуршикс, так их называли. Священное животное бога-отца, Верховного Умура. Бастон не разобрал, спит чудовище, или медитирует, или просто сидит не шевелясь. Да и вообще это не создание природы, а божье отродье. Может, оно движется только по воле своего бога.
«Бомба под брюхо – и скорпиону крышка», – подумал он, вспоминая похищенное из цехов Дредгера оружие. И поспешил пошустрее убраться. Неподалеку вполне могут бродить сторожевые пауки, вычитывать в мыслях богохульные и бунтарские настроения. Тиск сказал правду – в старые времена жилось проще. Прежде вору было достаточно не попадаться на глаза. Теперь же приходится еще и стеречь мысли.
Он задумался о том, сколько соседей опустили руки и склонились перед Праведным Царством. Ишмирский оккупационный корпус поощрял перешедших в их веру. Но куда значимее было благоволение богов. Поклонись Благословенному Болу, покровителю торговли, и твои дела будут процветать. Поклонись Дымному Искуснику, занебесному вдохновителю, и твои сновидения проникнут в мир яви. Покорись – и неплохо так приподымешься.
Завтраком Бастон подкрепился в забегаловке напротив заведения Пульчара. Он не ходил туда с налета на Дредгера, с тех пор как Раск втянул их в дурацкую потасовку с ишмирцами. Глупое высокомерие гхирданцев – светиться ни за что ни про что. Бастон дни напролет прячется от психопауков, осмотрительно таит все в себе, ждет подходящего момента целую вечность – и тут приходит Раск и устраивает мордобой.
Но, будь оно проклято, приятно было врезать ублюдкам!
За эти недели у Бастона вошло в привычку приходить к церкви Нищего Праведника и наблюдать, как из дверей вытекает паства. И с каждой неделей толпа прихожан редела. Хранители уже забросили одну из крупнейших церквей на Мойке – Святого Шторма на побережье. Как скоро и в ризнице Нищего поселится какой-нибудь чужой бог?
Этим утром Бастон обводил взглядом прихожан, отмечая их лица. На некоторых читалось сопротивление, но большинство вороватых или, того хуже, пустых – топают по наклонной, как заводные автоматы. Они цеплялись за старые обычаи и привычки и тем отрицали чужеродность окружавшего города. В этом сборище не хватало одного лица – лица матери.
Скрепя сердце Бастон побрел на горку к Борову тупику. С вонючей и чумазой нижней Мойкой было не сладить никакому чуду. Перед дверьми храма Благословенного Бола стояли два идола из чистого золота, двое святых, настолько преданных, что после гибели превратились в драгоценный металл. За день после установки изваяния покрылись сальным налетом копоти и алхимических отходов. (А за ночь одна статуя потеряла уши, нос и три пальца, другая же исчезла совсем.) Боров тупик, напротив, граничил с респектабельностью – буквально. Он примыкал с той стороны к высокой стене, отделявшей Мойку от более благородных частей города. Эта стена стала рубежом ИОЗ, поверху ее патрулировал другой умуршикс – недреманный страж, зверь из легенд, рыскал под садом родительского дома.
Бастон впустил себя сам, отперев тяжелую дверь. Отметил неприятный запах воскурений из кадильницы.
– Если вы пришли меня грабить, – окликнула сверху мать, – то шкатулка с драгоценностями на столе в передней. Первая дверь справа. Если попробуете взойти наверх, закидаю вас башмаками.
– Это я, – крикнул Бастон.
– Тогда про шкатулку забудь. Там остались только запонки и контактный яд.
– А про башмаки?
– Я еще не решила.
Он рискнул подняться по лестнице. Кое-где отклеились обои, и на панели сырело пятно, которого в том месяце не было. На стене висел портрет Карлы, в полный рост, возле ее бывшего суженого. Карла навсегда перестала о нем говорить. Их связь была не по любви. Парень происходил из семьи алхимиков, сказочно богатой. Помолвку утрясли, когда Хейнрейл заключил с гильдией тайный союз. Теперь все накрылось, и деньги, и связи. Не видать Карле домика на Брин Аване.
Он обнаружил мать на коленях возле маленького алтаря ишмирского бога Дымного Искусника. Благовония из двух кадильниц завивались вокруг нее сизыми кольцами. Разноцветные струйки испарений переплетались в переливчатой пляске. Бастон кашлянул.
– Почти готово, – с закрытыми глазами произнесла мать – то ли сосредоточенно молилась, то ли хотела заставить его подождать. Дым забирался ей в ноздри, вуалью обтекал лицо.
– Сегодня утром ты не ходила к Нищему Праведнику.
– Зато ты ходил к Дредгеру на прошлой неделе.
Бастон тщательно обдумал ответ. Эльшара Терис тридцать лет прожила замужем за Хеданом, тридцать лет в браке с Братством. Пусть Хедан уже два года в земле, такие узы сами собой не отпадут. Она по-прежнему кое с кем общалась, прислушивалась к шепоткам из подполья. В то же время частью Братства она так и не стала, в отличие от Хедана. В отличие от детей. И она преклоняла колени перед ишмирским алтарем. Было бы крайне недальновидно прятаться от пауков и соглядатаев и оказаться застуканным собственной матерью. Если она уже слишком далеко зашла и подпала под божественное влияние, то…
– Ну, хорошо, – сдался он. – Перестану тебя проверять, раз ты против.
– Да я-то не против, делай что хочешь, главное, чтобы делал ты сам, а не отец. – Мать развернулась к нему: – Ну как?
Она выглядела лет на тридцать моложе и вся сияла. Смотрелась как Карла. Он тихонько подул матери на лицо, и иллюзия развеялась, как прах на ветру. Эльшара зло выругалась:
– Проклятие, никак зафиксировать не выходит!
– Иллюзия…
– Чудо Дымного Искусника, Повелителя-под-вуалью, Бога Откровений и Вдохновения, Владыки Поэзии, Обитателя Комнаты Без Стен, Творца… – Перечисляя имена, она малость остекленела глазами, и он тихонько ткнул ее в руку. Мать встряхнулась и продолжала, будто бы и не проваливалась в транс. – Я годами мерзла в церкви Праведника, и Хранимые боги ни разу не ответили мне ни на одну молитву. Вот и решила пойти по-другому.
– А то ты без них не обойдешься, – сказал Бастон. Этот дом в Боровом тупике был одним из самых больших во всей Мойке. Не таким роскошным, как у Гхирданы, но бесспорно богатым, спасибо Братству. Однако каждый раз заходя сюда, он замечал на какой-нибудь стене или полке очередное пустое место – хранимая прежде ценность отправлялась в ломбард. Сколько же она тратит на необходимое, а сколько отдает богам? – И, к слову, деньги нужны?
– Ого, портовые грузчики стали получать больше пяти медяков в день? – фыркнула Эльшара. – Нет, перед тобой приходила сестра, поэтому ничего мне не надо. Разве только чтобы дети пореже у меня тут маячили. Я-то думала, Карле есть чем заняться, приглядывая за тобой. Кстати, она просила тебе передать, если объявишься: встреть ее в семь под аркой Привоза.
– Небось обо мне тут судачили.
– А как же. Волнуемся, Бас. Эти годы нам дались нелегко, но о тебе мы заботиться не перестанем.
– Мне пора идти. – У лестницы Бастон помедлил: – Не нужен тебе этот дым.
– Считаешь, я хожу в храм Дымного Искусника покрасоваться? – обиженно произнесла Эльшара. Но, как всегда, Бастон не понял – она неподдельно задета или играет драму напускных невзгод. – В дыму содержится истина. Жрецы вызывали передо мной разные видения.
– Причуды сумасшедшего бога.
– Мне тебе глаза не открыть, Бас. Ты сам должен вглядеться в дым. Пошли сходим в храм вместе.
– Мне некогда.
Она усмехнулась:
– Что, бочкам с ящиками невтерпеж подождать?
– У меня другие дела.
Эльшара отвернулась к алтарю, подкинула смесей в кадила. Дым опять оплел ее лицо кружевами, и Бастон задумался, скоро ли перестанет совсем ее узнавать? Она становилась столь же непривычной, чуждой ему, как и Мойка, – боги Ишмиры отнимают у него все больше и больше. Эльшара помахала ладонью в дыму, рассматривая сложившиеся узоры.
– Я не шучу. Твоему отцу я постоянно твердила: чтобы удержать власть, надо быть безжалостной сволочью. Не всякий на такое способен. Отец, прими Утешительницы его душу, так не мог. Поэтому я и втемяшивала ему держаться поближе к самому хитроумному и жестокому подлецу, какого удасться найти. Если ты, Бас, уйдешь в Новый город, непременно поступай точно так же.
– Я сам о себе позабочусь.
Эльшара цокнула языком:
– Я из-за вас совсем поседела. Из-за вас с Карлой.
Когда Бастон покидал Боров тупик, в голову закралось воспоминание. Это было до Перемирия и до Кризиса. Новый город еще не возвышался на гвердонском окоеме, чужие боги не насаждали на пепелище свои кошмарные храмы. Он тогда не узнал каменного человека, поджидавшего на улице в сумерках. Каменные люди не смели показываться на Боровом тупике.
– Бастон, есть разговор. – Слова скрежетали, словно в горле крутились жернова.
– Нижние боги… Иджсон? – Знакомое лицо затерялось под чешуйками, пупырышками какой-то гальки, наплывами камня. Только прежние глаза в упор смотрели из-под этой маски. – Хейнрейл ищет тебя.
– Хейнрейл хочет меня убить. Он меня отравил. Я этого с рук ему не спущу.
– Здесь его нет, если ты пришел по его душу. – В глубине сознания Бастон гадал, готов ли он убить друга, и молил, чтобы Шпат до этого не довел.
– Я вызываю его на сходку. По поводу звания мастера. – Шпату приходилось одышливо проталкивать слова, легкие сдавливали каменные пластины. Он с силой топнул ногой, встряска пробежала по всему его телу, и на Боровом тупике задрожали оконные стекла. Вибрация прочистила какую-то закупорку, и речь его стала посвободнее. – Вытащу Хейнрейла на воровское судилище. Я знаю, твой отец в прошлом его поддерживал и немало с этого получил, но я спрашиваю лично тебя, Бастон. Теперь это наше Братство. Мы можем изменить его к лучшему. Пришло время решать по-новому.
– Ты ни за что не наберешь голосов. Хейнрейл недосягаем. – Он пытался убедить в этом самого себя, растоптать тлеющие угольки надежды. Мысли о том, что Хейнрейл, возможно, уйдет, что Братство удастся возродить…
– Завтра меня будет поддерживать Таммур, – сказал Шпат. – И Тиск. Кафстаны пойдут за мной. И у меня есть кое-что, чего у Хейнрейла нет, – у меня есть святая.
– Какая еще святая?
– Кари. С ней случаются видения – о настоящем. Она видит насквозь любые секреты. Скоро узнает все о Хейнрейле. Ему от меня ничего не утаить. Я готов его свергнуть. Сейчас подходящий момент провернуть колесо. – Цитирует отцовские записки. – Вы со мной? Вы оба?
Бастон зыркнул через плечо. Карла вышла следом и стояла тихо, как тень, слушала Шпатову речь.
– Хедан наверху, – шепнула она. – Если он тебя увидит, то скажет Хейнрейлу, спустит на тебя Холерного Рыцаря. Лучше уходи.
– Увидимся на сходке. – Шпат натянул на чешуйчатую голову капюшон и шагнул в тень. Хоть и каменный, двигался он шустро.
– Шпат, – окликнул Бастон. – Я с тобой. – Он так и не узнал, услышал ли его Шпат.
Две ночи спустя Шпат соперничал с Хейнрейлом на воровском судилище – и выиграл. Но у Хейнрейла имелась страховка – договоренность с ползущими. Той ночью под градом смертельных заклятий погиб весь цвет Братства.
Бастона там не было. Карла уломала его не ходить.
С вторжения подземка в Мойке не работала, Кракены затопили туннели. Поэтому Бастон шел пешком, твердо ступая по своему району на длинных ногах. Начался дождь, яростный ливень, по переулкам понеслись мутные потоки. Крысы сбегали из сточных труб – к дождевой воде подмешивалась кислотная дрянь испарений, от нее щипало глаза.
Серотканная улица проходила возле Священного холма, за пределом ишмирских владений, ближе к хайитянам. По условиям Перемирия при входе и выходе с любой оккупационной зоны требовалось предъявлять документы. Вооруженным силам каждой зоны воспрещался доступ на две остальные, а для выхода в нейтральную часть города необходимо было иметь разрешение. Теоретически гвердонским гражданам позволялось посещать оккупационные зоны, но подозрительные перемещения были чреваты досмотром. Один из стражников на пропускном пункте щеголял сломанным носом – возможно, после той драки в баре. Бастон не поднимал головы, стараясь не светить физиономию, пока стоит в очереди. У ворот стоял не жрец-смотритель – то был сам Жестокий Урид, воплощенный полубог. Девяти футов, птицеголовый, с клювом, готовым вырывать сердца недостойным. Урид что-то прокаркал на неизвестном Бастону языке.
– Какие дела у неверного? – перевел священнослужитель.
Бастон приподнял полу своего пальто, показал:
– Хочу поискать, где мне пальто залатают.
Урид закурлыкал, а затем помазал Бастона священным елеем и разрешил проходить. Елей пах иначе – наверно, на пропускном пункте внизу они используют другое вещество, а может, дело в каком-то особом ритуале, либо присутствие Урида меняет состав. Бастон представил, как Урид станет выслеживать его в переулочках, как изогнутый клюв пробьет грудину и вырвет сердце.
Отчего-то его сердце представало на этой картине уже безжизненным, оно не билось. Полая, чахлая скорлупа, деталь механизма.
Он шел по одному из опустошенных участков города. Здесь поврежденные дома не подлежали ремонту и ждали сноса, а пораженные чудесами – еще и процедур экзорцизма. Если бы он повернул отсюда налево, а не направо, то улица Состраданий вывела бы его мимо ХОЗ на пятачок, прозванный Мирной Могилой. На этом месте была уничтожена Пеш, ишмирская богиня войны. Сам клочок земли опечатали, заключили в герметичную оболочку – пустую гробницу. Алхимики до сих пор его изучают и говорят, что те, кто был рядом, когда умирала богиня, навсегда повредились душой.
«Рядом был целый город», – удрученно шепнул ему внутренний голос.
Вопреки тяжелым последствиям, здешний коммерческий район оживленно гудел. Посредники и перекупщики, игнорируя царящий погром, толклись среди разрухи. Из рук в руки переходили паевые доли в перевозках оружия, в поставках алхимии, в заморских предприятиях и компаниях. Здесь за день меняло владельцев больше капитала, чем светит вору накрасть за всю жизнь, – если вор живет в Мойке, уж точно.
Он поднялся на Священный холм и отыскал нужную лавку портного. Торговали в ней в основном рясами для священников и студентов, куда ни глянь – висят накидки из серой и черной ткани. Лавка напомнила ему старый рельсовый туннель возле Виадука, пристанище тысяч летучих мышей. Они все свисали рядами, сложив аккуратно крылья. Таились, послушные недоброй воле.
Девушка-продавщица, похоже, его узнала. Помогла снять пальто, сложила, повесив на руку, словно дорогой наряд, а не грязные обноски, и пригласила в примерочную. Там она выудила ключ, отперла шкаф. Вспыхнули начертанные на доске волшебные печати, а потом опять потускнели, стали невидимы. Запирающее заклятие массового выпуска, одна из последних разработок алхимиков. Обережные сигиллы, нанесенные машинным способом.
Внутри скрывалось еще одно творение алхимиков. Причудливый механизм, пишущая машинка, кое-как спаянная со стеклянным баком, где была налита святящаяся жидкость. Толстый серебряный шнур уходил от основания машины в отверстие, просверленное в задней стенке шкафа.
– Вы уже пользовались эфирографом?
Не пользовался. Девушка показала ему, как класть руки на клавиши приемного устройства, потом включила рубильник, и машина ожила. Бастон думал, что прибор заговорит или покажет ему собеседника, но вышло еще необычнее. Пока эфирограф работал, ему казалось, что Синтер находится рядом с ним в комнате, заглядывает через плечо, обдает затылок дыханием. Коснувшись клавиш, он чуял запах жреца, шершавая сутана касалась запястья. Пальцы Бастона двигались сами собой, выстукивая сообщение.
ДОКЛАДЫВАЙ.
Он немного выждал.
Бастон печатать не умел, но машина сама помогала ему, и слова вылетали из-под пальцев сразу, как только возникали в уме. Опасный прибор – любая шальная мысль могла ускользнуть и передаться. Придется сторожить свои думы не менее тщательно, чем при пауках в Мойке.
ГХИРДАНА СОЖГЛА ЦЕХА ДРЕДГЕРА.
НАПАДАЮТ НА ПОСТАВЩИКОВ ИЛИАСТРА.
ВЕРОЯТНО, СЛЕДУЮЩИЕ КРЭДДОК И СЫНОВЬЯ. СПЕРВА ТЕ, КТО ПОБЛИЖЕ.
ЗАТЕМ МАРЕВЫЕ ПОДВОРЬЯ.
Он практически слышал, как Синтер облизывает сухие губы. Костяшки пальцев Бастона скрутило призрачное онемение, когда священник сам задвигал руками по клавиатуре.
ВОЗВРАЩАЙСЯ СЮДА ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ, ответил Синтер.
Бастон снова запечатал, пальцы жалили клавиши.
ОДНО ЗАДАНИЕ.
Ответ пришел незамедлительно и нес на себе эхо издевательской улыбочки.
ЗНАЕШЬ, КАК ГХИРДАНА ПОСТУПАЕТ С ДОНОСЧИКАМИ?
А затем свет машины потух, и чувство присутствия жреца выветрилось. Тут же вернулась девушка. Она деловито вручила Бастону зашитое пальто, закрыла шкаф с секретным устройством. А Бастон сидел и восторгался простотой и четкостью ловушки. Прежде никто бы не посмел с ним так обойтись. Братство за своими приглядывало. Городской дозор мучился годами, искал стукачей на Хейнрейла и так и не преуспел. Все знали, что защита Братства означает на Мойке куда больше, чем могла бы предложить стража, и угрозы его гораздо страшнее. Но нынче все изменилось. Братство ушло, оставив Бастона без крыши, без щита против промышлявших в городе сил.
Расчет был точен. Но Синтеру не предусмотреть все на свете. У жреца наверняка есть шпионы и наблюдатели, но всего ему не узнать. В душу Бастону не залезть. Это его последний оплот, единственное место, куда им не дотянуться.
– Увидимся через неделю, – бросил Бастон девице, уходя из швейной лавки, и невольно задумался: солгал или нет?
Карла ждала его на углу возле Морского Привоза.
– Раск хочет нас видеть, – прошептала сестра, – новое задание.
– У Крэддока.
– Ага. Нас зовут на Фонарную улицу. Тиск оказался прав – вот шанс, которого мы ждали. Будем вместе с этим парнем-гхирданцем и снова наберем вес. Впереди удачные дни. – Карлу будоражило будущее, глаза горели при взгляде на яркую цитадель Нового города. Бастон, напротив, ощущал, что к нему пристала и молча взывает знакомая грязь Мойки. Там, между Замковым холмом и портом, переплетались родные улицы, старые спуски, аллеи и переходы. Он создан для этих закоулков, а не для мертвенной белизны сияющего лабиринта. И, подходя к его рубежу, еле волочил ноги, однако Карла уверенно подталкивала вперед.
Они вступили в Новый город. Эшданцы-проверяющие их узнали, и до резиденции Раска отсюда было подать рукой. Подать рукой по меркам Нового города, вечно запутанного и мудреного – но это и к лучшему. Извилистый маршрут по зеркальным галереям обескуражит любую слежку.
У дома Бастон остановился и присмотрелся. Дом был необъяснимо похож на родительский, на все постройки по Борову тупику. Казался призраком жилья, блеклой каменной тенью.
Карла задерживаться не стала и сразу вошла.
Эфирограф на столе Эладоры Даттин отрыгнул короткое сообщение, окутанное характерным плесневым ароматом и злобой Синтера.
ХЕДАНСОН НАШ.
Эладора откинулась в кресле и позволила глазам закрыться на блаженную минуту покоя. Ситуация с Гхирданой не вовремя отвлекала от других, более важных обязанностей, и стало облегчением узнать, что их комбинация работает. Еще была некая приятная справедливость в том, чтобы натравить одного закоренелого бандита на другого.
Надо работать дальше. Официально Эладора – специальный городской волхвователь, заведует регулированием волшебства. Она взяла стопку заявок на разрешение колдовать. Несколько утвержденных продлений. Существенно больше отказов – волшебство легко не дается. Она бегло с ними ознакомилась и нацарапала согласование на каждом листе.
Намного интереснее новые прошения. Все от новоприбывших – беженцев с Божьей войны либо представителей оккупационных сил. Эти бумаги отправятся на проверку министру безопасности.
В целом заявок набралось меньше дюжины. Келкин хочет провести парламентский закон об отмене права гильдии алхимиков распоряжаться своими чародеями и отдать их обратно в ведение специального волхвователя.
Эладора не знала, будет ли еще занимать свою должность, когда это произойдет. Она обернула пачку прошений пурпурной лентой и вышла в приемную к ассистенту.
– Риадо? Я схожу в управление министра Нимона.
– Простите, мисс, но к вам посетитель.
Ее ожидал круглолицый, розовощекий человечек, на черной мантии пестрели пятна от кислоты или отбеливателя. Церемониальная цепь его поста с золотым глазом на фляжке была инкрустирована драгоценными камнями.
– Гильдмастер Хельмонт, – любезно проговорила Эладора. – Простите, я и не знала, что вы удостоите меня визитом.
– О, да никакого визита. Просто зашел поболтать. Можно? – Он указал на кабинет Эладоры.
– Конечно.
Она сунула заявления в выдвижной ящик и проверила, отключен ли эфирограф, прежде чем села в кресло. Хельмонт – мастер гильдии алхимиков – терпеливо ждал, пока она закончит.
– Вы не рассматривали карьеру алхимика? – спросил он.
– Нет.
– Жаль. Уверен, в Горниле вы бы превосходно себя показали. – Гильдия алхимиков устраивала испытания для школьников с четырнадцати лет; набравшим проходной балл оплачивали дальнейшее образование. Тем, кто достоен, – учеба и пожизненная карьера в гильдии.
– Моя м-мать не разрешала мне участвовать в Горниле.
– Что ж, вы тем не менее достигли высот. И все-таки представьте, кем бы вы могли стать.
Расчищая стол, Эладора перебирала в уме известное ей об этом человеке. Насколько она понимала, Хельмонт был компромиссным кандидатом на исполнение обязанностей главы гильдии. Осмотрительный, усердный научный сотрудник, отнюдь не блистательный ум или признанный старейшина отрасли, как его предшественники. По сведениям осведомителей, самый слабый мастер со времен основания гильдии.
– Чем я могу вам служить, гильдмастер?
– Ничем. Я предпочел бы, чтобы вы ровным счетом ничего не делали. Простейшее дело на свете.
– В связи с…
– Гильдия намеревается возвратить некоторые ценности, что были похоронены под Новым городом при разрушении Квартала Алхимиков. Значимые результаты экспериментов, памятное достояние и тому подобное. – Он махнул рукой, будто вел речь о сущих пустяках, а не о божьих бомбах, раке гильдмистрессы Роши и прочих погребенных там ужасах. – Я вынесу предложение в комитет по безопасности. И хочу лишь, чтобы вы воздержались ему препятствовать.
Эладора колко улыбнулась:
– Гильдмастер, вы понимаете, что прежняя попытка открыть это хранилище привела к катастрофе. И в любом случае захоронение находится под Лириксианской Оккупационной Зоной – и любое вмешательство будет угрозой заключенному миру.
Его лицо наигранно осунулось.
– Ах, ясно, ясно. Угроза миру, само собой, вызывает нашу крайнюю озабоченность. – Он потер подбородок. – Знаете, я слышал чудную сплетню. Бредовейший слух. Говорят,
– Я… – начала Эладора, но Хельмонт жал дальше.
– Естественно, вздор. В том смысле, что вам ведь понадобилась бы помощь упырей, иначе как пройти сквозь их владения и открыть подземные склепы? – Он посопел, как бы принюхиваясь. – Кстати, вы не видели Владыку Крыса? Или он больше не показывается лично? Не встречались ли на днях с каким-нибудь его говорильным посредником? Как я понимаю, вы тесно сотрудничали с вожаком упырей во время вторжения.
– Владыка Крыс, – сказала Эладора, – служит городу. Как и я. Словом, прошу прощения, гильдмастер. – Она встала.
– Словом, если останки нашего достояния попали к вам, – рассуждал будто сам с собою Хельмонт, – вам бы понадобилось их где-то содержать и чинить. А не похоже, что алхимический завод стоит у вас под столом. – Он побарабанил костяшками по столешнице. – Или в вашей карманной тюрьме на Мойке.
Эладора мысленно потянулась к нему, призывая легкое волшебство. Само собой, в церемониальную цепь были вплетены противочары. У ее заклинания нет шансов пронзить такую защиту. Она села обратно, положив ладонь на ручку выдвижного ящика.
– Где бы вы могли хранить столь опасные алхимические талисманы? Ага! – Хельмонт наигранно облегченно вздохнул: – Вы ведь неплохо знакомы с Йоганом Манделем, не так ли?
– Господин Мандель – друг нашей семьи.
– Конечно, конечно. В этом нет ничего предосудительного. Просто друг вашего отца. Я уверен, у Манделя много общего с… как лучше выразиться? С поместным сыроделом из Вельдакра.
Эладора потеряла последнее терпение к ужимкам и намекам Хельмонта.
– Господин Мандель – член вашей гильдии, разве нет? Если у вас есть вопросы, поговорите с ним самим. У меня много работы.
– Вы
– Если бы я ничего не делала, – выпалила Эладора, – вас бы сожрала Божья война. Доброго дня, гильдмастер. Проводите себя сами.
Хельмонт ухмыльнулся:
– Прежде чем уйти, я вручу вам подарок. Знаю, вы историк. – Он хлопнул в ладоши, и Риадо внес деревянный ящик. – Мы нашли его, когда разгребали старые запасы. Ему не меньше сотни лет.
Он открыл ящик. Внутри была стеклянная банка двухфутовой высоты, запечатанная свинцовой крышкой. До краев наполненная мутной жижей. В банке плавала фигурка – статуэтка обнаженного юноши, синеватого оттенка с восковым отливом.
– Это гомункул, – сказал Хельмонт. – Одна из первых попыток гильдии произвести искусственную жизнь. – Он постучал по банке, и создание распахнуло глаза. Подплыло к стеклу, всматриваясь наружу.
Лицом оно напомнило Эладоре Мирена.
– Знаете, – промурлыкал Хельмонт, – прежде использовали конский навоз. Чтобы добиться правильной температуры. Сосуд погружали в навоз, и там рос гомункул. Теперь у нас атаноры, тигли и чаны для размножения. По-моему, неплохо вспоминать свои корни. Вспоминать, что гильдия начиналась с лошадиного дерьма, но достигла и более великих свершений. Всегда можно достичь большего. – Он поклонился: – Пообщаюсь с Манделем. Доброго дня, специальный волхвователь Даттин.
После ухода Хельмонта, выпровоженного верным Риадо, Эладора некоторое время созерцала гомункула в банке. Тварь глазела в ответ, прекрасное личико оставалось бесстрастным. Гомункулы лишены разума и души, но чары могут заставить их двигаться в продолжение воли волшебника. Слышит ли ее существо? Она представила, как глухой ночью создание отворачивает изнутри крышку, выползает из банки, мокрое и голое крадется по коридорам, чтоб доставить Хельмонту подслушанные секреты. Представила, как оно находит в темноте постель Эладоры и перерезает ей горло.
Она выдвинула ящик и достала оттуда пистолет. Близнец того, что отдала Карильон. Прочный, надежный, непритязательный. Незаметный, как сама Эладора.
Открыла банку, извлекла дергающегося гомункула.
И рукоятью пистолета несколько раз хватила воскового уродца, размазывая в восковую лепешку.
История впредь не ее забота. Будущее наступает слишком быстро, и некогда оглядываться, даже на миг.
Над завоеванным гвердоном вечерело.
На противоположной окраине, Маревых Подворьях и новом Квартале Алхимиков, гудок возвестил конец смены. Рабочие выплеснулись из фабрик, человечий паводок наполнил улицы, разбиваясь на протоки, бьющие в таверны и игорные заведения, водяные колеса коммерции. Люди стекали по витым лестницам, собираясь в подземные реки там, где грохотали поезда. Заливали площадь Мужества. Разные городские районы имели свою окраску течения – серые рясы университетских студентов, крикливая безвкусица Дола Блестки, черные костюмы и крахмальные воротнички парламентских чиновников. Попробуй отличи каплю одной жизни от другой, они все смешались в несущемся по улицам бурлящем потоке.
Но на реках ставят плотины и не дают им вольно бежать. У границ оккупационных зон стоят посты и пункты проверки, устроенные у всех по-своему. В хайитянской зоне все по регламенту – с военной нежитью, канцелярскими книгами, учетом и пропуском под роспись, тогда как границы Ишмиры сторожат боги и монстры. Пути в Лириксианскую Оккупационную Зону тоже под охраной – где-то лириксианских солдат, настороженно жавшихся на своей приступке с краю города, где-то гхирданских головорезов, охочих до взяток.
Русла этих рек перекрыты. Городские артерии перерезаны.
Ранее Шпат все это лишь видел, а теперь еще и осознает. Его рассудок на многие месяцы был сломлен и рассеян, неспособный слаженно мыслить. Ныне он неожиданно обрел сосредоточение. Твердую точку отсчета, которая существует здесь и сейчас.
Раск. Раск, уроженец Гхирданы.
Шпат во второй раз испытывал странный опыт воссоединения с собой, и на этот раз возвращение проходило иначе. Впервые это случилось с ним вскоре после смерти, после Помойного Чуда, – тогда его спасла Кари, спасла намеренно. Она дотянулась, отыскала его во тьме и вдохнула сознание. Пришла за ним, взяла за руку и вывела назад, к жизни, то есть к той причудливой псевдожизни, которая теперь суждена ему – воплощенному духу Нового города.
«Кари, – позвал он, – ты меня слышишь?»
Ничего. Он и не надеялся, что Кари сумеет его услышать. Она за полмира отсюда, а предел досягаемости Шпата ограничен Новым городом. Однако Раск даже не совсем осознает существование Шпата. Скорее они оба спутались вместе, будто бы Раск забрел в темный переулок и сознание Шпата прилипло к нему, как к рукаву паутинка.
Он и ощущал себя бессильной паутинкой. При вторжении Шпат надорвался, легкомысленно растратил себя на чудеса. Он не бог – свою потустороннюю мощь он украл у Черных Железных Богов и уже израсходовал все, что сумел от них унести. Ныне ему доступно лишь наблюдать сотней тысяч окон – сотней тысяч глаз.
Шпат смотрел, как Бастон заходит в дом на Фонарной. Теперь Раск держал на столе табакерку с пеплом пожарища в цехах Дредгера. Шпат задумался, много ли Тиска смешалось с этой черной золой.
Бастон пепел не принял, но некоторые другие воры с Мойки согласились.
Оказалось, Шпат способен наблюдать за Бастоном, не проваливаясь в яму воспоминаний – Раск заякорил его в настоящем.
«Раск, ты меня слышишь?» – позвал он. Раски поежился, будто Шпатова мысль обдала дыханием его затылок, но услышать его все равно не мог.
Кари тоже сначала не слышала Шпата. Ушло время, чтобы выстроить связь. Он будет терпелив, даже сейчас, когда Раск меряет шагами зал на Фонарной улице (эхо поступи пульсирует внутри Шпата, как новообретенное сердце), стремясь скорее продолжить свою кампанию. Шпат готов разделить азарт Раска – как и его слезы. В сознании Раска тенью огромных крыл постоянно витает ожидание возвращения дракона. Обрывки его волнения просачиваются вовне.
Почему именно Раск? Шпат мог только гадать. Он не бог, но рассуждать оставалось только в понятиях святости. Из того, что он знал, боги не избирают своих святых в прямом смысле – это вопрос удачной возможности, так молния поражает высшую точку ландшафта. И дело может решиться мгновенно. Сильва, тетя Кари, была сафидисткой, приверженцем ответвления от церкви Хранителей, которое направленно взыскивало святости. Она прилежно исполняла обряды, приносила жертвы, умерщвляла свою плоть, но боги годами не обращали на нее внимания, пока не сверкнула, стало быть, молния. И тогда установленная меж ними связь снесла все, выдержав даже надлом рассудка Сильвы. Стоит сравнить ее со Святой Алиной, которая не потратила ни минуты на моления и ритуалы, была простейшей во всех смыслах слова – но на какой-то миг боги обратили на нее взор, и этого хватило, чтобы привязать Алину к ним до конца жизни.
Так почему Раск? Шпат и гхирданец одного возраста – ну, то есть Шпат два года как мертв, но сейчас это опустим. Они оба наследники криминальных династий. Отец Шпата Идж был мастером Братства; Раск – Избранник дракона. Достаточно ли этого для мига взаимного сближения?
Имей Шпат выбор, он бы Раска не взял. Пускай гхирданского парня воспитывали как и его, они совершенно разные люди. Раск не питает любви к народу Гвердона, не задумывается о высшем призвании. Лучше бы он установил связь с кем-то другим. С Бастоном, например. Они дружили, до того как Шпат заболел, а Бастон стал доверенным Холерного Рыцаря. Были другие, кого Шпат выбрал бы вперед Бастона, но большинство из них умерли. Нельзя ли взамен ниспослать этот святой дар на Бастона?
Он потянулся к тому всей своей душой. Приложил всю силу воли, как мог.
«Бастон, ты меня слышишь?»
Ничего. Он навалился еще сильнее, соскользнул – и вот уже день вчерашний. Или позавчерашний. Позднее утро, Раск выходит из Нового города через пограничную проходную. Шпат теряет направление, сознание выскальзывает, как мокрое мыло. Изо всех остатков сил он вцепляется в Раска, только бы избегнуть бездонных расселин забытья.
Ему нельзя больше падать.
Раска пробрала дрожь, когда ледяная морось закапала за воротник, он пригнулся и побежал. Еще одно преимущество величавого полета выше туч для него под запретом. Неудивительно, что все местные норовят натянуть плащ с капюшоном или плотную, унылую куртку. Из сточных труб хлестала вода, превращая мостовую в череду рек, которые придется преодолевать вброд. От дневного ливня тротуары Дола Блестки опустели. Лишь несколько упертых личностей шатались сейчас по улице, и половина – его новобранцы из Братства. Бастон широким шагом обогнал Раска и Вира, небось рычит под нос. Карла загодя ушла вперед, следить за обстановкой у Крэддока.
Вир сморкнулся в платок.
– Я ненадолго заскочу кой-куда, – сказал он. – По отцовскому поручению.
– Как скажешь.
Кругом территория свободного города, но в их скромном походе участвуют только два гхирданца, он и Вир, и неприятностей быть не должно. Поджог Дредгерова подворья был артиллерийским обстрелом, а сегодня они – жрецы, что собирают души павших.
Улицу обрамляли кафе и лавки – книжные, писчебумажные. Попадались портные с учеными мантиями и шляпами с кисточками на витринах, изготовители принадлежностей для алхимии, торговцы реагентами и древними диковинами. Раск подметил мерцание илиастра среди колб других алхимических субстанций – разведенного флогистона, эфирированной соли, настойки одухотворения, грудного молока, сладкого купороса. Шприцы и пузырьки с алкагестом – с помощью этого препарата каменные люди замедляют развитие своей ужасной хвори.
Вир зашел в весьма любопытное заведение. Поначалу Раск принял его за ювелирный салон, но, когда вытер с матового стекла потеки дождя, оказалось, что там торгуют протезами. Витрина представляла механические руки, деревянные и костяные ноги, выращенные алхимиками органы в банках с животворной средой. Раскрытые бронекостюмы, наподобие доспехов Дредгера. Приклеенная к двери потертая вывеска уведомляла о том, что полномочные члены гильдии алхимиков обслуживаются вне очереди, а благотворительные акции не распространяются на жертв войны и несчастных случаев на производстве.
Сквозь тусклое стекло было видно, как Вир спорит с изготовителем механических частей тела.
Раск подошел к газетному киоску через дорогу, кивнул дряхлой торговке и взял с прилавка свежий «Гвердонский обозреватель». Как только стал отходить, она закаркала:
– Жулик! Стащил! Два медяка давай!
Ну, естественно, надо платить. На островах Гхирданы никому и в голову не придет выставить счет Избраннику дракона. Даже в Новом городе большинство народа уже научилось соображать и не просило его об оплате.
Бабуле Раск дал золотую монету, достаточную для покупки киоска со всем содержимым. Добавил еще и улыбку – драконью, с напоминанием о зубах.
Заголовки до сих пор радовали преобладающей темой – пожаром на площадке у Дредгера и боязнью распространения токсичного дыма. За недавние годы этот инцидент был далеко не первым, и Раск потерял счет детям с искривленными конечностями и другими пороками. Среди богачей модным аксессуаром стали золоченые дыхательные маски.
Газета не упоминала Гхирдану в связи с нападением на Дредгера, и Раски этому не удивился. Договоренность между Гвердоном и тремя оккупационными сторонами штука тонкая, и все знают, что главный вклад Лирикса в баланс сил идет от драконов. Открыто обвинять Гхирдану в преступлении чревато угрозой миру, даже если всем известно о ее причастности. Оставь в броне щель, и туда войдет нож. Он представил, как парламент рассылает повсюду своих агентов увещевать, подкупать и запугивать, но любой ценой выровнять крен корабля государства.
Ключевое сейчас – скорость. Он должен выполнить намеченное до того, как вернется Прадедушка, а главное – до того, как ему воспрепятствуют власти. Если достаточно быстро захватить бразды торговли илиастром, то у парламента не останется выхода, кроме как благословить сложившийся порядок вещей.
Пустые глазницы наблюдают за ним с другой стороны улицы. Скелеты-часовые из Хайта. Дол Блестки находится на краю Оккупационной зоны Хайта. Если Раск поднимется на Священный холм, он будет на их территории – а у Хайта нет угрызений совести по поводу поддержания перемирия. Правила перемирия ясны: если одна из трех держав нарушает перемирие, две другие вынуждены объединиться против преступника. Прогулка по территории Хайта уже может быть достаточной провокацией, чтобы начать войну.
Раск радостно машет им и возвращается, чтобы встретить Вира.
«Еще не готово, – ворчит Вир. – Требуется специалист-колдун, чтобы зачаровать его. Пять тысяч только за консультацию».
«И они называют нас преступниками».
Они двинулись под дождем бок о бок, с телохранителями по пятам. Справа, высоко на холме, как снежные вершины, из дождя проступили три великих собора Хранимых Богов. Пение могучего хора, чуточку прерываясь, елеем стекало с храмов в город.
– Говорили, до прихода ишмирцев такого не было никогда, – шепнул Вир. – А теперь хор поет не замолкая.
«Крэддок и сыновья» располагались на крутом спуске, доходившем до площади Мужества. Здесь работали стряпчие, маклеры, перекупщики – и оптовики по алхимическим реагентам. В отличие от Дредгера, склады «Крэддока и сыновей» на том конце города, в Маревых Подворьях. Однако деловые конторы – в пределах досягаемости Гхирданы.
По кивку Раска первыми заходят эшданцы. Крутые парни в серых плащах занимают контору с наработанной слаженностью, косяк хищных рыб – у каждого бойца свое задание. Отрезать охрану. Обезопасить черный ход. Утихомирить персонал. Закрыть дверь, как только босс будет внутри.
Тяжелая дверь захлопнулась за Раском. Он обежал взглядом офис – столы темного дерева устланы бумагами и счетными книгами: запасом алхиморужия и сырья, уменьшенным до строчек и цифр. Дюжина писцов разного возраста с кляксами на одежде таращат глаза. Один товарищ пытался вырваться и теперь сгорбился на своем стуле, зажав разбитый нос. Других жертв и повреждений нет, и все отмеченные пеплом на своих местах. Хорошо. Исполнено по-военному четко.
Судя по подбородкам и лысеющим головам, трое из писцов – сыновья Крэддока.
– Вон тех сюда.
Трое отмеченных пеплом двинулись к означенным сыновьям. Один из которых на полном серьезе грозил Раску кулаком.
– Вам это так не сойдет! – шумел он из-за стола.
– Нет, сойдет, – отозвался голос из внутреннего кабинета. – Я здесь. И, пожалуйста, больше ничего не ломайте.
Волосы Крэддока совсем вылезли, а подбородок затерялся в седой бороде, но в глазах горел острый ум. Раск присел, потом, передумав, сдвинул тяжелое кресло на пару дюймов правее, на случай, если Крэддок нахватался у Дредгера манер вести переговоры.
Вир, обогнув Крэддока, заступил к окну, проверил переулок, потом опустил жалюзи.
– Итак, – проговорил Крэддок, – у вас свои условия или поднимем прежние договоренности? Я в деле не первый год, ставку знаю.
– Условия свои, – сказал Раск, – но вам они покажутся разумными. Небольшой взнос, чтобы ваши цеха избежали участи, что постигла Дредгера, и два требования. Первое – отныне вы закупаете илиастр у нас, и только у нас.
Крэддок прищурился:
– Илиастр? И по каким ценам?
Раск развел руками:
– Будьте уверены, по разумным. Дешевле крови ваших сыновей.
– Не надо бросаться угрозами. Я же говорил, что не первый год в деле. Сначала с Братством. А потом платил свечной сбор алхимикам. Ха, за крышу с меня брали меньше. Какое второе требование?
Раск извлек табакерку и показал пепел:
– Знаете, что это значит?
У Крэддока задрожала рука.
– У меня была точка в Северасте, до войны. Там я сотрудничал с Гхирданой. Да, я знаю, что такое принять пепел и что случится, если я нарушу данное вам слово.
– Отмщение дракона, – мягко проговорил Вир, – просто ужасно.
Быстрым, судорожным движением Крэддок взял щепотку пепла и растер по лбу.
– Сделано.
– Двое есть, – возвестил Раск.
Вир оглянулся на дом. Крэддок и его воинственный сын стояли на крыльце. Дождь уже смыл со лба старика почти весь пепел.
– По-моему, мы слабовато его запугали.
– Он принял пепел. Получил право на долю снисхождения. Позволим ему сохранить лицо, пока делает, как велено. – Раск обернулся влево, на север от Священного холма. Разглядел вдали смутную тень виадука Герцогини, соединявшего Священный и Замковый холмы, хотя в тумане сооружение казалось неким первобытным змеем, драконом, собравшимся напасть на парламент. Где-то там, еще дальше за тучами смога и рядами остроконечных крыш, – Маревые Подворья.
– Я тут задумал вскорости навестить Манделя и Компанию. Ворц обозначил их как самых крупных поставщиков илиастра для гильдии. Прадедушка может вернуться быстрее, чем мы ожидаем, и надо быть готовыми к встрече.
– Не все наши новобранцы приняли пепел, – проворчал Вир вполне громко, чтобы донеслось до Бастона. – Как нам на них рассчитывать? Поблизости к ЛОЗ есть еще много мелких торговцев. Сначала стоит объединить и наладить то, чем владеем, а потом пробивать Маревые Подворья.
– Наберись веры, Вир, – сказал Раск.
Бастон, подобно суровой тени, вырос за плечом:
– Вам лучше возвратиться в Новый город.
– Естественно. А знаешь, по-моему, это место начинает мне нравиться. – Назад они шли по улице Философов, и Новый город постепенно рос впереди. Дождь окончательно выдохся, сквозь тучи пробивались солнечные лучи, превращая многоэтажные башни в колонны пламени. Когда они разберутся с поставками Манделя, основная часть работы будет сделана. Прадедушка прилетит и заберет Раска с этих улиц, вернет на подобающее Избраннику дракона место. А Ворц пусть утрясает скучные подробности оборота илиастра и прочие мудреные дела, какие захочет.
А может, и не Ворц. Дантист больно зазнался, пора указать ему место. Пепел дает право на долю снисхождения, но только на долю. Как только вернется Прадедушка, Раск предложит поставить Ворца руководить торговлей илиастром, а на роль местного советника подобрать кого-то другого. Кто знал бы Гвердон, раз Гхирдане требуется постоянное присутствие в Новом городе.
Почему бы не Бастона, когда он примет пепел. Или Карлу. Мысль о союзе с ней была по-своему притягательна. Вообще странно, почему Раску так уютно с ними двумя, будто они знакомы с давних времен.
Кто-то позвал его по имени.
Он остановился и огляделся. Остановилась вся вереница воров, рассредоточившись на мостовой.
– Что такое? – поинтересовался Бастон.
– Ты что-то сказал?
Бастон обескураженно покачал головой. Вир вздрогнул и посмотрел на облака.
«Раск. Опасность. Там».
Взор Раски раздробился, словно он увидел мир сквозь разбитое окно. Он одновременно стоял на улице Философов в окружении своих охранников и глядел на себя с высоты, сосредоточив внимание на крыше – вон там.
Быстрый взгляд – как бы людская фигура, вытянутые конечности, одета в рванье, – и тотчас существо прыгнуло, бросилось с крыши ближайшей ночлежки и приземлилось как раз возле Раска. Лицо высветил внутренний огонь, восковой череп как обгорелая бумага, кое-где совсем тонкий. В бледной руке страшилища кинжал – и оно уже бьет, нечеловечески быстро.
Первый порез неглубоко вспорол предплечье, тощие ребра сальника оросились кровью. Чудовище занесло нож и на долю секунды замерло, пламя в восковой черепушке мигнуло, словно в раздумье, – и этот миг замешательства дал Бастону время вмешаться. Он крупнее твари, тяжелее. Сплетясь ногами, оба рухнули на землю, но сальник был проворней. Он просочился из захвата, пырнул Бастона в спину раз, другой, но его выпады не смогли пробить броню, надетую под рубашку.
Раск попытался достать свой нож, драконозубый клинок, но подвела раненая рука. Скользкие от собственной крови пальцы выронили нож. И после хлесткого взмаха сальника он повалился навзничь. Теперь сальник пылал ярким пламенем, в голове полыхала жажда убийства. Охрана беспорядочно пыталась вцепиться в скачущего меж ними увертливого ассасина, клинок сверкал на умытом дождем солнце. Раздался вопль – это один из воров лишился пальцев под коварным лезвием. Другие били, попадали по сальнику, но ему были нипочем их удары. Ранения моментально затягивал воск.
Бастон вновь на ногах, атаковал сальника со спины. Забросил руку за кадык существа и сдавил со всей мочи. Сальнику не нужен воздух в легких, если даже они у него есть, но Бастон жал с такой силой, что восковая шея растянулась, подаваясь на разрыв, студенистые восковые волокна лопались, расщеплялись. Раск поднырнул ближе, закручивая драконий клинок, и сальник пнул его в лицо, опять заваливая вверх тормашками, и снова вывернулся из захвата Бастона, как кошмарное насекомое, на карачках проклацал по тротуару, расплывающаяся морда вот она, совсем рядом.
Он уже поверх Раска, навалился, капает горячим воском. Кинжал в восковой ладони, и сальник наотмашь рубит им по горлу, быстро и точно.
Боли нет. Крови тоже.
Он чувствовал, как лезвие проскребло кожу на горле, но порез не открылся. Сальник нахмурился, раскрыл рот, на его губах лопнул восковой пузырь. Он бросил кинжал, выбрав другой смертоносный прием. Пальцы – кошмарно мягкие и податливые, без костей, но невероятно сильные – сомкнулись у Раска на горле. Другая ладонь перекрыла нос, рот, пальцы проникли под губу, заткнули ноздри. Раск боролся за глоток воздуха. Врезал кулаком страшилищу в бок, пытаясь столкнуть его с себя, но оно туже стиснуло хватку. Другие воры отчего-то так далеко, даже когда дергают сальника за руки – все безуспешно.
Кричит Вир. Кричит Бастон. А Карла где? Очень хотелось бы ее повидать.
Жар горящего фитиля сальника опаляет, как Прадедушкино пламя.
«Кинжал под левой рукой», – подсказывает голос в голове. Он тянется вслепую, отыскивает драконий зуб. Колет им сальника – и горячо брызжет расплавленный воск, булькает нечеловечий визг, но монстр не отпускает его.
И тогда Бастон выхватывает у него кинжал и вгоняет сальнику в хребет, отсекая фитиль. Восковой ужас выгибается в судороге, молотит конечностями, пока пламя в черепе не гаснет. Воск растекается среди крови и дождевой воды на мостовой улицы Философов.
Голоса лопочут вокруг, но Раск не в состоянии двинуться. Внезапно на него находит необоримая усталость. Он истощился до капли, силы подорваны вконец. Руки с ногами так далеки от него, как башни Нового города, и не легче, чем камень. Он как будто упал в темень глубокой шахты, а все остальные стоят наверху.
Вир озлоблен и сыпет обвинениями. Отнимает у Бастона драконий клинок.
Подбегает Карла. Костерит себя за то, что опоздала. Укачивает раненую руку Раска, между пальцев девушки проступает его кровь.
Новые крики. Бастон посреди улицы Философов тормозит экипаж, выкидывает извозчика в канаву.
Много рук поднимают его. Но все отдаляется, когда камень утягивает его вниз.
Этой ночью сны Раска смешались. Обычно ему снится полет, но не сейчас. Сегодня сны отчетливы и непрерывны, не мимолетные простые фантазии, а скорее нашествие глумливых незримых духов, что садятся на грудь и открывают перед ним картины, многие из которых лучше бы и не видеть. Снова и снова ему снятся люди, живущие вдоль прибрежья Нового города. Едкий дым горящих цехов задувает им в окна, наслаивается полосками черной сажи на белых стенах. Эти люди кашляют, давятся, дышат сквозь мокрые тряпочки или совсем убегают из отравленных домов. Детей тошнит в постельках. А поутру их находят – холодных, окоченевших.
Еще видение. Черный дым из горящих цехов смешивается с дождем, чтобы окутать пеплом весь мир.
Мир окутывает пеплом черный дым городов, преданных драконьему пламени.
Сквозь мглу он видит внизу, на улицах Мойки, Бастона с Карлой. Девушка показывает рукой на Новый город, на ишмирские храмы, господствующие над горизонтом. Оба замолкают, когда по улице движутся сыскные пауки, но потом возобновляют спор. Бастон невозмутим и угрюм, зато у Карлы такое оживленное, страстное лицо! Раск чувствует внезапный мощный наплыв похоти, и сон дробится, расползается. Она уже в постели, в постели с ним, сплелась, обвилась вокруг него, жар ее тела как открытое пламя, и не понять – часть ли это сна или мира яви. Он входит в нее, желанную. Тут ее лицо меняется – она становится совсем другой, темноволосой женщиной с ножом в руке. В его руке тоже нож, его кинжал, зуб Прадедушки.
Сон рассыпается. Раск пробуждается на минуту – он в своей комнате, дома, на Фонарной улице, простыни промокли от пота. Каменные стены комнаты испускают свет. Текут, трескаются, как тает лед. Проступают бусины влаги, жгучие, с противным запахом. Алкагест, определяет их некий глубинный отдел мозга. Он пытается выбраться из постели, но конечности неимоверно отяжелели, словно превратились в камень. Он откидывается на спину и, как только касается подушки, засыпает опять.
Раск падает. Он в каком-то туннеле, один. Рычит, взбешенный тем, что его выдернули в разгар удовольствия. Кругом зеленоватые стены с резьбой по камню, высеченной тысячи лет назад. Кромешная тьма, но он по-прежнему видит. Он различает переходные оттенки тьмы – бывает тонкая, как паутинка, темнота, что наполняет пустоту, когда уходит свет. Такая слабенькая темнота, что ее разгонит даже мерцание звезд. Устоявшаяся тьма, она скапливается со временем, въедается налетом сажи, глубокой изморозью, что никогда не уходит. А есть густая, вековечная темень старых туннелей, где многие поколения никто не осмеливался зажечь свет. Тьма из глубин, научившаяся перемещаться, скользить. Туннели принадлежат упырям.
Из этой тьмы выступает косматая фигура. Хоть и сгорбленная, она все равно царапает потолок своими рогами. Тяжела поступь раздвоенных копыт; властный запах пришедшего наполнил туннель, когти проскребли по стене – и Раск ощутил эти когти на камне, словно ему пощекотали ребра.
Старейший упырь, владыка Крыс Гвердонский.
Крыс остановился, принюхался к подземному воздуху. Желтые глаза не видя скользнули мимо Раска, будто в действительности его тут нет.
Упырь раскрыл массивную пасть, но не заговорил. Вместо этого у Раска расперло изнутри глотку, невидимые пальцы растянули ему рот, завладели языком.
ШПАТ? КАК ТАКОЕ ВОЗМОЖНО? НЕУЖЕЛИ КАРИЛЬОН ВЕРНУЛАСЬ?
Ответа не было – по крайней мере, устного ответа. Но заскрипела земля, и с потолка туннеля обрушилась пыль.
ОНИ ВСКРЫЛИ ХРАНИЛИЩЕ. ЗАБРАЛИ ЧЕРНЫЕ ЖЕЛЕЗНЫЕ КОЛОКОЛА И ОСТАТКИ БАРАХЛА ИЗ КВАРТАЛА АЛХИМИКОВ. ВЫБОРА НЕ БЫЛО.
Оружие, что искал Артоло! Прадедушка приказал Артоло найти оружие из черного железа – и неудача определила дядину участь. Но о ком это говорит Крыс?
Упырь-рогач принюхался к воздуху. Пронизал желтыми глазами тьму.
Низко зарычал.
ТЫ НЕ КАРИЛЬОН ТАЙ.
Вир наседал на Бастона, сварливо рыча в лицо:
– В жилах моего кузена течет кровь дракона и его кровь пролилась на ваших улицах! Это непростительное оскорбление – и непростительная оплошность.
Вир начинал общаться куда более борзо, имея за спиной полудюжину бойцов Эшданы. Лириксиан, судя по внешности. Двое носили на лбу черные самоцветы, в напоминание о цене пепла.
– Вообще-то, это я кончил хренова акробата, – огрызнулся Бастон.
– После того, как он четверых изувечил. И почти что убил кузена. Мой двоюродный брат выжил лишь чудом. Вы не сумели нас защитить.
– Подумай, это же долбаный сальник, Вир, – спорила Карла. – Больше года никто не встречал ни одного болвана. Считалось, что им конец. Откуда нам было знать?
Взгляд Вира сделался по-рептильи холоден, обращаясь на Карлу:
– Ты отсутствовала при нападении. А должна была отслеживать опасность. Ты тоже подвела Гхирдану.
– Я поговорю с Раском, – сказала Карла, делая шаг к двери.
– Нет. За ним ухаживают лекари. – Вир сложил перед собой руки. – Семья больше не нуждается в ваших услугах, и оба вы не приняли пепел. Если после заката вы попадетесь по эту сторону рубежа ЛОЗ – ваши жизни будут тому расплатой. То же самое относится к вашим подельникам.
– Теперь ясно, что происходит! – выкрикнула Карла. – Ты прибираешь власть к рукам! – Она обратилась к эшданцам, стоявшим за спиной Вира: – Вы видите, что тут затевается? Видите, что вытворяет этот говнюк?
– Если снова откроешь рот, – сказал Вир, – тебе вырвут язык.
– И как вы собираетесь наезжать на Маревые Подворья без нас? Ни одного из этих остолопов не пустят через границу.
– Не ваша забота.
– Тебе же без нас никуда, дубина! – заорала Карла, и ее явно было слышно наверху.
– Язык, – приказал Вир.
Один из Эшданы резко двинулся к Карле. Бастон поймал его за предплечье, сбивая с шага, врезал по горлу и уложил продышаться на пол. Другие эшданцы вытащили оружие, но не торопились нападать. Бастон покачал головой:
– Мы уходим.
– Нет! – сопротивлялась Карла, но Гхирдана сплотила строй. Бастон взял сестру за руку и потащил из комнаты. Никто не преграждал им выхода из этого мертвенно-белесого дома, хотя снайпер на верхнем этаже отслеживал, как они удаляются в дождь по Фонарной улице. Уже вечерело, Новый город начинал матово мерцать под ногами.
– Вот мелкий гхирданский придурок, – канючила Карла. – Да он Раска пиявками до смерти засосет. Что за напасть! – Она негодовала до конца длинной улицы, но Бастон не особенно вслушивался.
– Как считаешь, – спросил он, – откуда этот сальник взялся?
– Не знаю. Погоди, думаешь, это Вир его послал? Где бы Вир раздобыл сальника?
Дурацкое предположение. Эти штуки создавала гильдия алхимиков ради пополнения гвердонской стражи. Каждый сальник когда-то был человеком, приговоренным преступником. По условиям сделки Хейнрейла с алхимиками, прежнее Братство обязывалось платить гильдии тайную дань – пока Хейнрейл ежемесячно сдавал в чаны несколько тел, Братству разрешалось продолжать воровской уклад. Но Хейнрейла посадили в тюрьму, чаны закрылись два года назад – и этих страшил извели. А алхимикам строго воспретили изготавливать новых. Вроде бы Бастон слыхал, остатки сальников кое-где еще служат, охраняют новые фабрики, но появляться на улицах они ни в коем случае не должны.
Этот сальник был старым, с истонченным, шелушащимся воском. А их полагалось восстанавливать каждую пару недель, заливать тела свежей растопкой. Мог ли этот протянуть много-много месяцев, ветшая на каком-нибудь чердаке? Но такому незачем было бы нападать на Раска. Нет, правдоподобнее, что кто-то оживил старого сальника, запалил ему фитиль и отправил на новую миссию. Но кто еще знал, что Раск посетит «Крэддока и сыновей»?
Эта мысль тяжело легла на плечи Бастона. Он уговаривал себя – не его это драка: раз Даттин со своей кликой хотят строить козни Гхирдане, то его это не касается. Он пепел не принял, как и Карла. И любая перспектива союза между Братством и завоевателями ныне мертва, смыта в сточные канавы улицы Философов. Пружина внутри него лопнула. Машина окончательно сломана. Ну и к чертям их всех.
– Передай нашим, – сказал Бастон, – чтоб до заката убрались обратно в Мойку. Я иду домой – отдохну.
– Ты в порядке? – спросила Карла с участливым видом.
– Царапины.
– На ночь меня не жди, – сказала она, – а завтра встретимся. Покумекаем, что делать дальше.
Оставив неземное свечение высоток, Бастон спускался к знакомым улочкам Мойки. Дворы его детства, известные наперечет, теперь превратились в кошмары. Он переступал обломки, шел мимо домов, изуродованных пулями, взрывами или когтями. Старательно обходил дождевые лужи – бритвенно-острый рассол Кракена большей частью сошел, но прохожие, бывало, резали себе ноги, шлепая по неверной водичке. Этим вечером в ишмирских храмах людно: слышны песнопенья жрецов и хор паствы заходился в экстазе. Интересно, есть ли причина такого бурного восторга? Ишмирцы одержали победу на каком-то другом участке Божьей войны или сегодня просто один из бесконечного числа их религиозных праздников? Над великой жертвенницей на макушке пирамиды Дымного Искусника заплясало пламя, подсвечивая коньки крыш. Он миновал бывший собор Святого Шторма, нынче переосвященный Кракеном. За мутными стеклами окон плавали темные силуэты. Вдоль ведущих к морю переулков навстречу шаркали прихожане Кракена. Они были какими-то раздутыми и оплывшими, божье прикосновение постепенно превращало их в нелюдей.
Припортовые кабаки тоже забиты, народ прятался от противной слякоти. Бастон шел мимо ярких дверей, с неба капала морось. Тучи были до того темны, что день перетек в вечер непонятно когда.
Те немногие встречные, кто Бастона знал, знали также, что лучше не лезть, когда он в таком настроени. Вот он и двигался вперед один, будто хотел сорвать с себя окружавший мрак, словно черный плащ, который может слететь с плеч, если идти быстрым шагом. Он шел, пока не заломило ноги, но город по-прежнему стелился вокруг, цеплялся за плечи, не отставал.
С Карлой, обнадеживал он себя, как бы то ни было, обойдется. Она всегда падает на четыре лапы, и за матерью будет кому присмотреть. Бастон выбрался на Болотную площадь, необычно открытое место посреди узких улочек Мойки. Со всех четырех сторон площади, возвышаясь, как отвесные утесы, рябили окнами многоэтажки. Вода уносилась по трубам и клокотала в скованных под Гвердоном реках.
Он ускорил шаг по направлению к сердцу старой Мойки. К худшим из закоулков, трущобам, куда не смела заявляться стража. Даже сальники ни разу здесь не показывались. Ни один Хранимый бог не имел над этим районом власти, парламентские постановления и королевкие указы не значили ни хрена. Здесь улицы Братства, а в центре их лабиринта стояло то самое заведение.
Бастон свернул за угол, и вот оно – логово верхушки Братства со времен памяти каждого старожила. Безымянный дом, трактир без названия и вывески, крыльцо неотличимо от прочих, за исключением потертых ступеней и медной ручки, надраенной поколениями ловких рук. Но сейчас сквозь крышу заведения прорастала конструкция, вызывавшая в уме равно и храм, и гнездо, выпуклая, словно бумажная. Призрачные пауки сновали по ее бойницам, ныряя в укрытия, и переползали по проводам, что тянулись с верхних ярусов этого храма до незримых царствий, высоко над головой Бастона теряясь из виду. Нескончаемый шепот, стрекот, шорох мириад пауков, снующих друг поверх друга в темноте сооружения. Окрестные здания покрывала толстая паутина, и Бастон отметил свисавшие с нее коконы: принесенные в жертву осведомители? Символ висельника после казни Иджа широко разошелся в обиходе Братства. Сейчас, в искаженном виде, повторялся ровно тот же образ.
Главный притон Братства стал гвердонским храмом Ткача Судеб.
Бастон вдруг обнаружил, что ступает в сторону тайника на Мясницком ряду. Тайник недалеко отсюда, и награбленное у Дредгера оружие хранилось там. Он перенаправил шаги на кружной путь – туда лучше заложить крюк. Эти улицы, дошло до Бастона, тоже отразились в Новом городе. Не точь-в-точь – схожие общими очертаниями, там они вымахали огромными, преувеличенными. Переулочки раскинулись бульварами, трущобные халупы выросли в чудесные замки со шпилями. Странное наблюдение, и он отложил его на потом. Он мастерски наловчился утаивать свои мысли, но уже устал тащить их в себе.
Трясущимися пальцами он ощупал холодный металл навесного замка. Его бригада хорошо постаралась – сарай выглядел так, будто им годами не пользовались. Пыльный брезент накрывал старые сундуки и покоробленные ящики из-под чая, в каждом углу гора хлама. Бастон отодвинул ящики и стал перебирать добытое у Дредгера, пока не нашел то, за чем явился. Флогистонную осадную мину. Медную сферу, около фута шириной. Изощренная красота, со впускными клапанами, стержнями взрывателей и шипами непонятного назначения. Когда он поднял ее, внутри плеснула жидкость. Чистый флогистон, эссенция огня. В сердцевине оружия была реакционная камера, где огонь поджигал сам себя, разом расширяясь и взрываясь ударной волной, после которой не остается ничего. Ослепительней солнца. Он представил, как стоит, держа в руках эту полыхающую сферу, как бросает ее в лицо богам, даже если это сметет его самого. Вор, напоследок выступивший из темноты, к самому яркому свету из всех. На этот раз назад он не сдаст.
Все остальное он убрал назад, где лежало. Закрыл дверь и запер – отец крепко втемяшил ему, что малейшая оплошность может погубить самый замечательно спланированный налет. Было бы досадней всего запороть великое деяние из-за того, что какой-нибудь добропорядочный гражданин увидит, как он оставляет замок открытым, и вызовет стражу. Конечно, было бы чудом, чтобы кто-то в Мойке вызвал стражу, но после вторжения чудеса идут по грошику за пару.
Бастон натянул плащ поверх своего драгоценного свертка, укутывая его, как ребенка.
– Бастон, нам надо поговорить. – Встрепенувшись, Бастон резко мотнул головой.
Едва не дал стрекача, но затем узнал этот голос.
Из тумана вышел Раск. Лицо раскраснелось, он весь шатался. На нем был плащ, но под плащом почти ничего, точно он добрел сюда прямо с ложа болезни. Босой, в синяках на груди и горле, смазанных алхимическим снадобьем. На руке размотался испачканный бинт.
– Со мной происходит что-то странное. Оно… оно тебя знает. – Он качнулся вперед и удержался за плечо Бастона. – Столько снов. Он столько всего мне показывает. Я обязан исправить то, что творится.
Божья херь. Раск – гхирданец. Если его обнаружат скитающимся по Ишмирской Оккупационной Зоне, он – труп. Человек, что вцепился в левую руку Бастона, взрывоопасен не менее бомбы, притулившейся на изгибе правой.
– Пошли. – Инстинктивно, словно прикрывая рядового члена Братства, Бастон увел Раска с Журавлиной улицы в переулок за тайником. Ближайшее укромное место… черт, да это же его собственный дом. Замечательно. Значит, пошли под горку, в сторону порта.
– Как ты меня нашел? – тихо спросил Бастон.
– Я тебя видел сверху. Оттуда. – Раск махнул в направлении Нового города.
Пара улиц от тайника до дома Бастона еще никогда не были такими длинными. Расстояние растягивалось, а бомба наливалась весом с каждым шагом. К счастью, Раск раскачивался как пьяный и они не привлекали чрезмерного внимания. Для смертного взора Раск всего лишь портовый работяга, уже спустивший дневную получку. А для взора из занебесья – да хер же его знает!
Раск бормотал про себя:
– Ух-х, в голове пчелы гудят. Иголку мне, живо. Стальную, череп проколоть. Сюда, правильно? Сворачиваем? – Гхирданец качнулся в сторону бокового переулка, но Бастон попридержал его:
– Нет. Иди за мной, и все.
– Послушай. Он мне все показал… Бастон, когда мы сожгли цеха, то сделали людям очень плохо. Нельзя так. Вот, я принес, чтобы поправить беду. Бери. – Из-под куртки Раск вытащил кошелек, просыпая монеты на мостовую. К ногам Бастона покатилось целое состояние, золотом. Раск неловко нагнулся, словно суставы одеревенели, а конечности неподъемны. Как у каменного человека. Бастон вздернул его вертикально:
– Идем же! Брось!
– Он все показывает мне их лица! Горе, сплошное горе… мне такого не вынести! Он не дает отвернуться. – Раски опять наклонился за монетами. Бастон ногой разметал деньги – улица сама найдет, куда деть драконье золото, – и поволок Раска силой.
– Надо двигать, – заставлял он. – Скоро выйдут пауки.
Парадная дверь заперта. Должно быть, Карлы еще нет. Бастон перекинул бомбу на другую руку, пока выуживал ключи. За две улицы отсюда паук с немой изящностью пробирается через террасы, восемь глаз сияют, как луны. Что он увидит, если взглянет на Раска?
Бастон втолкнул гхирданца в дом, плюхнул бомбу на стойку для зонтиков, заперся на засов. Прижался лбом к двери, будто одной силой воли мог удержать остальной мир снаружи.
– Зачем, – спросил Раск, – тебе такая штуковина? По-моему, даже в Гвердоне не принято таскать с собой бомбы такого размера. – Он разговаривал точно в полусне или обдолбаный.
– Забей. – Бастон обхватил Раска и втолкнул его в коридорчик, соединенный с тесной кухней. – Ты-то здесь что делаешь?
– Не знаю. Кажется… кажется, схожу с ума. Тяжелые камни разбили мне голову. У меня перед глазами столько всего. – Раск потер глаза кулаками. – Что со мной?
– Ты видишь видения?
– Да ладно бы еще просто видеть! – застонал Раск. – Я ощущаю их шкурой, чувствую изнутри. Я видел сальника на крыше. И должен был умереть. Но живу, а другие гибнут! В Новом городе женщина умирает от крупа, Бастон! Лекарства уже не помогают, она задыхается. Я – хрип в ее легких! Я чую вонь ее обмоченной простыни! И знаю, что муж сбежал от нее. Вижу его в кабаке на улице Святых!
Раск доковылял до кухонного окна, посмотрел сквозь замутненное стекло.
– И здесь еще ничего, вот проклятие! А в Новом городе – будто летишь сквозь грозу и бурю. Оно меня сводит с ума. Помоги!
– Что я, по-твоему, должен сделать?
– Он тебя знает! Скажи ему, чтоб перестал! – Раск запальчиво выхватил свой драконий клинок, но нескладные руки затекли, точно каменные, и кинжал выскочил из кулака. Полетел в окно, расколотил стекло и приземлился во дворе. Бастон поморщился, Раск же не отреагировал никак. Губы у него шевелились, но издавали один только гранитный скрежет.
«Он тебя знает». Какой такой бог знает Бастона? Он не преклонял колени ни перед кем из них, даже в церкви Хранителей.
Над головой смещались, перекатывались облака, небо, похоже, вскипало. Замелькали молнии, коротко выхватывая титанические образы в небе. Над Мойкой несутся вопли экстаза. Что бы ни приключилось с Раском, занебесье взбудоражено этим – на них обратили внимание.
За месяцы Перемирия Бастон был неоднократным свидетелем того, как боги Ишмиры принимают в святые. Ткач взял себе шестилетнюю девочку с Забойного переулка. Мать уложила ее в кровать в лихорадке, а дитя проснулось с восемью зрачками, нашептывая пророчества, и жрецы увели ребенка из дома. Выбор Верховного Умура пал на слепого безногого попрошайку, который с трудом передвигался на ручной каталке, – но тот восстал, поднятый незримым велением, оглядел городские тротуары и презрительно усмехнулся, в очах сверкнули молнии, а заговорил он на языке грома. С тех пор его каталку, преобразованную в золотую колесницу, возят умуршиксы.
Бастон наблюдал оба этих превращения, а еще вызнал одну хитрость у жрецов, стайкой ходивших за святыми, как чайки следуют за рыбацкой шаландой. Произнеси имя святого – смертное имя, имя истинное, – и осадишь его, как бы направишь в землю эфирный поток. Ручаться за это нельзя. Если святой зашел далеко и отождествляет себя скорее с богом, чем со своей смертной личностью, то ничего не выйдет. Однако сейчас…
– Раск, – громко объявил Бастон, подчеркивая имя. Вкладывая в него как можно больше весомости. – Раск из Гхирданы. – Ничего. Даже не дернулся. Собственное имя над его гостем не властно.
Бастон чуточку поразмыслил и попробовал снова, еще разок:
– Избранник дракона.
Титул ошарашил Раска не хуже удара в лицо.
– Ух, – проговорил Раск, – полегчало.
И без сознания рухнул на пол Бастоновой кухни.
Шпат приблизился к смертному царству, как никогда не был близок за долгие месяцы, даже при помощи Кари. С тех самых пор, как погиб. На Кари он бы ни за что не посмел так давить, боялся поранить – но с Раском его подмывало рискнуть. Навалить на смертный мозг гхирданца психический вес всего Нового города. Раск сейчас на самом краю воздействия Шпата, за пределами непосредственно Нового города, но так получается даже и проще. Весь Шпатов разум, все его внимание, разрозненные пряди мыслей стянуты в одном направлении, как городские улицы стягиваются к перекрестку, к мосту без объезда…
Но мост рушится. Рвутся канаты привязи сознания. Он снова падает, валится в забытье. Разум Шпата пытается ухватиться за Раска, уцепиться хотя бы за что-нибудь – но ничего не выходит. Он опять отрезан от смертного мира.
Пока падает Шпат, в Новом городе творятся чудеса, судороги необузданного волшебства. В туннелях спонтанно то открываются, то закупориваются подземные ходы, как у умирающего, более не контролирующего кишечник. Вздрагивают и сотрясаются башни. Стены исторгают старые воспоминания, запечатленные в камне, – загадочные образы из Шпатовых мыслей, прежних и новых. Вдоль улицы Семи Раковин обваливается волнолом, каменные глыбы с плеском падают в воду. В Садах Перемирия теряет сознание ребенок, изо рта его идет пена, и звучат выдержки из заметок Иджа.
В казармах Лирикса пробили подъем. Солдаты сыпанули на посты, спешно натягивая какое ни есть снаряжение против занебесных посягательств – обереги, святой реликварий лириксианских божеств, броню со встроенными гасителями эфира. С ружьями и мечами они таращились в ночь, не понимая, напали на них или нет. Гхирданские драконы взревели и взмыли по тревоге в небо, хлопая крыльями вокруг шпилей Нового города, как напуганное воронье.
Шпат выпал из времени. Сверху на уступе, под заклинанием профессора Онгента застыла Кари, а он все падал. Он в море, в заливе, вытаскивает последнюю божью бомбу с места крушения «Великой Отповеди» – и падает в темную пучину. Кари тоже тонет, легкие наполняет, обжигает вода.
А потом раз – и новая связь.
Осознанность пронизывает его, как стальной наконечник шприца с алкагестом.
Горячей, сладкой болью.
Он – снова он, снова собран. С высоты башен Шпат глядит на Гвердон. Все внимание сведено в один взгляд. Он пробегает знакомые улицы Мойки, их узор известнее тыльных сторон собственных мертвых и распавшихся ладоней, более присущ ему, чем моровые заусенцы и чешуйки, съевшие плоть. Он видит небольшой двор за домом неподалеку от порта. За домом Бастона.
Без него успели пройти часы. Надвинулась ночь.
Раск вышел во двор через кухню. Поднял голову на Новый город у горизонта и при этом смотрел прямо на Шпата, с пониманием во взгляде.
– Шпат Иджсон, я полагаю, – сказал он шепотом, но эхо вторило ему на всех улицах и тупиках Нового города.
Раск пересек дворик, под одолженными сапогами шуршала трава. Он покрутился, обшаривая хлам, и нашел свой драконозубый кинжал. Поднял его, навел лезвие на город вдали, и отчего-то это не показалось пустой угрозой. Возможность опять стать отрезанным ужаснула Шпата. Он уже не знал, переживет ли очередной распад не помешавшись.
«Да».
Раск быстро оглянулся на кухню и кивнул. Из дома, почти что робко, показался Бастон – он не смел в это поверить.
– Я тебя теперь знаю. Бастон наговорил мне кучу всего про тебя – и про тебя с Карильон Тай. А еще дома мой дядя постоянно рассказывал про Гвердон. Кое-что ты мне показал сам. И ты ведь мне помог на Долу Блестки? Скажи, кто ты такой? Призрак? Бог?
«Честно – и сам не знаю».
– Да и не суть, если по правде. Мы можем подружиться, только больше ты меня не используй. Я тебе не какой-нибудь опустошенный сосуд. Уясни, я – князь Гхирданы, Избранник дракона. По моему приказу горят города.
«Я тебе помогу, – проговорил Шпат, – если ты поможешь мне. Партнерство».
Раск прикинул:
– Из моей родни Избранником дракона может быть только один. Каждый из нас бьется за благосклонность Прадедушки. Сейчас Избранник – я, и потому равных мне нет. Как я могу быть партнером?
«Тогда другом».
– Друзья бывают ложными. Я знаю, что сделала Карильон Тай с дядей Артоло. С твоей помощью, конечно? – Ухмылка Раска просияла через весь город. – Но драконы отныне здесь. Скоро прилетает назад мой Прадедушка. Лучше будет всем – тебе, мне, этому городу, – если он, когда вернется, будет доволен моим успехом.
«Ишмирцы идут. Вас окружили». Шпат увидел, как ишмирские силы стягивают кольцо вокруг дома – потусторонние пауки сновали над крышами, порождения туч плыли по небу, святые с солдатами показались на улицах. Другие силы он проницал теми чувствами, у которых нет смертных названий, – для воров назревает суд Верховного Умура, плетет незримую паутину злосчастий Ткач Судеб. «Вам надо бежать».
– Ну, тогда, – заявил Раск, – давай тебя испытаем. Сделай для меня то, что делал для Карильон Тай. Преобрази камень.
«Раньше у меня было больше сил». Шпат по-прежнему чувствовал себя слабой ниточкой. На таком расстоянии даже просто разговаривать с Раском выматывало сверх меры. Да, Раск в фокусе зрения помогал ему сосредоточиться, но все равно общение требовало огромных затрат. Ум Шпата раскидан по всему Новому городу, и мысли подтягивались, как утомленные странники, спотыкаясь на сбитых ногах. «Попробую».
– Пробовать мало, дух, иначе мы оба пропали. – Раск нырнул обратно в дом и позвал Бастона. Святые были уже почти у порога.
Границы Нового города очерчены размыто. По краям оба города – старый и новый – сливались, смешивались друг с другом. Здания, недостроенные из досок и кирпича, дополнял чудородный камень. Мостки и галереи, искусные мраморные поделки нависали над старыми, неказистыми дворами.
И как вверху, так внизу. Под Новым городом лежат многие мили ходов и туннелей, и некоторые также соединяются с упырьими норами, с лазами контрабандистов под Мойкой.
И в один такой проход Шпат и бросил сейчас остатки своих сил. Камень сделался мягким, как вены каменного человека под алкагестом. Подтаял, потек, изменил форму под воздействием воли Шпата. Туннель превратился в змею, буравящую землю, стремящуюся выползти наружу. Твердый пол выстроился в лестничные ступени. Жерло туннеля пробило поверхность и открылось у Бастона во дворе. Двое воров понеслись по лестнице, в спешке едва не попадав в этот колодец. Бастон тащил две большие сумки, все, что смог в последний момент забрать из дому. Раск нес только свой кинжал.
Волшебное преобразование утомило Шпата. Он призвал картину пути под землей и даровал это знание Раску. А заодно послал предупреждение: он ослабел – и жерло туннеля не запечатать. Вход в туннель остался открыт во дворе Бастона, очевидный указатель на то, каким путем сбежали воры. «За вами погонятся».
– С этим, – на ходу засмеялся Раск, – не возникнет проблем.
Позади, на поверхности, первым на место прибыла посланница Ткача Судеб. Убийца, уполномоченная культом закрывать вопросы с изменниками и вредителями. Тонкий клинок был пропитан Ядом Неминуемым. За ее спиной собрались умуршиксы, пауки и почитатели разных богов – все жаждали покарать святотатца, осквернившего благодатную Храмовую Четверть. Убийца медленно повернула ручку входной двери, предвкушая атаку. Предвкушая мучительную смерть жертвы.
Однако она вовсе не предвкушала за дверью взведенного взрывателя осадной мины.
Над улицей на миг расцвело новое солнце.
Дни уходили один за другим, пропадая за крутым боком Ильбаринского Утеса.
Хоуз категорически настаивал избегать резких перемен распорядка, которые могли бы привлечь к ним внимание. Более того, требовал от Кари вообще не сходить с «Розы». И вот несколько дней подряд Хоуз торчал в храме Повелителя Вод, распевая нескладные псалмы, а Кари изнывала, валяясь в каюте на баке. Она твердила себе, что нужно время, чтобы выздороветь, что считаные дни задержки не сравнимы с промотанными уже месяцами. Все это было правдой, но все равно каждая частичка ее души воплем призывала действовать.
Она отыскала на корабле плотницкие инструменты и заняла себя работой. Залатала дыры, продранные в крыше каюты когтями дракона. Починила сломанный трап, спускавшийся в темноту трюма. Бродила по маленькой стране, месту своего обитания, то есть отрезку палубы, который не видно с берега чужому глазу, и высматривала, к чему еще приложить руку.
Нож она потеряла, поэтому позаимствовала старую шпагу Хоуза и упражнялась с ней, хотя для бойца ее размеров такое оружие неудобно. Кари ни разу не брала уроков боя, исключая те, что преподавали в переулках и доках. Оказалось, навыков у нее толком и нет. Когда она была Святой Карательницей, Шпат чудесами переводил полученные повреждения на себя, на Новый город, храня ее от ран. Это позволяло ей быть безрассудной – неистовой и стремительной, заботиться только о том, как колоть и резать, разить противников. Ныне приходится думать и о своей безопасности. Каждое вызывающее боль движение напоминало, чего она теперь лишена. Она представляла, как Шпат хохочет от ее неуклюжих ужимок со шпагой, и от этого делалось еще больнее.
Она читала – чем прежде занималась только от лютой нужды. Конечно, не чертову книжку – она находилась там, куда капитан запрятал ее от Дола Мартайна. Взамен Кари читала отсыревшие, ветхие религиозные тексты из храма Повелителя Вод. Без обложек, страницы слипались, слова становились кашей из чернил и бумаги – читать их все равно что вслушиваться в стенания бесноватого бога. Она тем не менее читала. Так лучше, чем просто сидеть в темноте и слушать, как в борта толкаются Бифосы.
Бифосы выходили на сушу каждую ночь, неспешно поднимались из прибоя и отправлялись во тьму. Обычно они разгуливали по улицам Ушкета или, как могли, ковыляли на склон Утеса: до смешного нескладные верхолазы, они не забирались далеко, но иногда обступали «Розу», поднывали и булькали, вторя капитанским молебнам. Кари научилась отличать одни создания от других по приметам. Рыбья часть у них у всех одинакова, но гнилые человечьи тела, что влекли их по суше, разнились. Правда, они до того были объедены и раздуты, что наверняка разобрать было трудно. Сброшенные же останки выносило на берег у «Розы», и горные сарычи расклевывали их, сердито вереща на непривычное море.
Бифосы бесцельно бродили вокруг, а после ныряли обратно в воду. Она убедилась, что перед ней психопомпы, навроде гвердонских упырей или священных птиц Матери Облаков. Им полагалось собирать новоусопших и уносить своим богам драгоценный осадок, соскоб души с трупа. Нынче какой от них прок?
Капитан Хоуз предпринимал предварительные вылазки в Ушкет. Тщательно разведывал город, выбирал маршруты, налаживал связи, выжидал наступления безлунных ночей. Словно она – рискованный груз, который предстояло провезти в обход пограничных застав.
Она умоляла Хоуза позволить ей ходить в город вместе с ним, но тот лишь качал головой. Все знали, что чокнутый старикашка живет на разбитом корыте отшельником, поэтому он отправлялся один. Брал с собой на продажу корзину рыбы. Без даров Бифосов они с Кари скоро померли бы с голодухи – в Ушкете трудно было купить еду. Если, конечно, у тебя нет связей в Гхирдане.
Каждый раз, когда капитан уходил, Кари часами сидела у борта, следила за пустым берегом до его возвращения. Проезжали повозки под вооруженной охраной, везли еду и другие припасы с горных ферм либо баки с тем светящимся илом. Из того, что рассказывал Хоуз, она предполагала, что эти баки едут с дальнего конца острова, из рабочего лагеря. Там, возле руин затонувшего города велось какое-то алхимическое производство. Единственный способ покинуть остров – через Гхирдану. Хочешь уехать? Тогда плати. Нечем платить? Тогда паши на Гхирдану, пока не заработаешь на проезд. Ильбарин – труп убитого острова. Никто здесь не хотел оставаться, кроме, может, капитана Хоуза с его чудной службой Повелителю Вод.
Однажды утром, после бессонной ночи раздумий, она на него насела:
– Капитан… вы говорили, что, когда напали ишмирцы, грянула буря и Повелитель Вод вытащил из нее «Розу». За это вы перед ним в долгу, так?
– Я просил Повелителя Вод спасти меня и команду – и нас спасли.
– Хорошо, но… спасенный корабль-то был на плаву? Когда Ильбарин уже расхерачили кракены, и до того, как на драконах прилетели гхирданцы и вынесли «Розу» на берег, у вас оставалось время уплыть?
– Да, я мог скрыться. Но решил иначе. Или за меня так решили. Говорю тебе, отказывать богам – очень скверно.
– Отказывать – в чем? В том, что вы им задолжали?
Хоуз покачал головой. А когда заговорил – то медленно, взвешенно, словно наворачивал каждое слово на скрипучий кабестан своего ума.
– Полагаю, надо признать… что все мы не более чем… щепки на волнах… То, какими нам быть, наши действия и помыслы, определяют боги. Все боги вместе, а нас мотает туда и сюда от их дуновений.
Хмурясь, он поглядел на Кари:
– По твоим словам, когда богиня войны Пеш была уничтожена…
– Когда я ее прикончила на хер.
– Сквернословие из тебя не вытравить, – пробормотал он и продолжил: – Когда ты погубила Пеш, ишмирский народ разучился вести войну.
– Вроде того. – О корабельный штевень с грохотом разбилась волна, и внезапный шум заставил Кари насторожиться. Ей больше не слышались крики прибрежных птиц, хотя чудились шорох, царапанье по крыше каюты. Назойливое ощущение, будто нечто подслушивает их, закололо в душе. – Когда я ударила по Пеш божьей бомбой, ишмирцев ошарашило враз. Ничто не мешало им драться, но их как будто стукнули по голове.
– Везде было примерно одно и то же. Пеш была самой войной. Она пребывала в каждом сражении, в сердце каждого солдата.
– Каждого ишмирского солдата. – Кари отодвинула миску. Похоже, ей нездоровилось.
– Каждого солдата, – повторил Хоуз. Он резко макнул ложку в остатки ухи, недоеденные кусочки рыбы плюхнулись назад в похлебку. Капитан засмотрелся на брызги, капельки жира, разлетевшиеся по столу, как на вещее прорицание. – В чьем-то больше, в чьем-то меньше. От твоей руки умерла… способность воевать, думать по-военному. – Он глубоко вздохнул. – Когда я шел под парусом, то был скорее… Нет – никакого «я» нету. Эту… смертную оболочку, – он жестом окинул свое тело, – тогда скорее населял Повелитель Вод, а не какой-то другой бог. Когда же я вел торговлю в купеческих портах, то не был ли тогда Благословенным Болом? А когда воровал и вез контрабанду – не был ли Ткачом Судеб? Эта штука, которую я зову своим разумом, что это, коли не… флюгер для богов? – Голос Хоуза подрагивал, словно он выталкивал слова, напрягаясь всем телом. Нечто в его движениях наводило на мысль о человеке, бредущем сквозь волны в попытке выбраться на берег и рассказать ей, чего он насмотрелся в глубинах.
– Хрень божья, – отрубила Карильон. Конкретно этой философии она еще не слыхала, зато знакома с другими ее разновидностями. В Гвердоне сафидисты перековывают свои души ради идеального уподобления богу. Мистики бубнят, что материальный мир иллюзорен, а на самом деле есть лишь невидимое, эфирное царство богов.
– Нет. В тот день меня наполнил Повелитель Вод. Я видел Его. Я был Им. Я и есть Он, уповаю на это. Что богам время?
– Хрень божья, – повторно высказалась Кари. Хотела сказать и больше – обругать Хоузову покорность, заявить, что все это по-любому ничего не значит, что винить богов – оправдание трусов… как вдруг ее желудок опорожнился: съеденное поднялось наверх и жгучим потоком ударило изо рта. Ее охватил беспричинный страх, волна разметала выстроенные ею вокруг себя стены. «Это неправда. Люди – не просто марионетки богов».
Трясясь, она рухнула на колени.
В опустошении, следовавшем за наплывом рвоты, перед ней обнажилась ужасная мысль. Если Хоуз прав, если смертные всего лишь ходячие сосуды для блуждающих помыслов бестелесных богов, что такое тогда Карильон? Ее сотворили руслом течения для мрачных дум Черных Железных Богов, их будущей святой, их предвестницей. Ее удел – чудовищные, беспощадные боги, полные ненависти и голода. Машины для пыток, великие железные гири, способные сплющить грудную клетку этого мира.
Но Кари сбежала из дома, сбежала на «Розу» из-за того, что Черные Железные Боги взывали к ней. Взывали – ею самой они не были. Она – не воплощенное эхо чудовищ, не марионетка, лишенная свободной воли. В такое она не поверит. Внутри нее должно быть что-то, не имеющее истока в Черных Железных или других богах, не созданное дедовым колдовством, но какая-то внутренняя суть, исконно своя.
«А это точно?» – спросил в голове жестокий голос, и тут же стерлось понимание: говорит ли с нею часть собственного сознания или голос звучит извне? Есть ли в ней хоть что-то от нее самой, что-то кроме миниатюрной Божьей войны внутри черепной коробки?
Она отказывалась этому верить, отталкивала прочь ядовитую мысль. Шпат, сообразила она, вот довод против. Шпат опровергал всю теорию. Ее друг – не бог. На ее глазах он жил обычным смертным, на ее глазах боролся с двойным бременем – болезнью и своим наследием. Шпат Иджсон, вечно сын великого Иджа, человека, который должен был переустроить город. Когда Шпат в уме с ней общался, то не похоже, будто управлял ее действиями.
«А если и этой мыслью сейчас меня дрючит в щель какой-нибудь озорной господь?» – подумала она.
Заскорузлые ладони Хоуза поддержали ее под локти и помогли сесть.
– Эк, – крякнул он, обходя лужицу рвоты.
– Простите. – Она выдавила ухмылку. – Если хотите глубоких философских бесед, то мне бы сперва набухаться.
– Невелика важность, и я не философ. Я сказал только то, что думаю, то бишь, эк, что, по-моему, похоже на правду. – Он утер ей тряпочкой подбородок. – Когда ты впервые поднялась на борт, то от морской болезни блевала везде. С этим ни в какое сравнение. – Он нагнулся над безобразием на полу.
– Я уберу. – Она взяла у него тряпку, и капитан, кряхтя, сел на место. Кари скоблила и терла, вычищая старые доски, ковырялась в пазах между ними, чтобы изничтожить все следы мерзкой мысли.
– Уходить мне пора, – сказала она через пару минут. – Из-за меня и вам тут опасно. Вдруг заявится Мартайн или еще какие гхирданцы.
– Обожди. Дай мне немного времени. – В его голосе прозвучала жалобная нотка, которой не было прежде, но, когда Кари подняла взгляд, лицо Хоуза не изменилось, столь же обветренно-невозмутимое, как у носовой фигуры. – Я уже говорил – тебя привел сюда Повелитель Вод. Ты участвуешь в его замысле.
– Но если вы правы и люди только вместилища случайных божьих мыслей, а вы особенно восприимчивы к Повелителю Вод…
– Его последний священник, – негромко подчеркнул Хоуз.
– …тогда вы – проводник сломленного бога! Вы, как Бифос, вертитесь тут наугад, бестолково, бесцельно. – Она хотела высказаться сердито, но на деле оказалась напуганной, полной тревог, причем не только за себя или Шпата. И опустилась к ногам Хоуза.
Хоуз взял ее за руки:
– Я знаю. Такое мне тоже приходило на ум. Но я верю, что я… как маяк. И я покажу Повелителю Вод путь домой.
Ишмирская жрица, как нищенка, сидела на ступенях дворца префекта Ушкета. Ее мантию цвета морской волны испачкала красноватая грязь с Утеса и пропитал рассол. Длинные пальцы до того опухли, что золотые кольца и перстни на них почти скрылись под иссиня-бледной плотью. Однако лицо было нестареющим и гордым – прямо ожившая храмовая статуя.
– Да снизойдут на вас блага божьи, – произнесла она, когда в главных воротах показался Артоло.
– На хер мне ваши боги. Чего вам надо? – Ишмира, возможно, сейчас в раздрае, но Праведное Царство остается врагом. Артоло припомнил, как сидел у себя на вилле. За окнами Раск, Вир и прочая молодежь готовились оборонять остров от захватчиков, мечи блистали на солнце. Лоренца и ее сестры укладывали припасы на случай осады. Один Артоло, посреди всего этого, сидел, как дряхлый старик у огня, бесполезный и сломленный.
Захвата так и не случилось. Вместо них Ишмира ударила по Гвердону и обломала там зубы.
Жрица поднялась, опираясь на посох. С палки свисали амулеты, изображавшие богов Праведного Царства. Верховный Умур, Дымный Искусник, Кракен, Ткач Судеб. И Царица Львов, хотя ее амулет треснул и обгорел.
– Разрешите войти?
Артоло обратился к одному охраннику:
– Когда она появилась?
– На рассвете, повелитель. Она сказала, что будет говорить только с вами.
– Прибыла одна?
– Да, повелитель. Но не на корабле. Мне… мне кажется, она пришла пешком – через океан.
– Меня зовут Дамала. Разрешите войти? – снова заговорила она.
Артоло утвердительно хрюкнул, и сквозь высокие зеленые ворота оба прошли во внутренний двор. Его обитые сталью сапоги соскребали ил с мозаичных полов, являя на свет прогалинки утраченной красоты. Рядом держались двое эшданцев, готовые завалить жрицу на месте, если она призовет какую-либо потустороннюю мощь. Здесь Перемирие не действует, никаких договоренностей между Ишмирой и Лириксом нет. Не то чтобы Гхирдану сковывало хоть какое-там перемирие – сыны дракона ходят где хотят и берут что пожелают.
– Я мечтала об этом дворце, – промурлыкала Дамала, – когда мои боги завоевывали Ильбарин.
– Вы проиграли, – отрезал Артоло. – Удержать остров вы не смогли. Теперь он мой.
– Его смертная доля. Боги этого края разбиты и больше Праведному Царству не соперники. Без подношений они увянут, расточатся перед нами, как бесплотные призраки. Ваши лириксианские божки тоже падут – в свое время. – Последние слова ей пришлось выталкивать, будто они застряли в утробе. Стало быть, это правда – после смерти Царицы Львов война для ишмирцев стала непостижимой.
– Если вы пришли мне угрожать, то проделали напрасный путь.
– Я пришла не ради угроз, а ради сделки. В ваших руках окажется губительница. Та, кто выпустила смертельный снаряд. Карильон Тай.
У Артоло свело скулы:
– Кто сказал?
– Паук, Ткач Судеб. Он провидел это. Он увидел, как вы собственноручно душите, отнимаете ее жизнь. Я следовала расставленным передо мной знакам, читала явленные мне знамения. Боги предопределили вашу судьбу, и я сама слышала их речи об этом.
– Пророчества ваших богов дерьма не стоят. – Артоло сорвал правую перчатку, протягивая увечную руку жрице, чтоб она разглядела обрубки пальцев. Ведьминские пальцы-фантомы переливались искрами – но они не его. – И как мне кого-нибудь удавить такими руками?
Жрица подхватила его ладони.
– Наши цели совпадают. Мы оба жаждем отмщения! Ваше смертное тело изранено – как и душа моего пантеона! Смерть осквернительницы будет жертвой и памятником блаженной Пеш! Царице Львов, богине войны, богине охоты, праведной убийце…
Артоло вырвал руки и ударил старую каргу по лицу. Она шарахнулась в грязь, из разбитой щеки брызнула кровь. Да как она смеет к нему прикасаться! Как смеет напоминать о ранениях?
– Вот что я думаю о твоих богах и их прорицаниях. В задницу твою чушь.
– Вы хулите Праведное Царство, – проговорила жрица, держась за щеку. – И за это поплатитесь. Но это не меняет ничего. Ваша судьба – с нами.
Он мог бы убить старуху. Хрен с ним, с пророчеством, –
– Разденьте ее, – приказал он. Один эшданец замешкался, не желая рукоприкладствовать над жрицей, зато другие охотно налетели на старую женщину. Сорвали с Дамалы богатое облачение, отобрали посох, с пальцев содрали кольца. Покидали драгоценности к его ногам.
– Это все, – заявил Артоло, – принадлежит дракону.
Дамала подобралась, привстала:
– Боги послали меня.
– Вышвырните ее вон.
Каким-то образом – ограбленная, окровавленная, вывалянная в грязи – Дамала хранила приводящую в бешенство невозмутимость, даже когда охранники выкидывали ее на занесенную илом улицу. Хранила уверенность в себе, порожденную знанием того, что ее не дадут в обиду высшие силы.
Артоло тоже чувствовал такую уверенность, когда был Избранником.
И поклялся, что обретет ее снова.
Капитан отбыл вновь и сейчас брел по грязи в сторону города. Вокруг него толклись Бифосы, тянули за куртку, и он терпеливо ждал, пока их любопытство иссякнет, а потом продолжал идти. Кари коротала день, собирая в кучку пожитки, заново перекладывая вещи в сумку. Долбаный Мартайн забрал у нее пистолет и деньги, а чертова книжка до сих пор спрятана у капитана. Сложить же все остальное – дело считаных минут.
Вот она этим и занималась. Несколько раз подряд.
А потом еще.
Она вполне поправилась, к путешествию готова. Ждать больше нельзя, медленный, осторожный подход Хоуза ей не вытерпеть. Как только капитан вернется и выдаст книгу, Кари уйдет. По темноте проберется в Ушкет, спрячется на гхирданском корабле. Фиг с ним, может, придется слегка попетлять, но скоро она опять окажется на пути в Кхебеш. И когда уйдет, Хоузу будет безопаснее.
Она подняла амулет матери. Подержала в руках. Вспомнился полдень, давным-давно, еще в Гвердоне. Ей тогда было пять, может, шесть. Полгода назад семья Таев была убита, неизвестные злодеи напали на их особняк. Теперь она знала, что ее ненавистное семейство вырезала церковь Хранителей, но тогда едва ли вообще понимала, что стряслось что-то нехорошее. Это была обычная поездка в деревню к тете, вот только затянулась она навсегда.
Но в тот раз тетя Сильва привезла Кари с двоюродной сестрой Эладорой назад в Гвердон. В городе у тети были дела: встречи со стряпчими и сотрудниками дозора, обсудить завещания и имущественные права, поэтому она оставила Эладору и Кари поиграть в Приозерном парке под присмотром Сильвиного мужа, Верна. От Верна удрать было легче легкого, и Кари побежала к зарослям деревьев на северной стороне парка, а Эладора за ней, не так решительно и проворно, но старалась не упускать Кари из виду.
И там росло одно дерево, скрюченный дуб, и этот дуб просто просил, чтобы на него взобрались. По памяти он был высотой с церковь. Раззадоренная брошенным вызовом, она со смехом полезла на дерево; опаску вытесняла уверенность, по мере того как пальцы смыкались на новой ветке, а босые ноги отыскивали приступку. Она помнила, как сунула голову в просвет меж листвы, поглядела на город – а потом налетел внезапный ужас, без причины, из ниоткуда, и ей, ошарашенной, показалось, будто дерево пытается ее съесть. Вопя, кромсая себя ногтями, она сверзилась с ветки, когда великие, незримые силы потянулись к ней с поднебесья, из темноты изнутри нее самой, собираясь схватить и унести.
И даже после того как тетя Сильва закончила дела, даже когда они сели в коляску и город исчез позади, Кари чувствовала на своем горле и на затылке невидимые ладони. Ее хотели забрать.
Она разжала кулак с амулетом и, не застегивая, накинула цепочку на шею.
«Шпат, ты…»
Отбросила его, будто кулон отравлен.
Хватит ей себя дурачить. Шпат за полмира отсюда и ничем не поможет. Ему до нее не достать.
Надо скорее попасть в Кхебеш. Это Шпата – вот кого надо спасать.
Капитан припозднился. Пропустил свою послеприливную службу. Над Утесом высыпали звезды, а его все не было.
Кари спустилась в темную молельню, на случай, если все-таки прозевала его возвращение по илистому склону, но трюм пустовал. Опять появилось то смутное чувство, неопределенное ощущение далекого давления, подобное рычанью собаки, когда на ее территорию вторглось другое животное. Это порыкивал некий бог – но ничего не случилось, когда она провела ладонью по голубому алтарному камню. Впереди скрипнула трюмная лестница.
Это не капитан.
Двигаясь в воде как можно тише, она пробралась из кормового трюма в носовой. Пришельца почти не видно – темный контур, покрытый тенью. Большой, но движется быстро. Он подходил к лестнице, на спине покачивался увесистый мешок.
Блин, даже ножа с собой нет – зато поблизости старый ломик. Она подкралась поближе и…
…пришелец треснулся башкой о низкую притолоку, в точности как всегда.
– Адро! – взвизгнула она, кидаясь обниматься.
Они уселись в каюте на баке, и Кари зажгла лампу, чтобы получше рассмотреть старого товарища. Когда «Роза» бороздила моря, Адро был душой команды, самым близким другом. Они как парочка веселых разбойников – принимали воровство и контрабанду за восхитительную игру, вместе убегали с судна, чтобы обязательно облазить каждый порт. За дурнями божий пригляд, поговаривал про них капитан.
– Капитан скоро будет, – сообщил Адро. – Лучше приходить порознь на случай, если за нами следят, поэтому я выдвинулся первым. И вот, на – принес вино.
Гадость, а не вино, но разве это важно?
– Нет, вы таких видали, – захохотал Адро. Потыкал пальцем ей в бицепс. – Выглядишь как гвердонская наемница. Я-то считал, что ты побежишь домой к богатенькой тетушке, а потом позовешь нас к себе.
– Было бы здорово, случись оно так. – Мысль о команде контрабандистов, рыщущих по кухне тети Сильвы в Вельдакре, была увлекательной. – Вот бы она тебя костерила! Обалденная бы вышла история.
– Тетушки меня обожают, – сказал Адро. – Но все-таки, Кари, если ты не поехала домой, то куда ушла? Что с тобой приключилось?
– Нижние боги… – протянула Кари. Как описать в двух словах пережитое после «Розы»? Как поведать об откровениях, о своей семье, Черных Железных Богах, Крысе и Шпате, обо всем, что случилось? О Помойном Чуде. О войне. – Много волшебной дряни.
– Больше ни слова. – Адро поднял стакан. – У нас тут такого тоже полно. Поскорей бы отсюда убраться. Скучаю по дням, когда представал нашему взору невиданный город, например Уль-Таен. – Он заговорил высокопарным тоном сказителя легенд: – Истинно! С его ступенчатыми зиккуратами, пресловутыми подземельями, полными бесплотных могильных исчадий, колдунами, запечатанными в сосудах, и мелкими вредными тварями, и восклицали мы: «Пшел он на хер» – и плыли дальше.
Он скривился, хлебнув вина.
– Помнишь, как в Джашане мы наколдырились нектаром поэтов?
– Мы сочинили пьесу.
– Нам показалось, что мы сочинили пьесу! – заржал Адро. – Мы накорябали три страницы околесицы, а потом вломились в театр и взяли несчастных актеров в заложники! Что ты тогда сказала?
– Выпускайте ваши души на сцену или я сама вам их выпущу! – процитировала Кари себя помоложе. – Какие мы были придурки, Адро. А капитан рассердился в край.
– А чего он сразу нас не послушал и не забрал контрабандный груз? Тогда б нам не пришлось срочно выпивать улики.
Настоящий Адро в ее глазах то и дело чередовался с воспоминаниями о нем. С виду он такой, как прежде, поэтому легко было забыть прошедшие годы и принять былое товарищество. Но оно было искренним не до конца – оба маленько подыгрывали, примеряли прежние роли, притворялись, будто нет никаких перемен. Ведь окунуться в ту простую жизнь так заманчиво.
Она решила сопротивляться соблазну.
– Ты-то почему здесь остался? Утром я спросила об этом у капитана, так он понес про богов и так и не дал ответа.
Адро осушил стакан.
– Не сказать, что мы взяли и решили – будем торчать в этом сральнике. Это не одно обстоятельство, а куча всего по мелочи. Капитану вожжа попала насчет Повелителя Вод, слыхала, как он задвигает? «Роза» пережила шторм, но над ней еще работать и работать, прежде чем выйдешь в Срединное море. И все остальное пошло наперекосяк – Ильбарин затонул, народ облепил Утес, лишь бы только укрыться. Чокнутые святоши проповедовали всем сброситься со скалы. И мы ждали, что в любой момент вернется Праведное Царство. – Он заерзал, спокойно уже не сиделось. – Люди префекта спустились к морю и конфисковали все корабли, но не знали, что с ними делать. Сперва был план эвакуировать всех в Халифаты. Потом пошел слух, что корабли понадобятся возить еду и другие припасы, а кто-то говорил, что предстоит переселение в Змееву Пасть. Дело было плохо, Кари. Когда явилась Гхирдана и взяла власть в свои руки, люди с ликованием выходили на улицы.
Он сел, тяжело дыша. Потом искоса взглянул на нее и хихикнул:
– И… капитан не рассказывал тебе про Рена?
– Про кого?
– Я теперь женат, Кари. И у нас маленькая девочка. И, боги, я никогда не был так перепуган. Понимаешь, когда пришли боги, Рен был в Ильбарине. Вторжение разлучило нас – я искал их с Амой не один месяц, но они сумели выбраться сами. Сейчас с ними все хорошо. Я опять их нашел. Капитан назвал это чудом. Но к тому времени, как я их отыскал, Гхирдана взяла порт под контроль. Уехать можно, только заплатив откупные, а у нас столько нет. На Рена, меня и Аму точно не хватит.
«Сука ты гребаная, Дол Мартайн». Были бы при ней ее деньги, отдала бы их Адро не думая.
Адро вновь наполнил стаканы – себе, потом ей.
– Тебе бы прийти, на них поглядеть. Рен тебе понравится. Он добрый.
Очень заманчиво.
– Вот только мне надо ехать в Кхебеш. Позарез надо.
– Капитан говорил мне об этом. А вот теперь самое важное – гляди, что припас капитан. – Он ухмыльнулся. – Бьюсь об заклад, это последняя свинья в Ильбарине. Да пофигу на встречу давно разлученных друзей. Я сюда пришел жрать!
Нагруженный свертками капитан Хоуз, пыхтя, взошел по лестнице.
– Обленились, собаки? – пошутил он. – Огонь на камбузе не разведен. Стол не накрыт. Дать бы кнута вам обоим! Но Повелитель Вод милостив, я накормлю вас и помогу Кари в путешествии. Я нашел для нее быстроходный корабль.
Еды оказалось не так и много и не слишком хорошей, но по стандартам захудалого Ильбарина это был пир. И настроение было как на пиру – веселье, и песни, и теплый огонек дружбы в сердце, и вино в желудке. Долгожданное воссоединение, а заодно и прощание, по которому она тосковала, когда ушла с «Розы».
Сидели они в кубрике за длинным столом. За время отшельничества капитан приспособил помещение под себя – пришлось свалить в угол гниющие книги, сложить и убрать церемониальные ризы, добытые в храме Повелителя Вод. С Адро под боком в каюте стало гораздо привычнее.
Капитан говорил мало, в основном подначивал спеть или перебивал других насмешливо-серьезным тоном. И все равно лучился удовольствием – как очаг теплом. Образ священника он отставил и стал похож на себя прежнего, папашу во главе стола за ужином. Он даже пропустил ночную молитву.
Возбужденный через край Адро запевал как помешанный, словно пили они нектар поэтов, а не дешевое красное паравосское. Кари не могла определить, искренний ли это восторог или он специально выкладывался перед ней, впихивал все хохмы и россказни, пропущенные за пять лет, в один вечер.
Кари, поджав ноги, слушала, как Адро в сотый раз повествует о том, как они обворовали Безглазого. Все трое были участниками событий, но Адро пересказывал эту историю столько раз, что она превратилась в новую и неизвестную. Она с трудом узнавала себя в удалой бесшабашной разбойнице по его описанию – хотя та и напоминала Святую Карательницу из народных баек. Кари завидовала своим прошлым «я» – либо их не отягощали переживания и тревоги, либо имелась чудотворная способность надавать сдачи целому свету.
Она позволила себе помечтать, как бы повели себя тут ее гвердонские друзья. Крыс – такой, каким был, сгорбленный и низкорослый молодой упырь, а не громадный рогач-старейший. Крыс притулился б в углу, бурчал на волокнистые овощи, выкидывая их из миски. Ел бы он только свинину. Но когда Адро пел, Крыс бы раскачивался взад-вперед, выбивая копытцами такт мелодии.
И Шпат – каким он был в жизни, до того как упал. Шпат уселся бы на дальнем от капитана конце стола, чтобы исключить возможность к кому-нибудь прикоснуться и заразить каменной хворью. Шпат остужал бы горячие головы, в противовес легкомыслию Адро. Она представила его вступающим в спор с капитаном Хоузом. Или излагающим план по спасению жителей Ильбарина. Серьезный, он выдвигается вперед. Замогильно скрежещет:
А она заорала б, чтобы все выпили, раз он процитировал Иджа. Старая развлекуха по пьяни.
Постепенно до Кари дошло, что Адро уже несколько минут молчит, а говорит теперь она сама, слова льются наружу, как из разрубленной души. Она рассказывала им обо всем, и все тяготы сошли на нет, когда она на пальцах объяснила про Черных Железных Богов, про семью Таев и дедушкины опыты. Про возвращение в Гвердон, встречу со Шпатом и Крысом. Про Башню Закона, профессора Онгента и веретенщиков. Про Помойное Чудо, невероятное существование Шпата после смерти и ее превращение в Святую Карательницу. Про то, как выдворила с городских улиц Гхирдану, про ишмирское вторжение и как Шпат надорвался, защищая Новый город и беженцев.
Про то, как убила богиню.
Все это получилось шалой исповедью, путаной и сумбурной. Она понятия не имела, говорит ли хоть что-то осмысленное или только, как полоумная, истерит про богов и чудовищ.
Капитан слушал молча, запивая вином. Согласно кивнул, когда Кари обрисовала ужасное чувство прямого контакта, и это вселяло надежду.
Адро казался смытым волной – мотался и барахтался в потоке слов. Уцепился лишь за известный случай – когда Кари рассказывала, как выкинула Артоло из Нового города, Адро стиснул ей руку и прошептал:
– Он же на хрен тебя прикончит. – Будто она об этом никак не догадывалась. В основном же, отвесив челюсть, Адро таращился на Кари в неприкрытом смятении и грыз костяшки на кулаке. Энергия его враз испарилась.
– Твой приятель, Шпат, выходит, умер? – спросил наконец он.
– Смерть, – пророкотал капитан, – есть избавление от извечной ноши. В смерти мы постигаем, кем действительно были при жизни. С нас смывает все внешнее, соскребает сомнения и самообман, избавляет от наносного, пока не откроется единая наша суть.
Адро бросил на капитана испуганный взгляд, не переставая следить за Кари.
Она пожала плечами:
– Умер. Преобразился. И умер опять. Или умирает. Не знаю я. Но так… неправильно. Так нечестно. Вот почему я должна доехать до Кхебеша.
– А вдруг не доедешь? – спросил Адро. – А вдруг там тебе не помогут?
Она поискала ответ, но найти не смогла. Эта мысль – как черная пропасть, падение без остановки. Старая жизнь завершилась, когда на голову упала гвердонская Башня Закона, когда подали голос Черные Железные Боги. А в новой жизни Шпат – единственная постоянная величина. Да ведь все ее дни проходят в беспокойстве о Шпате. Забота о нем – как путеводная нить. Нить, что связывает с Новым городом.
Если эта нить оборвется, что останется?
Прежде она, наверно, ухватилась бы за идею вернуться к прежней жизни. Возвратиться назад на «Розу», к Хоузу, Ардо и остальным, опять флибустьерить на морях приключениям навстречу. Но «Роза» разбита и выброшена на берег, капитан – спятивший отшельник, Адро женился, а из прочей команды кто не умер, те разбежались.
Можно отправиться странствовать, посмотреть мир – но мир уже трещит по швам. Все говорили, что Гвердон – последний надежный город, последнее место, не тронутое Божьей войной, но теперь и это не так.
Бога не убить без божьей бомбы, а как закончить войну, где сражающиеся не умирают? Они так и будут биться без конца, вставать и, шатаясь, кидаться в свару. Нет моря такой ширины, чтобы уберегло от богов. Бегство – и излюбленный, и крайний выход, но бежать некуда.
– Мы не познаем самих себя, – проговорил капитан, – покуда не упадем. Мы путаем повседневные обстоятельства, костыли, на которые опираемся, с тем, кто мы такие. Нельзя узнать себе цену, пока в одиночку не выйдешь в бурю. – Его голос был глубок и звучен, как море, напиравшее на бока корабля.
Перед Кари, растекаясь, поднялась вода. Море затопило каюту, вода хлынула в открытую дверь, в иллюминаторы, во все щели на палубе. Море забирало корабль себе, и всех их ждала пучина. В сумеречной мути темнели Бифосы, Хоуз и Адро утонули, и священные рыбины подхватывали их тела. Кари хотела вскрикнуть, но она под водой, невозможно дышать…
Она покачнулась, сбивая тарелку на пол, но Адро не дал Кари упасть.
Галлюцинация кончилась. Давление спало.
– Я в норме, – отнекивалась она, – в полном порядке.
«Что за херня со мной опять», – подумалось ей? Чем бы оно ни было, Адро ничего не заметил. Однако капитан… это капитан что-то вызвал своими речами, или оно само говорило через него. Это смахивало на божественное видение, только не от Черных Железных Богов.
– Ты побелела как смерть, – сказал Адро. Помог ей сесть, затем повернулся к Хоузу: – Капитан, гхирданцы зарежут ее, если здесь обнаружат.
Кари уцепилась за подлокотник. Палуба кренилась и перекатывалась под ней, хоть и стояла на твердой земле. Она взялась за вино, потом оттолкнула стакан.
– Вы сказали, что нашли способ, как мне свинтить с этого острова. Хотела послушать.
– На улице Синего Стекла… – начал капитан.
Адро прервал его:
– Нет! Прошу прощения, сэр, но херушки вам. Вы меня туда не отправите.
– У них есть корабль, Адро, и даже Гхирдана не осмелится им препятствовать. Я с ними уже говорил.
– Нижние боги, – выругалась Кари, – да пусть все расскажет, Ад. Не может быть все так плохо. Кто такие они?
Адро открыл рот, чтобы ответить, и все резко застыли. С палубы донесся шум – на «Розу» карабкались люди, перелезали, топоча, через борт.
Капитан подошел к двери, чуточку приоткрыл. Снаружи стоял тусклый свет.
Не лунный свет.
Свет призрачного огонька.
Вот, блин. Чародейка в броне должна быть неподалеку.
Хоуз замахал руками, показывая на другую дверь – в свою каюту.
– Идите, – шикнул он.
– Идем с нами, – потребовала Кари.
– Я под присмотром Повелителя Вод. Страшиться мне нечего.
Адро потянул ее за руку:
– Идем же!
– Погоди, – прошептала она. – Моя чертова книжка.
– В безопасности, – ответил Хоуз. – Они ее не найдут. Прячьтесь! Я их спроважу.
Кари не раздумывая сдернула со стола разделочный нож. Странно, но при непосредственной опасности быть схваченной и убитой гхирданцами ее самочувствие намного улучшилось. Следующие минуты решат – жить ей или умереть, всадить этот нож в чьи-то кишки или нет, и времени на раздумья ни о чем, кроме этого, не осталось.
В капитанской каюте темно, не считая лунного света, сочащегося в круглый иллюминатор. За все годы на «Розе» Кари редко переступала этот порог и до сих пор благоговела здесь гораздо сильней, чем внизу, в самодельном храме. Адро снял с крюка капитанскую шпагу, но не похоже, будто он рвался в бой. Тоже напуган.
Кари прислонила ухо к двери.
– Ваш стол, – произнесла чародейка, – накрыт на троих. – Шлем искажал ее голос, по-прежнему смутно знакомый Кари.
– Ради богов милостивых! – воскликнул капитан, изображая набожного дурачка. – Я приготовил почетное место для Повелителя Вод! А второе для Ушарет – узри же, как она снисходит на мое угощение. – Вряд ли прокатит – что-что, а горы обглоданных костей на тарелках выдадут истину. У гостей из галлюцинаций не бывает аппетита Адро.
– Обыскать корабль, – приказала ведьма.
– Сюда, вниз, – прошептал Адро. В полу капитанской каюты был люк, черный квадрат. Адро полез вниз, по-паучьи расставляя конечности, чтобы втиснуть долговязое тело в узкий проем. Он завис и спрыгнул, мягко, как мог, тихонько плеснув водой в полузатопленном трюме.
– Лови меня, – шепнула Кари и скользнула в люк. Сильные руки Адро обхватили ее за бедра и держали на весу, пока она не закрыла за собой крышку люка – за мгновение перед тем, как подручные Гхирданы вломились в капитанскую каюту.
Здесь тоже небезопасно. Наверху темно, но люк найти не так уж сложно. Кари пробиралась по темной воде, мимо алтаря Повелителя Вод. Близилось время Бифосов. Каждую вторую ночь капитан приходил сюда, чтобы помолиться, пока накатывал прилив. Вода уже поднималась, просачиваясь в этот храм. Долго прятаться здесь не удастся. Если добраться до дыры в правом борту носового трюма, то, может быть, они сумеют вылезти незаметно для чародейки.
Кари двинулась первой, потихоньку крадясь вперед, пока не сумела выглянуть в пробоину в корпусе. Рассмотрела других гхирданцев снаружи. Подала Адро знак держаться сзади. Непрошеный свет фонарей заливал пляж, однако сами охотники не двигались. Они стояли в оцеплении вокруг «Розы».
– Сколько их? – прошептал Адро.
– Много.
Она пригнулась за какой-то кучей, свалкой пустых ящиков и резных идолов непонятного бога, изъеденных гнилью. Припала пониже, сливаясь с темнотой, и попыталась собразить, как разыграть эту хреновую раздачу. Ломануться со всей прыти, понадеявшись, что получится ускользнуть в ночь? Остаться, спрятаться в трюме и надеяться, что брехня капитана убедит чародейку? Выползти украдкой и попробовать вплавь – повернуть не влево, а вправо и броситься в набегавшие волны?
Адро взял капитанскую шпагу, но у гхирданцев с собой будут ружья. Прорываться – практически верное самоубийство. Но, может быть, кому-то одному удастся проскочить оцепление. Пойдет ли Ардо на такой риск? Прежде она точно знала, как рассуждает напарник, и умела действовать в лад, куда он, туда и она, но те дни в прошлом. Там же, где дни, когда Святая Карательница, облаченная в чудо, могла уйти отсюда пешком и вразвалочку. Крепкая как камень, блистательная, как небесные шпили Нового города. Карту силы больше не разыграть, и без нее становилось тоскливо. Раньше она бы уже всех спасла. Раньше бояться ей было нечего.
Снаружи новое движение. Фонари, встряхнувшись, развернулись, лучи устремились в направлении Ушкета, подсвечивая склон. Прибыло больше народа. Другие эшданцы – но теперь эти переругивались с первоначальными. Крики, толкотня, оба отряда стали в рост и качают права. Кари могла определить терку между бандами с первого взгляда. Еще никто не брался за оружие, но они уделяли больше внимания взаимным угрозам, чем наблюдению за берегом.
Может быть, вот он, тот миг.
Главарь прибывших протолкался сквозь строй и зашагал к «Розе» по каменистой косе. Стояла темень, но силуэт выделялся на фоне факелов, и Кари не забыла его походку. Дол Мартайн.
– Продал нас, гнида, – прошептала она, крепче сжимая разделочный нож. Сохрани она свою силу – прямо сейчас вышла бы и убила Мартайна за предательство. Даже не думала б.
Кажется, Адро хотел что-то сказать, но она шикнула на него. Смотрела, как Мартайн забирается на борт. Когда он подходил к чародейке, над головой заскрипели доски. Кари разобрала лишь отдельные слова, но звучали они как спор за территорию.
Адро сглотнул.
– Тебе надо бежать! – прошептал он ей в ухо. – Тебя убьют, если поймают!
Она вытянулась, готовая броситься на прорыв, как вдруг караульщики, стоявшие поодаль от корабля, повернули головы к морскому приливу, обнажая мечи, будто заприметили опасность.
Если она сейчас выскочит из пробоины, то выбежит прямо на свет. Ее мигом увидят.
Шаркнул открывающийся люк, кто-то с плеском спрыгнул в кормовой трюм. Сверху окликнул голос Мартайна:
– Поуважительней, болваны! Это священное место. Хотите наслать проклятие на свои головы? – Новый всплеск, и еще. В трюме позади них заплясали огни.
Попались. Выхода всего три – лестница на палубу, дверь на корму, брешь в корпусе, – и все три на виду у Гхирданы.
Вдруг корпус сотряс мокрый шлепок, захлюпал ил, послышался клекот Бифосов. Свет фонарей караульщиков замелькал, как в театре теней, когда Бифосы, ухая и вереща, стали выходить на берег. Целыми дюжинами они шествовали из моря, столько не попадалось еще ни разу. Черные чешуйчатые туши, влекомые на сушу заплетающимися ногами носителей, потоком маршировали через прибой, поднимаясь в направлении Ушкета. Цепь гхирданских караульных раздалась, освобождая созданиям проход.
Один Бифос ненадолго замешкался у входа в трюм, блюдце немигающего рыбьего глаза уставилось прямо на Кари, маня ее. Это тот самый Морской Монах, кого она видела в первую ночевку на Ильбарине. На нем все еще заметны шрамы от бутылочного стекла.
– Давай, – прошипела она Адро, хватая его за руку. Они выбежали, пригнувшись, и ворвались в середину стаи.
Бифосы по бокам распростерли над ней свои плавники, капая сверху соленой водой и слизью.
Рыбья вонь поглощала все, горло и носовые пазухи пропитались ее гадостным вкусом. Жижа покрыла землю ковром, идти было скользко, и, если бы Кари упала, Бифосы легко затоптали бы ее насмерть. Не разглядеть ничего, одни Бифосовы тела вперемешку: тут разлагающаяся рука или ягодица, там зевает рыбий рот или извивается хвост. Ей оставалось только верить, что существа будут следовать своим обычным маршрутом, что они бредут в Ушкет.
Кари отчаянно хотелось оглянуться на «Розу», увидеть, что происходит на палубе. Где Дол Мартайн? Где колдунья? В порядке ли Хоуз? Но ничего не было видно, кроме зомбированных рыболюдов, ничего не было слышно, кроме Бифосовых хрипов и уханья. Как долго они топали, понять она не могла.
Легкие уже забила жирная слизь, кожа сплошь вымазана жидкой дрянью. Туши начали притираться теснее. Рыбий клекот и вздохи становились гимном Повелителю Вод, горестным плачем по пропавшему родителю. То ли изменились их голоса, то ли они успели как-то приспособить под себя ее уши, но Кари внезапно начала понимать смысл. Так вот как их слышит Хоуз?
Ее пальцы впились в рукав Адро, крепко сжали запястье. В паузах хора Бифосов моряк сердито бранился и жаловался.
Ил и скользкие камни уступили место утрамбованному грунту дороги.
Шествие набрало скорость, Бифосы извивались от возбуждения, стараясь скорей попасть в Ушкет. Похоже, им с Адро удалось-таки выбраться.
При входе в город стая распалась, и Бифосы разбрелись кто куда. Некоторые посворачивали на улицы и аллеи, другие, остановившись, бесцельно топтались на одном месте. Кари потянула Адро под козырек пустого дома.
Все-таки выбрались!
– И что теперь, будь оно проклято, делать? – прошептал Адро, боясь привлечь внимание. – Мы должны срочно убраться с улицы.
– Как насчет твоей хаты?
Лицо Адро стянула мучительная маска:
– Нет, Кари, никак. Нельзя вести тебя к Рену, это слишком рискованно. О чем ты думала, выступая против Гхирданы?
– Да все чисто, – сказала она. – За нами никто не идет.
– Я про другое. В Гвердоне. Ты пырнула ножом Артоло! Пошла против дракона! Дерьмище божье. – Он зашагал взад-вперед, массируя лоб. – Я-то думал, ты всего лишь их обокрала.
– Тогда дела обстояли по-другому. – Она не знала, что сказать. Она уже все объяснила Адро про свою святость, но заставить его понять оказалась не в состоянии. Ему неизвестна неописуемая близость к богам, пьянящая и устрашающая власть над мироустройством. А ее пугало, едва не больше всего прочего, то, что в Гвердоне этот Артоло был для нее вообще
Ясно уже, что Адро придется бросить. Источник опасности – сама Кари. Когда она уйдет, его никто не тронет, верно?
Пока Дол Мартайн не поймет, что он с нею был. Пока его не разыщет ведьма. Пока ее друг не закончит жизнь, как те голодные рабы, которые вкалывали на горном поле. На Ильбарине не бывает никакого «не тронет». Есть только разная мера страданий.
Кари быстро взяла его за руку:
– А лучше пошли со мной. Мы свалим отсюда. Заберем Рена и твою мелкую. Вернемся за капитаном, и все вместе уедем.
Гвердон был подобен открытому океану. Там Кари легко могла затеряться в людском море, среди течений уличной жизни. Бурные воды Мойки, быстрая река улицы Милосердия, вливающаяся в водоворот площади Мужества.
По сравнению с ним Ушкет – небольшой пруд, и был он полон акул. Не в первый раз Кари с Адро бежали по городским переулкам, уходя от Гхирданы, но прежде всегда налегке. Тогда они рисковали только собственной жизнью, а это их заботило мало. Этой же ночью каждого тяготил свой груз – обоим было что терять.
Ушкет на этот раз показался Кари гораздо привычней прежнего. Будто уже стал отчасти знаком, спасибо обстоятельным рассказам Хоуза о своих вылазках. Полгорода оказалось заброшено при наступлении моря, раздел обозначила новая бухта возле крепости префекта. Ниже бухты – затопленные развалины, где обитали самые неприкаянные. Единственный путь оттуда лежал через Гхирдану. Работай в трудовом лагере или на перегонке илиастра. А хочешь побыстрей, прыгай через ограду и лови Гхирданскую пулю. Кари очень, очень повезло первой ночью. Если бы ее не нашел Морской Монах, все, вероятно, закончилось бы не на той стороне раздела.
Выше бухты Ушкет жил почти что нормальной жизнью. У людей сохранялась работа, они ходили закупаться на рынок, выпивали с приятелями. Ну, когда поднимался прилив, то заливало нижние этажи, и от храмов осталось одно пепелище, но при желании можно было закрыть на это глаза и представить, что Божьей войны не случилось.
Но и там ты считался в собственности у дракона. Пойдешь против Гхирданы и потеряешь все. Отправишься вниз, за заборы и заградительные цепи. Ушкет перестал быть местом, где живут люди. Ныне это машина принуждения к покорности, предназначенная выжимать из подневольного населения всю полезную службу до капли.
По словам Адро, улица Синего Стекла так далеко внизу, как только можно зайти не утонув. И они начали спускаться по забитым грязью и плавником переулкам, по навесным переходам над затопленными улицами. Без Адро в качестве проводника Кари бы заблудилась, но когда приходилось красться и проникать за заборы, то уже она наставляла, как действовать, полагаясь на приобретенные в Гвердоне навыки. Хоть и прошло столько лет, из них с Адро складывалась отличная команда.
После того как прогнившее сердце города – крепость префекта – было пройдено, стало полегче. Кари посматривала на башни, гадая, за каким из светлых окон сейчас Артоло. Она опять попыталась вспомнить свое предыдущее столкновение с гхирданским боссом, но в славные времена ее власти Новый город был полон всякой мразоты, требующей суровой кары. Работорговцы, головорезы, насильники, подпольные барыги, тронутые богами безумцы – она крушила всех, кто угрожал людям под защитой у Шпата. Глядя вверх на окна, Кари сжала кулаки и представила, как послушный камень навсегда вымарывает их свет.
Улица Синего Стекла казалась совсем заброшенной. Волны набегали и отступали меж разрушенных зданий, словно дыхание самой улицы.
– Никак не пойму здешнее море, – пробормотала Кари. – Остров погрузился целиком? На остальном Огнеморье, насколько я могу судить, уровень воды не менялся.
– Тут полный кабздец. – Голос Адро дрожал. – Кракен набросил море на Ильбарин – нету тут никакого уровня. Гхирданцы волокут корабли на склон моторными буксирами. А на другой стороне еще хуже.
Вдоль улицы тянулись бывшие лечебницы, художественные студии, солярии. Большинство верхних этажей покрывали разбитые синие стекла. В Ильбарине верили, что свет, пропущенный через такое окно, обладает целебными свойствами, и богатые мещане зимой катались в Ушкет нежиться в голубоватом сиянии. Теперь свет фильтровала мутная каша из ила и стеклянных осколков.
– Знаешь, с кем мы встречаемся?
Адро покачал головой.
– Говорят, здесь живут злые чародеи – я видел раз, как между руин проплывал черный корабль. Под парусом против ветра. – Он потыкал воду кончиком капитанского клинка. – По слухам, у них соглашение с Гхирданой, поэтому сюда никому хода нет.
Что-то проползло по лодыжке Карильон – скользкое и волнистое. Вода вокруг нее вдруг ожила, забурлила. На улице темень, и тонкие лунные лучики заплясали на водной ряби, не открывая того, что происходит под ней. Адро хлестнул по воде шпагой – без всякой пользы. Там, у поверхности, не одно существо, а целые сотни. Тысячи.
Это были черви.
Черви взвились из клокочущих вод, клубясь, громоздясь друг на друга. Столб извивающихся склизких жгутиков воздвигся над Кари волной гнилостной тухлятины. Посередине этого отвратного переплетения встопорщились два отростка, увеличиваясь в толщину и длину. Они потянули на себя ночное небо и набросили покров из тьмы на сотворенные плечи. Рука провела червепальцами по приблизительному месту лица, и неожиданно там забелела фарфоровая маска. Маска улыбалась напускным сочувствием.
Ползущий протянул Кари руку, предлагая помочь выбраться из воды.
Подбежав, Адро рубанул ползущего шпагой. Без толку, все равно что сечь воду. Клинок проскользил внутри монстра и вышел наружу, покрытый червячной дрянью, но урона ползущему не нанес.
– Мы не причиним вам вреда, – заговорил ползущий. Его голос, густой и глубокий, умиротворял теплотой, вот только настораживал хор на подпевке – едва слышно, на грани восприятия, другие голоса произнесли те же слова: – Мы ждали вас. Прошу, идемте со мной.
От этой долгой ночи у Артоло щипало глаза. Он перебирал бумаги, и перед взором плясали столбики цифр. В бездну их – что он, счетовод, копаться в счетах? Корень проблемы виделся отчетливо – выработка илиастра в трудовом лагере едва ли дотягивала до установленной Прадедушкой нормы, а запас рабочей силы исчерпался. Надо либо реже засранцев отпускать, либо запрещать им дохнуть – или же Артоло придется отправлять в лагерь больше рабочих рук.
Он попытался отодвинуть документы на край стола, но перчатка сложилась, стоило ему надавить. Чертово заклинание призрачных пальцев опять рассеялось. Он припечатал бумаги ладонью, неуклюже толкнул их по столу. Пронесся по комнате и тыкнулся в набалдашник дверной ручки, но культя соскальзывала с начищенной меди. Разъяренный, он отступил и врезал по двери ногой, выбивая запор из косяка. Проходивший по коридору слуга испуганно ойкнул и попятился.
– Ведьма где? – сердито рыкнул Артоло.
– На берегу! На берегу! Она пошла к морю! – Слова посыпались из слуги сбивчивой скороговоркой, суматошной защитой от гнева Артоло – Кто-то сообщил, что видел там гвердонскую женщину!
Артоло зафыркал, как бык перед разбегом. Ведьма должна была предупредить его о том, что кто-то стуканул. У нее от колдовства все мозги сгнили? Клятая Эшдана совсем отбилась от рук. Стереть пепельную метку не сложней, чем нанести, подумал он, в ответ над ним расхохотались обвисшие руки. Он вспомнил, как чародейка впервые наколдовала ему пальцы-призраки. С каким наслаждением он тогда макнул большой палец в пепел и мазанул серую полосу поперек лба ее шлема! Тем заклинанием ведьма себе выиграла жизнь.
Но она должна знать свое место.
– Найди Дола Мартайна. Пусть приведет мою лошадь.
– Прошу прощения, господин, но Дол Мартайн тоже отбыл на берег. Как только услышал, что ведьма ушла, собрал людей и отправился следом.
– Запрягай экипаж. Живее.
Кари так и не определила, была ли эта верхняя комната неразгромленной изначально, когда ее обнаружил ползущий, или же он натаскал сюда мебели со всего Ушкета. Расколотые синие окна смотрели на тревожные звезды над Ильбарином.
Адро сидел рядом с ней на трухлявом диване, не сводя с ползущего глаз. Его лицо болезненно позеленело, а руки крепко сжимали колени, не давая им трястить.
– Можете звать нас Двенадцать Кровавых Солнц, – сказало существо. – Простите, мы не ждали вас раньше утра. Мы предполагали предоставить вам более уютную обстановку.
– Значит, у вас есть корабль? – спросила Кари.
– Такой, что удовлетворяет нашим целям, – сказал ползущий. – Боюсь, путешествие на нем не покажется вам приятным.
– И вы пришли к взаимопониманию с Артоло? С Гхирданой?
– Верно, – сказал Двенадцать Кровавых Солнц. – Мы не вмешиваемся в их сбор илиастра, а они не препятствуют нам потреблять останки. – Последнее слово он произнес с противным привкусом, словно смакуя. Ползущие пожирают мертвых, завладевают тем, что еще не пропало, считывают остаточные образы в мозгу. Расположившаяся перед ней колония червей хранила знания сотен людей, заключив обрывки их разума в свои личинки. А в руинах города Ильбарина наверняка все еще лежат трупы. Большинство человеческих тел уже разложилось, зато вполне могли сохраниться мощи святых и занебесных чудовищ. Званый банкет для червей.
– Ваш корабль обыскивают перед отплытием?
– У нас, как вы верно заметили, взаимопонимание.
– Хорошо, давайте о деле. – Кари рвалась поскорее отсюда уйти. Если разговор примет скверный оборот, то противопоставить ползущему им нечего.
Двенадцать Кровавых Солнц не столько сидел, сколько засасывал в себя кресло.
– Не желаете освежиться? Сухую одежду? – Черная мантия существа была суха, как старая кость.
Адро ограничился взглядом на Кари, предоставляя ей руководство, она же покачала головой. Опасно принимать подарки ползущих. Кари почти не имела дел с ними в Гвердоне, но уяснила одно – доверять им нельзя.
– Не стоит бояться нас, Карильон Тай. – Должно быть, он заметил ее невольную гримасу, поскольку продолжил: – Ваш друг Хоуз не выдавал вашего имени. Мы узнали о нем из иных источников. Мы превосходно осведомлены о многих вещах.
– Разве не все равно, как меня зовут? Мне нужно всего лишь уехать в Кхебеш.
– Мы знали вашего деда. – Фарфоровая маска оставалась бесстрастной, голос размеренным. – Он тоже искал пути в город Кхебеш.
– В самом деле?
– Когда был молодым по людским возрастным меркам. Он приехал на Ильбарин под видом купца, днем торговался с префектами и поставщиками пряностей, а по ночам посещал усыпальницы и храм Раммаса, Летописца Всех Деяний, в поисках мудрости. Он пытался проникнуть в Кхебеш, но врата города чародеев открываются лишь перед немногими. – Маска слегка покачнулась, задавая невысказанный вопрос: с чего им открываться перед тобой?
– Чего искал Джермас в Кхебеше? – Кари не удалось воспротивиться желанию узнать еще чуточку. Дедушка был сумасшедшим фанатиком – он промотал все семейное состояние в безумной попытке пересоздать Черных Железных Богов, превратить их из чудовищных истязателей и владык падали в нечто более
– Он выискивал самых умелых колдунов среди смертных. – Двенадцать Кровавых Солнц раскинул своими псевдоладонями, словно вопрошал: «А нас-то что? Не заметил?» Ползущие куда более приспособлены выживать при разрушительных побочных последствиях колдовства, нежели хрупкая смертная плоть. – И отыскал кхебешского ренегата, который смог посодействовать его усилиям. Мы искренне восхищаемся честолюбием вашего деда. Он предвидел, какие беды навлечет на вашу цивилизацию Божья война. Со временем он пришел к нам. И удостоил
– Этот идиот превратился в пепел. А ваших червей упыри вышибли вон из Гвердона. – Она понимала, что не стоит настраивать ползущего против себя, но от того, с каким почитанием тот говорил о Джермасе, будто о великом пророке, ей стало дурно. Старикашка был тварью в человечьем обличье еще до того, как вернулся кучей червей.
Маска не соскользнула.
– Прискорбное обстоятельство, – отметил Двенадцать Кровавых Солнц. – В Гвердоне содержится столько знаний, которые просто необходимо сберегать. Первопроходцы-алхимики были величайшими умами своего поколения, а их души выкидывали в трупные шахты гнусным упырям на поживу да сжигали, принося подношения Хранимым Богам. Мы предлагаем иной подход. Своеобразную форму существования.
Кари пробрала дрожь, когда в мозгу незвано возник образ башен Нового города, но выполненных не из небесного камня, а из гигантских копошащихся нагромождений кольчатой мерзости. Она мысленно ощутила душу Шпата, запертую в этом червивом граде. Своеобразный вид существования – и вправе ли она утверждать, что оно будет хуже его нынешнего состояния? Кари вообразила, как эти башни осыпаются, как клубки червей распутываются и складываются в новые очертания. Появляется черный плащ, а затем фарфоровая маска со знакомыми чертами. Лицо Шпата, уже не изуродованное язвами и чешуйками каменной хвори, но навек сбереженное во всем своем совершенстве.
– Вон, – процедила Кари сквозь стиснутые зубы, – из моей головы, мать твою! – Ползущий вида не подал, но мыслевидение исчезло, как задутое пламя свечи.
– Мы ищем лишь понимания, – сказал Двенадцать Кровавых Солнц. – Разве мы не схожи? Мы с вами психопомпы, попечители мертвых душ.
– Проезд в Кхебеш. Для меня. – Кари гадала, насколько хватит ее настырности. Проси луну, дадут серебренник. – Вместе с Адро и его семьей. И капитаном Хоузом. Когда закончим дела в Кхебеше, вы доставите нас в безопасный порт. Не сюда – в Паравос или восточный Халифат. – Адро стиснул Кари плечо в благодарность. Конечно, предстоят сложности. Придется забирать семью Адро. Двигать в обход за Хоузом, еще и уговаривать его ехать. Вот черт, может, былые времена и вернутся. Куча зловредных ясновидящих червей ненамного хуже совместной с Долом Мартайном каюты.
Двенадцать Кровавых Солнц взвешивал перспективы.
– Город Кхебеш закрыт перед чужестранцами. Никому не разрешается заходить в ворота. Как вы намереваетесь получить туда доступ?
Кари попробовала отбрехаться. Пожала плечами:
– Я воровка. Разберусь, как пробраться. – Тельца червей сократились, ползущий словно бы отшатнулся. Он напомнил Кари втягивающую стрекала морскую актинию.
– Кхебеш – не такой, как обычные города. Он обнесен Призрачной Оградой. Даже мы не сумели ее миновать. Ваши умения не выручат вас.
– Ну, ладно. Если ничего не сработает, у меня найдется кое-что нужное им. Книга.
Маска чуточку приспустилась. Когда Двенадцать Кровавых Солнц заговорил, то хор могильных червей зазвучал громче и невпопад:
– Кака-ая кни-ига?
Адро тоже покосился с любопытством. Кари сделала глубокий вдох, прежде чем отвечать. Книга – ее единственный рычаг воздействия на кхебешцев. Единственная надежда для Шпата.
– Журнал, который вела доктор Рамигос – главный гвердонский волхвователь. Она была родом из Кхебеша. Им же захочется вернуть ее чародейский дневник? Такое множество знаний надлежит сберегать.
– Доктора Рамигос мы знали. – Двенадцать Кровавых Солнц вертел перед глазами руками в перчатках, словно изучал пальцы, которых не имел. – Можно ли нам осмотреть этот фолиант?
– Нет. Книга в надежном месте. – Ложь только наполовину – Хоуз спрятал книгу в каком-то надежном месте. Не вполне ясно, в каком.
А вот что важно, так это отвадить от чертовой книжки червивые лапы ползущего.
– Вы намерены отдать гримуар доктора Рамигос за разрешение пройти в город. Достойный обмен, – продолжил Двенадцать Кровавых Солнц.
– А что хотите вы? – спросила Кари.
Двенадцать Кровавых Солнц протянул пустую руку. Пальцы – больше пяти и без отставленного большого – сложились, сжались и разогнулись опять. В руке появилась драгоценная шкатулка с большой палец Кари размером. Выглядела она как крохотный гробик. Ползущий откинул защелку, и в этот гробик переполз червяк из его перчатки. Крышка закрылась, и Двенадцать Кровавых Солнц положил коробок на стол между Кари и Адро.
Хоть шкатулка и была из инкрустированного рубинами золота, никто не поспешил к ней тянуться.
– Что нам с ним делать? – спросил Адро.
– Кхебешские чародеи не поклоняются богам. Когда чародей умирает, его тело кладут в свинцовый саркофаг и заключают в Склепе Эонов. Вы пронесете эту коробочку за стены Кхебеша и отыщете темное, сырое местечко. Кусок голой почвы, водосток или яму отходов. Остальное выполнит червь. Мы размножимся, наберемся сил и непременно найдем лазейку в этот склеп. Камень крошится, свинец окисляется, плоть разлагается. В итоге всегда побеждает червь.
– И все? – удивился Адро. – За это вы увезете нас с Ильбарина?
– И довезем до Кхебеша, а из Кхебеша в любой порт Огнеморья по вашему выбору. Совсем безопасных портов больше нет, но мы постараемся обеспечить вас защитой в разумных пределах. – Маска качнулась. – С вашим дедом, Карильон Тай, мы сотрудничали на схожих началах. Вы еще оцените всю мудрость союза с нами.
Кари помедлила, рассматривая переливающуюся золотом шкатулку. Она не встречалась с ожившим в червях Джермасом Таем – это Эладора попалась в склизкие дедушкины объятия. Это Эладору заставили участвовать в его попытке обуздать и перековать Черных Железных Богов. Но Кари встречала других точивших город ползущих. Их пагуба ничуть не похожа на буйство божьего безумия, она – подспудная гниль, она – рак. В ней ужасная неумолимость. Всем известно, что кхебешцы – самые умелые колдуны, точно так же как гвердонские алхимики лучшие в мире и далеко превосходят соперников из Ульбиша или Паравоса. Что произойдет, когда черви проникнут в Склеп Чего-То-Там и отведают знаний мертвых архиволшебников? Насколько сильнее станут тогда ползущие?
Но если она не примет условий, что тогда? Шпат умрет, она, скорее всего, тоже умрет здесь, на Ильбарине, когда ее найдет Гхирдана, а черви при этом отыщут себе какой-нибудь другой путь. Следующий путешественник в Кхебеш, возможно, колебаться не станет. «Что мне делать?» – думала она. Хотелось спросить совета у Шпата, только он, естественно, не ответит. Слишком опасно давать такую силу ползущим – вот что бы он сказал, с честью жертвуя собой. И, выбрав участь мученика, еще бы добавил что-нибудь возвышенное о своем отце Идже.
«Твой выбор участи нас сюда и завел, – отбрила она. – А я спасаю тебя любой ценой». В чем польза задумываться о последствиях, учитывать моральные грани поступка и приходить к выводу, что он неправильный, если все равно придется его совершать? Ее ладонь нависла над гробиком, пальцы подрагивали, никак не набираясь решимости.
Адро, вот кто вскочил с места. Адро, вот кто схватил шкатулку и небрежно сунул в карман.
– Заметано! Согласна, Кари?
– Хер с ним. Заметано.
Повозке не проехать по прибрежной грязище. Артоло вылез и пошел к остову «Розы» пешком по илистому прибрежью. На палубе горели колдовские светляки – ведьма должна быть там. Через борт свисали канаты, и по следам ясно, что его люди залезали на палубу здесь, но с увечными руками ему этот путь заказан – из-за Карильон Тай. Поискав, он обнаружил пробоину в корпусе, втиснул туда широкие плечи и проник в зловонное чрево этой развалюхи. В кромешной тьме он продирался через нагромождения мусора, расшвыривая и расталкивая с дороги обломки, пока не нашел покоробленный трап на палубу.
Дол Мартайн подбежал к нему, как ищейка к хозяину, ластиться к кровоточащим обрубкам пальцев. Дюже рьяно. Вообще чересчур.
– Мы получили донос, босс, – увы, он не подтвердился. – Дол ткнул пальцем в сторону старика, сидевшего на палубе. – Здесь только спятивший отшельник. Однозначно богом тронутый. Видит разные ненастоящие вещи.
Артоло не уделил ему внимания.
– Руки, – велел он ведьме. – Скорее.
Ведьма прочитала заклинание, и призрачные пальцы вновь пробудились. По рукам заструилась сила.
– Она была здесь, – прошептала ведьма.
– Вы же обыскали корабль.
– Она ушла. И я ее найду. Вам не нужно отвлекаться от добычи илиастра. Дракон будет…
Артоло развернулся. Вскинул на ноги старика, ухватив сотворенными пальцами ворот жреческой рясы. Старик забубнил обрывки молитв сломленным богам Ильбарина.
– Хоуз, верно?
– Благословен будь Повелитель Вод. Душа моя да плывет по спокойным морям, пока Бифосы не отнесут мя во дворец бездонный.
Артоло съездил старикану по роже – но и разбитыми губами тот все бубнил. Фанатик. Придется его ломать, тратить время. Артоло швырнул Хоуза к ногам другого эшданца – Рауфа, припомнил он.
– Держи его. Следи, чтоб ни за что не сбежал. И не подох.
Рауф пошевеливался медленнее, чем полагалось, – опасался распускать руки на святого провидца. Как же бесит – он должен бояться Артоло, а не разбитых богов. Всем троим сволочугам требуется напомнить, кто правит Ильбарином. Все из-за пальцев. Калек они не уважают. Не уважают его из-за Карильон Тай.
– Мартайн, – рявкнул Артоло, – осмотри берег. Она была здесь. Установи, куда подевалась.
– С рассветом мы сразу же прочешем побережье.
– Немедленно.
– Слишком темно, босс.
Артоло перевел дух. Все чаще и чаще складывалось ощущение, будто он борется против всего Ильбарина, будто целый остров устроил против него заговор. Ошметки богов, еле волочащиеся работяги, проклятая погода. Зерна не хотят прорастать, корабли не хотят плыть, алхимические машины выходят из строя. Каждый раз, когда он выкорчевывает очередную проблему, вырастает другая, а ему оставили единственный инструмент – устрашение.
Ну и отлично. Он их, подонков, научит бояться.
– О? Так тебе освещения мало? – Он стиснул Мартайна, развернул его спиной – призрачные пальцы держали запястье, локоть зажимал шею. Правую руку помощника он больно вывернул назад. – Ведьма! Сожги корабль к херам!
Ведьма вскинула ладонь, сложила колдовской жест. Синее пламя запрыгало по капитанской каюте, потом разгорелось на груде собранных книг. Артоло силой подтащил Мартайна к горящим книгам и ткнул его мордой поближе к пламени.
– Твой хозяин – Дракон! Мои приказы не обсуждаются! Твой хозяин – я!
Мартайн сопротивлялся, но куда ему пересилить Артоло.
– Я ее найду! Найду! – заканючил Мартайн. Артоло уронил его на доски, пнул в бок, пускай уползает. Люди Мартайна, люди ведьмы, вся Эшдана собралась вокруг палубы, на лицах пляшут отблески пламени, все глазеют на унижение Мартайна. Артоло взревел на них:
– Думаете, раз приняли пепел, с вас взятки гладки? Вы тоже – мои! Могу отправить вас назад в лагеря! Заставить нырять, пока у вас легкие не полопаются! Если вы хотите свалить с этой обоссанной скалы, то делайте, что я говорю. Найдите ее! Марш!
Ведомые хромающим Долом Мартайном, они полезли вон с корабля. Артоло остался с ведьмой наедине. Огонь полыхал уже вовсю, каюта охвачена полностью. Скоро пламя поглотит прогнивший рангоут «Розы». Левый бок Артоло неуютно омыло жаром. Можно только догадываться, как горячо ведьме внутри металлического костюма. Голая медь и сталь возле открытого пламени.
Сломить слуг дело нехитрое. Мартайна – запугать болью. С ведьмой же требуется особое обращение.
Он долгое время не сходил с места, глядя, как танцует огонь.
Прадедушка уже скоро прибудет. Разве Артоло еще не искупил свою вину? Не исполнил все для прощения? Ведь это не он допустил оплошность; все испортила Карильон Тай. Его пальцы – недостаточное удовлетворение для дракона. Подлая Карильон Тай – он загонит ее, как козу. Подпалит ее. Выпотрошит. Сожжет.
Палубные доски начали падать в залитый водой трюм, зашипел пар. Тихонько загудел, заскрипел горячий металл.
– Кто-то шепнул тебе, что она здесь была.
– Вы сказали нам, что они с моряком могли быть знакомы. А по улицам пошли сплетни, мол, старый бобыль начал чудить.
– Зачем приходить самой ради каких-то слухов?
– Я выполняла ваши распоряжения. Вы ведь хотите ее поймать.
Поиски Тай неоправданны и только отвлекают от главного. Это он понимал головой. Однако кровь ревела в ушах. Кровь требовала иной правды – глубинной и жизненно важной.
– Я хочу ее убить.
Шпат наблюдал за триумфальным возвращением Раска домой на Фонарную улицу. Вир бушевал, ругал Раска за то, что он встал с постели, но отрицать стремительной поправки кузена не мог. Как у Кари, жизненная сила Раска обновилась, когда он вступил в Новый город.
– Бастон, – приказал Раск, – скажи своим товарищам, что они могут вернуться, Вир просто оговорился. Скажи, что Новый город создан для них и их место здесь.
Шпата эти слова окрылили – в предсмертном угасании Новый город грезился ему как убежище простого народа, вне досягаемости правящих Гвердоном притеснительниц-гильдий и алчных жрецов. Рукописные труды отца воплотились наяву в камне.
– Теперь ты, Вир, – продолжал Раск. – Многим из здешних без нашей благотворительности не протянуть. Открывай закрома! Жмотничать мы не станем!
– Прадедушка не для этого сюда нас поставил, – возразил Вир.
– Избранник, между прочим, я. Делай, как сказано.
– Я со всем управлюсь, – вызвалась Карла. – Дайте только деньги.
Шпат мог проследить за каждой монеткой. Осязал каждый росчерк пера в учетной книге Вира, слышал каждую жалобу и ропот недовольства. Среди других гхирданских семей стремительно разлетелись слухи о странном поведении Раска, вкупе с быстрым выздоровлением, – и каждый шепоток доносился до Шпата. И все эти разговоры он пересылал Раску, а тот сидел, откинувшись в кресле, и слушал песнь города. Шпат чувствовал, как душа молодого человека раздается вширь, соединяясь с его душой, и гхирданец тоже начинал заполнять собой какую-то часть Нового города.
Три дня спустя, теплым вечером, Раск вышел из дома на Фонарной прогуляться по городу. Бастон бдительной тенью двинулся следом, покамест не определившись, как относиться к этому необъяснимому слиянию, к перерождению гхирданца в трущобных кущах Нового города. Они подошли к подножию одной из самых высоких башен, и Раск поспешил наверх, пробегая бесконечные пролеты лестниц. Эта высотка из тех, что горели во время вторжения, но Раск взобрался даже на выгоревший участок. Подобно большинству построек башня была не закончена – чудо сотворения иссякло, не доведя ее до конца, и верхние этажи оплыли сталагмитами, бесформенными каменными отростками вроде свечных потеков.
Здесь Шпату легче думать. Легче собраться. На этой высоте Раск – единственная живая душа.
– Итак, – произнес Раск. – Покажи мне город.
Он закрыл глаза, заглядывая вовнутрь. Задействуя изнутри себя восприятие Шпата. Когда это получилось у Кари, то зрелище напрочь ошеломило ее, а ведь она уже испытывала подобное, когда Черные Железные Боги насылали свои видения. У Шпата и Кари ушли недели, чтобы научиться выдерживать равновесие и дозированно питать откровениями ее разум. Однако Раск поедал видения поедом и требовал добавки.
– Тут нет большого отличия, – говорил он, – от того, как видит мир мой Прадедушка. – Раск указал на север вдоль улицы Сострадания – к Замковому холму и дальнейшей застройке. В направлении Маревых Подворий. – Покажи мне, как они там работают с илиастром.
– От этого мало толку, – сказал Раск. – Падение Манделя предрешено – так повелел Прадедушка. Однако есть и другая добыча – поскромнее, зато поближе. Ее не мешало бы подмести, пока я учусь, как половчей приспосабливать твою помощь. – Раск задумчиво пошатнул кусок опаленного камня и обомлел от восторга – он осязал камень пальцами, но одновременно через контакт со Шпатом чувствовал и нажим пальцев на камень. – Ты обгорел.
– На Долу Блестки ты спас мне жизнь. Меня теперь тоже не будут брать ножи и пули?
– Если я шагну с крыши, ты меня подхватишь?
«
– Ты можешь видоизменять город?
«
– Я выполнил твою просьбу, – заявил Раск. – Я отдал деньги обездоленным, которых ты показал. Им окажут помощь, вот тебе мое слово. Так скажи мне, о дух, что я купил за свою монету?
«
– Войско каменных големов, двадцати футов ростом, с бердышами в руках. Желаю крепость под стать князю Гхирданы, со взлетной полосой для Прадедушки. Стены пусть будут потолще, чтоб выдержали осаду ишмирских богов. Еще исполинскую колесницу – прокатиться до Маревых Подворий и задавить моих соперников по илиастру. Сотвори мне все это из городского камня.
– В Лириксе жрецы Кульдана могут наложить на меч проклятие погибели, и любая рана этим клинком будет смертельной. Священники Вельте способны повелевать демонами. Святой, благословенный Богиней Луны, будет ходить среди туч и метать копья из лунного света. Можешь сделать что-то подобное?
– Но ты же сотворил волшебством этот город.
– Имей я в своем распоряжении ужасную мощь тех богов, тратил бы ее помудрее, дружище.
– Конечно, конечно. Прости, друг. Просто я должен знать таланты каждого новичка, принятого в Эшдану.
«
– Пепел ты уже принял, – засмеялся Раск, выставляя испачканные сажей пальцы. – Вот и здорово. Наше партнерство будет на равных правах, ибо не склонюсь я ни перед человеком, ни перед богом, а только перед одним Прадедушкой.
Гром огромных кожистых крыл разметал разум Шпата, как ураган палые листья. Он снова потерял нить времени, отлетел на несколько недель вперед к возвращению дракона? Нет – этот дракон был немного поменьше и возглавлял другую гхирданскую семью. Шпат пересобрал себя (со шквалом мелких чудес возле башни: из духовки выпал и разбился горшок; в оружейной Эшданы самовыпалил пистолет; птицы, взлетая, прокаркали имя Иджа) и вновь сосредоточился на Раске.
Дракон дважды прокружил над башней, ветер от крыльев чуть не свалил Раска с карниза. Девушка в облачении всадницы прижималась к драконьей спине, с подозрением рассматривая Раска через летные очки. Дракон приземлился, цепляясь за край обгорелой башни, как исполинская летучая мышь; когти крепко и глубоко впились в кладку. Длинная шея по-змеиному выгнулась, выворачивая голову к Раску.
– Юный Раск, – сказала драконица Тайрус, – отчего ты одиноко прозябаешь на этом шпиле? – От грохота ее голоса с башни посыпались пепел и ошметки гари.
– Пришел подышать свежим воздухом на ночь, великая Тайрус, ведь в этом городе полно нечистот и угарного дыма. И попытался вспомнить, каково это – летать.
Девушка на спине Тайрус что-то шепнула своей верховой. Драконица крутанула головой.
– Поласковее, Лючия, – раздалось замечание, – не то ты тоже пойдешь пешком.
– Как проходит война, о великая? Майор Эставо совсем вас заездил?
Драконица вытянула крыло, показывая скверную, загноившуюся рану на передней перепонке.
– Эставо ни при чем. Это я заработала в море, от купца из Ульбиша. Нынче ульбишиане подражают Гвердону – торгуют алхимией. Я решила подловить их корабль, но меня отогнали смерть-стеклом.
– Дракон неуязвим.
– Дракону на одних афоризмах долго не протянуть, – с сожалением ответила Тайрус. – В следующий раз да подлетит дракон лучше низом, и да скосит наша Лючия канониров до того, как они меня достанут. Через неделю опять полечу на охоту – если не нагрянет Эставо. В отсутствие брата мы работаем без продыху, чтобы выполнить договор с сухопутными. – Драконица подвернула губы, обнажая три ряда клыков размером с ладони мужчины, но Раски не был уверен, кому назначался драконий укор – материковому Лириксу или Прадедушке. – Брат до сих пор не прилетел с Огнеморья. Хотелось бы знать, чем он там занимается, раз его так долго нет?
– Семейными делами, великая.
– Знает ли он, Раск, что ты залез в его сокровищницу? Я не была б, пожалуй, скорой на прощение, коли родня вздумала бы у меня воровать.
– Прадедушка доверяет мне, великая. Он поручил мне задание, и я волен тратить столько драконьего золота, сколько потребуется.
Драконица фыркнула:
– Мы за тобой приглядываем, Раск. Помни, что все мы скованы Перемирием. Будь осторожен, малыш, не сломай того, чем сам не владеешь и чего никак не починишь.
– Все на свете, – сказал Раск, – принадлежит драконам.
– Льстишь. – Тем не менее драконица подбоченилась. – Чую, что-то, мальчик, в тебе изменилось.
– Я пересекал границу. Побывал в зонах наших врагов. В отличие от вас, великая, я могу двигаться незаметно. Это ваш достославный облик чересчур грозен, чтобы недруги его пропустили.
Драконица расправила широкие крылья.
– Твоему пращуру Тэрасу лучше поспешить назад. Думаю, мирной жизни длиться недолго. Хайт чахнет на глазах. Ишмира – запертый в клетке зверь. А Гвердон – слишком роскошный плод, чтобы его никто не сорвал. Пускай золото алхимиков производится на заводах – от этого оно не перестанет быть золотом.
«
Раски пропустил его слова.
– Все на свете принадлежит драконам.
– В придачу на тебя работают воры, не принявшие пепла. Слыхала, ты надавил на своего брата Вира и вернул непомеченных в дом. Для чего?
– Семейное дело, великая. – Раск поклонился с насмешливой улыбкой, но Шпат ощущал, как колотится его сердце.
– Оно семейное до тех пор, – проговорила Тайрус, – пока не причиняет хлопот другим семьям. В этом унылом городе мы вынуждены уживаться вместе. Не зарвись, мальчик.
С этими словами драконица отбыла. Она разжала когти, в падении с башни раскинула крылья, поймала поток воздуха и низко пронеслась над Новым городом, удаляясь под мощные взмахи. Раск выждал, пока рептилия скроется за облаками, и только потом заговорил:
– Послушаешь, о чем болтают в представительстве, ладно? Узнать, о чем шепчется Тайрус со своей Избранницей, а о чем – с советником, будет благим и драгоценным деянием.
– Мне сказали, что во время войны ты пришиб ишмирское божье отродье, – произнес Раски. – А можешь, скажем, сбить дракона в полете, если понадобится?
– Ясно. – Раск стянул перчатку наездника и голой рукой дотронулся до камня. Потеребил перстень, который носил.
А потом сделал шаг с карниза здания.
«
– Поймай меня, если сможешь! – проорал Раск, падая вниз. Ветер погасил слова, но Шпат тем не менее их услышал.
Шпат свернул себя в силовой вихрь. Обрывки его души были разнесены по всему Новому городу, прицеплены к разным предметам. Сейчас, отчаянным усилием воли, он бросил их в воронку своей концентрации; насилуя, надрывая собственную суть, стянул остаток сил в одну точку.
Раск падал все ниже и ниже…
…Над Шпатом нависло прошлое – грозило поглотить, затащить обратно к тому падению с Морского Привоза, к его смертному часу, – но он оттолкнул от себя ушедшее время, сосредоточился на
Шпат настиг его в момент удара и успел перенаправить энергию падения. Новый город сотрясся, потрескались стены, покачнулись башни. Как у впитавшего заклинание чародея, самые серьезные повреждения были не на виду. Глубоко внизу схлопывались туннели, крошились фундаменты.
Но у него получилось. Раски пролетел больше двенадцати ярусов и приземлился с кошачьей легкостью. Гхирданец поднял глаза на башню, на осыпающийся вокруг пепел и рассмеялся:
– Вот видишь! А ты покрепче, чем думаешь о себе, дружище! Тебя надо только слегка взбодрить.
У надломленного Шпата не осталось сил складывать слова. Вокруг матово засиял камень, как будто частицы Шпатовой души вспыхнули от усилий сотворить это безрассудное чудо. Вихри яростного негодования, пополам с растерянностью, вырвались наружу, раздробленный разум не позволил удержать в себе даже эти порывы эмоций. Ветер унес его чувства; злость, как стая бродячих псов, пробежала по городским улицам, напоследок завывая вдали.
Раски стянул с пальца кольцо Самары.
– Наша семейная драгоценность. Его чары спасают, если упадешь. Полезная вещь для драконьего всадника – но ты гораздо полезнее! – Он подкинул кольцо и поймал. – Прости мое жульничество. Прадедушка приказал мне исполнить опасный замысел, значит, надо было узнать, готов ли ты к предстоящим схваткам!
Новый город менялся.
Шпат нутром ощущал происходившие сдвиги. Воры, собираясь в доме на Фонарной, пробегали по нему легкой, крадучей поступью. Таясь, пробирались с Мойки и Пяти Ножей, с Маревых Подворий, Дола Блестки и окрестностей виадука Герцогини. Их манили байки о драконьем золоте, рассказы о новом князе преступного подполья, молодом мастере. Некоторым контрабандистам, шнырявшим через рубежи зон, удавалось поживиться за счет разделения Гвердона, но большинство бродяг только страдало. Ни Хайт, ни Ишмира не питали любви к разбойникам, а новый министр безопасности независимого города оказался в восемь раз бдительней и хитрее своих предшественников.
Для них граница ЛОЗ была пористой, тайные проходы открывались без сбоев. По вечерам Фонарная улица превращалась в притон возрожденного Братства. Там пили за ушедших, поминая тех собратьев, кого забрали виселицы, сальники или война. Идж, Козлиный Вен, парни Кафстана. Щеголь Таммур. Даже Хейнрейл удостаивался почетного круга. Карла поднимала бокал за своего отца Хедана, два года назад ушедшего в подземелье без возврата.
Следующий тост пили за Шпата Иджсона.
Карла зашептала на ухо брату, неслышимо ни для кого, кроме самого Бастона – и еще Шпата:
– Что за херня произошла между тобой и Раском?
– Доверься мне.
– Конечно, я тебе верю, – шепнула она. – Лишь бы и Раск не сомневался. Нам стоит принять пепел.
– Совсем не обязательно, – сказал Бастон. – Все дело в Шпате. Сын Иджа снова с нами.
Доверие. Шпату приходилось доверять Раску, полагаться на эту тонкую связь с миром смертных. На узкую щелку в стенах его живой гробницы.
Доверие окупается. Тем, кто отравился дымом после пожара у Дредгера, Карла передавала деньги. Нанимала левых алхимиков и испитых сиделок за ними ухаживать. Уличное, грубое целительство – но такая помощь лучше, чем никакой. Поход Раска на городских поставщиков илиастра продолжался – другие припортовые торговцы сырым алхимвеществом принимали пепел и приносили присягу Гхирдане.
Пепел или пепелище. Случайных возгораний, как при разгроме Дредгеровых цехов, больше не возникало, зато были случаи поджогов. Диверсий. Избиений. Шпат в основном узнавал об этом из вторых рук – другие сырьевики сбывали товар за пределами Нового города, на старых пристанях к югу или в новых доках за Священным холмом. С высоты шпилей он видел столбы дыма, тени, перемещающиеся по крышам, но основные новости получал, слушая тихий шепот возле своих стен. Воры хвалились монетой, снятой с торговцев алхимией (прямо как во времена Иджа, думал Шпат, когда отец повел Братство против безраздельной власти алхимиков). Другие гхирданские семьи сердито ворчали, другие драконы беззвучно рокотали от беспокойства. Клацали печатные машинки – лириксианские военные строчили доклады о своих ненадежных союзниках.
Всю эту информацию он скидывал Раску, и Раск пускал ее в ход. Секреты – это оружие, если с ними уметь обращаться. Раск настраивал драконов против драконов, откупался от майора Эставо, почерпывая разведданные из других оккупационных зон, сплачивал местных воров. Его самодовольство оказалось заразным – молодые бродяги почувствовали себя хозяевами улиц. Не нужно было больше таиться и трепетать перед богами – Раск предлагал им шанс стать уважаемыми людьми и брать от города все, что они пожелают.
Шпат наблюдал, как Бастон преданно служит Раску, затмив Вира в качестве правой руки вожака. Бастон всегда знал, как разминуться с гвердонской стражей, Бастон знал, кого подмазать, а кого запугать, наконец, Бастон знал, когда пора сваливать в неприкосновенную твердыню Нового города. Ни одни улицы еще не были так гостеприимны к бунтовщикам и бандитам, как эти изменчивые дорожки Шпатова рассудка.
Прислушиваясь к сердцебиению Раска, Шпат больше не терялся на тропе времени. Он стал на якорь в настоящем сейчас, уже не уносясь в лабиринты скорбного прошлого, не рассыпаясь на осколки от потрясений. Ток времени упорядочился. Дни переходили в недели. Он по-прежнему ощущал себя хрупким и не отваживался творить чудеса, зато опять стал собой.
В ночной темноте, пока Новый город спал, сознание Шпата обшаривало южный горизонт, пытаясь набрести на какой-нибудь шепот. Ничего не было слышно, только упыри бурчали и подвывали глубоко под землей.
– Что есть для меня? – спросил Раск. Он плюхнулся на кушетку, прикрыл глаза, и Шпат переправил ему добытые за день секреты.
Крэддоку поступила последняя партия илиастра, отныне он будет закупаться только у Гхирданы. Раск велел Бастону заскочить к Крэддоку, напомнить о данном обете, о пепле, что тот теперь носит.
Новые воры с Мойки – трое из них надежны, однако четвертая оказалась посвященной Ткачу Судеб, лазутчицей Праведного Царства. Раск запомнил лицо этой женщины.
Слухи из лириксианских кварталов, молва о местах и людях, про которых Шпат слыхом не слыхивал раньше. Раск жадно их пил, его разум раздувался от вливающихся открытий. Аппетит гхирданца неутолим, и переваривает тайное знание он совсем иначе, чем Кари.
Существо порывистое, она подхватывала один кусок, один образ и мчалась разбираться с увиденным. Шпат мог бы, скажем, показать ей отдельное беззаконное происшествие – изнасилование, убийство или вопиющую жестокость, и всю следующую неделю она гонялась бы за злодеем. Раск, наоборот, относился к Шпатовым откровениям как к виду на обширный пейзаж. Он смотрел на раскинувшийся город как на огромную карту и подмечал ускользавшие от Шпата связи.
В тылу сознания Раска Шпат постоянно осязал отпечаток присутствия дракона. Даже эта обрывочная святость, со всеми явленными чудесами, была несравнима со счастьем и славой быть драконьим Избранником.
– Покажи Маревые Подворья, – сказал Раск. Он потягивал аракс, и Шпат обнаружил, что чувствует жгучий алкогольный вкус.
«
«
– Эх! Будто в глаз воткнули разбитую подзорную трубу. Хорош! – Раск взмахнул рукой, и видение пропало. – Ни шиша про «Манделя и Компанию» не разглядеть. А под их контролем львиная доля оставшейся торговли илиастром. Прадедушка требует их приструнить. – За стеной комнаты показалась Карла. Шпат видел ее через камень, а значит, и Раск тоже. Гхирданский князь осушил аракс.
– Заходи! – крикнул он.
Карла скользнула внутрь, закрывая за собой дверь. Любопытным глазком окинула комнату.
– Я слышала, как ты с кем-то разговаривал. Он… он здесь? – с благоговейной оторопью прошептала она.
«
– Он здесь. Говорит: «Привет!». – Раск подвинулся на кушетке, предоставляя ей место, плеснул аракса в бокал. – И, кажется, ему пора уходить.
«
– Попроницай, пожалуйста, где-нибудь еще.
– Да ничего, – вмешалась Карла. – Я по делу.
Раск надулся:
– Только по делу?
– А ты чего ждал?
– Крестьяне у меня дома с радостью закинули бы мне в постель своих самых прелестных дочурок – из одной надежды заручиться расположением дракона.
Карла закатила глаза:
– Ну, я не волоокая деваха и здесь не только ради согрева твоей постели. – Она отпорхнула, оставив его одного на кушетке. Прошлась по комнате, повертела коробок с пеплом. – Вообще-то, я насчет «Манделя и Компании». Я тут поспрошала чуток. Переговорила кое с кем из старых папкиных друганов. Вышло так, что не ты первый задумывал подкатить к старине Манделю.
– И?
– Есть один тайный ход.
– И где этот тайный ход?
– Если я тебе скажу, он перестанет быть тайным, правда? Где он – того я не знаю, зато знаю того, кто знает. – Она загадочно улыбнулась и макнула палец в пепел. – Но не бесплатно.
– Дракон, – отозвался Раск, – не торгуется.
Карла мазнула пеплом поперек его губ.
– Но дракон, – проговорила она, – мог бы проявить особое расположение к некоторым из его слуг. Дракон мог бы вознести тех, кто был когда-то низвержен.
Он поцеловал ее в лоб, оставляя над бровью полоску пепла.
Ставя на ней свою метку.
– Кто знает про твой тайный ход? – снова спросил он.
Она назвала ему имя, и Новый город сотрясла волна дрожи.
Двенадцать Кровавых Солнц вызвался сам пересечь город и забрать семью Адро, но остальные решили, что лучше пойти сообща. На ползущих не распространяются гхирданские предписания – так, по крайней мере, утверждал Двенадцать Кровавых Солнц. Кари стало жаль бедных охранников из Эшданы, которым вздумается помешать ползущему находиться на улице.
Кари и Адро по старой привычке держались в тени. С отливом Бифосы покинули город, лишь временами слышался их отдаленный гул. Улицы были почти пусты.
Но не совсем. Впереди троица эшданцев. Кари нырнула в проем, стискивая нож, но Двенадцать Кровавых Солнц поплыл им навстречу как ни в чем не бывало, выпевая что-то хором червей. Трое мужчин замерли, попав в сети заклятия.
– Проходите свободно, – кивнул ползущий. – Они не слышат вас и не видят. Их восприятие теперь у меня. – Словно речь шла о чем-то, что можно взять в руку. Трое мужчин незряче таращились в ночь. Кари заинтересовало, что их заставил увидеть Двенадцать Кровавых Солнц вместо искомой добычи. Послал брести в уме по пустым улицам Ушкета? Или кое-где пострашнее? У одного задрожали губы, будто он собирался что-то сказать. Надо быть начеку. Ползущий с такой же легкостью мог проделать все то же самое с ней. Убить ее или Адро одним брошенным словом.
Вот и жилище Адро. Высокие и узкие дома напомнили ей гвердонский Гетис-Роу. Правда, здешние лестничные колодцы сверху открыты – такие вентиляционные шахты, предназначенные охлаждать здание изнутри в ильбаринскую жару. Но строили их, когда Ушкет был далеко от несущего прохладу моря. Теперь с черепицы малоприятно сочилась вода.
Наверх беглецы поднялись без происшествий. Адро дважды постучал в дверь, секундная пауза – и опять двойной стук. Условный сигнал. Дверь распахнулась мигом, за ней показался невысокий мужчина. Прелестное, точно слепленное из керамики лицо портили пестрящие на шее и левой щеке пятнышки.
– Хвала богам! Как ты…
Тут он увидал Карильон. Увидал и возвышавшегося за ней Двенадцать Кровавых Солнц.
– Адро! Что происходит?
– Тысяча извинений за беспокойство, – сказал ползущий, скользя мимо Рена.
Зайдя внутрь, Адро живо стал набивать сумки одеждой и другими пожитками.
– План поменялся, любимый, – пояснил он Рену. – Мы уезжаем сегодя же ночью.
Рен потащил Адро в соседнюю комнату, где они коротко, сердито пошептались. Перед тем как Рен плотно закрыл перед ней дверь, Кари заметила там детскую кроватку.
Она оглядела скромную квартирку. На вешалке сохла одежда. В печи тлели угольки. В невымытой кастрюле покрывались коркой остатки еды. На полке кусочек голубого жадеита, близнец ее потерянного сувенира из Маттаура, доставшегося после неудачного грабежа. Она попыталась представить, каково здесь живется Адро, и перед глазами встал образ в идеальных тонах, как на старинной картине. Адро и Рен разговаривают у огня, на полу играется розовощекий ангелочек. После пары дней такого уютно-домашнего быта она бы уже полезла на стенку.
Спор Рена и Адро зазвучал громче.
– Надо скорее идти, – сказал Двенадцать Кровавых Солнц, – пока нас не обнаружили.
Кари встала у окна рядом с ползущим. Чуть дальше по улице – ведьма в доспехах и четверо гхирданских солдат.
– Дерьмище божье. Можешь колдануть на них?
Ползущий уставился на ведьму, и воздух стиснуло напряжение, грозовой раскат – незримое столкновение двух воль. Обычно люди неровня чарам ползущих, но фарфоровая маска откинулась, как от удара.
– Их защищают могучие чары. Какой способный мозг. – Черви зачавкали, словно он облизывал губы, только на всем теле, и Кари в этот момент без дураков захотелось его поджечь. – Я задержу их. – Он подплыл к квартирной двери и прочертил на дереве огненную сигиллу.
Из спальни показался Адро, к нему жался светловолосый ребенок. За ними Рен нес матерчатый сверток.
– Давайте, идем же, – подогнала их она, ступая к двери.
Адро и Рен не пошли. Только посмотрели друг на друга, безмолвно решая, как быть. Сейчас они могли бы выдать Кари и этим спастись самим.
Двинулся Рен. Он протянул руку в комнату, доставая капитанскую шпагу.
– Адро придется нести Аму, – сказал он, – бери ты.
Он вручил клинок Кари.
Наружу вылезли через крышу.
Из четверых Кари была самой быстрой. Почти как дома здесь, на неровной круче. На Адро лежал драгоценный вес ребенка, что, казалось, возрастал, преумножался вблизи краев четырехэтажного обрыва. Рен тоже двигался осторожно, у него был кашель, говоривший о затяжном заболевании. Дважды ему приходилось останавливаться, чтобы отдышаться, пока Кари вела их поверху через город. Двенадцати Кровавых Солнц рядом не было – ползущий просочился в водосточную трубу и теперь скользил по земле в одном с ними темпе. Она два раза замечала его внизу в сиянии колдовских чар.
Здесь, наверху, навигация давалась легко: позади – Утес, впереди – залитое луной море, справа бугрилась цитадель. От Кари требовалось только прокладывать маршрут, пригодный для совместного путешествия. Она забегала вперед, отыскивала галереи над затопленными улицами и промежутки между домами, которые беглецы могли перепрыгнуть.
Закованной в броню чародейке за ними не поспеть.
В отличие от ее подручных.
Один из них выскочил прямо на крышу. Перед Кари высветилось его лицо – молодое, до ужаса похожее на ребенка Адро. На нем доспехи из разнородных частей, и свое оружие парень сжимал столь же неуклюже, как она – шпагу капитана. Увидев Кари, он зарычал и набросился, широко размахивая клинком. Она тоже выставила шпагу, но болванка оказалась тяжелее привычного, и Кари, неловко парировав, потеряла равновесие в сшибке. Он снова атаковал, и она увернулась, танцуя на черепице. Даже без направляющего и стерегущего Шпата она здесь в своей стихии. Высота и коварные неровности ее не пугали. Менее ловкий парень попытался кинуться за ней, но поскользнулся.
Она ткнула шпагой сверху вниз, вкладывая весь вес, и, едрить вашу мать, это было ужасно. Лезвие впилось, погрузилось вовнутрь, и парень издал отвратительный клекот. Изо рта прыснула слюна с кровью. Он заскулил, заколотил ногой по черепице, уцепился Кари за плечи, шаря по лицу.
Кровопролитие ей не в новинку, но такое – впервые. Будучи воровкой, она обычно резала и убегала. Быстро полоснуть острым лезвием – остановить ретивого стражника или пробиться на свободу, чтоб не схватили. Возможно, какой-нибудь резаный истек потом кровью или у кого-то загноилась рана и он умер от заражения, но не ошиваться же ей близ места преступления, выясняя итог. Режь и беги.
И когда она стала Святой Карательницей, все тоже проходило иначе. Для начала она точно знала, кого убивает. Шпат был способен показать все, что бы ни произошло в Новом городе, и она наблюдала негодяев воочию. Судила сама с непогрешимым всеведением бога. Когда же выходила карать, это напоминало игру. Вся власть принадлежала ей, освященной и неуязвимой, а они, по большей части, были всего лишь люди. Сейчас не так. Ей придется потрудиться – стать рядом с ним на колени и посильнее нажать, чтобы добить. Непонятно, как это сделать быстро и безболезненно. Надо смотреть в глаза, полные смятения и страха. А что видит парень при взгляде на женщину, которая отняла его жизнь?
Он еще стонал, медленно умирая, когда подошел Адро и погнал Кари дальше:
– Идем! Идем
Адро отвел Кари в пожухлый садик на крыше, Рен уже ждал там с ребенком. Трясся, мучительно сдерживая кашель, чтобы не выдать их, – другие бандиты явно рыскали неподалеку. По свисавшей веревочной лестнице беглецы спустились на улицу. Двенадцати Кровавых Солнц ни следа. Адро взвалил на себя ребенка, как мешок, Кари с Реном припустили за ним. Вдалеке за Утесом розовело сияние. Скоро рассвет. Пока что комендантский час играет им на руку, но с приходом зари появятся новые глаза, простые жители из безысходности выйдут искать себе билеты на выезд. Надежда только на скорость. У Кари уже ломило ноги. Дыхание то и дело сбивалось, и с каждым шагом боль простреливала правое легкое. Окровавленная шпага висела в руке мертвым грузом.
Каждый миг она ждала, что прогремит выстрел, что гхирданские бойцы перекроют дорогу. Либо худшее – сверхъестественная хватка колдовского паралича заморозит ее в истукана и, неспособную вмешаться ни во что, насильно заставит смотреть.
Вон там! Там, над крышами, возвышались мачты небольшого парусника. Причем голые, как деревья зимой, ни единой снасти, но это был точно корабль, как и обещал ползущий. Они помчались по улице Синего Стекла, уже бултыхаясь в воде. По колено, по пояс, по плечи – а потом отвратительные пальцы Двенадцати Кровавых Солнц сковали ее запястье и подняли Кари на палубу этого отверженного судна.
Равнодушно улыбнулась маска:
– Итак, в Кхебеш!
Как только корабль тронулся с места, Кари рухнула на колени. Ни парусов, ни весел, ни мотора – лишь колдовство. Палубные доски прогнили и набухли от воды – это вообще не корабль, а ожившие, поднятые волшбой с морского дна останки крушения. Внутри кособоких планок копошились бледные жгутики – и до нее дошло, что древесина источена могильными червями. Весь корабль – это единый ползущий.
С неправдоподобным изяществом мертвое судно отчалило из Ушкета, забирая в узкие каналы – затопленные улицы. Кари пошла вслед за Адро с семьей в каюту и присела к липкой переборке.
– Эй, Кари.
Она забыла, как разговаривают.
– Почти как в старые времена. Мы выбрались. Мы ушли.
Двенадцать Кровавых Солнц просочился сквозь стенку каюты, складываясь перед ними в прежнюю форму. Извивающиеся червяки позабавили девочку, и ей захотелось сунуть ладошку в скользкую кучу, но Рен привлек ее к себе и крепко обнял.
– Где гримуар? – задал вопрос ползущий.
Кари замешкалась на долю секунды. Чертова книжка – ее единственный рычаг давления, но насчет честности ползущих она иллюзий не строила. Потом придется вести очень продуманную игру, но прямо сейчас необходимо сотрудничество.
– У капитана Хоуза. На «Розе».
– Тогда небольшое отклонение от курса. – Червивый корабль вздрогнул и лег на другой галс. Двенадцать Кровавых Солнц рассмотрел ребенка и наклонился поближе. Фарфоровая маска изменилась, стала похожа на клоунскую.
– Попозже мы с тобой поиграем, малышка, – произнес он и снова распался.
– Хоть разок бы от этой погани не пробрало до печенок, – пробормотала Кари.
Рен взял на руки Аму, прижал к себе, потом передал Адро и протянул руку Кари.
– Адро часто о тебе говорил, но я не думал, что мы когда-нибудь повстречаемся.
– Угу, ну, в общем, вот она я.
– У Адро доброе сердце, и он поверил тебе – теперь мы в твоих руках. – Рен окинул взглядом прогнившую каюту. – Еды я взял мало, а впереди неблизкое путешествие. Будем надеяться, эти червелюды питаются не только телами покойников.
– Не уверена в этом, но мы можем пристать к берегу до того, как начнется голод.
– До того, как начнется голод, – эхом повторил Рен, глядя на девочку на руках у Адро. – Прекрасно.
– Да ладно тебе, Рен. Мы снялись с Утеса. – Адро ухмыльнулся. – Это такое же приключение, как те, про которые я рассказывал. Кари, подойди сюда, познакомься с Амой как положено. – Ама была меньше, чем Кари в ту пору, когда ее отправили к тете Сильве. Она почти ничего не помнила с тех времен, разве что свое замешательство от того, что все вокруг так круто переменилось. Взрослые люди, не спросясь, переиначили весь ее мир по совершенно непонятным причинам. Отправиться жить в деревню неподалеку от Гвердона не совсем то же самое, что поневоле уплыть на корабле из червей в сумасшедший поход на остров чародеев, но для ребенка, быть может, и то и другое одинаково странно. Ама пялилась темными глазенками на Кари. Кажется, Кари не так очаровала ее, как ползущий, – ну, на это не следует обижаться.
– Где вы ее подобрали?
– Ее нашел Рен, – сказал Адро, раскачивая девочку на колене, – но мы не поминаем те дни, да? – Ама засмеялась, и Кари задумалась, хорошо ли маленькая девочка запомнила Божью войну и падение Ильбарина и что она уже понимает. Ребенок внезапно показался Кари таким ранимым, совершенно не осознающим, каким опасностям подвергается. Из одного разгромленного богами края они плывут в другие опустошенные земли, и кто бы знал, на кого наткнутся в пути. Кари представила, как Ама несется по тому склону возле горной часовни – и тут себя проявляет богиня. Пальцы, сухие колючки, рвут на части нежную детскую плоть.
Ама опять засмеялась, и Кари заставила себя улыбнуться.
Рен зашептал что-то Адро, тот встал и вынес Аму на палубу. Отсюда было слышно, как он заглядывает в другие каюты на этой гнилой, червивой лохани.
– А когда нападет Гхирдана, – спросил Рен, – ползущий нас защитит?
Когда, а не если. Она попробовала его ободрить:
– Конечно. Наверно. Послушай, как только мы выйдем в море, то сразу поплывем как можно дальше от Утеса. Мне надо попасть в Кхебеш…
– Паравос ближе и куда безопаснее.
– Такова сделка. Сперва в Кхебеш.
– Когда-то давно, – мягко промолвил Рен, – я был слугой в доме префекта девятого округа Ильбарина. Когда перед ее судом представали особо сложные дела, где было замешано волшебство, то префект диктовала мне письма к чародеям Кхебеша. Величайшие мировые ученые, говорила она, в наши злосчастные времена они мудрее богов. – Рен развел руки знаком для отвода зла. – Разумеется, в храм Всевидящего она тоже писала, но все уже знали, что бог сошел с ума, и ответы его жрецов мы выкидывали, не читая.
– А кхебешские чародеи отвечали на письма?
– Часто от них приходили ответы – мудрые и толковые наставления. А пару раз нам присылали чародея с белым посохом и огромной книгой. Чародей ничегошеньки не делал, только пялился на всех, бормотал и царапал пометки в своем томе. Он меня крепко разочаровал: рыночные заклинатели могли вызвать демона и заставить огни плясать вокруг площади – это, конечно, впечатляло намного больше. Но однажды чародеи перестали к нам приплывать, и ворота Кхебеша оказались закрыты. Вот тогда я и убедился в их истинной мудрости – они предвидели надвигавшуюся войну и спрятались от нее.
– У меня есть ключ к их воротам.
– Адро так и сказал. – Рен провел пальцем по коротко стриженным седоватым волосам. Кари заметила, что у него порваны обе мочки ушей – он носил серьги, и кто-то их вырвал. – Я знаю людей, что, спасаясь с Ильбарина, попытались пристать в Кхебеше, но ворота оставались закрыты, и им пришлось возвращаться. Вот я и думаю – какие ж там люди, раз не открыли дверь перед несчастными, бегущими от безумных богов.
По взгляду он вроде бы хотел что-то добавить, но разговор прервал детский крик. Кари вскочила, подхватывая капитанскую шпагу, но Рен не суетился и выходить не спешил.
Адро пришел назад, девочка ревела навзрыд у него на руках.
– Показалась луна, и она увидела, где мы.
– Давай возьму ее. – Ама перекочевала от одного родителя к другому, по-прежнему вскрикивая и жалобно лепеча. Истошно сотрясаясь всем телом снова и снова. – Она боится воды, – укачивая, объяснил Рен.
– Есть другая каюта, – проговорил Адро под рыдания дочери. – Завалена морскими трофеями и другим барахлом. Я ее вычищу. Припасов нет нигде. Капитан здешнее безобразие не потерпит. Он будет орать на червей, пока палубу не отдраят до последнего пятнышка.
Адро погладил Аму по голове, и девочка начала утихать.
– Ступай разбери в каюте, – сказал Рен. – И продолжай искать подходящую ей еду.
Кари ненадолго присела, слушая, как редеют всхлипы Амы. Ветхий корабль скрипел, и на каждый скрип черви отвечали шелестом заклинаний, удерживающих их на плаву. Все вокруг Кари вдруг стало невообразимо непрочным, особенно Ама. Нижние боги, неужто Адро действительно безмерно глуп или безмерно храбр, чтобы любить такое хрупкое существо? Если по пути в Кхебеш попадется хоть одно безопасное место, она с радостью высадит там Адро вместе с семьей. А сама исчезнет, как раньше, и возьмет с собой не больше, чем сможет нести так, чтоб в одной руке держать нож.
Она вспомнила, как ругалась со Шпатом, уже два года назад. Когда он был жив, когда Черные Железные Боги посулили ей свою силу. «Я не хочу, чтобы от меня все зависело, – заявила она ему, – я хочу уехать. В открытое море, в места, где меня никто не знает». Навсегда отделаться от своей фамилии – от всех богов, всех ужасов и обязательств, к ней прилагавшихся. А Шпат утверждал, что ей надо остаться.
«Кроме Гвердона есть еще столько всего! – втолковывала она. – Божья война грохочет далеко не везде».
Это больше не правда. Все меньше и меньше мест, куда пока не дотянулись сумасшедшие боги, все меньше нетронутых ими людей.
Надо было, Шпат, нам с тобой уехать, подумала она. Но тот спор он выиграл вчистую. Они забрали себе силу богов и с пользой применили ее, переделали город. А после он выиграл снова. Она осталась и опять была в ответе за все. Святая Карательница охраняла жителей Нового города – но ей это давалось легко. Ей ничего не могло навредить, и никакие обещания ее не связывали. Если что-то и задевало, проявление насилия или несправедливости – ну, или старые счеты, не сведенные в Мойке, – в ее власти было разить небесною карой. Она себя не щадила, надолго пропадала без сна, шла на страшный риск, кидалась в бой против всевозможной жути, однако была хозяйкой своим поступкам. И обладала силой, позволявшей все это вынести.
«Доберись до Кхебеша, – сказала она себе. – Найди способ помочь Шпату. Потом возвращайся. Выкинешь Гхирдану, теперь уже окончательно». На ум опять забрел прежний образ – Адро и Рен в своей скромной квартирке, только в этот раз Кари представила, что они живут в Новом городе, в сохранности и счастье. Ама, резвясь, бегает по улицам, лазит по башням, беспечно смеется. Все под присмотром Святой Нового города, не знают войны и горя.
Эту мысль надо отложить и запомнить. Шпату понравилась бы такая картина. Кари поделится ею с ним, когда доберется домой.
Корабль вновь заскрипел. На пороге каюты показался Двенадцать Кровавых Солнц:
– Возникла проблема.
Она вышла вслед за ползущим. Глядя на Ушкет в лучах рассвета, Кари могла рассмотреть весь протянувшийся перед ней несчастный город. Глыбу цитадели из белого камня, окрашенную зарей в нежно-розовый. Новую гавань, уродливую, как грубо зашитая рана. Все густо выпачкано илистой жижей. А слева – длинное побережье погибших кораблей.
Черный дым. Откуда-то возле «Розы». А может – может быть, от самой «Розы»?
Слишком далеко, точно не скажешь.
– Ох. – Теперь собственный голос показался Кари тонким и детским. «Роза» была ее домом. А она навлекла на корабль беду.
– Гримуар уничтожен? – учтивый голос Двенадцати Кровавых Солнц выражал сочувствие и искреннюю заботу, однако Кари была уверена – ползущий уже готов списать свои убытки. Без гримуара врата Кхебеша не отворятся, для ползущего не будет толка ни в ней, ни в ком другом на борту.
– Он цел. Капитан спрятал книгу! – Она вложила в ответ столько пыла, сколько удалось наскрести. – Но нам придется отойти назад.
Судно плавно развернулось, бесполезный руль шарахнул по корпусу, мачты вздрогнули, сотрясаясь от внезапной смены курса. Они не столько идут по морю, сколько их везут в деревянном ящике. Плавучем гробу.
Подбежал заметивший дым Адро:
– Там «Роза» горит?
– Не знаю. – Ильбарин снова разросся перед ними, будто Утес источал некое злокозненное тяготение и волок их обратно.
– Мы ненадолго, – упорно заявила Кари не только Адро с Двенадцатью Солнцами, но и себе. – Только захватим капитана и книгу – и сразу в путь. Прямо в Кхебеш.
Адро вытащил из кармана коробок, показывая Двенадцати Солнцам, что хранит его, несмотря ни на что.
– Мы высадим твоего ползуна, как только ты нас туда привезешь.
Двенадцать Кровавых Солнц не ответил. Ползущий затрясся, а с ним весь корабль. Вокруг поднялось многоголосое шипенье и шкворчанье, словно от куска сала на сковородке. Корабль замедлился, почти остановился. Неожиданно чары ползущего перестали толкать их вперед, отдавая на милость соленой зыби.
– Двенадцать Солнц?
Вода за бортом побелела от плоти червей. Корабль дал течь, черви повыпирали наружу изо всех щелей и досок, полились белесыми потоками. Она увидела, как клубки червей отделялись от корабля, свиваясь в новые формы, наподобие угрей или дельфинов.
– Что происходит? Я достану вам книгу, клянусь! Не…
– Тысяча извинений. – Человеческое подобие слетело с Двенадцати Солнц. Ползущий рухнул ничком, изблевывая себя через фальшборт в мутную воду.
– Кари, что он творит?
Кари попыталась удержать Двенадцать Кровавых Солнц, но черви проскальзывали между пальцев или лопались сгустками слизи. Не существовало способа помешать ползущему снова ее покинуть. Корабль проседал, скрипел – колдовство прекращало его поддерживать. Они оседали в воду, нижнюю палубу начало заливать.
Рен, кашляя, выкарабкался на палубу, прижимая Аму лицом к себе, чтобы девочка не смотрела на океан. Они не так далеко от берега, расстояние преодолимо вплавь, но здесь коварные воды. Кари представила, как их тела прибивает к «Розе», как их подбирают и цепляют на себя Бифосы.
Последний червяк оставил корабль. Они одни на тонущей развалюхе. Но отчего ползущий так резко сбежал? Она повертела головой, высматривая на подходе гхирданскую канонерку или…
Вон там.
Вон там, в небе.
Снижается к ним кругами. Лениво, неспешно, простирая невероятно широкие, как грозовые тучи, крылья. Он спускался ниже и ниже, и Кари почувствовала тепло, излучаемое драконьим брюхом, намек на гибельный огонь в утробе.
Ближе и ближе. Она разглядела бронированные бока рептилии, гигантские когти, гладкий змеиный хвост. Разглядела челюсти, их крокодилью улыбку. Глаза уставились на нее – не на корабль, на нее саму, – и нельзя было сдвинуться с места. Ужас пригвоздил ее к палубе, хоть вода уже начала проступать между досок.
Ближе и ближе. Шпага выпала из безвольных рук. Где-то далеко Адро носился туда-сюда, искал оружие, искал спасение. Все что угодно, но перед пастью дракона они бессильны. Прикрыв собой Аму, Рен присел в ожидании пламени.
Ближе, но огня так и нет. Небо, один сплошной дракон, давило на нее. Купол из чешуи и мускулов, костей и жара, ужасный в своей беспощадной неотвратимости. Это не бог, не порождение сверхъестественного, такое как кракен, подчиненное незримым силам, связанное потусторонними заповедями. Нет, дракон столь же материален, столь же свободен, как сама Кари, но бесконечно сильнее, бесконечно могущественнее. Тверд, как гвердонские колокола.
Ближе, и ее омыло драконьим запахом – пота, сажи и тухлого мяса. Он заложил еще круг, ударил крылами на повороте, и ураганный ветер вздыбил волны, что, сталкиваясь, прокатились над гибнущим судном. Затрещала древесина – корабль мотнуло, погружение ускорилось.
Дракон парил, заполняя собой весь мир. Но Кари не упадет перед ним на колени и взора не отведет. Бежать некуда, отбиться способа нет. Ни один бог не протянет сюда свою милостивую длань, и в запасе не осталось уловок. Лишь ее непокорность – смотреть прямо в драконий глаз и сказать в последний раз и навсегда: пошел ты на хер!
Когти вонзились в борт, цепляя увечную лохань за ребра обшивки, и дракон вытащил из воды весь корабль целиком. У червивого судна не хватило бы прочности надолго, но перелет до земли короток. Дракон выронил их в грязь, очередной разбитый корабль в ряду прочих, разлагающихся на берегу.
Потом рептилия плавно скользнула, опускаясь на сушу, чуть выше от них. Хвост саданул Кари, швыряя ее на палубу, вышибая воздух из легких. Крылья сложились на огромных боках.
На борт гуськом взошли персонажи ее ночных кошмаров.
Первой – ведьма в доспехах, ее руки увивали, потрескивая, чары. Она отошла в сторону, пропуская тех, кто поднимался следом, и стала позади всех.
Дол Мартайн, оттеснив кончиком меча Адро и Рена от Кари, велел им не сопротивляться. Забрал у них Аму. Тут произошла потасовка – Адро принялся отвешивать удары, но врагов было слишком много, и его свалили. Ама завизжала при виде отцовской крови на палубных досках.
Наконец вот он, Артоло, уроженец Гхирданы. Могучие руки в перчатках стиснули верхнюю перекладину трапа. Здоровяк был крупнее, чем помнилось. Он зашагал к ней по палубе, стальная обивка сапог выдирала щепки из гнилой древесины.
– Привести его, – приказал Артоло.
Хоуз у них. По трапу взошли еще два гхирданца, волоча капитана. Лицо у Хоуза было в крови, нос сломан. Копоть и кровь облепили щеки. Каждая фаланга его пальцев была перебита, кисти рук болтались, как листья морского растения. Окровавленные губы шевелились – послание, молитва? – Кари не разобрать.
Артоло вынул драконозубый нож.
– В нашу прошлую встречу, Карильон Тай, я обещал прикончить твоих друзей. – Он сорвал амулет с ее шеи. – Обещал прикончить твою семью.
Он покачал затупленный нож на ладони, а затем ударил Хоуза навершием в лоб. Старик пошатнулся, упал. Никто не двинулся с места.
Артоло навалился Хоузу на грудь и снова взмахнул кинжалом. А потом еще раз.
Дол Мартайн удерживал Адро. Кари, с мутной головой, поползла вперед. Она тонет, тонет в кошмаре.
Еще один взмах.
Ни звука, кроме мясистых шлепков плоти и кости о дерево. Шума бьющих о берег волн. Низкого, утробного смешка дракона.
Мир не сдвинулся с места, но надломился.
Артоло встал. Пронаблюдал, как с пальцев капает густая кровь.
– Тебя, – прохрипел он, – я тоже обещал прикончить.
Внутри нее что-то лопнуло, затапливая яростной, гневной энергией. Злоба, как перетертый жгут, закрутилась внутри нее, хлеща во все стороны. Кари стремглав подхватила шпагу, замахнулась ей, как дубиной.
Вся техника, которую показывал Хоуз, забыта. Она жаждала одного – размозжить Артоло череп. Вскрыть его, как тогда в Новом городе. Сломать, как он сломал Хоуза.
Свирепость атаки застала Артоло врасплох. Он отскочил назад, перебросив драконий нож из руки в руку. Подначивая ее нападать. Балансируя, она перебежала скользкую от крови палубу, чувствуя, как проминаются проеденные червями доски. Рубанула, и он опять уклонился. Его красная рожа насмехалась над ней, дурачилась. Кари как бы со стороны осознавала, что с пляжа за ними наблюдает громадный дракон, что Адро и Рен скорчились сзади, а Эшдана заключила поединщиков в круг, подбадривая своего главаря порвать Карильон на части, что Утес, возвысившись над горизонтом, сокрушил ее мечты о побеге.
Все вокруг, даже дракон, отдалились. Нарисованные декорации.
Ничего больше нет, кроме Артоло и драки.
Она переступила лужицу крови Хоуза. Мертвые глаза выкаченно пялились на нее. «Прости, капитан».
Кари знала, что идет на смерть. При ней нет алхимических средств, способных уложить всю охрану, нечем остановить чародейку, и, на всякий случай, тут рядом еще хренов змей – дабы просто обреченное положение превратилось в окончательный, всецелый и несомненный финиш.
Но Артоло лишь человек. Даже не человек, а говно. Если последним делом в жизни она сумеет его пришибить, то спокойно это переживет. Если можно так выразиться.
Ей приходилось держать Артоло на расстоянии вытянутой руки. Вплотную он был для нее слишком силен. Кари постоянно двигалась, выставив шпагу, финтила острием, чтобы не дать ему приблизиться. На любом другом корабле она бы четко знала, что делать – лезть наверх. На «Розе» уцепилась бы за снасти или вспрыгнула на планширь, ступая по бортику с ловкостью кошки. Увы, идиотское червивое корыто слишком прогнило для таких номеров. Палуба и то держится на везении.
Артоло попробовал захватить ее кисть, чтобы выломать из руки шпагу. Она вывернулась, как могла полоснула клинком, но оружие слишком медленное, слишком тяжелое, и он опять уклонился, отступая назад.
Артоло то и дело перекидывал нож из руки в руку. Знакомый уличный трюк – заставляет угадывать, где окажется нож, откуда придет атака. Мяч отяжелел, как чертова книжка, с таким весом долго ей не управиться. Сейчас она бы все отдала за дар Хранимых Богов. Сила, скорость и огненный меч – Святая Алина за неполных пять секунд порубала бы Артоло в котлету. Черт, по идее, можно было бы рискнуть и поставить на Алину даже против дракона.
Возможно, мысль об Алине отразилась у Кари на лице, потому как Артоло замешкался, всего лишь на миг. Она воспользовалась свободой и сделала выпад, вкладывая в атаку все…
…и Артоло несуетливо отступил в сторону. И врезал ножом ей в бок. Драконий зуб был затуплен и глубоко не воткнулся, но все равно был тверже стального прута. Кари распласталась, шпага вылетела – не достать, в рот попали щепки и шкурки червей.
Она перекатилась, но Артоло уже стоял рядом.
Занес кинжал.
– Прадедушка, – возопил он, – это та, что помешала мне отыскать оружие Черного Железа! Это та, что прогнала нас из Гвердона! Дарю тебе ее сердце!
Кинжал шмякнул о палубу. Руки Артоло неожиданно утратили силу, перчатки сплющились и обвисли. Он взревел животным, бешеным ревом.
– Ведьма!
Вокруг закованной в броню чародейки потрескивали колдовские искры. Охрана попятилась.
– Не убивайте ее! Это Карильон Тай, – воскликнула ведьма. – Она очень ценна живой! Я про нее знаю все – ее семью, ее способности. Она – Предвестница Черных Железных Богов, алхимики отдадут за нее целое состояние!
Кари опешила – откуда чародейке все это известно? – но на изумление пала узкая тень надежды. Она пока что не умерла.
Дракон по-змеиному подкатился вперед.
– Карильон Тай? Серьезно? – Ящер захохотал оглушительным громом. – Ого, да это розыгрыш века! – Дракон хихикнул и покачал могучей головой.
– Она моя, я ее прикончу! – ревел Артоло.
– Нет, внучочек, – произнес дракон, внезапно холодно и без малейшего юмора, – она принадлежит мне. Интересно, как она управляла этим кораблем? – Дракон опустил могучую голову к палубе и принюхался. Порыв ветра чуть не сшиб Кари с ног.
– А-а. Черви. – Он протянул это слово, завершив низким гулом. Улыбку рептилии очертило пламя.
– Что за… что мне с ней тогда делать, Прадедушка? – спросил Артоло.
– Спрячь, пока не решу, как с ней быть. Приставь к работе в своем лагере. Там-то у тебя все в порядке, Артоло?
– Конечно, Прадедушка.
– Хорошо. – Драконья голова повернулась к ведьме: – Ты вовремя вмешалась. Хвалю. Но… ты ведь только Эшдана, а воспротивилась велению члена моей семьи. Должен ли я напомнить тебе твое место?
Лицо чародейки скрывала маска, но она склонила голову и стала на колени перед драконом. Прадедушка удовлетворенно буркнул.
– Значит, так, – сказал дракон. – У меня был долгий полет, и я проголодался. Необходимо поохотиться. Увидимся на перегонной, осмотрим плоды ваших трудов.
Дракон поднялся в воздух. Гнилые корабельные доски потрескались от биения могучих крыл. Он взмыл над тлеющими останками «Розы» и воспарил над Ушкетом, затмевая крыльями небо, срывая ураганом полета веревочные мосты и канатные галереи. На миг он поднырнул, исчезая из виду, – и над улицей Синего Стекла расцвела огненная вспышка.
Кари, Рена и Адро повели по мокрому, илистому склону к дороге из утрамбованной грязи, где ожидали повозки. Шествие проклятых: Адро бранился, кричал на Эшдану, выкликал Аму. Рен сурово молчал. Дол Мартайн тащил девочку по грязи, зажав рот рукой, чтобы не дать ей разреветься.
Несколько Бифосов, отставших от утреннего отлива, изумленно глазели на них с берега, пока эшданцы выбрасывали тело Хоуза в море.
Пойманных беглецов посадили в телеги и отправили в Ильбарин дорогой, огибавшей Утес.
Когда повозки уехали, побережье вновь опустело.
На погибшее судно садились чайки и клевали трухлявую древесину в поисках свежего червячка.
Несмотря на множество грандиозных служебных сооружений, исполинов под стеклом и сланцем, мрачно обседавших городские возвышенности, Гвердон удивлял скудным количеством тюрем. В некоторые периоды городской истории в местах заключения не было особой нужды. На протяжении кошмарных лет под гнетом Черного Железного культа приговоренных отдавали в жертву веретенщикам, их души, очищенные от мирского, поглощали страхолюдные боги. Свыше двух веков городом правила церковь Хранителей, более озабоченная возведением мраморных клеток для собственных Хранимых Богов. Преступность бичевал божий гнев, обрекали на муки проклятия Милосердной Матери. В ту эпоху было построено несколько тюрем, но с приходом каменной хвори их переоборудовали в литозории, где зараженных содержали до полного окаменения. Большинство тех тюрем впоследствии снесли из опасений, что хворь угнездилась в их стенах. Обломки застенков и заключенных вывалили в залив, соорудили из них волноломы и искусственные острова.
В последние сорок-пятьдесят лет в тюрьмах тоже не было острой необходимости. Эффро Келкин и его промышленные либералы построили на острове Чутком арестантскую крепость как символ своей войны с преступностью, но та тюрьма гнила без дела, когда алхимики прибрали парламент и заработали сальные чаны. Приговоренных стало более эффективным перерабатывать в силовиков правосудия.
Ничего этого уже нет. Сальные чаны закрыли. Разные оккупационные зоны практиковали свои методы работы с преступностью. В ИОЗ закон претворяли сфинксы Умура, в округе Хайта имелось нечто, называемое Молением, лириксиане же использовали тюремный понтон, стоящий на якоре у Нового города.
Но одна тюрьма в Гвердоне еще оставалась.
Серые стены Последней Обители высились над Карлой и Бастоном.
– Сам пойду, – сказал Бастон, – тебе незачем.
Карла поплотнее закуталась в плащ.
– Ладно, подожду тебя здесь. Только не теряй голову, Бас. Ты идешь разузнать то, что нам нужно, и все.
Бастон размял костяшки кулака. Он-то знал, как добываются сведения. Холерный Рыцарь его научил.
– Не вздумай, – сказала Карла. – Спросишь его про Манделя – и сразу назад.
– Поговорю, и все, – прорычал Бастон. Он покосился на тюремные стены – поверху их патрулировали стражники. В уме крутились угрозы Синтера: «
– Возвращайся в Новый город. Там спокойнее.
– Вот. – Карла вложила ему в ладонь небольшой золотой предмет. Коробок в полпальца длиной, вроде шкатулочки или табакерки.
– На взятки хватит драконьего золота. – Мешочек оттягивал пояс. Даже с учетом просевшей после чудес стоимости здесь было целое состояние. Столько денег Бастон сроду в руках не держал.
– Это от мамы. Передала для
Бастон посмурнел. Давнее восхищение матери прежним гильдмастером было камнем преткновения меж ними. Он положил коробочку в карман.
– Не задерживайся.
Бастон ступил под сень Последней Обители. Караул на воротах проводил его в кабинет, сбоку от входа. Несколько мелочных придирок с целью набить цену. Под портретом нового министра безопасности Гвердона капитан стражи взял деньги, затем напоказ закрыл журнал посетителей, не вписав туда имени Бастона. Его не обыскивали. Повели, будто осужденного, в темный лабиринт коридоров. Он слыхал байки о том, что в тюрьме водится нечисть, что в подвалах тайно изготовили первый сальный чан, что даже Нищий Праведник отворачивает лик от тех, кого сюда бросают, но Последняя Обитель не нуждалась в страшилках, чтобы пробрать холодком. Безнадега этого места пропитывала нутро. Вес мертвого камня сокрушал дух любого узника подземных темниц.
Но его вытащили из этой трясины и повели наверх, к башенным камерам, прежде приберегаемым для знати. Как мешочек драконьего золота обеспечил Бастону доступ в тюрьму, так и внутри деньги творили свои чудеса. Воздух тут был посвежее, потеплее пол.
Капитан стражи уважительно постучал в одну из дверей, затем отпер. Внутри оказалась уютная комната с рядами книжных полок у стен. В камине горел огонь, на приставном столике стояли остатки ужина. У окна на кресле-каталке, молитвенно свесив голову, сидел человек невысокого роста, одетый в халат. Одеяло у него на коленях не скрывало обширных увечий – не было левой ноги, правая ступня вывернута внутрь и болезненно распухла. Живот был тоже раздут, испещрен уколами игл, и невыводимую вонь при всем старании не мог заглушить дымок очага.
– Десять минут, – шепнул тюремщик, и дверь за Бастоном закрылась.
Тридцать секунд из десяти драгоценных минут он просто ждал – при виде арестанта в крови вскипел гнев, и надо было отдышаться, дать злости осесть.
– Босс.
– Ох, Бастон. На твоем челе нет пепла, поэтому я по-прежнему должен считаться твоим мастером. – Голос Хейнрейла звучал чуть громче шепота. Главарь, бывший главарь Братства, указал на пустое кресло. – Давай потолкуем. Как там мой город?
Бастон сурово сощурился:
– Я здесь по делу. От Гхирданы.
– Вот как? В прежние дни тебе соображалки не хватало вести дела, но у меня ты без работы не сидел. Вас, молодежи, тогда созрела целая орава – Иджсон, само собой, и ты с ним. Еще Лем, Красный Ринн, бедняга Хоскер Венсон. Вы выросли на преданиях о том, как великий Идж все отрицал на допросах и лелеял мечту о светлом завтра. Слава богам, что Иджсон подхватил хворь, не то всех вас поубивали бы в какой-нибудь безрассудной попытке совершить революцию. А я старался не упускать вас из виду, выводил в люди.
– Никого больше нет. Шпат и Хоскер погибли в Кризис. Лем – при вторжении. Ринна два месяца назад выели изнутри паучьи духи. А ты заставлял меня делать вещи, на которые у самого очко играло.
– Зато ты, парень, не стал покойником.
– Я считал тебя умней, – сказал Бастон. – Но ты просто ссыкло. У тебя охеренно получалось валить тех, кто был против тебя, кто мог бы с тебя спросить, но ты и пальцем не пошевелил, чтобы поправить наши общие дела. Ты забил болт на заветы Братства. Хапал свою долю, пока гильдии безнаказанно доили город.
– Говоришь, пришел по делу, – прервал его Хейнрейл, – и у тебя мало времени. Старикам вроде меня дай только волю посудачить о прежних деньках.
– Давай тогда о прежних деньках. «Мандель и Компания». Карла сказала, ты знаешь, как к нему проникнуть.
– Сестра твоя поумней тебя будет. Почаще к ней прислушивайся. Она знает, как дела делаются. – У Хейнрейла булькнуло в животе, он перегнулся с кресла и громко перданул, морщась от боли. К вони примешивался металлический запах, наподобие крови. – Эх. Был я умником, но выручил меня ум-то, когда карета слетела с дороги? Хоть Мири уцелела, и ладно. Вот эта девчонка рубила в делах. Как твоя сестренка, ага. Наверно, надо было больше полагаться на женщин. В спокойной повседневности, в дни затишья, они справляются лучше нас, а это значит побольше, чем кажется на первый взгляд. Мужики любят куда-то ломиться, орать, и, когда дело доходит до драки, это тебе от них и нужно. Но ведь если дошло до драки, значит, что-то уже не так. Приходит меня мыть одна бабенка. Поговорить с ней – пустоголовая, да и только. Но она слушает, смотрит и, само собой, доносит обо всем. Не здешним надзирателям явно, а кому?
Бастон приставил палец к животу Хейнрейла и сильно надавил. Пожилой человек согнулся пополам в мучительных рвотных спазмах.
– Ты нас продал! Думаешь, дальше ломать тебя некуда? Холерный Рыцарь меня научил, как людям больно делать.
– Нижние боги, малыш! – Хейнрейл пустил кровавые слюни. – За дверью же стража!
– Им хорошо заплатили. Ты сам меня научил.
– Ага, и я так грамотно подкупил весь дозор, что их сотрудников стали менять на сальников. В чем я еще, по-твоему, разбираюсь?
– В Манделе и его компании.
– Зачем они вам?
Бастон опять потянулся к его животу. Хейнрейл выставил ладонь, будто щит:
– Я не отказываюсь говорить, но в общих чертах мне надо знать, что к чему. Вы собираетесь Манделя ограбить? Убить? Чего хочет гхирданский мальчишка?
– Контролировать одно направление торговли, в которое вовлечен Мандель. Поставки илиастра.
– Илиастра, – отозвался Хейнрейл. – А какая в нем выгода? Его добывают за два медяка мешок.
– Говори.
– Сперва подгони кое-что для меня.
– Ты о чем?
– Об остатке моего золота. Твоя мать берегла его для меня.
Бастон выудил табакерочку.
– Теперь оно принадлежит Братству. Ты у нас крысятничал.
– Я заслужил его в оплату, – прохрипел Хейнрейл, – когда Иджсон меня выгнал. По справедливости и понятиям оно мое.
Бастон щелкнул крышкой, открывая коробок. Внутри был толстый белесый червяк, кольчатое тело мерно пульсировало. От резкого света он свернулся, забиваясь в угол.
– Это то, о чем ты подумал, – сказал Хейнрейл. – Если ты по глупости попрешь на Манделя, то не обойдешься без чар или чего-то вроде. Алхимии, чудес – наш город перестал быть городом простых смертных. Без тайной силы тут делать нечего. У меня была Мири, были Холерный Рыцарь и храбрые ребята, типа тебя. У меня были ползущие. Даже поддержка самой Роши и уверенные отношения с гильдией алхимиков – но Иджсон со своей новоявленной святой сучкой все равно меня опрокинули. Твоему гхирданскому мальчишке нельзя будет воспользоваться драконами, и Дантиста, я слыхал, поблизости нет. А одних мускулов маловато – так в чем его преимущество?
«В Шпате», – подумал Бастон. Хотелось позлорадствовать, помучить Хейнрейла открытием, что Шпат Иджсон не только смог выжить, но еще и служит проводником для Раска.
– У вас что-то припасено, – сказал Хейнрейл. – Что же это? – Бастон взял из коробка червя и поднял повыше. – Поосторожнее, он один из последних в городе. Остальных поубивали упыри.
– И ты, когда умрешь, продолжишь жить в нем?
Из-под одеяла закапала моча.
– Эх, малыш, разве дело в этом? У тебя мало времени. Хочешь узнать о Манделе? Я тебе расскажу.
Бастон сел обратно, держа червяка двумя пальцами. Личинка извивалась, будто пыталась его укусить. У нее было два ошеломляюще человеческих зуба. Бастон сжал гадину, причиняя ей боль.
– Говори.
– Мандель еще в давние годы работал на семью Тай. Задолго до моего времени. Он ездил в торговые экспедиции с парнем Эразма, Джермасом. И вот из одной такой поездки на Огнеморье Джермас возвращается с головой, забитой всяким безумством. Проматывает состояние Таев на хрен знает что, и все мы знаем, чем это закончилось. Но Мандель вовремя увидал, куда дует ветер, и открыл собственный торговый дом. Он прибрал себе изрядный куш предприятия Таев и приподнялся, когда они разошлись. Начал ввозить сюда алхимические компоненты.
– Из Ильбарина?
– Нет. В основном по суше. Джашан. Ульбиш, как мне кажется.
– Он сам алхимик?
Хейнрейл пожал плечами:
– Имеет в гильдии вес. Мандель изначально был с ними на короткой ноге. Знаю точно про его нелады с Хранителями, те посылали святых – научить его богобоязненности, и после этого он занимался строго бизнесом. Сколотил капитал, когда была основана гильдия алхимиков. Рассудительный человек. Побольше бы таких.
– Не уходи от темы. Как к нему подобраться?
– Мандель владеет частью старой городской крепости, держит в ее стенах перегонные установки и наливные хранилища. Там стоял храм, построенный еще в старые недобрые дни. Я копался в архивах, нарыл древние чертежи с помеченными туннелями. Там-то к нему и можно пролезть. За что я люблю наш город – за то, что здесь полно тайных ходов.
– Твой ход наверняка запечатают.
– Да, несомненно. Перекрыты все глубинные галереи. Но этот туннель особенный. Сам убедишься, если пойдешь. Он будет под наблюдением, но не думаю, что замурован. Его не очень-то замуруешь.
– Где он?
– Знаешь Святого Стайруса? Шахту? Там есть ответвление. Упыри в курсе. – Хейнрейл закашлялся, перекосившись от боли. – Быть смертным так дерьмово. Боги и их отродья живут себе, поживают, а мы? Загниваем при жизни и гнием после смерти. Ничего долгого нет. Заводишь детей, а потом неблагодарные выкидыши винят тебя за все беды мира. Строишь что-нибудь в поте лица, а потом приходят тупицы и все ломают.
– Почему сам не воспользовался шахтой? Раз Мандель такой богатый, чего не наведался к нему? – На секунду перед Бастоном промелькнул иной Гвердон, иная нить некой паутины судьбы, мир, где Идж остался в живых, проник по этому туннелю и подорвал предприятие Манделя. Без алхимического сырья нет никакой гильдии. Гнойник на теле города удален, заражение предотвращено.
Хейнрейл ухмыльнулся, показав полный рот гнилых зубов:
– Потому что рассудительным был и я. Мы всего лишь смертные, Бастон. Даже тогда я понимал, одних нас слишком мало.
Деловая беседа окончена. Бастон поднял хруща.
– Ты испохабил Братство. А ведь мог исполнить заветы Иджа и бороться с гильдиями, а не подбирать их объедки.
– Да твою ж сука мать, – простонал Хейнрейл, – сколько еще раз мне в морду будут тыкать Иджем? Он уже двадцать лет в шахте, а до сих пор меня достает.
– Идеалы не умирают, – сказал Бастон.
И сдавил червя.
Скажем так, попытался.
Пальцы не пошевелились. Он парализован, пойман в сети заклятия.
– Идеалы – что твои боги. Дерьма от них не оберешься. А когда наконец их придушишь, то потом они снова вернутся, в извращенном виде. – Хейнрейл потянулся, стоная от усилий, и выхватил червя из застывших пальцев Бастона. При этом прошептал: – Будь как Идж, малыш. Не говори ничего. Тебя не бросят.
А потом повысил голос:
– Идите и заберите его, коль он вам нужен. – Беззвучно отодвинулся стенной шкаф. Потайная дверь. Грубые руки сдернули Бастона с кресла, поволокли в темноту.
Его тащили по секретному туннелю. В темноте ничего не видать, только нюхать пыль, что лезла в нос, ощущать толчки от камней, когда на них натыкаются обездвиженные ноги. По изгибам пути можно догадаться, что коридор проложен в обвод камер этого яруса.
Открылась дверь, и его швырнули на пол. Лампа на деревянном столе освещала комнату, которая, по представлению Бастона, не значится на планах Последней Обители. На стене старые ржавые кандалы. На полу пятна того же ржавого цвета.
Даттин проковыляла мимо него и уселась за стол. Она поджимала правую руку, на пальцах поблескивали капельки крови. Дышала она тяжело и, пока успокаивала одышку, махнула двум мужчинам начинать.
Одного из этих двоих Бастон опознал сразу. Синтер. Священник, как и перед этим, был при оружии и на сей раз осмотрительно держался на расстоянии – кружил по комнате, притираясь к стене. Второй мужчина внешне бы не запомнился, когда бы Бастон не видал внизу его портрета. Это сам Алик Нимон, министр государственной безопасности. Нимон приободрил Бастона легкой улыбочкой, а потом Синтер запустил в его сторону стулом.
– Неделя, говнючина ты мелкий! Ты должен был отчитаться через неделю!
Бастон встал, подумывая, не бросить ли стул обратно в жреца, только пожестче. Вместо этого поправил сиденье и сел.
– Я не мог смотаться, ясно? Гхирданцы меня все время пасли.
– Обманывать меня неразумно, – дал добрый совет Нимон, точно обронил замечание о погоде. – Мы знаем, что вы вернулись в Мойку вечером после визита к «Крэддоку и сыновьям».
– Подсказкой стала, – добавил Синтер, – осадная мина, которую ты расхерачил посреди Мойки.
Бастон хранил молчание. Что тут им скажешь?
– Говори, говно мелкое. Объясняй.
– Кто послал сальника? Того, что хотел убить Раска?
– У Гхирданы много врагов, – произнес Нимон с прохладцей.
– Это не ответ.
Даттин мазала ободранные кончики пальцев снадобьем.
– В нашу первую встречу, господин Хедансон, я объяснила, что мой интерес в одном – хранить Перемирие от посягательств. Оказалось, ваши собственные действия подвергают его серьезной опасности.
– Меня самого чуть не убили, – пробормотал Бастон.
– Жертвенность не оправдывает легкомыслия, – сказала Даттин, морщась, пока наносила лекарство.
– Идиот. Если хочешь сдохнуть, то это можно устроить и без масштабных сопутствующих потерь.
– Позвольте полюбопытствовать, а как вы спаслись от взрыва? – спросил Нимон.
«Они знают про Раска? Про Шпата, сотворившего туннель?» Хейнрейл велел ему молчать, не открывать ничего. Не на это ли он намекал? Но откуда об их раскладах знать Хейнрейлу, запертому в тюремной камере?
– Упырий ход. Выбрался по подвалам. – Только отчасти ложь.
– Преступную деятельность Раска, при всем отвращении, можно было пока что терпеть – во имя сохранения мира, – сказала Даттин. – Я была осведомлена о повадках драконьих семейств, когда позвала их сюда. Однако нападения на Маревые Подворья недопустимы. Алхимической промышленности Гвердона требуются беспрепятственные поставки илиастра, и их нельзя отдавать на откуп одной зарубежной силе. Посягательствам Гхирданы пора дать укорот.
Видя перед собой этих трех сволочуг, Бастон начал закипать, в висках застучала кровь. Они – воплощение наихудших гвердонских мерзостей, неправедный суд и жестокость в людском обличье. От Даттин несло деньгами и алхимией; Нимон – продажная власть парламента, а Синтер – ханжа от Хранителей. Он вполне мог представить, как эти трое договаривались напластать город на дольки и отдать Мойку на расправу безумным богам.
Продолжил Нимон:
– Скажете ему, что повидались с Хейнрейлом. Что встреча оказалась бесплодной, мол, Хейнрейл сказал, что все пути к «Манделю и Компании» перекрыты. Поумерьте его пыл. Ничего ему не выдавайте. – Министр внимательно смотрел на Бастона, его пронзительные глаза не сочетались с рыхлым, непримечательным лицом. По хребту Бастона поползла какая-то мошка. – Вы меня понимаете?
Кивок. Пора включать дурака, притвориться выпоротой псиной.
– Я скажу, что внутрь проникнуть нельзя. – Бастон сжевал и проглотил гнев, пусть он и горький, и колол в глотке.
Нимон выпрямился:
– Я ухожу. Надо пообщаться с гильдией алхимиков – немного приструнить нового гильдмастера.
– Хорошо. Мы с Синтером здесь закончим.
Нимон немного поразглядывал Бастона.
– Благословляю тебя, – сказал он и ушел, скрывшись за боковой дверью.
– Пусть бы эти уроды сваливали в Ульбиш, – пробурчал Синтер. – Городу было б спокойней жить.
Даттин протерла глаза.
– Нам никуда без алхимиков, как никуда без драконов и Хранимых Богов. Других инструментов нет, будем работать этими, пусть не особо надежными. Господин Хедансон, верю, что вы уйдете отсюда с миром в душе и мне больше не придется на вас тратить силы.
– Кто послал сальника? – снова спросил он. – Это были вы?
Синтер ухмыльнулся – сломанные зубы торчали во рту, как надгробные камни.
– Было время, – с сожалением произнес он, – когда на такие задания я посылал Алину Хамбер или Хольгера Карлсона, а не убогих свечек. Следи, чтобы твой босс сидел по свою сторону границы, иначе нагрянет кое-что и похуже.
– Наша предыдущая договоренность в силе. Шлите донесения по аэрографу в лавке портного. Как только Гхирдана перестанет быть угрозой, мы вас вознаградим соразмерно службе, – сказала Даттин. – Да, и последний вопрос. У меня имеются сведения… – Она покачала головой и перефразировала вопрос: – Вы не видели или, может, слышали о каких-либо намеках на то, что вернулась Карильон Тай?
– Нет, – ответил Бастон, и это было единственное честное слово, сказанное обеими сторонами за всю беседу.
Бастон нашел Раска в доме на Фонарной – возлежал на кушетке, одетый в шелковый халат. С закрытыми глазами, однако не спал. Грезил наяву, предположил Бастон, блуждал умом по Новому городу.
– Ты едва разминулся с сестрой, – задумчиво сообщил Раск, не размыкая век. Затем ухмыльнулся в ответ на замечание, которое слышал лишь сам. – Шпат желает знать, какие вести ты принес от бывшего мастера. Хейнрейл говорил о нем?
– Вообще-то нет. – От будничной манеры вопроса сделалось неуютно. Мысль о том, что дух или призрак друга поселился в Новом городе, еще укладывалась в голове Бастона, тем более он сам пожил в оккупационной зоне и повидал, как сверхъестественное проникает в материальный мир. Но духам полагалось быть отстраненными от людского, говорить загадками и пророчествовать, а не общаться так запросто. Он нервно забегал взглядом по комнате, не понимая, на что должен смотреть.
Он бы мог принять пепел. Если принести присягу Гхирдане, тогда от гнева Раска у него будет некоторая защита. Он полностью перейдет на эту сторону, и не сказать, что останется одинок. Половину старого Братства он приволок в Новый город, и ребята уже отмечены пеплом. Только одна упрямая гордость мешает ему дать клятву. Глаза Раска по-прежнему были закрыты, но Бастон откуда-то знал, что тот пристально, очень пристально за ним наблюдает. Здесь есть глаза у каждой стены.
– Босс, тут вот какое дело. Тебе об этом следует знать. – Язык не поворачивался, точно превратился в камень. Бастон спотыкался об слова, не уверенный в лежащем впереди пути.
Его прервало возвращение Карлы. Сестра вошла, промакивая мокрые волосы полотенцем. Бастон водил глазами то на нее, то на Раска, все заговоры и признания вылетели из головы.
– Показалось, слышу твой голос. Ну, как прошло?
– Хейнрейл, по крайней мере, остался жив.
Карла украдкой улыбнулась. Ясно, что она воспользовалась братом, чтобы пронести мимо стражи личинку – гхирданские деньги означали, что его не станут обыскивать. Так, используя людей втемную, в прошлом любил ловчить Хейнрейл, и это задевало.
– Что там с алхимиками, друг мой? Что рассказал твой старый вожак? – спросил Раск.
«Ничего не выдавай», – так было велено Бастону. Только на хер все это.
– Хейнрейл сказал, что якобы под предприятием Манделя проходил старый туннель или что-то такое. Братство считало слишком рискованным туда соваться.
– А как считаешь ты? – негромко поинтересовался Раск.
– Не знаю. Сперва бы неплохо взглянуть на то место, и я не представляю, как мы все провернем. И Хейнрейлу я не верю. Но… думаю, попробовать стоит, – закончил Бастон.
Раск резко открыл глаза.
– Карла, милая, – сказал он, – подай мой нож.
Сильнее всего мучило ожидание. Лежать лежмя с пустым животом и опустошенной душой, понимать, что ничего нельзя сделать. Нет такого пути побега, который не перепробовали сто раз, некуда подавать прошения, некому прийти на выручку, не придумано хитрого плана. Занебесных знамений тоже нет. Только кричат чайки, звенит на ветру металлическая сетка, бьются о берег волны. Отлив с сосущим шумом пробивается через закупоренные мусором переулки.
У всего здесь соленый вкус, но никто в лагере больше не плачет. Океан уже пролитых слез ничем не помог. Поэтому только ждать. Ждать и гнить.
Та малая часть Ильбарина, что избежала затопления, была переоборудована в трудовой лагерь. Гхирданцы перекрыли улицы, превратив городские развалины в загон под открытым небом. Заборы, сторожевые вышки, крепкие ворота. Над головой галереи, как в Ушкете, мостки для часовых между крышами. Лестницы, ведущие на уровень мостков, перегородили либо обрушили. Здесь глядят настороженно и вместе с тем безучастно, от голода и усталости нет сил ни на что, только все время быть начеку в этой глухой дыре по ту сторону страха. У Карильон это вызывало мало эмоций – такие места одинаковы во всем мире. Прежде, в Гвердоне, она сидела в подобной клетке на острове Чутком. Повсюду одно и то же – люди норовят провести черту и объявить, что тех, кто за ней, необходимо отделить от остальных и кое в чем ограничить. Сперва в качестве пленников, беженцев, разносчиков болезни – а потом решетки творят свою химию и превращают бывших людей если не в проблему, которую приходится преодолевать, то в животных, которым требуется дрессировка. Сама Кари – случай особенный. Особо опасное животное. В лагерь ее бросили наравне со всеми, но охрана знала, кто она такая. Для сна ей тоже выделили комнату, только без крыши, чтоб охрана могла следить за ней круглые сутки. Не заслониться от безжалостных звезд. Уже дважды Кари замечала, как с подвесной галереи за ней наблюдает закованная в железо чародейка, а в камеру светит волшебный огонек – и оба раза чародейка молча уходила.
Каждый день узников отправляли собирать илиастр. Их собирали у главных ворот, и Эшдана делила толпу на рабочие команды. Каждой команде выдавали плотик и охапку мешков, а потом гнали бултыхаться в затопленный город. Если команда возвращалась с полными илиастра мешками, то получала бляшку с отчеканенной по какому-то бюрократическому курьезу печатью временного правительства Ильбарина. Бляшки обменивались на еду. Достаточное количество бляшек можно было поменять на выезд с острова – так, по крайней мере, утверждал плакат на раздаче. В лагере бляшки тоже меняли – на еду, на лекарства, на секс. Платили бандам, чтобы тебя оставили в покое.
Но с ней – ура, сука! – случай особенный. Кари понимала, что охрана не позволит бандам ее убить. Но надзиратели не станут вмешиваться, если узницу, например, отмудохают до полусмерти, поэтому приходилось самой себя охранять. У нее все отобрали, хоть не сказать, что вещей при ней было много. Забрали капитанскую шпагу и амулет. Даже сняли с нее одежду и выдали носить серую сорочку.
Илиастр, объяснил ей Рен, – это осадок от столкновения чудес. Два бога вышибают друг из друга дерьмо – и вот тебе илиастр. Здесь он перемешан с морской водой и образует мерцающую тину вроде влажной коросты. Ее перерабатывают на очистных неподалеку от лагеря и получают светящийся рассол, который морем отправляют из Ушкета. На мелководье еще осталось несколько участков, где можно найти илиастр. Заключенные собирают его голыми руками, отколупывают от обломков и суют в мешки. Он жжется, и Кари быстро научилась распознавать, кто из заключенных пробыл в лагере дольше всех. Попадая в кровоток, божья рапа растворяет людей изнутри. На коже проступают пестрые пятна, как у Рена.
К залежам илиастра приходилось нырять, плыть под водой до затонувшего города. По рассказам Рена, вещество обильно облепливает храмы и погрузившиеся на дно поля битв, где рубились святые и чудища. Иногда илиастр собирался вокруг тел убитых. Уже почти пропали сами останки, смытые или подъеденные живностью, остались одни контуры – наброски человекоподобных силуэтов, выполненные мерцающей слизью. Тела, что скорчились у дверей или упали прямо посреди улицы.
Крупнейшие залежи находились в кромешной расселине, где встретил гибель Повелитель Вод, но Рен предостерег от спуска туда.
– Ты здесь уже бывал.
– Да.
– Как же ты выбрался? Собрал достаточно бляшек или…
– Меня нашел Адро. Он был среди надзирателей. Он тогда принял пепел, и ему сделали одолжение. В виде меня.
Но теперь Адро внизу, вместе с ними, рядовой лагерник. В удачные дни у Кари получалось попасть на один плот с Адро или Реном, но обычно охрана распределяла ее к незнакомцам. Незнакомцам для Кари – ее же саму знали все. И все подбивали ее действовать, пытаться бежать. Некоторые заключенные шли в побег – подплывали на плотах к рубежам добывающей зоны и бросались на прорыв. Но бежать было некуда. Юг, восток и запад покрывали руины Ильбарина, далее лежали затопленные низовья, горстка островов, бывших южными холмами, и бескрайний океан. На севере стоял Утес, а за ним Ушкет.
Чтобы удостовериться в том, что Кари не сбежит, каждое утро охрана накладывала на нее путы. Ошейник на горло и длинный трос, привязанный к плотику. Достаточная длина веревки не мешала нырять, но вытравливать ее тяжело, особенно мокрую, и в развалинах приходилось беспокоиться, чтобы линь не зацепился за какой-нибудь выступ.
Ныряли они почти нагишом. Горячее ильбаринское солнце обжигало голые плечи, а морская вода и божья соль терзали каждую ранку и царапину. Под ногтями не заживало раздражение от соскребания светящейся дряни.
Все ниже, ниже, в холодную глубину. Ильбарин не узнать, это труп бывшего города, лишь иногда зыбкий голубой свет выхватывал очертания какого-нибудь памятника или угла квартала, и тогда оживала память. Странное впечатление: казалось, если заплыть достаточно далеко во тьму, то можно достичь старых причалов, десятилетней, довоенной давности, и там будет ждать «Роза». Капитан Хоуз, стоя на палубе, увидит, как Кари вплавь спускается с небес. Но ей так глубоко нырнуть не суждено.
Всплывай. Выгребай к свету. Она выскакивает из воды, подтягивается на плотик, бросает в кучу очередной мешок с илиастром. И опять уходит вниз. Работать получалось только два-три часа в день, а потом ныряльщиков побеждали усталость и холод, и если к тому времени илиастра окажется меньше нормы, то есть они сегодня не будут.
Адро среди них – лучший добытчик, долговязый, он вспахивал воду большими ладонями и молотил ступнями. Кари тоже сильный пловец, но ее замедляли веревка и раны. У Рена из троих был самый большой опыт добывания илиастра, но город-утопленник таил для него множество страхов. Внизу грозила опасность не только замерзнуть. Ильбарин был полем столкновения враждующих богов, кладбищем для богов сломленных, и чудеса продолжали искрить и вспыхивать под толщей вод.
Ишмирский Кракен прикоснулся к этому краю и наплодил разных ужасов. Были места, где его образ, узор из беспрерывно ветвящихся зубастых щупалец, отпечатывался на всем, воспроизводясь снова и снова. Рыбы, искажаясь, выпрастывая отростки, становились его малым подобием; клубы взбаламученного донного грунта обращались в кракенов-привидений; разрушенные стены домов выпускали бритвенно-острые каменные усики. Проплыви через такую проклятую область – и узор Кракена отразится на твоей плоти. Лекарь из лагерников, менявший свои услуги на бляшки, вырезал Кракеновы язвы краденым ножом. В других местах оставили след другие боги. Рен предупреждал о ловушках Дымного Искусника: ныряльщики внезапно оказываются в летнем саду, где при лунном сиянии соблазнительные девы под вуалью потчуют их вином, – а потом иллюзия спадает, и вино заливает им легкие. А там, куда метал молнии Верховный Умур, море до сих пор бурлит и ярится, неистовые течения увлекают неосторожных пловцов навстречу гибели.
Кари ныряет опять, ищет среди расколотых скал пресловутые отсветы илиастра. Погружается ниже, скребет, скребет, царапает камни, пока под ногтями не выступит кровь, ляпает в мешок искристую грязь. Мнется в нерешительности – всплывать наверх или рискнуть и пособирать еще? Каждый подъем на поверхность занимает время, и хоть тело вымогает, клянчит глоток свежего воздуха, душа свинцовым грузилом тянет на дно.
На поверхности ее знают все. Знают другие узники. Знают дракон и Гхирдана. А хуже всего, что Адро и Рен знают ее как ту, что выдернула их из безопасного проживания в Ушкете. Как ту, что отняла их ребенка. Они не укоряли ее, но в словах и не было нужды.
Все и так написано в их пустых зрачках.
С каждым новым заплывом на глубину Карильон старалась задержаться под водой чуточку дольше.
Кари вновь выбралась на поверхность, заглатывая воздух мощными вдохами. Забросила полный мешок на плот, схватила пустой и задышала потише, успокаивая кровь. Не успела она снова нырнуть, как Адро схватил ее за руку:
– Ты совсем синяя. Мы собрались возвращаться.
Она перекинула веревку, чтобы присоединиться к двум другим из их команды у кормы, и вместе они начали молотить по воде, направляя плот к берегу. В их неказистый ковчег стукались куски разного сора, дважды они натыкались на невидимые над водой препятствия, но все же скоро достигли отмелей. Отсюда команда потащила плот на веревке, бредя в воде выше колен. Гхирданские часовые караулили с прибрежных скал, точно хищные птицы следили за подходом плотов. Пересчитывали невольников, чтобы в случае чего пресечь попытку побега.
Само собой, Кари пыталась бежать. На четвертый день, попав в команду к трем незнакомцам, она дождалась, пока все трое нырнут, и ринулась вплавь – но ее засекли и притащили обратно. С десяток, с дюжину мужиков набросились и отволокли ее назад в лагерь. Свалили перед эшданцем-охранником. А страж швырнул в кучу лагерников пригоршню бляшек и хохотал над тем, как мужики дрались, выцарапывая их друг у друга. После этого ее стали сажать на трос, привязывать к плотику.
На девятый день, будучи вместе с Адро, она попробовала перерезать трос заостренным камнем. Веревка была прочна, но в итоге поддалась – и в ту же минуту, рассекая затопленные улицы, на моторной лодке примчалась Гхирдана. Кари стала подозревать, что трос был заряжен волшебством и, оборвавшись, подал сигнал чародейке. Ну или просто ее злосчастью не видать краев, что было тоже вполне правдоподобно.
На двенадцатый день она предложила подкараулить одного из надсмотрщиков.
Может, отобрать оружие. Может, с боем пробиться за ограду. Но Рен отказался.
– И что потом? Допустим, убежим мы – и куда нам идти? – Этот факт приводился сухим канцелярским тоном, словно бывший чиновник докладывал префекту о какой-то рутине, а не зачитывал самому себе смертный приговор.
Кари распиналась перед Адро, умоляла его посодействовать. Навести сумасшедший шухер, прямо как в прежние времена, в последний раз. Им надо переодеться в охрану и что-нибудь подпалить. Будет поджог – дело выгорит, так? Но Адро покачал головой и пошел покупать им еду за бляшки.
И вот идет семнадцатый день, а она ждет, и больше ничего.
С Кари случай особый. Им от нее что-то надо.
А вдруг, а вдруг она как-нибудь сумеет этим воспользоваться? Оружием может стать все, так?
Заключенные вытащили плотик на свежесколоченную пристань, взгромоздили поверх других. Мешки с илиастром забрали надзиратели, взвесили, отсыпали жалкие крохи бляшек. Отцепили от Кари ошейник.
Кари от усталости не хотелось и есть. Она доплелась до их комнаты и просто рухнула. Прошло какое-то время. Возможно, за это время она успела встать, отработать на плоту еще смену и вернуться сюда, но кто его знает наверняка. Может, ей это только приснилось. Она окончательно потерялась.
С ней покончено.
Над лагерем пронеслась тень, пробуждая Кари от глубокого сна. От охраны донеслись нестройные, жидкие приветствия.
– Дракон снова здесь, – сказал Адро. – Вот вам завтрак. – Он передал ей миску неопознанной жижи, другую вручил Рену. – Ешьте, пока нас опять не отправили. – У самого Адро налито меньше трети. – Съел уже, – сказал он.
Рен и Кари одновременно воспротивились такой очевидной лжи.
– Бляшки кончились. – Адро пожал плечами. Но позволил им поделить жижу поровну, и все принялись есть. С моря за драконом поспевал стрекочущий шум моторного судна, направляясь вдоль побережья к очистному заводу.
– Может, – проговорил Рен, – нас переведут туда.
– А что там такое?
– Там обрабатывают сырой илиастр. Промывают, процеживают. Делают с ним разные штуки. Алхимические процедуры. Вроде бы должно быть полегче.
– Вдыхать все эти пары? Ты, любимый, уже достаточно нахватался. – Адро показал на бороздки на шее Рена. После сбора илиастра отметины вспыхивали огненной краснотой и даже кое-где уже светились в темноте.
Кари смотрела, как дракон садится на крышу завода. Интересно, насколько быстро дракон домчал бы ее домой? Мне понадобится три дня, сказала при вторжении Эладора, три дня на то, чтобы каким-то способом телепортироваться в Лирикс и привести в город целую армию, мать их, драконов. Кари хватит всего одного ящера – долететь до Кхебеша, а потом домой.
Эти три дня стоили Шпату последнего.
– А давайте угоним затраханного дракона? – блеснула она висельным юмором.
Когда не выходит ничего иного, берись за невозможное.
Адро оценил и хихикнул. Рен лишь уставился на нее:
– Как?
– Пойдем зарабатывать бляшки, – смирившись, проговорила она.
Артоло следил с крыши перегонного завода за приближением громадного корабля. Исполинская баржа чересчур велика, чтобы без повреждений проплыть по руинам Ильбарина. Она пришвартуется в новой ушкетской бухте, возле хранилищ илиастра.
– Разве она не великолепна? – промурлыкал, восторгаясь баржей, Прадедушка. – «Лунное Дитя» ее имя. После проведенного доктором Ворцем переоснащения на борту поместился весь илиастр, который ты для меня собрал.
Артоло буркнул:
– Она достаточно велика и для боевого корабля. Мы могли бы сделать из нее корсарский перехватчик. Разве дракон не берет что пожелает?
– Это как вести дела, внук. Нам предстоит более крупная добыча. – Прадедушка поскреб отслоившуюся чешуйку. – Я спрашивал, великолепна ли она?
– С вашим великолепием не сравнить, могучий.
С железной палубы «Лунного Дитяти» спустили шлюпку. Зоркость глаз Артоло не утратил и разглядел на корме лодки сутулую фигуру. Доктор Ворц возвращался на Ильбарин.
– Ворц привез издалека добрую весть, – шепнул дракон, приокутав Артоло крылом. – А теперь, внучок, тащи сюда Карильон Тай.
– Десять мешков, – сказала Кари, – погнали, срубим десятку.
Она съехала с плота, в холодной воде сразу занемели конечности. Непосредственно под ними руины уже обглодали дочиста, и после первого захода она вернулась ни с чем. Договорились отвести плот подальше, к центру разрушенного города, куда пришелся удар Божьей войны. Волны бились там о расколотые башни и останки храмов, Кари углядела мертвую тушу гигантского морского гада, выброшенного на вал намытого мусора. Непонятно, что его убило, но туша выглядела обожженной.
Адро тоже ее заметил.
– Ты дежуришь наверху, – сказал он Рену. – Подсобишь с мешками. Я нырну с Кари. Не зевай. Как только увидишь где-нибудь образ Кракена, дергай веревку. И мы тут же поднимемся.
– Не прозеваю, – отозвался Рен. Вода до того заилилась, что в ней ничего не видать. Он выловил в мусоре гнилую доску и покачал ей, как дубиной.
Нырнули. Кари вырвалась вперед, используя для скорого погружения вес своего железного ворота. Обмазанные слизью руины здесь залегали глубже, и до илиастровых мест пришлось дольше спускаться. Однако тут и улов побогаче – Кари почти набила мешок до того, как Адро коснулся дна. Легкие жгло, она сунула себе последнюю горсть светящейся грязи и стала помогать наполнять мешок Адро. Их руки переплелись, и мерцающий кусок сорвался с ладони напарника, уплывая. Адро выругался, на губах сердито лопались пузырьки.
Поплыв за мерцавшим куском, Кари едва успела его сцапать. Прямо под ней разрушенный город обрывался в пропасть – они оказались на самом краю великой расселины, где пал Повелитель Вод. Внизу муть рассеивалась, и взгляд Кари привлекли большие странные рыбы.
Не просто рыбы – Бифосы. Она рассмотрела мертвецкие половинки, вихлявшие за живыми богорыбинами. От движений в воде их конечности мотылялись, будто махали ей, подзывая. Еханый нюх, так, может, вот он, путь к свободе?! Бифосы помогали ей прежде. Хоуз говорил, будто с нею промысел Повелителя Вод – и уж лучше чокнутый промысел дохлого бога, чем гнить в лагерях. Если Бифосы могут заставить ходить мертвое тело, то разве не сумеют поддержать жизнь у живого?
Неплохо было бы поделиться этой идеей со Шпатом. «Как ты спасла меня, Кари?» – «Ну, все началось с того, что я воткнула морду в задницу диковинной рыбы и херачила до самого Кхебеша с камбалой на башке».
Вместе с Адро они всплыли наверх. Скинули мешки. Наполнили легкие.
– Еще восемь! – выдохнул Адро. – Сделаем восемь.
Нырнули по новой.
На этот раз Кари устремилась прямиком к расселине, где паслись Бифосы. По мере спуска усиливалось давление – давление на душу, такое как там, на горе. Она рядом с божьей обителью.
Кари гребла, опускаясь ниже. Адро остался далеко позади.
Здесь было что-то еще, и оно двигалось во тьме. Не Бифос, другое – скопление бесформенных теней. Высверк множества зубов. Оно кануло за илистую завесу, когда Бифосы окружили Кари, беря под защиту.
Думай. Вся эта божья хрень одинакова. Самовоспроизводящиеся структуры эфирного поля, если цитировать кое-кого, недолго бывшего на верхней строчке ее убойного списка. Кари изначально создавалась как святая Черных Железных Богов, но в итоге стала проводником Шпатовой силы. Ее сестра Эладора… Со всей своей чопорностью Эл – настоящая духовная шлюшка, тронутая как Черными Железными Богами, так и Хранимыми. Стоит одному богу проложить в тебе русло, как другим тоже окажется проще устанавливать связь.
Кари раскрыла свой разум и начала взывать к богу морей. Читать подслушанные у Хоуза молитвы. «Давай! Если у тебя божий промысел, так покажись, сученок!» Уже не видно Бифосов над головой. Не видно ничего, кроме проблесков илиастра в пучине вод, и не понять, то ли эти тусклые огоньки всего в пяти футах под ней, то ли во всех пятистах.
И вдруг, воздвигаясь на задворках ума, окатывая сознание подобно привычной уже наркоте, явилось видение.
Не похожее на Шпатово кристаллическое постоянство, на его архитектурное мышление, на голос проводника среди образов, разбросанных по улицам Нового города.
Не похожее на вопящий голод и кромешную ненависть Черных Железных Богов, когда каждая мысль пропитана тьмой и жестокостью, а душа кровоточит, изорванная, расклеванная грифами-падальщиками.
Нет, в этот раз внутрь нее полилось знание, наполнило доверху и стало спадать. Волна откровения, прибой понимания. Этот прибой сперва полностью затопил ее разум, а затем схлынул, оставляя на губах пророчество, приливную лужицу памяти бога-утопленника.
Она увидела…
…двух мужчин, идущих по улицам Ильбарина в далеком прошлом. Оба молоды. Один темнокожий, востроглазый. Одет в яркий плащ с вышитыми красочными птицами, в руке увесистая книга. Тяжелая книга, почти близнец чертовой книжки, не дававшей Кари покоя с отъезда из Гвердона. Второй был бледен, как Кари, с такими же черными волосами. Видение подкрашивали мысли об отце, которого она едва помнила, смутном образе из детства. Однако то был не он. Должно быть, перед ней Джермас Тай. Как сказал ползущий, Джермас притащился сюда из самого Гвердана. Притащился прямиком из ее кошмаров.
Джермас поднял на нее взгляд. Взгляд из видения? Из памяти? Будто бы знал, что она за ним наблюдает.
Сцена подернулась рябью. Неизменной оставалась лишь книга – теперь ее уносил в глубину выводок Бифосов. Кари растерянно забарахталась – то ли это другое видение, то ли она открыла глаза и смотрит, как настоящую книгу, гримуар Рамигос, забирают в пучину.
Как только Кари думает об этом, картина распадается, и злой ураган швыряет ее, сбрасывает с небес к корням мира и ввергает в новое откровение. Повсюду гремит, брызжет сила; реальность трещит, дает течь. Восстает Повелитель Вод, и она барахтается в его тенетах. При этом она же – наконечник его копья. Завоевание Ильбарина проходит в прошлом и одновременно прямо сейчас, с ней и с Повелителем Вод. Матерь Облаков родит в поднебесье чудовищ. Кракен взбалтывает океан, и святые Повелителя Вод в невыносимой боли кричат, ибо море – их кровь, и мгновенно осушаются до пустых оболочек, вяленые тела замирают у кромки прибоя. Похищенные воды откатываются назад, и по внезапно нагому морскому ложу грядет маршем воинство ужасов, шествует через Огнеморье посуху, чтобы взять град Ильбарин в осаду. И во главе этой орды Царица Львов Пеш, ишмирская богиня войны.
Ее глаза – золотое пламя горящих городов. Ее голос – все боевые кличи на свете, рев – каждый взрыв, каждая катастрофа. Она – сама война с окровавленными когтями, победа с лоснистым боком, сила и слава.
Ревущие буруны катятся вновь, и среди буйства волн Кари замечает мелкое пятнышко. «Роза»! «Спаси их», – мысленно просит она. Молит. Повелитель Вод простирает длань и поднимает «Розу» из моря.
Кари опять в Гвердоне. На корабле, что сделан из Шпата, на корабле, что и есть Шпат. Последняя божья бомба у них, но кругом грохочет ишмирское вторжение. Пеш стоит в воде посреди затопленной Мойки, ее легионы наступают на Гвердон. С высот грохочет артиллерия, последние защитники сплотили ряды на улице Сострадания. Кари направляет корабль, Крыс поджигает запал, и бомба запущена, летит над городом по дуге, чтобы взорваться разрядом обнуляющей пустоты.
Кари хватают, тянут чьи-то руки. Вокруг совершенно темно. Она сопротивляется. Адро, балда, отважный дурень, приходит на выручку, вытаскивает ее из разлома, тянет назад, на поверхность.
Ему ни черта не понять. Кари вступила в контакт, но не успела дойти до цели. Повелитель Вод тоже балда, сломленный бог, брызжет случайными мыслями и картинками прошлого, посчитав, что они могут быть связаны с Кари. Ему тоже ни черта не понять. А она смогла бы наставить его на правильный путь, найти куда приложить силу бога. Бифосы отнесли бы их домой. Бифосы отнесли бы их даже в Кхебеш.
В легких полно воды. В голове полно богов.
Адро, не церемонясь, выпихивает ее из воды, швыряет на плот, как мешок с илиастром. Подтягивается сам, кряхтит, переворачивает Кари, чтобы ее выташнивало за край. На груди моряка кровоточит свежая рана. След от укуса.
– Надо. Обратно… – стонет она между залпами морской воды и рвоты. Ее рвет поблескивающим илиастром, и Кари сама не знает – то ли это мистические последствия видения, то ли она работала с сырым веществом слишком много.
– Я дергал веревку, – произнес Рен, – как только их увидел.
Кари подняла голову – на плот надвигалась тень гхирданского моторного судна. Чародейка в броне стояла впереди, будто носовая фигура, отлитая из вороненой стали.
Пока поезд проносился под Гвердоном, Бастон сидел в молчании. Вир нервно поеживался, удаляясь от безопасного Нового города. Тут, внизу, жарко, воздух насыщен копотью и паром. Во вспышках огней представали разнородные картины туннелей – здесь кирпичная стена в капельках воды от замурованной поблизости речки, там размалеванная рисунками арка. Дальше темнота, темнота, упырьи глаза, опять темнота.
– Мой двоюродный брат… он стал немного не свой, – начал Вир, понизив голос. – Ты был с ним, когда это началось. Расскажи, что ты знаешь об этой штуке, которая с ним разговаривает.
– Не надо говорить об этом вслух, – буркнул Бастон. – Не здесь, не сейчас. – Они ехали выполнять задание.
– Именно здесь говорить об этом и надо. Тут он нас не подслушает. – Вир покачал головой: – У нас дома, в Лириксе, святых сажают в сумасшедшие дома, которые называют монастырями. Для их же защиты. У святых глаза прикованы к небу, а смертный мир они не замечают. Не видят, какой несут вред. Мы святых в наши дела не берем. – Он скороговоркой пробормотал перечень проклятий или молитв на лириксианском, затем взглянул на Бастона: – Мы встали на опасный путь. Без надзора над ним он может слишком далеко зайти. Втравит нас в беду.
– Не сейчас. – Бастон придвинулся. – Тебе же придется говорить от имени брата? Тогда сожри свои колебания к херам. Скажешь Манделю, что, если он не хочет кончить как Дредгер, пусть соглашается на сделку. Больше говорить ничего не нужно, надо только показать в себе сталь. Если дашь слабину, они ни за что не примут пепел.
Вир ощерился:
– Ты-то даже не Эшдана. Нечего так со мной разговаривать.
– И что, – спросил тихо Бастон, – ты по этому поводу сделаешь?
Похоже, ответ – ничего. Вир отодвинулся и вжался в сиденье, отстраняясь от Бастона как можно дальше. Скрюченный тревогой и желчью гхирданец выглядел сейчас как удавленник. Опять забормотал под нос, на этот раз, очевидно, проклятие. Самое смешное, что чутье Бастона было согласно с Виром. По натуре Бастон был осмотрительным, что и требовалось от ближайшего помощника. Ему полагалось следить, чтобы босс не вляпывался в опасности, не заносился сверх меры. Чтобы главный действовал практично, а не отважно гонялся за недостижимыми грезами. Так всегда поступал сам Бастон. И где в конце концов оказался? На обочине, выкинут за ненадобностью в изменившемся городе. Переборщишь с осторожностью и окажешься на обочине жизни.
Великий вождь обязан обладать одним качеством. Способностью видеть разницу между тем, что выполнимо, по мнению других, и тем, что возможно достичь на самом деле. Уметь выбиваться за рамки самого себя. Это называется «катализатор», при нем работают вещи, иначе немыслимые. Конечно, если зайти слишком далеко, то опасным, даже взрывоопасным, станет и это качество.
Бастон пробежался по собственному перечню – мастеров Братства. Идж, разумеется, был превосходным примером вождя, который осознавал все возможности, но слишком далеко зашел. Он подарил Братству мечту и цель, предупредил о растущей силе алхимиков, о том, что те окажутся бездушнее любого жреца или бога. Но Идж давил слишком сильно – и город его оттолкнул. Вождь умер на виселице, когда Бастон был еще пацаном.
После Иджа прошла череда малозапоминающихся личностей, боссов, которые лишь пытались не дать Братству распасться. Даже их имена расплывались в памяти Бастона – Томас Шлюший Сын, Старрис, Гэйрн Корабельщик. Все они были осмотрительны по натуре. Бастон знал, что если когда-нибудь дорастет до мастера, то встанет в их ряд.
Потом пришел Хейнрейл. Даже через столько лет Бастон не до конца понимал, куда Хейнрейла причислить. Тому удавались вещи, по мнению всех остальных, невыполнимые – но его поступки были неправильными. Брать в дела чародеев и других страшилищ, типа Холерного Рыцаря, совершать сделки с ползущими. Продаться алхимикам. Извращенный взгляд на пределы возможного. Главарь принял Братство под свою ответственность и извратил его. Бастона тоже извратил, приставив подручным к Холерному Рыцарю. Никто не отрицал хитроумие Хейнрейла – он провел Братство сквозь пламя свечек, торговался с алхимиками, делал денег больше любого предшественника – но слишком высокой ценой.
Шпат, Шпат – несбывшаяся надежда. Полная моральная ясность Иджа, но смиренная горем, пониманием расплаты за неудачи. Со Шпатом на месте мастера Братство могло бы стать не просто воровской шайкой – настоящим движением, силой, способной взяться за колеса бесчеловечного механизма города и раскрутить их в обратную сторону. Сам по себе Раск лишь ухарь, лезущий на чужую поляну, избалованный драконий князек, без понятия о гвердонском прошлом и смысле Братства. Но Раск не сам по себе. С ним благословление сына Иджа, с ним плечом к плечу стоит Бастон. Из него мог получиться вождь, который сегодня так необходим, а что чужестранец – и пусть. Ведь это же так по-гвердонски! Здесь все кто откуда. Даже первые люди, заселившие город, сперва нашли его заброшенным и пустым.
Однако есть еще и дракон. Есть и дракон. Бастон сунул руку в карман и нервно потер друг о друга белые камешки, как священник перебирает четки.
Поезд заскрежетал и остановился. Бастон открыл дверь на платформу, в толпу заводских рабочих с тусклыми лицами, и закашлялся от испарений здешней подземки. Маревые Подворья.
Вопрос с драконом откладывается на завтра.
На сегодня хватит разборок с «Манделем и Компанией». Вообще-то, разборок с «Манделем и Компанией» хватит на целую жизнь. «Мандель и Компания», выражаясь буквально, – это крепость. До того как Гвердон расширился в размерах и влиянии, старый город защищали стены и башни, и цеха Манделя расположились у их границ. Большую часть старых стен давно растащили падкие до кирпича каменщики, но не здесь. Форт Манделя отчасти вобрал в себя древний оплот, новые укрепления громоздились на старом камне. Местами пролегали выбоины, должно быть, сообразил Бастон, еще с осады трехсотлетней давности, когда Хранимые Боги низвергли культ Черного Железа. Если старое строительство уцелело, то это подтверждало достоверность слов Хейнрейла о секретном туннеле – но необходимо убедиться в этом наверняка.
Маревые Подворья раскинулись вдоль прежней стены. Индустриальный пейзаж – пучки трубопроводов, что расползались, как исходящие паром стальные кишки, ангары, фабрики и угрюмые в багровом зареве переработочные цеха. Дороги здесь широкие. Так и должно быть, иначе не пройдут груженые фуры на рэптекиновой тяге, колесящие между фабричных зданий. Поодаль, как скелеты-великаны, возвышались современные башни алхимиков. Сплошь сталь, листовой металл и выращенная в чанах кость вместо подобающего городу темного камня.
Крепость Манделя, вероятно, старше остальных Маревых Подворий, зато ее оборона с иголочки, новая. Местные сторожа обходили периметр в шлемах с тавматургическими линзами и дыхательными масками, совсем как у городского дозора. С противочарами, чтобы улавливать зловредные чудеса и волшбу. Человек способен был взобраться на эти укрепления, но Бастону не нравились щели между плитами. В таких темных провалах можно спрятать что угодно. Жала. Зеленую слизь. Дымолезвия, извергающие взвесь, что отсечет тебе пальцы. Четыре стены образовывали вокруг предприятия Манделя квадрат; наливные баки и эфирные чаны высились над парапетом, позволяя предположить, что внутренний двор заполнен промышленными установками.
Отвесные, неприступные стены, нависшие, как утесы, над меньшими постройками Маревых Подворий, напоминали Бастону старый квартал Алхимиков. Потребовалось Помойное Чудо, мученичество и чудесное перерождение Шпата, чтобы разрушить прежнюю алхимическую цитадель. Чтобы пробить укрепления «Манделя и Компании», понадобится нечто столь же божественное.
Вир казался не менее обескураженным. Высмотрев пушечные гнезда и эфирные чаны на верхних ярусах, он покачал головой:
– Перед такой твердыней отступит даже Прадедушка.
– А мы должны справиться. – Стоя в тени входа в подземку, Бастон пробежался по крепости цепким взглядом, старательно подмечая подробности.
Напротив спуска к поездам стоял памятник какому-то покойному гильдмастеру с чашей алхимиков в руках. Бастон дотянулся и подкинул в чашу кусочек мрамора.
– Идем, – сказал он.
Вир расправил плечи. Приладил к лицу холодную усмешку, придававшую ему схожесть с Раском. С гордо поднятой головой он зашагал по улице, сторонясь повозок. Гулко стукнул в дверь. Вплотную стена казалась еще выше, нависая, точно кракенова волна из черного камня. Над дверью была вырезана ниша, и в ней укрепили стеклянный бачок с зеленой жидкостью – и огромным глазным яблоком, с Бастонов кулак. Живая тварь уставилась на Бастона сверху вниз и, казалось, взывала к нему с мольбой.
– «Мандель и Компания» ведут поставки по всему миру. – Вир посмотрел вверх, подставляя лицо под глаз. – Им не нужно объяснять масштаб возможностей Гхирданы.
Дверь открылась. Лакей пригласил их войти:
– Господин Мандель примет незамедлительно.
Их пропустили за внешние стены крепости, но вместо центрального дворика лакей направил их в другую дверь и повел по длинному коридору в коврах. Портреты на стенах повествовали о славных свершениях алхимической гильдии, увековечивая ученых мужей и жен. На их бледные лица падал свет стеклянных сосудов и горящих горнил. Некоторые из лиц Бастон распознал – рыжеволосая дама со свечой, должно быть, Роша, сгинувшая в Кризис прошлая гильдмистресса. Смутно помнились и некоторые политики – памятные в основном тем, что брали взятки у прежнего Братства. Групповой портрет изображал основание гильдии под угрюмым взором церковника из Хранителей.
Другие картины показывали плоды их трудов – как горят городские руины, как алхиморужие стирает в пыль целые армии, как в чанах нарождается новая жизнь. Вот сальник, и никакого таланта художника не хватило бы придать восковому страшиле достойный вид. Сальник в форме стражника стоял на рисунке под виселицей, выставляя тело Иджа напоказ, как трофей.
В конце коридора необъятный холст преподносил зрителю последние минуты вторжения. Богиня войны Пеш, расставив ноги над разгромленным городом, рвала когтями в прах церкви и башни. Здесь не было и следа скороспелого союза между городским дозором, святыми Хранителей и солдатами Хайта – всеми теми, кто давал захватчикам отпор. Никаких признаков и драконов, чья грозная мощь позволила скрепить перемирие. Вторжению противостояло одно – божья бомба в небесах, нарисованная как чистый, обжигающий свет. Сама великанша Пеш казалась не вполне материальной по сравнению с бомбой алхимиков.
Бастон подметил, что рама огромного полотна была украшена серебряным листом и сапфирами. Целое состояние вбухали в эту экстравагантную причуду, которую увидит лишь горстка избранных, тогда как в тени этих мрачных стен голодают люди. На картине гигантские ступни Пеш попирали знакомые улицы Мойки. Бастон провел по картине рукой. И спрятал в раме второй мелкий камешек.
За другими двойными дверями, куда провел их слуга, располагались покои Манделя. Длинное помещение – в нем поместилось бы все здание Крэддока, причем дважды, – освещенное золотистыми панелями, что бросали узорчатые огоньки на гладкие плитки полов. Мраморные стены восходили текучими формами к своду высокого потолка, придавая залу ощущение изменчивого движения, будто камень без предупреждения мог преобразиться в летучую ткань. На табурете у кафедры сидел темнокожий писец, царапал заметки в большой канцелярской книге, но непостоянный свет мешал разглядеть его лицо. Бастон даже задумался, настоящий ли он человек или некое порождение чанов. Только морщинистые руки виднелись отчетливо – беспрестанно двигались по странице, записывая вообще все.
В этом зале нигде не было постоянства, ничего твердого, исключая большой черный алтарь – письменный стол Манделя на дальнем конце.
Сам Мандель был похож на судью – длинные белые волосы касались воротника темного костюма. Золотой талисман на груди, алхимический глаз в чаше, был его единственным украшением. Руки в перчатках он выставил перед собой, смыкая кончики пальцев.
Все это постановка, догадывался Бастон. Чтобы посетители чувствовали себя ничтожными. Сам он держал голову прямо, вопреки подавляющему взору Манделя.
И тихонько вынув из кармана третий камешек, подсунул его под обивку кресла.
Вир обнажил и поднял свой кинжал.
– Я представляю здесь моего двоюродного брата, а также нашего прадеда – Тэраса Красного. Я говорю от имени Гхирданы.
– Тогда говорите, – зычно прогремел голос Манделя.
– Мы предлагаем простые условия. Моя семья накопила большой запас илиастра. Мы просим вас впредь приобретать весь илиастр исключительно у нас, взамен текущих источников.
– Уже имеющиеся условия меня вполне устраивают. Я не заинтересован в договоренностях с вами. Доброго вам дня.
– Ага, – сказал Вир, – но ведь наши расценки куда дешевле. На этом соглашении вы неслыханно обогатитесь.
– Ваши поставки идут с Ильбарина. – Писец сделал запись. – Этот остров находится намного дальше моих текущих источников илиастра. Ваши расценки не могут быть дешевле – разве что дракон намеренно покрывает разницу в своих целях. Я не намерен отдавать контроль над илиастром гильдии в руки Гхирданы.
– Ваши… – Голос Вира сорвался. Он сглотнул и начал снова: – Многие из ваших конкурентов уже приняли условия дракона, и было бы мудро последовать их примеру. Лучше быть другом дракона, а не врагом!
– Птенчик угрожает нам, Тим, – захохотал Мандель, и секретарь начертал очередную запись. – Птенец спутал нас с чумазыми скупщиками мусора. Из уважения к дракону – а не к тебе и уж тем более не к твоему брату, которому не достало храбрости явиться самому, – скажу вот что: гильдия алхимиков не считает выгодной бесполезную ссору с Гхирданой, но вымогательства и нападок мы не потерпим. А теперь уходи, птенчик, и я забуду твои неразумные речи.
Не зная, что на это ответить, Вир раззявил рот, как рыба на крючке. Настал выход Бастона. Пора оскалиться, побыть свирепым громилой, чтобы Вир по контрасту смотрелся рассудительным и дипломатичным. Он испустил рык, переходящий в рев, подался вперед всем телом, словно собрался броситься через стол и стиснуть Манделю глотку.
– Слушай, жирный козел, коли вдруг не заметил: гильдии больше не хозяева этому городу. Ты не самая большая шишка. Ты в жопе и небось сам это понял! – От такого запугивания даже секретарь отложил перо и вывернул ладонь в странном жесте.
Бастон не ослаблял напор, капельки слюны пятнали безупречно чистый стол. Он ждал, что Вир
– Ты упустил из кармана парламент. Твои барыжники в том году проиграли, и у тебя нет денег на новые голоса, чтобы прикрыть свой позор. Нынче на Священном холме король, и каждая собака на улице знает, что он не за тебя, а за нас. Хранители вернули силу, и они тоже вас ненавидят, ведь на Мойке сейчас куролесят чужие боги. А у вас восковых болванов и то нету. Вас ненавидит весь город! Погоди, улица восстанет – и мы тебя кончим!
– Довольно. – Из неприметных боковых дверей повалили стражники в цветах «Манделя и Компании», лица закрыты черными шлемами. Бастона схватило сразу несколько рук. Он ударил по ним, выкрутился из хватки, взялся за пальцы противника, выкрутил заодно и их, потом двинул коленом так, что хрустнули ребра. Следующему локтем заехал в нос, другому врезал кулаком. Он понимал, что поступает глупо, но кровь кипела и несла.
В дело вступил четвертый охранник – Бастон поднял кресло, на котором сидел, и швырнул в стража, но того уже не было на прежнем месте. Этот хмырь двигался быстрее человеческих способностей – с непринужденным изяществом поднырнул под летящее кресло, и вот его слишком мягкие и слишком сильные ладони уже на горле у Бастона, с ужасной легкостью валят его на пол. От башки охранника повеяло жаром свечного пламени – это сальник.
Не такой, как тот, что на Долу Блестки напал на Раска. Этот сальник свеж, его восковую плоть недавно отлили заново. Против такого у Бастона ни единого шанса.
Но он попытался. Саданул кулаком монстра сбоку, по шее, где мог достать до воска. Сальник не отреагировал, только прижал его к полу. Нитяные подтеки изо рта существа капали сквозь забрало шлема.
Вир сумел протиснуться на свободу.
– Я из Гхирданы! Гхирданы! От крови дракона! – визжал он.
Охранники – люди – замешкались и поглядели на Манделя. Они знали об обычаях Гхирданы и то, каким непростительным оскорблением считается поднять руку на члена драконьей семьи. Мандель махнул им – отставить.
– Отпустите его. Как и сказал, ссориться с драконом я не хочу. На моих руках твоей крови не будет.
Вир рванулся к дверям, но потом оглянулся на Бастона, пришпиленного сальником к полу. Бастон так и не принял пепел. Он не Эшдана. Просто приблудный пес. По гхирданским обычаям ничто не останавливало Вира от того, чтобы выйти за дверь, а Бастона бросить тут.
Вир это знал. Он заколебался на пороге, долго глядел на Бастона и мелко дышал, взвешивая риск навлечь на себя гнев Раска, если вернется один.
– Такая погань, как он, – заметил Мандель, – годна только на переработку в сальном чане. Думается, неплохо будет сделать из него хоть что-то полезное для общества.
Писец кашлянул. Мандель кивнул, и сальник выпустил Бастона.
Он отполз в сторону, нетвердо поднялся на ноги, опираясь о стену, и вместе с Виром поковылял на выход из крепости. Пятый осколочек был мимоходом засунут за осветительную панель.
– Провал. Полный провал, – повторял как заведенный Вир. – Раск должен был идти сам. Ведь я с самого начала был обречен, правда? Значит, это его оплошность, а не моя. Надо было мне им так и сказать.
– Такого исхода и надо было ждать. – Бастон потирал шею. – Раск знал, как мало шансов, что Мандель сразу согласится на сделку. Такие дела всегда идут туго.
– А ты, придурок, сделал провал неизбежным, когда стал орать Манделю в харю! Довыделывался, и все без толку!
Бастон покатал последний камешек между пальцев.
– Не совсем без толку.
Вир непонимающе уставился на него, потом произнес:
– Приедешь, расскажешь кузену о неудаче. Скажешь, что Мандель у себя в крепости недосягаем и торговаться не станет. Возможно, у нас получится привлечь другие семьи – заплатить Каранчио или еще какому великому предку. Ведь без дракона проломить их стены нечего и пытаться?
– Похоже на то. – Непреодолимые, неуязвимые стены под охраной сальников и боги знают кого еще. Азартная задачка. Еще какая азартная.
Вир сощурился:
– Так это хитрость?
Бастон сурово на него посмотрел:
– Тише. Погоди, пока не окажемся в безопасности.
– В безопасности? В
Поезд замедлился, останавливаясь на площади Мужества. Вир встал.
– Еще не наша остановка.
– Мне надо выпить. И не в Новом городе. Чертово место, глаза уже режет. Я уже нормально спать не могу. Там следят отовсюду.
Вир скрылся в толпе на платформе. Несколько пассажиров собирались зайти в вагон Бастона, но при одном взгляде на него решили, что лучше разместиться в другом. Он закрыл дверцу и позволил вагонной тряске побаюкать усталые кости.
В одиночестве он раскрыл ладонь и посмотрел на камень. Осколок засиял сперва тусклым светом, но постепенно разгорался, пока поезд пересекал границу зоны и въезжал в Новый город.
У алхимиков есть их свечки. Что с того? У воров теперь горит свой огонек.
Эшданцы расковали Кари и забрали на борт канонерки. При виде охраны с оружием Рен выронил свою палку в воду. Против вооруженных бойцов им ничего не поделать – даже без учета магички.
В числе охраны на лодке приплыл Дол Мартайн. Он втолкнул Кари рядом с собой на сиденье, и лодка развернулась, натруженное рычанье движка перемежалось холостыми оборотами, когда они лавировали среди коварных руин.
– Помоги им, – шепнула она.
– Я и так привел их надоеду к себе домой. Это все, что я могу сделать для Адро.
– Ты меня продал Гхирдане, – бросила она Мартайну.
– Если б я тебя продал, – прошептал Мартайн, – то разве сидел бы здесь? А я вот – подтираю за мерзавкой. – Он покачал головой: – Жалко, что не продал. Надо было. Свалил бы из этих проклятых краев, плыл бы уже на полпути к Паравосу. Но теперь об этом без толку плакать.
– Ты везешь меня к Артоло?
– Нет. К Дантисту. – Он дал ей надеть серую холщовую сорочку. На грубой ткани пятна еще чьей-то крови. Натянув через голову новый наряд, Кари повернулась, подыскивая, чего бы стащить. Нож или любое другое оружие. Хоть что-то придающее уверенность, но Мартайн слишком хорошо ее знал. Он схватил ее, притянул к себе на банку и больше не спускал с нее глаз. Чародейка тоже все время смотрела на Кари, как безмолвный истукан.
Вдалеке, за городскими развалинами, показался корабль. Грузовоз на алхимической тяге, пыхтевший на север вдоль побережья, над трубами вился бледно-голубоватый дым. Кари уставилась на судно, пытаясь оценить его размеры. С горизонтом все стало хреново, как и с морем, но по любым прикидкам корабль получался огромен.
– Что это? – спросила она.
– «Лунное Дитя», – ответил Мартайн. – На нем прибыл Дантист. Зверюга, а не корабль, да? С вооружением тоже порядочек. На нем в Гвердон поедет илиастр. – Он покачал головой: – Может, и я оказался б на нем, если бы не ты.
Кари приподнялась, чтоб почетче рассмотреть далекое судно, но Мартайн толкнул ее обратно.
– Сиди тихо и заткнись хоть раз в своей чертовой жизни, – прошипел он со страхом в глазах. – Я не хочу кончить как Хоуз.
Она села и притихла. Заткнулась. Запахнула серую сорочку – отгородилась, будто заразная.
Очистные цеха напомнили ей квартал Алхимиков в Гвердоне, но с большими отличиями. В городе трубы были до зеркального блеска надраены и расписаны астрологическими знаками. Фабрики были дворцами промышленности, храмами химических преобразований. Гхирданские же перегонные напоминали аппарат для варки низкопробной бурды. Обшарпанные, с подтекающей смазкой, сделанные из подручного лома с разбитых построек, с трудом состыкованные и готовые развалиться.
Правда, некоторые секции с виду были совсем новенькими. Самые основные устройства – емкости для возгонки и промышленные атаноры, завезенные, очевидно, извне Ильбарина, выглядели чужеродно, как шляпа на Бифосе. Гвердонской работы, предположила она, хотя почему-то приборы казались ей немного ненастоящими. Излишне вычурные, медь и сталь в орнаменте змей и цветов. Но, надо признать, ее опыт взаимодействия с алхимией ограничен одним разбойным нападением и двумя концами света.
Ниже она увидала грузовые причалы, куда свозили мешки с илиастром, справа – очередь из повозок, уставленных бочками для ушкетских доков, дальше в море – «Лунное Дитя». А за кораблем, совсем-совсем далеко, – Гвердон. Над всем же этим, на крыше перегонного цеха, восседал дракон.
Кари лягалась и кусалась, пока Мартайн с подручными волокли ее через очистную. Естественно, бесполезно тратила силы, однако приятно было заехать локтем по ребрам одному надсмотрщику. Вот если бы удалось еще впиться зубами, то Кари отхватила бы лучший обед за много дней, но такой возможности ей не дали.
Ее силком протащили через главный цех, мимо корыт, наполненных илиастром, который сцеживали несчастные работяги, не смевшие поднять глаз. Мимо громады главного атанора – алхимической печи. Подняли по железной лестнице на верхний мостик. Наверху было отгорожено помещение с видом на всю заводскую площадку, туда ее и впихнули.
Это лаборатория, на крюке висят маска и халат из тканого серебра, стоят ряды бутылей и колб, эфирные приборы, бачки с разной всячиной. Окна, чтобы следить за атанорами. И отдельное окно, смотревшее на развалины, море и илистый берег. Совсем как больничная палата – холодная и безукоризненно чистая. Палата для проведения вскрытий.
На месте и сам алхимик. Дантист. Ворц. Кари, в некотором роде, его уже видела – через Шпата, в последние дни перед отъездом из Гвердона. Человек, похожий на ворону, бродил по улицам Нового города. Очередной алхимик, что ковырялся в грязи в поисках отравы.
Охранники строем выкатились за дверь, чародейка в доспехах осталась.
– Я ее обездвижу, – сказала магичка, поднимая руку, окутанную лиловым свечением.
Ворц раздраженно причмокнул:
– Активные заклинания повлияют на мои инструменты. Обуздаете ее при крайней необходимости.
Кари смирилась. Позволила плечам поникнуть, рукам безвольно отвиснуть. С магией бессмысленно драться.
Алхимик взял с полки знакомый ей предмет – позолоченный череп. Однажды профессор Онгент с помощью такого определил ее связь с Черными Железными Богами. Вспомнился ужас первого контакта с этими божествами, как она билась в страхе и сходила с ума. В конце концов лбом расквасила Онгенту нос.
– В первую очередь я выясню, какие потусторонние якоря еще сохранились, – заворковал Ворц. Он разговаривал с чародейкой, не с Кари. На девушку даже не смотрел – это просто особь, экпериментальный образец. Его голос торжественно шептал: – Сомневаюсь, что на таком расстоянии поддерживается активная согласованность с какой-либо гвердонской силой, однако нельзя исключать духовного загрязнения от местного эфира. Возможно, вы мне потребуетесь для проведения экзорцизма.
Он наклонился, чтобы вложить череп в руки Кари, точь-в-точь как проделывал Онгент.
Кари пропустила безумие со страхом и сразу врезала Дантисту лбом. Нос сломался с очень, очень приятным хрустом. И тут же запустила черепом в чародейку – лиловый огонь вспыхнул, но опалил только череп, а не ее. Посыпались костяные осколки. Кари скакнула через палату, сгребая склянки с алхимичьей дрянью, грохая их об пол, швыряя в магичку –
Из двери на мостик. Под ней перегонный цех. Над головой яростный, животный рев сотряс целое здание. Ах да, на крыше дракон.
Внезапно над ней не стало потолка – могучий коготь напрочь оторвал лист покрытия. В дыру вперилось око разгневанного дракона, изумленного таким нахальством, и она не преминула добавить к его моральным страданиям физические, метнув скальпель. Сломя голову помчалась вдоль мостков. Бежит черт знает куда, но хоть так, а не сидеть, дожидаючись смерти.
Завод огласили крики. Бойцы из Эшданы засекли беглянку снизу, с топотом понеслись по лестницам наперерез, поэтому она спрыгнула с мостков, уцепилась за железные столбы, поддерживающие оловянную крышу. Прокрутилась, со столба на столб, и добралась до внешнего корпуса главного атанора, большого кожуха в виде колокола посреди здания. Прикасаться к нему горячо – все равно что лезть на неостывшую печь, но после утреннего ныряния в стылую пучину, можно даже сказать, приятно. Явно самый простой этап безнадежной попытки удрать от спятившей банды драконьих пиратов с их парадом алхимуродов. Куражась, она свесилась с верхушки машины. Никаких дальнейших планов у нее нет, но, быть может, что-нибудь произойдет само. А если нет, что ж, свобода и так завоевана – пускай ненадолго. Ее пробрал дикий хохот.
Снаружи стоял рев. Однозначно дракон не станет крушить собственные очистные сооружения. Рабочие и охрана мельтешат внизу, но к ней никому не забраться. Даже стрельнуть по ней никто не посмеет из боязни повредить ценное оборудование. Кари расхохоталась опять, когда те пришли к такому же выводу и опустили оружие.
Бахнула дверь, и ввалился Артоло, запыхавшийся и разъяренный, с длинноствольной винтовкой в руках. Вскинул на изготовку – похоже, его не сдерживал риск протечки илиастра. Дерьмово. Она полезла выше, стремясь отгородиться атанором от гхирданца и его ствола.
Артоло раздосадованно взвыл и порысил в обход, ища позицию для прицельного выстрела. Она сдвинулась обратно, стараясь разгадать его замысел. Хотелось бы, чтобы спину прикрывал Шпат, не пришлось бы всматриваться сквозь переплетенье штырей и патрубков, торчащих из верхней секции горнила.
Выстрел. Сегмент трубы, за который она цеплялась, взорвался облаком пламени и шрапнели. Кари еле соскочила в последний момент, сумев схватиться за свисавшую петлей цепь, но дальше уходить было некуда, и она затрепыхалась в тридцати футах над землей. В ушах звенело от выстрела. Весь мир вокруг подпрыгивал и вращался.
Артоло взял прицел.
– СТОЯТЬ! – прогремел дракон. – Артоло, положи ружье.
Лицо Артоло исказил гнев, но он бросил винтовку.
– Итак, Тай, хватит дурачиться. Тебе не уйти. Но есть разная мера страданий. Сдавайся.
Все, что оставалось Кари, – это только висеть. Сопротивляться можно было лишь одним способом – плюнуть дракону в морду, и то комочек мокроты, разумеется, до змея не долетел. Зато далеко внизу хотя бы плюхнулся в лохань с илиастром.
– Ты примечательно отважна, – продолжал дракон, протискиваясь через погрузочную площадку. Его сложенные крылья процарапали бока массивных ворот. Рабочие разбегались с дороги, и илиастр в корытах подпрыгивал и колыхался с каждым громовым шагом. Боженьки, это создание поистине непомерно. Дракон устремил на нее пылающий взор, и Кари застыла – объятая не чарами, но животным ужасом, мышка против льва. Она попыталась еще раз уцепиться за атанор, отгородиться от рептилии печью, но с быстротой жалящей змеи голова дракона метнулась вперед. Челюсти сомкнулись на ней, и Кари в смятении отпустила цепь. Завизжала, когда дракон резко протащил ее по воздуху. Змей держал ее в пасти, не прикусывая, и мгновенно мог проглотить, раздавить, слегка сведя могучие челюсти, проткнуть огромными зубами – уже впивались клыки, и на леденящий миг Кари решила, что ее
Дракон наклонился, капая на нее горячей слюной. Когда он заговорил, воздух лизнули языки пламени.
– Твоя сестра, Эладора Даттин, пришла ко мне в логово. И предложила мне дань. Долю гвердонских богатств. Земли на материке. Право вершить участь двух империй. Она рядилась с богами, чтобы ко мне попасть. Превозносила мое величие. Склонилась предо мной и
Перед тем как вернуть Кари в лагерь, ей перевязали раны. Драконьи зубы ободрали бока, бедра и плечи, оставив дюжину ссадин. Вовсе не глубоких, но каждую пришлось обработать жгучим обеззараживающим препаратом. Пока эшданский лекарь врачевал ее, Ворц сидел на верхней галерее над цехом, и над забинтованным носом алхимика суетился другой доктор.
– Оно того стоило, – пробормотала она.
Кари ждала, что ее накажут. Изобьют. Скормят дракону. Вместо этого ее накормили саму. Получше, чем лагерной пищей, – наверно, из пайки Эшданы. В еде даже попалось розоватое нечто, в теории отдаленно схожее с мясом, и она жадно его сожрала. Никаких бляшек ее не лишили. Отчего-то столь подчеркнутый особый статус лишь сильнее ее омрачил. От нее им явно чего-то надо.
По приходу в лагерь надзиратели втолкнули Кари за забор и заперли ворота за ее спиной. Охрана наблюдала с подвесных дорожек, как она бредет к разбитому дому, в котором ночевала с Реном и Адро. Другие заключенные тоже с любопытством таращились, но Кари чувствовала, как между ними встает барьер. Она оказалась порченой, зараженной своей загадочной связью с Гхирданой. Все равно что в Гвердоне подхватить каменную хворь.
Адро лежал на полу. Ныряния постоянно изматывали лагерников так, что они засыпали, где упадут, поэтому она не подумала ни о чем, пока не взглянула на лицо Рена.
– Да мать же ж вашу. Что случилось?
– После того как тебя увезли, ему стало плохо. Его ужалило что-то в воде. Наверно, впрыснуло яд. – Рен прислонил ко лбу Адро тряпицу. Все тело здоровяка при дыхании сотрясалось от усилий. Липкая кожа, вялые руки, как медузы, колыхались на вздымающейся груди. Рана была небольшой, но плоть вокруг распухла и покраснела. Изнутри тоненько сочился гной, стекая по бокам Адро.
– Тебе тоже досталось, – сказал Рен при виде бинтов на Кари.
– Это ерунда. – Она опустилась на колени с другого бока от Адро, взяла его ладонь в свои. – Надо найти ему врача.
– Пробовал звать, – спокойно произнес Рен в своей отстраненной манере. – Никто не придет. Нужно побыть с ним рядом. Ради него.
Кари сидела. Ждала. Держала друга за руку, а того сотрясала дрожь. Она не знала, что делать. Инстинкты велели бежать. Она всегда ненавидела оставаться и смотреть, сидеть и ждать неизбежного.
Не оставайся у тети Сильвы, не жди прихода кошмаров. Уходи. Скройся в ночи.
Не сиди, ругаясь с капитаном Хоузом день-деньской. Уходи.
Скройся в ночи.
А еще Шпат: когда Кари его повстречала, Шпат уже умирал. И в его самый трудный час она едва от него не сбежала. Когда Шпат сидел за решеткой, в тюрьме, наподобие этой, когда Хейнрейл его отравил, Кари уже спускалась к гвердонской бухте, шла искать корабль, который унес бы ее подальше от города. Это гребаные Черные Железные Боги убедили ее повернуть назад и остаться.
Что же она за дерьмо, раз нуждается в нравственном руководстве бесчеловечных богов падали?
Неужели Кхебеш лишь отговорка, чтобы свалить подальше и не смотреть, как ее друг умирает? Она внушила себе, что Кхебеш – цель, а не повод, но все-таки покинула Гвердон. Не правильнее ли было остаться, чтобы Шпат погружался в ничто у нее на глазах? Может, она сама и виновата во всем – пользовалась им не щадя во время вторжения…
Адро застонал, и Кари стало тошно от стыда. Она здесь ради Адро, а вместо этого вспоминает о Шпате
Она поискала, чего бы такого сказать.
– Вашу дочку… взял к себе Дол Мартайн. Она в безопасности. То есть Мартайн козлина, каких поискать, и, если он ее хоть пальцем тронет, я его убью – нет, мы его убьем, – но девочка пока поживет у него.
– Слышишь? Ама в безопасности. Не переживай за нее, – повторил Рен, обращаясь к Адро. Даже сумел слабенько улыбнуться. – И мы найдем ее, как в тот раз. Когда ты вытащил нас из этого лагеря, помнишь? Ты нас спас.
Адро застонал, но так и не произнес ничего разборчивого. Закашлял, с губ полетели кровавые сгустки. Глаза открылись, однако смотрели они в никуда. Рен влил ему в рот немного воды.
– Боюсь, не выкарабкается, – прошептала Кари, и в глазах Рена зажегся гнев.
– Он – мужик сильный. Сама знаешь, какой он крепкий. Он нас всех переживет. Да, Адро?
Солнце скрылось за Ильбаринским Утесом. Показались звезды. Они опять изменились, отстраненно подумала Кари. Божья война похерила даже заоблачные выси, перечертила небесную сферу. Прилив взобрался по склону, волны били в развалины города. В темноте тут красиво – из-за отложений илиастра море переливалось, словно текучий лунный свет. Она расписала Адро всю эту красоту. Потом завела разговор о былых временах, пересказывая те давние случаи, о которых Адро упоминал на «Розе» за ужином. Излагать так захватывающе, как Адро, она не умела, но очень старалась. И даже добавила к набору историй еще одну: «А помнишь, когда мы чуть не сбежали с Ильбарина на корабле из червей? Ну вообще, чокнуться можно! Вот это я понимаю, веселье!»
Когда она уже не могла говорить, подключился Рен. Он вспоминал о случившемся с ними двумя, о том, как Адро вызволил его из лагеря. Рассказывал об их скромной и неустойчивой жизни в Ушкете. Он умел говорить красноречиво, как придворный, и уклончиво, как дипломат, – не помянул и словом, что Адро был отмечен пеплом и служил у гхирданцев тюремщиком. Рен также впрямую не упоминал о своих прежних занятиях в Ушкете, однако Кари догадывалась, что и они были связаны с Гхирданой. Или служи дракону, или умрешь.
Заныли собственные, причиненные драконом раны, особенно плечи, а она все горбилась над лежащим Адро. В какой-то момент среди ночи несчастного стало сильно знобить, судорожно заколотилось все тело. Когда жара истаяла в воздухе, они накрыли Адро своими тонкими одеялами. Ближе к рассвету Рен обошел комнату и сел рядом с Кари.
– Хочу тебе кое-что сказать, – произнес он, отвернувшись. – Адро просил меня молчать, но я задолжал тебе откровенность. Тем вечером, когда Адро навещал капитана Хоуза и ужинал с тобой, он рассказал мне, куда пойдет и с кем собирается встретиться. А я рассказал гхирданцам, что ты прячешься в корпусе «Розы». Вот так они тебя и нашли.
– Я… я думала, это Мартайн…
– Нет. Это я. За это мне пообещали отъезд с Ильбарина. – Рен поправил одеяло на Адро. – Адро ничего не знал. Разбушевался, когда я сказал ему. И, полагаю, пользы от этого никакой, но я прошу прощения. К тебе я никакого зла не питаю. Таким вещам уже давно здесь не место. – Он слабо улыбнулся: – Умозрительно рассуждать всегда проще, да? В суде префекта одной из моих обязанностей было вести бумажную работу по исполнению наказаний. Имена мы постоянно закрашивали – для нас был только заключенный номер такой-то.
– Да все путем, – пробормотала Кари. Когда-то от такого признания ее обуял бы праведный гнев. Она бы вскочила, заорала бы на Рена «ах ты крыса», опрометью унеслась. Может, пощекотала его ножом. Замыслила месть или просто бы сбежала. Вычеркнула из списка еще один город. Уплыла бы подальше и не вернулась.
Но, как ни странно, сейчас она почувствовала, что все и правда путем. Самопожертвование никогда не было у Кари в крови – наверное, всю жизнь, с мига зачатия в лаборатории Джермаса Тая (или в святилище Черного Железного культа), ей приходилось драться за право быть собой, быть чем-то большим, чем божье орудие. Тот факт, что для Рена все тоже кончилось скверно, сильно облегчил прощение. Ильбаринская полоса несчастий дотянулась и до него.
А еще той ночью, когда она с ползущим и сумасшедшими планами вторглась в его бережно возводимую крепостицу обыденности, Рен не ответил «нет». Такая готовность попытать судьбу для Кари многое значила.
Она отвернула одеяло и присмотрелась к укусу на груди Адро. Паршивая рана.
Очень паршивая.
«Что мне делать, Шпат?» – подумала она, но ответ не пришел. Обоих умирающих друзей надо спасать, но одного прямо сейчас.
– Я на минутку, – соврала она.
Переступая тела – трудно сказать, мертвые или спящие, – Кари ходила по дорожкам лагеря, пока не нашла пост охраны.
– Эй!
Еще темно, и лица часового не разглядеть. Силуэт на фоне розовеющего неба уставился на нее сверху вниз.
– Сходи разыщи Дантиста. Передай ему, что я готова сотрудничать.
На Фонарной улице Бастона поджидал стакан аракса. Лучше бы что-то другое – подкопченная выпивка усугубила вкус копоти Маревых Подворий, вместо того чтобы смыть эту горечь, но он все равно поднял бокал, когда Раск провозгласил тост за успех. На столе стоял и третий стакан. Для Карлы. А может, для Шпата.
А возле стакана лежала табакерка Раска с пеплом для помазания в Эшдану. Ее присутствие беспокоило Бастона. Напоминало о могильном черве в золотой шкатулочке Хейнрейла.
– Дерзкий прорыв, – сказал Раск, – в самое сердце врага!
– И все зря, если ты не найдешь нужный туннель. Уже смотрел?
Раск покачал головой:
– Дождусь наступления ночи. Шпату легче действовать по ночам. Не знаю уж почему.
– На что это похоже? Я про видения.
– На риск в своем роде. Как ходить по перилам. – Раск сел, побултыхал в стакане аракс. – Впрочем, лучше. Присядь, и я расскажу, на что они похожи. Иногда летом Прадедушка играет с детьми на острове.
– Дракон… играет с детьми?
Раск воодушевленно кивнул:
– Это просто чудесно. Помню, как мы лазали у него по всей спине, скатывались с хвоста. Играли в прятки в складках крыльев. Он подкидывал нас в небо и ловил или выпускал кольца дыма с тележное колесо, и мы прыгали через них. Он секретничал с нами, шептал о вещах, которые нам знать не положено. Кто заручился его благосклонностью, а кто ее потерял. Кто оказался силен, кто слаб. Восхитительно, когда ты ребенок, а за тобой присматривает дракон. Вот на что похожи мои видения, дружище. За мной присматривает нечто великое и всесильное и открывает мне разные тайны.
– Странно слышать такое о Шпате Иджсоне, – сказал Бастон. Хотя, по правде, скорее да, восхитительно. Благословенное и очищенное Братство под присмотром наследника Иджа. – В моей голове он по-прежнему живет в Мойке, на Журавлиной.
– Какой он был в жизни?
Бастон пожал плечами:
– Сын своего отца. Хороший человек. Наверное, даже стал бы великим, останься он жив. – Бастон по новой разлил аракс. – Наши пути разошлись, и я жалею об этом.
– А Карильон Тай?
– Я ее толком не знал. Мы со Шпатом… Когда он заболел каменной хворью, нам пришлось его сторониться. Это заразно. Поэтому с Тай мы виделись всего пару раз. Раз или два в нашем заведении и еще на улице. Вечно недовольная. Пугливая. – Бастон порылся в воспоминаниях, выискивая какой-нибудь упущенный им тогда признак. Того, что эта мелкая ветреная воровка станет наводящей ужас Святой Карательницей, настолько могущественной, что остановит Гхирдану.
– Ты сказал, что в видениях скрывается риск.
– А, ну да. Как-то раз Прадедушка играл с моей кузиной… как ее звали? С дочкой Теро. Он зубами подкинул ее повыше и снова поймал. Как мы хохотали! А потом Прадедушка запустил ее снова, только в этот раз не поймал, а пожрал. Вот так! – Раск ладонью изобразил, как захлопываются драконьи челюсти.
– Нижние боги! – У Бастона свело желудок. После всей мерзости, что успел натворить, он и не думал, что до сих пор способен чувствовать отвращение.
– Ну, ей досталось поделом, – допивая, засмеялся Раск. – Теро серьезно подвел Прадедушку и должен был искупить свой проступок. Мы все принадлежим дракону, друг мой, и нас награждают и наказывают так, как он сочтет подходящим. Но тебе не о чем беспокоиться – ты постарался на славу, Бастон.
Раск подвинул табакерку по столу.
– Мне нужна крепкая правая рука. Прими пепел, и тогда я смогу отправить Вира домой. А ты займешь его место.
Бастон покачал головой:
– Я уже дал тебе свое слово. Этого хватит.
Раск нахмурился, и на мгновение в комнате будто бы потемнело, пригасло свечение каменных стен.
– Пока хватит.
– Показывай.
Теперь Раску едва ли требовалось пояснять. С каждым днем он все успешнее приспосабливался вызывать чудеса. Видения становились более осязаемы. Раск все глубже погружался в Шпатово странное восприятие города. Гхирданец чувствовал, как его сознание движется по улицам, ощущал жителей Нового города мягкими, теплыми, непрочными существами среди твердого камня. Свое тело, лежащее на кушетке в верхней комнате дома на Фонарной, он видел снаружи под всеми углами, из глаз на каждой стене, при этом еще и наблюдал сразу за целым домом, за целой улицей – внутренний взор дробился и собирался вновь, овладевая этим новым способом зрения. Он посылал мысли кружить над проспектами, невидимо порхать от башни к башне, а потом подобно дракону воспарять в небеса и подсматривать за другими гхирданскими семьями. Вот промелькнул склонившийся над картами майор Эставо. Вот блеснула улица Святых возле Призрачного базара – и дремлющие в тамошних часовнях боги тоже его почуяли, низменного духа, шарящего по алтарям в поисках золота.
Он застал драконов Тайрус и Каранчио за уединенной беседой, черный кожистый полог их крыльев отсекал посторонние уши, но он пребывал внутри, слушая их из камня. Драконы рокотали о войне. Надлом Ишмиры вверг южную часть континента в хаос. Лирикс соперничал с Ульбишем и Кхентом, а также с одичалыми богами глухих залесских краев. Без опоры в Гвердоне, купленной ценой Перемирия, лириксианским силам нечего было надеяться сравняться с материковыми божествами. Лирикс нуждался в Новом городе в качестве базы снабжения, защищенного порта и гнездилища для драконов, куда более уязвимых на земле, нежели в воздухе. Благодаря гвердонскому Перемирию у Лирикса появился шанс распространить влияние далеко в глубь континента. На юге давно шла война, и действия лириксианских войск охватывали верховья рек до самой Асегаты. Раск участвовал там в боях вместе с Прадедушкой, но никогда не задавался вопросом зачем. Теперь он обнаружил, что пристально вслушивается в разговор.
Нет.
– Хорош! – завопил Раск. – Нас ждет работа, дружище. Бастон свою часть выполнил, дело за тобой. Покажи мне тайны крепости Манделя.
– Тогда назови свое желание! Еще денег для нищебродов?
– Владыка Крыс Гвердонский. Он был тебе другом. Карла рассказывала. Он был простым упырем, как и ты – обычным вором. Вы оба очень изменились. – Раск больше не мог торчать на кушетке, избыток нервной энергии не давал усидеть на месте. Он зашагал по комнате, ощущая сквозь Шпата свои шаги по каменному полу. – А Крыс придет, если ты его позовешь?
– И притом вожаком упырей, с городским дозором в одной упряжке. Я, дружище, обязан поступать осмотрительно. Открой мне тайны Манделя, и я выполню то, о чем просишь. Давай, не оттягивай, – сказал он Шпату. – Тянись.
Шпат решился попробовать. Первая попытка – удручающий провал. Душа сорвалась, опрокинув его в закоулки воспоминаний, самосознание разлетелось, как разбитая ваза. Он вспоминал, как четырехлетним притопал в набитый бумагами кабинет Иджа, отрывая отца от работы. Идж ласково, но твердо выставил его и закрыл дверь, ставя работу выше ребенка. Отец не знал, как мало лет у них впереди.
Шпат вспоминал, как громыхал по нехоженой улочке возле Палаты Закона, зная, что за углом сальники, и веря, что Крыс с Кари отопрут дверь и впустят его прежде, чем его сцапают свечки.
Раск вытащил его назад, собрав воедино. И послал на второй заход.
Второй раз был поудачнее. Птицы взлетали, суматошно неслись на север над улицей Сострадания, и на миг их стая сложилась в человекоподобную фигуру поднимающегося над крышами исполина. Подвесной мост на виадуке скрипнул и закачался, несмотря на безветренный день. На Священном холме и в Университетском квартале ретивые очи святых и точные приборы алхимиков засвидетельствовали обрушение на город невидимой волны. Упыри ее тоже почуяли, в своих темных ямах под Могильным холмом, где на восьмиугольном пьедестале владыка Крыс восседал средь грез о древних днях. Упыри шипели и повизгивали, но лишь один из них разгадал смысл знамения.
Но Шпат снова упал. Волна его разума разбилась, не дойдя до отдаленных Маревых Подворий, сила его воли расточилась меж переулков и многоэтажек Пяти Ножей.
– Сожми силу в кулак! Пробуй еще!
– Говоришь, ты слаб, – прошептал стене Раск. – Как бы нам вновь тебя сделать сильным?
– Хочешь, чтоб я тебя восхвалял? – лукаво улыбнулся Раск. – Пел гимны, славил имя твое?
– Я говорю о серьезной необходимости. Если это тебя усилит…
И тут раздались шаги.
– Там Вир, – выдохнула Карла. – На него напали. В Зеленом Трактире.
– Показывай, – потребовал он у Шпата.
Зрение Раска расплылось, раздвоилось, словно он стоял на какой-то из башен Нового города и глядел с высоты на некий трактир. Заведение располагалось у площади Мужества, сбоку от улицы Сострадания, – для драконьего полета в полушаге от границы. Он не мог заглянуть внутрь гостиницы, но с разных сторон смотрел в окна. И там, на полу верхней комнаты, он разглядел, должно быть, лежащего Вира. В номере стоял беспорядок, разбросаны бумаги – и чья-то тень пересекла оконный проем.
– Идем, – сказал Раск.
Бастон верной тенью возник за плечом:
– Пойду я. Это попахивает западней. Как с тем сальником.
– Это нападение на Гхирдану! На кровь дракона! Я обязан идти сам. – Раск выскочил за дверь.
Бастон стал возражать:
– В заведении небось уже толпится стража! Или…
– Никого там нет. Я же вижу. – Раск широко зашагал по Фонарной, стук обитых сталью сапог созывал к оружию. Позади собиралась Эшдана. – Бастон, ступай, предупреди других драконов. Напали на одного, значит, напали на всех.
Бастон помедлил. Схватил Карлу за плечи, развернул к себе и посмотрел ей в глаза. На мгновение будто собирался что-то сказать, но лишь зарычал и подтолкнул вперед.
Карла стала его заверять:
– Я буду с Раском. Иди, иди.
Бастон скрылся на развилке улиц. Шпат рассеянно наблюдал, как тот мчит по запутанным переходам Нового города, направляясь к драконьей посадочной площадке на южном краю.
За плечом Избранника своего брата сменила Карла:
– Кто поднял тревогу?
– Вир не впервой захаживает в эту гостиницу. Я попросила местную приятельницу присматривать на всякий случай. Она прибежала ко мне и сказала, что услышала в комнате Вира шум драки.
Что-то очень, очень не так. Шпат ощущал неладное на улицах, ощущал в незримых занебесных течениях, омывавших Священный холм и ИОЗ. Сегодня боги перешли отведенные им рубежи.
При виде Карильон Тай Артоло вскипел. Стиснул призрачные пальцы, воображая, как их смыкает у нее на горле. Тварь сидит и дрожит, в одной серой сорочке, но все равно опаснее некуда.
Они что, не видят, насколько она опасна? Вчера чуть было не разгромила им весь завод. А если б она повредила атанор и все производство илиастра накрылось? Вот что творит эта Тай – портит все. Ходячая бомба.
Лаборатория Ворца слишком тесна, Прадедушке никак не влезть. Под весом дракона скрипела крыша, когда он опускал голову, чтобы заглянуть в окошки. Ведьма стояла часовым на дверях. А Ворц, даже несмотря на дулю из бинтов на носу, сиял и лыбился, словно это он Избранник дракона.
– Ну что ж, приступим. Для начала медицинский осмотр.
– Перед тем как продолжим, вы должны вылечить Адро, – сложив руки и вперившись в дракона, заявила Тай. Совсем обнаглела и зарвалась. Как она смеет чего-то там требовать у Прадедушки?!
Дракон фыркнул, затуманив дыханием оконное стекло.
– Если это нас спасет от нового позора, почему нет? – Прадедушка улыбнулся: – Даю тебе слово дракона, что ему помогут. Артоло, распорядись.
Ворц посмотрел на ведьму, та, повинуясь указанию, набросила парализующее заклинание. Кари застыла, каждый мускул сковали чародейские оковы. Так и просит подойти к ней и убить. Больше или меньше удовольствия принесет ему то, что она не сможет орать и сопротивляться?
Дантист соответствовал прозвищу. Первым делом он открыл Кари рот и осмотрел зубы. Надев перчатки, поковырял под ногтями. Через увеличительное стекло изучил кожу меж грудей.
Прадедушка заворочался:
– Ну что? Годится она или нет?
– Терпение, – ответствовал Ворц.
– Когда закончим с делом, наиграешься всласть.
– Это, – сказал Дантист, – не игра. – Он нагнулся и посветил в глаза Кари фонариком. Ей, схваченной заклинанием, нельзя было даже моргнуть, и ободки глаз сразу же покраснели. По щекам побежали слезы, фиолетовые в потустороннем мерцании вокруг волшебницы.
Один из приборов Ворца издал мелодичный звон. Металлический ящик, с которым он прибыл.
– Отпустите ее, – приказал ученый. Обе, ведьма и Кари, обмякли.
Кари покосилась на набор скальпелей. «Давай, схватись, – подначивал Артоло. – Тогда придется тебя убить». Расшибить всмятку. Отрезать пальцы, один за другим. Ворц раздраженно зыркнул наверх:
– Пожалуйста, дышите потише.
С крыши донесся порыв ураганного изумления:
– Давай-ка уже заканчивай, Ворц.
Дантист открыл металлический ящик. Артоло углядел внутри клавиатуру, приделанную к светящейся трубе в серебристой оплетке. Машина зазвенела опять, и Дантист, как музыкант, раскинул над клавишами свои длинные пальцы. Нажал на рычажок, машина зажужжала и расстроенно запиликала, словно ключом скребли по рояльной струне.
– Из Ульбиша? – спросил Прадедушка. Выходит, эта машина общалась с кем-то из Ульбиша, прямо через океан? В Гвердоне были эфирографы, но те аппараты соединялись между собой серебряными шнурами. А здесь что-то новое. Артоло переставал жаловать всяческие нововведения. Дайте ему корабль, дайте полет на драконьей спине и жирного купца, чтобы можно было пограбить. Такого, который тоже ходит под парусами – под парусами, что горят, и мачтами, что ломаются. Не плавучую гору на вонючей алхимической тяге. Верните ему молодость и здоровые руки.
Сделайте снова Избранником.
Все это отняла она. До которой сейчас меньше десяти футов. Убейте ее. Убейте ее. Убейте.
– Нет, – сказал Ворц. – Из Гвердона.
– А-а. И что же сообщает мой внук? – спросил дракон.
Он имеет в виду чванливого проныру Раска или сына Артоло, Вира? С тех пор как был сослан на Ильбарин, Артоло не говорил с Виром ни разу. С мальчиком он связывался только через Лоренцу. Вряд ли стоило винить парня – угодить Прадедушке важнее других родственных отношений. Артоло расстроил Прадедушку, поэтому Вир покинул его заслуженно и справедливо. Но отступничество сына все равно жалило. Артоло пожертвовал пальцами ради того, чтобы сохранить позиции Вира в глазах Прадедушки, – малыш должен был проявить благодарность!
– Секундочку, пожалуйста. – Ворц отстучал на клавиатуре послание. Щелкнул переключателем, и машина принялась издавать немного другой, хотя столь же неприятный шум. Ворц опять стал печатать, пальцы запорхали над кнопками. От металлической обмотки поднялся дымок, жидкость в трубке забурлила. Закончив работу, ученый выключил аппарат и закрыл футляр.
Потом достал с полки позолоченный череп. Во вчерашней попытке сбежать Карильон поразбрасывала все в кабинете, порасшибала все колбы, однако с утра каждый предмет стоял строго, где полагается, и на полу не блестело ни одной битой стекляшки.
Ворц положил череп на руки Карильон, затем отступил на безопасное расстояние. Проискрила эфирная энергия, у Артоло отпечатались послеобразы в глазах и зазудели призрачные пальцы. Кари уставилась в глазницы черепа и задрожала. На этом все.
Ни тебе призванных чарами демонов, ни волшебных молний. В лабораторию не явился свихнувшийся бог, и череп не ожил, сыпя пророчествами. Все прочие в комнате – Ворц, ведьма, дракон, даже Кари, – казалось, прониклись значимостью произошедшего, но от Артоло она ускользала. Только досады прибавилось – он знать ничего не хотел об их мистической галиматье и любое колдовство философски подразделял на притворную жуть и самоубийственную дурь, но, увы, был в неравном положении здесь, перед Прадедушкой.
– Ну, ты уже все там? – поторопил Артоло.
Дантист не повел на него и бровью.
– Духовное загрязнение минимально – что бы, черт возьми, это ни значило. Она по-прежнему преимущественно согласована с той гвердонской сущностью. И следует поблагодарить обстоятельства ее зачатия. Не будь она отпрыском бесформенного, для тинктуры потребовалась бы глубокая денатурализация. А так я готов немедленно перейти к следующему этапу.
Из черного портфеля он достал металлический шприц. Раз за разом брал у Кари кровь. Из запястий, лодыжек, груди, даже между глаз. Помещал каждый образец в четко промаркированную пробирку, которую убирал в тот же черный портфель. Кари вздрагивала всякий раз, когда игла пробивала кожу, но не пыталась сопротивляться. Прикусывала губу и терпела. Артоло смотрел, как двигается ее горло, и представлял, что так она сглатывает свои остроумные насмешки и оскорбления. Представлял, как душит ее призрачными пальцами.
– Готово что-нибудь для меня, Ворц? – требовательно осведомился дракон.
– Еще нет, – рассеянно ответил Ворц. Кари поперхнулась и содрогнулась, когда он выдрал у нее изо рта два зуба и накапал в пузырек кровавой слюны.
Последнюю пробирку Ворц поднес к свету. Постучал по ней пальцем в перчатке, и на миг Артоло почудилось, будто внутри сгустились и тут же распались очертания чего-то темного.
– Полагаю, вот он, катализатор. Ускоритель. – Руки ученого мелко тряслись.
– Поднимайся сюда. И ты, Артоло, – приказал дракон. Ворц застегнул черный портфель и вынес его с собой, выходя через решетчатый мостик и железную лестницу на крышу.
– Смотри за ней, – сварливо буркнул Артоло. Ведьма кивнула и, поворачиваясь к Тай, застигла девчонку в момент, когда та уже тянулась к подносу со скальпелями.
– Чего? – возмутилась Кари, одернув руку. Артоло зарычал и последовал за Ворцем на крышу.
Прадедушка ждал, сидя на задних лапах. Когда он поерзывал, прогибалась вся крыша перегонки. Атанор внизу раскочегарился по полной, плотные облака белого пара стелились по крыше, и у Артоло защипало в глазах.
– Ворц. – Дракон протянул и свернул крыло, окружая Дантиста, затем просунул голову под перепонку. Беседа без посторонних. Артоло ждал, терпеливо снося очередное унижение. Конечно, почему бы Прадедушке не справиться по делу у своего советника, вот только Дантист всего лишь Эшдана. Тогда как Артоло – Гхирдана. Разве он недостаточно потрудился для искупления вины? Чем еще он должен пожертвовать, прежде чем Прадедушка вновь дарует ему свою милость?
Он мерил шагами крышу, под сапогами скрипел металл. О чем там только толкует Ворц, притащив свою черную торбу и секретные послания? Опять Артоло ни к чему не причастен, выставлен с семейных советов, изгнан на этот проклятый Утес. Колотилось сердце, кровь яростно звенела в жилах, горячая и насыщенная злостью. Он почувствовал, как вскипает мозг, зрение подернулось багровой каймой.
Надо опять кого-то убить.
С лестницы он
– Артоло! – взревел дракон.
Медленно он отвернулся от лестницы. Посмотрел на Прадедушку. На драконьей морде было написано не виданное ранее выражение, сочетание изумления и гнева.
– Я не привык, – протяжно проговорил Прадедушка, – повторять.
Артоло поспешно склонил колени:
– Простите меня. – Он что, настолько заплутал в собственных мыслях, что не услышал драконьего повеления? Тай и за это ответит. Тай ответит за все.
– Твоя одержимость обернется нам пользой. Девица Тай ускорит исполнение наших гвердонских планов.
Артоло встрепенулся:
– Вы ее заберете?
Дракон хихикнул:
– Наоборот. Буду держать ее здесь. Нельзя допустить ее возвращения в Гвердон.
– Но, Прадедушка, нет места заточения надежнее, чем могила.
Дракон засмеялся:
– Твоя правда, внучек. Осуществи свою месть и знай – ты подвел меня в Гвердоне, но здесь оправдался. Тебе не стать вновь моим Избранником, но к твоему чаду я буду благосклонен.
Душа вспыхнула огненной радостью, горячее драконьего пламени.
– Я напомню Тай о том, что никто не смеет идти против Гхирданы, – поклялся Артоло. Он встал, поклонился и побежал к лестнице. Разминая призрачные пальцы. Не стоит браться за нож. Нет, драконозубый клинок – знак дракона. Он ее лучше удавит. Сломает хребет. Он ей…
Раздавшийся внизу взрыв чуть не сшиб его с крыши.
Артоло, шатаясь, ковылял по лестнице, в ушах звенело. Лабораторию Ворца охватил пожар, на полках с горючими алхимвеществами плясало зеленое, синее, фиолетовое пламя. В стене, где раньше было окно на море, разверзлась дыра – и никаких следов Карильон Тай.
В углу скрючилась ведьма, взрыв обуглил ее броню. Артоло метнуся к ней, но ведьма предостерегающе подняла руку. Не заговорила – только мотнула рукой на свой шлем, показывая, что какой-то механизм поврежден.
– Где она? – взревел Артоло.
Ведьма приподнялась, нетвердо встала на ноги и указала вниз, на побережье, на сбросы отходов из очистной. Там, под прикрытием каменного отвала, виднелась лодка, одна из небольших моторок, на каких патрулировали руины, и лодка, похоже, отчаливала прямо на глазах у Артоло. Дергалась рывками, как если бы рулевой не был знаком с управлением.
– Отсечь огонь! – заорал сверху лестницы Ворц, не слишком желая покидать относительно безопасную крышу и входить в полыхающую печь своей бывшей лаборатории.
К черту пожар. Больше Тай от него не уйдет! Артоло вылез через разгромленное окно, пополз, поскользил вниз по стене, цепляясь за трубы и вентили, и тяжело плюхнулся в ил у подножия. Лодка уже пришла в движение, взревев мотором, начала стремительно набирать ход. Артоло бросился к воде. Тварь
Небо заслонили могучие крылья, Прадедушка, соскочив с крыши перегонного цеха, слетел в прибой. Он склонил шею, приглашая забраться, и Артоло с неописуемой радостью подчинился, перекосившись в дикой, неверящей ухмылке. Он снова избран, снова возвышен, снова летит! О, крыльев гром! Свист ветра! Цепенящая встряска подъема в воздух, великолепие виража при пикировании, стальные сплетения драконьих мускулов под бедрами. Призрачные пальцы не могли ухватиться за чешуйчатый гребень на шее Прадедушки, ведьмино колдовство выцветало, сталкиваясь с живым богоподобием дракона, но это было и необязательно. Загнутые сапоги мигом отыскали чешуйки-упоры, а руки лучше пусть будут свободными для ружья или подзорной трубы.
Сердце воспаряло ввысь с каждым ударом Прадедушкиных крыльев. Взмах – и гвердонская неудача забыта. До этого он не мог подобрать нужных слов, чтобы вымолить у дракона прощение, но что такое слова в сравнении с безрассудной дерзостью броска в поднебесье, упоением скоростью, единством дракона и всадника, что бросают вызов земле и небу, преследуя, пожирая, сжигая любого, кого захотят.
Еще взмах – и забыты увечные руки, радость полета воспламенила без остатка весь разум.
Над лодкой дракон изогнулся в воздухе, и Артоло спрыгнул, по-кошачьи спружинив, на корму. В руке должен быть меч, а на пальце – кольцо Самары, но он и так уже несколько лет не был настолько живым. Эх, сейчас бы снова на перехват хайитянских купцов!
Он грузно понесся вперед, горя нетерпением добраться до Тай. Здесь, на катерке, только он и она. Наконец-то его мечта перед ним! Артоло рванул откидной тент, прелюдией грубости перед расправой, которую он учинит над Тай, когда схватит.
Но ее тут не оказалось.
Лодка пуста.
Рычаги двигались сами по себе. Их обводили полоски тускло-лилового света, остаточные энергии от заклинания.
Опустошенный, будто управлял своим телом со стороны, Артоло взялся за штурвал. На захлебывающемся двигателе он рванул назад, лодка описала широкую дугу. Дракон еще раз прокружил над головой и полетел к берегу. Артоло за ним.
На перегонке еще бушевал пожар, правда, ограниченный одним верхним помещением. Рабочие поспешно выволокли наружу лохани с неперегнанным илиастром, чтобы дым не загрязнял процеженную рапу. Другие откатывали тележки с бидонами на Ушкетский тракт, на случай распространения пожара. Черный дым смешивался с белесыми парами из атанора. Артоло представил, как Ворц мечется по очистной, строго упорядоченное Дантистово царство откалиброванных датчиков и титраторов ввергнуто в раздрай. Отведай-ка хаоса и разрушений, которые несет с собой Тай.
Фабричный люд звал его на помощь, Артоло пропустил их гам мимо ушей. Подведя к берегу, он бросил лодку и шагнул в прибой. Окованные сапоги вязли на илистом склоне. Ведьма, стоя в тени завода, наблюдала за его подъемом. Не шевелясь, будто замерла в страхе.
– Ты все это устроила, – зарычал Артоло и тут заметил неладное. Полную неподвижность доспехов. Не шипели поршни, не качались, не бурлили патрубки.
Он толкнул в грудь бронированного костюма, и тот повалился, распался на части при ударе о грязь. Прерванное заклятие развеялось тонкой лиловой дымкой. Сегменты костюма покатились по склону в пасть голодному морю. Некоторые части упали к сапогам гхирданца, металл лязгнул о металл, подобно звону далекого колокола.
Артоло рухнул на колени, ощупывая пустой доспех угасающими призраками пальцев. Пытаясь прочесть свое будущее по кишкам мертвого механизма и, точно руны, бросая шприцы на песок.
Город набирался от Раски ярости, пока тот твердым шагом сходил к границе. Вместе с гхирданцем двигался ураган, камешки и пыль разлетались по сторонам, будто над головой несся незримый дракон. Перед его бойцами расступался весь люд, и трезвонили набат церковные колокола. Собиралась грозная стая: отмеченная пеплом Эшдана, собратья гхирданцы, воры из Братства и даже простолюдины Нового города – те просто хватали мечи и дубье и шли следом, не зная зачем.
Когда Раск подступил к границе, караульный пост дозора попытался преградить ему путь, но земля невидимо вздрогнула, и солдаты попадали, а он пошел себе дальше. Подземный толчок встряхнул Гвердон. Стекло сотни разбитых вдребезги окон захрустело под стальными подметками. Раск прошагал по Привозному проспекту, затем по улице Сострадания – магистрали пустели, по мере того как толпа разбегалась прочь от его отряда.
– Зачистить трактир, – приказал он. Внутреннему взору открылось здание целиком, со всеми выходами. Он смотрел, как ополчение воров и пиратов роем бросается внутрь, сносит дверь бирюзового стекла, давшую заведению имя, ломится через черные ходы. Даже взбирается на стены, чтобы пролезть в верхние окна.
Раск вошел через разгромленный главный вход. Посетители трактира – богатые торговцы, перекупщики, стряпчие, алхимики – застыли на своих стульях, глядя в замешательстве, как корчму заполняют воры. Раск не обратил на них внимания, равно как и на свистки стражи на улице. Он поднялся по лестнице и вошел в номер Вира.
Закрыл за собой дверь, погружая комнату в беспробудную тишину, будто хаос внешнего мира внезапно взял перерыв. Посмотрел на себя из окна. Как-то спокойнее воспринимать себя кем-то далеким. Вообразить свое тело послушным инструментом.
Раск наблюдал, как подходит к Виру. Двоюродный брат был совсем, совсем мертв. Лицо Вира посинело, прокушенный язык окровавлен. И пальцы содраны в мясо. Его шею обхватывал какой-то аппарат, эта машина, очевидно, и удавила его. Раск аккуратно разомкнул машину ножом и, только когда она отпала, понял, что это. Протезы рук, которые Вир заказал для своего отца Артоло, – крабовые клешни, искусно выполненные из меди и стали. В пазах механизма застряли клочки кожи Вира.
– А мне он даже не нравился, – тихо произнес Раск. Осторожно поднял Вира с пола и уложил на кровать. Прикрыл искаженное лицо простыней. – Но он был из нашей семьи. Был своим для Прадедушки. Такое злодейство нельзя оставлять без ответа.
Что делал Вир в этой комнате, когда на него напали? Не спал. Никаких признаков женщины. Раск обнаружил тяжелый кофр из темного дерева, выстеленный бархатом, внутри бумага из лавки на Долу Блестки, сертификат подлинности с сургучовыми печатями работавших над протезами мастеров. На каждой повторялось клеймо алхимиков с глазом и флягой.
Включая последнюю печать: суровую, державно-заглавную «М», крепость с двумя башнями по бокам. И запоздалое «и К о», как бы между прочим. Службы эфирных взаимодействий. Раск представил, как родственник открывает коробку – и руки оживают, наскакивают на него, душат. Алхимический убийца. Он представил это с ясностью Шпатовых видений, словно сам смотрел, как руки выжимают из Вира остатки жизни.
Такое злодейство нельзя оставлять без ответа.
«
– Босс! Стражники! Много!
Раск проигнорировал обоих. Дал себе опять изойти из тела, разделить взор со Шпатом. Увидал, как по улицам движутся маленькие пятнышки, клякса отряда дозорных в синих плащах окружает трактир. Короткий всплеск красноты, облачко дыма – кто-то из воров запаниковал и бахнул из пистолета, но стражники удержали ряды. Раск одновременно видел дом на Фонарной в Новом городе и трактир «За Зеленой Дверью» прямо перед собой. Осознавал рельсовый путь под землей, как кости под собственной кожей. Зачем Вир вздумал открывать коробку тут, вместо того чтобы дойти пару шагов до защищенного Нового города? Такое сокровище, как эти руки, гхирданский гонец, может быть, лично дракон, несомненно, доставил бы на сколь угодно далекий Ильбарин, где отбывал повинность Артоло.
Здесь должно быть что-то еще. Раск обошел номер, не обращая внимания на шум снаружи. Прикроватная тумбочка завалилась на гардероб – а сам гардероб разворочен нападавшим, за исключением одного отделения. Раск попробовал выдвинуть ящик, но тот не поддался. Потянул, прилагая все силы, но ящик остался неподвижен, хотя весь тяжелый гардероб слегка покачнулся. Пришлось стать на колени, чтобы изучить его повнимательней.
– Раск! Ты там жив? Впусти! – кричала снаружи Карла с растущей паникой в голосе.
– Заткнитесь, вы оба, – отрубил Раск. Выдвижной ящик замком не заперт. Наверняка чары. Обережное заклинание – одно из самых простых колдовских воздействий, но Вир не был колдуном – кто-то другой запечатал ящик. Очередная ловушка? Или Вир хотел сохранить что-то в неприкосновенности? Волшебные запоры открывает только правильное средство. Самый распространенный ключ – это кровь, но может использоваться и что-то другое, и, судя по всему, убийца Вира унес этот предмет с собой. Раск вынул драконозубый кинжал, прижал кончик к дереву, словно отмычку. Волшебство клинка среагировало на волшебство запора, создавая иллюзию материального контакта, и он начал осторожно пилить нити заклятия, пока чары не поддались.
Внутри – бумаги, рукописные заметки на лириксианском. Почерк Вира. Клянусь плетью! Сообщения о торговле илиастром, об их преступлениях вне оккупационной зоны. Имена, даты – про сожжение мастерской Дредгера, потасовку на территории Хайта, Крэддока и всех поставщиков илиастра. Даже про взрыв на Мойке, у Бастона. Что же это такое – архив собранного Виром компромата? Не рассчитывал ли он преподнести все это Прадедушке по возвращении, чтобы лишить Раска места Избранника? Или куда хуже – Вир
С этими листками перемежались другие записи. С непонятными терминами вроде «согласовано». Со знакомыми именами – Иджсон. Карильон Тай. Эладора Даттин. С описанием визита к «Манделю и Компании».
– Чем ты так долго занят? Впусти меня! – вопила Карла, рассаживая об дверь кулаки.
Нельзя допустить, чтобы эти записки попали в руки городского дозора или иных недругов Гхирданы. В углу комнаты стоял камин, на решетке слой холодного пепла. Раск сунул туда охапку бумаг и поджег, переворачивая листы, – пускай все прогорит до полной нечитаемости.
На дне ящика лежала металлическая коробка, украшенная серебристыми завитушками. Он открыл защелку – внутри машина другого рода с рядом буквенных клавиш и трубкой алхимической жижи. У Раска наметанный пиратский глаз на такие поделки – он рос на острове, в Прадедушкином дворце, убранством которому служили краденые драгоценности со всего света. Он мог заявить, что эту коробку смастерили не в Гвердоне. Гвердонские кузнецы и алхимики черпали вдохновение в эстетике Хранителей, их работы были строги и внушительны и украшались очень скупо. Изображениями сводов, фонарей, суровых ликов святых и мучеников. Изделие в коробке, наоборот, имело причудливые формы. Разъемы, куда входили орихалковые провода, сделаны в виде распустившихся бутонов, а вдоль энергетических контуров плясали серебристые рыбки.
Во встроенном зеркале Раск ненароком увидел свое лицо и на миг потерялся, кто он такой – этот, живой, из зеркала, или тот, мертвый, смотрящий из Нового города. Он захлопнул коробку. Какое-то устройство для связи, предположил он. Возможно, алхимический аналог его разумной щебенки.
Прибор тоже требовалось уничтожить.
– Босс! – звала Карла. – Надо уходить!
Небольшого огня на решетке недостаточно, чтобы повредить этому устройству. Раск взялся за драконий клинок и взрезал коробку, полосовал ее снова и снова. Тонкий металл хорошо рвался. Детали ломались, как косточки, а стеклянная трубка раскололась, изливая живительную влагу своего нутра на пол. Он отбросил труп машины и вытер руки о покрывало на кровати. Пинком встряхнул горящие в камине бумаги, убеждаясь, что все следы надежно стерты.
– Вир, – прошептал он телу. – Твоя кровь – это моя кровь, и за тебя будет отомщено. Я не знаю, что ты тут делал, но знаю, кто убил тебя.
Он отпер дверь, и Карла практически упала внутрь.
– Нижние боги! – выругалась она, увидев на кровати тело. – Кто бы это ни сделал, мы их найдем, Раск. Клянусь. Но, по-моему, их тут нет – все выходы мы перекрыли. Может, удрали до нашего прихода.
– Или ушли тайным способом, – проговорил Раск. – Провернув алхимический трюк. – Кто знает, какую дьявольщину сварганил Мандель у себя в крепости. Нет, у алхимика не будет надежды на искупление, никакого пепла в обмен на верность. Ему предстоит сгореть. Никто не смеет идти против дракона.
– Так или иначе, мы их выследим, обещаю.
«
Карла взяла со стола листок с печатями, пробежалась. Побледнела.
– Богова херь! Видал?
– Да. – Раск встал, отряхнул брюки от металлической крошки. – Вынесите останки моего родича, – приказал он, – никаким богам с упырями я не отдам его душу. – Он забрал письмо алхимиков у девушки и аккуратно положил в карман, стараясь не повредить печати.
Глазами Шпата Раск смотрел, как Карла сводит его тело по лестнице.
Снаружи дела уперлись в тупик.
Трактир превратился в осажденную крепость. Люди Раска встали у окон и в тени задворок, залегли за коробами и бочками, ставили толстых купцов перед собой живыми щитами. Вдоль улицы Сострадания выстроился городской дозор. В основном уличная стража, вооруженная разве только служебными дубинками и мечами, но усиленная довеском дозорных в доспехах и с огнестрельным оружием. И здесь не Новый город, даже не Мойка – на этих улицах сочувствующих нет. Бледные лица глядят с верхних этажей контор и торговых домов в ожидании, когда наконец железный кулак города сметет вторгшееся ворье, вышвырнет пришлых на их законное место. Наверняка под землей, в стоках, толкутся упыри, готовые пресечь любую попытку убежать по подвалам.
За оцеплением дозора стоял экипаж, о котором говорил Шпат. Четверка рэптекинов, над потными боками поднимался пар. За ними толпились зеваки – их сдерживала другая цепь стражи. Еще дальше разрастался затор из карет и повозок. Площадь Мужества запрудила толпа.
А позади них всех, за длинной улицей Сострадания, за бесплотным виадуком Герцогини, за парламентом и Могильным холмом, за Пятью Ножами и Лазовищем, хорошо устроился Мандель. Гневу Раска хотелось взлететь, раскинуть крылья, проплыть над городом.
Сжечь крепость Манделя из поднебесья.
Полет дракона до Маревых Подворий займет мгновение ока, но Раск был привязан к земле. И путь преграждали стражники, упыри и прочие гвердонские препоны.
Алик Нимон, министр общественной безопасности, стоял у своей кареты и разговаривал с парой капитанов дозора. Нимон – обычный неприметный бюрократ, но когда Раск призвал Шпатов взор и взглянул на эту сцену с высоты, то Нимон показался ему гораздо весомей, значительней. Для Шпата все люди в толпе были эфемерны, размыты, бледные тени из воды и плоти колыхались среди городского кирпича и камня, но Нимону была присуща твердость, которой недоставало другим. Возможно, так отражался покров его должности, воплощение потрепанных городских устоев, хотя из Нимона уроженец этого города такой же, как из Раска.
Из экипажа Нимона за происходящим наблюдала Эладора Даттин. Раск прежде уже встречался с Даттин, при странных обстоятельствах. Шесть месяцев назад, во время вторжения, она возникла прямо из воздуха в Прадедушкином дворце. С помощью какого-то тайного волшебства она телепортировалась через океан – из Гвердона в Лирикс. Раск вспомнил звон незримых колоколов, предвестивших ее прибытие, и когда она появилась, то была покрыта тонким слоем ржавой пыли, словно запекшейся кровью. Тем не менее, невзирая на контузию от столь неестественного способа передвижения, она сохранила присутствие духа и потребовала переговоров с Прадедушкой. Она доставила послание от правителей Гвердона и гнула перед драконом свое, при том что едва стояла сама. Помимо прочего, Прадедушку впечатлила ее откровенная бравада, и дракон согласился на уговор, что в итоге привел к Перемирию.
Как и Нимон, Даттин куда опаснее, чем кажется с виду.
«
– А мой родственник, – пробормотал Раск, – убит. – В бездну ваше Перемирие и все городские законы – пролита кровь дракона. Никто не смеет идти против дракона и жить как ни в чем не бывало.
Зрение Шпата показало Раску еще одну вещь – в оцеплении имелся разрыв. Нимон нарочно не стал строить стражников напротив улицы, ведущей к Новому городу, очевидно оставляя ворам путь к отступлению.
Еще Шпат показал ему снайперов на крышах и их длинноствольные ружья для боя против святых и монстров.
– У них на это кишка тонка. Драки они не хотят.
Истощился. Как раз когда он так нужен Раску.
И снова Раск пускает свой ум по верхам, карабкается по Шпатовой душе, как по лестнице к небу. Вновь глядит на улицу Сострадания с высоты Нового города. Отсюда видно, как крепнет напор толпы за линией стражи, как Бастон проталкивается к трактиру (и незадачливый стражник пытается остановить его у границы; короткий миг насилия – и стражник без сознания лежит на тротуаре, а Бастон даже не сбивается с шага). Видит кучку шумных сановников – будто от них много зависит. Там и лириксианский посол с майором Эставо, оба раскрасневшиеся, сердитые, спорят с каким-то гвердонским чиновником, а позади выглядывает Эладора Даттин. Боги и политики схожи – и те и другие пытаются ухватить за хвост извивающуюся змею событий. Здесь, на улице Состраданий, будущее может целиком поменяться.
Но все сейчас в руках двух людей. В этот миг судьбу города вершат лишь два человека.
Раск вышел вперед из-под защиты стен трактира. С Нового города было видно, как снайперы берут его на мушку.
Алик Нимон протолкался сквозь стражников, встречать его посреди улицы Состраданий.
– Князь Раск.
– Министр Нимон.
– Вы выдвинулись далеко за черту мирной зоны, высокородный господин. Можем ли мы уладить все это без кровопролития?
– Кровь уже пролилась. Мой кузен Вир был убит в этой таверне.
Нимон склонил голову:
– Соболезную вашей неутешной утрате. Но трактир «За Зеленой Дверью» находится на территории свободного города, а не ЛОЗ. Отведите своих эшданцев за черту Нового города, и я обещаю, что этот инцидент будет скрупулезно и в полной мере расследован городской стражей.
– Спасу вас от волокиты. Я знаю, кто за это в ответе. Алхимик Мандель.
– У вас есть доказательства?
Раск швырнул сопроводительное письмо к ногам Нимона. Министр устало наклонился над уличной пылью и поднял бумагу.
– Это заказ на пару ручных протезов.
– Мандель заколдовал их, чтобы убить моего двоюродного брата. Для меня доказательств достаточно.
– И зачем было Манделю так поступать?
– Причина останется между Манделем и Гхирданой, но знайте – он за это заплатит.
– Гхирдана, – произнес Нимон, – не ведет дела за рубежом мирного договора. Уводите Эшдану в Новый город, немедленно.
– Вы смеете…
Часть гнева Раска оттекла к Шпату; это как прижаться лбом к холодой стене, остужало и успокаивало.
– Мы отнесем домой тело родича. Но это еще не конец. Не становитесь между драконом и его противником.
– Если я повстречаюсь с настоящим драконом, наверняка запомню, – подколол Нимон.
Раск повысил голос, объявляя своим соратникам:
– Отходим! Сбор на Фонарной улице.
То, как они покидали трактир, говорило многое о каждом в отдельности. Многие эшданцы из окружения Раска прошли Божью войну, повоевали в других городах. Они перемещались в одиночку и двойками, перебегая от укрытия к укрытию. Двигались так, словно дома вокруг них горели и были готовы обрушиться, будто плотные ряды стражи собирались открыть огонь. Несколько чистокровных гхирданцев, отдаленные кузены из младших ветвей семьи, ступали гордо – несли обернутое простыней тело и шли при нем почетным караулом. Гхирдана не отдает своих покойных ни богам, ни психопомпам; тело Вира поместят в населенную духами усыпальницу на островах.
Новобранцы, воры из Братства, просачивались из трактира, пряча лица от стражи. Если удавалось, растворялись в тени, скрывались на сбегавших к Мойке ответвлениях от улицы Сострадания. Вышла и Карла и держалась недалеко от покойного. С угла Привозного проезда, подойдя к оцеплению так близко, как мог, Бастон взглядом понукал их поторопиться. Пестрое воинство возвращалось домой, в Новый город.
– Ваши соплеменники могут идти. Ваша Эшдана тоже свободна, – сказал Нимон. – Но я заметил в толпе кое-каких гвердонцев. Известных дозору преступников. Арестовать их. – По кивку от Нимона стража навела ружья на местных воров. Дозорные в гражданском внезапно заломили Бастону руки и впечатали в стену. Карла прорвалась через оцепление и бросилась к брату; стража навалилась и на нее.
Пыхтя подбежал лириксианский посол в сопровождении майора Эставо.
– Не… – он набрал воздуха, – …не спорьте. Иначе – нарушение Перемирия. И тогда, – посол одышливо махнул рукой на Новый город, подразумевая Лириксианскую Оккупационную Зону, армейскую базу, Божью войну и прочее, – считай вообще все просрали, – недипломатично завершил он.
Раскаленный гнев Раска был потушен, остужен и подобно металлу застыл, отлитый в нечто несокрушимое и холодное. Он повернулся к Нимону:
– Нет. Все эти люди – мои. Все под моей защитой. Уйти должны все.
– Этого не случится, – сказал Нимон.
Раск на секунду прикрыл глаза, наблюдая, как Новый город пересекает тень.
– Случится.
Драконы кружили над Гвердоном далеко не первый месяц. С самого Перемирия, с тех пор как Эладора Даттин пересекла океан и позвала Гхирдану владеть частью города, в небесах появились драконы. Но все это время они были отдаленной угрозой, о которой город быстро забыл, стараясь скорей окунуться в родное корыто коммерции и коррупции. Летающие ящеры гнездились на высотках Нового города, где и так было полно всевозможных причуд, и не лезли в дела города старого, настоящего. Они взмывали за облака и, невидимые за гвердонским смогом, летали воевать на юг или запад, создавая проблемы другим, менее везучим городам – как ящики с алхиморужием, что отгружали в порту. И вот прошли месяцы с тех пор, как население Гвердона позволило себе роскошь забыть о том, что делит город с живыми драконами.
Сегодня вспомнило.
Тайрус приземлилась на трактир «За Зеленой Дверью», из-под могучих когтей на мостовую посыпалась черепица. В толпе раздались вопли тревоги и ужаса, провоцируя паническую давку. Строй дозора сделал шаг назад – со всей своей властью, со всем оружием, они – всего лишь смертные, добыча, сжимающаяся в комочек на глазах хищника. Драконица расправила крылья, погружая во тьму целую улицу. Выгнула длинную мускулистую шею – массивная голова со страшной пастью оказалась так близко к Нимону и другим, что жар дыхания обжигал, будто они стояли у кузнечного горна.
Тайрус выгнула хвост, снося еще один кусочек гостиницы.
– Один из детей моего брата, – прошипела она, – был здесь сегодня убит. Гхирдана объята скорбью. Не испытывайте сегодня мое терпение.
На долгую-долгую минуту все замерли. Вокруг шумел город – с улицы разбегался охваченный страхом народ, в Ишмирской зоне и на Священном холме в своих храмах рокотали боги. Из щелей между зубов Тайрус струился, завиваясь, дымок. Перемирие закачалось на острие ножа.
Той, кто начал действовать первым, оказалась Эладора Даттин. Она подбежала к ним и что-то зашептала на ухо Нимону, а затем та же Даттин учтиво присела перед драконицей.
– Пусть все уходят.
– Если она встанет между мною и Манделем, то тогда и она – враг дракона.
Когда облаченная в броню ведьма начала снимать с себя шлем, Кари внутренне подготовилась к тому, что сейчас будет потрясена, узнав, кто это. Ведьма, кем бы ни была, очевидно, была знакома с Кари по Гвердону. Знала все о загадочном наследии Таев, о связи с Черными Железными Богами, о вовлечении в дела воровской гильдии. Кари безотрывно таращилась на чародейку, пока шлем отъезжал с негромким чавкающим звуком, будто изнутри забрала отлипала плоть.
Узнавания не произошло – но потрясение заключалось в другом. Лицо колдуньи было обожжено, полуоплавлено. Каждая жилка потрескивала, как маленькая молния, дожигавшая плоть до серого пепла. Волос нет, выпирал овал черепа. Макушку венчали наколотые руны, расходясь вдоль не существующего уже пробора, и эти наколки каким-то образом предохраняли свои участки кожи – нелепо розовые и здоровые – посреди общего отмирания. Кари встречала хайитянскую нежить, выглядевшую куда бодрее.
– Хочешь жить, помогай снимать, – заявила ведьма. Голос, однако, был чертовски знаком.
Отошли другие части доспеха, шприцы разрывали омертвевшую кожу, как мокрую бумагу. Кари слышала, что практиковать колдовство разрушительно, и видела, какую цену взымали заклятия с профессора Онгента или Эладоры, но здесь все было гораздо запущенней. Вот почему большинство чар творят божьи отродья либо нелюди, навроде ползущих… И тут на нее навалилось прошлое. Гвердон, воровское судилище – та ночь, когда они со Шпатом думали, что свергнут Хейнрейла. А Хейнрейл заручился поддержкой ползущих – но при нем была и своя чародейка. Мири, так ее звали. Кари видела ее тогда только мельком, но эта женщина не раз попадалась в Черных Железных видениях. Высокая, горделивая, голые руки покрыты волшебными знаками. Прекрасная, как коралловая змея.
– Я тебя уже видела. Я тебя знаю.
Отдельные части лица Мири, еще способные шевелиться, скривил оскал.
– На это нет времени. Дуй в бочку. – Мири указала на бидон для илиастра у дверей лаборатории. Кари на миг заколебалась, но… что ей делать?
Она и полезла, стала протискиваться в металлическую емкость. Горловина бидона у`же, чем ее плечи, но Кари хватило гибкости ввинтиться. Внутри она, как могла, сложилась, принимая позу зародыша. Алхимического создания из тех, что у Ворца на полке, в паре футов отсюда. Мири поспешно задвинула крышку бидона, погружая Кари во тьму.
Снаружи взвился шум. Взрыв, бьется стекло, крики. Лязг металла – бочку зацепил железный крюк. Кари болезненно сжалась – ее подняли, сгружая с платформы на пол перегонного завода. Еле удалось сдержать крик, когда бидон ударился о поверхность. Его подняли опять и бесцеремонно завалили набок, теперь Кари лежала горизонтально, в позвоночник вминалась металлическая стенка.
Движение. Ее повезли на телеге, судя по стуку колес на каменистой дороге. Шум беспорядка на заводе гас в отдалении.
Теперь было слышно лишь, как скрипит ось телеги. Как натужно дышит мул. Как дышит она сама в этом чертовом гробу.
Щипало в местах, где Ворц брал кровь. Спину ломило от перекособоченной лежки внутри бидона. Сколько еще ей ждать? Сродни ли этот побег тем попыткам, какие она устраивала сама, –
Черт возьми, если верить ушам, то поблизости может вообще никого не быть – может, мул сбежал вместе с упряжью и теперь, технически, она стала его пленницей. То Дол Мартайн, то Двенадцать Кровавых Солнц, то суки-гхирданцы, то Мири, а теперь еще и мулы – ее тюремщики с каждым разом все хуже и гаже. Она захихикала и поняла, что в бочке не так много воздуха, значит, вряд ли сумеет дождаться, когда настанет подходящий момент.
И все равно ждала. На худой конец, каждая проведенная в бочке минута отдаляла ее от лагеря.
Изрядно натерпевшись от богов, Кари не вознесла им молитву, однако продолжала надеяться на то, что Адро еще жив. Дракон обещал прислать лекаря, и, сознавая, что обещание дракона – ничто, все же приходилось уповать на его честное слово.
Кари расчесывала уколы, размышляя, что с ней проделывал Ворц. Как-то определял ее святость – профессор Онгент ставил похожий опыт с черепом, еще когда она понятия не имела, кем является. Кари в самом деле была бы не против найти такого алхимика или чародея, какому могла б по-настоящему доверять и получить от него ответы.
Изоляция и темнота в этом бидоне, как в утробе, чудились ей знакомыми на неком древнем, глубинном уровне – своими для той части разума, от которой она, как правило, убегала. Твою душу! А ведь хреновина в целом похожа на колокол! Она в заточении внутри стального сосуда в форме колокола. Или виною сходство с алхимической колбой, как та, в которой ее
Кари даже не знала,
Взаправду ли она человек? Это ее родная душа или такая же эманация, побег божественного древа в вещественном плане бытия? Во всяком случае, вместо Черного Железного Бога она подыскала себе кое-что получше. Человек или нет, смертная или нет – у нее хотя бы есть Шпат.
Снаружи что-то глухо бухнуло, и повозка замедлила ход. Немного отклонилась, словно мул сбавил шаг, чтобы пощипать кусты у обочины, затем остановилась.
Момент подходящий, примерно такого она и ждала – а еще Кари чувствовала, что сидеть наедине со своими мыслями в темноте будет всяко хуже того, что окажется снаружи. Кари надавила пальцами на крышку, прилагая все силы, чтобы ее повернуть. Та подалась на ширину пальца, но, главное, подалась. Кари крутила крышку снова и снова, хоть запястья простреливала боль, пока не отвинтила совсем и наконец смогла выползти на солнце.
Мул довольно жевал какую-то колючую травку, что невероятно обильно поросла у дороги. На телеге стояли еще два бидона с илиастром. А сзади, лицом в дорожной пыли, лежала скомканная человечья фигура в плаще с капюшоном.
Это была Мири.
Кари пыталась решить, не оставить ли чародейку умирать в пыли. Прикидывала даже, не ускорить ли ее кончину. Там, в Гвердоне, эта женщина прислуживала Хейнрейлу, а здесь – Гхирдане. Это враг – но она же вытащила Кари из лаборатории и, очевидно, вынашивала какие-то планы. Ладно, хер с ней, пусть Мири протянет еще немного.
Дама оказалась ошеломляюще легкой, словно изнутри полой, выжегшей себя заклинаниями. Потеряла сознание от зноя и незнамо каких наведенных чар. Исходя из ее состояния, наверняка мощных. Рот и нос Мири были заляпаны сажей, а на запястьях открылись бескровные раны. Кари огляделась, ища укрытие, заметила следы обвала и горный лужок и тут поняла, что здесь еще не бывала. Выше по склону стояла та самая часовенка богини этой горы. Известной так же как Богиня Выколачивания Дерьма Из Кари – но был слух, что богиню разнесли на куски гхирданцы. Совсем убить ее они не могли, но божеству требуется время для нового воплощения. Может статься, в часовне безопасно – и это не то место, куда кто-нибудь нагрянет по доброй воле.
Пыхтя, она приступила к подъему с Мири, в виде сотканного из тьмы коврика на плече. С приближением к маленькой часовне стало проявляться то напряженное ощущение беспокойства, душевного трения, как прежде, правда, сейчас гораздо слабее. Кари миновала мраморное изваяние Ушарет перед часовней, уложила безжизненную чародейку в тени и обошла храм с тыла. Там, за аркой без дверей, располагалось небольшое алтарное помещение. На мгновение Кари застыла, померещилось, будто кто-то распростерся перед жертвенником, но когда глаза привыкли к полумраку комнаты, то это оказался лишь куст, проросший сквозь трещину в плитке, при этом растение походило на сгорбленную старуху, колючие ветки вытянулись на алтарь, словно утопающий хватался за плавучую корягу.
Стены были отделаны запыленной мозаикой, и в них по обеим сторонам располагались альковы, где, вероятно, стояли жрецы во время службы. И – вот так чудо – тут была раковина, чаша свежей воды, наполнявшаяся струйкой, что текла из стены. Еды нет, но Кари ела только вчера, то есть по нормам этого умирающего утеса была в этом смысле в полном порядке.
Кари затащила Мири в альков, сама присела на пол.
Колючий куст выглядел и впрямь одушевленно, стоило приглядеться подольше. В перепутанных корнях угадывались ноги, можно было различить изгиб позвоночника, даже намек на лицо.
– Она возвращается. – Мири издала гортанный шепот сквозь растрескавшиеся губы.
– Сообразила уже.
– Не называй ее имя.
– Знаю! – отрезала Кари.
Мири показала на раковину. Кари горстью черпнула воды и по капле влила чародейке в рот.
– Где… наша еда?
– У нас нет никакой еды.
– Дура. В других бидонах! Я взяла припасы. Еду, лекарства, деньги.
– Вот ведь говно! Бочки остались внизу, под горой. Мне показалось, в них один илиастр.
– Там в растворе водонепроницаемые мешки.
Кари выскочила из часовни, поглядела вдоль склона на далекую ленту пустой дороги. Ни следа – ни телеги, ни мула. Не понять, то ли животное убрело прочь само, то ли попалось погоне с очистной. Или, черт возьми, с синего неба ухнул дракон и его унес.
– Повозки нет.
Мири постучала головой о выложенную плиткой стену.
– Дура. – Чародейка судорожно искривила сведенные пальцы над выемкой на локте. Местом, куда костюм впрыскивал ей живительные соки. – Больше не выходи. До ночи. Дракон будет искать.
– Ну так что? – спросила Кари. – Тебе без этих вещей жопа? Готовишься умереть?
– Нет. Но будет больно.
– Я, в общем, и не против. – Убегая из лаборатории, Кари прихватила скальпель и сейчас извлекла его. – Зачем ты меня оттуда вытащила? – Настал черед получить ответ.
– Не вздумай, – глядя на скальпель, сказала Мири, на пальцах заплясали лиловые искорки. Белки ее глаз вовсе не белые – пестро-коричневые, с сеткой трещинок. – Конечно, ради Кхебеша. Меня бы они назад не пустили.
– Назад? – повторила Кари. – Значит, ты там уже была.
– Обучалась. – Вокруг кисти сделала виток миниатюрная молния. – А тебя просто так они тоже не пустят. Если не получат чего-то стоящего, чего-то в обмен. Что же это?
– Книга. В Гвердоне была чародейка, доктор Рамигос. Погибла во время вторжения.
Мири кивнула:
– Она работала над божьими бомбами. Ее гримуар открыл бы перед нами ворота. И где же книга? На «Розе» ее не было.
– Ее спрятал капитан Хоуз. Думаю, что знаю где.
– Покажешь, – велела Мири.
– На хер пошла.
– Я…
– И нехер тут мне угрожать. – Кари передразнила гулкий голос Мири из-под шлема: – «Мои смертельные чары разорвут тебя на куски». Убить меня хочешь ты, хочет Гхирдана, хотят ишмирцы. Хейнрейл в Гвердоне тоже хотел. Еще эта шипастая карга, как видишь, – добавила Кари, отвешивая с ноги кусту в виде Ушарет.
Мири закатила глаза:
– Может, пора прекратить выбешивать… хм, всех. И вот что я хотела сказать – у меня есть корабль. То есть лодка под парусом, но до материка она доплывет.
– У тебя парусная лодка. А у них, блин, дракон!
– Ему пора отбывать в Ульбиш. Надо просто переждать в укрытии, пока он улетит. – Мири кашлянула. – Ворц получил от тебя что хотел.
Кари потерла ранки:
– У меня брали кровь. Зачем?
– Ты интересная особь. Искусственная святая. Разводить святых дело нехитрое – блаженных, слюнявых кретинов, врожденно угодных Кульдану или еще кому. Но тебя создали ради определенной цели. – Мири облизала губы, откусила клочок омертвелой кожи. – Такое чучело.
– Кто бы, ё-моё, говорил.
– Ты про это? – Мири вытянула обожженную руку, словно впервые обратила на увечье внимание. – Это я навела на себя сама. Сделала выбор и с его последствиями живу. – Снова закашлялась. – И да, если не попаду в Кхебеш, то с последствиями и умру. Но выбор был мой.
– В Кхебеше тебя смогут вылечить?
– Помочь смогут.
– Я туда как раз за помощью. Ищу спасение для Шпата.
Мири засмеялась, закашлялась, опять засмеялась.
– Кто тебе сказал, что в Кхебеше ему помогут?
У Кари покраснели щеки.
– Эладора Даттин. Моя сестра. Она была неправа?
– Неправа? Необязательно. Кхебешцы – величайшие волшебники в мире. Но твое деяние, твое Помойное Чудо, не было волшебством. Возможно, не без участия волшебства, однако, по сути, самое настоящее, пошедшее вразнос чудо. – Мири пожала плечами: – Может, если археотелоги, дюжины две, поизучали бы его месяцев пять, то смогли бы реконструировть эфирные возмущения. Но, как я понимаю, Новый город представлял собой не вполне благоприятную среду для исследований, пока ты была… как там, Святой Карательницей?
Кари откинулась назад. Определенно она гнала ссаной метлой всех этих чародеев, когда была Святой Карательницей, они со Шпатом боялись, что те могут прознать о тайном хранилище под Новым городом, где содержались остатки Черных Железных колоколов, незаконченные божьи бомбы. А Эладора как-то упомянула, что «инженеры-богословы до сих пор никак не вычислят, сколько же божественных сил ты тогда сбросила».
Не солгала ли Эладора, когда советовала Кари уехать в Кхебеш? Прежде Кари посмеялась бы над такой нелепой мыслью – в детстве кузина была честной до опупения. Но нынче Эладора замешана в политику, в международные отношения и интриги. Даже если не солгала, возможно, у Эладоры имелся скрытый мотив надолго убрать Кари из Гвердона.
– Я за книгой, – пробормотала Кари, – ты за лодкой.
– Черта с два. Пойдем вместе. Я с тебя глаз не спущу. – Мири со стоном потянулась за водой. – К тому же, не опираясь на тебя, мне далеко не уйти.
Впрочем, Мири спустила с Кари глаза, когда уснула. Чародейка начертила на своей половине часовни охранную руну, отгораживая свой маленький альков от проникновения Кари.
Проснулась Мири от шороха, с которым Кари скальпелем распарывала мешки и высыпала содержимое на скользкий от илиастра пол. Кари перебирала барахло, изымая и складывая в один мешок пузырьки с препаратами Мири. Рычаг воздействия.
– Как?
– Разыскала мула. Его поймали какие-то дети. Я забрала назад. – Кари поднесла большую черную коробку. – Вот еще что нашла. Этой штукой Ворц пользовался тогда в лаборатории. Вроде эфирографа?
– Продвинутая модель. Я раньше таких не видела. Может, и нам пригодится.
Кари угукнула. Прежде виданные в Гвердоне эфирографы сообщались по толстым проводам, которые алхимики понасажали по городу, точно удушающие лозы. Этот работал без проводов, предположительно передавал сообщения по невидимому эфиру, через царство богов.
Еще одна, своего рода искусственная святость.
– А они могут нас по нему выследить?
– Не думаю. Когда выключен, уж точно нет.
– А с Гвердоном я могу по нему говорить?
– Наверно. Ворц разговаривал с кем-то из Гвердона. – Мири пошуршала остальными котомками. – Эй, еда почти вся пропала. И мои деньги. И…
Кари пожала плечами:
– Детям тоже надо было что-то оставить.
Следующим утром, подкрепившись содержимым одного пузырька, Мири вновь смогла ходить. Чародейке были известны маршруты Эшданы, и беглецы вполне способны были незаметно пересечь остров. Проходя под сенью вершины, Кари почувствовала острый укол вины и все думала, пережил ли Адро ту ночь и ждет ли Рен до сих пор, что она вернется, поможет. Принесет надежду полной горстью бляшек.
Прошлой ночью можно было попытаться вернуться. Под покровом тьмы проникнуть в лагерь. Пролезть за забор. Перерезать пару глоток. Найти Адро и Рена – и что тогда? Шансы на побег минимальны, и даже сумей они выбраться, то застряли бы на Ильбарине загнанной дичью. Возможности определяет сила, верно? А она бессильна прогнать Гхирдану или увезти друзей с острова в безопасное место. Лучше убежать, спрятаться, сберечь что есть, вместо того чтобы умереть с ними в лагере, тщетно для всех.
К тому времени как они достигли бухточки к западу от Ушкета, Кари почти убедила себя, что поступает правильно. «Вина – непозволительная тяжесть, – твердила она себе. – А сейчас время поторапливаться».
Бухта – неверное слово. До войны здесь была бы расщелина на северо-западном склоне Утеса. Ныне волны плескали о скалы, что в рациональном мире должны были выситься в сотне футов над морем. Кари задумалась, видит ли Мири изнанку чуда, что нагромоздило воды на Ильбарин.
Лодка Мири, установленная на низкую скальную полку, была небольшой. К ней поднимался прибой – в прилив, прикинула Кари, чародейка сама могла бы спустить лодку на воду, лишь чуть подсобив колдовством.
– У нее есть название? – спросила Кари.
– «Тимнеас».
– Это кто?
– Чародей из Кхебеша. Отступник, как его там прозвали. И мой вдохновитель. – Мири тужилась, пытаясь перевалить через борт остаток их скудных припасов. – Обычно наставники Кхебеша не покидают город, разве что по особо важным делам. Внешний мир признан ими опасным – и порченым. Поэтому они затворились за Призрачными Стенами.
Кари подлетела, выхватила у Мири мешки, закинула в лодку.
– Я слыхала это название. Что за Призрачные Стены?
– Тайна, только для посвященных, – пробормотала Мири с язвительным видом. – Так мне об этом сказали. – Она измученно опустилась на плоский валун, отхлебнула воды и приняла очередной пузырек болеутоляющего. – Что ты знаешь о волшебстве?
Кари пожала плечами:
– Это когда выпевают непонятные слова, крутят пальцы, взрывают разную хрень. А еще – кидают по-черному. Все знакомые мне чародеи – включая самого чертова Джермаса Тая, суку-предателя, который убил Шпата, и козлов, отведавших дома моего ножа. И тебя в придачу. В целом, ну его на фиг.
– То есть ты не знаешь ничего, – усмехнулась Мири. – Этого и следовало ожидать.
– Пошла в зад.
– Ты ведь понимаешь, что ты такое? – взгляд Мири стал неуютно напористым.
– Что?
– Тогда, в Гвердоне, я тебя изучала. Хейнрейл открыл тебя первым, но я помогла ему сложить кусочки головоломки. – Она улыбнулась. – Ворц был на верном пути. Я бы с удовольствием тебя расчленила. Разобрала бы по косточкам и узнала, как тебя сотворили. Тебя создавали орудием, Карильон Тай. Тебе не требовалось понимать сверхъестественное, как моей лодке не нужно понимать, куда плыть и как устроены ветра и течения. Тебя смастерили, чтобы ты исправно служила. Действовала, а не осознавала. Заметь, что все, кто стремился тобой воспользоваться, были чародеями.
«Даже Эладора», – подумала Кари, в животе кольнул шип сомнения.
– Мне вот, честно, совсем, дери тебя черти, не ясно – то ли ты меня поучаешь, то ли издеваешься.
– Поучаю. Все вещи на свете существуют в двух мирах. Материальном и духовном – или, как предпочитают говорить чародеи, эфирном. Боги существуют главным образом в эфирном мире; смертные преимущественно – в материальном. Но оба плана бытия взаимосвязаны.
– Да неужели? А я и не знала.
– Это действует в обе стороны. Мысли смертных формируют и возбуждают эфир, обуславливая его ток в разных направлениях. Через длительное, весьма долгое время эти вихревые течения становятся самоподдерживающимися и…
– Вот тебе и получился бог? – Об этом Кари кое-что знала. – Структура, что воспроизводит себя сама.
– С одной стороны, да. Боги – это эфирные образы, а их движение определяется влиянием человеческих душ. И сильнее всего действуют души недавних покойников, свободные от смертных уз и влечений. Отсюда божественная алчность до жертв и погребальных обрядов, а также распространенность психопомпов.
– Распространенность психопомпов, – эхом откликнулась Кари. – Нижние боги, если ты по пути не помрешь, то поездочка предстоит обалденная. Выкладывай дальше, при чем тут Призрачные Стены?
– Эфирный мир опасен. Это хаос первостихий, бурлящий от богов и демонов. Еще хуже, что там безвременье – рябь различных воздействий отражается и колышется взад-вперед во времени, с точки зрения смертных. И вот когда волшебник произносит заклинание… – Мири призвала и тут же задула шарик-светлячок. – Я сознанием проникаю в эфир и возбуждаю его настолько, что получаю физический эффект. Для этого мне приходится подставляться течениям и бурям эфирного плана и часто преодолевать смешения потоков и встречные волны. А поскольку я человек, то удар такой волны принимает материальную форму. Вызывает материальные последствия. – С мерзкой ухмылкой Мири стряхнула с губ в морскую пену каплю крови. Капля сверкнула на миг, и ее смыл прибой.
– А Призрачные Стены? Тебе до сути ехать дольше, чем до Кхебеша.
– Чародеи отрезали эфир Кхебеша от внешних влияний, создали заповедную зону. И отмечают у себя каждый акт волшебства, чтобы впоследствии его компенсировать. Поддержать мировое равновесие. – Мири шептала все тише. И раздраженней, будто ее выводило из себя обсуждение Призрачных Стен. – Но к слову о Кхебеше – где гримуар доктора Рамигос? Где его спрятал Хоуз?
Кари сделала глубокий вдох. Она уже давно предвосхищала эту минуту и надеялась, что не ошиблась.
– Думаю – прямо здесь.
Она сорвала с себя лохмотья и шагнула со скалы.
Нырками Кари опускалась ко дну, к мутной грязи залитого морем края.
Падала на руки Повелителю Вод.
Кари думала о кусте-колючке на горе – богиня возрождалась после уничтожения. Прикованная к часовне, к Ильбаринскому Утесу. Думала о преданности Хоуза почившему богу, об алтаре на «Розе». Капитан заверял, что с нею промысел Повелителя Вод.
И об открывшемся тогда в расселине, где Бифосы плавали над божьей могилой. Кое-что обязано было выжить. Боги не умирают. Наверняка в оправдание долгого подвижничества Хоуза и его смерти мученика осталось хоть что-то.
И эти мысли становились молитвой.
Она припала к морскому дну и держалась, погрузив пальцы в ил. Крепилась, хоть легкие жгло и темнело в глазах. Надеялась, что не ошиблась.
Кажется, пучина зашевелилась.
Брыкаясь, Кари ринулась вверх, пробила толщу моря, задыхаясь, втянула воздух. Поплыла назад, подтянулась на скальную полку и обернулась, как раз чтобы увидеть, как первый из Бифосов поднимается над водой. Полудюжина рыбообразных существ плыла к ней с негромким мычанием, мокрые радужные чешуйки переливались, как драгоценные камни.
Только один вышел следом за ней из воды. Пошатываясь, полез по камням – резкая тяжесть рыбьего тулова едва не опрокинула тощий человечий стан. Людская половина Бифоса была голой, безголовой, распухшей от недель под водой, но Кари узнала ее по походке и по сломанным кистям.
Это был капитан Хоуз.
Сколько от Хоуза продолжило жить в этой сдвоенной сущности? Есть ли там хоть какая-то часть капитана или занебесный паразит его только использует, двигая человеческим телом? Хотел ли капитан, чтобы вот так все закончилось? Это наказание или награда? А может, глупо применять людские слова, людские смыслы к тому, что далеко за гранью понимания людей?
Пока Бифос приближался, ее взгляд притягивала не туша священной рыбы, которую влачило существо, и не несшие ее останки Хоуза, а точка их соединения, место, где Хоузова шея сливалась с рыбьим брюхом. Она не знала, ни что здесь особенно любопытно, ни какой для нее в этом прок, но черта перехода манила глаз, словно Кари хотелось выяснить, к кому Бифос ближе – к человеку или уже к богу.
Бифос остановился и протянул изувеченные руки – руки Хоуза, такие до боли знакомые, – предлагая ей сверток, завернутый в промасленную кожу. Чертова книга, наконец-то.
Создание почтительно остановилось и положило свою ношу на скалу возле Кари. Затем, не издав ни слова, ни звука, Бифос повернулся, скользнул в океан и мгновенно скрылся из виду.
Кари решила счесть это прощальной шпилькой от капитана – ведь точно так же, не говоря ни слова, она ушла от него шесть лет назад. Он лишился речи, но само возвращение книги было достаточным доказательством дружбы.
– В Кхебеш! – сквозь слезы объявила она.
В доме на Фонарной улице Раск справлял поминки по Виру. Покойного не шибко любили в преступном мире: ни сородичи-гхирданцы, ни Эшдана, ни местные воры, – но он был одним из своих, и эту связь они чтили. Бутылками вина и бочонками аракса, а потом братающим всех виски.
Тело Вира, еще обмотанное покрывалом, лежало внизу, на столе. В свое время его отвезут на Гхирданские острова и там упокоят в гробнице. Прежде частью погребального обычая Гхирданы было убийство священника, показать несгибаемость детей дракона перед богами, но в дни наступившего между островами и континентальным Лириксом согласия так себя вести было бы недальновидно. По крайней мере, не стоило убивать священника-лириксианца. Конечно, Бастон с радостью зарежет клирика из Праведного Царства и протащит через границу труп, но и это будет не слишком разумно.
И так из-за них Перемирие оказалось на грани срыва.
Сколько аракса ни пил, Раск чувствовал беспокойство, и застольное пение лишь сильней его донимало. Слишком много неясного в смерти Вира – а также как ему нужно отнестись к его смерти. К родственнику он любви не питал, но честь обязывала ответить на убийство гхирданца. Те бумаги указывали, что Вир злоумышлял против него или по крайней мере доносил о его шагах в Гвердоне – и если Вир докладывал Прадедушке, то мог и лгать, вливать обман дракону в уши.
Хуже того, налицо знак недоверия. Получается, Прадедушка опасается, как бы Раск его не
Хотелось действовать. Нанести удар. Вместо этого его гнули обязательства и обязанности. Кругом обступали люди. Насколько же проще беззаботно лететь, брать силой и рваться вперед, палить драконьим пламенем города и устремляться дальше. Его взаимосвязь со Шпатом в равной мере и благо, и проклятие. Перед ним лежал как Вир, что покоился тут, в доме, так и другие, кто был ранен на улице Состраданий. В одну женщину случайно попала собственная пуля – у пистолета спустился курок, когда ее схватила стража. Несмотря на усилия хирурга, женщина умирала сейчас в паре улиц отсюда. Ощущение крови, стекающей на пол, смешивалось со вкусом аракса.
Снаружи подоспела очередная обязанность. Раск вышел на улицу и низко поклонился Тайрус:
– Благодарю вас, Прабабушка, за содействие.
– Мое содействие, – отозвалась та, – едва не подкосило все Перемирие, и ради чего? Шайки бродяг с Мойки?
– Союзников. Преданных союзников, благодаря которым наше влияние распространилось за пределы оккупированной зоны.
Драконица сомкнула над ним полог кожаного крыла. Зеленоватая чешуя Тайрус заслонила весь мир.
– У драконов бывают слуги, а не союзники, – прошипела Тайрус. – Все ли они приняли пепел?
– Я… почти все, но…
– Почти. То есть ты ограничился лишь горстью коварных гадюк за пазухой?! Моя оценка твоей компетентности заметно повысилась. Ну так скажи, внук, кто расплатится со мной за содействие? На кого ляжет вина? – Глаза горели в душном мраке ее объятий. – На убитого мальчишку, какая бы глупость ни привела его к гибели? На тебя, раз ты нарушил условия и вывел свою банду в свободный город? – Она зарычала, кислотная слюна изошла паром на мостовой Фонарной улицы (и Раск со стороны почувствовал, как кислота проедает булыжники). Или надо предъявить сразу брату? Который до сих пор не вернулся! Что он велел тебе сделать?
– Взять под контроль городской оборот илиастра, – ответил Раск. Прадедушка также велел об этом молчать, но его избранник сейчас у Тайрус в долгу.
– Значит, мы теперь коробейники? Выковыриваем из грязи отбросы богов и за пару медяков ими торгуем? Прибыль от илиастра ничтожна. – Тайрус вновь зашипела: – Заканчивай. Больше границу не переступай ни под каким предлогом.
– Мой Прадедушка поручил мне задание, и я скорее умру, чем потерплю неудачу.
– Дитя, – проговорила Тайрус, – ты смертный. Неудачи и смерть для тебя неизбежны. Тебе дано лишь выбирать, что из этого встретить первым. – Ее тон намекал на завершение беседы, но Раск еще не закончил.
– Гхирданец убит. Расквитаться за него – наше общее дело чести.
Тайрус зевнула, показав ему три ряда бритвенно-острых зубов. С небольшими прорехами, откуда брали ножи для ее приемных детей. В этих лунках уже набухали новые зубы.
– Приведи тех, кто за это в ответе, и я их проглочу.
– Алхимик Мандель…
– У тебя нет доказательств.
– Письмо, – сказал Раск, доставая лист с печатями. – Компания Манделя зачаровывала искусственные руки, которые задушили Вира.
Драконица медленно выдохнула. Воск растаял. Бумага почернела и загорелась.
– Я не бесчувственная, дитя, но юный Вир мертв, а мертвые могут и подождать. Порою месть должна быть нескорой, и от того еще слаще. – Тайрус расправила крылья, выпуская его из этой исповедальни. – Знай свое место, Избранник, и будь достоин его.
Шпат наблюдал за отлетом дракона. Часть его разума была вместе с Тайрус, пока та делала над Новым городом круг, набирая высоту, чтобы потом умчаться на специально отведенные охотничьи угодья к северу от Гвердона. Драконицу он тоже мог ощущать – чувствами, которым не знал названия.
– Ты у меня в долгу, – сказал Раск, поворачиваясь к дому на Фонарной. – Я тебя спас. У нас с тобой уговор. – И его крик раскатился эхом по Новому городу: – Показывай моих врагов!
Шпат попробовал. Тянулся, снова и снова. Он видел подброшенные Бастоном камешки на другом конце города. Они сияли в его уме, как созвездия – но очень далекие. Шпат тужился, пока сознание не начало рассыпаться, пока не затлела душа, и все без толку. Достать до этих осколков ему не проще, чем взлететь.
– Да чтоб тебя, – взревел Раск. – Я не подведу Прадедушку!
В доме на Фонарной Бастон встал, чтобы разобраться с причиной шума. Карла выглянула на улицу из окна.
– На Долу Блестки, – заявил Раск, – ты брал мою силу, чтобы питать свое чудо. Значит, бери снова.
Шпат заколебался. Каменные люди приучены к осторожности. Если он слишком много возьмет у Раска, духовная недостача может того убить – и тогда Шпат пропадет сам, рухнет в пропасть. Надо хорошенько подумать – но тут клинок воткнулся в стену дома или в плоть Раска, Шпат не разобрал. Наложение слишком точно совпало, а разум и так растащило на лоскуты – от волнолома до станции Гетис. Сквозь него хлынула боль, хотя к какому «ему» это относится, в данную минуту было совсем непонятно.
Он – этот гхирданский парень, что бешено кромсает искристую кладку, словно пытается срезать дом под корень? Он – это Новый город, дерзко воздвигнувшийся лабиринт, плод не поражения, не победы, а совсем иного, взрыва веры в никому не известного бога? Еще не названное учеными явление? Последствие колдовской аварии, безобразное, как отбракованные алхимиками уродцы, в муках выползавшие из родильных чанов?
Кто он – паутина мыслей, натянутая над Гвердоном? Призрак каменного человека, умершего и одушевленного украденными у Черных Богов чудесами; дух, за чье краткое посмертие уплачено тысячью тысяч жертвенных жизней?
Он падал.
Он летел.
Его сознание перемахнуло через весь город, фокусируясь в новой точке. Единственным уступом над пропастью стал маленький камешек, вдавленный в воск сальника.
Этот сальник был создан недавно и сознавал свою новизну. Жизнь струилась в нем, искусственная, но от того не менее упоительная. Пламя горело чисто и ярко, огненные языки приплясывали на рунах и иероглифах, умело выгравированных внутри полого черепа, упорядоченно подсвечивало их, формируя эрзац-мысли сальника, приблизительное подобие разума. Искусственное, но от того не менее желанное.
Пока что разум хранил послушание приказам. Сальнику было велено нести караул, и он будет нести караул! Такому свежему творению даже просто стоять и смотреть казалось новым и очаровательным. Да он часами мог пялиться на голую стену и радоваться тому, как меняется освещенность кирпича. И отчасти уже понимал – по мере затвердевания воска думать станет труднее, он пресытится. Тогда придется совершать жестокости, причинять боль, чтобы хоть что-то почувствовать. Тогда стену забрызгает кровь. Но пока – кирпичи! Такие затейливые, их линии и узоры похожи на вены с артериями.
А еще сальнику попалось на глаза кое-что поинтересней. Он в круглом помещении, под стеклянным куполом потолка, изящная ковка должна изображать символы созвездий, хотя за лесом труб и наливных хранилищ видна лишь крохотная заплатка неба, да и то затянутая туманом. Это место оборудовали как обсерваторию, только вместо телескопа главным устройством был эфирограф. Модель гвердонского производства, толстые орихалковые кабели в резиновой обтяжке уходили под пол через прорезь.
Мандель, создатель сальника, сидел за эфирографом, морщинистое лицо омывали лучи из машины. Губы шевелились в безмолвном общении с умами на других участках цепи. Терпеливо ждал секретарь, положив на колени тяжелый журнал.
У сальника что-то засело в боку – это было бы между ребер, до того как ребра, легкие и все остальное перетопили в чане. Не болело, просто было
Свечение эфирографа угасло.
– Ну и трусы! – произнес Мандель. – Роша оставила нас с гильдией медуз, притворяющихся людьми.
– И каково общее мнение? – спросил секретарь.
– Они к нему не пришли. Большинство продолжает писаться в свои чаны и только слышало звон Великого Деяния. Их гордые достижения – получить сгущенный эфир и очистить толченый прах на девяносто девять процентов. Остальные же… талдычат о перестройке фабрик либо видят опасность Гхирданы, но считают, что лучше уступить. Что Перемирие неустойчиво и угроза поставкам илиастра – это последняя капля. А новый гильдмастер, ха, опять забыл, как там зовут этого дурака?
– Хельмонт, – подсказал писец.
– В общем, этот склоняется к переезду в Ульбиш. Но он не управляет гильдией в приказном порядке, как Роша. И не способен за собой всех увлечь, значит, жди грызни между медузами и счетоводами. – Мандель с досады оттолкнул эфирограф, в стеклянной трубке плеснула жидкость.
– Надо было дать мне с ними поговорить.
– Ха, вот это был бы номер. Стоило бы рискнуть твоим разоблачением, чтоб только поглядеть, как они раззявят свои рыбьи рты, – крякнул Мандель. – Может, нам и правда рассмотреть эвакуацию. Третий раз всем горазд, и все такое. Кхебеш был слишком далеко. Гвердон – проходной двор. Может, Ульбиш окажется самое то. Запас основополагающей
– И станем хранимыми взаперти, как здешние боги. Сам понимаешь, нельзя полагаться на милость князей Ульбиша. – Писец отложил перо, потер утомленные глаза. Сальник восторженно смотрел, завороженный идеей заиметь такие же лоскутки кожи, чтоб прикрывали глаза! Сальники не моргают.
– И, кстати, – добавил писец, – юная Даттин взяла нас в клещи.
– Да знаю я. Позволить не кому-нибудь, а Алоизиусу Онгенту заполучить
Секретарь передал Манделю письмо:
– Прибыло, пока ты совещался. Парламент проголосовал на внеочередной сессии. В ответ на, хм, растущую угрозу миру и стабильности в Гвердоне они согласны заново открыть сальные чаны. Под надзором министерства общественной безопасности, а не гильдии алхимиков.
У сальника не было сердца. Как и крови. Как и всего прочего, кроме воска, фитиля и огня. Но и воск, и фитиль, и огонь встрепенулись от мысли о
– Значит, под Нимоном. Ба, очередной наш труд у нас отнят – и все ради удовлетворения блажи Даттин.
– Как в прежние времена, – рассмеялся секретарь. – Нас разоряет Тай.
– Не вижу ничего смешного, – сказал Мандель.
– Великое Деяние состоится, друг мой. Мы на верном пути. Еще немного, и мы приведем этот мир в порядок.
Мандель что-то там отвечал, его рот сокращался, издавал звуки, но сальник потерял к ним интерес. Его зачаровало движение челюсти Манделя, то, как расходились волоски бороды, когда он открывал рот, влажность языка. Разве не познавательно будет расколоть кирпичом ему череп? Или лучше вскрыть чудесным острым ножом?
Пламя в голове сальника выплясывало, перебирая разные жестокие фантазии. Камушек в боку начал незаметно проскальзывать – разогретый воск размягчался.
Сознание Шпата отливом психической волны вышло из сальника.
– Ты чего делаешь? – зашипел Раск. Он безучастно осознавал, что вымок от пота, и драконий кинжал выпал из скользкой ладони, но его тело за много улиц отсюда и по большей части сейчас бесполезно.
– Нам надо обязательно выведать, есть ли к ним проход. Существут ли до сих пор туннель Хейнрейла? Проникни глубже! Весь этот мистический треп мне на фиг не впился.
Великое Деяние. В своей агонии Шпат поглотил прежний квартал Алхимиков. Целые разделы их библиотеки до сих пор заперты в его чреве, в туннелях под Новым городом, и знание впитывается в камень. Великое Деяние – это издавна лелеемая мечта алхимической гильдии, цель духовного преобразования, само совершенство. Для некоторых это иносказание: свинец в золото и плоть в непреходящую материю – лишь принятый способ обозначать выделение огня из флогистона. Светская философия для бездуховного города, призванная возвысить работу алхимиков над голой коммерцией, как, к примеру, Братство цеплялось за писания Иджа.
Подслушанные слова разверзли под Шпатом воспоминание. Дребезжащий голос профессора Онгента вопрошал его: «Ты знаком – предположил бы, что нет, не клевеща на твою образованность, – с теорией форм?»
Был когда-то знаком. Теперь уже нет. Те знания рассыпались по всему городу, раскатились по углам и закоулкам, зацепились за крыши и мансарды, понабивались в подвалы, и не было сил их собрать. Речь о чем-то, связанном с потоками душ, с физическим миром смертных и эфирным царством чар и богов. Это важно, осознал он. И воззвал к Раску: помоги! Теперь Раск – точка средоточия его разума: можно привязаться к нему, как к якорю, пока ведется сбор рассеянных мыслей.
– НЕТ! – Раск всадил драконий зуб себе в ляжку. И его тут же швырнуло в полет, будто вулкан беспримесной силы воли извергся вдруг в недрах Нового города…
Пламя в черепе сальника задрожало, изгибаясь под незримым дуновением. Сальника охватил новый позыв. Ему захотелось спуститься вниз. Как можно ниже.
И он пошел, оставляя своего творца и его секретаря за спиной.
Подвалы «Манделя и Компании» – истинный лабиринт труб и клапанов, накопительных баков и резервуаров глубокого залегания, опоясанных стержнями замедлителей и предохранительными оберегами. Сальник скользил мимо них, нюхом находя дорогу к старейшим, глубинным проходам крепости.
Вниз.
Свист и гул промышленных установок позади, далее грохочут поезда и недовольно ревут горнила атаноров высокого давления. На минуту разум сальника посетило сочувствие, мысль о своем родстве с обузданным адом этих печей. Они оба создания из пламени и рады бы разгуляться, безудержно, на весь город, пожирая хрупкую и горючую вкуснятину – только представьте, какие начнутся вопли! – но оба сидят на цепи у алхимиков. Под ярмом полезного труда. Сальник последовал дальше.
Сталь-нержавейка и орихалковая проводка уступили серокаменным блокам, чей раствор замешан на крови.
Ниже. Ниже.
И вот – что тут такое? Сальник ступил в просторную подземную палату. Единственное освещение – нутряной фитиль, и отсветы огня запрыгали по плитам с канавками стоков, по стенам с рисунками жертвенников из оникса и кровавых треб под ножами-щупальцами бесформенных ужасов.
По двум большим железным глыбам, что покоились здесь, в этой гробнице. Обе перекошены, полурасплавлены, полузастыли – не то колокола, не то идолы.
Мерцаюший взор сальника, не задерживаясь, проскочил эти списанные в утиль громадные нескладухи. Пламя вновь замигало, побуждая двигаться вперед.
Безмолвно он шел по этому нечестивому капищу, через храм забытых богов, пока наконец не приблизился к устью темного колодца. Туннелю черного камня, прорытому в незапамятные времена.
Сальник склонился над краем и уставился во тьму.
И тени внизу перемещались не только от трепета его свечи.
– Туннель существует! – прохрипел Раск. Он представил, как Бастон с парнями карабкаются по нему, обвешанные пистолетами и взрывчаткой. Расплата за Вира! Приказ Прадедушки будет исполнен!
Шпат не ответил, но Раски осязал, как разматывается клубок их восприятия – выпавшая пуповина общей души развязывалась, втягиваясь обратно. На миг он, подобно Шпату, ощутил в себе Гвердон, городские улицы как кровеносные жилы. Его разум скользнул в Хейнрейлов туннель, чтобы прикоснуться там к чему-то темному и бездонному.
А затем провалился назад в свое тело, и там его встретила боль.
Распорядок на борту маленькой лодки Мири установился простой. Всю работу делала Кари, а Мири сосредоточенно старалась не умереть. Правда, справедливости ради чародейка все-таки выполняла одно задание, причем ключевое для их путешествия в Кхебеш. Каждое утро Мири заклинала волну и ветер, повелевая им споро нести «Тимнеаса» по океану. Самое легкое плавание из всех, в какие ходила Кари.
Мири утверждала, что и чары даются столь же легко. Боги уже раздербанили здешний эфир противоборствующими чудесами, Кракен и Повелитель Вод схлестнулись за владычество над морем, и ей не составляло труда взяться за вожжи реальности и сплести из них новое заклинание. Но Кари видела напряжение у спутницы на лице, видела, как тяжело той крепиться, противостоя неощущаемым Кари силам. Наблюдала, как Мири отмеряет остатки лекарства – так Шпат растягивал свой прием алкагеста. Лодку они поделили между собой, и негласная граница проходила посередине. Кари проводила все время на корме, Мири – в передней части.
Иногда шквальный порыв швырял слезы Огнеморья сквозь заклинания Мири, и Кари приходилось карабкаться и подстраивать парус под ветер, но гораздо чаще перед ней вставал вопрос, как убить время.
Или не время. Волшебница стояла где-то внизу списка врагов Карильон, однако была в него занесена – и многие имена повыше уже были вычеркнуты. Но время еще не пришло. Сперва надо оказаться в видимости Кхебеша, а уж потом их частное Перемирие завершится.
Кари – не слишком разговорчивая натура, но, может, болтовня отвлечет ее от грызущего голода в животе. Попытки запустить эфирограф не привели ни к чему, кроме досады. Она отчего-то надеялась, что машина заработает, как ее амулет, и позволит мыслям достичь Шпата на другом конце света, но пока что устройство упрямо отказывалось отзываться. Ей приходилось бороться с желанием выкинуть долбаную штуковину за борт.
И, может быть, по ходу общения Мири прекратит таращиться на нее как на нечто опасное, полное яда. Сама чародейка, вот кто из них скорее опасен. Вдали от Гвердона, вдали от Шпата Кари безоружна.
– Каков из себя Кхебеш? – спросила Кари.
– Когда я приехала в первый раз, то подумала, что это самый великолепный город на свете. Лишь позже осознала, что это монашеская обитель. Все безмятежно, уравновешено, тщательно спланировано наперед. – Она быстро взглянула на Кари: – Тебе он опротивеет.
Кари пожала плечами:
– Пока для Шпата есть толк – не важно. Откуда ты приехала? В Кхебеш, я имею в виду?
Мири потерла забитую наколками руку. По ладони, потрескивая, пробежались разрядики эфирной энергии. Она отшвырнула их от себя, как высморкалась; волшебство рассеялось над океанской ширью. А потом начала говорить – измученным шепотом, что то и дело терялся за ветром и скрипом снастей…
Родилась она в лесах Варинта и, поговаривали, прожгла себе путь из материнской утробы словами огня, а вскормил ее дух вепря из темной чащи. Шальной талант – особый выворот ума и души – дал ей естественные способности колдовать. Там ее тоже назвали ведьмой и отдали в обучение жрицам, которые из зеленых ветвей плели чучела для кабаньего бога.
В те годы племена враждовали с Хайитянской империей, и Мири в шесть лет совершила свое первое убийство. Чужаки из Хайта стройными колоннами наступали на лесные деревни, солдаты маршировали в ногу, живые были неотличимы от мертвых – до того как ударили колдовские разрывы. Скукоживалась плоть и хрустели живые кости, но мертвые продолжали идти.
Вепребог погибал сотню раз, подавленный массированным артиллерийским огнем. Каждый раз, когда из густой листвы выламывался новый святой или даже аватар, чужаки из Хайта снова его убивали. Они сожгли его храмы, развалили чучела и высыпали подношения в грязь.
Племя Мири сдалось. Воины сменили мечи на топоры и пилы – прожорливым корабельням Хайта требовалось много дерева. Выжившие жрицы сбежали в темные чащи, куда никто не мог за ними пойти. Но Мири бросили, и мертвые чужаки взяли ее в плен.
Кари забросила в воду рыболовную леску. Еда почти закончилась, и хотя Мири, почитай, не ест, у Кари живот уже прилип к позвоночнику, а это честно выбешивает.
– Хочешь посостязаться, чье детство было дерьмовее? Я в игре.
– Ой, да ладно. Я знаю все о твоем прошлом, не забыла? Мы с Хейнрейлом разведали, кто ты, Карильон
– Тетя пыталась меня убить.
– За то, что тебе прочили стать предвестницей Черных Железных Богов и обречь на погибель весь мир? За то, что тебя породил веретенщик, призванный из бездны твоим сумасшедшим дедом? Или бедной тете пришлось с тобой долго сидеть, вот она и не выдержала? – Мири закатила глаза. – Я с тобой, как ты выражаешься, не состязаюсь. Мое детство прошло в суровых обстоятельствах, но жаловаться на него бессмысленно. Не прошлое определяет, кто я. И будущее я выбираю сама.
Ее повесть прервал приступ кашля, такой интенсивный, что Кари нарушила границу, чтобы помочь Мири вздохнуть. Через пару минут тошноты с борта лодки магичка продолжала.
В слаженном механизме империи Хайта найдется место всему, даже девочкам из глухих лесов. Ее направили в школу чародеев при Бюро – на гористый север Паравоса, где оттачивали юный талант, заставляя учить наизусть заговоры из пыльных гримуаров. Ученики, такие же дети, представляли собой разнородную смесь: выходцы из бедных семейств, в надежде на продвижение; преступники, достаточно башковитые, чтобы заняться волхвованием; неприкаянные или тронутые богами, которым некуда было податься. Она узнала, что есть другие школы, где магия рассматривается как академический предмет, ступень к постижению высшей некромантии, но Хайитянской империи требовались также чародеи для армии. Заклинатели, способные нанести пару серьезных ударов прежде, чем их уничтожит эфирной отдачей. Даже в юности Мири такие практики считались грубыми и устаревшими – алхиморужие обладало большей разрушительной мощью и не рвало в процессе применения душу наводчика. Но империя Хайта поддавалась переменам очень-очень медленно. Если воинский устав гласил, что к каждой когорте должен быть прикреплен боевой чародей, то извольте его предоставить.
Но Мири в армию не попала. Она научилась всему, что ей преподали, развила врожденные способности к колдовству – и сбежала.
Кари отвлеклась, когда леску крепко рвануло. Пока она возилась с клюнувшей рыбой, Мири повествовала дальше. О своих скитаниях в землях Паравоса – то в одиночку, то с разбойниками, богомольцами или наемниками. О своей тоске и шаровых молниях. Обыденность для этой женщины такой мощи раздражала Кари – умей она сама швыряться заклятиями, не очутилась бы в жестяном ведре, в нахлебницах у Артоло Драконьей Срани. Она вообразила, чего могла бы добиться с талантом к колдовству, как у Мири. Поджарила б тетю Сильву разрядом энергии. Украла бы синий жадеит у Безглазого, окутав себя и Адро заклинанием невидимости, как Двенадцать Кровавых Солнц.
Сняла бы насланный Онгентом паралич и не дала Шпату упасть.
Такая подвластная сила была бы как раз Кари впору. Назовем это равновесием святой Алины. Золотой середины вполне достаточно, чтобы давать говнюкам окорот и наказывать негодяев, но маловато, чтобы люди тянулись к ней за спасением.
На крючке билась рыба, туго натягивая леску. Кари напряженно удерживала снасть.
Однажды, в Гвердоне, прозвучала мысль о том, что Кари каким-то образом могла бы отдавать приказы веретенщикам и управлять силой Черных Железных Богов, и тогда ее наполнил ни на что не похожий холодный ужас. Мысль об
Леска внезапно провисла. Сорвалась, паскуда.
– Я спрашивала про Кхебеш, – мрачно проговорила Кари.
– Я и рассказываю про Кхебеш.
– Не-а. Ты бубнишь про долбаных наемников в глуши Пультиша. Закругляйся уже.
– Тебе не осмыслить Кхебеш, пока не начнешь меня понимать.
Каждый акт волшбы сопряжен с риском. Не важно, сколь талантлив чародей, не важно, как подготовлен, – риск есть всегда. Неправильно лягут кости, и заклинание обратится против заклинателя. Чародеи – игроки и воры, крадут обрывки божьей силы, ставя на то, что сумеют уйти от бури, следующей по пятам за их богохульством.
Однако нашедший Мири чародей владел защищенной от дурака системой. Умел колдовать уверенно и наверняка. Он не пытался ее похитить. Не принуждал. Не угрожал. А спокойно прошел в лагерь наемников посреди Пультиша, не замедляя шаг у сигнальных оберегов и часовых, словно их и не было, и предложил ей знания.
На следуюший день она отплыла вместе с ним в Кхебеш.
На всех картах Кхебеш изображался на южном побережье Огнеморья, но это сродни попытке поженить картографию с поэзией. Город был именно там, где надо – где волшебство рифмуется с реальностью. Издалека были видны его башни, как острия копий, ослепительно-серебряные под летним солнцем. Путешественники прошли через Девять Жемчужных Врат, то был единственный путь за легендарные Призрачные стены, и у каждых ворот Мири преодолевала определенное препятствие, разгадывала загадку, доказывала свою ценность, пока не вступила в оазис духа – Кхебеш, где никакой хаос внешних миров, и смертного и занебесного, не нарушал умиротворения школы. В Кхебеше, где не было ни стран, ни богов, Мири перестала быть и дикаркой из Варинта, и хайитянской пленницей, равно как жрицей-послушницей вепребога и имперской боевой чародейкой. В Кхебеше были только ученики и…
– А толчки кто мыл?
– Что-что?
– Кто мыл толчки? – повторила Кари. – Послушай, я была святой Нового города. И про долбаную пробивку труб
– Слуги там были, – нахмурилась Мири. – Я как-то мало задумывалась. С головой погрузилась в учебу.
А изучить предстояло многое в этом городе чародеев, и Мири пила знания, как родниковую воду. Несчетные века кхебешские мудрецы собирали учения о незримом со всего света. Закутанные в плащи, они покидали город под видом паломников, нищих, искателей приключений, знахарей, скрывая свою истинную натуру мастера. Они скитались по миру, наблюдали, учились, не вмешиваясь ни во что, ибо для них было ясно – внешний мир сломан, как расколотый глиняный горшок. Каждый акт волшебства грозил расширить трещины, поэтому всякое заклинание полагалось тщательно изучить. Каждое слово власти взвешивалось, как монетка из кошеля скряги. Без необходимости колдовать воспрещалось, все, что могло быть исполнено обычными средствами, должно быть исполнено обычными средствами, не важно, сколь трудоемкими. Мири зубрила работы волшебников прошлого, тех, кто вызывал демонов и бросал вызов богам, но самой ей не разрешали наколдовать и слабенького светлячка, когда вместо этого имелась свечка.
Метод склейки разбитого горшка реальности еще предстояло найти, поэтому в Кхебеше был обычай записывать каждое примененное заклинание, каждое виденное чудо в огромные книги, которые чародеи постоянно носили с собой. Когда странники возвращались в Кхебеш после долгих лет одиноких скитаний, их книги складывались в огромный общий архив.
Однажды, как предсказывали наставники, из этой сугубой сложности возникнет Разум, интеллект за пределами чьего-либо понимания, кроме своего собственного. Этот Разум охватит собой все знания из архива, проникнет во все раны этого мира, и все будет обновлено. Разум должен будет…
– Им оказалась ты? – спросила Кари.
– Чего? – Мири подавилась и так закашлялась, что выхаркнула нечто темное и сморщенное. – О чем ты говоришь?
– О Разуме, про который они толковали. Ну, то бишь ты – охренительная чародейка, тебя они и искали.
– И было предсказано, что мировое равновесие восстановлю именно я? Нет, Карильон Тай, не все мы избраны судьбой для великих целей. Я хорошо колдую, но я не прославленный архиволхв. И это не таинственное пророчество, а просто философская теория. – Мири утерла губы. – Моя история довольно обычна. Странники выискивают таланты. Кхебеш собирает у себя самые светлые головы. Им интересны острые умы и неиспорченные божественным души. – Мири кивнула на обернутую куском кожи книгу: – Таких, как ты, обычно строго запрещено пускать во Врата. Ты стала бы угрозой их драгоценному равновесию.
Кари угрюмо насупилась и опять забросила леску.
– Да ладно, – сказала Мири, – херня это все. Их теории – херня. Возьмем нас с тобой, к примеру. Заклинания, над которыми я корпела целую жизнь, все они вместе –
Кари не отвечала, только плечи поникли. «Не я, – хотелось ей возразить, – это все боги». В воде проступили тени. Опять подошла крупная рыба. «Давайте, скоты, клюйте». Со всем своим мистическим опытом и связью с потусторонними силами ей даже чертову рыбину клевать не заставить. Ныли запястья, откуда Ворц выцеживал кровь.
– Я им про все это сказала, – продолжила Мири. – Говорила, что мир за их стенами не восстановить по крупицам и добровольно ограничивать нашу силу просто глупость. Я была не одна. Другие тоже согласились со мной, и я была не первая, кто приводил эти доводы.
– Первым был Тимнеас, верно?
Мири расширила зрачки от удивления:
– Откуда ты знаешь это имя?
– Сама же сказала. – Кари похлопала по борту лодки. – Ты в честь него назвала это судно и еще добавила, что он тебя вдохновлял.
– Он покинул Кхебеш задолго до моего появления, но в библиотеке нашлись некоторые его гримуары. Он был скитальцем, странствующим чародеем. Часто путешествовал в Ильбарин. А порой и дальше. Когда я обратилась к мастерам, то взяла с собой гримуар Тимнеаса, но меня не стали слушать.
– Значит, тем господам, которых мы собираемся просить об услуге, ты посоветовала засунуть их философию в задницу. И что потом?
Мири уехала, не заслужив свой посох. Вместо него она наколола на коже звездные знаки, карту своей души. Тем заявляя, что пусть горит и сыпется целый мир, но себе она не изменит. Не станет прятаться за Призрачными стенами, не предаст свой талант к волшебству. Однажды войдя в Кхебеш через Жемчужные Врата, спустя пять лет она ушла тем же путем. Сбежала в ночь, закутавшись в плащ с оберегами. Наставники не были мстительными и жестокими, но кражу секретов они бы не потерпели. Если бы поймали, то вернули б ее назад и больше не выпустили никогда. Она кочевала по свету, нигде не останавливаясь надолго из страха повстречать странствующего чародея.
Вернулась на старую дорожку. Наемники Пультиша к тому времени все погибли, и она поплыла на запад в торговые города, где чародею легко было получить работу. Она стремилась доказать мастерам-затворникам, что глупо прозябать в безвестности, забрасывать дар к волшебству плесневеть ради неуместного чувства долга перед будущим, что никогда не наступит. Божья война потрясла и расколошматила мир куда сильнее, чем хватило бы сил одной чародейки, и на его руинах она собиралась хорошо пожить для себя, пока не придет конец.
Получше, чем раньше, спасибо обучению в Кхебеше. Получше любого выпускника пыльных институтов Хайта или академий Дымного Искусника. Ученые алхимики Гвердона могли потягаться с ней в ловкости и умении, но никак не в силе. Она оттачивала свои чары, и кости ни разу не выпали к худу. Не всегда безупречно везло, и струящаяся мощь обжигала, но не могла поколебать ее непреклонности. Обретенная власть того стоила.
Из Севераста в Джашан, в Кхент, в дюжину других мест и под конец – в Гвердон. Некоторые города Кари неплохо знала, но Мири описывала их совсем по-чужому. Жуть к жути липнет, подумала Кари, никто не будет нанимать чародея, чтобы спереть груз голубого жадеита или обнести склад с нектаром поэзии. Нет, чародея позовут, когда надо сразиться с демоном, или проведать сны видного политика, или…
– Когда тебя нанял Хейнрейл? Тогда же, когда присвоил мой амулет? – Ладонь Кари невольно ощупала шею, напомнив, что ее сокровище опять отобрали. На этот раз потеря амулета не угнетала так сильно. Она узнала о происхождении украшения, и это его подпортило. Однако тогда кулон был единственной вещью, оставшейся от неизвестной матери, последним утешением и теплом.
– Нет. Я и до этого работала с ним пару раз. Он держал меня в тайне от остальной воровской гильдии.
– Братства, – механически поправила Кари. Сплюнула за борт. – Прошаренный гад.
– Со мной он хорошо обращался и не был психом вроде Артоло. Как работодателя я его оцениваю высоко.
– Он отравил Шпата!
Мири пожала плечами:
– Это все между ним и Шпатом. – Она бросила жест на гримуар: – Вот свод всех заклинаний Рамигос. Всех прегрешений, всех тревог о том, как ее поступки исказили мир. В жопу их. Мои поступки – только мои. А мир пускай о себе беспокоится сам. – Она с минуту переводила дыхание, потом продолжила: – Хейнрейл принес амулет мне. Я понимала, что передо мной могущественный талисман, но разгадать его не могла. Пришла к выводу, что ты его где-то стащила, но Хейнрейл узнал, что тебе он достался от дедушки.
– Мне сказали, что он принадлежал моей маме.
Мири улыбнулась, уродливое вышло зрелище – ее губы давно опалили произносимые слова власти, и казалось, будто открывается рана.
– Точнее сказать, он
– Веретенщик, – произнесла Кари. Мысль вызывала тошноту, но в той же степени и пленяла, а Мири – первая встреченная персона, способная ответить хоть на некоторые вопросы. Ну, то есть первая из тех, кто не собирался проводить над ней потусторонних обрядов, бросать в тюрьму для святых и не был желанной мишенью. – Но я-то ведь человек?
Мири насмешливо вздернула остатки носа:
– Что за тупой вопрос. Человечья природа – случайность рождения, тут нечего ценить и нечем гордиться.
– Но я же не гребаный, мать его, веретенщик?
Чародейка повернулась на бок, натягивая на себя одеяло.
– Однозначно. Я устала. Разбуди, когда ветер стихнет.
– Погоди. Я хочу услышать окончание истории.
Окончание истории было коротким, тяжелым, и за него несла вину Карильон.
Об этом Кари не стала упоминать. Тихо слушала, как Мири рассказывала о попытке сбежать из Гвердона в разгар Кризиса. Мири и Хейнрейл продали ползущим Эладору вместе с амулетом за целое состояние золотом и хотели уехать из города ночью в карете. Но той ночью Кари обрела силу и, увидев своего врага на другом конце города, не преминула ударить. Она могла бы мыслью раздавить душу Хейнрейла, смести все охранные чары Мири и уничтожить чародейку. Однако вместо этого погасила жизнь одного из несших экипаж рэптекинов, и карета, заваливаясь, врезалась в стену.
Хейнрейл с искалеченными ногами был арестован.
Мири удалось уйти. Она бежала на юг, в Ульбиш. Чтобы выжить, ей, невзирая на раны, пришлось задействовать все свое волшебство. Как игроку, который при проигрышной полосе вынужден удваивать ставку, рискуя потерять все. Ценой стигматов на теле и шрамов на душе. В Ульбише она отдала деньги, какие смогла увезти из Гвердона, за предохраняющий костюм. В прошлую поездку в Ульбиш тамошняя ремесленная алхимия заметно уступала Гвердону качеством, но за минувшие годы местные ученые серьезно продвинулись вперед, да и вообще у нее не было выбора. Отягощенная железной клеткой, она продолжила путь на юг. Обходя по краю Божью войну…
– Тогда ты и завербовалась к Артоло?
– Нет. Ильбарин тогда осаждали ишмирские боги. Я повела «Тимнеаса» восточнее, за Огненный остров, и добралась до Кхебеша. Только Врата предо мной были закрыты и так и не отворились. – Мири залихорадило под одеялом. – Я пробовала все открывающие заклятия, какие знала. Колотила в ворота. Ругалась, требовала, упрашивала, умоляла. Но запертый город не отвечал. – Ее взор просветлел, упав на книгу. – Но я туда вернусь, и Врата откроются.
– Допустим, ты приплывешь в Кхебеш.
– Наверняка.
– Допустим, меня ты бросишь на съедение диким богам или типа того.
– Возможно.
– Покажешь им журнал Рамигос, тебя впустят и исцелят. И что тогда?
Слова Мири донеслись еле различимым шепотом:
– Тогда я плюну им в рожи и снова уйду. Мое печальное положение не отменяет факта, что я права, а они – нет.
Кари безрадостно проверила удилище. На такой скорости мало шансов что-нибудь поймать, а есть больше нечего. Темная полоса побережья скользила по правому борту. Как и темные пятна в воде – быть может, это никакие не рыбы, а Бифосы? Эскорт, присланный Повелителем Вод? Призрак капитана Хоуза, продолжающего за ней приглядывать? Скорее всего, обычные падальщики готовятся прибрать для своего сломленного бога два свеженьких, богатых сочным осадком трупа.
Она тряхнула леской, вымещая на уде всю досаду. Отчего же концовка рассказа Мири так ее рассердила? Из чистой самозащиты, наверно: Мири – угроза единственному шансу на спасение Шпата. Конечно, для нее это тоже единственный шанс, но Шпат лучше, чем Мири, будь оно проклято. Если выбор зависит от Кари, то она выбирает Шпата.
«Тимнеас» вильнул и задрожал. Кари вскочила и всмотрелась в море за кормой, выработанный жизнью инстинкт предупреждал об опасности. Лента невероятно стоячей, стеклянистой воды протянулась с севера, с пятнышка на горизонте, что было Ильбаринским Утесом. Лента катилась на восток, укладываясь и вращаясь, как спица колоссального колеса, и еще одна лента двигалась с востока, на таком расстоянии виднелись лишь бьющие о нее волны.
Кари уже видала такое. В Гвердоне, перед самым вторжением. И знала: если это остекленевшее, скованнное море коснется «Тимнеаса», то они увязнут, как мухи в янтаре. Это Кракен творил свое чудо.
– Кракен! – заорала она, полосуя леску ножом. Подскочила к румпелю, перевалила его на обратный галс. Лягнула обшивку возле головы Мири, чтобы чародейка проснулась: – Кракен! Надо успеть выбраться из воды!
Мири пробудилась и одним словом пробудила в облаках шквал.
Паруса натужно вздулись под заколдованным ветром, «Тимнеас» помчался на запад. С такой быстротой, что Бифосы моментально отстали.
Чудо Кракена поползло к ним, как палец великаньей ладони, ища их, тычась наугад, но они опередили и его. Впереди распахнулась ширь материкового побережья. Приближаясь, Кари заметила отсверки понизу туч – зарницы далеких чудес.
– Надо уходить от воды, – повторила она.
– Здесь Божья война, – предостерегла Мири. – Нам придется пробираться через Божью войну.
– Пусть эти твари только попробуют нас задержать.
С дворцовой башни ушкетского префекта Артоло смотрел, как приближается «Лунное Дитя». Баржа чересчур велика и не прошла в новый порт по затопленным улицам. Взамен целый рой суденышек помельче переправлял на нее груз, опустошая запасы хранилищ илиастра. Железнобокое «Лунное Дитя» нависало над ними, принимая все, что ему подносили, и никак не могло насытиться.
Прадедушка отбыл, а с ним и Ворц. Все мольбы Артоло канули втуне. Его оставили здесь, на этом проклятом острове, надзирать за погрузкой. Ведьма тоже пропала и унесла с собой его
– Как же мне служить, Прадедушка, когда я без рук? – спросил он.
– Язык-то у тебя есть, – отвечал дракон. – Отдавай приказы моим именем.
И взвился в ясное небо.
На поясе у Артоло, точно в жестокую насмешку, висел новый драконозубый клинок. Ведьмино заклятие развеялось, и больше ему не взяться за нож.
И Артоло стал орудовать языком. Отдавал приказы. Отправил оставшуюся Эшдану еще раз обыскать остров: ладно, Карильон способна скрыться, но ведьма-то как от него убежала? Она на ногах-то еле стоит! Дол Мартайн вернулся с пустыми руками и сказал, что подлой парочки нет и следа.
Потерянный и подавленный, Артоло бродил по улицам Ушкета, бесцельно, как Бифос. За ним тенью следовали телохранители, смущенные и взволнованные. Иногда попадались попрошайки, умоляли вывезти их с Ильбарина. Обещали добывать илиастр в лагере, обещали вступить в команду «Лунного Дитяти», обещали ему сокровища затонувшего города и своих дочерей греть постель. Он всех оставлял без внимания.
Не в силах ни к чему прикоснуться, он лишь ходил и смотрел. Возвращался к пепелищу «Розы», будто там скрывался какой-то ответ. Забредал на улицу Синего Стекла и волочился по присыпанной пеплом воде, по морю дохлых червей. Топал по палубам «Лунного Дитяти». Баржа была маредонской постройки, добыча гхирданских пиратов. В другой жизни Артоло воображал себя капитаном этого великолепного корабля. Грезил, как оснащает его трофейными пушками, опоясывает лентами рун и ведет в сердце тайфуна Божьей войны. Захватывает и грабит, как подобает Гхирдане, и знать не хочет ни про какой Гвердон. Знать не хочет про Ильбарин.
В глаза не видит Карильон Тай.
Накатывает и отступает прибой. Швартуются и отходят лодки. Человечьи фигуры тают на его пути, разбегаясь в страхе. Он не ест – не выносит позора, чтоб какой-то слуга кормил с ложечки. Не спит.
Толку ему от языка? Когда не сдержать беззвучного крика? В проулок заходит еще одна нищенка, встает у него на пути. Телохранитель шагает вперед, собираясь оттолкнуть старую женщину, но старуха движется на удивление ловко – подныривает, крутнув грязными тряпками, и выпрямляется перед Артоло.
– Твоя судьба по-прежнему не изменилась, – произносит она.
Тут язык приходится поискать.
– Ты. Ты ишмирская жрица. Дамала.
– Карильон Тай по-прежнему в твоей власти. Ткач Судеб провидел, как ты удавишь ее.
Он поднял обезображенные ладони, растопыривая обрубки пальцев:
– Этими вот руками?
Дамала взяла его за руки и возвысила голос в молитве. В корпус «Лунного Дитяти» ударили волны, брызги разбитым стеклом сверкнули на солнце. Артоло внезапно будто бы
– Этими, – сказала она и отпустила его. Из ладони проросли щупальца, склизкие, извивающиеся, как маленький Кракен. Кожа сменилась на пеструю плоть моллюска. Он сжал преобразившиеся кулаки и почувствовал, как сквозь них течет богоданная сила. На миг он будто бы своими пальцами проскреб по борту деревянной лодки и вкусовыми присосками на кончиках учуял пот Карильон Тай и озоновый запашок ведьмы.
А потом все исчезло.
– Принеси подношение, – зашептала священница. – Заключи договор. – Разве у него осталось хоть что-то, годное в дар? Пальцы-щупальца сомкнулись на рукояти нового драконьего кинжала, и жрица кивнула: – Самое подходящее. Так угодишь ты богам. – Она указала на бухту: – Брось его в море Кракена, и Он признает тебя проводником своей воли.
– Нет, – хрипло произнес он, большому языку слишком тесно во рту. – Не в этом сраном городе. Не на Ильбарине. Провались все здесь в бездну! – Он повернулся к телохранителям: – Найдете Дола Мартайна! Скажете, пусть готовит «Лунное Дитя» к немедленному отплытию!
– Но, господин, илиастр загружен только наполовину… – Кракеновы пальцы сомкнулись на горле эшданца. И резко сжались, а выкаченные глаза охранника со сдавленным вздохом, покинувшим его губы, стали вознесенной Кракену молитвой.
«Лунное Дитяти» вышло с вечерним приливом, буксиры вытолкали его с мелководья Утеса. В открытом океане зарычали могучие двигатели, завращались винты, уводя корабль на юг.
Артоло бросил кинжал с кормовой палубы «Лунного Дитяти», и стеклянные воды Кракена приняли принесенный в жертву драконий зуб, поглотив его, как прежде поглотили Ильбарин.
Шли дни, а Раск по-прежнему не вставал с постели.
В первый день Бастон в основном сидел на Фонарной, присматривал за состоянием босса. Позвал врача, чтобы тот позаботился о его раненой ноге, но порез сам по себе не был проблемой. Тут скорее требовался чародей. Или священник.
Или изгонятель духов, как шептались некоторые гхирданцы.
Насрать на них. Гхирданцам не понять, каких преобразований добился Шпат, действуя через Раска. Теперь здесь был настоящий город воров, приют для разбойников. С границ Нового города каждый день разлетались рассказы о том, как очередной вор удачно ушел через брешь в стене, которой не было раньше; как патруль дозора умудрялся полдня проблуждать в одном тупике; как какой-нибудь старухе во сне привиделось, где зарыт алхимический клад. Как мостовая, ровная, когда по ней убегал карманник, превращалась в коварные ухабы под ногами преследующих его стражников.
Прежде ходили байки о Святой Карательнице, мстительной защитнице Нового города. Теперь разговоры велись о более ушлом городском ангеле.
При мертвом Вире и Раске, плывущем на волнах забытья, ответственность за ведение бизнеса легла на Бастона с Карлой. Приходилось строить торговцев илиастром, проталкивать товары через границу зоны – за последние недели Бастон утряс вопросы между гхирданскими контрабандистами, моряками и местными грузчиками, теперь причалы Нового города бурлили суетой и днем и ночью. Он навещал добрых друзей, с которыми не общался годами, восстанавливал прежние сети, вкладывал монеты в умелые руки. А в руки, полезные другими умениями, вкладывал пистолеты и рукояти ножей.
И работа двигалась, чаши весов качались, выравнивались. Он чувствовал, как начинают вращаться старые шестеренки – понятия и обычаи Братства возвращались к жизни в обновленном облике.
Каждую ночь Бастон приходил на Фонарную проведать Раска, а тот спал и во сне разговаривал. Карла сидела у его постели, держала наготове лекарства и записную книжку, выступая заодно в роли оракула. Ночные визиты Бастона приобрели вид почетного ритуала, церемониального благословения. Он принял на себя долю власти Раска, лично общался с боссом, и его приказы никто не оспаривал. В Гхирдане шептались, ворчали о чужестранце – даже не принявшем пепел! – который приобрел такое влияние, но Бастон слишком был занят делами, чтобы много о них переживать. Драконье золото текло сквозь его пальцы – а также сквозь пальцы Карлы. Если она не сидела с Раском, то выходила на улицу в Новый город, раздавала монеты и творила добрые дела, подобно тому, как прежнее Братство делилось частью награбленного с беднотой Мойки.
Каждую ночь он глядел на Вирову карту поставщиков илиастра. На два скопления, обозначенные по разные стороны города. Есть припортовый район, длинная дуга от руин Мыса Королевы до новых доков, строящихся под Лососевой Скалой, – тут все приняли пепел. От почтенных торговцев навроде Крэддока, что раскланиваются с алхимиками, до последнего ковырятеля грязи, заначившего с войны пару канистр илиастра. Все они ходят под Раском.
Под ним, под Бастоном.
Нельзя отрицать, чувство власти приятно, однако оно строилось на песке. Если Раск очнется, если вернется дракон – что тогда?
Подошла Карла и вручила ему чашку с дымящимся чаем.
Несколько минут оба сидели в тишине, но не такой, как бывало, уютной тишине старого дома на Мойке. Они сейчас будто взломщики, тишком забрались куда-то в чужое. Или только ему кажется, что он недостоин этого крова? Он пока не отчитывался за эти дни перед Синтером, но, похоже, поневоле придется. Карлу никто здесь в обиду не даст, но жрец угрожал расправиться и с другими.
– Надо сходить проведать маму.
– Она в безопасности. С ней друзья. – Карла пригубила чай. – Я побуду здесь, на случай, если понадоблюсь. Тебе бы тоже лучше остаться.
Бастон уставился на руки. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь подсказал, что делать, кого бить. К этому он подготовлен, в этом хорош. Умеет организовывать, способен выстроить Братство, но преступному миру нужен предводитель с широким взором. Вот если бы Шпат заговорил с ним, объяснил, как будет лучше для города. Кого следует убрать? Манделя, как хочет Раск? Даттин с ее тайными союзниками? Нижние боги, их бы он исполнил с удовольствием. Или захватчиков из Ишмиры, и пошло Перемирие на три буквы?
– Нужно продвинуть кого-то из парней в смотрящие за Призрачным базаром. И старыми доками. Я подумываю про Гуннара и, может, Стена Неумеху, – нарушила тишину Карла.
– Я разберусь.
– На следующей неделе в Лирикс отплывает корабль. Мы должны отправить домой тело Вира.
– Я так понимаю, ему понадобится эскорт.
Карла улыбнулась:
– Его должны везти сородичи. Из чистокровных гхирданских семей, а не купленные пеплом. Подумываю, не отослать ли нам кого домой в Лирикс. Если ты скажешь, что приказ получен от Раска, то они подчинятся.
– И что мы будем делать, когда прилетит дракон и увидит, что его соплеменники высланы, внук мертв, а Избранник прикован к постели?
Карла собиралась ответить, когда в дверь замолотил вестовой:
– Босс! Босс! Под Лососьей Скалой неприятности!
Оказалось, под Лососьей Скалой все было хуже, чем неприятности.
Там тянулся длинный причал, обросшие гнилью сваи уходили в пенную воду Исповедной бухты. Поодаль ветшали склады, заброшенные после Кризиса. Всем этим владел торговец алхимией по имени Барроу. Месяц назад Бастон поплескался в мусорной жиже, держа голову Барроу под водой, пока тот не сдался и не принял пепел, поклявшись быть вечно верным Гхирдане.
Теперь здесь стоял отряд городского дозора, синие плащи развевались под морским ветром. На складской крыше ярко горели огни троицы сальников.
Бастон изучал их в подзорную трубу. Недавно отлиты, как тот, на кого он наткнулся у Манделя, в отличие от пугала, напавшего на Раска. Горбятся, как горгульи, плащи стражи приклепаны к восковым плечам. Сальники вернулись на улицы. Встречайте недобрые старые времена в придачу ко всей нынешней новой неразберихе.
– Мы пришли собрать долю с Барроу, как ты велел. Сальники напрыгнули без предупреждения, – сказал один вор, сжимая раненую руку. – Мы начали драться, но они слишком прыткие. Потом набежали дозорные. Барроу сейчас допрашивают, вон там. – Окуляр сместился на конторку, примыкавшую к помещению склада. Бастон разглядел тонкое лицо Барроу. Тот разговаривал с капитаном стражи.
– Сколько наших забрали? – спросил Бастон.
– Арестовали Стена Неумеху и молодого Лео. Джан пробовал сопротивляться, и ему перерезали горло. Остальным удалось уйти.
– Двигаем в Новый город, – приказал Бастон. – Дозор за нами не сунется.
– А сальники?
На сальниках форма городской стражи. Когда их выпускали на улицы перед Кризисом, то налагали на них те же правила, что и на гвердонский дозор. То есть по закону сальники не смогут преследовать подозреваемых за границей ЛОЗ. Для этого понадобится получить у Лирикса пропуск.
И никак иначе. А за два медяка тебе продадут двугрошовый обед.
Сальники пройдут, куда им заблагорассудится.
– Помчите со всей прыти, – приказал Бастон. Он порылся в кармане, отыскал ключ. – Есть тайник на Журавлиной улице. В Мойке. Пошлешь туда парней и скажешь, чтоб принесли то, что там лежит, на Фонарную, понял? Все до последнего.
Вор кивнул.
– И дай мне свою винтовку.
Когда воры скрылись, Бастон покачал в руке оружие, оценивая вес, баланс. Нужно отвлечь погоню, чтобы парни добрались до Нового города целыми, но еще важнее, есть правила, которые надо соблюдать. Отмеченные пеплом обязаны верно служить Гхирдане. Нет прощения тому, кто принял пепел и нарушил присягу. Слово мужчины должно быть твердым. Поэтому Бастон отказывался вступать в Эшдану – если он не мог хранить верность, значит, не мог и дать клятву, и не важно, насколько с нею было б удобнее. Для клятвопреступников отведен особенный ад.
Он отщелкнул затвор, вынул флогистонный заряд, проверил, воткнул обратно в ствольную коробку.
Убивать Бастону приходилось далеко не раз. Первое убийство он совершил в четырнадцать, когда воры воевали с бандой Пяти Ножей. Те пришли за Хейнрейлом, за его ближним кругом, пришли за Хеданом. И за семьями главарей. В комнату Карлы вломилась бакланья башка, перед мысленным взором до сих пор стояли черные птичьи глазки, в ушах до сих пор скрипело курлыканье. В доме сидели люди из Братства, отцовские бойцы, и они ранили тварь, отдав жизни за детей Хедана, но убил баклана именно Бастон. Снес пернатую голову с человечьих плеч. Он помнил, как лопнула требуха, как из шеи под давлением брызнула кровь, окрашивая мир в красный цвет.
После этого Хейнрейл приставил его к Холерному Рыцарю.
– У мальчугана талант, Хедан. – Холерный Рыцарь был у Хейнрейла силовиком, ломал людям ноги. Не только ноги. Назови конечность, назови кость. Назови нужную разновидность боли, и Холерный Рыцарь знал, как ее причинить. На службе у Рыцаря Бастон убивал несколько раз, и много, много чаще бил – некоторых так жестоко, что они скорее желали бы умереть. Нижние боги, одного парня он так поломал, что тот живым продал свое тело алхимикам, добровольно пошел в чан, чтобы только прекратить боль. Это Хейнрейл заставлял его заниматься такими вещами. Хейнрейл приказывал калечить людей.
Всякий раз, убивая, он действовал по чужому приказу. Исполнял распоряжения Хейнрейла. Холерного Рыцаря. Каждое убийство сажало пятно, пока грязь не стала его броней. Хотелось смыть ее навсегда, но вместо этого он все глубже забредал в нечистоты. При нем была только вера в законы Братства – тонкая нить, но Бастон надеялся, что она станет для него путеводной.
Барроу все говорил. Выворачивался наизнанку перед дозором. Не важно, что он там им рассказывал. Главное – однажды он принял пепел.
Бастон навел винтовку, совместил метки прицела. Лицо Барроу в перекрестье. Еще один шаг в трясину. Чуть-чуть надавил, и окно окрасилось красным.
Он бросил винтовку и побежал, а дома вокруг замерцали свечным, яростным пламенем. Бастон не слишком хорошо знал эту новую часть Гвердона, поэтому приходилось угадывать, какие улицы выведут с мыса наверх, а какие упрутся в тупики. Сильные и легкие преследователи скакали по крышам, сверкали головами-прожекторами. Верещали, перекликаясь друг с другом, точно в погоню высыпала стая кипящих чайников.
Куда теперь? Если вправо, то можно добраться до чудесной бухточки в Исповедном заливе, выступа Нового города. Теперь там швартуются гхирданские корабли. Однако между ним и бухтой полно домов, муравейник сараев, навесов, пристроек – жилищ бедноты из Маттаура. Если он заблудится или увязнет в толчее, тогда от свечек не уйдет.
Другой вариант – упырий туннель, прямо по курсу. Подземный ход пронизывал мыс, как червоточина – яблоко. Бастон выбрал бы туннель не мешкая – тот проходил у самой поверхности, и был невелик шанс наткнуться на плотоядных особей, – но нынче упыри работают на дозор…
…Справа на крыше мигнул огонек, и выбор сделали за него. Бастон пригнул голову и с топотом понесся к туннелю, пыхтя, как грузовой поезд. Сальники приближались – их восковые конечности не знают усталости, лица горят изнутри адским пламенем.
Тьма туннеля поглотила его, но совсем ненадолго. Прыгающий огонек одного из сальников разогнал темноту. Свеча мигала, озаряя вырубленные стены, зеленые в алмазных блестках водяных капель, скользкую жижу на полу.
Бастону не успеть. Граница на том конце туннеля. Черт, еще окажется, что лириксиане так и так завалили свой выход. С его везением станется. Он поднажал, сослепу поскользнулся на мокрых камнях, плюхнулся в грязь, снова вскочил. В отдалении что-то шумело, по трубе хлестала вода. Может, туннель сейчас затопит и его вместе с сальником смоет в Исповедный залив. Утонуть, как Фей, наверно, не самый плохой конец.
Сальник поравнялся с ним, поставил подсечку, и Бастон опять плюхнулся в грязь. Кулак въехал в живот, скручивая вора пополам. Существо вскинуло его за волосы, впечатало мордой в стену, потом снова бросило. Захихикало, выставив нож. Свет превращал блестящее лезвие в пламя.
– ОН НЕ ТВОЙ.
Слова вышли у Бастона изо рта, но то были не его слова, не его голос. И на вкус они были как земля, гниль и мясо.
На долгий миг сальник застыл, лишь подергивалось пламя свечи. Существо восприняло странный голос без страха, но с интересом. Восковые пальцы удивительно бережно ощупали горло Бастона, словно в изумлении – как это он сумел издать такой громкий шум?
– УХОДИ.
Сальник покрутил лезвием, вздернул подбородок Бастона, словно из любопытства вознамерился рассечь трахею. И вдруг судорожно выгнулся, выронил нож и скакнул назад на четвереньках, как потревоженное насекомое. Пламя у него в голове разгорелось ярче, потом стало ядовито-синим. Рот открылся, выплескивая плавленый воск. Сальник проскрежетал несколько невнятных слов, затем повернулся и побежал.
Бастон еще немного повалялся в грязи, ломота стиснула и не отпускала все тело. Голос исторгся снова, как рвота:
– БАСТОН, ПЕРЕДАШЬ ХОЗЯИНУ, ЧТО Я ДОЛЖЕН С НИМ ВСТРЕТИТЬСЯ. СКАЖЕШЬ – Я ЗНАЮ ТО, ЧЕГО НЕ ЗНАЕТ ОН. СКАЖЕШЬ, ЧТО Я ХОЧУ ГОВОРИТЬ СО ШПАТОМ.
Раск очнулся, разбуженный сновидением об упырях. Открыл глаза, но в комнате темно и ничего не видно, так что он растерялся – не застрял ли в туннеле у Исповедного? Или весь тот туннель – его часть?
Он открыл внутренний глаз, приник к восприятию Шпата и увидел все. Смертную плоть на кровати, заляпанные простыни. Пришлось подплывать ближе к телу, чтобы заново завладеть им, – и вот он у себя в спальне, на Фонарной улице. В городе ночь, и на мостовых скользко от дождя. Секунду назад сиял день и было сухо – он снова потерялся во времени.
«Нет. Это Шпат боялся быть унесенным временем», – напомнил себе Раск.
Между ними двумя стирались границы.
– Я что… – В горле пересохло и саднило, не голос, а хрип.
– Ш-ш. Не шевелись. – Карла присела на колени рядом с постелью, подтянула покрывало. Стала разматывать бинт на ноге. Опять прострелила боль.
– Нога! Что с ней случилось?
Карла не подняла на него взгляд. Вместо этого принялась менять повязку.
– Ты ударил себя кинжалом. Сперва несколько раз полоснул по стене, потом взялся за себя. Бастону пришлось выбить у тебя нож.
Воспоминание скрутило Раска.
– Я не просто так себя резал. Боль ему помогла. Вроде принесения жертвы.
Когда рана обнажилась, то оказалась глубокой и скверной дырой в мышцах бедра почти до самой кости. Карла осторожно прочистила корку, смазала целительным бальзамом, потом открыла другую баночку и стала втирать вокруг поврежденного места зернистую пасту. От мази нога немела, словно боль испытывал кто-то со стороны.
– Что это? – дремотно спросил Раск. С раной было что-то не так. Кожа по краям отвердела, покрылась сероватым налетом и, казалось, поблескивала при тусклом свете.
– Алкагест, – произнесла Карла. – Против каменной кожи. Небольшая притирка.
– Я заразился хворью? – Ужас пронизал его, холодной желчью подкатили воспоминания, не его – память о том, как Шпат медленно разлагался от каменной хвори.
Карла покачала головой и успокаивающе положила руку ему на грудь:
– Я вовремя ее обнаружила, но придется и дальше вести уход за раной. Ты только лежи спокойно и отдыхай. Все хорошо. Бастон справится с делами.
Захотелось возразить. Раск попытался привстать, но она уложила его мягким нажатием. Поднесла к губам чашку. Горький отвар, густой, лечебный, смыл его назад в забытье.
Полоса побережья представляла собой дамбу из наваленных гор, абсурдное нагромождение пиков. Кари не припоминала ни одного бога из Уль-Таена, но кто-то из них наверняка здесь прошелся. Или какой-то экспедиционный корпус с севера добрался сюда и принес с собой чудеса Урии Горотворца. Определенно, в прошлое путешествие Кари здесь не было этих гор. Впрочем, Мири оставалась невозмутимой.
– Божья война, – только и произнесла она и пожала плечами.
Они отыскали, куда причалить «Тимнеаса»: две горы, покосившись, уперлись друг в друга вершинами, образуя в каменной запруде брешь, небольшой заливчик. Проплывая под исполинской базальтовой аркой, Кари мельком заметила белых обезьян, цеплявшихся высоко над головой к отвесным скалам. Мохнатые существа вопили и шипели на проходящую лодку, скалились черепами на месте морд.
Земли за горным хребтом были знакомы где-то наполовину. Остатки старых дорог и селений испещряли солончаки и дюны ультаенского побережья, как высыпанная горсть галечника.
Другая же половина – настоящий кошмар наяву. Обломки порушенного рая не так давно валились сюда с небес и в минуту гибели обрастали осязаемой материей. В реальность протекли безобразные чудеса, струпья божественного творения.
По этой стране ползали тронутые богом создания, заходясь воплями хвалебных гимнов. Росли необыкновенные растения – огненно-красные кусты, воспламеняющиеся от прикосновения; горные цветы, испускавшие под незримым ветром голубой яд. На пути попадались луга какого-то бога охоты; бесконечные ряды горелых книжных стопок; целые пустыни толченого стекла.
Путники были здесь не одни. В этом краю обитали призраки, тени божеств, когда-то разрушавшихся снова и снова, пока не осталось ничего, кроме неразумных клочков их сущностей. Они реяли по ветру, пытаясь запечатлеть свой образ на всем, с чем бы ни сталкивались. Осколки щебня сами собой складывались в небольшие курганчики, клубы пыли принимали облики змей и волков. Стебли травы становились струнами ангельских лир. В один прекрасный момент украденный эфирограф настроился на какую-то занебесную частоту и сошел с ума – клавиши непрерывно выстукивали непостижимые пророчества, пока Мири не нашла выключатель.
Карильон с Мири сами рисковали преобразиться, наткнувшись на бывших богов. Вообще-то обе женщины были неплохо защищены от занебесных воздействий: одна – своим колдовством, другая – врожденной наследственностью и остатками святости. Обеим доставало силы воли противостоять прямым нападкам отощавших духов. Но эти боги представляли скрытую опасность: порой внимание Кари сбивалось с пыльной тропы – и в разум проникали чужеродные мысли. Однажды она представила, каково будет разорвать зубами глотку Мири, а потом завыть, скликая ушедшую стаю (Крыс провыл бы в ответ, как и Адро, если б хорошенько напился). В другой раз осознала, что читает стихи, до того сладкозвучные, что с губ в самом деле закапал мед. Ей хватило соображалки почитать еще пару минут после того, как припадок прошел, а Мири собрала мед, так что они хотя бы наелись.
– До конца по суше нам не пройти, – бормотала Мири. – Может, лучше снова свернуть к побережью, когда будем южнее Бараньей Головы. Вдруг попадется корабль на последний этап до Кхебеша.
У нее это звучало так же безнадежно, как прежде у Кари. Лишь бы выйти южнее Бараньей Головы. Лишь бы добраться до Ильбарина.
Кхебеш постоянно отступал за пределы досягаемости, вечно ускользал, как мираж.
Другие мысли, донимавшие Кари, были не менее тревожными, хоть и полностью ее собственными. Она думала об Адро и надеялась, что он поправляется после раны. Думала о Рене и Аме и о том, как здорово, что их здесь нет. Особенно опасно было бы ребенку. Дети впечатлительны, податливая глина для божьей лепки. Джермас хотел использовать ее в девять лет, вспомнила она, и пришедший в голову дед навел на мысли на ползущих. Сумел бы Девять Кровавых Солнц отыскать более удачную дорогу в Кхебеш?
Но чаще всего Кари думала о Шпате, о том, как далеко от дома ее занесло.
Кари полагала, что они направляются на юг в сторону Эрефиса, торгового поселения. Прошли годы после того, как она там побывала, и помнила только, как солдаты из Уль-Таена маршировали через площадь, отправляясь на войну с Ишмирой. Ликовала толпа, и жрецы в рясах раскидывали на пути батальонов священный песок. Тогда Божья война была далеко-далеко. Теперь она везде и повсюду: на коже, в легких, понемногу проникает в душу. Начертана на погубленном мире. И это еще далеко не передовая – настоящие бои сместились, как она догадывалась, к северо-востоку, в сторону исконных земель Уль-Таена. С тех самых пор как Праведное Царсто Ишмиры потеряло свою богиню войны и было вынуждено откатиться назад, здешние силы воспряли и ожили, сломленные божества опять двинулись на войну.
Кари пробрала дрожь. Это она убила богиню войны, она запустила последнюю божью бомбу. Какая часть этого разорения лежит на ее совести? Она никак не питала любви к Ишмире и ее безумным богам, но ум по-прежнему глодало сомнение: неужели она обратила ход вещей только к худу? Как можно полагаться на свои действия, если не предвидишь последствий? Идет оно на хер, поглядите на Артоло: убей она этого козла еще в Гвердоне, вообще все было бы по-другому.
– Карильон. Разуй глаза, – предостерегла Мири. Кари глянула вниз и осознала, что едва не вступила на полянку ядовитых цветов. – Держись тропы. И дай мне на тебя опереться. – Дрожащая шероховатая рука Мири повисла у Кари на изгибе локтя, но чародейка, почитай, совсем ничего не весила. Вся полая, выжженная внутри.
Они переправлялись через изувеченный край. Казалось, духов этих мест особенно оскорбляло присутствие Кари. Ощущение трения и давления, которое предшествовало встрече с Ушарет, было здесь постоянным, словно воздух состоял из наждака, скоблящего исключительно душу. Несколько раз пустые оболочки богов возникали, пытаясь нанести удар. В основном такие манифестации выходили скорее жалкими, чем опасными, богоявления оборачивались ничем, кроме облака пыли, одинокой змеи, говорящей человеческим голосом, или бродячей мусорной кучи, что медленно ползла к ним через долину. От других воплощений путники убегали, а иногда приходилось драться, и тогда заклятия Мири сверкали во мраке сумерек. Все же главным образом на пути попадались лишь пыль, грязь и разбитые камни. Обезбоженная земля, где никто не живет.
На западе гремели бои. В том направлении лежало Праведное Царство Ишмиры. Сражения бушевали за горизонтом, слишком далеко, чтобы затронуть путников напрямую. Однако тот край неба будто объяло пламя, и Кари обнаружила, что если спит, обратившись туда лицом, то непременно видит кошмар, как на нее падает молот. И просыпается с воплями о правосудии Верховного Умура.
На запад они не пошли. Поплелись на юг, через эти вечно переменчивые земли.
Эрефис пропал.
– Такое впечатление, что по нему проползла действительно большая улитка, – прокомментировала Мири, и Кари была бы рада с нею не согласиться, но увы. На краю блестящего слизью ущелья чародейка договорилась с какими-то призраками, обменяв горсть монет за сведения, где найти еду, и новости о постоянно ширящей свой размах войне.
– Хрен ли привидениям делать с наличкой? – пробормотала Кари, выкапывая из грязи на обочине оловянные банки. На этом же месте захоронили и павших, их плоть иссушило слизью, а кости размягчились в кашу – приходилось вытаскивать их, чтобы добраться до банок. Военный обоз, предположила Кари. С одного мертвеца удалось содрать чудесным образом целую куртку.
– Империя Хайта много лет назад разгромила местную богиню смерти, – пояснила Мири. – В обычае же этого народа класть монеты на глаза покойников, чтобы оплатить им переправу в загробную жизнь. Хайитяне заставили богиню принимать только имперскую валюту, но теперь Хайт отступил и на юге их деньги найти тяжело. Поэтому мертвые души неприкаянны и мертвецы разгуливают по земле. – Она сосчитала и убрала оставшиеся монеты. – Вдруг еще где-нибудь понадобится платить за проезд. Короче, они сказали мне, что на юге, в дне пути, живут люди. Двинемся туда.
Кари стерла с банки грязь, ихор и кусочки солдата и попыталась прочесть этикетку.
– Не лучше ли держаться от гребаных здешних людей подальше? Ведь все, кого мы встретим, наверняка захотят нас убить?
Перед тем как ответить, Мири вколола себе очередной флакон лекарства.
– Наличие в тех краях живых душ подразумевает пригодные для жизни условия. На Божьей войне так бывает не везде.
На пятый день ада они подошли к призраку города Гиссы. Даже Кари знала, что Гисса была разрушена не менее десяти лет назад. Гисса, знаменитая монетными дворами и алыми крышами. Красностенная Гисса, со многими храмами и глубокими колодцами. Гисса должна была находиться значительно дальше к югу.
Они спрятались в канаве и смотрели, как мимо движется целый город.
Люди, тысячи людей, волокли мешки щебня и кирпича, согнув обвешанные алой черепицей плечи. Кожа у всех красна от кирпичной пыли. Люди шли, выстроившись в колонны, что копировали расположение сгинувших улиц, – и им сопутствовало нечто свыше, невидимая сила разравнивала перед шествием землю, отпечатывая на почве карту ползущего города. Кто-то нес дорожные знаки на манер армейских знамен, другие торжественно перлись по грязи, облаченные в расшитые наряды чиновников, советников и судей. Дух карнавала пропитывал эту процессию, смесь дикого запустения с гражданской гордостью. Все лица, от заморенных голодом детей до седобородых старцев, были подернуты божественным экстазом. Они жили в Гиссе, а Гисса – рай на земле.
Кари вновь почувствовала, как ее перетирает наждачка, и уткнулась в грязь – мимо ехала чудовищная культовая повозка. Огромный пирамидальный храм, обитель бога горожан, водруженный на полозья из тикового дерева, тянула толпа восторженных почитателей. На вершине пирамиды стоял прекрасный, сияющий юноша – избранный богом города Гиссы.
– Скажешь, когда проедут, – прошептала Кари, но не успела Мири ответить, как святой воздел левую руку. Грянули трубы, землю тряхнуло – и вокруг воздвиглись дома. Теперь канаву со всех сторон окружали воспоминания о погибшем городе – и бредущие враскачку изгнанники с божественным светом в очах.
Шепотом посовещавшись в канаве, путники решили, что на закате Кари выберется наружу и разузнает, как далеко они от края этого мобильного города. Слабость не позволит Мири быстро передвигаться, поэтому чародейка останется в укрытии и начертит защитные руны, чтобы ее точно не обнаружили.
– Если не сможешь найти короткий путь, возвращайся обратно, – сказала Мири.
– Может, мы их пересидим, – предположила Кари. – Будем прятаться, пока город не уйдет дальше.
– Насколько мне известно, они могут осесть на несколько месяцев. Ума не приложу, с чего они окопались именно тут.
– Ладно. Я пойду. Дай только мне денег.
– Прошвырнешься
Кари пожала плечами:
– Это город. Должен быть и базар. Во всяком случае, без открывалки нам жопа.
– Это не город. Призрак былого города, хранимый обрывками бога его бывших граждан.
– Людям все равно надо ходить за покупками. Гони монету.
– Нет.
– Ладно, сворую.
Мири чертыхнулась и выдала кошелек, что Кари восприняла как обвинительный вердикт своим талантам карманницы.
– Без вещей обернешься быстрее. – Чертова книжка так и висела у Кари на спине, вместе с эфирографом притороченная линем с «Тимнеаса» к плечам. Грубая пенька впивалась в кожу, и вес ценного скарба сильно замедлял ход. В то же время на ум моментально пришла картина, как Мири, умыкнув книгу, крадется из этого города галлюцинаций, как прежде убежала из Гвердона.
– Твоя правда. – Кари развязала узел, стряхнула вьюк. Потом резко наклонилась, сгребла пригоршню склянок с препаратами Мири и сунула их в карман для страховки. Мири смурно ощерилась, но на протесты уже не было сил. – Увидимся через пару часов.
В сумерках город оказался еще чуднее. Столбы из наваленных друг на друга камней отмечали углы улиц, кое-где ими были выложены невысокие стены. Кари не могла сказать, таскали ли горожане все эти камни с собой или валуны ковыляли сами, участвуя в процессии. А может, камни просто лежали здесь, только сейчас их включили в планировку, упорядочив хаос по своему образцу. Верхушки многих столбов венчали кости – на ум приходили жертвенные алтари, и это обеспечивало бездну, сука, хорошего настроения. От этого места кожа покрывалась мурашками.
В тусклом свете над Кари высились обманчивые подобия былых сооружений. Призраки исчезнувших домов и храмов создавали впечатление, будто она ходит меж огромных зданий. Божья срань, как их только угораздило натолкнуться на божественный город? Это неуютно напоминало ей о дедушкиных замыслах по переустройству Черных Железных Богов в нечто цивилизованное и укрощенное, в оберегавших Гвердон духов правопорядка. И вместе с тем напоминало о Шпате. Тот юнец на перекатном храме похож на нее – городская аватара, местная версия Святой Карательницы. Только здесь у них мертвый город, и под уздцы его ведет безумный и сломленный бог.
«
«
Один прохожий взял ее за руку и указал на пустое место за краем базара:
– Взгляните! Сегодня вечером так прекрасны фонтаны! А завтра пусть не придет никогда! Присоединяйтесь ко мне за бокалом, и мы восславим Ран-Гиса! – На нем были дырявые тряпки, в длинной бороде запутались сучки да колючки, но разговаривал он как элегантный кавалер. Остатки плаща на плечах выглядели дорогим, в прошлом, нарядом.
– Очень красиво, – согласилась Кари тем тоном, которым сказала бы «славная лошадка» бьющему хвостом рэптекину, – но я должна идти, эм-м, помолиться в храме.
– Все эти улицы Его храм, – сказал прохожий, – а значит, любые акты есть акты поклонения Ему! – Манеры мужчины не оставляли сомнений, какие акты у него на уме.
Кари вывернулась и, ступая в плотную толчею, скрылась в толпе. Людской поток разделялся вокруг пустого пространства посередине площади, и Кари увидала молодых девушек, болтавших ногами, сидя в пыли. Для этих людей фонтан был реален. Сказочное помешательство.
Где-то в отдалении пророкотал гром. Кари напряглась – такие знамения часто сопутствуют божественному вмешательству, ливню чудес. Но народ Гиссы не обращал внимания, надежно защищенный осознанием того, что город их неприступен, что Гисса никогда не падет. Ни один недруг еще не пробивал этих стен.
Она все-таки нашла одну женщину, продававшую настоящую еду – связку вяленых окуней и угрей.
– Такие берете? – Хайитянские монеты. Торговка сказала что-то по-таенски. Кари неуверенно кивнула, внезапно сообразив: если в Гиссе все служат городскому богу, то нездешних должны определять моментально. Но женщина улыбнулась и на ломаном хайтском произнесла:
– Да, да, хвала Ран-Гису.
– Где вы взяли рыбу?
– В деревне, отсюда немного восточнее. Называется Ихандин. – Лицо женщины прорезала складка недоумения – вопрос Кари указывал на нестыковки городского чуда. Будь Гисса прежней, до Божьей войны, то находилась бы далеко от селения Ихандин. Вопрос сталкивал женщину с твердой действительностью. Кари подхватила рыбу и поспешила уйти, пока не вызвала у рыбачки новых сомнений в мироустройстве.
Отыскать предел Гиссы оказалось труднее, чем ожидалось. Не мог быть город настолько большим – это ж ни хрена и не город, а мелкий божок с кучкой обманутых верующих, таскавших на себе труп прежнего обиталища, – но пространство и время на воображаемых улицах выворачивались наизнанку. Длинные стены подчеркивали горизонт в вечном отдалении – про такую грандиозную подлянку не хотелось и думать, но Кари никак не удавалось отыскать к ним проход. Прямые улицы вели куда угодно, только не прямо.
В ночных небесах над Гиссой проступили звезды, и были они не те, что светили над Ильбарином.
Потерпев поражение, Кари повернула назад, к укрытию чародейки, и дела тут же пошли еще хуже. Сперва ее ошарашил тот факт, что окрест уже высились
– Приведите нечистую ко мне, – повелел Ран-Гис, глас Его отразился эхом от камня, в созвучии с самой ее душой. – Она рядом. Я вижу ее. – Это был тот святой из храма, и сволочуге, кажется, удалось провернуть ее старый фокус. Прием Шпата, чудесный взгляд через камень. Непонятно, что означало «рядом»…
Словно сотканные из эфира повелением святого, в начале улицы показались солдаты. Она чуть не спутала их с каменными людьми – тела покрывали минеральные наросты, – но при вспышке зарницы увидела разницу. Все эти парни были в прошлом смертельно ранены – у того глубокий порез на животе, этому прокололи сердце, а тот вообще безголовый, – и кто-то заткнул им раны кусочками города. Обломки кирпича с известкой, засунутые в тела, служили им недостающими мускулами, органами и даже головой. Один указывал на нее рукой, отбитой у мраморной статуи, а Булыжная Башка проворачивал свой набалдашник, чтобы посмотреть на Кари, будто имел глаза.
На-а-ахер оно ей сдалось.
Кари побежала.
Рванула вперед со всей мочи, и мостовые под ногами стали уступать сырой почве. По мере удаления от Ран-Гиса восстановленный город таял, снова оборачиваясь чокнутым балаганом среди развалин. Стражники, впрочем, гнались за ней, не сбавляя пыла, вне зависимости от ее восприятия обстановки.
– Стой, именем города! – крикнул один. Похоже, эти воины по-прежнему грезили Гиссой. Слова стражника обладали здесь своей властью. Ее конечности налились свинцовой тяжестью, почти перестав слушаться, и улицы цеплялись за ноги. Осталось только плестись, а стража уже настигала.
Шатаясь, Кари обогнула «угол», то есть каменный столб, и сразу бросилась на землю направо. По правилам воображаемого города, она теперь оказалась внутри здания, несмотря на то что край дома обозначали только проведенные на земле линии. Стражники пронеслись мимо, хоть она и лежала в грязи на виду. Солдаты не разделяли дар проницательности святого. Для них призрак стены был стеной. Вот оборотная сторона созерцания небес, подумала она, не сумев разлепить онемелые губы, чтоб засмеяться.
Кари валялась в грязи и прислушивалась к далекому барабанному бою с вкраплениями труб и рожков. Ждала, когда померкнет окружающий рай.
Это напомнило ишмирские храмы в оккупированном Гвердоне; в сооружении на полозьях, похоже, проводили не то церемонию, не то празднество – ничего хорошего это не сулило. Кари пряталась, пока закат не уступил темноте. Ночное небо было разодрано на рваные лоскуты, и звезды содрогались от битвы богов где-то там в вышине. Невдалеке от ее убежища остановилось другое шествие, поменьше. Дюжина граждан Гиссы, исхудалых и обносившихся. Четверо несли тело молодой женщины, еще одна девушка шла позади, прижимая к груди небольшой сверток. Двое изобразили, как берут инструменты и бьют с размаху по несуществующей стене. Будь стена на месте, Кари засыпало бы пылью и крошкой. Другие страдальцы опустились на колени, притворяясь, что убирают осколки кирпичей. Тяжелей воспоминаний они ничего не таскали, но выбивались из сил и кряхтели с одышкой. Обдирали в кровь пальцы.
Тело опустили в воображаемую прорубленную дыру и заложили кирпичом заново. У всех богов свои личные обряды и способы потреблять души усопших. Некоторые предпочитают погребения, наподобие этого. Поклонники бога этого города замуровывались в стены, их кровь смешивалась со строительным раствором.
Глаза покойницы равнодушно глядели на Кари. Живот у женщины был раздут, потягивало застарелой кровью. Умерла родами. Сверток – это, должно быть, новорожденный. Нижние боги, что же у них за жизнь? В лучшем случае – непрерывные скитания по изувеченному богами миру, слепое поклонение Ран-Гису, насильно впитанные россказни о доблестной Гиссе и миражи былых свершений – пока не сомкнутся стены. Уж лучше Ильбарин, чем так, а Ильбарин был лагерем невольников в умирающих землях.
Если бы здесь вместо Кари в грязи лежала Эладора, то, заикаясь, вещала бы о стечении исторических и географических обстоятельств, распределении достатка и культуры. Гвердон уцелел под прикрытием Хайта, сумел сохранить нейтралитет вследствие экономической независимости. Объясняла бы про ряд капризов судьбы, в результате которых Гвердон стал центром алхимической революции. Но все это цветастые слова, означающие – повезло.
Кари все горевала, как не повезло ей с рождением. Тьфу, ладно, признаем – с
Новый город задумывался местом, где людей никто не обидит. Шпат сотворил его для жителей бедных гвердонских районов. В последние мгновения жизни он попытался исполнить обеты Братства, но мыслил все же нешироко. И она грешна тем же. Когда Кари впервые открыла свой дар видений, то использовала его, чтобы отомстить Хейнрейлу, свергнуть прежнего мастера Братства. И впоследствии, когда стала Святой Карательницей, бдительным стражем Нового города… чего она, собственно, добилась? Наказала пару нехороших людей, дала окорот всем, кто пытался захапать останки Черных Железных Богов, но разве этого достаточно? Они со Шпатом были вместе против целого мира, но ей удалось лишь одно – иссушить силы друга. Чудесами разъесть его душу.
Мир слишком велик, чтобы им управлять, слишком поломан, чтоб починить. Даже когда она обладала властью, то понятия не имела, с чего начинать.
Слезы намочили лицо. Она сердито утерлась.
Хоуз полагал, что Кари стоит того, чтобы ей помогать. Хоуз ее спас и выходил.
И в лагере, быть может, все-таки она смогла спасти Адро? Пошла на самопожертвование, чтобы раздобыть ему лекаря. Наверное, это кое-что значит.
Она помаленьку приподнялась. Опираясь на погребенную женщину, встала на ноги.
На этот раз она наплевала на улицы. Перешагивала через воображаемые стены, отказав бреду богов в праве выстраивать ее мир. По прямой, как пуля из ружья, она шла к канаве, где пряталсь Мири.
Твори удачу сама.
Но когда наконец добралась, магички в укрытии не было.
Исповедный порт оказался не единственным местом, где был нанесен удар.
В дом на Фонарной поступило полдюжины донесений о нападениях. Все за пределами Лириксианской Оккупационной Зоны. Крэддока больше нет, и на улицах Дола Блестки, вдоль границы ХОЗ – сальники. Крэддока арестовали и забрали в Последний Приют; сейчас делами распоряжался один из его сыновей. Других торговцев илиастром с Дола Блестки и улицы Сострадания тоже не стало. Тела убитых воры сносили на Фонарную, упыри их не получат. Бастон велел опускать покойных в прохладный погреб, складывать подле обернутого саваном Вира.
Сальники нагрянули на склады прибрежной линии, избивая всех, кто был связан с Братством или Гхирданой, стараясь согласованными усилиями вытеснить гхирданцев и их союзников за черту, отведенную Перемирием. Они подплывали с моря на канонерках дозора. Там властям пришлось туго – парней вовремя снабдили оружием из тайника на Журавлиной, и они сумели дать свечкам сдачи. Сальники сильнее и быстрее любого человека, и пули не шибко вредят воску, у которого не бывает кровотечений и переломов, но алхиморужие свою роль сыграло. Дымолезвия рассекали фитили, а трансмутационный газ плавил воск не хуже, чем плоть. Флогистонные патроны тоже работали. Клин вышибали клином, огонь побеждали огнем.
Сальники откатились обратно к лодкам. Впервые в жизни Бастон видел, как сальники отступают, но, с другой стороны, и у воров прежде не было такой огневой мощи. Но одна победа на полдюжину поражений утешала мало.
– Как там Раск? – спросил он Карлу в сотый раз.
Та покачала головой:
– Без улучшений. – Окинула взглядом стены, потолок. – Надо решить, что мы теперь будем делать.
– Сальники не переходят границы ЛОЗ.
– Пока не переходят, – отозвалась Карла, – но в свободном городе они повсюду. Вышибают нас со всех точек.
– Старый порт до сих пор за нами.
Карла иронично угукнула:
– Сегодня вечером он твой. А завтра утром? А через неделю? А когда вернется Прадедушка Раска и увидит, что все развалилось, нам настанет полная жопа. Или мы остановим это кровопускание, отвоюем потерянное и положим Манделя, или… – она понизила голос до шепота.
– Или что?
– Бастон, воры тебя поддержат. Гхирданские деньги у нас. Можно взять и уйти.
– Не вздумай так говорить. – Всего несколько часов назад он убил Барроу за нарушение клятвы. Карла тоже приняла пепел. Если она сбежит, то Гхирдана вечно будет ее искать. Из нее сделают показательный пример. Образ мертвой сестры с горлом, вскрытым драконьим зубом… Он покачал головой: – Сходи, попробуй разбудить Раска. Кажется, я только что наткнулся на владыку Крыса. Он хочет пообщаться.
При упоминании упырей Карла наморщила нос:
– Что-то затевается?
– Я не знаю. Волшебная хренота кругом. – Бастон потер усталую голову. От волос несло канализацией. – Я собираюсь на сходку с другими драконами. Может, удастся убедить, что сальники для них тоже угроза.
– Из сходки получится что-нибудь путное? – Она помассировала брату затылок. Он взял ее за руки, подержал.
– Пойдем вместе. Ты приняла пепел. Как там говорил Раск – получила право на долю снисхождения? Посмотрим, может, ради тебя они зашевелятся.
Новый город вдавался в гвердонскую гавань, прикрытый оградой волнолома. Изначальный замысел (если слово «замысел» применимо к окаменелому сну, которым был Новый город) предусматривал мало мест для швартовки судов, но Гвердон умел приспосабливаться. К волнолому уже приткнулись уродливые бетонные платформы, заляпанные алхимотходами. В основном сюда причаливали лириксианские военные транспортники, пользуясь тем, что это единственный дружественный порт на западе. Здесь они дозаправлялись и, пуская пар, тарахтели на юг, везли припасы обеспечивать военные действия Лирикса против Кхента и Ульбиша. Странно было наблюдать морские конвои в сопровождении, а не при налете драконов.
Сейчас два дракона, Тайрус и Каранчио, нежились на послеполуденном солнце. В Новом городе не так много мест, где дракону можно вытянуться во всю длину, и Тайрус развалилась вдоль причала. Каранчио сполз в воду, хвост змеился по мокрому илу. Он вытянул крылья повыше, просохнуть, опираясь на локти передних лап, как толстяк в парной бане. Возле него судно, прибывшее недавно из Лирикса, выгружало клети с фронтовыми поставками, большинству которых уготовано было попасть не на войну, а на гвердонские рынки. Лириксианские шелка и самоцветы проходили через гхирданские руки и, провезенные контрабандой, обратно ехали в виде отмытых денег и вооружений. Портовым грузчикам приходилось неуклюже лавировать, чтобы не зацепить кончик крыла Каранчио; Бастон переборол желание подбежать и помочь работягам двигать коробки.
Каждого дракона сопровождал целый отряд гхирданских адъютантов и разных охранников. Дракон куда опаснее любого подосланного убийцы, но существовали другие способы нападения. Бригада наемных жрецов пела псалмы и звенела колокольчиками, надеясь этим разрушить любое сверхъестественное чудо, будь оно направлено против отдыхающей пары. Наготове и чародеи с оберегами и жезлами-замедлителями. Возле Каранчио стояла высокая фигура в клобуке и фарфоровой маске – ползущий. Бастону они не попадались уже много месяцев.
Несколько пассажиров высадились с корабля и робко пробирались между драконами. Один – сутулый и худощавый, со сломанным носом – бросал любопытные взгляды на Бастона с Карлой. Похоже, узнал их, однако, не проронив и слова, поспешил прочь.
Дракон Каранчио их тоже приметил. И поманил ленивым шевелением когтя, способного порвать стальной доспех, как промокашку.
– Глянь, Тайрус, Избранник Тэраса посылает слуг вести с нами переговоры.
– Так принято у них в городе. Здешним невдомек ни цивилизованные манеры, ни почтение. А то неправда, малыши? – Тайрус перекатила шею и наставила на Бастона оба горящих змеиных глаза.
– Нам стоит поговорить, – неловко начал Бастон. – По-быстрому. О деле.
Вступила Карла. Она откинула волосы, показывая свежий пепел на лбу. Возвысила голос, будто выступала на помостках Большого Государственного Театра на Брин Аване:
– О, великие пращуры, отпрыски родов ваших звучно славят вашу доблесть! Каранчио, Гроза Городов. Тайрус, Владычица Бедствий. Молю дозволения обратиться к вам от имени Раска, Избранного Тэрасом. Проблема безотлагательна.
Тайрус ехидно усмехнулась, затем поджалась, сворачивая свое длинное туловище. Простерла крыло, набрасывая, как навес. Бастон замешкался, тогда Карла резким тычком подтолкнула его вперед. Дракон обвился, обернулся вокруг него. Ничего не видно, только в считаных от Бастона дюймах светились внутренним пламенем зрачки Тайрус.
– Говори. – Дозвуковая вибрация ее голоса сотрясала все кости.
– Сальники из городской стражи напали на нас. Пока что они не пересекли границ оккупационной зоны, но…
– Нас? Не чую пепла на твоем челе, смертный. Ты не Гхирдана. Ты не Эшдана. Ты для меня ничто. Я могу проглотить тебя целиком, здесь и сейчас, и никто не посмеет мне возразить.
– Я горький на вкус. – Бастон распахнул куртку, открывая припрятанный металлический цилиндр. – Мертвопыль. – Он понятия не имел, действует ли алхимическая отрава на драконов, но вот так, вплотную, ей по-любому будет нехорошо. – Раск мой наниматель и друг. Он спас мою жизнь, а я спас его.
Тайрус фыркнула, и перепончатый навес наполнился серой. Дышать тяжело.
– Но ты тем не менее не давал ему клятвы верности. Похоже, он дурачок, раз доверяет такому, как ты. – Драконица зевнула. – Раск сам навлек на себя несчастья. Вам, смертным, все лишь бы скорей, а мудрости никак не набраться. Неосторожно поступил мой брат, оставив дитя без надлежащего присмотра.
– Возможно. Однако сейчас Гхирдана под ударом.
– Восковые существа не пересекали границу. Под ударом ты и твои срезатели кошельков, а не мои сородичи.
– На Раска они тоже нападали, на Долу Блестки. Сальник едва его не зарезал. А на улице Состраданий убили Вира. И разрешите мне кое-что пояснить: когда сальников в прошлый раз спускали на улицы, то вскоре ввели военное положение. Комендантские часы, массовые аресты, облавы. Нас обкладывали со всех сторон.
– Это было до прихода Божьей войны. Снова так поступить они не посмеют.
– Может, нет. А может, да. Сальников держать в узде нелегко. И даже если они не переступят границу, то разве вы
Драконица раздраженно рыкнула, что Бастон счел согласием с его точкой зрения.
– Мои парни назубок знают город. Поэтому Раск и взял нас. Мы готовы помогать и вашей семье.
– А взамен? Почем это нам обойдется?
– Ваше присутствие на улице Состраданий помешало страже начать аресты, когда Вир был убит. Нам понадобится, чтобы вы и Каранчио присмотрели за старыми доками. На Долу Блестки еще осталась пара мест, куда они не заявились. И…
– Ты просишь слишком многого, – произнесла Тайрус. Крыло начало раскрываться, впуская внутрь белый свет.
– Да вам и делать-то ни хрена не придется! – заорал Бастон ей в морду. – Просто побудьте там! Стража не посмеет сунуться при драконе!
– В отличие от моего легкомысленного брата, – зашипела Тайрус, резко выгнув шею – из ноздрей выбился дымок, – я по-прежнему выполняю условия договора. Я отвечаю за своих детей на островах и поэтому лечу воевать за Лирикс. Перемирия не нарушу. Я мало чем обязана холопам моего брата… – И зарычала на Карлу: – А тебе
Ночью они потеряли старые доки.
Сальники напали опять, только на этот раз пришли по упырьим туннелям, отрезав воров от Нового города. Это было новым сожжением цехов Дредгера, словно воспроизведенным в кошмаре. Обугленные руины цехов вновь ожили танцующим пламенем, только сейчас пламя пришло по души Бастона и его команды и гналось за ними по сараям и переулкам с вихрем острых ножей и растянутых косых ухмылок.
Некоторые воры, как прежде, попытались уйти через Райскую Кишку, но какая-то мразь донесла об их появлении ишмирцам. На самом верху лестницы встал полубог Жестокий Урид и копьем в руке вершил суд, отсеивая недостойных. Права войти в райскую обитель не заслужил ни один жалкий разбойник. Зажатые меж свечами и полубогом, они были все перебиты. Сквозь ночь до Бастона доносились надрывные крики. Их души были отданы ишмирским богам.
Бастон повел другую группу на запад, в направлении шпилей Святого Шторма. Больше не Шторма, с тех пор как церковь занял Кракен, но ее шпили были Бастону отлично знакомы – как знакомы и окрестные улочки, спускавшиеся к морю. Там, на краю ИОЗ, до сих пор стояли рыболовецкие лодки – у жилищ промысловых священников, что благословляли улов и молились о попутном ветре.
Они украли лодки и повернули обратно к востоку, стараясь выдержать курс на узкой полосе между сальниками на причалах и патрульными катерами в глубоких водах залива. Воры макали весла в черноту моря, пригибаясь от света рыщущих прожекторов. Один малый с порезанным животом кашлял взахлеб и скончался у ног Бастона, ботинки пропитало теплом его крови. Парня перекатили через борт. Пусть несчастный бродяга пребывает с Фей, а им недопустим лишний вес.
Какой-то сальник услыхал всплеск. Чокнутый дьявол с разбега взвился в невероятном прыжке далеко в гавань, голова очертила пламенную дугу, подобно сигнальной ракете. Не долетел. Громко плюхнувшись в воду, молотил руками, визжал, пока волна не притушила огонь в восковой черепушке, и тогда он застыл, покачиваясь вверх-вниз. Его приятели-сальники толклись на краю пристани, изо всех сил стремясь подобраться ближе к добыче.
Прожекторы нащупали суденышки Бастона. Стража пролаяла пару команд и приказала им сдаться. Весь город встал против них – сальники и дозорные, правительство и боги. «Слишком далеко зашел Раск, – сказал внутренний голос, – надавил слишком сильно». Однако правда заключалась в том, что так и должно было произойти. В обновленном Гвердоне Бастону места нет, городом правят боги и возомнившие себя богами алхимики. Раск только ускорил развязку.
Патрульные суда надвигались, алхимическая тяга толкала их сильней и быстрей, чем руки гребцов. Над водой вился едкий дымок. Луч света пал с катера яростным взором.
– СДАВАЙТЕСЬ! – затрещав, выкрикнул громкоговоритель.
Бастон встал, сбросил куртку. Собрался.
И открыл огонь.
Тяжелая многозарядка, недавно с завода. В самом деле элегантный образец инженерии. Холерный Рыцарь оценил бы эту штуковину, оружие, призванное сровнять с землей твоих недругов. Во времена Хейнрейла такого оружия на улицах Гвердона было не достать – ни за деньги, ни по знакомству, – но город изменился, а у Гхирданы толстые кошельки.
Гром пулемета оглушил его самого. Отдача едва не опрокинула за борт. Ближайшая моторка дозора вспыхнула роем искр, пули, рикошетя от корпуса, прошивали кабину. Прожектор лопнул, и Бастон перенес огонь на другие лодки. И заревел:
– Гребите! Гребите, мать его, домой!
И так, помалу, гребок за гребком, они подтягивались к Новому городу, последнему прибежищу негодяев.
Шпат вновь ощущал себя расчлененным. Его разум развалился на части, мысли ушли куда-то бродить и не возвращались. «
Раск по-прежнему служил ему якорем, но гхирданца сносило прочь, как будто якорь скользил по дну, вместо того чтобы прочно сесть в грунт. Он был воронкой в сознании Шпата, утягивал в пучину тьмы, а не светил, как маяк, возле которого можно было собраться.
Шпат начинал распадаться. И без того до предела растянутое, размазанное по Новому городу сознание от напряжения трескалось. Без последствий не давалось теперь
Прежде он уже был в таком состоянии, правда, тогда умирал не разум, но тело, однако это ничего не меняет. Живым он принял решение посвятить свои последние дни помощи Братству, бороться против Черных Железных Богов, грозивших городу. Он дрался, чтобы спасти Кари, а вышло, это она его спасла. Значит, пока у него есть хоть немного этой второй, странной жизни, он займется ровно тем, чем и в первой.
Надо изловчиться. Просто наблюдать не так затратно, как думать, а думать не так затратно, как действовать. Придется нарастить инстинкты, запустить самопроизвольные решения, отсечь от контуров восприятия мыслительный ум, насколько это возможно. Наперво простые правила: «
Если по правде, то неизвестно, преуспевал ли он и насколько. Без фокусировки на Раске пространство и время коробились. Он рефлекторно пытался остановить сальника сейчас, а улица изменялась днем позже. Или днем раньше. Или толкал не тот камень и выворачивал город не в ту сторону. И куда больше наблюдал, чем действовал, поскольку мало кто из нападавших проникал в районы его наибольшей силы.
Просто наблюдать легко. Каменному человеку легко отстраниться. Одиночество и неприкаянность – два его верных спутника.
Мысли раскручивались, мчались прочь. Терялись, как беспризорники, в закоулках памяти или развилках судьбы. Шпату мерещились разговоры. Он представлял, будто долго беседовал с Крысом. Старый друг один во всем Гвердоне мог войти в его положение. По ходу Кризиса они оба превратились невероятно во что. Шпат стал Новым городом, а Крыс – старейшиной упырей, созданием ближе к дракону или полубогу, чем к смертному.
Крыс, конечно, смотрел на сложившийся расклад иначе. Как большинство упырей, он был выживальщиком от природы. Неумолимо практичный, даже бесчувственно-аморальный, Крыс толковал со Шпатом прежним, памятным голосом, а не через заемных глашатаев, как сейчас разговаривал старейший упырь: «
Шпат наблюдает, как Крыс идет по Новому городу. «
Иногда у него случались разговоры и с Кари. В основном воспоминания времен Святой Карательницы, шальных дней после Кризиса, после того как она обрела мощь. Вспоминалось счастье подруги, когда Шпат отозвался из камня, самоотверженный пыл, с которым она бросилась исполнять роль хранителя Нового города (скорее позабыть ошибки и трагедии прошлого). Они вдвоем против всего мира, души переплелись, не в силах ничего скрыть друг от друга. Город был ее, и она обнимала его с бурной радостью.
Раск тоже был таким, размышлял Шпат.
Раск и Кари – оба неукротимы, скоры на поступки, неистово преданы друзьям. Но союз Раска и Шпата был скоротечен; гхирданец, как падающая звезда, сверкнул над Новым городом и канул во тьму в мгновение ока.
Вспоминалось ему и другое – вот божья бомба облетает по дуге Новый город и поражает Пеш, уничтожает богиню войны. Вот собственный голос утверждает, что «
Но позже Кари говорит: «
Шпат опять ощущает себя расчлененным.
«
Огни сальников похожи на звезды, отмечает он, а потом все заслоняют седые тучи.
Во сне Раск соскользнул со спины Прадедушки. И долго падал с небес, падал под бесконечный рев грозовых туч. Падал часами, терзаемый ветром, бичуемый молниями. Несся вниз сквозь воздушные замки, прорывал завесы дождя, и не было видно конца падению.
Голос Шпата грохотал громом, но Раск не разбирал слов.
Чувствовал свое лежавшее на кровати тело, но никак не мог его обрести.
Наконец пробился через тучи, устремляясь навстречу черному океану. Поверхность блестела, извиваясь, будто море щупалец. Ожившая тьма. Он бы закричал, будь у него дыхание, будь для этого тело. Вдалеке, за ободом мироздания, зазвучал напевный речитатив.
А потом, вот чудо, он оказался спасен. На миг Раск попытался ухватиться за мысль о кольце Самары, наверное, это чары кольца уберегли его от страшной участи, но нет – дело было в другом. В его локтях, коленях, груди, даже промеж глаз засели крючья – и горели ярко как пламя; подвешивали к небу, выворачивая суставы. По жилам растекался жар, напоминающий алкагест – «
Парил, подобно дракону.
Первое предположение Кари о том, что случилось, можно было подытожить так: «Я оказалась полной дурой». Мири выглядела слишком измученной, чтобы передвигаться.
Вскипел праведный гнев, стоило представить, как Мири тикает по пустошам, унося книгу, и злобно гогочет. Кари тут же представила и что будет дальше – чародейку придется ловить.
Может быть, предстоит отчаянная погоня до самых кхебешских врат. Она будет охотиться на Мири среди Божьей войны, вечно на шаг позади, выслеживать, как прежде выслеживала врагов в Новом городе. В тот самый миг, когда Мири попытается с помощью книги проникнуть за стены, Кари возникнет из ниоткуда и со спины перережет ведьме глотку. Будет ей наука, как красть у воровки. А может, ее доконает нехватка пилюль – и Кари наткнется на труп Мири в какой-нибудь яме, окоченелый и скорченный, как дохлое насекомое.
Однако, осмотревшись, Кари обнаружила явные следы борьбы и колдовских вспышек. Мири окружили, на нее напали со всех сторон. Опалины на земле, рядом борозды, будто что-то тащили – Мири воспользовалась чарами и убила нескольких нападавших, а после их тела убрали. Никаких сомнений, тоже замуруют в эти стены, накормят бога Гиссы помоями душ. А этих перекошенных зданий раньше здесь не было. Кари, одна из немногих на свете, могла конструктивно критиковать архитектурно-оборонительные чудеса; по-видимому, здесь побывал сам Ран-Гис. Святой подавил заклятия Мири силой Гиссы. Неудивительно, что Мири сбежала.
Кари спустилась в канаву, где Мири пряталась. Сражение, похоже, разыгралось немного поодаль от места их укрытия. По-видимому, Мири уже убегала с книгой, когда ее засекли, – пришлось расчищать путь боем.
Кари задела ступней камень, раздался хлопок – и маскировочный оберег стал угасать.
Ох.
Ох, мать вашу.
Там, спрятанная под камнем, под заклятием против обнаружения, лежала чертова книжка. С ней остаток их припасов. И эфирограф в футляре.
Черодейка
Кари осела в грязь, не понимая, куда теперь девать гнев. С досады толкнула камень – предательство она бы пережила. Со сволочными чародеями, их кознями и коварством управляться умела. Но чтобы ей кто-то
То же самое сделал и Хоуз, но его Кари могла понять. Ты идешь на риск за друзей, за свою команду. Мири же ее ненавидела, и, что уж тут, обоюдно. Кари с нетерпением предвкушала, как пырнет ведьму ножом, и вот теперь эту радость у нее отобрали.
Трясущимися руками она подняла гримуар. Помедлила, затем взяла эфирограф и остальное имущество. Должно же быть какое-то сочетание кнопок, которое позволит ей связаться со Шпатом. Не удастся с ним, так хоть с кем-нибудь в Гвердоне. По военному каналу. «
«
Кажется, ноги увязли в земле, словно превратились в камень. «
Она сделала шаг в совершенно, однозначно неправильном направлении.
«
Второй глупый шаг.
«
Но она знала, что это брехня, и поэтому сделала еще шаг, и еще, и, пошло оно все, операция по спасению началась.
Несколько часов прорыскав по Гиссе, Кари узнала три вещи.
Вот первая. Достаточно просто определить, где сейчас сам Ран-Гис. Через город вел след – от передвижного храма к канаве Мири и обратно, след овеществления. Участки, где грезы о старой Гиссе сгущались в смертной реальности, где грязная трава превращалась в мощеные улицы, а разбросанные камни вставали стенами и башнями. Божественная городская застройка. В Гвердоне Кари видела, как распускались цветы там, где ступали святые Матери. Здесь то же самое с городом. Однако, в отличие от чудесных цветов, возрожденные здания быстро
И другая подсказка – проявлялось ощущение трения, вроде испытанного на ильбаринской горе и еще под водой. Поразмыслив, стало казаться, что и в Гвердоне чувствовалось нечто подобное, но тогда в ее голове вопили Черные Железные Боги, а после открылось гораздо более мощное восприятие потустороннего через Шпата, поэтому она не обращала на это ощущение особого внимания
Присутствие Ран-Гиса скребло в подсознании, но не слишком назойливо. Она догадывалась – хотя это из области, в которой разбиралась не она, а скорее Эладора, Мири или кто-то еще, – что дело в согласованности с божеством. Шпат – не бог, однако если прищурить внутренний глаз, то довольно-таки смахивал на повелителя Гиссы. Может, эффект наждачки возникал от трения между остаточной святостью Кари и иносвященными местами, куда ее заносило. Чем более бог несхож, чем враждебнее настроен, тем ощутимее трение.
Если бы только Шпат помог ей в этом разобраться. Святому свойственно не осознавать, какие мысли и впечатления взаправду твои, а какие текут от богов. Тем не менее длинный список причин, отчего святость – говно, загодя пополнился и «риском непроизвольного возгорания от трения».
Вещь номер два. Ходить по городу оказалось очень просто, потому как граждане Гиссы были, как правило, невменяемы, шатались кругом, как лунатики, обменивались бубнивыми молитвами. Создавалось впечатление, что Ран-Гис несогласия не терпит и любой, кто спорил со сверхъестественным тираном, давным-давно получил нишу в стене.
Пользуясь невниманием большинства населения и их неспособностью отличить реальность от памяти о былом, Кари незаметно шныряла повсюду. В этом «городе» были свои пустые участки, постоянные шрамы, что передвигались наряду с остальным бродячим метрополисом. Она полагала, что это районы, сметенные Божьей войной. В них никто не обитал, и она сворачивала туда, когда возникала необходимость прятаться. Засиживаться там, впрочем, не стоило – в таком районе тени были холодны как лед и высасывали тепло из крови.
Кари руководствовалась догадкой, что Ран-Гис, если захочет, выследить ее сумеет, но, пока его не дразнить, она в безопасности – как любой в этом призрачном городе истовых психов, на полях кошмара посреди Божьей войны.
Ее отчасти интересовало, кем был Ран-Гис – не бог, а человек, ставший Его святым. Сомнительно, что от смертного там много осталось: тело лишь инструмент, канал между богом и этим миром. Полый внутри. Интересно, радовался ли он, принимая эту участь, как верный последователь бога Гиссы, надеясь, что будет возвеличен, а не съеден заживо? Или был подвергнут перерождению насильно и с ужасом осознавал, что с ним происходит? Или знал правду, знал цену, но все равно выполнил долг? Ближе к концу, когда Шпат по-настоящему ослабел, чудеса взымали с него тяжкую дань. Останься Карильон в Гвердоне, Шпат поглотил бы ее? Она всегда считала, что самопожертвование – цветастое слово, означавшее «сдаться». Но если выбор только таков – согласилась бы на это она, чтобы не дать ему умереть? Если бы по-другому никак нельзя было защитить людей, за которых она отвечала?
Из бездонного кладезя ужасных мыслей, что зародила в ней Божья война, выплеснулась еще одна: что, если так оно и работает и именно так будет со Шпатом? Она съездит в Кхебеш, найдет способ помочь ему выжить – а через несколько лет ее пустая оболочка начнет пускать слюни, как святой Ран-Гиса, а по Новому городу будут бегать безголовые с нацепленными камнями? На этом отрезке жизненного пути понятия Кари о приемлемом и нормальном несколько сбились, но она отдавала себе отчет – так нельзя.
Третью вещь она узнала на следующий день, после полудня.
Сюда заявился Артоло.
«Лунное Дитя» – гигантский корабль, но налегке он просто мчался через океан. Грохот алхимдвигателей и дикая качка палубы воодушевляли Артоло. Если закрыть глаза, можно представить себя на драконьей спине.
Он не спал. Ни разу с той первой ночи на борту. Сон Кракена подступал слишком мощно, затапливая мозги образами ишмирского бога. Артоло не хотел быть зачарованным Кракеном. Избранником ему не быть, но и на колени он больше не встанет. Это Кракен – его орудие. И жрица, Дамала, орудие тоже.
Цель ясна. Сначала найти Карильон Тай, женщину, что сгубила его жизнь, а потом ее уничтожить. Умертвить медленно. Задушить. Переломать окончательно и бесповоротно. Он распнет ее на форштевне «Лунного Дитяти», грозный знак – так будет с каждым, кто покусится на Артоло из…
Нет. Просто Артоло. Артоло теперь один. Артоло, Пиратский Король. «Лунное Дитя» он возьмет на войну. Оснастит вооружением и покажет этим трусам из Лирикса, что такое истинный морской разбой. А то и сплавает в Гвердон, и поставит город под факелы. Спалит целый мир.
Дамала говорила – а может, ему пригрезилось, – что они идут по следу ведьминой лодки. Ведьму тоже ждали мучения. Он собирался своими новыми руками – сноровистыми, бескостными, нечеловеческими руками – заварить ее в прежний костюм, залить изнутри жидким свинцом, а потом утопить. Прадедушку он застрелит и установит драконий череп тоже на носу корабля. Он будет ссать этому миру в глаза, давить любое живое создание, пока не сравняет чаши весов и все вокруг не познают страдания, какие уже познал он!
В моменты некоторого просветления он думал о сыне, о Вире. Думал о жене, Лоранне. Не мог припомнить их лиц. И ладно – главное, они не в этом аду. Они в безопасности на другом конце света, в Гвердоне и Лириксе. Никто не причинит им вреда. Весь вред уже причинили ему.
Дамала говорила, что добыча уже очень близко. И ночью вместо сна он обходил палубы «Лунного Дитяти». Обследовал просторные пещеры грузовых отсеков – их полагалось заполнить бочками с Прадедушкиным илиастром. Однажды набрел на какого-то палубного матроса и душил его, пока мальчишка не отрубился, потом привязал к ногам свинцовый груз и выкинул за борт, а сам при этом выпевал псалом на незнакомом языке Ишмиры.
На следующий день морской след Карильон оборвался. «Лунное Дитя» курсировало вдоль побережья, пока впередсмотрящий не углядел ведьмину лодку. В малюсенькую бухточку большому кораблю не войти, поэтому Артоло приказал команде плыть на юг, параллельно цепи гор. На якорь стали в первом заливе, который нашли, и ждали указаний.
Ждали знамений.
Артоло сошел на берег, взяв с собой Дамалу и отряд Эшданы. У солдат тряслись поджилки выдвигаться на Божью войну, но стоило Артоло принести одного в жертву Кракену, как остальных обуяла смелость. На берегу виднелся любопытный след, будто нечто выползало из океана. Они двинулись по нему до Эрефиса и отыскали в грязи отпечатки ног двух женщин. Артоло лег на землю и по-собачьи лакнул дождевой воды из следа Карильон, вкусил ее запах.
Но среди разрухи и беспорядка они сбились с пути. Какой-то враг изорвал этот край и отпечатал колдовские сигиллы, что заглушили взывания Дамалы. Охотники Артоло отправились на разведку и пришли назад с пустыми руками. Того, кто вернулся последним, Артоло задушил, не проронив ни слова. Двое не вернулись вообще.
Карильон опять от него убежала. День и ночь он орал, и крик его подобен был морскому шторму. Гнев зазубрился и заострился, как битое стекло.
Очередную жертву он утопил в луже грязи, и боги вознаградили его. Воздушные святые, послушники Матери Облаков, увидели беглянок с небес. Сама Матерь шепнула, что к югу есть город. Город Гисса.
Дамала поговорила с собратьями-жрецами, с воинами Праведного Царства, и объяснила им задачу. При упоминании имени Карильон Тай содрогнулась райская твердь. Ишмирские боги разделяли ненависть Артоло. Его поход за отмщением стал не просто священен, он лег в фундамент мироздания, истинно и непреложно, как день, сменяющий ночь. Свернуть с пути было теперь невозможно, как для воды течь на гору.
Этот мир – как «Лунное Дитя». Огромен и неповоротлив, но влеком великими моторами по заданному курсу, а правит он на Карильон Тай.
Этот мир, как его винтовка, тяжел и в обращении труден, но причинит немыслимые страдания, и он наводит дуло на Карильон Тай.
Артоло заявился не один.
Кари пряталась среди бродячих руин, за грудой камней, что являлась стеной, только если ты молишься Ран-Гису, и смотрела, как ее недруги приближаются к Гиссе под белым флагом. Кучка эшданцев и какая-то карга, похоже, у них за главного. Дракона не видать, и на том спасибо. Странно, несмотря на жару, все они вымокли и тряслись, а поодаль днищем в грязи засела лодка, хотя до моря отсюда несколько миль.
Ран-Гис со своими вельможами вышел из храма на широкую площадь навстречу новоприбывшим. Ран-Гис шагал твердо, и под его ногами проявлялись фрагменты красочной мозаики. Приближенные следовали за ним, поубавив пышности, когда пришлось ковылять по грязи. Свита образовывала городской пейзаж в миниатюре, на головах золоченые шляпы в виде дворцов и башен их исчезнувшего поселения. По правую руку Ран-Гиса змеился ползущий, облаченный в типичный черный плащ и фарфоровую маску – любимый наряд колоний червей.
Не было слышно, о чем говорили Ран-Гис и Артоло. С такого расстояния оставалось только читать язык телодвижений.
Прежде Кари никогда не скучала по дому. Перво-наперво для этого нужен дом.
Ран-Гис был высокомерен и самовлюблен, что явно бесило Артоло. Лицо здоровилы настолько побагровело, что выделялось на любом расстоянии, и крепко сжимались кулаки. С его руками происходило что-то не то, поняла Кари, и сейчас он был без перчаток. Старуха, кажется, играла роль посредника. Несколько раз махала на северо-запад, где проходил ишмирский фронт. Обратив на это внимание, ползущий вытянулся и что-то зашептал Ран-Гису на ухо. Судя по запруженной площади, Кари прикинула, что за Ран-Гисом вышла половина храмового духовенства и служек. Пестрых известково-кирпичных гвардейцев тоже полно
Спасательные операции совсем не то, что грабеж. Собирайся она всего лишь обнести этот храм, сунула бы в торбу горсть драгоценностей – и бежать. Освободить Мири будет потруднее, даже при условии, что она еще жива.
– Эй, это вы, – раздался другой голос – с балкона, прямо над ней. Она быстро взглянула наверх. Это был Бородатый Жрец с базара, неряшливый кавалер, пытавшийся показать ей фонтаны.
Искусством притворства такого рода Кари владела слабо, зато знала, когда пора хватать удачу за хвост.
Она подняла голову и помахала мужчине, нацепив широченную улыбку.
– Разве не замечательно побывать в Гиссе в расцвете ее славы! – отозвалась она. – Эх, лишь одно может сделать этот совершенный город еще совершеннее – тот бокал вина, о котором вы говорили!
И вот про какую третью вещь узнала Кари: один из болеутолителей Мири, разведенный в бокале вина, становится быстродействующим снотворным. Бородатый Жрец, пригласивший Кари войти через черный ход, через двадцать минут похрапывал у себя в келье на койке. До этого он между делом сообщил свое имя, только Кари не слушала.
Судя по обстановке кельи, жизнь послушников Ран-Гиса протекала значительно приятней, чем у простых граждан, хотя уровня ниже, чем у тех, почитай, не бывает. В общем, Кари обшарила комнату, нагребла лишней одежды, монет, немного других сокровищ и талисманов. И прихватила жертвенный кинжал – в результате настроение, как обычно, резко улучшилось. Во всяком случае, она надеялась, что ворует именно эти вещи: случайно глянув с балкона, она увидала великолепный город из мрамора и золота, что означало – подпала под заклинание Ран-Гиса. Храмовые ценности и святое облачение, насколько она понимала, превратятся в горстку камней и пепла, стоит покинуть город, – как сокровище фей в детской сказке. Маскировки ради она натянула через голову одну из ряс хозяина кельи, убедилась, что Бородатый Жрец еще дышит, допила нелекарственный кубок вина и продолжила операцию по спасению.
Шла она споро, но не летела, голову наклонила, чтобы не маячить незнакомым лицом. Когда вернется Ран-Гис, это, конечно, уже не поможет, поэтому она нигде не задерживалась. Даже возле молельни, усыпанной драгоценностями, включая золотого сфинкса с рубиновыми глазами размером с голубиное яйцо. «
Этажом выше Кари обнаружила дверь, перед которой стоял один страж из разномастного каменно-живого отряда. В глубине сознания опять появилось наждачное ощущение, поэтому пришлось идти прямо и не сворачивать. «
– Так, хм-м, я за заключенной. Именем Ран-Гиса, хм-м, достославного.
Стражник нахмурился, встопорщив брови над каменной полумаской:
– Кто отдал приказ? Кто вы та…
Кари приставила жертвенный нож к его глотке, но часового это не напугало, и пришлось одернуться, когда тот пришел в движение. Потянулся за ней, прижимая к стене. Кари вывернулась, попыталась бежать, но он подмял ее, и оба завалились на пол. Короткая минута борьбы, и вот дерьмо – у него в боку очутился кинжал. Недоуменно он уставился на клинок – с каждым рваным вздохом из раны брызгала кровь, – а потом ужасно, сдавленно заскрежетал и замолчал, только когда Кари размахнулась рюкзаком и заехала в живую половину лица корешком чертовой книжки. Стражник затих, а у Кари замутило живот от того, что она натворила. Часовой не заслуживал такого конца, вовсе нет. Может, Ран-Гис его залатает. Может, истекши кровью, он увидит идеальный город своей мечты и пребудет там в вечном мире. «
Ключи. Дверь. Пол заляпала кровь, все потуги на скрытность кончились. Теперь быстрота – ее главный товарищ.
Внутри, как она и надеялась, находился ряд камер. В операции по спасению это было равнозначно сокровищнице, полной золота. Большинство камер пусты, но в одной она увидела Мири. Без сознания, связанную по рукам и ногам, пленницу колдовской окружности, обведенной на каменном полу. В кругу, за рунной вязью, мерцал воздух. Пересекать этот круг казалось нехорошей идеей.
Кари нагнулась и жертвенным ножом стала скоблить руны, отчаянно пытаясь соскрести хоть часть вязи, чтобы заклятье распалось. Маленькую камеру наполнил озоновый привкус эфирных разрядов. Она скоблила все быстрей и быстрей, рукоять проскальзывала от пота, а может, от крови.
«
– Кари, – произнес за спиной знакомый голос. – Посмотри на себя, ты как девчонка-алтарница, которая облилась причастным вином.
Сердце так и подпрыгнуло. Голос Адро. Невероятно, это же Адро. Она обернулась.
Взгляд уперся в фарфоровую маску.
– Вы очнулись. Это хороший знак.
Голос не Карлы. Отдаленный, холодный, едва громче шепота. Раск открыл глаза. Сквозь слепящий свет разобрал облаченную в черное фигуру и бледное лицо с естественно присущей угрюмой гримасой.
Доктор Ворц.
На кровати были выложены алхимические принадлежности, а также резаки, скальпели, и белые простыни усеивали алые пятна. На полу намалевана сложная тавматургическая пентаграмма. Однако сейчас в голове у Раска прояснилось – яснее, чем было до этого уже много недель. Не чуствовалось ни боли, ни страха. Как будто в его позвоночник и череп закачали ледяную воду.
Он опустил взгляд. Страшная рана расходилась от бедра, куда он пырнул себя ножом, серая короста покрыла кожу от нижних ребер до правой лодыжки. Раск долго смотрел на себя, и под ледяным спокойствием того снадобья, каким врачевал его доктор Ворц, ворочалось негодование.
– Я подцепил хворь, – обессиленно произнес он.
– Да. Не могу утверждать, произошло ли заражение вследствие небрежного ухода за раной или это проявились какие-то божественные стигматы. Однако с вашим состоянием можно справиться, как вы, уверен, знаете. – Уголок рта Ворца оттянулся в уродливой улыбке, которой полагалось быть ободряющей. – О состоянии
Надежда пикой пробила толщу льда. Он справился! Дракон доволен.
– Прадедушка… вы прилетели с ним? Где он? Я должен к нему пойти. – Раск с усилием попытался встать. Кожа на правом боку болезненно натянулась, вес камня противился телу.
Ворц покачал головой:
– В Гвердон он пока что не прибыл. Мы с ним долетели до самого Лирикса и там расстались. Потребовалось решить деловые вопросы за морем. Скоро он должен вернуться. Но вы действовали неплохо, мой князь.
– Мне снилось, что наших торговцев илиастром атаковали сальники, – сказал Раск. Он пытался отделить сны от видений.
– Это правда, но несущественная. Перед нами открылись куда более обширные возможности. Скажите, что вы сейчас
– Ничего. – Видений нет. Он прикован к земле, ограничен органами чувств тела. Даже не мог понять, кто еще в доме, кроме примостившегося в ногах кровати Ворца.
– Хорошо. Пока вы спали, я провел процедуру экзорцизма. Я изгнал донимавшую вас сущность, развив притом вашу согласованность с ее божественным началом.
– Вы убили Иджсона?
– Точнее, рассеял. Со временем сущность может воссоздаться заново. Но больше ни к чему ей вас тревожить.
– Как вы узнали? – зарычал Раск, разъяренный дерзостью этого человека. Хоть и советник Прадедушки, он всего лишь Эшдана. Только слуга.
– Узнал? – эхом повторил Ворц, прилаживая к глазам странный прибор. Посмотрел сквозь него на Раска, подстроил линзы, посмотрел снова.
– Вам докладывал Вир. Вы рассчитали заранее, что со мной сработает святость.
–
– Все это со мной сделали вы?
– Ваш Прадедушка отдал приказ взять под опеку торговлю илиастром. – Ворц полез в сумку. – Разве есть оружие, каким бы вы не посмели воспользоваться? Вызов, перед которым бы вы отступили, исполняя веление дракона?
– Нет. Никогда! – не раздумывая выпалил Раск.
Ворц достал из сумки пузырек, поднес на свет.
Кроваво-красный, с чем-то более темным внутри.
– Тогда дайте руку, – обратился он к Раску. – Это тоже будет вашим оружием.
Бастон носом почуял перемены, как только вошел в дом на Фонарной улице. Знакомый запах притона Братства – пот, табак, дубленая кожа, невыветривающийся налет флогистона – заменил горький привкус химических очистителей, как в лаборатории. Еще из подвала тянуло гнилостным запашком разложения. Похоже, в доме сейчас только Эшдана, одни незнакомые лица. Воры Братства, должно быть, разбежались по примыкающим зданиям или держат на улицах оборону от сальников.
– Что происходит? Сестра моя где? – требовательно спросил он. В ответ получил пожатия плечами, равнодушные лица. Она ушла среди ночи, сказали ему. Срочные дела в Мойке.
Бастон взбежал по ступеням. Кровать Раска пуста, на запачканных простынях валяются шприцы из-под алкагеста и грязные бинты.
Он не ждал обнаружить Раска в подвале, во временной мертвецкой, которую организовали для Вира и погибших от рук сальников. Для двенадцати тщательно обернутых тел на двенадцати грубо сколоченных столах – только теперь тела устилали взломанный пол. Одни были расчленены, выпотрошены, кишки растекались по белому мрамору Нового города. Других зарывали в могилы прямо под полом или закладывали кирпичами в пробитых стенных нишах. Кто-то с петлей на шее свисал с потолка. Еще один растворялся в ванне, залитый алкагестом; густая накипь жира и талой плоти булькала на поверхности варева. Рядом стояла троица эшданцев с кирками, лопатами и пилами на изготовку.
Надо всем надзирал человек в черном, как дирижер, управляя своим морильным оркестром, с перчаток капала кровь. Он казался весьма довольным этой кошмарной картиной – ремесленник за любимым занятием. Бастону захотелось ему врезать.
– Ты кто, на хер, вообще? Где Раск?
– Я здесь, друг мой. – Раск выступил из темного угла. На ногах и в полном сознании. Бледное лицо блестело от пота, сочетаясь цветом со светящимся камнем Нового города. – Кричать не нужно, я слышу все. – Он указал на алхимика: – Это доктор Ворц. Доверенный советник моего Прадедушки, недавно вернулся из-за моря.
– Что здесь такое? Что они делают?
– Необходимую работу.
Вмешался Ворц.
– Попробуйте еще раз, – обратился он к Раску. Мановением руки Раск отверз свежую могилу в полу. Камень вязко растекся, неохотно позволяя сотворить чудо.
– Тебе можно ходить? Карла сказала, ты еще болен.
Раск схватил Бастона за руку, нависая. Очень крепкая у него стала хватка и частое, будто лихорадочное, дыхание.
– Я слишком долго провалялся в постели. Пришло время действовать. – Сжатие усилилось до боли. – С меня причитается, друг мой, за все, что ты делал, пока я оправлялся от занебесного удара. Я видел тайную тропу в крепость врага. Видел путь, которым нам предстоит идти. – Он наклонился ближе, шепча Бастону на ухо: – Передай Крысу, что нам пора встретиться.
Вдвоем они спускались под землю.
Раск уверенно вел вперед, казалось, набираясь сил по мере пути. Бастону приходилось поспевать за его быстрым шагом, чтобы не потерять из виду на бесконечных лестницах и переходах. Оставив шумные улицы позади, они вступили в каменный лабиринт. Петляли, углубляясь во чрево Нового города. Для освещения Бастон взял эфирный фонарь, но он толком не пригодился, потому как камень источал свет там, где его касался Раск. Однако гас, когда гхирданец уходил вперед, и его сияние напоминало пузырь, хрупкий сосуд, что погружался в необъятную тьму.
Порой в ответвлениях Бастон замечал всякую странную жуть – сверкающие глаза упыря; обломанные куски механизмов, вмурованные в стены; склизких тварей, что уползали от света. Раск не останавливался, и Бастон задержаться не мог. Воздух тут нехороший, дыхание глубин насыщено гадостными испарениями. Один раз вроде бы даже привиделся молодой парень, тощий как жердь, с растрепанной черной шевелюрой. Хорошо одет, точно собрался на прием на Брин Аване. В руке серебряный клинок. Он встретился с Бастоном взглядом и пропал прямо в воздухе, на миг юное лицо скривилось от боли, а потом его нет. Бастон только гадал, не почудилось ли ему это все.
Неожиданно туннель вывел их в огромную залу, столь обширную, что каменная подсветка Раска терялась в зияющей пустоте. Бастон выкрутил алхимический фонарик на полную, тогда стало возможным разобрать, что вокруг. Точнее,
Полость под Новым городом запросто поглотит целиком любой из соборов Священного холма, и полно места останется. Повсюду были навалены обломки громадных машин, атаноров и емкостей для хранения, промышленных тиглей и родильных чанов. Кругом валялись и останки произведенного в этих чанах – расплющенные восковые туловища, трупы с чужеродными органами, твари вообще без названия.
Свет фонаря упал на расчищенную полосу, широкий проход в грудах мусора. Очевидно, кто-то – и этих кого-то было великое множество – вытаскивал материал из этой пещеры. Возможно, здесь собирали ничейный хлам, но некий инстинкт подсказывал Бастону, что скорее имела место кража. Что-то такое витало в воздухе, вместе с пылью и смрадом легочной гнили.
Протоптанная дорожка вела через пещеру к частично развороченной стенке, разрубленной перегородке. В дыре виднелась другая подземная зала, столь же огромных размеров. Раск поспешил к разлому, без опаски шлепая по лужам алхимотходов. Теперь он немного прихрамывал. Бастон двинулся следом, отстегивая пистолет – мало ли что там сдохло не до конца.
– Что это за место? – вполголоса спросил он. Здесь громко не разговаривалось. Казалось неприличным, будто в церкви. Или в гробнице.
– Развалины квартала Алхимиков, – сказал Раск. – Здесь Шпат захоронил их труды. Могильник сторожат упыри. Гляди!
Он широко разметал руки – и перегородка вспыхнула сиянием, как будто в недрах камня загорелся огонь. Свет очертил фигуру, сидящую в проломе. Гигантскую, горбатую, с рогами, как люстры. На когтистых пальцах налипла могильная почва, на копытах присох воск с какими-то нечистотами.
– Нижние боги, – прошептал Бастон, и тут его язык сцапали незримые пальцы и слова эксгумировались изо рта: – НУ НАКОНЕЦ-ТО ДРАКОНИЙ МАЛЫШ ПРИШЕЛ САМ. МНЕ ПЕРЕДАЛИ, ЧТО ТЫ УМЕЕШЬ ДЕЛАТЬ КАК КАРИ. – Длинный упыриный язык высунулся черным ужом и лизнул воздух. – Я НЕ ПРОЧЬ ПООБЩАТЬСЯ С ДРУГОМ.
– Он здесь, – сказал Раск. – Он вокруг нас. Но сначала, владыка Крыс, с тобой должен договориться я.
Упырь рассмеялся – с таким звуком осыпается земля, обваливается раскрытая могила. Затем снова заговорил через Бастона:
– МНЕ ИЗВЕСТНЫ ТВОИ ЖЕЛАНИЯ И ПЛАНЫ, ДРАКОНИЙ МАЛЫШ. ИЗВЕСТНО, КУДА ТЫ ЖЕЛАЕШЬ ПРОНИКНУТЬ. ТАК ЗНАЙ – КОЛИ ХОТЬ ОДНОЙ НОГОЙ СУНЕШЬСЯ ЗА ПРЕДЕЛЫ НОВОГО ГОРОДА, Я СГРЫЗУ ТВОИ МОСЛЫ И В КОСТНОМ МОЗГУ ПОИЩУ МОЕГО ДРУГА. – Раск отступил на шаг, Бастон крепче сжал пистолет. – ШПАТ – НАМ С ТОБОЙ ЕСТЬ О ЧЕМ ПОБЕСЕДОВАТЬ. – Крыс махнул лапой вовнутрь камеры: – ВСЕ ЛИ ТЫ ТОГДА ВИДЕЛ?
– Он говорит, что запутался, – произнес Раск. – Что слаб и разбросан после вторжения. Что там произошло?
– УРРХХ. – Могучий старейшина упырей процарапал лапой землю, ссутулив плечи. Когти поддели кучки шлака вперемешку с обугленными костями, железки и лоскуты кожи. Разбитый хайитянский шлем. Крысу было не по себе. Усевшаяся перед ними тварь – некротический полубог, одна из самых могущественных личностей Гвердона, но Бастон отчетливо видел, что Крысу… стыдно? – Я УТРАТИЛ БДИТЕЛЬНОСТЬ. С ПЕРЕМИРИЯ ВЛИЯНИЕ ЭЛАДОРЫ ДАТТИН РОСЛО. НОВЫЙ МИНИСТР БЕЗОПАСНОСТИ, НИМОН, СИДИТ У НЕЕ НА КАКОМ-ТО КРЮЧКЕ, А С НИМ И ДОЗОР. ДАТТИН ПРИГРЕЛА У СЕБЯ И ДРУГИХ – СВЯТЫХ, ОДАРЕННЫХ САМОУЧЕК, НАЕМНИКОВ, ДАЖЕ МЕРТВЕЦА ИЗ ХАЙТА. А ТЕПЕРЬ, БЛАГОДАРЯ ТВОИМ ДУРАЦКИМ ВЫХОДКАМ, – он погрозил Раску когтем, – УЛОМАЛА АЛХИМИКОВ ВРУЧИТЬ ЕЙ САЛЬНИКОВ.
Бастон был вынужден глотнуть воздуха, обрывая Крыса. Упырь раздраженно поморщился.
– РАЗ КАРИ УШЛА… РАЗ ТЫ УШЕЛ… ОНА УБЕДИЛА МЕНЯ, ЧТО НОВЫЙ ГОРОД БОЛЬШЕ НЕ БЕЗОПАСЕН ДЛЯ ХРАНЕНИЯ ТЕХ ШТУК, ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ЗАРЫЛ. И ЗАБРАЛА ИХ.
– Что она забрала?
У Бастона свело живот. Такое чувство, будто кишки набиты грязью, будто он горстями глотал землю и камни. Слова все равно шли, упырь использовал его своим глашатаем, так же как Раск озвучивал Шпата Иджсона.
– ЧЕРНЫЕ ЖЕЛЕЗНЫЕ КОЛОКОЛА. НАДГРОБИЕ ГИЛЬДМИСТРЕССЫ РОШИ. ВСЯКИЕ ЦЕННОСТИ АЛХИМИКОВ.
– И где она держит эти сокровища? – спросил Раск. Как
– ХОЧУ РАЗГОВАРИВАТЬ С ДРУГОМ, – зарычал Крыс.
– Да здесь он, – ответил Раск. Гхирданец быстро заговорил, словно заготовил речь загодя: – Но моя служба в качестве посредника не бесплатна. Вы, упыри, хозяйничаете в подземном мире. Значит, поможете мне попасть в шахту Святого Стайруса.
– НЕ ВЗДУМАЙ МНОЮ КОМАНДОВАТЬ!
Крыс встал и воздвигся над ними – и тут затряслась земля, Новый город изогнулся в судороге. Бастон упал на колени, а Крыс отлетел назад, потому что шестиугольный камень, на котором он сидел, неожиданно взбунтовался, стряхивая его. Упырь грузно упал по ту сторону заградительной стены, уста его и Бастона одновременно издали рык боли. Затем напружинился, как пантера, и скакнул обратно к пролому.
Но прежде чем успел его достичь, Раск сотворил жест – и камень перегородки подтаял, оплыл, сплетаясь в узлы. Расплавленная масса текла вяло, кажется, даже сопротивлялась, вытягивала отростки против течения. В толще стены вспыхнул огонь; на ноге Раска, а затем на боку проступили кровоподтеки.
Простор подземелья огласило эхо визга и уханья упырей.
Великого множества упырей.
Дыра стала слишком мала, чтобы протиснулся владыка Крыс, но в брешь заползла его длинная гибкая рука. Когти сцапали Раска за ногу и дернули, опрокидывая гхирданца. За стеной промелькнула слюнявая пасть Крыса, яростно горели глаза.
Бастон отозвался инстинктивно, как учил Холерный Рыцарь. Отреагировал, как полагалось правой руке главаря.
Гаркнул пистолет, когда он выстрелил Крысу в морду. Упырь одернулся – малого калибра недостаточно, чтобы серьезно уязвить такое чудовище, – но воспользоваться моментом удалось. Раск высвободился и тут же шарахнул ладонью по ближайшему торчащему осколку металла. Белый мрамор стены оросила кровь, и пролом резко сомкнулся, запирая Крыса на той стороне.
Краткий миг тишины они лежали, не вставая с груд каменного мусора.
Шорк.
Шорк.
Шорк.
Бастон открыл рот и нашел, что речь ему повинуется:
– Что за хрень ты наделал?
– То, что было необходимо. – Раск подтянулся, оставляя на стене кровавые отпечатки. – Перезаряди. – Дюжины упырей вприпрыжку неслись на них по пещере. Плотоядных, неразумных, диких. – Пистолетик бесполезен против целой орды. Твою мать, даже любимый тяжелый многозарядник, возьми его с собой Бастон, не справился бы с такой численностью.
– Я ТЕБЯ СЪЕМ, – зазвучал хор голосом Крыса, кольцо упырей сжималось.
– Ствол, – велел Раск, протягивая руку. Бастон передал ему заряженное оружие, и Раск приставил дуло к своему виску. – Тихо! Карильон Тай уехала навсегда. Я – последняя связь со Шпатом Иджсоном. Погибну я – погибнет и он! Итак, Крыс из Гвердона, с чем предпочтешь расстаться? Со своим другом? Не лучше ли снова выбрать воровскую жизнь, чем лизать сапог Даттин?
– ТЫ САМ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧЕГО ПРОСИШЬ, – в унисон утветили упыри.
Раск ухмыльнулся, показав кровавые зубы:
– Дракон не просит. Дракон берет.
Бастон почувствовал, как разум Крыса вновь ворочается в нем, как меж зубов проползают мысли старейшины. Вкусил языком язвительную упырью насмешку, глумливую радость. Вопреки заточению, Крыс по-прежнему считал перевес за собой.
Стая упырей забурчала, но перестала наступать.
– Бросьтесь на нас! – прокричал Раск. – И я обрушу потолок на вашего владыку! – Собрание упырей взвыло и забормотало. Херово, что большинство из них зрелые, хищные упыри. Бастон молился, чтоб в своре оказались и младшие особи с поверхности – те понимают человеческую речь и могли бы донести угрозу до своих диких сородичей. Ныне Крыс – последний старейший, без него упыри лишатся вождя.
– Узрите же, – прокричал Раск. – Отныне на этом месте печать моего проклятия. Лишь только кто-нибудь, упырь или человек, живой или мертвый, прикоснется к стене этой темницы, как обвал уничтожит пещеру и все, что внутри, сгинет. Во мне власть, и по слову моему сбудется.
Бастон понятия не имел, блефовал Раск или нет, но упыри, очевидно, купились. Те трупоеды, кто был ближе к стене, отодвинулись. Раск двинулся вперед, и стая расступилась, давая ему пройти. Пистолет он по-прежнему держал у виска.
– Идем, Бастон.
– ПОСТОЙ. ШПАТ, ШПАТ, ТЫ ЗДЕСЬ?
У Раска перекосилось лицо. Приняло то же выражение, что у Бастона, пока слова пробивались изо рта гхирданца наружу. Раск сбился с шага, рука с пистолетом на мгновение дрогнула. Затем он восстановил контроль. С усилием сглотнул, сплюнул.
– Он здесь. Но ты не будешь с ним разговаривать. Пока я не исполню веление моего Прадедушки.
Крыс не ответил вслух, но невысказанная фраза промелькнула в мозгу у Бастона.
– ИМ ИЗВЕСТЕН ТВОЙ ПЛАН. ТЫ ПОТЕРПИШЬ НЕУДАЧУ.
– У меня, владыка, неудач не бывает.
Слова через силу полезли у Бастона изо рта:
– ТОГДА ДЕЛАЙ, КАК ОН ВЕЛИТ.
Они покинули подземное хранилище, сзади доносился единственный звук – скрежет когтей Крыса по камню.
Шорк.
Шорк.
Шорк.
Шорк.
Опять этот звук, прикосновение когтей Крыса к стене. Как маяк. Отправная точка. Когти скребут по камню.
Камню Нового города, рожденному из камня, бывшего некогда плотью.
Плотью, некогда человеческой, а человеком тем был Шпат Иджсон.
Шпат висел в бездне, а этот звук тоненькой нитью тащил его из забытья наверх.
Шорк.
Воспоминание.
Шпат стоял на стреме у дома на Болотном ряду. Бастон был вместе с ним, беспокойно зыркал на прохожих. На Шпата не глядел, держась на растоянии в ширину двери. Не говорил ничего, потому как что тут сказать в ответ на неизлечимый диагноз?
Представление о том, что он заразен,
В доме раздался сдавленный вопль. Глухой удар. Минутная тишина. Показался Хейнрейл, позвякивая мешочком монет.
– Н-да, вышло погрязнее, чем нужно. Шпат, малыш, побудь здесь. Сейчас подойдет чистильщик, за этим… как его…
Вслед за хозяином наружу выбрался Холерный Рыцарь, боком протискивая через узкую дверь свою бронированную тушу.
– Варот, если правильно помню? – И добавил, проходя мимо: – Тряпку. – Бастон выудил лоскут ткани, чтобы Холерный Рыцарь стер кровь с железных перчаток.
– На сегодня еще есть работа, – сказал Холерный Рыцарь. – Хренова работа на Пяти Ножах. Бастон, ты тоже со мной.
Рыцарь в доспехах поманил Бастона за собой. Тот быстро оглянулся, но ничего не сказал и решительно двинулся за наставником, оставляя Шпата с Хейнрейлом.
– Мы будем о тебе заботиться, малыш, – сказал Хейнрейл. – Как полагается Братству. Обеспечим алкагестом, сколько надо. Пристроим к делу. Уж сыну Иджа на Мойке место всегда найдется, правда? Но не в Боровом тупике – найдем что-нибудь более, э-э, приватное.
– Уединенное.
– Ага, чуточку тишины и покоя – нижние боги, все бы отдал, чтоб вот так вот сидеть и размышлять! – воскликнул Хейнрейл. – Я тебя не брошу, а ты будешь верен Братству.
Шпат кивнул. От этого движения заломило шею. Он тревожно сглотнул, представив, как глотку перехватывает изнутри. Ужас перед каменной хворью стиснул его, до костей промораживая мимолетным предчувствием того, что несет ему будущее.
Шорк.
Взгляд приковывало выпуклое стекло лупы Ворца. Резала боль от пронзившей кожу иглы, вдобавок Ворц только на третий раз отыскал участок мягких тканей.
– Я еще слишком слаб! – негодовал Раск. – Этот верзила меня чуть не уделал.
Ворц нахмурился.
– Осадок впитывается гораздо медленнее, чем я предполагал, – признал он. – Такая сопротивляемость неожиданна.
– Ваш провал рассердит Прадедушку.
– Можно пойти разными путями. – Он вернулся к осмотру одного из мертвых воров в покойницкой на Фонарной. – В любом случае Тэрас рассердится не на меня, а на вас. Это вам дракон поручил задание.
– Значит, неудача должна быть исключена. – Когда он летал на драконе, то Прадедушка выдыхал огонь и мчался дальше, и Раску никогда не приходилось разглядывать останки павших. Нынче подвал набит под завязку трупами всех мастей, и Раску никак не отвернуться от них. Он лез в могилу и начинал расчленять очередное тело ножом. Выковыривать из трупного нутра душу, драгоценное подношение – осадок.
Шорк.
Упырь крался по Болотному ряду. Приостановился у нужной двери.
– Меня начальник послал, – сказал он, облизнувшись. Постучал себя в грудь: – Крыс.
– Шпат.
– Иджсон, точно? – Упырь цыкнул сквоь зубы. – Слыхал. Тяжело. Тяжело.
– Варот вон там, – сказал Шпат, открывая дверь.
– Чую. – Крыс проскользнул в дом. Какой-то нездоровый позыв заставил Шпата войти вслед за упырем и смотреть, как Крыс со знанием дела начинает расчленять убитого. Отрезает конечности, заворачивает, убирает в мешок. Похоронщик и мясник в одном лице.
Несколько кусочков упырь с ходу запихнул в рот.
– Мерзость, – проговорил Шпат.
Крыс посмотрел на него снизу вверх.
– Главное – выжить. А помрешь, вообще ни шиша не добьешся. Никакому покойнику не выпадало такой счастливой оказии.
Совет был неплох.
Шпат вспоминал его после первого укола, пока алкагест растекался по жилам. Резала боль от пронзившей кожу иглы, вдобавок доктор только на третий раз отыскал участок мягких тканей.
Шорк.
Главное – выжить. Нельзя совершить добрых поступков, когда не способен ни на какие. Шпат ощущает тела мертвецов, захороненные в доме на Фонарной улице. Захороненные в нем. Чувствует их мягкую плоть, тленную и недолгую, как лунная тень. Чувствует кости – чуточку поплотнее, чуточку больше похожие на камень. Осязает, как Раск раскапывает подвал. И есть что-то еще. Он трогает души, как материальное вещество. Будто темную, тягучую жидкость, что сочится из трупов.
И оседает в эфире.
Каждый труп устроен по-своему. К примеру, у Вира осадок души сгущался в кистях рук, в горле, в мозгу. Шпат робко пробует его на вкус – и тут же отскакивает назад. Вещество представляет собой отвар из памятных событий и застоялых мыслей, и он, такой неустойчивый, едва в нем не тонет. Часть сознания отпадает от Шпата, погружаясь в сущность Вира в осадке.
Шорк.
Давнее, отложенное воспоминание. Шпат с истерзанным хворью телом лежит на своей укрепленной кровати. Крыс, присев у огня, пожевывает что-то неописуемо гадкое, но уходить не спешит. Он последний, кто остался рядом со Шпатом. Верный, не бросит.
Шорк.
Еще воспоминание. Крыс под дождем, стоит на пороге. В первый раз привел Кари домой.
Шорк.
– Уже лучше, – говорит Ворц. Алхимик опустился на колени у одной из могил в подвале на Фонарной улице. Над трупом насыпали кайрн, но внутри пирамиды камни превращались в ножи, протыкали и резали. Воля Раска, подобно каменной хвори, пожиравшей плоть, расползалась и высасывала остатки духовного вещества из нервных окончаний, из котловин мозга. Повинуясь жесту святого, еще дюжина могильных ям разверзлась, раззявив голодные рты.
– Как думаете, этого хватит? – спросил он у Ворца.
Шорк.
Приносят новых воров, зарезанных или застреленных, отравленных, заморенных. Во имя Шпата им уготован покой на Фонарной улице.
И пока Раск откусывал драконью долю их душ, Шпат приворовывал помаленьку – совсем крохи – от каждого и прятал подальше.
А помрешь, вообще ни шиша не добьешься. Этому научил его Крыс. Значит, главное – выжить. Дождаться счастливой оказии.
Шорк.
Шорк.
Шорк.
– Мисс Тай, – произнес ползущий голосом Адро, хотя Адро никогда ее так не звал, пока был… пока был…
Вашу мать… Он умер. Он умер, и червяк сожрал его мозг и забрал его голос, и ей хотелось кричать.
– Зовите меня Двенадцать Кровавых Монет. Простите за обстоятельства нашего расставания.
Она не поняла, речь о том, как ползущий бросил ее при попытке уплыть с Ильбарина? Или Адро сожалел о случившемся в лагере?
– Как…
Язык отнялся. Слова ничтожны в сравнении с вихрем ужаса, злости, замешательства и отвращения к себе, что бушевал в ее голове. Ползущий уловил лишь замешательство.
– Сейчас объясню. Моя природа не столь целостна, как ваша. Имена, которыми мы пользуемся, отражают наши составные части. Многие части той сущности, с которой вы познакомились на Ильбарине и называли Двенадцать Кровавых Солнц, пребывают во мне. Я надеялся освободить вас из лагеря для заключенных, но риск был слишком велик, и я последовал за вами, когда узнал о вашем побеге. Другие части достались мне от ползущего – советника владыки Ран-Гиса, Краеугольного Камня Мироздания. – Он немного придвинулся. – В конечном счете в любом городе мы как дома, так что будьте уверены, наш с вами уговор действует! Я поспособствую вам благополучно прибыть в Кхебеш.
– Что случилось с Адро?
Ползущий будто бы опустился рядом с ней на колени. Кари в принципе понимала, что у существа нет костей, нет своего облика, оно лишь притворяется человекоподобным. Притворяется, что имеет ноги и может их согнуть, отрастить фальшивую руку и успокаивающе положить ей на плечо.
– Мне туго пришлось, Кари. Раны одолели меня, и гхирданцы выкинули мои останки в море. Но этот ползущий меня отыскал и спас.
– Ты мертв.
– Все, кем я был, полная личность, которую ты знала как Адро, – молвил голос Адро, – продолжает существовать. У меня те же воспоминания, те же мысли, сохранились те же привычки. Но сейчас некогда разводить нашу любимую философию за бутылкой вина поэтов. Пошли. Твоя родня ждет встречи с сестрой.
Кари была в таком раздрае, что на минуту подумала, будто он отведет ее к Эладоре. В разуме Кари воевали два образа Эладоры: та, какой она обычно представляла сестру, – боязливая недотрога, книжная серая мышка, и Эладора другая, что показала себя в дни установления Перемирия. Окажись кузина здесь, это как-то уже и не вызвало б удивления.
Потом до нее дошло, что имелась в виду родня в смысле
– Подожди. А Мири? Я не могу вот так ее бросить.
– Чародейка Артоло? – Двенадцать Кровавых Монет удивился. – Я полагал, она приехала с Артоло. – Его рука, ложная рука или как, скользнула по неподвижному лицу Мири.
– Нет, со мной.
– У тебя в плену? – Нотка уважения зазвучала в голосе Адро. В подделке под голос Адро. Приходилось напоминать себе, что она разговаривает с кучей червей.
– Нет. Ей тоже нужно в Кхебеш. Мы помогали друг дружке.
– Ага. – Голос Адро, но эмоцию, что он выражал, ей не прочесть. Изумление? Осознание еще одной глупейшей ситуации, в какой очутилась Кари? Кусочек головоломки наконец встал на место? – Я обязан представить тебя Ран-Гису. Посланцы Ишмиры уже в Гиссе, и необходимо убедить его взять нас под защиту, чтобы путешествовать безопасно. Идем со мной.
Ползущий показал на выход из камеры, и она пошла. Особого выбора не было. Он был не менее, а то и более сильным колдуном, чем Мири, и не страдал от последствий применения чар. И, к слову, краденым жертвенным ножиком его не зарезать. Они двинулись назад ее прежней дорогой, тело убитого стражника покрывали беленькие точки – должно быть, яйца червей. Скоро личинки проклюнутся, пробуравят его мозг и выедят остатки души, памяти. Нижние боги, он же вернется и будет помнить, что она убила его. Хотелось посоветовать ему встать в очередь после Артоло, всего Праведного Царства и прочих, но сейчас на такой кураж она не способна.
И вместо этого, проходя, прошептала:
– Прости меня.
– Кстати, вот о чем мне это напомнило, – сказал Двенадцать Кровавых Монет, – полагаю, гхирданцы отобрали червя, которого я давал? Ничего. У меня их невероятный запас. – Ухмылочка Адро придала словам нужный тон: – Помнишь, что с ним надо сделать?
– Подложить в усыпальницу чародеев в Кхебеше.
– Точно. А я подстрахую, чтобы ты попала в Кхебеш без приключений. Поверь мне, Кари.
Ей никак, никак в это не верилось.
Похоже, быть представленной Ран-Гису подразумевало с помощью служанок принять ванну и умаститься благовониями, а потом напялить на себя самый нелепый наряд в жизни Кари. Платье из сверкающей парчи, белее свежего снега. Ожерелье из искристых самоцветов, кольца из золота. Она повергла служанок в ужас, заявив, что оставит походные сапоги, и пока возмущение застилало им очи, сунула в складку платья свой ножик, пристроив его за поясом с изумрудами.
Хоть раз она впрямь обрадовалась тому, что Шпат за тысячи миль отсюда и не видит, в кого ее превратили.
У нее забрали вещи, включая эфирограф и гримуар Рамигос. Двенадцать Кровавых Монет заверил, что все ей вернет, что доставит в Кхебеш, как обещано. Кроме как покориться, выбора не было. Она чувствовала себя в змеином логове, неверный шаг – и укусят. Очередная превратность – впервые в жизни ей оказывали королевские почести, а расслабиться и насладиться этим было никак нельзя.
Прислужницы поднесли ей блюдо с конфетами и виноградом. Кари чуть было не отведала, но вспомнила, что поднос наверняка пуст, а виноград и сласти только песок и пыль, преображенные чудесами Ран-Гиса. От этого города все уже перемешалось в голове. Еда – не еда, стены – не стены, существо с речью Адро – не Адро, и она, разодетая как принцесса, определенно не такова. Пора отсюда уматывать.
– Поешьте вы, – сказала она служанкам, вновь предложившим фрукты. Девчонки набросились на блюдо, как голодные упыри, набивали рот песком, только успевая выкашливать хвалу Ран-Гису. Кари присела на краешек скамейки, пытаясь не сойти с ума. Необходимо сторониться божьего влияния, ясно видеть окружающий мир в его надломленной неприглядности. Лишь так она сумеет найти выход из города.
По ее догадкам, Ран-Гис прежде был мелким божком. Олицетворением города Гиссы, которое почитали лишь несколько жрецов да славили на ежегодных праздниках и при открытии общественных зданий. В своих путешествиях Кари сталкивалась с такими богами в местах, не затронутых Божьей войной. Не Хранимые, как в Гвердоне, которых держали впроголодь, чтоб не выросли во всевластных титанов, но дремлющие и мирные, эти боги были не многим более абстрактных понятий, наделенных лицами, именами.
Потом возникала какая-то язва. Удар или повреждение, что нарушало безмятежный порядок, ломало идеальное устройство скромных божьих владений. Появлялась первопричина. Бог начинал изыскивать силу, чтобы залечить эту рану, выправить кривду, – либо сами люди все более настойчиво взывали к нему в молитвах, пичкали подношениями. Возможно, Ран-Гис вдохновил свой народ на перенос города, чтобы вывести Гиссу из-под удара или осесть поближе к какой-нибудь волшебной купели. Возможно, жрецы решили, что лучший способ помочь богу – принести побольше жертв или отнять силу у иного божества. Кари представляла мироздание огромным невидимым механизмом, где боги – зубчатые валы, колеса, вращавшиеся в посадочных гнездах, равномерно и беспрерывно. Но вот одна шестерня соскакивает с оси, сшибает другую – и все валится в хаос. В Божью войну.
Донесся голос Адро:
– Карильон. Нам пора.
Не снесло бы раскрученным колесом ей сейчас голову.
Вблизи Ран-Гис был, бесспорно, самым красивым человеком из всех, кого Кари видела в жизни.
Юный святой король, аватар бога Ран-Гиса, верховный повелитель вечного города Гиссы подал ей бокал вина.
– Мой ползун передал, что вы – королева Гвердона. Мы торговали с вами, пока эти варвары не осадили мои стены! Предстань вы передо мной открыто, вместо того чтобы убегать и красться в мой храм, я встретил бы вас с высочайшими почестями. Тем не менее да будет продлена наша дружба. Мы, защитники цивилизации, должны противостоять безумию этой войны. Должны сберечь негасимый светоч гражданской культуры, мы с вами.
Глаза Ран-Гиса – тонкое крашеное стекло, а за ними ничего нет, вообще ничего. Перед ней скорлупа, оболочка смертного человека. Внутри ничего не осталось, кроме безумного бога.
Кари одарила его вялой улыбкой и сделала вид, будто потягивает вино. В ее руке бокал становился пустым.
Остальные в этой роскошной палате подобрались немногим лучше. Ползущий суетился там и тут, шептал на ухо то Ран-Гису, то Кари.
– Положись на меня. Я все предусмотрел. Мы окажемся дома, не успеешь охнуть, – молвил он ей, подражая Адро, но когда обращался к святому королю, то переходил на более низкий, пожилой голос.
По другую сторону от Ран-Гиса сидел его придворный волшебник, с виду сошедший со страниц сборника легенд: небесно-голубая хламида, длинная белая борода, дурацкая шляпа и все такое. Двенадцать Кровавых Монет представил его как Заргора Погубителя, Хозяина Звездной Башни, и тут открылось завидное достоинство фарфоровой маски – она позволяла на серьезных щах отрекомендовать кого-то Заргором Погубителем, Хозяином Звездной Башни. Старец перелистывал страницы гримуара и что-то бормотал, пристукивая иссохшими пальцами по подбородку. Эфирограф с припасами тоже лежали рядом, под его креслом. Чтобы лучше видеть, он подсовывал тяжелый том ближе к лампе, свисавшей над троном. В отличие от Мири, которую покрывали рубцы и шрамы от колдовства, тело придворного мага несло на себе следы злоупотреблений мучным и дорогими винами.
– Очень интересно, очень интересно, – бубнил он. – Да, да, со всей очевидностью, это кхебешский.
Кари решила, что Заргор Погубитель, Хозяин Звездной Башни, туп, как бакланья башка.
Ран-Гис указал на пустое пространство у трона, и из каменного пола поднялось кресло. Подскочил слуга с шелковой подушечкой, и Кари присела, поправив нелепое платье так, чтобы не выдать спрятанный нож.
Ран-Гис перегнулся к ней:
– У моих врат отвратительные посланцы Праведного Царства. Мой ползун сказал, что они вас преследуют, но я – надежный защитник. Вам не причинят ни малейшего вреда, пока вы под моим присмотром.
– Э-э, благодарю, ваша честь. Ваше величество.
– Перед вами Краеугольный Камень Мироздания, – поправил Заргор Погубитель, – и правильным обращением будет Ваше Божественное Сиятельство.
– Однако я обременен своими обязанностями, как и людьми, обитающими в священных стенах Гиссы. Об эти стены разбилась тысяча армий! И тысяча крат по тысяче отважных душ была дарована мне на укрепление городской обороны. Силы Праведного Царства уже не столь могучи, как прежде, и ползун сообщил, что благодарить за это следует вас.
Он дотянулся и потрепал Кари по шеке. На минуту божье воздействие стало всепоглощающим, и ее наполнила безудержная радость – как прекрасно пребывать у Ран-Гиса, в самом сердце священного города, – а за окном храма воздвиглись стены и башни. Она отодвинулась, перебарывая наваждение, но упустила слова святого. К тому же чудовищно ломило голову, будто мозг наждаком ободрали до крови. Одно хорошо, бокал теперь был полон подлинным напитком.
– …заверил меня, что добьется мирного соглашения. – Ран-Гис хлопнул в ладоши. – Ввести пленницу.
Открылись двойные двери, и в зал вступили два стражника, волоча между собой Мири. Ее связали по рукам и ногам, заткнули рот, глаза сверкали злобой. Стражники поспешно бросили ее перед троном Ран-Гиса, и Двенадцать Кровавых Монет опустился на пол, очерчивая новый круг сдерживания – червепальцы выжигали на плитках сигиллы и колдовские печати. Заргор Погубитель одобрительно кивал:
– Да, да. Отличная работа. Я бы в том квадранте использовал монаду-замедлитель, но там, где вашему произведению не хватает точности, ее с лихвой восполняет напор дикой силы. Добротно. Полагаю, чародейка надежно обуздана.
Ползущий что-то шепнул и Мири. Слишком далеко от Кари, но, кажется, не оскорбление и не угрозу. И он тщательно следил, чтобы не заступить за черту ограничительного круга.
– А гримуар? – спросил Ран-Гис, равнодушно помотав рукой.
– Ах да, конечно, – ответил Заргор Погубитель. – Он на кхебешском. Наверняка одна из их мистических хроник. Едва ли представляет ценность, кроме как для ученых, о сиятельный.
– Тогда с божественного соизволения, – поспешно проговорил Двенадцать Кровавых Монет, – я приму его на хранение. – Одним движением он перетек на колени, касаясь фарфоровым лбом плитки у подножия трона. Однако Ран-Гис показал палец вверх, и Заргор Погубитель положил на обложку скрещенные ладони. Очевидно, так запросто ползущему гримуаром не завладеть.
– Гисса не падет вовек, – возвестил Ран-Гис. Он не обращался ни к Кари, ни к кому другому в палате – слова отразились от кирпичей разрушенного города, сорвались с губ стражников на дверях. – Слава Гиссы не померкнет. – Затем король нахмурился, и подтек слюны сорвался с губ, до того как он собрался и произнес: – Пригласите посланцев Ишмиры.
Стражники отворили другие двери, и Кари пришлось подавить порыв вскочить и бежать. В палату широким шагом вошел Артоло, окованные железом верховые сапоги проклацали по плиткам. По бокам его сопровождала охрана из Эшданы с эмблемами Матери Облаков на броне. Невероятный союз. «Аплодисменты Эладоре с ее Перемирием, – подумала Кари, – вся сволочь, мечтавшая меня убить, теперь заодно». За спиной Артоло мотылялась карга-жрица.
– Дамала, – буркнул Заргор Погубитель, и Кари предположила, что так ее зовут.
При виде Кари у Артоло потемнело лицо. Он ступил вперед, стиснув кулаки. Опа, а этот козел отрастил пальцы, из культяшек торчали бескостные наросты-щупальца. Вот так свезло!
Надо же, у Ран-Гиса вино правда крепкое.
– Она моя! – рявкнул Артоло, тыча щупальцем в Кари. – Я гнался за ней с Ильбарина. Отдавайте ее, или я предам огню ваш липовый город.
– Гисса вечна, – проговорил Ран-Гис, и эти его слова хватили Артоло поперек хари. Гхирданец пошатнулся, потеряв равновесие. Изречение святого зависло в воздухе, словно обладало непроницаемой твердостью, как материальная преграда. Светильники по обеим сторонам трона вспыхнули неземным светом.
– Верховный Умур, – негромко заметила Дамала, словно между прочим, – отдавал на заклание города и позначительней Гиссы, а кто способен отрицать его волю?
Заргор Погубитель склонился над ухом Ран-Гиса:
– Повелитель, мои разведчики доложили, что к северу от города замечены крупные силы Ишмиры, в том числе боевые святые. Разумеется, Гисса несокрушима и победа предрешена, но, боюсь, обойдется она нам дорого.
При упоминании
Не могла свалить это знание на одного Шпата.
– Мой народ с радостью заплатит самую высокую цену. На костях павших мы воздвигнем новые стены, – сказал Ран-Гис с наводящим страх предвкушением удовольствия в голосе. – Нельзя лишать их права на мученическую смерть.
«Вот сволочь», – подумала она. Ему что, все равно? Или он повелся на свои же россказни о том, что Гисса – город счастья и изобилия? Или когда ты бог, то какую чушь ни несешь, обязан сам себе верить?
– Но тем не менее, о божественный, – продолжал Заргор одновременно успокаивающим и паническим тоном, – город еще не отстроился до конца после стычки с Лунным Пожирателем. Если погибнет больше ваших людей, кто будет прославлять ваше имя на фестивале Глиняных Слов? Хватит ли дев для танцев в лабиринте жарким летом? Кто провозгласит вас Краеугольным Камнем Мироздания?
Кари пересмотрела свое отношение к Заргору. Пускай он хреновый маг, зато, куда важнее, выступает голосом разума, сопрягая прихоти чокнутого божка с народными нуждами. Заргор пытается сохранить жизнь горожанам, тогда как Ран-Гис с радостью отправил бы каждого на погибель, лишь бы те умирали с его именем на устах.
На середину зала просочился ползущий:
– Великие владыки, нет причин бросаться угрозами. У всех нас есть враги, с которыми нелегко справиться. Данное затруднение возможно решить миром. – Он указал на Кари и на спутанную Мири в кругу. – Обе эти женщины ходатайствовали о предоставлении им в Гиссе убежища. И обеих разыскивает Артоло, уроженец Гхирданы. Наш вопрос сводится к выработке приемлемых всеми нами условий, на которых можно было бы отказаться от одной из них – или двух.
Артоло зашумел, чтобы ползущий не лез не в свое дело, начал грозить устроить Двенадцати Кровавым Монетам то, что сделал с колонией червей на улице Синего Стекла. Кари его не слушала, а пыталась разгадать, какую игру затеял ползущий. Сама она точно не просила никакого убежища, насчет Мири тоже сомнительно – разве что по их правилам взорвать отряд стражников считается подачей заявки. Выходит, ползущий лжет, чтобы их защитить, укрепляет их позиции, как ловкий стряпчий? Или преследует свою, непонятную цель?
– Вот она, – проговорил Двенадцать Кровавых Монет, показывая на Мири, – нарушила данный Гхирдане обет. Она могущественная чародейка и закоренелая преступница. Она организовала побег с Ильбарина. В то время как эта несчастная девушка, – кивок на Кари, – была не кем иным, как пленницей, заложницей злой колдуньи. Сейчас она собирается удалиться от мира и ищет покоя в далеком Кхебеше. Если Артоло взыскует мести, давайте отдадим ему Мири, а вторая останется здесь гостьей Ран-Гиса.
Червь подпустил под конец немного голоса Адро, и Кари поняла, что он лжет. Все складывалось одно к одному.
Как-то раз, в Новом городе, Кари наблюдала, как ловкий мошенник устраивал всем знакомую игру в скорлупку. С помощью дара Шпата она могла отследить скорлупку с монетой, как бы жулик ее ни затасовывал. А также могла сказать, когда он зажимал монету ладонью. Вся игра проходила для нее в открытую, ясен был каждый ход.
Так же и тут. Цель ползущего неизменна. Все, что ему надо, – доставить червяка в Кхебеш. И там выводок червей попирует на мертвых, как происходило в Гвердоне, на Ильбарине, здесь, в Гиссе. Как они проделали с Адро. Все остальное для этих замогильно-холоднокровных тварей лишь средство. Кхебешские чародеи не пустят ползущих к себе, поэтому нужна кандидатура с правдоподобной оказией – чтобы тайком переправить червяка за порог. Кари была бы податлива, ей нечего противопоставить заклинаниям ползуна, но, увы, за ней явилось Праведное Царство. С Мири иметь дело куда тяжелее, но нужда заставит ползущего выбрать ее. Он возьмет и Мири, и гримуар, выступая посредником между Ран-Гисом и Праведным Царством, а Кари выдаст Артоло.
Скорлупка слева. Двенадцать Кровавых Монет заберет Мири с собой в Кхебеш, а Артоло прикончит Кари.
Средняя скорлупка… уговора не будет. Все пойдет под откос. Праведное Царство атакует Гиссу, и начнется резня. По улицам, каким ни есть, потечет кровь. Этого нельзя допустить.
Правая скорлупка. Каким-то чудом Артоло согласится на Мири и отпустит Карильон. Кари доедет до Кхебеша, но Мири умрет, а ползущий заберет еще больше власти. Всю дорогу в Кхебеш Кари будет в плену у безумного бога и его злого визиря. Чутье подсказывало ей, что через пять минут после заключения сделки Заргора Погубителя заложат кирпичами в стене. Двенадцать Сраных Предательств полностью подмял его пост.
Но дело обстояло так, что одну из скорлупок Кари могла бы выбрать сама. Ран-Гис ею уже увлечен, по крайней мере, как забавным новшеством. Может, удастся его растолкать, заставить защищать гостью. Сыграть на его «я», раздутом до размеров города. Может, Праведное Царство и хочет ее смерти, только насколько отчаянно?
Как бы ни было, она смертная, а они – бессмертные боги. На худой конец, могут и подождать, пока Кари не отбросит копыта, и сплясать на ее могиле, как она станцевала на могиле богини Пеш.
Артоло вступил в перепалку с Ран-Гисом, темой преткновения была Кари. Слушала она вполуха – спор был густо посыпан незнакомыми землями и богами, с обилием хвастливых поз. Слишком невозмутимый Двенадцать Кровавых Монет то и дело елейно встревал, пытаясь подсунуть Мири в качестве утешительного приза. Сейчас ползущий будет притворяться, что уступает, пожмет плечами, которых у него нет, и начнет рядиться о цене за Кари. Прозрачен насквозь, как простой барахольщик на рынке.
Досадно только, что непонятно, в кого его втыкать. Большинство присутствующих или слишком далеко, или обычным ножом не взять. По идее, Дамала достаточно смертная, чтобы скончаться от ножевой раны. Заргор тоже, если его вперед не угробит сердце. И Мири совсем слаба, кончить ее легче легкого. Но ни один из этих вариантов не поможет.
Ну и? Ран-Гис могучий святой, и можно дать заклад, что король сумеет провернуть старую Шпатову уловку с перенаправлением урона. Жалким ножиком его не порезать. И определенно ножи не ранят ползущих.
Артоло. Она могла бы напасть на Артоло. Никто за ней не следит – все только судачат о ней, торгуются, как за вещь. Здесь у нее ни сил, ни влияния, нет бога, стоящего за спиной. Все друзья –
– Чародейка не заботит Праведное Царство. Пеш осквернила Карильон Тай, – говорит Дамала. Двенадцать Кровавых Монет пожимает плечами, разводит руками, издает покорный вздох – исконная повадка всех мошенников в мире.
Кровь.
В Гвердоне, годы тому назад, Кари дралась с веретенщиком, прислужником Черных Железных Богов. Этих созданий также не брало оружие смертных, но она смазала нож собственной кровью, и этого хватило поразить существо.
Конечно, так вышло только потому, что Кари была Предвестницей Черных Железных Богов, рожденной от веретенщика, одного со своим противником рода. Достаточно схожая с ним, чтобы ее пропустила защита. Ран-Гис, святой без собственного имени, ведь тоже такой, как она? Когда заходит речь о святых, чего только не наслушаешься о «согласованности» и «резонансном подобии». Дедушка
И сущностям вроде Шпата.
Она проводит пальцем по лезвию жертвенного клинка. Острому лезвию.
Кари вскакивает и бьет Краеугольный Камень Мироздания ножом в его прекрасное горло.
В один из дней, что оставались до катастрофы, выпало время признаний. Гонец доставил записку от Карлы. Бастон осмотрительно не открывал ее, пока не выбрался за черту Нового города, подальше от любопытных глаз. Письмо посылало его в Новоместье.
На расстояние броска камня от улиц детства – притом за два, а то и три разных мира от них. Законопослушное Новоместье было спокойным и тихим, в отличие от трущоб Мойки на той стороне Военного тракта. Сюда не захаживал ни один бог, за исключением ручных божеств Хранителей, да и те изредка, лишь чуялся дым храмовых воскурений ИОЗ. Даже при вторжении Новоместье избежало крупного ущерба. Несколько пятен да следы свежей побелки были единственными отметинами войны на его ровных рядах однотипных домиков.
В один такой домик он и постучался. Дверь открыла женщина в вуали.
– Господин Хедансон! Входите, входите. Я только заварила чай. – Женщина пригласила его в дом. Нет, не женщина – из-под юбки мельком показались копытца. Упыриха в пышном человеческом платье. На улице он прошел бы мимо нее и ничего не заподозрил. Кажется, в былые годы эта упыриха ошивалась у притонов Братства, только тогда одевалась в ворованные лохмотья, настоящее пугало. Барсетка, так ее звали.
Запах свежего хлеба перебивался сочным ароматом духов. В коридоре вразнобой висели плакаты – старые театральные афиши, выцветшие, когда-то отлепленные от стен и заботливо собранные здесь. Бастон заметил на одной лицо матери. Эльшара глядела на него из тридцатилетней дали. Меж тем упырица проводила Бастона по коридору до скромной дверцы в небольшой садик.
И там, в плетеных креслах, сидели они обе – Карла и мать. Бастон вылупился, моргая в замешательстве. Он знал, что безопасности ради Карла вывезла мать с Борова тупика, но посчитал, что Эльшара поселилась у каких-нибудь старых друзей или села на поезд, скажем, до Маредона. И вот она, неожиданность.
Бастон поцеловал маму в щеку. Она посмурнела, увидев синяки на лице сына.
– Ох и повоевал. Даже от сальников отбивался.
– Неужели об этом тебе поведал дым?
– Нет, часто приходилось промывать раны отцу, – срезала Эльшара, – работу сальников я и без Дымного Искусника узнаю.
– Лучше не поминайте богов по имени, – поспешно вставила Барсетка. – После недавних неприятностей Карла попросила меня присмотреть за вашей матерью. – Ее голосу недоставало привычного упырьего рыка.
– Благодарю.
– Мне, дорогуша, и самой было приятно. Если честно, я много лет обожала Эльшару, так что это был сущий подарок. Мы так здорово подружились! Пойду принесу вам поесть. Само собой, наземной еды! – Барсетка юркнула в дом.
– Говори потише, – шепнула Карла. – У Барсетки вполне безопасно, но все же она упырь и знается с Эладорой Даттин. Нельзя ей целиком доверять.
– Ты подустал, Бас, – молвила Эльшара. – Хорошо бы тебе здесь отдохнуть. – Усталость давала знать. Он мотался на одном адреналине с тех пор, как алхимики убили Вира в таверне «За Зеленой Дверью». Заманчиво этак посидеть в солнечной тишине сада, спокойно послушать, как вдалеке урчит город. Здесь нет никаких сальников – никто не лезет в окна, не крадется по крышам. Новый город кажется отсюда давнишним, неправдоподобным сном. Можно закрыть глаза и позабыть, что Гвердон вообще изменился.
Да только нельзя.
– Раск ждет моего скорого возвращения.
Эльшара бросила кусок сахара в чай как бомбу.
– Бас, у меня есть для тебя руководящие указания. Они исходят от мастера Братства, ты меня понимаешь?
– От Хейнрейла? Значит, ты общаешься
– Да, общаюсь. – Эльшара уставилась на сына: – Знаю, как ты к нему относишься. Но он и есть Братство, пойми. Он – за нас.
– И у него есть план, Бас, – подхватила Карла. – План, как вернуть Братству прежнюю силу. Даттин и ее кодла думают, что используют его в своих целях, а ведь это он использует их. Это он подстроил твою вербовку Синтером. Ты сейчас там, куда мастер тебя поставил. Хейнрейл не растерял связей с алхимиками. Мы взяли под охрану их поставки илиастра, теперь за ними должок. Но надо действовать быстро, пока Раск не сделал свой ход, пока не прилетел дракон. Представь, Бас, как мы развернемся в Мойке. Мы явимся домой с горой оружия, с кучей наемников, со всем, что можно купить за драконье золото. Мы вернем себе наши улицы. – Карла схватила его за руку: – Мы вернем себе все. Эшдана тоже пойдет за тобой, ты не одну неделю управлял делами – они привыкли на тебя полагаться.
– А Раск?
– Ему придется уйти, – ответила мать. – Он – ключевая фигура. Было бы лучше, если бы он просто болел, а мы до поры прикрывались им, как вывеской. Но этот алхимик, хм…
– Ворц, – поддержала Карла.
– Выкручивает нам руки, – Эльшара посуровела. – Твои руки, Бас. Тебе предстоит решение вопроса. Гхирданец подпустит тебя. Убей его и убей алхимика.
Естественно, как еще он мог пригодиться Хейнрейлу? Как ни пытался он от этого уйти, все равно остался злющим хозяйским псом, громилой-костоломом. Он так и не научился строить, только ломать. Бастон покачал головой:
– Не получится.
– Хейнрейл это тоже предусмотрел, – сказала Карла, неверно истолковав его несогласие. – Он знает, что у тебя есть оружие, способное одолеть силу Раска.
– Не в этом дело, – сказала Эльшара, изучая лицо сына. – Выкладывай, Бас.
Бастон уставился на руки. В них ощущалась сила, ощущалась мощь. Руки, привычные к рукояти клинка или пистолета. Руки, залитые кровью.
– В тот вечер, после первого нападения сальника, когда Вир выставил нас, я, Карла, взял алхимбомбу. Я собрался взорвать ишмирский храм, а заодно и себя. Раск от этого меня уберег. Я ему обязан жизнью.
Карла открыла рот, но на нее шикнула Эльшара.
– Понял ли ты, для чего брал бомбу, Бас? – мягко спросила Эльшара.
– Я сделал ошибку. Теперь уже не важно.
– Ты сделал выбор. И я хочу понять, что заставило тебя выбрать именно так – если можешь мне об этом сказать. Ведают боги, я в свое время напринимала достаточно дурных решений и не всегда могла их себе объяснить впоследствии. Но прочие решения, например выйти за твоего отца… я объяснить могла. На то у меня были причины. А у тебя? Чего ты хотел добиться той бомбой?
Он покачал головой. И после долгого молчания произнес:
– Я хотел дать им сдачи. – Не удавалось подобрать слова, чтобы описать, о чем он думал тем вечером. – Хотел покрепче им врезать. И не знал, как по-другому до них добраться.
– Когда на сцене я не могла сообразить, какая моя следуюшая реплика, – проговорила Эльшара, – то подзывала суфлера, а не пыталась сорвать представление. Знаю, тебе тяжело. Все поменялось, когда Божья война подступила так близко. Такое чувство, будто все расползается и больше ни в чем нет смысла. О Боги мои, уж мне ли не знать. Все пошло не так с тех пор, как… наверное, как подожгли Башню Закона. Но Хейнрейл готов все исправить.
– Ты хочешь их покарать, Бас, – вторила Карла. – И мы сумеем дать им как следует. А еще Хейнрейл вернет прежнее Братство.
– Хейнрейл. Вы говорите так, будто он вот-вот войдет в эту дверь. А он в тюрьме, и оттуда его разве что вынесут ногами вперед. И даже если его освободят – эта сволочь же уничтожила Братство! Естественно, он примкнул к шайке Даттин – все они одна свора. Лишь бы мы впахивали на них! Болтают о необходимости, строят свои заумные замыслы, а на улицах опять умирать будем мы! Пусть катятся к черту! – Он уже кричал, орал в лица своим самым близким людям. Эльшара отшатнулась от него.
А Карла вскочила. Вызывающе, с гневом в глазах.
– Прекрасно! – выпалила она. – Значит, сама разберусь!
– Печенье! – пропела Барсетка, показываясь в саду, на подносе новые чашки чая, тарелки с печеньем и бутербродами. Упырица опешила перед открывшейся картиной – Бастон и Карла прожигают друг друга взглядами, бледную Эльшару бьет дрожь.
– Оставь нас на минутку, – бросила Карла.
– О-хо-хо, не могу, драгоценная, – ответила Барсетка. – Меня вызвали вниз – вечером мы идем на Маревые Подворья, все упыри. Так приказал владыка Крыс. Перед тем как я сойду в темноту, надо положить в живот немного верхней еды, поэтому я сяду с вашей мамой и поужинаю, и больше кричать мы не будем. – Барсетка копытом придвинула еще одно кресло, потом поставила на столик поднос. Упырьей силой усадила Бастона и Карлу по местам.
– Спасибо тебе, – сказала Эльшара.
Барсетка сняла вуаль, отложила в сторонку. Карла машинально взяла ее и стала аккуратно складывать.
– Как мило. – Барсетка искоса поглядела на девушку. Упыриха сгребла бутерброды горстью и затолкала в свою волчью пасть – давилась каждым куском, но пропихивала еду в утробу. И говорила с набитым ртом:
– Я невольно услыхала ваш разговор. Может, лезу не в свое дело, но малость выскажусь все равно. Вот вам совет гвердонского упыря: всякие чудища и большие шишки во главе города вечно плетут интриги и подминают друг друга. Порой они бывают полезны, порой вредят, но никогда и ломаного гроша не дадут за нас, простолюдинов на улице.
– Идж писал… – начал Бастон.
– Иджа я знала, – сказала Барсетка. – Очаровательный мужчина, жаль, не слишком практичный. Он мог провалиться в открытый люк, рассуждая на ходу о мгновениях судьбы. Или взять господина Келкина – его-то я всегда поддержу, после того, что он для нас, упырей, сделал, но притворяться не стану, будто мы ему нравимся. Господин Келкин дрался тогда со священством, вот и использовал упырей против церкви, по ситуации. Или… – Барсетка проглотила очередной кусок мяса и вздохнула: – Или мисс Даттин, чье имя, слыхала я, склоняли тут самым неприятным образом. – Она резко пнула Бастона в ногу: – Мисс Даттин купила мне этот дом и была для меня добрым другом. Она старается сохранить мир в нашем городе, но Бастон тоже прав, ей на нас по большому счету плевать. Не совсем, не хочу быть жестокой. Но когда настают трудные времена, страдают те, кто внизу, – простой люд. – Она поглядела на Бастона, прикрываясь от солнца когтистой ладонью: – Раск даст за тебя хоть ломаный грош?
Бастон медленно покачал головой:
– Не знаю. Но Шпат-то уж точно. Что, если мы его потеряем?
– Шпат Иджсон мертв, драгоценный. – Барсетка прикончила последний бутерброд и облизала пальцы. – Кто-кто, а упыри знают. В конце концов гибнет все. – Упыриха встала и поклонилась, словно сходила со сцены. – В скором времени мы еще с вами покушаем, – добавила она, – так или иначе.
И была такова.
На минуту тишину сада наполнили звуки города. Колокольный звон на далеком Священном холме, гул корабельных моторов в заливе.
Первой заговорила Карла:
– Упырям есть где спрятаться. Нам негде. Идти нам некуда. Надо делать то, что необходимо.
– Речь не только о Раске, – тихо сказал Бастон. – Есть еще Шпат.
– О нем не слышно с тех пор, как вернулся Ворц. – В голосе Карлы сквозила паника. – А за Ворцем прибудет дракон. Времени больше нет. Надо действовать незамедлительно.
– Все же выбор за нами, – сказала Эльшара. – Давайте быть честными сами с собой. Бастон – это тебе придется спускать курок. Как хочешь поступить ты?
Он закрыл глаза. В своем роде так даже легче, когда тебе говорят, что делать. Уступить и снова стать оружием в чужих руках, а не человеком, которому надо думать, жить, чувствовать.
– Возврата к прошлому недостаточно, – медленно проговорил он. – Ничто не изменится к лучшему, пока алхимики, Даттин и их кодла будут у власти. Какой у Хейнрейла план?
Далее Карла обрисовывала, а Бастон слушал, какие ему предстояло исполнить задачи и что измыслил для него Хейнрейл, сидя в камере.
Девушка из лавки портного на Серотканной улице, как и в прошлый раз, пригласила Бастона в подсобку и отперла шкаф, скрывающий эфирограф. Через пару минут машина ожила, и Бастон почувствовал неуютное присутствие Синтера на другом конце.
НУЖНО ПОГОВОРИТЬ ЛИЧНО. НЕОТЛОЖНО, – напечатал он.
ПЕРЕДАВАЙ ПО ЭФИРОГРАФУ, – пришел ответ.
НЕТ.
Он щелкнул рычажком питания, отключая машину. И стал ждать. Вошедшая девушка велела ему уходить. Бастон ее не ударил, только выкрутил руку, как учил Холерный Рыцарь, и ласково посоветовал не кричать. Объяснил, что не уйдет, пока не встретится с Синтером.
Она убежала. Через пару минут вернулась с двумя верзилами. В прошлый раз Бастон дрался с сальниками, поэтому приятно было избить кого-то, кто чувствует боль, кто не умеет быстро уворачиваться. Втащить тому, кто падает, когда врезается головой в шкаф, или ревет от боли, когда его рожа проходит сквозь зеркало примерочной.
Он сидел посреди устроенного погрома и ждал, когда же покажется жрец.
– Дрючьте меня семеро, – сказал Синтер, переступая через бессознательные тела, – но таких херовых шпионов, как ты, я еще не видывал.
– Я хочу заключить сделку.
– Мы уже заключили одну. Ты рассказываешь, что намечает предпринимать Раск, а мы не трогаем твою потаскуху-сестру. И мамашу. И собутыльников у Пульчара. Большинство из них, кстати, живы, хоть ты и не торопишься делиться тем, что нам необходимо знать. Например, к слову, какого хрена делал ульбишский эфирограф в комнате, где убили молодого Вира?
– Про это мне ничего не известно.
– Нет? Мудреный, говорят, прибор. Более совершенный, чем даже разработки наших алхимиков. Дальнее действие, никаких проводов. Ученые с радостью в нем бы поковырялись, только кто-то первее взял ножик и покрошил его на кусочки. Не видал, никакой козел из Ульбиша не носился ли часом по Новому городу?
– При мне нет, не знаю.
– Тогда что же ты знаешь?
– То, что сальниками нынче заправляете вы с Нимоном и Даттин. Мне нужно, чтобы вы отозвали их. Они убивают нас.
Синтер почесал нос.
– Сдается мне, – с расстановкой проговорил он, – что от тебя никакущая прибыль. Скармливаешь нам по зернышку. Зачем, во имя богини, чье имя для меня запретно, мне помогать такому отребью? Братство, Гхирдана – все вы шайка мерзких ворюг.
– Я сообщил Гхирдане, что туннель под заводом Манделя завален, как и велела Даттин. Но… Раск теперь умеет творить чудеса. Как Святая Карательница. Он получил ее дар. Ее святость. И есть один алхимик, так вот он заранее предугадал, что так все и будет.
– Да откуда… – Синтер оборвал себя на полуслове. – Ну, дерьмачи! – Вскочил на ноги, в голосе и восхищение, и злость. – Украли мой трюк, сволочи. Ха! Проклятие, гадское проклятие, чего ж я сам не напялил ризу. – Синтер покачал головой: – Кто такой этот алхимик? Советник дракона? По имени Ворц?
Бастон кивнул:
– Он знал, что Раск способен проделывать то же, что Кари.
– Ах-х. И как Раск пользуется своим даром?
– Он заглядывал в крепость Манделя. И выяснил, что ход до сих пор существует. Потом он пленил Крыса, и упыри согласились провести гхирданцев под городом. Он собирается серьезно наехать на Маревые Подворья. – Бастон помедлил. – Я рассказываю об этом, чтобы вы смогли подготовиться. Предупредите Манделя.
– А Раск упертый стручок, надо же… – Синтер поскреб лысую макушку. – Добро, уж мы подготовимся.
– Вы подготовитесь убивать моих парней. Поэтому я хочу выйти из дела. И хочу, чтобы уцелело Братство.
Синтер выставил трехпалую ладонь:
– Новость про Ворца – толково, принято. – Он загнул один палец. – Сведения о планах молодого Раска – тоже толково. – Два пальца. Остался только один. – Но этого мало. Для дамы малость недостаточно. – Священник почесал нос последним вытянутым пальцем. – Даттин предпочитает по-тихому. Ну так что – сможешь его тихонько прикончить?
– Он стал таким, как Святая Карательница. Ваш сальник не смог перерезать ему горло. С чего вы взяли, что получится у меня?
– Справедливое замечание. – Синтер задумчиво кивнул. – Я кое-что смастерил, когда искал способ безопасно избавиться от Карильон Тай. Здесь пуля, вырезанная из мощи святой Алины Хамбер. В свое время Алина поубивала многих из Таев. Если наш юный Раск наделен благодатью от Тай, то эта пуля его возьмет.
Жрец вручил Бастону заряженный пистолет.
В руке оружие казалось непривычно увесистым. Бастон уставился на него, потом быстро сунул в карман.
– Ну вот, стало быть. Молодцом. Итак, давай пошустрее, пока он не наворотил еще делов. Реши вопрос с непослушным святым, и я позволю твоей стае уйти из Нового города чисто. Вдобавок Нимон даст вам большую фору, прежде чем начнутся облавы. – Священник поймал Бастона своей увечной рукой: – Но предупреждаю по-честному – когда я в прошлый раз попытался убить такого святого, мне это дорого обошлось. У тебя будет всего один выстрел. Не промахнись.
Бастон вырвал руку и, оттирая священника, двинулся к двери.
– Надо назад, пока меня не хватились.
– Как мило, – пожаловался Синтер, – взвалить на меня всю уборку. – Кряхтя, жрец наклонился, чтобы помочь вырубленным громилам, под ногами захрустели осколки зеркала.
Он не заметил камешка, который Бастон подбросил ему в карман.
Раск навестил лириксианский военный анклав в Новом городе. Защитный купол высился горделиво и мощно, оккупационные силы перестроили и укрепили все выходы. Бойницы ощетинились пушками и зенитными установками, купленными в гвердонских литейных, и внутри сооружения, как он понял, скрывалось еще много орудий. Впереди зияли драконьи врата – широкий проем, чтобы под купол могли входить драконы; слева простиралась площадка для посадки с небес. Вспомнился последний полет с Прадедушкой, когда они кружили над городом. Скоро он опять полетит. Часовые у дверей встретили Раска знакомой смесью опасливого почтения, поскольку знали Избранника дракона Тэраса, и насмешки – поскольку гхирданцы сплошь бандиты. И преградили ему путь.
– Я желаю войти, – произнес Раск.
– Ваш дракон до сих пор в отлучке, – ответил капитан охраны. – Вам здесь делать нечего.
– Он болен, – прошептал какой-то стражник своему товарищу. Далеко от ушей Раска, зато возле каменной стены, поэтому Раску все было слышно.
– Я войду, – сказал Раск снова, потянулся сознанием и надавил. Каменная стена треснула, раскололась, свернулась, открывая проход лично ему. Он ступил вперед, земля затряслась от его шагов, расшвыривая часовых. Даже упиваясь своим чудесным даром, Раск чувствовал, как сила скудеет. Каждое чудо взымало с него плату, расточало мощь, добытую экспериментами на Фонарной.
Но скоро возвращение Прадедушки, и Ворц обещал ему дать всю силу, которая только понадобится.
Раск твердым шагом вошел под купол. Здесь была драконица Тайрус, совсем недавно с боевого вылета. Еще не избавилась от помятых в сражении доспехов. Алхимики опрыскивали ее изгоняющей пеной, чтобы отвадить остаточные чудеса после битвы. Избранная всадница растянулась на лежанке неподалеку.
Из кабинета показался и сразу помчался навстречу Раску майор Эставо, бренча на бегу медалями.
– Тебе сюда нельзя, парень! Думаешь, не знаю, что у тебя на уме? Сплошные грабежи, поджоги, нападки на алхимиков! Ты ставишь под удар военные действия! Чем дольше отсутствует Тэрас, тем тоньше становится мое терпение! Я не могу больше…
– За тем и пришел, майор. – Раск улыбнулся. – Доктор Ворц сказал мне, что Прадедушка возвращается сегодня ночью.
– На действующую службу? – Нескрываемую радость майора можно было пощупать. Внутренним взором Раск видел отчеты и карты в кабинете Эставо, видел линии фронта на юге, опасную ситуацию для экспедиционного корпуса Лирикса.
– Не могу ничего утверждать о его планах по возвращении, но предположил бы, что да. Как бы то ни было, мой Прадедушка прежде всего патриот. Все мы мечтаем об укреплении Лирикса и разгроме безумных богов.
Тайрус сползла с платформы для экзорцизма и гулко протопала по залу, стряхивая, как омертвелые чешуйки, поломанные куски брони.
– Раск. Ты вроде был при смерти? – Драконица опустила к нему огромную бугристую голову и принюхалась – и тут же с тревогой отпрянула, фыркая огнем. – Что это? Что ты такое? – Дракодром заполнили ее распростертые крылья. – Что с тобой сделал Ворц?
– Ничего, что принесло бы вам вред, о Тайрус, – сказал Раск. – Но услышьте меня вы оба: сегодня ночью не вмешивайтесь ни во что. Даю вам слово, что ни военному анклаву, ни владениям других гхирданских семей не грозит никакая опасность.
Если они откажутся или начнут препираться, у него в колчане стрелы найдутся – доводы, отточенные в беседе с Ворцем. Раск знал все их секреты. Знал, что Эставо – любитель побаловаться эликсирами с черного рынка, знал, что двое из его штаба втайне шпионят на Хайт. Знал, что Избранница Тайрус убила Избранника Каранчио в поединке на задворках и правду о происшествии утаили от обоих драконов. А еще знал, что на складе у Исповедного порта лежит хайитянский груз и что Тайрус провела их корабль в воды Гвердона, прямо в брешь в Перемирии.
Но весь этот боезапас не потребовался. Значит, можно поберечь его в резерве, подкопить, как запас чудотворной энергии. А пока хватило и намека.
– Пусть твой Прадедушка доложится мне, когда вернется. Разумеется, когда ему будет удобно, – пробормотал Эставо, приглаживая усы. Довольный, будто удачно уладил запутанный спор, до конца самому непонятный.
Тайрус склонила голову.
– Славься, новый святой этого странного города, – произнесла она, – но не забывай о судьбе прежнего.
Раск хохотнул:
– Святая Карательница воевала одна. А у меня друзей много.
Фонарная улица превратилась в военный лагерь. Воры с наемниками заполонили дорогу, и Бастон уже не отличал одних от других. Драконье золото с большим довеском было потрачено на алхимическое вооружение. Воинство ощетинилось ружьями и ручными мортирами. Бастон проталкивался среди людей, вероятно знакомых, но сейчас безымянных, отрастивших жучиные головы противогазов. Откинутые брезенты фургонов сулили и не такие ужасы – там стояли канистры дымолезвий и взрывчатой пыли. Возможно, некоторые боеприпасы были изготовлены самим Манделем и теперь возвращались домой.
Бастон задержался у флогистонной осадной мины. Провел рукой в перчатке по металлической сфере, вспоминая жар огненной вспышки.
Столько оружия, и ничего из этого не способно наверняка убить Раска – а вот пистолетик в кармане готов управиться со святым. Божественные пути воистину непознаваемы.
Бастона поприветствовала жучья маска. Гуннар, с голосом, искаженным дыхательным аппаратом. Это напомнило Бастону, как разговаривал Холерный Рыцарь.
– Где ты был? Все это подготовить – прорва работы!
– Получил приказ сверху, – буркнул Бастон. – Где Раск?
– Внутри. Скажу ему, что ты вернулся.
– Он знает.
Бастон двинулся к дому. Снайпер на крыше отслеживал его подход, и этот человек с ружьем был явно не единственный наблюдатель. Где-то в толпе была Карла. На ней тоже жучиная маска, и от мысли о сестре, рискующей собой в подземелье, пробирал холод. Отец тоже спустился однажды во тьму и больше не вышел наверх.
Он вошел в дом, пистолет отвисал в кармане. Охрана из Эшданы не обыскивала его на пороге, и никто не преградил ему путь в покои Раска.
Раск был полуодет, с голым торсом. На столе перед ним лежали полдюжины игл и, рядом с бутылкой аракса, один большой флакон алкагеста. Ворц, как вампир, наклонился над молодым человеком, орудуя шприцами.
– Ты уходил из Нового города, – сказал Раск, поморщившись, когда очередная доза снадобья Ворца влилась в его вены. – Все хорошо?
– Босс… надо перекинуться словом.
– Говори.
Бастон вынул пистолет и одним четким движением отстегнул флогистонный заряд.
– Эладора Даттин послала меня тебя убить. Здесь заколдованная пуля – специально против тебя. Они с самого начала велели мне за тобой шпионить.
Он бросил оружие на стол, священная пуля покатилась по зеленому сукну и звякнула об аракс.
– Я подложил камушек начальнику разведки Даттин. Как я понимаю, ты захочешь проявить любезность в ответ.
Ран-Гис забулькал кровью.
И смятенно выпучился на Кари. На миг, готова поклястья, она увидела на его лице облегчение, но доверять ли глазам – ведь он тотчас повалился навзничь, и тогда…
О боже, тогда…
Гнев занебесный поразил тронный зал в храме Ран-Гиса.
В отсутствие личности святого грянувший гнев оказался рассредоточен. Неизбирателен. Неботрясение, горняя твердь разбилась на куски, исторгла взрыв ярости. Храм раскололся сверху донизу, одно из могучих тиковых полозьев отпало, и все сооружение накренилось набок. Небо потемнело, как налитой синяк, а камни возопили ненавистью и мукой.
Как поняла Кари, кирдык всему. Воздух загустел от пыли, дыма и грохочущей ярости. Ничего, почитай, не видно, вдобавок ее окатило горячей кровью. Правая рука онемела, резко стала необычайно тяжелой. Кругом повсюду стенают, орут, вопят. Или палят из оружия, без малейшей пользы. Полуослепшая, она поползла по крошашейся плитке, пробираясь на ощупь. Ощущение близости божества больше не сравнить ни с каким наждаком – нет, сейчас мозг полоскали в кислотном вареве, и оно просачивалось по всему позвоночнику.
Приходилось перебираться через чьи-то тела. Что-то лопнуло под тяжестью онемелой руки, и Кари почувствовала, как под щекой змеятся, упруго извиваются черви. Двенадцать Сраных Предательств рассыпался на составные части, копошащиеся на полу. Черви поползли к ней, наваливаясь друг на друга.
Один из них – или некоторые, или вообще все – это Адро. После смерти все, чем был ее друг, поглотил и сохранил червь. Эладора рассказывала о дедушке, Джермасе Тае, – тот превратился в ползущего, но оставался собой. Мог ли Адро остаться прежним? Можно ли просеять червей и найти среди них именно его? Безумство, но так ли уж ненормально в сравнении со спасением Шпата? Или же некоторые формы выживания слишком ужасны, чтобы всерьез о них говорить?
Червь обтерся о кожу, и Кари невольно сжалась. Неподалеку лампа. Кари толкнула ее ногой, и горящее масло полилось на пол, поджигая нагромождение червей, – на ожоги, вдобавок ко всем прочим ранам, плевать.
Сквозь прореху в дыму Кари на секунду увидела ишмирскую жрицу, Дамалу, заваленную обломками кладки.
Кари поползла дальше, не высовывая головы из-за вспышек выстрелов. Продвигалась в сторону Мири, в сторону чертовой книжки, валявшейся сейчас у тела оглушенного Заргора Погубителя.
Почти доползла.
Как сзади ее стиснул Артоло. Гхирданец заревел животным ревом, громче божьего грома в ушах. Пальцы-щупальца зацепили волосы, хлестнули шею. Его лицо – кровавая маска. Кари силилась вздохнуть, скребла по плитке, пока Артоло рвал ее на себя. Онемелая правая рука процарапала пол, разрывая круг, сковывающий Мири. Взметнулся всполох чар – Артоло швырнуло к дальней стене, а у Кари померкло сознание.
Дальше обнаружилось, что обе они, опирась друг о дружку, ковыляют по лестнице. У Кари под мышкой оказались гримуар с эфирографом, хоть она и не помнила, как их подбирала. Череп звенел, как настоящий колокол. Здание вокруг дрожало, ворочалось, точно раненое живое существо. Над головой бушевало новое неботрясение, как будто в райских высотах работала артиллерия.
– О чем ты, блин, думала? – проорала Мири над ухом.
Хороший вопрос, но несвоевременный. И честным ответом будет:
Кари показалось, что задымленный колодец пронизывает жутковатый свет, потом до нее дошло, что это наколки Мири светятся, будто огненные. Ограждают их от божественного удара, или порчи, или еще какой страшной участи. Кари почувствовала укол неуместной ревности – даже в таком разбитом, обморочном состоянии чародейка действует куда ловчее нее.
Вовне как внутри, только еще и полно грязи. Город Гисса, изначально росший на обломках, сейчас местами разваливался на куски. А местами
А до тех пор царит абсолютный хаос. Набожный народ вжимается лицом в грязь, оглашая молитвы своему уязвленному богу, или же устраивает погром. Оживленные солдаты шатаются тут и там, зажимая заделанные кирпичом раны, цементный раствор струится меж пальцев, как кровь. Где-то в отдалении началась мощная пальба. А еще Кари сильно не нравились тучи над северным горизонтом. Они напоминали новые пальцы Артоло, цепкие, извивающиеся. Ишмирские демоны воздуха, отродья Матери Облаков. Едрить их мать.
Мимо пробежали трое детишек с кучей натыренного барахла. Кари понятия не имела, что можно взять с этого обнищалого места, но их вид немного взбодрил. Она поддержала Мири, помогая чародейке волочить ноги по улице.
Мири пробормотала какое-то заклинание. Должно быть, серьезное, потому как пошатнулась от отдачи, мускулы свело, а кости загорелись изнутри неземными энергиями, и, пока не отпустило, Кари пришлось тащить ее на себе. Но, похоже, заклятие сработало – все вдруг перестали их замечать. Глазели в упор и не видели. Такой же трюк провернул тогда в Ушкете ползущий.
– Давай на юг, – просипела Мири, – ты идешь не в ту сторону.
– На восток, – ответила Кари. – Мы идем на восток. Обратно к морю. К рыбацкой деревушке под названием Ихандин.
Пошатываясь, Артоло брел по разгромленному тронному залу. Попавшие в огонь черви визжали человечьими голосами. Он перешагивал через тела – мертвой аватары, кого-то из своих, каких-то стражников, – вперед, за Карильон Тай. Артоло же уже ее изловил! Как она опять могла сбежать?
Из обломков высунулась рука и схватила его за лодыжку. Дамала. Он опустился на колени и стал откидывать рухнувшие камни. Липкие от ее старушечьей крови. Под кирпичом показалось измочаленное, раздувшееся лицо.
– Боги провидели… – попыталась проговорить она надломленным шепотом.
– Я ее убью, – сказал он. Пальцами Кракена Артоло отцепил от себя руку жрицы.
– Обе… щайте… утопить… мое тело, – выдохнула она, умоляя глазами. Похоронить по завету Кракена. Никто, кроме ее бога, не посягнет на душу покойницы, если ей обеспечат водное погребение. Иначе осадок будет преть в ее теле, пока рядом не сыщется какой-нибудь другой бог или психопомп, либо со временем просочится в землю и распадется.
Море не близко, за горами. У Карильон больше нет лодки. У нее одна дорога – на юг, через пустоши. Каждая секунда промедления здесь дает ей лишнее время на бегство, отдаляет месть.
Но на Артоло долг перед богами Дамалы. Отныне его богами. Придется почтить Кракена и всех ишмирских владык, принести надлежащую требу. Даже ценой лишнего дня никчемной жизни Тай. Взять жар своего великого гнева и окунуть в ледяную темную воду.
Совсем близко раздались выстрелы. Он опять бросился наземь, пополз к дверям через копоть и пыльную взвесь. Его бойцы из Эшданы держали главный вход в залу от слуг Ран-Гиса.
– Босс! Их чересчур много! Надо пробиваться наружу! – Один воин сунул в руку Артоло пистолет.
Он подержал оружие, прочувствовал вес, а потом позволил пистолету выскользнуть из ладони. Это оружие не для него, отныне и навсегда.
– Завалите двери, – приказал он.
– Другого выхода отсюда нет. Мы в ловушке.
– Принесите останки Дамалы, – приказал он.
И двинулся назад, в царство разорения. Нашел перевернутый трон, сдвинул мертвое тело святого Ран-Гиса. В носу и глазницах трупа уже ворочалось несколько избежавших пожара червей – их он отряхнул, а потом раздавил.
– Проверьте останки Дамалы, нет ли червей, – крикнул Артоло своим. Ползущие не получат ее душу. Черви отчаянно раползались по сторонам, извиваясь, протискивались в трещины пола.
Тела святых обладают особой мощью. Сквозь эту смертную оболочку протекло столько божественного, что даже то, что осталось, будет достойным подношением. Он поднял тело святого Ран-Гиса. Нежданно тяжелое, словно мешок кирпичей, но Артоло хватило сил его унести. Хватило сил тащить его одной рукой, влезая на стену. Пальцы-щупальца растягивались, отыскивая выступы и трещины, и сжимались, поднимая его к проему, впускавшему свет в эту залу – самую верхнюю палату пирамидального храма. Он выкарабкался на скошенную крышу и перебрался повыше, к шпилю.
Отсюда взгляду представал весь город.
Под ним в судорогах корчилась Гисса. Неимоверная толпа, буквально все население проклятого города, окружила храм. Людское, бесноватое море. Они колотили в двери, ногтями царапали стены. Вопили, рыдали, злоба сердитого бога эхом звенела в душах его поклонников. Они убьют Артоло, растерзают всех чужаков. Он прошерстил толпу взглядом, выискивая двух женщин, продвигавшихся против напора разъяренного сброда, но не заметил никого, похожего на Карильон или ведьму.
Сегодня не сыскать ему мести. Но месть была обещана богами. А боги Ишмиры исполняют свои обеты.
Он подтащил к себе еще теплое тело воплощения Ран-Гиса и распял его на крыше пирамиды. Погрузил в живот святого свои щупальца, вытянул наружу исходящие паром гирлянды кишок и внутренних органов – и скинул их с крыши.
На минуту он опять вернулся в Ушкет, в свою спальню, когда убивал того тупого слугу. Тогда он выдавил малому кишки от разочарования и злости. Здесь, на крыше, им движет спокойствие и почтительность.
Это подношение высшей силе.
Матерь Облаков приняла через воздушное погребение душу жертвы. Несомненно, щедрую долю духовного вещества.
И даровала ему награду. Из бурлящего над головой хаоса к Артоло потянулись отростки сгустившихся туч и подняли его с пирамиды в воздух. Другие отростки подобрали его выживших соратников с мертвым телом Дамалы и понесли всех в небеса.
На восток, к морю и «Лунному Дитя».
Над Гиссой собрались темные тучи, словно боги разлили по небу чернила. Среди облаков мчались святые; к разрушенному храму тянулись ладони тумана. Кари подталкивала Мири скорей покинуть пределы города, двигаясь по проложенному войском широкому следу. Никто не обращал на них никакого внимания. Трудно судить, то ли еще действовало отвлекающее заклинание Мири, то ли все кругом были слишком потрясены, чтобы заинтересоваться бегством двух женщин.
Мири споткнулась – уже не держали ноги. Чародейка издала разочарованный рык, одновременно оказавшийся заклинанием, наколки упрямо загорелись снова. Кари опять подхватила ее.
– Идем, идем. Шевелись, чародейка. – Прямо как со Шпатом, ближе к концу. По-своему, нечеловечески, сильным и притом слабее котенка, хрупким, того и гляди раскрошится. Ну, зато Мири весит намного меньше, хоть в этом свезло. – Давай, давай, – понукала Кари. Хреновая из нее вдохновительница. От безысходности она начала рассказывать историю Адро о том, как они увели груз голубых жадеитов у безглазых жриц из Маттаура. Попыталась передать в духе Адро, размотать клубок юморных приключений с беготней по кромешно-темным туннелям – слепых жриц оказалось не так-то легко провести, – но не сумела вспомнить и половины его шуток. Ее коробило от того, что черви украли и это. Где‐то там есть ползущий, способный пересказать историю Адро слово в слово, тон в тон, чтобы все покатились со смеху, – но друг ее уже не вернется.
Мири все равно ее даже не слушала, но Кари продолжала рассказывать. Читать байку вслух, как молитву, словно тем заявляла не нее свои права. У нее уже столько всего отняли, столь многое в ее жизни переплелось с алхимией, богами, чарами и прочим из ведра с надписью «волшебная хрень», что она твердо настроилась сохранить эту историю незапятнанной. Веселым рассказом о ворах-недотепах и ничем иным.
Вдалеке воздух разодрал свирепый грохот древних орудий. Хорошо хоть, что это не полномасштабное вторжение Праведного Царства. Горожане выживут, по крайней мере сегодня. И, чем черт не шутит, пока Ран-Гис растерялся, может, хоть кто-то наберется храбрости уйти. Ведь подальше от города наверняка будет лучше?
С наступлением ночи она разуверилась в этом. Часы пути по обезображенному богами безлюдью, где не встретить ничего, кроме разрухи и страха. Весь ландшафт – каракули одних неудачных чудес поверх других. Кроме Мири, никакой живой души не попадалось и близко, да если честно, и Мири качалась на грани. Кари дала ей последнее обезболивающее – замерзшие, неуклюжие пальцы еле справились с пузырьком, – и чародейка уплыла в забытье.
Вздохнув, Кари вновь ее подняла и поковыляла кругами, пока не нашла подходящую для укрытия яму в грязи. Яма большая – наверное, воронка от снаряда или взрыва чудотворной энергии. В любом случае из земли вырвало изрядный кусок.
– Собственно, – проговорила Кари, сволакивая чародейку по склону кратера, – могли ли вы представить более уютную дыру в грязи посреди Божьей войны? Это ж, сука, замечательная яма. Высшего разряда!
Она уложила Мири отдыхать в земляной выемке и сама легла рядом, стараясь не думать о грызущих живот голодных позывах. Чертова книжка покоилась между ними, как железный младенец, целиком в металлической оковке с острыми уголками. Онемение в руке так и не прошло. Похоже, божья кара. Ударив святого, она, нечестивица, восстала против Ран-Гиса.
С этим сейчас ничего не поделать, к тому же от страха оцепенел и разум. Может быть, проклятие снимут в Кхебеше.
Ночь стояла ужасно теплая, будто на кожу все время кто-то дышал, значит, насмерть им не замерзнуть. На Кари до сих пор нелепое облачение храмовницы из Гиссы, правда, юбки уже не белее слоновой кости. Однако на поясе из золота с изумрудами по-прежнему нашито золото с изумрудами, то есть формально Кари сейчас богаче, чем когда-либо в жизни. Обменять бы все это на один бутерброд. На жареную рыбу у Хоуза. На Эладорин суп, который в голове у Кари до сих пор разогревался там, на улице Желаний, за несколько лет и целых миров отсюда…
Она заснула, мысли разламывались, смешивались, растворялись во сне.
На Божьей войне сны бывают опасны. Еще одно направление атаки, открытая возможность для призраков сломленных богов нанести коварный удар. До Гиссы Мири очерчивала защитный круг, чтобы на них не покусились во время ночевки, но сейчас она была полностью вымотана. Однако этой ночью ни чуждые боги, ни духи не тревожили сны Кари. Вместо них снились улица Желаний, пришедший за ней веретенщик, посланник Черных Железных Богов. Во сне она удирала от него по крышам домов.
Гвердон, туманясь, перетекает в Ушкет, в новое бегство по крышам. За ней по-прежнему гонятся веретенщики. Улицы внизу клокочут от извивающихся, жидких, блестящих теней. Веретенщики – похитители облика, воруют у своих жертв лица и внешность. Свежуют души, забирая себе тела.
Ушкет – в Ильбарин. Здесь веретенщики омывали целые здания потоком, половодьем тьмы. Прилив, поднимается море. Возвышаются щупальца Кракена. (Откуда у всех этих долбанутых богов и монстров такая любовь к чертовым щупальцам, подумалось ей.)
Ильбарин – в Гиссу. Веретенщики хотели превознести ее, сделать своей королевой. Превратить в подобие святого Ран-Гиса. Ей снится темный город, Гвердон кошмаров, где башни, корчась, тянутся ввысь и сметают звезды с небес, где объятые ужасом люди мечутся по удушающим кольцам улиц, пока город не поглощает всех до единого. В небо воспаряет дракон, и башни горят.
Потоки вод захлестывают крышу, выше не забраться и негде спрятаться – в тисках между пожаром и наводнением.
Тьма поглощает ее.
Она очнулась в панике, с криком; нечем дышать. Щупальца стали руками, руки обшаривали ее. Скребли, щипали. Искаженный месяц очертил полудюжину человекообразных фигур, сгрудившихся вокруг них с Мири. Кари вскочила, поскользнулась в грязи. Ни ножа, ни меча, никакого оружия – кроме чертовой книжки. Книжки в защитном стальном переплете. Кари схватила гримуар доктора Рамигос, фолиант, содержащий секреты, ради которых велись войны и гибли боги, и стала охаживать им пришельцев.
С нежданной, отчаянной силой она хватила одного по виску, вгоняя уголок книги в череп создания. Существо покачнулось и рухнуло, соскальзывая в яму. Кари развернулась и обрушила книгу на руку другого, цеплявшегося за беспамятную Мири.
Мародеры, заверещав, кинулись разбегаться. Переваливая через края воронки, они попадали под лунный луч, и ей удалось мельком увидеть, на кого эти твари похожи. Тонкокостные коротышки с сероватой кожей, туго натянутой на локтях и хребтах. Нижние боги, кто разберет – упыри это, люди или нечто особое, но по размерам они были не больше детей. Они карабкались на четвереньках, стараясь поскорей улизнуть, вздрагивали от громовых раскатов высоко в небе. И скороговоркой бормотали заученную наизусть богохульную литанию, чтобы отвадить любых случайных богов.
Вот как выглядит выживание человека на Божьей войне. Выбор полностью за тобой – покориться прихотям чокнутой божьей оболочки, как в Гиссе, или закончить плотоядным, как упырь, животным.
– Идем! – зашикала Кари. – Уходим, скорее!
– Я сплю, – проворочала языком Мири, обвиваясь вокруг валуна, будто подушки.
– Ну же, давай! – растолкала ее Кари. Чертову книжку она сунула под локоть, здоровой рукой дернула Мири, чтоб та приняла наконец положение стоя. Больше ни одной лишней минуты здесь.
Спутницы брели по склону, снова двинувшись через опустошенный край. Жуткий край, страну чудес. Как будто некий бог достал сюда из Гвердона – сперва сгреб в горсть весь реквизит и декорации Столичного театра, а заодно и алтарные росписи и иконы со всех церквей, а потом все это вывалил в грязь. Пару раз попрыгал на получившейся куче и хорошенько поблевал, орошая обломки. Да, и еще, для надежности, разнес залпом артиллерийской батареи.
Ближе к рассвету, невероятно, началась снежная метель, и они укрылись в полости гигантского, размером с дом, черепа, притопленного в земле. Смотрели в глазницы, как невдалеке скользит исполинский черный змей – запредельно красивый, со звездными знаками на чешуйках. Когда показалось солнце, змей истончился, растаял, словно туман. Но не исчез – один взгляд в ту сторону рождал у Кари головную боль, – возможно, лишь уполз из смертного мира обратно в потусторонний эфир.
– Ты так и не досказала, чем кончилась история, – заговорила Мири.
– Какая история?
– Про голубой жадеит. Про вас с Адро и Хоузом. Про «Розу».
– Досказала. – Кари почему-то вдруг стало совестно. – Ты просто вырубилась.
– Мне она очень понравилась. – Мири помедлила. – Я чую запах моря.
Чародейка права – ветер переменился, посвежел, очистился. Они почти выбрались. Почти что спаслись.
– Мы неплохо продвинулись на юг, может, Кракену сюда уже не достать, – сказала Кари. – В рыбацкой деревне сядем на лодку. Проплывем сколько сможем. – «
– От берега недалеко, – согласилась Мири, облизнув посиневшим языком разбитые губы. – В Кхебеше золотятся яблочные и фиговые рощи. А под сенью Призрачных стен ветер колышет пшеницу. – Мири облокотилась о внутреннюю перегородку черепа. – Я о том, что шли бы мудрые наставники на хер, а поесть настоящей еды нам бы не помешало. И еще отдохнуть. – Она закрыла глаза.
«
Кари покачала Чертовой Книжкой. Уголок оставался обляпан кровью с того часа, как она отбивалась от недоупырей. А Мири совсем слаба. Беззащитна. Один хороший замах…
– Нас ждал капитан Хоуз, – сказала Кари. – Он держал «Розу» в заливе на якоре, пока мы с Адро не отыскали выход из туннелей. Чуть не утонули, пока тащили жадеит, так что сокровища в основном остались на дне у Маттаура. Зато выбрались сами.
Она забросила за спину связку вещей – узорчатая окантовка эфирографа впилась в натруженные ребра, а книга принялась скрестись о свой любимый позвонок. Сколько можно таскать это хозяйство на себе через полмира!
– Идем, – повторила она. – Отдохнем в Ихандине.
Ихандин оказался замечательно унылым и неказистым. Несколько хижин, пара худых суденышек – мачты торчали на фоне неба, точно столбы указателей без стрелок. Обнадеживали: идти вам отсюда некуда. На каменистом поле паслись несколько коз. Крошечное поселение с двух сторон окружали недавно выросшие горы, с двух других – море. Доступ к пятачку суши давал единственный узкий перевал. Укромное место. Даже погода стояла здесь понуро-сырая.
Кари прикрыла подолом свою проклятую руку и изумрудами откупилась от караульных на воротах. Иначе Мири их поджарила бы.
Деревенские глазели на них с подозрением. Кари начала договариваться о провозе в Кхебеш, но оказалось, почти никто из них не отплывал далее нескольких миль. Жил здесь рыбак, который, может, и рискнул бы отправиться в долгий вояж, Чокнутый Квинт, но его надо было ждать до завтра.
– Подождем, – сказала Кари. Будто у них был выбор.
Деревенские от этого в восторг не пришли. Бродяги с Божьей войны могли нанести с собой всего, что хочешь, а ночь, естественно, самое опасное время. Никто не предложил им свой кров.
Кари приметила одну постройку, подлиннее прочих халуп. Над крышей поднимался тоненький дымок, а колышки на улице намекали на коптильню. Что-то в очертаниях этого домика напомнило ей о книгах капитана Хоуза. Здесь на двери когда-то были те же резные рисунки, только их стесали топором. До того как стать коптильней, домик, похоже, был храмом Повелителя Вод. Объявлять себя приверженцем бога здесь, пожалуй, равносильно тому, что на обычной войне носить мундир или в Гвердоне припереться на Мойку в косынке банды с Пяти Ножей.
Но все же старые обеты люди забывают нескоро. Кари выудила из памяти молитву Повелителю Вод, мольбу матросов о спасении при крушении корабля. Приблизилась к одному из старожилов деревни и прошептала заветные слова ему на ухо.
– Только на ночь, – ответили ей. – Можете остаться на одну ночь.
– Ты доносил на нас? – Ворц оскалил зубы и метнулся к своему чемоданчику с фокусами. Бастон поймал руку алхимика, припечатал ладонь к столу и саданул Ворца в лицо – оглушил, повторно ломая нос. Бледный ученый, дрыгнув конечностями, съехал на пол.
Раск не вмешивался. Он поднял пулю, выставляя ее на свет, горящий за гранью восприятия Бастона.
– Я вижу, – будто во сне произнес он. – В ней скрыт священный огонь. – Раск вытянул руку с пулей над каменным полом. Потом разжал пальцы. Пуля полетела вниз, и камень тут же превратился в жидкость, в мраморный пруд. Пуля утонула в полу, от места столкновения пошли круги, разбиваясь о ножку стола, мрамор плеснул Бастону на сапог. – Ну, вот как-то так. Что еще тебе велели сделать? Что еще ты им рассказал?
Бастон пожал плечами:
– Вряд ли то, что им не было известно и так. Но, босс, на улице любой бог знает, что ты собрался наехать на «Манделя и Компанию». Они знают про туннель. Тебя будут ждать. – Раск налил себе аракса в стакан, другой подвинул Бастону. Гхирданский князь задумчиво пригубил напиток.
– Видишь ли, дружище, прими ты пепел, я
– Через камень, который я подложил, найди сальные чаны Даттин – и покончи с ними. Отпусти Крыса, сотрудничай с упырями, с Братством. С начала вторжения в городе полно озлобленных, напуганных людей. Вооружи их. Стань их вождем. Подари им… подари им будущее. – При этих словах что-то коснулось души Бастона, и на миг он стал видеть, как видит Раск, как, наверное, раньше видела Кари. Вокруг него вскружилась вся сияющая надежда Нового города. Города, созданного заповедным убежищем от безумства Божьей войны и жестокости угнетателей. На мгновение в мозгу будто грохнула бомба, и он взлетел в небо.
А потом все прошло. Бастон пошатнулся, но устоял, держась за крышку стола.
Раск откинулся в кресле.
– А как же дракон? Приказы Прадедушки?
– Ему придется немного потерпеть. Мы отвоюем потерянное, но не за одну ночь. Сперва устраним чаны и сальников Даттин. А затем… нижние боги, Раск, выгляни из окна. У нас же, бляха, целая армия. Дай мне время и…
– Придурок! – выпалил из угла Ворц. – Времени больше нет. Дракон возвращается сегодня ночью!
– Не знаешь ты, Бастон, моего Прадедушку, – сказал Раск. – Терпение не числится в добродетелях дракона. Доктор Ворц, ступайте в подвал. Мне нужен еще осадок для видений, которые я обязан узреть.
Доктор с усилием выпрямился и кисло возразил:
– Я не закончил с уколами.
– Бастон управится.
Ворц шмыгнул вон.
Бастон взял в руку один из препаратов ученого. Во флаконе что-то алело, наподобие разведенной крови. Темные узоры скручивались и расплетались внутри жидкости, формируясь и распадаясь.
– Тебе обязательно вливать это в вены?
– Посмотри на меня, дружище. – Раск махнул на каменные пластины, распространившиеся по груди. – Еще чуть-чуть погоды не сделает.
Один за другим Бастон вкалывал Раску шприцы. Под конец взялся за тяжелый поршень того, что был с алкагестом. В отличие от прежней тинктуры, алкагест предстояло вводить в плоть под каменными складками. Стальной игле предназначалось пробивать камень.
– Может, позовем Карлу? – предложил Раск. – Она уже приспособилась делать уколы.
– Нет, – поспешно сказал Бастон. – Вколю сам. – Увесистый шприц выскальзывал из пальцев. Как только алкагест впитался, Раска аж протрясло от облегчения.
– Теперь я буду смотреть.
Это помещение появилось в видениях Раска впервые, однако было пропитано знакомым духом, на всем здесь лежал налет воспоминаний Иджсона. В своем роде это была тюремная камера, большой загон, почти весь залитый водой со специальным островком посередине. Застенок для каменных людей, которые иначе своей непомерной силой могли бы выломать решетку.
«Литозорий Джери Тафсона», хотя кто такой Тафсон и при чем тут Шпат, он не имел и понятия.
Ум дрейфовал по этой картине, просачиваясь сквозь стены как привидение.
Множество тюремных камер и сейчас было занято, только не каменными людьми. Другими святыми, с другими способностями. В следующей затопленной комнате в воде плавала тронутая богом русалка, телом частично преображенная в кракена. Рыжеволосая девушка со стеклянными, незрячими глазами лежала на койке. Бронзовокожий моряк утирал кровь от побоев с синюшных губ.
Собрание диковин.
Снаружи стояли часовые-сальники. Пламя, горящее в головах, вздрагивало от присутствия Шпата.
Привлекли его приглушенные голоса. Сознание поплыло по коридору к кабинету начальства. Ему, незримой сущности, давал разрешение на вход камешек, спрятанный в кармане сутаны, что висела на крючке вешалки.
В кабинете совещались трое. Двоих Раск узнал – Эладора Даттин и Алик Нимон. Третьим был щербатый мужик в одеждах священника.
– По-прежнему глухо? – спросила Эладора. Она сидела за массивным письменным столом, где размещались два эфирографных аппарата. Третий, замкнутый петлей проводов на самого себя, стоял на полу у ее ног. Рядом с кипой отчетов нетронутая чашка остывшего кофе.
– Глухо. – Синтер цыкнул сквозь сломанные зубы. – Неизвестно, то ли малыш Хедана стрелял и облажался, то ли у него сдали нервы.
– А что другие осведомители?
– Моему уличному отребью никак не подобраться поближе. И не получится, пока он, сука, просматривает все улицы. Да и времени уже не осталось. Они ударят по Маревым Подворьям уже этой ночью. Звездец какая заваруха начнется.
– Конечно, нельзя сбрасывать со счетов значение «Манделя и Компании» для нас, – высказался Нимон. Министр вовсе не мал по комплекции, но как-то наловчился растворяться на общем фоне, когда сам того пожелает. Он оглядел комнату, и Раск вдруг обеспокоился, что Нимон мог уловить наблюдение за собой. – Но Мандель заверил меня, что его оборона готова к любому штурму. Нашей задачей будет не дать ущербу распространиться и убедить Ишмиру с Хайтом в нерушимости Перемирия.
– Когда сраная Гхирдана несется расхерачить полгорода? Да война прекратилась всего по
– По моему разумению, – сказал Нимон, – ситуация протекает своим чередом. Угрозы нападения Раска оказалось достаточно, чтобы алхимики передали сальников в наше ведение и вынудили парламент отменить запрет на производство новых. Теперь мы владеем сальниками.
– «Мы», – передразнил Синтер. – Уже мы, министр?
– Довольно, – обрубила Эладора. – Думаю, вы правы, Алик. Что вы предлагаете?
– Другие гхирданские семьи недовольны Раском. И, без сомнения, встревожены. Мы отправим сальников в Новый город – этим же вечером, до возвращения Тэраса. Будем молиться, чтоб не вмешались другие драконы.
– Посягнувший на Гхирдану должен понести воздаяние. Таков их обычай. Вот почему нам понадобился Хедансон, чтоб спустить долбаный курок. – Синтер добавил: – Говнюк. В наше время толковые кадры не сыщещь.
– Я не одобряю вылазку в Новый город, – сказала Эладора. Нимон открыл рот, готовый возразить, но Эладора опустила руку под стол и постучала по эфирографу.
– Хорошо, – сказал Нимон, – тогда натравим их друг на друга. Сообщим Раску о том, что произошло в трактире.
– Как вы это сделаете?
– И у стен есть уши. – Он пересек комнату и вынул подкинутый камешек из кармана.
Бастон вышел из дома на Фонарной улице. Когда он закрывал дверь, на стенах комнаты Раска вспыхнул огонь. Воздух пряно пах волшебством. Змеились, искрились разряды энергий. Надо приказать парням убрать от дома флогистонные боеприпасы, не то не ровен час рванет. Но, открыв рот, Бастон обнаружил, что цитирует строки из трудов Иджа. Пришлось стиснуть челюсти и показать на ящики, изъясняясь жестами.
Над гаванью садилось солнце, гнетущий багрянец коснулся разгромленной крепости на Мысу Королевы, на том берегу залива. Бастон взобрался на многоэтажку, хотелось осмотреться. По ту сторону границы на крышах виднелось несколько свечных огоньков. Поменьше, чем в предыдущие ночи. Не надо было гадать, куда подевались сальники – поджидали на выходе из туннеля.
К нему присоединилась Карла. С винтовкой через плечо и противогазом на шее. Готова к штурму.
– Как прошло? – спросила она.
Бастон быстро оглянулся на дом. В окнах по-прежнему полыхало сияние – Раск общался с незримыми силами.
– Пришлось настучать по лицу Ворцу.
– Уже хоть что-то. – Она положила голову ему на плечо и тихонько проговорила: – Не хочу вниз, Бас. Не хочу погибнуть в темноте, как папа.
Он кивнул на далекие огоньки сальников:
– По мне – их свет страшнее.
– Наверно, нам будет из чего выбирать свое горе, – вздохнула Карла.
– Я растолковал ему, что продолжать гнуть свое – это безумие. Он поймет. Шпат его образумит.
Бастон опять оглянулся. Свет на Фонарной погас.
Раск закончил.
Город почти незаметно вздрогнул. Потом снова, толчком посильнее.
– Что-то не так. – Бастон почуял, как волшебство, разлитое в воздухе, начинает скисать.
– О боги, – выдохнула Карла и тут же рванула с места, волоча Бастона за собой по ступеням. Выбежала на улицу. – Он узнал! Раск знает! – В глазах стоял ужас, как будто за ней гнались обезумевшие боги.
Рука об руку они понеслись, спотыкаясь, по Фонарной, но было уже слишком поздно. Дорога под ногами проваливалась, засасывала, замедляя шаги. Горячий, сердитый ветер завыл по ущельям узких улиц, обрушиваясь на них. Все остальные – даже разбойники Бастона – робко пятились, образовывая пустой круг.
Точно они стали мишенью артобстрела и никому не хотелось попасть под разлет осколков.
Карла скинула с плеча винтовку, но это тоже уже было поздно.
Раск выступил вперед, подобно богу мщения. Под его ногами загорались сиянием камни. Под распахнутой курткой виднелась голая грудь, и твердая короста полыхала на нем тем же светом. Он хромал им навстречу, и от каждого шага город корчился в судороге. Глаза гхирданца были закрыты, но его гневный взор падал из каждой башни, изо всех окон.
Рука сжимала нож из драконьего зуба.
За ним бегом мчался Ворц, мантия алхимика развевалась как крылья, лицо перекосила паника.
Раск слегка повел рукой, и Карла упала, словно в земле под ней открылся люк. В один миг провалилась на два фута. Улица заглотила ее ноги, камень обернулся зыбучим песком и опять затвердел. Попалась, наполовину погребена Новым городом.
– Ты убила моего родича! – прокричал Раск.
– Это Мандель! – взвизгнула она. – Мандель! Вир строил козни против тебя, ты же сам говорил! Это неправда! Бастон, скажи ему, что это неправда!
Бастон открыл рот, но не смог издать ни звука.
– Сколько ты наворовала драконьего золота? Кому еще ты меня предала?
Бастон шагнул вперед, вставая между Раском и Карлой. Ладони сомкнулись в кулаки, но было ясно, что любое оружие, которое он мог противопоставить, Раску нипочем. Единственной вещью, способной его убить, была пуля Синтера, и та пропала. Защитить сестру от Раска Бастон способен не более, чем обратить вспять прилив.
– Я твой друг, Раск из рода Тэраса, – медленно, осторожно проговорил он. – Босс. Избраник дракона.
Ничего не произошло. Этого мало.
– Друг мой, – произнес святой, – отойди в сторону по доброй воле.
– Не могу, босс. Она – моя сестра.
– Она предала меня. Преступила клятву Гхирдане. И все же… О! – Раск ухмыльнулся, и его зубы сияли тем же нездешним светом. – Она еще послужит дракону. Доктор Ворц утверждает, что нам необходимы жертвоприношения. – Он сделал жест ножом, слегка крутнул лезвие, и Бастон отлетел на обочину. – Открой предо мною сердце, любимая! Отдай его мне! Поднеси кровавую жертву!
Никто не произнес этого вслух, но слово прозвучало как гром, как удар кувалдой, что поразил всех. Карла зашлась криком. Полуослепший Бастон еле стоял на ногах. Раск потрясал кинжалом целому городу вокруг себя.
– Ты тоже предал меня! Развалина! Стоял и смотрел, как она меня травит! Я должен…
Город изогнулся судорогой, и точно так же изогнулся Раск. По камню пробежала дрожь. Каменные пластины на груди Раска вспыхнули и начали расти. Дыхание Раска стало затрудненным. Он упал на колени, царапая мостовую драконьим зубом, выкрикивая слова на непонятном Бастону языке. Бастон ухватился за Карлу, пытаясь выдернуть ее из земли, но она застряла крепко.
– Кинжал! Кинжал! – крикнула Карла.
Драконий зуб режет камень. Бастон пополз по дрожащей земле, и с каждым дюймом приближения к Раску давление на плечи удваивалось, как будто на него валился весь Новый город. Раск орал, на губах пенилась кровь. Кинжал выпал из его бесчувственных пальцев.
Неожиданно в центр этого занебесного вихря выступил Ворц. Он выставил над головой черный кулон. «Амулет Карильон, – отстраненно отметил Бастон. – Его носила Кари». Ворцу приходилось проталкивать амулет с усилием – кулон цепляли когти невидимых сил.
– Шпат Иджсон! – прокричал Ворц. – Я призываю тебя покориться! Вспомни свою смерть! Вспомни падение! Вспомни!
Если первое слово Шпата было как гром, то это – выстрел из пушки. Оно сшибло Ворца и подкинуло в воздух. Амулет выпал – и Раск поймал его.
– Теперь этот город мой. Дракон берет то, что захочет. Если ты не завладел этой силой, ею стану владеть я.
Он впечатал кулон в мостовую.
– Изыди!
И тут же все кончилось. Исчезло ощущение божественного присутствия, потухло в мгновение ока. Здесь был только Раск – блистательный и грозный. Он снова встал на ноги. Поднял с земли кинжал и тяжело шагнул к Карле.
– Твоя жизнь будет тому расплатой. – Она раздирала пальцы, пытаясь выцарапать себя из каменного капкана. Схватила выпавшую винтовку и выпалила Раску в грудь, прямо в упор. Стены Фонарной улицы усилили грохот выстрела, но Раск был невредим.
– Чудовище! – бросила Карла ему в лицо.
– Постой! – безысходно взмолился Бастон.
– Только не ты, Бастон. – Раск вытер рот от крови. – Хватит с меня измен.
– Я приму пепел. Я буду Эшданой. – Слова застревали в горле.
Оборачивались петлей вокруг шеи.
Ворц, пошатываясь, встал возле Раска и ехидно раззявил рот:
– Неуместная формальность.
– Долю снисхождения, – проговорил Бастон. – Молю.
Казалось, город завертелся вокруг них колесом. Все сошло с якоря.
– Доктор Ворц, – строго приказал Раск. Доктор протянул руку. Он носил черные перчатки, сейчас покрытые пеплом. Раск макнул в пепел палец и помазал Бастону лоб.
Пепел еще сохранил тепло, будто только из крематория. Часть ума Бастона задумалась, что доктор проделывает с теми телами в подвале.
– Клянись, – повелел Раск.
– Я буду служить вам во всем, вам и дракону. Моя жизнь посвящается Гхирдане. – Бастон сглотнул. – И если нарушу слово, пусть моя жизнь станет тому расплатой.
Раск протянул руку и помог Бастону встать:
– Друг мой, тебе необходимо понять. Пепел дает право лишь на долю снисхождения. Не на прощение.
Под Карлой разверзлась пропасть. Она исчезла, мгновенно канула в темноту. Сомкнувшись, улица отсекла ее крик. Бастон прыгнул, пытаясь поймать сестру, но ладонь коснулась лишь твердого камня.
– Карла! – Его вой подхватили дома и небеса над городом, и всем им было плевать. Карлу поглотила земля, в одну секунду, как будто она никогда не жила. Из Бастона словно разом спустили всю силу и смелость, оставив внутри пустым и сломленным.
– Она жива, – сказал Раск. – Я ее отослал. Подальше, вниз – к Крысу.
Бастон медленно повернулся к своему новому хозяину. Он считал себя больше Раска, сильнее и выше, но сейчас осознал, что очень, очень мал по сравнению со стоящим перед ним существом. Все остальные на этой улице – случайные зеваки, воры, отбежавшие от дома на Фонарной, даже доктор Ворц, – все стали бесплотными, ожившими привидениями, не более телесными, чем свечное пламя. Задуть их проще простого. Как его самого. Как Карлу. Раск был единственной осязаемой силой, одной настоящей реальностью.
Перестав быть человеком, он прошел сквозь незримую дверь, достиг неких просветленных высот, куда не допускаются смертные. Прежде они с Бастоном были на одной стороне, в дружном союзе, несмотря на запутанный клубок клятв, обязанностей и семейных проблем. Отныне это невозможно – они оказались сущностями разного порядка. Как серп для колоса, как пожар для леса – вот кем стал Раск отныне для всех.
Безудержно хотелось орать, блевать, бежать – только бы вырваться из кошмара живого бога.
– Буду рад тебе снова довериться, дружище, – сказал Раск, – но сперва идет искупление. Мой дядя Артоло отрезал себе пальцы своим же ножом, чтобы доказать верность дракону. Тиск принял на себя главную опасность в цехах Дредгера. И для тебя я тоже кое-что придумал.
Тебе пора домой.
Карильон и Мири попировали сушеной рыбой, предварив ее аппетитной закуской из сушеной рыбы, с двумя переменами сушеной рыбы (приготовленной традиционным ихандианским способом, то есть путем сушения), угостившись напоследок десертом из сушеной рыбы. Обеда лучше Кари, бесспорно, за всю жизнь не едала. И это еще не говоря про свежую воду! Эта деревушка явно лучше любого из райских осколков, через которые они продирались на пути сюда. Когда закончилась трапеза, Кари первой нарушила тишину. Она достала книгу и водрузила стоймя, как надгробный камень, подперев эфирным устройством. Фолиант высился, покачиваясь, между двумя женщинами.
Затем Кари взяла ножик для потрошения рыбы и положила себе на колени.
– Итак… – начала она.
– Что у тебя с рукой? – прервала ее Мири, с любопытством придвигаясь к столу.
Кари подняла онемелую ладонь.
– Такой она стала, как только я ударила Ран-Гиса. – Пальцы еще гнулись немножко, но надо было страшно напрячься, а плоть побелела, высыпали пятна.
– Тебя покарали за святотатство.
– Об этом я уже догадалась.
– Болит? – спросила Мири.
– Чутка поднывает.
– На вот. – Мири, пошарив у себя в накидке, вытащила стеклянный сосудик и бросила его Кари. – Вотрешь немножечко в руку. – Это был флакон знакомого обезболивающего.
– Эй, я же отобрала у тебя все лекарства на Ильбарине?
Кари, немножко выдвинув пробку, капнула жидкостью на запястье.
– У чародеек всегда кое-что припрятано в рукаве, – сказала Мири и тут же заверещала: – Да не лей ты все! Пару капель, не больше!
Кари бросила склянку назад, и Мири выцедила себе в рот остатки. Даже после нескольких капель, впитавшихся под кожу, Кари будто бы поплыла, стягивающий вес руки сразу исчез. Невозможно представить, что сотворит с тобой целый пузырек, когда его выпьешь, и какой внутренний пожар требовалось тушить Мири. Кари поразжимала руку – стало ощутимо лучше.
– Ладно, мать вашу, – сказала она, – давай предположим, что мы взяли лодку и добрались до Кхебеша. Не желаешь сейчас разобраться во всем? Мы ведь так договаривались? Будем помогать друг дружке, пока не попадем туда, а потом…
– А потом друг дружку поубиваем? – порванный рот Мири изогнулся кривой улыбкой. – Здесь и сейчас?
– Победитель забирает книгу.
– Победитель, – эхом вторила Мири, – забирает книгу.
– Вот только… она ведь не билет, правильно? На ней не написано «пропуск в легедарный Кхебеш на одну персону»? – Кари на миг охватили сомнения: по-кхебешски она читать не умела от слова совсем, поэтому на переплете вполне могло быть написано именно это.
– Нисколько.
– Ну, так как. Идет оно на хер?
Голос Мири зазвучал и утомленно, и изумленно, будто та была навеселе.
– Ты подразумеваешь, что больше не хочешь меня убить?
Кари задумалась:
– Я не стану рыдать, когда тебя не станет. Ты работала на ублюдка Хейнрейла.
– А ты еще не устала, – спросила Мири, – так долго вынашивать обиды?
– Ненависть помогает держаться. Приходится херачить уродов, пока они тебя не отхерачат.
– Красноречиво.
– А ты? Все еще хочешь расчленить меня скальпелем?
– По-честному? Да. Но… – Мири помахала пальцем. – Исключительно в познавательных целях. Рождена веретенщиком, Предвестница Черных Железных Богов, Святая Карательница… каких любопытнейших вещиц только не делают в Гвердоне. Но я потерплю. Дождусь, пока ты сперва помрешь.
Кари посмотрела на высохшую, изувеченную, истерзанную колдовством женщину и захохотала.
– Ну, по ходу дела я в безопасности.
Несмотря на усталость, Кари никак не одолевал сон. То ли причина крылась в азарте, поскольку до Кхебеша отсюда рукой подать, то ли в нагрузках последних дней впополам со страхами, но, если честно, скорее в рыбе. Появилась идея снова испробовать эфирограф, раз выжженная область осталась по ту сторону гор. Может, тогда сообщениям препятствовало влияние какого-нибудь божества. Еще разок попытаться стоило.
Мири она оставила дремать у теплой печки, чертову книжку стоять, как часовой, на столе, а сама выскользнула из дома. Повинуясь невольному порыву, провела ладонью по почти затертому резному изображению Повелителя Вод на двери. Приятно было прикоснуться к не– ошкуренному дереву, но это заставило ее подумать о других полузатертых рисунках. На ум пришли Гвердон, Морской Привоз и изображения Черных Железных Богов. Сглаженные в веках, скрытые от взора, но по-прежнему пребывавшие там. Как и изображенные на них боги.
Боги не умирают. «
В тишине она шла по деревне, яркая луна довольно отчетливо освещала тропу под ногами. За горами, к западу, вспыхивали божьи зарницы. Если какие-то жители этой ночью не спали, то не показывались из хижин. Кари добрела до небольшой песчаной косы, босиком по песку спустилась к морю. Деревенские огни светили далеко позади. Платье, хоть и забрызганное грязью, блестело сейчас в лунном свете. «
Волны шелестели, обтираясь о берег. Прибой мягко покачивал лодку на песке, по соседству стояла еще одна. Кари отыскала валун и присела, глядя на черную океанскую ширь. «
Почти одинаковую. На горизонте блеснул тонкий лучик. Корабль.
«
Но все же, под конец, своего бога он обрел.
Кари, поерзав, залезла ногами в воду. «
Собственно говоря, это та же вода, что омывает волнолом Нового города. Кари была бы одинаково близко, стой она прямо там. «
Ничего. Она села и раскрыла футляр эфирного аппарата. При тусклом свете луны не разобрать все детали, но буквы, выбитые на клавишах, чувствовались на ощупь, как и неестественный холод стеклянной трубки. Кари сдвинула пусковой рычажок.
Ничего. Прибор мертв. Она со злостью оттолкнула его, крепко пристыженная собственной глупостью. Тащила дурацкую хреновину на себе с самого Ильбарина – ради пшика! Она снова встала, собираясь зашвырнуть машину в воду…
И увидела свет.
Тот лучик, издалека, разгорался все ярче. Становился ближе.
Двигался против ветра, против течения.
Это «Лунное Дитя». Корабль Артоло. Который шел на всех парах прямо к ней, накрывал ее, как дракон. Больше в этих краях ему искать нечего – на севере непроходимые горы, на юге солончаки и пустыни. Корабль направляется в Ихандин. Даже если им невдомек, что здесь Кари, то воду и припасы они непременно пополнят.
Долбаная сушеная рыба подвела ее под смерть.
«
Она метнулась вдоль полосы прибоя, разбрызгивая ногами воду. Мысленный Артоло уже высадился на берег, вырос до гиганта, раздулся от ненависти. Хлестали щупальца-бритвы, кромсая в Ихандине всех, чтобы до нее добраться. Мири тоже убьют. Вот так она и навела Артоло на Хоуза, на Адро и Рена. Вот так она навлекла беду на Гвердон.
Вот так она довела до гибели Шпата.
«
С юга дул бриз. Она подстроила руль и под наполненным парусом понеслась на север. Нацеливаясь в промежуток между «Лунным Дитятей» и горами. Если она успеет проскочить перед баржей, если выйдет в открытое море, то, возможно, сумеет затеряться в темноте. Пока еще «Лунное Дитя» развернется. Существует узкая, очень узкая лазейка возможности побега, но надо немедленно
Что-то стукнулось о корпус. Подводный камень? Естественно, она ни хрена не знала этот залив, плыла наудачу. Но краденая лодка не замедлила ход, даже, похоже, прибавила в скорости.
– Карильон?! Что ты делаешь?!
На берегу, умаляясь по мере отдаления лодки, стояла Мири.
– Там Артоло! – крикнула назад Кари. – Сваливай!
Ответный возглас Мири потерялся на ветру.
– Забери книгу! Плыви в Кхебеш! – Кари закусила губу, затем проорала: – С тебя должок! Скажи чародеям, пусть сделают хоть что-то! – Сила наставников до сих пор заперта в Призрачных стенах, меж тем как Божья война сокрушает мир. Они обязаны хоть что-нибудь предпринять.
Как предпринимает она. Только в ее случае – очередную глупость. Лодка резко прибавила ход, встряска едва не скинула Кари за борт – ветер удвоил силу, сбился в пучок, в спину ударил шквал. Это Мири призвала ветер в помощь последним заклинанием.
С «Лунного Дитяти» жахнул прожектор; пугающий луч, как палец, ткнулся во тьму. Пополз, заплясал на поверхности моря. Осветил песок, потом пену волн, потом голую гладь.
На миг свет выхватил какую-то живую тварь – рыбу или дельфина, воду прорезала закругленная спина. Затем тварь пропала, и алчущий добычи луч двинулся дальше. Если он ударит на берег, то отыщет Мири, хромающую к деревне. Артоло высадит людей по ее голову.
По воровской привычке Кари съежилась в комок. Тикай от света, не подлезай, ты почти выбралась.
Но ведь смысл-то не в этом?
– СЮДА, РЫБОМОРДЫЙ! – заорала она, надсаживая легкие. Прожектор, как взрыв, ударил в лицо.
– Есть! Лодка! Лодка!
Артоло протопал по железной палубе «Лунного Дитяти» к борту. «
– Взять ее! – взревел он. – Поворачивай!
«Лунное Дитя» бултыхнулось с боку на бок, моторы с ревом разворачивали тяжелое судно. Ураганные порывы ветра почти не сказывались на могучей барже, но шквал свистел и хлестал, как бич, заставляя команду искать укрытие. Один Артоло стоял против всей ярости ветра.
Дол Мартайн на прожекторе отслеживал движение юркой лодчонки, что мерила воду, несясь на северо-восток, в сторону Ильбарина. Нацеленная проскочить промежуток между Бараньим Лбом и «Лунным Дитятей».
– Разворачивай! – ревел Артоло, но маневр происходил слишком медленно. Сердито бранясь, он схватил канат, обвязался петлей, а потом соскользнул с борта, зависая над корпусом. Нечеловеческая сила позволила пальцам-щупальцам вцепиться в канат так крепко, что он удержался на конце, даже когда судно дало крен и поток брызг ударил его со страшным напором.
Он свесил другую руку и коснулся ею бурлящих вод. В Ильбарине это чудо сотворил другой – Кракен, призванный песнопением Дамалы. Артоло не ведал, был ли тот духом или порождением Кракена в этом мире. Подозревал в нем человека, некогда обезображенного святостью. Тогда он с ужасом отпрянул от существа – внезапно начало казаться, будто жрица его обманула, обрекла на проклятие, излечив руки волшебством Кракена. Ныне он прозревал истину – между этими понятиями различия нет. Смертное бытие вещей вокруг него не более чем бурление воды – бесформенно, скоротечно. Осмысленны одни только боги. Лишь боги чеканят порядок из этого сырья мироздания.
Даже сам он – ничто. Плоть, что зовется Артоло, – мимохожая волна, щепотка ненадолго сложившейся так материи. А его месть – священна. Он – воплощение святого предназначения, орудие возмездия Ишмиры против Карильон Тай. Его поражение, его увечье – все это звенья единой воли богов.
Благословен превыше явлений всех Кракен. Ибо явления, примкнувшие к Кракену, суть лишь его составные.
Щупальца Артоло погрузились в воду, творя волшбу Кракена. Пальцы разветвились – и снова, и снова, и снова. Он чувствовал, как отростки вытягиваются, делятся, развертываются, и осязал их до единого, все миллионы нитей-проводников, змеящихся в море впереди «Лунного Дитяти».
Он чуял утлую лодочку Кари, хрупкую, как яичная скорлупа, порывисто несущуюся по волнам. Протянул вокруг нее пальцы-щупальца – рука была теперь длиною в милю, а душа распростерлась, преображаясь в нечто более великое, чем он прежний. Даже «Лунное Дитя» в сравнении с ним сделалось ничтожным – осколок железа невдалеке от деревянной соринки Кари. Океан глубже, чем дано познать этим смертным, холоднее, темнее. Неизмеримые лиги уходят вниз, туда, где Кракен таится и ждет.
Пора.
Он сжимает кулак – но одновременно с действием вспыхивает боль, одно из щупалец перерезано! Лодка Кари проскальзывает в брешь в Кракеновых водах. Артоло рычит от боли, тянется снова, там, где отсечено одно щупальце, отрастают два. В этот раз он более осторожен, задействует ранее неведомые чувства – новые виды восприятия, открытые ему Кракеном, плывущим внутри его вен. Как вверху, так внизу – один и тот же узор выписывается множество раз в различном масштабе. Кракен захватывает его мозг, как захватывал море, и Артоло видит…
…в воде стаю рыб, что движутся вместе с лодкой Кари. Распростерты темные перистые плавники, на шкурах священные знаки, сзади мотаются придаточные людские останки
Он снова наносит удар чудом Кракена, и новый Бифос бросается наперерез его щупальцам, парируя его чары. Эти создания
Он делает хлесткий выпад – и «Лунное Дитя» сотрясается, визжит, и мнется железо. Корабль со скрежетом останавливается, и Артоло подлетает вперед на канате, а потом, качнувшись обратно, больно врезается в корпус. Канат кружит Артоло туда-сюда. Кракен покинул его, вся сила исчезла, как по щелчку. Он опять в своем теле, опять до ужаса мелкий.
– Капитан! Эй, капитан! – окликнул Дол Мартайн с верхней палубы. – Тяните скорей! – Матросы налегли на канат, обвязанный вокруг груди Артоло, поднимая. Он только болтался на конце, как набитый куль, пока его перетаскивали через борт и ставили на железную палубу.
У кого-то в руке блеснул нож. Подлые собаки, перед ними нельзя выказывать слабость. Пошатнувшись, он выпрямился, сплюнул кровью.
– Почему стоим?! – гаркнул он прямо в рожу матросу с ножом, и негодяй сделал шаг назад.
– Капитан, мы наскочили на песчаную отмель, – пояснил Мартайн, с тревогой косясь на то, как изгибаются и скручиваются удлинившиеся пальцы Артоло.
– Ну так пустите двигатели на обратный ход! Снимемся с мели и…
– Придется подождать прилив. Киль крепко засел.
– Она же уходит! – Лодка Карильон канула в темноту. Прожектор потерял ее.
– Необходимо дождаться прилива, – настаивал Мартайн. Повышенным голосом, чтобы его услышала вся команда.
Двигатели «Лунного Дитяти» – исполинские, неистовые и совершенно земные. Остаточная энергия Повелителя Вод, способная противостоять Кракену, безусловно, никак не повлияет на них. Выйдя с приливом, они успеют перехватить Карильон десять раз. Куда отсюда деваться? На западном побережье негде пристать – всюду эти ненормальные горы. Она что, поплывет обратно на Ильбарин? Или на Огненный остров?
От Артоло не уйти никому.
Просто очередная задержка. Досадная до бешенства, как серпом по пальцам, но вскоре…
– Ждем прилив, – согласился он.
Незримая армия выступила, вторжение воров началось.
Они спускались тайными ходами в туннели под Новым городом. Раск указывал путь, а то и открывал, по мере необходимости. На лицах воров из Братства ясно читался страх, при том что на многих же чернел свежий пепел. Мужчины, женщины, в первую очередь грузчики, кожевники, литейщики и укладчики, рыбаки и коробейники, а уж потом – воры. Они пошли за Бастоном в Новый город, надеясь на избавление от сумасшедших богов, занявших Мойку, а теперь вот сами очутились вписаны в неведомую распрю. Сжимали розданные Гхирданой стволы и робко ступали в подземную темень.
Другие в воинстве Раска были сделаны из теста покрепче. Эшданские силовики, заслужившие пепел в пиратских набегах и заморских «делишках». Наемники и ветераны Божьей войны. Даже эти солдаты не без колебаний углублялись в туннели под Гвердоном, однако сегодня им было нечего бояться, ибо во время спуска к ним присоединилась третья часть армии. Упыри поджидали их в темноте, хихикая и подвывая. Они хватали воров и в сумасшедшем вальсе утаскивали в подземелье, тянули за собой по кромешным туннелям.
Раска сопровождал доктор Ворц, с явно оторопелой физиономией. В свете эфирного фонаря черты его бледного лица представали еще более неестественными, чем обычно. Какой-то упырь со смехом указал на слабый огонек в руках доктора.
– Выключите его, – сказал Раск. – Фонарь не нужен. Доверьтесь нашим провожатым.
Впрочем, во всем отряде только Раск мог сказать, где они находятся. Расположение Нового города за спиной он знал и ощущал как свою правую руку, а также смутно прозревал пять зажженных маячков впереди, пять камешков, спрятанных Бастоном в стенах «Манделя и Компании». Можно было ориентироваться в продвижении по подземному миру, определяя, насколько его физическое тело отдалилось от Нового города и приблизилось к этим пяти осколкам.
Понизу они пересекли черту Нового города, позади осталась Лириксианская Оккупационная Зона. Топай они по улице Сострадания, это было бы ударом по Перемирию и началом военных действий. Вместо этого они шли ста футами ниже Сострадания, по туннелям, прогрызенным упырями задолго до того, как улицы на поверхности обрели имена. Далее лежала Ишмирская Оккупационная Зона, в ее пределах упыри хором завыли – дикое, подземельное разноголосье призвано было скрыть поход от заглядущих богов. На этом отрезке не возникло никаких происшествий.
Хайитянская Оккупационная Зона сулила испытание потруднее – лабиринт туннелей под Священным холмом нынче патрулировали мертвецы. Во избежание столкновений упыри повели людей Раска в обход, длинной петлей, что прошла под северной частью Мойки, под литозорием Даттин, под древним Замковым холмом и из нерабочего рельсового туннеля ненадолго выглянула в ночь. Потом они снова нырнули под землю, вниз и вниз, в упырьи катакомбы, нашпиговавшие Могильный холм.
Шахта Святого Стайруса отсюда уже не так далеко.
Раск переместил свое восприятие в Новый город. Ощутив на мгновение зыбкую тень Шпата Иджсона, вроде того как человек, вошедший в комнату, мог понять, что кто-то недавно в ней был. Призрак скрылся, и был он слишком мал и слаб, чтобы находиться в сознании, не говоря о том, чтобы препятствовать их походу
Раск взглянул на юг.
Далекий свет. Костер над морем.
Пора.
Карла очнулась в кромешной тьме. Избитая, каждый дюйм ее тела был в синяках и ссадинах, точно она скатилась с горы, а не…
А не…
Камень становился жидким, стоило его коснуться. Она тонула, а город, проносясь мимо, глотал ее. Пожирал. Хоронил заживо в оползне, который, казалось, не кончался годами.
Она закричала, и потолочные своды подземного ада отразили ее крик. А затем послышался голос, и этот голос издавал ее собственный рот.
– ПРИВЕТ, КАРЛА.
Вплотную завоняло упырем. Захрустели хрящи в мощных суставах – Крыс подсаживался на корточки по соседству.
– Я умерла?
Гнилой язык зашуршал по чешуйчатым губам. Слизнул слюну.
– ЕЩЕ НЕТ. МОЖЕТ, СКОРО. А ПОКА ВОТ ВОДА, ПРИГОДНАЯ ВАШЕМУ ПЛЕМЕНИ. А ЗДЕШНИЕ ТВАРИ ИЗ ТЕХ, ЧТО МНЕ ПОД СИЛУ УБИТЬ, ПРОТИВНЫ НА ВКУС. – Он что-то бросил рядом с собой. Карла потянулась, потрогала пальцами. Гладкий мех, липкая кровь… какой-то зверек. Но дальнейшая ощупь вслепую открыла лапки в перьях, хвост как у ящерицы и податливые, студенистые глазные яблоки там, где у нормальных существ не бывает никаких глаз. Порождение алхимического чана, забракованный результат недосмотра.
– Что тут за место?
– ЗАСТЕНОК ДЛЯ РАЗНЫХ ОПАСНЫХ СУЩЕСТВ. МЫ ДЕРЖАЛИ ЗДЕСЬ ПОСЛЕДНИХ ИЗ ЧЕРНЫХ ЖЕЛЕЗНЫХ БОГОВ. НО КОГДА КАРИЛЬОН УЕХАЛА, А ШПАТ ОСЛАБ, ЭЛАДОРА ДАТТИН УБЕДИЛА МЕНЯ ПЕРЕВЕЗТИ ИХ В ДРУГОЕ УКРЫТИЕ. Я ОШИБСЯ. НЕ СТОИЛО ЕЕ СЛУШАТЬ.
Крыс поднялся, отошел от нее в темноте. Слышно было, как поступь копыт стихает на неизвестном расстоянии, но голос, идущий из ее рта, не слабел.
– НО Я ВСЕ ПОПРАВЛЮ, И ДА, ВОТ ТОГДА ОТОМЩУ.
Он оглянулся, глаза оранжево светились во мраке.
– ЕШЬ, ДИТЯ. ЖИВИ И СНОВА ВЫБЕРИСЬ НА ПОВЕРХНОСТЬ.
– Предстоит заваруха, – пробормотал Синтер. Не в силах усидеть спокойно, он прошаркал к окну маленького кабинета в литозории. – Ну, падлы, давайте. Раньше начнем, раньше закончим.
Эладора Даттин подняла взгляд со страниц. Вздохнув, закрыла тяжелый том – «Азерия: пересмотр истории» Мондолина – и положила перо.
– Мы предоставили господину Хедансону обширное поле для принятия необходимых мер. Искренне жаль, что в качестве агента он принес лишь ограниченную пользу.
– Точно, едрить его. – Синтер опять пересек кабинет, выглянул в коридор с рядом камер. – А ведь раньше я не плошал. Десять лет крутил благими делишками Хранителей. Мог определить – из кого выйдет толковый исполнитель. Потянуть за верные струны. И вот не сумел заставить одного хваткого говнюка завалить другого. Если допустить, что он мог вообще справиться. Святого еще хрен убьешь, мне ли не знать.
– Такой настрой, – сказала Эладора, – вам не к лицу. – Она дюжину раз перечитывала одну и ту же страницу. Постоянно отвлекали шумы за окном. Любой выкрик с улицы, стук повозок и гул поездов темного города настораживали, предвещали опасность. Этой ночью, боялась она, и впрямь будет охеренная заваруха.
Синтер прервал свою нервозную ходьбу и вперил в Эладору насмешливый взгляд. Потом продолжил:
– Есть новости от его превосходительства?
Эладора махнула на один из эфирографов на столе:
– До сих пор на закрытом совещании с Келкином и мастерами гильдий. Когда докладывал в прошлый раз, сказал, что с алхимиками обстоит… непросто.
– Крепко держи его пацана за шкирку. Считай, наш единственный способ давления на такое существо, как он. – Расстриженный жрец ощерился. – Помню, патрос говорил то же самое про алхимиков, а я тогда был еще в послушниках. Сволота, без веры и совести. Стоит на них ослабить ошейник, как они тут же нас продадут с потрохами.
– Целый город в удавках. – Эладора поиграла пальцами. – В прошлом это очень даже неплохо работало. «
– Неизвестно, насколько далеко Ворц затащил сопляка. До обычного богом тронутого или сделал его полностью блаженным? Может, нам лучше сходить к Хранителям. Или в Бюро, позвать хайтского гонителя святых. Или…
– Необходимое оружие господину Хедансону предоставлено, – заметила Эладора.
– В отличие от воли его применить. Итак, придется полагаться на методы Алика. На худой конец, будем стараться не дать неприятностям выплеснуться наружу. – Синтер распахнул окно, посмотрел на юг, вдоль Мойки. Вдалеке мерцали высотки Нового города. – К этому часу уже должны бы начать. Нимон стравил их друг с другом. Скоро услышим вести от стражи. Ну, заваруха, мать ее.
– Его план может и не сработать. Может, Раск не пойдет против Братства или они как-то договорятся. Нам надо исходить из предположения, что они по-прежнему собираются напасть на «Манделя и Компанию» и поставить Перемирие под угрозу. – Эладора потянулась ко второму эфирографу: – Проверю-ка я…
Первый выстрел вдребезги разбил окно.
Синтер упал.
Тоже разбитый вдребезги.
Второй проделал дыру в «Пересмотре истории», окатив Эладору крошевом бумаги и щепками.
Она нырнула под стол, и тут же на литозорий градом обрушились пули. Стрелки били с противоположной крыши.
– С-синтер? – позвала Эладора. Тело жреца подергивалось в лунном свете, затем обмякло. Примороженная к месту, она таращилась из-под тяжелого стола на мертвого священника. Зачарованная ужасом, пялилась на месиво там, где раньше была голова. К сломанным зубам еще и сломанный череп. Мозги Синтера, многолетнее вместилище заговоров и тайн, влажно размазались по полу.
Новая очередь выстрелов. Пули, рикошетя, засвистели по кабинету. Воздух наполнила пыль от известки. Боги, если шальной патрон угодит не туда…
Один выстрел угодил в стол, и она услышала, как крошатся непрочные эфирографы. Отрезана от связи. Город внезапно сузился – еще минуту назад она беспокоилась обо всем Гвердоне, сообщалась со своими людьми на Замковом холме, в Маревых Подворьях, в Новом городе и еще дальше. Весь большой город занимал ее мысли. Теперь же для нее существует лишь этот квадратик укрытия, предоставленного письменным столом, – пока вокруг ливнем хлещет обстрел.
Эладора потянулась и схватила третий эфирограф, спрятанный под столом. Там, заключенная в вечной петле, хранилась душа Эмлина, сына Алика Нимона. Она накрыла аппарат своим телом, сознавая всю хрупкость драгоценной машины.
«
«
Перезаряжаясь, Бастон смахнул пыль с ресниц. Он хорошо знал старый литозорий – в детстве друзья подначивали его полазить по пустым камерам, где, как утверждала молва, обитали призраки каменных людей. Позднее, когда больницу занял ловец воров Джери Тафсон со своей командой, Бастон по заданию Холерного Рыцаря освежил свои знания. Прикинул способы осады, на случай, если Братство потеряет терпение и пожелает Тафсона отстранить.
Вход туда только один, с улицы, прямо посередине. В западном крыле одни камеры, в восточном – кабинеты Тафсона, казарма, оружейная комната. По крайней мере, были, пока Тафсон был жив. Теперь там что-то другое.
Он снова выстрелил, целясь в окно. Где-то там, внутри, как сказал Раск, камушек, подкинутый Синтеру. Это командный пункт Даттин, ее не занесенное в справочник логово. Бастон удивился, отчего она выбрала дом на Мойке. Он ожидал бы чего-нибудь поприличнее, в благородном районе. Особняк на Брин Аване или правительственное здание на Замковом холме. Подальше от передовой линии, от той части города, которой Даттин пожертвовала ради своего Перемирия.
Перезарядка. Огонь.
«
Он точно знал, что попал в кого-то в начале обстрела. Может, Даттин уже убита.
«
Бастон развернул дуло винтовки, наставил мушку на промежуток между Замковым и Священным холмами. Там по крышам скакала орда рассерженных светлячков. Надвигаются сальники, слетаются роем с Маревых Подворий.
Даже истекая кровью на полу, Даттин не позволит своим сальникам пересечь Ишмирскую Оккупационную Зону. Она до последнего будет беречь свое драгоценное Перемирие, ради того чтобы защитить ее Гвердон.
Ее, а не его.
Его Гвердон навеки утрачен.
Бастон повернулся и побежал, углубляясь в то, что раньше именовалось Мойкой, а теперь стало угодьями сумасшедших богов.
Воровская армия спускалась по трупной шахте.
Возможно, другого пути вниз просто не было, но Раск подозревал, что упыри выбрали такой маршрут, чтобы поиздеваться над своими попутчиками.
Нечеловечески жилистые и ловкие упыри могли слазить по стенкам или скакать по цепям, которыми прежде опускали трупы к их пиршеству. Людям пришлось выстроиться в очередь и гуськом сходить по лестнице, обвивавшей края шахты. Ступени были скользкие до неприличия. Кое-кто, включая доктора Ворца, не сладил с нервами и был вынужден опускаться на веревках, точно труп, который еще не понял, что умер.
Раск первым оказался внизу. Первым осмотрел дно шахты, побродив по болотцу, образованному вековыми нечистотами: из черной жижи, как корни, торчали обглоданные кости. И нашел туннель, о котором говорил Бастон. Проход был стар, старше соединенной с ним шахты. Раск пробежал пальцами по стене, и рисунки на камне, кажется, вильнули под его прикосновением.
– Храм Черного Железа, – прошептал позади него Ворц. Дантист поднял фонарь, вычленяя из тьмы линии складывающих ее очертаний. – Веретенщики поглощали здесь жертвы Черным Железным Богам.
Амулет на груди тревожно заерзал по коже. Раск вытащил кулон, затем просунул его между нательной сорочкой и кожаной кирасой. От этого движения заломило в боку, каменные пласты вдавились в туго затянутую броню.
– Нужно еще алкагеста? – шепнул Дантист, открывая черную торбу.
– Нет.
– Еще, хм, тинктуры?
– Нет. – Раск проверил внутренний взор, посмотрев из Нового города. На таком расстоянии это было нелегко – он смутно ощутил, как покачнулось смертное тело и его поддержал Дантист, – но выглянуть из окон Нового города ему удалось. Оттуда виднелись огни бегущих сальников, рой светлячков облеплял литозорий. Отвод с Маревых Подворий удался. Хорошо.
– В туннель! – прикрикнул Раск. – Сперва расшибаем баки с илиастром, потом хватаем что не прибито! Дракон берет все, что ни пожелает, и сегодня ночью вы все – от крови дракона!
Раздались нестройные возгласы одобрения, но замерзшие и обеспокоенные воры не торопились вперед. Вышла существенная заминка – кто первым будет торить путь через этот туннель? Раск предпочел бы возглавить их сам, но время еще не пришло. «
Упыри только поглумились над идеей выслать разведчиками их, стало быть, выбор встал между Гхирданой и Братством, и вот соратников из Братства вытолкали вперед. Молча воры двинулись в темноту.
«
Ворц усадил его. Заставил вытерпеть дополнительные уколы.
– Подождите, сейчас мы удалим защитников крепости Манделя, – шептал Дантист, словно говорил о выдирании зубов. Вокруг сгрудились, ехидно скалясь, любопытные упыри. Болтали о своем, неразборчиво, наверное, делали ставки, когда же он погибнет и станет пригодным им в пищу.
Все шансы, что это случится уже очень скоро.
По туннелю прокатился отголосок ружейной пальбы. В отдалении бахнули взрывы.
Атака началась.
Пора.
Дракон возвращался в Гвердон.
«
Даже Новый город был признаком увечности. Каменной коростой. «
Он заложил круг к башням Нового города. С переполненных жильцами верхотур веяло запахом смертных, смешением ароматов. Гвердонцы, северастчане, хайитяне. Народ из Джашана, Маттаура, Варинта, с дюжины других земель.
А за этими башнями стояли другие, пустые. Выжженные пожаром.
В тех башнях Ворц провел некоторые исследования. Однажды Карильон Тай дралась со святой, которая размахивала огненным мечом. Касание священного клинка подпалило душу Карильон, и тогда город принял ожог на себя. Огню предалась душа города.
Ворц определил, что будет верно и обратное.
Дракон распахнул пасть, и загорелись новые башни.
Для Раска это ощущалось как стоять на пути разъяренного урагана, и дух захватывало от радости – протянуть ладони, поймать ветер и
Он был там, с горящими людьми, когда драконье пламя поглотило башни и всех, кто в них был. Настолько жаркий, огонь испепелял своих жертв без остатка, кожа с мышцами сгорала в мгновение ока, скелет держался секундой дольше, потом и он рассеивался в этом пекле.
И души, души попадали в плен зверски творимой алхимии. Все боги – падальщики. Души тоже становились огнем, только огнем особого сорта. Сырой энергией, бьющей ключом из Нового города. Сырой и наполненной болью. Мертвые не знали, что они мертвы, не знали, что их вырвали из земного бытия и превратили в топливо для чудес. Тысячи огненных метеоров стремглав неслись через эфир.
Раск впитывал эту мощь, пропускал сквозь себя и облекал в нужный вид. Горела его кровь, горела каменная корка на груди, все теперь – пламя и камень, и как их теперь отличить, эфир и вещественное перекрывали друг друга, и не было ничего, кроме его воли, его силы. Он сделал выдох, и из уст изошло ураганное пламя. В эту минуту он сам был драконом.
Волшебство перепрыгнуло через Гвердон, всасываясь в недра Нового города, а потом артиллерийским залпом выстрелило обратно по пяти мишеням на Маревых Подворьях.
Внутри крепости Манделя находились пять камешков. Пять осколочков, отбитых от Нового города. Легко поместятся на ладошке.
Из трупа одного каменного человека вырос и раскинулся весь Новый город.
Пять камешков изверглись, зашипев, как сердитые драконы. Они распустились побегами, как лоза, потекли потоком, как лава. Они пробили стены и проткнули сосуды с отравой. Они вздыбились пятью сотрясениями земли и раздробили крепость. Это был взрыв твердой породы, разгром и не желающее кончаться разрушение. Стража бежала, отчаянно паля в настигающий камень, прежде чем оказалась завалена или раздавлена. Сальники с уханьем танцевали среди хаоса ожившего камня, ошарашенно секли его кинжалами и топорами, неспособные постичь явленное чудо.
С нахлынувшего камня сыпалась пыль, и пыль была тоже живой. Там, где пыль касалась плоти, она зарывалась вовнутрь, как споры. Из каменной хвори тоже можно сделать оружие. Облака пыли просачивались в цеха Манделя по переработке илиастра и окутывали ничего не подозревавших рабочих. Те мгновенно проходили все стадии заражения, никакой алкагест тут не в помощь. Единственная каменная женщина, с известью вместо легких и мраморными зрачками, доплелась до двора и не смогла даже вскрикнуть.
Там, где пыль не находила плоти, она забивала клапаны, затыкала противогазы, залепляла очки и сочленения защитных костюмов. Охрана Манделя была экипирована в расчете на сражения Божьей войны, но даже их взяли врасплох, легкой добычей для орды упырей, следовавшей за взрывами. А пыль меж тем налипала на горящие фитили в головах сальников и гасила их пламя.
В промежутке между десятью ударами сердца неуязвимая и неприступная крепость пала.
Раск снова погрузился в себя. Тело пронзили острые спицы боли – каменные пластины на боку выпростали пять отростков, пять оленерогих побегов вошли ему в легкие, в кишечник, тянулись к сердцу. Он мучительно зашатался. Зрение расплывалось.
– Я оказался прав, – восторженно ахнул Ворц. – У меня получилось. – Почти безучастно алхимик достал шприц и всадил его Раску в шею. Тинктура или обезболивающее, кто его знает.
– Я должен увидеть сам, – произнес Раск. Он поплелся в туннель, кашляя, несмотря на дыхательную маску. Необходимо было посмотреть на дело своих рук.
Оно должно наверняка насытить Прадедушку. Обязано окупить все с лихвой.
Зачарованный ветер нес Кари сквозь темноту. Неизвестно, с какой скоростью она путешествует. Если на то пошло, неясно, и куда направляется – можно было плыть по звездам и держать руль, как шла, строго на северо-восток, только кто б подсказал, куда приведет этот курс – на Ильбарин или Огнеморье, а может, мимо того и другого – и она вылетит на простор Срединного моря.
Еда, естественно, закончится гораздо раньше.
А до того кончится вода.
Ничего, к тому моменту она уже потеряет сознание от усталости.
«В целом одна из моих самых удачных задумок, правда?»
На протяжении той долгой ночи, с ветром в ушах и брызгами на лице, у Кари было достаточно времени на раздумья. Сперва она ругала себя, поносила последними словами за очередной невероятно глупый поступок. За инстинктивный порыв, за дурацкий маршрут побега. Обогнать «Лунное Дитя» ей не суметь. Отвязаться от Артоло тоже, ведь за ним стоит Кракен. Даже если Бифосы отразят прямые удары его чудес, гхирданец выследит ее по полыньям в стеклянной воде, по границам действия их защиты. Вспомнилось, как давно, в Гвердоне, она тем же образом разыскивала Хейнрейла. Гильдмастер отнял у нее амулет, и в дальнейшем амулет ограждал его от взора Черных Железных Богов. Под конец Кари научилась его отслеживать, определяя слепые участки. То же самое сделает и Артоло.
Она оглядывалась назад, пытаясь воспользоваться своим наработанным навыком ощущать всякую божью гадость. Напрягала внутренний глаз, высматривая сгущения Кракенова дерьма, окружавшие Артоло, но это оказалось для нее чересчур. Отыскала лишь головную боль и ощущение грядущей бури. Воздух вокруг уплотнялся, наэлектризовывался. В воде скопилась колдовская энергия, морские брызги пощипывали, падая на кожу. Но какой-то враждебности в этом не было.
Кари попыталась разобраться в нынешнем ощущении, выразить его словами. Не похоже на Гиссу, где они с Ран-Гисом, наверное, состояли в неком духовном родстве, что и позволило ей проскользнуть сквозь его оборону и всадить этот чертов кинжал.
В то же время не похоже и на Ильбаринский Утес перед нападением Ушарет. Там, наоборот, чувствовались враждебность, резкое противодействие. Ушарет увидела в ней врага и нанесла удар. Подобное исходило и от «Лунного Дитяти» у Ихандина – бог воспринял ее как нечто опасное или нечистое. Слугою божества-соперника. В этом был смысл, она же Предвестница Черных Железных Богов, Святая Карательница, Вставьте Свой Грозный Титул. Эладора и Онгент всегда высказывались о богах как о структурах, течениях психической силы. Значит, если Кари как часть такого течения сталкивается с богом, текущим в другую сторону, то возникает трение. Вражда. Проявишь чересчур сильный напор – и нарвешься на яростное противостояние во плоти, на божий гнев.
Она побарабанила пальцами по борту лодки. Они сильно онемели, древесина не чувствовалась. Итак, думай об этом как о заходе на территорию чужой банды. В Ихандине, решила Кари, она мыслила в правильном направлении, когда сравнивала принятие символов веры с принадлежностью к уличной шайке. Что это означает применимо к Повелителю Вод? Почему от этого бога не исходит чувства враждебности?
Почти наугад она сдвинула руль на правый борт. На мгновение ощущение трения возросло, на едва уловимую величину, потом утихло опять. Они с Повелителем Вод
Кари пробовала опять и опять, теребя руль, будто надоедливый прыщ, пока окончательно в этом не убедилась. Хоуз повторял, что она в промыслах Повелителя Вод. Из-за этой своей убежденности капитан помогал ей сбежать с Ильбарина. Верил, будто содействия Кари от него хотел бог, а она считала все это чепухой, что Хоуз просто облек в религиозные одежды собственное желание ей помочь. Нынче она начала подозревать, что оба были неправы.
Она сдвинула руль еще раз, ложась на нужный курс.
К полудню второго дня зачарованный ветер выдохся, но зато уже собиралась буря. Позади с небесного купола струились, сползали молнии, разряды ветвились, как щупальца Кракена. Вскоре начали застывать куски моря. Кракен забирал себе воду, разбрасывая матовое стекло с бритвенно-острыми гранями. Волны вспучивались и покрывались коркой, как язвы, Кракен сеял препятствия у нее на пути. Она лавировала, обходя их. Оглянувшись через плечо, увидала на горизонте «Лунное Дитя», клубы чада котлов смешивались с темнотой плотных грозовых туч.
Впереди наплывали новые тучи. Новая темнота. Два морских шторма рвались навстречу друг другу. Сокрушительная тяжесть свалилась на Кари, сминая ее. Едва-едва удалось поднять голову. Она сменила руку на руле, налегая весом каменной ладони, чтобы лодка не сбилась с пути, когда вокруг весь мир взвыл голосом ветра и волн и, к ужасу, ее собственным, зашедшимся в бессловесном вопле.
«Лунное Дитя» уже ближе, железной пилой прорезало взлетавшие волны. На носу различима фигура с поднятыми руками, Кари знала – это Артоло. И представила, каков он сейчас, после посвящения Кракену – распухший, на синюшной коже высыпали чешуйки. В погоню вышел не просто главарь гхирданской преступной семьи – тот лишь ружейный ствол, наведенный прицел. Охоту вел Кракен, вместе с прочим увечным пантеоном Ишмиры.
Волна налетела и вырвала руль из руки. Рыбацкую лодочку завертело то влево, то вправо, лютое ненастье секло плетью. Через борт, ослепляя, хлестнул фонтан брызг. Все, что Кари могла, – вжиматься в борт и молиться.
Вдали Артоло очертил рукой крутую дугу, и поднялся огромный вал, встал горой, богохульно смеясь над земным притяжением. На гребне пенился целый лес белых щупалец. В этой стене воды шевелились, двигались образы Кракена. Вал вздымался выше и выше, способный поглотить уже Новый город со всеми его башнями.
Тогда Артоло стиснул левый кулак, и вал обратился в Кракеново стекло, каждая капля – в смертоносное лезвие. Вокруг незримым взрывом исторглось чудо, заполняя собой небо и море. Так близко, что она узрела богов, узрела Кракена в воде. Волны были его извивающимися усиками, прожорливыми щупальцами.
Кари проорала последнее, непристойное ругательство, но слово потерялось в реве воды, когда начал рушиться вал.
Артоло стал великаном, громаднее неба. Только кованые сапоги удерживали его на земле, без них он покрыл бы поступью мир, одним шагом перемахнул от Ильбарина в Ишмиру. Другой шаг перенесет его в Гвердон – Артоло поглотит душу Тай и возьмет с собой, заставит смотреть, как прилив смывает с берега ее Новый город, словно песочный замок. Прадедушку он тоже низвергнет, сшибет дракона с небес, и огонь захлебнется в холодной пучине.
Череп Артоло готов лопнуть от лютого ликования. Раздраженный ограниченностью смертных костей, он растворяет их силой мысли, становясь ближе некуда к совершенству своего нового бога – ибо бог его уже совсем рядом. Волны – это стремительный ток по жилам Артоло, море – его холодная кровь.
– Надо поворачивать назад! – перекрикивает Дол Мартайн сражение ветра и волн.
– Нет! Ни за что, покуда она не сдохнет! – В тучах грохочет гроза, повторяя слова Артоло.
– Здесь же новое вторжение на Ильбарин! Поворачивайте! – Мартайн тянет его за руку, проявляет неуважение к живому богу. Мановением он швыряет Мартайна на палубу, одной мыслью превращает подтекающую со штевня морскую воду в бритвенный студень – с ладоней, с коленей Мартайна сдирается плоть.
Артоло погружает сознание в бурлящие воды и ищет свою добычу. Вокруг него «Лунное Дитя» натужно стонет, раскачивается с боку на бок под натиском шторма. Кое-кто из команды выпадает за борт, жертвами Кракену. Если рассыпется целый корабль, это ничуть не встревожит Артоло. Теперь он морское создание, святой великого Кракена. Его жажда – божья жажда – мести перевешивает потребности смертных, такие как необходимость укрыться от бури.
Водяной столб поднимает разбитое корыто Карильон на палубу, ставит перед ним. Он разгребает кучу обломков и находит ее измочаленное тело.
В мозг Артоло вливаются воспоминания, беспрепятственно, ведь череп стал жидкой оболочкой. Он вспоминает войну богов Ишмиры против богов Ильбарина, когда они, братья и сестры, повергли Повелителя Вод. До чего доблестной в тот день была Пеш, Царица Львов, богиня войны под кровавым венцом! И доблестным в тот день был Кракен, усыпанный алмазами хозяин морей, – миллион ильбаринских душ утонули в ознаменование Его победы! Но Пеш погибла. В другом городе, другом море, на другой войне – однако Пеш должна присутствовать в каждом сражении, как и Кракен в каждом из морей. Для богов нет ни времени, ни пространства, лишь бесконечный повтор их занебесной череды знаков, святых монад, начертанных в корневой сути всех вещей. Боги вне времени и умереть не могут – но Пеш умерла, ее узор замалеван каракулями Черного Железа. Той, кто поразила Пеш, была Карильон Тай. Та самая Тай нанесла увечья и Артоло, и Ишмире.
Смерть за смерть. Он поднял обмякшее тело Кари из обломков, обвил пальцами горло. Прикасался бережно, почти нежно. Это необходимо смаковать. Необходимо благоговейно освятить.
Она тоже обязана все осознать. Артоло вытянул склизкое щупалье и похлопал Кари по щеке. Поводил по пестроте рубцов на теле – по ожогам от ненавистного Черного Железного Бога, шрамам от прикуса дракона, сотне других порезов и ссадин. Не тело, а карта ее неудачных похождений. Сосочками, что проклюнулись на Кракеновых пальцах, он ощущал ее вкус.
Бледно-серая кожа на проклятой руке заинтересовала Артоло, новыми пальцами – какие же они чудесно мягкие и легко ко всему подстраиваются – он пошуршал между ее неподвижных. Это единственная часть ее тела, не обмякшая без сознания. Так не пойдет.
Он ущипнул девушку за ухо, потом прикусил, слизнул кровь.
– Карильон Тай, – прошептал Артоло, – богами предсказано, что я тебя убью.
– …какими богами? – прошептала она, еще оглушенная, не до конца пришедшая в себя.
– За Пеш, Царицу Львов, мне суждено отомстить. Кракен сделал меня вновь полноценным. – Литания потекла из него, словно во рту попрятались незримые боги. Вместе с речью нарастало ощущение силы, занебесное сдавливало его настежь открытый мозг. – Ткач Судеб утвердил мое предназначение. Верховный Умур признал тебя виновной. Дымный Искусник, Благословенный Бол, Матерь Облаков…
– Повелитель Вод! – вскричала она.
И бог восстал.
Ибо во всех краях было сказано – боги не умирают.
Повелитель Вод, усиленный всеми душами, что собрали верные Бифосы, привлеченный сюда скверной захватчиков, выплеснулся из глубин. Его перерожденное воплощение утратило многое от доброго покровителя ильбаринской бухты, благого провожатого спешащих домой кораблей. Некогда славный облик ныне был скроен наперекосяк, в тело врастали водоросли и обломки судов. Глаза помутнели, а в голосе, уже не исполненном мудрости и провидения, не раскатисто рокотал гром, а зверино ревела ненависть.
Но копье его было острым и истинным, а лицо приобрело на миг черты капитана Хоуза.
Копье вонзилось не физически.
Кари не смогла бы объяснить, что произошло в царстве смертных, а что сукровицей просочилось из горних просторов. Она повидала богов, разгуливавших в материальном мире, так что хрен с ним, будем
Притом воздействие отрицать было нельзя. Артоло повалился, лишенный костей осел на палубу. Со всех сторон бушевал шторм. «Лунное Дитя» дико вращалось, жестокое море бросало его, как игрушку. Кари смутно понимала, что удар был нанесен в божьей схватке, что Кракен получил рану и в смятении беспорядочно отступал. Лютовавший шторм, кажется, начал перестраиваться неким образом, который она могла распознать, но не объяснить словами – ветер словно переменил тон завываний. Однако, как прежде, норовил потопить «Лунное Дитя».
Кари отползла от недвижной туши Артоло и обнаружила Дола Мартайна. Он уткнулся в палубу, лежа прятал лицо от богов. Кари схватила его за шкирку и трясла, пока он на нее не взглянул.
– Молись! – заорала она. – Скажи всем, пускай молятся! – И толкнула его к ближайшему люку.
В команде в основном ильбаринцы. Некоторые были в рабстве, другие стирали со лбов пепельные отметки, но все подхватили за Долом Мартайном псалом, когда тот стал повторять слова, которым его научил капитан Хоуз. Молитву во избавление от шторма.
Этого мало. Под напором яростных вод «Лунное Дитя» уже дало крен.
Кари склонилась над телом Артоло. Бескостное, оно оплывало, растекалось по палубе, как выброшенная на берег медуза. Гхирданец был еще жив, стеклянным взором таращился в небо. На груди под нетронутой кожей стал расползаться кровоподтек. Божественный стигмат.
– Ну, че, сука. – По случайности, настолько уместной, что за этим наверняка стоял божий промысел, нож для потрошения рыбы все еще был при ней.
Обвисшие губы скривились, будто тот хотел заговорить, но уже было поздно. Кари воткнула нож, начав со старого шрама, с места пореза, нанесенного ею в Гвердоне, но не остановилась на этом. Тронутая Кракеном плоть уступала ножу, расходясь, как сырая мешковина, пока она разделывала гхирданца. Нащупывая сердце, Кари влезла в тело Артоло обеими руками.
Ужасное, дурманящее ощущение правильности происходящего потекло сквозь нее. Казалось, оно говорит ей: «
Отыскав душу своего врага, она схватила ее и бросила в море. Бифосы отнесут сокровенное Повелителю Вод. Душа святого – великая ценность, с лихвой оплатит безопасное возвращение судна.
Буря начала спадать. Облачность прояснялась. «Лунное Дитя» спокойно вошло в тихие воды, до того безмятежные, что Кари разглядела под килем руины города Ильбарина.
Снизу на трапе показалась команда. По их перепуганным взглядам Кари могла понять, кем перед ними предстала – в рваных обносках королевского платья, с ножом, вымазанным кишками и кровью. Прекрасная и устрашающая одновременно, святая властительница тьмы и ужаса явилась с Божьей войны им всем на погибель.
Дол Мартайн подполз к ней на окровавленных коленях, лепеча о том, как не давал убить Адро, как защищал Рена и Аму, – вымаливал у святой милосердие. Решил, будто в ее руках власть Повелителя Вод. Не зная, что здесь, вдалеке от гвердонского Нового города у нее нет никакой чудотворной силы. Не зная, что она – обычный человек.
Ну, почти человек, в целом.
Но были и другие виды власти, другие способы ею распоряжаться. Кари окинула взглядом «Лунное Дитя» во всю длину, прочувствовала, как в ноги отдает вибрация алхимических двигателей, отметила установленное гхирданцами палубное орудие. «Лунное Дитя» не «Роза», но и Кари больше не напуганная девчонка, удравшая в море.
– Правь к Ильбаринскому Утесу, – приказала она, – и готовь пушки.
Выйдя из жерла туннеля, Раск очутился внутри чего-то, что в прошлом было, наверное, храмом, в просторном зале с высокими потолками, но на ум все равно пришла скотобойня. Здесь кишели упыри, хохотали и ухали. Твари сгрудились вокруг двух уродливых глыб из перекрученного металла. Упыри обвязывали их канатами, готовились уволочь с собой в бездну.
Эти глыбы должны быть двумя оставшимися Черными Железными Богами, выкраденными из хранилища под Новым городом и доставленными сюда. Новые трофеи для Прадедушки. Раск двинулся в глубь этого храма.
– Чем вы тут заняты? Вон отсюда, наверх! Крушите баки с илиастром! – Упыри не обратили на него никакого внимания. Они налегли на канаты, подтягивая два колокола к темному проему арки. Безобразные болванки из сплавленных осколков цеплялись за потолочные камни, словно не хотели, чтобы их утаскивали в глубины.
– Они – мои! – закричал Раск. – Они принадлежат дракону! – Из стаи выбрался один упырь, прошлепал к нему. Это была Барсетка, однако ее устами заговорил Крыс:
– НЕ ТВОИ. НЕ ДЛЯ ТЕБЯ. МЫ ИХ СБЕРЕЖЕМ В СОХРАННОСТИ. ПОДАЛЬШЕ ОТ НАЗОЙЛИВЫХ ДУРАЧКОВ.
– Брось их, – велел Раск, – не то я тебя раздавлю! – Чистая бравада – всю свою мощь он растратил на чудо разрушения. Для нового взывания ему не хватит сил, тем более на таком расстоянии.
– ХАРХХ, – засмеялся Крыс через Барсетку. – БЕГИ, ЧЕЛОВЕЧЕК. А ТО СЪЕДИМ.
Упыри надвинулись на него, рыча, скаля зубы. В их глазах горел голод старейшины Крыса.
Он побежал.
Бежал и Бастон.
Поговаривали, никто, кроме, быть может, упырьих старейшин, не знает все пути через Мойку. Старый Гвердон кучно наслаивался на свои прошлые воплощения, червем заползал в туннели и тайные переходы, упырьи норы и переулки на задворках. Улицы были только одним из способов пересечь Мойку; есть и другие дороги, наверху и внизу. Гвердон погружался под землю вслед за прежними реками, по сливным трубам, подвалам, бесконечным лабиринтам. Гвердон вздымался ввысь, тянулся к небу по ступеням, лестницам, подвесным галереям и водостокам, домам, так тесно прижатым друг к другу, что можно было из одного окна зайти в соседское здание, не сбиваясь с походки. Нанижи на нитку все эти секреты, и свобода передвижения тебе обеспечена.
Есть поговорка: «Гвердонского упыря не поймаешь».
Бастон не упырь, но сегодня ночью мчал не хуже их. Подтянулся, взобрался по стене дома, протиснулся в чердачное оконце. Срезал путь до водосточной трубы, по трубе съехал на землю, проскользнул в приемник для угля, угольным подвалом в галерею, идущую под соседней улицей с выходом в туалете трактира, оттуда наверх в общий зал, потолкался в толпе, черным ходом наружу, из тупика Старьевщиков в сторону Болотной и снова наверх, бегом по ступеням в район многоэтажек, сердце гремело, легкие жгло.
Имей он дар Раска, со Шпатом Иджсоном в проводниках, тогда ему было б известно, что ожидает за каждой дверью, за любым поворотом. Такого дара не имелось.
Служи он истово ишмирским богам, Ткач Судеб, быть может, ниспослал бы ему удачу. Не служил.
Но это были его улицы. Он пробегал по знакомым проулкам, перелезал через заборы, на которые лазил в детстве, – Карла подзуживала его забираться повыше. Оккупация переменила Мойку, исказила местами до неузнаваемости, но все равно повсюду оставались клочки старого города, и никуда они не денутся.
Бастон бежал, опережая преследователей на шаг. Разные силы гнались за ним попеременно. Поначалу, конечно же, сальники, монстры из подростковых кошмаров, восковые ужасы, их мигающие огни неслись по пятам. Быстрее, чем он, поэтому приходилось хитрить. И Бастон вел их в этом танце, пользуясь нежеланием сальников заходить на Ишмирскую Оккупационную Зону – иначе можно не вернуться. Но танцевать приходилось на краю змеиной ямы – Мойка была полна ишмирских часовых и чудищ. Он менял одних преследователей на других. Умуршиксы гнались за ним по переулкам, сторожевые пауки прочесывали крыши. Где удавалось, он стравливал обе погони – сальники плевались горячим воском на ишмирских часовых, преграждавших им путь.
Выбраться живым он не рассчитывал. Правда, не уповал на счастливый исход. В лучшем случае надеялся выиграть время для спасения других воров, для того чтобы Раск провел штурм крепости. Пока эти сальники гонят Бастона здесь, обороняться там они не будут.
Еще он надеялся, что своей смертью выиграет время для Карлы. Он очень хотел перемолвиться с ней еще раз, напоследок. Наорать за козни, что она строила у него за спиной, за недоверие тоже. Обнять, убедиться, что жива. Хотя бы просто увидеть.
Неистово забил храмовый набат. Жрецы смыкали окружение. Он свернул в новый проулок, перелез через ворота в конце, свалился посреди загона. И побежал опять, перепрыгивая через поилки с зацветшей водой, и вот уже вскарабкался на следующую крышу.
Наверное, держась канала, он мог бы попасть на Нижний Мыс Королевы, затем спуститься в порт, а оттуда по широкой дуге – к Новому городу.
Но споткнулся, когда монеты в кармане вдруг отяжелели, как жернова. Проклятие Бола Благословенного, торгового бога Ишмиры. Бастон едва не сверзился с крыши – деньги тянули его через край, точно в кармане образовался оползень. Ножом он распорол шов, монеты проломили ограду и с плеском ухнули в канал. Слева взревел умуршикс.
Значит, направо. Прочь от залива, обратно в независимый город.
По кругу назад, к литозорию.
Он бежал, и огни сальников двигались вровень – сучьи восковики выдерживали линию границы.
Сейчас налево. Впереди темным валом вставала ограда Новоместья. Улицы сделались и вовсе знакомыми на подъеме к Борову тупику, к дому детства. Сзади долетело негромкое стрекотание сторожевого паука. Тварь запускает щупики в его сознание, проверяя мысли. Что бы он ни предпринял, паук заранее будет об этом знать.
Он сорвал с пальца обручальное кольцо, поцеловал и отбросил в сторону. Отпуская вместе с ним воспоминания о Фей – и лучшую долю своей души. Чутье подсказало, что устрашающее внимание паука сместилось на летящее по дуге кольцо, дав Бастону шанс снова свернуть и, уклонившись, рвануться вдоль переулка к Борову тупику.
Тупик встретил его темнотой. Все окна занавешены, кроме дома матери – просто пустого, без проблеска света. Он пробежал через садик на заднем дворе, сорняки цеплялись за лодыжки. Ограда Новоместья за садом была столь же высока и неприступна, как он и помнил. Как-то раз, в летний полдень, его отец Хедан и пара других заправил из Братства попытались ее перелезть. Все были под мухой, ржали, ставили друг на друга, и никому не удалось достать до верхушки.
Бастон начал подъем. Вслепую, по темноте, шарил пальцами, ища выемки в камне. Подталкивал себя рывками, одной грубой силой. Сторож уже совсем близко, длинные, волосатые лапы несут его потустороннее тулово над крышей родного дома – но Ишмирская Оккупационная Зона кончается наверху стены, и сальники, похоже, пока сбились со следа. Добраться бы только до этого верха…
Лезь. Не задумывайся. Не мешкай. Беги, смертный человечишко, пока тебя не увидели боги. Тебе их взора не вынести. Их появления не пережить.
Ладонь отыскала край парапета. Он подтянулся, сдавленно глотнул воздуха, перекатился и побежал опять. Он еще не оторвался. Сторожевой паук карабкался вслед за ним, рискуя ради захвата преступника нарушить границу независимого города.
Бастон по крутой лестнице ринулся на новоместскую сторону, влетел на тихие чистые улицы. Новоместье прикидывалось спящим: целый район прятался под одеялом, полагая, раз они нарочно не замечают дымных столбов над Маревыми Подворьями, не слышат пальбу на Мойке, значит, в Гвердоне по-прежнему все хорошо. У Бастона сводило уже каждый мускул, когда он подбежал к одному скромному домику, к одной безымянной двери.
Мгновением позже по улице двинулся паук. Осторожно выбирая дорогу, его лапки изящно ступали навстречу недоброй цели. Волоски колыхались под мысли людей по соседству, пробуя на вкус сны тех, кому повезло уснуть, и растущий ужас бодрствующих. Паук остановился у той же самой двери. Сверкнув восемью глазами, он проник в обнаруженный в доме разум, высматривая в мыслях малейший намек на разыскиваемого бандита.
Ничего. Паук отступил, выцвел и растворился. Ишмира не стала подвергать Перемирие риску этой ночью, когда поток судьбы неведом, а бандита уже и след простыл. Здесь он не пробегал.
За дверью, в доме, величайшая актриса своего поколения улыбнулась и поманила сына вылезать из укрытия.
– И – занавес, – объявила Эльшара.
Раск бежал наверх. Подземный чертог – древний храм Черного Железа – был расколот, потолок разорван ростком из камня. Из пробитых баков на верхних ярусах потоком лилась жидкость. Раск перескакивал через трупы, до того искореженные или засыпанные каменной пылью, что не понять, кем они были прежде. Людьми или сальниками, недругами или друзьями – в посмертье они все безымянны. Даже упырям не нужны были эти тела.
Он бежал дальше. Горстка выживших – воров, эшданцев – бродила в состоянии шока по подземелью. Он прикрикнул на них, чтоб выбирались наверх к илиастровым чанам. Один вор оторопело уставился на него:
– Там, наверху, смерть.
Он поднажал, пересекая побоище, следуя за отголосками схватки и все больше и больше отзвуками чавканья. Под ногами хрустело битое стекло. Дважды приходилось менять направление. Глазами мало увидишь, а второе зрение было здесь бесполезно. Камень, наколдованный из Шпатовых осколков, оказался каким-то неправильным, показывал так, будто смотришь через расплавленное стекло.
Он наткнулся на человека, сгорбившегося над распростертым телом. Занес нож, предполагая, что перед ним враг, но нет, это какой-то вор обшаривал останки.
– Где… – начал Раск, но вор резко вскочил, перепрыгнул через труп и ломанулся прочь без оглядки.
Он узнал этого мертвеца, хотя ни разу не видел его непосредственно. Это был сам Мандель, ему перерезали глотку. Борода пропиталась кровью, пальцы отрублены – чтобы стащить кольца. Золотую эмблему алхимиков, что носил он на шее, тоже забрали.
– А мы предлагали тебе принять пепел, – захлебываясь пылью, выдавил Раск в попытке похулиганить, несмотря на леденящее чувство того, что, даже лежа мертвым у его ног, старый алхимик знал обо всем куда больше него.
Возле Манделя обнаружился другой труп, обугленный до неузнаваемости. От малейшего прикосновения останки крошились, рассеиваясь на горячем сквозняке туннелей. Отступив в сторону от клубов пепла и праха, Раск споткнулся о тяжелую конторскую книгу, брошенную в этом хаосе. Прежде он тоже видел этот журнал чужими глазами – его вел секретарь Манделя. Раск перевернул журнал ногой и, к своей растерянности, обнаружил, что записи начерканы непостижимыми закорючками. Наверное, на кхебешском.
Не имеет значения. Некогда отвлекаться. Он пнул журнал в лужу едкой слизи, накапавшей с потолка. И поспешил дальше, но двойные двери в конце коридора оказались запечатаны свежим охранным заклятием, очень сильным, его кинжал не оставил на них даже царапины. Каменные стебли, пронизавшие крепость, также не сумели проткнуть эту камеру, слишком мощные чары оберегали ее содержимое. Опешив, Раск отступил. Попытался вообразить, что за ценности стоят такой защиты, но времени было в обрез.
Чаны с илиастром, вот главное. Он должен добраться до чанов. Выполнить приказ Прадедушки. Чаны стоят на поверхности. Придется поворачивать назад.
Искать обходной путь.
Он нашел другую лестницу и поднялся на более тихий этаж. К фундаменту алхимических трудов, царству труб, проводов и наливных баков. Чудо уничтожило все. Он быстрым шагом двинулся сквозь разруху. Новые тела. Вот так война и выглядит с земли? Смотреть на все это не для него. Надо подниматься наверх, выйти на воздух. Он долго не выдержит в этой могиле.
Еще ступени, еще коридоры. Он попытался пойти в одну сторону, наткнулся на горячую на ощупь дверь, порог очерчивала огненная полоса. Вернулся, нашел другую, пытаясь вспомнить маршрут сальника в том видении, – но все переменилось. Он разломал это место, стер и переписал его. Все превратилось в хлам и оторванные железяки, в дым и каменную взвесь. Он уже сомневался, глядит ли собственными глазами или следит за собой извне.
Взобрался по еще одному лестничному переходу, прошел в сводчатый проем и внезапно очутился снаружи, на просторном дворе этой крепости. Над ним горели железные башни, пробитые каменными пиками. На всем запеклась белесая пыль. Сквозь пелену дыма промелькнуло пятно ночного неба.
– Господин! Сюда! – Лириксианский акцент. В дыму показался гхирданец, лицо скрывал противогаз. – Мы нашли их склад илиастра.
– Ты кто?
– Галлерус.
Галлерус. Дальний родственник. Кровь дракона.
Раск сжал его плечо:
– Прадедушка будет доволен.
Галлерус под шлемом засиял от восторга.
Раск двинулся за Галлерусом через горящий двор. Кто-то сунул ему ружье, и оружию нашлось достойное применение. Внешние стены комплекса одолевали сальники, скрытые дымом. Раск смотрел на них из камня, с дюжины углов корректировал выстрелы. Засадил несколько патронов, разбрызгивая страшилам восковые бошки.
Вот и склад илиастра. Ряды доверху наставленных бочек. Эшданцы закладывали взрывчатку – просовывали между бочек брикеты желеобразного флогистона. Опасная работенка, когда весь мир полыхает пожаром. «
– Сжечь дотла! – хихикнул Раск.
Он перезарядил ружье, присел за разбитым баком. По стенам ползли новые сальники. Он отгонял их стрельбой, пока Эшдана делала свое дело.
Галлерус, отважный парень, выдвинулся вперед с горящей головней, чтоб запалить фитиль.
– Как зажгу, сваливайте! – крикнул он. – Назад, в шахту!
И тогда сальники бросились вперед. Один восковик спрыгнул с бойницы, подминая Галлеруса под себя. Гхирданец головой врезался в землю, ломая шлем противогаза и череп. Другие сальники проникли на склад, набегая со всех сторон. Замелькали ножи, на пол полилась совсем свежая кровь. Кровь дракона.
Никто не смеет идти против дракона.
Раск навел ружье. Он видел сквозь камень, поэтому взял идеальный прицел ради одного меткого попадания во флогистонный заряд.
Огонь поглотил его, как перед этим башни Нового города.
По традиции священнослужителей Хранимых Богов сжигали, а не закапывали и не опускали в трупные шахты. В другое время Эладора возмутилась бы проведением церемонии в университетской часовне на Хайитянской Оккупационной Зоне, но после пожаров на Маревых Подворьях весь город задыхался от черной копоти, так что еще одно кострище погоды не делало.
Погребение Синтера не собрало много скорбящих. Эладора. Две престарелые тетушки с девчушкой-работницей из лавки портного, которой Синтер владел. Человек из хайитянского Бюро, с личным посланием от Короны Хайта, в настоящий момент воплощенной в Лиссаде Эревешич, – и на этом все. Печальная закономерность в том, что такой человек, как Синтер, глава контрразведки, стоящий в центре бессчетных интриг, уходил, почти не оставив следа. Единственной, кто всхлипывал, была одна из тетушек, и та горевала лишь от отсутствия надлежащей церковной службы. «
Открылась дверь в глубине часовни, и внутрь тихонько скользнул Алик Нимон. Он занял место подле Эладоры, избегая смотреть на алтарный постамент, где распахивало приветственные объятия мраморное изваяние Милосердной Матери.
Глаза же статуи, несмотря на неподвижное каменное лицо, пристально буравили Алика.
– Келкин выбраться не смог? – шепотом спросила она у Алика, когда тетушки с запинкой затянули литанию Хранителей.
– И мне уходить не стоило, – вкрадчиво прошелестел Алик. – Келкин слег. Врачи, конечно, от него не отходят. Ты-то в норме? Знаю, при обстреле тебя не задело, но… – Рядом с Аликом ей тепло и уверенно, от него веет, окутывает толковой поддержкой и защищенностью. Словно обволакивает паутиной. Надо за этим следить. Бог, что носит человечье лицо, ей не друг.
– Все хорошо. Объявите ишмирцам и Хайту, что произошел несчастный случай на алхимическом производстве. Передайте, что Перемирию угрозы нет. – Эта версия уже разошлась по гвердонским газетам.
– Да, но хайитяне уже знают правду, а моим, то есть бывшим, коллегам ворожба ясно покажет, что было на самом деле.
– Черных Желез-зных Б-богов перепрятали упыри. – Изваяние Милосердной Матери не пошевелилось, однако глаза, казалось, зыркнули на Эладору при упоминании богов ужаса. – Не идеальное решение, но вроде бы пока приемлемо. А прочий, собранный у Манделя реликварий, остался в неприкосновенности.
– Откуда такая уверенность? По Подворьям словно прошелся драконий огонь. На нижние этажи до сих пор нет доступа.
– Друг семьи заверил, что те охранные обереги выдержат все.
Недоуменный взгляд Алика доставил ей маленькое удовольствие. У нее еще остались секреты, о которых не ведает сам Ткач Судеб. Эладора разглядывала свои почерневшие ногти, отпечаток собственного колдовства. С учетом всего – в особенности ее провальной попытки удержать Гхирдану за чертой договора – они отделались более-менее дешево. Перемирие длится дальше. Город продолжает жить.
– Резиденция Манделя в развалинах, и Маревые Подворья зарылись целиком. На площади Мужества деловая паника, а цена на илиастр взлетела в двадцать раз от прошлого года.
Алику, видимо, передалось что-то келкинское. Забота о спекулянтах и толстосумах.
– То есть ничего важного, – подвела итог Эладора.
– Ты не понимаешь, – загремел шепот Алика, даже тетушка удостоила его сердитым взглядом. – Вот что доставили утром Келкину прямиком от гильдмастера Хельмонта. – Он вынул записку, и при свете погребальной крады Синтера Эладора ее прочла.
– От нас уходят алхимики.
Над Раском белел знакомый потолок. Он провел много времени, почитай, все последние недели, пялясь в этот потолок снизу вверх. Или пялясь с него сверху вниз.
Фонарная улица. Он снова на Фонарной.
Он не погиб.
Его охватила паника, и угол зрения моментально сместился. Теперь он смотрел на свою кровать сверху, и, к его облегчению, лежащее на постели тело было живым. На лице повздувались волдыри, но в целом не хуже, чем после пожарищ при боевых вылетах с Прадедушкой. Запах алкагестовых притираний от бинтов подавлял. В горле совсем пересохло и стоял металлический привкус.
– Босс.
На стуле подле кровати скрючился Бастон.
– Дружище, – прохрипел Раск.
Бастон посмурнел.
– Ты жив. – Сухая констатация факта не скрыла благоговения в голосе Бастона. – У Манделя выгорело все, а ты остался жив.
– Похоже… похоже на то. Не могу вспомнить… Галлерус заложил взрывчатку – подорвать илиастр.
– Ночью многое сгорело. Значит, сотворенный камень принял огонь на себя. Настоящее чудо! – Бастон прошелся по комнате, открыл окно. С улицы послышались сердитые крики. – Все, естественно, знают, какой ценой так вышло.
Сожженные башни. Подношение Прадедушке. Знают.
Раск откинулся на подушку, отпуская разум в дрейф по Новому городу. Давка толпы на Фонарной, осада гхирданского анклава, военного представительства Лирикса. Он чувствовал всех до единого, любой занесенный кулак и выкрик протеста. У многих на устах имя Карлы – она стала для них героиней, мученицей. Он чувствовал, как на землю падают и разбрызгиваются слезинки – народ оплакивает ее; его стены доносят людские рыдания.
На земле лежат другие тела – совсем недавние трупы, они пытались проломить ограду представительства, и лириксианские солдаты их застрелили.
И благодаря опытам Ворца, когда Раск осязал этих мертвецов, то чувствовал страшный, упырий голод. В трупах еще оставались души, свежий, нетронутый осадок, который был бы ему доступен, если только похоронить их в подвале на Фонарной.
Раск двинулся дальше, пуская сознание прочесывать город. «
– Прадедушка, – пробормотал он про себя. – Прадедушка вернулся. – Пытливое сознание обнаружило дракона в порту, на совете с Тайрус и Каранчио. При виде рептилии сердце взметнулось ввысь.
Провались все в преисподнюю, но Прадедушка знает, что делать.
– Он вынес тебя из огня, – проговорил Бастон. – Дракон. Пролетел над Гвердоном, как молния, пал с небес и умыкнул из крепости. Все остальные уже отчаялись, думали – тебе конец.
– Я должен с ним повидаться, – сказал он Бастону.
Бастон кивнул. И не сдвинулся с места.
– Так ты со мной? – поколебавшись, спросил Раск. – Раз мое задание в Гвердоне выполнено, то, уверен, я смогу проявить немало милосердия. – Дыхание сперло, когда легкие прижались к каменной коросте на ребрах. – Возможно… возможно, даже к твоей сестре. А ты, ты здорово поработал. Вместе мы наверняка все наладим.
Лицо Бастона было непроницаемо:
– Ага. Я же все-таки здесь? Я принес клятву.
Идя по Новому городу, Бастон держался за два шага от Раска. Чуть правее от босса, высматривая угрозы, как натаскивал его Холерный Рыцарь. Сегодня, само собой, в угрозах нет недостатка: только выйди на улицу, покажись толпе – и вот они.
Повсюду из Нового города видно обгорелые башни. Обвинение чернеет на утреннем небе.
– Ты про все знал заранее? – спросил Бастон.
– Я знал, что Ворц задумал передать мне силу, которая понадобится, чтобы уничтожить Манделя. В детали я не вникал.
Детали. Эти детали звали Энри Саррасон. Эти детали звали Муара Лонгуотер. Тамас-плотник. Каменная Джел. Две семьи из Маттаура, три из Севераста, три из Джашана. Среди деталей восемнадцать детей. Спасатели задыхались от сажи паленого мяса этих деталей.
– Я непременно сделаю все, что надо, – сказал Раск. – Это, мой друг, война, а на войне всегда горестно. Но мы одержали великую победу, и заслужившим достанется честная доля трофеев. – Он оглянулся на Бастона: – Им неизвестно, кто из драконов это совершил. Ни в коем случае не говори ничего.
– Рта не раскрою.
Они выбрались из сетки улочек и по крутым склонам стали спускаться к гавани. Застывшим каменным буруном высоко поднимался волнолом. Порт Нового города контролировала Гхирдана, эшданские боевики держали толпу на безопасном расстоянии, и по мере спуска отголоски рыданий и криков стихали.
И остались только шелест волн, курлыканье чаек и рокот беседы драконов.
При виде Прадедушки у Раска сразу перестала болеть нога. При виде Прадедушки сразу стало легче дышать. Все невзгоды растаяли, как лед от драконьего жара.
Встречая внука, дракон отвернулся от Тайрус с Каранчио и приподнял крыло, предлагая Раску пообщаться наедине. Драконья голова с исполненными мудрости глазами заслонила весь мир, когда Тэрас обернул Раска собой.
– Славно постарался, внук, – сказал дракон. Гул его голоса был слышен сквозь камень.
– Нелегко пришлось, – признался Раск. Боги, он так соскучился по Прадедушке. – Очень трудно. Мы потеряли… – Голос сорвался, и он всплеснул руками. Израненные душа и тело. Смерть Вира. Кругом предательство. Кругом страдания и гибель. – Но я сделал, как было приказано.
– Забудь о потерях. Заботься о приобретениях. Единственный вопрос, внук, в прибыли мы или нет и какой монетой мерить ту прибыль. Мы расплачивались кровью и золотом, так. Ты сильно пострадал, так. Мне это ясно. Но за все это мы взяли власть, а из власти вытекает все остальное. Мы одержали победу, более великую, чем ты представляешь.
– Тогда расскажи мне. Покажи. Дай посмотреть с высоты.
– В свое время, – грохнул дракон. – Терпение, о Избранник. Терпение. Ты пока нужен здесь, – произнес, распутываясь, дракон. – У майора Эставо для тебя есть работа. – Прадедушка сложил крылья, оставив Раска моргать от резкого света. Дракон скользнул обратно, возвращаясь к разговору с двумя другими змеями.
Закипела суматоха. Сначала подоспел доктор Ворц с черным чемоданчиком и пузырьками. Лекарь болтал сам с собой, бормотал о степени усваиваемости, затратах на преобразование, показателях прогнозов. И опять вкалывал снадобье в потрепанное тело Раска. На местах уколов образовывались мелкие каменные наросты, и Ворц выбранился, сломав иглу. Раска проверяли и настраивали, как алхимический прибор – таким он себя ощущал.
Пока Ворц работал, Раск наблюдал за изящной девушкой на причале. Локтем она прижимала противогаз, другую руку расслабленно и привычно держала на рукояти клинка на поясе. Двигалась словно львица, горделивая и жестокая. По внешности она напомнила Раску одну из младших кузин, сестру Вира. Девушка бросила взгляд с выражением жалости – как раз когда Ворц что-то вколол ему в лицо. Глаза заслезились, и она пропала из поля его человечьего зрения. Однако внутренний взор уследил, как девушка плавно вспорхнула на сходни и исчезла на пришвартованном корабле Ворца.
Потом Эставо. Майор утер лоб и оглянулся на драконов, ища поддержки. Он принес ворох бумаг. Наспех набросанные архитектурные чертежи с еще сырыми чернилами. План по укреплению комплекса военного представительства Лирикса, огораживанию гхирданской территории от остального Нового города. Широченные улицы, глубокие рвы. Новые стены и заборы – все надо было сотворить из текучего камня.
– Дракон Тэрас заверил, что вы сумеете все это соорудить, – сказал майор, оглаживая усы. Он говорил приглушенно, будто ввязывался в нечто постыдное.
– Не знаю, хватит ли сил, – ответил Раск.
– О, не беспокойтесь. – Майор потрепал Раска по плечу, тщательно избегая контакта с кожей. – Доктор Ворц объяснил, что у него на Фонарной улице есть в своем роде алхимический двигатель. Мы непременно снабдим вас, э-э, надлежащим топливом.
Бастон ждал его у подножия лестницы.
– Какие вести, босс?
– Они доставят на Фонарную новые… пожертвования. Мы должны вернуться туда.
– А что потом, босс? Ты уничтожил Манделя. Что дальше?
– Илиастр, – проскрипел Раск. Он даже не помнил, для чего это вещество служит. – Из Ильбарина идет морская поставка. Мы будем заправлять городской торговлей илиастром. – Бастон было качнул головой, но Раск напирал. Стиснул драконозубый нож в кулаке, и дарованных хворью сил оказалось достаточно, чтобы треснула рукоять. – Когда корабль привезет эту партию, у нас будет столько денег, что хватит закрыть все вопросы. Это… это бизнес, дружище. Все окупится с лихвой.
Но морская поставка ильбаринского илиастра не придет.
Далеко за морем, на краю затонувшего города, фабрика по переработке илиастра лежала в развалинах. Пушки «Лунного Дитяти» утюжили ее снарядами, пока Карильон, Дол Мартайн и другие громили трудовые лагеря. Потом на очереди был Ушкет, где они разграбили гхирданские склады, набрав воды и провизии для долгого путешествия к дому. Некоторые спасенные из лагерей вступали в команду, бросали этот умирающий край ради соблазна далекого Гвердона. Другие оставались – в плену своего прошлого либо скованные страхом вновь оказаться на Божьей войне. Каждый делал свой выбор сам.
Терпение Святой Карательницы кончилось. Через три дня «Лунное Дитя» отчалило от Ильбарина, чтобы больше туда не вернуться. Корабль взял курс на Гвердон. Палубы были набиты битком, заселены все трюмы. Грузовая баржа превратилась в плавучий город.
Ни один Бифос не мчал на волне перед штевнем, пока «Лунное Дитя» на всех парах покидало Огнеморье. Раненый Кракен тоже не простирал к ним щупалец, и судно вышло в открытый океан, где не господствовал ни один господь. Моторы ревели, стонали, выжимая предельную скорость, заложенную гвердонскими инженерами. Святая Карательница не медлила. Она плыла домой, так быстро, как могло нести ее «Лунное Дитя».
Любому городу нужен порядок. Рен оказался способным управляющим, став правой рукой Кари. Он присматривал за раздачей питания, следил, чтобы каждый получал равную долю. Смотрел за машинным отделением, следил, чтобы топлива хватило дойти до Гвердона. На пути имелись порты для дозаправки, но их держали в руках враждующие участники Божьей войны, Старый Хайт, Ульбиш или Лирикс, и никто из них не станет торговать с «Лунным Дитятей». Рен смотрел, как тикает счетчик расхода, и знал, что Адро посоветовал бы ему не переживать. Положись на удачу, сказал бы Адро. Дотянуть до Гвердона или нет – равные шансы, но с попутным ветром и спокойным морем они туда доберутся.
Любому городу нужна цель – и надежда. Когда они проходили к западу от косы Эскалинда, Ама, дочь Адро и Рена, играла на солнышке, смеясь за эти месяцы в первый раз.
Кораблю, однако, нужен капитан. Кари полжизни провела в море, но у «Лунного Дитяти» не было ни такелажа, ни парусов – поднимать и спускать нечего. Алхимдвигатели для нее – полнейшая тайна. Тем не менее, стараясь подражать капитану Хоузу, Кари гоняла и натаскивала команду, подготавливала к будущим испытаниям. Ныне они плыли через спорные воды, здешние моря кишели святыми и чудищами.
Кораблю нужен и штурман. Кари взяла на себя и эту обязанность. Хоуз научил ее читать карты, но она не нуждалась в них, чтобы узнать направление на Гвердон. Закрывая глаза, она чуяла Новый город – вот только не чуяла Шпата. Молитвы не получали ответа, и с каждым днем тишины росло ее беспокойство. Опоздала, думала она. Из своего похода она возвращалась с пустыми руками, вдобавок слишком поздно, не успела даже проститься.
Свои страхи она утаивала от команды. Нынче она их вождь, их святая и должна вдохновлять их отвагой. Это она поманила их лучшей жизнью в Новом городе.
Переход через океан занял три недели на полных оборотах моторов «Лунного Дитяти». Припасы таяли, по нижним палубам гуляли болезни. Путешествие не прошло без жертв.
Но, как сказал бы Адро, будь он тут, им повезло. Вблизи от Гвердона их ждали чистые воды. Мало кто искал здесь пристанище в эти дни, в отличие от прошлого года. Война переместилась, и в городе стало уже не так безопасно. Все равно народ на «Лунном Дитяти» торчал у борта, высматривая на горизонте первый отблеск их нового дома.
Наконец распахнулся широкий гвердонский залив. Кари издалека почувствовала тяжесть города. Баржа проплыла мимо острова Статуй, куда ссылали каменных людей. Мимо каркаса нового маяка на Колокольной скале, мимо запретного Чуткого и песчаной полосы острова Сорокопутов. Уже вот-вот, она уже разглядела, как башни Нового города тянутся к небу…
– Полный разворот на хер! – приказала Святая Карательница.
Под подошвами сапог Бастона захрустело стекло. Окна таверны пожаром высадило изнутри. Он шагнул в обгорелый проем, осторожно ступая меж тлеющих углей. Надо признать, сработано профессионально. Было время, когда Хейнрейл слал Холерного Рыцаря подпалить чье-нибудь заведение за отказ заносить долю Братству.
Для таверны, наподобие этой, по уму полагалось устраивать пожар возле бара, где стоят бутылки и бочки воспламеняемого спиртного. Новичок или просто желающий попугать бросил бы зажигательную бомбу за дверь. Сея страх и самую малость ущерба, но если вам надо добиться плодотворного разрушения, ставьте флогистонный заряд поближе к бару.
Этот бар пользовался успехом у лириксианских солдат. Когда начался пожар, их тут было полно – одни только прибыли из-за моря, другие вернулись с войны под Кхентом. По словам Раска, майор Эставо заходится в гневе, угрожая жестоким возмездием.
На полу, откуда забирали тела, потертые пятна. Все трупы уже отвезли на Фонарную, в распоряжение Ворца – цедить из них крохи посмертного духовного осадка. Поджигатели подперли дверь, чтоб из горнила пожара не ушел ни один. Бастон заметил за стойкой металлический, подплавившийся амулетик и нагнулся рассмотреть поближе. Печать гвердонских Хранимых богов.
Он подобрал талисман, покачал на ладони. Хранители сжигают мертвых – пламя Сафида возносит душу на небеса, так гласит заупокойная. Неизвестно, будет ли в этом теле хоть немного осадка и понимали ли умирающие, что происходит.
Как и везде в Новом городе, эта таверна выросла из камня, а у Раска на всех камнях есть глаза. Живой святой найдет и предаст налетчиков строгому суду.
Около двух дюжин людей собралось на другой стороне улицы. Они глядели в разбитые окна таверны, таращились на него. Лица измазаны сажей. Молчат, не двигаются, точно истуканы, только одна мать обхватила ребенка, заслоняя его собой. И все осуждающе смотрят на Бастона. Это напоминало первые дни после вторжения в прошлом году, когда люди повылезали из погребов и подвалов и обнаружили, что отныне попали под чужеродную власть.
Некоторых он узнал. Двоюродного брата Фей – Бастон виделся с ним на свадьбе. Женщину, учительницу в школе для бедноты. Другую, в черной шали, – ее муж во времена Хейнрейла состоял в Братстве, а после его отправили в сальный чан. Все они покинули захваченную Мойку, привлеченные кажущейся свободой от сумасшедших богов и иноземных войск. И вот поглядите, что с ними стало.
– Брат Карлы, – сказал один другому, – это он ее предал. – Бастону всей душой хотелось перейти улицу и по-доброму поговорить с людьми. Объяснить, что он по-прежнему с ними. Обнадежить, что он их не бросит, что исправит все к лучшему. Но как их заставить понять? Скажи он хоть слово, Раск услышит.
Между ним и противоположным тротуаром вширь и вглубь пролегла пропасть, и он представить не мог, как ее замостить.
Снаружи потемнело, точно солнечный лик затянула плотная туча. Толпа дрогнула, рассыпаясь, – люди без слов поспешили прочь.
Пролетел дракон, понял он.
Бастон вернулся на Фонарную улицу. Чудеса Раска преобразили окружавшие дом постройки в укрепленный лагерь. Бастон прошел во внешние ворота, прошагал по двору к твердыне главного дома. Не осталось даже того места, где он в последний раз видел Карлу, откуда Раск бросил ее в подземелье. Стерто и перестроено все.
Она жива, так сказал Раск. Бастон понятия не имел, правда ли это. На карауле стояли эшданцы, но его беспрепятственно пропустили за дверь. Дом встречал тишиной. Зал на первом этаже, где любили собираться воры Братства, был пуст. Как на покинутом судне – недоигранная партия в карты, недопитые аракс и виски, все нетронуто с той минуты, когда они ушли в налет на «Манделя и Компанию».
Он спустился по лестнице, по одной ступеньке за шаг, словно нес огромную ношу.
Раск спал или погрузился в транс. Доктор Ворц пристроился на краешке кровати, как какой-то вампир с хайитянских нагорий – но эта пиявица впрыскивала кровь, а не сосала ее.
– Зайду попозже, – тихо проговорил Бастон.
– Нет. Останься, – велел Ворц. С натужной улыбкой, мол, мы теперь все – Эшдана. – Мне скоро уезжать из города. Хорошо бы в дальнейшем уколы ставил кто-то надежный.
– Для меня алхимия – темный лес.
– Не кичись невежеством. Используй любую возможность для саморазвития. – Холодные бледные пальцы придали загрубелой ладони Бастона правильное положение на шприце. Раск вздрогнул, но не очнулся, когда Бастон надавил на поршень. – Видишь, тинктура попадает в вену. Она разбавлена, в основном это обычная вода. С капелькой илиастра – заметь, какой на дне остался осадок, перед уколом надо хорошенько встряхнуть. И, конечно, активный ингредиент. – Ворц протянул другой пузырек, к стеклу липла красновато-черная жидкость.
– Кровь.
– По сути, да. – Ворц аккуратно положил склянку назад в чемоданчик. – Я наготовлю для тебя побольше снадобья. – Дантист задрал одеяло и осмотрел каменные пластины у Раска на ребрах.
– Как именно оно действует? Я про снадобье. – Вопрос был задан не из праздного любопытства. Скорее, так он выдавливал прыщ. Прежде Бастон хотел, чтобы чудеса Раска послужили подлинным благом, знаком возрождения Братства, живым примером идеалов Шпата Иджсона и самого Иджа. Лучше с корнем избавиться от таких представлений, осушить этот мир от гноя сладких иллюзий. Действовать со всей ясностью.
– Оно повышает согласованность Раска с этой гвердонской сущностью.
– Ты имеешь в виду Шпата Иджсона?
Ворц посуровел. Понизил голос и, прежде чем продолжить, сделал рукой странный жест:
– Я не оговорился. Эта сущность была сотворена через Иджсона, и оба тесно переплелись, но тем не менее, различны. Она представляет собой нечто вроде бесформенного божества, без своего характера, смыслов и устремлений. Немногим более пустой емкости для украденной Карильон Тай мощи Черных Железных Богов. Нулевой, неопределенный бог, который сохранил поверхностный отпечаток Шпата Иджсона. – Ворц почесал переносицу. – Занятно было б поосновательней его изучить, но пора срочно браться за другие задачи.
– Что, если снадобье кончится, пока ты в отъезде?
– Тебе оставят достаточный запас.
Несколько минут Бастон наблюдал за работой Дантиста.
– Мне нужно, чтобы он поворожил, для дела.
– Пусть отдыхает. Говори как есть, что тебе надо. Он услышит. – Собравшись, Бастон перечислил, что обнаружил в таверне, и попросил Раска найти, кто за это в ответе. Будто посетил церковь Хранителей и шепотом помолил Нищего Праведника или посидел с матерью, пялясь на воскурения Дымному Искуснику. Раск застонал, заворочался на постели, подушка окрасилась красноватым потом. В сердцевине камня замелькал огонек.
– Он все узнает. – Ворц застегнул чемодан и поднялся. – Но проспит еще несколько часов. Идем со мной. Меня вызывает Прадедушка.
– Я еще немного побуду тут.
– Как пожелаешь. – Ворц повторил свой жест, наклоняясь к Бастону: – Знаешь ли, скоро мне понадобится проверенный телохранитель. Я могу переговорить с драконом перевести тебя на службу ко мне, вместо Раска. Нам с тобой не понаслышке известно, что значит клятва.
Бастон не разобрал, грозят ему или предлагают искренний мир.
– Не уверен, что обоим.
Ворц вышел. Бастон устроился в массивном кресле напротив кровати и стал ждать.
Городок Маредон – младший родственник Гвердона. Кто-то скажет, более рассудительный, – здесь обходились Хранимыми богами, не привечая чужих, здесь не цвели дикие слухи. Точками на окоеме выделялись шпили старых церквей, вперемешку с трубами алхимпредприятий и портовыми кранами. Маредон – порт приписки гвердонского военного флота, тесную гавань сжимало кольцо бастионов и пушечных гнезд.
«Лунное Дитя» встречали эскадрой – боевые корабли заходили вокруг вооруженной баржи. Шлейф белой пены позади них печатью сдерживания опоясал незнакомое судно. Тем, кто наладил контакт, был Рен. И Рен же сошел для переговоров на берег. До Перемирия суда с беженцами частенько бороздили здешние воды, но те дни уже миновали. Поэтому приходилось ждать. «Лунное Дитя» стало на якоре посреди бухты под прицелом дюжины пушек. Народ на борту горбился на палубе, смотрел во все глаза на изумрудно-зеленые поля, раскинувшиеся за городом, – так близко, а все ж не достать. Они прошли сотни миль, преодолели океан и Божью войну, и вот им не дают пересечь последние сотни ярдов.
Дол Мартайн томился в ожидании. Винтовка лежала неподалеку, притягивала, как ноющий зуб. Рен велел им не предпринимать ничего враждебного, поэтому они разобрали пушки, сдали мечи и ружья городской страже, но чутье контрабандиста никуда не делось. Винтовка и другие необходимые предметы были спрятаны в воздухозаборник.
Сейчас, в отсутствие Рена и Кари, главным был он.
Карильон Тай никогда не умела ждать. Она уже умотала. Аме тоже не терпелось. Девочка ерзала, не понимая, почему они еще не на берегу, почему не причалили к волшебному городу, про который рассказывала Кари, – земному раю, где им никто не сделает зла. Мартайн велел ей идти вниз, не торчать под дождем и ветром.
Он прозевал приближение опасности. Только когда орудия Маредона начали спешно вертеться, наводясь на новую цель, осознал, что пришла беда.
Дракон спикировал к морю, лениво хлопая крыльями над бухтой. Это не нападение – вздумай Прадедушка атаковать, налетел бы быстрее ветра, ураганом чешуи и пламени, и разил бы, как удар грома. Что-то другое – дракон снижался, взбивая волны взмахами крыл, осыпая палубу пенным ливнем. Зависнув над «Лунным Дитятей», дракон спускался ниже и ниже.
Нарезавшая круги эскадра развернулась и ринулась прочь. Береговые орудия вперили дула в дракона. «Стреляйте, собаки, – молил их Мартайн. – Стреляйте, пока он не сделал выдох».
Но пушки молчали. Дракон не нападал на Маредон, не нарушал условий Перемирия. Помощи не будет, они одни.
Дракон окинул корабль внимательным взором. Ама завизжала от ужаса и побежала прятаться; народ на палубе пытался укрыться, а некоторые, слишком измученные, просто глазели в ответ. Взгляд дракона упал на Мартайна, и пасть чудовища скривилась в улыбке.
– А где же мой илиастр, а, Дол Мартайн? – спросил дракон. Жар из чрева ящера был настолько силен, что Мартайн, казалось, стоит под солнцем в ильбаринский полдень. Кожа на лбу начала обгорать до пузырей.
– Он там… – Изо рта выходил дрожащий шепот. Мартайн сглотнул: – В море, едрена мать.
– Эшдана, – протяжно произнес дракон. – Твоя жизнь тому расплатой, помнишь?
– Так точно. – Мартайн шагнул вперед. Подняв голову, поглядел на безжалостные челюсти. – Пошло оно в пекло.
В улыбке дракона заплясало пламя:
– Не сейчас, Дол Мартайн. Еще не пора.
С этими словами Прадедушка взлетел. Ввинтился в воздух, хлестнув бичом хвоста, затем распростер могучие крылья и, набирая высоту, стал удаляться от бухты.
Ама подбежала к Мартайну, поскальзываясь на мокрой палубе.
– Нас не съедят? Дракон улетел насовсем?
Мартайн опустил глаза на девочку:
– Нет.
Шорк.
Шорк.
Сон Раска потревожили упыри в подвале. Конечно, не в подвале дома на Фонарной – хотя
В его власти всех их расплющить. Он мог бы обрушить стены туннеля, сдавить их, как сдавливает кулак, но это недешево ему обойдется. Чудесная сила копилась по капле, город медленно переваривал души мертвецов, перегоняя на волшебство подвальную гниль. Приятно будет раздавить этих тварей – но очень глупо.
Можно дать поручение Бастону. Сказать, чтоб выслал в туннели отряд эшданцев с оружием, но когда те прибудут, упырей простынет и след. Нет, не обращать на них внимания будет разумней всего. Мудрее всего. С тех пор как выкрали Черных Железных Богов, трупоеды не пытались напасть, вдобавок владыка Крыс до сих пор у него в заточении. Стало быть, пусть себе шоркают.
Шорк. Шорк.
Постепенно в сознание просачивались и другие голоса, сообщая неприятные вести. О кознях, плетущихся против Гхирданы. Майор Эставо разогнал первые протесты – Раск слышал, как отдается в стенах грохот винтовок, осязал на камнях кровавые брызги. Наблюдал, как гибель дюжины отрезвляет остальных бунтарей. Наблюдал, и как подручные Ворца стаскивали потом тела на Фонарную улицу.
Утомленный Раск перевернулся в постели, зацепился каменной коркой, поморщился – и увидел сидящего напротив Бастона. Верный помощник смотрел на него. Лицо было непроницаемым.
– Чего?
– Кто-то подорвал таверну «Насест чайки». – Бастон отдал Раску кусочек подплавленного металла. Видения замелькали у Раска в мозгу, отпечатываясь, как раскаленные камешки.
– Это был Гуннар Тарсон. Бомбу заложил он. – Видение вспыхнуло заревом недавнего пожара. – Сейчас он на улице Конской Головы.
Бастон кивнул:
– Я обо всем позабочусь. Через час будь готов.
– Он был твоим другом… – начал Раск, Бастон же пожал плечами:
– Никто не смеет идти против дракона. Ведь так, верно?
Раск наблюдал, как тот шагает по коридору, спускается по лестнице, выходит через огороженный двор на Фонарную. Все зрительные картины перепутались. Теперь он смотрел уже на Гуннара Тарсона, будто в подзорную трубу с многоэтажки. Тарсон встречался с врагами Гхирданы. Замысливал месть за сожжение башен, болтал вполголоса о нападении на таверну.
Раск направил окуляр в другую сторону. Там, на недавно укрепленном дракодроме, обложился майор Эставо. На карте, южнее Гвердона, заросли флажков отмечали цели поражения для драконов. Кхент ушел в оборону, Безмолвный Конклав оттеснили на пустоши ударом с юга. Джашан, похоже, недавно стакнулся с Ульбишем, союз был оплачен алхиморужием с ульбишских литейных. Такое объединение обезопасит подступы к Ульбишу с юга и запада – в качестве соперника у них остается один Лирикс, на востоке.
Когда он полетит на Прадедушке, все эти заросли они спалят к чертям. Они вознесутся ввысь и, слетая с небес, будут отмерять жизнь и смерть по своему хотению. Скорее бы уже освободиться от Гвердона, вырваться из Нового города. Избавиться от видений и голосов в голове.
Впрочем, сейчас он снова рыскал по Новому городу, разум юркой каплей ртути метался по улицам. Враги внутри, враги снаружи; у границы – сальники, в пределах – отступники и предатели.
Он должен достойно себя проявить перед Прадедушкой. Кроме Прадедушки, никто его отсюда не заберет.
Карильон Тай возвращалась в Гвердон.
В прошлый раз она приплыла на корабле безбилетницей. Прокралась на берег посреди ночи и затерялась на перепутье портовых таверн и складских ангаров. Это было еще до Нового города, до того как Перемирие поделило Гвердон на четыре зоны. И до того, как она узнала про себя, кем является и что на самом деле значит фамилия Тай. Тогда она ничем не владела, ни перед кем не была в долгу и никого не любила.
В этот раз она приехала на поезде из дальнего предместья – из Маредона. Сошла на станции на краю парка и двинула пешком через зелень, в тени деревьев, с тяжелой торбой на плече. Непримечательная, незаметная – сейчас она и палуба «Лунного Дитяти», где по рукам текла кровь Артоло, находились в разных мирах. Карильон Тай шла по парку, сосредоточенно глядя на далекие шпили Нового города, выступавшие за плечом Замкового холма.
Сегодня над Гвердоном необычно ясное небо. Алхимзаводы на Маревых Подворьях и на дальней стороне Священного встали из-за перебоя с илиастром. Поезд гудел от слухов о каких-то необычайных переменах в гильдии алхимиков, о сдвигах в структуре власти. Купцы и офицеры флота, как предсказатели, просматривали газеты, пытаясь прочесть знамения свыше.
Кари шла и на ходу выискивала собственные знамения. Не находила ничего.
Покидая парк, она зашагала по Новоместью. Впереди лежала граница Ишмирской Оккупационной Зоны. Она ссутулила плечи, взор уперла в мощеную улицу, что за изгибом Замкового холма спускалась к таверне «Королевский Нос» и дальше, в верхнюю Мойку. «
Впереди стоял литозорий.
Восковые сторожа на крыше застали ее врасплох. Взбаламутились былые страхи, но она загнала их под лавку. Если сальники здесь, значит, она в нужном, мать его, месте.
В здание также вели обходные пути. Кари юркнула под арку примыкавшей к литозорию ночлежки и вылезла из окна на скользкую крышу, заслоненная от обзора сальников. Камеры литозория были частично затоплены. Каменных людей помещали на островках среди этих открытых пространств, угроза утонуть удерживала их там, где решетки и стены не справлялись с силой, приобретаемой от хвори. Кари прыгнула в позеленевшую воду и в два гребка оказалась у двери камеры.
С выдвинутым засовом.
А в конце коридора – другая дверь. Шелест, будто кто-то листал там книгу. И эта дверь тоже не была заперта.
– Я вернулась, – объявила Карильон.
– Знаю, – ответила Эладора и закрыла том, предварительно отметив страницу закладкой. – Адмирал Вермейл два дня назад рассказал, что был замечен корабль из Ильбарина. К чему было причаливать в Маредоне? – Эладора хмыкнула. – И могла бы уж войти через главный вход, а не раскидывать повсюду грязь. По-моему, за тобой в чуланчике есть сменная одежда.
– Эл, на дверях же, блин, сальники!
– Они тебя не тронут. Я дала им строгие указания.
Кари выжала воду из торбы на пол, потом взяла полотенце. С больной рукой неудобно, но большую часть жижи из стриженых волос удалось выскрести.
– В Новом городе что-то не так. Я вообще не чувствую Шпата. Он как будто прячется, причем не от меня.
Эладора прикрыла ладонью кожаный переплет на столе.
– Гхирдана обзавелась святым-конкурентом. Молодым человеком по имени Раск. От него одни хлопоты.
– Как так у них получилось?
– Так же, как у тебя стать святой Черных Железных Богов, а у Синтера – оборвать связь моей матери с Хранимыми. Согласованность и чары подобия. Этого достаточно, чтоб одурачить богов.
– Шпат не бог.
Эладора пожала плечами:
– Тогда не знаю, что тебе сказать, Карильон. Какое определение ни дай – метода сработала.
– Вот говнище.
– Делаю вывод, твоя экспедиция в Кхебеш не принесла результата.
– Не добралась я до Кхебеша. – Кари зарылась лицом в полотенце. Хотелось то ли в него закричать, то ли закрыть лицо, пока плачет. А может, скрутить полотенце в удавку и задушить Эладору.
– Извини. – Эладора нервозно подвигала по столу документы. Ее пальцы тряслись – черные ногти испачкали белую бумагу полумесяцами сажи. – Если это хоть как-то утешит, действия Раска, похоже, хм, восстановили часть силы Шпата.
– Когда людей сожгли заживо. Я видела это во сне. – Кари содрогнулась, всхлипывая.
Эладора кивнула, словно Кари подсказала ей ответ для кроссворда:
– Я предполагала, что здесь есть связь с нападением дракона на Новый город, но неплохо иметь подтверждение. С гхирданцами наверняка не поймешь – их семьи вечно враждуют. Значит, ставки растут.
– Ставки, – повторила Кари.
– Сейчас, – продолжила Эладора, – заинтересованные участники, похоже, предпочитают сдерживаться и дать событиям остыть. Гхирдана перестала выдвигаться за пределы Лириксианской Оккупационной Зоны. Мне крайне тяжело получать сведения из Нового города, так как Раск наделен той же, э-э, сверхъестественной осведомленностью, какой обладала ты. Однако же оттуда сообщают лишь об относительно мелких чудесах – никаких новых жертвоприношений. – Она закашлялась нехорошим, лающим кашлем и продолжала: – Разумеется, твой приезд может спровоцировать дальнейшие неприятности.
– Иди-ка ты в жопу.
В ответ жиденькая улыбка:
– Алхимпроизводству требуется илиастр. Гхирдана перекрыла каналы поставок. А ты красиво прибыла на барже, которая должна была доставить это самое вещество, но вместо этого привезла совсем другой груз. – Эладора фыркнула. – Дракон Тэрас летал на базу нашего флота в Маредоне. Гхирданцы знают, что ты вернулась или, по меньшей мере, что «Лунное Дитя» здесь, и я полагаю…
– Да мне на все это насрать.
– А не стоило бы. Грузовоз «Лунное Дитя» принадлежит Лириксу, и они потребовали его вернуть – со всеми находящимися на борту пассажирами. Парламент утвердил их требование.
– Гхирданцы – настоящие пираты, в сраку их мать! Пусть, суки, катятся к черту! Не вздумай на это пойти! Этих несчастных людей я увезла с Ильбарина. Пообещала, что здесь будет для них безопасно!
– «Безопасно» – это не свойство, естественно присущее мирозданию, Карильон. Места безопасными делаем мы – и здесь безопасность достигнута путем Перемирия. Лириксиане заверяют, что отнесутся к пассажирам «Лунного Дитяти» заботливо и гостеприимно – если слова имеют значение.
– Никакого. Нельзя верить драконам.
– Я насчет этого в курсе. Но сохранение мира…
– Стоит их жизней?
– Да. Я сделаю все, что смогу, чтобы не допустить подобной трагедии, но да – если выбор встанет между горсткой жизней и тысячами, не говоря о накопленных знаниях и культурных богатствах нашего города, то решение очевидно. В любом случае таково постановление парламента. – Эладора подбила бумаги в стопку, поднимая перед собой, как щит.
– Что это за тетрадь? – вдруг спросила Кари.
– Какая тетрадь?
– Вон та. Которую ты все пытаешься от меня спрятать.
Эладора нехотя сдвинула документы, снова открывая кожаный переплет.
– Это один из дневников нашего деда. Джермас прислал их м-матери еще давно, когда отправил тебя жить с нами. Мне они достались после похорон Сильвы.
Кари вынула нож.
– Сальники на дверях. Дневники Джермаса. Говоришь как мудила-политик. Кто знает, что еще припасла. Нижние боги, Эл, какого же хрена ты делаешь? – Не сказать, что Гвердон хоть кому-то привил чистоту моральных устоев, но Эладора всегда была хорошей, вежливой девочкой, это Кари вечная смутьянка, которой на все плевать.
– Спасаю Гвердон. Поддерживаю Перемирие. – Колдовство замерцало вокруг кисти Эладоры, венчик нарождавшейся молнии. – У меня в парламенте немало влияния. Может, я еще сумею помочь, но мне понадобится твое содействие. Необходимо восстановить баланс сил – и быстро. Гильдия алхимиков вознамерилась сбежать, перебраться от опасности в Ульбиш, а без алхимиков город невосполнимо ослабнет. Я пытаюсь договориться с гильдмастером – у меня есть кое-что для них желанное, – но будет неимоверно легче, если опасность, э-э, сократится. Мне нужно, чтобы ты нейтрализовала Раска.
– Ты имеешь в виду, убила?
– Если до этого дойдет. Если без этого не выйдет. Мы уже пробовали, причем до того, как он обрел полную силу. Впрочем, цель – вернуть три оккупированные территории к равновесию. Если Хайт или Ишмира уверятся в том, что Лирикс способен наносить удары, не переходя границ ЛОЗ, то мирному соглашению конец. Генерала Брайтеля из Хайта я, кажется, уговорила, но вот Ишмира… в общем, вот так оно обстоит.
– Ага. Кажется, у меня есть мыслишка. – Кругом одни сумасшедшие боги. Кари покачала головой: – Но сперва нужно поговорить с Крысом.
– Гхирданцы заточили владыку Крыса в хранилище под Новым городом. Он жив, по словам упырей.
У стенки стоял стул, и Кари на него опустилась.
– Ну, уродцы. – Ее пронзила внезапная мысль: – А как же Черные Боги, Эл? Колокола что, тоже теперь у них?
– Нет. Пока тебя не было, я убрала содержимое хранилища в надежное место.
– Это как это? Что ты сделала с колоколами? Никто не должен прикасаться к этим болванкам, никогда. Ни в коем, мать его, разе. – Борясь с накатившей паникой, она крепче сжала нож. И оценила дистанцию между ними. – Ты так и не сказала мне, что произошло в прошлом году, когда ты вошла к ним в склеп. Черные Железные Боги телепортировали тебя на острова Гхирданы. Какой ценой, Эл? Что ты им пообещала?
–
Кари продела пальцы в железное кольцо и откинула крышку. На секунду вспыхнули обережные чары. Под люком была небольшая схоронка – раньше Джери Тафсон держал там флаконы с алкагестом.
А теперь нечто совсем другое.
– Почему, – спросила Кари, – у тебя под стулом флогистоновый заряд?
– Потому что я не знаю, когда Черные Железные Боги взыщут с меня долг. Не знаю, сколько мне отпущено времени, Кари. Я собрала в руках столько власти, сколько смогла за самый короткий срок, чтобы употребить ее на благо Гвердона. Но когда колокола прозвонят по мне, я буду противиться им до п-последнего. – Эладора явно репетировала свою речь, и не раз, но под конец голос все равно дрогнул. – И мне не обойтись без твоей помощи. Одна я не справлюсь.
Кари подошла к окну. В раму были вставлены новые стекла, и она отстраненно отметила, как бликует полуденный свет на стеклянных крошках в трещинах подоконника. Всмотрелась в башни Нового города за крышами Мойки. Затем прикрыла глаза, и на веках отпечаталось остаточное изображение, как после взгляда на солнце. Дракон, свернувшийся вокруг Шпата, стягивал свои кольца.
Ей захотелось броситься на помощь. Тайком перебраться через границу, убедиться, что сила не покинула ее навсегда. Восстать возрожденной Святой Карательницей. И проделать все то же, что и тогда с Артоло, только в этот раз не оставлять недобитых врагов.
«
– Мне надо знать, во что я ввязываюсь, – проговорила Кари.
– Наши источники в Новом городе смолкли, – созналась Эладора.
– Простите, – раздался голос из-за двери. – Я не собирался подслушивать.
Эладора поспешила впустить прибывшего.
– Э-э, Кари, позволь представить тебе министра Нимона…
– Мы встречались, – перебила Кари. – Назовем это так. Я его видела на Чутком при вторжении, перед тем как убила Пеш. А еще раньше видала, как он погиб в Новом городе. Что за хрень?
– Череда невероятных совпадений, – без запинки ответил Алик, – которые совершенно не относятся к нашим делам. С возвращением в Гвердон, Карильон Тай. – Он – вовсе не располагающе – улыбнулся. Потом указал на ранец Кари: – Ты что-то мне принесла.
Кари нахмурилась:
– О чем ты вообще?
– Я не договорила. Кари, позволь представить министра Нимона, – сказала Эладора. – Министра общественной безопасности. – Она сотворила колдовской жест, словно отвадила нежелательный взгляд, и затем выдала: – А по совместительству – божественную ипостась Ткача Судеб, воплощенного покровителя воров и шпионов.
– Черт бы вас имел!
– До такого уровня откровенности мы еще не дошли, – шепнул Эладоре шпион и опять улыбнулся Кари. Теперь его лицо предстало в совсем другом свете, словно впервые. Под кожей необычайно напружинились мускулы – ни дать ни взять струны, чтобы, дергая за них, он мог управлять своей суставчатой маской. Улыбка была искусственной, будто выращенной в чане алхимика.
– Он – бог? Не святой или кто, а самый настоящий бог? – «
– Только в самом сжатом смысле, – предупредил шпион.
– Все твердили мне, что боги – просто повторяющиеся узоры, – недоумевала Кари. – Завихрения эфира, заклинания, что сами себя произносят. Ты говорила, они не умеют думать как мы. Тогда – как?
Шпион занял Эладорин стул.
– Путем великих жертв. Ты права, Карильон, в том, что боги существуют – как существовал и я – вне пределов смертного времени. Святые – наши маски, позволяющие нам осознавать и действовать в царстве материи. Когда Ишмира напала на Севераст и низвергла мои храмы, некоторым из моих жрецов удалось уйти тайными тропами. Их молитвы продляют нить моего существа. Пока живут они – живу я.
– А вот я тебя пырну ножом, – спросила Кари, – что тогда будет?
– Почему, – взмолилась Эладора, – тебе на ум немедленно лезут такие мысли?
– Учитывая то, что мы просим ее совершить, – ответил шпион, – это уместный вопрос. Убей меня, и я вернусь. Я бог, а богам умереть нелегко. Однако Раск по-прежнему смертный. Убей его – и он умрет.
– Эл сказала, вы уже пробовали и ничего не получилось.
– А, – отмахнулся шпион. – Теперь у нас есть ты, способная преодолеть его защиту.
«Как у Ран-Гиса», – подумала она. Поколебавшись, Кари нагнулась к торбе и вытащила тряпичный сверток.
– Гримуар доктора Рамигос, – неподдельно обрадовалась Эладора, проявляя библиотекарский восторг от обретения давно утерянной книги, – ты привезла его назад!
– Не-а. – Кари развернула промасленную ткань. Внутри лежал эфирограф, взятый на Ильбарине из лаборатории Ворца. Эту проклятую хрень она волочила всю дорогу домой. – Я так и не смогла его запустить. Украла у чародея из Эшданы по имени Ворц, который работает на драконов.
– Я об этом Ворце наслышана. По всем статьям – подвальный алхимик, – сказала Эладора, – но этот эфирограф явно изготовили не в подвале.
Нимон изучил аппарат.
– Он целый, в отличие от машины из трактира «За Зеленой Дверью». Можно снять с него психические отголоски и узнать, о чем они говорили. Стоящая добыча.
Эладора улыбнулась с грустинкой:
– У меня работает один исключительно способный алхимик. Много времени это не займет.
– А я кое-что дам взамен, – сказал шпион. Он сунулся в карман и достал с виду серебристый носовой платок, из шелка, тонкого, как паутинка. Потряс его, и оттуда вывалился небольшой осколок жемчужного камня.
На мгновение камешек, вращаясь, завис в воздухе, а потом стукнулся о дневник Джермаса и замер на черной обложке.
Кари шумно выдохнула. Протерла глаза, на лице почему-то появились мокрые разводы. Она положила руку на стол и кончиками пальцев потрогала камень.
«
«
Кари и Шпат начали со слов. Вымученных, неуклюжих, неуместных.
«
«
«
«
Слова уступили место потоку чувств и воспоминаний. На техническом жаргоне богословов и чародеев их души согласовались между собой.
Для Кари присутствие Шпата было укрытием от ненастья. Он – ее дом, одно место на свете, где ее никогда не изводило извечное беспокойство, никогда не было ощущения, будто необходимо бежать или драться для того, чтобы выжить. Нынче она вернулась к нему с новым взглядом на вещи. Она повидала Божью войну. Ужасы, что еще ждали Гвердон, если хрупкое Перемирие рухнет и война возвратится в город: лагеря с вооруженной охраной, заключенных, выгребающих из мертвого мира последние крохи для жестоких хозяев. Безумных богов с безумными верующими, отрицавшими реальное бытие в жадном стремлении к забытью.
А в конце ничего, только черви.
А для Шпата Кари – жизнь и огонь, его путеводный свет. Позади него – каменная яма отчаяния. Над ним, вечно недостижимый, перешедший от отца долг. Идж пребывал в памяти постоянно, покачивался в петле, разом и принесенный в жертву мечте о лучшем городе, и избавленный от нее. Точно алкагест, Кари дарила Шпату свободу двигаться, думать, находить другие пути.
«
– Думала, уже не доеду.
«
– Врешь. Сам говорил, чтоб не уезжала.
«
– Где же ты теперь? Подплывая, я видела Новый город, и… он уже не был тобой.
«
Она стиснула камень в кулаке так, что тот впился в кожу.
– Я здесь. Вернулась ради тебя. Плевала я с колокольни на всякую философию. Как тебе такой ответ?
Далекий проблеск веселья. Надо поддержать.
– Слыхала, – пошутила Кари, – ты изменял мне с другим святым.
«
– Ты от него прячешься.
«
– Как это он осилил выставить тебя вон? Я имею в виду, город – это же твое… – Она поискала нужное слово. Тело? Владение? Чудотворное жилище?
Мог ли Шпат проделать то же самое? Кари с радостью взвалила бы на себя эту ношу. Но он угасал уже тогда, рядом с нею, Святой Карательницей, – в первую очередь поэтому пришлось от него и уехать! Со Шпатом все по-другому, поэтому прием, что провернул Нимон, с ним не сработает. Все эти алхимики, священники, чародеи носятся вокруг, плетут заговоры, и ни от кого не добиться совета, как выправить положение.
«
Его мысль упала как снег на голову. Кари так долго путешествовала одна, что забыла, каково это – получать его ответы на свои мысли.
– Еще как нанималась, – возразила она.
– Да ну, на фиг. Гхирданцы сперли мою кровь. Стащили мой амулет. Этот Раск оказался способен вытворять такие вещи только за счет волшебства и алхимии.
«
Кари расстроенно взъерошила волосы.
– Эладора хочет, чтобы я его убила. И значит, мы его убьем. По заслугам, за все дела. Он спалил башни и…
«
– Нечего равнять. У нас был несчастный случай…
«
– Срань господня, нет уж. Вся эта канитель началась с того, что я не прикончила Артоло, когда была такая возможность. Больше никаких недобитых врагов за спиной, Шпат. Я месяцами бегала от гхирданцев. Им, сволочам, все неймется. Все они нездоровые выродки.
«
– Отвали на хер.
«
Карильон застонала:
– Ты чертов упрямец. Ну, ладно. Попробуем, но вначале вытащим Крыса.
«
– Ага. Надеюсь, хотя бы он стащит тебя с высот до помойки, где живем мы, простые смертные. – Кари залезла в письменный стол, игнорируя вопиющий ужасом взгляд Эладоры, и нашла серебряную цепочку с янтарным кулоном. Выковыряла ножом янтарь из крепления и вставила на его место камешек-Шпата. – За твое спасение Раску предоставляется единственный шанс. Не воспользуется – я его прикончу.
«
– Прежде пусть меня поймает.
Сальники шипели и плотоядно лыбились Карильон, выходящей из литозория. На пороге она приостановилась и оглянулась на сестру. Эладора стояла в тени дверного проема, тщательно избегая оказываться на виду. Вздрагивала от малейшего шороха на крыше, опасаясь и богов, и людей с ружьями.
– Карильон, будь осторожна, – сказала Эладора. – Прошу тебя, когда разберешься с Раском – возвращайся. Чтобы выпутаться из текущей опасной ситуации, потребуется изощренная дипломатия. Как только баланс между оккупационными силами восстановится, прежде всего будет нужен период стабильности. Понадобится время на то, чтобы, э-э, уверить алхимиков в безопасности Гвердона для их заработков и убедить их отменить переезд.
Кари вгляделась в башни Нового города.
– Я не вернусь, Эл.
– Ты уезжаешь из Гвердона?
– Нет. – Кари сжала в руке цепочку. – Но я не стану твоим инструментом. Не пойду на попятный. Мой город – вот он, там.
– Гхирдана нужна мне, Карильон. Без драконов Перемирие не продержится. Весь чертов смысл затеи в противовесе трех сил. Если одна нарушит мир, то две другие обязуются на нее напасть. – Эладора шагнула вперед и схватила Кари за руку: – Если ты чересчур ослабишь Гхирдану – все рухнет. Или если т-тебя убьют…
– Я их ослаблять не стану. А просто-напросто выгоню. Не дам высосать нас досуха во имя стабильности. На хер, Эл. Я повидала, к чему такое приводит, как потом все гниет и разваливается. И в Гвердоне этого не допущу. Не знаю как. Но для начала я спасу Шпата.
– На счет три, – прошептал Бастон.
Один мужик у входа, шаркая, поднялся на ноги. Потянулся к заточке. Бастон врезал ему по морде и добавил с ноги, для верности, что тот не захочет вставать. Поднял заточку, не сбиваясь с шага. В смежных комнатах зазвучали тревожные выкрики. Похмельная неразбериха – еще совсем рано, даже не рассвело.
– Держите их, – скомандовал он. Бойцы метнулись вглубь, захватывая нижний этаж. – Никого не бить, – приказал Бастон, – если сами не будут дергаться.
Он целеустремленно поднялся наверх. Третья дверь слева, сообщил Раск. Стены коридора испещрены надписями черной краской – псалмами на каком-то непонятном языке. Он слышал, так делают выходцы из Маттаура. На секунду кладка под краской заиграла внутренним светом. Он пришел не один.
Третья дверь слева. Бастон постоял, принюхиваясь. Едва заметно пахло флогистоном.
– Гуннар, – позвал он. – Это я. Не вынуждай решать вопрос грязно.
– Бастон! – выкрикнул Гуннар. – С тобой терок нет. Запускай сюда драконьего пацана.
– Здесь его нет.
– Давай к нам, Бастон! Брось, ничего ты этой подлюге не должен, особенно после того, что он сделал с Карлой.
– Я дал слово.
С клацаньем надгробной плиты щелкнул затвор.
– Ладно, заходи сам. Поболтаем.
– Дверь, – прошептал Бастон.
Слева от двери коридорную стену покрыла рябь, камень сделался мягким. Бастон пригнул голову и, бросившись в этот промежуток – все равно что продравшись сквозь грязь, – ввалился в комнату. Гуннар, с ружьем в руках, стоял напротив двери. Он выкатил от удивления глаза, но был слишком медленным. Сильные руки Бастона перехватили ствол, качнули вбок. Лоб Бастона въехал Гуннару в лицо, и парень шлепнулся на пол. Вырвав ружье, Бастон крутнулся и наставил дуло на женщину в постели.
– Не надо, – сказал Бастон.
– Ее семья погибла в драконьем огне. – Гуннар брызгал кровью на сапоги Бастона. – Сколько наших друзей забрали сальники? А тебе похрену. Тратишь ихнее золотишко, швыряешься нашими жизнями – и похрен на все. На драконов, на их, сука, поклонников – ведь ты с ними заодно.
– Вообще-то ты до меня принял пепел.
Гуннар вытер лоб кровавой ладонью.
– Точно, ведь это ты сказал мне его принять. Карла заявила, что это ничего не значит, что так мы вернем свое, отнятое у нас. Но теперь… – Он поднял глаза на Бастона. Голос дрожал от страха: – Ты пришел меня убить?
Бастон наклонился, подтянул Гуннара, чтобы тот встал. Ткнул дулом в бок.
– Ты нарушил клятву. Будет, как решит босс.
Бастон отыскал Раска в кафе неподалеку. Четверо эшданцев у дверей, еще двое внутри, оба конца улицы тоже под охраной. Бастон ощущал испуганные взгляды прохожих, пока вел Гуннара к этой забегаловке. Хозяйка, женщина из Маттаура с темной сурьмой на веках, под перестук деревянных туфель собирала посуду. При их появлении с Гуннаром она нахмурилась, но быстро подавила неприязнь. Других посетителей, видимо, выгнали – только Раск и его охрана.
Раск выглядел окрепшим. Только поворачивался немного скованно – больше ничего не выдавало полученных травм. Куртка с высоким воротником и перчатки скрывали все признаки каменной хвори.
– Гуннар, – проговорил Раск. Он отложил столовый нож. Поднял драконий зуб. – Ты замышлял недоброе против Гхирданы. Поджег таверну.
Гуннар сглотнул:
– Нет, господин.
– Я слышал об этом из твоих уст, дружище.
Гуннар всосал сгусток мокроты и харкнул. Раск не стал уворачиваться. Слюна потекла по его щеке. Он взял салфетку и аккуратно утерся. Уронил салфетку на стол. Потом той же рукой схватил Гуннара за горло и поднял парня, крупнее себя, над полом. От напряжения рука Раска дрожала, но сила, добавленная каменной хворью, была налицо.
– Этот человек принес Гхирдане присягу. Да или нет, Бастон?
– Принес.
– И какова кара для клятвопреступников?
– Смерть.
– Но, допустим, – сказал Раск, – я мог бы проявить милосердие. – Он опустил Гуннара. – Как ты считаешь, Бастон? Может быть, нам пригодится стукач?
Гуннар, неспособный говорить, хватал ртом воздух, но его глаза умоляюще таращились на Бастона.
– Наказание за нарушение клятвы, – медленно произнес Бастон, – смерть. Он знал об этом, когда принимал пепел. А ты видишь все. В Новом городе тебе не нужны шпионы.
– Похоже, что нет. – Раск вздохнул. – Ну ладно.
«Хейнрейл приказал бы разделаться с Гуннаром Холерному Рыцарю. Или мне», – подумал Бастон. На улицах старой Мойки Хейнрейл был боссом-добряком, серебро стекало с его щедрых рук. Он был тем, к кому ты придешь за услугой, обратишься в самый тяжелый час как к крайнему средству. Имелись лейтенанты, такие как Холерный Рыцарь или Бастон, они совершали убийства, брали грех на душу. Бастону и так хватало тяжести на душе – присяги дракону. Эту смерть взвалит на себя Раск. Городской люд увидит, как он казнит собственноручно.
– Ты должен закончить сам. Проделай это снаружи, – посоветовал Бастон. – Покажи людям, что бывает, когда идут против дракона.
– Ты уверен?
Бастон стиснул зубы и кивнул.
Гуннара выволокли на улицу. Бастон смотрел из окна, как парня силком пригнули на колени. Один эшданец запрокинул ему голову, подставляя голое горло.
Раск поднял напоказ драконий зуб, а затем провел им красную черту по Гуннаровой глотке. Кровь полилась на жемчужные булыжники мостовой, побежала в голодную пасть сточной канавы. Когда Гуннар прекратил дергаться, его тело бросили на повозку. Покатили на Фонарную улицу, в подвал. Уже в подвалы – копатели Ворца расширили их самодельные катакомбы ради обеспечения растущих нужд.
Под сотню глаз видело, как Раск убивал Гуннара. Бастон не обладал сверхъестественной прозорливостью, зато знал Гвердон. Уличные сплетни, как яд, вливались в каждое ухо. Город смурнел. Бастон связан клятвой, но в его силах исправить свои ошибки. В его силах вбить клин между Гхирданой и Братством, подтолкнуть людей на бунт против бога-тирана, питающегося, растущего за их счет.
Хейнрейл научил его, как быть чудовищем. Хорошо, чудовищем он и будет. И вынудит к сопротивлению некое новое Братство. Гильдейское ярмо породило Иджа. А он поднимет на восстание какого-нибудь другого героя.
Вернулся Раск. Бросил на стол пригоршню монет, но хозяйка кафе к деньгам не притронулась. Ушла в подсобку за ведром воды, чтобы вымыть тротуар у входа. Очевидно, она боится, что ее кофейня окажется следующей, пострадает за сотрудничество с силами оккупантов.
– Послушай, – сказал Раск, – Прадедушке скоро лететь. Назад в Лирикс или опять на Ильбарин, прибирать бардак за моим дядей Артоло. Я, конечно же, полечу вместе с ним, но и для тебя откроется место. Высокий ранг среди Эшданы, безграничное богатство и власть.
– Как скажете, босс.
Раск сделал шаг в сторону Бастона, и тот отступил.
– Хворь, босс. Будет лучше мне не приближаться.
– Конечно. – В тяжелом голосе Раска прозвучала покорная обреченность. Он отошел, слегка прикрыв глаза, его разум скакнул сквозь камень.
– Босс… – окликнул Бастон.
– Да?
– Ты и вправду общался со Шпатом Иджсоном?
– Некоторое время, тогда. Но сейчас он пропал. Новый город принадлежит дракону. – Раск повернулся: – Иди дальше по списку имен, который я тебе дал. Отсылай их всех на Фонарную. – Он вытер драконий зуб о салфетку и бросил ее на пол. – Меня вызывает Прадедушка.
Прадедушка наслаждался солнцем на рыночной площади. Раск подошел ближе и поклонился, морщась от боли – каменные пластины впивались в ребра.
– Малыш, – прогудел дракон. – Как дела в твоем городе?
– Неспокойно, – не стал отпираться Раск, – но эти неприятности схлынут.
– Им не повредит узнать, что такое страх. – Прадедушка расправил крылья. – Прогуляйся со мной, Раск.
Прадедушка повел его за рынок. Раску было уютно возле дракона – чувствовалась громовая отдача неторопливой поступи Прадедушки, шорох чешуйчатого хвоста по плитам. Ослепительное великолепие пращура блистало, представая под всеми углами. Это внушало уверенность – «
– Взгляни, – прогудел дракон.
Раск посмотрел на сплоченные ряды серых туч, маршировавших с моря, на пятна голубых небес в просветах. Представил, как взмывает на Прадедушке над унылой сенью облаков к яркому, внешнему миру. Свободный от гнетущего земного мрака.
– Не туда, Раск, – хихикнул дракон. – На залив.
– Ах да. – Раск поглядел на усеянную шхерами бухту. – Что с ним? – Наметанным пиратским глазом он отличал силуэты грузовых и торговых судов от рыболовных шхун и боевых кораблей.
– Во время вторжения Карильон Тай с помощью своих чудес подняла затонувшую «Великую Отповедь». Она сотворила новый остров. – Прадедушка примолк и вонзил когти в площадь, взрывая плиты и дробя их на мелкие кусочки. Раск поморщился от скрежета когтей по своей придаточной коже. – Доктор Ворц предложил мне разбросать камни, как семена, а ты потом их прорастишь. Представь, внучок, ограду, которой мы управляем. Каждый заходящий в бухту корабль будет платить дань – а мы, когда пожелаем, сможем сомкнуть заслон. Доктор Ворц – человек с большим кругозором.
Раск закрыл глаза и вообразил, каково это. Чудо, сотворенное им на Маревых Подворьях, только повторяется снова и снова. В тот раз он потряс целый мир – но камень пробдел ему внутренности.
– Такое чудо, – прошептал он, – потребует платы.
– Не бойся, – сказал дракон. – Все подготовлено.
На горизонте под парами из труб в залив входила огромная баржа, в сопровождении военного конвоя.
«Лунное Дитя» вернулось в Гвердон.
Когда Раск подходил к дому на Фонарной улице, уже смеркалось. Здесь, в доме и окружавших постройках, располагалось тридцать семь человек охраны, они внимательно караулили двор и переулки.
Двести четыре человека проживали в соседних зданиях, и по крайней мере сто пятьдесят из них его ненавидели. Их угрюмая злость передавалась ему через камень.
Под покровом темноты двое пацанов малевали на заборе имя Карлы. Внутри ближайшей высотки одна из немногих возвратившихся с Маревых Подворий разбойниц обмякла в углу. Она притупила разум, закинувшись лотосовой пылью, но не могла унять кошмары об оживших каменных стенах, о растущих из них шипах и кинжалах. Раск без конца слышал свое имя, его шепотом повторяли за столиками таверн и на тайных сборищах в храмах.
«
Двенадцать стражей здесь, включая снайпера на чердаке. Четверо работают в подвале, терзают его тело кирками, выгрызают в нем новые дыры – на манер тех, что проделали иглы. Гуннара Тарсона уже погребли. Раск чувствовал труп парня, как шишку под кожей, чуял, как микроскопические частицы пыли захватывают тело, прорастают на мертвеце спорами мраморных грибов. Внутри Тарсона развивается миниатюрный Новый город, крошечные башни, как реснички, распускаются в зияющей ране на горле, раздвигают мертвую плоть, ищут душу покойника. Вместе с осадком из Тарсона вытекает и ненависть, последний душевный порыв впитывается голодным камнем.
Раску нельзя оставаться здесь. Он сойдет с ума. Не надо больше никакой святости. Разве не был он преданным до конца? Разве недостаточно проявил свою верность? Он старательно выполнил все, что требовалось, – и много больше. Не потерпел неудачи, как дядя Артоло. Не юлил, не строил козни, как Вир. Он сделал, как велено.
В Лириксе святых сажают в сумасшедшие дома, которые зовутся монастырями.
Раск развернулся и побежал прочь со двора. Прочь от этого дома, от этого ужасного города. Ему надо обратно, на площадь, к Прадедушке. Дракон умчит его отсюда на крыльях. Оторвет от камня, от слякоти и унесет в прохладную вышину. Прадедушка его спасет. Древний дракон мудр. Дракон избрал его, для Прадедушки Раск наверняка драгоценнее любого бриллианта.
Прадедушка его спасет.
Охрана кричала ему, забив тревогу, призывала вернуться. Позади топот ног, как барабанная дробь, стучал по хребту. Раск согнул улицу у себя за спиной, отрезая преследователей. Услужливое, подручное землетрясение стелило перед ним путь. Он знал, что на другом конце города драконы Тайрус и Каранчио испуганно взвились в воздух, знал, что майор Эставо залег на дракодроме, ошибочно приняв безоглядную гонку Раска за преддверие минометной бомбардировки.
Он закрыл глаза, не переставая видеть. Город расступался. Камень не препятствовал взору. Прямо сейчас, в эту минуту, он видел доктора Ворца в порту, стоящего на палубе корабля, в то время как его слуги отколупывали с волнолома жемчужные глыбы. Раска продирал каждый удар киркой, а каждый кусок предвещал пытку.
Влететь в озлобленную толпу стало для него почти облегчением. Дюжина хулиганов – подумав, он бы мог вызвать в памяти их имена, а пожелай, отследить дорогу до дома. Они его тоже узнали, кто же не знает Раска, Избранника дракона, князя града сего?
Кулак треснул его в челюсть. Сапог въехал в живот. Кто-то пнул Раска сзади под колено, распластал на земле, а потом полоснул по горлу ножом. Но ничто из этого не способно причинить ему вред. Ущерб от всех их ударов поглощала окрестная улица. На нем проклятие неуязвимости. Даже клинку его не ужалить.
Бастон уже несся по мостовой, но спасти его мог только Прадедушка. Раск лежал на дороге и отрешенно смотрел, как Бастон умело и жестко раскидывает негодяев. Разгоняет их, бросившихся врассыпную на соседние улицы.
– За ними!
– Я запишу их имена, – сказал Бастон, и Раск невольно рассмеялся. Список и так слишком длинный. Он до конца не дотянет. Пускай дела принимает другой прислужник дракона. Ему столько не вынести.
Бастон помог ему дойти назад до Фонарной улицы, завел наверх, в спальню. Череда болевых вспышек. Вкалывает тинктуру? Алкагест? Успокоительное? Он не разобрал, но средство растапливало душу.
– Бастон, – прохрипел Раск. – Я больше не могу.
– По воле богов драконы палят как грешников, так и честный люд, без разбору, – ответил Бастон цитатой и был таков.
Ночью ему приснилось имя, которого не было в списке.
Карильон Тай.
Дол Мартайн сплюнул за борт утлой лодочки.
– Эта вылазка из раздела белиберды, которой вы с Адро столько лет меня донимали. Учись теперь, как правильно браться за дело.
Кари, налегая на весла, гребла к Исповедному порту. Новый город темной горой выделялся на фоне туч. В этой ненастной ночи светили лишь огни Гвердона – фонари на Священном холме, далекое сияние литейных, мерцание переливов камня. На некоторых крышах горели свечи, вгоняя Кари в дрожь.
– Пригнись, – буркнул Дол Мартайн. Кари скрючилась под рогожей, пока лодка проплывала мимо гхирданского патруля. Мартайн выкрикнул приветствие, какую-то лириксианскую шутку, и Эшдана на патрульном катере, рассмеявшись, их пропустила.
– Просто подведи поближе к берегу, чтобы я могла доплыть, – шепнула Кари, – а сам возвращайся. Не нужно идти со мной.
– Угу, и что я им скажу, если позволю тебе погибнуть? – Он завел лодку за крупный сухогруз, отыскал тянущийся под воду линь. Точно привидения они проникли на борт, а оттуда сошли на причал и растворились в лабиринте улочек. Здесь поход возглавила Кари, ведя Мартайна запутанными дорожками. Кирпичные стены уступили место жемчужному камню, застывшей волне творения.
– Минутку. – Кари сделала глубокий вдох и дотронулась до камня Нового города. Поначалу камень казался пустым и выхолощенным, но затем стало складываться ощущение, будто весь Новый город расплетается, наползает на нее – исполинской чешуйчатой тушей. Здесь присутствовало нечто чужое – там, где прежде был только Шпат.
И это чужое ищет ее. Выслеживает.
– Блин, приплыли.
– Что, где? – Мартайн огляделся, словно ждал, что из теней повыскакивают враги.
– Драться не с кем. Двинули.
Они отступили обратно, огибая края Нового города. С гавани налетел дождь – оба с ходу промокли, а переулки превратились в ручьи. За минуту падало больше дождя, чем за все пребывание Кари на Ильбарине. Вода хлестала из сточных труб, бурлила в канавах…
Шипела в пламени свечки. Перед ними, блокируя путь, спрыгнул сальник. Переулок залило резким светом. Существо было на фут выше Дола Мартайна, отвратительно растянутым. Восковая плоть скосилась в вопросительном, полуголодном выражении, он как будто пытался вспомнить, отчего еще не расчленил их прямо на месте?
Нож у Кари с собой, но мелкие раны эти создания залечивают моментально. Мартайн обвешан алхимией, но почти все оружие либо безвредно сальнику, либо прикончит заодно и их с Кари, вздумай они применить его в этих тесных кварталах.
Губы сальника разошлись, подсвеченный рот обронил волокнистый сгусток горячего воска.
– Пропус-с-с-ск.
– Тут, – уверенно заявил Мартайн. – В сумке. – Он раскрыл мешок из-под илиастра, потряс. – Взгляни.
Сальник наклонился ближе – и Мартайн накинул мешок на башку страшилы, туго затягивая тесемку. Кари подалась вперед, хватаясь за другой конец шнурка, они тянули вдвоем, удерживая мешок на месте. Сальник заверещал, но его крик отчасти заглушала дерюга. Он бился и дергался, взмах молотящей конечности сшиб с ног Мартайна, но сальник старался скорее сорвать с головы тряпку, чем драться. Он царапал пальцами мешок, но дерюга оказалась прочной, и воздух не попадал внутрь. Без притока кислорода пламя в черепе сальника потухло, и он замер враскоряку, не закончив движение.
– Вот же мразь, – пробубнил, вставая, Мартайн.
– Будут и другие. Еще
Хуже было спускаться под землю.
Хуже было в упырьих туннелях. Чем дальше они углублялись, тем заметнее с Мартайна сходил кураж, а Кари вела его все ниже и ниже в недра под Гвердоном. С неведомых расстояний эхо несло по туннелям гиений плач упырей.
– Ты упырям веришь?
– Смотря каким.
– Тому, кого мы ищем?
– Крысу. – Кари потеребила свой новый кулон. – С Крысом обстоит сложно.
Они оскальзывались на жиже, перелазили кучи мусора. Темные подземелья под Гвердоном в этот раз казались Кари приятными. Сырой воздух увлажнял кожу прохладой. Глаза приспособились к черноте, и захваченная с собой лампа едва ли была ей нужна. Она здесь как дома – как неожиданно это бы ни звучало.
Безостановочный поток приглушенных ругательств Мартайна позволял предположить, что он испытывал совсем другие ощущения.
– Мы пришли, – сообщила она ему. – Зажигай фонарь.
От небывалых размеров внешнего хранилища у него перехватило дыхание.
«Моих рук дело, – подумала Кари. – Наших». Она дала Шпату мощь переписать город начисто, низвергнуть алхимиков и похоронить их в этом склепе. В один миг им удалось превращение, заново пересоздавшее Гвердон, – века кропотливой работы уместились в секунды.
«
Странно было стоять в этом исполинском соборе, среди разбитых обломков алхимической машинерии, перед увековеченным мигом своего беспредельного могущества, и осознавать свою же глупую самонадеянность. Тогда она считала, что все на свете вращалось вокруг принятого ею решения. Нынче она знает правду – Божья война больше, несравнимо больше, чем Гвердон. Даже прими тогда она власть над веретенщиками, сделайся их чаемой королевой и возьми город под свою руку, мир за чертой Гвердона перемалывался бы все так же безжалостно. Бедолагам в лагерях на Ильбарине без разницы, кто заседает в гвердонском парламенте; безумные боги продолжают свою слепую борьбу за господство.
Пока она пробиралась через хранилище, тяжкое бремя понемногу спадало с души. Ее вина не во всем, вне зависимости от принятой власти. На свете существует тропа между безвестностью открытого моря и Черным Железным троном, воздвигнутым для нее в видениях.
Она повела Дол Мартайна по этому склепу, высматривая слабое место. Где-то в темноте есть обгорелая стена, отметка, оставленная там, где посланцы Хайта пытались проломиться во внутренний склеп и украсть Черные Железные бомбы. А Кари, Крыс и Шпат их защищали.
Может быть, стоило уничтожить Черные Железные колокола. Придумать какой-нибудь способ, хотя Кари не представляла, как на ней это скажется. Она была по-прежнему связана с теми богами. Как и Эл. Как и Мирен, впрочем, он уже плюсик в колонку «За уничтожение».
Шорк. Шорк.
А потом пришел голос из ее собственного рта. Со вкусом грязи и тухлого мяса.
– КАРИ. МИЛОСТИ ПРОСИМ ДОМОЙ.
– Здорово, Крыс. Отойди-ка подальше.
Дол Мартайн установил небольшой заряд взрывчатки. Крайне невзрачный, по сравнению с осадными минами, которые использовали хайитянские саперы, а Кари-то знала, какую толстую стену она возвела. Они отбежали, прячась. Бомба рванула с раздирающим треском, продырявив в темнице Крыса небольшое отверстие. Взрывной работе недоставало изящества чуда, но – чем богаты. Когда хайитянские солдаты настежь вынесли кусок стены, Кари это почувствовала.
И полагала, что Раск почует то же самое, что он уже выдвигается сюда. Пролом и близко не настолько широк, чтобы через него прополз Крыс, но упырь терзал камень, когтями рвал пробитую стену.
Кари схватила из мусора погнутый металлический прут и бросилась помогать, стараясь расшатать куски камня, чтобы расширить дыру. Стена поддавалась с трудом, а каждый миг промедления увеличивал опасность.
По затылку прошелся наждак. Раск приближается. Крыс прекратил расковыривать стену, а вместо этого пропихнул в пролом обмякшую человеческую фигуру. Женщину со смутно знакомым по прежним временам лицом. Карлу Хедансдир, грязную и оборванную, но хотя бы живую. Кари вытянула женщину к себе и свалила Мартайну на руки.
– РАСК ЗДЕСЬ. ЗАБЕРИТЕ ЕЕ, – сказал Мартайном Крыс. – УХОДИТЕ. ЧЕРЕЗ НЕЕ Я ПОКАЖУ ДОРОГУ.
– В задницу! – отрезала Кари. Она выудила свой новодельный талисман, прижала к стене. «
Стена разорвалась. Кари содрогулась в ознобе, но в путешествиях с ней приключалось и худшее, и на боль она не обратила внимания. Крыс шагнул из тюрьмы, вонь застойной гнили чудным образом приободрила Кари, когда он сгреб ее в охапку, едва не вышибив дух своими объятиями.
– Твои кости мне было бы грустно грызть, – шепнул он ей на ухо, продолжив через Карлу: – НА ГЛУБИНЕ ЦАРИТ ПОКОЙ. СПУСКАЙТЕСЬ ВНИЗ, ВО ВЛАДЕНИЯ УПЫРЕЙ.
– Я не ударюсь в бега. Я хочу побить Раска. Вернуть святость себе.
– А ПОТОМ?
– Побить всех остальных.
– ХАР-Р. ОПРОМЕТЧИВО. ГЛУПО НАРЫВАТЬСЯ НА ДРАКУ. ЛУЧШЕ ПРЕДОСТАВЬ ВРЕМЕНИ ИССУШИТЬ ТВОИХ ВРАГОВ. У ТЕБЯ СОВСЕМ НЕТ ТЕРПЕНИЯ, КАРИЛЬОН ТАЙ.
– У Шпата нет времени терпеть. У моих друзей на «Лунном Дитяти» тоже. Рассядемся ждать подходящий момент – а он не придет вообще. Ты-то со мной? – Вопрос наугад. Крыс был двояким: с одной стороны, уличный упыришка, ее близкий друг, с другой – старейшина упырей, которым он стал. И тот старейшина в прошлом искал Кари смерти.
– УПЫРИ НАДЕЖНО ЗАЩИЩЕНЫ. ЧЕРНЫЕ ЖЕЛЕЗНЫЕ БОГИ НАДЕЖНО ЗАПЕРТЫ, – проговорил упырь. Затем потянулся и ухмыльнулся: – У МЕНЯ ЕСТЬ СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ.
– Ты идешь помогать спасать друга только потому, что больше нечем заняться?
– ХАР-Р. ЕЩЕ Я ОГОЛОДАЛ. ДАВНО ТАК НЕ ИЗВОДИЛ МЕНЯ ГОЛОД.
– Шпат не хочет его убивать, разве только не будет другого выхода.
Крыс постучал когтем по лбу:
– ЕСТЕСТВЕННО, ЧТО ОН ЕЩЕ МОГ СКАЗАТЬ? ТЫ УЖЕ ПРИДУМАЛА ПЛАН?
– Поговорю с Раском. Если не сложится, то… – Она показала нож.
– К СЧАСТЬЮ ДЛЯ НАС, Я ДОЛГО СИДЕЛ БЕЗ ДЕЛА И ХОРОШЕНЬКО ПОДУМАЛ. ВЕРНО, КАРЛА?
Карла попыталась оторвать голову от плеча Дола Мартайна.
– Фонарная улица, – с трудом прошептала она.
– ОТРЕЖЕМ ЕГО ОТ ХРАМА, – сказал Крыс. – КАК НА БОЖЬЕЙ ВОЙНЕ. МОЛОДОЙ РАСК ПОГЛОЩАЕТ МЕРТВЫЕ ДУШИ НА ФОНАРНОЙ УЛИЦЕ. НЕ НУЖНО ПОДЧИНЯТЬ ВЕСЬ НОВЫЙ ГОРОД. ОТБЕРЕМ У НЕГО МЕСТО СИЛЫ, А ОСТАЛЬНОЕ ПАДЕТ САМО.
– Точно? – с сомнением спросила Кари.
– КОМУ НЕ ЗНАТЬ, КАК УПЫРЯМ.
– Хер пойми, что тут у вас происходит, – сказал Дол Мартайн. – Я не врубаюсь ни капельки. Но, кажись, так шумят, – он мотнул большим пальцем в сторону надвигающегося грохота, – большие проблемы.
Подземелье меняло форму, открывая проход для Раска. Он слетал вниз подобно бьющему добычу дракону, каждый шаг приближал его к Карильон Тай. Воспоминания о ней струились сквозь камень, как по венам ее зараженная кровь.
Карильон представала в видениях, хоть на нее и было больно смотреть – психический отклик резал мысленные глаза. Она в недрах Нового города. И не одна – Раск сознавал присутствие Крыса, Карлы, еще какого-то смертного, но Крыс едва ли вообще существовал для него, и даже Карла не более пятнышка театрального грима, зыбкое облачко из плоти и кости. А вот Карильон – Карильон была такой же, как он.
В его руке клинок из драконьего зуба. Смертное тело воспринималось не очень отчетливо – слишком много себя он выпустил сейчас в окружающий город.
Она чует его приближение. Вместе со спутниками бросается наутек, так пехотные войска рассыпаются перед тем, как их охватит драконье пламя. Крыс со смертными спешат забраться в один туннель, Кари убегает другим путем. Экспериментируя, он тянется разумом и пробует ее раздавить, сомкнуть на ней каменный кулак, но это чудо парируется. У нее до сих пор есть щепоть власти над его городом или это остаточное отражение Шпата?
Ничего, так будет даже лучше. Непосредственней.
Он намертво захлопывает туннель перед ней, камень плавится и застывает опять в мгновение ока. Кари круто разворачивается, зажатая в угол бродячая кошка, в руке нож. Она проводит острием по ладони, кровавит лезвие.
Он творит дверь для себя и шагает к ней в тупик. На полу валяются трубы, разломанные механизмы, всякий хлам из старого квартала Алхимиков, поглощенный перерождением Шпата. Раск тоже своего рода создание той алхимии: когда творит чудеса, внутри него сжигается тинктура доктора Ворца, посылая пучки света сквозь камень.
Наконец-то Раск видит ее своими собственными глазами.
– А ты похож, – говорит Кари, – на Артоло. – Она переступает нагромождения коварных обломков уверенной воровской походкой. Заходит кругом, поводя ножом.
– Это мой дядя. Ты его изувечила. – Проносится воспоминание о коротком, одностороннем поединке между Артоло и Святой Карательницей, довесок, полученный от Шпата. – И сказали, что ты угнала корабль. Дядя жив?
– Когда люди – и боги – приходят за мной и моими близкими, то кончают могилой. Поинтересуйся у долбаной Царицы Львов.
Раск рассмеялся:
– Узрите! Несущая ужас Святая Карательница! На пару с сестрицей Эладорой, серым преосвященством за кулисами. Той, кто мучила меня подосланными шпионами и убийцами.
– Вроде того. – Кари перехватила рукоять поудобнее. – Послушай, нам не обязательно драться. Шпат говорит…
– Призрак до сих пор с тобой разговаривает? Где же он прячется?
Кари ответила злой гримасой:
– Не важно. Шпат говорит, что ты не законченное говно. Что не стоит доводить до новых смертей. Город большой, места хватит нам обоим, согласен?
– Провались этот город в пекло. Я скоро отбуду. Скоро мне улетать вместе с Прадедушкой.
– Похер, годится. Ты улетаешь, я остаюсь со Шпатом. Я даже… – Святая Карательница сплюнула на пол. – Я даже готова договориться с драконом. Сохранить чертов мир Эладоры, усекаешь? Слушай, я повидала, насколько все может оказаться хреново. Этому свету и так крепко досталось, не хватает еще нам усугублять.
Раск шагнул к ней.
– Тогда прими пепел. Присягни дракону. Займешь мое место. – Он предложил первое, что пришло в голову, но, когда слова слетали с губ, осознал, насколько это превосходный выход. Святая примет на себя бремя Нового города, для этой роли она и создана. Он сможет снова летать на Прадедушке – и между вылетами возвращаться в Гвердон.
Возвращаться к ней.
Такое решение ситуации совершенно, как архитектура Нового города, возвышенно и элегантно, как жемчужные башни. Сердце зашлось от восторга.
– Кари. О боги – я же делил со Шпатом воспоминания! Я был им. Есть вещи, которые он тебе не открывал. Я знаю, как он тебя любит. Он мертв, но я – я жив. Я буду любить тебя. Мы одинаковы – кто может знать тебя так, как я? Твои дары, в придачу к моим, упрочат мое место Прадедушкиного фаворита!
– На хер. – Кари вытаращилась на него с отвращением.
– Давай объединимся! Хочешь свою святость обратно? Бери! Я с радостью отдам тебе всю эту силу. Боги Ишмиры жаждут твоей смерти? В пекло тварей! Стань Эшданой, и я огражу тебя! Только прими пепел, попроси прощения у Прадедушки, и все окажется замечательно, понимаешь?
– А как же «Лунное Дитя»? Как же народ, который я увезла с Ильбарина?
– Они посмели пойти против дракона. Их жизни тому расплатой – но я же Избранник! Прадедушка пощадит их, я обещаю. – Он раскинул руки и с гордостью провозгласил: – Услышь меня: даю тебе слово дракона!
Глаза Кари распахнулись еще шире. По телу пробежала дрожь.
– Адро, – прошептала она. Это имя не говорило ему ни о чем.
Затем стремительным движением она вогнала нож Раску под ребра.
Бастон очнулся от беспокойного сна. Снаружи стоял гам – толпа гудела о пожаре недалеко от дракодрома. Кто-то поджег склад, набитый боеприпасами лириксиан. Взрывы и вспышки горящего флогистона освещали ночное небо, словно новые цеха Дредгера. Пробежал холодок гордости – захотелось выскочить на улицу и присоединиться к людям, но для них он отныне чужой, вдобавок по-прежнему связанный клятвой. Если он предаст Гхирдану, то принесет жителям лишь новые беды. Лучше оставаться здесь, в одиноком доме, и делать все возможное изнутри.
Раска нигде не было. Бастон ставил на двери спальни охрану, но сейчас в комнате появилась вторая дверь – выход наружу. Комната не удержит того, кто способен менять облик города. Без чудес Раска они слепы – не имели понятия, что происходит за пределами комплекса. Все, что оставалось, – залечь в оборону. Удерживать территорию Фонарной улицы, ждать, пока выдохнется этот шторм.
Одиноким часовым Бастон обходил окна. Несколько смутьянов закидывали двор камнями. Был момент волнения, когда парень швырнул через забор пустую жестянку – и все дернулись за противогазами, думая, что это мертвопыль. А помимо этого первые несколько часов было тихо.
Потом снаружи раздался выстрел.
Бастон придвинулся к окну, осмотрительно стоя сбоку, за откосом. Двор темен и пуст, но выстрел прозвучал совсем рядом. Похоже, у главных ворот. Там должны стоять караульные. Он отправил полдюжины присматривать за оградой.
Бастон двинулся в коридор. Проверил запоры парадной двери – вход забаррикадирован, как полагалось. Окликнул снайпера наверху. Сегодня дежурил Ник. Молодой парнишка из Братства.
– Ник? Чего-нибудь видишь?
Заклекотало, словно парень проглотил язык. С чердака донесся грохот, как от упавшего тела. Потом голос, тягучий и маслянистый, из собственного рта!
– БАСТОН. ОТКРЫВАЙ.
– ОТКРОЙ ДВЕРЬ, БАСТОН.
– Я не могу, Крыс.
– ХАР-Р. ЖИВЕЕ. НЕ БУДЬ ДУРАКОМ.
– Карла здесь?
– ОНА ЖИВА. ОТКРОЕШЬ И УВИДИШЬ ЕЕ.
– Не могу. Я принес клятву. – Он отступил от двери. – Уходи, Крыс. Возвращайся в свои туннели. Ступай с миром, и Гхирдана тебя оставит в покое.
– НЕТ.
Дверь сотряслась под ударом навалившегося огромного веса.
Как только нож ткнулся, Кари поняла, что облажалась. Она почувствовала, как лезвие скользнуло по какой-то преграде – может, у него под курткой пластинчатый доспех – и полоснуло Раска сбоку, нанося мелкий порез. Отнюдь не смертельный удар, и она понимала – второй попытки не будет.
Поэтому, оттолкнув его, бросилась бежать тем путем, каким Раск прибыл.
Туннели превратились в кошмар. Раск не мог достать ее напрямик чудом, но бросал завалы, распахивал под ногами расщелины. Она отыскала лестницу наверх, но та расплавилась, стоило поставить ногу на ступеньку. Сунулась в один туннель, как его затопило – сжатие камня разорвало трубу с водой.
Все это время Раск продолжал надвигаться. Медленный, хромой, хватался за бок – и не останавливался никак. Гхирдана не останавливается никогда.
Внезапно Кари очутилась снаружи. Помчалась наверх по ступенькам, исчезавшим сразу за ней, – она быстра, успевала. На щеках ночной ветер, честная гвердонская морось – и свобода. Над головой высились знакомые, домашние башни. Раск хлестнул чудом, и одна башня содрогнулась, сверху откололся кусок кладки. Шпат тоже прибегал к таким уловкам, чтобы давить захватчиков, и Кари была готова к обвалу. Отступила в сторону, точно зная, где приземлится глыба. Запрыгнула на нее, а потом на подоконник. Оттуда на свежую трещину в боку здания, снова наверх – туда, где крыши и водосточные трубы, ее исконные владения.
Раск двигался следом, но куда медленнее, дав время добраться до карниза. Орудовать камнем, как он, она не могла, зато могла пользоваться чужими чудесами, хитрить, выворачивать их наизнанку. Он наколдовал острый каменный стебель, но Кари, со штыря, как с подножки, смогла забраться повыше. Он сотворил загородку, но Кари, укрывшись за ней, сумела приблизиться и снова его полоснуть.
– Слышь, твоего дядю-то я того, – дразнила она его.
– Дядя подвел дракона. Я не подведу! – крикнул Раск. Он поднял с крыши отвалившийся валун и метнул в нее с нечеловеческой силой, но святая уклонилась. Кто-то с ближних башен одобрительно заорал, и этот клич подхватили другие голоса. Город ополчался на Раска.
– Я и дракона убью! – крикнула Кари, и вопли поддержки грянули хором. – Я убила Пеш, не забыл? Думаешь, один вшивый дракон меня…
На крышу упала тень, перекрывая светлые блики башен. Гася ликующие выкрики.
– Думаю, да, – прошептал Раск. Кари на миг обернулась, ужас сковал ее сердце. Несмотря на показную отвагу, она была здесь совсем бессильна. Отвлеклась на какой-то миг, но этого хватило – кладка под ногами расплылась, она завязла, не в силах вырваться.
Раск медленно, превозмогая боль, приближался. Хромал, совсем как Шпат. Для него камень был тверд и не создавал никаких препятствий.
– Ты уже проиграл, – выдохнула Кари. – Крыс знает про Фонарную улицу. С ним Шпат. Тебя отсекли от храма, мудак.
Драконья тень миновала башню. Тэрас не стал здесь приземляться.
– Я всегда побеждаю, – прошептал Раск, и не было в его голосе радости.
Дверь содрогнулась повторно от броска старейшего упыря. Когда Бастон с ним знался, Крыс был жилистым тощагой, по-упырьему крепким, но мелким. Подрос с тех пор. Зверюга на той стороне здорова как слон, но дверь пока что держалась.
Новый треск. Встряхнуло всю Фонарную улицу, но усиленную дверь оковала камнем божественная воля Раска, и упырю никак не выходило пробиться.
Прошуршали когти. Крыс полез наверх по внешней стене. Думай. Куда он направится? Где проще всего проникнуть в дом?
Чердачное окно. Гнездо снайпера. Бастон схватился за оружие и, грохоча по ступеням, взбежал по лестнице. Как только упырь пролезет внутрь, его уже не остановишь.
Он обогнул перила и вслепую выстрелил. Тяжелая громобойка, Дредгерова пушка, взревела, закидывая шрапнелью чердак. Крыс ошарашенно взвыл – заряд попал ему в морду. Упырь навзничь опрокинулся с карниза и с грохотом рухнул во двор. Белый камень чердачного скоса измазала черная кровь.
Бастон подскочил к подоконнику, выглянул вниз. Крыс тяжело поднимался, ощупывая голову. Один рог треснул и от прикосновения отвалился совсем. Половина морды смялась в кровавую кашу, темнел обезображенный глаз.
– Брось, Крыс! Отныне мы под их ярмом – богов и драконов! Где тебе их одолеть. Где их одолеть нам. – Он перезарядил громобойку, беря старейшего упыря на прицел. Приглашая Крыса попробовать забраться опять.
Вместо этого упырь устремил на него яростный взгляд. Бастон почувствовал, как усики разума Крыса вползают в мозг. Пронизывают, как древесные корни, на ощупь проталкиваются к основам его сознания. Мерзкая жижа из навоза с могильным песком потекла в глотку.
– ХАР-РХ. МОЙ НАРОД ПОЕДАЕТ КОСТИ БОГОВ. ТЫ НЕ ОСТАНОВИШЬ МЕНЯ, ЧЕЛОВЕЧЬЕ ДИТЯ. – Старейшина упырей, в общем-то, полубог, со способностями куда выше того, что дано его малым сородичам. Усики усилили давление, по позвоночнику и животу Бастона пробежал холод. Пальцы отнялись, и громобойка выпала из его застывших рук.
Крыс хохотнул, утер кровь и полез на стену обратно.
Но Бастон исполнил свой долг. Он продержался в строю сколько нужно.
Тэрас спикировал с небес, как удар молнии.
Один взмах мощной драконьей лапы сорвал Крыса со стены, сшибая обратно на двор перед домом. Дракон сел, его непомерные крылья заполнили всю Фонарную улицу. Крыс, секунду назад такой большой и могучий, сделался крошечным и хрупким по сравнению с драконом.
А крошечные, хрупкие вещи легко сломать. Челюсти Прадедушки сомкнулись на туловище упыря, вскинули его и затрясли, мотая из стороны в сторону, – так охотничий пес душит крыс.
Победу знаменовала тоскливая, скорбная хмарь, низкие тучи несли с собой изморозь. За столом Раска пробирал озноб, и изысканные пирожные по-лириксиански были безвкусны, как пепел. Аракс тоже слабо успокаивал желудок, но он влил в себя второй бокал, потом третий, прежде чем закрыл глаза и заглянул внутрь сознания.
Три пленника. Самый важный, владыка Крыс, был во дворе, и он до сих пор не очнулся. На старейшего упыря надели оковы, пока Прадедушка решал, что делать с таким созданием. Если упыри захотят вернуть своего вожака, то Гхирдана назначит крайне высокую цену. Может, даже украденное ими оружие Черного Железа. Было бы здорово, рассудил Раск, напоследок исправить оплошность Артоло.
Второй пленник находился внизу, в подвале. Раск поплелся вниз, лестничные ступеньки сдвигались, подстраиваясь под его неустойчивую походку. Здесь он не упадет.
Подвал почти пуст. Подмастерья доктора Ворца в порту, вьют арканы, которые потом набросят на гвердонскую торговлю. В погребе Раск один – если не считать второй живой души.
Мановением ладони он велит одной из могил распахнуться и исторгнуть свое содержимое.
Карильон Тай.
На лбу у нее опухает мерзкий лиловый кровоподтек – это Раск саданул прошлой ночью. Казалось, девушка в отключке, однако нет, внимательно смотрит из-под полуприкрытых век.
Раск потрогал пальцем место, куда она его пырнула ножом. Там нарастала свежая каменная корка, похожая на сырую штукатурку.
– Об этом я не просил, – сказал он негромко. – Вообще ни о чем. Не просил даровать мне святость. И не хотел с тобой воевать.
– На хер пошел.
Раск растянул губы в слабой улыбке:
– Я знал, что ты так скажешь. От Шпата я узнал очень много. – Он поигрывал драконьим зубом. – Вообще-то думал, что ты поймешь: кто среди всех, как не ты? Тебе ведь тоже знакомо ярмо этой святости. Каково быть святым без бога. Повелевать страшной мощью, гнуть шею под весом Нового города. Я так надеялся, что ты меня поймешь.
– Пошел на хер, – опять послала она. – Свою мощь ты выкрал и лижешь дракону задницу. Шпат стоит сотни таких, как ты, слушал бы лучше его, а не Ворца. Я тебя понимаю как облупленного. Ты – слабак.
– Ты знать не знаешь, чем я пожертвовал. У Шпата Иджсона не было сил, это я его выходил. Я сломил Манделя! Сломил алхимиков! Я победил этот город.
– И все-то ради своего дракона. – Кари осторожно дотронулась до кровоподтека на лбу и пробормотала сама себе: – Второй раз получаю по тому же месту. – Потом посмотрела на Раска: – А чего добивался ты сам? В чем твой интерес?
– В любви.
– Ох, нижние боженьки.
– Прадедушка любит меня. – Он сделал глубокий вдох, зачерпывая из колодца этой истины. Которая согревала теплее всякого алкагеста. – Ты думаешь, что он вроде Черных Железных Богов, а я прислуживаю ему этаким болванчиком. Но откуда тебе знать про подобные вещи? Ворц рассказал мне, ты родилась в питательном чане. Тебя специально взращивали чернокнижники. А я – гхирданец от крови дракона. Сто поколений моя семья и дракон были единым целым.
Он встал.
– Прадедушка определил твою участь. Сначала доктор Ворц выкачает из тебя кровь, чтобы изготовить мне новые снадобья. Потом тебя выдадут Праведному Царству Ишмиры. Кровь Пеш на твоих руках, и за это преступление Праведное Царство разыщет тебя хоть на краю света.
– А как же Шпат? – Голос Кари был тих и напуган. – Отдавай Ишмире меня, но… умоляю. Это ж совсем, сука, несправедливо.
– По воле богов драконы палят как грешников, так и честный люд, без разбору. – Он помедлил, прежде чем опять замуровать ее в могилу. – Жаль, что не сложилось иначе.
До посещения третьего пленника Раск позволил себе минутное послабление. Его разум еще раз перемахнул Новый город. Прадедушка отыскался на любимой площадке – дракон свернулся чешуйчатым клубком. Дождь барабанил по натянутой перепонке могучего крыла: Прадедушка уединенно совещался с доктором Ворцем. На секунду Раск как будто снова стал маленьким – дома на островах Гхирданы он так же глазел на беседы ящера со старшими родственниками. Окутывание крылом – древний знак доверия и секретности. Ничто из сказанного под сенью крыла нельзя обсуждать без разрешения Прадедушки, даже с другими членами семьи. В детстве Раск жаждал приобщиться к этой святая святых, быть посвященным в самые сокровенные тайны.
А теперь замер на пороге. В Новом городе его взор и слух проникали повсюду – даже под покров кожаного крыла. Если он навострит уши через камень, ни Прадедушка, ни Ворц ни за что не узнают об этом.
Подслушивать нехорошо, не так ли? Однако дракон что пожелает, то и берет.
Сознание Раска переместилось чуть дальше, проходя под запретный полог.
– …передали сегодня утром по эфирографу, – сказал Ворц. – Ваша цель – узел железной дороги под Лаймроком…
– И как на том узле с противовоздушной обороной? – пророкотал Прадедушка. – Слишком я стар, Ворц, чтобы бездумно лететь под снаряды.
– Мастер Хельмонт подготовил схему размещения зенитных орудий. И позаботится о том, чтобы перед налетом у пушек кончился флогистон.
– Замечательно, – хихикнул дракон. – Когда там покончу, завалюсь спать лет на сто.
Раск припомнил развязку железных дорог под Лаймроком. Его сознание скакнуло на дракодром, к висящей в кабинете майора Эставо карте. Лаймрок располагался к юго-западу от Гвердона – обособленная застава у фронта Божьей войны, где пересекались рельсовые пути из Ульбиша и других южных городов. Наконец-то снова в бой! Снова в небо!
Он отозвал разум назад. Начал новый поиск, на ощупь, и вскоре ее обнаружил. Карла дремала, укрывшись в ночлежке у старого бродяги из Братства по имени Кафстан. В логове предателей, как выразился бы Прадедушка. Все эти имена надо будет занести в список.
Раск ненадолго завис, рассматривая лицо спящей Карлы. Сейчас он мог уничтожить ее одной мыслью – ночлежка Кафстана не так далеко от Фонарной. Он мог стиснуть разум в кулак и всех раздавить. Мог распахнуть под ними яму и зарыть живьем.
Раск открыл глаза. Вернулся к своему телу.
– Бастон, – негромко произнес он, и Бастон тут же вошел. Верный пес, всегда готовый явиться на зов.
– Я нашел твою сестру. Она у Кафстана.
Бастон кивнул:
– Что я должен буду сделать?
– По твоей просьбе я ее пощадил. Но мое снисхождение поневоле не безгранично. Знаю, жители Нового города ее обожают. – Лицо Раска исказила ухмылка: – Обожают ценой драконьего золота. Прадедушка захочет устроить из нее показательный пример. Жизнь будет дозволено сохранить, но сверх того ничего обещать не могу. – Бастон опять кивнул. Повернулся и вышел за дверь, на Фонарную улицу, подставляя поникшие плечи под дождь.
На столе у Раска лежал отколотый камешек.
Последний разговор. Последний пленник. В своем последнем пристанище.
– Шпат, ты здесь?
«
– Ха! А ты, друг мой, стал совсем, совсем маленьким. Когда мы повстречались, ты был великим городом, домом для многих тысяч. А нынче и муравью в тебе будет тесно.
«
Вопрос вызвал у Раска раздражение. И дело не в том, что так много недругов желало ему зла, а в том, что все они стояли друг за друга, как заколдованные, даже эти голодранцы-разбойники. Карла предпочла Братство и Бастона всему тому, что мог дать ей гхирданский князь. Шпат до сих пор первым делом спрашивает о судьбе уличной воровки, после того как Раск разбил ее в пух и прах.
Даже на
Он сломил Гвердон в противоборстве, пережил все попытки его уничтожить и все равно оставался один.
Никому нельзя верить, только Прадедушке. Только дракон понимает гнет одиночества власти.
– Еще жива, – обидчиво буркнул Раск. – Но вы потерпели крах, все вы проиграли. Дракон неуязвим. И теперь дело только за наказанием.
«
Раск покатал камешек по столу. Он знал, что Шпат – дух, призрак или еще какая эфирная сущность – у доктора Ворца несомнено найдется непостижимое уму определение, – но не мог вытрясти из головы образ махонького человечка, не выше ногтя, что поселился внутри осколка и болтается от стенки к стенке, пока Раск поигрывает камнем.
– Когда мы впервые встретились, дружище, ты почти совсем загибался. Мне не попадался никто, подступивший так близко к рубежам царства смерти. Разве ты не боишься умереть?
«
– Кроме богов.
«
– По-моему, существует естественный порядок вещей, вот какой: меньшее склоняется перед бóльшим, а большее карает и милует его по своему усмотрению. В мире есть только две истины – удача и сила, и иметь обеих на своей стороне и значит быть великим. Если я пощажу твою подругу Карильон, то посею семена собственной неудачи. Нет, она должна умереть, ибо только так Гхирдане суждено процветать.
«
– Со смертными самодержцами и безумными богами так, вероятно, и есть. Но Идж не был знаком с драконом. – Победа дракона предрешена. Он воочию наблюдал это в Гвердоне. Прочие силы – Эладора Тай со своим Перемирием, алхимики и даже боги – скованы правилами и законами, ограничены долгами и обязательствами, увязли в хитросплетениях интриг. Гхирдана же парит выше подобных уз. Неопределенность отодрана напрочь, как шкура от мяса, все сведено к простоте. Либо ты с драконом – и тогда ты часть семьи, либо чужой – тогда тебя можно использовать, ограбить или убить по соизволению дракона. Раск поднял осколочек на ладони. – А ты? Сможешь ли ты, предположим, принести присягу, как Бастон, и служить мне во всех начинаниях? Или придется поступить по совету доктора Ворца и тебя уничтожить? Что мне с тобой делать, маленький дух?
«
– Записной мученик! Ну, так я тоже страдал! Тоже терпел! – Достало его морализаторство Шпата, достала его отстраненность. Шпат уже не восседает на заоблачных нравственных высях, хрен там. Этот город ныне принадлежит Раску.
«
«
– Молчи! – рявкнул он. – Я один принимаю решение. Твоя жизнь в моих руках. – Он подкинул осколок, поймал. – Мы с Прадедушкой покидаем Гвердон. Задача исполнена; война выиграна. Мое место в небесах, вместе с драконом. Я улечу и не оглянусь ни единого раза!
Раск швырнул камешек через комнату. Открылась дверь, Бастон поймал летящий осколок, недоуменно уставился, затем перебросил назад в руки Раска.
– Босс.
– Я посылал тебя за сестрой.
Бастон ввел в комнату другую женщину.
– Тебе очень важно об этом услышать.
Эладора Тай стянула капюшон.
– Мисс Даттин. Вы крайне дерзновенны, раз пришли в Лириксианскую зону в одиночку и без оружия.
– Похоже, от Гхирданы мне не спастись даже в собственном кабинете, – фыркнула Эладора.
Раск развел руками:
– Кто знает, что за разбойник на вас напал? Может, какой шпион-перебежчик, уставший от того, что им помыкают? Как думаешь, Бастон?
Бастон пожал плечами:
– Мы никогда об этом не узнаем, босс.
– Значит, вы хотите предложить выкуп за тех, кто незаконно вмешался в дела Гхирданы? Предупреждаю, цена будет очень высокой.
– Нет, не выкуп. – Эладора потянулась к сумке. – Ваше нападение на «Манделя и Компанию» не привело к окончанию Перемирия, однако нанесло Гвердону рану. Возможно, смертельную. Алхимики гильдии…
– Что с ними? – перебил Раск.
– Алхимики съезжают от нас. Гильдмастер уже отчалил, забрав сокровища гильдейской казны. Они подписали протокол о взаимопонимании со своими коллегами в Ульбише. Ученые не покинут Гвердон все разом, но ценные производства и дальнейшие разработки должны будут переместиться в Ульбиш. Они боятся, что Гвердон отныне небезопасен, и не слишком преданы нашему городу.
Раск пожал плечами:
– Какое отношение это имеет ко мне? Мне что, припасть на колени и оплакать ваше злосчастье?
– Оплачьте свою победу. Доктор Ворц – что вы вообще о нем знаете?
Ворц нависает над ним, вкалывая свою тинктуру. Ворц проводит время в бесконечных беседах с Прадедушкой. Коротко жалит ревность многонедельной давности, когда Прадедушка объявил, что Ворц полетит вместо Раска.
– Он… ну, алхимик. Переметнулся из Гвердона, по его словам. Изгнан из вашей гильдии.
– Ворц из Ульбиша. Он – агент Стеклянного Двора. Если нужно, доказательство у меня с собой. Карильон привезла мне эфирограф Ворца, и мы смогли прочесть его переговоры. – Она поставила на столик стеклянный сосуд, составной компонент эфирной машины. – Все это время истинная цель вашей миссии заключалась не в прибыли от торговли илиастром. А в том, чтобы перекрыть эту торговлю и загнать алхимиков в распростертые объятия Ульбиша. Убедить на деле, что Гвердон не в состоянии их защитить.
– Зачем же Прадедушке от меня это скрывать? Я – Избранник дракона.
– Затем, что он не собирается брать вас с собой, – ответила Эладора. – Прадедушка намерен вас бросить.
Последний день жизни Карильон Тай с рассвета выдался ярким и почти безоблачным. Городские фабрики остановили работу, и ветры с моря развеяли смог.
Пришел Раск и разверз ее застенок. Бастон Хедансон, нагнувшись, грубо выдернул из могилы. И повел по хорошо знакомым улицам Нового города.
Шли в молчании. Из окон глядели хмурые лица: на Кари – с жалостью, на Гхирдану – с обидой, ненавистью. Здесь тлело сопротивление – даже под божественным покровительством Раска охранники-эшданцы сильно нервничали, проходя по извилистым улочкам. В небе кружили драконы, солнце бликовало на очках Избранных всадников. Раск приветственно им помахал.
Шествие приблизилось к волнолому, каменному утесу, который защищал ту часть города, что выдавалась в залив. Кари вспоминала, с каким ощущением камень встречал волну, как вода набегала и всасывалась в отводы и трещины, незримые кишки сливов и труб, остатков прежнего квартала Алхимиков. Но этим утром она была сама по себе, отрезанная от Шпата и города. Никаких голосов в голове.
Внизу на приколе ожидало «Лунное Дитя». Волны подталкивали корабль к берегу, постукивали о камень стальным корпусом. На уровне моря там выступала узкая кромка, дорожка вдоль подножия волнолома. Даже с этого расстояния Кари различала отдельные фигуры на палубе: вот Ама, ближе к носу, вот Рен – стоит позади, опекает. Длинный тощага Дол Мартайн – нижние боги, было
Но, отпуская, мазнул пальцами по ее плечу и подал знак Братства, означавший «верь мне».
Раск смотрел, как далеко внизу с «Лунного Дитяти» высаживают пассажиров. Стражники Эшданы выстраивали ильбаринских беженцев на кромке у волнолома, спинами к мрамору Нового города, приговоренных, в ожидании расстрельной команды. Жертвенных козлят, беззащитных у каменной загородки.
Чуть дальше виднелся корабль Ворца. Вне границ сверхъестественного восприятия, поэтому Раск не ощущал его так, как «Лунное Дитя». Не знал, на борту ли сам Ворц, как и не мог подслушать Дантиста, пока тот находился в море. Интересно, удалил ли Ворц очередной Прадедушкин зуб, чтобы смастерить новый кинжал?
На боку Раска висели пустые ножны.
Он поплотнее закутался в плащ, позаимствованный у Бастона. От плаща пахло потом и гарью, кожей и алхимической перегонкой.
Пахло Гвердоном.
Корабль Ворца пока не покинул воды Лириксианской Оккупационной Зоны. За ее рубежом рыскали канонерки дозора – эфирные прожекторы, а не огоньки сальников, но связывало их то же Перемирие. Они не могли пересечь оговоренных границ, не могли вмешаться. Были бессильны предотвратить забой жертв.
Источенный дырами мир порождает свои печали. Гвердон – город торговый. По записям счетных книг с площади Мужества, обмен захвата Ишмирой на загнивание в уступках и взятках окупался с прибытком. Раск явился в город, считая себя пиратским князем, Избранником дракона. Сейчас же он отравлен божественностью. Из окон пялятся недружелюбные лица. Камень доносит озлобленный шепот. Имя его стало здесь бранным словом.
Он считал, что прибыл сюда воевать. Разить как дракон – стремительный огненный всполох, крылатый ураган, прицельное стихийное бедствие. Но оказалось иначе. Он был горелкой, источником тепла для алхимической реакции и значил ничуть не более обычного инструмента.
Раск искоса поглядел на Бастона, мрачную тень, идущую в двух шагах позади. По лицу Бастона ничего не прочесть. В кармане у него пузырьки со свежей тинктурой, подготовить Раска к очередному – и финальному – чуду. Бастон тащил за собой Карильон Тай. Бледную, вялую от ран и кровопотери.
Прадедушка ожидал их в конце улицы Семи Раковин. Солнце играло на его багряных чешуйках, на золотом подбрюшье. Шрамы войны затянулись, и дракон сиял доблестью и великолепием. Клыки и когти Прадедушки – само воплощение гнева, и вид дракона, зная, что
Облик дракона напугал даже Бастона. Карильон вырывалась все отчаянней, но Бастон не ослаблял хватки, пока ее подтаскивал.
– Раск, – проурчал дракон. Затем его змеиный взор вперился в Кари: – Ворюга.
– Подонок.
Дракон вытянул шею, подводя морду к лицу Карильон. Жар его дыхания способен опалить девушке кожу.
– Ворц объяснил мне, что тебя сотворили нарочно. Чтобы пробудить и обуздать Черных Железных Богов. Я тоже был сотворен. В далеком прошлом лириксианские боги создали меня и мое племя, чтобы бичевать грешников. Я божественен, а у тебя предо мною грех. Ни один бог тебе его не отпустит. Ты прошла долгий путь к своей гибели, Карильон Тай.
Показалось еще одно шествие, его предваряли голосистые горны и охранные гимны. Жрецы Ишмиры по специальному разрешению майора Эставо перешли границу оккупационной зоны. Несмотря на духовную обработку и ритуальное усмирение, двигались они роскошно и величаво. Святые Дымного Искусника наворожили лилово-красные знамена. Жрец Благословенного Бола, бога богатства, ухмылялся, устроившись на сплошном шаре из золота, что катился сам по себе. Служители Кракена и Матери Облаков выставляли напоказ свои регалии. В паланкине ехал святой Верховного Умура, Владыки Правосудия. Рядом куталась в серое жрица Ткача Судеб.
За ними, ведомый послушниками, следовал человек в головном уборе в виде львиной пасти с самоцветами. К его обмякшей руке был примотан меч, голова безвольно крутилась. Некогда могучий, ныне пожухлый торс язвила сотня отметин, полученных в ходе прежних побед. Облезлый мех на плечах и шее обсела бледная парша. Прежде он был святым Пеш, Царицы Львов, богини войны. Святой, прикованный к мертвому божеству, – цена этому очевидна всем, кто имеет глаза.
Вперед выступил и поклонился святой Дымного Искусника. Лицо этого существа скрыто под маской татуировок, тело нелепо вытянуто и перекручено, зато прекрасные в своем изяществе пальцы сотворили из золотистого дыма арфу и потянули за струны. Инструмент заиграл привязчивую музыку, одновременно поющую человечьим голосом.
– Славься, Тэрас, древнейшее из бедствий, отец всея Гхирданы. Договор заключен. Праведное Царство не воспрепятствует твоим здешним свершениям. – Длинные пальцы, источая щупальца дыма, указали на ярко блиставшую гавань: – В обмен на злодейку. – Удовлетворение ишмирца от сделки было прямо осязаемым. Из всех враждующих участников Божьей войны Ишмира в наименьшей степени зависела от алхиморужия. Крах алхимической промышленности Гвердона для Праведного Царства просто подарок.
Прадедушка признательно качнул головой:
– С ее смертью да вернется к Ишмире удача.
С безжалостным мастерством Бастон саданул Кари кулаком по хребту, выкрутил руки и бросил на колени.
Дракон распахнул крылья, такие широкие, что протянулись через весь мир, погружая Гвердон в глубокую тень. И придвинулся к краю волнолома, наслаждаясь восходящими потоками воздуха.
Раск шагнул вперед:
– Мой любимый Прадедушка. Прошу, можно на пару слов, наедине?
Кари смотрела, как дракон сворачивает крыло, создавая полог, под который ступает Раск. Ящер обвился вокруг своего внука, необъятное чешуйчатое тулово и длинный хвост образовали стены святилища, доступного лишь для Гхирданы.
Никто иной не допускался к их речам. Никто не мог слышать, о чем они говорят.
Ишмирское священство переглянулось. Ткач Судеб что-то настойчиво зашептал на ухо Верховному Умуру. Дымный Искусник наворожил пророческие картины, но ветер дунул и их унес.
Далеко внизу боязливо переминались пленники с «Лунного Дитяти». Кари так хотела их защитить, стать Святой Карательницей еще хоть раз, напоследок, но здесь она совершенно бессильна. Даже проститься не вышло.
Бастон одной рукой придерживал Карильон за плечо, предупреждая бегство. Другая рука на оружии. Она ощущала, как под кожей громилы растет напряжение, цепенеет едва сдерживаемое насилие.
Держись. Уже вот-вот, в любой миг.
Сдавленный вопль вырвался из утробы ящера – и следом озлобленный рев.
А потом взрывное движение. Дракон развернул кольца, расправил крылья, вздыбился; в глазах горела ярость. Он навис над всеми ними, заслоняя солнце и затмевая небо.
Но Раск был быстрее. Он отскочил, увернулся, распахивая длинный плащ. Тот затрепетал на плечах, как собственные кожаные крылья, а Раск уже вскидывал свое оружие. Это оказалась долбаная громобойка. Он выпалил в упор и на мгновение скрылся в густом облаке дыма. Прадедушка истошно взревел от боли и шока. Драконья шкура достаточно сурова, чтобы отбивать пушечные снаряды и стрелы божьего гнева, но громобойка была заряжена кинжалом из драконьего зуба. Выстрел раскрошил клинок, превратив в град костяной шрапнели, бритвенно-острой, и вогнал осколки глубоко в драконий бок. Шрапнель истерзала дракона проникающими ранами, прорезав чешую и плоть под ней.
Ящер затрясся и повалился навзничь. Скользнул за край волнолома, и земное притяжение вцепилось в него, затягивая чудовище навстречу грохоту волн. Когти дракона вонзились в камень, предотвращая падение. Прадедушка набрал воздуха…
И Карильон, вырвавшись из хватки Бастона, бросилась под драконий огонь. Действуя по наитию из-за Шпата, толковавшего о том, что искупление не потеряно даже для Раска, она сплела свои пальцы с его, и в этот миг снова прозрела весь Новый город, прозрела окрест себя этот чудесный оазис.
Дракон взревел и выпустил пламя, но у Кари уже было наготове оборонное чудо. Вывертом божественной длани она обратила огонь на Новый город, перенаправила телесное поражение с себя и с Раска – двое святых укрылись за одним и тем же занебесным щитом. В этот раз получилось отвести разрушение от поверхности, подальше от заселенных частей Нового города. Она поймала огонь и закопала его. Земля вздрогнула, когда в нижних полостях загремели взрывы украденого пламени.
Бастон пригнулся за стенкой. Ишмирские жрецы с криками понеслись обратно по улице. Они отчаянно голосили псалмы, призывая своих богов, но на чужой вотчине и после усмирительной обработки их зов вряд ли услышат.
Карильон закричала в огне – чудо начало взымать свою плату. Запас городского волшебства уже истощился. Через Раска она могла подпитаться лишь скудным осадком кучки тел с Фонарной улицы. Как и чародею, расход вменялось возмещать своими кровными монетами души и тела.
И в этот миг Раск мысленно потянулся, и изувеченный драконий бок разметал смерч.
Зуб дракона был не единственным зарядом громобойки. Еще в оружие заложили пригоршню щебня, отколотого от живой кладки Нового города – Шпатовой переродившейся плоти. Под действием чуда обломки извергли сотворенный камень, известковые ростки и корневища раскинулись метастазами под шкурой рептилии. То чудо, что порушило крепость Манделя, теперь пронзало дракона.
Драконы не боги.
Драконов можно убить, и они уже не вернутся.
Прадедушка в агонии всплеснул крыльями, раз, другой, борясь с внезапной тяжестью камня. Потом он упал и, рушась, надломился, одновременно разбухая и крошась изнутри. Величественные останки Прадедушки врезались в воду, драконья кровь дождем оросила гавань, шипя на волнах. Катерки городской стражи встревоженно заметались вокруг исполинской туши. Буруны от удара притерли «Лунное Дитя» к берегу. Волнолом окутали густые облака дыма и пара.
Раски подскочил к краю почерневшей от пламени стены и взвыл животным воплем.
– Я сделал все, что ты просил! – заорал он горе мертвой плоти внизу. – Я для тебя пожертвовал всем – и все это время был для тебя
Он повернулся к Кари. Подал руку, помогая подняться, ликование исказило его лицо сумасшедшей ухмылкой.
– Теперь слушай, – зашипел он ей на ухо. – Прошлым вечером я договорился с твоей кузиной! Она предоставила доказательства, что Ворц работает на Ульбиш. Они сговорились с Прадедушкой и меня предали! Предали Гхирдану, предали Лирикс. Всех. Я возьму торговлю илиастром в свои руки и обеспечу поставки для гильдии. Но ты… – Он стер с лица пепел. – Ты должна бежать! В Исповедальном порту ждет лодка. Такова сделка – всем объявят, что это ты, Святая Карательница, убила дракона! В это поверят – ты же прикончила Пеш.
– Я только приехала домой. Нельзя…
– Уезжай! – настаивал Раск. – Или навлечешь гнев обоих – Гхирданы и Праведного Царства – на свой прелестный, мать его, городок!
Кари хотелось заорать. Сквозь просветы в дыму виднелись искристые воды залива, а за ними – открытое море. Уже не побег, не новая жизнь в благословенной безвестности, но вечное изгнание.
«
– Хорошо заботься о Шпате вместо меня. А не то приплыву назад и убью.
Он обхватил ее ладонь:
– Непременно.
И тогда из дыма и пепла вперед шагнул Бастон Хедансон. Драконий огонь обширно его зацепил – правый бок отвратительно обгорел, рука и половина лица почти обуглились. Но левой он поднял пистолет и держал его исключительно твердо.
Его сапог с хрустом раздавил выброшенный флакон.
– Ты посмел пойти против дракона, – сказал Бастон. – По законам Гхирданы, твоя жизнь станет тому расплатой.
И выстрелил. Пулей, вымоченной в снадобье Ворца. В крови Карильон.
И Раск тоже упал.
Кари краем глаза увидела пистолет, вспышку выстрела. Повернулась, но Раск уже заваливался на спину, утягивая ее за собой. В эту долю секунды она призвала на помощь старую уловку святой – попыталась прикрепиться к камню Нового города, – но трюк не сработал. У Шпата не было сил сотворить чудо, а может, пламя дракона кругом выжгло все волшебство.
Раск все держал ее за руку, в падении вынося за край волнолома обоих.
Миг головокружения, и Кари переваливается через край.
И вот уже падает.
Летит навстречу волнам и скалам.
Все вокруг завертелось колесом – море, небо и город. Шпат описывал свое падение с Морского Привоза, и она на миг опять перенеслась туда, назад в Кризис, назад к Черным Железным Богам. Возникло чувство, будто Кари наблюдает со стороны, как падает вместе с Раском.
Но вдруг… Раск перестал падать. Кольцо на его пальце сияло колдовским светом, и он опускался вниз плавно, как листок на легком ветру.
Однако Кари рухнула камнем до самого дна.
Возобладали инстинкты. Возобладали навыки тренировок. Раск оторвал ладонь от Кари и активировал кольцо Самары. Его падение затормозилось, вмиг перейдя от полета вниз головой к аккуратному спуску. Но Карильон неудержимо падала.
Вертелась, переворачивалась, пока не кончился обрыв, не кончился пустой воздух. Раск приземлился мягко, по колено в прибой, возле той кромки у основания волнолома. Сейчас белый камень пачкали красные пятна.
Набежала волна, принимая изломанное тело Кари.
Кровь на воде, столько крови, не понять чьей – его, Карильон или дракона. Сверху валилась зола. Новый город высился над головой, как гора, готовая опрокинуться, но на камне сверкало солнце, и сердце щемило от такой красоты.
Снизу, с земли, Гвердон поистине был прекрасен.
С «Лунного Дитяти» долетали крики, люди брели к нему через прибой. Из-за туши Прадедушки выплывал катер. Кровотечение в ране начало слабеть, кровь с крупинками гравия липко сочилась меж пальцев. Хворь спасла, сообразил он. Каменные пластины остановят и пулю. Он будет жить.
Он рассмеялся, на губах полопались кровавые пузырьки. Он обречен побеждать. Пускай Прадедушка мертв, Избранник остался. Какой-то бог ниспослал на него и удачу, и силу, и поражение невозможно! Посмотрите на его свершения! Он бросил на колени огромный старинный город! Убил дракона! Поверг всех, кто противился, – самого дракона, вы слышите!
Раски припал на колени. Что же ему еще уготовано?
Амулет на шее – отнятый у Кари – судорожно дернулся, будто живое создание. Рядом на воде почернела кровь, заплясав текучей тенью на волнах. И Раск наконец осознал, какой именно бог благословил его и хранил.
Сзади приближался шум моторной лодки Ворца, но алхимик появится слишком поздно.
Раск раскрыл объятия, и тьма обернула его, воздвигаясь вокруг, как черные крылья.
СЕСТРА / ДОЧЬ / ПРЕДВЕСТНИЦА – издалека, через весь город, звали разбитые колокола. Изломанные колокола взывали к изломанному телу. Кари слышала их, как слышала всегда. Зов Черных Железных Богов гнал ее в море, где для нее нашелся приют на «Розе». Позже, когда закончился Кризис, присутствие в сознании Шпата оградило ее от последних колоколов. Тогда наконец-то призыв богов смолк.
Ей очень, очень хотелось жить. Она так долго билась за то, чтобы вновь обрести себе дом.
«
Сейчас, умирая, Кари слышит их вновь. Тянется к колокольному звону изо всех остатков слуха. Называет Черных Железных Богов по именам, шепчет их последним дыханием, выжимая воздух из пробитых легких, меж раздробленных ребер, сквозь рваные губы. В безысходном, отчаянном признании прав на наследие семьи Тай.
Святая Воровка. Святая Карательница.
Святая Черного Железа.
Карильон Тай, как с веретена, сматывает с себя прежний сломленный облик и похищает другой.
Миновали месяцы. Алхимики, чайки и прочие падальщики обглодали драконий остов начисто, только в отлив еще виднелись отдельные кости.
У гвердонских причалов заметно убавилось суеты. Все меньше судов проплывало мимо костей дракона. Поезда и повозки катились на юг, унося богатства и знания алхимиков, – и не возвращались. Город впадал в усталую, унылую тоску. Которую вымещал сам на себе, разделяясь внутри. Район ополчался против района, зона против зоны. До прямой войны не доходило, но цвели ревность, подозрительность, недоверие. Все знали, не проговаривая вслух, что город был отныне отвержен. Маревые Подворья и новый квартал Алхимиков стали близнецами по запустению, скоплениями недостроенных либо недоразрушенных промышленных фабрик. Гильдия алхимиков правила Гвердоном – в открытую или нет – без малого пятьдесят лет – и вот ушла. Город потерял свой живой дух.
На какое-то время вошли в обыденность самоубийства на площади Мужества. Разоренные спекулянты валились с высоток, как осенние перезрелые яблоки.
Но если в чем-то Гвердон и разбирался, то это в коммерции. Кто-то всегда готов покупать. Кто-то на всем готов навариться. Например, Хайт: с упадком Гвердона власть Короны Хайта над северными краями крепла. Соседи по ХОЗ тоже почуяли выгоду от спада. Церкви Хранителей множились, а королевское влияние ширилось, тогда как парламентское сокращалось. Новая поросль сборщиков алхимсырья, подражая Дредгеру, обшаривала обломки цехов Манделя и другие развалины ради металлического лома и всяких диковин.
Братство тоже выгадало от этого упадка. В конце-то концов, Новый город – город воров. Да,
Оставались сальники, но и их было намного меньше прежнего. Строить новые сальные чаны дорого, а парламенту больше не перепадало лишней монеты. К тому же закрытие фабрик выгнало на улицы Мойки новых безработных. Люди Бастона шастали среди них, заводили разговоры об Идже и Карле, о других беззаветных мучениках. Этой зимой Гвердон сотрясал ропот недовольства – увы, никто не знал, как поправить дела. Процветание кончилось, и город перестал быть безопасным убежищем. Что это за Гвердон, если его улицы не куют серебра, а заводы вообще ничего не куют?
Будущее представало неопределенным и зыбким. Полотно судьбы города распускалось.
Миновали месяцы, и вот корабль из Ильбарина причалил в Исповедном порту.
Чародейка с опаской шла по городским улицам. Прежние маршруты для нее были закрыты. Скажем, старый притон Братства теперь оказался за забором ИОЗ, и окрестные аллеи изменились до неузнаваемости. На улице Вальдера, где она проживала когда-то, вторжение превратило дома в ветхие сараи. Некоторые частично перестроили; один обнесли желтой лентой, трепещущей на ветру. Так отмечали зараженные алхиморужием участки. Лента со временем выцвела и при касании шелушилась. Не имеет значения.
Плакат на стене рекламировал чародея по найму. Ползущего. Она слыхала, что те вернулись в Гвердон, заполнять свободные после ухода научной алхимии ниши. Их нанимали богатые дома наверху, на Брин Аване, и, побилась бы она об заклад, главари преступных сообществ с Пяти Ножей. По сути все так же, как в первый приезд.
Она свернула, забирая на юг, параллельно улице Сострадания. Мимо ехала карета с парой рэптекинов в упряжи. При виде экипажа чародейке стало не по себе, и она заскочила в таверну. В тени у стен маячили полузнакомые лица, но ее обожженную заклинаниями внешность никто не признал. Все же за пару монет она добыла нужные сведения.
И снова двинулась на юг, к сиянию громады Нового города.
На границе проводился досмотр. Неопрятные стражники ходили в гражданском, единственный знак их власти – прилепленный к стене потрепанный приказ за подписью майора Эставо. Никто из стороживших границу ЛОЗ, судя по выговору, лириксианином не был. Сперва ее отказывались пропустить, вымогая солидную взятку, – сказали, просрочено разрешение на применение чар, – но старый опознавательный жест Братства, стоило его показать, отворил городские ворота. Куда, на фиг, проще, подумала она, чем гримуар доктора Рамигос.
На Фонарной улице она повстречала первое знакомое лицо. Дол Мартайн подходил осторожно, не забыв о могуществе ее чар.
– Так и понял, что это ты, со слов пограничной стражи. Приехала мутить воду, ведьма?
– Приехала рассчитаться с долгами. То есть в самом деле отдать долги. Если б имела в виду «за что-нибудь отомстить», сказала бы сразу. Пора закрывать счета.
– Хорошо. – Мартайн чуточку повеселел. – Это связано с Ильбарином?
– Нет. Не совсем. – Она подняла глаза на завитые шпили. Свет упал ей на лицо, и, все разглядев, Мартайн вздрогнул. – Здесь безопасно?
– Нигде не безопасно. Но пока что тут терпимо. – Какие-то прохожие удивленно уставились на странный наряд Мири, и Мартайн отогнал их, угрожающе зарычав. – Карильон говорила, что ты вытащила ее из лагеря.
– Она здесь?
Мартайн покачал головой:
– Она погибла. Сразу, как только мы прибыли. Упала с волнолома. Я видел своими глазами, мы все там были. Все, кто доплыл на «Лунном Дитяти». Спасла нас от дракона и разбилась о скалы. – Он вздохнул, потирая ладони о штаны. – Я так и знал, что рано или поздно она расшибется насмерть. И не раз говорил капитану. То на снастях, то на крыше – вниз не стащишь. Вечно лазила, вечно бегала.
– А Ворц? – скрыть ноту омерзения в голосе не удалось.
– Убрался. Его люди выловили из моря того драконьего парня, Раска, и они сбежали. Слыхал, что уехали в Ульбиш.
– В Ульбиш, – повторила она.
– Ты искала Ворца?
– Счета надо закрывать, но это тебя не касается. – Она сняла перчатку, осторожно стягивая за каждый палец, чтобы не надорвать кожу. Изуродованной чарами ладонью потрогала стену. – Надо встретиться с боссом, да поживее.
Мири не ожидала, что новый мастер окажется… такой молодой. Лицо тоже было отдаленно знакомым. Она сидела за массивным столом в доме на Фонарной улице. В богатых одеждах, на горле самоцветная застежка, как у почтенных хозяев гильдий.
– Вы – дочь Хедана, верно?
Лицо хозяйки оставалось бесстрастным.
– Я тоже вас помню. Вы – чародейка Хейнрейла.
– А он…
– Теперь я – мастер Братства. – Она качнула золотую табакерку, единственное украшение стола.
– Вы не приняли пепел?
– Приняла. Но дракон, которому я присягала, мертв, а мой брат предложил Тайрус и Каранчио сделку. Им ничего не оставалось, как согласиться. Так Братство пришло с Гхирданой к взаимному пониманию. Теперь это снова наш город.
– А ваш брат?
– Он посмел пойти против Гхирданы. Ему пришлось уехать.
– Понятно. Я не стану ни во что вмешиваться. Долго здесь не пробуду. С Гвердоном я давно завязала.
– Так зачем вы приехали?
– У меня долг перед Карильон Тай.
– Она погибла, – сказала Карла. – Упала с волнолома, и море забрало ее. Тело смыло с берега.
– У нее был друг. Шпат.
Карла встала:
– Хотите, покажу вам его могилу.
В темном подвале стоял бы отратительный смрад, чувствуй она еще запахи.
– Осторожно, не споткнитесь, – предупредила Карла, и Мири сотворила призрачного светлячка. На полу подвала тут и там торчали могилы, проломленные кирками в твердом фундаменте и наспех засыпанные, этакие городские курганы. Карла подвела чародейку к той, что нужно, – открытой. Внутри покоился один маленький камешек.
– Я не знала, что с ним делать, – сказала Карла, внезапно занервничав. – Кажется, он был тут, внутри. Не знаю. С нами он никогда не говорил. Только с Раском.
Мири встала на колени в подвальную пыль и принялась выписывать на полу сложный иероглиф.
– Ему не нужно со мной говорить. Только выслушать.
Далекое рассветное зарево.
Не рассветное.
Колдовское. Свечение эфира, незримое солнце. Оно стаскивало Шпата опять воедино, собирая разрозненные части. Обрывки восприятия оголодали – как крысы ползли сквозь стены того, что раньше звалось его разумом.
Голос чужой, но света хватало, чтобы его внимание не рассеялось.
Он мог ненадолго нанизать осознание себя на лучик этого света. Вспоминая, каково это – быть.
– Я ездила к наставникам-колдунам из Кхебеша. Я рассказала им все, что знаю о Помойном Чуде. О Новом городе, Святой Карательнице. Все, что известно о трудах Джермаса Тая, о сотворении Карильон. Рассказала все.
Как бы объяснить попонятней?
Боги – это узоры. Течения в безвременном колыхании эфира. Живые заклинания, если тебе проще так о них думать. Помыслы смертных возбуждают эфир. Отдельные личности скорей не берутся в расчет, однако и одна верная мысль способна сотворить заклинание. А если смертных очень много… Из коллективных мыслей рождаются боги. В узоры своей занебесной сути они направляют молитвы, закачивают осадок мертвых душ. Вот что поддерживает движение богов в эфире. Узор рисует сам себя, снова и снова.
И вот есть ты. Смертная душа, которую наделили накопленной мощью целого пантеона. Наставники не поверили, когда я сказала им, что ты выжил в чуждой форме. Ты – аномалия, Шпат Иджсон. На перепутье между смертным и богом.
Так как же, если ты не бог, марионетке Ворца удавалось приносить тебе жертвы? Не Черным Железным Богам. Тебе лично.
Моя теория – и наставники согласились со мной – в том, что ты нарочно сдерживаешь себя. Ты застрял между смертным миром и занебесьем: между волшебным, бесконечно обновляемым образом вне времен – и смертным разумом, зацепившимся за вещественный мир, за текущее время. Перед тобою есть выбор. Ты можешь распрощаться с прямолинейным сознанием, прекратить цепляться за якоря вроде Карильон, вроде своих воспоминаний. Ты разучишься думать, по крайней мере как раньше, но продолжишь существовать. Станешь… узором. Живым заклинанием. Если люди поклонятся тебе, ты будешь наращивать мощь, влиять на судьбу. Может, даже заводить святых, через них мыслить. Как Пеш была всеми войнами, как Матерь – это каждый милосердный поступок, как Повелитель Вод – ильбаринское море, ты будешь… Что ж, я тебя не знала, Шпат Иджсон. Не ведаю, каким богом ты можешь стать. Самовластным тираном или кем-то еще. Может, кем-то добрым. Не знаю.
Или оставайся как есть. Я наколдовала этот маяк, чтобы тебя призвать, и могу высечь его в тверди, сделать волшебство продолжительным. Какое-то время оно сохранит тебя целым. Будет тебе новым якорем, искусственным, как бы святым, будет твоему сознанию ориентиром. Рано или поздно заклятие истощится… но ты истощишься раньше. Твое смертное тело давно мертво; в твоих мыслях течет похищенная сила Черных Железных Богов и немного подношений Гхирданы. Может, с новым трупным осадком и удалось бы продержаться подольше, но усваивать его чистым у тебя не получится. Людские помыслы – сплошная грязь.
Да. Вот такие дела. Я даже не знаю, слышышь ли ты меня или ушел совсем далеко. Если можешь ответить, подай мне знак.
Этот город пришел в упадок и остро нуждается в воодушевлении, в духовном подъеме. Мечта о Новом городе вот она – гниет, разлагается. Да, теперь здесь город воров, но воров в духе Хейнрейла, в духе драконов. Тех, что отбирают у нищих и обездоленных, а не у гильдий и богатых купцов. Идж писал о другом пути. Шпат вообразил себе мятежных святых, праведных разбойников. Представил, как защитники проулков и сточных канав, требуя справедливости, свергают продажные гильдии. Как сальников и прочую жестокую нечисть уничтожают, а безумных богов выдворяют из города.
Священная революция.
Но Шпат Иджсон – не его отец. Да, сын прожил в плену светлых мечтаний Иджа всю жизнь и всю временную жизнь после смерти в придачу. Да, он служил памяти об отце, точно так же, как Раск служил дракону, считал себя избранным воплотителем грез о справедливом Гвердоне.
Но по собственным лекалам. Не таким, как у Иджа.
Шпат собрал воедино все оставшиеся у него силы. И невидимым перстом вывел на стене подвала, выжигая послание в камне:
Я БУДУ ЖДАТЬ ЕЕ.
© Н. Рокачевская, перевод на русский язык, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
Моему малышу, чья неустанная энергия и любовь приносят бесконечную радость, а долгий дневной сон позволил мне написать эту книгу
Еще до того как я научилась ходить, меня пытались убить четыре раза. И семь раз до того возраста, с которого у меня появились первые воспоминания об окружающем мире. С тех пор я постоянно жила в страхе, но гораздо сильнее в мою душу врезались острые шипы злости.
Я не делала ничего плохого, просто жила. С неправильным лицом и неправильными глазами, неправильными предками и неправильным именем. Я всего лишь была принцессой Мико Ц’ай. Но этого оказалось достаточно. Не проходило и дня, чтобы я не гадала – а вдруг именно сегодня убийцы добьются успеха.
Каждую ночь я спала с кинжалом под подушкой, который утром прятала в замысловатые складки своего пояса-оби, чтобы постоянно его чувствовать. И мечтала. Впервые в жизни я приблизилась к мечтам настолько, что почти могла их ухватить. Мы ехали на север вместе с императорским двором. Император Кин собирался объявить имя своего наследника.
Как обычно в путешествиях, я вставала, пока весь постоялый двор еще спал, только императорская гвардия несла дозор. Во дворце гвардейцы обычно торчали в дверных проемах, но здесь императора не защищали толстые стены, и охранники болтались повсюду. И в главном доме, и во дворе, перед конюшней, на кухне и в комнатах для прислуги. Когда я шла к купальне, по-прежнему ощущая тяжелый кинжал в складках халата, двое молча опустили головы в знак почтения.
Почти всю крохотную купальню занимала глубокая каменная ванна, укрыться можно было только за несколькими лакированными ширмами. Я медленно обошла их по кругу сквозь пар, чтобы проверить, остановилась в дальнем углу, взяла из корзины горсть сухих цветов и бросила в воду. Лепестки рассыпались, словно розовая пыль, припорошенная белым снегом, но иллюзию горного озера нарушил стук лопаты внизу – кто-то перебрасывал уголь.
Убедившись, что я одна, я скинула халат и скользнула в купель. Хотя от сырых камней поднимался пар, вода оказалась еле теплой, я поежилась и оглянулась на свой халат, взбодрившись при виде обозначившегося под складками ножа.
Но только я сомкнула веки, как у двери послышались чьи-то быстрые шаги. Я резко открыла глаза. Убийца не стал бы так шуметь, но я все-таки протянула руку за кинжалом, прежде чем увидела госпожу Сичи Мансин.
– Ой, ваше высочество, простите, я не знала, что вы здесь. Я могу…
– Не беспокойся обо мне, Сичи. В ванне хватит места нам обеим. – Я раскинула руки над водой. – Хотя должна предупредить, она не такая теплая, как кажется.
Она вздернула нос.
– Да уж, тут весь императорский двор поместится.
– Я все же надеюсь, что весь императорский двор сюда не явится.
– Только не это. Лучше не знать, как лорд Растен выглядит голышом.
Произнося эти слова, Сичи развязала свой халат – без капли смущения, которое чувствовала бы я, окажись на ее месте. Она совершенно не торопилась войти в воду и скрыть изгибы своей фигуры. Оказавшись рядом со мной, она преувеличенно поежилась.
– Ого, а вы не шутили насчет температуры.
Еще раз вздрогнув напоследок, она прислонилась к камням, так что над водой остались одни плечи. По длинной шее заструились похожие на чернильные потеки мокрые пряди, а остальные волосы она сколола золотым гребнем в нетугой пучок на макушке. Сичи была на четыре года старше меня и моего брата-близнеца Танаки, а при дворе жила после своей помолвки с ним, устроенной сразу после его рождения. Если меня он со смехом называл драконом в клетке, то она в таком случае была певчей птицей в клетке – красавица скорее не внешне, а манерами: как она двигалась, разговаривала и смеялась, как поворачивала голову и складывала руки, как грациозно танцевала по миру.
Я завидовала ей почти в той же степени, как и сочувствовала.
Сичи как будто прочитала мои мысли, потому что вздохнула и придвинулась ближе.
– Коко, – она обдала мое ухо теплом дыхания. – Принц Танака никогда ни о чем мне не говорит, так что…
– Мой брат…
Пальцы Сичи сжали мое плечо.
– Тс-с, я знаю. Послушай… Мне просто… Мне просто нужно узнать то, что знаешь ты, и я уйду. На церемонии его величество объявит Танаку наследником? Наконец-то благословит наш брак?
Я повернулась и встретилась с ее испытующим взглядом. Пальцы крепче сжали мое плечо.
– Так что же? Пожалуйста, Коко, расскажи мне все, что ты знаешь. Это… это важно.
– Ты что-то слышала? – спросила я едва слышным шепотом, хотя была уверена, что мы одни – лишь внизу продолжал громыхать лопатой кочегар.
– Только слухи. Что его величество хочет заключить договор с чилтейцами, а они требуют сначала определить порядок наследования.
Я этого не слышала, но предпочла кивнуть, а не сообщать ей.
– Сегодня я уезжаю навестить семью, как делаю каждый год, – продолжила она, не дождавшись ответа. – Я хочу… Мне необходимо знать, получить хотя бы какой-нибудь намек. Что ты знаешь?
– Ничего, – ответила я, вложив в единственное слово все годы неуверенности и разочарований, годы страха и осознания того, что за мной и Таной следят повсюду, куда бы мы ни пошли, что до сих пор нас оберегало лишь материнское влияние при дворе. – Совсем ничего.
Сичи погрузилась глубже, и вода покрыла ее плечи, словно для защиты от неопределенности.
– Ничего? – Она вздохнула, и по воде разошлась рябь от ее дыхания. – Я думала, ты что-то слышала, но он не говорит мне, потому что…
Она запнулась. Сичи, как и я, знала, что мы обе не только живем рядом в дворцовой клетке, но и ощущаем себя невидимками.
Я покачала головой и выдавила из себя улыбку.
– Передай своим родным от нас все положенные слова, ладно? – сказала я, и у меня заныло сердце, так что пришлось сменить тему. – Наверное, твоей матери тяжело приходится, когда и ты, и твой отец живут при дворе.
– Да, она говорит, что для нее вся жизнь – в моих письмах, потому что отец вечно занят военными действиями и пытается запомнить, когда нужно послать новые приказы окружным командирам и высчитать жалованье генералам.
С тех пор как ее отца назначили министром Левой руки и командующим императорской армией, Сичи редко с ним виделась. Она жила при дворе под присмотром императора, который таким образом обеспечивал верность министра и мог манипулировать будущей женой моего брата.
Сичи продолжала щебетать, словно поток болтовни о пустяках мог подкрепить ее первую нашептанную мольбу о помощи. Я могла бы заверить ее, что такие планы существуют, что Танака очень, очень близок к получению трона, но не доверяла даже Сичи. И хотя она была моей самой близкой подругой, если все пойдет по плану, Сичи никогда не станет моей сестрой.
Я боялась сболтнуть что-нибудь лишнее, а потому побыстрей завершила мытье, извинилась и выбралась из воды, без единого намека на грацию, присущую Сичи. Мне всю жизнь твердили, что я дылда с нескладной фигурой, мои запястья слишком широкие, а плечи слишком угловатые, и я поскорее схватила полотенце, не заботясь об изяществе, и обмоталась им, как будто оно может что-то скрыть. Сичи наблюдала за мной, и, когда наши взгляды встретились, на ее губах появилась печальная улыбка.
Постоялый двор уже начал просыпаться. Из кухни доносился звон кастрюль и сковородок, у центрального колодца болтали слуги, подставляющие кувшины и ведра. При моем приближении все умолкали и кланялись под неусыпными взглядами императорской гвардии, усеявшей двор. Другим постояльцам не позволялось останавливаться на постоялом дворе одновременно с императором и его придворными, так что главные ворота были заперты, но гвардейцы все равно держали ладони на рукоятках мечей, посматривая на все, что движется.
Инь уже надела дорожное платье и поджидала меня с гребнем и суровыми упреками – почему это я ушла в купальню без нее.
– Я вполне способна помыться без помощницы, – сказала я, опускаясь на колени на коврик перед ней.
– Да, ваше высочество, но ваше достоинство и честь требуют присутствия помощницы. – Она запустила гребень в мои влажные волосы и тут же дернула за колтун. – А я могла бы лучше помыть вам волосы.
За дверью раздался какой-то шорох, и я напряглась. Обычно ежегодная поездка в Кой утихомиривала мои страхи, но на этот раз слишком многое стояло на кону. Инь, похоже, не заметила ничего необычного и продолжала меня расчесывать, но я была настороже, и, пока она делилась полученными от местной прислуги сплетнями, я прислушивалась к шарканью шагов и шуршанию одежды.
Однако нас никто не потревожил, пока не проснулись другие придворные, и тогда в коридорах зазвенели шаги. Когда я оделась, две служанки принесли мне завтрак на длинном подносе, который они держали вдвоем. Пока я ела, Инь упаковывала мой багаж, а служанки скатали циновку для сна. Такого рода домашняя суета всегда усыпляла мои страхи. Я вдохнула поднимающийся от чашки пар.
Во дворе громко созывали носильщиков, и я подошла к окну как раз в тот момент, когда из главной двери таверны вышла Сичи. По такому случаю она нарядилась в прекрасное платье из струящегося и переливающегося в утреннем свете шелка. Я успела взглянуть на нее лишь мельком, прежде чем она с прирожденным изяществом села в ожидающий паланкин и скрылась за шторками.
Принесли и другие паланкины, а также вывели императорского коня – значит, скоро нам придется сесть в экипаж и провести в пути еще один бесконечный день. Танака опять будет ворчать. Эдо попытается его развлечь. А я так заскучаю от них обоих, что начну пересчитывать каждую пройденную милю.
Танака еще не вышел из своей комнаты, и, когда прозвучал гонг, я постучалась в его дверь. Из-за крепких бумажных панелей не донеслось ни звука, и я наклонилась вперед.
– Тана?
Мое сердце гулко забилось в тишине.
– Тана?
Я раздвинула дверь. В центре погруженной в полумрак комнаты распростерлись на циновках Танака и Эдо, их одеяла были скомканы, а руки тянулись друг к другу через разделяющую их щель. Эту картину я видела бессчетное число раз, но сейчас они были не одни. У головы моего брата склонился человек в сером. Занеся над ним кинжал. Маленький. Острый. Который легко спрятать. Из моих легких вырвался беззвучный крик, и при мысли о том, что я ничего не могу сделать, меня поглотил страх. Если бы у меня при себе было хоть пятьдесят ножей, это ничего не изменило бы. Я вошла слишком поздно, и мне осталось лишь смотреть, как кинжал вонзается в моего брата и уносит его жизнь.
Однако нож не сдвинулся с места. Даже не дрогнул. Убийца поднял голову. И наконец-то мой первобытный страх перерос в хриплый вопль, а убийца застыл на долгое мгновение, пока в коридоре раздвигались двери и раздавался стук бегущих ног. Танака резко проснулся, и лишь тогда убийца дернулся и бросился к окну. Я метнулась вслед за ним, чтобы не дать ему ускользнуть, но споткнулась о ноги Танаки, когда он попытался встать. Хлопнули ставни. Комнату затопил солнечный свет. А за ним хлынули голоса, как будто в дверь начала ломиться вся находящаяся в здании прислуга вместе с десятком императорских гвардейцев.
– Что случилось, ваше высочество? – спросил первый.
Его пытливый взгляд обшарил комнату. Другой гвардеец ухмыльнулся, оглядев меня с ног до головы. Третий закатил глаза. Ни один из них не видел убийцу, а может, никто просто не желал его видеть. Эдо сел, обхватив руками колени, а Танака по-прежнему сонно моргал.
– Ничего не случилось, – сказала я, пытаясь придать лицу презрительное выражение. – Наступила на острый кусок тростника в циновке, вот и все. Займитесь своими делами. Нельзя заставлять ждать его величество.
– Ненавижу торчать в этом тесном экипаже, еще один день в пути убьет меня гораздо вернее, чем любой убийца, – сказал Танака, вытягивая ноги на пустое сиденье рядом со мной. – Надеюсь, его величество доберется до Коя уже сегодня. Ему-то хорошо весь день скакать на свежем воздухе.
– Ну, когда сам будешь императором, то сможешь ездить, куда пожелаешь, – ответила я. – Я-то уж точно.
Танака скрестил руки на груди.
– Когда? Хотел бы я обладать твоей уверенностью, сестренка. Сегодня утром стало ясно, что его величество по-прежнему хочет от меня избавиться, а если император жаждет моей смерти, то вряд ли объявит наследником.
Прошел почти год с последней попытки нас убить, и сегодняшний убийца потряс меня больше, чем я осмеливалась признаться самой себе. Будущее виделось ясным, а план простым – даже чилтейцы требовали у его величества объявить наследника. Я была так уверена, что мы нашли способ выкрутить его величеству руки, и тут…
Сидящий рядом с Танакой Эдо одарил моего брата таким взглядом, который мог бы расплавить лед, но в ответ покраснели только мои щеки. В их взглядах было столько подлинного взаимопонимания и привязанности, что мне пришлось отвернуться. Меня тоже мог прикончить еще один день в пути, если и впрямь возможно умереть от разбитого сердца, как прекрасные дамы из поэм.
Эдо перехватил мой взгляд и улыбнулся, хотя и только вполсилы от приберегаемой для Танаки улыбки, но все равно мое сердце заныло при виде его прекрасных черт. Эдо обладал классическим точеным профилем кисианца, но служанки боролись за право принести ему воду для умывания не из-за его носа, скул или глаз с длинными ресницами, а из-за того, как любезно он благодарил их за службу – словно не был старшим сыном самого влиятельного герцога Кисианской империи.
Чтобы не вызвать его полную извинений улыбку, я предпочла выглянуть в окно, ведь, в отличие от Танаки, Эдо не был слепцом.
– На церемонии его величество объявит наследником его светлость Батиту, – продолжил Танака, хмуро уставившись на свои сандалии. – И выдаст за него замуж Сичи. Прошло уже два года с тех пор, как Батита потерял жену. Хотя министр Мансин этого и не одобрит. Они с дядей Батитой на ножах с тех пор, как император Кин назначил Мансина командовать армией.
Эдо выразительно поморщился, чтобы заставить его прекратить изменнические речи. Он слишком хорошо знал, насколько это опасно. Ко двору его приставили еще ребенком, и вместо игрушек он развлекался с дедушкиным перстнем с печатью. Как и Сичи, он стал придворным императора, вызывая всеобщую зависть. Слово «заложник» никогда не слетало с губ улыбающихся придворных подхалимов.
Как всегда, по обеим сторонам экипажа скакали четверо императорских гвардейцев, сменяясь на каждой остановке. На плаще ближайшего темнели пятна пота, а лицо покрывала испарина, но на его губах все равно сияла улыбка, без которой я редко его видела.
– Снаружи капитан Лассель, – сказала я, и эти слова оборвали разговор куда быстрее, чем любые молчаливые предупреждения Эдо.
Через мгновение Танака уже выглядывал из-за моего плеча через решетчатое окошко. Капитан Лассель не замечал, что мы за ним наблюдаем, но из-за вездесущей полуулыбки казалось, будто замечает, и за это я ненавидела его еще сильнее. Та же улыбка сияла на его губах, когда он извинялся, что во время его караула в мою спальню прокрался убийца. За три года мое недоверие ничуть не уменьшилось.
Танака переместился к другому окну, выглянул из-за плеча Эдо и сказал:
– С этой стороны – Киа и Тороно.
Самые юные и недавно поступившие на службу гвардейцы, присягнувшие императору лишь год назад.
– Это мало что меняет, – заметила я.
– Мне кажется, Киа на маминой стороне. Насчет Тороно я не уверен.
И снова Эдо шикнул на него, а я продолжала рассматривать горделивую фигуру капитана Ласселя верхом на коне. Однажды капитан обнаружил меня стоящей у тела убийцы, кровь из раны на локте заливала всю мою руку. В четырнадцать я была уже ростом как взрослая, но обладала присущей подросткам неуклюжестью и неуверенностью, так что не могла сдержать слезы. Он послал за горничной и убрал труп, а я с рыданиями его поблагодарила. Злость родилась позже.
Экипаж начал замедлять ход. Капитан привстал в стременах, но из окна я не увидела ничего, кроме нашего каравана придворных. Лошади, экипажи и паланкины, флаги, вымпелы и шелка.
– Мы останавливаемся? – спросил Танака, по-прежнему выглядывая в другое окно. – Только не говорите, что мы делаем привал на ночь, потому что сейчас разгар дня.
– Вряд ли, – отозвался Эдо. – Ближайший постоялый двор как минимум в трех милях от Полей Шами. Наверное, император остановился, чтобы вознести хвалу богам.
Поскольку мы находились далеко от авангарда императорской кавалькады, я не разобралась, где мы, пока не услышала Эдо, но как только с его губ слетели эти слова, за окном появились первые цветы канашими, их бледные лепестки рассыпались на обочине, как брызги снега. В честь каждого солдата, погибшего в сражениях за покойного императора Отако, посадили один цветок. Именно здесь императора Тянто Отако захватил и казнил за измену тот самый человек, чью голову сейчас украшала корона и чью фамилию мы носили, хотя и не имели с ним общей крови.
В детстве матушка прошептала мне на ухо правду, и после этого я уже другими глазами смотрела на запертые ворота и гвардейцев, на толпу слуг и наставников и отсутствие друзей. Золотая клетка.
Убийцам нужна была не Мико Ц‘ай. Они охотились за Мико Отако.
– Смотри, Мико! Что за… – сказал Танака, сидящий у другого борта экипажа. – Кто это там? Что за люди на полях? Они несут белые флаги.
– С этой стороны тоже один такой, – отозвалась я, прижавшись щекой к теплому от солнца окошку. – Нет, двое. Трое! И у них в руках молитвенные таблички. Неужели…
Экипаж притормозил еще сильнее, капитан Лассель куда-то свернул и пропал из вида. Как только карета остановилась, я распахнула дверь и выпрыгнула, прежде чем кто-либо из охраны успел возразить. Не обращая внимания на их советы оставаться внутри, я протискивалась между верховыми гвардейцами и телегами с багажом, застывшими слугами и паланкинами с дамами, которые изо всех сил обмахивались веерами и сетовали на невыносимую жару, так что даже не заметили, как я прохожу мимо.
– Ваше высочество! – окликнули меня сзади, я обернулась и увидела, что Танака последовал за мной, золотые нити его одежды поблескивали на полуденном солнце. – Ваше высочество, заклинаю вас…
– У этих людей флаги Отако, – сказал нагнавший меня Танака, с его лица исчезло добродушие.
– Я вижу.
– Не торопись, – прошептал он, когда мы оказались в авангарде кавалькады, схватил меня за руку и на мгновение сжал ее, чтобы приободрить.
Я замедлила шаг. Все выворачивали шеи, чтобы лучше рассмотреть перегородивших дорогу людей. Некоторые из них были в простой солдатской форме, а другие в коротких шерстяных рубахах и штанах, как у крестьян. Лишь несколько человек щеголяли в одежде из ярких тканей тонкой выделки, а в основном все затопили коричневый, синий и грязно-бурый. Белые флаги трепетали на концах длинных шестов, а многие люди несли молитвенные дощечки, маленькие и побольше, исписанные длинными строчками слов.
Его императорское величество Кин Ц‘ай наблюдал эту сцену, сидя на своем темном коне, шагах в двадцати от нас, пока его одетый в черное слуга разговаривал с предводителем смутьянов. Император тем временем переговаривался с одним из своих советников и с придворным священником, отцом Окоми. Казалось, будто они просто решили дать отдых лошадям, так мало интереса они выказывали к происходящему, но гвардейцы за спиной его величества застыли в напряженных позах и встревоженно посматривали по сторонам.
Матушкин паланкин возвышался в центре дороги, как драгоценная шкатулка, носильщики поставили его, чтобы вытереть потные лица и размять руки. Когда мы подошли ближе, из-за штор показалась ее рука, в молчаливом жесте приказывающая нам остановиться.
– Но что там проис…
Я наступила Танаке на ногу, и он закрыл рот. Слишком много глаз вокруг. Слишком много ушей. Возможно, глупо было выходить из экипажа, но сидеть там в полном бездействии и не показываться, когда остались считаные дни до объявления наследника императора… От людей, которых все в империи забыли, куда проще избавиться.
Напряженную тишину нарушало только хлопанье знамен на ветру – белых впереди нас и алого дракона над головой Ц‘ая. Несколько гвардейцев переминались с ноги на ногу. Слуги положили на дорогу свою ношу. А генерал императорской гвардии Рёдзи пошел в нашу сторону, мрачный и на взводе.
– Ваше высочество, – сказал он, каждой черточкой стареющего лица излучая неодобрение, – прошу вас, вернитесь в экипаж, там безопаснее. Мы пока не знаем, чего хотят эти люди.
– Именно по этой причине я останусь с матерью, генерал, – ответил Танака, и Рёдзи с неохотой кивнул. – Кто эти люди?
– Солдаты. Крестьяне. Мелкие землевладельцы. Несколько очень смелых приверженцев императора Отако, которые считают, что им нечего бояться, и высказываются открыто. Вам не о чем беспокоиться, мой принц.
Мой принц. Это был необычный оборот, но я давно уже научилась вслушиваться в подобные фразы и различать скрытые в каждом слове послания. Танака понимающе кивнул и остался на месте. Высокий, худой и статный, он притягивал всеобщее внимание.
К нам подбежал гвардеец.
– Генерал! Генерал Рёдзи, его величество требует, чтобы вы приказали солдатам-смутьянам и прочему сброду немедленно убраться с дороги.
Больше он ничего не прибавил, а развернул коня и порысил в авангард кавалькады. Я последовала за ним.
– Мико, – прошептал Танака. – Мы должны остаться здесь, вместе с…
– Пойдем со мной, – сказала я, взяла его за руку и потащила за собой. – Пусть все увидят наследников Алого трона, самое время.
Матушка выкрикнула из-за штор новое предупреждение, и я на мгновение заколебалась, но все равно храбро потащила его вперед.
Во главе кавалькады генерал Рёдзи спешился и встал перед демонстрантами.
– Как командир императорской гвардии, требую, чтобы вы очистили дорогу. Сообщите о своих нуждах как подобает, – сказал он. – Хотя вы протестуете мирно, препятствия для проезда по имперским дорогам будут расцениваться как государственная измена.
– Как подобает? Это что же, пожаловаться подлецам южанам, которые заполучили все бразды правления, на подлецов южан, которые заполучили все бразды правления? – прокричал ближайший солдат под хор одобрительных голосов. – Или южанам-чиновникам, которые заняли все посты в правительстве? – Снова раздался одобрительный гул, теперь уже громче – все демонстранты взорвались гневными выкриками. – А может, налетчикам-чилтейцам, которые грабят наши города и деревни, сжигают поля и дома и убивают детей, пока пограничные батальоны сидят сложа руки?
Он был настолько зол, что его не могло остановить чувство самосохранения. Солдат шагнул вперед, тыча крючковатым пальцем в его величество. Император Кин прервал разговор с отцом Окоми и уставился на солдата. Тот распалился еще сильнее.
– Вы допустили уничтожение севера и молча смотрели, как нас втаптывают в грязь, только потому, что когда-то мы стояли под знаменами Отако. Вы…
– Генерал, – сказал его величество, не повышая голоса, но так, чтобы все слышали. – Я собираюсь отправиться дальше. Уберите их с дороги.
Я смотрела, как он хладнокровно сидит на своем огромном коне, и пылала от злости, вспомнив покушение на Танаку. Он с такой же легкостью разделался бы и с протестующими, потому что не желал видеть неприятную правду.
Я отпустила руку Танаки, вышла на пустое пространство между придворными и сердитыми демонстрантами и остановилась рядом с генералом Рёдзи.
– Не стоит проливать кровь, – сказала я, стараясь говорить громче. – Его величество едет на север, чтобы вновь принести присягу Кисии и выслушать ваши жалобы, и, если все и в самом деле обстоит так, как вы описываете, долг повелевает исправить положение. Как представитель рода Отако по матери и Ц‘ай по отцу, благодарю вас за верность и службу Кисии, но прошу отойти с дороги, чтобы мог проехать император. Наместник богов не может принимать важные решения на обочине.
По рядам зрителей затрещал напряженный смех. Демонстранты опустили молитвенные таблички и встали плечом к плечу, простолюдины и солдаты, глядя на меня жадными глазами. Их предводитель облизал губы, посмотрел на генерала Рёдзи, потом на Танаку и, запинаясь, произнес, обращаясь скорее к Танаке, чем ко мне:
– Вы просите нас как представитель обеих семей. Обещаете нам поступить по справедливости. Но говорите ли вы как наследник его величества?
Генерал Рёдзи фыркнул. Кто-то за моей спиной охнул. Задав смелый вопрос, солдат гордо застыл посреди дороги, но его взгляд шнырял туда-сюда, оценивая опасность, как у бывалого вояки.
– Ваша вера в меня делает мне честь, – сказал Танака, тоже повысив голос, чтобы все его слышали. – Надеюсь, однажды я буду стоять перед вами как наследник и ваш император, но это решение принимают боги, а не я. – Он раскинул руки. – Если вы хотите, чтобы вас услышали, вознесите молитвы богам. Я буду рядом во всех ваших бедах, буду сражаться за вас. Буду любить и заботиться о своем народе. Если боги в своей бесконечной мудрости признают меня подходящим для этой роли, я буду служить вам в меру моих скромных сил и способностей.
Его имя громко раскатилось по толпе, и я постаралась не завидовать тому, с какой легкостью он завоевал их любовь. Толпа подалась вперед, вытягивая руки, чтобы прикоснуться к нему, словно он бог. Он таковым и выглядел – высокая фигура в золотом одеянии, окруженный людьми, которые кланялись, касаясь его ног, и благодарили, в то время как другие поднимали дощечки к небу и возносили молитвы.
Мы были осторожны и не произнесли ничего, что можно счесть изменой, но чем сильнее толпа превозносила принца, тем опаснее становилась ситуация, и я подняла дрожащие руки.
– Понимаю, что вас переполняет любовь к моему брату, – сказала я, перекрикивая их молитвы. – Но теперь лучше разойдитесь. Попроси их уйти, Тана.
– Разве ты не этого хотела? – отозвался он. – Пусть его величество видит, как ему следует поступить.
– Он уже видел достаточно. Пожалуйста, попроси их разойтись. И побыстрее.
– Как скажешь, сестренка. – Послушайте! – он тоже поднял руки. Меня толпа проигнорировала, но перед ним все благоговейно умолкли. – Пора разойтись и пропустить его императорское величество, наместника богов, на плечах которого Кисия…
Пока Танака говорил, я обернулась, чтобы посмотреть на реакцию императора, но мое внимание привлекло темное пятнышко на голубом небе. В нашу сторону взметнулась стрела, прочертив в воздухе дугу, как пикирующий на добычу ястреб.
– Берегись!
Кто-то закричал. Толпа в панике отхлынула, и Танака оказался в ловушке толкающихся людей. Без охраны. Без щитов. Я ничего не могла сделать. Мои руки были пусты. Еще утром я стояла в дверях его комнаты и была уверена, что он вот-вот умрет, но сейчас… Без лишних раздумий я выхватила из рук ближайшего демонстранта молитвенную дощечку и накрыла голову Танаки. Стрела с гулким стуком врезалась в дерево, расщепив его. Мои руки задрожали. На мгновение в знойном полуденном воздухе стало так тихо, что я слышала только вибрацию стрелы.
– Они напали на принца, прикрываясь флагами миролюбия! – послышался крик из-за наших спин.
Предводитель протестующих поднял руки, словно решил сдаться.
– Это не мы! Не мы! Мы лишь попросили его величество объявить своего наследника и…
Его горло пронзила стрела, отбросив солдата на стоящих позади него. Остальные поднимали молитвенные дощечки и белые флаги в надежде, что их выслушают, но императорская гвардия обнажила мечи и начала теснить толпу. Один гвардеец полоснул по горлу стоящего на коленях мужчины, другой подсек мечом бегущего. Лишь у немногих протестующих солдат были мечи и ножи, большинство же были простыми и безоружными крестьянами.
– Прекратите! Хватит! – закричал Танака, когда на него брызнула кровь из горла стоящего рядом человека. – Если я не…
Генерал Рёдзи схватил Танаку за руку.
– Возвращайтесь в экипаж! Немедленно уходите отсюда!
– Но они не…
– Да, это не они, это сделали вы.
Он потащил Танаку подальше от сумятицы, обратно к кавалькаде, и я последовала за ними. Нас провожали молчаливыми неодобрительными взглядами. Матушка убрала руку за шторы паланкина, но его величество внимательно наблюдал за нами из-за спин собравшихся поглазеть на резню придворных, и на мгновение наши взгляды встретились. Он не сказал ни слова и не пошевелился, но на миг мне показалось, будто он улыбнулся, мрачно, но с уважением. Правда, потом я начала в этом сомневаться. Просто выдала желаемое за действительное, не более.
Эдо ждал у дверцы экипажа, но как только Рёдзи привел Танаку, немедленно скрылся из вида, придержав для меня дверцу. Я заняла свое место, дрожа с головы до пят.
Генерал сунул голову внутрь.
– У тебя есть предсмертное желание, мальчишка?
– Я лишь пытался предотвратить кровопролитие, генерал, если вы не заметили.
– И тем самым нарисовал у себя на спине огромную мишень.
– Народ меня любит!
Ухмылка генерала Рёдзи больше напоминала звериный оскал.
– Думаешь, они приветствовали тебя? Они тебя даже не видели. Перед ними снова стоял Катаси Отако.
– Я рад, что выгляжу…
– Твой отец был предателем. Чудовищем. Он убил тысячи человек. А ты…
Он явно не сумел подобрать нужные слова и захлопнул дверь. Я крикнула вознице, и карета потряслась дальше. Танака нахмурился, не обращая внимания на озабоченные вопросы Эдо, а снаружи на Поля Шами лилась кровь людей, готовых умереть ради семьи Отако.
Отрезать голову куда труднее, чем вы думаете. Умеющий обращаться с топором человек сможет сделать это с одного удара, если только жертва не пытается сбежать, но в степи голову отрезают ножом. Первый надрез – дело простое. Потом зазубренное лезвие углубляется в плоть, и тут кажется, будто все почти готово. В первый раз я тоже так решил. Подумал, что это будет легко и просто и кровищи будет гораздо меньше.
Но таковы уж наши традиции. Традиции левантийцев. И хотя мы ворчим, но все равно пилим ножом и еще теплую плоть, и давно остывшую, чтобы освободить душу покойника. Даже когда мы далеко от дома.
– Почему просто их не бросить? – спросил Эска, расхаживающий за моей спиной. Он молотил дорогу шагами, словно она нанесла оскорбление его матери. – Ночь на дворе.
Темная кровь на лице покойника напоминала рваную маску. Кровь вытекала из глаза и глотки – кто-то уже выполнил половину моей работы.
– Бросай его, Рах, пошли. Они и врагами-то были никудышными.
– Все души одинаковы, – возразил я. – Тебе стоило бы об этом вспомнить, прежде чем отдавать приказ их убить.
– Вот только не надо этих бредней заклинателей. Они напали первыми.
Я встал и при взгляде на несчастных мертвецов не удержался от вздоха.
– Мы не бросим ни одной души, – сказал я. – Лок, Амун, Джута, перережьте им горло.
Двое воинов и мальчишка с неизменным ворчанием шагнули вперед.
– Джута еще ни разу не…
– Пусть учится. – Я мрачно уставился на Эску. – Возможностей потренироваться и так немного. – Я кивнул Джуте. Его волосы были перехвачены в неопрятный хвост на затылке. – Ты знаешь, что делать.
– Да, капитан.
– Я буду рядом.
Все остальные охотники отошли от бойни подальше, и вечер наполнился их смехом, лишь Эска по-прежнему неодобрительно маячил рядом.
– Мы недостаточно хорошо знаем эти земли, чтобы путешествовать по ночам, – сказал он, когда я опустился на колени перед одним из павших. – В особенности без помощи богини луны.
– Наши глаза скоро привыкнут к тому, что в небе только одна луна.
Эска фыркнул.
– Все равно это неправильно. Как они выносят такую темнотищу?
Я положил голову мертвеца себе на колени и начал резать ему горло, воспользовавшись имеющейся раной. Кровь полилась на землю. В таком деле очень быстро учишься разводить колени в стороны.
Чуть дальше вдоль тракта Амун быстро разделался со своим покойником, а Лок работал медленно и степенно, как всегда. Лицо Джуты сосредоточенно напряглось.
– Кишава сказала, что обратно до лагеря больше часа хода.
Я перестал резать, поднял голову и посмотрел на своего заместителя. Последние лучи солнца озаряли его хмурое лицо.
– Если ты думаешь, что у тебя получится быстрее, займись сам.
– Я просто думаю, что тебе вообще не стоило этим заниматься, – тихо произнес он, чтобы никто, кроме меня, не услышал. – Они ведь чужаки.
– Да, но душа есть душа, именно поэтому капитан я, а не ты. А если тебя так волнует наша скорость, принеси лучше мешок для голов. Или даже два.
Он опустился на колени, и заходящее солнце позолотило его короткие темные волосы.
– Все мешки забиты, – сказал он, почти касаясь губами моего уха. – Там мясо, ради которого мы и пришли сюда на охоту.
– Я знаю. Переложи его или выброси часть.
– Нам нужна еда, капитан.
– По-твоему, я не знаю? – сказал я, и мой нож замер, когда оставалось перерезать совсем чуть-чуть. – Но что мы за левантийцы, если забудем о чести, стоило нам только оказаться далеко от родины?
Эска наклонился ближе и рявкнул:
– Из-за таких мыслей мы здесь и очутились.
– Если ты хочешь встать во главе Вторых Клинков, можешь бросить мне вызов, – сказал я, не сводя с него взгляда.
И ведь этого человека я назвал другом задолго до того, когда мы оба поклялись до последней капли крови защищать гурт.
Он не пошевелился и молча пожевал губами, так что стал хорошо заметен шрам вдоль челюсти – Эске чудом удалось избежать удара топора в тот день, когда мы потеряли гуртовщика Сассанджи во время набега корунцев.
– Что, не хочешь? – Он не ответил, и я его отпихнул. – Тогда неси мешок. Ты лично понесешь его обратно в лагерь и сам будешь присматривать за головами, пока мы не найдем храм.
Он проворно встал на длинные ноги.
– Да, капитан.
Эска свел кулаки вместе в кратком приветствии и ушел. Через несколько секунд на фоне жужжания мошкары и кваканья лягушек раскатились его лающие приказы и ворчание десятка Клинков.
Джута сосредоточенно трудился над своим мертвецом рядом со мной, его руки и щека были заляпаны кровью. Амун уже закончил и всем видом показывал, что пытается не подслушать наш разговор.
Я поспешил закончить дело и в итоге так искромсал позвоночник, как будто оторвал проклятую голову. Под взглядом мертвых глаз я одними губами произнес молитву Нассусу. Возможно, покойник предпочел бы молитву Единственному истинному Богу, о котором твердят миссионеры, но придется ему довольствоваться левантийским богом смерти.
Эска молча принес окровавленный мешок, и я закинул в него голову. Свет быстро угасал. Лес, в котором мы охотились на оленя, перед тем как нас атаковали эти глупцы, погружался во тьму. Я пытался сказать им, что мы не желаем зла, но они не понимали по-нашему, как и мы – их язык. Ни один вернувшийся из изгнания левантиец не говорил, что местные агрессивны.
Я вымыл руки последними каплями воды из своего бурдюка и вытер их об рукав мертвеца.
– Ладно, пошли, – сказал я. – Пока не появились какие-нибудь новые глупцы, напрашивающиеся на неприятности. Кишава?
Охотница закинула мешок с оленьим мясом на плечо.
– Надо поспешить, – сказала она, пока остальные тоже собирали мешки. – Надвигается ночь.
– Так поспешим.
Перекинув через каждое плечо по мешку с головами, Эска пошел в лес вслед за Кишавой, и я подал знак остальным идти за ним. Джута был последним, а я замыкал строй. Хотя Джуту еще не произвели в Клинки, его мешок с мясом был такого же размера, как и у остальных. Лицо так и осталось сосредоточенным и хмурым.
– Что, парень, рука болит?
– Как будто целый день натягивал тетиву, – ответил он из-под окровавленной пелены волос, которые так и норовили упасть ему на лицо.
Мы шли под темным пологом деревьев, жужжащие насекомые облепляли то потные руки, то лоб, то садились на взмокшую под рубахой спину.
– Проклятые мухи. – Джута отогнал мух от своей кровавой ноши. – Это правда необходимо, капитан? Они же не были воинами.
– А старейшина Петра была воином?
– Нет.
Мы шли вдоль удлиняющихся теней по следу Клинков, темной веной струящемуся меж деревьев.
– Но ее душу освободили?
– Да.
– Вот ты и ответил на свой вопрос. В глазах Нассуса все души одинаковы. Если мы оставим хоть одну взаперти в ловушке плоти, то нанесем величайшее оскорбление Создателю.
Он кивнул и уставился себе под ноги, на сухой подлесок. Он усвоил урок, хотя не я должен был его преподать. Я-то выучился всему у гуртовщика, как всякий юный левантиец из гурта Торинов. Точнее, как учились все юные левантийцы до того, как гуртовщик Риз пустил к нам миссионеров. Позволил им нам помогать. Позволил остаться. Позволил говорить.
У меня заныло сердце, и всего на мгновенье мне страшно захотелось вернуть все вспять, чтобы мы по-прежнему жили дома, под палящим солнцем, охотились и приносили своему гурту добычу. Но ничего уже не воротишь. И если бы я мог выбирать, то снова отдал бы те же приказы.
– И что будем делать с головами, капитан? – спросил Джута, оторвав меня от размышлений. – Здесь же нет храмов.
– Нет храмов Нассуса, но местные-то храмы есть. Будем нести головы, пока не сможем освободить души покойников.
Я чистил нож перед костром, а тем временем всем раздавали еду на двадцати потрепанных оловянных тарелках, тонких как листики. Мы поступили разумно, бросив остальные восемьдесят тарелок и освободив место для инструментов и припасов, но каждый раз, когда начиналась борьба за очередь на раздачу еды, я жалел о своем решении.
Эска, как всегда, шушукался со своими приятелями подальше от костра, и я не сомневался, что он наблюдает за мной из сумрака, но не смотрел в его сторону. Рядом со мной медленно жевал свою порцию Йитти, наш целитель.
– Что не ешь, капитан? – спросил он с полным ртом риса и грибов, завернутых в вяленое мясо.
– Хочу сначала закончить.
Он пожевал, наблюдая за моей работой.
– Если продолжишь чистить этот нож, то просто зазря сотрешь лезвие. Ты встревожен. Беспокоишься о запасах провизии.
– Купленный в порту рис почти на исходе, – сказал я, пряча нож в ножны. – Нужно идти дальше. Все говорят, что здесь есть работа для воинов.
Половину его лица заливал свет от костра, отбрасывая гротескные тени на другую, когда он ковырялся в зубах. Он, как всегда, задумался над моими словами – Йитти вечно размышляет над простейшими решениями.
– Все говорят? Так говорили воины Третьих Клинков Ахна и Первых Бахмута, но то было пять лет назад, а Гидеон так и не вернулся. И ни один из его Клинков тоже.
Его спокойные слова проникли глубже, чем злость Эски.
– Можешь предложить что-нибудь получше? – спросил я как ребенок, которым вроде бы давно уже не был.
По-прежнему медленно жуя, Йитти покачал головой.
– Нет, капитан.
Я оставил его дожевывать ужин и повернулся носом к соблазнительным ароматам, от которых у меня потекли слюнки. Седельные мальчишки развели костер и устроили угольную яму, а теперь скрючились над ней, не обладая ни сноровкой, ни умениями настоящих поваров из гурта.
– Что, решил-таки поесть, капитан? – сказал Джута, лишь на миг оторвав взгляд от своей работы.
С кончиков его волос и с носа на угли капал пот. Сидящая рядом с ним Ийя, единственная седельная девочка, доставала из мешка свежее мясо.
– Не-а, подожду. Остатки сладки.
– Мудрое решение.
Подле меня появилась Хими, протягивая Джуте тарелку, и толкнула меня бедром. Учитывая ее рост, мне она попала по ляжке.
– До чего же забавно видеть тебя рядом с углями для ужина, капитан.
Джута плюхнул в ее тарелку рис и мясо и отдал обратно.
– Это все? – спросила она. – А где же грибы?
– Кончились.
Она нахмурилась, но не успела огрызнуться, потому что тут встрял я:
– Тяжело научиться готовить на сотню ртов, если никогда прежде этим не занимался, Хими. Не злись на него.
Она взяла еду, приложив кулак к тарелке в хилом приветствии вместо благодарности, и побрела обратно к главному костру.
Я глубоко вздохнул.
– Что у нас с припасами?
– Это последнее мясо от прошлой охоты, – ответила Ийя, подбросив кусок в угли.
– Но должно же было хватить на три дня?
– А не хватило.
Джута заправил влажный локон за ухо, а юный Фессель, поиграв мускулами, высыпал в яму новые угли. Готовка – не их работа, обычно Клинки этим не занимаются, но раз здесь нет полного гурта, то больше готовить некому.
– И соль у нас кончается, капитан, – продолжил Джута. – Сегодня засолим мясо, и все.
Я потер глаза ладонью.
– Проклятье.
– Я мог бы этим заняться, – сказал он, напомнив мне, что дома через сезон-другой его бы постригли и заклеймили, назвав мужчиной, но здесь не степь, и повар нужен мне больше, чем еще один прожорливый воин.
Если мы завербуемся к кому-нибудь на службу, у него появится шанс к нам примкнуть. А если нет, мне некогда беспокоиться о недовольном седельном мальчишке.
– Вместе со мной, – отозвался я. – И сколько мы протянем на сегодняшней добыче?
– Дня четыре, если будем экономить, – сказала Ийя, выворачивая мешок, чтобы вытащить последний кусок мяса из промасленной подкладки. – Только нужно найти пастбище для лошадей, потому что корма осталось дня на два, максимум на два с половиной. Орун скажет точнее.
Я собрался уходить, но Джута схватил меня за руку.
– Остальные поговаривают о том, что нужно уходить, – прошептал он, вцепившись почерневшими пальцами в мой рукав. Дескать, пусть мы еще и не заклеймены, нам предстояло стать Клинками, а не рабами.
– А к тебе они прислушиваются? – прошептал я в ответ, не сомневаясь, что Ийя наблюдает.
– Иногда.
– Тогда удерживай их, пока можешь. Вместе мы сильнее, чем поодиночке, а судьба скоро переменится к лучшему. После того как мы найдем храм, чтобы проводить души, которые несем с собой.
Он мотнул головой в сторону вялящегося на сетке мяса. Внизу стояли два закрытых мешка.
– Тогда пусть это будет поскорее, капитан, в такую погоду они быстро начнут вонять.
– А сода у нас есть?
– Немного.
– Так засыпь их, пока к нам не слетелись все стервятники Чилтея.
После еды Эска собрал Ладонь, и мы впятером расселись вокруг умирающего костра, пока остальные Клинки готовились ко сну. Охотница Кишава, конюх Орун, целитель Йитти, Эска и я составляли полную Ладонь, которая управляется с Клинками. По крайней мере, так задумывалось. Я давным-давно понял, что, как бы прекрасны ни были намерения, гораздо важнее, как их выполняют.
– Ну что ж, капитан, – сказал Эска, скрестив на земле ноги. – И какой же чудесный план ты вынашиваешь сейчас?
А выполняют приказы сердитые, хмурые воины.
– Мы здесь уже две недели, – сказал я, оглядывая залитые светом костра лица. – Пока что мы не увидели ни следа Гидеона, а жизнь вне гурта оказалась…
– Дерьмовой.
Эска хмуро уставился на огонь.
– Я хотел сказать – тяжелее, чем мы ожидали.
Орун передернул одним плечом – на втором висел тяжелый конский короб.
– А я именно этого и ждал, – сказал он хрипловатым голосом человека, видевшего много циклов. – Потому обычно мы и путешествуем гуртом. Когда рук много, то и работа спорится. Мы сражаемся и охотимся, другие готовят и ткут, выделывают кожи и присматривают за молодняком. А сейчас мы можем сражаться и охотиться, но готовить для нас некому.
– Кроме седельных мальчишек, – снова встрял Эска, покосившись на Джуту, который склонился над угольной ямой, и маячившего за его спиной Фесселя, который развешивал остатки соленого мяса.
– Это не их работа, как и не наша, – сказал я. – Но пока мы не можем вернуться, так что придется найти способ идти дальше.
– Какой философский подход, – ухмыльнулся Эска.
Кишава откашлялась.
– Капитан прав. Мы застряли здесь на полный цикл, а это слишком долго, мы не можем позволить себе рассиживаться и устраивать склоки. Сидя тут, мы Гидеона не отыщем.
Йитти провел рукой по коротким волосам, будто так ему лучше думалось.
– Может, Гидеона уже нет в живых. Он был Первым Клинком Торинов. Три года – долгий срок, чтобы столько времени оставаться вдали от родных мест по своей воле.
– Вот об этом я постоянно и твержу, – сказал Эска. – Он не стал бы здесь торчать добровольно, а значит, идти дальше опасно. Здесь есть вода и животные. Разведчики, которые сделали вылазку из леса, сообщили, что дальше бесконечно тянутся голые скалы.
– Там есть город, – возразил Орун. – Мне кажется, именно это и пыталась сказать девушка. Из последней деревни. Я спросил… – Он обозначил ладонями скат крыши, показывая способ, которым переговаривался. – Она махнула на юг и сказала какую-то тарабарщину, но, кажется, она называла город Столица.
– Столица? – переспросил я. – И город большой?
Он снова передернул одним плечом.
– Она показала вот так. – Он раздвинул ладони. – Но может, она просто восхищалась размером моего члена.
Смех немного снизил напряжение. Улыбка Оруна была кривобокой, как и манера пожимать плечами.
– Тогда пойдем на юг, – сказал я. – Может, Столица стоит на Ленте, а значит, там есть пища и вода. Мы даже можем найти кого-то, кто говорит на нашем языке, расспросим про Гидеона и наймемся на службу воинами.
– На службу? – Я приготовился к вспышке ярости, но все равно вздрогнул, когда Эска на меня напустился. – Ты хочешь, чтобы мы работали за деньги? Как простые горожане у нас дома? Если ты хочешь именно этого, тебе следовало бы заткнуться и делать то, что велел гуртовщик Риз.
– Да чтоб ты провалился, Эска! Мне тоже здесь не нравится, но неужели ты не можешь делать, что велят?
Он встал, накрыв меня своей тенью.
– Если бы гуртовщик Риз отдал мне приказ, я бы его выполнил. Любой приказ.
– Гуртовщик Риз выжил из ума! – рявкнул я, вскочив. – Он больше не слышит собственный народ.
Эска шагнул ближе и понизил голос, хотя вокруг уже начали собираться люди:
– Так почему же ты не оспорил его власть? А? Почему великий капитан Рах э‘Торин не высказался, прежде чем дошло до такого? Я скажу тебе почему. Потому что великий капитан – трус. Потому что, если бы ты бросил ему вызов и проиграл, тебя бы изгнали в одиночестве, а так ты сохранил честь и утащил всех нас за компанию.
Он сплюнул, и слюна зашипела на углях.
– Ты стал заместителем капитана Таллуса только по одной причине – его сестренке нравилось у тебя отсасывать. Но раз ты не сумеешь вывести нас из этой передряги с помощью члена, может, пора тебе отойти в сторону и позволить принимать решения кому-нибудь другому?
– Тебе, что ли?
– Хотя бы и мне. Если бы к моменту его смерти я по-прежнему был его заместителем, мы не торчали бы здесь, слизывая с камней воду и отрезая головы у дикарей.
Эска вытащил из ножен на бедре одну саблю, и среди собравшихся Клинков прошел шепоток. Теперь клинок либо испробует вкус крови, либо будет отброшен навсегда.
Если бы мы были дома, в степи, то между нами встал бы кто-нибудь из старейшин и постарался утихомирить, прежде чем Торины почем зря потеряют воинов, в которых так нуждаются, но здесь не было старейшин, как не было гурта. Три других воина из Ладони не пошевелились.
Я нащупал гладкую кожаную рукоять, и по моим венам запульсировал огонь.
– Если бы ты не возразил корунцам, то втоптал бы в грязь свою честь, – сказал я. – Ты обрек бы души каждого из нас лечь тяжким грузом на весы Моны. Думаешь, мы тебя поблагодарили бы?
– Весы. Честь. Боги. Шел бы ты со своими старыми байками, Рах. Оглядись вокруг и увидишь новый мир. Хочешь ты того или нет, но все изменилось. Города укрепляют свою власть над нашими землями, и, если мы хотим выжить, став их вассалами…
– Вассалами? – Тишина стала мертвенной, лишь потрескивали угли. – Я скорее умру, чем склонюсь перед корунцами. Или перед темпачи. Или перед кем угодно, кто решит отобрать у нас степь.
– Так умри. Вторым Клинкам пора получить нового капитана, который поведет их домой.
Послышался гул голосов, но его заглушили удары моего сердца.
– Так что же, капитан? – вызывающе поднял бровь Эска. – Ты готов сразиться со мной за пост предводителя Вторых Клинков?
– Да, – сказал я, хотя сердце выкрикивало другой ответ. – Я не позволю тебе навлечь на Торинов такой позор.
Я вытащил из ножен на бедре первый клинок, а потом и второй.
– Это глупо, – сказал Йитти, вставая между нами вместо отсутствующего старейшины. – Нам и без того хватает проблем.
– Отойди, Йитти, – рявкнул Эска, вытаскивая вторую саблю с выгравированной на клинке молитвой Нассусу. – Если с тобой что-нибудь случится, ты сам себя не залатаешь.
Йитти поморщился, пригладив волосы, и отошел в сторону, так что передо мной остался только залитый светом костра Эска. Клинки с шумом расступились и оттащили бревна и седельные сумки, дав нам побольше места и покрикивая на остальных, чтобы поторопились. Подошли новые люди, образовав круг у костра, все толкались, перешептывались и отпихивали друг друга, а в это время в их умах шла другая битва. За кем они готовы следовать? Кому желают победы?
Эска облизал губы.
– Боги на моей стороне, – выкрикнул он в темноту. – Я поведу Клинков домой и буду драться за Торинов, а не против них, за новый мир, а не против него, потому что, сколько ни кричать и ни метаться в темноте, это не помешает наступлению завтрашнего дня.
Мне стоило бы тщательнее подбирать слова, но охваченный ужасом мозг закрутило в водовороте мыслей. Сейчас мне может наступить конец, здесь, на чужих каменистых берегах, вдали от родного дома. Лучше умереть, чем быть изгнанным и одиноким, но я цеплялся за жизнь, как за клинки, которые никогда еще меня не подводили.
– Боги на моей стороне, – выплюнул я первое, что пришло в голову. – Потому что, какие бы ни грянули перемены, мы по-прежнему левантийцы, мы наездники, воины и кочевники, мы из рода Торинов и не сдаемся!
Слова вышли неуместными, но никакие слова не смогли бы унять ноющее сердце. Оно заболело еще сильнее, когда друг моего детства шагнул вперед, закрутив сначала один клинок, а потом второй, так что сверкнули гравированные лезвия. Никаких одобрительных криков. Все Клинки наблюдали молча, задержав дыхание.
Еще один шаг. Еще один взмах. Я стоял с клинками наготове и ждал, когда он нападет.
Я капитан Торинов. Боги на моей стороне. Я капитан Торинов. Боги на моей стороне. Я…
В мое лицо полетели угли и пепел, и Эска бросился на меня сквозь это жалящее облако. Я пригнулся, но острие одного клинка скользнуло по моему плечу, а уголек задел лицо. Я зашипел и отпрянул. Эска последовал за мной.
– Ну давай же, Рах. Капитан Таллус говорил, что ты лучше меня. Так докажи.
Он высоко замахнулся, а я отбил второй его клинок, и, когда лязгнула сталь, все мысли улетучились. Подстегиваемый яростью, я оттолкнул его, клинки рассекли воздух. Его сабля задела мой бок, моя – его руку. Мы кружили, не спуская друг с друга глаз.
Цель не на острие меча, а в глазах. Так всегда говорил капитан Таллус.
Брови Эски дернулись, и он бросился вперед. Я пригнулся и отвел его клинок снизу, а свой вонзил ему в бедро. Брызнул ручеек крови. Эска мог бы сдаться, но прыгнул, как песчаный кот. Я потерял равновесие, и сталь чиркнула по моему бедру, прорезав кожаные штаны. Я в отчаянии отбил второй удар с такой силой, что сабля выскользнула из моей потной руки, утянув и клинок Эски. Клинки шлепнулись на землю за алеющими остатками костра.
Согнувшись пополам, Эска расхохотался, одной окровавленной рукой сжимая оставшийся клинок, а другой держась за непонятно откуда взявшуюся рану на боку.
– Сдавайся! – выкрикнул я с колотящимся сердцем и тяжело дыша. – Это твой последний шанс.
Он лишь засмеялся громче, и в полной тишине хохот прозвучал жутковато.
– Сдавайся.
– Нет.
Он взмахнул саблей над моей головой, я упал и перекатился по шипящим углям, наполнив воздух клубами дыма. Я ткнул клинком вслепую дрожащей рукой и чуть не выронил его. И услышал вздох. Эска снова засмеялся, тихо и хрипло.
– Чтоб тебе пропасть, Рах, – сказал он, и смех перешел в кашель. – Пошел ты в задницу.
Выгравированные на моем клинке молитвы скрылись в его животе и вышли с другой стороны, у его руки с охотничьим ножом.
– Мне жаль, – выдавил я липкими от крови губами.
Он опять рассмеялся.
– А мне нет.
Он нацелился ножом мне в горло. Удар должен был меня убить. Мы должны были умереть вместе, но близость смерти, как ничто другое, наполняет энергией чистого ужаса, и я сбросил с себя Эску и откатился. С глухим шлепком Эска рухнул в остатки костра. Темноту ночи наполнило шипение, вонь паленых волос и кожи.
Послышались крики. Торопливый топот ног. Кто-то похлопал меня по щеке.
– Капитан? Капитан! Проклятье, да принесите же факел!
То ли факел зажгли моментально, то ли я отключился, потому что, открыв глаза, увидел пылающий дегтярный факел. Он был воткнут в землю рядом с Йитти, чьи шершавые руки скользили по моей груди, отчего мне хотелось поскорей умереть.
Я простонал.
– Ты еще жив, капитан, – сказал он, – но мне придется тебя зашить, так что еще не все закончилось.
– А Эска?
– Мертв.
Глупый вопрос. Конечно, он мертв.
– Кишава собирается освободить его душу.
– Не нужно.
Только боги знают, почему я это сказал. Мне меньше всего хотелось отрезать Эске голову этой ночью, но заставить это делать кого-то другого…
– Не нужно, капитан?
– Не нужно. – Его игла неожиданно впилась мне в кожу, и я заскрежетал зубами. – Я сам это сделаю.
– Сегодня ночью ты не в состоянии что-либо делать.
– Да будь ты проклят, Йитти! – рявкнул я. – Зашей меня, и я все сделаю.
Он не ответил, но крикнул остальным, продолжая меня зашивать. Я закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на окружающих звуках, на голосах и разговорах, на шорохе шагов и фырканье лошадей, встревоженных запахом крови. Я приказал Оруну выгулять их и успокоить – по крайней мере, мне показалось, что приказал. При каждом уколе иглы и жжении протягиваемой нити все расплывалось перед глазами.
Зашив меня и промыв ожоги, Йитти оставил меня в одиночестве. Остальные Клинки давно вернулись к тем занятиям, от которых их отвлекли, хотя относительная тишина в лагере предполагала, что большинство спит. Мне и самому хотелось только спать, но сон придется отложить еще ненадолго.
Йитти оставил потрескивающий факел, и в мерцающем круге света лежал Эска. Его глаза под полуопущенными веками уставились в пространство, и хотя лицевые мышцы ослабли, его гордость никуда не делась. То ли от обмана зрения в неровном свете, то ли от усталости, но мне показалось, что Эска насмешливо улыбнулся, как только я поднял его голову и положил себе на колени.
Руки у меня тряслись, когда одной ладонью я взял его за голову, а другой сжал нож. Тело еще не остыло и не окоченело, и после первого надреза на землю между моими коленями хлынула теплая кровь.
– Ну и дурак же ты, – сказал я, пытаясь сосредоточиться на своей задаче, но взгляд то и дело возвращался к его лицу. – Ты мог бы сдаться.
Хотя на его лице не было ни кровинки, я с легкостью представил, как его губы шевелятся в мерцающем свете.
– Как и ты, – ответил бы он. – Но раз ты не хотел сдаваться, то и я тоже. Мы всегда были глупцами.
Сопя от натуги, я перерезал ему горло. Человеческое тело настолько же завораживающе крепкое, как и хрупкое. Глаза защипало от слез. Так не должно было случиться. Ведь мы вместе были седельными мальчишками, а когда подросли, вместе тренировались, учились, ели и спали рядом. Я считал членом семьи каждого Торина, но Эска был мне ближе всех.
– Помнишь тот день, когда мы разбили чашу главного гуртовщика? – сказал я, разрезая последнюю полоску кожи и переходя к плотным мышцам вокруг хребта. – Нам не полагалось находиться в его шатре. Не помню, как мы там оказались, наверняка набедокурили, ты вечно впутывался в неприятности. Я наткнулся на стол, и он упал. До чего же я перепугался! Я не признался тебе, как испугался, что меня вышвырнут и мне придется бродить в одиночестве по степи, собирая объедки, но ты наверняка и сам это понимал. Я был так напуган, что даже не мог солгать, а ты… – Я вонзил острие ножа в сухожилие. – Ты свалил все на пса, который повсюду таскался за Аристасом, и тебе поверили, потому что ты умел соврать так, что и Мона со своими весами не вычислит. И вечно улыбался.
Не знаю, засмеялся я или заплакал, но, когда я рассекал хребет Эски, слезы затуманили мне зрение. Скользкими, трясущимися руками я возился дольше обычного, но вскоре он получил возможность встретиться с Моной, и на его губах уже играла улыбка.
Он испустил последнее дыхание меж влажных губ. Звук был умиротворенный, даже изящный, ничего общего с тем ужасом, который я натворила. Выкатившиеся из орбит глаза. Кровь. Слюна. Сперма. На складках жира блестел пот. Член был еще напряжен, но это вполне в порядке вещей.
«Может, не стоит на это смотреть, Кассандра?»
Ага,
У меня не было времени как следует подготовить маршрут для отхода, но теперь я наконец-то осмотрела комнату. Без учета трупа это было роскошное пространство с бархатом, шелками и бахромой, вездесущей бахромой, но ни позолота, ни изящная мебель не могли скрыть вонь.
«Если бы ты с ними не трахалась, в комнате и не воняло бы».
– Заткнись.
Я вытерла нож о расшитую… штуковину, переброшенную через спинку кресла.
«Наверное, стоит целое состояние. Похоже на кисианскую работу».
– Заткнись.
Конечно,
Влажное облачко городского смрада из распахнутого окна боролось с мерзкой вонью затхлых духо́в, вина и совокупления. На улице раздавался гомон голосов. В полнолуние на ночных базарах всегда многолюдно, народ толкается, пытаясь протиснуться к лоткам с лучшей снедью. В животе у меня заурчало.
«Что, так и будем тут прохлаждаться? Может, тебе и все равно, но мне не хочется, чтобы меня схватили».
Я хмыкнула, застегнула ремень и сунула кинжал обратно в ножны.
– Вряд ли сюда ворвутся слуги, он же занят, – тихо сказала я, подходя к его туалетному столику – очередному позолоченному предмету мебели с огромным зеркалом, в котором отражалась половина проклятой комнаты. Ящик открылся так плавно, словно сделан из фетра, и я увидела аккуратно разложенные драгоценности. Карман моего плаща не вместил бы много, не привлекая внимания, и потому я взяла только самые мелкие и легкие предметы. Несколько колец с большими камнями, несколько богато декорированных булавок и медальон с купеческим гербом. Никогда не угадаешь, что может пригодиться.
Одеваясь, я хихикала и болтала с трупом – на случай, если кто-нибудь из слуг подслушивает, а потом завернулась в плащ и пошла к двери. Сумрачный коридор был пуст – по крайней мере, людей в нем не наблюдалось, хотя наверняка кто-нибудь подсматривал. Слуги вездесущи и все видят, и никому из них не платят достаточно хорошо, чтобы они хранили секреты хозяина.
Первого слугу я встретила на лестнице. Юноша подчеркнуто отвернулся и пробормотал молитву.
– Шлюхи не заразны, – сказала я, проходя мимо, но тот лишь отвернулся еще сильнее и поежился.
Из-за насаждаемой моды к архаичным ценностям я уже могла и не утруждаться прятать лицо под большим капюшоном.
Молодой человек быстро прошмыгнул мимо.
«Наверняка идет в комнату хозяина, – сказала
Пока он не закричит, времени на то, чтобы сбежать, будет еще достаточно. Я спустилась по лестнице все той же по-королевски неспешной походкой. У входа прыснул врассыпную кружок горничных, одна девушка даже спряталась за позолоченной колонной. Как жалко это выглядит. Старый развратник наверняка поимел каждую из них, а они по-прежнему считают нечистой меня. Да им повезло, что я вычеркнула его из числа живых.
«Точно, их жизнь наверняка улучшится, когда они лишатся хозяина и жалованья».
Два лакея открыли парадную дверь особняка, и через расширяющуюся щель прокрался лунный свет и уличный шум – крики лоточников с большого ночного базара, ритмичный перестук копыт по мостовой и вездесущий перезвон смеха. Город Женава не спал во все времена года, а его ритм не замедлялся даже в разгар лета. Хотя было уже за полночь, по улицам перемещались кареты и портшезы, а мальчишка-фонарщик на тротуаре освещал путь разодетым гулякам. Я спустилась по лестнице в городскую суету, так рассчитав шаги, чтобы влиться в толпу и раствориться в ней.
Но, естественно, жизнь нарушила элегантный план отхода. У подножия лестницы остановился портшез, перегородив мне путь, и оттуда вылез мужчина в серой рясе с поясом и высокой маске первосвященника, закрывающей лицо. С ним вместе были два охранника в сером, они покосились на меня, но не потянулись за оружием. Первосвященник тоже оглядел меня сквозь узкие щели маски. Я резко вдохнула и задержала дыхание. Сердце заколотилось, словно я опять в богадельне, под злобным взглядом отца Олдема, но, поравнявшись со мной на лестнице, первосвященник лишь кивнул и пошел дальше.
Я поспешила вниз, к портшезу, быстро преодолев последние ступени, и сунула монетку в руку переднему носильщику.
– В Тимпани. И побыстрее.
– Как изволите.
За мной со щелчком захлопнулась дверца, и портшез дернулся вперед так, что меня отбросило на подушки сиденья.
«Ты что, украла портшез у первосвященника?»
– Конечно нет, у них же нет ничего своего. Они перемещаются на нанятых экипажах, притворяясь бедняками. – Внутри и впрямь пахло священником – затхлостью вперемешку со свежестиранным бельем и цветочным маслом. От отца Олдема пахло так же. – Он понял, кто я, – сказала я, посмотрев через окно на опустевшую лестницу. – Он же кивнул с благодарностью, верно?
«Ты правда задаешь мне вопрос?»
– Нет, это просто мысли вслух.
За работу мне заплатили приличную сумму, но мне совершенно не хотелось помогать священникам.
Носильщики прибавили хода, петляя по запруженной народом улице, и меня кидало из стороны в сторону в моей клетушке, пришлось схватиться за свисающую с крыши кожаную петлю. Я заскрежетала зубами. Первосвященник явно знал, кто я такая, или распознал мои намерения, но все же не остановил меня. Знал ли он, что наткнется на тело лорда Эритиуса? Опадет ли его член до прибытия священника?
«Ты просто отвратительна».
В голенище моего сапога лежала маленькая фляжка, и хотя я знала, что в ней пусто, но все равно вытащила, откинула крышку и опрокинула. На язык попала лишь одна капля, внушив надежду на спасение, но этого оказалось недостаточно, чтобы заткнуть
«Эта дрянь нас убьет, Кассандра. Прекрати это пить».
Нас. Если бы во фляжке была жидкость, я бы осушила ее одним глотком. А вместо этого сунула обратно в голенище и уставилась на проплывающий мимо город, лихорадочно теребя завязки на капюшоне. За окном мелькали вспышки света из дверных проемов, а мерцающий шелк плащей отражал блики фонарей и факелов. Чем дальше от особняка лорда Эритиуса, тем улицы становились темнее и уже, но даже в пустынных переулках я ничего не могла с собой поделать и оглядывалась – не следуют ли за нами Священные стражи. Я никак не могла выкинуть из головы тот легкий кивок благодарности.
Наконец портшез остановился на просторной площади рядом с базаром Тимпани. Обычно она пуста, не считая нескольких слоняющихся пьяниц и скучающих шлюх, а сегодня была набита битком, и не просто бедняками из близлежащих кварталов, но и горожанами разного достатка, подлинное смешение классов, весьма необычное для такого большого скопления народа.
Не дожидаясь, пока носильщики откроют дверцу, я проделала себе путь плечом, а высокие каблуки сапог скрипнули по камням. В аристократических районах Женавы лорды платят мальчишкам за уборку лошадиного навоза, а здесь все деньги уходят на еду, кров и Пойло.
Прежде чем передний носильщик успел снова взяться за жердь, я сунула ему в ладонь еще одну монету.
– За молчание.
Его грудь вздымалась от натуги, а лицо заливал пот, но он кивнул.
– Конечно.
Вот и все, потому что в Женаве все продается и покупается.
«В особенности ты».
Это был старый спор, и вместо ответа я начала протискиваться сквозь гудящую толпу. Люди, похоже, чего-то ждали и время от времени приподнимались на мысках, рассматривая противоположную сторону площади, а потом что-то шептали соседям. Никто меня не остановил. Никто не заговорил со мной. Никто даже не высказал недовольства, когда я пролезала вперед, и когда я добралась до входа на базар, мое любопытство достигло пика, так что я залезла на открытые железные ворота, чтобы осмотреться. И как по заказу, словно сегодня вечером меня повсюду преследуют божьи люди, в дальнем конце площади я увидела шестерых Священных стражей, по обе стороны от сидящего на мостовой человека. На нем была такая же маска первосвященника, но ни один первосвященник не сел бы на землю, чтобы благословлять простолюдинов.
«Должно быть, это доминус Лео Виллиус, – сказала
– Ты слышала? Каким образом ты можешь услышать то, чего не слышу я?
«Просто ты не всегда внимательна. А мне нравится слушать других людей, твои мысли порой утомительны».
С минуту посидев со склоненной головой, женщина встала и подняла ребенка, беспрерывно кивая в благодарности, а ее место занял молодой человек в богатой одежде.
«Если Девятка хочет воевать, они очень скоро постараются избавиться от него, иначе он станет слишком влиятельным, как и его голос в поддержку мира».
– Защитник бедных?
«Что-то в этом роде».
Молодой человек поднялся, все так же молча выражая благодарность, и его место занял другой, но в это время доминус Лео Виллиус поднял голову. И несмотря на узкие глазные щели в маске, я была уверена, что он смотрит на меня, настолько уверена, что моя кожа покрылась мурашками, а сердце заколотилось, прямо как в особняке лорда Эритиуса. Народ начал крутить головами, любопытствуя, что привлекло внимание Лео Виллиуса, и я спрыгнула с ворот, еще сильнее натянув на лицо капюшон, как будто это что-то изменит.
«Он не мог нас видеть».
И снова «нас», это мерзкое слово, но я оставила его без внимания и поспешила через ворота на суматошный базар Тимпани. И почти тут же растворилась, влилась в толпу нищих, рабочих и других шлюх, а звуки тысяч живых существ поглотили меня целиком. Но все же при воспоминаниях о том взгляде кожу опять защекотали мурашки, а сердце гулко заколотилось. И тут меня громко окликнули лежащие где-то поблизости мертвецы, с полдюжины покойников. Это были не просто голоса. Не крики. Такой звук не может издавать ни одно живое существо. Они в отчаянии звали меня. Но что им так отчаянно нужно? Они же мертвы. Разлагаются. С ними покончено. Что им могло понадобиться?
Лично мне нужно Пойло. И побыстрее.
Я быстро пробиралась по узким, запруженным народом проходам между лотками, зданиями и сколоченными на скорую руку хибарами. Небритые мужчины напрашивались на драку, женщины несли вопящих младенцев, покрытые грязью вместо одежды дети носились вокруг, выхватывая у прохожих кошельки. Отбросы женавского общества.
Джерго сидел у своего лотка, как обычно, в уголке между хлипким шатром из старых простыней и попон и другим лотком, за которым сидела женщина, провожающая взглядом каждого, кто молча проходил мимо.
– А, это ты, – сказал он, вместо приветствия слизывая жир с искривленных странным образом пальцев. – Что твои пронырливые глазки нашли в канаве на этот раз, красавица моя?
Я вытащила из кармана плаща горсть драгоценных булавок и колец и высыпала их на потрепанный кожаный коврик в центре стола. Дешевые безделушки и всякий мусор высились рядом, как горы вокруг озера, и Джерго каким-то образом умудрился ничего не задеть, когда, словно ястреб, поднес к моим сокровищам монокль, вдетый между морщинистой щекой и кустистой бровью.
– Какие прекрасные вещи люди теряют на улицах, – сказал он, поднимая каждый предмет и переворачивая так и сяк, одно кольцо даже куснул, проверяя на прочность. – Как печально.
– Еще бы.
Я огляделась, убедившись, что за мной никто не шел. Издалека доносились слабые звуки музыки, призывающей живых, как мертвые призывали меня. Я сильнее натянула капюшон плаща и чуть снова не вытащила фляжку – просто для верности.
«Тебе нужна помощь, Касс».
– Да, – сказала я. – Это точно.
«Мы говорим о разном».
– В чем дело, красавица моя?
Джерго поднял голову. Его глаз за моноклем выглядел крупнее второго.
– Просто разговариваю сама с собой, пока ты замешкался, старик.
Он хохотнул.
– Был бы я на двадцать лет моложе…
– Я все равно была бы слишком хороша для тебя, так что тебе же лучше, что ты стар.
Он снова хихикнул и отложил булавку.
– Ну ладно, красавица, дам тебе по шесть за каждую булавку и по девять за кольца.
– Пусть будет семь и двенадцать, и мы договорились. Один сапфир стоит вдвое больше.
– Да уж, шлюхи разбираются в драгоценностях. Ладно, красавица, но только потому, что ты моя лучшая клиентка и все равно отдашь мне половину, правда ведь?
– Пожалуй, не сегодня, – сказала я.
Он вытащил запертую шкатулку, снял с шеи ключ и открыл ее.
– О да, можешь сколько угодно болтать, что пойдешь к другому продавцу, но мы оба знаем – лучшей цены ты не найдешь, как и другого такого безопасного места.
«Не надо. Забирай деньги, и мы уходим».
Мы.
– А пожалуй, и да, – сказала я Джерго. – Зачем зазря тратить время на поиски другого продавца?
– Так сколько тебе, красавица? Как обычно, две кварты?
– Пусть будет четыре. Нет… шесть. Не знаю, когда я снова вернусь. Уезжаю из Женавы по делам.
Еще один смешок обозначил его удивление.
– Но как же я буду проводить вечера в одиночестве, без надежды увидеть тебя, красавица моя?
– Думаю, ты справишься.
Когда Джерго вычел из общей суммы цену шести кварт Пойла, я вмиг пересчитала оставшиеся деньги – хватит на горячий ужин и ночлег у мамаши Геры, да и только. Джерго протянул деньги, и я сунула все монеты кроме одной во внутренний карман, подальше от шаловливых рук. Последнюю монету я уронила, и, пока Джерго пространно извинялся за неуклюжесть, я опустилась на колени перед лотком и пошарила под драной скатертью. Там стояли шесть кварт в запечатанных воском склянках. Две я убрала в карманы, еще одну заткнула за пояс, втянув живот, а остальные придется нести под складками плаща.
– Ничего страшного, – сказала я, выпрямляясь с зажатой между пальцами монетой. Склянки звякнули друг о друга. – Большое спасибо, Джерго.
– Все, что пожелаешь, красавица моя, все для тебя. – Он перегнулся над высящейся на лотке горой хлама. Я вложила в его руку свою и позволила ему поцеловать мою ладонь – это всегда меня смешило. – Береги себя, – сказал он, выпуская мою руку. – Не заставляй старого Джерго волноваться.
– Вот еще. Я прекрасно могу о себе позаботиться.
Сверкнув в его сторону улыбкой, я опять слилась с толпой, став невидимкой. Пансион мамаши Геры был недалеко, но из-за торчащих тяжелых кувшинов передвигаться было сложновато. Широкими плечами и грузными шагами я напоминала ходячий шкаф, да еще к тому же слишком часто оборачивалась, чтобы посмотреть, не следят ли за мной.
Только запах пряных лепешек не позволил мне направиться прямо домой. За одним из лотков проворно работали старик с сыном, едва успевая обслуживать покупателей. Сын брал деньги и вручал лепешки, а отец готовил. Он скатывал шарик теста, кидал его на жаровню, присыпал специями и переворачивал, а потом процесс начинался сначала. Лепешка была почти готова, но я не встала в очередь, а втиснулась между лотками и, прикрыв ладонь рукавом, выхватила лепешку из щипцов старика.
– Эй!
Выпуклость на бедре вовремя дала ему понять, что у меня есть кинжал, и я улыбнулась.
– Премного благодарю!
«Нельзя же красть еду!»
Я простонала, но, зажав лепешку в зубах, сумела вслепую нашарить во внутреннем кармане пару монет и бросила их в миску. Не обращая внимания на доносящиеся вслед неодобрительные возгласы, я пошла дальше.
– Как же ты меня раздражаешь, – сказала я. – Они бы позволили мне уйти не заплатив, мы могли бы сэкономить.
«Но так нельзя. Мы же выше этого».
– Да, но все равно это раздражает.
Мамаша Гера открыла дверь только после моего настойчивого стука, насупилась и шагнула назад, пропуская меня внутрь.
– Мне оставляли сообщения? – спросила я, пока она закрывала дверь на засов, а потом топала обратно за свой стол в крохотной каморке.
– Только одно – от меня. Плати или убирайся.
– Я принесла твои деньги.
Я бросила недоеденную лепешку на стол перед ней и начала рыться в кармане.
– Это еще что?
Она оглядела мою еду, словно это был труп какого-то зверька.
– А на что похоже? – отозвалась я, пытаясь ухватить стремящуюся выскользнуть из пальцев монету. – Это лепешка. Только с этой стороны плохо прожарилась, так что можешь забирать.
С ее лица пропало удивление, и так она стала больше похожей на саму себя – вечно раздраженную особу.
– Вот спасибо, не откажусь, если тебе не надо. – Она протянула руку, и я высыпала в ее ладонь почти все монеты, которые получила от Джерго. Мамаша Гера пересчитала их. – Все равно не хватает на сегодняшнюю ночь.
– Тогда принесу остаток завтра. Должна же девушка чем-то питаться.
– Девушка должна лежать на спине и раздвигать ноги, чтобы больше зарабатывать, да и ты давно не девушка.
– Когда я доделаю свою работу, то смогу заплатить тебе за целый год, – сказала я, проигнорировав колкость.
Мамаша Гера хмыкнула.
«Теми деньгами, которые Джерго дал тебе за драгоценности, мы могли бы заплатить как минимум за сезон».
– У тебя гость, – сказала мамаша Гера, постукивая пером по своему любимому гроссбуху.
Никто не хотел, чтобы его имя появилось в этой тетради. В умелых руках эти записи могли бы разрушить карьеры многих людей.
– Гость? Кто?
Она покачала головой.
– Не знаю. Вообще-то, я не должна была тебе говорить, так что постарайся изобразить удивление.
Под ее глазами были темные круги, но по равнодушному лицу ничего невозможно было прочитать. Я не пошла к лестнице, и тогда мамаша Гера прекратила возиться с пером и приподняла уголок губ в кривой улыбке.
– Ты не особенно мне нравишься, – изрекла она. – Но ты молодец, и я сразу вижу, когда у девушки неприятности. А еще я знаю, что, когда девушка несет под плащом Пойло, лучше предупредить ее, чтобы не выронила от неожиданности и не разлила на моем полу. – Я была ей благодарна за предупреждение, но все равно мысленно прокляла, потому что она получала удовольствие, когда я была чем-то ей обязана. Она снова занялась пером. – Ты же не обокрала лорда Эритиуса?
– Конечно нет. – У меня засосало под ложечкой. – Я же профессионалка.
– Надеюсь, в следующий раз ты заплатишь полностью, – сказала она с той же полуулыбкой. – Иначе придется отдать всех твоих клиентов Сарие. Я не даю четвертых, пятых и шестых шансов.
Я направилась к лестнице.
– Кассандра!
– Что?
– Правильно разыграй эту карту, и обеспечишь себя на всю жизнь. Ты ведь не молодеешь. Твоя красота начинает увядать.
«Именно это я и твержу тебе последние пять лет, – проворчала
– Заткнись.
Преодолев первый лестничный пролет, я остановилась, чтобы спрятать Пойло под столиком. Скрипнули половицы, не оставив мне времени на что-либо еще, я по-быстрому сунула вниз склянки и понадеялась, что никто не увидел.
Наверху в коридоре тянулись двери, ведущие в комнаты других женщин, все были закрыты, за исключением одной. Моя была чуть приотворена, и из нее лился такой яркий свет, что коридор, казалось, искривлялся. Меня кольнул страх, но ни в моей комнате, ни где-либо в доме не было мертвецов, хотя с улицы ко мне взывали два трупа. Один лежал там уже несколько дней, а другой был новым. Нужно бы сказать мамаше Гере, но дети в богадельне прозвали меня чокнутой, дьявольским порождением смерти, и я рано выучилась никому не доверять и никому не рассказывать. Несмотря на зуд дурных воспоминаний, я толкнула дверь с фальшивой беззаботностью.
На единственном шатком стуле в углу сидел мужчина, наклонившись к лампе, как будто увлекся книгой, которую держал в руках. Моей книгой – единственной, которую я взяла с собой из дома.
– Интересное чтение для интересной женщины.
Он поднял голову, и половину его лица позолотил свет от лампы. Совершенно непримечательного лица. Белесые брови и ресницы и не привлекающие внимание черты.
– Ага, вот наконец-то и госпожа Мариус. – Он поднялся, чтобы меня поприветствовать, и стул заскрипел. – Осмелюсь сказать, что вы еще прекрасней, чем утверждали слухи. Весьма удивительно. Обычно мало что превосходит мои ожидания.
– Как грустно.
– Еще как. – Он оценивающе оглядел меня с головы до пят. Все мужчины так поступают при встрече со шлюхой, хотя я привыкла к таким взглядам задолго до того, как выбрала эту профессию. Он улыбнулся. – Старше, чем я ожидал, и это тоже удивительно и совершенно очаровательно.
Я изобразила приветливую улыбку.
– Вы кто?
– Мое имя не имеет значения.
– Тогда чего вам надо, господин Не-имеет-значения?
– Я хочу, чтобы один человек умер.
– Любой? Например, вы?
Он поднял брови.
– Вы уже хотите увидеть меня лежащим бездыханно на этом полу?
– Я не люблю загадки и сюрпризы, а тем более незнакомцев, чье имя не имеет значения, поджидающих в моей комнате. Видно, вы немало заплатили мамаше Гере.
– Ни единого медяка.
При этих словах я помедлила, оглядев его с ног до головы. Если он не заплатил, то его имя должно иметь значение, еще какое, как бы он ни утверждал обратное.
– Чего вы хотите?
Он шагнул ближе и застыл прямо передо мной. В моей комнате в пансионе мамаши Геры едва вмещалась узкая кровать, стул и старый шкаф с одеждой для работы – роскошными платьями для достойных мужчин, но как бы ни была мала комната, ему не было нужды подходить так близко.
– Я ведь вроде уже сказал, госпожа Мариус. Я хочу, чтобы один человек умер.
Я подавила желание сделать шаг назад, хотя мне не нравилось, что его бесстрастное лицо находится так близко. Вблизи его глаза внушали ужас.
– Почему бы вам не поговорить с мамашей Герой? Она этим займется. Так безопаснее. Для нас обоих.
– Нет. Я люблю вести дела именно так, госпожа Мариус. Лицом к лицу. Глаза в глаза. И прежде чем вы спросите, я выбрал вас, потому что вы сможете выполнить мое задание без лишней суеты. Это ведь вы заключили контракт на убийство молодого человека, путешествующего под вымышленным именем «лорд Ториус»?
– Я не обсуждаю свою работу ни с кем, кроме мамаши Геры.
Он снова едва заметно улыбнулся.
– Разумеется. И все же я знаю, что лорд Эритиус должен был сопровождать этого лорда и позаботиться о том, чтобы он благополучно пересек границу и въехал в Кисию, а вы недавно убили лорда Эритиуса, и его место займет кто-то другой. Тот, кто наймет вас горничной и расчистит вам путь, а вы прикончите того юношу, как только пересечете границу. Нет… – Он поднял руку, пресекая мои возражения. – Нет необходимости отвечать. Я знаю, что вам заплатили за молчание. Учитывая масштаб задачи, я не сомневаюсь, что оплата будет… значительной.
Я пыталась не подавать виду, насколько все это выбивает меня из колеи. Незнакомец знал такие подробности, которые явно просочились из источника, не подвластного моему контролю.
«Я же говорила, что тебе лучше отказаться от этой работы, – сказала
– И кого же я должна для вас убить?
– Слугу, путешествующего под именем Джонуса, с которым вы будете работать бок о бок на пути к границе. Мне нужна его голова.
Незнакомец стоял все на том же месте, и мне все труднее было выдерживать его взгляд.
– Слугу? Все это из-за какого-то слуги?
– В часовом механизме важно даже самое мелкое колесико.
Я заглянула ему через плечо в темный угол комнаты.
– А если я откажусь? Если мне предложили столько денег, как вы говорите, мне не понадобится ваша работа. Она лишь… все усложнит.
– Не думаю, что вы откажетесь. И я не предлагаю вам деньги.
Я снова перевела взгляд на его невзрачные черты.
– Вот как? Будете мне угрожать? Или тому, кто мне дорог? Если вы обнаружите такого человека, я могу вас поздравить.
Его плечи затряслись от легкого смеха, и он наконец-то отодвинулся.
– Мне это и в голову не пришло, – признался он. – Но вы, несомненно, столь же бессердечны, как и красивы.
– Благодарю.
– Это не комплимент.
– Еще какой комплимент, когда вы разговариваете с проституткой, попутно убивающей людей.
– Возможно. Нет, я не собираюсь заставлять вас силой, вместо этого я дам вам… Знахаря.
«Нет!»
– Я знаю, где его можно найти.
Его осведомленность о том, что я разыскиваю Знахаря, встревожила меня даже больше, чем его осведомленность о моем задании.
– Мы старались не вмешиваться, – продолжил он. – Но за таким человеком следует присматривать. Если вы исполните контракт, то встретитесь с ним.
«Не соглашайся!»
Знахарь. Для большинства это имя ничего не значило, оно упоминалось только в страшных сказках для детей – человек, который забирает людей из постелей и уносит навсегда, который пришивает свиные головы псам только ради любопытства. Но персонажа из сказок не объявят вне закона, не проклянут, не назовут врагом Единственного истинного Бога. Он был реален – человек, способный вернуть мертвых к жизни, мог дать мне то, чего я желала больше всего на свете.
Покой.
«Прошу тебя, Касс, не соглашайся. Только не это. Пожалуйста».
Конечно,
Свобода. Тишина.
– Договорились, господин Не-имеет-значения. Я убью этого Джонуса, прежде чем мы покинем Женаву.
– Нет.
– Нет?
Он снова подошел ближе.
– Он должен уехать вместе с остальными. Только не должен прибыть на место. Лучше всего убить их одновременно.
Непросто, но стоит попробовать ради возможности освободиться и получить кучу обещанных денег.
– Ладно, они умрут одновременно, – сказала я. – Еще что-нибудь?
– Нет, госпожа Мариус, больше ничего.
– Тогда скажите, как мне связаться с вами после возвращения, и убирайтесь из моей комнаты.
– Вы найдете меня, просто назвав мое имя, а если вам не удастся узнать мое имя, значит, вы не так хороши, как я полагал.
– Я бы предпочла услышать ваше имя сейчас.
– Так неинтересно, госпожа Мариус. Ой, и не смотрите так сурово. До меня дошли слухи не только о вашей красоте, но и о взрывном характере. Учитывая, что многие, кто вас видел, долго не живут, я не стану пытать удачу.
– Время еще есть. Вы еще здесь.
– И вы явно желаете моей смерти.
– Я многим желаю смерти. Ничего личного.
Он подался вперед.
– Весьма необычно для человека, чья профессия – доставлять мужчинам удовольствие.
– Это вряд ли. Вам просто повезло, что мамаша Гера не любит, когда я убиваю ради забавы. Она считает, что это неряшливо.
Он ухмыльнулся, и его лицо стало хоть немного интересным.
– Обычно так со мной не разговаривают. Так что я рад, что не назвал вам свое имя. Быть может… – Он провел пальцами по моему бедру. – Быть может, когда вы закончите свою работу, я снова получу удовольствие от вашего общества. Надеюсь, мамаша Гера не сочтет это… неряшливым.
– Не сочтет, пока вы платите.
Его ухмылка стала шире.
– Вряд ли мне придется платить. – Он опустил руку и шагнул назад, поклонившись, как слуга хозяину. – До встречи, госпожа Мариус.
Моя стрела попала во внешний круг мишени. А вслед за ней стрела Танаки пронзила красный центр с такой силой, что острие полностью вошло в дерево.
– Танака, – сказала я, не обернувшись. – Ты еще ни разу не промазал. Будь осторожней.
– Никто же не смотрит, – отозвался он, оглядывая маленький двор. – Почему бы не стрелять как подобает?
Я опустила лук.
– Всегда кто-нибудь смотрит. Шестеро как минимум, по моим подсчетам.
– Два гвардейца, – продолжая разворот, произнес он так вызывающе, что я крепче сжала лук. – Кузнец. Горничная. И… мальчишка, подносящий стрелы. Пятеро. И среди них никого значительного.
– Шестеро, – сказал стоящий рядом с ним генерал Рёдзи, и на его императорских доспехах в утреннем свете блеснули пряжки в виде дракона. – Ваша сестра не только стреляет лучше, чем вы, ваше высочество, она мудрее. Иногда.
– Вы не в счет.
– Нет, я тоже считаюсь, ваше высочество. Шестеро.
Он махнул в сторону мальчишки, который с усилием выдернул из мишени обе стрелы.
Танака провел рукой по лицу, но не сумел стереть с него разочарование.
– Тебе не надоело притворяться, Мико?
– Еще как надоело, но я должна вести себя даже еще осторожней, чем ты.
Я взяла из бочонка новую стрелу – оттуда торчали в небо еще с десяток стрел с оперением. С годами движение стало машинальным – взять стрелу, приложить к тетиве, натянуть, отпустить. Смотреть на мишень. Встать поустойчивее. Отвести плечи назад. Я начала с самого слабого лука, тренируясь с малышами, но с тех пор прошло много времени.
Моя стрела снова попала во внешний круг – в точности куда я целилась. Это меня злило, как и всегда, но я проглотила раздражение и вытащила новую стрелу. Может быть, однажды мне станет плевать, кто за мной наблюдает и что они подумают.
Танака снова попал в яблочко и метнул в сторону генерала вызывающий взгляд.
– Если кто-то наблюдает, не хочу, чтобы говорили, будто сестра стреляет лучше меня. А кроме того, подозрительно выглядит, если никто из нас не попадет в красный круг.
Он всегда использовал то же объяснение и в точности так же улыбался, но генерал Рёдзи не убрал руку с рукояти меча, а его губы были по-прежнему сжаты в мрачную линию. Когда следующие две стрелы Танаки попали в молоко, выражение его лица осталось все таким же суровым.
– Генерал, – сказал Танака, словно разозлившись из-за хмурого взгляда Рёдзи.
– Да, ваше высочество?
– Принесите мне более тугой лук, и посмотрим, как я справлюсь.
– Мне кажется, вы к этому не готовы, ваше высочество, и, насколько я знаю…
– …вы должны подчиняться моим приказам, так что могли бы сделать это, не вступая в спор.
Генерал Рёдзи чопорно поклонился и отправился в арсенал, его шаги влились в ритм молотка из далекой кузницы.
– Зачем ты так?
– Тс-с! – Танака схватил меня за руку, но тут же отпустил, обшаривая взглядом двор. – Была еще одна атака. Чилтейские солдаты вчера пересекли границу у перевала Тирин, но посол заявил, что это просто бандиты.
При этих словах меня словно окатили ледяной водой.
– Кто тебе сказал? Что говорит его величество?
– Что тем больше причин поскорее подписать мирный договор. Он послал за кузеном Батитой.
Я накрыла рот рукой.
– Где ты это услышал? – спросила я, почти не раздвигая пальцы. – Это точно?
– Мне сказал лорд Рой, после того как его величество ускакал сегодня утром в Насаке.
– Ты уверен?
– Официально не объявляли, но все так говорят. Знаю, ты не любишь лорда Роя, но… – Он взглянул на арку, через которую удалился генерал Рёдзи. – Он мой самый преданный сторонник, уже столько лет. Он знает, что задумали чилтейцы. А еще он сказал, что Эдо тоже вызвали к его величеству.
– Что?! Зачем?
– Не знаю, ведь матушка настаивает, чтобы каждое утро я занимался вот этим.
Он махнул рукой на мишени.
– Хоть одно приятное занятие. Тс-с, Рёдзи возвращается.
Танака понизил голос до шепота:
– Не знаю, какую позицию занимает матушка, так что аккуратнее выбирай слова.
Я поморщилась от нашей общей боли. Когда вернулся генерал Рёдзи, я дрожащей рукой достала из бочонка еще одну стрелу. Колотящееся сердце помешало мне как следует прицелиться, и, когда я спустила тетиву, стрела вонзилась в среднее кольцо.
– Вот более тугой лук, ваше высочество, – сказал генерал, протягивая его Танаке. – Но все же не такой тугой, как остальные. Хорошо подойдет для перехода.
Пока не вернулся мальчишка со стрелами, Танака поиграл с тетивой. Он взял стрелу прямо из рук мальчика и положил на тетиву.
– Посмотрим, как пойдет.
Тетива скрипнула, когда он оттянул ее, прицелившись выше мишени.
– Тана…
Он выпустил стрелу. Раздался треск расщепившегося дерева и крик – горничная скрылась за внутренней стеной крепостного вала. Над ее головой болтался пригвожденный к дереву флаг Ц‘ая – стрела Танаки торчала прямо из глаза императорского дракона.
Горничная уставилась на флаг, а меня затошнило – нужно было срочно что-то предпринять, отвлечь внимание генерала Рёдзи, и я сунула свой лук в его вялую руку.
– Пожалуй, я пойду, генерал.
Я зажала между зубами завязки кожаного нарукавника и начала развязывать их.
– Принцесса Мико Ц‘ай уже сдается? – сказал он, и я внутренне вздрогнула, когда он назвал меня полным именем, словно чтобы напомнить о семье, с которой только что так неуважительно обошелся Танака. – Мои люди расставляли мишени и седлали для вас лошадей в любую непогоду. Вы точно не желаете подольше показать свои умения принцу Танаке?
– Вам повезло, что вы мне нравитесь, генерал, – сказал Танака, как будто ничего не случилось, хотя его щеки алели. – Мальчик, принеси вон ту стрелу моей сестре, пусть она напоследок покажет себя.
Генерал Рёдзи вернул мне лук, и намек на улыбку соблазнителя частично вернул ему увядающую юность. Но осталась я не из-за улыбки, а из-за его испытующего взгляда. Я протянула к нему руку, чтобы он снова застегнул мой нарукавник. Генерал крепко затянул его одним отработанным движением, а мелькнувшая улыбка была похожа на благодарность.
Да, решила я, лучше сделать вид, что это ничего не значит. Просто мальчишеский кураж.
– Хорошо, генерал. Дайте мне задание.
В дальней арке появились два советника его величества, а подносчик стрел помчался к крепостному валу. Никто не взглянул на пронзенный флаг, советники слишком увлеклись разговором, но это был лишь вопрос времени.
– Расщепите стрелу, – сказал генерал, и я вернулась на позицию, вынимая еще одну стрелу из бочонка.
Мальчик добрался до флага и наклонился через ограждение, потянувшись за стрелой.
– Наверное, он объявит об этом на церемонии присяги, – сказал один советник.
Оба жались к стене, чтобы оставаться в тени – несмотря на ранний час, пекло уже немилосердно.
– Но здесь не самое лучшее место, – ответил другой советник.
Мне хотелось услышать больше, но они в любой момент могли поднять головы и заметить мальчишку, который пытался добраться до стрелы, торчащей из глаза дракона.
– Первый, кто расщепит стрелу, выигрывает, – произнес Танака громче, чем нужно, и прицелился рядом со мной в тот миг, когда оба советника повернули к нам головы.
– Тогда приготовься проиграть, братец, – ответила я, прикладывая стрелу к тетиве, хотя сердце билось так гулко, что я не могла сосредоточиться.
Генерал Рёдзи всегда настаивал, чтобы мы тренировались в отвлекающей обстановке. «В битве никогда не бывает тихо, – говорил он. И еще вот что: – Если целиться так долго, вас убьют быстрее, чем успеете выпустить стрелу». Но как я могла прицелиться, когда все мое внимание было приковано к мальчишке, пытающемуся выдернуть предательскую стрелу Танаки?
Я выстрелила, но в этот момент кто-то кашлянул, от неожиданности я охнула и обернулась. Рядом стояла Нилла, темное платье служанки развевалось, как взъерошенные перья черного дрозда. Стрела с гулким стуком врезалась в мишень, а за моей спиной засмеялись советники. Нилла нахмурилась еще сильнее обычного.
– Ее величество желает вас видеть, ваше высочество.
Всегда приказ, а не просьба. Советники пошли дальше, но мальчишка сумел выдернуть оскорбительную стрелу и помчался обратно вдоль крепостного вала. Я снова могла вздохнуть спокойно. И все же ощущала страх, а не облегчение. До встречи с матушкой нужно поговорить с Танакой по душам.
– Скажи матушке, что я приду к ней, как только оденусь.
Горничная неодобрительно оглядела мою промокшую от пота одежду, но покачала головой.
– Она велела вам прийти немедленно, ваше высочество.
Для служанки она была чересчур настойчивой – несомненно, именно поэтому матушка и держала ее при себе. Императрица не может проникнуть повсюду, а ее горничная может. Именно это она и делала. Глаза и уши моей матери, одни из многих.
Я оглянулась на мишень. Моя стрела попала в самый край мотка веревок, и перья на конце пьяно покосились в сторону замка. Я отдала лук генералу.
– Долг зовет, – сказала я. – А теперь попробуй расщепить мою стрелу, Тана.
Он засмеялся, и улыбка на миг опять превратила его в мальчишку. Но затем он уже с серьезным выражением лица добавил:
– Позже я расскажу тебе о своем триумфе. В обычном месте.
Поскольку я не могла произнести те слова, которые хотела, то просто кивнула.
– Я отведу вас к ее величеству, ваше высочество, – сказала Нилла.
– Уж конечно, хотя я прекрасно знаю дорогу.
Служанка поджала губы и зашагала обратно к замку, предоставив мне следовать за ней через открытые двери, в суету приготовлений к церемонии присяги. До нее оставалось еще несколько дней, но в город уже начала стекаться аристократия с севера, так что нужно было все отдраить – от ширм до полов и каменных драконов, смотрящих сверху вниз на всех, кто входит в замок. Повсюду слуги карабкались на высоченные лестницы, пытаясь стереть с потолочных фонарей годичный слой пыли. Именно эта церемония и привела императора Кина Ц‘ая на север, в бывшую твердыню семьи Отако.
Замок Кой называют неприступным, его стены еще никто не преодолевал, но все же перед покоями моей матери стояли два императорских гвардейца.
– Ваше величество, – сказал один из них, чуть раздвинув дверь в ее комнату – чтобы только произнести эти слова в щель. – Принцесса…
– Пригласи ее, и пусть нас никто не беспокоит.
– Да, ваше величество.
Матушка стояла у длинного зеркала в гардеробной. Через руку горничной было перекинуто алое парадное платье, а другая служанка наливала свежую воду и раскладывала гребни. Императрица Кисии была одета совсем просто, в тонкое нижнее платье, но ей достаточно было лишь посмотреть на кого-нибудь, чтобы ввергнуть в дрожь. Именно так она и поступила теперь, повернув голову не с королевской грацией, а как змея, встающая в стойку перед добычей.
– Мико, – начала она. На фоне синей драпировки комнаты ее глаза казались ярче. – У меня важные новости. Присядь.
Нилла поставила на циновку маленький столик и звякнула чайными чашками. Потом поклонилась и, не дожидаясь, когда я выполню материнский приказ, разлила чай. Пар заструился на свободу.
– Не стой столбом, – сказала матушка. – Садись.
Я подчинилась, но в животе у меня словно бултыхалась рыба. Чай был слишком горячий, но я обняла чашку ладонями и позволила пару ласкать мои щеки.
– Если речь о том, что Тана попал во флаг, ваше величество, то я…
– Попал во флаг?
Возможно, та горничная все-таки ей не доложила.
– Флаг Ц’ая во дворе. Танака куражился во время тренировки.
Ее лицо прорезала мрачная складка, но она быстро отмела дурные мысли и тряхнула нехарактерными для кисианки светлыми кудрями.
– Речь не о флаге. – Она натужно улыбнулась. – Речь о твоем замужестве.
– Моем замужестве?
– Ты не должна удивляться, Мико. Ты уже взрослая. У тебя уже три лета идет кровь.
Мои щеки зарделись, но я не стала ее прерывать.
– Я оставила тебя со мной, – продолжала она, протягивая руки, чтобы Нилла расправила складки ее нижнего платья и надела верхнее. – Ждала подходящую партию, и наконец-то время пришло.
Трясущимися руками я поставила чашку с чаем.
– И кто он?
– Доминус Лео Виллиус из Чилтея, сын его святейшества иеромонаха.
Я задержала дыхание. Уже давно шептались, что мирный договор может быть подписан только при одном условии – брака. Но то, с какой готовностью она поддержала желание его величества избавиться от меня, как быстро согласилась…
– Тебе нечего сказать? Ты не одобряешь это решение?
– Не одобряю.
Не сводя с меня голубых глаз, она сунула в широкие рукава парадного платья сначала одну руку, а потом другую. Этот взгляд мог проникнуть и сквозь плоть, и в мысли, но все же она не заметила мою сердечную боль или не пожелала ее замечать. Мне хотелось, чтобы она отвернулась.
– Не одобряешь? – сказала она, не услышав от меня объяснений. – Ты ведь еще с ним не встречалась. По всем описаниям, он добр и галантен, и, как мне достоверно известно, под маской у него вполне привлекательное лицо.
– Я не хочу уезжать из Кисии. Не хочу покидать Танаку.
Матушка метнула настороженный взгляд в сторону горничных.
– Понимаю, ты любишь брата, но заключить брак в интересах империи – это твой долг. Этот брак скрепит договор и обеспечит длительный мир. А это в наших интересах.
Отрепетированные, фальшивые слова. Я слишком хорошо ее знала, чтобы им поверить, слишком хорошо знала, что никакой брак не исцелит вражду между Кисией и Чилтеем. И матушкин головной убор, который она носит при дворе, тому доказательство. Алая роскошь, под которой она прятала свои золотистые волосы. Ее мать тоже носила нечто подобное, а мирный договор, который скрепили ее браком, не продержался и года.
Я потянулась за чаем, в надежде что он выжжет дурные предчувствия. Но ничего не вышло.
– Его величество собирается объявить придворным о моем предстоящем замужестве или отошлет меня под покровом ночи?
Она снова покосилась на служанок.
– Что за странные мысли ты вбила себя в голову, дитя. Отец никогда не позволит тебе уехать в Чилтей без соответствующей церемонии.
Отец. Она произнесла это слово с такой легкостью, и только я понимала, насколько редко она его употребляет.
– И с караваном охраны и даров? – поинтересовалась я.
– В этом нет нужды. Доминус Лео Виллиус сам приедет сюда вместе с послом для подписания договора и лично сопроводит тебя. Какая честь. Твой отец очень доволен.
И снова «отец». Слова для вездесущих глаз и ушей, а правду можно лишь прошептать в редкие моменты одиночества.
Чтобы не встречаться с ней взглядом, я взболтала осадок в чашке. Но она уже отвернулась обратно к зеркалу и распекала Ниллу за то, что служанка начала завязывать не тот пояс-оби.
– Простите, ваше величество, – сказала Нилла и трижды поклонилась, перебирая пальцами шелк. – Я принесу нужный.
Отделанная фетром дверь гардеробной открылась и закрылась. Я осталась наедине с матерью – прекрасной и жестокой женщиной, воплощающей дракона Ц’ая гораздо лучше, чем солдат-император. Ей приходилось править и сражаться, оставаясь в тени, ее в равной степени боялись и насмехались над ней. Шлюха. Чудовище. Богиня. Императрица Кисии Хана Ц’ай, последняя из Отако.
Не считая нас.
Матушка подошла ближе и сжала мое запястье, перегнувшись над чайным столиком.
– Мико, – прошептала она. – Из-за того происшествия на Полях Шами его величество решил ускорить события. Лео Виллиус уже на пути сюда.
– Уже…
Я на мгновение закрыла глаза, чтобы сдержать слезы разочарования. Бессмысленно говорить, что я не хочу за него замуж, не желаю покидать родину и брата, покидать ее и ехать на север через границу, в земли ненавистных чилтейцев, чтобы стать там верной женой и матерью, и никем больше, ведь она и так все понимала, хотя я никогда ей не рассказывала.
– Я не хотела тебе такой судьбы, – продолжила она, крепче сжимая мою руку и поглядывая на дверь. – Но иногда лучше смириться с судьбой. Лучше выжать из этого все возможное, а не печалиться из-за решения, которое ты не можешь изменить.
– Вы говорили, что никогда не позволите…
– Я помню. А теперь говорю, что ради брата ты должна воспользоваться этой возможностью. Другого пути нет, – торопливо прошептала она. – Лео Виллиус – единственный ребенок его святейшества иеромонаха, наследник такой политической власти, о которой не может мечтать ни один священник в Кисии. Но в отличие от своего отца он не выказывает интереса к политике и войне и вряд ли заметит (а может, даже предпочтет!), что его жена заключает соглашения от его имени. Кто лучше тебя сумел бы воспользоваться такой возможностью?
Нарисованная картина выглядела привлекательно. Шанс на свободу и власть, хотя и другого рода. План уже начал осуществляться, и моя мать ничего об этом не знала, так что я выкинула из головы этот образ. Я не откажусь от своей самой большой мечты в угоду мечте второсортной. Тем более когда я уже так близко.
– Просто помни о том, кто ты, – с жаром сказала она. – Помни о судьбе своего отца. Помни, что ты моя дочь. Тебя будут стараться оттеснить, но ты ведь Отако.
Дверь раздвинулась, матушка выпрямилась и отпустила мою руку. В том месте, куда впивались ее пальцы, остались белые следы. Вошла Нилла, и тут я поняла, что матушка опасается говорить откровенно даже в присутствии самой своей верной горничной.
Я встала, мои руки дрожали.
– А сейчас я должна вас покинуть, ваше величество. – Я поклонилась матери, как требовалось по ее статусу. – Мне о многом нужно подумать.
– Ты умная девочка, Мико. Бывает и куда худшая судьба, чем брак с могущественным молодым человеком.
Поклонившись в последний раз, я вышла из материнской гардеробной в ее главные покои – большую комнату, уставленную десятком ширм с нарисованными щуками. Это был символ семьи Отако, но уродливые челюсти и выпуклые глаза выглядели совершенно неуместными среди водяных лилий и плакучих ив. Однажды матушка призналась, что ненавидит их, но забрала себе, когда его величество выкидывал из замка все, что могло напомнить о моем отце.
Танаку и Эдо я обнаружила в уютной маленькой галерее над тронным залом. Они сидели бок о бок на полу, почти соприкасаясь головами и ладонями, и перешептывались. С тяжким грузом на душе после разговора с матушкой я уже собралась развернуться и уйти, но лежащая у их ног Чичи поднялась и подошла ко мне, ткнувшись мордой в мою ладонь. Я погладила ее по короткой бело-рыжей шерсти, а она закрыла глаза в собачьем экстазе, высунув язык.
Уединение было нарушено, и Танака встал, его лицо вспыхнуло от раздражения.
– Ты слышала? – спросил он, подходя ко мне, и почесал Чичи за ухом.
– О чем?
Он переоделся в тонкое летнее платье, и я в своей еще влажной одежде для тренировки почувствовала себя сорняком рядом с императорской розой. Высоким сорняком, потому что Танака всего пару лет назад стал обладателем такой же, как у меня, «кошмарно мужской фигуры» (по утверждению придворных дам). Я понимала, что они говорят так из зависти, но все равно слишком часто ощущала себя нескладной каланчой, какой они описывали меня под хихиканье подружек.
По-прежнему сидя на полу, Эдо приветливо улыбнулся, хотя и с привкусом печали.
– Я еду домой, Коко.
– Что?! – Я перевела взгляд с него на Танаку – судя по глазам, это была не шутка. – Что значит – едешь домой? Твой дом здесь. – Это было не так, но его отец, светлейший Бахайн, так давно попал в немилость при дворе, что сын стал постоянным жильцом нашей тюрьмы. – Твой отец заключил сделку с его величеством?
– Он никогда бы не встал на сторону императора, – ответил Эдо. – Он перестал платить десятину, потому что император Кин проигнорировал его просьбу о помощи во время нападения пиратов. Он не изменил бы своей позиции без веской причины.
Танака начал ходить туда-сюда.
– Если твой отец нас предал…
– С чего бы вдруг?
– А почему бы иначе его величество тебя отпустил?
– Может, он просто хочет от тебя избавиться, – предположила я.
Оба посмотрели на меня.
– Избавиться от меня?
– Его величество только что договорился о моем браке с Лео Виллиусом из Чилтея. Погоди, Тана, я знаю, что ты зол, но главное не это. Суть в том, что меня легко будет отослать прочь. Как и Эдо. А когда ты останешься в одиночестве, то превратишься в легкую добычу.
Танака фыркнул.
– Пусть попробует меня убить. Это здесь-то, где имя моего настоящего отца до сих пор произносят с благоговением? Нет, он не осмелится.
– Но когда он вернется в Мейлян, ты останешься один, – сказал Эдо, и на его лице отразилось то, что он не осмелился произнести. – Возможно, он подозревает, что ты что-то задумал.
Тронный зал внизу пустовал, но матушка все равно заняла свое место на кушетке, в полном парадном облачении. Она редко вершила суд без его величества, но теперь, когда почти каждый день поступали донесения об атаках на границе, многие горожане желали получить аудиенцию у императора.
– Хотелось бы мне знать, что задумала матушка, – сказала я, глядя, как на Плиту смирения шагнул человек в костюме цвета морской синевы и поклонился императрице. – Она сказала, что я должна смириться с замужеством. Что это в твоих интересах, Танака, но… Ох, как бы мне хотелось, чтобы в Полях Шами ничего тогда не случилось. Чтобы мы остались в карете. Меня страшат возможные последствия.
– Но почему? – спросил Танака. – Тот случай лишь показал, что север хранит верность семье Отако. Это доказывает, что его величество никак не препятствует нападениям чилтейцев, им позволяют сеять хаос, чтобы наказать всех, кто недостаточно лоялен Ц’аю. Они с матушкой так долго воюют друг с другом, что больше не думают о судьбе империи. У нас это получится лучше.
Матушка поприветствовала в тронном зале другого человека, который выглядел потрепанным и явно пришел просить о помощи.
– Если мы сделаем свой ход до церемонии, его величество не сможет отослать Эдо и меня, – сказала я, не отрывая от нее взгляда. – Чилтейский посол…
– Ты по-прежнему считаешь, что мы должны подписать этот договор? Ты что, не слышала тех людей на дороге? Сколько раз чилтейцы вонзали нам нож в спину? Сколько нарушили торговых соглашений и обещаний? Сколько кораблей затонуло в Ленте? Чилтейские пираты опустошают побережье у Сяна, а Девятка даже их не осудила, и ты думаешь, мы должны принять их помощь?
– Ни один из Девятки олигархов не хочет войны, – возразила я. – Ее хотят лишь фундаменталисты во главе с церковью. Посол – пацифист. Он говорит…
– Он говорит? – Танака сложил руки на груди. – Мико, власть не получить, позволяя другим использовать тебя ради их выгоды. Слушай, может, все это только нам на пользу. Если мы ударим сейчас, когда античилтейские настроения как никогда сильны, то используем замужество, которое он для тебя планирует, против него.
– Танака, я…
– Не только Рою – Растену и Като тоже не терпится действовать. Их воротит от того, что приходится кланяться и расшаркиваться перед сидящим на троне узурпатором.
Он начал расхаживать взад-вперед, и в его ярких глазах играл свет.
Глядя на него, я постаралась подавить сжимающийся в животе узел страха.
– Если мы хотим, чтобы дело выгорело, то должны быть умнее императора. Даже умнее матушки. Я знаю, что тебе надоело сидеть сложа руки, но ты можешь мне довериться?
– Конечно, могу. Но сердца покоряются сражениями, Мико, а не… не тайными заговорами. Война с Чилтеем…
– Позволь мне встретиться с послом, – сказала я самым сладким голоском, который всегда успокаивал его в детстве. – Возможно, есть еще какой-то путь, которого мы не увидели. Прибытие герцога Бахайна может все изменить. – Я заметила, как Эдо за спиной Танаки поморщился, и постаралась не повторить его гримасу. По правде говоря, при мысли о том, что я потеряю Эдо, причем в такой момент, у меня все внутри переворачивалось. – Как бы то ни было, мы найдем способ вернуть Алый трон семье Отако и будем справедливо править бок о бок. Но этого не случится, если мы оба погибнем.
– И этого не случится, если мы просто поменяем одну тюрьму на другую.
В поисках поддержки я посмотрела на Эдо.
– Мико права, Тана, – сказал он. – Союзники нам пригодятся. Я поговорю с отцом, как только он приедет, и если повезет, успею до того, как он склонится перед его величеством.
Танака провел рукой по выбившимся из узла на макушке темным волосам.
– Мико встретится с чилтейским послом, а ты – с отцом. А мне что делать? Просто сидеть сложа руки? Может, заняться вышивкой, как отвергнутая женщина? – Эдо встал и прикоснулся к руке Танаки, и мой брат-близнец сдулся, как проколотый кузнечный мех, его плечи опали. – Ох, Мико, уходи, – сказал он. – Я-то тебе доверяю, а ты не доверишь мне даже нитку с иголкой.
Угнездившийся внутри страх не желал рассасываться. Даже не давал мне вдохнуть полной грудью. В этой комнате я чувствовала себя как в капкане, она была слишком тесной, мне не хватало воздуха, хотелось протянуть руки, пока они не наткнутся на невидимые стены.
– Ты же знаешь, что это неправда. Мы сделаем это вместе, но думаю, что это лучший путь, самый безопасный путь добиться цели. – Я шагнула к двери. – А теперь мне нужно переодеться, пока эта рубашка не прилипла ко мне навечно. И если я не потороплюсь, то упущу шанс сегодня же увидеться с послом. – Я натужно улыбнулась Танаке, но ни он, ни Эдо не ответили, и когда я ушла, они находились в той же позе, как и в самом начале – почти вплотную друг к другу. Оба, казалось, не замечали, что их руки соприкасаются. И что ни меня, ни Чичи больше нет в комнате.
Чилтейский посол Люсиус Ридус после обеденной трапезы всегда гулял в саду, якобы ради пользы для здоровья. Он любил пространно разглагольствовать о рекомендациях своего лекаря, но я подозревала, что он выбрал сад как тихое местечко, где никто не подслушает его разговоры. Я целый месяц выгуливала Чичи неподалеку в разное время дня, прежде чем решилась на разговор.
Несмотря на липкую летнюю жару, он, как обычно, был в саду, и я отпустила Чичи бежать вперед на запах. Она помчалась вдоль цветочной клумбы, и поникшие головки цветов подскакивали, когда она пробегала мимо, а впереди уже маячила нескладная фигура чилтейского посла.
Я сгорала от нетерпения, но шла молча и медленно, стараясь не показывать интереса к единственному человеку, прогуливающемуся в том же саду в то же время. Он выказывал столь же мало интереса ко мне, ни разу не обернувшись, хотя наверняка слышал, как я позвала Чичи, когда она попыталась свернуть в сад камней. Я благоразумно свернула под плакучую иву, слегка затянув свою охоту, так что любой наблюдатель решил бы, будто я удаляюсь от посла и лишь случайно наткнулась на него, когда наши пути пересеклись на другой стороне тихого пруда.
Я слегка поклонилась белокожему и белокурому послу с вечной улыбкой на лице, как всегда одетому в белую мантию, подобающую его рангу. При виде меня его улыбка стала еще шире, а мой поклон он встретил аналогичным, низким и весьма изящным для человека, которому приходится лавировать между двумя мирами.
– Ваше высочество, – громко и радостно произнес он. – И ваша сторожевая собака. – Он протянул руку к Чичи, и та помахала хвостом, хотя и не подошла ближе. Посол рассмеялся. – Славная девочка.
– О ком из нас вы говорите, посол? – откликнулась я, приноравливаясь к ритму его шагов.
– Эту тайну я оставлю при себе, ваше высочество, – дерзко подмигнул он.
Мои щеки вспыхнули, но я не отвернулась. Я, как-никак, принцесса Кисианской империи, а не какая-нибудь горничная.
– Что ж, может, это и хорошо. – Я повернулась к нему, неодобрительно скривив губы, совсем как матушка. – Учитывая, что соглядатаи наверняка отметят, если я проведу с вами больше нескольких минут, не буду терять времени, объясняя вам, как подобает себя вести с принцессой.
Он добродушно засмеялся.
– Прекрасно, ваше высочество. И в эти несколько минут вы хотели что-то сказать?
– Насколько я понимаю, вы должны подписать договор, который будет включать и мое замужество. – Я тщательно выбирала слова. – Мы не обсуждали мой брак, когда вместе гуляли в последний раз.
– Верно, – согласился он со слишком радостной улыбкой. – Но, поскольку принца Танаку еще не объявили наследником его величества, тут мало что можно сделать.
– Но можно будет? Я слышала о… другом человеке. Все идет по плану?
– Ваше высочество, я умею соблюдать условия сделки. Этот брак мне нравится не больше, чем вам. Оба брака, если уж на то пошло, хотя ваш – другое дело. В конце концов, мирный договор – самое мудрое решение после стольких лет кровопролития.
Я бросила на него предостерегающий взгляд и едва держалась, чтобы не оглянуться через плечо. Он снова рассмеялся.
– Я не случайно гуляю именно после обеденной трапезы, ваше высочество.
– И все точно знают, где вы находитесь.
– Да, но выбор времени имеет существенное значение. В обед большинство придворных обильно едят, и многие после этого дремлют. А те, которые не ложатся спать, все равно погружаются в летаргию, их веки наливаются тяжестью, а голова не работает. В это время дня я просто человек, гуляющий в саду в тщетной попытке не растолстеть, а вы – просто девушка, выгуливающая собаку в попытке избавиться от чувства, что вы пленница в собственном замке.
Я окаменела.
– Я знаю, что пленница, посол. Не стану отрицать. Я знала это всю жизнь.
– Да, но никто больше не знает, что вы это понимаете. Вам повезло быть почти невидимкой.
– Но, похоже, не для вас.
– Я встречал много умных женщин, ваше высочество, достаточно, чтобы распознать при встрече. В этой игре умные женщины – не просто случайное отклонение, как многие о них думают. Любопытное состояние дел.
Некоторое время мы шли молча, под гул насекомых и хруст моих сандалий по каменной дорожке. За огромным лабиринтом крепостных валов замка Кой город жил своей, настоящей жизнью, день там был полон шума улиц, забитых телегами, паланкинами и лошадьми; женщины несли воду из колодцев, а городская стража вышагивала попарно под незажженными фонарями и карнизами древних храмов. Людей там было как цветов в саду – мешанина одежды всех цветов радуги, из шелка, льна и шерсти, и замысловато завязанные пояса-оби, и простые веревки; разрисованные лица и завязанные узлом волосы воинов; плоские шляпы студентов-новичков, а их черные халаты контрастировали с белыми рясами странствующих священников в ярких фургонах.
Во дворце же не существовало жизни за пределами двора, полного соглядатаев и сплетников, и вездесущих императорских гвардейцев в великолепных алых плащах. Официально они подчинялись генералу Рёдзи, но, как и остальные придворные, да и вся империя, делились на сторонников императора или императрицы. Ц’ай или Отако. Юг и север.
– Но ваш брат слишком привлекает внимание, – сказал посол Ридус, нарушив тишину и прервав поток моих мыслей. – Ему следует быть осторожнее. Мои союзники не обрадуются, если потеряют… э-э-э… предмет своего интереса.
– Уверена, что предмет вашего интереса и сам не горит желанием потеряться.
Он остановился и поклонился, выразив согласие кривоватой улыбкой.
– Если бы вы родились мальчиком, ваше высочество, я бы разговаривал с вами совсем по-другому.
А Эдо смотрел бы на меня так, как смотрит на Танаку. Я тут же отогнала эту мысль, откашлявшись и выпрямив спину.
– Этими «если бы» можно заполнить целое море, посол, но что толку?
– На Бога надейся, а сам не плошай – так нас учили.
– Наши боги, похоже, думают так же. А сейчас мне придется вас покинуть, господин посол. – Я кивнула на лежащую впереди дорожку, которая сворачивала обратно к главному двору. – Нас слишком часто видели вместе, это может вселить подозрения даже в дремлющие умы.
Посол снова поклонился, умудрившись сделать это элегантно даже в своей объемной мантии.
– Удачного дня, ваше высочество. И, возможно, наши обоюдные «если бы» в конце концов осуществятся.
Я вернулась к себе уже ближе к вечеру, задержавшись во дворе, чтобы расчесать Чичи, поболтать с кузнецом и переделать еще сотню мелких дел, лишь бы не видеть разочарование Танаки и меланхолию Эдо. Для этого я была слишком взбудоражена, а тишина в замке только усугубляла мое состояние. Как будто вся империя затаила дыхание в отсутствие императора Кина, который поехал в храм Насаке за благословением перед церемонией присяги.
Когда я вернулась, Эдо был один, устроился на сиденье возле окна и смотрел наружу через бугристое стекло. Когда я вошла, он обернулся, поморщился и промолчал.
– Где Танака?
Он не ответил, лишь повернулся обратно к окну, за которым был виден город, раскинувшийся за стенами замка. Эдо сжал в ладони шелк.
– Эдо?
Я коснулась его плеча. В его глазах выступили слезы, но не пролились, а прекрасные губы изогнулись в подобии виноватой улыбки.
– Он ушел.
– Ушел? – Я села ближе, взяла его за плечи и развернула к себе, чтобы посмотреть ему в лицо. – Что значит ушел? – Мое сердце гулко забилось при мысли о словах посла, о планах императора и крови, пролитой на цветы канашими. – Уехал верхом? То есть убедил генерала его отпустить?
Эдо прикусил губу и покачал головой, но через секунду кивнул.
– Уехал верхом, да, но генерал Рёдзи не в курсе. Он… они…
Я поняла, в чем дело, и у меня перехватило дыхание.
– Он уехал в…
– Да. Я не сумел его остановить. Когда я сказал, что он должен подождать, он только посмеялся и ответил, что должен вести себя как мужчина, а не как ребенок, и… – Эдо пожал плечами, на которых до сих пор лежали мои ладони. – Мне жаль, Коко.
Я опустила руки – несмотря на миллион других мыслей, проносящихся в голове, я внезапно осознала, насколько он близко.
– И давно он уехал? Мы еще можем его остановить, еще можем…
Но это значило посвятить в наш план еще больше людей, а эти планы я не могла доверить ни одной живой душе. Это лишь поставит его под удар.
– Как он выбрался?
– Он не стал бы мне говорить. Он ведь знал, что я тебе расскажу, но думаю, лорд Рой держал для него наготове лошадь, и… Думаю, он уже давно это планировал, Коко. Этот договор и твое замужество просто дали ему необходимый предлог.
Я сдержала клокочущий в горле крик. Матушка узнает. И тогда придворные начнут шептаться. А когда вернется его величество, мне придется объяснять отсутствие брата. Пойдут слухи, и посол Ридус перестанет улыбаться и начнет хмуриться, поняв, что я все-таки не смогла удержать Танаку. А Эдо уедет вместе с отцом в тот самый момент, когда все эти проблемы свалятся на мою голову.
Когда Танака вернется, я его прикончу.
Нет ничего лучше, чем скакать во главе гурта, нет более приятного звука, чем грохот копыт, когда ты мчишься к славе честной битвы. Если только ты не находишься далеко от дома, а у тебя заканчиваются припасы, когда нужно заполнить сотню прожорливых животов, накормить сотню лошадей, да еще доставить богам мешок с провонявшими головами. Это может испортить впечатление даже от галопа теплым вечером, с верными воинами за спиной.
Разведчики не ошиблись. За прижавшимся к побережью лесом простиралась только голая каменная равнина, совершенно безжизненная. Вечером мы разбили лагерь, но скудные запасы древесины, которые удалось собрать, позволили развести лишь маленький костер для приготовления ужина. Пока Джута раздавал задания седельным мальчишкам, а Клинки расчесывали лошадей, я собрал Ладонь. Кишаву, Оруна, Йитти. Пока душа Эски не освободится, я не могу объявить своего нового заместителя, мы обязаны оказать Эске эту честь.
– Прежде чем лечь спать, я осмотрю всех лошадей, – сказал Орун. Его лицо было погружено в тень. – Камни здесь острые, но нельзя допустить, чтобы какая-нибудь лошадь охромела.
– Возьми с собой седельного мальчишку, – сказал я, раскидывая камни вокруг своих скрещенных ног, чтобы сесть поудобнее. Камни были такими острыми, что, если бы встреча Ладони по традиции не проводилась сидя, мы бы предпочли стоять. – Только из-за того, что мы здесь застряли, не стоит забывать об их обучении.
Здоровяк кивнул и посмотрел на Кишаву, как будто передавая ей бремя разговора.
– Здесь не на кого охотиться, – сказала охотница, поводя плечами. – И воды нет. А когда Хаматет и Амун вернулись из разведки, они сказали, что впереди только камни и ничего больше.
– Сколько у нас осталось воды?
Теперь Йитти пожал плечами.
– Может, на полдня.
– На полдня?
– Можно приказать людям экономить воду, но это не значит, что они послушаются.
А осталась ли вода в моем бурдюке? В родных степях вода тоже не в изобилии, но гурт всегда возит с собой дополнительный запас. Дети погоняют мулов, тянущих фургон с водой, это их первая в жизни обязанность. Когда-то мы с Эской устраивали состязания на скорость.
– Тогда завтра нужно поднапрячься и найти воду или поселение, – сказал я.
– Или повернуть обратно.
Это были всего лишь слова, но в размеренном тоне Йитти слышался вызов. Правда, он без единого звука принес мне соду для головы Эски. И обрабатывал мои раны без единого звука. Но отсутствие комментариев само по себе заявление.
– Нет, мы будем двигаться дальше. Лента наверняка недалеко. Мне не следовало бы напоминать, что лошади прежде всего, но все-таки скажу. Корм и вода для лошадей – это главное, даже если мы сами останемся без еды и воды.
– Конечно, – согласилась Кишава, а Орун кивнул.
Йитти снова не произнес ни слова.
Ночь прошла тихо, но утром никто не чувствовал себя отдохнувшим. Мы с ворчанием накормили лошадей, подкрасили чернилами клейма на затылках, поблагодарили богов и двинулись дальше.
Гурт движется быстро только в случае проблем, потому что быстрая езда утомляет лошадей и притупляет чувства. Когда скачешь галопом, не слышишь ничего, кроме грохота копыт, не чуешь ничего, кроме пыли, и разведчиков вперед не вышлешь. Но выбора у нас не было, и мы наконец-то порадовались тому, что у нас нет ни фургонов, ни детей, которые могли бы нас замедлить. Я приказал Вторым Клинкам с самого раннего утра скакать во весь опор. Рысью. Галопом. Шагом. И все сначала. Бесконечное путешествие по нескончаемым камням.
Когда мы остановились передохнуть, потные бока Дзиньзо натужно раздувались, и я отдал ему почти всю мою воду. Орун удостоверился, что и остальные поступили так же, и хотя у Клинков еще хватало сил ворчать, они слишком мучились от жажды, чтобы тратить слюну посреди про́клятого каменного моря.
– Это место хуже высокогорной степи, – сказала Кишава, пнув ногой камень. – Если плохо ориентируешься, мигом заплутаешь и умрешь от жажды.
– Значит, хорошо, что у нас есть ты.
Я наблюдал, как остальные расчесывают лошадей, пытаясь найти хоть клочок тени среди нагромождения валунов и крохотной рощицы низких клочковатых деревьев.
– Не так-то это просто, – фыркнула Кишава. – Я не знакома с этими землями, а ветра здесь другие. Здесь нет богини луны, а днем от звезд нет толку.
Я поискал на ее изможденном лице признание, которого опасался.
– Но мы ведь идем в нужном направлении?
– Примерно. Пока что. Но чем дальше на юг, тем труднее будет путь.
Орун и Йитти занялись лошадьми, Орун проверял копыта, а Йитти – бабки. Они выполняли и другие обязанности, но для кочевого гурта нет ничего важнее, чем копыта и бабки.
– Нужно двигаться дальше, – сказала Кишава, наблюдая за работой других участников Ладони.
Когда всадников всего сотня, работа много времени не занимает, но все раскраснелись, а лошади вспотели.
– Несколько минут роли не сыграют, – ответил я. – Столица никуда не денется.
Кишава подняла кулаки в приветствии.
– Как скажешь, капитан.
Я остался рядом с Дзиньзо и продолжал наблюдать. Капитан Таллус говорил, что это самый важный навык капитана. «Пусть Ладонь держит все под контролем. А ты просто присматривай за тем, чтобы все было под контролем». Эта мудрость должна была предотвратить недовольство и мятежи. И я просто наблюдал за Эской, пока он не вытащил меч.
– Пока все в порядке, насколько это возможно, – с бесстрастным лицом доложил Йитти, хотя в глазах с набрякшими веками по-прежнему читался молчаливый вызов. – Но нам нужна вода.
– Кишава считает, что мы уже недалеко, – ответил я. – Как только все переведут дыхание, поспешим дальше.
Йитти посмотрел на небо, прикрыв глаза от немилосердного солнца. Потом снова взглянул на меня и сказал:
– Хорошо.
И ушел без положенного приветствия. Стоит ли ждать от него неприятностей? Трудно сказать. Йитти всегда был резок и не слишком почтителен.
Мы поехали дальше, Кишава впереди, не отрывая глаз от горизонта, на котором бесконечным морем раскинулись камни. Наверное, мы протянем еще денек, пока не станет совсем худо. Лошади падут первыми или просто откажутся идти дальше. Потом рассыплется и гурт. Кое-кто останется со своими лошадьми, потому что лошади у нас в крови, а другие побредут через пустошь пешком. Много лет назад один гурт пытался пересечь в сухой сезон горную степь. Потом нашли только кости, лошадей и людей рядышком – там, где они упали. Даже дети.
Трудно избавиться от таких мыслей, когда скачешь под палящим солнцем, а за спиной те, за кого несешь ответственность.
Когда начал сжимать свою хватку вечер, местность изменилась. Камни и осыпи уступили место приземистому кустарнику, а затем и траве, доходящей до ног всадников. И тогда в нас возродилась надежда, придав скорости, пока на горизонте не появилось поселение, по мере приближения стали видны дома.
В левантийской степи нет городов, нет мест, где теснятся вместе камень, кирпич и стекло. У нас есть места для собраний и сады, храмы и базары, где можно переждать, пока ожеребится лошадь, поспать или помолиться, но мы там не живем. Прежде чем испортились наши отношения с городами-государствами, их купцы рассказывали о величественных зданиях и людях в изысканных одеждах, о портах и аллеях, о рыночных площадях такого размера, что и за полчаса не пересечешь на своих двоих. Я ожидал, что Столица будет именно такой, но, хотя она была больше всех городов, которые я когда-либо видел, она оказалась меньше, чем я представлял. Никаких огромных стен и надвратных башен, как описывали купцы, ни флагов, ни статуй, ни площадей, всего-навсего нагромождение домов – вроде животных, столпившихся у колодца на водопое. А вдалеке на горизонте маячила туманной дымкой Лента.
В леске перед городом нашелся одинокий колодец, земля вокруг него была утоптана множеством ног. При виде него усталость сменилась облегчением, и даже самые утомленные Клинки начали смеяться и шутить, когда разбили лагерь, и шутливо боролись за каждое ведро воды, извлеченное из глубин.
– Так, а теперь послушайте! – выкрикнул я, стоя в центре суматохи. – У нас есть вода, а теперь нам нужна еда и припасы. Здесь не на кого охотиться, так что я поеду в город. Чем больше мы продадим, тем больше денег получим, а за деньги я привезу много еды. Так что соберите все ценное, что можно продать этим людям, и сложите в мешок.
Я протянул мешок под ворчливый гул голосов.
– Знаю, знаю! – прокричал я, чтобы все слышали. – Я знаю, что это не наш образ жизни, но мы левантийцы. Что бы ни уготовала нам степь, мы это принимаем, что бы ни уготовало нам это про́клятое место, мы выдержим это, выдержим и сотню таких испытаний, потому что мы Клинки и мы из рода Торин. – Наконец-то раздались одобрительные выкрики, и я оседлал эту волну. – Так что тащите ваши безделушки и монеты, и сегодня вечером устроим пир.
Я вынул из седельной сумки бронзовую фигурку и бросил ее в мешок вместе с горстью корунских монет и ожерельем из ракушек, принадлежавшим моей матери, в надежде что остальные оценят такую жертву и тоже внесут свою долю. Так и вышло, каждый выступил вперед со своими маленькими сокровищами. В обмен они получили мое благословение и обещание, что мы пройдем через все это, переживем этот цикл, что бы он для нас ни припас, и вернемся, став сильнее, лучше и свирепее, чтобы сражаться за наш народ. Ожерелья, булавки, жемчуг, резные фигурки из кости, а Теппат даже бросил в мешок жетон из резного черного дерева, которым его дед голосовал на собраниях, когда был гуртовщиком.
– Необязательно его отдавать, – сказал я, когда Теппат помедлил посреди шума и болтовни разворачивающегося лагеря.
– Это верно, – согласился юноша, почесывая клеймо на затылке. – Но мне он здесь не нужен, да и дома, вероятно, не пригодится, если все так пойдет и дальше. Он красивый, и за него можно купить хорошего мяса.
– Хорошо, Теппат. Капитан благодарит тебя.
Он отсалютовал мне.
– Капитан.
Когда с этим было покончено, я нагрузил на Дзиньзо два мешка барахла и три мешка с головами.
– Через час уже стемнеет, – сказал Джута, присев на корточки, как длинноногий ибис.
– Я почти готов, – ответил я. – Если повезет, успею вернуться до темноты. И даже если зайдет солнце, не найдешь вторую такую лошадь, которая ступает так же уверенно, как Дзиньзо. – Я похлопал его по крупу. Мой мерин был отличным скакуном, но недостаточно хорош для разведения, а когда меня заклеймили, стал моим илонга, то есть первой лошадью, и хотя ни один левантиец не задержал бы на нем взгляд, в моем сердце никто не мог с ним сравниться.
– А ты разведи угли для ужина, – сказал я, увидев, что Джута не сдвинулся с места.
– Этим займутся другие. А я поеду с тобой.
Я оглядел его.
– Вот как?
– Тебе понадобится мул, чтобы привезти обратно продукты, и погонщик для него.
– Я и сам способен управиться с тупой животиной. Я погонял мулов с водой еще до твоего рождения.
– Правда?
Я накрепко затянул последний узел.
– Наверное. Сколько тебе?
– Почти шестнадцать.
– Значит, так и есть, я погонял мулов, когда ты еще сосал мамкину титьку. Проклятье, чувствую себя стариком.
– Я все равно пойду с тобой, капитан.
Он не в том положении, чтобы выставлять требования, и мне следовало бы его отчитать, но его темные глаза радостно сверкали, и на мгновение мне показалось, что передо мной сидит Гидеон, юный и уверенный, как спустившийся на землю бог – в точности такой, каким я его помнил. Я не мог удержаться от улыбки.
– Ты лучше о себе позаботься, парень.
Джута начал связывать длинные волосы кожаным ремешком, и на его ладони упали пряди, словно годы жизни, которые они олицетворяли.
– Сначала я прикрою твои тылы, капитан, – сказал он, и его улыбка исчезла. – Мне пока никто не желает смерти.
Вокруг суетились Вторые Клинки Торинов. Некоторые кивали и приветствовали меня, проходя мимо.
Когда я обернулся, Джута еще возился с волосами.
– Объясни, о чем ты, и поедешь со мной.
– Да нечего объяснять, капитан. Я просто… – Он откинул крепко связанный хвост на спину. – Что-то не так, и мне это не нравится. Что-то не так в этом месте.
– Здесь холоднее. И нет богини луны. Да еще эти высохшие камни. Мы не дома, Джута.
– Нет, дело не только в этом. Как будто… – он покачал головой. – Не могу объяснить, капитан, просто у меня такое чувство, будто я уже это видел и прожил.
Хотя вечер был теплый, я поежился.
– Ты можешь меня сопровождать, но пойдешь пешком.
– Когда доберетесь до города, найдите карту, – сказала Кишава, появившаяся из удлиняющихся теней. – Не хочу подпортить свою репутацию, заблудившись.
– И что, ты будешь пользоваться картой?
Она ущипнула меня за плечо.
– Еще как. Потому что эти звезды совсем не те. А ты присмотри за ним, чтобы не отвлекался, – сказала она, ткнув пальцем в Джуту. – И… – Кишава умолкла. Со стороны города что-то мелькнуло. В нашу сторону кто-то шел. – Около трех десятков пеших и два всадника, – сказала она.
– Переговорщики?
Трудно спрятать сотню воинов с лошадьми на плоской, безлесной местности, неудивительно, что нас заметили. Правда, когда два гурта наталкиваются друг на друга, они обычно держатся на расстоянии, пока не будут уверены в мирном исходе. В степи и без того трудно выжить, затевать без нужды конфликты просто неразумно.
– Трудно сказать, – ответила она. – Они не выглядят дружелюбными, но и агрессивными не выглядят, они просто… идут.
По лагерю быстро распространились новости о прибытии гостей, и вскоре все собрались посмотреть, как вверх по склону надвигается грозная туча людей. Света, чтобы рассмотреть подробности, почти не осталось, но по мере приближения за спинами людей стали видны луки. И стало ясно, что все они мужчины, одинаково одетые – простые доспехи поверх зеленых рубах. Даже один из всадников носил зеленое, правда, на другом было длинное одеяние, сверкающее в последних лучах солнца. И выглядело оно дорогим. Куда лучше, чем их лошади. Низкорослые клячи с короткими шеями, низко посаженными хвостами и неуклюжей поступью, левантийцы стыдились бы таких лошадей.
Я завороженно повернулся в сторону Оруна и увидел, что он стоит в нескольких шагах от меня со скрещенными на груди руками.
– Вот ведь кривоногие клячи, – произнес он. – Их опередят даже наши мулы.
Джута разинул рот от удивления.
– А у той лошади, на которой скачет женщина, глаза-бусинки и скошенный круп.
– Женщина? Платье дорогое, но это мужчина, – сказала Кишава. – Широкие плечи. И нет груди. Видно же.
Под взглядом Кишавы Джута покраснел.
– Мужчина в платье? В городах-государствах такого нет.
Кишава пожала плечами.
– Да пусть уж носят сами, а то ведь они женщин заставляют.
Клинки начали хихикать, но как только гости приблизились на такое расстояние, чтобы нас слышать, я мигом велел всем заткнуться. Никто из деревенских жителей не понимал нашего языка, но я все равно шагнул вперед, на переговоры.
– Я капитан Рах э’Торин, предводитель Вторых Клинков рода Торин, – сказал я, переводя взгляд со всадника в доспехах на того, что в платье, поскольку не был уверен, к кому обращаться. – Нас изгнали с родной земли на полный цикл, мы пришли к вам с миром.
Ни один всадник не заговорил, вместо них выступил вперед загорелый юноша, явно выросший из своей одежды – видны были тощие запястья и лодыжки.
– Я знаю, – сказал он.
– Ты левантиец, – откликнулся я, не сводя с него глаз. – Из какого гурта?
Он поприветствовал меня, сомкнув кулаки.
– Я тоже из Торинов, капитан, но ты можешь меня помнить только как седельного мальчишку из Первых Клинков.
– Так значит, Гидеон…
Всадник в доспехах что-то рявкнул по-чилтейски, и парнишка-левантиец шагнул назад, потупившись.
– Что за…
– Больше я ничего не могу сказать, – не глядя на меня, произнес он. – Извини. Просто сделайте то, о чем они просят.
Человек в доспехах подвел лошадь на несколько шагов ближе и остановился, уставившись на нас в сгущающейся темноте. В центре лагеря горел костер, а высоко в небе висела луна, но все равно света не хватало, чтобы разглядеть выражение лица.
Он снова заговорил на чилтейском, теперь явно обращаясь ко мне.
– Не нравится мне это, – прошипела Кишава уголком губ, пока он говорил.
Она изменила позу, слегка сместив вес, чтобы руки могли быстрее вытащить мечи.
Я был с ней согласен и пожалел, что у нас так мало стрел и копий.
Когда мужчина остановился, левантиец снова заговорил:
– Я коммандер Эно Брутус, Первый северный. С какими бы намерениями вы ни пришли на нашу землю, вы незваные гости и по нашим законам должны быть уничтожены… – При этих словах взметнулось несколько клинков, но чилтеец и бровью не повел. Вздрогнул лишь мальчишка, продолжая говорить: – Но в военное время законы можно обойти. Если вы будете драться за нас, а не против нас, то вас и ваших людей пощадят, вы можете даже снискать славу.
Юноша повторил интонации своего командира, но когда речь подошла к концу, добавил и кое-что от себя:
– Пожалуйста, сделайте, что он просит.
– Мы не можем, – ответил я, услышав, как новые клинки покидают ножны. Джута, по-прежнему без оружия, не сдвинулся с места. Кишава облизала губы. – Мы гурт из левантийских степей. Мы из рода Торин. Мы не сражаемся и не умираем в чужих войнах. Это против наших правил.
В слабом свете костра я увидел, как их лучники приложили стрелы к тетивам, но по приказу коммандера выстрелил только один. Мы рано учимся охотиться, выпускать стрелы в оленя и ставить ловушки для кроликов, не обращать внимания на вопли умирающих животных и хлюпанье разрываемой копьем плоти, но при звуке стрелы, вонзившейся в лошадиную шею, наши сердца разрываются от ужаса.
Мерин покачнулся. Кто-то вскрикнул, хотя я и не понял кто, а Орун схватил удила, пытаясь успокоить лошадь. Другая стрела вошла в круп, и мерин в панике чуть не сбил Оруна с ног.
Чилтеец снова заговорил, и юный левантиец почти тотчас же перевел:
– В отличие от вас, у меня большой запас стрел. Предлагаю вам изменить решение.
– Мы не сражаемся в чужих битвах, – выплюнул я. – Мы пришли с миром. Мы…
Стрела вошла в глаз серого мерина Кишавы. Он покачнулся как пьяный и рухнул, так что земля под нашими ногами затряслась.
– Следующей будет твоя лошадь, варвар, – перевел юноша слова командира чилтейцев. – А потом черед твоих людей. Женщинам мы на время сохраним жизнь.
Кишава даже не пошевелилась, когда пала ее лошадь, но я узнал этот взгляд и понял, что она оценивает расстояние между собой и врагами, а ее ярость только распалилась, когда она поняла, что не успеет. Нас было больше, но стрелы уничтожат половину гурта, прежде чем мы доберемся до врагов. И какой смысл? Если мы даже перебьем их, придут другие.
И все же согласиться – значит поступиться честью. Это против наших правил. Наши души станут тяжелее на весах Моны, и, когда в конце концов придет смерть, они не спасутся. Мона обречет нас на вечную тьму без права на новое рождение.
Я положил дрожащую руку на шею Дзиньзо.
– Нет, мы…
Кишава шагнула вперед.
– Я буду за вас сражаться.
– Я тоже, – раздался еще один голос.
– И я.
За ними последовали и другие, голоса слились в хор и замерли, только когда все откликнулись на призыв.
– Так что же, капитан варваров? – перевел юный левантиец.
Кишава, стоящая всего в нескольких шагах от еще теплого трупа своей лошади, хмуро уставилась на меня. Она выкрутила мне руки.
– Мы будем за вас сражаться, – сказал я, и каждое слово застревало в горле, как шипы.
Коммандер Брутус улыбнулся.
– Хорошо, – перевел юный левантиец. – Вы не так умны, как другие варвары, с которыми мы встречались, но и так сгодится. Бросьте оружие. Нам не нужны… происшествия.
– Мы бы предпочли сохранить оружие, – возразил я. – Мы же вам присягнули, тронув вас, мы поступили бы не по чести.
Услышав перевод, он лишь отмахнулся.
– Да-да, потому что, если клинок обнажен, он должен напиться крови и все такое. Сложите оружие, или мы вас убьем. Проще простого, капитан варваров.
И хотя я слышал эти слова из уст мальчишки, коммандер говорил таким скучающим тоном, что я чуть не швырнул в него меч, чтобы утихомирить бурлящий в душе гнев. Но он был слишком далеко и в хороших доспехах. Все без толку, только зазря распаляться. Может, именно поэтому Гидеон так и не вернулся?
Подумать только – неужели Первых Клинков рода Торин принудили сражаться за этих людей, и Гидеону э’Торину, лучшему воину и охотнику гурта, пришлось склонить голову или умереть. Несомненно, он бы предпочел умереть с честью, но достаточно было одного Клинка, который больше ценит жизнь, и решение приняли за меня.
Я не мог посмотреть на Кишаву, боясь, что меня полностью поглотит ярость. С пылающими от стыда щеками, под внимательными взглядами богов и смертных я бросил саблю на пыльную землю.
– Бросайте оружие, – приказал я, бросив вторую.
– Мудрое решение, – сказал коммандер под звон падающих на землю клинков, похожий на вечерний хор. – Окружите их.
Джонус ухнул, вытаскивая дорожный баул из кареты, и тут же приглушенно взвыл, когда тот плюхнулся ему на ногу.
– В часовом механизме важно даже самое мелкое колесико, – пробормотала я, наблюдая за ним через верхнее окно таверны, где я мыла стол перед трапезой лорда Ториуса. Кем бы он ни был на самом деле, молодой человек явно получал удовольствие, изображая знатного лорда, почти так же, как я получу удовольствие, перерезая ему горло. Что до Джонуса…
«Джонус – трудяга, – сказала моя вечная пассажирка. – Хороший человек».
– Да он просто кретин, вот он кто, – объявила я, пока Джонус пыхтел на лестнице с тяжелым баулом, скрывшись из вида. – Я уже прикончила бы обоих, но приказано ждать, так что мы подождем.
«Ах, так теперь уже «мы»? Можно подумать, я когда-нибудь совершила бы подобное».
Я вытащила из-за голенища флягу и открутила крышку. От ударивших в нос горьких паров у меня потекли слюнки. Жидкость обожгла губы и горло, но экстаз продлился всего несколько секунд, а потом наступило онемение.
«Лучше бы ты прекратила пить эту дрянь».
– Лучше бы ты заткнулась и навсегда оставила меня в покое. Не все получают желаемое.
Смерть звала меня и с улиц этого городка. Не целый хор, внедрявшийся в мою голову днем и ночью, как в Женаве, но мертвецы все равно постоянно присутствовали. Раньше я отзывалась на призывы в надежде, что они умолкнут, однако всегда находила только тела. Безжизненные. Искалеченные. Они умолкали только от разложения.
Даже если я не смогу избавиться от
«Но зачем им понадобился Джонус?»
В коридоре раздались шаги, и я сунула фляжку обратно в сапог и облизала губы.
– Возможно, мы это узнаем.
Я наклонилась, сделав вид, что надраиваю стол.
Дверь открылась, и вошел лорд Иллус. Замена лорда Эритиуса. Он нанял меня служанкой, в точности как сказал мамаше Гере мой загадочный клиент, но оставалось неясным, что ему известно. Если он и знает, для чего я здесь, то не подает виду. Если он и знает подлинную личность фальшивого лорда Ториуса, то держит эти сведения при себе. Нет ничего хуже скудости информации.
Я наклонилась ниже, надеясь, что платье натянется на бедрах (для этого я предусмотрела дополнительные швы) и он не сможет отказаться от приглашения.
«Серьезно? Это он-то?»
– Ты уже убралась?
– Да, ваша милость, – сказала я сладким и невинным голоском, словно до сих пор чувствовала вкус Пойла на губах. – Все готово.
– Отлично. Отлично.
Он закрыл дверь и начал расхаживать по комнате, проверяя, не осталось ли пыли на каминной полке, заглянул за шторы и под конец проверил устойчивость стульев у стола. И остановился рядом со мной. Наверное, мне стоило повернуться, но тогда пришлось бы посмотреть ему в глаза.
Он похлопал меня по бедру.
– Ты хорошо потрудилась в последние дни, – тихо и хрипло произнес он. – Я поблагодарю секретаря Ауруса за то, что обратил на тебя мое внимание. Хотя не могу понять, как это он отпустил тебя со службы.
Секретарь Аурус. Я порадовалась, что он не видит моего лица. Аурус стоял на второй ступеньке табели о рангах, выше него – только олигархи из Девятки. Ничего себе. Персона куда значительнее, чем я предполагала.
Приободренный моим молчанием, он сунул руку мне между ног, а голос его совсем осип.
– Наверное, у него не такой аппетит, как у меня.
«Ну пожалуйста, Касс, уйди. Найди какой-нибудь предлог. Хотя бы один раз».
Он уже проболтался. Было бы просто разыграть испуганную глупышку и отпрыгнуть, но ее возражения всегда меня бесили. В конце концов, это мое тело, и если оно ей не нравится, может убираться и найти другое.
– Ты такая красавица, – сказал лорд Иллус, навалившись на меня всем телом, так что край стола впился мне в ягодицы. Другая его рука поднялась к моей груди. – Когда ты вошла в мой кабинет, я подумал, что меня навестила королева.
Я закатила глаза, испустила подобающий стон удовольствия и прижалась задницей к его паху.
С тарелки молодого человека упала виноградина и покатилась по столу, тому самому столу, на который опиралось мое обнаженное тело, пока лорд Иллус прогонял голос из моей головы. Лорд Иллус велел мне протереть стол, но я не стала. Молодой не-лорд Ториус зажал виноградинку двумя пальцами и бросил в рот. Он ел в одиночестве, ну, то есть так, как может себе позволить кто-то, притворяющийся лордом, – в присутствии лорда Иллуса, дворецкого и двух слуг на подхвате. Лорд Иллус пытался смотреть только на парня, но я постоянно стреляла в него глазками, просто чтобы скоротать время.
– Ремус, – подозвал дворецкого не-лорд Ториус, прожевав виноградину.
– Да, ваша милость?
– Сколько дней осталось до границы?
Он побарабанил пальцами по столу.
– В таком темпе мы будем в Тяне через неделю, ваша милость, а оттуда…
Молодой человек взмахом руки велел ему замолчать.
– Давайте ускорим темп, – сказал он гораздо увереннее, чем вел себя поначалу. Спокойно, даже со скучающим видом. – И не предупреждайте о нашем приближении.
– Хорошо, ваша милость.
Он встревожен? Даже если нет, ему стоило бы забеспокоиться.
«Почему тебе так нравится убивать?»
Ага,
«Потому что это весело, – сказала я, одарив ее нечастым мысленным ответом. – Потому что, умерев, они больше не могут говорить».
«Ты хотела сказать – не могут причинить тебе боль».
И тут воспоминания посыпались, как из переполненного хламом шкафа. Священник Олдем. Богадельня. Глумящиеся лица, нависшие совсем близко. Промокшее от плевков тонкое платье. Мать тоже в меня плевалась и проклинала всеми демонами, она вся прямо-таки извивалась от ненависти. Тетя Элора пыталась ее остановить. Умоляла оставить меня дома, не отсылать, а они плюнули и в нее за то, что навлекла на семью такой позор.
Я сморгнула неуместную слезу, и сила эмоций после стольких лет меня потрясла.
«Я любила тетю Элору», – сказала
«Заткнись. К тому же она тебе не тетя».
– Хотите, чтобы я сообщил послу Ридусу? – поинтересовался лорд Иллус, и его слова вернули меня к действительности.
– Нет, никому не сообщайте, – велел молодой не-лорд Ториус. – Даже ему.
Посол Ридус. Секретарь Аурус. До сих пор мне удавалось остаться в живых, потому что я не задавала лишних вопросов, но пусть я и пешка в этой игре, я не собираюсь быть глупой пешкой.
Молодой человек поднял на меня взгляд.
– Она с нами?
– Да, ваша светлость, – сказал лорд Иллус. – Она хорошая и надежная служанка.
Бледные глаза ненадолго задержались на мне, а потом молодой человек резко кивнул.
– Прикажите подать карету пораньше.
– Если ваша светлость уверены…
Лорд Ториус закашлялся, но слишком поздно прервал лорда Иллуса. Ваша светлость. В Чилтее так обращаются лишь к главам купеческих домов и священникам высокого ранга – первые обычно люди немолодые, а последние еще старше.
Я уставилась на юного лорда с безупречной белой кожей и тонкими чертами лица, с хрупкой фигурой, почти как у птицы, но с гордой осанкой и немигающим взглядом. Скоро он будет мертв, но когда в игре участвуют настолько могущественные люди, то прежде чем перерезать ему глотку, стоит сначала разузнать, кто он такой на самом деле.
На следующий день мы ехали быстро, не останавливаясь до самого заката. Его светлость лорд не-Ториус ел в одиночестве, а я прислуживала ему и наблюдала. Потом убирала со стола и наблюдала. А когда ночью лорд Иллус послал за мной, я прислушивалась к его болтовне, пока он расхваливал мою красоту, жаловался на усталость, а в конце концов все-таки получил свое блаженство – не проговорится ли он. Но той ночью я ничего не выведала. Как и следующей. И хотя мы встали еще раньше и остановились уже в темноте, молодой человек намеревался еще ускорить темп.
«Может, ты неправильно расслышала», – сказала
Я тихо огрызнулась, закрывая за собой дверь в комнату лорда Иллуса. Он был неплохим любовником, но если я не сумею из него ничего вытянуть, то лишь зря теряю время в его постели.
«Голосую за то, чтобы не возвращаться туда. Он омерзителен».
– Ты считаешь омерзительными всех мужчин, – вполголоса пробормотала я. – Странно, что ты так возмущаешься, когда они расстаются с жизнью.
Дверь в комнату лорда Ториуса открылась, и оттуда вышел Джонус. Когда он заметил в тусклом свете меня, его ладонь застыла на ручке, а глаза округлились, как у пойманного в силок зверя.
– Его… Лорд Ториус попросил попить, – сказал он, краснея.
– Конечно.
Джонус отвернулся. Даже его уши пылали. Трудно найти большего дурака и простофилю, но, возможно, именно это и объясняло, зачем меня попросили принести его голову. Кое-кому не нравилось его… влияние, хотя трудно сказать, какое именно влияние мог оказывать привлекательный, но безмозглый юнец.
– Может быть, его милости нужно что-то еще? – спросила я. – Например, свежие простыни?
– Нет! Нет, ему ничего не нужно.
Он отпустил ручку, пряча другую руку за спиной. Я могла бы с легкостью вывернуть ему запястье, но успешно выполнить задачу важнее, чем удовлетворить любопытство. Я позволила ему скрыться, прижимая что-то к груди, когда он пробормотал извинения и умчался по коридору.
Я тихо последовала за ним, прислушиваясь, как он громко протопал вниз по лестнице, и успела увидеть, как он скрылся в чулане, где лорд Ториус держал дорожные баулы.
Джонус почти тут же вышел, а я стала спускаться по лестнице, пока он поднимался. Он мог бы пройти мимо, не сказав ни слова и оставив после себя лишь запах пота, но, поравнявшись с ним, я заявила:
– Ты мог бы сказать, что не интересуешься женщинами.
Он остановился на ступеньку выше, и его карман оказался очень удачно расположен. Теперь осталось только залезть туда, отвлекая его разго…
«Я с ним поговорю».
– Все совсем не так, как кажется, – сказал Джонус, и его покрасневшее лицо вдруг показалось таким далеким. Далеким и привлекательным, таким добрым и милым.
– Я не имела в виду ничего плохого. – Голос был вроде бы моим, но я не собиралась произносить ничего подобного. – Я просто хотела сказать, что, если тебе не интересны девушки, ты мог бы признаться, потому что я…
Я считаю себя хорошей актрисой, но эти сладкие речи звучали уж слишком правдоподобно. Я попыталась вызвать рвоту, но ничего не вышло.
«Как ты это делаешь? – спросила я. – Почему я не могу…»
– Но мне они интересны! – Лицо Джонуса перекосилось от смущения. – А ты такая красивая!
– Ты тоже. Ну, в смысле, как мужчина…
«Ох, ну хватит уже!»
Я изо всех сил сжала кулак. Я не могла отвести глаз от застенчивой улыбки Джонуса, и, хотя все мои чувства притупились, словно я погрузилась в вату, ладонью я могла управлять. Меня охватила паника. Да что
«Возьми ключ!» – рявкнула она.
«Что, вот так просто? Ты присвоила мое тело, оставив только руку, и ждешь, что я включусь в игру?»
«Давай же, Касс!»
«Я не могу обшарить карман, не видя, где он!»
Неловкое молчание затянулось, а потом Джонус произнес:
– Ты намного старше меня, я и не думал… В смысле, ты слегка…
«Подойди ближе».
– Прости, – сказала
«Я защищаюсь с помощью Пойла, а колючая, потому что только этого заслуживают все вокруг. Да подойди же ближе!»
Она так и сделала, и отчаянное биение ее сердца зазвучало, как гул барабанов где-то вдали, и участилось, когда рука Джонуса коснулась моего лица, а моя отыскала его карман. Весь мой мир сошелся в этой руке, и, перемещая ключ в кармашек передника, я почувствовала лишь прохладу металла. Ни единой попытки мне помешать, ни единого звука, он не схватил меня за руку, а когда я опять обратилась к
«Нет-нет-нет! Я должна убить его, а не целовать. Прекрати! Я добыла ключ».
Ответа не последовало, только вихрь несерьезных мыслей и грохот моего сердца.
«Отдавай обратно мое тело!»
Одну руку она положила ему на грудь, но другую, которая мне еще подчинялась, я рывком просунула меж его ног и сжала. Джонус взвизгнул, глаза его распахнулись, и вся краска сбежала с лица.
– Нет! – завопила она. – Отпусти его!
«Отвали!»
– Нет! Пожалуйста!
Я в последний раз дернула Джонуса, отпустила и что было силы хлопнула себя по щеке, отчего
«Убирайся».
– Нет! Я…
Я все била и била себя по лицу, почти не чувствуя боли.
– Кассан… дра, – простонала
Я лежала на спине, не в силах вздохнуть, не в силах пошевелиться, а по телу разлилась боль, какой я до сих пор не знала. И спина, и ноги, лицо и шея – все разбито о лестницу и моими собственными ударами. Но зато это
«Как же ты сумела?»
Понемногу я начала хватать ртом воздух, а вокруг бормотали далекие голоса. Надо мной возникла жена трактирщика.
– Ты цела? – спросила она. – Ты свалилась с лестницы?
Я сумела кивнуть, и она вцепилась в мою руку, помогая подняться.
«Я просто хотела попробовать, каково это».
Растрепанный трактирщик в ночной рубашке стоял возле Джонуса, который махнул рукой и сдавленным голосом сообщил, что ничего страшного не произошло, большое спасибо.
«Ненавижу тебя».
У меня вырвался сухой смешок, в основном от облегчения.
– Ты, поди, головой ударилась, – сказала жена трактирщика, тоже облаченная в ночную сорочку, не скрывавшую необъятную грудь. – Ты бредишь.
– Да. – Говорить было больно, поэтому я замолчала и только смотрела, как трактирщик ведет Джонуса вверх по лестнице. Побледневший юноша согнулся в три погибели и дрожал, явно держась на ногах из одной лишь гордости. Когда трактирщик вернулся к своей взволнованной жене, я уже взяла себя в руки и отказалась от предложенной ей помощи.
– Мне надо отдышаться пару минут, – сказала я. – Не знаю, как я могла совершить такую глупость. Должно быть, оступилась и, падая, заодно снесла беднягу Джонуса.
Трактирщик усмехнулся.
– Он оклемается, как только блевать перестанет.
«Блевать? Да ты настоящее чудовище».
– Да, – рявкнула я
Она закричала какую-то бессвязную гневную чепуху, перешедшую в пронзительный визг, и тут я вынула ключ от кладовки. По крайней мере, в таком состоянии Джонус вряд ли хватится его в ближайшее время, и я успею обыскать пожитки фальшивого лорда Ториуса.
С лампой трактирщика в руках я проскользнула в кладовку и глубоко вздохнула. Здесь было не меньше десятка сундуков и ящиков всех размеров, но на ближайшем стояла маленькая шкатулка для письма. Скорее всего, именно ее и принес Джонус. Я схватила ее, но внутри оказались лишь обычные писчие принадлежности – бумага, перья, чернила и воск. Ничего интересного.
Я захлопнула шкатулку и поставила на место.
В слабом свете я открыла ближайший сундук, в котором обнаружила мерцающее шелковое платье в кисианском стиле – на него пошло гораздо больше материи, чем требуется любому человеку, чтобы прикрыться, даже в мерзлой глуши южной Кисии. Но кисианцы любят одеваться броско и роскошно. Даже их пояса были в два раза длиннее, чем нужно. И чем богаче и выше по положению человек, тем больше тратилось на него ткани.
Стараясь не помять аккуратно сложенное платье, я осторожно полезла рукой в глубь сундука, нащупывая что-нибудь кроме материи. Под первым шелковым платьем лежало второе, а также несколько льняных и шерстяных. В следующем сундуке оказалось то же самое, только платье было еще роскошнее, из розового шелка с россыпью крошечных цветов, белых, красных и даже пурпурных, что меня потрясло, учитывая цену вышивки. Сверху в футляре лежало ожерелье, безликая маска Бога на тонкой как паутина цепочке. Мое сердце забилось чаще. Лорд Ториус был слишком молод для священника.
Я поставила коробку на место и перешла к другому сундуку. Снова одежда и ящики с посудой, серебром и ладаном. Я надеялась найти письма, или свитки, или какие-нибудь документы, но, похоже, меня ждало разочарование.
Когда я закрыла последний сундук, прошло не меньше часа. Масляная лампа почти прогорела, а я мечтала о постели. Всего несколько часов до того, как меня разбудят, и начнется еще один день фальшивой служанки фальшивого лорда. Но я закусила губу и вернулась к сундуку с ожерельем.
Взгляну последний раз. Футляр открылся легко, умирающий свет замерцал на золотой маске Единственного истинного Бога. Настоящее золото. Тонкая работа. Я перевернула ожерелье.
Я вертела его туда-сюда, будто ожидая, что слова как-то изменятся, но этого не случилось. Их тяжесть рухнула в мой уставший мозг с грохотом, от которого у меня перехватило дыхание.
Уронив футляр, я схватила шкатулку и откинула крышку. Та же превосходная бумага, воск, перья и крошечная коробочка с песком, но на этот раз я все это вывалила и нашла под бумагой печать. Маска Бога с вырезанной посередине буквой «В».
Доминус Креос Виллиус, иеромонах Чилтея, глава церкви, первый после Бога. Никто никогда не видел его лица, но он должен быть стар, учитывая, что занимает этот пост, сколько я себя помню. Но у него есть сын. Единственный. Лео Виллиус. А у императора Кисии Кина Ц’ая – единственная дочь. Принцесса Мико.
– Проклятье, – прошептала я пустой кладовке, когда все встало на свои места. – Это плохо.
«А я говорила тебе не браться за эту работу».
– Будто у меня был выбор. Я наемное орудие, а орудие не уйдет далеко, если будет отказываться от работы.
«Ты же не хочешь сказать, что продолжишь дело? – В ее голосе слышался искренний ужас. – Он сын иеромонаха! Без него точно начнется война».
Вместо ответа я скрипнула зубами и собрала бумагу и перья. Наверное, лучше было не знать, не иметь сомнений, скребущихся в мозгу. В отличие от отца доминус Лео Виллиус заботился о бедных и благословлял больных. Он был истинным слугой Божьим, и за это кто-то желал ему смерти. Я могла бы отказаться, но тогда просто пошлют кого-то другого, а я умру без всякой пользы, никем не замеченная. Потому что я никто.
«Нет, Кассандра, даже ты не можешь…»
– Могу и сделаю. Если тебе это не по нраву – убирайся.
Когда на рассвете мы отправились в путь, Джонус старательно меня избегал. Наша карета мчалась позади той, что везла лорда Иллуса и доминуса Лео Виллиуса. Теперь, зная, кто он, я смотрела на него иначе, подмечая движения глаз, спокойную уверенность и мягкую бледную кожу лица, часто скрывавшегося под маской. Вероятно, он почувствовал мой взгляд, поскольку светлые глаза снова обратились ко мне, а голова склонилась набок, будто он обдумывал какие-то мои слова.
Я отвернулась, а когда снова посмотрела, он уже скрылся в карете и больше не появлялся. Даже когда солнце поднялось высоко и наши кареты остановились на обочине дороги.
– Зачем мы остановились? – спросила Ливия, другая служанка, разглядывая залитые солнцем поля.
Я не знала ответа. Ни тени, чтобы дать лошадям отдохнуть, ни воды, чтобы их напоить, и, высунув голову из зашторенного окна, я не смогла разглядеть поблизости никакого жилья. Ни дома. Ни фермы. Ни даже дорожного столба. Только колышущиеся золотые поля да темно-зеленый лес на горизонте.
Лорд Иллус вышел на дорогу и, заметив меня, сердито дернул головой, веля вернуться на место.
– Ну, что там? – спросила Ливия.
– Ничего.
– Может, у лошади подкова слетела или колесо разболталось. Или сундук упал.
– Наверное, ты права, – сказала я, не став указывать на пустую дорогу или отсутствие активных действий. Дотронувшись до лодыжки, руки и бедра, я проверила ножи. Времени сменить платье на мое любимое не было, но сойдет и так.
«Ты до сих пор не поняла?»
Я со вздохом откинула голову назад, но
«Зачем сыну иеромонаха ехать в Кисию с ожерельем, на котором выгравировано имя Мико Виллиус, если не для того, чтобы скрепить договор женитьбой на ней?»
Я подавила еще один вздох и сощурила глаза в театральном приступе боли.
«Но для чего заключать союз втайне, если этот брак должен быть делом неимоверной государственной важности? Зачем прятаться под фальшивым именем? Только потому, что кто-то тебя поджидает».
Такой вариант уже приходил мне в голову, но ожидать наемного убийцу – не равно ожидать меня.
«Те, кто тебя нанял, хотят удостовериться, что мира не будет, – настаивала
Поэтому я уже обо всем догадалась. Но он все равно умрет. Война пойдет на пользу моему делу.
«Но это же Лео Виллиус. Ты сама говорила, что он единственный порядочный человек во всем…»
Сквозь вялую жару прокатился отдаленный раскат грома, и Джонус впервые вылез из своего угла, чтобы посмотреть в окно. На горизонте росло облако клубящейся пыли.
– Что это? – голос Ливии дрогнул.
– Лошади, – ответил Джонус. – Много лошадей.
– На нас напали? Надо бежать?
Джонус посмотрел на нее, избегая моего взгляда.
– Не напали. Левантийцы. Я слышал, у них где-то здесь лагерь.
Я выглянула в окно и еще раз проверила ножи, просто на всякий случай. Лорд Иллус стоял в тени передней кареты, скрестив руки на груди. Приблизившись, облако пыли замедлилось, до нас доносился только стук копыт. То, что издали выглядело нашествием муравьев, превратилось в одетых в кожу всадников с бронзовыми лицами и так коротко стриженными волосами, что их головы напоминали потный бархат лошадиных шкур. У каждого имелась пара сабель, зазубренный нож и абсолютно непроницаемое выражение лица.
Из пыльного облака выехал вперед человек, высокий и грациозный, как и его лошадь – сплошь упругие мускулы и стремительность. Не отпуская поводья, он поднял кулаки, будто салютуя лорду Иллусу.
– Гидеон э’Торин, – сказал он и, с легкостью развернув лошадь, указал на своих спутников, всего человек двадцать-тридцать. – Первые Клинки Торин будут защитить.
Когда он повернулся, на затылке стал ясно виден коричневый символ. Я слышала рассказы, что они держат в подчинении мальчишек и клеймят их, как лошадей, а девочек клеймят, выдавая замуж, чтобы те не сбежали, а еще слышала, что этих людей изгнали за дела слишком варварские даже для варваров. Но хотя их кожа выглядела грубой, как шрам, краска была яркой.
– Вы опоздали, – сказал лорд Иллус. – Вы заставили нас ждать.
– Теперь готовы.
Лорд Иллус что-то проворчал, и пусть я не слышала слов, это точно была какая-то грубость.
– Его светлость желает ехать дальше, – сказал он, возвращаясь в карету. – И быстро. Так что поехали.
– Поехали, да. Быстро, да. – Человек, назвавшийся Гидеоном э’Торином, являл собой образец спокойной выдержки, а каждое его слово было горделивой попыткой покорить чужой язык. Еще раз отсалютовав лорду Иллусу, он обратился к своим людям на беглой и неожиданно элегантной тарабарщине.
– Какие огромные кони, – выдохнула Ливия. – Как они вообще на них забираются?
– Они и сами не маленькие.
Карета снова пришла в движение, левантийцы выстроились вокруг нас почетным караулом, и мы продолжили путь к границе. Как будто ситуация могла усложниться еще сильнее.
Когда мы остановились у ворот Тяна, уже опустилась ночь. В этом кисианском приграничном городе было больше проезжих торговцев, чем горожан, и, если судить по числу стражников, еще больше солдат.
Лорд Иллус вышел из кареты и вступил в оживленную беседу с двумя пограничными стражами при свете огней надвратной башни. Были отданы и возвращены обратно какие-то бумаги, после чего беседа продолжилась. Стражники указали на левантийцев, затем на нашу карету, и мое сердце бешено застучало. Я очень давно не ездила в Кисию по делам и не задумывалась о документах.
Рядом с лордом Иллусом появился дворецкий и о чем-то быстро заговорил. Наконец, стражники кивнули. Были переданы еще бумаги, поставлены печати. Дворецкий улыбнулся, но стражи остались серьезными, фонари над их головами отбрасывали длинные тени.
Лорд Иллус поклонился на кисианский манер и забрался обратно в первую карету. Дворецкий остался на месте, пока появившаяся из тени группа стражей занималась проверкой. Открывались сундуки. Осматривались колеса. Даже левантийцам пришлось сидеть смирно, пока ощупывали их седельные сумки. Потом кисианец остановился у нашей кареты и открыл дверцу. Внутрь пролился свет фонаря.
– Баулы, – свирепо пролаял он, будто отдавал приказы арестантам.
Большая часть нашего багажа находилась на крыше, но у Ливии при себе была маленькая сумка, и она протянула ее дрожащими руками. Стражник выхватил ее, открыл и вывалил содержимое – какие-то сушеные фрукты, пудру, пачку писем и небольшой швейный набор – прямо на пыльный пол кареты. Потянувшись за письмами, он бросил сумку поверх этой кучи.
– Ой, нет, это просто…
Ливия съежилась под хмурым взглядом стража.
Он отдал письма кому-то невидимому за своей спиной и ткнул пальцем в меня.
– Ты. Вытяни руки.
Я повиновалась и растопырила пальцы, показывая, что на мне нет никакого клейма. Джонус сделал то же самое, и, окинув карету недобрым взглядом, страж захлопнул дверь. Ливия испустила дрожащий вздох в темноте.
По всей видимости, в письмах не содержался план свержения императора, поскольку через несколько минут карета пришла в движение, оставив мрачные взоры стражей позади. Несмотря на то что многие приграничные жители были смешанного, кисианско-чилтейского происхождения, императорская армия не могла небрежно относиться к набору рекрутов. Каждый солдат представлял империю, и, чтобы носить императорского дракона, в его жилах должна течь чистейшая кисианская кровь. Хотя, когда я впервые пересекала границу, с такой же гордостью носили щуку Отако.
В город кареты въехали без происшествий. Джонус дремал в углу, словно ничего не изменилось, но за окном все выглядело не так. Другие звуки, даже другие цвета. Гирлянды бумажных фонариков, протянутые над дорогой, выступающие над узкими улочками резные карнизы крыш, и повсюду флаги Ц’ая, будто предупреждение.
– Как красиво, – восторженно прошептала Ливия. – Эти резные завитушки на ставнях… Почему у нас в Женаве нет ничего подобного?
– Потому что так делают кисианцы.
– Что?
По движению я поняла, что она повернулась и смотрит на меня, но я лишь пожала плечами, не отворачиваясь от окна. Снаружи простые кисианцы заканчивали в угасающем свете дня свои дела, из чайных и домов гейш уже доносилась музыка. У каждой встречной гостиницы я ожидала, что карета остановится, но, хотя мы и замедляли ход из-за толпы на улицах, тем не менее продолжали ехать. Шелковые одеяния сменились шерстяными, камень – глиной и соломой. Затем осталась лишь тьма, мы оставили Тян позади.
– Думаю, мы не станем останавливаться, – сказала Ливия, устраиваясь на сиденье. – Может, он переночует у какого-нибудь лорда за городом.
Я оставила свой пессимизм при себе.
Мы неслись в столицу по Ивовой дороге, слабый лунный свет падал на бритые головы всадников, их кожаную одежду и парные изогнутые клинки на бедрах. Несомненно, Лео Виллиус вез бумаги, подписанные самим императором, но все же меня поразила та легкость, с которой границу пересекли вооруженные до зубов варвары. Вероятно, все было устроено заранее. Доминус Виллиус полагал, что безопаснее иметь дело с теми, кого можно купить, чем погибнуть от рук своих же людей.
К несчастью для доминуса Лео Виллиуса, никто ни разу не взглянул на горничную.
Остаток ночи я продремала, но проснулась совершенно не отдохнувшей. Ни одна лошадь не пала между оглоблями, значит, мы, надо полагать, останавливались и поменяли лошадей.
Облизнув пересохшие губы, я спросила:
– Где мы?
– На дороге в Кой, – отозвался Джонус.
– Кой? – я сморгнула остатки сна. – Но это же не столица.
– Да, но там император Кин вновь приносит присягу на служение своему народу. Он каждый год это делает.
– В самом деле? – спросила Ливия. – Я не знала, что он так самоотвержен.
– Он же император, – усмехнулась я. – И неважно, сколько слов слетит с его губ, он отнюдь не самоотвержен. Это просто красивое представление.
Мне никто не ответил, и я переключилась на разглядывание пейзажа. Плоские равнины южного Чилтея исчезли, сменившись на пологие холмы и далекие очертания крутых скалистых хребтов. Все плотнее к дороге подступали деревья, и, хотя между их стволами пробивались лучи рассвета, утро становилось темнее по мере того, как мы углублялись в лес. Что ж, граница пройдена, теперь мне нужна лишь возможность.
«Или можно отступиться, пусть все идет своим чередом».
Я скрестила на груди руки и приготовилась к спору.
Что-то сильно ударилось о стенку кареты, и непрочное дерево раскололось, обнажив наконечник стрелы. Ливия закричала. Визг снаружи прозвучал эхом ее испуга, в бок кареты вломилась лошадь, а за ней и всадник. Раздался хруст. И вопль. Левантийский воин пал среди бури криков и грохота копыт. Полдюжины трупов снаружи завели свою песнь искушения, а Ливия жалобно всхлипнула.
– Что такое тут происходит? – Джонус отпихнул меня от окошка. – Кто…
Экипаж замедлил ход, а потом рванул вперед так, что мы повалились с сидений, и до наших ушей донеслись громкие проклятия кучера.
Еще больше мертвых принялись за свои песнопения.
– Кисианцы! – объявил Джонус. – Они…
Экипаж понесся под шквалом криков и градом осколков. Мы, запертые внутри, покатились с ним, и удары колотили нас, как пьяный матрос, до тех пор, пока с последним тяжелым стуком наша карета не превратилась в сумрачную и заполненную пылью могилу.
На один оглушающий миг в этом мире не осталось ничего, кроме Ливии, залитой кровью и пронзенной обломками крыши. Переломанная опора проткнула ей низ живота, но умерла она, скорее всего, от глубокого пореза, снесшего половину шеи и открывшего голую кость среди порванной плоти. И после смерти она взывала ко мне громче, чем при жизни, пела ту же надрывную песнь, что и остальные.
Лицо Джонуса забрызгало кровью, однако, судя по тому, как он дернулся, кровь была не его. При виде Ливии его вырвало, он всем весом навалился на разбитую стенку кареты, проломил ее и свалился в подлесок, усеянный обломками. Не оглядываясь, Джонус скрючился пополам, изо рта полилась рвота.
– Идиот, – прошипела я, вытягивая припрятанный на бедре нож, и еще один, из рукава.
«Не убивай его!»
– Не убью, пока не окажемся в безопасности.
Я выбралась из-под обломков и торопливо огляделась.
– Поднимайся! – велела я Джонусу, глядя дальше, поверх кареты. Одно колесо медленно продолжало вращаться, сквозь него я видела усеянную смертью дорогу. Стрелы сыпались среди дикой пляски лошадей, и, хотя врагов с алыми поясами было больше, левантийские воины дрались яростно и рубили их как снопы. Невозможно было понять, побеждает ли превосходство в силе или в числе, но в любом случае кисианцы, похоже, позаботились о доминусе Виллиусе за меня. В самом центре бури, накренившись вперед, посреди дороги стояла другая карета с мертвыми лошадьми между оглоблями.
Пора было выбираться.
Я склонилась над едва переведшим дыхание Джонусом.
– Как мне кажется, наилучший план – бежать.
– По ту сторону дороги за деревьями – лучники.
– Значит, нужно перебраться и попробовать спрятаться где-то выше по склону. Ты идешь?
Он взглянул на мои ножи и кивнул.
Одарив его мрачной улыбкой, я метнулась из-под укрытия разбитой кареты и бросилась в бой. Он обрушился на меня симфонией разрушения – грохотали копыта, вопили раненые, лязг клинков и треск разрываемой плоти заглушали вездесущую песню мертвых. На меня набросился потерявший коня кисианец, я пригнулась, уворачиваясь от удара, полоснула его по ноге сзади. Я не оглянулась на резкий вопль, чтобы посмотреть, не хромает ли за мной солдат, и с колотящимся сердцем углубилась в этот хаос. Впереди показался просвет, и я рванула туда, но сейчас же остановилась, когда путь мне перерезал большой чалый конь. Ярко-синие, горящие огнем битвы глаза молодого всадника составляли странный контраст с его алым плащом. Всадник что-то выкрикнул, я повернула назад и налетела на Джонуса. Рядом с ним свалился с седла еще один левантиец – нет, еще одна. Женщина грохнулась на дорогу, ее кости хрустнули, как и у любого мужчины.
– Эй, ты! – Ко мне прорывался лорд Иллус, а с ним рядом и доминус Лео Виллиус. Оба были вооружены, Иллус клинком, а Виллиус – булавой, похожей на жезл священника. Оба были залиты кровью. – Помогай, защищай нас.
Иллус знал, кто я.
– Нужно выбраться с дороги, – сказала я, указывая на лес. – Пробивайте путь. Я прикрою тыл.
Он согласно рявкнул в ответ и двинулся дальше, отбил удар клинка встречного кисианца, рубанул по ногам очередной лошади. Доминус Виллиус протиснулся мимо меня.
– Эй! – окликнула его я. – Держись рядом, не то получишь… да плевать, мне без разницы!
Я последовала за ним и уже собралась вонзить нож сзади в ногу кисианского солдата, но доминус Виллиус размозжил ему череп одним ударом и не оглядываясь двинулся дальше. Может, конечно, он и сидел в грязи, благословляя бедных, только это Божье дитя пробивало дорогу куда более умело, чем негнущаяся фигура лорда Иллуса впереди. А когда откуда ни возьмись появился клинок, замахнувшийся, чтобы разрубить ему глотку, доминус Виллиус показал и другой талант. Он легко уклонился, как будто предвидел удар. Танцуя, он шел через неразбериху боя, словно между струй дождя, оставаясь сухим. За его спиной и я была неуязвима.
– Быстро! – Лорд Иллус оглянулся и окликнул нас, приближаясь к краю дороги.
Доминус Виллиус промедлил, и из гущи схватки ему в затылок полетело копье. Молодой священнослужитель пригнулся, и копье с тошнотворным хрустом ломающихся ребер вонзилось в грудь лорда Иллуса. На мгновение Божье дитя застыл от потрясения, но когда к зову смерти присоединился еще один голос, я толкнула его вперед.
От обочины склон поднимался к густым зарослям с редкими скальными выступами. Доминус Виллиус полез наверх, оглянувшись, лишь когда позади крикнул что-то на своей тарабарщине левантиец. Его клич эхом распространялся среди оставшихся всадников.
– Что они…
Левантийцы отступали, но вопросы задавать было некогда. Я толкнула доминуса Виллиуса в спину.
– Лезь наверх! – приказала я, помогая ему подняться, когда он потерял равновесие среди густого подлеска. – Ну, давай!
Я спешила за ним, то бежала, то карабкалась по отвесному, оплетенному зеленью склону и прислушивалась, ожидая погони. Но за нами взбирался только отставший Джонус, продирался сквозь кусты, стараясь догнать. Он споткнулся, вскрикнул, упал, и я оглянулась, почти ничего не видя.
– Вставай!
Он поднялся на ноги и тут же завалился вперед под ударом прилетевшей непонятно откуда стрелы.
– Нет! – Это слово сорвалось с моих губ, но я его не произносила. Мои ноги скользили по склону вниз, хотя я пыталась остановиться. – Джонус! Нет!
«Уходи, идиотка! – кричала я, пытаясь вернуть контроль над собой, но меня захлестнула паника. – Он уже мертв! Беги!»
Но
– Нет, нет, нет! –
Все вокруг внезапно опять стало четким. Отсыревшая земля под моими ногами. Отяжелевшая голова Джонуса у меня в руках. Крики. Звук тяжелых шагов.
Я выпустила из рук его голову и бросилась прочь. Лес вокруг меня кружился. Задыхаясь, чувствуя подступающую тошноту, я упала, но тащилась вперед, цепляясь за поросль папоротника. Сумрак позади взорвался криками ужаса, и я рискнула обернуться. Джонус встал, из его спины торчала стрела. Но он умер. Я же слышала его песню.
– Это невозможно, – произнес доминус Лео Виллиус, он пытался спрятаться чуть дальше вверх по холму.
Место было выбрано удачно, за краем большой скалы, но когда за нами придут кисианцы, там ему не спастись. Я должна его вытащить, оставив им труп, но никак не могла отвести взгляд от Джонуса.
– Как вы смеете пытаться меня убить! – прокричал широко раскинувший руки мертвец, возвышая голос к шатру из сплетенных веток. – Я доминус Лео Виллиус из Чилтея, почтенный служитель Единственного истинного Бога.
Позади меня сдавленно ахнул настоящий Лео Виллиус. Тело Джонуса двинулось вниз с холма, к приближающимся кисианцам.
– Бог вдохнул в меня жизнь, и ее не сможет отнять ни одна рука, лишь его, – продолжал кричать он, и еще две стрелы пробили грудь мертвеца.
От удара с близкого расстояния он на миг потерял равновесие, но тут же выпрямился.
– Что это такое? – выдохнул Лео Виллиус.
– Я не знаю, – сказала я, – но он отвлек их внимание. Мы должны идти.
Пригнувшись, я побежала по склону, доминус Виллиус за мной, мы карабкались вверх, к хребту. Задыхаясь, мы добрались до поросшей мхом голой скалы, и никто нас не преследовал. А внизу, не сгибаясь, Джонус так и стоял перед человеком с яростным взглядом, и все мертвое тело было утыкано стрелами, как подушка для иголок.
– Я никак не смогла бы его спасти, – произнесла я, обращаясь скорее к
– Не смогла бы, – согласился Лео Виллиус. – Но спасибо за то, что спасла меня.
От
Я лишь хмыкнула в ответ Божьему чаду. Они взяли Джонуса, но не все кисианцы вернулись к своим лошадям. Часть из них подбирала останки на поле битвы, а другие собрались перед синеглазым воином и кланялись, слушая приказания. Он указывал вверх на склон, в нашу сторону.
К нам двинулись четверо кисианцев.
– Нет, пока ты еще не спасен, – сказала я. – Я так думаю, им мало одного мертвого тела. Если хочешь выжить, надо двигаться дальше. Идем.
В ушах отдавался топот наших шагов, колотилось о ребра сердце, но в моей голове стояла жуткая тишина.
«Эй, – сказала я. – Эй, ты здесь?»
Моя стрела вонзилась во внешний круг, как я и планировала. Теперь вся мишень была ровно утыкана стрелами, напоминая ежа. Я размещала стрелы в идеальном порядке и приказала мальчишке из кузницы вытащить все, которые легли не туда, куда я хотела. Я достала еще одну стрелу из бочонка, натянула тетиву и отпустила. Стрела вошла в правую сторону мишени, но не точно в то место, куда я метила.
– Убрать! – крикнула я, и мальчишка помчался к мишени, просунул руки сквозь лес древков и перьев и выдернул стрелу.
А перед обедом ему приходилось вытаскивать стрелу почти каждый раз.
Мальчишка из кузницы еще не успел закончить, а я уже вытащила новую стрелу и приложила ее к тетиве. Капитан Хан предупреждающе хмыкнул. Я притворилась, будто не слышала, и через секунду после того, как мальчик отпрянул, новая стрела вошла в мишень с такой силой, что та качнулась на треноге.
– Убрать!
– Вы становитесь слишком небрежны, ваше высочество, – по-стариковски проворчал капитан. – Пора остановиться.
– Я сама решу, когда пора остановиться, капитан, – ответила я, вынимая другую стрелу, пока мальчишка выдергивал последнюю.
Его явно разморило на солнце. Оно только что начало садиться.
Один день. Прошел ровно один день после отъезда Танаки, и до сих пор ни словечка, ни единого намека, только бесконечный поток вопросов. Вчера вечером меня вызвала к себе матушка. А потом канцлер. Затем снова матушка. Если бы императорский совет, правящий империей, заседал в замке Кой, а не в Мейляне, меня, несомненно, вызвали бы министры Левой и Правой руки и все советники его величества. Лишь отсутствие императора Кина спасло меня от неминуемой встречи с ним.
Я вытащила из бочонка новую стрелу. Осталось только четыре, и, хотя капитану Хану следовало бы принести новые, он не стал этого делать. Лишь терпеливо стоял в угасающем свете, сложив руки за спиной. Ветра не было, и его плащ обвис, скрыв меч на поясе и кинжал у другого бедра, которые носили все императорские гвардейцы.
Стрела с гулким стуком вошла точно в нужное место, и я громко выдохнула. Еще одна причина для капитана меня отчитать. Не глядя в его сторону, я взяла еще одну стрелу.
– Принесите новые стрелы, капитан.
Он вздохнул.
– Хорошо, ваше высочество. И факелы зажечь?
– Было бы неплохо, – согласилась я. – Если вы не хотите, чтобы стрела попала вам в руку.
– Спасибо за заботу о моей руке, ваше высочество.
Он прокричал, чтобы принесли стрелы, а я выпустила новую вслед остальным. Она вошла в завитки каната, точно куда я целилась, но я не показала свою радость, а схватила предпоследнюю и приложила к тетиве.
– Достаточно.
Я не повернулась на новый голос, а выстрелила и сказала:
– Я почти закончила, генерал, сами видите.
Я заметила его боковым зрением – тени среди других удлинившихся теней. Он схватил меня за руку и разжал мою ладонь, чтобы осмотреть пальцы. Они давным-давно огрубели от мозолей, но когда генерал Рёдзи провел по ним собственными шершавыми пальцами, я невольно охнула.
– Если будете продолжать в том же духе, останетесь без пальцев, ваше высочество. Больше никаких новых стрел.
Я выдернула руку.
– Тогда я воспользуюсь старыми.
– Она весь день этим занимается, генерал, – пожаловался капитан. – Мы пытались ее переубедить, но…
– Проще убедить упрямого осла. Благодарю, капитан, вы можете идти.
Я взяла из бочонка последнюю стрелу.
– Могу выпустить ее в вас, генерал.
– Да, можете.
– Где вы были целый день?
Генерал Рёдзи поднял брови.
– Выполнял свой долг, ваше высочество. Я присматриваю за вашими тренировками, но это не главная моя задача.
– Конечно, ваша задача – охранять его величество. Но вы не поехали вместе с ним в Насаке. Почему?
– Слишком много враждебных вопросов за раз. У вас тоже неприятности, ваше высочество?
Мои щеки покраснели, и я отвернулась, воспользовавшись моментом слабости, чтобы посмотреть, не подглядывают ли за нами. Четыре гвардейца и горничная, а кузнец притих, пока его подмастерье закрывал кузницу на ночь.
– Неприятности? – повторила я. – Не знаю. А что, должны быть?
– А еще мой долг – охранять членов семьи его величества. Именно таков был его приказ.
– Потому что его величество вам не доверяет. – Последняя стрела так и торчала у меня в пальцах, приложенная к луку, который я уже опустила. – Потому что вы – марионетка моей матери.
Генерал нахмурился, на его лицо легла тень.
– Это серьезное обвинение, ваше высочество.
– Потому что правда – это серьезно.
– И когда она выходит наружу, это влечет за собой серьезные последствия.
На некоторое время повисла тишина, мы просто смотрели друг на друга поверх пустого бочонка для стрел. Генерал Рёдзи не выдержал первым:
– Если его величество мне не доверяет, то почему, по-вашему, я до сих пор во главе императорской гвардии?
– На его месте я бы вас оставила. И велела бы человеку, которому я доверяю больше, за вами присматривать. А еще кто-то будет присматривать за этим человеком.
– Пока каждый гвардеец императора, вплоть до мальчишек на побегушках, не будет напрямую докладывать императору?
– О нет, я бы не стала лично этим заниматься. Этим бы занимался кто-то другой, чтобы вы по-прежнему считали, будто я вам доверяю. Разве что я не хочу, чтобы вы так считали, тогда я оставила бы вас в стороне и поручила ваши обязанности кому-нибудь вроде… капитана Ласселя. Он ведь поехал с императором, да?
Похоже, генералу Рёдзи стоило определенных усилий сохранить бесстрастное выражение лица, его мышцы дернулись.
– Вот вы-то точно родились на нужном месте, ваше высочество, можете быть уверены, – сказал он. – Только вам следовало родиться мальчиком.
– Мне уже столько раз это говорили, но если брать в качестве образчика Танаку, то мальчики глуповаты.
Это вызвало у него улыбку.
– В определенном возрасте – да, очень часто. В особенности мальчики вроде Танаки, которым никогда не давали возможности расправить крылья и полететь. Кстати, где он?
Вопрос был задан тем же мягким тоном, но глаза изучали меня безо всякого почтения. Я могла бы ему на это попенять, но пусть мне и ненавистно мое бессилие во многих делах, оно не делает меня слепой. Генерал Хаде Рёдзи – один из немногих моих союзников. Или я считаю его таковым. Он никогда не давал повода в этом усомниться.
– Не знаю, – сказала я. – Я отвечаю так всем, кто спрашивает, и это правда. Я не знаю, где мой брат, чем занимается и когда намерен вернуться, если вообще вернется. Может, он решил попытать счастья в другом месте и сбежал.
– Совсем на него не похоже.
– Да, но, может быть, вы просто плохо нас знаете?
– Лучше, чем многие.
У передних ворот прозвенел далекий гонг, раскатившись эхом по лабиринту замковых укреплений. Звук подхватили еще два гонга, они снова и снова отбивали один и тот же ритм из коротких и длинных ударов, пока, наконец, к ним не присоединились и крики, разрастающиеся словно гроза.
Прибывал император.
Генерал Рёдзи забрал из моей руки лук.
– Лучше, чтобы вас здесь не увидели, ваше высочество.
– Почему? Потому что Катаси Отако был не только моим отцом, но и великолепным лучником?
Мне не следовало так говорить, но я весь день чувствовала, как сжимаются стены моей тюрьмы, и теперь мне необходимо было знать, одна ли я.
Генерал напустился на меня, перекрикивая трезвон гонга:
– Если вы не будете осторожны хотя бы в высказываниях, то станете похожей на брата. Катаси Отако был предателем, который сжег дотла Симай, не стоит даже упоминать это имя, не говоря уже о том, чтобы называться им.
– Это все глупости, вы сами прекрасно знаете, – прошептала я. – Как знаете и то, что сидящий на троне человек желает нам смерти.
Он окаменел.
– Вы правы только наполовину, но я все равно не стану об этом говорить.
– Генерал, – торопливо прошептала я, пока вокруг нарастала суета. – Грядет буря, и, если я хочу уцелеть, мне нужно знать, с чем предстоит столкнуться. Нужно знать, кому я могу довериться. Если я ошибаюсь, считая вас своим другом, который будет меня защищать, скажите об этом. Скажите, придется ли мне вырвать вас из сердца.
– Самая лучшая защита – тщательно выбирать, что говорить и кому. А сейчас позвольте мне проводить вас в ваши покои.
Его слова прозвучали как пощечина, и я сжала кулаки от досады.
– Нет, генерал, я останусь и поприветствую своего отца, императора. А вас я отпускаю, можете сбежать, если пожелаете.
Прежде чем он успел ответить, я пошла к замку, подозвав Чичи, которая побежала за мной, а из открытых дверей высыпала целая армия слуг с приветственными фонарями в руках. Те, кто заметил меня посреди суматохи, останавливались и кланялись, создавая эффект волны, когда и остальные вслед за ними замирали на полпути, чтобы выказать свое почтение. И хотя я их отвлекла, они все же выстроились в два аккуратных ряда, протянувшихся через широкий двор – от внешних ворот к дверям замка. В дверях стоял канцлер Нобу из Коя, и последние лучи солнца позолотили его седеющие волосы. Я встала рядом с ним, понимая, что одета в промокший от пота костюм для тренировки и нарукавники.
– Ваше высочество, – поприветствовал меня он с выверенным поклоном, достаточно низким, но не более.
– Канцлер.
Застучали копыта, и в арке появилась императорская процессия. Многие аристократы путешествуют с плотным эскортом из вооруженных гвардейцев, чтобы к ним никто не приближался, но император Кисии Кин Ц’ай, он же солдат-император, он же Простолюдин, он же Узурпатор, ехал во главе кавалькады, его огромный вороной жеребец почти сливался с вечерними сумерками.
Великолепный алый плащ струился с плеч императора, гордо парили вытканные золотыми нитями драконы Ц’ая. Он сидел с горделивой и прямой осанкой, как настоящий воин, с мечом у бедра, но даже ночь не скрывала его изуродованных черт и шрамов, а перчатка сморщилась в тех местах, где отсутствовали пальцы. Наверное, когда-то он был привлекателен (так говорили), но теперь от этого не осталось и следа.
Чиркнув копытами по камню, Року остановился, и слуги все как один поклонились, опустив фонари до земли.
– С возвращением домой, ваше величество, – сказал канцлер Нобу, не сдвинувшись с нижней ступени, и тоже поклонился так низко, насколько позволяла его больная спина. Я последовала его примеру. Чичи села рядом со мной, обмахивая хвостом ступеньку.
Император Кин спешился без посторонней помощи, но и без изящества. На земле его ловкость исчезла окончательно, и хотя он шел к нам все с такой же прямой спиной, его явно покачивало. Он миновал шеренгу согнувшихся пополам слуг, не удостоив их взглядом, а идущие следом за ним высокие и статные гвардейцы лишь подчеркивали его немощность. Только когда он обратился к канцлеру, зычный голос резко отличался от хрупкой фигуры.
– Я буду ужинать в одиночестве, – сказал он, и каждое слово звучало как приказ. – Немедленно принесите в мои покои корреспонденцию. Сообщите о моем возвращении императрице. Я увижусь с ней завтра.
Его единственный глаз остановился на мне лишь на мгновение, уделив не больше внимания, чем всем остальным. Ни кивка, ни улыбки, ни малюсенького наклона головы. Только секундный взгляд, да и то, возможно, и его я вообразила. И все же, проходя мимо нас в замок, император сбросил перчатку и потрепал Чичи по голове скрюченной трехпалой ладонью, пересеченной шрамами. И удалился, оставив после себя лишь запах благовоний, пота и лошадиной шкуры.
Я поужинала в одиночестве, Чичи лежала у порога, как бледное, покрытое мхом бревно. Эдо встречался с отцом, Танака уехал, и теперь здесь стало совсем тихо, хотя когда-то было полно болтовни и смеха, деревянных лошадок, деревянных мечей и вездесущих соглядатаев. Няни, горничные, учителя, гвардейцы – и матушка, и император всегда проявляли усиленный интерес к нашим успехам и занятиям. А летом мы наряжались в лучшую одежду и представали перед двором, когда император в очередной раз приносил присягу. Каждый год приходило посмотреть все больше народа, все глазели, указывали на Танаку и перешептывались, стреляя взглядами с императора на императрицу, и губы зевак складывались в понимающие улыбки.
Я ковырялась в тарелке – в таком взвинченном состоянии я едва могла прожевать пару ложек черного риса и сделать несколько глотков чая. Глупо было просить у Рёдзи заверений в преданности, но что сделано, того не воротишь, как бы я ни суетилась. Теперь я чувствовала себя еще более одинокой и уязвимой. Слишком часто имя генерала Рёдзи шептали вместе с именем моей матери, и я не сомневалась, что он передаст мои слова скорее ей, чем императору Кину, хотя это не особенно утешало.
Лишь успокаивающее присутствие Чичи у моих ног позволило мне наконец-то лечь и заснуть.
Через некоторое время я резко проснулась и открыла сонные глаза – кто-то тряс меня за плечо. Я прищурилась и различила рядом свою горничную с растрепанными волосами.
– Ваше высочество, – сказала Инь, не переставая меня трясти. – Ваше высочество, вставайте. Ее величество требует вас к себе.
– Зачем? Что случилось?
Горничная покачала головой, и волосы прилипли к ее губам.
– Не знаю, ваше высочество, но меня послали вас разбудить.
Она посмотрела на Чичи – собака была настороже, но замерла. Если бы вместо Инь прислали кого-нибудь другого, меня бы разбудило рычание.
– Тогда принеси платье.
Инь снова покачала головой.
– Нет времени, ваше высочество, вы не должны терять ни минуты, об этом мне отдали отдельный приказ. Вот, я принесла ваш халат.
– Я не могу явиться к матушке в халате!
Инь так энергично затрясла головой, что та едва не оторвалась.
– Нет времени, ваше высочество.
Усталость мигом улетучилась, сменившись тревогой.
– В чем дело? Это… Это Танака?
– Я не знаю, ваше высочество. – Она засуетилась вокруг в поисках пояса-оби к халату и возликовала, когда его нашла. Ее тростниковые сандалии тихо прошуршали по циновке к двери. – Идемте, ваше высочество.
– Да-да, уже иду.
Я накинула халат, а Инь тем временем расчесала мне волосы, потом мы вышли в коридор, где мерцали похожие на светлячков фонари. В чем бы ни была причина срочного вызова, паника не распространилась на остальную часть замка, он был погружен в тишину. Лишь императорские гвардейцы стояли на посту – двое у входа в императорское крыло и еще пара перед дверью матушки, одним из них был капитан Хан. Он кивнул мне, но ни словом не нарушил тишину, лишь зашуршала дверь на отделанных фетром полозьях.
Гостиная матушки пустовала, но за бумажной ширмой, отделяющей ее спальню, горел свет, и горничная отправила меня туда нетерпеливым взмахом руки. Раздвинулась еще одна дверь, и с циновки для сна на меня посмотрела матушка. Я ожидала, что она будет одна, и замерла на пороге – от открывшейся сцены у меня все внутри перевернулось. Рядом с матушкой стоял на коленях лекарь Кендзи, его поредевшие седые волосы напоминали горную вершину ранней весной. Один его ученик смешивал травяной настой, а другой зажигал целительные благовония, хотя воздух уже был наполнен ароматами. Сам же лекарь втыкал матушке в руку вереницу иголок, из-под каждой тонкими ниточками струился ручеек крови, собираясь в широкий плоский горшок внизу. Побледневшая матушка лежала, опираясь на стопку вышитых подушек.
– Оставьте меня наедине с дочерью, – сказала она, и в голосе не было привычной твердости.
– Но, ваше величество…
– Я протяну без вашей помощи пару минут, которые мне нужны, господин Кендзи.
Пожилой лекарь криво улыбнулся и мотнул головой на иглы.
– Не трогайте их. Я вернусь через пять минут. Не больше.
– Я не лишу вас удовольствия, умерев без вас, старый осел.
Один из учеников вытаращился на императрицу, и лекарь дал ему подзатыльник. Все трое раскланялись и вышли, закрыв за собой дверь.
– Матушка! – воскликнула я, шагнув вперед. – Вы заболели? Что случилось?
Она приподнялась, вся в дыму от целебных благовоний, и белокурые волосы рассыпались по плечам.
– Что случилось? – Ее глаза блеснули. – До меня дошли слухи, которые мне не нравятся, Мико. Слухи, которые ставят нас всех в очень опасное положение. Твоя преданность брату восхищает, но если он и в самом деле ускакал на север и напал на доминуса Лео Виллиуса, когда тот пересек границу, ты должна мне сказать.
От моего лица отлила вся кровь.
– Полагаю, в ответе нет нужды. Тебе следует носить маску, Мико, лицо тебя выдало.
– Я не знаю, что он планировал, – прошептала я, оглядываясь на дверь. – Он просто не хотел, чтобы его величество убил его или отослал. Он хотел что-то предпринять именно здесь, где имя Отако так много значит. Я умоляла его подождать, вести себя осторожно, но он меня не послушался.
– А теперь он во всем признается и нас всех убьют.
– Все уже знают.
– Знание и признание – не одно и то же, – прошипела она, выплевывая слова, как змея. – Ты когда-нибудь задумывалась об этом? Ты думала о том, как Кин ответит на открытую угрозу, что род Катаси может возродиться?
От ее яростных слов я почувствовала себя маленькой дурочкой, но она не стала больше меня отчитывать, а в изнеможении повалилась обратно на подушки.
– Мне следовало подарить ему наследника, как бы это ни было противно. А теперь уже поздно, слишком поздно. – Ее губы задрожали от легкого смеха, иглы в руке качнулись, как тонкие деревца во время бури. – Теперь мои собственные дети разрушат все, что я с таким трудом создала. Вот Дариус посмеется.
– О чем вы, матушка? Вы же говорили, что Танаке следует оспорить притязания его величества на трон. – В коридоре послышались голоса и шаги, и потому я понизила голос до едва слышного шепота: – Мне не хотелось прибегать к силе, но, если другого пути нет, нужно призвать сторонников Отако сражаться за него и…
– За него должны были сражаться не кисианцы!
Ее слова прозвучали как пощечина. Я окаменела, внезапно поняв, какой была дурой. Глупая долговязая девчонка, вообразившая, что играет в большую игру. Неудивительно, что посол так веселился.
– Чилтейцы, – догадалась я.
В гостиной лекарь Кендзи объяснял кому-то, что ее величеству необходим покой, но я не могла отвести от нее взгляда, не говоря уже о мыслях.
– Я думала, вы просто уговариваете меня смириться с желанием его величества выпроводить меня после событий на Поле Шами, но… На самом деле это вы хотели выдать меня за Лео Виллиуса. Это цена за чилтейскую армию, которая поможет вам завоевать Кисию?
Я накрыла губы трясущейся рукой, не зная, плакать мне или смеяться. Матушка снова выпрямилась и протянула руку.
– Мико, пожалуйста, послушай…
Я в оцепенении покачала головой. Голоса снаружи стали громче.
– Я настаиваю, – говорил лекарь Кендзи. – Одного посетителя более чем достаточно.
– Мико, однажды ты поймешь, что ничто не происходит в точности так, как нам хотелось бы. Приходится идти на жертвы и принимать трудные решения…
Дверь раздвинулась. Через порог склонился слуга в одежде императорских цветов, а позади него маячил хмурый лекарь Кендзи.
– Ваше величество, пожалуйста, простите за вторжение. Его величество шлет свои наилучшие пожелания и надеется на ваше скорейшее выздоровление. Он требует, чтобы принцесса Мико немедленно явилась к нему.
Матушка набрала в грудь воздуха, чтобы выпроводить слугу, закричать на него и осыпать проклятьями, но выдохнула и рухнула на подушки. Она впилась в меня пронизывающим взглядом, но я на нее не смотрела, не приняла предупреждение, которое она так отчаянно старалась внушить. Я лишь поклонилась, как положено кланяться императрице, и вышла.
По углам темной прихожей стояли шестеро императорских гвардейцев, а еще двое – по обе стороны дверей в тронный зал. Ни одного из сторонников матушки – ни генерала Рёдзи, ни капитана Хана, только статуи со свирепыми лицами, закутанные в алый шелк и сжимающие в руках изгиб смертоносной стали.
Ощутив острый стыд из-за того, что на мне лишь халат, я не смотрела никому из них в лицо и стояла перед резными дверями, как потерянное и напуганное дитя, пока они не распахнулись.
Когда через витражные окна не лился дневной свет, окрашивая тронный зал алым, в нем было темно, а черный пол сливался с ночным сумраком. Единственный фонарь на помосте отбрасывал мерцающие тени, а тень сидящего на троне императора протянулась до противоположной стены. Я сделала глубокий вдох и шагнула в зал, шлепки моих сандалий по полу отдавались эхом, пока я шла до Плиты смирения. Я опустилась на колени и поклонилась.
– Поднимись, девочка, – сказал он, и голос раскатился по огромному пустому залу.
Единственный фонарь освещал половину покрытого шрамами лица, но, хотя я застыла в ожидании, император на меня не смотрел. На подлокотнике трона примостилась доска для игры в Кочевников, и он с приглушенным щелчком передвинул фигуру.
– Мне всегда плохо спалось. – Он осмотрел фигуры – свои и невидимого соперника. – Много лет назад у меня был министр, который играл со мной всю ночь, но теперь я предпочитаю играть в одиночестве. Он вечно выигрывал.
Император наконец поднял голову, и я наткнулась на его тяжелый взгляд.
– Подойди ближе, девочка. – Он поманил меня к себе. – Сядь рядом.
На помосте я стояла только раз в жизни. Однажды в детстве мы с Танакой холодной зимой пробрались в тронный зал. Он был залит красным светом, словно кровавым туманом. Я хотела уйти, но Танака не желал. Он не остановился у Плиты смирения, а залез на помост и уселся на твердое лакированное сиденье Алого трона.
Тогда я перепугалась, а сейчас окаменела от ужаса, при каждом шаге ожидая, что гвардеец схватит меня за руку и потащит обратно. Но никто этого не сделал. Ни на первом шаге, ни на втором, ни когда я вскарабкалась на помост и подошла к его императорскому величеству почти вплотную. Когда я заколебалась, он указал на матушкину кушетку рядом с троном, и, постаравшись не перевернуть игральную доску, я опустилась на жесткий шелк.
Он передвинул фигуру и снова осмотрел доску. Долгое время мы сидели молча, и с подступающей к горлу тошнотой я прокручивала в голове все возможные причины вызова. Может, если я просто тихонько посижу и выкажу ему уважение, то выйду отсюда целой и невредимой.
Наконец, он перевернул короля своего невидимого оппонента, завершив партию, и обратил свой единственный лишенный ресниц глаз на меня. Пустая глазница, казалось, всматривается в меня столь же пристально.
– Ты не похожа на свою мать, – сказал он, и в его словах слышался намек на разочарование. – Как и на отца. Ты необычное создание, как будто тебя сотворили прямо из первородной грязи Отако.
Мои щеки вспыхнули.
– Как меня только ни называли, но «грязь», наверное, худшее из прозвищ, – выплюнула я слова, прежде чем успела придумать более подходящие.
И как же мой план сидеть тихонько и обращаться с ним почтительно?
– Что, не похоже на комплимент? – хохотнул он. – Хотя имперские ученые уверяют, что все мы произошли из болотного ила, так что вроде бы слово вполне подходящее. Вот…
Он начал расставлять фигуры на доске, стоящей на подлокотнике трона, но из-за отсутствующих пальцев получалось медленно и неловко. Я не могла заставить себя ему помочь, даже заговорить не могла, лишь время от времени осмеливалась посмотреть на его лицо.
– Сыграй со мной партию. Этой ночью ты можешь побыть в роли моего старого друга.
Он сшиб рукавом фигуру, но я подхватила ее, прежде чем она скатилась с доски. Я снова посмотрела ему в лицо, натолкнувшись на пронизывающий, оценивающий взгляд.
– Ты очень проворна для грязи.
– Простите, ваше величество, но я еще недостаточно проснулась, чтобы играть в Кочевников.
– Не хочешь играть? Но ведь не я поднял тебя с постели. Это сделала твоя мать, и очень спешно. Она вбила себе в голову странные идеи в эти странные времена. – Он помахал рукой, как будто отметая все то, чем матушка была для народа. – Несомненно, она хотела сообщить, что твой брат убил твоего будущего мужа, хотя это могло бы подождать до утра. Интересно, что, по ее мнению, ты могла бы сделать с этим знанием? Ты ходишь первая, – добавил он, показав на доску.
– Но, ваше величество…
– Ходи, – рявкнул он. – Разве ты не об этом мечтаешь? Разве не хочешь быть первой в Кисии и править страной? Или ты лишь планировала помочь брату занять мое место?
У меня перехватило дыхание. Огромный зал притих, словно невидимая публика затаила дыхание вместе со мной.
– Ваше величество, я…
Он указал на доску.
– Первый урок в сражении – не мешкать в начале. Передвинь фигуру, прежде чем ее передвинет за тебя враг.
Я схватила искусно вырезанный куб с черной лицевой стороной и белой внутренней и передвинула его вперед на одну клетку, ожидая какой-нибудь ловушки. Пока все остальные фигуры стоят на месте, ловушке неоткуда взяться, но мое сердце все равно бешено колотилось, а от страха кожа покрылась мурашками. Как много ему уже известно?
Император Кин переместил по доске свою фигуру, с белой лицевой стороной. Почти не подумав, я передвинула другую и снова окунулась в туман старых игр и стратегий. Танака никогда не любил играть, а наставники позволяли мне каждый раз выигрывать у них. Подданным империи непозволительно выигрывать у принцессы в Кочевников. Я завидовала императору Кину – его старый министр имел смелость выигрывать у него, и не один раз, а многократно.
– У тебя есть план? – спросил он, когда я совершила первый смелый прорыв и перевернула одну из его фигур, черным на лицевую сторону.
– Нет, – откровенно призналась я. – Разве что не выглядеть глупо.
Он засмеялся. Смех казался таким искренним, хотя трудно судить об искренности улыбки на покрытом шрамами лице. Я знала его историю. Все ее знали. Катаси Отако в ярости сжег город Симай, а великий император Кин сражался плечом к плечу со своими солдатами и вышел из битвы покалеченным. В детстве меня пугала его пустая глазница, как и лоснящаяся сморщенная кожа одной половины лица, изуродованное ухо и гладкий лоскут кожи на том месте, где должны расти волосы. Оставшиеся волосы были собраны в седоватый пучок на макушке, сколотый золотыми булавками.
– Если будешь слишком беспокоиться о том, чтобы не выглядеть глупо, ты тоже промедлишь, а затем проиграешь. Давай назовем это уроком номер два.
От его отеческого тона страх немного отступил, и я даже сумела кое-как улыбнуться.
– Постараюсь не медлить, ваше величество.
– Хорошо. Отсутствие медлительности – лучшее качество твоей матери.
Это что, насмешка? Трудно сказать, не всматриваясь в его лицо, а глазеть на императора Кисии не следует. Я передвинула еще одну фигуру, высматривая ходы и стратегии, которыми могу воспользоваться, но повсюду натыкалась на его превосходство – крепкую оборону и менее заметные ловушки. А ведь считается, что тот, кто ходит первым, легко выигрывает.
Я атаковала две фигуры и перевернула обе, но даже не приблизилась к короне его хорошо укрытого короля. Я могла бы нацелиться на угловые ворота, но…
– Ага, теперь я вижу, – внезапно произнес император Кин, и я прикусила губу, торопливо обшаривая взглядом доску. – Не просто грязь Отако. Ты пошла в своего деда.
Тогда я все-таки подняла голову и посмотрела в его единственный темный глаз, и мое сердце бешено забилось.
– В деда? То есть… В императора Ли?
– Нет, дорогая, не в него. И это должно тебя обрадовать. В Тянто Отако, его брата. Заверяю тебя, это куда более лестное сравнение.
Тянто Отако. Отец Катаси, погибшего на Полях Шами. Я напряглась. Тянто Отако казнили за измену, а значит, я изменница, дочь изменника, внучка изменника, сижу на кушетке рядом с императором.
– Когда ты в смятении, то даже лоб морщишь, как он, – сказал император Кин, протянул руку над доской и положил ее на мою ладонь. – Я знаю, что ты знаешь. Знаю, что ты знаешь, что я знаю. Вообще-то, во всей Кисии не найти ни единого человека, который бы не знал, от крестьянина до лорда. Язычники к западу от гор Куро, возможно, тоже знают, что ты не моя дочь, а Танака не мой сын. Вы не мои по крови, хотя официально и носите фамилию Ц’ай. И это, моя дорогая, ключевая точка, вокруг которой тебе следовало построить свой план. Третий урок – найди слабости противника.
Он выпустил мою руку и передвинул фигуру.
– Твой ход.
Мои руки тряслись, и я прижала их к бедрам в надежде, что он не заметит.
– Как я уже сказала, у меня нет плана.
– Ах да, ты говорила. Никакого плана, лишь бы не выглядеть глупо. Я бы воспользовался возможностью не выглядеть глупо, но у твоей матери возникли другие идеи.
Жесткие слова. Болезненные. Пришлось напомнить себе, что он меня ненавидит и хочет моей смерти, иначе от этого признания в сердце закралось бы чувство, слишком похожее на жалость. Приободренная его откровенностью, я спросила:
– Вы ведь нас ненавидите, правда? И ее – за то, что не подарила вам другого наследника.
Он рассмеялся, но слабый смех затих так же резко, как и начался.
– Правда – жестокое оружие. Почему бы мне не бросить ее тебе обратно? Тебе ненавистно быть пешкой в игре, которую затеяла не ты. Ненавистно хрупкое положение незаконнорожденной, когда ты зависишь от того, продолжу ли я тебя признавать, и от сторонников своей матери. – Император Кин улыбнулся, и на этот раз я была уверена, что его единственный глаз остался таким же суровым и смотрел на меня, как темный камень. – Урок номер четыре. Иногда тот, кто хочет тебе помочь, твой самый главный враг.
– Простите, ваше величество, – сказала я, отворачиваясь. – Мне не следовало это говорить. Я не подумала…
– Урок номер пять: никогда не проси прощения. Боги никогда не ошибаются. А чтобы править империей, нужно быть богом. Вину должен взять на себя кто-нибудь рангом пониже.
– Например, мой дед?
Слова слетели с губ прежде, чем я смогла их остановить.
Брови императора Кина сошлись вместе.
– Урок шестой, – проревел он. – Не высказывай предположений о том, чего не знаешь. Император служит своему народу. В тот день, когда народ начнет служить императору, империя падет. Запомни это, Мико, запомни как ничто другое. Крестьянам нет пользы от войны.
– Но крестьянам не станет лучше, если они покинут свои дома, вместо того чтобы защищать их, – сказала я, понимая, что поступаю неразумно, но мне отчаянно хотелось сменить тему и увести разговор в сторону от моей семьи. – Что-то ведь нужно сделать.
– В смысле, подписать мирный договор? Или согласиться на брак доминуса Лео Виллиуса, единственного сына его святейшества иеромонаха, с моей дочерью, принцессой Кисии Мико Ц’ай? Ах да, но ведь он же погиб, и ситуация в мире снова изменилась. Хрупкие альянсы распадаются. Враги приближаются и кружат, как волки, давят со всех сторон, пытаясь добиться своего, пока однажды не надавят слишком сильно, и тогда…
Император Кин перевернул доску, и фигуры рассыпались по полу деревянным дождем.
– …и тогда все рушится и боги не помогут.
Я вздрогнула от удара доски по полу.
– К несчастью, мир существует не по твоему разумению. Назови это последним уроком, Мико Ц’ай. Мир не собирается ждать. Люди не будут ждать. Нет в мире справедливости. Некоторые люди сражаются всю жизнь, а в итоге умирают, подавившись косточкой.
– Но боги…
– Нет никаких богов. Есть только люди. Но если ты можешь дать людям надежду… – Он раскинул руки. – Ты становишься кем-то вроде бога. Правда, даже такая власть не спасет тебя от косточки. Спокойной ночи, дорогая.
Оглушенная и онемевшая, я встала с кушетки, сжимая дрожащие пальцы. Я поклонилась, хотя на помосте казалась себе такой нескладной, слишком высокой.
– Спокойной ночи, ваше величество.
Больше он ничего не прибавил, ни в этот момент, ни когда мои сандалии шаркнули по глянцевому черному полу. Я прошла в темноте к дверям, оставив тронный зал в полном распоряжении императора, сидящего на Алом троне, словно одинокий часовой перед надвигающейся бурей.
Я вытащила из сапога фляжку и глотнула Пойла. Вокруг щебетала лесная живность. Кроны деревьев неплохо укрывали от солнца, но после дневного перехода я вся взмокла от пота, будто попала под дождь. От меня воняло. Рана на руке болела. Заполонившие влажный воздух комары пытались угнездиться в моей плоти. Но хуже всего была жестокая тишина в голове и ощущение, что собственная кожа маловата мне на три размера.
– Куда мы идем? – окликнул меня доминус Виллиус, подойдя к месту моего привала.
Я сунула фляжку обратно в сапог и встала.
– Куда-нибудь в безопасное место.
– Безопасное для тебя или для меня?
– Если б я собиралась тебя убить, то сегодня бы и убила, – сказала я. – Но, пожалуйста, если тебе тревожно оставаться со мной, выбирай собственный путь.
Я опять двинулась вперед, сопровождая каждый шаг потоком проклятий. Это помогало заполнять пустоту, которую был бы не в силах заглушить даже глоток Пойла. Заросли были густые и спутанные, по пути я оторвала гибкую ветку от какого-то вечнозеленого дерева.
– Кисианцы даже не услышали твоего приближения.
Четверо поднимались вверх, рассредоточились, чтобы выследить нас, но императорский алый цвет среди зелени очень заметен. Лишь один успел вскрикнуть от испуга.
– И ты вернула мертвое тело к жизни.
Я остановилась. Солнце опускалось, золотые лучи пронзали полог ветвей, как-то слишком весело щебетали в вечернем свете мелкие птички.
Джонус умер. Его спину пробила стрела – та, первая. После этого в него стреляли еще. Но это не мои ноги бежали к нему с холма. Не мои руки тянулись к нему. Там сгорала
Я все шла, сама не зная куда.
– Как ты сумела…
– Нужно подыскать место для ночлега, пока не стемнело, – сказала я. – И у нас есть время добыть что-нибудь поесть.
– Ночевать? Вот здесь?
Я снова остановилась, Божье дитя тоже встало за моей спиной.
– Да, прямо здесь. Ты видишь поблизости город? А деревню? Или, может, постоялый двор?
– Нет, но там, у дороги…
– Там, на той дороге, тебя как раз и будут искать. Если хочешь жить, тебе нужно пока оставаться в тени.
Голова склонилась, а взгляд стал теперь слишком мудрым для такого молодого лица.
– Ты ведь знаешь, кто я.
– Знаю. Ты мертвец.
Его губы изогнулись в печальной улыбке.
– А ты – мой палач.
– Горничных никто не берет в расчет.
Я продолжала путь вверх по холму и высматривала удобное место, не заботясь о том, идет ли он вслед за мной. Его смерть – исполнение моего контракта, но мой нож оставался в ножнах. Мне нужно время подумать.
А
Уклон сменился небольшим ровным участком на гребне, где места с трудом хватило бы для палатки, но это неважно, поскольку палатки у нас не было. Ковер густой травы и подлеска сбегал в овраг по другому склону. Внизу струился ручей, едва заслуживавший такого названия.
– Вот здесь и остановимся. – Я повысила голос, чтобы слова донеслись до молодого человека, который, согнувшись, карабкался по склону. Переводя дыхание, он поднял руку в знак того, что услышал. – Я поищу что-нибудь поесть, а ты разведи огонь.
Он не ответил, лишь опять поднял руку, и я пошла искать, кого бы убить. Голодной я себя не чувствовала, но необходимость двигаться дальше и действовать была сильнее боли, бурлившей в моем животе.
Чуть позже я с парой кроликов вернулась в наш так называемый лагерь, где обнаружила доминуса Виллиуса корпящим над грудой палок. Огня не было, зато было много дыма. Закашлявшись, я попыталась разогнать дым, но он клубился, как рой рассерженных пчел. Я подождала, наблюдая, не удастся ли его светлости раздуть огонек, но он только кашлял еще сильнее.
– Вот так разжигают очаг в Цитадели мира? – поинтересовалась я, бросая к его ногам кроликов.
– Мне до сих пор ни разу не приходилось разводить костер, – огрызнулся он и пнул кучу дымящихся палок мыском прекрасного сапога.
– Наверное, ты и кроликов прежде не свежевал? А как насчет принести воды и листьев, ты справишься? Они не кусаются, но могут запачкать твои нежные пальчики.
Он встал и откинул с лица прядь бесцветных волос.
– Вот как? Наказываешь меня, обнаружив, что не можешь убить?
Я отпихнула остатки рассыпавшейся дымящейся кучки, чтобы заново развести костер.
– Случился кратковременный приступ совести, – сказала я. – Но если ты не поможешь, это продлится недолго. Вода. Листья. Ягоды.
– Во что, по-твоему, мне набирать воду?
– Найди что-нибудь.
– А листья зачем?
– Не знаю, как ты, а я не желаю спать на камнях. У нас нет постелей, а куча листьев – лучшее, что тут можно раздобыть.
Пока мы обустраивали жалкое подобие лагеря, почти стемнело. Доминус Лео Виллиус набрал воды в полукружья древесной коры. Ее едва хватило, чтобы утолить мою жажду, но когда кролики были готовы, я смогла и сама спуститься к ручью. Еще одно занятие. Мне и так хватало забот – пришлось следить за костром, ворошить его, переворачивать кроликов.
Виллиус уселся в сторонке от дыма и пламени, посматривая на поджаривающихся кроликов.
– Скажи уже что-нибудь, – предложила я, не в силах больше терпеть молчания. Бог знает, как я мечтала о нем, стремилась к нему – покой, молчание, здравый рассудок и никаких мертвецов. Теперь, когда я все это получила, меня будто сводила судорога. Мне было плохо. – Поговори со мной. Ну же.
– Мне – говорить с тобой? Ты оживила труп. И ты убийца, тебя наняли прикончить меня.
– Да, наняли, – согласилась я, проигнорировав первую часть. – Засада кисианцев ко мне отношения не имеет. А может, это твоя невеста передумала?
– Ты знаешь больше, чем следует.
– Я так сказала бы про любую свою работу. Незнание – благо, когда убиваешь за деньги, но только не в этот раз. Давай, говори, а то я все же выполню свой контракт.
Он бросил на меня полный презрения взгляд и даже понравился мне в тот момент.
– Ты собираешься постоянно угрожать мне смертью?
Я пожала плечами.
– Обычно это срабатывает.
– Да, но я знаю, что ты не собираешься исполнять контракт, по крайней мере, пока я тебе полезен. – Он провел рукой по светлым волосам, казавшимся пепельными в ночном сумраке. – А что до того, не передумала ли принцесса Мико – удовлетворит ли тебя, если я отвечу, что эту засаду устроил ее брат, принц Танака Ц’ай? А действовал ли он с ведома отца или нет и знала ли об этом его сестра – сейчас неважно. До сих пор я знал, что меня хотели убить с одной стороны границы, но не с обеих. Уж как они удивились бы, узнав, что в чем-то пришли к согласию.
– Но если кисианцы хотели тебя убить, так почему не подождали, пока ты доберешься до Коя? Ведь ты же как раз туда и направлялся?
– А это ты мне скажи. Раз уж тебе известно так много.
– Я знаю только, что ты путешествовал под чужим именем и торопился из-за угрозы убийства со стороны твоих же людей. Но теперь почти вся твоя свита и весь почетный караул левантийцев мертвы. И, кажется, я догадываюсь, кто меня нанял.
«И знаю, что к этому моменту уже должна бы покончить с тобой», – слабым эхом отозвалось во мне. Мысль, одинокий голос под сводом пустого зала.
– Да, – сказал он. – Секретарь Аурус. Во всяком случае, именно он тебя нанял.
Я промолчала, он поднял голову, и отблеск огня пробежал по его лицу.
– Удивлена, что я знаю? Мне, как и тебе, известно чересчур много. И это в основном хорошо, но иногда мне хочется закрыться от всего мира.
– Знакомое ощущение.
– И это я тоже знаю.
Я фыркнула.
– Да ты понятия не имеешь. Ты меня даже не знаешь.
– Знаю. Ты Кассандра Мариус. – Его светлые глаза буравили меня. – Дочь влиятельного купца. Но в день, когда нашли твою коллекцию мертвых детей, тебя отослали в богадельню и больше никогда не навещали.
Слова вгрызались в меня не хуже, чем взгляд.
– Откуда ты знаешь? – спросила я, сдержав эмоции. – Кто тебе рассказал?
– В тринадцать тебя купил сутенер, и к девятнадцати ты уже заработала…
– Остановись.
– Первый раз ты убила шесть лет назад. Один постоянный клиент заплатил, чтобы ты соблазнила и убила его отца. После этого к тебе явилась мамаша Гера.
Я встала, забыв о кроликах на огне.
– Хватит. Прекрати, или я действительно перережу тебе горло.
– Убить меня тебе предложила мамаша Гера, но она была не одна. Тебя ждал мужчина… – Он посмотрел вверх, быстро моргая, и рассмеялся. – Ну конечно. Унус был прав. Он обрадуется.
– Ты знаешь, кто нанял меня убить Джонуса?
Горький смех превратился в горькую улыбку.
– Да, я его знаю. И, может, даже скажу тебе, если ты мне поможешь.
– Да мне все равно, и помогать тебе я не собираюсь. Эта работенка пошла кувырком с самого начала.
– Мне всего лишь нужен эскорт до Коя.
– Кой. Место, где живет принц Танака. Тот самый Танака, который только что пытался тебя убить.
– Да, Кой. Мне нужно туда попасть.
Я скорчила гримасу и прижала руку ко лбу.
– Похоже, мы говорим на разных языках. Они пытались убить тебя.
– Да, но больше не попытаются.
Слова его были так наивны, что мне захотелось сопроводить его туда, просто чтобы преподать урок. Но я покачала головой.
– Нет. Кисия проклята. Я возвращаюсь домой.
Воспользовавшись уголком своего дурацкого фартука горничной, я вытащила из углей кролика и бросила перед Виллиусом прямо на вертеле. Он сморщил нос.
– Ах, простите, – сказала я. – Желаете, чтобы я подала его со сливовым соусом? Вина?
Тень почти скрыла его злобный взгляд, но он взял кролика и с отвращением поковырял обугленную шкурку. Я и сама не любительница кроликов, но лучше тощий и костлявый ужин, чем никакого, так что я вгрызлась в тушку зубами и оторвала кусок мяса.
И снова ни слова упрека. А
Нас.
Когда я отгрызала новый кусок, крошечные косточки хрустнули, и я принялась жевать, отделяя мясо от обломков кости языком. Вынутые изо рта осколки я швыряла в костер, наблюдая за доминусом Виллиусом, скрытым в тени напротив. Он медленно жевал кусочек мяса, и, судя по взгляду, мысли его блуждали где-то далеко. А мои цеплялись за каждый звук, каждый раз надеясь, что это
– Должно быть, я устала, – произнесла я, проглотив безвкусный от долгого жевания кусок мяса. Но, несмотря на тяжесть век, я хорошо знала, что такое усталость, и она на это состояние совсем не похожа. Усталость не тянет за душу, как ворон, клюющий мертвое тело.
– Или
– Что?!
Доминус Виллиус не оторвал взгляда от кролика и не пошевелился. Я почти поверила, что он ничего и не говорил, но тут он пожал плечами.
– Это твоя мысль, я лишь произнес ее вслух. Кто такая
– Что значит «моя мысль»? Нет, знаешь что? Не отвечай. – Я помотала головой, выплюнула последнюю кость и отбросила скелет. – Мы не будем говорить об этом. Мне не нужна твоя богословская чушь. Это прямой путь к смерти.
– Ты не собираешься меня убивать.
– Не сегодня, – ответила я, ковыряясь в зубах. – Но я слишком вспыльчива, чтобы давать какие-то обещания.
– Не слишком выигрышная черта для твоей профессии.
– Я хорошая актриса.
Он отложил едва начатого кролика.
– С этим я согласен. Из тебя вышла неплохая горничная, хотя и слишком старая. Но лорд Иллус и не особенно ценит юных девственниц.
– Я уже упоминала, что вспыльчива?
Он примирительно поднял руки, оставив кролика висеть между колен на палке, послужившей вертелом.
– Всего лишь наблюдение. Если тебя это утешит, ты все еще привлекательна, несмотря на годы, по крайней мере, когда не хмуришься, не потеешь и не ешь, как животное.
– Кстати, о вспыльчивости. К ней прилагается нож.
– Это был комплимент.
– Ах, вот оно что.
Я встала и пошла вниз по склону.
– Эй! Ты куда?
– Пойду смою твой комплимент в ручье, – бросила я через плечо. – Наслаждайся кроликом.
Я продолжила спускаться, медленно передвигаясь от одного залитого светом луны клочка травы к другому. Вытянутая вперед рука должна была нащупать паутину и ветки раньше, чем они попадут мне в лицо. Меньше всего мне сейчас хотелось своим визгом заставить доминуса Виллиуса ринуться мне на помощь.
Прошли годы с тех пор, когда слово мужчины уязвляло меня в последний раз. Многие годы и совсем другая жизнь. Когда-то женское совершенство было необходимо, но я стала хороша в своем деле настолько, что заработала себе имя, отвоевала пространство, чтобы дышать, а потом мамаша Гера дала мне новую цель. Девчонки в борделе часто говорили о своем первом, незабываемом клиенте, но для меня этот мужчина утонул в безразличных глубинах памяти. А вот первое убийство… Мне до самой смерти не забыть ночь удовольствий, которую я ему подарила, его сонную улыбку и месиво, в которое я превратила его горло своими неумелыми пальцами, как и его захлебывающиеся попытки звать на помощь, пока кровь лилась на мои ладони.
Я поскользнулась в грязи возле ручья и глубоко вздохнула, когда укус ледяной воды вернул жизнь моей коже. Я плеснула воду на лицо, но голову по-прежнему заполняла тишина, глубокая, будто поглощавшая все звуки, пытаясь заместить пустоту. Журчание воды. Топот ног какой-то зверушки. Шорох листьев. Крик ночной птицы. Ветер. Жужжание насекомых. Без голоса в голове, затуманивавшего мир, окружающая действительность обрушивалась на меня яркими, кричащими красками.
Я постаралась разжать зубы, расслабиться, но боль пробралась сквозь челюсть в голову. Мысли ускользали, возвращались к тому месту, где ожило тело Джонуса. Задвигалось. Заговорило. И я знала с непоколебимостью истинно верующего, что двигался не Джонус. Это была
– Проклятье.
Я набрала воду в ладонь и выпила половину, а остальное стекло по руке. Еще несколько пригоршней утолили мою жажду, а кисианское подобие прохладного ночного ветерка охладило мокрую ткань платья.
Дрожащей рукой я вытащила из сапога фляжку и, легко встряхнув, удостоверилась, что Пойла осталось на пару глотков. Я вынула пробку и прижала фляжку к губам, глотая обжигающую жидкость. Должно хватить, чтобы унять
Я закрыла глаза. Меня трогало множество рук, множество голосов бормотало и смеялось, пело и шутило вокруг меня. Я открыла глаза, и все они исчезли. Моя рука нащупывала лишь пустоту.
– Эй! – сказала я в темноту, чувствуя себя идиоткой.
Там не было никого, кроме маленьких зверушек.
Я снова закрыла глаза, и вот они, трогают меня, тычут пальцами в плоть, и оттуда льется блестящая кровь.
–
«Кассандра?»
Я открыла глаза, перевела дух и опрокинула в рот флягу, вытряхивая последние капли Пойла. Но ее голос не вернулся меня упрекнуть, а Пойло не ослабило моих страхов. Я встала.
– Похоже, я и правда сильно утомилась.
Я не огорчилась бы, если бы во время моего недолгого забытья кто-нибудь прибил или похитил доминуса Виллиуса, но, увы, подобное облегчение мне даровано не было. Когда я вернулась, от костра оставались тлеющие угольки среди черной золы. Его светлость закусывал в темноте.
– А ты и раньше это проделывал, – сказала я, радуясь, что не вижу холодный блеск его светлых глаз. – Читал мои мысли.
– Такое недопустимо, это была бы мерзость в глазах Бога. – Он отложил в сторону останки горелого кролика. – Я думаю, нам обоим пора отдохнуть.
– Тогда откуда ты все это узнал?
– Шпионов везде полно. Легко выяснить все, что только желаешь.
– И все же такого поворота событий ты не ожидал.
В неверном свете луны блеснула его улыбка.
– Спокойной ночи, госпожа Мариус.
Непросто уснуть на жесткой земле, когда ты привыкла спать в постели, да еще под постоянные вздохи его светлости и осознавая, что кто-то охотится на тебя. И вдобавок эта отвратительная и безнадежная тишина. Прикрыв глаза, я позволила мыслям уплыть в дремоту. Но там меня нашла боль, вползла в грудь, в руки и ноги, сводила мышцы, как будто пыталась разорвать изнутри. Как будто все переломано.
До моего плеча дотронулся чей-то палец. Потом коснулся лица.
Принц Танака – сквозь спутанное сознание я сообразила, что это он, – склонил набок голову.
– Я думаю, когда ты полностью окоченеешь, выбора уже не останется. В такую жару тела начинают быстро разлагаться, поэтому, если ты не демон и не слуга Единственного истинного Бога, нам не придется долго держать тебя связанным.
В его речи слышалось любопытство, а не жестокость, он внимательно следил за реакцией, но второй человек явно нервничал. Не дождавшись ответа, он улыбнулся своему спутнику.
– Будьте уверены, никто к нему не притронется, – сказал он. – Я намерен выяснить, что это такое, как только вернемся в Кой.
«Кассандра? Это ты? – Страх. Глубокий, бездонный страх. – Прошу тебя, помоги. Мне никак не выбраться».
Я проснулась, глядя на колышущийся полог веток над головой. Каждый лист окаймляло серебро слабого лунного света, тот же свет очерчивал фигуру Лео Виллиуса на фоне ночной тьмы. Он не шевелился, поскольку, видимо, утомился от вздохов – грудь вздымалась и опускалась с раздражающим спокойствием, а мне с трудом удалось глубоко вздохнуть. Я никак не могла их видеть, не могла их слышать, но слышала и видела. Принц стоял передо мной, и на красивом лице отражалось лихорадочное любопытство.
Больше я не пыталась уснуть. Я села, привалившись спиной к стволу дерева, и смотрела на ползущие по склону лужицы переменчивого лунного света. Трижды я проверяла флягу, каждый раз обнаруживая, что она пуста. Моя заначка осталась в дорожном кофре, а идти назад к разбитой карете было слишком опасно. Я нуждалась в Пойле. Нужно было завершить контракт. Нужно выбраться из этой богом забытой страны, пока она не сожрала меня целиком.
Осторожно и медленно я подкралась с ножом в руке к доминусу Виллиусу.
Не получится у меня забрать для моего безымянного посетителя голову Джонуса, но я дам ему голову Лео. И, возможно, он сдержит слово и расплатится, как обещал – отведет меня к Знахарю, единственному, кто способен исправить сломанное и вернуть то, что
Я застыла над доминусом Лео Виллиусом, единственным сыном иеромонаха, но колеблющийся убийца недолго останется убийцей. Его светлость открыл глаза. Он не вскрикнул, не двинулся, даже не глянул на клинок в моей руке. Он спокойно лежал и ждал, наблюдал за мной, принимая конец без страха.
– Кем был Джонус?
Я не собиралась задавать этот вопрос, но голова у меня кружилась, боль вгрызалась в тело десятком мелких челюстей. Он уже должен был умереть. Я должна его убить.
Лицо Лео оставалось похожим на маску – лицо человека, привыкшего, что за ним наблюдают.
– Он актер, был нанят телохранителем.
– Актер? Но зачем? Разве левантийцы не… – Я умолкла. – Актер, чтобы сыграть тебя, потому что никому не известно, как ты выглядишь под маской на самом деле.
Он не отвечал. Меня наняли убить Джонуса не ради Джонуса, а затем, чтобы обеспечить смерть доминуса Виллиуса, какие бы трюки ни использовало его окружение ради его безопасности. Голова. Я должна была привезти голову для того, чтобы они могли увериться – точно увериться, – что я убила нужного человека.
А
Боль росла, и я стиснула нож в руке. Принц Танака был прав. Мертвецы коченеют. Кровь сворачивается, тела разлагаются. Мухи откладывают яйца в их плоть, вороны и стервятники клюют кости. Все это никогда меня не тревожило, ведь когда такое случится и с моим телом, меня больше не будет рядом, чтобы это почувствовать.
Но
– Неприятная доля, – произнес Лео Виллиус, оставаясь недвижным на своей куче листьев.
Я с рычанием вонзила нож в грязь рядом с его головой.
– Будь ты проклят, и ты, и твое… – Не найдя подходящего слова, я ткнула пальцем в свою голову, а потом в его. – Ладно, все, ты выиграл. Мы идем в Кой. Неожиданного прибытия настоящего Виллиуса будет довольно, чтобы нас пропустили в замок?
– А потом ты сможешь меня убить.
– Это мои мысли? Когда в следующий раз я захочу об этом узнать, мне просто спросить у тебя?
Он не ответил, продолжая все так же таращиться на меня.
– Прекрати, – приказала я. – Хочешь в Кой, так идем в Кой. Поднимайся, пока я не передумала.
Мы шли. Шли от рассвета до заката. Шли, хотя нас мучил голод, наши глотки пересохли, а руки болели от кандалов. Мы шли по бесконечной дороге, и ее камни становились жестче с каждым шагом. И хотя нас было много, мы шли в одиночестве.
То ли они нас не поняли, то ли, наоборот, поняли слишком хорошо, но я шел в конце, позади Оруна, который шел за Кишавой, Йитти и так далее до Фесселя, самого младшего седельного мальчишки, который возглавлял процессию.
Никто не разговаривал. Не оборачивался. Мы просто тащились под палящим солнцем, съедаемые мошкарой, которую не могли отогнать из-за цепей. Мы шли в цепях, спали в цепях, ели и справляли нужду в цепях, а наши чилтейские хозяева болтались рядом на своих неказистых лошаденках. Я с нетерпением ждал случая поглядеть, как кто-нибудь из них попробует взгромоздиться на спину левантийской лошади, но они знали о нас достаточно, чтобы даже не пытаться.
В первый день мы пересекли Ленту, оставив позади сухое море камней ради равнин, залитых солнцем так, что у меня перехватило горло от тоски по дому. Во второй вышли на оживленную дорогу, но люди, проезжавшие мимо верхом и в экипажах, не выказывали к нам особого интереса. На третий день мне хватало сил только смотреть в затылок Оруну. А на четвертый я уже не поднимал взгляда от своих саднящих ступней.
На пятый день мелодию звяканья цепей и шаркающих ног разорвал крик. Левантийский крик. Мой подбородок поднялся, будто его дернули за веревочку, и я выглянул из-за массивной туши Оруна. Его шея покрылась потом, отросшие волосы намокли.
– Отойдите! Дайте дорогу!
У дороги стояла кучка чилтейских солдат с собственной длинной колонной закованных в цепи левантийцев, таких же оборванных и грязных, как и мы. Мне не хотелось с ними встречаться, не хотелось, чтобы они видели меня, но чилтейцы заставили нас поравняться. Они смотрели на нас, а мы на них, оценивающе, неуверенно, никто из нас не гордился своим положением. Я пытался прочесть клейма, но без краски они были почти неразличимы.
– О, еще наши, – сказала молодая женщина в конце колонны. Ее смуглые руки были обнажены до плеч, под одним глазом темнел фонарь. – Скоро левантийцами будут называть неудачников.
Наша цепь остановилась, поравнявшись с ними, и, не в силах придумать остроумный ответ, я попытался приветствовать ее обеими руками.
– Я капитан Рах э’Торин, Вторые Клинки Торинов.
– Тебе не кажется, что «Вторые рабы» было бы более подходящим к ситуации, а, Рах э’Торин? – Но она тоже изобразила приветственный жест, кандалы врезались в окровавленные запястья. – Я Дишива э’Яровен, Третьи Клинки Яровенов.
– Яровен? – При моей жизни Торины не контактировали с родом Яровен, но истории о них разносились по степи каждый год. Их стычки с темпачи стали легендарными. Как Второй Клинок, формально я стоял выше нее, но все равно сказал:
– Это честь встретиться со столь прославленными воинами.
– Не такими уж прославленными в последнее время. А теперь вот мы где. – Она с горькой усмешкой мотнула головой в сторону человека, стоявшего впереди нее. – Это Кека э’Яровен, мой заместитель.
Тот оглянулся, но промолчал.
– Это Орун, мой главный конюх, – сказал я. – Мой заместитель мертв.
– Он пытался сражаться? Или сбежать?
– Он бросил мне вызов.
– А. Наш главный любит, когда мы пытаемся драться. – Она понизила голос, оглянувшись через плечо на двух чилтейских коммандеров, болтавших, не слезая с лошадей. – Нашего зовут Легус. А вашего?
– Брутус.
Она фыркнула.
– До чего ж тупые у них имена.
– Они, наверное, считают глупыми наши.
Дишива недоверчиво подняла брови.
– Ты что, за них?
– Нет, я просто… Нет. Мысли вслух.
– Тогда тебе лучше быть поосторожнее, когда думаешь вслух, Рах э’Торин, а то кончишь, как Кека. Им не понравилось то, что он говорит, и они отрезали ему язык. – Она мотнула головой в сторону седельного мальчишки, стоявшего рядом с лошадью коммандера Легуса. – Не доверяй переводчикам. Они даже не солгут, чтобы защитить нас. Предатели.
К нам приближался стук копыт. Легус на такой же чахлой лошади, как у Брутуса, пробирался между двумя колоннами. На его руке висел хлыст, и чилтеец довольно щерился, глядя, как мы расступаемся перед ним, словно река, которую он мог бы перейти вброд. Он не остановился, но смерил меня взглядом, прежде чем перевести его на Дишиву. За его лошадью мне не была видна ее реакция, но когда он отъехал, предупреждающе взмахнув хлыстом, Дишива напоминала статую гордой ярости.
– Капитан, – прошипел Орун, глядя на круп удаляющейся лошади. – У этой лошади болотные клещи.
– Что-что?
Когда мимо нас пронесся Брутус, здоровяк наклонился ко мне поближе. Провожая Брутуса глазами, Орун продолжил:
– Видишь эти проплешины у них на крупах? Болотные клещи. У нас их нечасто встретишь, ведь степи засушливы, но они перекинутся и на наших лошадей, если не предпринять меры.
– И если перекинутся?
Он не ответил, но состроил вполне красноречивую гримасу. Я прошипел ругательство, от которого пришла бы в ужас моя давно покойная мать.
– Попробую поговорить с коммандером, когда разобьем лагерь.
– Мы устали, – покачала головой Дишива. – Они не слушают. По крайней мере, Легус не слушает, и вряд ли ваш Врутус лучше.
Я не стал поправлять ее, только проводил взглядом нашего тюремщика.
– Надежда умирает последней.
– Надежда? – Дишива снова зло рассмеялась. – Даже не знаю, завидовать тебе или жалеть, Рах э’Торин. Нет здесь для нас никакой надежды.
Впереди поднялись крики, и, когда мы пошли бок о бок с Третьими Клинками Яровен, полдень наполнился звоном цепей.
По большей части Дишива шла молча, лишь иногда задавая вопросы о нашем гурте. Сколько Клинков? Сколько лошадей? А скота? Где мы последний раз жеребились? Где зимовали? Какие еще гурты встретили за последний цикл? Я ответил на все, слова отвлекали от боли в ногах и укусов на лодыжках.
К концу полудня воздух сгустился еще сильнее, превратившись в суп. От такой влажности все поникло – все, за исключением солнца, продолжавшего безжалостно охотиться на нас с небес.
– Капитан?
Передо мной появился юный левантиец, служивший у коммандера Брутуса переводчиком, и я подавил желание накричать на него. Что бы ни говорила Дишива, мальчишка не сделал нам ничего дурного. Он только переводил приказы, а не отдавал их.
– Нам не позволят говорить долго, – сказал он, не дождавшись моего ответа, – но я хотел воспользоваться возможностью попросить прощения. Я… я помню тебя, хотя сомневаюсь, что ты помнишь меня.
– Где Гидеон?
– В большом лагере впереди. Со всеми остальными.
– Со всеми? – проскрежетал я пересохшим горлом.
Метнув взгляд на чилтейских коммандеров, юноша понизил голос.
– Многих Клинков изгоняют, как будто… – Он поймал взгляд Дишивы и замолчал. – Они все оказываются в лагере, после того как их подбирают чилтейцы, так же, как и вас.
– Значит, Первых Клинков захватили в плен. А тебя?
– Гидеон… предал меня, – сказал юноша, сердито разглядывая камни под ногами. – По крайней мере, так мне показалось. Может, у него не было выбора, но он не стал за меня драться. Чилтейцам требовались переводчики, те, кто может быстро выучить их язык, а я всегда был в этом хорош. Я ходил с торговцами и слушал корунцев.
– Предал тебя? Но… – Я не мог представить, что соглашусь, если они потребуют одного из моих седельных мальчишек. Мы отвечаем за них так же, как за всех Клинков. Наверняка Гидеону выкрутили руки, как бы это ни выглядело для парня. – Тебя выбрали за то, что ты легко учишь языки?
– Да, меня и еще двоих, Матсимелара и Ошара. Ошар вон там. – Он указал на долговязого юношу, шагавшего рядом с коммандером Легусом. – Нуру была бы лучше, но чилтейцы не захотели брать девчонку. Они научили нас своему языку, а потом разделили. Меня послали к коммандеру Брутусу. Матсимелара – к коммандеру Аулусу, а Ошара – к Легусу.
– Зачем?
Он пожал плечами.
– Чтобы выслеживать левантийцев, когда они появляются в их землях. Думаю, мы были первыми. Мы провели в Чилтее больше сезона, прежде чем за нами пришли. Мы построили маленький лагерь и никому не докучали… но…
Паренек снова посмотрел под ноги. Я стыдился того, что не узнал его, но Торинов много, а мальчик, скорее всего, сильно изменился, превратившись в мужчину.
– А Гидеон…
Мои слова оборвал окрик, и один из солдат коммандера Брутуса шлепнул меня по руке коротким мечом в ножнах, что-то бормоча и жестами прогоняя меня с дороги. Загремели цепи, когда мы все, толкаясь, переместились в сырую придорожную канаву, заросшую высокой травой. Орун поскользнулся и упал на Дишиву, но она ничего не сказала, только поддерживала его, пока он не обрел равновесие, ворчливо поблагодарив ее. Но она уже вытягивала шею, стараясь разглядеть, почему нас согнали с дороги.
– Что там?
– Какой-то путник, – ответила он. – Обвешан побрякушками так, что его лошаденка вот-вот сломает спину. И почему они всегда путешествуют в одиночестве? Я ни разу не видела больше трех человек вместе, с тех пор как попала сюда.
Я огляделся в поисках юного переводчика, но в суматохе он исчез.
– Может, они не ценят семью так, как мы. У них тысячи фамилий, и вместо того, чтобы укрупнять свой гурт, они делят его на мелкие части.
Дишива фыркнула, презрительно выпятив губу.
– Как эти городские в Темпачи. Из того же теста. А когда ребенок теряет обоих родителей, знаешь, что они делают?
– Что?
– Выбрасывают его на улицу самому добывать себе пропитание или отправляют в тюрьму. Дети становятся слугами, рабами, ворами. А потом городские жалуются, что они им угрожают. Просто безумие.
Она покачала головой. Путешественник на коротконогой лошаденке трусил мимо, задрав подбородок в небо, как будто не замечал нас. Но его охранники бросали на нас косые опасливые взгляды. Может, мы и в цепях, но они на всякий случай не снимали рук со своего оружия.
Когда они проехали, крики и тычки вывели нас обратно на дорогу и заставили двигаться, наши промокшие ноги едва волочились под остатками дневной жары. Мальчишка-переводчик не вернулся, оставив множество незаданных вопросов без ответа.
Наконец вечер покрыл землю золотом, и мы остановились посреди пляски удлиняющихся теней. Мы уже привыкли к распорядку, привыкли к импровизированным лагерям, примитивным загонам для лошадей, рядам их шатров и запаху их еды. Нас обычно размещали в центре лагеря, на пятачке нетронутой голой земли. После дневного перехода мимо нас проходили солдаты с ничего не выражающими лицами, отсчитывали пятерых Клинков и вбивали кол сквозь соединявшую их цепь, приковывая к твердой земле. Там мы оставались до утра, и ночное небо служило нам одеялом.
Несмотря на то что нас стало вдвое больше, порядок остался тем же. Пока чилтейцы снимали шлемы и получали миски с дымящейся едой, мы сидели, прикованные друг к другу и к земле. Принесли еду. Черствый хлеб, местами заплесневевший. Принесли и воду, грязную, налитую в их ночные горшки, но мы пили ее, мое горло так пересохло от целого дня ходьбы под палящим солнцем, что я выпил бы и мочу.
В усталом оцепенении я разглядывал наших тюремщиков. Они перемещались по лагерю точно так же, как делали бы мы, занимаясь проверкой оружия, задавая корм лошадям – то и дело останавливались переброситься парой слов, выпить и посмеяться. За исключением юного левантийского переводчика. Я снова увидел его сидящим у края шатров, он не принадлежал ни к ним, ни к нам. Отданный чилтейцам учить их язык. Тот Гидеон, которого я знал, никогда бы не поступил так ни с одним своим седельным мальчишкой, но вот сидит этот парень, и чужие слова с легкостью сыплются из его рта.
Мое нутро свело не только от дурной еды и еще более ужасной воды.
Рядом со мной Орун глядел на далекие лошадиные загоны, сжав зубы.
– Они хотя бы не причиняют вреда лошадям, – тихо сказал я.
– Не причиняют вреда, как же, – фыркнул здоровяк. – Они кормят их влажным сеном. Не снимают седла и потники. Не чистят их, не проверяют копыта, да ничего не делают, только тянут за поводья и… – Он поднялся на ноги, потянув за собой меня и Кишаву. – Брутус! – выкрикнул он. Чилтейское имя так странно прозвучало из его уст. – Брутус!
Я потянул за соединявшую нас цепь.
– Сядь, Орун, – прошипел я. – Держи рот…
– Брутус!
Разговоры стихли, и все взгляды обратились к моему конюху. Я попытался встать рядом с ним, но цепь на второй руке была прикована к земле, и я не мог освободить ее, как и не мог усадить Оруна.
– Брутус!
Возле одного из больших шатров возникло движение, и оба чилтейских коммандера подошли к нам в последних лучах солнца, и с ними еще человек шесть.
– Сядь, – сказал я. – Прошу тебя, Орун.
От группы отделился юный левантиец, его глаза метались между нами и землей. Коммандер Брутус остановился перед конюхом и скрестил руки на груди. В последние дни он не выказывал никакого интереса ни к нам, ни к нашим лошадям, но сейчас его глаза светились, а на губах играла легкая улыбка. Она осталась, когда он мягко, нараспев заговорил. От этих слов коммандер Легус рассмеялся.
– Ты вызывал меня, варвар? – перевел седельный мальчишка. – В моем собственном лагере среди моих людей ты меня вызвал.
– У твоих лошадей болотные клещи, – сказал Орун, игнорируя смеющегося коммандера, стоявшего рядом с Брутусом. – Они, возможно, устойчивы к этим паразитам, но наши лошади…
Левантиец переводил речь Оруна, но остановился, когда коммандер Брутус поднял руку.
– Ты вызвал меня поговорить о лошадях.
– Нет ничего важнее лошадей, а если вы держите ваших рядом с нашими, они могут заразиться и умереть.
И снова коммандер поднял руку. Его улыбка напоминала оскал голодного зверя.
– Ну и глупцы же вы с этой вашей любовью к лошадям. Ты правда за них умрешь, да?
– Да, потому что мы левантийцы, а я главный конюх. Без лошадей мы ничто.
Мальчишке позволили закончить перевод, и следом повисла тишина. Ни шарканья ног, ни звона цепей, только гулкий стук моего сердца, в одиночестве борющегося со страхом.
– Это можно устроить, – перевел дрожащий левантийский мальчишка. – Ты сможешь присматривать за ними, не досаждая мне.
Коммандер Брутус дал знак солдатам. Они шагнули вперед, схватили Оруна за руки и опустили его на землю, лбом прямо в грязь.
– Нет!
Топор рассек шею Оруна. Он задергался, горячая кровь брызнула мне в лицо, но работа еще не была окончена. Голова Оруна покатилась по земле после третьего удара. Все как один, Вторые Клинки Торинов шумно втянули воздух, творя молчаливую молитву.
Коммандер довольно заворчал и опустился на корточки, чтобы взять голову Оруна. С шеи капала кровь. Он протянул голову одному из солдат, и тот поспешил к лошадиным загонам, держа ее в вытянутых руках. Там ее оставили приглядывать за гуртом после смерти и наполнять ночь фырканьем перепуганных лошадей.
Когда солдаты, державшие Оруна, освободили тело от цепей и волоком утащили, по моим щекам текли тихие слезы.
– Считайте это уроком для всех вас, – наконец сказал коммандер Брутус. Его слова сходили с губ некогда седельного мальчишки. – Мы теперь ваши хозяева.
– Мы никогда не станем вам кланяться! – Дишива поднялась на ноги под звон цепей. – У левантийцев нет хозяев. Левантийцев нельзя сломить.
Они не могли знать, что она сказала, но один из солдат ринулся к ней и занес руку для удара. Дишива уклонилась и плюнула в него.
– Я капитан рода Яровен. Ты меня не тронешь.
Солдат сунул ей в лицо факел, но Дишива не дрогнула. Она яростно смотрела на него сквозь пламя.
– Давай. Я лучше сгорю.
Подошел Легус, мелодично приговаривая что-то, будто успокаивал перепуганного ребенка. Но его улыбка была жестокой, а походка хищной.
– Оставь ее! – сказал я, выдавливая слова из опаленного горем горла. – Если убьете нас всех, некому будет сражаться за вас!
Мальчишка перевел, перекрикивая нарастающий гул недовольства. Но коммандер Легус только рассмеялся. Его рука метнулась, будто жалящая змея, и сомкнулась на горле Дишивы.
Под грохот цепей тени Торинов и Яровенов рванулись вперед, но кандалы их остановили. Один из стражей обнажил меч, угрожая кровопролитием, но негодование нарастало. Легус кивнул своим людям и расстегнул штаны.
– Нет! – Я рвался в цепях, таща за собой Кишаву. – Нет! Остановитесь! Не надо! – Бесполезные слова, которые никто не поймет, но я все равно кричал, горючие слезы стекали по знакомым дорожкам на лице. – Вы называете нас варварами? С благословения какого бога вы можете творить такое? Остано…
В мою челюсть врезался кулак, и, ослепленный, я попятился. Рот заполнился кровью, но я выплюнул ее и рванул цепь, приковывавшую меня к земле, выворачивая запястья и пытаясь вытащить руки через отверстия, которые были слишком малы.
Солдаты отцепили Дишиву от бессвязно вопившего Кеки и пинком отбросили его с дороги.
Она сопротивлялась, но они придавили ее к земле, наступив на лодыжки и запястья. В свете факелов пот выступил у нее на лбу, каждый мускул напрягся, когда Легус разрезал завязки ее кожаной одежды.
– Нет! – Кандалы до крови врезались в мои запястья. – Нет! Остановитесь, животные! Я здесь капитан самого высокого ранга, это меня вы должны наказать! Скажи им, парень! Скажи! – Если он и сказал, я его не услышал за воплями своих Клинков, завывавших, как цепные волки. – Скажи им, что это меня нужно…
Дишива отвернулась, когда Легус набросился на нее, и ее унижение было для меня словно еще одним пинком. Слезы лились бесконтрольно, я не мог говорить, не мог думать. Они называют нас варварами, но сотворить такую жестокость, лишить кого-то гордости и чести… заставить оплакивать себя на глазах у всех…
Я упал на колени и, не смея нарушать ее горе, отвернулся.
Я был седельным мальчишкой, когда Гидеон потерял своего илонгу. Бедная лошадь свалилась с лихорадкой, и он в одиночестве сидел с ней, когда она умерла. Остальные сидели вокруг него, повернувшись спиной, давая ему силу своим присутствием, но не глядя. Неправильно вмешиваться в горе, которому нельзя помочь. Но пока он горевал, мы пели.
Мы пели смерти, болезни и боли, и, хотя всхлипы сотрясали мое тело, я возвысил голос, чтобы продраться сквозь крики, надеясь, что меня услышат. После нескольких строк другой голос присоединился ко мне, низкий и гортанный. Кишава. Вскоре и другие добавили свою силу к моей песне, а неподвижность к моему кругу. Вдали от дома, закованные как звери, мы возвышали голоса, чтобы боги могли запомнить этот момент, чтобы, когда душа Дишивы окажется на весах Моны, они знали, какую боль она вынесла при жизни.
Нас били, а мы пели. На нас кричали, а мы пели. Мы пели долго и торжественно, пока Легус, а за ним двое его охранников брали Дишиву на жесткой земле, и только когда они закончили, когда вышли из нашего круга, мы замолчали.
На следующий день мы продолжили идти. Никто не напевал. Никто не смеялся. Даже чилтейцы вели себя тихо, и день наполняли лишь шарканье шагов, звон цепей и стук копыт. День, в котором утро сливалось с вечером в тумане бесконечной жажды. Нет конца ни дороге, ни жаре, ни гнусу, ни голоду. Нет конца стыду. Рядом со мной Дишива так свирепо смотрела на дорогу, что та должна была воспламениться. Но мы все равно шли.
Шли, пока не достигли конца дороги и остановились у лагеря, непохожего на другие. Он был огромен, вместо обычного хаотичного скопления шатров и загонов шатры стояли ряд за рядом. В основном маленькие, но встречались и большие, разноцветные, с развевающимися на шестах флагами. Кроме того, там имелось несколько построек, ручей, и с нашей обзорной точки над дорогой виднелась большая огороженная территория под охраной сторожевых башен, заполненная совсем маленькими палатками.
Перемещаясь в толпе в поисках лучшего обзора, мы вглядывались в даль молча, будто всем отрезали языки, не только Кеке. А мне? Я попытался потрогать его, но не смог дотянуться.
– Нам здесь не место, – прошептал я, удивившись собственному хриплому голосу.
Мы подошли ближе, и звон цепей утонул в шуме лагеря. Чилтейские лучники недобро наблюдали за нашим приближением, но, когда нас провели сквозь ворота в ограде, кто-то произнес левантийскую приветственную молитву.
– Из каких вы гуртов? Где ваши капитаны? – окликнул голос. – Погодите, вы сказали Торин? Амун! Хими! Истет! Где…
Сквозь грязную толпу проталкивался левантиец, и, несмотря на другую одежду и новые шрамы, я безошибочно узнал брови домиком кровного брата Гидеона.
– Сетт.
– Рах. – Он обхватил меня руками. Пот, раны и все остальное.
Сетт отпустил меня, принюхиваясь.
– От тебя воняет, – сказал он и осмотрелся в поисках остальных моих Клинков. – Кишава. Йитти. А где Эска?
– Я его убил.
Он только хмыкнул в ответ.
– Орун?
– Его убили чилтейцы.
Сетт редко улыбался, но сейчас стал еще более мрачным. Он жестом пригласил нас следовать за собой, бросив взгляд за мое плечо на коммандера Брутуса, ехавшего позади.
– Где Гидеон? – спросил я.
– Уехал. Но он придет к тебе, когда вернется. Пошли, они снимут цепи, когда вы попадете во внутренний лагерь. – Сетт повернулся к Дишиве. – Яровен?
Она приветственно сложила кулаки, насколько могла.
– Я капитан Дишива э’Яровен, Третьи Клинки.
Гордость в ее голосе была осязаемой, несмотря на хрипоту.
– Видать, дела идут совсем худо, если даже Третьи Клинки Яровен изгнали.
– Хуже, чем я могла себе представить. – Мрачное лицо состарило Дишиву на несколько лет. – Миссионеры начали красть детей. Они думали, что мы не заметим, поскольку забирали только тех, у которых, по их мнению, не было семьи. Гуртовщица Визи вздернула миссионеров и оставила на съедение птицам, но городским это не понравилось. Зимние набеги были жестокие и безжалостные. Гуртовщица умерла, и когда… когда старейшина Онокк занял ее место, он приказал отдать миссионерам наших лошадей в качестве возмещения их обиженному богу. – Она сплюнула наземь. – Мы отказались.
Сетт вздохнул.
– Я слышал много подобных историй. Похоже, нам стоит больше бояться миссионеров из городов-государств, чем их армий. Было время, когда они просто жили на краю степи, не мешая нам, но те дни давно прошли. Все они желают теперь стать империями.
Мы вошли во внутренний лагерь, где трава уступила место грязи, шатрам и группам таращившихся на нас чилтейских солдат. Они отрывались от своих азартных игр и толкали друг друга, указывая на нас и перешептываясь. Один что-то выкрикнул. Другие засмеялись.
– Не обращайте на них внимания, – сказал Сетт, когда мы шли в два ряда между их шатрами.
Большинство солдат забыли о нас, как только мы прошли, но впереди собралась небольшая зловеще ухмылявшаяся группа. Они что-то крикнули на чилтейском, и Сетт ответил.
– Что он сказал? – спросил я. – И что сказал ты?
– Оставь эти варвары в покое, пусть трахают своих собак, – сказал один из чилтейцев на ломаном левантийском, злобно глядя на меня.
– Скажи это еще раз, и я порежу тебя на куски, – сказала Дишива.
– Нет, – рассмеялся тот, – пусть трахают лошадей.
В мое плечо ударила слива, другая разбилась о голову Дишивы, разбрызгивая гнилой сок. Дишива повернулась и оскалилась, но Сетт ухватил нас за локти и потащил дальше, выкрикнув приказ остальным Клинкам следовать за нами. На нас посыпались другие фрукты, чилтейцы обрели дар речи, свист и улюлюканье слились в хор. Только когда шатры поредели, сменяясь временными постройками и загонами, чилтейцы оставили нас, не дойдя до вторых ворот.
Грязная дорога между рядами шатров продолжалась и с другой стороны, но там не было знамен и огромных ярких шатров, только еще больше грязи. Здесь сидели группами левантийские Клинки, болтали, ели и смотрели, как кто-нибудь борется. Там даже шла игра в хойю, и от вида моих сородичей, снующих туда-сюда между отмеченными в грязи границами, сердце сдавила тоска по дому. Казалось нелепым видеть это здесь, наблюдать, как команды ногами, руками и головами удерживают в воздухе маленький мешочек, прорываясь к линии ворот. Зрители заулюлюкали, когда одна девушка, скользнув, не дала мешочку упасть и отбила его в руки товарища по команде.
– Добро пожаловать в ваш новый дом, – сказал Сетт. – В дальних рядах есть пустые шатры. Еду приносят три раза в день, свежая вода есть всегда, и по большей части нас оставляют в покое.
– А лошади?
К нам шли с ключами двое чилтейских солдат.
– В загонах. За ними хорошо ухаживают. Лучше, чем…
Мои кандалы ослабли, и я рванулся, выхватывая короткий меч солдата. Я замахнулся, но меня остановила рука. Темная левантийская рука.
– Никакой крови, Рах, – прошипел Сетт.
На лице солдата застыла злобная гримаса, глаза метались от меня к человеку рядом со мной и к острию его собственного меча.
– Они убили моего конюха. Они били нас, морили голодом, а ты говоришь «никакой крови»?
На лице светловолосого чилтейца медленно появлялась насмешливая ухмылка.
– Я знаю, что они сделали, но, если убьешь его, значит, наплюешь на приказ твоего Первого Клинка. Это приказ, Гидеона, Рах. Никакой крови.
Я непонимающе смотрел на него.
– Он…
– Брось меч.
– Но…
– Брось!
Приказ обжигал. Сетт э’Торин был выше меня рангом, он говорил от имени Гидеона, но мне хотелось накричать на него, потребовать объяснить, почему мы живем здесь, как домашний скот. Они убили Оруна и изнасиловали Дишиву, и кто-то должен ответить за это кровью. Костяшки моих пальцев побелели.
– Мне придется убить тебя, если не бросишь, – тихо сказал Сетт. – Нужно сохранять мир. Они должны считать нас слабыми. Брось меч.
Мои окостеневшие пальцы разомкнулись, и меч воткнулся в грязь, едва не попав солдату по пальцу.
– Теперь уходи.
Я повернулся. И хотя я не видел лица солдата, но чувствовал на себе тяжесть его насмешливого взгляда. Позади меня со звоном упали на землю кандалы Дишивы. Я ждал шума борьбы и смерти солдата, но услышал лишь шаги и голоса, когда она и следующие за ней освободились.
Когда расковали остальных Клинков, ко мне подошел Йитти.
– Всех нужно проверить, – сказал он. – Даже те, кто выглядит неплохо, могут нуждаться в помощи.
– Скажи, что нужно, и я позабочусь об этом, – ответил я.
– Нужна моя сумка, если она где-то здесь. Если нет, то припасы. Вода, еда. Другие целители, которые могли бы помочь. Я устроюсь у огня на случай, если придется использовать железо. Его тебе тоже хорошо бы найти.
Он не приветствовал меня, не называл капитаном, и, хотя капитан Таллас советовал обращать внимание именно на такие знаки, сейчас я слишком устал. По правде говоря, я даже был рад некоторое время ничего не делать, только служить, чтобы искупить свою вину, и поэтому поспешил на поиски того, что попросил Йитти.
Я никогда раньше не видел столько разных гуртов в одном месте. Некоторые левантийцы перестали подкрашивать клейма, и их стало почти невозможно различить, но на других отчетливо виднелись конь и луна Торинов, конь с клинком Яровенов, прыгающая рыба Шетов и дерево гурта Окча. Я заметил множество других, некоторых я даже не знал, но время для расспросов еще будет, когда мы позаботимся о раненых. По правде говоря, сейчас мне требовался только один ответ, и дать его должен был Гидеон.
Я нашел двух целителей гурта Намалака, занятых лечением своих раненых у небольшого ручья. Одна целительница вызвалась пойти на поиски припасов вместе со мной.
– Я могу сказать тебе, куда идти, но если ты новенький, то ничего не поймешь, – сказала она, вставая и отряхивая штаны. – Мы все равно здесь только ждем, мало что еще можно сделать.
Второй целитель, поморщившись, согласился, сказав, что справится один.
– Я Мемат э’Намалака, целительница Вторых Клинков Намалака, – сказала она, ведя меня сквозь лабиринт шатров, костров и болтающих левантийцев. – Ты только что прибыл?
– Да. А ты давно здесь?
– Может, полсезона. – Ее густые темные брови сдвинулись от напряжения, пока она пыталась посчитать. – Не так давно, в отличие от большинства. Гуртовщик Гидеон здесь уже больше цикла.
– Гуртовщик?
– Гидеон э’Торин. Странно иметь гуртовщика не из рода Намалака, но он говорит по-чилтейски и добывает для нас еду и припасы, так что титул для него вполне подходит. Он уехал на задание несколько дней назад, но скоро вернется, и ты с ним познакомишься. – Я не придумал ответа, и она с бодрой улыбкой продолжила: – А ты из какого гурта?
– Торин.
Она прищурилась от внезапного подозрения. С поля, где шла игра в хойю, донеслось улюлюканье.
– Торин? Значит, ты из Вторых Клинков?
– Да, я капитан Рах э’Торин.
– Тогда ты его уже знаешь! Какой приятный сюрприз будет, когда он вернется. – Я так и не смог найти подходящий ответ и молчал, пока она не остановилась у большого шатра. – Вот мы и пришли. Тебе помочь отнести все назад?
Все так же улыбаясь, Мемат проводила меня к главному костру, где Йитти уже занимался Фесселем. Возглавляя нашу колонну, седельный мальчишка принял на себя бо́льшую часть ударов, и лицо его было покрыто синяками. Сестры-близнецы Хими и Истет, с порезами на руках, сидели с ним рядом, а Гем лежал на земле, обхватив себя руками вместо одеяла.
– Йитти, это Мемат, целительница из гурта Намалака, – сказал я, бросив у костра мешочки с травами и бинты, а Мемат положила на землю железо для прижигания, пару деревянных мисок и большую флягу.
Гем застонал. Его лицо раскраснелось, он весь дрожал.
– Чем я могу помочь?
Йитти протянул мне миску.
– Воды, – сказал он, и я, не задавая вопросов, ушел.
Я был рад находиться в движении. Йитти загружал меня работой бо́льшую часть дня, я промывал раны, раскалял железо, приносил припасы. К нам подходили другие целители, предлагая помощь, а заместитель капитана Охтов проводил моих Клинков к свободным шатрам. Я не чувствовал себя настолько по-домашнему с тех пор, как нас изгнали, и понял, что в равной степени ненавижу это ощущение и радуюсь ему. Ненавижу из-за обстоятельств, в которых мы оказались, и радуюсь, поскольку все, что сотворили с нами чилтейцы, не сломило наш дух.
Когда я наконец сделал все, что мог, то взял немного еды и ушел подальше от костра, к забору, в поисках умиротворения. Вместо этого я обнаружил Кишаву, одиноко сидевшую в темноте. Молча. Недвижно. В ее руках не было еды.
Я протянул ей свою.
– Ты наверняка проголодалась.
– Да, но не буду есть, пока горюю.
Из-за Оруна? Ее лошади? Ее свободы? Возможно, всего этого вместе, но это было не важно, горе есть горе, из-за чего бы оно ни случилось.
– Я хочу побыть одна.
– Тогда пусть Нассус пребудет с тобой.
Кишава просто кивнула, и я ушел. Меня захлестнула волна стыда, стыда за то, как благодарен я был, что она не добавила свою ношу к моей.
– Был ли когда-нибудь другой капитан, так плохо заботившийся о своих Клинках? – сказал я в темноту.
К счастью, она не ответила. Я рухнул на траву.
– Капитан?
С уколом раздражения я увидел подходящего Джуту.
– Джута. – Я заставил себя улыбнуться. – Ты был у Йитти?
– Да, капитан, только что. Он говорит, молодость сослужила мне хорошую службу и скоро я буду силен, как раньше.
Я лишь горько усмехнулся. Если бы только Йитти мог вынести такой вердикт и остальным. Я видел слишком много избитых и наблюдал, как они харкают кровью. Если повезет, мы сожжем здесь только пятерых, но ради чего? Смерть в бою хотя бы что-то значит. А здесь она была бессмысленной.
Джута сел со мной рядом.
– Один из Первых Клинков Кара сказал, что его заклеймили здесь. А мне скоро шестнадцать.
– А, и ты хочешь, чтобы и тебя заклеймили. Боишься, что умрешь и боги не заметят твою жертву?
Глаза мальчишки округлились.
– Нет, конечно, – сказал я. – Ты молод, а значит, неуязвим. Ты хочешь быть заклеймен ради славы. – Несмотря на все, что мы пережили, жизнь продолжалась. – Что ж, пусть мы и далеко от дома, но традиции надо соблюдать. Если наши рабовладельцы не выбросили клеймо, не вижу причин тебе отказывать. Но только после того, как все поправятся.
Или умрут.
– Спасибо, капитан, – сказал Джута, но не ушел. – Ты… думаешь, мы должны были драться?
Я задавал себе тот же вопрос, не находя ответа, но удивился, услышав его от Джуты. Я бы ни за что не решился спросить такое у своего капитана, когда был седельным мальчишкой. Похоже, он это понял, но прежде чем Джута успел смущенно отойти, я ответил:
– Тогда погибло бы больше людей.
Конечно, многие еще могут умереть. Клинки не оставили мне выбора, но все же я их капитан. Я отвечаю за их жизни, и я их подвел. В конце концов, Эска оказался прав.
Джута встал и поднял кулаки в приветствии.
– Прости, капитан. Спасибо тебе.
Я улыбался, пока он не ушел, а потом выбросил остатки своего хлеба в темноту.
– Какая-то мерзкая помойка на краю мира, – пробормотал я.
Погрузившись в мрачные мысли, я не сразу заметил нарастающий шум. Топот копыт. Выкрики. Я встал, вглядываясь в суетящиеся возле костров силуэты. Появились лошади, закружили вокруг костра.
– Целители!
Голос Сетта. Я побежал обратно в лагерь, к собиравшейся толпе Клинков. Джута уже был там, вытягивал длинную шею.
– Что происходит?
– Вернулись раненые Клинки, – сказал он.
– Гидеон?
Я протолкнулся сквозь толпу бритых левантийцев.
В эпицентре активности я обнаружил Сетта, выкрикивавшего приказания. В суматохе показалось лицо Йитти и тут же исчезло среди запаха крови и умирающей плоти. Мимо провели лошадь с алым боком.
– Сетт!
Он обернулся.
– Не сейчас, Рах, – бросил он, затем добавил: – Иди к костру, Йитти уже раскаляет железо.
Два Клинка Яровен несли раненого, криками разгоняя толпу на пути. Раненый шипел при каждом толчке, его лицо заливала кровь.
– Где Гидеон? – спросил я, подойдя к Сетту.
– Жив. Занят. Он встретится с тобой завтра.
Его взгляд метнулся к единственному роскошному яркому шатру, торжеству чилтейской бесполезности. В окружении других шатров побольше я раньше его не замечал.
Я позволил оттеснить себя в сторону. Вокруг шатра Гидеона царила неподвижность, будто он располагался на священной земле, и, не сводя глаз с Сетта, я тихонько пробрался к шатру. Никто не окликнул меня, не остановил, и, увидев внутри мерцание лампы, я молча вошел.
– …мертв, тело забрали кисианцы, – говорил Гидеон.
Гидеон. Годы прошли с тех пор, как я видел его последний раз, и вот он здесь, в неровном свете сидит на столе. Теп э’Торин, целитель Первых Клинков, спиной ко мне работал иглой. При виде обоих мое сердце забилось, но никто из них не заметил моего присутствия.
– Но как? – спросил третий, чилтеец в вычурном зеленом плаще поверх нагрудника. – Вам дали ясные указания.
– Женщина, которую он нанял, она… – Я не издал ни звука, но Гидеон сощурился, глядя в темноту. – Вон! – сказал он, но его глаза тут же распахнулись. – Погоди. Рах?
Я неуверенно вышел на свет. В лице Гидеона появилась какая-то жесткость, которой не было раньше.
– Гидеон.
Я приветственно поднял кулаки.
– Кто это? – требовательно спросил чилтеец, и только тогда я понял, что он говорит на левантийском.
– Это капитан – полагаю, ты все еще капитан – Рах э’Торин, Вторые Клинки Торинов.
– А, новоприбывшие. Вели ему подождать снаружи. И больше не прерывать нас.
Чилтеец даже не взглянул на меня, просто скрестил руки на груди и ждал. Гидеон жестом указал на выход, его взгляд был достаточно красноречив, чтобы у меня заныло сердце. Я снова отсалютовал и вышел.
Хаос снаружи утих, превратившись в напряженный гул, Сетта нигде не было – хоть какая-то радость. От костров доносились крики. В чем бы ни заключалась задача Гидеона, он и его люди пострадали, выполняя ее.
Через некоторое время из шатра вышел Теп. Он был намного старше меня, один из самых уважаемых целителей гурта, но я все равно преградил ему путь.
– В чем дело?
– В том, что вам следовало оставаться в степях, – сказал он, вытирая кровь Гидеона тряпкой, которая висит на поясе у каждого целителя. – Капитан сам тебе объяснит, а мне нужно позаботиться о других раненых.
Он исчез, но вместо него появился Сетт.
– А ты не сдаешься, да? – нахмурился он.
– Да.
Он издал ворчание, отдаленно напоминавшее смех.
– Он один?
– Нет.
Сетт сложил руки на груди, и мы стали молча ждать. Вышедший наконец чилтеец не обратил на нас никакого внимания и зашагал к воротам. Изнутри Гидеон позвал своего заместителя.
Бросив на меня взгляд, означавший «стой тут», Сетт вошел, оставив меня топать ногами на ночном ветру, холодившем усталые кости. Вскоре он вышел и мотнул головой в сторону шатра.
– Ладно, иди. Он тебя ждет.
Я вошел. Гидеон так и сидел на столе, поправляя повязку на швах Тепа. Когда заживет, к мозаике шрамов на его груди добавится еще один.
– Рах, – он улыбнулся и крепко обнял меня. В нос ударил удушливый запах трав, в голове закружились старые воспоминания. – Как приятно снова тебя видеть.
– И тебя, – искренне сказал я. Сердце пело от воссоединения с этим человеком, которого я называл своим братом. – Мы думали, ты погиб.
Отпустив меня, он взял со спинки стула чистую рубаху и рывком натянул ее.
– Мне жаль.
Я два дня держал пост в святилище Мотефесет. Были принесены жертвы, и я горевал. Ни один Торин еще не решал не возвращаться после изгнания.
– Почему ты не вернулся? Тебя держат здесь пленником?
В вопросе слышалось обвинение, сильнее, чем я хотел, и улыбка Гидеона дрогнула.
– Это долгая история, Рах. Поужинаешь со мной?
Он жестом указал на еду на столе, гораздо более роскошную, чем та, что раздавали у костров. Рыба, орехи, рулеты из листьев, какое-то неизвестное мне мясо и полная миска винограда. И вино. Он налил и опустошил полный кубок, налил еще и на этот раз пододвинул второй кубок ко мне.
Усаживаясь, Гидеон застонал.
– Знаешь, я надеялся увидеть тебя здесь пораньше, – с улыбкой сказал он. – Это ужасно с моей стороны, ждать твоего изгнания, но я очень скучал по тебе, друг мой. Очень.
Я разглядывал темно-красное вино.
– И я скучал. Я до сих пор не понимаю, почему ты не вернулся.
– Потому что здесь будущее, а там – только медленная смерть, – сказал он, подаваясь вперед и сжимая мою руку с теплой, понимающей улыбкой. – Я знаю, что ты этого еще не понимаешь. Сетт рассказал, что у вас были трудные времена, что…
– Трудные времена? Они убили Оруна. Изнасиловали капитана Клинков Яровен. Моих Клинков били, Гидеон. Они голодали. Нам давали тухлую воду и приковывали к земле. И забрали наших лошадей.
– Да, я знаю, – сказал он, хватая меня за руку. – Но здесь тебе не причинят вреда. Здесь в загонах мои люди, они будут хорошо заботиться о лошадях.
– А мои Клинки? Когда они умрут от голода, побоев и цепей? Погребальные костры вы тоже приготовили?
Я забрал у него руку и отвернулся, чтобы он не видел моих слез. Некоторое время мы сидели молча. Когда мои плечи перестали сотрясаться, он снова заговорил.
– Рах, я понимаю твои чувства. Я был таким же, когда мы пришли сюда. Мы были первыми – никто не указывал нам путь. Мы были злы, напуганы, но держались гордо, ведь мы левантийцы. Я мог бы бушевать и отчаиваться, но не стал. Я выучил их язык и нашел тех, кто захотел выучить мой. Все меняется. Союзы меняются. Мир меняется, и ты тоже должен меняться, или умрешь, борясь с ним.
Глаза Гидеона светились тем же огнем, что горел у Эски, и от воспоминаний о нем и обо всем, что случилось с тех пор, как мы его потеряли, я обмяк. От изнеможения мой гнев почти прошел.
– Разве наш дом не стоит того, чтобы бороться?
– Я не хочу сражаться с собственным народом. А именно так бы и получилось. Борьба не с кольцом городов-государств, а с левантийцами, решившими поставить Единственного истинного Бога выше своих сородичей. – Он взял орех и расколол его зубами. – Ты смотришь так, будто не веришь мне, но давай, расскажи, как ты тут оказался.
Я уронил голову на руки, держать ее прямо уже не осталось сил.
– Я отказался уступить, когда корунские солдаты пришли за нашими лошадьми, нарушил приказ гуртовщика Риза. Мы их убили.
– Ну конечно. Ты с радостью сражался за гурт, а гуртовщик Риз получил повод избавиться от тебя. Очень умно. И теперь у него остались только юнцы, которые не смогут противостоять налетчикам.
– Но зачем?
Гидеон пожал плечами.
– Хотел бы я знать. Но я слышал подобные истории от каждого вновь прибывшего. Может, города-государства оставили попытки уничтожить нас более традиционными средствами. Мы слишком много передвигаемся, чтобы они могли вести войну с нами так, как им привычно.
И снова он потянулся и взял меня за руку, заглядывая в глаза.
– Ты здесь совсем недолго, чтобы понять, чего мы пытаемся добиться, но просто поверь мне.
– Конечно.
И я поверил. Даже после столь долгой разлуки. Я хотел найти его, безрассудно надеялся, что он еще жив, и вот он здесь, снимает с моих плеч груз ответственности. Я испустил дрожащий вздох.
– Хорошо. Будьте осторожны. Не нападайте на чилтейцев, как бы они вас ни провоцировали. Просто верь мне и не задавай вопросов. У нас еще будет возможность отомстить. И новая жизнь.
В шатер вошел Сетт, его лицо избороздили суровые морщины.
– Все кончено. Они получили, что хотели. Его святейшество объявил войну, и у Девятки не осталось выбора, кроме как сделать ход.
Гидеон откинулся назад, и губы его растянулись в улыбке, когда он взглянул на меня.
– Началось.
В тронный зал набилась кисианская аристократия, заполнив его сверканием шелков и драгоценностей и приглушенной болтовней. На церемонию императорской присяги всегда приходило много народу, но в этом году людей было битком – все надеялись, что его величество объявит имя своего наследника, – и стояла невыносимая жара. Хотя каждое дыхание было приправлено запашком пота, а мужчины и женщины наравне обмахивались веерами, никто не желал выйти на свежий воздух, боясь пропустить все самое интересное.
Прошло два дня. Два дня матушка не покидала своих покоев. Два дня я размышляла над словами императора Кина, пытаясь распознать их скрытое значение. Два дня я жила в страхе, что начнется война. Я твердила себе, что она может и не начаться, вот только Танака убил не какого-то мелкого купца, а доминуса Лео Виллиуса.
Все это время чилтейский посол больше не появлялся в саду.
Два дня. И только утром накануне церемонии гости начали передавать новости, бегущие впереди возвращающегося героя Кисии. Чилтейцы послали сотни солдат через границу, и Танака отбил их атаку. Сотни вскоре превратились в тысячи, а к чилтейским солдатам присоединились варвары-наемники, и к началу церемонии люди шептались о том, как Танака храбро сражался один против дюжины, а чилтейские полководцы с поджатыми хвостами сбежали в лес. Он скоро прибудет, говорили люди. Принц сегодня вернется.
Император Кин восседал на Алом троне высоко и гордо, обозревая собравшихся придворных. Спокойный и уверенный, вечный актер на сцене.
Рядом с ним сидела на кушетке матушка, и ее головной убор достигал верхушки императорской короны. Для того, кто ее не знал, это выглядело удачным совпадением, но я знала ее лучше.
– Как волчья стая, – сказал одетый в парадный наряд посол Ридус, встав рядом со мной в передних рядах. – Если попробует втиснуться кто-то еще, мы задохнемся.
Его улыбка не была дружелюбной, лишь формальной любезностью дипломата. Мне хотелось извиниться, умолять его о помощи, но за нами наблюдали, а прямо перед нами сидел его величество. Я могла сказать лишь единственную умную фразу, пришедшую в голову:
– Вы же не среди этих волков, посол?
– Я всего лишь скромный слуга его величества, ваше высочество.
– Его скромный слуга или слуга Кисии?
Зал медленно погружался в тишину, которая вспыхивала полянками, как луговые цветы.
– Что имеет в виду ваше высочество? – спросил он, и я повернулась в надежде передать смысл моих слов взглядом. Но посол смотрел на помост, где бок о бок сидели император с императрицей, что бывало лишь в этом священном месте и нигде более.
– Я имею в виду… наш разговор пару дней назад, посол, – прошептала я в притихшем зале.
Посол Ридус поднял кустистые седые брови.
– Мне стоило бы забыть тот разговор, для вашего же блага, ваше высочество.
– Нет, вам стоило бы его помнить. Мы с Танакой…
Я проглотила остальные слова – император Кин встал. Купаясь в алом свете, который лишал красок все, чего касался, его величество поднял изуродованную руку.
– Здесь, перед лицом свидетелей, я принимаю императорскую присягу, – сказал он зычным голосом, так контрастировавшим с немощным телом. – Я отдаю свои силы Кисии. И Кисии…
– Если вы желаете обвинить кого-то в крушении своих планов, вините брата, – прошептал мне на ухо посол.
– Моих планов?
Я повернулась к нему, едва шевеля губами, а император продолжил присягу.
– …Служа империи, я не…
– Это же вы обратились ко мне, ваше высочество.
– …Я буду защищать ее от врагов…
Я сжала кулаки. Всего лишь глупая девчонка, играющая с богами. Я столько времени строила планы, и ради чего?
– …Здесь и сейчас, перед взором богов…
Посол Ридус заговорил еще тише:
– Теперь это уже не остановить, нет такой цены, которая может загладить подобное святотатство, как бы я ни относился к войне. Принц Танака навлек неприятности не только на себя, но и на всю империю.
Я уставилась на посла, который изогнул губы в безжизненной улыбке, а потом снова перевел все внимание на помост, как будто и не отрывал от него взгляда.
– …Как император, я и есть Кисия.
Толпа ждала большего: что он наконец-то объявит имя своего наследника или хотя бы выскажется по поводу нападения Танаки на чилтейцев… Скажет хоть что-нибудь. И когда ничего так и не последовало, публике не осталось ничего иного, кроме как сомкнуть ладони и вежливо поаплодировать. Трудно сказать, что громче всего звенело в моем сердце – разочарование или облегчение.
Конечно же, он не объявит Танаку наследником. Только не после случившегося.
В отсутствие Танаки мне первой следовало принести присягу у ног императора, и я ждала знака со стороны канцлера. Год за годом клятва в верности человеку, который жаждал моей смерти, была пронизана страхом, но сегодня я не могла забыть печаль в его голосе, когда он говорил о войне. «Император служит своему народу. В тот день, когда народ начнет служить императору, империя падет».
Канцлер поднял руку, я подошла к Плите смирения и опустилась на колени, прижавшись лбом к гладким доскам. Чуть помедлив, я встала и рискнула поднять голову и посмотреть на суровое лицо под короной.
– Я даю клятву служить вам, поскольку вы поклялись служить Кисии, – произнесла я. – Да здравствует император Кин.
– Да здравствует император Кин! – подхватила публика, и слова омыли мою спину.
Я перевела взгляд на матушку, и на мгновение она посмотрела на меня, но тут же отвернулась – под ее фарфоровым лицом скрывался стальной скелет и каменное сердце.
Я еще раз поклонилась и попятилась с Плиты смирения, уступая место высшей аристократии. Все лично приносили присягу, здесь или в столице, даже кузен императора Батита Ц’ай, хотя всегда ходили слухи, что однажды он и сам станет императором.
– Привет, Коко.
Улыбку Эдо искажала тревога, но он был как всегда прекрасен, в лучшем наряде из бронзового шелка с вышитыми золотом листьями. Он поклонился, слишком поздно вспомнив, что мы не одни.
– Ваше высочество, – сказал он. – Как приятно…
– Сынок, ты должен представить нас друг другу, – произнес мужчина рядом с ним и тоже поклонился, пока ближе к помосту кто-то приносил присягу.
– Конечно, отец, – согласился Эдо, хотя это слово явно далось ему нелегко. – Позвольте представить вам принцессу Мико Ц’ай. Коко, это мой отец, его светлость Хирото Бахайн, лорд Сяна.
Светлейшего Бахайна я видела только однажды и издалека. Даже Эдо сумел лишь прижаться носом к окну в те несколько раз, когда его отца вызывали ко двору. Его светлость был худощав и не так хорош собой, как сын, хотя определенное семейное сходство явно просматривалось. Длинные ресницы. Линия скул, когда он улыбался.
– Да здравствует император Кин, – разом повторили придворные, все, кроме герцога.
– Я надеялся, что сумею с вами встретиться, ваше высочество, – сказал он, когда стало тише. – Эдо весьма лестно о вас отзывается.
Его улыбка выглядела почти как у Эдо, но ей не хватало мягкости.
– Очень любезно с его стороны.
Я заметила, что Эдо обернулся на дверь в ожидании, не появится ли Танака.
Если герцог и обратил внимание на озабоченность сына, то не подал вида.
– Утром мы уезжаем в Сян, – он бросил взгляд на помост. – Но весной рассчитываем быть в Мейляне. И если все будет хорошо, мы могли бы устроить союз между нашими семьями.
По тронному залу снова громыхнул хор «Да здравствует император Кин», и его светлость поднял брови.
– Ах да, – сказал он, прежде чем я успела переварить его слова, не говоря уже о том, чтобы ответить на них. – Кажется, скоро моя очередь приносить присягу. Что бы мы делали без бюрократии и привычки лизать сандалии вышестоящим? – он низко поклонился мне. – Ваше высочество.
Я проводила его взглядом, а на лице Эдо отразилось нечто среднее между извинениями и любопытством.
– Прости, – сказал он, в конце концов склонившись к извинениям. – Похоже, ему нравится вываливать все, что он хотел сказать, не давая никому вставить ни слова.
– Мне он нравится, – ответила я. – Надеюсь, что и тебе тоже.
– Да, – нежно улыбнулся Эдо, он редко одаривал такой улыбкой меня. – Кажется, он мне нравится.
Повисло молчание, хотя Танака непременно бы заговорил. А теперь неловкая пауза затянулась, пока Эдо не откашлялся.
– Похоже, канцлер Нобу пытается привлечь мое внимание. Мне нужно подготовиться к своей очереди кланяться его величеству.
Снова оставшись в одиночестве, я подумывала покинуть душный зал, сбежать к стенам и поглазеть на прибытие Танаки, но отовсюду за мной наблюдали. Похоже, на меня смотрело даже больше глаз, чем на светлейшего Бахайна, который приносил присягу в центре зала.
По прихожей разнесся крик, и на краткий миг я стала невидимкой – все головы повернулись в ту сторону.
– Принц здесь! Принц вернулся!
Собравшаяся в зале знать начала перешептываться, позабыв о присяге. Толпа хлынула к дверям. А в это время посол Ридус встал у стены вместе со своими секретарями и личной охраной, образовав враждебный чилтейский нарост, который трудно было не заметить.
Под волну перешептывания в зал вошел Танака. Мой брат-близнец, которого я знала всю жизнь, но в то же время он показался другим – выше ростом, алый плащ развевался за его спиной при каждом уверенном шаге.
Теперь по публике распространилась волна поклонов, зал восхищенно загудел. Матушка окаменела на своей кушетке, глядя только на сына и накрытое тканью тело, которое несли за ним. За Танакой следовали четверо – лорд Рой, лорд Растен, еще один, чье лицо я не узнала, и Исами Като, старый граф Сувея.
Купаясь в цветных бликах света от витражных окон, Танака в одиночестве подошел к Плите смирения, и плащ напоследок колыхнулся у его ног.
– Ваше величество. Я принес вам подарок.
Я протянула руку, чтобы его остановить, но не сумела помешать, мой брат снова заговорил, и, как сказал император Кин, ситуация в мире снова изменилась. Хрупкие мгновения ударяют по еще более хрупким альянсам. Танака уже занес ногу, чтобы их сокрушить. Мальчишеский план. А мой – план маленькой девочки, бьющейся в кандалах.
Я пробралась сквозь толпу, снова оказавшись перед помостом в тот самый момент, когда слуги опустили на камни закутанную в саван ношу.
– Подарок? – шрамы на лице императора Кина, казалось, стали резче. – Что за подарок?
Я мысленно умоляла Танаку посмотреть в мою сторону и внять моему предупреждению, но он опустился на колени и откинул покрывало. Со своего места перед толпой я прекрасно разглядела красивое лицо и открытые глаза, устремленные к высокому потолку. Все вывернули шеи. Поднялся гул взволнованных голосов. Это явно был труп, изрешеченный стрелами, с запекшимся озерцом крови вокруг каждой раны, но и все же каким-то образом он выглядел мирно спящим. Если бы не запах, я бы в это поверила.
По кивку императора генерал Рёдзи сошел с помоста, чтобы осмотреть тело. В отличие от многих аристократов в передних рядах, он не заткнул нос рукавом, а пробормотал молитву и закрыл юноше глаза. Одно мгновение они оставались закрытыми, а потом снова распахнулись.
Я подскочила, и мое сердце ушло в пятки, но больше труп не шевелился. Глаза не осматривали зал, а просто пялились в потолок.
– Что ты натворил? – сказал император.
– Натворил? Я защитил империю, ваше величество, – ответил Танака. – Я привез вам тело доминуса Виллиуса, того самого человека, которого вы избрали в качестве мужа моей дорогой сестры. Он предал нас, приехав в сопровождении целого выводка левантийских всадников.
Лорд Рой шагнул вперед и вручил Танаке мешок, который тот немедленно перевернул. На черный пол брызнули обрезки плоти.
– Клейма воинов-наемников. Новых союзников Чилтея. Поправьте меня, если я не прав, господин посол.
Посол Ридус уставился на то, что при другом освещении можно было бы принять за обрывки ткани, высыпавшиеся из швейной шкатулки благородной дамы. Но на каждом обрывке были волосы, кожа и кровь. И клеймо в форме лошадиной головы.
Посол заговорил, но Танака оборвал его, повысив голос.
– Я поехал встречать доминуса Виллиуса, – сказал он, раскинув руки и поворачиваясь, как бы показывая искренность своих намерений. – Меня удивило, что никто не отправился на границу встречать моего будущего зятя. Но когда я протянул руку дружбы, то в ответ к моему горлу приставили сталь.
В толпе заохали и снова зашептались. Танака печально кивнул, явно находясь в своей стихии, как только что пробудившаяся из кокона бабочка.
– Его величество так старался обеспечить мир, отдал им все, даже собственную дочь, а они все равно нападают на нас при первой же возможности. Мы впустили в Кисию одного чилтейца, а он привел с собой сотню наемников!
Зал наполнился гневным ропотом.
– Это ложь! – выкрикнул посол Ридус, отделившись от своих людей. – Если левантийцы и скакали с ним, то лишь ради защиты. Доминус Виллиус – истинное Божье дитя, он всегда выступал за мир, он символ нашего обоюдного желания покончить с бесконечной жаждой войны и начать все сначала. Пусть эти города когда-то были нашими, но мы не хотим развязывать новую войну. Не хотим, чтобы живые умирали ради мести за давно умерших.
– Какие громкие заявления! – Танака поднял руки, словно вознося молитву богам. – Какое благоразумие и понимание. Так, значит, люди у перевала Тирин погибли случайно? А город Ламай сам себя поджег? Признайтесь, вы здесь только для того, чтобы вводить нас в заблуждение относительно подлинных планов Чилтея, и я буду уважать вас хотя бы за честность.
Посол вытянулся по струнке, выглядя нелепо в кисианском наряде, и все же умудрился нахмуриться, как грозовая туча.
– Да как вы смеете такое предполагать! Вы лжец и подстрекатель к войне, и осквернили тело святого для нас человека. Я настаиваю на том, чтобы тело немедленно забрали отсюда. Это не экспонат для всеобщего обозрения, на который можно пялиться.
И все же император Кин сделал именно это. Он подался вперед, как будто не слышал ни слова из речи посла.
– Вы уверены, что он мертв?
Генерал Рёдзи, по-прежнему стоящий рядом с телом, кивнул.
– Запах как у покойника.
Он был прав. Омерзительная вонь разлагающегося тела проникла мне в нос и рот, и все же я не смела прикрыть лицо, боясь привлечь внимание – вдруг кто-нибудь втянет меня в разворачивающуюся сцену, как фигурку в игре.
– Воняет мертвечиной, это точно, – согласился император. – Но не так, как от убитого три дня назад. Запах должен бы быть хуже. – Он посмотрел на Танаку. – Что ты сделал?
– Мы начинили его десятком стрел, но он продолжал идти и изрыгать на Кисию проклятия, даже когда из него вытекла вся кровь.
Матушка всегда носила свою косметику как маску, а шелковый наряд как щит, никогда не показывала страха, но сейчас уставилась на труп широко открытыми глазами, как перепуганное дитя. Поднеся дрожащую руку к губам, она наконец заговорила:
– А он… у него есть… отметина, генерал?
Я не знала, что это значит, но генерал не стал задавать вопросов, а поднял сначала одну безжизненную руку, затем вторую и покачал головой.
Матушка откинулась на кушетку, как потрепанная кукла, и больше ничего не добавила.
– Я выражаю протест, – дрожащим от ярости или ужаса голосом заявил посол Ридус. – Я настаиваю на том, чтобы тело убрали отсюда и прекратили рассматривать. Если дух Единственного истинного Бога до сих пор в нем присутствует, на него не следует смотреть… – Он запнулся, проглотив слова, и откашлялся. – Неверующим.
Император кивнул, и из-за помоста выступили четверо слуг. Унося покойника, они старались не давиться от смрада. Хотя Танака и четверо его спутников остались на месте посреди зала, посол Ридус низко поклонился в знак благодарности.
– И заверяю вас, что принц Танака ошибается, – вставил он, воспользовавшись возможностью. – Никто не планировал атаковать ваши границы. Уж точно не доми…
– Насколько я знаю, его святейшество иеромонах не пренебрегает армией, – сказал Танака. – Разве не так, посол? Разве несколько лет назад не он возглавил атаку в битве при Тяне, объявив себя Дланью Божьей? Если может отец, то почему не может сын?
Посол Ридус поморщился.
– Потому что доминус Лео Виллиус – дитя Единственного истинного Бога.
– А глава церкви разве нет? Может, я ошибаюсь и какой-то другой иеромонах Чилтея обезглавил всех кисианских солдат, которые в тот день сдались?
Посол примирительно раскинул руки.
– На войне случаются чудовищные вещи, мой юный принц. Если пожелаете, я могу перечислить много зверств, совершенных и той, и другой стороной. Но найдите честного человека, который видел, как доминус Лео Виллиус нанес первый удар, и я…
– И вы скажете, что я ему заплатил. Или что он северянин-мятежник, до сих пор хранящий верность моим предкам. Опасно стоять в таком месте и произносить такие слова, вам не кажется, посол? Вероятно, лишившись головы, вы лучше оцените некоторые возможности.
– Вы…
Император поднялся с трона, как будто вложив все силы, чтобы стоять прямо.
– Я император Кисии, – громогласно объявил он, и слова раскатились эхом по огромному залу. – Избранный богами. Я только что присягнул Кисии, отдав ей душу и тело, а значит, могу говорить от имени страны и ее народа.
– Если вы говорите от имени Кисии, так деритесь за нее, – сказал Танака.
При этих словах я затаила дыхание, сердце бешено заколотилось. Время от времени я слышала от него подобные страстные высказывания, но в безопасности наших покоев, а здесь не было безопасно, здесь он был окружен лишь осуждающими взглядами.
– Не позволяйте былым обидам управлять вашей политикой. Не позволяйте северянам страдать только потому, что там родились Отако. Не позволяйте чилтейцам диктовать вам условия мирного договора. Сражайтесь за всю империю. Боритесь за то, чтобы защитить наш народ от гнусных рабовладельцев с Ленты. Думаете, им нужен мир? Они лишь хотят растоптать нас своими сапогами.
– Хватит, Танака, – рявкнул император.
– Хватит? – Танака развернулся, обращаясь не только к императору, но и к набившейся в тронный зал толпе.
– Вы хотите заткнуть мне рот, но когда еще будет более подходящее время для того, чтобы высказаться? Когда они уже пересекут границу? Когда посол Ридус заплатит кому-нибудь, чтобы нас всех убили во сне? Когда вы продадите единственную дочь, в которой течет кровь Отако, стае людей без чести и совести? И ради чего? Между нами никогда не будет мира, ваше величество, пока они насмехаются над нашими традициями и обычаями, пока устраивают набеги на наши земли, крадут, насилуют и жгут.
– Не будет, пока ты изливаешь ту же ненависть, которую клеймишь, – сказал император Кин, и тихие слова прорезали тишину.
Ледяную тишину. Император должен был убеждать Танаку, обличать его столь же страстно, но его величество тяжело опустился на трон. По залу пронесся шепоток. Матушка дернула рукой, подавая знак слуге.
Танака вместе со мной наблюдал за тем, как мир вокруг меняется из-за едва заметных жестов, сделанных и не сделанных; высказанных и не высказанных слов, которых никогда не останется в летописях.
Личный лакей его величества поднялся на помост, подхватил императора под руки и повел к выходу.
– У вас даже нет сил высказаться ради Кисии! – выкрикнул Танака, явно приготовившись произнести новую речь. – Вы так просто не уйдете. Если вы не можете править страной, так отойдите в сторону.
– Нет!
Я прижала руку к губам.
Зал заледенел от страха, и его величество медленно повернулся обратно к Танаке.
– Ты оспариваешь волю богов?
– Нет, – ответил Танака. – Я оспариваю вашу способность править империей. Сейчас нашему народу как никогда нужен сильный император, который будет сражаться за Кисию, а вы отказались от всего, за что выступали, с тех пор как дали о себе знать возраст и болезни. Уйдите с достоинством, ваше величество, или потеряете честь.
Император прищурился, облизал губы и застыл, словно превратившись в статую.
– А если я не уйду?
Все взгляды устремились на Танаку и лордов за его спиной, чьи алые плащи скрывали кровь врагов.
– Я не могу вам позволить уничтожить Кисию, – сказал Танака. – И сделаю ради этого все, что потребуется.
После таких слов возврата нет.
– Это измена, – сказал император, отчеканивая каждое слово.
– Не с моей стороны.
– Генерал Рёдзи, арестуйте принца Танаку.
Ни от кого не укрылись колебания генерала, оказавшегося между двумя разъяренными тиграми, но что бы ни происходило в его голове, губы произнесли:
– Слушаюсь, ваше величество.
Генерал Рёдзи поднял руку, и группа императорских гвардейцев окружила его величество защитным кольцом, а остальные двинулись к Танаке. Сидящая на кушетке матушка тоже казалась высеченной из камня.
– Я предполагал, что до этого дойдет, – сказал Танака, когда гвардейцы сомкнулись вокруг него и вытащили клинки. – Но я знаю то, что вы предпочли бы утаить от всех. Вы пытались меня убить. Планировали отстранить. Вы всегда делали вид, будто меня не существует, потому что ваши притязания на трон основывались на том, что у императора Лана Отако не было наследника. Но это с самого начала было ложью и остается ложью до сих пор. – Он раскинул руки. – Император Лан – мой дед. Я сын и наследник Катаси Отако. Этот замок – дом моих предков. Граждане Коя – мои вассалы, а это – мой трон.
Я слышала грохот сердца в ушах.
– Нет, – прошептала я в ладони. – Нет, Танака, нет. Не надо. Только не так.
Матушкино лицо стало таким же пунцовым, как ее одежда, а безумные слова Танаки застали генерала Рёдзи на полпути. Он остановился перед Танакой и его сторонниками и посмотрел на трон. Но не получил оттуда помощи.
– Катаси Отако предал собственную семью. – Слова императора Кина прозвучали не менее яростно, несмотря на спокойный тон. – Катаси Отако был убийцей. По его вине погибли тысячи. Если он твой отец, это не делает тебе чести.
– Вы знали, что я его сын, и лгали только ради того, чтобы удержать трон.
– Конечно, знал! – проревел Кин, ярость как будто вырвалась из пасти огромного черного медведя. – Вы же на одно лицо. У вас одинаковая походка. И говоришь ты в точности так же. Ты стоишь здесь, раскинув руки, словно считаешь себя богом, и думаешь, что все склонятся перед тобой, потому что ты Отако. Он был в точности таким же. Но он был изменником, и ты такой же. – Император подошел к краю помоста, ярость придала ему сил, таким я не видела его много лет. – Ты всеми силами старался подорвать власть императорского трона. Ты растоптал мирный договор, и все ради чего? Чтобы еще тысячи погибли из-за Отако. Позовите палача!
Все охнули.
– Нет! – вскричала матушка, хватая Кина за руку. – Он мой сын!
– Но, как он только что объявил, не мой, – рыкнул император. – Я ничего ему не должен. Танака Отако, я лишаю тебя наследства. С этой минуты ты больше не Ц’ай и не можешь иметь притязаний на престол, который так хотел уничтожить твой отец. В наказание за нападение и убийство доминуса Лео Виллиуса из Чилтея и за то, что ты осмелился оспаривать права императора, наместника богов на Алом троне, ты приговариваешься к смерти. Чего вы ждете, генерал? Вам нужен более ясный приказ?
Генерал Рёдзи обвел зал испуганным взглядом, который натыкался только на придворных, прикрывших рты ладонями. Кто-то вскрикнул. Стоящие рядом со мной рискнули посмотреть в мою сторону, но я не шелохнулась. Мой язык стал ватным, а ноги приросли к сверкающему черному полу.
В зал вошел императорский палач, и толпа расступилась, как будто ее разрезал запах смерти, – даже вернее, чем топор, который палач держал в руках.
Четверо спутников Танаки облизали губы и взялись за клинки, глядя на императорских гвардейцев.
– Ты ждешь, что кто-нибудь еще за тебя вступится? – спросил император. – Легко заводить друзей, когда можно притвориться наследником Алого трона. Но не жди помощи, когда ты стал никем, наплевав на наши традиции и развязав войну, которая разрушит все, что мы с таким трудом построили.
Только что Танака напоминал бога, а теперь съежился и выставил кулаки, его лицо покраснело, как у капризного ребенка.
– К несчастью для лордов Роя, Растена, Витако и Като, они уже показали себя, – продолжил Кин, алый свет высвечивал контуры его фигуры. – Но я поступлю по справедливости, ведь они пошли на это, исходя из ложных предположений. Если кто-то сейчас захочет уйти, он может это сделать.
Лорд Рой выронил клинок и опустился на колени, склонившись головой до деревянного пола.
– Умоляю, простите меня, ваше…
Лицо императора исказилось от ненависти, и по его кивку топор палача рассек кожу, плоть и кости. Из шеи Роя хлынула кровь, а его голова покатилась как мяч между ногами императорских гвардейцев.
В испепеляющей тишине палач Рю перехватил рукоять топора и покачал его, чтобы выдернуть из досок пола.
– Людям без чести я доверяю еще меньше, чем изменникам, которые встали на сторону бастарда Отако против своего императора. Кто-нибудь еще желает просить моего милосердия?
Ответом ему было молчание.
– Хорошо. Генерал, проводите лордов Растена, Като и Витако в камеры.
На один миг мое сердце остановилось при мысли, что они будут драться, но все трое бросили оружие и позволили императорским гвардейцам их увести. Даже если кто-то в толпе и готов был их поддержать, все молчали. Никто не пошевелился. Танака, стоящий на Плите смирения рядом с растекающейся лужей крови и бездыханным телом лорда Роя, заламывал пальцы, как всегда делал в минуты тревоги. Мне хотелось подойти к нему, взять его за руку и крепко сжать, но я не могла сдвинуться с места.
– Твое последнее слово, изменник. Я позволю тебе эту роскошь.
– Хватит, – прошипела матушка. – Он уже достаточно наказан этим унижением.
– Ты никогда не считала, что унижения может быть достаточно. Пусть мальчишка говорит сам за себя.
Мальчишка. Нарочитая пощечина. Танака сжал и разжал кулаки. На полу валялось оружие, а между Танакой и императором теперь была всего половина императорских гвардейцев. Я слишком хорошо его знала и не сомневалась в том, какие мысли сейчас бродят в его голове.
– Не надо, – прошептала я. – Их слишком много. Обратись к нему. Произнеси слова, которые он хочет услышать. Прошу тебя.
Но Танака не мог меня услышать, и его взгляд переместился от оружия на полу к стоящему перед ним человеку, обрамленному светом.
– Хочу ли я что-то сказать? – произнес он, и внезапно к нему вернулась первоначальная уверенность и гордость. – Нет, узурпатор, мне нечего сказать.
Император Кин Ц’ай вздернул подбородок и кивнул палачу.
Только позже, медленно припоминая эти события, я смогла ясно представить те мгновения. А тогда только слышала яростно колотящееся сердце и сорвавшийся с губ крик. Матушка спрыгнула с помоста, ее алое платье колыхнулось, как крылья окровавленной птицы. Генерал Рёдзи подхватил ее и удерживал, пока она кричала, а два гвардейца взяли Танаку за плечи и заставили опуститься на колени. В зале установилась гробовая тишина. Никаких возмущенных криков. Ни молитв. Ни воплей. Только матушка барабанила кулаками по груди неумолимого генерала. Это она-то, всегда такая могущественная. Она, которая могла перевернуть мир. Сейчас она была бессильна.
– Нет! – крик разорвал мое горло. – Не надо! – Я выбежала туда, куда не дозволялось никому. – Умоляю пощадить моего брата. Его втянули и одурачили те, кто обещал его поддержать. Это не его слова. Смилуйтесь, ведь что бы он ни говорил, он по-прежнему ваш сын, а я ваша дочь.
– Достойный ход, Мико Отако, но слишком поздно.
Это могло быть очередным уроком за игрой в Кочевников, очередным признанием его превосходства, над которым мне следовало поразмышлять на досуге. Вот только император Кин снова кивнул, не сводя с меня взгляда. Резким, отточенным движением, словно опускал клинок.
За моей спиной раздался глухой удар.
Матушка завизжала.
Я повернулась в тот миг, когда тело Танаки обмякло в руках держащих его гвардейцев. Его голова не покатилась, а просто лежала на щеке, и голубые глаза смотрели на ноги тех, кто должен был стать его вассалами.
И тут из толпы раздался голос:
– Да здравствует император Кин!
– Да здравствует император Кин! – подхватили придворные, и в центре зала зародилась и побежала волна поклонов.
Весь лагерь перешептывался о войне, но чувство вины не давало мне отойти от раненых Клинков и уделить внимание планам наших тюремщиков. Гем по-прежнему лежал в испарине и стонал. Фесселю было ненамного лучше, а Хаматет и Амун не могли удержать в себе ни еду, ни воду.
– У нас поначалу тоже были такие, – сказала Мемат, вытирая со щеки Хаматета потеки рвоты и будто не замечая этого. – От здешней еды у меня самой до сих пор иногда бывают расстройства.
Я взял у нее тряпку и прополоскал в ведре.
– Они поправились, ваши Клинки?
– Некоторые.
Позади нее Йитти поморщился. Он принял постоянное присутствие целительницы рода Намалака так же молча, как принимал все остальное. Она приходила и уходила с другими целителями, но в первые дни после нашего прибытия чаще всего ее можно было застать склонившейся над нашими ранеными или выполняющей поручения Йитти раздобыть что-нибудь.
– Мы можем сделать только то, что можем, – сказал он, переворачивая тряпку на лбу Гема, прежде чем вернуться к растиранию корней омока. – Мем, нам нужно…
– Твердое масло? Уже бегу.
Она вскочила и умчалась, ни говоря больше ни слова.
– Она мне нравится, – сказал Йитти, продолжая толочь корни.
– Она говорит ровно столько, сколько ты молчишь.
Йитти поморщился.
– Я говорю.
Я подождал его смеха или хотя бы улыбки, чего угодно, показывающего, что он шутит, но он смотрел на меня с таким недоверием, что вместо него засмеялся я.
– Я знавал лошадей, которые говорили больше тебя.
Его губы дрогнули, показалась улыбка. Не в силах дольше сдерживаться, Йитти прыснул хриплым, но веселым смехом. Звук разбудил Гема, и он заворочался, сбрасывая тряпку со лба.
– Мам, – пробормотал он, – все хорошо, мам. Все хорошо.
Он вскрикнул, будто лег на что-то острое, а после тихонько захныкал.
– Он плох, – сказал Йитти, и все его веселье испарилось. – Если жар скоро не спадет…
Он не договорил и снова принялся толочь корни омока.
С другой стороны костра кто-то стонал, Теп со скрежетом поворачивал железо в огне. Он не оставлял свой пост рядом с тремя ранеными Первыми Клинками, которые еще могли выжить, не ушел, даже когда Гидеон велел ему отдохнуть. Йитти иногда урывками дремал, но старый целитель только бормотал молитвы и продолжал работу.
– Думаешь, мы должны были драться? – задал я вопрос Джуты, не дававший мне покоя с той первой ночи.
– Нет, – уверенно ответил Йитти. – Нас бы всех перебили.
На языке вертелся второй вопрос, однако я не мог задать его, когда вокруг лежали мои умирающие Клинки.
Но и не нужно было.
– Нам надо было вернуться домой, – сказал Йитти, бездумно крутя пестик в ступке. – Ну, то есть я это понял теперь, задним умом. Тогда ты был прав.
– Но не сейчас?
Он пожал плечами.
– А дома было бы лучше?
Лицо Йитти исказила задумчивая гримаса, его губы шевелились, пережевывая ответ. Наконец он опять пожал плечами.
– Это странный вопрос.
Я не успел рассказать ему все, что узнал от Гидеона в ночь нашего прибытия – вернулась запыхавшаяся Мемат.
– Вот, – она протянула Йитти масло. – Прости, что так долго. Гуртовщик расспрашивал меня. Он идет сюда и…
Я встал. По лагерю в нашу сторону шагал Гидеон, и все приветствовали его как настоящего гуртовщика. Может, он и был им, для этого нашего странного гурта. Кто справился бы лучше, чем человек, пробывший здесь дольше всех?
Я отошел от больных поприветствовать его, оставив едкую вонь рвоты позади. Хаматет и Амун задремали, но запах никуда не делся.
– Гуртовщик.
Я сложил кулаки так же, как и остальные.
Он улыбнулся и остановился, уперев руки в бока.
– Не могу сказать, что мне это не нравится, – сказал он будто в ответ на вопрос, которого я не задавал. – Как раненые?
– Никому из моих Клинков не стало легче. Про Намалака лучше спросить у Мемат, а про твоих – у Тепа.
– Мемат уже обо всем мне доложила. И сообщила, что нужно исполнить мой долг. – Он посмотрел на ровный ряд мертвых левантийцев, пока не моих – полдюжины Первых Клинков Торина не пережили эту ночь. – Побудешь со мной, брат?
То, что он назвал меня так здесь, сейчас, после всего, что изменилось и пошло прахом, немного утешило мою растревоженную душу.
– Почту за честь.
Святилище Нассуса было построено у ручья, тесаные бревна подобно пальцам торчали из кучи камней. На каждом бревне грязью были нанесены символы, некоторые уже почти стерлись, другие выглядели свежими.
Гидеон опустился на колени перед запятнанной кровью травой, а Теп и Мемат принесли первую из павших Клинков. Я узнал лицо женщины, но не мог вспомнить имя, хотя она ездила с Гидеоном, сколько я себя помню. Оставив ее тело с капитаном, Теп вернулся к костру, но Мемат осталась. Гидеон мог принять ее помощь, но он был нужен мне самому, он должен был дать мне ответы, и я с улыбкой отослал целительницу обратно к Йитти.
Я опустился на землю рядом с Гидеоном. Он положил голову женщины на колени и вынул нож. Не тот, что всегда был при нем, нож был даже не левантийской работы, но несмотря на необычную форму рукояти, Гидеон с легкостью управлялся с ним, воткнув в затылок женщины.
– Торотет была с Первыми Клинками дольше всех, – сказал он, когда ее кровь полилась на траву. – Я всегда думал, что когда-нибудь она будет делать это для меня. – Он действовал уверенно, хватка его была твердой. – Или ты. После того как вызовешь меня и победишь.
Он искоса взглянул на меня, слегка улыбаясь.
– Вызову своего Первого Клинка? – рассмеялся я. – Зачем?
Гидеон пожал плечами.
– Титул должен принадлежать тебе, самому близкому из нас к заклинателю лошадей.
Если жители городов-государств почитали своих священников, королей, ученых и купцов, то левантийское общество вращалось вокруг заклинателей лошадей. Они происходили из разных гуртов, но жили отдельно. Их знания и умения были доступны каждому, кто принесет подношения их садам. В случае неустранимых разногласий их слово было решающим. Они лечили лошадей, прощались с неизлечимыми, руководили церемониями жертвоприношений, поединками и собраниями, давали советы по садоводству, племенным парам и местам для зимовки, и если один из них приходил в твой гурт и выбирал из детей ученика, то большей чести и быть не могло.
Рука, властно опустившаяся на мое плечо, показалась неимоверно тяжелой.
– Я не закончил обучение, – сказал я.
– Но ты его начал.
– Оно… не мое это.
Он продолжил пилить плоть своего павшего Клинка, капли крови разбивались о землю.
– Я помню.
Сейчас я понимаю, что два года, которые я провел под руководством заклинателя Джиннита, многому меня научили, но тогда был уверен – я не научился ничему, кроме того, что не хочу быть заклинателем. Ученики возвращались редко, и хотя гуртовщик Сассанджи расстроился, потеряв первого потенциального заклинателя лошадей, вышедшего из Торинов за целое поколение, меня приняли с распростертыми объятиями. Снова привыкнуть к жизни гурта оказалось сложнее, чем я ожидал. Без Гидеона это было бы просто невозможно.
– Ты винишь меня за то, что не отговорил тебя? – Его слова вырвали меня из задумчивости, и снова они были сказаны с этим странным взглядом, будто наблюдающим за моей реакцией. – Твоя мать бы отговорила.
– Она бы попыталась.
Он рассмеялся.
– Да, возможно, ты прав, и никто не смог бы найти нужных слов, когда ты принял решение, но она взяла с меня обещание заботиться о тебе, и это до сих пор меня порой волнует. – Он высвободил нож, голова была почти отрезана. – Ну ладно, все это было очень давно. Уверен, когда мы здесь закончим, я построю для тебя что-нибудь достойное ее веры в меня.
– Когда закончим? Что здесь происходит, Гидеон?
Его руки остановились, и он искоса посмотрел на меня.
– Я… Прости, Рах, я не могу тебе сказать. Достаточно рискованно уже и то, что кто-то знает о существовании плана, о том, что мы не просто тупые дикари, которым нравится убивать. Вот кем считают нас чилтейцы. Даже те, кто выучил наш язык, сделали это только для того, чтобы шпионить за нами, а не узнать хоть что-нибудь о нашем народе или культуре.
– Ты мне не доверяешь?
Тишину между нами заполнял отдаленный гул лагеря, тишину столь напряженную, что она оставила дыру у меня в животе. Гидеон посмотрел на тело, лежавшее у него между колен.
– Я доверю тебе свою жизнь, – наконец сказал он, – но не это. Это я не доверю никому.
Последнее точное движение, и голова Торотет отделилась от тела. Гидеон убрал колени из-под ее плеч.
– Мы устроим Сожжение сегодня, если я раздобуду дрова. Знаешь, чилтейцы зарывают своих мертвых в землю. Как семена.
– Это кажется неразумным, – сказал я, принимая смену темы разговора со всей возможной гордостью, чтобы скрыть пустоту, которую его слова оставили в моем сердце. – И на этой же земле они живут? Растят на ней урожай?
– Да.
Я поморщился.
– И как телу вернуться к богам, если оно заперто под землей?
– Заперто под землей и превращается в растения, которые съедят. – Он ухмыльнулся, будто ничего не изменилось. – Заклинатель Джиннит этого бы не одобрил.
– Да у него от одной этой мысли корчи бы приключились.
Гидеон отнес голову Торотет к подножию святилища. Я хотел оставить его одного, хотел сбежать, но он жестом подозвал меня, и я не мог ослушаться. Я опустился на колени рядом с ним.
– Все точно так же, как когда мы потеряли капитана Таллуса, – сказал он, и во имя всех богов я хотел бы, чтобы так оно и было, но, когда мы соединили голоса в молитве, левантийскую похоронную песнь закружил чилтейский ветер.
Закончив, он принялся за второго павшего Клинка. Когда Гидеон занялся третьим, к нам подошел Йитти.
– Один для тебя, капитан, – сказал он. – Гем умер. – Он говорил с серьезной деловитостью целителя, но горе сжало его губы в жесткую линию, и он не встречался со мной взглядом. – Мы его принесем.
Мемат помогла ему, и, стоя на коленях рядом с Гидеоном, я приготовился освободить душу еще одного Клинка, радуясь, что на этот раз святилище так близко. И только надлежащим образом разместив еще теплые плечи Гема на своих коленях, я осознал, что у меня нет ножа. Чилтейцы забрали все ножи и не вернули.
– Вот. – Гидеон вынул из-за пояса второй, такой же нелевантийский. Я взял и поблагодарил, правда, нож был так же непривычен в руке, как и на вид, и я не мог не думать о великолепном шатре и прекрасной еде, и чилтейских словах, легко слетающих с губ Гидеона.
– Ты так и не научился как следует, – сказал он, понаблюдав за мной. – Ты работаешь так, будто боишься закончить. Будто боишься сделать им больно. Режь сильнее и решительнее.
Я с силой воткнул нож, и мою руку захлестнула кровь. Гидеон рассмеялся.
– Ты помнишь тот первый раз? Я взял тебя на охоту – ты был тогда седельным мальчишкой или тебя только что заклеймили, не помню. И мы наткнулись на группу корунских разбойников, которые решили, что могут захватить нас.
– Их было в два раза больше.
– Да, но насколько прекрасно они стреляют из лука с земли, настолько же отвратительно с седла. Решились бы спешиться, когда мы устремились к ним, так, может, и победили бы.
– До этого я еще никого не убивал.
Голова его третьего павшего воина отделилась от тела.
– Да, я помню. Ты весь дрожал, как пес перед бурей. Я велел тебе отрезать голову, а ты все хотел сказать, куда мне ее засунуть. После того как тебя третий раз стошнило.
– Да у него кишки торчали наружу!
Гидеон ухмыльнулся и хлопнул меня по плечу.
– Проклятье, до чего ж хорошо, что ты здесь.
Несмотря на все мои сомнения, вопросы и боль от его недоверия, я не мог не согласиться. Я слишком скучал по нему, по человеку, ставшему мне братом, отцом, учителем и героем.
– Капитан! – Мы оба повернулись. По заляпанной грязью траве к нам шел Сетт. – Капитан, тебя зовет легат Андрус. Срочно.
Вдалеке, в сопровождении двух стражников стоял чилтеец, которого я видел в первую ночь. Все левантийцы обходили их десятой дорогой. Я ничего не знал об устройстве армии, которая стояла лагерем рядом с нами, но украшения на его доспехах выдавали, что это человек более высокого ранга, чем коммандер Брутус. Возможно, он не был командующим, но выглядел как человек, привыкший к тому, что его приказы исполняются беспрекословно.
– Ладно, – ни секунды не колеблясь ответил Гидеон и протянул отрезанную голову Сетту. – Теперь это твоя задача. Будем надеяться, я скоро вернусь с новостями.
– Пусть тебе улыбнется удача.
– Да будет так.
Гидеон коротко улыбнулся мне и ушел, оставив со мной Сетта. Хотя он был рожден той же матерью, хмурому Сетту недоставало непринужденного обаяния Гидеона. Он ничего не сказал – ни когда освобождал в святилище душу павшего Первого Клинка, ни после, когда взял нож и начал отрезать четвертую голову. Может, он до сих пор злился на то, что я чуть не воткнул меч в горло тому чилтейскому солдату.
В молчании я отнес голову Гема в святилище и спел, освобождая его душу и посылая обратно к богам, чего не смог сделать для Эски и Оруна. Закончив, я сморгнул слезы и собирался молча уйти, но Сетт вдруг сказал:
– Ему понадобится твоя помощь.
– Моя помощь? В чем?
– Изменить наше будущее.
До заката я возвращался в святилище еще дважды, освободив души Фесселя и Хаматета. Амун пока цеплялся за жизнь под бдительным наблюдением Йитти и Мемат. Чтобы не мешать им, я ушел слоняться по лагерю. Мои мысли блуждали вместе со мной, и смутная идея найти всех моих Клинков и убедиться, что они целы и невредимы, превратилась в бесцельное шатание между шатрами, где меня на каждом шагу приветствовали левантийцы.
– Капитан Рах!
Я каким-то образом оказался возле поля для хойи и огляделся, не понимая, кто меня окликнул. Повсюду шумели зрители, кто-то улюлюкал, другие готовились выйти на поле, и среди этого восторженного гула вроде бы никто не смотрел на меня.
– Рах, ну ты и разиня!
Из группы, собравшейся у остатков костра, мне махала Дишива. Все сидели с серьезным видом, как на совещании Ладони. При моем приближении каждый подвинулся, делая круг шире и освобождая место для меня.
– Рах, – сказала Дишива, когда я подошел ближе, – садись, посиди с нами.
– Не хочу вам мешать.
– Ты не помешаешь. Рах, это капитан Атум э’Яровен, мой Первый Клинок. – Мужчина средних лет с мягкой улыбкой приветственно сложил кулаки. – Капитан Менесор э’Кара и его заместитель Джейша э’Кара. – Джейша неуверенно улыбнулась и снова нахмурилась, при этом складки на ее лице напоминали морщины капитана – он вполне мог быть ее кровным отцом. – И капитаны Йисс эн’Охт, Тага эн’Окча и Лашак э’Намалака. – Три эти женщины не могли бы отличаться сильнее. Пожилая воительница с дубленой кожей Йисс, серьезная насупленная Тага и юная улыбчивая Лашак.
– Я капитан Рах э’Торин, Вторые Клинки Торинов, – сказал я, усаживаясь на предложенное место.
Лашак э’Намалака рассмеялась.
– Мы все знаем, кто ты. Мы как раз говорили о тебе.
Я посмотрел на Дишиву.
– Это… пугает.
– Мы просто обсуждали, насколько удивительно, что вас не было так долго, ведь Первые Клинки Торинов здесь уже три года. Большинство из нас, – она обвела рукой присутствующих, – появились здесь в течение нескольких сезонов после сородичей.
Все пристально смотрели на меня. Это вроде был не вопрос, но они все же ждали ответа, и, несмотря на честь быть приглашенным посидеть с другими капитанами, я пожалел, что не отказался. Я не ответил, и пустоту заполнила Дишива:
– Нас изгнали через сезон после Вторых Клинков Яровен.
– А где их капитан? – спросил я, надеясь отвлечь внимание от себя.
Дишива махнула на поле для хойи.
– Луум – очень хороший игрок. Его мало интересуют планы и политика.
– А мы здесь обсуждаем именно их?
– Просто пытаемся понять, как все мы здесь оказались, – сказала капитан Йисс эн’Охт. – Я тут дольше всех, за исключением Гидеона. Ужасно было наблюдать, как прибывает столько Клинков, изгнанных за то, что не уступили какому-нибудь из городов-государств или их миссионерам. То ли наши степи прокляты, то ли мы, если нас выплевывают одного за другим.
– Никто не вернулся обратно?
Вокруг засыпанного пеплом кострища раздались смешки.
– Оглядись, парень, – сказала Йисс. – Ты видишь какой-нибудь выход отсюда, кроме как через армию людей, которые ценят грязь под ногами больше, чем нашу жизнь? Хотя некоторые погибли, попытавшись.
– Сколько ты здесь?
– Полтора цикла. Не совсем здесь, мы много перемещались. Лагерь стоит тут с весны.
Каждый ответ только рождал новые вопросы. Главный из них долго зрел в моих мыслях, прежде чем сорваться с языка.
– Почему?
– Почему здесь этот лагерь? Так война же, парень, война.
– Нет, почему нас всех изгнали? Почему гуртовщики обратились против нас?
Плечи некоторых капитанов поникли. Лашак э’Намалака пожала плечами.
– Мы надеялись, что ты знаешь ответ.
– Я?
– Торины появились здесь первыми. А теперь вы, похоже, последние. Твое прибытие кажется… важным.
Капитан Менесор э’Кара откашлялся и уселся поудобнее на влажной траве.
– Не думаю, что это как-то связано с Торинами. Это все города-государства. Посмотрите на здешние гурты. Торин, Охт, Беджути, Инджит, Намалака, Шет, Яровен, Окча и Кара. А где Топи? Эрраджа? Хатетот? Их нет, потому что до их земель трудно добраться. К ним не приходят купцы. До них не дотягиваются миссионеры. Им никогда не приходилось отражать нападения корунцев.
– Но как они получают контроль над нашими вожаками? – Дишива подалась вперед, ее глаза горели. – Как эти купцы и миссионеры, – презрительно выплюнула это слово она, – доводят наших гуртовщиков до безумия?
Капитан Менесор взял остывший уголек и стал натирать им подошву сапога.
– На этот вопрос мы не знаем ответа, хоть и обсуждали его, сидя здесь целые дни напролет. Но что бы это ни было, я не хочу, чтобы оно прикасалось ко мне.
Он сомкнул пальцы и сокрушил уголек в черную пыль. Внезапно Менесор вскочил, вытирая грязную руку об еще более грязные штаны.
– Гуртовщик Гидеон, – с приветственным жестом сказал он.
Когда возле нас остановился Гидеон, остальные капитаны поспешно поднялись. На его ногтях до сих пор оставалась запекшаяся кровь.
– Нет, – ответил он капитану Менесору на приглашение присоединиться к нам. – Я должен поговорить со всеми капитанами до наступления ночи. – Гидеон обвел всех нас взглядом. – Чилтейцы выступают на юг, на войну с Кисией, и мы идем с ними. Они хотят нанести быстрый удар, пока император Кисии не успел собрать силы, так что завтра мы поскачем в город Тян на границе. – Он набрал воздуха, но никто не прервал его речь, все глаза были прикованы к его лицу. – Если вы решите сражаться, вам вернут оружие и лошадей, но если используете их хотя бы против одного чилтейца, вас вместе с вашими Клинками казнят. Они дали это понять очень ясно.
– Если они так боятся, что мы обратимся против них, зачем вообще брать нас с собой? – спросила Дишива.
– Потому что мы им нужны. С вашим прибытием левантийцев стало больше двух тысяч. Чилтейская армия больше, а кисианская армия, как мне сказали, еще больше, но они в основном воюют пешими, а не верхом. Один хорошо обученный левантийский Клинок стоит множества обычных солдат.
– И что мы получим, рискнув жизнью? – сощурилась Тага эн’Окча. – Или это просто «подчинись или умри»?
Гидеон долго смотрел на нее поверх потухшего костра. Рядом под радостные выкрики продолжалась игра в хойю, будто ничего не изменилось. Я позавидовал отсутствующему капитану Лууму э’Яровену.
– Я не прошу вас сражаться за них, – наконец сказал Гидеон. – Не прошу рисковать жизнью и жизнями ваших Клинков ради них. Я прошу сражаться за меня. Вы выбрали меня гуртовщиком, и вот я стою перед вами и обещаю, что вместе мы сможем построить будущее для нашего народа, сможем вернуть нашу гордость и силу, и никто больше не заберет их у нас, но для этого мы должны сражаться за этих людей.
– И что это за будущее? – спросила Дишива, и я был благодарен за то, что она задала этот вопрос вместо меня.
– Будущее, в котором мы можем остаться в живых, – сказал капитан Атум э’Яровен, предостерегающе ткнув ее в бок. – Если не согласимся, они нас перебьют, уж будьте в этом уверены. Нет нужды рассказывать нам красивые сказки, гуртовщик, в конце концов, мы все левантийцы. По крайней мере, гурту Яровен не привыкать сражаться только ради выживания. В этом нет стыда.
Остальные согласно забормотали, и Дишива хмуро уставилась в кострище, будто пристыженный ребенок. Я мысленно побуждал ее настоять на ответе, но Гидеон жестом выразил уважение немолодому капитану Первых Клинков Яровен, не оставив ей такой возможности.
– Мы должны выжить и выживем, – сказал Гидеон. – Но я не поведу в бой воинов, которые этого не хотят, так что передайте мои слова своим Ладоням и Клинкам. Если они не хотят участвовать, то могут остаться здесь, но если будут биться с нами – снова станут воинами. Я дам вам время подумать, но вы должны ответить до наступления ночи. А сейчас мне нужно найти остальных.
Он принял прощальные салюты капитанов, взял меня за руку и заставил пойти с ним, хотя я едва не упал, споткнувшись о край кострища.
– Рах, – сказал он, остановившись чуть поодаль и хватая меня за плечи. – Ты ведь будешь сражаться за меня? Ты и твои Вторые Клинки, вы поскачете завтра с нами, и Торины снова будут едины.
– Я… я не знаю, я еще не обсуждал это со своей Ладонью.
В его глазах мелькнул страх, но тут же исчез. Он наклонил ко мне голову и понизил голос до шепота:
– Есть только один путь, Рах. Один. Если бы был другой… но его нет.
Я отодвинулся, мне требовалось пространство между нами, чтобы дышать.
– Если бы ты просто рассказал мне, что планируешь! Как это поможет – сражаться за людей, которые били нас, морили голодом и гнали в цепях? Если каждый из нас стоит множества других солдат, почему бы нам не обрушиться на них сразу, как получим свое оружие? Тогда мы сможем вернуться домой…
– Домой – к чему? В степях недуг, Рах, что-то скверное. Мы можем построить свою жизнь здесь. Можем добиться процветания.
– Но…
– Ты веришь мне, Рах?
Когда-то ответ был прост, но сейчас между нами снова зияла пустота, открывшаяся в святилище. Этот Гидеон – не тот человек, которого я оплакивал.
Не получив ответа, он схватил меня за руки и тряхнул.
– Ну? Веришь?
– Да! Да, конечно!
– Тогда скажи, что станешь сражаться за меня.
Его отчаяние наполнило меня необъяснимым страхом, мольба в его голосе вытянула у меня заверения, будто это бинты, чтобы закрыть рану.
– Ладно. Я буду сражаться за тебя. Ты мой Первый Клинок. Я пойду туда, куда ты поведешь.
Он с облегчением выдохнул и кивнул.
– Хорошо. Хорошо.
Не говоря больше ни слова, ничего не объяснив и не поблагодарив, он устремился в оживленный лагерь и вскоре исчез там.
Я повторил его слова Йитти и Кишаве – всем, кто остался в моей Ладони, – и все молчали целую минуту.
– И какой у тебя план, капитан? – наконец спросила Кишава. – Ты правда намерен сражаться за наших рабовладельцев?
– Я сказал, что да. Гидеон – наш Первый Клинок, и я ему доверяю.
В моих словах было слишком много лжи, и я не смотрел Кишаве в глаза. Я не мог объяснить почему, а только указал на чилтейский шатер, чилтейские ножи и чилтейские слова, и на все это Гидеон имел причины. Вместо того чтобы рассказать о страхе, который видел в его глазах, я пожал плечами.
– Возможно, Эска был прав и мир меняется.
– Возможно.
Она отвернулась, избегая моего взгляда так же, как и я.
– Ты так не считаешь? Не хочешь сражаться?
– Не хочу, капитан. И не понимаю, почему столько гордых левантийцев позволяют держать себя как собак, довольны жизнью, пока есть еда, вода и можно покрывать кобыл.
– Ты первая сдалась коммандеру Брутусу.
– И я ошиблась! – Ее взгляд метнулся ко мне, щеки вспыхнули. – Я ошиблась, ясно? Так же, как ошиблась в тебе. Я хотела, чтобы ты победил Эску в ту ночь, поскольку ты один помнил, что здоровье тела и здоровье духа – это не одно и то же. Когда одно заболевает, как бы сильно ни было второе, приходит смерть.
Кишава снова смотрела в сторону, куда-то мимо меня, за пределы этого ада. Но она оставила во мне жало, оно жгло своей честностью, и я тяжело сглотнул, страшась ответа, но все же чувствуя необходимость задать вопрос.
– А сейчас?
– А сейчас я знаю, что нет смысла биться за честь, за наши законы и наш дух, если ценой станут одни лишь страдания. Теперь я жалею, что Эска не забрал нас домой. – Кишава встала. – Иди, сражайся за Гидеона. Сражайся за чилтейцев. Но я в этом участвовать не буду.
Она ушла, и, к своему стыду, я дал ей уйти. Я отпустил ее, потому что не нашел слов, чтобы вернуть. В чем бы я ни заверял Гидеона, я был согласен со всем, что она сказала, но не мог этого признать.
Йитти будто и не слышал нашего разговора и смотрел в пустоту, думая о своем, как всегда. Мне было нужно, чтобы он произнес хоть что-нибудь, и я переминался с ноги на ногу, не в силах сказать, какой ответ от него больше всего жду.
– В чилтейской войне погибнет много левантийцев, – наконец начал он. – Но из-за отказа погибнет еще больше. В любом случае, я лучше встречусь с ними с оружием в руках, так что, если таково твое решение, я еду с тобой. Амун слишком болен, но остальные приходят в себя.
В ту же ночь принесли наши сабли и вернули лошадей. Оружие сложили у кострищ, на каждой куче был грубо нарисован символ наших гуртов. Сабли, ножи, луки, дубинки, метательные копья – они собрали все, вернув жизнь в глаза тех, кто был рожден сражаться. По законам нашего народа это единственная цель – сражаться, охотиться, убивать, умирать.
Нашу кучу контролировал Йитти, чтобы не пришлось потом штопать Клинков, подравшихся из-за лучшего оружия, но мое принес Джута.
– Капитан. – Он отсалютовал, когда я взял оружие из его рук. – Я поеду с тобой.
– Ты еще не заклеймен, Джута, – сказал я. – На тебе нет нашего символа, и лошади у тебя тоже нет.
– А как же лошадь Оруна? Или Эски?
От его слов по мне пробежал холодок ужаса.
– Они еще здесь. Их души не свободны. Ты не можешь ехать на их лошадях, ведь это все еще их лошади.
– Тогда лошадь Хаматета. Она…
Я поднял руку.
– Ты не можешь ехать с нами в бой, пока не заклеймен. Таков наш закон, не важно, насколько далеко мы от дома.
– Но, капитан…
– Довольно. Ты должен остаться с Амуном и другими мальчишками.
Джута уже собрался уходить, но путь ему преградил Гидеон.
– У нас есть для него лошадь.
– Гидеон, это не…
– Парень, твой капитан прав. Это против наших законов, и ни один капитан не вправе разрешить тебе участвовать в битве, но я твой гуртовщик, и я говорю, что на этот раз правилами можно пренебречь. Мы далеко от дома, и нам всем нужно что-то, за что стоит сражаться. Ради чего жить.
Я поджал губы, раздраженный тем, что он вмешался, не поговорив сначала со мной. Но за нами наблюдало слишком много глаз, чтобы сказать об этом вслух.
– Если таков твой приказ, Первый Клинок.
– Да. Мальчишка может пока сражаться, а потом мы сделаем его мужчиной.
Остановившись, только чтобы получить мое разрешение, Джута ушел с Гидеоном, следуя за ним по пятам, как новорожденный жеребенок. Я провожал их взглядом, размышляя, не пожалеет ли парнишка о своем выборе, когда в битве на нас падет безжалостный клинок смерти.
Дзиньзо ждал меня в загоне, и мое сердце радостно дрогнуло, когда я увидел его целым и невредимым. Его давно не чистили и не снимали седло, косы в гриве превратились в колтуны, но мои глаза защипало от слез, когда я дотронулся до его шеи и он прижался своей головой к моей. Я выдохнул, провел по его шее рукой, впитывая его тепло и запах. Накатила тоска по дому, но я отогнал ее и снял с мерина седло, собираясь внимательно осмотреть перед выездом. Орун был бы в ярости. Он никогда бы такого не допустил, но его больше не было с нами.
– Не волнуйся, – сказал я Дзиньзо, оглядывая его в поисках потертостей. – Я никому больше не позволю тебя забрать.
Собравшись у костров на ужин, мы узнали, что только Первые Клинки Шетов и Третьи Клинки Намалака отказались сражаться. В этот вечер они сидели в стороне, но среди охватившего остальных странного ликования легко было поверить в будущее, обещанное Гидеоном. Легко поверить, что в конце концов все будет хорошо.
Пока Йитти не нашел Кишаву висящей на дереве у забора. И среди радостных криков, смеха и песен я вернул богам четвертую душу.
Я надела свое самое лучшее платье. Черные шелковые рыбы плыли по черному шелковому морю, а на рукавах, от плеч до запястий, черной нитью были вышиты молитвы. Даже на поясе-оби черные ленты вплетались в алый, хотя дракон Ц’ая по-прежнему раздирал когтями кровь, его золотые нити поблескивали в свете фонаря.
Снаружи затянули молитвы священники, и то нарастал, то затихал поток шагов, по мере того как люди складывали молитвенные дощечки на ступени, но внутри святилища господствовала тишина. Матушка стояла на коленях рядом с Танакой. Она не переоделась. И не шевелилась. Не говорила. Никому не позволили к нему прикоснуться, даже смыть кровь с его кожи.
Вошел священник – чилтейский священник в серой бесформенной рясе, хотя он был недостаточно высокого ранга, чтобы закрывать маской лицо. Не взглянув на живых, он сразу направился к доминусу Лео Виллиусу, лежащему с противоположной от алтаря стороны. Глаза его были все еще открыты, глядели в потолок, но ничего не видели. Положив на грудь покойника деревянный диск, священник вздрогнул и снова вышел, не сказав ни слова.
Я рискнула посмотреть на матушку, стоящую на коленях с другой стороны от тела Танаки. Его трупа. Трудное слово, но я заставляла себя употреблять именно его, заставляла смотреть на щель между его шеей и головой и твердила самой себе, что он мертв. Танака, мой брат-близнец, мой лучший друг, мой мир. Он умер и больше никогда не вернется.
Я осталась одна.
Меня одолевали мысли: «А что, если?» Если бы только я его остановила. Если бы поехала с ним. Если бы я нашла правильные слова и остановила руку его величества. Если бы только… Но сделанного не воротишь. Он бросил вызов императору и проиграл, и за это погиб. И если я не буду умнее, меня ждет та же судьба.
Мое сердце омывали слезы, но я не позволила им пролиться из глаз. В этот день я потеряла брата, но оплакивать его слишком рискованно. Пока еще рано. Только не сейчас, в первом дуновении надвигающейся бури.
Напротив меня единственный оставшийся союзник остекленевшим взглядом смотрел на тело своего сына.
– Матушка?
Она не пошевелилась.
– Мама?
По-прежнему никакой реакции.
– Что теперь будет?
Она не подняла голову. Императорский головной убор валялся на полу, и ее волосы рассыпались по плечам, спутались от пота и крови.
– Мама?
– Что теперь будет? – наконец повторила она, не поднимая головы. – Я убью своего мужа. А потом покончу с собой. И тогда все закончится.
От ее слов у меня засосало под ложечкой.
– Мама…
– Я должна была это сделать давным-давно. Нужно было убить его, пока он был слаб, стоило рискнуть. – Она не отрывала глаз от тела Танаки. Снаружи снова затянули песнопения священники. – Но я слишком боялась потерять все, а теперь все потеряла, так или иначе.
– Еще не потеряла. – Я придвинулась ближе, не вставая с колен. – У нас еще есть поддержка. Мы можем бороться. Мы…
Матушка подняла голову, в ее глазах сверкнуло что-то безумное.
– Зачем? Мой сын умер.
Она говорила так громко, что священники снаружи прервали песню, но потом затянули ее еще громче. Я выпустила дрожащий вздох.
– Твой сын не хотел бы, чтобы ты сдалась.
– У мертвых нет желаний.
Она снова посмотрела на Танаку. Безжизненного. Мертвого. Я опять напомнила себе, что ничего уже не поправить. Еще будет время его оплакать. Еще будет время сожалеть, сомневаться и бояться.
– Так не должно быть, – сказала я. – Мы не можем просто сдаться. Не можем просто сидеть сложа руки. Мы еще можем бороться… Мы…
– Ради чего? Танака мертв!
– Но я еще жива!
Поющие священники снова запнулись и опять запели громче, но матушка мне не ответила. Лишь посмотрела мне в глаза с ледяным укором, а потом снова опустила голову и сложила руки на коленях.
Я вскочила в водовороте черного шелка и шагнула к двери, надеясь, что матушка заговорит, позовет меня обратно. Но она промолчала. Я вышла в ночь, сминая сандалиями бумажки с молитвами. Цветы лотоса покрывали не только ступени святилища, но и были рассыпаны во дворе, струились к воротам, как дорога на небеса. Столько молитв, чтобы проводить моего брата, показать ему путь. Столько людей признавались в верности Отако, но побоялись встать рядом с ним, когда он больше всего в них нуждался.
В моих покоях ожидала Инь. Когда я задвинула дверь, горничная поспешно убрала руку с головы Чичи, вскочила и поклонилась.
– Ваше высочество, простите, я…
– Скрашивала одиночество моему лучшему другу, – сказала я. – И за это ты не только прощена, но и заслужила благодарность. А сейчас ты должна сделать для меня кое-что еще.
– Что вам будет угодно, ваше высочество.
Я застыла, быстро поразмыслив. Покинув святилище, я не останавливалась ни на секунду, само воплощение гнева, страха и горя, и теперь нужно было проглотить все эти чувства и обдумать следующие шаги, как настоящий игрок в Кочевников, не кидаться в игру впопыхах.
Но времени у меня было мало. Возможно, он уже делает свой следующий ход.
«Первый урок в сражении – не мешкать в начале. Передвинь фигуру, прежде чем ее передвинет за тебя враг».
– Перетяни этот узел.
Я показала на свой пояс, и Инь нахмурилась, пытаясь понять, что с ним не так.
– Как пожелаете, ваше высочество. Слишком туго?
Она начала развязывать узел, который недавно завязала.
– Нет, – сказала я. – Завяжи его императорским узлом.
Она помедлила, ее руки задрожали.
– Но, ваше высочество, императорский узел носят только…
– Делай, что говорю.
– Хорошо, ваше высочество.
Прежде чем взяться за работу, она размяла пальцы, но все равно действовала менее проворно, чем обычно. А когда закончила, я не посмела посмотреть на узел, боясь растерять решимость.
– А теперь – золотые булавки для волос, – велела я, глядя прямо перед собой. – Ты знаешь какие.
Кивнув и забравшись на табурет, чтобы было сподручнее работать, Инь сотворила корону из золотых шпилек и украшенных драгоценностями гребней, каждый ей приходилось прилаживать дважды, так тряслись у нее руки.
Когда наконец все было закончено, она уставилась в пол. Вероятно, Инь догадалась, что грядет – когда я попросила принести мои ножи, она даже не вздрогнула. Инь аккуратно закрепила пояс с ножами под поясом-оби, так что наружу торчали лишь рукоятки. Длины короткого летнего плаща как раз хватало, чтобы их прикрыть, и пока Инь завязывала его у меня на шее, я смотрела, как наплывают на луну облака. Воцарилась тишина. Поминальные барабаны в городе прекратили выбивать ритм уже час назад, каждый их удар напоминал тот звук, с которым упала на пол голова Танаки.
Я не позволю, чтобы мою голову постигла та же участь. Ни за что.
– И последнее задание, прежде чем ты пойдешь спать, – сказала я, когда Инь отступила в сторону.
– Что вам будет угодно, ваше высочество.
– Ступай на конюшню и оседлай Сидзо. Незаметно.
Она вскинула голову.
– Но вы же не уезжаете, ваше высочество?
– Нет, если все получится. Но сегодняшний день научил меня, что нужно быть готовой ко всему, просто на всякий случай. А теперь поторопись и не задавай больше вопросов.
Она поклонилась и собралась уходить.
– Нет, постой.
– Ваше высочество?
Я положила руку на голову Чичи и потрепала ее за уши. Она ткнулась в мою ладонь, но опустила хвост, словно знала, что я собираюсь сказать.
– А когда вернешься из конюшни, отведи Чичи к Эдо. Насколько я знаю, герцог Сян на время своего визита снял дом на Высоком тракте. Его нетрудно будет найти, если ты поспрашиваешь. Скажи ему… – Моя рука замерла на шкуре Чичи. – Скажи ему, пусть присмотрит за ней, и что я надеюсь на его поддержку, как и на поддержку его отца. Скажи, пусть вернет ее мне, когда придет время.
Инь снова поклонилась, хотя и скривила губы.
– Как пожелаете, ваше высочество.
Я опустилась на колени перед Чичи, и она лизнула меня в нос.
– Я буду по тебе скучать. Не знаю, что грядет, но Эдо за тобой присмотрит.
Мне столько хотелось сказать, но Чичи не нужны были слова, лишь прикосновение моей руки при расставании, и, хотя я обещала себе, что снова ее увижу, осознание того, что это неправда, разрывало мне сердце.
И мое сердце снова разорвалось, когда Чичи вышла из комнаты вместе с Инь, а я осталась в одиночестве.
В этот момент моя решимость могла дрогнуть и раствориться, если бы я промедлила, если бы огляделась и позволила горю просочиться из полной воспоминаний комнаты, но я не стала задерживаться. Не могла. Я проверила кинжалы и вышла в коридор, сандалии яростно шлепали весь путь до покоев императора Кина. За моим приближением наблюдали два императорских гвардейца.
– Я пришла увидеться с его величеством, – заявила я со всей возможной уверенностью.
– Его величество велел его не беспокоить, ваше высочество, – отозвался гвардеец. – Может быть, завтра…
– Нет, сейчас. Попросите его… Нет. Скажите ему, что я с ним встречусь.
Оба ненадолго заколебались, обменявшись встревоженными взглядами людей, которые привыкли к многолетнему миру и не готовились к многолетней войне. Потом один поклонился.
– Ваше высочество, – сказал он, приоткрыл двойные двери на узкую щель и шагнул внутрь. Раздались приглушенные дверьми голоса, но, вернувшись, гвардеец кивнул.
– Он встретится с вами, ваше высочество.
Оба взялись за ручки и раздвинули двери. Я завернулась в плащ и вошла.
Покои императора Кина была обставлены скудно, вопреки его титулу, из всех украшений – только несколько акварелей и карт на стенах. Стол, пара сундуков, шкафчик для свитков и низкий столик – вот и все содержимое комнаты. Ни одной вазы, статуи или ширмы, даже ни одной шелковой подушки на полу.
На столе лежали остатки трапезы, но императора нигде не было видно. Я стояла в одиночестве в центре циновки и сжимала кулаки, пытаясь изгнать чувство, что я шагнула прямо в логово льва. Но как бы глубоко я ни дышала, это не могло замедлить паническую барабанную дробь моего сердца.
– Ваше величество? – сказала я, прежде чем сумела придумать что-нибудь получше.
– Госпожа Отако. – Неровной походкой он вышел из другой комнаты. Единственный глаз оценивающе меня рассматривал. – Чего вы хотите?
Ни извинений. Ни объяснений. Ни сочувствия. Урок номер пять – боги никогда не ошибаются.
– Вашей наследницей буду я.
В отсутствие бровей ему было трудно показать свое удивление, но его губы раздвинулись в резком смехе.
– Серьезно? И с чего ты так решила?
– Потому что сегодня вы нажили много врагов среди северян. Если вы объявите наследником кузена Батиту, не позже чем через год начнется гражданская война, и вы это знаете. Вам нужен наследник, который объединит нацию, а не разделит ее, иначе Кисию захватят чилтейцы. Или еще кто-нибудь воспользуется вашей слабостью.
Его покрытые шрамами губы дернулись в усмешке.
– А ты, значит, не разъединишь нацию, дочь Катаси Отако?
– Я – Ц’ай. Именно вокруг этого, как вы сами сказали, я должна построить свой план. Третий урок.
На его лице вспыхнуло удивление, но тут же исчезло, сменившись горьким смехом.
– Ага, кое-кто наматывал на ус, но, к сожалению, это могло быть верным вчера или даже сегодня утром, до того момента, когда твой брат при всех придворных объявил себя гордым наследником Отако. Твой отец тоже любил называть меня узурпатором.
– Я – не мой брат. И не отец.
Сложив руки за спиной, он начал медленно расхаживать по комнате, и подол императорского халата полоскал по циновке.
– Это, безусловно, говорит в твою пользу, но скажи мне, Мико, ты и в самом деле собираешься убить меня, если я откажусь? Ну-ну, не стоит так удивляться. Я же был воином, прежде чем стал императором. Люди, у которых есть оружие, даже ходят по-другому, в особенности когда скрывают оружие.
Я откинула край плаща, словно штору, продемонстрировав два ножа за поясом.
– Они не для вас. После стольких покушений на мою жизнь было бы глупо не предусмотреть защиту, вы так не считаете?
– Если бы я хотел твоей смерти, то давно бы уже приказал тебя убить.
– Я знаю. – Я выросла с верой в то, что меня оберегает материнское влияние при дворе, и лишь оно одно, но Танака сегодня умер, и она была бессильна. Я проглотила комок в горле. – Когда вы подсылали к нам убийц, на самом деле вы не сильно старались, верно? Вы просто хотели запугать матушку. Хотели запугать нас.
Он прищурился, и лоб словно надвинулся на глаза.
– Ты унаследовала прозорливость своего деда Лана. А твоя мать – лишь его гордыню. Я не стал бы сожалеть, если бы у кого-то из убийц получилось, но это правда, я не особо старался. А потом и вовсе перестал, потому что вместо меня этим занялась твоя мать.
У меня перехватило дыхание.
– О чем это вы?
– Я о том, малышка Мико, что уже почти два года я не отправлял к вам убийц. Тот человек на постоялом дворе… Что ж, скажем так – твоей матери требовалось создать обо мне определенное представление, которое она могла бы с выгодой показать своим сторонникам-северянам.
Тот убийца на постоялом дворе. В доступном для посторонних месте. И в последний момент он убрал клинок. Я уставилась на императора Кина, и возражения так и не слетели с моих губ. Матушка всегда говорила, что готова на все ради достижения целей, но никто и представить не мог, что она способна устроить фальшивое нападение на собственных детей.
– Ее чилтейским союзникам понравилось это представление, – продолжил он, когда я так и не подобрала слова. – Ей всегда хорошо удавалось устраивать грандиозные спектакли, чтобы привлечь на свою сторону сердца и умы.
– Чилтейские союзники? Но… Это же вы планировали заключить мирный договор. Вы хотели выдать меня за доминуса Лео Виллиуса.
Прежде чем я успела закончить, император Кин покачал головой, а его улыбка стала почти сочувственной.
– О нет. Нет-нет-нет. Я хотел заключить договор, это так, но невозможно поддерживать мир, когда уже идет война. Ее война. Она пыталась одновременно избавиться и от меня, и от сторонников войны среди чилтейской Девятки. Ты была гарантией, что она расплатится с новыми союзниками, а Танака – подачкой северянам, когда она приказала им не сражаться с чилтейскими налетчиками. О да, и за этим тоже стояла она. Все ради того, чтобы внушить всем, будто я слишком ненавижу северян и не способен позаботиться о собственной империи. Будто я слишком стар. Слишком слаб. Не могу забыть обид. И что меня нужно уничтожить.
И он ей это позволил. Позволил матушке двигать свои фигуры, устраивать западни. И, несомненно, намеревался обратить это против нее. Но удар принял на себя Танака. Танака, впитавший все это, внимая каждому слову матушки, и выступивший за империю, которую любил. Мое сердце снова оборвалось, и по всему телу пошли трещины, от подметок сандалий до кончиков золотых шпилек. Это матушка его убила. Собственного сына.
Я смахнула слезу ладонью. Рядом с Танакой я ничего не значила.
«Ради брата ты должна воспользоваться этой возможностью. Другого пути нет».
– Сама понимаешь, Танака не оставил мне выбора.
Я подняла голову.
– Не оставил выбора? Вы могли бы…
Он поднял несуществующие брови.
– Мог бы что? Если ты хочешь править, то должна мыслить как императрица, – сказал он, и, хотя мне хотелось поверить в мягкость его голоса, по лицу было ясно, что голос лжет. – Если бы я арестовал Танаку, он стал бы поводом для мятежа. Если бы я не сделал ничего, он сидел бы сейчас на Алом троне, я был бы мертв, а чилтейцы воспользовались бы ошибками твоей матери. Надвигается война. Она давно уже грядет, и я к ней готовлюсь. Лишь я могу победить в этой войне. Твоя мать думает только о собственных страданиях. Какое бы влияние она ни приобрела при дворе за эти годы, лишь я вел в сражения армии Кисии. И только страх перед солдатом-императором до сих пор обеспечивал нам защиту.
Страх перед ним. Ему хватило лишь кивка. Один кивок, и мой брат погиб, а вместе с ним и моя мечта о свободе. Из гордости я проглотила слезы.
– Они научатся бояться и меня.
Император Кин сложил искалеченные руки за спиной и посмотрел на меня холодным оценивающим взглядом.
– И для этого уже есть причины. Один твой дед убил другого. Твой отец пытался спалить всю империю с помощью колдовства. Брат только что объявлен изменником, а мать сделала нас уязвимыми перед нападением, лишь чтобы навредить моей репутации военачальника – на единственной стезе, где она еще не сумела нанести мне удар. Видишь ли, Отако прославились не благодаря своей мудрости и чести.
– Я – не мой брат. И не отец, – повторила я. – И не мать.
– Да, но ты незаконнорожденная дочь изменника.
– Для кого-то изменника, а для кого-то героя. Вы как никто другой должны это понимать.
Он улыбнулся одними губами.
– Для кого-то безумец, а для кого-то пророк?
– Что-то в этом роде.
Он снова посмотрел на меня, в единственном глазу полыхало пламя. Я выдержала его взгляд, хотя мне и хотелось отвернуться, не сдвинулась с места, хотя мне хотелось убежать, и слегка улыбнулась, хотя мне хотелось вцепиться ему в глотку. Не время горевать. Не время мстить. Пока еще не время.
– Как повезло бы Лео Виллиусу, если бы ты влюбилась в него, а не желала ему смерти, – наконец сказал он.
– Я не желала ему смерти. Мне просто не хотелось, чтобы меня отослали. Здесь мой дом. Моя империя. Я всю жизнь буду служить Кисии, а не Чилтею.
Его губы тронула улыбка, и мое сердце забилось с новой надеждой. Надеждой, за которую я себя ненавидела. Что бы ни устроила моя мать, этот человек убил моего брата.
Еще не время.
– Что ж, Мико Ц’ай, – сказал он. – Твое предложение… звучит интересно.
Я отметила, каким именем он меня назвал.
– Интересно?
– Надеюсь, ты простишь меня за то, что я не успел его как следует обдумать. Возможно…
В коридоре раздались шаги, и я чуть не закричала, чтобы посетитель убирался. Император слушал меня и разговаривал как с равной, его слова слой за слоем срезали фальшь. В моей душе только что загорелась надежда на новое будущее, но через секунду двери открылись и на пороге появилась матушка с почерневшим луком в руках. Гвардейцы не помешали ей приложить стрелу к тетиве.
Император Кин раскинул руки в приветственном жесте.
– Как поэтично, – сказал он. – А я думал, его закопали.
– Нет, но скоро так и будет, – отозвалась она, глядя только на императора. – Танака был моим сыном!
– Но не моим.
Она взвыла, и лук затрясся в ее руках, а по щекам хлынули слезы.
– Мне следовало сделать это много лет назад, – сказала матушка, готовясь выпустить стрелу.
С такого расстояния она могла даже не целиться.
– Мне тоже. Капитан!
Открылась дверь в спальню Кина, и оттуда высыпали шестеро императорских гвардейцев, хрустя ногами по тростниковым циновкам. Двое молча вскинули луки, не дрогнув, когда нацелились на императрицу, а остальные положили ладони на рукоятки кинжалов.
– Бросьте лук, ваше величество, – сказал капитан Лассель, как будто обращался к расшалившемуся ребенку.
За этим требованием стояло много невысказанных обвинений. Угроза императору – это государственная измена. Наказание за измену – казнь. Даже для императрицы.
Если бы я могла прожить это мгновение еще раз, то заметила бы, как эти мысли пробегают за ее веками, заметила бы тот момент, когда горе пересилило все остальное. Матушка крепче сжала лук, так что побелели пальцы. И снова мое будущее оказалось под угрозой. А еще секунду назад император Кин прислушивался ко мне.
– Нет! – закричала я и бросилась вперед, не успев даже помолиться, чтобы никто из гвардейцев не попал в меня.
Кто-то не удержался и выстрелил, бумажная панель с треском разорвалась как раз в тот миг, когда мы повалились на пол. Но боли я не почувствовала, я ощущала лишь, как матушка барахтается в шелках, пытаясь освободиться.
– Глупая девчонка! – зашипела она, отталкивая меня, но тут другая рука дернула меня и подняла на ноги.
– Не прикасайтесь ко мне, капитан! – рявкнула матушка. – Я ваша императрица.
– Вы должны пойти с нами, ваше величество, – сказал капитан.
Я восстановила равновесие, но все труды Инь пошли насмарку, выбившиеся локоны щекотали мне щеки.
Матушка рассмеялась.
– Пойти с вами? Чтобы вы меня заперли? – По ее щекам текли слезы, она как будто уменьшилась в размерах и тряслась от ярости. – Он убил моего сына! – Она ткнула пальцем в его величество. – Своего наследника! Вот где настоящая измена.
Ее белокурые волосы рассыпались в беспорядке, падая на влажные губы, и, хотя матушка утратила привычную статность, выглядела она еще более устрашающе. Капитан Лассель и его гвардейцы стояли между ней и императором Кином, но их как будто не существовало, так напряженно взирали друг на друга император и императрица Кисии, без жалости, без прощения, в их глазах горели только боль и злость.
– Матушка, – сказала я, неуверенно шагнув к ней. – Не делайте этого. Танака…
Имя моего брата послужило спусковым механизмом. С воплями и брызжа слюной, матушка бросилась на барьер из гвардейцев, царапаясь и брыкаясь, так что ее ноги запутались в шелке.
– Мой сын! – яростно взвыла она. – Ненавижу тебя! Ненавижу! Ты забрал у меня всех – мать, отца, братьев. Я хочу, чтобы ты умирал медленно, а я наслаждалась бы каждым мгновением.
Гвардейцы преградили ей путь, не отреагировав на ее проклятья.
– Прошу тебя, мама…
С последним завыванием она осела на колени и начала раскачиваться взад-вперед, прижав руки к груди, словно укачивает ребенка, которого никогда больше не сможет обнять. Это зрелище разрывало мне сердце. Она всегда больше любила Танаку. Она попыталась продать меня чилтейцам в обмен на армию, чтобы обеспечить его будущее, даже рискуя развязать войну. Но императрица все-таки была моей матерью.
– Пожалуйста, не надо, – сказала я. – Мы можем…
Она прыгнула, как златокудрый волк, и влепила мне пощечину, отбросив меня назад. Щеку ожгло болью.
– Как ты смеешь вставать на его сторону? Ты ничего не знаешь! Ничего! Если бы не ты, он уже был бы мертв!
– А если бы не ты, Танака был бы еще жив!
Я прикрыла рот рукой, как будто могла запихнуть слова обратно, но было слишком поздно.
У нее отвисла челюсть, но, прежде чем матушка успела ответить, в коридоре снова раздались шаги и в открытой двери появился генерал Рёдзи, а за его спиной еще четверо гвардейцев.
– А, Рёдзи, удивлен, что вы так задержались, – сказал император Кин из-за стены гвардейцев. – Пытаетесь загладить свою вину за то, что подчинились моим приказам? Мальчишку вы этим не вернете. Как и не заставите ее любить вас, хотя вы определенно это заслужили после стольких лет преданности.
Генерал Рёдзи пропустил его слова мимо ушей и посмотрел на капитана Ласселя – врага в таком же мундире.
– Отойдите, капитан, – сказал он. – Таков мой приказ.
– Боюсь, я подчиняюсь напрямую императору, генерал, – ответил тот. – Его императорское величество – главнокомандующий кисианской армии.
– Был им, пока не предал собственный народ.
– Здесь есть только один изменник.
– Генерал Хаде Рёдзи, – заговорил император Кин из-за спин гвардейцев. – С этой минуты вы отстранены от должности командующего императорской гвардией. Генерал Лассель, арестуйте ее величество, даже если вам потребуется ради этого убить пятерых изменников.
– Есть, ваше величество.
В голосе Ласселя слышалось удовлетворение, но когда он шагнул к моей матери, ее взгляд скользнул к гвардейцу рядом с Ласселем. Видимо, Лассель тоже это заметил. Он начал поворачиваться, и меч вонзился ему в бок, а не в спину. С беспощадной твердостью гвардеец провернул клинок и выдернул его. На циновку плеснула кровь.
– Он нужен мне живым! – выкрикнула матушка, когда в схватку ринулся генерал Рёдзи. – Уйди с дороги, Мико. Это не твое дело.
– Нет! – Я шагнула к Рёдзи, но обратилась к матушке. – Вы меня не слушаете. Вы не можете его убить. Не можете арестовать. Вы сговорились с чилтейцами, но разве хотите, чтобы они нас уничтожили? Кисия нуждается в нем, матушка.
– Кисия никогда в нем не нуждалась, – огрызнулась она, брызжа слюной. – Он просто заставлял всех так думать. А теперь он зашел слишком далеко, и его правлению пришел конец. Как и его жизни.
– Вы не удержите империю такими методами, – сказала я.
– Он не твой отец.
– Я знаю.
– Он убил твоего брата!
– Я знаю.
За моей спиной император Кин сипло дышал сквозь изуродованные губы. Я никогда не думала, что встану между ними. Даже вообразить не могла.
– Если ты встанешь на его сторону, для меня ты умерла, – сказала матушка. – И не думай, что я шучу. Отойди, Мико.
– Нет.
Ее губы сжались в мрачную линию.
– Арестуйте их обоих.
Как и в тронном зале, генерал Рёдзи на мгновенье замер, но лишь на мгновенье, скользнув по мне взглядом, словно не потратил многие часы, обучая меня искусству владения мечом, кинжалом и луком, словно никогда не оберегал меня, словно я была никем.
– Да, ваше величество.
У Рёдзи было больше людей, но за его спиной находился целый замок, нужно лишь пробить путь к двери. Крепче схватив потной ладонью кинжал, я не сдвинулась с места, наблюдая за приближением генерала.
– Уведите отсюда его величество, – сказала я, не поворачиваясь, в надежде на то, что коварное влияние матушки не распространилось и на других гвардейцев императора.
За моей спиной зашуршали по циновкам сандалии, и я бочком передвинулась к двери, как единственный живой барьер между враждующими сторонами, при этом поглядывая на Рёдзи – осмелится ли он на меня напасть.
– Если вы думаете, что я не стану сопротивляться, то вы глупец, – сказала я, пытаясь оттянуть время. – А если думаете, что она готова смириться со смертью обоих детей, то глупец вдвойне.
– А если вы думаете, что сумеете его защитить, то вы еще глупее меня, ваше высочество, – отозвался он, повторяя мои шаги, а гвардейцы за его спиной облизывали губы, косясь то на меня, то на императора. – Думаете, здесь только мы? Он сумел показать свою власть в тронном зале, но не сможет отсидеться здесь. Правосудие свершится.
Мы оказались у двери, и я шагнула назад, в проем. Император Кин крикнул, призывая гвардейцев.
– Да, оно должно свершиться, – согласилась я. – Но в свое время. И не ценой империи.
В коридоре раздался топот бегущих ног.
– Прощайте, генерал.
Его губы изогнулись в подобии усмешки, а за моей спиной возникла драка. Я не смела обернуться, не рискнула бросить хоть один взгляд, когда генерал Рёдзи и его люди последовали за мной по коридору, обнажив мечи.
– Он не покинет замок живым, Мико, – сказала матушка, идущая рядом с Рёдзи. – Смирись с неизбежным. Не позволяй ему тебя одурачить, как он одурачил Танаку.
– Одурачил Танаку? Это ведь вашу античилтейскую пропаганду он впитал и выплеснул обратно. Это вы нашептывали ему о славе и о священных правах Отако на престол.
Пытаясь сдержать слезы, я пятилась по коридору следом за Кином, и до меня доносился лязг стали, короткие вздохи и уханье, треск ломающихся перегородок и грохот падающих на пол тел. Я пятилась, а генерал Рёдзи шел вперед, шаг за шагом, я держала перед собой кинжал, не подпуская генерала ближе, и старалась не запутаться в подоле величественного траурного платья.
– Вы не сможете идти так до ворот замка, – сказал генерал Рёдзи с суровым и непроницаемым выражением лица. И я считала его своим союзником! – Уйдите с дороги.
– Нет.
Мы прошли мимо замкового гонга. Если он прозвучит, то соберутся все – лорды и придворные дамы, советники и секретари, все гвардейцы, не стоящие в карауле на стенах. Молоток висел рядом. Никому не дозволялось его трогать без приказа императора, но это сейчас была самая меньшая из моих проблем.
Я сдернула молоток с крючка, но, когда замахнулась, матушка бросилась наперерез. Она попыталась вырвать молоток у меня из руки, а я выдергивала его обратно.
– Какая же ты дура, – рявкнула она. – Думаешь, можно верить хоть одному слову этой змеи?
– А могу ли я верить вашим словам? – Я попыталась вырвать у нее молоток. – Вы обвинили его в чилтейских налетах, которые сами же организовали. Обвинили его в браке, который сами же устроили. Вы наняли того убийцу на постоялом дворе. Сколько еще лжи вы приготовили? Вы даже притворились больной, чтобы вызвать жалость, и я пожалела вас, матушка, вы это знаете. Именно ваш заговор погубил вашего сына, которого вы любили больше всех на свете, вините в его смерти только себя.
Все еще борясь за молоток, я пнула гонг ногой, и деревянная подошва сандалии выбила резкую ноту, разнесшуюся по коридору. Я выдернула молоток из ослабевших рук матушки и с силой ударила по гонгу, колотила по нему снова и снова, выбивая не степенный ритм, а паническую тревожную дробь, в которой утонули все остальные звуки. Когда звон затих, я ткнула молотком в сторону матушки, в ее багровое лицо со слезами в глазах.
– Вас поддерживает гвардия, но как насчет придворных? – сказала я. – Как насчет императорских советников? Секретарей? Слуг? Вы хотите, чтобы все стали свидетелями вашей попытки устроить переворот?
Мама и Рёдзи что-то прошептали друг другу, а замок тем временем пробуждался от дремы, склонив стоящих на пути императора гвардейцев к вынужденному перемирию.
– Что ты делаешь? – спросил из-за моей спины император Кин.
Не поворачиваясь, я ответила достаточно громко, чтобы слышали все:
– Здесь повсюду глаза и уши – гвардейцы и слуги, простолюдины и лорды. Что бы мы ни делали, кто-нибудь нас видит. А сейчас мы хотим, чтобы нас видели. – Я подчеркнула слово «мы», хотя и больно было его произносить. – Нет ничего необычного в том, что император Кин Ц’ай решил выйти в город. Может быть, ему просто нужны провожатые.
На мгновение все затаили дыхание, а потом заговорил император Кин:
– Идем, Мико. Прогуляйся со мной к святилищу, чтобы почтить имя твоего брата.
– Да, ваше величество.
Я бросила молоток и повернулась спиной к матушке, надеясь, что она не воспользуется моментом, чтобы ударить в спину.
Клинок не рассек мои лопатки и не вонзился в бок, меня не проткнула стрела, а на голову не обрушилась дубина, вслед не донеслось даже слов. Я ушла вместе с человеком, которого называли узурпатором. На полу истекали кровью с десяток мертвецов, сохранивших ему верность, но император Кин не остановился. Его величество шагал по коридору с уверенностью, которой я не видела в нем многие годы, почти с совершенно прямой спиной. Перед ним шли гвардейцы, а сзади – я.
Из дверей и коридоров по всему замку появлялись придворные, один незнакомый лорд даже не натянул одежду, так спешил на зов гонга. Никто не спросил его величество, куда он направляется или зачем их созвали, все кланялись, когда он проходил мимо, а многие последовали за нами. Матушка тоже, но где-то на полпути генерал Рёдзи исчез. Возможно, у него есть еще какой-то план, и это меня беспокоило. Нам нужно выбраться из замка.
Залитый светом фонарей коридор наполнился голосами любопытных. С верхней площадки узкой лестницы на нас взирала кучка слуг – горничные и трубочисты, лакеи и повара, даже нескладный подмастерье кузнеца. При виде императора они застыли, а потом стали кланяться, столпившись в узком проходе.
– Оставьте свои занятия, – сказал Кин, на мгновение остановившись, чтобы обратиться к простонародью. – Нужно почтить принца Танаку достойной процессией. Идемте с нами.
Охая и перешептываясь, они смешались с придворными, а император Кин Ц’ай, именуемый Кином Первым, шагал по коридору, и его халат закручивался при каждом шаге.
Начиная с верхних этажей и дальше по широкой лестнице, все больше и больше людей присоединялось к императорской процессии, все шли со склоненными головами и молчаливыми молитвами. Мое сердце разрывалось при мысли о том, что они думают, будто отдают дань Танаке, хотя на самом деле спасают жизнь императора.
К тому времени, когда мы вышли из замка, главный вестибюль был набит людьми, все молчали, лишь шуршала одежда, кто-то покашливал или чихал, шаркали подошвы по камню.
Хотя солнце давно село, фонари заливали маленький двор светом, и за внутренними воротами императорского святилища приглушенные голоса затянули песню. Сложенные для Танаки молитвенные записки вели нас как по нарисованной дороге, и несмотря на поздний час знатные семьи и богатые купцы из города до сих пор приносили новые. Однако в открытых воротах стоял генерал Рёдзи, словно валун, преграждающий путь реке скорбящих, и десяток его гвардейцев.
– А, Рёдзи, – произнес его величество, когда спустился по лестнице и пересек двор. Гладкие от времени камни мощения еще хранили дневное тепло. – Мне не нужен вооруженный эскорт в этом паломничестве.
– Паломничестве, ваше величество?
За нами из замка высыпали другие люди, молчаливые свидетели исторических событий.
– Да, Хаде, к Куросиме, чтобы оплакать потерю принца Танаки.
Мышцы на лице генерала напряглись, все до единой, он стиснул пальцы, хотя и не схватился за рукоять меча. Несомненно, матушка приказала ему сделать так, чтобы ни я, ни император не выбрались из замка, но как он сумеет противиться императору на глазах у стольких людей?
– Оседлайте мою лошадь. И лошадь ее высочества.
Все зашло дальше, чем я планировала или даже предполагала. Матушке следовало ко мне прислушаться. Не стоило выкручивать мне руки. Он был готов назначить меня наследницей. Все было бы так просто, такое элегантное решение.
– Ее высочество, похоже, предугадала, что ей понадобится лошадь. Она уже оседлана, – сказал Рёдзи и как будто заскрежетал зубами при этих словах. – Хотя, пожалуй, паланкин лучше подходит для такого торжественного паломничества.
Его взгляд переместился за мою спину. На лестнице стояла матушка в окружении коленопреклоненных слуг. Ее освещенные сверху волосы напоминали бушующее на голове пламя.
– Оседлайте Року, – приказал Кин. – Не оспаривайте решений своего императора.
Рёдзи поклонился, хотя и не так низко, как следовало.
– Разумеется, ваше величество. – Не поворачивая головы, он добавил: – Тастан, вели конюхам оседлать коня его величества.
– Есть, генерал.
Губы Рёдзи тронула фальшивая улыбка.
– Мы не заставим вас долго ждать, ваше величество, – сказал он. – Позвольте мне забрать у вас лук. Вы же не собираетесь идти с ним в паломничество.
Я и не осознавала, что император держит лук, это не просто игра теней.
– Я взял лук для его наследницы, – сказал император так громко, что наверняка услышала и матушка. Он протянул лук мне. Я без размышлений взяла лук и сомкнула пальцы на его гладкой поверхности. – Кое о чем никогда нельзя забывать.
Через открытые двери замка стекались новые придворные. Хотя я знала почти всех, но сейчас все лица расплывались, я не могла сосредоточиться ни на одном. Руки нервно потеребили тетиву почерневшего лука.
Вероятно, генерал Рёдзи это заметил, потому что нарушил напряженное молчание:
– Аккуратней с ним, ваше высочество.
– Почему?
– Потому что он когда-то принадлежал Катаси Отако. Кое-кто говорит, что луку передалось все зло этого человека.
Явно не слова сторонника Отако, и все же… Его взгляд переместился на матушку.
Из конюшни выбежал конюх с двумя лошадьми в поводу, но генерал Рёдзи не сдвинулся с места.
– Отойди, Хаде, – приказал его величество.
– Не могу.
– Тогда снова прибегнем к тому же способу. – Император заговорил громче, чтобы все слышали. – Генерал Хаде Рёдзи, с этой минуты вы отстранены от должности командира императорской гвардии. Пока не назначен новый генерал, его обязанности будет исполнять капитан Лин. – Снова понизив голос, его величество прошипел: – Я давно хотел это сделать. Тебе следует помнить, что я тебя возвысил, но я же могу и сбросить вниз. А теперь отойди, мне нужно пройти.
– Нет, ваше величество. Вам нужно уйти.
Генерал Рёдзи шагнул к императору, вскинув клинок, и нацелился в грудь императора, чтобы распороть его сверху вниз, повредив самые важные органы. Но Кин с неожиданной прытью повернулся, и меч лишь царапнул его.
На мгновение все замерли, только между императором и генералом капала кровь, а потом началась неразбериха. Забегали гвардейцы. Кто-то крикнул: «Измена!» А другой выкрикнул имя Танаки, и в мою сторону, кружась, полетел клинок. Я пригнулась. Клинок чиркнул по моим волосам, я выпрямилась, выдергивая из скрытых ножен кинжал. С черным луком в одной руке и кинжалом в другой, я шагнула к императору, раскинув руки.
– Хватит! Мама! Сначала тебе придется убить меня!
– Хватит!
Все замерли, и гвардейцы с поднятыми мечами и тяжело дыша уставились на стоящую на лестнице фигуру. Матушка подняла руку.
– Кин Ц’ай предал империю, которой обещал служить. Уже больше тридцати лет на троне сидит узурпатор, но сегодня этому придет конец, мы вернем Отако на Алый трон, – сказала она на глазах у сотен свидетелей. – Отойди, Мико, нужно свершить правосудие над человеком, который прервал божественный императорский род.
Я встала между ними, и все глаза обратились на меня, все затаили дыхание, когда я встретилась взглядом с матушкой поверх голов зрителей. Я стояла перед императрицей, которая продала не только меня, но и всю империю ради своего сына, а позади меня был император, который мог бы спасти Кисию от неизбежной войны.
Когда я покачала головой, меня слепили слезы.
– Нет. Не этого хотел Танака. – Хотя именно этого он и хотел. – Тастан, приведи наших лошадей.
– Отойди, Мико, – со сталью в голосе сказала матушка.
– Таким путем вы не добьетесь своего, – прокричала я в толпу. – Это дорога к войне, и если вы собираетесь драться на двух фронтах, то все потеряете. Не вы ли учили меня, что правильный выбор редко бывает легким?
Матушка подобралась и, гордо стоя наверху лестницы, выглядела именно так, как подобало для роли, которую она играла.
– Арестуйте узурпатора, генерал Рёдзи, – сказала она, похоже, не беспокоясь о том, сколько человек услышат ее мстительный приказ.
– Если вам нужен он, – откликнулась я, – придется начать с меня.
– Давайте же, генерал! – прозвенел голос матушки, решительно и без колебаний.
Я снова оказалась между генералом и императором. Рёдзи подошел ко мне, мрачный и в брызгах крови.
– Вы еще можете передумать, ваше высочество. Вы не понимаете, что здесь происходит.
– А вы ничего не понимаете, лишь слушаете то, что вам вливает в уши моя мать, – огрызнулась я, выставив кинжал.
Он раскинул руки, давая понять, что не хочет причинить мне вреда, несмотря на меч в руке. Столько раз по утрам мы вместе тренировались, я столько раз атаковала его с деревянным мечом, столько выпустила стрел, столько детских обид вывалила на его голову, но сейчас мы были не на утренней тренировке во дворе. Если я отступлю, император Кин умрет. Если я не сойду с места, он выживет. И Кисия уцелеет. Та Кисия, которой мы с Танакой хотели править вместе, не разделенная прошлым.
Пока матушка не нашептала Танаке то, что изменило его судьбу.
– Нет, – сказала я надтреснутым голосом. – Я не буду править с ненавистью и мыслями о мести.
– Он убил Танаку.
– Я знаю! – выплюнула я, крепче сжав рукоять кинжала, чтобы рука не тряслась.
По моим щекам текли слезы, но я не пошевелилась.
– Ей это с рук не сойдет, Хаде, – заговорил у меня за спиной Кин, куда спокойнее, чем я. – Ты это знаешь. От горя она решила действовать открыто, но народ не смирится с ее изменой. Мико верно говорит.
– А вы всегда лжете, – огрызнулся Рёдзи, и его губы раздвинулись почти в волчьем оскале, обнажив зубы. – Я не буду сражаться за человека, который втоптал в грязь свои клятвы и свое имя, и все остатки чести, которой когда-то обладал.
– Но готов сражаться за женщину, которая думает лишь о своей божественной крови, а остальных использует или продает? Интересно, что станет с тобой, когда ты больше не будешь ей полезен?
Дрожащий конюх шагнул вперед, чтобы помочь императору Кину сесть в седло.
– Чего вы ждете, генерал? – пронзительно закричала матушка с лестницы-трона. – Не дайте им сбежать!
Лицо генерала превратилось в маску, и он бросился вперед. Схватил меня за руку, но когда попытался оттащить в сторону, я бросила лук и вытащила из ножен второй кинжал. Я столько раз колола генерала Рёдзи тупым тренировочным мечом, но не была готова к тому, как нож прорвет ткань и кожу и глубоко войдет в тело из плоти и крови, словно в кусок мяса.
Рёдзи выронил меч и схватился за порез на руке. Я тут же взяла черный лук и вскочила в седло.
– Остановите изменников! – выкрикнул генерал Рёдзи, когда я натянула поводья. – Не дайте им покинуть замок!
– Вперед! – разорвал поднявшийся шум голос Кина, когда верные императору гвардейцы отозвались на призыв командира Лина и попытались встать в круг, отгородив нас от кровавой бойни. Враги в одинаковых мундирах вспарывали друг другу животы, как делали в долгие годы раздирающих страну междоусобиц.
– Мико! Едем!
Копыта Сидзо зацокали по камням, утонув в лязге клинков, криках и визге аристократов, оказавшихся в ловушке посреди схватки. Матушка не сдвинулась с лестницы и смотрела не на драку, не на меня, а на человека, мчащегося на вороном жеребце через внутренние ворота. По тревожному звону гонга они начали закрываться.
– Беги! – выкрикнул генерал Рёдзи, вдруг вынырнувший из неразберихи, и плашмя шлепнул мечом по крупу Сидзо.
Лошадь заржала и перешла с шага на галоп, так что я ничего не могла сделать, только крепче обхватить ее коленями. Я обернулась лишь раз, но уже его не увидела. Не увидела матушку. Я увидела только спину командира Лина, прикрывающую нас с тыла, и копье, появившееся из груди гвардейца. Он затрясся, как заколотая свинья, копье выдернули, и из раны хлынула кровь. Солдат мгновение стоял прямо, словно по привычке, но тут же рухнул, а убийца исчез в гуще сражения.
Я не думала, что можно обрадоваться при виде кисианского города, но вздохнула с облегчением, когда из-за деревьев появился Кой.
Город с высокими каменными стенами напоминал тюрьму, однажды войдя в которую больше никогда не сбежать. Несмотря на свою решительность, теперь, опираясь на толстый ствол извилистого старого дерева с неизвестным названием, я никак не могла отбросить сомнения – слишком много историй довелось мне слышать об этом месте.
Лео шел слегка позади, но, когда поднялся вровень со мной, тоже остановился, глядя вниз со склона холма – туда, где городская стена очерчивала четкую грань между лесом и цивилизацией. Город выплескивался за свои стены в южную сторону, но не в северную – это было бы как просить чилтейцев прикончить тебя во сне.
– Не такой большой, как я ожидал, – сказал Лео Виллиус, осматривая город.
По дороге внизу сновали взад-вперед люди, словно день был самый обычный, ничем не отличался от остальных.
– Не такой большой, как ты ожидал? – удивилась я. – Он огромный.
– Мой отец отзывается о Кое так, что можно подумать, будто его зубчатые стены касаются облаков. Город Кой, великий и неприступный, с еще более неприступным замком. Лишь великий герой мог бы приступом взять эту крепость.
– Уверена, если бросить на штурм достаточно солдат, можно взять что угодно.
Его светлость не отрывал взгляда от замка. Многочисленные наружные башни были увешаны алыми флагами, словно кровь заливала камень.
– Философ Антицин как-то попытался рассчитать, сколько солдат на это потребуется.
– Неужели? И сколько?
– Прежде чем нежеланный гость войдет в тронный зал Коя, умереть должны будут более десяти тысяч.
– План, наверное, заключался в том, чтобы сложить кучу трупов и карабкаться по ней вверх?
Лео Виллиус бросил на меня очередной неодобрительный взгляд.
– Если бы это было так просто. Его план был достаточно сложен, почти невозможен для исполнения. Лучше просто послать одного человека. – Он напыщенно поклонился. – Забавно, что мои враги тоже наняли всего одну женщину.
– Прекрати разговаривать так, будто мы с тобой оба блаженные, Божье дитя, – произнесла я и указала на город. – Каковы бы ни были твои планы, я здесь не для того, чтобы помогать тебе, у меня есть свои. Я довела нас сюда, и никто не умер, так что…
– Да, правда, я едва не умер. Те грибы оказались ошибкой. А еще ящерица прошлой ночью… – Он поморщился, но глаза смеялись. – Ты, должно быть, очень хорошая шлюха, потому что наемный убийца из тебя ужасный и повар еще хуже.
Нож сам прыгнул мне в руку, и веселье его светлости улетучилось, когда клинок кольнул его шею. Глаза Лео Виллиуса округлились, но проклятая гордыня помогла ему устоять.
– Я никогда тебе не говорила, что я шлюха. Ты опять вытворяешь то, чего, сам знаешь, делать не следует.
Он молчал, лишь глаза едва заметно блеснули.
– И запомни, как только ты станешь просто надоедливым, а не полезным, ты узнаешь, насколько плохой из меня наемный убийца. – Я убрала нож. – А теперь давай двигаться, пока меня не стошнило от одного вида этого проклятого места.
– Как прикажете, ваша шлюшность. – Он пошел вперед, но через несколько шагов опять оглянулся. – Или надо называть тебя «ваше душегубство»? Шлюшегубство!
В ответ я зарычала и толкнула его. Он со смехом двинулся вперед по извилистой дороге, ведущей из леса к городу. Не считая нас, на ней не было ни души, а дорогу на юг заполняли телеги, торговцы, путешественники и даже ярко разукрашенный экипаж кисианского священника.
– Путь к границе должен быть более оживленным, – сказал Лео, словно решив, наконец, подтвердить серьезность своих намерений. – Кой – один из самых крупных торговых постов.
– Засада на доминуса Лео Виллиуса могла отвратить людей от поездок, согласен? Как они обрадуются, узнав, что это была просто ужасающая ошибка и ты все же жив. Можешь взять в жены принцессу, и все будут жить долго и счастливо.
– Это же Кисия.
– Верно подмечено.
Прекратив жаловаться на свои усталые ноги, его светлость стал уже не таким плохим спутником. Научился даже разводить костер, получал извращенное удовольствие от вещей, для простого народа обычных, и даже обагрил свои благородные руки кровью, когда я в последний раз изловила кроликов.
Я уже тысячу раз пыталась сделать глубокий вдох, восхитительно полный, растягивающий легкие до предела, но не получалось, на груди как будто лежала тяжесть.
Становилось все хуже.
На дорогу мы вышли за полмили от городских ворот, кроме нас, на северном проселке не было никого, лишь один чилтеец гнал пару мулов к границе. Лео кивнул ему, но если надеялся на знак признательности, его ждало разочарование. Торговец только оглядел нас с головы до ног из-под широких полей шляпы. Мы не встретили никого с тех пор, как избежали засады, не видели ни города, ни деревни, ни даже одинокого отшельника из тех, что обитают в лесу. Мы попробовали постирать одежду в одном из множества ручейков, вот только с кровью, грязью и потом, что льется с каждого в разгар жаркого лета, мало что можно было сделать. Мы остались грязны, и от нас воняло, а, что хуже всего, Лео отрастил бороду. Во всяком случае, ему нравилось называть это бородой, и он часто поглаживал свою редкую поросль.
Хмыкнув в ответ, погонщик мулов продолжил свой путь.
– Ты не слишком похож на Божьего человека, – сказала я. – А на сына иеромонаха – и вовсе нет.
– Бога наш внешний вид не волнует.
– Жаль, что здесь его нет, подтвердил бы у ворот твою личность.
– Не волнуйся, нас впустят.
Надвратная башня Коя нависала над дорогой, словно разгневанная матрона над непослушным ребенком. Амбразуры смотрели прямо на нас, флаг империи болтался, как залитый кровью хозяйский фартук. А единственный вход (или выход) пролегал между ее ног.
На посту стояли двенадцать стражей, половина в скромной форме городских гвардейцев, а другая в императорских цветах. Всех желавших пройти останавливали, требовали бумаги, рылись в поклаже, у кого-то даже вышвыривали содержимое на горячие от солнца камни дороги, под сердитым взглядом матроны-башни.
У нас не было ничего, кроме моих ножей, деревянной миски Лео, голодного урчания в животах и отчаянной потребности вымыться. Ни бумаг, ни денег, чтобы подкупить караульных. Тем не менее Лео шагал к воротам с таким достоинством, что несколько проезжих бросили пререкаться со стражей и уставились на него.
– Документы, – потребовал один из городских гвардейцев и шагнул вперед, протянув к Лео руку.
– У меня их нет. – Голос Лео прозвучал чересчур культурно для его вида. – Были, но пропали при нападении на мой экипаж.
Гвардеец захохотал, и к нему присоединился один из его товарищей.
– Это надо же, – сказал он. – Бедолага потерял свои документы. В экипаже! Для такого, как ты, уж слишком изысканно. – Он бросил взгляд за плечо Лео, на меня. – Это что, твоя мамаша? Она может в любое время прокатиться в моем экипаже.
– Нет, она – мой телохранитель, – с неизменным спокойствием отозвался Лео.
– Вот как, телохранитель?
– Да. Мое имя – доминус Лео Виллиус, я наследник его святейшества иеромонаха Чилтейского, благословенного пред Единственным истинным Богом. Принц Танака устроил нападение на мою карету, но убить меня не удалось, и я здесь, чтобы предложить ему возможность завершить начатое.
Внезапно наступила тишина, караульные застыли. Наконец пронесшийся по толпе шепот заставил их шевелиться, и вперед выступил императорский гвардеец.
– Принц Танака мертв, – безучастным голосом произнес он. – Казнен. За то, что убил тебя.
Меня охватила паника, я отпрянула, а поток ругательств остановило только прикосновение Лео к моей руке.
– Нам очень прискорбно слышать о кончине принца, – произнес он, не отпустив меня, даже когда делал другой рукой знак Единственного истинного Бога. – Приношу соболезнования императорскому семейству.
– Лео, – прошептала я, оборачиваясь в надежде, что никто другой меня не услышит. – Лео, напрасно ты это затеял.
Не обратив внимания на мои слова, он добавил:
– Буду очень признателен, если вы предоставите мне эскорт.
Гвардеец окинул взглядом собравшуюся толпу – все шептались, указывая на нас, – а затем подозвал одного из своих людей.
Подчиненный шагнул к нему.
– Капитан?
– Проводи этих двоих в замок, – приказал капитан, продолжая внимательно смотреть на толпу. – Захвати с собой четверых, и не выпускайте их из вида. Но сначала проверь, есть ли у них оружие.
– Капитан, но он не может быть доминусом Виллиусом. Его величество не…
– Не твоего ума дело, Ковако, рассуждать о том, что может или не может его величество. Твое дело – исполнять что приказано. Нужно убрать их отсюда прежде, чем они устроят тут представление. И пусть кто-то другой это разгребает, нам за такое не платят.
Гвардеец поклонился.
– Есть, капитан.
Я едва не пустилась бежать, когда гвардеец взял два ножа, которые я протянула, и проверил, не припрятаны ли другие. В этом месте я не слышала зов мертвецов, зато слышала, как перешептываются живые, замечала, что охранники переглядываются и не выпускают из рук оружия. Ощетинились, словно испуганные собаки, – значит, могут наброситься.
В паланкине воняло потом, рисовым вином и спертым духом благовоний – одним словом, воняло Кисией. В свой первый визит в эту страну я жила в доме гейш в Лин’я, чай разливала скверно, а на флейте играла и того хуже. Но хотя остальные девушки надо мной посмеивались и швыряли в меня всякую дрянь, обзывая «молочной мордой», я завлекла нужного мужчину и оставила им ужасный дар – его труп. Для полного впечатления не хватало только запахов чая и спермы, впрочем, ни один из них я не жаждала вдохнуть.
Лео морщил нос от вони, но теперь вольготно развалился на подушках сиденья и вытянул ноги, чтобы занять побольше места. Я не реагировала на его мольбу о внимании.
– Так намного лучше, чем идти пешком, – сказал он, когда я не клюнула. – Может, я даже привыкну.
– А тебя разве не возят повсюду?
– И куда возить? Я не хожу на базар, не бываю на приемах или в борделях, даже не посещаю турниров на Ленте.
Мои мысли неслись вперед, к замку и к тому, что ждет нас там, но его слова привлекли мое внимание.
– Я видела тебя повсюду. Ради твоего благословения толпами собирался народ.
Он помедлил и крепко сжал губы, подбирая слова.
– Да, конечно. Но выйти к народу во имя Бога – это совсем другое.
Весь остаток пути мы молчали, и мои мысли снова побежали вперед.
Пока мы продолжали путь через Кой, вокруг плескался обычный городской шум. Но под звуками болтовни, выкриками продавцов, ревом животных и визгом детей несся скрытый поток напряжения и беды.
Принц Танака мертв.
Паланкин не остановился, пока мы не достигли ворот замка, угрожающе поспешно захлопнувшихся перед нами. Но, выглядывая сквозь просвет в шторке, я сумела рассмотреть и их, и тучи гвардейцев – куда больше, чем требуется для охраны закрытых ворот в мирное время.
Все держались настороженно, негромко переговаривались, оглядывая наш паланкин и город, словно опасались, что и то и другое вот-вот взорвется.
– Какой безрадостный город, – тихонько произнесла я, прерывая молчание. – И все это исходит от замка.
– Да. Император Кин казнил своего сына. Есть еще кое-что, но запутанное и странное, я пока не могу понять…
– Ты опять за свое, – я рассерженно посмотрела на Божье дитя в шелковистой тени. – А еще считаешь меня чудовищем.
Он не слушал меня – навострив уши, ловил каждый звук за потрепанными занавесями паланкина.
– Лео! Прекрати меня игнорировать. Я…
Гвардеец отдернул занавеску и сердито посмотрел внутрь, на нас. На его лбу каплями выступил пот.
– Ты их обыскивал?
– Да, коммандер. У женщины были при себе два ножа. У мужчины – всего одна миска.
«Как же, два», – усмехнулась я про себя, хотя знала, что
Командир опять окинул нас взглядом, проворчал что-то и отпустил занавеску.
– Закрепи занавески, а то вдруг они шпионы, а потом отворяйте ворота.
– Слушаюсь.
Чересчур многочисленная императорская гвардия зашуршала за шторами, расправляя и закрепляя крюками ткань. И когда та крепко натянулась, удобный, хоть и вонючий паланкин превратился в тюремную камеру без малейшей щели. Тяжелые шаги обошли вокруг, снова все проверив. Я была так же напряжена, как и стены нашей тюрьмы, и пыталась справиться с учащенным дыханием.
– Хорошо. Открывайте ворота!
– Открывайте ворота! – повторило приказ множество голосов за стеной.
Наконец внутри заскрипели механизмы, и пасть со скрипом распахнулась.
Рука Лео прикоснулась к моей, и я отпрянула.
– Кассандра? – произнес он, когда я забилась в угол. – Что с тобой?
В последний раз я оказывалась в таком тесном пространстве в шкафу одного старика-торговца, а его жена тем временем обшаривала всю комнату, после чего с визгом бросилась звать гвардейцев. Я едва не выскочила наружу и не прибила заодно и ее, лишь бы не оставаться в деревянной коробке без воздуха, но
– Кассандра?
Мы опять двинулись, и шум города сменился на угрюмое молчание замка.
– Как ты?
– Все нормально.
Я прикрыла глаза, стараясь сосредоточиться на движении паланкина. Я ничего не видела, но ощущала каждый поворот, чувствовала, как паланкин поднимается и опускается, узнавала по скользящим теням надвратные башни и арки. Голоса и шаги тоже просачивались сквозь шелк, становились громче и опять затихали, когда мы оставляли сторожевые посты позади.
Мне недоставало опыта, чтобы мысленно сложить все это в карту, но постоянные перемены звуков и направлений указывали на то, что замок Кой неприступен не из-за толстых стен, а из-за лабиринта внешних укреплений.
– Они всех гостей вот так вносят? – спросила я, когда паланкин полностью выровнялся и оказался на солнце.
Позади нас со скрипом закрылись ворота.
– Всех чужестранцев. Мой отец считает, что теперь лишь только для вида – карты этого лабиринта давно куплены у нуждавшихся в деньгах гвардейцев, однако эти знания не помогли решиться на штурм.
Скрип кончился, и после резкого толчка мы замедлили ход, носильщики тяжело выдохнули. Потом паланкин глухо стукнулся оземь.
– Выпускайте их.
Первая занавеска с треском отодвинулась, и не успел отойти гвардеец, как я вывалилась наружу. Он гаркнул на меня, но я просто свернулась на теплых камнях и жадно хватала ртом воздух, словно он во всем мире последний.
– Поднимайся.
Надо мной что-то мелькнуло, я открыла глаза и увидела, как Лео схватил гвардейца за запястье.
– Оставьте ее, – сказал он. – Дайте ей время прийти в себя. Ни к чему проявлять жестокость во имя спешки.
Кисианцам нет дела до нашего Бога, и тем не менее гвардеец отступил, не рискнув ударить того, кто назвал себя доминусом Виллиусом. Мне следовало поблагодарить Лео за это вмешательство, но принимать его помощь – это просто слабость и глупость. Я заставила себя встать, хотя голова кружилась.
Мы остановились в просторном внутреннем дворе. Арки из него, похоже, вели в другие дворы и сады, обнесенные стенами, но все затмевала тенью громада замка Кой. Он навис над нами, словно дикий зверь на массивном каменном основании, величественные парящие крыши раскинулись, изгибаясь как крылья. Повсюду висели императорские знамена кроваво-красного цвета. Двор тоже окрасила кровь – настоящая, – хотя полдюжины служанок ползали на коленях, соскребая ее с камней. Смерть смотрела прямо на нас. Внутренний двор поверху был украшен копьями, и на каждое насажена перевернутая голова, иссохшая от жары. Под ближайшей служанка оттирала вытекшую мозговую жидкость.
Лицо Лео стало призрачно бледным.
– Кто все эти люди?
– Изменники, – ответил кисианец, но в голосе звучал не гнев, только горечь. Он не смотрел в ту сторону, предпочитал глядеть прямо перед собой, на открытую дверь замка. – Входите. Ее величество желает вас видеть.
– Ее величество? Я надеюсь, император Кин в добром здравии?
Гвардеец посмотрел на Лео и немедленно отвернулся, обнаружив, видимо, что его, как и меня, смущает пристальный взгляд этих бесцветных глаз.
– Проходите, она уже ждет. Смрадный ветер быстро разносит вести.
Внутри замка нас встретила тишина, только эхо наших шагов разнеслось по темному залу. В нем, с такими толстыми балками и тяжелыми стенами, и в хорошие времена было бы темно, но теперь все запертые на засовы двери и окна были задрапированы черным. Здесь не видно было флагов Ц’ая, никаких акварельных картин и ширм, никакой красоты, которой так кичатся кисианцы, только темный зал, еще более мрачный от горя.
Гвардеец шагал быстро, но Лео не желал торопиться, он шел в подобающем его положению темпе. В лесу он не придавал значения подобным вещам, но возвращение к цивилизации, похоже, заново раздуло его самомнение.
За первым залом была еще одна темная комната. Вдоль стен стояли одетые в алое гвардейцы, а у двери тронного зала нас ждал встревоженный, похожий на писца человечек.
– Да неужели это… это… – Коротышка оглядел нас и опять перевел взгляд на нашу охрану. – Они не могут встречаться с ее величеством в таком виде.
– Нам велено было доставить их прямо сюда, канцлер.
– Тогда хотя бы дайте им умыться. Они сплошь покрыты грязью, и только богам известно, чем еще. И эти сапоги… – Человек поежился и подал знак слуге, державшемуся в тени. – Быстрее неси одежду и теплую воду. И сандалии.
– Я оставлю свои сапоги, – сказала я, но канцлер не удостоил меня даже взглядом, не говоря уже об ответе.
Пока слуга не вернулся, канцлер хлопотал вокруг Лео, заламывал руки и бормотал что-то себе под нос. Лео спокойно стоял. Заставь его спать на земле и есть дичь – и он развалится на куски, однако в напряженном, как стрела, замке, среди безумцев, суетящихся из-за его обуви, он чувствовал себя как дома.
Слуга поставил на пол передо мной деревянные сандалии.
– Я же сказала, что останусь в сапогах.
Лео сунул в сандалии потные, покрытые волдырями ноги и пошевелил пальцами. Никто, похоже, не интересовался, сделала ли я так же, и я не стала. Мне в руки ткнули теплую тряпку, и хотя я осталась в сапогах, но почувствовала себя лучше, умыв лицо.
Взволнованный канцлер остался доволен осмотром и распахнул дверь, впуская нас в зал, где сотни лет назад был коронован первый император Отако, где родилась Кисия, в зал, известный своими кроваво-красными оконными витражами и огромным лакированным троном. Но, как и весь замок, тронный зал не пролил света нам под ноги. Витражные стекла были задрапированы черным, превратив пространство в мозаику теней и полной тьмы. У стен недвижно, как статуи, стояло еще больше гвардейцев, а в глубине зала, на резном троне, скорее черном, чем алом, сидела одинокая маленькая фигурка.
Наш вход не сопровождался ни единым звуком, лишь шарканьем шагов и биением моего сердца. Одетая в черное императрица Хана Ц’ай, последняя из живущих ныне потомков императора Лана Отако, наблюдала за нами, и шелковое одеяние полночным потоком струилось с трона на пол.
Глава гвардейцев остановился, преклонил колени на резном камне в центре тронного зала, опустил лицо к полу и замер.
– Встань.
Несмотря на полный скорби облик императрицы Ханы, ее зычный голос с легкостью разнесся до самых дальних углов тронного зала.
– Ваше величество, – произнес главный гвардеец и обернулся, указывая на нас: – Вот эти двое, которые назвались…
– Да. Подойдите.
Лео первым шагнул на камень и поклонился, как делал гвардеец – чужой обычай был для него естественным, как дыхание. Под тяжелыми взглядами и я сделала то же самое – коснулась лбом пола, в точности как гейши дома Лин’я перед входящими в дверь гостями.
– Встаньте.
Я услышала движение Лео и последовала за ним.
– Ты назвался доминусом Лео Виллиусом из Чилтея, – произнесла она прежде, чем заговорил Лео. – Но Лео Виллиус из Чилтея мертв. Я видела его тело.
– При всем величайшем уважении, ваше величество. Вы видели труп моего слуги и телохранителя. Такая уловка возможна, когда никто не знает тебя в лицо, и, как показали события, даже необходима.
Императрица пристально смотрела на Лео.
– А эта женщина не твой телохранитель, как ты говорил?
– Нет. Она – наемная убийца.
Я сжалась, руки сами потянулись к ножам, которых больше не было. Между нами и императрицей, обнажая сталь, встали гвардейцы.
– Значит, Лео Виллиус из Чилтея, вы здесь для того, чтобы убить меня? – через их головы спросила императрица.
– Вы ошибаетесь, ваше величество. Она здесь не ради того, чтобы убить вас, ее наняли убить меня.
– Ее наняли убить тебя, – медленно повторила императрица Хана. – Это преступление – дело кисийских рук?
– Нет, ваше величество. Ее наняли мои соотечественники, не желающие, чтобы я заключил брак с ее императорским высочеством. Они мне не…
Он обернулся, услышав приближение торопливых шагов. Мужчина в свободной чилтейской мантии помедлил у входа в зал.
– Мои глубочайшие извинения, ваше величество, но я слышал… Я не мог не прийти…
Он умолк, воззрившись на Лео.
– Посол Ридус, – произнес Лео. – Рад вас видеть.
– Вы узнаете этого человека, посол? – ледяным тоном спросила императрица. – Но разве вы не опознали то тело как доминуса Лео Виллиуса?
– Нет! Вернее, я хотел сказать да, ваше величество, опознал, поскольку сам никогда не видел его лица. Но этот человек… Я узнаю его голос. Он точно доминус Лео Виллиус, хвала Единственному истинному Богу за то, что он хранил вас. – Он поклонился императрице. – Еще есть время договориться о мире, ваше величество. Брак ее высочества…
Императрица Хана внезапно встала, как будто возвышаясь над залом.
– Принцесса Мико не выполнила свой долг и предала империю. – В голосе слышались боль и ярость. Она стиснула руки. – Вы, доминус Лео Виллиус из Чилтея, вошли в разрушенный дом. Здесь более нет того, что вы ожидали найти. Поскольку ваши соотечественники уже идут маршем к нашим границам, вы представляете для меня столь же малую ценность, как и для тех, кто хотел вашей смерти. Даже если вы действительно тот, за кого себя выдаете, вы будете лишь предметом торга с вашим отцом, когда сюда явится его армия.
Она снова села.
– Уведите его, посол. Устройте с комфортом, возможно, ожидание будет долгим.
Тяжелая рука опустилась мне на плечо, принуждая поклониться, но, когда я нагнулась, императрица снова заговорила, лишая слабой надежды, что я еще могу избежать этого ада.
– Убийца останется. Я с ней еще не закончила.
Лео поклонился, и посол в сопровождении отряда гвардейцев в алых мундирах повел его прочь. Дверь за ними закрылась, и теперь я стояла перед императрицей Кисии в одиночестве. Взгляд ярких глаз надолго остановился на мне, вгрызаясь, как и взгляд Лео, в мои мысли и плоть. Однако, в отличие от Лео, она не могла прочесть то, что заключалось внутри, и потому прибегла к словам.
– Мой сын пытался его убить. – Она положила руки на подлокотники трона. – Тебя наняли его убить. Как вышло, что доминус Лео Виллиус до сих пор избегал смерти?
Страх мог бы заставить меня смотреть в пол, но, если мне суждено умереть, я лучше посмотрю смерти в глаза.
– Он жив потому, что ваш сын убил не того человека, – сказала я, отвечая прямым взглядом на такой же взгляд ее немигающих глаз. – И потому, что был нужен мне живым.
Я не произнесла подобострастного «ваше величество», но, хотя гвардейцы нахмурились, императрица лишь подалась вперед.
– Он был нужен тебе живым? Поясни, убийца.
– Живым он мог провести меня в этот замок.
Стоявшие между нами гвардейцы не убрали оружие и не оставили пост, однако сейчас начали перетаптываться, словно хотели напомнить мне о своем присутствии.
– И почему же тебе так важно было попасть в мой замок?
Я до сих пор отвечала честно, но кое-чего сказать не могла – есть правда, которой никто никогда не поверит.
– Меня нанимали убить не только доминуса Лео Виллиуса, но и его слугу Джонуса, чей труп принц Танака привез сюда. И чтобы выполнить контракт, мне требуется голова этого человека.
– Ты пошла на такой большой риск ради головы мертвого слуги?
– Я делаю, что мне было приказано.
Она улыбнулась, не разжимая губ, исполненная подозрений.
– Тогда и доминус Виллиус должен быть мертв.
– Есть более и менее важные условия договора, ваше величество, – ответила я. – Теперь уже вряд ли имеет значение, жив он или мертв. Меня подрядили убить его, чтобы обвинить вас в его смерти, но принц Танака исполнил мой контракт за меня. Кричите хоть до небес, что доминус Лео Виллиус жив, это ведь ничего не изменит? А впрочем, ваши враги будут рады знать, что вы ни за что казнили своего сына.
Ее улыбка превратилась в оскал.
– Довольно. Я знаю свои преступления. Надеюсь, и ты, прежде чем умрешь, испытаешь такие муки. А до тех пор ты тоже мой гость. – Императрица Хана кивнула гвардейцам. – Уведите ее. Она не должна встречаться с доминусом Виллиусом и не должна покидать замок.
Они дружно поклонились.
– Да, ваше величество.
Похоже, не стоило мне быть слишком честной.
Мое узкое окно выходило во внутренний двор с головами мертвых изменников. Возможно, это была случайность, но императрица Хана не походила на женщину, оставляющую такие вещи на волю случая.
За лабиринтом крепостных стен раскинулся город Кой. Где-то там садилось вечернее солнце, и в удлиняющихся тенях под облаком страха сновали люди. Чилтейцы уже приближались. Они шли сюда. И если я не сбегу, то застряну в городе, осажденном моим народом.
Безмолвная служанка принесла мне еду, чай, чистую одежду и воду, вошла и удалилась, кивнув стоящему у двери гвардейцу. Я поела. Пригубила мерзкий чай. Вымылась, переоделась и прилегла на циновку. Не так уж плохо для тюремной камеры, но, несмотря на относительный комфорт, я не собиралась здесь оставаться.
На замок спустилась ночь, и, лежа в темноте, я вслушивалась в шумы за окном – ржание коней, шаги и крики солдат, вой ветра, несущего прохладу в душную летнюю ночь. Внутри замка было тихо, но временами раздавались шаги – то мягкая поступь слуг, то резкое клацанье деревянных сандалий в сопровождении шепота. Шаги иногда замедлялись у моей двери, охранник ворчал, и они двигались снова.
И над всем этим звенел
Я поднялась со своей лежанки. Сквозь дверь-ширму, которые так нравятся кисианцам, просачивался тусклый свет, отбрасывая на дверные панели силуэт охранника. Не просто чью-то далекую тень, а четкий контур стоящего прямо перед бумажной дверью.
Тень переступила с ноги на ногу. Я осторожно, медленными шагами подкралась ближе, стараясь, чтобы под ногой не скрипнул тростник. Гвардеец снова перенес вес на другую ногу, поправил рукоять меча. Потом почесался.
Я замерла. Мой нос был всего в паре дюймов от туго натянутой бумаги. Не слышно ни голосов, ни шагов. Ни звука, кроме скрежета его ногтей по грубой ткани штанов.
Я кашлянула. Силуэт развернулся, и я врезала ему кулаком в живот. Натянутая бумага затрещала. Охнув, гвардеец вытащил клинок и пронзил бы меня, если бы я не пнула его ногой с такой силой, что он пошатнулся и плюхнулся на четвереньки. Он поднял голову, я ухватила ее и повернула, шея хрустнула, как бумага в двери.
Втащив его в комнату, я с таким же щелчком захлопнула дверь и двинулась по темным коридорам замка. Они были узкие, с почерневшими и закопченными сводами, но я шла к
Я нашла
Я протиснулась внутрь, с отвращением ощущая холод и тишину этого места. Шевельнулась чья-то тень, шаркнул шаг. Хлопнула по каменному каркасу деревянная дверь, и из тени выступила императрица Хана в окружении клинков. Их держали гвардейцы, но это уже не имело значения.
– Ты удрала из-под стражи, прошла незамеченной и каким-то образом сумела вытянуть из моих людей сведения о том, где этот слуга, – сказала она. – И все это, не поднимая тревоги. Неплохо.
Я могла бы прояснить для нее кое-что, но предпочла промолчать. Когда я не ответила, императрица, все еще укутанная потоком черного шелка, продолжила:
– Скольких ты убила?
– Одного, – ответила я. – Не понравилось, как он пел.
– У тебя был спрятан нож и его не нашли мои люди?
Глядя на ее охрану, я облизнула губы.
– Нет, – сказала я, ощущая тяжесть ножа, оставшегося в сапоге. – Я сломала ему шею.
– Ого, – сказала она. – Этому меня никогда не учили.
– Отчаяние – хороший учитель.
Как и Иктус, и Алловиан. Священным стражам богадельни не дозволялось защищать меня от других детей или священников, но они были хорошими учителями.
Императрица кивнула своей охране.
– Можете опустить оружие. Двери заперты, госпоже Мариус нет смысла убивать меня здесь.
Императорские гвардейцы подчинились, но не выглядели особо довольными тем, что заперты в этом мрачном подвале в компании мертвецов.
– Вы знаете мое имя, – сказала я.
– Я знаю многое. – Она направилась к плите с телом Джонуса. – Впрочем, мне неизвестно одно: почему его тело мертво, но по-прежнему продолжает цепляться за этот мир.
Вслед за ней я подошла ближе к телу, и
– Его исследовали лучшие умы Коя, – сказала императрица. – Все они говорят, что он мертв. Много ран от стрел. – Она указала на одну глубокую, на щеке. – Они ясно указывают, что он мертв. Он не дышит. Его сердце не бьется. Он должен разлагаться. Но стоит только закрыть ему глаза, как они опять открываются. Как живые.
Я видела много трупов, убила много людей, но не было ничего ужаснее этого тела, захваченного между жизнью и смертью. Я коснулась холодной кожи, и жар, как внезапный укус змеи, пронзил запястье и ударил в висок. Тело Джонуса обмякло. А
Я отшатнулась и отвернулась – как раз вовремя, меня вырвало на пол, а не на ноги императрицы.
– Что ты сделала? – спросила она. – У него закрылись глаза.
Императрица Хана стояла передо мной, но зрение затуманилось, и меня снова вырвало так, что камни забрызгало остатками ужина.
– Я не знаю, – с трудом выговорила я, утирая рот рукавом. – Я его только коснулась. Не знаю.
«Уведи меня отсюда».
Сначала это была мольба, слабая и жалостная. Но, пока императрица Хана осматривала тело, мольба превратилась в крик. «Забери меня отсюда! Я хочу уйти из этого замка, от этого тела, от тебя, от всех и всего! Сейчас же!»
Ее крик заглушал мои мысли.
– А ты нечто большее, чем казалось, – сказала императрица Хана, снова останавливаясь передо мной. – Протяни левую руку.
Я безмолвно подчинилась, и не думая отказываться. Императрица Хана схватила мою руку, повернула ладонью вверх, но поморщилась и отпустила.
– У тебя есть родимые пятна?
– Нет.
– Ничего? Никаких необычных отметин?
– Нет.
Она покачала головой.
– Не может быть. Я, наверное, что-то упустила.
«Возьми его голову».
– Что? – спросила я. Вслух.
«Забирай проклятую голову, тащи Знахарю, и пускай он вырежет меня из тебя. Видит Бог, я больше здесь не останусь».
Императрица Хана покачала головой.
– Твое прикосновение. Ты что-то сделала. Потому-то тебе и нужна была его голова?
«Забери, и все!»
– Я… нет-нет, голова нужна мне, чтобы выполнить контракт. Доказать, что этот человек мертв. Это все, что я знаю. Прошу, позвольте мне ее взять. Отпустите меня. Ведь у вас теперь есть Лео, а какую ценность я еще могу для вас представлять?
– Хороший убийца неоценим.
– Только не запертый в осажденном городе.
– Да. Но можешь не сомневаться, никого из нас не постигнет такая судьба.
Комната продолжала кружиться, а
– Что?
– Я тебя ждала здесь не ради приятной беседы, – сказала императрица Хана. – Хотела видеть, насколько ты хороша. Ты прошла испытание. Теперь у меня есть для тебя другая работа, и, когда ты ее выполнишь, можешь вернуться за головой.
«Соглашайся, чтобы мы могли забрать голову и уйти».
– Хорошо, хорошо. Все, что скажете.
– Я хочу, чтобы ты убила иеромонаха Чилтея.
Я перевела взгляд с императрицы на бесстрастных, как статуи, гвардейцев.
– Иеромонаха?
– Так я и сказала. Он идет сюда во главе своей армии. Через несколько дней они будут у наших ворот. Пусть его войско увидит, что он повержен, а значит, заслужил гнев своего Бога. Тогда мы еще сможем повернуть вспять ход войны.
– Вы просите об этом чилтейку?
– Я прошу убийцу, которой так отчаянно нужна голова этого человека, что она рискнула войти в мой замок. Согласна на сделку?
Я смотрела на нее, мои мысли судорожно кружили. Безумие думать, что я сумею хотя бы приблизиться к иеромонаху, ничего предварительно не разузнав, не спланировав, а на это потребуются недели. Но выражение лица императрицы обещало мне страдания, если откажусь.
– Согласна, – сказала я, как сказала бы что угодно, лишь бы выбраться из замка живой. – Дайте мне эту голову, и иеромонах Чилтея умрет.
– Сначала иеромонах умрет, а затем ты получишь голову.
Никто из нас не двигался и не говорил, казалось, целую вечность, тишину каменной гробницы нарушало лишь потрескивание раскалившегося стекла горящих фонарей. Она не уступит, это я понимала, но покинуть замок без головы Джонуса означало бы еще дольше ждать Знахаря, я рисковала не встретиться с ним никогда. А гвардейцев здесь только двое. Я могла их убить, могла забрать голову. Это было бы достаточно просто, но вот выйти потом из замка, из города – почти невозможно.
– Хорошо, – произнесла я. – Будь по-вашему.
– Разумное решение. Не волнуйся, я всегда выполняю свою часть сделки. Голову сохранят до твоего триумфального возвращения.
Я решила, что сейчас самое время поклониться, что и сделала, лихорадочно бормоча уверения и благодарности, словно пьяница, изрыгающий комплименты первой встречной женщине. Подняв голову, я как раз успела увидеть, как один из гвардейцев императрицы обрушил меч на шею Джонуса, и не раз, а трижды, разрубая кожу и плоть и разбрызгивая по камням зловонную жижу.
Императрица Хана подняла голову за волосы и взглянула в мертвые глаза Джонуса.
– Гвардейцы тебя проводят. Удачи, Кассандра Мариус.
Мы скакали за гуртовщиком, гром копыт нашей кавалькады катился по чужой земле под чужим небом. Как Гидеон и обещал, Джута был с нами, верхом на крупной гнедой кобыле, и его волосы развевались на ветру.
Без Эски, Кишавы или Оруна рядом со мной ехал Йитти, заставляя свою лошадь скакать вровень с Дзиньзо. Поначалу ветер уносил слова с наших губ, оставляя так много несказанного. О Гидеоне, о Кишаве, о Джуте и гуртовщиках на родине, и о чилтейцах, подтолкнувших нас к войне. А когда мы замедлили темп и беседа стала возможной, все мысли исковеркались у меня в горле, оставив немым.
Я ничего не знал о чилтейских методах ведения войны, но, похоже, сразу после выхода из лагеря они разделили свою армию, основная часть пехоты шагала по дороге вместе с телегами, нагруженными бочками, бревнами, веревками и колесами с торчащими спицами. Бычьи упряжки тащили валуны и устройства, которым я не мог придумать названия, как ни пытался. А остальные – левантийцы и конные чилтейцы – срезали путь через широкие поля, распугивая овец и скот.
– Немного похоже на южные степи, – сказал я Йитти, не в силах заговорить о более важном.
Целитель огляделся, наморщив лоб, будто впервые увидел окружавшие нас земли.
– Немного. Не хватает мух. Или мангровых болот.
– Не настолько южные, где-нибудь недалеко от садов старого Танниса… – Я остановился, вспомнив, что был там только вместе с заклинателем Джиннитом. Торины редко забирались так далеко на юг.
Йитти понимающе кивнул.
– Я там не был. Только слышал про кучи мух и болота. Так говорили Беджути и Намалака. Хорошие они люди, Намалака.
Некоторые из них решили остаться, не сражаться на чужой войне. Была бы Кишава жива, если бы я сделал такой выбор? Мы не сражаемся на чужих войнах, и все же мы здесь, скачем на битву, которую даже не понимаем.
– Их целительница пообещала позаботиться об Амуне, – продолжил Йитти, сосредоточенно глядя вперед, хотя его лошадь с легкостью сама следовала за скачущей впереди. А Дзиньзо не отобьется от табуна, даже если я усну.
Дорога с идущей по ней армией давно скрылась из виду, смотреть было не на что, очарование летнего дня скрывала дымка пыли из-под копыт. У ехавших впереди и сзади чилтейцев не было ни флагов, ни каких-либо припасов, и они едва ли превосходили нас числом, но Гидеон продолжал вести нас, ни намеком не выдавая ни места назначения, ни цели.
– Как думаешь, куда мы едем?
Йитти посмотрел на небо, будто в облаках скрывался ответ.
– На юг. Убивать кисианцев.
– А ты не думаешь?.. – Я оставил вопрос неоконченным, но Йитти его не подхватил. – Не думаешь, что Гидеон может приказать нам перебить чилтейцев и сбежать?
– Тогда он уже это сделал бы и вернулся бы разграбить телеги, которые мы нагрузили в лагере.
– Ты все продумал.
Он не ответил, но я не мог молчать, мириады мыслей и вопросов теснились в голове.
– Что, по-твоему, он планирует? – сказал я через несколько минут бесплодных стараний не открывать рот. – Он полагает, что дома нет будущего, так что, возможно, хочет что-нибудь выторговать за эту войну, какие-то земли для нас и наших гуртов. Но сможем ли мы привести их сюда? Чилтейцы ни за что нам не позволят.
– Ты сказал, что доверяешь Гидеону.
Я выдерживал молчаливый взгляд Йитти, сколько мог, прежде чем стыд огнем не побежал по телу. Доверие Гидеону стало единственной причиной, по которой мы скачем на чужую войну, и в этот момент я задавался вопросом, распознал ли Йитти, насколько оно шаткое. Я должен доверять Гидеону по-настоящему, но то, что он не мог рассказать мне о своих планах, вынуждало меня бояться их.
Когда мы проехали достаточно, чтобы я мог сменить тему разговора, я спросил:
– Ты стал бы здесь жить? Думаешь, мы смогли бы остаться здесь… левантийцами? Смогли бы кочевать? Видят ли нас боги?
Йитти наморщил нос. Его обветренное лицо всегда было выразительным.
– А именно это означает быть левантийцами?
– Не знаю. Но это место не похоже на дом.
– Кроме той южной части возле садов старого Танниса.
Я рассмеялся.
– Да, кроме нее.
Мы снова перешли на легкий галоп, и я одновременно сожалел и радовался, что разговор окончен. Ближе к полудню мы покинули поля и оказались среди покрытых редким лесом холмов и долин. В обед остановились на вершине хребта, у подножия которого в летней дымке тянулся вдаль густой лес. В кронах деревьев щебетали птицы. Мы напоили лошадей у ручья, змеившегося по камням вниз, под каменным мостом, и исчезавшего вдали.
– Неплохое место для засады, согласен?
Ко мне подошел Гидеон и, положив руки на бедра, оглядел лес с другой стороны хребта.
– Я думал, мы будем атаковать города.
– Будем, но мне сообщили, что здесь пройдет один кисианский батальон, идущий на подкрепление в Тян. Не самый безопасный путь, но самый быстрый.
– Тебе сообщили?
Гидеон улыбнулся.
– Ты что, думаешь, со мной стали бы считаться, если бы мне нечего было предложить? Никаких источников информации? – Он положил руку мне на плечо. – Я сказал, что мы справимся, и это правда. Это место будет нашим.
Он похлопал меня по плечу и повернулся к стоявшим рядом Клинкам.
– Мы устроим засаду чуть дальше по хребту, где склон не такой крутой. Половина – Яровен, Окча и Охт – останутся наверху под командой капитана Йисс эн’Охт и коммандера Брутуса. Остальные оставят лошадей на безопасном расстоянии и спрячутся среди деревьев и кустов вдоль дороги, взяв все луки и метательные копья, что у нас есть. В кисианском батальоне чуть меньше тысячи солдат, и, если нам повезет, их будет четыре.
Местность была для нас непривычна, но левантийцы хорошо умеют устраивать засады. Мы хороши в любом виде боя, который предполагает потерю как можно меньшего числа людей. Города-государства выставляют армии так, будто у них неограниченный запас солдат, и, может, так оно и было за этими их стенами, но наша рождаемость зависела от изобилия садов и стад, а не от того, сколько нам требовалось воинов.
Моим Вторым Клинкам отдали начальный участок дороги. Гидеон доверился нашей способности терпеливо ждать, пока мимо маршируют сотни кисианских солдат. Растянувшись, мы застанем врасплох как можно больше кисианцев, и, если все пойдет хорошо и нас не заметят, Гидеон даже позволит их авангарду пройти, прежде чем даст сигнал к атаке. Таким образом, мы расколем армию пополам, и, когда воцарится хаос, остальные левантийцы и верховые чилтейцы ринутся вниз с холма и прикончат всех.
Я отправил на деревья всех моих Клинков с луками и метательными копьями. Они привыкли лазить за фруктами и орехами, но никто не счел это мудрым ходом.
– Если можете попасть стрелой в горло со скачущей лошади, то и с верхушки дерева как-нибудь сумеете, – сказал я, подталкивая Хими и Истет к ближайшему стволу. – Просто скройтесь из виду, не двигайтесь и не разговаривайте.
– Мы знаем, что такое засада, капитан, – огрызнулась Истет. – Но это неестественно, болтаться среди листьев.
Однако они вскарабкались по стволу и исчезли. Вокруг меня Клинки искали в плотном подлеске место, где залечь.
– Я вижу твою ногу, Дхамара. И твою руку, Убайд. Маат, смотри, чтобы… да, так лучше.
– Хорошая работа, Рах, – заметил проходивший мимо Гидеон. – Покажем им, что значит настоящая засада.
Когда все мои Клинки скрылись, я лег под плотным покровом папоротников рядом с Йитти и выдохнул. Сердце до сих пор колотилось от усилий, и я знал, что выдох получился слишком громким, но целитель ничего не сказал. Он лежал на сложенных впереди руках и в одной ладони некрепко держал охотничий нож.
Постепенно стихли все звуки, за исключением легкого шелеста ветра и щебета птиц в кронах деревьев. Гидеон сказал, что мы не больше чем в часе или двух к юго-востоку от Тяна, на кисианской территории, и должны ожидать солдат задолго до заката, но вместо напряжения перед боем я ощутил, как мои веки тяжелеют. Я так давно нормально не спал, что уже и не помнил, каково это, хорошо отдохнуть.
– Капитан, – толкнул меня локтем Йитти, – кусты не храпят.
Я вытер с губ слюну.
– Я что, храпел?
– Куст точно не храпел.
Я чуть-чуть выпрямился, и это помогло, но создало больше давления на мочевой пузырь, и я пожалел, что так много выпил у ручья. Но это хотя бы не давало мне заснуть, и я вглядывался в кусочек дороги сквозь папоротник. Мне казалось, что на другой стороне я вижу кончики темных волос Джуты, скрючившегося у ствола дерева.
Птицы затихли. Я насторожился, прислушиваясь к несмолкающей симфонии насекомых, наполнявшей влажный полдень. Ни шагов. Ни стука копыт. Ничего, кроме ровного дыхания Йитти.
Я вытер пот со лба и устроил затекшую ногу поудобнее.
– Тс-с, – прошипел Йитти.
Он слегка наклонил голову в сторону дороги. Зашуршали листья. Раздался шаг. До следующего прошло много секунд, но я почувствовал его так же ясно, как услышал. Они приближались.
Лежа плечом к плечу, мы с Йитти напряглись. Снова раздались шаги, за ними последовал тихий рокот разговоров, стук копыт, тарахтение тележных колес. Сначала я увидел лошадь, ее рыжеватые ноги появились в поле зрения и исчезли за время одного вдоха. За ней последовала другая, в богатой попоне, а затем ноги в сапогах и древки копий. Они шагали мимо нас, похожие друг на друга, один за другим, пока эту монотонность не нарушила телега. Снова ноги, из разнообразия только редкий взмах алого плаща или пояса, или группа с луками вместо копий. Я мог только догадываться, сколько времени займет проход четырех тысяч солдат – слишком много. Я начал дергаться и с нетерпением дожидался, когда Гидеон подаст сигнал – так хотелось хотя бы пошевелиться.
Сигнал раздался, когда мимо тарахтела очередная телега – пронзительный волчий вой, который быстро поглотили боевые крики сотен левантийцев, ринувшихся в бой. Йитти первым выскочил из кустов и воткнул нож в ногу солдату, до того как я успел встать. Йитти уклонился от ответного удара, а я перерезал этому солдату горло. Когда я проткнул бок другого солдата, даже не успевшего обнажить меч, запряженные в телегу лошади захрапели и попятились. Возница повалился на бок, с метательным копьем в шее. Пойманные в ловушку посередине дороги, лошади понесли, протаптывая путь сквозь ряды кисианцев.
На их колонну дождем лились стрелы, а мы рубили с боков. Падали тела. Большинству кисианцев не хватало пространства, чтобы сражаться, и они просто умирали на месте, растоптанные своими же товарищами, все еще цепляясь за копье, лук или меч, которым не могли замахнуться.
Прокатился гром сотен копыт, кисианцы пытались бежать от надвигающихся лошадей, бежали к нам и умирали от наших клинков. У моих ног росла куча скользких от крови тел, и среди них едва ли были левантийцы.
В тумане битвы вскоре все было кончено, за исключением погони по лесу за беглецами – работа для тех, кто был верхом. Я весь промок от крови, и в ногах не осталось сил, чтобы бежать.
Когда звуки боя окончательно стихли, я опустился на колени, прямо на чью-то полуотрубленную руку. Не было места разложить мертвых аккуратными рядами, и я выдернул тело из кучи, стараясь не смотреть покойнику в лицо, не представлять его жизнь. С обычным мерзким ощущением в животе, которое всегда приходило после сражения, я сделал первый разрез на затылке солдата. Неподалеку Джута был занят тем же, а Хими и Истет сортировали тела возле сломанной телеги дальше по дороге.
Йитти с горсткой помощников собирал раненых Клинков и уже организовал место, куда их можно отнести. Они с Мемат рылись в своих сумках в поисках необходимых припасов, а остальные побежали в лес за дровами для костра.
– Стойте! – По дороге шагал Гидеон, с поднятыми руками для привлечения всеобщего внимания. – Прекратите! Берите только головы левантийцев, оставьте кисианских солдат нетронутыми. – Он пошел дальше, повторяя слова: – Берите только головы левантийских воинов. Не трогайте кисианцев.
Джута посмотрел на меня, вопросительно подняв брови.
– Подожди здесь, – сказал я и, убрав колени из-под мертвого кисианца, чью голову уже почти отрезал, поспешил к Гидеону.
– Гидеон, – я шагнул вперед, заставив его остановиться. – Ты хочешь сказать, мы не возьмем их головы?
Он зло посмотрел на меня.
– Нет времени, Рах. Нужно двигаться дальше.
– Нет времени? Так мы его наверстаем. Нельзя оставлять души запертыми, если мы можем их освободить.
– Мы возьмем левантийцев, но…
– Но перед богами все души равны и важны. Просто подумай, какой вред мы нанесем миру, оставив их запертыми здесь, какой груз каждый из нас добавит за это на свои весы.
Остальные прислушивались. Йитти, Джута, мои Клинки и даже капитан Атум э’Яровен. Большинство других капитанов находились дальше и, вероятно, уже задали тот же вопрос, что могло объяснить раздражение, мелькнувшее на лице Гидеона, но не то, что он твердо покачал головой.
– Нет. Только левантийцы.
– Но…
– У нас нет времени.
Я обвел рукой собравшихся чилтейцев. Они осматривали раненых и лошадей, рылись в кисианских телегах и явно никуда не спешили.
– Времени достаточно, по крайней мере для какой-то части, пока наши… друзья отдыхают.
– Рах, как Первый Клинок и гуртовщик я приказываю тебе оставить эти тела в покое.
Он попытался обойти меня, но я преградил ему путь.
– Но я хочу знать почему.
Гидеон облизал губы и, схватив меня за руку, отвел в сторону.
– Ты должен это прекратить, – сказал он, когда мы оказались одни. – Ты должен делать, что я сказал, не задавая вопросов.
– Гуртовщик так себя не ведет.
– Здесь – ведет. Тут тебе не дом, Рах, и это место не станет домом, если не будешь меня слушать. Никаких кисианских голов.
Он повернулся, чтобы пойти обратно к огромным кучам трупов.
– Но почему?
Он обернулся и зло прошипел:
– Потому что, если мы отрежем им головы, нас будут считать варварами. Будут считать чудовищами. От нас захотят избавиться за то, что обесчестили их воинов.
– Кисианцы? А какая разница, что подумают о нас враги?
Гидеон поднял руки.
– Просто остановись. Не нужно больше вопросов, Рах. Мы здесь закончили. Делай, как приказано, или я назначу капитаном Вторых Клинков кого-нибудь, кто умеет повиноваться.
Он ушел не оглядываясь.
Мы оставили души кисианцев запертыми в телах, валявшихся на дороге. Это противоречило всем нашим канонам, но никто не посмел ослушаться приказа Гидеона. Непослушание в первую очередь и довело нас до изгнания, а куда изгнать уже изгнанных?
Этот выбор терзал меня, пока мы скакали к Тяну – медленно, чтобы не отстали телеги с ранеными. Засада удалась, и чилтейцы ликовали. Многие левантийцы тоже, они наслаждались скачкой в закатных лучах, будто возвращались к своему гурту с удачной охоты. Я не мог радоваться ни скачке, ни виду, ни даже компании Дишивы. Я думал лишь о тысячах мертвецов с пойманными в ловушку душами. Я старался убедить себя, что они враги, но сам в это не верил. Пытался сказать, что их души не имеют ценности, но это была неправда. Говорил, что они отличаются от нас, но это было не так.
– Забудь об этом, Рах, – сказала Дишива. – Забудь. Мы больше не дома.
– Но мы все равно левантийцы.
– Что бы это ни значило здесь. Смотри, они поставили лагерь.
Не думал, что когда-нибудь обрадуюсь чилтейцам, но я устал и проголодался, а Дзиньзо требовался отдых, так что при виде лагеря у дороги я почти почувствовал себя дома. Но возле Гидеона происходило какое-то собрание военачальников, даже коммандер Брутус покинул авангард нашей триумфальной процессии, чтобы ехать рядом с ним.
Впереди поднимался дым. Что-то горело, а солдаты собрались на склоне холма.
– Это тот город, на который мы должны были напасть? – спросил я, когда мы замедлили ход.
Дишива вытянула шею.
– Похоже, они начали без нас. Вот и хорошо, тем меньше забот у нас будет утром.
Впереди Гидеон указывал на город, а потом на нас, и у меня внутри все опустилось.
– Ничего хорошего, я думаю. Он едет к нам.
Гидеон развернулся, чтобы проскакать обратно вдоль колонны.
– Ворота Тяна вот-вот падут, – крикнул он в меркнущем вечернем свете, и сотни левантийцев остановили уставших коней, чтобы послушать его. – Битва может закончиться уже сегодня. Город будет взят. Я прошу вас сразиться последний раз, прежде чем вы отдохнете.
– К чему спешка? – спросила Дишива, и я был рад, что она задала этот вопрос вместо меня. – Вряд ли к ним придет подкрепление.
Нехорошо смеяться над запертыми в своей старой шкуре мертвецами, лежащими на дороге.
Гидеон остановился и смерил ее свирепым взглядом.
– Ты что же, ложишься спать во время охоты и даешь дичи сбежать, капитан Дишива?
– Нет, но…
Не удостоив ее ответом, он пришпорил коня и поехал дальше, продолжая кричать о взятии Тяна.
– Проклятье, – вздохнула Дишива, проверяя свое оружие. – То, что нужно после целого дня скачки и сражений – еще немного скачки и сражений.
– Вы готовы? – выкрикнул Гидеон через несколько минут, вернувшись в начало колонны. – Никого не щадить. Таков приказ. Ни единого человека.
– Никого? – спросил я, но он не ответил, просто поехал дальше рядом с коммандером Брутусом.
Тем самым человеком, который с издевательским смехом велел отрубить Оруну голову. Брутус что-то сказал, Гидеон рассмеялся. А я крепче сжал поводья Дзиньзо.
– Мы скачем туда прямо сейчас, капитан? – спросил Джута, подъехав поближе.
– Похоже на то.
Мальчишка стал трясущимися от усталости руками завязывать волосы, которые он распустил на время поездки.
– Дай мне.
Я протянул руку, когда он едва не уронил кожаный ремешок, не в силах держать руки поднятыми так долго.
Джута благодарно отдал мне ремешок и подъехал как можно ближе, повернул голову и отклонился назад. Вскоре хвост был завязан, и, хлопнув его по плечу в знак того, что я закончил, я прошептал:
– Держись позади. Пусть впереди будут те, кто дольше отдыхал. Нет смысла так изнурять себя.
– А ты, капитан?
– Капитан должен всегда ехать впереди.
– Тогда я поеду с тобой.
Я хотел объяснить, как глупо быть таким упрямым, но мои слова прервал боевой клич, и левантийцы устремились вперед.
– Вы все слышали, что нужно делать, – крикнула Дишива. – Давайте покажем этим Торинам! Больше пыли!
Неполный состав Третьи Клинки компенсировали громкостью, с криками и улюлюканьем они свернули с дороги и понеслись по равнине, как огромная волна, накатывающая на берег.
– В погоню! – крикнул я, неохотно добавив к всеобщему шуму свой боевой клич и пришпоривая Дзиньзо пятками.
Дишива исчезла в растущем облаке пыли. Через шквал копыт и хвостов было не пробраться, но Дзиньзо хорошо знал свой табун и скакал рядом. Когда в туче пыли, пронизанной криками, показались стены, он замедлил бег вместе с другими лошадьми.
Мимо пронеслась стрела, едва не задев мое ухо. Позади кто-то закричал, впереди упала лошадь, уронив своего седока в грязь. Засвистели новые стрелы, и пыль расцвела алым. Когда мы проходили через ворота к ожидавшим за ними солдатам, атака замедлилась, лошади перешли на шаг, но к моему появлению ряды врагов уже были сломлены. Без подкрепления им не стоило и надеяться устоять перед нами, мы прорвались вперед. Солдаты бежали. Летели стрелы. Клинок оцарапал руку Дишивы, и она повернулась, уносясь по дуге в пыль и хаос. Убегавший от копыт Дзиньзо человек в алом метнулся в сторону, когда я наклонился с мечом в руке. Дзиньзо проскакал по чьему-то телу, валявшемуся среди моря упавших флажков и смятых бумажных фонариков.
Вокруг меня вихрем кружили левантийцы, рубя метавшихся по площади солдат, прежде чем отправиться дальше по темным улицам. Закричала женщина, крик перешел в умоляющий визг и внезапно оборвался. Я обернулся на звук, сердце в панике билось в унисон частому стуку копыт Дзиньзо по мостовой.
«Никого не щадить, – сказал Гидеон. – Никого».
Солдат, за которым я гнался, лежал мертвым, исполосованный десятком кривых клинков. Его кожа стала красной, под стать плащу. Снова вопли. Выкрики. Лошади повсюду. На камышовой крыше ближайшей рыночной палатки заревело пламя, и радостные крики приветствовали поднимающийся дым.
Из-под другого прилавка выскочили дети и заметались между лошадьми. Гидеон сказал не щадить никого. Таков был приказ. Но это были дети, перепуганные дети. Старшая девочка держала за руку малыша, спотыкавшегося на истертых камнях, на его щеках пролегли грязные полосы от слез. Когда дети подбежали ближе, достаточно близко, чтобы я мог наклониться и скосить их всех, как колосья пшеницы, одним мощным ударом, девочка посмотрела на меня.
Обнаженный клинок должен напиться крови, или его надлежит отбросить. Таков наш закон, а передо мной были легкие жертвы.
Я позволил потертой кожаной рукояти скользнуть меж пальцев. Сталь ударилась о камни, и я слышал, как она подпрыгивает и снова ударяется, даже сквозь топот приближающейся кавалерии чилтейцев и рев пламени.
Прежде чем убежать, уводя за собой остальных к узкой боковой улочке, старшая девочка посмотрела на мой меч, а потом на меня серьезным и благодарным взглядом. На площади появились первые чилтейцы, копыта грохотали, как тысяча хвостов гремучей змеи. Пролетела стрела. Всаднику пришлось придержать коня, чтобы выпустить ее, но выстрел был мощным и умелым, стрела вошла малышу прямо в затылок.
– Нет! – В мгновение ока я слетел с Дзиньзо, приземлившись на окровавленную грудь мертвеца, но было уже слишком поздно.
Всегда слишком поздно. Просвистела еще одна стрела, за ней еще и еще, пущенные с других луков. Чилтейцы обнажили мечи и пустили коней галопом, оставив на камнях тела. Маленькие изломанные тела, безжизненно лежавшие лицами вниз.
Я стоял, положив руку на вздымающийся бок Дзиньзо, не в силах пошевелиться. Вокруг меня в вечернее небо поднимались столбы черного дыма, будто огромные стволы деревьев, поддерживающих облака. Чилтейские солдаты вышибли окна лавки и заулюлюкали, когда из дверей выскочил человек и попытался удрать вниз по лестнице. Брошенный топор попал ему в спину, и он с воем упал меж развороченных остатков двух прилавков. Солдаты хохотали, глядя, как человек пытается утащить свое переломанное тело к какому-то несуществующему безопасному месту.
Пока остальные с мешками рванули внутрь, один солдат подкрался к раненому и придавил его ногу сапогом к мостовой. Выпятив челюсть от усилий, солдат вырвал свой топор из спины, и раненый издал сиплый вопль. Вскоре он захлебнулся в крови, но, когда солдат ушел, кисианец еще был жив. Я велел Дзиньзо стоять смирно и подошел, вынимая нож.
Скрюченными пальцами человек продолжил слабые попытки спастись, хотя лежал в луже собственной крови, обессиленно прижимаясь щекой к камням.
– Прости, – сказал я, склоняясь к нему, хотя знал, что слова на чужом языке вряд ли его утешат.
Человек что-то забормотал, выплевывая кровь.
– Прости, – повторил я. – Я прекращу твою боль и освобожу душу. Прости.
Я начал молитву Нассусу и воткнул в горло острие ножа. На руку полилась кровь. Свет в глазах раненого угас, его последние слова утонули во вздохе и хрипе. Я продолжил молитву, врезаясь в горячую, еще податливую и живую плоть.
Пока я трудился, кровопролитие продолжалось, в дымное небо поднимались новые языки пламени. Закончив с головой мужчины, я принялся за детей, их тонкие шеи и хрупкие косточки поддавались сравнительно быстро. Вскоре вокруг собрались поглазеть несколько чилтейских солдат. И левантийцев. Они не разговаривали друг с другом, только смотрели, а Тян горел. Когда я взялся за последнего ребенка – малыша со стрелой в затылке, – зрителей было полно. Они стояли неуверенно и молча, по крайней мере до появления Гидеона, выкрикнувшего левантийцам приказ двигаться дальше. Я был по локоть в крови и не обратил на него никакого внимания.
Он схватил меня за плечо и тряхнул, лишив равновесия.
– Вставай!
Мой нож упал рядом с головой мальчика.
– Почему? Я освобождаю души мертвых. Невинные души. Ты это имел в виду, когда велел никого не щадить? Что мы должны убивать детей?
– Рах…
– Это твой план? Что случилось с нашими самыми главными заповедями? Мы не крадем. Мы убиваем только ради защиты гурта. Мы Торины, Гидеон, а не детоубийцы и поджигатели!
Он схватил меня за пропитанную кровью рубаху.
– Мы не крадем. Мы не убиваем. Но мы сражаемся за свой народ и наше место в этом мире любой ценой или умираем. – Он оттолкнул меня. Моя кровь кипела от гнева, живот скрутило. – Ты должен просто довериться мне, Рах. Должен верить, что я знаю больше, чем ты, иного пути нет. Мы должны убивать или умереть, и я знаю, каков будет мой выбор.
– Я не хочу умирать, но и не хочу творить такое, – сказал я, слепо обводя рукой окружавшую нас разруху. Слезы застилали мне глаза. Я сам это выбрал. Сам это принял. Позволил Кишаве умереть за это. Стыд жег мне нутро, будто яд. – Ты все твердишь о доверии, словно за три года ничего не изменилось. Будто ты все тот же брат, о возвращении которого я молился каждый день. Но тот Гидеон не убивал невинных. Он никогда не стал бы сражаться за наших врагов.
Гидеон остолбенело стоял, будто я ударил его. Промелькнувшая боль быстро сменилась гневом, его брови сошлись на переносице.
– Не будь дураком, Рах. Я…
– Я был дураком, когда согласился отдать жизни своих Клинков на этой войне. Если таков твой путь, то я с тобой не пойду. Я забираю Вторых Клинков Торинов, мы вернемся в старый лагерь и лучше будем сидеть в цепях, чем отнимать жизни невинных.
С его губ сорвался отчаянный рев, пальцы скрючились, как окровавленные звериные когти, и он зарычал мне в лицо:
– Вот поэтому я взял с тебя обещание сражаться за меня прежде, чем рассказать тебе что-то еще. Из-за этого твоего треклятого благородства ты мог бы пойти и сказать какую-нибудь глупость вроде этой, и я не сумел бы помешать им тебя убить.
Его слова вышибли из меня воздух, будто удар под дых.
– Убить меня?
Он яростно ткнул пальцем в направлении ближайших чилтейцев.
– А что, по-твоему, они сделали с Первыми Клинками Шетов? С Третьими Клинками Намалака? С нашими ранеными и больными? Ты правда думаешь, что чилтейцы станут кормить тех, кто не сражается? Кто перестанет сражаться? Неразумно держать животное, которое не работает, если его еду можно потратить на более полезное.
Мы не держим больного скота. Не держим слабых лошадей. Или покалеченных сородичей. В степях выживают только сильные.
– Амун, – в ужасе выдохнул я. Возможно, он был бы рад смерти от моей руки, зная, что я отправлю его душу к богам, но чилтейцы этого не сделают. – Ты знал.
– Знал, конечно, я знал, поэтому так старался уговорить капитанов. И если бы я не скрыл от тебя правду, то и ты, и твои Клинки были бы уже мертвы. Я не мог этого допустить. Не мог снова тебя потерять.
Я смотрел на него, на этого отчаявшегося человека.
– Ты позволил перебить твоих людей, и тебе все равно?
Гидеон сжал кулак, будто собирался ударить, но лишь потряс им у меня перед лицом.
– Мне не все равно. Настолько, чтобы рискнуть всем. Отдать все. За тебя. За вас всех. Глупо было с моей стороны ожидать, что ты сможешь выйти за рамки законов, которые вколотил тебе в голову заклинатель Джиннит. – Он выдохнул и обмяк, провел рукой по лицу и медленно огляделся, оценивая разрушения, которые мы так быстро учинили. Темноту ночи освещало лишь пламя пожаров, тишину нарушали лишь крики и болтовня солдат, тащивших все ценное, что смогли найти. – Ты пришел слишком поздно. Тебя не было, когда я так в тебе нуждался, а теперь ты…
Гидеон смотрел в сторону, и, невзирая на свой гнев, я цеплялся за слова, которые он не сказал. Я хотел их услышать, хотел понять, хотел быть тем братом, который так ему нужен, но это не тот Гидеон, которого я знал, не тот, которого помнил.
Повернувшись, он схватил меня так крепко, что я едва дышал. Все, от его хватки до шепота, таило угрозу.
– Не смей никому рассказывать, Рах. Никому. Ты знаешь меня, доверяешь мне, а они – нет.
Я смотрел на него, сердце разрывалось от горя, которое я вряд ли мог бы выразить, горя от потери человека, стоявшего сейчас передо мной.
Я ничего не ответил, и он тряхнул меня.
– Обещай мне, Рах. Они не должны узнать.
Я молча покачал головой.
– Я не хочу в этом участвовать.
Гидеон шагнул назад, уронив руки, и его поглотила темнота.
– Слишком поздно, – сказал он. – Теперь уже нет возврата. Если откажешься сражаться – умрешь, и все твои Клинки вместе с тобой.
Окинув меня взглядом в последний раз, он ушел. Пламя плясало на его коротких волосах и потекших чернилах клейма Торинов.
Я хотел окликнуть его, закричать, встряхнуть, сказать, что это безумие и я хочу домой, но крепко сжал губы и не произнес ни слова.
Не из-за себя. Из-за тех, кто последовал за мной в изгнание. Кто доверился мне.
«А сейчас я знаю, что нет смысла биться за честь, за наши законы и наш дух, если ценой станут одни лишь страдания, – преследовали меня слова Кишавы. – Теперь я жалею, что Эска не забрал нас домой».
Позади меня с тяжелым ударом захлопнулись ворота замка. Я не оглянулась, и все же они нависали над моей головой, огромные и зловещие, с тем же взглядом злобной матроны, между ног которой я только что вышла. Я ждала удара стрелы, ждала боли, пока жизнь будет утекать через дыру в затылке, но этого не случилось. Только звук моих шагов по дороге и золотые пальцы света, тянущиеся из надвратной башни, угасая во тьме.
– Ну, – негромко заговорила я, когда мои сапоги зашаркали по темной дороге. – Пора отсюда свалить. Можем повернуть на север, в Парвум, пересечем реку и…
«В Парвум мы не идем».
– …и выберемся из Чилтея, пока все это дерьмо…
«Нет, в Парвум мы не идем».
Я не остановилась, но говорить прекратила. В ее голосе появились нотки, которых не было раньше. Ни единой мольбы, ни жалобы, ни нытья, только резкие, отрывистые приказы. Это не радовало.
«Ты же знаешь, я слышу все твои мысли, – сказала
– Ты решила убить иеромонаха Чилтея? Это после всех твоих жалоб на то, что я собиралась убить его сына? Да пошла ты. Я иду в Парвум.
Я все шла на север по дороге, на которую мы вышли с Лео только сегодня утром. На ночном небе не было ни облачка, но половинка луны давала совсем мало света, и у леса мне придется остановиться на ночь либо рискнуть, бредя в темноте чащи.
– Надо было попросить коня. И фонарь. И немного еды.
За спиной угас свет последнего факела, город Кой канул в небытие позади. Впереди продолжалась во тьме дорога.
– Может, в Парвуме мне удастся раздобыть немного Пойла. Проклятье, мне нужна хоть капля.
«Мы идем искать лагерь армии».
Я все шла и шла. Где-то рядом ко мне взывало мертвое тело. Покойники снова завели свою песнь еще в городе. Я пыталась, как в детстве, закрывать от них уши, хотя знала, что не получится. Не ушами я слышала эти песни.
Я нашла местечко в мшистой лощине и, свернувшись клубком, проспала до рассвета, а на следующий день продолжила путь на север, не выпуская дороги из виду, но держась в стороне.
«И губить людей, как приверженцы Святых Триархов погубили тетю Элору? – заговорила
После этого тетя сидела в доме моего отца, сломленная, но еще живая, одинокая, но отказывающаяся умирать, словно памятник гордости перед лицом огромной потери.
– Хорошо, тогда я пойду работать в какую-нибудь лавку. Все лучше, чем участвовать во всей этой политической грязи.
В тот вечер я насобирала кучу дров для костра и была уверена, что ушла достаточно далеко от всех, кто мог бы его увидеть и тем более заинтересоваться. Я была голодна и устала, хотелось свернуться клубком, набить брюхо горелым мясом и смотреть на огонь. Я лежала и мечтала о мягкой постели, но внезапно ощутила, что земля подо мной содрогается от топота копыт. Звуки были сначала тихие, как от прыгающей лисы, но ритмичные, становились громче и приближались.
– Проклятье.
Усилием воли я заставила свое усталое тело подняться и укрылась в тени деревьев, в стороне от костра, который их, должно быть, и приманил. Оказавшись там, куда не добирался свет костра, я скрючилась под нависшими со всех сторон ветками, тяжело дыша в темноте. Огни факелов приближались и мелькали, как светлячки. В свет костра вошел человек – не кисианец, как я ожидала, а человек в серой одежде, что было гораздо хуже.
– Священные стражи, – беззвучно произнесла я. – Что они здесь делают?
«Ищут Лео? Если он собирался ехать под видом слуги, они могут решить, что он еще жив».
«Но он не путешествовал под видом слуги».
«Да. Потому что кто-то подрядил меня убить и Джонуса».
«Лео знать об этом не мог. Если только он не читал мои…»
К моему костерку прибывало все больше Священных стражей. Тот, кто, видимо, был у них главным, указал в темноту, и они рассыпались по сторонам.
– Идиоты, – проворчала я.
Факелы в их руках не помогут меня найти, но зато помогут мне их избегать.
«Нет. Мы сами сдадимся».
«Что?! Ты рехнулась?»
«Это самый быстрый способ добраться до иеромонаха».
«Еще раз говорю – мы не охотимся за иеромонахом. Выбираемся из этого бардака и больше не возвращаемся. Уж лучше ты весь остаток жизни будешь верещать у меня в голове, чем еще хоть миг провести в этой мерзкой стране».
«Ну, а я этого не хочу. Еще только одно убийство, Кассандра. Всего одно».
«Столько лет ты пилила меня за убийства, а теперь требуешь, чтобы я прикончила главу нашей церкви?»
– Нет. Я хочу, чтобы ты меня освободила!
Эти гневные слова сорвались с моих губ, хотя я их не произносила.
Вдалеке раздался ответный крик, и сквозь темный лес захрустели шаги бегущих преследователей.
– Вот дрянь!
Я бросилась прочь из укрытия, ветки раздирали мне ноги.
«Нет! Постой! Прошу, не беги. Ты понятия не имеешь, что такое быть запертой внутри твоей головы без возможности выбраться. Считаться болезнью. Чудовищем. Тем, кого мечтают заткнуть, от кого хотят избавиться. Издеваются и высмеивают, игнорируют, заливают Пойлом, когда больше никак не заставить молчать».
Я бежала, не разбирая дороги, по склону вниз, в темноту, вытянув руки перед собой.
«Ты сама дала мне надежду, поманила возможностью освободиться, и теперь ты у меня ее не отнимешь».
– Да заткнись ты хоть на минуту! – прошипела я.
Мои ноги остановились, но инерция продолжала тащить вперед. Я упала, как подрубленное дерево, стукнулась оземь и проехала по кустам и папоротнику. На мгновение я застыла и онемела. Я могла пораниться и серьезнее, но обошлось, так что попыталась перекатиться и встать. Но тело не двинулось. Я осталась лежать, тяжело дыша сквозь ковер сухих листьев.
«Эй! Не делай этого. Прекрати! – кричала я, но молча, мои губы не могли выговорить ни слова. – Отпусти меня. Нужно бежать отсюда, пока не схватили!»
Снова раздался крик. Шаги приближались.
«Ну, бежим же! Бежим!»
Она кое-как подняла наше тело, и мы осторожно пошли. В сторону голосов.
«Нет!»
Я сосредоточилась на своем теле, пытаясь остановить ноги, протолкнуть голос сквозь сжатые губы. Одна нога замерла, но другая продолжала движение. Я упала.
– Ой! – вскрикнула
– Потому что это тело – мое! – ответила я, и слова отыскали путь наружу. – Почему бы тебе не поискать собственное?
«Я его получила на несколько дней, ты не помнишь? Оно было мертвое, разлагалось со мной внутри. Все закоченело… застыло. А потом обмякло, я как будто разваливалась. И оно воняло. Представляешь, каково это?»
– Да. Я чувствовала. Почему, по-твоему, я за тобой вернулась, вороватая сука?
«Вороватая? –
– Это мое тело! Всегда моим было! Это моя нога, моя рука, мои волосы, мое проклятое тело! Так всегда было и всегда будет, и я буду с ним делать, что захочу. А быть схваченной Священной стражей у меня желания нет, так что отдавай обратно мою ногу! – И я принялась колотить по ноге окровавленным кулаком. – Отдавай! – Каждое слово сопровождалось ударом, до синяков. – Нужно убираться отсюда. Мы идем в…
Кусты захрустели. Скрипнул лук. Я перестала себя бить. В темноте блеснули глаза, и над нами нависла фигура с надвинутым на глаза капюшоном, темно-серая среди теней и полосок лунного сияния. Страж вцепился в одежду, которую я получила взамен окровавленного платья служанки.
– Да кто ты такая? – прошипел незнакомец, так сжав мою простую рубаху, что высокий ворот сдавил горло. – И кому это ты кричишь?
– Никому. Себе. Мое имя… – остальные слова затухли, словно я лишилась дыхания и не смогла договорить, но потом опять полились с моих губ: – Я известная шлюха, – сказала я. А
Тетива натянулась, я была в одном шаге от того, чтобы превратиться в подушечку для иголок.
– Его сын? – человек в сером ослабил хватку. – Ты знаешь, где доминус Лео Виллиус?
– Да, – ответила
– Не говори так, нет… не смей! – закричала я.
От пощечины у меня из глаз посыпались искры.
Человек в плаще прошипел:
– Заткнись. Поднимайся, или мы проткнем тебя стрелой и бросим здесь подыхать, что бы ты там ни знала.
Под опущенным серым капюшоном почти не было видно лица, но, когда человек склонился ко мне, его глаза превратились в щелочки.
– Покажи левое запястье.
– Почему все от меня это требуют?
– Кто еще?
Подавив порыв сказать правду, я вытянула левую руку.
– Лео.
– Для тебя – доминус Лео Виллиус, – прорычал человек с факелом.
Человек в сером плаще проверил мое запястье и отпустил руку.
– Любопытно, – он выпрямился. – Ладно, Свифф, бери половину людей, продолжайте искать его светлость, а я доставлю эту в лагерь.
– Капитан, неужто вы правда верите, что она знает, где он? – спросил факельщик.
– Нет. Потому тебя здесь и оставляю. Думаю, она вовсе не та, кем назвалась. Тем не менее у нас есть приказ. Так, давай проверь, есть ли у нее оружие, и уводим ее отсюда.
– Да, идем, – сказала
Я ее ударила. Вернее, себя. Кулаком по лицу. Боль вспышкой пронзила мое сознание, и
Человек-плащ зажал мне рот. От руки мерзко воняло кровью, грязью и маслом, а вкус на губах был ненамного лучше. При любых других обстоятельствах я укусила бы его, пнула пяткой в пах, а потом либо стукнула, когда пополам согнется, либо убежала бы. Но я все еще была оглушена ударом собственного кулака.
– Чем, по-твоему, мне его теперь убивать? – поинтересовалась я, когда они забрали ножи, только что возвращенные императрицей Ханой. Выдернули даже тот, что был в сапоге, и теперь правый сапог казался слишком большим.
«Не хочу, чтобы ты пыталась сбежать. Все равно, если хочешь подобраться достаточно близко, чтобы убить, ты должна заслужить их доверие. Пусть поверят, что ты на их стороне и хочешь помочь вернуть Лео».
«Ерунда. Может, ты позволишь мне самой заниматься работой убийцы?»
«Значит, ты это сделаешь?»
Меня выволокли, и всего за пару секунд я прикинула, что вероятность сбежать совсем мала. Их слишком много, а благодаря
Священные стражи повели меня через лес – впереди и позади факельщики, а рядом главарь в плаще. Его хватка не ослабевала.
Еще полудюжина одетых в серое солдат ожидала на дороге, с лошадьми.
– Забирайся, – сказал мне Плащ, побуждая сесть на коня перед собой.
– Хочешь пообжиматься? – спросила я.
– Это вряд ли, – ответил он. – Но если хочешь внимания, в лагере наверняка получишь его в достатке. Шлюхи тут везде только кисианские, а левантийские девки кусаются.
– И я их не виню. Ты такой сладкий.
Получив, что хотела,
Небольшой отряд Священных стражей погнал лошадей вперед, мы ехали сначала по дороге, а потом по лесистым холмам, где путь освещали только луна и звезды. Я росла в Женаве, мне знакомы тамошние рынки и улицы, бордели и таверны. Там я знала, где украсть и где спрятаться, знала, где добыть информацию какого угодно рода. Там я знала, как стать невидимой. Здесь же могла разжигать костер и добывать кроликов, умела неплохо ориентироваться, но эти люди неслись сквозь ночь, словно тени, даже их лошади ставили копыта так, чтобы не издавать ни звука.
Хотя Плащу приходилось смотреть на дорогу через мое плечо, он с привычной уверенностью гнал коня через лес. Его люди, безмолвные и вышколенные, следовали за ним без помпы и шума, с какими обычно путешествуют Священные стражи.
Перед нами мелькали поляны и рощи, порывистый ветер гнал облака, через которые поблескивала луна. Не в силах удержаться от сна, я то и дело проваливалась в дремоту, просыпаясь от случайного хруста ветки, или отданного шепотом приказа, или когда конь подо мной сбавил темп. Мы уже выехали из леса на дорогу, и на склоне холма впереди показалось созвездие огоньков. Это была та же дорога, которая привела меня в Кисию, и по ней я могла бы уйти до самого Тяна. Или же до его развалин. Чилтейцы оказались не на той стороне границы.
Плащ прокладывал путь к воротам частокола через лабиринт ям-ловушек, а я цеплялась за гриву коня. Священный страж позвал часовых, и не успела я перевести дух, как мы оказались внутри.
Нас тут же поглотил лагерь. Шум, свет и движения кружились, сливаясь с зовом смерти. Остальные стражи остались позади, но Плащ продолжал ехать по лагерю в таком темпе, что все проносилось мимо – людской смех и огни костров, дым, запахи тушеного мяса и испражнений, все смешалось так, что меня замутило.
Наконец он остановился перед самым большим шатром лагеря. Ветер хлопал темными знаменами на высоких шестах, на дверном проеме колыхался шелковый полог.
Я соскользнула с лошади, ноги подо мной подгибались. Плащ спрыгнул рядом со мной и откинул капюшон.
– Доложи его святейшеству, что прибыл капитан Энеас, – приказал он единственному часовому. – Передай ему, что со мной женщина, которую он искал.
– Что? – вскрикнула я, отшатываясь.
Капитан Энеас, он же Плащ, проводил меня взглядом. Свет костра упал на половину его лица, покрытую мелкими шрамами, – они пересекали бровь и щеку и собирались, словно морщинки, в уголке глаза.
– А ты думала, к иеромонаху пустят любого, кто захочет его увидеть? Я слыхал, ты особенная.
Часовой у шатра иеромонаха обернулся, чтобы доложить через колышущийся полог, но его прервал голос изнутри:
– А, госпожа Мариус. Я так и думал, что в ближайшее время вас увижу. Впустите ее, капитан.
Капитан отодвинул шелковый полог, приглашая меня войти. Без ножей, без информации или Пойла – меня поддерживала лишь гордость, когда я на ватных ногах шагнула внутрь, представ перед лицом уже второго правителя за этот день.
В отличие от императрицы Ханы Ц’ай, его святейшество иеромонах Чилтея не восседал на троне. Он поднялся мне навстречу со стула, стоящего перед столом с развернутой картой. Другой человек, в форме высокопоставленного военного, тоже встал. Капитан Энеас поклонился им.
– Ваше святейшество. Легат. Мы обнаружили ее в лесу, между этим лагерем и Коем. Она говорит, что знает, где находится доминус Виллиус, но скажет лишь вам.
Его святейшество улыбался, жестикулировал, говорил. Тот, кого называли легатом, поклонился и вышел. А я ничего не могла и только молча смотрела, поскольку встречала его раньше. Этот человек с бледным и неприметным лицом с невыразительными глазами и был тем безымянным заказчиком, который явился ко мне в Женаве. И это он обещал мне Знахаря. Это он велел мне убить Джонуса и привезти его голову – для полной уверенности, что доминус Лео Виллиус мертв.
– Вы мне не кланяетесь, госпожа Мариус? – спросил иеромонах.
Я старалась держаться прямо, хотя и дрожала. Усталость, страх, гнев скрутились в животе в тошнотворный узел. Капитан Энеас удалился. Снаружи по-прежнему доносились звуки военного лагеря, но здесь мы были наедине, и взгляд иеромонаха впивался в мой череп.
– Вы выглядите нездоровой, госпожа Мариус.
– Я чувствую себя хорошо.
– У вас при себе голова, ради которой я вас нанимал?
– Пока нет, но… – Меня охватил холод, и я не могла унять дрожь. – Ведь вам был нужен совсем не Джонус, так? Вы посылали меня за Джонусом лишь на случай, если они поменяются местами. На самом деле вы хотели уничтожить своего сына.
Иеромонах лучезарно улыбнулся в ответ.
– Вы все умнее и умнее. Я так понимаю, Джонус мертв, но если вам нужен Знахарь, то в моих руках должна оказаться голова моего сына. Где он скрывается?
– Но он… он ваш сын.
– И что?
– Почему? Зачем вам желать его смерти? Он мог жениться на принцессе Мико и принести мир вместо…
Я прервала поток глупых слов, лившийся с губ. Он не желал мира.
– Немного тупите, но приближаетесь к пониманию, – сказал он, все так же ласково улыбаясь. – Хотя если вы ожидаете, что я объясню свои мотивы и планы, то будете разочарованы. Вы хороши, но не стоите так много, как думаете. И долго не проживете, если не принесете мне голову Лео.
Я тупо потрясла головой.
– Я не могу исполнить этот контракт.
– Не хотите убивать смиренного скромника? Вам лучше меня не разочаровывать.
– Придется вам нанять кого-то еще.
– И просто так отпустить вас?
«Да сделай ты, что он хочет!»
«Убить Лео? Ты же сама всю дорогу меня от этого отговаривала».
«Не убьем – и нам крышка».
«И если убьем тоже. В том городе нас тут же прикончат. Уж лучше сбежать».
«Но так мы не попадем к Знахарю».
Я смотрела на иеромонаха. Ее слова плескались во мне, и я надеялась, что сомнения не отражаются на моем лице.
«Ты правда думаешь, что ему можно доверять?»
«Придется, если я хочу хоть когда-нибудь от тебя избавиться».
– Ты понимаешь, в каком затруднительном положении находишься? – сказал иеромонах, прерывая мое затянувшееся молчание. – Учитывая то, что тебе известно, живой отсюда тебе не уйти. Поэтому либо твоя жизнь, либо его. Что ты выбираешь?
Он наклонился, глядя мне прямо в лицо, дохнув вином и сушеными фруктами.
– Ну? Где он?
– Он в замке.
– В каком? В замке Кой? – бесцветные глаза вспыхнули. – И ты позволила ему попасть туда? Идиотка! Другой твой работодатель будет желать твоей крови так же, как…
– Секретарь Аурус может идти куда подальше.
Иеромонах удивленно уставился на меня, его рот приоткрылся, глаза жадно обшаривали мое лицо. Потом тишину прервал его резкий смешок.
– Мне, разумеется, незачем спрашивать, как ты узнала Лео. – Еще один смешок перешел в раздраженное хмыканье. Первый после Бога испытал всю палитру эмоций. – Болтун, вот он кто.
Он сел на свободный угол стола и поморщился.
– Теперь из-за твоей неудачи император Кин наверняка потребует выкуп за жизнь моего сыночка. Нет. Я не пойду ему навстречу. Мы возьмем этот город – вернее, крепость. А ты притащишь мне его голову.
– Я не могу. Кой слишком хорошо охраняется, мне туда не пробраться. Я не смогу вернуться туда, я…
Его святейшество поднял руку, прерывая меня.
– Нет. Возвращайся. Как ты оттуда вышла?
«Скажи ему все. Другого выхода нет».
– Императрица Хана наняла меня убить вас, – сказала я. – Она меня отпустила. Ворота отперли и выпустили меня.
– Наняла убить…
Его голос рассыпался звонким смехом, похожим на звук молитвенных колокольчиков, и я внезапно почувствовала желание рассмеяться в ответ. Сперва доминус Виллиус, потом слуга, теперь сам иеромонах. Похоже, в этой войне всем нужен мой нож, а мне хотелось только избавиться от
– Она наняла тебя убить меня. – Он чуть не рыдал от смеха, даже слезы на глазах выступили. – Сто лет ничего смешнее не слышал. Нанять тебя для моего убийства!
Я стояла перед ним, стиснув руки, чтобы унять дрожь.
«Мы в полной заднице, – смеялась
– Ты ведь сама хотела сюда идти, – возразила я.
«А ты сама согласилась на те контракты. Тебе просто нравится убивать. Не забывай об этом».
Иеромонах смахнул длинным пальцем слезинку.
– Ах, госпожа Мариус, – сказал он. – Должен признаться, вы меня очень повеселили. Было бы забавно посмотреть на вашу попытку, но тогда не видать вам Знахаря. Сначала выполните мое задание.
– Я уже сказала, – сквозь зубы процедила я. – Я не могу…
– Нет, вы можете проникнуть в Кой и проникнете. – Веселье исчезло с его лица, как будто его и не было. – Если императрица Хана послала вас с поручением, значит, впустит и обратно, если вы умело соврете. Для вас это проще простого. Вы сумеете войти в город. В сущности, только вы и сумеете. А там сделаете для меня куда больше, не просто добудете голову моего сына.
Я съежилась. Иеромонах зашагал от одной шелковой стены до другой, шаркая ногами по толстому ковру.
– Ох, этот великий неприступный город Кой. Известно ли вам, что философ Антицин однажды подсчитал, сколько потребовалось бы солдат, чтобы взять Кой приступом?
– Больше десяти тысяч.
– Неплохо, неплохо, госпожа Мариус. Да, но больше десяти тысяч незваных. Вы – желанная гостья императрицы. Вам по силам открыть ворота и города, и замка, и со Знахарем встретитесь, если хотите.
Не владея ни голосом, ни дыханием, я смотрела на его расплывшиеся в улыбке губы и не чувствовала ничего, кроме ужаса.
– Так вы сделаете это, госпожа Мариус?
Целый город за возможность встретиться с Знахарем. Целый город. Цена была так высока, что даже
«Нет. Мне нужен Знахарь».
«Но цена – целый город! И Лео. Под конец я была рада, что его не пришлось убивать».
«Неудачный момент делать вид, что у тебя есть совесть. Не хочу я больше так жить. Не хочу быть к тебе привязанной. Я почти не видела настоящую жизнь, мне ее не хватает. Так что мы это сделаем, даже если придется тебя заставить. А могли бы работать вместе, ты же хочешь свободы не меньше, чем я».
Я впервые с
– Да. Я это сделаю.
Добродушная улыбка иеромонаха превратилась в волчий оскал.
– Очень рад, госпожа Мариус, я знал, что выбрал нужного человека для этой задачи. Следующей ночью городские ворота должны быть открыты. Вы меня поняли?
– Да, – ответила я и, несмотря на всю ненависть к нему, поклонилась – да, поклонилась! – чудовищу, посылавшему нас уничтожить целый город и убить собственного сына.
– Хорошо. – Его святейшество обернулся к двери. – Капитан? Пошлите за Андрусом. И за коммандерами. И за Гидеоном. У нас есть новый план.
Я на миг замерла в растерянности, но
– Капитан Энеас за вами присмотрит, так что не пытайтесь сбежать. Утром я позову вас и дам указания.
Я опять поклонилась, и мы с
Карета громыхала по дороге, а император Кин, забившись в угол, уставился в пространство. За два дня мы останавливались, только чтобы сменить лошадей, и разговаривали, только перевязывая его раны, оба толком не спали. Я пыталась подремать, свернув плащ вместо подушки, но стоило закрыть глаза, и меня одолевали кошмары. Под закрытыми веками улыбался, смеялся и умирал мой брат. Мой клинок протыкал руку генерала Рёдзи, а командир Лин проливал кровь на камнях. А еще там стояла матушка, извергая с губ свое горе, натягивала черный лук.
– Он называется Хацукой, – сказал Кин, когда я очнулась от очередного кошмара, вся в поту.
– Что-что?
Я вытерла лицо ладонью и, несмотря на жару, закуталась в одеяло. На лице императора мелькнул лунный свет, а потом его снова поглотила тьма.
– Лук, – продолжил он. – Ты говорила о нем во сне. Черный лук. Хацукой.
– На старом кисианском это означает…
– Да, первая любовь. Единственное, в чем твой отец не соврал.
На моем языке теснились вопросы.
– Рассказывают много историй о моем… моем отце, – сказала я темной фигуре в углу, и Кин со стоном сменил позу.
– Да.
– И они правдивы?
– Некоторые.
– Он правда захватил замок Кой без штурма?
Фырканье сменилось очередным стоном.
– И да, и нет. Он взял замок, но кровь все же пролилась.
– И как он захватил замок?
Император молчал.
– Как он захватил замок?
– Это не так важно.
– Еще как важно. Если он нашел слабое место, которое не видели другие, значит, этим снова можно воспользоваться. А вы сами сказали, что война…
Слова повисли в воздухе, я не могла договорить до конца, хотя так яростно произносила эти слова во дворе, когда только мое тело служило щитом между императором и смертью.
– Этого больше не повторится, – ответил он. – Те слабые места мертвы и похоронены.
– Мертвы?
– Кое-что лучше оставить в покое. Тебе следовало сжечь лук.
– Он выглядит так, будто кто-то уже пытался его сжечь.
Император засмеялся, но, хотя я не видела его лица, смех звучал нерадостно, с привкусом горечи.
– Значит, нужно сжечь его еще раз.
Между нами снова повисла тишина, и я в конце концов погрузилась в отрывочный сон. В этой дреме я пребывала, пока усталые глаза не обжег утренний свет. Я натянула на голову одеяло и скрючилась в своем гнезде, но, перебирая в голове «что если» и «возможно», лишь сильнее бередила душу. Я сдалась.
– Куда мы едем? – спросила я, рассматривая из окна незнакомый пейзаж. – Это не дорога в Мейлян.
– В Дзинантон.
– Почему?
– Потому что теперь, когда в замке Кой воцарилась твоя мать, мне нужно встретиться с генералами в полевом лагере. Они наверняка уже получили мой приказ и отправили четыре батальона в Тян, но я не знаю, где сейчас чилтейцы, да и выступили ли они, а мне… не нравится действовать вслепую.
Он резко захлопнул рот, будто сболтнул что-то лишнее, и снова уставился в окно на иссохшие холмы. Через несколько недель здесь будет гораздо больше воды, чем можно пожелать, но до прихода гроз летний зной насухо поджаривал эту часть Кисии. Мы находились далеко от гор, и земля рядом с Дзинантоном была потрескавшейся и заросла низким кустарником. Возможно, здесь слишком часто полыхал пожар войны, а может, землю иссушила соль, которая влекла сюда чилтейцев. Даже крепость императора Тяньсуна не сумела отогнать их от соляных копей.
Карета начала замедлять темп, и император Кин высунулся в переднее окошко, чтобы узнать почему.
– Стой! – заколотил он по крыше. – Останови карету!
Экипаж, который мы наняли в Кое, остановился, и меня швырнуло на переднее сиденье.
– В чем дело?
– Не знаю, но мне это не нравится.
Он подвинулся, чтобы я тоже могла посмотреть через маленькое окошко. Дорога впереди была запружена телегами и ослами с тяжелой поклажей, тягловыми буйволами и пешими людьми, которые несли на себе скарб.
Кин снова скрылся в тени.
– Выйди и разузнай, что случилось, – приказал он.
– Но ведь меня узнают в этой одежде.
– Многие носят черное во время траура, а императорский алый дозволено носить только мне.
Я не стала с этим спорить.
Когда я спрыгнула из кареты, мои ноги подогнулись, но было приятно их размять, и я пошла навстречу людскому потоку, который тек на юг и, казалось, нес с собой полгорода.
– Поворачивайте обратно! – прокричал какой-то мужчина, когда я подошла ближе. – Впереди только смерть, госпожа.
Я подошла к старухе, несущей одну корзину на спине и другую в руках. Изнутри корзины сверкали кошачьи глаза.
– Куда это все идут?
Старуха недобро покосилась на меня, сведя кустистые брови вместе.
– Вы из деревни Сото? Я говорила, что нужно предупредить там всех, но кто послушает старую женщину?
– Да, из деревни Сото, но никто нас не оповестил. Что случилось?
Она довольно хмыкнула.
– А я говорила, что нужно оповестить, иначе все тамошние бедолаги окажутся на пути беснующихся варваров.
– Чилтейцев?
– А кого ж еще? Они сожгли Тян дотла и перерезали всех до единого, и мужчин, и женщин, и детей. Говорят, и в Катисуне то же самое. А теперь, говорят, они пошли на Кой, хотя, как по мне, это какая-то чепуха. Зачем такие сложности, когда гораздо проще пройти через горы по перевалу Тирина, и дело с концом.
– На Кой? – потрясенно повторила я.
– Да, не ходите туда. Идите на юг. Мы все идем на юг. На дороге полегли тысячи солдат. Нет-нет, не ходите туда. Мы идем в Сувей. Чилтейцы никогда не заберутся так далеко на юг. Никогда там не были и никогда не будут, попомните мои слова. И тамошние солдаты не бросят нас на произвол судьбы, как другие.
Я замедлила шаг, и она меня обогнала, а другие недовольно заворчали, протискиваясь мимо меня в толкучке.
– Вы заблудились, госпожа? – спросил какой-то мужчина, но его слишком долгое и крепкое прикосновение противоречило доброжелательной улыбке. – Не стоит сейчас путешествовать в одиночестве. В моем фургоне есть место.
Я отпрянула.
– Нет, благодарю, – сказала я и поторопилась обратно к нашему экипажу, остановившемуся на обочине.
Кучер опасливо обозревал толпу.
– Так что? – поинтересовался его величество, когда я снова села в карету.
Снаружи напирал людской прилив, многие пытались заглянуть в окна, а другие предлагали кучеру развернуться в обратную сторону.
– Тян разрушен, – сказала я. – И еще какой-то городок, названия которого я не запомнила. Она сказала, что была резня и теперь чилтейцы выступили к Кою. Нужно возвращаться.
– Возвращаться? Возвращаться, когда чилтейцы наступают, а у нас нет армии? Возвращаться, чтобы застрять в осажденном городе? Возвращаться, чтобы нас казнила твоя мать? Нет. Мы должны добраться до лагеря. Нужно узнать, где мои батальоны и что именно случилось в Тяне. – Он снова постучал по крыше, но тут же охнул и схватился за руку в том месте, где ее пронзил меч Рёдзи. – Поехали, – велел он сквозь стиснутые зубы.
Я потянулась к нему, скорее машинально, но он отпрянул.
– Со мной все хорошо.
– Но, ваше величество… – откликнулся кучер сквозь решетку. – Что делать со всеми этими людьми?
– Хоть раздави их, если понадобится. Нам нужно проехать.
Запрудившие дорогу люди значительно нас замедлили, и мы прибыли уже с последними лучами солнца. Пока мы приближались к лагерю по выщербленной мощеной дороге, император Кин пытался оттереть грязь с халата, но безрезультатно. Мое платье было покрыто засохшими кровавыми пятнами и пованивало, ведь я ехала в нем в тесной карете два долгих дня в разгар лета. Теперь его не спасла бы и самая лучшая прачка.
Карета притормозила, кучер выкрикнул караульным, что едет его величество, и ворота открылись с таким проворством, что мы даже не остановились. Я высунулась в окно, когда экипаж промчался мимо деревянной стены и повернул к паре фонарей. Мы плавно остановились, как лодка у пристани, стук копыт и колес наконец-то прекратился. Дверь открылась, и, даже не оглянувшись на меня, император Кин вышел.
– Ваше величество, – раздались приветственные голоса, и прежде чем последовать за ним, я быстро сунула кинжалы под заляпанный кровью пояс и сжала в руке черный лук Катаси Отако.
Мы так долго находились в экипаже, что земля качнулась под моими ногами и заныла каждая косточка, но я постаралась держаться с королевским изяществом и статью, как меня учили.
– Ваше высочество. – Солдаты выстроились перед экипажем, чтобы поклониться императору, и я тоже получила свою долю почестей – они еще раз поклонились. – Наш лагерь слишком скромен для такой чести.
Говорящий был в мундире генерала, с лицом закаленного в боях старого вояки.
– Дзикуко, – сказал император Кин, положив руки ему на плечи. Такое панибратство в тронном зале сочли бы потрясением устоев. – Думаю, нет нужды в церемониях. После стольких лет, да еще в таких обстоятельствах.
Генерал Дзикуко поморщился, и его лицо в свете факелов стало еще более грозным.
– Признаю, я рад вас видеть. – Он развернулся и встретился взглядом с человеком чуть помоложе, также в генеральском плаще. – Отужинайте с нами, ваше величество. Мы с генералом Соки как раз собирались трапезничать.
– Сначала я прогуляюсь по лагерю, и вы доложите мне о ситуации. А потом, прежде чем есть и разговаривать, мне нужно будет переодеться.
– Как пожелаете, ваше величество.
Император пошел дальше, и старый генерал поспешил за ним. Следом двинулись факельщики, и раз никто не сказал, что делать мне, я присоединилась к ним, оставаясь на шаг позади – в надежде, что никто не обратит внимания.
– Я уже два дня не получал никаких новостей, – сказал император Кин, когда они отделились от толпы солдат, которые собрались, чтобы нас поприветствовать. – Только какие-то слухи от прохожих по дороге. Когда я покидал Кой, на империю еще не напали, и у нас был план.
– Да, ваше величество, не напали, и у нас был план, но, похоже, чилтейцы…
Генерал Дзикуко умолк, когда император Кин остановился, чтобы поздороваться с парой военных, занятых вечерней трапезой.
– Да, капитан Занн, я помню, – сказал Кин, после того как те назвали имена и звания. – Вы участвовали в последней стычке с горными племенами. Кисии повезло, что ее защищают люди вроде вас.
Капитан, запинаясь, произнес слова благодарности и, кланяясь, рассыпал еду, но император лишь улыбнулся и пошел дальше, снова вернув Дзикуко к теме, как только солдаты больше не могли их услышать:
– Так что чилтейцы?
– Армия, которую они собрали…
– Недалеко от Тяна, я знаю. Которой мы позволили укрепиться, делая вид, что ее не существует.
– Да, та самая. В общем, по сравнению с прошлым сезоном они удвоили число воинов-левантийцев, или мы не знали, что их было столько. Или они оказались еще более грозными в сражении, чем мы думали.
Император Кин прошел несколько шагов молча, подняв руку и кивая, чтобы поприветствовать солдат, будто старых друзей.
– Слишком много «или», Дзикуко.
– Да, ваше величество, но у нас пока нет ответа. По тем сведениям, которые у меня есть на сегодняшний день, возможно, имеют место все три обстоятельства.
– И что нам известно? Только не старайтесь подсластить пилюлю, вы слишком хорошо меня знаете.
– Что ж, по вашему приказу три дня назад четыре резервных батальона вышли из Устаки, но так и не добрались до Тяна. Все полегли, не считая горстки тех, кому удалось сбежать. В ту же ночь Тян пал, и…
Император остановился.
– И?
– И всех людей за его стенами перерезали.
– Всех?
– Всех.
Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга, а потом его императорское величество устало вздохнул и пошел дальше.
– Люди называют эту войну священной, – сказал генерал Дзикуко, когда они возобновили обход лагеря, время от времени останавливаясь, чтобы поговорить с солдатами и выслушать их молитвы. – Говорят, нас наказали за смерть доминуса Лео Виллиуса. О да, новости распространяются быстро, ваше величество, и, хотя чилтейцы уже собирали армию у границ, простой народ об этом не думает. И вы должны знать, что, по достоверным сведениям, к армии присоединился сам иеромонах Чилтея.
– Что-то мне подсказывает, что Лео Виллиус был бы мертв даже без помощи Танаки.
При имени моего брата мое сердце заколотилось сильнее, заставив осознать, что я иду за ними, держась в тени, но ни генерал, ни император, казалось, меня не замечали.
– Я тоже так думаю, – согласился Дзикуко. – Похоже, принц оказал им услугу, хотя они и сами это планировали. Есть ли вероятность, что он…
– Нет. Должен отдать ему должное. Пусть им и манипулировали, вынудив на этот шаг, но он не стал бы по своей воле помогать чилтейцам, как бы ни желал начать войну.
Такой откровенный разговор без каких-либо церемоний. Генерал говорил с императором как с близким другом, ничего похожего на напыщенные речи придворных, с подспудными значениями, завуалированными угрозами и ложью, когда за чашкой чая заключаются и рвутся альянсы. Я никогда не видела императора Кина таким, настоящим солдатом-императором, который чувствовал себя в полевом лагере как дома, где его ждали и уважали. И все сомнения в верности решения, принятого в замке Кой, исчезли. Империя нуждалась в этом человеке.
Человеке, убившем моего брата. Человеке, который ненавидит мою семью.
Вот в чем ошибся Кин. Ошиблась матушка. Ошибся Танака. Нельзя править империей, опираясь на личные пристрастия. Я не буду такой, не позволю былым обидам и сегодняшней боли влиять на решения, касающиеся всего народа. И все же, молча следуя за ними, я сжимала опаленный лук Катаси Отако и вспоминала мертвого брата, которому он предназначался.
Не знаю, на самом ли деле император Кин забыл о моем присутствии, но он не удивился, обнаружив меня рядом, когда мы наконец подошли к большим центральным шатрам. Однако генерал Дзикуко поморщился.
– Боюсь, у нас здесь нет женщин, чтобы прислуживать ее высочеству, да и подходящих нарядов…
– Ничего страшного, генерал, – отозвалась я. – Мне будет достаточно и чистого мундира.
Его глаза округлились, но, раз император не возразил, он отдал приказы. Мне предоставили шатер, где я могла переодеться, тазик с теплой водой для умывания и гребень. Я сделала все, что в моих силах, слой за слоем освобождаясь от пришедшего в негодность траурного платья и очищая те места, до которых могла дотянуться, но у меня ушло слишком много времени на то, чтобы расчесать волосы и разобраться с загадкой многослойного мундира, и когда я присоединилась к остальным, еду уже подали, а молодой генерал Соки разливал вино.
При виде меня оба генерала застыли, и на кошмарное мгновение мне показалось, что император Кин не разрешит мне к ним присоединиться, ведь в шатер обычно не допускают женщин, но он со сдержанной улыбкой махнул на свободное место за столом.
– Тебе идет форма, – сказал он вместо приветствия. – Хотя ремешки перекручены, а пояса-оби в армии обычно завязывают по-другому.
Ну еще бы. Я не учла, что все время смотрела на них как будто в зеркале. Я выдавила смешок, хотя внутренне умирала от страха.
– Сочту за триумфальный успех, что я так мало напортачила с первого раза, ваше величество.
Когда я опустилась на колени перед столом, император поднял кубок с вином, приветствуя меня.
– Мудрый подход. А мы как раз обсуждали, где лучше всего устроить сражение с чилтейцами. У тебя обычно на все есть собственная точка зрения, так что можешь высказать ее.
Все трое посмотрели на меня. Я научилась драться, потому что Танака отказывался тренироваться без меня, по той же причине выучила историю, географию и теорию управления государством, знала все о снабжении войск в том или ином регионе, а также имена всех лордов, которые оплачивают содержание солдат. Но под их любопытными взглядами все это потускнело и растворилось, мне хотелось лишь свернуться клубочком у себя в шатре и уснуть, а не пытаться внедриться в чуждый мне мир.
– Я… я… – пролепетала я, краснея и глядя на стиснутые ладони. – Точно не знаю. Но если чилтейцы намереваются осадить Кой, то это вполне подходящее место. Они не смогут сбежать, когда за спиной у них будет город, а впереди – наша армия.
Кин посмотрел на молодого генерала.
– А вы что об этом думаете, Соки?
– Я… думаю, что они вряд ли бросят на осаду Коя всю армию. Может, несколько сотен человек, чтобы запереть внутри гарнизон, да и все. Кой никогда еще не брали штурмом, и они не станут терять время, пока есть более легкая добыча.
– А если они просто встанут лагерем перед городом, это превратит их в легкие мишени, – добавил генерал Дзикуко со снисходительной гримасой. – Как вы сами сказали, это идеальное место, чтобы на них напасть.
– Кой уже прежде захватывали, – указала я. – Он…
– Но только не чилтейцы. – Кин уставился на меня с противоположной стороны стола. – Это совсем другое.
– Почему же? Если Катаси Отако нашел способ проникнуть внутрь, то и…
– Катаси Отако мертв. Как и мерзавцы, которые помогли ему проникнуть за стены. – В установившейся тишине он глотнул вина и с недовольным хмыканьем поставил кубок. – Похоже, мы уязвимы перед этими левантийцами, с ними не получается драться теми же методами, что и с чилтейцами.
– Но их вряд ли больше тысячи, – предположил Дзикуко, с радостью продолжив разговор, словно меня здесь и не было. – А значит, в основном мы все-таки будем сражаться с пехотой чилтейцев.
– Зачем рисковать собственными людьми, если атаку могут возглавить варвары? Пойдя в лобовую атаку, наткнемся на всадников-левантийцев, прежде чем встретимся с чилтейскими копейщиками.
До конца ужина они вели себя так, будто меня не существует, и я им позволила, в надежде что они забудут о моем присутствии и будут говорить допоздна, а я впитаю всю мудрость, но не успели мы очистить тарелки, как император Кин посмотрел на меня, показывая, что ни на мгновение обо мне не забывал.
– Тебе пора отдохнуть, дорогая. Утром мы выступаем в Мейлян.
Мы. Это была хоть маленькая, но победа, и я ее приняла. Не знаю, убедила ли я его объявить меня наследницей престола, но даже если император держал меня при себе по другим причинам, лучше не отдаляться от него и знать, что он задумал, чем действовать в одиночку. А потому я улыбнулась, низко поклонилась и распрощалась с ними.
До Мейляна мы ехали четыре дня, и эти четыре дня были лишними. Не имея никаких новостей, мы не могли добраться до города быстро. Но у нас не было ни императорской кареты, ни гвардейцев впереди, так что даже по столице мы пробирались в черепашьем темпе. На оживленных улицах со всех сторон напирали люди, кто-то даже прикрикнул на нас, чтобы не перегораживали дорогу, и стукнул по дверце старого экипажа, а когда кучер притормозил у дворцовых ворот, гвардеец приказал ему убираться.
– Товары доставляют через боковые ворота, – сказал он.
– Это не товар. Так что лучше открывай ворота.
Гвардеец заглянул в дверь экипажа и чуть не выронил копье, разинув рот.
– Ваше величество. Ваше высочество. – Он низко поклонился. – Прошу прощения. Мы не… Я не… Открыть ворота!
Тяжелые деревянные ворота со скрежетом открылись.
– Нужно наградить тебя за сообразительность, солдат, – обратился к кланяющемуся гвардейцу его величество. – Было бы очень неловко, если бы меня не пустили в собственный дворец только из-за того, что я приехал не в своей карете.
– Да, ваше величество, – ответил гвардеец, выпрямившись, но тут же снова склонился в поклоне. – Благодарю вас, ваше величество.
Император захлопнул дверцу экипажа, и тот медленно тронулся. Императорская карета проехала бы через ворота прямо к каретному сараю, но наш возница понятия не имел, где это, и остановился сразу за воротами. Там еще один гвардеец открыл дверцу, и император, одетый в такой же мундир, как в свою бытность генералом Кином, спустился из экипажа.
– Пошлите за лорд-канцлером… Ах, не нужно, он уже здесь.
Гладкое мощение двора вело от ворот до главных дверей внутреннего дворца, и оттуда высыпала флотилия гвардейцев во главе с явно взбудораженным лорд-канцлером Горо.
– Ваше величество! – сказал он, подойдя ближе. – Просто невероятно! Слухи о вашей смерти…
– Как всегда, сильно преувеличены, лорд Горо. Пошлите лакея в мои покои. Мне нужна чистая одежда и что-нибудь поесть. И соберите военный совет. Устроим заседание в ближайший час. Где министр Мансин?
– Ваше величество, – сказал канцлер, стрельнув в меня взглядом. – Мы… получили вести из Коя. Позвольте мне…
– Сейчас Кой не контролируется империей, и я не буду тратить время на размышления о его судьбе, когда империя под ударом. Военный совет, канцлер. Немедленно.
– Да, ваше величество, разумеется. – Он снова скользнул по мне взглядом, но вопросов задавать не стал. – Сию минуту.
Канцлер поспешил прочь, а Кин хмуро осмотрел центральную площадь – пустую, не считая гвардейцев.
– Здесь полегло много народа.
Я вышла из экипажа, с луком покойного отца в руке, и все гвардейцы уставились на него.
– Ваше величество?
– Так много. Захоронение было огромным. А тогда он еще даже не воспользовался луком.
Я поежилась – казалось, оружие в моей руке обдавало холодом. Но император Кин не смотрел на меня. Он смотрел куда-то еще, возможно, в прошлое, и его лицо побагровело.
– Вы хорошо себя чувствуете, ваше величество? Может быть, ваша рана…
– Все хорошо.
Он направился к внешним дверям дворца, но его ноги заплетались. Я подхватила его под руку.
– Ваше величество, – тихо произнесла я. – Вам нужно вызвать лекаря. И отдохнуть. Вы…
Я хотела сказать, что он стар и болен, но он посмотрел на меня так, что слова застряли у меня в горле.
– Нет, – сказал он.
– Хотя бы перевяжите рану. Лекарь Акио…
– Нет, – он вздернул бровь. – Слишком много дел.
Он вырвал у меня руку, и я внезапно ощутила себя такой одинокой, как никогда прежде. Этот дворец всегда был моим домом. Мы с Танакой здесь родились, здесь жил Эдо, а я каждый день гуляла с Чичи по саду, замышляя план побега из своей тюрьмы. Теперь же я стояла в конце пути, который весь мир прошел без меня и вопреки моим желаниям, наплевав на все, что я сделала и что потеряла. Я зажмурилась и медленно выдохнула, крепко сжав черный лук.
Едва передвигая ногами от усталости, я медленно прошла через внешний дворец и сад, машинально выбрав путь, исхоженный тысячи раз. Оказавшись во внутреннем дворце, я поднялась по большой лестнице в мои покои, которые покинула всего несколько недель назад, чтобы провести лето в Кое – до того как мир рассыпался на куски. В комнате меня ждала горничная, но не Инь. Меня уже ожидала одежда, но не та, которую я взяла с собой. Даже звуки во внутреннем дворце, казалось, стали иными. Большинство придворных отправились на лето в свои поместья или в Кой. Не было и гвардейцев.
И Танаки.
Я отослала горничную. Наверное, я должна была расплакаться, но слишком устала, даже чтобы горевать, слишком устала, чтобы злиться. Я могла лишь сидеть, уставившись в окно. Наступила тишина. Я была в безопасности. На время. И погружалась в дрему. Я сонно протянула руку, чтобы погладить Чичи, но наткнулась на голую циновку.
Вернулась горничная Ая и принесла поднос с едой. Она поставила поднос и начала суетиться, в точности как Инь, расчесывая мои волосы и помогая одеться как подобает. С каждой минутой я возрождалась, мое тело возвращалось к жизни, пока, наконец, на циновке снова не оказалась принцесса Мико. Готовая поразмышлять о будущем. Я уже точно не буду править империей вместе с Танакой, но император Кин еще может объявить меня наследницей.
– Я докажу, что они ошибаются, – пробормотала я. – Докажу, что не все Отако чудовища. Что на троне может сидеть и женщина. Что можно править справедливо, не позволяя злобе и боли себя ослепить.
– Прошу прощения, ваше высочество?
– Нет, ничего. Просто мысли вслух.
Ая начала собирать мою грязную одежду.
– Что-нибудь еще, ваше высочество?
– Нет, но не выбрасывай мундир, – ответила я. – Постирай и принеси обратно, я хочу его сохранить.
На лице Аи отразилось легкое удивление.
– Хорошо, ваше высочество.
После нашего прибытия дворец окутала тишина, но, когда Ая открыла дверь, из коридора просочились звуки. Хор торопливых голосов.
– Что происходит? – спросила я.
– Не знаю, ваше высочество. Мне пойти посмотреть?
– Нет, я сама пойду.
Я пошла на звук и обнаружила в коридоре рядом с императорскими покоями членов военного совета. Лорд Гадокой, министр Правой руки, заметил меня первым и театрально поморщился.
– Что тут происходит, ваше превосходительство? – поинтересовалась я, озираясь в поисках императора.
– Боюсь, проблема в его величестве, ваше высочество, – ответил он, а все умолкли и стали кланяться. – Пока мы ждали министра Мансина, он упал.
– Слишком утомился после трудной поездки, – вставил капитан Китадо, на котором был плащ командующего императорской гвардией, что делало происходящее еще более фантасмагоричным. Конечно, нужно было заменить генерала Рёдзи, но…
Командир городской стражи Бо согласился с ним, торжественно кивнув.
– В его возрасте это вполне понятно. Ему нужно больше отдыхать.
– Его императорское величество невозможно заставить больше отдыхать, – сказала я с легкой дрожью – я ведь никогда прежде не говорила с этими людьми на равных. – Его величество отдыхает, когда сам того пожелает. Где он?
– Лекарь Акио сейчас устраивает его на циновке. Как жаль, что лекарь Кендзи до сих пор в Кое.
– Возможно, он им нужнее, чем нам, – сказала я, скопировав повелительную позу моей матери. – Вернитесь на совет, а я сообщу вам, что с его величеством, как только появятся новости.
Брови удивленно поднялись, но, когда все подчинились и с поклонами удалились дальше по коридору, я была удивлена не меньше, чем они. Как только голоса затихли, я с тяжелым сердцем вошла в покои императора.
Император Кин лежал на циновке в своей спальне, а рядом сидели лекарь Акио и два его ученика.
– Ваше высочество!
Акио вскочил и поклонился, его щеки пылали. Как ученик лекаря Кендзи, он лечил в детстве меня и Танаку и теперь не мог смотреть мне в глаза. Он уставился мне под ноги.
– Лекарь Акио. – Я всмотрелась в неподвижную фигуру императора Кина на циновке. – Он же не…
– А? О нет, он жив, по крайней мере… – Он вытер руки о чистую тряпку, висящую на кушаке, и посмотрел на открытую дверь. – Рана на его руке заживет, но другая в худшем состоянии. Если не лечить должным образом…
Акио цокнул языком.
– Другая?
– Похоже, последствия того же удара. Клинок порезал руку и вонзился в бок. Я сделаю все, что смогу, но сомневаюсь, что даже лекарь Кендзи сумел бы поставить его на ноги. Мой учитель часто говорил, что его величество полностью не оправился после ожогов. Тогда он чуть не погиб, а с тех пор медленно умирает.
– Разве не все мы медленно умираем? – отозвалась я. – Я знаю, что он стареет, но сейчас он не должен умереть. Только не сейчас.
С циновки донесся кашляющий смех.
– Неужели это ты обо мне? – прохрипел Кин. – Твоя мать будет разочарована.
Я опустилась на колени, предоставив Акио раздавать указания ученикам.
– Ваше величество, я… – начала я.
– Нет времени, – сказал он, открыв налитый кровью глаз. – Я знал это с того мгновения, когда в меня вошел меч. Я надеялся, что мне хватит времени хотя бы отдать приказы армии, но, похоже, боги напоследок решили надо мной посмеяться и исполнить самое заветное желание твоей матери.
Акио опустился на колени рядом со мной, но, когда он вытер пот с лица Кина, император отмахнулся от него.
– Ступай, – сказал Кин. – Оставь нас. Когда мы закончим, можешь делать со мной что угодно, но я должен поговорить с ней, пока это в моих силах.
– Но, ваше величество, вы…
– Умираю, что бы вы ни делали. А теперь – вон. Все вон.
– Слушай, – сказал он, сжав мою руку. – Во-первых, пошли за министром Мансином. Он уехал из города в один из гарнизонов, но он нужен мне здесь, и немедленно. Потом напиши Эдо. Нам нужны Бахайны. Светлейший Бахайн был моим верным министром, прежде чем стал герцогом Сяна. Ему следует об этом напомнить, напомни об этом ему и его сыну, иначе нам придется туго в Рисяне.
– В Рисяне? Это же так далеко на юге! А что насчет сражения, которое вы планировали с генералом Дзикуко?
Кин покачал головой, не поднимая ее с подушки.
– Одним сражением не покончить с войной. Имея в своем распоряжении всего пару батальонов, Дзикуко может в лучшем случае рассчитывать на один прорыв. Нам нужны Бахайны, прежде чем чилтейцы успеют проникнуть в глубь страны. Симай слаб и наверняка капитулирует. Мейлян старый и вялый. Генеральное сражение будет в Рисяне, и на наших условиях.
– А разве вы не можете приказать светлейшему Бахайну привести восточные батальоны к…
– Я приказал. И вернул ему сына, выполнив свою часть сделки. Но он все равно может отказаться выполнить свою.
– Но вы же император. Он должен за вас сражаться.
– Выброси из головы эти фантазии, девочка, – засмеялся Кин. – Люди сражаются, когда это в их интересах, когда предводители предлагают им золото и привилегии. А иногда дерутся потому, что такова их работа, или потому, что иначе погибнут. Светлейший Бахайн – второй по влиятельности человек в Кисии, и он хочет наказать меня за то, что я удерживал его сына и не начал войну с чилтейцами первым. – Он стиснул мою руку до боли и на несколько долгих секунд закрыл глаз. Я не смела нарушить молчание. Постепенно его учащенное дыхание успокоилось, но, когда он снова открыл глаз, тот увлажнился. – Похоже, у меня хватило упорства только для того, чтобы добраться сюда, а больше ни на что уже не осталось сил.
– Акио поможет…
– Нет, Мико, мое время на исходе. Слушай внимательно. В последние несколько дней ты показала себя лучшей дочерью, чем я ожидал или заслужил. Твой поступок в Кое спас мне жизнь, но я не отдам тебе трон. Кисия не готова, чтобы ей правила императрица, страна не может рисковать, усадив на престол очередного Отако. Со всем их упрямством и эгоистичным напором. – Он попытался сесть, но со стоном упал обратно на подушку. – Как твоя мать и твой…
– Тогда кому вы его отдадите?
– Моему сыну и наследнику, рожденному от госпожи Эмико Оямады одиннадцать лет назад.
Сыну. Слово отдалось в моей голове раскатами гонга. Одиннадцать лет назад он стал отцом. А матушка даже не знала.
– Он еще слишком юн, – сказал император, и в хриплом голосе слышалась гордость. – Но если его дед и светлейший Батита станут регентами, у него будет время научиться. Он станет…
Я стиснула зубы. И ладони. И даже пальцы ног.
– Ребенок на троне? Когда чилтейцы жгут наши города? Нам нужен лидер, а не мальчишка! У вас был наследник. Если бы вы только признали его, приняли под свое крыло и научили всему, что он должен знать, объяснили бы, что значит быть императором, Танака мог бы…
– Я скорее предпочел бы, чтобы спалили всю Кисию, чем отдал бы трон Танаке Отако, – выплюнул он, извиваясь, чтобы приподняться с подушки, словно запутавшаяся в простынях змея. – Ты… – с дрожащим от гнева голосом он ткнул в меня пальцем. – Ты меня удивила, но он во всем напоминал вашего отца, вашего деда и мог бы зайти даже дальше. Он совершил все те же ошибки. Я с радостью обрек его на смерть. Я знал, чем занималась твоя мать. Знал, что в него запустил коготки лорд Рой. Знал, что сын Катаси ни за что не будет сидеть сложа руки, просто ждать, пока его убьют или заменят, когда до трона рукой подать. Его трона – не заблуждайся, он не стал бы делиться с тобой властью, что бы ни говорил.
Мне не хватало слов. Ярость смешивалась с отвращением, я сжала губы и смогла только покачать головой.
– Вы говорили, что у вас не было выбора, – наконец сумела выдавить я. – Говорили, что вы нам не враг.
– И я не солгал. Правда куда сложнее, чем любое высказывание.
– Ненавижу вас.
– И это тоже не вся правда.
Я боялась и презирала этого человека. Но уважала его. И жалела. Я защитила его от материнской ярости и начала ему доверять. И все же он сделал все возможное для того, чтобы убить моего брата, а я так и не отомстила. Я хотела, чтобы он выжил. Он был нужен мне живым.
Сжав кулаки, я подняла взгляд на закопченные потолочные балки и сдавленно взревела от разочарования, мне пришлось сдерживать гнев из страха, что император услышит, но от этого ярость лишь сильнее разгоралась.
– Если раньше я и сочувствовала вам, сейчас от этого не осталось и следа, – прорычала я, выпрямив спину, хотя ноги мои дрожали, а ладони до сих пор сжимались в кулаки. – Вы такого высокого о себе мнения. Считаете себя таким мудрым, но вы всего лишь трус с огромным мечом. Вы подсылали убийц к детям, только чтобы причинить боль женщине, которая родила детей от другого мужчины. Вы вложили больше сил в борьбу с ней, чем с врагами. И не обманывайтесь, вы убили ее сына лишь потому, что моего отца она любила больше, чем вас. Акио!
Дверь отъехала в сторону, и на пороге застыл лекарь со сгорбленными плечами. Он отвел взгляд в сторону, словно боялся, что его ударят.
– Ваше высочество?
– Постарайтесь изо всех сил, господин Акио. Его величество нужен империи.
– Конечно, ваше высочество, но…
– Никаких «но». Он нужен мне живым.
Кин засмеялся со своей циновки.
– Твоя мать когда-то произнесла те же слова.
– И, несомненно, позже о них пожалела. А теперь прошу меня простить.
– Мико…
– Нет. – Я повернулась к нему, и, как бы ни старалась сдерживаться, по щекам хлынули слезы. – Нет. Вы все сказали. Выплеснули свою ненависть. Свершили свою жалкую месть. Вы убили моего брата, и я должна была бы желать вам смерти, но не могу. Не могу. – Я повернулась обратно к Акио. – Либо он будет жить, либо вы умрете.
– Д-да, ваше высочество.
Я шагнула к двери.
– И докладывайте мне почаще о его состоянии, – велела я.
– Слушаюсь, ваше высочество.
– И пока я не вернусь вместе с Мансином, императору нужен покой.
– Слушаюсь, ваше высочество.
– А если вы еще раз произнесете «слушаюсь, ваше высочество», я скормлю ваши яйца тиграм.
За моей спиной установилась тишина, прерываемая только моими всхлипами и сухим смехом Кина.
Я сообщила совету, что Кин занемог от усталости, и стала дожидаться прибытия Мансина. Поскольку военный совет не мог полноценно работать без командующего кисианской армией, за ним уже послали гонца, а мне осталось только ходить взад-вперед и размышлять.
Сын. Сын. Одиннадцатилетний бастард, пустое место, и все потому, что моя мать отказалась дать ему другого наследника. А меня отодвинут в сторону, выдадут замуж или убьют, причем, скорее всего, последнее, если только светлейшему Батите представится возможность на это повлиять. Я встречалась с кузеном императора лишь дважды, но даже ребенком почувствовала полыхающий огонь его ненависти. Если ему выпадет шанс, он казнит всех придворных, которые когда-либо поддерживали Отако, включая министра Мансина, которого я сейчас дожидалась, и поставит на все должности преданных ему лордов-южан, зависимых от семьи Ц’ай.
Расхаживая по вестибюлю, я уставилась на статую Цы.
– Оставь его в покое, ясно? Он не может умереть. Еще рано.
Министр Мансин прибыл в разгар дня и вышел из паланкина на опаленные солнцем ступени. Когда он шагал по двору в своем мрачном наряде и с суровым выражением лица, казалось удивительным, как такой высокий и внушительный человек мог поместиться в тесном паланкине. Хотя он и был одет в изысканный шелк с замысловато завязанным поясом-оби, он поднимался по лестнице с уверенностью закаленного в боях генерала.
– Принцесса Мико, – сказал он с поклоном, ничем не выдав своего удивления. – Наверное, я заставил его величество слишком долго ждать, раз он послал вас мне навстречу. К сожалению, дела в…
– Меня прислали не для того, чтобы отчитать вас за опоздание, министр, – ответила я. – Я должна сообщить вам, что его величество прикован к постели. Он болен. Мне поручено принять ваш доклад от его имени, пока он отдыхает.
Я много раз репетировала эти слова, и в моей голове они звучали гораздо лучше. А при взгляде на равнодушное лицо министра Мансина меня одолевали сомнения. Министры вообще делают доклады? Не выдала ли я себя?
– Болен? – наконец спросил министр и взмахом руки показал, что нам лучше уйти с солнцепека. – Надеюсь, ничего серьезного? Если бы я знал, то отложил бы все дела в гарнизоне.
– Вы ведь со всей серьезностью относитесь к своим обязанностям, ваше превосходительство? – сказала я, пока мы шли к внутреннему дворцу.
– Как должны относиться все, кто присягнул служить Кисии.
– Да, но разве все так относятся?
Это был слишком резкий вопрос, заданный слишком рано, и я мысленно отругала себя под ритм шагов. Дура. С какой стати этому человеку даже размышлять о том, чтобы стать твоим союзником?
– Очень на это надеюсь, ваше высочество, хотя некоторые и впрямь ведут себя более легкомысленно. Когда ты многим владеешь, легко отдавать, а когда ничего не боишься, можно с легкостью отдать все.
Император Кин держал при дворе в качестве заложницы дочь министра Мансина, в точности так же, как и Эдо. Сичи всю жизнь была помолвлена с Танакой, его величество никогда не разрывал их союз, но и не давал окончательного благословения на брак. Такое неопределенное положение гарантировало лояльность ее отца.
– И чего же боитесь вы, министр?
– Того же, что и все, ваше высочество.
Мы уже очень далеко отошли от заготовленных заранее речей, и страх чуть не сковал мой язык, но от молчания я потеряла бы больше, а потому продолжала говорить.
– Вы тревожитесь за ваше положение и поместье, а еще, вероятно… за вашу дочь.
До этого мгновения он не выказывал эмоций, но при упоминании Сичи повернулся, и между его бровями на миг пролегла складка озадаченности.
– Я слышал о принце Танаке. Наверное, вы поглощены горем, и я вам соболезную.
– Благодарю за доброту. Я тоже сожалею об ударе, который нанесла эта потеря вашей семье, и надеюсь, что Сичи найдет хорошего жениха.
– Пока что мне довольно и того, что она жива и здорова, ваше высочество.
– Уверена, так и есть, она всегда возвращается после летнего отдыха с улыбкой на губах.
– В этом году она поехала навестить свою бабушку в Тяне, и я не получал от нее вестей с тех пор, как…
Он не закончил фразу, и в тишине лишь раскатывалось эхо наших шагов.
– Мне жаль, – хрипло прошептала я. – Я не знала.
– Да, ваше высочество, конечно, вы не знали. Мое поместье к северу от Сувея, на реке, и многие члены семьи живут по всему северу.
– И все же вы здесь. Министр, я совершенно искренне говорила о вашей преданности долгу, но сейчас повторю это даже с большей уверенностью. Кисии повезло, что вы сражаетесь за нее в эти трудные времена.
Эти слова шли от души, а не от рассудка, и, когда Мансин остановился и посмотрел мне в лицо, мое сердце громко застучало. Мы уже дошли до сада, и внутренний дворец тянулся посреди него в небо, как остров в море зелени.
– Ваши слова очень лестны, ваше высочество. Могу лишь надеяться, что точка зрения его величества совпадает с вашей. Без Сичи и Танаки… – Щурясь на ярком солнце, он посмотрел на купающийся в летнем зное сад. – Скажем так, у него больше нет гарантий, а во время войны легко повсюду видеть врагов. Благодарю за то, что составили мне компанию, ваше высочество. Теперь я предпочел бы пройтись в одиночестве и обдумать сказанное. Я изложу свои предложения его величеству, когда он будет готов их выслушать.
Он поклонился и пошел к длинной колоннаде, затеняющей дорожку от внешнего дворца к внутреннему, и я чуть было его не отпустила. Но я слишком много раз побеждала смерть, чтобы сейчас смириться с ее вероятным приходом, и бросилась следом за министром.
– Подождите, – сказала я, радуясь, что в колоннаде нет никого, кроме нас. – Я не была с вами полностью честна.
Министр Мансин снова остановился.
– Весьма частое явление при дворе. И в чем же, ваше высочество?
– Он не просто болен. Он умирает. Может не протянуть до утра, не говоря уже о ближайшей неделе.
Министр опять медленно двинулся вдоль колоннады, словно не слышал. Вокруг жужжала мошкара, а стайки ярких птиц купались и пили в тихих прудах.
– Умирает?
– Да. Он был тяжело ранен, когда мы бежали из Коя во время мятежа.
Мятежа, который устроила моя мать. Но этого я не сказала.
– А его наследник?
Он мельком покосился в мою сторону, и в его глазах стоял вопрос, но я покачала головой.
– Незаконнорожденный сын. Ребенок. И светлейший Батита в качестве регента.
Хотя министр не остановился, будто мы просто болтали о пустяках, его плечи напряглись, и тогда я приободрилась и сказала:
– Да. Нас с вами не станет, а Кисии от этого будет только хуже.
– Неблагоразумно так говорить, даже когда никого не видно поблизости.
Его упрек задел меня за живое.
– Я всю жизнь оглядываюсь через плечо и тщательно стараюсь не сказать лишнего и скрыться от любопытных глаз, но раньше на кону стояла только моя жизнь. А теперь речь об империи. О том, чтобы передать командование армией человеку без опыта, а трон – ребенку, который не поскачет сражаться. Скажите, что считаете, будто так лучше для Кисии, и я прекращу изменнические речи и оставлю вас в покое.
– Кисии от этого лучше не станет, но, возможно, не будет и хуже. До сих пор я доверял суждениям императора Кина и не прекращу доверять сейчас. Если я не считаю, что его решением двигала мудрость, это не значит, что я прав.
– Мудрость? – выдохнула я. – Скорее, ненависть. Желание, чтобы моя мать страдала и после его смерти. Если…
Он снова остановился.
– Я восхищен вашей пылкостью, ваше высочество. Любой другой ожесточился бы, и я был бы рад, если бы он объявил своим наследником вас или вашего брата, но этому не суждено случиться. Вы должны смириться с неизбежным и служить своей империи на том месте, которое занимаете. Все мы должны поступать так же.
Он опять поклонился и пошел дальше. На этот раз я не последовала за ним, не окликнула его, просто стояла, онемев, и провожала его взглядом, пока рушились мои планы.
Сейчас как никогда Кин был нужен мне живым.
Прогулявшись по саду, чтобы осушить слезы, я вернулась в императорские покои. Кин потел и метался по циновке в миазмах благовоний. Рядом с ним сидел за низким столиком министр Мансин с пером в руке. Он кивнул мне, а я ему.
– Мы обсудили планы, насколько сумели в подобных обстоятельствах, – сказал министр, отставляя столик и поднимаясь. – А теперь оставляю его на ваше попечение. Ваше высочество. Ваше величество.
Он удалился так поспешно, будто опасался, что я снова с ним заговорю, а поскольку идти мне было некуда, а разум упрямо отказывался находить выход из создавшегося положения, я села на место, освободившееся после министра Мансина, и стала наблюдать за работой Акио. День превратился в вечер, и лишь стук в дверь вывел меня из задумчивости.
В коридоре стоял лорд-канцлер Горо, как всегда сморщив губы, словно только что съел лимон. За его спиной маячила горничная с подносом.
– Ах, ваше высочество. Я лишь хотел справиться, когда его величество желает вновь созвать военный совет.
Я вытаращилась на него.
– Когда он желает… – тупо повторила я. – А министр Мансин разве вам не сказал?
– Что именно?
Канцлер понюхал воздух и оглядел комнату.
– Что… что заседание придется отложить до утра. Министр уже приходил к его величеству, но император… император сейчас спит. Так что… просто оставьте поднос на столе, и когда он проснется… – Я поспешила к двери спальни, и когда оттуда выглянул Акио, чтобы задать какой-то вопрос, захлопнула дверь у него перед носом. – Конечно, если он проснется раньше, я сообщу совету.
Канцлер сделал два шага в комнату, и горничная поставила поднос на стол.
– Вы сообщите?
– Да, его величество потребовал, чтобы я осталась здесь и разбудила его, если… если появятся важные новости.
Когда горничная закончила с подносом, у канцлера не осталось предлога задерживаться, и он удалился, холодно сказав на прощанье:
– Ваше высочество.
Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, прижав руку к груди, чтобы почувствовать барабанящее по ней сердце. Я только что наврала канцлеру.
– Ваше высочество. – Акио высунул голову в щель между раздвинутыми дверьми. – Мне кажется… Мне кажется, нужно позвать канцлера обратно, и министров. Не думаю, что он долго протянет.
– Разве я не сказала, что он не должен умереть?
Его прямодушное лицо сморщилось от сожалений.
– Простите, ваше высочество, но тела не выполняют приказы, а смерти плевать на чины. Делайте со мной, что хотите, но я ничем больше не могу ему помочь. Двор должен подготовиться.
– Он спит?
– Время от времени пробуждается. Когда он говорил с министром Мансином, то поначалу был в ясном сознании, однако это не продлилось и получаса. Ну, он разговаривал, но…
Я подошла к двери. Лежащий на циновке Кин пробормотал пересохшими губами:
– Вы искусно играете, Ларот, но на этот раз я выиграю, старина.
– С кем он разговаривает?
Лекарь Акио пожал плечами.
– Ни с кем. Хотя вроде бы у него был такой министр, еще до меня.
– Да, кажется, он однажды его упоминал. – Я медленно выдохнула. – И матушка тоже.
Будь они прокляты вместе со своими тайнами. Они хранили столько боли, и все лишь для того, чтобы перед смертью выплеснуть ее на империю. А Кин собрался умереть, так ничего и не исправив.
– Такехико? – хриплым шепотом позвал он, когда я опустилась на колени рядом.
– Ваше величество? Это я, Мико. Вам нельзя умирать.
– Когда ты увидишься с матерью, Такехико, – сказал он, и его веки задрожали. – Скажи ей… Скажи ей, что я всегда ее любил. Скажи ей…
С его губ слетел долгий выдох, и я сжала его руку.
– Ваше величество?
Акио опустился на колени рядом со мной и прижал пальцы к запястью Кина, а потом к его горлу. Лекарь замер.
– Он скончался, – сказал он. – Его величество умер.
– Нет, – сказала я. – Нет. Верните его.
– Не могу, ваше высочество, так… так не бывает.
Я обхватила лицо Кина ладонями.
– Ваше величество! – Я потрясла его. – Вы не можете умереть. Я приказываю вам остаться здесь.
Он не ответил. Не пошевелился. Не моргнул и не застонал. Ничего. Напряжение, казалось, уже покидало его лицо.
– Не умирайте, – прошептала я. – Вы мне нужны. Все должно было закончиться не так.
Но Кин не шевелился, и на меня навалился груз понимания, насколько это серьезно. Мертв. Его больше нет. Его сердце больше не бьется, легкие не дышат, и через несколько часов от него начнет вонять.
И он выбрал наследником сына-бастарда.
Я не сумела подавить рыдания и отвернулась от Кина, уставившись на застланный циновками пол. Снаружи империя жила как прежде, она пока не знала о смерти императора.
– С вашего разрешения, ваше высочество, я сообщу канцлеру, – сказал Акио, и циновка зашуршала под его ногами, когда он встал.
– Нет.
Акио замер.
– Нет?
– Нет. – Я встала и подошла к нему, в голове наконец-то появилась новая идея. Я солгала канцлеру. Могу солгать и всем остальным. Мне нужно только выиграть время. – Не говорите им. Никому не говорите.
– Но, ваше высочество, я…
– Идет война, господин Акио. Чилтейцы взяли Тян и осаждают Кой. А когда обратят взор на юг, то пойдут на Симай и Мейлян, и мы ни за что не отобьемся от натиска чилтейцев и левантийцев. Начнется паника. Представьте, насколько сильнее запаникуют люди, если узнают, что великий император и генерал Кин Ц’ай мертв? И насколько увереннее будут действовать чилтейцы, зная, что император не защитит Кисию? – У меня внутри тоже полыхнула паника. – Пожалуйста, Акио, вы должны мне помочь. Они не должны пока узнать. Никто не должен узнать.
– Но, ваше высочество, тело… Любой поймет, как только его увидит.
– Так не показывайте никому тело.
– Ваше высочество…
Я приблизилась еще на шаг.
– Это же покои императора, так? И здесь есть двери. Их можно запереть. Можно выставить охрану. А я могу приходить сюда, создавая видимость, что передаю его приказы. Все получится.
Он съежился и отвернулся.
– Но как насчет слуг? Они же приносят еду, меняют простыни и…
– Еду пусть оставляют в главной комнате. Мы скажем, что он болен и никому не позволено входить, чтобы не заразиться.
Акио колебался.
– Наверное, это возможно, – наконец произнес он, выдавливая из себя слова. – Какая-нибудь известная болезнь, не слишком серьезная, но очень заразная. А почему тогда позволено впускать вас?
– Я переболела ей в детстве. Или вы можете передавать мне приказы. В общем, мы будем единственными, кому разрешено с ним видеться.
Он облизал губы нервным движением языка.
– А… его наследник?
– У него нет наследника. Но пока что это не проблема, ведь он жив. Он не умирал. Никто его не увидит. Никто сюда не войдет. Вы все поняли?
Он поклонился.
– Да, ваше высочество.
– Мы поступаем правильно. – Я коснулась его плеча. Акио вскинул голову, словно он моего прикосновения у него пошли мурашки по коже, и я опустила руку. – Верьте мне. А теперь сделайте все, что необходимо. Я поговорю с гвардейцами.
Я в последний раз взглянула на неподвижное тело императора Кина, развернулась и вышла в изменившийся мир.
Солнце опускалось за Коем, освещая стены замка огнем заката. Мы смотрели, как угасает свет, город из золотого превращается в красный, погружается в тусклый сумрак, и его поглощает темнота. Мы смотрели, как между клочьями облаков загораются звезды, и хотя уже спустилась ночь, мы по-прежнему ждали. Наступления тишины. Покоя. Ждали того ночного часа, когда даже огромный город вроде Коя подступает к границе сна.
Я многих так ждала, и Кой для меня – лишь еще одна жертва. Лучше думать об этом так. Лучше об этом вообще не думать.
«Это всегда и была твоя сильная сторона».
Я проигнорировала укол, не сводя взгляд с закрытых ворот, совсем крошечных издалека.
– Не забыла наш план?
«Разумеется, я помню план. Я же читаю твои мысли, а ты весь день не перестаешь волноваться по этому поводу».
– Это кажется безумием.
«Это и есть безумие».
Я поморщилась и умолкла. Ее молчание делало тишину еще более глубокой. Час настал. Меня окутывала темная, безмолвная и холодная ночь, я дрожала, но шла по дороге, отказываясь передохнуть, не желая больше ждать.
«Просто иди дальше, – сказала
– Знаю, что справимся, – проворчала я, выходя на дорогу, лунный свет исчертил полосами ее темные камни. – Только я не уверена, что нам это надо.
Несмотря на свою неуверенность, я заставляла себя шаг за шагом двигаться вперед. Не бесшумно, нам не нужно скрываться. Пусть кисианцы заметят наше приближение. Мы сегодня скорее шлюхи, чем убийцы, несмотря на грядущий исход.
Пора устроить представление.
Я пустилась бегом, и все прочие звуки потонули в топоте моих сапог и свисте ветра в ушах. Надвратная башня впереди из далекой точки выросла во внушительное строение, напоминавшее теперь не суровую матрону, а солдата, готовящегося к удару.
Я вскинула руки в знак того, что сдаюсь.
– Не стреляйте! – прокричала я невидимым лучникам, надеясь, что меня слышат. – Погодите! Мне надо увидеть императрицу!
Ворота оставались закрытыми, и я остановилась перед ними, по-прежнему с поднятыми руками.
– Стой! – раздался крик сверху. – Говори, что у тебя за дело.
Я судорожно втянула воздух – нет нужды притворяться, что я задыхаюсь. Женава была городом коротких перебежек, а не долгой ходьбы по проселкам.
– Мое имя Кассандра Мариус, – отозвалась я. – Ее величество меня знает. Я должна ее увидеть, у меня есть важная информация. Открывайте ворота.
Огромные ворота остались закрытыми, огни факелов отражались от изображения, которое когда-то было стайкой щук, проглядывающей сквозь темный лак.
– Этой ночью ворота не откроются ни для кого. Уходи, не то получишь стрелу в лицо.
– Императрица посылала меня с заданием, – ответила я, падая на колени с нарочитым испугом, не вполне поддельным, как и одышка. – Я вернулась по доброй воле.
– Так шпион и сказал бы, – ответил голос из-за ворот. – Но ты давай, стой там. Мои люди не прочь попрактиковаться в стрельбе по мишени.
– За хребтом собралась чилтейская армия. – Я по-прежнему стояла на коленях на дороге, воздевая руки в мольбе. – Но почему они там, а не здесь? Город не осаждают, держась на расстоянии. У меня есть интересные сведения, но кричать о них тем, кто собрался меня убить, я не стану.
Я ничего не слышала, но могла представить шепот их пререканий, звон натянутой тетивы под пальцами. Моя судьба зависела от множества рук. Что бы ни приказали солдатам, достаточно одному выпустить стрелу, и для меня все кончено.
А для них так было бы лучше.
«Я не готова умереть. Ты же никогда не давала мне толком пожить».
– Ты вооружена, – прорезал ночную тьму новый голос сверху. – Брось оружие.
Поднявшись, я выдернула из ножен главный кинжал, и он с громким лязгом упал на дорожный камень. А потом я устроила представление – задрала юбку платья, которое мне дала императрица Хана, и неспешно вытянула припрятанный там клинок. Он последовал за своим собратом, а я развела руки и повернулась под взглядами наблюдателей. Наверху послышался смех, несомненно, кто-то предложил заставить меня снять всю одежду. Я бы с радостью согласилась отвлечь их славными женскими формами под лунным светом у закрытых ворот, но стоявший на стене командир был неглуп и не отдал такого приказа, предпочитая, чтобы его люди были начеку. Как я надеялась, не настолько, чтобы проверять мои сапоги.
«Глупо оставлять это на волю случая», – сказала
«А какой еще у нас был путь? И вообще, это далеко не самая глупая часть нашего плана».
Появилось теплое чувство общности, странно умиротворяющее и не совпадавшее с ситуацией – я стояла с поднятыми руками перед вражеским городом, в ожидании неминуемой смерти, когда от пыток меня может спасти лишь единственный нож, упрятанный в сапоге.
– Открыть ворота, – прокричал голос из темноты. – Держите прицел. Шевельнет руками – и она мертва.
Предупреждение для меня. Настоящие приказы, наверное, отданы приглушенно, шепотом, кого-нибудь уже послали в замок. Императрица, конечно же, спит, но добраться туда и поднять ее – это недолго. Часы тикают.
Ворота предупреждающе скрипнули в темноте и приоткрылись так, что мне пришлось сжаться, протискиваясь через щель. На меня давили не только пристальные взгляды сверху – половина чилтейского войска ожидала там, в темноте, недосягаемая для огней факелов.
Ворота закрылись у меня за спиной, и со всех сторон ко мне поспешили шаги. Чьи-то руки вцепились в мои запястья, меня заставили опустить голову и втащили в низкую дверь, шипя предупреждения и угрозы. Я боролась с желанием проткнуть всех и каждого тем ножом, которого мне не полагалось иметь. Вместо этого я позволила им себя тискать и толкать вонючими от пота плечами в кожаных доспехах.
Еще одна дверь. А потом их руки заставили меня опуститься, и я сжала зубы, когда мои коленные чашечки встретились с полом. Комнатенку в надвратной башне заливал золотистый свет, отражался от пряжек и рукоятей клинков, играл в волнах шелковистых плащей. Толпились и что-то бормотали солдаты. Ноги двигались в танце вокруг меня. Я ждала не шевелясь, наблюдала, как музыка страха кружит их, словно марионеток.
– Если ее величество лично ее выпустила, значит, мы должны просто…
– Она же убийца. А ты хочешь отвечать за гибель ее величества? Нет? Тогда подождем.
– Но сейчас разгар ночи. Так мы можем долго прождать.
– Значит, будем ждать долго.
Они продолжали шептаться и беспокойно перетаптываться, но я смотрела в пол, отмечая не лица, а ноги, не взгляды, а звуки. Несколько человек за моей спиной, впереди еще больше. Слишком много.
– Она сказала, что у нее какая-то информация, – прошипел тот же голос, что говорил раньше. – Почему же она молчит?
– Почему бы тебе самому ее не спросить?
Кто-то хихикнул. Они опять зашевелились, еще более встревоженно. И тут раздались уверенные шаги. Передо мной остановились чьи-то ноги.
– Ты говорила, что у тебя есть какие-то сведения, – произнес голос, несомненно принадлежавший молодому мужчине. – Говори.
– Я сказала, что не стану говорить, пока на меня нацелены стрелы.
Никакого категоричного отрицания. Похитрее. Эти солдаты нервничают. Много времени миновало с тех пор, как чилтейцы осадили Кой. Город никогда не захватывали, но и кисианского принца никогда не казнили без суда, император никогда не бежал, как изменник. Все теперь шло не так.
– Опустите луки, – приказал другой голос, вероятно, их командира. – Она в наших руках. Возвращайтесь на стены.
Застучали скользящие в колчаны стрелы, а потом зашлепали по камням шаги, и людей стало меньше. Молодой человек не двигался, его ноги все так же твердо стояли передо мной.
– Ну? – сказал он. – Больше никаких стрел.
– И никаких мозгов, – огрызнулась я. – Если я сейчас тебе все скажу, ты меня убьешь и сбросишь со стены. Сначала я увижусь с ее величеством.
Раздалось глухое ворчание, но быстро оборвалось, и движения возобновились. Здесь по-прежнему оставалось слишком много солдат, но чем дольше мы ждали, тем больше становилось шансов, что кто-нибудь швырнет нас в тюрьму, под стражу, и дальнейшее обещало быть неприятным.
Я подняла взгляд. Гвардеец хмуро смотрел на меня, молодой, как я и предполагала, и настолько глупый, что скрестил руки перед собой. Командир стоял у двери и выглядел не настолько глупо. Он держал руки как можно ближе к рукояти меча и кинжалу, хотя и не трогал их. Еще двое стояли в другом конце комнаты, пятый позади меня. Единственная дверь была приоткрыта, и сквозь щель пробивалась полоска света.
– Вы не можете винить меня за желание защититься, – сказала я, стараясь, чтобы это не звучало с угрозой.
«Ха!»
– Что-то я не пойму, как молчание тебя защитит, – бросил от дверей командир. – Если твои соотечественники нападут на город, ты окажешься внутри вместе с нами.
– Доказательство, что я вам не враг. Я ужасно рискую, находясь здесь.
Молодой гвардеец усмехнулся, но вспыхнул и отвернулся, когда я взглянула ему в лицо. Я слегка переделала одеяние, которое дала мне ее величество. Командир, возможно, слишком устал, чтобы интересоваться моим внешним видом, но на грудь большинство мужчин реагирует, что всегда полезно.
– Чилтейский убийца – всегда враг, – сказал тот, что был позади меня. – И не важно, чем ты рискуешь ради собственной выгоды.
– Ради собственной выгоды? – Я обернулась, воспользовавшись дарованной мне возможностью рассмотреть остальную часть комнаты. – Ее величество доверила мне задание, слишком важное для любого из вас. По-вашему, это совсем ничего не стоит? Вы хоть сколько-нибудь доверяете своей императрице?
Я позволила гневу вспыхнуть в этих словах и осталась довольна результатами перебранки. Я все правильно рассчитала. Пять мужчин – и я.
«И я. Я с ними справлюсь».
– Ты кто такая, чтобы говорить о доверии к императрице Драконов, чилтейская шлюха?
Рука гвардейца крепче стиснула рукоять кинжала. А парень совсем не глуп – для длинного клинка эта комната слишком тесна, чего, видимо, не понимал стоявший передо мной молодой солдат.
– Не сейчас, Лин, – сказал командир. – Мы пока еще ждем.
Молодой с ворчанием отступил, а я прокляла командира за уравновешенность. Мне нужна была паника.
– Вы хотите знать, почему я здесь? – начала я, переводя взгляд с одного на другого. – Хотите знать, зачем мне видеть ее величество? Да затем, что всем вам предстоит умереть. У чилтейцев в городе есть свои люди. Даже в ваших рядах. – Я посмотрела на Лина, теперь прислонившегося к стене – пока что я сумела выведать только его имя. – Так ведь, Лин?
Комната взорвалась восклицаниями, даже командир обернулся.
Я с отчаянной скоростью выдернула из сапога кинжал и вонзила в ногу молодого гвардейца с внутренней стороны бедра, где доспехи были тоньше. Он вскрикнул, потоком хлынула кровь. Я могла бы его прикончить, но у меня оставалась только пара мгновений, прежде чем они придут в себя от неожиданности.
Я метнулась к командиру, но тот двигался слишком быстро. Он вскинул руку, блокируя мой удар, а другой выдернул свой кинжал и ткнул мне в живот. Уклоняясь от его молниеносной контратаки, я направила свой клинок в его не защищенную доспехами подмышку. Противник ахнул от боли, а я вывернулась, подхватила выпавший из его рук кинжал и вонзила в шею. От ужаса его глаза распахнулись, и я почти пожалела, что это случилось. Ведь он не чудовище, а обычный человек, который старался делать свою работу, защищать свой народ. На его лице я не видела даже тени высокомерной усмешки.
Он свалился, захлебываясь кровью. Я отбросила сожаления и развернулась, заранее выставив руку так, чтобы кинжал командира встретился с приближавшимся лицом Лина. Острие попало прямо в глаз, и солдат свалился на камни.
«Выпусти меня! Я сама! У меня получится!»
Я пригнулась, увернулась от удара вслепую и кольнула в пах одного из двоих оставшихся гвардейцев. Он присоединился к воющему на камнях Лину, а последний, пятый, бросился к двери. Наступило короткое затишье, и, едва отдышавшись, не сводя с врагов взгляда, я схватила мертвую руку командира. Сквозь мою кожу
Командир застонал.
– Мертвым быть противнее, чем трахаться с жирным торговцем, – сказал он.
Молодой гвардеец, истекавший на полу кровью, побледнел, его рот перекосило от ужаса. Скрипя пряжками и сандалиями, тело командира поднялось на ноги.
– Что вы все на меня уставились? – спросил он с заметным весельем. – Никогда не видели ходячего мертвеца?
– Не лезь вперед, идиотка, – сказала я. – У тебя даже оружия нет.
Рукой командира
Когда тот приземлился на пол, самый юный солдат завопил, зовя на помощь. Я выхватила из
– Кто ты? – спросил последний гвардеец, зажимая кровоточащую рану в паху. – Я же видел, ты умер.
В коридоре раздался топот бегущих ног, и
– Убей этого, – прорычала я. – Я возьму тех.
– Стоит ли? Я же их командир, дай я просто с ними поговорю.
Спорить было некогда.
– Кто он? Кто вы? – повторил он.
– Чудовища, – ответила я, поднимая кинжал, внезапно показавшийся тяжелым. – Сожалею.
Он рухнул на пол с перерезанным горлом, а в дверях появился новый гвардеец, за ним второй. Оба замерли на пороге, быстро, как опытные солдаты, оценив происходящее.
– Что за…
Я метнулась к первому и почти попала ножом в лицо. Потрясение задержало их всего на долю секунды, прежде чем они бросились в комнату. Я пригнулась, клинок скользнул по моим волосам, и, пока рука противника оставалась вытянутой, я толкнула его в грудь плечом. Он упал навзничь, на второго гвардейца, и я глубоко вонзила нож ему в бок. Но второй не потерял равновесия и двинулся на меня.
Паршиво. Я вцепилась в рубаху его умирающего товарища и втащила его между нами. Клинок чиркнул по его доспехам, и я толкнула умирающего на живого. На сей раз тот отлетел к стене, ударился головой о камень, и я вонзила нож ему в глотку. Труп с бульканьем скользнул вниз и присоединился к остальным на полу, в мешанине крови и плоти.
– Ты сказала, что поговоришь с ними! – Из глубин моей души вырывалось рыдание. – Тот, второй, едва меня не убил. Это был твой план? Чтобы я умерла и мы обе оказались в мертвых телах?
– Нет. Ты должна была быть готовой принять их, когда войдут.
– Да что ты говоришь? Когда мы такое планировали?
– Я сказала тебе, когда вышла.
Я увидела, как в мертвых глазах забрезжило понимание.
– Проклятье, – сказала
– Да. Я думала, это и так очевидно.
– Понимаешь, я не привыкла к такому.
– Так же, как и пользоваться оружием. Мечи предназначены для открытых пространств, не для тесных маленьких комнат. Если ты не знаешь, что делаешь, лучше пользуйся, как всегда, кулаками и грязными трюками.
Это было почти слово в слово то, что сказал мне Алловиан в день, когда обнаружил размахивающей столовым ножом перед ребенком в богадельне.
Я окинула взглядом трупы.
– Нужно выбираться отсюда, пока не подошли остальные. Будем делать вид, что ты меня конвоируешь. Только ты… обмотай себе шею чем-нибудь. Нам пора идти.
– И чем, например?
Я разрезала узел на поясе молодого гвардейца, сдернула его с тела и, сердясь на
– Это как будто сестра заплетает мне косы, да? – спросила она, пока я затягивала концы узлом.
Вышло не идеально, но, если
– Даже лучше, – сказала я. – А теперь веди себя, как командир, и идем вперед. Посланник из замка может явиться в любой момент. Если кто-то войдет сюда… – Я резко выдохнула. – Дай мне час, а потом открывай ворота. Остальное я сделаю сама.
– Если только тебя не схватят.
– Если не схватят. А потом тебе нужно будет пройти через ворота. Обличье командира должно помочь.
Миг молчания наполнился невысказанными словами. А потом я услышала:
– Не умирай.
– Постараюсь, – сказала я. – Пока все идет неплохо.
Мы ушли, прикрыв дверь на месте бойни, словно это была гробница. В узком каменном коридоре
– Что такое? – спросил один, разглядывая нас.
– Доставляю пленную в замок, – ответила
– Но Ковако еще не вернулся.
«Проклятье, как же я не подумала!» – прошипела я в тишине своей головы, но
– Ее нужно посадить в камеру. Я веду ее в замок.
Один гвардеец захихикал, и
– Гвардейцы явно собираются проверить комнату, – прошептала я, когда мы отошли настолько, что нас не могли услышать, а наши ноги дружно, как молотки, стучали по камням площади.
– Может быть, уже проверили, – мужским голосом отозвалась
– Командир! – позвал кто-то позади нас. – Вы должны подождать паланкин.
– Что нам делать? – спросила
– Просто продолжаем идти.
– Командир!
Шаги за нами ускорились.
– Хорошо, меняем план, – сказала я. – Я вырываюсь и убегаю. Поглядим, может, я сумею попасть в замок другим путем.
– Что? – прошипела
– Кто знает, вдруг получится. А иначе все на тебе. Не волнуйся, я уверена, что мертвое тело убить нельзя.
Я с силой оттолкнула
Бежала, пока в меня не врезался кто-то из боковой улицы. Мы клубком рук и ног повалились наземь, и, возможно, я смогла бы перекатиться и вскочить, если бы мое горло не царапнул клинок. Отпрянув, я ударилась головой о камни. Перед глазами вспыхнул свет.
– Я ее поймал!
Несущиеся отовсюду голоса превращались в задыхающихся от бега людей.
– Тупая сука! – сказал другой, вырывая кинжал из моей онемевшей руки. – Неужто надеялась убежать от нас в нашем же городе?
Запястья охватили кандалы, их вес прижимал меня к дороге надежнее, чем нож у горла.
– Погодите! – сказала я, приходя в себя. – Вы должны меня отпустить. Чилтейцы…
Мне в лицо ударил кулак, голова во второй раз стукнулась о камни. Боль, идущая сразу и сзади, и спереди, затуманила чувства.
– Заткнись. Ты идешь к императрице. Если ей не понравится то, что ты собиралась сказать, ты умрешь. И больше ни слова.
– Паланкин здесь, – вставил кто-то. – Тащи ее внутрь.
Меня рывком подняли на ноги, перед глазами все поплыло. Я пыталась увидеть в толпе
Чьи-то руки во второй раз запихали меня в паланкин, и, хотя запястья у меня были скованы, мою тюрьму укрепили, натянув ткань на крючья. Не успела я перевести дух, как мы быстро двинулись, рядом слышался громкий топот бегущих ног. Я прикрыла глаза, стараясь не думать о тесной шелковой клетке, а она тошнотворно раскачивалась.
Надежда, что мы остановимся за внешними воротами замка, скоро рухнула. Паланкин замедлился, проходя сквозь них, но едва войдя внутрь, носильщики опять ускорили бег, тяжело дыша, пока мы пробирались по лабиринту оборонительных сооружений.
Когда паланкин наконец сбавил ход, через туго натянутые занавески проникла вонь. Головы изменников так и не убрали.
Прежде чем паланкин опустили наземь, кто-то отстегнул бок, и я, хватая воздух, вывалилась на камни.
– Поднимайся, – велел гвардеец, ткнув меня толстым древком копья. – Ее величество ждет.
– Я… я не могу, мне…
Он схватил мои скованные запястья и дернул, заставляя подняться. Я могла устоять, но позволила ногам подогнуться, и ему пришлось бросить копье, чтобы меня удержать.
– Кто-нибудь, помогите мне! Нужно затащить эту суку внутрь, у нее какой-то припадок.
– В прошлый раз тоже был, – проворчал другой. – Хотя она быстро пришла в себя.
Я пустила в ход все свои навыки притворства шлюхи, выгибала спину и верещала:
– Не могу, не могу дышать! Помогите, прошу вас…
Кто-то звал на помощь. Я замахнулась скованными руками на приблизившееся лицо, но, хотя гвардеец ругался, его хватка не ослабела. Поэтому, решив, что они уже достаточно сбиты с толку, я лишилась чувств. Мамаша Гера гордилась бы мной. Она всегда говорила, что шлюхами становятся многие женщины, только мало кто из них достаточно кровожаден, чтобы убивать, и еще меньше достойных актрис, способных превратить это в искусство.
Я заставила себя расслабиться на камнях и лежать как мертвая. Меня расталкивали. А один ткнул ногой.
– Она померла?
– Она кажется тебе мертвой, Кай?
– Нет, капитан, но…
– Значит, не померла. Только трата времени. Кто-нибудь, сбегайте за лекарем Кендзи. Остальные – тащите эту суку внутрь.
Меня попытались поднять, но я плюхнулась наземь и пришлось им меня волочь. Пятки бились и обдирались о камни, но я продолжала безвольно болтать головой, изображая мертвую. К счастью, поднимая по лестнице, меня все же взяли за пятки и тащили на руках весь остаток пути к замку Кой. Его звуки и запахи приближались, неся с собой страх.
– Это что такое? – спросил отдаленный голос.
– Она хлопнулась в обморок, ваша милость, – ответил гвардеец у моих ног. – Во всяком случае, мне так кажется. Она выглядела как одержимая.
Я не разобрала невнятный ответ, но решила, что сейчас самое время постараться, чтобы меня не доставили к императрице, и поэтому судорожно распахнула глаза, напрягая каждый мускул. Они тут же меня уронили, я ударилась о булыжники и опять завопила от боли, извиваясь, закатывая глаза, задыхаясь и всхлипывая. Потом снова лишилась чувств.
– Так мы не сможем ее внести.
– Это просто демон какой-то!
– Тогда можешь взяться с той стороны.
– Говорил я тебе, вечно нам достается плохая работа. Здесь не любят южан.
Голоса постепенно смолкли, а открыть глаза и посмотреть, в чем дело, я не решалась. Потом новый голос произнес:
– Ее величество хочет видеть ее немедленно.
– Но…
– Немедленно, капитан Адара.
– Вы слышали генерала. Поднимайте ее.
Будь у меня под рукой кинжал, я попыталась бы вырваться на свободу, но оружия не было, руки связаны, и я ничего не добилась.
В прошлый раз меня провели прямо в тронный зал, но сейчас, судя по отзвукам эха, через ту парадную дверь меня не несли. Услышав стук сандалий по лестнице, я поняла, что попала в беду. Меня тащат куда-то в подземелье замка, где я буду слишком дезориентирована, чтобы бежать.
Я второй раз попробовала вывернуться из их хватки, закатила глаза и стонала, мельком бросив взгляд на тяжелые деревянные балки и дверь из бумажных панелей. Но меня все тащили, хотя и с трудом.
Наконец, они остановились. Послышалось шарканье ног. Скрип двери. И опять шаги. Приглушенный негромкий шепот. А потом меня опустили на пол, и тростниковая циновка захрустела под моим весом. На закрытых веках играх яркий свет, каждый вздох наполнялся удушливыми благовониями.
Лба коснулась чья-то рука, и я вздрогнула, не ожидая такой нежности. На меня сверху вниз смотрел потрепанный жизнью человек.
– Одержимости нет, – сказал он. – И, похоже, дышать она вполне в состоянии.
– Не удивляйтесь так, капитан, – раздался где-то поблизости голос императрицы Драконов. – Ведь не в первый же раз вас обманула женщина. Выйдите, подождите за дверью.
Я почти желала, чтобы они остались – то, чего я боялась, было хуже этой знакомой угрозы. Но, косясь в мою сторону, капитан Адара и его люди ушли. Старик тоже исчез из вида, оставив меня лицом к лицу с императрицей Ханой. Она сидела не на троне, но гора подушек у нее за спиной отчего-то казалась еще более пугающей. Взгляд, направленный на меня, был хмурым, черты лица расплылись от усталости, челюсть напряжена болью. Грубоватая золотисто-смуглая кожа кисианского лекаря, стоявшего рядом с ней на коленях, выглядела насмешкой над ее бледной кожей и светлыми волосами.
Она больше походила на чилтейку, чем я.
– Госпожа Мариус, – сказала императрица, твердо произнося слова, несмотря на кровь, сочащуюся из леса игл у нее на руке. – Вы вернулись гораздо раньше, чем я ожидала. Дело сделано?
Я лишилась дара речи, не в силах солгать, лишь смотрела на эти иглы. Императрица Хана проследила за моим взглядом.
– Вряд ли вы чувствительны к виду крови, госпожа Мариус.
Больно было видеть императрицу Драконов такой хрупкой, слабой, надломленной. Тетя Элора так выглядела после того, как ее избивали, но сколько бы ей ни доставалось ударов, оскорблений и плевков, она гордо держалась прямо, отказывая мучителям в удовольствии видеть свои страдания.
– Ах, вот как, – сказала императрица, когда я опять не ответила. – Хотите вытянуть у меня сведения о причине моего нездоровья, а потом продать своим хозяевам информацию? Вы неглупы, госпожа Мариус, но я годами оттачивала свой ум, находясь на грани измены, под вечным присмотром двора. Так он мертв? Мой город спасен?
Стоявший с ней рядом лекарь на мгновение застыл, но она проигнорировала неловкость.
– Нет, – сказала я, обретая голос. – Не смогла подобраться достаточно близко, чтобы убить его. – Я лгала и тете Элоре, это было так же мучительно. А ведь старые воспоминания должны были бы уже потерять власть надо мной. – Но я выяснила, что чилтейцы не планируют осаждать Кой. Это им ни к чему. Они просочились в город и намерены открыть ворота изнутри.
– Но кто?
– Я не знаю… может быть, Лео. – Я импровизировала на ходу. – Его отец ведет сюда войско, но сам Лео хочет этой войны не больше, чем вы. Сомневаюсь, что он доверится вам, но со мной, возможно, поговорит.
– Договор был о смерти иеромонаха, госпожа Мариус. – Если хотите получить голову слуги, то…
– Теперь мне на эту голову наплевать, – отрезала я, и эта истина удивила даже меня.
Вся работа теперь полетела к дьяволу, и смерть Джонуса больше не имела значения. Если мне повезет, может, я и сумею заполучить Знахаря, но выбраться отсюда живой будет непросто.
Императрица Хана склонила голову набок.
– Только не говорите, что пришли сюда по доброте душевной, предупредить нас.
Я поморщилась.
– Это звучит так грубо.
Она рассмеялась, отчего иглы в ее руке задрожали. Старый лекарь покачал головой.
– Я не так глупа, как вы, похоже, считаете, госпожа Мариус, – сказала императрица. – Вы о чем-то умалчиваете, не пытайтесь этого отрицать. Может, хотите сообщить ему что-то важное, или иеромонах предпочел бы, чтобы его сын был уже мертв, тогда можно будет отказаться платить выкуп, не испытывая стыда. – Она взглянула на дверь за моей спиной. – Отведите госпожу Мариус повидать Лео, капитан, но держите в цепях и не оставляйте одну. Поглядим, что задумал этот хитрый иеромонах.
– Да, ваше величество.
– А потом подыщите ей уютную камеру.
– Что?
– Вы нарушили наше соглашение, госпожа Мариус. На этом все.
– Стойте! Нет, послушайте…
Двое гвардейцев подхватили меня под руки и подняли. Капитан Адара шлепнул меня по затылку, и я поклонилась, а поднявшись, увидела на лице императрицы застывшую ярость.
Тихий шорох задвинувшихся за мной ширм прозвучал окончательным приговором, как хлопок двери.
«Что ж, наш план провалился по всем статьям», – сказала я.
В вихре паники я и оглянуться не успела, а капитан уже кивнул гвардейцу у двери Лео, и тот открыл, не говоря ни слова. Склонив голову, Лео сидел на полу посреди комнаты, как будто погружен в молитву.
– Это опять ты, Кассандра, – равнодушно произнес он. – Хочешь кое о чем меня расспросить.
Видимо, я издала какой-то сдавленный звук, потому что он поднял голову.
– Про лазутчиков, – сказал он, словно пытаясь пробудить мою память. – Мне бы следовало догадаться, что ты узнаешь.
Все еще не расцепив рук, он кивнул капитану Адаре.
– Мы продолжим разговор, если вы и ваши гвардейцы подождете за дверью.
– Не надейтесь, – прищурился капитан. – Я ни за что не оставлю ее одну. Говорите, что считаете нужным, а потом убийца отправится в камеру, где ей и место.
Лео перевел взгляд с капитана на остальных гвардейцев, которые меня сопровождали, – все столпились в открытом дверном проеме.
– Тогда только вы, – сказал он. – Я доверяюсь чести вашего звания.
– Прекрасно, – усмехнулся капитан Адара. – Но это значит, что капитан Ико тоже останется. – С довольным видом он указал на гвардейца, стоявшего на посту возле двери Лео. – И у вас десять минут.
Он приказал остальным ждать в коридоре, и пока они выходили и запирали дверь, так крепко держал меня за руку, что ногти врезались в кожу. С другой стороны, сжав губы в тонкую линию и глядя в пустоту, бесстрастно стоял тюремщик Лео.
Минула долгая минута молчания, пока Лео не закончил молитву. Капитан Адара беспокойно ерзал и, видя, что Божье дитя так и не двинулся, шагнул вперед.
– Если вам не о чем говорить, тогда я…
Остаток слов утонул в бульканье крови из его горла, перерезанного капитаном Ико. Ему остался последний вздох, но прежде чем капитан Адара упал, его успел подхватить и осторожно опустил на пол тот, кто оборвал его жизнь.
– Он… он принял несколько неверных решений и не хочет, чтобы об этом узнал генерал Рёдзи, – заговорил Лео, вставая с пола, а капитан Ико тем временем снимал ключи с пояса и размыкал кандалы, сжимавшие мои руки. – Настолько, что готов… помочь мне.
– Помочь тебе? В чем?
– Умереть. – Он протянул мне клинок. – От надежных рук.
Я во все глаза смотрела на Лео, а он смотрел на меня, и расстояние между нами, длиною в тело, казалось бесконечным.
Я попыталась заставить свои ноги двинуться, сделать хоть шаг, но застыла как вкопанная.
– Не говори мне, Кассандра Мариус, что размякла, – произнес он.
Тишину замка прорезал низкий раскат гонга. Он ударил не раз, а продолжал бить снова и снова. К нему в беспорядочном ритме присоединились другие. Снаружи поднялся крик.
– Что происходит?
Силуэт за бумажным экраном двери задергался, как в театре теней.
– Главные ворота открыты! – раздался ответ. – Прорыв во внешней стене!
– Проклятье! Кто-нибудь, сообщите ее величеству. Вы оставайтесь здесь и проследите, чтобы она не выбралась.
Топот бегущих ног утонул в нарастающем хаосе.
– Похоже, ты хорошо поработала, – сказал Лео, вынудив меня отвлечься от двери. – Вернее, твоя часть. Теперь тебе нужно завершить остальное.
– Зачем твой отец хочет твоей смерти?
Он пожал плечами.
– Зачем отцы желают убить своих сыновей? Затем, что они – угроза. У него есть планы. А у меня – свои. И наши планы не совпадают. Ты всегда беседуешь со своими жертвами? Гвардейцы скоро вернутся, тебе пора приступить к работе, ради которой ты и пришла.
Да, именно ради этого я и пришла. И все же…
Я бросила взгляд на застывшего у двери Ико.
– Почему ты хочешь умереть?
– Потому, что так надо. Это должно случиться.
– Тогда почему бы не попросить Ико, раз он не против помочь?
Он с любопытством склонил голову набок.
– А ты разве не хочешь? Мне тебя разозлить?
– Нет. А другие лазутчики в самом деле были?
– Конечно нет, – рассмеялся Лео. – Ты же не настолько глупа, Кассандра, во всяком случае, не всегда. И я не так прост, как ты думаешь. Твоя подруга, которая сейчас там, тоже не так глупа и никчемна, как ты считаешь, что она только что и продемонстрировала. Давай же, Кассандра, убей меня, пока не стало слишком поздно для нас обоих.
За окнами нарастал шум схватки.
– Неужто это так сложно?
Мне так не казалось, но я была не в силах пошевелиться.
– Я знаю, что у нас на это нет времени, – огрызнулся он куда-то через плечо, в пустоту. – Прошу тебя, Кассандра. Тебе станет легче, если я прощу тебе то, что ты собираешься сделать? Это правильно. Во имя Единственного истинного Бога, молю тебя забрать мою жизнь.
«Сделай это».
Как будто это сказала
«Кончай раздумывать. Просто подойди ближе».
Голос проник мне в самую душу, я безучастно кивнула и сделала шаг. Лео улыбнулся, когда я приблизилась, он улыбался, несмотря на тяжесть кинжала в моей руке, хотя и видел, как мне привычна эта работа, он улыбался, несмотря на приближение смерти.
При свете единственного висячего фонаря он выглядел как золотой идол, его светлые волосы казались короной, а кисианская хламида – царственным одеянием. Он что-то протягивал мне, и сонная улыбка не сходила с его лица, а может, даже сделалась шире. Льняной мешочек, вроде тех, что прачки в богатых домах используют для сбора грязного нижнего белья.
– Я не хочу этого делать, – сказала я.
– Конечно, не хочешь. Прощай, Кассандра.
Я взяла мешок.
– Прощай, Лео.
Он не шевельнулся, когда я занесла клинок.
«Давай же! – опять призвал меня голос. – В сердце. Быстро. Просто раз – и готово».
Прекрасный порыв, но прямо в сердце попасть непросто, оно защищено кучей ребер, и…
«Конечно, тебе непросто. Но я не двинусь. Ты можешь. Должна. Убей меня».
Он не сдвинулся с места, когда я, как лекарь, ощупала его ребра. Не дернулся, когда вонзила острие клинка. Не пошевелился, когда кинжал вошел в его грудь между ребрами. Клинок окрасила кровь, а Лео все улыбался мне, даже когда я извлекла кинжал. Лео рухнул на пол, больше не бог, а просто тело, изломанное и умирающее, такое же, как любое другое. И вместе с его кровью и жизнью из моей головы утекал туман.
– Проклятье, – сказала я своему бешено стучащему сердцу. Я это сделала. Я убила его. Надежда на мир лежала мертвой у моих ног, и кровь текла по циновке. – Нет-нет, этого не должно было произойти.
Но это и был мой план. Конечно, таков был план. Голова кружилась, а руки тряслись. Давай, соберись. Тому мерзавцу нужна его голова.
Замок наполнился грохотом боя, стук стрел и крики мешались с лязгом и звоном стали. Но мне нужно было закончить работу, и я опустилась на колени, чтобы разрезать теплое горло Лео.
– Оставь. Я сам.
Я совсем забыла про Ико и подскочила от неожиданности, когда передо мной появился гвардеец с мечом наготове. Я отодвинулась, и меч ударил по шее Лео. Кровь хлынула на тростниковый пол. Еще немного грязной работы, и все было кончено.
Я подняла голову за прядь золотых волос и сунула в льняной мешок.
Дверь распахнулась.
– Мне кажется, – сказал странно знакомый голос, – это принадлежит мне.
В дверях стоял Лео, с такой же улыбкой, как та, которую только что Ико отрезал от его тела. И даже протянутая рука казалась той же, что только что давала мне этот мешок, а теперь безжизненно вытянулась на полу.
– Моя голова, Кассандра.
– Как…
– У Бога есть предназначение для всех нас. – Он подошел ближе и взял мешок из моих ослабевших рук. – Благодарю тебя. И тебя, Ико. Вот дар, обещанный за твою службу. – И Лео протянул ему свернутое одеяние и маску – простое облачение первосвященника. – Это поможет тебе покинуть город, только будь осторожен.
– Благодарю, ваша светлость.
С невинной и ласковой улыбкой Лео обернулся ко мне.
– Спасибо, Кассандра. И я сожалею, что все так закончилось. Надеюсь, мой дорогой отец не будет с тобой слишком строг. Ты была… хорошим товарищем.
И он исчез так же внезапно, как появился. А я молча смотрела на закрытую дверь. Смотрела, пока Ико переодевался, смотрела, как дверь открылась и снова закрылась за ним, смотрела, пока шум боя усиливался и затухал – ведь двинуться с места означало признать, что все это не было сном.
Волосы падали на землю. Сначала длинными прядями, извивавшимися как живые, затем все более короткими клочками, пока их не унес ветер. Сетт сбрил оставшиеся. Пока он работал, мы распевали песнь посвящения, снова и снова, чтобы почтить жизнь, отдаваемую на служение гурту.
После пятнадцатилетнего срока можно служить и дальше, как поступил Гидеон, а можно вернуться в гурт, работать и растить детей, но в любом случае клеймо остается с нами навеки. Тавро уже раскалялось на жаровне, ее жар соперничал с парившим в небесах солнцем.
Хотя на Посвящение Джуты должны были собраться только Торины, к нам присоединились и многие другие. Я мог принять присутствие других левантийцев, но чилтейские зеваки находиться здесь не имели никакого права.
После того как Сетт закончил брить голову Джуты, один чилтеец стал показывать пальцем и звать приятелей, и я заскрежетал зубами. Гидеон как будто ничего не заметил и уверенно вышел в центр круга.
– Как гуртовщик левантийского гурта, я, Гидеон э’Торин, прошу благословения Нассуса для Джуты э’Торина, отдающего себя на служение гурту. Да улыбнется бог смерти нашему брату. Да смилуется он над его телом и примет его душу с почестями, когда придет ее время вернуться. Мы клеймим его, как одного из нас, дабы все знали о его жертве.
Джута водил рукой по голому черепу, исследуя ранее неизвестные бугорки и впадины. Во время своего Посвящения я смотрел на тавро, не в силах отвести глаз от раскаленного прута. Спустя десять лет я все еще не мог взглянуть на него без содрогания.
– Полагаю, нам лучше с этим покончить, – сказал Йитти, с кряхтением поднимаясь на ноги. Его изношенные колени щелкнули.
Я кивнул, пытаясь утихомирить змею, извивавшуюся в животе.
– У тебя есть все, что нужно?
– Все готово. Я очень рад, что не мне держать тавро.
– Я тоже, – слабо улыбнулся ему в ответ я. – У капитана не так уж много менее приятных обязанностей.
– Не считая возвращения душ умерших Клинков.
Я немного помолчал и склонил голову.
– Да, не считая этого. Ничто не может это облегчить.
После возвращения из Тяна я проводил еще одного, но Амун и остальные навеки останутся вне досягаемости. Я не нашел способа открыть Йитти правду и держал ее при себе, когда встал, преодолевая боль в каждой мышце.
Гидеон подошел к жаровне и натянул кожаную перчатку.
– Ты знаешь, как это делается, – тихо сказал он, хватая тавро и помешивая угли. – Все должно пройти как надо. На нас смотрит слишком много людей. Это первое Посвящение, которое видит большинство чилтейцев, а значит, мы представляем всех левантийцев, живых и мертвых.
– Тогда нам должно быть наплевать на то, что они о нас думают, – сказал я. – Они даже не должны смотреть.
– Тебе следует больше гордиться своими людьми, Рах. Мальчишка храбро сражался. Окажи ему честь, что бы ты ни думал обо мне.
Мои щеки горели не хуже углей, но в центре круга, наклонив голову, ждал Джута. Не было времени для разговоров.
– Ты готов, парень? – хлопнул Джуту по плечу Йитти.
– Готов, целитель. А капитан?..
Он нашел меня взглядом и виновато улыбнулся, то ли из-за того, что вынудил меня, то ли из-за того, что сражался, когда я не стал. То, что он так страстно хотел пойти в бой, спасло ему жизнь, но я не мог открыть ему эту истину, как не мог открыть ее Йитти.
– Наклони голову и не двигайся, – сказал я, когда Торины снова запели. – Я буду держать тебя изо всех сил, но, если станешь сопротивляться, будет гораздо больнее.
– Да, капитан. Спасибо.
– Нет, – я положил руки на липкую кожу его свежевыбритой головы, – это тебе спасибо.
Он дернулся, будто хотел посмотреть на меня, но наш с Йитти вес не дал ему пошевелиться. По крайней мере, пока. От боли тело обретает невероятную силу.
Я сосредоточился на покрасневшей коже Джуты, пение вокруг набирало темп, становясь громче и быстрее с каждым повтором. Гидеон с металлическим скрежетом взял тавро из жаровни, и Джута глубоко задышал, чтобы облегчить предстоящую боль. Я сам пробовал нечто подобное, но не сработало. Я сумел лишь не заорать, когда железо прожигало мне череп до самого мозга.
Гидеон прижал раскаленный металл к затылку Джуты. Кожа зашипела. Мальчишка забился у меня в руках, но я держал крепко. Стон. Судорожное дыхание. Гидеон твердо стоял позади него и считал. Если убрать тавро слишком рано, останется только волдырь, если держать слишком долго – одним шрамом не обойдется.
Пение стало лихорадочным. От вони горелой кожи меня тошнило, но я сжал губы и держал голову Джуты, пока Гидеон не убрал тавро. Я не замечал его жар, пока он не сменился относительной прохладой кисианского лета.
Йитти схватил бурдюк и вылил его содержимое на обожженную кожу. Джута взревел и попятился, едва не сбив меня с ног. Сделав несколько быстрых шагов, я лишь чудом не шлепнулся на задницу.
Грудь Джуты вздымалась, он весь покраснел и блестел от пота. Без волос, став мужчиной, он выглядел совсем иначе. Джута оскалил зубы, пока жжение медленно ослабевало, превращаясь в пульсацию. Она не пройдет еще какое-то время, по крайней мере, так было у меня, когда я стоял на коленях под знойным левантийским солнцем, с только что кастрированным Дзиньзо за компанию. Как не стать друзьями после такого?
Обычно пение сопровождают барабаны, но сейчас Торины удовольствовались хлопками и стуком палок, звук нарастал уже без всякого ритма, просто грохот, немного стихший, только когда Джута встал.
– Торинам я отдаю свою жизнь, – выкрикнул он, широко раскинув руки. – Торинам я отдаю свою душу. Я Клинок, что охотится, дабы ваши руки оставались чистыми. Я Клинок, что убивает, дабы ваша душа была легка. Я Клинок, что умирает, дабы вы могли жить!
К грохоту добавилось улюлюканье, и посреди этого шума моя душа воспарила от напоминания, кем мы были. Кем могли быть. Чилтейцы стояли и смотрели, некоторые кричали, другие кривили губы – наши обычаи для них лишь диковинка. Они ничего не знали о жизни в степях, о нашей культуре или языке, о том, что принес в жертву Джута.
Гидеон жестом поприветствовал Джуту, и мальчишка ответил тем же. Я присоединился к ним, за мной Йитти, последний из моей Ладони. Хотя душа Кишавы была свободна, у меня не хватило времени найти ей замену. При таком скоплении Клинков недостатка уважения Джута не почувствует. А когда все поприветствуют его, он встанет на колени под полуденным солнцем и будет стоять, пока не взойдет Недремлющий отец и не освободит его.
Покончив с делом, Гидеон покинул распадающийся круг. Сетт шел за ним по пятам. У края толпы Гидеон, даже не кивнув, прошел мимо седельного мальчишки, того первого левантийца, что мы встретили здесь. Мальчик повернулся, будто хотел его окликнуть, но поник. И левантийцы, и чилтейцы проталкивались мимо него, будто он был невидимкой.
Я пошел к нему, жалость победила неприязнь, которую породила наша первая встреча. Он не видел моего приближения, следуя взглядом за Гидеоном, и мне пришлось кашлянуть. Переводчик коммандера Брутуса подскочил и поморщился.
– Капитан Рах, – сказал он, поспешно отходя в сторону. – Прости, я преградил тебе путь.
– Вовсе нет, – сказал я, глотая гнев, которого он ничем не заслужил. – Скорее, это мне нужно извиняться за то, что прервал твои размышления.
– Я… я наблюдал за Посвящением.
Ложь, но я пропустил ее мимо ушей, догадавшись, что он думал попросить Гидеона о том же, о чем Джута просил меня.
– Даже выполнив порученную Гидеоном работу, ты до сих пор седельный мальчишка?
Он кивнул.
– Хотя по возрасту уже не должен им быть.
Он снова кивнул.
Я опять проглотил гнев, направленный не только на Гидеона. Этот мальчик не желал нам зла. Ни одно его слово не было его собственным. Я хлопнул его по плечу.
– Пошли, пройдись со мной. Я буду рад компании. Как тебя зовут?
– Тор э’Торин, капитан.
– Приятно познакомиться с тобой как подобает, Тор э’Торин, – сказал я, складывая кулаки в приветственном жесте.
Юноша вернул мне приветствие и зашагал рядом. Вместе мы ушли от выделенных для нас шатров, от Джуты, Гидеона и всего остального, напоминающего мальчишке о том, что он потерял.
Стоя в кругу, я почти поверил, что нахожусь дома, но здесь, в лагере, был совсем другой мир. Все казалось неправильным, пахло не так, звучало не так. В нас летели неразборчивые оскорбления просто за то, что мы шли мимо, многие солдаты и рабы обходили нас стороной, но один с издевательской ухмылкой толкнул меня плечом. Полный ненависти смех звучит одинаково на любом языке.
Я вздохнул.
– Полагаю, ты понимаешь все гадости, которые они говорят?
– Да, капитан. Тебе определенно лучше не знать.
– Ты тоже хотел бы не знать? – сказал я, уворачиваясь от человека, намеренно преградившего мне путь.
Возле загонов шла игра в хойю, и, привлеченный знакомыми криками, я повернул туда.
– И да и нет, – сказал Тор, откидывая с лица длинные волосы. – Я еще жив только потому, что представляю ценность для чилтейцев, и должен быть благодарен за это. У меня хороший шатер и еда, а моя мать всегда говорила – лучше думать о том, что у нас есть, чем о том, чего нет.
– Например, гурта.
Он посмотрел в сторону, и я пожалел о своих словах. Пусть правдивые, но они были недобрые. Я бы понял, если бы он ушел, оставив меня одного, но, помолчав, он сказал:
– Да, например, гурта.
– Ты спрашивал Гидеона, нельзя ли тебе вернуться? Нельзя ли пройти Посвящение?
– Да, но чилтейцы не отпустят меня, да и остальных тоже. – Он нахмурился, глядя на грязь под ногами, когда мы подошли к загонам. – Хотя, по правде говоря, я думаю, что дело не в них. Он сам не возьмет нас назад, пока есть вероятность, что чилтейцы поедут выслеживать других изгнанных воинов.
– Других?
Тор пожал плечами.
– Вероятно, уже появились другие, стоят лагерем на том каменистом побережье. Только этим утром Гидеон пытался уговорить легата Андруса выслать за ними отряд.
Я остановился. Вокруг нас крики игроков в хойю мешались с фырканьем и ржанием лошадей, но все это заглушали звенящие слова. На лице мальчишки было написано отвращение, губы кривились, но чем дольше я смотрел на него, тем отчетливее проявлялась какая-то извращенная радость.
– Он не сказал тебе? – спросил он. – Не сказал, что выслеживать левантийцев, брать в плен и заставлять сражаться – это в первую очередь его идея?
Я не мог ответить, не мог произнести ни слова. Оставив Тора у загонов, я пошел, а потом побежал обратно тем же путем, подгоняемый больше гневом, чем рассудком, и отчаянной необходимостью наконец все разъяснить.
– Гидеон! – крикнул я, шагая к его шатру, тому самому, шелковому, который он использовал в старом лагере по другую сторону границы.
Чилтейский способ ведения войны, похоже, включал в себя непрерывный поток телег, пуповиной соединявший их с домом, и вместо того, чтобы двигаться налегке, они таскали за собой целый лагерь, снимая и ставя его каждый день, как старая черепаха, боящаяся солнца.
– Гидеон!
Ткань шлепнула меня по лицу, когда я протолкнулся внутрь. Гидеон сидел за столом перед развернутой картой, придерживаемой двумя тяжелыми мисками с фруктами.
– Погоди минутку, Рах, – сказал он, подняв одну руку, а другой показывая на карту. – Вот это место, Сян.
Напротив него всматривался в указанное место Сетт.
– И сколько кораблей? – тихо спросил Сетт.
– Она сказала, два десятка, но, может быть, и больше. Их язык странно обращается с числами.
– А людей?
– Треть кисианской армии.
Сетт присвистнул.
– Я поговорю с мальчишкой.
– Хорошо. И возьми вот это. – Гидеон протянул ему тавро Торинов. – Сомневаюсь, что оно снова понадобится в ближайшее время.
Одним ловким движением Сетт взял тавро, поднял кулаки в прощальном жесте и ушел, впустив солнечный луч и вонь лошадиного дерьма перед тем, как за ним опустился полог шатра. Вокруг кусочка ладана, лежавшего на маленьком столике, кружила муха.
Гидеон вернулся к карте и провел рукой по хрустящему пергаменту, будто гладил возлюбленную. Один уголок был оторван, в карте зияли дыры, но он шевелил губами, пока рука танцевала от города к городу.
Подавленный гнев будто перекрыл мне горло, и даже когда Гидеон опустил руку и обратил все внимание ко мне, слова не шли. Гидеон поднял брови.
– Ну?
– Это ты послал их за нами.
Его взгляд метнулся ко входу в шатер, будто он ожидал увидеть там Тора, и мне не требовалось иного подтверждения вины.
– Ты знал, что и других Клинков изгоняют, как вас, и вместо того, чтобы позволить им прожить здесь положенные циклы и вернуться, отправил чилтейцев схватить их. Схватить нас.
Я запнулся, вспомнив Оруна, Хаматета, Гема и всех остальных, кого мы потеряли из-за жестокости чилтейцев.
Гидеон откинулся назад и скрестил руки на груди.
– Ты говоришь, будто я спровоцировал все происходящее, и я догадываюсь, кто внушил тебе эту мысль. Но чилтейцы уже подбирали изгнанных Клинков точно так же, как подобрали нас, я просто отдал им несколько способных седельных мальчишек, чтобы они могли лучше вести переговоры.
Логичный, выдержанный ответ, разве что слегка насмешливый, но его было недостаточно. Мне требовалась ярость. Гнев. Что угодно, кроме скуки, которой он меня дразнил. В словах седельного мальчишки звучали настоящие чувства, и, откровенно говоря, я хотел ему верить, ведь куда проще обвинить кого-то другого в несчастьях моих Клинков.
– Мы закончили? – Я не ответил, и Гидеон провел руками по лицу. – У меня много дел. Утром мы снова выступаем, хотя, пока половина чилтейской армии грабит Кой, ставить лагерь будет намного труднее.
Его слова дошли до меня сквозь туман пугающей мысли. Она проникла в каждый уголок моего разума ручейком ледяной паники, смешанной с возбуждением, которое я старался игнорировать.
– Рах?
Я наткнулся на взгляд человека, который знал, что его люди умрут, отказавшись сражаться, и промолчал, человека, который не дал нам освободить души мертвых, отягощал наши души ненужной жестокостью… человека, всегда бывшего мне отцом, братом и наставником, я любил и ценил его больше всех на свете.
Слова были где-то рядом, но я не мог их произнести. Страх сковал мой язык – такие слова не возьмешь назад, а если я брошу ему вызов, то проиграю в любом случае. Потеряю или свою должность, или Гидеона.
– Надо пойти проверить Джуту, – сказал я и сбежал обратно в лагерь, пока с моих губ не сорвался вызов.
Остаток дня Джута простоял на коленях без еды и воды. С приходом вечера он оказался в центре все увеличивавшегося облака насекомых, но сохранял неподвижность.
– А он молодец, – сказал Йитти, подходя ко мне. – Эти мухи свели бы меня с ума.
– Даже хуже, чем сидеть под дождем, – согласился я. – Ты помнишь, как это пришлось сделать Кишаве?
Как это часто бывало в наших разговорах, он ответил после секундного молчания.
– Да, я помню. Мемат говорит, ей пришлось пересидеть молнию.
– Да? А что еще говорит Мемат?
– Хорош, капитан, – сказал он, встретив мой понимающий взгляд. – Мне нравится проводить с ней время, вот и все, что ты об этом услышишь. А теперь дай мне осмотреть твои ступни.
– С ними все хорошо.
– Как скажешь, но моя работа – убедиться в этом. Знаешь, как стыдно будет, если мой капитан помрет из-за того, что я плохо его лечил?
– Кто помирает из-за ступней? О нет. Нет, только не надо перечислять все болезни ног, которые могут отправить человека к богам. Представь, какая великолепная будет похоронная песнь. «Он унесен от нас… гнилью мозолей».
Я засмеялся, но Йитти только склонил голову набок.
– Все хорошо, капитан?
– Да. Нет. Я не знаю. – Он не нарушал тишину, поглотившую мои мысли, пока я не сказал: – Я хочу верить Гидеону, но… кажется, он живет совсем в другом мире, где наши обычаи больше не важны. Где… где порядочность больше не важна. Я не хочу идти этим путем. Я… я едва не бросил ему вызов.
– Рах, ты хороший капитан, и ты не единственный, кто говорит эти слова, – сказал Йитти. – Но, если думаешь, что все твои Клинки безусловно верны тебе, ты ошибаешься. Многие просто злы и хотят драться либо считают, что Гидеон правильно понимает мир. Давай сюда свои ступни.
– Вместе с ногами? Или ты бы лучше сначала их отсоединил?
– Ладно тебе, капитан, не надо так. – Йитти осмотрел сначала одну ступню, потом вторую, раздвигая мои пальцы и поворачивая их к свету. – Я просто предупреждаю – многие верят, что он собирается завоевать эти земли и дать нам новый дом. И победить в поединке будет трудно.
– А ты бы этого хотел?
Он отпустил мою ногу.
– Я больше не знаю, чего хочу. А пока мне будет достаточно, если не придется никого зашивать после завтрашнего боя.
Город сдался в тот момент, когда мой клинок разрубил человека от бедер до плеч, а сквозь шерстяную рубаху полились кровь и внутренности. Он упал под радостные возгласы чилтейцев. Его дубинка, так и оставшаяся чистой, с глухим стуком ударилась о землю.
Наверное, крестьянин. Многие из них вместе с солдатами защищали город с любым попавшимся под руку оружием и сражались отчаянно, но неумело. Но они пали как воины, и я окажу им подобающие почести.
Я соскочил со спины Дзиньзо посреди стонов, криков и смерти. И пока конь караулил, я пилил ножом горло того человека. Старика, вдруг понял я, с седыми волосами и сетью морщин на лице. Старика, вставшего на защиту своего народа. Его плоть была жесткой и жилистой, как у старой коровы, но я продолжал монотонно трудиться, а когда закончил, отложил его голову и взялся за другую – мужчины помоложе, чья жизнь утекла через рану на шее.
За работой я едва замечал поле боя вокруг – выкрики, приказы, движение, тяжелый топот копыт и мельтешение людей. Когда, наконец, я огляделся, среди мертвых тел стояла Хими с другими моими Клинками неподалеку.
– Не стойте столбом, – сказал я. – Нужно освободить души и почтить мертвых.
– Гидеон сказал…
– Мне все равно, что сказал Гидеон. Мы не можем оставить души запертыми, в каком бы теле они ни были рождены.
– Да, капитан.
Пока чилтейцы устремились грабить сдавшийся город, я переходил от тела к телу, и мои Клинки со мной. Дишива не присоединилась к нам, но и не запретила этого горстке своих Клинков, и наша группа увеличилась. Я улыбнулся этому маленькому акту неповиновения, тому, что люди последовали моему примеру.
Это продлилось недолго. Вскоре по полю боя пронесся приказ возвращаться в лагерь, и с мыслью о еде и отдыхе мои товарищи стали расходиться.
– Пошли, капитан, – сказала Хими, поднимаясь после того, как закончила с очередным телом. – Пора идти.
– Ты иди. Я останусь до последнего мертвого, которого нужно почтить.
Она поколебалась, но надежда, что она останется со мной, умерла вместе с ее прощальным жестом.
– Как пожелаешь, капитан.
Я едва не приказал ей остаться, но сдержался и продолжил работу с несколькими последними Клинками. Вскоре появился Сетт.
– Хватит, Рах, – сказал он, голос достиг меня раньше приглушенного стука копыт его лошади. – Мы должны вернуться в лагерь.
– Тут еще остались мертвые.
Он зарычал.
– Будь ты проклят, Рах. Ты что, не можешь хоть раз сделать, как велено? Гидеон же сказал – никаких голов.
– Но почему? Потому что из-за этого мы выглядим жуткими варварами, которыми они нас считают? Мы же убиваем их и сравниваем с землей их города.
– Это делают чилтейцы, а не мы.
Я поднял на него взгляд.
– И в чем же, мать твою, разница?
– В том, что наш гуртовщик – Гидеон, а не ты. Так что брось эти головы и пойдем. Если вернешься сейчас, это можно будет забыть. Я не расскажу…
– Нет. Забирай всех остальных, но я останусь.
Он долго смотрел на меня, а потом вздохнул.
– Ты за это ответишь собственной головой, Рах. Давай мне те, с которыми ты уже закончил.
– Что?
– Ты не только упрямый, но и глухой? Отдай мне головы. Я отвезу их в лагерь и провожу души.
– Уверен, что ты этого хочешь?
– Нет, но ты их уже отрезал, так что мне придется. Давай сюда эти проклятые головы.
Я передал их ему по одной, и Сетт умудрился кое-как разместить их между согнутой рукой, ногой и грудью. Шеи смотрели вверх, чтобы не испачкать его кровью. Скорее всего, он не доедет до лагеря, не потеряв хотя бы одну голову, но обязательно вернется за ней, ведь Сетт – человек слова. Упрямец видит упрямца издалека.
Клинки уехали с ним, а Дзиньзо начал терять терпение, но остался рядом, даже когда появился чилтеец и закричал на меня. Не понимая слов, легко было не обращать на них внимания, и в конце концов он просто пнул меня и удалился. Спустя несколько голов явился второй с копьем, но его присутствие возмутило Дзиньзо, он встал на дыбы, и чилтеец поспешно сбежал.
Ожидая, что вскоре за мной явится целая армия, я резал каждое горло как последнее, но полдень сменился вечером, а я все сидел, отделяя головы от тел, и мысли давно превратились в невнятный кисель.
С наступлением темноты работать стало труднее, но после стольких раз руки, похоже, уже сами помнили, что делать. Мне бы следовало отвести Дзиньзо обратно в лагерь. Ему требовались вода, корм и отдых, но каждый раз находилось еще одно тело, достойное сострадания. И потому я оставался, невзирая на вонь и жужжание мух. Оставался с воронами, насекомыми и редкими бродячими собаками, оставался, пока с неба утекал последний луч света.
Утонув в тумане из запекшейся крови и жесткой кожи, я не заметил приближающийся силуэт, пока его фонарь не оказался прямо передо мной и, покачнувшись, опустился на тело мальчишки, с которым я закончил две головы назад.
– Это тебе, – слова были левантийские, но произнесены с акцентом.
Взглянув на своего благодетеля, я увидел на месте лица лишь светлую ткань.
– Кто ты?
Он не ответил, просто развернулся и ушел. Я окликнул его, но человек в подпоясанном сером одеянии не оглянулся. Может, это был призрак, плод моего усталого воображения, но, как правило, призраки не приносят фонари. И рядом с фонарем стояла деревянная бадья с водой. Я отдал ее Дзиньзо и трудился, пока в фонаре не кончилось масло. Тогда я продолжил в темноте.
Когда я вернулся, меня ждал Гидеон. Не тот Гидеон, которого я называл другом, а тот, кто ушел от меня в Тяне. Жесткий. Серьезный. Гуртовщик изгнанников.
– Тебе было велено оставить головы. – Он стоял, уперев руки в бока. – И вернуться много часов назад.
Вероятно, было не так поздно, как я думал, поскольку лагерь еще не спал. Сидевшая неподалеку у костра группа капитанов – Менесор, Йисс, Лашак и другие – умолкла и наблюдала за нами.
Я бросил кучу голов, которую смог унести, к ногам Гидеона и соскользнул с седла.
– Я не возьму такой груз на душу даже ради своего гуртовщика.
Именно по этой причине все мы были изгнаны и оказались здесь, однако некоторые Клинки покачали головами, вокруг меня тучей мух зажужжали голоса. Одна из отрезанных голов подкатилась к сапогу Гидеона, но он смотрел только на меня.
– Даже ради брата, который просит от тебя пойти на жертву?
Вопрос ударил меня, словно нож в сердце. Гидеон просил доверять ему, просил сражаться за него, но когда на кону оказались жизни Амуна, Ийи и моих седельных мальчишек, не оставил мне выбора. А потом потребовал молчать.
– Ни один истинный брат не попросит такой жертвы, – ответил я.
В тишине звуки лагеря казались очень далекими. Рядом поднял голову Дзиньзо, и звяканье уздечки громом отдалось у меня в ушах.
– Не вздумай ослушаться меня еще раз, Рах.
– Тогда отдавай приказы, которые я смогу исполнять с гордостью!
Мой выкрик звенел в темном небе, а я стоял, вцепившись в поводья Дзиньзо, будто они – спасительная нить, соединяющая меня с прошлым, с тем временем и местом, где Гидеон был для меня всем.
Но пути назад не было.
– Я, Рах э’Торин, вызываю тебя на поединок за звание гуртовщика левантийцев.
Ночь наполнили пораженные вздохи, но Гидеон только пожал плечами.
– Я же говорил тебе, что когда-нибудь это произойдет? – Печальная улыбка на миг вернула мне старого друга, прежде чем его вновь поглотил холодный предводитель. – Мне повезло, что гуртовщики не сражаются на клинках. – Он оглядел капитанов, замерших у костра. – Созовите гурт.
Вокруг все разом пришло в движение. Ночь огласили крики: «Вызов! Гуртовщик получил вызов!», и капитаны, сидевшие у костра, встали и принялись растаскивать бревна и седельные сумки, чтобы освободить место.
Гуртовщики редко происходят из бывших Клинков, и, поскольку это наивысшая позиция в нашей иерархии, все решается не оружием, а словами. Никто не мог умереть на таком поединке, но проигравший все равно отправлялся в изгнание, в святилище или сад, говорить с богами. Здесь не было святилищ и заклинателей лошадей, но проигрыш все равно будет означать потерю моих Клинков и, если Гидеон решит меня бросить, смерть от рук чилтейцев. Когда-то я счел бы такой исход немыслимым, но ни в глазах, ни на губах Гидеона не было улыбки, когда он пригласил меня присоединиться к нему у костра.
– Я люблю тебя, брат, – тихо сказал он мне одному. – Но выиграю, потому что должен, ради всех нас.
У меня не было времени ни ответить, ни даже подумать. Со всего лагеря сбегались Клинки, образуя вокруг нас огромный круг, будто мы собрались драться.
– Капитан, – сказал запыхавшийся Йитти, – ты уверен, что хочешь этого? Давай я встану между вами и помирю вас, прежде чем…
– Нет. Если ты это сделаешь, все произойдет завтра или послезавтра. Лучше здесь и сейчас. Позаботься о Дзиньзо.
Я отдал ему поводья и пошел к костру, одолеваемый сомнениями. Гидеон прожил здесь так долго, знал так много… Но он позволил себе стать слишком похожим на них, а если мы вынуждены жить здесь и сражаться, то должны делать это как левантийцы.
У костра меня ждала Дишива с палкой в руках. Слабая замена жезлу говорящего, но капитаны сделали все возможное за то короткое время, что у них было. Почерневший конец еще дымился.
– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – сказала она, вкладывая палку мне в ладонь. – Попробуй хотя бы помнить о том, что ты больше не в степях, ладно?
Я не успел ответить, как она растворилась в толпе, и я остался один. С другой стороны от потрескивающего костра держал свой импровизированный жезл Гидеон, и пути назад уже точно не было.
Капитан Йисс эн’Охт выступила в круг и подняла руки, ожидая тишины. Когда из всех звуков в ночи осталось лишь потрескивание и шипение пламени, она заговорила:
– Мы призываем богов обратить к нам свой взор, вдохнуть мудрость в уста тех, кто поведет нас, и силу в сердца тех, кто должен избрать верный путь.
Вокруг одобрительно зашептались, а мы сидели все так же молча. Вскоре мои ноги задрожали, а живот скрутило паникой. Напротив меня, подогнув под себя ноги, сидел Гидеон, так спокойно, будто просто ужинал. И усевшись, он ни разу не пошевелился, только смотрел на меня сквозь огонь.
Как бросивший вызов, я имел право говорить первым и потому облизал губы, сжимая жезл говорящего, будто щит.
«Я люблю тебя, брат, но выиграю, потому что должен, ради всех нас».
Гидеон, которого я знал, никогда бы не счел этот путь верным. Эска был прав. Нужно было вернуться домой.
Я поднял дымящийся конец жезла к небесам. В окружавшей нас темноте ерзали зрители.
– Это, – сказал я, – не наш дом. Эта земля принадлежит кисианцам и чилтейцам, и другим, имеющим здесь корни, но не нам. Мы здесь чужие. Нам нет нужды здесь оставаться. Нет нужды строить здесь свою жизнь. Нам нужно вернуться домой.
Гидеон не сводил с меня глаз, пока я говорил, и в последовавшей тишине не поднял свой жезл. Он вряд ли бы стал просто так сидеть и молчать, а значит, что-то задумал. Я проглотил комок паники.
«Я выиграю, потому что должен».
Я снова воткнул свой жезл в небо.
– Вы задаетесь вопросом, как же мы можем вернуться домой, если нас держат в плену, но теперь у нас есть лошади. И оружие. И их доверие. Два дня назад мы оставили половину чилтейской армии грабить Кой. Не было момента лучше, чтобы сразиться за нашу свободу, вместо того чтобы убивать незнакомцев, не сделавших нам ничего плохого.
Позади слышались невидимые шаги – Клинки вставали за моей спиной. Даже те темные силуэты, что я мог различить, смещались в мою сторону в знак согласия. Слушая наши речи, они будут голосовать ногами, молча вставая позади того, кого захотят поддержать. Раньше это казалось мне скучным по сравнению с поединком на саблях, но сейчас, когда я сидел здесь с жезлом говорящего в руке, меня мутило от страха.
Жезл Гидеона лежал у него на коленях, будто был ему совершенно не нужен.
– Нам нравится сражаться здесь, – продолжил я, разрезая протянувшуюся меж нами тишину, – но мы поклялись защищать наши гурты, не этот гурт, а гурты Торин, Яровен и Намалака, Охт, Инджит и Беджути. Наш долг – не строить и завоевывать, а кормить и защищать свой народ, и мы не можем исполнять его отсюда.
За мной встало еще больше Клинков, и слышать, как они собираются, было так же волнительно, как скакать в бой. Они слушали меня. Соглашались со мной.
Я закончил. Больше мне нечего было добавить, я опустил свою палку в третий раз и стал ждать. Гидеон смотрел на меня, неподвижный как статуя. В темноте двигались силуэты. Нетерпеливые движения перешли в шепот, но он все молчал. Я вдруг понял, что мысленно прошу его сказать что-нибудь, что угодно, только не признавать так легко поражение, поскольку, чем дольше он молчал, тем больше людей вставало у меня за спиной. Я не видел, сколько их там, но точно уже больше половины.
– Твои слова очень благородны, Рах, – наконец произнес Гидеон. Не звенящий выкрик, который достигнет самых дальних ушей, а мягкий ответ, ставший очень личным оттого, что он смотрел только на меня и ни на кого другого. – Мы так многого могли достичь вместе, ты и я, и я буду оплакивать несбывшееся. – Он положил палку на землю и, встав, заговорил громко, чтобы его мог слышать каждый Клинок. – В тебе есть пыл истинного предводителя, Рах э’Торин, но ты живешь в прошлом, которого больше нет. Ты почувствовал перемены, вы все их почувствовали, хоть и не желаете этого признавать. Было время, когда мы жили свободно, когда гуртам не требовались Вторые или Третьи клинки, поскольку нашей задачей была лишь охота. Потом города-государства решили, что лучше забирать наших лошадей силой, чем покупать их, забирать силой нашу землю, наш народ, ведь мы варвары. Мы выбрали иную жизнь, и это сделало нас хуже них во всем.
Гидеон начал расхаживать туда-сюда перед костром. Ему вообще не следовало вставать, не полагалось смотреть куда-либо, кроме как на другую сторону костра, но никто не остановил его. В темноте несколько человек перешли на другую сторону.
– Но нас не так-то просто победить, и тогда они посеяли в наших степях зло, которое пробирается в душу кочевников и превращает их в горожан. Оно пошло с наших гуртовщиков и старейшин, но добралось бы и до нас, если бы мы остались. Это зло не последовало…
– Если в степях зло, тем больше причин нам вернуться! – Я вскочил, схватив свой жезл. – Мы не можем забыть наши клятвы только потому, что битва становится трудной.
– И как ты предлагаешь сражаться с этим злом? Хочешь убить гуртовщика Торинов?
– Нет, я…
– Убить старейшин?
– Нет…
– А дети? Если они тоже проглотили эту ложь, что тогда?
Я встретился с ним взглядом, стараясь не смотреть, как в темноте некоторые Клинки меняют сторону.
– Нам нужно работать вместе, чтобы все исправить, – сказал я. – Чтобы победить зло.
– И как?
Я открыл и закрыл рот, не издав ни звука, и Гидеон улыбнулся. В уголках улыбки дрожала та же печаль, что наполняла мое сердце, то же понимание, что нам никогда не вернуть былого, никогда не смеяться вместе, не вспоминать старые добрые времена и не стоять рядом перед лицом грядущего.
– Я не знаю, – сказал я, и еще больше шагов ушли от меня во мраке.
– Поэтому нам придется построить все заново. Здесь и сейчас, где мы можем обеспечить левантийцам место в истории, превратить их в нечто большее, чем надоедливые варвары, с которыми ведут борьбу города-государства. Прошли те дни, когда мирная жизнь могла снискать нам уважение. Для этого больше нет места, такого места, где мы можем жить по старым обычаям, где более сильные соседи не будут нам угрожать. Это наш шанс.
Раздались одобрительные выкрики, все обычаи были пущены на ветер, и мне хотелось накричать на них, напомнить, что это все – не более чем мечта, а мы до сих пор пленники чилтейцев, но каждый раз, когда я открывал рот, слова тонули в шуме, и я понимал, что они ничего не изменят.
Только одно могло изменить их мнение. Я поднял свой жезл, будто копье.
– Вы не можете выбрать предводителем человека, который знал, что все, кто не захочет сражаться, будут убиты, и ничего не сделал!
Крики стихли. В свете костра лица обратились ко мне. Они смотрели и на Гидеона, пытаясь понять, что я только что сказал, пытаясь совместить эту мысль с его образом – то, чего не удалось сделать мне.
– Да, – сказал он, яростно взирая на меня сквозь дым. – Я это сделал и сделал бы снова, потому что, в отличие от тебя, умею принимать трудные решения. И в отличие от тебя я готов рискнуть всем ради будущего своего народа, даже если знаю, что это тяжким грузом ляжет на мою душу. Я готов принести жертву ради своего гурта. А ты не сделаешь этого даже ради друга.
Откровение, что не пошедшие с нами мертвы, должно было все изменить, должно было сместить баланс в мою сторону, но все больше мрачных фигур в ночи шли к нему.
– Вы что, меня не слышали? Первые Клинки Шетов и Третьи Клинки Намалака мертвы. Все раненые и больные тоже мертвы, и ваши седельные мальчишки и девчонки. Все мертвы. У вас было право знать, а у них было право выбирать, но Гидеон отнял эти права, потому что важнее было ублажать чилтейцев.
– Нет, – сказал он. – Они тут ни при чем. Я сделал это по той же причине, по которой мы в степях прощаемся с больными – потерять нескольких всегда лучше, чем потерять всех, как бы это ни было больно.
В его сторону зашелестели еще шаги, и он пинком отправил свой жезл в огонь, не собираясь больше ничего говорить.
Я смотрел на него сквозь пламя, грудь вздымалась, я искал слова, которые заставят их всех прозреть, но я уже излил душу и слова закончились. У Клинков будет время подумать и переместиться между нами до того, как будет объявлено решение, но мне не нужно было видеть всех, чтобы понять – Гидеон победил.
Мои вены наполнились страхом, горячим как огонь, в который я бросил свой жезл. Но когда он загорелся, в свет костра вышел кто-то новый. Человек, который принес мне фонарь на поле боя. По-прежнему в маске и капюшоне, фигура в сером одеянии начала аплодировать, как будто мы давали какое-то представление.
– Моим соотечественникам стоит поучиться у вас выбирать предводителей, – сказал он, из-за акцента его левантийские слова звучали неестественно. – Я уже научился. Как я вижу, большинство из вас встали на сторону гуртовщика Гидеона, но в моих глазах его соперник куда более ценен. – Он повернулся к Гидеону. – Как я понимаю, обычно вы изгоняете тех, кто проиграл, но поскольку это невозможно, я избавлю вас от необходимости придумывать решение. Капитан Рах э’Торин и все его Клинки переходят на службу ко мне.
Никто не ответил. Даже Гидеон неуверенно оглядывал круг. Когда он посмотрел на меня, в его глазах показалось что-то похожее на замешательство и извинения.
– Я приму наказание согласно нашим законам… – начал я.
– Нет, – ответил человек в маске, во мраке за его спиной стояли солдаты. – Боюсь, это была не просьба.
– Из Коя никаких вестей?
Вопрос сорвался с моих губ вместо приветствия, и лорд-канцлер Горо вздрогнул и поклонился вместо ответа. После стольких лет стараний удержаться на тонкой ниточке между императором и императрицей он вечно был на взводе.
– Канцлер?
– Никаких, ваше высочество, – ответил он, глядя на выжженную солнцем почву между своими сандалиями. – Ни слова. В такое время и не стоит многого ожидать, так что я не считаю это… плохими новостями.
Кой в осаде. Император Кин мертв. В то утро я проснулась с узлом страха внутри, который не могли ослабить никакие попытки самоуспокоения. Куда бы я ни посмотрела, везде натыкалась на него. Я стояла на краю бездны, и единственная возможность двигаться дальше – это получить поддержку человека, который уже сказал «нет».
– Есть еще какие-нибудь новости? – спросила я.
– Новостей много, и, насколько я понимаю, мне следует передать их вам, чтобы вы доложили его величеству.
В его голосе слышались вопросительные нотки и толика неодобрения, хотя вчера вечером совет получил на этот счет указания от его величества, переданные устами лекаря Акио.
– Да, похоже, теперь это мои обязанности. – Я выпустила долго сдерживаемый вздох и махнула рукой, предлагая прогуляться по саду. – Однако, учитывая случившееся в Кое, я считаю своим долгом всеми силами помогать его величеству в это тяжелое время.
Канцлер никогда не улыбался, но кивнул, явно довольный моим ответом, и вышел вместе со мной на солнцепек. Я крепко сжимала свою ложь, а он – кипу бумаг в руках.
– Что ж, ваше высочество, скажем так: его величество не будет доволен сегодняшними новостями, так что найдите способ смягчить удар.
– Начните с самого худшего.
Канцлер вздохнул.
– Я записал все сообщения для императора на одном свитке, но, если коротко, из Коя ничего нового, как я и сказал. А города… – Он начал зачитывать список из бумаги: – Нондзе, Синьхай, Кимотари и Синьги разрушены. А другие… – Он снова обратился к списку: – Сиракумо, Каэсан и Дзинантон сдались. Чанчжоу и Энкумо тоже к этому близки, но пока что мы не знаем ничего определенного. – Он вздохнул. – Есть еще донесения с описанием зверств захватчиков, которыми я не буду вас нагружать, ваше высочество, но я записал их на свитке для его величества.
Образы, которые возникли при его словах, выглядели такими неуместными в залитом солнцем саду, где на нашем пути перелетала с деревьев на лианы пара щебечущих крапивников, совершающих свой утренний танец. Война казалась такой далекой, и я почти могла вообразить, что она никогда не коснется этих мест.
Канцлер Горо откашлялся.
– А ночью пришла депеша от генерала Росоки, ваше высочество.
– Где он?
Между бровями канцлера пролегла складка.
– По приказу министра генерал Росоки оставил в Линь’я минимальный гарнизон и выступил на запад. Это было три дня назад, но его величество хорошо знает эти земли и сумеет догадаться о текущем местоположении генерала лучше меня.
– А министр Мансин не видел депешу?
Складка углубилась.
– Министр Мансин ее видел и, несомненно, пришел к тому же выводу. Кстати, о его величестве. Министр сказал, что хотел бы сегодня изложить императору несколько предложений и испрашивает разрешения встретиться с ним с глазу на глаз.
– Это невозможно, болезнь его величества…
– Так я ему и сказал, ваше высочество. Он потребовал встречи с вами утром, чтобы это обсудить.
Говорить ему правду или нет? Я закрыла глаза и медленно выдохнула.
– Да, конечно. Продолжайте.
– Продолжать? Что ж, министр Гадокой тоже потребовал встречи с его величеством, так же как и губернатор Дох. Я взял на себя смелость и попросил дворецкого сообщать мне обо всех бытовых затруднениях, поскольку его величество болен, ее величество… отсутствует, а война на пороге.
Он произнес эти слова таким будничным тоном, что мне пришлось подавить смешок, но когда веселье прошло, оно оставило послевкусие зависти. Как просто было бы сражаться со всем миром с помощью пера, бумаги и придавая значение лишь официальным процедурам.
– Хорошо, – согласилась я. – Я рада, что вы взяли на себя ответственность за возможные бытовые неурядицы, пока все не войдет в колею.
– Но его величество мог бы предпочесть…
– Разумеется, я у него узнаю. – Я протянула руку за бумагами. – Если больше для него ничего нет, я отнесу ему бумаги и спрошу, какие будут указания.
Канцлер протянул кипу свитков.
– А что насчет министра Мансина, ваше высочество?
– Скажите ему, что я с ним увижусь перед заседанием совета.
Канцлер Горо замер, как угодивший в силок кролик.
– Министр уже на совете, ваше высочество, заседание началось час назад.
Едва сдерживая раздражение, я кивнула и зашагала по идиллической дорожке обратно, снова потревожив крапивников шелестом своего платья. По приказу императора я должна была присутствовать на заседаниях, чтобы докладывать ему. Наверное, глупо было думать, что они так легко пустят меня в свой круг и сочтут мое присутствие необходимым, но меня кольнуло, что они не пригласили меня даже после прямого указания императора.
Я настолько разозлилась, что собиралась ворваться туда, но, когда пришла, взбежав по лестнице в неприличном для дамы темпе, члены совета уже поднимались с мест. Министр Мансин посмотрел на меня из-за спин расходящихся людей.
– Ваше высочество. – Он почтительно поклонился, хотя вспышка в его глазах могла бы легко воспламенить циновки. – Его величество слышал последние новости с севера?
– Да, конечно, – сказала я с аналогичным раздражением. – Поправьте меня, если я не права, министр, но разве его величество не передавал, что я должна присутствовать этим утром на совете? Почему вы собрали совет без меня?
Голоса других чиновников за его спиной утихали по мере того, как все расходились по своим делам, но, даже оставшись в одиночестве, он не растерял уверенность.
– Да, мы получили ваше сообщение, ваше высочество. – Он посмотрел на меня сверху вниз – пусть я и была слишком высокой для женщины, министр Мансин был на полголовы меня выше. – Но хотя ее величество иногда присутствовала на совете, до сих пор такую честь не оказывали женщинам рангом ниже императрицы. Это не мои правила, им подчинялся даже сам император Кин.
Настало время доверить ему правду и молить о помощи, но стоило мне открыть рот, и я тут же его захлопнула. После его отказа ничего не изменилось, и хотя у него были собственные причины придерживать новости о том, что Кин не просто болен, а смертельно ранен, смерть императора – совсем другое дело.
– И все же таковы его указания, я услышала это из его собственных уст нынче утром, – сказала я и заметила, как его лоб разгладился, а плечи расслабились от облегчения.
– Рад слышать, что он поправляется. Мне нужно его увидеть.
– Да, вы сможете с ним увидеться, когда он отдохнет и пошлет за вами.
Министр прищурился и свел широкие брови вместе.
– Мне нужен его совет по важным делам, и немедленно. Сегодня должны прибыть батальоны с юга, и нужно решить, где мы сосредоточим основные силы.
– В Рисяне.
– Именно это он вчера и сказал, но, имея в распоряжении южные батальоны, мы можем застать чилтейцев врасплох у Баттаги, если поторопимся.
Мои знания ограничивались тем, что Баттага существует где-то на карте, но не более того. К счастью, стоящему передо мной человеку хватало знаний на двоих.
– И какова вероятность, что мы доберемся до Баттаги вовремя?
Министр Мансин покачал пальцами и поднял голову.
– Ну… пятьдесят на пятьдесят. Это рискованно, но, если они нас там не ждут, мы нанесем серьезный урон их армии.
– А каков будет урон нашей армии, если мы не доберемся вовремя?
– Потерь не будет, но мы потеряем время, необходимое для подготовки в Рисяне. И дадим им возможность атаковать, прежде чем успеют прибыть светлейший Бахайн и генерал Росоки.
При императоре Лане Отако наставник Танаки по военному делу служил помощником министра Левой руки. Он был пылко предан матушке, но Танака его ненавидел, частично потому, что тот выглядел тысячелетним стариканом и вечно кашлял, а частично потому, что завершал каждый урок задачей. Если Танака не мог верно ее решить, ему не позволяли отправиться на верховую прогулку. Когда наставник ослеп, я писала ответы для Танаки, а он только читал их.
– Как я вижу, решение принять нелегко, – сказала я, вспоминая старого наставника с выцветшими глазами и поредевшими бровями. – Пожалуй, лучший способ принять решение – это подумать о том, что лучше для империи. Если нанести удар у Баттаги, у нас будет небольшая вероятность одержать крупную победу, а сражение у Рисяна дает большую вероятность одержать небольшую победу. В чем сейчас нуждается Кисия?
– В гарантированной защите. Да. Вы правы, мы сосредоточимся на Рисяне. – Напряжение покинуло его лицо, и он довольно рассмеялся. – Отец гордился бы вами, ваше высочество.
Я не стала спрашивать, какого отца он имел в виду, ведь, хотя мы были одни в коридоре, я понимала свою уязвимость. Как только прошел краткий миг радости, которую нам доставил разговор о военных маневрах, он огляделся в поисках невидимых наблюдателей и вернулся к официальному тону.
– Я передам приказы его величества, ваше высочество.
Он поклонился, тут же выпрямился, как пружина, и удалился по коридору. Но прежде чем министр дошел до лестницы, его перехватил запыхавшийся канцлер Горо.
– Ах, вот вы где, ваше превосходительство, а я как раз вас ищу.
– Опять плохие новости?
Я медленно приблизилась к ним, и, хотя канцлер покосился на меня, он все-таки обратился к Мансину:
– Прибыли южные батальоны, ваше превосходительство, и привезли… сообщение. От светлейшего Батиты.
Когда он снова покосился в мою сторону, у меня засосало под ложечкой.
– Он будет здесь в ближайший час, и с ним…
Канцлер запнулся и поджал губы.
– И с ним?
Канцлер сделал такой глубокий вдох, что узел пояса на его обширном животе затянулся крепче.
– В сообщении говорится, что его сопровождают сын его величества, принц Дзай Ц’ай, и лорд Оямада. – Хотя он закончил говорить, рот канцлера так и остался открытым. А когда министр Мансин не ответил, канцлер посмотрел на меня и промямлил: – Это… Вы…
– Да, – сказала я с натужной улыбкой. – Я в курсе. Убедитесь, что их встретят как подобает. Я сообщу его величеству.
– Конечно, ваше высочество.
Он поклонился, но я уже развернулась и с пылающим лицом шла к покоям императора. Я позволила себе выразить гнев лишь громким цоканьем сандалий. Я не махала кулаками и сдержала слезы, потому что кто-нибудь всегда наблюдает. Ждет реакции, какого-нибудь неверного действия – чего угодно, что можно использовать против меня.
Я не позволю им победить.
Во дворе собрались все обитатели дворца – несколько оставшихся здесь лордов и придворных дам, советники с секретарями, слуги и гвардейцы. Я надела самый пышный императорский наряд и стояла с гордым видом, надеясь, что никто не заметит под этой маской царящее внутри смятение. Мне нужно было выиграть время.
В соответствии со своим рангом я стояла между министрами Левой и Правой руки, но рядом было слишком много любопытных ушей, и я не смогла воспользоваться удачей. Мысли Мансина, казалось, тоже блуждали где-то далеко, он лишь бросал ничего не значащие реплики министру Гадокою, когда тот пытался начать разговор.
– Да еще в такие времена, – сказал министр Гадокой, в сотый раз меняя позу.
Два министра разительно отличались друг от друга. Гадокой занимался цифрами. Он присматривал за императорской казной, отвечал за городское планирование, сельское хозяйство и торговлю. Ему подчинялись многочисленные секретари и министры рангом пониже. Мансин всю жизнь был военным и обладал соответствующей статью, а Гадокой выглядел как писец, круглые очки обхватывали его нос, как птичьи когти ветку.
– Как печально, что в такой момент его величество прикован к постели, – продолжил Гадокой, не ожидая ответа.
– Жаль, что ее величество этого не видит, – отозвался Ньё Дох, губернатор Мейляна. Он повернулся, и его привлекательное лицо скривилось в гаденькой улыбке. – Вот было бы зрелище, когда она осознала бы, что все ее старания в Кое были напрасны.
– Такое же приятное, как когда она смотрела на убийство собственного сына? – Это были не мои слова, хотя мне хотелось их произнести. В разговор вступил хмурый министр Мансин. – Это низко, даже если вы считаете это забавным, Дох.
– Убийство? Он ведь, как-никак, был казнен за государственную измену, ваше превосходительство. – На краткий миг губернатор стрельнул глазами в мою сторону. – А это совсем не то же самое.
Старый вояка скрестил руки на груди.
– Смерть есть смерть. В глазах родителя слова не имеют значения, но вы, вероятно, этого не знаете, ведь жена еще не одарила вас ребенком. Вам поэтому так нравится смотреть, как умирают люди?
Щеки губернатора вспыхнули как угольки, он открыл рот, собираясь ответить, но министр Гадокой с улыбкой прервал его:
– Во-первых, сейчас не время для подобных споров, – сказал он, поправляя очки. – Мы здесь представляем его величество. А во-вторых, отправьте жену в Гьяну.
– Что-что? – спросил Ньё Дох, когда Мансин разразился лающим смехом.
– В Гьяну, – повторил министр Правой руки, с невинным видом снова поправляя очки. – Целебные воды особенно полезны при бесплодии.
Оказавшись в невидимом центре их перепалки, я по-прежнему держалась как статуя.
– Вы знаете по личному опыту?
Веселую перепалку прервал низкий раскатистый удар гонга, и они развернулись лицом к открытым воротам, для всего остального мира выглядя группой зрелых и единых лидеров. Все остальные тоже выворачивали шеи, но были разочарованы. Император Кин всегда предпочитал ездить верхом, а его сын впервые появился в Мейляне в закрытом экипаже, под защитой гвардейцев со всех сторон.
Пока экипаж проезжал через открытые ворота, под копыта лошадям бросали лепестки цветов. Карета элегантно остановилась прямо перед собравшимися придворными. Внутри у меня все сжалось, но когда слуга подскочил к карете, чтобы открыть дверцу, я стиснула кулаки и расправила плечи.
Первым вышел светлейший Батита Ц’ай, его внушительная фигура была укутана в максимальное количество алого шелка, которое позволял ему носить закон. Как и кузен, он обладал императорской статью, но в то время как груз ответственности истощил императора, грузного Батиту богатство еще больше увеличило в размерах.
Как по сигналу, я сошла по ступеням, и передо мной расступалось шелковое море придворных.
– Добро пожаловать в Мейлян, дядя Батита. – Я подняла голову, вынудив его поприветствовать меня поклоном. – Надеюсь, ваше путешествие было приятным.
– Так и было, ваше высочество, – отозвался он, распрямляясь после поклона и рассматривая мое лицо проницательным взглядом. – Хотя должен признать, я удивлен, что нас встречаете вы. Где мой кузен?
– К сожалению, его величество свалился с приступом желтой болотной лихорадки и не выходит из своих покоев, чтобы болезнь не распространилась.
Батита прищурился.
– Желтой болотной лихорадки?
– Да, дядя. Он просил меня передать свои извинения вам и…
Я посмотрела ему за спину – из кареты выходил еще один человек. Как и у светлейшего Батиты, у него были волосы с проседью и морщинистое лицо, но вместо резких черт Батиты лорд Оямада (а это мог быть только он) обладал тонкими костями и высокомерно изогнутыми бровями.
Несмотря на излучающий превосходство вид, он низко поклонился.
– Ваше высочество, – сказал он, и голос прозвучал, как прохладный шелк. – Какая честь встретиться с вами. И представить вам вашего брата.
Брата. Это слово отозвалось во мне уколом ярости, усиленной горем, которого я не могла показать. У меня уже был брат, и новый мне не нужен.
Принц Дзай Ц’ай спрыгнул из кареты, как пес по команде «к ноге», все придворные, как один, склонились в поклоне. Он выглядел не старше своих одиннадцати лет и опустил голову, словно затравленный зверек. Даже разрез его глаз чем-то напоминал Чичи, довершая образ щенка. Я поклонилась так же низко, как кланялась Танаке на официальных церемониях, хотя и вонзила ногти в ладони.
– Ваше высочество, – заулыбалась я, выпрямившись. – Добро пожаловать в Мейлян. Я принцесса Мико Ц’ай, ваша сестра.
Мальчик поднял голову. Потом опустил ее. По такому мимолетному взгляду трудно было судить, похож ли он на отца. Лорд Оямада покровительственно положил руку на плечо мальчика и нарушил установившуюся тишину:
– Мы очень устали с дороги.
Я подняла руку, подзывая канцлера, в точности так же, как делал император Кин, и словно по волшебству тут же появился Горо. Чувство собственного могущества придало мне сил.
– Канцлер, мой брат устал, я покажу ему его покои. Подготовьте все необходимое.
Придворные кланялись, успевая лишь мельком взглянуть на нового принца, пока мы шли мимо во внешний дворец. Лучше увести его, чем позволить задержаться и произвести впечатление.
– Это ваш первый визит в Мейлян, дорогой брат? – спросила я, поравнявшись с ним.
Ноги у него были короткие, и мне приходилось замедлять темп, чтобы не обгонять его.
– Да, – ответил лорд Оямада, державшийся с другой стороны мальчика. – Опасения за безопасность принца Дзая удерживали нас в Ц’ае с его рождения.
– Вам повезло иметь таких мудрых опекунов. – Произнося эти слова, я смотрела на принца, а не на его деда. – Вот бы я могла избежать покушений на свою жизнь. Так неприятно расти, зная, что кто-то не желает, чтобы ты вырос.
На мгновение принц Дзай поднял взгляд и посмотрел мне в лицо, а его губы зашевелились в ответе, который он не осмелился произнести.
– Его величество умеет позаботиться о том, что ему дороже всего на свете, – сказал за нашими спинами светлейший Батита. – Однако ты неплохо подросла, малышка Мико. Теперь уже совсем не малышка. Наверное, на голову выше своей бедной матушки, хотя и не сравнялась с ней в красоте.
– Мало кто может соперничать с ней в красоте, так что я не сочту это оскорблением.
Он хмыкнул.
– Жаль, что юношей не особо привлекают умные девицы, да?
Я повела их через последний двор к саду, гадая, позволят ли они поговорить с принцем наедине. Он оказался не таким, каким я его рисовала в воображении, и мог бы стать союзником, если бы я сумела оторвать его от слишком заботливых опекунов.
– Скверное дело, – продолжил светлейший Батита, не дождавшись ответа. – С твоим братом. Мальчишка с рождения был сорванцом. Будь он моим сыном, я бы сломал его об колено, но ваша мать вечно над ним тряслась. Чудовищная потеря для тебя, дорогая, но Кин знает, что делает.
Он явно рад был бы увидеть смерть Танаки.
– Склоняюсь перед мудростью сильных мира сего.
– Пусть ты и не унаследовала красоту своей матери, но вижу, переняла ее гнусную привычку насмешничать, – сказал Батита. – Не следовало ей со своим скудным умишком недооценивать Ц’ая. Она должна была понимать, что он отомстит, как бы долго ни пришлось ждать, каким бы терпением ни пришлось запастись.
– Это низко, дядя, – вдруг заговорил принц Дзай, и его тихий голос прозвучал с неожиданной уверенностью.
– В самом деле. – Лорд Оямада незаметно ухмыльнулся, повернувшись к светлейшему Батите. – И после победы, и после поражения следует вести себя благородно.
– Что ж, вы еще познакомитесь с поражениями.
Пока они обменивались мелкими колкостями, я улыбнулась принцу, гадая, не скрывается ли под его внешним видом нечто большее, чем показалось вначале. Министр Мансин так полагался на мудрость Кина, и, хотя я не видела ничего хорошего в возвышении светлейшего Батиты и лорда Оямады, сын императора мог все же унаследовать и нечто стоящее. В любом случае, когда станет известно о смерти императора, именно этот мальчишка будет решать мою судьбу. Или его неусыпные стражи?
Не так давно предназначенная для принца комната принадлежала Танаке, но картины на стенах сменили, одежду унесли, даже поэма, которую написал для Танаки Эдо, исчезла со стены. Никаких личных предметов и очень мало украшений. Свет из больших окон падал на мебель тонкой работы и свежие циновки.
Лорд Оямада сразу же прошел внутрь и сделал круг по центру комнаты, кивком оценив соседнюю спальню.
– Очень мило.
– Это же императорский дворец, Оямада, чего еще вы ожидали?
Светлейший Батита не получил ответа, на него покои принца как будто не произвели впечатления. Он пошел дальше, оставив принца Дзая рядом со мной на пороге.
– Надеюсь, вам будет здесь удобно, дорогой брат, – сказала я, пытаясь улыбаться, словно это помешает разорваться сердцу. – Раньше комната принадлежала другому принцу, он тоже жил в клетке, и им пытались манипулировать, но его любили гораздо меньше.
Он поднял голову, и на мгновение наши глаза встретились, но, сколько бы доброты и сочувствия я ни увидела, это не играло роли. Дзай мог быть таким, как я надеялась, однако все равно не станет братом, который был мне нужен, любимым братом, по которому я скучала так сильно, что потеря отзывалась, как горсть воткнутых в сердце игл.
Мое лицо пылало, и я отвернулась. В коридоре послышались шаги.
– А, вот и вы, канцлер, – сказал светлейший Батита и прошел мимо меня, обдав запашком пота, чернил и сушеных цветов инчи, которые все южане добавляли в воду для купания. – Мы пообедаем здесь, а потом я встречусь с советом. Должен же кто-нибудь распоряжаться, пока его величество болен.
– Мы оба встретимся с советом, – поправил его Оямада. – А когда его величество сможет принимать посетителей, мы встретимся с ним. Если он заразен, мы будем держаться на расстоянии или за ширмой, чтобы поговорить с ним без риска.
Все вранье, которое я наговорила о болезни императора, застряло в горле рядом с комком горя, и я не могла ни проглотить его, ни произнести.
– Или я просто зайду к нему один. – Светлейший Батита опять прошел мимо меня, словно не замечая моего присутствия. – Не только ее высочество переболела в детстве желтой болотной лихорадкой. Ее можно больше не беспокоить, я сам могу передавать приказы императора, раз уж я здесь.
– Прекрасно, ваша светлость, – сказал канцлер. – Уверен, что так будет удобнее. Я прикажу как можно скорее подать обед и уже отправил ваших слуг в приготовленные для вас с лордом Оямадой покои. Они чуть дальше по коридору. Я также сообщу совету, чтобы подготовился к встрече с его высочеством…
– Принц Дзай слишком устал с дороги, ему не до этого. Ему больше по вкусу придется экскурсия по дворцу.
Принц уставился на свои ноги, а я на свои, и, хотя он должен был бы постоять за себя и сказать опекунам, что посетит совет, он промолчал. Мой брат умер, чтобы уступить свое место этому мальчишке, и мне хотелось его ненавидеть, но я не могла. Я испытывала к нему лишь жалость, и эта жалость распаляла мой гнев. Я была лучше, сильнее, умнее, но трон отдали слабому мальчишке, и только по одной причине – в отличие от меня, у него между ног был член.
Чтобы не дать светлейшему Батите посетить императора, я пообедала в покоях Кина, но лишь перекладывала еду с одной тарелки на другую и смотрела, как остывает в чашке чай. У меня больше не осталось идей. В любую секунду кто-нибудь мог обнаружить, что император умер, я могла надеяться лишь на милосердие своего брата, а это маловероятно, пока решения ему нашептывает светлейший Батита. Мне нужно поговорить с принцем Дзаем наедине, узнать его по-настоящему.
Когда началось заседание совета, а принц отправился в тур по дворцу, я сунула пару монет посыльному и стала дожидаться, пока принцу покажут внутренний дворец. В любой другой день я бы поняла, почему это заняло столько времени, но сегодня я могла лишь отдать дань уважения огромному шпилю. Он возвышался на четыре этажа, к площадке на каждом вела винтовая лестница. В центре висели три кованых фонаря, они были красивы и днем, а ночью отбрасывали такой узор света и тени, который довел до слез многих художников, хотя советники, секретари и придворные ходили туда-сюда, не поддаваясь чарам.
– Перила выкованы императорскими кузнецами одновременно с фонарями и дверными петлями, – сказал канцлер Горо, когда они наконец-то спустились на нижнюю лестничную площадку.
Я притворилась, что интересуюсь выгравированным на дверях дворца изречением.
– Эти двери уберегли дворец и семью императора по меньшей мере пять раз, – продолжил канцлер, подходя ближе. – Трижды – до строительства внешнего дворца в 1089 году.
Я прочитала надпись еще несколько раз. На круглой лестничной площадке раздались шаги.
– Конечно, после мятежа двери пришлось ремонтировать, но… А, ваше высочество.
– Добрый день, канцлер. Ваше высочество. – Я кивнула Горо и поклонилась его высочеству щенку. Он, похоже, скучал и не посмотрел мне в лицо. Не очень хорошее начало. – Вам понравился дворец, дорогой брат?
– Да, ваше высочество, – промямлил мальчик.
Канцлер откашлялся.
– Мы пойдем дальше. Еще многое предстоит увидеть.
– Это верно.
Я отошла в сторону, освобождая путь, и по моему сигналу в дверь вбежал посыльный.
– Канцлер, – поклонился он. – Вы нужны губернатору Доху, ваша милость.
– Передай ему, что я приду через час.
– Боюсь, он настаивает, это срочное дело, ваша милость.
Разочарованно цокнув языком, лорд Горо покосился на своего молчаливого спутника, вероятно, взвешивая в уме, не взять ли его с собой. Но губернатор Дох был непростым человеком и с радостью вцепился бы когтями в молодого и впечатлительного принца. Потому он и стал идеальным вариантом для моей уловки. По правде говоря, губернатор Дох сейчас, вероятно, находился в своем излюбленном доме гейш.
Я вздохнула.
– Наверняка побеспокоил вас по пустячному делу, – сказала я и повернулась к принцу Дзаю. – Вы скоро поймете, что при дворе не найти человека более шумного, чем губернатор Дох. Если это вам поможет, лорд-канцлер, я продолжу экскурсию до вашего возвращения. Гарантирую, что знаю о дворце почти столько же, сколько и вы.
Лорд Оямада недвусмысленно выразил свое нежелание, чтобы его внук находился поблизости от меня, но моя деланая незаинтересованность, похоже, сломила оборону лорда Горо.
– Уверена, это не займет много времени, – добавила я, когда он заколебался, переводя взгляд с меня на принца и застывшего в поклоне слугу. – А как только закончите, вы вернетесь к нам.
– И правда, ваше высочество. Благодарю вас. Я вернусь как можно скорее.
Поклонившись нам обоим, канцлер Горо умчался с неподобающей скоростью. Он вернется, как только поймет, что губернатор Дох его не вызывал, но к тому времени мы уже скроемся в лабиринте внешнего дворца, и вряд ли он нас отыщет.
– Идемте, ваше высочество. Обещаю не утомлять вас рассказами о перилах и дверных петлях.
Он едва заметно улыбнулся и последовал в шаге за моей спиной, когда я повела его по колоннаде, соединяющей внешний и внутренний дворец. Между колоннами врывался ветер, шелестел нашими юбками и играл волосами Дзая, выбившимися из тугого узла на макушке – в точности такой всегда носил император Кин. Умный ход со стороны опекунов – подчеркивать сходство с императором.
– Как вы видите, это дворцовый сад, – сказала я, когда мы оказались ровно посередине между внешним и внутренним дворцом. – В нем невозможно заблудиться, потому что оба здания всегда видны, из любой точки. Все равно что ходить по колее. Красивой колее.
Он не ответил. Колонны обвивала глициния, и опавшие лепестки ковром устилали камни, а в воздухе чувствовался удушающе-сладкий аромат.
– К сожалению, в это время года можно поскользнуться, – продолжала я. – Гниющие лепестки могут быть скользкими под подошвами сандалий.
– Их нужно подмести.
Его первые слова не были ни резкими, ни заносчивыми, скорее прагматичным заявлением человека, для которого это казалось само собой разумеющимся.
– Боюсь, такова традиция, ваше высочество. Какой-нибудь из дворцовых священников объяснит вам подробней, хотя от объяснений губернатору Охи не полегчало, когда он поскользнулся и сломал руку.
– Я знаю, что это традиция. Но глупо соблюдать ее, когда люди могут покалечиться.
Я оглядела его профиль. Определенно есть небольшое сходство с его величеством, но не сильное. Скорее, сходство просматривалось в сухости его тона.
Внешний дворец представлял собой, в сущности, толстую стену, окружающую внутренний дворец, но в нем было гораздо больше коридоров, комнаток и двориков, чем можно себе представить. Там были и важные залы, где нас стал бы искать канцлер Горо, а потому я повела принца в коридор, которым пользовались редко, он шел в помещения для слуг.
– Могу предположить, – сказала я, когда и второй коридор мы прошли в молчании, – что опекуны не велели вам со мной разговаривать.
Он не ответил, но вспыхнувшие щеки были достаточно красноречивы.
– Обещаю, я вас не съем, – сказала я. – И могу заверить, я не чудовище и не враг, каким они меня описали. Мой долг перед империей такой же, как и ваш.
– Но вы Отако.
Его слова отскочили эхом от каменных стен дворика, оно, казалось, зашелестело в листьях бамбука и закружило лепестки цветов.
– Да, – согласилась я, когда затихло эхо. – А вы – Ц’ай. Наверное, вам говорили, что это делает нас врагами, но вы не найдете этому подтверждения ни в одной летописи. Наши родители не ладили. Но это не повод, чтобы мы тоже не ладили.
– Да, но меня предупреждали, что вы именно так и скажете. Или это скажет ее величество и будет настаивать, что мы должны пожениться ради мира в империи.
Мы свернули в следующий коридор – пустой, не считая клочьев пыли и выцветших акварелей. Я остановилась и повернулась к нему с понимающей улыбкой.
– А вы не хотите на мне жениться?
– Я ни на ком не хочу жениться.
– Через несколько лет вы наверняка измените свое мнение, но пока что могу заверить, я тоже не горю желанием выходить за вас замуж. А моей матери здесь нет, с этим нам повезло, потому что она привыкла добиваться своего.
Он повторил мою слишком красноречивую гримасу и впервые стал выглядеть не просто болтливым щенком. Страдальческая улыбка оживила его лицо. Я никогда не видела императора Кина без шрамов, но принц Дзай был мало похож на старые портреты отца. Наверное, пошел в мать, обладавшую, судя по всему, мягкими чертами. Лучше бы он унаследовал отцовскую жесткость, потому что сейчас Кисия нуждалась в воине, а не в привлекательном дипломате.
– Моя такая же, – сказал он по-прежнему со страдальческой улыбкой. – Мама всегда добивается своего. Ну, или почти всегда. Она хотела поехать со мной, но дедушка сказал, что это будет выглядеть слабостью, как будто я до сих пор цепляюсь за материнские юбки, и приказал ей остаться в Ц’ае.
– Мудрое решение, – отозвалась я. – Лучше произвести первое впечатление в отсутствие чересчур заботливой матери. Хотя еще лучше было бы обойтись без двух чересчур заботливых опекунов.
Мальчик закатил глаза и плюхнулся на широкий подоконник, отчего в воздухе закружилась пыль.
– Было бы неплохо, – согласился он. – Между прочим, они постоянно ссорятся друг с другом, и каждый нашептывает мне гадости о другом. А еще все время повторяют: «Император Кин хотел бы, чтобы ты делал то-то, император Кин никогда бы не сделал се-то». Мне частенько хочется от них избавиться.
– А моя мать заставляла нас упражняться с оружием по три часа в день, еще до зари, в любую погоду. «Вы не будете выбирать погоду во время сражения», – сказала я, подражая ее голосу. – Да и наставники были не лучше. Я могу перечислить имена всех императоров Кисии по порядку. Если мы ошибались, то оставались без ужина.
– Император Кин Ц’ай Первый, – сказал принц, загибая палец, и начал вспоминать. – Император Тянто Четвертый Отако, император Лан Третий Отако Император Ямато Третий Отако, император Цубаса Четвертый Отако, император…
– Хватит, – рассмеялась я, прижав руку к сердцу. – Остановись. Не мучай меня.
Принц Дзай ухмыльнулся.
– Я могу и даты назвать, если хочешь.
– Ох, бедняжка.
– О да, мне редко дозволялось покидать поместье. Скука – это еще очень мягко сказано.
– У тебя нет братьев и сестер?
– Нет, только я и неизменная диета из военных дневников генерала Кина вместо сказок на ночь. – Он громко вздохнул. – С братом, наверное, было бы лучше, хотя, по правде говоря, у меня бывали спокойные периоды. Жду с нетерпением, когда я уже стану достаточно взрослым и не буду нуждаться в опекунах, чтобы отослать дедушку и дядю Батиту.
Пора узнать, есть ли сталь под этой мягкой оболочкой.
– Ты можешь отослать их прямо сейчас. Они тебе не нужны.
Он съежился, как будто его ударили.
– Но… я не знаю, как себя вести.
– Ты будешь слушать советы министров и совета, а потом принимать собственные решения. Так правят страной. Важно не то, чего хотят твои опекуны или император Кин, важно то, что ты считаешь правильным.
– Я… Я не знаю, как они поступят. Не думаю, что они меня послушают.
– Потому что не хотят, чтобы ты лишал их власти. Но это ведь ты – сын императора Кина. Твой дядя и твой дедушка обязаны своему положению только тебе. Пригрози лишить их власти, и они станут послушными.
Принц Дзай не встал с подоконника и не поднял головы.
– Нам… нам лучше возобновить экскурсию. Дедушке не понравится, что я сидел тут и разговаривал с тобой.
Вот и ответ, хотя и не тот, на который я надеялась.
– Да, конечно. – Мы пошли в обратном направлении. – Но твой отец обрадуется, что мы поладили.
– Ты так считаешь? Я редко с ним встречался, но никогда не слышал от него ни единого доброго слова о тебе или…
– Или о моем брате? Или матери? Это так, но он человек прагматичный и не хотел бы, чтобы мы стали врагами.
Мы вернулись туда, откуда пришли, ненадолго умолкнув, пока проходили через дворик с шелестящим бамбуком. Лишь оказавшись в длинном коридоре, принц сказал:
– Его величество умирает? Я знаю, мне не следовало этого говорить, но…
– А ты этого хотел бы?
– Нет! Ну, то есть я его боюсь, но… Я не…
– Дзай! Дзай! – раскатился по коридору голос лорда Оямады.
Юный принц закрыл глаза.
– Ну вот.
– Не волнуйся, я притворяюсь, что мне смертельно скучно и я с радостью передаю тебя на его попечение, его это вполне удовлетворит, – прошептала я, когда дед принца приблизился.
Дзай стрельнул в мою сторону благодарной улыбкой.
– Мы здесь, лорд Оямада, – откликнулась я, когда тот показался с другого конца коридора. Рядом шел канцлер Горо. – Его императорское высочество был… молчалив, но думаю, сад ему понравился.
С прямой, как доска, спиной лорд Оямада низко поклонился, как положено по этикету, хотя напряженная улыбка под тщательно постриженной бородой выглядела кислой.
– Ваше высочество, – сказал он. – А как поживает его величество?
– Ему немного лучше, – солгала я. – Лекарь Акио надеется, что через несколько дней он сможет покинуть свою комнату и отправиться с армией в Рисян.
Лорд Оямада поднял брови.
– Поехать в Рисян? Конечно, его величество всегда неутомим, но не думаете ли вы, что сначала ему следует набраться сил?
– Вряд ли сейчас есть время на отдых, ваша милость, – сказала я, не глядя на принца Дзая, хотя чувствовала, как он смотрит на меня. – Это не просто война, это завоевание, и мы проигрываем. Пусть лучше он умрет, сражаясь за свою империю, чем в постели, дожидаясь прихода врагов. По крайней мере, так считает его величество.
Канцлер Горо откашлялся.
– Разумеется, я посоветую ему как следует отдохнуть, – сказал он. – Императору необязательно присутствовать на поле боя. Для этого есть генералы и министр Левой руки. Министр Мансин вполне способен справиться с задачей.
– Это верно, канцлер. Но солдаты всегда сражаются лучше, когда в их рядах император. Император Лан проиграл больше сражений, сидя на троне, чем император Кин, сидя на коне.
Лорд Оямада хмыкнул со сдержанным одобрением.
– К тому же император Лан все равно погиб от меча, хотя и считал, что он в безопасности.
Лорд Оямада довольно засопел и, поклонившись, увел мальчика. Я проводила их взглядом. Канцлер Горо вернулся к прерванной лекции, как будто никогда и не прекращал ее.
– Здесь вы можете видеть Арку Основателей, – сказал он. – Каждая правящая семья внесла один камень…
Я предоставила их самим себе, хоть и испытывала искушение последовать за ними, чтобы услышать ответ Горо, когда Дзай неизбежно спросит, почему в Арке Основателей нет камня семьи Ц’ай. Потому что еще совсем недавно Ц’аи были бедняками. Однако такой ответ вряд ли упрочит мир, как и то, что краеугольный камень арки несет на себе символ Отако, ведь Отако – и есть Кисия. С самого основания империи наша семья удерживает ее воедино.
Гвардейцы перед покоями его величества не произнесли ни слова, когда я прошла между ними и закрыла за собой дверь. У меня под мышкой был очередной свиток от канцлера. Сквозь бумажные панели в сумрачную спальню Кина проникал свет, отбрасывая тень от склоненной фигуры рядом с алтарем из благовоний и ароматных трав. Я вошла, обрадовавшись, что застала Акио, и уже собиралась заговорить, как вдруг вторые двери беззвучно разъехались в стороны.
Рядом с телом Кина стоял на коленях светлейший Батита. Мое сердце ушло в пятки, но, когда он обернулся, на мгновение я ощутила покой, сбросив с плеч груз лжи.
Батита откинул алый покров, выставив напоказ иссохший труп императора Кина, чья кожа потрескалась, как кора.
– Добрый вечер, малышка Мико, – произнес Батита, улыбкой приглашая меня войти. – Входи же, присоединяйся. Думаю, нам с тобой лучше это обсудить.
Я закрыла за собой дверь, но не подошла к нему. Я переминалась с ноги на ногу, и циновки зашуршали под моими сандалиями.
– Я сделала это ради Кисии, – в отчаянии прошептала я. – Если люди узнают, то испугаются. Они должны верить, что солдат-император сражается за них.
От улыбки светлейшего Батиты, на которого падал лишь мерцающий свет молитвенных свечей, у меня мурашки пошли по коже.
– Ты очень умна. Всегда найдешь нужные слова. Надеюсь, министры тоже под впечатлением от твоей лжи.
Он прикоснулся к щеке мертвого кузена.
– Он так… хорошо сохранился.
Акио занимался телом – днем раздевал его и обмывал, а потом высушивал солью и натирал ароматными маслами. Так не было принято у кисианцев, но это отгоняло неприятные запахи.
– Вот только когда ты объявишь о его смерти, никто не поверит в то, что император умер недавно. Лучше было бы воспользоваться льдом.
– Это вызвало бы подозрения. Что вы собираетесь делать?
– В смысле, собираюсь ли я рассказать всем о том, какая ты лживая изменница? Я не стану так поступать со своей женой.
Женой. Я стиснула зубы.
– Не могу оценить предложение по достоинству. Это неподобающе, дядя.
– Как и лгать о трупе. – Он поднял с молитвенного алтаря кубок и пригубил вино. – Я понял, что ты лжешь, потому что в детстве перенес желтую болотную лихорадку. Как и он. А поскольку ей можно заболеть только один раз…
У меня заныло сердце. Мои пальцы, еще лежащие на двери, задрожали, и на одно безумное мгновение у меня зародилась мысль сбежать. Просто убежать по коридору и вон из дворца, в город, и… И куда дальше? Я не рождена, чтобы быть белошвейкой. Я рождена Отако. Краеугольным камнем империи.
– Не волнуйся, – сказал Батита, снова отхлебнув вина. – Я не буду по нему скучать. Мертвый Кин не возвысит вместо меня Оямаду. Мертвый Кин не будет возражать против брака, который обеспечит мне положение, а моим наследникам – будущее. Может, ты и не красавица моих грез, но твое происхождение все искупает.
– Брак? С вами?
– Ну конечно. Кин всегда говорил, что хороший Отако – это мертвый Отако, но я с ним не согласен. Лучшее место для Отако – в моем стойле.
– Я не племенная кобыла!
Светлейший Батита засмеялся, и я не могла отделаться от мысли, как мудро поступила его первая жена, когда несколько лет назад сбежала от него в загробный мир.
– Думаю, мы с тобой прекрасно поладим, милая, – сказал он. – И кто знает, может, если что-то случится с малышом Дзаем, твои дети станут императорами.
– А если я откажусь?
– Что ж, не сообщить двору о смерти императора – это одно, но убить его… Ох, не делай такое удивленное лицо, все в это поверят после того, как он поступил с твоим братом. – Батита покачал головой и цокнул языком. – Бедный принц Дзай будет безутешен.
Он жестом подозвал меня ближе.
– Ваш ход, ваше высочество.
Я колебалась между ужасным вариантом и кошмарным, и тут случилось еще кое-что похуже, как же иначе – в коридоре послышались торопливые шаги. В дверь постучали.
– Ваше высочество?
Канцлер Горо. Оставив светлейшего Батиту с мертвым императором, я выскочила из главной двери и закрыла ее за собой.
– Да, канцлер?
– Ах, его светлость тоже здесь, – сказал он, с явным облегчением заглядывая мне через плечо. Его лицо было бледным как полотно. – Мы получили новости из Коя. Кто-то из вас должен сообщить его величеству. – Канцлер сглотнул, и при виде его перекошенного лица у меня сжалось сердце. – Город… город пал. Замок захвачен.
Кой. Неприступный замок. Наследие Отако. Страх ледяными иглами впился в тело.
– А матушка?
Канцлер покачал головой.
– Ни слова, ваше высочество.
Я не знала, хорошо это или плохо, но надежда и страх смешались в моей душе, так что перехватило дыхание. Возможно, ее взяли в плен, а может, она погибла. Я эгоистично надеялась, что она жива, хотя матушка, несомненно, предпочла бы плену смерть.
Светлейший Батита встал рядом со мной, и, в отличие от бледного Горо, его лицо покраснело.
– И как они взяли город?
– В сообщении говорится… говорится, что ворота открыли изнутри, ваша светлость.
Моя кожа покрылась мурашками.
– Кто? – спросил Батита.
– Наш источник не сообщает.
– А кто источник?
Канцлер опустил свиток.
– Легат Андрус из Чилтея.
– Что?! Как?!
За спиной канцлера появился министр Левой руки, так что дверной проем превратился в зал заседаний. Мансин откашлялся.
– Предполагаю, ваша светлость, он решил сообщить нам, чтобы не только показать силу своей армии, но и свои возможности. Если он сумел внедрить в Кой человека, который перебил гвардейцев и открыл ворота, то и здесь может случиться то же самое. Он хочет нас запугать.
Если он хотел нас напугать, ему это удалось. Война казалась такой далекой, проблемой, которой придется заниматься лишь завтра, но пока я плела интриги, чтобы заполучить трон, чилтейцы и их союзники неустанно наступали.
– И что будем делать, министр? – спросила я.
Сосредоточившись на судьбе империи, было проще не думать о судьбе матушки.
– Покажем, что нас не так-то просто напугать, и встретим их в Рисяне.
– Встретим их в… – Светлейший Батита издал злой смешок. – На совете я уже говорил, что это безумная затея, а сейчас тем более. Послать южные батальоны на смерть, и ради чего? Если у чилтейцев есть люди в Кое, то с чего вы взяли, что их нет в армии? Откуда они узнали о четырех батальонах, идущих в Тян? Как проникли в неприступный замок? Как умудряются отбивать каждую атаку? Кто-то передает им информацию. Тот, кто знает о наших передвижениях гораздо больше, чем следовало бы.
Он перевел взгляд на министра Мансина, но тот проигнорировал намек на обвинение.
– У вас есть предложение получше, чем план императора, ваша светлость?
– Да. Мы отведем всех солдат обратно за реку Цыцы. Через нее всего несколько переправ, это хорошая линия обороны.
Последовала секунда мучительной тишины, а потом министр Мансин набрал в грудь побольше воздуха и расправил плечи.
– Вы предлагаете сдать половину империи. Половину. Весь север. Без боя. Рынки Сувея. Золотые холмы Рисяна. Древний храм Куросимы в Когахейре, который стоит там с тех пор, как эти земли стали нашими. Лин’я. Сян. И половину Долины, которая нас кормит.
– Это серьезные потери, но нужно пойти на жертвы ради спасения остального. Если отступим сейчас, нам хватит солдат, чтобы удержать реку. Если мы потеряем людей в сражении и проиграем, то не сохраним и этого.
Министр и Батита хмуро уставились друг на друга через порог. Канцлер откашлялся.
– Я… Я уверен, что его величество в своей бесконечной мудрости примет верное решение.
– О да, я совершенно уверен, что он согласится со мной и примет верное решение, – отозвался светлейший Батита, и мне не требовалось смотреть на него, чтобы уловить в его словах усмешку. Я знала, что он смотрит на меня. – Я хорошо знаю своего кузена, он подпишет приказ об отступлении. Немедленно. Верно, малышка Мико?
По приказу человека, не носившего никакого мундира и не имевшего оружия, нас вывели из лагеря левантийцев. Наши шатры всегда были окружены чилтейскими, но теперь стояли среди них на другой стороне лагеря, рядом с шатрами легата Андруса и его коммандеров, потому что так повелел безликий.
В молчании мы с Клинками уносили свои пожитки прочь от знакомых песен и разговоров. Чилтейские солдаты наблюдали за нами, но если раньше они плевали бы в нас и издевались, то сейчас с отвращением на лицах просто держались подальше.
Безликий спас меня от одного позора, чтобы тут же ввергнуть в другой.
Я был уверен, что хуже уже быть не может, но, подойдя к своим шатрам, мы обнаружили выходящих оттуда чилтейцев. Не обычных солдат – на этих людях были серые мундиры и доспехи, на каждой пластине которых выгравировано лицо с одними лишь глазами. Они переговаривались и злобно смотрели на нас, унося свои пожитки.
– Что происходит, капитан? – прошептал Джута, прижимая к груди свою седельную сумку.
– Я не знаю.
Хими и Истет стояли рядом, отвечая чилтейцам не менее злобными взглядами.
– Думаю, мы отняли у них работу и им это не нравится, – сказала Истет. – Не скажу, что это нравится мне. Может, в следующий раз ты промолчишь, а, капитан?
– Капитан э’Торин?
Тор стоял в сторонке, как будто не решаясь подойти ближе.
– Что? – уязвленный словами Истет, резко сказал я.
Седельный мальчишка вздрогнул.
– Капитан Священной стражи желает знать, на сколько Клинков ему нужно подготовить место.
– А, нас… восемьдесят два.
– Восемьдесят один, – поправил Йитти. – Мы сегодня потеряли Маата.
Наши слова перевели одному из людей в сером, и он ответил серией раздраженных жестов.
– Получается, по двое на шатер и один для тебя, капитан, – виновато сказал Тор, как будто это было хуже, чем по четверо в шатре, как раньше. – И с тобой хотел бы встретиться его… светлость.
Он произнес слова старательно, будто только что выучил.
– Кто-кто?
– Просто пойдем, – взмахнул руками Тор. – Я понятия не имею, как объяснить тебе, кто он.
Оставив Йитти проследить за тем, как все обустраиваются на новом месте, я пошел за Тором к большому шатру с приветственно откинутым пологом. Внутри, в отличие от шатра Гидеона, был лишь расстеленный на выцветшем ковре тюфяк и открытый сундук с книгами. В центре стоял человек в маске, спокойно скрестив руки на груди.
– А, капитан Рах э’Торин, – сказал он, его маска колыхалась от движения губ. – Благодарю, что пришел повидать меня. Я был весьма впечатлен твоей сегодняшней речью.
– Похоже, ты оказался единственным.
– Неправда. Да, тебя превзошли, но ты стоял не в одиночестве.
Я переминался с ноги на ногу и смотрел, как за его ухом на стенке шатра играет свет лампы. День был длинный, и все умные слова я уже истратил.
– Ты тревожишься, – спустя некоторое время сказал человек. – Ты думаешь, что оказался в очень плохом месте, но, уверяю тебя, это совсем не так.
Я продолжил рассматривать стену.
– У тебя есть вопросы.
И снова я не ответил.
– Возможно, ты обнаружишь, что я отличаюсь от многих своих соотечественников.
Я посмотрел в глаза, всматривающиеся в меня сквозь прорези маски.
– Ты говоришь по-левантийски.
– Да.
– Почему?
– Несложно выучить язык, если постоянно его слышишь. А я очень хорошо слушаю.
– Ужасный ответ. Я все время слышу чилтейский, но это ничем не помогло, за исключением таких слов как «лошадь», «собака» и «проваливайте, проклятые ублюдки».
Человек в маске не только спас меня от позора, он явно занимал высокое положение в лагере. Мне следовало бы следить за языком, но было уже все равно.
Человек в маске рассмеялся.
– Ты мне нравишься, Рах э’Торин. У тебя что на уме, то и на языке. И поэтому ты заслуживаешь большего доверия, чем остальные.
– Кто ты?
– Меня зовут Лео Виллиус. Я сын Креоса Виллиуса, иеромонаха Единственного истинного бога.
– Что такое «иеромонах»?
– У вас есть жрецы?
– Да.
– Тогда это самый главный из всех главных жрецов. Нет человека ближе к Богу, чем мой отец. И все же именно он велел меня убить.
Не дожидаясь ответа, он откинул капюшон, открыв песочного цвета волосы, растрепавшиеся под завязками маски. Он развязал их, и ткань упала. Из-за приглушенного голоса определить его возраст не представлялось возможным, но теперь я увидел, что он не старше меня, даже, скорее, моложе. На гладкой коже не оставили следов ни время, ни лишения.
– Вот, смотри.
Он взял из угла шатра коробку, открыл и протянул мне.
Внутри лежала голова. Отрезана всего день или два назад, хотя и выглядела так, будто кто-то пытался высушить и сохранить ее, кто-то, живущий в слишком сыром климате и ничего не знающий о головах.
– Это ты?
Бессмысленный вопрос, поскольку, несмотря на обвисшую, бесцветную плоть, голова в коробке имела те же черты, что и смотревший на меня сейчас человек. Тот же орлиный нос и прямые брови.
– Это я, – сказал молодой человек, похоже, не замечая запаха. – И это тоже я, – он стукнул себя по груди, сминая серое одеяние. – Отец приказал меня убить, но у Единственного истинного Бога есть предназначение для каждого из нас, и он вернул меня, чтобы я исполнил свое.
– А что он сделал с твоим отцом?
– Наш бог не мстительный, но хотя отец вынужден демонстрировать на публике отеческую любовь, я не верю, что ни он, ни его люди не предпримут еще одну попытку.
Он забрал у меня коробку и захлопнул крышку.
Я мотнул головой в сторону выделенных нам шатров.
– Это его люди в серых мундирах?
– А ты соображаешь. Да. Их называют Священной стражей, они должны защищать меня, но я знаю, кому они верны на самом деле. Как и Андрус. – Он принялся медленно расхаживать по маленькому шатру. – Никто из них мне здесь не рад, потому что я выставляю их в дурном свете. Отец благословляет эту войну и кровопролитие. Он хочет уничтожить Кисию. Я отказываюсь благословлять их копья и призываю божью милость к раненым и беженцам.
– Если тебе не нравится эта война, а они хотят твоей смерти, почему ты здесь?
– Когда они окажутся в тронном зале в Мейляне, я должен быть там. И должен попасть туда живым. И поэтому ты здесь, Рах э’Торин. – Он прекратил совершать свой обход и остановился. – Видишь ли, мне нужен телохранитель, для которого не важны раса, религия и происхождение. Тот, кто несет отрезанные головы крестьян, чтобы оказать им последние почести. Тот, кто не предаст меня, когда предложат целое состояние.
– Это не настолько бескорыстный поступок, как ты думаешь, – сказал я. – Вред миру от оставленных в нем душ причиняет мне такую же боль, как и им. Все равно что воткнуть нож себе в ногу.
– Пусть так. Я все равно хочу, чтобы ты охранял меня, Рах. Мне нужен тот, кому я могу доверять и кто может быть лучше, чем человек, настолько мало заинтересованный в этой войне, что даже этого не понимает.
Посчитав это оскорблением, я сказал:
– Ты вступился как раз вовремя и спас меня и моих Клинков от бесчестия. Я благодарен тебе за это, но мы сражаемся, только защищая гурт. Мы умираем, только защищая гурт. Таковы наши законы. Таков наш путь.
– Тем не менее вы здесь, сражаетесь против кисианцев на стороне чилтейцев.
– Сражается Гидеон. А я стараюсь сохранить своих Клинков.
– И как же ты их сохранишь? Уведешь отсюда?
Я встретил взгляд его светлых, проницательных, но добрых глаз.
– Я не знаю. Может, никак, ведь даже если мы выиграем войну, вы все равно не вернете нам свободу.
– Чилтейские коммандеры и Девятка – нет, а я – да.
До меня дошел смысл его слов.
– Ты освободишь нас? По-настоящему? Позволишь взять лошадей, оружие и вернуться домой, и нас не станут выслеживать и возвращать?
– Настолько, насколько может быть свободным тело.
– Но почему?
Он развел руками.
– Потому что услугу нельзя получить без награды. Я не жду, что ты станешь защищать меня из любви, чувства долга или чести, по крайней мере, до тех пор, пока не поймешь, за что я сражаюсь. Но я могу дать тебе то, чего ты больше всего хочешь, в обмен на то, что необходимо мне. Мне нужно, чтобы рядом постоянно находились готовые к бою левантийцы. Вы больше не будете участвовать в сражениях, если этого не потребуется для защиты меня лично. Что скажешь? Ты будешь служить миру, как твой собрат служит войне?
Не все мои Клинки согласятся на это, даже ради свободы. Слишком многие хотели сражаться, убивать, исцелять чужой кровью собственные раны. Я – их капитан, хотя уже столько раз их подводил, и что бы ни говорил этот человек, он – чилтеец.
Но у меня не было выбора.
– По рукам, лорд…
– Можешь называть меня Лео, когда мы наедине, но снаружи я «доминус Виллиус» или «ваша светлость».
– Доминус?
– Церковная версия обращения «лорд», в честь первого пророка Домонициуса.
– Я понял.
Лео рассмеялся.
– Конечно нет, но, может быть, однажды поймешь.
На следующее утро мы выехали в том самом молчании, которое прожигает дыру на затылке капитана. Ни один из моих Клинков не обрадовался новому соглашению. Им одинаково не нравилось расставаться с гуртом и охранять священника. В их глазах он был ничем не лучше миссионера, и сколько я ни объяснял, что он ищет мира, они видели лишь врага, я не мог их за это винить.
Радости не добавило и то, что легат Андрус заставил нас встать спозаранку, чтобы проехать как можно больше. Он не спускал глаз с небосвода. Похоже, кисианские дожди пугали чилтейцев не меньше демонов, но грозовые облака были от нас еще далеко.
– Думаешь, успеем в город раньше дождя? – спросил я Лео.
Мы скакали бок о бок. Я всегда любил тишину, но в обществе священника предпочитал слышать его голос. Когда он не говорил, то будто обдумывал шесть мыслей разом, я буквально чувствовал, как напряженно трудится его мозг.
– Да, – ответил он. – Этого хочет Бог, а значит, так и будет, но мы не сможем покинуть столицу, пока не пройдут дожди и не сойдет снег.
– Снег?
Он повернулся, вопросительно подняв бровь.
– У вас в степях нет снега?
– Это такой дождь?
– Снег – это не дождь, хотя он мокрый, когда тает. Он падает с неба, когда мир слишком холоден для воды. Зима превращает воду в лед, твердый как камень или кристалл до тех пор, пока не растопишь его обратно в воду над огнем. Далеко на юге даже колодцы замерзают, если зима достаточно холодная.
Хорошо обученный Дзиньзо не дрогнул от моего восклицания. Он продолжил мерно скакать позади Дхамары и Рена, а те обернулись посмотреть, что случилось.
– Твердая вода, – сказал я. – А пить ее все равно можно?
– Пока твердая – нет, но можно положить кусочек в рот, и он постепенно растает. Хотя нужно быть осторожным, чтобы не распороть щеку.
Недоверие на моем лице его рассмешило.
– Ты привыкнешь. К счастью, на берегах Ленты снег идет редко, но в южной Кисии зима убивает больше людей, чем приграничные набеги.
По дороге Лео говорил много и всегда на левантийском. Он рассказал Хими, как в детстве прятался в садах Цитадели мира, а слуги искали его так долго, что он засыпал. Поговорил с Йитти о травах, а с Теппатом об истории, научил Дхамару чилтейской песенке о грудастой женщине, из-за которой, по его словам, могут вышвырнуть из церкви.
К тому времени, когда после полудня мы остановились разбить лагерь, присутствие Лео раздражало моих Клинков уже не так сильно. Но это продлилось недолго. Пока возводились защитные сооружения и ставились шатры, левантийцам дали приказ готовиться к атаке на близлежащее неукрепленное поселение, но нас, как охрану доминуса Лео Виллиуса, не взяли. Лео отправился молиться, прихватив с собой только Азима и Убайда, а остальным вручили лопаты.
Я успел узнать, что наступающая армия нуждается в том же, что и гурт – воде, еде, лечении, оружии, седлах. Чилтейцы добавляли к списку вино, шатры и щиты, и это я понимал. Но только не уборные. Лошадям разрешалось гадить где угодно, и мы, пока были в цепях, тоже справляли нужду там же, где спали, но теперь чилтейцы на каждой стоянке рыли отхожие места. Обычно это делали рабы, но не в этот раз.
– Эй! Погоди, пока мы закончим! – крикнул Джута, когда под дружный смех один из чилтейских солдат приспустил штаны у края нашей ямы.
Тот огрызнулся на чилтейском, и, хотя некоторые слова звучали знакомо, я все равно ничего не понял.
– Просто не обращай на него внимания, – сказал я, вытирая со лба пот, который скоро выступит снова. – Давайте закончим и уберемся отсюда.
– Грязные недомерки, – рявкнул солдату Джута. – Даже звери не гадят на голову другому, особенно тому, кто будет прикрывать им спину в бою.
– Джута.
– Не обращаю внимания, капитан, – сказал он, отворачиваясь. Лицо парнишки покраснело от гнева и жары в равной степени.
– А вы заметили, что их рабыни даже не пользуются этими уборными? – спросила Хими, тоже утирая пот. – Они мочатся в горшки и не выливают их до темноты.
– А женщины-воины? – спросила ее сестра-близнец.
Хими рассмеялась.
– Да ладно тебе, Ис, только не говори, что не заметила. У них их нет.
– Ни одной? Я как-то не особенно их разглядывала. Я стараюсь проводить все свободное время в загонах. За копытами Заре плохо ухаживают, а без Оруна…
Над наполовину вырытой ямой повисло молчание, мы вшестером дружно заработали лопатами. Из соседней ямы донесся редкий смех Йитти.
– Корунцы тоже такие, – нарушил молчание Лок. – Я помню, один из первых миссионеров объяснял старейшине Аме, будто женщины слишком слабы, чтобы держать меч, и должны рожать детей и ухаживать за мужьями.
– Я бы многое дала, чтобы увидеть ее лицо, – ухмыльнулась Хими. – Надо ж было ляпнуть такое именно Аме.
– Это зрелище до сих пор согревает меня холодными ночами, – сказал Лок, и мы захохотали, на время позабыв о неприятностях. Но не об Оруне.
Чилтейцам мы уже надоели, и они куда-то ушли. Как только они скрылись из виду, Джута поднял их испражнения на лопату и перекинул через край ямы.
– Ну что за бред! – взорвалась Истет, бросая лопату. – Почему каждый раз, когда Рах совершает очередную глупость, страдаем из-за нее мы?
– Ис, – прошипела Хими, – не начинай.
– Почему? Если Раху можно высказать все гуртовщику, почему мне нельзя высказать ему?
Я вздохнул. Она была права, и потому ее гнев обжигал еще сильнее.
– Я никогда не хотел, чтобы вы занимались вместе со мной такой работой. Я говорю не об этом, – я обвел руками яму, – а об охране Лео.
– Так же, как не хотел завести нас прямиком в засаду и никогда не хотел довести нас до изгнания. Но если бы знал, что все это случится, поступил бы ты хоть в чем-то иначе?
В соседней яме тоже притихли, Йитти и остальные слушали. Только Раст продолжал копать.
– Я поступал так, как считал правильным, – сказал я.
– Чушь, ты бы не вернулся назад и ничего бы не изменил, ведь так?
Истет сплюнула на вывороченную землю.
– И ты должна этому радоваться, – вмешался Лок. – Радоваться, что твой капитан ведет нас с честью. Вчера вечером Рах был прав, мы не должны здесь обустраиваться. Нам нужно выбираться отсюда и возвращаться домой.
– Что-то он не рвался домой, когда это предложил Эска. – Хими тронула руку сестры, но Истет пнула свою брошенную лопату. – Я не хочу рыть вонючие ямы в земле. Не хочу охранять тупого священника. Мы Клинки Торинов!
– Да, – сказал я. – Даже копаясь здесь в грязи, мы – Клинки Торинов. И будем Клинками Торинов. Мне нравится быть отдельно от остальных не больше, чем вам, но подумайте вот о чем. Лео – он вроде заклинателя лошадей. Если мы будем хорошо его охранять, то сможем этим воспользоваться и…
Он позволит нам вернуться домой.
Лео обещал нам свободу, но только нам, а не всем. Сколько моих Клинков откажутся от такой сделки, если я им ее предложу? Точно Йитти, а с ним и многие, кто наладил связи с другими гуртами или верит в будущее Гидеона. Слишком многие. Лучше не ставить их перед таким выбором. Гидеон назвал это согласием взять груз на душу ради остальных.
Я не мог сказать им, не мог рисковать.
Истет покачала головой.
– Пошел ты, Рах. Я бы вызвала тебя, если бы это могло что-то изменить. Или если бы хотела умереть. Похоже, что бы ты ни делал, боги все еще любят тебя.
Послышались приближающиеся шаги. На краю ямы показался силуэт Лео Виллиуса, его бесформенное серое одеяние так же не подходило к погоде, как и тканая маска, закрывавшая лицо. Азим и Убайд стояли на шаг позади. Убайд ухмыльнулся, глядя на нас.
– Ой, заткнись, Убайд, – сказала Истет. – Я и так уже зла.
– Кто велел вам рыть ямы? – спросил Лео Виллиус, не обращая внимания на смешки стоявших позади охранников.
– Не знаю, кто они такие, – сказал я, втыкая лопату в землю и потягиваясь. – Но они были очень настойчивы.
– Остановитесь. Никто больше не копает. – Он повернулся и зло заговорил с кем-то невидимым, на этот раз по-чилтейски. Кто бы это ни был, он поспешно удрал. – Простите за случившееся. – Он перешел обратно на левантийский. – Легат Андрус – друг моего отца, ему не нравится, что я здесь, и, вероятно, он желает мне смерти, но не может открыто выказывать неуважение или непослушание, так что это может быть интересно.
Может, легат и не любил Лео, но за пару минут, что мы его ждали, больше десятка чилтейских солдат подползли к священнику на четвереньках, едва не целуя землю у его ног. Лео, склонившись, клал каждому руку на голову и произносил что-то похожее на молитву, и после минутного молчания солдат поднимался и благодарил его. У многих в глазах стояли слезы. У тех самых солдат, которые так жестоко относились к нам с момента нашего появления.
– Что тут происходит? – прошептала Хими мне на ухо.
По звуку казалось, что у края нашей ямы собралась толпа. Азим и Убайд держали руки на рукоятях клинков.
– Я же говорил, для них он вроде нашего заклинателя лошадей.
Благословения Лео прервал громкий голос, и появился легат Андрус. Увидев наши лопаты, без дела воткнутые в землю, он начал кричать. Лео поднял руку, и рот легата захлопнулся.
Блаженно улыбаясь, Лео жестом указал на нас и что-то сказал. Лицо Андруса побагровело, он смотрел только на толпу ожидавших благословения, но по тому, как застыла улыбка Лео, я понял, что легат настаивает на своем. Мы должны рыть ямы.
Внезапно Лео протянул руку, попросив что-то у одного солдата. Ошарашенный малый отдал ему лопату, и Лео спрыгнул к нам в яму. Он успел выбросить две полных лопаты земли, прежде чем хоть кто-то пошевелился.
На краю ямы кипел легат Андрус. Его солдаты с ужасом таращились на нас. Предполагалось, что заклинатели лошадей владеют всеми нужными левантийцу навыками, но если бы кто-то из них тронул поводья и пустил свою лошадь шагом, вероятно, наши лица выглядели бы так же.
Лео продолжил копать, задевая землю подолом серого одеяния. Не зная, чем еще заняться, мы тоже стали копать, даже Истет с сердитым оскалом вернулась к работе.
– Прекратите!
Я не сразу осознал, что Андрус говорит по-левантийски, и спустя еще мгновение вспомнил, как уже слышал наши слова из его уст в шатре Гидеона в ту первую ночь. Однако он говорил не с нами, а неотрывно смотрел на Лео.
– Ты добился своего, – сказал он, прибегнув к левантийскому, чтобы наблюдавшие чилтейцы его не поняли. – Твоя охрана освобождается от рытья отхожих мест, но не думай, что у тебя здесь есть власть. Пусть твой отец остался в Кое, но это он – глава церкви и предводитель священной войны, а не ты. Когда мы вернем свои земли, ты можешь помогать бездомным сколько влезет, а до тех пор лучше держись от меня подальше.
Он махнул рукой, отдал приказ и исчез. Чилтейские солдаты с ворчанием спустились в яму и выхватили лопаты у нас из рук. Лео уже выбирался наверх, а Истет наблюдала за ним. Ее мрачность нисколько не развеялась от его демонстрации солидарности.
Дзиньзо стоял смирно, пока я чистил ему спину, прежде чем опуститься к его любимым голеням. У каждой лошади есть любимое место. Как-то раз я сказал об этом корунскому купцу, и он рассмеялся мне в лицо.
– Откуда тебе знать, что ему нравится? Лошади не говорят, парень.
Он посмотрел на стоявшего рядом со мной Масуда – большого, надежного, честного с виду Масуда, с которым так любили иметь дело купцы – ведь они ни разу не играли с ним в кости.
– Да, не говорят, – медленно протянул Масуд.
Он всегда разговаривал с купцами в такой манере, считая, что тем нравится торговаться с идиотом.
– Да им и не надо, – с ребяческим упрямством настаивал я. – И так понятно. Тебе же не обязательно говорить мне, что тебе это не нравится…
Я ткнул купца в огромное брюхо, и он взвыл. Он едва не ударил меня, но его руку остановила огромная ладонь Масуда.
– Думаю, ты донес свою мысль, малыш, – бросил на меня взгляд Масуд, выпуская руку купца. – Но не надо тыкать в благородных господ.
Благородные господа. Так их всех называли. Когда позже я понял, что это значит, то захотел выплюнуть эти слова. Никакие они не благородные.
Дзиньзо повернулся и потянул меня за рукав.
– Прости. – Я снова принялся за чистку. – Я что-то замечтался.
В тот день не сражались ни мы, ни остальные левантийцы, но похожий на перегруженную черепаху лагерь сняли с огромными усилиями. Рабов больше не высылали вперед готовить новое место для стоянки, мы двигались как единый организм, лишь иногда, будто блохи с собаки, в разные стороны скакали гонцы и разведчики. В конце дневного перехода мы поставили точно такой же лагерь, как тот, что только что покинули.
Со стороны загонов приближались шаги, но люди постоянно ходили туда-сюда, так что я не стал оборачиваться. До тех пор, пока шаги не затихли прямо позади меня. Продолжив чистить спину Дзиньзо, я оглянулся через плечо. В закатных лучах стоял Гидеон, потный и обросший. Черные пряди слишком длинных волос прилипли ко лбу.
– Гуртовщик, – сказал я, не дождавшись, когда он заговорит.
– Ты что-то не вместе со своим новым другом.
Я остановился, выпустив из рук щетку.
– Новым другом? Лео?
Гидеон оскалился в ухмылке.
– Лео. Зовешь по имени сына иеромонаха.
– Почему бы и нет? – Я не стал напоминать, как часто видел его болтающим и смеющимся с чилтейскими коммандерами. – Иеромонах для меня никто, а значит, он требует не больше и не меньше уважения, чем любой человек.
– Чем твои сородичи?
– Что? – Его слова сочились ядом, но я не сделал ничего, что могло вызвать такой гнев. – Я не выказываю неуважения своим сородичам. Что тебе нужно, Гидеон?
Он скрестил руки на груди, его мышцы вздулись.
– Что нужно от вас Лео Виллиусу?
– Наша защита.
– Для этого у него есть собственная охрана. И они – не простые солдаты.
– Мы тоже не простые солдаты. – Я задавался вопросом, почему это так важно, что заставило Гидеона прийти сюда. – И он не доверяет своей охране.
– Но доверяет тебе?
Я тоже скрестил руки, подражая ему, и он только сильнее нахмурился.
– А тебе какое дело? Я больше не принадлежу к твоему гурту, и, значит, это уже не твоя забота.
– Ты сам навлек это на себя.
– И поступил бы так снова.
– Ты и правда предпочитаешь служить священнику, а не собственному народу.
Упреки продолжали сыпаться на меня, будто удары, и я покачал головой.
– Нет, конечно же нет, но в защите невинных больше доблести, чем в их убийстве. В надежде на мир больше чести, чем в упоении войной.
Гидеон шагнул вперед. Я напрягся в ожидании удара, но он во второй раз сдавил меня в крепких объятьях, пахших старыми воспоминаниями.
– Не вставай у меня на пути. – Он сжал мое лицо в ладонях, буравя взглядом. – Не заставляй убивать тебя. Ты думаешь, что я не смогу, но ради своего народа я пожертвую даже тобой, хотя это разобьет мне сердце.
Он прижался губами к моему лбу и отпустил.
– На случай, если это прощание.
Едва закончив, он развернулся и зашагал прочь. Я не мог окликнуть его, не мог пошевелиться, а только слушал удаляющиеся шаги и сглатывал горечь, поднимавшуюся с каждым ударом сердца.
Днем дворец гудел от суеты. Члены совета и секретари, посыльные, слуги и гвардейцы – все выполняли свою часть работы, чтобы поддерживать жизнь в Кисии. Ночью все было по-другому. Украдкой. Только тихие шаги и шепот.
Опустив голову, я кралась по коридору в платье и сандалиях горничной и надеялась, что никто не обратит на меня внимания.
Крыло министров было мне незнакомо, и после того как я попросила у Аи платье, мне пришлось узнать у нее и дорогу к покоям министра Мансина. Она объяснила, но, когда я постучала в дверь, мое сердце все равно колотилось: попасть не в ту комнату и найти нужную я боялась одинаково.
Через бумажные панели лился приглушенный свет, становясь все ярче по мере приближения. Панель отъехала в сторону. На меня сурово смотрел министр Мансин с фонарем в руке. Когда он узнал меня, его лицо не смягчилось, но он отошел в сторону, впуская меня внутрь. Дверь за моей спиной закрылась.
В точности так же, как императорские покои всегда принадлежали императору, эти комнаты всегда занимал министр Левой руки, командующий кисианской армией, и, осматриваясь, я задумалась, сколько сражений было спланировано в этих стенах, сколько раз Кисию спасли от возможного завоевания. Несмотря на свою историю, комната выглядела похожей на любую другую во дворце, хотя свитков и стопок бумаг в ней было больше, чем где-либо, не считая библиотеки.
На низком столике лежали баул в окружении кипы одежды, шкатулка с письменными принадлежностями и мешочек с огнивом.
– Вы нас покидаете, министр?
– Я не тешу себя иллюзиями, ваше высочество. Если его величество так болен, что не сможет противостоять планам светлейшего Батиты, я скоро останусь без работы. Пусть он и хочет бросить половину империи, но я знаю генералов, знаю солдат. Они не подчинятся такому приказу, и если я могу помочь им сражаться, то это мой долг.
– Его величество умер.
Я репетировала объяснения и увертки, мольбы и извинения, но под его пристальным взглядом не смогла произнести ни одно из них. Я лишь отвернулась, когда мои щеки вспыхнули.
– И давно?
– Через несколько часов после вашего ухода тем вечером.
Он отвернулся и начал расхаживать взад-вперед по циновкам. Я наблюдала за ним, сдерживая слова, которые мне хотелось выплеснуть – он пока не был готов их услышать. Если когда-либо будет. Он был прагматичен и верен империи, но мое предложение граничило с изменой.
– Это ничего не меняет, – сказал он наконец, сделав несколько кругов по комнате. – Смерть его величества отдает трон светлейшему Батите в качестве регента прин… императора Дзая.
– Нет, если Дзай не унаследует трон.
Министр остановился и пронзил меня тяжелым взглядом.
– Вот как?
– Да. Уверена, что, когда о смерти императора станет известно и прочтут его завещание, принц Дзай будет объявлен наследником. Но это необязательно.
Мое сердце колотилось так быстро, что меня затошнило.
– Такое вполне вероятно, – продолжила я, когда он не ответил, уставившись в пространство. – В мирное время он, разумеется, отдал бы трон Дзаю, но не во время войны. Меня дольше готовили. Я спасла Кину жизнь в Кое. Приехала вместе с ним. Доказала, что я преданный член его семьи. Люди в это поверят, он всегда смотрел на войну с точки зрения целесообразности. А я не избавлюсь от министра Левой руки, не брошу на произвол судьбы половину империи. Я поскачу во главе армии, как всегда делал Кин, и буду слушать советы тех, кто опытнее меня.
Он по-прежнему молчал, как будто не слышал, и я в отчаянии шагнула ближе, стиснув руки.
– У меня получится. У нас получится. Мы спасем Кисию от эгоизма Батиты и от чилтейцев. Вы просто должны мне довериться. И помочь.
Я ждала от него кивка, улыбки, слов – хоть чего-нибудь. Чего угодно. А вместо этого он снова начал ходить по комнате, и я проглотила рвоту, которая ожгла мне язык. Стоило рискнуть, придя сюда, чтобы заполучить союзника, но я уже представляла, как он кричит, вызывая гвардейцев, слышала быстрый топот их ног по коридору. Я могла сказать им, что это ложь. Сказать, что застала министра, когда он пытался покинуть свой пост. Могла сказать, что он убил императора. Что угодно, если это могло меня спасти. Отвратительно, с какой легкостью мне пришел в голову этот поток лжи, но честь никогда не сопутствует отчаянию, а мне не хотелось умирать.
Министр вдруг резко остановился перед своим открытым баулом.
– Нужно подделать документы о наследовании.
Это тоже была измена, но он не стеснялся своих слов, не боялся и был настроен решительно. У меня вырвался смешок облегчения, но Мансин снова начал расхаживать по комнате и не услышал его.
– Мы можем забрать императорскую печать из его покоев, а подпись легко подделать. Но придется привлечь и Гадокоя. У него ключи от сейфа в архиве.
– А он согласится?
– Не знаю. Он прислушается. Мы давно с ним товарищи по службе и доверяем друг другу, так что вдвоем мы, возможно, сумеем его убедить. Он никогда не принимал четкую сторону императора Кина или императрицы Ханы, он предан империи и своей работе.
Все, что казалось таким трудным, почти невозможным, растворилось от его решительности. Мне хотелось спросить, действительно ли он так уверен, но я не осмеливалась из опасения, что он передумает. Империя нуждалась во мне, а я нуждалась в нем, а потому сдержала сомнения, поклонилась и поблагодарила его:
– Я вас не разочарую.
– Ха! Такое обещание никто не в состоянии сдержать, ваше высочество, – сказал он. – Просто пообещайте, что в следующий раз, когда умрет император, вы сразу же мне сообщите.
– Когда умрет следующий император Кисии, меня не будет в живых, так что я вам не сообщу.
Министр Мансин игриво улыбнулся, и его суровые черты разгладились, так что он стал выглядеть моложе, не таким утомленным под грузом забот.
– Давайте сначала завершим это дело, оставшись в живых, ваше высочество, прежде чем делать такие смелые заявления.
– Как скажете, ваше превосходительство.
– Рекомендую вам утром навестить его величество и забрать императорскую печать. Остальное предоставьте мне.
Когда я открыла дверь в покои его величества, восходящее солнце раскинуло золотые пальцы по полу. Из-за разыгравшегося воображения и сопутствующего страха я почти не спала, изредка проваливаясь в дрему. Нас могли поймать за руку. Батита мог использовать смерть Кина против меня. Гадокой мог отказаться помогать. Но обратного пути уже не было. Давно уже не было.
– Ваше высочество?
Акио приказал принести свою циновку для сна в гардеробную его величества, продолжая притворяться, что император болен, и когда он встал, стало ясно, судя по помятой одежде, что спал он не дольше, чем я.
– Доброе утро, Акио. Как сегодня поживает ваш пациент?
Я сказала это ради гвардейцев снаружи или проходящих мимо слуг, но вместо ответа Акио скорчил гримасу и поманил меня в спальню. Император Кин лежал на том же месте, по-прежнему мертвый, и уже начал распространяться запах. Лекарь вытащил из коробки новые палочки благовоний и начал зажигать их одну за другой от догорающего фонаря.
– Придется всем рассказать, – произнес он. – Невозможно больше хранить это в тайне. Простите, ваше высочество, но я принес клятву пациентам и его величеству, а теперь здесь принц Дзай, и причин для лжи больше нет. У Кисии будет император.
– Да, вы правы, – ответила я, отмечая его твердый взгляд и решительно сжатые челюсти. – Невозможно больше хранить это в тайне, да и не нужно. Но позвольте мне сначала сообщить новости брату, а потом уже министрам.
Он прямо-таки воспрянул от облегчения.
– Благодарю, ваше высочество. Я знал, что вы меня поймете. Мы лишь хотели защитить Кисию, но больше в этом нет необходимости.
– Да, Кисия скоро обретет того, кто будет сражаться за нее, как император Кин.
Предоставив Акио заниматься своими делами, я отправилась на поиски императорской печати, поглядывая одним глазом на дверь, пока шарила в многочисленных шкатулках для письма, расставленных по комнате. К счастью, печать оказалось нетрудно найти. Она была сделана из большого куска оникса с прикрепленным к нему на тонкой цепочке пучком алых перьев. Я взяла печать, немного красного воска и письмо, которое Кин подписал, но не отправил, и как раз засунула их под пояс, когда один из гвардейцев открыл главную дверь.
– А, ваше высочество, – сказал он. – Пришел принц Дзай, он хочет видеть его величество. Он…
Из-за его спины показалось взбудораженное лицо мальчишки, будущего императора, и я шагнула к двери.
– Доброе утро, дорогой брат, – прошептала я. – Боюсь, его величество еще не проснулся, и я не смею его будить, ведь для выздоровления ему нужен отдых. – Не дав ему времени ответить, я вышла из комнаты и повела его по коридору. – Вчерашние плохие новости его сильно утомили.
– О да, дядя Батита сказал, что он плохо воспринял новости. Дескать, он никогда не видел его величество таким испуганным и обрадовался, что император отдал приказ увести все батальоны на юг от реки Цыцы.
Испуганным. Какая гнусная ложь, приправить последние часы Кина словами, которые он никогда бы не произнес, и приказами, которые никогда бы не отдал. Несмотря на всю мою ненависть, я бы никогда такого не сделала.
– А ты… – Мальчик посмотрел на меня, пока я стремилась увести его как можно дальше от умершего отца. – Ты считаешь, что это правильное решение? В смысле, отвести войска за Цыцы?
– Нет. Все кисианцы имеют право на защиту императора, где бы они ни жили.
– Ясно. – Он остановился и сжал ладони. – Я тоже так думаю, – прошептал он, хотя гвардейцы были слишком далеко и не могли нас слышать. – Именно это я и хотел сейчас сказать его величеству. А еще попрощаться, но… в основном это. Я подумал – а вдруг он ко мне прислушается, ведь я же его сын, но если ты тоже ему это сказала, а он не прислушался, то и на меня не обратит внимания.
Правда вертелась на языке. Я могла бы ему рассказать. Могла бы довериться. Могла помочь ему справиться с опекунами и поступить правильно, и Кисия перешла бы от одного императора Ц’ая к другому, не моргнув глазом. Я могла бы даже надеяться стать императрицей, сидеть рядом с ним на месте моей матери, придав больше веса незаконнорожденному сыну человека, который и сам не так давно был простым солдатом.
Это будущее лежало прямо передо мной, так близко, что можно дотянуться, но я не стала. Не могла. Я не хотела быть просто женой. Не хотела быть сестрой. Всю жизнь мне указывали, как себя вести и что думать, я жила в тюрьме, созданной власть имущими. Я больше не хотела бояться. Я хотела сидеть на троне своих предков, чтобы они могли мной гордиться, хотела стать Отако, которая, как краеугольный камень, скрепит всю империю.
– Пожалуй, – согласилась я и как будто стала выше ростом, признав свои честолюбивые замыслы. – Ты сказал, что пришел попрощаться?
– Да. Дядя Батита говорит, что оставаться слишком опасно, даже его величество уедет на юг, как только почувствует себя лучше. А дедушка говорит, что я должен быть на виду, защищать империю. Так что сегодня утром я уезжаю вместе с тремя батальонами в Долину, удерживать мост Дзисян. Отец согласился отдать их под мое командование. Это такая честь, я хотел его поблагодарить. Хотя дядя Батита запретил мне приближаться к отцу. От трех жалких батальонов империи мало проку, так он сказал.
Я в любом случае не могла быть признательна светлейшему Батите, но три батальона… Мне хотелось, чтобы Дзай уехал, но три батальона были нужны мне самой, и на мгновение я замолчала, размышляя. Тот простой вариант будущего по-прежнему никуда не делся. Я прижала руку к спрятанной под кушаком печати.
– Да, это честь. Он будет скучать по тебе, но не сомневаюсь, что ты скоро снова окажешься при дворе. Быть может, заслужишь благодарность своим командованием.
Глаза Дзая засветились.
– Да. Я должен доказать, что чего-то стою. Мне еще столько нужно сделать, чтобы стать достойным сыном солдата-императора.
– И ты станешь, – заверила я. Мы подошли к дверям его покоев. Принесенные не так давно сундуки уже выносили обратно, а лорд Оямада раздавал торопливые указания. – Желаю удачи, дорогой брат. Надеюсь, мы скоро увидимся.
Он отвернулся с застенчивой улыбкой, но тут же снова обернулся ко мне, так что пучок на его макушке заколыхался.
– Я сожалею о твоей матери. Надеюсь…
– Да, я тоже.
– Не знаю, что бы я делал, если бы это случилось с моей мамой.
Ответа у меня не было, и он с прощальной улыбкой вошел в комнату, а я ушла, стремясь оказаться как можно дальше от этого варианта моего будущего.
Принц Дзай отбыл без помпы, сопровождавшей его приезд, оставив во дворце половину багажа и светлейшего Батиту, деловито раздающего указания о перемещении армии к югу от Цыцы, как будто он министр Левой руки. Учитывая количество приказов, которые должен был одобрить министр Мансин, и суету по поводу отъезда Дзая, я встретилась с Мансином и Гадокоем только в полдень.
Они пришли вдвоем, и хотя у меня было время подготовиться и собраться с духом, сердце скакало так, что его не мог успокоить даже самый глубокий вдох. Один взгляд на их мрачные лица вызвал у меня желание позвать Дзая обратно. Это безумие. Измена. Одно дело – мечтать править Кисией вместе с Танакой, и совсем другое – вырвать власть из рук наследника Кина. На одно безумное мгновение мне захотелось сбежать, но дверь была только одна, и министры перегородили ее, когда кланялись.
– Ваше высочество, – сказали оба.
– Ваше превосходительство, – отозвалась я. Язык выполнял ритуал придворного танца, даже когда я была в панике. – Прошу, проходите.
Я привычно махнула на стол, и они уселись на колени по обе стороны от меня, словно тюремщики. Я не сумела выдавить из себя никаких других приветственных слов, и, пока они устраивались поудобнее, подала знак ожидающей служанке нести обед. Она вернулась с длинным лакированным подносом и начала сервировать обед с бо́льшим изяществом, чем удалось бы мне.
Хотя большинство придворных обожали наблюдать за работой служанок, оба министра застыли как статуи, пока она шуршала по циновкам. Они даже не смотрели друг на друга через стол, и я гадала, что уже известно Гадокою.
При звуке закрывающейся за девушкой двери они наконец оживились. Гадокой потянулся за куском рыбы. Потом за маринованной сливой. Затем за лебяжьей печенкой. Мансин вместо еды жевал губы.
– Светлейший Батита отправил приказы остальным батальонам, – наконец произнес он. – Утром все они уйдут.
– Я знаю. – Министр Гадокой слегка повернулся, словно они продолжили разговор, начатый в другом месте. Он поправил очки на носу. – Он в самом деле мертв, ваше высочество?
Я вспомнила про неподвижное тело и запах и кивнула.
– Еще как.
– Очень жаль. Конечно, это было ожидаемо, он не становился моложе, но хочется, чтобы такое происходило как-то элегантнее.
Министр Правой руки взял еще кусочек рыбы.
– Я сообщил Сийо, о чем мы будем разговаривать, – проворчал Мансин, – но, похоже, его трудно заинтересовать чем-либо кроме еды или денег.
– Прости, Рё, если я не готов совершить государственный переворот с такой же прытью, как и ты.
До моего возвращения в Мейлян министр Мансин и министр Гадокой были для меня далекими фигурами, которые кланялись мне, проходя мимо с высокомерным и равнодушным видом, но остальные придворные боялись их и уважали. Гадокой год за годом продвигался по карьерной лестнице, а после смерти министра Цы занял самый высокий пост. Мансин был генералом, как и его отец, но поговаривали, что лишь долгая помолвка его дочери с принцем Танакой возвысила его до командующего армией. Конечно же, злые языки ошибались, и я гадала, насколько его возмущает, что никто не берет в расчет его опыт и навыки, как будто они ничего не значат.
Министр Гадокой вздохнул.
– Ваше высочество, простите, что говорю прямым текстом. Я не согласен с решением светлейшего Батиты. Вряд ли его величество поступил бы так, будь он еще жив. Но я всего лишь скромный слуга империи, а не ее хранитель, и не мое дело принимать подобные решения. Сместить законного наследника императора Кина – значит украсть то, что принадлежит ему по праву рождения…
– Как император Кин украл трон у моего отца? У моей матери? У моего деда? Что плохого они сделали, кроме того, что стояли у него на пути? Нет, не надо перечислять, как Катаси Отако нанес ущерб Кисии и ее народу, я все это знаю. Он атаковал наши города и сжигал людей, я знаю, как знаю и то, что мне не следует им гордиться. Но я его дочь, пусть и не такая, как он, я ношу его фамилию, я происхожу из семьи великих императоров, которые были до него и теперь стоят за моей спиной, до самого Гая Отако, который много лет назад привел нас сюда и создал будущее для нашего народа. Считайте меня не дочерью Катаси Отако, а потомком человека, создавшего эту империю и заботившегося о кисианцах, когда они приплыли из-за моря в поисках лучшей жизни, одинокие и потерянные. Я желаю для своего народа только самого лучшего и не буду сидеть сложа руки, позволяя человеку, которому плевать на народ, бросить половину империи ради защиты собственных интересов. Я буду сражаться, но для этого мне нужна ваша помощь, министр.
От этих пылких слов мое сердце гулко заколотилось задолго до того, как я закончила речь, но министр Гадокой лишь посмотрел на меня. Потом, не то с улыбкой, не то с гримасой он кивнул Мансину.
– Ты был прав, у нее отлично получается.
Мансин ухмыльнулся в ответ.
– Что я говорил, а? Она и самого иеромонаха убедит с позором отступить.
– Но все же так нельзя, Рё. По законам империи так не полагается. Принц Дзай может оказаться столь же…
– Но сейчас мы имеем дело не с принцем, и так будет до его совершеннолетия, если дядя вообще позволит ему дожить до совершеннолетия.
– Рё!
– Ой, не изображай такое удивление, ты давно уже живешь при дворе и не должен ничему удивляться.
– Пусть я и не согласен с планами светлейшего Батиты, но не верю, что он осознанно пойдет на…
– Он знает, что император Кин мертв, – сказала я. – И решил ничего не говорить, чтобы заставить меня выйти за него замуж. Тем самым он бы получил больше оснований претендовать на трон, чем Дзай.
Оба вытаращились на меня. Министр Гадокой застыл, поднеся к губам маринованную сливу.
– Какая мерзость, – сказал он, опомнившись. – Беру свои слова обратно, но все равно – закон есть закон.
Я вытащила из-за пояса сверток с императорской печатью, воском и письмом и подвинула по столу в его сторону.
– Намерения светлейшего Батиты тоже идут вразрез с законом. Но из-за него погибнут тысячи людей. Надеюсь, вы передумаете. О смерти императора нужно объявить совету уже сегодня, и время на исходе.
Через час посыльный принес мне дурные вести. Сувей пал, и генерал Дзикуко с остатками своих батальонов отступил. Он умолял о подкреплении, и если мы собирались дать генеральное сражение под Рисяном, нужно было выступать немедленно.
Нам нужно было больше времени. В прежних войнах чилтейцы нападали на западные долины, наши житницы, или города и порты на востоке, приносящие Кисии богатства, но сейчас армия вторжения двигалась со скоростью урагана, с одной только целью. Уничтожить императорскую династию и трон. Как можно быстрее.
Совет собрался в коридоре перед покоями императора Кина. Помимо Мансина и Гадокоя здесь были губернатор Дох, командующий императорской гвардией генерал Китадо, командующий городской стражей Бо, старый генерал Варин из мейлянского гарнизона и даже еще более престарелый генерал Йи из десятого военного округа. И светлейший Батита, хотя официально он не был членом совета.
При моем приближении Бо положил руки на пояс.
– Согласен с его светлостью, – сказал он. – Чилтейская армия продвигается с немыслимой скоростью. Единственный разумный план – уйти на самую надежную позицию, а это всегда была и есть река Цыцы.
– Придется отдать большую территорию и бросить много людей, – возразил старый генерал Йи. Морщины на его лбу были такими глубокими, что казалось, будто он постоянно хмурится. Однако он напоминал старый, но крепкий дуб, а его спина была прямее, чем у многих молодых. – Северяне – такие же кисианцы, как и те, что живут к югу от реки.
– Давайте не будем делать из этого политическую проблему, – ответил Бо. – Дело не в выборе между Отако и Ц’аем, дело в том, какую часть империи мы в состоянии оборонять.
– Например, ваш город и ваше положение?
Генерал Варин откашлялся, помешав Бо огрызнуться. Варин и генерал Йи были старейшими из присутствующих и служили еще во время мятежа моего отца.
– Если мы чему-то и научились семнадцать лет назад, – сказал Варин, когда все посмотрели на него, – так это тому, что, если кто-то всерьез вознамерится пересечь реку, мы не сможем этому помешать. Симай слаб. И есть старые катакомбы. Мы пытались их перегородить, но… – старик повел плечами. – Засесть в обороне – это крайний вариант, когда ничего другого не останется, только скрываться за стенами немногих оставшихся в наших руках городов. – Он помолчал, несомненно, чтобы все вспомнили о судьбе Коя. – Но мертвые чилтейцы не заберут нашу гордость и нашу честь, а если мы встретимся с ними на поле боя, то они умрут.
– Вы слышали о том, как сражаются левантийцы? – спросил светлейший Батита, обратив хмурый взгляд на старого генерала. – Да, они дикари, но надо отдать дань уважения их способностям. Во всех донесениях говорится, что они почти уничтожили наши армии на поле боя.
– Значит, мы должны быть умнее.
– Нет. – Батита обвел взглядом собравшихся. – Это не тема для обсуждения. Его величество приказал отступать за реку. Нам осталось только решить…
Мне нужно было уйти. Дождаться решения Гадокоя. Но я не могла молчать, не могла позволить отдать приказ об отступлении и бросить людей на произвол судьбы. Я шагнула ближе к ним и сделала глубокий вдох, как будто воздух придаст мне сил.
– Его величество император Кин Ц’ай не отдавал приказ об отступлении. Он скончался.
Все уставились на меня, замерев, словно растеряли все заготовленные слова.
– Что-что? – выпалил Бо.
– Я же говорил – что-то тут не так, – сказал Дох, стукнув кулаком по ладони. – Это с самого начала был фарс.
– Не понимаю.
– Но как?
– Когда?
Я подняла руки, призывая к молчанию, но все равно пришлось перекрикивать их возмущенные вопли.
– Он умер от ран в день нашего приезда. По моим указаниям лекарь Акио держал это в секрете… Нет, погодите, выслушайте меня. Если бы все узнали, что император Кин мертв, на что мог бы надеяться народ Кисии, когда на пороге война? Я солгала ради Кисии.
– И мы должны в это поверить? – фыркнул Батита.
Я повернулась к нему.
– Его светлость тоже знал, но решил воспользоваться этим, чтобы принудить меня согласиться с решениями, которые он примет от имени императора, включая это отступление. Я не буду больше лгать. Его величество скончался, но он не собирался отступать. Он никогда не отдал бы пол-империи ни чилтейцам, ни левантийским всадникам.
Одобрительный гул смешался с гулом недоверия, и первым к покоям императора двинулся генерал Китадо. Остальные последовали за ним, и пока члены совета зашли внутрь, чтобы убедиться во всем собственными глазами, я остановилась в коридоре. Я старалась не прислушиваться к их приглушенным возгласам и ужасу, когда они увидели труп и почувствовали запах, вместо этого я пыталась придумать, что скажу дальше, но все мысли вылетели из головы.
Мансин и Гадокой вернулись первыми, и, хотя оба были на моей стороне, они ни взглядом, ни жестом не показали, какая судьба меня ждет – взлет или падение.
Остальные вернулись подавленными, Дох был бледнее, чем когда бы то ни было. Может, от вида тела или от осознания того, что солдата-императора больше нет и он нас не спасет.
Воспользовавшись молчанием, светлейший Батита повернулся ко мне спиной и сказал:
– Народ должен узнать, что император скончался и его наследником будет император Дзай Ц’ай. Приказы остаются в силе, – продолжал он в приливе красноречия. – Все генералы уведут войска к югу от реки Цыцы и присягнут новому императору.
– Нет, – сказала я. – Этого не будет.
– Не будет? – он резко обернулся ко мне. – Не будет? – Его глаза вспыхнули. – С чего ты взяла, малышка? Его величество мертв. Теперь императором стал принц Дзай, а его регентом…
– Его величество не объявил наследника. – Спокойные слова побороли бурлящий внутри страх. – Принца Дзая не признали официальным наследником.
Светлейший Батита резко захлопнул рот и свел брови, так что они почти соприкоснулись.
– И кто же еще может быть его наследником, если не сын?
– Я.
– Ты?! – Он приблизился ко мне настолько, что я видела каждую пору на его носу. – Ты просто гнусный выродок, которого навязала великому императору Кину его шлюха жена. Ты не можешь унаследовать трон.
– Ваша светлость! – шагнул вперед министр Гадокой. – Говорить в таком тоне неподобающе для членов императорского совета. Хотя я и раздосадован тем, что ее высочество не сообщила о смерти императора раньше, я с ней согласен – в текущих обстоятельствах неразумно было объявлять о его кончине. Что же касается наследника его величества, это можно легко выяснить. Его завещание находится в сейфе архива.
– Так принесите его. Немедленно.
Министр Гадокой чопорно поклонился.
– Ваша светлость.
Министр удалился по коридору, оставив после себя напряженную тишину. Вот оно. Настал момент истины. Возможно, все было напрасно, и у меня не было иного будущего, кроме как в качестве жены этого человека, которого я скорее задушу, чем лягу с ним в постель. Возможно, это и впрямь крайний вариант, если исчерпаются все другие. Я посмеялась над собой, и все члены военного совета удивленно уставились на меня, услышав этот неуместный звук.
– Наверное, вы очень расстроены новостями из Коя, ваше высочество, – сказал министр Мансин, шагнув в расширяющийся колодец тишины. – Это было непростое время для всех нас. Должен сказать, я согласен с министром Гадокоем, – добавил он, обратившись к остальным членам совета. – Народ Кисии чувствовал себя под защитой императора Кина, и известие о его смерти подорвало бы боевой дух и вдохновило врагов.
Оба генерала согласились, но светлейший Батита покачал головой.
– Боевой дух воспрянет, как только люди увидят на троне нового, энергичного императора.
– Кого? Я уважаю принца Дзая и надеюсь, что со временем он станет достойным трона, но пока что его не назвать энергичным и вдохновляющим, – с вежливым интересом сказал министр Левой руки в ответ на злобный взгляд светлейшего Батиты.
– Это верно, – согласился генерал Йи. – Он еще ребенок. Сможет ли он повести за собой в битву? Умеет ли вообще держать оружие? Или даже скакать верхом?
– Разумеется, не он выведет нас из этой катастрофы, – сказал Батита. – До конца войны я буду править в качестве регента. Как вы сами сказали, нам нужен не мальчик, нам нужен муж.
Он с ухмылкой покосился на меня, но, похоже, больше никто этого не заметил. Никто не возмутился, не возразил, все закивали, как будто нет ничего естественней, чем восседающий на троне светлейший Батита. Все так долго считали его наследником Кина, что тут же выбросили из головы Дзая. Им казалось, что важнее решить, стоит ли объявлять простому народу о смерти императора Кина.
Пока они спорили, я ждала возвращения Гадокоя, прислушиваясь к шагам и наблюдая, не появится ли министр из-за угла.
Наконец он появился. Он медленно шел по коридору, и при виде керамической вазы в его руках все умолкли. Это была ваза с искусной резьбой и позолотой, разрисованная гоняющимися друг за другом драконами Ц’ая на залитом солнцем небе. Все посмотрели на министра, а он остановился, улыбнулся и разбил вазу об пол. Осколки разлетелись к нашим ногам, а из самого большого уцелевшего фрагмента выпал свиток. Запечатанный блестящим красным воском с императорской печатью.
Министр Гадокой нагнулся и поднял свиток с почтением, как драгоценное дитя, потом выпрямился и надломил блестящую печать. Воск с хрустом треснул, Гадокой развернул пергамент и откашлялся.
– Ну, так что? Что там говорится? – поторопил его губернатор Дох. – Не держите нас в напряжении.
Мое сердце трепыхалось как мотылек. Безумием было даже надеяться, безумием было…
– Тут говорится: «Я, император Кин Ц’ай Первый, настоящим представляю империи мою дочь и наследницу, императрицу Мико Ц’ай Первую. С благословения богов она принесет присягу и будет править мудро, на благо Кисии и ее народа».
Я не могла сдержать хлынувшие из глаз слезы и всхлипнула, наконец-то расслабившись. Императрица. Императрица Мико Ц’ай. Гадокой все-таки это сделал. Он поверил в меня и совершил немыслимое перед этими людьми и в такое время. Министр Гадокой улыбнулся и протянул свиток мне.
– Да здравствует императрица Мико Ц’ай!
Светлейший Батита выхватил завещание из его руки.
– Нет. Нет. Я знаю, что вы делаете, не думайте, что я ничего не понимаю. Вы с ней в сговоре. Что она вам предложила за эту фальшивку?
– Эй, вы! – рявкнул генерал Варин. – Вы обвиняете министра Гадокоя, а не какого-нибудь мелкого секретаришку.
– Кузен скорее отдал бы империю чилтейцам, чем Отако. И не вздумай называть себя Ц’ай, девчонка, мы все знаем правду. Ты и твой брат – бастарды Катаси Отако и должны были умереть вместе с ним. Отако – это гниль, которую нужно вычистить из…
– Да как вы смеете? Отако создали эту империю. Создали все, на чем вы сейчас стоите и чем якобы гордитесь. Преступления моего отца нельзя ни простить, ни забыть, но неверные решения одного человека не должны пятнать весь императорский род, у любого из нас в одном волоске больше достоинства и чести, чем во всем вашем эгоистичном теле.
Я зашла слишком далеко и понимала это. Он поднял руку. Я напряглась, но Батита так и не ударил.
– Стража!
Императорские гвардейцы всегда находились где-то поблизости, и как только эти слова сорвались с его губ, в коридоре послышался топот бегущих ног.
– Арестуйте принцессу Мико. Она обвиняется в том, что скрыла смерть его императорского величества и подделала его завещание, объявив себя наследницей Алого трона. Арестуйте министра Гадокоя, ее пособника.
Меня схватили за руки. Вокруг послышались возмущенные крики, но, хотя я ожидала, что Мансин за меня заступится, он не сказал ни слова. Потому что он командовал всеми солдатами империи, кроме императорской гвардии.
– Его превосходительство никогда бы…
– Я не подделывал документы, это возмутительно и…
– И что Гадокой мог выиграть, совершив измену?
– Хватит! – заревел Батита. – Принц Дзай – единственный кровный сын императора Кина, а значит, и его наследник. Никакие фальшивки этого не изменят. Генерал Китадо, уведите их обоих, пока я не решу, каким будет наказание.
– Да, ваша светлость.
Приказы были отданы, и я не смела посмотреть ни на Мансина, ни на Гадокоя, я смотрела только на Батиту, чье лицо вспыхнуло свирепым ликованием, когда меня поволокли прочь.
Из своих покоев во внутреннем дворце я слышала бой траурных барабанов, и весь город пришел в движение от смеси горя и радости, отмечавшей кончину одного императора и коронацию другого.
Ая весь день паковала мои вещи для поездки в Ц’ай. Канцлер Горо пришел рассказать о решении совета – освобождение от наказания в обмен на замужество – и, хотя он, похоже, не винил меня за подлог, я не услышала от него слов сочувствия.
– Сегодня вечером вы должны склониться и присягнуть регенту его величества, как и все остальные.
Он стоял на пороге, не решаясь ни войти, ни выйти.
Я не ответила, и он все-таки вышел. И только тогда, оказавшись в полном одиночестве, я послала Аю с последним поручением. Она поморщилась от страха и замешательства, но кивнула, поклонилась и заверила, что все сделает. Как только она ушла, я начала одеваться.
Для аудиенции с императором или регентом были установлены строгие правила относительно одежды. Платья в пол, даже летом, и только верхнее платье может быть цветным. Деревянные сандалии обязательны для всех придворных и даже слуг, чтобы они не смогли подойти незаметно.
По таким случаям матушка всегда одевала меня в золото, в надежде что сверкающая элегантность золотого шелка отвлечет внимание от недостатков фигуры и квадратной челюсти. На этот раз я не надела золотистое платье. Я натянула штаны и рубаху, кожаную безрукавку, кольчугу и императорский плащ – форму генерала, которую мне дали в лагере Дзикуко. Собрав волосы в простой узел на затылке, я стала больше похожа на солдата, чем на принцессу, и улыбнулась своему отражению – впервые за много лет.
Вернувшись после выполнения задания, Ая охнула.
– Ваше высочество, вы не можете идти в тронный зал в мужской одежде. Канцлер велит меня выпороть за то, что я это допустила.
– Этого не будет. Просто скажи ему, что я тебя отослала и не позволила меня одевать. Ты принесла?
Горничная съежилась и протянула мне почерневший лук, который забрали из моей комнаты императорские гвардейцы, с провисшей тетивой и покореженный. Я взяла лук, и от прикосновения к нему у меня екнуло сердце. Он был весь пропитан гневом. И силой. Властью.
Под мечущимся взглядом Аи я подтянула тетиву и достала спрятанный под грязной одеждой колчан. Никаких мечей за поясом, никаких скрытых кинжалов, только отцовский лук за спиной.
– Теперь я готова, – сказала я, в последний раз взглянув на себя в зеркало.
– Вам нужно что-нибудь еще, ваше высочество?
– Нет, Ая, останься здесь и распакуй мои вещи. Я не еду в Ц’ай.
Она с бесстрастным видом поклонилась. Интересно, догадалась ли она, что я задумала? Она поклонилась почти до земли, и я поняла, что она знает.
Когда на землю опустился вечер, к моей двери подошли два солдата, чтобы меня сопроводить. Они оглядели меня с головы до пят, с пучка на макушке до доспехов и пояса-оби, который на сей раз я завязала правильно, и наконец их взгляды остановились на Хацукое.
– Лук, – сказал один гвардеец, протягивая руку. – Будет лучше, если его понесу я.
На них не было ни алых плащей, ни поясов императорской гвардии. Это были простые солдаты. И подчинялись Мансину. С колотящимся сердцем я отдала лук.
После смерти императора жизнь во дворце закипела, и в святая святых внутреннего дворца бурлила суматоха, как в старые добрые времена. Со всего города собрались аристократы и богатые купцы, чтобы присягнуть в верности новому императору, а точнее, его регенту.
– Ваше высочество! – воскликнул канцлер Горо, когда мы подошли к открытым дверям тронного зала. – Вы не можете войти в такой одежде!
– Могу и войду, – ответила я, и мои стражи двинулись дальше, почти не сбившись с ритма.
С каждым шагом к огромным дверям сердце билось все быстрее. Потому что в зале сидел Батита – в дальнем конце, на троне перед собравшейся толпой. Повсюду стояли гвардейцы, напряженные и вечно настороже, охраняя пустое пространство между Плитой смирения и сидящим на Алом троне регентом нового императора Кисии.
– Ваше высочество! – повторил за моей спиной канцлер, но слова прозвучали уже тише по мере того, как я от него удалялась, а может, их просто заглушил стук моего сердца.
Два моих стража прокладывали путь через толпу и не остановились, пока мы не дошли до Плиты смирения. Министр Гадокой, тоже в сопровождении солдат, только что выпрямился после поклона. Светлейший Батита злобно уставился на меня с трона.
– Очень впечатляет, малы…
– Молчите! – сказала я, и мой голос вознесся до самых балок крыши. – Император Кин объявил наследника. Смиритесь и уйдите с трона.
С его лица отхлынули все краски.
– Да как ты смеешь…
– Нет, как вы смели арестовать министра Гадокоя, самого преданного и совестливого слугу империи, только потому, что не могли смириться с правдой. Уходите.
Батита переводил взгляд с набившей зал толпы на императорских гвардейцев, стоящих между нами.
– Принцесса безумна. Уведите ее.
Мои стражи не пошевелились. Я стояла рядом с ними, не сводя глаз с Батиты, хотя в ушах стоял гул.
– Светлейший Батита Ц’ай, в наказание за ложное обвинение невиновного и за попытку оспорить права законной наследницы императора Кина, наместницы богов на Алом троне, вы приговариваетесь к смерти.
Я взяла отцовский лук из рук солдата и приложила стрелу к тетиве.
Кто-то вскрикнул, но я не сводила глаз с регента нового императора, одетого в императорское платье, как будто он был вовсе не регентом.
Снова послышался крик. Возникла какая-то суета. Люди вокруг меня расступились. Скрип тетивы мимо уха прозвучал самой прекрасной музыкой, а потом стрела полетела на крыльях молча. У него не было времени пошевелиться. Он успел лишь распахнуть в страхе глаза. Стрела и вошла прямо в глаз. Батиту откинуло на спинку трона и пришпилило к алому лакированному дереву, когда стрела вышла у него из затылка.
Два моих солдата проводили меня к помосту, и там, под взглядом сотен внимательных глаз и в полной тишине, я оказалась лицом к лицу с врагом. Схватившись за древко, я выдернула стрелу, забрызгав камни кровью и мозгами. Тело Батиты осело. Обеими руками я схватила его за одежду и приподняла мертвое тело, чтобы стащить его с трона. Он упал головой на пол, и череп раскололся как яйцо, так что потекли остатки мозгов.
Поправив свой плащ, я села, отцовский лук торчал за моей спиной, как, наверное, когда-то торчал за спиной отца. Только я не была его сыном. Я была его дочерью.
– Я – императрица Мико Ц’ай. – Мои слова прозвенели, поднявшись к толстым балкам на потолке. Теперь это была игра, спектакль для этих людей, которые расскажут своим детям и детям своих детей, пока эта сцена не запечатлится в их сердцах навеки. – Император Кин назначил меня своей наследницей, но я также внучка императора Лана, потомок великого лорда Гая Отако. Я не сбегу, когда враг у ворот. Я поскачу сражаться с ним на поле боя и покажу, что делает Кисия с теми, кто хочет захватить нашу землю.
– Да здравствует императрица Мико, законная наследница императора Кина Ц’ая! – выкрикнул стоящий передо мной министр Гадокой.
Солдаты, которые сопровождали меня к трону, склонились первыми. За ними последовали остальные придворные. Затем слуги и их господа, пока крик «Да здравствует императрица Мико!» не раскатился по всему залу, а стоящий в сторонке министр Мансин с мрачной улыбкой кивнул.
Моя камера была холодной и воняла, как мокрая шерсть, я сидела со скованными руками, сжавшись в углу. Ночь ушла, сквозь решетки пробивались лучи дневного света. Над захваченным чилтейцами Коем поднималось солнце, точно так же, как всегда вставало над Коем кисийским.
Лео только что вышел. Он был мертв, ему отрезали голову. Тем не менее он ушел, держа свою треклятую голову в собственной треклятой руке.
За стеной замка, в городе,
Живот свело болью, и я снова прислонилась к сырой стене, откинув голову.
Прикрыв глаза, я словно во сне оказалась внутри призрачной чайной. У меня было время все рассмотреть –
Она то и дело оборачивалась, неуклюже и медленно, чтобы поглядеть на ворота. Они оставались открытыми, а город жил своей жизнью, как будто власть не сменилась. Правда, всюду были солдаты Чилтея. Они группами кружили возле ворот и досматривали всех входящих и выходящих. Обыскивали мешки, седельные сумки и телеги, требовали плату.
То проваливаясь в дремоту, то просыпаясь, я смотрела, как чайная чашка из мира снов поднималась и опускалась, наполнялась снова и снова, и в конце концов ее унесли. А
В полусне я гадала, как долго меня собираются держать взаперти. Я же выполнила заказанную иеромонахом работу, что доказывало мертвое тело Лео, пусть и без головы. Глава церкви выслушал мою сбивчивую историю без единого проблеска удивления, я увидела лишь досаду да на краткий миг – страх. Самый могущественный человек Чилтея косился через плечо на каждую тень, словно ожидая увидеть призрака.
– Прошу, ваша милость. – Она поклонилась, опуская чашку на стол. – Не желаете еще чего-нибудь?
Может быть, со свежим телом
– Ваша милость?
– Нет, ничего, – хрипло выговорила
Девушка рискнула поднять взгляд на своего клиента, побледнела и поспешно ушла, не сказав ни слова.
Прозвенел колокольчик у двери, вошли двое чилтейских солдат, и под их глумливыми улыбками в чайной воцарилось молчание. Свободных столиков не было, отчего ухмылки сделались еще шире, и один из чилтейцев указал на двух стариков, поглощенных игрой в Кочевников.
– Это наш стол, – сказал он. – Пошли вон.
Несколько посетителей обернулись поглядеть, что там происходит, но большинство предпочло уставиться в чайные чашки, а не на солдат.
– Мы заняли его первыми, – ответил ближайший старик, даже не подняв глаз от доски.
Он передвинул фигуру, и в ответ его товарищ цокнул языком и покачал головой.
Солдат наклонился и сгреб кисийца за халат, рассыпав фигурки из Кочевников. Чашка с чаем упала на пол.
– Как ты мне отвечаешь, старик? Теперь этот город наш. Тебе лучше выучиться делать то, что тебе велят.
– Мы здесь, в Кисии, привыкли прислушиваться к словам старших, – задыхаясь, ответил старик, и солдат придавил сильнее.
А
Но, хотя я была уверена, что
Раздался хрип. Затрещало дерево. Зазвенела разбивающаяся посуда, под сапогами захрустели осколки. Закричала женщина. На пол упало что-то тяжелое.
– Эй! Кто-нибудь принесет нам выпить?
Жизнь постепенно возвращалась в чайную – робкий шепот, шаги бедной девушки, посланной их обслуживать. А лежащее на полу тело словно не замечали.
Ничего.
– Нет, – шептала
– Эй! Ты что это делаешь? – рассмеялся один солдат, когда
По-прежнему ничего.
– Нет! – кричала
– Эй, ты! – Чья-то рука заставляла
Весь город был погружен в туманную дымку. Отовсюду слышался шум.
«Эй! Эй, ты! – звала я, пытаясь пробиться через ее безумие. – Эй! Эй, это я! – С моих губ слетел хриплый смех. А насколько было бы проще, если бы я дала
– Капитан, посмотрите! Может быть, это то, что вы ищете.
Перед моими закрытыми глазами появилось лицо. Знакомые широкие брови, изрезанные шрамами щеки.
«Капитан Энеас! Да! Это я, Кассандра. Не совсем я, но… просто не дайте ей уйти!»
Пальцы тронули
– Да, похоже, ты прав. Как раз вовремя. Его святейшество бушевал весь вечер. Доставь его в замок.
– Нет! – Ее голос сорвался. – Нет-нет-нет, прошу, отпустите меня, мне нужно уйти из города, я хочу…
– Мертвым не положено ни разговаривать, ни ходить. И они уже ничего не хотят. Ты отправишься в замок.
– Нет! Нет!
Я не в силах была смотреть, как
– Попытаться стоило, – с горьким смехом сказала
Стоявший в дверном проеме иеромонах откашлялся.
– Разве вы не намерены сейчас же… впустить ее, госпожа Мариус? Ой, не делайте такой потрясенный вид. Я подозревал, кто вы, с тех самых пор, как услышал о Джонусе. А теперь совершенно уверен. – Он сложил ладони вместе, изображая безмятежное благочестие. – Знахарь очень хорошо за вас заплатит.
Вместо величественной процессии получился утомительный переход без отдыха, и днем и ночью. Мы почти ничего не ели и не пили, и когда прибыли в Рисян, укрепленный лагерь не был готов, потому что обоз отстал от северных батальонов. Для меня и генералов установили несколько больших шатров, но после целого дня в седле мне хватило комковатой циновки для сна, мутной воды для умывания и простой солдатской похлебки.
– Я здесь не для того, чтобы питаться как императрица и спать во дворце, – сказала я извиняющемуся мальчишке, который принес ужин. – Я приехала сражаться за свой народ.
– Да, ваше величество. Спасибо, ваше величество, – сказал он и попятился в поклоне.
Восторг от обращения «ваше величество» еще не потускнел, как и от приветствия «императрица Мико» со стороны генералов. Они ждали меня в самом большом шатре. Министр Мансин разложил карту и расставил на ней фигурки из Кочевников, как будто мы собираемся сыграть на огромной доске.
– Прошу прощения, ваше величество, – сказал он. – В спешке мы забыли флажки батальонов, но у нескольких солдат оказались с собой Кочевники.
Я вспомнила императора Кина с доской для Кочевников на подлокотнике трона, как он передвигал фигурки и изрекал в темноте мудрые мысли. Не мешкать в начале. Узнать слабости врага. Никогда не просить прощения. Император служит своему народу. В тот день, когда народ начнет служить императору, империя падет.
Я поежилась при воспоминаниях. Но какие бы силы ни бросили на нас чилтейцы, сегодня империя не падет.
– Все хорошо, ваше величество?
Я оторвала взгляд от доски и посмотрела на морщинистое лицо Мансина.
– Да, ваше превосходительство, просто задумалась. Расскажите о наших позициях.
Вокруг разложенной на столе карты сидели на коленях восемь мужчин и я. Министр Мансин, генерал Китадо из императорской гвардии, генералы Дзикуко, Соки и Росоки, представляющие северные батальоны, которые сражались с завоевателями с самого начала, и генералы Баро, Во и Таранада, представляющие южные батальоны, – свежее подкрепление. Что бы они ни думали о новой императрице, они уважали министра Мансина.
– Чилтейское войско состоит в основном из пехоты, – сказал он, указывая на группку фигур на карте. – Это чилтейцы, к которым мы привыкли, с которыми наши солдаты умеют сражаться. У них есть и кавалерия… – он снова показал, теперь на фигурку сбоку от основной группы. – Их возглавляет легат Андрус. В этом для нас тоже нет ничего нового, мы уже с ними сражались. Но вот это… – он указал на пару фигурок с краю. – Это левантийцы. Тоже всадники, но их не сравнить с тем же числом чилтейских конников.
– Каждый из них на голову выше любого из нас, – сказал генерал Дзикуко, его морщинистое лицо как будто еще больше состарилось после нашей последней встречи. – И лошади у них под стать. Громадные. А ездят верхом они с невероятным мастерством и могут орудовать двумя клинками сразу или выпускать стрелы точно в цель прямо на скаку. Причем лавируя во время битвы. – Он шумно выдохнул и уставился в пространство. – Что еще? Похоже, у них нет собственной тактики, они лишь выполняют приказы чилтейцев. Сначала они молниеносно атакуют, прорывая наше самое слабое место. Дерутся они, похоже, парами или тройками, их редко можно встретить поодиночке, но даже в этом случае убить их не становится проще.
– Они могут спокойно двигаться дальше со стрелой в руке, – вставил генерал Соки, и Дзикуко кивнул. – Именно бесстрашие и делает их опасными. Они не… не думают, а сразу действуют. Не сомневаются, а просто дерутся.
– Но они просто люди? – спросила я. – Смертные?
– Да, ваше величество. Люди из плоти и крови. Мужчины и женщины. Они смертны, в точности так же, как и мы. Хотя если мы возвращаемся на поле боя, то неизменно находим их тела без голов.
Молодой генерал поморщился, словно извиняясь.
– Без голов? – удивился генерал Таранада. Он не скрывал своего раздражения из-за внезапного изменения планов, согласно которым теперь его батальон должен был идти на север, к Рисяну, а не на восток, вдоль реки. – Что значит – без голов? Они что, отваливаются? Исчезают?
– Мы думаем, что их забирают левантийцы. Головы определенно отрезают, а чилтейцы никогда такого не делают, насколько нам известно.
– Но зачем? – спросил генерал Во, которому лучше, чем генералу Таранаде, удавалось скрывать раздражение под легкой улыбкой.
– Мы не знаем, – ответил Дзикуко. – Вероятно, местный обычай. Они выходцы из степей к северо-востоку от Парвума, это за морем Глаза.
Таранада рассмеялся.
– Далеко они забрались ради союзников.
– Чилтейцы не впервые берут на войну наемников, – сказал министр Мансин. – Даже не впервые в таких количествах, но наши солдаты не привыкли иметь дело с подобными воинами. – Он оторвал взгляд от карты и посмотрел на меня. – Думаю, именно поэтому мы не сумели их отбросить. У чилтейцев есть четкая стратегия, они явно давно это планировали, но если бы они задействовали больше своих солдат вместо левантийцев или даже мечников с запада, они не продвинулись бы так далеко за столь короткой срок. Мы просто не знаем, как сражаться против бесстрашных воинов, у которых нет понятной боевой стратегии.
От его слов внутри у меня забурлила тревога. Мне пришлось выиграть серьезное сражение, чтобы только добраться сюда, и я почти не задумывалась о том, что будет здесь. Мне не приходило в голову, что мы можем проиграть.
Помолчав немного, чтобы мы могли переварить его мрачный прогноз, министр Мансин продолжил:
– Если мы хотим выиграть это сражение, то должны воспользоваться отсутствием у них тактики, – сказал он и начал передвигать фигурки из Кочевников по карте. – Мы заманим их в ловушку, которую они не заметят.
– Андрус не идиот, – возразил генерал Росоки, подавшись вперед, чтобы впервые подключиться к разговору. В волосах над его ухом виднелась еще не затянувшаяся рана. – Он ждет, что мы попытаемся устроить какую-то засаду, это всегда была излюбленная тактика императора Кина.
– Я говорю не о такого рода засаде.
Следующий час он передвигал по карте фигурки Кочевников. Генералы высказывали свое мнение и тоже двигали фигурки. Спорили о том, на каких холмах и склонах расположится армия чилтейцев, а я могла только слушать, наблюдать и осознавать свою никчемность.
Эти люди всю жизнь провели в батальонах императорской армии, дрались в многочисленных сражениях и стычках с чилтейцами, горными племенами, а иногда и с собственным народом. У меня были хорошие наставники, и, в отличие от Танаки, я энергично училась всему, что можно, но все выученные знания в мире не сравнить с опытом окружавших меня генералов. К тому времени, как генералы встали из-за стола, во мне зажглась гордость и я уже знала, что у нас все получится. Однако министр Мансин даже не улыбался.
– Похоже, вы встревожены, – заметила я, задержавшись, пока остальные расходились.
– Да, ваше величество, я встревожен.
– Вы не верите в нашу тактику? Я знаю, все говорят, что левантийцы бесстрашны и наводят ужас, но у нас хороший план и хорошие солдаты.
Он вздохнул.
– Это так, но я чувствовал бы себя увереннее, будь у нас больше людей. Как бы мне хотелось, чтобы здесь были восточные батальоны, или чтобы принц Дзай не уехал из столицы с тремя батальонами, или чтобы мы успели их вызвать. Они нам нужны.
– Они еще могут прибыть.
От его взгляда у меня поубавилось уверенности. Я снова почувствовала себя ребенком.
– Лорд Оямада скажет, что вы украли трон у его внука, и скорее отправит эти батальоны драться с вами, чем за вас…
– Но мы сражаемся за Кисию, он не…
Услышав собственные слова, я осеклась.
– Редко кто мыслит подобным образом, ваше величество. Люди не дерутся за что-то лишь потому, что это правильно. Светлейший Бахайн – прекрасный пример. Если бы его волновала судьба Кисии, мы бы уже услышали что-нибудь от него или его генералов. Отсутствие вестей от него меня беспокоит.
Император Кин предложил мне написать Эдо, напомнить светлейшему Бахайну, как он был когда-то предан империи, но до сих пор я не задумывалась о том, что это значит. Это значит, что больше он уже не предан империи.
На следующее утро холмы вокруг Рисяна выбелил легкий летний туман. Мы покинули разбитый на скорую руку лагерь, когда занималась заря, министр Мансин настоял, что если мы хотим победить, то должны сами выбрать поле боя и подготовиться до прибытия чилтейцев, даже если придется их дожидаться.
Когда мы прибыли на выбранное поле, чилтейцев еще видно не было, а когда выстроились в боевом порядке, не появились даже разведчики. Отсутствие врагов прорезало еще одну морщину сомнений на лбу министра.
Как хороший игрок в Кочевников, министр Мансин хорошо спрятал свою ловушку. Не заметит даже тот, кто будет искать. Основная масса нашей пехоты стояла впереди и по центру, а всадники занимали фланги. Единственным интересным дополнением была я. В точности как Кин, я сидела на лошади перед своей армией, рядом с генералом Китадо и четырьмя дюжинами гвардейцев, тоже верхом. Они привыкли скакать в бой, охраняя фигуру в драконьих доспехах, просто раньше это была не я.
Генерал Китадо выглядел встревоженным этой переменой – с тех самых пор, как мы покинули Мейлян, не было времени что-либо предпринять, я лишь приняла его присягу служить мне, как он служил императору Кину, и надеялась, что он человек слова. Министру Гадокою я поручила сменить любого советника, секретаря или чиновника, которому нельзя доверять, но гвардия должна быть безусловно предана императору.
То есть императрице.
– Все готово, ваше величество, – сказал министр Мансин, остановив лошадь прямо предо мной.
– Где они?
Утренний туман уже истончался, но холмы у Рисяна были пусты, не считая жужжащих насекомых и редких любопытных животных.
– Они придут. Они не могут нас обойти, иначе мы нападем на них с тыла.
Я кивнула генералу Китадо, и он порысил к генералу Баро, на фланг с кавалерией.
Лошадь топталась подо мной, увеличивая мое собственное беспокойство. Чтобы чем-то заняться, я похлопала ее по шее.
– Ваше величество?
– Да, генерал?
Китадо откашлялся, но посмотрел не на меня, а на холмы без врагов.
– Я… я хотел воспользоваться моментом, чтобы… извиниться. За то, что позволил моим гвардейцам вас арестовать. В Мейляне. Я предполагал, что светлейший Батита после своего приезда говорит от имени его величества, и…
– И уже давно все считали, что он сам будет следующим императором, – прервала его я, чтобы избавить от объяснений беднягу генерала, чьи щеки алели. – Вы поступили так, как все ожидали, генерал. И я принимаю ваши извинения. Это был… тяжелый день.
– Черный день для Кисии, когда кто-то решил ослушаться предсмертной воли императора ради собственной выгоды.
Он произнес это без следа настороженности или подозрения, и, когда я согласилась и поблагодарила его за поддержку и защиту, пришел мой черед краснеть. Я поступила так ради правого дела. Если бы не та моя ложь, мы бы сейчас здесь не стояли. Не выступили бы на защиту империи.
Утро уже заканчивалось, и я начала опасаться, что чилтейцы не появятся, что они каким-то образом нас обманули и уже идут на юг к городам-близнецам. Сначала Симай, потом Мейлян, и сердце империи падет.
И вдруг на том месте, где только что были одни зеленые холмы и туманная дымка, на горизонте появилась черная линия, становясь все шире по мере приближения, как полоска старого масла для лампы.
Лошадь почувствовала мое беспокойство и перебирала ногами. Они пришли. Они здесь. Я вложила столько сил, чтобы это наконец произошло, а сейчас мне хотелось оказаться в любом месте, только не здесь, где земля и воздух дрожат от топота копыт.
Чилтейские флаги. Чилтейские вымпелы. Все солдаты в центре орды носили зеленую форму Девятки олигархов или синюю – разных купцов, а на флангах скакали левантийцы. С такого расстояния они казались маленькими, но по сравнению с чилтейскими солдатами выглядели гигантами. Они не кричали и не улюлюкали, как варвары из горных племен, а дисциплинированно держали строй, как и чилтейцы, и будто скучали. Один левантиец впереди даже подпер подбородок ладонью, когда вся армия рядом с ним остановилась.
Пока они приближались, мое сердце билось в одуряющем темпе, но когда остановились, его ритм не замедлился. Время пришло. Пути назад нет. Отсюда не сбежать. До этой минуты я была уверена, отчаянно уверена, что мы победим, потому что просто не можем проиграть, но, глядя на вражескую армию, я в точности так же чувствовала, что скоро все мы погибнем.
Неужели император Кин чувствовал то же самое в начале каждого сражения? Или ему это давалось легче? На такой вопрос он бы скорее рассмеялся, чем ответил.
На другой стороне поля в передних рядах взвился белый флаг, и пара всадников выехала на открытое пространство между армиями.
– Вы с ними встретитесь, ваше величество? – спросил генерал Китадо.
– А должна?
– Так всегда поступал император Кин.
Я посмотрела туда, где в последний раз видела министра Мансина, но от него не осталось ни следа. Все взгляды на поле боя устремились на меня.
– Тогда мы с ними встретимся. Поехали, генерал.
Мы пустили лошадей шагом, за нами следовал мой знаменосец. Два чилтейца уже остановились на полпути, но я не стала переходить на галоп, чтобы побыстрее сократить расстояние, а заставила их меня дожидаться. Утренняя прохлада давно растворилась, и жаркое солнце жгло нам спины, так что я вспотела под золотыми доспехами его величества. Генерал Китадо следовал в половине корпуса позади меня, разговаривать с ним было невозможно, и чем больше я удалялась от нашей армии, тем острее чувствовала свою уязвимость и беззащитность. От учащенного дыхания лицо под маской дракона стало влажным.
Человек, который не мог быть никем иным, кроме как легатом Андрусом, улыбнулся и поклонился нам, но уважительный поклон не вязался с веселой улыбкой.
– Я уж почти было решил, что меня едет поприветствовать призрак императора Кина, – сказал он, когда мы остановились перед ним. – Доспехи вам идут, ваше величество.
– Вы вторглись на кисианскую землю, – сказала я, не снимая маску, хотя из-за нее мне приходилось говорить громче. – Уходите и заберите с собой своих варваров.
Он прижал руку к груди, изобразив удивление.
– Мы? Вторглись на кисианскую землю? Наверное, вы пропустили уроки истории и не знаете, что эта земля принадлежала чилтейцам.
– Когда сюда пришли первые Отако со своим народом, здесь не было никаких чилтейцев. Вы используете наши выдуманные преступления как предлог, чтобы снова и снова нападать, но это не делает вашу ложь правдой. Смиритесь с тем, что триста лет назад в мире произошли серьезные перемены, и примите мир, который я вам предлагаю. Уходите, и мы не будем вас преследовать.
– Мудрые слова для девчонки. Я впечатлен, но не напуган. Хотя могу представить, как вас пугает один вид моих левантийцев. Уверяю вас, они именно такие, как вы слышали, и даже еще лучше. Они прорубят для меня дорогу по вашей империи и не остановятся лишь из-за того, что вы нацепили на себя доспехи папочки Кина и поскакали мне навстречу.
Легат Андрус широко улыбнулся и подался вперед.
– Хотя, раз уж вы прискакали сюда, то могли бы спасти жизнь не только своим солдатам, но и своему народу, немедленно отказавшись от трона.
– Кисия никогда не сдастся. Пока я жива, я буду сражаться за нее.
– А разве не ваш дед сказал: «Мудрец знает, когда невозможно победить, и принимает поражение»? Или это был светлейший Тянто, ваш дядя? По правде говоря, ваша мать со столькими переспала, что вы, наверное, в родстве с половиной империи.
Он ожидал реакции, но будь я проклята, если ее покажу, и я была рада, что мое лицо скрывает маска.
– А когда мы закончим с ней забавляться, возможно, вы будете в родстве и с половиной нашей страны.
Его слова должны были ранить и разъярить до безумия, но он не подумал о том, какой преподнес подарок вместе с этой жестокостью. Моя мать жива.
– Мы закончили, – сказала я.
Не попрощавшись, я развернула коня и услышала, как генерал Китадо последовал за мной, но, если чилтейцы и прокричали что-то вслед, я их не слышала. В моем сердце бушевала такая ярость, что я едва видела что-то перед собой, когда лошадь несла меня обратно. Мне больше не хотелось заключить мирное соглашение, не хотелось избежать битвы, я лишь желала расправы.
– Вы готовы? – спросила я, обернувшись к генералу Китадо, когда мы вернулись на прежнее место во главе армии.
– Всегда, ваше величество.
Я хотела спросить, хорошо ли держалась, сказал бы император Кин что-нибудь более умное и содержательное, сумел бы заставить легата передумать, но это были детские вопросы, а не вопросы императрицы, и я не задала их, хотя страшилась ответов.
Армия терпеливо ждала приближения врага, солдат даже немного разморило под палящим солнцем, но теперь, стоя прямо перед чилтейцами, они оживились и ждали только приказа к атаке.
– Готовьсь! – крикнул министр Мансин откуда-то сзади, и по рядам раскатился гулкий бой барабана. Быстрее. Еще быстрее. Его рокот совпадал с ритмом наших сердец, пока мы смотрели на врагов. А потом…
– Вперед!
Я стукнула лошадь каблуками, прежде чем успела подумать, и возглавила атаку. Император Кин всегда вел солдат в бой. Значит, и я поведу.
Расстояние было огромным, но его не было, я преодолела его за одно мгновение и за целую жизнь. С ясного неба посыпался дождь стрел. Я тоже пыталась выпустить ответные, но руки дрожали, и я закинула отцовский лук обратно в налучье и вытащила меч.
Стрела пронзила гвардейца рядом со мной. С криками падали другие всадники. Лошади валились на яркую от крови траву. Вокруг царило безумие, некогда было размышлять, враги оказались прямо передо мной, и с обнаженным мечом я врезалась в их ряды.
Вопили люди. Лязгал металл, и двигаться стало почти невозможно. Отовсюду напирали копья и щиты, больше я уже не могла скакать. Я срезала чилтейца, оказавшегося у моей ноги, и другого за его спиной. Китадо превратился в алую вспышку, появился и снова исчез, на его место заступили другие. Все мы, казалось, дрались в одиночестве и в то же время вместе, продолжая напирать.
Прозвучал боевой клич, и все вокруг его подхватили. Он гремел, как барабаны, наполняя мои вены криком ярости, и я исполосовала мечом чье-то лицо, плечо, руку и грудь, из моего рта вырывалась ярость, которую я носила в себе с того дня, когда меня впервые попытались убить лишь за мое имя.
В алом тумане битвы время ничего не значило, могло пройти и несколько минут, и несколько часов, прежде чем Китадо выкрикнул мое имя.
– Ваше величество! – Он оказался рядом, кровь стекала по его щекам на подбородок, доспехи были в кровавых брызгах. – Мы должны отступить, ваше величество.
– Да. Отступаем, – сказала я, удивившись, что способна произнести обычные человеческие слова, а не просто издать звериный рык. – Да. Подайте сигнал. Отступаем.
Все должно происходить медленно, говорил Мансин, аккуратно и выглядеть естественно. Как будто это они нас сминают, как будто мы испугались.
Убедившись, что знаменосец рядом, я попятилась, не просто позволяя остальным себя обогнать, а медленно отступала. Страх был не совсем фальшивым, потому что, когда солнце выжгло туман на этой стороне поля, меня затошнило, казалось, что солнце печет слишком сильно. Повсюду лежали мертвые и умирающие, ковром зеленого, синего и алого на когда-то девственной траве. С отрезанными руками и ногами, без глаз и с перерезанными глотками. Крики страданий смешались с грохотом битвы, и, отступив из самой гущи схватки, я подняла маску, и меня вырвало на землю. Я вытерла губы дрожащей рукой и снова опустила маску, чтобы скрыть бледное от ужаса лицо. Конечно, император Кин скакал на все сражения во главе армии, но он всю жизнь был военным. Я же была придворной дамой, которую все оберегали.
Под строгим контролем Мансина центральная колонна армии медленно отступала, уничтожив как можно больше чилтейских солдат. Вскоре им придется биться с трех флангов, и, если у нас получится их проредить, они могут отступить прежде, чем левантийцы выиграют для них сражение.
Предоставив стратегию Мансину, я двигалась туда, куда влекла меня битва. Первоначальное лихорадочное возбуждение ко мне уже не вернулось, но я должна была постоянно перемещаться. Не останавливайся, чтобы задуматься. Чтобы оглядеться. Просто скачи, уничтожая на своем пути врагов. Все они были чилтейцами, большинство пешие, и мы имели преимущество, но я слишком рано увидела тех, других. Левантийцев. Поначалу издалека, от них можно было уклониться, если быстро повернуть, но они надвигались. Неужели прорвали наши фланги с кавалерией? Трудно сказать в такой неразберихе, и одни боги знают, где сейчас министр Мансин.
– Ваше величество! – предупреждающе крикнул Китадо, я вовремя обернулась и увидела трех атакующих левантийцев. Мои солдаты держались отлично и храбро сражались. Но когда эти трое ускорились, я почувствовала страх солдат.
Огромные грохочущие копытами лошади врезались в битву, как в пустоту, круша копытами всех, кто не убрался с пути. У всех троих левантийцев были выбриты головы, хотя среди них точно была одна женщина. Они не носили шлемов, а на затылках был нарисован символ, потекший от пота. На одном символе были скрещенные сабли, эти изогнутые клинки прорезали любые кольчуги на груди солдат. Первый левантиец одним взмахом сабли отсекал все, до чего мог дотянуться – руки, головы, ноги, – и скакал дальше с радостным криком. Следующий за ним действовал с таким же равнодушием. Сжав лошадь коленями, он выпускал стрелы, расчищая себе путь, и держался настолько близко от товарища, что они едва не сталкивались. Женщина замыкала тройку и скалилась, отрубая все руки, которые тянулись с оружием к ее спутникам.
Они скрылись так же быстро, как и появились, оставив за собой усеянную смертью просеку, включая нескольких чилтейцев, которые не успели убраться с дороги.
– Ваше величество! Смотрите!
Генерал Китадо указал на ближайший холм. На гребне выстроилось несколько десятков левантийцев, может, и больше. Мы использовали уже все имеющиеся силы, а левантийцы еще даже не вступили в сражение. Они собрались вокруг всадника, чье лицо скрывала маска чилтейского первосвященника.
Иеромонах.
Я пришпорила коня в сторону Китадо.
– Мансин. Нужно найти Мансина.
Поиски министра в окружении его охраны и гонцов отняли больше времени, чем я рассчитывала. Это был мозговой центр, который руководил ходом сражения, пока я отвлекала внимание своими золотыми доспехами и развевающимся знаменем.
– Министр! – я подъехала к нему в арьергард армии. – Здесь иеромонах. Он…
– Ваше величество. Если мы как можно скорее не начнем отступление…
– Отступление?
– Мы теряем позиции. Левантийцы прорвали наши силы на восточном фланге, и лишь вопрос времени, когда они сомнут западный. Если отступим сейчас, мы сможем дать бой в другом…
– Но здесь иеромонах. – Я стащила маску и ткнула окровавленным мечом в сторону холма. – Если мы сумеем его уничтожить, то изменим ход битвы. Пусть они увидят, как падет их предводитель, и посмотрим, как долго они продержатся.
– Ваше величество…
– Нет. Мы не можем отступить. Мы пришли сюда, чтобы драться с ними, а не для того, чтобы нас разгромили, мы должны защитить наш народ, а не обрекать его на мучения. Пошлите людей за иеромонахом.
Я не дождалась ответа и ускакала прочь, снова опустив на лицо маску, как будто она могла отогнать страх, внушенный его словами. Отступить. Нет. Мы не можем. Мы должны победить.
С генералом Китадо и гвардейцами, скачущими следом за мной, словно флаг, я помчалась обратно в гущу сражения, решительно стиснув зубы. По пути я призывала солдат:
– За мной! За мной!
И я бросилась в атаку, не сомневаясь, что если сделаю все так, как сделал бы император Кин, мы отбросим врагов.
Когда ко мне прискакали посыльные от министра Мансина с сообщением, что битва проиграна, я им не поверила. Не могла поверить. Мои солдаты еще сражались. Вражеские солдаты еще умирали. У нас еще были силы, и я не верила, что все кончено.
Пока нас не атаковал западный фланг левантийцев. Они прорубили в моей армии такую широкую просеку, что в попытке избежать резни наши ряды распались.
Я подала сигнал к отступлению.
Кисианская армия черной тучей накрыла склон холма. Солдаты стояли ровными рядами, испещренными точками алых знамен, и перед ними драгоценным камнем на солнце сверкала императрица, верхом на вороном коне. С позиции на близлежащем хребте мы наблюдали, как легат Андрус выехал вперед и встретился с золотой императрицей на нейтральной территории между двумя армиями.
– Предводители должны сразиться друг с другом? – спросил я, не отрывая взгляда от происходящего внизу. – Таковы ваши традиции?
– Нет, они ведут переговоры. Предполагается, что они попытаются прийти к соглашению и избежать битвы, но Андрус не хочет мира. Он будет лишь насмехаться над ней, чтобы разозлить. «Я мог бы поверить таким словам из уст императора Кина, но девчонке меня не испугать», – произнес Лео голосом легата. – Что-нибудь в таком роде. Она предложит ему уйти, Андрус откажется, и сейчас, как ты видишь, они возвращаются к своим войскам. – Лео пожал плечами. – Тоже своего рода традиция.
Я наблюдал, как императрица в сверкающих золотых доспехах скачет обратно.
– На этой женщине ты должен был жениться?
– Какая жалость, правда? Она, конечно, не красавица, но острый язык сполна это компенсирует.
Священнику не полагается так говорить, по крайней мере, по правилам наших почитаемых заклинателей лошадей, но всякий раз, когда маска Лео висела у него на шее, я легко забывал о его титуле. До тех пор, пока люди не приползали за его благословением на коленях.
Клинков позади нас одолевало беспокойство. За прошедшие дни Лео сумел расположить к себе многих из них, но в душе они были воинами, а не охранниками, а там, на поле, наши сородичи собрались на битву, обещавшую стать яростной и кровавой.
Две армии начали сближаться, и от дружного топота ног и копыт задрожала земля.
– Они что, просто так и… столкнутся друг с другом? – спросила позади меня Хехет, не обращаясь ни к кому конкретному.
– Некоторые их лошади не так уж плохи, получше чилтейских кляч, – заметил Азим, и я был вынужден согласиться.
Кони кисианцев на восточном фланге были не такими крупными, как наши, но больше и лучше тех, на которых в бой скакала чилтейская кавалерия.
Не считая левантийских боевых лошадей, самый великолепный конь на поле битвы принадлежал кисианской императрице. Идеальной поступью он нес ее вперед, словно золотую стрелу, выпущенную в чилтейцев. Во главе своей армии, под развевающимся знаменем, она врезалась в поджидавшие ряды щитов и копий. Все смешалось в неразберихе. Я сжал поводья так крепко, что Дзиньзо шагнул вбок, чувствуя мое напряжение. Я сказал себе, что должен желать победы чилтейцам. Должен желать победы левантийцам.
Но не мог отвести глаз от знамени императрицы. Она бесстрашно устремилась в бой, хотя не кисианцы развязали эту войну. Они сражались не потому, что хотели этого, а потому, что мы разрушали их города, сжигали урожай, убивали людей.
– Ты боишься смерти, Рах э’Торин? – вдруг спросил Лео, не отводя взгляда от поля битвы. Вдалеке от нас, на западном фланге, кисианская кавалерия атаковала половину левантийцев под командованием Сетта. Через несколько секунд фланг Гидеона врезался в кисианцев с востока, и я вздрогнул, будто находился прямо там.
– Мне не важно, каким будет твой ответ, Рах, – сказал Лео, когда я промолчал. – Лишь бы он был честным.
– Нас обучают не бояться смерти, – ответил я, продолжая наблюдать за боем. Солдаты на дальнем фланге казались не больше муравьев, и солнечный свет отражался от их доспехов, будто от черных панцирей. – Мы – Клинки, которые охотятся, чтобы ваши руки оставались чистыми. Мы – Клинки, которые убивают, чтобы ваши души были легки. Мы – Клинки, которые умирают, чтобы вы жили.
– Это не ответ.
Я бросил взгляд на своих Клинков, чьи лошади беспокоились не меньше всадников. Мало кто находился достаточно близко, чтобы слышать наш разговор. Истет, Азим, возможно, Хехет и Йитти. Лучше бы им не слышать мой ответ, но взгляд Лео прожигал мне кожу, ожидая правды.
– Да. Я боюсь, что мою душу сочтут отягощенной грехами и недостойной перерождения.
Лео удовлетворенно хмыкнул, будто уже знал, что я скажу.
– Раньше я боялся смерти. Когда не имел цели. Но теперь она у меня есть. Я знаю, Бог позаботится, чтобы я жил в другом теле так же, как живу в этом. Пока не закончатся тела.
– Как если бы я не постирал рубаху и обнаружил, что чистых не осталось.
– Да. – Я услышал улыбку в голосе Лео. – Именно так.
– Проклятье, смотрите! – прошипел кто-то позади меня.
Знамя императрицы исчезло, погрузилось в море сражавшихся солдат, отблесков металла и облаков пыли. Я затаил дыхание, сердце колотилось, будто это пал мой предводитель.
– Она встает! – крикнула Хими, показывая туда, где знамя императрицы снова поднималось вверх. – Давай, девочка, вставай!
– Разве ты не должна желать победы нам? – спросила Хехет.
– Это не значит, что я не могу болеть за девчонку. Лео говорил, что она чуть старше Джуты, а уже ведет армию. Да, смотрите, она поднялась!
– Она и не падала, – произнес Лео. – Только ее знаменосец. Но…
Его губы медленно открылись и застыли в этом положении на несколько минут. Я метался взглядом между ним и полем боя, пытаясь понять, что же он видит, услышать то, что он слышит, но ничего не нашел, кроме хаоса и смерти.
– Посмотрите на это, – с трепетом сказал он. – Посмотрите. Они отступают.
– Что?
Слово «отступление» пронеслось среди моих Клинков, но приказа не было, ни горна, ни барабана, ни выкрика, и несколько долгих минут я не мог увидеть то, что видел Лео. Затем… Оба крыла кавалерии были заняты друг другом, но ряды главных сил, недавно стрелой летевших пронзить оборону чилтейцев, искривлялись, втягиваясь внутрь по мере того, как их центр понемногу отступал. По внешним краям кисианские солдаты, не дрогнув, держали оборону, хотя их императрица вот-вот должна была пасть.
– Нет, не разочаровывай меня, я же за тебя болела, – буркнула Хими. – Ты должна была хотя бы заставить Андруса намочить штаны, прежде чем сбежать.
– Да уж, она – не гуртовщик Сассанджи, – сказала Хехет.
Все согласно загудели.
– Тот мог запугать корунских разбойников, даже не вынимая оружия.
– Помните, как он обнажил Песчаную змею и ему пришлось порезать Гидеону руку, чтобы не пришлось выбрасывать саблю?
Вокруг бурлил смех, но к воспоминаниям о гуртовщике Сассанджи примешивалась та же горечь, что и к мыслям о Гидеоне. Будь он до сих пор нашим гуртовщиком, все могло бы сложиться иначе.
– Нет, смотрите. – Лео указал на знамя императрицы, по которому только и можно было понять, где она. – Видите?
– Что?
Его глаза сверкали.
– Она не отступает. Она очень, очень умна. Или ее министр Левой руки.
Мои Клинки сгрудились у края хребта.
– Я вижу только отступление, – наконец произнес Йитти, похлопывая свою кобылу по шее. – Она удаляется от врага. Это и называется отступлением.
– Но враг следует за ней. – Лео переводил взгляд с меня на Хехет, затем на Истет в поисках понимания, но находил лишь недоумение. – Они преследуют ее, в то время как фланги ее армии не двигаются. Скоро эти бесстрашные солдаты, пустившиеся в погоню, обнаружат, что с трех сторон окружены кисианцами.
Как только он произнес это вслух, стратегия стала такой очевидной, что я почувствовал себя дураком. Она заманила их, внушив ложное чувство превосходства, ведь кто поверит, что девчонка не старше Джуты может вести армию.
– Ах, какая бы из нее вышла жена, – выдохнул Лео.
Я был вынужден согласиться, и хотя ничего не сказал, Лео понимающе улыбнулся мне. Похоже, его совершенно не волновало, что кисианская императрица перебьет чилтейцев.
Тем временем левантийцы успешно делали вид, что страшно заняты, но убивали мало. Они могли бы прорваться сквозь кисианскую пехоту, окружившую их союзников, но Гидеон отдал иной приказ. Сегодня чилтейцы должны заплатить кровью.
– Гидеон тоже умен, – кивнул в его направлении Лео, хотя гуртовщика было сложно различить среди левантийского моря. – По правде говоря, Андрусу повезло, что он до сих пор жив.
Вероятно, беспокойство отразилось у меня на лице, поскольку он улыбнулся.
– Не стоит переживать, друг мой. Конец этого пути – всего лишь начало следующего.
Я едва не спросил, что это значит, но мужество покинуло меня, и, не дождавшись от Лео продолжения, я снова сосредоточился на поле боя.
Все передо мной начало сливаться в неразличимую дымку, я не мог разглядеть в бурлящей массе кого-то из левантийцев. Казалось, чилтейцы должны победить, особенно если Гидеон до сих пор не отдал приказ сражаться в полную силу и левантийцы только делали вид, что дерутся.
Я безучастно размышлял, что будет, если мы проиграем и легату Андрусу придется дать сигнал к отступлению. Отступают ли вообще чилтейцы? Во время нашего похода на юг кисианцы несколько раз отступали, но, может, для чилтейцев приемлема только победа или смерть? Вряд ли. Они слишком прагматичны.
Мои размышления прервал вопль. Еще один оборвался нарастающей песней тетивы и боли. Стрела оцарапала мне ухо, но я отмахнулся от ослепляющего жжения разорванной плоти, а Хехет со стрелой в затылке повалилась с лошади. Еще одна стрела вонзилась в висок Убайда, третья – в плечо Хими.
– Вперед! – закричал я, хватая поводья Лео и направляя Дзиньзо вниз. Конь Лео не был левантийским, но рванул с места, подгоняемый страхом, в то время как вокруг нас нарастала буря перепуганного ржания и выкриков.
– Не останавливайтесь! – крикнул я Истет и Хими, скакавшим рядом с Лео, у каждой из руки торчало по стреле. – Защищайте его!
– Стой, ты куда?
Голос Истет потерялся в шуме ветра, когда я дернул поводья Дзиньзо, разворачивая его. Из-за деревьев выбегали копейщики и неслись вперед по телам первых павших Клинков, не заботясь о том, живы они или мертвы. Йитти, цеплявшийся за лошадь одними коленями, держался позади, выпуская стрелу за стрелой в вымуштрованный ряд кисианских копейщиков, но их цепь не разрывалась, даже если кто-то падал.
– Вперед! Вперед! – кричал я, а из леса выскакивали новые копейщики.
Йитти снова повернул назад, продолжая с ураганной скоростью выпускать стрелы, пока последние выжившие Клинки устремлялись вниз по склону. Лео уже наполовину спустился, но из-за холма появились кисианские солдаты, чтобы преградить ему путь.
– Проклятье!
Холм усыпали раненые Клинки и их кони, и только стрелы Йитти отделяли их от рук Нассуса.
– Верни их! – крикнул Йитти. – Мы можем их забрать!
Хехет и Убайд погибли на месте. Дхамара кричал, распростершись на земле, мертвый Рен лежал лицом в траве, но Джута, придавленный собственной лошадью, был жив.
– Капитан! Помоги! Я не могу…
Копейщиков было не меньше сорока, но внизу ждали другие, и отозвать Клинков означало бросить Лео на верную смерть.
– Рах! – Йитти проскакал мимо, перекрикивая грохот копыт. – У меня кончаются стрелы! Верни их!
– Капитан!
Джута, не отводя глаз от приближавшихся кисианцев, пытался спихнуть с ног мертвую лошадь, колотя ее, как перепуганный ребенок, которым он и был. Но копейщики уже подходили, а если Лео умрет, свободы нам не видать.
– Йитти, – сказал я, – их больше, чем нас.
– Так верни же их назад, мать твою!
Лео даст нам свободу. Еще несколько дней, и мы сможем вернуться домой. Но только если он выживет.
Я покачал головой, не найдя слов. Завидев нас, копейщики ускорили шаг.
– Капитан? – Йитти обернулся, выхватывая из колчана предпоследнюю стрелу.
«Потерять нескольких всегда лучше, чем потерять всех, – сказал Гидеон. – Как бы это ни было больно».
Но Лео сможет освободить их, даже если меня с ними не будет.
– Внизу тоже кисианцы, нужно защитить Лео, – сказал я. – Остались только мы с тобой. Ты берешь эту сторону, я – ту.
– Но, капитан…
– Или уходи, если хочешь! Мы все умрем, если будем просто торчать здесь!
Мимо просвистела стрела, и Дзиньзо затанцевал боком, подняв голову в молчаливом страдании. Ни приветственного жеста. Ни согласия. Йитти просто выпустил последнюю стрелу в горло наступавшего копейщика и бросился в атаку.
Дзиньзо пронесся мимо барахтавшегося Джуты, и мы с Йитти врезались в ряд копейщиков. Двоих я полоснул клинком по горлу, кости еще одного треснули под копытами Дзиньзо. Копье оцарапало ему шею, а другое проткнуло сбоку мои доспехи. Спину прошила боль, но я развернулся и резанул копейщика по горлу. Если мы просто разорвем их цепь и убьем достаточно солдат, то, может, они отступят. Если только мы сумеем…
– Помоги, капитан!
Двое солдат обошли нас и приближались к Джуте. Йитти с криком выдернул свой клинок из кисианского глаза.
– Капитан! Капитан! Пожа…
Его вопль оборвало копье, разорвавшее грудь. Будто этого было мало, кисианец вытащил его и снова воткнул в горло Джуты, брызги его крови стали последним, что я увидел, прежде чем отвернулся.
Йитти уже разворачивался, и, не взглянув на мальчишку, придавленного собственной лошадью, я ткнул пятками в бока Дзиньзо и отправил его вниз по склону, вслед за моим целителем. Еще одна потеря. Еще один груз на душе. Слезы жгли мне глаза, пока Дзиньзо быстро и уверенно пробирался сквозь выживших Клинков, зажатых между наступавшими рядами кисианских копейщиков. Некоторые Клинки замедлились и повернулись, не зная, с какой стороны сражаться – все вокруг превратилось в кружащийся вихрь, вроде пылевых смерчей на высоких пастбищах.
Впереди Хими и Истет прикрывали Лео от натиска кисианцев. Нам требовалось пробиться сквозь них, только так у нас появлялась хоть какая-то надежда выжить.
– Ко мне! – крикнул я, поднимая клинок в воздух. Ветер унес мои слезы. – Ко мне!
Мы врезались в кисианцев шквалом грохота и звона оружия, встречавшего доспехи, плоть и кости. Только тяжелое дыхание, мычание и влажные, тяжелые удары, ни боевого клича, ни выкриков. Перед лицом смерти на это нет времени. Мы прорубались сквозь кисианские ряды, давя копытами мертвых. Трупы замедляли наше продвижение, но я пробирался через них, беспрестанно рубя вокруг себя клинками, чтобы защитить бока Дзиньзо.
Мы вырвались с другой стороны их рядов, намного ближе к главной битве, чем я ожидал, и я развернулся в поисках Лео. Его нигде не было.
– Лео!
Он застрял в сужающемся кольце солдат, сосредоточенных только на нем. Хими скакала рядом, но Истет нигде не было видно, а Баан погиб прямо у меня на глазах – воткнувшееся в подмышку копье сбило его с лошади.
Лео где-то раздобыл оружие и пробивал себе путь отнюдь не как священник, врезаясь в ряды кисианцев, будто его и вправду вела длань Бога. Ничто не могло его коснуться. Он увернулся от копья, которое должно было войти ему в спину, и отбил другое своим жезлом.
Позади меня раздался крик. Теперь, когда атаковал дальний фланг, главная битва шла все ближе. Если мы как можно скорее не вызволим отсюда Лео, нас оттеснят прямо на нее.
Уголком глаза я заметил золотую вспышку. Императрица Мико. Вихрь из золотого, алого и стали. Она рубила, резала и колола врагов грациозными движениями зверя, которого напоминали ее доспехи. У себя в степях мы слышали об огромных змееподобных драконах темных земель, тех, что дремлют под землей в ожидании, когда летняя жара согреет им кровь. Ее маска рычала их легендарной яростью, глубинной яростью, которую тело отражало в каждом движении, сея смерть и страх каждым напряжением мускулов.
Рядом с ней скакал человек на великолепном коне, другой держался позади, и оба были больше заняты ей, чем врагами. Тот, что сбоку, сразил раненого чилтейца, бросившегося к ее лошади, а второй развернул коня, чтобы проверить, не нападают ли сзади, и глаза его двигались, как у ястреба.
Я безоглядно направил Дзиньзо в толпу окружавших Лео солдат и почувствовал, как мускулы моего мерина напряглись, когда что-то ранило его в круп. Он продолжил бег, проталкиваясь сквозь солдат, будто это всего лишь высокая трава со стальными кончиками.
Мои уши наполнил жуткий визг, не человека, а лошади, павшей под своим наездником.
Под Лео.
Священник упал прямо в гущу боя. Азим, самый ближний к нему, в одно мгновение слетел с лошади и ринулся вперед, бешено вращая клинками. Йитти что-то кричал, но я не мог разобрать слов. Еще чуть-чуть, и я буду там, но Дзиньзо снова напрягся, получив рану в лодыжку. Этот же удар содрал кожу с моей ноги, будто хлыст.
Лео не поднимался, но Азим расчищал место вокруг него с силой урагана.
– Лео! – закричал я. – Лео!
Он лежал лицом вниз.
– Лео!
Я соскочил с лошади и, схватив Лео за плечо, перевернул его.
– Лео?
Он дернулся, затем его глаза открылись, и он посмотрел на меня, будто находился где-то очень далеко отсюда.
– Рах?
– Пошли, вставай!
Он пришел в себя и в панике сел.
– Проклятье!
Лео встал в тот самый момент, когда Азим упал с копьем между лопаток. Один к одному. Это бог Лео обменял одну душу на другую, чтобы вернуть своего избранного в мир? Ни горевать, ни раздумывать времени не было. Лео схватил поводья лошади Азима.
– Стой, Лео, ты не можешь…
Он ухватился за седло и запрыгнул на спину Йиссы. Она не сбросила его и даже не дрогнула, только подняла крупную голову и шагнула вперед, будто в седле сидел сам Азим.
– Нужно убираться отсюда, – крикнул я, запрыгивая на Дзиньзо. Силы чилтейцев двигались в нашу сторону, но рядом еще сражалась императрица, расправляясь с врагами мечом. За спиной у нее возвышался огромный лук с черными, как уголь, концами.
– Сюда! Сквозь ряды!
По пути мы подобрали Хими. Теппат и Раст присоединились к нам, и даже Истет появилась откуда ни возьмись, стрела так и торчала из ее руки. Я созвал остальных, и группой мы прокладывали путь сквозь подступающие ряды чилтейцев. Лео маяком надежды, известной только мне, высился в самом центре.
По полю пронесся сигнал к отступлению, и я на миг горестно закрыл глаза. Я мог позволить себе всего мгновение, но очень в нем нуждался. Из-за Джуты. Из-за всех потерянных Клинков. Как было бы легко позволить кисианцам убить Лео, легат даже не разозлился бы на нас, но с ним умерла бы наша последняя надежда уйти отсюда, вернуться домой.
Когда мы добрались до безопасного места на дальней стороне поля, появился Йитти, и что угодно было бы лучше его тяжелого молчания. Лучше бы он кричал, бушевал и вопил, лучше бы он бросил мне вызов прямо там, но он лишь посмотрел мне в глаза взглядом, полным тлеющего гнева, снял с седла свои сумки и растворился в море раненых.
Во тьме я потеряла счет дням. Мои ноги и руки были связаны, а лицо закрывала маска. Оставалось познавать красоты Кисии по ухабам и ямам неровной дороги, что само по себе достаточно скверно, а иеромонах с его извращенным нравом добавил еще мучений. В другом углу крытой повозки постоянно сидел кто-то из молодых клериков и читал мне вслух при свете свечей тексты из Пророчеств – Слово Единственного Истинного Бога. Они читали, когда я проклинала их, читали, когда кричала. Они продолжали читать, даже когда я пела похабные кабацкие песни о грудастой жене моряка Витуса. В конце концов я стала беречь дыхание и просто старалась не слушать.
– …И к Ифкусу было явлено Слово Божие в огневом дыхании дракона Фаджа, на чешуе которого запечатлелось писание святой мудрости…
«Бессмысленная история».
«А я думала, что ты верующая», – ответила я, сбегая в разговор, который не мог прервать склонившийся над книгой юнец.
«Я тоже так думала».
– …И тогда возгласил он королевскому дому Кена, да не смеют они взять не принадлежащее им, а не то навлекут на себя гнев Божий чрез дыхание Фаджа…
Телега под нами подпрыгнула, и звук бьющегося о камни дерева сменился шуршанием колес по траве.
– Где мы?
Я знала, что клерик мне не ответит. До сих пор мне только раз удалось устроить паузу в непрерывном чтении. Оставалось гадать, известно ли им, кто я – связанная пленница с маской бога на лице.
«Может, ты – безумный пророк Ифкус, идешь сражаться против Кена на спине Фаджа, сбрасывая чешую…»
– Заткнись.
Повозка замедлила ход. Голоса других путешественников на дороге оставались моей единственной связью с реальным миром – приходилось постоянно напоминать себе, что он рядом. Но теперь голоса умолкли, сменившись на треск ветвей и стук колес, попадавших в дорожные колеи.
Молодой человек продолжал читать. Даже когда повозка остановилась. Сквозь прорези моей тканевой маски проник свет, а он все читал. Не остановился, даже когда на его плечо легла рука.
– Ты отлично читал, Иссук, – раздался самый ненавистный мне голос. – Да вознаградит Бог твое милосердие и терпение.
– Благодарю, ваше святейшество. Я живу для того, чтобы нести в мир Божье слово.
– Вот и славно. – Голос стал громче, и внимание переключилось с клерика на меня. – Ну, дражайшая госпожа Мариус, вы будете рады узнать, что мы прибыли к месту назначения. Я уверен, мои люди тоже будут рады от вас избавиться. Один из воинов Священной стражи говорил мне, что от вас воняет хуже, чем от жеребенка с расстройством желудка.
– Так бывает, когда тебя держат связанной и не выпускают по нужде.
Он ласково улыбнулся, рука все еще оставалась на плече молодого клерика.
– Справедливое замечание. Я, пожалуй, сожгу эту повозку, прежде чем возвращаться в Кой.
– Разве вы не собираетесь сражаться с кисианцами? Уверена, с мечом вы просто демон.
По его лицу промелькнула тень раздражения – словно отблеск фонаря на ветру. Только в этой вонючей дыре ветра не было, как и вообще воздуха.
– Я оставлю эту честь своему сыну, госпожа Мариус, он подходит под ваше описание больше, чем я, – ответил иеромонах. Его ласковая улыбка вернулась, прогнав прочь раздражение.
Иеромонах окликнул свою охрану, а потом, пригнув голову, вылез наружу через низкую дверцу в конце повозки. Вслед за ним и мальчишка Иссук выбрался на солнечный свет, сжимая в одной руке Пророчества, а в другой свечу. Их сменили воины Священной стражи и, схватив меня за лодыжки, выволокли наружу по моим собственным испражнениям.
Я никак не могла защититься от удара о землю. Он пронзил меня насквозь, и я онемела от боли и непривычно яркого света. Я сидела в прострации. Надо мной метались голоса и шаги. А над всем этим – вездесущие скрипы, жужжание, шелест ветра в деревьях.
Я прищурилась, но видела только темные силуэты. Вот один приблизился, и все шаги замерли, голоса затихли. Мое зрение потихоньку начало проясняться.
Я опять стала верующей. И мы, видимо, мертвы, потому что передо мной стоял Бог.
На лице, смотревшем на меня сверху вниз, не было ни одного изъяна. Каждый контур, каждая линия идеально сглажены и выверены, словно высечены рукой скульптора. Стоящий на поляне человек был выше остальных, а когда он опустился на колени, то сделал это с грацией, недоступной даже самым опытным гейшам. Пара глаз цвета меда внимательно изучала меня, а потом он опять встал и кивнул молодой кисианке, стоявшей в нескольких шагах за его спиной.
– Да, – сказал он. – Она совершенна. Я ее беру.
– Берешь меня? – внезапно обрела голос я. – Ты о чем это? Кто ты такой?
Божество оглянулось, на лице не было ни тени удивления или досады.
– Она выглядит невредимой, только голодной и грязной. Я не вижу причин для такой агрессивной реакции, кроме предположительной психологической травмы. Нежелательно, но так редко попадаются подобные экземпляры. Вы справитесь? Или мне поискать другой?
– Другой? – возмутился иеромонах, но Божество поднял руку, и снова вернулось молчание.
Он опять посмотрел на девушку. Та кивнула.
– Прекрасно. Я ее забираю.
– Ты никуда меня не забираешь! – огрызнулась я. – Кто ты такой?
Впервые на его лице появились признаки жизни, он поднял брови – совсем чуть-чуть.
– Мое имя – Торваш.
– Торваш? Никогда о тебе не слышала. – Я перевела взгляд на иеромонаха. – Мы заключили сделку. Я убила вашего сына. Я впустила вас в Кой. Сделала все, чего вы хотели.
– Да, госпожа Мариус. Теперь и я сделал то, что хотели вы. Хотели встретиться со Знахарем – вот он. Как выяснилось, он так же заинтересован в вас, как и вы в нем, настолько заинтересован, что… платит мне тем, что мне нужно.
Я пыталась ослабить веревки, отчего те лишь сильнее врезались в запястья и лодыжки, но продолжала дергать.
– Нет! Вы не смеете меня продавать. Я не рабыня.
– Да, – согласился он. – Не рабыня, но продать вас я могу. В этом все удовольствие обладания властью. А у вас власти нет, какой бы красивой вы ни были когда-то и каким бы мерзким ни был ваш язык.
Горстка его стражников наблюдала, стоя у края залитой солнцем поляны, но никто не сказал ни слова. Даже
Знахарь большими шагами подошел к другой повозке, стоявшей неподалеку, открытой и заваленной мешками и сундуками. Девушка последовала за ним, они молча остановились там, глядя на что-то сверху вниз. От нетерпения иеромонах принялся расхаживать взад-вперед, но неспешным вальяжным шагом, как священник на церемонии.
Он остановился, лишь когда Знахарь снова вернулся, но не сводил взгляда с двух человек в простых синих рубахах, поднимавших с повозки длинный ящик, похожий на гроб. Иеромонах сжимал и разжимал ладони, его глаза сияли, как у ребенка, предвкушающего подарок в праздничный день.
– Ваша плата, – произнес Торваш. Его прекрасному лицу недоставало выразительности, а словам – почтения. – Я предложил бы вам пользоваться этим разумно, но не верю, что представления о разумности входят в сферу способностей человеческого интеллекта.
– Может, это просто иного рода благоразумие, не такое, как вы ожидаете.
Иеромонах улыбнулся той же неживой проклятой улыбкой. Торваш не снизошел до ответа.
Внезапный вопль нарушил спокойствие на маленькой поляне, с ветвей пронзительно закричали птицы. За ним раздался еще один приглушенный вопль, и сначала я решила, что он исходит из гроба, который тащили с таким трудом, но все взгляды обратились к карете, вокруг нее собрались воины Священной стражи. Страдальческий крик опять повторился, за ним послышался шепот другого голоса.
Торваш поднял руку, останавливая своих людей на полпути меж двумя повозками, руки его слуг дрожали, когда они удерживали тяжелый гроб на весу.
– Что это за звуки? – спросил Торваш.
– Ничего такого, о чем вам стоило бы беспокоиться, – последовал надменный ответ.
– Я сам выбираю, о чем беспокоиться. Сегодня мой выбор – не быть обманутым. Здесь с вами есть еще кто-то, а в наше соглашение об этой встрече другие зрители не входили.
Торваш кивнул своим людям, и те, с облегчением выдохнув, опустили гроб на ковер из листьев. Потом направились к карете главы чилтейской церкви, но иеромонах поспешил преградить им путь.
– Там всего лишь мой друг, и он нездоров. Для вас никакой угрозы.
Но Знахарь взмахом руки направил людей вперед.
– Я по природе своей любопытен, а по своему праву хочу быть уверенным.
Священные стражи, конечно, убили бы двух безоружных людей, будь им приказано. Но их хозяин только сжал кулаки и ничего не сказал. Служители Знахаря рывком распахнули дверцы, и день огласил еще один пронзительный крик. Потом из кареты вытащили императрицу Хану Ц’ай, бледную и безвольную, как сломанная кукла.
«Что за…»
Слуги вдвоем понесли ее, голова императрицы свесилась набок, и с губ сорвался еще один крик. Влажные завитки светлых волос прилипли ко лбу, попадали в рот, а когда ноги касались земли, императрица подгибала колени и дрожь сотрясала все ее тело.
– Кто это?
Иеромонах выпрямился.
– Так, никто. Неважно.
– Это ложь, – заговорила я. – Это императрица Хана Ц’ай, супруга императора Кисии Кина Ц’ая.
– Император Кин мертв, – ухмыльнулся иеромонах. – Как я и сказал, она – персона не важная.
Стоявшая рядом со Знахарем молодая кисианка потянула его за руку, и, хотя она не сказала ни слова, богоподобный Торваш кивнул и шагнул вперед.
– Женщина, около тридцати пяти лет, происхождение смешанное, кисийско-чилтейское, – произнес он, обхватывая лицо императрицы ладонями. Она не двинулась, лишь опять застонала, закатывая глаза. – Чтобы точно выяснить природу ее болезни, требуется дальнейшее обследование, однако, похоже, заболевание хроническое, возможно – следствие вырождения…
– Болезнь императоров.
Торваш обернулся к иеромонаху.
– Поясните.
Высший служитель Бога пожал плечами.
– Проистекает от того, что они провозглашают себя богами. Ложными, разумеется. А подобное высокомерие навлекает гнев…
– Нет. Так болезни не возникают.
– Какое еще объяснение можно дать болезни, поражающей столь многих властителей, зовущих себя богами?
На идеальном лице Знахаря в первый раз проявилось какое-то чувство – презрительный изгиб губ, от которого у меня потеплело на душе, а у иеромонаха вспыхнули щеки.
– То, которое имеет логичный смысл. Эту женщину я тоже забираю.
– Нет. Эта не продается.
– Сторговаться можно о чем угодно. По вашим словам, никакой ценности она не представляет, и поэтому я уверен, вы не стаете возражать, если я сниму с вас бремя заботы о ней.
– Нет.
– Ну ладно. – Знахарь указал на ящик. – Несите обратно в повозку.
Его люди осторожно опустили императрицу Хану в траву, вернулись за прежней ношей и, крякнув от усилия, подняли ящик. Ни один другой звук не нарушил тишину на поляне. Иеромонах не сводил взгляда с ящика, а молодая кисианка наблюдала за судорожно дергающейся на земле императрицей. Я была беспомощным зрителем, захваченным между двух сил, которых не понимала.
«Значит, сделка расторгнута? – сказала
«Тихо!»
Судя по лицу иеромонаха, наши дела шли не очень. Он, похоже, готов был прикончить любого из присутствующих.
– Стойте! – рявкнул он, когда люди Знахаря подошли со своим грузом к подводе. – Хорошо. – Он злобно взглянул на Торваша. – Можете забирать обеих. Как вы и сказали, забота о никчемной женщине – тяжелая ноша. Капитан Энеас, помогите ее величеству перейти в повозку мастера Торваша.
Я не видела капитана возле кареты, но сейчас он шагнул вперед, и на испещренное шрамами лицо через листья пятнами падал свет. В мою сторону он не взглянул, и вместо того чтобы отдать приказ своим людям, сам опустился на колени перед императрицей Ханой, поднял обливающуюся потом больную и понес через поляну, а двое слуг вернулись с тяжелым ящиком.
Капитан Энеас оставил стонущую императрицу в повозке Знахаря и вернулся к хозяину. На меня он взглянул мельком, как будто не узнав.
Вся моя надежда оказаться забытой умерла, когда Торваш направился в мою сторону, в три широких быстрых шага перейдя поляну на длинных ногах.
– Ты, не смей меня трогать, – сказала я. – А не то пожалеешь, что вообще родился на свет.
– Я и не рождался, – ответил он. – Не рождался в том смысле, который ты в это слово вкладываешь.
– Я тебя убью. Я тебе глаза выколю, а потом…
Он взглянул на стоявшую с ним рядом кисианку.
– Успокой ее. Сегодня я не желаю больше слышать ее голос.
Та кивнула.
– Я могла бы тебя сломать, как прутик, девчонка, – сказала я. – Пусть сейчас я связана, но я тебе это припомню.
Не обращая внимания на мои угрозы, она вытащила из висящей на запястье сумы инструмент, что-то вроде толстой швейной иглы с пузырьком на конце.
– Это что за хрень? – возмутилась я. – Нет. Нет!
Я отбрыкивалась связанными ногами, но добилась только того, что свалилась на бок, камни врезались в мою руку, щеку и ногу.
– Нет! Не надо! Пожалуйста!
Игла вошла в руку, изливая холод и боль, и, в точности как клинок, еще больнее ранила, когда ее вытащили. Девушка отступила, с интересом склонила голову. Я кричала,
Я не могу позволить себе потерпеть неудачу. Не могу позволить отступить. Не могу бросить свой народ. И все же даже слепой заметил бы из окон внутреннего дворца в Мейляне поднимающийся над Симаем дым, такой густой, что в воздухе пахло пожарищем. Пал последний оплот генерала Дзикуко, он не удержал город.
Тян. Кой. Сувей. Танчо. Рисян. Чилтейцы прорубили в центре моей империи дорогу разрушений, и без подкреплений из Сяна мы проиграли сражение при Рисяне. Теперь пал Симай, а следующим будет Мейлян.
Мы могли бы уцелеть, если бы сдерживали их до начала сезона дождей, но стены Мейляна стары, а ворота предназначены, скорее, чтобы контролировать поток горожан, чем для защиты от внешней угрозы. После мятежа их собирались заменить, усилить городские укрепления, но требовалось столько всего построить, что деньги скоро иссякли.
Министр Мансин откашлялся и нарушил тишину:
– Из Сяна по-прежнему ни слова, ваше величество.
Я промолчала, лишь смотрела, как поднимаются черные клубы дыма, словно рвущиеся на свободу призраки.
Служанка с силой дернула завязки, затягивая мой кожаный подлатник. Императорские золотые доспехи смотрели на меня с подставки золотым драконьим глазом.
– Возможно, теперь это уже не играет роли, – продолжил он, не услышав моей реплики. – Чилтейцы стремятся дойти до столицы, прежде чем начнутся дожди. Нет причин считать, что они вдруг замедлят темп. Они могут ударить уже завтра. Или даже ночью. В любом случае мы должны быть готовы.
Я скакала во главе своей армии. Гордо встретилась лицом к лицу с врагом. Я сделала все, что сделал бы Кин, и все же оказалась на краю гибели. Если падет Мейлян, падет и империя, разделенная чилтейскими захватчиками на восток, запад и еще не покоренные земли к югу от реки Цыцы.
– Ворота заперты, – сказал Мансин своим обычным низким голосом с хрипотцой. – Городская стража складывает камни, стрелы и бочки с маслом у стен. Если прибудет Бахайн, мы можем выехать из города и дать бой, но…
Он не договорил, и снова воцарилась тишина. Министр Гадокой до сих пор хранил молчание, но все могли прочитать его опасения по лицу.
Когда две служанки надевали мне через голову кирасу, оба министра посторонились. Кираса принадлежала императору Кину, и хотя не подходила мне идеально, понадобилось совсем немного изменений, чтобы сделать ее пригодной для меня. Я никогда не думала, что обрадуюсь своему росту и широким плечам, уж слишком часто чувствовала себя крепким дубом в саду изящных ив и лилий. Из нас двоих Танака всегда был более грациозным и стройным.
Я все пережила бы, будь он сейчас рядом. Даже с двумя преданными министрами, которые так в меня верили, я никогда не чувствовала себя более одинокой.
– Есть какие-нибудь новости о матушке?
– Нет, ваше величество, – виноватым тоном ответил Гадокой. – Никаких. Только никудышный стратег стал бы ее убивать, так что… еще есть надежда.
Надежда на то, что ее предъявят мне в обмен на капитуляцию. И если это случится… Я знала, как должна поступить, только не была уверена, что смогу.
Снова затянули завязки, опять не слишком нежно, но я крепко стояла на ногах, пока служанки связывали и затягивали.
– Вы уверены, что хотите сражаться, ваше величество? – спросил Гадокой, скользнув взглядом по отделенной драконьей голове на подставке – боевой маске императора Кина. Мне пришлось постараться изо всех сил, чтобы не вырвать ее из рук оружейников, когда ее принесли в первый раз, а теперь я старалась изо всех сил ответить уважительно.
– Тридцать лет народом Кисии правил человек, который лично сражался с чилтейцами, – сказала я, сжав пальцы в кулаки. – И с горными племенами, и с мятежниками. Возможно, поначалу его назвали солдатом-императором в насмешку, но именно за это его и любили. Есть другие донесения?
Гадокой откашлялся.
– Пока ни слова от принца Дзая и его батальонов, хотя наш гонец точно до него добрался.
– Он еще может прибыть вовремя, – сказала я, хотя не верила собственным словам. – Что с укреплениями?
– Северные ворота прямо сейчас укрепляют, хотя новый командир городского гарнизона сказал, что ему нужно больше времени, больше людей и больше дерева.
– Передайте ему, что он получит больше людей и больше древесины, но времени больше нет. Если не найдете других работников, пошлите ему дворцовых гвардейцев. И по приказу императрицы все склады должны открыть двери для командующего Рокоро.
– Слушаюсь, ваше величество, – он снова откашлялся. – Канцлер Горо сообщил, что во дворце достаточно запасов, чтобы продержаться всю зиму, если расходовать их экономно, но последняя проверка городских амбаров показала, что там не все так гладко. Мы протянем, потеряв какую-то часть самых бедных и слабых.
– Если мы переживем эту ночь, еще будет время обдумать распределение запасов, министр, – ответила я. – А это кажется маловероятным, учитывая, как дерутся левантийцы и с какой легкостью пал Кой.
Он поморщился, но кивнул.
– Наша судьба в руках богов.
Мансин тоже откашлялся.
– Есть еще… императорские погреба. Они выходят к Симаю, но если чилтейцы оттуда ушли…
– Если вы предлагаете мне бросить людей на произвол судьбы, – огрызнулась я, повернувшись к нему, – то лучше приберегите эти гнусные слова для кого-нибудь еще. Я не покинула бы Рисян без боя и не покину столицу. Я императрица Кисии и буду сражаться за свою страну, как сражался бы мой отец… как сражались бы оба моих отца.
Ни один из министров не осмелились встретиться с моим яростным взглядом, но оба кивнули.
– Да, ваше величество.
Служанки отступили, и императорский оружейник обошел меня со всех сторон, оценивая завязки, пряжки и кирасу. Я опустила плечи. Доспехи были тяжелыми, но не настолько, как выглядели, – не настолько, как вес империи, которую я взвалила на плечи. Оружейник потянул там и сям и кивнул.
– Вы готовы, ваше величество, – сказал он. – Хотя предлагаю к следующему разу чуть-чуть укоротить нагрудник. Это облегчит движения бедрами.
– Займитесь этим.
– Слушаюсь, ваше величество.
Я сняла с подставки маску дракона и провела пальцами по лаку и мягкой изношенной коже, к которой прижималось лицо Кина, потея и кровоточа ради империи. Старый мерзавец все разрушил, но я не могла забыть, что при его правлении Кисия сохраняла единство. Люди были сыты, трон под защитой, император все это выстрадал.
– Мой меч, – протянула руку я.
Министр Мансин взял с подставки меч и с поклоном отдал мне. Затем настал черед отцовского лука. Почерневший Хацукой. Он легко скользнул в налучье за спиной, рядом со стрелами, которые он посылал в глаза и глотки, ускоряя смерть врагов. Его присутствие было таким осязаемым.
Равнины и город накрывала темнота, но вместо моря огней, которое должно было бы раскинуться передо мной, Мейлян превратился в собственную тень – масло стало слишком ценным, чтобы жечь его лишь ради освещения.
И снова министр Гадокой откашлялся, будь он проклят.
– Вы уверены, что это мудрое решение, ваше величество? Было бы куда безопаснее остаться здесь. Дворец…
– Я не буду прятаться. Народу нужен воин, значит, я буду воительницей. Генерал Китадо готов?
Гадокой поклонился.
– Да, ваше величество. Он ждет снаружи с десятком гвардейцев.
– Хорошо. Тогда пора.
– И… еще кое-что, ваше величество. – На этот раз Гадокой не стал кашлять, только покосился на Мансина и сжал губы в мрачную ниточку. – Вопрос о престолонаследии.
– О престолонаследии?
Он сконфуженно раскинул руки.
– Кто унаследует трон, если вы погибнете в сражении? Желаю императрице Мико царствовать вечно!
Я не собиралась умирать, но и Танака умирать не планировал. Как и Кин. Смерть не дожидается, пока человек будет готов.
– Конечно, есть принц Дзай. Хотя он еще несовершеннолетний, и ему понадобится регент, способный править Кисией в военное время.
– Никаких регентов. Кисии нужен воин, который объединит народ ради общей победы над чилтейцами. – Я повернулась к Мансину: – Вообще-то, вы лучшая кандидатура, ваше превосходительство.
– Я?
Он явно был потрясен.
– Да, вы. Ваша дочь была невестой принца Танаки и могла бы стать императрицей, если бы не трагедия, которая всех нас подкосила. Это всем известно. Вы глава семьи, которая правит страной вместе с нами со времен мятежа. Вы командуете армией. Ваши земли на севере, но вы остались на своем посту, а не покинули его ради защиты собственных владений. Вы преданный подданный империи, а Кисия нуждается именно в этом, министр. Велите писцам изготовить декрет, я его подпишу, а министр Гадокой засвидетельствует.
– Если… если вы уверены, ваше величество. Но я совсем не бог.
– Как не были богами Ц’ай и Отако. Боги рождаются в глазах людей, а не из женской утробы.
Оба министра поклонились, и мое сердце наполнилось гордостью за то, что я сделала нечто важное для Кисии, в чем не буду сомневаться ни единого мгновения, пока жива. Я совершила слишком много ошибок, и до сих пор они только накапливались.
Когда с этим было покончено, я присоединилась к генералу Китадо и гвардейцам на верхней площадке огромного дворцового шпиля.
– На равнине что-то движется, ваше величество, – сказал генерал вместо приветствия. – Командующий Рокоро выставляет солдат на северной стене.
– А на юге пусто?
– Пусто, ваше величество, но в каждой башне стоят дозорные. Если оттуда кто-то появится, мы это увидим.
– Хорошо.
Я опустила кожаную маску на лицо, она была уже теплой от моих рук. Маска не защитит меня от топора или меча, но она превращала меня из играющей в войну девушки в Дракона-императора, который нужен людям. Через эти глазные щели мне предстоит командовать уже вторым сражением, и свирепая маска скрывала мой страх.
– Поехали, – сказала я.
Мы проскакали по ночному городу, погруженному в такой же страх, мимо домов с заколоченными окнами и людей, собравшихся помолиться в темноте. Впереди ехали факельщик и гвардеец со знаменем моей матери – драконом Ц’ая на алом фоне, преследующим щуку.
Я не сводила глаз с пламени перед собой и не видела тех, кто наблюдал за нами со стороны, но держалась в седле гордо, с прямой спиной, излучая уверенность, чтобы укрепить их надежды.
На площади перед северными воротами собрались солдаты городского гарнизона, они не встали в строй, а просто сидели и болтали, пили и смеялись, пытаясь ослабить напряженное ожидание. Мы остановились в центре их кружка, и как открывающийся солнцу цветок, они встали, поклонились и выкрикнули в ночное небо:
– Да здравствует императрица Мико!
Командующий Рокоро, заменивший ненадежного командующего Бо, спустился по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
– Ваше величество.
– Я пришла сюда, чтобы ждать врагов вместе с моим народом, – сказала я как можно громче, чтобы маска не приглушила голос. – Сражаться вместе с моим народом. Умереть вместе с моим народом.
Ближайшие к нам солдаты встретили эти слова одобрительным гулом, и я порадовалась тому, что маска не позволила услышать дрожь в моем голосе.
– Это честь для нас, ваше величество, – сказал Рокоро.
– Кого-нибудь заметили?
– Наш самый зоркий караульный считает, что видел, как они пересекают равнину, – ответил Рокоро. – Но без луны невозможно сказать наверняка. Скоро мы увидим, прав ли он.
– А если прав?
– Они будут здесь на рассвете.
Мое сердце внутри золотой оболочки заколотилось в панике, дыхание под маской участилось.
– Покажите.
– Конечно, ваше величество.
На городских стенах ждали другие гвардейцы, вместе с солдатами из резервного батальона и большой толпой простых горожан. Некоторые пришли с собственными луками или разным оружием для рукопашной, а не имевшие опыта сидели рядом с ведрами, полными камней.
Пока я шла по северной стене с командующим Рокоро, защитники города вставали и кланялись, бормоча «Да здравствует императрица». Некоторые становились на колени, поднимая руки в мольбе, и хотя я благословляла их, как делал когда-то Кин, но точно знала – я не бог.
Я благословляла солдат, ожидающих во дворе и на прилегающих улицах, а Рокоро шел следом, и, когда больше никого не осталось, я вернулась на стену. Не в силах стоять на месте, я пошла к следующей башне. Гвардейцы генерала Китадо остались в надвратной башне, но он присоединился ко мне, освещая путь факелом. Если бы все пошло по-другому, сейчас бы рядом со мной был генерал Рёдзи. Эти двое были полной противоположностью. Китадо был лишен увядающей привлекательности Рёдзи и его шарма. Он был высок, широк в плечах и резок, и, хотя часто одарял окружающих улыбкой, она была не из тех, которые вызывают ответные.
Мы молча шли от башни к башне во влажной и душной ночи. Под доспехами собирался пот, и кожаный подлатник намок, но лишь когда мы были совершенно одни, я сняла маску, чтобы охладить пылающие щеки.
Однажды я уже стояла на стенах Мейляна. В темноте за ними лежали дома и фермы, постоялые дворы и храмы, теснящиеся в деревнях и у изгибающихся дорог. Жизнь растекалась от городских стен, как сочащаяся из старой бочки вода. Но так было не всегда. Когда-то Мейлян стоял на южном берегу Цыцы в одиночестве, однако сотню лет назад император Цубаса построил в Мейляне дворец, и сюда начали приходить люди.
– На редкость неудачное место для города, – сказала я, больше себе, чем Китадо. – Интересно, почему Цубаса выбрал его?
– Говорят, когда-то здесь стояли пять каменных мегалитов, ваше величество, высокие каменные обелиски, похожие на ладонь бога, защищающую всех, кто разбивал лагерь на этом лугу.
– Серьезно?
Как всегда с кривоватой улыбкой, он пожал плечами.
– Так говорится в легендах.
– Я никогда их не слышала.
– Наверное, принцессам не рассказывают такие истории, ваше величество.
– Так просветите же меня. Что с ними случилось?
Генерал Китадо остановился рядом со мной и уставился на темную равнину.
– Говорят, когда боги подарили первому императору Отако Алый трон, каменные пальцы рассыпались, потому что в них больше не было нужды. У Кисии появился новый защитник.
История, которую не рассказывали принцессе из семьи Ц’ай.
– И город построили из этих камней?
– Так говорят, ваше величество, но, конечно, это всего лишь легенда.
Я усмехнулась.
– Это более веская причина, чем все остальные, которые приходят в голову. Здесь нет ничего ценного, нет оборонительных рубежей. Кой защи… был защищен изгибом хребта Куро. Симай находится за рекой. А в Мейлян все приходится доставлять на телегах или пешком.
– Включая наших врагов, ваше величество.
– Да, но для них перед городом лежит открытая местность, где можно удобно расположиться, если они решат начать осаду.
Генерал Китадо покачал головой.
– Вряд ли они осадят город, ваше величество. Чилтейцы не в восторге от наших дождей. Им придется постараться, чтобы солдаты не взбунтовались в затопленном лагере, среди вони вытекающих нужников… Прошу прощения за откровенность, ваше величество.
– Я приветствую такую откровенность, генерал, – сказала я и пошла дальше. – Теперь, когда я стала императрицей, мне рассказывают больше, но все равно недостаточно.
К тому времени, как мы совершили полный круг, восточный горизонт окрасился первым румянцем рассвета. Но по мере того как предрассветные лучи крались по земле, они очерчивали на севере равнины темное пятно – там, слишком далеко для любой стрелы, стояла чилтейская армия.
Защитники на стенах Мейляна были уже на ногах, показывали, вглядывались и щурили сонные глаза, готовя оружие. Мимо них ходили командиры, раздавая приказы. Из двора внизу доносились крики. По городу раскатился звон гонга.
У нас был план. Мейлян и прежде отражал нападения, когда был моложе и сильнее, но какова бы ни была численность войск, наша тактика будет зависеть от того, с чем они пришли к нашим воротам. В царящей вокруг неразберихе я выискивала в растекающемся мрачном пятне осадные орудия. Перед армией было полдюжины катапульт, и половина из них с нарисованным драконом Ц’ая. По флангам то тут, то там виднелись лестницы, а в центре огромным зверем возвышался таран. Все это меня тревожило, но смотрела я на левантийцев.
– Наверное, наемники обошлись им в целое состояние, – сказала я, когда ко мне присоединился министр Мансин, тоже надевший доспехи. – Видимо, не стоит надеяться, что у них закончатся деньги и левантийцы взбунтуются?
– Так же бесполезно, как надеяться на спасительные дожди, ваше величество, – отозвался он. – Если мы не увидим на горизонте батальоны Бахайна или Дзая, то будем сражаться против них в одиночку, а я лучше бы встретился в битве с десятком чилтейцев, чем с одним левантийцем.
Я была с ним согласна. Эти высоченные чудовища вселяли в мое сердце страх, уж слишком легко они перерезали глотки и выпускали кишки, а потом скакали дальше, даже не оглянувшись.
– Я бы пренебрег своим долгом, не попытавшись еще раз уговорить вас вернуться под защиту дворца, ваше величество, – сказал Мансин, и утренний свет позолотил пряжки его доспехов. – Нет гарантии, что генерал Китадо и его гвардейцы смогут уберечь вас здесь.
– Нет гарантии, что я буду в безопасности и во дворце.
Мы молча наблюдали, как равнины заливает свет, пока не осталось ни одной тени, где мог бы укрыться враг.
– Тысяч шесть? – предположил генерал Китадо. – Трудно сказать наверняка, но вряд ли меньше.
Я снова вгляделась в армию врага. В Рисяне легат Андрус показал желание устроить переговоры, но сейчас никто не поднял белый флаг. Никто не выехал в одиночестве к воротам. Они просто молча стояли, и город накрыло покрывало страха. Наши лучники были наготове, вытащив стрелы, но не приложив к тетиве. Рядом какой-то человек взвешивал в грязной ладони камень из ведра.
– Чего они ждут? – спросила я, дернув Мансина за рукав.
– Ничего, ваше величество, – ответил он. – Просто хотят, чтобы мы занервничали, задумавшись об этом.
Он прошелся вдоль стены, повторяя хриплые слова защитникам. Стоящий рядом со мной генерал Китадо положил ладонь на рукоять меча. Он не взял ни лука, ни копья, потому что его единственной задачей было охранять меня.
Мой взгляд привлекло какое-то движение в армии на равнине, рядом с катапультами. Солдаты рядом со мной переминались с ноги на ногу. Генерал Китадо напрягся, и, пока катапульты готовились к выстрелу, впереди от общей массы отделилась фигура, крохотная, похожая на муравья. Но даже с такого расстояния трудно было не узнать простую рясу чилтейского священника.
– Снова иеромонах?
– Нет, ваше величество, – ответил генерал Китадо. – Говорят, чилтейскую армию возглавляет доминус Лео Виллиус. И его нельзя убить, потому что его защищает сам Бог.
Бог и целый отряд левантийцев. Это и был тот человек в сером на холме в Рисяне.
– Это не может быть Лео Виллиус. Его же убил Танака.
– Говорят, его оживил Бог, ради единственного предназначения.
– Кто говорит? – напустилась на него я.
Китадо пожал плечами.
– Я слышал это в основном от солдат, ваше величество. И так говорят все. Крестьяне, возницы, путники. Женщины, которые зарабатывают, следуя за армиями.
– Мне это кажется полной чушью.
– Мне тоже, ваше величество, но как иначе мертвец смог снова подняться на ноги?
Ответа у меня не было. Доминус Лео Виллиус, предназначавшийся мне в мужья, убитый Танакой и из-за которого убили Танаку, стоял перед городом без оружия в руках. Он не нуждался в оружии. Его оружием была вся армия.
Выстрелили катапульты.
– Готовьсь! – проревел Мансин.
Я не сводила глаз с первого взметнувшегося камня. Он кувыркнулся в воздухе и врезался в надвратную башню, так что стена под моими ногами задрожала. Другой ударился о стену, за ним последовал еще один, и стена завибрировала до самого основания. Трудно найти много таких огромных камней, но от этого не стало легче, когда четвертый камень обрушился на надвратную башню сверху и унес с собой вопящих солдат.
Под градом камней генерал Китадо увлек меня вниз. Он дергался, принимая на себя осколки кирпичей. Его вес мог бы вышибить из моих легких весь воздух, если бы не кираса. Он скатился с меня, рассыпавшись в ненужных извинениях, голова у меня кружилась, вокруг кричали люди. Пожар осветил небо. Китадо потащил меня под прикрытие разбитой надвратной башни, и тут в стену врезался огненный шар, смяв еще больше солдат, а потом покатился в город, по-прежнему плюясь огнем.
Предводитель чилтейцев шел дальше, оставив позади островки всадников-левантийцев.
– Лучники, готовьсь!
Команда Мансина прорезала панику, и я вытащила Хацукой и стрелу. Рёдзи сказал, что все зло моего отца передалось луку, но если кто и мог победить чилтейцев, так это Катаси Отако.
– Не стрелять!
Они были еще слишком далеко, но первые ряды надвигающегося полчища и рабы со штурмовыми лестницами были почти в пределах досягаемости.
– Цельсь!
Хацукой со стрелой у тетивы изголодался по смерти, и каждый миг промедления был невыносим.
– Пли!
Я выпустила стрелу и, прежде чем она достигла цели, вытащила новую, добавив ее вслед. В точности как на утренних тренировках, когда мы с Танакой состязались, кто выпустит больше стрел за отведенное генералом Рёдзи время. Теперь мишенями были люди, и не было никаких установленных рамок.
О башню стукнулась первая штурмовая лестница, и через пару мгновений чилтейские рабы без доспехов перевалили через парапет. Первых тут же изрубили и сбросили на головы их товарищей. Один успел проткнуть лучника, прежде чем клинок меж ребер отправил его на вечный суд, но за первым успехом лавиной последовали другие. Их снова перебили. Один увидел меня и бросился в атаку. Убить императрицу. Возможно, этим он заработал бы свободу.
Генерал Китадо рубанул ему по ногам. А потом проткнул шею, так что острие меча вышло из затылка, и все было кончено, но появились другие. Новые рабы, новые солдаты, новые огненные шары из пылающей смолы и соломы. Новые крики. Новые вопли. Новые смерти. Я стояла за спиной Китадо с натянутым луком и разделывалась с врагами, прорывающимися сквозь нашу оборону.
Они были уже во дворе.
Левантийцы на поле по-прежнему не сдвинулись с места.
– Назад!
Раздался грохот, стена под моими ногами затряслась.
– Нет! Стойте!
От второго раската вздрогнул весь мир.
– Рокоро, готовьте людей! – прокричал Мансин. – Это таран! Несите масло!
Меня снова сотряс чудовищный грохот от ударов тарана по воротам, и новые солдаты и рабы вскарабкались по штурмовым лестницам, как водный поток, хлынувший к небесам.
А левантийцы по-прежнему ждали.
– Нужно выбираться отсюда, ваше величество! – прокричал сквозь гам генерал Китадо.
Его лицо и руки были в брызгах крови.
– Я же говорила, я не…
– Я помню, что вы говорили, ваше величество, но если не уйдем сейчас, я не гарантирую вашу безопасность. Я готов умереть, защищая вас, но, возможно, никого уже не останется, чтобы занять мое место.
От собравшихся вокруг меня гвардейцев осталось всего трое, когда воздух прорезал кошмарный треск ломающейся древесины. И тогда левантийцы на равнине тронулись и поскакали к воротам.
Рядом со мной появился министр Мансин, из раны на его руке сочилась кровь.
– Сюда, ваше величество, – сказал он. – Следуйте за мной.
Он уверенно направился по лестнице вниз, в город. Путь был усеян мертвыми и умирающими, отрезанными конечностями и клочьями догорающей соломы. Камни под нашими ногами дрожали от каждого удара тарана, и мне пришлось держаться за стену.
Внизу, на площади, солдаты укрепляли ворота деревом, щитами и даже собственными телами – всем, что могли найти в отчаянном желании не впустить чилтейцев внутрь.
Я обменялась парой слов с командующим Рокоро, и Мансин повел нас дальше. Мне хотелось его остановить и спросить, куда мы идем, но слишком много глаз увидели бы мою нерешительность. Мне приходилось идти уверенно, с луком в руке, а внутреннюю сторону маски увлажняло горячее дыхание.
Генерал Китадо и трое гвардейцев шли следом, и так гуськом мы пробрались дальше по улицам, оставив шум сражения позади, хотя он все равно очень скоро бы нас настиг. Как только откроются ворота, левантийцы хлынут в город несущим смерть потоком. Я надеялась продержаться хотя бы этот день. А лучше два. И возможно, только возможно, каким-то чудом появился бы Дзай или Бахайн. Надежда бывает кошмаром.
Когда мы покинули северную часть города, улицы опустели, и я поравнялась с Мансином. Он обматывал кушаком порез на руке.
– Куда мы идем? – спросила я, когда мы зачем-то направились в квартал прядильщиков шелка. Из окон на нас смотрели испуганные лица. – Мы не должны покидать сражение. Ворота с минуты на минуту рухнут.
– Именно поэтому вы и должны следовать за мной.
Я остановилась посреди улицы.
– Я же сказала, что не…
За моей спиной открылась дверь, и оттуда вышла семья, бормоча молитвы. Даже самый маленький ребенок поклонился, прижавшись личиком к грязной мостовой. За ними появилась другая семья, а потом третья, и вот уже передо мной стояла кучка ткачей с рулонами самых изысканных шелков в дрожащих руках.
– Видите? – прошептал Мансин мне в ухо. – Вот почему вы должны пойти со мной. Вот почему должны меня послушать. Императрица всегда будет человеком, которому они поклоняются. За которым следуют и верят. Город уже потерян. Он должен сдаться, это…
– Нет!
– Ваше величество. – Он стал говорить еще тише. Люди затянули песнопения, толпа вокруг нас все увеличивалась. – Вы должны ко мне прислушаться. Если мы не сдадимся, эти люди погибнут. Все сгорит, нам больше не за что будет сражаться. А если сдать город, его еще можно будет отбить. Разделенную империю можно отстроить заново. Но только если людям есть за кого сражаться. И если есть тот, кто их поведет. Теперь этот человек – вы, ваше величество. Именно вы взяли на себя эту роль. Я помогал вам захватить трон не ради собственной выгоды, а увидев в вас то, во что стоит верить. Вы последняя Отако. Вы самая сильная из Ц’аев. Вы – надежда Кисии, и я не могу позволить вам умереть здесь и увлечь за собой империю.
Из домов и храмов на улице выходили все новые люди, многие несли дары, и все кланялись. Слова Мансина тронули меня за живое. Все во мне восставало против этого, хотя я знала, что это правда. Мне хотелось быть их богиней. Хотелось сражаться за них. Когда-то я мечтала править вместе с Танакой, мечтала о чем-то грандиозном, но смутном, как мы двое будем сидеть во дворце, избавленные от мелочной ненависти родителей, свободные, сильные и победоносные. Я никогда не представляла себе ничего подобного.
Я подняла маску.
– Благословляю вас и ваши семьи, – сказала я.
– Нам пора, – шепнул мне Мансин.
Он был прав, но мое сердце разрывалось. Я не смогла уберечь Танаку, и его голова покатилась по полу. Не смогла остановить левантийцев у Рисяна. А теперь не смогу остановить таран, ломающий городские ворота. Судьба отказалась мне покориться.
– Что бы ни произошло, – продолжила я, и мой голос дрогнул, – какие бы трудности и лишения вас ни ждали, примите их стойко. Что бы с нами ни сделали, мы снова возродимся, только сильнее, свирепее, мудрее, и боги будут на нашей стороне. Скажите всем, что бы они ни услышали, вас не покинули, не бросили в лапы врагу. Мы не позволим им победить. Отако – защитники этой земли, и я буду бороться за вас до последнего вздоха.
– Да здравствует императрица Мико! – подхватили они, по-прежнему касаясь лбами мостовой, и я задумалась, поняли ли они мою речь. Я надеялась, что достаточно много, но и страшилась этого.
Министр Мансин с мрачным видом поторопил меня, и я отвернулась от коленопреклоненных людей, их дары остались лежать под освещенными пожаром небесами.
Я не узнала улицу, по которой он меня вел. В центре площади стояла старая магнолия, накрывая все своей тенью, с нижних ветвей свисали записки и амулеты. Мансин не взглянул на магнолию, проходя под ее сенью, но оглянулся, проверив, следуем ли мы за ним, когда направился к единственной калитке.
– Быстрее, пока нас не заметили, – поторопил он.
Конюшенный двор за калиткой был пуст, как и улицы, все дома вокруг давно покинуты.
– Что это за место? – спросила я, оглядывая обветшалые строения.
– Много лет назад тут была частная усадьба, – сказал Мансин. – Но здесь давно никто не живет. Быстрее, ваше величество. У нас мало времени.
Я последовала за ним в здание, на вид ничем не отличающееся от соседних. Контраст света и темноты на миг меня ослепил, и я постояла в дверном проеме, щурясь на фигуру Мансина в сумраке. Он опустился на колени и шарил по земле, что-то искал.
– Ага. Отлично. – Он поднял камень и бросил его через плечо. – Туннель здесь.
– В смысле, императорские погреба? Проход в Симай? А разве он начинается не в…
– Нет. Это часть катакомб, которые когда-то вели под рекой Цыцы, давно забытых, пока ваш отец не обнаружил их и не расчистил, чтобы проникнуть в Мейлян во время своего мятежа. Император Кин счел их слишком полезными и слишком опасными и не стал соединять с другими, а вместо этого замаскировал мусором.
– Вы хотите, чтобы я…
– Ваше величество, – он встал. – Если вас захватят, то убьют, но сначала будут пытать и издеваться. Это не политические маневры. Это завоевание. Лучшее, на что вы можете надеяться, – что вас насильно выдадут замуж, чтобы кисианцы не сплотились вокруг вас. А худшее… Вам нужно уходить. Сейчас же. Прежде чем они начали вас искать.
– Я хочу хотя бы попытаться…
– Вы императрица в золотых доспехах, ваше величество, вас нетрудно найти, и можете быть уверены – каждый солдат получил приказ захватить вас живой. Если ворота еще держатся, то скоро падут.
Вдалеке послышались крики. Мансин указал на кучу мусора.
– Копайте, – велел он гвардейцам. – И побыстрее. – Он схватил генерала Китадо за руку. – Ваш долг – охранять ее величество, генерал. Вы пойдете с ней один. Пара путешественников вызовет меньше подозрений и может двигаться быстрее. Отведите ее на юг, лучше в Сян, если получится.
– Да, ваше превосходительство.
Я переводила взгляд с одного на другого, растроганная их преданностью. Столько лет я вглядывалась в каждую тень и боялась каждого шага, но эти люди были здесь не потому, что им пришлось, а потому, что верили в меня и готовы были за меня сражаться.
– Дайте мне ваши доспехи, ваше величество.
Готовы были умереть за меня.
– Нет.
– Да. – Мансин протянул руку. – Они ищут императрицу в золотых доспехах и с маской дракона, а не девушку, которая прячется на конюшне. Если вы останетесь в доспехах, то обречены, но если их надену я, то смогу вернуться на поле боя и выиграть время. Они не объявят на вас охоту, пока верят, что вы сражаетесь.
– Когда они вас схватят, то убьют.
Я задыхалась от слез, потому что знала – с ним поступят куда хуже. Все, что, как он говорил, они сделали бы со мной, он испытает на себе.
– Они убьют меня, что бы я ни надел, ваше величество. Я же министр Левой руки. Я командую батальонами императорской армии. Как и вы, я слишком опасен, чтобы оставлять меня в живых. Но, в отличие от вас, мне легко можно найти замену.
Сумрачное помещение наполнилось стуком камней – гвардейцы расчищали проход, камень за камнем. Я еще больше возненавидела Мансина за то, что он прав. Я не могу его подвести, не могу отказаться от его благородного жеста. С тяжестью на душе я сняла маску.
– Ни у одной императрицы не было более преданного слуги, а у Кисии не было лучшего министра, – сказала я, протягивая ему маску. – Да хранят вас боги и приведут вас обратно ко мне в такие трудные времена.
С маской в руке он поклонился.
– Для меня не будет большей чести, чем служить вам, ваше величество. По правде говоря, вы меня растрогали.
Я засмеялась, потому что со слезами было бы тяжелей его отпустить. Он помог мне снять императорские доспехи. Он был шире меня и Кина, но с помощью завязок мы справились, и на первый взгляд он мог бы сойти за меня.
Мы еще раз все проверили и решили, что он готов. Мансин снова поклонился.
– Да пребудет с вами удача, ваше величество. Когда придет время, вы победите всех врагов.
Я поклонилась в ответ. По положению я не должна была ему кланяться, но он заслужил это своим поступком. Когда я выпрямилась, он уже ушел, напоследок я заметила только блеск золота на солнце.
Оставшись в одном кожаном подлатнике, я опустилась на колени рядом с четырьмя гвардейцами и стала копать. Снаружи гремело сражение, крики и топот ног приближались. Загрохотали копыта, а мы все копали, камень за камнем. Кричали люди. Плакали дети. В нос ударяла вонь пота, дыма и смерти, а мы все копали. Я слышала, как умирает мой народ, слышала его боль, и хотя мои руки и колени кровоточили от острых камней, это было ничто по сравнению с болью моего народа. Разгребая грязь и мусор, мы копали, пока не почувствовали дуновение слабого затхлого ветерка сквозь маленькое отверстие. В дыру посыпались камни, исчезая где-то внизу.
Когда отверстие стало достаточно широким, я протиснулась в него, обдирая о камни руки и щеки. Я упала в туннель, ударившись о камни плечами, и оказалась под городом. Генерал Китадо молча последовал за мной, и мы вместе побежали в темноту.
Щепки брызнули из ворот, будто кровь из раны. Вскоре начали появляться дыры, которые солдаты по другую сторону пытались заделывать, но рабы опять отводили таран назад, и появлялись новые. Ворота сотрясались, едва не слетая с петель, и только время стояло между нами и Мейляном.
Мне следовало бы радоваться. Оставалось только доставить Лео в тронный зал, и мы будем свободны, но на этом пути лежало слишком много смертей.
Впереди Гидеон неподвижно сидел перед левантийцами, его лошадь и ухом не вела от запаха крови и дыма. Катапульты вокруг прекратили стрелять, но Дзиньзо все еще беспокойно вскидывал голову. Чудо, что он вообще вышел из битвы при Рисяне живым.
– Держитесь рядом, – сказал Лео, и слова ударили не хуже тарана. По обеим сторонам от нас чилтейские пехотинцы муравьями карабкались по стенам. – Пусть дерутся другие.
– Да, ваша светлость.
Я старался не думать обо всех, кого мы потеряли, чтобы сюда добраться.
Наконец измученное дерево раскололось под непрерывным натиском тарана, и ворота пали под скрежет вывернутых петель. Солдаты устремились в проем, впереди кавалерия легата Андруса, за ним Гидеон и его Первые Клинки, а дальше теснились остальные. Глаза Лео сверкали, цель была близка, но он не толкался и не кричал, только медленно вел свою лошадь вперед. Я следовал за ним, и чилтейская армия расступалась вокруг него, как вода вокруг камня.
Когда мы наконец прошли через ворота, в лицо ударила вонь крови и дыма. Я держался коленями, когда копыта Дзиньзо скользили на внутренностях и телах, валявшихся на площади, откуда чилтейцы и левантийцы устремлялись в разные стороны, убивая всех, кого видели. На таких узких улочках спастись было невозможно.
– Вперед, – сказал Лео.
Он не взял оружия, хотя враги были повсюду. Я умолял его надеть доспехи, но он лишь улыбнулся и покачал головой. Божьему человеку не нужна другая защита, кроме божьего благословения, сказал он. Надеть доспехи означало отвергнуть эту защиту, так же как носить украшения означало ставить себя выше бога.
Я с обнаженной саблей держался рядом, высматривая опасность на забитых людьми улицах. Лео можно было сшибить с лошади и метко брошенным камнем. Часть моих Клинков скакала впереди, остальные – позади, но всех больше интересовала бойня вокруг, чем человек, которого они должны были защищать. Легат Андрус, за которым мы ехали, оставлял за собой след смерти. Солдаты и горожане, мужчины и женщины, дети, лошади – ни для кого не делалось исключения. Лео как будто не видел ничего, кроме своей далекой цели, и поторапливал лошадь, пробираясь сквозь лабиринт улочек.
Мейлян отличался от всех городов, что я видел раньше. Он выглядел старым, почитаемым, запутанным. Я не мог найти нужных слов, чтобы описать его. У меня не было причин волноваться о его судьбе, но почему-то печаль при виде обожженных стен и сорванных флагов просто ошеломляла. Она стала еще сильнее на площади перед великолепным дворцом, как будто я шел по могилам богов.
К нам ехал Сетт.
– Рах, что ты тут делаешь? – крикнул он, не дожидаясь, пока окажется ближе.
Площадь была странно тихой, бойня шла где-то вдалеке и уже затихала.
– Защищаю его светлость.
Мне не понравился мрачный вид Сетта. Я поискал среди собравшихся Клинков Гидеона, но, хотя Первые Клинки Торинов были здесь, он отсутствовал. Здесь были и Клинки Дишивы, и многие другие, левантийцы собрались вместе, хотя сражение еще бушевало.
– Где Гидеон?
– С легатом, – ответил он коротко и резко. – Ты должен оставаться здесь, пока опасность не минует.
– Я следую за его светлостью.
Взгляд Сетта метнулся к Лео, но священник не обратил на него внимания, а все так же неспешно поехал к воротам дворца. Они были открыты, одна створка висела криво, вторая лежала на земле, будто расписная половая доска.
– Рах, – предупреждающе произнес Сетт, но я проехал мимо него.
Его голос был голосом моего гурта, моего кодекса чести, голосом старшего, более близкого к богам, чем я, но я последовал за Лео к воротам дворца, поскольку Лео был нашей дорогой домой. Должен быть. Я зашел слишком далеко и поставил на кон слишком много, чтобы сейчас свернуть с пути.
– Оставь здесь всех, кроме дюжины Клинков, – сказал Лео, медленно проезжая через ворота. – Не думаю, что внутри нас ждут неприятности. Все неприятности, похоже, мертвы.
– Как пожелаете, – ответил я и повернулся к Йитти.
Мы не разговаривали с битвы при Рисяне, и, по всей видимости, он и сейчас не хотел говорить, просто велел двенадцати всадникам спешиться и последовать за нами внутрь, а остальным оставаться на месте. Не последовало ни жалоб, ни обсуждений – похоже, громада дворца давила на всех.
Внутри это чувство стало еще отчетливее.
За воротами оказался пустой внутренний двор перед главным зданием, только несколько Клинков охраняли левантийских лошадей. Кивнув им, мы последовали по тропе разрушений внутрь.
Нас встретил клубок тихих коридоров и укромных двориков, от прохладного воздуха кожа покрылась мурашками, несмотря на жаркий день. В любое другое время дворец мог бы показаться лабиринтом, возможно, его так и построили, но Лео знал дорогу.
Впереди нас прошла смерть. Повсюду валялись тела, большинство походили на слуг, но были и гвардейцы, и даже женщина в тонких шелках, перегнувшаяся назад через каменную скамью, ее волосы и кровь струились в декоративный водоем.
Лео не обращал ни на что внимания, только ускорил шаг, когда мы вышли из лабиринта в тепло большого сада. Со стороны города дворец казался единым целым, но в реальности их оказалось два. Внешнее кольцо будто второй стеной защищало внутреннюю постройку. Шпиль вырастал посреди сада подобно колосу, и множество его крыш походили на крылья, на которых он вот-вот улетит.
– Внутренний дворец Мейляна, – благоговейно произнес Лео, сложив руки, как в молитве.
Я оглянулся на своих Клинков. Впереди шли Йитти и Хими, держа луки наготове. Лица у обоих были обеспокоенные.
– Зачем ты так стремился сюда? – спросил я, прибавляя шаг, чтобы поспеть за Лео.
– Потому что здесь мне следует быть. Скорее всего, потому что все остальные хотят захватить трон и императрицу Мико.
Золотую воительницу, танцевавшую со смертью. Я надеялся, что ее не найдут, и чувствовал себя глупо из-за этого. Она ведь не моя императрица. Не мой гуртовщик. Не моя богиня.
Лео снова ускорил шаг, и я камнем, влекомым быстрым потоком, последовал за ним.
Скрытый от всего мира, внутренний дворец, тем не менее, был богато украшен: деревянные мозаичные панели, росписи, свисающие цепи. К двойным дверям, выбитым валявшейся здесь же толстой балкой, вели широкие низкие ступени.
Круглое пространство за дверями заполняли тела убитых. Умирающих бросили истекать кровью. Один попытался заговорить с нами, но только зря истратил последнее дыхание на людей, которые не могли его понять.
Сверху донесся тяжелый стук, и Лео взобрался по лестнице на площадку, огороженную витой металлической оградой. Там на цепях висели огромные фонари, отбрасывая свет на тоскливые росписи и расшитые мелкими стежками панели. И тела. Распростертые тела, месиво великолепных платьев, алых плащей и шлейфов.
Третья площадка оказалась еще меньше, и от вида с нее у меня закружилась голова. Я никогда раньше не был в таком высоком здании, похожем на горы, окружающие мир. Дальше вели еще ступени. Снова послышался грохот. Я не мог разобрать слов из-за эха, но на четвертой площадке Лео наконец замедлил шаг.
Пространство заполняли левантийцы и чилтейцы, дюжина рабов таранила еще одну пару дверей. Судя по потным спинам, эти громадные резные панели разбить было нелегко. Но они поддавались, лакированные панели трещали от каждого удара, будто раздавленные сапогом черные жуки.
Одна створка упала, и в проем полилась кровь. Нет, не кровь, а кровавый свет, окрашивающий все на своем пути. Чилтейцы ввалились в зал с высокими потолками, Лео держался позади толпы молчаливых захватчиков.
В конце зала стоял алый трон, сделанный из сплетенных конечностей, тянущихся к высокой крыше. На нем гордо восседала золотая фигура. По обеим сторонам от нее угрожающе выставили копья гвардейцы.
Лео остановился на камне в центре пола, а легат Андрус продолжил идти вперед, что-то говоря.
– Он просит ее сдать империю, – прошептал мне Лео. – Говорит, что город пал и ее люди погибнут. Что она больше не может сражаться. Напоминает ей, что мы захватили ее мать в Кое, и уверяет, что они могут воссоединиться. – Лео издал тихий смешок. – Хорошие слова, – произнес он так тихо, что мог слышать только я. – Но, к сожалению для Андруса, императрица Мико слишком умна для него.
– Что ты хочешь ска…
Гидеон вышел на свет, красный оттенок которого будто запятнал его кровью. Я огляделся и увидел у дверей Дишиву. По обеим сторонам зала, никем не замеченные из-за разворачивавшейся перед нами драмы, стояли капитаны Йисс эн’Охт и Лашак э’Намалака.
Легат Андрус подал знак своим солдатам, и они устремились вперед. Два кисианских гвардейца наставили на них копья, но императрица соскочила с помоста и полоснула мечом по шее первого солдата, раздробив кость.
Ее клинок кружился, мастерски сражая рабов и солдат. Один из ее гвардейцев пал. По алому полу разливалась кровь, но Лео не шевелился. Он неподвижно стоял перед надвигавшимся вихрем золотой смерти и вдруг начал смеяться.
Новые чилтейские солдаты бросились в атаку, и не успел я сделать вдох, как еще дюжина лежала на каменном полу – плата за то, чтобы разоружить императрицу. Ударом под колени ее повалили на пол собственного тронного зала.
Легат сорвал с ее лица маску, но из-под нее на него злобно смотрел мужчина средних лет с седеющими висками и красным от напряжения лицом.
С покатившейся по полу маски осыпался лак. Андрус зарычал, схватил мужчину за грудки золотых доспехов и что-то зашипел ему в лицо. Тот не ответил, только смотрел легату прямо в глаза, будто бросая вызов смерти.
Бросив его, легат что-то рявкнул своим солдатам, и человека в золотых доспехах выволокли из зала. Легат продолжил выкрикивать приказы, и Лео снова шепотом переводил их мне.
– Он приказывает найти императрицу Мико. Хочет, чтобы каждый солдат прочесывал город, пока она не найдется, поскольку она никак не могла сбежать. Как видишь, он слегка недоволен.
– Кто этот человек?
– Он отказался говорить, но мысли его выдали. Это лорд Рё Мансин, министр Левой руки и наследник престола. И он знает, где императрица. Так же, как и я.
По моей коже пробежал холодок.
– Что значит «его выдали мысли»?
– Именно то, что я сказал, Рах э’Торин, – он слегка улыбнулся. – Мысли выдают его так же, как любого другого. И они говорят мне, что пора прощаться, друг мой. Спасибо, что проводил меня сюда. Дальше я пойду один.
Велев мне остаться, Лео зашагал к трону. Андрус, одной ногой стоя на помосте, с ухмылкой обернулся и изобразил перед Лео пышный поклон, но его слова сочились насмешкой.
Они оба собирались заявить права на трон? Мой взгляд метался между ними и Гидеоном, уже стоявшим на помосте и оглядывавшим внушительный трон.
Лео поднялся и с довольной улыбкой опустился на Алый трон. Все как один, чилтейцы склонили головы, молитвенно сложив руки.
Гидеон вытащил нож.
– Нет! – Я прыгнул вперед, но чьи-то руки оттащили меня. – Нет! Прошу…
Сталь вошла Лео в затылок. Чилтейцы с воплями устремились вперед, двое упали замертво еще до того, как Гидеон успел вытащить нож из их богоизбранного. Короткая потасовка закончилась тем, что тела наших хозяев легли у ног левантийцев.
Последним пал Андрус, из его горла лилась кровь, когда Дишива пинком отправила его тело катиться по земле.
Йитти и Хими отпустили меня, а Гидеон спихнул Лео с трона, и тот свалился с помоста, будто сломанная кукла.
– Нет, нет! – Я сжал лицо Лео руками. – Ты не можешь умереть. Верните его. Верните!
– Он тебе и правда так дорог? – донеслись с трона спокойные слова.
Сейчас на нем сидел Гидеон, и никто не оспаривал его право. Остались одни левантийцы.
– Он обещал освободить нас. – Злые слезы жгли мне глаза. – Он хотел отпустить моих Клинков домой.
Позади ахнула Хими, но мне некогда было смотреть на нее. Я тряс мертвое тело Лео. Его голова болталась на переломанной шее.
– Вернись. Вернись.
– Значит, ты принял бы свободу от него, но не новый дом от меня? – Слова Гидеона дышали гневом. – После всего, что я для тебя сделал, ты баюкаешь тело вражеского священника?
– Я должен поступать так, как лучше для моих Клинков, и это значит отвести их домой, Гидеон. Домой! – Слезы лились по моим щекам. – Он отпустил бы нас домой.
– Если хочешь свободы, нужно брать ее, как я взял ее для всех нас. С этого момента мы больше не рабы чилтейцев. Мы не рабы корунцев, темпачи или кого угодно, кто хотел бы нас уничтожить. Мы левантийцы, и на крови наших врагов мы создадим собственную империю. Подавайте сигнал. Убейте всех.
Гидеон подался вперед, его лицо исказила ярость, какой я не видел даже в тот вечер, когда бросил ему вызов.
– Ты что думаешь, я в самом деле сражался ради чилтейских завоеваний? Думаешь, я отдал бы за это свою жизнь и жизнь своих сородичей? Они не узнают, откуда пришла смерть. Они попались в силки, о которых даже не подозревали, пока не стало слишком поздно. Простых кисианцев пощадят. Чилтейцев уничтожат. Таков мой приказ, приказ Гидеона, императора левантийской империи.
– Империи? Это безумие! – выкрикнул я, переводя взгляд с него на Дишиву и обратно. – Мы кочевники. Степные наездники. Мы не строим городов и не сидим на тронах. Мы не собираем богатств и не пашем землю. Нас тут вообще не должно быть.
– Но мы здесь, и возврата отсюда нет, – ответил он. – Мы не можем выиграть ту войну. Придется оставить отравленные степи позади. Кисианцы приплыли сюда на кораблях ни с чем и построили империю. Мы можем сделать то же самое, и ты, Рах, должен быть с нами или против нас.
Я смотрел на человека на троне и пытался разглядеть в нем Гидеона, которого когда-то знал и любил, разглядеть хотя бы след человека, которого называл братом. Я хотел верить ему, признать его, понять, но видел лишь гордого и хладнокровного завоевателя.
Сжимая клинок, я поднял побелевшие кулаки в приветственном жесте, отчаянно пытаясь хоть чем-то напомнить ему, что он левантиец.
– Я не против тебя, брат, – сказал я, до боли сжимая пальцы. – И никогда не был против, но я не могу сражаться за то, за что сражаешься ты. Не могу забыть наши обычаи. Я хочу домой, Гидеон.
Мои слова превратились в мольбу, но он будто не слышал их.
– Здесь теперь твой дом. – Гидеон кивнул Дишиве, и она, переступив через тела Андруса и Лео, схватила меня за руку.
– Не надо, – сказал я, закрывая глаза, будто в надежде, что все это исчезнет.
– Рах э’Торин, – заговорил со своего трона Гидеон. – Я освобождаю тебя от командования Вторыми Клинками Торинов. Их капитаном будет Йитти, человек, который желает строить наш новый дом. Найди для него камеру, Дишива.
– Что? Гидеон, нет, я…
– Довольно! Прощай, Рах.
Дишива дернула у меня из рук саблю, я попытался крепче схватить клинок, но не стал с ней драться. Я просто не мог. Не в силах ничего сказать, я позволил ей подтолкнуть меня к дверям.
Мои Клинки не смотрели на меня, не сражались за меня, молчали. Там, в городе, остальные левантийцы сейчас обращались против своих хозяев. Они скакали по улицам, рубя головы ничего не подозревавшим солдатам, натягивали чилтейские луки и выпускали чилтейские стрелы в тех, кто их изготовил, перегораживали ворота и убивали всех, кто пытался бежать. К закату улицы Мейляна будут полны запертыми душами.
Я считал, что нет худшей судьбы, чем быть потерянным для богов после смерти, поскольку никогда раньше они не покидали меня при жизни.
© Н. Рокачевская, перевод на русский язык, 2023
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023
Отношения между имперской Кисией и соседним государством, Чилтеем, становились все напряженнее. Набеги и грабежи вдоль границ приближали очередную войну, надежда на примирение была связана с подписанием нового договора, скрепленного браком Лео Виллиуса, сына иеромонаха Чилтея, и принцессы Мико Ц’ай. Бросив вызов старому императору, брат Мико напал на Лео Виллиуса, когда тот пересек границу, однако убить не сумел и был казнен за измену.
Получив желанный повод для масштабного вторжения, армия Чилтея, усиленная левантийскими воинами из-за моря Глаза, прорвала границу. Изгнанные с родины, Рах и его люди были вынуждены пойти на службу к чилтейцам, хотя воевать за других не в их обычае.
С помощью Кассандры, наемной убийцы, наделенной способностью оживлять недавно умерших, чилтейцам удалось захватить неприступную крепость Кой. Кассандра должна была убить Лео Виллиуса по заданию его отца, что она и сделала, но мертвый Лео возвращается и отбирает у нее свою голову. За эту неудачу Кассандру продают Знахарю, единственному человеку, способному изгнать чужой голос, звучащий в ее голове.
После неудачной попытки отобрать звание вождя левантийцев у своего близкого друга Гидеона э’Торина Рах становится телохранителем Лео и чилтейцы продолжают войну, продвигаясь на юг, к кисианской столице. Намереваясь защитить ее, Мико принимает сторону императора против собственной матери, однако он умирает, оставляя ее в одиночестве перед лицом угрозы. Мико коронует себя как императрицу и встает против чилтейцев. Ее армия не в силах сдержать атаку, и чилтейцы захватывают столицу, но их убивают обратившиеся против хозяев левантийцы по приказу Гидеона. Мико удается бежать, спасаясь от смерти, а Раха, не согласившегося с тем, куда Гидеон ведет его племя, берут под арест.
В темноте время стоит на месте. Нет ни дней, ни ночей, в темноте ты просто перестаешь существовать, пока душу подтачивает одиночество, но ничто не сможет вытравить правду из моего сердца. Я – левантиец. Торин. А воинам степей полагается умирать не так.
– Гидеон! – крикнул я, прижавшись лицом к прутьям решетки. Голос унесся во тьму. – Гидеон!
Цепляясь за решетку, втягивая растрескавшимися губами воздух, я завел нашу песнь. Мы пели ее, оплакивая потери. Мы пели ее, когда больно. Пели под звездами и палящим летним солнцем. Пели в силе и слабости, но чаще всего – в одиночестве. Ее словам нас – горстку детей, освободившихся от работы в конце долгого дня, проведенного в дороге, – научил Гидеон. Мы сидели у его ног, сражались за право сесть как можно ближе, будто его старые потные сапоги были священны.
«Но что все это значит?» – спросила девочка, чье имя и лицо скрыла пелена времени, оставив лишь благодарность за то, что она задала вопрос, и мне не пришлось выглядеть глупо.
«Это молитва, – улыбнулся глупышке Гидеон. – Возвышая свой голос к богам, ты никогда не будешь одна, потому что они увидят тебя. Услышат. Признают».
Он взъерошил девочке волосы и оставил нас, а мы таращились ему вслед. Пусть он был самым младшим Клинком Торинов, просто мальчишка по сравнению с другими воинами, но для нас, для меня он был богом.
Когда я допел, эхо песни медленно растаяло в тишине.
Гидеон не пришел.
Меня разбудила боль в животе. Может, прошли минуты, а может, часы. Я знал только голод, жажду и темноту. Поднявшись на трясущихся ногах, я не мог не думать о нашем пути на юг, о том, как нас били, морили голодом и покрывали позором чилтейцы – те самые чилтейцы, что позже погибли от левантийских клинков. Освободил ли Гидеон их души? Или сжег, как зверей, вместе с головами?
– Гидеон! – Голос хрипел, жажда лезвием резала горло. – Гидеон!
Ответа не последовало, и я зашагал по тесной камере, трогая каждый прут решетки. Всего семнадцать, все идеально гладкие, но те шесть, что служат дверью, слегка толще остальных. Ни света. Ни ветерка. Только тьма, и подобно голоду, вгрызавшемуся в мои внутренности, мысли стал разъедать страх. Меня забыли?
– Гидеон! Йитти!
Только эхо в ответ.
Я не слышал шагов, но, открыв в следующий раз глаза, обнаружил, что больше не один. Сквозь решетку лился яркий свет, и я вздрогнул и попятился, пока лопатки не коснулись стены.
– Прости. Я не подумал.
Раздался металлический скрежет, и свет из полуденного стал сумеречным.
– Выглядишь жутко.
Я рассмеялся. Или попытался, поскольку получился лишь хрип, а желудок скрутило узлом.
– Надо было предупредить, я бы помылся, – проскрипел я.
– Ну, хотя бы твое чувство юмора не пострадало. – Глаза привыкли к свету, и я разглядел вечно хмурую физиономию Сетта. – Не уверен насчет…
– Я хочу видеть Гидеона.
Ответом стало лишь потрескивание горячего металла лампы, усиленное тишиной. Я молчал, пока Сетт не откашлялся.
– Не получится.
– Он не может отказаться повидаться со мной. Я – Клинок левантийцев. Торинов. Я…
– Его здесь нет, Рах.
Я уставился на грубые черты Сетта, будто в них скрывался ответ.
– Что значит «нет»? Он отправился домой?
Резкий смех Сетта эхом разнесся по коридору.
– Нет, он не отправился домой. Он теперь император, а здесь небезопасно. Чилтейцы разрушили оборонительные сооружения города, а к чему восстанавливать их, если твоя империя к северу от реки, а не к югу? Теперь здесь вражеская территория.
– Вражеская?
– Не надо больше вопросов, Рах. Это ты отправляешься домой.
В замке заскрежетал ключ, и Сетт с усилием распахнул дверь.
Домой. Я не желал ничего другого с первого дня, но все же не сделал ни шагу к свободе.
Сетт скрестил руки на груди, не выпуская из них фонарь.
– Серьезно? После всего, что случилось, ты продолжаешь упрямиться?
– Мы не убиваем. Не крадем. Не завоевываем. – Я повысил голос. – И единственный способ сместить командира Клинков – это вызов или смерть. Я – капитан Вторых Клинков Торинов, пока кто-то из них не бросит мне вызов.
Сетт зарычал, сжав ручку фонаря.
– Просто поезжай домой, Рах. Поезжай домой.
Он повернулся и пошел обратно, оставив дверь камеры широко открытой. Я последовал за удаляющимся светом. Ноги тряслись.
– Где мои Клинки?
– С Гидеоном, – не останавливаясь и не сбавляя шаг ответил Сетт.
Я старался не отставать, поскальзываясь на влажном каменном полу.
– А Дишива?
– Тоже.
– А Лео?
Сетт остановился и повернулся так резко, что фонарь едва не впечатался мне в лицо.
– Чилтейский бог-мальчишка? Мертв. Ты видел, как он умер. С тех пор его состояние не улучшилось. – Сетт вздохнул. – Не делай глупостей, Рах. Я знаю, тебе тяжело, но это твой шанс убраться отсюда, отправиться домой. Если снова начнешь доставлять проблемы, у Гидеона не будет выбора, кроме…
– Кроме чего? – спросил я, когда он зашагал снова. Его раскачивающийся фонарь пьяной звездой указывал путь. – Кроме как убить меня? – Я поспешил вслед за Сеттом. – Таков новый левантийский обычай? Убивать тех, кто оспаривает твои решения, а не драться с ними в честном поединке?
Не ответив, Сетт начал подниматься по лестнице, разочарованно топая по камням. Я остановился у подножия, пытаясь отдышаться, и едва не выскочил из собственной шкуры, когда фонарь Сетта осветил ближайшую к лестнице камеру. У самой решетки стоял человек и не мигая смотрел на меня, будто стараясь запомнить мое лицо. Я поборол желание отступить назад, отвести взгляд, радуясь, что нас разделяет решетка. Грязное лицо человека обрамляли торчащие в разные стороны волосы, но сквозь пелену запущенности проглядывало что-то знакомое.
Сетт остановился.
– Кто это? – спросил я, не отводя взгляда от пленника.
– Министр Мансин, – донесся с лестницы ответ Сетта. – Человек, который сидел на троне в боевых доспехах императрицы.
Министр Мансин, занявший место императрицы, чтобы обмануть ее врагов, пристально вглядывался в меня из-за решетки. Мне хотелось сказать ему, что я никогда не желал падения Кисии, что я ему не враг, но я сражался вместе со своим народом против его народа, и этого не изменить никакими словами. Да он их и не поймет.
– Пошли, – буркнул Сетт, и звук его шагов возобновился. Свет ушел с лица министра. Я оторвал от него взгляд и пошел по лестнице.
Сетт поднимался медленно, но я все равно не поспевал за ним, одышка и боль усиливались с каждым шагом, напоминая о том, что мое тело нуждается в еде, воде и отдыхе. Если бы не гордость и гнев, я бы уже карабкался на четвереньках.
Добравшись до верхней площадки, я, тяжело дыша, оперся о стену из грубо отесанного камня. Шаги Сетта продолжили удаляться, но вскоре он вернулся за мной.
– Прости, что оставил тебя там так надолго, – сказал он. Его лицо расплывалось у меня перед глазами. – У меня не было выбора. Ты можешь выбраться незамеченным только ночью, и мне нужно было дождаться, пока уедет Гидеон.
– Он что, ничего не знает?
Мне не хватало времени подумать, почему Сетт меня отпускает, но какова бы ни была причина, его лицо оставалось недобрым.
– Наверху есть еда, можешь поесть перед отъездом, – сказал он. – Я собрал твои седельные сумки. Дзиньзо ждет во дворе.
Дзиньзо. Я не смел и надеяться, что когда-нибудь снова увижу своего коня, не говоря о том, что мне позволят свободно уехать, но гнев опередил облегчение.
– Ты тайком отсылаешь меня из города, будто стыдишься.
– Можешь и так сказать.
– В то время как Гидеон отсутствует и не может тебе помешать.
Он секунду помолчал.
– Можешь снова идти? Еда уже близко.
Похоже, задавать вопросы о Гидеоне не разрешалось.
Внутренний дворец изменился. Некогда шумный и заполненный трупами солдат, сейчас он был окутан тишиной и тенями, превращавшими его резные колонны в прячущихся по углам неведомых существ. За бумажными экранами теплился свет, шорох наших шагов отзывался шепотком, но мы не встретили ни одной живой души.
Сетт привел меня в комнатку на первом этаже, где ночную темноту разгоняли две лампы. Низкий столик был уставлен блюдами, но мой взгляд устремился к чаше с мерцающей жидкостью. Не заботясь о том, вино это или вода, я опрокинул ее в рот. Горло обожгло шаром огня, я выронил чашу и закашлялся.
– Кисианское вино, – сказал Сетт. – Кажется, они делают его из риса. Или пшена. Есть еще чай, но не пей так быстро, его подают горячим.
– Зачем? – выдавил я еще более хрипло, чем раньше.
– Понятия не имею. Когда найду кого-нибудь, кто меня поймет, спрошу.
– А вода есть?
Сетт осмотрел стол.
– Кажется, нет. Они не слишком уважают воду. Считают ее грязной, и, возможно, здесь так оно и есть. – Он пожал плечами и хмуро добавил: – И добычу они не готовят целиком, по крайней мере здесь, во дворце. Режут ее на куски. – Он обвел рукой стол. – А лучшие части вообще не едят. Я видел, как они скармливают печень псам.
В желудке боролись голод и тошнота, я выбрал самый опознаваемый кусок мяса и откусил. Слишком много специй и странный соус, но голод все же победил, и я быстро затолкал мясо в рот, потом еще и еще. От еды заболел живот, но голод заставил меня продолжать есть, пока я едва не лопнул.
Пока я ел и пил, стараясь не заляпать и без того грязную и вонючую одежду, Сетт, словно часовой, стоял у двери. Он ничего не говорил и не шевелился, просто стоял, скрестив руки и глядя в пространство. Между его бровями залегла глубокая складка.
Когда голод был побежден, снова разыгралась тошнота, и я прижал все еще трясущиеся руки к животу. В носу стоял противный сладковатый запах непривычной пищи, и я откинулся назад, надеясь, что желудок ее не отвергнет.
Только когда тошнота немного отступила, я смог произнести:
– Ты ведь на самом деле не собираешься меня отпускать?
– Ты так думаешь? По-твоему, Дзиньзо оседлан для кого-то другого?
Я фыркнул и медленно встал, все еще держась за живот.
– Ты правда тайком высылаешь меня из города среди ночи, чтобы никто этого не видел? Что подумают люди? Что я умер? Что ты меня убил?
– Я не хочу, чтобы люди вообще о тебе думали. От тебя слишком много проблем, Рах. Послушай меня. Оставь Гидеона в покое. Оставь Йитти. Они сделали свой выбор, как и остальные Клинки, кто хочет новый дом и лучшую жизнь.
– У нас уже есть дом.
– Так иди, сражайся за него!
Среди экранов повисла тишина, наполненная пылью, запахом специй и ладана. В каждом вдохе я чувствовал вкус призрачных остатков чужой жизни, постоянно присутствовавшего напоминания о том, как далеко я от родных степей.
– Мне вернут клинок? – спросил я, пристально глядя Сетту в глаза.
– И ножи, если хочешь. Если тебе нужна замена сабле, которую ты бросил в Тяне, придется удовольствоваться кисианским мечом. Не особенно подходящая пара, но других у нас нет.
Кисианский меч мне хотелось не больше, чем есть их пищу, жить на их земле или завоевывать их города, но все же я кивнул, и губы Сетта растянулись в сдержанной улыбке.
– Пошли, найдем тебе чистую одежду.
По пути нам не встретилось ни единой души, весь внутренний дворец казался пустой могилой. Тела убрали, но остались сломанные экраны и ограждения, многие двери превратились просто в проемы, заваленные обломками и бумагой.
Зайдя в какую-то дверь, Сетт поводил перед собой фонарем, осветив вместо опрятной комнаты кучи сложенного по видам оружия в море одежды, кожаных доспехов и кольчуг.
– В основном тут все слишком маленькое, но несколько разрезов в нужных местах это исправят. – Сетт поставил лампу на выпотрошенный сундук и взял нечто из зеленого шелка. – Мундиры у имперской армии были неплохие, но от них почти ничего не осталось.
Я не желал носить кисианские вещи, но моя кожаная одежда видела столько грязи, что не хотелось даже об этом думать. Я много раз в ней сражался, и по коленям стекала кровь множества отрезанных голов. А здесь, несмотря на беспорядок, все выглядело свежим и чистым.
Сетт бросил мне шелковое одеяние. Оно скользнуло у меня между пальцами, цепляясь тонкими нитями за огрубевшую кожу. Я позволил ему упасть и разлиться по полу, как мерцающие зеленые воды залива Хемет.
И снова Сетт стоял молча, пока я обходил комнату, роясь в россыпях одежды. Штаны, которые я выбрал, были слишком тесные, рубаха слишком длинная, кожаная поддевка слишком тонкая, а плащ слишком тяжелый. Одежда была мне нужна, но врезалась в тело, от нее чесалась кожа, а чересчур тесный воротник душил как удавка. Под левантийским солнцем в таком одеянии можно свариться заживо, но, если кисианские дожди хоть наполовину настолько ужасны, как считали чилтейцы, я буду ему рад. Кошмарные дожди. Если бы чилтейцы не так сильно боялись воды, то, возможно, почуяли бы зреющий под самым носом мятеж. Или нет. Я же не почуял.
Я раскинул руки, приглашая Сетта оценить мой вид.
– Ну, как я выгляжу?
– Смехотворно. Но чисто. Пойдем, скоро рассвет.
Взяв на замену кисианский меч и сунув вещи в сумку, я снова последовал за Сеттом в тишину дворцовых теней.
– Где все? – спросил я, стараясь поспевать за его быстрым шагом.
– Где им, по-твоему, быть посреди ночи?
Он вошел в зал. Сетт был высоким человеком, но казался крошечным по сравнению с возвышавшимся над ним дворцовым шпилем. Последние слова Сетта поднялись в залитую лунным светом высь, шаги отдавались эхом, когда он пошел к открытым дверям. Нет, не открытым. Сломанным. Чилтейцы разбили главные двери так же, как и многие другие, предоставив Лео пройти сквозь них, будто их открыла рука его бога.
Укол вины вынудил меня воздержаться от дальнейших расспросов. Я поклялся защищать Лео и не сдержал клятву. Так же, как клялся защищать своих Клинков. И свой гурт.
Сетт прошел через разбитые двери. За ними нас встретили пологие ступени и, если бы не душная ночь, я будто бы вновь шел по колоннаде вслед за Лео.
– Что стало с телом Лео?
– Не знаю, – ответил Сетт, не оборачиваясь.
– Как ты можешь не знать?
– Я не спрашивал.
Он еще быстрее зашагал по колоннаде, заполненной удушающим запахом гниющих цветов, раздавленных нашими ногами. За зарослями винограда раскинулся сад. Ночное небо над внешним дворцом осветил удар молнии. Внутри было душно, но здесь оказалось еще хуже. Жара давила тяжелой рукой, от ее влажного прикосновения со лба капал пот.
К тому времени, как Сетт дошел до внешнего дворца, мне пришлось гнаться за ним вприпрыжку. Колени обжигала боль.
– Сетт…
– Просто иди, Рах. У меня больше нет для тебя ответов.
Он поспешил под огромную арку. Прогремел гром.
– Где Первые Клинки?
Сетт с каждым шагом обгонял меня еще сильнее, предоставив хромать за ним по темным коридорам и извилистым дворикам. От спешки его фонарь тошнотворно раскачивался, ручка скрипела, свет метался по стенам туда-сюда. Непохоже, что фонарь был нужен Сетту. Он знал дорогу. Лео тоже ее знал.
Я покрепче схватил мешок с грязной одеждой и догнал Сетта.
– Сетт, скажи правду, что происходит?
– Ничего. Смотри, как я и обещал, – указал он, когда мы снова вышли в ночь, и его шаги камнепадом застучали по внешней лестнице.
Во дворе ждал Дзиньзо, которого держал под уздцы Тор э’Торин. После смерти коммандера Брутуса юноша стал свободен, как любой из нас, но темные круги под глазами остались, и держался он напряженно.
– Ты должен был передать приказ, а не оставаться, – сказал Сетт, подходя к нему. – Ты нужен мне внутри, помочь с письмами. Тот писец не понимает и половины того, что я говорю.
– Прости, капитан, – сказал Тор, складывая кулаки. – Не хотел оставлять коня капитана Раха одного в такую погоду. Он мог забеспокоиться.
– Он больше не «капитан» Рах, – рыкнул Сетт.
Я прижался лбом к шее Дзиньзо, зарылся пальцами в ухоженную гриву, притворяясь, что не слышал этих режущих душу слов. Не капитан. Чужая еда в желудке забурлила, вернулась тошнота.
В молчании я осмотрел Дзиньзо, скорее по привычке, чем из опасения, что за ним плохо ухаживали. Лицо Сетта оставалось все таким же хмурым каждый раз, когда я отваживался бросить на него взгляд. Тор тоже остался и переминался с ноги на ногу неподалеку. Он облизал губы и улыбнулся, когда заметил, что я смотрю на него, но улыбка вышла неубедительная.
Снова прогремел раскат грома, далекий, но грозный. При взгляде на закрывавшие звезды тучи я начал понимать страхи чилтейцев.
Мои сабля и ножи торчали из седельной сумки – кисианской, как я заметил, но не посмел спросить, что случилось с моими собственными. Вопрос будто застрял у меня во рту, приклеенный жутковатым чувством, что здесь что-то совсем не так.
– Ну, так ты скажешь мне, что происходит? – спросил я, засовывая мешок с оружием в сумку и похлопывая Дзиньзо по шее.
Сетт рассмеялся, и от этого безрадостного звука по мне побежали мурашки.
– Садись на коня, парень.
Я рискнул бросить еще один взгляд на Тора, но мальчишка уставился на камни. Молния осветила его длинные и растрепанные черные волосы.
– Ладно, – сказал я и отсалютовал Сетту, как Гидеону. – Пусть Нассус ведет тебя и хранит твою душу.
Он будто меня не слышал.
Когда я карабкался на спину Дзиньзо, ноги пронзила боль. Но все слабости моего тела в тот момент превратились в ничто – я снова стал всадником. Сила Дзиньзо наполняла мою душу. С поводьями в руках я мог сидеть гордо и прямо, невзирая на вину, страх и боль. В седле я снова был левантийцем.
– Поезжай на север. – Нетерпеливый перестук копыт Дзиньзо вывел Сетта из транса. – И не останавливайся, пока не достигнешь Ленты. Когда доберешься до дома…
– Я не еду домой. Не сейчас. Я не вернусь туда, пока не повидаюсь с Гидеоном.
Из горла Сетта вырвался крик раненого зверя, и он схватил уздечку Дзиньзо.
– Ты что, вообще не слушал, Рах? Уезжай! Убирайся отсюда!
– Нет, пока хотя бы не попрощаюсь. Он встал на путь, по которому я не могу за ним последовать, но я не могу уйти, даже не увидев его. Даже не…
Сетт придвинулся ближе, прижав мою ногу к боку Дзиньзо.
– Слишком поздно, Рах. Я говорил тебе, что ты ему понадобишься, а ты его подвел. Всех нас подвел. Я не позволю тебе сделать это еще раз.
– Подвел? – Слова резали сердце ножом. – Я пытался спасти его. Спасти всех нас. Я…
Ногу пронзила боль, подобно огненному следу молнии в ночном небе, и я подавил вопль. В покрытых шрамами пальцах Сетта оказалась рукоять пробойника, а его крюк торчал в моем бедре.
– Считай это последним предупреждением. Уезжай. Сейчас же. Он не хочет тебя видеть.
Я до боли сжал поводья Дзиньзо, но огонь в ноге не утих.
– Тогда пусть он скажет мне об этом сам, – процедил я сквозь стиснутые зубы.
Сетт протащил крюк по коже, разрывая плоть. Я хотел закричать, заплакать как ребенок, вытошнить боль на камни, но сжал губы, медленно дыша. Дзиньзо пытался отойти в сторону, но я заставил его стоять смирно, не позволил вырвать крюк.
– Уезжай отсюда, – словно разъяренная змея прошипел Сетт. – Ты хотел знать, где остальные Первые Клинки. Где Вторые Клинки. Они все на стенах, ждут возможности утыкать твою спину стрелами, если ты меня не послушаешь. Так что первый раз в жизни послушай, Рах. Скачи на север – и быстро. И не оглядывайся.
Он рывком вытащил крюк, и я задохнулся. Двор вокруг меня закружился. Горячая кровь пропитала штаны и капала на землю, Дзиньзо попятился, учуяв ее. Прежде чем я успел успокоить коня, шлепок по крупу отправил его в галоп. Копыта загрохотали по камням двора, и мне оставалось лишь крепко держаться, чтобы не упасть.
Ворота пролетели мимо, мы набирали скорость, и держаться ногами с каждым шагом становилось все больнее. Я быстро терял кровь. Рану требовалось перевязать, зашить, но я не обладал навыками Йитти, а он… Сколько моих Клинков желали моей смерти?
Скачи быстро. И не оглядывайся.
Мы проскочили Мейлян в дымке мерцающих огней и тени. В отличие от дворца, город жил, и люди отскакивали с дороги, их крики смешивались со стуком копыт.
Дорога от дворца к северным воротам была прямая и широкая, и Дзиньзо скакал по ней навстречу собирающейся буре, молнии подражали копьям боли, сверкавшим у меня перед глазами. Я скакал мимо сгоревших остовов некогда великолепных зданий, мимо фонтанов, святилищ и груд мертвых тел, мимо баррикад и громадных деревьев, похожих на руки, тянущиеся к небу. Впереди показались стены Мейляна, ворота были открыты.
Дзиньзо не сбавлял ход. Кровь заполняла сапог, мне нужно было перевязать ногу, но на стене мелькали огни, и я не мог остановиться. Пока нет. Умереть ради долга почетно. А быть убитым в седле своим собственным народом – нет.
Низко пригнув голову с развевающейся гривой, Дзиньзо пролетел сквозь ворота в ночь. Нас поглотила тьма, но мы не замедлили ход. Каждый удар копыт по дороге, казалось, выкачивал кровь из моей раны, но я сжал зубы в ожидании стрел. Спину покалывало от уверенности в том, что в любой момент может ударить беззвучная смерть. С каждым шагом страх уступал место надежде, пока наконец я не решился оглянуться. Цепочка мерцающих факелов на стене походила на следящие за нами глаза – глаза всех левантийцев, что я привел в это проклятое место. Всех левантийцев, что я должен забрать домой.
– Давай-ка сначала не истечем кровью до смерти и…
Все закружилось, когда я обернулся. Дорога наклонилась, и, не в силах больше держаться, я повалился на нее головой вперед.
Итагай тряс головой, пока я расчесывала спутавшуюся за день гриву. Он не любил этого, и я медленно и осторожно распутывала каждый колтун. Прекрасный повод заставить императора ждать.
Конюшенный двор заполняли другие левантийцы, сидевшие рядом со своими лошадьми или о чем-то беседовавшие маленькими группами. Никто за весь вечер не подошел ко мне, даже мои Клинки. Теперь, когда первый огонь победы угас, никто толком не знал, что говорить. Мы победили. Мы захватили город. Перебили врагов, этих ужасных людей, мучивших нас и моривших голодом, но… Ликование отступало, и закрадывались сомнения. Победа ничего не вернула назад, она сделала все лишь запутаннее.
– Не думаю, что мы им нравимся, – донесся голос от соседнего стойла. Конюшни. Домики для лошадей, как будто им непривычен дождь над головой.
– Вот и прекрасно, потому что мне они тоже не нравятся, – последовал тихий ответ. – Когда заканчивается твое изгнание?
– Через половину цикла, а твое?
– Примерно так же.
Дальше вопросов не последовало, но я сомневалась, что причиной стала лишь преданность нашему гуртовщику. В последнее время множество языков сковывал страх.
– Капитан Дишива э’Яровен?
Я повернулась, забыв щетку в гриве Итагая. В дверях стоял широкоплечий левантиец, мощные руки сполна компенсировали недостаток роста. Он был не из моих Клинков и незнаком мне, но это и неудивительно, учитывая, сколько нас собралось в одном месте.
– Да?
– Гуртовщик… Император Гидеон желает поговорить с тобой.
– Я знаю, но кони сами себя не вычистят.
Человек расслабленно прислонился к дверному косяку, мышцы на сложенных на груди руках выпирали еще сильнее.
– Да, но они и не бесятся, если заставлять их ждать.
Я вздохнула.
– Остальной гриве придется подождать, – сказала я, положив руку на шею Итагая. – Но не думай, что так легко отделался. Неприлично ходить с запекшейся кровью и колтунами, знаешь ли.
Левантиец усмехнулся, став похожим на зеленого седельного мальчишку.
– Ну, не знаю, он выглядит довольно лихо, – сказал он, но, когда я обернулась, оказалось, что он смотрит на меня.
– Как тебя зовут?
– Ясс эн’Окча, капитан, – ответил он, сложив кулаки в приветствии.
– Ты очень занят, Ясс эн’Окча?
Его брови поднялись к короткой поросли волос, уголок рта дрогнул.
– Капитан рода Яровен нуждается во мне?
Я сунула ему щетку.
– Его зовут Итагай. Если тянуть слишком сильно, он укусит. Я скоро вернусь.
– Итагай?
Я закатила глаза.
– Моя мать любила истории путешественников и почти каждый вечер рассказывала мне о драконе Итагае. Это не так уж странно.
Ясс рассмеялся, и я позавидовала его беспечному смеху.
– Как скажешь, капитан.
– И ты останешься здесь, пока я не вернусь?
Он ухмыльнулся еще шире.
– Это я могу.
Он смотрел мне прямо в глаза, пока я не прошмыгнула мимо него в темноту. Дверь конюшни закрылась, но я будто утащила за собой его часть, его присутствие ощущалось физически. Всего лишь мускулистая фигура и заинтересованная улыбка, и вот я уже хочу заставить Гидеона подождать еще дольше. Но я все же ушла, не оглядываясь.
Левантийцы во дворе понижали голос, когда я проходила мимо, огибая группы сидевших на камнях мужчин и женщин. Они тоже следили за мной глазами, и мне казалось, что они могут читать мои мысли, видеть рваные, кровоточащие края моей души.
По пути к особняку я миновала обломки какого-то осадного орудия, состоявшего из блоков, веревок и растрескавшихся рычагов. Рассыпанные повсюду останки войны напоминали не только о том, как далеко мы зашли, но и о том, сколько еще предстоит пройти.
Поместье, в котором мы остановились на ночь, вероятно, принадлежало какому-то кисианскому вельможе. В нем были конюшни, сады, толстые стены и возделанные поля, и так много комнат в доме, что он напоминал лабиринт. Всем капитанам выделили комнаты внутри, но я сбежала из душных коридоров, как только смогла, предпочитая открытое небо толстым черным балкам. Они выглядели тяжелыми, как и черепичная крыша. Достаточно тяжелыми, чтобы раздавить меня, если упадут.
Я прошла мимо двух Клинков Намалака, стоявших на лестнице. Алый шелк поверх доспехов будто покрывал их кровью.
– Капитан Дишива, – поприветствовал меня один из них.
Я кивнула, не рискуя заговорить, поскольку вряд ли они разделяли мое мнение об их новом наряде.
Внутри меня встретил длинный, залитый светом ламп коридор, где с каждой стены таращились портреты спесивых кисианцев. Мне хотелось вырвать им глаза, но Гидеон много раз говорил, что кисианцы не чета чилтейцам и нам не враги. Они теперь наш народ, наши подданные, и их следует уважать. Конечно, до тех пор, пока они преданы своему новому императору. Как и всегда, он был прав. Мне просто это не нравилось.
На пути к комнатам Гидеона я проходила мимо других левантийцев, одетых как кисианские гвардейцы. Я превосходила рангом их всех, но ни один не поприветствовал меня. Там не было ни других капитанов, ни их заместителей, ни охотников, ни конюхов, ни целителей, только жадные до славы и привилегий Клинки, и я злобно зыркала на каждого. Двое у резных дверей покоев Гидеона даже заступили мне путь, скрестив на груди руки.
– Кто желает получить аудиенцию его величества?
Я выпрямилась.
– Я капитан Дишива э’Яровен, а вы убирайтесь с дороги.
– Мы тебе не подчиняемся.
– Кто вы? Кто ваш капитан? Я расскажу ему о вашем неподобающем поведении.
Один из них осклабился, отчего шрам над верхней губой скривился в странное подобие улыбки.
– У нас больше нет капитанов. Мы служим только его императорскому величеству.
Я сжала кулаки и процедила сквозь зубы:
– Что ж, его императорское величество послал за мной, так что убирайтесь с дороги сами или я вас заставлю.
Обе сабли висели на левом бедре, но я тронула кинжал, оценивая слабые места в их новых доспехах.
Раньше, чем они успели ответить, дверь открылась, и стражи расступились, чтобы пропустить низенького кисианца в белом одеянии. Он низко поклонился и что-то пробормотал на их чудно́м языке, жестом приглашая меня войти. Оба наглых Клинка держались расслабленно, но мое сердце колотилось от гнева, и я не могла сделать ни шагу.
Маленький кисианец скривился и отчаянно замахал мне рукой. Изнутри доносился гул голосов, звон тарелок и шорох шелка, хотя комната казалась пустой.
Собравшись с духом, я вошла в большую, сильно пахнувшую благовониями комнату.
– Капитан Диш… – начал кисианец. – Капитан Дишава Яр…
– Дишива, – поправила я. – Капитан Дишива э’Яровен.
Коротышка тихонько повторил это, практикуясь, но от его незаконченного объявления гул разговоров уже стих. Из соседней комнаты послышались шаги, и через тонкие бумажные двери вошел Гидеон.
– А, капитан Дишива, – улыбнулся он. – Ты-то мне и нужна.
Я остановилась посреди камышовой циновки и первый раз в жизни поморщилась от мысли, что могла натоптать на ней лошадиным дерьмом. Не поднимая глаз, я жестом поприветствовала нового императора. Он тоже нацепил кисианский шелковый плащ, свисавший с его плеч как запятнанный кровью флаг. Изящно вышитый, отделанный золотой нитью флаг.
Я молчала, и Гидеон вопросительно поднял брови.
– Все в порядке, капитан?
За бумажными экранами двигались тени. Маленький кисианец исчез, но незнакомая обстановка давила на меня. Бледные пятна на полу и стенах говорили о том, что часть мебели вынесли, но от декоративных ваз, экранов, статуй и ламп было нечем дышать.
– Да, гуртовщик. Мне просто неуютно в таком окружении.
– А, – поморщился он. – Надеюсь, ты привыкнешь, потому что у меня для тебя задание.
Он призывал к себе каждого капитана и ставил новую цель. Я знала, что придет и мое время, и страшилась этого. Но, несмотря на мои страхи, это был мой народ, а Гидеон – мой гуртовщик. Я выпрямилась.
– Что я должна сделать, гуртовщик?
– Я хочу, чтобы ты и твои Клинки отвечали за мою охрану и охрану моей жены. Я…
– Жены? Но ты же Клинок Торинов. Тебе не позволено жениться.
Гидеон поднял брови, и от его недолгой паузы я залилась краской стыда.
– Я был Клинком Торинов, – сказал он, – а теперь я император Левантийской Кисии. И если хочу оставаться им достаточно долго, чтобы построить нам новый дом, то должен жениться на кисианке. Нам не хватит Клинков, чтобы удерживать эти земли силой, поэтому нужна дипломатия.
Новый дом. Он называл наши степи отравленными, больными, зараженными неким злом, проникавшим в умы и сердца наших предводителей и обращавшим их против нас, но, хотя я видела все собственными глазами, это не могло унять тоску. Кисия, с ее густыми зелеными лесами, влажным воздухом, единственной луной и незнакомой пищей, не могла заменить степи.
– Ты ведь тоже этого желаешь? – спросил Гидеон, когда я ничего не ответила.
Он умолчал о том, что не мог рисковать и оставить капитаном того, кто не верит в его замысел. Рах был тому подтверждением.
– Нам нужен безопасный дом, – продолжил он. – Нам нужно выжить. Приспособиться. У себя дома мы вымираем, Дишива, вымираем. Наш образ жизни, наш народ, наша честь – все, что сделало нас великими, станет нашей погибелью, если мы не сможем измениться.
И снова смутное ощущение присутствия Раха. Несгибаемого и не желающего меняться.
Гидеон зашагал по комнате, под тяжелой поступью потрескивали камыши. На менее высоком человеке его шелковый плащ тащился бы по полу, но на нем он беспокойным морем плескался у лодыжек.
– Нам придется сражаться за новую родину, иначе для нас не останется места в этом мире. Иначе левантийцы станут воспоминанием, наши рощи превратятся в пыль, а боги будут забыты. – Он развернулся ко мне, сжав руки за спиной так, что рукояти сабель на бедрах стали еще заметнее. – Скажи, могу ли я рассчитывать на тебя? Хочешь ли ты сражаться за будущее, в котором наш образ жизни будет сохранен и продолжится, а не сгинет на ветру перемен? Если не можешь, я выберу кого-нибудь другого.
Он обладал завораживающей манерой речи, бравшей за душу и сжимавшей сердце, и в порыве чувств я сложила кулаки в приветствии.
– Я с тобой, гуртовщик. Для меня и моих Клинков будет честью защищать тебя.
– И госпожу Сичи. Она просила женскую стражу, а я доверяю тебе более всех остальных.
– Это честь для меня. Однако, не в обиду тебе, гуртовщик, я думала, что мы ищем императрицу Мико, чтобы ты мог на ней жениться. Возможно, я просто не поняла, как устроено их общество.
– Нет, все верно, но… – Он остановился и кивком подозвал меня ближе. Молчание только подчеркнуло, что за дверью ведется разговор на чужом языке.
Вблизи его дыхание пахло вином, под глазами залегли темные круги.
– Брак с Сичи Мансин – это фундамент, на котором построен мой союз с кисианцами. Мы получаем нашу империю, они получают нас, а через семейные связи госпожи Сичи – могущество, которого лишил их император Кин. Поэтому так важно, чтобы ты охраняла ее.
– Она желает этого брака?
– Да.
Я кивнула, и он отошел назад.
– Их общество древнее и сложно устроенное, оно основано на постоянно смещающемся балансе сил и фамильной чести. За несколько дней понять его невозможно. Но мы должны уважать их традиции, если хотим, чтобы они уважали нас.
– А императрица Мико?
– На нее у нас другие планы.
Он говорил небрежно, но зловещие слова предвещали пропавшей императрице недоброе.
– Завтра мы выезжаем в Когахейру, – сказал он. – Там мы пробудем какое-то время, строя планы на будущее. Тебе и твоим Клинкам выдадут имперские мундиры моей личной гвардии. Ты дашь мне Клинков, но сама поскачешь с госпожой Сичи, ее охрана – твоя главнейшая задача.
Я совсем не жаждала охранять утонченную кисианскую даму, но в присутствии Гидеона вера в наше дело вспыхнула с новой силой. Он провел нас сквозь чилтейское вторжение, освободил от оков, верил в наши возможности и в то, чего мы заслуживаем, и на какое-то время мой голос сковали эмоции, я не могла говорить, лишь подняла кулаки в приветственном жесте и склонила голову.
Гидеон положил руку мне на плечо, и от ее мягкой, дружеской тяжести я едва не расплакалась. Я даже толком не понимала, о чем эти слезы, но они все равно давили на глаза и сжимали горло.
– Это был трудный для нас путь, – сказал он. – И я не могу обещать, что не станет еще труднее, но обещаю, что буду сражаться за наш народ и наше право существовать в этом мире, до последнего дыхания и капли крови. – Он сжал мое плечо. – Легко лишь лечь и умереть, но левантийцы так не поступают.
– Да, – выдавила я. – Левантийцы так не поступают.
Пока я боролась с комком в горле, он снял руку с моего плеча. Его мягкие манеры в столь полной мере воплощали старейшину гурта, что меня снова окатило тоской по дому, который мы потеряли.
– Дай знать, если тебе что-нибудь понадобится, капитан. Будучи императором, мне приходится изображать для кисианцев властную отчужденность, но я все еще твой гуртовщик.
Он отпустил меня, больше ничего не сказав, и я ушла, чувствуя одновременно новый прилив рвения и боль. Как бы я ни старалась закопать страдания поглубже, убить воспоминания, они всегда сидели прямо под кожей, так близко, что могли вылиться наружу от любой царапины.
Во дворе меня встретил раскат грома. Я думала, что не может быть ничего хуже полумрака в особняке, но нарастающая влажность не давала дышать. Над воротами ударила молния, Клинки переговаривались и ворчали о приближающейся буре.
Ясс эн’Окча ждал меня в стойле Итагая. Встреча с Гидеоном отвлекла меня, и я совсем забыла о Яссе, но, не желая оставаться наедине с прилипчивыми воспоминаниями, похвалила себя за дальновидность.
Ясс закончил расчесывать гриву Итагая и перешел к хвосту, добавив к списку своих достоинств, пока состоявших из сильных плеч и лукавой улыбки, еще и прилежание. Он посмотрел на меня через то самое плечо и одарил той самой улыбкой.
– О, мой капитан вернулся!
– Я не твой капитан. Если ты Первый Клинок, то твой капитан – Тага.
– И прекрасный капитан, но она никогда не доверяла мне чистить своего коня. А он норовистый, твой мальчик, – добавил он, похлопывая Итагая по крупу. – Сроду не видел, чтобы конь выглядел так высокомерно. Кажется, ему не понравились мои истории.
– Ты рассказывал ему истории?
– Почему бы и нет? Надо же было как-то убить время. – Ясс положил щетку на мою седельную сумку. – Могу я что-нибудь еще для тебя сделать, капитан?
Я вошла внутрь, и дверь конюшни закрылась за мной. Улыбка Ясса стала еще шире.
– Здесь? – спросил он, взглянув на кучу соломы в самом дальнем от копыт Итагая углу.
– Здесь, – согласилась я, начав расстегивать ремень. Пальцы дрожали, и я понадеялась, что он не заметит.
Сабли упали на пол, и Ясс подошел ближе, коснулся своими губами моих. Я отвернулась, страх тысячей игл вонзился под кожу.
– Нет. Не это.
Он замер на мгновение, но усмехнулся, взял мою руку и прижал к твердому выступу между ног.
– Значит, только это? – хрипло спросил он.
– Только это. – Я убрала руку. Его мягкость вскрывала мой панцирь так же, как мягкость Гидеона. – Я слишком плохо тебя знаю, чтобы хотеть чего-то еще.
Ясс пожал плечами и стянул штаны, и, решительно настроенная не уступать ему в уверенности, я стала стаскивать свои. Они липли к потной коже, но я все же умудрилась высвободиться, не упав. Он наблюдал за мной с недрогнувшей улыбкой. Одобрительной. Может, даже удивленной, и слишком интимной, наполнившей меня желанием сбежать. Лишь присутствие Итагая и беспокойный стук его копыт усмирили поднимающуюся во мне панику.
Я толкнула Ясса на солому, и он повалился со смехом. Свободная, легкая радость в этом звуке заставила меня метнуться взглядом к двери. Никто из тех, других, так не смеялся. Никто так не улыбался. Они просто хотели меня оседлать.
Не желая позволить страху победить, я опустилась на Ясса. Он со стоном проник в меня, ладони скользнули к моей груди. Он тяжело дышал, смеялся и извивался подо мной, но я лишь сжимала зубы, пользуясь всей полнотой власти над этим мужчиной, так радостно отдававшимся мне. И стараясь не смотреть на него, не ощущать его запах, не целовать и не трогать. Ясс продержался не так долго, как остальные, и этим только больше мне понравился. В конце с нас обоих все равно лился пот.
– Нефер говорил, что ты дикая, – сказал Ясс, утирая пот со лба и ухмыляясь. – Можешь приказывать мне в любой день.
Я искала в седельной сумке какую-нибудь тряпку, но рывком развернулась, будто от пощечины.
– Что? Нефер тебе рассказал?
– Ага, а когда Амсу сказал, что ты скакала и на нем, я ухватился за возможность передать тебе сообщение от гуртовщика. Решил, что тоже должен доставить тебе удовольствие.
Мое лицо залилось краской.
– Решил исполнить долг? – Я швырнула в него штанами. – Убирайся отсюда и скажи своим дружкам, чтобы не подходили ко мне.
Улыбка исчезла с его лица.
– Что? Я не хотел… Эй! – Он поднял руки, чтобы рукояти его клинков не попали в голову, а я, до сих пор обнаженная ниже талии, вынула свою саблю из ножен. – Эй, эй, полегче!
Я поднесла клинок к его опавшему члену.
– Я вам не трофей. Я не шутка. Я не байка, которую можно рассказывать друзьям, чтобы они тоже могли меня трахнуть. Я – капитан рода Яровен и отрежу тебе яйца, если будешь говорить обо мне с неуважением, как о животном.
Пятясь от клинка, он скользил голыми ногами по усыпанному соломой полу.
– Эй! Стой! Я не говорил… Я просто… Да убери эту хреновину от меня! Ты рехнулась?
Зажатый в углу Ясс выставил руку, чтобы защититься от моего клинка, а другой рукой прижимал к себе штаны, прикрывая наготу. От страха его глаза распахнулись, и мой гнев отступил, как отлив. Вот она я, капитан Клинков могущественного рода Яровен, обнажила клинок на другого левантийца в конюшне вдали от дома, воспоминания о котором болью отдавались внутри. Даже Итагай фыркал и беспокоился, вороша копытами свежее сено.
Моя рука дрожала. Я обнажила клинок, и он должен напиться крови, прежде чем снова упокоится в ножнах, но человек передо мной не заслуживал такого гнева. А те чилтейцы, что заслуживали, уже мертвы.
Взяв саблю за лезвие левой рукой, я развернула ее рукоятью вперед.
– Я позволила гневу взять над собой верх. Ты вправе ударить.
Ясс прищурился, прежде чем взять предложенный клинок. Я хотела вытереться и одеться, но стояла, опустив руки, и ждала, когда он пустит мне кровь. Рука? Горло? Он мог бы и убить, если я задела его гордость так же сильно, как он мою.
Сабля повисла между нами, а затем, продолжая смотреть мне в глаза, Ясс взял ее и провел острым краем по своему предплечью. Потекла тонкая струйка крови, но он не проронил ни звука и не попытался ее остановить. Он протянул клинок мне.
– Прости. Я не хотел тебя оскорбить, капитан. – Он оперся о стену, натянул штаны и сапоги. Я не шевелилась. – Капитан Дишива, – сказал он, сжав кулаки в приветствии. Погладив Итагая, он проскользнул мимо меня в ночь.
Хлопок закрывшейся двери заставил меня поспешно одеться. Щеки горели, голову наполняли угрызения совести. О чем я только думала? Обнажила клинок на левантийца. И в такой ситуации.
– О боги! – Я закрыла лицо руками. – Что я наделала?
Итагай не издавал ни звука, только смотрел, как я беснуюсь.
– Я дура, Итагай. Просто дура. Ну какой из меня капитан?
Донесшийся со двора крик прервал мои причитания. За ним последовал другой и топот бегущих ног. Схватив ремень, я вылетела в дверь, застегиваясь на ходу. Волна всеобщего возбуждения неслась к воротам.
– Что случилось? – спросила я, заметив капитана Менесора э’Кару вместе с его заместителем, хмурой женщиной, имя которой не смогла припомнить.
– Кто-то у ворот, – ответила она.
– Кто-то должен сообщить гурт… – Капитан Менесор оборвал себя на полуслове, нахмурившись еще сильнее своего заместителя. – Кто-то должен сообщить его величеству. Джейша, пошли кого-нибудь или пойди сама, если…
– Уверена, что наши новые друзья с этим справятся, капитан. – Она указала на кисианцев в сторожевой башне. – Если это враги, я предпочла бы остаться.
Мы подошли к толпе левантийцев – они обеспокоенно вытягивали шеи, держа руки на рукоятях клинков. Шепот походил на шорох зыбучих песков. Однако враг не появлялся. Оставив Менесора и Джейшу, я пробралась сквозь толпу к страже у ворот. Кто-то ругался мне вслед, но большинство безропотно позволяло пройти. Какие бы догмы ни пришлось нам нарушить ради того, чтобы выжить, уважение к капитанам оставалось незыблемым.
Внутри закрытых ворот я обнаружила Лашак э’Намалаку, разговаривающую с капитанами родов Шет и Охт, а также своего Первого Клинка, капитана Атума э’Яровена. Капитан Тага эн’Окча тоже была здесь, и, вспомнив про Ясса, я не могла посмотреть ей в глаза.
– Что происходит? – поприветствовала я капитана Атума. – Говорят, что враги у ворот.
Он коротко рассмеялся.
– Враги? Нет, не враги. Враг.
Я уставилась на него – понимание, похоже, где-то заблудилось по пути ко мне.
– Боюсь, я не совсем поняла, капитан. Враг? Там… там, за воротами, один человек?
– Так говорят дозорные. – Он указал на левантийцев, стоявших вместе с кисианцами на сторожевой башне. Стены поместья были не слишком высокие, но толстые и крепкие, и вполне могли пережить нападение одного врага.
– Мы так взволновались из-за одного человека?
Капитан Тага рассмеялась так же невесело, как и капитан Атум.
– Нас волнует не количество врагов.
– А что же тогда?
– Дорогу его величеству!
Позади нас поднялись крики, и толпа расступилась, шаркая сапогами по камню. Подошел Гидеон в сопровождении двух Клинков в имперских плащах. Тот самый старый низенький кисианец тоже был с ними, он сутулился, будто пытаясь стать невидимым. Я посочувствовала тому, в какое положение поставили его жестокие повороты судьбы.
– Откройте ворота, – приказал Гидеон, его великолепный шелковый плащ развевался так далеко за спиной, что сейчас он больше походил на того левантийского капитана, за которым мы последовали в эти чужие земли.
– Ты уверен, гуртовщик? – спросила капитан Тага, поглаживая оперение стрелы. Мы можем просто сделать из него ежа.
– Нет. Откройте ворота.
Капитан Атум, никогда не поручавший другим то, что мог сделать сам, вышел вперед. Другой человек оглянулся бы посмотреть, не передумал ли его гуртовщик, но только не Атум. Он поднял засов и с грохотом бросил его на землю. Вдалеке эхом прогремел гром, но никто не говорил и не шевелился. Клинки у ворот напряглись, готовясь к бою.
Атум взялся за одну створку, Тага за другую, и вместе они потянули их, кряхтя от натуги. Между створками показался кусочек ночи, становясь все шире. В проеме стояла одинокая фигура. Тень в ночи.
Вокруг зашептались. Глаза метались от Гидеона к вновь пришедшему и обратно, но никто не шевелился, пока ворота со стуком полностью не открылись. Человек подошел. Медленно, спокойно, уверенный в том, что его хорошо примут. Он остановился в нескольких шагах от Гидеона. Бледная рука откинула капюшон.
Посреди собирающейся бури стоял Лео Виллиус. Те же волосы. Те же глаза. Та же улыбка. Даже льняная маска, висевшая на шее, казалась той самой, которую мы сожгли. Только без шрама на перерезанном нами горле. И отрезанные губы, и выколотые глаза были на месте – глаза, посмотревшие на меня, на Тагу и Атума, а потом на толпу, прежде чем тяжелым, как сотня голов, взглядом остановиться на Гидеоне.
– Добрый вечер, ваше величество.
Эта сука непрерывно пялилась на меня. Никакие красоты пейзажа не привлекали ее внимания. Она не обращала внимания ни на шум снаружи, ни на тряску нашего экипажа. И когда день обратился в ночь, взгляд ее странного цвета глаз продолжал вгрызаться мне в плоть.
– Прекрати, – сказала я ей. Никакого толку. Я пыталась ругаться, обливала ее долгими потоками цветистых проклятий, почерпнутых в плавильном котле женавского порта, но она смотрела еще пристальнее. Пусть и молчала, но понимала прекрасно. И теперь не отвела взгляд. Я с тяжелым вздохом закатила глаза. – Прекрати таращиться на меня. Прошу тебя.
Ее губы чуть изогнулись в улыбке, а внимание обратилось на обмякшую фигуру императрицы Ханы Ц’ай рядом со мной. Минут десять отдохнуть от обжигающего взгляда лиловых глаз – ради этого стоило вежливо попросить.
«А она неплохо тебя дрессирует, Кассандра, – произнесла Она в моей голове, в первый раз с тех пор, как мы снова вернулись в карету. На последней стоянке императрица Хана не приходила в сознание, но Знахарь все равно проверял ее, совершенно не обращая внимания на мое присутствие – приложил ладонь к ее лбу и горлу, потрогал пальцы. – Может, мне давно стоило научить тебя вежливости».
– Не сработало бы, – проворчала я.
Взгляд лиловых глаз опять обратился ко мне, девушка склонила голову набок, рассматривая меня, как некую диковину.
– Я не с тобой разговаривала.
Она не отвела глаз.
– Ее императорское величество куда интересней меня. Смотри, у нее посинели губы от той дряни, которую твой богочеловек запихал ей в глотку, и волосы совсем растрепались.
Ни слова в ответ. Ни движения.
Я стала смотреть в окошко на бегущую мимо ночь, но с ночью проблема в том, что там смотреть-то и не на что. Какое-то время еще мелькали под лунным светом поля, деревни, даже отблески на воде. А теперь ничего, одна темнота. Останавливались мы, только чтобы есть, пить и менять лошадей, путешествие слишком напоминало наш с Лео путь в Кисию. Тогда я казалась себе такой умной, зная, что он пытается сбежать от меня же.
За окном полыхнула молния, но с другой стороны была только тьма. Вероятно, девушка тоже это отметила и, прикрыв фонарь внутри кареты, выглянула в окно. Императрица Хана сопела, как спящий медведь. Вспышка огромной зазубренной молнии снова прорезала небо и исчезла за лесом, оставив полосу света в моих глазах.
«Кажется, мы все-таки увидим дожди», – сказала Она.
«Не уверена, что это к добру».
«И уж точно не к добру для войск, если они еще не взяли Мейлян».
Я кивнула в молчаливом согласии. Девушка открыла фонарь, и тесное пространство снова озарилось рассеянным светом. Она закрыла глаза и прижалась носом к толстому стеклу окошка. Это было самое любопытное проявление жизни из тех, что она выказывала, но, удовлетворившись или нет, она вскоре снова выпрямилась, глядя в никуда.
Неужели боится дождей? Опасается, что они нанесут свой удар раньше, чем доберемся до места? Это значило, что впереди еще долгий путь. Есть время для побега.
«Убежать отсюда? – спросила Она, прочтя мои мысли. – Мы же хотели здесь оказаться. Ты сама хотела».
«Я ни разу не просила продавать меня в рабство. А кто знает, как он будет меня мучить?»
«Разумеется, – согласилась Она. – Например, накормит тебя, проверит твое здоровье и…»
«Да, как собственное животное».
Ответа у Нее не нашлось, я прислонилась к стенке кареты и попробовала задремать. Я не спала весь тот день и ночь, но теперь не могла уснуть, только слушала шорох дождя. Внизу подо мной грохотали колеса, далеким громом слышался стук копыт, но изнутри раздавалось лишь негромкое сопение спящей императрицы. Потом послышался шорох переворачиваемых страниц. Я повернула голову так, чтобы сквозь полуприкрытые веки наблюдать за девушкой. Она держала на коленях раскрытую книгу, на переплете блестело золото. У многих богатеев Женавы имелись переплетенные книги, но, посещая с той или иной целью такие дома, я ни разу не видела украшенных золотом. Должно быть, важная книга.
Мне удалось задремать. Казалось, совсем ненадолго, но когда я снова открыла глаза, карету заливал свет. Не особенно яркий, скорее слабый и водянистый, как в туманное зимнее утро. После короткого сна у меня болели глаза, а тереть их было все равно что втирать песок в открытые раны.
– Проклятье, – простонала я, закидывая связанные руки, чтобы прикрыть глаза.
«Касс».
– Отстань.
«Нет! Слушай, Касс!»
Тревожные нотки в ее голосе заставили меня затаить дыхание и прислушаться. Колеса экипажа, лошади, тихий шорох в дальнем углу и…
Дождь.
Я села, хлопая глазами. Императрица не спала, но и на меня не смотрела, как и девушка на противоположном сиденье. Она глядела в окно на потоки воды, которые рассекали воздух, заслоняя обзор, словно тысячи роящихся насекомых.
Они скроют и меня, когда я побегу прочь отсюда.
«Нет, не делай этого, Касс, прошу тебя!»
– Мне нужно помочиться.
Девушка огляделась. То же самое сделала и ее императорское величество, я постаралась не встретиться с ее презрительным взглядом. Женщина с лиловыми глазами ничего не сказала, но нетрудно было понять, отчего она хмурится.
– Да, я вижу, что дождь, – продолжила я. – Но либо ты останавливаешь экипаж, и я помочусь снаружи, либо я это сделаю прямо здесь.
Молодая женщина молча смотрела на меня, пока я, вздернув брови, не спросила:
– Ну и? Жизнь на улице научила меня не стесняться.
Отвращение быстрой вспышкой оживило ее лицо, и, поморщив нос, она с силой постучала в крышу кареты. Стук едва был слышен сквозь дождь, но снаружи раздался крик, и карета резко остановилась. Мужчина распахнул дверцу и остался стоять под дождем, заливавшим низко спущенный капюшон плаща. Позади него мрачным контуром вырисовывался Знахарь верхом на лошади.
– В чем дело? – произнес он.
Дождь стекал по его лицу, голова была непокрыта, но его, казалось, это не беспокоило.
– Мне нужно помочиться, – сказала я и встала со своего места, не дожидаясь ответа. Скрючившись пополам, я протиснулась мимо торчащих колен императрицы Кисии и вышла в бурю. Тяжелые крупные капли били как камни, и за секунду я промокла до нитки. В Чилтее нам знакомы бури, и я часто удивлялась тому, что многие торговцы так боятся кисианских ливней, но ни одна буря, обрушивавшаяся на Женаву, никогда не оставляла синяков.
Дверца экипажа закрылась, и равнодушный к дождю Знахарь указал мне в сторону смутно видневшихся зарослей.
– От какого-нибудь жилья мы сейчас чересчур далеко. Очень жаль, что твой мочевой пузырь переполнился – теперь будешь мокрой до конца поездки.
Оглушенная ливнем, который сбивал меня с ног, я лишь молча смотрела на Знахаря. А он смотрел на меня, и черты его совершенного лица были абсолютно бесстрастны.
– Не идешь? – спросил он, отбрасывая со лба прядь мокрых волос. – Можешь облегчиться прямо здесь, если пожелаешь. Мне безразлично.
Идти я не жаждала, но яростный ливень усиливал нужду в десять раз, и я решилась.
– Деревья сгодятся.
Я хотела было попросить его развязать мне руки, но это могло лишь заставить его насторожиться и подумать о моей подлинной цели, и потому поплелась мимо Знахаря в проливной дождь. Как будто плыла по воде, с усилием хватая воздух.
Я сделала шаг с дороги, и ноги увязли в луже, башмаки теперь хлюпали при каждом шаге. Конечно, Знахарь смотрел мне вслед, и я не смела не только оглядываться, а даже и думать чересчур громко, пока не добрела до деревьев.
Он тоже последовал за мной недалеко в лес и наблюдал, как я выбираю подходящее дерево.
– Эй, ты можешь оставить меня на минутку? – крикнула я, вцепившись связанными руками в штаны. – Трудно писать, когда кто-то смотрит.
Богоподобный не ответил, но коня развернул и скрылся из вида. Темный хвост коня исчез с последним взмахом, после этого я отсчитала три долгих секунды. А потом вынула из штанов руки и побежала. Ноги расползались на скользком суглинке, но я бежала через лес все дальше, не заботясь о направлении, раздирая кусты на пути и ломая ветки.
Отчаяние придавало силы утомленному телу, но пропасть в лесу все равно было лучше, чем остаться в плену у Знахаря. Как случилось, что я бегу по западной Кисии от какого-то сумасшедшего?
«Нам с тобой нужна помощь, Кассандра!»
На вершине холма я увидела мертвое дерево с огромным дуплом и свернула к нему, утопая ногами в размокшей грязи на склоне. Если я помещусь внутри, может быть, удастся спрятаться, переждать…
Внезапно ногу пронзила боль, и перехватило дыхание. Я качнулась назад, утратила равновесие и катилась по склону вниз до тех пор, пока боль в голове и заднице не сравнялась с болью в лодыжке. Стиснув зубы, я с глухим шипением ощупала ногу – из лодыжки торчало древко стрелы.
– Проклятье!
Я попробовала подняться, но ступни скользили, а стрела при каждом движении дергалась. Я с такой силой стиснула зубы, что в ушах загремело громом.
Впереди мелькнуло что-то движущееся. Сидя на лошади, Знахарь молча меня рассматривал. В руке он держал лук.
– Кажется, я давно не практиковался в стрельбе, – ровным тоном заметил он.
– Ты мне только что проткнул ногу стрелой, проклятый кусок… – я со стоном прервалась, попытавшись встать. Голова кружилась.
– Если ты не хотела, чтобы на тебя охотились, нечего было бежать, словно дикий зверь. Попытаешься еще или удовольствуешься тем, что попробовала один раз? Продолжать, как мне кажется, будет больно и утомительно, но у многих людей упрямство перевешивает инстинкт самосохранения.
Я смотрела на человека, назвавшегося богом, говорившего, как напыщенный воспитатель, и не обращающего внимания на дождь, и надежда вырваться на свободу покидала меня. Теперь я могу разве что ковылять, а у этого человека еще много стрел. Он – стена, о которую я могла биться до потери сознания, бесконечное море без берегов. Тем не менее он меня не убил. Не ударил. Вообще не тронул. Он хотел, чтобы я осталась целой и невредимой, и от этого больше, чем от всего остального, меня до костей пробирал озноб.
Оставалась одна надежда – найти свежий труп, и тогда Она…
«Касс, он назвал тебя Ходячей смертью в разговоре с иеромонахом. Он знает».
Я смотрела в эти почти немигающие глаза, тускло-серые, но острые, как стекло.
«Он способен меня видеть, Касс».
«Но я не могу позволить ему просто так затащить меня обратно в карету. Я должна попытаться, должна…»
«Ты сама бралась за работу, лишь бы только добраться до Знахаря. Ты хотела освободиться. Разница только в том, что теперь я этого тоже хочу. Не заставляй меня с тобой драться».
Да уж, свобода.
«Ты действительно думаешь, что шанс есть?» – сказала я ей.
«Да. Надеюсь».
– С меня хватит, – произнесла я, заставляя себя улыбаться более вызывающе и уверенно, чем чувствовала. – Но ты прав. Оттого, что я попыталась, мне легче. – Я указала на стрелу: – Как еще я могла бы испытать подобное удовольствие?
Знахарь направил свою лошадь ко мне. Намерения были ясны, хотя, если он ждет, что я полезу на спину его лошади со связанными руками и торчащей в ноге стрелой, от меня получит только поток ругательств. Однако, вместо того чтобы приказывать лезть наверх, он убрал лук, склонился ко мне и, схватив за рубаху, поднял, как щенка. Ворот врезался в горло, рукава больно впились в подмышки, а Знахарь дал мне пару секунд повисеть и бросил перед собой. Прежде чем я успела возмутиться таким недостойным обращением, он пришпорил лошадь, и стрела начала подпрыгивать при каждом шаге.
Едва мы выехали из-под защитного покрова деревьев, как на нас опять со всей силой обрушился дождь. На дороге ожидала карета, с конских грив и опущенного капюшона возницы лилась вода. Для быков, тащивших крытую повозку вслед за каретой, ноша полегчала без тяжелого деревянного ящика, на который меня обменял иеромонах.
Вместо того чтобы вернуть меня к дверце экипажа, Знахарь направил лошадь к задней части крытой повозки.
– Кочо, – окликнул он. – Вот тебе компаньон.
Никакого ответа, лишь тяжелая барабанная дробь ливня. Если продержаться под этим дождем подольше, он, наверное, прорежет в моей плоти овраги, словно точащие камень реки.
– Кочо.
Повозка качнулась, полотняная завеса раздвинулась. Показалось лицо старика, вроде бы кисианца, его кожа напоминала старый башмак.
– Хозяин?
Знахарь снова ухватил меня за рубаху и поднял с седла. Мне хотелось пнуть его, крикнуть, показать, что я ему не ребенок и не собака. Но прежде чем я успела придумать что-нибудь умное, он уже меня кинул, втолкнув в провал между шторками, и я вскрикнула, шлепнувшись на дощатый пол. Деревянный конец стрелы обломился, острие еще глубже вонзилось в ногу. Свет и тени слились, и я судорожно втянула воздух.
Телега со скрежетом покатилась вперед, шелест бумаги перемешался со стуком дождя.
– Вот проклятый дождь, – проворчал старик. – А теперь еще ты, натащила воды и крови.
– Я не собиралась сюда все это тащить, – огрызнулась я, когда боль притихла настолько, что я смогла говорить. – Отпусти меня, и я уйду. Заберу с собой и лужи воды, и кровь.
– Я тебя не держу.
Я приподнялась на локтях. Он сидел за маленьким столиком с той стороны, где возница. Перед ним громоздилась куча бумаг. Сверху на крюке качался фонарь, прицепленный к каркасу повозки. И ничто – совершенно ничто – не стояло между мной и свободой. Когда телега кренилась, шторки раскачивались, позволяя мельком видеть в бледном свете луны остающуюся позади дорогу.
– У тебя здесь тоже припрятан лук?
– Нет, – сказал старик. – Никогда особенно не умел обращаться с такими штуками.
Он перекладывал свои свитки и бумаги подальше от меня и от моих луж и не поднимал взгляд.
– Тогда что ты будешь делать, если я попробую убежать? – спросила я. – Просто звать того богочеловека?
– Я бы мог, но мне незачем себя утруждать. Он и так тебя слышит. Проклятье, куда же я положил Боэзия?
– Слышит? Сквозь такой дождь?
– Ты сама попробуй, если не веришь.
Я надолго засмотрелась на льющийся дождь через щель между шторками. Разумеется, он меня не услышит, что бы ни говорил старик. Если вывалиться на дорогу и найти канаву, где спрятаться, то мне даже и бежать не придется.
– Слушай, – прервал мои мысли старик. – Собралась бежать, так беги. Нечего раздумывать попусту, только раздражаешь своим шумом.
– Тогда помоги мне сбежать.
– Нет.
– Почему? Я могу прикончить тебя одним пинком.
– Какой ногой? Где стрела или той, что без?
Он закончил складывать свои свитки, взял перо, чистый лист и начал царапать что-то на кисианском. Говорим мы с ними на одном языке, но я не понимала ни единого знака их письменности.
Я опять перевела взгляд на дыру.
«Мы застряли здесь, Касс. Смирись. Может, это и к лучшему».
– Вот, послушай свою подругу, – сказал старик. – Она умнее тебя.
– Что ты сказал?
– Я сказал, что твоя компаньонка умнее тебя. Если б ты ее больше слушала, может, и не валялась бы вся в крови рядом с моими бумагами.
– Что за компаньонка?
Продолжая писать, он свободной рукой постучал по своей голове.
Я напряглась как натянутая тетива лука.
– Откуда ты знаешь?
Старик протянул руку, из короткого рукава выглянуло запястье. В тусклом свете фонаря я увидела красноватый знак – изгибавшаяся змеей линия.
– Ты обжегся чем-то железным?
– Нет, я с этим родился.
– А что это?
– Если не знаешь, тебя ждет сюрприз.
Императрица Хана заставила меня показать запястье там, в Кое, и была удивлена, увидев, что оно чистое. Капитан Энеас тоже.
Старик снова положил руку на колени. Он, как и хозяин, заставлял меня безотчетно чувствовать себя в невыгодном положении, и не только из-за поврежденной ноги. Он знал что-то неизвестное мне, а его скучающий высокомерный тон раздражал так же, как и хозяйский.
– Почему тогда ты торчишь здесь, а не едешь в теплой сухой карете? – спросила я.
– Торчу здесь? – Он впервые оторвал взгляд от бумаг. – Я решил ехать здесь, чтобы не оставаться с тобой. А потом ты вылезла и вся промокла в воде и моче, а здоровье молодой госпожи, разумеется, куда важнее моего. Хозяин не мог допустить, чтобы она вымокла, простыла и умерла, потому-то старому Кочо и приходится иметь дело с тобой. И подумать только, я едва не остался дома. Я уже становлюсь совсем старым, слишком дряхлым, чтобы разбираться с подобными приобретениями, хотя прочие в большинстве не такие грязные сквернословы. И это лишний раз доказывает, что внешнее не всегда соответствует внутреннему.
Он вернулся к своим бумагам, но слова старика меня больно задели, и я в него плюнула. Целила в лицо, но старик вспыхнул гневом, когда слюна шлепнулась на его бумагу. Я осталась вполне довольной. Не сказав ни слова, Кочо взял страницу за угол, поднял и уронил в лужу у моих ног. Дождевая вода поглотила ее, а старик обмакнул перо в чернила и начал новый лист.
«Касс, нам нужны не новые враги, а союзники».
Губы Кочо изогнулись в ухмылке, и он снова постучал рукой по голове.
«Если не можешь быть вежливой, дай мне с ним поговорить. Обещаю, что верну тебе тело, когда закончу. А ты отдохнешь от боли».
«Нет».
Я слишком хорошо помнила, каково это – быть пассажиром в собственной шкуре, и не спешила заново пережить тот опыт. Поэтому, пока Она не начала спорить, требовать или пытаться взять контроль силой, я откашлялась и извлекла из глубин личину, которой уже много недель не пользовалась – Кассандру Мариус, лучшую шлюху Женавы. Проще быть вежливой и почтительной, когда знаешь, что это игра.
– И куда же мы направляемся? – спросила я.
Уголки губ Кочо понимающе дернулись, и мне это не понравилось.
– Домой.
– А где дом? Твой хозяин, похоже, богат.
Кочо громко усмехнулся в ответ.
– И да и нет. Он ни в чем не нуждается, но это не то, что ты подразумеваешь под словом «богатый». А когда живешь в этом мире так долго, как я, понимаешь, насколько никчемны и глупы и почести, и золото. Вместо этого начинаешь мерить богатство мудростью и уважением.
Это звучало как цитата из священной книги, и потому я не стала спорить, просто сказала:
– Значит, дом не шикарный дворец. Только это не ответ на вопрос.
– Не ответ.
– И ты так и не скажешь, куда мы едем?
– Нет. Мы держим это в секрете. Слишком много людей не любят хозяина.
– Представить не могу почему.
Эта колкость пробила брешь в моем наигранном обаянии. Кочо искоса взглянул на меня.
– Он не Знахарь. Люди любят объяснять то, чего не понимают, страшными сказками.
– Он всадил в меня стрелу.
– Он же ее и вытащит. И зашьет тебя так, что даже шрам вряд ли останется – если мой хозяин и разбирается в чем-то, так это в телах. Не трогай стрелу, он все поправит, когда мы остановимся.
– А до тех пор я должна сидеть здесь и истекать кровью?
Кочо вздохнул.
– Не истечешь, если будешь сидеть смирно.
– Кто знает.
– Точно не истечешь.
– А ты разве лекарь?
– Нет. Но хозяину ты нужна, а ему нравится, когда подопытные здоровы. Так что он уже поправил бы все, если б думал, что тебе угрожает кровотечение.
Подопытные. Это мне не понравилось, и мой взгляд опять обратился к щели в задней части повозки.
«Не глупи. Сбежать не получится. И вообще, нам ведь нужен этот человек. Разве мы об этом не договаривались?»
«Нет тут никаких «мы», – огрызнулась я внутри собственной головы, содрогаясь в безмолвной ярости. – Это все твои попытки завладеть моим телом, вот что прежде всего привело нас сюда. И кто знает, что он на самом деле собирается с нами сделать».
«Все лучше, чем навечно застрять в твоей голове».
Я угрюмо глядела на скользящий по холщовой завесе свет качающегося фонаря. Это все из-за иеромонаха. Он вошел в мою жизнь, предложил мне спасение всего за одно убийство. Закончив работу, я должна была стать свободной от Нее и достаточно обеспеченной, чтобы отойти от дел. А вместо этого валяюсь раненая в телеге, все сильнее воняющей мочой. И со мной не только вечная компаньонка, но еще и ворчливый старик. В довершение всего, мы едем в никуда с богочеловеком и бессловесной сукой и нас будут колоть и резать, чтобы выяснить, как это работает, наверняка до моей смерти. По крайней мере, пока я сама не захочу умереть.
«Когда ты впадаешь в такое плаксивое настроение, то становишься ужасно тупой».
«О чем это ты?» – спросила я.
«Разве ты не слышала?»
Я закатила глаза. Терпеть не могу этот ее высокомерный тон, и Она это знает.
«Что такое, интересно, я не слышала?»
«Этот Кочо, он сказал, что ты нужна хозяину».
«Как предмет изучения».
«Да. Но зачем терпеть старую шлюху, любительницу сквернословить, готовую гадить на людей и плевать в их работу, если она не нужна? Есть же тысячи других, которых Знахарь мог подобрать. Но ему нужна ты. Нужны именно мы. Это преимущество может дать нам то, что мы хотим».
Я покосилась на Кочо. Он сказал, что мы нужны Знахарю. А еще – что его хозяин не позволит мне истечь кровью.
«Ну тогда давай проверим, какое у меня преимущество», – сказала я.
Я вцепилась в обломок древка стрелы, сердце заколотилось при одной мысли о том, что я намерена сделать.
«Нет, Касс, не надо…»
– Нет!
Кочо бросил перо, а я сжала пальцы и выдрала наконечник стрелы. Плоть рвалась, я, казалось, слышала этот звук; раздираемые кожу и мышцы затопило болью. Все вокруг завертелось, вспышки света перед глазами сменила расползающаяся темнота. Но я, опустив голову, боролась за то, чтобы остаться в сознании, сожаление горькой желчью подступало к горлу.
– Идиотка! – рявкнул Кочо сквозь шипение ругани, вытекавшей из моего рта, как из дырявых мехов. – Хозяин! Хозяин!
Голова кружилась, по рукам лилась кровь, но мне удалось рассмеяться.
– Полагаю, я все же важна.
Я прижимала к себе Хацукой, как младенца, оберегая лук от дождя, который безжалостно молотил, сдирая кожу. Высокий полог деревьев лишь собирал капли, они становились только тяжелее и с еще большей силой падали на наши и так вымокшие головы.
Примостившийся на соседней ветке генерал Китадо опустил плечи, напоминая мокрого черного дрозда.
– Непохоже, чтобы они оставили кого-то в городе, ваше величество, – сказал он, повысив голос в попытке перекричать дождь. Тот грохотал по листьям барабанной дробью. – Кажется, они решили не разделяться.
Он хмуро всматривался в прореху между деревьями – на дороге показался предводитель левантийцев, дистанция скрадывала его гигантский рост. Он нацепил боевой плащ императора Кина. Я сжала пальцы. Мне хотелось пустить стрелу ему в глаз, а потом выдернуть ее из трупа.
– Осторожней, ваше величество, – предупредил генерал Китадо, когда я переместилась на ветке. – Если убьете его сейчас, то императрицы Мико не станет, и некому будет сражаться за Кисию.
– Знаю. Но это не значит, что мне этого не хочется.
– Отсюда это все равно почти невозможно.
Я улыбнулась.
– Точно.
По меньшей мере пятьдесят шагов сквозь танец листьев под дождем и движущаяся цель. Это поколебало мою решимость, но я лишь крепче сжала Хацукой и задумалась, как бы поступил на моем месте отец.
Когда листва в очередной раз закрыла левантийца из вида, я немного расслабилась. У меня не хватило бы стрел, чтобы убить всех, но если бы моя жизнь не была так ценна для империи, то я с радостью уничтожила бы перед смертью как можно больше гнусных захватчиков. Однако моя жизнь много значила. Моя жизнь, имя и лицо. Я была последней из рода Отако, и Кисия нуждалась во мне. Живой.
Сквозь прореху в листве стали видны другие левантийцы. Еще несколько человек щеголяли в отяжелевших от дождя алых плащах, а остальные выглядели так же, как во время сражения, только мокрые и грязные. Волы, которых левантийцы явно не привели с собой, тянули телеги с накрытой поклажей. И еще в караване были паланкины. Из-под полога мелькали алые и золотые шелка, а носильщики были в тяжелых дождевиках с вышитыми золотыми драконами Ц’ая на спинах.
– Неужели чилтейцы совсем нас не уважают, раз отдают все это в качестве военных трофеев? – прошипела я, указав на разодетых в шелка левантийцев.
– Не могу знать, ваше величество, но выглядит именно так.
– Почему они уходят? Их что, отпустили со службы?
Генерал Китадо поерзал. От этого ветка задрожала, но под дождем звук все равно невозможно было услышать.
– Возможно, они уходят, потому что чилтейцы мало им заплатили. Или потому что дождь вредит их лошадям. Лучше забрать награбленное и уйти.
– Наемники, – выплюнула я. – Не имеют представления о чести и верности.
– Пусть уж лучше уходят. С чилтейцами мы драться умеем.
Я ворчливо согласилась, и некоторое время мы наблюдали за караваном молча. Гроза отгремела еще ночью, но ливень и не думал прекращаться. Я часто наблюдала, как подобные бури обрушивали свою ярость на дворец, и, хотя страшилась изоляции, которую они приносили, они никогда не доставляли неудобств. Генерал Рёдзи по моей просьбе ставил мишень для стрельбы из лука в помещении, а если мне хотелось покататься верхом, я могла дождаться кратких перерывов в дожде. Теперь же я оказалась во власти стихии, без укрытия, даже без дождевика, без тепла и пищи – у меня были только меч, и лук, и стоическое общество генерала Китадо.
– Так, значит, чилтейцы захватили Мейлян, – сказала я, когда орда левантийцев прошла мимо. – И даже без левантийцев в их руках огромный кусок империи. Нам нужен план. И союзники.
– Министр Мансин говорил, что я должен отвезти вас на юг, ваше величество. Или в Сян.
Я покусала губу и уставилась в пространство.
– Куда именно на юг? К кому? Как мы можем быть уверены, что эти люди не поклялись в верности Дзаю?
– Значит, в Сян.
Светлейшего Бахайна ждали в Рисяне. Надеялись, что он успеет в Мейлян. А он так и не появился. На смертном одре Кин говорил, что светлейший Бахайн был верным министром, прежде чем стал герцогом Сяна. «Нужно напомнить ему об этом. Ты должна помочь ему и его сыну об этом вспомнить».
Я все жевала губу, потягивая потрескавшуюся кожу.
– Возможно.
Эдо всегда делился новостями из дома в тех редких случаях, когда ему писал отец, и ни один человек, знающий, как светлейший Бахайн относится к чилтейцам и пиратам, в особенности к чилтейским пиратам, никогда не поверит, что он мог заключить союз с чилтейцами. Но почему же он не пришел нам на подмогу? Почему Эдо так и не ответил на письмо?
– В любом случае нужно принять решение, – сказал Китадо. – Здесь оставаться нельзя, ваше величество. Чилтейцы уже вас ищут.
Чилтейцы не знают о туннеле, но как только тщетно перероют весь город и не найдут меня, то начнут охоту за его стенами и наверняка задумаются, как сейчас я, где я могу укрыться.
– Быть может, сейчас будет безопаснее где-нибудь затаиться, ваше величество, – сказал Китадо, не дождавшись ответа. – Куда бы мы ни поехали, на дорогах опасно.
– Тут уж ничего не поделаешь. Моя задача – защищать Кисию, а для этого я должна найти союзников.
– А моя задача – защищать вас, ваше величество, но у меня ничего не получится, если вы не будете прислушиваться к моим советам.
Он отвел взгляд. Я ведь императрица, и ему не положено смотреть мне в глаза даже в таком затруднительном положении.
– Хотелось бы мне послать вас к дьяволу со всеми вашими прекрасными советами, пусть я и знаю, что вы правы, – сказала я. – Если бы мы только могли выяснить, кто из наших генералов жив и какие батальоны уцелели. Нам нужны эти сведения, мы не можем просто торчать тут, на краю топей.
Он не ответил, позволив тяжелой дроби дождя высказаться о безнадежности нашего положения, поскольку сам генерал не мог это произнести.
Последний левантиец давно скрылся из вида, и я начала спуск с дерева. Медленно, стараясь покрепче уцепиться за скользкие ветки, пока вокруг все так же лил дождь, а капли прибивали ко лбу выбившиеся пряди и проникали за шиворот. Без обернутого в краденый плащ Хацукоя было бы легче, но я часто перекладывала его из одной руки в другую. Китадо не жаловался, хотя ему пришлось замедлить спуск, чтобы подождать меня.
Наконец мои ноги коснулись земли, и я разворошила листья, скрывающие наши припасы. У корней дерева мы оставили единственный бурдюк с водой, немного вяленого мяса, уже давно не сухого, и пару одеял, связанных в импровизированный заплечный мешок, который Китадо нес на спине. Они промокли насквозь, и меня не грела мысль о том, что придется спать под сырым одеялом и на влажных листьях вместо подушки. В прошлую ночь я почти не спала, хотя дождя не было. Китадо настоял, чтобы я отдохнула, пока он стоит на страже, но я лишь слегка вздремнула, взамен получив ноющую шею. Прошло всего три дня с тех пор, как мы улизнули из Мейляна через туннель, а я уже чувствовала себя настоящей развалиной, как будто меня держит в целости лишь потрепанная веревка.
Глухой стук возвестил о приземлении Китадо. Он поправил перевязь с мечом и собрался расправить плащ, но его рука застыла в воздухе. Мы бросили свою императорскую одежду, когда протискивались сквозь лисью нору в конце туннеля, с северного берега реки Цыцы.
– Если и остались какие-то разрозненные батальоны, то они должны быть на севере, – сказала я, пока Китадо прилаживал мокрые одеяла вместо плаща. – А чилтейцы не ждут, что мы пойдем в том направлении.
– Не ждут, потому что это слишком рискованно, ваше величество. Основные силы чилтейцев, вероятно, в Мейляне, но по дороге к границе остались небольшие полевые лагеря, так обычно поступают чилтейцы. И они не просто отправили на ваши поиски один отряд, вас ищут повсюду.
– Ладно, тогда не на север, но прятаться я не буду.
Он поморщился.
– Можно с тем же успехом пойти на восток, в Сян. Где-то там должны быть восточные батальоны.
Я глубоко вздохнула. Мне был ненавистен зуд тревоги, охватывающий меня всякий раз, когда я думала о светлейшем Бахайне. Он с радостью встретился со мной в Кое, но то было до смерти Танаки, до того, как чилтейцы перешли границу вместе со своими наемниками-варварами, прежде чем все, что я знала и за что боролась, пошло прахом. Но Китадо был прав. Батальоны все еще где-то там.
– Значит, пойдем в Сян, – сказала я. – Мы можем воспользоваться рекой?
– Слишком рискованно так высоко по течению, но восточнее Цилиня это возможно, и получится быстрее, чем пешком.
– А в Цилине мы даже можем узнать новости из Когахейры.
– Да, и если светлейший Бахайн вышел из Сяна, то наверняка двинулся в том направлении. Мангровые заросли у реки слишком густы для большого пешего войска.
Я сжала губы в мрачной улыбке.
– Я рада, что хоть в чем-то вы со мной согласились, генерал.
Он пожал плечом, не отягощенным мокрыми одеялами.
– Я могу вам и возразить иногда, ваше величество.
Он пошел впереди меня с рукой на рукояти меча и постоянно вертел головой под ливнем, не снижая бдительности. Его чуткие зрение и слух не единожды спасли нас от трясины, когда мы огибали край болот Ниви, хотя трудно сказать, могли ли бы мы встретить на этом пути хоть кого-нибудь – врагов, союзников или бандитов. Топи Ниви всегда были белым пятном на карте империи, болотистая почва и заросли отвергали все попытки что-то построить, однако рядом с ними селились те, кто по той или иной причине желал ускользнуть от внимания императора. Дожди вытеснили многих обитателей болот на возвышенности, и для нас это было еще одной причиной не задерживаться здесь надолго.
Я следовала за генералом Китадо на небольшом расстоянии, обдумывая наше положение и внимательно глядя по сторонам. Дождь затруднял обзор, скрывая пейзаж туманной завесой, а нескончаемая барабанная дробь заглушала почти все звуки. Я даже не могла толком понять, куда мы идем. Все вокруг смешалось, край топей зарос высокими корявыми деревьями, увитыми лианами, которые стелились по тропе, заставляя неосторожного путника спотыкаться. Я как раз выпутывалась из шипастых ветвей, когда заметила слева дорогу. Похоже, по ней совсем недавно проскакали левантийцы.
Я остановилась. Генерал Китадо сделал несколько шагов и обернулся, наполовину вытащив меч из ножен.
– Мы идем на юг, – сказала я. Он засунул меч обратно и почтительно поклонился. – Я думала, мы направляемся в Сян.
Он поправил одеяла на плече.
– Именно так, ваше величество, но пусть лучше нас отделяет несколько часов пути от левантийцев, которые пошли на север. Лучше пересечь дорогу Ив ближе к Цыцы, и тогда мы сможем скрытно двигаться в мангровых зарослях у реки.
– И вы не сказали мне об этом, потому что я слишком нетерпелива и проигнорировала бы ваш совет?
Генерал снова пожал одним плечом и, заметив мою кривую усмешку, тоже позволил себе улыбнуться.
– Что-то в таком духе, ваше величество.
– Ладно, пройдем на юг еще немного, но тогда хватит бояться пересечь дорогу, давайте это сделаем.
Генерал Китадо резко кивнул, безрадостно улыбнулся и снова зашагал на юг. Туннель из Мейляна вывел нас дальше на север, чем я рассчитывала. Мы отдохнули в его темноте и, прищурившись, вышли на свет нового дня – нет, нового мира. Я не могла отделаться от мысли, что все это сон, и если мы вернемся в Мейлян, то город будет жить обычной жизнью, и никаких завоевателей-чилтейцев поблизости. Но мои ладони были покрыты царапинами – я расчищала проход у выхода из туннеля, а стоило закрыть глаза, и в темноте меня обступали горожане, бормоча молитвы. Мы сражались и проиграли, но я не сдамся, даже если придется воевать в одиночестве.
Такая вероятность беспокоила меня гораздо сильнее, чем я могла признаться генералу Китадо. Принц Дзай со своими тремя батальонами и кровью истинного Ц’ая легко найдет поддержку на юге. Возможно, он уже собирается атаковать завоевателей и одерживает победу там, где я потерпела неудачу. Без союзников я ни на что не способна и ничего не достигну, лучше бы я с честью погибла, защищая свой город, чем буду бесславно угасать, беспомощная и одинокая.
Генерал Китадо остановился, прервав мои глупые мысли. Мы подошли к обочине дороги, и, судя по двойной колее, здесь часто проезжали экипажи. Колеи были немногим лучше топких глинистых луж, но свежие отпечатки копыт еще не успели расплыться.
Генерал присел и предупреждающе поднял руку, рассматривая следы.
– Две лошади, – объявил он. – Не так давно проскакали на запад.
– Две? Вы уверены?
Он кивнул.
– Одни копыта подкованы, а другие нет.
– Не подкованы? В такую-то погоду?
– Возможно, левантийская лошадь, хотя маловероятно, что они отважатся забраться в болота. Может, просто неподготовленный к сезону дождей кисианец.
Я всмотрелась в мокрый лес, но увидела только листву, стволы и бесконечный дождь, который уже превратил мою одежду в насмешку. Она прилипала к коже и душила, я так замерзла, что на мгновение мне даже захотелось все с себя снять. Я все бы отдала, чтобы очутиться в тепле и сухости, а ведь, возможно, не будь я такой решительной и честолюбивой, не следуй я своему предназначению, то сейчас жила бы себе в Чилтее, женой Лео Виллиуса. В уюте и безопасности. А Кисия осталась бы неразделенной.
– Возможно, это следы чилтейского патруля, – сказал генерал Китадо, обводя след копыта пальцем. – С другой стороны, это могут быть и кисианские разведчики. Если светлейший Бахайн знает, что вас не схватили в Мейляне, он тоже может нас искать.
– Возможно, это и пустяк, но стоит проверить, – сказала я, когда надежда на встречу с потенциальными союзниками перевесила страхи. – Их двое, и нас двое, к тому же на нашей стороне элемент неожиданности.
Он согласился, опять пожав одним плечом, и я пошла по тракту. Очень скоро из туманной завесы бури проступили контуры дома, словно притаившегося под дождем животного.
– Наверное, торговец шкурами, – предположил Китадо. – Или дровосек.
Внезапные крики вынудили нас замереть, и генерал Китадо выставил вперед руку, словно пытаясь оградить от натиска невидимых врагов.
– Беда, – сказал он, не сводя взгляда с дома. – Нужно уходить.
– Беда?
Я отвела его руку и сделала несколько шагов вперед, прищурившись на проступающие сквозь ливень тени. Еще несколько шагов, и в тумане возникли серые расплывчатые фигуры, а вместе с ними и третья – крупная беспокойная лошадь, несущая какой-то массивный груз.
Крики были неразборчивыми, я различила только панику и ускорила шаг.
– Ваше величество! – шикнул Китадо и бросился ко мне. – Это могут быть враги. Или…
– Или кисианцы, которым нужна помощь, – ответила я, вспоминая толпу людей, смотрящих на меня как на спасительницу, и я всех их подвела. – Если я не могу помочь своим подданным, то какой от меня прок?
– Ваше величество, это неразумно.
– Неразумно называть меня «ваше величество».
По мере нашего приближения серые силуэты постепенно становились более четкими. Две фигуры превратились в три, одна вытянутая рука оказалась мечом, другая – топором, а неразборчивое бормотание – мольбами на чилтейском.
– Я не собираюсь красть твое золото, приятель…
– Назад, гнусное отродье!
– Мне нужна твоя помощь, я…
– Помочь тебе, чтобы ты напал, стоит мне повернуться спиной?
Я вытащила Хацукой из-под шерстяного плаща и бросилась вперед, а Китадо раздраженно фыркнул и последовал за мной. С брызгами шлепая по лужам, я сняла налучье и положила стрелу на тетиву.
– Стоять! – выкрикнула я.
От неожиданности все замерли, взирая на меня. Перед дверью стояли два кисианца, мужчина и женщина, вооруженные топором и палкой. Их противник, как ни странно, оказался не чилтейцем, а скорее юным левантийцем, к его спине прилипли длинные черные волосы. В нескольких шагах позади него трясли гривами две беспокойные лошади. Одна – небольшая, под кисианским седлом с драконом Ц’ая, а вторая – огромная, и поперек седла лежал мешком второй мужчина.
Те трое, что находились в сознании, подняли руки, увидев мой лук, из которого я попеременно целилась в каждого из них и в конце концов остановилась на длинноволосом левантийце.
– Что здесь происходит?
– Этот варвар хотел нас ограбить…
– Нет! Я…
– Ты угрожал нам саблей!
– Только когда ты чуть не снес мне голову топором! – Юноша повернулся ко мне, сложив руки в мольбе. – Прошу вас! Я знаю, вы считаете меня врагом, но я не хочу враждовать. Моему другу нужна помощь. Он ранен. Он потерял много крови, и я боюсь, что долго он не протянет.
Не сводя глаз с левантийца, я кивнула Китадо.
– Проверьте, правду ли он говорит.
– Клянусь! Мне нужны только кров и помощь! Если вы меня отпустите, я поищу их где-нибудь еще.
– Твой друг может этого не пережить, – сказал Китадо, осматривая лежащего без сознания левантийца. – Возможно, и сейчас уже слишком поздно.
Молодой человек упал на колени, несмотря на топор, маячивший угрожающе близко. Я облизала губы. Китадо был прав, идти сюда было не только опасно, но и бесполезной тратой времени – сыграть в спасителя для пары крестьян, которым ничто не грозило от почти мертвого левантийца и его расстроенного товарища.
Я раздраженно опустила лук – только зазря его намочила. Сейчас мы могли бы уже быть на полмили ближе к реке, а оказались в полумиле дальше от дороги.
– Лучше попрощайся со своим другом и догоняй своих товарищей, – сказала я. – Мы видели их не так давно, они идут на север, к границе.
Юноша вскинул голову, на его лице застыла печаль.
– К границе?
– Ну да, этим путем покидают Кисию.
Он нахмурился, взгляд потух.
– Покидают? Они не покидают. – Его брови опустились еще сильнее. – Кто вы?
– Я могу задать тот же вопрос левантийскому наемнику, который говорит по-чилтейски.
Мой вопрос не отвлек его от темы, и он оглядел меня с головы до пят таким пристальным взглядом, на который не решился бы ни один самый смелый придворный.
– Ты сказал, что они не покидают Кисию, – вмешался генерал Китадо, отходя от раненого. – Если они не уходят, тогда как это понять? Чилтейцы дали им… дали вам новые приказы?
Молодой человек перевел взгляд с меня на Китадо и обратно, немного расслабив сжатые челюсти.
– Ну и? – спросила я, не дождавшись ответа. – Тебе задали вопрос. С твоей стороны разумнее на него ответить. Нас больше.
– Нет.
– Нет? – Я снова подняла Хацукой и натянула тетиву. – Может, все-таки попробуешь ответить?
Длинноволосый левантиец расправил плечи и уставился прямо на стрелу, словно приглашая ее проткнуть его.
– Нет, – повторил он. – Если вы хотите получить ответы, то должны мне помочь. Помогите моему другу.
Моя стрела не дрогнула, когда я посмотрела на Китадо. Тот нахмурился.
– Откуда нам знать, что твои ответы стоят потраченного времени?
– Еще как стоят. А еще больше стоят его слова. – Он указал на перекинутого через седло левантийца. Дождь стекал по его вялым пальцам и мыскам сапог. – Этот человек – Рах э’Торин, собрат по гурту Гидеона э’Торина, нового императора Кисии.
Стрела выпала из моей руки, тетива ослабла, а челюсть отвисла. Наверное, я ослышалась.
– Что?! – охнул стоящий рядом со мной Китадо.
– Так вы ему поможете?
– Помочь тебе его похоронить?
Юноша упрямо вздернул подбородок, а стоящие в двери крестьянин с женой что-то быстро зашептали. Я чувствовала на себе взгляд Китадо, но не могла повернуться, не сводя глаз с молодого левантийца и пытаясь найти в его лице хоть один намек на то, что он врет.
– Ваше ве… – Китадо откашлялся. – Как мне с ним поступить? Я могу заставить его ответить, если…
Юноша обернулся.
– Вы не сможете сделать хуже того, что со мной уже сделали, – выплюнул он. – Единственный способ получить ответы – это спасти моего друга.
Я посмотрела на раненого левантийца. Брат императора? Перемены в положении дел настолько резкие, что было жизненно важно получить объяснения, но оставаться здесь и помогать значило потерять много времени, а этого я не могла себе позволить.
Опустив Хацукой, я подозвала генерала, и он подошел ближе и наклонил ко мне голову.
– Нужно разузнать все, что получится. Боюсь, на кону стоит гораздо больше, чем мы думаем.
– Согласен, ваше величество, – пробормотал он мне на ухо. – Но я не уверен, что им можно доверять. Они же левантийцы.
Я снова посмотрела на молодого человека, который кусал губы и скрестил руки на груди. Его позабытая сабля валялась в грязи. Но дровосек и его жена все равно с опаской косились на левантийца. Впрочем, Хацукой наводил на них не меньше страха, чем варвар. За их спинами в хижине приветливо мерцал огонек, обещая убежище. Сухость. Там будет еда и циновка для сна, которая не хлюпает от воды.
– А придется, – ответила я. – Хотя вряд ли они с легкостью нас примут. Скажите этим людям, что вы дворянин, а я ваша дочь. Я боюсь сказать правду даже своим подданным.
– Как пожелаете, ваше величество.
– Договоритесь с ними о ночлеге. А я взгляну, что с раненым.
Генерал уже собирался поклониться, но вовремя остановился и ограничился кивком, а потом подошел к дровосеку, раскинув руки в приветствии. Мне не нравился пристальный взгляд этого человека, я подобрала стрелу и накинула на Хацукой шерстяной плащ.
Огромный левантийский конь отпрыгнул в сторону, когда я приблизилась к нему, но не встал на дыбы и не взбрыкнул. Я похлопала его по загривку.
– Хороший мальчик, – сказала я. – Я взгляну на твою ношу, а ты стой спокойно, хорошо?
Перекинутый через седло мужчина был больше похож на левантийца, чем его спутник, – волосы сбриты, а на затылке бледный шрам в форме лошади и луны. Правда, в отличие от второго, он был одет по-кисиански, в смесь стандартной военной формы и более изысканного облачения императорской гвардии. Ни один предмет одежды не был ему впору, и все промокло насквозь.
– Он ранен в ногу.
Я дотронулась до своего кинжала, но не вытащила его, и юный левантиец отступил, примирительно подняв руки.
– Я не хотел тебя напугать. Ты можешь ему помочь?
– Зависит оттого, в чем он нуждается, – ответила я, не сумев ответить прямо и честно. – Сначала нужно устроить его поудобнее и выяснить, в чем дело.
– Его пырнули в бедро. Думаю, он потерял много крови, но и с самого начала он был не в лучшей форме.
К счастью, Китадо присоединился к нам, и мне не пришлось отвечать.
– Они согласны впустить нас в амбар и старый дом, но сказали, что там немного течет крыша. В сарае есть дрова, а в подвале мясо. Но это все. Они добавили, что лето выдалось тяжелым. Я заплатил им сполна.
– Ничего, это нам подойдет, – сказала я. – Попросите их показать дорогу.
– Да, ваш… – И снова генерал Китадо осекся, закашлялся и ушел разбираться с гостеприимными хозяевами.
Усадьба дровосека состояла из нескольких приземистых домишек и навесов, двор был усеян щепками и стружкой. Под группой деревьев топталась пара буйволов, а ближе к дому в загонах находились две свиньи и неряшливые куры, дождь частично попадал на них, даже несмотря на скошенную крышу. С другой стороны двора стояли амбар и второй дом, предоставленные стихии.
– Сюда, – сказал дровосек, натягивая капюшон, и побежал дальше. Он уважительно кивнул мне, но подозрительно покосился на левантийца, ведущего следом за нами обеих лошадей. Мы быстро пересекли двор и оказались у самого дальнего дома.
– А вон там – амбар, – указал дровосек на соседнее строение. – Зимой мы потеряли лошадь, но ваши будут там в сухости. А здесь, – он распахнул тонкую деревянную дверь, которая возмущенно заскрипела в ответ, – наш старый дом. Им не пользовались со дня смерти моей матушки, но он в вашем распоряжении.
Я вошла первой, нырнув под рукой дровосека. Дом был сырой и маленький, всего пара комнат, меньшая была отделена от большей поеденной молью занавеской. Но, не считая пары капель с крыши, там было сухо, а очаг выглядел крепким и надежным, что неудивительно в доме дровосека.
– Я пришлю жену с едой и одеялами, господин, – сказал дровосек генералу Китадо, когда тот подошел ближе. – Можете принести дров из сарая и пользуйтесь всем, что найдете во дворе. В буфете еще сохранилась кое-какая матушкина посуда. А я принесу… лопаты и… ну, на всякий случай, если он… сами понимаете.
Он осекся, когда по лестнице поднялся молодой левантиец.
– Спасибо, – сказал генерал Китадо. – Ваша щедрость будет вознаграждена.
Лицо лесоруба под капюшоном стало пунцовым.
– Всего лишь старое доброе гостеприимство, господин, – сказал он и вышел, что-то неразборчиво бормоча себе под нос.
Мы остались в сомнительном уюте домишка.
– Ладно, – сказала я, когда он удалился. – Принесите раненого левантийца и положите его на пол, чтобы я осмотрела его раны, а потом вы, Китадо, пойдете за дровами, а ты… – я посмотрела на длинноволосого левантийца, – отведи лошадей в амбар и позаботься о них.
Молодой человек поколебался, не понимая, стоит ли спорить, но Китадо прошел мимо него со словами «Давай, парень», и левантиец последовал за старым воякой.
Я обследовала дом и выяснила, что в нем мало полезного. В отделенной занавеской комнатушке была лишь одна скатанная циновка для сна и проеденный жучком низкий старый столик. Маленькое гнездо из сена в углу подтвердило мои подозрения о мышах, но я даже не поежилась – на это просто не было времени. Топот и сопение из главной комнаты возвестили о возвращении Китадо и молодого левантийца, несущего своего раненого друга. Как бы ни был силен Китадо, раненый был таким высоким и мускулистым, что у лестницы генерал с юным левантийцем сдались, положили свою ношу и потащили его волоком. Когда раненый наконец оказался на полу в доме, оба вздохнули с облегчением.
– Дрова, лошади. Ступайте, – велела я. – Я им займусь.
Молодой человек бросил на меня недоуменный взгляд, но вышел обратно под дождь. Несмотря на уверенность, которую я вложила в слова, мне не сразу удалось заставить себя осмотреть раны левантийца. Я пошарила в буфете и единственном сундуке и вытащила все, что могло пригодиться. Я подставила по горшку под каждой протечкой и бросила на пол пыльное одеяло, до последнего надеясь, что когда я наконец обернусь, левантиец уже умрет. Будет выглядеть так, как будто мы попытались, юноша расскажет все, что требуется, и мы продолжим путь.
Прежде чем вернулись генерал Китадо и молодой левантиец, пришла жена лесоруба с одеялами и припасами, завернутыми в мокрый дождевик, который она повесила на крючок у открытой двери.
– Спасибо, – сказала я, но она лишь поклонилась – один раз, второй и третий, пятясь к двери, но так и не произнесла ни слова.
Одеяла, старые платья, небольшой швейный набор, травы, чай, еда, даже несколько изумительно сухих палочек с благовониями и потрепанный свиток с молитвами богине Ци. Похоже, она тоже не сильно надеялась на успех.
Левантиец застонал. Тогда я подошла к нему – лежащему на полу окровавленному и вымокшему месиву вместо человека, его на удивление тонкие черты лица исказились в мучительной гримасе боли. Он не умер, хотя так было бы гораздо проще для всех нас. Пусть бы он сдался и отправился на свободу загробной жизни, если левантийцы в нее верили. Но нет, он боролся, и это как минимум вызывало уважение.
Дождь омыл его рану, лишь ткань вокруг была пропитана кровью. Над раной нога была крепко перетянута алым поясом-оби, остановившим кровопотерю, и на шелке вставал на дыбы дракон Ц’ая. Рах э’Торин, брат по гурту Гидеона э’Торина, нового императора Кисии.
Я разорвала ткань, чтобы лучше рассмотреть рану. Кто-то проткнул его бедро чем-то тонким и острым вроде шампура, и рана была чистой, но от нее шел длинный и неглубокий порез. Видимо, левантиец потерял много крови, однако сама по себе рана не могла стать причиной такой слабости, почти на грани смерти.
Когда вернулся Китадо с вязанкой дров, я глубоко вздохнула.
– Как только разведете огонь, поищите вина для раны, – сказала я.
– Вина? – удивился молодой левантиец, стоящий в дверях. – Нужна теплая соленая вода. И тряпки. Разведите огонь и согрейте воду. Здесь есть иголки и кишки?
– Кишки?
– Чтобы зашить рану, – ответил он, нетерпеливо шагнул в комнату и уставился на кучку припасов, которые принесла жена дровосека. Он взял оттуда набор для шитья. – Хм, хорошо хоть есть игла, эта нитка сойдет. Кто-нибудь из вас умеет шить? Я… – Он отвернулся. – Я еще не научился.
Китадо что-то проворчал, явно пытаясь найти отговорку, и я выхватила швейный набор из рук юного левантийца.
– Дай сюда. Я этим займусь. – Я раздраженно выдохнула. – Кто бы мог подумать, что однажды я пожалею о своей невнимательности на уроках шитья госпожи Йи.
Гидеон протянул мне миску, ее содержимое скрывала тень. Что-то было не так, я не мог уловить, что именно, но его лицо, тело и одежда больше не сочетались.
– Хорошо, что ты вернулся.
И голос у него был слишком громкий, но мои мысли кричали громче.
– Да, я рад вернуться, – сказал я, слова казались шепотом по сравнению с ревом в голове. – Я скучал по тебе. Скучал по этому, – я указал на гурт, собравшийся на вечернюю трапезу.
– Скучал так сильно, что хотел уйти и быть сам по себе?
Его взгляд был проницательным, но мягким. Всегда мягким.
– Нет, я просто…
– Полагаю, снова привыкать трудно. Хочешь поговорить об этом?
Я закрыл глаза, чтобы не пролить нежеланных слез. Кто я такой, чтобы он так заботился обо мне? Каких бы ребяческих обещаний он ни давал моей матери, сейчас он был Клинком, а я – даже не седельный мальчишка, всего лишь жалкий неудачник в глазах многих. Мальчишка, которому никогда не стать заклинателем лошадей, позор рода Торин.
Мне на плечи легла его тяжелая рука, он был рядом – теплый, сильный, пахнущий соленой водой.
– Я знаю, о чем ты думаешь, Рах, и ты не такой. Ты не обуза и не неудачник. Тебе нечего стыдиться. Путь заклинателя лошадей труден. Не каждый может его пройти. Ты сделал все, что мог.
– Нет.
– В каком смысле?
Он не отошел и не убрал руку, и, не успев толком подумать, я уже изливал свою правду в созданное им безопасное пространство. Я рассказал ему о наставлениях, правилах и ожиданиях, о беспрекословном послушании, притворстве и бесконечной сокрушающей тишине. Я должен был гордиться возможностью послужить своему народу, принести славу своему гурту, но каждый день терял частичку себя и каждый день мечтал стать свободным, бросить все и сбежать, какой бы позор и груз ни навлекло это на мою душу. И однажды я так и сделал. Все решили, что меня отослали обратно за то, что я не справился, но я просто сбежал. Ушел, не оглядываясь.
И теперь стыд оттого, как сильно я подвел себя, свой гурт и свой народ, давил на меня как гора.
Когда я закончил, Гидеон сомкнул руки и держал меня, пока я плакал, положив голову мне на плечо. Он не сбежал от такого груза, в отличие от меня, ни тогда, ни позже. Никогда.
Песню, которую он тихонько напевал мне на ухо, нарушил треск. Он становился все громче, поглотив сначала голос Гидеона, а затем и его самого, оставив лишь его тепло и память о его прикосновении.
По телу кулаками ударила боль. Мелькнул и пропал запах мокрой шкуры Дзиньзо, а стук дождя был бесконечен. К знакомому голосу где-то над головой присоединились другие. Комната кружилась. Плоть пронзила острая боль, и я вскрикнул, звук был такой же живой, как бренчание мертвых костей.
Голос что-то выкрикнул, но я не понимал слов. Пол под моей головой затрясся от шагов, и появилось лицо. Знакомое лицо, которому принадлежал знакомый голос.
– Тор?
Я прервал его имя вскриком, когда пронзительная боль вернулась, заставив меня дернуться.
Снова непонятные слова, быстрые и злые, и лишь рука Тора удержала меня от попытки встать.
– Не двигайся, – сказал он. – Девчонка тебя зашивает.
– Девчонка? – прохрипел я и облизал пересохшие губы, глядя ему в глаза и пытаясь хоть что-то понять. – Зачем?
Тор огляделся. Я видел только его лицо.
– Сетт распорол тебе ногу пробойником, – сказал он, понизив голос до уровня шипения гаснущих углей. – Ты что, не помнишь?
Его слова разорвали темноту, как завесу, открыв мне комнату. Маленькую комнату, освещенную дымящимся очагом и свечами. Слабый свет сочился в открытую дверь, за которой водопадом хлестал дождь. Капли воды с протекающей крыши стекали в горшки, от влажности было трудно дышать. У огня сушилась одежда. Одеяло под моей головой пахло плесенью. Все пространство вокруг заполняли связки сушеных трав, миски, иглы и нитки. И девчонка. Нет, слишком высокая и хорошо сложенная для девчонки, скорее молодая женщина, ровесница Тора. Она склонилась над работой, из пучка на затылке выбилось несколько мокрых темных прядей. Остановившись с иглой и ниткой в руке, она посмотрела на Тора и что-то сказала на кисианском.
– Что она говорит? – просипел я.
– Хочет знать, можно ли продолжать шить или ты свалишься в обморок прямо на нее.
Я встретился с ее острым, оценивающим взглядом. Ни жалости, ни извинений. Жесткость ее лица лишь усиливалась нетерпением.
– Скажи, пусть продолжает, – сказал я, ненавидя свое сухое карканье. – Левантийцы терпеливы.
Тор повторил мои слова, и верхняя губа женщины скептически изогнулась. Но все же она обратила взгляд ясных глаз к работе и снова воткнула иглу мне в ногу. Я заскрипел зубами, сжав кулаки, и уставился на отблески света на потолке. Ощущения не были для меня новыми, но Йитти всегда облегчал их болтовней, старыми историями, едой, выпивкой и хорошей компанией.
Тор присел рядом со мной как зверь, готовый к бегству.
– Прости, что пришлось принять помощь этих людей, – сказал он. – У меня не было выбора.
– Кто они?
Я не повернул головы, чтобы снова посмотреть на нее, но видел молодую кисианку боковым зрением. А шаги позади меня означали, что в комнате есть как минимум еще один человек, а может, и больше.
– Они были одеты как солдаты, – ответил Тор, опасливо покосившись на женщину. – И хорошо вооружены, но не думаю, что они те, за кого себя выдают. Крестьяне, хозяева дома, много им кланялись, так что, возможно, этот человек какой-то вельможа.
Я вздрогнул от мерзкого ощущения, когда нить стянула кожу.
– А где мы? – спросил я, стараясь отвлечься от боли в ноге, как будто врезающейся в кость.
– Не знаю, – скривился Тор. – Я нашел тебя у дороги и был уверен, что Сетт отправит за мной Клинков, поэтому просто скакал вперед. – Он выдавил неуверенный смешок. – Проклятье, эти кисианские кони – просто неразумные твари.
– А Дзиньзо?
– В сарае. С ним все в порядке. Я даже вычистил его и дал сухого сена.
Другие вопросы застряли у меня в глотке, я не мог выговорить их, поскольку боялся ответов. Опустилась напряженная, хрупкая тишина. Лишь ритмичные уколы иглы нарушали нить моих размышлений, принося облегчение, хотя из-за них в животе все сжималось.
Позади меня раздался низкий голос. Снова кисианский. Молодая женщина ответила, не поднимая глаз. Тор переводил взгляд с одного из них на другого, слушая разговор, затем, увидев озадаченность на моем лице, сказал:
– Они говорят о тебе. Она считает, что ты можешь все-таки выжить, а он предостерегает от излишнего оптимизма. Говорит, такие раны могут загноиться.
Женщина завершила разговор, пожав плечами, и Тор перевел ее последние слова только после моего напоминания.
– Она говорит, что тогда это будет еще более пустая трата ниток, чем… не уверен, что правильно понял слово, нас не учили ничему такому, но, кажется, она говорит о… – он сделал неопределенный жест, будто шьет, – о подушках? О картинах, вышитых на подушках. Вроде наших вышитых попон.
Все молчали, пока она не затянула нитку в последний раз и перекусила ее.
– Можешь сесть? – перевел Тор, когда она впервые заговорила со мной. Молодая женщина поджала губы в ожидании ответа, и мне никогда так не хотелось знать их язык, как перед лицом такой нетерпеливости. – Она говорит, что так будет легче перевязать рану. И здесь есть вода. И мясо. И рис, если ты готов поесть.
Тор предложил мне руку, но я отказался. Я сел, опираясь на дрожащие руки, и комната снова закружилась. Девушка быстро убрала что-то, что я едва не перевернул, но ничего не сказала, только цокнула языком. Ее спутник, кисианец средних лет с покрытым шрамами ничего не выражающим лицом, передал ей пучок длинных льняных лоскутков, только что оторванных, если судить по неровным краям. Он заметил мой вопросительный взгляд, но тоже ничего не сказал и вскоре вернулся к своим делам у огня.
– Это кисианцы, – сказал я, наконец решившись высказать то, что так меня беспокоило. – Мы убивали, жгли и завоевывали их земли, захватили их столицу. Зачем они нам помогают?
Тор протянул мне глиняную кружку, расписанную мелкими цветами. Я отхлебнул, боясь раздавить ее – руки внезапно показались слишком большими.
Мальчишка не ответил.
Положив мою ногу себе на колени, как на табурет, кисианка начала бинтовать рану. Любопытство взяло надо мной верх, и я посмотрел на ногу, пока девушка не успела ее прикрыть. Йитти был хорош, но она сделала в два раза больше крошечных стежков и оставила рану более чистой. Теми же проворными руками она вскоре плотно ее забинтовала.
Я посмотрел на Тора.
– Так зачем?
– Они хотят знать, что произошло. В городе. Они думают, что мы наемники. Я обещал рассказать, если они тебе помогут. Мне показалось, что это невысокая цена.
Настал мой черед не отвечать. Все тело болело, хотелось спать, но во второй раз за несколько дней в животе бурлил тошнотворный голод. На этот раз я не спешил с едой, зная, что станет плохо, если буду есть быстрее. А хуже нетерпения этой женщины могло бы стать только ее отвращение.
Покончив со своей работой, она исчезла в другой, отделенной занавеской комнате. Сквозь потрескивание огня и стук дождя я слышал, как она там движется.
Пока я ел, Тор болтал.
– …и повсюду кровь, я правда не думал, что ты выживешь, – говорил он, когда я снова обратил на него внимание. – Решил, что ты упал с седла и разбил голову, потому что ты был такой медлительный и вялый, но, наверное, это из-за голода, пока ты сидел под замком, и всего этого, ну… Но мы тебя выходим. Скоро снова сядешь в седло.
Он на секунду остановился, но, откинув со лба длинные волосы, продолжил:
– Жаль, я не знал, что он собирается сделать. Сетт. Я бы мог остановить его.
От смеха у меня изо рта разлетелся рис.
– Остановить его? Каким это образом?
– Пригрозил бы уйти. Я ему нужен. Не знаю, как он выкрутится теперь, когда некому для него переводить. – Тор издал короткий удовлетворенный смешок. – Я так и так собирался уйти, но рад, что подождал.
– Как и я.
Раненый и изголодавшийся, я бы непременно умер, если бы он не догнал меня, а может, меня убили бы собственные Клинки, если бы я упал в пределах видимости с городских стен.
При воспоминании о цепи факелов на стене рис во рту превратился в клей, и я отставил миску. В тишине плеск падавших с протекающей крыши капель казался оглушающе громким.
– Тебе повезло, что не убился, когда упал, – сказал Тор после короткой паузы, но его слова ничего не значили по сравнению с мыслью о том, что мои Клинки обратились против меня. Как сильно я их подвел.
– Прости, что мы здесь застряли, – продолжил Тор. – Я слышал разговоры, что группа левантийцев ушла от Гидеона после взятия города и встала лагерем где-то в этом районе. Я пытался найти их, но побоялся, что ты долго не протянешь, если не найду помощь.
Он нахмурился.
– Лучше бы я их нашел.
Похоже, неудача грызла его душу, и, вспомнив Гидеона, я собрал все силы и слабо улыбнулся.
– Ты сделал для меня все, что мог, никто не сумел бы сделать больше. Спасибо тебе.
По сравнению с тем, что дал мне Гидеон, просто находясь рядом в тот первый вечер после моего возвращения в гурт, это было ничто, но сейчас это было все, что у меня есть, и лицо Тора просветлело.
– Ну, мы можем их разыскать, когда ты…
Он остановился, когда молодая женщина отодвинула занавеси. Она переоделась из мокрых доспехов в простое платье, линялое и поношенное, но держалась с такой яростной гордостью, что никто не посмел бы плохо о ней подумать. Не глядя на нас, она подошла к огню и встала рядом со своим спутником. Они были одного роста, оба сложены как воины, несмотря на сомнения Тора. У девушки даже был лук, на который она указывала при разговоре, время от времени поглядывая на Тора.
Ее спутник что-то ответил, также взглянув на Тора, а я, хотя и мог попросить его перевести, разглядывал огромный черный лук. Я уже его видел.
– Когда сможешь сидеть в седле, мы найдем лагерь, – продолжил Тор, понизив голос. – А потом отправимся домой.
Домой. Без моих Клинков мне незачем было тут оставаться, но при мысли об отъезде меня пробирал необъяснимый холодок.
Приближение кисианки избавило меня от необходимости отвечать. Она обратилась к Тору в приказном тоне, и на его лице появилась тень раздражения. Я услышал свое имя. Имя Гидеона. Вопрос. Увидел мольбу в ее взгляде, которой не было в голосе. К ней присоединился ее спутник, встал на шаг позади и сбоку. Защитник. Отвечая, Тор неодобрительно разглядывал его и лук девушки.
Его ответ им не понравился. На меня снова указывали жестами, бросали взгляды, больше как на предмет, чем на человека, и я никогда так не жалел о том, что ничего не понимаю.
– Что она хочет? – спросил я.
Тор прервался.
– Хочет знать, что случилось в Мейляне.
– Так расскажи ей.
– Но мы пока не можем уйти. А как только они получат, что им нужно, то заберут наших лошадей и убьют нас, если мы попытаемся помешать.
Кисианка переводила взгляд с меня на Тора и снова нахмурилась, когда я сказал:
– Спроси, таков ли их план.
– Они станут все отрицать.
– Просто спроси.
Тор повиновался, и, пока он говорил, я наблюдал за лицом девушки. Ее глаза округлились и тут же сузились, морщины вокруг губ стали глубже. Ответ ее был коротким, держалась она прямо, вцепившись руками в лук.
– Говорит, что они нас не убьют. Говорит, мы можем ей доверять, потому что кисианцы живут и умирают с честью, хотя не всем варварам-наемникам дано это понять.
Неожиданно вырвавшийся у меня смех сотряс все тело, пронзив болью места, о существовании которых я и не подозревал. Пока я безумно хихикал, девушка нахмурилась еще сильнее и что-то коротко спросила у Тора.
Прежде чем он успел перевести, я сказал:
– Передай ей, что ни одной разодетой в шелка горожанке не дано понять, почему я смеюсь. Но я верю, что они не хотят причинить нам вреда. Расскажи им, что произошло.
Тору так понравилось переводить первую часть, что он не стал возражать против второй. Девушка выглядела так, будто хотела воткнуть стрелу мне в глаз, но вместо этого засы́пала Тора вопросами. Я мог только предполагать, о чем она спрашивала, слушать упоминания города, Гидеона, чилтейских командиров, моего собственного имени и моих товарищей. И Лео. Я заново проживал рассказ Тора. Трупы на улицах. Кровь. Гидеон на троне, изувеченное тело Лео на полу. И только я отказался поклониться. Встать на колени. Принять то, какими мы стали. Предателями. Убийцами. Завоевателями.
Это был ее город. Чем дольше я смотрел, тем больше в этом убеждался. Она не просто девушка, лишенная дома, она императрица, лишенная империи. Лук. Уверенность. Человек, стоявший позади нее так же, как ее стража на поле боя. Ей требовались только сверкающие доспехи, чтобы снова стать золотым драконом, стать императрицей Мико Ц’ай. И каждое слово Тора, каждая деталь его рассказа были тычком в открытую рану. Но она все равно стояла, гордая и полная решимости не сломаться.
Тор, похоже, ничего не понял. Для человека, знающего правду, он не выказывал ни должного почтения, ни враждебности. Со времен Рисяна он изменился, в глазах засветился огонек.
Когда наконец вопросы у императрицы закончились, она повернулась к своему спутнику. Они не произнесли ни слова, но во взглядах таилось столько боли, что мне захотелось повернуть время вспять. Это не наша земля. Не наш дом. У нас нет права на ее души.
Молчание затянулось, затем императрица снова исчезла за занавесью, а ее спутник принялся яростно ворошить огонь, рассыпая искры. Он подбросил новое полено и задал Тору какой-то короткий вопрос, на что тот покачал головой. Будучи уверен, что Тор вот-вот снова заведет разговор о возвращении домой, я отставил в сторону кружку с водой и опробовал ногу. Она болела, кожа натягивалась при каждом движении. Я стиснул зубы. Движение – это свобода, и, как говорил гуртовщик Сассанджи, только свободные могут быть мудрыми.
На лестнице загрохотали шаги, и мы трое напряглись, не сводя глаз с двери. Вошел кисианец в плаще и с каким-то ящиком в руках, Тор и спутник императрицы расслабились. Обменявшись с ними парой слов, человек поклонился и вышел.
– Кто это был? – спросил я.
– Хозяин дома. Они называют его дровосеком.
– Дровосеком?
– Видимо, это его работа. Рубить дрова.
– Для костров? Но…
Я хотел спросить зачем, но вспомнил, что кисианским городам, где нельзя вырастить пищу или деревья, приходилось полностью полагаться на поставки извне. Как и городам-государствам, но люди все же хотели в них жить, теснясь внутри стен, как орехи в корзине.
Из отделенной занавеской комнаты вернулась императрица Мико. Она казалась беспокойной, перебрасывалась со своим спутником короткими словами и раздраженно поглядывала на нас.
– Ты поблагодарил ее за помощь? – спросил я, отвлекая внимание Тора от дырки на штанах, которую он ковырял. – Она выглядит рассерженной.
– Они ехали на восток и переживают, что теряют время.
– Скажи, что теперь я справлюсь сам и они могут ехать дальше.
Тор покачал головой.
– Не думаю, что они здесь только из-за тебя. Они говорят незаконченными предложениями, но все-таки я думаю, что им больше некуда идти.
Императрица без империи. Как ей, должно быть, ненавистно даже смотреть на нас.
Что бы она ни испытывала по отношению к нам, императрица Мико со своим спутником дважды осмотрели мою рану до наступления вечера, не считая постоянное наблюдение за мной Тора достаточным. Тот закатил глаза, но, похоже, решил не злить наших хозяев. Они сварили еще риса и позволили мне съесть столько вяленого мяса, сколько смогу, и ко мне потихоньку стала возвращаться жизнь. Однако боль будто засела в костях. От истощения я постоянно засыпал и никак не мог вспомнить, каково это – существовать без глубокой боли разорванной плоти.
Большую часть времени мы сидели молча, лишь изредка мои спутники перебрасывались сдержанными словами вперемешку с гримасами. К закату дождь утих, и императрица взяла лук и вышла во двор, нарушив тишину вечера ритмичным звоном тетивы и стуком стрел. Со своего места у стены я не видел ее, но слушал, как быстро и точно она натягивает лук, и сомневался, что смогу ее превзойти.
– Завтра посмотрим, получится ли у тебя усидеть верхом. – Тор снова вернулся к разговору о будущем, будто расчесывая болячку. – Лагерь не может быть далеко, а Дзиньзо сделает все сам.
В левантийском лагере набраться сил будет намного легче, поэтому я согласился, но попросил принести воды, прежде чем Тор успеет затронуть тему возвращения домой. Несомненно, скоро он заметит мое нежелание говорить об этом, но пока мальчишка без возражений вскочил и, перебросив собранные в хвост волосы через плечо, пошел к дождевой бочке с кружкой в руках.
Он должен был вернуться через несколько секунд, но прошли минуты. Под настороженным взглядом спутника императрицы я проковылял к двери. На обратном пути от бочки с водой Тор замер с полной кружкой в руке. Его глаза были прикованы к императрице, выпустившей одну за другой десять стрел в трухлявую стену дома. Затем она пошла выдернуть их, ничем не выдавая, что заметила наши взгляды.
– Она вполне может потягаться с самыми лучшими нашими лучниками, – сказал я. – По крайней мере, стреляя с земли. Если сумеет повторить это в седле, я буду впечатлен.
Тор вздрогнул и отвел взгляд.
– Прости. – Он посмотрел в кружку, как будто удивляясь, что там уже есть вода, и протянул мне. – Я отвлекся.
– Мысль о том, что она может всадить по стреле в глаз нам обоим за одно мгновение, и правда очень отвлекает.
Он тряхнул головой, сдерживая улыбку, и отвернулся.
– Если бы только они так же высоко оценивали наши умения.
К ночи спутник императрицы разложил четыре затхлых матраса, один в отгороженной занавеской комнате для нее и три в главной комнате для нас. Даже небольшие передвижения, которые я заставил себя сделать, утомили меня сильнее, чем я думал, и я мгновенно уснул.
Проснувшись от боли или чего-то еще, я услышал шепот. В главной комнате было темно, рядом со мной, как пес у огня, свернулся Тор, но кисианец отсутствовал. Я перекатился, чтобы видеть занавеску другой комнаты. По краям плотной ткани пробивался свет, а за ней шорохом песка на ветру шептались голоса. Из любопытства я мог бы разбудить Тора, но голос императрицы превратился во всхлип. Я замер, слушая утешающее бормотание ее спутника, и почувствовал укол вины. Глупый, смехотворный укол, сказал я себе, учитывая, как мало мы могли повлиять на завоевательный поход чилтейцев, но тем не менее я чувствовал вину.
Я долго лежал, глядя в потолок и слушая горе, так не похожее на мое и одновременно абсолютно такое же.
Утром, когда императрица Мико пришла осмотреть мою рану, я не мог встретиться с ней взглядом. Как бы яростно она ни хмурилась, я не мог забыть ее печаль.
Она отодрала присохшую повязку, игнорируя мою гримасу. Ловкие пальцы проверили шов, но не сделали и попытки промыть рану.
– Нужна соленая вода, – сказал я, и она посмотрела так, будто удивилась тому, что я могу говорить. – Я сделаю все сам, если принесете ее мне.
Она перевела взгляд на Тора, и тот перевел.
Закончив, он добавил на левантийском:
– Мне пришлось несколько раз повторять, что это необходимо. Как будто они никогда раньше не промывали раны. Может, так и есть. Она определенно никого раньше не зашивала.
– Удивительно, учитывая, как ловко она это сделала.
– Она умеет шить, но только не кожу.
Императрица переводила взгляд с меня на Тора, и озабоченная складка на лбу впервые выдала брешь в ее уверенности. Тор вздохнул.
– Я согрею немного воды, пока горит огонь. Хорошо, что хотя бы дождь кончился.
Утро вышло туманным и серым, и все надежды увидеть солнце быстро угасли. Не успели мы с Тором промыть мою рану, как по крыше снова застучал дождь. Он продолжался до обеда, пока я дремал, просыпался, ел все, что мне давали, и чувствовал, как в тело медленно возвращается жизнь. Тор решил, что я еще слишком слаб для отъезда, но принес из конюшни утешительный отчет о Дзиньзо и заверил меня, что вскоре мы будем вместе со своим народом.
Большую часть времени императрица и ее спутник держались особняком, и все вчетвером мы представляли собой унылую группу, где каждый был погружен в собственные мрачные мысли.
Пока пелену дождя не разорвал крик. Мой взгляд метнулся к двери. Уж слишком хорошо я знал разницу между вскриком удивления и воплем от боли. И топот копыт. Он усиливался под барабанную дробь дождя, затем ритм нарушился, замедляясь и нарезая круги.
Императрица Мико встала с луком в руках. Ее телохранитель последовал за ней. Оба уже были у двери, прежде чем я успел заговорить или вспомнить, что от левантийских слов все равно не будет толку. У меня не было оружия, но я с трудом встал и захромал за ними со всей скоростью, на какую была способна раненая нога.
– Что это? – спросил Тор с охотничьим ножом в руках. – Лошади?
– Это она! – донесся крик – крик, который я понял, поскольку по двору кружили три лошади, а четвертая стояла у сарая, нога ее упавшего всадника запуталась в стременах. Императрица снова натянула тетиву. На ступенях перед ней ее телохранитель обнажил меч.
– Стойте! – крикнул я, держась рукой за дверной косяк.
Лица левантийцев скрывала буря, но их головы повернулись, когда еще одна стрела из черного лука пролетела на волосок от беспокоившейся лошади.
Как только императрица вытащила следующую стрелу, я схватил ее. Императрица оскалилась и выдернула руку, но на мгновение воцарился хрупкий мир, и она не стала стрелять снова.
– Рах э’Торин? – донесся сквозь дождь голос. – Теперь уже дважды предатель?
– Предатель? Да никогда для тех, кто живет по законам чести. Зачем вы здесь?
Говорившая медленно подвела свою лошадь ближе, открыв смутно знакомое лицо, но имя я вспомнить не мог. Она указала на императрицу:
– Она. Император Гидеон ее требует.
– Мертвую? – спросил я, хотя ответ не имел значения.
Я достаточно узнал об императрице Мико, чтобы понимать – добровольно она не пойдет. Хрупкий мир уже трещал по швам, натянутый, как тетива лука императрицы.
– Какая тебе разница? – усмехнулась женщина. – Собираешься помешать нам? Каким бы ни был приказ, в нем точно ничего не говорилось про сохранение твоей жизни.
Тор протолкнулся мимо меня под дождь.
– Рах стоит десяти Гидеонов, – крикнул он. – Что это за левантиец без чести? Левантиец, который забывает, кто мы такие?
– Не знаю, но даже из кастрированного карлика выйдет предводитель получше, чем из тебя, незаклейменный сопляк.
– Слезай с коня и скажи это еще раз, – зарычал Тор, его ладонь сжималась и разжималась на рукояти охотничьего ножа.
– Тор, – окликнул я, – это наши люди, они…
– Это не мои люди.
Он прошел мимо императрицы, которая переводила взгляд с меня на всадников и обратно, теребя оперение еще одной стрелы.
Всадница, которой был брошен вызов, соскочила с лошади, обнажая перед Тором обе сабли. У него все еще были длинные волосы седельного мальчишки, но он давно перешел возраст посвящения. Он был истинным Клинком Торинов и не дрогнул перед лицом врага. Врага, в котором текла та же кровь.
– Тор, не надо! – крикнул я, но он не обернулся.
Императрица спустила тетиву. Стрела воткнулась в плечо предводительницы левантийцев, откинув ее назад. Прежде чем она сумела восстановить равновесие, Тор бросился на нее. Не обращая внимания на смертоносные изогнутые клинки, юноша атаковал, врезавшись плечом в живот противницы. Они повалились в грязь клубком из рук и ног, стали и дождя.
Когда левантийка развернулась для атаки, над ее ухом просвистела еще одна стрела. Телохранитель императрицы шагнул вперед, и все превратилось в залитый дождем кошмар. Он уклонился от первого удара, но второй клинок рассек его руку, разбрызгивая кровь. Он пошатнулся, но вытащил кинжал, пока левантийка делала круг для новой атаки. Лошадь неслась к нему, взбивая копытами грязь. Он шагнул влево, затем вправо, изображая нерешительность, но крепко держал кинжал до самого последнего момента – момента, когда он глубоко погрузил его в шею лошади. Хлынула кровь, колени лошади подогнулись, сбрасывая всадницу.
Все это время я не шевелился. Передо мной висел меч императрицы Мико, я мог дотянуться до рукояти. Мог взять его. Мог сражаться. Но за кого? За свой народ? Или за тех, кто ничем не заслужил опустошение, которое мы принесли на их земли?
Я должен был выбрать, но не выбирал. Не мог. Ни когда атаковал второй всадник. Ни когда его клинок разрубил бок телохранителя императрицы. Ни даже когда она сама с криком обнажила меч, который я не взял, и ринулась в дождь.
Второй всадник спрыгнул с седла прямо перед ней, собираясь захватить ее невредимой. Если он надеялся на легкую добычу, то взамен получил атаку яростного воина.
Тор приколол их предводительницу к земле, но я не мог отвести глаз от карающей силы императрицы Мико, теснившей своего врага удар за ударом и не заботившейся о собственной защите.
Загнанный в противоположный угол двора левантиец увернулся и побежал к лошади. Императрица не пустилась в погоню. Бросив меч, она взяла лук и натянула тетиву.
– Нет!
Даже если бы она услышала меня, даже если бы поняла, я все равно опоздал. Стрела воткнулась в спину Клинка, он упал лицом в грязь и задергался.
На мгновение все потрясенно замерли. Левантийцы Гидеона были мертвы или умирали, а я не сделал ни шагу. Тор, тяжело дыша, стоял посреди двора, когда императрица с криком бросилась к своему спутнику.
Она опустилась на колени, бессвязно бормоча и гладя его по груди, ее голос превратился во всхлип, и она жестом указала на дом. Покрытый грязью и кровью Тор послушно метнулся внутрь.
На негнущихся ногах я поковылял к ней. Она смогла усадить своего спутника и что-то быстро говорила, руки ее двигались еще быстрее, пытаясь остановить кровотечение.
– Нужно занести его внутрь. – Я жестом указал на дом, откуда снова выбежал Тор. – Внутрь, – повторил я. – Помоги мне.
Тор кивнул и наклонился, чтобы телохранитель мог взять его за шею. Сжав зубы, я попытался подставить плечо, но императрица оттеснила меня. Повиснув между ними, телохранитель вскрикнул, когда его наполовину понесли, наполовину поволокли к крыльцу. Они неуклюже затащили его внутрь – две темноволосые головы, склонившиеся над общей задачей, а руки соединялись на его заляпанной грязью спине.
Внутри они положили раненого, и императрица принялась кинжалом срезать одежду. Тор уже кипятил воду над огнем, применяя свои навыки, полученные в ученичестве у целителя. Все седельные мальчишки и девчонки учились основам этого ремесла. Я уже все подзабыл, но Тор ловко готовил полоски льна, пока императрица занималась своим делом.
Вскоре показалась рана, кровавое месиво от бедра до подмышки. Кажется, ребра смягчили удар по торсу, но нижней части не так повезло. Между трясущимися руками императрицы сочилась кровь. Я встретился взглядом с Тором. Мы оба видели такие раны – этого не избежать, если твое предназначение сражаться и умирать за твой гурт, – но никогда не видели, чтобы кто-нибудь поправился. Настойчивость и хороший уход часто позволяли раненым продержаться некоторое время, но даже Йитти не смог бы вылечить такое.
Императрица опустила льняную ткань в горячую воду, но каждый раз, когда она смывала кровь, выступало еще больше. Она что-то сказала, Тор покачал головой в ответ. Она жестом указала на иголку и нитку, и снова он покачал головой. Она повысила голос, из глаз лились слезы, я не мог на это смотреть. Не мог стоять, погрузившись в ее удушающую надежду.
Решив поискать убежища в традициях, я вышел наружу и опустился в грязь рядом с ближайшим телом, игнорируя обжигающую боль в бедре и тяжесть измученных суставов.
Я вытащил клинок из-за пояса мертвого левантийца. Рукоять была не по руке, его голова казалась слишком тяжелой. Я не узнал его, но на затылке гордо красовалось клеймо не то рода Яровен, не то Охт. Без краски различить их было трудно. Кто-то из людей Дишивы? От этой мысли меня затошнило, я сглотнул и сделал первый разрез. На мокрую землю потекла кровь. Лучше не смотреть. Лучше не думать. Просто предоставить все моим опытным рукам.
Покончив с одним, я перешел к следующей – той, с которой сражался Тор. Он должен был сам отрезать голову, но занимался спасением жизни, а я мог хотя бы спасти души. Краешком сознания я улавливал, как Тор горячится, что-то доказывая Мико. Я вонзил клинок в горло женщины. Тор превратил ее тело в месиво, снова и снова втыкая кинжал в грудь, руки и живот – всюду, куда мог выпустить ярость. Ярость, взявшую верх над уважением.
С каждым телом дело продвигалось все медленнее, руки устали, ноги обжигало болью. Но я не мог оставить их души здесь, поэтому работал, сколько бы времени на это ни требовалось, сколько бы мне ни пришлось страдать. В глубине души я знал, что заслужил это. Что я – мальчишка, который сбежал.
Шея третьей левантийки была тоньше остальных, а у четвертой она была сломана. Ее лошадь валялась в грязи как мешок мяса. Может, для большинства людей так оно и было, но для нас кони – это жизнь. Свобода. Все. Славная душа этой лошади сбежала из сломанного тела, чтобы скакать по полям духа, и, работая над телом ее хозяйки, я пел песню, чтобы указать коню путь домой.
К тому времени, как я закончил с четвертой головой, из дома вышел Тор и стал рыться в седельных сумках левантийцев в поисках припасов. Мы не разговаривали, я складывал головы в центре двора, двигаясь так медленно, что Тор закончил свое дело намного раньше меня.
Собрав все, я пошел в дом дровосека, поискать мешок или ящик. Там, у открытой двери, я нашел тело. Дровосек с топором в руке лежал лицом вниз в грязи, на затылке зияла дыра. Рядом скорчилась его жена, дождь смешивался со слезами, текущими по ее щекам.
Едва успев подумать, я вынул нож и, упав коленями в грязь, перекатил покойника себе на колени. Женщина заговорила, ее слова значили для меня так же мало, как дождь, падавший на промокшую кожу. От первого разреза брызнула кровь. Я отрезал достаточно кисианских голов и знал, что их кровь не отличается от нашей. После жизни мы все одинаковые, одинаково хрупкие. Сейчас живые, через мгновение мертвые, и вес одной души в мире неуловим, как воробей.
Женщина опять что-то говорила, всхлипывая, пока я разрезал мышцы, кожу и сухожилия зазубренной кромкой клинка. Руки болели, рана горела, но я должен был закончить. Еще одна голова, и я смогу отдохнуть.
Кто-то отпихнул меня, но, придавленный мертвым телом, я не упал. Надо мной стояла императрица Мико Ц’ай, скалясь так же яростно, как ее драконья маска. Ее руки запятнала кровь, она что-то быстро говорила, показывая на мертвого дровосека и его жену. Не в силах понять ни слова, я продолжил свою работу.
Прижав грязную ногу к моему плечу, она толкнула меня, и я упал, клацнув зубами.
– Его душу нужно вернуть миру! – сказал я, вытирая с лица грязь.
Она что-то кричала, бешено жестикулируя.
– Тор! Тор! – позвал я, и через мгновение мальчишка появился. Его губы были сжаты в мрачную линию. Я указал на тело дровосека. – Скажи ей, что я должен это сделать, чтобы его душа не оказалась заперта. Даже кисианца нельзя оставлять здесь.
Когда Тор заговорил, императрица наконец перестала кричать, но от его слов ее лицо не смягчилось. Она что-то ответила, и лицо Тора залилось краской.
– Она говорит, это варварство. Говорит, что ты… бесчестишь этого человека, калеча его тело.
– Это честь, – сказал я, обращаясь прямо к ней, а не к Тору. – Ты сказала, что мы не понимаем чести, но ты ошибаешься. Для нас это честь. Мы отпускаем души мертвых, чтобы они могли родиться вновь. Я делаю это из уважения.
Тор переводил, и когда он закончил, она прищурилась.
– Он уже мертв, – сказала она голосом Тора. – Его душа уже ушла. Оставь его.
– Не могу. Я…
Она прервала меня парой коротких слов, и Тор сказал:
– Она говорит, ты расстраиваешь его жену.
Плачущая женщина раскачивалась туда-сюда, по лицу и молчаливо раскрытому рту стекал дождь. Ужас камнем упал мне в живот, когда я осознал – она горюет не только о потере мужа, но и о том, что я делаю.
Императрица снова заговорила.
– Она хочет провести похоронный обряд, – сказал за нее Тор. – Она хочет омыть тело мужа и положить, она хочет…
– Но… Но его душа будет бродить неприкаянной!
– Пусть так. Мертвые мертвы. Живым надо оплакивать их на свой лад, ведь это они остались здесь.
Мои окровавленные кулаки сжимались и разжимались, каждый сустав болел. Таков был наш обычай. Так мы освобождали души, чтобы они могли переродиться. Но как мне объяснить, что застрявшие здесь души цепляются к тем, кто остался?
Императрица подняла брови, ожидая, рискну ли я продолжить.
Я не пошевелился, и Тор огласил ее приговор.
– Вы приходите на нашу землю и убиваете наших людей. Вы уродуете их тела, просили они вас о том или нет. И после всех этих ужасов вы смеете называть это честью? Положи нож. Сейчас же.
Скакать за шелковым ящиком госпожи Сичи было раздражающе скучно. Ее носильщики двигались чуть медленнее привычного шага Итагая, и ему приходилось постоянно останавливаться и ждать. Птафа, ехавший рядом со мной, похоже, не слишком страдал, а два Клинка впереди пытались задавать носильщикам темп побыстрее, но не преуспели. Рядом с шелковым ящиком ехала Нуру, единственная седельная девчонка Торинов, научившаяся кисианскому – не у чилтейских коммандеров, как прочие, а общаясь с рабынями в лагерях. Я не понимала, что она говорит, но она постоянно болтала с невидимой дамой, будто с подружкой.
Может, я бы легче переносила это медленное путешествие, если бы не Лео Виллиус, чье имя вечно присутствовало в разговорах. Как и госпожа Сичи, он ехал в Когахейру в окружении левантийцев, но я до конца не понимала, кого мы защищаем – его или себя.
Нужно было убить его, как только он шагнул в ворота, но священник самого высокого ранга предложил себя Гидеону в заложники, сказав, что такова воля его бога, и Гидеон согласился. Воткнув нож в плоть Лео один раз, он, похоже, не хотел повторять это снова. Какова бы ни была причина, но Лео Виллиуса добавили к моим обязанностям, и каждый раз, оглядываясь назад, я вспоминала, как некогда его охранял Рах и в итоге сбился с пути.
Я смотрела прямо вперед, игнорируя жжение в затылке.
– Птафа, ты помнишь кукольные представления, которые давали миссионеры в нашем детстве?
Он склонил голову набок.
– Смутно, капитан. А что?
– Они рассказывали истории из своей священной книги, за много лет до того, как все пошло наперекосяк. Была там одна история о том, как бог возвращал человека из мертвых. – Я подавила желание посмотреть на Лео. – И с каждым возвращением все больше людей верили, что тот человек особенный, избранный, и наконец вера стала так сильна, что он превратился в бога. Помнишь ее?
Птафа покачал головой, но я помнила кукол очень живо. Я забыла миссионеров, забыла детей, с которыми смотрела представление, но вот куклы… Возрожденный – Вен? Вент? Вельд? – носил безликую маску, которая вроде бы обозначала его принадлежность к священникам, но кусочки обсидиана вместо глаз выглядели такими реальными, так опасно блестели, высекая предупреждение на моей душе. Кукла, которая раз за разом убивала избранного, была грубая, грязная и покрытая мехом, будто застряла где-то между человеком и медведем, а бога представлял красиво расписанный бумажный фонарь. Такой же фонарь поменьше в конце прикрепили к голове возрожденного, после того как он вернулся достаточное количество раз, чтобы самому стать богом, исполненным силы избавить свою родину от всех, кто пришел завоевать ее.
– Там были жуткие куклы, – сказала я. – Страшнее, чем обычно, с… обсидиановыми глазами, в белых-пребелых одеяниях. Интересно, как они сохраняли белизну в степях.
Похоже, Птафа не имел мнения по этому вопросу и ничего не ответил. Я почесала затылок, ощущая присутствие Лео позади нас.
– Думаешь, он правда восстал из мертвых?
Неразговорчивый Клинок пожал плечами.
– Мы верим в перерождение.
– Души, не тела. И только если душу подобающим образом освободят для богов.
Лео Виллиус такой чести не удостоился.
– Наверное.
Я сдалась и отважилась оглянуться. Лео ехал в окружении восьми моих Клинков. Он встретился со мной взглядом, глаза мерцали сквозь прорези маски. Я подавила дрожь и отвернулась, пообещав себе никогда не оборачиваться снова.
Во второй половине дня сквозь дождь и туман на горизонте показалось темное пятно Когахейры. Моего воображения не хватало, чтобы предвидеть размер города, армии и даже интенсивность дождей, и мое представление о Когахейре оказалось до смешного неверным. Намного меньше обеих столиц, город все же был больше всего, что мы видели. Сердцевину из теснившихся друг к другу домов окружали огороженные стенами поместья. Каждое из них само по себе было небольшим городом, с громадным главным зданием и флотилией домов поменьше, зажатых в оберегающем круге стен.
В самом крупном городке из стен, подобно рогам, вырастали две каменные башни, будто заявляющие свое право собственности на все, что их окружало. Поместье принадлежало кисианскому вельможе, а теперь стало нашим домом, местом, где Гидеон сможет построить свою империю. Другие поместья приютят союзников Гидеона, и остатки военного лагеря тоже будут использованы. Я не до конца понимала свои чувства, слушая планы, но теперь, увидев все это вживую, ощутила, как внутри прорастает надежда. Если кто и мог справиться с такой задачей, то только Гидеон. За эту надежду стоило держаться, ведь иначе мы вынесли столько страданий впустую. Без нее у нас ничего не было. Мы были ничем.
Покои госпожи Сичи в главном доме были роскошными, или мне так показалось, хотя она сама оглядывала их критическим взглядом. С ней постоянно будет охрана и еще три кисианские помощницы в дополнение к Нуру, но три ее комнаты с легкостью могли вместить всех. Тем не менее госпожа Сичи указывала на разные предметы, и служанки бросались двигать экраны, сундуки и столики, пока в конце концов она не объявила ситуацию приемлемой.
– Если госпожа Сичи наконец устроилась удобно, я займусь другими своими обязанностями, – сказала я, обращаясь к Нуру. – Передай ей, что возле двери всегда будут находиться двое Клинков и по желанию гуртовщи… его величества они также будут сопровождать ее, куда бы она ни пошла.
Нуру произнесла несколько коротких фраз на кисианском, и я, как всегда, поразилась беглости ее речи. По крайней мере, для моих ушей. Может, кисианцам ее слова казались мяуканьем кошки, которой наступили на хвост.
– Она говорит, что для нее это приемлемо, – перевела Нуру, в то время как дама разглядывала меня неприятно-проницательным взглядом. – Но когда ты освободишься, госпожа Сичи хочет, чтобы ты пришла выпить с ней чаю.
Мало чего в этой жизни мне хотелось бы меньше, но под этим пристальным взглядом летучей мыши я смогла только кивнуть и попросить позволения уйти. Но прежде чем я успела сбежать, кто-то постучал в дверь.
– Капитан?
В дверях неуклюже переминался Птафа, казавшийся гигантом по сравнению с низким проемом.
– Да, что случилось, Птафа?
– Лео Виллиус, капитан. Куда… куда нам его поместить?
Мне хотелось ответить: «В какую-нибудь дыру», но Гидеон приказал обращаться с Лео уважительно, пока мы не поймем, как его можно использовать.
– В… комнату? Ему понадобится… четыре стражника постоянно и…
Госпожа Сичи перебила меня на кисианском, и все взгляды обратились к Нуру. Та неловко поежилась.
– Она спрашивает, почему у чилтейского священника будет больше охраны, чем у вашей… вашей будущей императрицы.
Как мне признаться в том, что я боюсь священника? Что от этого бледного человека с мягкими манерами кровь стыла в жилах безо всякой причины, кроме той, что он вообще не должен был существовать?
– Если она хочет больше стражи, пусть будет шесть, – сказала я резче, чем хотелось бы. – Двое снаружи под окнами, двое в коридоре и по одному в каждой комнате. Я прослежу за этим, а пока нужно найти кровать для ходячего мертвеца.
В горячке позабыв о протоколе, я сделала приветственный жест, будто она наш гуртовщик, и повернулась, чтобы уйти с Птафой, прежде чем госпожа Сичи успеет меня остановить.
Но едва не развернулась обратно – в коридоре стоял Лео Виллиус, окруженный левантийцами.
– Ах вот ты где, капитан Дишива, – сказал он в своей мягкой манере. Левантийские слова всегда странно звучали в его устах. – Боюсь, никто не знает, что со мной делать. Может, ты сумеешь прояснить, гость я или пленник. Так будет проще направить твоих Клинков в нужное место.
– Не тебе направлять моих Клинков, – отрезала я. – Если бы это зависело от меня, ты сидел бы в камере, но нам придется найти тебе умеренно уютную комнату.
Он тронул кулон на шее, благодаря своего бога.
– Ты мне нравишься, Дишива. Говоришь что думаешь, а это редкая черта.
– Только тем, кто мне не нравится.
– То, что ты честна с людьми, которые тебе безразличны, и притворяешься с теми, кто тебе дорог, – большая трагедия. – Слова кинжалом вонзились в сердце, но он обвел рукой коридор, будто болтал о пустяках. – Кажется, здесь много комнат. Твои Клинки, несомненно, смогут найти для меня самую неуютную.
– Да, смогут, но не думай, что разгадал меня, священник.
Лео выгнул брови.
– Я не гадаю, а знаю точно. Ты хочешь все контролировать, что неудивительно, учитывая обстоятельства. Однако нам подвластно очень мало, мы просто листья, которые уносит потоком жизни. Наша цель не сражаться с ним, а стать единым с тем, что назначил нам Бог. Ты можешь контролировать лишь свою способность любить и благодарить его за эту жизнь и цель.
Он хотел уйти, но я схватила его за руку.
– Как ты выжил?
– Моя задача не выполнена, и Бог вернул меня обратно.
– В совершенно новом теле, которое выглядит точно таким же, как предыдущее.
– Учитывая, что вы сделали с предыдущим, вряд ли оно может быть точно таким же.
Он говорил любезно, но во мне шевельнулся стыд. Птафа переступил с ноги на ногу.
– Как ты можешь знать, что мы сделали? – спросила я, вызывающе глядя ему в глаза.
– Душа покидает тело не сразу. – За его улыбкой промелькнула боль. – У человека бывает достаточно времени, чтобы узнать свою судьбу. Прожить ее. Но, в отличие от отрезанной головы, которую я с гордостью показывал твоему другу, я бы с радостью никогда больше не видел этого тела.
От его боли мой стыд стал еще глубже, но я нахмурилась, чтобы не выдать этого. Что бы мы ни сделали, он не заслуживал ни раскаяния, ни извинений. Этот человек сбил Раха с пути. Он собьет с пути всех нас.
– Я бы с радостью никогда больше тебя не видела.
Мы намеренно не стали отрезать ему голову, чтобы он не смог переродиться, но вот он здесь, улыбается мне в пыльном коридоре поместья неподалеку от Когахейры.
– Это печально, поскольку мне нравится твое общество, – ответил он. – И мне еще многое нужно сделать, чтобы завершить свою миссию.
Он хотел уйти, но я схватила его за грудки и дернула обратно.
– Не знаю, что ты задумал, – прошипела я ему в лицо, – не знаю, зачем ты воскрес, но, если причинишь вред кому-то из моих людей, если задуришь Гидеону голову так же, как Раху, я проверю, сколько у твоего проклятого бога припасено для тебя тел, понял меня?
Он не дрогнул, и от одного этого мне захотелось его ударить.
– Да. Я понимаю намного больше, чем ты, достаточно, чтобы предупредить тебя – будь осторожней с угрозами.
– Или что? – фыркнула я. – Убьешь меня?
– Конечно, нет. Бог призывает меня не к этому. Я набожный человек, капитан, и не желаю никому зла. Но не все мои единоверцы обладают таким же характером. Я готов умереть за свою веру, а другие готовы за нее убивать, и они повсюду. Даже там, – он обвел рукой пустой коридор, где тяжелые балки давили не меньше, чем темные облака снаружи, – где этого меньше всего ждешь.
Я сжала кулак покрепче.
– Это угроза?
Ткань ворота врезалась ему в шею, но Лео лишь недоверчиво распахнул глаза.
– Нет! Нет, вовсе нет. Это лишь предупреждение, чтобы ты случайно не разозлила людей, которые считают, что за меня можно убить.
Презрительно фыркнув, я выпустила его, и он едва не упал на Птафу.
– Я тебя не боюсь.
– Хорошо. Я бы хотел быть твоим другом, а не врагом, Дишива. Наверное, я здесь единственный человек, кто скучает по Раху так же, как ты.
Я почувствовала, как внимательно наблюдают за нами Клинки, снова фыркнула и махнула им идти вперед.
– Пошли, найдем какое-нибудь место, куда засунуть это тело.
Когда все наконец как-то устроилось, Гидеон созвал собрание в своем новом императорском зале. Меня поразило, что среди нас оказались и кисианцы. Разглядывая присутствовавших, я напомнила себе, что они теперь – часть нашего будущего.
Кроме меня и Гидеона в зале находилось еще десять левантийцев, и, кажется, кисианцев это тревожило. Многие поглядывали на наших капитанов, будто ожидая нападения. Здесь были капитаны от каждого изгнанного гурта: Атум э’Яровен, мой Первый Клинок, Йисс эн’Охт, прожившая здесь почти столько же, сколько Гидеон, и яростно ему преданная, спокойно-хмурые Менесор э’Кара и Тага эн’Окча, новички Бан э’Беджути и Лина эн’Инжит, Дхамара э’Шет, как и многие левантийцы названная в честь известной детской сказки, и Лашак э’Намалака, с которой мы постепенно подружились во время пути. Она слегка улыбнулась, выражая нашу общую неловкость.
Ни Сетта, ни Йитти, а значит, за Торинов будет говорить сам Гидеон. Нас дополняли два переводчика, у обоих были длинные волосы, но лишь один выглядел достаточно молодо для этого. Ошар э’Торин, видимо, был самым молодым из тех, кого изгнали с Гидеоном, на его подбородке лишь слегка пробивался мягкий пушок, в то время как Матсимелар э’Торин мог похвастаться густой щетиной. В отличие от большинства Клинков, он был щуплый. Годы, проведенные за изучением слов, не помогли ему нарастить мышцы.
Оба переводчика выглядели напряженно. Как и пятеро присоединившихся к нам кисианцев. У каждого из них имелась какая-нибудь разновидность лохматой бородки, длинных завязанных сзади волос, ярких дорогих шелков и горделивого вида. Я знала по имени только одного – человека в двухслойном синем одеянии, с безмятежным лицом державшего руки сцепленными за спиной. Это был дядя госпожи Сичи, светлейший Бахайн, наш самый сильный союзник.
Человек, которого не стоило злить.
Выйдя в центр, Гидеон раскинул руки и улыбнулся, заговорив сначала на кисианском, затем на левантийском.
– Добро пожаловать на первый объединенный совет Левантийской Кисии. Работая вместе как Ладонь, мы построим новую империю для всех нас. День был долгим, поэтому мы обсудим на совете наши ближайшие планы. – Он мягко выделил слово «наши» и оглядел присутствовавших. Для левантийцев непривычно держать совет стоя, и, глядя на переминавшихся кисианцев, я задалась вопросом, как обычно проводят встречи они и не пытается ли Гидеон найти нечто среднее. Когда он начал следующее предложение, на левантийском, я уже была в этом уверена. Он балансировал на очень тонкой грани.
– Во-первых, должен вам сообщить, что императрица Мико до сих пор не найдена.
После того как Гидеон повторил это на кисианском, в круг вышел светлейший Бахайн и заговорил, по-прежнему держа руки за спиной, будто опасаясь, что жестикуляция выдаст какие-то его тайны. Матсимелар начал переводить со своего места в углу комнаты.
– Полностью обыскав город, мы не нашли и следа ее, что стало… было неожиданно, – молодой человек откашлялся, – учитывая стражу на воротах. Однако в городе есть туннели, и она могла выбраться переодетой. Несмотря ни на что, мы ее найдем.
– Почему так важно ее найти? – спросил мой Первый Клинок в своей обычной спокойной манере.
Ошар перевел это на кисианский, но прежде чем закончил, на Яровена хмуро посмотрела Йисс эн’Охт.
– Потому что трон только один, и мы хотим, чтобы наш император продолжил сидеть на нем, по возможности не сражаясь.
Ошар указал на нее, чтобы обозначить говорившего, и начал переводить. Йисс ощетинилась, но такова ныне была цена общения.
– И что случится, когда ее найдут? – спросила Лашак, и вперед выступил кисианец, стоявший рядом со светлейшим Бахайном. Его одеяние, в остальном похожее на другие, доходило только до колен, открывая свободные штаны. Вместо обычного кушака он носил пояс с мечом из хорошей стали.
– Проще всего было бы убить ее, как любого свергнутого правителя, – произнес он устами Матсимелара. Похоже, Матсимелару полагалось переводить с кисианского на левантийский, а Ошару наоборот. – Но в случае с императрицей Мико есть смысл правильно выдать ее замуж.
– Она стала бы идеальной женой для императора, – сказал еще один кисианец с противоположной стороны круга. – Кисия издавна закрепляла новые союзы политическими браками.
Едва закончился перевод, как перед ним уже стоял светлейший Бахайн.
– Да, но ты забыл, что император Гидеон женится на моей племяннице, госпоже Сичи, именно по этой причине. Тем не менее для императрицы Мико можно найти применение. – Он повернулся и оглядел круг собравшихся. – И мы ее найдем. Я достаточно знаю о тех, у кого она могла бы укрыться, так что это лишь вопрос времени. Более серьезную опасность представляет мальчишка к югу от реки, называющий себя наследником императора Кина. Похоже, ему присягнула южная армия.
– Я слышал об этом, – произнес кисианец, которого я про себя стала называть Штаны, положив ладонь на рукоять меча. – Принц Дзай. События, происходившие в Мейляне перед падением города, не совсем ясны, но, насколько я могу судить, это правда. Мальчишка действительно внебрачный сын старого императора.
Перевод завершился под всеобщее бормотание, несколько левантийских капитанов обменялись недоверчивыми взглядами.
– Хотите сказать, что этот человек не император, а сын императора? – хмуро спросила Тага эн’Окча.
Светлейший Бахайн слегка поклонился ей.
– Это одно и то же, капитан. Права на императорский трон обычно передаются от отца к сыну, эта традиция нарушается лишь завоеванием.
– Какой глупый способ выбирать предводителя.
– Исходя из того, что нам известно, с какой вероятностью он нападет на нас? – вмешался Гидеон прежде, чем Ошар успел перевести колкость.
Продолжая наигранно улыбаться, светлейший Бахайн покачал головой.
– Мы мало знаем о нем, ваше величество. Похоже, он еще ребенок, и потому вряд ли распоряжается самостоятельно, но кто имеет на него наибольшее влияние, сказать сложно.
– В любом случае вряд ли нападение случится раньше, чем растает снег, – заметил Штаны, продолжая держать руку на рукояти меча. – В такую погоду сражаться трудно, а они сейчас в безопасности к югу от Цыцы.
– Мальчишка, – фыркнула Тага.
Ошар мудро решил не переводить ее слова, но кисианцы все равно нахмурились.
– Мальчишка на другой стороне реки не должен сейчас нас беспокоить, – сказал Гидеон. – В отличие от чилтейцев, которые находятся на этой стороне.
При упоминании чилтейцев все левантийские капитаны слегка напряглись, будто готовясь к бою, а Лашак даже схватилась за одну свою саблю.
– Они должны заплатить за то, что сделали с нами.
Светлейший Бахайн снова шагнул вперед, смыкая круг чуть плотнее.
– Мы разрушили все вспомогательные лагеря чилтейцев, – сказал он через Матсимелара. Глаза юноши заблестели. – Чилтейцев больше нет в Кисии к югу от Коя, который они продолжают удерживать, и атаковать город было бы… неразумно.
– Тогда мы нападем на их города.
Слова Лашак встретили одобрительным гулом, но ничто не могло поколебать чувство превосходства светлейшего Бахайна.
– Нападете на их города? Вы оставите в покое претендента на трон к югу от реки, но пересечете границу, чтобы напасть на другую страну?
– Мальчишка за рекой ничего нам не сделал, – выпрямилась Лашак. – В отличие от чилтейцев.
– Разве вам недостаточно целого города мертвых чилтейских солдат? – усмехнулся светлейший Бахайн, взглядом приглашая кисианцев присоединиться к веселью.
Но даже если бы они рассмеялись, Лашак уже скопировала его движение и вышла в круг.
– Мы знаем, как устроены города-государства. Не солдаты принимают решения и отдают приказы, а богачи, сидящие по домам в своих роскошных одеждах. – Она ткнула пальцем в Бахайна. – Вот кому я хочу отомстить – тем, кто наблюдал за нашим прибытием на здешние берега и увидел в нас лишь ресурс, которым можно воспользоваться.
Не дрогнув, светлейший Бахайн спокойно ответил:
– Вполне возможно, что так оно и есть, но в сезон снега много не повоюешь, и сейчас не лучшее время начинать войну с чилтейцами.
– А разве мы уже не воюем? – впервые вступил в разговор капитан Менесор э’Кара.
Светлейший Бахайн что-то ответил, но перевод утонул в вихре яростных одобрительных возгласов, Ошар не поспевал за капитанами. Кисианцы переводили взгляды с одного сердитого лица на другое и, не добившись ничего вразумительного от Ошара, уставились на императора. Слабая надежда, которую я лелеяла с самого прибытия, угасла. Мы нуждались в кисианцах даже больше, чем они в нас, но как нам тут строить свой дом, как править, если язык стал таким серьезным препятствием на пути к взаимопониманию? Во всей Когахейре лишь четверо левантийцев говорят по-кисиански. Если с ними что-то случится, трудности станут непреодолимыми.
Однако не было времени как следует обдумать эту пугающую перспективу – шум в комнате усиливался.
– Да, но долгую войну, левантийскую, а не короткую стычку, – переводил Матсимелар расстроенному Бахайну.
– Мы страдали от рук чилтейцев, пока вы отсиживались, – рявкнула Тага.
– Именно! Наши люди умирали из-за ваших амбиций, – бросила в лицо Бахайну Лашак.
– Как и наши! – огрызнулся он.
– Но у них был выбор.
Ошару и Матсимелару приходилось перекрикивать нарастающий шум.
– Если ждать, пока мы станем сильнее, они тоже станут сильнее.
– Дожди ничто по сравнению с приближающимся снегом!
– Вы правда хотите дождаться, пока они атакуют нас первыми?
Гидеон молча наблюдал, по очереди поворачиваясь к говорящим. Кому-то это могло показаться равнодушием или любовью к хаосу, но его внимательный взгляд из-под сдвинутых вместе густых бровей был взглядом охотника, выжидающего нужный момент для удара.
Йисс единственная из всех ничего не сказала, и я вдвойне порадовалась, что стою в стороне, когда к ней повернулась Лашак.
– Ты все время молчала, Йисс. Только не говори, что согласна оставить наших врагов в покое.
– Я намерена довериться решениям нашего императора. Он пробыл здесь дольше всех и привел нас сюда.
Лашак побагровела, сжав кулаки, а все взгляды обратились к Гидеону.
Он наконец вышел в центр круга и раскинул руки.
– Я благодарен вам за искренность, с которой вы высказали свое мнение, – сказал он, обращаясь скорее к нам, чем к кисианцам. – Мы дорого заплатили за то, чтобы оказаться здесь. Если хотим удержать эту землю, если хотим отомстить тем, кто использовал нас, нужно перестроиться. Нарастить силы. Я разделяю ваше стремление уничтожить тех, кто повинен в наших страданиях, но мы должны сделать это, когда будем готовы, когда погода будет для нас привычной, когда у нас будет время составить план, который приведет к их полному поражению. Несмотря на все страдания и боль, нам всегда была присуща осторожность, поскольку мы должны думать не только о себе, но и о своих гуртах. Теперь мы все – гуртовщики и старейшины – должны прежде всего выжить.
Когда он закончил говорить, даже кисианцы повернулись к нему, будто подсолнухи к солнцу. Сдержанная, трогательная манера речи пробудила во всех гордость. Я уже видела, как она действует на левантийцев, но не ожидала обнаружить то же выражение на лицах людей, чья жизнь, язык и культура так отличались от наших.
– Утром я выступлю перед всеми, – продолжил Гидеон после короткой паузы, Ошар лишь немного отставал от него. – Так каждый сможет услышать о наших планах из первых рук и понять причины моего решения.
Он легонько вздохнул.
– Если кто-то хочет продолжить обсуждение этого конкретного решения, полагаю, будет лучше сделать это наедине. И, надеюсь, в следующий раз мы сможем вести себя более организованно, хотя бы ради удобства наших переводчиков.
Это был знак, что встреча окончена, и я удивилась, насколько легко кисианцы, при всем их уважении к Гидеону, позволили отделаться от себя. Возможно, они просто получили то, что хотели, в то время как некоторые из левантийских капитанов выглядели неубежденными. Но Гидеон уже вышел из круга, и им ничего не осталось, как сделать прощальный жест и покинуть зал вместе с кланяющимися кисианцами.
Пользуясь положением начальника императорской стражи, я осталась, когда зал опустел. Гидеон не пошевелился.
– Ну что, Дишива, – сказал он, когда мы остались наедине, не оборачиваясь и глядя в пол. – Я нас всех опозорил?
– Нет, ваше величество.
Он повернулся, скривив губы в улыбке.
– Из твоих уст этот титул звучит так странно.
– Произносить его тоже странно, но ты хорошо справляешься. Похоже, даже кисианцам ты нравишься. Но я беспокоюсь.
Он выгнул брови.
– Беспокоишься? Пусть я теперь император, мнение моих людей до сих пор ценно для меня.
– Я беспокоюсь, что ты… ты слишком им доверяешь. Особенно… светлейшему Бахайну.
– Он нам нужен. Ты поморщилась, и мне неприятно это признавать не меньше, чем тебе слышать, но он нам нужен. Гурты плохо разбираются в деньгах и не особенно нуждаются в них. Обычно мы обмениваемся товарами и услугами, а не монетами, если только не имеем дело с купцами из городов-государств. Я могу сколько угодно носить алые тряпки и сидеть хоть на десятке тронов, но из этого ничего не выйдет без такого человека, как Бахайн, склонившегося у моих ног. Только когда мы обретем полноправное влияние и богатство, он станет нам не нужен.
– Он знает, что нужен нам.
– Конечно, знает, – натянуто улыбнулся Гидеон. – Именно поэтому я согласился жениться на госпоже Сичи и не вступал с ним в противостояние. Пусть считает меня марионеткой, меня это не волнует до тех пор, пока он дает то, что нужно.
Эти прагматичные слова были одновременно самым достойным и недостойным из того, что я когда-либо слышала. Они унижали его гордость, и тем не менее он поставил нужды гурта превыше себя и тем заслужил мое уважение до последней капли.
– Ты меня понимаешь, – сказал Гидеон, будто прочтя мои мысли. – Если бы только Рах обладал твоим пониманием…
Он не закончил фразу и вздохнул, и я задалась вопросом, была ли я единственной, с кем он говорит о Рахе, единственной, кто так же мучился из-за отступничества Раха, как он.
– Не думаю, что Раху не хватало… понимания, – сказала я, не в силах посмотреть на него. – Ты не думал, что… Лео Виллиус… – Гидеон нахмурился, но я зашла слишком далеко, чтобы останавливаться. – Что это он виноват в том, что Рах отвернулся от нас? Он был мертв, Гидеон. Он не может сейчас ходить и говорить в том же самом теле, будто ничего не произошло.
Гидеон нахмурился еще сильнее.
– Я не знаю, что он такое, но это единственный мой козырь, на который никак не может повлиять светлейший Бахайн. Одно это делает Лео Виллиуса настолько ценным, что остальное уже не имеет значения.
«Даже Рах?» – едва не спросила я, но осеклась, взглянув на свирепое лицо Гидеона.
– Тем не менее позаботься, чтобы завтра дежурило побольше Клинков, – наконец сказал он, немного расслабившись. – Нужно, чтобы все прошло гладко.
– Да, ваше величество.
Он собрался уйти, но остановился, поравнявшись со мной, и положил руку мне на плечо.
– Верь мне, Дишива. Нам нужно будущее. Нужно место, где мы сможем существовать. И если оно не здесь, то где? Если не сейчас, то когда?
Будто сами боги развели для него тучи, Гидеон вышел на рассвете без надоедливого дождя и царственно встал на крыльце, пока левантийцы собирались в сыром, обволакивающем тумане. Мои Клинки стояли по обеим сторонам лестницы, в дверях и в стратегически важных точках двора. Не все из них были из рода Яровен, к чему я не сразу привыкла. В охрану Гидеона вызвались Клинки из разных гуртов, но большинство было из рода Охт – подобно Йисс, они следовали за Гидеоном с той же пламенностью, как чилтейцы за своим Лео Виллиусом.
Встав позади и слегка в стороне от Гидеона, я хорошо видела собравшуюся толпу.
– Клинки великой Левантийской империи, – возвысил голос Гидеон. В наступившей тишине все внимание было приковано к человеку на ступенях. – Мы слишком долго были в Кисии рабами, но сегодня исполняется семь дней с тех пор, как мы избавились от своих хозяев и стали свободными. Не просто воинами, целителями и охотниками степей, но предводителями новой империи, нового мира. Мира, где нас не будут выслеживать и убивать, где мы станем неотъемлемой частью нового целого.
Покой утра нарушил шквал ритмичных хлопков, но Гидеон поднял руки, и тот стих.
– Семь дней свободы стоит отметить, – продолжил он. – Но предстоит еще долгий путь, прежде чем наши дети смогут назвать эту землю своим домом. Мы победили в битве, разбили своих рабовладельцев, но вокруг остались враги, и нужно показать нашим новым братьям-кисианцам, что они в безопасности под левантийским владычеством. Мы – не жестокие хозяева вроде темпачи или корунцев. Мы не живем в роскоши, когда другие голодают. Мы заботимся о своем гурте, как всегда это делали, только теперь он стал намного больше. Так что не смотрите на кисианцев как на врагов, смотрите на них как на братьев, как на сестер, на вашу кровь.
Послышался ропот голосов, беспокойные шорохи. Мой взгляд метался по толпе в поисках очагов недовольства, как некогда я искала их среди своих Клинков. Ни один предводитель не может стоять на скале, не глядя на бурное море внизу.
– Мы все разгневаны тем, что сотворили с нами чилтейцы, но сейчас не время мстить, не время окропить наши раны их кровью. Время строить, исцелять, набираться сил для боя, который мы вскоре дадим им. А пока давайте заново построим наши святилища. Нашу жизнь. Давайте поприветствуем новую кровь и поделимся нашим укладом с миром – и все станем от этого только сильнее.
Никто не захлопал, но его слова будто наполняли собравшихся левантийцев, как каждый вдох наполнял его грудь. Он обещал кровь и возмездие, но сначала он обещал жизнь. Поняли ли они в полной мере его слова или нет, но вид горделиво стоявшего Гидеона не мог не воодушевлять.
– Мне не построить великое будущее без вас, – сказал он, протянув к толпе руки. – Вы нужны мне. Все вы. Мы должны вместе сражаться за наше будущее, за величие Левантии.
Он поднял обе руки, и приветственные крики перешли в скандирование его имени, кулаки отбивали удары в туманном утреннем воздухе.
– Гидеон! Гидеон! Гидеон!
В тот момент он был для нас таким же богом, как Лео для своего народа, и мы верили, что можем достичь чего угодно.
Пока в плечо Гидеона не вонзилась стрела. Он пошатнулся, и я что-то закричала, пытаясь оттолкнуть его с пути. Сапоги поскользнулись на влажных ступенях, и я упала на него, когда вторая стрела ударилась о камень.
В толпе поднялись крики, мои Клинки поспешили окружить раненого императора.
– Найдите, откуда прилетела стрела! – крикнула я никому конкретному. На верхней ступеньке Гидеон с шумом втягивал воздух, пытаясь замедлить дыхание и подняться на ноги. – Нужно отвести тебя внутрь, – сказала я. – Приведите… – Я осеклась, не зная, кому из целителей можно довериться, когда всего мгновение назад левантийцы, казалось, наконец ощутили единство. – Тебе туда нельзя! – я встала перед Гидеоном, когда он попытался протолкнуться мимо моих Клинков. – Кто-то только что пытался тебя убить.
– Именно поэтому… я…
Позади раздался топот, и я успела оттолкнуть Гидеона, когда на лестницу запрыгнул левантиец, прорвавшись сквозь строй моих Клинков. С безумными глазами он бросился на меня с обнаженной саблей, приложив меня головой об дверной косяк. Перед глазами заплясали светлые пятна. В этот момент у него были все возможности убить меня, и я понимала, что все кончено. Но общий шум нарушил звук рубящего удара, за которым последовал предсмертный хрип. Левантиец стоял возле меня, по его подбородку стекала кровь, из широко раскрытых глаз уходила жизнь.
Гидеон вытащил свою саблю из живота нападавшего, и труп упал ему под ноги. Никто не говорил. Никто не шевелился. Наконец Гидеон жестом приказал моим Клинкам расступиться, отчего стрела в его плече задрожала. С побелевшими от гнева и боли губами он вновь повернулся к своему народу.
– Это, – указал он на тело, – не мы. Где бы мы ни жили. Где бы ни умирали. Какова бы ни была наша цель, это не мы. Мы не убиваем во тьме. Мы не наносим удар в спину. Я – ваш предводитель до тех пор, пока кто-нибудь не бросит мне вызов, – он поднял обе руки и обвел ими собравшихся, снова заставив стрелу затрепетать. Лишь плотно сжатая челюсть выдавала боль, когда он протянул ко мне руку. – Твой нож, капитан.
Все смотрели, как Гидеон берет нож из моих рук. Без всяких церемоний он опустился на ступеньку и прижал острие к шее нападавшего, по его коленям потекла кровь.
– Мы выше этого, – сказал он, начав отрезать голову. Каждое мгновение стоило ему собственной крови, но он не останавливался. – Мы сильнее. Мы – левантийцы.
Китадо становилось все хуже. Я зашила рану на его руке и ноге, но зияющий порез на боку был слишком велик. Китадо требовалось время, которого у нас не было, и отдых, который мы не могли себе позволить. Можно было только очистить рану теплой соленой водой, как рекомендовали левантийцы, и хорошенько перебинтовать. Этим занялся юный левантиец Тор, перевязав грудь генерала с гораздо большим мастерством и аккуратностью, чем я ожидала.
От хижины дровосека мы поскакали на восток и под прикрытием туч и темноты пересекли Ивовую дорогу, и никто нас не видел, не считая птиц и лягушек. На другом берегу тянулась открытая местность, и мы ускорили темп, обдувающий лицо ветер смягчал бесконечные укусы дождя. Но все перекрывал нарастающий страх.
За мной охотятся на собственной земле. Если в ближайшее время я не найду союзников, я не только погибну, но, что гораздо хуже, провалю все задачи, которые на меня возложены.
Сян остался единственным вариантом.
Китадо согласился с этим, но я наблюдала за ним с тревогой. Время от времени его голова падала на грудь, и бритый левантиец Рах всегда подводил своего коня к Китадо, чтобы узнать, как он, хотя и не говорил на нашем языке.
Я боялась расставаться с левантийцами, зная, на что они способны, но ни секунды не надеялась, что они пойдут с нами, разве что с помощью угроз. Но они пошли. Я тысячу раз чуть не спросила Тора, по какой причине, но всегда проглатывала слова, поначалу потому что боялась спугнуть ценных заложников, которых могла использовать в качестве ставки, если светлейший Бахайн больше не хранит мне верность, а потом я просто боялась остаться в одиночестве. Пусть они и левантийцы, но они скакали впереди и в арьергарде нашей странной кавалькады, словно стражи, помогали устроить лагерь по вечерам и заботились о Китадо. И с каждым днем в моей душе разгоралась невольная благодарность, которую я не осмеливалась показать.
Но почему они поехали с нами? Может, они считают меня своей пленницей? Или их кодекс чести требует вернуть долг? Судя по их поведению, ни то и ни другое. Вообще-то единственный разумный ответ заключался в том, что они следуют за моей лошадью – лошадью Раха. Тор не хотел, чтобы я скакала на ней.
– Ты не можешь взять левантийского коня, – сказал он, когда я вошла в амбар дровосека, держа в руках тяжелые седельные сумки.
Я бросила сумки и ответила на его мрачный взгляд, положив руку на рукоять меча.
– Вот как?
– Даже если ты меня убьешь, то все равно не должна брать левантийских лошадей, – произнес он, явно довольный собой. – Они не станут терпеть никаких других седоков, кроме левантийцев.
И тут заговорил Рах, их диалог состоял из резких слов и шипящих звуков, а я тем временем рассматривала огромного коня, о котором он так беспокоился. Выглядел тот как обычная лошадь, только крупнее и сильнее. Даже седло и уздечка такие же, только несколько необычных, на мой взгляд, узлов и украшений. Может, он считает, что никто другой не способен скакать на таком огромном коне?
Я сжала поводья. Лошадь попятилась и дернула головой, чуть не оторвав меня от земли. Юноша перестал спорить со своим товарищем и ухмыльнулся.
– Я же говорил, что они не позволят на них ездить. Они только для левантийцев.
Рах показал на другую лошадь. Они снова возбужденно заспорили, Рах распалился, как когда пытался отрезать дровосеку голову. Он ударил себя кулаком в грудь и произнес что-то с большой страстью, от его слов юноша понурил голову со стыда. Рах говорил уверенно и пылко, и на мгновение я снова увидела Танаку, стоящего в тронном зале, как он обращался к толпе, изливая душу, пока не лишился головы.
Мое смущение оттого, что я присутствовала при такой выволочке, только усилилось, когда Рах подозвал меня жестом. Я предпочла потупиться, чем стать свидетельницей неловкости Тора, но в конце концов Рах подвел ко мне вторую лошадь, разговаривая с ней по пути, как с непослушным ребенком.
– Дзиньзо, – сказал он, указывая на большого коня.
Тор закатил глаза.
– Это конь Раха, его зовут Дзиньзо. Рах сказал, что Дзиньзо позволит тебе ехать на нем, если хозяин будет рядом.
Последовала еще одна перепалка по-левантийски, но Рах покачал головой. Через несколько секунд молчания переводчик продолжил:
– Он будет держать Дзиньзо под уздцы, пока ты попробуешь на него сесть. Другие лошади не позволили бы тебе этого, но Дзиньзо позволит с разрешения Раха. Твоему спутнику лучше ехать на кисианской лошади. Она смирная и доставит меньше хлопот с его ранами.
Вокруг раздавались такие успокаивающие звуки – звон упряжи, фырканье лошадей, топот копыт по сену. Лошадь была крупнее, чем боевой конь Кина, но, не обращая внимания на скручивающий живот страх, я схватилась за луку седла и подняла ногу к стремени.
Дзиньзо фыркнул и передвинул ногу, но Рах крепко держал его за уздечку, пока я забиралась в седло. И пока Рах вполголоса напевал что-то своему коню, Тор не произнес ни слова. Он снова нахмурился и не смотрел в мою сторону.
Наконец Дзиньзо успокоился. Тревожное напряжение никуда не делось, но когда Рах отступил, его конь меня не сбросил. Еще через несколько минут Рах снова сделал шаг назад, и с кивком, подозрительно похожим на поклон, вручил мне поводья, перебросив их через голову коня. Когда Рах отошел еще дальше, а Дзиньзо взбрыкнул, вскинув голову, мое сердце застучало в паническом ритме.
– Рах говорит, ты должна успокоиться.
Я прекрасно умею ездить верхом, и напряженно выпрямилась.
– Отойди, – сказала я.
Подавив всепоглощающий страх, я стиснула бока Дзиньзо коленями и послала его вперед шагом. Он слегка возмутился, тряхнув головой, но вышел из пыльного и сухого сарая под дождь. Там он ускорился, и мой страх уступил место радостному возбуждению. Он двигался с такой легкостью, в его мышцах ощущалась такая затаенная мощь. В этом седле я могла позабыть обо всех неприятностях. Чувствовала себя неуязвимой. Неудивительно, что левантийцы вели такой образ жизни. И так сражались. И так умирали.
Мы остановились у святилища Отобару, где обычно отдыхали императоры из династии Отако. Когда-то святилище было местом паломничества, а теперь затерялось где-то в лесах между Симаем и Цилинем, почетный караул гвардейцев, который когда-то его охранял, был распущен задолго до моего рождения. Могилы заросли травой, статуи потрескались, и хотя, судя по всему, за последние годы здесь не единожды разбивали лагерь, кострища затянула трава, а цветы канашими раскисли под дождем.
Рах затоптал целую их горсть одной ногой, спрыгнув с седла. Я чуть не рявкнула на него, чтобы вел себя осторожнее, потрясенная тем, что кто-то может наступить на эти цветы. Я могла бы объяснить подробно, но левантийцы все равно вряд ли поймут.
Я преувеличенно аккуратно переступила через цветы, подыскивая место, куда можно привязать Дзиньзо. Рах оставил свою лошадь пастись свободно, указал на святилище и заговорил.
– Это священное место? – перевел Тор.
– Да, – ответила я. – Это храм Ци. И место последнего упокоения императоров.
Тор перевел ответ, и Рах кивнул. Он отвязал заляпанный кровью мешок с седла и отнес его к святилищу.
Китадо соскользнул с лошади, но его колени тут же подогнулись, и он свалился в высокую мокрую траву. Я подошла к нему, но он покачал головой.
– Генерал, – сказала я. – Вы не можете отказать мне, когда выпала возможность осмотреть ваши раны.
Он выдавил мрачную улыбку.
– Вы прекрасно меня зашили, – сказал он, показывая на порез на руке. – Что бы сказала госпожа Йи, увидев, что вы зашиваете кожу вместо шелка?
– Чтобы проткнуть ее иглой и вытащить нитку с другой стороны, требуется та же ловкость, та же… сила. Но я не позволю вам прятаться за спину госпожи Йи. Вы отлично знаете, что я хочу посмотреть не на эту рану.
– Но увидите только ее, ваше величество.
Он гордо вздернул острый подбородок.
– Хорошо, генерал. Пока что вам ничто не грозит. Могу я хотя бы устроить вас поудобнее?
Китадо посмотрел на свою лошадь и поклажу, и перед его глазами явно бушевала мысленная борьба.
– Мне неприятно просить вас о чем-либо, ваше величество, но, похоже, я не сумею сам позаботиться о лошади и разгрузить ее. Если кто-то из левантийцев…
– Я сама могу отнести сумки и поухаживать за лошадью, друг мой. Разве я не доказала, что сделана из плоти и крови, а не из фарфора и золота? Я на многое способна, не только быть императрицей.
– Вы всегда были добры ко мне, ваше величество.
Если бы я не засмеялась в ответ на беззвучные извинения, стоящие в его глазах, то непременно разрыдалась бы.
У подножия широких ступеней храма находился старый каменный алтарь, Рах опустился в грязь на колени перед ним и, держа в руках отрезанные головы, начал заунывно петь. Прямо как разговаривал с Дзиньзо – это была мелодия, которая становилась то громче, то тише, с поэтическим ритмом, напоминающим какой-то потусторонний язык. В каждом слове слышалось горе и в то же время радость, наполняющая мое сердце надеждой.
– Что он говорит? – спросила я, глядя на Тора, который занимался лошадью.
– Это погребальная песнь. Он молится и выпускает каждую душу обратно в мир. Погребальная песнь необязательна, но, поскольку это не алтарь Нассуса, Рах сначала хочет привлечь внимание богов.
– Нассуса?
– Это бог смерти. Он всегда с нами. Нас клеймят во имя его, чтобы мы всегда знали, какую жертву приносим. Мы – Клинки и охотимся, чтобы ваши руки были чисты. Мы – Клинки и убиваем, чтобы ваши души были легки. Мы – Клинки и умираем, чтобы вы жили.
– А головы?
От моего вопроса пыл Тора сменился мрачным взглядом.
– Чтобы души можно было отнести в священное место и отпустить. Если этого не сделать, они навеки застрянут в этом мире, в клетке собственной плоти, и никогда не возродятся. Бесчестье оставить душу прозябать здесь, даже душу врага.
Генерал Китадо зашевелился на своем ложе из глины и цветов.
– Прозябать?
– Оставить ее здесь. Неспособной к перерождению. Вот почему он хотел отрезать голову дровосеку.
Тор говорил это и тогда, но я была слишком разъярена из-за жуткого зрелища и боли женщины, чтобы задуматься о его словах. Я сидела рядом с женой дровосека, пока она укладывала тело. Я зажгла благовония. Молилась вместе с ней и предложила возмещение, которое пока не могла заплатить, но она лишь сказала: «Благодарю вас, госпожа» и «Вы так добры, госпожа», а выглядела так, будто и сама внутренне мертва. Несмотря на ее горе, я торопилась. Оставаться было опасно, и все же вина приковала меня к этому месту, как бабочку пришпиливают иголкой к доске. Министр Мансин пожертвовал собой, чтобы я выжила и однажды могла дать бой, но, куда бы ни шла, я везде несла своему народу лишь смерть.
Все это время Рах ковылял по двору, ухаживал за лошадьми и отрезал головы. Он складывал их в мешок, и кровь сочилась сквозь мешковину. Слишком много работы ради трофеев, которые сгниют к концу дня.
– Но почему головы? – снова спросила я, скользнув взглядом по Раху, который стоял на коленях перед алтарем и напевал. – Почему не пальцы? Они весят гораздо меньше.
Тор осклабился.
– Какой смысл отрезать пальцы? Разве что забавы ради. Душа находится в голове, а не в руке, ноге или носу. Вот почему мы носим раскрашенное клеймо на затылке.
– Но у тебя нет клейма. И голову ты не бреешь. Почему?
На краткий миг он встретился со мной взглядом, а потом повернулся обратно к лошади, так и не ответив. Я посмотрела на Китадо, вымокшего не только от дождя, но и от пота, и он едва заметно покачал головой.
Больше я не стала задавать вопросов.
Пока генерал Китадо отдыхал, Рах разжег костер из собранного Тором хвороста. Я была против, но стены в храме были каменные, а нам нужна была горячая вода, и потому я сдалась, понадеявшись, что никто не заметит дым, просачивающийся из-под крыши храма.
Я внесла внутрь седельные сумки и поставила котелки, чтобы набрать дождевой воды, но левантийские лошади не позволили мне ими заняться, даже Дзиньзо, хотя я весь день скакала на нем. Мне страшно не хотелось оставлять эту работу Тору, но лошади не дали мне выбора. Юный левантиец пошел обратно в лес за дровами, но вскоре вернулся с пустыми руками и с привычной уже хмурой миной объявил:
– Сюда приближаются люди.
Я напряглась.
– Люди? Какие?
Он пожал плечами и нетерпеливо взмахнул рукой.
– Не знаю. Люди. Кисианцы.
– Кисианцы? С какой стороны?
– Они на дороге, направляются сюда.
Трудно сказать, что больше завладело моими мыслями – страх или радостное предвкушение. Люди принесут новости, но люди могли и доставить неприятности.
– Мне их убить? – спросил Тор настолько беззаботно и с явным желанием помочь, что я не сразу осознала значение его слов.
– Убить? Нет! Не убивай их, то есть… пока не надо. Что плохого они нам сделали, почему ты вдруг решил их убить?
Тор покраснел и снова угрюмо нахмурился.
– Вы же скрываетесь. Убить тех людей было бы безопаснее, – с легкой обидой объяснил он. – Или мне пойти с ними поздороваться? Уверен, это произведет впечатление.
Он показал на свое лицо, и был прав. Объяснить кому-либо, почему два левантийца путешествуют с двумя кисианцами, было бы подвигом.
– Далеко они отсюда?
– Могут быть здесь с минуты на минуту.
Я коснулась чехла с Хацукоем.
– Вооружены?
И снова он нетерпеливо пожал плечами.
– Точно не скажу, но ведь ножи нетрудно спрятать.
Я чуть не рявкнула, что и сама прекрасно это знаю, но вместо этого указала на лошадей.
– Они не позволили мне ими заняться. Сделай все необходимое и…
С дороги послышались голоса и топот копыт, и я едва сдерживалась, чтобы не вытащить лук из-за спины. Ведущая к святилищу Отобару дорога здесь и заканчивалась. Старый путь паломников еще носил следы былой славы – потрескавшиеся и потемневшие от непогоды статуи, выбитые на камнях изречения и заросшие цветочные клумбы, когда-то наверняка великолепные.
К нам приближались три молодых человека, их лошади были нагружены поклажей.
– Добрый вечер, – выкрикнула я. – Вы хотите передохнуть в святилище?
– Вечер добрый! – отозвался один из путников. – Именно. В округе не найти другого укрытия, неудивительно, что в такую погоду мы оказались здесь не в одиночестве.
– Разумеется. – Я подождала, пока они приблизятся, и добавила: – Надеюсь, для вас не составит неудобств разделить с нами кров.
Предводитель отряда, явно состоятельный молодой человек, судя по лошади и одежде, улыбнулся и уважительно поклонился.
– Конечно, госпожа. В такие трудные времена все мы должны держаться вместе.
Он оглядел поляну, и хотя генерала Китадо не было видно, он отдыхал внутри, но Рах и Тор занимались своими делами, опасливо поглядывая на вновь прибывших.
– Эти левантийцы нам не враги, – сказала я, предвосхищая вопрос. – Какую бы роль они ни играли в чилтейском вторжении.
– Их принудили в этом участвовать, – пробормотал один из путников – юноша с изящно постриженной бородкой, делящей подбородок пополам. – А еще они – наши освободители.
– Да, – согласился третий, удивив меня едва сдерживаемым пылом. – А если им доверяет сам доминус Виллиус, то и нам негоже в них сомневаться.
Эти слова как будто ставили финальную точку в разговоре. Все трое спешились и начали обустраиваться на ночь. Я уставилась на них, пытаясь осознать значение сказанного. Это была какая-то бессмыслица, но я сообразила, что они поклоняются Единственному истинному Богу – никаких семейных символов, одежда простая, хотя и сшита у хорошего портного, и каждый носил серебряное ожерелье на шее. У двоих оно было спрятано под одеждой, а у бородатого серебряная маска гордо висела напоказ поверх одежды.
Вера в Единственного истинного Бога никогда не была популярна при дворе. Кисианцы обычно скрывали веру в него – уж слишком просто было приравнять ее к предательству и поддержке врагов. Мир состоит из нюансов, но жизнь при дворе научила меня, что власть имущие должны убеждать народ в том, что это не так. Мы и они, хорошее и плохое, правильное и неправильное – самые мощные послания всегда проводят резкую границу.
– Ты сказал «доминус Виллиус»? – спросил Тор, когда Бородач заносил свою поклажу в ворота храма.
Юный кисианец поднял брови, несомненно удивившись, что Тор говорит на нашем языке.
– Да. Мы слышали о его возрождении и как раз идем в Когахейру, чтобы присоединиться к нему.
– Возрождении?
Кисианец опустил тяжелую сумку и выпрямился, слегка хрустнув суставами.
– Единственный истинный Бог благословил его новой жизнью, окончательно доказав истину, в которую все верили, что доминус Виллиус – Вельд Возрожденный. Мы идем, чтобы служить ему, как велит долг всем последователям Истинной веры.
Прежде чем Тор успел задать вопрос, Рах обернулся от костра.
– Лео?
За этим последовал напряженный разговор – сидящий у огня Рах подался вперед, указывая на вновь прибывших, а Тор что-то ворчал в ответ, и я вспомнила доминуса Виллиуса на вершине холма у Рисяна, в окружении левантийцев. Похоже, они высоко его ценили, предпочитая охранять лично, а не доверять эту задачу чилтейцам.
Что бы ни встревожило Раха, он хмуро замолчал, и путники стали раскладывать свои пожитки в другом углу святилища. У меня была уйма дел, но, когда Тор пошел обратно к лошадям, я просто тупо стояла на месте, как будто застряла меж двух миров. Они не знали, что я их императрица, их богиня, но все равно – они ведь ехали к императору-левантийцу и поклонялись чилтейцу. Неужели все кисианцы вскоре станут такими, если у меня ничего не выйдет? Если империя падет? А может, уже слишком поздно?
Нас и самих нельзя было назвать болтунами, но когда к нам присоединились трое паломников, в тот вечер у костра установилась такая глубокая и неловкая тишина, что мне хотелось поскорее избавиться от соотечественников. Пусть я и не понимала языка или традиций левантийцев, но они вели себя разумно. А в присутствии кисианских адептов Единственного истинного Бога мне становилось не по себе.
– У нас есть вино, мясо и хлеб, и мы с радостью ими поделимся, – сказал тот, которого я сочла их предводителем. – Помощь ближним приносит нам радость.
В доме дровосека генерал Китадо показал мне, как размять оставшийся рис и превратить его в лепешки, завернутые в вощеную бумагу. Больше у нас ничего и не было, а путь предстоял неблизкий, так что я с невольным облегчением приняла дары, не предложив ничего взамен. Не слишком гостеприимно, но со мной было двое раненых и предстояла долгая дорога.
Мясо и хлеб оказались свежими, и стоило мне увидеть разложенную у костра провизию, как у меня потекли слюнки. Сколько уже дней я не ела нормально?
Рах указал на мясо и вполголоса заговорил. Тор ответил, нетерпеливо пожав плечами. Диалог продолжился, и, понаблюдав за ними какое-то время, паломники тоже начали тихо переговариваться о том, за сколько дней они доберутся до Когахейры. Они еще спорили на эту тему, когда Тор взял ломоть лепешки, какие обычно делают чилтейцы, положил на нее мясо и свернул. Он показал полученный рулет Раху, который одобрительно кивнул, и передал генералу Китадо, сидевшему у стены храма в нескольких шагах от костра.
Мои щеки вспыхнули от стыда за то, что я не позаботилась о нем сама, слишком уж была поглощена наблюдением за странными путниками. Генерал Китадо поблагодарил молодого левантийца, явно не заметив, что указания тому дал Рах.
– Давно вы устроили здесь лагерь? – спросил предводитель паломников, хотя ответ и был очевиден.
– Сегодня вечером, – ответила я, понимая, что на самом деле они хотят знать, кто я такая и куда мы направляемся.
Подозревали ли они? Я их не знала, но если они пришли из Мейляна, то могли меня узнать.
Я поменяла позу и тему разговора.
– Вы сказали, что идете к доминусу Виллиусу в Когахейру. Не боитесь идти туда, ведь там левантийцы?
– Истинная вера поглощает страх, сударыня, – ответил молодой человек, коснувшись спрятанной под простой одеждой подвески. – А кроме того, наш император-левантиец принес присягу по кисианскому обычаю и собирает союзников, у него нет причин портить с нами отношения.
Принес присягу и собирает союзников. Слова кольнули ледяным страхом прямо в сердце, и я невольно посмотрела на генерала Китадо. Моя мать годами ковала альянсы, но почти все ее союзники были на севере, который опустошило чилтейское вторжение, на севере, сожженном и сломленном, на севере, склонившемся перед чужеземным императором. Я все явственнее чувствовала, как стены вокруг меня смыкаются и я не могу их раздвинуть, не могу избавиться от страха, что мое дело уже проиграно, а империя живет дальше без меня.
– Говорят, он хочет жениться на императрице Мико, – продолжил молодой человек, явно не заметив, как меня сковал ужас. – Так люди с большей готовностью его примут.
– Вы хотите, чтобы вами правил император-левантиец? – спросил из тени за костром генерал Китадо.
– Мы хотим императора, который не подавлял бы нашу веру, как годами делали Отако и Ц’ай.
Его тон стал воинственным, юноша гордо вздернул подбородок, словно бросая раненому военному вызов. Не знаю, как бы поступил Китадо, будь он в полном здравии, но он мягко продолжил:
– А не боитесь, что правление левантийцев разрушит все, что делает нас кисианцами?
– Похоже, многие простые люди этого опасаются, – признал предводитель паломников, доказав, что я была права относительно его социального положения. – Но если он женится на кисианке и выберет союзников среди кисианцев, будет есть нашу пищу, говорить по-нашему и жить по кисианским обычаям, то разве он не кисианец?
Тор мрачно нахмурился и стиснул зубы, но промолчал.
– Я вижу ваш страх, – сказал бородатый паломник, с улыбкой наклонившись ко мне. – Но не бойтесь перемен. Все мы в руках божьих, и всегда были, даже когда молились духам воды, луны и леса. Пора отбросить все это и стать свободными.
Он протянул мне свою подвеску, и в свете костра серебро сверкнуло почти как золото. Маска Бога. Я не взяла ее, и бородач придвинулся ближе, а его услужливая улыбка стала еще слаще, как будто он утешал потерявшегося ребенка.
– Мы не властны над этим миром, а значит, бороться с переменами – все равно что драться с тьмой и орать на нее.
– Вот что предлагает ваш бог? – спросила я каким-то чужим голосом, настолько у меня свело горло. – Капитулировать? Сдаться без борьбы?
– Вовсе нет, сударыня, просто мы должны строить новое, а не цепляться за старое.
Он взял меня за руку и вложил мне в ладонь свой кулон. Я вздрогнула от его прикосновения.
– Бог будет ждать вас, когда вы будете готовы его услышать.
Несмотря на присутствие паломников, той ночью я спала лучше, чем в прочие с тех пор, как мы покинули Мейлян. Возможно, я просто привыкла спать на твердой земле под нескончаемым дождем или меня успокаивало присутствие богов. Наших богов. Я не нашла в себе сил отказаться от предложенного кулона, но сунула его на дно котомки, где он не попадется мне на глаза.
Когда я проснулась, толстые и пыльные балки святилища отбрасывали тени в рассветных лучах солнца. Я слышала, как паломники укладывают вещи и тихо переговариваются, а за решетчатыми ширмами дождь с ожесточением барабанил по земле. Не желая встречаться с троицей предателей, я плотнее завернулась в отсыревшее одеяло и решила поспать еще немного, но из головы никак не выходили мысли о той подвеске и легкости, с какой молодые люди отказались от нескольких поколений кисианских правителей. Я твердила себе, что это исключение из правил, они не говорят от имени всего народа, и все же меня одолевали те же страхи и сомнения. Остались ли у меня хоть какие-то союзники?
Услышав лихорадочный стон, я резко выпрямилась. В нескольких шагах от меня на смятом почти в узел одеяле лежал генерал Китадо. Он вскрикнул и перекатился на бок, оставив после себя кровавое пятно.
Я подползла к нему на четвереньках.
– Генерал?
Он дернулся, но не ответил. Я похлопала его по плечу, Китадо вздрогнул, открыл мутные глаза и уставился на меня, словно никогда прежде не видел.
– Ваше величество?
Я огляделась, убедившись, что наши незваные спутники далеко и ничего не слышали.
– Генерал, вы не настолько хорошо себя чувствуете, как пытались меня убедить.
– Просто устал, ваше величество, – с натужной улыбкой сказал он. – От боли мне трудно спать.
– У вас снова кровотечение. Вам нужен лекарь. Я могу поехать в Сян одна, а вы тем временем…
– Нет.
Я нахмурилась.
– Если вы умрете, то никому не принесете пользу, Китадо. Я прикажу вам ехать в ближайший город, если так нужно.
– Это я должен заботиться о вашей безопасности, а не наоборот. Командующим императорской гвардии становятся не для того, чтобы жить дольше.
– Но…
– Мико… – Когда он назвал меня по имени, я закрыла рот, а он улыбнулся одними губами. – Я умру в любом случае, осмотрит меня лекарь или нет. В какую бы игру мы ни играли, как бы ни притворялись, мы оба знаем, что мои дни сочтены, буду ли я отдыхать или двигаться. Нет, прошу вас, позвольте мне умереть спокойно. Это последнее желание умирающего – я не хочу цепляться за фальшивую надежду, а хочу выполнить свою задачу. Пусть мы не уверены в преданности светлейшего Бахайна, но он достойный человек, а его сын – ваш друг. Если я буду знать, что вы в безопасности с ними, в Сяне, то умру с чувством выполненного долга.
Я посмотрела на глубокий разрез, из которого сквозь рваные повязки сочилась кровь. Днем генерал Китадо скрывал рану под доспехами, а по ночам Рах мыл ее и перевязывал чистыми лоскутами из запасного одеяла; их молчание внушало мне надежду.
– Простите, ваше величество, – сказал он, и его натужная улыбка исчезла.
– Нет, это вы меня простите. Я должна была оставить Раха истекать кровью там, на болотах. – Каждое слово было пропитано горечью. – Если бы мы сразу поехали дальше, то опередили бы поисковые отряды левантийцев.
– Что сделано, того не воротишь. Смотрите в будущее, ваше величество, не оглядывайтесь назад. – Китадо кивнул Раху, наблюдающему за нами неподалеку. – По крайней мере, он выплатил свой долг. Он все знал, хотя вы и не знали. Некоторые раны не сумел бы излечить даже лекарь Кендзи.
– Он спас Кина от смерти, когда тот наполовину обгорел.
Китадо выдавил улыбку.
– Император Кин был богом, ваше величество. А я простой солдат. А теперь нам пора в путь, если мы хотим достичь Сяна.
Мне хотелось поспорить, сказать ему, что все будет хорошо, потому что я тоже богиня и желаю этого, но это были слова ребенка, и я проглотила их, помогая ему сесть. Рах наблюдал за нами с другой стороны святилища. Китадо посмотрел на него, и они обменялись понимающими взглядами, полными уважения, которому я могла только позавидовать. Пусть они выросли в разных местах и поклонялись разным богам, но оба были воинами и носили свою честь и силу духа как плащ. Мы с Танакой тоже это изображали, но Китадо завоевал уважение по праву, а я, похоже, всегда буду принцессой, нуждающейся в защите.
Мы съели остатки припасов, попили дождевой воды, текущей с откосов крыши, и покинули Отобару. Рах и Тор усадили Китадо в седло, а Дзиньзо вел себя нервно. Сев на лошадей, левантийцы стали с ними одним целым, и я слишком ясно осознала свою неуклюжесть.
Казалось, дождь намеревался нас утопить, забарабанив с нарастающей яростью, как только мы поскакали на восток; и все же мы двигались с панической поспешностью, не имеющей отношения к погоде, все дело было в Китадо. Не я одна посматривала на него с тревогой. Я твердила себе, что он выдержит дорогу. Что он поправится. Перед отъездом Рах перевязал его рану, и они о чем-то переговаривались, пока он этим занимался, хотя и не понимали друг друга.
Прошло уже несколько дней с тех пор, как мы оторвались от преследователей-левантийцев, с тех пор как мы встречали кого-либо, кроме случайного путника, и я перестала оглядываться через плечо. Но все равно мое сердце чуть не остановилось, когда я услышала топот копыт за спиной.
Рах и Тор услышали этот звук одновременно со мной и быстро переговорили, прежде чем Тор указал на обочину дороги.
– Похоже, пять всадников. Нам лучше спрятаться.
От внезапной остановки Китадо качнулся в седле, но поднял руку, показывая, что не нуждается в помощи, когда я бросилась к нему.
– Быстро, – прошептал Тор, встревоженно махнув рукой. – Они появятся с минуты на минуту. Скачите в лес и успокойте лошадей. А мы скроем следы.
Я повела Дзиньзо в густой подлесок. Генерал Китадо последовал за мной, и мы пробрались сквозь зеленую завесу на маленькую поляну, но Китадо не удержался в седле и завалился на бок, рухнув на мою ногу как поваленное дерево.
Меня охватила паника, но я крепко схватила Дзиньзо за поводья и похлопала генерала по плечу.
– Генерал? Генерал!
Он дернулся, как будто внезапно проснулся, его бледное лицо исказила боль.
– Держитесь, – сказала я. – Я помогу вам спешиться.
Я соскользнула с Дзиньзо и бросилась к Китадо, почти позабыв о том, что нас преследуют, что вокруг существует что-то еще. Лишь хруст веток под чьими-то сапогами заставил меня обернуться. Рах вел под уздцы обеих лошадей, свою и Тора, а тот выглядел лишь смутным силуэтом где-то среди деревьев. Топот копыт приближался, стуча в ушах, но Рах бросил поводья и поспешил мне на помощь.
Он подхватил генерала Китадо, не дав тому упасть, а я закрыла глаза, вслушиваясь в грохот копыт, который накатывал как волна. Казалось, это длилось целую вечность, и мое сердце колотилось в том же бешеном ритме, но потом топот стал затихать. Я открыла глаза и увидела тяжело дышащего Тора, который всматривался в сторону неизвестных всадников. Он посмотрел на меня, но тут же отвернулся.
– Они даже не замедлили ход.
Рах положил Китадо на землю, и я подошла к нему, погладила по бледной щеке.
– Генерал? Генерал!
Его глаза на мгновение распахнулись, но он тут же прищурился под бесконечной бомбардировкой дождя. Рах встал, и через секунду дождь прекратился, падая на рубаху Раха, которую он растянул над нами как хилый навес.
– Простите, ваше величество, – просипел Китадо, быстро моргая. – Боюсь, я вас подведу.
– Ни за что, генерал, – ответила я. – Это я вас подвела. Умоляю меня простить.
Его покашливание перешло в гримасу.
– Вы делаете мне честь, ваше величество, но я сделаю вид… что этого… не слышал. Вы… наша императрица. Вы не можете… никого подвести. Не можете… поступить неправильно.
Упала тень, и я подняла взгляд на Тора.
– Нам нужен лекарь, – сказала я. – Нужно ехать в ближайший город и…
Молодой левантиец покачал головой.
– Я не буду продлевать мучения мертвого человека.
– Но он еще жив!
– Он мертв уже несколько дней. Пусть он уйдет с честью.
Я пыталась спорить, кричать на него и затыкать ему рот, но Китадо сжал мою руку, и я перестала думать о Торе.
– Ваше величество, – сказал генерал, и в его широко открытых глазах блеснуло отчаяние. – Пусть они заберут мою голову.
– Что?!
Трясущимся пальцем он указал на полуобнаженного Раха, неподвижно стоящего рядом с нами, хотя дождь уже капал с рубашки, которую он держал над нами.
– Я хочу, чтобы они… освободили мою душу… отдали ее богам.
– Но…
– Пожалуйста, ваше величество. Я не хочу застрять здесь в ловушке, в этом сломанном теле. Если есть хоть малейший шанс, что они правы… Обещайте, ваше величество, умоляю вас.
– Да. Конечно. Обещаю.
Даже если бы у меня было больше времени, я не стала бы спорить, но как только я дала слово, его темные глаза погасли, с губ сорвался вздох, и генерал грузно опустился на землю. Его рука выпала из моей, и он застыл. Как только его не стало, мои глаза наполнились слезами.
– Он хотел, чтобы Рах забрал его голову, – сказала я.
Не услышав ответа, я подняла голову на Тора и убедилась, что он меня слышал – его лоб прорезала складка.
– Ты тоже этого хочешь? – Он мотнул головой в сторону Раха. – Он не станет этого делать, если ты опять начнешь кричать.
– Сделайте это, – отрезала я. – Такова была его воля.
Тор пожал плечами, словно для него это ничего не значило, и заговорил с Рахом. Я не понимала, о чем они говорят, только утирала слезы мокрым рукавом, а потом Рах убрал рубаху, и буря снова накрыла меня своей печалью. Рах вытащил короткий нож, но ждал моего разрешения, и я не знала – то ли поблагодарить его за выказанное уважение, то ли ненавидеть за то, что принудил меня дать ответ.
Я кивнула и отодвинулась, чтобы он мог занять место рядом с генералом Китадо. Я не могла смотреть на это, а просто уставилась на нескончаемый ливень, вспоминая отсеченную голову Танаки, лежащую отдельно от тела.
Правы были левантийцы насчет освобождения души или нет, но с той секунды, когда Китадо перестал дышать, я осталась одна.
Несмотря на все поучения Кочо насчет богатства, я ожидала, что дом Знахаря – нечто большее, чем просто полуразвалившийся особняк. Подъездная дорога к нему была вся в колдобинах, и экипаж трясло. Моя раненая нога стукнулась о дверцу, и у меня вырвалось болезненное шипение, прежде чем я успела сдержаться.
– Проклятье.
Девушка перевела на меня взгляд.
После того как богоподобный меня зашил, мне позволили вернуться в карету. Кочо немногословно описал ему ситуацию, и Знахарь молча взялся за дело. Это оказалось больнее, чем я ожидала, но после остановки для перекуса, отдыха и перемены одежды мы снова тронулись в путь, а внимательный взгляд молчаливой девушки был теперь все время обращен на меня.
Нескончаемый дождь заливал карету, а теперь он будто пытался снести с холма ветхий дом. С террас, окружавших имение, лились водопады, крутой въезд почти превратился в болото.
– Ну и дыра! – объявила я, хотя с тем же успехом могла придержать язык – никто из спутников меня не поддержал. И даже Она хранила молчание после стрелы.
По пути на запад императрица Хана просыпалась чаще, но хотя и выглядела теперь получше, смотрела главным образом в пространство, как и сейчас, и не произносила ни слова.
Экипаж поднимался вверх по дорожке, дом исчез из вида и появился только за следующим поворотом. С ним вместе надвигалось и гигантское дерево. Я наклонилась поближе к окну.
– Это дерево проросло сквозь крышу, – сказала я, хмуро всматриваясь сквозь дрожащее, залитое дождем стекло. – Зачем допускать, чтобы дерево росло внутри дома?
– Дерево? – впервые заговорила императрица Хана.
Не отталкивая меня, она протиснулась к окну, вынудив меня подвинуться. Мы уже приблизились, и теперь не осталось сомнений в том, что дерево в самом деле проросло сквозь крышу когда-то элегантного загородного дома.
– Допустим, случилась ужасная буря, обвалилась крыша, и дождь залил дом, – сказала я. – Листья падают и гниют, через десять лет грязи стало достаточно, чтобы семя пустило корни. Но обычно, если в доме появляется поросль, ее выдернет даже тот, кому не на что чинить крышу. Если только он не решил, что древесная крона – хорошая замена крыши, и не упустил из вида, что эта дрянь листопадная.
Императрица Хана разразилась хохотом. Он начался гортанным смешком. Я была рада, что сумела ее развлечь, но она смеялась так долго и таким ненормальным смехом, и я начала сомневаться, что она вообще меня слышала. Когда взгляд ее налитых кровью глаз обратился к девушке, я уже была в этом уверена.
– Почему сюда? – вопросила она повелительным тоном, словно с высоты трона Коя. – Для чего твой хозяин привез нас сюда? Это место не…
Голос императрицы угас, вся уверенность покинула ослабевшие губы. Взгляд округлившихся глаз метался по лицу молчаливой девушки, словно Хана в первый раз ее видела. А в карете внезапно как будто стало недостаточно воздуха.
– Саки? – сказала императрица.
Девушка склонила голову набок. Экипаж сбавил ход, резко остановился, и в дверях появился возница, по-прежнему укутанный в дождевик. А в дверном проеме дома показалась другая фигура, приветствуя нас, словно это поместье лорда, а не гнилая развалина.
Вышел Кочо, его седые волосы прилипли ко лбу.
– Госпожа, – сказал он, – переводя взгляд с молчаливой девушки на императрицу и обратно. – Как там Ходячая смерть? Больше не сквернословит?
Девушка покачала головой, бросила еще один взгляд на императрицу, а потом с мимолетной улыбкой приняла протянутую сморщенную руку Кочо и шагнула в дождь. Небольшое расстояние от кареты до дома она шла, явно не тревожась о том, что насквозь промокнет. Кочо двинулся вслед за ней, суетливо, как спешащий в укрытие пес.
– После вас, ваше величество, – сказала я, указав на открытую дверцу, за которой порывистый ветер кружил дождевую пыль.
– Я более не императрица, госпожа Мариус, и знаю, кого за это благодарить. Не хочу поворачиваться к вам спиной, вы способны вонзить в нее нож. Еще раз. – И она с издевкой изобразила легкий поклон. – После вас, госпожа Мариус.
Я могла бы с ней объясняться, умолять о прощении и обещать служить ей, дабы загладить свою вину, только это были бы действия человека с сердцем и совестью, действия женщины, которой не безразлично, что весь мир о ней думает. Нет, я не такая. Я сделала то, что требовалось, и как только получу, что хотела, тут же двинусь дальше.
И поэтому я лишь невесело усмехнулась и вышла под дождь. После двух проведенных в блаженной сухости дней я дрожала теперь от сырого, холодного прикосновения бури. Тугая повязка на ране не позволила бы мне бежать, но, прихрамывая, я поспешила к двери. Несмотря на влажный воздух, холл был благословенно сухим. Опыт пребывания в кисианских домах у меня ограничен, но, по-моему, даже в самом пустынном из них подобало иметь в прихожей что-нибудь, помимо пары выцветших акварелей и горшка, растрескавшегося так, словно изнутри проросли зубы. В глубину дома вел единственный коридор, полный теней. Одна из них, медленно приближаясь, обрела форму Кочо.
Пока я ковыляла мимо, держащий дверь слуга оглядел меня с головы до ног, даже не стараясь скрыть любопытство.
– Чего уставился? – рявкнула я, когда к нам подошел Кочо.
– Не обращай внимания. – Кочо сунул в руки испуганному молодому человеку пару посохов. – Она, похоже, задалась целью стать такой мерзкой и жалкой, как только возможно. Ты привыкнешь.
И он вышел обратно под дождь, чтобы со всем возможным уважением и почтением предложить руку помощи императрице Хане.
– А куда мне идти? – спросила я, опираясь на стену, чтобы облегчить нагрузку на здоровую ногу.
– Э-э-э… – Слуга открыл рот, снова закрыл и огляделся в поисках подмоги. Не найдя ее, продолжил: – Я не знаю. Там есть комнаты для всех… для таких… для… – И умолк, отстраняясь в тень за дверью, поглубже.
– Подопытных?
– Да, подопытных, – с облегчением выдохнул он. – Да. Я не знаю, какая твоя. Но уверен, Кочо… – Он склонился к старику, только что вошедшему вместе с императрицей Ханой. – Кочо, куда должна идти Ходячая смерть номер три?
– У меня есть имя, спасибо. Погоди – Ходячая смерть номер три? Есть еще такие, как я?
– Сейчас нет, но раньше… И хозяин… не называет подопытных по имени. Проще звать их в соответствии с душевными аномалиями.
– С чем с чем?
Слуга снова отступил в тень, его взгляд метнулся к Кочо.
– Не трудись отвечать ей, Лечати, – сказал старик. – Предоставь это мне.
– Лечати? – повторила я. – У него, значит, имя есть, а я Ходячая смерть номер три?
– Всего несколько дней назад ты не стремилась сюда попасть. – Кочо обернулся к Лечати. – Вот, покажи ее величеству комнату рядом с госпожой Саки. Я о ней позабочусь.
Взгляд императрицы метнулся к Кочо. Это имя что-то для нее значило. Саки. Есть старинная кисианская легенда о Саки, но эта девушка с проницательными лиловыми глазами вполне реальна.
С облегчением вздохнув, Лечати протянул Кочо посохи и поклонился императрице Хане. Это движение вынудило его выйти к свету, и теперь стало видно, что его кожа темнее, чем казалось сначала, темнее даже, чем у левантийцев. По берегам Ленты вели торговлю люди из разных стран, но за все время в Женаве я ни разу не видела никого, похожего на Лечати.
– Вот сюда, ваше величество.
Кочо проследил, как они удалились, потом сунул мне посохи. – Пригодится, чтобы как-то передвигаться, – сказал он. – И позволь предупредить тебя – отсюда уйти так же просто, как и попасть сюда. Ни ворот, ни стен, ни охраны. Теоретически ты можешь уйти, когда пожелаешь. Большинство подопытных хозяина здесь добровольно – он так предпочитает. Но ты, – он ткнул пальцем в мое лицо, – ты же слышала там, в повозке, что нужна ему живой и здоровой. Если сделаешь, что он просит, может быть, он даст тебе то, за чем ты сюда пришла. Если нет – одной раной на ноге не отделаешься.
– От пьянчуг в женавских канавах я слыхала угрозы и пострашнее, старик.
Кочо усмехнулся.
– Мне известно кое-что, чего не знают те пьяницы. То, что ты далеко не такая мерзкая и холодная, какой хочешь казаться. Так что просто давай, веди себя хорошо. И без фокусов, ладно?
Он ушел в глубину коридора и ни разу не оглянулся. Несколько секунд я раздумывала, стоит ли за ним следовать, но когда у тебя по палке в каждой руке, перспектива прогулки под ливнем выглядит не очень заманчиво. Я поковыляла за стариком.
Коридоры ветхого дома укрывала густая тень. Сквозь открытые проемы дверей и решетчатые окна проникал тусклый свет, а дождь нескончаемо лепетал, но не находил дыр в крыше. Вероятно, когда-то вода текла – на полу виднелись темные пятна оттертой плесени, потолок был местами неумело залатан. Лучше плохая крыша, чем никакой, однако Кочо предпочитал не смотреть на следы поспешной починки, как будто это его огорчало.
– Не всегда дом выглядел как сейчас, – произнес старик, оборачиваясь ко мне, пока я неуклюже ковыляла за ним. – В свое время он был величественным.
– Значит, Знахарь не так хорошо латает дома, как раны от стрел?
Губы Кочо скривились чем-то вроде усмешки.
– Это место ему не принадлежит. Он им просто пользуется. Я вырос неподалеку, в маленьком городке Эсвар у подножия холма. В детстве мы подговаривали друг друга бегать сюда. О Ларотах много судачили. Говорили, что они пожирают детей. Что умеют превращаться в летучих мышей. Что умрешь, если встретишься с ними взглядом. В общем, всякую чепуху. Дом уже тогда начинал приходить в упадок, но в нем и теперь можно увидеть величественную красоту. Если бы мы вошли через парадную дверь, ты бы увидела Двор глициний. Он, конечно, зарос и в этот сезон залит, но туда на турниры странствующих рыцарей собиралась когда-то знать всей империи.
– Что случилось с семьей?
– Прогнивший род.
Я остановилась у выгоревшего портрета бесстрастной молодой женщины, Кочо тоже застыл в нескольких шагах от меня.
– Говоришь это так, будто люди тоже начали гнить, как и дом.
Старик пожал плечами.
– Можно сказать и так. Несомненно, под конец они не слишком любили друг друга, и один уже не был полностью в здравом уме. Так бывает при неверно понятых душевных аномалиях, а у них, судя по летописи, уже несколько поколений не рождалось нормальных детей. Мой хозяин счел это весьма любопытным, а его трудно удивить.
Он последовал дальше, а за ним, как привязанная, поплелась и я, задержав еще на миг взгляд на портрете.
– Значит, развалившийся дом и угасший род. Почему же мы здесь?
– Слухи охраняют от любопытных взглядов.
– Как и стены, и ворота, и запертые двери.
Кочо обогнул угол и двинулся куда-то вглубь дома. Свет лился теперь не только со стен, но и маячил далеко впереди, отражаясь от пола.
– Ты так и не скажешь мне почему?
Старик снова пожал плечами, не оборачиваясь.
– Захочешь узнать, тогда и стрел не понадобится, чтобы не дать тебе удрать.
– Я здесь не по своей воле, старый… – зло огрызнулась я. – Если будет хоть один шанс сбежать, можешь не сомневаться, я им воспользуюсь.
– Ну, как скажешь.
Он в молчании шел мимо закрытых дверей, под все новыми заплатами на потолке. Свет становился ярче и наконец залил весь коридор. К запаху пыли теперь примешивалось что-то сладкое, и я закашлялась.
– Что за запах? – спросила я, балансируя палками в попытке прикрыть рукой нос.
– Цветы.
– И что за цветы так воняют?
– Гниющие.
Я перестала дышать носом, но запах все равно ощущался на вкус.
– Даже самые гнилые цветы не смердят так ужасно.
Кочо снова пожал плечами. Вонь, кажется, его не тревожила, но когда он обернулся ко мне, его глаза были влажными.
– Ты привыкнешь, – сказал он, шмыгая заложенным носом.
– Я привыкну? Да ты сам плачешь.
– Ладно, вонь омерзительная и приятнее не станет, но пройти дальше, минуя центральный зал, невозможно, так что… прикрывай нос рукавом и иди.
Я показала палки.
– Я же ранена, не так-то это просто.
– Тогда считай это наказанием, – произнес он сквозь рукав своего простого одеяния.
– Да пошел ты.
Он прищурил глаза в усмешке.
Со стороны коридора зал выглядел просто как огромная ярко освещенная комната, но, ковыляя следом за Кочо, я остановилась и посмотрела вверх. Дерево возвышалось над обоими этажами дома, его крона широко раскинулась, полностью перекрывая дыру в крыше. Дерево проросло и внутрь, его ветви и корни, извивавшиеся как змеи, покрывали все – от пола и до балюстрады огромной лестницы. То, что я сначала приняла за пестрый ковер, оказалось толстым слоем гниющих цветов. Гигантские синие и радужно-пурпурные цветы распадались в прах на когда-то деревянном полу, превратившемся теперь в земляной.
Взяв две свои палки в одну руку, я нагнулась и подобрала цветок, оказавшийся куда тяжелее, чем я ожидала. Цветы на дереве тоже выглядели тяжелыми, оттягивали ветки вниз, как плоды.
– Это что? – спросила я.
– Дерево.
Я выпустила переливающийся цветок, он шлепнулся в воду, а я взглянула на Кочо.
– Дерево? Столько болтовни про души и прогнивший род, и таков твой ответ?
– Другого у меня нет. Иди. Тебе наверх.
Кочо пробирался через это болото по тропинке из гладких камней. Останавливался на каждом, спихивал сандалией гнилые цветы, бормоча, что они будут скользкими под моими палками. Пока он трудился, я смотрела, как поверхность воды колышут капли дождя, который здесь звучал музыкальнее, чем снаружи.
Шлепки жирных капель сопровождали нас всю дорогу по лестнице. Она обвивала огромное царственное дерево, каждый вырост на узловатом стволе напоминал черты старческого лица.
Наверху лестница разветвлялась в два коридора.
– Сюда, – сказал Кочо, свернув в один из них.
Когда мы отошли от дерева, запах быстро угас, словно был чересчур тяжел, чтобы нас преследовать, и я снова при каждом вдохе задыхалась от пыли и старых благовоний. Если бы не мерцающая пыльца, оставшаяся на пальцах, все это показалось бы мне игрой воображения.
– Вот, пришли. – Кочо остановился у двери, ничем не отличавшейся от других, лишь одна бумажная панель отсутствовала – гнилой зуб в ровной улыбке. – Я велю принести чистый матрас для сна. Кормят тут три раза в день, а когда ты понадобишься хозяину, кто-нибудь тебя отведет.
– А когда не понадоблюсь – сидеть здесь как в заключении?
– Если хочешь, можешь ходить по дому, но в нем есть неприятные места, которые не чинили и не убирали, и здесь легко заблудиться. Внизу есть библиотека. Если ты умеешь читать.
Я взглянула на него, и он поднял руки в притворной капитуляции.
– Многие не умеют, – сказал он, открывая раздвижную дверь. – Я не пытался тебя оскорбить.
– Я хочу видеть Знахаря.
Кочо покачал головой.
– Нет, так не пойдет. Тут решает он, а не ты.
– Я здесь не для того, чтобы быть его игрушкой. Раз я здесь, пускай он меня исцелит.
Старик рассмеялся и указал на мою комнату.
– Устраивайся поудобнее. Тебя ждет еще много разочарований.
Моя комната оказалась просто клетушкой, пустой, не считая свежих циновок. Ни мебели, ни матраса для сна – ничего, лишь узкое и высокое окно. Ставни плотно закрыты, чтобы дождь не задувало под нависший карниз.
– И это все? Давай сразу договоримся…
Но шаги Кочо уже затихали где-то в глубине коридора.
Я едва не погналась за ним, но успела понять, что сейчас лучше не надоедать с вопросами. Лучше ждать, подыгрывать старику и потихоньку все вытянуть.
«Значит, ты наконец решила, что мы остаемся?» – спросила Она, прерывая долгое молчание.
– Пока – да. Но как только Знахарь вытащит тебя из меня, я сейчас же уйду.
«Кочо говорил…»
– Знаю я, что он говорил, – прошипела я, озираясь – не стоит ли старик до сих пор где-то в тени. – Только если он подумает… если все они будут думать, что я с ними сотрудничаю, они ослабят охрану. А до тех пор я буду хорошей девочкой.
Она рассмеялась, горько и недоверчиво, и больше ничего не сказала. Не впервые мне хотелось услышать Ее мысли, как Она может слышать мои.
Я нырнула в свою комнату и закрыла дверь, заперлась в изолированной коробке, пахнущей свежими циновками и дождем. Буря снаружи не утихала, и, прислушиваясь к ее стуку по крыше, я проверила стены – нет ли где скрытой в панели двери, поискала под циновками люки и перетащила из коридора сундук к высоко поднятому окну, чтобы можно было увидеть сад внизу. Под окном не было ни других крыш пониже, ни деревьев поблизости – это значило, что, если бы даже в окно удалось протиснуться, двумя этажами ниже только разросшиеся кусты. Лучше уж просто выйти в дверь. У Кассандры Мариус для этого хватило бы уверенности, но та Кассандра уже перерезала бы всех этих чудаковатых ублюдков и пошла бы своей дорогой, соблазняя любого более неподатливого, чтобы получить желаемое. Да, Кассандра Мариус явно теряла хватку.
«Почему ты думаешь о себе как о ком-то другом?»
– Заткнись.
«Чего ради? Может, нам и недолго осталось быть вместе, но после всего, через что нам пришлось пройти, я заслуживаю большего, чем «заткнись» и «отвали», разве нет?»
– Если ты хотела лучшего обращения, надо было красть тело у кого-то другого.
«Это тело мое. Всегда было моим».
– Чушь собачья. Оно мое. Всегда было моим и будет всегда. А теперь заткнись, я иду искать Знахаря.
Я ждала, что Она станет спорить, но Она опять погрузилась в молчание. Я взяла свои палки и поковыляла по коридору. По лестнице поднялся Лечати с матрасом для сна, но понес его не ко мне – повернул в другой коридор и скрылся из вида. Когда я добралась до угла, он уже исчез, зато в воздухе носился далекий шум голосов. Раз Лечати занят, сейчас самое время отправиться на поиски Знахаря, но мое любопытство взяло верх. Я медленно кралась, осторожно ставила свои палки, чтобы никого не встревожить. Шаг за шагом голоса становились громче, прервались только ударом матраса об пол. Потом послышался суетливый топот, матрас развернули и приготовили. Я подобралась ближе. Дверь в середине длинного коридора была открыта, слабый свет, проникавший сквозь закрытое ставней окно, падал из дверного проема на пол коридора.
– Это за Песками, ваше величество, – объяснял Лечати, когда я подобралась так близко, что смогла разобрать слова. – Очень далеко отсюда.
– Тогда почему ты здесь? – послышался голос императрицы Ханы, как всегда властный.
– Я здесь с господином Торвашем. Обычно мы много странствуем, но уже примерно год, как мы здесь. Это очень красивое место, но не скажу, что мне нравится здешний холод.
Я шагнула под арку света, привычно потянулась к кинжалу. Клинка больше не было, давно пропал даже тот, который я прятала в сапоге. Я без оружия, в неведомом месте и с неизвестными людьми. В растущей панике сердце забилось чаще. Лечати снова заговорил:
– Еду скоро доставят, ваше величество. Могу я чем-то быть вам полезен?
– Нет, – устало ответила Хана. – Я отдохну.
Послышались шаги, и я отступила немного назад, чтобы не застали врасплох.
«Называется спряталась».
– Заткнись…
– Ходячая смерть номер три! – Лечати отшатнулся, чуть не уткнувшись в меня. – Я тебя не заметил.
– Прошу прощения, не хотела тебя пугать, – ответила я, еще раз воспользовавшись заученными манерами.
Я улыбнулась ему, а тело привычно приняло нужную позу, мешали лишь палки. Грудь выпячена, бедра заметны – пусть Кочо слишком стар и пресыщен, чтобы проявлять интерес, но юный Лечати мог оказаться слабым звеном, так нужным мне, чтобы получить желаемое.
Взгляд молодого мужчины скользнул по моему телу, и он тяжело сглотнул. Я сделала вид, что не замечаю, хотя нет ничего очевиднее неопытности юнца.
– Пришла повидаться с императрицей, – сказала я. – Но раз она намерена сейчас отдохнуть, возможно, ты мог бы показать мне окрестности.
Он уже кивнул и открыл рот, но из глубины комнаты донесся голос императрицы Ханы:
– Я еще не отдыхаю, госпожа Мариус. Оставьте в покое бедного мальчика и займитесь кем-нибудь более подходящего возраста.
Смущенный Лечати заглянул в открытую дверь, поклонился мне, а не императрице, и в глубоком смущении пронесся по коридору прочь.
Потом показалась императрица Хана – руки плотно сложены, одна бровь вздернута.
– Хотя… – продолжала она, – мне кажется, при всей вашей красоте вы гораздо старше меня. И если отвлечься от идеальных черт, на вашем лице немало морщин. Вы были бы настоящей красавицей, если бы выучились улыбаться как подобает. – И, улыбнувшись сама, императрица жестом пригласила меня войти. – Возможно, вы желаете попросить прощения за гибель тысяч моих людей и разрушение моего города?
Я не двинулась с порога. Ее улыбка не коснулась проницательных голубых глаз, а губы были стиснуты в тонкую линию, но, несмотря на ее явный гнев, убегать мне не хотелось. Во мне вспыхнул собственный гнев, и, стиснув рукояти палок, я вошла в комнату.
– Я здесь не для того, чтобы извиняться. Любой сделает все, что необходимо для выживания, вам это должно быть известно не хуже, чем мне.
– Но есть пределы. А сколько невинных жизней стоит ваша жизнь, госпожа Мариус?
– Пределов нет – столько, сколько потребуется. Когда умрете, холодной ночью вас не согреет благородная жертва. Скажите мне, что я неправа. Скажите, что не позволили бы умереть всему народу, если бы это могло вернуть вашего сына.
Тяжелый взгляд остановился на мне.
– Чего вы хотите?
– В Кое, в комнате с мертвецом, вы смотрели на мои руки.
– Да, смотрела.
– А зачем? Ожидали увидеть тот же знак, что у Кочо?
В глазах Ханы вспыхнуло неподдельное удивление, чуть ли не испуг. Взгляд метнулся к двери.
– И что там за знак?
– Длинная изогнутая линия, похожая на змею.
Облегчение? Она словно осела.
– Я не знаю, что ожидала увидеть у вас на руке, госпожа Мариус, но знаю, чего боялась. – Императрица указала на закрытое ставнями окно. На них был такой же резной узор, как и на ставнях у меня в комнате, но, как я ни всматривалась, он по-прежнему ничего не значил.
– Вот этого я боялась, – сказала императрица, когда стало ясно, что я не понимаю. – Видите его? Когда знаешь, что это, ты увидишь этот знак повсюду в доме, ведь Лароты им чрезвычайно гордились. Считали себя богами среди людей. Кисия едва не сгорела из-за этого.
Я склонила голову набок. Просто пересеченные линии, есть прямые, есть диагональные.
– Что это значит?
– Это вы и надеялись выведать у Лечати?
– Достаточно простым способом.
Императрица Хана снова скрестила руки. В ее комнате имелась простая мебель, даже маленький стол, но она не приглашала меня сесть или хотя бы пройти дальше и прикрыть дверь. Несмотря на властное приглашение, я осталась нежеланным гостем, вторгшимся в ее пространство.
– Если я расскажу, вы оставите юношу в покое?
Я рассмеялась.
– Уверяю, ваше величество, я не собиралась его мучить. Я весьма хороша в своем деле. Он бы наслаждался безмерно.
– Он так молод, что годится вам в сыновья.
– А император Кин был так стар, что годился вам в отцы, – я постучала по подбородку, изображая попытку вспомнить. – Разве он не был влюблен в вашу мать? Я уверена, именно поэтому все богатеи Женавы потешались, услышав об этом браке.
Выражение ее лица осталось впечатляюще бесстрастным, даже когда я продолжила:
– И к тому же вы одарили его внебрачными детьми.
Императрица подняла брови.
– Вы закончили? – с холодной вежливостью поинтересовалась она.
– Да, пожалуй.
– Хорошо. Но вам стоит приложить побольше стараний, чтобы ранить меня, госпожа Мариус. Вы сейчас не представили мне ни фактов, ни домыслов, о которых мне до сих пор не было известно. Тем не менее мне давно уже не доводилось обмениваться оскорблениями без необходимости при этом подавать чай, улыбаться и надеяться, что булавки не посыплются из моей прически прямо на стол. Так что уж постарайтесь, найдите что-нибудь новое. И, какими бы ни были мои действия, все же я не такой уродец, как вы.
Мои слова отскочили от ее брони, но ее слова глубоко меня ранили. Одно слово «уродец» заключало в себе все насмешки детей в приюте, все пинки и плевки, что мне доставались, все испуганные взгляды родителей и всю жизнь, проведенную с Ней. И по еле заметной улыбке императрицы Ханы я поняла, что все это отразилось у меня на лице.
– О, мой арсенал пополняется, – сказала она. – Я надеялась, вы станете более достойным противником.
Я сжимала палки и как никогда жаждала получить бутылочку Пойла, чтобы расслабить мускулы. Все бы отдала за полную флягу, утопить в ней свои проблемы.
В коридоре послышались шаги, и мы обе обернулись, неожиданно дружно.
В дверном проеме появился Кочо.
– Вот ты где, – с явным облегчением выдохнул он, а потом обратил взгляд к императрице. – Я прошу прощения за то, что потревожил ваш отдых, ваше величество. – Он выделил слово «отдых» быстрым взглядом, брошенным в мою сторону. – Но хозяин желает вас видеть.
– У него для меня есть новое лекарство с отвратительным вкусом?
– Очень может быть, ваше величество.
– Если он желает понапрасну растрачивать время на столь бессмысленное занятие – что ж, я непременно приду.
Вот она, та ужасающая императрица, когда-то принимавшая меня в тронном зале Коя, вся такая царственная, пугающая и властная. А теперь Знахарь просто вызывает ее к себе.
– И я тоже пойду, – сказала я. – И сейчас же увижусь со Знахарем.
Кочо не стал напоминать мне, что я здесь не властна, а лишь пожал плечами.
– Как хочешь.
Я остановилась в дверях.
– Он уже спрашивал обо мне?
– Нет. Тебя хочет видеть хозяйка. Просто ради нескольких предварительных испытаний, чтобы знать, чего ожидать и как ты отреагируешь.
Императрица Хана ждала в коридоре, но я не двигалась. Мне хотелось, чтобы Знахарь меня освободил, но одно слово «испытания» вызывало в памяти все страшные истории про этого человека, которые я слышала раньше, – о чанах с трупами, о людях, пропадавших посреди ночи, а потом возвращавшихся искалеченными. Кочо был достаточно любезен со мной, но сам безупречный Знахарь горделиво восседал на коне, держа в руке лук, и смотрел на меня как на забавного слизняка, которому он соблаговолил помочь.
«Если ты туда не пойдешь, за тебя это сделаю я».
– Я могу и сама, спасибо, – сказала я, не заботясь о том, что говорю вслух, ведь они знали, какая я. Эта свобода принесла с собой неожиданный порыв радости, и, уже выходя, я добавила: – И вообще, ты не сильна в ходьбе.
«А могла бы, если бы ты иногда позволяла мне попрактиковаться, свиная ты туша».
Кочо рассмеялся, предоставив императрице Хане в недоумении переводить взгляд с него на меня.
– Не пойму, что смешного?
– Кайса.
– Кайса?
Старик указал на меня.
– Вторая душа внутри нашей Ходячей смерти. Она милая. Ну, идем?
Я все медлила, застыв в коридоре перед комнатой императрицы.
– Ты всегда Ее слышишь?
– Я много чего слышу. – Кочо отвернулся и зашагал по коридору. – Идем, они ждут.
«Кайса?» – спросила я, направившись за ним.
«Да?»
«Значит, так тебя зовут?»
«Я… я думаю, да. Мне всегда нравилось это имя. И, мне кажется, оно больше подходит к моему лицу, чем Кассандра».
Шевельнулась тревога, но я отбросила ее и поковыляла дальше.
Госпожа Саки и Знахарь ожидали в хорошо освещенной комнате, где имелись пара рабочих столов, какие-то полки и два настоящих стула, напомнивших мне о доме. Несмотря на потрепанный вид, в кисианском поместье они выглядели неуместно.
Нас не приветствовали ни единым звуком, слышался только отдаленный рев дождевых потоков, и тихо шуршало перо по бумаге. Знахарь и его молодая жена бок о бок сидели на высокой скамье возле рабочего стола, склонив головы над одним длинным пергаментным свитком, придавленным по краям сосудами. Они не произносили ни слова, только что-то писали, поглощенные этим занятием.
Кочо откашлялся. Ни один из хозяев не обернулся, но Знахарь поднял руку.
– Благодарю, Кочо. Ты останешься ассистировать Саки.
– Да, хозяин.
Старик указал нам на стулья, приглашая сесть и ждать. Императрица Хана, кажется, этого не заметила – она сосредоточенно рассматривала профиль госпожи Саки. Переводя взгляд с императрицы на Саки, я не видела ни малейшего сходства. Несмотря на преданность Кисии и свою репутацию, императрица больше напоминала чилтейку, чем кисианку. Госпожа Саки выглядела классической кисианкой, насколько это вообще возможно, разве что глаза у нее были необычного цвета.
– Теория любопытная, – произнес Знахарь, и госпожа Саки поднялась со скамьи. – Но у нас может оказаться недостаточно времени для проверки. Императрица…
Бросив предупреждающий взгляд на нас, появившихся в двери, Саки положила руку ему на плечо, и он смолк. Знахарь подошел к нам без приветственной улыбки, в его мимике она, похоже, просто отсутствовала. Может, он действительно та статуя, какой казался сначала – совершенная красота, высеченная из камня.
– Я хочу, чтобы ты меня исцелил, – сказала я, выступая вперед, навстречу ему. Сердце бешено колотилось от такой смелости. – Я хочу, чтобы ты извлек из меня эту… эту штуку.
«Я не штука».
Знахарь осмотрел меня с головы до ног, я никогда не видела подобного оценивающего взгляда.
– Сегодня ты здесь не для этого. И я не собираюсь обсуждать ни свои намерения, ни суть моих экспериментов ни с одним подопытным.
Он собрался пройти мимо меня, но я снова встала прямо перед ним, да еще и выставила вперед одну палку.
– Если я не получу желаемое, то здесь не останусь.
«Не старайся напрасно убедить их в своей самоуверенности».
Знахарь не удостоил меня ответом, лишь махнул Кочо.
– Ладно, хватит, – сказал старик и, вцепившись мне в локоть, потянул в комнату.
Он схватил стул, протащил по деревянному полу и поставил его с глухим стуком.
Кочо указал мне на стул.
– Сядь.
– Это обязательно?
Я крепче сжала ручки своих костылей.
– Нет. Но если не хочешь удариться головой, разумнее подчиниться.
– Головой?
– Просто сядь уже.
«Подчинись, Кассандра. Мы для этого сюда и пришли».
И я села, точно не зная, кому подчинились ноги – мне или Ей. Кайса. Это имя эхом отозвалось в моих мыслях, и я попыталась отбросить пришедший вместе с ним страх. Она так легко взяла верх надо мной в ту ночь возле Коя.
«Не думай об этом», – приказала я себе, надеясь, что Она не услышит.
Госпожа Саки наконец повернулась к нам, взгляд скользнул по Кочо, а потом упал на меня. Молодое лицо вспыхнуло от любопытства, и она мимолетно потерла большим пальцем правой руки остальные, словно пытаясь разжечь огонь. А потом протянула руку ко мне, осторожно, как будто боясь, что ужалят. Мягкие прохладные пальцы прикоснулись к моей щеке и каким-то образом повлекли через комнату, поплывшую перед глазами. Все вокруг обратилось в тени и эхо, а на голову словно набросили шерстяное покрывало. Потом невнятный гул перешел в голоса, и оказалось, что я смотрю на себя сквозь этот туман. Я сидела на стуле, выглядела растерянной и смущенной и часто моргала, прижав ладони к лицу.
«Что ж, неплохо», – произнес кто-то. Не Она, незнакомый голос. Нечто новое.
Я не слышала ответа, но ощутила его, радость и согласие, и мое изображение наклонилось, словно для изучения под другим углом. Сквозь туман показался Кочо, он с разинутым ртом переводил взгляд с меня на… меня.
Я пыталась стряхнуть пелену, застилавшую рассудок.
«Не волнуйся, ты к этому привыкнешь», – сказал новый голос. Хотя трудно расслышать слова, когда вдруг стало так тесно.
«Тесно? Где я?» – спросила я, но увидела руку, потиравшую большой палец об указательный, и ответ не потребовался. Он пришел сам собой.
Добро пожаловать в тело Саки Ларот.
Между нами поставили поднос, звякнули пиалы. Едва заметным властным жестом госпожа Сичи отпустила горничную, и мы остались разглядывать друг друга поверх дымящегося чайника. Чай не слишком распространен в степях. Его можно купить в Темпачи, и кое-кто из левантийцев пристрастился к нему, но это все равно был просто напиток. Здесь же это был каждодневный ритуал, вроде того, как мы чистим лошадей или проверяем уровень воды в бочках – мелочи, без которых день не будет полным.
Я поерзала на циновке. Мне не привыкать сидеть при разных обстоятельствах, от собраний до приема пищи, но кисианский способ сидеть на коленях отличался от нашего, и я задалась вопросом, не будет ли грубо скрестить ноги по-левантийски.
Госпожа Сичи протянула к чайнику руку, закрытую мерцающим шелком.
– Спасибо, что присоединилась ко мне, – сказала она на сносном, хоть и неуклюжем левантийском.
Я бросила взгляд на стоявшую рядом со столиком Нуру – единственную из свиты будущей императрицы, кто остался в комнате.
– Она пожелала выучить приветствие, чтобы ты почувствовала себя комфортнее, – слегка раздраженно сказала девушка. – Просто скажи «спасибо».
– Благодарю, госпожа Сичи.
Кисианка натянуто улыбнулась и налила мне дымящуюся пиалу чая. Цветочный и горьковатый, аромат оказался неожиданно приятным. Наливая себе, она заговорила снова, на этот раз на привычном мне переливчатом кисианском.
– Я очень рада, что именно ты отвечаешь за нашу охрану, капитан. – Нуру переводила так гладко, будто они это отрепетировали. – Очень важно ощущать себя в безопасности.
Я кивнула в ответ, не зная, говорит ли она правду или это завуалированный намек, что она ни капли мне не доверяет. Кисианцы сдержанны, и лицо госпожи Сичи оставалось неподвижным, как у статуи.
– И очень приятно иметь в охране женщину, на которую я могу полностью положиться, – продолжила Нуру, отставая от госпожи Сичи на несколько мгновений. – Уверена, ты уже заметила, капитан, что кисианские женщины не носят оружия и не занимают таких должностей.
– Да, я заметила. За исключением императрицы Мико, которую я видела в битве при Рисяне.
На лице дамы промелькнуло какое-то чувство, так быстро, что я не успела понять его значение.
– Да, – сказала она, и Нуру скопировала ее прохладный тон. – Императрица Мико всегда стремилась стать исключением.
Я не ответила, и госпожа Сичи двумя руками взяла пиалу и глубоко вдохнула ароматный пар. Подула на нее. Один раз. Два. Три. Затем опустила обратно на стол и сказала:
– Возможно, ты также заметила, что кисианкам не позволено присутствовать при обсуждении политики, даже будущей императрице. Даже если… – она впервые посмотрела прямо на меня, – союз, благодаря которому мы здесь сидим, целиком и полностью построен на моем замужестве.
Я изо всех сил постаралась не съежиться под этим ясным, немигающим взглядом. Сидеть на коленях внезапно стало в три раза труднее, чем раньше.
Чувствуя, что должна ответить, я произнесла:
– Да, заметила.
И снова она подняла пиалу и осторожно сдула пар.
– Не в моем характере проявлять слабость или безрассудство без серьезной на то причины, поэтому, надеюсь, ты поймешь, насколько мне сейчас трудно, капитан. Власть основывается на знании, и от этой власти зависит выживание, а я больше всего хочу выжить. Любая информация о постоянно меняющихся альянсах, которую ты можешь мне дать, будет весьма полезной. Мне не хотелось бы довериться не тем людям.
Несмотря на невыразительность, в голосе слышалась дрожь, которую я не могла игнорировать. Под маской скрывалось море эмоций, и я жалела эту женщину, но все же она была кисианкой, племянницей самого могущественного союзника Гидеона, и мне не следовало ей доверять.
Чтобы не смотреть на нее, я передвинула свою пиалу.
– Если… если Ги… император Гидеон решил не посвящать тебя в свои дела, то я не могу идти против его воли.
К моему удивлению, она улыбнулась.
– Полагаю, его величество слишком занят, чтобы даже обдумывать мою будущую роль. Я сомневаюсь, что удостоюсь его… внимания до нашей брачной ночи.
На ее щеках выступил легкий румянец, но прямота взгляда противоречила смущению. Я подумала, стоит ли ответить на честность честностью и объяснить отсутствие интереса со стороны Гидеона, но, пробыв в Кисии достаточно долго, чтобы понять, насколько их общество отличается от нашего, решила держать язык за зубами. Я не могла предсказать, как она воспримет мои слова.
Не получив ответа, госпожа Сичи поставила свою пиалу. Она не сделала ни одного глотка.
– Я была с тобой честна и открыта. Ты поймешь, что это не так часто встречается в Кисии, капитан. Ложь и манипуляции гораздо более полезны и привычны большинству представителей знати. В ответ я прошу лишь быть такой же честной со мной. Если тебе приказано не общаться со мной и не доверять мне, так и скажи.
Такого приказа не было, но все же, несмотря на ее демонстрацию уязвимости и то, насколько мне претило отношение кисианцев к своим женщинам, я не могла рисковать, сообщая ей даже те сведения, которые казались мне не особенно ценными.
Я поставила свою пиалу, такую же нетронутую.
– Мне жаль, что не могу быть полезной. Я сочувствую твоему положению и буду делать все, что в моих силах, для твоей защиты, но с моей стороны будет бесчестным разглашать то, о чем не говорит сам Гидеон.
Короткий кивок безо всякого удивления, хотя Нуру едва ли успела перевести мои слова.
– Надеюсь, что хотя бы в этом я могу на тебя положиться, капитан Дишива.
Она сомневается в моей верности? Намекает, что я намеренно позволю причинить ей вред? Я не могла понять, но выдержать ее жесткий, оценивающий взгляд было трудно.
– Конечно, госпожа Сичи.
Вот и все, что я смогла произнести, и с благодарностью приняла ее кивок, на любом языке означавший, что я свободна.
Нуру, исполняя обязанности служанки госпожи Сичи, раздвинула дверь и выпустила меня в сумрачный коридор. Вместо того чтобы закрыть дверь за мной, она тоже вышла, оставив госпожу Сичи в одиночестве.
– Она не строит против нас козни, капитан, – прошептала Нуру, переходя прямо к сути. – Кого бы из кисианцев ты ни считала нашими врагами, это не она. Нам трудно это понять, но у кисианцев брак означает, что она окажется полностью во власти Гидеона и будет нуждаться в его защите. С женами свергнутых императоров обращаются плохо, и она не станет исключением. Помни об этом в следующий раз. Прошу тебя.
Она ушла раньше, чем я успела ответить, и ее яростные слова эхом отдавались в груди даже после того, как Нуру закрыла дверь. Мечтая побыстрее убраться из душного дома, я зашагала прочь, не оглядываясь на золотую клетку госпожи Сичи.
С тех пор как мы прибыли в Когахейру, непрестанно шел дождь, лишь изредка давая миру возможность вздохнуть, но сейчас на камнях и грязи сверкало проглянувшее сквозь тучи солнце. С крыльца я заметила у конюшни Лашак и направилась к ней, но наткнулась на Ясса.
– Капитан Дишива, – с серьезным видом сказал он.
– Ясс эн’Окча.
Я попыталась изобразить отстраненную гордость, хотя не могла вспоминать о той ночи без стыда.
Его щеки вспыхнули, он смотрел куда-то поверх моего плеча, и я поняла, что он вспомнил о том же. Несмотря на мускулистую фигуру и серьезное лицо, я добавила стыдливый румянец к списку черт, делавших его юным, вместе с дрожащей улыбкой и беспечным смехом.
Я ожидала, что после неуклюжего приветствия он сразу уйдет, и вопросительно подняла брови.
– Ты хочешь мне что-то сказать, Клинок?
– Я… как я понял, тебе не хватает Клинков для защиты императора. Хочу предложить свои услуги.
– Ты говорил об этом с капитаном Тагой?
– Да, она понимает и уважает мое желание защищать императора Гидеона и дает свое согласие.
Мне до сих пор не хватало десятка Клинков, хотя я приняла уже многих, но я надеялась восполнить их число кем-нибудь из тех, кто не вызывал у меня неловкости.
– Тогда, конечно же, я буду рада тебя принять, – сказала я, не найдя причины для отказа. – Мы размещаемся в казармах внутри поместья. Найдешь их, пройдя по главному коридору к дальней лестнице. Там должен быть Кека, мой заместитель.
– Да, капитан. Спасибо, капитан, – сложил кулаки вместе Ясс.
Я хотела уйти, но он загородил мне путь, потом снова отступил.
– Прости, капитан. Я просто хотел сказать… – Он сцепил руки за спиной, с вызывающим видом встав по стойке «смирно». – Я хотел извиниться за ту ночь. Я безмерно тебя уважаю и сожалею о своих словах.
Мне следовало бы тоже извиниться. Он дал мне прекрасную возможность загладить свою вину, но я не могла выдавить ни слова. Он подарил мне слишком хорошую возможность перевалить ответственность за свои действия, и я ухватилась за нее, как утопающая за соломинку.
– Спасибо, – сказала я, и, прежде чем он успел что-то сказать или я успела произнести еще хоть слово или задуматься на мгновение дольше, чем следовало, я кивнула и ушла, забыв, куда собиралась.
На середине двора голос Лашак вернул меня на землю:
– Ди! Не проходи мимо, мечтательница.
Я обернулась, она помахала мне и улыбнулась, когда я присоединилась к ней у главной конюшни.
– Прости, я задумалась.
– Я заметила. – Она кивнула в сторону крыльца, где мы разговаривали с Яссом. – Мальчишка тут битый час околачивался.
– Какой из него мальчишка?
Лашак пожала плечами, ковыряя в зубах.
– Для меня все Клинки в первые годы службы – дети, Ди.
– Он хочет стать одним из моих Клинков и охранять Гидеона.
– Неужели? И это все?
Я вспомнила о той ночи в стойле Итагая и сжала кулаки. Новых партнеров найти было невозможно – у меня начались благоприятные для зачатия дни, а эпайю здесь не достать. Это, помимо прочего, добавляло разочарования в странном обществе, членами которого нам предстояло стать. Они тут что, заводят детей, когда им взбредет в голову, не думая о последствиях?
Лашак положила руку на мою.
– Как ты?
От сочувствия товарищей по несчастью всегда ком вставал в горле.
– Хорошо. Все время чем-нибудь занята. Не думай об этом.
Сжав мою руку крепче, Лашак зашептала на ухо:
– Вчера я услышала, что с Йисс это тоже случилось.
Я повернулась, пытаясь найти на ее лице следы лжи. Но обнаружила лишь кривую извиняющуюся улыбку, хотя не ей следовало бы приносить извинения.
– Тем удивительнее, что она проголосовала за то, чтобы не нападать на чилтейцев, – сказала я. – Они что… всех капитанов?
– По крайней мере, всех женщин. Из мужчин я слышала только о седельных мальчишках и новичках.
Я понимающе хмыкнула, хотя на самом деле ничего не поняла. В том, чтобы деморализовать пленников, опозорив их предводителей, есть смысл, но то, что чилтейцы выбрали своей мишенью только женщин, казалось абсурдным.
Зная, что Лашак тоже не в силах ничего объяснить, я пожала плечами, в равной мере пытаясь выбросить эту мысль из головы и из разговора.
– Я сделала, что ты просила, – сказала Лашак после недолгого молчания.
Я огляделась. Из левантийцев поблизости находился только Локлан э’Яровен, мой конюх, но он напевал себе под нос, осматривая копыта своей Лейи, и не мог нас слышать.
– Да, и что?
– Учитывая угол, под которым стрела вошла в плечо Гидеона, она прилетела с северной стороны. Башня там не используется, но в нее вполне можно попасть. В том районе в основном располагаются Клинки Кара и часть Беджути, если, конечно, предполагать, что стрелял левантиец.
– Человек, напавший на него с ножом, точно левантиец.
Лашак закивала.
– Я беспокоюсь.
– Я тоже. Не уверена, что мы справимся без него.
Лашак снова согласилась, а я вспомнила слова Нуру о будущем госпожи Сичи, что ее безопасность тесно связана с успехом и выживанием Гидеона. В некотором смысле это относилось ко всем нам.
Несмотря на нападение, Гидеон продолжил расхаживать по лагерю, как любой другой левантиец. Почти любой. Он носил алую императорскую мантию и часто находился в сопровождении посыльных или своих кисианских сторонников, но по большей части все равно выглядел как наш гуртовщик.
Я предложила, чтобы его, так же как и госпожу Сичи, сопровождали мои Клинки, но он отказался, даже после того как я напомнила, что нападавший был левантийцем.
– Если я стану судить обо всех по делам одного, то скоро буду воевать с собственным народом, – сказал он. – Вели Клинкам наблюдать издалека, но я не могу быть вашим предводителем, если без них не буду в безопасности.
Через несколько дней госпожа Сичи начала делать то же самое. Впервые я ее увидела, когда болтала с Лашак за утренней чашкой поттуна. Это стало нашим маленьким ритуалом, краткой передышкой после хаоса за завтраком. Отправляясь в ссылку, Лашак припрятала целый бурдюк и с тех пор растягивала его.
Мы стояли в утреннем тумане, прислонясь к стене конюшни, с видавшими виды жестяными кружками, содержимое которых для всех выглядело бы как вода.
– А это не госпожа Сичи?
Я стояла с закрытыми глазами, наслаждаясь жжением выдохшегося поттуна на языке.
– Госпожа Сичи? – Она пересекала двор в направлении главной конюшни, рядом шла Нуру и два Клинка на шаг позади. Они до сих пор странно выглядели для меня в алых плащах, и еще более странно было ходить по пятам за дамой, будто она новорожденный жеребенок. – Да, это она.
– Я ее до сих пор толком и не видела, она все время заперта в своей комнате или в том шелковом ящике. – Лашак прищурилась. – Хм, Гидеону почти можно позавидовать.
– Думаешь? – Я отпила еще глоток поттуна и покатала его во рту. – Она в твоем вкусе?
– В ее походке есть решительность. И она так гордо задирает подбородок, будто бросая нам вызов. Да, определенно она в моем вкусе. Но и Гидеон тоже, так что…
Она озорно улыбнулась, и я пихнула ее локтем.
– Даже не думай. Нам тут нужно поменьше проблем, а не побольше.
Лашак рассмеялась и опрокинула остатки поттуна, а госпожа Сичи подошла к какому-то левантийцу во дворе. Он чистил лошадь, выведенную на прогулку, – странный обычай, но все-таки не такой странный, как наблюдать за тем, как госпожа Сичи берет щетку и принимается за работу.
– Что она делает? – спросила я. – Она что, думает, мы не в состоянии ухаживать за своими лошадьми?
– Больше похоже, что это она не в состоянии ухаживать за лошадьми.
С помощью Нуру Клинок показывал госпоже Сичи, как лучше работать щеткой. Та смотрела, слушала, улыбалась, и вокруг стали собираться другие советчики.
– Ничто не разговорит левантийца быстрее, чем спор об уходе за лошадьми, – сказала я. – Похоже, она умная женщина.
– Или Нуру.
– Думаю, обе. Похоже, Гидеон заполучил стоящего союзника.
Лашак огляделась, держа свою кружку у губ.
– Думаешь, она намеренно ищет нашего одобрения?
Я кивнула в сторону госпожи Сичи. Накрыв ее ладонь своей, Клинок показывал ей круговые движения, улучшающие кровообращение в прохладную погоду.
– Если это не запланированный спектакль, то я смотрю на самое удивительное совпадение, которое когда-либо видела.
– А вот и Гидеон, – сказала Лашак, взбалтывая остатки поттуна в кружке. – Интересно посмотреть, что он обо всем этом думает.
– Вероятно, он одобрит, но… – Я допила свой поттун. – В любом случае мне пора идти прятаться и приглядывать, чтобы никто его не убил. – Я протянула кружку Лашак. – Спасибо.
– Увидимся завтра утром?
– Конечно, пока у тебя есть поттун.
Она прижала руку к груди.
– Ты меня просто убила. Значит, ты любишь мой поттун, а не меня.
Я подмигнула.
– Всегда.
На прощание я сложила кулаки вместе, чопорно сказала: «Капитан» и ушла, оставив ее хихикать, сама не в силах сдержать ухмылку.
Я не прошла и половину пути к Гидеону, как у главных ворот прозвенел гонг. Оставив императора под присмотром своих Клинков, я пошла туда, заранее нервничая при мысли о новоприбывших. День за днем лагерь в Когахейре становился все оживленнее. Когда мы прибыли, это был всего лишь дом, окруженный надворными постройками и натыканными в грязь шатрами, но каждый день приносил новых союзников, посланников и новые припасы. И кисианских лордов. Они приезжали склониться у ног нового императора и побороться за место при дворе.
– Кто там? – спросила я у пары стражников у ворот, кисианца и левантийца. Кисианец указал рукой и заговорил, но я подождала, когда его перебьет левантиец:
– Это… мирные люди, которые хотят войти.
– Кисианцы?
– Некоторые из них.
– Что значит «некоторые»? А остальные кто?
Левантиец глянул на своего кисианского товарища, и, вопреки языковому барьеру, они будто бы одновременно смутились.
– Ну, там несколько чилтейцев, капитан.
– Чилтейских солдат?
– Нет, не солдат. Крестьян. И парочка… э-э-э… честно говоря, капитан, я не знаю, откуда они.
Я хмуро посмотрела на обеспокоенное лицо стражника, обрамленное жестким капюшоном дождевика.
– И что им надо?
– Кажется, Рё, – он указал на кисианского солдата, – пытается сказать, что они хотят видеть Лео Виллиуса.
Он постучал по ключице, где Лео носил свой кулон.
Левантийцы традиционно приезжают издалека за советом заклинателя лошадей или отправляются в паломничество в великие святилища. Меня встревожило, что верующие считали Лео достаточно важным, чтобы пуститься в такое дальнее путешествие.
– Паломники, – вздохнула я, глядя на закрытые ворота.
С чилтейцами все понятно, но кисианцы? Как далеко простирается вера в этого бога?
– Мы их впустим, капитан?
Рядом кто-то кашлянул, и левантийский стражник изобразил нечто среднее между поклоном и приветственным жестом.
– Если они достаточно набожны, чтобы проделать такой путь, даже не зная, как их здесь примут, то просто встанут лагерем за воротами, если мы им откажем, – сказал Гидеон. – Пусть лучше будут у нас на глазах, тебе не кажется?
«Лучше бы мы всадили каждому в горло по стреле и оставили гнить, чем предоставляли Лео Виллиусу соратников», – подумала я. Но убийство невинных паломников не пойдет на пользу целям Гидеона.
Я окликнула болтавшихся неподалеку Клинков.
– Откройте ворота.
Они заворчали, но затем, оторопело сделав приветственные жесты, группа Клинков Кара и Яровен отодвинула засов и распахнула ворота, соскребая ими слой земли. Снаружи стояла маленькая разношерстная группа паломников. Какое-то время они смотрели на нас так же, как мы на них, и, вероятно, так бы и стояли, если бы вперед не выехали трое молодых всадников. За ними последовал человек, ведущий под уздцы мула, и две женщины в потрепанных платьях, передвигавшиеся пешком. Их взгляды метались туда-сюда. Следом несли закрытую коробку вроде той, в которой ехала на север госпожа Сичи. Четверо носильщиков промокли от дождя или пота, либо оттого и другого, так же как и пятый человек в такой же одежде, ведущий пару тяжело нагруженных мулов. Завершали процессию два вооруженных стражника, единственные из всех выглядевшие спокойно.
Скрип ворот умолк, оставив после себя притихший лагерь. Шум и суета сменились сотнями пристальных взглядов и шепотом. Две женщины прижались поближе друг к другу, но слуги, несущие шелковый ящик, пошли вперед. Один носильщик что-то прохрипел ближайшему кисианскому солдату, и тот указал ему на камень рядом с домом. Я считала его останками какой-то давно разбитой статуи, но ведь именно там высадили госпожу Сичи. Это что, специальное место для посадки в шелковые ящики? Как две такие разные культуры могут когда-нибудь стать единым целым?
– Я встречусь с этими людьми внутри, прежде чем они повидаются с Лео Виллиусом, – прошептал Гидеон и исчез, вне всякого сомнения, намереваясь произвести грандиозное первое впечатление.
И разбираться с новоприбывшими досталось мне. Я неохотно последовала за шелковой коробкой к месту высадки, не сводя глаз с кисианских стражников. Заметив Локлана, я дала ему знак присоединиться ко мне, и самый спокойный из моих Клинков протолкнулся сквозь собирающуюся толпу зевак.
– Капитан?
– Найди Нуру, как можно быстрее. Мне нужно, чтобы она переводила.
– Да, капитан.
Он убежал. Носильщики опускали ящик так медленно, что у них дрожали руки и ноги. Изнутри донесся голос, кисианский, но зычный, как у толстого торговца из Темпачи. Однако просунутая меж занавесок рука оказалась мягкой и тонкой, хотя жест непреклонно требовал внимания. Человек в мундире, тот, что вел мулов, поспешно подошел, поклонился и что-то затараторил извиняющимся голосом. За ним наблюдало множество кисианских солдат, но те, что могли слышать слова, лишь неуверенно переглядывались.
Меж раздвинувшихся занавесок промелькнул шелк, разлетелись легкие брызги воды. На мокрый, сверкающий на солнце камень ступила нога в деревянной сандалии и юбке из мерцающего синего шелка, затем другая. Проигнорировав протянутую руку слуги, из ящика вылез человек намного более молодой, чем я ожидала. Ни единого волоска не выбивалось из его гладко зализанного пучка, затянутого так сильно, что на лице не осталось ни единой морщинки. По крайней мере, до тех пор, пока он не сощурился из-за яркого солнца.
Подняв руку к глазам, он огляделся. При виде моего алого шелка его взгляд оживился.
Сделав два шага вперед, он указал на мой мундир и разразился тирадой на кисианском. По его позе я поняла, что он считает себя выше по положению. Посреди речи он сделал знак бога Лео, но на этом мое понимание закончилось, и мне осталось лишь гордо стоять, будто камень на степном ветру, и ждать Нуру.
Наконец она появилась. Спутанные волосы развевались, когда она, тяжело дыша, спешила к нам по двору. Подойдя, она жестом поприветствовала меня, потом поклонилась незнакомцу.
– Похоже, этот человек – паломник, – сказала я. – Пришел повидать Лео Виллиуса, я…
При имени священника тот выдал новую тираду, и Нуру сосредоточенно сощурилась. Ее ответ заставил его воздеть руки к небу и грубо указать на меня. Нуру произнесла мое имя и сказала:
– Его зовут лорд Ниши, капитан. Он паломник, желает видеть Лео Виллиуса, но его… смущают противоречивые сведения о том, убил его император или нет.
– Пожалуй, не стоит ему говорить, что и то и другое сразу, – пробормотала я. – А кто остальные?
Нуру посмотрела поверх моего плеча на толпу новоприбывших и указала на них лорду Ниши. Он ответил так надменно, что мне захотелось затолкать его обратно в шелковый ящик и отправить восвояси.
– Другие паломники, которые присоединились к нему ради защиты. Все они едины в глазах Единственного истинного Бога.
– Будь они прокляты, – буркнула я, ощущая на себе тяжесть их взглядов. – Ну, Гид… его величество сказал, что встретится с ними до того, как они увидятся с Лео Виллиусом. Скажи ему об этом и посмотрим, что он ответит.
Нуру повиновалась, но раздражения, которого я ожидала, не последовало.
– Говорит, что прибыл сюда, чтобы поклониться любому императору, который относится к… «Вельду Возрожденному» с должным почтением, которого он заслуживает в глазах Единственного истинного Бога. И еще что-то об одаривании ослами, но это, возможно, какая-то цитата.
– К Вельду? – Имя мне что-то напомнило. – Он говорит о Лео Виллиусе?
– Я не уверена, капитан. Спросить?
– Нет-нет, просто уведи их отсюда. – Локлан вернулся вместе с Нуру, и я махнула ему. – Пойди, предупреди Гидеона. Скажи, они хотят убедиться, что Лео Виллиус в безопасности, прежде чем поддержат нового кисианского императора.
Юный Яровен повторил мои слова тихим взволнованным голосом, я кивнула, и он умчался.
– Нуру, скажи лорду Ниши, что император скоро примет его и остальных паломников, и отведи их в тот большой зал с мягкими кроватями-сиденьями.
– С диванами?
– Да плевать, как они называются, – рявкнула я. – Уведи всех, чтобы они здесь не маячили.
Нуру сложила кулаки вместе.
– Капитан.
Я отступила в сторону, и Нуру с утонченной грацией госпожи Сичи жестом пригласила наших гостей внутрь. Все паломники последовали за ней, лорд Ниши даже оставил двух своих стражников и слугу во дворе. Слуга неодобрительно оглядел меня и что-то спросил у ближайшего кисианского солдата. Тот махнул в сторону конюшен. Я последовала за ним и двумя стражниками – убедиться, что они не доставят хлопот.
Нуру догнала меня на полпути.
– Капитан. Его величество желает поприветствовать гостей и ожидает, что ты присоединишься к нему…
– Так пусть подождет еще немного, – оборвала я, когда люди лорда Ниши исчезли в конюшне. – Пошли со мной. Мне нужен твой язык.
– Но, капитан, – возразила она, пробираясь за мной на цыпочках, чтобы не запачкать блестящие деревянные сандалии, намного более светлые, чем ее ноги. Я оглядела их, выгнув бровь, но Нуру только раздраженно цокала языком и пыталась обойти грязь. Когда мы подходили к конюшне, я уже почти не видела ее ног под брызгами.
Стражники и слуга лорда Ниши остановились неподалеку от двери, будто ожидая, что их кто-то обслужит, но внутри находились лишь два кисианца с эмблемой светлейшего Бахайна, с одинаковой настороженностью смотревшие как на них, так и на нас.
– Обратись к этим людям от моего имени, Нуру, – сказала я, выпрямляясь и расправляя плечи. – Спроси, сколько они намерены здесь пробыть. Будь милой.
– Я всегда милая. Это ты…
Я откашлялась и неохотно растянула губы в улыбке. Нуру прекратила препираться со мной и, запинаясь, заговорила с людьми лорда Ниши на кисианском. Слуга ответил, удивление на его лице быстро сменилось насмешкой.
– Он говорит, столько, сколько здесь пробудет их хозяин.
– Почему ты запинаешься, говоря с ним?
Нуру быстро взглянула на меня и потупилась.
– Я пробую кое-какие из уловок госпожи Сичи, капитан, – ответила она, будто сдерживая улыбку. – Здешние мужчины не такие, как наши. Думаю, этот хочет, чтобы я была незаметной и глупой, тогда он почувствует себя большим и сильным и будет отвечать охотнее.
Я хотела сказать, что она не должна быть незаметной и глупой ни для кого, но передумала.
– Спроси, они паломники или просто последовали сюда за своим хозяином?
– Капитан, какой смысл…
– Просто спроси. Мне нужно знать их цели, чтобы оценить угрозу.
Нуру вздохнула и улыбнулась каждому по очереди. Она явно весьма пристально наблюдала за госпожой Сичи. Жеманничать отвратительно, но я не могла не восхититься ее мастерством. Может, она все еще седельная девчонка, но Первые Клинки Торинов наверняка научили ее сражаться, охотиться, убивать и отрезать головы мертвым, освобождая их души. Если бы слуга лорда Ниши знал, на что она способна, он вряд ли стал бы так мерзко ей ухмыляться.
Но он хотя бы ответил на вопрос, в отличие от стражников, которых пришлось переспрашивать второй раз. Один лишь слегка покачал головой, другой кивнул и потрогал что-то у себя на шее, бросив взгляд на тяжело нагруженных мулов.
– Он говорит, конечно, он верующий, он…
– Что в сумках?
Нуру посмотрела на меня, но я не отводила глаз от кивнувшего, ерзавшего на месте. Нуру перевела мой вопрос, на этот раз немного более напряженно. Слуга выпрямился и разразился гневной тирадой. Не дожидаясь перевода, я сказала:
– Передай им, что я капитан императорской гвардии, и если они не откроют сумки для досмотра, их всех сбросят со стены.
Слуга злобно ткнул в меня пальцем.
Сбросив личину пай-девочки, Нуру перевела мою угрозу. Гневные речи слуги оборвались, он оскалился и рывком развязал первую сумку. От плотно набитых внутри шелковых одеяний, сандалий и белья разило ладаном. Я ощупала сумку, больше чтобы подразнить его, чем действительно ожидая что-то найти, затем кивнула. Пока он завязывал сумку и открывал следующую, Нуру прошептала мне на ухо:
– Его величество хотел, чтобы ты пришла немедленно, капитан. Зачем мы роемся в одежде лорда Ниши?
– Преподаем урок, – сказала я, но это было лишь полуправдой. Я думала о спокойствии Лео Виллиуса и о том, как его глаза блестят сквозь прорези маски, как у тех кукол много лет назад.
Содержимое второй сумки оказалось почти таким же, а в третьей, похоже, лежали пожитки двух стражников. Второй мул нес не мягкие сумки, а пару деревянных ящиков, вымазанных липкой черной субстанцией, чтобы предохранить от дождя. Я указала на них, и слуга со вздохом открыл одну крышку. Внутри на соломе покоилась груда маленьких книг. Точно такие же книги миссионеры Темпачи приносили в наши стойбища, и я отшатнулась от отвращения. Неудивительно, что кивнувший так смотрел на груз. Священная книга Единственного истинного Бога. Мне хотелось сжечь их все. Похоже, лорд Ниши явился не только повидать Лео Виллиуса, но и проповедовать.
Живот сковало ледяным страхом.
– Сколько?
Нуру задала вопрос и получила ответ:
– Сотня.
Я указала на книги.
– Скажи, что нужно получить разрешение императора Гидеона. Нужно отнести их в дом. Прямо сейчас.
Сообщение было доставлено. Они принялись возражать. Нуру напомнила, что они гости императора, и слуга неохотно уступил. Заламывая руки, он взял с собой стражника и повел мула к особняку. Нуру, спеша уйти, сделала несколько шагов вслед за ними, но я посмотрела на кивнувшего, который снова тронул кулон на шее.
– Спроси, хорошо ли он разбирается в вере в Единственного истинного Бога.
– Капитан…
– Будет гораздо быстрее, если ты перестанешь возражать и сделаешь то, что я прошу, Нуру. Мы сразу же уйдем. Спроси его.
Она подчинилась, сплетя длинные пальцы. Человек снова оправдал имя, которое я ему дала, и кивнул.
– Спроси, знает ли он о доминусе Виллиусе.
Нуру снова спросила, и человек снова кивнул.
– Он знает, почему его называют Вельд?
Опять кивок.
– Скажи, что я… интересуюсь их верой. Спроси, могу ли я встретиться с ним позже, чтобы узнать больше.
– Но…
– Просто спроси, – отрезала я, тревога разъедала меня, как изношенную попону.
Она спросила. Он снова кивнул, но медленнее. Затем впервые что-то сказал, посмотрел на меня и тут же отвел взгляд. Нуру кашлянула.
– Он говорит, чтобы познать веру, следует быть смиренным и упасть ниц перед Богом. Говорит, что он не слишком хороший учитель, и гораздо лучше учиться, сидя у ног доминуса Виллиуса, но если ты желаешь учиться, он сделает все от него зависящее, чтобы направить твои стопы на верный путь.
– Я многое хотела бы узнать у доминуса Виллиуса, но вера в это не входит. Поблагодари его и скажи, что вечером я его разыщу.
Нуру исполнила просьбу, и я наконец позволила ей утащить меня к дому, перед тем заставив пообещать, что позже она придет переводить для меня.
Встреча Гидеона с паломниками была краткой. Когда я вошла, Лео Виллиус уже был там и улыбался, принимая поклоны от каждого прибывшего по очереди. Все они, похоже, с трепетом восприняли возможность видеть его, целовать его руку, дотронуться до подола его одеяния, ползать у его ног, как черви, пока он всех благословлял. Даже лорд Ниши распростерся на полу, приведя меня в еще большее замешательство. Он был молод, но говорил как старик, казался напыщенным, но унижался перед чилтейцем, одетым совсем просто.
Гидеон бесстрастно наблюдал за происходящим с мягкого стула, который он использовал вместо трона. Светлейший Бахайн, как всегда, находился рядом и что-то шептал императору на ухо. Пусть Ниши привез сотню книг, но Бахайн доставил сотню кораблей и множество солдат. Какими бы ни были его истинные намерения, с алчностью и жаждой власти иметь дело проще, чем с верой.
Я попыталась отогнать недобрые предчувствия, но они лишь усилились, когда Лео с блаженной улыбкой взглянул на меня.
– Ваше величество, – сказала я, перебивая Бахайна. – Ты должен отправить этих людей подальше отсюда.
Гидеон удивленно поднял брови.
– Отправить подальше, капитан? Почему?
В голове все казалось таким логичным, но на языке слова спотыкались и цеплялись друг за друга.
– Посмотри на них! – наконец смогла выдавить я, понизив голос. – Лео Виллиус достаточно опасен и без союзников. Ты видел книги, которые привез лорд Ниши? Точно такие же присылали в наши гурты миссионеры Темпачи, наверняка и Торинам тоже.
– Вероятно, ты обрадуешься, узнав, что светлейший Бахайн с тобой согласен, – сказал Гидеон, наклонившись ближе ко мне. – Он тоже хотел бы, чтобы я отправил их всех подальше. – В его улыбке и взгляде мелькнуло какое-то озорство. – Потому что он не может их контролировать. А этот… лорд Ниши… очевидно, что и он, и его отец избегали императорского двора. Вся семья Ниши истово верит в бога Лео Виллиуса, наверное, из-за того, что их земли лежат рядом с чилтейской границей. Большинство кисианцев зовет его Соленый лорд, по крайней мере, я так понял значение этих слов. Перевод иногда такой странный.
– Соленый лорд? Это про ту соль, которую мы используем для мяса или голов?
– Полагаю, для мяса. Кажется, благодаря соляным копям он стал одним из богатейших людей в Кисии. Если я правильно понял светлейшего Бахайна, Ниши одалживает людям деньги с условием, что они их вернут, когда смогут. С излишком в качестве благодарности.
Я мало что поняла из его слов, но от намека на азарт в голосе Гидеона у меня скрутило живот. Он говорил, что Лео Виллиус нужен нам как единственный козырь, над которым кисианцы не имеют власти. А теперь появился источник денег, не связанный со светлейшим Бахайном, и, значит, Гидеон ни за что не отошлет их отсюда, несмотря на все мои страхи.
Должно быть, он догадался, о чем я думаю, поскольку продолжил:
– Важно считать Кисию нашим гуртом здесь. – Он прижал кулак к сердцу. – Но она слишком велика, чтобы быть гуртом здесь, – указал он на голову. – Мы не можем требовать, чтобы крестьяне отдавали нам весь урожай, если не способны прокормить и дать кров своим семьям. Часть урожая всегда отдавалась императору, но этого слишком мало, чтобы обеспечивать армию, кормить людей и лошадей, снабжать нас маслом для ламп и пергаментом, стрелами, мясом, чаем, вином и шелком. А если не платить слугам, они не будут убирать, повара не будут готовить, а…
Подошел лорд Ниши, и Гидеон замолчал.
– Ваше величество.
Он поклонился в пол – не просто приветствие, а знак полного повиновения – и оставался в этом положении, пока ему не велели подняться.
Пока лорд Ниши кланялся первому левантийскому императору, Лео стоял в глубине комнаты, его кулон поблескивал на свету. Лео носил такое же ожерелье, как у его предыдущего тела, и я задумалась, было ли оно уже на месте, когда бог вернул Лео. Может, это скорее цепь раба, чем дар.
Я смотрела на него, а он на меня, и ледяная тяжесть страха в животе вернулась, а может быть, она никуда и не уходила.
«Однажды, когда ты будешь уже не нужен Гидеону, я убью тебя, Лео Виллиус, – мысленно пообещала я. – Буду убивать столько раз, сколько понадобится, чтобы ты больше не вернулся».
На другом конце комнаты Лео улыбнулся.
До конца аудиенции я успела убить Лео Виллиуса шестью разными способами. В основном не слишком изощренными, вроде перерезания горла или выстрела из лука, но лучше всего было бы его отравить. Так легко представить его лежащим лицом вниз на столе – чашка с чаем разбита, в уголках бледных губ подсыхает пена от дозы красношапочника.
Я представляла эту сцену всю дорогу до кухни, где ужинали Клинки. При моем появлении шумные разговоры сменились приветственными жестами и бормотанием: «Добрый вечер, капитан». Под потолком висели клубы дыма и пара, но внизу все так напоминало сборище у походного костра, что я улыбнулась. Не все мои Клинки были из гурта Яровен, но все они левантийцы. За этим столом мы ели и пили, как единое целое, и даже непривычная еда и вино не могли изгнать бурную радость из моего сердца.
Когда я уселась, разговоры возобновились. Я слушала гул голосов, чувствуя благодарность за место, где я всех понимаю и где не нужно мириться с существованием Лео. В желудке заурчало, и я потянулась к кружке с вином, заметив неподалеку Ясса эн’Окчу. Он перестал жевать и смотрел на меня.
– Капитан, – сказал он в надежде, что я не заметила его взгляд. – Еще раз спасибо за возможность защищать императора Гидеона. Кека говорит… – Он на секунду смутился, поскольку «говорит» – неподходящее слово для немого. Но Ясс решил все-таки использовать его. – Он говорит, что тебе все равно нужны еще Клинки, особенно учитывая, что сегодня ты лишилась одного. Могу я порекомендовать…
– Лишилась?
Я поискала взглядом Кеку. Он уже смотрел на меня своими проницательными глазами и толкал в бок Локлана. Тот поспешно проглотил вино.
– Птафа ушел, капитан, – сказал он, не глядя на меня.
– Ушел?
За столом замолчали. Локлан пожал плечами.
– Дезертировал.
Я выругалась и, увидев, сколько залитых светом факелов лиц повернулись в мою сторону, добавила:
– Когда?
– Точно не знаю. Балн видел его сегодня утром.
Я оглядела стол.
– Никто не спрашивал у стражников? Они не должны открывать ворота без разрешения капитана.
– Я спрашивал, – отозвался Локлан. – Но они говорят, что открывали их только для паломников сегодня днем.
– Значит, кто-то лжет.
Сидевшие за столом зашевелились, люди скребли ложками в мисках, ерзали на скамьях. Когда никто не ответил, я снова выругалась сквозь зубы.
– Перемены не происходят в одно мгновение. Империи не строятся за один день. Вначале всегда трудно.
В ответ раздалось согласное бормотание, но прежнее воодушевление пропало, забрав с собой аппетит. Я оставила миску пустой, потягивала вино и ждала возобновления разговора. Мне хотелось уйти, но мешали капитанские обязанности.
– Локлан, – спросила я, крутя в руках кружку с остатками вина, – как там лошади?
– В порядке, – ответил мой конюх. – Им нужно больше движения, чем можно обеспечить во дворе, но я вывожу их как можно чаще. И у некоторых трескаются копыта.
– То есть совершенно не в порядке.
Он промямлил нечто похожее на извинения. Несмотря на молодость, Локлан был самым ответственным из всех моих конюхов, и поэтому я спросила:
– Что можно сделать?
– Думаю, все беды от сырой погоды. Они привычны к тому, что сухая, жесткая земля стачивает их копыта, а этот дождь и грязь их размягчают, – его глаза распахнулись, он будто завибрировал, погрузившись в свое ремесло. – Мунн считает, что всему виной изменение корма, но я никогда не слышал, чтобы такое происходило в степях. Я думаю… думаю, именно поэтому кисианцы и чилтейцы подковывают лошадей. Может, есть и другие способы, но я попытался поговорить с одним из их конюхов и, кажется, он не против научить меня. Если бы я только понимал, что он говорит.
– Я спрошу у Ги… у его величества, можно ли тебе взять завтра Ошара или Матсимелара. Ты должен рассказать ему об этом. Без лошадей мы ничто.
Локлан поморщился.
– Да, капитан.
И снова вокруг нас волнами заплескались разговоры.
– А припасы? Что у нас с едой? С водой? С красношапочником?
– Все хорошо, капитан. Вода в колодце хорошая, сено и овес доставляют регулярно. В некоторых гуртах заканчивается красношапочник, и нам приходится делиться, но его хватит, если лошади не заболеют все разом. Откровенно говоря, если такое случится, у нас будут проблемы посерьезнее, чем нехватка красношапочника.
Раздался согласный ропот, но Ясс эн’Окча на другом конце стола молчал. Он наблюдал за мной, то ли ожидая, что я прогоню его, то ли думая о том, что еще раз покувыркаться на соломе было бы не так уж и плохо – мысль, которую я так старалась отогнать.
Пора убираться отсюда. Я встала, промямлила что-то про обход двора и вышла.
Снаружи было холодно и сыро, проливной дождь резал по диагонали последний туманный серый свет. Немногочисленные люди во дворе прятались под плащами. Я оставила свой в доме и была слишком обеспокоена, чтобы возвращаться за ним. До встречи с Нуру в здании, отведенном для паломников, оставался час, поэтому я медленно нарезала круги по пустынному двору под дождем. Становилось все темнее, я уже едва видела, куда ставлю ноги. Я сдалась. Без Нуру я не смогу понять все, что говорит Кивнувший, но лучше начать в сухости, чем ждать ее под дождем.
Лорда Ниши пригласили отужинать с императором, и потому, не боясь его встретить, я постучала в дверь и подождала, утопая сапогами в грязи. Никто не ответил, и я заколотила сильнее. Ответа снова не последовало, но незапертая дверь легко распахнулась, когда я подняла засов. На мои грязные сапоги пролился свет лампы.
– Это капитан Дишива э’Яровен, – сказала я, делая несколько шагов в тишину помещения. – Начальник имперской стражи. Здесь кто-нибудь есть?
Никто не ответил. Я вошла, топая громче, чтобы обозначить свое присутствие. Грязь с моих ног стекала на чистый пол.
– Эй, кто здесь?
Свет лампы пробивался сквозь ближайшую дверь, сопровождаемый глубокой, всепоглощающей тишиной. Я открыла дверь и поспешно проглотила вырвавшийся крик. Все было именно так, как я себе представляла, вплоть до разбитого чайника, блестящей лужицы пролитого чая и засохшей пены в уголках бледных губ.
Но это должен был быть Лео, а не Кивнувший. Бедняга выглядел так, словно пил чай в одиночестве и не заметил немного странного привкуса красношапочника. А если и заметил, то не успел ничего предпринять. Судорожные спазмы, пена изо рта, меньше десятка вдохов и смерть. Быстрое милосердие для раненых лошадей. Не для людей.
Но я была уверена, что, где бы ни был сейчас Лео, он улыбается.
Замок, больше похожий на каменный шпиль, чем на дворец, стоял на краю скалы. Те же крыши-крылья и витые украшения, что во дворце Мейляна, здесь казались вырезанными из цельного куска камня. В Левантии «сян» – это название крошечного степного цветка, поэтому я ожидал увидеть нечто прекрасное, а не мрачную неприступную крепость. Даже раскинувшийся у подножия замка город походил на устремившийся к океану камнепад.
Императрица Мико не остановилась полюбоваться видом, а продолжила путь к городским воротам с той же непреклонной решимостью, которая не покидала ее с тех пор, как умер ее телохранитель. Мы могли лишь заставлять ее останавливаться на отдых каждую ночь, хотя бы ради лошадей.
– Нам нужно остановиться здесь, – сказал Тор, когда стены приблизились. Тонкие золотые лучи подсвечивали замок сзади. – Она может продолжить путь в одиночестве.
Он спорил со мной всю дорогу. Она не наша императрица. Я должен служить собственному народу. Это пустая трата времени, мы погибнем, если не будем осторожными. Он был прав, но меня подстегивало чувство вины. Если бы я обнажил ее меч. Если бы я сражался. Если бы я встал на пути своих соплеменников, ее спутник мог бы остаться в живых, и ей не требовалась бы наша защита. Но я этого не сделал, и он мертв. Теперь я должен исполнить его задачу и проводить ее в безопасное место. Этого требовала не только честь, но и совесть.
Тор это знал, и, чтобы не повторяться, я просто сказал:
– Я не уеду без Дзиньзо.
И последовал за императрицей сквозь морось.
Дождь преследовал нас всю дорогу. Он промочил все – короткую щетку моих волос, одежду, кожу. Даже седло хлюпало. Я начал мечтать о засушливом, раскаленном лете родины, когда жажда наполняла даже воздух. Тогда сухая одежда не натирала тело до крови.
Ворота Сяна были открыты, и люди входили и выходили, будто нет никакой войны. Даже крестьяне в болотистых полях следили за нашим передвижением с любопытством, а не страхом, больше интересуясь одинокой кисианкой, с которой мы ехали. Кажется, разрушения, которые мы нанесли по воле наших чилтейских хозяев, не коснулись здешних мест.
Тор считал, что императрица едет сюда с опаской, но с виду все было благополучно. В воротах нас не встретили солдаты, только любопытные взгляды и нарастающий шепот.
Сян казался большим городом, но лишь маленькая его часть была зажата между внешней стеной и замком, оставшаяся скатывалась по склону к гавани, полной кораблей. Я мельком разглядел ее в промежутке между домами, когда императрица Мико пробиралась по узким улочкам. Воздух был наполнен солью и криками чаек.
– Нам нужно уйти, – снова сказал Тор, подъехав поближе ко мне, когда впереди появились ворота замка. – Можем забрать Дзиньзо, и пусть остаток пути она идет пешком. Нам нужно вернуться к своим, не стоит рисковать, отправляясь дальше.
– Это все равно что, перерезав шею, оставить голову болтаться на тоненькой полоске кожи.
– Да, но…
– Ты должен серьезно относиться к каждому слову нашего кодекса чести. Она спасла мне жизнь, мы перед ней в долгу.
Впереди нависали ворота замка, от непрекращающегося дождя дерево потемнело почти дочерна.
– Я и отношусь серьезно, но беспокоюсь, – сказал Тор, не глядя на меня. – Боюсь, нам здесь будут рады меньше, чем ей.
– Да, но у них нет причин желать нам зла за то, что мы защищаем их императрицу. Нам нужно проводить ее в безопасное место и раздобыть какие-нибудь припасы, и можем отправляться восвояси. Если хочешь, можешь вернуться, я встречу тебя за воротами, когда закончу.
Тор не стал спорить, но и не повернул назад. Копыта наших лошадей стучали в унисон, пока императрица не остановилась перед воротами.
Кто-то окликнул ее, и она отозвалась, выпрямившись и задрав подбородок, и в каждом слове звучала гордость. Я держался на достаточном расстоянии, а Тор притаился позади меня, но часовой на стене все равно указал на нас и заговорил снова. Она задрала подбородок еще выше, но, что бы она ни ответила, этого оказалось достаточно, ибо больше вопросов не последовало.
Прошло несколько минут. Лошади беспокоились, но императрица Мико просто сидела и ждала, пока ворота не открылись. Не обернувшись на нас, она направила Дзиньзо вперед.
На другой стороне нас встретила открытая полоса травы, через которую скакала пара лошадей, выехавшая из еще одних ворот, вделанных в еще одну стену. Тор снова прошипел свое предупреждение, но я не ответил. Императрица не замедлила ход. Она прямо сидела в седле Дзиньзо и вела его уверенным шагом, бросая вызов приближающимся всадникам.
Встречающие замедлили шаг и остановились на полпути между внутренней и внешней стенами замка, их лошади месили грязь. Императрица Мико сделала то же самое. Из-за высоты Дзиньзо она смотрела на тяжеловооруженных мужчин сверху вниз. Они выглядели как обычные кисианские солдаты, только на кольчугах были пластины, а под кожаными доспехами на горле и руках была толстая подкладка. Отличия объяснялись погодой или лучшим снабжением? Трудно сказать. У каждого из них имелось копье, одно из которых украшал мокрый флаг, развевавшийся на резком морском ветру.
Знаменосец заговорил, и Тор вполголоса перевел.
– Он говорит, что он капитан Нагаи из четырнадцатого батальона герцога Бахайна. Требует, чтобы она назвалась.
В голосе Тора слышалось веселье, но императрица произнесла свое имя так четко, что ему не пришлось переводить.
– Она потребовала встречи с герцогом, – продолжил он и, когда капитан ответил, перевел: – Герцога здесь нет. Но есть его сын Эдо Бахайн. Достаточно ли это близкий союзник, чтобы оставить ее с ним? Можно нам наконец уйти сейчас, пока еще можем выбраться?
Словно привлеченный его уговорами, второй солдат указал на нас и что-то произнес. Императрица быстро и резко ответила.
– Говорит, что берет на себя ответственность за наши действия. Не уверен, что понимаю, что это значит, но мне это не нравится. Давай же, Рах, мы сделали то, что хотели, пора убираться отсюда.
Прием оказался не таким дружеским, как я надеялся. Ни улыбок, ни облегчения оттого, что их императрица жива. Кисианцы и в лучшие времена выглядели холодными, но спокойствие, которое пытались продемонстрировать эти люди, не разделяли их нервные лошади.
Прежде чем я успел повторить, что намерен остаться, пока не уверюсь в ее безопасности, Тор что-то сказал императрице. В его тоне не было ни капли почтительности. Щеки императрицы вспыхнули, и она огрызнулась в ответ. Мальчишка помрачнел.
– Она говорит, я могу идти, но если ты хочешь вернуть своего коня, тебе придется скакать с ней в замок. Она не опозорит себя, пройдя оставшийся путь пешком по грязи.
– А что сказал капитан?
– Что ему не нужны грязные варвары.
– Значит, он отпустит нас, как только мы исполним свой долг.
Тор не воспользовался возможностью уйти и поехал с нами к замку, который становился все больше и больше, пока не закрыл собой солнце. В его тени бесконечная сырость была еще холоднее.
Склон круто поднимался к открытым воротам, и императрица Мико вынудила Дзиньзо не сбавлять ход. Он никогда не любил холмы, но пронес ее наверх и сквозь каменную арку с царственным стоицизмом.
– Это плохая мысль, – сказал Тор, но мы вместе проехали через ворота, изо дня в ночь и снова в день на другой стороне.
Нас встретил пустой двор, стук копыт так отдавался эхом, что казалось, будто лошадей не пять, а сотня. Ворота с грохотом закрылись за нами.
Ни фанфар, ни торжественной встречи. Лишь один человек стоял на лестнице, торчавшей из основания замка, как сморщенный язык. На первый взгляд он выглядел как любой другой мрачный кисианский дворянин в строгих царственных шелках, но, приблизившись, я увидел, что за нами следит мальчишка не старше Тора.
– Эдо.
С улыбкой, смягчившей ее лицо, императрица спрыгнула со спины Дзиньзо. Сын герцога тоже улыбнулся, но даже полускрытая в тени замка, его улыбка выглядела натянутой.
Дружелюбные левантийцы, встретившись вновь после долгой разлуки, скорее задушат друг друга в объятиях, чем станут неловко стоять, едва обменявшись парой слов, однако кисианские обычаи, похоже, предполагают как можно меньше прикосновений.
После напряженной паузы роскошно одетый молодой человек поклонился своей промокшей и забрызганной грязью императрице, но, когда выпрямился, оказалось, что он смотрит через ее плечо на нас с Тором. Она проследила за его взглядом и что-то сказала. Молодой человек кивнул. Ответил. Он говорил достаточно громко, но я понял лишь слово «левантийцы».
Капитан поглядывал на меня, но говорил с Тором, и, пока тот переводил, я затылком чувствовал пристальные взгляды.
– Они предложили нам поесть, – сказал Тор, – и возможность обсохнуть у очага в кухне. О наших лошадях позаботятся. – Он на мгновение умолк, и все уставились на него в ожидании ответа. – Не делай этого, – тихо добавил он. – Мы можем уехать прямо сейчас.
В пустом дворе повисло напряжение. Огромный замок и его стены более-менее защищали нас от морского ветра, но не от дождя. Он капал с голых ветвей большого дерева, отчего двор блестел. От него поникли все флаги и цветы, но стражники стояли неподвижными статуями, не сводя с меня глаз. Они ждали. Умный человек убрался бы оттуда как можно быстрее. Но они закрыли ворота. А по верху внутренней стены двигались фигуры, почти невидимые.
Я натянуто улыбнулся.
– Не можем. Не смотри наверх, но там на стенах лучники, а тот солдат держит руку на мече. Скажи им, что мы с благодарностью воспользуемся их гостеприимством.
Взгляд Тора дернулся, но, к его чести, он не повернулся ни к солдату, ни к стене. Ему удалось ответить спокойно, и солдат у дерева убрал ладонь с меча и сцепил руки за спиной. Стоявший на ступенях лорд в шелковых одеждах улыбнулся и, еще раз поклонившись императрице, пригласил ее подняться по лестнице впереди него. Даже если бы я мог говорить на ее языке, предостеречь ее было невозможно. Слишком много наблюдающих глаз. Оставалось надеяться, что я ошибаюсь и опасность грозит только нам. В конце концов, это были ее люди.
Когда императрица скрылась из виду, капитан Нагаи жестом велел нам следовать за ним, и, прежде чем я успел тронуть свою лошадь с места, потянулся к поводьям Дзиньзо. Конь, фыркнув, попятился, и я соскользнул с седла.
– Тише, мальчик, тише, – я подошел к нему и положил руку на шею. – Мы опять в незнакомом месте, но я здесь, с тобой.
От звука моего голоса он успокоился, но, когда я собрался вести обеих лошадей, путь мне преградил капитан. Он так и застыл с протянутой рукой и озадаченной улыбкой.
– Скажи ему, что мы сами позаботимся о лошадях, – велел я Тору. – Скажи, что они не любят чужие руки.
Тор перевел. Капитан ответил. Пожал плечами. И, развернувшись на пятках, повел нас к широкому проему во внутренней стене. За ней располагался еще один дворик, а у подножия замка сгрудилось множество каменных и деревянных хозяйственных построек с волнистыми крышами, с которых стекал дождь, собираясь в лужи на карнизах.
Капитан указал на строение в тени замка, над дверью были вырезаны кони, выходящие из бушующих волн. В степях мало зданий, и в первое время после прибытия в Чилтей я бы посчитал такое сооружение прекрасным домом. Но кисианцы пошли на такие хлопоты, чтобы разместить своих лошадей, и это производило впечатление.
Внутри было уютно и сухо, имелся в достатке корм, свежая солома, щетки, гребни и пробойнки. На несколько блаженных минут я погрузился в заботу о Дзиньзо и другой лошади, расседлывал их, чистил и напевал. Никто нас не беспокоил. Тор молчал. Барабанная дробь дождя по крыше то усиливалась, то затихала, но хоть в двери и не проникал солнечный свет, фонари отгоняли мрак. И все же сомнения разъедали мой покой, как мокрая одежда натирает высыхающую кожу. Я проделал такой путь только для того, чтобы вернуть свой долг, искупить хоть в малой степени вину за участие в разорении Кисии и не собирался ввязываться в разногласия между императрицей и ее народом. У меня был свой народ, к которому я должен был вернуться, свой народ, которому я должен был служить.
– И какой у тебя план? – спросил Тор, разбивая свое беспокойство о мое.
– Убраться отсюда, как только появится возможность, – ответил я и уловил его вздох облегчения. – Предлагаю подождать и посмотреть, чего они от нас ожидают, прежде чем что-то предпринимать. Может, если будем вести себя мирно и спокойно, нас отпустят после того, как мы отдохнем.
– Или перережут нам глотки во сне.
Я посмотрел на него поверх спины Дзиньзо.
– Думаешь, опасность настолько велика?
– По их словам трудно понять. Может, они боятся нас только как сторонников императрицы. В любом случае я не успокоюсь, пока не окажусь за этими воротами.
Тор не стал напоминать, сколько раз он просил меня не входить в них, но, даже зная, какой прием нас ждет, я не поступил бы иначе. Гидеон, с этой его почти жалостливой полуулыбкой, назвал бы меня упрямцем. Но я уже подвел свой народ, подвел себя, ушел от ответственности и отяготил свою душу. И больше такого не повторю.
Мы продолжали работать молча, надеясь, что о нас забудут, но через некоторое время капитан вернулся и снова предложил еду и тепло очага. Его дружеская улыбка превратилась в напряженную гримасу, пока Тор переводил. Видя это, я согласился, радуясь хотя бы возможности согреться и поесть.
– Ты уверен? – спросил Тор.
– Уверен. Наберись терпения.
Тор поджал губы, но принял приглашение и пошел взять свой второй охотничий клинок.
– Не надо, – сказал я, рискнув бросить взгляд на жесткую улыбку капитана Нагаи. – Не внушай им мысль, будто мы вооружаемся для боя. Если придется пробивать себе путь, я бы предпочел сражаться с расслабленными солдатами.
– Пробивать путь к закрытым воротам? Без оружия?
– Будем надеяться, что до этого не дойдет.
– Да уж. Не знаю, как ты, но я пока не научился убивать взглядом.
– В самом деле? Тебе нужно больше практиковаться.
Он фыркнул от смеха, и я похлопал Дзиньзо по шее.
– Я вернусь, – сказал я, надеясь, что не солгал. – Отдохни пока, а я скоро вернусь.
Мы последовали за капитаном Нагаи на кухню – ряд больших каменных комнат в недрах замка с высокими куполообразными потолками, черными, как ночное небо. Над головой облаками висел дым, слуги метались между очагом, плитой и столом и раздраженно ворчали, пока капитан вел нас к столу у открытого огня. Чувствуя себя великаном, я скрючился за маленьким столиком без стульев. Тор опустился на колени и указал на грубую подушку, наполовину скрытую от глаз.
– Надо вставать на нее коленями. Они сидят на полу, поэтому стол такой низкий.
Я сел напротив. Вокруг грохотала посуда и журчали голоса. Капитан Нагаи отсел за другой столик, где над мисками склонился десяток солдат. Под высоким потолком звенел смех.
На стол плюхнулись две миски. Прежде чем я успел поблагодарить принесшую их девушку, она поспешила уйти в пахнущий специями пар.
– Наша слава бежит впереди нас, как я погляжу, – сказал я, рассматривая содержимое миски. Овощи плавали в жидкости подозрительного вида.
– Говорил же, не надо было сюда приходить.
– Правда? Видимо, я не расслышал.
Он мрачно посмотрел на меня.
– Ха-ха-ха, как смешно.
– Знаю, ты считаешь это плохой затеей, и, может, так оно и есть, но у меня были свои причины. Тебе необязательно было идти со мной.
Он помолчал, позволяя звукам кухни кружиться вокруг нас. Затем, выловив пальцами кусок моркови, сказал:
– Я ведь тоже спас тебе жизнь. Ты был бы мертв, если бы я не подобрал тебя и не нашел помощь.
Вина ранила глубоко. Мальчишка оставил ради меня Мейлян, надеялся найти гурт, в котором станет по-настоящему своим, а мы тут льем бальзам на мою израненную душу.
Я сложил кулаки в приветствии.
– Ты прав, и я благодарен тебе за свою жизнь. И за то, что остаешься со мной, пока я исполняю важную для меня задачу.
– Раз ты это понимаешь, это не говорит ни о чем хорошем, если ты считаешь помощь кисианке более важной, чем помощь своему народу.
Я уже собирался поднять чашу с вином, но оставил ее на столе и уставился на Тора.
– Твое предположение, что меня не волнует ни то ни другое, не делает тебе чести.
Тор хмуро зыркнул на меня.
– Мои извинения, капитан.
Капитан. Это слово ранило не меньше, чем вина. Без своих Клинков я никакой не капитан, а всего лишь изгнанник без гурта.
– Ты имеешь полное право злиться на то, куда завела тебя судьба, – сказал я. – Мне жаль, что я ничем не могу загладить свою вину, кроме как доставить тебя домой после того, как закончим здесь.
Он кивнул и вытащил из супа еще кусочек моркови. Говорить больше было не о чем, и мы ели молча, позволяя гулу разговоров плескаться вокруг в дымной кухне. Когда я покончил с супом, вошла еще одна группа мокрых от дождя кисианских солдат. Они направились к ближайшему очагу, косясь на нас. Я мог бы попросить Тора перевести их насмешки, но выражения их лиц и без того были достаточно красноречивы.
Тор напрягся. Его рука на столе замерла, и он едва заметно наклонил голову.
– В чем дело?
Он чуть поднял палец и продолжил слушать. Я ждал, наблюдая больше за его лицом, чем за продолжавшими говорить солдатами. Хотя «говорить» – слишком громкое слово. Скорее это были издевки, сопровождаемые смехом. За соседним столом капитан Нагаи, похоже, забыл о еде. Внутри меня зашевелилась тревога, и только тяжесть сабель на поясе приносила утешение.
Тор сжал пальцы в кулак.
– В чем дело? – снова спросил я, и на этот раз он посмотрел на меня и сразу отвел взгляд.
– Они говорят о Гидеоне.
У меня сжалось сердце.
– Что именно?
– Смеются над левантийским императором, который считает себя таким могущественным, воображает, что правит Кисией. Они говорят…
– Что говорят? – отчаянно прошипел я, когда Тор замолчал.
Внезапная прямота его взгляда была подобна вызову.
– Говорят, что это было очень мило с его стороны – избавить их от чилтейцев, но настоящий правитель Кисии – его светлость Бахайн, тот самый Бахайн, которому принадлежит этот замок, а Гидеон – всего лишь марионетка. До тех пор, пока приносит пользу.
Повисла напряженная тишина, бьющаяся в такт со стуком моего сердца.
– Хочешь сказать, что Гидеона, что наш народ… использовали? Что все это…
Я не мог заставить себя закончить фразу. Земля будто ушла из-под ног от чудовищности самой мысли о том, что Гидеоном манипулируют, что мы были лишь средством избавиться от врагов Кисии, чего бы это ни стоило самой Кисии.
– Думаю… да.
Слова Тора прозвучали проклятьем. В комнате не хватало воздуха, каждый мой вдох не мог наполнить легкие.
Сотни мыслей вихрем кружились в голове, но я смог сказать лишь одно:
– Нужно его предупредить.
Тор застыл с открытым ртом.
– Гидеона? Предупредить Гидеона? После всего, что он сделал, он заслуживает того, что грядет.
Я старался не думать о юноше, что сидел со мной, позволяя излить свое горе до самого дна. Того человека больше нет. Он бросил левантийцев на смерть, отдал чилтейцам седельных мальчишек, приказал перебить целый город, всех до единого детей, женщин и стариков, и называл это «необходимостью».
– Рах, – Тор протянул ко мне руку. – Гидеон сделал свой выбор. Левантийцы, решившие последовать за ним, сделали свой выбор. Мы можем только помочь вернуться домой тем, кто этого не захотел.
Было бы так легко уйти, объявить мое изгнание законченным, но все во мне сопротивлялось этому, как дерево, укоренившееся на этой неспокойной земле. Может, я и изгнанник из изгнанников, но Клинки были моей семьей слишком долго. Гидеон – мой мир, и от мысли о том, чтобы оставить его, стыла кровь.
– Нет, – сказал я. – Я не могу вернуться без своих Клинков. Что бы ни произошло, я перед ними в долгу.
– Рах, последний истинный левантиец, – сказал Тор с оттенком насмешки.
Последний истинный левантиец. Как я мог поставить себя настолько выше других? Во мне боролись вина и стыд, но больше всего меня тошнило от гордости, которую я никак не мог отпустить.
– Не слышал, что о тебе говорят люди? – поднял брови Тор. – Многие ненавидят тебя за то, что ты стыдил их. Обезглавливал убитых вместо них. Цеплялся за долг и напоминал им о временах, которые уже не вернутся. Но на каждого, кто тебя ненавидит, найдется тот, кто пойдет за тобой до конца и еще дальше. – Он поставил локти на стол и наклонился ближе, от недосыпа на молодом лице показались морщины, длинные волосы повисли от сырости. – Подумай, что ты можешь сделать, если вернешься домой. Степи отравлены. Наши гуртовщики выжили из ума, но ты, ты можешь объединить людей, поднять гурты на борьбу со злом, и ради всех левантийцев ты должен хотя бы попытаться.
«Ты должен это своему народу, Рах. Быть избранным – это честь. Служить – это честь». Рука гуртовщика Сассанджи на моем плече была тяжела, как ожидания и гордость всего гурта. Какой левантиец стал бы убегать от этого?
Тор наклонился еще ближе и понизил голос:
– Ты – тот предводитель, что нам нужен, Рах. Ты можешь спасти нас.
Я стоял на краю рощи и смотрел на степь, представляя, что мой гурт где-то там, прямо за горизонтом. Я мечтал убежать к ним, страх покалывал живот и ноги, словно по ним маршировала армия муравьев, но каждый раз память о руке гуртовщика Сассанджи прижимала меня к земле, разрывая стыдом. Сейчас я чувствовал то же покалывание, и взгляд Тора встретил тот же перепуганный мальчишка.
– Нет, не могу.
Тор грохнул по столу кулаком так, что глиняные миски подпрыгнули. Кисианские солдаты за соседним столиком замолчали и уставились на нас.
– Проклятье, Рах, ты меня не слушаешь. Я…
– Я слушаю тебя. Каждое твое слово наполняет меня страхом, сильнее которого я никогда не ощущал.
– Ты боишься перемен? Боишься сражаться за правое дело?
– Правое? Подумай, о чем ты меня просишь. Левантийцы не такой народ, как корунцы или кисианцы. У нас не один предводитель, а много. Не один образ жизни, а много разных. Не одна земля, а много земель. В битве против такого великого, всепоглощающего зла, даже если бы мы знали, что это такое, нам пришлось бы сражаться вместе.
– Да, и ты мог бы вести…
– И чтобы сражаться вместе, нам пришлось бы разрушить все, что делает нас левантийцами. Нам пришлось бы стать единым народом, с одним образом жизни и единой страной. Пришлось бы отвернуться от своих обычаев и, может быть, даже убить своих соплеменников. Можешь сказать, что ты этого не боишься?
Вопрос прозвенел в комнате, полной тихого шепота. На меня по-прежнему смотрело множество глаз, но мне было уже все равно.
Тор смотрел на меня, сжав зубы.
– Я бы сделал все, что угодно, ради спасения своего народа.
– Твои слова очень… в духе Гидеона. – Я провел рукой по отросшим волосам. – Может, это слишком много, Тор, может, уже слишком поздно и нет спасения, нет пути назад.
– Значит, ты поддерживаешь план Гидеона?
– Нет! Нет, это не наша земля и не наш народ.
– И что тогда? Хочешь сказать, что великий Рах э’Торин лучше просто ляжет и умрет, позволит левантийцам просто лечь и умереть? Где твоя гордость? Где твоя честь?
– Просишь меня вершить зверства против собственного народа, а потом напоминаешь о чести. Если я сделаю то, о чем ты просишь, наши сердца таким грузом лягут на весы Моны, что наши души – моя душа – навеки сгинут во мраке.
Он снова грохнул кулаком, еще сильнее.
– Боги оставили нас, Рах! Они позволили городам-государствам охотиться на нас, отравить разум наших предводителей…
– Если они оставили нас, то лишь потому, что мы больше недостойны. Мы первые оставили их.
У Тора отвисла челюсть. Вся кухня была безмолвна, если не считать потрескивания огня. Во мраке блестели глаза.
– Вот как? – сказал он, оправившись от шока. – Мы недостойны, и потому ты оставишь всякую надежду? Останешься здесь с ними? – Он указал на наблюдавших кисианцев. – Может, останешься ради императрицы, которая даже не понимает, что ты говоришь? Которая никогда не позволит такому варвару, как ты, дотронуться до ее руки, не говоря уже о…
Я больше не мог сдерживать ярость и бросил миску с супом в Тора. Большая часть жидкости выплеснулась на стол, но достаточно много попало ему в лицо, и он охнул. Миска упала на пол, разбившись о камни на мелкие осколки, но прежде чем я успел ощутить раскаяние, на меня бросился Тор. Роняя капли супа, он перескочил через стол и замахнулся. Я был слишком близко, чтобы избежать его кулака, и он заехал мне по уху, опрокинув на каменный пол.
Тишина взорвалась криками. Ликующие кисианские лица заполнили дымный полумрак позади Тора, сидящего у меня на груди. Когда он сдавил мое горло, сверкнула белыми молниями боль.
– Я верил в тебя! Ты единственный, кто может все исправить. Может спасти нас. А ты даже не пытаешься!
Пальцы на горле сжались сильнее, и его оскаленное лицо поплыло. После побега от заклинателя Джиннита я лежал под жарким солнцем, готовый умереть от позора, но чем сильнее становились жара и жажда, тем более живым я себя чувствовал, меня наполняло желание жить. Та же решимость превозмогла вину и стыд, которые Тор обрушил на мою голову, и я до крови впился ногтями в его руки. Он вскрикнул, и, когда его хватка ослабла, я оторвал его руки от своей шеи.
– Прекрати это, – прохрипел я. – Я знаю, что тебе больно. Знаю, что ты хочешь вернуть все назад, но…
Он снова набросился на меня, но я отбил его руку и скинул его в лес окруживших нас ног.
– Послушай меня, Тор! – сказал я, с трудом поднимаясь на ноги. – Это не выход. Это не…
Его кулак ударил меня в челюсть, и я отшатнулся. Лица в дымной черноте закружились, и я упал на них, потеряв равновесие, с полным ртом крови. Когда я приземлился на что-то твердое, звенящая боль в черепе растеклась по всем конечностям, песня ломающегося дерева и бьющейся керамики громом заглушала ликование кисианцев. Из этого хаоса выскочил Тор, его руки, как отчаянные когти, схватили меня за шею. Его волосы свисали на перекошенное лицо, и, похоже, у него кончились слова. Он снова крепко схватил меня за горло, все потускнело, и я видел только его: блеск слюны на губах и оскаленные зубы, когда он вдавливал большие пальцы мне в шею. Я не помнил, как схватил его за запястья дрожащими руками, сдерживая силу его гнева. Каждый вдох превращался в хрип. Зрение померкло, остались только его дикие, немигающие глаза, и на пороге смерти я познал мгновение покоя. Ничто больше не будет иметь значения, если я умру. Кроме того, что я умру обесчещенным.
В ушах ревела кровь, и Мона уже возлагала мои деяния на весы.
Я пытался отпихнуть его, сцепить локти и оттолкнуть. Разорвать его кожу. Я пытался брыкаться и бить его коленом снова и снова, и все равно ярость заставляла его не разжимать руки. Свет угасал.
Ногти Тора оцарапали мне шею, когда его оттащили от меня, и я перекатился на бок, судорожно дыша. Вокруг метались слова, уже не ликование, а громкие выкрики. Кто-то схватил меня за плечо. Появилось лицо капитана, на его лбу залегли озабоченные морщины. Они исчезли, когда я ошалело заморгал, и он отпустил меня, сказав что-то своим людям. Вокруг меня ураганом закружилось еще больше слов. Больше лиц. Больше шума. Принесли воду, но я не мог ее пить. Вино, но я не мог к нему прикоснуться. Даже воздух резал горло ножом. Тор подвел меня слишком близко к самому мрачному будущему.
Мальчишка засмеялся.
Я повернул ноющую шею. Он стоял близко, руки в крови, в глазах горит безумный огонек.
– Ты это слышишь? – Он указал на солдат вокруг нас. – Нет, конечно же, нет. Что ж, я скажу тебе, великий Рах э’Торин. Скажу тебе, что они говорят. – Он показал на потолок. – Твоя императрица поимела тебя. Она считает тебя братом императора Гидеона, и поэтому выторговала тебя в качестве охраны. Но не волнуйся, их интересует только то, сколько за тебя можно будет взять.
Он сделал ко мне шаг, но один из солдат преградил ему путь рукой.
– Светлейший Бахайн хочет императрицу. Если он женится на ней, то ему не придется ждать, пока Гидеон укрепит власть, он сможет избавиться от него, как только тот перестанет быть полезным. Ну, какой теперь у тебя план, последний великий Клинок Левантии?
Ничего не зная о том, что только что сказал Тор, капитан Нагаи хлопнул меня по плечу и снова предложил чашу вина. На этот раз я взял ее, и на его лице появилась расслабленная улыбка. Несколько его солдат рассмеялись, заметив его выжидательный взгляд, и это вышло так наигранно, что, похоже, они считали нас совершенно наивными.
– Мой план, – сказал я, не в силах прогнать видение сотен убитых левантийцев с Гидеоном меж ними, – не бежать, когда я могу помочь. Не мне судить, мое дело – сражаться за свой народ. Даже за тех, кто поступал плохо.
И прежде чем он смог возразить, я уронил чашу с вином и ударил капитана Нагаи по лицу. Тот с удивленным вскриком попятился, дав мне возможность выхватить нож. Острое лезвие порезало кожу, когда я прижал его к собственному горлу. Все солдаты в слабо освещенной кухне замерли.
– Скажи им, что для меня нет ничего позорного в том, чтобы убить себя, – сказал я. – Скажи, что я требую отвести меня к императрице, иначе я истеку здесь кровью, а они будут отвечать за гибель брата императора.
Желчь выплескивалась в миску, и я совсем обессилела. Руки и ноги тряслись, сводило живот. Только из-за боли я понимала, что снова оказалась в собственной шкуре.
– Ничто ее не берет, – сказал Знахарь, чуть нахмурив скульптурный лоб. – Я пока не пойму, в чем тут дело.
– Хозяин, я думаю, с нее на сегодня хватит, – ответил Кочо. Я подняла взгляд от миски, и его озабоченное лицо поплыло перед глазами. К моему лицу прилипли влажные волосы. – Вы чересчур сильно на нее давите.
– Я прекрасно осведомлен о факторах, ограничивающих стойкость человеческой физиологии, Кочо.
Брови старика озабоченно сдвинулись, он исчез из вида, и мне оставалось рассматривать содержимое расплывавшейся комнаты. Я уже потеряла счет, сколько раз в тот день меня вытаскивали из тела и возвращали обратно. Ощущение само по себе могло быть терпимым, если бы не приходилось на время оказываться во многих других телах. Труп был хуже всех, его окоченение стягивало, вкус во рту был как…
«Пепел. Правда, странно?»
У меня не было сил даже думать в ответ. До сих пор Она провела больше времени в мертвых телах, чем я.
Над моей головой продолжалась беседа.
– И особо отметь неспособность Саки переместить одну из душ Ходячей смерти номер три в труп и оставить там, – говорил Знахарь. – Учитывая, что как раз по этой причине Ходячая смерть так названа, я нахожу это одновременно и забавным, и разочаровывающим.
Заскрипело перо, и меня опять затошнило.
– Я не виню тебя ни единым словом, – помолчав, продолжал он. – А разочарование порождается нелогичностью ситуации. Почему Ходячая смерть может отпустить свою душу в труп и позволить там оставаться, но вручную никак не удается выполнить переселение?
Снова скрежет пера по бумаге. Комната наконец-то перестала кружиться.
– Да, возможно, связь с тобой сильнее, чем с трупом. Если дело в этом, нужно отыскать способ укрепить связь с принимающим телом.
«Когда я говорила, что нуждаюсь в собственном теле, – произнесла Она моими губами, – я имела в виду не мертвое».
– Как ты видишь, Кочо, Ходячая смерть номер три не пострадала.
Старик возник снова.
– Это же другая душа, хозяин.
– А ты можешь их различать?
– Да, хозяин.
– Обязательно отметь это в своем документе.
– Да, хозяин.
И они продолжили разговор, игнорируя Ее замечание.
– Саки, ты каждый раз извлекаешь одну и ту же душу или нет?
Краткий миг молчания. Мне осталось лишь предполагать, что она кивнула в ответ.
– Тогда может быть, одна там хозяйка, другая гостья, и если силы у них неравны, они могут и удерживаться по-разному. Я высказывал эту гипотезу перед тем, как потерял Ходячую смерть номер два, но проверить уже не смог. Извлекай другую и попробуй с Упокоенным 17–1390.
– Потерял? – повторила я.
– Господин, я действительно думаю, что нам следует дать ей передохнуть.
– Еще только один последний тест, Кочо, и потом можешь сделать им суп.
– Суп, господин?
– Я давно замечаю веру человечества в суп. Вы, похоже, наделяете его магией, чего он вряд ли заслуживает, но поскольку я верю, что разум имеет контроль над телом, даже больший, чем я смог доказать, то не стану разубеждать тебя в наличии у супа незаслуженных свойств.
Я бы рассмеялась, если бы все так не болело.
– Саки, продолжай.
Я собралась с силами, ожидая вихря головокружения при вытаскивании из тела, но ее прикосновение все тянулось, обжигая как лед, а потом она убрала руку.
Шаги. Шелест бумаги. И она склоняется над рабочим столом. Знахарь какое-то время наблюдает, как она пишет, а затем бросает через плечо взгляд на меня.
– Ничего подобного никогда не случалось.
Она снова принялась писать. Он опять ответил.
– Я не понимаю.
«И о чем они говорят?» – спросила я, как только собралась с силами и смогла говорить, несмотря на пульсирующую боль в голове.
Никакого ответа. И все же я знала, что она здесь, потому что тоскливое пение трупов не прекращалось.
– Попробуй еще раз.
Саки покачала головой. Снова пишет. Кончиком пера ткнула во что-то на листе бумаги.
«Чем она так расстроена?»
«Тем, что я-то с ней не пойду», – отозвалась Она.
«Что значит это твое «не пойду»? Выбора нет, она просто выдергивает тебя».
Снова нет ответа.
«Эй! Как это ты с ней не пойдешь?»
Я стиснула руками подлокотники кресла.
«Кайса! Ответь!»
Сквозь тревожные мысли просочилось ее веселье.
«Значит, теперь у меня есть имя? Мне позволено быть личностью, а не болезнью?»
«Просто объясни, что ты имела в виду».
«То, что и сказала. Ты не можешь спрятаться от нее. А я могу».
«Но ведь если ты не позволишь ей переместить себя, у тебя никогда не будет своего тела».
«У меня уже есть свое тело. Это ты нуждаешься в новом, Кассандра».
Знахарь все говорил, а Саки продолжала писать. Пульс в моей голове забился как барабан.
«Нет, – сказала я. – Это тело мое. Я в нем родилась. Я…»
«И я тоже в нем родилась!»
Я то задыхалась, то снова обретала дыхание, прижимая руку к колотящемуся сердцу.
«Но это же я».
Она не ответила.
«А ты можешь взять другое тело».
Молчание.
«Кайса?»
– Кайса!
Все трое присутствующих обернулись, но заговорил только Знахарь.
– Попытайся извлечь обеих, – сказал он. – Одну за другой. Не нашлось еще души, которую невозможно было бы вытащить из оболочки.
– Завтра, – произнес Кочо куда менее почтительно, чем обычно. – Ей нужен отдых.
Миг молчания, казалось, тянулся целую вечность. Знахарь посмотрел на меня, а потом на Саки.
– Хорошо. Завтра.
Я со вздохом погрузилась в ванну. Горячая вода была восхитительна, почти как первый глоток Пойла после тяжелого дня, а мне довелось пережить немало тяжелых дней. Трудные клиенты, работа, которая пошла не по плану, ссоры с мамашей Герой, сотрясавшие стены, – ничто не доводило меня до подобного состояния. Я как будто сломана.
Теплая вода облегчала боль. День прошел в сумасшедшем кружении – пепел, желчь и бесконечное шуршание пера Саки. Даже теперь во рту ощущалась сушь, и я опустилась поглубже. Немного воды просочилось внутрь, но, хотя она согрела и промочила язык, это все же не Пойло, пусть вытечет назад, в ванну. Для чего-то в воду бросили цветочные лепестки, сухие и белые, и они плавали сверху как хлопья кожи. Может, это было для запаха, но его заглушала удушающая вонь ладана – кто-то зажег эту пакость, и она курилась позади деревянной ванны. Однако у меня не было сил даже возмущаться, не говоря уже о том, чтобы двигаться.
Саки вытаскивала меня из тела. В первый раз я решила, что это фокус, но она его повторила. Трижды. Раз за разом. Туда и обратно. Каждый раз не сказав ни слова, даже взгляд ее не выражал ничего, кроме легкой заинтересованности. То был первый сеанс.
А сегодняшний оказался много длиннее. Туда и обратно, и опять туда и обратно, из моего тела в труп с застывшими конечностями и вкусом пепла во рту. А из трупа – в Саки, и ее разум нависал надо мной, как зажженный фонарь в темноте. Каждый раз это сопровождал другой голос. Говорил нечасто, но когда говорил, был добр.
«И с каких это пор ты стала думать о доброте?»
Я сместила ноющие руки и ноги, подыскивая, где вода потеплее, отчего высохшие лепестки закачались, как лодки в шторм. Никакие голоса не просачивались в мои мысли. Не было слышно никаких шагов. За краями ванны словно ничего и не существовало.
Я глотнула еще воды, прогоняя назойливый привкус пепла.
– Это так всегда? – хрипло спросила я, и вода потекла по моему подбородку.
«Я не знаю».
– Так бывало всякий раз, когда ты входила в мертвое тело?
Она ответила не сразу, но, когда я уже собиралась переспросить, сказала, что никогда не входила в мертвого.
Я нахмурилась, глядя, как играет свет на воде, под которой мои ноги казались бледной плотью утопленника.
«Это ты в них входила. Я никогда не покидала это тело».
– Что за бред.
Я подумала о Джонусе – как я бегу к нему по склону холма, скользят ноги и колотится сердце. Я вдруг вспомнила о своем крике. И о прикосновении к Джонусу. И о том, как рванулась вперед, проникая внутрь его плоти. Я запаниковала, но когда ощутила, что могу управлять его телом, паника породила безумную мысль. И, широко раскинув его руки, я закричала, обращаясь к кисианцам внизу.
– Надо было мне оставаться в Женаве, – сказала я, понадеявшись, что, говоря хоть что-нибудь, отгоню преследовавшие меня воспоминания.
О теле Джонуса, коченевшем, окружая меня, как сжимающаяся скорлупа, до тех пор, пока не превратилось в гниющую клетку, из которой я не могла выбраться.
Глубоко внутри я твердила себе, что никогда не испытывала той боли, и подталкивала мысли к Ней. Я попробовала прочесть, что Она подумала в этот момент сомнения. Ничего не вышло.
«Я тебе говорила не соглашаться на эту работу. Ни на какую».
«Там, в Женаве, меня ждал бесконечный поток клиентов. Язвительные замечания мамаши Геры, понимающая ухмылка Джерго, когда каждые несколько дней я приходила пополнить запасы Пойла. Та рутина и была моей жизнью. Неизменная и по-своему безопасная. Да что за жизнь там была, одно лишь выживание».
«Что за жизнь? – затянувшаяся тишина звенела у меня в голове, гоня прочь все мысли. – Что за жизнь? – повторила Она. – Да любая сгодилась бы. Пусть какая угодно жизнь, все лучше той, которую ты мне навязала. Что угодно лучше, чем наслаждаться тем, как легко ты умеешь манипулировать людьми и лишать их жизни, лучше, чем захлебываться проклятым Пойлом. Ты могла бы путешествовать, посмотреть мир. Могла посвятить себя Единственному истинному Богу и помогать людям, ты могла делать что угодно, Кассандра. Помнишь лорда, который хотел на тебе жениться? Да, он жалкий старый дурак, но что это была бы за жизнь? У меня могли быть дети, Кассандра. Дети. О, как я могла бы распорядиться этим телом, не будь здесь тебя, если бы ты не тащила меня в темноту. Дети!»
Дети. Несколько раз их едва не случилось, есть такая опасность в моей профессии. Но достаточно было выпить вечером отвратительный, губящий детей чай мамаши Геры, и с потоком крови нежеланная жизнь изливалась прочь.
«Ни один ребенок не заслуживает такой матери, как я».
«Никто не заслуживает такой, как ты».
Вода остывала, или просто лед в моих костях брал верх. В любом случае ванна больше не доставляла удовольствия. Боль вернулась, а с ней и тошнота, еще усилившаяся от вихря злобных воспоминаний, которых не избежать. О телах, о залитом кровью поле и о пепельно-серых раздувшихся языках мертвецов за холодными губами.
Кто-то, наверное, помог мне подняться из ванны. Кто-то, наверное, помог вытереться и одеться, но я не слышала слов и не чувствовала прикосновений – просто вдруг поняла, что потягиваю что-то горячее из пиалы с синей каймой, а вокруг шаркают чьи-то шаги. Матрас для сна был нагрет, но подушка воняла сыростью.
Я легла, но покоя это не принесло. Едва закрывая глаза, я опять возвращалась в Кой, заставляла тело офицера ходить, говорить и лгать, и знала, что в любую минуту кто-то может заметить, что у него перерезано горло. Мое горло? Страх казался реальным, но прежде я никогда не видела переулка, где срывала одежду с мертвого, никогда не видела той надвратной башни и стражников, с разинутыми ртами смотревших, как я перерезаю противовес на воротах.
Кой должен был пасть. Мы должны были найти Знахаря. И мне нужно было освободиться.
Ощущение растерянности не отступило, и, когда на другой день я вошла в мастерскую, Саки со Знахарем уже были на месте, а Кочо сидел на скамейке с пером в руке.
– Ходячая смерть номер три, – произнес Знахарь. – Доложи.
Я перевела взгляд с богочеловека на сидевшую позади него Саки.
– Я… – Немигающий взгляд Знахаря остановился на мне. – Я устала, и все болит, но… кажется, все хорошо.
Он с прищуром скользил взглядом по моему телу, но не с похотью, как большинство мужчин, а бесстрастно и хладнокровно, как лекарь. Для меня это было ново и необычно, почти так же, как и вопрос о том, как я себя чувствую.
– Начинаем вхождение. День четырнадцатый сезона дождей, года 1390-го. Ходячая смерть номер три находится в устойчивом состоянии духа, хотя и изнурена после вчерашней сессии. Рана на ее икре, нанесенная мной по пути, выглядит неплохо, заживает, и теперь, когда освоено хождение с тростью, беспокоит гораздо меньше.
Сказав так, Знахарь указал мне на кресло, которое я занимала вчера.
Я села, прислонила трости к подлокотнику. Да, вчера было неприятно, и сегодня, конечно, будет не лучше, но еще реален шанс обрести свободу, только недосягаем.
– Саки, попытайся еще раз отдельно извлечь душу хозяйки, – продолжил Знахарь. Если снова не выйдет, извлекаешь обе. Попытайся их переставить в другом порядке, посмотри, что работает, а что нет. Кочо, тебе достаточно хорошо видно?
– Да, господин.
– Хорошо. Начинаем.
Передо мной появилась госпожа Саки, ее брови были напряженно нахмурены. От ее прикосновения я содрогнулась, но, как и днем ранее, ничего не произошло – кроме того, что она помрачнела еще сильнее. Она сменила руку, коснулась другой моей щеки. По-прежнему ничего. Я вцепилась в подлокотники кресла, стараясь уловить смысл ее действий, но, как и с мыслями Кайсы, не услышала ничего. А потом меня мягким усилием потянуло вперед и опять опустило в кресло, в тело, остававшееся полностью неподвижным.
Молодая женщина выпрямилась и покачала головой. В комнате было тихо, только Кочо царапал пером по бумаге.
– Переходи ко второму испытанию.
– Если вы позволите, еще минуту: закончить это.
Видимо, отсутствие ответа было молчаливым согласием. В этот выпавший мне миг покоя я бросила взгляд на окно. Там потоком лился солнечный свет, посылая стрелы золота через ближний рабочий стол. Ставня чуть приоткрыта, и снаружи чирикали птицы – веселее, чем подобало бы ситуации. Природа никогда для меня ничего не значила, но я так соскучилась по прикосновению этого света. Чувство растерянности усилилось. Надо было бежать прочь отсюда, пока не поздно, но…
«Свобода».
– Готово, мастер.
Госпожа Саки снова склонилась надо мной, тронула холодными пальцами мою щеку. Меня опять потянуло вперед, только на сей раз до конца, и я, невесомая, оказалась в теплой туманной тьме, внутри головы Саки. Меня окружал огромный работающий механизм ее разума, и в то же время я могла видеть себя ее глазами. Мой рот открылся, чтобы заговорить, но Саки опять подалась вперед, и мое тело обмякло в кресле.
«Здесь становится тесновато, – по-хозяйски произнес чей-то голос. – Добро пожаловать в тело Саки Ларот».
Кайса тоже была вместе с нами, но не отзывалась, скрываясь в тени моего подавленного сознания.
Без тела время мало что значило, и я понятия не имела, долго ли там болталась – не я сама, не часть Саки, а просто куча разрозненных мыслей и воспоминаний. Она ненадолго возвращала меня в мое тело, чтобы дать заново насладиться его твердыней, а после снова выдергивала, жонглируя нами, как клоун. Ей то и дело приходилось останавливаться и записывать что-то, нажимая на перо с яростной скоростью. Слова Знахаря, когда тот говорил, звучали отстраненно, но не становились менее отчетливыми оттого, что приходили через чужие уши. После его слов Саки снова и снова писала, пока наконец-то моей кожи не коснулся холодок мастерской и я снова не оказалась в жестком кресле, измученная и больная.
– Лечати сейчас принесет тела, господин, – сказал Кочо.
– Хорошо. – Знахарь встал передо мной. – Ходячая смерть номер три, – произнес он. – Одну из двоих душ удалить легко, а другую – нет. Я хочу определить причину. Когда вы разделяетесь, всегда ли в мертвое тело уходит одна и та же душа, а другая всегда остается на месте?
Слово «да» едва не сорвалось с моих губ, но попало в засаду сомнения. Я же помнила, как Джонус кричал кисианцам, так же ясно, будто кричала сама. Когда я раскинула его руки, они подчинились не сразу, словно мышцы сами решили, что уже не нужны.
– Я… я не знаю.
Безупречное лицо Знахаря омрачил хмурый взгляд.
– Не могу понять, как ты можешь не знать. Ты, душа, с которой я сейчас говорю, ты когда-нибудь прежде ходила, находясь в мертвом теле?
Мне опять хотелось ответить «нет», но сомнения затуманили все.
– Не знаю, – сказала я. – Помню, что я это делала, но также помню, что и не делала.
Знахарь выпрямился, переглянулся через мое плечо с Саки, а потом обернулся к Кочо.
– Сделай дополнительную пометку. Разработать ряд тестов для определения, в какой степени души внутри Ходячей смерти сливаются, разделяя свой опыт. С Первой и Второй Ходячими смертями подобного не проявлялось, но троих подопытных недостаточно, чтобы делать выводы.
– Да, господин.
– Саки, – продолжил Знахарь. – В данный момент нам придется удовлетвориться выяснением, которая из душ войдет в труп, если удалить обе.
Видимо, она кивнула или поклонилась, потому что Знахарь зашагал прочь, и его сандалии цокали по полу так же мерно, как звучали слова.
Как и в прошлый раз, Лечати принес два тела, и пляска началась заново. Я все время понимала, где нахожусь – в своем теле или же в мертвеце, – но во время перемещений все кружилось и расплывалось, повторяясь снова и снова. Наконец Знахарь приказал остановиться, и я осталась сидеть, облизывая высохшим языком отдающие пеплом губы.
– Итак, ничего, – сказал Знахарь, расхаживая теперь с яростной энергичностью. – Неожиданно. Я не вижу причины, по которой ты не могла бы извлечь душу Ходячей смерти из тела и поместить в труп, ведь, в отличие от душ нормальных, для нее эта дорога привычна. – Казалось, он вопрошал весь мир. – Есть ли разница между методом удаления душ из тела, который используешь ты, и тем, по которому действует Ходячая смерть?
Вопрос был встречен молчанием. Знахарь остановился.
– Мне нужно осмыслить то, что мы выяснили. Сеанс завершен. Пусть Лечати уносит тела.
Знахарь вышел мимо темнокожего молодого человека в дверном проеме. Лечати посмотрел вслед хозяину, а потом перевел вопросительный взгляд на Кочо, который бросил перо и теперь потирал запястья.
– Нехорошо? – спросил он.
– Нет ответов, одни вопросы.
– Э-э-э… – молодой человек, казалось, зажевал то, что собрался сказать, и смотрел так испуганно, что Кочо бросил тереть запястья.
– Что такое?
Лечати откашлялся.
– Я… я был в городе и узнал кое-какие новости.
– Скверные новости?
– Полагаю, зависит от точки зрения. – Он поправил подол рубахи. – Мы всегда ведь можем уехать, и поэтому неважно, кто правит Кисией, но императрица…
Кочо вздохнул.
– Говори уже, парень.
– Мейлян взят чилтейцами, те, похоже, в свою очередь, уничтожены левантийцами, и один из них объявил себя новым императором Кисии. И еще… еще я слыхал, что кисианскую армию вел в бой не император Кин. То была императрица Мико. Дочь ее величества.
– Ее величество будет рада узнать, что она до сих пор жива.
Лечати поджал губы.
– Я совсем не уверен, что это так, поскольку битва проиграна. Потому я пока не сказал ее величеству.
Комнату заполнила тишина, и, несмотря на усталость, согнувшую мою спину, сквозь туман собственной боли до меня отчасти дошло, какие страдания ожидают императрицу.
– Так скажи ей, – ответил Кочо. – Лучше пусть узнает сейчас, чем потом.
– Но хозяин приказал нам ее не расстраивать, это может повлиять на ее состояние.
– Значит, не говори хозяину. Императрица имеет право узнать.
Лечати открыл было рот, чтобы возразить, но Кочо его оборвал:
– Проклятье, мальчишка, речь о ее дочери. Разве ты на ее месте не хотел бы узнать?
Молодой человек кивнул и взглянул на Саки.
– Госпожа?
Она кивнула, резко и коротко, и отвернулась, продолжив разбираться с работой. Лечати в сомнении еще постоял в дверях, а потом ушел по коридору. В следующее мгновение голос Кочо вывел меня из ступора.
– Теперь можешь пойти отдохнуть. Он до утра тебя не позовет. Возможно, и дольше. Когда хозяин в таком настроении, он непредсказуем. Однажды пропал на полгода.
Кочо рассмеялся, но я была не в восторге от перспективы так долго ждать. В таком подавленном состоянии я кое-как поднялась с кресла и, опираясь на палки и шаркая, как изломанная жизнью старуха, поплелась во тьму лабиринта, который теперь стал мне домом.
Я думала о побеге. Настолько серьезно, что обошла весь дом, исследовала все выходы, от дыр в стенах до внутренних дворов и дверей, запертых или маняще открытых, как будто звали бежать. Я также присматривала оружие, но встретила только коллекцию декоративных булав и два зазубренных серпа, брошенных в переходе ко Двору глициний. Я рассмотрела серпы – большие, незаметно не пронесешь.
Когда я вернулась в свою комнату и опустилась на циновку под кажущийся бесконечным стук ливня по крыше, уже смеркалось. Сезон дождей в Кисии и правда настолько отвратителен, как о нем говорили. Теперь во мне впервые шевельнулось нечто, похожее на восхищение местными, адаптированными к таким условиям одеждой и архитектурой. Народ годами борется с дождями подобной силы, с разливом рек и огромными кучами снега, и все же справляется не хуже чилтейцев. И я задумалась, удавалось ли это чилтейцам, которые когда-то здесь жили.
Свет медленно угасал, и комнату уже заполнили тени, когда кто-то постучал в дверь.
– Кто там? – спросила я и потянулась к клинку, которого у меня не было.
– Кочо, – услышала я приглушенный голос. – Принес поесть.
– А, входи.
Дверь сдвинулась, и Кочо неловко шагнул в комнату сквозь неширокий проем.
– Сидишь в темноте? – сказал он, прикрывая за собой дверь ногой.
– Когда я села, еще не стемнело.
Старик поставил поднос на циновку, и керамические посудины звякнули. Я не могла разглядеть, что там, однако нос почуял восхитительный аромат горячей еды, и в животе заурчало.
Порывшись в своем объемистом коричневом поясе, Кочо запалил длинный трут и прошел по комнате, зажигая фонари. Он принес рыбу с рисом, какие-то зеленые овощи и томленый персик, а рядом с подносом извергал завитки пара чайник. Мои недавно зародившиеся уважение и признательность к кисианскому образу жизни еще малость выросли.
– Как императрица Хана? – спросила я, увидев, что уходить Кочо не собирается.
Старик поморщился, щелкнул языком.
– Не особенно хорошо. Она очень тяжело приняла весть о дочери.
– Ничего удивительного. Теперь оба ее ребенка мертвы.
Я махнула рукой сквозь пар, не желая поднять взгляд.
– Да, я знаю, – ответил Кочо. – Только это не просто горе… ведь она обвиняет себя. У нее много поводов для сожаления.
Мне сказать было нечего, я ждала, когда он уйдет, но мгновения шли, а Кочо не сделал ни шага к двери. Молчание углублялось, становилось неловким, я уже хотела сказать, чтобы он уходил, но он вдруг произнес:
– У тебя есть много вопросов. Может, я ненадолго составлю тебе компанию?
Не успев сказать «нет», я уже согласилась – на ответы, не на его общество.
Кочо хмыкнул, опускаясь на колени с другой стороны подноса. Стола не было, но, несмотря на негнущиеся щелкающие суставы, Кочо устроился, как будто за столом, и начал разливать чай. Увидев, что чашек там две, я бросила на него резкий взгляд.
– Вижу, ты собирался остаться.
– Собирался. Знаю, ты птица стреляная, но никто из подопечных хозяина не проходит свой путь без усилий. И никто со знанием не родился. Он всегда говорит, что в этом проблема. Ведь никто не приходит сюда, понимая, что душа есть нечто большее, чем идея их религии. Может быть, знай они не одну лишь собственную веру, а и все остальные, то понимали бы, что так широко распространенное понятие не могло быть просто идеей.
Он тем временем наливал. Жидкость, льющаяся из чайника, казалась темнее чая.
– Это что? – спросила я, указав на варево в чаше.
– Жженый чай, – поднял брови он. – Это деликатес и стоит целое состояние, так что ты не морщи нос, пока не попробуешь. Я нашел здесь его запас, когда мы приехали в первый раз, и довольно долго ждал подходящий момент им воспользоваться.
– Неудачно выбрал, – усмехнулась я.
– Нет, удачно. – Он взял в руки свою чашу и устроился поудобнее – прислонился спиной к стене, опустив чашу к животу. – Знаешь ли, я обычно не ношу подносы с едой. Для подобных вещей я служу хозяину слишком долго, и я слишком стар, чтобы бегать по лестницам. Но тебе нести никто не хотел, потому попросили меня.
Я смотрела на еду, наполняясь гневом. Он считает, меня волнует, что они там думают обо мне?
– Согласился я вот почему, – продолжил он. – Ты родилась с двумя душами в одном теле, ну а я – с умением читать мысли, которые не произносят вслух. И я вижу ту Кассандру, которую видят все, но еще могу слышать другую, никому не знакомую.
Я смотрела во все глаза, и он улыбнулся так, что все морщины еще сильней смялись.
– Ты умеешь читать мои мысли?
– Да.
– Это просто нелепо, – сказала я, хотя все время чувствовала, как он это делает.
– Более нелепо, чем поднимать мертвых с помощью второй души, разделяющей с тобой тело? Или, может, менее?
Я не стала признавать, что он прав, и оставила реплику без ответа.
– Докажи.
– Ладно. Задумай слово. Или цифру. Или стишок. Что угодно.
– Идет. И о чем я думаю?
Меж его бровей появилась неглубокая складка.
– Примитивный лимерик про шмелей. Или цифра восемь. С двумя душами посложнее, но, я думаю, исходя из личности, могу понять, какая из загадок твоя.
Моей была цифра, но едва ощутимое тепло Ее радости помогло мне понять, что оба ответа верны. Я смотрела на старика – он отпил чай и вздохнул.
– Ты должна попробовать, пока теплый. Он неплох.
Я не прикоснулась к чаше, как и к еде.
– Как ты это делаешь?
– Читаю мысли? Сам не знаю. Я полжизни провел в попытках не делать этого и скрывать свои способности. Людей такое пугает.
– Но… как? Почему? – повторила я те вопросы, что жгли меня изнутри. – Почему ты это умеешь? Почему у меня две души? Не могу поверить даже, что говорю об этом. Что такое душа?
– Душа – это ты. Твоя личность, и опыт, и суть твоей жизни. Все нематериальное, что ты считаешь собой. Это твоя душа. Вот почему, даже когда Саки удаляет тебя из твоего тела, ты по-прежнему остаешься собой, только в ином месте, под другой кожей. Твое тело – оболочка, можно так сказать, физическая конструкция, предназначенная для взаимодействия с физическим миром. Без него ты лишишься энергии и рассеешься.
– В никуда? Так случается после смерти?
– Да. Но душа высвобожденная – перевоплощается.
Еда стыла, но в этих золотистых сумерках я позабыла о голоде. Голос Кочо нес мне ответы.
– Семь реинкарнаций, – продолжил Кочо, сделав еще один глоток чая. – Каждый раз становясь все более… мудрой, более… – Он махнул рукой. – Более сознающей себя. Нет, не предыдущие воплощения, большинство людей их не помнят. Но, думаю, ты встречала таких простаков, примитивных в первом своем воплощении.
Я определенно могла бы назвать несколько таких, и однажды я видела воплощение с нетронутой памятью. Лео даже смущенным не выглядел, забирая свою голову у меня из рук.
– Но когда-то все мы были такими. Каждый так начинает. Мой хозяин говорит, что после седьмого воплощения большинство душ не возвращается… только некоторые. И они другие. – Приставив к животу свою наполовину опустошенную чашу, Кочо сдвинул рукав, как когда-то в повозке, и обнажил отметину, похожую на извивающуюся змею.
– Я – Сверхвоплощение. Если быть точным, то, по словам хозяина, десятое воплощение души, которая должна была вернуться только семь раз. Похититель мыслей.
Кочо отпустил рукав и снова поднял чашу.
– Все десятые души похожи на меня, различаются только силой способностей, но все мы – Похитители мыслей. Все восьмые – Провидцы, девятые – Эмпаты, десятые… – Он указал на себя. – Одиннадцатые – Руки призрака, двенадцатые – Сжигающие время. Тринадцатые…
– Ходячая смерть?
– О нет. – Он опять указал на отметину на запястье. – У тебя такой нет. Ты не Сверхвоплощение вроде меня. Ты иная.
– Но какая? Скажи.
Кочо поднял брови.
– Да ведь ты уже знаешь. У тебя две души, рожденные в одном теле. Аномалия, необычная, как и Сверхвоплощение. Две души, каждая из которых находилась между первым и седьмым воплощением, вдруг случайно попали в одно тело вместо двух разных. Знаешь, есть и полностью противоположные люди с одной душой в двух телах. Они могут делиться мыслями на расстоянии и… когда они вместе, то составляют нечто большее, чем по отдельности. Теперь видишь, почему мастер все это изучает, для чего изучает нас? Это завораживает. Мало кто это понимает, мало кто даже знает, что тут есть что изучать.
Он опять опустил чашу с чаем и обвел рукой дом.
– Лароты были Эмпатами. Поколение за поколением сопротивлялись непониманию, и в конце концов из-за него вымерли. Саки – последняя из Ларотов. Это редко и необычно – женский пол нечасто переживает рождение.
– Она может извлекать мою душу из тела.
– Да, это не обычное свойство Эмпатов, на это способна только сильная женщина. Хозяин никогда не встречал такой, у него ей посвящены целые полки записей. Эмпат Сорок четвертый, – с легкой горечью заключил он, но я продолжила засыпать его вопросами:
– А сам Знахарь, кто он?
Восторженность Кочо угасла.
– Я не знаю. Когда у меня не было дел, я пытался выяснить, но так мало существует упоминаний о чем-то подобном. Те, которые я смог найти, написаны на незнакомых мне языках, перевода пришлось ждать долго, – прикусив губу, он, не отрываясь, глядел на пол, словно сквозь него мог видеть весь мир. – Но хозяин стар, – продолжал он. – Не как я – очень, очень стар. Ему больше тысячи лет. И он не дряхлеет. Он никогда не болел. А когда его ранили, поправлялся так быстро, будто и не было ничего. Он имеет записи обо всех аномалиях душ, какие встречал. Обо всех болезнях и ранах, какие лечил. У него есть схемы внутреннего устройства тел, и не только людских, но и тел всевозможных зверей. Он пьет знания, как мы – воду, и не умирает.
Мой нетронутый жженый чай манил цветом, так похожим на Пойло.
– Значит, он бог?
– Я не знаю. Не думаю. Недостатков он не лишен. Если эта работа хоть чему-то учит – то только тому, что все наши представления о богах и о душах, о небе и преисподней – ограниченны и до смешного нелепы. Знаешь, было когда-то племя, поклонявшееся черепахе, что застряла в камышах возле их деревни, а когда она сдохла, люди перебили друг друга, считая, что пришел конец света. А на севере была целая цивилизация, верившая, что все плохое послано в наказание богами. Хозяин не так жесток, он лишь заинтересован. Он не видит в живых существах ничего, кроме информации.
Он смеялся, продолжал рассказывать истории из записей Знахаря, но мой мозг, казалось, переполнился и больше ничего не мог воспринять. Отклонение реинкарнации. Две души, рожденные в одном теле. Но была ли первой я? Или она? И кому это тело принадлежит?
Наконец Кочо допил остатки чая, вздохнул. Он как будто выговорился, и я подумала – не остался ли он со мной только ради того, чтобы с кем-то поговорить? Когда он поставил на поднос свою чашу и встал, я уже была в этом уверена. Теперь он имел удовлетворенный вид. Да, он дал мне ответы, но я не удовлетворена. Возникло только еще больше вопросов, таких сложных, что трудно облечь в слова.
– Всегда остается еще больше вопросов, – сказал Кочо. – Мне очень повезло работать с хозяином. Я так много узнал об устройстве жизни, о людях, я узнал такое, что никому не узнать, но все это я буду вынужден отпустить. Придет день, когда я умру, и вопросы останутся без ответов. Если даже меня ждет одиннадцатое воплощение, я все забуду.
Он отвернулся.
– Я устал и стар. Придержи остальные вопросы до другого раза, – произнес он, открывая дверь. – Доброй ночи, Кассандра. Доброй ночи, Кайса.
Он ушел. Осталось только молчание.
Несмотря на прошлую неудачу, Знахарь через несколько дней вернулся. После рассказа Кочо я присматривалась к нему внимательнее, искала следы возраста на его совершенном лице. Но оно действительно было совершенно, даже самое скверное выражение не испортило бы эту идеальную, точеную красоту. Впрочем, подобное выражение проявлялось на лице Знахаря так же редко, как и на камне – он смотрел на мир отстраненно и не слишком заинтересованно, ничего похожего на огонь, горевший в глазах Кочо.
Когда я вошла, старик сидел на скамье в том же месте, с перьями и бумагами наготове.
– Мы сегодня не будем делать записи, Кочо, – сказал Знахарь, отрывая взгляд от пишущей что-то Саки. – Ты нам нужен для начального теста.
– Что ж, как скажете, – ответил старик.
А я добавила к постоянно растущему списку новый вопрос. Способен ли Кочо читать мысли хозяина? Или Знахарь настолько другой, что это невозможно?
Усевшись в кресло, я приготовилась к очередной серии тестов в надежде когда-нибудь освободиться, остаться одной в своем теле. Она становилась все молчаливее, и я старалась думать потише, но это меня тревожило. И всякий раз, как Саки вытаскивала меня из тела, я опасалась, что Она вскочит и удерет.
– Сегодня мы попробуем перемещать души Ходячей смерти номер три в живое тело-носитель, проверим, есть ли у них какое-то свойство, облегчающее совместное существование, – объявил Знахарь. – Ты, Кочо, будешь первым. Затем перейдем к широкому спектру других возрастов, способностей и народностей, посмотрим, будет ли разница и как хорошо или плохо получится. Готов?
– Да, хозяин.
Никто не спросил, готова ли я. Мне следовало просто сидеть и не мешать Саки творить свою магию, тянуть и толкать меня, как будто власти над моей душой у меня не больше, чем у подхваченного ветром листа. И я, как безвольный лист, сидела и ждала, когда она вытащит меня из шумного и яркого мира внутри моей головы и поместит в успокаивающее тепло чужого. Головокружение и тошнота потери тела сегодня ощущались слабее, и не успел голос внутри Саки произнести приветствие, как я уже улетела к Кочо. Там на меня обрушился внезапный оглушительный шум.
«Душа захватывается, только когда я держу руку здесь, точно так же, как и с неживыми телами».
«Ты становишься таким же опасливым, как твой бог».
Слова сливались в одну симфонию, заполнявшую комнату. Мысли каждого человека накладывались слой за слоем поверх мыслей Кочо, как постоянно нарастающая бесконечная песня.
«Он будет разочарован».
«Все потому, что он не хочет тебя терять».
«Нет. Не сейчас. Терпение. Пока нет. Когда будут меньше всего ожидать».
Не успев привыкнуть к этому гулу, я сейчас же вырвалась в вихрь движения. Вспышка света кольнула глаза, в голове оглушительно хлопнуло.
– Что такое? – рявкнул Знахарь. – Мы работаем.
– Императрица, господин, – донесся голос из-за толстой двери мастерской. – Она… она лишилась сознания.
– Внеси ее.
Он большими шагами подошел к двери, а вошедший Лечати с трудом втащил внутрь обмякшее тело императрицы Ханы. Ее длинные светлые волосы веревками падали на лицо, одеяние болталось на исхудавшем теле. Знахарь с легкостью подхватил ее, будто куклу – так же, как когда-то одной рукой поднял на лошадь меня.
Как сказал мне Кочо, ему больше тысячи лет. Никогда не стареет. Не знает болезней.
Богочеловек опустил императрицу на свободную скамью, обычно занятую трупом. Но императрица еще не была мертва, несмотря на болезненный вид. Ее взгляд метался, пытаясь сосредоточиться на Саки.
– Температура низкая, – произнес Знахарь и прижал пальцы к горлу императрицы. – Сердце бьется медленно. Вялый тонус мышц. Тело словно впадает в оцепенение.
– Когда утром я принес завтрак, она выглядела немного усталой, но в целом неплохо, – сказал Лечати, трепеща, как потревоженная муха. – Я поздно вернулся за ним, потому что… ну… и увидел, что она рухнула на свой письменный стол.
Половина ее лица и пальцы правой руки были вымазаны чернилами.
– Нужно попытаться вдохнуть в нее жизнь, пока не поздно.
Я встала, но, уже подходя к скамье, поняла, что сделать ничего не получится. Не могла же я исцелить ее тело. Не могла помочь ей сопротивляться.
У меня не было причин беспокоиться ни о судьбе императрицы Ханы, ни о ее горе, ни об утрате власти, но сама мысль о том, что кисианская императрица Драконов угасает в каком-то жалком захолустье своей империи, казалась неправильным, фальшивым аккордом на струнах истории. И все это – моя вина. Я виновна в том, что эта женщина лишилась своей империи, потеряла дочь. Случившееся вроде бы не должно меня волновать, ведь совестливый наемный убийца долго не проживет, однако всякий раз, когда императрица собирала остатки гордости, отказываясь сдаваться, мне на память приходила тетя Элора.
«Вспоминаешь тетю Элору, будто бы тебе до нее было дело».
– Было.
– Нет, – сказала Она, отнимая у меня контроль над языком. – Это из-за тебя она так страдала. Это ты – отрава, рожденная в моем теле и разрушившая мою жизнь. Все, что ты со мной сделала, она бы возненавидела.
Она говорила вслух, но все были слишком заняты, чтобы обращать на это внимание, и меня захлестнуло чувство вины, ведь в глубине души я знала – Она права. Тетя Элора так много потеряла из-за меня, как и императрица Хана, и меня там не было, чтобы сражаться с ней рядом.
– Кочо, неси… – Знахарь прервался и опустил взгляд, потому что я потянула его за рукав. – Принеси мне шкатулку для восстановления. Хочешь что-то сказать? – еще глядя на мою руку, добавил он. – Ходячая смерть номер три, что ты желаешь сказать?
– Помести меня в ее голову, – сомнения охватили меня в тот же миг, когда я это произнесла, но я продолжила: – У нее нет причины жить. Она потеряла дочь. Сына. Империю. Кто-то должен дать ей хорошего пинка, но отсюда я не могу, она не услышит. Дай мне поговорить с ней. Внутри.
Саки посмотрела на Знахаря. Его взгляд застыл всего на секунду. Дверь открылась, вбежал Кочо со шкатулкой.
– Да, – сказал Знахарь. – Да. Саки, это также даст нам возможность проверить, влияет ли близость тела к смерти на его способность удерживать чужие души. Я предположу, что при смерти тело открывается, чтобы высвободить душу, значит, может оказаться более готовым принять другую.
Девушка нахмурилась, но дала мне знак вернуться в кресло. Я уселась, вцепившись в подлокотники трясущимися руками. Я собиралась войти в тело императрицы.
«Ты ее не боишься. Ты боишься меня». – В Ее голосе слышалось торжество. – «Не волнуйся, Касс. Умирающей женщины недостаточно, чтобы Торваш настолько отвлекся и позволил мне сбежать вместе с телом.
Саки вытащила меня из тела. Моего. Это тело, единственное, какое я знала и какое хотела знать, улыбалось мне теперь, откинувшись в кресле. Оно вытянуло ноги и устроилось поудобнее, словно собиралось смотреть спектакль.
Возвращаться было уже слишком поздно, и, как только меня затянуло в голову Саки, я сейчас же направилась к императрице Хане. Из комфорта в боль, из тьмы в жгучий холод и утомление, неожиданно охватившее меня целиком. Утомление портило ощущения, искажало каждый звук, превращая привычный мир мастерской в лихорадочный страшный сон, где бегали кричащие люди. Всюду, куда ни брось взгляд, что-нибудь горело. Нет, не что-нибудь – город. Языки огня плясали на глади реки за моей спиной, впереди кричала толпа, и меня тащили, держа за руки и ноги. Если бы я могла нырнуть в ту огненную реку, то освободилась бы.
– Нет! – вскричала я, обращаясь к наступающей на нас пылающей тьме. – Не смей! Не смей сдаваться!
Страх кружил как ураган, хотя я была бестелесна. Голос императрицы Ханы ответил: «Я проиграла. Дай мне умереть, уйти с миром».
«Проиграть можно, только если сдаешься. А ты еще способна бороться за Кисию. Еще можешь ее спасти».
«Чего ради?» – Доносившиеся сквозь треск огня слова больше напоминали стон. Люди все тянули и толкали меня, и влекли к реке. – «Мне теперь некому передать Кисию. Мои дети мертвы. Я дала обещание и не сдержала его».
– Ты убила нас, – зашипели фигуры вокруг меня, и у каждой появилось лицо – пара лиц, повторяющаяся вновь и вновь, лица Мико и Танаки Ц’ай. Они скалились, осыпая меня брызгами крови и обвинениями. – Ты позволила им убить меня, – говорили молодые люди, шевеля губами одновременно. – Мне было так страшно, матушка, но я верил, что ты меня спасешь. Знал, что не позволишь им это сделать. Но ты не спасла меня. Не спасла.
Головы одна за другой падали с плеч и с тяжелым бесповоротным звуком ударялись о черный блестящий пол.
Головы катились, а сборище Мико шипело собственные проклятия.
– Ты меня игнорировала, хотя я умнее. Ты меня игнорировала, хотя я – лучший воин. Игнорировала, хотя я обладала и амбициями, и хваткой политика, которых недоставало Танаке.
Но в то время, когда фигуры Танаки падали, захлебываясь возмущением, Мико сжимали губы и руки и стояли безмолвной и бесконечной армией, устремив на меня возмущенные взгляды. А река так близко. Стоит только сделать шаг назад, и…
– Нет! Ты же императрица Драконов. Ты должна исполнять свой долг, прежде всего – долг перед Кисией. Даже если твои дети ушли навсегда, твоя империя – нет. Твои подданные не погибли, и ты им нужна.
На минуту у меня получилось добиться у хаоса передышки, и в ее тишине я кричала поверх голов угрюмых Мико:
– Тело не нашли! Значит, есть еще шанс, что твоя дочь жива. Если так, ты теперь нужна ей больше, чем когда-либо. Не подведи ее еще раз!
– Не подведи еще раз! – повторили мои слова толпящиеся вокруг Мико.
– Ты еще можешь искупить… Нет!
Мастерство Саки меня победило. Я кричала, цеплялась за что-то, пытаясь остаться, но уже, кружась, летела прочь из огня, из этого города, от армии погибших детей. Наверное, я возвращалась через голову Саки, но не открыла глаза до тех пор, пока снова не оказалась в кресле.
– Иглу, Кочо, – произнес Знахарь, и все трое обступили неподвижное тело кисианской императрицы.
Ее внешнее спокойствие противоречило хаосу внутри.
– Она выдержит? – спросила я, стыдясь хриплости собственного голоса – нет, не из-за эмоций, а от переутомления.
– Мы по-прежнему теряем ее, – сказал Кочо. Это прозвучало как извинение.
Голова у меня кружилась, и я уступила слабости. Для чего я попала в это жуткое место? Не найти мне здесь ни ответов, ни будущего.
– Воля к жизни ужасающе переменчива, ее невозможно вычислить или удерживать на одном уровне, – сказал Знахарь. – Воздействие извне может только поддержать тело, последний рывок должен быть сделан изнутри. Одни могли бы пересечь эту черту с легкостью, но не желают, другим такой прыжок не по силам. Мне жаль, но я больше ничего не могу сделать, – добавил он, обращаясь к Саки. – Ее состояние поправимо только при условии, что она сама хочет его поправить. Мне кажется, нам следует оставить ее в покое.
– Нет! – я соскочила с кресла и заковыляла к скамье без помощи палок. – Нет! – Я оттолкнула Кочо с дороги. – Она готова была сражаться, если есть хоть один шанс, что ее дочь жива! Нет! – Я сжала расслабленные плечи императрицы. – Нет! Ведь ты собиралась сражаться, слышишь! Хотела выжить и поддержать дочь, ты так ей нужна. Она сейчас нуждается в тебе живой, а не мертвой. Покойницей ты ей бесполезна.
– Нет, Ходячая смерть номер три… – заговорил Знахарь, но я стиснула бледные щеки императрицы.
– Сражайся! – кричала я ей в лицо. – Борись!
А потом, как будто Саки выдернула из меня душу, я внезапно рухнула в темноту, а она затягивала самую суть моего существа, сжимая холодной удушающей хваткой. Там не было ни пожаров, ни обвиняющих взглядов – только бесконечный поток воды, я кричала, а он тащил меня в глубину.
За лестницами последовали новые лестницы – мы с Эдо поднимались к верхним этажам замка Кьёсио в молчании. В главном зале он тихо отдал суетящимся слугам указания и слабо улыбнулся одними губами. Заметив, что я наблюдаю, Эдо обратил эту улыбку ко мне.
– Могу представить, как ты хочешь поскорей принять теплую ванну и переодеться в чистое, Ко… ваше величество.
– Если за время нашей разлуки я чему и научилась, так это тому, что есть гораздо более важные вещи, чем теплые ванны и чистая одежда. Нам нужно поговорить.
Он поморщился.
– А если я чему-то научился, так это тому, что определенному имени и положению нужно отдавать должные почести. Ни одному из нас не сделает чести разговор, пока ты голодна и неподобающе одета.
– Но было бы неразумно принимать ванну и есть, не разобравшись в ситуации. Ты не ответил ни на одно мое письмо.
Эдо удивленно распахнул глаза и застыл у следующего пролета ступеней, как настороженный заяц.
– Я не получал писем и могу лишь извиниться за то, что дал тебе основания сомневаться во мне.
Несмотря на его официальный тон, меня окатила волна облегчения. Я была потрясена, насколько оно было глубоким, как сильно меня ранило его предательство, хотя этого и не признавала.
– А твой отец? – спросил я с надеждой в голосе. – Его здесь нет?
– Нет, он с восточными батальонами.
Я снова испытала облегчение и на мгновение закрыла глаза, чтобы помешать выплеснуться слезам.
– Признаюсь, я рада это слышать, Эдо. Но, знаешь, я пришла не совсем с пустыми руками. Несмотря ни на что, я еще способна выложить кое-что на стол переговоров. Тот левантиец, которого я привела с собой, брат объявившего себя императором. Он может нам пригодиться.
Эдо взглянул на гвардейцев, стоящих у стен главного зала.
– Да, я уверен, что ему это будет интересно, – сказал он, но, хотя улыбка осталась на месте, она выглядела несколько напряженной, и моя вновь обретенная уверенность потускнела.
Это не тот Эдо, которого я знала, не тот Эдо, в котором нуждалась. Что-то было не так, и он не мог или не хотел сказать, что именно. Вероятно, слишком многое изменилось за несколько недель, прошедших с нашей последней встречи в тронном зале Коя, за это время мы оба стали другими.
– Пойдем?
Он жестом пригласил меня двигаться дальше, и мы поднялись на еще один лестничный пролет. Похоже, в замке Кьёсио лестниц в избытке. Трудно судить, не сопоставив бок о бок, но на первый взгляд Кьёсио был выше Коя, более узким и похож на продолжение утеса. Повсюду торчали крыши и балконы, а в тех местах, где не были прорезаны бойницы или окна, находились изображения водного духа Ичио, поднимающего копыта из бурного моря.
Несмотря на масштабы замка, коридоры были узкие и сумрачные. Повсюду висели фонари, но горели лишь немногие, вероятно, потому что, кроме Эдо, в замке не было никого из хозяев.
– У тебя есть новости от отца? – спросила я, когда мы добрались до конца верхнего коридора, где из арки лился слабый дневной свет.
– Два дня назад прибыл гонец, – сказал Эдо. – Но с тех пор – ничего.
– Он сообщил, где лагерь?
Эдо помолчал.
– Насколько я понимаю, неподалеку от Когахейры.
Я попыталась прочесть по его лицу, знает ли он, что туда переехали левантийцы, пришел ли его отец с ними к соглашению или собирается напасть, но из конца коридора за нами наблюдали еще двое гвардейцев, и на каждом вопросе я прикусывала губу.
Эдо поклонился, приглашая меня пройти вперед, в комнату в конце коридора.
– Вы ведь прежде не видели Пещеру, ваше величество. Я смутно помнил ее с детства, но никакие воспоминания не сравнятся с реальностью.
– Разумеется, я о ней слышала. Как приятно увидеть ее воочию.
Из узкого коридора мы шагнули в большое помещение с открытыми балконами и бьющимися о скалу волнами внизу. Пол покрывали циновки, но на потолке не было перекрестных балок, лишь каменный свод, как в пещере. Из него торчали десятки острых камней, похожих на ножи, готовые упасть.
– Считается, что половина башни когда-то давно рухнула в море, и пещера открылась всем ветрам.
– И все-таки кто-то решил здесь поселиться. В этой половине, – заметила я. – Признаюсь, мне не хватило бы смелости разрешить строительство, зная, что утес может обрушиться в любую минуту.
Эдо засмеялся, и хотя это был не тот смех, который я помнила, и не та улыбка, он придал жизни мертвой оболочке, встретившей меня у лестницы. Глупо было бы ожидать более теплый прием. Потеря Танаки изменила нас обоих. Изменила Кисию.
– Вряд ли они знали, – сказал он. – Быть может, они приняли бы другое решение, если бы знали.
Я посмотрела с балкона на серое небо с полосами дождя. Волны разбивались о стены, а в жаровнях потрескивали угли, но Эдо было так же трудно говорить, как и мне, и он молчал, пока в комнату не вошел слуга.
– А, прекрасно, ваша ванна готова, ваше величество, – сказал Эдо, еще раз поклонившись. – Когда вы закончите, вам подадут еду, а потом мы поговорим. Мы уже… так давно не виделись.
Я чуть не отказалась от ванны и одежды, но его голос дрогнул, и он отвернулся, глядя на дождь с решимостью человека, не желающего отступать. Любой, кто плохо знал Эдо, посчитал бы, что он просто уставился в пространство, а его мысли где-то далеко, но я видела печаль в заломленных пальцах, в изгибе плеч и сжатых губах. И все не могла заговорить, утешить его, понимая, что разговор о Танаке невыносим для нас обоих. Казалось, даже находиться с Эдо в одной комнате немыслимо без Танаки.
Мне нужен был воздух, и я ушла вслед за служанкой, сокрушенная безграничным бременем вины. Я много дней, даже недель не вспоминала о брате, не оплакивала его, не молилась, только сражалась за трон, по праву принадлежащий ему. Трон, который он теперь уже не займет. А еще матушка. Вряд ли она выжила в разграбленном Кое, а я даже не поставила за нее ни единой свечки, как и за других придворных. Столько погибших. Стольких больше нет. Но я еще здесь. Пока здесь.
Служанка предложила помыть мне волосы, но я отослала ее и в одиночестве погрузилась в горячую воду, чтобы она растопила лед, сковавший мои кости, и вернула чувствительность ноющим рукам и ногам. В этой маленькой комнатке в глубине замка Кьёсио, где не было слышно бьющихся о скалы волн, я зажгла одну свечу. Пока воск собирался лужицей у горящего фитиля, я заставила себя вспомнить лицо брата – рассерженное, самоуверенное, такое любимое – и капнула горячим воском на руку. Я зашипела, удивившись, насколько это больно, хотя я вроде бы подготовилась. Наверное, это что-то значит.
Когда набралось достаточно воска, я представила матушку, императрицу Кисии, и капнула рядом с напоминанием о Танаке. Следующая капля была за генерала Китадо. Потом – за генерала Рёдзи. За министра Мансина. За лекаря Кендзи, за канцлера Горо, за Инь и так далее, пока я не истратила все четыре свечи, стоящие на краю ванны, называя имена, которые я едва помнила, чью смерть не почтила.
После влажных доспехов я чувствовала себя странно в шелковом платье. Платья принцессы обычно были украшены драконами и щуками, но это было белым, с темно-синей вышивкой, похожей на бушующее море, а среди волн виднелись лошадиные морды. Как и Ц’аи, Бахайны старались поставить свою отметину на всем, включая меня.
Я снова отказалась от помощи горничной. Я была слишком взбудоражена, чтобы причесываться и накладывать косметику, и обошлась всего тремя драгоценными шпильками в круглом пучке. Уж Эдо точно простит меня за недостаточно официальный вид.
Эдо ждал все там же, в Пещере, но мое сердце сжалось не от его теплой улыбки, а от комка золотистой шерсти и царапающих когтей. С криком восторга я опустилась на колени, и на меня бросилась Чичи, с бешеной скоростью виляя хвостом.
– Тише, тише.
Я потрепала ее загривок, пока она шумно обнюхивала мое лицо и лизала подставленную щеку, ее запах так напоминал о жизни, которую я потеряла, что у меня встал комок в горле, и я сморгнула слезы.
– Наверное, она услышала твой голос, – сказал Эдо, когда я зарылась лицом в шерсть Чичи. – Как только ты ушла купаться, она прискакала и начала тебя искать.
Я прижалась к Чичи, бормоча ей нежности, пока не сумела заговорить без дрожи в голосе.
– Спасибо, что присмотрел за ней, Эдо.
– Всегда пожалуйста, ваше величество, – отозвался он, и я поняла, что он еще ни разу не назвал меня по имени. Мы как будто никогда не играли вместе в саду, никогда не гонялись друг за другом по длинным коридорам, пока никто не видит, те дети как будто давно исчезли. – Если бы что-то случилось и с ней, мое сердце было бы разбито.
Рукав прикрывал ожоги на моей руке, но я все равно одернула его, сев рядом с Эдо за стол, и по-королевски расправила юбку. Чичи уселась подле меня.
– Лорд Эдо, – сказала я тем же официальным тоном, что и он, когда приветствовал меня.
Я не могла удержаться от горькой улыбки.
Эдо поднял голову, и на мгновение наши взгляды встретились над морем утонченных блюд, наполняющих воздух ароматами специй и воспоминаний.
– Как странно разговаривать вот так, официально, – сказал он, когда служанка налила вино. – Я всегда думал, каково это будет, когда Танака станет… Но после всего, что мы… В общем, я никогда не думал, что наши отношения изменятся.
Его слова кинжалом вонзились мне в сердце, а печальная кривоватая улыбка еще и провернула лезвие. Я слишком долго вслушивалась в скрытые значения слов, и теперь не могла остановиться, не могла удержаться от сомнений. Неужели все эти детские игры, вся наша дружба ничего не значат только потому, что он любил не меня?
– Ты прав, – выдавила я, хотя каждое слово будто молотком ударяло по сердцу, и без того уже покрытому трещинами. – Тана никогда не позволил бы тебе кланяться и называть его официальным титулом.
Танака со всеми вел себя неформально, таковы были его манеры. Я же не обладала его уверенностью. Титул, которым я себя назвала, держался на волоске, да и то лишь потому, что его постоянно повторяли. У меня не было дворца. Не было короны. Не было трона. Ни империи. Ни подданных. Ничего, кроме имени.
Губы Эдо задрожали, и он промолчал. Мне хотелось поговорить о Танаке. Оплакать его с единственным человеком, который его любил так же сильно, как и я, но я приехала в Сян не для того, чтобы бередить раны. Сейчас не было ни времени, ни сил это обсуждать.
Потом. Всегда потом.
Я умирала с голода, еще когда мы приехали, но смогла проглотить лишь несколько кусочков рыбы.
– Видимо, ты недолго пробыл дома вместе с отцом, пока он не уехал с армией, – сказала я, тщательно выбирая слова, как будто напротив меня за столом сидит министр.
– Да, ваше величество, недолго.
За балконами уже сгущались сумерки, а с ними набирал силу шторм. Бушующий ветер разбивал волны об утес и шелестел по комнате, заставляя танцевать огоньки свечей. Шаркали по циновкам сандалии. Звякала керамика. В жаровнях шипел уголь. Все эти звуки должны были успокаивать, отвлекая от грохота бури, но мои нервы были натянуты сильнее, чем тетива Хацукоя. Мы ели, но мои пальцы дергались, пытаясь нащупать лук, который я оставила в комнате вместе с мечом и доспехами. Я коснулась спрятанного за поясом кинжала, но это принесло мало облегчения.
Прижавшись ко мне, Чичи замерла, лишь ее хвост без устали вилял.
Некоторое время мы ели в молчании, хотя я в основном ела, а Эдо в основном пил. Обычно он пил мало, потому что это часто заканчивалось головной болью, но теперь головная боль его явно не останавливала. Я пригубила вино, скорее в попытке смыть комок в горле. Но ничего не вышло. Комок никуда не делся. И лишь благодаря теплу Чичи у моих ног мне удавалось сдерживать слезы. Почему я не могу просто спросить, что случилось? Спросить, чем на самом деле занят его отец и можем ли мы поскакать к нему? Почему я способна придумать слова, но не даю им сорваться с губ?
В любое другое время я не сумела бы это объяснить, но по колотящемуся сердцу и тошноте поняла, что это страх. Я столько всего принимала как должное, и все это у меня отняли. У меня остался только Эдо. Что бы ни случилось дальше, мне хотелось продлить нашу дружбу, пока это еще возможно. Даже если это означает еще одну минуту в молчании. И еще одну. И еще.
Снаружи завывал ветер.
– Полагаю, ты слышала о Кое, – сказал Эдо, когда служанка снова наполнила его чашу вином, а потом вернулась на свое место у двери и села на пятки.
– Да. До Мейляна дошли новости. А ты слышал о столице?
– Как вырезали чилтейцев? Да.
Я откашлялась и выдавила новую порцию слов:
– Насколько я понимаю, левантийский император перебрался в Когахейру.
Все равно что тихо ступать по пещере, боясь разбудить спящего медведя.
– Да, думаю, и это правда.
– В таком случае, должна признать, я удивлена, что ты давно не получал сообщений от отца.
– У него мало причин общаться со мной, разве что передавать приказы управляющему. – Прозвучала ли в его словах горечь? Эдо никогда не был близок с отцом. – А я всего лишь присматриваю за этим. – Он раскинул руки, имея в виду замок. – Чтобы великий замок Кьёсио не рухнул в море.
Леденящий страх усилился – что-то явно было не так.
– Эдо, я…
Я взглянула на служанку у выхода. Матушка однажды сказала, что лучший шпион – это тот, на которого никто не обращает внимания. Слишком много слуг получают жалованье из карманов нескольких хозяев, а я слишком долго жила под внимательными взглядами придворных, чтобы доверять кому-либо.
Эдо как будто прочитал мои мысли, потому что он откашлялся и подал девушке знак.
– Принеси чаю. Ее величество не в восторге от вина.
Девушка встала, поклонилась и пробормотала, пятясь из комнаты:
– Да, господин.
Двери как таковой не было, и закрывать ее не пришлось, послышались затихающие шаги по коридору. Как только служанка удалилась достаточно далеко, Эдо посмотрел на меня полными страха глазами, и во рту у меня пересохло.
– В чем дело? – выдохнула я так тихо, что слова едва были слышны сквозь рев бури.
– Мой отец тебе не союзник, как ты считаешь, – прошептал Эдо над краем чаши с вином. – Ты не задумывалась, почему он не прискакал тебе на помощь? Почему так припозднился с ответом на призыв министра Мансина привести армию? Он…
Эдо осекся. В коридоре уже слышались шаги в обратном направлении. Эдо не был настолько глуп, чтобы повернуться в ту сторону, но, посмотрев ему за спину, я увидела нового слугу с ведерком углей. Он беззвучно переходил от одной жаровни к другой, не спеша помешивая угли и добавляя новые из почерневшего ведерка.
Эдо не смотрел на слугу, только прикладывался к чаше с вином после каждого съеденного куска, ему даже пришлось лично наполнять чашу. Прежде чем слуга закончил, вернулась девушка с чаем, и я простилась с возможностью поговорить с Эдо без посторонних ушей.
Меня терзали слова Эдо. Я снова и снова гадала, что имел в виду император Кин, когда просил меня напомнить светлейшему Бахайну, на чьей он стороне. Не имея других вариантов, мне пришлось приехать в Сян, пусть и с опаской, однако в надежде, что человек, который так ненавидит чилтейцев, никогда не заключит с ними союз.
Так и не получив ответов, я чувствовала, как плотнее сжимается вокруг меня клетка.
Эдо влил в себя остатки вина, и служанка снова наполнила его чашу, медленно и грациозно, как всегда. Мне пришлось прикусить язык, чтобы не приказать ей уйти. Она бы подчинилась, но ее место просто занял бы другой слуга.
Наконец она снова села у двери, потупив взгляд. Слуга с углем ушел, я убрала тарелки с центра стола и опрокинула пиалу с рисом. Ножом размазала еще дымящийся рис по поверхности. «Кто?» – написала я, острием ножа вырезав слово в рисе.
Эдо взял свой нож, огляделся, разгладил рис и написал: «Левантийцы».
Я предполагала, что он напишет «Дзай», или что светлейший Бахайн действует в собственных интересах, но его союз с левантийцами выглядел гораздо более пугающим. А раз он не пришел нам на помощь, это значит, что уже давно заключил соглашение, и чилтейцев в Мейляне перерезали не оттого, что левантийцы просто воспользовались возможностью. Когда я осознала, насколько плохо представляла себе положение, у меня перехватило дыхание.
Мне так хотелось высказаться откровенно, рассказать Эдо обо всем, но я сжала губы и взяла нож.
«Западня?»
Он кивнул.
Я больше не могла есть и трясущимися руками взяла чашку с чаем, пытаясь успокоиться от ее тепла и привычного ритуала – сдувания пара. Эдо смотрел на рис с другой стороны стола, как будто мог выжечь на нем слова одним взглядом. Сидящая у двери служанка застыла как статуя.
– Нынешний сезон дождей на редкость суров, – сказала я, с гордостью отметив, что мой голос не дрожит, в отличие от рук.
Светская болтовня хорошо мне удавалась после жизни при дворе, и, похоже, она оторвала Эдо от его грез.
– Да, – согласился он. – Но я прежде ни разу не проводил сезон дождей у моря. Возможно, здесь всегда так. Замок хорошо противостоит непогоде.
– Да. Удивительно, что дождь не заливает через открытые балконы.
Эдо нахмурился, глядя скорее сквозь меня, чем на меня.
– Да! – воскликнул он спустя некоторое время и начал собирать рис горстями обратно в пиалу. – Чудесно, правда? Это все благодаря навесам. Пусть замок и выглядит как чудо природы, но его строили очень умные люди. Видишь, под каким углом падает дождь? Проклятье, это трудно объяснить без рисунка. – Он повернул голову. – Принеси бумагу и чернила. Они лежат на письменном столе.
Служанка встала, поклонилась и пошла за бумагой и чернилами. Когда она повернулась к нам спиной, Эдо смахнул остатки риса со стола. Чичи понюхала их и слизала с циновки.
Когда служанка поставила на стол кисть и чернила, которые неплохо было бы разбавить водой, Эдо отодвинул свою чашу. Он плеснул в чернила вина и не торопясь помешал, пока девушка не удалилась на свое место у двери.
А потом начал писать.
– Так вот, если дождь падает под таким углом, – говорил он, пока с кончика кисти стекали кровавые слова, – а так часто бывает на побережье из-за ветров, тогда… – Он замолчал, как будто что-то рисует, но продолжал писать, судорожно и хаотично. – Если разместить балконы вот здесь и устроить над ними небольшие крыши вот здесь… – Он снова умолк, его кисть дошла до конца строки и остановилась, дрожа над страницей. – И тогда дождь будет попадать только на балкон, но не проникать внутрь. В этом конце комнаты приходится чаще менять циновки, но лишь потому, что мы сами заносим сырость внутрь.
Он передвинул записку через стол и начал зарисовывать на другом листе то, о чем только что рассказал. Я не смотрела на рисунок, лишь на неровные строчки.
«Отец хочет сесть на трон. Он заключил союз с левантийцами, чтобы избавиться от чилтейцев и нанести Кисии рану. Потом он женится на тебе и избавится от них. Я должен отвезти тебя в Когахейру, а если я этого не сделаю, то сделают солдаты. Иди в свою комнату. Ночью я приду за тобой и выпущу на лодке, которую держу наготове».
– Такие балконы есть по всему замку, – продолжил Эдо, и слова накатывали на меня, будто на незнакомом языке.
Брак. Насколько далеко зашел этот заговор? И как давно задуман?
– Некоторые из них – естественные образования, но большинство вытесаны из камня, я всегда диву даюсь, почему они не падают. Но такого ни разу не случалось за всю историю замка. По крайней мере, этого нет в летописях семьи Той, прожившей здесь сотни лет, пока оба наследника старого герцога не погибли во время налета пиратов.
Эдо резко рассмеялся, и я оторвала взгляд от листка, дрожащего в моей ладони как осиновый лист.
– Герцог Сяна, – сказал он. – Наполовину награда, наполовину наказание, так всегда говорил отец. Неудивительно, что старый герцог пытался спрыгнуть с балкона.
Я скомкала поспешно написанное предупреждение и сунула его в рукав.
– Уверена, ваш отец прекрасно справится с задачей, лорд Эдо, – сказала я, пытаясь выбросить из головы мысль, что меня силком выдадут замуж.
Неудивительно, что Эдо вел себя так чопорно и отстраненно. Думать об отце одно и узнать, что на самом деле он совершенно другой, – тяжело, и это бремя добавилось к его горю, и без того гнетущему. Я же испытывала лишь гнев и отвращение к тому, с какой готовностью два жаждущих власти человека пытались завладеть моим телом и моим именем, лишив меня свободы ради собственных амбиций. Однажды я уже отказалась от этой судьбы. Я откажусь от нее снова.
Я слишком разволновалась, чтобы есть, и раздумывала, не будет ли лучше сбежать к себе, чем продолжать разговор. Мне хотелось столько ему сказать, но эти откровения затмили все остальные мысли в моей голове. Я погладила Чичи, с благодарностью за ее успокаивающее тепло.
На фоне бьющихся волн раздался хор нестройных шагов – по коридору шли несколько человек. Эдо сжал руки в кулаки. Он не смел обернуться, но отклонился, чтобы я могла увидеть коридор за аркой, его взгляд прожигал мне лицо. Вход загородили люди, их предводитель обладал явно военной выправкой.
– Что-то не так? – спросила я с неподдельной тревогой. – Что-то случилось?
Тогда Эдо все-таки оглянулся и встал.
– Капитан Нагаи, что…
Солдат шагнул в зал и поклонился, а остальные остались в проходе.
– Случился неприятный инцидент, – слегка гнусаво сказал он. Его нос покрывала корка запекшейся крови. – Те два левантийца потребовали встречи с императрицей таким тоном, что… было неразумно им отказать.
– Это как?
– Высокий, брат императора, угрожал перерезать собственное горло, если ему не позволят поговорить с ней, и, учитывая его ценность для вашей светлости…
Взгляд капитана скользнул в мою сторону в ожидании реакции. Он и есть тот доверенный человек, которому велели любым способом доставить меня светлейшему Бахайну?
– И вы не сумели самостоятельно с этим разобраться, капитан? – спросил Эдо.
Глаза капитана распахнулись с деланой невинностью.
– Я мог бы, конечно, но подумал, что в отсутствие вашего отца командуете здесь вы, а не я.
Он сделал еще один шаг, и полдюжины солдат выскочили из бутылочного горлышка, а с ними и два левантийца. Все столпились рядом со служанкой, Рах и Тор в центре. Как и сказал капитан, Рах приставил нож к своему горлу, из пореза сочилась кровь, предупреждая, что он сдержит обещание. Если бы кто-нибудь другой угрожал перерезать себе горло, я бы ему не поверила, но я достаточно насмотрелась левантийской решимости и не сомневалась, что он так и сделает. Гвардейцы, похоже, считали так же, хотя явное отсутствие взаимного уважения между Эдо и капитаном Нагаи играло на руку Раху.
Я встала, выдавив приветственную улыбку, хотя больше всего желала всех их отослать. Положение и без того было угрожающим, не хватало еще добавлять новые переменные, не поддающиеся контролю.
– Рах. Тор, – сказала я, когда левантийцы выступили вперед, нож Раха не сдвинулся с места, а на лице Тора застыла маска. – Наверняка все, что вы желаете сказать, может подождать до завтра. Я как раз собиралась идти спать и…
Первым заговорил Рах, уверенным тоном. Он повернулся к Тору, и губы юноши изогнулись в усмешке.
– Как твой защитник, Рах хотел бы знать, готова ли ты уехать, как собиралась. Он может быстро оседлать Дзиньзо.
Эти спокойные слова противоречили ножу, который он прижимал к горлу, так что я догадалась бы, какой в них вложен смысл, даже если бы он так не подчеркнул слово «защитник». Они каким-то образом узнали и, вопреки всем моим опасениям, не имели к заговору никакого отношения. Я должна была испытать облегчение, радость, ведь эти двое рискнули собственной жизнью, чтобы меня предупредить, но тем самым они подчеркнули поведение моих собственных подданных. Людей, которым я должна была доверять.
– Да, сейчас самое время, – сказала я, яростно надеясь, что в кои-то веки все пройдет гладко. – Я закончила свои дела здесь и не хочу больше злоупотреблять гостеприимством лорда Эдо.
– Боюсь, это невозможно, – произнес капитан Нагаи. – Его светлости необходимо ваше присутствие в Когахейре, ваше величество.
Если в зале и был воздух, то теперь он весь испарился, и я не могла дышать, лишь с колотящимся сердцем переводила взгляд с левантийцев на Эдо. Они пришли меня предупредить, но привели с собой шестерых вооруженных солдат, намеренных добиться от меня капитуляции.
У меня было мало вариантов. Согласиться поехать и выйти замуж за отца Эдо, того самого человека, который все это устроил, или отказаться и вступить в бой.
Капитан поднял брови, посмеиваясь над моей нерешительностью.
Я взяла себя в руки.
– Так императрицу не приглашают, капитан. Если его светлости требуется моя помощь, ему следовало послать мне официальное приглашение, а еще лучше – приехать лично. А вас, капитан, нужно наказать за то, что посмели говорить мне, что мне следует делать, а чего нет.
Эти слова были встречены ошеломленным молчанием, и с лиц пропала хвастливая уверенность. На секунду я даже подумала, что победила, понадеялась, что сумею отделаться лишь словами вместо стали, но они видели не императрицу, а лишь долговязую девчонку в одолженном у герцога платье, предъявляющую претензии на трон, который никогда не получит.
Капитан Нагаи улыбнулся, но уже без прежнего дружелюбия и добродушия.
– Прекрасная речь, ваше величество, но у меня приказы. Вы поедете в Когахейру, хотите вы того или нет.
Рах не убрал нож от горла, но стрельнул глазами и шикнул на Тора, требуя ответов. Молодой человек повеселел – исход происходящего его явно не тревожил.
– Нет, – сказала я. – Я не поеду.
Капитан поднял брови.
– Нет?
– Нет.
В тишине громко билось мое сердце. Губы капитана дернулись в улыбке, а его взгляд метнулся мне за спину.
Рах бросил нож.
– Императрица!
Я резко обернулась, и мне в грудь ударил шквал из льняного платья – на меня бросилась служанка. Маленький нож царапнул мне щеку, и я отпрянула, врезавшись в потную стену доспехов и многочисленных рук. Послышались потрясенные крики, но, прежде чем меня успели схватить, я упала и на четвереньках поползла по циновке. Сзади опять кто-то закричал от боли. Загрохотали шаги. Что-то с треском ударилось о камень. Служанка снова прыгнула, целясь в меня ножом, словно зубами безмолвной, но решительной змеи. Нож укусил циновку рядом с моим ухом, но тут же вырвался и вонзился в то место, где, по ее мнению, я должна была оказаться в следующую секунду. А я перекатилась к ее ногам и сшибла ее на пол. Она рухнула на меня, но схватила меня за лодыжку в тот миг, когда я уже пыталась рвануть к свободе. И все без слов. Без угроз. Она просто вонзила пальцы мне в ногу и дернула, не давая подняться.
Я ударилась подбородком об пол, и все звуки слились в оглушительный звон в ушах. Я должна была подняться, но не могла. Где-то лаяла Чичи. Грохотали шаги. Мерцал свет, и я моргала и моргала и пыталась стряхнуть оцепенение, пока наконец не оперлась за руки и не поднялась. Голова гудела. Служанка завизжала. Чичи вцепилась ей в ногу, и девушка пыталась стряхнуть собаку, шипя от боли, пока длинные клыки раздирали кожу.
Забыв о заткнутом за пояс кинжале, я бросилась вперед, схватив ее за талию и оттолкнув так быстро, что она засучила ногами в попытке восстановить равновесие. Она пнула собаку, и та отлетела в сторону, а меня дернула за платье. Сцепившись, мы вывалились из комнаты, которая когда-то была пещерой, на скользкий каменный балкон. Она первой ударилась о перила, и те зазвенели, словно гонг, и, если бы я не пригнулась, она перебросила бы меня вниз. Она прислонилась к перилам и, охнув от натуги, попыталась приподнять меня. Я не давалась, но служанка слишком крепко держала меня за платье, и мои ступни оторвались от камня. Меня охватила паника. Схватив в кулаки роскошный шелк, она собиралась сбросить меня на острые камни, и я ничего не могла поделать.
Я барахталась, но служанка, похоже, обладала силой и решительностью двоих мужчин. Я пинала ее, куда только могла дотянуться, но она лишь сильнее сжимала ворот платья и откидывалась назад через перила. Когда мы оказались лицом к лицу над темной бездной, я закричала.
– Прощайте, ваше величество, – сказала она с безумным огоньком в глазах.
Она улыбнулась, и в краткое затишье я потянула из-за пояса нож. Я не могла ее достать – она держала меня за руки, но когда она выгнулась, чтобы перебросить меня вниз, я прорезала шелк изнутри. Пояс был плотным, но под моим весом нитки порвались. Вскинув руки, я выскользнула из платья.
Я в изнеможении рухнула на пол, а шелковое платье развевалось на яростном ветру как флаг. Перила завибрировали. И все стихло.
– Мико!
Сандалии Эдо проехались на мокром камне, но он успел затормозить прямо передо мной, окровавленный столовый нож выпал из его пальцев.
– Мико, ты цела?
Оглушенная, я попыталась проглотить комок страха. Не было видно ни служанки, ни моего платья, только темнота за краем балкона.
– Мико?
Я оглянулась.
– Чичи?
– Она цела.
Пещера за его спиной выглядела как залитая золотым светом пасть, а вместо зубов – Рах и Тор.
– Мы застали их врасплох, – объяснил Эдо, вероятно решив, что в моих глазах выступили слезы, когда я увидела мертвецов. – Они не ожидали, что мы нападем все втроем, а когда ты налетела на них, совсем растерялись. – Его голос дрожал. – Но когда они не вернутся, придут другие. Нужно посадить тебя на лодку. Сейчас же.
– Мой лук, – сказала я, пока Эдо помогал мне подняться. – И меч. Я должна…
– Нет, слишком рискованно. Слуги увидят тебя в той части замка. Нужно уходить немедленно.
Он шагнул обратно в Пещеру. Мне страшно не хотелось оставлять отцовский лук, но Эдо был прав. Было бы безумием рискнуть всем ради лука.
– Ты ведь говорил, что твой отец хочет на мне жениться, – сказала я, так и не сдвинувшись с места.
– Да. – Эдо помрачнел. – А я должен был доказать свою верность, вручив ему тебя в Когахейре.
– Тогда почему та женщина хотела меня убить?
– Я… я не знаю.
– Она ведь ваша служанка?
Он медленно покачал головой. Гвардейцы хотели сохранить мне жизнь и были потрясены, когда девушка бросилась на меня, но теперь все они лежали мертвыми и не могли ответить.
Эдо пошел к двери.
– Нужно успеть, пока сюда никто не пришел.
Я посмотрела на Тора, стоящего вместе с Рахом в центре зала, их заляпанная грязью одежда теперь была в кровавых пятнах.
– Вам тоже нужно выбираться отсюда, – сказала я. – Лорд Эдо приготовил лодку.
Это было не совсем приглашение и не совсем вопрос, но Тор, похоже, все прекрасно понял и быстро кивнул. Он не смотрел мне в глаза и не перевел мои слова Раху. Казалось, никто не хочет встречаться взглядом с другими.
У меня не было времени гадать, что между ними произошло, и я пошла к выходу. Чичи последовала за мной.
Чтобы случайно не наткнуться на гвардейцев или слуг в верхнем замке, Эдо повел нас по узкому боковому проходу к тесной винтовой лестнице. Ступени спускались прямо к скале, и темноту подсвечивал фонарь на каждом повороте.
Внизу стало совсем темно. Эдо вернулся назад и схватил последний фонарь с лестницы. Дрожащий свет наполнил очередной узкий проход, по которому эхом расходился грохот разбивающихся о скалы волн.
– Помимо главных ворот, из замка есть всего два выхода, – прошептал Эдо, проходя мимо, и коридор наполнился эхом его слов. – Через сливной канал, ведущий в город, но это небезопасно, а еще – лодкой. Сян – оживленный порт. Корабли постоянно прибывают и уходят. Никто не обратит внимания на очередную лодку.
Грохот яростных волн усилился, в проходе дул пронизывающий ветер с острым запахом соли и водорослей. Свет в конце призывал идти дальше, но Эдо остановился.
– Там есть наблюдательный пост, – сказал он, даже не повернувшись. – На площадке над причалом. Невозможно убрать охрану, не подняв тревогу, и лодку не возьмешь так, чтобы не увидели. Так что, как только выйдете за дверь, немедленно садитесь в лодку и побыстрее отчаливайте. Я задержу их, если понадобится.
– Эдо. – Я потянулась к его плечу, но тут же сжала пальцы в кулак и опустила руку. Слишком много воспоминаний. Это разбивало мне сердце. – Ты должен уйти с нами.
Он повернулся, и фонарь высветил его бледное лицо.
– Нет, Коко, – сказал он, и мое сердце заныло от его перекошенной улыбки и от старого прозвища, которое он наконец-то произнес. – Я не могу сбежать. У меня в жизни было лишь два желания. Одно безвозвратно потеряно. А другое – здесь. Это мой дом. Мое наследие. Единственное место, которое мне предназначено, единственный способ, как я могу помочь. Если я покину отца, он лишит меня наследства, на что я тогда буду годен?
Не в силах ответить, я лишь кивнула. Без него я окажусь в разгар шторма на лодке в обществе двух левантийцев. Я могла бы рассмеяться, если бы мне так не хотелось расплакаться.
– Я выберусь в город по сточному каналу.
От неожиданно прозвучавших слов я резко развернулась. Тор посмотрел на меня из тени.
– Я и так уже зашел слишком далеко, занимаясь ерундой, и продолжать не буду.
Эдо поднял фонарь, и я посмотрела на Раха, но бритый левантиец наблюдал за Чичи, которая с высунутым языком суетилась у наших ног.
– Мне жаль, что ты впутался во все это, – сказала я Тору. – В городе может быть опасно. Если ты сядешь на лодку, я высажу тебя, где пожелаешь. Так безопаснее.
Молодой человек решительно покачал головой, не глядя на нас.
– Ладно, – наконец сказал Эдо. – На дальней стороне причала есть решетка. Если первой выйдет императрица, дозорные побегут за подмогой, и ты сможешь выбраться незамеченным.
Молодой человек не поблагодарил Эдо, а просто кивнул, не глядя на Раха, который так и не посмотрел на меня. Что ж, значит, остался только один левантиец. Я пыталась убедить себя, что мне не нужно ни одного, но при мысли о том, как я буду грести в одиночку сквозь шторм, у меня сводило живот.
– Запомните, – сказал Эдо, переводя взгляд с меня на Раха. – Не мешкайте и не останавливайтесь. Пошли.
Он двинулся дальше и вышел наружу с прямой спиной, как человек, твердо намеренный довести дело до конца.
Пристань находилась не в открытой бухте, а скорее в пещере под громадой замка. С каменного потолка сочилась вода, внутри завывал ветер, раздувая пламя масляных факелов. Штормовые волны врывались внутрь, и на них качались несколько небольших лодок. Самая крупная, с десятью веслами и мачтой, почти касалась низкого потолка, а самая маленькая была яликом для одного гребца.
И никаких гвардейцев поблизости. Ни следа наблюдательного пункта. Когда мы вошли, никто не крикнул, хотя человек тотчас же убежал за подмогой, не успел Эдо закрыть тяжелую дверь.
– Скорее в лодку, – сказал он, показывая на ближайшую, маленькое суденышко с тремя парами весел и мачтой в два моих роста, с крепко свернутым парусом. – Не трогайте парус, слишком сильный шторм. – Эдо вытащил из стоящей неподалеку бочки сверток и сунул его мне. – Вот, возьми. Кое-какие припасы, которые я собрал, пока ты принимала ванну. Я не сумел раздобыть много за такой короткий срок, когда вокруг столько любопытных глаз, но тебе это пригодится. Плывите на юг. В устье Цыцы отцовское влияние заканчивается, южане его недолюбливают.
Я чуть не добавила, что я тоже, но Эдо подтолкнул меня к лодке. Рах уже стоял рядом с ней, с опаской косясь на качающийся корпус.
– Сток – вон там, – продолжил Эдо, – указывая на решетку с противоположной стороны скользкого каменного причала. – Он ведет в город. Не могу гарантировать, что никто не последует за тобой или что ты выберешься, если запрут ворота, но, может, если ты переоденешься как кисианец и не будешь высовываться…
– Я справлюсь, – отрезал Тор и зашагал к решетке. Рах забрался в качающуюся лодку и смотрел вслед своему товарищу, пока тот откидывал решетку. Рах что-то сказал, но ответа не последовало. Он повторил, уже громче, но Тор не откликнулся, и Раху пришлось вылезти из лодки. От резкого ответа Рах нахмурился и покраснел, но не успел он снова заговорить или пошевелиться, как Тор уже проник в сток и исчез.
Я закинула сверток в лодку, в ноги Раху. Он застыл, глядя в ту точку, где только что исчез Тор. Чичи громко дышала рядом со мной.
– Прости, девочка, но тебе придется остаться, – сказала я, вставая на колени и зарываясь лицом в ее шерсть. И хотя я всегда знала, что этот момент настанет, мои глаза защипало от слез. – Тебе придется остаться здесь, в безопасности, мой единственный верный друг.
В дверь что-то грохнуло, и тишина разлетелась в клочья. Как будто великан колотил по дереву кулачищем.
– Проклятье, – прошипел Эдо. – Вам пора. Отдай ее мне и садись в лодку. Живо!
Снова грохнул удар. С губ Раха сорвались яростные слова. Он уже отвязывал швартов и махал мне, чтобы я садилась в лодку. Последний раз вдохнув запах Чичи, я встала и отвернулась, смахивая слезы, пока забиралась в лодку. Раздался громкий треск дерева.
Лодка раскачивалась на волнах, ничем больше не удерживаемая, но прежде чем Рах оттолкнул ее от причала, Чичи вырвалась из рук Эдо.
– Нет! Чичи!
Я сдавленно вскрикнула, а она прыгнула и приземлилась в лодку, клацнув зубами, прямо у моих ног, и тут же завиляла хвостом. Она облизывала мои ноги, а треск разлетающегося в щепки дерева слился с раскатами шторма. Из трещины в двери показалась кувалда.
– Прости! – крикнул Эдо, пока кувалду с треском выдирали обратно. Рах налег на весла, чтобы вывести нас из пещеры, и грохот волн и ветра усилился. – Прости! – снова прокричал Эдо, но теплое дыхание Чичи, обдающее ноги, избавило мою душу от груза страха.
А когда Эдо отвернулся, чтобы лицом к лицу встретить отцовских солдат, по моим щекам потекли слезы, но то были слезы радости.
Солдата похоронили на следующее утро, и никто не отделил голову от тела. Двое мужчин несколько часов рыли яму за стенами, и, когда тело стали опускать в нее, вокруг собрались все паломники, за исключением одного. Так верующие прощались со своими покойниками. Лео разрешили покинуть поместье и самому произнести благословение над могилой.
Произошедшее объявили несчастным случаем, и каждому конюху было велено тщательно следить за запасами красношапочника. Но люди продолжали перешептываться. Это был левантиец? Кто-то хотел испортить репутацию Гидеона? Или, подобно светлейшему Бахайну, был недоволен прибытием Лео Виллиуса и его сторонников? Я не сомневалась, что это сделал сам Лео, но Гидеон обвинил недавно дезертировавших левантийцев, и его слова кололи булавками сомнений мою уверенность. В тот день ушел Птафа. Он дружил с Локланом, моим конюхом, а у того имелся красношапочник. Все вроде бы сходилось, но мой взгляд постоянно возвращался к человеку, называемому Вельдом Возрожденным.
Но зачем? Зачем убивать одного из своих? Этот вопрос мучил меня полночи, заставляя вертеться на матрасе от воспоминаний о мертвом Кивнувшем на столе. Из-за меня. Чтобы я не смогла поговорить с ним. Но что такого мог сказать стражник благородного кисианца, чего, по мнению Лео, мне не следовало слышать? Не следовало нам знать?
Мне требовался ответ, и пока Лео читал молитвы над могилой, я взяла Матсимелара и отправилась к паломнице, которая не пришла на похороны. Паломники разместились в просторном здании на территории поместья. Внутри мы нашли чилтейку, свернувшуюся в куче одеял возле низкой жаровни. Начавшийся ночью дождь так и не прекратился, и мы вошли, роняя с плащей воду. Мокрые плащи мы оставили у двери, но разнесли по узкому коридору грязь.
Когда мы вошли в главную комнату, в нос ударила вонь горелых трав, и Матсимелар неодобрительно наморщил нос. Он остановился в отдалении, явно не желая слишком близко подходить к трясущейся куче одеял. Выглянувшая оттуда женщина слабо улыбнулась в знак приветствия.
– Не уверен, что нам безопасно здесь находиться, – сказал молодой левантиец, сплетя перед собой длинные тонкие руки, словно щит. – Похоже, она больна.
– Мы не задержимся, я только задам несколько вопросов.
Матсимелар с тоской покосился на дверь. Мне было неприятно, что я не могу справиться без его помощи. Но насколько неприятнее должно быть ему от мысли, что ему не нашлось другого применения, кроме как помогать другим общаться.
– Представь нас, – сказала я. – Просто назови имена, без регалий. Не хочу ее пугать.
Едва заметно вздохнув, Матсимелар указал на себя и назвал свое имя, затем мое, потом произнес что-то похожее на приветствие. Ответ женщины прервало чихание.
– Ее зовут Ливи, – сказал Матсимелар. – Она приветствует нас с Божьим благословением в своем доме.
Дом был не ее, но я не стала возражать.
– Спроси, почему она не пошла с остальными и можем ли мы что-нибудь для нее сделать.
– Уверен, что доминус Виллиус или лорд Ниши уже…
– Просто спроси, Матси. Пожалуйста.
Он нахмурился, услышав свое уменьшительное имя, но сделал то, что я попросила.
– Она говорит, что у нее простуда в легких. Она хотела пойти, но дождь слишком сильный, и Вельд благословил ее остаться. Она уверена, что все пройдет, хотя немного подогретого вина и супа не помешали бы.
– Скажи, что пришлем кого-нибудь с супом и вином после нашего ухода.
Перевод этих слов был встречен еще одной слабой улыбкой и множеством благодарностей.
– Теперь скажи, что у меня есть несколько вопросов о вере, и спроси, ответит ли она на них.
Матсимелар помедлил, но перевел мой вопрос. Я ожидала, что женщина нахмурится и покачает головой, будет пугливой, как новорожденный жеребенок, но она обнажила в улыбке желтоватые зубы и кивнула.
– Она расскажет все, что ты захочешь узнать. Она счастлива делиться знанием и благословением Единственного истинного Бога.
Подавив еще один саркастический ответ, я опустилась на колени с другой стороны жаровни, предпочитая вонь горелых трав тошнотворно-сладкому запаху ее пота.
– Расскажи мне о Лео Виллиусе. Вы зовете его Вельд, почему? Это какой-то титул религиозного предводителя?
Не успел Матсимелар перевести вопрос, как она с горящими глазами пустилась в объяснения. Поток слов был слишком длинным, и Матсимелар начал переводить, не дожидаясь, пока она закончит, он запинался, смотрел на движения ее губ и жесты, пытаясь уловить хотя бы общий смысл ее речей.
– Нет, глава религии – иеромонах, – сказал он. – И его… должность передается из поколения в поколение. Не в одной семье. Защитнику, которого ведет Дух Божий. – Губы Матсимелара шевелились, даже когда он молчал, как будто это помогало ему понимать ее слова. – Он… нет, доминус Виллиус – особенный. Он – Вельд. Предсказанный. Нет, не предсказанный. Старый. Тот, кто был раньше, как я понял.
– Вельд Возрожденный. Это потому, что он все время восстает из мертвых?
– Возможно.
Ливи умолкла и переводила взгляд с меня на Матсимелара и обратно.
– Спроси ее. Уточни, это ли она имеет в виду.
– Капитан, а нельзя просто…
– Я знаю, что ты не хочешь здесь находиться. Знаю, что тебе не нравится такая работа, и мне жаль. Но ты мне нужен. Пожалуйста, задай вопросы, и тогда мы сможем уйти.
Он отвернулся, едва заметно покраснев.
– Я просто не понимаю, зачем мы это делаем.
– Мудр тот воин, кто сначала изучает и только потом убивает. Если его величество намерен принимать Лео Виллиуса при дворе, я должна знать о нем все. Мой долг – защищать.
В наступившей тишине Ливи продолжала неуверенно переводить взгляд с одного на другого. Тогда Матсимелар задал мой вопрос и снова перевел ее ответ:
– В их… священной книге. – Женщина коснулась потрепанной обложки книги, лежащей рядом с ней на полу. – Вельд был основателем старой священной империи, покорившей разделенных язычников, чтобы создать великий единый народ, служащий Единственному истинному Богу. Ради этого он был послан в мир, и он был шесть раз убит и шесть раз отправлен Богом обратно, прежде чем выполнил свою задачу. – Матсимелар на мгновение замолчал, а затем добавил: – Так что, я думаю, она имеет в виду и то и другое. Доминус Виллиус возрожден их богом, но Вельд был… исторической фигурой, уже существовавшей раньше. И он также был воскрешен их богом.
– И по их мнению, Лео здесь для того, чтобы совершить это снова? Вельд… возрожденный.
– Думаю, да.
– Я помню, что нам рассказывали миссионеры, но на случай, если я неправильно запомнила, уточни у нее, пожалуйста, как Вельд построил империю.
И снова женщина дотронулась до обложки книги, черпая в ней уверенность. Она заговорила, закрыв глаза и обратив лицо к темным теням на потолке.
– Живя по Божьим законам и следуя Божьему пути, – перевел Матсимелар. – Объединяя людей, а не разъединяя. Даруя… прозрение? Кажется, так она говорит, и мудрость, милосердие, справедливость и любовь для всех, невзирая на богатство или положение.
Женщина пришла в экстаз, одеяла спали с ее бледных тощих рук, когда она воздела их к небу, дрожа от усилия.
– Мир возможен в империи Единственного истинного Бога, и все, кто обратится к его благосклонному взору, будут вознаграждены его любовью. Единственному истинному Богу вручаем мы наши души и наши тела, наши сердца и наши… – Матсимелар поморщился. – Она говорит слишком быстро, но это очень похоже на то, что мы говорим про своих богов, и не слишком… полезно.
Через несколько мгновений ее речь превратилась в песнопение, и мы оставили ее в покое, пока ее религиозный экстаз не иссяк и руки бессильно не упали на одеяло. Будто осознав, что она сделала намного больше, чем просто дала ответы на наши вопросы, Ливи смущенно поджала губы и снова натянула одеяла на плечи.
– Бог для меня – все. – Голос женщины стал хриплым. – Бог должен быть всем для всех. Если бы только они ощутили мир и покой, который он дарует за преданность.
– Значит, ты пришла сюда поклониться Ле… доминусу Виллиусу, – сказала я. – Поскольку, по твоему мнению, он сделает то же, что сделал Вельд из твоей книги, и построит единую империю для Бога… постоянно умирая, чтобы стать богом.
Ливи начала кивать еще до того, как Матсимелар закончил переводить.
– Так оно и будет. Это есть в книгах, – сказала она, и я слышала в голосе убежденность, которую не передать словами. – Он снова умрет до того, как все будет завершено, а мы станем защищать и почитать его тело, поскольку будет много неверующих.
В коридоре послышались шаги, и мы все обернулись, Ливи – с той же слабой улыбкой, которой встретила нас. Я напряглась, боясь увидеть именно того, о ком мы говорили, но вошла еще одна промокшая чилтейка. Она посмотрела на Ливи, на нас и тоже приветливо улыбнулась. У меня еще оставались вопросы, но ее приход означал, что Лео вернулся в поместье и мне пора уходить.
Матсимелар поблагодарил за гостеприимство и беседу, а я наблюдала за Ливи и ее спутницей. Ничего подозрительного, никаких тайных знаков, обе одинаково открыты и дружелюбны. Обе попросили нас вернуться, если мы когда-нибудь захотим снова поговорить о Боге. Рука Ливи не отрывалась от ее священной книги.
– Спроси, могу ли я позаимствовать ее книгу, – сказала я, не успев задуматься, насколько грубой может показаться эта просьба.
Возможное освобождение было так близко, что Матсимелар перевел без разговоров, но Ливи покачала головой.
– Она не может без нее обойтись, – сказал Матсимелар, – но полагает, что лорд Ниши привез несколько экземпляров для тех, кто заинтересован в изучении веры.
Говорить больше было не о чем, и мы ушли. Когда мы стояли на ступенях, натягивая капюшоны плащей, Матсимелар фыркнул.
– Я не ненавижу это, – сказал он, стараясь запихнуть под капюшон свои длинные волосы. – То есть… ненавижу, но не из-за того, что ты думаешь.
Я не сразу поняла, что он говорит о переводе.
– Мне всегда нравились языки, – продолжил он. – И я чувствовал себя… особенным, я полагаю, нужным, ценным. Без меня и Ошара все это было бы невозможно, но… – он посмотрел куда-то в дождь. – Для гурта перевод – это не работа. Не знаю, как в гурте Яровен, а у Торинов есть торговцы, которые знают язык достаточно, чтобы говорить с купцами, но их работа – покупать и продавать, и их ценят за то, что они привозят нужные товары, а не просто за… болтовню. У нас не было… времени, чтобы понять ценность того, что я делаю. Этого даже недостаточно, чтобы меня клеймили, – горькие слова, но он сложил длинные руки поверх плаща и смотрел на меня без укора. – На перемены требуется время, а важная работа никогда не бывает легкой, – добавил он, и я задалась вопросом, цитирует ли он Гидеона, просил ли он, чтобы его клеймили, и было ли ему отказано.
Я хотела сказать, что мне жаль, но какой в этом толк, даже если слова были бы искренними?
Неподалеку стояли госпожа Сичи и Нуру в окружении левантийцев, до нас доносились обрывки смеха. Похоже, госпожа Сичи практиковалась в левантийском под всеобщее одобрение, и мне не требовалось оглядываться, чтобы понять, как хмурится Матсимелар. Это были те самые левантийцы, что не ценили труд переводчиков, хотя именно на них держались все наши мечты.
– Прости, – сказала я, жалея, что не могу найти слов получше.
Он отмахнулся от меня, будто от назойливой мухи.
– Все нормально, – сказал он, но голос его не слушался. – Хорошо, что кто-то из них пробует говорить с нами, не дожидаясь, пока мы выучим их язык. Светлейшему Бахайну это очень не нравится. Я слышал, он запрещает эти… представления, как он их называет, говорит, что она унижает себя. – Матсимелар ухмыльнулся. – А я думаю, он просто завидует, что она становится более популярной, чем он. О, смотри, а вот и он сам.
Светлейший Бахайн спустился по невысоким ступеням особняка вместе с человеком в мундире, которого я часто видела в его обществе. Похоже, они о чем-то пылко спорили, или, по крайней мере, герцог говорил, а его спутник выслушивал его, не отвечая. Госпожа Сичи посмотрела на них, когда они проходили мимо, и слегка расправила плечи и выпрямилась, но больше не выказала никакого почтения. Герцог замедлил шаг, и я уже решила, что нам предстоит веселое зрелище, сейчас они начнут кричать друг на друга посреди мокрого двора, но светлейший Бахайн взял себя в руки и пошел дальше. Когда он вместе со спутником подошел ближе, его низкий ворчливый голос напоминал рычание зверя.
Я машинально посмотрела на Матсимелара. Он закатил глаза.
– Он просто жалуется на доминуса Виллиуса. Ему не нравится влияние священника на Гидеона – даже больше, чем популярность госпожи Сичи. Похоже, доминус Виллиус сейчас там, а светлейшему Бахайну приходится ждать аудиенции.
– Там? Они вернулись?
Светлейший Бахайн резко обернулся на звук моего голоса. Он не остановился, но таращился на меня, пока нас не разделила стена здания.
– Мне надо идти, – сказала я. – Спасибо тебе. Мне жаль, что не все ценят твою помощь, но я точно ценю.
Матсимелар неловко кивнул и натянуто улыбнулся, и, не в силах больше выносить смущение, я еще раз поблагодарила его и поспешно ушла.
Вернувшись в дом, я застала Ясса в холле. Увидев меня, он заложил руки за спину, как будто чтобы подчеркнуть рельеф мышц. Откровенно говоря, все его действия обладали таким эффектом.
– Капитан.
– Снова меня ждешь? – напрямик спросила я – сил ходить вокруг да около просто не осталось.
– Нет. Да. – Только боги ведают, как этот сильный, способный вырвать руки или ноги человек умудряется выглядеть таким смущенным. Куда подевалась его самоуверенность? – Да, я ждал тебя, капитан. Я хотел сказать кое-что еще в тот день, но не смог, поэтому скажу сейчас. – Он бросил взгляд на узкий коридор, но, за исключением отдаленного шума, мы были одни. – Когда я пришел в себя после той ночи и понял, что вел себя как полный придурок, я также понял, что ты не взбесилась бы так из-за меня, если бы тебя не расстраивало что-то еще. И возможно, тебе нужно с кем-то поговорить. И я… – Он громко вздохнул. – Я хочу стать этим кем-то.
Я смотрела на него, до конца не понимая смысла его речей.
– Чтобы загладить вину! – внезапно добавил он. Румянец делал его похожим на седельного мальчишку. – Ну, ты знаешь… за то, что я наговорил.
– Точно.
– Да. Так что… ты… у тебя все в порядке?
Лашак спрашивала меня об этом каждый день и получала разные ответы, но мы вместе преодолевали наши горести, и мне совсем не хотелось давать страданиям, которые причинили мне чилтейцы, больше места в душе. Но мне не хотелось и отклонять его предложение, ведь для того, чтобы его сделать, потребовалось немало мужества.
– Я шла к его величеству. Проводишь меня?
С облегчением улыбнувшись, Ясс пошел рядом со мной, вновь обретя былую уверенность.
– Скажи-ка, что ты думаешь о внезапном всплеске дезертирства? – спросила я.
– Честно говоря, я не слишком много об этом размышлял, капитан.
– Значит, поразмысли. Признаюсь, я не совсем понимаю, что происходит. Это нелегко, – я взмахнула рукой, как бы обозначая все, чем мы сейчас занимались, – но когда это жизнь в степях была легкой? Мы привычны к трудностям и невзгодам. Они во многом сделали нас теми, кто мы есть.
– Трудности и невзгоды ради выживания не равны трудностям и невзгодам, которые ничего не дают, – сказал он. – Кто станет преодолевать трудности ради неведомого, пока существует знакомое? Чем дольше мы на чужбине, тем более сентиментальными становимся, и многие уже начали забывать те беды, что привели нас сюда.
Я покосилась на него.
– Весьма гладкая речь для того, кто не слишком много размышлял.
Он лукаво посмотрел на меня.
– Правда?
– А ты, случайно, не размышлял так же мало о присутствии и возрождении Лео Виллиуса?
– Я мало размышляю о бесконечном числе вопросов, капитан.
– И?
– Мне казалось, что мы собираемся говорить о тебе.
Я снова взглянула на него, и он снова одарил меня своей улыбкой.
– Ты спрашивал, что меня беспокоит, – сказала я. – Так вот именно это меня и беспокоит.
Ясс сложил кулаки в знак согласия, и я уставилась вперед, чтобы не смотреть на мускулистые руки, улыбку и широкие плечи.
– Думаю, не одного меня волнует пребывание здесь доминуса Виллиуса, – сказал он. – Может, многие стали забывать, что привело нас сюда, но я до конца своих дней не забуду миссионеров.
– Они когда-нибудь устраивали для вас кукольные представления?
– Да, я это помню.
Я остановилась в конце коридора, ведущего к покоям Гидеона, которые охраняли двое моих Клинков.
– Помнишь историю про человека, который умирал снова и снова, чтобы стать богом?
– Да. У куклы были жуткие глаза.
– Точно! – мое восклицание эхом разнеслось по коридору. – Точно, – повторила я тише, схватив Ясса за руку. – И теперь я все время вспоминаю эту куклу, когда его вижу. Паломники считают, что Лео Виллиус – человек из их книги и он будет умирать снова и снова, пока не возвысится до бога и не построит империю.
Я понизила голос до хриплого шепота и ожидала, что Ясс рассмеется или скажет, что все это лишь сказки, но он кивнул.
– Об этом определенно стоит беспокоиться, капитан. Особенно если для создания своей империи ему придется избавиться от Гидеона.
Я едва ли сумела бы выразить свои опасения, тем более так кратко.
– Именно. – Я вздохнула, жалея, что нельзя просто убить этого ублюдка, и посмотрела на дверь в конце коридора. – Спасибо, что выслушал меня, и за твои… необдуманные мнения по вопросам, о которых ты так мало размышлял.
– Да не за что, капитан. Готов делиться своими необдуманными мнениями в любое время, когда они тебе понадобятся.
– Щедрое предложение. А теперь иди, мне нужно повидаться с Гидеоном.
Ясс сложил кулаки.
– Капитан.
Двери императора охраняли Балн и Тафа эн’Охт, оба из той дюжины стражников, которых отобрал себе Гидеон до того, как поручил свою охрану мне. Они не выбирали меня капитаном, и потому выказывали меньше уважения. Я надеялась изменить это со временем.
– Император Гидеон занят, капитан, – сказал Балн, когда я подошла.
– Да, я знаю, он с доминусом Виллиусом. Как давно он там?
Балн и Тафа переглянулись.
– Может, с полчаса, – пожала плечами Тафа. – С тех пор как вернулся из-за стен. Лорд Ниши тоже был здесь, но недавно ушел.
– Они оба пришли прямо сюда?
– Не знаю, капитан, я…
Она замолчала, увидев, что к нам направляется служанка с подносом еды. Девушка рискнула посмотреть на двух стражников, затем на меня, прежде чем снова опустила взгляд и сказала что-то, чего никто из нас не мог понять. Балн все равно поспешил открыть перед ней дверь. Из комнаты потянуло теплом, и, пока девушка дожидалась разрешения войти, я заглянула внутрь и увидела Гидеона и Лео, опустившихся на колени у стола.
Я кашлянула.
– Ваша трапеза, ваше величество.
– Пусть несут, – отозвался Гидеон, не глядя на меня.
Но Лео повернул голову и приветливо улыбнулся.
– Коммандер Дишива.
– Капитан, – поправила я.
– Да, конечно, прошу меня простить. По крайней мере, я не сделал ошибки, назвав тебя генералом э’Яровен – таким было бы твое звание на кисианский манер.
Он одарил своей счастливой улыбкой сначала меня, затем Гидеона и, не получив от нас ответа, принялся цедить чай из чашки. Служанка прошла мимо меня в комнату и начала расставлять блюда на столе.
Балн держал дверь открытой, но я покачала головой и жестом приказала ему закрыть ее. Он подчинился, даже не моргнув, и раздвижные двери встретились со стуком, таким же ясным, как щелканье замка.
Гидеон посмотрел, слегка махнул рукой и сказал, будто продолжая прерванный разговор:
– И вы их хороните? И ничего не делаете с телом перед этим?
– Да, – ответил Лео, баюкая свою чашку. – Тело создано Богом и даровано нам, негоже осквернять его любым способом.
Меня порадовало, что Гидеон раздраженно нахмурился при слове «осквернять».
– Тогда зачем хоронить? – Похоже, его интерес был искренним – то любопытство, которое многие ощущали при первом общении с миссионерами. – Они же гниют в земле, и дар бога все равно портится. Огонь сделает то же самое быстрее, и копать не надо.
– Сжечь – значит потерять этот дар. Захороненное в земле тело может быть… не могу подобрать левантийское слово, но «переварено» будет не слишком далеко от истины, хотя и слегка противно. Разрушено. А потом воссоздано заново. Так же, как вы верите, что душа может переродиться заново.
– И это основа вашей религии? Тела, а не души?
– Принадлежать к нашей вере – значит служить Божьей цели, и похороны лишь часть ее. – И снова Лео посмотрел в мою сторону. – Полагаю, капитан Дишива хочет вам что-то сказать, ваше величество.
Гидеон посмотрел на меня.
– Что такое, Дишива?
Лео встретил мой взгляд со спокойным, вежливым интересом, и мое желание задушить его было чересчур сильным, учитывая, что этот человек ничего плохого не делал, и я даже не была до конца уверена, что он наш враг. Возможно, пришло время посмотреть, как он отреагирует. Я выпрямилась, заложив руки за спину.
– Я хочу получить экземпляр книги про Единственного истинного Бога, ваше величество. Как я поняла, их велели конфисковать у лорда Ниши, но…
– Конфисковать? – Гидеон нахмурился, открыл рот, чтобы продолжить говорить, но тут же сомкнул челюсти так быстро, что клацнули зубы. Он уставился на стол.
– Ваше величество? – произнесла я после долгой паузы и глянула на Лео, поглощенного разглядыванием своей чашки. – Гуртовщик?
Гидеон поднял глаза.
– Прости, капитан Дишива. Кажется, я задумался.
– Я… попросила экземпляр чилтейской священной книги. Хочу с ее помощью начать учить их письменность и лучше понять наших… новых гостей.
– Прекрасный план, но, боюсь, мне не известно, где они и что с ними.
Лео оторвал взгляд от своей чашки.
– Лучше всего было бы спросить лорда Ниши.
Опять мягкий, вежливый ответ и добрая улыбка. Только мое отвращение стало сильнее, чем я когда-либо чувствовала, даже по отношению к темпачи. Я выдавила некоторое подобие улыбки и напомнила себе, что, несмотря на разговор с Яссом в коридоре, несмотря на мертвого солдата и байки про Вельда и богопротивную жуткую куклу, которую привозили миссионеры, Лео нужен Гидеону. При правильном использовании он мог бы перевесить военную мощь светлейшего Бахайна.
Слегка крякнув от усилия, Лео Виллиус встал.
– Я могу спросить лорда Ниши о книгах от твоего имени, капитан. Мне как раз пора возвращаться к своим. Ваше величество.
Он поклонился и уже дошел до двери, когда Гидеон вынырнул из задумчивости. Он не попытался вернуть Лео, и я задалась вопросом, куда так внезапно улетели его мысли.
Как только дверь за Лео закрылась, Гидеон тяжело вздохнул и посмотрел на меня, вопросительно подняв брови. Его лоб изрезали тревожные морщины, под глазами залегли темные круги. В тот момент я поняла, что без Сетта, без Раха или кого-то из Первых Клинков Торинов ему некому довериться. Несмотря на долгое пребывание здесь Йисс, я не представляла, как он мог бы довериться ей – ее преданность была слишком важна, чтобы рискнуть испытать ее правдой. Каким-то образом я стала его единственным доверенным лицом.
– Тебя что-то волнует? – спросила я, терзаемая страхом.
– Меня волнует все. Такова доля предводителя, разве нет?
– Тогда что-то конкретное. Ты выглядишь обеспокоенным.
Он снова вздохнул и слегка изменил позу.
– Я обеспокоен. Кажется, мне придется отправить большую часть Клинков, чтобы удержать север в течение зимы. Я надеялся, что кисианцы не будут… склонны воевать со мной до весны, но…
– Но зима – лучшее время для войны.
– Так и есть, только в степях. А здесь идет снег, колодцы и озера замерзают, и люди слишком заняты тем, чтобы не умереть от голода и холода.
Я почувствовала себя глупо и сложила кулаки.
– Конечно, я это не учла.
– Ничего страшного, ты здесь слишком недавно. Но в любом случае, похоже, это ничего не меняет. Видишь ли, не все кисианцы на севере склонились передо мной или вступили с нами в союз, поэтому даже без чилтейцев и южан понадобится много Клинков, чтобы удержать то, что мы имеем.
– Твои Клинки всегда готовы сражаться за тебя.
– Вполне возможно, но если я разошлю вас всех по разным частям империи поддерживать мир, то здесь никого не останется. И я рискну жизнями левантийцев, когда нас осталось сравнительно немного. Да и как ты будешь общаться с людьми, которых защищаешь и которые тебе служат?
Сколько же проблем из-за языка. Пусть левантийский и темпачи отличались достаточно сильно, чтобы понимать все тонкости сказанного, но общий смысл уловить было несложно, особенно если добавить парочку жестов. Кисианский не походил ни на один из них, и то, что я постоянно его слышала, нисколько не помогало его выучить.
– А если я соглашусь на любезное предложение светлейшего Бахайна и других кисианских союзников решить проблему от моего имени, – продолжил он, когда я ничего не ответила, – то рискую, что они станут поддерживать мир от своего имени, а вовсе не от моего, и народ Кисии продолжит видеть в нас завоевателей, от которых надо избавиться.
Мы и есть завоеватели, но я не произнесла этого вслух.
– Если я пошлю по десять или даже двадцать левантийцев с каждой группой кисианских солдат, создав что-то вроде… – помахал рукой он, – объединенного войска, это не поможет. Я не только рассредоточу своих Клинков и создам возможность кисианцам обратиться против них, но, имея всего трех левантийцев-переводчиков, все равно столкнусь с той же проблемой. Поскольку они знают язык, кисианцы в итоге победят. Сколько еще стимулов нужно, чтобы верные Клинки покинули гурт?
Выговорившись, он некоторое время сидел молча.
– Мы должны выучить их язык, – наконец сказала я, хотя мне было ненавистно то, что означали эти слова.
Я гордилась тем, что я левантийка. Я хотела построить для нас новый дом, но стоит ли оно того, если для этого мы должны приспособиться к другой культуре? Разве мы не воевали с городами-государствами именно потому, что не хотели этого делать?
Гидеон поморщился.
– На это потребуется слишком много времени. И… все должно было быть не так, Дишива. Мы страдали не для того, чтобы полностью потерять себя. – Его вздохи становились все тяжелее. – Хорошего решения просто не существует, и все же я должен его найти.
Мне хотелось сесть рядом, сказать слова утешения, которые я сказала бы любому другому капитану, левантийцу и другу, но алый плащ Гидеона казался щитом, и я не могла заставить себя пробить его. Каковы бы ни были его намерения относительно этой империи в самом начале, он решил надеть атрибуты кисианского императора, носить кисианскую одежду и говорить на их языке, есть их пищу, пить их чай и сидеть на их подушках, отвергнув звание гуртовщика ради титула «его величество».
Поэтому я осталась стоять на месте, крепко сцепив руки за спиной и пытаясь сохранить спокойную позу и выражение лица, несмотря на сумбур от его слов в моей голове. Я пришла поговорить о Лео, не только попросить священную книгу, но и спросить, что именно Гидеон планирует делать с этим Вельдом Возрожденным, предупредить об опасности, которую может представлять священник, но, глядя на его мрачное лицо, не смогла произнести ни слова.
Наконец он посмотрел на меня с вымученной улыбкой.
– По крайней мере, раз уж я не могу больше откладывать женитьбу на госпоже Сичи, у нас скоро будет повод для праздника. Мне кажется, нам всем он не помешает.
– Откладывать? Ты говорил, что женитьба на ней очень важна.
– Так и есть, я просто хотел выбрать подходящее время. Ожидание дает мне возможность сплести страховочную сеть на случай, если я упаду с такого высокого дерева. – Его слова напомнили о том, как мы лазали по шершавым стволам олив в святилище Хофсет, и о сетях из конского волоса, которые взрослые растягивали внизу, пока дети карабкались по тонким ветвям на самой верхушке. От тоски по дому заныло сердце.
– Светлейший Бахайн начинает терять терпение, – продолжил Гидеон, и его беспокойство раскололо мою уверенность, как переспелый фрукт – такое иногда случалось вблизи побережья, когда ливень обрушивал на рощу целые реки. – Могу ли я вообще доверять госпоже Сичи?
– Нуру считает, что ей можно доверять.
Он устало и безрадостно усмехнулся.
– Могу ли я доверять Нуру?
– Тебе придется, – сказала я. – Ты должен доверять нам, потому что не сумеешь сделать все один.
Слова вибрировали от сдерживаемого пыла, но он лишь слабо улыбнулся и взял чашу с вином.
– Так мог бы сказать Рах. – Он отвернулся. – Можешь идти, я хочу выпить и погрустить немного в одиночестве.
Я ушла с тяжелым сердцем, радуясь, что никто, кроме меня, не видел его в таком состоянии.
Последний раз я видела госпожу Сичи во дворе, но, проходя мимо ее двери, услышала низкий смех и остановилась.
– Кто у госпожи Сичи? – спросила я Эси и Шению, двух женщин из гурта Яровен, охранявших двери.
– Доминус Виллиус, капитан, – ответила Шения, складывая длинные пальцы в приветственном жесте. – Он встретил нас у входа.
Я сдержала разочарованный рык и дважды постучала в дверь, прежде чем открыть ее. Лео поднял взгляд от стола, точно как тогда, когда я вошла во время его встречи с Гидеоном, и, притворившись, что это уже не второй раз за сегодня, сказал: «А, капитан э’Яровен», сделав левантийский приветственный жест, отчего мне захотелось отрубить ему руки.
– Доминус Виллиус, – ответила я.
Бросив взгляд на поднос, я поняла, что он находится здесь дольше, чем мне хотелось бы – чай в его пиале почти закончился. Рядом стояла пиала поменьше, наполненная чем-то, похожим на кроличий помет.
Губы Лео дрогнули в улыбке, и он положил кроличью какашку в рот. Пока он ею хрустел, я осознала, что все вопросительно смотрят на меня, ожидая, когда я сообщу цель своего прихода.
– Мои извинения, госпожа Сичи, – сказала я и, не в силах придумать другой предлог, добавила: – Я хотела поговорить с Нуру.
– Если это о…
Под моим пристальным взглядом она остановилась, и Нуру, пробормотав что-то госпоже Сичи, выскочила в коридор, унося с собой аромат высушенных цветов. Разговор возобновился. Наедине с собой госпожа Сичи была спокойной, серьезной молодой женщиной, но для Лео Виллиуса устроила представление не хуже, чем для левантийцев во дворе.
Кивнув будущей императрице и порадовавшись, что в углу занимаются шитьем ее кисианские компаньонки, я закрыла дверь. Лео Виллиус – последний человек, с кем я хотела бы оставить госпожу Сичи наедине.
– Прости, что не пришла поговорить с тем солдатом, – начала Нуру, когда я отвела ее подальше от Клинков. – Но…
– Это не важно. Он мертв.
Нуру открыла рот.
– Мертв?
– Да. Ты говорила кому-нибудь, что мы должны там встретиться?
Нуру покачала головой, рот так и остался открытым.
– Ты говорила кому-нибудь, что я разговаривала с этим человеком, когда он прибыл?
Она снова покачала головой.
– Ты вообще говорила о нем кому-нибудь?
– Нет! С чего бы? Он же просто солдат.
Я удержалась от замечания, что все Клинки – солдаты и не должны носить в волосах булавки с драгоценными камнями. Но все мои возможные упреки были прерваны топотом бегущих ног.
– Капитан! – К нам спешил Локлан. – Капитан, я…
– Мы можем поговорить о лошадях в другой раз? Я немного…
– Дело не в лошадях. Одна паломница, капитан. Она…
– Ливи.
Локлан испуганно отступил назад.
– Да. Как ты узнала?
– Предчувствие. Ей нездоровилось. Что случилось?
– Она получила стрелу в горло, стреляли с северной башни.
Я постаралась выглядеть удивленной, хотя чувствовала только липкий ужас, отдававший желчью.
– Стрела… Вы поймали?..
Я замолчала, когда Локлан протянул мне лук.
– Кека нашел его на одном из верхних этажей. Больше ничего.
Я взяла лук и провела по нему пальцами. Но в этом не было необходимости, я и так знала, чей он, ведь именно я носила его каждый день с тех пор, как стала Клинком гурта Яровен.
Локлан смотрел куда-то в стену за моей головой, ни он, ни Нуру не решались произнести ни слова.
Дверь в комнату госпожи Сичи открылась, и вышел доминус Виллиус. Похоже, мне сегодня не избавиться от этого проклятья.
– Капитан, – сказал он, устремляясь к нам. – У меня есть ответ на твой предыдущий вопрос, если сможешь уделить мне немного времени.
Не зная, что еще сделать, я сунула лук обратно Ло-клану.
– Да, конечно. Локлан, я сейчас вернусь, и мы обсудим… эту проблему. С лошадьми.
Глаза моего конюха распахнулись, но он кивнул:
– Да, капитан.
Нуру воспользовалась возможностью уйти, и, задержавшись на несколько неловких секунд, Локлан последовал за ней, оставив меня наедине с сыном Бога.
Вероятно, я исчерпала свои способности к дипломатии, поскольку не стала ждать, а прямо спросила:
– Зачем ты здесь?
Он выгнул брови.
– Наношу визит вежливости своей будущей императрице.
– Нет, не конкретно здесь, а вообще. Гидеон убил тебя. Зачем ты вернулся?
– Потому что вера важнее жизни. Решимость важнее страха.
– Ладно, но я тебе не верю. И если что-нибудь случится с Гидеоном или госпожой Сичи, я тебя убью. А если вернешься, просто убью еще раз. И еще. Столько раз, сколько потребуется, чтобы твой бог понял намек.
Он встретил угрозу безучастным взглядом.
– Подумать только, а я хотел сказать тебе, где можно взять нашу священную книгу.
– И где?
– В одной из кладовых внизу. Книги так и лежат в дорожных сундуках, так что найти их не составит труда.
Я не поблагодарила его, просто развернулась и пошла по коридору. На полпути к лестнице он меня окликнул:
– Пожалуйста, капитан.
Если верхняя половина поместья состояла из тяжелых деревянных балок, обшитых декоративными панелями, то нижняя часть была вытесана из камня. Дворец в Мейляне был таким же, с такой же запутанной сетью маленьких кладовых с тяжелыми дверями. Несмотря на уверения Лео, на поиски книг пришлось бы потратить целый день, но у подножия лестницы меня встретили перепуганные кисианские голоса. В нос ударил едкий запах дыма, и мои шаги загрохотали по проходу.
У тяжелой двери кладовой собралась группа кисианцев. Изнутри струился дым, и они кричали друг на друга, пока один из них пытался трясущимися руками подобрать ключ к замку. Остальные держали наготове ведра с водой и большие одеяла. Когда я подходила, с противоположного конца коридора прибежали еще два солдата с полными ведрами в обеих руках.
– Что происходит? – спросила я.
От дымного воздуха в голове пульсировала боль.
Ближайшая ко мне женщина жестом указала на дверь и что-то пропищала в ответ между приступами кашля, после чего указала на крышу.
– Император Гидеон!
– Погоди, – сказала я, хватая ее за плечи. – Ты говоришь, что комната Гидеона прямо наверху? Проклятье!
Человек со связкой ключей помахал ими в воздухе и что-то крикнул тем, кто толпился за его спиной. Я ударила дверь ногой. Она не открылась, но дым усилился. Я пнула снова, стараясь задерживать дыхание из-за дыма, который начал заполнять проход, застилая глаза и раздирая горло. Когда третий удар ничего не дал, я сорвала с пояса саблю и просунула ее в щель над замком. Пока я давила, кисианский солдат, кашляя, навалился на дверь плечом. Он приложился еще раз, и треск раскалывающегося дерева подавил мою нарастающую панику.
– Еще раз! – крикнула я, и хотя он не мог понять слова, но смысл, похоже, уловил, поскольку, когда я потянула за рукоять сабли, сгибая сталь, опять ударил в дверь. Снова раздался треск. К нам присоединился еще один солдат, и дверь распахнулась, ударившись о стену. Из комнаты едкими облаками повалил черный дым. Один солдат схватил ведро и вбежал внутрь, в то время как его товарищ кашлял на полу, обливаясь слезами. Мое лицо тоже стало мокрым от слез, но я схватила ведра и пробилась внутрь. Легкие разрывались. Я вслепую выплеснула воду и рухнула на пол, чтобы набрать более чистого воздуха. Меня окатило водой. Еще шаги. Еще кашель. С короткими, резкими криками принесли одеяла. Еще вода. И медленно, шаг за шагом, паника стихла до болезненных вздохов.
Когда я осмелилась открыть слезящиеся и зудящие глаза, то увидела в центре комнаты сундуки с книгами лорда Ниши, почерневшие и мокрые, укрытые одеялами, словно крышкой. Слуга указывал на пару фонарей над ними, намекая, что один, вероятно, упал и поджег книги. У меня не было ни сил, ни слов, чтобы объяснить, как он ошибается.
Когда я почувствовала, что могу встать, то рискнула заглянуть под одеяла. Только мокрый пепел и обуглившиеся куски кожи. Не осталось ни единой книги, даже на самом дне сундука.
Маленькая лодка взбрыкивала сильнее, чем необъезженная лошадь, взбалтывая суп и вино у меня в животе. Когда меня стошнило в темные волны, я почувствовал себя лучше, но лишь настолько, чтобы хрипеть в ответ императрице, которая пыталась перекричать ветер. Она указывала на далекие огни, ветер и дождь хлестали ее по лицу, трепали темные волосы, ее светлое платье больше напоминало парус, чем тряпка, хлопающая у нас над головами. С другого конца на дне лодки распласталась большая золотисто-белая собака, напоминая сверток меха, которым торгуют на рынке.
Лодка закачалась и заскрипела еще сильнее, когда императрица прошла по ней и села на скамью, схватив весла.
Луну закрыли тучи, и мы оказались в темноте. Я не понимал, насколько ярким может быть лунный свет, попавший в прореху между облаками, пока он не исчез. Когда подкатил новый приступ тошноты, я сумел перегнуться через борт лодки, только потому что держался за него.
– Рах! – окликнула меня императрица сквозь мерный плеск ее весел. – Рах!
Я нащупал путь к гребной скамье ноющими руками. Прошло по меньшей мере двенадцать лет с тех пор, как я брал в руки весла, с тех пор, как гурты Торин и Шет плавали по реке Уку в золотые дни моей юности. Мальчишки из гурта Шет смеялись над нашим неумением управляться с их маленькими речными лодками, но если императрица Кисии сейчас и смеялась, то шторм уносил звук.
Схватив весла, я опустил их в воду. Резкий рывок едва не вырвал их у меня из рук, но я поднял их и повернул, они с треском врезались в весла императрицы. Опустив весла обратно в воду, мы умудрились сделать несколько гребков, но все закончилось очередным ударом, от которого по рукам пошла вибрация.
Императрица продолжала грести и, перекрывая шум моря и дождя, начала выкрикивать одно и то же слово каждые несколько секунд. Она задавала мне ритм. Борясь с приступами тошноты, я снова взялся за весла и опустил их в море, подтягивая к себе.
Когда мой мир сократился до ее голоса, игнорировать рвотные позывы стало легче. Дождь хлестал со всех сторон, а когда сквозь тучи ненадолго пробивался лунный свет, он освещал только бурное черное море и спину императрицы Мико. С ее волос текла вода, платье прилипло к плечам, и с каждым гребком под ним вздувались мышцы.
Большую часть времени мы были одни, гребли неведомо куда в окружении бескрайнего моря, но иногда на горизонте показывался огонек или кусочек земли. Земля всегда находилась слева от меня, и, хотя Кишава часто смеялась над моей способностью ориентироваться, я понимал, что мы плывем на юг. Я просто не знал, что значит «юг». Мне нужно было попасть в Когахейру. К своим людям. К Гидеону.
Полностью отдавшись ритмичным выкрикам императрицы, я не заметил наступившее затишье, пока весла снова не столкнулись. Ветер превратился в мягкий бриз, а дождь в морось. Даже море прекратило яростно бросать нас вверх и вниз.
Я и не представлял, что руки могут заболеть сильнее после того, как я перестану грести, но это произошло, и я с шипением втянул воздух. Императрица, тяжело дыша, сгорбилась на своей скамье. Какое-то время у нас не было сил ни на что, кроме как сжаться в комок и думать о том, как мы оказались здесь. Я сидел в маленькой лодке у берегов Кисии, в шторм, с императрицей Драконов и ее собакой. Собака не шевелилась, и я завидовал ее надежному сухому укрытию.
Императрица Мико внезапно встала, и это движение раскачало лодку сильнее, чем волны. Она указала на парус и что-то сказала охрипшим голосом. Откашлявшись, она попробовала еще раз, но лучше не стало, и она перешла на жесты. Мико спрашивала, нужно ли ей развернуть парус, но мои познания в мореплавании были минимальны, и я мог только пожать плечами. Дрожащими пальцами она начала развязывать узлы. Наконец маленький парус распустился и, подхватив ветер, потащил лодку к маячившей неподалеку земле.
Императрица взвизгнула и указала на берег. Мои скромные познания в мореплавании в любом случае превосходили ее. Как бы смеялись дети гурта Шет. Но императрица не смеялась, когда я ухватился за рею и развернул парус так, чтобы мы плыли в нужном направлении. Она облегченно вздохнула. Я указал на ближайшую железную скобу, и она попыталась привязать веревку, но как только отпустила ее, мокрая веревка развязалась. С рычанием она попыталась снова, намотав узлы как попало.
Второй рык подстегнул меня, и, пригнувшись, чтобы не упасть в темное море, я пополз к ней через скользкие скамьи. Я протянул стертую до крови руку, и, немного поколебавшись, императрица неохотно отдала мне веревку. Непостоянная луна снова скрылась за облаками, но мне не требовался свет, чтобы завязать седельные узлы, даже с такой толстой и промокшей веревкой.
Пробравшись обратно на другой конец лодки, я сел, подобрав колени к ноющему животу. Не знаю, от чего он болел сильнее, от гребли или рвоты.
Сзади заскулила собака императрицы. Я протянул руку и дал обнюхать, прежде чем потрепать сестру по несчастью за ухом.
– Чичи.
Императрица Мико свернулась клубком в тени на другом конце лодки, но указывала на скулящую собаку.
– Чичи, – повторила императрица. – Мико. Рах. Чичи.
– Чичи, – пробормотал я, почесывая собаку за ушами и улыбаясь нашему первому успешному диалогу. – Наверное, твое имя что-то значит для хозяйки, но для меня оно лишь шорох листьев на ветру. Летом, когда листья уже высохли.
Я долго держал руку на голове Чичи, стараясь не думать о пустоте в желудке. Мне хотелось спросить императрицу, где мы и куда направляемся, спросить, что случилось, хотелось оказаться где-то в другом месте, а не в лодке с человеком, которого я не понимаю, но, как говорила старейшина Ама, прибереги желания для солнечных дней изобилия. В тяжелые времена можно только смеяться и идти вперед.
– Прекрасная ночь, – сказал я, указывая на облака и окутанную брызгами темноту – Очень… волнующая.
Императрица наклонила голову набок.
– Ты так не думаешь? Понимаю, иногда трудно ценить то, что имеешь, когда видишь это каждый день.
Она прищурилась.
– Наша погода намного лучше.
Она закатила глаза и улеглась на дно лодки. Чичи подтолкнула мою руку, чтобы я продолжил чесать ее.
– Похоже, я победил в этом споре, ты согласна?
Собака положила голову мне на руки, и я прилег отдохнуть, утешаясь близостью живого существа.
Когда спустя некоторое время я очнулся от дремоты, меня охватила непреодолимая потребность очистить желудок от пустоты, и я пьяно потянулся к краю лодки. Слабый предрассветный свет изменил цвет моря с черного на темно-синий, и когда моя желчь попала на его поверхность, легкие обожгло соленой водой.
Желудок сводило судорогами. Я сел на место и снова протянул руку. Собаки не было. Пока я дремал, Чичи переползла и теперь лежала, положив голову на ногу Мико. Они обе спали, и, глядя на них, я не мог не вспомнить о Дзиньзо. Мы через столько прошли вместе, он был со мной с того дня, как я стал Клинком. Мы вместе путешествовали, ели и даже спали бок о бок на сухой траве. Мой илонга, незаменимый друг, остался на попечении кисианцев, которым я не мог доверять.
Я посмотрел на небо. По крайней мере дождь прекратился, и в промежутки меж облаков проглядывал разгорающийся рассвет. На горизонте мелькнули огни корабля.
– Императрица, – позвал я. – Императрица.
Она резко вскочила, спугнув Чичи, и начала тереть опухшие глаза. Я указал на корабль. Всего лишь тень на горизонте, но императрица разразилась какими-то ругательствами.
Выхватив из-за пояса кинжал, она перерезала веревку паруса, и лодка снова рванула к темной земле. Когда через борт хлынула вода, замочив ноги императрицы, Чичи отпрыгнула.
Лодка накренилась, но, прежде чем я успел помочь, порыв ветра подхватил парус, и мы еще быстрее понеслись к темной тени суши. Раздался громкий треск, и лодка содрогнулась. Меня сбило с ног, под звук раскалывающегося дерева я рухнул в воду. Из легких вышибло воздух. Что-то оцарапало мне руку и ногу, пока я пытался найти путь к воздуху сквозь пенную завесу, но только порезал руку об острые камни, когда наконец выбрался на поверхность.
Впереди под странным углом торчал киль лодки, доски содрогались от ударов волн о разбитый корпус. Волны катили к берегу, но в бушующем море не было ни следа императрицы или собаки, только пена и обломки.
Я крутился, бешено гребя ногами.
– Императрица! – кричал я в поднимающийся ветер. – Императрица!
Мне ответил голос, и я развернулся к нему. Мико уцепилась за заднюю часть лодки. По щеке стекала кровь, и когда наши глаза встретились, она протянула руку, указывая куда-то.
– Чичи!
Я ничего не видел, только барашки волн, но, доверившись более высокой точке обзора императрицы, поплыл на поиски собаки. Дети гурта Шет высмеивали то, как я плаваю, не меньше, чем то, как гребу, но я прокладывал себе путь сквозь волны, разбивавшиеся о лицо, думая о Дзиньзо – моем самом старом и верном друге, брошенном на произвол судьбы. Я не мог допустить, чтобы это произошло и с Чичи. И, хотя руки и ноги болели, я продолжал плыть, подстегиваемый мольбами, понятными на любом языке.
Одежда тянула меня вниз, но я мог бы сбросить только сапоги и пояс с саблей. Сапоги я стянул, пока искал среди волн следы белой и золотистой шерсти, но, взявшись за пряжку пояса, понял, что не брошу его. Я потерял дом, гурт, лошадь и честь. Я не могу лишиться и последнего клинка.
Все еще цеплявшаяся за обломки императрица снова закричала, теперь указывая на землю. Я поплыл к берегу, останавливаясь, только чтобы оглядеться, но ничего не видел и каждое мгновение боялся услышать горестный крик императрицы. Какая-то обезумевшая часть моего разума настаивала, что это всего лишь собака, но сердце отвечало, что Дзиньзо не просто конь, и я продолжал плыть, не обращая внимания на судороги, сводившие руки и ноги.
Сзади раздался крик, и я развернулся. Сабля била меня по ноге, пока я крутился, высматривая Чичи под крики императрицы. Над волнами показался нос. Чичи старалась держаться на плаву, лапы колотили по воде, из мокрой прилизанной шерсти таращились перепуганные глаза.
Пара гребков, и я оказался рядом с ней. Я попытался поднять ее, но общий вес воды, шерсти и крупной собаки размером с волка оказался слишком большим. Ей придется оставаться в воде. Я поискал взглядом императрицу Мико, но она исчезла, остался лишь деревянный остов лодки, раздираемый скалами.
Меня пронзил страх. Я не был уверен, что смогу спасти хотя бы собаку, не говоря уже об императрице. Может, я вытащу Чичи на берег и обнаружу, что Мико утонула? Должен ли я… Нет, это опасная мысль, убившая многих Клинков. Она послала меня за Чичи, и я буду спасать Чичи, положившись на то, что императрица позаботится о себе сама.
Постоянно меняя положение собаки – под одной рукой, затем под другой, затем попытавшись перетащить ее себе на живот – я греб к берегу, распевая мантру. Я нуждался в отдыхе. Я нуждался в еде. Я нуждался в том, чтобы никогда в жизни больше не плавать.
Берег приближался, и я стал останавливаться через каждые несколько гребков, чтобы проверить, не смогу ли встать. Но, за исключением острых скал, море оставалось глубоким до тех пор, пока мы не оказались достаточно близко, чтобы увидеть свет зари, ползущий по песку. Нащупав ногами твердую почву, я встал и поднял Чичи из воды. Вода стекала с нас сотней маленьких водопадов, нисколько не облегчая вес собаки.
Чичи не пыталась вырваться ни тогда, ни потом, когда мы стояли на мелководье. Хотя я выполнил большую часть работы, ее грудь тяжело вздымалась.
Я с трудом выбрался из океана и на трясущихся ногах поплелся по берегу. Отойдя от воды, я посадил Чичи на солнце, и она рухнула дрожащим комком шерсти.
Мне настолько не хотелось плыть обратно, что я даже не сразу повернулся, чтобы узнать судьбу императрицы. Одно мгновение колебания, но оно обожгло меня стыдом и облегчением, когда я увидел, что Мико плывет к нам с мешком припасов на спине.
Освобожденный от обязательств, я уселся на сырой песок рядом с Чичи и стал ждать. Мой разум был пуст.
К тому времени как императрица, шатаясь, выбралась на берег, мое дыхание выровнялось, а ноющие ноги перестало сводить судорогой, но я не пошевелился, когда она рухнула у другого бока Чичи и зарылась лицом в мокрую шерсть. В ее волосах каким-то чудом осталось три шпильки, запутавшиеся в остатках некогда аккуратного пучка. Теперь они гордо торчали, будто зубья трезубца, пригвоздившего Мико к берегу.
Не знаю, сколько мы пробыли там, глядя на бег облаков и разочарованное биение моря о сушу. Может, минуты, а может, долгие часы. Мы могли бы больше никогда не двинуться с места, если бы на туманном горизонте не показался корабль.
Императрица встала и, что-то бормоча на кисианском, нагнулась, чтобы поднять неподвижную Чичи. Я опустился на колени помочь, зная, как тяжела собака, но императрица оскалилась и зашипела. К одной стороне ее лица и волосам прилип песок. Я поднял руки в знак капитуляции. Она подняла собаку и очень быстро пошла к роще деревьев, кренясь влево, чтобы скомпенсировать вес Чичи. Мокрое платье паутиной облепило ее ноги.
Я подхватил мешок и поспешил за ней.
У края леса корявые ветки тянулись к нам, чтобы затащить в чащу. Налипший к ногам песок осыпался на влажный суглинок. С деревьев капала вода, птицы пели, порхая с ветки на ветку, их крылья были неразличимы в густой листве, закрывавшей небо. В отличие от светлого, открытого берега, лесной мир был темным, влажным, полным жужжащих у лица насекомых.
Не оглядываясь, императрица пробиралась вверх по склону. Я держался позади так, чтобы, насколько возможно, заметать наши следы, при этом не теряя ее из виду. Задача становилась все проще по мере того, как крутизна склона замедляла ее решительные шаги.
На вершине поросшего мхом хребта она опустила Чичи и села рядом, положив голову на руки и хватая ртом воздух. Внизу в лощине журчал уходящий к морю ручей, и, оставив императрицу перевести дух, я направился к нему, ставя босые ноги боком, чтобы не упасть. И все же я поскользнулся на мокрых листьях и неуклюжим ежом покатился по склону. Все кружилось, мешок с припасами впивался в спину, но наконец я оказался на дне, весь облепленный листьями. Если раньше у меня все болело, то теперь боль пульсировала, и я оторопело сидел у журчащей воды, стараясь не думать об острой боли в бедре. Здесь не место и не время, чтобы снова зашивать рану.
Через несколько минут появилась императрица. Мы как следует напились воды, и она повела нас обратно вверх по склону, а затем к каким-то горам, маячившим сквозь прорехи в пологе леса. Поплескавшись в ручье, Чичи вспомнила, как пользоваться лапами, и остаток пути шла сама.
Я не знал, преследует ли нас кто-то или куда мы направляемся, просто шел за императрицей Мико вверх. Иногда нам приходилось втаскивать Чичи на особенно крутой подъем или валун. Из-за облаков невозможно было определить, когда наступил и прошел полдень, но после нескольких часов все более медленной ходьбы по жаре Чичи выдохлась. Царственное животное рухнуло на тропу, укрыв грязь бело-золотым мехом, как одеялом.
– Императрица, – окликнул я. Она повернулась, а когда увидела свою собаку, лежащую с высунутым языком под дождем, ее лицо исказилось в хорошо знакомой мне агонии, и она побежала обратно.
– Нам нужно где-то остановиться, – сказал я.
Императрица Мико ответила раньше, чем я закончил, протянув ко мне ладонь.
– Остановиться?
Я указал на измученную Чичи и присел возле нее.
Императрица кивнула, и на ее лице мелькнула улыбка. Она сделала тот же жест и куда-то побежала, вскоре исчезнув за завесой дождя.
– Ты храбрая собака, – сказал я Чичи, радуясь возможности передохнуть. – Твоя хозяйка тоже очень храбрая. Из нее вышел бы отличный левантиец, бесстрашный и решительный.
Такой, каким пытался быть я, скрывая свой позор в праведности и чести, а в итоге оказался здесь. Дождь барабанил пальцами по моей спине.
– Надеюсь, она ненадолго, – продолжил я, не желая молчать. – Я должен найти тебе что-нибудь поесть. Надеюсь, тебя не кормили изысканной пищей, как корунских комнатных собак, потому что здесь мы ничего подобного не найдем.
Говорить с Чичи было еще бесполезнее, чем с императрицей, но она скоро перестала дрожать и переместила нос поближе к моей ноге.
Императрица отсутствовала недолго, и ее появление на уступе выше по склону заставило Чичи встать. Собака двигалась медленно, но все же двигалась, страдая лишь оттого, что ее поднимали, когда не могла сама куда-то забраться. Как я разговаривал с Чичи, так и императрица говорила со мной, пока мы лезли все выше и выше в гору. Деревья уступили место кустам, а затем травам. Поднявшись над пологом леса, я рискнул посмотреть назад, на море. Оно было так далеко внизу, а останки нашей разбитой лодки казались такими маленькими, что на мгновение я был уверен, что упаду. Другой корабль все еще качался там на волнах.
Императрица Мико окликнула меня. Она указывала на узкий проход в скалах впереди – пещеру, почти скрытую маленьким водопадом. Вода низвергалась с уступа и разбивалась о каменистое плато, стекая по ногам Мико. Снова указав на пещеру, она повернулась, чтобы заманить Чичи внутрь, но быстро сдалась и понесла ее в обход падающей воды.
Внутри пещера была больше, чем казалась снаружи, и, убедившись, что она безопасная и сухая, я вышел на поиски дров и еды. Мне хотелось лечь и больше никогда не вставать, но у нас не было гурта, который пришел бы на помощь, и я сомневался, что императрица когда-нибудь сама добывала себе обед.
Найти сухое дерево оказалось трудно. С едой было проще, грибы и ягоды имелись в изобилии, но, не зная, какие из них съедобны, я предпочел поискать крабов на берегу реки. Кое-как убив полдюжины, я понес их обратно, когда свет уже начал меркнуть.
Императрица что-то сердито шипела. Она стояла на коленях у входа в пещеру, склонившись над собранным ею хворостом, и пыталась высечь искру. Она собрала грибы и ягоды, а также что-то похожее на облепленные землей корни и раздавленные цветы. Во время работы она сосала стебель цветка, и только что выбросила один, чтобы взять другой, когда я положил рядом с ней крабов и дрова.
– Попробуй это, – сказал я, протягивая ей самую сухую деревяшку и вынимая нож, чтобы снять мокрую кору с остальных. Пробормотав нечто похожее на благодарность, она вернулась к своей работе, но все так же безуспешно.
– Не останавливайся, – сказал я, наблюдая, как она то начинает, то бросает трудиться над двумя палками, которые выбрала. – Продолжай в одном темпе. И вот эта, – я указал на деревяшку у ее ног, – должна быть получше.
Я протянул руку, и она отдала мне палки, с таким хмурым видом, что я оставил при себе все замечания насчет уродства, которое она называла костром. Может, я смогу переделать его, когда она отвлечется.
Императрица Мико наблюдала за моей работой, скрестив руки на груди. Я не мог высечь искру дольше обычного, но сказал себе, что тому виной усталость, а не ее взгляд. Наконец сверкнуло пламя, но даже когда загорелись листья, лицо императрицы не смягчилось. Она взяла еще один цветок и, зажав стебель между зубами, принялась посасывать, обтирая грибы подолом. Она также разложила для просушки содержимое мешка с припасами, но мне ничего не показалось знакомым.
Работая молча, мы вскоре развели хороший костер, на котором готовилась парочка крабов. Снаружи наступила ночь, в углу сухой пещеры свернулась Чичи, и только ее поднимавшаяся и опускавшаяся спина давала понять, что собака еще жива.
– Надеюсь, грибы не ядовитые, – сказал я, надкусывая один. – У меня на родине есть несколько просто ужасных. Один называется красношапочник, или красный лепесток, поскольку похож на красный цветок с пятью лепестками. Он убил больше лошадей, чем мне хотелось бы думать. По какой-то причине он их привлекает, и они тут же начинают биться в судорогах и пускать пену изо рта. Нужно срочно вызвать рвоту, но лошади этого не умеют, так что…
Я пожал плечами, стараясь не думать обо всех лошадях, чью смерть видел. Старых и молодых. Больных и здоровых. Даже илонга Гидеона. Вспоминал ли он о ней сейчас?
Я откашлялся, но в горле застрял комок.
– Наши конюхи держат запас красношапочника, чтобы прекращать страдания раненых лошадей. Это лучше, чем осквернять их плоть.
Императрица смотрела в огонь, откусывая свой гриб. Несмотря на голод, она ела так, будто сидит у изящно накрытого стола, а не на земле в грязной пещере.
– Мы нечасто едим крабов, – продолжил я, не зная, стоит ли переворачивать их, пока они готовятся. – Гурт Торин никогда не проводил много времени в устьях рек. Мы, степняки, охотились на антилоп, – я изобразил руками рога антилопы. – Антилопа. В лесистой местности водятся кабаны, а в верховьях рек в подходящее время года есть рыба, – теперь я изобразил на голове плавник. Меня скрутила тоска по дому, и я уставился на темнеющее небо. – И к такому количеству дождей мы тоже не привыкли. Даже в дельтах ни в одно время года не бывает так сыро. – Императрица по-прежнему ничего не отвечала. – И у нас две луны. – Я поднял вверх два пальца в виде нашего символа луны. – Богиня Луны располагается на горизонте, как застенчивое солнце. Она растет и убывает так же, как и Всевидящий отец, но даже на северных равнинах видна только половина. Она как мать присматривает за нами.
В этот момент императрица посмотрела на меня, пытаясь понять слова.
– Моя мать умерла, когда я был маленьким, – продолжил я, не столько для нее, сколько для себя. – Она заболела, и целители ничего не смогли сделать. Они пытались. Отец умер так рано, что я его не помню, но обо мне всегда кто-то заботился. Гурт – это наша семья. Мы делаем все ради гурта.
Я смотрел, как языки пламени лижут жесткие панцири крабов.
– Думаю, Гидеон до сих пор верит в это, просто избрал иной путь.
При звуке его имени императрица Мико прищурилась.
– Император Гидеон? – сказала она.
– Это так странно звучит. Но да, полагаю, так его сейчас следует называть. Он хороший человек, по крайней мере, был таким. Я не могу этого забыть. – Я поменял позу и посмотрел прямо на нее. – Ты знаешь? – мой пристальный взгляд привлек ее внимание. – Ты знаешь, что светлейший Бахайн им манипулирует? Что именно он виноват во всем, что произошло? – Я махнул рукой в сторону, откуда мы пришли. – Он использовал нас. Использовал чилтейцев. Только чтобы забрать у тебя трон. – На этих словах мой голос надломился, я с трудом представлял, что за человек мог столько всего разрушить, погубить столько жизней ради чего-то столь бессмысленного. Это никак не отменяло того, что сделали с нами чилтейцы. Или что Гидеон сделал с Кисией. Но в тот момент мне нужно было знать, что она понимает – виноваты не только мы, ее настоящий враг живет на ее земле, говорит на ее языке.
Мико нахмурилась. Она не понимала слова, но, возможно, почувствовала какую-то часть их смысла или уже знала правду, поскольку отвернулась, склонив голову под тяжестью горя.
Я смотрел в огонь, а она в дождь, никто не произнес ни слова, пока не приготовились крабы. Расколов панцирь, я вытащил мягкое белое мясо и протянул Чичи, прячущейся в глубине пещеры.
– Вот, – сказал я, помахав ей. – Иди поближе к огню, обсохни.
Собака не шелохнулась, и я бросил мясо в ее сторону. Чичи смотрела на него, виляя хвостом, потом очень медленно подкралась к нему, облизывая воздух. Мясо исчезло в мгновение ока, и я бросил еще кусочек поближе. На этот раз собака сомневалась не так долго. Третий кусочек я положил на ладонь. Обнюхав ее, Чичи подошла ближе и съела мясо, облизав шершавым языком мои пальцы.
Я почесал ее за ушами.
– Вот, у костра не так уж и плохо, – я положил кусочек краба рядом с собой, и Чичи улеглась, зажав его между лап.
Когда я поднял взгляд, императрица со слабой улыбкой смотрела на меня. Она кивнула собаке и что-то сказала, улыбка ее дрожала. От доверия в этом взгляде у меня что-то затрепетало в животе. Не в силах встретиться с ней глазами, я потрепал Чичи по голове, случайно встретившись с пальцами Мико. Она отдернула руку и покраснела. Она что-то пробормотала – возможно, это были извинения – и отвернулась, гордо задрав подбородок, но в какую бы ложь она ни пыталась заставить поверить меня или себя, ей удалось лишь выглядеть уязвимой.
Я вынул из огня краба и протянул ей.
– Краб, – когда она повернулась, я снова повторил, подкрепив жестом: – Краб.
Она попыталась повторить слово, и, хотя не совсем преуспела, я улыбнулся от звука моих слов на ее губах. Те немногие чилтейцы, что выучили наш язык, делали это совершенно для других целей. Она попробовала сказать слово еще раз, и у нее почти получилось. Взяв краба, она указала на огонь.
– Огонь, – сказал я, и она снова попробовала повторить. Когда у нее получилось, она указала на палку, листок, землю, лужу воды и наконец на Чичи.
– Чичи? – сказал я, но императрица помотала головой и указала снова. – А, собака.
Остаток вечера мы ели нашу скудную пищу и обменивались словами, по очереди называя предметы и выворачивая язык ради новых звуков. Когда закончились предметы, на которые можно было показывать, мы перешли к простым фразам, но постепенно, по мере того как костер начинал угасать, угасало и наше настроение, вместе с холодом в тело проникла усталость.
Мы устроились на ночлег по разным сторонам умирающего костра. Не самое удобное место, но усталость компенсирует многое, и я уже почти засыпал, когда услышал всхлип. Это было так неожиданно, что сначала я посмотрел на собаку, но плечи императрицы Мико затряслись, и она уткнулась лицом в колени, обняв их руками, как ребенок.
– Императрица?
Я положил руку ей на плечо, предлагая свою силу, как сделал бы это для любого Клинка, попавшего в беду, но она отстранилась и, подняв голову, завыла как волк. Вой перешел в нечленораздельный поток кисианского, сопровождаемый рыданиями. Большая часть слов не имела смысла, а лишь передавала ее страдания, но я уловил повторяющиеся имена. Сян. Эдо. Бахайн. Она указала на меня и гневно выкрикнула имя Гидеона, но потом поддалась безнадежности. Мико раскинула дрожащие руки, слезы текли по ее щекам, пока она говорила о Мейляне и повторяла имена Дзай, Мансин и Оямада, снова и снова. Я понятия не имел, кто такие Дзай и Оямада, но Мансина я знал. Старый воин, сидевший на троне в ее доспехах и обманувший всех нас. Я видел его во дворце, запертым в камере. Я хотел бы сказать императрице, что он жив, но мог лишь слушать ее излияния, пока она не выдохлась. Тогда она свернулась калачиком, всхлипывая и повторяя одно имя снова и снова. Мама.
Я оставил ее в покое. Не в моих силах унять ее страдания, я мог лишь обратить взор богов на ее боль. И потому повернулся спиной, оставляя ее наедине с горем, и запел нашу песнь, вспоминая, как делал это закованным в цепи на юге Чилтея. Они хотели сломить наш дух, но ничего не вышло. Левантийцев можно бить, мучить, убивать, но нельзя сломить. Никогда. Мне пришлось напоминать себе об этом.
Наутро я занялся приготовлениями к уходу. У нас был лишь один мешок, моя сабля и одежда, так что много времени это не заняло. Я затушил огонь, проверил, что на склоне никого нет, и посмотрел на серые облака, надеясь, что дождя пока не будет. Все это время императрица не двигалась. Она просто лежала, поглаживая Чичи и глядя в пустоту.
– Пора идти, – сказал я. Она не пошевелилась, как будто не слышала, и я указал на выход из пещеры. – Мне нужно вернуться к своим.
Чичи подняла голову и завиляла хвостом, но императрица осталась на месте.
– Случилось ужасное, – сказал я, встав так, чтобы она меня видела. – То, что произошло с вашей империей, может сломить любого. Но нам нельзя ломаться. Нельзя отступить. Если мы не вернемся, то этот… Бахайн получит все, что хочет, и уничтожит все, что нам дорого. Если я не вернусь вовремя и не остановлю его, мой народ, ставший лишь пешками не в своей войне, погибнет. Гидеон умрет. – От волнения мой голос надломился, и я тяжело сглотнул, пытаясь скрыть страх, но было слишком сложно. – Я не могу остаться здесь и позволить этому случиться, какую бы роль мы ни сыграли в этом. И ты не можешь лежать и позволить забрать твой трон, – я понимал ее мир не больше, чем она мои слова, но, начав, уже не мог остановиться. Ты – императрица Драконов. Ты бесстрашно скакала на битву, которую не могла выиграть. Ты сбежала, когда тебя должны были схватить, и вот ты здесь, свободная, сильная и способная.
Она что-то с тоской ответила и, лежа щекой на руке, выглядела моложе, чем когда-либо. Моложе и беззащитнее. Но, будучи левантийцем, я знал, что дух этой женщины нельзя по-настоящему сломить. Безнадежность одеялом укутывала ее, и я так хорошо знал это чувство одиночества, что оно разрывало мне сердце.
Я присел рядом с ней.
– Ты не одна. Твой Мансин жив, – указав на нее, я попытался изобразить драконью маску, которую она носила, оскалив зубы и скрючив пальцы в виде рогов. – Министр Мансин.
– Мансин?
Странное имя вернуло жизнь в ее глаза. Императрица Мико поднялась с каменного пола. Нет, не на ноги, но это было уже кое-что.
– Я принесу ягоды и воду. Мы поедим, а потом уйдем, хорошо?
Как бы мало она ни поняла, императрица кивнула, решительно вытерев глаза рукой.
Оставив все в пещере, я решил спуститься с горы так же, как вчера. Мне не терпелось отправиться в путь, но час задержки ради полного желудка – не так уж и плохо.
Лес наполняло чириканье птиц и жужжание насекомых, заглушавшее плеск волн, несмотря на то, что каждый вдох был наполнен солью. Я никогда не видел ничего подобного в степях, за что благодарил судьбу, скользя на босых ногах по крутому склону к реке и приземляясь в кучу грязи и мокрых листьев.
– Надо было оставить сапоги, – сказал я в пустоту, отскребая грязь со ступней. – Лучше б им быть на моих ногах, чем пугать рыб на дне морском.
В верховьях реки нашлись заросли диких ягод, и я начал собирать их в подол мокрой рубахи. Большую часть. Каждую пятую – ладно, каждую четвертую – я съедал, потому что желудок урчал, хотя ягоды и не были особенно сладкими.
Тихий вдох заставил меня повернуться и схватиться за нож пальцами в пятнах ягодного сока. В нескольких шагах от меня ухмылялся солдат с мечом. Он поприветствовал меня по-кисиански, прежде чем добавить «левантийская собака». Его ухмылка стала еще шире.
Я попятился, держа перед собой нож и не выпуская из рук сверток с ягодами. Солдат последовал за мной, выставив вперед меч, будто обещание убить меня, если я заставлю его это сделать. По крайней мере, он так думал. Давненько я не видел, чтобы кто-то держал клинок так, словно напрашивался на смерть.
– Большой меч не поможет, если по-идиотски его держать, – сказал я.
Кисианец дернул головой, продолжая улыбаться. Я отпустил подол рубахи, подхватил пригоршню падающих ягод и бросил ему в лицо. Миг замешательства – вот и все, что мне было нужно, чтобы подобраться ближе и свести на нет его преимущество. Рукой отвести меч, кулак в лицо. Солдат отступил на шаг, и я вогнал нож ему в шею.
Когда я выдернул нож, хлынула кровь, и он, задыхаясь, упал на мои рассыпанные ягоды.
– Вниз!
Я инстинктивно упал, прежде чем понял, что слово было произнесено на левантийском. Что-то пронеслось над головой, затем раздался треск дерева, разбивающего череп, и я увидел, что позади меня, как демон-мститель, стоит императрица с толстой веткой в руках. Между нами упал еще один солдат, оглушенный или мертвый – неважно. В любом случае из его головы текла кровь, еще больше портя ягоды.
– Спасибо, – сказал я. – Похоже, за нами все-таки послали погоню.
Мы больше никого не видели, но казавшийся дружелюбным и безопасным лес теперь был полон звуков, которые могли быть шагами или приглушенными голосами, а каждая тень казалась готовой к прыжку фигурой.
Я встал, забыв про ягоды.
– Нужно идти.
Императрица Мико не бросила ветку.
– Мансин. Мейлян? Когахейра?
Я не сразу понял, что она спрашивает, где он. Куда ей идти.
– Мейлян, – ответил я, хотя мне нужно было в Когахейру.
– Мейлян, – решительно повторила она, и во внезапном деятельном порыве стянула с обоих солдат сандалии и вручила одну пару мне.
– Мейлян. Мансин.
Я кивнул, но пошел через всю империю не ради ее министра. По правде говоря, я делал это даже не ради своего народа, а ради человека, который принял меня в моем худшем состоянии, но оттолкнул, чтобы не позволить мне увидеть его в таком же. Гидеон всегда был рядом, и я не мог подвести его сейчас.
Я очнулась больной и отяжелевшей, в твердой уверенности, что должна проспать еще вечность. По крыше колотил дождь. Потрескивали угли в жаровне. Хотелось натянуть одеяло на голову и опять провалиться в сон, но я не могла двинуться. Дух ладана просочился сквозь дымку моего сна. Потом послышался шорох движения. Шепот. Шаги и хруст камыша. Мне бы следовало повернуться, открыть глаза, приготовиться защищаться, но мое тяжелое тело отказывалось подчиняться.
Я пыталась заставить его вернуться ко сну, но беспокойные мысли уже поднялись, кружили в водовороте и требовали внимания. Больше всего мне сейчас хотелось заполучить те кварты Пойла, что я потеряла в засаде.
Шаги послышались опять, совсем рядом, и, облизнув губы, я попросила самого чудного из напитков.
– Чая.
«Что? Нет. Я хотела попросить Пойла…»
– Она очнулась! – раздался голос Кочо, но перед моим расплывавшимся взором возникли не его ноги. Простой синий лен закрыл все – на колени передо мной опустилась Саки.
– Чая, – повторила я. Моими губами, но не моим голосом.
– Чая, Лечати, – сказал в небольшом отдалении голос Кочо. Он, похоже, выглянул за дверь. – Ее величество хочет чая!
– Величество? Никакое я тебе не величество, старикан, – сказала я, заставляя себя перекатиться на бок и взглянуть на Кочо.
Он стоял у открытой двери и, разинув рот, таращился на меня. Потом взгляд старика метнулся к Саки. Та подвинулась, шелестя тканью возле моего уха.
Кочо медленно прикрыл дверь.
– Вы были правы, – обратился он к молодой женщине за моей спиной. – Но… как?
Никакого ответа.
– Что «как»? – поинтересовалась я. Часть усталости соскользнула с меня как ненужная кожа, и я села, хотя мышцы, о существовании которых раньше я даже не подозревала, ныли так, как я и представить себе не могла. Все казалось неправильным – руки, ноги и даже губы. – И чего вы уставились?
Боль пронзала колени, а неспешное кружение комнаты вызывало желание снова лечь, но я стиснула незнакомые кулаки чужих рук и впилась взглядом в Кочо – единственного, кто мог мне ответить. Ему не понадобилось отвечать. Понимание подступило как зарево лесного пожара, я смотрела на ноги, которые старалась согнуть, и на сжатые руки, и на тело, казавшееся чужим. Ноги не мои. И руки. И это тело. Я безотчетно прижала не свои руки к груди и сейчас же отдернула – грудь слишком маленькая… Проклятье! Я только что тронула сиськи императрицы Драконов!
«Они не заколдованные, – сказала императрица. Проклятая императрица в моей голове, где всегда сидела Она. – Хотя я была бы вам признательна, госпожа Мариус, если бы в дальнейшем вы их не трогали. И вообще никакую часть моего тела не трогали. А еще лучше, если бы вы удалились».
– Я… я не знаю, могу ли. Проклятье, а где же Она?
– Она? – спросил Кочо. – А, Кайса? После этого обмена она в своей комнате. Я боялся, что мы тебя потеряли, потому что не слышал тебя нигде, но Саки сказала, что ты здесь. Она попыталась переместить тебя, пока ты спала, но забрать смогла, а вернуть назад в твое тело – нет. Хозяин очень заинтересовался.
– Конечно, он интересуется, когда у кого-то беда, – огрызнулась я. Даже эти слова звучали надменно, как у императрицы Ханы. – Возвращайте меня назад, в мое тело.
Кочо молча глянул на Саки, и на миг показалось, что они пообщались без слов, в которых нуждаемся все мы. Потом Кочо поморщился.
– Саки думает, что не сможет.
– Что значит «не сможет»? Раз она посадила меня сюда, значит, может и вытащить.
– Нет, это не она. Она вообще тебя не касалась. Хозяин считает, что перемещение произошло в момент смерти и ты вошла в мертвое тело. Но он вернул ее величество к жизни, и ее душа не ушла, или, может, вышла и сразу вернулась, или… кто знает. Все это очень странно, и я не знаю, что говорить. Пойду за Кайсой. Возможно, она сумеет тебя вытащить, как вытаскивала из трупа.
Он поспешил выйти, оставив меня сидеть в молчании с императрицей Ханой. Присутствие императрицы внутри себя я ощущала гораздо сильнее, чем Ее когда-либо, – голос слышался громче, мысли отчетливее, а тело казалось тесным, как будто мы плечом к плечу сидели под одной кожей.
Я хотела встать и пойти за Кочо, но это оказалось выше моих сил. Все ныло. Не как болит рана, которую можно вылечить, и не привычной болью, когда помогает горячая ванна, – эта боль вгрызалась в каждый сустав, заставляла меня чувствовать себя старше своих лет.
«Не забывай, что это тело моложе твоего, госпожа Мариус».
Уж не знаю, напомнила ли она об этом для того, чтобы я не была такой грубой, или чтобы поняла, как мне повезло, – за сумбурным шумом мыслей я не могла различить намерений. Нити мыслей и слов императрицы сплетались с моими собственными, создавая хаос, гораздо худший, чем когда-либо от Нее. Постоянное раздражающее присутствие и насмешливый голос ни на миг меня не оставляли.
Ясные лиловые глаза Саки неотрывно изучали меня, наблюдали, как я справляюсь с новыми ощущениями. В ней горел тот же самый огонь, которым Знахарь заразил Кочо, ей нужны ответы, приносящие еще больше вопросов, – жажда знаний, такой же наркотик, как Пойло.
«Что за Пойло, о котором ты постоянно думаешь?»
При мысли, что придется рассказывать императрице про Пойло, я умолкла, как и смотрящая на меня девушка. Но стоило подумать о выпивке, и слюна увлажнила язык, я стиснула и снова разжала не принадлежащие мне кулаки, несмотря на боль в каждом суставе. Даже костяшки этих пальцев были жесткими, словно сломаны от удара.
Чем дольше Саки смотрела, тем сильнее я ощущала проходящее время. Кочо не возвращался. Моя комната совсем рядом. Даже если Кайса у Знахаря, неужели Кочо сбежал бы и…
Я поднялась, потрясенная тем, как слабы мои ноги. Они дрожали, как у впервые встающего новорожденного животного, и я рухнула бы, если бы Саки не подхватила меня за пшеничного цвета рукав. Императрица поддавалась оглушительной боли, пронзавшей ее колени, но я заставила их выпрямиться и устоять. Наконец, сочтя, что я удержу свой вес, Саки отпустила меня.
Боль притихла, но не ушла, и первый же шаг с соломенного матраса за секунду заставил меня усомниться в разумности этого действия. Однако Кочо все не возвращался. И мое дыхание из-за паники участилось куда сильнее, чем от боли в суставах.
– Почему так больно ходить? – сквозь зубы спросила я.
За кружением мыслей в голове я услышала ответ императрицы Ханы: «До сих пор так плохо не было даже в самые тяжелые дни. Я обычно могла с этим справиться, худший приступ длился не дольше, чем до полудня».
– Но что это?
«Я не знаю. Люди называют это болезнью императоров, но Торваш считает, что никакое человеческое заболевание не должно приписываться далекому суровому богу и что иногда плохое просто случается. И такие дефекты не всегда исправимы. Он сказал, что мое тело атакует само себя, а его знаний недостаточно, чтобы это остановить, можно только отсрочить тот день, когда я себя уничтожу».
Она говорила об этом смиренно, как о неизбежности, я передвигала наши с ней ноги к двери, а Саки молчала. Больно было так, словно я шла сквозь огонь, но я все же сумела удержать равновесие. Императрица Хана была ниже ростом, ее ноги тоньше, ступни меньше, а тело без привычной тяжелой груди не такое устойчивое. Но, концентрируясь на каждом шаге, я все же приспосабливалась к переменам и не шаталась. Почти.
Медленно шаркая, мы доползли до двери. Кочо ее крепко задвинул, чтобы сохранить утекающее тепло, и когда не мои руки ее открыли, холодный воздух ударил из коридора, как кулаком в лицо.
– Это просто нелепо, – проворчала я, пошатнувшись на негнущихся ногах. – Но должны же у богочеловека быть от этого какие-то средства.
«У него есть очень хорошее успокоительное. И еще кое-что, приглушающее боль».
– Проклятье, так давай пойдем и возьмем.
«Разве ты не хочешь сперва отыскать свое тело?»
В темном коридоре Кочо видно не было. И когда успела наступить ночь?
«Нет, госпожа Мариус, я не так глупа, как ты думаешь. Разговором о времени тебе меня не отвлечь. Твое тело. Отправляйся, найди его, дай мне умереть спокойно».
Мне едва удавалось сдерживать страх, но, надеясь, что она не заметит, я ответила:
– Ваше величество, вам пока никак нельзя умирать.
«Это не тебе решать, госпожа Мариус».
В коридоре ко мне присоединилась Саки с фонарем в руке и пошла со мной рядом, искать ответы.
Моя комната была темна, холодна и пуста. И ни Кайсы, ни Кочо, ни даже Лечати. Несмотря на молчание Саки, меня радовало ее присутствие – она рядом, она решительная и уверенная, и ее фонарь разгоняет тьму, еще более странную из-за тела, в котором я заключена.
Пытаясь не поддаваться панике, я вышла из комнаты, постепенно прибавляя скорость по мере того, как наши суставы разогревались. В главном зале, центр которого занимало огромное дерево, в свете фонаря Саки дождь падал пологом, напоминающим капли текущего золота. Я представить не могла, что такое возможно, но зловоние гниющих цветов стало тяжелее, чем прежде, и еще больше радужных лиловых соцветий, превратившись в бурую грязь, покрывали ступени. Я с опаской двинулась по ним вниз, цепляясь за перила пальцами, которые выглядели опухшими.
– У тебя есть хоть какая-то здоровая часть тела? – сначала я заговорила громко, но перешла на шепот, когда первые слова разнеслись по заполненному деревом пространству зала. – Твои волосы тоже болят?
«Ты всегда так язвительна и беспричинно жестока?»
– Это я-то жестока?
Императрица не отвечала, но ее мысли были полны недовольства и… боли? Разочарования? Это были неотчетливые проявления чувств, скорее смутные очертания, но от Нее я никогда такого не ощущала.
У подножия лестницы Саки пошла первой, освещая путь. Вокруг нас расплескалось неглубокое озеро, колыхавшееся от падающего дождя, заливая цветы и становясь их могилой.
Когда мы уже пересекли зал, за дождем послышались голоса. Я скорее двинулась к мастерской.
– Что он делает? – произнес за показавшейся в свете фонаря дверью голос Знахаря. – Как он узнал, где мы?
– Вероятно, кто-то за нами следил, – отозвался Кочо, куда более взволнованно, чем когда-либо раньше. Я ускорила шаг и прислушалась, надеясь уловить голос Кайсы – мой собственный голос. – Я не знаю, чего он хочет, – продолжил Кочо. – Но людей с мечами у него больше, чем у нас.
– А где Саки?
– Наверху, с императрицей и Ходячей смертью. Мне надо к ним вернуться, я сказал, что…
Я шагнула в освещенную комнату.
– Где Кайса?
– Саки, – произнес Знахарь, и в слепящем свете я лишь слышала его приближение. – Лечати ищет способ пробиться через осаду, чтобы ты могла добраться до Двери. Кажется, иеромонах недоволен сделкой и пришел пересмотреть ее.
– Среди ночи, – вставил Кочо. – С факелами. С мечами.
– Если Лечати найдет выход, забирай с собой Ходячую смерть номер три, – продолжал Знахарь, и, привыкнув к яркому свету, я вдруг обнаружила, что все три пары глаз направлены на меня.
Кочо прикусил губу и старался не встречаться со мной взглядом. Мне не нужно было читать его мысли, я и так знала, что его тревожит.
– Значит, Она сбежала?
Старик кивнул. Наступила тишина, наполненная одним лишь бесконечным дождем. Долго длившаяся надежда, которая привела меня сюда, утонула в панике, и, раздавленная всей тяжестью боли императрицы Ханы, я опустилась на пол и застыла в оцепенении, глядя на пылинки, скользящие в лучах света. Она ушла. Я ушла. Мое тело, единственное, какое я знала, сильное, крепкое, ловкое и здоровое, – исчезло. Я догадывалась об этом с той минуты, как Кочо вышел искать Ее, понимала, но признать не хотела – после всех этих лет Она победила и похитила мою плоть, а меня оставила нежеланным гостем в этой изломанной оболочке.
К шуму бури примешивались шаги, в комнату вбежал Лечати.
– Кажется, мы полностью окружены, – запыхавшись, сказал он. – Но, возможно, нам еще удастся выбраться через лунные ворота и сад, хотя если ее величество не в силах идти, это может оказаться…
– Никуда я не пойду без моего тела, – объявила я. – Она не могла уйти далеко. Я это чувствую.
И я правда чувствовала Ее, с уверенностью скалы, которую не могли разрушить ни паника, ни боль.
Лечати продолжил, как будто я ничего и не говорила:
– Если придется нести ее, это сильно усложнит побег и задержит в пути.
– Меня никто не понесет, потому что я не иду, – возразила я и для убедительности ударила его по ноге кулаком.
Молодой человек зашипел и схватился за пальцы ноги, балансируя, чтобы не упасть, и ругаясь на своем родном языке.
«Госпожа Мариус! Ты сейчас в моем теле, и хотя я, кажется, какое-то время вынуждена буду тебя терпеть, прошу помнить, что, глядя на нас, люди видят не вульгарную шлюху, а императрицу Кисии. Веди себя соответственно».
– Чушь собачья! – рявкнула я. – Пока я тут главная, буду делать, что захочу.
Вспышка гнева ослепила меня, и я не успела помешать императрице произнести вслух:
– Госпожа Мариус желала бы принести извинения за недостойное поведение, но не в силах сделать этого из-за некоторых проблем, поэтому я должна выразить сожаление от ее имени. Но, хотя я не одобряю ее манер, соглашусь с утверждением, что мы никуда не уйдем без тела госпожи Мариус. Подобное положение заставляет меня желать смерти более, чем моя болезнь. Уберите ее из моей головы.
Последнее было адресовано Знахарю. Он ответил, как обычно невозмутимо:
– Я пытался всеми известными мне способами водворить Ходячую смерть номер три назад в ее тело, но безуспешно. Саки тоже ничем не может помочь. Вероятно, вторая душа Ходячей смерти номер три неспособна преодолеть сдвиг, случившийся в момент вашей смерти.
– Значит, я опять должна чуть ли не умереть, чтобы избавиться от нее? – спросила императрица и поморщилась, поднимая нас на ноги.
– Нет, – сказал Знахарь. – Не «чуть ли. Вы действительно умерли. Но если мое предположение относительно механики странствий смерти верно, чтобы снова произошел переход, при смерти должен оказаться кто-то другой. И уйдет в то тело не госпожа Мариус, а скорее вы.
– Я?
– Да, поскольку это она – Ходячая смерть. Она может перемещать вторую душу из тела или в него, а вы – нет. Впрочем, это просто моя теория, и я очень надеюсь в дальнейшем ее проверить. Потому я прошу вас вместе с Лечати и Саки идти к Двери.
– Нет.
Он поднял точеные брови.
– Нет?
– Нет. Вы толкуете о возможностях и предположениях. И вы также допускаете возможность, что меня вышвырнут из моего тела и я окажусь в шкуре неизвестного человека. Это неприемлемый результат. Мы разыщем тело госпожи Мариус.
– Вы, похоже, решили, что это тема для обсуждения, – произнес скучающим тоном Знахарь, несмотря на то, что Лечати нетерпеливо переминался с ноги на ногу, постоянно оборачиваясь и глядя в глубину темного коридора. Он разинул рот, но не сказал ничего, а его хозяин ответил императрице Хане тем же властным императорским тоном: – Вы не можете здесь остаться.
– Да, вы правы, это не обсуждается, – согласилась она, и я упивалась триумфом, озарившим ей душу. – Остаться я не могу. Я иду искать тело госпожи Мариус, и никто меня не остановит.
Снова послышался топот бегущих людей. Знахарь посмотрел на вновь прибывших – двух служанок-кисианок, которых я уже видела в доме.
– Они во Дворе глициний, хозяин, – сказала одна.
– И еще одна группа в саду, – добавила вторая.
Их слова пробудили воспоминания – вымощенный камнем внутренний двор, залитый дождем и усыпанный опавшими лепестками. Я бежала под укрытием сплетенных ветвей, каждый шаг отдавался всплеском – таким громким, что кто-то непременно меня услышит, закричит, погонится…
«Костыли – это боль, но если ими может пользоваться Кассандра, то смогу и я».
– Она ушла через Двор глициний! – закричала я. – Кайса!
Одна служанка что-то говорила. Она умолкла, поглядела на меня и продолжила:
– Он требует вас, хозяин.
– Значит, я пойду, – сказал Знахарь. – Лечати, возьми Саки и…
– Но, хозяин, они нас окружили. Выхода нет.
Кто-нибудь другой выругался бы, однако Торваш лишь прищурился и сказал:
– Хорошо. Лечати, Кочо. Оставайтесь здесь с Саки и Ходячей смертью номер три. А я должен побеседовать с иеромонахом. Я вернусь, хотя, если этот дом больше не безопасен, нам придется уходить независимо от итога переговоров. Я не допущу, чтобы моим опытам мешали назойливые люди, раздувающиеся от неверно понятого ощущения собственной власти.
Прежде чем кто-либо успел возразить, Знахарь с той же уверенностью зашагал по коридору. Неужели он думает, что достаточно побеседовать с иеромонахом? Если этот человек потерял в Мейляне половину своего войска – а вероятно, и больше, – он не в духе и не примет ни в чем отказа.
– Чего хочет эта сволочь? – спросила я, оборачиваясь к служанкам.
– Мы не знаем, – произнесла одна, вздергивая подбородок. – Мы не останавливались и не спрашивали его. Кочо, я волнуюсь. Вы не давали нам указаний на этот счет. Я могла бы готовить для лорда или купца, и…
– И была бы сожжена заживо захватчиками-левантийцами, – сказал старик. – Наш хозяин знает, что делает. Оставайся здесь, с Лечати и Саки.
И он тоже двинулся по коридору, далеко не таким твердым и уверенным шагом, как Знахарь.
– Раз он знает, что делает, зачем ты бежишь? – прокричала женщина ему вслед, но Кочо только рассерженно отмахнулся и исчез в глубокой тени.
Я выдернула из ослабевших рук Саки фонарь и последовала за Кочо, игнорируя окрики Лечати. Если Кайса ушла через двор, значит, уйду и я, никакому слизняку-иеромонаху меня не остановить.
«Ты что делаешь? У тебя даже оружия нет».
– Что с того? Разве ты не хотела помереть? Кончай ныть и дай мне самой со всем разобраться.
Ее ноющие колени и усталые мышцы не давали даже думать о скорости, но, хотя каждый шаг причинял мне боль, я заставляла себя идти вперед. Да, она права, мне нужно оружие. Что-нибудь. Что угодно. Я уже ходила по этому дому и не обнаружила ничего, кроме странных предметов в той галерее. Я бы предпочла что-то попроще и поострее, но, похоже, этот мир больше не интересовали мои желания.
– Уже близко, уже совсем близко, – повторяла я с каждым трудным шагом, перекладывая фонарь из одной ноющей руки в другую, чтобы лучше справиться с его тяжестью. – Почти пришли.
Галерея выходила во Двор глициний, но, скользнув в нее из мастерской, я смогла избежать открытых дверей – тех, через которые Кайса ушла с моим телом.
– Мы уже заключили сделку, – произнес где-то снаружи Знахарь, когда я вползла в пустынную галерею.
Дождь унес ответ, но я оставила фонарь на полу и прокралась к закрытым ставнями окнам. Во дворе стоял целый лес людей. Они словно вросли в затопленный камень, и каждый держал пылающий факел. Кроме иеромонаха. Отблески огня плясали на его льняной маске, лицо казалось живее, чем обычно, но приятнее от этого не становилось.
– Я заберу назад их обеих, – произнес он с уверенностью, подкрепленной десятком солдат за его спиной.
– И что взамен? Вернешь мне своего сына?
– Нет. Ты отдашь мне императрицу и шлюху, а я не спалю этот дом и не убью всех, кто в нем, включая тебя.
Знахарь, казалось, остался полностью равнодушен.
– Я – бог, – сказал он. – Бог не умирает.
– Возможно, и нет. Но все твои… друзья смертны. И все твои бумаги, книги и рукописи. Легко сгорят.
Никто не обращал внимания на льющийся с неба дождь, все затаили дыхание. Столкнулись двое, не привыкшие отступать, всегда добивавшиеся своего.
– Проклятье, – прошипела я и отошла от окна. – Пора уходить.
Я обернулась к стене со старым оружием, но два серповидных клинка исчезли. И точно так же, как вспоминала проход через Двор глициний, я вспомнила, как снимаю их со стены, и ощутила радость от тяжести их веса в моих руках.
– Она забрала оружие.
«Откуда ты знаешь?»
– Я… я помню, как это сделала, хоть меня там и не было. И помню, как уходила, и… – Я попыталась заглянуть дальше, но чувствовала лишь дождь и ветер, обжигающие лицо, и счастье вновь обретенной свободы. – Она на лошади. Думаю, скачет на север, но не уверена. Проклятье, Она могла двинуть куда угодно и уже проскакала много миль.
«Тогда нам лучше уйти отсюда».
Я вытянула из остатков когда-то богатой оружейной коллекции дубинку, украшенную изящной резьбой. Она не выглядела тяжелой, но сразу упала на пол, потянув за собой мою слабую руку. Пришлось поднимать дубинку двумя руками, и, прижимая ее к себе, как ребенка, я вернулась к окну.
Те двое, как ни странно, продолжали переговоры, хотя гвардейцы иеромонаха окружили их еще теснее, оружие угрожающе поблескивало в свете факелов.
– Что значит «их больше у тебя нет»? – взревел иеромонах сквозь стук и хлюпанье тяжелых дождевых капель.
– Я говорю, что Ходячая смерть номер три сбежала. Сегодня вечером госпожа Мариус нас покинула, и мы пока не можем ее вернуть.
Иеромонах рассмеялся.
– Перехитрила шлюха, ну ты и умник. Я забираю императрицу и для надежности обыщу дом.
– Что ж, хорошо, – согласился Знахарь и отстранился, пропуская их.
Я не могла поверить своим глазам. Чего ради бог, которого невозможно напугать и убить, уступает тому, кто угрожает и отказывается от заключенной сделки?
«Ты не слишком наблюдательна».
– Заткнись, – прошипела я. Солдаты уже двинулись через двор. – Мне нужно подумать. Нужно отсюда бежать.
«Все дело в Саки».
– Что-что?
«Это из-за Саки. Он все отдаст, чтобы ее защитить».
– Не вешай мне на уши эту романтическую лапшу, – сказала я. – Он бог, а она просто девушка и даже не говорит, она…
«Она способна одной рукой вынуть душу из тела. И без особых усилий. А этот человек изучает устройство души. Пусть он и направлял те испытания, которые проводили с тобой, но что он мог бы сделать сам, без нее?»
Я пристально смотрела во Двор глициний. Первые солдаты, миновав Торваша, уже вошли в дом, а он лишь стоял, пропуская их. И никаких внезапных действий, ни единой попытки остановить – ничего. Бесстрастное и красивое лицо не выражало ни движений сердца, ни сострадания, ни души. Он не собирался драться за нас.
«Кочо говорил мне, что Саки – единственная в своем роде, подобных ей Торваш никогда не встречал. Таких, как ты, он еще найдет. И таких, как я. Мы просто цифры в его длинном списке».
По дому загремели шаги. Они заглушали дождь и голоса – все, кроме подкравшегося страха, который не отогнать. К чему бежать? Они все равно погонятся. Зачем сражаться? Пусть я убью сотню, и все же найдется один, кто убьет меня.
«Вот как? Ты собралась сдаться?»
– Ты же хотела смерти.
«Да. Умереть, но не стать заложницей, не позволить себя использовать, не превратиться в оружие против моего народа. И если все так плохо, если выхода нет, тогда убей нас обеих. Убей сейчас, пока еще не слишком поздно».
Она права. Умереть лучше, чем оказаться во власти иеромонаха. Но хотя я приняла эту мысль, меня захлестнула новая волна гнева. Как он посмел так меня испугать? Как он посмел не оставить мне выбора? Я лучше умру, чем позволю себя забрать, но я умру, разбив его череп, а не свой.
Бежать времени не осталось. Они шли, их выкрики и шаги заполняли дом. И в любой момент кто-то мог заметить фонарь и войти. Что ж, тогда я буду готова. Я вцепилась обеими руками в дубинку, только усилие воли удерживало меня на ногах.
– Ну, давайте, – пробормотала я. – Попробуйте взять меня.
В коридоре показался солдат, он шел быстрым шагом, явно намеревался заглянуть и скорее уйти. Но он пнул фонарь, и тот заскользил по деревянному полу. Солдат встрепенулся от этого звука, замешательство на его лице сменилось чем-то вроде веселья. Он улыбнулся – как ребенку, пытающемуся надеть большие отцовские башмаки.
– Собралась ударить этим меня? – спросил он, и я сообразила, что без мантии, короны и трона императрица Хана была маленькой безобидной женщиной со светлыми кукольными кудрями.
Я шагнула назад.
Широко улыбаясь, солдат двинулся к нам. Оглянулся через плечо только раз, словно думал позвать остальных, но зачем делить с кем-то женщину? Он неспешно приблизился.
– Лучше бросьте это, ваше величество, – сказал он. – А то вдруг поранитесь, а его святейшество не хотел, чтобы вы сильно поранились, разве что чуть-чуть.
Соглашаться мне не хотелось. Да, могу и пораниться, но он умрет, и тогда это будет неважно. Вот только дубинка – не то оружие, что нам нужно.
Солдат остановился близко, но вне досягаемости, и развел руками.
– Ну, что же вы?
Он согнул колени, готовый шагнуть, отшатнуться или броситься и сбить меня с ног, но думал, что имеет дело с испуганной императрицей, а не с убийцей.
Я шагнула, сделав вид, что сейчас замахнусь, а вместо этого ткнула его дубинкой в живот, как кулаком. Воздух шумно вырвался из его легких, и, когда он сложился пополам, я ударила ему дубинкой в лицо. Хруст ломающегося носа прозвучал как благословение, превзойденное только треском черепа, когда я размозжила ему висок. И еще до того, как он свалился на пол, раздалась тоскливая песня смерти.
Бросив дубинку на пол, я упала перед ним на колени и коснулась залитого кровью лба. Он был мертв и взывал ко мне, но… я никак не могла им воспользоваться. И куда бы я ни прижимала руку, я по-прежнему оставалась в теле императрицы.
«Что не так?»
Я смотрела на разбитый череп, истекающий кровью в свете опрокинутого фонаря. Везде по дому грохотали шаги.
– Он зовет меня, но я не могу… Знахарь прав. Ты не можешь поместить меня в мертвеца. И сама я не могу себя переместить. Могу только тебя. Ты должна, соглашайся.
«Как? Нет! Я не знаю, что делать!»
– А ты думаешь, я знаю? Просто выведи нас отсюда.
«Погоди, как же я…»
Я опять прикоснулась к телу. Императрица Хана перетекала не так легко, как Она, но все же перетекала. Медленно и липко, как патока, цеплялась, пытаясь задержаться. Однако она ушла, скользнула сквозь мою руку, как и Она – в Кое или на склоне холма, где мы с Ней в первый раз разделились.
Шаги приближались.
– Касиус! – позвал кто-то, но в темном дверном проеме показалась не единственная фигура. Два человека переводили взгляды с тела на меня, стоявшую рядом с ним на коленях, но мертвый солдат шевельнулся прежде, чем они успели заговорить. Его пальцы дернулись, ноги зашевелились, и императрица, заключенная в теле солдата, неловко встала, глядя вниз, на руки. Большие, сильные руки с крупными кулаками. Неважно, что по виску все еще текла кровь.
– Потрясающе! – произнесла она низким мужским голосом, рассмеялась, услышав его звучание, и посмотрела на меня – один глаз широко открыт, а другой превратился в кровавое месиво. – Ну, где эта дубинка? Уходим отсюда.
Она подобрала дубинку раньше, чем я успела ответить, и, все еще смеясь, зашагала к двоим вошедшим. Удар дубинки размозжил лицо первого солдата, челюсть раскололась, как яичная скорлупа, и он, обливаясь кровью, рухнул наземь.
– Что за хрень, Касиус? – второй солдат потрясенно переводил взгляд с императрицы на того, кого она только что убила, чья кровь и мозг смешались на полу галереи. – Мы же свои, друзья.
– Разве? – мужским голосом сказала она. – Как жаль. И кто из нас решил, что нападение на мирный дом ученого – хорошее дело?
– Что? Мы… мы просто делаем то, что велено.
Она опустила дубинку и усмехнулась.
– Тогда мы нашли себе не того хозяина. – По ее уху на плечо капала кровь. – Пошел отсюда. Но если я снова тебя увижу, второй раз пощады не будет.
– Эй! – вмешалась я. – Нельзя его отпускать, он побежит за подмогой. Ты хочешь отсюда выбраться или нет?
Солдат отступил назад, глядя то на меня в обличье императрицы, то на нее в теле Касиуса.
– Конечно, я хочу выбраться, – тем же низким голосом ответила императрица. – Но в людях я разбираюсь лучше, чем ты, и буду признательна, если ты не станешь перебивать. – И, обращаясь к трясущемуся солдату, добавила: – Твои друзья мертвы. Иди, пока тоже не умер.
Тот развернулся и убежал.
– Мы за это поплатимся, – сказала я, а императрица уже зашагала к двери. Я поплелась за ней, испытывая острую боль в каждом суставе. – Он всем расскажет, что видел, а иеромонах ни на миг не поверит, что я уже удрала.
Императрица Хана оглянулась через плечо, выражение ее лица казалось еще более устрашающим из-за разбитого глаза Касиуса.
– Он просто сбежит, – сказала она. – Я таких знаю. Забудь его, нужно найти другой выход.
– Но другого здесь нет, – я едва успевала за ней по пятам под разносившийся топот солдатских шагов. – И Лечати говорил, что дом окружен.
– Дом большой, – отрезала императрица. – Так что, если иеромонах не привел с собой намного больше людей, чем обычно, их цепочка ужасно тонкая. Я знаю это место. Именно тут последний Ларот прятал меня от Кина. – Она издала странный сдавленный смешок. – И при этом был его военачальником. Под конец я его ненавидела, но нуждалась в его советах больше, чем могла бы признать. – Она резко остановилась, и я чуть не врезалась в потную спину. – Сюда, – она указала на узкий коридор, освещенный фонарями. – Возле длинной галереи есть выход в сад.
– Но ведь там солда…
Императрица Хана подняла руку, и я, не договорив, остановилась и прислушалась. Узкий проход заполнили далекие голоса, доносившиеся из разграбляемых комнат. Впереди раздался восторженный крик, а за ним – металлический лязг украшений.
– Погляди на это!
– Это не похоже ни на одну из сук, которых мы ищем.
– Да пошел ты.
Человек с горящим фонарем метнулся по коридору.
– Касиус! – он едва не выронил свою ношу. – Твое лицо!
– Просто капля крови, – сказала императрица. – Но зато я нашел императрицу.
В коридоре появился второй солдат, за ним третий.
– Молодец, – похвалил один. – Отведем ее лучше к его святейшеству, пока снова не разорался.
– Да уж, конечно, отведем, – согласился второй, пялясь на меня из-за плеча Касиуса. – А чего ж вы не удираете, а, ваше величество? Небось счастливы спастись от этих уродов?
Я нахмурилась, и один из солдат шагнул ко мне:
– Я ее буду держать, чтобы не слиняла.
– Руки прочь, – сказала императрица устами Касиуса. – Хочешь примазаться к моей добыче? Иди поищи другую.
В мерцающем свете фонаря три солдата переглянулись.
– Ну ладно, – сказал один, шагая за дверь. – Ты тоже лучше иди.
Другие двое что-то согласно пробормотали, а я закричала в тиши своей головы. Она себя выдала, шагала вперед в шкуре Касиуса, но с гордостью императрицы, которая неспособна прислушаться к моим предупреждениям.
Я двинулась вслед за ней, но чьи-то пальцы вцепились мне в руку, когда я поравнялась с солдатами. Я резко обернулась, схватила запястье врага и вывернула приемом, прекрасно отлаженным на множестве пьяных глумящихся лордов. Запястье сломалось. Вернее, должно было. У императрицы руки гораздо слабее моих, и этот человек лишь попятился, сжимая руку. Рычание разорвало тишину коридора. В спину Касиуса вонзились два ножа, но вместо того, чтобы упасть, императрица развернулась и снесла обоих нападавших солдат одним мощным ударом дубинки. Те рухнули на пол с треском дерева, рвущихся бумажных экранов и хрустом костей. Остался последний, с поврежденным запястьем. Мне не хотелось, чтобы уцелел свидетель, и, выдернув из широкой спины Касиуса нож, я бесцеремонно пронзила горло этого человека прежде, чем он начал лепетать о пощаде.
– Да, ты права, – сказала императрица и тронула тела мыском туфли – удостовериться, что они мертвы. – Конечно, они знают, кто такая Ходячая смерть. – Смеясь, она ткнула в меня пальцем. – И никаких «я же тебе говорила», ясно? Так странно – отчитывать саму себя. Надеюсь, обычно я не так сильно похожа на оглушенного зайца.
– Нет времени удивляться, – ответила я тихим шепотом. – До сада мы не дойдем, не столкнувшись с другими. Но у меня есть идея получше.
– Тогда будь любезна, госпожа Мариус, веди нас.
Я покачала головой.
– Я понятия не имею, где мы, этот уродский дом – лабиринт. Где зал с деревом? Нам нужно подняться наверх.
– Ближе к западному внутреннему двору есть узкая лестница для прислуги, это подойдет?
– Правда? Лестница для прислуги?
– Ну нельзя же допускать, чтобы слуги ходили там, где их могут видеть, – сказала она. По разбитому лицу Касиуса невозможно было понять, шутка это или же нет. Так или иначе, но теперь она пошла впереди, останавливаясь у каждого нового коридора, чего не делала раньше. Ножи в спину, кажется, напомнили ей, что и мертвое тело можно изувечить.
Зная дом, она провела нас к лестнице для прислуги, не столкнувшись ни с кем из тех, кто хотел нас убить. А когда мы оставили позади Двор глициний, все звуки утихли.
Когда с лестницы мы выбрались в верхние коридоры, в свете, льющемся из главного зала, на полу появились три контура. Три фигуры, освещенные сзади: одна шаркающая, чуть сгорбленная, другая будто скользящая, третья следовала за ними как тень, позади.
– Кочо! Лечати! – позвала я, спеша к ним на усталых больных ногах. – Саки!
Вероятно, они меня услышали, но не остановились – просто бросились в другой коридор и скрылись из вида.
– Эй! Постойте! – Императрица в обличье Касиуса поспешила за ними. – Какого…
Не успела она дойти до угла, как хлопнула дверь.
– Я тебе говорила, – усмехнулась она, поворачивая назад. – Нас продали ради безопасности Саки. Что там у тебя за гениальный план побега?
– Значит, «я тебе говорила» тебе позволено, а мне нет?
– Да, госпожа Мариус, потому что в каком бы теле я сейчас ни была, я императрица. А ты нет.
– Ты хотела сказать «бывшая императрица»?
Она встала передо мной, скрестив руки Касиуса на груди.
– Ты считаешь, у нас есть на это время?
Я выдерживала ее вызывающий взгляд дольше, чем следовало бы, теряя драгоценные секунды. А она не двигалась, и, наверное, не отступая, простояла бы до утра, но я закатила ее собственные глаза, повернулась и пошла в сторону своей комнаты. Там было все так же темно и пусто, как и меньше часа назад, когда я выходила искать Ее.
– Если мы сумеем разбить эту раму, можно будет выбраться через дыру, – я указала вверх, на узкое, закрытое ставней окно. – Это тело намного меньше моего, и дубинка у тебя подходящая.
Она ухмыльнулась – жесткая, кривая улыбка на разбитом мужском лице.
Грохот удара и хруст дерева получились достаточно громкими, но при помощи силы мертвеца она быстро расправилась с рамой.
– Заберу тебя, как только вылезу, – пообещала я, и она подсадила меня наверх сложенными ладонями. – Чтобы снова вернуть Ее, всегда было достаточно прикосновения.
– Но в этом теле я могла просто выйти, – возразила императрица. – Он же из солдат иеромонаха.
– Со здоровенной дыркой в черепе и весь в крови.
– Мне не важно! Это тело просто потрясающее. Оно не устает, и оно сильнее, чем я когда-либо была…
– Оно мертвое, – проворчала я, оборачиваясь и глядя на нее. – Оно мертвое, и станет еще мертвее. Если вы не знали, ваше величество, трупы теплыми и гибкими остаются недолго. Коченеют, остывают и теряют способность двигаться. Вы не помните того человека, которого приняли за Лео Виллиуса? В нем была моя вторая душа… Кайса. И когда я до него добралась, ей, заключенной в нем, оставалась лишь возможность открыть глаза, и она была в ужасе.
Единственный уцелевший глаз Касиуса широко раскрылся. А я продолжала настаивать.
– Поэтому, если хочешь приятно провести в нем пару часов, а потом застрять навсегда – пожалуйста, оставайся. Но не обещаю, что мне удастся найти тебя снова. Просто помоги мне подняться к этому проклятому окну, и я вылезу.
Она так и сделала, без особых усилий, и я, дотянувшись до внешнего карниза, протиснулась наружу. Я выбралась в ночь, как рожденный из кокона мотылек, в лицо ударил холодный ветер, и, балансируя на животе, я протянула назад дрожащую руку.
Императрица ее не взяла.
– А я сама могу перепрыгивать из одного тела в другое?
– Твою мать, не знаю! – сквозь зубы процедила я. Наличник окна врезался мне в живот. – Но Кайса вот не могла, а ты даже не Ходячая смерть. Давай, бери меня за руку, и валим отсюда.
Какое-то время она еще колебалась, прикусывая губу мертвеца зубами, но наконец вздохнула.
– Ну ладно. Но мы должны это повторить.
– Да сколько хочешь. В любое время. Идем!
Императрица Хана протянула мне руку Касиуса, и в тот момент, когда наши пальцы соприкоснулись, ее душа опять вошла в мое тело, влилась, будто воздух в легкие, растягивая их до предела. Там, за окном, за бурей, в порывах холодного ветра, нас звала свобода, и я, внезапно отяжелев, протискивалась к ней сквозь тесный проем, уже прикидывая, как лучше справиться с поворотом, как спрыгнуть. Хотелось бы, чтобы тело успешнее удерживало собственный вес.
«Здесь высоко. Возможно, нам следовало все это дважды обдумать».
– Ничего, справимся, – пробурчала я, надеясь, что она не заметит, как я боюсь предстоящего спуска.
«Надежда, что я не замечу, госпожа Мариус, только заставляет меня заметить. Может быть, тебе стоит вернуть меня в тело…»
На моей лодыжке сомкнулась чья-то рука. Я приглушенно вскрикнула, пыталась изворачиваться и пинать, но окно было слишком узкое. Пальцы сжали сильнее и потянули. Мои ладони не смогли удержаться за наличник, но локтями удалось зацепиться за края и немного втянуться внутрь.
– Не хочу ломать тебе руки, Ходячая смерть номер три, – бесстрастно произнес Знахарь. – Но если ты продолжишь цепляться, такой исход неизбежен.
– Вот дерьмо!
Я старалась подтянуться наверх, но он ухватил и вторую лодыжку. Мои плечи все сильнее давило, каждый рывок наполнял тело болью, оно тянулось и, казалось, вот-вот сломается.
– Насколько я знаю, чтобы предупредить непослушных детей о ждущем их наказании, принято считать до трех, – сказал он. – Если вы сочтете этот метод полезным, мы его используем.
– Да пошел ты, богоподобный, – сказала я, пнула его обеими ногами и удачно попала мыском деревянной сандалии по подбородку.
Он не издал ни звука.
– Раз, – произнес он, и от этого холодного голоса меня охватила паника. – Два. И…
Я сдвинула локти, мы снова выскользнули в окно и не слишком достойно приземлились в его подставленные руки.
– Вижу, здравый смысл ее величества снова взял верх, – сказал он. – Очень рад.
– Эй! – огрызнулась я, собираясь сказать «спасибо, я сама могу принимать решения», но он уже шагал к двери, не отпуская нас. – Мы можем идти самостоятельно.
– Я так и думал.
Он большими шагами шел через коридор. Слышен был только этот звук – в доме стало угрожающе тихо.
– Отпусти меня, – попросила я.
Он не отпустил, и я продолжила вырываться. Каждый бесполезный пинок или попытка вывернуться причиняли боль, но я все же вырывалась на всем пути к лестнице. Я прибавила усилий на верхней ступеньке – лучше уж сломать руку, свалиться с лестницы, чем опять попасть в лапы иеромонаха. Проклятый богочеловек меня удержал. Он не потерял равновесия, не ослабил хватку – просто нес меня по лестнице вниз, а потом и дальше, по болоту гниющих цветов и дождя.
– Пожалуйста, не надо, – сказала я, когда мне остались только слова. – Не отдавай нас ему.
– Когда-то ты дралась и плевалась, чтобы тебя не отдали мне, а теперь не хочешь вернуться назад, – сказал Знахарь. – Я не люблю прерывать свои изыскания, но бывают случаи, когда, как вы, люди, сказали бы, выбирать нужно меньшее из двух зол.
Он шагал по лужам в сторону мастерской, дом вокруг нас был все так же безмолвен.
– Она так важна для тебя, эта Саки? – спросила я.
Он замедлил шаг, но не остановился.
– Да.
С таким ответом и не поспоришь. Поэтому я впилась в его руку зубами. Рукав отдавал дымом и чернилами, но богочеловек даже не вздрогнул, когда я пыталась его кусать. То, что заставило бы любого другого взвыть и бросить меня, никак на него не действовало, и к тому времени, когда я сдалась, вдали послышались голоса. Не крики и не удары, не топот бегущих ног, а бессвязный шорох беседы ожидающих людей.
Когда Знахарь вышел во Двор глициний, дождь хлынул мне на лицо, а все присутствующие притихли.
– Вот императрица Кисии, – сказал он, наконец-то опуская меня на ноги. – А Ходячую смерть ищите на одной из близлежащих дорог, она сумела удрать.
Бесстрастная маска иеромонаха не знала улыбок, но человек под ней, без сомнения, улыбался.
– Как приятно снова вас увидеть, ваше величество.
– Лорд Виллиус, – ответила императрица и, вздернув подбородок, взглянула на него свысока, хотя была меньше ростом.
Не подобало так обращаться к иеромонаху, но он продолжал улыбаться.
– Ну, чтобы вывести меня из равновесия, потребуется нечто большее, чем неуважение. Капитан Энеас?
Нам повезло, что верх взяла императрица – я содрогнулась бы при неожиданном появлении капитана. Его покрытое шрамами лицо не изменилось со времени нашей первой встречи к северу от Коя.
– Да, ваше святейшество, – сказал он, едва удостоив меня беглым взглядом.
– Проводите ее величество к экипажу. Если мы поедем сейчас же, еще сможем поймать и Ходячую смерть.
Мне показалось, что при этих словах в узких прорезях маски его глаза заблестели, но мгновение спустя он уже отвернулся, отдавая своим людям приказы. Капитан Энеас так и стоял, хмурясь и переводя взгляд с хозяина на меня и обратно.
– Идемте, ваше величество, – сказал он, когда солдаты начали выходить. – Больше нет смысла сопротивляться.
Императрица Хана снова гордо подняла голову и, превозмогая боль, величественно направилась к воротам.
Спуск с гор занял несколько дней, и виды на лоскуты моря сменились проблесками реки Цыцы, змеящейся на север. Наблюдают ли за рекой люди светлейшего Бахайна? Поджидают ли меня? Или они по-прежнему где-то позади, гонятся за нами по горам?
Первый город, на который мы наткнулись, гнездился у подножия гор, оживленный рынок и ухоженные дороги подсказывали, что через него проходит один из хорошо известных маршрутов торговцев пушниной. А значит, останавливаться в нем было опаснее, чем в какой-нибудь деревушке, но мы уже много дней брели под дождем, и при одной мысли о постоялом дворе моя холодная, липкая кожа тосковала о прикосновении сухой одежды и теплых одеял.
– Нужно найти, где переночевать, – сказала я, замедляя шаг, когда вокруг выросли дома. – И найти нормальную еду.
Мой желудок урчал в такт хлюпанью грязи под украденными сандалиями.
Длинноногий Рах тоже помедлил и, поравнявшись со мной, что-то проворчал на левантийском.
– Вряд ли нас кто-нибудь будет здесь искать, – подхватила я, догадавшись, о чем он. – Хотя ты несколько выделяешься.
Я покосилась на своего стоического спутника. Он был выше большинства кисианцев и много дней не брил голову, а потому грива волнистых темных волос скрыла клеймо. Но даже кисианская одежда не могла скрыть темный цвет его кожи. Чичи вся вымокла, и ее брюхо было уже не золотистым, а бурым, как глина.
Надежда на циновку для сна, тепло и пищу потихоньку таяла, оставляя горький привкус на языке. Любой хозяин постоялого двора с радостью обменял бы одну из шпилек с драгоценными камнями из моей прически на еду и ночлег, но только не с собакой, повсюду оставляющей грязные следы.
Я увидела фонарь постоялого двора – яркое, полное надежд солнышко, которое прорезало серый вечер своими обещаниями. Не из тех таверн, где принимают знать, но что такое шум и грязь, если нам предложат горячую пищу и анонимность?
Я кусала губы, краем глаза косясь на склоненную голову Раха.
– Новый план.
Я решительно двинулась дальше на запах еды. Рах последовал за мной, а Чичи свернула за нами в узкий проулок, ведущий во двор таверны. Деревянные ворота были открыты. К основному зданию примыкала длинная конюшня, вода с покатой крыши лилась на каменное мощение, закрывая конюхов, сидящих внутри. Наружу проникал только их смех и отблески фонарей.
– Так, оставайтесь здесь, – сказала я, обращаясь и к Раху, и к Чичи. – Я скоро вернусь.
Рах кивнул и присел, положив ладонь на мокрую шкуру Чичи. Я пошла по переулку, оглянувшись, чтобы узнать, не последовали ли они за мной. Они остались на месте, только провожали меня глазами – похоже, даже когда я свернула за угол и скрылась из вида.
Я поспешила к двери постоялого двора. С каждым шагом звуки изнутри становились громче, а запахи сильнее, но все равно зрелище, открывшееся, когда я нырнула под низкую притолоку, застало меня врасплох. В таверне было полно людей – несколько разодетых купцов, но в основном простой народ в шерстяных халатах, синих, коричневых и зеленых, простых и безыскусных, не считая вышитых поясов у некоторых. Кое-кто остался в дождевиках, но большинство повесили их на крючки у стены. Плащей было так много, что некоторые свалились на пол.
Группами побольше и поменьше посетители сидели на коленях вокруг столов, поставленных так тесно, что люди касались друг друга спинами, хотя никого, похоже, это не беспокоило. Бутылок с вином было намного больше, чем чайников и пиал, а подавальщицы носили большие подносы с дымящейся едой, лавируя, словно парящие танцовщицы. Одна прошла мимо меня, оставив после себя дивный аромат, но его тут же поглотила вонь мокрой шерсти и грязи, а также еще какой-то мерзкий запах, который я не сумела определить. Запахи казались единым целым с громким гулом разговоров и взрывами смеха. За ближайшим столом группа мужчин играла в кости, между ними лежали кучки бронзовых монет, а в углу двое играли в Кочевника, вокруг собралась оживленная толпа зрителей.
– Прочь с дороги, деваха, – рявкнул кто-то, проходя мимо меня в дверь и даже не остановившись, чтобы оглядеть зал.
В надежде, что никто не заметит моего смятения, я последовала за вновь прибывшим к бару. Без лишних слов тот бросил три монеты на скамью и наклонился, глядя как девушка наливает ему чашу вина. Под пристальным взором ее щеки порозовели. Наверное, она почувствовала и мой взгляд, потому что подняла голову, но тут же снова отвернулась, вдвойне смутившись.
Мужчина в фартуке позади стойки бара нахмурился.
– Чем могу помочь, девочка? Ищешь кого-нибудь?
– Нет, – ответила я поспешнее, чем хотела. – Нет. Хотя да, но… – Мои щеки покраснели, а его брови приподнялись еще выше, к гриве сальных волос. – Я ищу брата, только он придет сюда еще нескоро. Мне нужна комната на ночь. И что-нибудь поесть.
Трактирщик оглядел меня с головы до пят. Я совсем забыла, что на мне лишь нижнее платье – до этого момента мне было плевать, что верхнее и пояс я потеряла на утесе в Сяне. Я взяла себя в руки, не желая терпеть унижения от простолюдина.
– Тебе одной? – спросил он, доказав, что его брови могут подниматься бесконечно.
Получив свою порцию вина, другой клиент влился в шумную толпу, и девушка-подавальщица пыталась охладить щеки ладонями.
– Да. Это же не проблема? Я хорошо заплачу.
Я вытащила шпильку из мокрого недоразумения, которое я соорудила вместо пучка, и бросила ее на стойку. Золото заблестело в свете фонаря, сапфировый глаз подмигнул.
Трактирщик схватил шпильку и покрутил ее заскорузлыми руками.
– Откуда ты это взяла?
– Не твое дело. Берешь?
Девушка перестала охлаждать щеки и с открытым ртом уставилась на меня, а брови трактирщика наконец-то опустились, он подозрительно нахмурился. Пошевелив челюстями, как будто жевал какую-то мысль, он сомкнул пальцы на шпильке.
– Беру. Комната на одну ночь? И еда?
– Да, комната с окнами на конюшню, чтобы я увидела, когда приедет брат.
– Хорошо, хотя поесть вам лучше наверху, здесь слишком много любопытных глаз и загребущих рук. Дожди сделали всех раздражительными.
Как будто в подтверждение его слов, из угла послышались крики игроков в Кочевника. Один зритель схватил другого за грудки, и оба свалились на стол, так что разлетелись чаши с вином.
Трактирщик выругался сквозь зубы.
– Отведи ее наверх, Ги. Позаботься, чтобы у нее было все необходимое.
С этими словами он поспешил прочь, сердито бранясь.
– Сюда, госпожа, – сказала девушка, выныривая из-за бара и показывая мне лестницу.
Я последовала за ней по узкой лестнице в такой же узкий коридор на втором этаже, с дверями по обеим сторонам. Шум главного зала был приглушен, четко слышались только крики трактирщика.
– Отец не любит, когда посетители бьют винные чаши, – поморщилась девушка. – Говорит, чаши стоят больше, чем многие наши завсегдатаи. – Слабая улыбка быстро сменилась деланым ужасом, девушка прикрыла рот рукой и поклонилась. – Разумеется, о присутствующих речь не идет, госпожа. Я не хотела выказать неуважение.
Я заверила, что не приняла ее слова на свой счет, и последовала за ней до конца коридора, где она открыла дверь из простых бумажных панелей. Меня ожидала маленькая комнатка с чистыми циновками. Я вздохнула. Сухо. Тепло. Уютно.
– Я сейчас же принесу вам поесть, – сказала девушка. – Хотите чего-нибудь еще?
– Еды должно быть много, я страшно проголодалась. И нужна еще одна подушка для спальной циновки.
Я начала объяснять, что сплю беспокойно, и поэтому мне нужно много места, но запуталась, и девушка только сморщила губы в понимающей улыбке.
– Конечно. Вина?
– Чай.
Она удивленно подняла брови, почти так же высоко, как и отец.
– Как пожелаете. Да, и если вы захотите принять ванну… – Она намеренно смотрела мне в лицо, не рискуя опустить взгляд на грязную одежду. – Спуститесь по задней лестнице, там есть небольшая купальня. Ничего особенного, но вода теплая, а пользуются ею только люди, которые берут комнату на ночь, так что вас никто не побеспокоит.
– Спасибо.
Она поклонилась и вышла обратно в коридор, задвинув дверь за собой. Под стук удаляющихся шагов я бросилась к окну. Ставни были плотно закрыты из-за дождя, но я распахнула их. Быстро спускалась ночь, и, надеясь, что не заставила их ждать слишком долго, я выбралась из окна на крышу конюшни. Она оказалась не настолько крутой, как я опасалась, и я прошла по ней, ни разу не поскользнувшись, и спрыгнула на землю. Никто не закричал мне вслед, и под прикрытием темноты я выскользнула через открытые ворота обратно в переулок.
Рах и Чичи ждали на том же месте. Оба сидели в тени дома, и нависающие карнизы заслоняли их от дождя и поднявшегося ветра, но при виде меня Рах встал, а за ним и Чичи.
Забираться обратно оказалось сложнее, в особенности в скользких сандалиях, но наградой служила сухая комната и настоящая еда, я проглотила гордость и позволила Раху меня подсадить. Я уцепилась за карниз и перевалилась через него на черепицу. Чичи всегда была тяжелее, чем казалась, но даже с весом мокрой шерсти Рах с легкостью ее поднял и протянул мне. На такой высоте она разволновалась, ее когти прочертили на моих руках саднящие царапины, но я крепко прижала ее и перенесла по наклонной черепице.
Стоящий под окном Рах казался лишь тусклой, промокшей тенью. Я показала ему окно, он быстро кивнул и улыбнулся, а потом подпрыгнул и ухватился за карниз. Играя мускулами, он подтянулся к еде и теплу, сначала засунул в окно голову, а потом я увидела только его вихляющие сандалии, и он скрылся.
Я затаила дыхание, испугавшись, что показала ему не то окно, но вскоре снова показалась его голова, а затем и руки, в которые я отдала трясущийся комок мокрой шерсти. Я подняла Чичи, насколько могла, в надежде, что этого хватит, и мое сердце подпрыгнуло от радости, когда руки освободились от ее веса.
Чичи исчезла внутри, а потом Рах протянул руки ко мне. Еще недавно гордость не позволила бы мне принять помощь, но в последние дни я привыкла на него полагаться и без раздумий схватилась за его сильные пальцы, которые крепко сомкнулись на моих.
Я соскользнула через подоконник, и Рах отпустил меня, но ни он, ни Чичи не успели отойти, и я чуть не придавила обоих. Чичи взвизгнула и отскочила, мазнув мокрой шерстью Раху по лицу. Тот поморщился, а я засмеялась, глядя на его перемазанное грязью лицо.
– Красавец.
Он ухмыльнулся, и я сумела понять несколько слов из его ответа, отчего меня охватила неподдельная гордость.
Убедившись, что в комнате безопасно, я с ликованием раскинула руки.
– Видишь? Здесь сухо. – Я похлопала по циновке, и Чичи свернулась калачиком в углу, возмущенно посматривая на нас. – Я заплатила в сотню раз больше реальной стоимости, но думаю…
От стука в дверь улыбка сползла с моего лица. Рах дернулся, но я подняла руку, а другую прижала к губам. Чичи завиляла хвостом.
– Да? – отозвалась я.
– Я принесла ваш чай, госпожа, – раздался юный женский голос. – И вашу… вторую подушку.
Мои щеки покраснели при мысли о том, как много она успела подслушать. Низкие раскаты голоса Раха разносились на удивление далеко.
– Просто… э-э-э… Просто поставьте у двери. Я… переодеваюсь.
Я поморщилась, сообщив ненужные подробности, но девушка, похоже, не увидела в моем поведении ничего странного.
– Простите, что побеспокоила, госпожа. Я оставлю ваш чай здесь. Боюсь, еда будет только через полчаса. Сегодня в кухне много заказов.
– Благодарю.
Лязгнул поднос, и шаги удалились по коридору. Когда они слились с гулом внизу, я с облегчением выдохнула. Снова жестом велев Раху не шевелиться, я подошла к двери, приоткрыла ее на щелочку и высунулась. Коридор был пуст, не считая подноса с чаем, подушки, двух тонких полотенец и пары поношенных шерстяных халатов. Я закрыла рот руками, подавив сдавленный вскрик. Войдя оборванкой на затрапезный постоялый двор, я и не рассчитывала на такую щедрость, мне даже пришлось смахнуть слезы, пока я забирала вещи.
– Полотенце, – сказала я, кладя их сразу у двери. – И халат. Можем пойти помыться.
Я жестом показала, как мою руки и лицо. И чуть не спросила, делают ли так левантийцы, но мне тут же стало стыдно. Конечно, они моются. Они многое делают по-другому, но, встретив Раха и Тора, я поняла, что они уж точно не варвары, какими их малюют. Они просто воины, которые внешне так сильно отличаются от нас.
– Полотенце, – уже привычно повторил Рах. – Халат. – Он взял одежду и рассмотрел ее, пока я разливала чай. – Чай, – добавил он, глядя на дымящуюся чашу, которую я поставила перед ним.
Этому слову я его не учила и почувствовала теплую волну радости, что он так внимательно запоминает слова.
– Да, чай. Горячий. – Я сделала вид, будто обожглась. – Пар.
Он повторил и эти слова, потом взял пиалу в ладони, по моему примеру. Ему не было необходимости держать так пиалу, с его-то огромными руками, но я уж точно не стала бы говорить ему об этом.
Тремя долгими выдохами я сдула с чая пар – привычный ритуал, от которого как будто затягивались какие-то трещинки в моей душе. Мы пили чай молча, но мне так хотелось спросить Раха, нравится ли ему вкус, согревает ли его чай до самых костей, как меня, так хотелось рассказать, что аромат чая напоминает мне о матери и о беспечных днях с Танакой и Эдо, когда мы грезили о мире, который построим. А теперь этот мир лежит в руинах, погиб вместе с Танакой, и его осколки разбросаны так далеко, что вряд ли я сумею их собрать.
Быть может, я в любом случае не смогла бы это высказать, так глубоко проникли мне в душу ярость и печаль.
Закончив, мы взяли полотенца и халаты и спустились в купальню. Прежде чем выпустить Раха, я убедилась, что в коридоре пусто, а Чичи велела остаться. Мы спустились по узкой лестнице, ни на кого не наткнувшись.
Привыкнув к аккуратно вытесанным купальням в чилтейском стиле, я не была готова к грубому камню, царапавшему ноги. Это была бесформенная пещера, заполненная паром и запахами влажного мха и земли. Рах повел носом и что-то произнес довольным тоном. Он указал на неровную купель, и по его вопросительно поднятым бровям я поняла, что придется показать пример.
Я положила полотенце и халат и уставилась на стену. Я всегда вставала рано, чтобы не делить ни с кем купальню, но сейчас уже было поздно бежать обратно наверх и притворяться, будто мне не особенно хочется принять ванну.
Когда я обернулась, Рах уже стягивал забрызганную грязью одежду, его темная кожа блестела от дождя и пота. Я отвернулась – перекатывающиеся мышцы на его плечах отчего-то показались непристойным зрелищем.
Прежде чем я успела развязать пояс, всплеск возвестил, что Рах прыгнул в купель. Он заговорил, и слова доносились через густой туман пара, как будто заполнившего голову ватой.
– Горячо, – сказал он, не дождавшись ответа, и кисианские слова прозвучали восхитительно. – Пар. – А потом он со смехом добавил: – Чай!
– Да, – сказала я каким-то чужим голосом. – В этих горах есть горячие источники. Я не знала, что они так близко от города, как в Гиане, но…
Я осеклась, сообразив, что он не понимает мои слова и я выгляжу глупо. А еще глупее стоять в одежде рядом с купелью.
То ли из искреннего интереса, то ли просто заметив мое смущение, Рах прошелся по купели, по пояс в воде, чтобы рассмотреть трещину, откуда она сочилась. И впрямь всего лишь трещина, откуда выходило совсем немного воды – хрупкое, но идеальное равновесие. Рах подошел к трещине. Его широкая спина сужалась к талии, и внизу ее украшали две ямочки. Я снова отвела взгляд от выставленной напоказ обнаженной плоти. Пока Рах был занят, я поспешила сбросить одежду, насколько это позволяла промокшая, липкая ткань, и без всякого изящества прыгнула в купель, окунувшись в обжигающую воду до самого подбородка. Для этого пришлось сесть на зазубренный камень, но я предпочла терпеть неудобства, лишь бы не шевелиться.
Отвернувшись от стены, Рах окунул голову под воду и вынырнул, энергично потирая короткие кудри, словно пытался от них избавиться. Я никогда не видела, как моют голову кисианские мужчины, но тут же решила, что они точно делают это по-другому, хотя следовало бы именно так.
Запрокинув голову, я гораздо более сдержанно погрузила ее в воду, вытащила две оставшиеся золотые шпильки и встряхнула волосами. Когда я снова подняла голову с отяжелевшими от воды волосами, Рах уже отошел на другой конец купели. Она была небольшая, всего в несколько длинных шагов, но из-за густого пара казалось, что Рах очень далеко, в дымке остались только воспоминания о нем.
За столько дней совместного путешествия мы привыкли к молчанию, но никогда тишина не была такой напряженной, никогда мне так отчаянно не хотелось ее сломать, как будто она впивается в горло осколками стекла. Я пыталась проглотить их, придумать какие-то слова, но теперь обычная болтовня казалась ребячеством, показать на воду и сказать «вода» выглядело глупо. Я твердила себе, что Рах – все тот же человек, будь он в заляпанной грязью одежде или нагишом, с блестящей в свете фонарей кожей, но не могла себя убедить.
Закончив с волосами, Рах откинул голову на бортик купели, обнажив твердую линию шеи. Он закрыл глаза, и, зная, что он меня не видит, я позволила себе внимательно его рассмотреть, наслаждаясь радостью узнавания, пересилившей мое смущение. Его подбородок покрывала редкая щетина, резко выступал кадык, но, опускаясь ниже, к ямочке между ключицами, взгляд находил мягкость, к которой так хотелось прикоснуться.
Прежде мне ни до кого не хотелось дотронуться, я обожала Эдо, но всегда пассивно, как зритель любуется произведением искусства. Я мечтала о том, чтобы Эдо относился ко мне с той же нежностью, как и к Танаке, поскольку их крепкая дружба не включала меня, но, хотя мне пришлось отвернуться, когда Рах открыл глаза, я честно призналась себе, что хочу смотреть и смотреть на него, хочу касаться его кожи, узнать, какова она на ощупь, почувствовать ее тепло. Мне пришел в голову еще миллион туманных желаний, которые я не могла полностью сформулировать.
Как будто прочитав мои мысли, он посмотрел на меня тяжелым взглядом. И заговорил – тихо, как обычно. Хотя, вероятно, он сказал что-то про купальню или о том, как проголодался, устал или заскучал, мое сердце застучало, словно боевой барабан. Мне хотелось куда-нибудь скрыться. Спрятаться от его пронзительных темных глаз, от его такого ощутимого присутствия, удрать от неловкого чувства, будто вода опаляет меня огнем.
– Мико?
Он произнес мое имя с ударением на первом слоге, совершенно неправильно, и в то же время мое имя еще никогда не звучало так прекрасно. Я подняла голову, и Рах поднял руки из воды, но, прежде чем он успел что-то сделать, тишину прорезал новый голос.
– Кто говорит, что это он принимает решения? – спросил кто-то на лестнице, и эхо принесло голос в купальню. – Для этого и существуют регенты, разве не так?
От этих слов моя спина покрылась мурашками, несмотря на горячую воду.
– Одного он уже потерял, – раздался ответ.
– Ха! И ты веришь в эту чепуху? Ни один генерал не станет подчиняться приказам девчонки, кем бы она ни была. Скорее всего, светлейший Батита погиб в сражении, и его смертью воспользовались для того, чтобы никто не поддержал принцессу с дурной кровью. Я не хочу видеть на троне Отако, но говорить, что это она его убила, просто смешно и не принесет пользы юному императору.
С тех пор как Рах рассказал о министре Мансине, в моей душе зародилась надежда, что можно найти выход из политической трясины, но… Произнося эти имена, незнакомцы просто отбросили меня в сторону. Я снова стала всего лишь глупой девчонкой с дурацкими мечтами.
Один из собеседников шагнул из узкого прохода и замер от удивления.
– Ого, похоже, мы не одни.
Я не вымылась так основательно, как хотелось бы, но предпочла забыть про мытье, лишь бы не оставаться.
– Мы уже заканчиваем, если вы немного подождете, – сказала я.
Мужчина повел плечами и посмотрел на своего спутника, оставшегося на лестнице.
– Мы подождем.
Они так и стояли на лестнице, продолжив разговор приглушенными голосами. Я не знала, хочу ли услышать, о чем они говорят, или нет, и с колотящимся сердцем вылезла из воды. Я обернулась полотенцем, прежде чем догадалась взглянуть, смотрит ли Рах, а когда оглянулась через плечо, он вытирал волосы, полностью голый.
– Если у нее есть голова на плечах, больше мы ее не увидим, – донесся голос с лестницы. – Даже упрямица Отако способна понять, когда в ней больше не нуждаются.
Эти слова встретили смехом, а мне пора было выбираться. Но, даже запахнувшись в халат, я подумала, что любой человек с головой на плечах остался бы, подслушал и узнал все возможное, не позволяя себе испугаться из-за нескольких насмешек и отсутствия уважения.
Однако сегодня разум меня покинул.
Мы поднялись по лестнице и обнаружили перед дверью два ломящихся от еды подноса. Кушанья выглядели аппетитно, а прямо в центре стояла большая тарелка с крабовым мясом, завернутым в капустные листья – блюдо восточных холмов, которое всегда давала няня в детстве, когда мне нездоровилось.
Из моих глаз хлынули слезы. Еще одна жизнь, утраченная в войне, щедрой на потери и скупой на победы. Если Рах и заметил мои слезы, то ничего не сказал. Он наверняка был так же голоден, как и я, но все же подождал, пока я вытерла щеки и занесла подносы внутрь.
Мы ели. И пили. И может быть, чтобы отвлечься от дум, разговаривали, каждый о своем и ради собственной цели, хотя мне хотелось бы верить, что в этой теплой и сухой комнате, в окружении шумов постоялого двора, мы оба знали, о чем думает другой. Рах сидел по ту сторону быстро пустеющего подноса, подложив под себя одну ногу, а другую согнув перед собой (ни один кисианец не осмелился бы сидеть в такой позе), одной рукой подбирал остатки крабового рулета, а другой гладил Чичи по голове.
С приходом вечера гул в главном зале стал громче, пока наконец посетители не начали расходиться, и хлопки входной двери врывались почти в каждую мысль. На лестницах тоже раздавались шаги, иногда сопровождавшиеся хихиканьем и заплетающимися голосами. Постояльцы протопали к своим комнатам, и бормотание разговоров теперь проникало сквозь стены, лишая покоя. Тогда мы замолчали, потому что, если мы можем слышать их, то и они могут слышать нас. Однако, выставив пустые подносы обратно в коридор и закрыв дверь, я почувствовала, что отныне в нашем молчании есть нечто большее, нежели осторожность.
Не снимая руку с головы Чичи, Рах не поднял голову, когда я вернулась. И все же, глядя, как он расслабленно сидит рядом с угасающим фонарем, я подумала о его глянцевой коже и с неуместным удивлением поняла, что мы одни. Мы были вдвоем со времен неудачи в Сяне, и все же на природе, пока мы спали в пещерах и на сеновалах, это воспринималось в порядке вещей. Здесь же, в окружении цивилизации, с настоящей перьевой подушкой и гулом чужого общения, находиться только вдвоем – это совершенно другое.
Вернулось чувство, как в купальне, будто я грязная, и, чтобы чем-то заняться, я раскатала единственную спальную циновку – такие большие циновки часто предлагают на постоялых дворах, даже для путешествующих императоров и царствующих семей. Раньше я гадала, почему циновки во дворце такие узкие, и теперь стыдилась своей наивности. Ведь трактирщица даже глазом не моргнула, когда я попросила вторую подушку.
Когда я разложила циновку, Рах так и не пошевелился. Его внимание было приковано к Чичи, но я замечала самое крохотное движение, любой сбой в ритме дыхания. Думал ли он о том же, что и я? Наверное, нет, убеждала я себя, разглаживая каждую складочку на циновке. В конце концов, что привлекательного можно во мне найти, помимо имени? А имя ничего не значило для левантийца, привыкшего совсем к другим женщинам.
Я бросила на циновку обе подушки и с вызовом сказала:
– Я собираюсь поспать. – Я указала на циновку и жестом показала, что сплю, чем слегка разбавила решительность тона. – Спокойной ночи.
Он ответил. Спокойно. Мягко. Ни следа того испуга, который чувствовала я наедине с мужчиной, чьи привлекательные черты и стройное мускулистое тело вдруг бросились в глаза. Я почти пожалела о том, что мы не забились в какой-нибудь амбар и не спим на соломе, тогда мне не пришлось бы думать об этом, думать о нем. Но мы оказались здесь, и я думала о нем.
Несмотря на чистый халат, в купальне я одевалась в такой спешке, что он промок от моей влажной кожи и длинных прядей волос. Если бы я была одна, то высушила бы их, но что подумает Рах, когда я этим займусь? А что подумает, если не стану? Если я лягу на сухие простыни в мокрой одежде? От этих мыслей у меня мурашки пошли по коже.
Рах по-прежнему гладил Чичи, остекленевшими глазами уставившись на блики фонаря на циновке. Не похож на мужчину, интересующегося женщиной, с которой делит комнату. А потому, не зная, переполняет ли меня злость, разочарование или облегчение, я потушила фонарь и поскорее разделась. Я повернулась к Раху спиной и не видела его лица. Повесив халат, я совершенно обнаженной бросилась на циновку, не зная, достаточно ли я привлекательна, чтобы заставить его пошевелиться.
Подушка была мягкой, одеяло теплым – настоящая постель, которой у меня не было с тех пор, как я покинула Мейлян. И все же я нахмурилась, накрывшись, и легла на самый край, чтобы Рах не подумал, будто я желаю его коснуться. Очень скоро я услышала, как он пошевелился, раздался стук одной сандалии об пол, за ним другой. Зашуршала ткань. Затем, как и я, он босиком прошел по циновкам, чтобы повесить халат на крючок. Я подняла голову, раздумывая, не помочь ли ему, но при одном взгляде на обнаженную темную кожу снова закрыла глаза, намереваясь заснуть, как бы стремительно ни стучало сердце.
Через несколько минут он либо сдался, либо все-таки справился с крючками, потому что вернулся, сказал несколько ласковых слов Чичи и скользнул ко мне. Простыня дернулась, прохладный воздух раздразнил мою теплую кожу, а затем воцарилась тишина. Я слишком явственно чувствовала его тепло рядом, его дыхание и даже его запах, но он тоже лег на краю, оставив меня в полном смятении.
Я долго не могла уснуть. Вокруг звучали разные звуки – сна, веселья и удовольствия, но я слышала лишь его мерное дыхание и гадала, спит он или тоже лежит без сна.
Проснулась я совершенно измученной. Снизу проникали звуки таверны, но, судя по темноте в щелях ставней, еще не рассвело. Рах спал, накрыв голову рукой, на фоне его темной кожи и еще более темных волос на груди линялые простыни казались белоснежными. Я оделась, и хотя обрадовалась, что он не смотрит, ночной пыл иссяк, и я чувствовала себя глупой нескладной девчонкой. Но когда вспомнила все, что подслушала от тех двоих мужчин накануне вечером, уязвленная гордость укрепила мою решимость. Конечно, они сомневались во мне. Разумеется, недооценивали. Но я докажу всем, что империя принадлежит мне.
Мой халат еще не окончательно высох, но я сунула ноги в украденные сандалии и выскользнула в коридор, а когда Чичи подняла голову и завиляла хвостом, приказала ей остаться.
Внизу за стойкой бара стояла женщина постарше, обслуживая клиентов, которые молчаливо сидели в занимающемся свете зари. Она оглядела меня с головы до пят с еще большим презрением, чем трактирщик накануне вечером, но выдавила улыбку и спросила, чего я хочу. Я ответила, что я хочу позавтракать и узнать, как добраться до Мейляна. Мне было все равно, ехать ли на телеге с мокрым сеном или на украденной лошади, лишь бы вернуться, так или иначе.
Я сидела под выступающим карнизом и смотрела, как темные тучи поливают двор. Уже три дня шел непрекращающийся дождь. За эти три дня прибыло еще больше паломников, и две смерти не могли умерить их стремление увидеть Лео Виллиуса.
– А потом приколачиваешь вот тут, а эти гвозди, гляди… – сказал Локлан. – Они специально такой формы, чтобы загибались наружу и не повредили копыто.
А Лео улыбался мне. И благословил. Заверил всех, что я была с ним и не могла выпустить стрелу.
– Бо говорит, из-за этого копыта остаются в целости. Конечно, нужно время, чтобы подковать всех, но…
Он умолк, и несколько мгновений тишины вывели меня из хмурого ступора. Я повернулась. Молодой конюх поднял брови к гладко выбритому черепу.
– Все хорошо, капитан?
– Да. – Я переместила взгляд с залитого водой двора к скудно освещенной конюшне. – Значит, от этого зависит, сумеем ли мы ездить верхом в этом климате или нет, а если мы хотим здесь обосноваться, нет ничего важнее.
– Тогда почему у меня такое чувство, что ты не слушаешь, капитан?
Его обиженное лицо прорезала слабая улыбка. Ему не мешало бы отрастить кожу потолще, но он был хорошим конюхом, поэтому я встала и похлопала его по плечу.
– Потому что я не слушала. Мои мысли были далеко отсюда, но это не значит, что твое дело менее важное. Просто я плохой капитан, раз не слушаю советов конюха.
Его улыбка растянулась в мрачную линию.
– Это, конечно, неважно, капитан, но я уверен, что ты не имеешь отношения к смерти того паломника. Или к покушению на императора Гидеона. Тебя там и близко не было.
И все же, несмотря на это, несмотря на мою преданность, поползли слухи.
Я указала на подкову в его руке.
– Если ты уверен, что эта штука поможет, тогда поставь их всем лошадям. Пока ты этим занимаешься, я освобождаю тебя от караульной службы.
Локлан поднял кулаки.
– Да, капитан. Спасибо.
– Если благодаря этому наши лошади не охромеют, спасибо нужно говорить тебе.
Он покраснел и отвернулся, переминаясь с ноги на ногу в грязи.
На другом конце двора в третий раз за утро прозвучал гонг, и четверо солдат, укрывшись плащами, бросились под проливным дождем открывать ворота. Я уже собиралась пойти, точнее, помчаться, как дикий кролик, через мокрый двор к дому, но прислонилась к стене, поджидая, пока вновь прибывшие уберутся с дороги. Откроются ворота. Войдет группа паломников. Один из кисианских солдат отведет их к Лео, и тогда я смогу заняться своим делом.
Ворота со скрипом открылись. В расширяющейся щели появились фигуры. Не просто кучка паломников. Толпа. С флагами. И лошадьми. Моя рука потянулась к сабле, но ничто не предвещало беды, и я остановилась как вкопанная, щурясь сквозь дождь. Все вокруг меня тоже замерли и уставились на прибывших.
– Кисианцы? – спросил Локлан. – Это флаг герцога?
Другие произнесли имя Бахайна. И впрямь, выпрыгивающая из волн лошадь на флаге была похожа на эмблему герцога, однако все его солдаты прибыли вместе с ним, и уже давно.
– Не паломники? – сказала я.
– Непохоже, капитан.
– Хорошо.
Надвинув капюшон ненавистного плаща, я вышла под дождь.
Однако светлейший Бахайн меня опередил, и я остановилась на полпути к воротам, глядя, как он бежит по двору, а хвостом за ним – слуги и охрана. Там был и Матсимелар, единственный левантиец среди кисианцев.
Как только предводитель всадников спрыгнул с седла, светлейший Бахайн обнял его так, что хрустнули кости. Чопорный и гордый герцог отпустил вновь прибывшего так же быстро, как и заключил его в объятья, и отпрянул. Из-за ливня их слова не долетели до моих ушей. Во двор хлынули пешие солдаты, закрыв от меня тех двоих, которые, похоже, начали спорить. А если еще точнее, ссориться. Вновь прибывший склонил голову перед другой бурей.
Пока те двое кричали, наши кисианские союзники встретили новых солдат волной шепота. Вокруг меня распространялись новости, а я стояла в центре, как застрявшая в паутине муха. Что-то было не так. Тревога стучала в сердце так же громко, как гром над головой.
Я вытащила ноги из трясины грязи и пошла к маячившему впереди Матсимелару.
– Что здесь происходит? – спросила я, приблизившись, и повернула голову, чтобы услышать его ответ, а не только стук дождя по капюшону.
Он не посмотрел в мою сторону.
– Прибыл сын светлейшего Бахайна.
Теперь все встало на свои места: и объятья, и ссора.
– Похоже, отец не очень-то рад.
Матсимелар вздохнул.
– Чего ты хочешь, капитан?
– Хочу знать, почему кисианцы так встревожены. Это…
– …входит в твои обязанности, – закончил он за меня. – Так же, как допрашивать паломников, которые потом оказываются мертвы.
– О да, так и есть. Вообще-то, это в верхней части моего списка. Допрашивать людей, которые потом остаются живы, – пустая трата времени.
Седельный мальчишка фыркнул.
– Трудно следить за их разговором – светлейший Бахайн постоянно шепчет, но, кажется, его сын должен был захватить императрицу Мико и не сумел, а его светлость, похоже, считает, что это было намеренное предательство, чему не очень-то рад.
– Императрицу Мико? Значит, она явно не погибла в Мейляне. – Я оглядела топчущихся под дождем кисианских солдат. – Именно это их так расстроило?
Он пожал плечами.
– Похоже на то. Возможно, они уже знали, но, если так, мне неясно, отчего они так обеспокоены. В любом случае, вероятно, сейчас не самое подходящее время объявлять им о том, что мы тоже в курсе. Хотя солдаты очень скоро узнают то же, что знают Бахайны.
– Паршиво.
– Вряд ли это так уж важно. Большинство хранят верность герцогу, как мы верны своим гуртовщикам. – Мы переглянулись. – Ну то есть хранят верность герцогу, как мы хранили верность своим гуртовщикам.
Несколько секунд мы молча наблюдали за происходящим, а потом Матсимелар добавил:
– Хотя, даже если никто из этих вельмож и солдат не поддерживает императрицу, новость о том, что она по-прежнему готова сражаться за свою империю, не сулит нам ничего хорошего.
Я не могла не согласиться и задумалась, что скажет Гидеон. В последние несколько дней у нас появились новые дезертиры, а он так и не послал Клинков подавить мятеж на севере. Такая нерешительность была для него нехарактерна, а в довершение ко всему еще и это, совершенно некстати. А есть еще и Лео. Угроза, которую Гидеон даже не видит.
Я посмотрела на Матсимелара, чьи юные черты были омрачены недосыпом. Мне не хотелось больше спрашивать его ни о чем, я и без того уже жалела, что втянула его в это, и все же ни к кому другому обратиться не могла.
– Та женщина, Ливи.
– Что?
Его ответ был холодным, но я процедила еще несколько слов:
– У нее был экземпляр священной книги.
Молчание.
– Теперь из дома паломников постоянно кто-то шныряет туда-сюда, – продолжила я. – Иди. Просто поговори с ними. Попроси книгу. Укради, если понадобится.
– Украсть?!
– Тише, – прошипела я. – Матси, ты же знаешь, что я ее не убивала. Я не сжигала книги. Но оба раза, когда я задавала вопросы о вере, паломников убивали.
– Быть может, тебе не стоило бросать вызов нашим богам, расспрашивая о чужих.
Я усмехнулась.
– Да брось, если их поразили наши боги, они не стали бы делать это человеческими руками. Неужели тебе самому это не кажется странным?
Светлейший Бахайн закончил бранить своего сына и оглядел наблюдающую за этой сценой публику. Я отвернулась, скрыв лицо под капюшоном.
– Больше я ни о чем тебя не попрошу.
– Что ж, это было бы здорово. А то все вечно только и говорят: «Эй, Матси, что сказал тот солдат?», «Эй, Матси, можешь узнать, готова ли та девчонка меня оседлать?», «Эй, Матси, он что, назвал меня собакой?».
– То, что ты делаешь для гурта, ценнее, чем все, что делает любой из нас. Я поговорю с Гидеоном, чтобы позволил тебя заклеймить, а если он откажется, сама заклеймлю тебя как Яровена, для меня будет честью, если ты станешь нашим братом.
Несколько мгновений тянулась напряженная тишина, а потом он сказал:
– Но только если я украду для тебя книгу.
Мне следовало бы сказать «нет», но мне нужна была священная книга, слишком горячо было желание узнать, что от меня скрывает доминус Виллиус. Я не ответила, зная, что молчание достаточно красноречиво.
Когда Бахайн, его сын и их свита прошли мимо нас к конюшне, голоса стали громче. Темные глаза Матсимелара стрельнули на герцога и обратно на меня. Он сжал челюсти.
– Хорошо. Я это сделаю.
Несмотря на разницу в положении, я сжала кулаки вместе, приветствуя его.
– Спасибо.
Юноша только хмыкнул.
Когда я вошла в зал, Гидеон сидел рядом с каким-то незнакомым кисианцем, и, хотя я отправилась к нему прямо со двора, новости меня опередили.
– Ты пришла рассказать мне про императрицу Мико, капитан, – сказал он, увидев меня. – Уже не нужно.
В конце фразы он добавил что-то по-кисиански, и человек, который сидел на коленях у стола рядом с ним и держал в руке кисть, встал. Он почтительно поклонился сначала Гидеону, потом мне, и удалился.
– Кто это был?
– Местный писарь. Он помогает мне с кисианским, хотя, как видишь, писать очень трудно. Думаю, мне придется всю жизнь нанимать писарей. – Он показал на лист перед собой, с каракулями и кляксами, на его ладони тоже было чернильное пятно. – Ты хочешь сказать что-то еще, капитан?
Очень много чего, но что-то в его лице помешало мне начать разговор о Лео Виллиусе, и вместо этого я сказала:
– Ты решил, что делать с мятежом на севере? Клинки готовы служить тебе, как только понадобится.
– С этим ничего делать не надо.
– Ничего?.. То есть ты считаешь, что и мятежа нет?
Он скрестил руки на груди.
– Я вполне способен принимать решения и без твоего вмешательства.
– Да, но…
– Капитан Дишива, если у тебя нет ничего важного…
По коридору резво процокали сандалии. Когда отодвинулась дверь, я уже взяла себя в руки.
– Пришел светлейший Бахайн, ваше величество, – объявила Кехта эн’Охт, засовывая в щель голову. – Мне следует…
Бахайн уже маячил за ее спиной, его лицо больше напоминало холодную маску.
– Пригласи его, – сказал Гидеон, и, пока Кехта успела полностью открыть дверь, я скользнула к стене – мне не хотелось ни уходить, ни оказаться у него на пути.
Вошел светлейший Бахайн и поклонился императору. Это уже казалось добрым знаком, и обратился он к Гидеону почтительным тоном. По его позе и сдержанным жестам я мало что могла разгадать, но, наблюдая за Гидеоном, слегка напряглась. Кисианский герцог явно загнал его в угол. Из гордости император держался прямо, но на лице было затравленное выражение ощерившегося пса. Я понятия не имела, о чем они говорят, на какие уступки заставили пойти Гидеона, пока он не повернулся ко мне.
– Собери половину своих Клинков, капитан, – сказал он. – Через час поедем к ближайшему храму.
– К храму?
– Да, капитан. В храм Куросима. Именно там император Кин женился на императрице, и теперь я женюсь на своей. С нами поедет одинаковое число левантийских Клинков и конных кисианских солдат, и нужно поспешить.
В моей голове всплыл целый список возражений, но первым почему-то я произнесла такое:
– Если заставить носильщиков бежать с госпожой Сичи, они могут упасть замертво.
– Она тоже поедет верхом, – сказал он. – Бахайн уверяет, что она это умеет.
Я покосилась на герцога, не зная, подлинный ли триумф сверкает в его взгляде или это мое воображение.
– Вы уверены… что это мудрое решение, ваше величество?
– Да, – раздраженно огрызнулся он. – Собери Клинков. А другая половина пусть следит здесь за порядком. Если уедем скоро, то успеем вернуться к праздничным торжествам. Конечно, это не по-кисиански, но таковы наши обычаи, и мы будем их соблюдать. Нам всем нужно немного повеселиться.
Мне хотелось спросить, не оттого ли он так торопится жениться, что, как выяснилось, императрица Мико жива? И чьи интересы он защищает, свои или светлейшего Бахайна, а может, герцог опасается, что Гидеон передумает и вовсе не женится на его племяннице? Дело в этом? Неужели Гидеон тянул время в надежде найти императрицу Мико? В надежде жениться на ней? Пусть у светлейшего Бахайна есть войско, но женитьба на императрице – гораздо более убедительное заявление для всех кисианцев, что мы намерены остаться.
В присутствии светлейшего Бахайна я не могла озвучить эти вопросы, лишь поклонилась и поспешила прочь, а плащ хлопал как флаг за моей спиной.
После резкого стука в дверь я ураганом ворвалась в покои госпожи Сичи, прервав ее хихиканье. Нуру стояла перед высоким зеркалом, не в своих обычных доспехах, а в платье из светлого шелка, переливающегося на темной коже. Ее волосы тоже были изящно причесаны, а госпожа Сичи и две ее спутницы-кисианки суетились вокруг Нуру, расправляя складки и укладывая выбившиеся пряди.
Когда я вошла, они замерли. Госпожа Сичи холодно и вопросительно посмотрела на меня, а ее спутницы потупились. Нуру хотя бы хватило ума смутиться. Я поспешно подавила желание сорвать с нее всю эту одежду и заорать, что она левантийка, а не кисианка. Разве мы не пытаемся принять кисианские обычаи? Кисианскую пищу? Выучить кисианский язык? Я вновь спрятала страхи по поводу того, как сильно нам предстоит измениться, чтобы добиться своей цели.
– Через час мы едем в храм Куросима, – объявила я, обращаясь к Нуру. – Там Гидеон и госпожа Сичи поженятся. Подготовь все необходимое. Вы обе поедете верхом.
При моих словах глаза госпожи Сичи округлились, и я не в первый раз задумалась, насколько хорошо она на самом деле понимает наш язык. Сколько кисианцев тайком выучили его, просто чтобы шпионить за нами? Лео уж точно.
Нет, сейчас не время о нем беспокоиться. Лео Виллиусу придется подождать.
Было легко выбрать пятьдесят Клинков для сопровождения императора, потому что лишь половина лошадей была готова к путешествию. К счастью, среди них был Итагай.
Пятьдесят Клинков накинули поверх алых плащей дождевики, а остальные перешли под командование Кеки. Госпожа Сичи и две ее спутницы, тоже в плащах, ехали на кисианских лошадях, казавшихся такими мелкими рядом с Нуру э’Торин на левантийском жеребце. Она крепко стянула длинные волосы на затылке, надела доспехи и сабли и теперь выглядела как сильная, неистовая левантийка, которой и родилась.
Когда мы покинули Когахейру, с нами выехали еще пятьдесят кисианских солдат, герцог Бахайн, его сын и кучка других лордов, чьи имена я никогда не могла толком запомнить.
Во главе кавалькады бок о бок скакали Гидеон и светлейший Бахайн, а я следовала за ними, как верный сторожевой пес, каким и была. Несмотря на дождь, сменяющийся с проливного на морось и обратно, я воспрянула духом из-за того, что снова в седле. Итагай много дней провел взаперти в конюшне, его выпускали только на короткие пробежки, когда позволяла погода, а в остальное время он был предоставлен самому себе. Я была слишком поглощена новыми обязанностями и оставила его на попечение Локлана, но когда в ушах засвистел ветер, он унес с собой и чувство вины. Мы могли от многого отказаться ради нового дома, но никогда не откажемся от лошадей. Никогда. Лошади у нас в крови.
Мы скакали под дождем до вечера, переходя с галопа на шаг. От лошадей поднимался пар, но они почти не устали по сравнению с покрытыми пеной и поникшими кисианскими клячами.
– Капитан.
Я обернулась так резко, что прострелило шею.
– Что?
Ясс прискакал ближе, лицо под козырьком капюшона оставалось в тени. Ручейки воды, стекающие по промасленной ткани, напоминали тонкие трещины в камне.
– Ничего такого, капитан, просто хотел поговорить.
Вокруг нас болтовня смешивалась с вездесущим стуком копыт и дождя. На повороте петляющей дороги Ясс поравнялся со мной. Он и без седла был хорош собой, а верхом просто неотразим. В седле даже и не скажешь, что он на полголовы ниже большинства левантийцев.
– Так говори, – отозвалась я.
– Что ты думаешь об этой внезапной свадьбе?
Я покосилась на него.
– Я думала, ты просто хотел поболтать от скуки.
– Это тоже можно. Вообще-то, я тут подумал, что хорошо бы организовать площадку для игры в хойю. Многие Клинки будут рады поиграть, даже под дождем.
Я кивнула.
– Думаю, Гидеону выкрутили руки, – ответила я достаточно тихо, чтобы никто не подслушал. – Не уверена, что он хочет жениться на госпоже Сичи, хотя и твердит о важности этого союза.
– Считаешь, он предпочел бы жениться на императрице Мико?
И снова он удивил меня совпадением наших мыслей, я опять кивнула:
– Да. Он ничего не сказал, но…
Ясс подвел лошадь так близко, что наши колени соприкасались.
– Я слышал, после взятия Мейляна пропало двадцать пять Клинков Охт, а капитан Йисс совершенно не обеспокоена, словно никто из Охтов не дезертировал.
Я уставилась на него.
– Думаешь, они ищут императрицу?
Ясс пожал плечами.
– Когда я об этом узнал, то задумался, с каким заданием их послали, но мне ничего не приходило в голову. До сегодняшнего дня.
Это выглядело разумным. Даже светлейший Бахайн не мог отрицать, что женитьба на императрице Мико – лучший вариант для империи. А если он пытался… Быть может, Гидеон хотел заточить ее в безопасном месте и жениться, когда будет чуть меньше зависеть от герцога. Я недостаточно разбиралась в политике, чтобы понять, как это происходит, но поспешная женитьба Гидеона сразу после того, как императрица ускользнула из рук Бахайна, это не совпадение.
– Вот я и гадаю, на какие уступки ему придется пойти, женившись на племяннице Бахайна, – продолжил Ясс. – Я не знаю, как устроены кисианские семьи, но наверняка это даст Бахайну дополнительные рычаги влияния и уверенность, иначе почему он так напирал?
Разумные слова, но от его шепота мне стало не по себе.
– Зачем ты мне все это говоришь? – спросила я, бросив на него испытующий взгляд из-под капюшона.
– Потому что ты мой капитан и мне не все равно, что происходит с императором, но если ты передумала и не желаешь обременять себя моими необдуманными мнениями, я приберегу их для себя.
Я тянула с ответом, ожидая, что он вот-вот отступит, но нет.
– И честно говоря, – добавил он после долгого молчания, – в последние дни старые друзья наводят на меня скуку. Мне больше не интересно вспоминать удачную охоту и болтать о старых добрых временах. Мне хочется создать новые воспоминания. Здесь.
Я не могла не заметить его многозначительный взгляд, но промолчала. Порой он казался таким юным и неловким, а иной раз серьезным, и я поняла, что не могу в нем разобраться, не могу определить ни его возраст, ни намерения, ни характер – ничего, помимо предательского зова собственного тела, желания снова быть с ним.
К счастью, прежде чем мое молчание могло показаться грубостью, Гидеон перешел на галоп, и Итагай последовал за ним, лишив нас возможности продолжить разговор.
Там оказалось так много ступеней. Я думала, что храм стоит у дороги, и не ожидала, что придется карабкаться пешком на гору, но Куросима, видимо, был особенным местом. Мои Клинки недовольно ворчали, спешиваясь на окраине тихой деревушки. Жители настороженно рассматривали нас.
Дождливый день клонился к закату. Деревня Куросима стояла в укромной лощине в окружении густого леса, реки на востоке и горы на юге и выглядела как нетронутое, священное место. Несмотря на ворчание, Клинки понизили голоса, словно боялись потревожить мертвых.
Когда я спрыгнула с Итагая, ко мне подошла Нуру.
– Здесь две лестницы, – сказала она без предисловий. – Обе ведут к храму наверху, других путей нет. Его величество должен подниматься по одной лестнице, а госпожа Сичи – по другой. Пошли половину Клинков на каждую сторону, а пятерых или шестерых оставь здесь с лошадьми.
Выслушав ее короткие и компетентные приказы, я пригвоздила ее к месту взглядом. Нуру тоже посмотрела на меня и выдержала довольно долго, в ее юном лице было слишком много самоуверенности. Но она была всего лишь седельной девчонкой, до сих пор не заклеймена Клинком, и в конечном счете она отвернулась, пробормотала «капитан» и сжала кулаки в приветствии.
– Это приказы его величества.
Не дождавшись ответа, она надулась и ушла, снова вернувшись к образу той девушки, которую я уже привыкла видеть порхающей вокруг в кисианских нарядах.
– Как… занятно, – сказал Ясс, осаживая лошадь рядом.
Остаток пути он проскакал подле меня, хотя мы уже не могли разговаривать.
– Да, – согласилась я, осматриваясь.
На поляну подтянулись все остальные. В отличие от Нуру, Локлан не забыл о наших традициях и скакал позади, присматривая за лошадьми, находящимися на его попечении. Он даже откинул капюшон, чтобы тот ничего не загораживал.
– Останешься с лошадьми, – велела я, когда он приблизился. – Дальше мы пойдем пешком, так что выбери человек пять, чтобы остались с тобой. Полагаю, кисианцы поступят так же.
– Да, капитан.
– За их лошадьми тоже присмотри по возможности, – добавила я. – Не хочу застрять здесь на ночь из-за того, что лошадь госпожи Сичи сбежит.
– Да, капитан. С твоего разрешения я возьму Массаму и Яфеу. Они не способны долго идти пешком.
– И Сенет тоже, – вставил Ясс. – Ее беспокоят колени с тех самых пор, как мы выступили на юг.
Я кивнула.
– Узнай, может, еще кому-то будет тяжело подниматься по лестнице, и оставь их охранять лошадей. Остальных мы разделим. Я поведу половину по одной лестнице. – Ясс кивнул, и, прочитав на его лице решимость идти со мной, я добавила: – А ты поведешь другую половину по второй лестнице.
– Я?
– Да, почему бы и нет.
– Я не из гурта Яровен.
– Да, но ты Клинок императора, а значит, такого же ранга, как и все другие мои Клинки, Яровен ты или нет. Кека в Когахейре, Локлан будет внизу, и здесь нет Ладони, из которой я могу выбрать. Так что это будешь ты. Давай, забирай свою половину. Ты пойдешь с госпожой Сичи. А я с Гидеоном.
Не дав ему возможности возразить, я пошла к Клинкам, уже разделившимся на два отряда. У подножия лестницы стоял Гидеон и разговаривал с человеком в длинном светлом халате, но не таком, как носил Лео, а подпоясанном в кисианском стиле. На нем не было дождевика, и ткань промокла насквозь.
Госпожу Сичи в дождевике едва можно было выделить в толпе людей, стоящих у подножия другой лестницы. Ясс присоединился к ним с половиной Клинков и, несмотря на присутствие светлейшего Бахайна, не стушевался. Он зашагал прямо в центр группы, и, хотя для левантийца был низкорослым и коренастым, возвышался над герцогом, положив ладони на сабли.
Я выдавила улыбку и стала ждать Гидеона.
– Какой высоты лестница? – спросила подошедшая ко мне Тафа эн’Охт.
– Понятия не имею, но если кисианские священники могут подняться, то и мы сможем.
– Уж не сомневайся, капитан.
По правде говоря, я сомневалась, но собрала в кулак всю свою решительность, чтобы забраться на гору. Поначалу идти было просто, но вскоре я поняла, что теперь кисианские союзники имеют преимущество над нами. В их домах было полно лестниц, а империя раскинулась на неровной местности из холмов и долин, торчащих гор и плато. Они привыкли карабкаться наверх. А мы привыкли к плоским равнинам и спим на земле, вот теперь и мучились. Я не знала, на какую высоту заведет нас лестница, но вскоре пожалела, что родилась на свет – так ныли и горели бедра. С каждым шагом я все больше убеждалась, что умру, стоит только сделать следующий, но кисианцы шли дальше, и я заставляла себя поднимать ногу, следуя за подолом алого плаща Гидеона.
Казалось, до вершины мы добирались целую вечность, но когда ступени наконец-то перешли в благословенно плоскую тропу, солнце еще стояло высоко. Вероятно, подъем занял около часа, а то и меньше, хотя и казался вечной пыткой. Многие Клинки глотали ртами воздух и охали, потирая сведенные ноги, даже Гидеон замедлил шаг, но возглавляющий процессию кисианский священник и не запыхался. К счастью, хотя бы кисианские солдаты и пара лордов выглядели утомленными.
Я ожидала увидеть нечто грандиозное, но на вершине горы нас встретил храм, похожий на птичье гнездо из сплетенных металлических прутьев, увешанных бумажными фонарями. В дальнем конце находился алтарь, у которого уже дожидался еще один священник в светлом одеянии. Ясс стоял у противоположного входа с половиной Клинков, но госпожи Сичи видно не было.
– Она прихорашивается, – сказал Ясс, когда я подошла к нему. – С ней ее слуги и Нуру, но я отправил еще Ануке и Эси, поскольку она явно предпочитает левантиек.
Я кивнула, но смогла бы остановиться, только если бы мои ноги окаменели, а потому сделала круг по храму. Гидеон снял дождевик, открыв великолепную алую мантию, а когда светлейший Бахайн, его сын и другие вельможи последовали его примеру, все вокруг засияло ярким сверкающим шелком. Но все же когда появилась госпожа Сичи в бледно-розовом платье, вышитом переливающимися серебряными нитями, у меня перехватило дыхание. В истории не останется моего имени, но останется этот момент. Потому что здесь, в храме Куросима, первый император-левантиец взял в жены кисианку с благословения ее народа.
Госпожа Сичи опустилась на колени у алтаря напротив Гидеона, и оба произнесли нечто похожее на молитву. Священник тоже бормотал молитвы, наполняя храм мелодичными песнопениями. В присутствии стольких левантийцев его уверенность не дрогнула, даже когда он повязывал белый пояс на талию госпожи Сичи. Узел был более замысловатым, чем обычно носят кисианцы, но священник завязал его умелой рукой, глядя в небеса.
Когда наконец Гидеон поднялся от алтаря, кисианцы одобрительно поприветствовали его, как своего. Он женился на одной из них, скрепил клятвы верности, и все же с мрачным видом отозвал меня в сторонку, когда мы начали готовиться к спуску.
– Когда вернемся к лошадям, отправь кого-нибудь в Мейлян с посланием к Сетту, – сказал Гидеон.
– Кого-нибудь из моих Клинков?
– Да, это не может подождать до нашего возвращения в Когахейру. Церемония завершится только через семь дней, но… – Его ноздри раздулись, когда он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Мне нужен Сетт, и побыстрее. Боюсь, время на исходе.
– Семь дней? – Обнаженный Ясс лежал на моей циновке для сна. – Семь дней? Хочешь сказать, после того как мы забрались по этим проклятым лестницам, вернулись обратно и устроили для богов пир, ему придется ждать еще семь дней, прежде чем жениться?
– Видимо, так. Они выжидают семь дней, чтобы получить благословение богов, и лишь тогда ему позволят развязать узел и уложить ее в постель. Тогда они будут считаться женатыми.
Он покачал головой, царапнув подушку короткой щетиной на голове.
– До чего же странные эти кисианцы. – Ясс рассеянно похлопывал по моей голой руке, но его лицо стало серьезным. – Значит, у того, кто не хочет, чтобы они довели дело до конца, есть в запасе семь дней для убийства одного из них. Кто в карауле?
– Все Клинки до единого, которые не пошли с нами.
Когда Гидеон так поспешно затребовал своего брата, мне пришло в голову то же самое, и, как бы ни старалась, я не сумела избавиться от страха.
Ясс вздохнул.
– Семь дней будут долгими. Сегодняшний день включается?
– Не знаю. Спрошу утром у Нуру.
Он по-прежнему поглаживал мою руку, своим теплом облегчая ноющую боль во всем теле. После утомительного дня не то вино, не то его постоянное присутствие привели нас сюда, и я не собиралась больше никуда двигаться, как, похоже, и он. Он сидел рядом со мной во время пира, и после серии молчаливых взглядов мы оба поняли, чем все закончится, и он подтвердил свои намерения, спросив, на какой стадии своего цикла я сейчас нахожусь. «Вот как я понял, каким был ослом в тот первый раз с тобой, – сказал он тогда. – Я отбросил многолетнее уважение, даже не задумавшись. Гурт должен меня стыдиться».
Кто-то постучал в дверь, и пальцы Ясса замерли.
– Кто там? – спросила я, приняв позу стрелы, готовой вылететь из изгиба его руки.
– Матсимелар, – раздался спокойный голос переводчика, приглушенный дверью. – Я принес то, что ты просила.
Я аж подпрыгнула, соскочив с циновки, и тут же схватила одежду.
– Погоди немного, – сказала я, засовывая ноги в потрепанные штаны и трясущимися руками завязывая пояс.
Смутный силуэт по ту сторону двери раздраженно хмыкнул, а Ясс тихо прошептал:
– Мне спрятаться?
Я покачала головой, натянула рубаху и шагнула к двери, старая тростниковая циновка впилась в ступни тысячью острых иголок. Дверь легко скользнула в сторону, я выглянула, убедилась, что Матсимелар один, пригласила его внутрь и закрыла дверь.
Низко висящий фонарь высвечивал пустую комнату, и седельному мальчишке не на что было смотреть, кроме как на Ясса, который лежал, подперев голову локтем. Молодые люди кивками поприветствовали друг друга, и Матсимелар, встряхнув длинными прядями, выбившимися из хвоста, вытащил из-под рубахи книгу. Это был потрепанный томик, на котором держала руку Ливи, когда мы разговаривали, но седельный мальчишка не сразу отдал его мне.
– И что будешь с ней делать? – спросил он, открыв книгу в ладони. – Она на чилтейском, – добавил он и облизал палец, чтобы пролистать несколько страниц. – Даже я понимаю только половину. А то и меньше. Они предпочитали учить нас устному языку, а не письменному, да и то самым простым словам. А книга написана… так поэтично. Вот тут, например, что-то про дверь на берегу, и если войти в нее, то выйдешь в пустыне. Как будто кто-то записал свои сны, а теперь люди им поклоняются.
– Пока не знаю, – сказала я. – Но я что-нибудь придумаю. Найду способ.
Матсимелар вздохнул.
– Если не найдешь другого помощника, я тебе переведу. – Он снова облизал палец и перевернул другую страницу. – Если ты добьешься, чтобы меня заклеймили.
– Даю слово.
Он закрыл книгу и вручил ее мне.
– Спасибо, капитан. Я… боялся встретиться с богами, не принеся себя в жертву своему народу. Осторожней, – добавил он, вытирая пальцы о рубаху. – Книга липкая из-за трав, которые жгла та женщина.
Она и впрямь была липкая. И даже пахла как Ливи, как будто ее дух цеплялся за любимую книгу даже после смерти. Матсимелар поднес руку к носу и понюхал ее, а потом скривился.
– Фу. Пойду-ка я лучше, пока никто не начал гадать, куда это я подевался.
Повернувшись к двери, он закашлялся и постучал по груди кулаком. Ясс сел.
– Ты здоров, Матси? – спросил он, когда изо рта Матсимелара вырвался очередной влажный хрип.
Седельный мальчишка обернулся, вытаращив глаза. Он схватился за горло, но из уголков рта, который он открывал и закрывал как рыба, стекала пена.
– Проклятье!
Ясс подскочил, сбрасывая простыни, но Матсимелар уже упал на колени, изрыгая пену. Его полные страха глаза вылезали из орбит, он царапал шею, и по коже потекли струйки крови.
– Нет! Нет! Нет! – закричала я, отбросив книгу, чтобы встать на колени перед Матсимеларом. – Что же теперь делать?
– Засунь пальцы ему в глотку! Пусть все это из него выйдет!
Я сунула пальцы в разинутый рот, сквозь пену и слизь, но горло страшно распухло, и я не сумела вызвать рвоту.
– Не могу! В горле как будто что-то мешает!
Лицо седельного мальчишки побагровело, глаза закатились. По его подбородку текла пена, а Ясс прошел по комнате, расшвыривая вещи, как будто в поисках того, что способно помочь, но тоже наверняка понимал, что ничего уже не поделать. Прежде чем я заговорила, Матсимелар рухнул на тростниковую циновку как срубленное дерево. И застыл, широко открыв глаза. Теперь он уже смотрел на весы Моны.
Во внезапно наступившей тишине Ясс замер.
– Не прикасайся руками к лицу, – сказал он, не сводя взгляда с книги на полу. – Красношапочник на переплете.
Я молча уставилась на него – горе сжало мне горло.
– Ты ведь не трогала лицо? – сурово спросил Ясс.
– Я… Кажется, нет, – ответила я, когда снова смогла заговорить.
Он судорожно вздохнул и снова посмотрел на неподвижное тело Матсимелара.
– Это… это ведь не случайность, правда?
Я кивнула.
– Думаешь, кто-то хотел убить тебя, но вместо этого убил его?
Я кивнула.
– Это Лео. Уверена в этом, – прошептала я. – Я поговорила с паломником, и он умер. Я искала книгу, и все они сгорели. В этой штуковине, – я указала на лежащую на полу книгу, – есть нечто такое, что он пытается от меня скрыть. Не хочет, чтобы мы узнали.
Быть может, если бы не тело мертвого левантийца, Ясс усмехнулся бы и начал спорить, но сейчас не стал.
– Что будем делать?
– Спрячем где-нибудь книгу, пока я не соображу, как с ней поступить, – ответила я, держа липкие от пены руки подальше от лица. – Возможно, он знал, что Матсимелар несет книгу мне, но если она исчезнет, а мы вынесем Матси в коридор, не останется никаких доказательств, что он приходил сюда с книгой. Лео будет подозревать, но не узнает, куда она подевалась.
– Я ее заберу, – сказал Ясс. – Я знаю одно место, где ее можно спрятать. Это займет какое-то время, но к утру вернусь.
– Нет.
– Нет?
– Не возвращайся.
Ясс уставился на меня, открывая и закрывая рот, почти как Матсимелар перед смертью.
– В каком смысле «не возвращайся»?
– В смысле – останься там, с книгой. Спрячься. Я… Не знаю, как Лео обо всем узнаёт, но боюсь, здесь ты в опасности.
– А ты?
– Я тоже, но я капитан и даю тебе приказ.
Удивленный взгляд Ясса помрачнел.
– Дишива…
– У нас нет времени для споров. Возьми книгу и уходи. Пожалуйста, Ясс. Это приказ.
Он с вызовом уставился на меня, но потом поднял кулаки в чопорном приветствии.
– Слушаюсь, капитан.
Я поблагодарила его лишь мрачной улыбкой. Он улыбнулся в ответ, пока одевался, но тоже ничего не сказал, только забрал книгу, обернув ее рубашкой из моей седельной сумки.
– Помой руки, – сказал он, по пути к двери взглянув на Матсимелара. – И не вздумай умереть, капитан. Считай это приказом.
Он скрылся, не добавив больше ни слова. Оставшись в одиночестве, я протащила тело Матсимелара по коридору, стараясь отбросить страх при мысли о том, что он умер незаклейменным, стараясь не думать о его испуганном лице, вообще ни о чем не думать.
Телега воняла. Я не хотел знать чем – уж слишком большим облегчением стало не идти больше пешком и двигаться быстрее. В отличие от левантийских равнин, Кисия изобиловала холмами, зубчатыми горами, кудрявыми деревьями, густыми рощами и бурными реками. Птиц и животных здесь было больше, чем я видел где-либо, но, шагая по бескрайнему ландшафту, я начал его ненавидеть. Сначала за то, что здесь произошло, а потом за дождь.
Когда-то дождь был желанной передышкой, и мы хватали ртом капли, но сейчас он стал проклятием. Он просачивался даже через крышу сегодняшней повозки, без сомнения, усиливая застрявший в носу дурной запах. Мокрая шуба Чичи и мое собственное немытое тело усугубляли положение.
Но мы хотя бы не шли.
Императрица Мико сидела, скрестив ноги, настолько далеко от меня, насколько было возможно, не попадая под дождь и не касаясь подозрительного содержимого повозки. Она молчала с тех пор, как мы покинули постоялый двор несколько дней назад, и мне не хотелось нарушать эту тишину. Я наконец-то познакомился с повседневной кисианской жизнью, и, хотя еда и питье были непривычными, сон на полу напомнил о доме. Напомнил, за что я сражался.
– Интересно, как бы тебе понравилось в степях, – сказал я Чичи, которая свернулась рядом со мной, не желая мокнуть вместе с хозяйкой. – Мне пришлось бы постричь тебя покороче, чтобы было не так жарко. Можно было бы тебя побрить, как настоящего левантийского Клинка. – Я провел рукой по отросшим волосам. – То есть как настоящего Клинка, у которого есть бритва.
Накануне я отпилил ножом несколько локонов, но, судя по промелькнувшей улыбке императрицы, выглядело это нелепо.
– Торины особо не держат собак, но гурт Охт использует их для охоты.
Императрица удивленно огляделась.
– Кажется, твоя хозяйка потрясена, – сказал я собаке. – Наверное, я сказал какую-то грубость. Интересно, что это было? Охота? Или Охт?
Мико прищурилась и снова уставилась на дождь.
– Точно Охт. Интересно, что это значит. Как бы там ни было, мне нравится, что можно сидеть и говорить «дерьмо, лошадиный хрен» и все такое, не получая никакой реакции, но Охт, – Мико зыркнула на меня через плечо, – оказался проблемой.
Гидеон бы рассмеялся. Проклятье, даже Тор бы рассмеялся. А Чичи только виляла хвостом.
– Будем считать это похвалой моему чувству юмора.
Императрица снова посмотрела на нас, но каково бы ни было ее мнение, я предпочитал болтать с собакой, лишь бы не думать.
Я каждый день боролся с собой ради нашего медленного продвижения. Идти в нужном темпе, делать все возможное и не свалиться замертво было трудно – стоило только задуматься, как я оказывался со своими людьми, представляя, что новые кисианские союзники расправляются с ними, как только они перестали быть полезными, так же, как мы расправились с чилтейцами. Я думал об Йитти, Хими и Истет, о Дишиве и Сетте, и о Гидеоне. Больше всего о гордом Гидеоне, предающем наши обычаи с верой в будущее, которое, возможно, никогда не настанет. В самые мрачные моменты я видел их всех мертвыми из-за того, что я не успел вовремя. В этих снах наяву я снова был тем одиноким, охваченным стыдом ребенком, сидящим поодаль от гурта, знающим, что он подвел свой народ, только теперь не было ни степей, ни Гидеона, и тяжесть его руки на моих плечах осталась лишь горьким воспоминанием.
Битву не выиграть, если сдохнуть по дороге на нее.
Нет, это не левантийская поговорка, поскольку битвы слишком часто приходили к нам сами. Эти слова родились из старой пословицы: «Если потратить все силы на погоню за добычей, их не останется на то, чтобы ее убить».
Вечер наступал быстро, и я надеялся, что мы не остановимся. Лучше дремать, привалившись к трясущемуся боку повозки и приближаясь к месту назначения, чем пытаться найти сухое место для сна.
К несчастью, возница не имел желания ехать ночью. Когда повозка остановилась, императрица тут же начала какой-то торг и вернулась через несколько минут с торжествующей улыбкой. Чичи вскочила ей навстречу, и, заговорив со мной, кажется, впервые за день, Мико указала на центр поляны, куда возница бросил свернутую палатку.
– Костер, – сказала она по-левантийски, и, хотя слова были излишни, мне всегда было приятно слышать, как она говорит на моем языке, и это единственное слово свидетельствовало о моей ценности.
Я повторил его на кисианском, прежде чем перейти к привычным действиям. Найти сухое место. Собрать дрова. Раздобыть еду и воду. После проверить Чичи, улечься на жесткую землю и впасть в полусон, дрожа от холода под звездным небом. Когда мы попали в Чилтей, было тепло, но чем дальше мы уходили на юг и чем ближе подкрадывалась зима, тем больше я скучал по засушливой жаре степей.
В этот раз императрица купила еду в городе, и мы ели, прижимаясь поближе к огню, укрытые от ветра скошенным тентом, который возница поставил над костром. Перед сном Мико осмотрела мою рану и то ли кивнула, то ли поморщилась. Чичи улеглась рядом с ней, прижавшись к ее спине, а возница вскоре захрапел.
Несмотря на боль во всем теле от усталости, я не мог уснуть. На родине мы не путешествуем зимой, это время воздаяния богам и земле, для поминовения мертвых. Под вой холодного ветра я должен был вырезать камень для каждого из потерянных Клинков. Эска. Орун. Кишава. Гам. Фессель. Хаматет. Амун. Азим. Убайд. Хехет. Маат. Рен. Дхамара. Джута. Клинки разжаловали меня из капитанов, но я все равно был с ними связан, и каждый мой промах только сильнее приковывал меня к ответственности, от которой на этот раз я не мог убежать.
Имена павших кружили у меня в голове, пока я не погрузился в тревожную дремоту, боясь, что забыл кого-нибудь, ведь их было так много.
Через несколько часов меня разбудил грохот тележных колес. Они приближались, свет фонарей пробивался сквозь морось.
– Императрица.
Я перекатился поближе и обнаружил, что она уже приподнялась на локте и затаила дыхание. Возможно, почувствовав тревогу хозяйки, Чичи тоже подняла голову, и приближающийся свет отразился от ее слезящихся глаз.
Императрица вдруг вскочила и ринулась к дороге, размахивая руками. Она окликнула возницу, и свет фонаря осветил ее растрепанный силуэт.
Пара лошадей замедлила ход. Я тяжело встал, пытаясь уловить тон разговора. Поначалу возница отвечал неохотно, хриплыми короткими предложениями, но она преодолела его сопротивление длинными поэтическими фразами, свет фонаря падал так, будто она была актрисой в театре теней. Однажды я ставил такой спектакль с Эской, и мы оказались в безмолвном мире между костром и полотняным экраном, где не было ничего, кроме темноты над головой и тихого шепота зрителей.
Эска. Орун. Кишава. Гам. Фессель. Хаматет. Амун. Азим. Убайд. Хехет. Маат. Рен. Дхамара. Джута. Другая жизнь, в которую мне никогда не вернуться душой, даже если смогу телом.
– Рах!
Зов императрицы выдернул меня из сонного сумбура мыслей, и под аккомпанемент резкого голоса возницы я торопливо собрал наши жалкие пожитки. Когда я сунул последнее одеяло в мешок, возница крикнул, и колеса загрохотали по камням. Телега поехала.
– Рах! – снова крикнула императрица из повозки, и, ненавидя все, во что превратилась моя жизнь, я поплелся за ней.
Чичи вскочила и побежала к хозяйке, а я, пока повозка медленно набирала скорость, бросил Мико сначала один мешок, потом второй. Она поймала их и наклонилась вперед, призывая меня прыгать. Из последних сил я вскочил на заднюю перекладину, но смог ухватиться лишь за пустую темноту. Я бы упал обратно, если бы она не подхватила меня, отчего мы оба свалились на мешки и перепуганную Чичи. Собака взвизгнула, а императрица рассмеялась и разразилась тирадой на кисианском. Сквозь влажную, липкую ткань платья я чувствовал тепло ее тела и вспоминал тот вечер в горячей купальне. Того, как она смотрела на меня, а еще больше – как нарочито не смотрела, хватило, чтобы моя кожа начала гореть.
Теперь мы вместе упали, и только когда ее болтовня стихла, она, как и я, поняла, что ни один из нас не двигается. Мое сердце колотилось. Я мог бы поцеловать ее в темноте, сказать, как восхищаюсь ее смелостью, ее гордостью и достоинством, но не мог позволить себе отвлечься от цели. Я отпрянул, и она выбралась из-под меня и села.
Императрица Мико молча потрепала Чичи по голове и села на заднюю перекладину, свесив ноги на дорогу. Отблески лунного света освещали ее темные волосы, и пока она смотрела в ночь, я смотрел на нее, к беспорядку в голове добавлялись все новые мысли, и сон не шел.
Мейлян показался на следующее утро. Просто пятно, и мы могли бы не заметить его, если бы повозка резко не остановилась и я едва не вывалился на дорогу. Императрица, держась за заднюю часть тента, укрывавшего от дождя, выглянула наружу. Ветер трепал ее платье, подчеркивая фигуру, и я, твердо решив не думать о тепле ее обнаженного тела, лежащего рядом, пробрался на другую сторону, чтобы посмотреть на дорогу впереди.
Вид города наполнил меня трепетом. Мейлян на горизонте означал, что после всех этих дней пути, сначала пешком, а затем на череде повозок, когда я мог только смотреть на дождь и волноваться, я почти добрался до места. За Мейляном ждала Когахейра.
Императрица Мико обменялась парой слов с возницей, а затем, указывая на город, удрученно повернулась ко мне. Я снова оглядел далекое пятно на равнине. С нашей точки обзора казалось, будто река, вдоль которой мы ехали, течет прямо за него, но расстояние, которое еще предстояло преодолеть, не могло так огорчить императрицу. Затем я увидел на юге еще одно пятно, над которым развевались на ветру крошечные знамена.
Приближающаяся армия.
Кисианцы намерены забрать свой город обратно? Это казалось единственно возможным объяснением и на первый взгляд не представляло особого интереса, но вскоре породило десяток страшных мыслей. То, что атака на город помешает императрице Мико добраться до своего министра, было первой и наименее тревожной из них. Затем я в ужасе вспомнил, что Сетт и все мои Клинки все еще в городе, символически изображают его защиту. Будут ли они сражаться? Потребует ли этого от них Гидеон? Ждет ли он этого? Или это вообще армия победителей, расположившаяся лагерем за стенами, и я опоздал?
Я не мог высказать свои опасения. Языковой барьер, который мы медленно преодолевали, вернулся и стал еще более непреодолимым. Наша дружба, зародившаяся в кисианской глуши, здесь ничего не значила. Я по-прежнему левантиец, связанный клятвой со своим народом.
Императрица Мико спрыгнула с повозки и пошла к вознице. Чичи вскочила и тревожно забила хвостом. Я присел рядом с собакой и запустил руки в ее шерсть, чтобы успокоить не только ее, но и себя.
– Я беспокоюсь, – сказал я, радуясь возможности поговорить с кем-то, кто не станет судить или расспрашивать. – Похоже, мы с твоей хозяйкой скоро разойдемся во мнениях и даже не сможем объяснить почему. По правде говоря, мне вообще не стоило садиться в ту лодку.
Я думал об этом сотню раз. Но я все же сел, и одним богам ведомо, что случилось бы с императрицей без меня. Она сильная и способная и, возможно, смогла бы справиться, но от воспоминаний о ней, неподвижно лежащей в пещере, у меня от страха свело живот, и я возненавидел себя за желание не идти с ней. Она заслуживала лучшего. Лучшего, чем я.
Чичи лизнула меня в лицо.
– Если бы ты знала, что я сказал, то не стала бы этого делать.
Моя рука, поглаживающая Чичи, замерла, когда возница повысил голос. Его тон был вполне ясен, он, сам того не зная, не соглашался со своей императрицей.
Через пару минут вернулась раскрасневшаяся, торжествующая Мико. Она начала говорить, но остановилась, встретившись со мной взглядом. В отличие от вечера в купальне, она не отвернулась, не залилась краской, а только вздернула подбородок, и я задался вопросом, приходили ли ей в голову те же мысли, что и мне. Такую императрицу Мико я еще не видел.
Предупреждающий окрик возницы погасил вызов в ее взгляде, и она без слов забралась в повозку. Колеса загрохотали по камням, и повозка снова понеслась к Мейляну. Каковы бы ни были планы Мико, мы, по крайней мере, двигались в нужном направлении.
Несмотря на лежавшую между нами Чичи, напряжение не уходило, и я не мог даже взглянуть на императрицу. Вместо этого я смотрел на прибитые дождем полевые цветы на обочине дороги. С рассветом дождь прекратился, но потертые камни еще блестели, а мириады крошечных луж делали дорогу похожей на скорлупу миндаля.
– Мне скоро придется уйти, – сказал я. – Прости.
Она не ответила. Телега продолжала мерно раскачиваться.
Проходили часы, я блуждал в собственных мыслях. То и дело я выглядывал наружу и злился, что мы как будто совсем не приближаемся к городу, но в середине дня повозка снова начала замедлять ход. Очевидной причины для этого не было, и, страдая оттого же нетерпения, что и я, императрица высунулась наружу. Я схватил ее за руку. Она резко обернулась ко мне и нахмурилась, но в глазах тут же появилось понимание. Стихающий грохот колес по камню перекрывал стук копыт.
Положив руку на рукоять кинжала, Мико присела, что-то сердито шипя сквозь зубы. Другой рукой она взялась за ошейник Чичи и очень осторожно выглянула из-за угла повозки. Ветер растрепал ее волосы, и прядь прилипла к влажному лбу, когда Мико повернулась ко мне с округлившимися от страха глазами. Кровь застыла у меня в жилах. Стук копыт стал громче, но императрица продолжала смотреть на меня, скованная нерешительностью.
– Левантийцы? – тихо спросил я.
Она покачала головой.
– Кисианцы.
Я не знал, радоваться или огорчаться. С левантийцами я хотя бы мог поговорить. С кисианцами было сложнее, и после событий в Сяне они скорее окажутся врагами, чем друзьями.
Телега резко остановилась, заставив Мико действовать. Схватив ошейник Чичи, императрица отползла вглубь повозки, таща собаку за собой. Отчаянным жестом она велела мне последовать ее примеру, и я скрючился рядом с ней, перевалившись через мешки, издавшие под моим весом сухой скрежет. Их странный затхлый запах перебивал даже вонь мокрой собачьей шерсти.
Стук копыт замедлился, и послышались голоса. Императрица Мико напряглась всем телом и прижалась ухом к тенту. Ее рот был приоткрыт, взгляд остекленел. Чичи ерзала, пытаясь устроиться поудобнее, и императрица так крепко схватила ошейник, что Чичи выпучила глаза, скребя лапами по полу.
Возница переговаривался с вновь прибывшими. Судя по стуку копыт и лязгу уздечек, всадников было по меньшей мере четверо. О чем бы они ни говорили, возница отвечал смиренно. Заискивающе. Прозвучало имя императрицы Мико, и она предупреждающе сжала мою руку.
Снаружи кто-то спешился, со стуком приземлившись на дорогу. К нам приближались шаги. Я нащупал рукоять сабли, но, прежде чем успел вытащить ее, императрица сунула мне в руку ошейник Чичи. Наши пальцы встретились, и она посмотрела на меня.
– Сиди тут, – сказала она, показывая на мешок рядом с Чичи. – Прощай, Рах.
Прежде чем я смог найти слова или хотя бы собраться с мыслями, она отпустила ошейник и скользнула к выходу. Я открыл рот, чтобы прошептать предупреждение, но она обернулась – не более чем темный силуэт против яркого света снаружи – и подняла руку, останавливая меня. Ни слова, только жест и кривая улыбка. С развевающейся на ветру юбкой она встала у задней перекладины, объявляя о своем присутствии.
Раздались удивленные крики, и Мико ответила – жестко, холодно, по-императорски. Настоящая императрица, какой я ее еще не видел. И пока она встречала своих врагов, я притаился в темноте и ждал.
Мико отошла от повозки, но скоро ее голос зазвучал громче в споре, происходившем неподалеку. Ответ походил на голос человека, позабавленного разбушевавшимся в истерике ребенком. Я развязал веревку на одном мешке, и просунул ее под ошейник Чичи.
– Прости, – прошептал я, привязывая собаку к перекладине телеги. – Нельзя, чтобы тебя кто-нибудь увидел.
Я погладил ее, крепче завязывая узел. Затем, подняв руку, как это сделала императрица, перебрался через мешки к свету. Присев у края повозки, я осторожно выглянул наружу – посмотреть, что происходит.
Я увидел десяток солдат, половина конные, остальные пешие, двое держат императрицу за руки, как пленницу, а она кричит на их командира. Я прижался к боку повозки и слушал, как они движутся. Ничего не понимая в кисианской политике, я мог только догадываться, кто они и что им нужно. Я сжал кулаки, ненавидя себя за нерешительность. Их слишком много, чтобы сражаться. Даже если бы я не был вымотан и имел обе сабли, даже если бы со мной был Дзиньзо, их все равно слишком много. И все же зов правильного, доброго и благородного пел во мне, и я должен был что-то сделать. Должен был попытаться.
«Вот из-за таких мыслей ты и погибнешь ни за что, – проворчал бы Эска. – Как это на тебя похоже».
Возмущенный голос возницы прервал мои мысли, но приказ был отдан, и к телеге приближались шаги. Похоже, скоро у меня не останется выбора. Я сжимал рукоять сабли и смотрел на светлый проем, ожидая появления человека.
Кто-то закричал. Охнул. Зашаркали шаги. Я не сводил глаз с задней части телеги, но сердце бешено колотилось, когда шаги пронеслись мимо. Возница закричал. Чичи заскулила. Я оглянулся, и в этот момент раздался резкий шлепок по лошадиному крупу, повозка дернулась. Не удержавшись, я заскользил к проему, пытаясь ухватиться за что-нибудь. И хотя мои пальцы зацепились за металлический прут, я ударился о заднюю часть телеги, деревянный бортик сломался, и мешки посыпались на дорогу под крики и грохот колес. Несмотря на вопли и потерянный груз, повозка рванула вперед. Чичи снова заскулила, но это не имело значения – силуэты кисианских солдат позади нас уменьшались. Они боролись с императрицей, и я понял, что она, должно быть, вырвалась, чтобы напугать лошадей и спасти меня или Чичи.
Я смотрел, как на Мико надели цепи и повели к другой повозке, ожидавшей в отдалении. Командир кисианцев указывал туда и сюда, отдавая приказы, и постепенно уменьшался, став сначала размером с ребенка, а потом с муравья.
Я полз к Чичи по скачущим мешкам, когда наконец возница взял лошадей под контроль и повозка начала замедлять ход. Я взглянул на дорогу, и фырканье рвущихся вперед лошадей уже не звучало так утешительно, как секунду назад.
– Проклятье, – сказал я, не сводя глаз с трех кисианских всадников, быстро нагонявших нас.
У меня не было ни лука, ни метательного копья, только пухлые мешки, но если получится свалить одного на подходе, то, возможно, удастся победить оставшихся двоих в бою.
Добравшись до Чичи, я открыл развязанный мешок и высыпал на колени фрукты с красной кожурой. Они были размером с ладонь, примерно одного веса. Чичи лизнула меня в щеку, стараясь успокоиться, а я выбрал два самых больших фрукта и полез обратно в заднюю часть телеги.
Вознице удалось пустить лошадей шагом, но солдаты приближались. Я взвесил в руке один плод. С такого расстояния Гидеон за пару секунд вогнал бы метательные копья солдатам в глотки, но я не обладал его умениями и с бьющимся сердцем облизал губы.
Шагах в десяти кисианцы сбавили ход и начали расходиться веером, чтобы перехватить повозку. Я бросил первый фрукт в ближайшего всадника и, не сомневаясь, что промахнулся, тут же бросил второй. Один ударил солдата в грудь, заставив дернуться, и второй прилетел точно в голову. Фрукты были достаточно твердые, чтобы он пошатнулся и вывалился из седла.
Его товарищ закричал. Повозка резко остановилась. И снова я схватился за рукоять сабли и громко выдохнул, ожидая, когда они придут за мной. Позади меня возница что-то крикнул, и солдаты ответили. Кто-то спрыгнул на дорогу, начали приближаться осторожные шаги. В светлом проеме показался силуэт, и я прыгнул вперед, метясь ногами ему в голову.
Я терпеть не мог жесткие кисианские сандалии, но они врезались в лицо кисианца с приятным треском. Он с полузадушенным вскриком отшатнулся, а я приземлился на дорогу и вырвал саблю из ножен. Первым же ударом я рассек правую руку врага. Он с шипением выронил клинок, и я врезался в него плечом, сбив с ног.
Сзади раздался топот, и я крутанулся, рассекая лицо первого солдата, но тут же получил колющий удар в корпус. Я успел уклониться, и он лишь задел ткань халата, а кисианец упал, его клинок застучал по камням. Не успев даже подумать, стоило ли это делать, я перерезал ему горло, и на дорогу полилась кровь. Второй солдат ударился головой и был либо мертв, либо лишился сознания. Вряд ли это имело значение во внезапно воцарившейся тишине, которую нарушало лишь мое неровное дыхание.
Сзади послышались шаги, и я развернулся с саблей наготове и обнаружил возницу с поднятыми руками. Он дрожал, его взгляд все время возвращался к человеку, истекающему кровью на дороге.
Я опустил саблю.
– Убирайся отсюда, – сказал я. – Нет, погоди, мне нужно забрать собаку.
Я указал на заднюю часть повозки и поднял окровавленные руки в знак того, что не трону его, затем забрался внутрь и освободил Чичи. Я мог бы просто взять лошадь и поскакать прямиком в Когахейру, не думая ни о чем, кроме собственных целей, но императрица сделала все возможное, чтобы спасти меня, и я не мог ее бросить. Во дворце Мейляна находился человек, надевший ее доспехи и сидевший на троне вместо нее, когда пришли враги, человек, непоколебимый в своей верности. Мне оставалось только верить, что он еще там. И что с Гидеоном ничего не случится еще несколько часов.
Я ходила от одной стены до другой – пять шагов по тростниковой циновке, которая похрустывала, когда я разворачивалась. Раз, два, три, четыре, пять – и поворот с таким звуком, словно я раздавила жука подошвой сапога. Раз, два, три, четыре, пять и обратно, глядя в стены, как будто на них высечены все мои мысли и тревоги.
Три дня. Три дня из семи, необходимых для брачной церемонии императора, и за это время я могла похвастаться только тем, что Гидеон и его пока еще не жена живы. Матсимелар был мертв. Появились новые дезертиры. И куда бы я ни шла, Лео всегда меня опережал. Он посетил госпожу Сичи. Прошелся по конюшне. Куда бы я ни отправилась, чтобы увидеться с Гидеоном, он уже был там. Вообще-то, стоило мне просто выйти из комнаты, и я всегда на него натыкалась, а потому старалась выходить как можно реже – я не в состоянии была выносить его мягкую улыбку, его едва заметный кивок и благословения.
Пять шагов и разворот. Пять шагов и разворот. Я шла быстро или медленно, но шагов всегда было пять. Не больше. Не меньше. Этот квадрат пять на пять стал моим миром, полным беспокойных воспоминаний и самоуничижения.
И страха.
Убийца Матсимелара в любой момент мог заняться мной. И никто его не остановит.
За дверью кто-то откашлялся.
– Ди?
Я напряглась, но это оказалась всего лишь Лашак. Я пригласила ее войти, и она раздвинула дверь, приподняв один уголок губ в извиняющейся улыбке.
– Что ж, привет, незнакомка, – сказала она, прислонившись к косяку. – Я-то думала, что не вижу тебя из-за этого сладкого молодого жеребчика, на которого ты положила глаз, но вижу, ты постоянно одна. Как там его зовут?
Я уже собиралась произнести его имя, но при взгляде на Лашак запнулась. Всем своим видом она излучала дружелюбие и беспокойство, но меня переполняло чувство, что ей нельзя доверять, никому нельзя доверять.
– Ясс, – сказала я, пересилив свой страх. – Но он уехал.
– Дезертировал?
– Наверное. Не знаю.
Лашак вошла в комнату и задвинула дверь за собой.
– Ты хорошо себя чувствуешь, Дишива? Выглядишь неважно.
Когда я ела, то осматривала каждый крохотный кусочек, нюхала его и мяла пальцами, просто на всякий случай, но была уверена, что чуяла этот кошмарный, липкий запах везде, даже на собственных пальцах.
– Я здорова.
Я прошлась в другую сторону, отсчитывая шаги в слабом свете. Сегодня дождь был с перерывами, время от времени темно-синие грозовые тучи разражались моросью.
Раз, два, три, четыре, пять и обратно. Лашак просто наблюдала за мной от двери. Раз, два, три… У ворот зазвенел гонг, и я остановилась. Сигнала тревоги не последовало, и из окна я увидела, как ближайшие солдаты побежали открывать ворота. Несомненно, пришли новые паломники, их число увеличивалось день ото дня, дошло до того, что многие дома пришлось отдать им, а большинство левантийцев разбили лагерь на раскисшей земле.
Когда ворота распахнулись, со ступеней особняка заспешил человек. Фигура в белом, чьи светлые волосы тут же подхватил ветер. Лео. Но пошел он не встречать новоприбывших, а пересек двор в сторону резиденции лорда Ниши. На полпути он остановился и развернулся, подняв руку, чтобы заслонить глаза от солнца, когда посмотрел на меня.
– Проклятье! – прошипела я и присела, сползла по стене под подоконник, мое сердце бешено колотилось.
Откуда он узнал, что я наблюдаю?
– Да в чем дело, Ди? – Лашак подошла ближе и высунулась из окна. – Доминус Виллиус? Это из-за него ты так разволновалась?
– А тебя он что, не волнует? Он же труп, Лаш, покойник. Мы убили его, точно убили, он был мертв, а теперь снова ходит как ни в чем не бывало. Почему никого это не беспокоит?
Она передернула плечами.
– Он уже не в первый раз такое вытворяет. Помнишь разговоры о том, как он держал собственную голову в коробке, когда путешествовал с чилтейцами? Я бы не поверила, но Тор и Ошар сказали, что это правда, а Рах видел собственными глазами. В мире полно странного, может, бог и правда его оживляет, да кто я такая, чтобы считать это неправильным?
Раздался тихий стук в дверь, и, в уверенности, что там каким-то образом окажется он, я прикусила язык и в панике отползла. Как будто в комнате пять на пять можно было где-то спрятаться.
– Да все в порядке, Ди.
Лашак пошла открывать.
На пороге стоял Ясс, тяжело дыша. Бросив взгляд на Лашак, он скользнул мимо нее и поспешно закрыл дверь.
– Ты вроде говорила, что он уехал, – сказала Лашак.
– Он должен был. Что ты здесь делаешь?
– Меня здесь нет, – ответил он. – Я попросил Локлана сказать, что я заболел, а ты знаешь, как плохо он умеет врать. Теперь, видимо, все решили, что я тоже отравился красношапочником.
– Ничего хорошего.
Ясс пожал плечами.
– Уж лучше, чем считаться дезертиром, который не может вернуться.
– Нет. Лучше бы ты не возвращался. А что ты сделал с… – Я посмотрела на Лашак. – Просто скажи, что она в надежном месте.
– Что в надежном месте? – спросила Лашак.
Ясс проигнорировал вопрос.
– Она в надежном месте. Проклятье, как же кошмарно ты выглядишь!
Я посмотрела на него с пола.
– А ты ожидал чего-то другого? Меня пытались убить, а ты входишь как ни в чем не бывало. Убирайся!
– Убить тебя? Ди, ты скажешь в конце концов, что происходит?!
– Мы можем ей доверять? – спросил Ясс, указывая на капитана Клинков Намалаку.
– Мы? Ты что, мальчишка, намекаешь, что мне нельзя дове…
Прижав палец к губам, я велела обоим заткнуться.
– Замолчите, кто-нибудь услышит. Да, мы можем доверять Лашак, потому что я скорее умру, чем буду жить в мире, где не могу ей доверять. Так что можешь уйти отсюда, зная, что я жива и здорова и она со мной.
– Не гони лошадей, капитан, никто не удивится, увидев меня поблизости, – сказал Ясс. – Мне нет смысла отсиживаться в пещере и дожидаться, пока что-то произойдет. У меня есть идея, как перевести… книгу.
– У тебя есть… что?! И как? Погоди, в пещере?
– Книгу? – сказала Лашак. – Какую книгу? Кто-то из вас должен уже объяснить, или я заору.
Я подняла взгляд на Лашак.
– Обещаю, я все тебе объясню. Может, ты пока прогуляешься, а мы разберемся с этим, и я позову тебя, как только смогу.
Она покосилась на меня долгим взглядом, но кивнула.
– Береги Ди, юнец, а не то… – сказала она Яссу и вышла.
После ее ухода несколько мгновений висела тишина, но Ясс должен был объяснить причину своего возвращения и сказал:
– Я вызвался быть твоим Клинком не потому, что хотел защитить Гидеона. И не из-за тебя, хотя после той ночи в…
В дверь снова постучали.
– Тьфу ты, – прошипела я. – Он знает, что ты здесь. Спрячься!
– Где? – одними губами произнес Ясс, а его взгляд заметался между скомканной постелью, моими седельными сумками и рваной циновкой.
Стук повторился.
– Капитан Дишива?
Это не был голос Лео, но мы с Яссом замерли как статуи.
– Это ты, Тафа? – откликнулась я.
– Да, капитан. Император Гидеон желает тебя видеть.
Я выдохнула.
– Хорошо, иду, – сказала я и ткнула пальцем в Ясса. – А ты останешься здесь. Запри за мной дверь и никуда не уходи.
– Запереть? – прошептал он вдогонку, пока я поднимала с пола алый плащ. – Так ведь она наполовину из бумаги.
– И что? Если кто-нибудь попытается ее порвать, просто заколи его.
– Все нормально, капитан? – донесся из коридора обеспокоенный голос Тафы эн’Охт. – Его величество приказал привести тебя как можно скорее.
Я сердито покосилась на Ясса.
– Все хорошо. Я готова, – сказала я и повернула к двери, напоследок еще раз одними губами произнеся «запри», а Ясс тем временем спрятался в углу.
Не дожидаясь ответа, я раздвинула дверь, вышла в коридор и закрыла ее за собой. Тафа оглядела меня с головы до пят и, увидев то же, что Ясс и Лашак, поморщилась.
– Выглядишь паршиво, капитан.
Ее взгляд задержался на царапинах, покрывающих мои руки – я отскребала их об тростниковые циновки, сдирая кожу.
– Просто устала, – огрызнулась я. – Не стоит заставлять его величество ждать, сплетничая в коридоре.
– Конечно, капитан, – согласилась она и больше ничего не добавила.
Я вошла в покои императора, и оказалось, что он там не один, но хотя бы без Лео. С ним был Сетт, и они тихо переговаривались, их не отвлекла даже щелкнувшая дверь. Не замечая моего присутствия, Гидеон продолжал говорить, его голос напоминал раскаты далекого грома. Сетт склонил лоб к плечу Гидеона в позе ребенка, который получает нагоняй.
– …полагаюсь на тебя, потому что доверяю только тебе, – произнес Гидеон, прижимая к себе брата. – Это было… важно для меня, ты и сам знаешь. Он был для меня важен. – Он запнулся и отвернулся на мгновение, а потом добавил: – А Мансин?
– Оказался слишком упрямым, чтобы прислушаться, – ответил Сетт, поднимая голову от плеча Гидеона, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я мог бы предложить ему что угодно, и он все равно бы отказался. Я же сказал, что женитьба на принцессе Мико – единственный путь для тебя…
– Этой возможности меня лишили. Ты сам лишил ее меня, когда позволил Раху разгуливать вокруг, изображая спасителя. – Гидеон похлопал Сетта по плечу, не сводя с него взгляда. Сетт поморщился. Они довольно долго стояли так, прежде чем Гидеон резко развернулся и улыбнулся мне сверкающей и неестественной улыбкой, как будто нарисованной на фарфоровом лице куклы. – Дишива – вот кто настоящий Клинок.
Я не знала, что он теперь предпочитает, поклон или традиционное приветствие, но он назвал меня Клинком, а не гвардейцем, и потому я сложила кулаки вместе в знак уважения и произнесла слова, все еще для меня чуждые:
– Ваше величество.
Оставив Сетта у окна, он шагнул ко мне, ничего не сказав про перемены, произошедшие с моей внешностью за три дня тревог.
– У меня есть для тебя поручение. Вообще-то, даже два. Похоже, кисианцы с южного берега реки решили идти на Мейлян и отбить город.
Сетт вздернул голову.
– Что-что? Откуда ты знаешь?
– Неважно, откуда я знаю, хотя это ты должен был мне сообщить, ведь ты все это время просидел в столице, ничего не делая.
Сетт открыл рот, но тут же снова закрыл. Слабый солнечный свет, заливающий половину его лица, не сделал его выражение менее суровым.
– Мейлян мы не удержим, – продолжил Гидеон. – А даже если и удержали бы, в этом нет смысла. Пока что река служит границей, и мы просто зря потеряем время, защищая что-либо на южном берегу. Мы построим новую столицу и сожжем старую.
После секунды напряженной тишины я переспросила:
– Сожжем?
– Да. Другого выхода нет. Удержать город мы не сможем, но если отдадим его, они объявят о грандиозной победе над левантийцами. Если ты уедешь завтра, времени хватит, чтобы эвакуировать людей, спасти их от трусливого кисианского принца, который предпочтет спалить собственный город, лишь бы не встречаться с левантийцами на поле боя.
Я не сразу поняла, к чему он клонит.
– Погоди-ка, мы сделаем вид, что это кисианцы сожгли собственный город, а мы войдем туда для спасения людей?
– Никакого притворства. С тобой пойдут два кисианских батальона. Они и устроят поджоги, будут действовать методично, начиная с дальних кварталов, чтобы людям хватило времени уйти. На поясах солдат будут эмблемы Ц’ая, а сжигая город, они будут говорить, что делают это во имя мальчишки-императора, в то время как левантийцы и кисианцы с эмблемами Бахайна будут помогать жителям от имени нового императора.
Я достаточно давно была капитаном левантийцев, чтобы восхититься его прагматизмом, достаточно долго боролась с темпачи, чтобы возненавидеть города вместе с их жителями, но переместить столько… Столько детей и стариков, которые не могут бежать самостоятельно.
– Это же… – Я сжала кулаки, но не сумела овладеть голосом. – Много людей пострадает. Погибнет. Их дома будут разрушены. Весь образ жизни.
Гидеон поднял брови, и, встретившись с ним взглядом, я поняла, что он знает. Люди умрут. Их история будет уничтожена. Тысячи и тысячи людей останутся без крова. Но это не имеет значения. Для него не имеет.
Я подняла кулаки.
– Со всем уважением, гуртовщик…
– Со всем уважением, мне что, нужно найти нового капитана?
Я не могла отвести взгляд, не капитулировав, но играть в гляделки с Гидеоном – все равно что со змеей. Он держался твердо, и его пронизывающий взгляд теснил меня назад, хотя сам он не двигался, а я слишком хорошо понимала, что мой отказ означает смещение с должности, и трусливо посмотрела на Сетта. По его лицу ничего нельзя было прочитать.
– Надеюсь, я могу доверить это дело тебе и Сетту, – сказал Гидеон. – Хотя ты, Дишива, не поедешь в город. У меня для тебя другое задание.
Я подняла подбородок.
– Да, ваше величество?
– Недавние дезертиры, – сказал он. – Они ушли не на север. Не домой. Устроили лагерь где-то в болотах на полпути к Мейляну, в стороне от дороги, и собираются напасть.
– На нас?!
– Да. Не знаю, что творится у них в головах. Может, отголоски той болезни последовали за нами с равнин, но я не позволю рухнуть всем моим планам из-за горстки потерявших стыд левантийцев.
Я нервно сглотнула, но страх сковал горло, словно сжимающийся кулак.
– Ты должна разобраться с мятежом, прежде чем что-то случится. Возьми десяток Клинков, найди тот лагерь и положи этому конец.
Я помолчала, собираясь с мыслями, а потом сказала:
– Где-то по пути в Мейлян – это очень расплывчато. Они могут быть где угодно.
– Что верно, то верно, но ты вряд ли растеряла навыки следопыта за такой короткий срок.
Он произнес это почти ласково, но гнев сковал его челюсть и прочертил морщины вокруг глаз. Гидеон задержал на мне взгляд, а потом начал расхаживать по комнате, и слабые лучи света подчеркивали золотые нити его мантии.
– Понимаю, задание не из приятных, Дишива, но это должен сделать тот, кому я доверяю, а список доверенных людей быстро сокращается. Не знаю, почему наши люди поменяли точку зрения, но уверен, что тебя эта зараза не поразит.
– Я всегда буду верным Клинком левантийцев.
– Я это знаю, – сказал он и снова остановился передо мной. – Я знаю, что ты изо всех сил постараешься найти лагерь дезертиров и искоренить мятеж, прежде чем дела примут дурной оборот. Отправляйся завтра на заре.
– А как же три дня, оставшиеся до твоей женитьбы?
– Меня будут охранять оставшиеся Клинки. А когда ты выполнишь задание, ни у кого не будет причин желать мне смерти.
Я не совсем поняла, что он имеет в виду, но меня уже переполняли другие мысли. Он просил меня убить своих же сородичей. Левантийцы и раньше воевали друг с другом, гурт против гурта, когда нельзя было смириться с нарушением границ, но это происходило очень редко и только после многолетних оскорблений. Я могла понять, если кто-то решил дезертировать и уехать домой, но они предпочли остаться здесь и плели заговор против нас, а это уже выглядело бессмыслицей.
– Наверняка есть какое-то объяснение, – сказала я. – Какое-то недопонимание. Я разыщу их и поговорю как посланник, но…
– Дишива. – Гидеон шагнул ближе. – Похоже, ты меня не слушала. Я твой гуртовщик и даю тебе задание. Если не хочешь его выполнять, то покинь свою должность или брось мне вызов, но не забывай, что в таком случае тебе придется занять мое место.
И снова он посмотрел на меня, как будто давил всем весом. Отталкивая меня назад, пригвождая к стене, и я не могла вымолвить ни слова. Сколько раз я наблюдала за ним, понимая, что только он способен со всем справиться, найти баланс? Так что изменилось?
– Этот план придумал Лео?
Мой вопрос повис в гробовой тишине. И Гидеон, и Сетт уставились на меня, и мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не подогнулись колени. Я стояла, стиснув кулаки, все тело от головы до ног напряглось. Одно дело – доверять Гидеону, и совсем другое – доверять доминусу Виллиусу.
– Лео говорил мне, что ты его не любишь, – сказал Гидеон. – Считаешь его виновным в смерти паломника.
Ох, до чего же жалостливая у него улыбка. Мало что в жизни могло разъярить меня сильнее. Пока он не продолжил говорить.
– Я знаю, что чилтейцы оскорбили тебя, Дишива. Но нельзя ненавидеть всех из-за действий нескольких. Доминус Виллиус…
– Тебе не друг.
Теперь уже я шагнула вперед, с дрожащими от ярости руками.
– Ты любил Раха. Он был для тебя важен. И ты поддался манипуляциям того самого человека, который настроил его против нас. Почему?
Он поежился, но не сдвинулся с места.
– Манипуляциям? Ты не веришь в своего гуртовщика? – Гидеон раскинул руки. – Тогда почему не бросаешь мне вызов?
Народ за мной не пойдет. Не только кисианцы, но даже и левантийцы. Бросить ему вызов значило бы положить всему этому конец, конец всему, что мы пытались здесь построить, всему, на что надеялись, и… конец мне.
Я посмотрела ему в лицо, задержав взгляд на несколько мгновений, насколько хватило смелости, но, встав перед выбором сломиться или пойти в атаку, отвернулась. На этом все и кончилось. Я больше не произнесла ни единого возражения, мне осталось лишь поклониться и ждать, пока меня отпустят. Сетт замер у окна словно статуя.
– Хорошо. Можешь идти, Дишива, – сказал Гидеон. – У тебя не так много времени на подготовку.
Я уже повернулась к двери, но он схватил меня за руку, а другую ладонь положил на мое клеймо. Став его пленницей и одновременно замерев от потрясения, я напряглась, а он поднес губы к моему уху.
– Мне нужны их головы, Дишива, – сказал он, и я поежилась от теплой щекотки его дыхания. – Не для того, чтобы почтить их, а чтобы… другим неповадно было сбегать.
Гидеон выпустил меня так же внезапно, как и схватил, его взгляд был странно далеким, и на секунду я похолодела до мурашек по коже. Наверное, мы стоим на краю гибели, раз он так говорит. Раз требует от меня такого.
Но больше я не отважилась спрашивать, лишь промямлила «да, ваше величество» и пошла к двери, твердя себе, что через несколько дней его гнев уляжется, и он передумает. Я раздвинула дверь и вслепую шагнула в коридор. Даже когда я услышала, как дверь за мной закрылась, я все еще чувствовала вес взгляда Гидеона.
В карауле стояли Тафа и Балн, и я положила руку на плечо Тафы эн’Охт.
– Тафа, возьми несколько Клинков. По-тихому. Нам понадобится Локлан, чтобы смотреть за лошадьми, а остальных отбери из тех, кто беззаветно преданы Гидеону. Из разных гуртов, – добавила я, поразмыслив. – И по-тихому.
– Это ты уже говорила, капитан. Доверься мне, я все устрою. Что им сказать?
– Пока скажи только, что для них есть задание и мы уезжаем завтра на рассвете. Они должны подготовиться, но…
– По-тихому.
– Да, именно так.
– Ясно, капитан.
Она кивнула Балну.
– Я пришлю кого-нибудь себе на подмену. Ты в деле?
– Ты же знаешь, что да, – ответил он, пока я шла дальше по коридору, еще слегка пришибленная, сжимая кулаки, чтобы не тряслись руки.
Я слишком много раз ходила из своей комнаты к Гидеону, чтобы заблудиться, даже если мысли тянули меня в другом направлении, но что-то взывало ко мне из глубины сознания, твердя, что дезертиры – не самая наша большая проблема. Кто-то убил паломника. Кто-то убил Ливи. Кто-то убил Матсимелара и сжег все священные книги, и этот враг воспользуется моим отсутствием. Но чего он добивается?
Когда я проходила мимо комнаты госпожи Сичи, дверь приотворилась. Ожидая увидеть Нуру, я ускорила шаг, чтобы не встречаться с ней, и чуть не столкнулась с Лео. Я отпрянула. Он шел, как всегда медленно и помпезно, маска болталась на горле как ненужный шарф. Перед комнатой госпожи Сичи стояли в карауле Эси и Массама. Обе поморщились, увидев мой хмурый взгляд, но не в их власти было запретить Лео войти в комнату госпожи Сичи.
– А, капитан Дишива, – сказал он, удивленно и радостно подняв брови. – Как приятно тебя видеть. – Несмотря на присутствие моих Клинков, он понизил голос до шепота, как заговорщик, и добавил: – Надеюсь, мы скоро найдем отравителя. И того, кто сжег священные книги. Лорд Ниши был сильно расстроен.
– Как и погибшие, надо полагать, – сказала я.
– Смерти не стоит бояться, если о теле позаботятся и подготовят его для возвращения к Богу. Я попросил императора Гидеона, чтобы молодого левантийца похоронили, а его тело благословили, и он мудро согласился.
Я охнула.
– Похоронили? А как же его душа?
– Ты о его голове? – сказал Лео со снисходительной улыбкой. – Сначала ее отрезали, хотя я всячески старался объяснить его величеству, что такая дикость не требуется. Душа освободится и вернется к Богу, если тело закопать в землю.
Я просто онемела. Меня постепенно наполнял гнев, поначалу тонким ручейком, а затем потоком. Если душа Матсимелара оказалась в ловушке из-за вкрадчивых речей чилтейского священника, я не смогу унять свою ярость. Закапывать тело даже без головы – не в наших обычаях. Мы сжигаем тела, чтобы дым поднимался к Всевидящему Отцу.
– Соболезную твоей утрате, капитан, – сказал он. – Как я понимаю, молодой человек был твоим близким другом и весьма способным переводчиком. Очень полезен, когда хочешь что-то понять.
Хотя он выглядел серьезным и произносил благочестивые слова, я не могла отделаться от чувства, что он надо мной смеется.
– Да, – ответила я, – он был очень полезен. Но я только что виделась с его величеством, и он считает, что все левантийцы должны выучить кисианский. Мы не можем построить новую империю, не понимая друг друга. Жду не дождусь, когда наконец узнаю все… истории твоего народа.
Он улыбнулся и без колебаний воскликнул:
– Прекрасные новости!
– Мне тоже так кажется. Лорд Ниши будет рад поделиться своим экземпляром священной книги, как только варвары научатся читать. – Я выдавила сверкающую улыбку. Чувствуя на себе взгляды Массамы и Эси, я продолжила: – А разве эта книга не лучший способ изучить письменный язык? Лорд Ниши мог бы читать вслух заинтересованным.
Лео ответил на мою улыбку еще более сияющей.
– Почему это не пришло в голову мне самому? Понимание – первый шаг на пути к принятию. Может, мне организовать чтения, пока ты будешь отсутствовать?
– Я…
Я не говорила ему, что уезжаю. А значит, Гидеон доверяет ему даже больше, чем я предполагала. Другого логического объяснения не было, вот только его вечная улыбка возродила зуд сомнений, и меня ослепила поистине безумная мысль. Я тут же прикрыла ее еще более слащавой улыбкой.
– Краткая разведка местности – это даже не отлучка, доминус Виллиус, – сказала я, беспечно махнув рукой, хотя сердце стучало как скачущий галопом табун. – Но ты, конечно, можешь устроить чтение священной книги. Нуру и Ошар могут перевести устную речь для любого левантийца, желающего послушать.
Произнося эти слова, я сосредоточенно думала о другой задаче, самой безумной и идиотской, какую я только могла вообразить – якобы меня послали в Кой отвезти голову Лео засевшим там чилтейским войскам, с предупреждением от императора Гидеона, что, если они откажутся сдать город, мы…
Улыбка Лео окаменела до гримасы. Я пыталась выдержать его немигающий взгляд, который Лео переводил с одного моего глаза на другой, из стороны в сторону, как будто читал.
– Разумеется, сначала лучше получить одобрение его величества, – сказала я.
Получилось слабо и полушепотом, но он как будто и вовсе не слушал мой голос.
Я думала о том, как задержать его тут разговором, пока не прибудут остальные. Думала так усердно, что от застывшей улыбки заболели щеки. «Он считает, что мы все у него под ногтем, и не ожидает подвоха. Но Гидеон гораздо умнее его. Чьи это шаги? Ну же, Эси, хватай его. Все уже здесь. Хва…»
Лео прыгнул на Эси, взметнув белую ткань одеяния. Эси отпрянула, а Массама шагнула вперед, врезала костяшками пальцев по руке Лео, и его кинжал выпал прямо в ее протянутую ладонь. А я стояла как прикованная, не в состоянии пошевелиться от потрясения.
Он слышит мои мысли. Другого объяснения нет. Этот мелкий говнюк, да проклянут его боги, слышит все, читает мои мысли как открытую книгу и теперь знает все, что знаю я.
Лео поднял руки, признавая поражение.
– Прошу прощения, – сказал он со смешком, повернувшись сначала к Эси, а потом к Массаме, которая еще держала его кинжал. – Я услышал, как кто-то приближается сзади, а после стольких нападений на моих людей осторожность не может быть излишней.
Массама приняла его извинения, что-то пробормотав, но сунула кинжал за пояс – осмелится ли Лео потребовать его вернуть?
Мне пора было уходить. Выбираться отсюда. Он читает мои мысли, он знает, и…
– Капитан, – сказал он, не успела я сделать и трех шагов по коридору. – Хочу благословить тебя перед уходом.
Я обернулась, радуясь, что это происходит при свидетелях, и Лео нагнал меня, снова ощерившись жесткой улыбкой.
– Пусть Бог следует за тобой, куда бы ты ни направилась, – сказал он, стоя передо мной. – Да убережет он тебя от дорогостоящих ошибок. Да смилостивится над твоей падшей душой.
Я раздвинула пересохшие губы, пробормотав благодарности, и у меня не осталось другого выхода, кроме как повернуться к нему спиной и уйти. Не убежать, хотя мне так хотелось поддаться панике. Я пыталась сохранять спокойствие и ясную голову, но стоило мне задуматься, не вернуться ли к Гидеону или вызвать Клинков, паника вспыхнула с новой силой. Лео может по-прежнему слышать, читать мои мысли. Насколько близко ему нужно для этого находиться? Нужно ли смотреть в глаза?
Я не услышала шагов за своей спиной, хотя сердце барабанило так громко, что могло их заглушить. Не поворачивайся. Не проверяй. Смотри вперед. Иди дальше.
Никогда еще коридор не казался таким длинным.
Завернув за угол, я ускорила шаг, а когда Лео уже не мог меня видеть, побежала. В панике свернув в другой коридор, я чуть не врезалась в горничную, чуть не заорала на нее, что нужно бежать, но ведь ей ничего не грозило, пока она ни о чем не подозревает. Все, кому я рассказала, мертвы.
Я добежала до двери своей комнаты, но она не открылась.
– Ясс! – зашептала я, колотя по деревянному косяку ладонью. – Ясс, это Дишива. Открой дверь, быстрее!
Молчание.
– Ясс? Ясс! – Я снова заколотила по двери и огляделась в уверенности, что услышала шаги. Никого. – Ясс!
Где-то в отдалении раздалось приветствие. Горничная. Когда Лео ответил, я повернулась, прижавшись спиной к закрытой двери, за которой прятался мой единственный союзник. Лео благословил девушку. Послышались медленные шаги, торжественные, благочестивые и пугающе неотвратимые.
– Да чтоб тебя! – Я развернулась и снова заколотила по двери. – Ясс! Это не смешно, открой дверь!
Шаги приближались, медленно, но верно.
– Ясс!
Не получив ответа, я врезала кулаком по ближайшей к задвижке панели, и толстая бумага оцарапала руку. В голове были только приближающиеся шаги, я открыла задвижку, дернула дверь и тут же увидела лежащего на полу Ясса.
– Ох! – Я захлопнула за собой дверь и заперла задвижку. – Проклятье!
Между распухшими губами Ясса вырывалось дыхание. Его подбородок покрывала высохшая пена, в щелочках полузакрытых глаз виднелись только белки, но хотя его руки и ноги окоченели, он был еще жив. Пока жив.
Дверь сотряслась от стука.
– Капитан Дишива? – Лео заглянул в дыру, и его голос наполнил комнату. – А, ты опять не успела спасти очередного друга? Печально.
Я положила голову Ясса себе на колени, и под треск бумажных панелей раздвинула его челюсти и сунула пальцы в горло. Оно раздулось и забилось пеной, но, не обращая внимания на то, что причиняю ему боль, пока он еще жив, я надавила изо всех сил, пока наконец он не закашлялся и его не вырвало. Я перевернула его и скатила с коленей, и пена хлынула с его губ, а за ней изверглось все ядовитое содержимое желудка.
Вокруг моего горла обвился пояс, и голова откинулась к ногам Лео.
– Тебе приходится быть такой изворотливой, Дишива, – прорычал он, – такой подозрительной. И все потому, что ты обвинила меня в дезертирстве Раха. Но уверяю тебя, он и без посторонней помощи способен на предательство.
Пояс затянулся, и я глотала воздух через сжимающееся горло. Ясс продолжал блевать, лежа в растекающейся луже рвоты, но даже если он выживет, я умру, прежде чем он сумеет что-либо сделать.
Я пыталась сунуть под пояс пальцы, и Лео снова его затянул.
– Ты права, а обвинят в этом его, выживет он или нет, – с триумфом объявил он. – Потому что всегда выглядит подозрительно, когда кто-то оказывается рядом с трупом.
Но я не собиралась вот так умирать. Если бы только найти точку опоры и прыгнуть…
Лео рассмеялся и навалился мне на плечи, чтобы прижать к полу.
– Каким будет твой следующий гениальный план, капи…
Я перекатилась, и крепко затянутый на горле пояс утащил Лео со мной. Он вскрикнул, запутавшись в куче простыней и в промокших от рвоты циновках, и натяжение пояса ослабло. Я покачнулась, глотая воздух и схватившись за шею, каждое дыхание кололо словно тысячью ножей. Лео свалился на стонущего Ясса, выгнув спину, но хотя Божье дитя кричало от боли, он не пострадал, лишь рукав промок в блевотине и прилип к руке.
Я вытащила кинжал и встала перед Лео в тесном пространстве. Он потерял свое оружие в стычке с Массамой, но не испугался и приготовился к драке, безоружный и с улыбкой. Он раскинул руки, приглашая меня напасть.
– Давай, Дишива, отбрось колебания. Ударь безоружного священника, испытай на себе груз бесчестья.
– Ты не священник, – зарычала я, именно зарычала, слова вышли хриплыми и рваными.
А этот дурак стоял передо мной и улыбался, открыв живот для удара.
Я шагнула вперед, целясь в незащищенный живот, после чего собиралась перерезать ему глотку. Но Лео действовал с проворством речной змеи. Его пальцы сомкнулись на моем запястье, и кинжал выпал, когда Лео вывернул мне руку. Я машинально пригнулась, избегая удара, но, когда пнула его по колену, он отскочил с ликующим мальчишеским смехом.
Я сжимала и разжимала пустые ладони. Он предугадывал все мои шаги и дожидался, когда сможет разоружить меня одним отточенным движением. Если бы я не пригнулась, то уже лежала бы мертвой рядом с Яссом. Меня спас только инстинкт самосохранения.
– Не хочешь попытать удачу с саблей? – подзуживал он, его глаза сверкали от удовольствия. – Знаешь, будет проще, если ты наконец сдашься и умрешь.
За окном во дворе бурлила суета. Повсюду сновали левантийцы, там было достаточно Клинков, чтобы изрубить Лео сотню раз, но даже если бы я позвала их, они не успели бы вовремя, да и кто поверит, что Лео читает мысли? Ясс тоже не мог прийти на помощь – когда я бросила на него взгляд, он застонал и перекатился, извергнув из желудка последнюю порцию рвоты.
Я была одна. Я против Лео, и у него мой нож.
Божье дитя поднял подбородок.
– Наконец-то ты поняла. Ты одна с тех пор, как вы прибыли. Этот лагерь принадлежит мне. Гидеон принадлежит мне. Вся империя – моя.
– Чушь. Ты весь состоишь из лжи и трюков, и если хочешь моей смерти, давай, убей меня.
Передразнивая его, я раскинула руки, приглашая напасть. Я боялась смерти и стала думать только об этом страхе, надеясь, что он затопит все его мысли.
Лео облизал пересохшие губы.
– Ничего не выйдет.
– Так убей меня. Давай, прежде чем нас будет двое против одного и мы с тобой покончим.
Ясс отполз от лужи блевотины. Если Лео нападет на него, я ударю. Если пойдет к двери, он умрет, прежде чем откроет задвижку. Единственный выход для Лео – убить меня, и побыстрее.
На лице молодого священника застыла улыбка.
– Думаешь, не смогу? У меня были лучшие в Чилтее учителя.
– Тогда хватит трепаться и сделай это.
Он прыгнул, метясь кинжалом мне в шею, но я схватила его за руку и вывернула ее. Зажав его локоть, я дернула его к полу. Он замахнулся другой рукой, но я увернулась, и когда он выпрямился, из его носа текла кровь, а на лице играла гнусная улыбка. Он посмотрел на пол.
– Зачем ты их убил? – спросила я.
Лео вытер окровавленный нос чистым рукавом.
– Зачем задавать вопросы, если ты уже знаешь ответ?
– Почему ты не хочешь, чтобы я прочитала вашу священную книгу?
– И снова глупые вопросы.
Он сделал маленький шажок в сторону Ясса. Хочет наброситься или притворяется? Если он сделает еще один шаг…
Нет, не думай об этом, не думай об этом, не позволяй ему победить.
Лео хищно уставился на меня.
– Убьешь меня, я вернусь и отплачу тебе тем же.
Он переложил нож в другую руку и бросился на меня. Я на шаг отступила, собрав в кулак все спокойствие, лежащее за подступающей паникой, и действовала без раздумий. Просто шагнула, как тысячу раз на тренировках, парировала удар, как меня учили, и вывернула его руку. На этот раз я врезала ему ладонью по внутренней части локтя, и от треска кости меня охватило ликование.
Божье дитя взвыл и зашипел, но подхватил падающий кинжал другой рукой. Левая безжизненно повисла, но он все равно яростно выплюнул мне в лицо:
– Я Вельд Возрожденный, – сказал он, брызжа слюной. Боль, похоже, растворила его напускное спокойствие, под которым проступило скорее животное, нежели человек. – Эта империя будет моей, и чем сильнее ты разгневаешь Бога, тем больше боли он тебе пошлет, под конец ты будешь умолять о быстрой и достойной смерти.
– Ты правда во все это веришь? – спросила я. – Или просто используешь эти присказки в своих целях?
Ясс поднялся на колени, дрожа, как лист на штормовом ветру. Я успела лишь взглянуть на него, потому что Лео ринулся вперед, его сломанная рука качнулась, а улыбка не дрогнула. С такой же неотвратимостью, как и его шаги по коридору, передо мной стоял человек, который не остановится, оживет, как только я его убью, и снова бросится в атаку. И в следующий раз мне может уже не повезти.
Ухмыляясь, он сделал второй шаг вперед. А потом прыгнул со скоростью хлыста, я успела лишь отпрянуть, уклонившись от острия его ножа, мелькнувшего прямо перед глазами. Закрепив преимущество, он снова пырнул меня ножом, задев руку. Брызнула кровь, и я попятилась, чуть не наступив Яссу на ногу. Он что-то говорил, но из-за грохота в ушах я слышала только неразборчивый хриплый шепот.
– Мне нужно достать тебя только один раз, – сказал Лео, скрежеща зубами из-за боли в сломанной руке. – А тебе понадобится удача каждый раз.
«Нет, – подумала я. – Только пока не придет в себя Ясс».
Взгляд Лео переместился на Ясса, который становился все опаснее, несмотря на слабость. Мне не нужно было читать мысли Лео, чтобы понять намерения, и, не оставляя времени для сомнений, я бросилась на него, как раз в тот момент, когда он сделал выпад. Плечом я врезалась ему в живот и отбросила к стене. Затрещало дерево. Его кулаки дубасили меня по спине. Сандалия врезалась в голень. Мы рухнули, сплетясь воедино, и как бы хорошо ни тренировали его чилтейские наставники, они не научили его драться на полу. Я с легкостью прижала его и врезала кулаком по смазливой роже. Кровь брызнула у него из носа, а потом из рассеченной губы, когда я била снова и снова, пригвождая к циновкам на полу.
Он пытался брыкаться и кусаться, отпихивал меня здоровой рукой, но я схватила ее, когда он потянулся к моему горлу, и сломала запястье. Никогда еще хруст костей не звучал так мелодично. Лео взвыл, а моя душа запела. Каждую ночь я мечтала, как освобождаюсь от цепей и забиваю спящего коммандера Легуса до смерти. Эти мечты придавали мне сил, пока мы шли на юг, пока меня терзали воспоминания, от которых невозможно избавиться, но теперь, получив возможность довести дело до конца, я опустила кулак. При виде переломанного, окровавленного лица Лео моя ярость поутихла. Если он умрет, то снова вернется.
Ясс наблюдал за мной, еще дрожа, в его налитых кровью глазах было больше жизни, чем я смела надеяться.
– Все нормально? – спросила я, не отпуская Лео. – В смысле, насколько это возможно…
Я осеклась, но Ясс кивнул – говорить он явно был не в силах.
– Прости.
Когда я это говорила, он посмотрел мне за спину, я обернулась, и у меня перехватило дыхание – в дверном проеме стояли Нуру и госпожа Сичи. Прежде чем я успела сказать хоть слово, госпожа Сичи подошла ближе и пнула распростертого доминуса Виллиуса ногой в висок.
– Стой! Мы же не хотим, чтобы он умер!
Голова Лео откинулась, когда он потерял сознание, и я загородила его руками.
Ничуть не смутившись, госпожа Сичи заговорила, а Нуру перевела:
– Вообще-то хотим, капитан, но, признаю, ты права, мы не хотим, чтобы он вернулся, если он и впрямь это умеет. Я не знала, кому могу доверять, но давно поняла, что доминус Виллиус получил слишком много власти, его нужно остановить.
– Но ты же почти каждый день пила с ним чай!
Нуру не потрудилась это перевести, только смерила меня взглядом.
– Нужно убрать его отсюда, – продолжила госпожа Сичи. – Только не знаю…
– Пещеры, – просипел Ясс, и все уставились на него.
– Есть место, где можно его спрятать, так, чтобы никто не нашел?
Он кивнул и тут же закашлялся, хватая ртом воздух. Потом овладел собой и кивнул еще раз.
– Через подвал, – прошептал он. – Там есть пещеры. Они ведут в горы.
Я подскочила. В любой момент кто-нибудь мог пройти мимо. За мной мог послать Гидеон, или слуга заглянет через дыру в двери, и в этом случае Лео здесь быть не должно. Я воспользовалась поясом Лео, которым он пытался меня задушить, чтобы связать его сломанные руки.
Госпожа Сичи снова заговорила.
– Госпожа велит мне посторожить, чтобы тебя никто не заметил по пути, – сказала Нуру. – А она останется и приберется, чтобы никто ничего не заподозрил.
– К утру я должна вернуться, – сказала я. – У меня есть… задание, и если я уеду слишком поздно, это вызовет подозрения.
Ясс вопросительно посмотрел на меня, но промолчал.
– Тогда поспеши, капитан, – сказала госпожа Сичи устами Нуру. – А когда вернешься с задания, нам нужно поговорить по душам. Ведь после этого мы можем друг другу доверять, верно?
Как бы ни был слаб Ясс, он помог мне связать священника, который по-прежнему был без сознания, и затолкать кусок ткани в полный крови рот. А потом, когда Ясс решил, что в состоянии идти, я перекинула Лео через плечо. Вельду Возрожденному пора было исчезнуть.
– Куда ты едешь? – сипло спросил Ясс, когда госпожа Сичи осталась в комнате, а Нуру ушла вперед, убедиться, что коридор пуст. – Что за задание?
Наверное, мне не стоило ему говорить, но мне была противна сама мысль о жизни в мире, где нет доверия, и я ответила:
– Гидеон хочет, чтобы я разобралась с дезертирами.
Ясс обернулся и очень серьезно посмотрел на меня, а я вспомнила, как он сказал, что стал моим Клинком не для того, чтобы защищать Гидеона. И не из-за меня. Ведь быть императорским гвардейцем – это лучший способ свободно разгуливать по дворцу.
– У тебя есть связи с дезертирами, верно? – спросила я. – Именно об этом ты и хотел мне рассказать. Ты стал моим Клинком, чтобы удобнее было тайком перевозить припасы и людей туда-сюда. Так ты и узнал про пещеры.
Ясс кивнул.
– Я могла бы назвать это изменой.
Он посмотрел мне в лицо немигающими полузакрытыми глазами.
– Но ты помогаешь мне избавиться от этого говнюка, – продолжила я.
– Не знаю, что именно тебе поручили, – просипел он, и каждое слово давалось ему с огромным трудом. – Не знаю, что тебе сказал Гидеон, но они не опасны. Они просто хотят домой. А поскольку Тор сбежал из Мейляна, они твоя единственная надежда найти переводчика для книги.
А меня отправили за их головами.
Я всю жизнь была городской девчонкой. Родилась в Женаве, работала в Женаве и убивала там же. Я была вполне готова к тому, что когда-нибудь и умру в Женаве. Этот город, с его битыми водостоками, темными переулками, широкими площадями, с колоннами, доками и вездесущими торговцами, не просто был моим домом, этот город жил у меня в душе. А теперь мне, опять оказавшейся в карете, в обществе одного только иеромонаха, оставалось лишь мечтать вернуться туда. Мы останавливались отдохнуть и сменить лошадей, а в других случаях – только ради новостей.
Это были довольно неинтересные новости, получаемые от запуганных или настороженных кисианцев, просто сплетни о том, где в окрестностях были замечены левантийцы. Но как-то раз карета начала сбавлять ход, когда за окном не было ничего, кроме пустых полей. Я опять забилась в уголок, пытаясь вернуться к дреме, но иеромонах с недовольным видом чуть приоткрыл окошко, отделявшее нас от возницы.
– Почему так медленно? – крикнул он.
– Впереди два разведчика, ваше святейшество. Капитан Энеас поскакал узнать, есть ли вести из Коя.
Иеромонах хмыкнул.
– Прекрасно.
Экипаж резко встал. Иеромонах остался на месте, напряженно постукивая ногой, пока дверцу кареты наконец не открыл капитан Энеас. Как всегда, без улыбки.
– Есть новости, капитан? – бросил иеромонах.
– Да, ваше святейшество. Те разведчики – прямо из Коя.
– Ну, и что же они сказали?
Капитан откашлялся, посмотрел на меня и опять на хозяина.
– Они просто выполняли рутинную разведку. Но они упомянули… о присутствии… там, в городе… – снова взгляд на меня, – Лео Виллиуса.
– Что?! – Иеромонах вскочил, ударился головой о низкий потолок экипажа и с шипением рухнул назад, на сиденье. – Вы уверены? Лео?
– Да, ваше святейшество.
– Может, это ошибка?
– Нет, ваше святейшество. Я уточнял. Это Лео.
Третий взгляд на меня, настороженный и недобрый.
Лео, чью жизнь мне приказали забрать. Лео, чью голову я взяла, собиралась вручить в мешке его отцу, но сам Лео забрал ее у меня.
– Как же этот проклятый мальчишка так быстро туда добрался? – спросил иеромонах. – Он ведь должен быть еще в нескольких днях пути.
– Не могу сказать, ваше святейшество.
Иеромонах прикусил губу, хмурясь, как капризный ребенок. Капитан неподвижно возвышался в дверном проеме, свет поблескивал на его вымокших волосах. Я, должно быть, слишком таращилась на него – капитан обернулся, меж бровей появилась новая складка. Наши взгляды встретились, и он еще сильнее нахмурился, отчего шрамы стали более четкими.
«Смотри, не выдай себя», – сказала императрица.
«Как я выдам? Он же видит только тебя».
«Всегда помни, что люди умнее и проницательнее, чем кажутся. Нет ничего опаснее, чем недооценивать врага».
Это главная заповедь. Я почувствовала себя глупо.
«Ты сейчас говоришь так, будто это ты профессиональный убийца, не я».
«Ты привыкла быть сильной. Я привыкла защищаться, бояться смерти и сжилась с таким виденьем».
– Где мы? – произнес иеромонах, неожиданно выходя из глубин своих мыслей.
– Те разведчики сказали, мы в пяти милях от Рисового пути, и они советовали обойти его Ивовой дорогой, чтобы не столкнуться…
Капитан Энеас прервал речь, потому что иеромонах оттолкнул его от дверцы кареты и огляделся, высунувшись наружу. Посмотрел не только назад и вперед, но и окинул взглядом туманный лес и поля.
– Мы должны его спрятать.
Капитан Энеас помолчал мгновение.
– Спрятать, ваше святейшество?
– Да. Теперь в Кое небезопасно.
Снова пауза. Между этими двоими чувствовалась напряженность, а сырой пейзаж за окном блестел в солнечном свете.
– Кто-то должен будет остаться и присмотреть за ним.
– Да, кто-то должен. Тот, кому я доверяю.
Снова то же молчание, тяжкое, полное невысказанных слов. А потом, с едва видимым вздохом, капитан сказал:
– Я останусь. Мне понадобятся припасы. И еще кто-нибудь, чтобы его нести.
Бесстрастное выражение лица иеромонаха сменилось улыбкой.
– Капитан, вы получите и то и другое. Когда станет безопасно, я кого-нибудь за вами пришлю.
– Я бы взял с собой Свиффа. Он старательный и спокойный.
Снова пауза и молчание. Снаружи пели птицы, теснота кареты из-за этого ощущалась еще более нереальной.
– Хорошо, – наконец согласился иеромонах. – Так и сделайте. Остальным велите сидеть в повозке и ждать, и смотрите, ни единым звуком не выдайте, куда вы направляетесь.
– Да, ваше святейшество, – кивнул капитан Энеас и с вернувшимся проворством военного шагнул назад, в яркий солнечный день, предоставив иеромонаху самому закрыть дверцу кареты, как простолюдину.
Тот не возмутился, лишь задернул окно и откинулся на сиденье. А снаружи вокруг кареты слышались голоса, стук колес телеги. Вскоре звуки начали угасать, пока не затихли последние обрывочные слова капитана Энеаса.
– И куда это он?
«Прекрати! Держи рот на замке!»
Иеромонах поднял брови.
– Вы о ком это, ваше величество?
Его ласковая улыбка была как удар.
– Капитан, – ответила я, игнорируя императрицу Хану у себя в голове. – Как-то странно было оставлять его здесь.
– Вот как?
«Прекрати. Ни к чему нам знать, что он делает. Нужно только, чтобы он ничего не подозревал».
«Что ты там говорила про недооценку врага? – напомнила я. – Прятать голову в песок так же глупо. Сила в знании, и тебе это прекрасно известно. А теперь заткнись и позволь мне делать то, что я отлично умею».
«Соблазнять мужчин? Или убивать их?»
– Я видела труп вашего сына, – продолжала я, не ответив ей. – Когда ваше войско брало Кой. Видела его на полу, в луже крови и без головы…
«Я такого не видела».
– …а теперь вы утверждаете, что он жив и командует в моем городе? – Я гордилась тем, что сообразила сказать «мой город», и высокомерно вздернула подбородок. Может, я уже научилась вести себя как настоящая императрица. – Либо кто-то лгал, и мой пленник не был вашим сыном, либо кто-то лжет сейчас. Ну так как?
– Никто не лгал. – Он больше не смотрел мне за спину. – Мы – богоизбранные. Мы служим ему, а взамен он присматривает за нами.
Он коснулся висящей на шее серебряной подвески в виде маски. Несмотря на улыбку, его пальцы дрожали.
Я росла в тени Единственного истинного Бога, и меня учили, что служение ему может стать спасением, но на всех тех уроках, на всех проповедях в приюте божьи чудеса оставались всего лишь россказнями. Возражения обжигали мне губы, но я не смогла бы высказать ни одного, не выдав себя. Оставалось лишь изливать душу перед равнодушной императрицей, наблюдавшей за мной, как дремлющая, приоткрыв один глаз, кошка.
«Если бы я могла тебе доверять, мне не пришлось бы присматривать за тобой».
Я не стала отвечать иеромонаху. Он невидящим взглядом смотрел на задернутую занавеску, продолжая теребить пальцами подвеску. Но вначале это выглядело подтверждением его веры, а теперь превратилось в лихорадочное постукивание по металлу, словно он призывал на помощь самого Бога.
Молчание затянулось. Каждая частичка тела императрицы осыпала меня своими жалобами и болью, но она отстранилась, а я оставалась настороже, наблюдая за каждым изменением в выражении лица человека напротив, за каждым движением его рук. И ничего не понимала. Для чего он выменял нас на тот ящик? Зачем отобрал обратно? Почему боится, что Лео найдет ящик? Все ответы на вопросы сейчас заключены в ящике, охраняемом капитаном Энеасом.
Постепенно гул снаружи возобновился, голоса и шаги звучали громче и как-то странно, словно мои уши успели их позабыть. Незнакомый смех. Кто-то окликнул возницу. А потом дверь кареты наконец-то открыли, и в нее хлынул обжигающий как огонь солнечный свет, ослепив глаза. На поблескивающей дороге стоял Свифф из отряда капитана Энеаса.
– Ну, готово?
– Да, ваше святейшество, мы…
– Ничего не говори. Ты знаешь правила. Ничего. Ты никому не говорил?
Иеромонах окинул взглядом дорогу – в одну сторону, а потом в другую.
Свифф покачал головой.
– Никому, ваше святейшество.
– Хорошо.
Иеромонах протянул левую руку, и солдат, неловко втиснувшись в дверной проем, склонился поцеловать ее. Незаметно для Свиффа другая рука иеромонаха скользнула под сиденье кареты. Прежде чем с моих губ сорвался предупреждающий крик, в затылок солдата вонзился нож. Свифф забился в агонии, с его губ слетали обрывки слов. Иеромонах выдернул нож и ударил снова, прорезав только мышцы на шее несчастного. Экипаж затрясся сильнее, узкий проем двери сдерживал предсмертные судороги.
Ненавидя небрежность в убийстве, я вырвала рукоять окровавленного кинжала из скользкой ладони иеромонаха и вонзила острие в горло Свиффа. Еще пара мгновений, и он упал, наполовину оказавшись внутри кареты, наполовину раскинувшись на ступенях.
– Дай сюда! – Иеромонах выхватил у меня клинок. Я едва не сжала рукоять крепче, чтобы сохранить оружие, но вокруг собралась толпа солдат, все, разинув рты, наблюдали за судьбой, постигшей товарища. – Вам известны правила, – со своей обычной уверенностью обратился к ним иеромонах. – Знать не должен никто. Никто.
Вызывающе глядя на наблюдавших за ним солдат, он сжимал и разжимал челюсти, на щеке напрягались мускулы.
– Ну? Чего уставились? Уберите тело, и поедем дальше в Кой.
«Прикоснись к нему».
– Что? – сказала я вслух, от растерянности не подумав, прежде чем говорить.
Иеромонах воззрился на меня, желваки на его челюсти еще двигались.
«Дотронься до его тела. Быстро. Впусти меня внутрь. Нам самим отсюда не выбраться».
Два солдата уже собрались вытаскивать мертвеца из узкого проема дверцы. Они подняли и потянули тело и, не имея времени для маскировки, я махнула рукой, будто случайно проведя по лбу убитого. Императрица вырвалась, как глубокий выдох, а все мое тело расслабилось и стало свободнее. Иеромонах прищурился на скамье напротив. Мои щеки никогда не краснели, но сейчас у императрицы появился румянец, и, пытаясь скрыть замешательство, я пробормотала несколько слов молитвы, а тем временем слуги уже вынесли тело. Слышно было их кряхтенье от натуги, топот ног по дороге, а потом дверца кареты снова закрылась, и я осталась наедине с иеромонахом.
Я ждала, что снаружи послышатся крики ужаса и растерянности, но стояла гробовая тишина, пустая и бесконечная. Шаркали шаги. Тряслась карета. А потом она покатила вперед, грязь приглушила стук копыт.
Минуты тянулись, как будто часы. Ничего.
Притвориться мертвой и лежать на обочине – это разумно, но если она слишком промедлит с атакой, то упустит свой шанс.
Несмотря на всепроникающий запах крови, исходящий от залитого алым пола и подолов одежды, иеромонах слегка расслабился. Примерно милю спустя он откинулся на подушки, вздохнул и улыбнулся мне.
– Ну, госпожа Мариус, кажется, мы с вами наконец-то остались наедине.
Я смотрела на него, не в силах отыскать подходящие слова для ответа.
– Вам не стоит так удивляться, знаете ли, – продолжил он, положив бледную руку в пятнах крови мне на колено. – Личность вы уникальная, как и ваша манера речи. Уж не знаю, что сделал тот сумасшедший, но мне следует его поблагодарить. Может, вы и не так привлекательны в этом теле, но зато гораздо полезнее.
И по-прежнему снаружи ни звука, лишь обрывки смеха да скрип каретных колес.
– Вы надеетесь, она вас спасет? Даже если тело продержится достаточно долго, чтобы нас найти, она не убийца, и мои стражники ее схватят. – Он засмеялся. – Может, я так ее и оставлю. Мне всегда хотелось узнать, что будет, когда тело совсем разложится. Я уверен, для нее это будет полезный опыт.
Никакого шума снаружи. Никаких криков боли. Императрица исчезла.
Иеромонах с торжествующим видом улыбался, глядя на ложку, как будто это самое прекрасное на свете зрелище.
– Ах, – начал он, держа ложку перед собой, как кубок. – Лишь только оставив блага цивилизации позади, ты понимаешь цену подобным простым вещам. Вот ложка, ею можно зачерпывать всякого рода пищу, жидкую или твердую. Легко держать, легко чистить, легко использовать. Ты знаешь, ими пользуются даже левантийцы. Но кисианцы, которые объявляют себя вершиной культуры и знаний, лакают суп через край посудины, как звери, склоняющие головы у ручья.
Передо мной стояла тарелка с супом. Моя чилтейская душа хотела взяться за ложку, но жизнь мою поддерживало кисианское сердце. Поэтому я подняла тарелку и, улыбнувшись иеромонаху, припала к краю и начала шумно пить большими глотками – как зверь, подбирающий остатки пищи со дна кормушки. Императрица Хана пришла бы в ужас, но императрицы Ханы здесь не было.
Иеромонах сердито нахмурился над своей тарелкой. Я продолжила чавкать.
Мы еще долго ехали в темноте, оставив императрицу, заключенную в теле мертвого Свиффа, далеко позади. Иеромонах, воспользовавшись недолгим прекращением ливня, приказал повернуть на Ивовую дорогу и искать ночлег, подобающий его положению, но гостиницы, одна за другой попадавшиеся на пути, были либо покинуты, либо до основания сожжены, и, когда мы остановились, уже минула полночь.
Трактирщик-кисианец с вытаращенными глазами приветствовал иеромонаха и его свиту, и в один пугающий миг мне почудилось, что он нас прогонит. Как можно приветствовать чилтейского патриарха и чилтейских солдат, когда чилтейцы ответственны за столько смертей и разрушений на севере? Но хотя трактирщик держался прямо и не пожелал поклониться, при виде вооруженных гвардейцев вся его смелость иссякла, и он пригласил нас внутрь. Я собралась просить о помощи, но в теле императрицы Ханы я даже больше походила на чилтейку, чем в собственном. Эти золотистые локоны! Пусть она Отако, но просто чудо, что ее так долго принимали как императрицу Кисии.
Пока я глотала суп, оставляя в миске капустные листья, в зал с поклоном проскользнула жена трактирщика, держа в руках чайный поднос. Я перестала лакать. Она покрутила чайник и налила бледно-золотистую жидкость сперва в одну чашу, потом в другую, в порядке, обратном тому, как сняла их с подноса. Желание поймать ее взгляд и подать знак о помощи опять усилилось, но было тут же подавлено. Без пышного убранства никто не поверил бы, что я императрица.
– Должно быть, вы здесь осведомлены обо всех новостях? – спросил иеромонах.
Намеренно или случайно он перебил ее церемонию, но женщина, проглотив оскорбление, сказала:
– Да, ваше святейшество. По этой дороге идет много народа.
– Какие вести из Коя?
– Его по-прежнему удерживают ваши люди.
Похоже, он хотел узнать больше и ждал. Когда продолжения не последовало, иеромонах спросил:
– А из столицы?
Женщина закончила разливать чай и поставила чайник в центре стола.
– С тех пор как она сдана – ничего, но мы быстро узнаем, когда ее снова возьмут.
– Кто возьмет?
– Императрица. Наш живой бог.
– Императрица Хана?
Женщина закончила исполнение ритуала, но еще сидела у столика с подносом на коленях.
– Нет, да благословит Ци ее кончину. Императрица Мико.
Я застыла с тарелкой супа у рта. Руки затряслись, но я так и держала ее, опасаясь привлечь внимание. Сладкая улыбка иеромонаха угасла.
– Насколько я слышал, Мико мертва.
– О нет, – произнесла женщина. Несмотря на склоненную голову и скромность манер, в ее голосе слышалась сила. – Они могут сколько угодно пытаться заставить нас в это верить, но Отако – боги, наши боги нас не оставят.
Он опять улыбнулся. Довольно. Сочувственно.
– Это вера, добрая женщина, не правда.
Женщина подняла голову, ее взгляд был настолько свиреп, что иеромонах вздрогнул.
– Правда в том, что она жива. И собирает войско, чтобы отбить столицу. Правда в том, что она сокрушит тех, кто сделал такое с нами, заставит каждого чилтейца и левантийца пожалеть о том, что вступили на нашу землю.
Она снова опустила взгляд к подносу, и в последовавшем напряженном молчании я почти поверила, что мне все померещилось, так смиренно и тихо эта женщина стояла на коленях перед нашим столом. Не в силах больше удерживать на весу пиалу, я поставила ее на стол. Если бы я могла дать им понять, кто я. «Что ты – это вовсе не ты», – поправила бы Она и отругала меня за одну только мысль подвергнуть опасности этих простых людей ради фальшивой императрицы.
Резкий смех иеромонаха разрушил это молчание.
– Ох уж эти истории угнетенных, – сказал он. – Чем безнадежнее их положение, тем цветистее и масштабнее россказни. После вы провозгласите ее бессмертной богиней, побеждающей всех врагов копьем из солнечного луча. – Его насмешливый взгляд остановился на седеющей склоненной голове женщины. – Если у вас нет подлинных новостей, можете рассказывать эти ваши истории в другом месте.
Женщина поднялась, костяшки пальцев, сжимающих край подноса, побелели.
– Ваше святейшество, – пробормотала она с порога, поклонилась иеромонаху, а потом мне.
Он успел только стиснуть зубы от злости, как дверь закрылась. И пока он таращился на закрытую дверь, столовый нож скользнул ко мне на колени.
Когда иеромонах обернулся, я опять взяла пиалу с супом, пусть и не так грациозно, как теми же руками умела императрица Хана.
– Вы уверены, что это разумно, ваше святейшество? – произнесла я, когда он поднес полную ложку к губам. – Сомневаюсь, что повар хорошо к вам относится.
– Если уж на то пошло, вряд ли он и к тебе хорошо относится, – ответил он и демонстративно проглотил суп. – Да благословят боги твою кончину.
Жена трактирщика проводила меня в комнату, но под пристальным взглядом одного из охранников иеромонаха я ничего не могла сказать. Женщина быстро показала гостиничные удобства и исчезла прежде, чем я успела избавиться от соглядатая. Придется выбираться из переделки самой. Как всегда.
Прошло много времени, прежде чем стих гул трактира. Я прислонилась к стене, чтобы не спать, но это тело испытывало усталость, какой я прежде не знала. Даже сидя, я то и дело впадала в дремоту, пока трактирщик с женой не отправились спать. А потом внизу перестали болтать и топать солдаты, только изредка поскрипывали под ногами половицы. Наконец и эти звуки затихли.
Я выскользнула из-под теплых покрывал в холодную обшарпанную комнату, где тростник на полу отсырел и не потрескивал под ногами. Помедлив в дверном проеме, я прислушалась, потом очень медленно сдвинула экран. В коридоре было темно, но я заранее сосчитала шаги до двери иеромонаха. Теперь, держась за стену одной рукой и ощущая в другой тяжесть столового ножа, я эти шаги отсчитывала.
Тринадцать и еще полшага. Протянув руку, я прикоснулась к гладкой бумажной панели на двери, натянутой туго, как барабан. Моя рука как паук прокралась от каркаса к ручке, и я медленно отодвинула дверь, еще осторожнее, чем свою. Совсем чуть-чуть, только чтобы проскользнуть внутрь.
Меж ставен мелькали полоски слабого света фонарей, очерчивая во мраке контуры спящего. Я подождала и, убедившись, что он лежит спокойно, прокралась внутрь, радуясь поглощающим звук циновкам. Все легче и легче. Однако обрывать жизнь иеромонаха столовым ножом – работа нечистая, хоть и выдающаяся.
Подстраиваясь к ритму его дыхания, я тихо выдохнула, сгибая больное колено, взяла поудобнее нож. Он был далеко не острым, и я занесла руку, готовясь бить с высоты.
Глаза иеромонаха неожиданно распахнулись. Метнулась рука, сомкнувшись на моем запястье так крепко, что мне послышалось, как хрустнули хрупкие кости императрицы.
– Решила, что сможешь перехитрить меня? – сказал он мягким бархатным голосом у самого моего уха, притягивая меня поближе. – Ты думала убаюкать меня своей уступчивостью и болезнью, чтобы я позволил тебе прокрасться и зарезать меня? Нет, госпожа Мариус, если надеешься выиграть, тогда ты не с тем связалась. Я слишком долго выживал в политических плясках, чтобы оставаться таким глупцом.
Последнее слово он произнес почти нежно, а губы так приблизились к моему уху, что кожу обожгло горячим дыханием.
– Ну, неужели это все? – с издевкой поинтересовался он. – Где моя злючка?
Его язык коснулся моего уха, я обернулась и щелкнула зубами, готовая укусить. Иеромонах засмеялся.
– Ты меня разочаровываешь, – сказал он и перекатился, увлекая меня за собой. Мое плечо ударилось об пол, а он тяжело навалился на меня всем телом, вжимая в матрас. – Я думал, ты станешь драться со мной. Думал, ты хочешь убить меня, а не трахнуть, но вижу, что шлюха в тебе всегда берет верх.
Из его благочестивых уст такие слова прозвучали грубо, я пыталась его оттолкнуть, но он прижимал меня к полу и рвал одежду. Его теплая рука стиснула мою грудь. Не мою – грудь императрицы Ханы. Это должно было помочь мне вытерпеть, но стало только хуже. Тело не мое, чтобы с ним обращаться так, как хочу, не мое, чтобы стыдиться. Но хотя она меня и покинула, мысль о том, что он осквернит ее тело, заставила меня вцепиться в его ухо и рвануть, глубоко вонзив ногти.
Иеромонах взвизгнул и перекатился, потащив меня за собой. Я должна была легко с ним справиться, я хорошо знаю, как сломать шею, в каком месте больней укусить. Но что бы я ни делала, он меня отталкивал, как назойливую муху, и смеялся, словно наслаждаясь этой нашей возней в темноте, перекатывая через комнату по полу. Я желала ему смерти, и он умер бы непременно, будь я в своем теле. Но вот это, неумелое, слабое и изломанное, не могло того, что мне требовалось – не могло без дрожи удерживать тяжесть, не могло без судорог сопротивляться его напору, ничего не могло – ни сбежать, ни закончить дело, и чем дольше мы боролись, тем яснее я понимала, чем это кончится.
С моих сжатых губ сорвался слабый крик отчаяния, и иеромонах рассмеялся.
– Как будто ты этим не наслаждаешься, моя дорогая, – сказал он, задыхаясь не то от напряжения, не то от возбуждения или от всего сразу. – Неужто тебе разонравилась твоя славная профессия?
Я попыталась плюнуть ему в лицо, однако слюны хватило только смочить язык.
– Пошел ты, – огрызнулась я. – Слезь с меня.
– А, так ты беспокоишься из-за императрицы Ханы? Ну, не стоит, ее не случайно прозвали шлюхой из Коя. – Он поднялся, крепко сжал мои бедра и подтянул к себе. – Ты должна прекрасно знать, что единственная сила женщины – у нее между ног.
– Здесь?
Я воспользовалась предоставленной возможностью перевести дух, захватила ногами его плечи и сдавила шею. Он, как все мужчины, никогда в жизни не встречавшие сопротивления, попытался вырваться, но я сцепила ноги в лодыжках и тянула его со всей силой, какие нашлись в этом хилом теле. Он вертелся, бил меня, как мог, и шипел как змея, но я ухватила себя за голень и тянула, сдавливая его горло. Иеромонах сопротивлялся. Он выкручивался, стараясь освободиться. Если бы я смогла продержаться, если бы в этих пальцах было больше сил, если бы чужие лодыжки не горели от боли, когда я старалась усилить хватку… Но, как я ни старалась, глаза сумраком застилала боль, и я дрогнула, отступила. Раскрасневшийся, задыхающийся иеромонах вырвался.
По его горлу скользнул нож. Не с угрозой, без паузы, просто нырнул в плоть и одним изящным движением полоснул по шее. Из пореза хлынула кровь. Иеромонах захрипел, судорожно цепляясь скользкими руками за горло. Еще несколько ужасных мгновений он нависал надо мной, безуспешно хватая недоступный более воздух, конвульсивно сглатывал, чтобы остановить неудержимую кровь, а потом, как подрубленное топором дерево, уступил превозмогающей силе и рухнул. Я никак не могла откатиться в сторону и готова была принять на себя его вес, но тело иеромонаха мягко опустилось на тростник рядом со мной. А рядом с клинком в руке и презрительной ухмылкой на губах стоял Свифф.
– Где это ты шлялась? – сказала я.
– Я пыталась вас догнать, – огрызнулась мертвыми губами императрица. – Трупы не устают, но им все же требуется больше времени, чем карете на тот же путь. Да еще приходилось останавливаться в каждой гостинице и про вас расспрашивать, и еще говорить всем, что не надо посылать за лекарем. И гвардейцы меня преследовали. Идиоты.
Глубокие раны на шее Свиффа подсохли, но лучше выглядеть от этого не стали. К тому же лицо было бледным, а когда императрица прошла через комнату, чтобы зажечь фонарь, походка была неуклюжей. Однако пальцы, видимо, работали, поскольку свет вскоре вспыхнул, внезапно впуская кошмары из темноты. Иеромонах лежал лицом вниз в луже крови, которая впитывалась в матрас, залив половину его лица и поглотив серебряный амулет. Его мертвое тело не взывало ко мне, но и без унылого зова песни я обнаружила нечто совсем ужасное – ноги Свиффа. Императрица Хана сняла с него сапоги, но лодыжки раздулись и почернели так, что казалось, будто он еще в обуви.
– О да. Бежать на таких кусках мяса было непросто, – сказала императрица басом мертвого гвардейца. – Но я не тревожилась. Я думала, если кто и способен справиться самостоятельно, так это знаменитая госпожа Мариус. – Она перевела многозначительный взгляд с убитого иеромонаха на мою разодранную одежду. – Похоже, я ошибалась.
– Я вполне могу сама о себе позаботиться, – сказала я, натягивая платье, чтобы прикрыть обнаженную грудь.
– Ну, как-то непохоже, что ты полностью владела ситуацией. А грудь прикрывать можешь и не трудиться. Она моя, я ее не раз видела.
Способность ее тела заливаться краской от злости или от смущения, как сейчас, была лишней. Ухмылку, появившуюся на губах Свиффа, мне было бы легче перенести, не знай я, что это ухмыляется императрица.
– Я десяток раз могла бы его прикончить, не будь твое тело таким бессильным.
Повисла тяжелая тишина, и я перевела взгляд на недвижного иеромонаха. Мне следовало радоваться его смерти, тому, что я отомстила, и нашему освобождению. Но все же вид распростертого на полу тела тяжелым камнем давил на душу. Он унес с собой слишком много секретов. Оставил слишком много неясностей.
– Если поспешим, успеем уйти далеко, прежде чем его обнаружат, – наконец произнесла я, хотя одна мысль о том, чтобы снова отправляться в дорогу, вызвала протест и без того больного тела. – Кайса ушла на север. Когда-нибудь ей придется остановиться, мы сможем догнать ее и…
– Нет.
– Нет?
Свифф скрестил руки, а с хмурым взглядом императрицы его лицо казалось еще свирепее, чем при жизни. Она ткнула пальцем в сторону мертвого иеромонаха.
– Ведь это не просто мертвое тело, это иеромонах Чилтея. Представь, что мы могли бы с ним сделать.
– А куда девалось твое желание избавиться от меня и спокойно умереть?
Императрица не ответила, да это было и ни к чему – в глазах мертвого Свиффа вспыхнул огонь.
– Ты слышала о Мико?
Все то же молчание.
– Даже если эти россказни правда и она жива, чего можно добиться, если влезть в шкуру иеромонаха на день? Не обманывайся, что это продлится дольше. Тело уже коченеет.
– Если двигаться быстро, до Коя меньше дня пути.
– Только это не ответ на вопрос.
Мне хотелось лечь на циновку, и пусть сон унесет меня прочь, но императрица-Свифф шагнула вперед и указала на иеромонаха.
– Этот человек – все, что осталось от власти Чилтея по эту сторону границы. Кой сейчас – его город. И оставшиеся там чилтейские солдаты ему подчиняются. Мы с тобой можем их использовать сотней способов, и нет более легкой возможности попасть в замок.
Я прикрыла глаза.
– Попасть в замок – еще не все. Как потом нам оттуда выбраться? Это тело – единственное для нас обеих, и когда тебе придется покинуть труп иеромонаха, как императрица Кисии Хана выйдет из замка?
– Зачем вообще выходить из замка? В свое время мнечасто приходилось иметь дело с чилтейцами, а теперь у нас с ними общий враг. Если с ними можно вступить с союз, то сейчас самое время.
Я не отвечала, и она принялась шагать по циновке окровавленными раздувшимися ногами.
– У меня на севере много союзников – тех, кто будет сражаться по зову Отако. С ними, с моим знанием Кисии и объединенными кисианской и чилтейской армиями мы сумеем разбить левантийцев прежде, чем те пустят корни. В особенности учитывая грядущую зиму. Сомневаюсь, что они привычны к снегу, как мы.
– Хочешь дружбы с чилтейцами после того, как они захватили половину твоей империи?
– Я сделаю все возможное, чтобы помочь дочери, госпожа Мариус. Я дала обещание и теперь не намерена его нарушать.
Я слишком устала, чтобы с ней спорить. В собственном теле я легко бы с ней справилась, но сейчас хотела лишь одного – спать. Может, утром я сумею заставить ее опомниться.
– И с чего бы чилтейцам соглашаться воевать на твоей стороне? – сказала я в последней попытке убедить ее. – Им требуется защищать свои границы. Слишком много солдат они потеряли, чтобы нести новые потери, прогоняя с твоей земли левантийцев.
– Кисия сегодня, Чилтей завтра. Разве могут надеяться те, кто видел левантийцев в деле, что этот их император остановится на царствовании в половине Кисии? Юг по-прежнему цел и крепок, так зачем пробиваться туда, когда много легче направиться на север, захватить ослабший Чилтей. Левантийскому императору нужны лишь какие-нибудь союзники, жаждущие уничтожения Чилтея, и тогда он сделает это в ближайший год, а потом не спеша начнет душить юг.
– Может, лучше тебе пойти к тому левантийскому императору, заключить сделку с ним, а не с Чилтеем – у тебя, похоже, и планы для него приготовлены.
Тишина тянулась несколько долгих минут, только тихие звуки ночи проникали в наше освещенное фонарями убежище. Слуги явятся, когда встанет солнце, а пока мы наедине с мертвецом.
– Ты когда-нибудь хранила кому-либо верность, госпожа Мариус? – наконец спросила императрица Хана. – Была верна своей стране, своему народу? Своей семье? Своим… своим сестрам-шлюхам?
– Можешь звать это верностью, для меня это лишь еще одно название рабства, – сказала я. – Быть верной Чилтею – означает отдавать за него свою жизнь, ничего не получая взамен. Можно убедить дураков в том, что это честь, что их жертва что-то значит для великого дела, но за что на самом деле им умирать? Ведь Чилтей не личность, не вещь. Это просто название места.
– Это идея.
– Еще хуже. Умирать за идею?
Она скрестила руки, устрашающе напрягая мускулы Свиффа. Слабая маленькая императрица Хана слишком уж наслаждалась силой и свободой мертвого тела.
– Что есть справедливость, если не идея? – сказала она. – Что такое свобода, если не идея? Что такое культура? Если ты не станешь за них бороться, кто-нибудь отберет у тебя все это. Отберет твой образ жизни, твою свободу. Разве все это не стоит того, чтобы сражаться?
– Сражаться? Возможно. Умирать – нет. Если хочешь отправиться в Кой в теле иеромонаха, поезжай одна. Я в этом больше участвовать не желаю. Я хочу лишь получить назад свое тело и убраться отсюда. Ну, а прямо сейчас я намерена пойти в свою комнату и поспать. Объясняй это стражникам сама.
Я махнула рукой на тело иеромонаха, с трудом поднялась на ноги и едва не упала.
Она очень вовремя оказалась рядом, рука мертвого гвардейца подхватила меня. Его кожа была холодной.
– Давай я провожу тебя в твою комнату, – произнесла она низким, хриплым и странно добрым голосом.
Я позволила ей отвести себя к благословенному комфорту спальной циновки. Я легла, а она все сновала по маленькой комнате на раздутых ногах. Я слушала шаги до тех пор, пока усталость не поглотила даже раздиравшую меня боль, а потом провалилась в сон. Сон некрепкий, слишком часто я просыпалась от тихих звуков – шороха ткани, звяканья пряжек и негромкого мелодичного бормотания. Один раз, повернувшись, я увидела Свиффа с ножом в руке, из распухшей ноги стекала в подставленный ночной горшок кровь.
– Просто проверяю, – сказал он. – По дороге нельзя было, вдруг ноги откажут.
Мертвый гвардеец продолжал бормотать, его кровь стекала в горшок, как густой комковатый суп.
А потом я почувствовала его холодную кожу, близость императрицы Ханы, невесомое присутствие рядом ее души, исполненной решимости, и стыда, и горя. Вечного горя.
«Прикоснись к нему, скорее, у нас мало времени».
Ночь тянулась, к мириадам моих снов присоединялись новые голоса. Открыв глаза во второй раз, я увидела трактирщика и еще какого-то человека, оба были в ночных рубахах. Они с трудом выволакивали безжизненную тушу Свиффа. Но едва я открыла рот, чтобы позвать их обратно и попросить оставить его, появился иеромонах, и его тяжелая рука легла мне на лоб.
– Возвращайся ко сну, – сказал он мне с мрачной улыбкой. – Все в порядке, они уносят убийцу.
Голоса все шептались. Плескалась вода. Тишина пришла лишь с рассветом, когда мне удалось задремать чуть глубже, хотя все так же тревожно. В своих снах я шла сквозь тусклый рассвет, ветер и дождь хлестали по лицу, холод проникал до самых костей, и казалось, я уже никогда не согреюсь снова. Снилась боль в ногах и снились тревога, одиночество и свобода, но больше всего – дорога. Я все время шла, стремясь к горизонту, но часто оглядывалась, то и дело кружа, как сорванный лист на ветру, от которого не убежать.
«Кайса?»
Я сидела, скрючившись под сырым, провонявшим лошадью одеялом, и смотрела, как встает солнце. Ветер холодом бил в лицо, развевая пряди волос. Я опять заправляла их за уши, но они вырывались и липли к мокрым губам. Это было противно, но отчего-то и… восхитительно – даже в самом унылом ощущении была упоительная новизна. Чувство полноты жизни.
Столько мне предстоит увидеть, столько сделать. Скоро я забуду Кассандру, думала я, но от одного звука этого имени меня раздирал гнев, чувство горькое, мучительное и жестокое. Как же много она у меня украла – столько времени, столько надежд. Столько жизни.
«Кайса?»
Я очнулась под шум усилившегося дождя. Дождь и громкий стук лошадиных копыт, скрип колес, несущихся по дороге – настоящей, не по разбитому тракту, как до сих пор. Ныли руки и ноги, в памяти все еще теснились смутные ночные кошмары, но я все же заставила себя открыть слезящиеся глаза.
Со скамьи напротив на меня глядел иеромонах Чилтея, и при виде моего замешательства на его губах появилось подобие привычной мягкой улыбки.
– С добрым утром, госпожа Мариус, – сказал он, и в протяжном голосе звучала даже насмешливая издевка.
Может, мне все это почудилось? Не могла же императрица Хана так искусно перевоплотиться в него, даже и в его теле. Горло иеромонаха прикрывал плащ, но глаза сияли, на щеках играл румянец – необычно для трупа.
Я не ответила, но когда попробовала подняться, на запястьях звякнула цепь. Я не могла раздвинуть ладони.
– Что такое…
– Извини за это, – сказал он. – Но прошедшей ночью ты мне ясно дала понять, что со мной не пойдешь, а поскольку мое тело мне еще нужно, я никак не могла допустить, чтобы ты ушла вместе с ним. Ты не оставила мне выбора. – Иеромонах тронул подбородок, изображая раздумье. – Никогда не думала, что когда-нибудь буду рада своей слабости и болезни. Как приятно иногда ошибаться.
– Сука ты паршивая, – отозвалась я. – После всей напыщенной болтовни о преданности и свободе ты меня связываешь и тащишь с собой только потому, что желаешь отомстить тем, кто отнял твой город?
– Это ты отняла у меня мой город, – сказала императрица и жутковато оскалилась, обнажая зубы. – Это из-за тебя пал Кой. Из-за тебя я больше не хозяйка своему телу. Так что ты права, я намерена тащить тебя за собой, но не ради мести, а из чувства долга. Ради дочери. Потому что, если умру, я хочу уйти, зная, что сделала все возможное для защиты Кисии, моего народа и моей дочери. – Она взмахнула рукой, словно отбрасывая от лица волосы, хотя иеромонах был коротко стрижен. – Я всего лишь забрала собственное тело, и меня не волнует, что в нем устроилась ты.
– Знаешь, я могу убивать и со связанными руками.
– Ну конечно, можешь, госпожа Мариус. Только можешь ли ты убить уже мертвое тело? Сомневаюсь. Впрочем, у нас есть несколько часов до прибытия, так что можешь попробовать, чтобы провести время. Только не размажь краску, – указала она на свои румяные щеки.
Молодой человек смотрел на меня из угла повозки. Кое-как натянутый полог защищал нас от дождя, но ветер все равно задувал влагу внутрь, и капающий с провисшего центра ручеек стучал по деревянным бортам. Юноша как будто ничего не замечал. Я даже хотела перебраться под дождь, чтобы увеличить расстояние между нами, насколько это возможно.
Судя по светлым волосам и правильным чертам лица, молодой человек был чилтейцем, но что делает чилтейский священник на этом берегу реки Цыцы? Его руки были скованы цепями, как и мои, но с ним явно хорошо обращались, не как с обычным пленным, захваченным тем же патрулем.
Он смотрел на меня не мигая, но как будто не осознавал моего присутствия. Взгляд человека, чьи мысли бродят где-то далеко, и лишь его постоянно сжимающиеся и разжимающиеся челюсти выдавали, что он жив.
Повозка тряслась по колдобинам дороги, по обеим сторонам скакали солдаты. Я пыталась спросить, куда мы едем, просила ослабить цепи, врезавшиеся в запястья, даже спрашивала, кто этот неразговорчивый юноша. Но мои вопросы проигнорировали, и мы ехали дальше к человеку, встречи с которым я страшилась. Куда бы меня ни везли, я знала, к кому.
К Дзаю.
– Он называет себя императором Кином Ц’аем Вторым.
Я не сразу поняла, что молодой человек заговорил, так мало изменилось выражение его лица.
– Я сказал, что он называет себя императором Кином Ц’аем Вторым, а не Дзаем. Так предложил его дед. – Я хмыкнула, но молодой человек продолжил: – Ведь какой генерал захочет сражаться за неизвестного и неоперившегося мальчишку?
В конце фразы он поморщился и стиснул зубы.
Неужели мое волнение из-за того, куда меня везут, настолько очевидно? Я что, произнесла имя Дзая вслух?
Я прищурилась, рассматривая его привлекательные черты и взъерошенные волосы.
– Кто ты?
По-прежнему глядя скорее сквозь меня, чем на меня, он ответил:
– Мико Ц’ай, дочь императрицы Ханы и Катаси Отако, рожденная весной…
– Я знаю, кто я, – огрызнулась я, но сердце заколотилось при упоминании моего настоящего отца. – Я спросила, кто ты такой.
Он снова поморщился. Быстро поморгал, пытаясь сфокусировать взгляд.
– Мико? Ого! – Он засмеялся, но тут же охнул от боли, хотя ран видно не было. – Как забавно Бог расставляет свои фигурки на доске. Мико Ц’ай. Что ж, ты появилась очень вовремя.
– Появилась? – Я звякнула цепями. – Меня схватили на дороге, я здесь не по своей воле.
– Да, и мне жаль, но у меня не было другого выхода. События разворачиваются быстрее, чем я ожидал.
Я уставилась на его рассеянную, но полную ликования улыбку.
– Не было другого выхода? О чем ты вообще говоришь? Кто ты такой?
– Лео. Лео Виллиус.
Доминус Лео Виллиус. Человек, за которого матушка хотела выдать меня замуж в качестве цены за поддержку чилтейской армией претензий Танаки на трон. Я раздвинула губы и снова сжала их, сердце билось слишком быстро. Танака привез тело Лео Виллиуса в качестве трофея. Оно лежало рядом с Танакой в святилище, но совершенно не было похоже на молодого человека, глядящего на меня из угла повозки.
Тянулась тишина, прерываемая лишь нескончаемым стуком дождя, капающего сквозь провисший тент. Колесо с брызгами плюхнулось в яму, и повозка резко качнулась из стороны в сторону.
– Твой брат схватил и убил моего телохранителя, – наконец произнес он, не сделав попытки ухватиться за что-нибудь, несмотря на тряску. – Но все равно печально слышать о том, что с ним случилось. С твоим братом. Чудовищная потеря для семьи.
Я проглотила комок в горле и кивнула в ответ на ласковые слова. Лео Виллиус больше не казался рассеянным, но продолжал сжимать и разжимать челюсти и кулаки в четком ритме.
– К сожалению, – сказал он, не дождавшись ответа, – когда я пешком добрался до Коя, было уже поздно. Мы могли бы еще спасти положение, по крайней мере, я на это надеюсь, но… – Он пожал плечами и дернул связанными руками, показывая степень своего отчаяния. – Думаю, все уже зашло слишком далеко, чтобы политический брак мог что-либо изменить, а ты как считаешь?
Мне пришлось согласиться, но слова не сумели пробить сковавший горло комок, средоточие гнева, печали и вины. Несмотря на любезные заверения в мирных намерениях, доминус Лео Виллиус был на поле боя у Рисяна и не был похож на кающегося священника.
Дернув головой, он отбросил с лица волосы цвета соломы и уставился на дождь.
– Не могу представить худшую погоду для сражения, – сказал он через некоторое время, когда телега прыгала на ухабах все больше раскисающей дороги. – Но императору Дзаю… в смысле, императору Кину Второму выбирать не приходится. Если он не докажет своим генералам, что способен отбить город, они найдут другого предводителя. – Он посмотрел на меня, как будто только что с радостью и удивлением обнаружил мое присутствие. – Ой, правда! Новый предводитель. Как вовремя ты появилась, как раз в час нужды!
– Я не собираюсь отнимать ни у кого лидерство на юге.
– Ах, нет? После взятия города моральный дух совсем упал. Генералы спорят друг с другом. Одни хотят отбить Кисию, другие считают, что достаточно удержать границы. Некоторые поддерживают Дзая, а другие смеются над ним, называя мальчишкой. Лорд Оямада мало кому нравится, как и попытки мальчишки стать самостоятельным, играть в императора, в то время как генералам нужна марионетка, которая будет делать, что скажут.
– Откуда ты все это знаешь? И зачем говоришь мне?
– Знания важны. А без них как ты сможешь поступать правильно, как того желает Бог?
– Какая мне разница, чего хочет Бог? Даже если бы меня это интересовало, кто теперь знает, что правильно, а что неправильно?
Чилтейский священник пожал плечами в светлом льняном одеянии.
– Зависит оттого, чего ты хочешь. Ничто так не настраивает людей друг против друга, как война.
Мне не хотелось соглашаться. Хотелось сказать ему, что перед лицом врага кисианский народ сплотится, будет бороться плечом к плечу за свою землю и свободу, но не успела злость сорваться с языка, как попала в ловушку воспоминаний о предательстве светлейшего Бахайна. И о том, как я едва сбежала из Коя живой из-за гнева моей матушки. И как я отвернулась от Дзая, обманула его, оттолкнула и украла у него трон, который считала своим, полагая, что лучше Дзая сумею драться за Кисию.
– Не волнуйся, – сказал Лео, обернувшись ко мне с блаженной улыбкой. – Что бы ни случилось, в конце всегда ждет Бог.
Единственный шатер находился на вершине холма, на жестоком ветру хлопал алый флаг. По краям небольшой поляны стояли солдаты, их влажные дождевики блестели на солнце. Лиц я не видела, просто гордо стояла под их взглядами, несмотря на грязную, вымокшую одежду, и по привычке пересчитывала их. В поле зрения было двадцать солдат, а значит, всего их около тридцати. Непохоже на армию. Тайная встреча в последних лучах солнца, и только эти люди расскажут нашу историю для летописей. Если будет что рассказывать.
Я выбралась из повозки, связанные руки лишили меня даже подобия изящества. Доминус Лео Виллиус последовал за мной, как будто был у себя дома, хотя находился на кисианской земле, в окружении кисианских солдат, у кисианского шатра с кисианским драконом на развевающемся флаге. Ледяной страх пробирал до костей. Мы с Дзаем расстались друзьями, но последующие события все изменили.
Я не сделала ни шагу к шатру, пока солдат не схватил меня за руку. Без этого я бы никогда не подошла, предпочитая неизвестность. Я ошиблась в Бахайне, а без Мансина, без Раха, даже без Чичи осталась в полном одиночестве. Чилтеец за моей спиной не добавлял спокойствия. Остаток пути он то гримасничал, то напевал траурную мелодию.
Через хлопающий полог шатра проникали золотистый свет и бормотание голосов. Мой страж откашлялся.
– Ваше величество, мы…
– Приведите ее.
Стражник резко захлопнул рот, клацнув зубами, и, не выпуская моей руки, подтолкнул меня перед собой. Мне по-детски хотелось врасти ногами в землю, отскочить назад и закричать, что я не пойду и никто меня не заставит, но такое поведение было бы недостойно. Носи маску. Живи в маске. Стань маской. Матушка почти ничему меня не научила, кроме того, как скрывать мысли и страхи под ледяной гордостью.
Поскольку отдернуть полог было некому, меня толкнули прямо на него, и я ощутила сухость просторного шатра, прежде чем охранник переместил руку к моему плечу, так что от неожиданности мои колени подогнулись. Я тяжело рухнула на потрепанную, колючую циновку.
– Мы нашли ее на дороге у реки, рядом с Мейляном. В точности как сказал священник, – сообщил охранник и, не обращая внимания на довольное хмыканье стоящего за нами Лео, добавил: – В обществе левантийца.
– Только одного? – раздался знакомый голос, хотя тон был более резким. Более уверенным. Я подняла голову, разглядывая роскошную императорскую мантию Дзая, а над ней – лицо, такое же юное, каким я его помнила. С нашей последней встречи у Дзая не было времени повзрослеть, но теперь на меня смотрел уже другой мальчик. Возможно, он думал то же самое и обо мне. А может, ему было плевать.
– Только одного, ваше величество, – ответил солдат. – Судя по его виду, беглец. У него даже не было лошади.
Дзай фыркнул.
– Что-нибудь еще?
– Нет, ваше величество.
– Тогда отпустите доминуса Лео Виллиуса, – приказал Дзай. – Он выполнил свою часть сделки.
Последовала пауза, недостаточно долгая, чтобы быть возражением, но явно показавшая недовольство солдата за моей спиной. Достаточно долгая, чтобы император Дзай Ц’ай царственным жестом наклонил голову, словно в ожидании, осмелится ли солдат возмутиться. Тот не осмелился, и сзади звякнули цепи, а затем последовал шорох шагов и раздался голос доминуса Виллиуса:
– Рад был вам услужить, ваше величество. Да направит вас Бог на верный путь.
После краткого шелеста шагов и шелкового полога молодой священник и солдат ушли.
– Я же просил вас его не отпускать, – сказал лорд Оямада. Дед и регент мальчика нависал за его спиной и больше напоминал громоздкую мебель. Похоже, они пришли сюда в спешке, ничего с собой не взяв – только они вдвоем и шелковая клетка, в которой можно скрыть эту встречу от всего мира. – Теперь все сочтут вас слабым.
– Лучше пусть считают слабым, чем человеком, который лжет, обманывает и нарушает договоренности.
Последовало молчание. Молчание и немигающий взгляд незаконнорожденного сына и наследника Кина Ц’ая. Я тоже посмотрела на него, решив не отворачиваться, не признавать, как стыдно мне стало от его упрека.
– Принцесса Мико, – наконец произнес он.
– Принц Дзай, – парировала я, ожидая увидеть хоть проблеск улыбки, но тщетно.
Наоборот, он сжал губы в еще более тонкую линию, и я впервые увидела проступившего в нем императора Кина. Такой же острый упрямый подбородок, и хотя в глазах пока еще не сверкала та же ярость, он скоро узнает, какой мощной движущей силой бывает ненависть, как узнали это его отец и мой.
Лорд Оямада выступил вперед.
– Это император Кин Второй, – рявкнул он. – И вы должны склониться и поприветствовать его как полагается.
– Нет, – сказала я. – Я не склонюсь. – Он уже готов был разразиться гневной тирадой, но я его перебила: – Я не оскверню свою честь клятвой верности императору, которому не хочу быть верна, не стану повиноваться императору, за которого не могу сражаться.
Мои слова были словно кулаками, настолько они оглушили обоих. Дзай пришел в себя первым. Сбросив личину взрослого, он обиженно уставился на меня, как ребенок, которого я помнила.
– Похоже, вы не стеснялись мне врать. Очень умно было с вашей стороны обманом заставить меня уехать, чтобы вы могли украсть мой трон. Сколько времени уже был мертв мой отец? Неужели вам не приходило в голову, что я захочу увидеться с ним, прежде…
– Он умер до вашего приезда, и если бы ваш трон не забрала я, это сделал бы светлейший Батита. И от вашего имени отдал бы половину империи без борьбы.
– Вместо того чтобы отдать ее после сражения, потеряв столько солдат.
– Я хотя бы попыталась. А он заставил бы нас сбежать, как детей.
– И поэтому вы пустили стрелу ему в голову?
– Да! И сделала бы это еще раз.
Я хотела сохранять спокойствие. Если таковы были намерения и Дзая, мы оба потерпели неудачу. Он больше не стоял прямо, а наклонился, чтобы изливать свою злость мне в лицо, а я обнажила зубы, которые обычно прятала под фальшивой улыбкой. Носи маску. Живи в маске. Стань маской.
Я перестала задерживать дыхание и выдохнула.
– Так делу не поможешь, – сказала я. – Кисии грозит полное уничтожение, а мы ссоримся как…
– Как дети? – ощетинился мальчик. – Я бы не назвал детским поведением злость на убийцу моего дяди и регента.
Я приготовилась бросить ему в лицо преступления его отца, описать сцену в тронном зале Коя, когда император Кин приказал немедленно казнить моего брата, но, хотя от ярости меня била дрожь, я промолчала. Мы с Танакой всегда говорили, что император Кин и наша матушка ослабили Кисию своей взаимной ненавистью, чем бы она ни была вызвана. Мы кивали, соглашаясь с этим, и поклялись, что не будем такими, что при нашем правлении Кисия перестанет быть слабой и разделенной. А теперь я действовала по тому же сценарию, который привел к падению империи.
Лео Виллиус был прав.
Медленный и глубокий вдох утихомирил гнев, сменившийся отвращением.
– Мы должны быть выше этого, Дзай, – сказала я и даже примирительно протянула бы руки, если бы они не были так крепко связаны. – Если мы не объединим Кисию, чтобы она сражалась как единое целое, тогда можно с тем же успехом просто отдать ее левантийскому императору, прямо сегодня.
– Объединить Кисию? – громко повторил лорд Оямада, сделав шаг вперед, чтобы вступить в разговор. – Север потерян, а юг уже един под властью нашего императора. Вы украли трон и утратили его. Вам никогда больше не позволят это повторить.
– Север потерян, только если мы готовы его отдать! Светлейший Бахайн использует левантийцев в собственных целях, но те, кто поддерживает его и сражается за левантийского императора, делают это лишь потому, что не имеют другого выхода. Или потому, что при выборе между императором-чужаком и Ц’аем они выбирают варваров.
– Значит, они изменники.
– Нет, они делают то, что считают лучшим для своих родных и людей, работающих и живущих на их землях. Император Кин подавлял всех, кто открыто поддерживал притязания на трон Отако. С какой стати они решат, что вы чем-то лучше?
У мальчика отвисла челюсть.
– Левантийцы нас атаковали!
– Нет, нас атаковали чилтейцы. Бахайн и левантийцы просто использовали и нас, и чилтейцев.
Дзай отвернулся и сделал несколько шагов взад-вперед, явно озадаченный, но лорд Оямада не сдвинулся с места и изогнул тонкие губы.
– Теперь вы оправдываете изменников и варваров-захватчиков?
– Просто говорю правду, лорд Оямада.
Тот наклонился и проревел:
– Правда в том, что перед нами изворотливая стерва Отако, которая скажет что угодно, лишь бы добиться своего. Однажды мы вас уже недооценили, но больше этого не повторится. Теперь Дзай – император Кисии и…
– Половины Кисии.
– …ему не нужна змея вроде вас…
– Половины, которая замерзает зимой и отрезана почти от всех торговых путей.
– …нашептывающая в ухо, только и ждущая подходящего момента, чтобы убить его, как убила…
– И надолго ли, по-вашему, хватит запасов продовольствия? – продолжила я, обращаясь к расхаживающему туда-сюда Дзаю, пока регент все неистовствовал.
– …светлейшего Батиту. Лучший Отако – это мертвый Отако. Император Кин…
– А чтобы пережить зиму, придется выбирать, что важнее защитить – рисовые поля или рыбацкие деревушки, своих подданных или столицу, и все это – зная, что вы войдете в историю как император, позволивший левантийцам забрать пол-империи.
– …знал, что он делает, когда…
Дзай напустился на нас обоих:
– И что, по-вашему, я должен сделать? Я могу оборонять эту границу, но не сумею победить левантийцев в сражении, тем более если их поддерживает войско светлейшего Бахайна. В Рисяне вы сами это доказали, и я не спешу повторять ваши ошибки.
– На вашем месте я сражалась бы! Заключила бы мир не с завоевателями, а со мной. Вместе мы сможем…
– Вместе? – усмехнулся Оямада. – Вот как, вместе. Так вы предлагаете союз?
– Другого пути нет.
Лорд Оямада ухмыльнулся и снова оттеснил внука, пусть тот и был императором.
– Не сомневаюсь, вы в курсе, что традиционно в таких случаях каждая сторона выкладывает что-то на стол переговоров. У нас есть солдаты, земля, деньги и продовольствие, а еще есть император с верными подданными. А что можете предложить вы, кроме запятнанной фамилии, которая здесь не в цене?
Это было все равно что выслушивать матушку. Я столько лет слушала, как она поносит Ц’ая, само рождение императора Кина, его союзников. Узурпатор, вот как его называли, генерал, ставший императором. Но простой народ его любил. Сражался за него. И до последней минуты верил, что Кин защитит от чилтейского завоевания. Насколько все изменилось бы, если бы император и императрица Кисии забыли о своих разногласиях и действовали сообща. Я не хотела выходить замуж, не хотела идти по пути жертвенного долга, этот путь уже подкосил мою мать, но мы еще могли действовать совместно. Как брат и сестра, как собирались когда-то мы с Танакой. Мы должны. Иного выхода нет.
Я встала, по-прежнему со связанными руками.
– Вы забыли, что я и Отако, и Ц’ай, – сказала я, в кои-то веки порадовавшись своему высоченному росту. – Мой род происходит из глубины времен, и даже для генералов-южан это кое-что значит. Император Кин Ц’ай Первый. Император Тянто Отако Четвертый. Император Лан Отако Третий. Император Ямато Отако. Император Цубаса Отако. Помните? Сколько из них носили фамилию Ц’ай? Если вы хотите получить Кисию обратно, я вам нужна. Я проиграла в Рисяне и могу проиграть здесь, но вместе у нас получится.
– Нам не нужна девчонка-переросток, бастард и дочь предателя, – выплюнул лорд Оямада. – Если Дзай объявит вас своей невестой, он…
– Я не предлагаю себя в жены, – сказала я, и гнев на человека, смотрящего на меня, как на букашку, разгорелся с новой силой. – Я предлагаю союз.
Дзай отвернулся, его щеки пылали. Лорд Оямада расхохотался.
– Союз! Не брак, просто союз, столь же туманный, сколь и опасный. Так что вы предлагаете? Два императора? Каждый будет править половиной империи? А когда вы выйдете замуж за другого, придется снова передавать трон? Нет. Поверить не могу, что мы вообще это обсуждаем. Император Кин правил Кисией больше тридцати лет. Народ его любил. Перед вами стоит его законный наследник, а вы разглагольствуете о союзах, когда должны склониться у его ног, умолять сохранить вам жизнь и предлагать служить ему, как он того потребует.
– Я не обесчещу себя подобными просьбами. Моя жизнь – ничто по сравнению с выживанием империи. Если бы моя смерть могла спасти Кисию, я бы с гордостью пошла к палачу.
Лорд Оямада фыркнул.
– Прекрасная речь. Ваша смерть раз и навсегда положила бы конец раздорам и метаниям, и если этого недостаточно, значит, на самом деле вы беспокоитесь не о Кисии.
– Я уже объяснила, что моя смерть к этому не приведет. Если левантийский император будет хорошо обращаться с северянами, они предпочтут его и Бахайна, а не очередного Ц’ая. В особенности такого юного. Я не стану умирать ради этого, потому что, получив власть, могу снова завоевать их сердца.
– Вы пойдете к палачу, хотите вы того или нет, изворотливая змея.
– Дзай, – сказала я, глядя не на разбушевавшегося лорда, а на мальчика в одежде взрослого мужчины. – Вы слушаете не тех советчиков. Вы слишком долго жили вдали от мира и учились только по книгам. Следуйте советам не тех, кто сожжет Кисию, лишь бы увидеть, как умерли все Отако, не тех, кто обманет вас ради собственной власти, а тех…
– Кто уже меня предал? – перебил Дзай с обиженным взглядом. – Кому я решил довериться, несмотря на разумные советы опекунов?
От его слов я онемела. Казалось, все это было так давно. Возможно, для меня. Но не для него.
– У меня не было другого выхода, Дзай, – сказала я. – Я не бросила бы половину империи ни тогда, ни сейчас. Ребенок не может…
– Ребенок не может возглавить битву за Кисию. Ребенок не может править во время войны. Да, мне постоянно это твердят. Советники, может, и не говорят это мне в лицо, но я не дурак. Но скажите, сестра, сколько раз вам говорили, что вы не можете править, родившись девочкой?
Я открыла рот и застыла, не в силах вымолвить ни слова, а сердце щемило от правдивости его вопроса. В его глазах снова вспыхнул гнев.
– Вы даже не дали мне попытаться! – продолжил он, смахнув выступившую от ярости слезу. – Вы не пытались мне помочь. Не предложили поддержку. Просто избавились от меня, как от назойливого мальчишки, каким я и был, и украли мой трон, мой титул, мою империю, и все это – чтобы отправиться на великую битву. Ведь вы хотели доказать, что женщина тоже на это способна.
Дзай отвернулся, махнув алой мантией по старой циновке.
– Разговор окончен.
– Я пошлю за Мото, – начал Оямада. – Он может ее каз…
– Нет, – отрезал Дзай, и ликующее выражение сползло с лица лорда Оямады. – Нет, мы отвезем ее в лагерь. О моем правлении могут говорить что угодно, но только не обвинять меня в бесчестии. Как бы я к ней ни относился, принцесса Мико заслуживает подобающую казнь. У всех на глазах, чтобы положить конец слухам.
На лицо лорда Оямады вернулась тень торжествующей улыбки.
– Мудрое решение, ваше величество.
– Дзай, – начала я. – Я…
– Император Кин, или его величество, – рявкнул мальчик – похоже, гнев захлестнул обиду. – И я сказал, что разговор окончен. Вы не можете сказать ничего, что я хотел бы услышать. Мы сегодня же вернемся в главный лагерь, и утром вас казнят, как подобает вашему титулу и происхождению. А я наконец-то добьюсь того, чего не сумел даже мой отец, – полностью и окончательно уничтожу род Отако.
Тафа сделала правильный выбор. Слишком правильный, учитывая мои растущие сомнения насчет дезертиров. Помимо себя, она отобрала Бална и Кехту эн’Охт – двух Клинков, которые дольше всех служили под началом Йисс, прежде чем стали моими, чтобы охранять императора; Яфеу эн’Инжита и Якан э’Кару – оба покинули свои гурты, чтобы поступить ко мне; и четырех Яровенов – Моше, Эси, Шению и Локлана.
Мучаясь сомнениями из-за своего задания, я наблюдала, с кем они скачут рядом, с кем разговаривают, и мысленно рисовала альянсы.
Когда мы добрались до пещер, Ясс рассказал мне все, что знал о дезертирах, хотя я чувствовала себя уязвимой, вооружившись его знаниями, но без него самого. Он пострадал из-за меня. Помог мне тащить избитого и связанного Лео по бесконечным подвалам, пещерам и потрепанному бурей склону горы. Потом мы расстались, ведь кто-то должен был проследить, чтобы Лео не умер.
К тому времени как я вернулась через подземные пещеры, связывающие особняк с горами, уже почти светало. Госпожа Сичи постаралась убраться в моей комнате, но в ней все равно стоял запах крови и блевотины. Мне отчаянно нужно было поспать, но перед встречей с Клинками за утренней трапезой хватило времени только помыться.
В первый день всю работу взял на себя Итагай, пока я дремала в седле.
Тем вечером в лагере стояла напряженная тишина, чувство тревоги не оставляло нас и на второй день, не отступило оно, и когда я увела девятерых Клинков с дороги к храму с цепями, свисающими с крыши, в точности как и описал Ясс, который доверился мне, не требуя рассказать подробности задания. Как я твердо решила доверять Лашак, так и он безраздельно доверился мне. Больше у нас ничего и не осталось, только доверие, последний оплот перед страхом.
Ясс дал мне очень точные указания и заставлял снова и снова повторять приметные особенности ландшафта, которые следует искать. Храм. Развилка. Изрезанное дерево. Большой валун в заболоченном пруду. Дезертиры не могли далеко углубиться в болота, сказал он, потому что дожди превратили каждую лужу в озеро, но всего полдня пути от дороги, и они могли скрыться и от путешественников, и от солдат. Когда я спросила его, почему именно в этом месте и что они там делают, он просто бросил взгляд на связанного Лео и устало пожал плечами.
– Они ведь левантийцы.
Мы двигались по тропе, и чем сильнее углублялись в лес, тем темнее он становился, деревья смыкались вокруг нас как настороженные враги. Никто не повышал голос громче шепота, и каждое слово было наполнено жалобами на липкую духоту, запахи или бесчисленных комаров, преследующих нас повсюду.
Храм. Развилка. Изрезанное дерево. Большой валун в заболоченном пруду.
На развилке мы свернули направо и спустились по склону холма к изрезанному дереву. Сосредоточившись на пути, я не заметила, как на раскисшей тропе со мной поравнялся Локлан.
– Скоро нужно будет разбить лагерь, капитан, – прошептал он, и от неожиданности я подскочила. – По этой грязи тяжело двигаться, и лошадям нужно отдохнуть. – Он показал на узкую щелочку неба, открывшегося в нависающих тучах. – Скоро стемнеет.
Радуясь возможности отложить решение судьбы дезертиров до утра, я обернулась и приказала остановиться. Никто не ворчал, вопреки моим ожиданиям. Девять Клинков просто тихо занялись своим делом, и это молчаливое повиновение странно тревожило. Балн и Кехта нашли поляну между двумя большими деревьями, и пока они вырубали мелкие кусты и убирали камни, Моше проверил окрестности. Шения, единственная из Яровенов, кого заклеймили в изгнании, помогла Локлану с лошадьми, Якан пошла за хворостом, а Эси и Тафа отправились на поиски чистой воды, их болтовня вызвала сомнения в моей оценке их преданности. Лишь Яфеу вызывающе уставился на меня. Спешившись, я не могла долго его избегать.
– Что, Яфеу? – спросила я, перед этим глубоко вздохнув, чтобы собраться с духом.
– Мы должны разведать, где находится лагерь дезертиров, капитан.
Приятно, что хотя бы насчет одного из них я не ошиблась в предположениях.
– С риском предупредить их о нашем появлении? – сказала я, чтобы убедиться наверняка, и он ответил хмурым взглядом. – Нет, я не считаю это разумным, но, если это успокоит твои страхи, я собираюсь поговорить с ними, прежде чем… принимать поспешные решения.
Его взгляд смягчился.
– Успокоит, капитан. Я не… Не думаю, что мы должны… – Он осекся и подозрительно огляделся. – Кое-кто говорит, что нужно устроить засаду. Или напасть в ночи.
– А кто-нибудь еще разделяет… твое отвращение к этому?
– Думаю, Эси, – понизил голос он. – Она рассказала, как Божье дитя наставил на нее клинок. Она считает, что он слишком сильно влияет на Гидеона и разделаться с дезертирами хочет именно он, а не наш гуртовщик.
Я не стала говорить ему про Лео.
– Точно, – согласилась я. – Локлан в любом случае будет на моей стороне, думаю, Шения тоже.
– Да, но Балн – человек императора. И Моше. Охты верны Гидеону, и, боюсь, они…
– Нет, – громко прервала его я. Балн и Кехта как раз возвращались через поляну. – Думаю, сегодня нам понадобятся кисианские шатры, хоть я их терпеть не могу. Поставь их в стандартном порядке, чтобы не пугать лошадей.
Нужно отдать должное Яфеу – он сомкнул кулаки в приветствии и ответил:
– Да, капитан.
А потом снял туго скатанный шатер с седла Итагая.
– Я тебе помогу, – сказал подошедший Балн. – Кехта говорит, что справится с охотой без меня, потому что я слишком шумный.
– Так оно и есть, – сказала Кехта, сурово покосившись на него. – Разве хороший охотник будет все время петь?
– Лучший охотник.
Она фыркнула и кивнула мне, взяла с седла лук и зашагала обратно по поляне.
– Она отличная охотница, капитан, – сказал Балн, вероятно, неправильно поняв мой хмурый взгляд. – Лучшая охотница среди Охтов за долгие годы, по крайней мере, с тех пор как мы начали ловить рыбу на побережье. – Он засмеялся. – Если поблизости есть добыча, она ее найдет.
Я выдавила улыбку. Я попросила Тафу отобрать Клинков, которые не моргнув глазом сделают то, о чем я их попрошу от имени Гидеона, но чем больше я сомневалась в нашей миссии, тем больше сомневалась в них. А теперь, когда выяснилось, что не только мной овладели сомнения, положение лишь усугубилось.
Хрупкий мир продлился до утра. Точнее, до того момента, когда я объявила, что сначала пойду поговорить с дезертирами одна.
– Но… – буркнул Балн эн’Охт, как будто на мгновение позабыл все слова. – Но ведь нас только десять, а сколько их – знают только боги, капитан. Все могло бы получиться, только потому что мы лучше вооружены и застанем их врасплох. Если ты пойдешь туда, то выдашь наше присутствие, и мы столкнемся с превосходящими силами.
– Мне приказали разобраться с исходящей от дезертиров угрозой, – сказала я. – И если есть способ сделать это без кровопролития, я им воспользуюсь. Сейчас нам нужны все Клинки, на которых можно рассчитывать. Ги… Его величество не поблагодарит нас за то, что лишили его левантийцев, но если кто-то из вас считает по-другому, тогда самое время бросить мне вызов.
Я сердито взирала на них. На всех лицах было написано недовольство в разной степени, но никто не решился посмотреть мне в глаза над остывающими углями. Кроме Бална. Наши взгляды встретились на долгое и напряженное мгновение, и я подняла брови.
– Ну, так что? Есть желающие?
– Нет, капитан, – ответил Яфеу, а за ним и Шения, и ее лицо больше не выглядело таким юным, когда она обвела взглядом остальных Клинков, бросая собственный вызов.
Локлан поспешно покачал головой, и хотя все Охты колебались, Балн не бросил вызов, и тогда Тафа и Кехта пробормотали, что тоже не будут. Моше э’Яровена я унаследовала с Третьими Клинками, но он никогда не был почтительным воином. Затаив дыхание, я ждала его решения, и в конце концов последовал отказ. Остальные быстро последовали его примеру. Я по-прежнему оставалась их капитаном, но по стуку собственного сердца понимала, насколько близко была к потере звания.
– Ладно, – сказала я. – Чтобы съездить туда и обратно, уйдет почти все утро, но если повезет, мне быстро удастся уговорить их сдаться Гидеону, и никто не умрет. А если что-то пойдет не так, они поверят, что я единственный посланник, мы все равно сумеем напасть неожиданно.
– А если они тебя убьют? – спросила Якан, затоптав уголек сапогом.
– Если к ночи я не вернусь, командиром станет Локлан, раз здесь нет Кеки.
Локлан в ужасе вытаращился на меня, и мне захотелось избавить его от этой ответственности. Он был хорошим конюхом, достаточно хорошим, чтобы однажды стать гуртовщиком, если прежде Балн не перережет ему глотку в поединке. Если бы я могла назначить другого охотника, Локлану не пришлось бы брать все на себя, но душа Кхема до сих пор была заперта в теле, и с этим ничего не поделать без вмешательства заклинателя лошадей.
– Локлан будет за старшего до моего возвращения.
Все подняли в приветствии кулаки, даже Моше и Балн, когда я сурово зыркнула на них. Похоже, мне нужно вернуться быстро и с хорошим результатом, иначе миссия полетит коту под хвост быстрее, чем получит нагоняй Клинок, задремавший в карауле.
Дав указание поохотиться на случай, если после моего возвращения придется кормить больше ртов, я проверила упряжь Итагая, дважды проверила седло, трижды – лежит ли священная книга в седельной сумке, и углубилась в болота. Храм. Развилка. Изрезанное дерево. Большой валун в заболоченном пруду. Накануне днем мы проехали все эти места, не считая большого валуна. Ясс сказал, что за ним я найду лагерь дезертиров, у крутого склона. Следуй по тропе, сказал он, даже если кажется, что она водит тебя кругами. Так и было, но я верила ему и понукала Итагая по грязи, под моросящим дождем, и так часто разворачивалась в седле, глядя назад, что конь волновался. Но только Балн провожал меня взглядом, почти с вызовом, лишая меня уверенности. Кое в чем он был прав. Как и Гидеон. Как Яфеу и Ясс. У каждого была своя правда, но я не видела пути через эту трясину.
– Стой!
Схватившись за рукоять сабли, я поискала источник голоса. Его было нетрудно обнаружить, потому что юноша взгромоздился на ветку над тропой и не собирался прятаться. Все в нем выдавало левантийца, от цвета кожи до черт лица, но одет он был как кисианский солдат и носил длинные распущенные волосы. Несмотря на агрессивный окрик, он не потянулся к оружию, а наклонил голову, напомнив мне смущенного Раха.
– Ты кто? – окликнул меня он. – Выглядишь знакомо.
– Я капитан Дишива э’Яровен, командующий гвардией императора Гидеона.
Наверное, было бы разумнее не произносить последнюю часть, потому что появившаяся на лице мальчишки улыбка узнавания сменилась враждебным и хмурым взглядом, и он вытащил из-за спины лук.
– Тогда говори быстро, иначе я пущу стрелу тебе в глаз.
– Я пришла поговорить. Меня прислал Ясс.
Он приложил стрелу к тетиве, но, хотя и мог бы нацелиться мне в глаз, опустил ее так, чтобы она попала в грязь у ног Итагая.
– Ясс?
– Ясс эн’Окча. Он стал моим Клинком, чтобы тайно переправлять вам припасы.
Лук опустился еще чуть ниже.
– Этого маловато.
– Почему бы тебе просто не пропустить меня, чтобы я могла поговорить с вашим командиром. Ты всегда можешь выпустить стрелу мне в спину, если я окажусь предателем.
Седельный мальчишка, казалось, поразмыслил над этим предложением, а потом, не выпуская из рук лук, спрыгнул с ветки.
– Это верно, – сказал он. – Но я знаю, Рах тебе доверял, и дам пять минут, чтобы объясниться, прежде чем выстрелю. Это его я здесь поджидал.
– Раха?
– Да. Я Тор э’Торин. Наверное, ты меня не помнишь, но я был переводчиком у коммандера Брутуса.
Воспоминания о чилтейских коммандерах причинили жгучую боль, застав меня врасплох. Усталость и болезни, позор и унижения. В горле встал комок горя, и я не успела проглотить его, чтобы ответить, однако седельный мальчишка продолжил, как будто не заметив, как окоченела каждая моя мышца:
– Рах – один из немногих левантийцев, кто был ко мне добр, – заявил он слегка воинственно. – По крайней мере, раньше.
Он сжал губы и нахмурился, глядя в пространство, вероятно, из-за слов, которые так и не произнес. И эти слова царапали мне сердце.
– Раньше?
Рах и ко мне был добр.
– Он оказался не таким, как я думал, – презрительно фыркнул Тор. – Последовал за кисианской императрицей, вместо того чтобы сражаться за свой народ. – Он плюнул на землю. – Я оставил их в Сяне и поспешил сюда, драться за то, на что он наплевал. Но… мне кажется, он скоро меня догонит.
Его лоб разгладился, и Тор пробежался взглядом по Итагаю и моим седельным сумкам, а потом снова посмотрел на мои сабли. Лук завибрировал в крепкой хватке.
После долгой паузы он опять фыркнул.
– Ладно, пошли, отведу тебя к Эзме.
Имя ничего для меня не значило, но в изгнании было столько левантийцев, что это совершенно неудивительно.
– Эзма? – переспросила я. – Это она здесь главная? Из какого она гурта?
– Нет, здесь нет главного, – ответил он, проигнорировав вторую часть вопроса. – Но Эзма любит приветствовать вновь прибывших, ну и проверять их, сама понимаешь.
Мне не понравилось, как это прозвучало, но выбора не было, и я последовала за Тором по тропе мимо теснящихся деревьев, с которых на головы капали остатки ночного ливня. Тор больше ничего не прибавил, молча шел впереди Итагая, время от времени оглядываясь, словно ожидал, что я сбегу.
– Ну вот и пришли, – сказал он при виде большого валуна, который упоминал Ясс. – Добро пожаловать к последним истинным левантийцам.
Тор ускорил шаг по короткому склону, шлепая кисианскими сандалиями по грязи.
Балн называл их недисциплинированными. Плохо подготовленными к сражению. Говорил, что им не хватает ресурсов. Кучка отчаянных и заблудших левантийцев, скрывающихся в болотах и умирающих от незнакомых хворей. Я знала, что ресурсов у них достаточно, но все равно не ожидала увидеть больше сотни Клинков, крепких и дисциплинированных, как самый педантичный гурт. С одной стороны лагерь защищала крутая скала, а с другой – быстрая река с питьевой водой, настоящий рай посреди болот. Левантийцы занимались лошадьми, свежевали недавно пойманную добычу, разделывали рыбу и даже пилили бревна. Я так редко видела левантийцев за этим занятием, что вытаращила глаза. Они занимались строительством. Не просто устроили лагерь, а возводили дома.
Многие прервали свои занятия и уставились на меня, а я слишком поздно сообразила, что стоило снять плащ императорской гвардии. Тогда я пришла бы от своего имени, а не как представитель Гидеона, и я снова начала разрываться между двумя своими сущностями. Дишива, которая служит императору ради будущего левантийцев, любой ценой. И Дишива, которой улыбнулся бы Рах.
Мне пришлось собрать всю свою гордость, чтобы не согнуться под взглядами стольких левантийцев, пока я следовала за Тором в маленькую хижину недалеко от входа в лагерь. Там ждал кисианский малыш с солнечной улыбкой, протягивая руку, чтобы принять поводья Итагая. Я посмотрела на Тора, но он молчал, и я отдала поводья, радуясь возможности ускользнуть от перешептываний и пристальных взглядов. И необходимости смотреть на левантийцев из всех гуртов, живущих вместе. Вместе созидающих.
– Что это за ребенок? – прошептала я, шагнув внутрь. – Ему можно доверить Итагая?
– Исиро? Просто мальчик, Беджути нашли его по пути сюда. Его семья умерла, и за ним некому было присмотреть, вот они и взяли его с собой. До моего приезда у них не было переводчика, так что малыш научился нашему языку, просто слушая. Это потрясающе.
В тени кто-то откашлялся, и я прищурилась.
– Ой, прости, Эзма, – сказал Тор и поприветствовал женщину, чей силуэт я едва различала в полумраке.
– Это капитан Дишива э’Яровен, командир императорской гвардии Гидеона, но она просто хочет поговорить.
– Вот как.
Тон был отнюдь не приветливым. Женщина выступила вперед, и ее странный силуэт медленно обрел форму, которую я не ожидала увидеть по эту сторону моря Глаза. Как и Тор, она была левантийкой до мозга костей, с крепкой челюстью и изящными приподнятыми бровями, отражающими все эмоции, правда, в отличие от седельного мальчишки, она была не в кисианской одежде, а в традиционных левантийских доспехах, починенных полосками местной шерстяной ткани, новой кожи и даже шелком – как будто она использовала все, что попадалось под руку. У левого бедра висела пара левантийских сабель, хотя нож у правого был кисианским – вероятно, очередная замена утраченного. В отличие от заклейменных воинов, она носила длинные и распущенные волосы до пояса, а на макушке – корону из выдолбленной лошадиной челюсти, превращенной с помощью полосок кожи в круг, одна половинка которого была вырезана в форме рогов, торчащих по обе стороны головы.
Мои колени подогнулись сами собой, я упала на сухой тростниковый пол и сомкнула кулаки.
– Заклинательница!
Женщина не улыбнулась, но суровое лицо смягчилось при виде моих знаков уважения.
– Хорошо, что ты хотя бы не забыла свое наследие с той же легкостью, как некоторые, – сказала она, и в голосе прозвучала сталь, противоречащая мягкой внешности. – Чего ты хочешь, невольница Гидеона?
Я с опаской поднялась и раздвинула губы, но тут же снова их сомкнула. Чего я хочу? Другим я сказала, что пришла убедить дезертиров вернуться и пасть на колени перед Гидеоном, а если они откажутся, мы нападем. Теперь, оглядываясь вокруг, я осознавала, насколько смехотворными были обе идеи. Эти люди не собираются признавать Гидеона, и неудивительно, ведь их возглавляла заклинательница. А что касается атаки… Их слишком много, и лагерь хорошо укреплен. И у них есть заклинательница.
– Откуда ты? – промямлила я вместо ответа.
– Откуда и ты, надо полагать.
– В смысле… ты ведь не шла с чилтейской армией, как все остальные, правда? Я бы запомнила, если бы видела заклинательницу.
– Не шла. Когда уходишь в изгнание в одиночестве, то привлекаешь меньше внимания.
Я невольно прикрыла рот рукой.
– Изгнать заклинательницу? Как? Почему?
Только совет всех заклинателей может изгнать одного из своих, а я никогда в жизни не слышала о подобном собрании. И все же она стояла передо мной.
– Ты пришла не для того, чтобы говорить обо мне, – сказала она. – Наверное, ты принесла сообщение от своего императора? Он предлагает дары? Или смерть?
Мне не хотелось отвечать, но мои колебания были достаточно показательны.
– Ага, значит, смерть.
Тор фыркнул с порога.
– Я бы посмотрел, как ты попытаешься.
Мне пытаться не хотелось, но я не могла найти слов, чтобы все объяснить. Лео. Книга. Город, который вот-вот сожгут. Империя, которую Гидеон пытается для нас построить, – новый дом, чье существование под угрозой из-за этого лагеря, из-за того, что они не желают признать Гидеона. Будь я конем, заклинательница поняла бы все это с одного взгляда, но, пусть я ничем не напоминала лошадь, Эзма подняла руку и сказала Тору:
– Не надо так кровожадно, Тор. Глупо было бы думать, что эта Яровен пришла сюда объявить нам войну по собственной воле, вопреки приказам Гидеона.
– Он считает вас опасными, – сказала я.
Эзма улыбнулась и повела плечами, ее волосы рассыпались по плечам.
– Он прав. Я собираю дезертиров, с тех пор как вы пересекли реку вместе с чилтейской армией. Поначалу было всего несколько человек – Клинки, не желавшие драться за Гидеона, которые слишком боялись высказать это вслух. Один тут, другой там, все тайком убегали в ночь. Слишком мало людей, чтобы кто-нибудь заметил, когда столько полегло мертвыми. Но поток становился гуще, вот почему мы устроили здесь временный лагерь, на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы принимать и защищать беглецов.
– Он считает, что вы собираетесь напасть.
Ее брови поползли вверх.
– Правда? Но какое мне дело до того, чем решил заняться в изгнании Первый Клинок Торинов?
– Он не в изгнании, – сказал Тор, встретив наши вопросительные взгляды вздернутым подбородком. – Мы пришли сюда одни из первых. Нас изгнали на один цикл, но после Гидеон сам не захотел возвращаться. Он уже завел здесь союзников. Строил планы. И меня продали чилтейцам как переводчика.
Я знала, что Гидеон пробыл здесь по меньшей мере три полных цикла, но меня удивило, что он предпочел плен возвращению. Однако я откликнулась именно на слово «переводчик».
– Переводчик! Да, конечно, ты ведь Тор!
– Я так и сказал.
– Да, Ясс говорил, что ты можешь быть здесь.
– Ясс? – переспросила заклинательница. – У тебя есть новости про Ясса?
– Да, – ответила я, не отрывая взгляда от Тора. – Он сказал, что ты будешь здесь и сумеешь помочь мне с книгой.
Тор посмотрел на Эзму, и оба озадаченно спросили:
– Какой книгой?
– Чилтейской священной книгой. Ой, а где же…
Я метнулась обратно на свет и обнаружила, что улыбающийся Исиро по-прежнему держит поводья Итагая, качая головой из стороны в сторону в подражание коню. Мальчик передал поводья мне, но я отмахнулась от него, сунула руку в седельную сумку и выудила оттуда обернутую в тряпку книгу. Через мгновение я снова была в хижине, и после солнечного света перед глазами все побелело.
– Вот эта книга.
Я протянула ее Тору, но он не сразу ее взял. Он снова посмотрел на заклинательницу. Ее лицо застыло как маска и ничего не выражало.
– А что такого важного в чилтейской священной книге?
– Думаю, в ней раскрывается тайна того, чем занимается Лео Виллиус. Думаю, он пытается создать с ее помощью священную империю, и вся правда содержится в этой книге. – Я снова протянула книгу Тору. – Прошу тебя, взгляни на нее. Пожалуйста, помоги мне.
– Я… – Он взял обернутую в ткань книгу. – Я… пожалуй, смогу попробовать, хотя не уверен, что от этого будет толк.
– От этого может зависеть, потеряем мы еще нескольких левантийцев или сотни. Пожалуйста, попытайся перевести те части, где говорится о человеке по имени Вельд. Да, и помой руки после чтения. Обложка была обмазана варевом из красношапочника. Я очистила ее, как сумела.
Книга выпала из тряпки на землю, и страницы с шуршанием раскрылись.
– Яд из красношапочника? Что…
– Доминус Виллиус узнал, что я охотилась за книгой. Он хотел убить меня, но вместо этого погиб Матсимелар.
– Матси?
Я не торопилась поднять книгу.
– Ты его знал? Ну конечно, прости. Вы же вместе были седельными мальчишками. Попросив его украсть для меня книгу, я и предположить не могла, что случится.
Я не стала отдавать Тору книгу во второй раз, но он сам взял ее из моих рук.
– Его убил Лео?
– Да. Если не собственноручно, то определенно по его приказу.
– Тогда, если пообещаешь с ним покончить, я переведу для тебя книгу. – Он безрадостно рассмеялся и сказал: – И добавлю в список неверных решений Раха его стремление защитить Лео.
– Понимаю твой гнев, юный Тор, – сказала Эзма. – Но Рах э’Торин – единственный левантиец, который выступил против Гидеона. Он заслуживает уважения хотя бы по этой причине.
Молодой человек склонил голову. Его черты исказила злость, и на мгновение я подумала, что он возразит, но он просто взял книгу и сказал:
– С твоего позволения, заклинательница, я дам вам возможность поговорить наедине.
– Конечно. И будь осторожен, Тор, – добавила она, когда он повернулся к выходу. – Хотя Дерку будет полезно потренироваться вызывать рвоту при отравлении красношапочником, рисковать все же не стоит.
– Да, заклинательница.
Он вышел, на миг оставив нас в темноте, когда перегородил вход, но после его ухода свет вернулся.
– Парнишка повздорил с Рахом. Он мне этого не сказал, но я сама вижу. Кажется, теперь он наблюдает за тропой в надежде, что капитан вернется.
Произнося эти слова, Эзма не сводила с меня глаз, и я, слегка взбудораженная ее пристальным вниманием, сменила тему:
– Кто такой Дерк?
– Деркка эн’Инжит, мой ученик. Меня изгнали не совсем в одиночестве. Было признано, что я испортила его душу, и ему не позволили остаться и занять мое место. Но хватит болтать попусту, ты пришла сюда не для того, чтобы обсуждать прошлое. Подойди, сядь рядом со мной, Дишива э’Яровен.
Обсуждать прошлое. Эта фраза навела меня на мысли о Лео и его перерождении, но я стряхнула их. Заклинательница уселась на тростник, раскиданный на полу, и было так приятно не задумываться о порядке, в котором положено сидеть придворным в присутствии Гидеона. Не нужно было думать о том, кто может наблюдать за мной, или о том, где сейчас Лео, я просто села, и тростник прилип к сырым сапогам. Эзма ободряюще улыбнулась. Но не покровительственно, как можно было бы ожидать. В ее присутствии было так спокойно. Кисианцу она показалась бы устрашающей, в этой тяжелой короне из лошадиной челюсти, но для любого левантийца она была воплощением нашего народа, идеальной смесью воительницы и жрицы, с таким пониманием лошадей, которое мало кто мог превзойти.
– А теперь слушай меня очень внимательно, Дишива э’Яровен, – сказала она, подавшись вперед и поставив локти на колени.
Я собралась с духом, приготовившись услышать угрозу, но Эзма поступила гораздо хуже.
– Зесиро эн’Инжит, – сказала она и после короткой паузы продолжила: – Нефер э’Шет. Амун э’Торин. Лок э’Беджути. Камас эн’Окча. Птафа э’Яровен. Иси э’Беджути. Тор э’Торин…
Она назвала имена всех дезертиров в лагере, вручив мне их души.
Мне предложили пищу и убежище, но у меня оставались главные обязательства – перед моими Клинками, и я отказалась. Я поехала обратно под полуденной моросью, мой груз стал легче на одну книгу и тяжелее на много душ. Атаковать – означает отнять много жизней, но даже если дезертиры и не представляют непосредственной угрозы, разнесется молва о заклинательнице лошадей, восставшей против Гидеона, и он растеряет поддержку. До сих пор верные Эзме левантийцы хранили ее тайну, но хватит и одного болтуна. Или человека, умеющего читать мысли.
Лагерь, который мы разбили накануне вечером, выглядел маленьким и негостеприимным по сравнению с лагерем дезертиров, а лица Клинков еще менее дружелюбными. Похоже, они разбились по своим гуртам, так им было спокойнее – Тафа, Балн и Кехта разделывали мясо у костра; Локлан, Эси и Шения занимались лошадьми, а Моше, Якан и Яфеу молча сидели в сторонке, как будто их не приняли в другие группы.
Первой меня заметила Кехта, она отложила тушу, которую свежевала, и встала.
– Капитан, – сказала она, не выпуская из рук окровавленный нож. – Ты их нашла?
– Да. – И, прежде чем она задала каверзный вопрос, добавила: – И мы не атакуем.
Все замерли, но никто не встал.
– Не атакуем? В смысле, они согласились склониться перед Гидеоном?
Было бы слишком вызывающе оставаться в седле, и я соскочила со спины Итагая на землю, получив несколько мгновений на раздумья.
– Так что же, капитан? Согласились?
– Нет. – Я посмотрела ей в глаза. – Они не хотят воевать. Они никому не угрожают и не стоят нашего времени.
Тафа медленно поднялась, так что из Охтов на коленях теперь стоял только Балн. Больше никто и бровью не повел.
– Не угрожают? – сказала Тафа. – Ты же говорила, что они хотят напасть. А они, значит, сказали, что не хотят? Откуда такая уверенность? И даже если мы знаем наверняка, нельзя оставить бесчестных дезертиров безнаказанными, они угрожают всему, что пытается создать император Гидеон. Скольких Клинков мы потеряем из-за дураков, которые идеализируют представления о том, что значит быть левантийцем? Покажи мне два одинаковых гурта. С одинаковыми правилами и традициями и образом жизни на той же земле. Одни гурты живут в горах, другие на равнинах, рядом с реками или морем. Что плохого в том, если какой-то гурт покорит другие народы и будет править? Почему это делает нас менее полноценными левантийцами, чем те, кто предпочитает цепляться за устаревшие традиции? Я по-прежнему левантийка вот здесь, – она приложила кулак к груди, – и буду сражаться, чтобы защитить мой гурт, как любой левантиец.
– А чтобы защитить наш гурт, нужно разделаться с дезертирами, – добавил Балн, наконец присоединившийся к своим сестрам по гурту, и встал рядом с тушей. – Они угрожают нашему новому образу жизни.
– Но они же левантийцы! – воскликнула Шения, выступив вперед. – И хотя все мы разные, у нас есть общий принцип – мы не убиваем других левантийцев, кроме как в честном поединке, ни ради пропитания, ни ради лошадей. Именно поэтому мы и собираем Ладони.
– Да как ты смеешь учить меня нашим правилам, девчонка! – огрызнулась Тафа. – Я стала Клинком Охтов еще до твоего рождения.
– Видимо, слишком давно, раз забыла то, что все дети узнают, еще когда путаются под ногами у взрослых. Что есть на свете только одна высшая ценность, дороже воды и лошадей, – левантийцы.
Кехта засмеялась.
– Твоя наивность была бы смешна, если бы не была настолько несвоевременной. Все это сказки. Идеалы. Такие же достижимые, как звезды. Ты Клинок Яровенов, и только не говори, что никогда не видела, как левантиец погибает на поединке. Никогда не видела, как левантийца убивает его же сородич, из его же гурта, брат или сестра по седлу.
Кто-то другой мог бы отступить. Я почти желала, чтобы девушка так и сделала, но Шения только расправила плечи и сердито посмотрела на Тафу и Кехту.
– Лучше смерть одного, если это поможет уладить разногласия, чем сражение, в котором погибнут сотни или расколется гурт. Мы не сумеем дотянуться до идеалов, только если сами так решим. – Она скрестила руки на груди. – Если эти левантийцы не собираются нападать, то я отказываюсь нападать на них. Я не забуду, откуда пришла.
Кехта осклабилась и набросилась бы на девушку, если бы Моше не встал с поваленного дерева. Когда он шагнул ко мне, как будто выбирая сторону, все замерли.
– Мы можем спорить о том, что значит быть левантийцем, – сказал он, двигаясь с непринужденной грацией, – но одно остается неизменным, от гурта к гурту, а именно – мы подчиняемся приказам капитана, нравятся они нам или нет. На этот пост мы выбираем лучшего, а потом следуем его указаниям. Верно? – Он остановился в шаге от меня и посмотрел на Клинков. – Капитан Дишива отдала приказ. Мы должны подчиниться. – Моше помедлил, вероятно, ожидая протеста, которого так и не последовало. – Но ведь и тебе отдали приказ, верно, капитан Дишива?
Одним плавным движением он вытащил нож и бросился вперед, и если бы у меня еще раньше не возникло сомнений в его верности, он перерезал бы мне горло. Но я отпрянула, острие ножа только царапнуло по руке. Я приземлилась в грязь под крик Шении:
– Так нельзя! Ты не бросил вызов!
Кехта засмеялась.
– Значит, так тому и быть, девчонка.
Когда Моше выхватил сабли, я поднялась, взбивая грязь.
– Вызов не сделан как подобает! – сказал Локлан.
– Не вмешивайся, конюх.
– Боги должны увидеть поединок!
Вокруг меня закружились голоса, пытаясь отвлечь внимание от Моше, теперь он злобно уставился на меня, подняв сабли.
– Я знал, что ты этого не сделаешь, – сказал он. – Кека всегда говорил, что ты слабачка. – Он полоснул мне по груди и чуть не задел, настолько оглушили меня его слова.
– Кека?
Моше рассмеялся и снова сделал выпад, вынудив меня отступить, а он шагнул вперед. За моей спиной Шения произнесла еще более громкую и гневную тираду.
– О да, – ответил Моше. – Добрый тихий Кека. Но он больше не говорит, так какой от него толк, верно? Только оставить его сторожить бедняжку кисианку, ведь теперь он больше похож на старейшину, чем на Клинка.
– Традиции указывают четко. Боги не могут выбрать самого лучшего…
Шения осеклась и вскрикнула, а я попятилась к костру и снова сдала позиции, пытаясь осознать слова Моше. Кека долгое время был моим заместителем. Мы сражались бок о бок. Нас вместе изгнали. Мы страдали вместе. И я считала, что мы вместе строим новую жизнь. Когда оказалось, что я иду по этому пути в одиночку?
При следующем шаге сапог плюхнулся в кучу потрохов от разделаной добычи.
– О, смотрите-ка! Свежее мясо!
Я обернулась на скрип тетивы. Сзади стоял Балн, натянув тетиву со стрелой. То ли в попытке избежать смерти, то ли от ужаса мои колени подогнулись. Я рухнула, и в этот миг к спине Бална взметнулась сабля, он получил удар рукоятью и свалился на землю. Яфеу вытащил второй клинок и наступал на ошалевших Охтов, но Якан как тигрица прыгнула на него, и они покатились, молотя кулаками и саблями.
Моше двинулся на меня, я бросила ему в лицо горсть потрохов и перекатилась, а когда встала, Моше и Балн смотрели на меня по другую сторону смешанной с глиной кучи потрохов. Балн молча начал огибать ее, чтобы зайти мне за спину, а мне трудно было бы держать их обоих в поле зрения. Тафа и Локлан дрались у деревьев на противоположной стороне лагеря, а Эси танцевала вокруг Кехты. Шения все так же поносила охотницу Охт, не обращая внимания на кровь из носа. Она даже не вытащила саблю.
Я прыгнула на Моше. Одна сабля порезала его руку, а другая почти вспорола живот, но Моше взревел и отскочил, и мы продолжили опасный танец вокруг лагеря.
Кто-то со злобной руганью врезался в ближайший шатер, но я не стала оглядываться, ведь все равно не могла помочь – Балн бросился на меня, пытаясь ударить в лицо. Я перепрыгнула через разбросанный хворост, и тут краем глаза заметила надвигающегося Моше. Нога зацепилась за колышек от шатра, и я чуть снова не упала, но кто-то схватил меня за плечо – это оказался Яфеу, из жуткого пореза на его лице сочилась кровь. Я не стала благодарить. Не было времени. Через мгновение он снова исчез.
Пора было заканчивать, и я набросилась на Бална, полоснув его по голени, а потом резко развернулась к Моше, но тот парировал мой удар саблей. Заскрежетала сталь. Он нырнул вниз, но встретился там с моим сапогом. Моше охнул и попятился, потеряв ориентацию, но, как только я прыгнула, чтобы его прикончить, кто-то ударил меня в бок, и я отлетела к низкому шатру. Сырая парусина накрыла меня словно крыльями, и я опять запаниковала. Я тыкала ткань саблями, но все без толку, и тогда вытащила нож и вспорола ее как толстую кожу.
В проеме тут же показался Балн с занесенным клинком. Я перекатилась, зашипев, когда его сабля проткнула мне руку. Он потянул саблю дальше, задев щеку, когда я отпрянула, и меня ожгла боль. Я схватила свою отброшенную саблю и, несмотря на боль и стекающую по руке кровь, дернула клинок вверх. Он вошел Балну в живот, а я встала на колени и провернула саблю, толкая сталь глубже. Балн покачнулся, отскакивая через кучу хвороста и пытаясь удержать ладонями смердящее содержимое желудка.
Когда я встала на дрожащие ноги, он плюнул в меня.
– Проклинаю тебя перед лицом богов, Дишива э’Яровен, – сказал он, споткнувшись о неподвижные тела Яфеу и Моше, лежащие друг на друге. – Проклинаю тебя, пусть не будет тебе покоя, пусть тебя навеки оставят Богиня… и Всевидящий… Отец. Я… – Он рухнул на колени в грязь. – Проклинаю… тебя… Диши… ва…
Балн упал, но я не могла пошевелиться, словно меня держали мертвые руки. С другой стороны лагеря Кехта схватила Эси за горло. Та царапалась и пыталась оторвать ее руки, выжимающие воздух и жизнь, но Кехта только крепче сжимала захват и тащила Эси э’Яровен к костру. Я уже собиралась прийти Эси на помощь, но тут Шения наконец-то вытащила саблю и полоснула Кехту по позвоночнику, от копчика до черепа. Кехта эн’Охт с шипением развернулась, потянув за собой Эси. Как праведный палач, Шения махнула клинком по открытой шее Кехты, и женщина взвыла, из ее горла хлынула кровь. Второй удар почти снес ей голову. Эси выскользнула из ее хватки, а Кехта рухнула замертво к ногам Шении, согнувшись, будто в молитве.
Разгромленный лагерь погрузился в гробовую тишину, и Тафа отвлеклась от моего конюха. При виде трупов Бална и Кехты ее глаза округлились, и она со злобным оскалом вонзила короткий нож в круп лошади Локлана. Когда конь встал на дыбы, Тафа выдернула нож и, оттолкнув Локлана с дороги, бросилась в лес. Локлан с яростным ревом рванул за ней. Через несколько секунд их шаги затихли вдали, и теперь раздавались только причитания Шении, которая схватила раненую лошадь под уздцы и пыталась успокоить.
Эси медленно поднялась на ноги, и мы все уставились на сцену резни. Трупы. Кровь. Сломанные шатры и перемешанные с грязью остатки костра. А все лошади убежали в лес. Когда мы их поймали, я не могла говорить. Не могла говорить, даже когда Шения высыпала все содержимое шкатулки Локлана и обработала коню рану. Не могла говорить, даже когда ошалело опустилась на колени в грязь, чтобы отрезать головы павшим. Я превратилась в пустую глиняную оболочку в форме человека. Начала с Моше. Из первого надреза потекла кровь, и капли весили как камни.
Избавившись от груза душ, которые заклинательница Эзма взвалила на мои плечи, я взяла на себя еще более тяжкую ношу. Ведь они были моими Клинками, и я отвечала за их жизнь, доверяла им, а они доверяли мне, как требует наш кодекс. Я не выполнила самый главный завет. А что еще хуже, не выполнила приказы Гидеона, предала его, когда он больше всего во мне нуждался, когда наша зарождающаяся империя так уязвима.
Пока я трудилась, у меня щемило в груди. Эси положила себе на колени голову Яфеу, сосредоточившись на каждом движении ножом и предпочитая не смотреть в безжизненные глаза, а я гадала, не думает ли она о том же, что и я. Не сожалеет ли о том же. Не страшится ли, как и я, того, что теперь последует. Если и так, мы об этом не разговаривали. Просто не могли. Мое горло сжималось, как и сердце, все поглотили горе и ярость. Лучше держать их внутри, где от них может пострадать только тот человек, который больше всего этого заслуживает.
Я.
Из городских ворот выливалось море людей с охапками пожитков. Кто-то толкал тележки, кто-то нес на плечах детей, шум превращался в симфонию шагов, выкриков и скрипа колес. Быстрее всего поток двигался у внешних краев – люди, несущие меньше вещей, обходили центральное течение, в котором было даже несколько занавешенных паланкинов для старых и больных. Или богатых. Я знал, как все было бы организовано у нас дома, но если я чему-то и научился в изгнании, так это тому, что Кисия не наш дом.
Об этом снова и снова напоминали люди, сбивающиеся в кучу, чтобы дать мне дорогу. Один взгляд мне в лицо пугал большинство из них и заставлял держаться как можно дальше, и каждая моя попытка узнать, почему они покидают город, вызывала лишь страх.
Я шел против течения, Чичи держалась позади. Хотя люди старались избегать нас, по мере приближения к воротам становилось все труднее проталкиваться вперед.
Женщина с ребенком на бедре пронеслась мимо, задев меня мешком. Мужчина проехал по ноге передним колесом своей тачки. Люди наседали, и один накричал на меня, указывая направление, в котором они шли, как будто я дурак. Другие качали головами. Молодой человек с испачканными краской руками преградил мне путь, сжав кулаки и что-то крича, но пожилая женщина оттащила его назад в поток. Другой поднял руки в знак благодарности.
Чичи взвизгнула, когда кто-то наступил ей на лапу. Я нагнулся, чтобы взять ее на руки. Несмотря на давку, она пыталась вырваться, но в конце концов положила лапы мне на плечо и стала смотреть назад, часто дыша. Чичи привлекала больше внимания, чем я, но меня хотя бы перестали толкать плечами – кисианцы питали больше уважения к собаке, чем к левантийцу.
Я шел к открытым воротам, и мой шаг становился все короче по мере приближения к самому узкому месту. В гуще толпы одни толкались и пихались, другие просто молча спешили вперед, сосредоточенные и испуганные. Я чувствовал их страх, но смотрел лишь на разваливающуюся стену в поисках врагов, желавших мне смерти. Врагов, которых я когда-то называл своими сородичами.
Чувствуя себя в большей безопасности среди толпы, я протолкнулся к центру ворот, обходя занавешенные паланкины, тележки и людей в одежде из всевозможных тканей и всех цветов. Ни один левантиец меня не окликнул. Никто не протиснулся ко мне сквозь толпу. В конце концов, что такое один человек по сравнению с целой кисианской армией?
За воротами толпа оказалась даже плотнее. Площадь была забита от края до края, люди и повозки заполняли прилегающие улочки, насколько мог видеть глаз. Тропы жизни бурлили меж домов с провалившимися крышами, разбитыми ставнями и почерневшими от огня стенами – свидетельствами чилтейского завоевания. Завоевания, от которого эти люди до сегодняшнего дня не бежали.
От страха я покрепче сжал Чичи, но повернуть назад сейчас не мог.
Я двинулся к дворцу. Несомненно, можно было добраться и быстрее, чем по забитой людьми главной дороге, но я знал только этот путь, которым Лео привел меня сюда, а Дзиньзо вывез обратно, поэтому я продолжил пробираться сквозь толпу людей, со скоростью улитки ползущих к свободе.
К тому времени как идти стало свободнее, солнце наполовину опустилось к горизонту. Облегченно вздохнув, я поставил Чичи на землю. Руки сводило судорогой, и, пока собака облегчалась на дорогу, я морщился и разминал уставшие мышцы.
– Ты гораздо тяжелее, чем кажешься, – сказал я, когда Чичи, тяжело дыша, вернулась к моим ногам. – Или это я ослаб.
Она ничего не могла ответить, но преданно затрусила за мной, будто я императрица Мико.
Императорский дворец стоял в центре города, высокий, старый и безмолвный, как Поющая гробница в степях. Его камни были не такими истертыми, а сады не такими мертвыми и заросшими, но выглядел он так же призрачно. В старину в гробнице хоронили заклинателей лошадей, но она была давно покинута, а сейчас люди покидали дворец.
У ворот стояли две левантийки, обе в традиционной одежде, а не в шелковых или промасленных плащах, и я впервые устыдился сандалий на своих ногах. Их головы были свежевыбриты, в отличие от моих отросших кудрей, и в то время как я еле волочил ноги, они стояли крепко, расставив ноги и расслабив колени – в такой позе легко противостоять даже самым яростным порывам восточного ветра. На какой-то безумный миг мне захотелось сбежать, но это были мои сородичи, мои Клинки, и я должен был верить, что они не причинят мне вреда.
Я узнал сестер-близнецов раньше, чем они меня, но когда остановился перед ними, Хими и Истет вытаращились на меня, как на призрака.
– Хими, – сказал я, приветствуя сложенными кулаками сначала одну, затем другую. – Истет.
– Капитан?
Первой опомнилась Хими. Но ее слова как будто разрушили ошеломленное молчание старшей из близнецов, и Истет хмуро посмотрела на меня.
– Только он больше не наш капитан, ты забыла? – Она вздернула подбородок и взялась за рукоять клинка. – Рах. Ты должен быть далеко отсюда.
– Я и был, но вернулся. Гидеон в опасности.
Рука Истет осталась на клинке.
– Как и все мы, каждую секунду нашей жизни.
– Его союзник, светлейший Бахайн, собирается его использовать, а затем покончить с нами и занять трон. Я вернулся предупредить.
Хими перевела взгляд с правой руки сестры на меня и тихо произнесла:
– Гидеона здесь нет. И тебя не должно быть, Рах. На закате мы сожжем город, и если Сетт узнает, что ты здесь…
– Сожжете город? Зачем?
– Чтобы не достался кисианцам, – рявкнула Истет, еще крепче сжимая рукоять сабли. – А теперь ты уйдешь, или мне придется обнажить эту проклятую штуку.
Ее полный ненависти взгляд ранил сильнее, чем угроза. Ведь я был ее капитаном, а она моим Клинком.
– Неужели я так плохо вами командовал, что ты готова убить меня безоружного, Истет?
– Ты не безоружен. – Она ткнула свободной рукой в мою единственную саблю. – Просто обнажи ее.
– Против Торина? Против моего Клинка? Без вызова я этого не сделаю.
Лицо Истет исказилось в уродливом оскале.
– Будь проклята твоя честь. Ты должен был отвести нас домой.
– Истет, – прошипела Хими, – не делай этого.
– Эска был прав, – продолжила Истет, игнорируя слова сестры. – Ты просто слишком боялся бросить вызов гуртовщику, и нам всем пришлось отправиться с тобой в изгнание. И видишь, что стало с нашей честью? Моя душа тяжким грузом ляжет на весы Моны, но твоя их просто сломает.
– Эска бросил вызов и проиграл, – сказала Хими. – Боги сделали свой выбор.
Но я-то знал правду. Никакие боги не вмешивались в мой бой с Эской. И я не сражался лучше его. Я просто сильнее боялся, и с тех пор все крепче цеплялся за предписания нашего кодекса, но все больше Клинков ускользало из моих пальцев, оставляя меня ни с чем, кроме тяжести на душе.
«Твоя душа сломает весы».
Так много нужно сказать, но все признания вины и извинения слиплись в единую массу и запечатали мне губы. Что толку в словах? Слова не изменят прошлого. Не вернут Эску и Амуна, Кишаву и Оруна, и Джуту, смышленого молодого Джуту, у которого вся жизнь была впереди.
Я мог только сдержать вопль отчаяния, но, не дождавшись ответа, Истет скривила губы и указала на Чичи.
– Дзиньзо ты тоже потерял и заменил миленькой собачкой?
Сказать правду я не мог, но и лгать не хотел, поэтому обратился к Хими:
– Человек, которого я запер в каземате, тот, что сидел на троне в доспехах императрицы.
– Министр Мансин?
– Да, он еще здесь?
Я приготовился к новой вспышке гнева Истет, но сестры лишь неуверенно переглянулись.
– Почему ты спрашиваешь про кисианца? – поинтересовалась Истет.
– Потому что он мне нужен.
Истет снова скривила губы, но прежде, чем она успела наброситься на меня, между нами встала Хими.
– Рах, ты… – Она понизила голос до шепота. – Он нужен тебе живым?
Она не смотрела мне в глаза.
– Да. Я его освобожу.
Закусив губу, Хими снова многозначительно переглянулась с сестрой.
– Министр… был несговорчив. – Хими оглядела толпу слуг, спешащих через дворцовые ворота. – Он отверг все предложения, сделаные Сеттом от имени Гидеона. Но поскольку он отец императрицы Сичи и кисианцы его высоко ценят, его нельзя просто убить. Он…
– Императрицы?
Я произнес это слово достаточно громко, и человек, торопливо проходивший в ворота позади Хими, оглянулся и ускорил шаг, сжимая кучу бумаг и свитков, как ребенка.
– Да. Гидеон женился на госпоже Сичи, чтобы укрепить свою власть в империи. Я думаю, именно на этих условиях он получил поддержку… светлейшего Бахайна.
То, как крепко этот человек опутал Гидеона, повергло меня в страх.
– Я был в его замке. Светлейший Бахайн охотился за императрицей Мико, чтобы жениться на ней и потребовать себе трон, когда убьет Гидеона. Мне нужно освободить министра и попасть в Когахейру.
Хими еще раз обменялась долгим взглядом с Истет, как бы спрашивая разрешения. – Просто отведи его туда, пока никто его не увидел, Хими, – рявкнула Истет. – И пусть отвечает за последствия собственной головой. Для разнообразия.
– Ладно, – ответила Хими, переминаясь с ноги на ногу. – Сетт с гуртом Намалака увел из города почти всех, так что вряд ли нас увидят. Он внутри, но… – Она будто пыталась уговорить сама себя. – Ну, если он тебя не увидит… – Хими прикусила губу, прежде чем ответить на мой молчаливый вопрос. – Он зол, Рах. Зол на тебя, на нас, на Гидеона, на все.
Она снова бросила едва заметный взгляд на сестру, и Истет кивнула.
– Думаю, я смогу защищать ворота в одиночку какое-то время. – Истет махнула в сторону почти пустой площади. – Но лгать ради тебя не буду, Рах. Я не стану отягощать душу из-за тебя. Сама я не скажу Сетту, что ты здесь, но если он спросит, отвечу.
– Я не вправе просить большего.
Я сложил кулаки, поблагодарив ее. Истет только кивнула, отвернулась и стала разглядывать площадь, как подобает бдительному стражнику. Мы с Хими перестали для нее существовать.
Хими нервно сжала мне руку и тут же отпустила, скорчив гримасу.
– Пошли, – сказала она и поспешила сквозь ворота дворца. – Оставь собаку здесь.
– Нет, она должна пойти со мной.
– Почему?
– Потому что у меня послание для Мансина, а ни я, ни ты толком не говорим по-кисиански.
– Как и собака.
– Да, но ей и не нужно говорить. Она и есть послание.
Хими странно посмотрела на меня, а двое мужчин, увидев виляющую хвостом Чичи, едва не выронили плоский струнный инструмент, который они выносили из дворца.
– Чего они так уставились на собаку? – спросила Хими, торопливо поднимаясь по ступеням. – Редкая порода?
Она вошла внутрь, и после слабого вечернего света мы оказались в прохладном, пахнущем сыростью внутреннем дворце, куда я впервые попал совсем другим человеком.
– Нет, – ответил я, отгоняя воспоминания о Лео, с которыми до сих пор толком не знал, что делать. – По крайней мере, я так не думаю. Это собака императрицы Мико.
Хими остановилась.
– Ты рехнулся? – прошипела она, уставившись на Чичи, будто та внезапно отрастила сотню рук. – Императрицы Мико? Откуда у тебя собака императрицы?
– Долгая история. Если не хочешь идти дальше, я пойму. Я сам найду дорогу.
Хими переступила с ноги на ногу, посмотрела на собаку, на меня, оглянулась через плечо на дневной свет, лившийся в открытые двери, и тяжело вздохнула.
– Будь оно все проклято, пошли. Если я ничего не сделаю, буду вечно жалеть. Никто не должен так умирать.
– Как так? – спросил я, торопясь поспеть за ней, пока она бежала по проходу.
Остановившись так же внезапно, как стартовала, Хими повернулась ко мне и почти прорычала:
– Сгорев заживо в своей камере. Из которой никак не выбраться.
С этими словами она развернулась, яростный топот ее шагов перекликался с биением моего сердца. Сгорев заживо. Ни один левантиец не пожелает такой смерти даже злейшему врагу, и все же Сетт отдал приказ. Или Гидеон. Тот факт, что кто-то из них мог даже помыслить об этом, разъедал мои мысли.
Хими молча вела меня по внешнему дворцу, сквозь узкие коридоры, пустые комнаты и заброшенные дворики, останавливаясь, чтобы заглянуть за каждый угол, пока мы не добрались до лестницы в темницу. Хими сразу же начала проворно спускаться по ней, но Чичи села на самом верху и отказывалась двигаться.
Я звал ее, она приподнималась и виляла хвостом, но оставалась на месте.
– Чичи! – сказал я, похлопав себя по бедру. – Ко мне.
Она не подошла.
– Может, боится темноты? – предположила Хими. – Там дальше есть фонарь, я могу принести.
– Вряд ли. Скорее дело в запахе. – Я вернулся наверх, и Чичи поставила лапы мне на ноги, но тут же отпрыгнула и забегала вокруг, яростно размахивая хвостом. – Пойдем, – сказал я, опускаясь на колени. – Я знаю, что там, внизу, плохо пахнет, но ты мне нужна. Без тебя он ничего не поймет.
Она не пошла за мной, но посидела спокойно, позволив взять себя на руки. Нести было недалеко, но вскоре руки уже горели от старой боли.
По мере того, как мы спускались в недра дворца, темнота становилась все гуще, и, несмотря на множество других комнат, выходящих из множества других проходов, вонь из темницы внизу пронизывала все вокруг. Мы могли бы найти дорогу даже без зажженного Хими фонаря, ориентируясь по запаху. Когда вонь усилилась, Чичи попыталась вырваться, но ей пришлось все так же смотреть мне через плечо, как слишком большому ребенку. Я не мог ее винить. Запах становился все более плотным, таким, от которого невозможно избавиться, даже зажав нос, потому что на вкус он такой же отвратительный.
Когда мы спустились, звуки тоже изменились. Наши шаги и скрип фонаря больше не отдавались эхом, поскольку дворец наверху поглощал весь шум. Весь свет. Всю жизнь.
Когда мои ноги нащупали последнюю ступеньку, Чичи снова попыталась вырваться и впилась когтями мне в шею.
– Эй, а ну-ка прекрати это, – воскликнул я.
– Дай я закрою дверь, – Хими метнулась с фонарем назад, и за моей спиной раздался стук. – Она может найти какую-нибудь гадость, но убежать не сумеет. Здесь нет другого выхода.
Я опустил Чичи на пол, и она побежала к двери, обнюхала крошечные щели внизу и по бокам, попрыгала и наконец как будто смирилась с тем, что дверь не откроется, и с недовольным видом уселась рядом с ней.
– Нужно торопиться.
Хими схватила с крючка на стене ключ и, размахивая фонарем, рванула к первой камере.
Я последовал за ней, оглядываясь на скулящую Чичи.
– Мы скоро отсюда уйдем, – попытался я успокоить собаку. – Мы…
Слова застряли у меня в горле. Министр Мансин стоял у решетки, его бледное худое лицо превратилось в тень былой силы. Однако он смотрел на нас ясными, сердитыми глазами.
Держа руки за спиной, он отрывисто произнес несколько слов, и я без перевода понял, что будет труднее, чем я надеялся. Жизнь этого человека поддерживала неугасимая ярость, и она сожжет первого, кто к нему прикоснется, а затем и всех остальных.
– Дай мне ключ, Хими.
Она отступила на шаг, очевидно, увидев то же, что и я, но отдала ключ. Я поднял его, стараясь, чтобы это выглядело не угрозой, а обещанием. Мансин зло смотрел на меня. Указав на себя, я произнес:
– Рах э’Торин.
Министр прищурился и сплюнул на камни у моих ног, ответив словом из репертуара императрицы Мико.
– Не стоило говорить ему, что ты из Торинов, как Сетт и Гидеон, – сказала продолжавшая держаться в отдалении Хими.
– Пожалуй. Он назвал меня псом. – Я откашлялся и попытался снова, указав на камеру, где сидел после переворота Гидеона. – Рах, – сказал я и изобразил, будто закрываю камеру ключом. – Рах, узник.
Мансин повернул голову, будто прислушиваясь к моим словам.
– Рах… э-э-э… – Я затянул скорбную песнь Торинов, которую пел в темноте своей клетки. Министр распахнул глаза, и я остановился, повторил свое имя и снова указал на камеру. – Рах. Рах свободен. – Я показал на замок и ключ. – Министр Мансин. Императрице Мико нужен министр Мансин.
– Императрица Мико, – повторил Мансин, хватаясь за прутья решетки и приблизившись настолько, что я чувствовал его несвежее дыхание.
– Императрица Мико, юг. – Я махнул рукой туда, где, по моему мнению, находился юг. – Э-э-э… с кисианской армией. Солдаты? – Я изобразил марширующих солдат, чувствуя себя идиотом. Хорошо, что со мной пошла Хими, а не Истет, поскольку слов, которые я узнал от Мико, явно не хватало. – Взята… схвачена… – На этот раз я изобразил, что хватаю Хими. Она взвизгнула от удивления, но позволила как будто связать ей руки и увести.
Министр что-то спросил, пытаясь пролезть сквозь решетку.
– Дзай, – ответил я единственным известным мне именем, догадавшись, о чем он спрашивает. – Дзай.
Министр зашипел, и я сообразил, что он понял. Однако он подозрительно прищурился и выдал тираду на кисианском, из которой я распознал только «э’Торин». Называть ему мое имя было ошибкой, и я никогда не думал, что буду стыдиться его. Но если он не доверяет мне, то должен поверить ей.
Опустившись на колени на влажные камни, я похлопал себя по бедру и свистнул Чичи, так и сидевшей у двери. Она забила хвостом, но была упряма не меньше хозяйки. Я пошел взять ее, и хвост завилял так бешено, что вся задняя половина собачьего тела раскачивалась туда-сюда, но как только собака поняла, что я не собираюсь открывать дверь, она снова уселась на пол. Я все же взял ее на руки. К запаху сырости и грязи от ее шерсти добавилась вонь темницы.
Я отнес собаку к камере министра Мансина, и как только он увидел ее, гнев исчез.
– Чичи? – запинаясь от радости, сказал он.
Я жестом предложил ему собаку и опустил ее на пол, чтобы открыть камеру.
– Министр Мансин, – сказал я, закончив: – Возьмите Чичи. Помогите императрице Мико.
Я столько всего хотел сказать, ему столько нужно было узнать. О Сяне и императорской гвардии, об армии и грядущем разрушении Мейляна, но я мог только повернуть ключ и выпустить Мансина.
Лязгнул замок, министр распахнул дверь и вышел. В его глазах горела целеустремленность. Хими вздрогнула, но вместо того чтобы вцепиться нам в глотки, Мансин опустился на колени и погладил Чичи. Она облизала его грязное лицо.
Мои плечи опустились, и я выдохнул. Я не считал своим долгом освобождать его или помогать императрице, но все же чувство вины за то, что мы сотворили с ее империей, немного ослабло. Я пытался не тревожиться о ней, не вспоминать, как она смотрела на меня, старался думать только о своем народе, но это оказалось невозможным. В конце концов, она пожертвовала собой ради меня, и я надеялся, что это станет достойной благодарностью.
– Пошли, – сказала Хими и зашагала к запертой двери. – Мы слишком долго тут торчали. Чем раньше вы уберетесь отсюда, тем лучше.
Она потянулась к ржавой ручке, и дверь распахнулась так, что Хими ударилась спиной о стену и вскрикнула. Стекло разлетелось, и промасленный фитиль фонаря упал на пол, давая слабый свет.
– Ты не мог просто внять моему предупреждению и уйти, – рявкнул Сетт, входя в полумрак темницы. – Не мог хоть раз послушаться, не мог подумать о чем-то, кроме своей чести, кодекса и своего треклятого упрямого желания быть для всех центром мира. Надо было убить тебя, а не позволять мотаться по империи, настраивая верных Клинков против Гидеона…
– В этом ему моя помощь не требуется, – ответил я. Вверх по лестнице заторопились шаги, и я схватил Сетта за одежду. Он попытался вырваться, но я впился пальцами в его руку. – С этим он справился и сам, отдавая приказы жечь города и невинных людей.
– А я еще думал, что ты не сможешь предать его сильнее, чем уже предал, – презрительно бросил Сетт.
Несправедливость его слов ужалила меня, и я махнул рукой в направлении, куда убежал министр Мансин.
– Этот человек – единственный, кто может помочь императрице Мико и помешать светлейшему Бахайну жениться на ней и избавиться от Гидеона. А он именно это и собирается сделать, Сетт. Я вернулся, потому что Гидеон должен знать – Бахайн ему не друг, он намерен пойти против него…
– Думаешь, он этого не знает? Думаешь, он и не догадывался, насколько опасно добиваться своего в мире, о политических играх которого он знает так мало? Каждое решение принималось им с оглядкой на кисианских лордов, которых ему требовалось обхаживать, и сейчас…
Он резко оборвал свою речь, сжал зубы и уставился в угол, будто увидел там призрак.
– И сейчас? – От страха мое сердце забилось сильнее. – Что сейчас, Сетт? Гидеон… он… не умер?
Сетт покачал головой.
– О нет, не умер.
– Тогда что?
Сетт ткнул пальцем мне в грудь.
– Я говорил, что ты ему понадобишься. Говорил, что ему будет нужна твоя помощь, твое присутствие рядом, и знаешь что? Я ни секунды не сомневался, что ты все сделаешь, ни секунды не боялся за него, поскольку знал, что ты будешь с ним, но ты предпочел свою честь. Тебя больше заботила тяжесть собственной души, чем он. Ты решил усомниться в нем. Заставить его страшиться любого принятого решения, бояться, что оно неверное, даже если не было другого выхода. Если не здесь, то где? Если не сейчас, то когда?
Шквал его осуждений был похож не просто на удары в лицо или живот, он словно вскрыл мою грудную клетку и сжимал сердце, пока я не перестал дышать от боли. Каковы бы ни были причины, как бы я ни старался придерживаться наших обычаев, я пожертвовал ради этого Гидеоном, не желая видеть его цель за теми злодеяниями, которые он совершил во имя нее.
Когда я больше всего нуждался в нем, Гидеон не волновался ни о чести, ни об обычаях, ни даже о будущем нашего народа. Он должен был сказать гуртовщику Сассанджи, что я сбежал из ученичества, но не сделал этого. Должен был заставить меня вернуться, но не стал. Ни тогда, ни позже, хотя наша репутация в степях пострадала из-за последствий того дня.
– Я пойду к нему, – сказал я.
– Серьезно? И как далеко ты уйдешь?
– Я пойду не один. Возьму своих Клинков.
Он невесело усмехнулся.
– Они больше не твои.
Никто из них не бросал мне вызов, но никто и не сражался за то, чтобы я оставался их капитаном. Может, они предпочли бы оставаться под командованием Сетта, но если действительно верят в Гидеона, в то, что он создает, то захотят помешать его кисианским союзникам все разрушить.
Сжав кулаки, я сказал:
– Тогда я вызываю тебя как капитана Вторых клинков Торинов.
Сетт рассмеялся.
– Я не капитан Вторых клинков Торинов. Но Йитти ничего не останется, как принять вызов. Если ты не слушаешь меня, остается надеяться, что услышишь его клинок.
– На этот раз я не подведу Гидеона. – Я произнес слова тихо, хотя они резали мою душу, ломали корку гордости над моим стыдом. – Даю слово.
Я поднял сложенные кулаки, но Сетт только хмыкнул и с неприятной гримасой повернулся к лестнице.
Я надеялась, что навсегда оставила позади кошмар Коя, но с закатом наш экипаж, не сбавляя хода, подкатил к неприступному городу. Императрица Хана пренебрегала безопасностью ради скорости, но ее время стремительно утекало. Вонь гниющей плоти, поначалу едва заметная, после полудня усилилась из-за отсутствия свежего воздуха в тесном пространстве. Но пока труп иеромонаха хотя бы неплохо двигался, да и краска еще держалась на мертвых щеках.
Разговаривать мы перестали. Она – потому что надо было обдумывать действия и следить за трупом, я – из-за утомления. Груз усталости становился еще тяжелее от сознания того, что нас ждет. В Кой, который теперь удерживали чилтейцы, меня, заключенную в теле императрицы Ханы Ц’ай, как пленницу вез не кто иной, как сама императрица Хана Ц’ай в теле иеромонаха Чилтея. В подобную чушь никто не поверит.
Показались ворота Коя, и я сдавленно рассмеялась.
На первом из множества поворотов дороги, спускающейся к городу, иеромонах загляделся в окно. Стоящий внизу, у подножия горы, Кой освещали последние солнечные лучи. Дождь едва закончился, оставив город в мерцании разлитого золота, проникавшего и за стены. Я подвинулась ближе к окну.
– Проклятье.
– Что такое?
Императрица в обличье иеромонаха в один миг очутилась рядом со мной, и мы обе стали рассматривать обширные военные укрепления – шатры, загоны, временные постройки, обнесенные частоколом.
– Там полно чилтейских солдат.
– Точно, – согласилась она. – Я думала, здесь оставили меньше. Вероятно, сообщения о размере их войска в Мейляне преувеличены.
– Или кто-то был в курсе, что готовится, и позаботился, чтобы там оказались не все.
Иеромонах заинтересованно вздернул брови. И хотя мне было известно о заключенной в его теле императрице, взгляд не казался менее презрительным.
– Ты чего-то недоговариваешь, госпожа Мариус?
Я припомнила Лео с его странным умением читать мысли, но покачала головой.
Экипаж начал замедлять ход.
– Ты еще можешь остановиться, – сказала я. – Войдем туда – и обе погибнем. – Я мотнула головой в сторону армии, которую мы не ожидали увидеть. – Вот, смотри, если тебе требовались еще какие-то аргументы.
Снаружи раздался окрик стражника, и сквозь стук колес послышался скрип открывающихся ворот. Дребезжание кареты затихло, поскольку теперь она катилась по гладким камням, и снаружи замелькал окутанный вечером Кой, тень прежней столицы. Стены и ворота остались нетронутыми, но внутри огонь дочерна выжег целые улицы, сточные канавы были забиты осколками глиняной черепицы. Окна заколочены, зияют дверные проемы. Те немногие смельчаки, что вышли на улицу, держали головы опущенными, надвинув капюшоны пониже, несмотря на благословенную паузу в непрерывном дожде. Некоторые бежали, завидев нашу карету, и вина за случившееся сжала не принадлежащее мне сердце.
Я отодвинулась от окошка. За всю историю кисианцы убили немало чилтейцев, они грабили наши города, жгли поля. И не время теперь их жалеть.
Мы неслись через погружавшийся во тьму город, и дорога становилась все круче. Хотя императрица постоянно требовала прибавить ход, лошади скоро перешли с рыси на шаг. Ей осталось только судорожно дергать льняную маску, укрывавшую перерезанное горло.
Наконец карета остановилась, императрица подняла тело иеромонаха с сиденья, а потом спустилась через дверцу – быстрее, чем ее успели открыть перед ним. Я последовала за ней, правда, из-за связанных рук получилось не особенно грациозно.
– Ваше святейшество, – произнес один из дворцовых гвардейцев, когда она спустилась на дорожку. – Мы боялись потерять вас, услышав о происходящем в столице.
– Мне в то время посчастливилось ехать позади армии, – отозвалась она с интонациями иеромонаха. – Мне необходимо переговорить с командующим. Паланкин сюда.
Это слово прозвучало с кисианским акцентом императрицы, но, хотя брови гвардейца в удивлении поехали вверх, все же от «иеромонах произнес нечто странное» далеко до «иеромонах – мертвец, управляемый императрицей Кисии». Взгляд охранника метнулся ко мне, и его сомнения утонули в волне изумления.
– Императрица Хана!
Я застыла, не зная, как вела бы себя в такой ситуации свергнутая императрица. Она тут же пришла мне на помощь.
– Я сказал, паланкин сюда. Где он?
Гвардеец отдал честь.
– Прошу прощения, ваше святейшество. Коммандер Аулус им не пользуется, он предпочитает ходить пешком и не расслабляться.
Коммандер Аулус. Я запомнила это имя и надеялась, что императрица тоже.
– Понимаю, – сказал иеромонах, и меня впечатлило, что императрица внутри его не ответила резкостью на непочтение. – К сожалению, императрица утомлена и не в силах дойти пешком. Так что несите паланкин. И немедленно.
– Да, ваше святейшество. Сию минуту, ваше святейшество.
К тому времени, как его доставили, пара чилтейских стражников на посту уже начала переглядываться из-под шлемов, а оставшиеся люди капитана Энеаса растерянно топтались позади кареты. Никто, казалось, не знал, что делать, и я сжималась от напряжения. Плохое начало. Недоставало только проблемы с окоченением тела иеромонаха.
Но наконец на склоне показалась четверка спешащих слуг, а между ними покачивался паланкин. Я попыталась встретиться глазами с императрицей, но она старательно избегала моего взгляда, пропуская внутрь. Я едва не свалилась с ног. Хотя и облаченная в труп, она уселась гораздо изящнее. Едва мы обе оказались внутри, один носильщик хотел было задернуть шторки, чтобы скрыть от глаз защитные сооружения замка, но стражник ткнул его древком копья и приказал пошевеливаться.
Начало извилистого пути они проделали быстро, но, как и кони, выдохлись и, тяжело дыша, замедлили шаг на бесконечном подъеме к самому замку.
– Знаешь, как пройти по этому лабиринту? – спросила я, понижая голос, хоть и сомневалась, что носильщики слышат что-то, кроме топота собственных ног и прерывистого дыхания.
– Разумеется. – На лице иеромонаха отразилась уязвленная гордость. – Я же Отако.
– Нет, ты Креос Виллиус, иеромонах Чилтея, которого избрал Единственный истинный Бог. Тебе об этом лучше не забывать, если хочешь выбраться отсюда живой.
Она вздернула мышиного цвета бровь.
– А тебе не все равно, что я делаю? Мне казалось, ты не желала в этом участвовать.
– И сейчас не хочу иметь с этим ничего общего, но я здесь и намерена выбраться отсюда живой и здоровой. Иеромонаху не нужна маска, чтобы выглядеть, будто он в ней. Если хочешь сойти за него, пореже используй мимику. Сохраняй пустое лицо. Сохраняй голос ровным. И веди себя как…
– Как императрица?
– Да, вроде того.
Взгляд иеромонаха, такой пристальный, что я содрогнулась, остановился на мне.
– То же самое следует помнить и тебе. Люди ждут, что это тело станет действовать определенным образом. Знаю, это непросто, ты давно погрязла в злобе и ярости, но тебе нужно выказывать как можно больше достоинства, пусть оно придаст силы каждому твоему движению, пусть укрепит твою спину, чтобы та не сгибалась.
– Я погрязла в ярости?
Брови иеромонаха поползли вверх.
– Ты…
– Брови.
Она коротко выдохнула, и лицо мертвеца расслабилось.
– А что тебя удивляет? – продолжила она, стараясь подражать его ровному тону. – Мы с тобой не такие уж разные. Обе росли с сознанием, что ценны лишь тем, что с нами могут делать мужчины, обе нашли способ обращать это против них. Я тоже всю жизнь была озлобленной женщиной и постепенно погружалась в болото чужих ожиданий. Но я горжусь своим именем. Моей семьей. Моим наследием и моим народом. Гордыня, которой я укрываюсь как плащом, позволяет сохранять рассудок, пока я с улыбкой притворяюсь той, кому позволено существовать.
Слова, сказанные вкрадчивым тоном иеромонаха, ранили еще больнее оттого, что я их не ожидала. Эта женщина, императрица Драконов со слабым телом, потерявшая власть, прожила всю жизнь в тех же терзаниях, что и я. Как и я, научилась с ними справляться, пряча острые грани своей души за маской гордыни, – точно так же, как я скрывала свои за холодной резкостью.
– Но каким бы злым и враждебным ни был к нам этот мир, – продолжила она, когда я не ответила, – всегда есть причины не отказываться от него, и особенно то, что ты тоже можешь его изменить, кто и что об этом ни говорил бы. Так что будь добра, собери свою богом проклятую гордость, каковы бы ни были ее корни, и стань той императрицей, которая мне нужна, ладно?
Снова замок Кой. Оказавшись здесь в первый раз, я готова была умереть, лишь бы стать свободной. Второй раз был самоубийственной миссией. Может, третий пройдет удачно.
Если императрица Хана и разделяла мой страх, она не выказывала никаких его признаков, как не проявляла и ни малейшего интереса к замку, когда-то принадлежавшему ей. В этом замке она жила, здесь погиб ее сын, здесь разрушилась вся ее жизнь.
Вход хранил древнее величие и тишину. С окон были сорваны траурные завесы императрицы, как и прочие знаки с драконами Ц’аев, но, хотя из других частей замка доносились отзвуки голосов, здесь время как будто остановилось. Казалось, что за огромной закрытой дверью, как и прежде, восседает на алом троне императрица Хана Ц’ай. Но теперь я сама управляла ногами императрицы, и мы шли в сопровождении эскорта по главному коридору замка.
В стороне от центральных залов в замке кипела жизнь. За открытыми дверями мельком можно было увидеть, как свободные от службы солдаты пьют, едят и играют в кости посреди пышного кисианского антуража, а другие комнаты устилали циновки для сна, заполнял гул голосов. Некоторые звучали на кисианский манер, но большинство принадлежали чилтейцам.
Нас вели наверх по лестницам, по другим коридорам, за нашими спинами слышался шепот. Кучка бесцельно слонявшихся солдат остановилась, глазея на нас, но императрица в теле иеромонаха с достоинством ответила на их почтительные поклоны, наклоняя голову и касаясь бледными пальцами маски на шее.
Нашей целью оказалась комната в верхней части замка, просторная, с примыкающим к ней балконом и всеми атрибутами роскоши и увеселений. Но, похоже, никаких торжеств не планировалось – хотя на длинном столе и красовались остатки мяса, стол был задвинут к стене, чтобы высвободить место для ковра из карт и бумаг, над которым, хмурясь, склонился человек в чилтейском мундире. Позади него экран на окне защищал бумаги от струй дождя, но не мог защитить от ветра. Каждый самый легкий порыв проносился с шелестом по полу, поднимая все уголки, не прижатые камешками, чашами или вазами.
Когда мы вошли, чилтеец поднял взгляд.
– Ох, ваше святейшество! А мы опасались, что потеряли вас в Мейляне.
Взгляд метнулся ко мне, но на изрезанном морщинами лице не отразилось удивления.
– Ну, как видите, не потеряли, коммандер, – отозвалась императрица, выпрямляя спину иеромонаха. Ее взгляд метнулся к дальнему краю комнаты, и она добавила: – Ты не рад нашему воссоединению, сын мой?
Я вздрогнула. Там, в углу, сидел на подушке Лео, похоже, погруженный в молитву, – тот же Лео, с кем я в первый раз прибыла сюда несколько недель назад и чью голову отрезала. Тот Лео, что был способен заглянуть в мои мысли, сейчас поднял руку, безмолвно меня приветствуя.
Молодой человек не сдвинулся со своего места возле жаровни. Возле стен их была расставлена целая дюжина, жар углей справлялся с холодом коварного ветра.
– Разумеется, я рад видеть тебя, отец, – сказал он. – Но я знал, что ты жив, и не волновался.
– С тех пор как доминус Виллиус присоединился к нам, повидать его сюда прибывает много паломников, – сказал коммандер, бросив на иеромонаха настороженный взгляд. – Оказывается, распространилась весть о его смерти в Мейляне, и теперь люди жаждут, чтобы их благословил Возрожденный. До нас дошел слух, что император-левантиец заявляет, будто Лео все еще с ним, живой, а потому даже хорошо, что он здесь, развеял все эти сплетни.
Взгляд коммандера опять метнулся ко мне. Я не императрица, но и Кассандра Мариус привыкла быть в центре внимания, в любом месте. Я надеялась, что императрица Хана так поглощена игрой в иеромонаха, что не замечает, как мало интереса вызывает ее присутствие.
– Вы обедали, ваше святейшество? – спросил коммандер, продолжая игнорировать мое существование. – Я могу послать за едой.
Императрица Хана помедлила, без сомнения, задаваясь вопросом, способны ли мертвые тела есть.
– Нет, я ел по дороге, коммандер, – сказала она. – Лучше без промедления обсудим дела.
Императрица в обличье иеромонаха прошла в комнату, приглашая меня присоединиться к ней. Коммандер Аулус поднял брови.
– Императрица Хана, – холодно произнес он. – Должен признаться, я был удивлен, увидев, что вы снова с нами.
– Надеюсь, вы приятно удивлены, коммандер, – сказал иеромонах. – Потому что, если мы не сделаем что-нибудь с левантийскими мерзавцами, которым дал волю Андрус, то потеряем не только значительную часть армии, но и гораздо больше.
– Здесь мы хорошо защищены, ваше святейшество. Разве вы не видели войско, стоящее лагерем за воротами?
– Видел. Но, похоже, это войско удобно устроилось и никуда больше не спешит.
Брови коммандера опять поднялись в подлинном удивлении.
– А куда спешить? Для чего нам вообще уходить? Мы здесь для защиты Чилтея, и хотя Гидеон устроился в Когахейре, вряд ли он нападет раньше, чем ляжет снег. И даже тогда ему сперва придется подавить южную Кисию.
– Выдаете желаемое за действительное, коммандер. Что за дело варвару до границ? Вот скажите, будь вы сами главарем левантийцев, предпочли бы пересечь реку Цыцы, вторгнуться в южную Кисию и воевать со всей их армией ни за что, за какой-то каменный горный перевал, или взять слабо защищенные границы Чилтея, до которых рукой подать, и сразиться с сильно уменьшившимся войском Чилтея за контроль над Лентой и всеми ее торговыми путями? Более того, чилтейская армия жестоко обращалась с вашим народом. – Она снова вздернула брови, и мне пришлось подавить желание напомнить, что у иеромонаха такой привычки нет. – Ну же, коммандер? Что бы вы предпочли?
– Откуда нам знать, чего хочет варвар или как он мыслит, ваше святейшество?
– Вы ведь умный человек, коммандер. Гидеон умен, как и вы. Уничтожить целую чилтейскую армию в чужом городе, как кроликов в садке, – непростой трюк для варвара.
Из угла послышался шелест – Лео встал с подушки. Может быть, остальные и не замечали его, но я с трудом удерживалась от взглядов в ту сторону и гадала о его цели. Если он узнал во мне Кассандру, почему до сих пор молчит? Или это другой Лео? Он лишился способности читать мысли, когда мой клинок вонзился меж его ребер?
– Отец прав, коммандер, – сказал он. – Гидеон э’Торин только делал вид, будто подчиняется приказам, но на самом деле оказался настолько хитер, что сумел обмануть даже легата Андруса. – Молодой человек осторожно прошел по разложенным бумагам. – И отца сумел обмануть.
И опять иеромонах поднял брови.
– Тебя тоже, сын мой.
– Нет, отец. Но есть жертвы, которых не избежать. – Он остановился возле другой жаровни, как можно ближе к тлеющим углям, едва не спалив свою простую одежду. Теперь, когда он оказался ближе, я заметила, что выражение его лица совсем непохоже на того Лео, которого я помнила. Мой Лео выглядел беззаботнее и моложе, а сейчас его челюсти были напряжены, над бровями выступил пот. И хотя он улыбался, кулаки сжимались и разжимались, словно от боли.
– И я рад, отец, что ты здесь и добавил свой авторитет к моему, – продолжил он, в его тоне разбитым стеклом зазвенела фальшивая радость. – Я старался убедить коммандера Аулуса, что следует немедля готовиться к походу на Когахейру. Если мы позволим левантийцам перегруппироваться, то будем за это наказаны.
Коммандер Аулус оцепенел.
– Девятка считает иначе – на данном этапе вступать с левантийцами в схватку может быть опасно. И нам еще повезло, что уцелело столько солдат.
– Везением это не назовешь, – сказал Лео.
Императрица переводила взгляд с него на коммандера и, как мне кажется, наконец-то начала понимать, что приезд сюда – неудачная мысль.
Пытаясь хоть как-то удержать нить разговора, императрица Хана сказала:
– Если оставить Гидеона в покое, он скоро положит глаз на Женаву. А через Ленту восстановит связь со своей родиной. Нам нужно немедленно выдвигаться, коммандер. Смотрите, какой дар я вам привез. Представьте, как может быть нам полезна императрица. Подумать только, – продолжила она, широким жестом распахивая руки иеромонаха, – императрица Хана идет во главе нашей армии, обеспечивая безопасный проход и объединяя под нашим крылом остатки разбитых войск северной Кисии.
Опустив взгляд на бумаги у своих ног, Лео указал на большую карту, прижатую четырьмя агатовыми пресс-папье.
– Мы можем пойти по Ивовой дороге, а резервные силы из Женавы пройдут через перевал Тирин.
– А вы не думали, ваше святейшество, что это будет не так-то просто, учитывая мальчишку с юга, который называет себя сыном императора Кина?
– Сын императора Кина? – сорвались с губ иеромонаха сиплые слова, а я постаралась сохранить лицо неподвижным. Императрица Драконов не выкажет слабости.
– Да, – сказал коммандер. – Император Кин Второй, как он себя называет. О нем ничего достоверно не известно, но, видимо, генералы его поддерживают, поскольку он идет к Мейляну.
– Мы ничего об этом не слышали.
– Эту новость привез доминус Виллиус, ваше святейшество. – Коммандер Аулус кивнул в сторону Лео. – Впрочем, если императрица Мико до сих пор жива, остается вероятность, что они сплотятся вокруг нее. – Жесткий взгляд его зеленых глаз остановился на мне. – Знаете ли, ваше величество, я нахожу вашу имперскую политику излишне сложной.
– Ваш продажный олигархат, конечно, легче для понимания? – сказала я, наслаждаясь возможностью подчеркнуть свое отвращение язвительным тоном императрицы. – И торговые дома, и скользкие взяточники.
– Вот как, продажный?
Иеромонах поднял руку. Оставалось надеяться, что больше никому, кроме меня, это движение не показалось неловким и резким.
– Прекратите, коммандер. Мы пытаемся уберечь Чилтей от разрушения, а не затеять новую войну с Кисией.
Коммандер фыркнул.
– И вы правда считаете, что императрица нам в этом поможет? – Усмехнувшись, он перевел взгляд на меня. – Или вы надеетесь, что мы избавим Кисию от левантийцев, а потом отойдем обратно за свои границы, ваше величество? Или, может быть… – Он шагнул ко мне. – Может быть, вы думаете, что, выгнав левантийцев, мы ослабнем настолько, что нас сметут ваши северные союзники? Вероятно, вы не слышали, что светлейший Бахайн и многие другие с востока заключили соглашение с императором Гидеоном.
Краем глаза я увидела, как оцепенела императрица в шкуре иеромонаха, и порадовалась, что коммандер глядел на меня. Он ухмыльнулся.
– Ох, боюсь, вам придется смириться с тем, что никто за вас сражаться не станет, ваше величество. Ваша империя рухнула, и ее уже не восстановишь.
Лео, наконец-то оставив жаровню, вышел вперед.
– Как мне кажется, вера Девяти в силу и власть церкви ощутимо ослабла, – произнес он, крепко скрестив руки на груди, словно пытался сохранить тепло.
– А потеря почти всей армии к этому и приведет, – ответил коммандер Аулус. – Я уважаю ваше мнение, ваше святейшество, но приказы я получаю от Девяти, и мне было приказано отсюда не двигаться и не вступать в бой. Разумеется, вы можете вернуться в Женаву и обсудить это лично с ними. И забрать с собой императрицу Хану – если ее дочь решит воевать, она может пригодиться как ценный предмет для торга.
Иеромонах глубоко вдохнул – императрица Хана приготовилась спорить, но Лео отреагировал первым.
– Боюсь, у нас нет на это времени, коммандер, – сказал он.
– Времени для…
Коммандер отшатнулся. Лео вонзил ему нож в живот. И еще раз. После третьего удара губы коммандера искривила уродливая гримаса, и он рухнул на колени, зажимая руками кровоточащие раны.
– Не волнуйтесь, коммандер, – сказал Лео. – Вас, по крайней мере, не прикончила пара шлюх.
Все еще пытаясь что-то произнести, Аулус повалился набок и остался лежать, хватая ртом воздух, на устеленном бумагами полу. Лео с мягкой улыбкой переступил через него.
– Дай мне руки, Кассандра. – Окровавленным ножом он указал на мои связанные запястья. – Нельзя же связывать императриц. Что подумают люди? Кроме того, – добавил он, хватая мои руки и разрезая кожаный шнур, которым меня связала императрица, – у меня есть ощущение, что тебе совсем скоро придется вытаскивать императрицу из поистине отвратительного трупа моего отца.
Коммандер, судорожно подергиваясь, лежал на полу, кровь текла по бумагам, пока он боролся с приближением смерти. Лео стянул маску с горла иеромонаха, чтобы лучше рассмотреть повреждения. Без сомнения, порез был глубок и не кровоточил. Как бы императрица Хана ни старалась скрыть его краской, кожа по сторонам раны закручивалась наружу, верхний слой высыхал и стягивался – с такой травмой никто не останется на ногах и не сможет говорить. Да и кровь должна была течь.
– Грубая работа, – произнес он, отпуская маску так, что та вернулась на место. – Вытаскивай ее.
Ни одна из нас не двинулась с места. Его речь звучала спокойно, но то, как Лео держался и говорил, напоминало опасного раненого зверя, способного в любую минуту наброситься.
– Боюсь, вам придется взять на себя вину за его смерть, – сказал он, указывая на тело коммандера, чьи глаза теперь стали пустыми и остекленели. – Но не беспокойтесь, это ради благого дела. Вы хотите, чтобы левантийцы убрались из Кисии? Только я могу этого добиться и добьюсь, но сначала – где ящик?
– Ящик? Какой ящик? – прорычали мертвые губы императрицы.
Лео рассмеялся.
– Что за ящик? Вот как? – Он внимательно смотрел в лицо иеромонаха, вероятно, надеясь прочесть ответ в чертах подкрашенного лица. Потом снова засмеялся, и это звучало совсем жутко. – Кто бы мог подумать, что мой отец все-таки поумнеет. Перед самым концом он сумел приправить свой идиотизм проблеском гениальности.
Ящик Торваша. Иеромонах прослышал, что Лео в Кое, и остановился припрятать ящик, но…
Лео обернулся ко мне.
– А, Кассандра. Тебе известно, где ящик? – Он вцепился мне в горло. – Считай это расплатой за то, что отняла мою жизнь.
Он сиял улыбкой, пока я царапала его сжимающиеся пальцы.
– Ну давай, покажи мне. Покажи мне все, – сказал он, и его зрачки расширялись, как затягивающее болото. – Где тот ящик?
Прежде чем я прохрипела хоть что-то в ответ, его хватка ослабла. Из его горла вырвался крик, как у погибающего горного орла, из руки брызнула кровь. Лео отшатнулся, цепляясь за пропитанный кровью рукав, а императрица Хана – иеромонах – встала между нами щитом мертвой плоти.
– Можете драться сколько угодно, – усмехнулся Лео. – Но единственный способ выбраться отсюда живыми – отвести меня к этому ящику. Стража!
Императрица бросилась на него, но он, смеясь, уклонился, оставляя капли крови на усыпанном бумагами полу.
– Стража!
Дверь раздвинулась.
Это Кой – невозможно войти, невозможно выбраться, – но я лучше попробую и умру, чем позволю ему победить. Я толкнула ближайшую жаровню, и та повалилась, рассыпая тлеющие угли по циновкам и картам коммандера. Бумаги вспыхнули, а я в два шага достала и опрокинула другую жаровню. На столе стоял фонарь, его я тоже ухватила и, открыв стеклянную дверцу, швырнула его – пламя и горячее масло – прямо в дверь, под ноги ошеломленным стражникам.
– Хана! – крикнула я, опрокидывая в огонь третью жаровню. – Уходим отсюда! Уходим!
Она толкнула Лео назад, к балкону, я поспешно открыла решетчатую дверь, еще больше усилив ветер, раздувающий огонь и дым.
– Шевелись, идиотка, идем!
Она двинулась на Лео, не обращая внимания на удары его кинжала по чужому для нее телу – он рубил и резал везде, куда мог дотянуться, по рукам, ногам, животу.
– Ваше святейшество! – прокричал сквозь сгустившийся дым охранник. – Коммандер?
Пламя выгнало меня на узкий балкон, и я жадно вдохнула свежий прохладный воздух. Далеко внизу виден был окруженный стенами и похожий на темную лужу внутренний двор. Ворота открыты, а за ними нас ждала свобода, но Кой строили, не предусматривая побег. Нависающие крыши изгибались как крылья, это делало путь наверх почти невозможным, но вот вниз… У меня задрожали колени от одной этой мысли.
– Идем! – прокричала я императрице, выбежавшей на балкон, за ней стелились клубы дыма.
– Ты впереди, – прорычала она грубым голосом иеромонаха. – Я его задержу. И она бросилась на появившегося из огня Лео.
Быстро, насколько позволяли закоченевшие руки, я развязала декоративный узел на поясе и просунула длинные концы между ног, собрав ткань во что-то вроде штанов. Оголенную кожу обжигал холод ветра, но это все-таки было лучше, чем огонь и жестокая смерть. Я схватилась за перила и перелезла. Руки сразу заныли. Я спустилась ниже, цепляясь за декоративные рамы, и упала на выступавшую крышу балкона внизу – эту боль мои колени не скоро забудут. Сверху из замка, как из разъяренного дракона, валил дым, двор внизу наполнился паническими криками. Величественный замок горел. Императрица Хана меня убьет.
Я рискнула посмотреть вниз и увидела, что внизу не третий балкон, как мне казалось, а просто на изогнутой крыше частично отсутствует черепица. Далеко внизу, чересчур далеко для этих колен. Даже в прежнем теле и без перелома лодыжки шансов выжить было немного. Даже меньше, чем просто немного.
– Проклятье, – прошипела я.
Что-то стукнулось о крышу балкона над моей головой, и я крепче стиснула руки, так, что боль пронзила суставы. И еще удар. Краткий рокот, а потом с закругленной крыши скатился камень, тут же канув в пронизанной дождем тьме.
– Кассандра? – окликнула сверху императрица срывающимся голосом иеромонаха.
– Я здесь! – отозвалась я, и по крыше ударил еще один камень, на сей раз с брызгами осколков расколов черепицу. – В чем дело?
– Этот мелкий псих швыряет в нас всякой дрянью! Где ты?
Что-то снова разбилось на крыше, порыв ветра донес до меня грохот.
– Я внизу, на карнизе. Сомневаюсь, что удастся спуститься вниз, не сломав ногу, а то и обе!
– А балконную дверь не пробовала открыть?
Я об этом даже и не подумала, но вместо того чтобы признаваться, опять подтянулась вверх, на балкон. Заныли плечи.
– Я спускаюсь! – крикнула императрица.
– Погоди, проверяю! – отозвалась я, но она уже одну за другой перекинула через перила негнущиеся ноги и присоединилась ко мне прежде, чем я успела договорить.
Бросив меня цепляться снаружи, она двинулась к двери, но в проеме, в клубах дыма и опаленный как демон, появился Лео.
– Как приятно снова увидеть тебя, отец, – сказал он, улыбнулся и шагнул навстречу императрице.
Хана отшатнулась, придавив мои пальцы к перилам. Инстинктивно я ослабила хватку, а когда пустота подо мной разверзлась, ухватилась за подол ее мантии. На один душераздирающий миг тонкая ткань задержала падение, но мой вес был слишком велик. Хрипло вскрикнув, Хана в обличье иеромонаха утратила равновесие, перевалилась через перила на меня, и мы вместе рухнули в яростном вихре белого полотна и дождя.
Крепко стиснув веки, я цеплялась за нее, как за жизнь, и она первой ударилась об изогнутую крышу. Меня тоже сотряс удар, но я упала поверх нее, мы вместе заскользили по черепице и затормозили у карниза, где в желобе журчала вода. Ее тело, давно умершее, сильно воняло, но я не подняла голову от ее плеча.
Хруст и скрежет рвущихся из разбитого горла слов раздирал мне ухо, перекрыв мириады других, далеких голосов. Я не двигалась, и звуки повторились, еще настойчивее. Кое-как оторвав пальцы от мантии иеромонаха, я коснулась холодной и мертвой кожи на сломанной шее, и душа императрицы теплым потоком влилась в нашу общую оболочку. Среди хаоса на один прекрасный момент паника уступила место покою.
Мы выжили.
Хана подняла взгляд на замок, возвышающийся над нами. Дым еще валил из окна приемной, и повсюду ночь оглашалась криками паники. Может быть, фундамент замка и каменный, но вверху, начиная с парадных залов, Кой состоял из дерева и бумаги, все прекрасно горело.
– Сожалею, – сказала я, голос проскрежетал как песок по коже.
Императрица не отвечала. Ей было и незачем. Ее горе, жестокое и еще более мучительное от бессилия, наполнило слезами мои глаза.
«Мы должны идти, – вот и все, что она наконец сказала. – Лео Виллиус, вероятно, считает, что мы погибли, но если решит проверить, ему есть кого за нами послать. Нужно уходить, пока не закрыли ворота».
При мысли о том, чтобы сделать этой ночью еще хоть шаг, я пожалела, что мы не погибли. Даже после самых жутких нападений приютских мальчишек я не знала таких страданий и боли.
– Я возьму это на себя, – сказала императрица.
Я расслабилась, словно погрузилась в теплую воду, и когда она заставила наше тело подняться на дрожащих ногах и с трясущимися руками, моя признательность не знала границ.
«Странно, что мы к этому еще не привыкли, – сказала я, когда она заковыляла к прилегающему парапету. – Совершать побег из Коя каждую пару недель».
– Не волнуйся, – отозвалась она. – Вряд ли мы когда-нибудь сюда вернемся.
Пламя лизало края величественных дверей. Дым вырывался из окон и балконов, струился сквозь щели в древних деревянных конструкциях. У меня остались только плохие воспоминания об императорском дворце, но сердце все равно болело. Сожжение святилища Мотефесет вызвало бы слезы на глазах и тяжесть на душе каждого левантийца.
– Ты правда собираешься все сжечь? – спросил я, стоя в шатком перемирии рядом с Сеттом в дворцовом саду.
– Разбитую и раздробленную Кисию легче удержать.
Сетт отвернулся от внутреннего дворца, и мы прошли через опустевший внешний. Большая часть мебели и предметов искусства была разломана на дрова, чтобы поджечь дворец. Когда мы проходили мимо, Истет разбила над одной такой кучей масляный фонарь и перешла к следующей, засовывая в каждую щель свитки и бумагу.
– Другие места тоже готовы, – обратилась она к Сетту, так старательно не сводя с него глаз, будто стараясь забыть о моем существовании. – Все… – Ее взгляд стал еще более пристальным. – Все вышли?
– Поджигай, – сказал он, не ответив на вопрос.
Она сложила кулаки.
– Да, капитан.
Вынудив меня следовать за ним нежеланной тенью, Сетт отправился к некогда величественным дверям внешнего дворца. Разбитым чилтейцами. Сожженным левантийцами. Мы обеспечили себе недобрую славу в веках.
Жесткое молчание Сетта не позволяло и думать о споре. Все равно уже было слишком поздно. Столбы дыма от горящего города заполонили небосклон, образуя черное, как сажа, облако. На дворцовой площади царила тишина. Ни шагов, ни живых голосов – ни сейчас, ни когда-либо снова. Камень не горит, но окружавшие площадь здания были из дерева и глиняной черепицы, с декоративными ставнями, тростниковыми циновками и акварельными экранами.
В центре площади держал лошадь Сетта знакомый седельный мальчишка.
– Капитан, – сказал Ошар.
Увидев меня, он вытаращил глаза.
Сетт, не поблагодарив, не остановившись и даже не взглянув на переводчика, взял поводья.
– Генерал Бо?
– Он просил передать, что его люди закончили с… районом шелков? И переходят к… я не могу вспомнить название, капитан. Это юго-западный район города. Капитан Лашак взяла юго-восток. Генерал Корин – северо-восток и северо-запад с обеих сторон от главной улицы, но его и Вторых Клинков задержали толпы людей, пытающихся выбраться из города.
Сетт ускорил шаг, и его лошади – не илонга, с которой он отправился в изгнание, другой – пришлось перейти на рысь. Ошар вприпрыжку поспевал за Сеттом, его взгляд скользнул ко мне. Может, он сомневался, я ли это – волосы сильно отросли и клейма было не видно. Я мечтал побриться уже много недель, боясь, что, если умру сейчас, боги не увидят, какую жертву я принес гурту.
– Вели генералу Корину и Йитти приступать, – сказал Сетт, когда мы достигли дальнего края площади. – Пусть просто делают то, что велено. Огонь поторопит людей лучше, чем что-либо.
После короткой паузы Ошар ответил:
– Да, капитан, но если им нужно убедиться, что их никто не видел…
– Просто заставь их поторопиться.
– Да, капитан.
И, бросив на меня последний взгляд, седельный мальчишка умчался.
– С вами кисианские солдаты? – спросил я, когда мы вышли с площади на главную улицу, камни которой пересекали тени. – Они будут жечь собственный город?
– Теперь они верны Гидеону. Или, по крайней мере, кисианским лордам, которые верны Гидеону.
– Верны настолько, что сожгут свои дома? Свою историю?
Он не ответил. То ли его ярость немного утихла, то ли Сетт понял, что лошади неудобно поддерживать его темп, но он перешел на шаг. Главная улица была так же пустынна, как площадь, только ставни темных окон стучали на ветру.
– Нам нужны здесь кисианцы, – наконец сказал Сетт. – Люди не поймут, если мы велим им побыстрее убираться. И они должны увидеть, как мы вместе противостоим трусливым южанам, поджегшим город.
– Трусливым южанам?
Он поднял брови, будто приглашая назвать его лжецом, но я не видел в этом смысла. Все равно что назвать ночь темной. Сжечь город и обвинить во всем врага, посеять семена ненависти к нему и благодарности к себе. План был умным и жестоким, и я старался убедить себя, что Гидеон никогда бы сам до такого не додумался, но именно он приказал не отделять головы от тел, так же как убивать детей. За эти недели попыток вернуться к нему и спасти его жизнь я позволил себе забыть об этом, но сейчас от этой мысли внутри все переворачивалось.
Идти по тихому городу с пустыми зданиями было жутко, но меня в равной степени угнетала и молчаливая напряженность Сетта. Он вечно маячил где-то на краю моей жизни, но без Гидеона Сетт значил бы для меня не больше, чем любой другой Торин, одно лицо из целого моря лиц, топот копыт его лошади – лишь голос в могучем грохочущем хоре, когда Торины прокладывали свой путь по степи. Теперь эти копыта ступали в одиночестве.
– Я скучаю по грому. По нашему грому, не этому, – я указал на небо, – а земному. Такому, который чувствуешь костями, по грохоту копыт, тележных колес и топоту ног, поющих в унисон. Скрипят повозки с бочками, дети бегают с жеребятами. Созвездие костров по ночам, запах жарящихся орехов летом, и Масуд, заводящий песнь хвалы Богине.
При мысли о Богине в горле застрял ком. Вот уж не думал, что когда-нибудь стану оплакивать Луну.
Пока я пытался проглотить комок, Сетт молчал. Потом произнес так, будто кто-то вытягивал из него слова:
– Я всегда любил возвращаться с охоты последним, чтобы посмотреть, как гурт движется по степи, словно армия муравьев. А когда гуртовщик объявляет привал на ночь, гурт собирается в кучу, а потом распадается на части, когда люди расходятся по своим делам. Шатры. Вода. Лошади. Дрова. Костры. Еда. Каждая группа – маленькая армия, смеющаяся и болтающая за работой.
Город вонял грязью, мокрой шерстью и мехом, но сейчас все перекрывал резкий запах дыма, ветер набивал наши носы пеплом. Мы молча прошли еще несколько шагов, и ветер бросал нам в лицо все больше и больше дыма.
– Но те дни прошли, Рах, – сказал Сетт, возвращаясь к реальности. – Будь благодарен, что города-государства не могут отнять у нас воспоминания, как отнимают землю и лошадей. Будь благодарен, что тебе не придется смотреть, как всему приходит конец.
– Я все равно верю, что все можно спасти. Что мы можем сражаться, как делали это всегда. Вместе.
Сетт посмотрел на меня с сардонической улыбкой.
– Для этого нужен один предводитель. А какой гурт примет вожака из другого гурта в мирное время? Гидеону это сходит с рук, потому что сейчас никто не знает, что делать, а он делает хоть что-то. Он дает цель и надежду, и все забывают, что он Торин.
Я сказал похожие слова Тору, когда он говорил мне, что я должен делать и где быть, но сейчас пожал плечами.
– Они объединятся, чтобы спастись от полного уничтожения.
– Возможно, но ты лишь отсрочишь неизбежное. Есть лишь один способ остановить города-государства – уничтожить их, но где тогда мы будем брать зерно и железо и кому продавать лошадей? Твое сердце принадлежит степям, но миру нужны города, нужны их знания. Говорят, что во дворце Шимая есть комната, стены которой полностью покрыты свитками с мудростью, поэзией и философией. В городах идеи собираются, будто звери у водопоя.
– Тогда зачем жечь один из них?
– Потому что порой дереву нужно умереть, чтобы накормить землю.
Это была старая левантийская поговорка из тех времен, когда мы вырубали старые рощи, чтобы вернуть питательные вещества в почву, позволяя будущим поколениям выращивать оливки, миндаль и дикие тыквы, чьи спутанные лозы покрывали землю. Но от такого отношения к людям меня замутило. И снова мы в молчании шли по городу, а вслед за нами поднималось пламя.
С главной улицы было трудно определить, какую часть города охватил огонь, но, судя по количеству дыма, видимо, большую. Послать солдат. Жечь город квартал за кварталом, дом за домом… Гидеон не просто хотел сделать Мейлян необитаемым на какое-то время, он хотел, чтобы тот исчез с лица земли. Никакого символического центра власти к югу от реки. И кисианские солдаты помогали ему в этом, вместо того чтобы вступить в армию, собирающуюся на юге.
Из дымки впереди доносился гул перепуганных голосов, но мы никого не видели, пока стук копыт не возвестил о прибытии Хими и Истет. Обе подняли поводья в знак приветствия.
– Все готово, капитан, – сказала Истет. – Мы еще раз проверили казармы и конюшни, убедившись, что все вышли.
– А Мансин?
– Ни следа, капитан.
Сетт фыркнул, и его губы дернулись в мрачной улыбке, или я просто на это надеялся.
– Ладно, – сказал он. – Поезжайте вперед. Скажите Йитти собрать Вторых Клинков за городскими стенами, когда закончат. Рах бросил вызов, и на него нельзя не ответить.
Пока Сетт отдавал приказы, сестры не останавливали своих встревоженных лошадей, нарезая вокруг нас круги, и после этих слов умчались, и только Истет сложила кулаки и сказала: «Да, капитан», прежде чем обе исчезли в дыму.
От слов Сетта у меня гулко забилось сердце. За всеми странностями возвращения к своему народу, хождения по горящему городу и воспоминаний о степях я почти позабыл, зачем вообще бросил вызов. Глупо было не догадаться, что капитаном Клинков станет Йитти, но по большому счету не имело значения, кого я вызвал, если смогу победить, потому что в одиночку мне со всем этим не справиться.
Страх затвердел железным комком в животе. Я нормально не ел несколько недель. Не спал. Не тренировался. Я только и делал, что бродил и надеялся, что рана заживет сама собой, хоть она и болела. Но что еще хуже – я не побрил голову. Я мог умереть невидимым для богов или забрать жизнь Йитти. Две ужасных концовки войны, в которой мы вообще не должны были участвовать, в том месте, куда вообще не должны были приходить. Возможно, до этого не дойдет. Йитти неглуп и, конечно, захочет того же, что и я, как бы Сетт ни мечтал остановить меня.
Несмотря на клубы дыма, Сетт легко шагал по умирающему городу, лошадь шла рядом с ним. Время от времени к нему подходил запыхавшийся Ошар, докладывал и снова убегал, оставляя нас безмолвно брести сквозь последний день Мейляна.
В следующий раз, когда к нам приблизились торопливые шаги, это оказался не седельный мальчишка, а пара кисианских солдат с молодой женщиной. Ее халат и пояс были измяты, из некогда аккуратного пучка выбились волосы. Она остановилась возле дома и заговорила, указывая на него, так быстро, что все звуки сливались воедино. Однако солдаты, похоже, ее поняли, оба кивнули и пробрались к зданию. В доме раздался грохот, и солдаты вышли, неся между собой старика. Женщина с ругательствами бросилась вперед и визжащим хвостом последовала за ними, пока они спешили к воротам.
– Некоторые из них слишком упрямы, – сказал Сетт. – Предпочитают умереть, вместо того чтобы покинуть дом.
Я их понимал, но промолчал.
– Гидеон не хочет, чтобы они умирали, – добавил он в ответ на мое молчание. – Теперь это его подданные.
– За исключением министра Мансина?
Настала очередь Сетта молча поджать губы.
– Ты не знал, что я там, – сказал я. – Ты пришел освободить его, не так ли?
Снова молчание.
– Вопреки приказу Гидеона.
– Тебе обязательно надо, чтобы я сказал это вслух? – огрызнулся Сетт и отвернулся, возможно, жалея о своих словах.
В дыму начали появляться силуэты. Площадь перед воротами до сих пор была полностью забита, левантийские Клинки и кисианские солдаты торопили беженцев. Огонь еще не дошел сюда, но от людей, пытавшихся убежать туда, где у них не будет ни домов, ни еды, ни будущего, исходил страх.
И там был Йитти, направлявший людей к воротам. Пеший, а не верхом, говорящий тихо, а не кричащий, помогающий и левантийцам, и кисианцам. И этому человеку я должен был бросить вызов.
Будто почувствовав тяжесть моего взгляда, Йитти посмотрел вверх, и наши глаза встретились над головами охваченных паникой горожан. Он криво улыбнулся, отчасти выражая печаль у меня в сердце.
– И снова здравствуй, Рах, – крикнул он сквозь шум. – Какой сюрприз увидеть тебя здесь.
Конечно, он знал, как и я, что когда-нибудь это должно было произойти.
– Рах хочет сразиться с тобой за должность капитана Вторых Клинков Торинов, – сказал Сетт прежде, чем я успел пробраться сквозь толпу и поговорить с Йитти наедине. – Что скажешь, Йитти?
Думая высказать ему свои мысли, поговорить, а не драться, я оглядел собравшуюся толпу. Никто из кисианцев не понимал наших слов, но все до единого левантийцы – и Торины, и Намалака – застыли, словно камни в быстрой реке беженцев. Я открыл рот, чтобы объясниться и попросить о помощи, но снова закрыл, не зная, кому могу доверять.
– Может, выйдем из города? – сказал я. – Найдем место, где будет потише и мы не рискуем сгореть заживо?
Кисианцы продолжали идти к воротам, крича и цепляясь друг за друга в панике, которой не было в начале дня. В отличие от нас, они не знали, что город поджигают по плану, чтобы дать им время спастись.
– Нет, – сказал Сетт. – Ты бросил вызов здесь, и Йитти должен ответить здесь.
– Сетт, город в огне…
– Я принимаю вызов, – сказал Йитти.
Он взялся обеими руками за рукояти сабель, но, кивнув на мою единственную, тоже вытащил только одну. Вокруг раздались вздохи и перешептывания. Позабыв о беженцах, левантийцы спешно вставали в круг. Жители Мейляна отхлынули в сторону, кисианские союзники Сетта кричали, но на них никто не обращал внимания.
Я облизал пересохшие губы, глядя, как разрастается круг. Среди Первых и Вторых Клинков Торинов толкался незнакомый человек из гурта Намалака, я узнавал каждое второе лицо в толпе. Лок, Хими, Истет, Тотун, Бах, Тефнут и даже Теп, многострадальный целитель Гидеона, опустился на колени впереди всех. Когда-то именно Йитти готовился лечить раненых, но сейчас он стоял передо мной, и его лицо не выражало ни малейших признаков потрясения, которое испытывал я. До этого не должно было дойти.
Глаза обратились ко мне, давая право вызвавшему говорить первым.
– Боги на моей стороне, – сказал я, обнажая саблю и пытаясь придумать, как заставить Йитти понять меня. – Я подвел многих людей, и теперь… – Все внимательно наблюдали, и я не мог сказать ничего из того, что хотел. – Теперь я здесь для того, чтобы этого больше не случилось. Чтобы мы… чтобы все левантийцы… были в безопасности.
Это было встречено скорее озадаченным, чем одобрительным бормотанием. Прежде чем Йитти заговорил, на его лице промелькнуло недоумение.
– Боги на моей стороне, – сказал он, перекрикивая шум. – Ты слишком много раз ошибался, Рах. Слишком много душ потерял. Эска, Кишава, Орун, Джута, Амун, Гам, Фессель, Хаматет, Убайд, Рен, Азим, Дхамара, Хехет, Маат… У каждой ошибки есть имя – имя человека, которого ты подвел.
Он перечислил имена спокойно, но каждое было ударом, заставившим меня ответить, хотя я не должен был.
– Вот поэтому мне и нужно сейчас сражаться!
Круг зашептался и зашевелился. К нам присоединился Сетт, предоставив толпе кисианцев медленно просачиваться сквозь ворота обреченного города.
Йитти вышел из тени на единственное пятно вечернего солнечного света. Я присоединился к нему на этой освещенной арене, и он пожал плечами, побуждая меня напасть первым. Еще один шаг вперед. Еще раз облизать пересохшие губы. Еще один укол страха, что я могу умереть с небритой головой, как седельный мальчишка, а Йитти достаточно зол на меня, чтобы желать мне смерти.
Я капитан Торинов. Боги на моей стороне. Я капитан Торинов. Боги на моей…
С моих губ сорвался смех, и Йитти нахмурился.
– Будто богам есть дело до нас, – сказал я, и из глубин моей души вырвался гнев.
Я сделал выпад, не изящный, а полный ярости, который застал Йитти врасплох. Он успел только увернуться и поднять саблю, и звон клинков гулко отдавался по улицам умирающего города. Йитти пошатнулся, потеряв равновесие, но хотя я снова замахнулся, пользуясь преимуществом, он проскользнул под моим клинком и пнул меня по колену.
Я ударился о камни головой и плечом и полностью потерял понимание, где находится Йитти, из-за сотрясающей землю толпы беженцев. Лица зрителей кружились, когда я нетвердо поднялся на ноги, чувствуя себя голым без второго клинка, который должен был держать перед собой для защиты.
Солнечный свет ослепил меня и тут же исчез, когда я увернулся и ударил наступающего Йитти. Он вывернулся и взмахом сабли задел мою руку, но кровь пошла из бедра. Вот тебе и искусный шов императрицы Мико. Увидел Йитти кровь или нет, но он наседал на меня справа, заставляя защищаться и наступать с этой стороны, и каждый его методичный удар лишь усиливал мои невидимые страдания.
На спокойном лице Йитти не было насмешливого гнева Эски, когда он снова и снова наносил удары, но получал отпор. В любое другое время я посмеялся бы над его нежеланием нанести смертельный удар, но он продолжал наступать, отражать и идти вперед, и если я не покончу с этим, то разобьюсь об него, как волна о скалистый утес.
Я метнулся вперед, готовясь сделать ложный выпад, но свет снова обжег глаза, и я отшатнулся. Руку обожгло огнем, потекла кровь, и вокруг зазвучали полные ярости голоса. Ослепленный светом, я почти ничего не видел, поэтому оставался на месте, подняв саблю для защиты, и прислушивался, не раздадутся ли сквозь крики шаги.
– Хватай его!
– Это не по правилам!
– Забери эту саблю!
– Тихо! – Я безошибочно узнал голос капитана Лашак э’Намалаки. – Вы все будете стоять на месте. Поединок продолжается, и пока он не завершится, мы должны проявлять уважение. Бес, Исхак, держите его. Согласно нашему кодексу, мы разберемся с нечестной игрой, когда все закончится.
Нечестная игра. Свет. По мере того, как зрение прояснялось, я вглядывался в вечерние тени в поисках потасовки. Группа Намалака заставила кого-то встать на колени и удерживала, положив руки на плечи. Когда Клинок с рычанием поднял голову, на меня смотрел Сетт. Когда Намалака придавили его ноги к мостовой сапогами, он вздрогнул.
«Если не слушаешь меня, остается надеяться, что услышишь его клинок».
– Тихо все! – повторила капитан Лашак. – Поединок должен продолжиться.
Я с усилием перевел взгляд на Йитти, стоявшего с опущенным клинком всего в нескольких шагах. Он только вопросительно поднял брови, но я не пошевелился, и он задал вопрос вслух:
– Пролилась кровь, ты сдаешься?
– Бесчестная кровь, – сказал я, и весь страх за Гидеона, за будущее моего народа обратился внутри меня в сталь. – Я не сдаюсь.
Его взгляд метнулся к ране на моем бедре, но он отмел беспокойство кивком и поднял саблю. На клинке сверкнули отблески вечернего света. Не так ли ослепил меня Сетт?
Йитти бросился на меня, и, будто комок гнева внутри придавил меня к земле, я не пошевелился. Я сделал выпад, но он отразил его широким взмахом, оставившим нас обоих без защиты, но без второго клинка я не мог нанести удар. У Йитти тоже не было второй сабли, но был сапог, которым он ударил по ране на бедре, и от боли я отпрянул, перед глазами мелькали черные пятна, а мир закружился. Из шва императрицы вытекло еще больше крови.
– Сдавайся!
Я требовал того же от Эски, предупреждал его, что это последний шанс, но гордость и ярость заставили его продолжать, и сейчас я его понимал. Сдаться означало бросить все, и я не мог допустить этого снова.
– Сдавайся, Рах! – рычал Йитти. – Ты ранен.
Глубокими судорожными вдохами я не дал темноте утопить меня и хмуро посмотрел на Йитти.
– Не ты нанес эту рану, – сказал я, с ненавистью глядя на Сетта, который оскалился в ответ. – Я не сдаюсь.
Йитти раздраженно взревел и снова поднял саблю. Он в несколько шагов преодолел расстояние между нами и ударил первым, заставив меня попятиться. Но я сумел оцарапать ему руку, и с шипением он полоснул пониже, разрывая мое второе бедро. Я пошатнулся, а порванная одежда пропиталась горячей кровью.
– Сдавайся, – снова сказал Йитти, и нотка жалости в его голосе разожгла мою ярость.
– Я не брошу его умирать!
Он снова опустил свой клинок, и на этот раз я начал двигаться прежде, чем закончил говорить, притворился, что целюсь в лицо, и сделал низкий выпад. Но он даже не вздрогнул, просто поймал мой клинок на свой и, наступая, чтобы сократить расстояние, с силой врезал мне по локтю. Клинок скользнул по руке, и передо мной возник Йитти, острие его сабли ласково коснулось моего горла. Я сжимал и разжимал потные пальцы.
– Последний шанс, Рах, – прошептал он. – Пожалуйста, сдайся. Даю слово, я отведу Вторых Клинков домой.
Я посмотрел ему в глаза и не нашел там ни лжи, ни гнева, только печаль и твердое обещание человека, чья честь никогда не подвергалась сомнению. Человека, исполнявшего работу целителя, несмотря на отвращение к ней, человека, никогда не вносившего разногласия, человека, чью голову я не хотел бы отрезать ни за что на свете, по любой причине, и я должен был довериться ему.
– Я пришел к тебе за помощью, – горячо прошептал я, чтобы слышал только он. – Гидеон в опасности. Кисианцы нам вовсе не друзья, как и мы не были союзниками чилтейцам.
Йитти смотрел на меня, и выражение его лица не менялось. Клинок продолжал касаться моего горла, и в шаге от смерти я мог только надеяться, что не ошибся в нем.
– Если я сдамся, ты поможешь мне? – Мои губы слиплись, будто ими давно не пользовались. – Прошу тебя.
– Нет.
Гнев ожесточил его лицо, высмеивая мои сомнения.
– Нет?
– Сколько шансов может получить человек, а, Рах? Сколько ошибок совершить? Гидеону конец. Тебе конец. Мы все идем домой, и именно это ты должен был заставить меня сделать.
Слова ранили сильнее, чем любое оружие.
– Можешь не сомневаться, что я говорил серьезно и что убью тебя. Сдавайся, Рах. Сдавайся. Мертвый ты ему не поможешь.
Холод клинка обжигал шею, и на лице Йитти не было лжи. У меня не оставалось выбора.
– Я сдаюсь.
Слова лязгнули в тишине, как тяжелые гири. Сдаться означало быть изгнанным в одиночку, но никто не знал, что делать и что говорить. Бывал ли когда-нибудь изгнанный изгнанник?
Глубокую тишину нарушали звуки умирающего города, но ни один левантиец не заговорил и не пошевелился. Первой очнулась капитан Лашак и вышла в круг.
– Рах э’Торин, ты изгоняешься из гурта Торин и из империи Левантийская Кисия. Под страхом смерти ты не можешь вернуться в наши земли до конца цикла, который проведешь, искупая свое бесчестье перед богами. Но поскольку мы уже изгнаны, я не уверена…
– Ты, проклятый говнюк.
Сетт бросился на меня, повалив нас обоих на землю. Я ударился плечом и бедром, но эта боль не могла сравниться с ударом его кулака в лицо. Перед глазами и в затылке сверкали молнии, когда он бил меня снова и снова, боль слилась в непрерывную агонию. Я не чувствовал тела, не мог ни думать, ни шевелиться, ни даже слышать, до меня доносилась лишь его ярость.
– Это все твоя вина! Ты мог… Ты, самовлюбленный говнюк, ты… просто мог умереть!
Вероятно, его оттащили от меня, но ощущение, что я больше не в своем теле, осталось, я не мог двигаться и просто лежал, а вокруг кружили смутные тени.
– Давай, Рах.
Кто-то схватил меня за руки, а может, и не один, поскольку я не очень-то помогал, и им удалось поставить меня на трясущиеся ноги.
– Рах э’Торин. – Голос Лашак стал якорем в медленно приобретавшем очертания хаосе. – Ты должен решить судьбу Сетта э’Торина, прежде чем уйдешь. Его действия запятнали честь левантийцев, одно только то, что он ослепил тебя во время поединка, заслуживает смерти.
Тишину нарушила волна шепота, и только тогда я осознал, сколько Клинков на меня смотрит и сколько кисианских солдат. Все они были лишь силуэтами в дымке горящего города, мое возвращающееся зрение было приковано только к Сетту. Я захромал к нему, и только ярость заставляла меня двигаться.
Я разлепил губы, чтобы заговорить, но рот был полон крови, и я сплюнул ее к ногам Сетта.
– Ты… – шатаясь, начал я. – Ты нападаешь на меня за то, что я бросил Гидеона, ты говоришь, я должен был быть рядом, когда он так сильно нуждался во мне, но где был ты, Сетт? Где был ты? Его родной брат, рожденный тем же чревом. У него много сторонников, тех, кто пробыл здесь гораздо дольше меня, но именно на меня ты плюешь и кричишь, на меня сбрасываешь ответственность за весь мир.
– Потому что он любит тебя!
– Любовь выглядит вовсе не так!
Наступила гнетущая тишина. Ярость и обида, бурлящие в голове, не давали думать, и пульсация в черепе все больше убеждала меня, что он треснул.
– Ну? – поторопила Лашак. – Каков твой приговор?
Сетт злобно уставился на меня.
– Давай, Рах, пролей на меня свою неподкупную честь, свою безупречную добродетель. Ты, опозоривший себя и свой народ. Заклинатель лошадей.
– Отправляйся в ад, Сетт.
Первый Клинок Намалака бесстрастно кивнула, и в тишине, предваряющей громкие выкрики, подошла к державшим Сетта Клинкам. Они заставили его встать на колени, он не сопротивлялся, не молил, только рассмеялся. Низкий раскатистый смех прорезал шум, и, не обращая ни на что внимания, капитан Лашак подняла клинок и опустила на затылок Сетта. Смех затих, а тело упало на дорогу, распластавшись, как выпотрошенный кролик.
– С обесчещенным поступили согласно нашему кодексу! – крикнула капитан Лашак, перекрывая громовой рев. – Если кто-то хоть пальцем тронет Раха э’Торина за его решение, он ответит передо мной лично. Пусть уходит!
Я смотрел на тело Сетта и говорил себе, что не хотел этого, что мое проклятие было воспринято слишком буквально, но кипевшая в крови ярость была удовлетворена результатом, и я знал, что это ложное утешение.
В кругу вокруг меня кипел гнев. Сетт был их капитаном. Родным братом их императора. А я только что обрек его на смерть.
– Иди, – прошипел стоявший рядом Йитти. – Уходи.
Я подобрал упавшую саблю и захромал к городским воротам, все больше убеждаясь, что не вижу одним глазом, но не понимая причины. В сознании будто не осталось места ни для чего, кроме Сетта, его тела и яростных слов. С каждым шагом я ожидал, что кто-нибудь преградит путь, ударит меня, поставит подножку, выпустит кишки, но Клинки расступались, бормоча или усмехаясь. Я не хотел видеть их лица, но и не желал смотреть под ноги, поэтому встречал их взгляды со всей оставшейся у меня гордостью.
Поскольку левантийцы пропустили меня, кисианцы тоже пропустили, и их любопытные, жалостливые взгляды выносить было труднее, чем гнев своего народа. Я хотел бежать, но заставил себя идти до самых ворот. А потом побежал.
В закрытой повозке меня тайком привезли в лагерь Дзая, и это было доказательством того, что, несмотря на все свои ошибки, он точно не дурак. Было бы так просто привезти меня в лагерь в качестве трофея, чтобы солдаты-южане выместили свое раздражение, закидывая меня гнилыми овощами, вот только не все сторонники были так четко разделены по географическому признаку. Одно дело с честью казнить меня за измену, но мое публичное унижение могло лишь разжечь огонь мятежа. Это были бы мстительные действия ребенка, а потому Дзай не мог такого допустить.
После прибытия в лагерь я ни с кем не виделась, даже с Дзаем. Пара стражей по-быстрому препроводила меня с глаз подальше, в переделаный склад без окон, с крепкой дверью на петлях. Через маленькую решетку в крыше проникало совсем чуть-чуть света, как в колодец, и можно было разглядеть лишь поспешно брошенную циновку для сна.
Из бывшей кладовки получилась неплохая камера. Всего через несколько минут я потеряла всякую надежду сбежать и на много часов осталась наедине со своими мыслями, то сердитыми и подавляющими, то решительными и отчаянными. В самые мрачные мгновения мне в голову пришли слова не матушки, не императора Кина, даже не брата, а Дзая. «Вы даже не дали мне попытаться! Просто избавились от меня, как от назойливого мальчишки, каким я и был».
Воспоминания о них заставили меня встать с пола и пройти по камере, припоминая все многочисленные случаи, когда и мне говорили то же самое. Что мне следовало родиться мальчиком. Что женщина не может управлять империей. Хотя это было не совсем то же самое. Неопытный ребенок без знаний и не умеющий даже подобающе держаться. Какому солдату внушит уверенность ведущий его в сражение мальчишка?
Ты и сама недавно рассталась с детством, твердил внутренний голос, когда я пыталась защититься от темноты. И какой солдат будет чувствовать себя уверенней, если его поведет за собой в атаку неопытная женщина?
– Но я показала, на что способна! – рявкнула я в пустоту. – Это не то же самое.
Не то же самое, но все же не настолько уж другое.
«Вы даже не дали мне попытаться».
От этих слов моя решимость сменилась чувством вины, а гнев отступил. Но если возраст не причина отстранить его от власти, значит, ничто не служит оправданием для неверных решений. Император должен был умереть, прежде чем позволить Кисии так позорно отдать часть территории. Император должен сражаться. Сражаться, сражаться и не отступать, не бежать как побитая собака, даже не дав бой, какими бы устрашающими ни выглядели левантийцы.
В темноте ко мне пришли и воспоминания о Рахе. Молчаливом, бдительном Рахе, всегда уверенном и несгибаемом, когда дело касается чести. Мне хотелось его ненавидеть, я всеми силами цеплялась за злость, но, в конце концов, смогла возненавидеть его лишь за то, что из-за него не способна ненавидеть его народ.
Снаружи раздались шаги, и я остановилась, навострив слух – застучали тяжелые деревянные сандалии. Значит, не охрана. Не служанка. И все же шаги замедлились, и слабое перетоптывание смешалось с траурным звоном керамических мисок. Шаги замерли на некотором расстоянии от двери, но никто не заговорил. Я задержала дыхание. Я не смела надеяться, но все же… Быть может, оставшись наедине, только я и Дзай, мы сумеем прийти к взаимопониманию.
– Господин, – настороженно проворчал за дверью охранник. – Мне дали строгий приказ никого не пускать к… пленнице.
– Да, это мой приказ, – раздался голос, от которого у меня заныло сердце. – А теперь я даю другой. Я хочу с ней увидеться.
Я огляделась в надежде, что вдруг появится путь к побегу, но ничего подобного.
В замке заскрежетал ключ, дверь склада со скрипом отворилась, и в щель вошел лорд Оямада с подносом. Дверь сразу же закрылась.
– Я тут принес вам чай, – сказал он, и в его руке качнулся фонарь. – Решил, что вы еще не спите.
Похоже, он рассчитывал обнаружить здесь стол. Но, за неимением такового, с преувеличенным стоном из-за больных суставов опустил поднос на пол.
– Зачем вы пришли? – спросила я, оставшись у стены, когда он пригласил меня к чаю.
– Поговорить. Выпить чая, – ответил он, морщась, когда усаживался на колени. – В конце концов, это последняя возможность, и, что бы я ни думал о вашей семье и намерениях, вы обладаете ценными знаниями.
– И вы не казните меня, если я поделюсь информацией?
Лорд Оямада рассмеялся, звякнула керамика, когда он передвинул чайник.
– О нет, вас казнят в любом случае, но если вы верны империи, то поделитесь информацией ради нее.
– Только если я могу быть уверена, что вы не воспользуетесь этими сведениями ради собственного блага. Вероятно, вам интересно знать, какие лорды поставляют в армию больше всего солдат. Вам интересно знать, кто дрался за Катаси Отако во время восстания, а значит, какие семьи следует поддержать, а какие оставить на погибель, но увы, все эти записи остались в Мейляне, и вам до них не добраться, а может, левантийцы их и вовсе уничтожили.
Его губы изогнулись в безрадостной улыбке, и он разлил чай.
– Вы считаете себя очень умной, правда? Я беспокоюсь не о левантийцах. Они ничего не смыслят в обороне города.
– Тогда что вы хотите узнать?
– Ваши планы. Я понимаю желание отодвинуть Дзая и украсть его трон, когда в вашем распоряжении была армия, но теперь-то что вы из себя представляете? Всего лишь одинокая девушка без солдат, без семьи, без денег, но вместо того, чтобы сбежать в безопасное место, вы вернулись. Зачем?
– Потому что Кисия – это все, что я знаю. Все, что меня волнует.
– И что с того?
Он подвинул чашку по подносу и бросил на меня пронзительный взгляд из-под густых бровей.
Каков был мой план? Я ехала в Мейлян, чтобы найти министра Мансина, в уверенности, что он меня не покинул и уж у него-то есть план. Я цеплялась за эту мысль с одержимостью человека, у которого больше ничего нет.
Я подняла подбородок, так и не сев на пол рядом с лордом Оямадой.
– Мои планы – это мое дело.
– Так, значит, у вас был план? Это меня и удивляет. Вы так похожи на свою мать, а если императрица Хана чем-то и славится, помимо своих любовных связей, так это способностью метаться среди придворных как огненная стрела, не останавливаясь и не разбирая направления. Именно так она сожгла не меньше союзников, чем врагов. Вы уверены, что не хотите выпить со мной чая? Он очень неплох. К тому же это будет ваша последняя чашка. – Он отпил из своей, и его верхняя губа вытянулась над краем чашки, напоминая черепаший клюв. – Боюсь, Дзай не придет, – продолжил он, когда я так и не пошевелилась. – А вы надеялись, что это он? Да, думаю, именно так. Милый, впечатлительный мальчик. Дай вам шанс, и вы бы обвели его вокруг пальца разговорами. Жаль, он недостаточно взрослый, чтобы им можно было управлять с помощью передка, верно?
Он кивнул на чай, а потом еще раз поднес свою чашку к губам.
Визит прошел не так, как я ожидала. Без внука-марионетки, на которого следовало произвести впечатление, гордый, усмехающийся лорд Оямада выглядел совсем другим. Как и светлейший Батита. И я невольно подумала о том, как близоруко император Кин выбрал подобных людей в наставники своему сыну. Несомненно, он не собирался умирать.
Запах чая щекотал ноздри и увлажнял язык, и, неохотно ответив на любезность, я опустилась на колени рядом с лордом Оямадой, в круг света от фонаря, который он принес с собой. От чая медленно поднимались клубы пара, и на мгновение я перенеслась в детство, в покои матушки, когда мне велели сидеть смирно и молча, пока она одевается. Я наблюдала, как плывет пар от ее чая, меня завораживал блеск солнечного света на золотых шелковых нитях и мелодичное потрескивание циновок, пока по ним с шепотом ходили туда-сюда горничные.
Я обхватила чашку обеими руками и подняла ее, отгоняя мысль, что она и впрямь может быть последней в жизни. Утром мне предстояло умереть, и только человек, сидящий сейчас напротив, мог это изменить. Человек, который отдал бы все свое состояние, лишь бы увидеть меня мертвой.
Когда я хорошо разглядела плавающий на дне осадок, то чуть не проглотила язык, а пар обдал лицо. Там были не только чаинки, но и маленькие прозрачные кристаллы. Соль гелио. Однажды кто-то подсыпал ее в матушкин чай, быть может, тот же самый человек, но теперь, когда он не сводил с меня глаз, у меня не было времени даже удивиться, я не могла подать вида, что заметила.
– Можно вас кое о чем спросить, лорд Оямада? – сказала я, убрав чашку от лица, словно мне внезапно пришла в голову какая-то мысль. Горячая жидкость выплеснулась на руку, и мне не пришлось притворяться, когда я охнула. Я поставила чашку и без изящества вытерла чай подолом платья. Не торопясь, достаточно медленно, чтобы успокоить учащенное сердцебиение, и только потом подняла голову. Лорд Оямада замер, поднеся чашку к губам.
– Вы хотели о чем-то спросить, – сказал он в ответ на мой вопросительный взгляд. – О чем-то настолько важном, что вы даже пролили чай. – Он поставил чашку. – Давайте я налью вам еще, пока вы вспоминаете вопрос.
– Да-да, пожалуйста. Я хотела спросить, каким образом вы намерены держать Дзая под контролем после его совершеннолетия. Будете ли вы играть роль преданного советника и надеяться на лучшее? Или, быть может, у вас на уме есть какой-нибудь более ловкий способ?
Кустистые брови лорда Оямады поднялись еще выше.
– Под контролем? – переспросил он, даже не посмотрев на меня, пока наполнял мою чашку. – Странная мысль. Вы говорите так, будто я не люблю внука и мечтаю занять его место. Трудно представить себе что-либо более далекое от истины, ваше высочество. – И ни следа от надменной выволочки, которой он подверг меня в шатре. Теперь лорд Оямада говорил тихо и был настороже. – Я не люблю вас, и не только из-за происхождения, но из-за того, какую опасность вы представляете для юного императора-идеалиста. Просто счастье, что вы не обладаете ни красотой, ни кротостью, иначе невозможно было бы уговорить Дзая согласиться на вашу казнь. А вы, в сущности, упростили дело, любезно указав, что не хотите становиться его невестой. – Он засмеялся. – Есть ли в мире что-либо настолько же уязвимое, как мальчишеская гордость?
Лорд Оямада с улыбкой протянул наполненную чашку.
– Ваш чай, ваше высочество.
Мои губы еще не коснулись яда, я это знала, и все же комната начала вращаться перед моими глазами и съеживаться. Вот оно что. Если я не выпью чай, он придумает другой план. Возможно, спрятанное за поясом оружие. Он не просто желает мне смерти, он хочет, чтобы я умерла в безвестности, не перед глазами толпы, без последней возможности обратиться к Дзаю, ведь есть шанс, пусть и крохотный, что я найду правильные слова и достучусь до него. Я боялась, что мне осталось жить только до утра, а теперь, вероятно, не протяну и до конца ночи.
И никакого выхода.
Под пронизывающим взглядом лорда Оямады я взяла чашку. Он наблюдал. И ждал. Я не смотрела на него, но живо представила, как он обводит языком нижнюю губу, пересохшую в предвкушении. Наконец-то его час настал. Выпить чай было бы таким легким выходом из ада, но под этой мыслью забурлил гнев. Так часто ко мне присылали убийц только из-за моего имени, так часто мне говорили, что я недостаточно красива, дескать, какая жалость, что я родилась девочкой и не могу править, не должна. Нет. Я не позволю им победить.
От чашки поднимался пар, керамика отдавала тепло моим пальцам. Лорд Оямада налил чай правой рукой, и потому я поискала намеки на спрятанное оружие с левой стороны. Нужно действовать по-умному. Второго шанса может не быть.
– В чем дело, ваше высочество?
– Ни в чем. Просто размышляю о том, какая сегодня прекрасная ночь, чтобы умереть.
Я швырнула чашку ему в голову. Лорд Оямада взмахнул руками, и чашка не попала в лицо, но горячий чай попал. Лорд Оямада взревел от боли и потрясения, а я перепрыгнула через поднос, схватившись за складки шелка, но не нашла под ними оружия.
Он вытащил кинжал с другого бока и полоснул им вслепую, по-прежнему с полузакрытыми из-за обжигающей воды глазами. Я отпрянула, налетев на осколки чашек, а поднос заскользил к фонарю.
Фонарь.
Я схватила его и метнула Оямаде в голову. В последней вспышке света он рухнул под звон разбитого стекла. Зашипело масло.
В двери заскрежетал ключ, и она приоткрылась на щелочку, охранник закрыл собой проникающий из коридора свет.
– Господин?
Пробираясь в темноте, я вытащила из прически шпильку.
– Господин?
Дверь открылась чуть шире, и полоска света упала на оглушенного Оямаду.
– Господин! – Стражник поднял меч, озираясь в поисках меня. – Ваше…
Я вонзила шпильку ему в шею и с силой вогнала сквозь плотные мышцы, отчего меня чуть не вывернуло. Охранник вцепился в шпильку, забулькал, пытаясь что-то сказать, и с мольбой вытаращил глаза.
– Прости. – Я метнулась к двери. – Прости.
Я захлопнула дверь склада и провернула ключ трясущейся окровавленной рукой. Коридор был пуст. Я была свободна, но какое это имеет значение? По-прежнему без союзников. Без армии. Я осталась в полном одиночестве, как будто в насмешку над теми, кто погиб ради меня. Как бы ни боролась, я все равно проигрывала, а империя рушилась в моих руках.
Что-то ударилось о закрытую дверь изнутри. Раздался приглушенный крик лорда Оямады:
– Выпустите меня! Мерзкая, вероломная шлюха!
Он заколотил по двери кулаками, подняв такой шум, что наверняка перебудил всех слуг. Я поспешила к лестнице. Вдалеке послышался крик. Потом еще один, и я остановилась, прислушиваясь. Голоса постепенно затихли. И тишина.
Я кралась по лестнице мимо островков света и темноты, напрягаясь при каждом скрипе. В любой момент я ожидала появления гвардейцев, но по-прежнему стояла тишина, даже когда я добралась до полумрака первого этажа. Однако дом еще не спал, напоминая притаившееся в траве животное, осторожно выжидающее, и только тихо дрожащий хвост выдает признаки жизни.
Оказавшись в длинной галерее, я позволила себе надеяться. Сквозь высокие узкие окна струился золотистый лунный свет, намекая на свободу снаружи. И тут я увидела свой кинжал, в спешке брошенный на стол, клинок поблескивал оранжевым.
Наконец-то повезло.
Я схватила его и тут же почувствовала себя намного лучше. Теперь осталось лишь пробраться мимо охраны, наверняка стоящей снаружи, а потом…
Мои ступни окунулись в поток золотистого света, льющегося из окна, и я подняла голову. Это был не фонарь, как я предполагала. Даже не золотистая луна.
Затаив дыхание, я поспешила к окну. Мейлян горел, в безоблачное ночное небо вздымались дым и пламя. Я так радовалась первому ясному дню после начала сезона бурь, но теперь мечтала, чтобы тучи вернулись, пролились на город и спасли его от ужасной судьбы – остаться лишь пеплом и воспоминанием. Однако я не бог, и тучи не сомкнулись на небе, а звезды сияли все так же ярко.
Я не могла пошевелиться. У меня защемило сердце, а глаза защекотало от слез. Мейлян был моим домом. Я сражалась за него и проиграла, обещала его жителям, что вернусь, но снова их подвела. И теперь представляла их крики, когда огонь лижет одно окно за другим и танцует на черепичных крышах. А вокруг стоит удушающая вонь горелого мяса, дыма и…
– Они наверняка знали, что не удержат город.
Я буквально проглотила язык, когда из тени у открытых ставней появился Дзай. Неужели он был здесь все это время? Ждал? Мальчик даже не обернулся.
– И поэтому предпочли сжечь город, лишь бы не отдать его нам.
Он что, принял меня за лорда Оямаду, вернувшегося из подвала? Я медленно отступила.
– Мне так хотелось бы протянуть руку и… – Он вытянул руку к окну, сомкнув указательный и большой пальцы, как будто сжимает между ними город, и зашипел сквозь зубы, имитируя затухающие угли. – В конце концов, я ведь должен быть богом, правда?
Я сделала еще один шаг назад, приготовившись бежать к двери. Она была закрыта, но полыхающий город окрасил ее в золотистый цвет.
– Дверь заперта, – сказал мальчик, по-прежнему не оборачиваясь. – Я прячусь от генералов. – Последовал мрачный смешок. – Не очень-то я храбр, да? Вы были правы, считая меня глупым малышом.
– Я никогда такого не говорила.
Он наконец обернулся, но на его лице не отразилось удивление, когда он увидел меня. Его взгляд переместился с заляпанного кровью платья к ножу в моей руке.
– Не стоит. Хотите меня убить? Таков ваш план?
– Нет.
– Тогда какой?
– Я уйду, а вы мне не помешаете.
Дзай покачал головой и снова посмотрел на пылающий город, языки пламени уже превратили ночь в день.
– Не могу.
– Нет, можете. Вы же император. Вы можете делать что хотите.
– Нет, если хочу остаться императором. Я только что потерял Мейлян, накануне битвы. Если я потеряю еще и нашу пленницу, то могу сам отрезать себе голову, чтобы избавить генералов от лишних усилий.
– Но вы же наследник императора Кина.
Дзай рассмеялся, но совершенно безрадостно.
– Вы так зациклились на значении своего имени, что не видите ничего за ним. Имя больше ничего не значит. Не значит с тех пор, как мой отец захватил трон. Он разрушил божественный ореол вокруг Отако. Создал новый прецедент. И теперь, когда все это увидели, они знают, что такое можно и повторить. Кисии не нужен Отако или Ц’ай, ей нужен сильный и способный лидер, и как только люди перестанут верить, что я могу им стать, как только поймут, что гораздо проще управлять империей без меня, я буду мертв, как и вы, и трон займет человек с другой фамилией. Например, генерал Мото. Или генерал Рюсин. Тот, кому верны солдаты, как когда-то императору Кину. Сейчас Кисии нужен только такой лидер.
Его речь была мудра не по возрасту. Его ограждали от реальной жизни и обучали политике, истории, генеалогии по военным летописям, и, находясь так далеко от императорского двора, он знал Кисию лучше, чем я изнутри. Меня защекотал ледяной страх. Быть может, я уже отстала от жизни, и во мне нет нужды?
– В любом случае, – продолжил он, не сводя глаз с горящего города, – возможно, я уже покойник.
– Тогда отпустите меня.
Дзай отвернулся от окна, и всполохи пожаров высветили половину юного лица.
– Нет. – И он снова покосился на нож в моей руке. – Сколько покушений пережил мой отец?
Шестьдесят четыре, но, прежде чем я успела ответить, он выхватил свой кинжал – не простой армейский нож, а изящный клинок, подобающий императору.
– Однажды он сказал, что под конец это стало чем-то вроде игры, – добавил он. – Испытанием. Эти люди хотели скорее не убить его, а доказать, что он смертен. Однако он восстал из пепла мятежа и стал сильнее, чем когда-либо, и всякий раз, когда убийце не удавалось его прикончить, легенда только обрастала новыми подробностями. – Дзай крутанул кинжал в нежных и тонких пальцах, но движение оказалось гораздо более умелым, чем я ожидала. – Только один из нас доживет до зари, и сегодняшнее утро положит начало моей легенде.
Я попятилась, и он сбросил императорскую мантию.
– Нет, – сказала я, чувствуя, как с каждым шагом холодный пот приковывает мои ноги к полу. – Мы можем найти другой выход. Признаюсь, при первой встрече я хотела причинить вам боль, хотела, чтобы вы страдали, ведь я не могла заставить страдать Кина за то, как он поступил с моим братом. И с моей матерью. И со мной. – Дзай шагнул ко мне, он был на голову ниже, но все-таки наступал, словно волк. – Я хотела убить и Батиту, хотела избавиться от него, прежде чем он силком женится на мне, прежде чем он…
Я не закончила фразу. Что я знаю о мужской похоти? В голове мелькнули воспоминания о Рахе в купальне, но я тут же отмахнулась от этих бесстыдных желаний.
Дзай наступал, и каждый его шаг отдавался мягким цоканьем.
– Дядя Батита не хотел на вас жениться, – фыркнул он с детской уверенностью. – Он всегда говорил, что хороший Отако – это мертвый Отако. Если хотите мне солгать, хотя бы делайте это убедительнее.
– Хотите услышать правду? – сказала я, делая очередной шаг назад. – А правда в том, что я выше вас. Сильнее вас. И дольше тренировалась. Вам не выиграть в этой схватке.
– Я выиграю, потому что обязан.
Такой самоуверенностью обладал Танака, и дыра, образовавшаяся в моей душе после гибели брата-близнеца, превратилась в зияющую пропасть. Горе, которое я пыталась заглушить, встало комком в горле, и я снова шагнула назад, а рука с ножом задрожала.
Моя спина уперлась в стенку, объявив, что у меня остался последний шанс изменить его точку зрения.
– Дзай, вы моя единственная родня, – сказала я. – Не заставляйте меня это делать.
Мои глаза застилали слезы. Слишком много погибших или утраченных навсегда. Танака. Матушка. Рёдзи. Эдо. Мансин. Китадо.
Мальчик остановился, но его глаза все так же ярко и лихорадочно сверкали.
– Я вас и не заставляю.
Он пырнул меня в живот, но тут же отпрыгнул и яростно нацелился в сердце. Если бы я отшатнулась влево, а не вправо, он убил бы меня одним выпадом, а сейчас его клинок вонзился мне в руку. Усталое тело пронзила боль, словно жестокий зимний ветер, но я не могла помедлить, задуматься или испугаться, потому что Дзай с ревом разочарования отдернул кинжал и полоснул меня по горлу. Я пригнулась и вонзила свой нож в его левую ступню.
Дзай завыл, послышалась симфония крохотных ломающихся косточек на пальцах, и он поднял ногу, пытаясь обхватить ступню, но внезапно пнул меня в лицо. Я упала, а по переносице и голове разлилась боль.
– Не нужно этого делать, – сказала я, зажимая нос ладонью. – Мы должны быть мудрее наших отцов, мы можем отодвинуть прошлое в сторону и…
– Слишком поздно!
Он прыгнул, целясь острием кинжала мне в глаз. Бросив нож, я схватила его за руку обеими руками, но его натиск отбросил меня назад. Я стукнулась головой о пол, перед глазами потемнело, но я сцепила локти, чтобы удержать его клинок. Его волосы позолотил отсвет пожара, но все остальное осталось рычащей тенью, жаждущей погрузить острие богато украшенного клинка мне в горло.
Хотя из раны текла кровь, я крепко его держала. Пока Дзай не укусил мое запястье. От неожиданности моя хватка ослабла, и он рухнул на меня. Я хотела перекатиться и вывернуться, но оказалась зажатой между его коленями, однако, прежде чем он успел меня заколоть, треснула его лбом по голове. Это оказалось больнее, чем я думала, кость ударилась о кость, но он с воплем отпрянул, а нож выпал из руки и с громким лязгом приземлился вне досягаемости.
Мы застыли, оглушенные и безоружные, переводя дыхание, но прежде чем я успела попросить о перемирии, он попытался схватить меня за горло. В его глазах сверкали отблески огня и ликование. Я хотела заговорить, попросить о пощаде, но слова превратились в череду хрипов, и я начала брыкаться, отказываясь верить, что в конечном счете все-таки не увижу рассвет.
Громкий стук в дверь прорезал лихорадочное пыхтение Дзая.
– Ваше величество?
Этот голос…
Я крепче стиснула запястья Дзая, пытаясь оторвать его ладони от моего горла. У него было преимущество в весе, но…
– Император Дзай? Это лорд Мансин, министр левой руки при вашем отце.
Мальчишка вонзил кончики пальцев в мою шею. Я изо всех сил старалась ослабить его хватку, чтобы хотя бы вздохнуть. Пошевелиться.
С другой стороны двери послышался уверенный, отрывистый голос, который привел меня в трепет.
– Я только сегодня прибыл из Мейляна, ваше величество, и, несмотря на наши былые разногласия, должен немедленно с вами поговорить.
Раху все-таки удалось. Каким-то образом удалось. Он нашел союзника, в котором я так нуждалась. Я больше не одна. И, превозмогая боль в горле, руке и голове, я раздвинула ладони Дзая настолько, чтобы сделать обжигающий глоток воздуха и откатиться в сторону. Влево, а потом вправо, со всем возможным проворством, лишив Дзая опоры. Он оторвал руки от моего горла.
– Император Дзай? – взволнованно произнес Мансин. – У вас все хорошо?
– Я здесь! – попыталась крикнуть я, но с губ сорвался только цыплячий писк. – Я…
Дзай снова бросился на меня. Я хотела умолять его прекратить, но сумела лишь откатиться и поползла к двери, по которой вновь заколотил Мансин.
– Ваше величество? Ваше величество!
Я успела схватиться за край циновки под столом, и тут Дзай приземлился мне на спину, так что я врезалась подбородком в тростник. Я брыкалась и махала руками, пытаясь его столкнуть, отчего подушки для колен разлетелись в разные стороны, а я развернулась и просипела:
– Хватит! Мы должны поговорить. Мы можем…
Он замолотил кулаками как дикий зверь, и в путанице рук, ног и зубов мы перекатились по циновкам, врезавшись в ножки стола и разбросав остальные подушки. Если Мансин и постучал еще раз, я этого не слышала, не слышала ничего, кроме ударов собственного сердца, а еще сопения и рева Дзая, когда он опять схватил меня за горло. Я пыталась позвать на помощь, закричать, стряхнуть Дзая и покончить с этим безумием, но мальчишка впился ногтями мне в шею, и мою кожу словно раздирали раскаленные иглы.
– Хватит! Дзай, мы не…
Он оцарапал мне горло острыми ногтями, я вскрикнула и сквозь грохот собственного пульса услышала стук в дверь.
– Император Дзай? Императрица Мико?
Дверь задребезжала на петлях, а Дзай с горящими глазами схватил меня за плечи и стукнул об пол. Голова ударилась о циновку.
– Хватит… драться… – прошипел он, брызжа слюной мне в лицо. – Умри наконец!
Что-то врезалось в дверь.
– Умри!
Он ткнул меня пальцем в глаз, а я пригвоздила его к циновке коленями. Дзай попытался меня скинуть, потянулся к рукоятке упавшего кинжала. Из раны на моей руке лилась кровь, шея горела, но мальчишка не отступал, и это никогда не закончится, пока один из нас не ляжет замертво. Либо он, либо я, а я не хотела умирать.
Дзай так сосредоточился на том, чтобы достать кинжал, что не заметил подушку, пока я не накрыла его лицо. И прижала изо всех сил локтями, пока Дзай пытался меня сбросить, извивался и брыкался.
Сквозь перья донесся приглушенный крик, а потом слышалась лишь барабанная дробь его каблуков по деревянному полу.
– Прости, – хрипло прошептала я. – Прости. Прости.
Звук изменился – с Дзая слетели сандалии, и теперь он колотил по полу пятками. Его плечи задрожали. Голова дернулась. Сомкнутые на моих руках кулаки разжались и снова сжались, он выпрямил пальцы и выгнул спину, потянувшись ко мне в темноте.
– Да найдешь ты подлинный покой в руках богов, в руках…
Его напряженное, дергающееся тело обмякло. Стук пяток затих.
Я убрала подушку и увидела бледное и расслабленное лицо Дзая.
– Проклятье.
Я отползла от безжизненного тела, поскользнувшись на полу голой ногой. Лишившись яростного запала, Дзай выглядел таким маленьким и несчастным.
– Нет! Нет! Нет!
Я прижала дрожащие руки к щекам, но не могла отвернуться от тела бедного мальчика.
Он был всего лишь ребенком.
– Ваше величество?
Мансин стоял в нескольких шагах от сорванной с петель двери. Его лицо осунулось, отблески горящего Мейляна позолотили резкие черты. Когда-то мы пытались спасти город. Вместе.
Он молча перевел взгляд с меня на застывшее тело Дзая и обратно, и его лицо окаменело. Я не могла найти слов, ни оправданий, ни объяснений – ничего, пока он не развернулся, чтобы уйти.
И только тогда я что-то едва слышно просипела, хотя и нечленораздельно. Однако эти звуки передали всю глубину моего страха. Мансин не ушел. Не вызвал гвардейцев. Просто как можно аккуратнее закрыл дверь.
– Вставайте, – сказал он, шагнув к Дзаю. – Вы нужны своему народу.
– Моему…
Он присел рядом с телом мертвого мальчика.
– Вы ведь императрица Кисии, разве не так, ваше величество?
– Да, – прохрипела я. – Но никто за мной не последует, тем более после того как…
Я посмотрела на Дзая. Его голова качнулась, когда Мансин поднял его с пола. Министр Мансин был высоким человеком, и в его руках Дзай и выглядел совсем ребенком, которому следовало бы развлекаться с игрушками, а не лежать мертвым на полу. Я напомнила себе, что это он желал мне смерти, это он дрался с яростью взрослого мужчины, но стыд все равно отравлял каждую мысль. До этого не должно было дойти.
Министр пересек галерею и положил тело на шелковые подушки у окна. Купаясь в оранжевом свете пожаров, усаженный к жестким подушкам Дзай выглядел мирно спящим.
– Думаете, люди пошли за императором Кином, потому что выбрали его императором? – сказал Мансин, возвращаясь к столу. – Думаете, они выбрали бы простолюдина, если бы их спросили? Нет. Император Кин сам взял трон и удерживал его, потому что знал – власть зиждется на красивой легенде.
Нагнувшись, он налил чай в единственную стоящую на столе чашку. От жидкости не поднялась ни единая струйка пара, чай был таким же безжизненным, как и Дзай.
– Император Лан умер, – продолжил он, относя чай к мальчику. – Сделал это светлейший Тянто или нет, но легенда получилась красивая. Все знали, что Лан и Тянто пылко спорили, а когда император Лан с позором изгнал светлейшего Тянто в Кой, легко было поверить, что это стало последней каплей. Какая разница, что Тянто даже не присутствовал в то время в Мейляне? Так было даже проще сочинить легенду. И прежде чем кто-либо успел задуматься, как это случилось, на троне уже сидел новый император.
Мансин вложил чашку в ослабевшую руку Дзая и сомкнул на ней пальцы мальчика, насколько это было возможно, а потом отпустил. Вялая рука упала, и чашка разбилась на деревянном полу, а чай пролился.
– Теперь у нас есть легенда, – сказал он, возвращаясь ко мне. – Император испытывал такой стыд, что не в силах был дожить до рассвета. А теперь поднимайтесь. Вы должны заставить солдат следовать за вами, а времени мало.
Он подошел к двери и остановился в ожидании – терпеливый, верный Мансин. Он все-таки пришел, тот союзник, в котором я нуждалась, но я не могла отвести взгляд от бездыханного тела, купающегося в отсветах пылающего города. Я выжила. И могла продолжить борьбу. Но какой ценой?
Когда мы покидали лагерь, все молчали. Глаза Локлана, Эси, Шении и мои были такими же мертвыми, как и головы в мешках, привязанных к седлу Итагая. Мои ошибки. Я должна была освободить их души или отвезти Гидеону, несмотря ни на что.
По мере приближения к лагерю дезертиров левантийцы наблюдали за нами с деревьев, часовой поприветствовал нас, глядя на окровавленную одежду и головы, а потом перевел взгляд на сочащиеся кровью мешки, над которыми уже роились мухи.
– У нас есть храм и яма для сжигания, – наконец произнес он.
– Спасибо, но я заберу их с собой.
Я поморщилась, потому что эти слова выглядели неуместными, но часовой не стал меня осуждать, лишь передернул плечами и оставил меня наедине с моим позором.
Собралась небольшая толпа зевак, и все склонили головы, когда из хижины вышла заклинательница Эзма, зубья ее короны из лошадиной челюсти касались деревьев. За моей спиной охнул Локлан.
– Заклинательница, – с трепетом прошептала Шения.
Эзма взмахнула руками.
– С дороги. Нефер, покажи этим Клинкам, куда идти, пока я переговорю с капитаном Дишивой. – Она посмотрела на Локлана, застывшего возле своей лошади. – Пусть проведут раненую лошадь. Лучше оставить беднягу здесь, где о ней позаботятся, чем тащить ее обратно в Когахейру с риском для жизни. Если тебе обязательно нужно ехать обратно, возьми лошадь одного из твоих павших братьев.
После секундного колебания Локлан ответил с мрачной улыбкой:
– Да, заклинательница.
Пока они шли в лагерь, Эзма улыбнулась оставшимся дезертирам, и те разошлись под моросью, всю дорогу шепча что-то себе под нос. Когда они оказались достаточно далеко и не могли нас слышать, она все с той же улыбкой повернулась ко мне, излучая уверенность и угрозу.
– Я хочу получить твои заверения в мирных намерениях, Дишива э’Яровен.
– Мир? Я не имею власти над…
– Я не говорю о мире на этой земле. Дела Гидеона мало меня заботят, пока они не касаются тех левантийцев, которые решили не быть частью его империи. Дай мне слово, что ты не расскажешь ему, где мы, не расскажешь обо мне. Мы не будем мешать ни твоим планам, ни его, если вы оставите моих людей в покое.
Мои люди. В ее словах чувствовалась властность, которая скребла мои мысли как песок. Заклинатели лошадей – не гуртовщики и не капитаны Клинков, они живут своей жизнью среди других заклинателей, и у них нет паствы. В отличие от доминуса Виллиуса. И все же, когда я не ответила, она продолжила:
– Мои люди ничем не заслужили гнев твоего императора, а ты наверняка понимаешь, что могли бы, с заклинательницей во главе. Я могла бы. Если он меня вынудит.
За ее спиной стоял лагерь, полный Клинков, пришедших зализывать раны и восстанавливать честь, молить о прощении и горевать, и греться в защитной ауре заклинательницы. И эта же заклинательница, высокая, грациозная и уверенная, теперь стояла передо мной и угрожала, а свет превращал капельки дождя в ее волосах в сверкающие звездочки.
– Я скажу ему, что слухи о лагере дезертиров сильно преувеличены.
– Хорошо, – отозвалась Эзма. Не улыбнулась, не поморщилась, только небрежно кивнула. – Мне следовало бы убить тебя, а не отпускать, но если ты не вернешься, Гидеон просто пошлет больше людей. Так будет лучше для всех.
Я ни на миг не сомневалась, что она в самом деле об этом раздумывала и исполнила бы угрозу. Она выглядела как умелый боец, а я стала Третьим Клинком Яровенов благодаря предприимчивости и упрямому нежеланию отступать.
Вскоре вернулись Локлан, Эси и Шения, и мы, по-прежнему подавленные бременем коллективного молчания, стали готовиться к отъезду. Эзма дала нам пайки и свежую воду, и я забралась в седло Итагая.
– Капитан Дишива! – выкрикнул Тор, шагая к нам. – Капитан!
Я развернулась в седле, при взгляде на лицо переводчика у меня екнуло сердце.
– Что такое?
– Та книга, которую ты мне дала, – сказал он, и я вцепилась в поводья Итагая. – Пока что я мало перевел, но пролистал ее в поисках упоминания Вельда, как ты просила. Похоже, он был одним из первых последователей Единственного истинного Бога, в ту пору это вызывало презрение. «Он тот, кто видел, что было и что есть…»
– Что было и что будет, – поправила его Эзма. – Это существенная разница.
– Ты изучала эту книгу?
Она вернула мне взгляд, с вызовом вздернув подбородок.
– Миссионеры добрались почти до каждого уголка наших равнин, и некоторые фразы застряли у меня в голове. Продолжай, Тор, было невежливо тебя прерывать.
Эзма сложила руки за спиной, но продолжала смотреть на меня, пока молодой человек говорил.
– Так вот, капитан, учитывая презрение, которым его наградили за желание верить в то, во что никто другой не верил, я не сразу понял, почему Лео Виллиуса считают похожим на него, но…
Тор умолк, прикусил губу и перевел взгляд на Локлана, потом на Шению и снова на меня.
– Что «но»?
– Ну, видишь ли, он умер. Трижды, судя по тому, что я успел прочитать, и думаю, я все понял правильно. Похоже, это не титул, а имя. Вельд умирает и возвращается и…
– Как умирает?
– В первый раз его убили по приказу главы государства. Во второй раз – в тронном зале, когда он выступил за свой народ.
И я при этом присутствовала. Видела собственными глазами.
– А в третий?
– В третий раз его заперли в пещере.
Я судорожно вздохнула и медленно выдохнула. Но это не помогло утихомирить бешено колотящееся сердце.
– В пещере?
– Так говорится в книге.
– Ты уверен?
– Да, но книга сложная, а чилтейский в ней звучит неестественно, так что…
– А после пещеры… он снова ожил?
Тор нахмурился.
– Да, там написано, что он возродился, но дальше я пока не продвинулся.
– Когда дочитаешь, постарайся передать мне сообщение, ладно? Мне нужно знать, что было дальше.
– Да, капитан.
Я его не убила, а когда Лео увидел, куда мы его тащим, он засмеялся. Он не вырывался и не звал на помощь, не пытался бороться, а когда мы с Яссом усадили его в маленькой пещере, он просто поерзал, устраиваясь поудобнее и готовясь к долгому ожиданию.
Он знал.
Эзма неподвижно стояла рядом с Тором и наблюдала за мной с прищуром, так пристально, как умел только сам Лео Виллиус. Я не посмотрела ей в лицо, но не сомневалась – она поняла, о чем я сейчас думаю.
– Что такое, капитан? – спросил Локлан, когда я обвела взглядом моих Клинков.
– Нет, ничего. Не знаю. Но мне нужно ехать. Встретимся в Когахейре. Я… Мне кое-что нужно сделать.
– Прежде чем ты уедешь, Дишива, ответь на вопрос, – выступила вперед Эзма, по-прежнему со сложенными за спиной руками. – Где ты родилась? Где жил твой гурт?
– Я… с равнины Эссаф, а что?
Заклинательница кивнула.
– Тогда будь осторожна. Мы еще встретимся. В этом я уверена.
Я скакала весь день и ночь, и под конец Итагай уже не мог идти дальше. Мы остановились подальше от дороги, где никто нас не увидит, но я не могла спать, не могла есть, все думала о смеющемся священнике, ожидающем смерти в пещере.
На следующий день мы покинули болота и поскакали по вымокшим полям к горам на западе от Когахейры. К вечеру Итагай сражался с нескончаемым подъемом. Под проливным дождем все выглядело одинаковым, каждая тропа у зазубренных скал, каждая пещера и дерево, роняющее пожелтевшие свернувшиеся листья. Даже когда дождь слегка утих, снова превратившись в морось, струи воды не перестали яростно обрушиваться на мир, скрывая все другие звуки.
Разумный человек остановился бы на ночь и разбил лагерь, занялся бы лошадью, поел, поспал и обдумал, как утром найти нужную пещеру. Но я шла вперед.
– Ясс! – прокричала я в темнеющее небо, а потом, приложив ладони ко рту рупором, позвала снова: – Ясс! Где ты?
Итагай неодобрительно дернул ушами, но я боялась опоздать и пришпорила его на темной тропе.
– Ясс!
Ответа я не дождалась и продолжила поиски, а из расщелин начали вылетать на охоту ночные птицы. Я много раз спрыгивала с седла в уверенности, что нашла нужное место, но пещера оказывалась слишком маленькой, слишком узкой или совершенно пустой. И все же казалась той самой, я была в этом уверена и продолжала звать Ясса еще долго после того, как следовало бы остановиться. Всего-навсего очередная пещера. Еще одна.
Я вела Итагая в сгущающуюся темноту. Видимо, я ходила кругами или оказалась слишком близко к городу, и меня могли заметить, но я все кричала и кричала в завывающий ветер. Он уносил мои слова прочь, а дождь колотил по бритой голове. Быть может, если поискать расселину, ведущую к пещерам из особняка, я бы…
– Дишива!
Я резко обернулась, но не увидела ничего, кроме дождя и камней, скользких от мха, ничего, кроме деревьев, папоротника и цветов, прижатых к земле непогодой.
– Ясс?
Ответа не последовало. Я вгляделась в ночь, смыкающую свои руки над миром.
– Ясс!
– Дишива!
И он появился неясной тенью в тумане.
– Ясс! Он жив?
Я спрыгнула с седла, Ясс побежал ко мне в темноте, и хотя его наверняка раздирало желание спросить, что произошло с дезертирами, он промолчал, только раскинул руки и принял меня в свои объятья. Принял меня и утешил без всяких условий, хотя доверил мне жизни многих дорогих ему людей, и мне захотелось расплакаться. Но я сдержала слезы, потому что пришла к нему не за утешением.
– Лео еще жив? Пожалуйста, Ясс, скажи мне, что он еще жив.
Я могла бы умолять. Могла кричать. Проклинать его всеми известными левантийскими ругательствами, но это ничего не изменило бы, потому что в ответ он лишь покачал головой. Не дожидаясь объяснений, я поспешила к пещере, той самой, на каменистом склоне горы.
Тлеющие угли освещали сумрак пещеры всего на десяток шагов вглубь. Мы принесли сюда Лео завернутым в простыни с моей постели, Ясс соорудил из них нечто вроде гнезда в центре пещеры. Тут же лежали остатки пищи и несколько мелких мисок, сплетенных из трав. Ясс довольно уютно обустроил пещеру, но я прошла мимо тепла и света – туда, где сидел, прислонившись к стене, Лео, со связанными руками на коленях. Его голова запрокинулась, а в остекленевших глазах не было признаков жизни.
– Лео? – крикнула я ему в лицо, схватила за плечи и потрясла. Но труп уже окоченел и медленно завалился набок, оставшись лежать грудой переломанных конечностей. – Лео, – повторила я осипшим от паники голосом.
Он был мертв. Но как такое произошло? Я отсутствовала не так уж долго, оставила ему пищу, воду и…
Не поднимаясь, я обернулась к Яссу, стоящему у входа, с поводьями Итагая в руке.
– Я же просила тебя сохранить ему жизнь!
– Я пытался, – ответил Ясс, и хотя в свете костра я видела, как он устал и вымотан, сколько страданий оставил яд на его лице, это не умерило мой гнев.
– Что значит пытался? Он мертв!
– Нельзя заставить человека есть и пить, Дишива. И поверь, я пытался. Всякий раз, когда я вливал в его горло воду, он вдыхал ее и начинал захлебываться. А еду просто выплевывал.
– Но это должно было занять больше… Сколько дней меня не было?
– Три? Четыре? Пять? Честно говоря, я потерял здесь счет времени, но, похоже, он потерял больше крови, чем мы думали. Видишь, под ним большая лужа запекшейся крови.
Ясс показал на кровь, и я тут же почуяла ее вонь.
– В общем, это случилось, он хотел умереть, и я никак не мог этому помешать.
Я встала, сжав кулаки.
– Да, он хотел умереть, чтобы снова вернуться. Вернуться и довершить начатое – убить нас и разрушить все, за что мы боролись.
– Он не сумеет. Он…
– Сумеет. Я отвезла священную книгу Тору в лагерь дезертиров, как ты предложил. Тот человек, Вельд, которого все они почитают, первый раз был убит по приказу главы их государства. Потом его зарезали в тронном зале. А затем он умер в пещере. И вернулся.
Глаза Ясса округлились.
– И это написано в их книге?
– Да.
– Неудивительно, что паломники считают его возрожденным героем. А если так и есть, Дишива? Что, если он и впрямь послан их богом, чтобы воссоздать священную империю?
– Тогда будем надеяться, что Тор узнает, как можно убить Лео, прежде чем тот убьет нас.
Некоторое время мы просто смотрели друг на друга поверх тлеющих остатков костра. Потом Ясс спросил:
– А что будешь делать до того?
Что буду делать? Я так сосредоточилась на том, чтобы добраться сюда и помешать Лео умереть, и почти не задумывалась над тем, как действовать дальше. И все же у меня был лишь один вариант.
– Я должна рассказать обо всем Гидеону, – ответила я, сжимая кулаки, чтобы не дрожали руки. – Должна убедить его, что Лео ему не друг. Что Лео лишь использует его, а потом…
– Если доминус Виллиус имеет на него такое большое влияние, как ты опасаешься, тебя могут казнить за измену.
– Я… – Мне хотелось рассказать ему обо всем, что произошло, как я подвела своих Клинков и предала Гидеона, и сейчас так нуждаюсь в поддержке, и какую угрозу излучала Эзма, но едва я открыла рот, чтобы заговорить, слова застряли в горле. В конце концов я сумела выдавить только: – Я должна попытаться, Ясс.
Это была мольба. Я не хотела спорить, получить его разрешение или добиться понимания, мне нужно было, чтобы он сказал – да, это верный шаг.
Ясс дал мне желаемое, торжественно кивнув, и за четыре быстрых шага я преодолела расстояние между нами.
– Прости, – сказала я, прислоняя лоб к его лбу. – Прости за все.
– За что, капитан? – хохотнул Ясс. – Кто будет против – чуть не умереть, а потом…
Я прижалась к нему губами – нежный поцелуй гораздо лучше передал мою благодарность, чем любые слова, и мы стояли так довольно долго, прежде чем разъединились, даже когда поцелуй завершился, нам не хотелось расставаться.
Я осталась до утра, надеясь, что утро никогда не наступит. Мы лежали, прижавшись друг к другу в поисках тепла, и я рассказала Яссу о событиях в лагере дезертиров. Он не пытался вытянуть подробности, ему достаточно было знать, что левантийцы, решившие не следовать за Гидеоном, пока целы и невредимы. Я расплакалась, и он прижал меня к себе.
После этого мы погрузились в молчание, а затем синхронно засопели на циновке, забывшись неглубоким сном. Мне снилось то, что ждет меня по возвращении в Когахейру, и утром Ясс еще раз попросил меня не ехать.
– Боюсь, тебе придется идти в лагерь на болотах пешком, – сказала я. – Я попытаюсь найти способ отправить туда твоего коня, если сумею.
– Левантиец и пешком?
Он притворно ужаснулся, но хотя эта гримаса должна была меня рассмешить, в моей голове бурлили недобрые предчувствия. Я извинилась, потому что идти пешком – ниже его достоинства, хотя многие члены нашего гурта ходили пешком на родных равнинах, только Клинкам позволялось владеть лошадьми, чтобы охотиться, разведывать местность и защищать остальных. Потому что мы лучше? Важнее для гурта? Когда я начала так думать?
Улыбка Ясса угасла.
– Не возвращайся, – сказал он. – Ты никак не сумеешь остановить доминуса Виллиуса, если он воскреснет, ты его враг, и…
Остальное он не высказал, и я была за это благодарна.
– Я капитан, Ясс, и не могу покинуть своих Клинков. Ты сам это знаешь. А Лео еще явно не успел вернуться. Это единственный шанс убедить Гидеона.
– Понимаю.
Понял он или нет, но больше не пытался меня отговорить, и мы молча готовились к отъезду, оставив труп Лео в темноте пещеры, в горах, прорезанных многочисленными пещерами. Быть может, его съедят дикие звери. Подходящий конец.
Никакое прощание не выглядело подходящим, обычного пожелания удачи было явно недостаточно. Тем холодным и ветреным утром мы могли только посмотреть друг на друга на склоне горы, молча поднять кулаки и обняться, а потом одновременно пробормотали: «Пусть за тобой присмотрит Нассус». После этого я вскочила в седло, а Ясс отправился в путь пешком.
Я добиралась до крепости Гидеона на окраине Когахейры почти все утро. Две башни крепости исчезали в облаках. О моем прибытии возвестил лязг гонга, и, когда караульные прокричали приветствие, ворота императорского особняка приоткрылись, чтобы впустить Итагая.
– Капитан! – Ко мне поспешила Массама, и все взгляды во дворе устремились на нас. – Ты одна. Какие новости? Где остальные?
– Мне многое нужно рассказать, но сначала я должна повидаться с Гидеоном, – ответила я и спешилась, прежде чем Итагай отвез меня прямо в конюшню, не останавливаясь.
– Его величество в своих покоях, капитан, но… – Она потупилась. – А… Эси?..
Я сделала глубокий вдох, ожидая, что она сообщит ужасную весть – Гидеон ранен, или убит, или оплакивает потерю императрицы, погибшей от рук наемного убийцы, но во дворе все было спокойно, а особняк тих.
– Эси цела и невредима, – сказала я, удивившись неловкому топтанию Массамы. – По крайней мере, была несколько дней назад, когда мы расстались. Они скоро вернутся.
Массама вздохнула, кивнула и улыбнулась, а потом неопределенно махнула рукой в сторону особняка.
– Его величество там.
– А Кека?
– Когда я в последний раз видела Кеку, капитан, он был в казармах. Могу найти его, если хочешь.
– Нет, я найду его, когда закончу с Гидеоном.
– Как скажешь, капитан.
Я отдала поводья Итагая и остановилась, чтобы отвязать смрадные мешки с головами. Взяв по мешку в каждую руку, я пересекла двор, злобно косясь на каждого встречного, но то ли из-за протекающих мешков, то ли из-за моего свирепого взгляда никто меня не остановил. Только провожали глазами и шепотом, когда я проходила мимо.
Я поежилась, переступая через порог особняка в прохладный и сухой холл с тяжелыми черными балками, пересекающими потолок. Каждый вдох отдавал тростником и благовониями, бумагой, чаем и глиной, а барабанная дробь сердца отдавалась в висках. Я даже предпочла бы вонь от мешков. Мне не хотелось здесь находиться, но я заставила себя идти дальше.
Перед покоями императора стояли на посту Сенет и Ануке. Увидев меня, они расправили плечи и пробормотали:
– С возвращением, капитан.
Но отвели глаза от мешков.
– Постучитесь вместо меня, – сказала я, кивнув на дверь. – У меня руки заняты.
Сенет поморщилась и постучала.
– Да? – раздался голос Гидеона.
– Это капитан Дишива, ваше величество, – объявила Сенет.
– Пусть войдет.
Ануке взялась за одну дверь, а Сенет за другую, они широко раздвинули полотнища, отсалютовали Гидеону, и я вошла, собрав остатки уверенности. Широкими шагами, с высоко поднятой головой и вздернутым подбородком, и…
Мешки с глухим ударом шлепнулись на пол, заглушив мое удивленное восклицание. Потому что за столом напротив Гидеона сидел, обняв чашку чая длинными пальцами, Лео собственной персоной. Он оглянулся на меня через плечо. И улыбнулся как старому другу. Я не могла отвести взгляда от его лица, даже когда Гидеон спросил:
– Есть новости?
По-прежнему уставившись на Лео, я просипела:
– Я вам помешала.
– Вовсе нет. – Лео улыбнулся еще шире и жестом пригласил меня присоединиться к ним. – Я как раз рассказывал его величеству, где, по твоим словам, находится лагерь дезертиров. Храм. Развилка. Изрезанное дерево. Большой валун в заболоченном пруду. Я запомнил твои слова в точности.
Он был там, еще живой, когда Ясс заставил меня снова и снова повторять приметы, чтобы я хорошенько их запомнила. И теперь он знает. И Гидеон знает.
Взгляд Гидеона скользнул к вонючим мешкам, из которых сочилась кровь.
– Так что же, Дишива? Какие новости ты принесла?
А сидящий напротив императора Лео продолжал улыбаться.
Фермер остановил подводу чуть южнее Рисового пути, и мы слезли, отблагодарив его вымученной улыбкой и одним из колец императрицы. Взяв кольцо в натруженную руку, крестьянин долго смотрел на него взглядом человека, который теперь до конца дней станет рассказывать эту историю своим детям, а после внукам. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он двинулся дальше.
Мы отошли от дороги, приподнимая подол платья, чтобы не цеплялся за высокую траву. В бледном свете раннего утра танцевал дождь. Далекий гром смешался с грохотом уезжавшей телеги. Надвигалась очередная буря, хотя совсем скоро сезон бурь кончится, приближалась зима. Уже исчезли из воздуха остатки летнего зноя, а влажное белье неприятно холодило кожу.
«Конечно, ты привыкла, чтобы было помягче».
– Помягче? Я что тебе, стул?
«Да ладно, ты меня поняла. Ночь была долгой. А твое тело, оно более… было более пухлым, чем мое».
– Это я заметила.
Мы пробирались по высокой цепляющейся траве, императрица погрузилась в молчание. Мы словно плыли сквозь заросли водорослей, и да, та ночь была долгой, она права. Императрица вела нас большую часть времени, пока я приходила в себя в темноте, но наше тело было измучено. Она то и дело гнала прочь ту же мысль – страх перед очередным приступом тяжелой болезни. Последний чуть ее не убил. И нет рядом Знахаря, чтобы помочь.
«Не думай об этом. Просто иди».
Я брела, выдирала ноги из липкой грязи, переступала через высокую траву и опять утопала в грязи. У нас было много других путей. Мы могли бы пойти в столицу, или направиться в сторону границы, или спрятаться от Лео в доме какого-нибудь крестьянина. Но безумная горячность, с которой он разыскивал ящик, и надежда понять причину гнали нас сюда. Мы должны узнать его планы.
Дождь и утренний туман на холмах поглотили катившуюся по тракту телегу, мы остались одни в неизвестной глуши. С северной стороны виднелась небольшая россыпь деревьев, с юга протянулись поля, а продолжив идти на запад, мы довольно скоро достигнем подножия гор Куро. Их туманные пики окружали Кисию словно крепостная стена. Прежде я никогда не задавалась вопросом, что лежит по ту сторону этих гор. Может быть, и нет никакой другой стороны, просто горы продолжаются бесконечно. А возможно, там какая-то другая империя.
«В основном племена, – сказала императрица. – С некоторыми у нас соглашения о торговых путях, но дорога небезопасна. Впрочем, как и летний путь на юг, я полагаю. Ветер с моря, нескончаемый и ледяной».
Словно вызванный ее словами, по полю пронесся ледяной ветер, встряхнул траву, поднимая сырую ткань моего платья. Я скрестила руки на груди. Это то самое место, где мы столкнулись с разведчиками, где иеромонах велел остановиться и отослал капитана Энеаса с ящиком. Приказал упрятать его, но где?
Я шла дальше, то и дело останавливаясь, проверяя, что мы одни. Лео был готов убить за тот ящик, ну а я не жаждала умирать за него, не зная, что там внутри.
Разумеется, нас никто не преследовал. Какое-то время мы двигались в сторону гор, а потом, ничего не найдя, повернули на север, к лесу. Помогая капитану, Свифф довольно долго отсутствовал, но с тяжелым ящиком они не ушли бы так далеко.
«Стой».
Я остановилась, утонув сандалиями в грязи. Ветер вился вокруг нас, осыпая мелким дождем. Вдалеке дорога оставалась такой же пустой, как и весь остальной горизонт.
– Что такое?
«Слушай».
Ветер, шелест травы и далекий гром и…
– Голос мертвого тела.
Его песня дразнила слух и звучала так слабо, что могла быть лишь игрой ветра, но идти больше было некуда. Я свернула на запад и пошла на зов, в сторону гор.
«Ты ведь не слышишь мертвых животных?»
– До сих пор никогда не слышала, – отозвалась я. – Но, возможно, то, что ты Отако, наделяет тебя некой близостью к… щукам или… к драконам, – махнув рукой, неловко закончила я.
Императрица Хана меня ответом не удостоила.
Путь на запад по омытому дождем полю преградил холм из тех, что вдали кажутся пустяком, а вблизи – высокой горой. Мои колени возмутились от одного его вида, но песнь смерти с каждым шагом делалась громче, значит, надо идти на запад.
Мне не хотелось останавливаться прежде, чем пройду половину пути, но пришлось отдыхать после трети. Уже выдохшаяся, я сидела на мокрой траве, глядела в серое утро и глубоко дышала, чтобы усмирить скачущий пульс. Но наполнить легкие не получалось, ребра были слишком сжаты, и чем больше я старалась, тем сильнее это чувствовала. В мои мысли начинала закрадываться мрачная паника. Вот умрем мы здесь, на склоне холма, гоняясь неизвестно за чем, и никто не найдет, только звери придут глодать наши кости. Будем ли мы еще здесь, в этой шкуре, когда нас станут пожирать? Рвущие мышцы острые зубы…
«Кассандра!»
Темнота сомкнулась вокруг меня – во владение телом вступила императрица, лишь она одна знала, как его успокоить. Вероятно, страх охватил и ее, но она давно жила с этой болезнью и владела телом, и поэтому держала поводья до тех пор, пока наше дыхание не восстановилось, а сердцебиение не замедлилось. К тому времени как она позволила мне подняться и продолжить путь к источнику песни, тело все еще сильно болело, но худшее осталось позади.
Вероятно, мы достигли вершины холма почти в полдень, таким ярким был клочок неба меж облаков над нами. Ветер чуть притих, но дождь продолжал моросить, и темные тучи на востоке грозили ливнем. За холмом склон спускался в раскисший овраг, а за ним был еще более высокий подъем, где корявые деревья и камни уступали место высокой колышущейся траве. Не увидев ни капитана Энеаса, ни ящика, мы последовали за песней, то идя, то скатываясь по склону, и внизу приземлились в грязь. Наши общие сандалии погрузились в слякоть, пальцы ног холодила бурая жижа.
– Пакость, – сказала я. – Вот поэтому я и люблю города.
«Вместо этой грязи в городе были бы человеческие отбросы».
– Называй уже это как есть, дерьмом. Что еще за «человеческие отбросы». Вряд ли где-то, кроме императорского дворца, выражаются таким образом. – Я попробовала поднять ногу, но грязи налипло столько, что я не смогла ее вытащить. – Вот говнище.
«Госпожа Мариус…»
– Да заткнись ты. Мы застряли, дай мне подумать. – Я пыталась пошевелить ступней, но от этого грязь, как кроличий силок, только крепче сомкнулась вокруг лодыжки.
– Императрица Хана?
Я посмотрела вверх. Там, на склоне, стоял капитан Энеас, мокрые волосы закрывали шрамы вокруг его глаза. Он застыл, удивленно глядя на нас.
– Здравствуйте, капитан.
Солдат обводил горизонт взглядом и не двигался.
– Вы здесь одни, ваше величество?
– Да, как видите.
– А его святейшество…
– Он скончался.
Рука капитана дернулась к горлу, коснувшись невидимого амулета.
– Как?
– Капитан, для беседы здесь не самое подходящее место, – сказала я, бросив многозначительный взгляд на свои завязшие ноги. – Почему бы вам не вытащить меня из этой грязи, а потом мы поговорим.
Капитан Энеас скрестил руки на груди.
– Почему бы вам не попросить помощи у вашего друга?
– Друга?
– Я слышал, как вы разговаривали сами с собой. Значит, либо у вас есть пассажир, – и он постучал себя по виску, – либо вы лишились рассудка. В любом случае вы опасны. Так что лучше оставить вас там, где вы сейчас.
– Пассажир?
– Не стоит притворяться, ваше величество, – сказал он. – Невозможно прослужить иеромонаху двадцать лет, не узнав такое, о чем совершенно незачем знать.
Его слова зажгли во мне искры страха, но я старалась сохранить спокойствие. Ноги крепко застряли, и мне требовалась его помощь. Я сдержалась и не стала напоминать императрице, что я говорила ей – идти в Кой было плохим планом, и теперь она отплатила мне глубоким молчанием.
Капитан отстегнул клинок с пояса и взмахнул им.
– Я могу вас вытащить, – сказал он. – Но лишь при условии, что мне понравятся ваши ответы. Понимаете?
– Вполне.
– Хорошо. Откуда вы узнали, где меня найти?
– Я не знала. Просто шла и надеялась наткнуться на вас.
– Будь я проклят, вы неважно справляетесь. Думал, ложь императрицам привычна. Эта ваша… дворцовая политика и, – он махнул рукой, – интриги.
Я нахмурилась и уперла руки в бока.
– А попробуйте сами лгать в новой личине, поглядим, хорошо ли у вас получится.
«Кассандра!»
Капитан поднял голову.
– Госпожа Мариус?
– Капитан Энеас.
– Где императрица Хана?
– Она здесь, но беседовать с вами – ниже ее достоинства, так что вот вам я.
«Кассандра!»
Капитан Энеас яростно смотрел на меня, а я так же яростно – на него. Даже каплям дождя нужно было набраться храбрости, чтобы проскользнуть между нами.
Наконец капитан отвел взгляд и хмыкнул.
– Ее величество достойна сочувствия. Передай ей мои соболезнования за то, что она вынуждена терпеть тебя. А теперь, если хочешь моей помощи, ты должна хорошо постараться и дать мне правильные ответы. Без тебя этот мир был бы куда безопаснее.
Я сжала кулаки, ненавидя свои ноющие суставы.
– Безопаснее, когда командует Лео?
– Вот как? Ты решила, что все знаешь о доминусе Виллиусе?
– Знаю, что иеромонах его боялся. Знаю, что он способен на то, что никто бы не смог, и не думаю, что он откажется от роли господина и хозяина Коя. А еще я знаю, тебе понадобится помощь, чтобы как можно скорее вытащить отсюда тот ящик – Лео знает, что он у тебя, и желает его заполучить. Я не знаю, что в нем, но, мне кажется, ему лучше остаться в твоих руках, чем в его, поэтому я здесь. – Я развела руками. – Я ответила на все твои вопросы?
Он перебросил ножны из одной руки в другую.
– Нет. Ты еще не сказала, как нашла меня.
– Шла на зов смерти.
Он поднял брови.
– Что?
– Мертвые тела мне поют, – ответила я, глядя в сторону, чтобы не видеть усмешку, в которой наверняка расплывалось сейчас его лицо. – Думаю, это потому, что они лишены душ, как пустые сосуды, куда я могу выпустить свою лишнюю душу.
«Лишнюю, госпожа Мариус? Не забывай о том, чье у тебя тело».
– Неудачно выбрала слово, – вслух сказала я, не заботясь о том, что он меня слышит. День был очень долгий.
– Но здесь нет мертвых тел, – сказал капитан.
– А должны быть. Одно я точно слышу. – И я указала в то место, где из склона выступал короткий отрог. – Зов идет с другой стороны вон того холма.
Голос смерти звучал сейчас достаточно громко, но когда капитан повернулся в ту сторону, мне пришлось напомнить себе, что он не способен ничего услышать. Я ждала недоверчивого смешка, но не появилось даже ухмылки. Капитан медленно обернулся ко мне.
– Вон оттуда?
– Да.
Он, казалось, точно так же, как и я, не хотел встречаться со мной взглядом, и минуту смотрел, прикусив губу, на горы Куро, вздымающиеся на западе.
– А иеромонах? – еще глядя в сторону, спросил капитан. – Как он умер?
– Он не говорил, где ты, и Лео его убил.
– Это правда, императрица?
Она взяла верх над телом, чтобы ответить.
– Да. Была драка, и загорелся замок.
Голос дрогнул – ведь это был ее замок.
– А Свифф? Этус? Джовиан?
В моей памяти всплыли воспоминания об иеромонахе, вонзающем в затылок Свиффу клинок, но жестокие слова не сорвались с языка. Пусть верит, что его господин был добрым и набожным.
– Мне очень жаль.
Капитан Энеас опять отвел взгляд, но губы изогнулись в горькой усмешке. Должно быть, он понял, что я единственный выживший его союзник. Убийца в теле вражеской императрицы. Капитан Энеас наверняка надеялся на лучшее.
Время все тянулось, отмечаемое только тысячами дождевых капель, ударявших оземь, пока он обдумывал нашу судьбу. Мне не нравился его хмурый взгляд, и я снова пошевелила ступнями, попыталась вытащить их из сандалий и освободиться.
Капитан Энеас протянул мне ножны, молчаливое предложение мира.
– Тебе нужно кое-что тут увидеть, – сказал он, словно и не видел, как блестят слезы облегчения на моем уже залитом дождем лице.
Не надеясь на собственный голос, я, ни слова не говоря, схватилась за ножны и вытянула из грязи сперва одну ногу, потом другую. Они с хлюпаньем освободились, и вместе с ними столько грязи, что их вес увеличился вдвое, но теперь я была на воле, а капитан Энеас даже не попытался обнажить клинок. Вместо этого он кивнул в ту сторону, откуда слышалась песня смерти, и поплелся вверх по отрогу.
Подъем на еще один склон истощил мои последние силы.
«Нужно вернуть мое тело, – сказала я, когда мы подходили к пологой вершине. Даже мысли звучали запыхавшимися. – Невозможно так продолжать».
Императрица Хана ничего не ответила.
Капитан Энеас с хмурым видом остановился на вершине холма, дожидаясь, когда я присоединюсь к нему. Полный слякоти овраг как река огибал отрог, оставался лишь небольшой участок твердой земли, словно перепонка на лягушачьей лапе. Кто-то выстроил на нем хижину – три полурассыпавшиеся стены, а над ними крыша для защиты хранившихся там инструментов или еды.
Капитан Энеас бегом спустился по склону к хижине и, не дожидаясь меня, скрылся внутри. Неуклюже прихрамывая, я бегом последовала за ним и, спустившись со склона, присоединилась к нему под обвисшей крышей. Содержимое хижины вынесли, осталось только несколько жалких снопов соломы. На один было накинуто одеяло, из открытого мешка рядом рассыпалась какая-то еда, а посреди пола валялась начатая резная поделка.
В глубине хижины стоял ящик, присыпанный сверху соломой – достаточно, чтобы укрыть от случайных взглядов, но не оттого, кто знает, что искать. Я дрожала от противного холода и прилипшей к коже мокрой одежды.
Капитан Энеас поманил меня к ящику, за который Лео был готов убить.
– Хочешь знать, как Лео Виллиус воскресает из мертвых?
– Да.
Мой сиплый голос привлек внимание капитана, но я только пожала плечами в ответ.
– Те, кому я режу головы, обычно за ними не возвращаются.
– Он и не возвращался.
– Нет, вернулся. Он сам взял мешок с головой у меня из рук.
Капитан смахнул солому с длинного ящика и приподнял крышку. Ничего оттуда не выпрыгнуло, но мое сердце заколотилось так, будто это произошло. Я не двигалась, пока капитан не кивнул, приглашая приблизиться.
Первой я увидела руку на неокрашенной ткани, как у тела в вечном покое. Как у тела в гробу. Взгляд метнулся к его лицу, и я похолодела от ужаса. Там был Лео. Точно Лео – его кисти с тонкими пальцами, острый нос, мягкие губы в полуулыбке и пустые глаза, всегда равнодушно смотревшие куда-то вдаль. И сейчас они так же пристально смотрели на потемневшую крышу, словно и не подозревая, что мы здесь.
– Он не…
– …мертв? – закончил капитан Энеас. – Нет. Если желаешь убедиться, можно проверить пульс.
Я убила так много людей, но сейчас не могла заставить себя прикоснуться к этому телу. Но мне было и незачем. Его грудь спокойно и ритмично вздымалась и опускалась, как в глубоком сне.
– Если он не мертв, почему лежит здесь и таращится в потолок? Или это… это новое тело, на случай, если избранный умирает?
– Нет, – сказал капитан. – Это Лео Виллиус. Тот, кого ты встретила в Кое. Тот, кого ты убила там несколько недель назад. А еще он тот, кто погиб от руки левантийца. Вот ты – Ходячая смерть. У тебя две души в одном теле. Лео же… он нечто противоположное.
Когда мы с Кочо пили чай в ту ночь в моей комнате, он упоминал о чем-то подобном. Об одной душе, рожденной в двух телах. Противоположность мне. Но это…
– Сколько тел?
– Одетта Виллиус родила семерых младенцев. Все на одно лицо. Я в то время был новобранцем, но присутствовал при этом. После этого я уже не мог бросить службу. За молчание хорошо платили.
– Почему?
Капитан Энеас опустил взгляд на неподвижное тело Лео Виллиуса.
– Почему? Семеро одинаковых детей, вот один из них… – Он кивнул на ящик. – Это выглядело греховно. Положение церкви в то время было слишком непрочным. Это могли использовать против нее. Шестерых детей решили отослать, пусть растут в другом месте. Одного оставить и воспитать как сына. Я присутствовал при их рождении, и поэтому именно я увез из города этих шестерых.
Он провел рукой по глазам, словно враз постарев от воскресших воспоминаний. Как преступник, облегчающий на суде душу.
– Из шести, отправленных с нами, пятеро были нормальными крикливыми младенцами, досуха высасывали кормилиц и засыпали, убаюканные тряской кареты. А шестой… – Капитан не смотрел больше на неподвижную фигуру в ящике. Его взгляд был прикован к крыше, по которой молотил дождь. – Он всегда был таким, даже во младенчестве. Он не разговаривает. Не двигается. Если еду подносят к его губам – ест. Ходит, если повести за руку. Его тело живое, но в нем нет… нет…
– Души.
Императрица Хана заговорила моими губами, а когда я попробовала отойти, ее ноги словно приросли к грязному полу.
«Нам не следовало сюда идти, – сказала я. – Надо было искать мое тело. Что бы это ни было, нас это не касается».
Императрица шагнула вперед, обхватила себя руками, наклонилась над неподвижным молодым человеком.
– Вероятно, шесть – предел того, на сколько частей способна разделиться душа, – произнесла она. – Торваш должен знать.
– Знахарь? – в свою очередь насторожился капитан Энеас. – Без сомнения, этот человек знает… знает все, что только возможно, об этом конкретном Лео Виллиусе. За него он выменял вас. Вас обеих. Знахаря пригласили изучать этих семерых мальчиков, когда вокруг них начало происходить что-то странное. Он не взял плату золотом, драгоценностями или землей. Он хотел лишь получить один экземпляр. С тех пор Септум был с ним. Я даже не ожидал, что о нем так хорошо позаботятся.
– Септум?
– Они сами придумали себе имена. Дуос остался и рос как доминус Лео Виллиус. Унуса, Треса, Кватра, Квина, Секстуса и Септума отослали.
– А я убила доминуса Лео Виллиуса? В смысле, настоящего, Дуоса?
Капитан угрюмо покачал головой.
– Сомневаюсь. Они все одинаковы, у них общие воспоминания, и все узнают то, что знает каждый из них, прямо в тот момент, когда это происходит. Они как один человек, живущий в семи телах, – один разум, семь тел. Они – одно целое. Твоей жертвой мог быть любой из них, и тебе никак не заметить разницы. Кроме Унуса. В нем есть нечто… большее, что-то особенное. Это трудно объяснить, но ты поняла бы, если бы его увидела. И знала бы, будь это он.
Капитан переступил с ноги на ногу, не сводя глаз с Лео, которого называл Септумом.
– Ты его боишься.
Он по-прежнему смотрел в пол где-то у моих ног.
– Сам иеромонах его боялся.
Но ведь я прошла долгий путь рядом с Лео, и как могла противилась необходимости его убивать. Он был сыном знатного человека, не знающим тревог и наивным, малость странным и ужасно раздражающим. Но не злым. Не страшным. Во всяком случае, не тогда.
– Значит… – Я помолчала, стараясь облечь свою мысль в слова. – Значит, кем бы ни был тот, кого я убила, он вовсе не ожил?
– Нет.
– Он мертв.
– Да.
– А тот, которого в Мейляне зарезали левантийцы?
– Мертв.
– Что случается, когда они умирают?
Капитан Энеас опять промолчал, лишь едва заметно пожал плечами в ответ. Он не знал. Разумеется, он не знал. Нельзя просто взять книгу и найти на это ответ. И неудивительно, что Торваш захотел его получить.
Я опять посмотрела на лежащего в гробу Септума. И он посмотрел в ответ. Не на покосившуюся деревянную крышу, на меня. Прямо на меня, тем же ясным и пронзительным взглядом, который его братья использовали как оружие.
– Проклятье!
Капитан Энеас отшатнулся, изрыгая длинную вереницу красочных женавских ругательств.
– Вот дерьмище! – заключил он, сделал еще шаг назад и с раскатистым грохотом уронил крышку ящика. – Проклятье! – капитан округлившимися глазами глядел на меня. – Он никогда не делал так раньше.
– Никогда?
– Никогда.
Мы с капитаном Энеасом смотрели так друг на друга еще несколько секунд, показавшихся мне целой вечностью. Мне не стоило идти сюда, надо было настоять на своем и двигаться на север, догонять удравшую в моем Богом проклятом теле Кайсу. Надо было бежать без оглядки, со всех ног.
«Но теперь уже слишком поздно. Нужно выбираться отсюда».
– Пора уходить, – согласилась я вслух. – Ведь все они уже узнали, что мы сейчас здесь? Как и то, что мы вместе.
– Да. Да, они знают. – Капитан Энеас зашагал от стены к стене, разворачиваясь в подсохшей грязи. – Проклятье! – снова рявкнул он, пробегая пальцами по вымокшим волосам. – Нужно уходить. Вы должны помочь мне его унести.
– Почему бы просто не прикончить его, а потом сбежать?
Капитан изумленно вытаращился на меня, челюсть у него отвалилась. Он, похоже, этот вариант не рассматривал. Но взглянув на ящик, покачал головой.
– Нет. Септум, возможно, единственный способ остановить Лео.
– Что значит «остановить»?
– Он… Ты была права, говоря, что он не остановится в Кое, но только не ради Чилтея. Его святейшество вернулся за Септумом, потому что знал – Лео разыскивает этот ящик. Иеромонах намеревался не подпускать Лео Виллиуса к Знахарю, чтобы тот… каким-то образом не сделал его сильнее. Он надеялся… – бормотал капитан, расхаживая взад-вперед. – Он был уверен, что внезапно проснувшийся интерес других Лео к поиску Септума означает… означает, что это пустое тело для них почему-то опасно. Оно их слабость. – Капитан Энеас остановился и обернулся ко мне. – Ваше величество, если не хотите обнаружить, проснувшись однажды утром, что Лео Виллиус – правитель и бог всего, что было когда-то вашим, умоляю вас помочь мне.
– Я помогу, – сказала императрица. Мне пришлось заставить свое сознание взять над ней верх и добавить: – Но как же насчет моего тела?
«Мы должны, Кассандра, – сказала императрица. Это единственная возможность спасти мою дочь. Спасти Кисию».
«И какое мне дело до Кисии?»
«Тебе нет дела ни до чего, но ты в моем теле, а я умираю. Дай мне сделать это. Дай исправить хоть часть того, что я натворила, прежде чем я уйду».
Ее слова пробудили страх, который я старательно подавляла, но он возвращался вместе с терзавшим меня вопросом. Что случится со мной, если это тело умрет?
Стоявший у выхода капитан впился в меня взглядом, чтобы я не отважилась отказаться, словно напоминая о том, что он мог оставить меня тонуть в грязи. Мне плевать на долги, однако императрица права. Лео хочет заполучить Септума, значит, нельзя его отдавать – тому Лео с безумным взглядом, который совсем недавно пытался нас убить.
Я скрестила руки на груди и сердито взглянула на капитана – лучше так, чем признаться, что императрица права. Признать, что я боюсь здесь умереть.
– Хорошо, я помогу, – согласилась я. – Но ты должен сказать «пожалуйста».
Губы капитана дрогнули в настороженной улыбке.
– Неужели?
– Должен. Вечно все забывают про вежливость.
Его улыбка превратилась в гримасу.
– Хорошо, госпожа Мариус. Пожалуйста. Мне нужна ваша помощь.
– Так и быть, помогу. Идем.
Гребень воткнулся в колтун, и горничная цокнула языком. У меня не было времени искупаться, и она просто стерла кровь, как сумела, а министр Мансин постоянно ее подгонял. Он ворвался вихрем, подбирая разные предметы и снова бросая их как попало. Расхаживая туда-сюда передо мной, он спросил:
– Вы помните все это?
Он говорил о Бахайне и левантийцах, о войне и возмездии, о том, что значит быть кисианцем в душе. Слова омывали меня потоком, но я могла думать только о невидящем взгляде Дзая и распухшем торчащем языке. А теперь сидела в его комнате, в его мантии, и на рассвете мне предстояло выступить перед армией, которая готовилась увидеть совершенно другой спектакль.
Мансин остановился.
– Ваше величество? Вы меня слушаете?
– Нет, – отозвалась я, поднимая голову, и горничная снова дернула меня за волосы. – Нам нужен Оямада.
– Это опасный план, ваше величество.
– Гораздо опаснее будет попробовать обойтись без него, – ответила я совершенно ровным тоном. – Вы сказали, что император Кин создал для народа легенду, в которую все с готовностью поверили, но ему это удалось лишь потому, что его уже желали слушать. Никто из этих солдат не станет слушать меня, но Оямаду выслушают.
Министр пожевал губу.
– В ваших словах есть правда, но вряд ли он скажет что-либо в вашу пользу.
– А я думаю, что скажет. Сколько у меня времени?
Он выглянул в окно, где зарождающийся рассвет окрасил ночное небо, истерзанное огнями пожара.
– Немного.
С этими словами он вышел, оставив меня на попечение горничной. Ее руки дрожали, когда она перевязывала мою рану на руке, но с каждым мгновением к ней возвращалось самообладание. Я позволила нарядить меня в драгоценности, сделать прическу и расправить на плечах мантию императора Кина, а когда я хотела положить конец попыткам меня накрасить, она обратилась к министру Мансину, чуть не расплакавшись. Одного взгляда в зеркало было достаточно, чтобы я сдалась. Выглядела я ужасно. Несмотря на все усилия горничной, темные круги под глазами, всклокоченные волосы, лицо измученное и бледное. Я столько дней бродила по Кисии без нормальной еды и отдыха, что исхудала и вымоталась. Мне нужно было поесть. Поспать. Изгнать воспоминания о лице мертвеца. О ребенке, который должен был стать императором.
Будет еще время его оплакать. Я говорила те же слова о моем брате. О матери. О Рёдзи. Сколько еще жизней мне придется оплакать, когда у меня будет время наконец-то передохнуть? Остановиться.
Горничная снова цокнула языком и тончайшей кистью нанесла вокруг моих глаз косметику. Снаружи постепенно вставало солнце, и пути назад не было.
Вскоре по дому раскатилось эхо шагов, и министр Мансин вернулся с лордом Оямадой. Тот выглядел почти так же скверно, как я, растрепанный, в крови и бледный, не считая ожогов от чая на лице, но вошел он, расправив плечи и сжав кулаки, хотя его руки были крепко стянуты в запястьях.
– Где Дзай? – спросил Оямада, когда Мансин подтолкнул его к циновке передо мной.
Я наклонила голову с такой царственностью, что даже матушка гордилась бы мной.
– Император Дзай умер.
Лорд Оямада промолчал, только посмотрел на мою мантию и прическу, а потом в окно на встающее солнце.
– Понятно, – наконец сказал он. – И теперь меня казнят.
– Мы могли бы вас казнить.
Он поднял брови, и в каждой морщинке сквозило презрение.
– Могли бы? – Он носил свою гордость как маску, прикрывая горе, как я прикрывала свое. – Ваша болтовня о союзе и раньше на меня не подействовала, а после убийства моего внука и подавно.
С моего языка пытались сорваться объяснения и оправдания, но я их проглотила. Это была бы слабость, непозволительная для императрицы. Меня научил этому Кин на одном из своих уроков тем вечером в Кое, накануне возвращения Танаки. Урок пятый – никогда не проси прощения. Боги никогда не ошибаются. Хотя сейчас это был не самый важный его урок.
Урок третий: найди, в чем их слабость.
Я думала, что именно этим до сих пор и занималась, но недооценила Оямаду. Я не привыкла к любви со стороны родственников.
– Я хочу почтить Дзая и продолжить править от его имени, – сказала я. – Хочу дать всем понять четко и ясно: он был сыном и наследником императора Кина, а я, его сестра Мико Ц’ай, намереваюсь отомстить за его смерть и смерть его отца, восстановив их империю. Ваша семья займет в ней достойное место.
Лорд Оямада с подозрением посмотрел на меня, плотно сжав губы, чтобы не выплеснуть горе и ярость. Повисла тишина. Горничная суетилась над прической.
– И ваши чувства, – наконец начал он, подавив первый порыв, – не должны выглядеть поверхностными или фальшивыми для любого, кто увидит вас на троне в Мейляне.
– Да, если все поймут, что светлейший Батита действовал незаконно. Тогда, как и сейчас, я вмешалась, лишь чтобы защитить Кисию.
Его губы изогнулись в ухмылке, но хотя я не сомневалась, что он хочет швырнуть мне в лицо все мои промахи, он этого не сделал. Как и не отклонил мое предложение.
– Мы растеряли чувство единства, – сказала я, не дождавшись ответа. – Не только половина севера склонилась перед левантийцами, но и юг раздроблен на фракции. Дзай терял доверие. Кин потерял Бахайна еще до того, как чилтейцы перешли границу. Мы должны быть умнее. Обязаны. Император Кин раскалывал нацию. Моя мать раскалывала нацию. Мой брат… – Слова застряли у меня в горле, и я их проглотила. – Даже Дзай раскалывал нацию. У меня есть шанс быть такой, какими не смогли стать ни Отако, ни Ц’ай, но я – единственный выживший член императорской семьи. И если за моей спиной будут стоять хозяин юга и министр с севера, быть может, генералы и солдаты прислушаются ко мне.
– А то место, которое вы предлагаете мне, предусматривает ли оно, что я буду закован в цепи, когда не пляшу на сцене?
– Нет. Я сказала, что буду чтить своего брата Дзая и его семью. Если вы желаете того же, то я предлагаю вам встать рядом со мной, а не против меня.
Он ухмыльнулся, но снова помедлил с ответом. И пока тянулась пауза, его ухмылка превратилась в гримасу, и он отвернулся, отдавшись своему горю. Оно иссякло так же быстро, как и появилось, и я не могла не отдать ему должное за то, что у него есть сердце.
– Я предпочел бы, чтобы вы никогда не рождались, ваше величество, – наконец произнес он – без злости, как будто говорит о погоде. – Кисия была бы лучше без вашей матери, жаждущей уничтожить императора Кина. И без вас и вашего брата, гнилых потомков изгнанного безумца.
– Вы правы, – сказала я, когда он со вздохом закончил. – Моя мать, несмотря на все ее заверения в любви и чувстве долга, это худшее, что случилось с империей. Но мы не можем изменить то, что уже сделано, можем лишь всеми силами постараться создать нечто лучшее, нечто большее, чем мы сами. Даю слово, лорд Оямада, что я буду править самозабвенно, ради блага Кисии, а не ради собственного блага. Но для этого мне нужна ваша помощь.
Стоящий за его спиной Мансин нахмурился, но не стал прерывать ни мои заверения, ни молчание Оямады. А тот погрузился в раздумья, пожевав губу, и я снова ждала его ответа. Прошло не так много времени с тех пор, как он пытался меня прикончить, а теперь я взывала к его чести, чтобы спасти ему жизнь.
В конце концов он уставился на меня с прищуром.
– Вы назначите меня министром правой руки?
– Да.
– Вы позволите мне разослать всем объявление о восхождении на трон Дзая и о его происхождении? Даже на север?
– Да.
– Вы позволите мне создать более… почетную историю его смерти?
Я вспомнила мертвые, вытаращенные глаза мальчика и заставила себя прошептать:
– Да.
Я предложила ему должность, на которую ставят только доверенных людей, предложила его внуку и семье достойное место в истории, а лорда Оямаду по-прежнему терзали раздумья. Я уже начала подозревать, что он слишком глуп и потребует то, чего я не смогу ему дать, ведь золота и земли у него уже было достаточно, и я затаила дыхание. Наконец он выплеснул последнее требование:
– И вы не выйдете замуж без моего согласия?
Я и не думала о замужестве, и хотя мне хотелось огрызнуться и сказать, что я выйду, за кого пожелаю, я проглотила эти слова. В Кисии всегда были императоры, а не императрицы. И поэтому тот, за кого я выйду замуж, получит больше власти в качестве консорта, чем любая жена императора имела до сих пор, просто потому, что он мужчина. Опасения лорда Оямады были вполне обоснованны.
– Да, – наконец ответила я. – Я хочу, чтобы народ сражался за Кисию. И не поставлю это под угрозу.
Лорд Оямада повернул голову, чтобы взглянуть на стоящего рядом Мансина.
– И при этом дочь вашего министра левой руки будет замужем за левантийским императором? Должен сказать, я удивлен, как безмерно ее величество вам доверяет, Рё.
Меня пробрал холодный пот. Сичи. Сичи, обещанная моему брату. В последний раз я видела ее в купальне к югу от Полей Сами, когда она умоляла меня поделиться информацией. Сичи, которую мы считали погибшей, вышла замуж за человека, объявившего себя императором Гидеоном э’Торином. Светлейший Бахайн – ее дядя. Неужели в тот день в купальне она уже знала? И просила поделиться информацией, потому что мы стояли на пороге пропасти, о которой я и помыслить не могла?
Мучаясь сомнениями, я заставила себя не смотреть на Мансина. Он безупречно служил Кисии и пошел против Батиты ради защиты империи. Если бы я перестала служить Кисии так, как считал нужным Мансин, ополчился бы он и против меня? И мог ли заговор Бахайна проникнуть так глубоко?
– То, что он выдал мою дочь замуж, только дает мне дополнительные причины находиться здесь, – холодно отозвался Мансин. – Я должен ясно показать, что это моя дочь предала империю, а не я. Я сражался с левантийцами. Боролся против них. И выжил.
Оямада ответил лишь легкой улыбкой и наклоном головы, это было больше похоже на издевку, чем на согласие.
– Ухмыляетесь, лорд Оямада? – сказал Мансин. – Но я помню то, что позабыли все южане. Всякий раз, когда мы позволяем кому-либо пересечь границу и забрать наши земли, возникает новый и опасный прецедент. Тот самый прецедент, который использовали чилтейцы, чтобы отхватывать все больше и больше нашей земли каждый год. Если Кисия без борьбы смирится с правлением варваров, захватчики будут приходить снова и снова. Нас сочтут слабыми, готовыми к завоеванию, и наши границы и земли никогда не будут в безопасности. Быть может, здесь для вас это и несущественно, потому что это мы, северяне, сражаемся и умираем, чтобы защитить нашу землю, но только позвольте левантийцам сохранить за собой север, и ваши семьи и традиции всегда будут в опасности, какими бы мирными ни были намерения Гидеона э’Торина. А я буду сражаться за нашу страну и готов отдать за нее любого своего ребенка.
Невозможно возразить на такую речь, но пыл Манси-на успокоил самый сильный мой страх, хотя и не стер сомнения.
– У нас мало времени, ваше величество, – с легким нетерпением добавил Мансин, когда ни один из нас не ответил. – Солнце уже встало. Генералы собрались.
Оямада улыбнулся одними губами.
– Тогда освободите меня, чтобы у генералов не создалось превратного мнения о происходящем.
Мансин посмотрел на меня, ожидая подтверждения. Я кивнула, он разрезал путы на руках Оямады и позволил ему встать. Тот лишь насмешливо поклонился и вышел.
– Он вонзит вам нож в спину при первой же возможности, – сказал Мансин.
– Значит, не следует предоставлять ему такую возможность.
– Нужно избавиться от него как можно скорее.
И снова мысли о Дзае застряли в голове, как еда в горле, и я не смогла ответить. Я произносила речь не для того, чтобы временно переманить Оямаду на свою сторону. Если мы хотим победить левантийского императора, которого поддерживает светлейший Бахайн, нужно оставаться едиными.
Сегодня солдаты южных батальонов рассчитывали сражаться с левантийцами. Они собрались принять смерть или обрести славу в попытке вырвать Мейлян из рук захватчиков. Они не ожидали, что увидят со склона холма, как горит их город.
Лорд Оямада приказал всем собраться перед каменным постаментом в местном храме. Именно здесь, только в другое время, в другой жизни, они могли бы стоять, чтобы посмотреть на мою казнь, прежде чем идти на битву, однако все получилось не так, как планировалось.
Пока снаружи собирались солдаты, я стояла внутри храма и боролась с рвотными позывами. Я прижала руки к животу, обхватив затейливый узел на алом поясе – алом поясе Дзая. Алая мантия Кина выглядела на Дзае огромной, хотя ее и переделали в срочном порядке. А мне была как раз, как будто я рождена для нее, вот только я не могла перестать думать о словах Дзая – что Кисии нужен лидер, а не император. Меня глодал страх. Страх, что я, как и любой другой человек с императорской кровью, уже потеряла актуальность, во мне нет нужды, меня можно заменить. Страх, что я зазря так упорно боролась и так много потеряла, потому что вовсе не нужна Кисии.
Когда к массе солдат вышел лорд Оямада, они застыли и притихли.
– Как все вы знаете, – начал он, перекрикивая ветер, – левантийские трусы спалили город, лишь бы не встречаться с нами на поле боя. Но вы не знаете, что они так отчаянно пытались подорвать боевой дух нашей армии, что подослали наемного убийцу к императору. И с тяжелым сердцем мне приходится объявить, что убийца сделал свое черное дело. Мой внук Дзай Ц’ай, император Кин Второй, мертв. Убит левантийским убийцей.
Ветер попытался унести возмущенные крики, но они все равно прогремели громом. Что бы ни думали генералы о Дзае, поступок левантийцев их разъярил. Они не только объявили левантийца императором, но еще сожгли столицу и убили единственного выжившего сына императора Кина.
– С императором простятся со всеми почестями, – сказал лорд Оямада, когда гул толпы чуть затих. – Но, даже оплакивая потерю, мы должны двигаться вперед. К счастью, прежде чем город подожгли, Рё Мансин, министр левой руки императора Кина, сумел сбежать из тюрьмы, убив множество левантийцев, и сейчас он здесь, с нами, чтобы сражаться с нашествием варваров.
Его слова приветствовали радостными выкриками, а я медленно выдохнула, и страх отступил. Мансин много лет был министром левой руки, его любили в армии, и все же я беспокоилась. Теперь мне осталось беспокоиться только за себя.
– Варвары забрали его дочь и насильно выдали ее замуж за своего лжеимператора. – Толпа возмущенно загудела, преувеличенный драматизм спектакля явно пришелся солдатам по душе. – Но нас не обманешь, и мы не будем их терпеть из-за кражи одной женщины, из какой бы семьи она ни была.
Его слова распалили благородную ярость солдат и настроили в нашу поддержку, но у меня щемило сердце из-за Раха, и я гадала, сколько еще левантийцев похожи на него и вовсе не варвары, а просто воины, оказавшиеся вдали от дома. Но сейчас не было места для подобных нюансов, нам нужны были солдаты, готовые сражаться, и я стиснула руки в ожидании своего выхода.
– Они думают, что ослабили нас, – произнес лорд Оямада, все сильнее повышая голос. – Думали, что могут сжечь наш город, убить императора, и мы отступим, позволим им захватить нашу землю, но они ошибались! Мы рождены и вскормлены под снегом и бурями, на каменистых равнинах, продуваемых жестокими морскими ветрами. Кожа южан толще, чем звериные шкуры, и мы не склонимся перед грохочущими копытами чужеземных всадников. Пусть левантийцы и убили единственного выжившего сына императора Кина – они не убили его дочь. – Он переждал, пока стихнут крики, и добавил: – Я, лорд Оямада, министр правой руки, присягаю на верность императрице Мико Ц’ай, последней живой наследнице императора Кина, и обещаю, что все вместе мы изгоним мерзких захватчиков.
– Я, лорд Рё Мансин, министр левой руки, – выкрикнул Мансин над гулом голосов, – присягаю на верность ее величеству императрице Мико Ц’ай, воительнице.
Я могла остаться на месте. Могла спрятаться за алтарем или найти заднюю дверь и сбежать, пока все отвлеклись. Могла… Но не имела права.
Я выдохнула и шагнула вперед, прежде чем успела опомниться. На свет, под полные ожидания взгляды солдат, заполнивших двор. Люди в последних рядах явно не слышали речь Оямады, но его слова все равно распространились, потому что настала тишина. И я встала перед ними, благодаря ветер за то, что развевает мои волосы и одежду и скрывает дрожь от армии, готовой принести мне присягу. Оямада хорошо сыграл свою роль. Теперь очередь за мной.
Я разомкнула губы, но слова не шли. Кто-то закашлялся. Я столько раз мысленно повторяла слова, но все равно не могла произнести ни одного. Столько людей можно спасти, просто отдав север и встав в оборону за рекой, но так мы никогда не освободимся от левантийцев, чилтейцев или честолюбивых замыслов светлейшего Бахайна, никогда снова не станем единым целым, и Кисия ослабнет, теряя кусочек за кусочком, и в конце концов исчезнет совсем. Ради их детей и внуков, ради пока еще неясного будущего солдаты должны отдать жизни.
Среди уроков Кина не было ничего на такой случай.
– Кисия не смирится с правлением варваров, – сказала я отвратительно тонким и дрожащим голосом, и ветер тут же унес слова. – Кисия не допустит нарушения своих границ. Я – дочь императора Кина Ц’ая, и, как и мой отец до меня… – Я позволила себе слегка улыбнуться, потому что только я знала, о каком отце идет речь. – Я стою перед вами и готова биться за империю. За нашу империю.
И тишина. Ветер раздувал мою мантию и выбил локоны из тщательно уложенной прически с драгоценными шпильками. На моей шее тоже висели драгоценности, восполняя отсутствие короны Хиана. В нескольких шагах от меня стоял Мансин в доспехах и с мечом на боку – настоящий воин, так нужный нам сейчас, а меня представили как богиню, потому что Кисией всегда правили боги, а не люди, не существа из плоти и крови, которые живут и умирают, любят и ненавидят и сражаются до последнего вздоха, как предстоит каждому из этих солдат.
Я выдернула из прически шпильки и бросила их внимающей толпе. А когда сорвала с шеи ожерелье, один мой министр охнул от ужаса, но никто не пошевелился и не заговорил, а я шагнула к краю постамента.
– Я не бог, – прокричала я под завывания ветра и шепот. – Я человек из плоти и крови, такой же, как вы, с сердцем, которое кровоточит, и душой, которая в ярости. – Я взялась за изящный узел на поясе и продолжила: – Я хочу сражаться, чтобы Кисия снова стала единой. Целой. Сильной. Сражаться за Кисию, которая гордо выстоит перед всеми захватчиками, Кисию, за которую сражались наши предки. – Я развязала узел, и пояс в моей руке затрепетал на ветру, как флаг. – Сила не только во мне, но и во всех вас, – вскричала я и скинула алую мантию. Теперь я стояла перед ними не в императорских одеждах, а в обычной выцветшей рубашке и штанах. – Сила в каждом, кто возьмет в руки оружие и будет сражаться за Кисию, потому что без вас Кисии не станет.
Я сделала два шага к Мансину. Взялась за рукоять его меча и вытащила его, подняла к небесам под ликующий гул солдат, от которого и сама воспарила.
– Я буду сражаться за вас, если вы готовы сразиться за меня. Буду сражаться за ваши семьи, за вашу землю, вашу безопасность и свободу, за народ Кисии. За богатых и бедных, за горожан и крестьян, за женщин, детей, купцов и ткачей, я буду сражаться за всех них. Вы со мной?
Их оглушительные крики наполнили меня ликованием, и на это мгновение я и впрямь стала богом.
© Н. Рокачевская, перевод на русский язык, 2024
© Издание на русском языке, оформление. «Издательство «Эксмо», 2024
Девин Медсон
Австралийская писательница, которая завоевала немало восторженных отзывов от читателей и критиков, а в начале 2020 года одно из ведущих англоязычных издательств фантастики, Orbit, заключило с Медсон контракт сразу на семь романов. Девин также выиграла премию Aurealis.
Ее фэнтезийные романы полны неоднозначных персонажей с серой моралью и склонностью у едким шуткам. По словам Мэдсон, она пересматривает «Властелина колец» Питера Джексона гораздо чаще, чем следовало бы, и много играет в видеоигры, пьет много чая и шоколада.
Посвящается М, за терпение со мной
и с жизнью. И за то, что везде приносишь
радость и веселье. Ты навсегда останешься
моим малышом.
Род Торин
Рах э'Торин – изгнанный капитан Вторых Клинков Торинов
Эска э'Торин – заместитель Раха (умер, освобожден)
Кишава э'Торин – охотница (умерла)
Орун э'Торин – конюх (умер, освобожден)
Йитти э'Торин – целитель
Дзиньзо – конь Раха
Лок, Хими и Истет – Клинки Торинов
Гидеон э'Торин – капитан Первых Клинков Торинов, ныне император Левантийской Кисии
Сетт э'Торин – заместитель и брат Гидеона (умер)
Теп э'Торин – целитель Первых Клинков
Тор, Матсимелар и Ошар э'Торины – седельные мальчишки, которых Гидеон назначил переводчиками
Нуру э'Торин – переводчица-самоучка, которую никогда не задействовали чилтейцы
Род Яровен
Дишива э'Яровен – капитан Третьих Клинков Яровенов
Кека э'Яровен – заместитель Дишивы, немой. Чилтейцы отрезали ему язык
Атум э'Яровен – капитан Первых Клинков Яровенов
Локлан э'Яровен – конюх Дишивы
Шения э'Яровен – единственная из Яровенов, заклейменная в изгнании
Птафа, Массама, Дендек, Ануке, Эси, Моше э'Яровен – Клинки Дишивы
Эзма э'Топи – заклинательница лошадей в изгнании
Деркка эн'Инжит – ученик Эзмы
Ясс эн'Окча – Клинок рода Окча
Лашак э'Намалака – капитан Первых Клинков Намалака и подруга Дишивы
Йисс эн'Охт – капитан Первых Клинков Охта, пылко преданна Гидеону
Тага эн'Окча – капитан Первых Клинков Окча и предводительница Ясса
Менесор э'Кара – капитан Вторых Клинков Кара
Джейша э'Кара – заместитель Менесора
Дхамара э'Сет, капитан Бахн э'Беджути, капитан Лина эн'Инжит – другие капитаны левантийцев
Сенет эн'Окча, Якан э'Кара, Яфеу эн'Инжит, Балн эн'Охт, Тафа эн'Охт и Кехта эн'Охт – охрана императора
Диха э'Беджути – целитель
Нассус – левантийский бог смерти
Мона – левантийская богиня правосудия
Мико Ц'ай – дочь императрицы Ханы Ц'ай и Катаси Отако
Император Кин Ц'ай – последний император Кисии (умер)
Императрица Хана Ц'ай – свергнутая императрица Кисии
Принц Танака Ц'ай – брат-близнец Мико (умер)
Чичи – собака Мико
Дзай Ц'ай – незаконнорожденный сын императора Кина (умер)
Лорд Таси Оямада – дед Дзая по матери и министр правой руки
Генерал Китадо – командующий императорской гвардией Мико
Министр Рё Мансин – министр левой руки, главнокомандующий императорской армией
Генерал Хаде Рёдзи – бывший командующий императорской гвардией
Генерал Таи Мото, генерал Русин, генерал Сенн Михри, генерал Йасс и генерал Алон – генералы южной императорской армии
Капитан Соку – подчиненный генерала Мото
Лорд Хирото Бахайн – правитель Сяна
Эдо Бахайн – старший сын герцога Бахайна
Капитан Нагаи – человек герцога
Тянто Коали – губернатор Сяна
Лорд Исиро Коали – граф Ирин Я
Лорд Ниши (Соленый лорд) – богатый кисианец, приверженец Единственного истинного Бога
Кассандра Мариус – чилтейская шлюха и наемная убийца
Иеромонах Креос Виллиус – глава церкви Единственного истинного Бога (умер)
Лео Виллиус – единственный ребенок его святейшества иеромонаха
Капитан Энеас – глава охраны иеромонаха
Кайса (Она) – вторая душа Кассандры
Свифф – подчиненный капитана Энеаса
Торваш – Знахарь
Госпожа Саки – безмолвная спутница Торваша
Кочо – писец и слуга Торваша
Лечати – молодой человек на службе у Торваша
Дишива э'Яровен возглавляет гвардию императора Гидеона, но вскоре ее главной заботой становится возвращение доминуса Лео Виллиуса. Людей отравляют, священные книги горят, и она уверена, что именно он – тот враг, которого никто больше не замечает. После женитьбы Гидеона на госпоже Сичи переводчик, укравший для нее священную книгу, умирает от отравления, а значит, в книге содержится то, что Лео пытается скрыть, и Дишиве просто необходимо ее перевести.
Находясь в плену у Знахаря, Кассандра подвергается серии опытов, в ходе которых ее душу извлекают из тела и возвращают обратно. Разобравшись, что с ней творится, она решает бежать, но оказывается запертой в теле императрицы Ханы. Кайса, вторая душа из тела Кассандры, убегает с их общим телом.
Императрица Мико находится в бегах, вместе с Рахом она едет в Сян за поддержкой светлейшего Бахайна. Они раскрывают планы Бахайна захватить империю и перебить левантийцев, с помощью Эдо Мико и Рах сбегают. Они пробираются по диким землям Кисии, намереваясь вернуться в Мейлян. Мико хочет освободить министра Мансина, единственного оставшегося союзника, а Рах – спасти свой народ. По пути на них нападают солдаты Дзая, и Мико позволяет себя захватить, чтобы спасти жизнь Раху.
Обнаружив, что его Клинки подожгли Мейлян, Рах освобождает Мансина, а потом состязается с Йитти за пост капитана. Сетт вмешивается в дуэль, чтобы Рах проиграл, и его убивают за бесчестное поведение, а тяжело раненного Раха изгоняют из племени.
Поскольку политическое будущее Дзая зависит от смерти Мико, ей приходится сражаться за свою жизнь и убить его. Теперь она единственный оставшийся в живых член императорской семьи. Мико призывает армию юга выступить в ее поддержку и впервые после побега из Мейляна обретает надежду.
Когда Знахарь выдает Кассандру и Хану, они оказываются вместе с иеромонахом на пути в Кой. Убив иеромонаха, Кассандра помещает Хану в его тело, чтобы возглавить чилтейцев. Однако, прибыв в Кой, они обнаруживают, что чилтейской армией командует Лео Виллиус, и с трудом выбираются живыми.
Гидеон все больше меняется и приказывает Дишиве напасть на лагерь дезертиров, но она находит там заклинательницу лошадей и отказывается убивать ее или левантийцев, которые просто хотят вернуться домой. Там она выясняет, что, как сказано в священной книге, Лео Виллиусу суждено умереть еще трижды, чтобы стать богом и создать священную империю.
Я выпустила стрелу одновременно с ударом сердца. Как только она с глухим стуком вошла в мишень, я достала из бочки другую. Вокруг шумел и суетился лагерь, и лишь министр Мансин и недавно назначенный министром Оямада стояли как статуи, наблюдая. Ко мне они тоже не обращались с тех пор, как прибыли, только вели чопорную беседу.
– А вино? – спросил Мансин.
– Немного, – ответил Оямада. – Нужно аккуратно его распределять, в особенности зимой. С рисом аналогично. Проса у нас в избытке, как бобов и вяленого мяса, а воду можем брать из рек по пути.
Мансин хмыкнул, а я выпустила еще одну стрелу в утыканную стрелами мишень. Неподалеку за мной уже наблюдала группка солдат, о чем-то тихо переговариваясь.
– Мечи?
– Конечно. И… стрелы. Дерево для укреплений. На юге полно дерева и металла, как вы знаете.
– Жаль, что их нельзя есть.
– Провианта нам хватает, – сказал Оямада. – Только вино следует беречь. И это мудро, если вы хотите, чтобы солдаты держались на ногах.
Министр Мансин сменил позу и покосился на зевак.
– Вряд ли вы могли бы более наглядно доказать, как мало знаете об армии, ваше превосходительство.
– Я командовал…
– Охрана, нанятая для торговых караванов, не в счет. Сосредоточьтесь на снабжении, а я решу, как использовать припасы.
Я выпустила еще одну стрелу и, прежде чем она попала в мишень, обернулась, застав министра Оямаду с открытым для новой реплики ртом.
– Ваша осторожность весьма похвальна, – сказала я, бросив порицающий взгляд на Мансина.
Из них двоих я доверяла ему больше, дольше его знала и сильнее нуждалась в его навыках, но без Оямады у меня не было бы солдат. В то утро мы отправили тело Дзая к его матери для упокоения. При других обстоятельствах его похоронили бы в императорском саду, но от спаленных руин Мейляна еще поднимался дым.
Оба поклонились – Оямада с ироничной благодарностью, а Мансин с чопорным извинением.
Я вытащила очередную стрелу, осознавая, что толпа вокруг нас растет.
– Ваше величество, – в первом порыве единства произнесли оба министра.
– Следует собрать совет, прежде чем генералы начнут беспокоиться, – добавил Мансин. – Они могут посчитать неуважением, что их заставляют ждать.
– Я не собираюсь заставлять кого-либо ждать, – Я приложила стрелу к тетиве, а лежащая у моих ног Чичи завиляла хвостом, взбивая грязь. – Но и не хочу быть в невыгодном положении на первом совете. Поэтому сначала осмотрю лагерь. И встречусь с солдатами.
– Вы… уверены, что это мудро, ваше величество?
Оямада слишком явно покосился в сторону зрителей.
– Да. Если мне придется сидеть в душном шатре и слушать, как мужчины говорят со мной свысока, прежде всего я должна понимать, о чем речь. Совет устроим вечером. Уверена, вы убедите их согласиться с этим решением, министр Оямада.
Он не ответил на мою доверительную улыбку, но, сочтя мои слова за приказ, поклонился и ушел.
– Вам следует дать ему время, – сказал Мансин, когда Оямада уже не мог нас слышать. – Всего два дня назад вы убили его внука.
– А вам не следует приуменьшать умения, которые он поставил на службу нашему делу.
На его губах появилась безрадостная улыбка, и темные круги под глазами проступили четче.
– Хотите сказать, деньги, которые он нам принес.
– Теперь он на нашей стороне.
Мансин поклонился, признавая мою правоту, и я взяла очередную стрелу из бочонка. По узкой полоске земли стегнул порыв ветра, хлопнув мне по ногам плащом и взъерошив шерсть Чичи. Я прицелилась, почти машинально сделав поправку на ветер, и выпустила стрелу. Для меня это было так же естественно, как для императора Кина встречаться с генералами.
Несмотря на ветер, стрела попала почти точно в цель, чего не скажешь о моих планах.
– Не стоит рассчитывать, что ваше мастерство лучника произведет впечатление на генералов, ваше величество, – сказал Мансин, окинув взглядом наблюдающих солдат. – В лучшем случае они посчитают это угрозой, а в худшем – напоминанием о вашем отце.
– Об императоре Кине? Не вижу в этом проблемы.
– Я говорил не о нем.
– Да, – согласилась я. – Но здесь и сейчас у меня есть только один отец, и это император Кин Ц'ай. Только один брат, и это Дзай Ц'ай. Моя мать – изменница. Мой брат-близнец – глупец. Мне придется с этим жить, если я хочу, чтобы Кисия выстояла. Но мне нужны генералы, которые будут меня слушаться и не переступят через меня, как наверняка намереваются, и я постараюсь получить рычаг влияния.
Он кивнул.
– Они будут давить, чтобы понять, сколько власти могут заполучить, и возненавидят вас, если вы не дадите им никакой или дадите слишком много.
– Они возненавидят меня, если я попаду в цель и если не попаду. Возненавидят, если я буду вести себя как женщина или как мужчина. – Я положила стрелу на тетиву. – Знаю, легко не будет, министр. Но понимание, что они возненавидят меня в любом случае, дает гораздо больше свободы, чем вы можете вообразить.
Я оттянула тетиву и выстрелила, с радостью услышав стук, с которым острие вошло в соломенную мишень. Министр Мансин наблюдал за мной, нахмурив брови.
– У меня получится, – сказала я. – Ведь в Мейляне вы надели мои доспехи, чтобы я могла сбежать и бороться дальше, потому что верили в меня.
Глазеющие на нас солдаты не могли подслушать, но Мансин все равно понизил голос, и я едва разобрала его слова в галдеже.
– Боюсь, генералы не забудут о былых ранах, – сказал он, – что бы ни думали простые солдаты. В чем бы ни нуждалась Кисия. Они ведь южане, их домам и семьям ничто не угрожает. Для них потеря Коя – повод ухмыльнуться. Император Кин сам разделил страну в непрекращающейся войне с вашей матушкой.
Я вздохнула.
– Я знаю, но если я собираюсь править Кисией, то всей Кисией, а не только к северу от реки.
Я опустила лук. Мне не нравилось, как он лежал в руке. Оставив Хацукой в Сяне, я как будто лишилась части тела.
– Давайте пройдемся, министр. Хочу осмотреть лагерь и поговорить с солдатами, как делал император Кин.
– Как пожелаете.
Мальчик взял у меня лук, но я оставила напульсник на запястье как напоминание о своей меткости. Уделял ли Кин внимание таким деталям? Я никогда раньше не задумывалась, сколько в нем было подлинного, а сколько выдуманного, прямо-таки человек-загадка.
Как только я покинула стрельбище, собравшаяся толпа загудела, и, вспомнив, как вел себя Кин, я обратилась к солдатам:
– Благодарю за то, что присутствовали на моей тренировке. Завтра увидим, сколько стрел я смогу расщепить.
Эти слова были встречены скорее удивлением, чем восторгом, но надо же с чего-то начинать.
– Не следует выставляться перед ними, ваше величество, – предупредил министр Мансин, когда я поравнялась с ним и наши сапоги захлюпали по грязи. – Император Кин никогда не стал бы этого делать.
– Но я не император Кин.
– Как вы не перестаете мне напоминать. Однако, как женщина, вы должны требовать к себе уважения даже в большей степени, чем требовал он, как простолюдин.
– Но его ведь уважали не оттого, что он требовал. А потому что заслужил уважение.
Мансин замолчал, сцепив руки за спиной и высоко подняв голову, слабый солнечный свет подчеркивал морщины на его лице. Заточение у левантийцев дало о себе знать, и рядом со мной шел худой суровый человек, который теперь мог и засомневаться, стоило ли приносить себя в жертву ради спасения моей жизни. Мне предстояло сохранить уважение не только солдат.
Шатры, вдоль которых мы шли, стояли прямо на траве, но дорожка между ними превратилась в глинистый овраг. Когда мы проходили мимо, солдаты кланялись, а я кивала и улыбалась им, как будто принимала парад, а не осматривала полевой лагерь.
– Как мне перевести внимание на них вместо меня? – спросила я, когда мы свернули в более широкий, но такой же раскисший проход. Мимо прошмыгнули несущие подносы с едой мальчишки, при виде меня они изумленно распахнули глаза. – Я хочу… поговорить с ними. Узнать их лучше.
– Так поговорите.
– Но что им сказать? При дворе обычно обмениваются любезностями о погоде, прическах и неудачном цвете платья. Как это делал Кин?
– Расспрашивал о том, что их волнует, и помнил, что для них важно. Больше всего на свете люди любят говорить о себе, особенно солдаты.
Я никогда не слышала от него таких циничных высказываний, но мой смех привлек внимание юного солдата, только что вышедшего из шатра. Увидев меня, он вздрогнул. И поклонился. Затем пробормотал «ваше величество» и уставился в землю, теребя пальцами рубаху.
– Наверное, у меня грозный вид, раз я вызываю такую реакцию, – сказала я, приближаясь к нему. Мансин последовал за мной. – Как тебя зовут, солдат?
– Танака Оно, ваше величество.
Он произнес это так сдержанно, с такой вдумчивостью, что я была благодарна ему за понимание, хотя имя и пронзило мне кожу, плоть и кости, проникнув глубоко в сердце. Моя натужная улыбка дрогнула.
– Танака, – сказала я, – одно из моих любимых имен. Откуда ты, Танака Оно?
– Из Анси, ваше величество. По крайней мере, там я родился. Я вырос в маленьком городке на западе, о котором вы, вероятно, никогда не слышали.
– И все-таки, в каком же?
Он как будто задумался, не испытываю ли я его, но ответил:
– В Боруте, ваше величество.
– А, один из многих городов, в котором путники, идущие по пушному пути, могут принять теплую ванну и выпить превосходного вина.
Он распахнул глаза еще шире, и это доставило мне такое же удовольствие, как стук стрелы, ударяющей в мишень.
– Да, ваше величество, именно так.
– Что ж, учитывая, из какого прекрасного города ты родом, нам вдвойне повезло, что ты среди нас.
На этом я кивнула и продолжила обход вместе с министром.
– Это было проще, чем я думала, – сказала я.
– В большинстве своем они люди с простыми потребностями, ваше величество. И все же я удивлен, что вы слышали о таком маленьком городке.
– Я не слышала. Просто предположила, что его привлекательность основана на особенностях той местности.
Местности, по которой я не так давно пробиралась в одном исподнем и в обществе левантийца.
– Даже не знаю, становится ли от этого ваша речь более или менее впечатляющей, ваше величество. А вот и два генерала, которые не присутствовали на вашем… выступлении вчерашним утром, – добавил он, кивнув двум мужчинам в алых плащах, беседующим у шатра квартирмейстера. – Тот, что повыше, – генерал Сенн Михри, а второй…
– Генерал Мото.
Один из двух генералов, которые, как считал Дзай, могли бы управлять империей вместо него.
Когда мы подошли ближе, оба генерала поклонились.
– Генералы, – сказал Мансин, остановившись перед ними с непринужденным видом, в то время как я притворилась, будто не замечаю, как они меня рассматривают, несомненно, оценивая, насколько я похожа на Отако. – Ее императорское величество императрица Мико Ц'ай.
Они снова поклонились, пробормотав «ваше величество», и когда генерал Михри хотел представиться, я сказала:
– Генерал Сенн Михри, младший сын великого генерала Михри. Известен своими лидерскими качествами и великолепными скакунами, которых разводят в его поместье к западу от Анси. Вас произвели в генералы после схватки с горными племенами в 1370 году, и с тех пор вы находитесь здесь, обороняете нашу западную границу.
Я подняла подбородок.
– Вы с честью и доблестью служили моему отцу, великому императору Кину Ц'аю, и я рада, что продолжаете служить империи.
Закаленный воин поднял брови и ответил с легкой хрипотцой:
– Благодарю вас, ваше величество.
Я повернулась к генералу Мото, который меня опередил, заявив:
– Я генерал Мото, ваше величество. Командую гарнизоном Ц'ая после стычки с чилтейцами на границе в 1385 году.
Если он надеялся, что мне нечего будет добавить, то явно не учел, какие подробности министр Мансин знает о генералах, которыми командует.
– Генерал Таи Мото, – сказала я, отметив для себя его сметливость. – Первый в своей семье, кто достиг такого высокого звания, хотя вторые сыновья графа Татана служили в армии с тех пор, как семья получила этот титул в 1236 году. – Этим познаниям я была обязана многочасовой зубрежке фамилий и достижений. – Будучи капитаном в гарнизоне Мейляна, вы защитили моего отца от пары убийц, которые напали на него, когда он проверял восстановление городских укреплений.
Как и в случае с генералом Михри, я вздернула голову и добавила:
– Вы с честью и доблестью служили моему отцу, великому императору Кину Ц'аю, и я рада, что продолжаете служить империи.
Он не удивился, но кивком оценил отличный ход, улыбнулся и ответил:
– Благодарю вас, ваше величество.
Мы пошли дальше, не сомневаясь, что они смотрят нам в спину. Удалившись на достаточное расстояние, чтобы они нас не слышали, Мансин сказал:
– Отличная работа, ваше величество.
– Как ни странно, это было проще, чем с солдатом.
Мы пошли дальше, останавливаясь то тут, то там, чтобы обменяться парой слов с капитанами и простыми солдатами, даже с мальчишкой, который бегал по лагерю, разнося сообщения, припасы и еду. Когда я поприветствовала его, он на несколько долгих секунд уставился на меня с разинутым ртом, а потом, запинаясь, промямлил:
– Ваше величество… Что… я могу для вас сделать, ваше величество? – И склонился в глубоком поклоне.
– Расскажи о себе.
– Обо мне… ваше величество?
Бедняга перепугался до смерти.
– Начни со своего имени.
– А-Ани, ваше величество.
– Откуда ты, Ани?
– Не знаю, ваше величество, но… но когда на меня наткнулся рекрутер, я жил на улицах Мейляна.
Если бы кто-нибудь спросил меня, живут ли на улицах кисианских городов бедняки, я ответила бы «да», ведь с ними сталкиваешься повсюду, но, к стыду своему, я вдруг поняла, что не только никогда не разговаривала с уличным бродягой, но и не задавалась вопросом, почему они так живут.
И это мне тоже предстоит изменить.
Мы еще немного поговорили, но он не стал чувствовать себя увереннее, и я позволила ему сбежать обратно к своим делам.
– Не знаю, чего вы добились этим разговором, – заметил Мансин, все это время стоявший рядом со мной суровой статуей. – Вам не нужна любовь тех, кто не сражается за вас.
– Но разве без этих мальчишек лагерь мог бы существовать так слаженно?
– Нет, но пусть этим занимаются генералы и квартирмейстер.
Я прекратила бессмысленный спор, хотя рассказ Ани о том, что он не знает, откуда родом, никак не шел из головы.
Мы почти завершили полный круг по лагерю, когда министр Мансин кивнул на двух мужчин, сидящих у костра, как простые солдаты, несмотря на генеральские регалии.
– Кажется, я говорил вам о генерале Йассе и генерале Алоне, двух генералах-варварах.
– Да. Но если они сражаются за Кисию и живут в Кисии, почему мы до сих пор называем их варварами?
– Это слово мы используем не из-за неуважения, ваше величество, просто как указание, что они не кисианцы.
– Интересно, что делает человека кисианцем? – сказала я больше для себя, чем в ожидании ответа.
– Для начала надо родиться в Кисии.
У меня не было времени ответить, прежде чем два генерала прервали трапезу и встали, а Мансин поспешил добавить полушепотом:
– Мне сообщили, что оба отказались присягнуть императору Дзаю. Вам следует вести себя с ними осторожно.
– А осторожность – лучший способ добиться их уважения?
– Нет, но когда дело касается их, требовать уважения – лучший способ никогда его не получить.
Больше мы ничего обсудить не успели, потому что подошли слишком близко, и оба генерала поклонились. Это показалось мне хорошим началом. С первого взгляда ничто не напоминало о том, что они не кисианцы, как указал Мансин, разве что генерал Йасс носил более короткие волосы, чем принято даже у военных, а генерал Алон – окладистую бороду. И говорили они с явным южным акцентом.
– Ваше величество, – сказал генерал Йасс, и, вместо того чтобы заполнить краткую тишину каким-либо комментарием или вопросом, как другие генералы, оба застыли в ожидании, пока я не скажу, чего от них хочу.
Их нежелание заполнять паузу просто ради того, чтобы ее прервать, нежелание говорить попусту, одновременно сбивало с толку и вызывало восхищение.
– Как я вижу, вы предпочитаете говорить только по делу, а не болтать о пустяках, – сказала я.
– Мы никогда не были при дворе, ваше величество, – ответил генерал Алон. Так странно было не видеть движений его губ и мимику лица под бородой. В какой-то степени борода была маской. – Мы простые солдаты.
– Тогда позвольте мне перейти сразу к делу. Как вы наверняка понимаете, новые императоры и императрицы, чтобы чувствовать себя… менее уязвимыми, обычно требуют от генералов немедленно принести присягу. Видимо, этого потребовал мой брат, но я не стану, если вы считаете, что верность надо заслужить. Такая честность внушает уверенность, что вы не предадите меня, и надеюсь, если мои решения придутся вам не по нраву, вы скажете это мне так же откровенно, как я сейчас.
С колотящимся сердцем я выискивала на их лицах признаки того, что они понимают и ценят мое решение, но ничего не могла прочитать. Когда я закончила речь, они просто поклонились, и мне стало не по себе.
И вдруг генерал Йасс заговорил:
– Мы ценим вашу прямоту, ваше величество. Мы не можем поклясться в верности тому, кто этого не заслужил, но сражаемся за Кисию, и пока вы сражаетесь за Кисию, мы на вашей стороне, с присягой или без.
– И мы не убиваем ударом в спину, – добавил генерал Алон с хриплым смешком. – Мы бьем в лицо.
Я выдохнула с облегчением и не могла не ухмыльнуться – мое лицо наверняка привело бы матушку в ужас.
– Вы с честью и доблестью служили моему отцу, великому императору Кину Ц'аю, и я рада, что продолжаете служить империи.
– Ваше величество, – откликнулись оба.
Мы пошли дальше, дав возможность генералам поесть, и, оказавшись вдалеке от их ушей, я ожидала комплимента по поводу того, как хорошо справилась. Но Мансин хранил молчание, даже не указывал на других офицеров или зоны лагеря на нашем пути.
– Вы не хотите поздравить меня с удачным разговором, министр?
– Мне кажется, есть грань между слишком официальным и слишком… развязным поведением, ваше величество.
– Что более развязного было в моем разговоре с ними? Боюсь, я ничего такого не заметила, – отозвалась я, уязвленная несправедливым упреком.
Я подняла взгляд, но Мансин ответил, не посмотрев на меня:
– Они ведут себя по-другому, но вы императрица. Это Кисия, а не горы. Подстраиваться под них – это проявление слабости, а в вашем положении не следует разговаривать в таком тоне с варварами.
Он говорил с укоризной, но его слова наполнили меня таким разочарованием, которое я не могла не только высказать, но даже объяснить.
– Только с варварами? – с обманчивой холодностью спросила я.
– Скажем так – особенно с варварами.
– Они что, более серьезная угроза моей добродетели?
Он неодобрительно посмотрел на меня и нахмурился.
– Это неподобающий разговор.
– Да, вы правы, неподобающий. – Я остановилась. – Я устала и хочу отдохнуть в своем шатре перед советом.
Министр Мансин поклонился.
– Ваше величество.
Я в одиночестве возвращалась в центральный шатер, погрузившись в размышления. Вокруг царила шумная суета, но она успокаивала бурлящие в голове мысли, которые я и улавливала-то с трудом, гнев мешал их ухватить.
Перед моим шатром стоял в карауле солдат. Судя по его лицу, он хотел сообщить что-то важное. Я устало вздохнула.
– В чем дело?
– Ваше величество, у вас гость.
– Гость? Кто?
– Я.
Когда я обернулась на звук знакомого голоса, у меня перехватило дыхание. В нескольких шагах от меня стоял генерал Рёдзи. Рёдзи, который тренировал нас. Рёдзи, который был самым преданным охранником моей матери. Рёдзи, в которого я вонзила клинок в ту ночь, когда защищала императора Кина во время переворота, устроенного моей матерью. И это после всего, что Рёдзи для меня сделал.
После пережитого он не стал выглядеть хуже, только постарел. Или, быть может, я просто никогда не видела его без мундира.
Вопреки тому, как мы расстались, вопреки всему, мне пришлось взять себя в руки, чтобы не броситься к нему, не прикоснуться, чтобы и убедиться – он мне не мерещится. Не расспрашивать у него про матушку и как он здесь оказался. Ответы причинили бы слишком много боли, а за нами наблюдало слишком много людей. Я быстро поняла, что в полевом лагере постоянно кто-то наблюдает, прямо как при дворе.
– Генерал Рёдзи, – сказала я, изо всех сил сдерживаясь. – Мы так давно не виделись.
– Да, ваше величество. – Он поклонился, и я невольно вспомнила, как долго он кланялся моей матери и называл ее «ваше величество». – Вас непросто было отыскать.
– Я не знала, что вы живы, не говоря уже о том, что ищете меня. – Я повернулась к караульному. – Пусть нам принесут еду и вино в шатер. Генерал, – добавила я, приглашая его войти, – прошу.
Он снова поклонился.
– Я польщен, ваше величество.
Внутри шатер почти ничем не напоминал о моем статусе и был простым, как жизнь в полевом лагере. В особенности как жизнь в полевом лагере, когда я пытаюсь доказать, что могу приносить пользу, а не просто сидеть на несуществующем троне.
Никакой роскоши, но стол там имелся, и я жестом пригласила Рёдзи сесть. Он поколебался, и его губы дернулись в кривоватой улыбке.
– Какие перемены.
– Это точно, – согласилась я. – Должна признаться, я предпочитаю такой расклад сил.
– Как и ваша матушка.
Похоже, он пожалел о сказанном, как только слова слетели с губ, и улыбка сменилась настороженностью.
В моей голове теснилась сотня вопросов, но я села, намереваясь во что бы то ни стало сохранять императорское достоинство. Рёдзи знал меня с детства, но я не дам ему поводов по-прежнему видеть во мне ребенка.
– Что ж, – сказала я, – полагаю, вы должны мне многое поведать, генерал, но сначала скажите – где она?
Он склонил голову.
– Не знаю.
Я не была готова горевать и должна была бы обрадоваться, что пока не придется, и все же неизвестность была еще хуже.
– Объясните подробнее.
Я надеялась, что выгляжу достаточно суровой, надеялась, что он забыл о клинке, которым я его проткнула. Мне хотелось ему доверять, но я давно уже перестала доверять людям только из-за желания довериться.
Генерал Рёдзи вздохнул и провел рукой по столу, словно разглаживая складки на дереве.
– Я пытался, – прошептал он. – Пытался, Мико, изо всех сил, но солдаты появились так быстро. Секунду назад город и замок были в безопасности, и вдруг они оказались внутри и началась резня. Заметив, что происходит что-то неладное, я бросился к воротам, но к тому времени, когда понял, насколько плохо обстоят дела, вернуться было уже невозможно…
Он уставился на свою ладонь, скользящую по столу.
– Нас переиграли. Я ничего не мог сделать. Мне следовало сражаться и умереть, но… Видимо, моя верность вашей матушке сильнее, чем чувство долга и честь.
Я не стала напоминать, что то, как он помогал ей устроить переворот, уже достаточно красноречиво.
– Я снял чилтейскую форму с павшего солдата и выбрался из города. Я хотел вернуться, чтобы спасти ее, но к утру они уже уехали.
– Они?
– Как я понял, иеромонах взял ее с собой на юг. Я последовал за ними, но потерял их в Сувее. В уцелевших на севере городах никто не в состоянии был вспомнить, кто там проезжал, а может, они свернули с дороги, не знаю. – Его рука застыла, и он поднял взгляд. – Я проверил все направления, по которым они могли проехать, и ничего не обнаружил. Я даже не знаю… – Он снова отвел взгляд. – В ту ночь, когда взяли Кой, у нее начался приступ болезни…
Я представила, как матушка лежит на подушках, а рядом на коленях лекарь Кендзи, и ручейки крови из крохотных проколов в ее руке. Она всегда была такой цветущей, что это лечение казалось мне попыткой вызвать жалость.
– Она и правда больна?
Генерал Рёдзи кивнул.
– У нее императорская болезнь.
Конечно, я слышала о ней, эту болезнь так часто упоминали в связи с нашей семьей, что можно было не спрашивать, о чем речь. Но никто, похоже, не знал, что это, хотя болезнь уже очень давно терзала семью Отако. Усталость. Слабость. Замедленное дыхание и сердцебиение. И никакие средства не помогали.
– И давно?
– Давно ли она больна? Несколько лет, и постепенно ей становилось хуже. От каждого приступа она слабела сильнее, чем от предыдущего, и они случались все чаще. Лекарь Кендзи считал, что при должном уходе ей остался год, может, два. А без лечения…
Слова повисли в воздухе, и невысказанная мысль полностью затопила мой мозг. Без лечения она уже могла умереть.
– Когда я перестал ее искать, – продолжил генерал, не желая задерживаться на страшной мысли, наверняка терзавшей его в той же степени, что и меня, – Мейлян захватили чилтейцы, и мои попытки найти вас оказались столь же безуспешными, как и поиски вашей матери. До сегодняшнего дня.
– Что ж, – сказала я, проглотив стоящий в горле ком, – как бы там ни было, приятно снова вас видеть, генерал.
– А с вашей стороны очень любезно называть меня так, хотя теперь я простой обыватель.
Ему придется заслужить мое доверие, но его помощь будет весьма кстати, а присутствие успокаивало. Я позволила себе улыбнуться.
– Это не любезность, а признание того факта, что вы по-прежнему занимаете ту же должность.
Он так резко поднял голову, что ударился локтем о край стола, и на его лице смешались боль и потрясение.
– Вы хотите, чтобы я…
Я и не осознавала, как злюсь на него, пока узел гнева у меня внутри не ослаб.
– Да, – сказала я. – Несмотря на случившееся в Кое, я хочу отдать вам командование императорской гвардией. Если только вы не желаете возобновить поиски моей матери.
Он с горечью усмехнулся.
– Боюсь, если я продолжу заниматься непосильным делом, меня просто поглотит горе.
Я не знала, что на это ответить. Он никогда не рассказывал об отношениях с моей матерью, но этот секрет знали все придворные, хотя никогда не говорили вслух.
– Не беспокойтесь, я не собираюсь расчувствоваться перед вами, – добавил он. – В наших с ней отношениях всегда отражались амбиции, но невозможно провести с человеком столько времени, чтобы не проснулось больше любви, чем хотелось бы. – Он перестал тереть локоть и встретился со мной взглядом. – Если вы примете меня обратно, я всеми силами буду служить вам, ваше величество. Ваша матушка поклялась, что ее дитя будет сидеть на троне, и мы ее не подведем, верно?
Я окинула взглядом сидящих за столом генералов. Заняв свои места, они притихли и косились на министра Мансина. В особенности настороженным выглядел генерал Мото.
Как только они замерли, я откашлялась и начала речь:
– Рада приветствовать вас на первом заседании совета. Полагаю, я со всеми знакома, так что можем перейти сразу к важным делам.
В образовавшейся паузе, прежде чем я продолжила, послышалось перешептывание – они тихо задавались вопросом, почему во главе стола сидит эта женщина и на каком основании открыла совет, если министр Мансин гораздо более компетентен и тоже находится здесь.
– Левантийцы укрепляют позиции в северной части нашей империи, – продолжила я, решительно настроившись заставить их воспринимать меня всерьез. – Есть вероятность, что чилтейцы перегруппируются и нападут на них, но скорее, потеряв большую часть своей армии, будут удерживать границы и не станут вмешиваться. Было бы нетрудно разделаться с варварами. – На этом слове я поморщилась, но здесь не было места нюансам, нельзя было признавать, что они вовсе не варвары, когда мне предстояло собрать против них армию. – Нетрудно изгнать их из наших земель, если бы они не взяли в союзники нескольких лордов с севера. Некоторые, возможно, присоединились к левантийцам из прагматичного желания уцелеть, но другие, похоже, отказались от верности империи ради власти и личной выгоды. Главный среди них – светлейший Бахайн.
Все молчали. Они слышали об этом, но на мгновение я словно оказалась в замке Кьёсио, когда Эдо писал мне об измене Бахайна. Мысль о том, что я осталась в полном одиночестве, без союзников, наполнила меня тогда таким страхом, от которого я до сих пор не могла избавиться.
– Мы не можем напасть на них в лоб, пока они обладают такой поддержкой, – добавила я. – Но у нас получится, если мы разделим Бахайна и его новоиспеченного императора.
– Атаковать Когахейру – это самоубийство, – сказал генерал Русин.
– Не Когахейру. Еще рано, – я покачала головой, – Сян.
Они застыли в полной тишине, а потом посмотрели на Мансина – слышал ли и он мое безумное предложение. Он не удивился и не высмеял меня, и тогда они начали возражать.
– Вы же наверняка понимаете, что Сян – один из самых укрепленных городов Кисии, ваше величество, – сказал генерал Мото.
– Вокруг замка три ряда стен!
– Его ни разу не покоряли!
– Да, хотя пираты много десятилетий грабили город, замок так никогда и не пал.
Я вытерпела их восклицания, как Кьёсио выдерживал ярость моря, и ждала, когда они утихнут. В итоге они замолчали, видимо, высказав все свои претензии, или потому что один за другим заметили, что, ничуть не смущаясь, я терпеливо жду, когда они закончат.
– Мы возьмем Кьёсио, – сказала я, когда они умолкли.
– Можем мы спросить, как вы собираетесь это сделать, ваше величество? – поинтересовался генерал Михри. – Может быть, у вас есть план?
– Есть.
Теперь все внимательно меня слушали.
«Не возвращайся. Ты никак не сумеешь остановить доминуса Виллиуса», – сказал Ясс, но я не послушала. И теперь лишь надеялась, что успею услышать его упрек «Ну я же говорил», прежде чем умру.
Я стояла на коленях, медленно вдыхая и выдыхая. Колени ныли, в животе пылал пожар, и я изо всех сил старалась не закрывать глаза.
– Капитану Лашак с Клинками Намалака придется остаться, – говорил Гидеон у потрескивающего очага. Я так хотела подползти поближе к теплу, но не смела. – Они только что вернулись, а кто-то все равно должен находиться здесь. Каждый день прибывают новые беженцы из Мейляна, и в городе становится тесно.
– И это лишний раз доказывает, что народ верит в своего императора, ваше величество, – ответил Лео Виллиус. Всего несколько дней назад я видела его мертвый раззявленный рот. Дней? Больше похоже на целую жизнь, прожитую на коленях. – Но при всем уважении к капитану Лашак, вы уверены, что она со своими Клинками здесь нужна? Конечно, они могут поставить шатры, но никто из них толком не умеет строить и не знает кисианского. – Лео ненадолго прервал свою тщательно продуманную речь, и мне не в первый и даже не в сотый раз захотелось вырвать его лживый язык. – Уверяю, ваше величество, мои люди с радостью все сделают сами. Честно говоря, в такие времена слуги Божьи полезнее солдат.
Скажи «нет». Скажи «нет». Он или всех перебьет, или обратит против тебя.
– Твои слова не лишены мудрости, – сказал Гидеон. – И с капитаном Лашак у нас будет два гурта Клинков и половина моей личной гвардии.
Не отправляй никого из гвардии!
– Я был бы больше уверен в успехе с тремя гуртами Клинков, – ответил ему Лео, продолжая игнорировать мое существование. – Но если поблизости больше никого нет…
– Судя по последнему сообщению капитана Таги, они с Менесором э’Карой сейчас у Сувея.
Прекрати рассказывать ему, кто где находится!
– От Атума э’Яровена нет известий… – Возникшая пауза показала, что о моем присутствии помнят. – Можно было бы отозвать Инжит, но, несмотря на разрушение Мейляна, мне досаждают слухи, что императрицу Мико провозгласили на юге правительницей.
– Да, слухи тревожные, – согласился Лео, и я почти поверила в его искренность.
Какое-то время раздавался лишь звон кубков и плеск вина. Эти двое медленно жевали, толком не понимая, что едят, а комната наполнялась сладким и пряным ароматом мяса и имбирного супа. У меня заурчало в животе.
Наконец в дверь поскреблась служанка, и под ее осторожными шагами захрустели старые циновки. Перекрывая звон убираемой посуды, Лео снова заговорил:
– Думаю, сегодня утром хорошо бы вам навестить беженцев, ваше величество.
Слова звучали как предложение, но им не являлись.
– Да, – отстраненно ответил Гидеон, будто его мысли витали где-то далеко. Этот человек пошел на все ради своего народа, ради нашего будущего. Как же так вышло, что я позорно стою на коленях, а Лео Виллиус восседает на почетном месте?
Если слышишь меня, Лео, знай, я снова убью тебя. И снова, и снова, и снова, пока твой бог не махнет на тебя рукой.
Заскрипела кожа, и Гидеон с долгим вздохом поднялся из-за стола.
– Я встречусь с беженцами, которые прибыли накануне.
– Как пожелаете, ваше величество.
Я услышала шорох ткани и звук шагов, остановившихся прямо передо мной, но не подняла взгляд, это не разрешено. Однако прекрасно представляла себе его насмешливую улыбку. Не так давно я колотила по этому лицу, пока оно не превратилось в кашу и больше не могло улыбаться. И ничего хорошего из этого не вышло.
– Не устала еще стоять на коленях, Дишива? – ласково произнес этот ненавистный голос.
Я не ответила.
– Вернувшись, сначала я хотел увидеть, как ты умираешь, – продолжил он. – Но Гидеон приговорил тебя стоять на коленях. Я и не думал, что какой-нибудь левантийский обычай может понравиться мне больше, чем отсечение твоей головы, однако вот она ты, с позором стоишь на коленях… Сколько ты еще продержишься? Как скоро усталость, голод и жажда сведут тебя с ума и уничтожат, как ты позволила им уничтожить меня? Как скоро ты отбросишь свою драгоценную честь и встанешь, чтобы сражаться за жизнь?
Я снова не ответила, но в крови кипела ненависть к этому человеку, упорно не желавшему умирать. Я могла бы вскочить и задушить его, но добилась бы только собственной погибели.
– Надеюсь, я буду здесь, когда ты сломаешься. Когда унизишь себя в глазах ваших нечестивых богов, как бедняга Рах. Это будет более чем справедливо.
Только мантры, которые я затвердила для своего Посвящения, удерживали меня на месте, когда он навис надо мной.
– Молодец, Дишива. Я попрошу кого-нибудь присмотреть за тобой, пока его величество отсутствует. Чтобы ты не могла пошевелиться.
Он ушел, что-то сказав караульным у двери. Наверное, там стояли мои Клинки, но Моше вынудил меня сомневаться даже в Кеке, и я уже не знала, кому могу доверять.
Когда шаги Лео растаяли в конце коридора, в комнату кто-то вошел. Я напрягла ноющие мышцы, но не подняла глаз, даже когда сапоги со знакомыми красными завязками на лодыжках остановились прямо передо мной.
Кека. Теперь он всегда молчит, хотя я еще помню его громкий смех, разносившийся по ветру, когда мы скакали на охоту. Будто прошла целая жизнь.
– Как давно? – тихо спросила я, чтобы не было слышно у дверей. – Как давно ты ненавидишь меня? С тех пор, как я последовала за Гидеоном? С тех пор, как не смогла помешать чилтейцам отрезать тебе язык? С тех пор, как нас изгнали? Или с той минуты, как меня выбрали капитаном вместо тебя?
Вопрос повис в затхлом воздухе.
– Ты мог бы вызвать меня на поединок. Вряд ли ты боялся проиграть.
Опять никакого ответа, даже мычания, а я не могла посмотреть на него.
– Прости, что подвела тебя, друг мой.
Мой голос дрогнул, ведь к чему бы Кека ни подстрекал, что бы ни произошло на той поляне у лагеря дезертиров, я все равно любила его как брата.
Кека пошевелился, и я напрягла и без того напряженные мышцы. Он согнул колени, одно за другим, и опустился на циновку прямо передо мной, но вне досягаемости. И остался в этой позе, подняв ладони в молчаливом жесте извинения. Слова, так легко приходившие раньше, неожиданно покинули меня, и я постаралась сморгнуть набежавшие слезы.
Никто из нас не издавал ни звука. Моим многострадальным коленям казалось, что прошло полдня, но на самом деле это не могло длиться больше часа. Стража не сменилась, снаружи доносился лишь обычный гул суеты во дворе, и ни один звук не был громче дыхания Кеки. Я хотела бы застыть так навечно, но время не обманешь. Чем больше хочется что-то оттянуть, тем быстрее оно приходит, и вскоре по коридору загрохотали быстрые шаги, предвещавшие беду.
– Уходи, – сказала я и подняла взгляд, не в силах противостоять порыву. – Не надо, чтобы тебя застали здесь в таком виде.
Я видела, как эти темные глаза смеются, сердятся, улыбаются, подмигивают и распахиваются от страха, но никогда не видела в них слез, никогда не видела, как дрожат его плечи и рот открывается в безмолвном страдании. Когда шаги приблизились, Кека протянул обе руки ладонями вверх и впервые с тех пор, как чилтейцы лишили его языка, попытался заговорить. Слова вышли нечеткие, но их значение было таким же ясным, как его жест.
– Простить? Что ты сделал, Кека? – дрожащим голосом спросила я. До сих пор я думала, он извиняется за то, что обратил Клинков против меня, а не за то, чего я еще не знаю. – Что ты сделал?
Он повторил невнятное извинение и встал. В комнату ворвалась волна незнакомых голосов, принеся с собой вихрь шагов. Кисианский солдат схватил меня за плечо и впился пальцами, когда я попыталась остаться на коленях.
– Меня не освободили, я не могу двигаться, – сказала я, когда второй солдат взялся за другую руку. – Отпустите меня! Где император Гидеон?
– Ждет снаружи, конечно, – донесся голос от двери. – Он требует тебя немедленно.
– Зачем? – спросила я, избегая встречаться глазами с Лео, чтобы он не прочел в них мой страх.
– Для церемонии. – Лео улыбнулся и жестом указал на тусклый солнечный свет, сочащийся в ближайшее окно. – Погода прекрасная, левантийцы и кисианцы уже собрались, и мы не можем заставлять его величество ждать.
Цепкие руки бесцеремонно поставили меня на ноги, и я скользнула взглядом по затылку Кеки. Я едва не произнесла его имя, но вовремя остановилась. Мольбы ни к чему не приведут, кроме позора. Если моей наградой станет казнь, я умру гордой и недрогнувшей. Для этого я еще достаточно левантийка, гордость и честь вытравлены на моих костях.
Улыбка Лео стала шире, хотя называть эту тошнотворную ухмылку улыбкой было бы нечестно.
– Да-да, знаменитое мученичество левантийцев. И вправду впечатляет, в какой культ вы возвели страдания.
Он рассмеялся собственной шутке, а когда я не ответила, что-то сказал на кисианском и махнул солдатам. Хватка на моих руках ослабла. Один солдат задал вопрос, и Лео кивнул все с той же пародией на улыбку. Солдаты отпустили меня и отошли.
– Так-то лучше, – сказал он на левантийском. – А теперь пойдем. Ты же сможешь идти сама, Дишива?
На долю секунды наши глаза встретились, и я в панике отвела взгляд. Не думай о ней. Не думай о ней. Не думай о ней.
– Да, – ответила я, расправляя плечи и выпрямляя спину. – Я не позволю тащить себя как животное.
Словно почетный караул, несколько солдат пошли впереди меня, остальные остались на месте, растерянно глядя на Лео. Терпению, с которым он ждал, пока я двинусь, позавидовало бы и пересыхающее русло реки.
Мне ничего не оставалось, кроме как гордо последовать за солдатами, с пустым желудком и тяжелым сердцем. Дверь охраняла Массама, и когда я проходила мимо, она набрала было воздуха, чтобы заговорить, ее рука дрогнула, но ничего не произошло, и я пошла дальше в одиночестве.
Пока стояла на коленях, я потеряла счет времени. Ночь сменилась утром, а сейчас солнечный свет скрывало плотное облако.
– Боюсь, у тебя нет времени помыться, – произнес Лео, шагая рядом со мной по узкому коридору с толстыми балками. – Но чистая одежда есть.
Я хотела спросить, зачем нужна чистая одежда, чтобы умереть, но решила не подыгрывать ему. Не в первый раз я понадеялась, что не ошибаюсь, и ему требуется зрительный контакт, чтобы читать мысли.
Не думай о ней. Не думай о ней. Не думай о ней.
– Только переодеваться придется быстро. Мы заставляем его величество ждать.
Я прикусила губу, чтобы удержать язык за зубами. Лео все равно улыбнулся, сияющее самодовольство казалось громче любых слов.
Солдаты прошли по коридору, спустились по лестнице и свернули в маленькую комнату рядом с тронным залом, напротив открытых дверей, откуда доносился нетерпеливый гул голосов.
– Похоже, одежду еще не принесли, так что у тебя есть возможность сполоснуться. Настоящая удача, учитывая, как… резко от тебя пахнет.
В маленькой комнате не было ничего, кроме пары свечей и лохани с водой, от которой шел пар. У меня не было времени помыться с самого возвращения в Когахейру, и я с радостью смыла бы засохшие грязь и кровь вместе с воспоминаниями о том, что произошло с тех пор, как мы с Яссом несли избитого и связанного Лео сквозь пещеры. И все же я колебалась.
Рядом с открытой дверью продолжал ухмыляться Лео. За спиной плечом к плечу стояли кисианские солдаты. Выхода не было.
– Конечно, ты не обязана мыться, – сказал Лео. – Но должна сменить одежду. То есть если ты предпочитаешь сделать это сама, не дожидаясь, пока тебе помогут.
Я скрипнула зубами.
– Если ты или кто-то из них дотронется до меня, я заберу с собой столько человек, сколько получится.
– Как театрально, – промурлыкал он. – Ты едва не заставила меня попробовать просто ради интереса. Но, в отличие от тебя, я способен отложить минутное удовольствие ради гораздо большей награды в будущем. Так что будь так добра, помойся и переоденься, пока нас не вызвал его величество.
Я не поверила этому «нас». Я не верила ни одному его слову, но было глупо просто стоять, рискуя дождаться, что его настроение изменится.
С гордо поднятой головой я вошла внутрь и плотно закрыла за собой дверь, как можно быстрее сбросила грязные, заляпанные кровью доспехи и белье, воняющие потом, грязью и лошадьми. Тело оказалось неожиданно чистым, но я с удовольствием провела влажной тканью по коже, чтобы взбодриться.
Когда я вытирала ноги, дверь открылась, и я повернулась, в готовности ударить незваного гостя. Меня остановил визг служанки. Она бросила стопку одежды и так быстро выбежала, что пламя свечи заплясало на ветру.
Освежившись насколько могла, я подобрала одежду. Свежая нижняя рубашка и какие-то плотные чилтейские штаны, простые доспехи и… Белый кушак и маска мягко упали на пол, золотясь в свете свечи. Я смотрела на них, чувствуя сквозь дверь ухмылку Лео. Он ждал, что я буду возражать, откажусь и доставлю ему удовольствие заставить. Все ради того, чтобы унизить меня перед смертью, он играл со мной, как кошка с мышкой.
Я молча оделась, ежась от незнакомой ткани и непривычного покроя вещей, сшитых на кого-то ниже и тоньше меня. По крайней мере, все скоро закончится. В глубине разума кто-то бунтовал, кричал, что это еще не конец, я не умру вот так, только не здесь, не сейчас, не по прихоти зла, такого коварного, что отказывался умирать. Одеваясь, я пыталась успокоить ярость мантрами, время бесконечно тянулось между мерцающими свечами.
Стук был мягче биения птичьих крыльев, но в голосе звучала злая насмешка.
– Время вышло, Дишива.
Дверь распахнулась, впустив в мое маленькое убежище тусклый дневной свет. Он упал на маску и кушак, лежащие на полу, и Лео оскалил зубы.
– Ах да, конечно, ты же не знаешь, как правильно их носить. Как глупо с моей стороны, я забыл, что по рождению ты не одна из нас. Ничего страшного, скоро мы это исправим.
Я ожидала совсем другого ответа и посмотрела на него. Наши взгляды встретились лишь на мгновение, заставив меня отпрянуть к стене. Свеча с шипением упала, и Лео стоял, освещенный сзади, словно какой-то бог.
– Не нужно бояться, – заворковал он, делая шаг вперед. – Единственный истинный Бог увидит в твоих мыслях все, что хочет, впустишь ты меня или нет. Поразмыслив над этими словами, ты поймешь, насколько они утешительны, какой покой ты найдешь, когда перестанешь бороться и поплывешь по течению Божьего замысла.
Его слова проникали под кожу, словно мои мантры.
– А у Бога есть для тебя предназначение, как и для любого из нас, – продолжил он, делая еще шаг. – Предназначение, которое будут помнить долгие годы после нашего ухода, наша жизнь оставит след, как когда-то оставил Вельд, создавая все то, что придает миру величие и доброту.
Он поднял кушак и маску. Я была загнана в угол, тепло его голоса утешало, словно заботливая мать.
– Вот, дай я помогу тебе, – сказал он, протягивая пояс.
Где-то глубоко моя ярость еще жила, я кричала и боролась, и скорее откусила бы его руку, чем позволила бы положить ее мне на голову, но мой взгляд был прикован к его глазам, его голос наполнял уши, и я не могла пошевелиться. Кушак оказался у меня на плече, и, как загипнотизированный ребенок, я просунула в него руку, чтобы он спадал с плеча на бедро.
– Это я пока придержу, – сказал он, поднимая белую маску. – Пойдем со мной.
И я пошла. Двигаясь словно во сне, я позволила ему положить мою ладонь на его руку и вывести меня наружу, хотя от его прикосновения к горлу подступала желчь.
Двор заполняли голоса. Кисианцы и левантийцы, солдаты и беженцы окружали помост высотой по плечо, глядя на возвышающуюся фигуру Гидеона в императорских алых шелках. Когда я вышла на свет, он пригвоздил меня взглядом, и гул голосов стих.
«Что ты делаешь? – спросила я себя. – Беги!»
Но глубинный страх и гнев были ничто по сравнению с покоем. Он обволакивал меня, словно наркотик пропитывал каждую мысль убежденностью, что все идет так, как и должно.
Повернулись головы, и хотя мне следовало драться, брыкаться, кусаться и кричать, я шла рядом с Лео, купаясь в презрительных усмешках левантийцев. Я заметила Лашак, в ее взгляде ужас соперничал с замешательством, и мне захотелось, чтобы она испытала покой и утешилась им, как я.
Толпа расступилась, и шепот сменился низким гулом, превратившимся в какое-то бессловесное пение. Оно будто исходило отовсюду, но когда мы подошли к помосту, появилась группа паломников, вместе с лордом Ниши и его постоянно растущим числом слуг, и присоединила свои голоса к песне.
«Не делай этого! Стой! Это безумие!» – кричала я, но все без толку. Я будто разделилась надвое. Мы подошли к помосту, и шансов на спасение больше не было.
Заскрипели ступени под тяжелыми шагами солдат. Лестница хлипкой временной конструкции тряслась под моими ногами, дрожавшими от собственного веса. Лео крепче сжал мою руку.
– Подданные мои! – воззвал Гидеон, выходя на край помоста. Ткань плаща паутиной повисла на распростертых руках, делая его похожим на алую летучую мышь, готовую взлететь. – Настали трудные времена, полные зла. Будучи пленником, я сражался, чтобы избавить вас от тирании Чилтея, а теперь, как ваш император, не могу не сражаться за мир и терпимость.
Добравшись до вершины лестницы, я оглядела море зевак. Настоящее море – в Когахейре никогда не было столько народу, ее наводнили потерявшие дома кисианцы и желающие присоединиться к вере Лео чилтейцы. Когда Гидеон обратился к ним на их языке, по двору пронесся удивленный гул.
– Я мечтаю о такой Кисии, где мы все, кисианцы, чилтейцы и левантийцы, можем жить бок о бок, невзирая на различия, а радостно принимая их, – продолжил он, и его слова не были похожи на начало казни.
– Улыбайся, Дишива, – прошептал Лео, когда Гидеон повторил свои слова на кисианском, жестом указав на безмолвную императрицу, стоявшую позади него в таком же великолепном наряде. – Скоро ты станешь весьма знаменитой. Если история что-то и забудет об этих событиях, это будем не я и не ты.
– Мы недавно в здешних местах. И они могут стать нашим домом, только если мы примем некоторые ваши обычаи как собственные. Я взял титул императора и кисианскую жену. Теперь мы должны что-то дать взамен, – продолжил Гидеон на левантийском.
Моя рука будто приросла к Лео. Я отчаянно искала в толпе знакомые лица и беззвучно молила о помощи. Но никто не мог мне помочь.
– Выйди вперед, Дишива э'Яровен, капитан Третьих Клинков Яровенов и императорской гвардии, защитница всего, что я построил, – сказал Гидеон.
Покой, в котором я парила, мгновенно рассеялся, и я стояла, глядя на толпу невидящим взглядом. Чем бы ни затуманивал Лео мой разум, сейчас он жестоко лишил меня этого. В нескольких секундах от неведомой судьбы у меня оставалось лишь мгновение, чтобы сделать выбор. Сражаться, рискуя умереть, оказаться в изгнании или навредить Гидеону, или позволить себе превратиться в нечто немыслимое в надежде снизить ущерб.
Самый сложный выбор в моей жизни, и в то же время никакого выбора и не было.
Я шагнула вперед.
– Мы собрались здесь, чтобы скрепить связь между нашими народами и отпраздновать решение капитана Дишивы э'Яровен принять присягу Защитницы Единственного истинного Бога и стать мостом между левантийцами и верующими.
Гидеон повторил слова на другом языке, но я слышала их эхо у себя в голове. Защитница Единственного истинного Бога. Единственного истинного Бога.
Гидеон повернулся ко мне. Ни улыбки, ни жестокой усмешки, лишь твердая, непоколебимая решимость, и я даже не могла ненавидеть его за это. Он зашел слишком далеко, поставил на карту слишком много, вознесся в своих мечтах слишком высоко.
Стоящий рядом со мной Лео сказал:
– Встань на колени, Дишива.
Сражайся или подчинись. Выбор уже был сделан, и я опустилась на колени, словно мученица перед казнью.
– Я молю о благословении Единственного истинного Бога, – начал Лео, и, должно быть, в какой-то момент перешел на чилтейский, чтобы удержать внимание толпы. Время потеряло всякое значение. Остались только я, он и твердое дерево под моими коленями. – Да хранит он эту воительницу, отдающую ему свое тело и душу, пока она сражается, защищая его и его покорных слуг в смертной земной юдоли.
Молчание затаившей дыхание толпы притягивало мое внимание, но я не сводила глаз с ног Лео и не смела пошевелиться.
– Клянешься ли ты, Дишива э'Яровен, своей жизнью и честью защищать веру в Единственного истинного Бога?
Слова застряли в горле, я никак не могла проглотить отвращение, не имевшее никакого отношения к людям, чью веру я принимала, и направленное лишь на человека, стоявшего надо мной.
Пусть думает, что сломал меня. Пусть считает, что победил.
– Клянусь своей жизнью и честью, что буду защищать веру в Единственного истинного Бога, – сказала я, и мое бесчестье пронеслось по двору, подгоняемое волной ропота левантийцев.
Стоявший неподалеку Ошар перевел для толпы на кисианский.
– Отказываешься ли ты, Дишива э'Яровен, от поста капитана императорской гвардии и Третьих Клинков, чтобы с честью защищать Бога?
Я проглотила жалость к себе вместе с желчью.
– Отказываюсь.
Тишину во дворе нарушал только перевод моих слов.
– Как самый высокопоставленный из присутствующих священников, я имею честь принять твою клятву от имени моего отсутствующего отца, иеромонаха Чилтея, и от имени самого Единственного истинного Бога, твое служение которому, я уверен, наполнит гордостью сердца всех левантийцев.
Снова поднялся гул. Ошар переводил. Среди шума запел единственный голос, и песня пронзила мне сердце. У левантийцев тоже были песнопения, чтобы привлечь внимание богов, но это, чужое, оказалось не менее прекрасным.
Я вздрогнула от прикосновения ткани к лицу. Светлой, мягкой ткани, удушающей, словно облако.
Маска.
Когда Лео завязывал ее на моей бритой голове, я сжала губы. Свет пробивался сквозь прорези, сужавшие мир до узкой полоски, и не было никакой возможности дышать, кроме как через ткань. Никакой возможности казаться кем-то, кроме безликого служителя Единственного истинного Бога.
Я больше не левантийка.
– Поднимись, Дишива, Защитница веры, – сказал Лео, когда песнопения стихли. – И займи свое почетное место.
Я, безликая, стояла перед толпой.
Люди захлопали, и Лео склонился поближе.
– Теперь можешь именем Бога благословить Клинков, выступающих на юг, чтобы выкорчевать дезертиров и их любимую заклинательницу.
Я в ужасе повернулась.
– Ты не умеешь лгать, – сказал он. – И прежде чем спросишь, как я намерен тебя заставить, вспомни о средствах в моем распоряжении. Если откажешься, я убью всех твоих Клинков и их лошадей. Даже твоего драгоценного Итагая, и заставлю тебя его съесть. Не думай, что у меня не получится.
Я вспомнила об ужасающем покое, под влиянием которого могла согласиться на что угодно.
Он выпрямился и тоже захлопал, ритм казался эхом моего панически бьющегося сердца.
– Восхвалим же Дишиву, Защитницу Единственного истинного Бога!
Повозка резко остановилась, и капитан Энеас выпрыгнул на дорогу. А я ткнула возницу кинжалом под ребра.
«Неужели это было необходимо?» – возмутилась императрица Хана. Не вопрос – скорее способ выразить неудовольствие для очистки совести.
– А ты предпочла бы, чтобы он болтал повсюду про двух чилтейцев с тяжелым ящиком? Не знаю, как ты, но я не желаю, чтобы нас обнаружил этот…
«Похоже, ты позабыла, что ты больше не в своем теле, госпожа Мариус. Я не чилтейка».
Мой взгляд был предназначен императрице, но смотрела я на пустую дорогу.
– Не забыла, – сказала я, трогая ее светлые кудри заляпанной кровью рукой. – Но в твоей шкуре я куда больше похожа на жительницу Чилтея, чем прежде в своей.
Ее колени хрустнули от того, что я заставила нас подняться и пнуть завалившегося на ящик возницу мыском сапога. Труп с глухим стуком шлепнулся на дорогу. Капитан Энеас отошел на несколько шагов и, опустившись на колени в сырую траву, забормотал свои вечерние молитвы. Я закатила глаза. Смеркалось, в воздухе пахло дождем, но, по крайней мере, погони не видно. Где бы ни был Лео, здесь его нет.
И все же…
Пока капитан Энеас молился на заходящее солнце, я скользнула взглядом по длинному, похожему на гроб ящику в задней части повозки. Он не шелохнулся с тех пор, как возница утром помогал капитану его поднимать, и все же… От одного взгляда в ту сторону волосы на руках встали дыбом. Это не простой ящик – тот, кто находился внутри, был жив, слышал нас и, что хуже всего, кажется, просыпался.
Я спустилась на землю, шипя и морщась от боли в каждом суставе. Мне хотелось спать, но здесь не было никакого укрытия, а нужно стащить ящик, развести огонь, заняться волом и повозкой.
«Он сам со всем справится».
– Без помощи – нет.
«Помощь будет. Помести меня в возницу».
Я воззрилась на труп и, скрывая досаду, что мне не пришло это в голову, отозвалась:
– Неужто сама императрица займется черной работой?
В тишине лишь холодный ветер просвистел у моих ушей.
«Я не родилась императрицей и не умру ею. Помести меня в труп».
К телу, которое я выпихнула на дорогу, пришлось сделать всего несколько шагов, но и этого оказалось слишком много для ослабевшего тела императрицы. Прикасаясь к безжизненной щеке мертвеца, я завидовала свободе, которую она сейчас получит. Уход императрицы облегчил напряжение в плечах, но нисколько не уменьшил груз усталости, повисший на шее.
Императрица потянулась в уходящих лучах вечернего света, совсем как просыпающаяся кошка. Ее первая попытка говорить обернулась бульканием, но она откашлялась, отвернувшись к лесу, и вскоре все получилось. К тому времени как капитан Энеас встал после молитвы, она уже возвратилась с охапкой дров, собранных в промокшем подлеске. Прежде чем я успела заявить, что сырое дерево не годится, капитан покачал головой.
– Нам не нужен огонь, – сказал он, и сгущающиеся тени заиграли на покрытом шрамами лице. – Мы остановились ненадолго, только чтобы дать отдохнуть волу. – Он взглянул на ящик, жутковатый в своей неподвижности. Резкий ветер ледяными руками рвал мою кожу. – И чтобы покормить его.
Хана бросила охапку дров наземь. Они высыпались мертвецу на ноги, но она этого словно и не замечала.
– Прежде я хочу получить ответ. Ты считаешь, что с его помощью можно остановить Лео Виллиуса, но ведь ты одной с ним веры. Почему же ты хочешь, чтобы мы остановили его?
Капитан старался не встречаться глазами с императрицей. Она не сводила с него пугающий взгляд мертвеца и ждала.
– Его отец мертв, – сказала я. – Значит, он точно станет следующим иеромонахом Чилтея.
Капитан еще сильнее нахмурился.
– Даже если и так, иеромонах Единственного истинного Бога обязан исполнять долг во имя веры и своего народа, а не… не ради власти и славы. И священная империя – дело прошлое, нужно извлекать из прошлого уроки, а не подражать ему, какие бы… связи и подобие… – Он замолк. – Не силен я в подобных высказываниях.
Он пошел заниматься волом, и я подавила желание уйти вслед за ним.
– Ну, думаю, мы хотя бы можем ему доверять, – хриплым голосом мертвеца произнесла Хана.
– Мы? Я вот после всего того дерьма в Кое не уверена, что могу доверять тебе.
И, оставив ее злобно таращиться на меня, я поплелась на больных и слабых ногах к ближайшему дереву и уселась под ним. Земля была холодной и мокрой, но у меня уже не осталось сил об этом тревожиться. Я прислонилась к стволу и смотрела, как труп с негнущимися конечностями помогает капитану Энеасу высвободить вола из оглобель и отвести к воде.
Я прикрыла слипающиеся глаза и увидела оживленную улицу, где чилтейцы в чилтейских одеждах шли по чилтейскому городу под небом Чилтея. Я тихонько вдохнула и выдохнула, ощущая жажду и привкус черствого хлеба. Через дорогу в окружении оголенных деревьев возвышалось величественное строение со шпилем, вознесшимся к небу над всеми зданиями Женавы.
Я нетвердой походкой вышла на заполненную толпой площадь, пробормотала молитву, и при этом голос был мой. Меня толкнули плечом, и я зашаталась, ощущая в раненой ноге боль, однако Кайса сумела удержать равновесие и пошла вперед, к дверям церкви.
Я очнулась с криком и вернулась к реальности, где капитан Энеас и мертвый возница снимали с повозки ящик с Септумом. Заставляя себя подняться, я осознала свое нездоровое тело, лишь когда боль пронзила колени и лодыжки. Шипя проклятия, я, как могла, ковыляла по грязному размокшему полю – когда первый приступ паники миновал, получалось не особенно быстро.
Когда я подошла, они, потея и задыхаясь, несмотря на прохладу ночного воздуха, уже опустили ящик на землю.
– Кайса в Эравуме. У церкви. Если поторопимся, успеем добраться туда, пока она не ушла.
Капитан с императрицей переглянулись.
– Я предполагала, что ты предложишь погнаться за ней, – произнесла Хана. – Но это слишком опасно. Лео Виллиус ищет нас, и ему, и всем остальным известно, как я выгляжу. Вот это, – она указала на ящик, – для нас единственный способ его уничтожить.
– Почему тебя это волнует? Совсем недавно ты готова была умереть.
Императрица Хана прищурилась.
– А ты не дала. Напомнила о моем долге перед империей. Перед дочерью. И была права.
– У тебя есть долг. А у меня – нет. Это не моя империя и не моя дочь.
– Да, но ты теперь в моем теле, госпожа Мариус.
Если бы даже ветер затаил дыхание, тишина не стала бы глубже. Я разгневанно смотрела на императрицу, но все доводы прозвучали бы грубо, а под взглядом капитана Энеаса я не могла озвучить ни один.
– Мне не больше хочется быть к тебе привязанной, чем тебе ко мне, госпожа Мариус, но есть кое-что поважнее наших желаний. Например, доставить это… этого человека обратно к Торвашу.
Я хотела сказать, что капитан Энеас мог сам с этим справиться. И нет никаких доказательств, что седьмой Лео будет полезен, а иеромонах не был образцом совершенства, но все эти слова остались невысказанными, как и прочие.
Затянувшееся молчание прервал капитан.
– Нам нельзя задерживаться надолго, – сказал он, произнося «мы» увереннее, чем я. – Мы должны накормить его, пополнить запасы и снова двинуться в путь. Пойду принесу зажженный фонарь.
Он ушел к повозке, оставив нас с императрицей наедине и в неловком молчании.
– Мне так жаль, что мы пока не можем пойти за ней, Кассандра, я же понимаю…
– Я в твоей жалости не нуждаюсь.
Она нахмурилась.
– Проявление товарищества – не жалость.
– Это если оно – не пустые слова.
– Говоришь, пустые слова? Когда я дала тебе больше власти над моим телом, чем… – Мертвец щелкнул челюстью. – Если попытаешься убежать, загоню тебя в такие глубины сознания, что ты даже не вспомнишь, кто такая.
Она договорила шепотом, потому что капитан вернулся с фонарем и поставил его на ящик Септума.
– У меня в запасах оставалось немного хлеба и мяса. – Он помедлил. Из-за слишком яркого света я не видела выражение его лица. – При обычных обстоятельствах я бы не беспокоился, но, учитывая случившееся там, в хижине… – Его голос затих, но я и без слов заново пережила момент, когда неподвижное тело вдруг повернуло голову и посмотрело на нас, на самом деле посмотрело.
– Полагаю, мы с Кассандрой можем приглядеть за ним, пока вы будете его кормить, – сказала императрица. – Дайте Кассандре свой кинжал, она куда опытнее меня.
Мне было отвратительно такое доверие с ее стороны, так же, как и ответный вопрос потрясенного капитана:
– Вы уверены? Это не?..
– Да, уверена.
И, как будто она и в этой коченеющей мертвой плоти была его императрицей, а не врагом, капитан Энеас послушно достал кинжал из-за пояса и протянул мне. Я чуть было не отказалась, но злобно взглянула на императрицу и сомкнула свои – ее пальцы – на рукояти, еще теплой от тела капитана.
– Постарайся не причинять ему боль, если в этом не будет необходимости, но…
– Если он попытается тебя придушить, проткнуть ему руку?
Капитан чуть улыбнулся.
– Вроде того.
Он достал из сумы пакет. В животе заурчало, но еда предназначалась не для меня. Капитан убрал фонарь с ящика.
– Не могли бы вы поднять крышку, ваше величество?
– Разумеется. Ты готова, Кассандра?
– Да, ваше величество.
Она проигнорировала мой сарказм.
– Хорошо. На счет «три». Раз. Два. Три.
Возница крякнул, его сильные руки легко сняли крышку, и свет лампы упал на лежащего внутри. Он был бледен и худ, со спутанными волосами и клочковатой длинной бородой, но от кончика носа и до сверкающих глаз был вылитый Лео. Во всем, кроме выражения лица. Септум даже не шелохнулся, не показал, что увидел нас, не моргнул, когда капитан направил свет фонаря ему в лицо.
– Еда, – сказал капитан, отрывая кусок солонины. Когда кусок поднесли к губам, Септум не пошевелился, но стоило Энеасу произнести «открывай», открыл рот. Капитан аккуратно опустил туда мясо и сказал:
– Ешь.
Лео Септум сомкнул губы и начал жевать. Когда он проглотил первый кусок, точно так же был скормлен второй. Капитан Энеас говорил, что Септум всегда был словно пустая раковина, и сейчас, наблюдая, как он ест, лишь подчиняясь командам, я представила ужас его матери, которую наградили безгласным младенцем, выросшим в бессловесного пустого ребенка.
И я задрожала сильнее, чем дрожала бы от порывов ледяного ветра, гуляющего в открытом поле.
– Ешь, – опять сказал капитан, на сей раз предлагая небольшой ломоть хлеба. Я взглянула на императрицу в шкуре мертвого возницы и увидела, что не мне одной хочется оказаться где-нибудь подальше отсюда. Я покрепче сжала в руке оружие.
Септум начал жевать. Моргнул. По команде опять откусил, а мы с императрицей наблюдали, застывшие и напряженные, несмотря на усталость и боль в каждом суставе.
– Ешь.
Хлеб и мясо исчезали кусок за куском, в животе у меня урчало. К тому времени, когда капитан покончил с кормлением, холод ночи совсем меня заморозил. Сжимающие кинжал пальцы ныли, и никак не удавалось расслабиться. Капитан кивнул, и императрица Хана опустила крышку на место. Крышка хлопнула, и я больше не видела Септума, но его лицо оставалось выжженным в моей памяти, и я не могла от него избавиться.
– Надо поесть и двигаться дальше, – сказал капитан и протянул сверток в вощеной бумаге.
– А когда же мы отдохнем?
Он пожал плечами.
– Если хочешь, можешь поспать в задней части повозки. А как долго, ваше величество, вы сможете оставаться в этом… образе?
– Вы имеете в виду управление мертвецом? – спросила она. – Думаю, полный день и ночь – и предел будет близок. В прошлом… в прошлый раз под конец в нем стало весьма неприятно.
Я смотрела на крышку ящика, чтобы не встретиться взглядом с капитаном. Предыдущим телом, которое она носила до предела, был иеромонах, о чем капитану Энеасу лучше не знать.
Я заткнула кинжал капитана за грязный кушак, развернула вощеную бумагу и нашла там остатки мяса и хлеба. Все засохшее и несвежее, но еда есть еда, и я сунула кусок мяса в рот.
– Это мой кинжал, – сказал капитан.
– Знаю, – с полным ртом произнесла я. – Но у тебя есть сабля, а у меня нет, так что я оставлю кинжал себе.
Он нахмурился.
– Ненадолго, – добавила я. – Пока не найду получше. Ты что, думаешь, я собралась тебя убить?
– Эта мысль приходила мне в голову.
– Что ж, капитан, на этот счет не тревожьтесь, – вмешалась императрица. – Вы слишком ей нравитесь. Хотя она не колеблясь проткнет меня кинжалом за эти слова.
В самом деле, так приятно было бы погрузить лезвие ножа в ее мертвое тело и понаблюдать, как потечет кровь, но такой поступок лишь докажет ее правоту, и ей это известно. Мертвец ухмыльнулся.
– Я признательна вам за такое игривое замечание, ваше величество, – сказала я вместо того, чтобы проткнуть ее. И со всем возможным достоинством – в ее теле это могло получиться. – Но неплохо было бы всем нам сосредоточиться на текущих задачах. Например, мне нужно вернуть свое тело.
Я достала из-за пояса кинжал капитана и вложила рукоять в его открытую ладонь.
– Вот, теперь тебе незачем беспокоиться о безопасности. А мне о своей остается только молиться.
Отказавшись от помощи императрицы, я взобралась на козлы, кляня все на свете.
– Твое идиотское тело ноет со всех сторон. Даже веки болят, ну как такое возможно?
Трудно сказать, сколько времени прошло до тех пор, когда капитан Энеас снова запряг в повозку вола. Мы уже собрались ехать дальше, и императрица устроилась рядом с Септумом на сене, а капитан все возился у головы вола.
Я закатила глаза.
– Мне казалось, ты собирался двигаться дальше.
– Один момент.
– Тебе незачем беспокоиться, что я намереваюсь поставить нас обоих в неловкое положение, признавшись в любви, которой, кстати, не чувствую, что бы там ни болтала ее величество. Ты не конченое дерьмо, это верно, только это далеко не любовь. Так что залезай и поехали, пока Лео нас не достал.
Капитан Энеас лишний раз подтянул упряжь на воле и откашлялся.
– Благодарю, – сказал он. – Я стараюсь жить по божьим заповедям.
– Да уж, это должно быть не сложно, когда убиваешь и исполняешь приказы безумцев, – пробормотала я, и императрица позади меня фыркнула.
Не слышавший моих слов капитан Энеас вскочил на место возницы и взял поводья. Но прежде чем заставить животное двинуться, он обернулся и серьезно посмотрел на меня.
– Ты тоже не такая скверная, как думаешь о себе, – сказал он, ненадолго лишив меня дара речи.
Всю ночь я дремала, а утром проснулась с желанием умереть. Во рту пересохло, и голова разболелась, глаза я открыла, только чтобы снова закрыть. Солнце светило слишком ярко, и я опиралась на плечо капитана Энеаса.
Вот дерьмо. Я попробовала сесть, но перед глазами все закружилось.
– Ох, нет-нет, – сказал он. – Приляг. Уверяю, неудобства мне это не доставляет, а ты совсем нездорова.
Я опять склонила голову на его плечо, ненавидя в тот миг его непринужденность и силу в той же степени, как и собственную потребность в ней.
– Эй, твое величество, – прохрипела я. – Можешь прямо сейчас забирать свое тело.
– К сожалению, скоро я буду вынуждена присоединиться к тебе, – хриплым голосом ответил возница. – Этой шкуре недолго осталось, но я буду тянуть в ней, сколько получится. Мне кажется, напряженность от пребывания нас двоих в одном теле усугубляет болезнь.
– Вот как, усугубляет? Тогда отвали, – сказала я, нечаянно капнув слюной на плечо капитана и не имея сил из-за этого переживать.
– Что ж, спасибо, госпожа Мариус. Продолжайте с того места, где вас прервали, капитан Энеас.
Капитан Энеас откашлялся.
– Что же, я не знаю, как их различать, кроме разве что Унуса и Септума, так что, скажем для ясности, Кассандра убила Секстуса, а император левантийцев – Куина. Последнее, что я слышал, – один из них заменил Куина при дворе левантийцев, допустим, Кватор. Одного мы недавно оставили в Кое – Треса. Унус не покидал Чилтей, насколько я знаю. Остается Дуос, он свободен и неизвестно где, что тревожит. Но… – он сделал глубокий вдох. – Они, похоже, пытаются воспроизвести шесть смертей Вельда, описанные в Пророчестве. Первый был убит своим предводителем. Иеромонах нанимал на это дело Кассандру, но это практически одно и то же. Потом смерть в тронном зале. Смерть в пещере от рук защитника устроить несложно, но…
– Ты считаешь, что они… жертвуют жизнью, воспроизводя пророчества из вашей священной книги? – хрипло произнесла императрица.
– Они – одна душа на семь тел. Не думаю, что для них потеря нескольких тел то же самое, что для нас гибель братьев.
– Но зачем это делать?
– Не уверен, но как возрожденный служитель Бога он получит власть и возвысится до иеромонаха. Если же у него получится пройти весь путь Вельда, он сумеет возродить священную империю.
Всем надо было осмыслить услышанное. Воцарилось молчание – каждому требовалось на это какое-то время. Для меня – что-то около трех секунд.
– Но ведь это лишь книга сказок. Ваш Единственный истинный Бог – простая страшилка, чтобы держать народ в узде.
Руки капитана Энеаса крепче сжали поводья, и я поняла, что пора сесть прямо, насколько получится.
– Госпожа Мариус, – сухо произнес он, не сводя глаз с дороги. – Вы свободны верить или не верить, как пожелаете, но уж если нам приходится ехать вместе, я попросил бы вас не оскорблять мою веру. Важно то, что Лео Виллиус верит по-настоящему и действует соответственно, хотя и не имеет вашего опыта.
Я закатила глаза, но от этого только сильнее разболелась голова. Я съежилась на жестком сиденье рядом с капитаном и вспомнила Кайсу. Догонять ее, вот чем я должна заниматься, вместо того чтобы сидеть здесь и выслушивать нравоучения человека, настолько упертого, что он видел Лео и при этом остался верующим. Что за истинный бог мог позволить своему духовенству быть таким мерзким?
– Кажется… этому телу… почти… конец, – сказала императрица Хана через пару часов, пробыв в трупе сколько могла. – Дай мне… руку.
Я смотрела на деревья, мечтая бежать, но это тело держало меня в плену, и выхода не было. Я помедлила, а потом протянула руку над бортом повозки. Императрица ее не взяла. Мертвый взгляд возницы остановился на мне, и я не могла сдержать дрожь. Кожа трупа была бледная, неживая, и тем не менее на щеке проступило пятно, похожее на синяк, – застоялась кровь оттого, что Хана лежала. Этот темно-лиловый тон делал еще более страшными бескровные губы и покрытые коростой глаза.
– Что такое? – спросила я.
– Ты колеблешься.
– Мне больно шевелить рукой.
Она прищурила безжизненные глаза.
– Извини, что не полностью доверяю тебе. Мы отправимся за твоим телом, как только выполним эту задачу, обещаю.
– Ну, и ты меня извини за сомнения в том, что теперь твое слово чего-то стоит. Твое тело запросто может помереть еще до того, как мы доберемся до Торваша, и тогда…
– Тс-с, – прошептал капитан Энеас. – Неизвестно, когда и что он может услышать.
Мой взгляд метнулся к длинному деревянному ящику рядом с императрицей. Даже находясь в шкуре мертвеца, она старалась держаться в стороне от ящика. Было в нем нечто жуткое.
– Он все время слушает? – спросила я. – Как это происходит?
– Чтоб меня, откуда мне знать? – сказал капитан. – Я же просто солдат, подчиняющийся приказам безумцев, – ты что, забыла?
– Ясно, – сказала я и протянула руку императрице. – Давай.
Она приняла руку. Секунду я сжимала мертвую плоть, потом сделала самый глубокий вдох, расширяя не только легкие, но и сердце, и живот, и руки, и ноги, чтобы все стало вдвое больше. Было так приятно вместе с этим вдохнуть и жизнь, но мгновение, когда требовалось ее удержать, было мукой.
Я застонала, но услышала, как выругалась императрица.
– Это… становится тяжелее.
– Да, – согласилась я, отпуская мертвую руку. – Мы могли бы найти новое тело.
«Я не собираюсь убивать людей ради того, чтобы ходить в их телах».
– Тебе и не придется.
«А чья это рука? – Она поднесла нашу правую руку к нашему лицу. Кожа на руке сморщилась, будто мы слишком долго сидели в ванне. – Прежде чем ты напомнишь, что мы убили возницу, я замечу – это другое. Нам нужна была повозка, а свидетеля оставлять нельзя».
– Да как скажешь. А мне все равно, пускай мы умрем.
Капитан Энеас оглянулся, краем глаза наблюдая за нами.
Когда императрица вернулась в тело, которое мы были вынуждены разделять, мир стал более шумным и ярким, теплее, тверже, плотнее, словно даже воздух сгустился. Теперь тряска повозки ощущалась болезненнее, вонь вола противнее и, несмотря на быстро приближающуюся зиму, солнце так пекло, что свет в глазах угасал, а за ним и сознание. И в окружившей нас тьме Кайса ходила, говорила и жила той жизнью, что должна была быть моей.
Она застонала и потерла глаза так сильно, что тьму пронзили короткие болезненные вспышки света.
– Я знаю, что ты здесь, Кассандра, – сказала она. – Ты как… как шип в моей голове. Если ты пытаешься использовать нашу как бы неразрывную связь, чтобы найти меня, ничего не выйдет. Я просто буду двигаться дальше. Лучше вечно быть в бегах, чем опять оказаться заточенной в твоей голове.
Мне хотелось ответить, но у спящего сознания не было губ.
– Ничего? – спросила она. – Удивительно. Как приятно твое молчание. А теперь – почему бы тебе не уйти, не оставить меня в покое?
Она скрестила руки на груди. Даже если бы я хотела уйти, то не знала как. Похоже, правила к нашей ситуации не приложены.
Кайса тяжело вздохнула.
– Понятно. Торчи здесь. Смотри, как я иду молиться, может, тоже чему научишься.
Раздраженно вздохнув, она распахнула дверь и шагнула в длинный коридор. Острые клинки света пробивались через узкие окна с одной стороны, а она шла, минуя одну дверь за другой, осторожно и тихо, чтобы не тревожить божий покой.
– А императрица Хана до сих пор с тобой связана? – тихо пробормотала она, разминувшись с парой священников, кивнувших ей в знак приветствия. – Если так, мне ее жаль.
Кайса шла в конец коридора, неся за собой и меня, пусть не в теле, а в голове.
– Если ты с ней, мне даже лучше, ведь ее больное тело долго не протянет. Интересно, что будет, когда тело умрет? Ты умрешь вместе с ним? Или так и останешься жить привязанной к мертвой плоти?
Я не хотела об этом думать, но ее мысли вернулись к тем дням, когда она оказалась в теле Джонаса после его смерти, когда его конечности одеревенели, кровь остыла и кисианцы унесли его в Кой как трофей.
– Может, поразмыслишь об этом?
Она свернула за угол и остановилась.
Посреди прохода стоял Лео Виллиус.
– Здравствуй, Кассандра. – Он слегка улыбнулся. – Или предпочитаешь, чтобы я называл тебя Кайсой?
Кайса не шелохнулась и не ответила.
– Не сомневаюсь, что ты меня помнишь, – сказал он, делая шаг вперед. – Меня зовут доминус Лео Виллиус, и ты пронзила мне сердце ножом и отрезала голову.
– Нет… я… я… – заикалась она. – Я не…
– Ах да, конечно, не ты, – признал он, ласково улыбаясь. – Не ты, но этими руками, ведь так? И в эти глаза я смотрел, умоляя.
Она должна была держаться уверенно, оценивать возможности и не выдавать страха, но с каждым шагом Лео отступала.
– Чего ты хочешь? – спросила она моими трясущимися губами. – Кассандры здесь нет. Теперь я одна и пришла сюда просить у Бога прощения и жить в покаянии.
– Готова довериться Богу, Кайса?
Она кивнула, все еще дрожа.
– Ты веришь, что все происходит по воле Бога и неслучайно?
Еще кивок, еще шаг назад.
– Тогда почему боишься меня? Я истинное дитя веры, меня возвращают снова и снова для исполнения Его замысла, а ты шарахаешься от меня, как будто я болен.
В проходе появился священник. Остановился.
– Я слышал… О, ваше святейшество, не знал, что вы здесь. Могу ли я чем-то быть вам полезен?
– Вы можете сопроводить эту женщину в мой экипаж, а если она будет создавать вам проблемы, я позволяю применить силу.
Он произнес все это так церемонно и набожно, как будто молился за умирающего, но смысл его слов сомнений не оставлял. Священник застыл в нерешительности, его рука повисла в воздухе между нами.
– Ваше святейшество… простите, но если дама не желает…
– Ее вряд ли можно называть дамой.
– Да, ваше святейшество, но я…
Лео обернулся к священнику.
– Ведите. Ее.
Священник схватил меня за руку. Его голос стал монотонным и неживым.
– Да, ваше святейшество.
Я стукнула его башмаком по лодыжке, он взвыл, а я вырвалась и бросилась обратно по коридору. Мне что-то кричали вслед, но все слова тонули в топоте ног и моем тяжелом дыхании.
Открылась еще одна дверь, священник выглянул, хмуря брови, но прежде чем с моих губ сорвалась мольба о помощи, нараспев произнес:
– Да, ваше святейшество.
И бросился на меня. Его пальцы вцепились в мой плащ, но я вырвалась и понеслась дальше.
– Да, ваше свя…
Я врезалась в человека, стоявшего на углу, толкнула к стене, и его череп хрустнул о камень.
– Как прикажете, ваше святейшество.
Еще два священника шагали ко мне с остекленевшими глазами. Все мои мысли похитил ужас, остался только мешок с инстинктами. Пригнувшись, я перекатилась между священниками, от соприкосновения с камнем сквозь голову пронеслись вспышки боли.
Я неслась к арке, ведущей в сад, когда в проходе появился еще один человек в маске первосвященника.
– Что здесь происходит?
Глаза, смотревшие сквозь прорези в ткани, казались подвижными и живыми. Но этот человек вскоре обернется против меня, как все остальные, поэтому я пнула его локтем в живот и сбежала.
Несясь через сад, я пыталась найти другую арку, дверь или лозу, чтобы взобраться по ней, хоть что-то для побега, но всюду меня окружали высокие каменные стены.
Доминус Виллиус уже неспешно входил в сад в окружении своих последователей, безжизненных, как марионетки, хотя они ходили и говорили, как люди.
– Что ж, дорогая моя, тебе не уйти, – сказал он. Он выглядел слишком крупным для этого места, а голос звучал слишком громко. – Поскольку выхода нет, всем нам будет легче, если ты просто пойдешь со мной. Ведь ты не хочешь, чтобы этому телу был причинен какой-либо ущерб, когда оно наконец-то только твое?
Я прислонилась к холодному камню стены.
– Зачем я тебе?
– Зачем? Затем, что ты куда полезнее, чем думаешь. К тому же нам нельзя допускать, чтобы Кассандра сейчас сотворила что-нибудь безрассудное, согласна?
Он остановился и протянул руку. Священники выстроились позади него и неподвижно стояли – не как люди.
– Что с ними?
– Да ничего, с ними все в порядке. Они просто подчиняются мне. Хочешь научиться такому?
«Иди ко мне».
Я сделала шаг вперед, прежде чем успела остановить себя.
«Вот так. Подойди. Возьми меня за руку».
Я протянула к нему руку.
«Да».
– Нет! – крикнул Лео и отшатнулся. Священники позади него неловко переминались с ноги на ногу, как будто просыпаясь после сна.
– Нет, не подходите. – Когда один из них попытался приблизиться, Лео выбросил вперед руку. – Держитесь подальше, я…
Он сгорбился, опускаясь в траву, одну руку прижал к голове, а другую, дрожащую, вытянул, словно хотел защититься от их приближения. Священники переглядывались, смотрели на меня и не двигались.
Лео поднял голову, глаза были призрачно-темными и полными ужаса. Он посмотрел на меня.
– Пожалуйста, Кайса. Мне нужна твоя помощь.
Я вдруг очнулась. Сердце бешено колотилось, и на один жуткий миг я испугалась, что оно остановится.
– Госпожа Мариус? – раздался голос капитана Энеаса. – Все в порядке? Ты кричала во сне.
– Это Кайса. Он нашел ее. Надо вернуться. Мы должны ее спасти.
– Кто ее схватил? Лео?
– Да, Унус. Я в этом уверена. Ты говорил, они разные, и этот совсем другой. Они в Эравуме. Нужно идти обратно.
Он посмотрел на ящик, но тут заговорила императрица: – Нет. Мы поедем дальше. Сейчас мы ей ничем не поможем.
«Что? Ты же его видела. Ты видела…»
– Да, я видела. И вероятно, разглядела лучше, чем ты. Как мы можем справиться с тем, кто управляет людьми? Нет, мы идем в Эсвар. Посмотрим, что получится выяснить. И это единственный путь.
«Пошла ты».
Я попыталась сдвинуться с места, но императрица вытянула нашу руку.
– Прошу, капитан, привяжите меня к повозке.
– Но ваше вели…
– Исполняйте. Сейчас же.
На меня таращился целый лагерь. Нет, не лагерь, поселение. Левантийцы построили лачуги и частокол, и пока меня несли, я разглядывал снующих туда-сюда людей. Конечно, левантийцы умеют кое-что строить. Мы строили храмы и святилища, хижины для зимовки, но здесь все выглядело таким… постоянным.
– С дороги, с дороги, – ворчал Йитти, вместе с Хими устраивая меня возле одного из костров. – Расступитесь, мать вашу, неужто никогда не видели раненого?
Любопытные зеваки никуда не делись, лишь отступили на шаг и продолжили глазеть и шептаться.
– Почему все на меня пялятся?
Йитти наклонил голову набок.
– Потому что ты Рах э'Торин. Или потому что у тебя не лицо, а месиво. Выбирай, что хочешь.
Поскольку Йитти выиграл поединок, он не был обязан поднимать меня с земли и нести в безопасное место, но сделал это, а я до сих пор не нашел в себе сил поблагодарить. И похоже, полностью лишился дара речи, когда вперед вышел человек в знакомой одежде. Когда-то я носил точно такой же пояс из завязанной узлами ткани и точно такую же сумку – наполовину мешок целителя, наполовину ящик конюха – со специальным карманом сбоку для письменных принадлежностей и книги, которую имел при себе каждый заклинатель, чтобы записывать времена года и урожай священной рощи, передвижения гуртов и смешение кровей. Я бросил все это в тот день, когда сбежал от заклинателя Джиннита. Было бы интересно почитать записки ученика заклинателя, изгнанного в такую даль. Требовалось единогласное решение совета заклинателей, чтобы изгнать одного из них.
Когда человек приблизился, его красивое лицо слегка омрачилось. Голова его была обрита, и, учитывая, как строго он соблюдал традиции, на затылке наверняка красовался знак ученика заклинателя. Я до сих пор помню легкое прикосновение кисти заклинателя Джиннита, когда он, напевая, каждое утро неторопливо рисовал мой, не обращая внимания на мое ерзание. Несомненно, он пытался научить меня терпению.
– А, новенький, – сказал человек. – Я Деркка эн'Инжит, ученик заклинательницы Эзмы э'Топи.
– Заклинательницы, – во рту у меня пересохло. – Откуда здесь заклинательница?
– Она сейчас подойдет. Ничто не может оторвать ее от ежедневного осмотра лошадей, поэтому пока тебе придется довольствоваться мной.
Йитти уже бросил на землю свой мешок и вытаскивал деревянную миску, нитку и пучок трав.
– Тебе нет нужды это делать, капитан Йитти, – сказал Деркка. – Я прекрасно могу позаботиться о нем.
– Не сомневаюсь, но я нанес эти раны, мне и лечить их, пока я здесь.
Ученик заклинательницы удивленно выгнул брови и, не получив объяснений от Йитти, посмотрел на меня.
– Я бросил вызов и проиграл. Меня зовут Рах э'Торин.
Он казался искренне удивленным, будто раньше не замечал зевак и общий гомон.
– Что ж, знаменитый Рах э'Торин, рад наконец познакомиться с тобой. Это объясняет всеобщий интерес. – Он мотнул головой в сторону толпы. – Ты здесь весьма известен.
Ученик положил мешок с другой стороны от меня и начал выкладывать содержимое.
– Рах!
Надо мной стоял Тор, разинув рот, будто увидел призрака. Сначала я обрадовался тому, что он в безопасности, но от улыбки заболело лицо, и я вспомнил, при каких обстоятельствах мы расстались. Его потрясение превратилось в усмешку.
– Так-так. Ранен и снова нуждается в спасении. Какую глупость ты совершил на этот раз?
Никакого уважения, но я ведь больше не капитан. Я никто. Однако Йитти посмотрел через плечо.
– Следи за языком, мальчишка, – сказал он.
Тор фыркнул, но больше ничего не сказал.
– Наверное, тебе лучше лечь, пока я… пока мы займемся ранами, – сказал Йитти, начиная осматривать их. – Я неплохо поработал.
– Да, лучше ляг, чтобы не пораниться, если потеряешь сознание, – вставил Деркка. – Так, Тор, давай-ка сядь и отвлекай его разговорами, пока мы не закончим.
Тор посмотрел так, будто согласился бы на что угодно, кроме этого, но предложение от ученика заклинателя – вовсе не предложение. Мальчишка угрюмо опустился на землю рядом со мной.
– Как скажешь, ученик заклинательницы. Только знай, что я этому не рад.
– Ой, иди, сунь голову в бочку с водой, – буркнул Йитти.
Тор чопорно уселся и раскрыл книгу. Я не сразу вспомнил, что его учили чилтейскому, но не решился спросить, что это за книга. А потом и не мог. Йитти раскрыл рану на ноге, чтобы посмотреть, насколько все плохо, и мир закружился. Тьма протянула сотни жадных пальцев, унося меня с собой.
– «И у него будет»… или, может быть, это «у него есть клинок, сделанный… выкованный… богами»… нет… «единственным богом».
Рядом с ухом что-то скреблось. Ноги горели огнем. Йитти и Деркка, похоже, о чем-то спорили, но я ухватился за голос Тора.
– Храм? Лагерь? Дом? Будь проклят этот дурацкий язык.
Я попытался попросить воды, но с губ сорвался лишь хрип. Мальчишка не услышал, и я попытался снова, чуть приоткрыв глаза и тут же поморщившись, закрыв их из-за яркого света. Я все еще лежал снаружи, рядом по-прежнему потрескивал костер. Может, я отключился всего на несколько минут.
– А, ты очнулся? – сказал Тор. – Похоже, это входит у нас в привычку. Но сейчас зашивает тебя не императрица, так что можешь снова падать в обморок.
Я злобно уставился на него, но на ярко освещенном солнцем лице не было и следа раскаяния.
– В тот раз ты держался получше, но, наверное, хотел произвести на нее впечатление?
– Неужели я так плохо поступил с тобой?
Тор отвел взгляд.
– Ты должен был сражаться за свой народ, а не за нее.
Я тяжело вздохнул, стараясь не обращать внимания на горящие и зудящие ноги.
– Потому что все левантийцы стоят того, чтобы за них сражаться и умирать? Даже когда выбирают не ту дорогу? Или потому что все кисианцы – зло и не имеют права сражаться за свои земли, раз уж сюда явились мы?
Тор застывшим взглядом смотрел в книгу. Мне на секунду показалось, что он извинится, поймет меня. Но Йитти отстранил его, чтобы осмотреть мое лицо. Распухшее, перекошенное и покрытое коркой крови, оно напомнило, как Сетт яростно размазывал меня по дороге.
– Похоже, здесь останутся шрамы. – Йитти дотронулся до кожи под глазами, и я поморщился. – И здесь, – он тронул челюсть. – Но в остальном, когда сойдет отек, снова будешь красавчиком, как раньше.
Невзирая на поединок, на наши разногласия, он старался рассмешить меня. Но мои мысли были заняты Сеттом. Он хотел, чтобы я проиграл, чтобы Йитти меня убил. И я убил за это Сетта.
Улыбка Йитти погасла.
– Ты не сделал ничего неправильного.
– Это всего лишь деликатный способ сказать, что я не сделал и ничего правильного.
– Иногда просто нет ничего правильного. А сейчас закрой глаза, чтобы не жгло, когда я буду промывать раны.
Совместная работа Йитти и Деркки над моими ранами обернулась изнурительным шквалом боли, и хотя я больше не терял сознание, но держал глаза закрытыми еще долго после того, как это перестало быть необходимым. Я старался ровно и глубоко дышать, но в душу уже закралось беспокойство. Гидеон в опасности. Левантийцы с ним в опасности. А я лежу здесь, раненый и бесполезный.
– Серьезно, стоило ли это переделывать? – пробился ко мне сквозь ширящееся болото страха голос Деркки.
– Обязательно.
В словах Йитти не было неуважения, но я мог представить, как хмурится Деркка. Заклинатели – самые умелые целители, которым подчинялись все остальные.
– Я вполне способен как следует обработать его раны.
– Да, ученик заклинателя, и я тоже. Думаю, здесь надо потуже.
Напряжение между ними нависло надо мной, и две пары рук накладывали мази, швы и повязки, как две вороны, дерущиеся за труп.
Они, наверное, так бы и продолжали, пока на мне не останется живого места, если бы не пришла Истет.
– Капитан, – сказала она, и я открыл глаза. Она посмотрела на меня, но, конечно, обращалась к другому. – Капитан, – повторила она, – нам не стоит здесь задерживаться.
– Можешь оставить все мне, капитан, – сказал Деркка. – Не боишься же ты, что он теперь умрет?
– Я и не боялся этого. – В отрывистых словах сквозил гнев, который я видел в Мейляне. Вокруг поднимались столбы дыма, а мы сражались за пост капитана Вторых Клинков, Йитти – за правое дело, а я – за нечто гораздо более эгоистичное.
– Йитти, твой путь, случайно, не будет пролегать мимо Когахейры? – спросил я.
– Нет, скорее, как можно дальше от нее.
Он запихивал вещи обратно в мешок, и я схватил его за руку.
– Прошу тебя, Йитти. Он в опасности. Они все в опасности. Прошу тебя. Я не смогу туда добраться в таком состоянии.
Йитти вырвался и встал.
– Мне нужно идти.
Я с трудом приподнялся на локте.
– Йитти…
– Нет, не вставай, глупый ты человек. Развалишься, тебя только бинты и держат.
– Ты поможешь?
Он неопределенно хмыкнул и, закинув мешок на плечо, зашагал прочь.
– Йитти!
Я попытался встать, но Деркка толкнул меня обратно, и мир закружился. Когда он снова остановился, Йитти уже не было.
– Нет, то, что через «т», это «птица», – бормотал рядом со мной Тор, разбирая чилтейские слова.
Императрица Мико тоже много разговаривала сама с собой.
– Лидоа, – произнес я первое пришедшее на ум кисианское слово. – Лидоа ло каан.
Императрица приветствовала всех какой-нибудь вариацией этих слов, как и Лео. Тор посмотрел на меня поверх книги.
– Эш лидооса ма са мара.
Он закатил глаза, увидев мой пустой взгляд.
– После всего ты говоришь со мной на кисианском? Ты пожелал мне благополучия, а я послал тебя. Точнее, послал тебя трахнуть морского ежа.
Он взял книгу и сразу же снова ее отложил.
– Это она тебя научила? Или ты сам набрался, таскаясь за ней, будто за течной кобылицей?
Она была такой теплой подо мной той ночью в повозке, ее дыхание плясало по моей щеке, ее губы искушали.
Я ничего не ответил, но Тор рассмеялся.
– Упустил свой шанс? Ну конечно, упустил. Ты только и умеешь, что все портить. Фраза, которая тебе нужна, – это «Ао гашо те реместе мот, каа ло кииш ао фалачу шо лоа-да».
– Почему? Что она значит?
– Она значит «Я все время думаю о тебе, пожалуйста, сжалься и возьми к себе в постель», хотя, может, я использовал слова погрубее. Ведь я всего лишь какой-то дикарь.
От смеха, прозвучавшего как перекатывание камней в реке, заболело горло, но на лице Тора нехотя расплылась ухмылка.
– Да иди ты, Рах. Просто дай мне тебя ненавидеть.
– Я тебе не запрещаю.
Деркка кашлянул.
– Теперь дай ему отдохнуть, Тор. Я закончил.
С другой стороны костра на меня смотрела заклинательница лошадей Эзма э'Топи. После того как ее ученик закончил процедуры, я некоторое время дремал в одиночестве, а левантийцы в лагере занимались своими делами. Когда к вечеру небо потемнело, Тор накрыл пару седел грудой старых попон, чтобы усадить меня. На удивление, юноша не хотел оставлять меня одного.
Эзма оказалась высокой, а корона из лошадиной челюсти делала ее еще выше. Когда-то я спросил заклинателя Джиннита, тяжела ли корона, и он ответил, что аккурат как ответственность его звания, но гораздо легче, чем его почетность. Он всегда сгибался под весом короны, но Эзма держалась прямо и гордо, истинная предводительница в те времена, когда раздробленные Клинки больше всего нуждались в предводителе.
– Рах э'Торин, – сказала она, выдавая неловкость лишь прикосновением к своим длинным волосам. – Приятно познакомиться с человеком, о котором я столько слышала.
Такие речи должны были польстить, но подняли внутри волну тошноты. После возвращения в гурт я избегал заклинателей – они напоминали мне о времени, потраченном на обучение, о тех днях, когда я скитался по степям в одиночестве, и о стыде, который с тех пор становился лишь сильнее.
Я подавил все это, пытаясь выглядеть уверенно.
– Заклинательница, – сказал я, поднимая усталые руки в приветственном жесте. – Прости, что не встаю.
– Ты сильно ранен?
Несомненно, Деркка уже дал ей отчет о моих ранах.
– Не то чтобы сильно, просто ран слишком много.
– Как я поняла, они получены в поединке.
Готовилась еда, левантийцы собрались у других костров, но я заметил, что суета стихла и все прислушиваются к нашему разговору.
– Да.
Я вспомнил голову Сетта, катящуюся по дороге, и тут же попытался больше не думать о нем. И о том, как Гидеон отнесется к тому, что его кровный брат мертв. По моему слову.
Эзма подошла ближе и села. Не точно напротив, по другую сторону костра, как для поединка, но достаточно близко, чтобы у меня тревожно забилось сердце. Ни улыбки, ни приветливых слов, только жесткий, решительный взгляд, который мне не понравился. Совершенно точно за время пребывания здесь я не успел натворить ничего, чтобы заслужить ее неодобрение.
– Я наслышана о тебе, Рах э’Торин, – произнесла она вполне дружеским тоном. – Среди нас даже есть несколько твоих соплеменников. И конечно, Тор.
Она кивнула в сторону сидевшего подле меня юноши, и он приветственно сложил кулаки.
– Их мнения о тебе весьма разнятся, и я никак не могу решить, опасен ты для моих людей или нет, – продолжила она.
– Твоих людей?
Эзма взмахнула рукой.
– Просто фигура речи. Для всех этих людей.
Заклинатели лошадей, наш оплот здоровья и закона, направляют нас, дают советы обо всем, от места зимовки до выбора племенных лошадей, но никогда не были и не могли быть предводителями. Они не принадлежали ни к какому гурту и имели лишь обязанности.
Им не позволялось жить в гурте, и, наблюдая за тем, как при появлении заклинательницы все опустили глаза и собрались вокруг нее, я понял почему. В прагматичном обществе левантийцев никого не наделяли властью, которую нельзя легко отнять. Чтобы ее сохранить, требовалось хорошо исполнять свои обязанности, и все же с изгнанной заклинательницей лошадей обращались как с кисианской императрицей. Так чилтейцы обращались с Лео. Словно с живым богом.
Она приняла тарелку еды, не поблагодарив. Уверена в своем праве.
Мне стало еще неуютнее.
– Скажи, Рах э'Торин, – промолвила она, ставя тарелку на колени. – Чего ты хочешь? Вернуться после выздоровления в Когахейру и служить императору Гидеону? Отправиться домой? Устроить собственное восстание левантийцев, чтобы захватить новые земли?
– Я хочу спасти своих людей.
– Гидеон дал бы в точности тот же ответ. Как и я сама. И в чем же ты видишь спасение?
Я мог бы рассказать ей о Гидеоне. О планах кисианцев использовать нас так же, как использовали чилтейцы, но в глубине души таилось сомнение. Я встретился с ее вопросительным взглядом и попытался убедить себя, что мое недоверие вызвано лишь неприязнью к заклинателю Джинниту. Представив, как он сидит на совете и признает Эзму недостойной ее звания, я решился.
– Когда-то я верил, что нас спасет наше мировоззрение, – начал я, осторожно подбирая слова. – Что нужно лишь придерживаться старых обычаев, блюсти честь, и этого будет достаточно. Всегда было достаточно. Но лучший ли это способ выжить или нам просто не выпадали настоящие испытания, вот в чем вопрос.
Когда я остановился, она ничего не сказала.
– Больше я не стану принимать решений, основанных на наших верованиях, когда иное решение может сохранить жизни. Ты спрашиваешь, в чем я вижу спасение? В том, чтобы как можно больше людей пережило эту заваруху, чего бы это ни стоило.
В наступившей тишине я вдруг заметил, сколько народу собралось нас послушать, и то, что я не видел их лиц за светом костра, еще больше напоминало поединок, где каждый высказывает точку зрения, чтобы левантийцы могли проголосовать за своего предводителя. Но она была заклинательницей лошадей, а я никем.
– Все это не слишком вразумительно, Рах э'Торин, – после паузы произнесла Эзма. – Ты темная лошадка. Смутьян. Наши обычаи, догматы и верования важны, поскольку объединяют людей ради общего дела…
– Так же, как желание выжить.
Она подняла брови, и они исчезли в тени ее короны.
– Я не люблю, когда меня перебивают, Рах э'Торин. Ты здесь не капитан. У тебя нет никакого ранга. Я задаю все эти вопросы, потому что ты не единожды не исполнял приказы своего гуртовщика, и я хочу понять почему.
– При всем уважении к твоему прошлому, у тебя здесь тоже нет никакого ранга, изгнанная заклинательница лошадей Эзма э'Топи.
Не стоило этого говорить, но ее слова наполнили меня безмолвной яростью, которую телесная слабость только усиливала. Я не мог встать и уйти, тем более сражаться, но будь я проклят, если позволю этой женщине, осужденной всеми заклинателями степей, сомневаться в моей преданности.
– Верно, Рах э'Торин. Именно так.
Эзма улыбнулась, не дав мне ощутить ни малейшего удовлетворения, взяла с колен тарелку и стала есть, больше не обращая на меня внимания. Левантийцы все так же окружали ее, ловя каждое несказанное слово. Позади меня Тор неохотно снова взялся за книгу.
Из-за костра подошла левантийка с тарелкой еды.
– Честь тебе, – сказала она, ставя тарелку рядом со мной, и сделала долгий приветственный жест.
Она ушла, прежде чем я успел ответить, но тут же подошел другой левантиец. Вторая тарелка и еще более долгое приветствие.
– Честь тебе, – сказал он и исчез.
Тор уставился в книгу, решительно настроившись ничего не говорить. Эзма сурово наблюдала за очередным подходящим.
Она сказала, что здесь есть кое-кто из моих бывших Клинков, но я никак не был готов увидеть Амуна, несущего мне тарелку. Амуна, который отказался сражаться за чилтейцев. Амуна, которого бросили и считали мертвым.
– Честь тебе, капитан, – сказал он, сложив кулаки, когда поставил тарелку, и ушел, прежде чем я нашелся с ответом.
Встретившись взглядом с Эзмой, я поразился мелькнувшей в ее глазах ненависти. Я ничего не сделал. Ничего не сказал. И все же заклинательница разгневана выказанным мне уважением.
– Что ты читаешь? – спросил я Тора, чтобы хоть как-то отвлечься от назревающей неловкой сцены.
– Священную книгу чилтейцев. – Он показал мне обложку. – Дишива дала мне перевести ее, и это до ужаса сложно. Я не знаю многих слов, причем одни кажутся буквальными, а другие – просто какая-то выдуманная чепуха.
– Дишива дала? С чего бы вдруг?
– Она точно не сказала, но доминус Виллиус убил Матси, потому что не хотел, чтобы левантийцы прочли ее, а значит, это важно.
Я поискал на его лице признаки того, что он лжет.
– Лео Виллиус убил Матси? Матсимелара?
– Ядом красношапочника, намазанным на обложку. Ой, я забыл, что Лео тебе нравится. Похоже, в списке твоих ошибок появилась новая строка.
– Мне нравился не он сам, – солгал я. – Он собирался освободить нас. Позволить вернуться домой.
Я взглянул на неподвижный силуэт заклинательницы Эзмы позади пляшущих языков пламени. Уже почти стемнело, и ее лицо больше освещалось огнем, чем дневным светом. Отдаленный гул разговоров должен был расслаблять, напоминая о доме, но от слов Тора я похолодел. Даже легкий ветерок стал леденящим.
– В этом предложении нет никакого смысла, – сердито буркнул Тор. – Что еще за «чазине»? Не «враг», не «друг», не «солдат» – этим словам меня научили. Обычно я могу хотя бы предположить, исходя из остального предложения, но тут может быть что угодно. Кто-то или что-то ударило его ножом в спину.
– Императрица, – произнесла заклинательница Эзма.
– Чего? То есть, прости, что ты сказала, заклинательница? – исправился Тор, вспомнив, с кем говорит.
– Слово, которое ты не понимаешь. – Лицо Эзмы было будто охвачено пламенем. – Это слово «императрица». Вельда ударила в спину императрица. Хотя это и не лучший перевод.
– Ты знаешь, что написано в книге? – пораженно спросил Тор.
– Я здесь довольно давно, юный Тор, так что да, я знаю, что написано в этой книге. И о чем она на самом деле.
Она встала и направилась к одной из хижин. Вернулась она с другой книгой в руках. Сначала я принял ее за записную книжку заклинательницы лошадей, но в свете костра увидел темно-синюю обложку. Левантийские книги, функциональные и прочные, предназначенные для постоянно меняющихся условий в степи, никогда не раскрашивали.
Ни слова не говоря, Эзма протянула книгу Тору, он вопросительно посмотрел на заклинательницу, взял книгу и начал листать страницы.
– Но это же… – начал Тор и остановился, вглядываясь в слова. Эзма нависала над ним с горящими глазами голодного зверя. – Это такая же книга. Или почти такая же. Только на языке темпачи.
Тор посмотрел на Эзму, и она кивнула.
– Так и есть. Она досталась мне от бродячего торговца несколько лет назад. Чилтейцы хотят, чтобы все считали их центром мира, чтобы верили, что культ Единственного истинного бога зародился здесь и Бог говорит устами их священников, но на самом деле они одни из самых последних новообращенных. Эта книга старше вашей и ближе к оригиналу.
– И мы можем ее прочесть! – Тор взволнованно листал страницы в поисках нужной. – А, вот она! – пробормотал он, водя пальцем по строчке. – И женщина, которая была и богиней, и предводительницей, вонзила клинок ему в спину! Все ясно, «богиня и предводительница», как кисианский император или императрица. – Он поднял голову. – Я должен сказать Дишиве. Если отправлюсь сейчас, то смогу догнать капитана Йитти. Да, так будет лучше, я…
– Нет.
Спокойные слова Эзмы были тверды как сталь.
– Нет, заклинательница?
– Нет, – повторила она. – Мы не вправе вмешиваться.
– Но если я не предупрежу ее…
– Это один из вопросов, по которым религия Единственного истинного Бога и догматы заклинателей сходятся. Мы не вправе вмешиваться в судьбу. Мы должны наблюдать, записывать, направлять, когда просят совета, но не вмешиваться. Не менять ход истории.
– Даже если погибнут люди?
– Даже если так, юный Тор. Тебе еще многому нужно научиться, и я рада, что это произойдет под моим присмотром. – Она протянула руку, и Тор, поколебавшись, вернул книгу. – Ты хороший парень, Тор. Может, мы еще сделаем из тебя заклинателя. А пока, думаю, Раху нужно хорошенько отдохнуть. Почему бы тебе не отвести его в хижину, чтобы он мог поспать вдали от суеты и шума.
Тор встал и сложил кулаки.
– Да, заклинательница, я так и сделаю. Но Дишива просила меня дать ей знать, если…
– Нет, – улыбка Эзмы растаяла. – Дишива э'Яровен должна идти своим путем без нашего вмешательства. Ты многого не понимаешь, но, как твоя заклинательница, я настоятельно советую не делиться содержанием книги ни с кем, кто связан с Дишивой. – Она убрала руки за спину, пряча книгу. – Раха отведет кто-нибудь другой. Если тебя уже одолевают тяжелые мысли, лучше не подвергать тебя дурному влиянию.
– Дурному…
– Деркка! – На резкий окрик обернулось множество левантийцев. Ученик поспешно подошел. – Раху э' Торину нужен отдых, – сказала Эзма, когда тот жестом показал свою готовность служить. – Помоги ему перейти в хижину. А Тор поможет мне с вечерним обходом.
– Да, заклинательница.
Эзма собралась уходить, но посмотрела на меня, пригвожденного к земле ранами.
– Тебе нет здесь места, Рах э'Торин. – Ее голос леденил кости, которые, как я думал, уже не могли стать холоднее. – Ни ранга, ни чести. Ради своих людей я позабочусь, чтобы так оно и оставалось.
Два дня без дождей в сезон бурь – это необычно, а три – редкость. Четыре казались уже подарком богов, и, сидя в темноте с луком на коленях, я возносила молчаливую молитву благодарности. Вокруг перетаптывались солдаты, шмыгая носами и кашляя в ожидании рассвета.
– Почти пора, ваше величество, – прошептал генерал Русин, чьи очертания я различала в бледном свете. – Уверены, что хотите остаться?
– Да, генерал.
– Как пожелаете. Я не исполнил бы свой долг, если хотя бы не упомянул об опасном характере нашей миссии и что нет необходимости…
– Мне много раз на это указали. Благодарю вас, генерал.
Генерал поклонился и пошел к лестнице, а я заглушала свои страхи, напоминая себе, что этим людям нужен новый император Кин, а не надменная Отако. Если трон можно занять и удержать с помощью преданной армии, мне нужна преданность солдат, а не только генералов.
В голове звучало эхо слов Дзая, преследующих меня в каждое мгновение тишины. «Ребенок не может возглавить битву за Кисию. Ребенок не может править во время войны. Но скажите, сестра, сколько раз вам говорили, что вы не можете править, родившись девочкой?»
А значит, придется доказать, что и женщина на это способна.
Я сжала лук, и дерево скрипнуло в потной ладони. Я повернулась, заметив краем глаза генерала Рёдзи – в форме императорской гвардии он стал выглядеть прежним. Генералы-южане не слишком радостно восприняли его возвращение, и если бы по должности Рёдзи обладал реальной властью в армии, его немедленно отвергли бы, как бы я к нему ни благоволила.
Пьяное веселье двумя этажами выше становилось все более бурным. Началось все с разговоров, смеха и топота ног, а превратилось в крики, песни, визг и стук, когда люди не могли удержаться на ногах и падали. Я лишь однажды так напилась, когда посол Горо вышел в отставку, чтобы занять пост лорда-канцлера. Нас с Танакой и Эдо отослали после официального ужина, но Танака спрятал бутылку в узел кушака. Я мало что помню, только как мы хохотали, а потом целый день мне было плохо, и целую неделю наставники читали нам нотации.
Я прошла по погребу до подножия лестницы, где стоял генерал Русин с одним из своих офицеров, чье имя я позабыла, но его густые брови забыть было невозможно.
– Вы готовы, генерал? – спросила я и даже посмотрела ему прямо в глаза, не наклонив голову, хотя наверняка, если измерить, окажусь чуть выше.
– Да, ваше величество, – откликнулся он. – Думаю, самое время.
Из-под двери пробивалась сияющая полоска света.
– Я пойду первая.
– Как пожелаете, ваше величество, – сказал он, чопорно кивнув присоединившемуся к нам генералу Рёдзи.
Тот кивнул в ответ, и, подавив дрожь, я прошла мимо генерала Русина к лестнице. Никто меня не окликнул, и с колотящимся сердцем я сжала лук и поднялась, оставив за спиной лязг поправляемых доспехов и оружия. В верхнем погребе стояли в карауле два солдата, и пробивающийся сквозь щели в полу свет оставлял полоски на ящиках, бочках, мешках и разломанном на дрова старом столе. Веселье наверху приглушало гул солдат, готовящихся убивать.
– Ваше величество, – прошептали караульные и кивнули идущему следом за мной генералу Рёдзи.
– Да ускорят боги полет моих стрел, и пусть вас обоих хранит удача, – сказала я солдатам и, несмотря на подступающую тошноту, начала подниматься по второму пролету.
Рёдзи следовал за мной. Я не позволяла себе задумываться о том, что все может пойти не по плану, но теперь, когда я стояла у подножия лестницы, паника пригвоздила меня к полу. Наверху кто-то отстукивал ногами ритм похабной песенки.
Я могла бы изменить решение. Могла бы отправить первым Рёдзи. Могла бы согласиться, что план лучше исполнить без меня (и возможно, так и есть), но я приняла присягу от людей, которые не хотели ее приносить, и если не внушу им желания следовать за мной, вскоре останусь без армии и без союзников. Опять. Мне придется возглавить атаку.
Стоя в тесном закутке, наполненном запахами вина, плесени, опилок, грязных циновок и дыма, я глубоко вздохнула и подумала о том, как поступил бы Рах. Он сделал бы то, что должно, чего бы это ни стоило. Возможно, если он еще жив, то однажды одобрит то, как я вела себя этой ночью.
Я поставила ногу на нижнюю ступеньку. Потом на следующую. И еще на одну. На полпути наверх я вытащила стрелу и приложила ее к тетиве, держа лук низко у бока и стараясь дышать ровно. Еще один шаг. Наверху раздался грохот. И смех. Кто-то крикнул, чтобы принесли еще вина, а другой человек затянул первый куплет «Триумфа Итикаты».
Под моей ногой скрипнула следующая ступенька, но звук утонул в шуме наверху. Еще одна ступенька, и я оказалась у двери со ржавой, видавшей виды задвижкой, которая едва удерживала дверь на месте. Владелец этого места был старым моряком, и его задача состояла в том, чтобы развлекать моряков светлейшего Бахайна, когда корабли стоят в бухте Узел Цыцы. Вряд ли он боялся банальных воров.
Поравнявшись со мной, Рёдзи тронул задвижку, и дверь приоткрылась, свет залил рукав генерала. Я подтолкнула дверь, ожидая криков, но веселье продолжалось как ни в чем не бывало. Лестница вела за стойку бара, и всего в нескольких шагах от нее начиналась другая, ведущая в комнаты наверху. Освещались они скудно, и никто не ожидал нападения, именно на это мы и рассчитывали. И все же, когда я шагнула в комнату, на верхней лестнице раздались шаги, и появился моряк с эмблемой Бахайна, обнимающий девушку в ярком платье и черном кушаке ночной бабочки. Моряк смеялся, но улыбка сползла с его лица, как только он заметил нас.
Я натянула тетиву и выстрелила, даже не задумавшись, и, прежде чем стрела преодолела половину расстояния, Рёдзи уже прыгнул вперед. Пригнувшись по-волчьи, генерал в один миг оказался между двумя лестницами. Моя стрела вошла моряку в глотку, брызнула кровь, а девушка даже не успела набрать воздуха, чтобы закричать, как клинок Рёдзи полоснул ей по горлу, а потом генерал подхватил ее, когда она рухнула, и опустил умирать рядом с моряком.
Все это заняло несколько секунд. Наверху продолжалось веселье, и пути назад уже не было. Подняв лук, я сделала четыре шага до подножия второй лестницы, и никто из тех, кто сидел на коленях за столами, пил и играл, не обратил на меня внимания. Я была тенью в углу их затуманенного зрения.
– Ей не было нужды умирать, – прошипела я и пригнулась рядом с генералом. – Мы можем постараться не убивать…
– Нет, она должна была умереть.
Он произнес это так резко, что я опешила. Моя рука, потянувшаяся за другой стрелой, замерла.
– Вы не успели вытащить вторую стрелу, и ее крик всех всполошил бы и выдал нас. – По его лицу мелькнула мрачная улыбка. – Как командующий императорской гвардией, я не колеблюсь, когда дело касается вашей безопасности.
Он был прав, хотя меня терзало неприятное чувство, что Рёдзи – это два разных человека. Один – тот, с кем я выросла, скорее учитель, чем солдат, мягкий придворный и любовник моей матери, а не хладнокровный убийца. В ту ночь, когда моя мать устроила переворот, он показал другую сторону, как и сейчас. Наверное, меня должно было успокаивать, что он готов убить, лишь бы защитить меня, но уверенность подмывало чувство, что я не знаю его по-настоящему.
Отбросив сомнения, я вытащила стрелу и приложила ее к тетиве, быстро осмотрелась в поисках цели и выпустила стрелу над перилами. Прицелилась я хорошо, но мишень выбрала неверно. Надо было начать с какого-нибудь одиночки, чтобы сперва посеять смятение, а потом уже панику, но вместо этого я выбрала самого здоровенного и нахального, который стоял на столе в центре и во всю глотку распевал «Триумф». Стрела вошла ему в горло, прервав песню на полуслове. Он охнул, схватился за древко, и все зрители обернулись, осоловело уставившись на меня.
– Проклятье. – Я выпустила еще одну стрелу в ближайшего моряка. Она проткнула ему шею, но не горло, и когда раздался крик, Рёдзи выскользнул у меня из-за спины с кинжалом в руке, чтобы присмотреть за лестницей. – Проклятье!
Я натягивала тетиву и стреляла с бешеной скоростью, но стрелы врезались в разъяренных пьяниц, а не в перепуганных. Моряки вытаскивали оружие – из-за пояса, из сумок, но никто не побежал к двери. И все нацелились на меня.
Я не смотрела на них, сосредоточившись на луке и слушая тяжелое дыхание и удары Рёдзи, – только так я знала, что он жив и сражается.
– Две минуты, – сказала я генералу Русину. Две минуты, чтобы одинокий лучник из тени посеял неразбериху и панику. Вроде бы совсем недолго, но каждая секунда казалась вечностью.
Поскольку Рёдзи охранял лестницу, некоторые моряки бросились прямо на перила и попытались вскарабкаться по ним, и если бы они не были так пьяны, у них могло получиться. Но они были слишком медлительны, а я много скучных дней тренировалась в стрельбе, пока слуга считал, сколько времени мне требуется, чтобы опустошить бочонок со стрелами.
Мое внимание привлек гортанный крик. Рёдзи воткнул меч в глаз высокого моряка и кинжал в живот другому. Ни секунды не медля, он вытащил оба клинка и пнул того, кому выпустил кишки, по колену.
В верхнем коридоре раздались шаги. Появились двое, но тут же скрылись из вида, как только моя стрела воткнулась в деревянную балку. Они бросились в атаку, но я уже вытащила другую, и она вошла прямо в глаз первому из них, когда он в ярости накинулся на меня. От удара его отбросило назад, и его напарник споткнулся и упал навстречу новой стреле.
Рёдзи больше был не один у подножия лестницы. Из двери погреба высыпали солдаты, мои солдаты, наполнив помещение симфонией крови, боли и смерти. Я уже собиралась выпустить очередную стрелу, но ослабила тетиву – не хотелось попасть по своим.
Рёдзи за моей спиной наконец-то выдохнул, и мы молча наблюдали кровавый конец моряков Бахайна. Еще минуту назад они веселились, а теперь лежали мертвыми на полу, истекая кровью в лужах рвоты и пролитого вина.
На дальней стене с портрета на нас смотрел император Кин. Как самый дальний порт на реке, куда мог зайти любой военный корабль или торговый галеон, не повредив корпус, Узел Цыцы долгое время служил базой имперского флота. Кин построил его и возненавидел бы меня еще сильнее, если я его разрушу.
Первый урок в сражении – не мешкать в самом начале. Передвинь свою фигуру, прежде чем это сделает за тебя враг.
– Проверьте все комнаты наверху и на этом этаже, – приказала я, возвращаясь к действительности, как только упал последний моряк. – Те, кто выбрался, побегут прямо в лапы к генералу Мото, но некоторые могут спрятаться. Проверьте, еще раз проверьте и приготовьтесь сжечь это место.
Хоть я и называла их врагами, путь к двери был усыпан мертвыми и умирающими кисианцами, и я старалась не смотреть на их лица и не думать о семьях, которые у них остались.
После липкой вони крови и желчи прохладный ночной воздух принес желанное облегчение, хотя я поежилась в пропитанной потом рубашке. Несмотря на отсутствие дождя, почва была мягкая, и каждый вдох приносил запахи земли и глины. Жужжали насекомые. Вдалеке слышались голоса. Неподалеку журчала вода и раздавался стук дерева о дерево, когда корабли сталкивались с причалами. Слишком мирные звуки.
Под тонким полумесяцем луны я не видела идущего нам навстречу генерала Мото, пока он не выскочил из темноты.
– Ваше величество, – сказал он. – Мои люди готовы.
Он ждал на лугу у склада на другой стороне дороги, и, судя по тому, как его солдаты нетерпеливо переминались с ноги на ногу, беглецов было не так уж много.
– Хорошо, – сказала я вполголоса в надежде, что он поймет намек. Порт был далеко, но кто угодно мог затаиться в темноте. – Мундиры у вас?
– Будут готовы через минуту, ваше величество.
– Хорошо.
Я отошла в сторону, наблюдая за их приготовлениями в темноте и пытаясь выглядеть такой же спокойной, как Рёдзи, хотя руки у меня дрожали, и чем дольше мы ждали, тем меньше оставалось уверенности в том, что мои колени не подогнутся.
– Все в порядке, ваше величество? – тихо спросил Рёдзи.
– Да, а что?
– У вас учащенное дыхание. Если позволите дать совет, лучше пройдитесь.
Генералы обычно не прекращают перемещаться, как только начинается битва, и это не просто так.
Мне казалось, что я не смогу сделать ни шагу, но как только пошла в сторону таверны, мне полегчало. Рёдзи не отставал, держась на полшага позади. Я часто видела, как он в точности так же идет за моей матерью. За императором Кином. Даже за Танакой.
– Позволите дать вам еще один совет, ваше величество? – сказал он, когда мы приблизились к таверне, где теперь суетились солдаты, обыскивая каждую комнату и готовясь поджечь здание.
– Зависит от того, что за совет, генерал. Могу лишь заверить, что всегда вас выслушаю.
– Не участвуйте в атаке на корабли.
– Вы думаете, у меня не получится?
– Разве я сказал что-то подобное?
– Но подразумевали.
Он пристально посмотрел на меня, и я вспомнила, что, когда мне было пять, я выпустила затупленную стрелу ему в ногу, а еще споткнулась во время тренировочной дуэли и чуть не отрезала ему ухо, и как он пытался помешать мне сбежать из Коя вместе с императором Кином, и я воткнула нож ему в руку. И все-таки Рёдзи вернулся.
– Вы должны кое-чему научиться, – сказал он, снова входя в роль наставника, так хорошо знакомую нам обоим. – Командующий не делает все сам. Вы не завоюете уважение солдат, если всегда будете среди них. Если всегда будете в первых рядах, в особенности когда не созданы для выполнения такой задачи.
– Я могу…
– Понадобится немало времени, чтобы подогнать мундир моряка под вашу фигуру, и это поставит под угрозу весь план. Вы уже внесли свой вклад и храбро сражались, остальное предоставьте другим. Необязательно во всем участвовать лично, просто останьтесь здесь, чтобы воодушевлять других.
После того как шум трактирной драки утих, а генерал Рёдзи поумерил мой пыл, я как будто съежилась. Мне было неприятно, что он прав, но я была рада тому, что хоть кто-то говорит со мной как с Мико Ц'ай. Возможно, завтра я его поблагодарю. Пока же я только кивнула и зашагала обратно по главной улице деревушки.
Мы смотрели, как из верхних окон таверны вырвалось пламя. На другом конце короткой улицы вокруг стоящих на причале кораблей как светлячки танцевали огни факелов. И все же, несмотря на далекие звуки схватки и приглушенный гул пожара, в том месте, где мы стояли, деревушка была тихой и спокойной. Только легкий ветерок взъерошивал мои влажные от пота волосы.
– А так разве легче? – сказала я, наблюдая за сражением в порту, как за театром в миниатюре. – Стоять здесь и наблюдать. Ждать. Надеяться на удачный исход.
– Нет, ваше величество.
– Вот именно.
Мы наблюдали, прислушиваясь к грохоту битвы, пока он не перерос в тихий плеск тяжелых предметов, которые плюхались в воду. Подойдя к порту, мы увидели, что это бросают за борт тела. Они скрывались под водой рукотворной бухты. Рой факелов оседлал все двадцать кораблей, тянущихся в темноту, а на причале при свете единственного факела министр Мансин устроил совет с двумя генералами, отправившимися с нами.
Я шагнула к ним, с луком в руке, и выпрямилась, в кои-то веки порадовавшись своему слишком высокому росту. Мансин поклонился, когда я приблизилась, и два его спутника обернулись и тоже поклонились с разной степенью глубины и проворства.
– Они совершенно не ожидали нападения, ваше величество, – сказал Мото. – Моим людям не составило труда пройти через портовые ворота в мундирах Бахайна, и как только они разделались с часовыми, мы просто вошли.
– План и впрямь увенчался безоговорочным успехом, ваше величество, – добавил генерал Русин, бросив взгляд на министра Мансина, от чего моя кровь закипела. Это моя армия, мой план, а не его. – Наши потери минимальны, и как только люди Мото закончат с кораблями, у нас будет достаточно сил…
– Сколько солдат можно перевезти на каждом корабле?
Генералы переглянулись, и я крепче сжала лук.
– Двести на больших, – ответил Мото. – Около семидесяти на мелких шлюпах.
– Сохраните три шлюпа, а остальные корабли сожгите.
– Сжечь их? – Мото посмотрел на Русина, а потом на министра Мансина. – Сжечь? Но зачем сжигать корабли? Нам нужны корабли, ваше величество.
– Нам нужны корабли, только чтобы перевезти небольшое войско, не вызывая опасений, – сказала я. – Как бы мы ни старались не оставить никого в живых, все равно есть вероятность, что светлейший Бахайн обо всем узнает. Если мы сумеем выдать эти события за одиночную выходку рассерженных южан, а не продуманный план, есть шанс, что не встретим сопротивления. Если они не узнают, что здесь произошло на самом деле, то и не будут нас ждать.
Мансин посмотрел на меня, и его губы сложились в мрачную, понимающую улыбку. Мото был не настолько сообразительным.
– Но, ваше величество, зачем жечь корабли?
– Потому что мы не стали бы этого делать, – объяснил Мансин. – Именно поэтому так нам и следует поступить.
– Посадить на мелкие корабли достаточно солдат для нападения на Сян и сжечь остальные, – произнес генерал Русин, размышляя вслух. – Да, как бы ни ненавистна мне была мысль потерять столько ценных кораблей, у Бахайна наверняка их еще много.
Он кивнул Мансину, и я вынудила их снова переключить внимание на меня, резко добавив:
– Хорошо, значит, решено. Загрузите три шлюпа, сожгите остальные. Я буду командовать одним, генерал Мото другим, а генерал Русин третьим.
Они разомкнули губы для возражений, но прежде чем кто-либо из генералов успел заговорить, министр Мансин спросил:
– Для меня вы приготовили какое-то другое задание? Это не входило в первоначальный план.
– Да, но мне пришло в голову, что вторая приманка с нашими оставшимися солдатами могла бы еще больше сбить их с толку. Если вы вернетесь в Симай и переправитесь через реку, прежде чем идти на восток к Сяну, то выполните двойную задачу: сделаете наш план менее очевидным и соберете всех солдат, которые верны нашему делу, к северу от Цыцы.
Ходили слухи об очагах сопротивления, но до сих пор у нас не было возможности добраться до этих людей.
Мото качнулся на каблуках.
– Оямада уже направился в Когахейру с основной армией. Так мы еще больше раздробим силы, и что будем делать, если трех шлюпов не хватит для выполнения вашего плана?
Теперь это уже был мой план, раз он начал вызывать сомнения.
– У нас недостаточно солдат, чтобы взять Сян приступом, – сказала я. – Поэтому, если скрытное нападение провалится, уже не будет играть роли, где находится армия.
Мои слова встретили молчанием, но Мото медленно кивнул, и я расслабила сжатый на луке кулак. Они прислушались ко мне. Быть может, только из-за того, что Мансин сразу согласился, но они прислушались ко мне, и все трое кивнули.
– Хорошо, – наконец произнес Мото, и в его глазах сверкнуло что-то вроде трепета предвкушения, когда он оглянулся через плечо на корабли у причала. – Я отдам приказы, и будем выдвигаться. Трем кораблям лучше отплыть, когда пожар отвлечет внимание на себя. Мы погрузим на корабли солдат и провиант, а когда будем готовы, подожжем остальные.
Он поклонился и пошел к кораблям.
– Я соберу своих солдат, – сказал генерал Русин, поклонился и, пробормотав «ваше величество», направился к таверне. Ветер разнес крики приказов, и в ответ донеслись радостные возгласы – пока что все шло удачно.
Мансин поднял брови.
– Вы уверены, что я вам не понадоблюсь на остаток миссии?
– Да, мне нужно, чтобы человек, которому я доверяю, возглавил часть армии, тогда я не буду бояться, что солдаты разбегутся или будут сражаться за свои цели, а не за мои.
– В таком случае я соберу людей, и мы сразу же выступим. Лучше не рисковать, чтобы нас здесь увидели.
Поклонившись, он удалился, на мгновение оставив меня в одиночестве наслаждаться успехом. Успехом, который стоил жизни многим кисианцам. Когда пыл сражения угас, ветер казался ледяным на потном теле, я чувствовала себя усталой и опустошенной, пока вокруг собиралась армия. Отряды солдат спешили туда-сюда в освещенной пожаром ночи, воздух наполнился криками. Но в кажущемся хаосе был порядок, и на меня произвела впечатление скорость, с которой работали генералы в подобных обстоятельствах.
Министр Мансин вскоре ушел со своей частью армии, а генерал Русин и генерал Мото собирали припасы из близлежащих зданий и спорили, какой корабль сохранить, а какой сжечь.
– Трехмачтовый шлюп будет отличным и быстрым флагманом, – говорил генерал Русин, когда я к ним присоединилась.
– Как скажете, ведь вы блестяще разбираетесь в кораблях и мореплавании, – с сарказмом заметил генерал Мото.
У меня не было сил выносить их перепалку, и я отправилась дальше, мечтая найти что-нибудь мягкое, чтобы свернуться калачиком, как только мы окажемся на борту.
– Я знаю вполне достаточно…
Раздался треск. В стену темного склада врезалось что-то огромное, и оранжевой волной взмыло пламя с искрами. И тут же что-то ударило в таверну, огонь столкнулся с огнем в ослепительном взрыве. И, как будто плевался какой-то дракон, в воздухе просвистел еще один огненный шар, становившийся все больше по мере приближения к нам.
– Бегите!
Наверное, это крикнула я, а может, и Мото, или мы оба, потому что кричали все вокруг. Мото схватил меня за руку, или это был Рёдзи, но мгновение спустя, когда огненный шар упал в конце короткой улицы, все смешалось окончательно. Не было слышно ничего, кроме треска и грохота дерева и рева пламени, воняло горелым мясом и волосами, в дыму и темноте ничего не было видно, кроме огня и смерти. Обломки горящего дерева летели, как ножи, кричали раненые. Жар обжег спину, и каждый вдох вызывал жжение.
– На корабли! – выкрикнул Мото, и от его голоса у меня зазвенело в ушах.
– Что?! Они могут загореться!
– Сейчас это меньшее из зол!
Я не чувствовала ног, но все же они оказались на месте, когда я побежала, хотя как будто принадлежали кому-то другому. Земля задрожала от еще одного взрыва, похожего на раскат грома. Огонь лизнул меня по шее, и я оказалась посреди мечущихся в панике солдат, а выкрики приказов были едва слышны в топоте и воплях. У ближайшего корабля стоял Бровастый, лихорадочно зазывая солдат на борт, а те расталкивали друг друга под огненным дождем, растеряв всю привычную дисциплину.
– Здесь уже полно людей, – крикнул Рёдзи, когда я свернула к кораблю. – Сюда.
Я последовала за ним, подальше от неразберихи и света в темноту, а за нами солдаты. Там был генерал Русин с группой солдат, а неподалеку генерал Мото командовал:
– Назад! На корабли! Быстрее!
Рёдзи ускорил бег, минуя одни забитые людьми сходни за другими, и тут в камни врезался очередной огненный шар из палок, соломы и смолы. Он ударился о причал и покатился к ближайшему кораблю, разбрасывая угли. Задрожала земля, крики смешались с ревом огня. Шар снес сходни, сбив солдат в воду, и остановился, ударившись о борт корабля.
– Надо сесть на корабль! – крикнула я в спину Рёдзи. – Прежде чем очередной…
Он указал в темноту в конце причала и помчался туда. За моей спиной грохотали шаги – вереница солдат следовала за императрицей, даже отступая.
Впереди в конце причала виднелся маленький шлюп. На его палубе покачивалось несколько факелов, и с полдюжины солдат спешили вверх по сходням.
Рёдзи подождал, пока я поравняюсь с ним, тяжело дыша. Сходни были узкие, но с перилами с одной стороны, и, схватившись за них трясущейся рукой, я поднялась на палубу. Когда я разжала ладонь, она болела, и я увидела на ней кровоточащие раны. А вокруг вопили люди.
– На весла!
– Поднять якорь!
– Что?! – Я обернулась. – Мы не можем отплыть, пока на борту не все.
– Если будем ждать, нас спалят живьем.
Я обернулась, чтобы возразить, но обнаружила за спиной не Рёдзи, а генерала Мото – слегка наклонившись, он пытался отдышаться.
– Кто нас атакует?
– Наверное, кто-то из людей Бахайна добрался до караульной башни, – ответил Мото. – Обычно людей в ней нет, но там стоят три катапульты, которые способны разбомбить корабли и приближающиеся армии.
В землю врезался еще один огненный шар, так близко к реке, что искры с шипением посыпались в воду. Отскочивший обломок снес мачту ближайшего судна, и по палубе рассыпались щепки.
– Значит, они поняли, кто на них напал, и очень скоро, как только у них закончатся боеприпасы, побегут прямо к Бахайну.
Генерал Мото не ответил, лишь мрачно стиснул зубы, и мы вдвоем застыли посреди урагана суетящихся людей. Палуба под нашими ногами мягко качалась и вибрировала от топота бегущих солдат, а крики звенели в моих ушах, заглушая страх.
Корабли отходили от причала в бурные воды реки Цыцы, но все будет напрасно, если те люди доберутся до светлейшего Бахайна. На корабле мы будем в Сяне раньше его, как бы он ни спешил из Когахейры, но всадник на быстром скакуне предупредит гарнизон замка Кьёсио о нашем прибытии.
Я ничего не могла с этим поделать. До них не добраться. И назад пути нет.
– Отчаливаем! – приказал генерал Мото, и все остальные слова утонули в грохоте, когда очередной огненный шар врезался в палубу корабля, почти уже вышедшего в реку. Его борта осыпал огненный дождь, а потом корабль загорелся. По воде запрыгали темные тени, и вскоре паруса превратились в огромные горящие знамена.
– Гребите, гребите!
Я молча смотрела на горящий корабль. Молча стояла, пока остатки моей армии исчезали среди горящих зданий. Я молчала, когда генерал Мото приказал кораблю идти вперед, вместо того чтобы вернуться, идти в безопасное место, а не спасать, и меня затошнило.
В своих шуточных наставлениях император Кин забыл об одном уроке. У императора не должно быть сердца.
Куда бы я ни шла, за мной следовали взгляды и шепотки. После церемонии меня освободили, но очень быстро стало ясно, что никакая это не свобода. Несколько слов и новая одежда – и я уже больше не Дишива э’Яровен.
Я могла говорить с кем угодно, но все избегали смотреть мне в глаза в прорезях маски. Могла пойти куда пожелаю, но левантийцы только опасливо косились на меня, пока я не уйду. Даже мои собственные Клинки. Точнее, Клинки Кеки, как бы мое сердце ни жаждало вызвать его на поединок за пост капитана. То, что я бы все равно проиграла, почему-то не утешало.
К обеду двор был полон Клинков, собирающихся скакать на юг, чтобы уничтожить лагерь дезертиров. Командовала Йисс эн’Охт, и я прислонилась к стене конюшни и стала наблюдать, как она отдает приказы. Ко мне обратилось множество глаз, но никто не подходил, даже Лашак, пока в мою сторону не направилась сама Йисс.
– Защитница, – сказала она, изобразив скорее легкий поклон, чем приветственный жест. – Мне нужен один из твоих Клинков-предателей в качестве проводника. Кто, на твой взгляд, лучше справится с этой задачей?
– Предателей?
– А как еще называть Клинков, ослушавшихся приказа своего императора?
– Поскольку у нас никогда не было императоров, думаю…
– У меня нет на это времени, – перебила она. – Мне нужен проводник, перейти болото.
– Ты хочешь вести всех одной длинной цепью? – насмешливо спросила я сквозь ненавистную маску.
– Нет.
Я выгнула брови, не сразу сообразив, что она их не видит.
– Как же тогда?
– Я не собираюсь отчитываться перед тобой, Дишива, Защитница Единственного истинного Бога. Ты больше не одна из нас, так что я не могу рассказывать то, что тебе знать не обязательно.
Я не показала ей свою боль.
– Как пожелаешь. Локлан, вероятно, лучше всех помнит дорогу, поскольку ехал первым. Однако у Эси прекрасная память, а Шения из-за острого ночного зрения готовилась стать ученицей нашего следопыта.
Йисс прищурилась, но ничего не сказала, и не в первый раз я подумала, что мы можем быть на одной стороне. Она всегда яростно поддерживала Гидеона, но не любила ни Лео, ни его религию. Конечно, она видела, какое влияние приобрел этот священник. Я жестко подавила вспыхнувшее было желание схватить ее за рубаху и прошептать, что меня заставили это сделать против воли – в памяти еще слишком свежи были угрозы Лео.
Йисс зашагала туда, где три моих Клинка неловко жались друг к другу в ожидании своей участи. Ее рука легла на плечо Локлана, а значит, именно он поведет отряд через болото. Мое разбитое вдребезги сердце разбилось снова от его взгляда, брошенного в мою сторону. В нем не было ни отвращения, как у всех остальных, ни даже гнева, недоверия или страха, только надежда. Будь он проклят, Локлан еще верил в меня и считал своим капитаном, и эта преданность оказалась больнее любого презрения, потому что я не могла показать, что высоко ценю ее.
Я смотрела на него как можно равнодушнее, пока он не отвернулся. Нельзя было не заметить мелькнувшее на его лице разочарование.
Не в силах ничего сделать, я вскоре сбежала обратно в свою комнату и принялась мерить ее шагами, пытаясь избавиться от отчаяния. В чем бы ни убедили этих Клинков, я-то видела лагерь дезертиров. Они не предатели, не замышляют напасть на нас или разрушить все, что построил Гидеон. Они всего лишь хотят домой. Я знала, что не должна сомневаться в намерениях людей под командованием Йисс и даже в самой Йисс, но слишком хорошо помнила тот покой, что дал мне Лео. Я считала себя слабой из-за того, что поддалась чарам доминуса Виллиуса. Но если против них не устоял Гидеон, то кто из нас смог бы?
От горячего панического дыхания лицо под маской вспотело, и я развязала завязки, радуясь, что никто этого не увидит.
– Дишива? – На пороге настороженно стояла Лашак. – Или мне следует называть тебя Защитницей Единственного истинного Бога?
– Нет! – не успев подумать, ответила я. – То есть да. Это мое звание, и я с гордостью…
Но она закрыла дверь, подошла ближе и схватила мою почти развязанную маску. Ткань спала с лица, и я встретилась взглядом с Лашак без защиты маски. Чувствуя себя голой и уязвимой, я осознала глубину собственного страха.
– Ну, слава богам, – прошептала Лашак, бросила маску и, взяв мое лицо в ладони. – Я уже начала бояться, что правда тебя потеряла. С чего вдруг ты подыгрываешь этому маленькому куску дерьма, Ди?
– Он перебьет всех моих Клинков и лошадей, если откажусь. Приходится притворяться, чтобы защитить Гидеона, тебя и всех остальных. Мне приходится все это делать. Приходится быть такой.
Лашак шагнула назад и оглядела меня с ног до головы, будто надеялась найти надпись «ложь», и, не найдя ее, прижала дрожащую руку к губам.
– Проклятье, ты не шутишь.
– Не шучу.
– А дезертиры?
– Должны быть уничтожены, или мы все умрем. Мы или они, таков выбор.
– Он же несерьезно…
– Серьезно, Лашак, еще как серьезно. – Я схватила ее за плечи. – Не стоит его недооценивать. Он может читать мысли. Может контролировать их. Он вроде той болезни, распространяющейся у нас на родине, только человек.
– Тогда мы убьем его.
– Я уже убила.
Она снова отстранилась и оглядела меня, и прежде чем успела что-то сказать, я продолжила шепотом:
– Я убила его, Лаш, убила. Прямо перед тем, как вас отправили жечь Мейлян. А когда вернулась…
– Их бог правда его воскрешает?
– Да. Нет. Не знаю. Я не знаю, как, но он воскресает, и его не остановить. И теперь ты тоже в опасности. – Я закрыла лицо ладонями. – Мы все в опасности. Ох, Лаш, он узнает, что я рассказала тебе, и всех убьет. Даже наших лошадей. Мы в таком дерьме. Лучше бы ты не приходила. – Я быстро дышала, слишком быстро, и комната начала кружиться. – Теперь мы все покойники. Что нам делать?
В груди поднималась боль, я не чувствовала ног и только судорожно дышала.
– Ну-ка, успокойся, Дишива. Все хорошо, мы ему не позволим. Давай, дыши глубже и попробуй расслабиться.
Я рухнула на циновки. Перед глазами плыли искры, я дергалась от каждого звука за дверью в полной уверенности, что он уже идет и мы вот-вот умрем. Чувство обреченности было настолько тяжелым, что придавило меня к полу.
– Нет-нет-нет, дыши со мной, Дишива, дыши, – говорила Лашак, опустившись на колени передо мной. – Ты сильная, ты сможешь это пережить. Вдохни и задержи дыхание.
Я попробовала, но воздух вырывался из легких, будто не хотел там оставаться. И я его не винила. Теперь каждый, кто приближался ко мне, подписывал себе смертный приговор.
– Вдохни, – сказала Лашак, растирая мне спину, будто раненой лошади. – Задержи дыхание ровно на секунду и выдыхай, а потом попробуй выдержать две.
– Он идет за нами, Лашак, он убьет тебя, убьет меня, убьет нас всех и…
Она дала мне пощечину, и от неожиданности я вздрогнула и задержала дыхание. Этого хватило, чтобы ослабить напряжение в груди.
– Мы – Клинки и охотимся, – начала Лашак и остановилась набрать воздуха в конце строки, – чтобы ваши руки были чисты, – снова вдох. – Мы – Клинки и убиваем, – вдох, – чтобы ваши души были легки. – Она одобрительно кивнула, когда я вдохнула вместе с ней: – Мы – Клинки и умираем, чтобы вы жили.
Кивнув, она начала снова, и мало-помалу, сосредоточившись на словах и дыхании, я расслабилась, а паника стихла настолько, что я смогла сесть напротив Лашак в сумрачной неосвещенной комнате. Во дворе занимались своими делами ничего не подозревающие левантийцы.
– А теперь давай договоримся, Дишива, – сказала Лашак прежде, чем я успела открыть рот. – Больше никаких извинений. Никаких самобичеваний за то, что подвергла меня опасности. Не ты это делаешь, а он, ясно? Кроме того, я лучше буду в опасности, чем брошу тебя одну.
От ее слов на глаза навернулись слезы. Я тут же решительно их сморгнула, злясь на то, что от плача слюна всегда густеет во рту, словно финиковая паста.
– Ты моя подруга и значишь для меня больше, чем жизнь, понятно? – продолжила Лашак. – Мы с тобой ужасно умные, так что давай решим, что со всем этим делать? И «ничего» – это не ответ.
– Ты должна предупредить дезертиров, – сказав уже слишком много, я решилась на большее. – У них заклинательница лошадей.
Лашак изумленно уставилась на меня.
– Заклинательница лошадей?
– Да. Изгнанная еще раньше нас, но все же заклинательница, и ее помощь может быть неоценима. Мы не можем позволить ей умереть.
– Я могу послать кого-нибудь…
– Нет, ты должна поехать сама.
Она наклонила голову набок, задавая немой вопрос.
– Нельзя рисковать, рассказывая об этом кому-то еще. – Я говорила так тихо, что даже не знала, слышит ли она. – У Лео повсюду глаза и уши. Попросишь кого-то другого, а он может оказаться его приспешником. Это должна быть ты сама. Ты уже в опасности, и, что бы ты ни говорила, я не хочу винить себя в твоей смерти. Нельзя просить о таком подругу.
Она выдохнула и кивнула, сжав губы в мрачную тонкую линию. Я знала, о чем она думает: бросить Клинков – самое страшное бесчестье для капитана. Но там заклинательница, да и опасность, которой подвергнется Лашак, если останется, была безмерной.
Я не сказала, что ей придется остаться с дезертирами. Не было нужды.
– Прости, Дишива.
– Нет, это ты меня прости.
– Мы же избавимся от него? Убьем его? Как следует?
– Обязательно.
Она коротко кивнула и повернулась к двери.
– Лучше мне уйти, пока никто ничего не заподозрил.
– Правильно.
Я не хотела, чтобы она уходила, не хотела оставаться одна, но риск был слишком велик.
– Если сможешь увести Шению или Эси из-под надзора, они проводят тебя, но не представляю, как это сделать…
Я почувствовала, как снова нарастает паника. Лашак схватила меня за руки.
– Серьезно? Ты именно сейчас решила усомниться в моих талантах? Как тебе не стыдно, Дишива э'Яровен.
Я криво улыбнулась в ответ. Мне оставалось только кивнуть и довериться ей. Она оставила меня расхаживать туда-сюда наедине со страхами и паникой, в полной уверенности, что наказание от Лео не заставит себя ждать.
Прошло несколько часов. Армия Йисс вышла через ворота, и впервые за долгое время во дворе стало тихо, я уже начала надеяться, что мне все сошло с рук. Пока не выглянула из двери своей комнаты и не увидела прибитую к противоположной стене маску Бога. Пустые прорези для глаз наблюдали за мной.
Первое предупреждение. И, скорее всего, последнее.
Всю ночь я ходила, пытаясь успокоить нервы. Меня вырвали из прежней жизни, заставив болтаться в том же пространстве, но уже без цели. Мои Клинки собрались ужинать на кухне, но я больше не капитан. Левантийцы сидели вокруг костров во дворе, однако меня там не ждали. И партнера для удовлетворения телесных нужд мне больше не найти. Я осталась одна. Но, что еще хуже, я была одна среди своего народа.
Я не видела выхода. Лео узнал про Лашак, и в следующий раз будут последствия. Но что мне делать? Сидеть и не высовываться, признав поражение?
Сдаваться я не собиралась, и потому зашагала еще быстрее, мечтая найти простой ответ и понимая, что его не существует. Я в любом случае подвергаю опасности жизни людей и лошадей, рискую нашим будущим, но каждый раз, когда я молчу, Лео становится на шаг ближе к полному контролю над нами.
«Больше никаких извинений. Никаких самобичеваний за то, что подвергла меня опасности. Не ты это делаешь, а он, ясно?» – сказала мне Лашак.
Насколько легче было идти в бой. Каждый Клинок знает, что может не вернуться, но это его выбор. А сейчас выбор был только за мной. Бездействие сделает нас рабами. Но тяжесть потерянных жизней падет на мои плечи. На мои весы. И я должна смириться, как мирилась с гибелью Клинков в бою.
Но сначала нужно проверить, как далеко простирается моя свобода, по мнению Лео.
На следующее утро, нацепив регалии, без которых не имела права показаться на людях, я подошла к двери императрицы Сичи и постучала. Голоса внутри резко оборвались, и дверь как-то опасливо скользнула вбок. В коридор выглянула Нуру, вздрогнула и отступила, открыв рот.
– И тебе привет, Нуру, – погромче, чтобы было слышно сквозь маску, сказала я. – Мне нужно увидеть императрицу Сичи.
Что ж, хотя бы мой тон, похоже, не изменился, поскольку ее удивление быстро сменилось недовольством.
– Императрица Сичи принимает посетителя, капи… защи… Дишива.
На мгновение испугавшись, что это Лео, я тут же успокоилась. Рядом с Сичи сидел молодой кисианец, не поднимая глаз от пиалы с чаем. Сичи что-то сказала, Нуру произнесла мое имя и с тяжелым вздохом выпрямилась.
– Где святилище Мотефесет?
– Что?
Нуру закатила глаза.
– Мне нужно убедиться, что это ты. Где святилище Мотефесет?
– В дне пути от рощи Хамат. Если подняться на крышу, можно увидеть океан.
– А где собирается совет заклинателей лошадей?
Я помолчала, глядя на нее.
– Понятия не имею. Это знают только заклинатели.
Нуру произнесла несколько слов через плечо, в ответе императрицы Сичи прозвучала какая-то обреченность. Нуру посторонилась и впустила меня.
Я столько раз хотела снять эту проклятую маску с тех пор, как Лео впервые повязал ее мне на голову, и под спокойным изучающим взглядом Сичи едва не сделала этого. Я сжала руки в кулаки и поклонилась.
– Ваше величество.
– Капитан.
Если бы такую ошибку допустил кто-то другой, я списала бы ее на плохое знание левантийского, но госпожа Сичи, как я уже начала понимать, ничего не делала просто так.
Мужчина, сидевший рядом с ней, повернулся, и я с удивлением узнала сына светлейшего Бахайна. Я никогда не говорила с ним, знала только в лицо – молодой человек с мягким голосом и легкой улыбкой, которой он меня и одарил, хотя его взгляд метался по моей маске, пытаясь зацепиться хоть за какую-нибудь черту.
Нуру закрыла дверь и присоединилась к нам.
– Дишива, полагаю, ты не знакома с лордом Эдо Бахайном, сыном и наследником светлейшего Бахайна и двоюродным братом Сичи, – сказала она и обратилась к лорду Эдо в том же тоне.
Я услышала его имя, как, должно быть, и он слышал свое.
– Сними свою маску и присоединяйся к нам, капитан, – вместо Сичи сказала Нуру и указала на свободную подушку у стола.
Это была проверка, судя по тому, как пристально она наблюдала за мной. Если я послушаюсь, они поймут, что я осталась сама собой. Если нет, то я точно марионетка Лео. Что ж, я ведь хотела проверить, как далеко простирается моя свобода. Я находилась в помещении, и никто не мог ожидать, что я стану пить чай, не снимая маски. Да и сам Лео никогда не носил ее в присутствии Сичи. Вот и увидим, могу ли я жить по его стандартам.
Я спустила маску на шею, как часто делал Лео. Сердце тяжело колотилось в груди. «Я убью всех твоих Клинков и их лошадей. Даже твоего драгоценного Итагая, и заставлю тебя его съесть».
Сичи мрачно улыбнулась, но кивнула, когда я опустилась на ослабевшие колени, чтобы присоединиться к ним. Она налила пиалу чая и подвинула ко мне, не переставая что-то говорить.
– Я рада, что ты еще распоряжаешься собственным разумом, – перевела Нуру. – Но тогда почему же ты согласилась на церемонию?
– Можно подумать, у меня был выбор, – огрызнулась я. Но она, по крайней мере, не считала меня потерянной, как многие мои соплеменники. – Боюсь, я подвергаю тебя опасности своим присутствием.
– Так же, как я подвергаю тебя опасности, разрешив остаться. Он следит за мной со своего возвращения.
Нуру закончила переводить, пока Сичи наполняла пиалу лорда Эдо и обменивалась с ним краткими репликами, оставшимися без перевода.
– Он знает, что мы сделали, – сказала я.
– Знает, – согласилась она устами Нуру. – Но он не смеет сделать мне что-то плохое или попытаться как-то использовать. Мы думаем, это потому, что его власть здесь еще слишком непрочна, чтобы рисковать рассердить светлейшего Бахайна. Эдо говорит, мой дядя очень недоволен нынешним положением доминуса Виллиуса.
Я повернулась к лорду Эдо.
– Бахайн не доверяет Лео? Мы можем как-то это использовать, чтобы избавиться от него?
Молодой человек посмотрел на Нуру. Разговор шел удручающе медленно.
– Он пытался поговорить с его величеством, – наконец последовал ответ. – Пытался давить. Пытался просто убрать Лео с дороги, но император Гидеон упорно держится за него.
Я вспомнила о снизошедшем на меня покое, о том, как легко Лео заставлял меня делать все, что ему заблагорассудится, но не могла рассказать. Они не поверят. Легче списать все на голод и обезвоженность. Но чем еще объяснить перемену в Гидеоне?
– Вы заметили, что Гиде… император Гидеон в последнее время изменился?
Это был рискованный вопрос, но само присутствие здесь уже рискованно, а возможность найти союзников упускать нельзя.
Сичи и Нуру переглянулись.
– Мы хотели задать тот же вопрос, – сказала Нуру. – Сичи не видела его после церемонии и не знает его так же хорошо, как ты.
– Он был твоим капитаном.
Она пожала плечами.
– Я была всего лишь седельной девчонкой, и тот Гидеон, которого я знала на родине, не похож на того, которого ты узнала здесь.
– Он когда-нибудь прислушивался к советам? Или к приказам?
Нуру немного подумала и покачала головой.
– Тогда я уверена, что Лео что-то делает с ним.
Сичи и Эдо наблюдали за нашим разговором, и Нуру кратко пересказала его на кисианском, после чего оба еще сильнее помрачнели. Когда она закончила, я задала мучивший меня вопрос:
– Чего хочет доминус Виллиус?
Нуру перевела, лорд Эдо пожал плечами.
– Власти, – сказала Сичи. – Могущества.
– Но разве сейчас он ими не обладает?
На этот раз ответил лорд Эдо.
– Лорд Эдо говорит, что политическая ситуация в Чилтее всегда была сложной, – перевела Нуру, когда он закончил фразу. – Он говорит, у них нет централизованного правителя, как в Кисии, и доступ к… тому, чтобы быть правителем? Кажется, их много, и все решают деньги. Да, девять верховных правителей, самых богатых мужчин в каждом цикле.
– Почему всегда мужчин?
Нуру пожала плечами и продолжила:
– Второй… уровень? Девять следующих по размеру богатства мужчин, и если первая тройка в списке не менялась уже очень долго, остальные постоянно меняются и борются за то, чтобы оказаться среди Девятки. Главное – деньги.
– А церковь?
Лорд Эдо снова слегка пожал плечами.
– Там еще сложнее, – перевела Нуру, не отрывая взгляда от его губ. – Церковь относительно молода, но завоевала такую популярность среди простолюдинов, что некоторые из Девятки скорее подчинятся иеромонаху, чем рискнут… Кажется, он говорит о нападении простолюдинов, но у нас нет для этого подходящего слова. «Бунт», наверное, будет ближе всего, именно поэтому у нас есть система вызовов на поединок.
– Значит, ему нужна реальная власть, и он получает ее благодаря Гидеону, – вздохнула я. – И он умер несколько раз, в точности как тот Вельд из священной книги, что заставляет людей считать его богом. Он может читать мысли. И если мы убиваем его, он возрождается. Просто великолепно.
В тишине Сичи налила всем чаю.
– У нас есть еще союзники? – спросила она, трижды сдув пар со своей пиалы. – Или мы одни?
Настал мой черед пожимать плечами.
– Если бы левантийцы все узнали и поверили, они обратились бы против Лео. Особенно если он залезает в голову Гидеону. У нас… – Я медленно покрутила пиалу на столе. Говорить с чужаками о делах левантийцев казалось неправильным. – У нас на родине происходит что-то похожее, – продолжила я, не в силах смотреть им в глаза. – Гидеон называет это болезнью. Поэтому мы и здесь. Поэтому нас и изгнали, и Гидеон пытается построить нам новый дом. Наши гуртовщики как будто заражены чем-то… что отвращает их разум от того, что лучше для народа. Если бы левантийцы узнали, что такое происходит и здесь…
Я не смогла закончить. На самом деле я уже не знала, как поступит большинство из них. Сама я чувствовала удушающий страх и беспомощность, а не гнев. Возможно, знание вовсе не подстегнет левантийцев к действию, а сломает их.
– Мой ответ тоже непрост, – подал голос лорд Эдо, остановился и взглянул на Сичи, как бы спрашивая разрешения. Она кивнула, и он, слегка поморщившись, продолжил извиняющимся тоном. – Моего отца нельзя назвать настоящим союзником. Он не хочет оставаться на вторых ролях при левантийском правителе. Сичи это уже знает, – добавила Нуру от себя, прежде чем продолжить. – Он воспользовался возможностью избавиться от Ц'ая и ослабить Кисию, чтобы захватить трон и снова собрать империю воедино. Он намеревается жениться на императрице Мико и избавиться от всех вас. По крайней мере, намеревался. Но появился Лео, а я помог Мико сбежать, и все его планы пошли прахом.
После того как Нуру закончила переводить, я с минуту молча смотрела на нее и Сичи. Эдо говорил так спокойно, будто только что не назвал отца предателем.
– Нуру, – наконец произнесла я. – Поправь, если я ошибаюсь, но разве они не сказали, что дядя Сичи замышляет лишить ее трона, на который сам же с таким трудом и усадил?
– Да. Это все сложно, но так и есть. По его плану император Гидеон и Сичи укрепляют империю, берут на себя все сражения и смерти, а затем врывается он и спасает Кисию от них и от нас.
– Но она же его родня.
– Да.
Я на мгновение закрыла глаза, не в силах вообразить, каким извращенным должен быть ум светлейшего Бахайна, чтобы придумать такой план, не говоря о том, чтобы исполнить его.
– Что же касается остальных кисианцев, – после паузы продолжил Эдо, – большинство из них здесь потому, что связаны с моим отцом через семью, торговлю или долги и, скорее всего, сделают все, что он им прикажет. Они с радостью избавились бы от доминуса Виллиуса, но тогда их могущество возрастет. Как бы мы к этому ни относились, но власть отца сильно ограничивается властью доминуса Виллиуса и наоборот. Кто из них хуже для вас, не могу сказать.
Я и не думала, что могу почувствовать себя еще более беспомощной, но эти слова окутали меня темной тучей. Я обзавелась маленькой группой союзников, но наши враги оказались более многочисленны и сильны, далеко не ограничиваясь одним Лео. На самом деле, у левантийцев, похоже, совсем не было союзников, и у меня заныло сердце от мысли о том, что мы надеялись здесь построить. Путь к мечте стал намного длиннее и извилистей, а конечная цель – гораздо менее желанной. Зачем оставаться здесь, если болезнь может прийти вместе с нами? Зачем оставаться, если нам настолько не рады, что даже союзники стремятся нас уничтожить?
В дверь резко постучали, и я повернулась к Нуру, прежде чем она успела подняться.
– Почему снаружи нет охраны?
– Потому что его величество в своей безграничной мудрости решил, что это будет выглядеть так, будто императрица не доверяет его людям или своим.
– Ну, у него-то охрана есть.
– В самом деле. – Раздался второй, более настойчивый стук, и Нуру встала. Не успела она открыть дверь, как в комнату влетел светлейший Бахайн, быстро обвел ее глазами и остановил взгляд на своем наследнике.
Он начал гневную тираду, замаскированную под чопорное приветствие, обращаясь сначала к лорду Эдо, затем к Сичи. Отчаянно желая узнать, что он говорит, я не сводила глаз с Нуру, пока она не придвинулась ближе.
– Он начал с жалоб, что повсюду искал своего сына, но не думал найти его сплетничающим с женщинами, что позволило перейти к вопросу, где же кисианские служанки Сичи и попрекнуть ее тем, что она предпочитает левантийцев. Она сказала, что левантийцы – тоже ее народ, потому я ее и люблю.
Услышав, что его слова переводятся, светлейший Бахайн взял себя в руки и прекратил отчитывать Сичи и Эдо, словно непослушных детей.
– Но я пришел не ссориться, – тихо перевела Нуру, когда он продолжил гораздо спокойнее. – Ходят слухи, что Мико Ц'ай взяла под командование армию южан, которую вел бастард Кина. Мои источники не уверены, жив ли он сам, но в любом случае она не станет ждать зимы, чтобы двинуться в путь. С ней ваш отец.
Я слушала его речь, пытаясь уловить хоть частичку спокойной, вдумчивой манеры его сына, но не находила ее. Несмотря на тонкие черты лица и разукрашенные одеяния, светлейшего Бахайна нельзя было назвать ни красивым, ни даже привлекательным. Ему также не давалась и кисианская сдержанность, все попытки заканчивались вспышками гнева или презрения.
Резкий ответ Сичи заставил его нахмуриться.
– Она сказала, если он надеялся узнать у нее что-то о планах отца, то пусть вспомнит, что командует Мико. – Когда Бахайн огрызнулся на слова императрицы, Нуру понизила голос до слабого шепота. – Он напомнил, что без его помощи она здесь не сидела бы, – Нуру ухмыльнулась, – а она ответила, что без нее и он не оказался бы на своем месте, а теперь, когда она стала императрицей, выше ее по положению только муж. «Если хотите приказывать мне, обратитесь к нему», – вот как она сказала.
Не зря Нуру так нравится императрица Сичи. Даже лорд Эдо с трудом скрывал улыбку. Правда, продлилось это недолго. Отец вскоре увел его, и не успела за Бахайнами закрыться дверь, как Сичи вскочила и зашагала по комнате, гневно шипя что-то Нуру. Мне не требовался перевод, чтобы понять смысл.
Мне хотелось выйти на воздух, и я снова натянула маску и покинула их. Во дворе приятно моросил дождь, но я не могла не заметить, какой эффект произвело мое появление на других левантийцев. Одни скользили по мне взглядом, будто не замечая, другие показывали пальцем и перешептывались, пока меня не нагнала Ануке. Раньше, когда она была одним из моих Клинков, это ничего бы не значило, но Лео все изменил.
– Капитан, – сказала она с ноткой возмущения в голосе, – что происходит? С чего вдруг все это?
Она обвела жестом мой наряд, ее презрение едва не разрушило мою решимость. Я могла бы сказать, что меня вынудили, что все это – часть плана Лео, но говорить правду только ради своей гордости опасно. Поэтому, хотя каждое слово резало горло ножом, я ответила:
– Все так, как выглядит. Я мост между народами, левантийская защитница Единственного истинного Бога.
– Но ведь мы хотели объединиться с кисианцами, а не с чилтейцами? Почему бы не выбрать какого-нибудь кисианского бога вместо доминуса Виллиуса?
Пока мы шли мимо главной конюшни, гордость за ее проницательность смешивалась с раздражением. Слонявшиеся вокруг левантийцы наблюдали за нами, будто за игрой в хойю, ожидая исхода. Внутри стоял Итагай. Я могла бы войти, оседлать его и скакать, скакать, пока не окажусь так далеко, что все это станет забытым кошмаром. Но вместо этого продолжила идти.
– Уверена, мы построим множество мостов и с кисианцами.
Ответ Ануке прервали испуганные крики из конюшни. Все бросились к дверям, сердца колотились от страха за лошадей, которых мы все так любили.
Выкрикивая вопросы, мы втиснулись в полумрак конюшни, наполненной запахом свежей соломы, лампового масла и лошадей. И тяжелым грохотом копыт, бьющих по полу и стенам.
– Что случилось?
– Чья лошадь?
– Позовите конюха!
Я едва успела заметить суматоху возле стойла Итагая, как шум прекратился, остались только голоса и стук моего сердца. С трудом дыша, я сорвала маску и протиснулась сквозь толпу. Ноги будто стали чужими, просто онемевшие куски плоти, прикрепленные к ядру из страха.
Сначала я увидела голову. Неподвижную. Мертвую. Большие глаза остекленели, из носа тянулась струйка пены. На одно жуткое мгновение я решила, что это мой Итагай, пока не увидела темную прядь. Мотеп, конь Катефы э'Яровена, стоявший в стойле рядом с моим. Катефа уже был здесь, прижимался головой к спине своего коня, безжизненно лежавшего в куче соломы, смешанной с пеной.
Стойло Итагая оставалось закрытым. Незнакомый левантиец просунул руку, чтобы успокоить коня. С другой стороны еще одна лошадь лежала мертвой, а Инжит оплакивала потерю.
Я должна была остаться и сама успокаивать Итагая. Быть со своим народом. Но осознание того, что это не случайность, ударило меня камнем, и к горлу поднялась паника. Я протолкнулась сквозь переговаривающуюся толпу зевак, отчаянно нуждаясь в воздухе. В свободном пространстве. В том, где на меня не смотрели бы обвиняющие глаза.
Две лошади погибли, и, что бы ни говорила Лашак, это моя вина.
Дом Знахаря торчал на вершине холма, как взъерошенный дрозд, присматривающий за своим гнездом. Я ненавидела все, относившееся ко времени моего пребывания там, надеялась никогда не вернуться, но судьба зла, и я снова здесь.
С тех пор как мы оставили этот дом, лучше он не стал. Сад еще сильнее зарос, подъездная дорожка покрылась новыми выбоинами, на крыше недоставало черепицы, но капитан Энеас не сбавлял темп. Императрица Хана в новом костюме из плоти казалась настолько мрачной, насколько способно мертвое тело. То есть, как оказалось, чрезвычайно мрачной.
– Я каждый раз покидаю этот дом с мыслью, что никогда не вернусь, и все-таки возвращаюсь, – сказала она глухим голосом престарелого трупа. Ее телу было чересчур тяжело так долго носить нас обеих. – Будто что-то здесь потеряла и не могу уйти, пока опять не найду.
Мне было интересно и это место, и ее связи с ним, но что я точно узнала с тех пор, как провалилась в тело императрицы, так это подлинную усталость. Она все туманила, все тормозила, и я хорошо понимала, что в таком состоянии сил нет ни на что, наплевать на проросшее сквозь дом дерево.
– Я никого не вижу, – добавила императрица, когда повозка затряслась и зашаталась на подъездной дорожке.
От такой тряски могло запросто отвалиться колесо. Но даже перспектива быть выброшенной на дорогу меня не особенно волновала.
– Знахарь не любит гостей, – заметил капитан Энеас. – Он вряд ли устроит приветственную вечеринку. Скорее, спрячется и сделает вид, что его нет дома.
Я вообразила этого совершенного богочеловека прячущимся в шкафу, как ребенок, и мне даже удалось усмехнуться.
– Да ты очнулась, госпожа Мариус, – сказала императрица, оглядевшись. Взгляд мертвых глаз был почти неподвижен. – Я думала, ты спишь.
– Невозможно спать в такой тряске, – ответила я.
Подскакивая и раскачиваясь всю дорогу, повозка наконец подползла к парадным воротам. За ними был двор, украшенный эррантской резьбой, где стоял иеромонах, когда явился за нами. Невозможно избавиться от чувства, что жизнь ходит кругами.
– По-прежнему никого, – сказала императрица. – И ничего хорошего это не сулит.
Она спрыгнула на ухабистую дорожку и зашагала к воротам с бесстрашием человека, который уже мертв. На полпути она обернулась и дернула плечами.
– Возможно, они внутри, но здесь никого.
И то неплохо.
Капитан Энеас с усталым стоном слез с козел.
– Давай помогу. – Он подошел к задней части повозки. – Есть кто в этом доме или нет, но нам необходимо остаться на ночь и отдохнуть. Возможно, еще найдем кое-какие бумаги. Похоже, он предпочитал все записывать.
– Я не нуждаюсь в помощи, – буркнула я, стараясь принять положение, более близкое к вертикальному.
– Неужто? Уверен, ты можешь легко… соскочить и умчаться прочь. Но, дай угадаю, тебе этого просто не хочется?
– Не будь такой язвительной задницей.
– Не будь занозой в моей язвительной заднице. – Он протянул мне руку. – Давай, я слишком устал для перепалок.
Он выглядел утомленным, а темные круги под глазами за несколько дней прибавили ему лет десять. Поспать было невозможно, мы редко останавливались, все время боялись, что Лео следует за нами по пятам. А если Знахаря нет дома… Я даже не задумывалась, что тогда делать. Куда идти.
Приняв руку капитана, я позволила ему поднять меня на ноги. Нетвердые ноги. Пришлось опереться на его руку, поскольку мир закружился, а по краям поля зрения уже ползла темнота. Он терпеливо ждал, но, кажется, встревожился.
– Я хорошо себя чувствую, – сказала я. – Просто голова закружилась.
– Ага, прекрасно. А я нисколько не беспокоюсь, что ты сейчас свалишься замертво, совсем нет.
– Это не утешает.
– И не должно. Мне кажется, мы больше не пытаемся успокоить друг друга, госпожа Мариус. Вот, держись за борт повозки, я спрыгну, а после сниму тебя. Конечно, с твоего разрешения.
Он так снисходительно произнес последнюю фразу, и я пожалела, что не хватит сил ударить его и не рухнуть. Что поделать, я схватилась за край повозки и позволила ему спустить меня наземь, ощущая себя так же хорошо, как подбитая птица.
– Идти можешь? Или дать тебе руку?
– Я могу идти, – отозвалась я, хотя еле ползла.
Императрица уже скрылась в доме, но отсутствие каких-либо звуков оптимизма не вызывало. Несмотря на малое количество прислуги у Знахаря, прежде этот дом таким безжизненным не казался.
Проковыляв половину двора, по пути расслабляя одеревеневшие суставы и мышцы, я уверилась, что мы здесь одни. Когда вышедшая императрица покачала головой, умерла последняя надежда.
– Никаких следов. Похоже, дом покинули несколько дней назад. В мастерской лежат трупы, но они какие-то… липкие.
– Восхитительно.
– Только не говори мне, что брезгуешь мертвецами, госпожа Мариус.
Я встретилась с ее взглядом – слегка выпученные глаза покойного странника, кожа бледная, как восковая.
– Мертвецы бывают разные.
– Какая мудрость! Постараюсь это запомнить.
– И чего мы сегодня такие злобные?
Императрица потупилась.
– Может быть, это как-то связано с тем, что не удалось отдохнуть, или с бегством от непонятного фанатичного изувера?
– Не-а, думаю, это из-за того, что мы все мерзавцы.
Императрица прищурилась, но предпочла отвернуться и не клюнула на мою приманку.
– Пойду поищу на кухне еду. Тебе надо отдохнуть.
– Ты теперь указываешь мне, что делать?
– Пока ты в моем теле – именно так, я буду указывать, что тебе делать, – бросила она через плечо. – Это тело протянет недолго, и тебе нужно отдохнуть, а иначе мое не сможет поддерживать нас обеих.
Она права, но мне было тошно все время чувствовать себя разбитой и слабой, не в силах делать то, что нужно. Путь от повозки до входной двери показал, на что я теперь способна.
– Я знаю, что необходимость заботиться о себе тебе непривычна, госпожа Мариус, и знаю, что это тебя раздражает, ведь ты привыкла быть гораздо сильнее. Мне потребовалось много времени, чтобы хоть как-то с этим смириться. Идем. Я помогу тебе лечь. Ты отдохнешь и поешь. Потом попробуем выяснить, что наш Знахарь знал об этом ублюдке.
Кайса снова пришла в мой сон. А вернее, во сне я стала ей, мои связанные онемевшие руки покоились на коленях. Экипаж трясся подо мной, но сквозь грохот и лязг звучал голос. Лео восседал напротив, положив ногу на сиденье и держа на коленях открытую священную книгу. Расслабленный, без маски и с растрепанными волосами, он обладал какой-то неистовой красотой, так не соответствующей безжизненной версии того же лица, которую я привыкла видеть у Септума.
– Человек преклоняет колени на рассвете и на закате и благодарит Бога за ночь и день, за луну и звезды, – читал он, и слова окутывали меня, как теплое одеяло. – Хотя он преклоняет колени вместе с другими, он один в глазах Бога, как и тот, кто с ним рядом. Каждый из собравшихся на молитву одинок перед Богом.
Лео поднял голову. Наши взгляды встретились. Я впервые заметила, что его глаза, глубокие заводи, где я могла утонуть, были зелеными, с золотисто-карими крапинками. «У них всех одинаковые глаза?» – сонно и расслабленно подумала я, не в силах отвести взгляд. Он умолял меня помочь ему. Никто и никогда не просил меня о помощи. Никто и никогда во мне не нуждался.
– Нас великое множество, – продолжал он. – Мы паства, мы едины, даже если разделены. Всякий, кто преклоняет колени, посвящая Богу свои мысли, душу и тело, больше не одинок. Пусть его колени на холодной земле, пусть туман утра скрывает все от его глаз – он не одинок. Он больше никогда не будет один.
Лео закрыл книгу, но и после того как он замолчал, охватившее меня ощущение тепла и покоя оставалось еще надолго. Не знаю, сколько времени мы так сидели вместе, но когда тепло начало угасать, а истома ослабла, я почувствовала себя покинуто, пока не обрела свободу, как будто пробилась на поверхность сквозь черноту моря и глотнула воздуха.
Я внезапно очнулась. Из высокого окна сквозь закрытые ставни пробивался послеполуденный солнечный свет.
– Вот и хорошо, – пробурчала императрица. – Я принесла еду. Тебе нужно поесть, госпожа Мариус, и не говори мне, что не хочется и ты устала, – я прекрасно знаю, как действует эта болезнь, как день за днем стремится убить меня. Ни одно лекарство из тех, которыми меня пичкали лекарь Кендзи и Знахарь, не шло мне на пользу так, как еда. Так что замолкни и ешь, даже если сразу после этого придется опять вздремнуть.
У меня не было сил спорить. Императрице удалось приготовить немного риса, суп, кусочек соленой рыбы и какую-то подвявшую зелень. И чай.
– Я не люблю чай.
– Ты, может, и не любишь, но мое тело привыкло пить чай по нескольку раз за день. Вспомни, как ты себя чувствовала без… как там оно называлось? Пьянка?
– Пойло.
– Вот именно. Так что пей и не ной.
– Я же не ребенок. – Она помогла мне сесть холодной и жесткой рукой, до нее неприятно было дотрагиваться. – Тебе не странно заставлять саму себя что-то делать?
Она склонила окоченевшую шею.
– Да, немного. Но когда, как я, всю жизнь себя заставляешь и укоряешь, то не так уж и странно. Хотя знаешь… – она попробовала улыбнуться. Получилось криво, у трупа не шевелилась половина лица. – Я куда добрее к тебе в моей шкуре, чем была когда-либо к себе.
Мне было знакомо это чувство, но я не могла говорить о нем, я не могла открыть незажившую рану, вечно тлеющую внутри. Вокруг этой раны я и вырастила Кассандру Мариус, чтобы защитить маленькую девочку, на которую плевали и кричали за то, что она не как все, которая всегда знала, что не права, плохая, сломленная, порочная. Каждое наказание было заслуженным. А когда меня некому стало наказывать, я наказывала себя сама.
Под внимательным присмотром императрицы я накормила ее тело, а после уснула. На сей раз Кайса оказалась одна, лишь отдаленно слышались голоса и смех. Фыркнула лошадь. Кто-то захихикал над грубой шуткой. Где-то рядом, потрескивая, горел костер. Окружавшая меня искусственная тьма пахла затхлостью. Вероятно, палатка. Грязь. Кожа. Мои руки все еще оставались связанными, но я не думала о побеге. Он все равно отыщет меня. Ему нужна моя помощь. Он просил моей помощи.
– Это армейский лагерь, Кассандра, – тихо произнесла Кайса. – Я не знаю где.
Я попробовала спросить, чем он занимается. Почему нуждается в помощи. Но хотя я видела и слышала ее, она находилась слишком далеко, чтобы услышать меня. Кайса закрыла глаза, и когда она тоже погрузилась в сон, мы больше не были вместе.
Я проснулась. Лунный свет крался по полу. Мне оставили фонарь, добыли где-то чистый халат. Я взяла фонарь и выбралась в коридор.
Зал, где росло огромное дерево, совсем не изменился с прошлого раза. Вода так и стояла лужами на камнях, а корни обвивали перила и колонны, превращая пространство в подобие лесной пещеры. Ветви дерева раскинулись как лучи, листва трепетала под блестками ночного неба. Я снова не могла избавиться от чувства, что двигаюсь по кругу, ничего не добившись. Я уже была здесь. Делала то же самое. Я должна была совершить нечто большее.
Идя по сырому полу, усыпанному цветами, я услышала в коридоре благословенный звук голосов. Капитан Энеас и императрица сидели в мастерской на скамье с кучей книг и парой ламп.
– Нашли что-нибудь? – спросила я, ковыляя к ним.
– Здесь не так много записей, как я рассчитывал. – Капитан Энеас не отрывал взгляда от книги, которую листал. – Но может, что-нибудь и найдем.
– Не так много? Да их тут целая куча.
– В основном это книги других авторов, – сказала императрица. – На самые разные темы. Есть одна об анатомии ног.
– Ног?
– Да. Автор, кажется, был особо заинтересован лягушками. В нашем случае это не очень полезно.
Я опустилась на скамью рядом с ней.
– Ну, не знаю. Я могла бы поместить тебя в лягушку.
Императрица Хана подняла взгляд. Ее мертвое лицо казалось нелепым, рот был странно полуоткрыт.
– А ты можешь?
– Поместить тебя в лягушку? Не знаю. Давай найдем лягушку и посмотрим?
– Пожалуй, не стоит. У меня нет желания провести остаток дней в лягушке.
Она снова переключилась на книгу. Страницы зашелестели в мягком свете лампы, пока императрица не потянулась за новой и неловким движением не обвалила всю стопку на пол.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила я. – В этом трупе ты ведь тоже застрять не хочешь.
– А еще не хочу быть слабой, когда так много нужно сделать, – огрызнулась она.
У меня с Ханой не было такой прочной связи, как с Кайсой, но я помнила боль коченевшего и разлагающегося тела Джонаса, помнила ощущение, что ты в ловушке, удушье. И она осталась бы там навсегда? Тогда я старалась не думать об этом, и я слишком боялась ответа. Что случается с Ходячей смертью, когда она умирает? Она просто… угасает, как все остальные, или по всему миру разбросаны такие, как мы, запертые в мертвых телах и медленно сходящие с ума?
Я содрогнулась и, вместо того чтобы ответить на немой вопрос во взгляде императрицы, потянула книгу из стопки и открыла ее. Корешок книги хрустнул.
– Сравнительное руководство по анатомии животного мира Песков, – прочла я вслух. – Где эти Пески?
Капитан пожал плечами. Я перелистнула несколько страниц, все они были покрыты исправлениями и заметками, написанными разными чернилами.
– Как… как звали таких, как Лео? – спросила я, отчего они оба оторвались от своих книг. – Я – Ходячая смерть. – Я вдруг поняла, что впервые произнесла это название вслух. – Кочо называл себя Похитителем мыслей, а ты говорил, что те, кто тут раньше жил, назывались эмпатами. Но кто такой Лео? Что противоположно Ходячей смерти?
Лицо капитана Энеаса исказилось, в свете фонаря на нем проступили усталость и шрамы.
– Не припомню, чтобы кто-то об этом упоминал. Нам такое обсуждать запрещалось.
– Очень жаль, – мертвым голосом отозвалась императрица. – Потому что госпожа Мариус верно мыслит. Зная имя таких, как он, будет проще отыскивать упоминания. Может, вы припомните другие названия? Здесь есть пачка бумаг о Саки, но это все, что нашлось об этих… состояниях.
Состояния. В ее устах это выглядело как болезнь, но только этим не заразиться и не исцелиться. Я родилась такой, мы все родились такими, и меня передергивало, когда это называли болезнью. Я делала только зло. Жизнь, как у нас с Кайсой, была сплошным ужасом. И все-таки…
– «Рука призрака» – тоже из таких? – спросил капитан Энеас, наклоняясь к фонарю, чтобы прочесть нацарапанную на полях строчку.
– Звучит знакомо, – сказала я. – Кажется, Кочо упоминал о них как… как о сверхвоплощении? Но он говорил, что мы не такие. Говорил, что у них на запястьях есть особые родимые пятна. Мы с Лео просто… ненормальные.
Капитан Энеас фыркнул.
– Повтори-ка это еще раз.
– Поосторожнее. Если я заперта в слабом теле, это не означает, что я не смогу воткнуть нож тебе под ребра, когда отвернешься.
– И чего ты этим добьешься?
Это был даже и не вызов, просто голая правда. Мы замолчали, листая страницы.
– А что, если здесь ничего нет? – произнесла я, пролистав еще пару книг. – Вдруг мы просто теряем время? Мы могли бы уже быть дальше от Коя, могли бы…
– И где именно? – поднял брови капитан Энеас. – Где, по-твоему, мы окажемся в безопасности? Может, в Кисии и безопаснее, чем в Чилтее, потому что тут больше тех, кому плевать на доминуса Виллиуса. Но здесь и союзников ужасающе мало. Если хотите спастись, оставьте меня здесь с Септумом и бегите.
Несколько секунд тишины показали привлекательность этого предложения. Но Лео мог погнаться за нами, а у нас не будет оружия, возможно, единственного. И у него Кайса.
Я покачала головой.
– Как это ни привлекательно, теперь уже поздно.
– Просто ты хочешь вернуть свое тело, – сказала императрица. – Эта неожиданная самоотверженность не имеет отношения к попытке остановить Лео или кому-то помочь.
– Как будто ты лучше. Ты сама помогаешь лишь из-за вины за то, что игнорировала свою дочь. Может, ничего этого и не случилось бы, если бы ты обращала больше внимания на происходившее.
Между лампами натянутой струной повисло молчание. Когда капитан Энеас захлопнул книгу и встал, оно оборвалось.
– Я намерен проверить Септума. Не поубивайте друг друга, пока меня нет.
Когда его тяжелые шаги затихли в глубине дома, я взяла очередную книгу, ожидая, что то же самое сделает императрица. Но она откашлялась.
– Разделяя со мной мое тело, ты получаешь доступ к некоторым личным мыслям и чувствам, которыми я сама с тобой делиться не стала бы, – начала она. – Кроме того, эти мысли и чувства часто неполны и, судя по тому, что я вижу в твоем разуме, не всегда достоверны. В такой ситуации я предпочла бы, чтобы ты не использовала почерпнутые из моего разума знания, как дубину, не пыталась меня пристыдить и возвыситься за мой счет.
Я открыла рот – ее рот, напомнила я себе, – но она подняла руку.
– Нет. Не хочу, чтобы ты лгала, утверждая, будто это вышло случайно. Как и то, что ты лишь пыталась помочь. Если ты не замечаешь, что стараешься подавить меня и стать главной в… сложившихся отношениях… мне придется взять контроль на себя.
Ее язвительное нападение на мой нрав ранило сильнее, чем попытка меня напугать. Я подумала о добрых священниках, объяснявших, что я чудовище и не понимаю, какое зло на себя навлекла. Я ненавидела свой дом, но нескольких недель в богадельне оказалось достаточно, чтобы мне захотелось вернуться домой. Они этим пользовались, чтобы меня удержать. «Научись быть хорошей, Кассандра, и ты сможешь вернуться домой. Давай мы научим тебя. Позволь нам привести тебя к Богу».
– Извини, – сказала я. – Мне не следовало этого говорить.
– Да, не следовало, – согласилась она, но все продолжала таращиться на меня глазами навыкате, уже стекленеющими.
– Кончай пялиться на меня, это жутко.
Она отвела взгляд.
– Я лишь восхищалась видом извиняющейся госпожи Мариус.
– Смотри не привыкни, – сказала я. – Такое нечасто случается.
– Пусть нечасто. Но это значит, что когда такое случается, я могу тебе верить.
Мне не удалось придумать ответ, как не удалось и разобраться в странном чувстве, словно что-то сжалось внутри, и, чтобы отвлечься, я взялась за очередную книгу. «Порождение всего сущего», Эсса Ирин.
Быстрый просмотр не выявил никаких упоминаний о душевных аномалиях, и я отложила том.
– Что мы все-таки ищем?
– Хоть какое-то понимание того, кто такой доминус Виллиус и как можно использовать седьмое тело против него.
– Но что значит «против него»? Убить? Проникнуть в его разум? Контролировать его? Согласись, мы ведь даже не знаем, чего он пытается добиться. Кроме воссоздания бреда насчет смертей Вельда.
– Он напал на нас в Кое.
– Да, но почему? Для чего было убивать коммандера Аулуса? Девятка десятилетиями сотрудничала с церковью Единственного истинного Бога, она вряд ли отказала бы Лео, чего бы он ни желал. Если же его цель – война с левантийцами, то зачем?
– Левантийцы уничтожили огромную часть чилтейского войска.
Я пожала плечами.
– И что? Лео не генерал, а священник. И кроме того, его Бог не учит возмездию. Бог прощает и милует, а не мстит. Может, я и не люблю церковь, но, по сути, их учение совсем не так ужасно.
Словно вызванный упоминанием о религии, в мастерскую вошел капитан Энеас. Он казался более измученным, чем когда уходил.
– С ним все хорошо, – сказал он раньше, чем я успела спросить. – Но думаю, всем нам нужен отдых. Утром соберем все припасы, какие найдем, и продолжим путь.
Императрица неуклюже поднялась со скамьи.
– Я считаю, что надо оставить Торвашу сообщение.
– И о чем же, ваше величество?
– Сообщим, что мы были здесь. Также можно попросить его передать с кем-нибудь весточку для нас, если он прочтет записку. Я пока не имею понятия с кем, и конечно, он может не вернуться. Но есть шанс получить ответ, значит, стоит оставить свидетельство нашего присутствия.
Капитан Энеас медленно кивнул.
– Да, но я тоже не знаю, кому мы можем довериться. А если записка попадет в руки Лео, этот человек будет в опасности.
– Верно. – Императрица нахмурилась, и лицо мертвеца, теряющее мышечный тонус, стало еще более жутким. – Есть над чем подумать.
– Да уж.
Императрица Хана протянула мне мертвую руку.
– Пора, госпожа Мариус.
– Может, ты потерпишь, пока мы не доберемся до циновки для сна?
Она одарила меня пристальным оценивающим взглядом, но кивнула, и мы бросили оставшиеся книги, так и не просмотрев их, покинули мастерскую и направились к центральной лестнице.
– Я много слышал про это дерево, – заметил капитан Энеас, когда оно показалось в конце коридора. – Это самое огромное дерево во всем Чилтее, и его невозможно срубить. Ствол и ветки такие прочные, что ломаются даже самые острые топоры.
– В самом деле? – спросила я. – Никогда такого не слышала. Но звучит как чушь, оправдание заносчивого хозяина, почему он позволил дереву прорасти в центре дома.
– Лорд Дариус Ларот первым бы порицал своих предков, – вставила императрица, тяжело ступавшая в своем трупе. – Но когда я спросила про дерево, он говорил то же самое. Рассказал, что в прежние времена люди со всех концов империи приходили и пытались его срубить, но никто не преуспел.
– Почему же теперь об этом почти никому не известно?
– Вероятно потому, что все это происходило очень давно, перестало кого-либо интересовать и стало обыденным.
Я присмотрелась к стволу. Как на всех деревьях, кора была местами шершавой, а кое-где гладкой, вся в бороздах, расщелинах и узлах. Ветви покачивались, как гибкие руки, и ничто не указывало на твердость и непробиваемость.
Капитан Энеас почтительно сопроводил нас до комнаты и пожелал доброй ночи. Императрица опять протянула мне руку, и теперь у меня больше не было повода откладывать воссоединение, кроме опасений насчет того, насколько оно будет болезненным.
Одно легкое прикосновение, а за ним глубокий и долгий вдох, мое тело дышало и раздувалось, втягивая не воздух, а суть другой личности. На мгновение мне показалось, что сейчас я лопну, как перезрелый плод. Этого не случилось, но все стало тесным, странным и неудобным.
Мертвое тело рухнуло на пол, бледное, окоченевшее, с восковой кожей и вытаращенными глазами.
– Надо было сделать это в коридоре, – сказала я. – Не хочу я спать в той же комнате, где оно…
«Опустело? Ты права. Боже, я так отвратительно выглядела?»
Хотя каждая частичка моего тела болела, я нагнулась, схватила труп за ноги и, используя последние силы, выволокла его в коридор. А потом легла спать.
Утром мы нашли мастерскую пустой и, не придумав, чем заняться, ожидая, пока капитан проснется, я устроилась на скамье и открыла очередную книгу.
«Очерки об истории и эволюционной анатомии северных драконов».
Что за жизнь вел Торваш?
– Кочо говорил, что он прожил уже очень долго. Он не человек и не стареет, как мы.
«Да, он это и мне говорил. Знаешь, я поняла, что чуть-чуть завидую Саки – жить здесь, прямо на пике мудрости».
– Ну, не знаю. Он еще и дерьмо брюзгливое.
«Только не с ней».
Императрица была права. Они очень странная пара.
Я взяла из стопки еще одну книгу.
«Мистики и мемары».
Я пролистнула несколько страниц, но они, похоже, были посвящены религиозным практикам кучки людей, о которой я никогда не слышала. Я оставила эту книгу и взялась за другую, такую же бесполезную.
– Вы так рано встали.
Я не слышала приближения капитана Энеаса, но уже так привыкла к его голосу, что даже не вздрогнула. Капитан поставил на скамью поднос с горячей едой.
– Завтрак, – произнес он. – А когда ходил на конюшню, позаботиться о воле, я нашел вот это.
Он держал в руке грязную книгу, все страницы были измяты и заляпаны, мне не хотелось знать чем.
– Похоже на блокнот для записей. Вероятно, они уходили в спешке и выронили. Или это что-то неважное. Тут написано на кисианском, я его не знаю.
Он казался смущенным. В Чилтее нередко изучают кисианский язык, однако большинство чилтейцев останавливаются на основных различиях между разговорными языками.
– Можно? – Императрица Хана протянула нашу руку. – Позволь мне посмотреть.
Наш живот урчал от запаха пищи, но императрица проигнорировала даже дымящийся чайник и взялась листать книгу, стараясь как можно меньше прикасаться к страницам.
– Тут недавние даты. Кажется, это какие-то записи о тебе, Кассандра. Посмотри.
Она указала на аккуратную строчку, где описывались подробности первых попыток Саки извлекать мою душу из тела и помещать обратно.
– Что там сказано? – спросил капитан.
– Здесь написано: «Хотя Саки не удалось повторно закрепить душу, есть большая вероятность, что таким же образом, как Третья Ходячая смерть способна помещать вторую душу в мертвое тело, Саки сумеет более уверенно помещать вторую душу в сосуд, опустошенный иными способами. Несмотря на имеющиеся у меня теории о способах освобождения тел от души без повреждения физической структуры самого тела, самый простой способ проверить это – использование пустого сосуда, каким и является шестое тело мемара-21».
Императрица взглянула на капитана.
– Шестое? Он имеет в виду Септума?
– Похоже на то. Хотя вы правы – Септум должен быть седьмым.
– Мы могли бы поместить душу в Септума? – спросила я.
– Думаю, именно об этом и речь. Но не уверена, что я предпочла бы – пребывание внутри этого… существа или лягушки.
Капитан Энеас забарабанил пальцами по столу.
– Он не злобный, ваше величество, просто… пустой.
– Именно, – заговорила я, для чего пришлось взять контроль над телом. – Вот поэтому я услышала песню смерти, исходившую из твоей хижины возле Коя. Она звучала не из-за того, что кто-то там умер, а потому, что там находился пустой сосуд. Душа может разделиться лишь на шесть воплощений, а дальше…
– Пустая оболочка.
Голос капитана был таким же пустым.
– Да, но эта пустая оболочка – живая, – сказала я. – Она не развалится в наших руках. Ты можешь побыть в Септуме до тех пор, пока нам не удастся вернуть Кайсу.
Наступила тишина, императрица обдумывала мои слова. И я чувствовала, как она пытается разобраться, неприятна ли ей эта идея сама по себе, или из-за того, что тело принадлежит Лео Виллиусу.
– Я… не вполне уверен, что эта идея разумна, ваше величество, – сказал капитан Энеас. – Помните, я говорил, что все они связаны? Они знают и чувствуют все, что происходит с каждым из них. Если вы окажетесь внутри общего разума, это может оказаться…
Он явно не смог подобрать слова, и поэтому позволил фразе затухнуть.
– Может оказаться?.. – подтолкнула я. – Подавляюще? Разрушительно? Если у тебя нет внятных доводов против этого плана, я могу привести один за. Если все они связаны, то даже минута пребывания в его теле даст нам возможность узнать, что он собирается делать и где находится. Может, даже удастся скормить ему ложную информацию о нашем местонахождении.
– Может, ты и права, – сказал капитан. – Но еще есть немалая вероятность, что тело способно формировать душу, – он вдохнул поглубже. – Ты обычно используешь тела мертвецов. Неживые, не связанные с душой. Они не представляют опасности для того, кто войдет в них и… заставит ходить. – Он помедлил, но быстро справился со своим предубеждением против ходячих трупов и продолжил: – Септум ведь не просто жив, но и связан с живой душой, так что вы будете разделять с ней это тело и будете связаны с Лео так же, как сейчас связаны с госпожой Мариус, ваше величество, и… – он прикусил губу, – и, прошу прощения, но я должен сказать, что пребывание в одном теле с госпожой Мариус изменило вас. Обеих. С каждым днем… понемногу… вы становитесь одной личностью.
Наш совместный ужас одинаково вылился в отрицание. Это невозможно. Я по-прежнему ощущала себя собой. И она такая же, как всегда. У нас с Кайсой же ничего подобного не случилось, так? Я всегда оставалась сама по себе, и она всегда сохраняла свое вредное «я». Вечный голос внутри, бранивший меня, – вот единственный способ существования, который я ей позволила.
– Приношу свои самые искренние извинения за это замечание, ваше величество. – Капитан поклонился. – Но я чувствовал себя очень неловко, позволяя вам рассматривать такой вариант без учета сказанного. Есть шанс, что вы можете просто… застрять. Перестанете быть собой. Унус, он…
Ему незачем было заканчивать эту мысль. Мы видели Унуса. Видели, как он подчинил своей воле толпу священников, словно марионеток в театре.
– Я вас поняла, капитан, – чопорно ответила императрица. – Благодарю за предупреждение.
– Ваше величество.
Ничего больше не говоря, мы ели и листали блокнот. В основном он содержал записи об опытах, которым меня подвергала Саки. Все это было очень интересно, но не добавляло ничего к тому, что мы уже знали или подозревали. Тем не менее, слово «мемар» продолжало меня тревожить.
– Мемар-21, – бормотала я, отложив заляпанную книгу и роясь в куче уже просмотренных. – Мемар-21. Ага! «Мистики и мемары», вот где я видела это слово раньше. Может быть, среди всех этих религиозных текстов найдется что-нибудь о том, что собой представляет Лео.
– Придется взять ее с собой, – сказал капитан, слизывая с пальцев последние крошки. – Пора двигаться дальше. Но сначала отнесем остатки еды Септуму. Вы пойдете со мной, чтобы…
– Проследить, чтобы он не выпрыгнул и не сожрал твое лицо? – поинтересовалась императрица, засовывая книгу за пояс.
– Да, госпожа Мариус, именно так.
Она предпочла не поправлять капитана, просто взяла протянутый кинжал.
Ящик с Септумом остался в задней части повозки. Капитан оставил дверь конюшни открытой, чтобы было светло, и с завидной легкостью взобрался наверх. Мне потребовалась помощь, и он с легким поклоном извинения взял меня за руку. Не меня, как я поняла, он всегда обращался к ней, словно извиняясь не только за то, что коснулся ее руки, но и за то, что мы вместе.
– Приготовься, – сказал он, приближаясь к ящику.
Я покрепче сжала кинжал.
– Готова, давай.
Капитан Энеас поднял крышку. Там все так же лежала бледная и неподвижная оболочка Лео Септума, глядя в никуда, хотя снятая крышка открывала перед ним целый мир. Он не проявлял интереса ни к новым видам, ни к звукам. Даже запах еды его не заинтересовал.
– Ешь, – сказал капитан, поднося к его губам кусок солонины.
И пустая оболочка начала есть. Прежде чем проглотить, он жевал, так неспешно, словно у него была впереди целая вечность.
– Ешь.
Это продолжалось до тех пор, пока тарелка не опустела. Капитан Энеас поставил ее себе под ноги и взялся за крышку гроба, собираясь ее опустить.
– Вы всегда так заботливы и внимательны, капитан, – вдруг произнесло тело, глядя прямо ему в лицо.
Голос звучал хрипло, а слова произносились невнятно, словно эти губы давно не пробовали говорить.
– Лео, – сдавленно произнес капитан Энеас.
– Да, капитан, это я. Я перед этим домом и хотел бы забрать своего брата.
Я не хотел засыпать, но когда слишком нагружаешь тело, оно берет свое. Как только Деркка уложил меня в хижине, я тут же отключился.
Страхи последовали за мной в темноту. Люди шли дорогами моей памяти, и все было так ясно, будто они сидели передо мной. Вот заклинатель Джиннит велит снова и снова повторять календарь сбора урожая для нашей рощи и, слушая, ждет неизбежной ошибки. За каждой ошибкой должна следовать молитва богам, но вместо нее я слышу хриплые вздохи, и вот уже передо мной сидит гуртовщик Сассанджи, точа клинок.
Мои дрожащие пальцы нащупывают кожу, и я пытаюсь держаться, молить, объяснить. «Прости, гуртовщик, я не хотел причинить столько бед. Прошу, не изгоняй меня».
Старик смеется, и смеется, и смеется, пока мальчишка стоит перед ним на коленях за то, что едва не задавил трех Клинков повозкой с бочками. Мать уже умерла, и рядом сидит Гидеон, держа меня за руку со снисходительной улыбкой на лице.
«Пожалуйста, не отсылайте меня».
На моем плече лежит тяжелая рука заклинателя Джиннита. Я должен гордиться и горжусь, но это гордость мученика, рожденная упрямством ребенка с промытыми мозгами.
Гидеон не пытается отговорить меня. Мы должны уйти с рассветом. Одним богам известно, когда я увижу свой гурт или Гидеона. Должно быть, мы думаем об одном и том же, но ничего не говорим. Мы левантийцы. Мы должны делать то, что от нас требуется.
«Вот, возьми». Он дает мне рубаху – не новую, с потертостями на вороте и неумело зашитой дырой на боку. Я всегда брал у него эту рубаху, когда грустил, скучал по матери или когда мир казался мрачным и бессмысленным. Гидеон сердился, а я не мог объяснить, не мог выразить словами то чувство подъема в груди, когда надевал ее, вдыхал ее запах и чувствовал кожей мягкую ткань, поэтому говорил всякие глупости, что теперь она моя, или что она идет мне больше, или вообще он украл ее у меня. Она порвалась на боку в нашей потасовке, и он рассердился и обозвал меня надоедливым ребенком. Это я так неумело починил ее, пыхтя над каждым неровным стежком. То, что она снова в моих руках, лишает меня голоса.
Он не приходит провожать меня на следующее утро, хотя я сотню раз оборачиваюсь, пока гурт уменьшается вдалеке.
Я проснулся в поту от паники, потеряв ориентацию в душной темноте. Рубаха лежала в седельной сумке, и мне вдруг показалось важным убедиться, что она еще там, но пока я шарил дрожащими руками по хижине, память вернулась. Седельные сумки остались с Дзиньзо в Сяне, а я, израненный и больной от недостатка еды и отдыха, находился в лагере под управлением заклинательницы лошадей, которой не мог доверять. Гидеону грозит опасность, но я не в состоянии добраться до него. И в самые темные часы ночи я не мог не задаваться вопросом, можно ли его вообще спасти. И хочет ли он этого.
Я беспокойно дремал всю ночь и следующий день и проснулся, только когда в хижину проник золотистый вечерний свет, а воздух наполнился ароматом еды. Целый день? Два? Все болело, раны и натруженные мышцы создавали симфонию боли, но я ругал себя за слабость в то время, когда все висело на волоске и в любой момент могло произойти то, что я должен был предотвратить.
Кто-то оставил у тюфяка еду и воду. Я кое-как приподнялся, чтобы поесть, но желудок, похоже, ссохся, и, несмотря на голод, меня вскоре затошнило.
Тихая болтовня у костров снаружи звучала так радостно и приветливо, что я попытался встать. От резкой боли закружилась голова.
Я попробовал снова, но тело оказалось таким больным и вялым, что я со вздохом рухнул на одеяло. За дверью послышались шаги, но никто не заглянул.
При следующей попытке мне удалось перекатиться, прежде чем голова закружилась от боли и стала проваливаться в темноту. Мне пришлось остановиться и передохнуть, медленно дыша. Когда головокружение отступило, я встал, но как только попробовал согнуть здоровую ногу, оно снова вернулось. Переждав, я наконец шагнул наружу. Хотя «шагнул» – слишком громко сказано, скорее, это было хромоногое шарканье.
Я не мог определить время, но, похоже, ужин еще не начался. Тор с раскрытой священной книгой чилтейцев сидел у костра, будто и не двигался с места. На открытой площадке неподалеку играли в хойю, а остальные сидели, болтали и занимались мелкими делами. Все это так напоминало гурт, что у меня защемило сердце.
Когда я доковылял до ближайшего костра, разговор прервался. Несколько человек хотели встать, чтобы помочь мне, но я поднял руку и попробовал сам. Я справился, правда, все тело вскипело болью и обозвало меня дураком за то, что пошевелился.
– Как себя чувствуешь? – спросил Тор, когда я уселся и успокоил дыхание. – Выглядишь дерьмово.
– Спасибо. Так я себя и чувствую. Но лучше буду чувствовать себя дерьмово здесь, чем там, где не вижу, что происходит.
Заклинательницы Эзмы и ее ученика нигде не было видно, но я лишний раз убедился в этом, прежде чем спросить:
– За что ее изгнали?
– Не знаю. Никогда об этом не слышал.
– Я могу вспомнить только двоих, кого изгнали, – тихо сказал я. – И никого не изгоняли вместе с учеником, оставив рощу на произвол судьбы. То, что он здесь, даже хуже. Еще хуже то, что они здесь дольше нас, а я не припомню, чтобы при моей жизни изгоняли заклинателя лошадей. А ты?
– Нет, но моя жизнь значительно короче твоей.
– Немного короче, незначительно.
– Значительно, – безжалостно повторил Тор.
Я не успел спросить, что он думает о том, откуда у заклинательницы священная книга: подошли двое молодых людей и попросили разрешения сесть рядом, поприветствовав нас сомкнутыми кулаками. Я разрешил, и тут же появился еще один. Следом пришел Амун и сел рядом со мной, пока одна из новичков – Диха, так ее звали, – спрашивала, обрабатывали ли мне сегодня раны.
– Я была целительницей у Первых клинков Беджути. Здесь у нас нет должностей, но для меня было бы честью позаботиться о тебе. Конечно, если ты хочешь дождаться заклинательницу…
– Я не хотел бы ее беспокоить, – слишком быстро ответил я. – Если тебе не сложно, я был бы очень благодарен.
– Конечно, капитан. Пойду, принесу свою сумку.
Она встала и ушла, прежде чем я успел ее поправить, и между мной и Амуном промелькнуло неловкое молчание. Как его бывший капитан, я должен был что-то сказать, но все слова казались пустыми.
Вернувшись с сумкой, Диха начала с осмотра порезов и синяков на моем лице. Сняв повязки, она присвистнула.
– Неплохая работенка. Что произошло?
– Кто-то меня ударил.
Она рассмеялась.
– И не раз, судя по всему.
Я еще острее почувствовал на себе взгляд Амуна. Желание признаться в том, как я поступил с Сеттом, обжигало горло, но если вести не успели распространиться, я мог бы дать себе еще немного времени.
– Да, не раз.
Диха кашлянула.
– Я не привыкла работать при таком скоплении зрителей.
Я поднял глаза. Круг сидевших у костра расширился, и не меньше десятка левантийцев стояли рядом. Забыв о неловкости между мной и Амуном, я повернулся к нему и спросил:
– Почему все тут стоят?
– Потому что ты великий Рах э'Торин.
– Если за ночь ничего не изменилось, то я – изгой, а в этом мало величия.
Он печально улыбнулся.
– Да, но здесь никому не нравится то, что делает Гидеон, а ты пошел против него, по крайней мере, так я слышал. Ты бросил ему вызов?
– И проиграл. Потом вызвал Йитти и тоже проиграл.
Амун пожал плечами.
– Но никто больше вообще не осмелился. В традициях левантийцев иметь предводителей, которых они уважают, и когда один падает, его заменяют другим. Ты станешь отличной заменой.
– Я думал, для этого есть Эзма, – непринужденно сказал я.
– Прекрасно иметь под рукой заклинательницу лошадей, но нам нужен гуртовщик, который сможет объединить нас. До сих пор мы никак не могли сойтись на кандидатуре, поэтому его обязанности по мере сил исполняет заклинательница Эзма.
– Вот как.
Неудивительно, что я ей не понравился.
– Хорошо, теперь руки, – сказала Диха, втирая что-то вонючее в царапину у меня под глазом. – Закатай рукава или сними рубаху. Лучше сними, я проверю, нет ли внутреннего кровотечения.
Вокруг стояло слишком много людей, но с помощью Дихи я сумел стащить рубаху. Когда Йитти и Деркка обрабатывали раны, я толком не успел их рассмотреть, и теперь разглядывал россыпь синяков на груди, радуясь, что ребра целы.
Диха потыкала в каждое больное место у меня на животе и, удовлетворенно хмыкнув, перешла к рукам. Устав от мучений, я прислонился к куче седел и одеял, которую вчера соорудил для меня Тор, и просто слушал гул разговоров. После столь долгой разлуки с левантийцами это было приятно. Ничего важного или напряженного, просто болтовня гурта, собравшегося у костра в конце дня. Я мог бы задремать, если бы Диха не продолжала тыкать в больное.
Когда наконец появилась заклинательница Эзма, ей пришлось пробираться сквозь толпу Клинков.
– А, я вижу, тебе немного лучше, Рах э'Торин. Могла бы и догадаться, когда увидела, что все побросали свои дела. Тор, Амун, мне нужна ваша помощь. А остальные не толпитесь вокруг Раха э'Торина. Ему нужен отдых.
Она выбралась обратно из толпы, а Тор и Амун слегка неохотно встали, чтобы последовать за ней. Они переглянулись, но только Амун посмотрел на меня, слегка улыбнувшись.
Диха продолжала работу. Толпа немного поредела, но, вероятно, не так сильно, как хотела бы Эзма.
– Ты знаешь, за что изгнали заклинательницу Эзму? – спросил я целительницу.
– Нет. Не думаю, чтобы она когда-нибудь рассказывала. И это вопрос не из тех, что задают заклинателям лошадей.
– Я задам. Если она собирается вести нас, мы должны знать.
Диха бросила на меня странный взгляд, который я не смог разгадать, и продолжила обрабатывать раны. Эзма надавала Амуну и Тору множество поручений, как будто наказывала за разговоры со мной, и моя неприязнь к ней усилилась.
Деркка настоял на том, чтобы повторно осмотреть меня перед ужином в уединении хижины. Я догадался, что он хочет что-то сказать, и позволил увести себя обратно на тюфяк. Но он просто молча начал изучать мои раны.
– Почему вас изгнали? – спросил я, когда стало ясно, что он ничего не скажет.
– Это весьма неуважительный вопрос, – ответил Деркка, слишком сильно нажимая на рану на ноге.
– Я так не считаю. Поскольку для изгнания собирается целый совет заклинателей лошадей, причина должна быть серьезной. И от нее зависит, можем ли мы доверять вам.
Он надавил сильнее.
– И не надо говорить мне, что тебя просто изгнали заодно с Эзмой, – продолжил я. – Поскольку еще ни разу ученика не признавали недостойным продолжить работу изгнанного заклинателя.
По крайней мере, на этот раз я имел удовольствие увидеть, как Деркка вздрогнул. Он ткнул в один из синяков. Намеренно причиняет мне боль? Или просто разозлился от моих вопросов?
– Диха уже все тщательно осмотрела. Почему ты так настаивал на повторном осмотре? – спросил я.
– Потому что это моя работа, – огрызнулся он. – Так же, как работа заклинательницы Эзмы – направлять левантийцев, а твоя – лежать здесь и молчать, потому что ты больше не капитан. Ты изгой из изгоев и не имеешь здесь права голоса.
Я не собирался оставаться, а тем более кого-то возглавлять, но его агрессия заставила меня сказать:
– Здесь нет гуртов, так что у меня будет такое право голоса, какое дадут люди. В отличие от вас, получивших право голоса обманом.
Деркка сел на пятки.
– Обманом?
– А как еще назвать ваше нежелание раскрыть причину ссылки? Значит, если она обнаружится, никто не захочет иметь с вами дело.
Он схватил меня за бедро, впиваясь пальцами в рану. Я не сумел подавить резкий вздох, но заскрипел зубами, чтобы не закричать.
– Заткнись, – прорычал он. – Или я тебя заставлю. Я знаю множество способов, как убить тебя, не вызвав подозрений. Мы не заметили внутреннее кровотечение. Какая жалость.
Я не мог говорить, так сильна была боль, простреливающая бедро и спину. Он разжал руку, но боль не утихла, и я мог только судорожно дышать.
– Хорошо. Похоже, у тебя начинается лихорадка, поэтому я принес тебе отвар.
– Лихорадка? – выдавил я.
Не считая резкой боли, я чувствовал себя вполне сносно.
– Да, она развивается очень быстро, и ее нужно лечить, пока она не забрала тебя у нас.
Он взял меня за плечи, приподнял и приложил к губам горлышко фляги. В горло полилась горькая жидкость, прежде чем я сообразил не глотать ее, и только последний глоток я выплюнул прямо на него.
Деркка рассмеялся.
– Хорошая попытка, но она ничего не меняет ни для тебя, ни для меня. – Он с такой силой бросил меня обратно на тюфяк, что я клацнул зубами. – Спокойной ночи, Рах.
Я пытался перекатиться. Встать. Заговорить. Но язык не слушался, тело стало невесомым, будто я мог плыть по воздуху, как пушистое семечко шелкового дерева. На этот раз в моих снах не было ни Гидеона, ни гуртовщика Сассанджи, ни заклинателя Джиннита, только клубы степной пыли под копытами тысяч левантийских лошадей, скачущих неведомо куда.
Я несколько раз просыпался, в основном в тишине, но иногда слышались голоса, незнакомые, часто распевающие молитвы. Иногда мне казалось, что я слышу Тора. Или Амуна. Или Эзму. Иногда это был Деркка, снова наполнявший мне горло горькой жидкостью.
– Здесь хватит и одного целителя, Диха, – прорезал однажды его голос туман в моей голове. – Я знаю, что его здоровье важно для многих, но ты вполне можешь положиться на меня.
Даже приходя в себя, я чувствовал себя слишком больным, чтобы двигаться или говорить, слишком слабым. Я не мог сопротивляться ему, не мог даже позвать Тора и снова и снова падал в странную темноту в собственной голове, пока кто-то не закричал. Я не мог разобрать слов, но последовали другие крики, и я лежал между сном и явью, омываемый чужим страхом. Затем наступило затишье, пока его не нарушил очередной крик. Топот бегущих шагов распространял панику. Цокали копыта. Тащили мешки. Сворачивали шатры. Шум неустанно клевал меня в голову.
Я перевернулся, пытаясь встать. Комната поплыла, как и в прошлый раз, когда я попытался подняться с тюфяка, но теперь еще кто-то набил мне череп шерстью.
Паника снаружи нарастала. Я все же смог сесть, а потом встать на колени, несмотря на жуткую боль в ногах, когда приблизились шаги.
– Рах? Рах! Ты очнулся!
Расплывающееся перед глазами лицо постепенно превратилось в Тора.
– Ты как?
– Нормально, – прохрипел я, будто умирающий зверь. – Или был бы, если бы не Деркка.
Тор нахмурился.
– Деркка?
– Что там происходит?
– Сюда скачут Клинки Гидеона. Должно быть, Дишива предала нас.
– Только не Дишива. Она не могла, – произнес я скорее с надеждой, чем с уверенностью. Неужели я ошибался во всех и каждом?
– Капитан Лашак прямо сейчас говорит с заклинательницей Эзмой, но с ней Шения э'Яровен, и она рассказала, что Дишива стала Защитницей Единственного истинного Бога и… я… – Он крепче сжал священную книгу, которую держал в руке. – Здесь есть упоминание о защитнице, и оно… кончается плохо. Но она же была против него. Он убил Матси. Если ее заставили силой, я должен предупредить ее о том, что написано в книге.
Тор метался по хижине, собирая вещи в мешок – еду, бурдюк с водой, перчатки и даже священную книгу, которую завернул в грязный обрывок рубахи.
– Ее точно заставили, – сказал он больше самому себе. – Иначе все это не вяжется.
– Она могла поддаться болезни, как, по всей видимости, поддался Гидеон.
Тор уставился на меня с открытым ртом.
– Я… я даже не хочу думать об этом.
– Нам придется.
Он набрал воздуха и резко выдохнул.
– Но если я сомневаюсь в ней… кому тогда рассказать об этом? Пока ты болел, я много думал, Рах, и что, если… что, если бог воскрешает его, только когда он умирает правильным способом? Если что-то пойдет не так, может быть, он умрет навеки.
Чутье подсказывало мне встать на защиту Лео, объяснить, как я объяснял своим Клинкам, что он священник, а не солдат, что хочет мира, а не смерти, но слова превратились в песок во рту. Каким же наивным дураком я был, очарованный мягким голосом и ласковой улыбкой. Я не хотел верить, хотел сказать, что у каждой истории есть две стороны, но Матсимелар погиб, а Дишива, похоже, в такой же беде, как и Гидеон.
– Тебе нужно уходить. Предупреди Дишиву, если сможешь. – Тор раскрыл рот, чтобы заговорить, но я заторопился, осененный ужасной догадкой. – Тебе нужна вторая книга, та, что у заклинательницы Эзмы. Если поспешишь, можешь воспользоваться паникой, чтобы пробраться в ее хижину и украсть…
– Украсть у заклинательницы? Ты рехнулся?
– Нет, и ты это знаешь. Сколько дней я был без сознания?
– Два. – Тор отвел взгляд. – Мы уже думали, что ты не выкарабкаешься.
Я схватил его за руку.
– Со мной все было в порядке. Деркка залил мне что-то в горло, и с тех пор я не приходил в себя. Похоже, сейчас он обо мне просто забыл.
– Он поскакал на разведку, но… ты же не серьезно. Зачем ему это?
Снаружи послышались торопливые шаги, и я крепче сжал его запястье.
– Возьми книгу. Возьми…
В хижине потемнело – через порог переступила Эзма. Она остановилась в нескольких шагах без всякого удивления на лице. Тор покраснел.
– Так-так, – сказала она. – Похоже, я прервала приятную беседу. – Ее взгляд упал на книгу в руках Тора. – Тебе лучше побыстрее убраться отсюда, Тор э'Торин. С наступлением ночи предатели могут быть здесь.
– Я пришел помочь Раху. Ему лучше.
– Как мило с твоей стороны, Тор. Но не беспокойся, я позабочусь, чтобы все выбрались в целости и сохранности. Тебе нужно уезжать с остальными.
– Но…
– Сейчас же, Тор. Не время пререкаться, когда к нам скачет армия предателей. Иди и делай, как я сказала.
Тор посмотрел на меня, облизал губы и, коротко кивнув, сложил кулаки вместе.
– Да, заклинательница.
Мальчишка направился к двери, глядя себе под ноги и сжимая в руках священную книгу. Короткая вспышка темноты, и он исчез. Панические крики и шаги снаружи усилились, но я посмотрел на заклинательницу, собрав остатки самообладания.
– Ты заставила Деркку опоить меня. Зачем?
Она подошла ближе и, вытащив из-за пояса нож, протянула мне. Я смотрел на рукоять, понимая, что это значит.
Я не взял нож.
– Я объявляю кутум, – сказала она, крепко держа клинок.
Я смотрел на нее, а не на нож.
– Это может сделать только гуртовщик при поддержке двух третей старейшин.
– Но здесь нет гуртовщиков. Только я.
– Я знаю, но он должен быть. Заклинатели лошадей никогда не были предводителями, это не в наших обычаях.
– Это в моих обычаях. А ты мне мешаешь.
– Вот и ответ на мой вопрос.
Я так и не взял нож, но вместо того чтобы силой вложить его мне в руку, она бросила его к моим ногам, продолжая смотреть в глаза.
– Считай это моей благодарностью за то, что показал, как легко можно управлять левантийцами и изменять их, Рах э'Торин. Можешь убить себя или умереть в бою, как тебе больше нравится, лишь бы умер.
Эзма отступила на шаг. На ее лице не было ненависти, когда она сделала прощальный жест. Только искренняя доброта и благодарность, от которых у меня побежали мурашки.
– Прощай, Рах.
Она ушла прежде, чем я успел ее окликнуть, и в моих костях поселился леденящий страх. Кутум. Мы прибегали к нему только в самых тяжелых случаях, когда судьба всего гурта зависела от скорости передвижения или экономного распределения воды и пищи. Ни при каких других обстоятельствах левантийцы не могли и подумать о том, чтобы бросить раненых, больных и стариков. При моей жизни гурту Торин не было в нем нужды, но старейшины помнили ужасный голод, во время которого заклинатель лошадей совершил обряд Прощания, чтобы достойно завершить жизнь сотни старых и слабых. От мысли о кутуме я всегда содрогался. Заклинатель Джиннит рассказывал о нем, как о священном обряде, но я втайне поклялся никогда не совершать его.
Паника снаружи стихла, только кто-то последний раз пробегал, чтобы убедиться, что ничего не забыли. Кроме меня.
Пока я поднимался, цепляясь руками за косяк, ноги подгибались, и как только сумел встать, мне захотелось сесть и больше никогда не шевелиться. Но тогда я точно покойник. Если не Клинки Гидеона, то об этом позаботится Эзма.
Держась за косяк, я сделал шаг на мягкую, скользкую землю. Несколько левантийцев задержались, одни были ранены, другие еще собирали припасы, но остальные, пешие и конные, уходили сквозь брешь в частоколе. Ворота у подножия холма оставались закрытыми.
– Все уходите! – кричал кто-то. – Сворачивайте на юг к реке. Не шумите и держитесь вместе!
Мимо рысью промчалась огромная черная лошадь. Эзма легко сидела в седле, ее костяная корона, словно приросшая к голове, тянулась к седому небу. Деркка ехал следом на таком же великолепном коне и с той же уверенностью и гордостью. Пара императоров в собственной империи.
Взгляд Эзмы скользнул ко мне. Я отпрянул в тень, но ее лошадь замедлила ход настолько, что Деркка оглянулся и увидел меня. В воздухе повис немой вопрос, но, наконец, Эзма слегка мотнула головой и пришпорила лошадь. Ученик последовал за ней, и оба исчезли в бреши в стене, оставив после себя гробовую тишину.
Я выдохнул, едва держась на ногах. Если бы не дверной косяк, я упал бы, но не мог взять его с собой и не мог остаться. Я чувствовал на поясе тяжесть ножа Эзмы, напоминание обо всем, что она сказала.
Набрав воздуха, я отпустил дверь и захромал в промозглый вечер, хлюпая ногами по грязи. Каждый шаг походил на падение, поспешно прерываемое следующим шагом. Я не мог остановиться. Инерция тянула меня вперед, и мне приходилось идти, пока горящие огнем ноги не подкосились. Я упал лицом в грязь, вдохнул ее, и вонь наполнила меня ненавистью. К Сетту. К Эзме. К Деркке. К этому месту с его бесконечными дождями и больше всего к себе самому и моему бесполезному телу. Я заколотил по грязи кулаками.
Мимо прошли два пеших левантийца и один конный. Никто не посмотрел в мою сторону, да и не должен был. Во время кутума раненый левантиец – все равно что мертвый левантиец, а я всего лишь упрямо отказывался умирать. «Не сейчас. Не сейчас», – повторял я про себя, глядя на упирающееся в бедро лезвие ножа Эзмы. Она считала меня опасным для своих планов, но чего бы это ни стоило, я выживу. Наверное. Пока я отошел от двери всего на полдюжины шагов.
Человек в потертых кожаных доспехах спешил к бреши в заборе.
– Амун? – прохрипел я. – Амун!
Он оглянулся, поколебался. Наши глаза встретились. Я знал, что хочу в них увидеть, но на таком расстоянии это было невозможно. Но я надеялся, что он вернется и поможет мне, пока, слегка покачав головой, он не отвернулся.
– Прости! – крикнул я ему вслед слова, которые не сумел сказать раньше. Он вздрогнул, будто от удара стрелы в спину, но не остановился, и вскоре его скрыли деревья.
Я судорожно вздохнул и дрожащими руками поднял себя на колени. Мокрая грязь холодила кожу, просачиваясь сквозь шерстяную ткань. Ползти в грязи было мерзко, но я полз, выставляя вперед обе руки и подтягивая колени, от усилий на глаза наворачивались злые слезы. Голос ножа на бедре становился все громче: «Я здесь. Я здесь. Я здесь».
Но я не хотел умирать. Я лучше воткну его в шею Эзмы, чем в собственную.
Когда солнце скрылось за деревьями, я добрался до дыры в стене. Колени горели от ссадин, и, поскольку всегда может стать хуже, начался дождь. Легкая морось, но я прожил в этом проклятом месте достаточно долго, чтобы знать – за ней последует ливень. По крайней мере, под дождем будет сложнее заметить, как я пробираюсь по болоту, словно умирающий зверь.
Я чувствовал себя именно так. Усталость навалилась еще до того, как я продвинулся вглубь леса хотя бы на несколько шагов. За ней последовали первые приступы голода.
«Я здесь. Я здесь. Я здесь, – говорил нож, колотясь о бедро. – Ты можешь все это закончить прямо сейчас».
Холодный ветер метался между деревьев, обрушивая мне на спину шквал дождя, и все звуки жизни исчезали в его свисте и яростном шуме листвы над головой.
В промокший лес пробиралась ночь, отбрасывая длинные тени, расплывавшиеся темнотой, а я мог только продолжать двигаться и надеяться. На что? Найти бросивших меня левантийцев? Кисианцев? Чудом найти еду, воду и место, где можно пережить надвигающуюся зиму? Мне ни к чему влачить жалкое существование, я должен сражаться, спасать свой народ. Спасать Гидеона. Как когда-то он спас меня.
– Я не умру, – прошипел я моросящему дождю и, держась за дерево, встал. Налипшая на рубаху и штаны грязь тянула вниз. – Я не умру.
В последних лучах света не было видно никаких признаков жизни. Мне оставалось идти по следам копыт и надеяться.
Хватаясь за деревья, я хромал, пока вскоре ноги не свело судорогой, и я с шипением снова упал в грязь.
– Дурацкое проклятое место, – выругался я сквозь стиснутые зубы, пытаясь размять мышцы. – Дурацкое…
Я задыхался, шипел и пытался дышать, сосредоточиться, но судороги дикими зверями терзали плоть.
Наконец, они прошли, и я лежал, тяжело дыша и боясь пошевелиться, но понимал, что придется. Те, кто будет искать беглецов, обязательно доберутся сюда и даже дальше, поэтому мне нужно было двигаться. Но я лежал и смотрел в затянутое облаками ночное небо, ловя ртом прохладные капли дождя, и думал о ноже Эзмы. Дождь заливал глаза. Какие-то зверьки возились в подлеске. А я не шевелился. Как легко было бы сейчас умереть, но каждая мысль о том, чтобы вытащить нож, ударялась о железный стержень моей души, о правду тверже стали.
Я не хотел умирать. Особенно из-за нее.
Кряхтя от усилия, я перевернулся, утонув локтями в грязи, и двинулся вперед.
Вдалеке прозвучал крик. Это мог быть и испуганный зверь, но сердце бешено заколотилось, а крик повторился. Между деревьев перекликались низкие мужские голоса. Земля завибрировала от стука копыт, и я постарался ускорить темп, чтобы уйти от них.
Пришли Клинки Гидеона.
Руки, колени. Руки, колени. Руки, колени. Ткань штанов порвалась, и теплая кровь сочилась на землю, но я полз вперед, боясь того, что случится, если меня настигнут.
Теперь с каждым ударом ножа по ноге я проговаривал новую мантру.
«Я не умру. Я не умру. Я не умру».
Крики приближались, сквозь лес доносился топот копыт. Кто-то крикнул на кисианском и получил ответ на том же языке, а потом ночь заполнили левантийские слова.
– Еще следы, – сказал кто-то. – И здесь.
– Здесь тоже. Похоже, они что-то тащили. Эй, смотри, эти идиоты идут прямо по ним. Прекратите топтаться по следам!
Вспышка света превратила все в серые тени, и пока глаза привыкали, я нащупывал руками отпечатки копыт, ставшие лужицами грязи. Если спущусь ниже по холму, могу оказаться в болотной воде. Но пути назад не было, между деревьями мелькало множество фонарей.
– Еще следы! Они точно пошли в ту сторону, по крайней мере, какая-то часть.
Когда они приблизились, я замер, но затем они повернули и вроде бы начали удаляться, а я пополз вперед.
Еще один крик заставил меня замереть, задержать дыхание и притаиться. Грязь размазалась по лицу. Кисианский. Два голоса. Три. Шаги и скрип ручки фонаря. Понимают ли они вообще, зачем охотятся на соотечественников своего императора? А может, после всего, что мы сделали, им больше не требовалась причина желать нашей смерти?
Тихий разговор приближался. Я не смел пошевелиться, да и не было времени переместиться поглубже в лес: любой взмах фонаря мог меня обнаружить. Шаги становились ближе. Я больше не мог задерживать дыхание и медленно выдохнул. Грудь болела от усилий и холода, резавшего ножом. Снова негромкие слова. Звяканье пряжек. Шаги остановились. Повернулись. Свет фонаря отражался от грязи.
Я закрыл глаза, прерывисто дыша. Сапоги погрузились в болотную жижу прямо у моей головы. Что-то ткнулось мне в спину, и я не смог сдержать вздох. Раздался крик, сквозь деревья понеслись кисианские слова. Когда чья-то рука схватила меня за плечо и перевернула, я вздрогнул.
Перед глазами покачивалось острие тонкого клинка, свет поднятого фонаря освещал кисианское лицо. Приближались другие шаги. И прежде чем я сообразил воспользоваться ножом на поясе, появились новые лица. Первый левантиец ухмыльнулся.
– Да это же Рах э'Торин, – сказал он, и кисианцы повторяли мое имя словно эхо: «э'Торин, э'Торин, э'Торин», пока оно не растворилось в ночи. – Император будет очень рад тебя видеть после всего, что ты натворил. Тебя разорвут на части. Хотя, похоже, кто-то уже начал работу за нас.
Незнакомый левантиец жестом указал на мои раны, а кисианцы закружили, словно стая сов, их глаза сверкали в свете фонаря.
– Аррон! – воскликнул кто-то. – Это правда он?
В поле зрения появилась еще одна голова. Женщина некоторое время рассматривала меня, потом рассмеялась. Лицо показалось мне смутно знакомым, но я не узнал никого из них, в том числе и третьего подошедшего левантийца.
– Что ж, его величество будет нами доволен.
Человек по имени Аррон согласился.
– Может, даже наградит за то, что наконец поймали врага.
– Врага? – прохрипел я. – Наши враги – чилтейцы и города-государства. Как характеризует вашего императора то, что его главным врагом стал человек, который пытается придерживаться наших традиций?
– Ты убил Сетта.
– За нечестную игру во время поединка! – В гневе я попытался встать, но перед лицом просвистел клинок, и я рухнул обратно на землю. – Он забыл о чести.
Плевок Аррона попал мне в щеку.
– Он всеми силами старался избавиться от тебя. Вот что значит настоящая служба. Настоящая честь.
Слюна стекала по моему лицу, а я смотрел на их лица, искаженные ненавистью такой силы, что я чувствовал ее запах.
– Разве этому учили вас ваши гуртовщики? Этого велели вам придерживаться ваши старейшины? Другие левантийцы никогда не были нам врагами. Мы…
От удара сапога в бок перед глазами вспыхнули искры, и я закашлялся.
– Время болтовни для тебя закончилось, – сказал Аррон. – Так же, как скоро закончится время жизни. Погрузите его на мою лошадь, и отправимся в лагерь. Остальных пусть другие выслеживают.
Они схватили меня за руки и подняли. Я мог бы стоять на ногах, но испытывал мстительную радость, заставляя их тащить такой вес.
Неподалеку послышался крик на кисианском. Левантийцы проигнорировали его, но кисианцы указали в ту сторону, откуда я приполз, и что-то быстро заговорили. Поток слов прервался, когда снова раздался тот же крик, похожий на нетерпеливый приказ, заставивший их быстро умчаться.
– Эй, вернитесь! – крикнул Аррон вслед удаляющимся фонарям. – Куда вы, мать вашу?
Один обернулся, кивком предлагая левантийцам поторопиться. Аррон посмотрел на двух своих спутников. Женщина пожала плечами, насколько могла, не выпуская меня из рук.
– Идиоты, – буркнул Аррон, вешая фонарь на седло не левантийского фасона. – Чем скорее они выучат главные правила, тем…
Из леса на него налетел сердитый рев. Лошадь попятилась и зафыркала, фонарь закачался. Кто-то закричал. Когда крик превратился в бульканье, двое других левантийцев выпустили меня. Я поднял голову и увидел кровь, брызжущую из коленей лошади. Она встала на дыбы, дико брыкаясь во все стороны. Когда она повалилась на землю под хруст плоти и костей, левантийцы разбежались. Фонарь разбился, ослепив меня яркой вспышкой. Вдалеке грохотали копыта, а надо мной двое левантийцев судорожно выдохнули.
– Аррон?
В ответ прозвучал только отдаленный топот копыт.
– Кто здесь?
– Покажись, трус…
Слова утонули в бульканье и стуке тела. Рядом мелькнула ткань, и в темноту леса умчались шаги.
Но я был не один.
– Кто здесь? – спросил я, пытаясь разглядеть нечеткий силуэт в темноте.
– Это я, капитан.
Пара рук взяла меня за плечи, помогая подняться.
– Амун? Клянусь богами, Амун, как же я рад тебя видеть.
– Как и я рад видеть, что ты еще жив. Ладно, нам нужно многое сказать друг другу, но сейчас не время и не место. Давай поболтаем позже.
– Да, – согласился я. – Меньше слов, больше дела. Побежали. Точнее… похромали. Прошу, помоги мне выбраться из этого проклятого места.
Я не могла заснуть, только лежала, уставившись на узоры из света и тени на потолке, и видела остекленевшие глаза мертвых лошадей. В панике вернувшись в свою комнату, я пообещала, что постараюсь больше не навлечь на себя гнев Лео – мне было слишком больно смотреть, как левантийцы оплакивают лошадей. Но постепенно гнев возвращался. Вот чего хотел от меня Лео. Он хотел, чтобы я сдалась. Хотел, чтобы не боролась. Я должна была найти способ избавиться от него, чего бы это ни стоило.
Мне стало одновременно легче и труднее, когда я осознала, что на кону жизнь левантийцев и лошадей, и потому единственный способ добиться своего – это перестать думать о них как о левантийцах, как о семье, вообще как о людях. Но долго ли я смогу растрачивать жизни подобно монетам, не превращаясь при этом в чудовище?
В комнате потемнело, и дверь чуть отъехала в сторону, а мое сердце подпрыгнуло от страха.
– Дишива? – раздался шепот. – Ты тут?
Я узнала голос. Он звучал обеспокоенно и неуверенно, но, стоило гостю назвать мое имя, как груз, прижимающий меня к полу, уменьшился.
– Ясс.
Он шагнул внутрь, и, когда закрыл за собой дверь, приглушенный свет фонаря слегка очертил стены комнаты и контуры его лица, густые опущенные брови. Ясс встал рядом с дверью, скрестив мускулистые руки на груди, словно преграждая доступ холоду.
– Я видел, как ушли Клинки, – сказал он наконец. – На юг. Что ты им сказала?
– Я никому ничего не сказала!
Я села. Меня задел его обвинительный тон.
Ясс опустился на одно колено и поставил фонарь. Рядом с моей циновкой лежали маска и кушак. Ясс взял маску, и слабый свет, казалось, еще больше подчеркнул написанное на его лице отвращение.
– Что это? Ты теперь тоже марионетка Лео? – Он бросил маску и сел, проведя рукой по голове. – Я доверял тебе, Дишива. Я сказал тебе, где они, считая, что ты не сделаешь им ничего плохого. Что даже твоя верность Гидеону не позволит убивать собственный народ.
– Да как ты смеешь! Как ты смеешь входить сюда и выговаривать мне, понятия не имея, через что я прошла. И что случилось. Ты даже представить не можешь, каково это. На что он способен.
Ясс стоял на своем, тяжело дыша от гнева.
– Я же сказал тебе не возвращаться. Сказал тебе…
– А я ответила, что не покину своих Клинков!
Он уставился на меня, а я на него, и его глаза в полумраке напоминали темные омуты, я чувствовала на щеке его яростное дыхание. Мир как будто съежился, закрылся, и во тьме не было ничего, кроме нас с Яссом, а гул нашего гнева оставлял за собой горячий след. С каждым глубоким вздохом напряжение росло, пока, сверкнув мальчишеской улыбкой, Ясс не сказал:
– Да будь ты проклята, Дишива.
И поцеловал меня. Яростный поцелуй отдавал на вкус гневом, разочарованием, желанием чувствовать себя живыми в объятиях друг друга, что бы ни принес завтрашний день.
Но когда он схватил мои запястья и толкнул меня обратно на циновку, навалившись всем телом, я снова оказалась на той холодной земле в Чилтее. Закованной в цепи. Избитой. Измученной. Коммандер стягивал с меня штаны, а левантийцы вокруг завывали от ярости.
Я с криком отпрянула. Вырвав руки, я оттолкнула его и выскользнула, забилась в угол, подтянув к себе колени и учащенно дыша.
– В чем дело? – спросил он. Зажмурившись, я слышала только бестелесный голос. – Дишива? Что с тобой?
Но в темноте перед глазами всплывали воспоминания, от которых я никак не могла избавиться, сколько бы мы с Лашак об этом ни говорили, сколько бы ни пытались это прекратить. Их тяжесть. Их сила. Беспомощность, когда меня приковали к земле. Стыд. Пока мой народ пел ради меня, я оплакивала себя.
И теперь лила те же горькие слезы, пытаясь обуздать учащенное дыхание, пытаясь успокоиться, напоминая себе, что я в безопасности, хотя это была ложь.
Я вздрогнула от мягкого прикосновения Ясса.
– Дишива?
Он только слегка сжал мою руку, напоминая, что будет рядом, как только понадобится. Мне хотелось сказать ему, что я это ценю, но паника сковала мне горло, и какое-то время я с трудом помнила, как дышать.
– Можно тебя обнять? – спросил он, когда я пришла в себя.
Я покачала головой. Мне претила мысль о том, что мужчина будет утешать меня после нанесенного другим мужчиной оскорбления, но тут он сказал:
– Ты не должна проходить через все это в одиночестве. Если ты нуждаешься в помощи, это еще не говорит о твоей слабости.
И тогда я напомнила себе, что он еще и левантиец, а не просто мужчина.
Левантийцы редко занимаются чем-то в одиночестве, но почему-то глубоко внутри у меня засела мысль, что я одна несу ответственность за это бремя, и я заставила себя кивнуть и позволила ему себя обнять. А потом, прижавшись к его телу, в это мгновение казавшемуся незыблемой твердыней, я перестала сдерживать слезы, пока не выплакала все, пока вокруг снова не стало тихо, не считая ритмичного биения его сердца.
– Чилтейцы причинили тебе боль, да?
Это вряд ли был вопрос. Слова завибрировали у него в груди, полные понимания, и ответа не требовали. И все же я кивнула. Он заслуживал большего, но сейчас это было все, на что я способна.
– Я слышал, что происходило с другими, – сказал он. – А ты всегда так стремилась все держать под контролем, что мне захотелось разузнать. Я сожалею.
– О том, что расспрашивал, или о том, что случилось?
– И о том и о другом. И о том, что сейчас тебе напоминаю. И… о том, что кричал на тебя. Я чувствую себя…
По-прежнему прижимаясь к его груди, я вставила:
– Беспомощным и опустошенным. Мне знакомо это чувство.
Некоторое время он молчал, мы сидели в темноте и просто дышали, просто существовали, пока наконец я не произнесла то, что он должен был услышать:
– Я ничего им не сказала. Лео услышал о приметах на пути, которые ты нам дал, когда мы несли его в пещеру. И он остался там, Ясс. Мы бросили его тело в пещере, а когда я вернулась, он сидел рядом с Гидеоном, как будто находился здесь уже много часов. Как такое возможно?
Ясс покачал головой, и щетина на его подбородке царапнула щетину моих отрастающих волос.
– Не знаю. Я тоже ушел не сразу. Я забыл свой нож и вернулся. Мне пришлось целую вечность разыскивать пещеру, но в конце концов я ее нашел, и он был там. С легкой улыбкой на губах и уже пованивал.
– Как же ему удалось? Откуда его бог узнал, где он?
– Не знаю, – повторил он, обдав мою щеку теплым дыханием. – Прости, что сомневался в тебе.
– Нет, ты прав, что сомневаешься в каждом, кто был рядом с ним. – Я отодвинулась от него, чтобы посмотреть ему в глаза. – Он меняет людей. Контролирует их. Он… накинул на меня покрывало покоя, чтобы я была послушной на церемонии, и это было похоже на сон, как будто одна моя половина в здравом уме и кричит на другую половину, но я не могла остановиться, когда меня вели, когда мной управляли, и это было… – Я не могла описать свой страх, не только за себя, но и за всех, кто попал под его влияние. На скольких он применил это колдовство? Скольких держал под контролем? – Я все думаю, может, именно так чувствовали себя наши гуртовщики, может, где-то глубоко внутри они оставались собой и ненавидели каждое слово, выходящее из их уст. А потом мы их бросили.
– Это они нас изгнали.
– Да? Или нас изгнал кто-то другой их голосами?
Он долго смотрел на меня, а потом сказал:
– Ужасная мысль. – Ясс взглянул на маску и кушак, лежащие на полу. – Выходит, он сделал тебя… священником?
– Сама не понимаю. Престижная должность при церкви, но он наделил меня ею, только чтобы помучить. Потому что я не убила дезертиров. Или, скорее, потому что я не убила заклинательницу Эзму. Мне кажется… Мне кажется, он хочет избавиться от всех, кто несет угрозу его власти, а левантийцы, не подчиняющиеся Гидеону, опасны. И заклинательница Эзма – вдвойне. Я… я рассказала про нее Лашак. Надеюсь, она успеет предупредить Эзму.
У Ясса не было ответов, и мы снова сидели молча, погрузившись в свои мысли, мои были слишком кошмарными, чтобы ими делиться, хотя и его мысли были наверняка не менее мрачными.
– Тебе опасно здесь находиться, – сказала я через какое-то время. – Я больше не твой капитан и не могу отдать тебе приказ, но тебе нужно уходить.
– Ты всегда будешь моим капитаном, каким бы титулом ни наделил тебя Лео. И ты должна уйти вместе со мной.
Я покачала головой.
– Ох, как бы мне этого хотелось… Ты сам знаешь, я ушла бы с тобой, если бы могла. Но если я не сражусь с ним, то кто сразится?
Он выпрямился, обхватив мое лицо ладонями.
– Я знаю, – сказал он с кривой улыбкой. – Ты не была бы моей Дишивой, если бы ушла, когда способна помочь людям. Твои Клинки, твой народ и… твой долг, то, что ты считаешь правильным, для тебя важнее жизни. Но, клянусь всеми богами, которые смотрят свысока на наше безрассудство, я волнуюсь за тебя. – Он крепче сжал мои щеки и заглянул мне в глаза, а его собственные стали выглядеть еще темнее в тени. – Обещай, что будешь вести себя благоразумно. Обещай не забывать, что… иногда даже ты ничего не можешь сделать. Порой приходится смириться с тем, что мир – дерьмовое место, а некоторые люди – чудовища, и мы бессильны это изменить. Обещай.
Обещания – это просто слова, от которых ему стало бы легче принять мое решение, но я не могла их произнести, если не могла исполнить обещание. С Лео я уже шла по тонкому канату.
– Я… не могу просто стоять и смотреть, не попытавшись бросить вызов, как он или кто-то другой издевается над нами, Ясс.
Он вздохнул и опустил руки.
– Мне следовало знать, что ты так ответишь. – Он провел рукой по глазам. – Мне так хотелось бы тебе помочь. Хотелось бы остаться здесь с тобой, а не… – Он отвернулся, как будто боролся с каким-то чувством, которое не мог выразить. – Он ведь знает, да? Я был там, когда он умер, он меня знает. Мое возвращение поставит нас обоих в опасное положение, и только.
– Ты поможешь, если будешь держаться вне поля зрения. Если отвезешь припасы, какие сумеешь собрать, в пещеры, и выведешь всех, кто хочет уйти.
Ясс кивнул.
– И пока хватит. Только не накличь на себя беду, иначе мне придется прибежать на помощь, невзирая на опасности.
Я коснулась его щеки.
– Как мне повезло, что у меня такой защитник.
– Что за человеком я буду, если оставлю тебя, да кого угодно, бороться в одиночку?
– Умным.
– Да, а ты была бы умной, если бы позволила событиям идти своим чередом и сбежала со мной. Куда-нибудь. Куда угодно. Но… Ни один из нас этого не сделает, верно?
– Не сделает.
– Такие вот мы идиоты.
Его слова были полны эмоций, и он сжал губы, не смея озвучить свое горе, свой страх, переполнявший его, как переполнял меня. Теперь все станет только хуже. Возможно, мы видимся в последний раз.
На следующее утро я ждала наказания за разговор с Яссом. Я смотрела, как Лео ходит туда-сюда, кивая мне по пути, но ничего не произошло. Неужели моего проступка недостаточно, чтобы вызвать его гнев? Нет. Если я и была в чем-то уверена, так это в том, что Лео не упустит возможности причинить мне боль, а значит, оставался только один вариант. Он не знает. Великий Лео Виллиус способен читать мои мысли, но он не всеведущ. Не может находиться везде и сразу. Он всего лишь человек и может ошибаться.
И это дало мне возможность надеяться, как никогда прежде.
Несмотря на новообретенные знания, я не осмелилась снова встретиться с Сичи без веской причины и осталась наедине со своими мыслями. Мне нужен был план. Лео жаждал власти. Жаждал подчинить себе все и всех. Гидеон был клином, расколовшим Кисию. Расколовшим Чилтей. Семенем хаоса, которое посеял светлейший Бахайн, чтобы занять трон. Разговор с Гидеоном казался единственным вариантом, но, увидев его на церемонии, я поняла, что это совсем не вариант.
Я пошла проведать Итагая, зная, что уж он-то не изменит ко мне отношения. Подойдя к его стойлу, я сняла маску и услышала приветственное фырканье, он игриво ткнул меня мордой, как будто шаловливо спрашивал: «Кто ты, незнакомка?», и мне на глаза навернулись слезы.
– Да, я знаю, что слишком редко тебя навещала. Все стало… так странно. Но конюхи хорошо о тебе заботятся, этого ты не можешь отрицать.
Поблизости были другие левантийцы, и я твердила себе, что у них нет причин на меня пялиться, но все равно чувствовала, как они смотрят, пытаясь понять, осталась ли я левантийкой под маской.
– Что ты думаешь об этих домах для лошадей? – спросила я, прижавшись к нему щекой. – Может, ты настолько отвыкнешь от дождя, что захочешь навсегда в таком поселиться? Вряд ли мы сможем таскать по степям конюшню.
Это были глупые слова, но при мысли о возвращении в степи, о том, чтобы снова кочевать, побывать везде, где мы бывали, меня охватила смесь ностальгии и смятения, к которым я не была готова. Я не думала, что так изменилась. Или мы все изменились? Поворотная точка для Клинков гурта – потеря доверия. Мы больше не были теми же людьми, что и до изгнания.
Я долго вдыхала успокаивающий запах Итагая, могла бы простоять так весь день, если бы снаружи не началась какая-та суматоха – встревоженные голоса, предвещавшие беду. Я больше не охраняла жизнь Гидеона, но не могла избавиться от мысли, что он – наш единственный выход из всего этого, поэтому натянула маску и вышла во двор.
Солдаты светлейшего Бахайна располагались в собственном лагере, но во дворе стояло необычно много высокопоставленных кисианцев. Присутствие лорда Эдо немного успокоило мои страхи, но я не могла спросить его, что случилось, пришлось только ждать и наблюдать.
Когда я пересекла двор, из главного входа появился Кека, а за ним по пятам следовал Ошар, самый юный из обученных чилтейцами переводчиков. Кека выглядел величественно, подметая ступени полами плаща, но вздрогнул при виде меня. Я смотрела на него сквозь узкие прорези маски, и это наверняка выводило из равновесия.
– Лорд Эдо, – сказал Ошар, когда они остановились перед кисианцами.
– Ошар. Капитан, – поприветствовал их лорд Эдо, прежде чем объяснить причину своего прихода.
Кека застыл в ожидании, и я воспользовалась возможностью подойти поближе. На меня украдкой бросали взгляды, но кто осмелится меня прогнать?
– Из Узла Цыцы пришли неприятные новости, – перевел Ошар. – Я должен немедленно увидеться с отцом. Он встречается с императором. Если вы сообщите ему, что я здесь, мне не придется топтать грязными сапогами дворец.
Его сапоги и впрямь были грязными, но я решила, что это только предлог, чтобы поговорить снаружи, возможно, подальше от Лео. Какова бы ни была причина, Ошар поспешил во дворец передать сообщение, а Кека так и остался стоять, с недоверием глядя на кисианцев, хотя Эдо не обращал на него внимания.
Пока мы ждали, я заметила пробирающуюся сквозь толпу Нуру. Некоторые левантийцы заскучали и вернулись к своим занятиям, но кое-кто был явно настроен остаться, и Нуру среди них, пытаясь казаться незаметной. Несомненно, императрица Сичи наблюдала из окна.
Появившийся светлейший Бахайн царственным жестом велел толпе расходиться. Кисианские зеваки подчинились, но левантийцы скрестили руки на груди и остались на месте. Бахайн решил не обращать на них внимания и со всей церемонностью потребовал у сына ответа.
Ошару больше не требовалось переводить, и он мог бы шептать Кеке на ухо, как когда-то Матсимелар мне, но, бросив взгляд на Нуру, стал говорить громко, чтобы слышали ближайшие левантийцы.
– Только что из Узла Цыцы прибыли всадники, отец, – сказал он. – Наши корабли атакованы, многие моряки перебиты. Почти все корабли затонули. Гонцы точно не уверены, но считают, что это была императрица Мико с армией южан.
Переводить ругательства, которые прошипел сквозь зубы светлейший Бахайн, нужды не было. Он вел себя так спокойно и уверенно, когда приехал, но так и не сумел схватить императрицу Мико. И терял влияние на Гидеона. Чилтейцы не ушли с севера. А теперь на его корабли напали, пока он пытался удержать власть, на которую претендовал.
– Они забрали какие-нибудь корабли? – сказал Ошар, когда светлейший Бахайн заговорил, и, услышав перевод, герцог бросил на Ошара сердитый взгляд.
– Два. Остальные затонули.
Это, похоже, удовлетворило светлейшего Бахайна, но теперь уже он сам, встревожившись, увел своего сына вместе с солдатами за ворота, чтобы левантийский переводчик не мог услышать разговор.
Значит, императрица Мико выступила против нас, или, по крайней мере, против светлейшего Бахайна, и это тревожило. Хотя все, что уменьшало его власть, вроде бы должно было радовать, вот только без него Лео станет полновластным хозяином в Когахейре.
Мне надо было увидеться с Гидеоном, но встречу придется тщательно спланировать. Однако все тщательные планы были нарушены вторым за день неожиданным гостем.
Мы привыкли, что через ворота постоянно заходят чилтейские паломники, но при виде вошедших во двор четырех чилтейских солдат все потянулись к рукоятям сабель. Свои мечи они не достали, уверенные, что их примут гостеприимно, как и человек, который их вел – не в мундире, а только с ранцем, перекинутым через плечо.
– Это еще кто? – проворчал кто-то рядом со мной.
– Кто их впустил?
– Они что, самоубийцы?
Несмотря на недовольное бормотание, никто не вытащил клинки, а вновь прибывшие как будто и вовсе нас не замечали. И все же я не могла оторвать от них взгляд. Пусть у них были другие лица, но именно эти люди издевались над нами, и я всеми силами старалась не броситься на них и не разорвать им глотки голыми руками. Испытывали ли такие же чувства остальные? И что потребуется, чтобы мы сорвались?
И снова на ступенях появился Кека с Ошаром по пятам, и, как ни мелочно с моей стороны было думать, уж не жалеет ли он, что занял мое место, я не могла избавиться от этой мысли.
Ошар спросил, что им нужно. Он не угрожал, но им достаточно было увидеть, сколько вокруг собралось сердитых левантийцев, чтобы понять – от их ответа зависит, выберутся они отсюда живыми или нет.
Человек с ранцем шагнул вперед и заговорил.
– Он говорит, что принес послание императору Гидеону, – перевел Ошар.
– Тогда скажи им, чтоб отдали депешу нам и проваливали, – сказала капитан Дхамара э'Шет, присоединившись к группе левантийцев, подступивших угрожающе близко.
Ошар перевел, но чилтейцев ответ явно не смутил, они спокойно стояли на своем.
– Послание можно отдать только лично императору Гидеону. Он требует аудиенцию.
– Бесс, доложи об этом его величеству, – приказала капитан Дхамара. – А ты, Ошар, скажи, что, если он хочет увидеться с Гидеоном, солдатам придется подождать снаружи. Уверена, они понимают, насколько мы ненавидим людей, которые нас поработили.
В ответ на это требование четверо солдат потоптались на месте, но гонец совершенно хладнокровно ответил:
– А вы должны понимать нашу настороженность в отношении тех, кто перебил наших солдат.
Раздались приглушенные голоса. Кто-то засмеялся. Все посмотрели на капитана Дхамару, и я почувствовала себя вдвойне невидимкой.
– Скажи, что мы гарантируем ему безопасность, только если солдаты останутся снаружи. Это не обсуждается.
Гонец и его солдаты заспорили, но к тому времени, как Бесс вернулся и сказал, что Гидеон их примет, согласились на предложенные условия. Я бы предпочла, чтобы их выгнали вон, а еще лучше – проткнули, залив их кровью камни, но пришлось признать, что сперва нужно выяснить, чего они хотят.
Каким храбрым выглядел посланник, шагая вместе с соотечественниками, и как съежился от страха по пути в тронный зал в сопровождении левантийцев. Я последовала за ним, протиснувшись вместе со многими другими в длинную галерею. Не так давно я встала бы рядом с Гидеоном, но теперь там был Кека. А на том месте, которое часто занимал светлейший Бахайн, стоял доминус Виллиус.
Гидеон восседал на троне, стоящем на низком помосте, и возвышался над всеми. К чести гонца, он не струсил, только замедлил шаг при виде величественной картины – воин в алых одеяниях на троне.
– Я принес послание от его превосходительства секретаря Ауруса, одиннадцатого олигарха Девятки, – сказал гонец. – Он прибыл в Кисию в качестве посланника мира и желает лично встретиться с вами, ваше величество, чтобы обсудить условия, выгодные как вам, так и Чилтею. У города Кима возвели временный лагерь, и его превосходительство сочтет за честь, если ваше величество навестит его в конце недели.
Последовала волна перешептываний, и я посмотрела на Лео, гадая, союзники ему эти чилтейцы или враги. Следует ли нам считать их союзниками или врагами?
Гидеон выпрямился и посмотрел на гонца, как будто обдумывая просьбу, а потом встал, так и не ответив.
– Прежде чем дать ответ, я встречусь со своими советниками.
Не будучи ни капитаном, ни командиром императорской гвардии, я не могла присутствовать. Из капитанов присутствовали только Дхамара э'Шет и Бахн э'Беджути, и когда Гидеон удалился, они задержались, чтобы выслушать недовольных Клинков. Все были злы до мозга костей, и желания колебались от «перебить всех немедленно» до «получить все, что они предлагают, а потом перебить».
– Сомневаюсь, что кисианцам это нравится больше, чем левантийцам.
Нуру подошла ко мне и уставилась на группу кисианских лордов, собравшихся в углу. С ними был и лорд Эдо, но ни следа светлейшего Бахайна, а без него они выглядели потерянными.
– Разве они не хотят мира с чилтейцами? – спросила я. – По крайней мере, пока не разделаются со своей беглой императрицей?
– Это было бы логично, но Сичи говорит, что кисианцами движут обиды и гнев, как и любыми другими людьми. Похоже, они уже очень давно воюют с чилтейцами, с редкими передышками.
– Ты можешь присутствовать на встрече совета?
Нуру покачала головой.
– Лорд Эдо наверняка там будет. А светлейший Бахайн явно слишком занят собственными проблемами, чтобы сломя голову ринуться еще и в это.
– Его тревожит императрица Мико?
– Мы… пока не решили, представляет ли она угрозу. Сичи ведь хотели выдать замуж за ее брата, принца Танаку, хотя он был влюблен в другого человека.
– Поэтому она не вышла за него замуж?
– Не поэтому. Танаку казнил отец, хотя император Кин на самом деле не был его отцом, и тогда Сичи связала свою судьбу с Гидеоном. – Нуру, похоже, разглядела мое озадаченное выражение даже под маской, и пожала плечами. – Все так запутано. Если бы в этом не была замешана Сичи, я бы посмеялась над убогой драмой, но теперь не могу не волноваться.
– Потому что кисианцами движут обиды и гнев, как и любыми другими людьми, – отозвалась я.
– Именно. – Она повернулась и посмотрела прямо на меня. – Нам нужен этот договор, Дишива. Мы не можем позволить жажде мести пересилить необходимость элементарного самосохранения. Никто не желает заключать мирный договор надолго, и меньше всех чилтейцы, но если избавиться от этой опасности, мы можем сосредоточиться на тех, что гораздо ближе.
Я привыкла считать Нуру седельной девчонкой, не Посвященной и не прошедшей испытания, которая заняла важный пост только потому, что научилась произносить правильные слова. А теперь она хладнокровно расписывала мне политический ландшафт, и я, к стыду своему, увидела в ней совсем другого человека. Эта девушка была проницательна и решительна, не смирилась с кисианским образом жизни, а скорее, выбрала собственный путь, отказавшись идти по тому, который предназначили ей те, кто ее подвел. Подвел всех нас.
– Понимаю, ты больше не обладаешь прежним влиянием, но если попробуешь уговорить Гидеона согласиться на договор, это очень нам поможет, – продолжила Нуру, не осознавая, что я смотрю на нее по-новому. – Дай знать, если у тебя получится. А мне надо идти.
Не оставив мне времени, чтобы ответить или хотя бы собраться с мыслями, она ушла, и кисианское платье взметнулось у ног. Я завидовала ее пониманию ситуации, хотя никогда не ожидала, что буду так относиться к не прошедшему Посвящение.
Я нашла комнатку, где могла дождаться конца совещания. В ней стоял единственный лакированный стол с цветочным узором. Два узких окна выходили на закрытый сад. Закрытый – удачное название. Я никогда не видела там людей, никто не гулял по аккуратным дорожкам и не сидел в маленькой беседке.
Когда у комнаты для совещаний наконец раздались голоса, сначала я увидела, как мимо прошли несколько кисианских лордов, и среди них лорд Эдо, а потом появилась капитан Дхамара, и выражение ее лица никак не намекало на исход встречи. Не заметив Гидеона или Лео, я вышла.
– Капитан, – сказала я, поравнявшись с ней.
– Защитница.
Я поежилась. Не очень-то удачное начало.
– Каким бы титулом меня ни наделили против моей воли, я по-прежнему Дишива, и зови меня так, если не возражаешь.
Она долго смотрела мне в глаза через щели маски, а потом кивнула.
– Как пожелаешь, Дишива. Чего ты хочешь?
– Узнать, что произошло на совещании.
Она резко остановилась и развернулась ко мне, и мое сердце подпрыгнуло в груди.
– И что, по-твоему, дает тебе право это знать?
– Я по-прежнему левантийка. Ничего не изменилось, кроме того, что меня заставили надеть… это. Лео опасен, и если ты этого не видишь, то просто прячешь голову в песок.
Дхамара хмыкнула и снова пошла дальше.
– Я это вижу. Мне он не нравится. Полагаю, как и многим, но опасно говорить об этом, иначе…
Я стянула маску.
– Иначе что?
Она осмотрела коридор, и хотя теперь он опустел, потащила меня к узкой лестнице для слуг.
– Прямо как дома. Пусть здесь мы больше не изгнанники, но одно неверное слово, и тебя отошлют. Вот что случилось с другими. Решения, в которых они сомневались. Или вопросы к доминусу Виллиусу. И теперь их здесь нет, и они не могут задавать вопросы. Только боги знают, что случилось с капитаном Йитти. Он так и не вернулся.
– Все настолько плохо?
– Да. Мы остались здесь, чтобы обустроить новый дом, но проблемы последовали за нами. Иначе говоря, за нами последовали миссионеры. Ты не поверишь, но я только что видела, как Гидеон изменил мнение насчет этого договора при одном взгляде на доминуса Виллиуса. Тот даже слова не сказал. Сначала Гидеон прислушался к кисианцам, они считают, что он должен встретиться с чилтейцами и таким образом избежать войны хотя бы на одном фронте, в особенности когда светлейший Бахайн увел свою армию в…
– Увел?
– Да, к себе домой, кажется. Что-то связанное с императрицей Мико, но я все равно не вижу в этом особого смысла. Он оставил немного солдат и своего сына, чтобы не потерять здесь право голоса, наверное, но в любом случае нас стало гораздо меньше. А значит, еще больше причин, как уверяли кисианцы, подписать мирный договор с чилтейцами и сосредоточиться на кисианцах с юга.
Именно об этом и говорила Нуру. Вариант, который нам следовало бы сейчас предпочесть.
– У меня нет желания с ними дружить, – продолжила Дхамара. – Мне хочется убить их. Но Гидеон был прав, сказав, что для мести нужно выбирать правильное время, и оно пока не настало. Мы недостаточно сильны, чтобы сражаться на два фронта.
– Все с этим согласились?
– А как же иначе? – сказала она, и меня озарило теплое чувство общности, когда она снова оглядела тусклый коридор, наклонилась ко мне и добавила: – Кроме доминуса Виллиуса. Не знаю, что он сказал или сделал и каким образом влияет на Гидеона. Не понимаю, как у него получается, но Гидеон только взглянул на него и остановился на полуслове. Сказал, что было бы неразумно выполнять желания чилтейцев, или что-то в этом роде. Сказал, что отправит гонца с предупреждением. Что мы не слабы. И не будем заключать сделку с людьми, убившими левантийцев. И все. Он не стал слушать никаких других доводов и закончил совещание.
Я уставилась на нее, и на ее лице в полумраке сгущались тени тревоги.
– Лео не хочет, чтобы Гидеон встречался с чилтейцами. Тем больше причин это сделать.
– И не говори.
Еще минуту мы стояли на лестнице как два левантийских капитана, равные и полные доверия, но потом вспомнили, как все мы изменились и что потеряли, доверяя друг другу. Дхамара нахмурилась.
– Мне пора, – сказала она. – Не заставляй меня сожалеть о том, что рассказала тебе.
Не дожидаясь ответа, она развернулась и зашагала по коридору, оставив меня вдыхать затхлый воздух в одиночестве. Я немного подождала, но, прежде чем успела выйти из укрытия, услышала шаги.
– А, капитан Дхамара, пошли со мной, – произнес Лео. – Я тоже иду во двор.
Ее ответ я не разобрала, но наверняка это было согласие, потому что больше я не услышала ничего, кроме собственного учащенного дыхания и грохочущего сердца. Он что, нас поджидал? Знает ли он, что мы разговаривали? О недоверии к нему. Неприязни. Страхе. Но во дворе много людей. Как он поступит? Скорее всего, убедит Гидеона отослать Дхамару и ее Клинков, тем самым еще уменьшив число левантийцев вокруг императора.
Гидеон.
Лео ушел, я могла пойти к Гидеону и поговорить с ним, убедить изменить решение. О боги, это было рискованно, но нужно же что-то делать. Не дав себе времени даже поразмыслить, я вышла с лестничной площадки и поспешила в покои Гидеона, молясь, чтобы он был там и мне не пришлось его искать.
Перед его покоями стояли в карауле Массама и Сипет. Когда я приблизилась, они переглянулись, и настороженность со стороны моих бывших Клинков кольнула до глубины души.
– Мне нужно увидеться с Гидеоном, – сказала я. – Прямо сейчас. Он там?
– Да, но велел его не беспокоить.
– Если я войду, вы меня остановите?
Два Клинка переглянулись, и Сипет покачала головой.
– Нет, капитан.
Капитан. Долгожданное облегчение. Признание, что я по-прежнему одна из них.
– Спасибо.
Предоставив им закрыть за мной дверь, я вошла. Гидеон в одиночестве находился за столом, и перед ним не было ни яств, ни бумаг, только чаша с вином. Он сидел, накрыв голову ладонями, и не поднял взгляд, так и остался в позе хмурого медведя в своем сумрачном углу.
– Гидеон? – сказала я, отбросив его кисианский титул.
Он поднял голову, и его глаза были мутными, словно за короткое время после совета он успел напиться до беспамятства. И все же через несколько секунд его взгляд сфокусировался на мне, и Гидеон заморгал.
– Дишива?
Перед гонцом он был таким сильным и уверенным. А меня покрыл стыдом, недрогнувшим голосом объявив Защитницей Единственного истинного Бога. И пусть я часто с ним не соглашалась, Гидеон всегда был непоколебимой силой, о которую разбивались все мировые бедствия. Предводитель, всегда стоявший за нас горой.
Сейчас же он выглядел другим человеком.
Я потрясенно шагнула ближе, словно приближаясь к раненому зверю.
– Да, гуртовщик, – сказала я, проверив, что маска на шее, а не на лице. – Это я. Ты… хорошо себя чувствуешь?
– Да, все прекрасно.
Он откашлялся. Моргнул. И как будто взял себя в руки, а я ненавидела себя за то, как сильно мне хочется ему довериться, позволить одному нести это бремя.
Я опустилась перед ним на колено.
– Нет, не все прекрасно. Дело в Лео, верно? Уж мне-то можешь не лгать. Ты как будто кричишь на себя, но не слышишь сквозь пушистое одеяло покоя.
Гидеон распахнул глаза и посмотрел мне в лицо.
– Откуда ты знаешь?
– Я тоже это чувствовала. Он сделал это со мной. А теперь и с тобой, заражает тебя болезнью, отравившей умы наших гуртовщиков дома. Ты должен избавиться от него, Гидеон. Прогони его.
– Я пытался, – произнес он дрожащим шепотом, широко открыв запавшие глаза. – Пытался. Когда мы наедине, он просто смеется надо мной. А когда рядом кто-то еще, я не могу выдавить ни слова. Или тут же противоречу сам себе, как будто не способен определиться. Наверное, я не хочу, чтобы он ушел, потому что иначе наверняка сказал бы об этом?
Я сжала его дрожащие ладони. Этот напуганный Гидеон не был тем человеком, в котором я нуждалась, как бы я ни обрадовалась, что оказалась права.
– Нет, – сказала я. – Просто он у тебя в голове. Держит тебя под контролем. Он хочет, чтобы ты во всем сомневался. Хочет, чтобы ты отослал нас. И все испортил. Он должен уйти. Он опасен не только для тебя, но и для всех нас, угрожает всему, что ты пытаешься создать.
– Я хотел найти для нас дом. Место в истории. Где мы могли бы стать хозяевами собственной судьбы. – Он поднял голову. – Тебе придется его убить.
– Я пыталась. Но он вернулся.
Гидеон глубоко вздохнул, почти в панике, и я не могла его винить, но, о боги, время у нас было на исходе.
– Послушай, Гидеон. Ты должен согласиться на встречу с чилтейским посольством, и сейчас же, пока не вернулся Лео.
– Он мне не позволит.
Мне пришлось сдержаться, чтобы не тряхануть его, чтобы не спросить, левантиец ли он, Клинок ли он, гуртовщик и император, но я вспомнила, каково это – попасть под чары Лео, и, посочувствовав ему, проглотила раздражение.
– Ладно, – сказала я. – Тогда назначь меня своим послом. Надели властью подписать мирный договор от твоего имени. Подготовь поездку в Киму. Он не сможет находиться в двух местах одновременно.
Высокий, величавый и сильный Гидеон, который мог заворожить весь зал одним словом, беспомощно посмотрел на меня широко открытыми глазами, и я не понимала, чего мне хочется больше – ударить его или разрыдаться из-за того, что сотворил с ним Лео. Оплакать лидера, которого он у нас украл.
– Прошу тебя. – Я крепче сжала его руки. – Если у тебя нет сил сопротивляться, позволь мне сражаться за тебя.
Он отвернулся.
– А если я прикажу что-то с тобой сделать? Если ты пострадаешь? Я его боюсь, Дишива. Я и себя боюсь.
– Я сделала свой выбор. И понимаю, чем рискую.
– Но больше ни у кого нет выбора.
Эти тихие слова проникли мне глубоко в душу, затронув собственные сомнения. Безопаснее не бороться. Пусть Лео добьется своего, пусть подчинит Гидеона ради своих целей, и будем надеяться на лучшее, но я уперлась каблуками в пол и отказалась сдаваться, и я не допущу, чтобы он победил Гидеона.
– Считай это сражением, – сказала я. – Когда ты ведешь Клинков в бой, то знаешь, что потери неизбежны. Это бой с Лео. И ты сражаешься за свой народ.
Он молча уставился на меня, сведя брови вместе. Наверное, он, как и я, знал, что рискует не только своим народом, не только мной, но и собой. Если Гидеон сделает что-то против желания Лео, насколько крепче Божье дитя сожмет его разум, душу и голос? Останется ли что-нибудь от Гидеона, когда все это закончится?
После долгого молчания он выпрямился и, глубоко вздохнув, взял себя в руки.
– Массама, Сипет, – позвал он, и голос звучал почти как у прежнего Гидеона.
Дверь открылась, и вошли Клинки.
– Ваше величество?
– Вы будете свидетелями, – сказал он, поднимаясь, и как будто прямо на глазах превратился из ребенка в мужчину. – Я назначаю Дишиву э'Яровен своим послом в Чилтее. Такова теперь ее должность. Объявите об этом. А еще ступайте к чилтейскому гонцу и передайте ему, что мы встретимся с посланником мира.
Оба Клинка вытаращились на него, разинув рты, и, наверное, так бы и остались стоять, если бы он не отправил их восвояси, спросив, чего они ждут.
– Да, ваше величество. Сию же минуту, ваше величество.
И с этими словами они ушли, а Гидеон схватил меня за руку.
– Тебе тоже лучше уйти, – сказал он. – И побыстрее. Подготовься к поездке как можно скорее, прежде чем он тебя найдет.
– Да, но… С тобой все будет в порядке?
– Нет. Но с этим придется смириться. Иди. Сражайся за нас обоих.
Я посмотрела на него, мне ненавистна была мысль о том, что дошло до этого и другого пути нет. Не о таком будущем мы мечтали.
– Мне жаль, – прошептала я.
– Как и мне.
Я ушла, не смея оглянуться, чтобы при взгляде на него не растерять всю решимость. Нужно успеть как можно больше, пока Лео не узнал, что произошло, и я побежала, держась узких коридоров и лестниц для прислуги.
– Его величество едет в Киму, – выкрикнула я, проходя по казармам, чтобы поделиться планами Гидеона с как можно большим числом левантийцев и выкрутить Лео руки. – С ним поедет вся императорская гвардия, отправляемся завтра с раннего утра. Приготовьтесь.
Кеку я еще успею найти, а пока что спешила дальше, через казармы и вверх по лестнице, во двор, снова и снова повторяя эти слова и оставляя позади себя суету и любопытство.
Во дворе уже царила суматоха. Массама спускалась с невысокого помоста, на котором стоял Лео во время церемонии посвящения Защитницы, и все взгляды устремились на меня. Обрадовавшись, что так и не надела маску обратно, я шагнула во двор. Не было времени для сомнений, некогда было даже гадать, что они обо мне думают. Это наш шанс вырвать власть из рук Лео.
– Я посол его величества Гидеона э'Торина и получила приказ подготовить все необходимое для отъезда его величества завтрашним утром, – сказала я. – Мы едем в Киму, чтобы встретиться с чилтейским посольством.
Капитан Дхамара поспешила ко мне в поднявшемся гуле, и я обрадовалась, увидев ее целой и невредимой.
– Он едет? – спросила она, как будто нуждалась в дополнительных подтверждениях.
– Да, – ответила я. – Ты и капитан Бахн останетесь, чтобы в наше отсутствие не случилось неприятных неожиданностей. Мы возьмем Кеку и его гвардейцев, а также императрицу Сичи и Нуру. Ошар останется с вами.
– Должно получиться. Не знаю, что ты ему сказала, но спасибо тебе.
С этими словами она ушла поговорить с собирающимися вокруг нее Клинками.
– Так мудро со стороны его величества назначить тебя своим послом. – В дверях стоял Лео, сверкая глазами сквозь маску. – Я и сам должен был это предложить. Ах, какая же ты маленькая трудолюбивая пчелка, Дишива, Защитница Единственного истинного Бога. – Он показал на мое горло. – Аккуратнее. Твоя маска сползла.
Ничего больше не добавив, он прошел мимо, яростно отпечатывая шаги. И хотя в глубине души я радовалась, что сумела его разозлить, а значит, чего-то добилась, я не могла не страшиться того, чем все это закончится.
На следующее утро мы обнаружили тело капитана Дхамары повешенным на балке в конюшне, как будто она сама покончила с собой. Возможно, и так, но все равно по моей вине. Я знала это, как знала, что смерть лошадей тоже моя вина, каждый мой проступок вызывает серьезные последствия, пока, в конце концов, он не придет за мной.
Я сидела рядом, пока заместитель Дхамары отрезал ей голову, и с каждым взмахом клинок как будто вонзался и в мою плоть. Я твердила себе, что встреча с чилтейским посланником важнее одной жизни, но все равно в это не верила, наблюдая, как ее душу отпускают к богам.
Через щели в воротах мы увидели на подъездной дорожке толпу солдат. Их возглавлял Лео. Тот, с которым я путешествовала. С кем смеялась. Кого убила. Мне пришлось напомнить себе, что на самом деле он совсем не тот Лео.
– Вот дерьмо. – Капитан Энеас провел рукой по волосам. – Дерьмо.
Я вцепилась в его рукав, оттаскивая от ворот.
– Нам нужен план.
– Какой план? Нам отсюда не выбраться, – сказал капитан. – Придется драться или отдать его. Тут не меньше десятка солдат, может, даже больше, но если мы их как-нибудь отвлечем и…
– Нет.
У меня уже появилась идея, постепенно обретавшая форму.
– Нет? Здесь нет другого выхода, госпожа Мариус.
– Есть. Послушай. – Я огляделась, проверяя, что нас никто не услышит. Мы находились посреди двора, в окружении замшелых эррантских скульптур и нескольких луж, ничего более. Даже солдаты за воротами пока не издали ни звука. – Сможешь понести Септума? Конечно, без ящика.
Капитан Энеас нахмурился.
– Думаю, что смогу, если он останется спокойным.
– Придется на это надеяться, потому что таков мой план. Ты вынимаешь его из ящика и уносишь подальше отсюда. Здесь много дорожек, и солдаты не смогут контролировать все. А пока ты бежишь, мы запрягаем вола и везем пустой ящик Лео. Если будем торговаться с ним достаточно долго, а императрица Хана так и поступила бы, то…
«Извини».
– То пройдет сто лет, прежде чем он поймет, что Септум не здесь.
– Но… а как же вы?
– Мне нужно мое тело, а оно у Лео.
Капитан прищурился.
– Ваше величество?
Я уступила императрице контроль над ее собственным телом. Ее слова могли обрушить мой план, но без ее подтверждения капитан откажется.
– Поскольку мы пришли к соглашению, что пытаться войти в Септума слишком опасно, – сказала она, – похоже, это единственное, чем мы можем помочь вам, капитан Энеас. В нынешнем состоянии мы и сами – почти мертвый груз. Я не знаю, куда вы намерены пойти и что делать, но поступайте, как считаете нужным, и забирайте Септума. А мы будем их отвлекать.
Он сделал глубокий вдох, резко выдохнул, щурясь на солнце, словно просил помощи и поддержки у своего бога. Опустив взгляд, он кивнул.
– Если таково ваше желание.
– Это единственный путь. Но действовать надо быстро.
Не оставив капитану времени передумать, мы поспешили назад, в конюшню. Он держал повозку в главном строении, но вол все еще жевал траву в маленьком дворике, не особенно свежую.
– Вы берете Лео, а мы запрягаем вола в повозку.
Императрица кивнула капитану и зашагала к животному так, будто наши колени не ныли, а руки не отяжелели подобно мешкам с песком.
– Я должен…
– Нет, благодарю, капитан. Я сумею его запрячь.
Он кивнул и исчез за дверью конюшни.
«Он думает, что говорю я».
«Да, возможно. Но ты умеешь обращаться с животными, госпожа Мариус?»
«Нет. Я городская девчонка, а ты – императрица. Мы обе никуда не годимся».
«Вовсе нет. Я же говорила тебе, что не родилась императрицей. Я росла на ферме в Долине, меня прятали, чтобы никто не узнал, что я осталась жива, и не пришел за мной».
«В смысле, чтобы император Кин не узнал и не пришел за тобой? Да уж, все получилось как надо».
Она не ответила, но в мой разум просочились обрывки воспоминаний. Император Кин, сидящий на троне. Красивый мужчина с фиалковыми глазами, как у Саки, только у нее они чаще выглядели пустыми, а у этого человека – насмешливыми. Один миг передо мной были оба, император и человек с фиолетовыми глазами. А потом все исчезло, и я снова увидела сырой конюшенный двор и вола, беззаботно жующего траву.
«Кто это был?»
Она торопливо подогнала вола к воротам. И вполне могла притвориться, что не поняла, о чем речь, или просто проигнорировать мой вопрос, но как только мы увели животное со двора, сказала:
– Лорд Дариус Ларот. Последний владелец этого дома. Это было давно, но здесь… С этим местом связано много воспоминаний.
И много сожалений. Я ощущала их в сердце, как лезвия, только не могла понять этой боли. Это были не мои воспоминания. Не мои сожаления.
– Очень много, – шепотом сказала она, словно даже сама не желала услышать правду.
А потом тяжело вздохнула и принялась загонять вола в конюшню.
Хотя бы сожаления я быстро научилась понимать.
Когда мы подошли к двери, появился капитан Энеас с перекинутым через плечо Септумом, у которого на голове был завязан мешок. Мысль хорошая, но я не могла сказать этого капитану. Он был человеком иеромонаха, но каким-то образом мы начали уважать друг друга настолько, что такое расставание казалось неправильным. Может, и хорошо, что не осталось времени на долгое прощание. Здесь нельзя было больше задерживаться.
– В добрый час, – сказала императрица, и я порадовалась, что голос звучит так ровно. Она протянула капитану найденную нами книгу о мемарах. – Вот, возьмите. Может быть, пригодится.
– Благодарю. – Он сунул книгу за пояс, как и я. – И вам тоже удачи, ваше величество. Госпожа Мариус, надеюсь, в следующий раз мы встретимся при более благоприятных обстоятельствах.
Он кивнул, поклонился и зашагал к дому.
Мы вернулись к задаче запрячь в повозку вола. Наши руки тряслись от усилий, поднимая поводья, пальцы медлили на каждом узле и казались толстыми и неуклюжими, но, должна признать, императрица, похоже, знала, что делает. Вероятно, и правда жила на ферме.
«Думаешь, я стала бы лгать, чтобы выглядеть интереснее, госпожа Мариус? Выдумывать историю, дающую врагам почву для нападения на меня? Дескать, чего ожидать от простой крестьянки? Там, в Долине, должно быть, найдутся еще бастарды. Где-то же она набралась своей неразборчивости в связях».
«Люди отвратительны».
«Да, госпожа Мариус, – согласилась она, затягивая последний узел. – Отвратительны. Потому и нужно найти тех, кого ты полюбишь. Хороших. И бороться за них до последнего вздоха».
Она говорила о своей дочери. А у меня близких не было. Я очень давно одна, и когда жила в богадельне, желала людям лишь одного – смерти. Они все чудовища, хотя именно так они называли меня. Но, глядя на императрицу, я поняла, каково это, когда тебе есть за что драться. Есть за кого. И это выглядело пугающе. Ее решимость держалась на вечном страхе. Она могла потерпеть неудачу. Ее дочь могла умереть. А ей пришлось бы жить с этим.
Императрица Хана втащила наше тело в повозку и взялась за поводья. Я рада была отвлечься на что угодно, и потому спросила:
«Ты и повозкой править умеешь?»
– Конечно. А ты разве нет?
«Я говорила, что росла в городе. Умею скакать на лошади и знаю, как нанять паланкин».
– Да ты из более высокого общества, чем я, госпожа Мариус. Тебе надо было стать императрицей.
Она погнала вола вперед, и тот протащил повозку через широкие ворота конюшни во внутренний двор. Мы все оглядывались удостовериться, что ящик на месте, он беспокоил нас, даже пустой. Назад пути не было. Идея была моя, но начинала казаться самой глупой на свете. Обманет ли Лео наша попытка потянуть время?
– Возможно, и нет, – сказала императрица Хана. – Но мы должны попытаться и дать капитану как можно больше времени, как бы дело ни обернулось.
Мы остановились перед воротами и спрыгнули, чтобы их отворить. Колени заныли. Быстрый обзор показал, что враги по-прежнему там и спокойно ждут, хотя нам и потребовалось время, чтобы запрячь вола и выехать.
Замок на воротах выглядел новым, как и петли, так щедро смазанные, что старинные створки даже не скрипнули в знак протеста, когда императрица отворила их одну за другой, глядя на неподвижных солдат. Ни один не извлек оружия. Они просто стояли как статуи, только одежда трепетала на ветерке.
Императрица с усилием опять подняла нас на повозку и трясущимися руками взялась за поводья. Лео был так близко, что мы могли бы его поприветствовать. Но мы молча позволяли волу и судьбе везти нас к тому, чего не миновать.
Задние колеса затряслись по дерну возле ворот, потом по дорожке. Там, на гравии, стоял Лео Виллиус в белом развевающемся одеянии до пят. Он приветственно поднял руку и улыбнулся. Точно так же, как мне улыбался мой Лео.
«Мой Лео». Что за сентиментальность. Он никогда не был мне другом, как я начала думать о нем.
Два десятка солдат за его спиной поднимали луки.
«Они собираются?..»
Они наложили на тетивы стрелы. Лео все еще улыбался, а рука оставалась поднятой.
– Мы просим…
Солдаты подняли оружие.
– Проклятье!
Я бросила поводья и скатилась с сиденья. На повозку со стуком разъяренного дятла обрушились два десятка стрел. Я ударилась оземь, задохнулась и несколько ужасных мгновений могла только лежать вниз лицом в грязи и пытаться перевести дух. Стрелы снова застучали, покидая колчаны, чтобы взмыть в небо и дождем обрушиться вниз.
Наконец найдя силы двигаться, мы перебрались под повозку. Стрелы все стучали по доскам над нами и падали в грязь. Вол взревел, попятился, затопал копытами, колеса заскрежетали, и мы судорожно закрыли руками голову. С криком боли животное бросилось прочь, и телега со скрипом колес понеслась вперед. Едва ощутив лучи света, мы вскочили и побежали. Солдаты могли бы выпустить стрелы нам в спину, но не стали – то ли таков был приказ, то ли их отвлек испуганный вол, несущийся по дорожке прямо на них.
Я закрыла за нами первые ворота и бежала ко вторым, постоянно ожидая, что сквозь них начнут протискиваться солдаты. Вторые ворота тяжело хлопнули, мои пальцы тряслись, пока я возилась с замком. Наконец он щелкнул, закрылся, и я рухнула на колени, тяжело и неровно дыша разинутым ртом.
А снаружи не было ничего. Никакого движения. Никаких стрел. И не слышно даже отдаленного протяжного скрипа повозки.
Держась за ворота, я поднялась на дрожащих ногах и смотрела сквозь трещину в старых досках. При таком раскладе нам отсюда не выйти. Они так и стояли строем, Лео впереди. Он склонил голову, словно старался поймать наш взгляд, и я отодвинулась от ворот.
«Он прочел наши мысли? – спросила императрица. – Ты рассказывала, как удивлялась этому в Кое, но на этот раз… мы ведь даже близко от него не были».
– Я не знаю. Неизвестно, как у него получается. Я его совершенно не понимаю, но нам нужно искать другой путь отсюда.
Мы так и не смогли отдышаться и теперь, задыхаясь, побрели через двор. Этим утром мы проснулись отдохнувшими, но теперь ноги стали мертвым грузом, с которым при движении приходилось бороться, а усталость ощущалась тяжелыми доспехами, железным плащом, с каждым шагом тянувшим вниз.
К тому времени как мы добрались до дома, из-за ворот так и не донеслось ни звука.
– Чего они ждут? – обернувшись, спросила я.
«Вероятно, ожидают, когда мы сдадимся».
– Мы же как раз собирались. Даже ящик ему везли.
«Тогда, может быть, мы для него просто мышка, и он хочет поиграть с нами прежде, чем съесть».
– Замечательно. Я ввязалась в это дело не для того, чтобы бегать по Кисии от безумца, – сказала я и вошла в дверь. – И не ради того, чтобы торчать в доме богочеловека. Или ходить в теле императрицы.
В доме было мрачно и холодно, хотя во дворе ярко светило солнце. Когда в прошлый раз нам пришлось бороться за выживание в этом доме, там стояла темнота, но зато мы были не одни. Понимание, что, кроме нас, здесь никого нет, делало его еще более жутким.
«Помнишь, в прошлый раз мы удрали наверх по лестнице, – сказала императрица. – А потом вылезли из окна в нашей комнате».
– Да, но я сомневаюсь, что удастся провернуть такое еще раз без запасного тела.
«И скорее всего, мы просто сломаем ногу. Нет, я думаю о том, что мы тогда видели Саки, Кочо и Лечати, уходящих в другую сторону коридора. Как ты думаешь, может, где-то есть тайный выход? Они не один раз упоминали про дверь, и, похоже, про дверь непростую».
Да, упоминали. И были там, наверху, хотя со второго этажа поместья нет выхода.
– Стоит поискать. Все равно нет идеи получше.
Постояв минутку, прислонившись к стене, мы двинулись вглубь дома. Я не сразу сумела сориентироваться, оставалось только идти прямо по коридору. Его потемневшие доски были словно тропа, с которой я не могла сойти, но скоро запах дерева повел нас к лестнице.
«Все-таки чего ради ты ввязалась в это дело с убийствами?»
– Что?
«Ты сказала, не ради того, чтобы торчать здесь. Но мне кажется, список того, что не относится к делу, получился бы довольно длинным».
– Я… – Почему я занялась этой работой? Это было возможностью применить мои знания и таланты, способом заработать деньги, но Кассандра, юная и наивная, мечтала о большем. Что сумеет изменить мир ударом клинка. Что добьется успеха. Пока эти мечты постепенно не были перемолоты колесами повседневной чилтейской реальности. – Я… я даже не знаю.
«Пора бы уже знать, что тебе не скрыть от меня свои мысли».
От ответа меня избавило нарастающее эхо шагов. Человек был один, но он приближался.
«Лео?»
Я медленно покачала головой, не рискуя ответить, и лишь надеясь. И наконец темным контуром на фоне яркого света в зале с деревом показалась фигура. На плече человек тащил что-то длинное.
– Капитан, – выдохнула я, не заботясь о том, что в голосе явно слышалось облегчение. – Что вы здесь делаете? Почему до сих пор не ушли?
– Ваше величество? Похоже, никто из нас не сумел уйти. Нет ни одного выхода без охраны. Обошел всю эту проклятую свалку – и внутри, и сад вокруг. Ничего.
Я прижала палец к губам и кивнула на ноги Септума – капитан сильной рукой придерживал их на своей груди.
– Может, лучше об этом не говорить так громко?
– Сомневаюсь, что теперь это имеет значение.
– Ну… у нас есть одна идея. Я пока не уверена, но…
Я покосилась на Септума. Капитан кивнул, показывая, что понял.
– Тогда после вас.
Он опять кивнул. Изобразить обычный поклон не давало тело, тяжело висящее на его плече.
Тело неожиданно откашлялось. И заговорило.
– Уже спрятались? – спросил Септум. Голос был приглушен мешком, надетым на его голову. – Мне идти искать?
Вслед за этими словами зазвучал отдаленный грохот. Стук оружия по деревянным воротам.
– Он идет, проклятье.
– Да, – подтвердил Септум тем же самым неживым голосом. – Я иду, Кассандра. Ты еще не спряталась?
Капитан Энеас резко развернулся, взмахнув висящим на его спине Септумом. Я отпрыгнула назад, чтобы не получить по лицу укутанной в мешок головой, и чуть не потеряла равновесие, меня спасла только стена.
– Они уже наверху? Вот дерьмо.
Над головой послышались удары, и капитан тяжело двинулся по коридору, удаляясь от дерева. Мы последовали за ним, но наткнулись на его спину. Капитан обернулся.
– Они и с той стороны, – прошептал он. Треск ломающихся досок впереди становился громче. – Давайте попробуем через заднюю дверь.
Но когда мы были на полпути к двери в сад, стук и грохот уже звучали по всему дому, и мы повернули назад в поиске несуществующего убежища. К треску дерева присоединились крики и топот ног.
– Сюда, быстро, – скомандовал капитан, метнувшись в сторону мастерской. – Эта дверь кажется крепче, чем остальные.
Я этого не замечала, но он не ошибся. То ли так и было всегда, то ли Знахарь ее заменил, но дверь главной мастерской оказалась не обычной кисианской поделкой из дерева и бумаги, а крепкой и тяжелой дверью на петлях, сделанной из толстого темного дерева.
Совсем близко что-то разбилось. Сверху слышалось все больше криков, топот приближался, и отчаяние придало мне сил бежать за капитаном. Он закрыл за нами дверь и запер. Но надолго их она не задержит.
– Им придется с ней повозиться, – сказал капитан Энеас. – Нужно забаррикадироваться… и подумать, что делать дальше.
– Что делать дальше? – повторила я, на мгновение прислонясь к верстаку, потому что комната закружилась. – А какой у нас сейчас есть выбор?
Но капитан не слушал. По-прежнему с Септумом на плече, он принес стул и приставил его к ручке двери. А потом, скрипя ножками по полу, туда же отправился и верстак. По какой бы причине капитан ни держал Септума, тот больше не говорил и не пытался двигаться. Оставалось только догадываться, куда смотрят сквозь мешковину его глаза. Я старалась об этом не думать.
Я выпрямилась, охваченная ужасной догадкой. Может быть, этот тоже способен читать мысли? Если так, значит, стоявший снаружи Лео слышал все, о чем я думаю?
«Значит, пора прекращать думать», – сказала императрица. Прекрасная мысль.
– Это его глаза, – пробормотала я. – Такие неживые, и все же…
Голова, укутанная мешком, повернулась в мою сторону.
– Да пошло оно.
Я вцепилась в ближайший стул и поволокла по полу к остальной мебели.
«Есть тут что-нибудь, что можно использовать как оружие? Если нам придется убить себя».
Я огляделась. Слова императрицы лишь усилили всепоглощающий ужас. Если нас схватят, мы, возможно, встретимся с Кайсой, а может, и нет. Хорошо бы найти что-нибудь и спрятать на всякий случай, тогда легче будет все вынести.
«Некоторые из этих снадобий наверняка ядовиты».
Одну стену целиком заполняли полки, где стояли книги, бутылки, сосуды и какие-то маленькие помеченные образцы бог знает чего. Один напоминал высушенное сердце.
«Если нет, то и разбитое стекло, если его правильно применить, может нанести большой ущерб».
– Ему или нам?
«Да кому угодно. Обоим».
Я поплелась к полкам. Большинство бутылок было с этикетками, но это не добавляло знаний об их содержимом или предназначении.
«Просто хватай что-нибудь».
Я приметила пару длинных стеклянных стержней, стоявших в банке. Если уж приходится выбирать, с ними можно притвориться, что держишь кинжал, и я взяла оба.
Шаги теперь грохотали вокруг нас, неслись отовсюду и нарастали как шторм. Словно нас окружали сотни солдат.
Что-то тяжело ударило в дверь, сотрясая гору сваленной мебели. Капитан Энеас судорожно царапал на листе бумаги, приложив его к стенке (все скамьи были сложены в баррикаду), и не обращал ни на что внимания.
– Что ты делаешь?
Через свободное плечо капитан бросил многозначительный взгляд на Септума, а потом вернулся к своей работе. Императрица предлагала оставить записку для Знахаря, но нам некогда было подумать, через кого ее передать. Кто бы мог понять? Кто бы стал это делать? Для большинства чилтейцев Лео Виллиус был богоподобной фигурой, и в обратном их даже авторитетом Знахаря не убедить.
Комната содрогнулась от очередного удара в дверь.
Капитан Энеас бросил перо, сложил листок бумаги втрое, сунул его в книгу на полке, чтобы выглядывал уголок, а потом перевернул книгу вверх ногами и поставил не на прежнее место и так, чтобы чуть выступала.
– Этот человек – перфекционист, – сказал он. – Будет с ума сходить, пока не наведет порядок.
Достаточно хитро, чтобы спрятать от Лео, но вполне очевидно для Знахаря.
– Разумно.
– Как ты этим удивлена, госпожа Мариус.
Как ни странно, я обрадовалась тому, что он узнал меня.
От новых яростных ударов дверь затряслась. Они стали сильнее и чаще, и дверные петли задребезжали. С верха баррикады с грохотом упал стул, ножка отломалась, ударившись об пол. За ним последовал приставной столик, из его ящика высыпались перья, чернильницы и бумаги.
Сжав в руке стеклянные стержни, я остановилась у двери, как солдат, готовый идти до конца. Только я не солдат. Я – наемный убийца. Способный на все.
Я взглянула на Септума.
«Кассандра».
– Что? Они все равно получат его, когда убьют нас. Лучше этого не допускать.
Не оставив ей времени возразить, я переломила один стержень и замахнулась на Септума, но моя рука была остановлена на лету, как веревкой, обвязанной вокруг запястья. Рука дернулась, стержень с громким стуком упал на пол.
– Что ты…
– У меня есть идея получше, – заговорила императрица, обращаясь и ко мне, и к капитану, который смотрел на нас, как на безумных. Она кивнула на Септума. – Думаю, пора узнать, что произойдет, когда ты поместишь меня в него.
– Не уверен, что это разумно.
Капитан попятился. Отколовшийся кусок двери как стрела пронесся мимо него.
– А я не уверена, что разумно стоять здесь и ждать, когда они придут за нами.
Капитан Энеас обнажил клинок.
– Дверной проем узкий, – произнес он.
– Этого будет мало. Их там десятки. Вам потребуется большая удача. А вы… вы очень удачливы, капитан?
Императрица не отводила от него взгляда, полного силы и властности. Всей, какую ей удалось собрать, когда мы так слабы. Даже чтобы стоять, требовалось усилие.
Капитан вздохнул.
– Если… если вы считаете, что стоит попробовать, я не стану вас останавливать, ваше величество. Могу только… предостеречь от того, что мне кажется самой худшей из ваших идей.
– Нет, не все так плохо.
Капитан Энеас остался стоять в центре комнаты, лицом к баррикаде, сжимая в руке клинок. Когда мы, шаркая ногами, подошли ближе, он поморщился.
«Ты уверена? – спросила я, думая, что она, наверное, захватила контроль над телом, чтобы я не остановила ее. – А что, если ты застрянешь в нем и не сможешь вернуться?»
– Это лучше или хуже, чем умереть, не попробовав?
«Не думаю, что Лео хочет нашей смерти».
– Моему телу безразлично, чего хочет Лео Виллиус. Все равно оно скоро умрет.
Я поморщилась. Тело мне подчинилось. Смена управления им проходила все быстрее и проще, и я вспомнила, как капитан Энеас говорил, что мы становимся все больше похожими. Он теперь с большим трудом мог понять, с кем сейчас говорит, а я видела больше мыслей и воспоминаний императрицы. Если ее тело проживет подольше, мы станем единым разумом? Одним человеком? Почему же с Кайсой никогда так не было?
«Я готова, госпожа Мариус».
Тело Септума с укутанной головой, свисавшее со спины капитана Энеаса, оказалось прямо передо мной. Оно выглядело неживым, но грудь медленно поднималась и опускалась.
– Нам не обязательно это делать.
От череды тяжелых ударов все больше кусков дерева отлетало от двери. Рядом с петлями появилась трещина.
«Обязательно. Не сомневайся, Кассандра. И давай уже без сантиментов».
Дотянувшись до единственного кусочка голой кожи на шее Септума между мешком на голове и рубахой, я прижала к нему два пальца. Мне казалось, все пройдет как-то иначе, или даже вообще не получится. Но, как если бы это был труп, императрица выскользнула, словно пробежавший по коже холод.
Глухой стук прекратился. Я на миг застыла с поднятой рукой, опасаясь пошевелиться или заговорить. Тишина затянулась. Капитан осторожно, чтобы не потревожить свою теперь гораздо более ценную ношу, повернулся и посмотрел на меня.
– Что случилось?
– Не знаю, – сказала я. – Императрица?
Ни движения, ни ответа.
– Может быть… именно этого он всегда и боялся, – сказал капитан.
И все же что-то было не так.
– Хана?
Я стянула мешок с головы Септума. Молодой человек не пошевелился, не вздрогнул, но взгляд был такой, словно он видел нечто жуткое, словно кто-то жег ему пальцы ног, а он не мог ни отодвинуться, ни кричать.
– Хана? Ты?..
Его рот криво растянулся, приняв форму сдавленного посередине овала. И он закричал. Это был не человеческий звук, а скорее нечто чудовищное, скрипучее, пронзительное и неправильное, словно стая птиц вскричала от боли. Я зажала уши руками, тщетно пытаясь не дать этому проникнуть в мой череп.
К оглушительному воплю добавился грохот, в коридоре солдаты яростно заколотили в дверь, и она вся пошла новыми трещинами. С баррикады свалился еще один табурет. За ним – маленький шкаф со стеклянными дверцами, расколовшимися об пол. Петли заскрипели и натянулись. Септум все продолжал вопить, почти не переводя дух.
– Вытащи ее! Вытащи! – Я не сразу поняла, что капитан Энеас кричит мне, его низкий голос утонул в шуме. Септум, слабый как котенок, корчился у него на плече, колотил кулаком по спине, а капитану приходилось обеими руками его придерживать. – Доставай ее!
Я схватила дрожащую руку Септума.
Ничего не произошло.
– Скорее! Вытащи ее, пока они не прорвались!
Холодные пальцы выскользнули из моей руки, и я вцепилась в них снова. Никогда не требовалось особых усилий, чтобы вернуть Кайсу или Хану, но теперь попытка вытащить императрицу напоминала попытку тянуть гвоздь из доски – напряжение и жесткое сопротивление. Приходилось сдерживать желание физически тянуться назад, концентрируясь на этом намерении всем разумом и душой.
От двери откололась доска и рухнула на все еще прижимавший ее верстак.
– В чем проблема? Поторопись, Кассандра!
Я была не в силах ничего объяснять, могла только крепко обеими руками стискивать эту потную руку и надеяться, что Хана не выскользнет, не заставит меня начинать все сначала. Она была уже почти со мной. Почти.
Моя грудь расширялась, как и разум. И все становилось тесным, болезненным и неправильным, словно я была куклой со слишком плотной набивкой. Крик, срывавшийся с губ Септума, прекратился, но продолжился в моей голове, и я, брызжа желчью, рухнула на пол.
– Она с тобой?
Я смотрела на плывущие половицы. А у капитана Энеаса, казалось, было шесть ног.
– Она с тобой?
Я попробовала заговорить, кивнуть, как-нибудь ответить на этот вопрос. Неизвестно, удалось или нет, но, похоже, он понял, потому что перестал спрашивать.
– Можешь встать? – спросил он. Мне хотелось смеяться, но с губ только больше капала желчь. Императрица Хана прекратила кричать, но ее мысли обратились в беспорядочный шум, и я не могла сосредоточиться, пока они мелькали в моей голове. Бог. Боль. Пустота. Животы, пустеющие от голода, который мы не могли утолить.
Дерево двери раскололось. В полутемном коридоре за ней показались лица, больше походившие на войско призраков, чем на людей.
– Можешь встать? – Капитан схватил нашу руку, потянул, поднимая на ноги. Дрожь. Боль. Еще больше желчи прилило к горлу. Я начала оседать, но он подхватил меня. – Потерпи немного.
Верхняя петля со скрипом отошла, и капитан Энеас осторожно попытался отпустить мою руку.
– Потерпи немного, – повторил он тоном человека, убеждающего себя в той же мере, что и меня. Я заставила себя устоять, хотя ныли колени, тряслись ноги, кружилась голова и бурлил желудок, а мысли императрицы неслись вихрем, цепляясь за ужасы. – Еще только одну минуту.
Я стояла будто в трансе, тонула в боли и смотрела, как дверь разваливается на куски, как раскалывается мебель, рассыпается наспех возведенная баррикада. Когда разлетелся вдребезги кусок главного верстака, я подумала, словно во сне, что Знахарь этому не обрадуется, и лишь боль в животе удержала меня от смеха.
– Это недопустимо, – пробормотала я, когда капитан Энеас встал между дверью и мной. – Невозможно работать в таком беспорядке. Я вынуждена настоять…
Дверь открылась. Верстак со скрипом прокатился по полу. Солдаты столпились в разбитом дверном проеме, и только тогда я заметила, что капитан Энеас вложил оружие в ножны.
Пока первые солдаты разбирали остатки мебели, капитан снял с плеча Септума. И с нечеловеческим рыком от усилия швырнул его прямо в них. Они отступили, один попытался подхватить Септума, другой увернуться, а третий – остаться на месте, но каждому по лицу пришелся удар тяжелого безжизненного тела.
В тот же миг капитан развернулся, ударив меня плечом в живот, и закинул к себе на плечо. Четыре длинных неверных шага, и он выпрыгнул. Вокруг нас разлетелись стекло и щепки, но еще был воздух и солнечный свет. Нас хлестали ветки, капитан несся вперед, а мой подбородок касался мокрой от пота ткани у него на спине. Мир кружился. От бега, от тряски все болело так, что не хотелось жить, но все-таки я летела.
Дождь стегал палубу по диагонали, превратив все за бортом в тускло-серое. Корабль раскачивался под завывания ветра, и, съежившись в дождевике мертвого моряка, я вспоминала, как еще недавно меня трепало у этих берегов. Тогда к моему боку прижималась Чичи, а Рах… Рах не переставая блевал через борт утлой лодчонки. Теперь у меня есть армия. Часть армии. То, что осталось от части армии.
Палуба дрогнула от глухого стука вернувшейся лодки, и я отстраненно и молча смотрела, как группа солдат сбрасывает канаты, выкрикивает команды и делает все, что положено морякам.
Несколько минут я наблюдала, как они перекрикиваются сквозь бурю и по их плащам стекают реки воды, а потом ко мне подошел генерал Мото, и я поняла, что отдых закончен.
– Ваше величество, – сказал он, шагнув под навес и при каждом движении разбрызгивая капли с одежды, – нигде ни следа светлейшего Бахайна. И не похоже, чтобы они укрепляли оборону. Но известно, что ваша армия идет на Когахейру.
Хотя бы министр Оямада не попал в беду. Я глубоко вздохнула.
– Вы отлично умеете сообщать новости, генерал. Не придерживаете их, а просто… выкладываете начистоту.
Он снова накинул капюшон. Капюшон не защищал лицо, и капли дождя засверкали на бровях и щетине небритых щек.
– Я не считаю полезным давать людям подготовиться. Они неизбежно вообразят худшее. За эту привычку можете поблагодарить мою жену, с которой я прожил много лет, мне достаточно было открыть рот, и она уже предполагала, что я скажу нечто ужасное.
Трудно было представить его кем-то, кроме грубоватого вояки, и когда я узнала, что у него есть жена, а может, и дети, у меня засосало под ложечкой. Если сегодня мы проиграем, они потеряют отца.
Генерал крякнул, садясь на ящик, и пожевал губы, задумавшись, а может, досадуя на себя за откровенность или встревожившись, что на остальное я отреагирую гораздо хуже.
– Мы не можем дожидаться более определенных новостей, – наконец, сказал он с той же прямотой. Позади него из-за шквального ветра вернувшийся разведчик схватился за фальшборт. По накренившейся палубе заскрежетало ведро. – Нужно ударить сейчас или…
– Согласна.
Мото выпятил толстые губы и на мгновение прищурился, как будто мысленно переделывал остаток своей речи. Если отстраниться от происходящего, было даже забавно вот так выводить его из равновесия.
– У нас только два корабля, люди устали, и мало боеприпасов.
– Тем больше причин не откладывать.
– Есть только одна проблема, ваше величество, – сказал он, глядя куда-то над моим плечом. – У нас недостаточно солдат, чтобы взять Сян, даже со стороны порта. Даже если считать, что в замке Кьёсио минимальный гарнизон. Нам понадобится вдвое больше людей, чем сейчас есть. А то и больше. – Я не ответила, и он взмахнул руками, как будто извинялся. – Простите, ваше величество, но если у вас нет другого хитроумного плана…
– Я рада, что вы спросили. Я не слишком опытна в том, что касается передвижения войск и сражений, но выросла в тени императора Кина и кое-чему научилась. Мы не будем атаковать порт. У нас не хватит людей, чтобы взять город, не говоря уже о том, чтобы преодолеть стены Кьёсио. Поэтому Кьёсио мы захватим первым.
Его потрясение доставило мне несколько секунд удовольствия, и я не стала ничего больше рассказывать, пока он не закрыл рот и не потребовал объяснить.
– Мы воспользуемся собственной гаванью замка.
– Это всего лишь пещера, слишком маленькая, чтобы привести туда любой из наших кораблей.
– Я знаю. Мы пойдем на веслах.
Он снова пожевал губы в размышлениях.
– Эта гавань защищена лучше всех прочих в империи. Они мигом затопят любую приближающуюся лодку, как только она окажется в зоне поражения.
– Нет, если будут считать ее частью своего флота.
– Их флот стоит в главном порту. А гавань Кьёсио – только для членов семьи и ближайших союзников. Даже не получив предупреждения от Бахайна, они не поверят, что мы достаточно близкие союзники и имеем право причалить к замку.
Я потянула за нитки поврежденного огнем алого кушака – теперь они, казалось, выходили прямо из пасти дракона Ц'ая.
– Вам знакома морская азбука?
– Да она почти не отличается от кодов армии, с небольшими вариациями. Я не знаю вариант, который используется, чтобы причалить в Кьёсио, и если вы тоже не знаете…
Я улыбнулась, и он прищурился.
– Приготовьте фонари, генерал. Мы будем брать замок.
– Ваше величество?
Вынырнув из прошлого, я подняла взгляд, хотя сердечная тоска осталась. У края навеса стоял солдат, похоже, не решаясь зайти под него и спрятаться от непрекращающегося дождя. Тот лил всю ночь, и, как бы я ни мечтала о тепле и сухости, как бы моя кожа ни распухла и ни обвисла под стать одежде, ливень был спасением для наших планов.
– Да?
Солдат поклонился.
– Генерал Мото просил сказать, что готов, ваше величество.
– Благодарю, – натужно улыбнулась я, несмотря на сердечную тоску. – Я приду через минуту.
Он бросил на меня взгляд и отвернулся, бормоча благодарности и кланяясь, а потом попятился под проливной дождь. Я вздохнула и начала наносить на лицо кровь и пепел, чтобы выглядеть так, будто участвовала в драке.
Когда я присоединилась к генералу Мото, он стоял у фальшборта, глядя на огни Сяна, становившиеся все ближе по мере того, как ветер нес нас к городу.
– Я бы посчитал, что не выполнил свой долг, если бы еще раз настоятельно не посоветовал отказаться от этого плана, ваше величество, – произнес он, не сводя взгляда с бушующего моря. – Если вас не утопит шторм, это наверняка сделают Бахайны.
– Спасибо за предупреждение, генерал Мото. Но я опять предпочту оставить его без внимания. Знаете, сколько раз я могла сдаться? Я могла бы, как послушная дочь, выйти замуж за Лео Виллиуса, хотя это все равно ничего не изменило бы. Могла бы позволить своей матери убить императора Кина, хотя это тоже ничего не изменило бы. Могла бы сбежать после осады Мейляна, но вернулась. Могла бы позволить светлейшему Бахайну захватить империю, но отказалась. Всегда есть более легкий путь, но легко – не значит правильно. Возможно, все окончится катастрофой, но награда стоит риска, разве не так?
Генерал встретился со мной взглядом, и морские брызги и дождь закружились в золотистом сиянии фонаря между нами.
– Вы гораздо мудрее, чем я ожидал от девушки вашего возраста, ваше величество. И, по правде говоря, я с вами согласен. Награда стоит того, чтобы рискнуть, вот почему я лишь посоветовал вам подумать еще раз, а не приказал солдатам развернуть корабль.
– Вопреки моему приказу?
– Вы делаете то, что считаете правильным, и я тоже. Вот почему император Кин так меня не любил и отослал как можно дальше от столицы. Несмотря на низкое происхождение и кровь солдата, он терпеть не мог, когда кто-то ему не подчинялся, и желал слышать только «да, ваше величество».
– Значит, продолжим дальше, генерал Мото?
Его губы дрогнули в легкой улыбке.
– Да, ваше величество.
– Лодки готовы?
– Да, и лучшие гребцы надели немногие оставшиеся мундиры с эмблемой Бахайнов, но на солдат во второй лодке их уже не хватило. Они поплывут чуть позади вас в надежде остаться незамеченными.
Неидеально, но сгодится, остается надеяться, что дождь, неожиданность и небольшое число людей дадут нам преимущество.
– Хорошо. Если все готово, накройте фонарь красным стеклом, и приступим.
– Опустите красное стекло и дайте мне пластину, – приказал он стоящему рядом солдату.
– Есть, генерал.
Даже сквозь грохот волн и скрип весел в ожидающей лодке, от скрежета металла по металлу я вздрогнула – это перед фонарем опустилась красная стеклянная рамка. Там, где на волны лился золотой свет, теперь была струйка крови. А в руку Мото легла широкая металлическая пластина.
– Тяжелая штуковина, – пробормотал он. – Почему у моряков все такое толстое и прочное?»
В толпе позади нас раздались смешки.
– Так, ваше величество. И что вы хотите сказать?
По поверхности моря колотил дождь, и сердитый шквал скрадывал все остальные ночные звуки. На борта лодки обрушивались волны, угрожающе нас раскачивая, и со связанными руками я не могла избавиться от страха, что упаду за борт, в темное штормовое море.
Поскольку и генерал Рёдзи, и генерал Мото были слишком узнаваемы, я сидела в компании незнакомых мне солдат, которым они доверяли. Мне предстояло сыграть свою роль, поэтому они помогли мне забраться в раскачивающуюся лодку и связали, а теперь гребли к огромной, возвышающейся черной скале – замку Кьёсио.
Никто не разговаривал. Даже если нам и было что сказать, рев ветра и дождя все равно заглушили бы слова. Я могла лишь смотреть на приближающийся замок, изредка оглядываясь – убедиться, что другие лодки по-прежнему следуют за нами, а корабль не затонул. Не было видно ничего, кроме очертаний какой-то громады и множества корабельных фонарей, а следовавшие за нами лодки выглядели роем низко парящих светлячков в кильватерном следе.
Всматриваясь в ночь, я старалась ни о чем не думать. Не беспокоиться, что код могли сменить. Или что я неправильно его запомнила. Что мы все утонем.
Не стоит тревожиться о том, чего не можешь изменить. Этой мудрости научил нас наставник Укиата. Если бы это был один из уроков императора Кина, он, несомненно, добавил бы: «Но меняй то, о чем не хочешь тревожиться».
Мы подплыли достаточно близко, чтобы заглянуть в устье пещеры, и увидели сквозь ливень только свет и туманные силуэты. Невозможно было понять точно, ожидают нас несколько охранников или много. И сколько человек осталось в гарнизоне в отсутствие светлейшего Бахайна? Дома ли еще Эдо?
Нет, твердила я себе, бессмысленно задавать вопросы, на которые не получу ответа, этим я только умножаю тревогу. Теперь мне оставалось лишь надеяться, что Эдо там нет.
Огромный силуэт замка закрыл большую часть неба, и, когда мы заплыли в защищенную бухту, дождь слегка поутих.
– Почти на месте, ваше величество, – сказал сидящий рядом офицер. Кажется, капитан Соку. Их было слишком много, чтобы запомнить всех.
– Я вижу, капитан. Надеюсь, мы готовы.
– Да, ваше величество.
По мере приближения к гавани солдаты все больше беспокоились – уж больно вход в нее напоминал открытую пасть злобного зверя. Внутри мерцали огни, и, когда мы оказались под нависшей скалой, дождь совсем прекратился. Чтобы выглядеть больше похожей на пленницу, я сняла половину доспехов, но даже без них промокшая одежда весила слишком много. Как же чувствовали себя остальные в полноценных доспехах?
Но никто не жаловался. Никто не шевелился. На пристани дожидалась всего кучка людей, и теперь нас было хорошо видно, поэтому каждый должен был играть свою роль. Моя заключалась в том, чтобы гордо сидеть с хмурым видом, бросая презрительные взгляды, и мне это прекрасно подходило.
Капитан Соку покосился на меня, но я лишь выпрямилась, расправила плечи и сердито огляделась. Привязанные у причала лодки качались вверх-вниз на волнах, а группа солдат на пристани как будто совершенно не удивилась при виде меня. Они словно вышли поприветствовать нас, хотя я не могла понять, поверили они нашему сообщению или нет. Пока один из них не ухмыльнулся.
– Как приятно снова вас видеть, ваше высочество, – сказал он. Его лицо выглядело знакомым, но я забыла, какую роль он сыграл в моем побеге из замка несколько недель назад. – Похоже, вы убежали не так далеко, как хотели.
– Меня нужно называть ваше величество! – огрызнулась я.
– Светлейший Бахайн дал присягу императору Гидеону. Наша императрица – ее величество Сичи э'Торин, да хранят ее боги. А вы – никто.
Услышав имя Сичи, я похолодела от тревоги. Я не могла не вспомнить о том утре в купальне, когда она умоляла меня поделиться информацией, и я задумалась, что было у нее на уме. Неужели она отвернулась от нас ради более ясного будущего? Даже если это будущее связано с заморским завоевателем? И только я решила, что она на такое не способна, как вспомнила, что сама оказалась способна на то, о чем и не подозревала. Нет границ для человека в отчаянном положении. Смерть Дзая это доказывает.
Нет, не думай об этом. Не думай о том, как он брыкался и боролся за жизнь, и задыхался под подушкой, которую я прижимала к его лицу.
Лодка стукнулась о каменную пристань, и один из моих солдат так умело бросил причальный канат, как будто уже делал это раньше. Несомненно, об этом позаботился генерал Мото. Дзай опасался, что генерал может стать следующим императором, и я решила соблюдать осторожность, но не могла не испытывать к нему уважения. Мне он даже нравился.
Канат поймали и привязали, и солдаты начали высадку. Охранников замка было всего несколько человек, и вскоре мы оказались в большинстве, но они могли дурачить нас, как мы дурачили их. Коридор за закрытой дверью мог быть заполнен вооруженными людьми.
Когда дошла очередь до меня, капитан Соку взял меня под локоть. Играя свою роль, я выдернула руку, и он чуть не свалился за борт.
– Не прикасайтесь ко мне! – рявкнула я. – Я и сама могу подняться.
– Тогда шевелитесь, – сказал он с издевкой. – Мы не будем ждать всю ночь.
Я шагнула к носу раскачивающейся лодки, как будто шла на казнь, и попыталась выбраться, но со связанными руками не сумела сохранить равновесие и упала бы, если бы капитан не стоял у меня за спиной. Он аккуратно поддержал меня, опровергнув свое прежнее поведение, и я, опять обретя уверенность, выбралась на пристань. За мной последовали остальные солдаты. Всего нас было четырнадцать, больше людей мы не могли взять с собой, не рискуя выглядеть опасными. И все равно защитники крепости оглядели нас с насторожен-ностью.
– Как много охраны для одной женщины.
– Это не просто женщина, – ответил капитан, шагнув на пристань следом за мной. – А принцесса, которой постоянно удается убегать. Уж лучше перебдеть, чем позволить ей снова удрать. Его светлости не понравилась бы новость о ее побеге.
Солдат из гарнизона поднял голову, неохотно признавая правоту капитана, но все равно смотрел с подозрением. Я велела генералу Мото упомянуть не только о пленнице, но и о раненых солдатах (длинный сигнал – короткий – длинный – длинный – длинный), в надежде, что их не удивит появление других лодок, но это было рискованно. Нам надо двигаться дальше, пройти через эту дверь – отремонтированную, как я заметила, после того как солдаты Эдо разрубили ее в попытке помешать мне удрать, – прежде чем остальные, без эмблемы Бахайна на мундирах, не подошли слишком близко.
Солдаты Бахайна начали переключать внимание на прибывающие лодки, и я встала перед ними.
– Так что же? Как вы намерены со мной поступить? Казните меня? Или его светлость задумал продать меня подороже?
Я не осмеливалась сказать, что знаю, чего на самом деле хочет Бахайн, но, судя по очередной ухмылке, поняла, что меня собрались выгодно выдать замуж.
– О нет, он подготовил для вас кое-что получше, ваше высочество. Отведите ее наверх. И пусть останется связанной. Мы же не хотим, чтобы она сбежала.
– А что тогда? Светлейший Бахайн отрубит вам голову?
По его лицу мелькнул страх, тут же сменившийся ухмылкой.
– Уведите ее.
Потом он снова покосился на скользящую под нависающей скалой лодку. На ее носу сверкала эмблема Бахайна, а солдаты сидели спокойно и молча, у него не было причин для сомнений, и все же у меня заколотилось сердце, и я пожалела, что руки так крепко связаны. Это сделали не только ради обмана, но и для моей безопасности, как сказал генерал Мото, когда я предложила этот план. Бахайнам я нужна живой, и если у нас ничего не выйдет и меня возьмут в плен, они не станут убивать того, кто не сражался.
Но уверенности это не прибавляло.
Один из настоящих солдат светлейшего Бахайна отпер дверь в замок и толкнул, и когда она со скрипом открылась, мое сердце наполнилось ликованием.
Сначала вошли четверо людей Бахайна, а капитан Соку пропустил вперед четверых своих солдат, прежде чем толкнул меня за ними. Остальные пошли следом, а сзади раздавалось эхо плеска весел и стук деревянного корпуса о камни. Кто-то заговорил. Похоже, это был вопрос, но шаги солдат в тесном проходе заглушили слова. Плеск стал тише, и я рискнула оглянуться на открытую дверь.
Раздался крик, за ним другой. А потом позади нас начался хаос. Мой страх, что две последние лодки были недостаточно близко, чтобы избежать шквала стрел с верхнего бастиона, вскоре отступил, как только в проходе послышались крики «Измена!» Один горящий факел позади, другой впереди, и в тусклом пространстве между ними мои солдаты набросились на солдат Бахайна. Капитан Соку вытолкнул меня из гущи потасовки, и я упала на другого солдата. Кто-то закричал. В тесном коридоре раздавалось только уханье и хлюпанье, когда клинки вонзались в плоть. Завоняло кровью.
Я повернулась к солдату, на которого упала.
– Быстрей, разрежь мои путы.
Но как только веревка упала, капитан Соку схватил меня за плечо.
– Останьтесь со мной, ваше величество. Остальные – вперед. Нужно захватить замок, пока мы еще можем застать их врасплох. Вперед!
Солдаты побежали, и я хотела рвануть за ними, выхватив спрятанный под платьем кинжал.
– Со всем уважением, ваше величество, – сказал капитан, по-прежнему удерживая меня за руку, – вы должны подождать.
– Я вполне способна…
– Не сомневаюсь, что так и есть, но они в мундирах Бахайна и могут добиться гораздо большего, не вызвав подозрений. А если вы пойдете с ними, скорее всего, погибнут.
Неприятно было признавать, что он прав, и мне самой следовало об этом подумать.
А в пещере тем временем убили последних стражей светлейшего Бахайна, и прибыла наша третья лодка, на каменный причал высыпали новые солдаты. Если где-то засел тайный наблюдатель, он давно уже побежал за подмогой.
Вторая группа солдат с мокрыми волосами и доспехами поспешила к нам и протиснулась мимо тонкой змейкой. Как только они побежали дальше, я попыталась вырваться из хватки капитана, но он меня не отпустил.
– Вы сказали, что я не должна идти с солдатами в мундирах Бахайна, но эти люди не носят его мундиров. Если вы хотите меня остановить, придумайте другую причину.
– Кроме той, что генерал приказал не пускать вас в схватку?
В темном проходе трудно было рассмотреть выражение его лица, но, кажется, я заметила кривоватую улыбку.
– Да, придумайте что-нибудь получше. Но можете передать генералу Мото, что я польщена его заботой.
Он засмеялся, а я развернулась и бросилась догонять солдат.
По каменному коридору раскатывалось эхо, и невозможно было определить источник звука. Уханье от натуги и топот бегущих ног доносились как будто отовсюду, и я поспешила дальше, пытаясь вспомнить, по какому пути Эдо вывел нас той ночью, когда мы сбежали из замка.
Пока я бежала до винтовой лестницы, ведущей на верхние этажи замка, мне попадались только трупы. Солдаты получили приказ подать сигнал на корабль, в зависимости от того, насколько сильное сопротивление им окажут, чтобы на берег могли спокойно высадиться другие. Во мне они не нуждались, но я спешила дальше с отчаянным желанием находиться там, доказать, что женщина тоже способна драться. Меня преследовали слова Дзая.
Наверху в коридорах замка Кьёсио было темно, ни в Пещере, ни в других помещениях не горело ни одной лампы. Но я заметила мерцание факелов и побежала на шум – удивленные вопли людей, когда мои солдаты прорубали себе путь сквозь охрану светлейшего Бахайна.
Если они встретят Эдо, то не должны его трогать, но кто разберет в темноте?
– Эдо! – крикнула я в сторону Пещеры. – Эдо?
Кажется, там кто-то перемещался, но никто не ответил.
Я шла по сумрачному проходу, заглядывая в каждую открытую дверь.
– Эдо?
Я сунула голову в узкую комнату, где когда-то принимала ванну.
– Эдо?
Кто-то захныкал, зажимая ладонями рот. Я шагнула внутрь. Человек вжался в стену, скользя ногами по полу в поисках опоры. Взметнулась светлая юбка, и я подняла ладони, показывая, что без оружия.
– Я ничего тебе не сделаю, – сказала я. – Ты здесь работаешь?
Я старалась не вспоминать о служанке, которая набросилась на меня и чуть не выкинула с балкона на камни. В завывании ледяного морского ветра я даже не слышала, как ее тело шлепнулось внизу.
Ответом мне был только всхлип. Наверное, она все-таки не убийца. Я шагнула ближе.
– Обещаю, я не сделаю тебе ничего плохого и своим солдатам не позволю. Просто скажи, кто-нибудь из хозяев дома?
Она прекратила попытки протолкнуться сквозь каменную стену.
– Светлейший Бахайн или лорд Эдо. Они здесь?
Несколько долгих, тревожных секунд девушка просто смотрела на меня, а потом медленно покачала головой. Я с облегчением расслабила плечи. Не знаю, чему я радовалась больше – что в отсутствие светлейшего Бахайна здесь будет меньше солдат, или что мои солдаты не убьют Эдо. Я уже потеряла одного брата. И вряд ли переживу потерю единственного оставшегося человека, которого считала членом семьи.
Даже тусклый свет, проникающий из коридора, исчез. В дверном проеме стоял солдат, но по смутному силуэту я не могла разобрать, враг или свой.
– Ну-ну, – сказал он, и голос показался знакомым. – Неужели это принцесса Мико, и совершенно одна? Тем проще будет справиться с задачей.
Я выхватила кинжал и попятилась, не сводя глаз с солдата, хотя в темноте видела только силуэт. Он занес кинжал.
– Собираетесь сражаться со мной, ваше величество?
– Если придется, то не только сражаться, я тебя убью.
Он засмеялся, и звучало это еще ужаснее из-за подлинного веселья.
– Даже если вас учили драться, это еще не значит, что вы справитесь с мужчиной.
– Тогда почему же ты с таким страхом смотришь на мой кинжал, а не атакуешь?
– Потому что я не идиот.
– Нет, как раз идиот, потому что теряешь здесь время, пока мои солдаты берут замок.
Я не заметила ни намека на беспокойство, он лишь снова тихо хохотнул. Моя кожа покрылась мурашками. Мне хотелось спросить, что тут смешного, чего он добивается, но я не смела, опасаясь показаться напуганной. А потом уже не могла, потому что его смех прервался, и он бросился на меня, нацелив кинжал в незащищенное плечо. В отчаянной попытке уклониться я качнулась назад и уткнулась в стену, такой крохотной была комната.
Солдат последовал за мной, все так же преграждая выход через открытую дверь. Но тут служанка вскочила на ноги и побежала, взметнув белой юбкой. Солдат бросил на нее взгляд, и я вонзила кинжал ему в брюхо, но чуть не потеряла оружие, когда он ударил мне по запястью. Я машинально пригнулась и ощутила, как что-то коснулось волос, но, не дожидаясь нового нападения, кинулась ему в ноги, отбросив к стене. Он с шумом выдохнул, но не растерялся и тут же ответил, полоснув кинжалом. Руку ожгло огнем, и я отпрянула, тяжело дыша.
Человек поглупее, возможно, стал бы бахвалиться или подначивать меня, тратя время на самовосхваление, но мой соперник лишь облизнул губы и осторожно приблизился. За дверью послышались крики и топот ног, но на призыв о помощи могли откликнуться не те, кто нужен.
Он сделал еще один шаг. Покрутил кинжалом. Я старалась вспомнить все выпады, способы защиты и грязные трюки, которым меня научил генерал Рёдзи, но все вылетело из головы, словно в ней полно дыр, и я просто уставилась на солдата. Возможно, заметив мое оцепенение, он сделал ложный выпад в одну сторону, нацелившись в другую; я среагировала только на первое движение и не успела остановить полоснувший по боку кинжал. Солдат отступил, даже не ухмыльнувшись, но вместо того чтобы снова воткнуть в меня кинжал, захрипел и зашатался. Я отпрыгнула, из моей неглубокой раны потекла кровь, а противник упал, сначала на колени, а потом на руки, из его спины торчала стрела.
В двери стоял еще один человек, чей силуэт я узнала бы повсюду.
– Генерал Рёдзи.
И я снова едва удержалась, чтобы не броситься к нему за поддержкой, как в детстве.
– Простите, что так задержался, ваше величество, – сказал он, входя в комнату, и быстро перерезал горло умирающему. На камни хлынула кровь. – Вам не следовало бродить в одиночестве.
Я чуть не огрызнулась, что не время читать нотации, но в дверях появился еще один человек с фонарем, и я обрадовалась, что промолчала.
– Ах, вот вы где, ваше величество, – сказал генерал Мото. – Похоже, гарнизон здесь оставили совсем небольшой, и все оказалось проще, чем мы…
Он замолчал, вероятно, поняв, что я не слушаю. Я уставилась на лежащего на полу мертвеца. Его голос звучал знакомо, но я так и не поняла, кто он. А теперь, когда генерал Рёдзи его перевернул, узнала капитана Соку.
– Но…
Генерал Рёдзи покашлял и бросил на меня предупредительный взгляд, а потом перевернул мертвеца обратно лицом вниз.
– Простите, генерал Мото, – произнес он. – Что вы говорили?
Если генерал и заметил неладное, то не показал этого.
– Я просто сообщал ее величеству, что мы взяли замок без существенных потерь. Конечно, совсем другой вопрос, сколько времени мы сумеем удерживать его с такими незначительными силами, если вернется Бахайн. Но пока можем праздновать победу.
Его слова плыли мимо, потеряв все значение. Генерал Мото не то улыбнулся, не то скривился.
– Последние дни были тяжелыми, ваше величество. Наверное, вам лучше отдохнуть. – Он посмотрел на Рёдзи. – Найдите место для отдыха ее величества и выставьте охрану на случай, если мы кого-то не поймали или найдется какой-нибудь особенно верный слуга.
Не этого мне следовало бояться, но генерал Рёдзи кивнул.
– Теперь я возьму командование на себя, ваше величество, – сказал генерал Мото, и я лишь кивнула.
Когда его голос затих в глубине коридора, я по-прежнему кивала.
Все это время генерал Рёдзи наблюдал за мной.
– Этот человек пытался вас убить? – спросил он.
Я кивнула, потому что не могла говорить.
– Он ведь один из наших, да? Он был с вами на лодке.
Я опять кивнула и наконец сумела добавить:
– Он сидел рядом со мной и вел себя… как командир.
И отпустил меня одну. Может, он пытался меня отговорить, зная, что я откажусь? Такой хитроумный ход?
– Думаете, это был человек генерала Мото? – сказала я, когда генерал Рёдзи промолчал. – Поэтому вы не дали мне заговорить?
– Не знаю. Но моя задача – обеспечить вашу безопасность, а я подозрителен, поэтому лучше молчать. Нам совершенно не нужно, чтобы тот, на кого он работал, если он вообще действовал по приказу, знал, что мы в курсе. Пусть лучше считает нас дурачками.
Мудрый план, но я устала от мудрых планов. Устала сомневаться в верности всех и каждого, устала гадать, не поджидает ли меня нож в темном углу. Пока росла, я каждый день боялась смерти, и мне не хотелось к этому возвращаться.
– Пойду прогуляюсь.
Он выпрямился, собравшись меня сопровождать.
– Нет, – сказала я. – Мне просто нужно… побыть немного в одиночестве. Сейчас мне ничто не грозит.
Он внимательно посмотрел на меня.
– Я знаю, вы все равно велите кому-нибудь наблюдать за мной издалека, может быть, под видом слуг, так сделайте это, если так будете лучше себя чувствовать, и отпустите меня.
Генерал Рёдзи поклонился.
– Да, ваше величество.
Оставив его на пороге маленькой купальни, я пошла обратно по коридору к Пещере, теперь залитой светом, и не обращала внимания на кипучую жизнь вокруг. Мы победили, и, судя по разносящимся по огромному замку звукам, кто-то праздновал победу, но наш успех лежал у меня в груди холодным камнем. Внизу, под балконом, бушевало море и неистовствовал шторм, как в последний раз, когда мы с Эдо вместе ужинали.
Я наконец-то выдохнула и огляделась. Пещера выглядела в точности так же, как и в тот вечер – темные каменные стены оставались холодными и суровыми, несмотря на свет и тепло от очага и хруст циновок под ногами. Сколько раз я представляла это место. Сколько раз грезила, что стану герцогиней Сян, после того как Эдо или его отец получат одобрение двора. Тогда все казалось таким простым делом, потому что, даже если бы брак не одобрил император Кин, это сделал бы Танака, заняв трон. Ведь что могло обрадовать его сильнее, чем свадьба сестры и лучшего друга, после чего они будут владеть крепостью в Сяне?
Я вытянула руку, как будто могла отодвинуть воспоминания о собственной наивности, но, как бы крепко ни зажмуривалась, они никуда не отступали. Даже без войны этому не суждено было случиться. Эдо любил не меня.
– Мико Ц'ай, хозяйка Кьёсио, – с издевкой произнесла я. – Только не тем путем, каким ты предполагала.
В такой поздний час никто, похоже, не собирался спать. Слишком много было дел. Предстояло обыскать замок, поменять флаги, послать гонцов и переправить остальных солдат с кораблей в город, пока какой-нибудь верный страж не решил оказать сопротивление. Дрожащие слуги разносили еду, и моя ободряющая улыбка слабо на них действовала. Я искупалась. Поела. А потом просто сидела, глядя в ночь. В полном отупении я прошлась по замку и столько раз натыкалась на генерала Мото, что он со всей прямотой, которую я так ценила прежде, начал советовать мне поспать.
– Вы тоже собираетесь найти себе постель, генерал?
– Только через пару часов, когда буду уверен, что здесь можно в безопасности дождаться подкрепления.
– Вы отправили сообщения Мансину и Оямаде?
Сперва он нетерпеливо ответил только кивком, но я недовольно подняла брови.
– Так что же?
– Поскольку мы не дождались ответа от министра Оямады до атаки, это может означать, что светлейший Бахайн покинет Когахейру прежде, чем до нее доберется Оямада, и это меня беспокоит. Министр Мансин может уже быть в пути, но вряд ли его солдат будет достаточно, чтобы выдержать осаду.
– Замок хорошо защищен, и мы послали гонцов.
– Да.
– Но вы все равно встревожены.
Он пожевал губу и шумно выдохнул.
– Не встревожен, ваше величество, просто беспокоюсь, поэтому мне трудно спать в самые темные часы. Но я всегда плохо сплю после сражения. Утром будет больше ясности.
При мысли о том, что мы сами загнали себя в ловушку, у меня заколотилось сердце, а стены надвинулись ближе.
– Ваше величество?
Голос Мото доносился откуда-то издалека, его фигура стала мутным пятном. Мы чуть не погибли, добывая корабли, чуть не провалили дело, не успев начать, и все это могло быть напрасно. А то и хуже. Повсюду ждала смерть, но если светлейший Бахайн отобьет замок, нас ждет самая ужасная судьба.
– Ваше величество?
Кто-то засмеялся, и я не сразу поняла, что это я.
– Вам следует отдохнуть, ваше величество, – сказал Мото.
В его голосе слышались жесткие нотки, но я не могла прекратить и захлебывалась воздухом. Теперь это уже был не смех, а просто всхлипы от паники.
– Возьмите себя в руки, – рявкнул Мото, когда в коридоре раздались быстрые шаги. – Лидер должен выглядеть уверенным, как бы себя ни чувствовал, надо говорить и идти дальше, независимо от того, кого и сколько вы потеряли или насколько близко к смерти подошли, это важно. Если вы хотите вести за собой солдат, то должны помнить об этом.
«Богов не существует. Есть только люди, – говорил император Кин. – Но если сумеешь внушить им надежду, то станешь почти богом».
Однако, глядя на генерала Мото, я думала о капитане, который пытался меня убить, и не могла не вспомнить другой урок Кина. Урок номер четыре. Иногда те, кто стремится тебе помочь, оказываются самыми злейшими врагами.
Пока тянулась ночь, мы не разговаривали. Под вечно моросящим дождем Амун как можно быстрее вел коня по болоту. Луна почти не давала света, но через час напряженного заглядывания ему через плечо я начал расслабляться. Амун ловко избегал столкновения с деревьями и низкими ветками, его умение быстро менять направление впечатляло даже бывалого Клинка.
Уверившись в его способностях, я позволил усталости взять верх и прижался щекой к его спине, крепко держась. Но отдохнуть не получалось. Какая-то из ран кровоточила, меня облепляла грязь, а болезненные судороги в ногах удивляли своей свирепостью.
И меня не оставляли мысли об Эзме. Она хотела моей смерти, и я был решительно настроен разочаровать ее.
– Заклинательница Эзма разозлится на тебя за то, что ты вернулся, – сказал я, когда Амун сбавил ход, пробираясь сквозь густое скопление деревьев.
– Гораздо сильнее она разозлится на тебя за то, что ты не помер. – Амун повернулся, чтобы я лучше его слышал. – За неисполнение кутума полагается изгнание?
– Да. И я буду трижды изгнанным изгоем, как мило. Придется придумать для этого новые слова.
Плечи Амуна затряслись от беззвучного смеха.
– Враг народа?
– Да, очень хорошо. Эзме понравится.
Он перестал смеяться, и я впервые вспомнил, как мы расстались, и задался вопросом, не об этом ли думает и Амун.
– Прости меня, – сказал я, все еще прижимаясь щекой к его спине. – За то, что бросил тебя в Чилтее.
– Ты не бросал. Я сам остался. Задним числом это оказалось не самое умное мое решение, но я не мог думать ни о чем, кроме потери Хаматет. Если бы гурт Шет, увидев приближение ублюдков, не уволок меня с собой, все было бы кончено. Я думал, что нашел хорошее место у заклинательницы Эзмы, но… кутум… проклятье.
Его пылкая речь идеально выразила мои чувства и, лежа головой на его спине, я усмехнулся, слишком устав, чтобы злиться.
– Но я не знаю, что нам делать, – продолжил Амун, напомнив мне о зияющей безнадежности, лежащей в конце любого возможного пути. – Следовать за ними кажется неразумным. Нам точно не в Когахейру, но сможем ли мы добраться до дома? Только мы вдвоем, с одной лошадью?
Я слишком устал, чтобы объяснять, почему пока не могу уйти, почему, несмотря ни на что, мне нужно именно в Когахейру, и просто сказал:
– Сначала надо пережить ночь. Конечно, они с большей вероятностью будут преследовать основную массу дезертиров, но…
– Но ты Рах э'Торин, и некоторые из них тебя по-настоящему ненавидят.
Я вспомнил ярость Сетта. Или презрительный взгляд Йитти. Или ухмылку Истет. Я никогда не собирался делать из себя врага собственного народа.
Я мог бы пропустить следующие слова Амуна, если бы не ощутил их вибрацию щекой, лежавшей на его плече.
– Как бы там ни было, у меня нет к тебе ненависти. Ты был хорошим капитаном и хорошим другом, и я хотел бы вернуть те времена.
Эти простые слова лишили меня дара речи, но, к счастью, Амун и не ждал ответа, а рысью пустил лошадь дальше по болоту.
Дремотные мысли текли так вяло, что я не мог сказать, сколько прошло времени, секунда или целая вечность. Амун, должно быть, вымотался, но продолжал двигаться, не останавливаясь на отдых. Он постоянно оборачивался, будя меня этим чаще, чем внезапными поворотами или резким вздохом, когда из темноты неожиданно возникало дерево.
Наконец нас нашел рассвет, возвестив о своем приходе слабым серым светом. Мир медленно появлялся из темноты, сначала в виде теней, затем силуэтов, и новый день наступил раньше, чем я был готов его встретить. И все же Амун не останавливался. Лошади требовался отдых. Нам требовался отдых. Но он продолжал чередовать шаг с галопом, когда позволяло болото.
– Думаешь, они преследуют нас?
– Я все время слышу крики ночных животных. – Даже в профиль Амун выглядел усталым и встревоженным. – Может, я накручиваю себя, но… с чего бы им не преследовать?
В ночных засадах мы использовали голоса обитателей степей, каждый из которых имел свое значение, но в болоте имелось достаточно животных, так что это все могло ничего не значить. И все же, когда вдалеке раздалось «тила-тила», мы с Амуном насторожились. Разве здесь есть такие птицы? На родине, по крайней мере для гурта Торин, этот крик означал бы появление врагов. Амун снова пустил лошадь в галоп, и холодный утренний воздух хлестал нас по щекам.
Новый крик прозвучал ближе. Амун резко изменил направление, и моя рука соскользнула. Пришлось резко наклониться вперед, чтобы снова ухватиться за Амуна. Сердце бешено колотилось. Лес по обеим сторонам оставался пустым. Позади тоже.
– Никого, – прошептал я ему на ухо, и он едва различимо кивнул.
Лошадь неслась вперед, хотя я чувствовал, что она уже начинает уставать. Надо остановиться. Но даже если два выкрика, как я уже начал надеяться, были просто совпадением, рядом раздался третий. Среди деревьев мелькнул коричневый и алый, и тут же исчез. Я не стал убеждать себя, что это какая-то птица – в Кисии не так много ярких птиц. Особенно когда цвет появился снова, держась с нами наравне.
– Они здесь.
– Я знаю.
Амун сильно сжал колени, и лошадь рванула со скоростью, которую мы не могли поддерживать в густом лесу с двумя всадниками на спине. У наших преследователей было преимущество: на каждую лошадь приходился всего один воин, и в конце концов они настигнут нас, что бы мы ни делали.
– Проклятье, – прошипел Амун, несомненно, думая о том же.
Лошадь слабела, и ни один из нас не имел достаточно оружия или сил, чтобы сражаться с несколькими противниками.
Он сделал еще один резкий поворот через густые заросли. Алая вспышка осталась позади, но это ненадолго, и Амун бешено погнал лошадь сквозь лес, поваленные стволы, лужи и густую листву, мокрую от утренней росы. Мы ужасно шумели, но если наши преследователи скакали так же быстро, то ничего не слышали, кроме ветра в ушах и стука копыт. Верхом звуки бесполезны, молодые левантийцы узнавали это на самых первых уроках следопытов.
– Держись крепче.
Предупреждение прозвучало за мгновение до того, как Амун дернул поводья, направляя лошадь вниз по крутому склону. Копыта заскользили по грязи. Амун пригнулся, когда низкая ветка стряхнула на нас дождевые капли, засверкавшие в короткой щетине его волос. Вокруг по болоту эхом разносились крики, но, оглянувшись, я увидел лишь листья, трепещущие на ветру, яркие в лучах наступающего рассвета.
– Что там?
– Я никого не вижу, но слышу их.
Амун быстро взглянул на небо, снова резко повернул и понесся дальше. Я хотел спросить, куда он направляется и знает ли, где мы сейчас, но мог лишь верить, что у него есть план.
Снова какое-то движение слева от нас. На этот раз не алый, и я хотел бы убедить себя, что это не один из Клинков, выслеживающих нас, но не мог. Не успел я открыть рот, чтобы предупредить Амуна, как он сказал: «Я знаю» и снова повернул.
Я поборол желание спросить, что он собирается делать. С давлением легче справляться, когда контролируешь ситуацию, напомнил я себе, но легче не стало.
Когда он снова взглянул на небо и резко повернул, я убедился, что он знает, где мы находимся. Было что-то в том, как он прочесывал взглядом деревья, поглядывал на солнце и следы в грязи. Грязь… теперь кругом была грязь и лужи, и если бы я не видел, что мы едем на восток, то предположил бы, что углубляемся в болото, а не выбираемся из него.
Сквозь деревья блеснули голубые искры. Не преследователи, а река, вдоль которой мы ехали с генералом Китадо и императрицей Мико к святилищу Отобару и дальше в Сян.
Лошадь проскакала по глубокой луже, забрызгав нам ноги. Мы уже были не в болоте, а на заболоченном берегу реки, дальше от лагеря, чем я предполагал.
– У тебя есть план? – прошипел я в ухо Амуна. – Мы их не перегоним.
– Знаю. У меня есть половина плана.
Что ж, сойдет и половина.
Быстрый перестук копыт перекрыли крики. Мы пересекли короткий участок твердой земли и тут же снова плюхнулись в лужу, с трудом увернувшись от клубка спутанных веток, больше похожих на птичье гнездо, чем на дерево. Позади мелькнула тень, и Амун, услышав мой резкий вздох, пришпорил лошадь, отворачивая от реки. Нос щекотал запах грязи, соленой воды и гниения, напомнивший другой раз, когда я был ранен и скрывался от своих соплеменников.
Амун пробрался через густые заросли и резко свернул на узкую дорожку, вызвавшую во мне те же воспоминания, что и запахи. Путь в Отобару. Возможно, если доберемся до святилища, мы сможем… что? Спрятаться? Сражаться? Ни то, ни другое невозможно, если их слишком много. Но и продолжать гонку становилось все более невозможным.
Мокрые отпечатки копыт на свежевытоптанной тропе блестели в утреннем свете. Впереди лежал крутой поворот. Дорога к святилищу была совсем близко.
– Да, – ликуя, воскликнул Амун. Хотя, если следы принадлежали Эзме и остальным, мы просто обменяли одну смерть на другую. – Кто-нибудь сейчас нас видит?
Я оглянулся и, крепко держась, внимательно осмотрел лес. Рассветные лучи падали под острым углом, образуя странные тени, но лошадиных силуэтов или проблесков цвета я не увидел.
– Нет. Но я уверен, что они недалеко.
Амун крякнул и на крутом повороте вправо резко бросил лошадь влево, в лес. Тонкие ветки хлестали нас по рукам и ногам, а его, наверное, и по лицу. Так же внезапно он остановил лошадь. Мы стояли неподвижно в густой листве, задыхающиеся и потные, несмотря на утреннюю прохладу.
Я уже хотел спросить, что он задумал, но он повернулся в седле и предостерегающе покачал головой. Мы прислушались. Шелестели листья, у лица жужжали насекомые, но больше ничего не было слышно, кроме нашего неровного дыхания. Затем раздался стук копыт. Медленно нараставший грохот приглушался лишь грязью. Ни криков, ни возгласов, только слаженный перестук, подбирающийся все ближе по тропе.
Амун напрягся, затаив дыхание, как будто его могли услышать на таком расстоянии. Сквозь густые заросли деревьев стремительно проносились силуэты. Я начал считать, но остановился, когда они слились в непрерывную линию. Два десятка, а может, и больше. Они следовали по тропе. Стук копыт начал медленно затихать, и Амун расслабился.
– Что ж, пока пронесло, – сказал он. – Но как скоро они зададутся вопросом, не пропустили ли нас, и пошлют кого-нибудь обратно?
– С такой-то скоростью? Через несколько минут.
Он мрачно кивнул.
– Нам нужен новый план.
– Нам нужен отдых в безопасном месте.
– Где сейчас безопасное место? – Амун провел по лицу дрожащей рукой. Другой, такой же трясущейся, он все еще держал поводья. Я решил, что он дрожит не от страха, а от слишком большого напряжения без отдыха и еды. Взмыленная лошадь тоже долго не продержалась бы.
– Что ж, можем остаться здесь, но… Не думаю, что догонять остальных безопасно.
– Как только тебе это в голову пришло? – Амун безумно расхохотался, но резко захлопнул рот. – Мы нигде не в безопасности. Я не знаю, куда нам податься. Или даже… или даже что делать. – Он снова провел рукой по лицу, и я заметил, как он постарел за эту ночь. – Проклятье, это какое-то лошадиное дерьмо, Рах. Как ты только с этим справляешься? Каждый раз, когда я пытаюсь поступить правильно, все идет наперекосяк и…
Он замолчал и отвернулся.
– Потому что поступать правильно в трудные времена очень и очень непросто. Думаешь, легко высоко подняться в глазах богов?
– Мне плевать на богов. Я даже… я даже больше не верю в них. Я просто пытался бросить тебя, как ты помнишь. Пытался. Хотел убедить себя, что заклинательница Эзма объявила кутум по очень веской причине, но не смог заглушить тоненький голосок сомнений в голове. Этот голосок доказывал, что я могу что-то сделать, и если не сделаю, буду винить себя до конца жизни. А это гораздо хуже, чем быть изгнанным заклинательницей, ведь, по правде говоря, кто еще у нас есть, кроме самих себя? Кроме тех немногих, за кого мы можем держаться, кому доверять?
– Не знаю, – ответил я, и правда отозвалась болью в груди. – Я не знаю. Все ужасно запуталось, но мы разберемся, Амун, обязательно разберемся. Все наладится. Мы найдем путь. Здесь или на родине, но мы найдем верный путь. А сейчас нужно просто выбраться отсюда и найти укрытие.
Амун не ответил, но и не пришпорил коня. Он сидел, теребя дрожащим пальцем губу и покусывая ее, даже не осознавая этого.
– Нам нужно вернуться, – наконец произнес он. – Вернуться домой. Здесь не наш дом. Это не наш народ. Если разберемся, что за беда происходит в степях, и победим города-государства, то снова станем настоящими левантийцами.
Когда Тор заговорил о борьбе за степи, я отказался: для этого нужно объединить левантийцев, уничтожить нашу суть, чтобы создать новую. Но если мы не могли сражаться за родину и не могли сражаться за новую империю, что нам оставалось? Может, пора позволить образу жизни левантийцев превратиться в воспоминание? Должны ли мы так поступить? Мог ли я это позволить?
– Сначала нужно пережить этот день, – сказал я, не желая пока принимать решение.
Амун тронул поводья, но измученная лошадь не желала двигаться.
– Тогда куда?
Я устал. Мне надоело бегать, скрываться от собственного народа, пытаться найти безопасное укрытие. Но я не хотел умирать. Нам требовался отдых.
– Можем отправиться в Отобару, – сказал я.
– В святилище?
– Ты его знаешь?
– Охотился пару раз в тех местах. На берегу реки есть несколько заброшенных хижин, однажды я пережидал там бурю, когда собирал крабов. Можем пойти туда и надеяться, им не придет в голову, что мы рискнем оставаться где-то поблизости.
– Или просто они сочтут преследование Эзмы более важным.
Амун поморщился: мы оба знали, что, если Эзму найдут, погибнет много левантийцев, а мы еще не настолько лишились корней, чтобы принять эту мысль без боли.
Сначала мы увидели отпечатки копыт. Потом следы ног. Так много, что тропинка превратилась в изрытое болото.
– С ними были кисианцы, – сказал Амун. – Но они не могли пройти столько за одну ночь.
Он пустил лошадь неспешным шагом. Шум вздувшейся реки не нарушал покой утра. Из каждого дерева и куста неслись неумолчные звуки жизни, издаваемые птицами и жуками, но людей нигде не было видно.
Из утренней дымки появилась хижина, но вместо радости я ощутил, как в животе завязывается узел. Амун тоже насторожился, но мы оба молчали – зловещая обстановка требовала тишины. Даже пение птиц прекратилось.
– Кажется…
В грязь у наших ног воткнулась стрела. Лошадь попятилась. Из леса что-то выкрикнули на кисианском. Разглядев среди ветвей одну фигуру, вскоре я увидел и остальные. По одной почти на каждом дереве. Как давно они выжидали, наблюдая за нами?
Впереди из леса вышла еще одна группа, держа луки со стрелами. Поскольку они не натягивали тетиву, я посчитал это приветствие самым теплым и дружеским за последнее время.
Люди на деревьях сливались с листвой, но группа впереди была одета в форму кисианской армии, такую же, как у солдат, с которыми мы сражались, когда двигались на юг с чилтейцами, завоевывая здешние земли.
Их предводитель выступил вперед, уперев руки в бока, и заговорил, медленно и громко, будто обращался к глухому старику.
Амун недовольно фыркнул.
– Почему они все считают нас идиотами?
– А ты сам никогда не считал их идиотами?
– Ха! Бывало такое. Как думаешь, что им нужно?
Они так и не подняли луки, но это мало успокаивало.
– Причина убить нас, полагаю. – Я схватился за седло и начал спешиваться, превозмогая боль. И без того трудная задача для раненого осложнялась тем, что Амун занимал все пространство для маневра. Я случайно пнул его в спину, но он продолжил гордо восседать в седле, пока я кое-как слезал, надеясь, что колени не подогнутся.
Но они подогнулись. Я бы свалился в грязь, если бы не нога Амуна, спасшая меня от бесславного падения, лишившего бы мою заготовленную речь всякой убедительности.
Держась за колено Амуна, я шагнул вперед на трясущихся ногах.
– Меня зовут Рах э'Торин, – объявил я, надеясь, что если не слова, то мое имя и тон что-нибудь скажут им. – Мы вам не враги. Мы не верны левантийцам в Когахейре. И тем, что пришли сюда. – Слова ничего не изменили. Стрелы оставались наготове, а усталость быстро вытесняла все, что меня волновало. Пришло время пойти ва-банк.
– Министр Мансин и императрица Мико знают меня, если вы подчиняетесь кому-то из них.
При звуке этих имен люди начали переговариваться, но я смотрел на их оружие, а не лица. Один за другим луки опустились, будто руки тянул вниз какой-то груз.
Человек, которого я посчитал их предводителем, повторил имя министра Мансина и указал в лес.
– Он здесь?
Могло ли мне так повезти? Но что он тут делает? Императрица Мико с ним? Или он не успел ее спасти? Мне не понравилось, как сердце пронзили надежда и страх. Я так старался не надеяться увидеть ее снова, не думать о том вечере в купальне или ночи рядом с ней в гостинице.
– Кто он? – спросил Амун, когда солдаты снова жестами пригласили, а скорее даже потребовали следовать за ними.
– Он… что-то вроде заместителя императрицы. Гидеон держал его в темнице в Мейляне, а я выпустил, так что он у меня в долгу.
– И чтобы отплатить, он даст нам кров и еду или с улыбкой засадит тебе кинжал под ребро?
Я посмотрел на Амуна.
– Зря ты заронил мне в голову эту мысль. Надеюсь, что первое. Я помог и императрице в трудные времена, и мне хочется верить, что они не собираются начинять нас стрелами.
– А ты время даром не терял.
Просто утверждение, но я уловил пренебрежение в голосе и понадеялся, что мне показалось.
– Да, не терял время, заводя друзей и врагов, где не надо. Ладно, помоги мне сесть на лошадь. Как минимум министр не даст другим левантийцам разорвать нас на части.
– Если нас не разорвут на части кисианцы. В таком состоянии ты, наверное, упадешь, если попытаешься драться, да и я не в лучшей форме.
Кисианцы с луками в руках выжидающе смотрели на нас. Те, что сидели на деревьях, казались ястребами, готовыми к атаке.
– Не думаю, что у нас есть выбор, – сказал я.
– Похоже, здесь всегда так. – Крякнув от усилия, Амун помог мне взобраться в седло, и, кивнув кисианцам, мы последовали за ними в лес.
Кисианцев оказалось гораздо больше, чем я ожидал увидеть в таком труднодоступном, забытом богами месте, – разношерстное сборище людей в разных мундирах. Еще более удивительным стало присутствие Тора. Он разговаривал с министром Мансином в стороне от групп настороженных солдат и их командиров, ожидающих приказов. У их ног лежала карта, и напряженный разговор прекратился только при нашем приближении.
– Рах, Амун, – безо всякого удивления или интереса сказал Тор. – Вы разделились с остальными?
– Нет. Эзма объявила кутум и бросила меня умирать.
Слишком долгая выдалась ночка, чтобы пытаться как-то смягчить правду.
– Что?! – его потрясенный вопрос привлек внимание некоторых кисианцев. Вопреки невозмутимому выражению лица взгляд министра Мансина метался между нами. – Амун?
Остановив лошадь, Амун скрестил руки на груди.
– Думаешь, он лжет?
– Что? Нет. – Тор поморщился. – Вот дерьмо.
– Да, дерьмо, – согласился Амун. За меня так давно никто не вступался, что я уже и забыл, как это бывает. – А где был ты?
– Здесь, конечно. Я пытался добраться до Когахейры, но…
Министр Мансин указал на нас, требуя ответов. Человек, которого я в последний раз видел выходящим из дворцового подземелья, не улыбался. Он будто даже не знал, как это делается, но и не хмурился, и не приказывал солдатам прогнать нас. Для начала неплохо. И он помнил меня.
– Рах э'Торин, – сказал он, получив ответ от Тора.
– Министр Мансин.
Амун начал спешиваться. Я жаждал выпрыгнуть из седла, устав от езды не меньше, чем лошадь, но не хотел показаться слабым перед человеком, с которым предстояло торговаться, так что остался на месте и смотрел на него сверху вниз.
– Мы не желаем зла ни тебе, ни твоим солдатам, – начал я, хотя больше всего хотел спросить, помог ли он императрице Мико и все ли с ней в порядке.
В этот раз министр выглядел более здоровым, но таким же уставшим, с темными кругами под глазами. Он смерил меня взглядом, задержавшись на раненой ноге.
– Ты ранен, – перевел Тор.
– Да. Моими же соплеменниками.
Его лицо не дрогнуло.
– Что ты здесь делаешь? – Тору удалось скопировать тон министра. – Ты один?
– Вдвоем с Амуном. Мы пытаемся не погибнуть. А ты что здесь делаешь?
Он не мигая смотрел на меня.
– В святилище твои люди, – перевел Тор. – Много. Мы проходили мимо и остановились посмотреть, несут ли они для нас опасность.
– Заклинательница Эзма? – спросил я Тора, и он кивнул в ответ.
– Я как раз объяснял, что они не причинят кисианцам зла, если их не трогать. – Тор посмотрел на Мансина, который что-то сказал, и добавил: – Министр хочет знать, принадлежишь ли ты к группе из святилища.
– Если он имеет в виду дезертиров, скажи ему, что нет. Мы с их предводительницей разошлись во мнениях по фундаментальному вопросу.
– Просвети меня, что за фундаментальный вопрос? – спросил министр.
– Мое существование в этом мире.
Его брови поднялись. В любое другое время я обрадовался бы такой реакции, но сейчас тело было налито усталостью и болью, а в ухе ныло, будто кто-то воткнул туда палку.
– Он желает знать, чего ты хочешь, – сказал Тор. – Он очень занят.
– Чего хочу? Нас сюда притащили его люди, мы не сами пришли. Мы хотим безопасности. И отдыха.
– И еды, – вставил Амун. – Я бы сейчас целого оленя съел.
– Если я уговорю его отпустить вас, вы отправитесь в Когахейру?
– Когахейру? – удивился Амун. – С чего бы нам лезть из одного змеиного гнезда в другое?
Тор бросил на меня быстрый взгляд. Догадался о моих намерениях? Подслушал, как я умолял Йитти отправиться на помощь Гидеону? Или просто надеялся, что я передам сообщение Дишиве?
Амун и Тор вопросительно смотрели на меня, министр Мансин помрачнел, и кисианцы начали волноваться.
– Я еще не решил, что делать, – сказал я. Меньше всего сейчас мне хотелось говорить о Гидеоне. – В данный момент я просто хочу не…
– Министр! – Вниз по склону мчался кисианец, едва не падая от спешки. Из-под его ног во все стороны разлеталась листва. – Министр!
Он остановился, тяжело дыша и указывая вверх по склону, затем приблизился. Мы с Амуном могли только наблюдать за отсутствием реакции на лицах кисианцев и ждать, когда Тор расскажет, что происходит. Мне не нравилось зависеть от него, и я постарался скрыть нетерпение.
– Это просто смешно, – буркнул Амун. – Лучше бы мы рискнули выйти против стрел.
Тор сердито посмотрел на него, пока кисианцы что-то говорили.
– Похоже, левантийцы Гидеона нагнали дезертиров Эзмы. Этот человек говорит, что приближаются еще левантийцы, много. Он говорит, что люди в святилище готовятся к бою, и не понимает почему.
– Дерьмо, – выругался Амун.
Сколько раз это слово уже произносилось сегодня, а ведь еще даже не полдень.
Эзма объявила кутум, но остальные левантийцы хотели лишь мира, хотели вернуться домой, и от мысли, что они погибнут здесь, в чужом краю, мне стало дурно. Так не должно быть. Конечно, Гидеон не этого хотел. Он хотел построить своим людям новый дом, а не похоронить их.
Министр Мансин нетерпеливо наблюдал за нами.
– Зачем левантийцам сражаться с другими левантийцами?
– Потому что мы не едины и никогда не были, – сказал я и помедлил, давая Тору время перевести. – Мы принадлежим к разным гуртам и не привыкли принимать приказы от человека не из нашего гурта, это не в наших обычаях. Я с радостью преподам тебе урок истории в более подходящее время, но если мы сейчас не пошевелимся, по обеим сторонам холма будет лежать множество мертвых левантийцев, и все равно их останется достаточно, чтобы ты пожалел, что вообще здесь остановился.
Я перевел взгляд с Тора на Амуна.
– У меня идея.
– Ну, началось, – закатил глаза Тор. – И кого мы спасаем на этот раз?
– Всех, кого сможем.
– Мы можем сразиться с теми, кто останется, – сказал министр Мансин и гневно воззрился на расхохотавшегося Амуна.
– Но ты этого не хочешь, – сказал я. Больше утверждение, чем вопрос. – Может, ты надеешься, что они перебьют друг друга, но этого не произойдет. Клинков Гидеона больше, чем дезертиров, и они готовы убивать. Нам нужно расколоть их.
Министр не выглядел убежденным.
– Ты думаешь, что они не знают о твоем присутствии, – продолжил я. – Думаешь, что можешь затаиться и переждать? Слишком поздно. Это левантийцы. Мы хорошие охотники и следопыты. Может, они не знают, сколько вас, но будь уверен, они знают, что вы здесь, и когда разберутся с Эзмой и ее дезертирами, примутся за вас. Так что можешь вступить с ними в бой, бежать или одолжить мне несколько лучников и позволить поговорить со своими соплеменниками.
Тор еще не закончил переводить, а министр Мансин уже повернулся к своим солдатам, и их разговор седельный мальчишка даже не пытался перевести. Стоявший возле лошади Амун переминался с ноги на ногу с видом человека, желающего оказаться где угодно, только не здесь. Возможно, он вообще жалел, что вернулся за мной.
– Что ты собираешься делать? – спросил он, наклонившись поближе. – Они уже пытались убить тебя, почему ты считаешь, что сейчас послушают?
– Чувство вины – забавная штука. А убить меня пыталась лишь Эзма. Не может быть, чтобы только ты посчитал кутум ошибкой.
– Нет, но она не объявляла его во всеуслышание, только сообщала тем, кто хотел помочь тебе. Хотя слухи разойдутся быстро. Если ты выступишь против нее, это вызовет раскол.
Тор не смотрел на нас, но, несомненно, слушал, застряв между двумя разговорами так же, как застрял между двумя мирами.
Я покачал головой.
– Мы и так уже слишком разобщены. Пока мне неизвестны ее намерения, было бы неправильно вмешиваться и разрушать уважение к заклинательнице.
– Она желала твоей смерти.
Я вспомнил Сетта, толком и не выходившего у меня из головы.
– В этом она не одинока.
Амун успел лишь скорчить гримасу, прежде чем министр Мансин прекратил обсуждение, сопроводив свое решение коротким кивком, и повернулся к нам.
– Я дам тебе лучников. Но если у тебя не получится, Рах э'Торин, если левантийцы обратятся против нас, я лучше выдам тебя им, несмотря на долг, но не стану рисковать жизнями своих солдат.
Когда Тор закончил переводить, Мансин уже шел вперед, отдавая приказы, не дав мне времени возразить. Мудрое решение, учитывая обстоятельства, но у меня от волнения задрожали руки.
– Рах?
Я повернулся, и тупая боль в ухе превратилась в острую. Зашипев, я попросил Тора повторить вопрос.
– Он хочет знать, как ты собираешься взобраться вверх по холму.
Что заставило министра Мансина усомниться в моей способности ходить? Это из-за грязных бинтов на ногах? Или лицо все еще выглядело так же ужасно, как я чувствовал? Ярость лишила Сетта способности целиться в одно и то же место, и он колотил меня кулаками по щекам, носу и челюсти.
Сердце свинцовыми пальцами сжали сомнения. Если я не мог ходить, не мог даже стоять, как левантийцы разглядят во мне человека, которого стоит послушать? Но дезертиры в лагере приносили мне еду и выражали уважение, когда я лежал у костра. Может быть, все обойдется. В конце концов, на самом деле они должны послушать Эзму.
Я оглядел холм, усеянный разбитыми статуями. Мы с императрицей обошли его, выйдя на дорогу, поскольку спуск к святилищу был слишком крутым. Теперь его усеивали хорошо замаскированные кисианцы, одни сидели на деревьях, другие лежали на земле, наблюдая за святилищем.
– Слишком круто для лошади, – с какой-то обреченностью в голосе заметил Тор.
– Мне понадобится помощь. – Мне не хотелось это признавать, но в то же время стало легче от того, что больше не надо притворяться.
– Везет нам.
Амун бросил на него укоризненный взгляд, но седельный мальчишка его проигнорировал. Он наблюдал за суетой вокруг и министром Мансином, отдающим приказы, как будто мы находились в центре бури.
– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – произнес Тор, не глядя на меня. – Клинкам Гидеона, несомненно, приказано захватить или убить тебя.
– Я заметил. Будем надеяться, что мы еще в достаточной мере остались собой, чтобы мой план сработал.
– Это как?
– Увидишь, если сработает.
– А если нет?
– Я не стану позориться, рассказывая тебе то, что не сработает.
Он поднял голову, губы скривились в недоверчивой улыбке.
– Приоритеты.
– Как всегда. Давай, помоги мне слезть.
– Но это же позор, когда тебе помогают спешиваться.
– Да, но я – воин, пострадавший от вражды своего народа, и это может очень хорошо сработать.
Амун рассмеялся, но в боли, пронзившей мое тело, когда они помогли мне спуститься, не было ничего смешного. За ночь все конечности закоченели, и заставить их снова двигаться – было все равно что разбередить старые раны.
Чтобы помочь мне идти, понадобились совместные усилия Тора и Амуна. Хотя «идти» – слишком громко сказано. Обхватив меня руками за спину и плечи, они взяли на себя большую часть моего веса и практически несли по становившемуся все более крутым склону. По словам министра, на вершине имелось несколько площадок с хорошим обзором, примерно на высоте крыши святилища. Он предупредил, что мне придется кричать, но, по всей видимости, отчасти угадав мои намерения, добавил, что, стоя наверху в окружении кисианских лучников, я смогу создать нужное впечатление.
Тор и Амун напряженно перешептывались, раздвигая ветки и глядя в землю в надежде избежать ям и скрытых камней. Вокруг нас бесшумно, как мало кто умеет, карабкались вверх кисианцы, шорох от их движения казался бесконечным порывом ветра. В ухе продолжало стрелять, а острая боль в ногах заставляла скрипеть зубами. И от этого болели синяки на челюсти.
«Лишь бы все получилось», – только и думал я, ведь иначе мне конец. Я не мог сражаться, не мог бежать, не мог даже думать о том, что буду делать или говорить, если министр Мансин пожертвует мной ради сохранения своих солдат. Я был лишь облаком боли и усталости, которое волокли сквозь заросли к тому мгновению, от которого зависело слишком многое.
Святилище Отобару располагалось в котловине, которую с запада защищала возвышенность, а с юга река. С остальной империей его соединяла всего одна дорога, заросшая и заброшенная, как и само святилище.
Вершина хребта представляла собой узкую полоску, осыпающуюся под нашими ногами. Министр Мансин не ошибся – это была идеальная точка не только для наблюдения за происходящим внизу, но и для того, чтобы показаться самому. Не слишком высокая, чтобы я не выглядел муравьем на фоне солнца, но всем было меня видно.
Святилище располагалось внизу, главное здание стояло у края двора с множеством хозяйственных построек. Когда-то мы развели в этом дворе костер и разделили трапезу с кисианскими путниками, но сейчас двор заполняли левантийцы, лошади и костры. Дезертиры планировали остаться на ночь, уверенные в том, что Клинки Гидеона не последуют за ними. Вот только они последовали. На дороге их было не меньше, чем дезертиров.
Место для битвы – хуже не придумаешь, но у Эзмы не было другого выхода, кроме как заставить своих людей защищаться. Лучники могли бы взобраться по склону и отстреливать всадников, но враг наступал слишком быстро.
Враг. Такого вообще не должно было произойти.
Министр Мансин остановился рядом с нами, слегка запыхавшись, но это не шло ни в какое сравнение с шумным дыханием двух человек, помогавших мне добраться сюда.
– Начинай, как только будешь готов, Рах, – прохрипел Тор. – Мы не сможем держать тебя вечно.
Я собирался стоять на своих двоих, как только доберемся до вершины, разве что слегка держаться за плечо Амуна, но трясущиеся ноги посмеялись над моими планами.
Внизу левантийцы начали показывать на нас пальцами. Все больше и больше взглядов устремлялось вверх, и министр Мансин прошипел слова, понятные и без перевода. Я должен заговорить сейчас или никогда.
Я тяжело сглотнул, из-за множества наблюдавших глаз в горле будто выросли шипы. Я никогда так не волновался, даже в ночь, когда бросил вызов Гидеону. Тогда меня обуревал гнев, а сейчас внутри звенела пустота.
– Левантийцы! – крикнул я, чтобы не упустить момент. – Если кто-то меня не знает, я Рах э'Торин, бывший капитан Вторых Клинков Торинов.
Во дворе и на дороге лица обратились вверх, оружие замерло, но я видел беспокойство, слышал бормотание, а несколько человек показывали вверх на кисианцев, расположившихся вдоль хребта.
– Я никто, – продолжил я, радуясь, что кисианцы не понимают моих слов. – Я не предводитель. Ничто в глазах богов. И все же моя душа будет легче ваших, ведь я не забыл наших традиций. – Снова бормотание, которое мне пришлось перекрикивать. – Мы не решаем разногласия насилием, это не наш путь. Жизнь левантийца – единственное, что ценнее еды и воды. Чтобы создать каждого из нас, требуется много бочек воды, корзин еды и годы тренировок, и всего одна шальная мысль, чтобы уничтожить. Опустите оружие и проведите Разделение, иначе сами боги будут считать вас не левантийцами, а обыкновенными убийцами.
Я надеялся, что угроза в виде кисианских лучников будет говорить сама за себя, но больше всего я надеялся, что мы еще не безнадежно сбились с пути.
Большинство левантийцев с такого расстояния казались безликими фигурами, но я нашел взглядом Эзму, ее костяная корона возвышалась над головами остальных. «Давай же. Будь настоящей заклинательницей лошадей».
Предводитель Клинков Гидеона вывел своего коня вперед. Это оказалась Йисс эн'Охт. Ее голос был прекрасно слышен, и слова показались мне приговором.
– Я отдала приказ, и он будет выполнен, потому что, Рах э'Торин, именно это – главный закон, вокруг которого выстроено наше общество.
– В степях, но не здесь, – отозвался я. – Беспрекословное подчинение приказам может существовать, только когда исполнитель уверен в чести и мудрости левантийца, отдающего их. Мы подчиняемся приказам, потому что наша система вызова на поединок гарантирует, что должность занимает тот, кто лучше всего для нее подходит. Только твои собственные Клинки могут быть так уверены в тебе, но поскольку приказы исходят от Гидеона, только его Клинки могут быть уверены в них. Все остальные не имеют причин подчиняться и, по нашим законам, должны решать сами. Но ведь приказы отдает даже не Гидеон, не так ли? Кому вы на самом деле подчиняетесь? Это доминус Виллиус отправил вас убивать своих соплеменников? Или светлейший Бахайн?
Столько сабель было обнажено, столько стрел наложено, что одно неосторожное слово могло превратить напряженную сцену в кровавую. Я сказал все, что мог. Теперь все зависело от них.
Я смотрел на Эзму, желая, чтобы она сделала ход, поступила правильно, а Амун рядом со мной шептал ругательства, словно молитвы. Наконец заклинательница шагнула вперед и положила одну из своих сабель на землю перед капитаном Клинков. Йисс посмотрела на нее. Позади на дороге волновалось море лошадей и всадников.
С такого расстояния я не слышал слов Эзмы, но это было неважно. Главное, чтобы слышали Клинки за спиной Йисс, чтобы видели стоящую перед ними заклинательницу лошадей. В этот момент не имело значения, почему ее изгнали или даже почему она хотела моей смерти. Они просто должны были ее послушать и избрать собственный путь.
На дорогу упал клинок. За ним последовал другой. Всадник в передней части войска Йисс провел лошадь вперед и присоединился к Эзме. Йисс что-то крикнула, но ее гнев утонул в движении новых левантийцев, пересекающих узкое пространство между армиями. Мне было интересно, пройдет ли Разделение как следует, будут ли люди переходить в обе стороны, полагая безопасным сделать любой выбор, но для этого оказалось слишком много страха. Зачем присоединяться к сокращающейся армии, даже если веришь в ее идеалы? Так ты просто проиграешь.
Позади нас что-то громко сказал Мансин.
– Он хочет знать, кто из них все еще представляет угрозу. Что ему сказать? – спросил Тор.
– Скажи «никто».
– Но Йисс…
– Возможно, но мы должны дать ей возможность уйти. Таковы правила Разделения. Он не поймет, поэтому скажи «никто».
Тор передал мои слова. Внизу, на дороге, задние ряды Клинков Гидеона тоже расступались: некоторые левантийцы повернули назад и ускакали. Куда они отправились и во что верят, я не знал и мог лишь порадоваться, что обошлось без кровопролития. По крайней мере, сегодня.
– И что будут делать эти левантийцы? – перевел Тор вопрос министра.
– Те, что остались с Эзмой? Все будет зависеть от…
– От чего?
Я перевел взгляд на Тора. Мансин, напряженно сжав зубы, наблюдал из-за его спины.
– От того, что намерен сделать министр.
Пока наша небольшая кавалькада ехала на север, постоянно лил дождь. С нами была и Сичи, ее несли в шелковом ящике, а Гидеон поскакал вперед вместе с Лео. Кека и мои… его Клинки держались сразу за Гидеоном и Сичи, а мне больше не нашлось места даже в таком разномастном гурте, поэтому я присоединилась к Нуру рядом с ящиком Сичи.
– Объясни мне как малому ребенку, – прервала я Нуру, которая рассказывала о чилтейской политической системе. – Как только ты вставляешь слова вроде «секретарь» и «олигархия», я теряюсь.
Девушка вздохнула.
– Ладно, – сказала она, глядя на бесконечную дорогу впереди. – Представь, что весь Чилтей – это один гурт. У них есть главные руководители. Это понятно?
– Разумеется, понятно.
– Хорошо. Так вот, у них не один гуртовщик или император, а девять. Все обладают равной властью, и решения принимаются большинством голосов.
– Как на советах.
– Именно так. Я буду называть их просто предводителями, раз название тебя смущает. Девять предводителей. Но их не избирает народ, как у нас, все решает богатство. Девять самых богатых семей назначают своего представителя.
Размышляя над этим, я смотрела куда-то в пространство рядом с ее головой.
– Вот в чем дело, когда ты объясняла раньше, я так и поняла, только это какая-то бессмыслица. Если наделить властью только богатых, как можно быть уверенными, что они позаботятся о других?
– Я задавала такой вопрос. Сичи говорит, что никак, но ведь когда отдают всю власть императору, это тоже не гарантирует, что он позаботится о простом народе.
– Лучше, чтобы между богатыми и бедными вообще не было разницы.
– И это я тоже говорила. А в ответ получила лишь насмешливый взгляд.
– Императрица Сичи не согласилась?
– Нет. Мне кажется, они так привыкли к своему образу жизни, что считают вполне нормальным существование богатых и бедных, хозяев и слуг, и даже не дают себе труда задуматься о более справедливом устройстве общества.
Я посмотрела на шелковый ящик и на мгновение попыталась представить Сичи живущей в гурте. Это был странный образ. Я не могла не задуматься, чему ее научили в детстве, а может, и ничему, не считая шитья.
– В общем, – продолжила Нуру, – девять богатых мужчин, да, все они мужчины. А следующие девять богатейших мужчин составляют… второй эшелон власти. Как наши старейшины, только все основано на деньгах, а не на мудрости.
– Кто-то может бросить им вызов?
– В каком-то смысле. Потому что это всегда будут девять самых богатых, и если ты теряешь состояние, то потеряешь и место, оно отойдет следующему в очереди. А если разбогатеешь, получишь чье-то место.
– Они что, только о деньгах и думают?
– Они умеют торговать. У них много кораблей. Доступ к морю Глаза и к другому морю за Лентой. Кажется, они берут плату за плавание по Ленте, потому что другой путь, по Челюсти, очень опасен. – Она заметила мой озадаченный взгляд, вздохнула и добавила: – Я и сама все это толком не понимаю. – И тем самым показала, что уверенность, с которой она это рассказывала, фальшивая. – Я узнала это от Си. Я задавала много вопросов, и она очень терпеливо объясняла, но я до сих пор пытаюсь в этом разобраться.
Уже не в первый раз различия наших культур казались непреодолимыми.
Гидеон, высокий и уверенный, скакал впереди, указывая путь к месту назначения. Я не имела возможности поговорить с ним наедине после того, как он назначил меня послом, мы даже взглядом не обменялись – Лео вечно был рядом. Сумела ли я его перехитрить? Или он позволил нам встретиться с посольством по каким-то своим причинам? Он был чудовищем, которым пугают детей, с легкой улыбкой и способностью читать мысли, и я не знала, соразмерен ли мой страх его способностям.
Доминус Виллиус огляделся, и на мгновение его взгляд как будто задержался на мне, хотя из-за маски невозможно было понять точно.
– Мы знаем, с кем встречается Гидеон? – спросила я, чтобы избавиться от мыслей о Лео, вызывавших глубочайшее отчаяние. – Кто этот посланник?
– Прости за непонятные слова, но его зовут секретарь Аурус. Секретарь – это должность, а Аурус – имя. Он из второй девятки.
– То есть он богат, но не настолько, чтобы войти в девятку самых богатых.
– Да.
– Это хорошо или плохо?
Нуру пожала плечами.
– Сичи мало знает об олига… в общем, об их главных. Она считает, что встреча – хороший признак, но между Девяткой и следующими девятью существуют разногласия. Некоторые – приверженцы религии Лео, а другие полагают, что иеромонах не должен иметь право голоса в военных вопросах. Раз Лео не хотел, чтобы мы ехали, возможно, секретарь Аурус из второй группы.
– Союзник?
Она удивленно покосилась на меня.
– Он же чилтеец. Союзник – неверное слово.
От вспышки гнева, вызванной не ее словами, а моим характером, Нуру спасло возвращение пары разведчиков.
– Ваше величество, – доложил один из них, слегка запыхавшись. Его лошадь была в мыле. – Мы нашли небольшой, спешно покинутый лагерь чуть в стороне от дороги. Левантийский.
– Ты уверен? – спросил Гидеон.
– Да, ваше величество. Выглядит как наш лагерь, а в котелке еще варится шем.
Поблизости не должно было быть никаких левантийцев. Даже дезертиров.
– Сколько их?
Когда разведчики остановились перед Гидеоном, вся кавалькада встала, обрадовавшись передышке. Мы провели долгий день в дороге, прямо как с гуртом, разве что не все трудились на равных.
– Судя по отпечаткам копыт, где-то с полдюжины. Мы пытались проследить за ними, но потеряли след, они явно не хотели, чтобы их нашли.
Единственными левантийцами вне нашего гурта остались Вторые Клинки Торинов, но я тут же пожалела, что даже подумала об этом.
Лео и Гидеон о чем-то коротко переговорили на чилтейском, и тут стук копыт сзади возвестил, что мимо все более волнующейся кавалькады по траве проскакал лорд Эдо, который тут же задал вопрос императору.
– Ты слышишь, о чем они говорят? – спросила я Нуру.
Она покачала головой. Ящик императрицы Сичи опустили на дорогу, и она выглянула наружу из-за шторки. Нуру что-то сказала ей, и теперь уже Сичи покачала головой, но при упоминании имени лорда Эдо у меня сложилось впечатление, что позже он все объяснит. И едва мы снова тронулись в путь, как он отстал от Гидеона и поравнялся с Сичи. Он старался говорить тихо, но недостаточно тихо, чтобы не расслышала Нуру.
Сжав от нетерпения поводья Итагая, я некоторое время слушала их щебетание, прежде чем потребовать перевод.
Рассказывая о руководителях Чилтея, Нуру ни о чем не беспокоилась, но сейчас огляделась вокруг, убедилась, что ее не подслушают, и все же понизила голос.
– Ходят слухи о Рахе. И он, и остальные Вторые Клинки исчезли после того, как он бросил вызов капитану Йитти в Мейляне, и потом…
– Что-что? Когда это было?
– Когда они сожгли город. Эти новости сообщила капитан Лашак. Наверное, тогда ты стояла на коленях.
Она так это сказала, будто я просто вышла прогуляться, в ее тоне не чувствовалось ни намека на то, как позорно для нас стоять на коленях.
– Там был Рах, – продолжила она. – Он бросил вызов Йитти за пост капитана Вторых Клинков Торинов и проиграл, но Сетт светил ему в глаза…
– Что?! – снова прервала ее я. – Сетт э'Торин светил в глаза Раху во время поединка?
– Да. Я же только это сказала.
– Но это бесчестно! Кто может так поступить?
– Очевидно, Сетт мог. И за это Рах его убил.
– Убил?
Нуру снова многозначительно посмотрела на меня, отчего я почувствовала себя ребенком.
– Рах имел на это право, как проигравший в поединке.
– Ну конечно, имел, я просто потрясена.
– Потрясена из-за поступка Сетта или из-за проигрыша Раха?
– И из-за того, и из-за другого. Боги, как же все запуталось.
– Это точно. А теперь, если ты больше не будешь меня перебивать, я продолжу. После этого все они исчезли. Вторые Клинки не вернулись вместе с Лашак, и никто не знает судьбу Раха. Может, они присоединились к дезертирам или идут домой.
Она на мгновение умолкла, прислушиваясь к разговору лорда Эдо и Сичи. Это явно оказалось что-то незначительное, и Нуру глубоко вздохнула.
– И Гидеон считает, что этот лагерь… – начала я, но так и не смогла закончить.
– Недостаточно большой для целого гурта, даже для половины, которая от него осталась. Но если Рах по-прежнему такой же упертый и решил остаться, быть может, с группой верных товарищей…
Ей тоже, похоже, не хотелось заканчивать эту мысль, и мы обе молча размышляли о том, чего теперь ожидать от Раха. Он был упрямым и порядочным человеком, и мог превратить и без того опасное положение в нечто гораздо худшее, но все же я не могла не скучать по нему. Ведь Раху я могла довериться, его плечи способны выдержать бремя ответственности, которое я несла в одиночестве.
Разбитый в предместьях городка Кима, лагерь был так похож на чилтейский аванпост, что у меня в жилах застыла кровь. Их метод ставить лагерь перед наступающими войсками всегда казался слишком самоуверенным и рискованным, но я поняла, что по-настоящему они ничем не рисковали. Какое дело богатым правителям, если убьют рабов и солдат низшего ранга? Гораздо важнее, чтобы все было готово для богатых, когда те прибудут.
Нас поприветствовал человек, назвавшийся капитаном Леверетом. Несмотря на внушительное количество солдат под его командованием, он явно не обрадовался тому, что мы прибыли первыми. Да мы и сами чувствовали себя не лучше. Пусть мы и были свободны, возвращение в лагерь чилтейцев, чилтейские солдаты вокруг и запахи чилтейской еды пробудили слишком много воспоминаний, которые большинство из нас предпочли бы забыть.
Мне всеми фибрами души хотелось сбежать, но я пыталась сосредоточиться на Лео, понаблюдать за ним среди своих. Большинство чилтейцев преклоняли перед ним колена и целовали ему ноги, толпились вокруг и обращались с ним как с богом, как ему и хотелось бы, но хотя его спутники по-прежнему вели себя подобным образом, новые чилтейцы его игнорировали. Значит, это не его сторонники. Я слегка расслабилась.
В ожидании посланника нас пригласили в шатры. В лагере были загоны для лошадей и уже горели костры, и я немного успокоилась среди левантийских голосов, несмотря на чилтейское окружение.
Пока из-за крика не выронила миску с супом из ладоней. Сидящие вокруг костра рядом со мной встрепенулись, и некоторые уронили хлеб в миски, одна лишь Нуру была слишком занята, подавая еду Сичи, и не сразу обратила внимание. Мимо пронеслась группа левантийцев, толкая каких-то людей к шатру Гидеона. Толпа зрителей устремилась за ними, и, забыв о еде, я вскочила на ноги и побежала вслед.
– Дары для его величества, – раздался грубый голос, когда два человека, идущих впереди, остановились у шатра Гидеона и поприветствовали Ануке и Эппу, стоящих на страже. – Мы их нашли.
Работая локтями, я протолкнулась вперед, и тут появился Гидеон, а вместе с ним и Лео. У их ног на землю бросили четырех левантийцев. В синяках и ссадинах, грязных, со связанными за спиной руками. Их волосы слишком отросли, чтобы разглядеть клеймо, но я и так узнала лица.
– Йитти, – сказал Гидеон, стоя над ними.
Это был Йитти, то есть капитан Йитти, напомнила я себе, ведь он больше не целитель, а капитан вместо Раха, а также Хими, Истет и Лок э'Торины, четверо бывших Клинков Раха, и я обрадовалась, что Раха среди них нет, хотя и ненавидела себя за это чувство.
– Гидеон, – сказал капитан Йитти без намека на уважение.
– Вы не вернулись в Когахейру.
– Не вернулись.
Гидеон скрестил руки на груди, превратившись в широкую неподвижную стену алого шелка.
– Я никогда и мысли не допускал, что вы дезертируете. Ни один из вас, – добавил он, рассматривая шеренгу потрепанных Клинков. Истет сплюнула кровь Гидеону под ноги, но тот не пошевелился, даже бровью не повел в ответ на неуважение. – Как жаль, что члены моего собственного гурта оказались такими близорукими.
Он посмотрел на тех, кто привел пленников, – они стояли как охотники над добычей.
– Их было только четверо?
– Есть еще трое. Их ведет Птафет.
– А Рах? – выпалил Гидеон так отчаянно, что привлек внимание Лео.
Тот нахмурился лишь на мгновение, но, видимо, в это время утратил контроль над Гидеоном, и тот успел задать вопрос.
Йитти изогнул окровавленные губы.
– Мертв, если твоя армия сделала свое дело, – сказал он. – Теперь тебе, наверное, плевать, но надеюсь, ты проживешь достаточно долго и будешь оплакивать его, даже если твоя душонка не способна оплакивать остальных.
– Заприте их, – приказал Гидеон, когда мгновенная вспышка искренних чувств угасла. – Мы заберем их с собой в Когахейру. И казним на глазах у всех. Чтобы были свидетели. Предупреждение для тех, кто решит взять наше будущее в свои руки, сбросив остальных в грязь.
Их подняли на ноги, но из-за крепко связанных рук они устояли только благодаря плотной толпе, подпирающей со всех сторон. Ближайшие Клинки насмехались и плевали в их сторону, шипя осуждения в адрес предателей-левантийцев, но за ненавистью и гневом в толпе пробивалось недовольство. Я слишком долго была капитаном, чтобы не увидеть этих признаков, не обратить внимания на мурашки по коже, когда группки Клинков отделялись от остальных, перешептываясь.
Гидеон явно это заметил, но, поскольку Лео был рядом с ним и в его голове, подавляя его личность, ничего не предпринял. Они вместе отошли, пока Вторых Клинков Торина волокли левантийцы, находящие радость в жестокости ради беззаветной преданности. И если я в ближайшее время не остановлю Лео, предводитель, собравший нас вместе, на которого мы возлагали надежды, станет клином, нас разделяющим.
К вечеру стало ясно, что посланника не ждут до следующего дня, но когда Клинки и солдаты разошлись по своим палаткам и лагерь затих, я никак не могла успокоиться. Не могла отдыхать. Я бродила по краю лагеря под пристальными взглядами чилтейского караула туда-сюда, как зверь в клетке, жаждущий добиться своей цели, но не имеющий возможности, запертый без решетки.
Мне нужно было избавиться от Лео. Нужно спасти Вторых Клинков от казни. И добиться подписания мирного договора. Но вся радость того момента, когда Гидеон назначил меня послом, исчезла. На этой волне мы приехали сюда, но больше не сдвинемся с места, пока Лео глубоко вонзил в Гидеона свои когти, сделав марионеткой.
Я прижала к глазам ладони с такой силой, что в темноте сверкнули яркие краски. О боги, мне хотелось закрыть глаза и открыть их уже в новом дне, когда весь этот кошмар останется в воспоминаниях. Я считала рабство самым худшим, что может случиться, но тогда мы хотя бы были едины и все мечтали о свободе. А теперь сражаемся друг с другом.
Вторых Клинков Торинов заперли рядом с лошадьми, и как только лагерь затих, а лампы в шатре Гидеона потухли, я пошла проведать Итагая. Он обрадовался, увидев меня, но обмануть его не удалось – я просто использовала его как предлог, и он ткнул меня мордой, требуя внимания.
– Просто постой тихо минутку, хорошо? – сказала я, похлопав его по шее. – Здесь заперто несколько Клинков, и я должна понять, сумею ли…
Я осеклась. Что сумею? Мне дали возможность организовать эту встречу, но я не могу приказать освободить захваченных Клинков, как не могу и вступить в драку с охраной. В моих силах лишь проверить, все ли с ними в порядке, – план настолько жалкий, что я чуть не решила ретироваться.
Оставив Итагая дуться, я прошла по траве к тому месту, куда оттащили Йитти и его Клинков. Ноги заплетались, но не из-за пристальных взглядов охраны и не из-за сердитых взглядов пленников. Цепи, приковывавшие их к земле, слишком отчетливо напомнили о тех ночах заточения в лагере чилтейцев. От ужаса я шла только по инерции.
– Защитница, – с настороженным уважением произнес караульный.
Не из моих Клинков, даже не из гвардии Гидеона, и я подумала о Клинках, впервые занявших такое положение, когда Гидеон захватил трон, – их преданность стала оправданием для того, чтобы воспользоваться неразберихой и получить власть, которой наше общество обычно не наделяло.
Не зная его имени, я поприветствовала его поднятыми кулаками.
– Хочу задать несколько вопросов пленным, – сказала я и, не дожидаясь, пока они посторонятся, двинулась вперед с уверенным видом, в надежде, что из-за насмешки в словах караульные примут меня за союзника по ненависти.
Никто меня не остановил, но хотя меня не могли бы остановить никакие караульные, злобные взгляды захваченных Клинков вынудили замереть, словно я наткнулась на стену.
– Капитан Йитти, – сказала я, стараясь проглотить подступившую тошноту.
Прикованный к земле Йитти молча окинул меня немигающим взглядом. Мне столько всего хотелось ему сказать, столько всего спросить, но взгляд караульного впился в меня, как нож между лопаток, лишив голоса.
Я наклонилась к Йитти так близко, насколько осмелилась. Он смотрел так, словно готов разорвать мне горло зубами, и я не могла его винить.
– Почему вы не вернулись из Мейляна?
За спиной капитана резко хохотнула Истет.
– Вот видишь? Я же говорила, что за маской Дишива. Узнала по походке.
Хими ткнула сестру-близнеца локтем, звякнули цепи.
– Уж простите, что не любуюсь задницами, как вы. Я просто не могла представить, что человек, над которым надругались чилтейцы, станет одним из них.
Когда-то я была прикована к земле, как они сейчас, и теперь не смела глядеть на вколоченные между ними шесты.
– Я не одна из них, – сказала я, когда резкая обида всколыхнула спокойствие. – Я такая же пленница, как и вы, только мои цепи сделаны из ткани и вины.
Хими прищурилась, но не ответила – она не была обязана мне отвечать.
– Как вы? – спросила я, понимая, насколько глупо это звучит.
– О, просто превосходно, капитан, – проворчал Лок э'Торин.
– Тихо! – шикнула на него женщина, сидящая рядом, чье имя я не знала.
– А что мы должны на это отвечать? Я думал, быть пленниками чилтейцев – это худшее, что с нами может случиться, но быть в плену у левантийцев? Из нашего же гурта?
Все так же сидя на земле, капитан Йитти сменил позу.
– Если ты не можешь сказать ничего дельного, Дишива, пошла вон отсюда. Я не выдам тебе ничего, какой бы мученицей ты ни прикидывалась.
Женщина рядом с Локом плюнула в меня, и я отпрянула, потрясенная как ее гневом, так и моим собственным. Мне хотелось встряхнуть их, но они все равно не признали бы, что мне тоже больно.
За моей спиной один караульный зашептал что-то второму, судя по тону, не очень приятное. Около них собралось несколько Клинков с горящими глазами и явно настроенных воинственно.
– Так нельзя, – сказал один из них. – Нам не следовало нападать на дезертиров и убивать левантийцев только потому, что они хотят уйти домой. Пусть уходят.
– Это не нам решать, – возразил караульный, не сходя с места. – Поговорите с его величеством.
Занимавшиеся своими делами чилтейцы вокруг подошли ближе, настороженно наблюдая, и поднесли руки к оружию. Одна искра – и мы разорвем друг друга в клочья еще до прибытия посла.
– Его величество. – Левантиец сплюнул. – Не в наших традициях называть кого-то «величеством».
– Не в наших традициях драться друг с другом, когда можно договориться, – вмешалась я, посматривая на приближающихся чилтейцев. – Драться нужно, только когда исчерпаны все возможности для переговоров. Уверена, император Гидеон будет рад выслушать ваше мнение.
Не знаю, сработало бы это без зрителей-чилтейцев, но в их присутствии сработало – напряжение нарастало, и меня ужаснуло, сколько ненависти и злости мы накопили. Мне нужно было уйти, чтобы сгладить ситуацию, но я не могла уйти, напоследок не обратившись к Йитти.
– Я не дам вас убить, – прошептала я, стягивая маску, чтобы они увидели мое лицо. – Я сделаю все, что в моих силах. Обещаю.
– Мы не боимся умереть, – ответил Йитти. – Мы боимся умереть вот так. Бессмысленно.
Бессмысленно.
Я унесла эхо этих слов с собой из загона к шатрам, а за спиной меня преследовали шепотки. Так многое из того, за что мы боролись, за что умирали и терпели лишения, теперь казалось бессмысленным. Нельзя больше этого допускать.
Секретарь Аурус прибыл на следующий день, и сопровождающая его группа оказалась меньше, чем я ожидала. В отличие от нас, приехавших с целой кавалькадой Клинков и слуг, он путешествовал всего с полудюжиной охранников, группой людей, похожих на писцов, и вереницей мулов с поклажей, которых вели рабы. Капитан Леверет приветствовал его так же, как и нас, но если за нашим прибытием наблюдали только чилтейцы, то теперь к числу наблюдателей добавилась вся наша делегация. Несмотря на любопытные взгляды и чилтейцев, и левантийцев, и кисианцев, посол выглядел совершенно беззаботным.
Для чилтейца он был высокий, скорее шатен, чем блондин, и коротко острижен, но я никогда еще не видела такого великолепного одеяния. Такое впечатление, что оно состояло из десятка слоев ткани разной длины, со складками и вышитым подолом, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что поверх штанов на нем всего два одеяния: белое и золотое, оба асимметрично задрапированы над широким поясом со вставленными сверкающими драгоценными камнями.
И ведь он еще недостаточно богат для того, чтобы войти в девятку чилтейских руководителей.
– Секретарь, – сказал капитан.
Остальные слова были на чилтейском, и я ничего не поняла, но уважение капитана к новоприбывшему граничило с угодливостью. Посла проводили к шатрам с другой стороны лагеря, это разделение было хотя и условным, но ощутимым.
– Похоже, встреча состоится через час. – Я подскочила от голоса Нуру, раздавшегося рядом, – маска скрадывала периферийное зрение. – Сичи не позволят присутствовать. Как обычно. Она попросила, чтобы после ты пришла к ней и рассказала подробности.
– А ты и лорд Эдо тоже не будете присутствовать? – поинтересовалась я, глядя, как провожатых посланника ведут к шатрам с другой стороны лагеря.
– Я буду переводить и не смогу наблюдать за лицами. Да, лорд Эдо там будет, но он может рассказать о происходящем только с точки зрения кисианца. А Гидеон не кисианец, и Сичи хотела бы услышать твои мысли по этому поводу.
– Не уверена, что сейчас Гидеона можно считать левантийцем, – пробормотала я.
Я скорее почувствовала, чем увидела, как она повернулась и посмотрела на меня.
– Ты о чем?
– За нами кто-нибудь наблюдает?
– Никто из тех, кто стоит внимания.
Я не осмелилась оглядеться.
– Лео не отходит от Гидеона с тех пор, как меня назначили послом для этой встречи. Я думаю… Лео каким-то образом держит Гидеона в узде. И он не хотел, чтобы мы сюда ехали. Вряд ли этот секретарь – его друг.
– Тем больше причин для нас подружиться с ним.
Она ушла так резко, что я снова ощутила все бремя ответственности, которое взвалили на мои плечи.
В центре лагеря возвели большой шатер, и по мере приближения встречи начали суетиться слуги и рабы, бегая туда-сюда. Гидеон не покидал свой шатер с тех пор, как мы прибыли. Он явится вместе с Лео, а значит, встреча пройдет в точности так, как желает Лео, и мы не подпишем мирный договор. Я чувствовала себя глупо из-за того, что надеялась на лучший исход, и все же нельзя было зайти так далеко и вернуться ни с чем.
Вот если бы мой план состоял из чего-нибудь более существенного, чем несколько безрассудных идей!
Уже скоро надо будет идти, слишком скоро. Лагерь охватила напряженная суета, даже чилтейские солдаты оторвались от своих дел, чтобы поглазеть, как мы собираемся в большом шатре. С нашей стороны – Гидеон в императорских регалиях, Лео, как всегда в маске, лорд Эдо и лорд Ниши в кисианских халатах, Кека, Нуру и я вошли в шатер, где уже сидели за столом секретарь Аурус и единственный писец. В центре стояли вино и закуски, больше похожие не на еду, а на выставку изящно расписанных тарелок с крохотными кусочками пищи. На одной тарелке красовался букет цветов, вырезанный из какого-то фрукта.
– Его императорское величество император Гидеон э'Торин Первый, протектор левантийской Кисии, – произнесла Нуру, когда вошел Гидеон, после чего повторила эти слова на чилтейском.
Аналогичным образом она представила меня, как Защитницу и посла, а потом уже попроще назвала остальных.
Секретарь Аурус и писец поднялись и поклонились Гидеону, уважительно поприветствовав его. Взмахом руки в великолепном одеянии и легкой улыбкой он пригласил нас присоединиться к нему, и еще до того, как Нуру успела перевести, я села за стол рядом с Гидеоном. Он даже не взглянул на меня. Лео опустился на колени по другую сторону от лорда Ниши, а лорд Эдо занял место рядом со мной, больше за столом никто не поместился, Кека и Нуру остались стоять.
Пока разливали вино, Гидеон и секретарь Аурус молча ждали, в залитом светом свечей шелковом шатре раздавались только шелест ткани и покашливания. Снаружи, под ярким солнцем, лагерь жил обычной жизнью, но как будто находился на другом краю земли.
Когда, наконец, слуги отошли от стола, секретарь Аурус снова удостоил нас улыбкой. Она выглядела искренней, как подсказывал опыт общения с чилтейцами, и моя настороженность немного притупилась.
– Я польщен, что вы согласились со мной встретиться, – перевела Нуру. – Тем более так быстро, учитывая прежний… характер отношений между нашими народами.
Я уловила небольшую паузу между словами, хотя Нуру произнесла их, не прерываясь. Это не было признанием ошибки или извинением, но он хотя бы не отрицал свою причастность и не притворялся, будто ничего не случилось, – уже хорошо.
– Не знаю, насколько вы осведомлены относительно истории отношений Кисии и Чилтея, – продолжала переводить Нуру. – Но она долгая и кровавая, и за каждой войной следовал краткий период мира, скрепленный очередным договором и часто политическим браком. Мы честно признаем, что проиграли в этой войне, и поэтому первыми заговорили о мире.
Как по мне, речь была вполне правдивая, однако сопение лорда Эдо заставило меня задуматься, насколько необычно для них даже при таких обстоятельствах признавать поражение.
Гидеон не ответил, а долго смотрел на сидящего перед ним человека, и напряжение в шатре росло. Несмотря на уверенную позу и внушительные размеры Гидеона, показывающие, насколько он грозный воин, секретарь Аурус хладнокровно ответил на взгляд, тогда как сидящий рядом со мной лорд Эдо начал возиться с чашей для вина.
– И что вы намерены нам предложить за договор о мире? – наконец спросил Гидеон.
– Мы предлагаем мир, – ответил секретарь Аурус. – Мир, выгодный обоим государствам. Чилтей богат, и вы только выиграете от торговли с нами, если потери в войне больше не будут нас ослаблять. Заверяю вас, это только в ваших интересах, в особенности перед наступающей зимой. – Он слегка повел плечами. – Не беспокойтесь, однажды мы наверняка снова сразимся. На наших проклятых землях не бывает долгого мира.
– Мир, – через некоторое время сказал Гидеон, и я задумалась, насколько остальным очевидно, как очевидно мне, что говорит на самом деле не он. Он всегда сплачивал нас вдохновляющими словами и действиями, а сейчас едва произносил короткие предложения, словно их из него вытягивали. – И все?
Впервые с тех пор как мы вошли, секретарь Аурус повернулся к доминусу Виллиусу, сидящему по левую руку от императора, и ответил ему, словно говорил именно он. Незначительный жест, но я затаила дыхание. Скорее всего, он понимает.
– Девятка наделила меня властью добросовестно обговорить условия, – сказал он. – Торговые маршруты и корабли. Товары. И невеста. Есть много вариантов из богатых семей, которые принесут вам богатство и прекрасную императрицу.
– У меня уже есть императрица.
Секретарь поднял брови, прежде чем Нуру успела перевести, и я опять уставилась на него, все больше преисполняясь уверенности, что он понимает куда больше, чем хочет нам показать.
Заговорил лорд Эдо, и я услышала имя Сичи. То ли для нас, то ли для того, чтобы создать впечатление, будто Гидеон не понимает чилтейский, Нуру перевела:
– Его императорское величество связал себя с нашей семьей, женившись на моей двоюродной сестре, госпоже Сичи Мансин.
– Какая жалость, – сказал секретарь, хотя разочарованным не выглядел. Как и удивленным. – Тогда оставим тему богатых невест и поговорим об остальном.
– Нет, – рявкнул Гидеон, и с лица секретаря Ауруса сползла улыбка.
– Нет?
– Нет. Договора не будет. Никаких обещаний мира. Пока вы не предложите все свои земли и людей. Мы уже заключили союз с доминусом Лео Виллиусом, и, учитывая политическую ситуацию в Чилтее, он имеет гораздо большую ценность. – Гидеон положил руки на стол. – Я принял ваше предложение о встрече из любопытства, и теперь его удовлетворил, если только вы не предложите ничего более существенного.
Секретарь Аурус ответил таким же суровым взглядом, сложив руки на столе в той же уверенной манере.
– Я не могу предложить ничего более существенного, но если позволите, ваше величество, задам вопрос, – сказал он губами Нуру. – С одной стороны от вас сидит сын покойного иеромонаха, а с другой – левантийка, назначенная Защитницей Единственного истинного Бога. А сами вы веруете, или такой выбор советников… всего лишь странное совпадение?
– Я левантиец.
– А, так значит, вам это навязали. Как коварна вера.
Гидеон поднялся из-за стола, и губы секретаря тронула легкая улыбка.
– Встреча окончена.
И на этом все. Хотя я и надеялась на лучшее, ничего удивительного не произошло, все превратилось в фарс. Но я еще не сдалась.
Поднявшись, секретарь Аурус поклонился Гидеону, поблагодарил Нуру за перевод и смотрел, как один за другим имперская делегация покидает шатер, пока не осталась только я. Я наблюдала за ним сквозь прорези маски, пока писец шелестел бумагами, и не отваживалась задать вопрос, хотя и знала верные слова. Наедине со мной посланник заглянул мне в глаза, и, хотя мирные переговоры даже не начались, мы долго и молча смотрели друг на друга. А потом он кивнул. Не просто в знак признательности, а в знак понимания. Я тоже кивнула и ушла, обрадовавшись, что не ошиблась.
Встреча закончилась, и в лагере началась суета. Ничего не изменилось. Мы зря потратили время, и все хотели как можно скорее убраться подальше от слишком хорошо знакомого чилтейского лагеря. В этот день ехать было уже поздно, но наша половина лагеря готовилась к отъезду завтра с раннего утра.
Я нашла Нуру, когда та разговаривала со слугой перед шатром императрицы Сичи, кажется, спорила насчет подноса с едой, который принесли императрице.
– Нуру.
– Я занята, капитан.
– Мне нужна помощь Сичи. Это важно.
Она с ворчанием сунула поднос в руки караульному и повернулась ко мне.
– В чем дело, Дишива?
Слуга ошеломленно застыл, глядя на нас, но, к счастью, мало кто из кисианцев понимал наш язык, и я продолжила:
– Мне надо встретиться с секретарем Аурусом. Наедине. За мной следят и заметят, если я пойду в его шатер, но…
– Если Сичи пригласит вас обоих к себе, это не привлечет такого внимания, Лео или Гидеону не доложат. Понимаю.
– Похоже, ты многое понимаешь. – Я покосилась на слугу. – Все в порядке?
– Вообще-то нет… Но здесь не стоит об этом говорить.
Нуру всегда выглядела такой уверенной и злой на весь мир, что, увидев, как она прикусила губу от волнения, я вспомнила, насколько она молода. Слишком молода, чтобы нести всю ответственность, которую на нее взвалили.
– Давай пройдемся, – сказала я. – Нет, не спорь. Сичи подождет пять минут, а тебе полегчает. Пошли.
Я схватила ее за руку и увела подальше от изящных шатров, любопытных глаз и от Лео, к загонам для лошадей, где запах сена и конского волоса напоминал о доме.
– Ну давай, рассказывай, – сказала я, сунув ей в руки щетку, когда мы остановились рядом с Итагаем. – Что стряслось?
Взяв щетку, Нуру сердито уставилась на нее, словно на оскорбление, однако молча начала чистить бок Итагая.
– Ну же, вряд ли ты еще кому-то сможешь довериться, помимо императрицы Сичи.
– Даже если мне некому довериться, кроме тебя, это еще не значит, что я хочу тебе что-то рассказывать.
– Дело в Сичи? – Молчание. – В Лео? – Опять тишина. – В Гидеоне?
Она раздраженно фыркнула.
– Во всех. Ты помнишь, что через семь дней после свадьбы Гидеон должен был развязать ее кушак и… и лечь с ней в постель, чтобы завершить ритуал?
– Должен был?
Когда прошли те семь дней, я стояла на коленях, но потом Сичи уже не носила белый кушак.
Нуру многозначительно посмотрела на меня над крупом Итагая.
– Не знаю, что ты слышала про Гидеона, но… С тех пор как я стала седельной девчонкой у Первых Клинков Торинов, я никогда не слышала, чтобы он с кем-то спал. Любовные игры… его, похоже, не интересуют, и ничего не поменялось. То ли он вообще не способен, то ли его никто не привлекает, то ли не привлекает Сичи…
– Он даже не пытался? Хотя бы в ритуальных целях?
– Нет.
– Ты спрашивала его об этом?
– Нет, не хотела, чтобы узнал Лео. Поэтому спросила Тепа, ведь он много лет был целителем Первых Клинков. Он посмеялся надо мной. – Нуру уставилась на круп Итагая, быстро работая щеткой. – Сказал, что я уже давно с Первыми Клинками и должна знать, что Гидеона интересует только Рах. Теп велел мне самой развязать ее кушак. Так я и сделала.
Я ничего подобного не слышала, но, как только она это сказала, поняла, что так и есть. Я пробыла рядом с Гидеоном не так долго, как любой из его Клинков, но достаточно давно, чтобы понять, – по-настоящему его волнует только один человек.
– Дельный совет, – сказала я. – Тогда в чем проблема?
– В Лео. Он знает. Он ведь знает все. А кисианцы – такие… кисианцы, что это может уничтожить не только их брак, но и саму Сичи, ее отвергнет семья. Лео говорит, что точно этого добьется, если только она не пообещает выйти замуж за него, когда с Гидеоном что-то случится, и Сичи не просто ненавидит Лео, а боится, что пообещать такое – все равно что вонзить Гидеону нож в спину. Человек вроде Лео не попросит ничего подобного, если у него нет наготове плана, как это осуществить.
Волна признаний закончилась вздохом разочарования, больше похожим на всхлип.
– Так, – сказала я, мгновенно позабыв все слова, – дерьмово. Тогда почему он хочет на ней жениться? В смысле, я понимаю, почему она тебе нравится, но Лео не из тех, кто… влюбляется. Значит, есть причина, по которой он выбрал Сичи.
– Мы тоже так думаем, но кто знает, что это за причина. Или зачем я тебе рассказала. Ты все равно ничем не поможешь.
– Пока что нет, но тебе полегчало, когда ты все выплеснула, это уж точно, а вместе мы скорее найдем ответ.
– Мне хотелось бы услышать ответ «Нет, пошел в задницу», но она подумывает переспать с ним в качестве невысказанного обещания, как бы ужасно это ни было, и всякий раз, когда я говорю, что левантийцы никогда такого не допустили бы, она огрызается. Мне сказали, что в Кисии это вполне обычное дело, и если мне не нравится то, к чему ее принуждают, я могу уйти.
Некоторое время мы молча чистили Итагая, никто не мог сказать ничего дельного. Мне хотелось бы дать ей совет или все исправить, но у меня не было ни одного ответа, только очередные проблемы.
– Мне надо к ней вернуться, – наконец сказала Нуру. – Не хочу ее волновать.
Я отпустила ее и расчесывала Итагая гораздо дольше, чем требуется, хотя это бездумное занятие не натолкнуло ни на ответы, ни на идеи, возникло только еще больше вопросов. К тому времени как я шла обратно через весь лагерь, наступило время ужина, но очень мало левантийцев собралось вокруг костров. Между двумя самыми большими шатрами кружком стояла группа людей, и при виде их мрачных лиц у меня заколотилось сердце.
Я должна была догадаться, что происходит в центре круга, должна была знать, что меня ждет еще одно предупреждение – Лео не замедлит меня наказать, как и каждого левантийца, вставшего у него на пути.
В центре круга стоял на коленях Беджути с окровавленным ножом в руке, а перед ним лежали отрезанные головы Клинков. Тех самых Клинков, которые смотрели на пленных Торинов и просили их отпустить. Тех, кого я послала поговорить с Гидеоном.
Хотя я не видела Лео у костров, он наверняка еще был в шатре Гидеона, его взгляд щекотал мне кожу. Он хотел меня остановить. Хотел, чтобы я увидела слезы своего народа, услышала траурные песни и остановилась. Но когда я стояла здесь, и меня омывала боль, она лишь распаляла гнев. Гнев и решимость победить его, чего бы это ни стоило.
Лето давно кончилось, наступили холодные ночи, и ледяной ветер вызывал мурашки. За мной пришла Нуру, и когда я дошла до шатра Сичи, руки заледенели. Пробивавшийся сквозь щель свет манил, хотя я и боялась того, что обнаружу внутри.
Караульный кивнул, впуская нас, но императрицы там не было. Только секретарь Аурус, поднявшийся, чтобы нас поприветствовать.
– А, Защитница э'Яровен, – сказал он. – Я надеялся с тобой поговорить.
Сделав лишь один шаг внутрь, я замерла.
– Ты говоришь по-левантийски?
Он признал это легким кивком.
– Не идеально, поэтому рад переводчице. – Он указал на Нуру. – Но все же говорю, да. Я учился вместе с легатом Андрусом и другими. Многие мои…
Секретарь посмотрел на Нуру и произнес слово по-чилтейски.
– В левантийском нет такого слова, – отозвалась она. – Наверное, это лучше всего перевести как «коллеги-руководители».
– Так вот, многие мои коллеги-руководители решили, когда Гидеон только появился, что левантийцы здесь ненадолго и роли не сыграют. Лишь немногие были более… дальновидными.
– Ты мог бы говорить по-левантийски во время встречи.
– А Гидеон – по-чилтейски. Но вместо этого мы придерживались официального протокола.
С этими словами секретарь Аурус изящным жестом пригласил нас сесть, как будто находился в собственном шатре. В Кисии принято сидеть за столом и пить чай, но в шатре Сичи было три удлиненных кресла, напоминающих кровати. Секретарь Аурус растянулся на одном из них, а мы с Нуру просто сели.
– И долго с вами Лео Виллиус? – спросил он, взяв бокал вина с приставного столика.
– Всего или с тех пор, как он умер в последний раз? – ответила я, скорее чтобы посмотреть на его реакцию, чем чтобы уточнить вопрос.
– Ага. – Он покрутил бокал, глядя на него, а не на меня. – Так, значит, вы в курсе его… странностей.
– Трудно не заметить, если дважды видишь его смерть.
– Кто его убил?
Я посмотрела на Нуру, задумавшись, насколько могу быть с ним откровенна. Он не был другом Лео, но все равно оставался чилтейцем. Нуру неопределенно пожала плечами, и я решила, что от этой информации вреда не будет.
– В первый раз – Гидеон. В Мейляне. А во второй раз – я.
Я не стала рассказывать про пещеру и священную книгу, решив, что и этого хватит.
– Ага. – Похоже, ему нравилось это слово. – Сам я не видел его смерть, но, как я понял, убийца, которую я нанял, сделала свое дело, а потом исчезла. Все убийцы, которых я подсылал к нему, не вернулись.
– Надо выбирать убийц получше.
– Уверяю, это были лучшие из тех, кого можно купить за деньги. Не хотите вина? – секретарь Аурус поднял бокал. – Мне кажется, во время разговора о доминусе Виллиусе без вина не обойтись.
– Ты ведь знаешь, что он читает мысли.
Он сделал большой глоток вина, а потом второй.
– Знаю. К счастью, покойный иеромонах, отец Лео, узнал от человека, изучающего людей вроде Лео, что тому необходимо… – Он помахал рукой, пытаясь найти правильное левантийское слово. – Необходима определенная близость, – наконец сказал он, – чтобы забраться в чью-то голову. Моя охрана хорошо об этом осведомлена и позаботится о том, чтобы он не подходил близко и не сумел нас подслушать.
– Не получится все время держать его на расстоянии.
– Да, но и он не может проникнуть глубже поверхностных мыслей. Он использует определенные фразы и вопросы, чтобы выудить нужные сведения из глубин разума, поэтому создается впечатление, будто его способности обширнее, чем есть на самом деле.
Я подалась вперед, положив локти на колени.
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– Потому что сейчас, Защитница, у нас с тобой один враг, а друг другу мы не враги.
– Ты бы мог предоставить нам с ним разбираться. Уж наверняка ты бы предпочел ослабить нас, а не усилить.
Губы секретаря дрогнули в улыбке.
– Как мне нравится прямолинейность левантийцев. Ты права. Мне было бы плевать, что он опасен для вас, если бы он не был опасен для нас. Прости за мою прямолинейность, но левантийская империя слаба. Кисианская империя слаба. А теперь благодаря вам мы тоже ослабли. Самое лучшее время для процветания Лео.
– Правильно ли я понимаю, что, судя по этим словам, вы не собираетесь на нас нападать, хотя император и отказался подписывать мирный договор с Чилтеем?
– Девятка никогда не бывает единодушна ни по одному вопросу и часто предпринимает… несогласованные действия, даже при подписанном мирном договоре. Так что как ты не можешь давать обещаний от имени своего народа, так и я не стану, но сейчас многие из нас считают, что бороться надо именно с Лео. – Он глотнул вина, а потом еще раз, и побольше. – Ты в курсе, что он командует несколькими полками чилтейской армии? Их командиры глубоко преданы церкви и последовали за его отцом, но, как мы понимаем, теперь подчиняются ему. В последний раз их видели возле Коя. Наш командующий не хотел продолжать войну, но… у нас есть основания полагать, что он больше не командует.
От его слов у меня похолодело внутри.
– У Лео есть армия?
– Не сказать чтобы собственная армия, но ее возглавляют люди, больше преданные своему богу, чем Чилтею. И сейчас они где-то в Кисии. Я с удовольствием сказал бы, где именно, да не знаю.
Мне хотелось поверить в его искренность, но я не могла из-за прирожденного скептицизма и лютой неприязни к чилтейцам в форме. Хотя постоянно напоминала себе, что все чилтейцы не должны отвечать за действия одного.
Я внимательно посмотрела на него.
– Ты ведь и не ожидал, что мы подпишем договор, правда?
Секретарь улыбнулся и раскинул руки, признавая мою правоту.
– Если доминус Виллиус позволил бы нам прийти к соглашению, я бы задумался, какие преимущества для себя он хочет извлечь из этого договора. По правде говоря, я удивлен, что император Гидеон вообще приехал на встречу. Или, лучше сказать… ему позволили приехать.
– Ты сам все понимаешь.
– Я понимаю достаточно.
Я сжала пальцы, не глядя ему в лицо.
– Мы здесь только потому, что я и… другие пожертвовали собой ради этого. Чтобы не позволить Лео уничтожить все, что мы с таким трудом создали.
Полная жалости улыбка секретаря Ауруса заставила меня раскаяться в том, что я не промолчала, лучше бы я не старалась ему доверять, думать о нем хорошо. Но он не насмехался надо мной.
– Ты делаешь честь своему гурту, Защитница Дишива, – сказал он, и это звучало искренне. – Мне хотелось бы дать тебе то, зачем ты приехала, но могу лишь предупредить об опасности…
– О ней нам и так известно.
– …о которой ты в основном и так знаешь, – признал он, ничуть не смутившись от того, что я его прервала. – И уверяю тебя, чилтейцы хотят от него избавиться так же сильно, как и вы, и сделают для этого все возможное. К сожалению, мало что в наших силах, пока он остается при левантийском дворе в глубине Кисии. Так что передаю эту проблему тебе.
– И за это я не могу тебя поблагодарить.
Секретарь Аурус выпрямился.
– Я и не жду благодарностей. Я не могу дать тебе ничего, кроме информации. И для этого останусь здесь, в лагере, на несколько недель – на случай, если тебе понадобится что угодно, что поможет… поскорее избавиться от нашей общей проблемы.
– Не нападайте, – сказала я, вставая. – Это единственный способ, которым вы способны помочь.
Он тоже поднялся, поставив бокал с вином на столик.
– Даю слово, по крайней мере, насчет армии под моим командованием. От которой вы мало что оставили.
– Надеюсь, ты не ждешь извинений после всего, что вы нам сделали.
Я не хотела об этом говорить, но гнев всегда таился у меня под кожей, вечно присутствующий жар, от которого не избавиться, да я и не хотела избавляться. Ярость давала мне цель, помогала чувствовать себя живой, единым целым со своим народом.
– Не жду, – сказал он неожиданно резким тоном. Приятно было узнать, что теперь и мы вызываем у них ярость. – Поскольку больше нам нечего сказать друг другу, пожелаю тебе доброй ночи, Защитница, прежде чем кто-то заподозрит о нашей встрече.
Мы поблагодарили друг друга с чопорной любезностью. Поклон. Приветствие на кулаках. И мы с Нуру снова вышли на прохладный ночной воздух. Она пожелала мне спокойной ночи, и я медленно двинулась к своей палатке. Хотя по пути сюда я обошла шатер Гидеона стороной, было уже достаточно поздно, и Лео наверняка спал, поэтому я рискнула пойти прямым путем. Снаружи дежурил только Кека, слабый свет освещал его ноги.
Я зашагала дальше. Когда кто-то из левантийцев кривился при виде меня, я всегда остро ощущала ткань на лице. Вот и теперь Кека поморщился, не осмелившись встретиться со мной взглядом.
– Мне надо увидеться с Гидеоном, – сказала я. Это была не просьба, а констатация факта.
Он мог бы отказать, но я вспомнила, как Кека стоял рядом, когда я стояла на коленях, раскрыв ладони в молчаливом извинении, и теперь он отошел в сторону.
Внутри на столе горела единственная лампа, отбрасывая свет на Гидеона, растянувшегося на выцветшем ковре. Из его вялого рта текла пена, и на мгновение я перенеслась обратно в Когахейру, когда Матсимелар и Ясс с трудом пытались дышать. Пытались выжить.
– Гидеон! – С колотящимся сердцем я опустилась рядом с ним. – Гидеон!
Его веки дернулись, а спина слегка поднималась и опускалась под моей ладонью, я не почувствовала бы этого, если бы не искала признаков жизни. Я выдохнула с облегчением, но тут же снова напряглась, когда вошел Кека, взметая полы одежды. На миг он застыл на пороге, потрясенно уставившись на Гидеона, и мой страх, что это дело рук Кеки, тут же растаял.
– Он еще дышит, – сказала я, подсовывая руку под его плечо и переворачивая его на бок. – Я буду его держать, а ты сунь пальцы ему в горло. Давай!
Мне не понадобилось повторять дважды. Мы не учились этому, но тут нет ничего сложного, и, как я в отчаянии засунула пальцы Яссу в горло, так сделал и Кека с Гидеоном, наклонив его голову. И хорошо, что он поступил именно так, потому что, когда Гидеона вырвало полупереваренной едой, вином, желчью и пеной на ковер, все это едва не попало нам на ноги.
Мы держали его, пока его желудок не очистился, а плечи не начали трястись, и каждый непроизвольный вдох превращался в хрип, от чего грудь вибрировала. И пока он дышал, мы с Кекой дышали вместе с ним. Войдя в шатер, я была слишком потрясена, чтобы подумать о последствиях, даже о том, как долго Гидеон мог лежать здесь, медленно умирая. Очевидно, ему дали небольшую дозу красношапочника, так же очевидно, что это предупреждение – в следующий раз ему так не повезет. И скоро меня уже перестанут предупреждать.
Мы с Кекой молча вытерли Гидеона и уложили на циновку для сна, как тряпичную куклу вместо нашего сильного, гордого предводителя былых времен. Я пыталась убедить себя, что не виновата, это сделал Лео, но потеря Гидеона – не просто проигранная ставка ценой в одну жизнь, это потеря всего нашего будущего.
Мы оставили спящего Гидеона и вышли за полог в прохладную, спокойную ночь, насмешку над моей разгоряченной кожей и паникой в мыслях.
– Никто не должен знать, – прошептала я, хватая Кеку за руку, когда он занял свой пост. – Именно этого и хотел бы Лео. Посеять страх. Раздробить нас и уничтожить веру в наших вождей. – Я крепче сжала пальцы. – Мы не можем позволить ему нас уничтожить, Кека. Не можем. Это не ради меня. А ради всех нас. Ради будущего всех левантийцев.
Прислонившись к борту спиной, я тряслась вместе с повозкой, когда она подпрыгивала на ухабах. Рядом шли солдаты, топот ног был едва различим в шуме ветра. Морось падала на их шлемы, засыпала плечи, мои волосы и одежда тоже промокли, но сырость не заглушала тревожащее теплое ощущение, что Лео едет там, с ними.
Никто до сих пор во мне не нуждался. Никто не просил у меня заботы или защиты как ребенок. Но я нужна Лео. Сегодня утром он снова сорвался, все чаще ему приходилось от них защищаться, и хотя каждый раз он старался изо всех сил, но держался не дольше пары минут. За это время ему иногда удавалось поговорить. Попробовать объяснить. Поплакать, как сломленный человек, каким он и был. Потом он опять уходил. Скрывался за улыбающейся маской.
Она была на нем и сейчас, хотя лицо не скрывала ткань. Едва заметная, уверенная и всезнающая улыбка. Всепонимание. Мне так хотелось содрать ее, освободить задыхавшегося под ней человека. Помочь ему.
Кассандра, не склонная кому-либо помогать, любить, заботиться или защищать, высмеяла бы такое желание. Я думала иногда о том, какими мы были с ней разными, противоположными. Ее цель – уничтожать, моя – защищать и беречь. Насколько иначе все могло бы сложиться, будь я сильнее, пойми я все это раньше.
Взгляд Лео остановился на мне, и я отвернулась, боясь того, что он может прочесть в моих мыслях. Смотреть вперед, на солдат, было безопаснее. Они растянулись длинной темной колонной, местами разбавленной повозками, осадными орудиями, лошадьми, знаменами и командирами в зеленых и синих плащах. Куда они идут, я не спрашивала. Да это и не имело значения.
Теперь у меня была цель.
Проснувшись, я обнаружила, что тряска все продолжается, как будто я тащила за собой сон. Я подумала, как в тумане, что, может быть, еще сплю, попыталась поморгать и выяснила, что глаза болят и покрыты коркой. Лишь нагретая солнцем стена, к которой я прислонялась, давала хоть какое-то облегчение.
Копыта громче зацокали по камням, потом звук смягчился, когда лошадь снова пошла по траве, и я попробовала открыть ноющие глаза. В них хлестнул ветер, а солнце светило чересчур ярко. Я судорожно вздохнула и снова прикрыла глаза.
– Проснулись? – прогремел голос у меня за спиной.
За мной был капитан Энеас, и я поняла, что это от него исходило тепло, к которому я прислонялась.
– Да, – произнесла я, точнее, попыталась произнести. Голос походил на сухой скрежет, как у одной из разлагающихся мертвых оболочек императрицы. – Где мы?
– Пока не уверен. Направляемся на восток.
Восток. Я постаралась вспомнить, откуда мы ехали на восток. Потребовалось несколько долгих минут, чтобы воспоминания возвратились, как медленный ручей в разгар лета. Дом. Лео. Крик Септума. Я чуть не потеряла императрицу Хану в его теле.
– Как вы себя чувствуете?
В ответ я могла только застонать. Тело императрицы медленно пробуждалось, и каждая его часть высказывала свои жалобы. Оказывается, на одной руке и на лбу были ноющие порезы, но большая часть боли исходила из самих костей. Свинцовой тяжестью давила усталость, проклятая болезнь как будто грызла нас изнутри. Красивую и надменную внешнюю оболочку она уничтожит последней.
– Вот.
Капитан Энеас прижал к моему животу кожаную флягу с водой, я сумела ее взять, поняв, что он меня держит. Поводья. Тряска. Капитан позади. Мы скачем на лошади. Как глупо, что я так не сразу это сообразила.
Я попыталась вытащить пробку из фляги, но та была заткнута слишком крепко.
– Вот, – повторил он, поднес флягу ко рту и выдернул пробку зубами. Потом протянул обратно. – Пей сколько влезет. Я не хочу, и скоро мы добудем еще, я уверен.
Казалось, что рокот его глубокого голоса окружает меня, укутывая как теплое одеяло, в котором я так нуждалась. Несмотря на яркое солнце, воздух холодил, хотя от капитана несло потом.
Я подняла кожаную флягу к пересохшим губам, но мне понадобились все силы, чтобы ее удерживать, пока вода понемногу сочилась в рот. Она была теплой и неприятной на вкус, как перестоявший чай. Меня это не волновало – я слишком хотела пить и жадно глотала, и даже императрица не жаловалась, что немного вылилось на подбородок и протекло на одежду. Она молчала, но я ощущала ее, затаившуюся в глубине моего сознания как раненый зверь.
«Тебе уже лучше?» – спросила я.
Мне показалось, что она кивнула в ответ, насколько возможно кивать, не двигая головой. Картинки, пришедшие вместе с ней из разума Септума, были исковерканными и странными. Его внутренний голос кричал, непрерывно и громко, а мысли выглядели грубо нацарапанными штрихами. Не отдельные строки, а каждая мысль постоянно пылала безумным стремлением быть услышанной.
«Там было ужасно шумно?»
Она рассмеялась, но без веселья.
«Ты и понятия не имеешь, что это значит».
«Я думаю, что так было и в голове Кочо. Он слышал мысли присутствующих, как будто все говорили хором. Неудивительно, что он всю жизнь старался этого избегать».
«Все именно так, но… хуже. О, много хуже. Я не могу даже…»
Я нашла бы ее воспоминания в своем сознании, если бы захотела их видеть – они еще слишком свежи и болезненны, чтобы спрятать, но… меня отпугивала их яркость, их жар. Даже любопытство не могло заставить к ним приблизиться.
«Как ты мудра».
Я опустила на колени недопитую флягу и откинула голову на плечо капитана Энеаса. Яркий свет солнца обжигал даже через опущенные веки, и я не открывала глаза, целиком доверясь тому, кто нас вез. Восток. Я никогда не была в Кисии западнее дома Знахаря, всю остальную империю можно считать востоком.
«Я думаю, что, в конце концов, смогла бы контролировать его тело, – сказала императрица Хана спустя какое-то время тряски на лошади. – Оно уже начинало ощущаться более… естественно. Он сопротивлялся, но тень его присутствия в этом теле совсем слаба».
«А почему ты кричала?»
«Это не я».
Она побеждала. Должно быть, Лео этого испугался. Настолько, что страх вызвал вспышки ярости, которые я и видела, когда Хана рылась в воспоминаниях в своей голове. В нашей. Голова начинала ощущаться одним пространством с двумя обитателями, а не парой разных, и этого мне следовало бояться больше.
«Не беспокойся, госпожа Мариус, потеря здесь скорее моя, чем твоя. Ты хоть повысишь свой статус».
Я не снизошла до ответа.
– Колени следует преклонять как на восходе солнца, так и на закате, касаясь земли и ступнями, и руками, и сердцем, и головой.
Лео с легкостью удерживал книгу одной рукой за треснутый корешок. На сегодня мы остановились, солдаты снаружи палатки занимались своими солдатскими делами, а он сидел здесь на куче подушек, склонившись к лампе, укрытый от ветра и мороси.
– И сердцем, и головой, которые через землю, воздух и плоть сближаются с дыханием Бога в…
Я словно погрузилась в теплую ванну, но он неожиданно замолчал. Холодная дрожь пробежала от моей головы и до пальцев ног, и я очнулась от приятного оцепенения. Хватая воздух, Лео прижал руку ко лбу, открытая книга упала наземь.
Снаружи не умолкали звуки лагеря, а Лео тяжело дышал, судорожно втягивая в себя воздух, выдыхая и опять втягивая. То не было дыхание человека, страдающего от боли, однако он прижимал руку к голове и шипел.
– Лео?
– Читай, – сказал он сквозь зубы.
– Что?
– Читай! Прошу тебя!
С отчаянным вдохом он пнул ко мне книгу. Он только зацепил уголок, но это было все, на что он способен. Запустив руки в волосы, он опустился на подушки и больше не двигался, лишь грудь поднималась и опускалась, показывая, что он еще жив.
Тянулись секунды. Снаружи мир жил своей жизнью.
– Прошу, – чуть слышно произнес он.
Я потянулась за книгой, боясь, что он бросится и вырвет ее у меня из рук, но он позволил мне ее взять.
Это был прекрасный экземпляр в кожаном переплете, украшенном сусальным золотом, но уголки обтрепались, позолота кое-где отслоилась, а корешок стерся от прикосновения многих рук. Я открыла книгу на уроках благочестия, в том месте, где читал Лео, но по-прежнему ожидала, что он опять забьется в припадке.
– Колени следует преклонять как на восходе солнца, так и на закате, – прочла я, по-прежнему неуверенно, хотя хорошо знала эти слова. – Касаясь земли и ступнями, и руками, и сердцем, и головой.
Я читала, а Лео лежал и слушал. Его дыхание постепенно успокаивалось.
– И сердцем, и головой, которые через землю, воздух и плоть сближаются с дыханием Бога…
Трава щекотала мне лицо, и на этот раз, выплывая из темного моря сна, я чувствовала себя бодрее. Гудящий голос остался. Стал более отдаленным. Уже не моим, но тон был тот же, и я повернула голову. Неподалеку стоял на коленях капитан Энеас и бубнил свои молитвы. Солнце садилось, небо окрасилось розовым и оранжевым.
– А кисианцы молятся в определенное время суток? – спросила я не ради того, чтобы услышать ответ, а просто чтобы отвлечься от своего сна.
«Если тебя не интересует ответ, мы могли бы поговорить о чем-то другом».
– О том, например, как тебе удалось выйти за императора Кина, хотя ты тайно воспитывалась на ферме?
«Мы молимся во всякое время, когда это… подобающе или удобно».
– Ужасный ответ.
«Зато честный. Мы долго убеждали народ, что их император и есть их бог, а это подразумевало принижение всех остальных богов до уровня ниже императора. Теперь люди привычно придерживаются старых традиций, но редко имеют веру, которая когда-то сопутствовала этим привычкам».
– Но это означает поклонение человеку. А люди не заслуживают поклонения, как ты сама знаешь.
«Да, я знаю. Уж поверь, знаю».
– А что насчет Катаси Отако? Каким он был?
Мысленное пространство, которое мы вдвоем занимали у нее в голове, заполнилось молчанием, но я видела вспышки воспоминаний – высокий мужчина с однобокой улыбкой, и с этой стороны на щеке милая ямочка. Он скачет на лошади. Он поднимает огромный лук и трижды поражает мишень, и каждая стрела раскалывает другую. Ох, как он смеялся. Как смотрел на меня. Как он меня любил.
Мое сердце болело от любви, которой я никогда не знала. Которой никогда не испытывала.
«Он умирал, и я дала ему обещание, что его сын будет сидеть на троне. Я не сдержала слово. Танака был так похож на него. Когда сын был рядом со мной, казалось, мой любимый Катаси вернулся».
– Но у тебя есть еще дочь.
«Есть. Если она жива. Я не должна была пренебрегать ею, но… горе – такая сила, госпожа Мариус. Я думаю, оно могущественнее любви. Сильнее сводит с ума и разрушает сильнее, и не уходит. Не исчезает полностью. Никогда. Всегда остается воспоминание, готовое напасть исподтишка, когда ты этого не ожидаешь. Едва покажется, что боль ослабела, она вернется такой жгучей и резкой, как и всегда. А если ты замужем за мужчиной, который убил твоего любимого, который готов на все, чтобы пал твой сын, невозможно двигаться дальше. Отпустить боль. Изменить. Я сделала много ошибок, но не из-за злого умысла, надеюсь, ты понимаешь. Надеюсь, хоть ты способна это понять, ты, видящая все это у меня в голове, поймешь – я никогда не хотела, чтобы все так случилось. Никогда не хотела ослабить империю и не желала ей краха. Никогда не хотела навредить дочери, поддерживая сына».
В ее словах звучало отчаяние, стремление искупить вину, и я ощутила пылкую гордость из-за того, что именно этой женщине не наплевать, что я о ней думаю.
Сгущались сумерки. Капитан Энеас все так же монотонно молился. Я кивнула, и наши волосы коснулись травы.
– Я понимаю, – пробормотала я. – Ты знаешь, еще есть время.
«Время? Оно имеет свойство быстро заканчиваться. Не давай мне ложных надежд. Даже если завтра мы найдем твое тело, не думаю, что мое долго протянет».
– Ему прежде бывало так плохо?
«Нет. Никогда».
Капитан Энеас склонил голову к траве и несколько мгновений постоял в такой позе, потом медленно поднялся на ноги. Схватился за ближайшую ветку, восстанавливая равновесие.
– Ей нужен отдых. – Он указал на лошадь, жевавшую траву неподалеку. – Я ее украл, – продолжил он, отвечая на незаданный вопрос. – Я молился о прощении, но у нас не было другого выхода.
– Как нам удалось уйти?
– Думаю, помогла внезапность. Возможно, они были потрясены тем, что я позволил забрать Септума, хотя так долго его удерживал. А может быть, им только он и был нужен, на нас наплевать. Так или иначе… – Он пожал плечами, – пока их не слышно. И с нами больше нет Септума, нас некому выдать, так что некоторая надежда у меня есть.
– Тебе не стоило это делать.
Он не оскорбил наш интеллект вопросом, что именно.
– Это был единственный путь.
– Я не важна.
– Тут дело не в том, что важнее, а в том, что правильно.
Я рассмеялась, хотя это было больно.
– Признай, что у тебя просто не было выбора, и я оценю твою честность.
На суровом лице капитана мелькнула улыбка, но он ничего не сказал.
– Куда мы едем?
Капитан Энеас почесал затылок, глядя вдаль, туда, где за деревья уходила грунтовая дорога.
– Я думал об этом, когда пытался унести Септума. Куда мне идти? К кому? Я больше не знаю, кому из членов нашей церкви могу доверять. Кому из чилтейцев. Доминус Виллиус наверняка имеет последователей даже в Кисии, а у меня нет союзников, я просто солдат. Тогда я подумал о том, кому больше всех выгодно, чтобы Лео не достиг своей цели. И кто достаточно могуществен, чтобы ему помешать?
– Идем в Мейлян, – вмешалась императрица.
Я сомневалась, что капитан уловит нервный тон ее голоса.
– Да, кто бы ни был императором или императрицей Кисии, это единственный человек, у кого мы можем сейчас просить помощи. Я с вами, ваше величество, мы…
– В зависимости от того, кто сейчас на троне, мое присутствие может нам повредить.
Капитан поморщился.
– Когда услышат то, что мы должны им сказать, – наверняка нет.
– Возможно. Но это… этим очень опасно делиться с кем бы то ни было, даже с императором.
Несмотря на ее тревогу, я ощущала и трепет ее ожидания. Мейлян означал новости. Мы могли бы узнать, что с Мико. Может, даже снова ее увидеть. Помочь ей. Исполнить данное Катаси обещание. Дитя нашей крови в безопасности и на троне.
– Разрешать проблемы – долг императора. – Капитан Энеас отряхнул грязь с колен. – Кому-то придется это сделать, чтобы Кисия выжила.
– Почему ты не поддерживаешь Лео? Ты верен церкви. Разве ты не хочешь того, чего он пытается добиться? Или это… только потому, что он…
Я оставила слова недосказанными вместо того, чтобы пытаться описать Лео. Несмотря на мою связь с мертвыми, чудовищем я себя никогда не считала. Но вот он… Он чудовище не по сути, а из-за того, как решил использовать свой дар. Все, что я творила с помощью своих способностей, было просто попыткой выжить.
Капитан Энеас сел со мной рядом, на изрезанном шрамами лице была заметна усталость.
– Помнишь, я говорил, что мне кажется, он пытается воссоздать империю Вельда?
– Да.
– У меня есть еще один повод думать, что нам важно связаться с тем, кто сейчас занимает трон. Вы немного знакомы со священным писанием, ваше величество?
– Очень мало, – сказала она нашими губами.
– Тогда я объясню.
– Я смотрю, капитан, ты не потрудился поинтересоваться моими знаниями священного писания, – заметила я.
У него хватило такта смутиться, но он только пожал плечами.
– Если мне все равно придется рассказывать ее величеству, то вряд ли это имеет значение. Как я и сказал, полагаю, Лео пытается воссоздать шесть смертей Вельда. Он уже был убит главой своей семьи и в тронном зале, заступаясь за свой народ. Я упоминал о пещере, но не знаю, добился ли он уже и этого…
– Да.
Слово сорвалось с моих губ, но сказано было не мной.
– Вы?..
Капитан оставил вопрос недосказанным, но смысл был ясен. Императрица Хана отвела взгляд.
– Я видела… воспоминания. Было много боли. И похоже, это сделал кто-то из левантийцев. Честно говоря, мне кажется, Лео этого не ожидал. Думал, придется самому все организовать, и когда это произошло, был доволен, что не успел. Но случившееся заставило его усомниться… сам ли он управляет происходящим, или он и вправду настоящий возродившийся Вельд, которому суждено заново прожить этот цикл.
Капитан Энеас чуть заметно содрогнулся, несмотря на жару и блестевший на лбу пот.
– Это многое проясняет и еще больше укрепляет мои намерения как можно скорее попасть в Мейлян. Потому что описание следующей смерти, той, что после пещеры, вернее всего перевести со старого языка так: «заколот в спину императрицей».
На наш маленький клочок дикой местности опустилось молчание. «Заколот в спину императрицей». Буквально или образно? На самом деле неважно.
– Ты считаешь, что нам нужно попасть в Мейлян и сказать императрице не…
– У него есть способ… манипулировать людьми, заставлять делать то, чего они не хотят. Но если его не допустят к ней, ему своего не добиться.
– Значит, если он намерен осуществить каждую из этих смертей, нам нужно попасть в Мейлян или еще куда-то, где сейчас императорский двор. Мы должны найти мою дочь и убедиться, что ее не вовлекут в какую-то затею, приводящую к подобному результату.
Капитан Энеас улыбнулся.
– Как вы думаете, сможете этой ночью еще немного проехать?
– Да. Нам нужно попасть в Мейлян, и как можно быстрее.
Мы скакали, пока еще можно было видеть дорогу. А когда стемнело, попалась таверна в небольшой рыбацкой деревне на притоке реки Цыцы, и мы с радостью ею воспользовались. Горячая пища. Циновка для сна. И прекрасная возможность анонимности, быть никем среди шумной толпы. С шарфом на золотых волосах императрицы и в потрепанной драной накидке я чувствовала себя совершенно невидимой.
Опустившись на колени перед столом, я с признательностью оперлась на него, а вокруг бурлил гул голосов вместе с запахами рыбы, вина и острого грибного рагу. Почти двадцать лет прошло с той поры, когда я покинула Долину, с тех пор как в последний раз вдыхала такое сочетание ароматов. Меня наполняло тепло ностальгии, к ней примешивалась нотка скорби о прошлом.
«Только ты никогда не жила в Долине. Мы должны как можно скорее вернуть тебя в твое тело».
Мне потребовалось всего одно неловкое мгновение, чтобы понять, о чем она говорит, и избавиться от уверенности, будто я прожила ее жизнь. Меня охватила паника. Я теряла себя. Вот так себя чувствовала Кайса? Но она всегда так уверенно оставалась собой, и в каком-то смысле опыт жизни у нас был общий.
– Ты начинаешь ощущать себя мной, или это просто…
«Нет, все это по-прежнему только твое. Вероятно, души сближаются с телами хозяев».
– В этом есть свой смысл.
Мне совсем не хотелось об этом думать, но трудно было не задаться вопросом – что случится, если я больше не смогу вспомнить, кто я, кем была? Будем ли мы еще знать, что здесь было две души? Или императрица забудет меня? От меня ей не останется ничего, кроме склонности чаще сквернословить.
«Не уверена, что мне нравится такая картина».
– Да уж, и мне не особо нравится перспектива навсегда остаться тобой. Ты не слишком-то позитивная.
«А сама?»
– Я гораздо приятнее.
«Сомневаюсь, что все люди, кого ты убила, с тобой согласились бы».
– Да, но…
Но у меня никого не было. Я не видела свою семью с тех пор, как меня отослали из дома. И друзей не было – после того, как Священные стражи сжалились надо мной в богадельне и научили причинять людям боль. У меня не было совсем никого, кроме разве что мамаши Геры, а ее смешно называть семьей или другом.
Императрица Хана не засмеялась.
«Друзей трудно завести, и еще труднее сохранить. Это требует хоть какого-то доверия, а им ни одна из нас не обладает».
Я устала сидеть прямо и опустила голову на руки. Капитан Энеас все не возвращался с едой.
– Возможно, ты мой друг, – сказала я, прикрывая усталые глаза. – Я так сильно старалась ненавидеть тебя, потому что ненавидеть легче.
«Ненавидеть гораздо легче, – согласилась она. – И тебя легко ненавидеть, госпожа Мариус, но… Думаю, я солгала бы, не признав, что чувствую то же самое. Я бы никогда тебе не доверилась по собственной воле, но мы связаны, и ты даже вполовину не такая плохая, как думаешь».
Я понятия не имела, что отвечать, у меня нет опыта… быть собой в такой ситуации, но, похоже, личина Кассандры Мариус, которую я надевала каждый день как защитную шкуру, по пути где-то потерялась.
– Спасибо?
Она рассмеялась.
«Ты этого совсем не умеешь. К счастью, кажется, добрый капитан раздобыл вина, нам обеим оно сейчас нужно».
Капитан Энеас пробирался к нам между столиками. Он держал в руках небольшой поднос с двумя мисками похлебки и бутылью вина. Никакая приготовленная на дворцовой кухне еда не могла бы выглядеть аппетитнее.
– Извините за опоздание, – сказал он, опуская поднос. – Удалось поговорить с управляющим. Я сказал, что мы из Долины и хотели бы узнать местные сплетни. У него оказалось полно новостей.
Он уселся напротив, легко опустившись на липкий дощатый пол. Налил в чашу вино и предложил нам прежде, чем налить другую себе. Мы схватили чашу, торопясь запить странный вкус слов о дружбе.
Отхлебнув из своей, капитан продолжил:
– Он сказал, что север по-прежнему удерживают левантийцы, и оттуда доходит не так много вестей. А еще сказал, что императрица Мико Ц'ай не так давно была в Ахое, это чуть южнее столицы.
– Ахой? Но почему там? – спросила императрица, пряча дрожь восторга, когда услышала имя дочери.
Она жива. Она императрица. Еще есть время.
– Думаю, ради того, чтобы отбить Мейлян. Тут история немного запутанная, местные не сходятся в подробностях о том, кто и что сделал, но кажется, мальчик, называвший себя сыном императора Кина, мертв, а город…
Он оборвал речь, а улыбка, появившаяся от добрых вестей, угасла.
– Город? – переспросила императрица Хана почти прежним ледяным тоном.
– Его больше нет. Он сожжен дотла.
– Больше нет? Всего города, такого огромного? А дворец и дома, и рыночные площади, и…
– Я лишь повторяю услышанное, ваше величество, – сказал он, понижая голос. – Только это – одна из немногих деталей, по которым у всех местных мнение одинаковое. Целый город. Каждый дом. Уничтожен.
Императрица пошатнулась, и хотя я была уверена, что капитан Энеас продолжил рассказ, мы не слышали и не видели ничего, кроме череды домов, людей и событий, от дворцовых садов до шелкового рынка и святилища на площади Империи. Как все это могло исчезнуть? Как могло сгореть? И дворец? И алый трон? И усыпальница императоров? Там я простилась с Катаси.
– Извините, – наконец сказала она, прикрывая рукой стучащий висок. – Я… что вы сказали? Я… не слышала.
Она все еще слушала воспоминания – шум толпы и музыку, доносящуюся из чайного дома напротив, где готовили особенно вкусное сладкое мясо по рецепту с севера. На ближайшем углу стоял глашатай, люди останавливались, чтобы дать ему мелочь за труд, и монетки звякали в его кошельке.
– Я сказал, что сожалею о плохих новостях, – сказал капитан. – Это крайне прискорбно, и я понимаю…
– Прискорбно? Так можно сказать о случайно опрокинутой корзине яиц. Речь о городе, капитан, о…
Она замолчала. Слезы навернулись нам на глаза и сдавили горло. Не найти достаточно сильных слов, чтобы выразить глубину этого нового горя.
– Где императрица? Где моя дочь?
– Они точно не знают. – Капитан поморщился. – Говорят только, что была в Ахое со своим войском. Я уверен, если мы туда доберемся, то все узнаем.
Я кивнула. От противоречивых чувств глубиной с океан ныло сердце. Город полностью уничтожен. Но Мико в безопасности. И не просто в безопасности, но… она, кажется, преуспевает, несмотря на то, как мало нынешняя Кисия похожа на прежнюю, знакомую ей, на ту Кисию, которую я должна была ей оставить.
В этой свежей ране было так много горя, но я не всматривалась в нее, не могла. Меня и так переполнило слишком много эмоций, каждая тяжелее, чем я могла вынести. Пока удовольствуюсь тем, что с дочерью все в порядке. И надеждой, что еще увижу ее.
Мы в молчании ели суп, так же молча пили вино. Капитан Энеас теперь казался таким усталым. Он так часто выказывал недюжинную силу, выглядел человеком, который никогда не сдается, не нуждается во сне и отдыхе. Я давно замечала, как опустошение шаг за шагом проступает у него на лице, но теперь, может быть, впервые с тех пор, как мы встретили его в том жалком укрытии, с Септумом, взгляд капитана стал совсем потухшим.
– Благодарю, капитан, – сказала императрица, когда с ужином было покончено и сгустились сумерки. – Благодарю за то… что не оставили нас.
Его брови поднялись, но он скрыл удивление за легким поклоном над столом.
– Рад быть вам полезен, ваше величество. Септум важен, я в этом уверен, но вместе мы добьемся, чтобы доминус Виллиус не достиг своих целей. А теперь, не желаете отдохнуть? Я уже почти засыпаю.
– Что за скромность? Мне, пожалуй, потребуется ваша поддержка для того, чтобы подняться по лестнице. Еще одна услуга, последняя перед тем, как вы отправитесь на заслуженный отдых.
– Разумеется.
Утром мы встали до восхода солнца и покинули городок раньше, чем он проснулся. Только рыбаки направлялись к реке, когда мы в полумраке ехали по узкой дороге. На восток. К Мико. К будущему.
«Мне не терпится услышать, как ты объяснишь мое присутствие своей дочери», – сказала я, когда капитан пустил лошадь легким галопом.
Накануне он ее долго гнал, и сегодня не стоило ожидать многого, но рывок с утра поднимет нам настроение.
«Ну конечно, ты выбрала самую грубую и противную тему для разговора, – сказала она. – Просто чтобы мне насолить».
Мы опять сидели на лошади перед капитаном Энеасом, его руки, сжимающие поводья, окружали нас защитным коконом. Спину грело его тепло, ровный стук его сердца и порывистое дыхание на наших волосах успокаивали. Все мельчайшие знаки, что он здесь, рядом.
«Самую грубую и противную? А тебе известно, что если убить человека, когда у него стояк, то на некоторое время это так и останется?» – сказала я.
«Это очень… познавательно».
«Еще может и обмочиться».
«Все, все, я поняла».
«Если ты и правда росла на ферме, значит, вряд ли всегда была такой чистоплюйкой».
«Да пошла ты, госпожа Мариус. Если бы твои слова слышала мама Орд, моя приемная мать и, представь себе, очень достойная женщина! Все наставники, которых нанимал лорд Ларот, сетовали на отсутствие у меня утонченности и манер. Я была вульгарной девчонкой, проводила слишком много времени, лазая по деревьям и целуясь с деревенскими мальчиками».
Мальчик с размытым из-за давности воспоминаний лицом наклонился поцеловать меня, словно опасался подойти слишком близко. Почти сразу он исчез, сменившись Катаси Отако. Сильный, нежный, прекрасный Катаси. Тяжесть его тела. Прикосновения его языка к нашей коже. В свое время меня удовлетворяло много мужчин, но даже проблеск воспоминаний о том, что было у Катаси с императрицей, вызвал жажду, какой я никогда не знала. Я помнила, как прижималась к нему, как просила прикоснуться ко мне, поцеловать, взять меня. Осознание, что я никогда его не встречала и это все не мое, пронзило меня острым уколом горя.
«Может, ты признаешь, что «чистоплюйка» – не совсем точное слово?»
«А ты правда перетрахала всех при дворе?»
«Я уж было подумала, что предыдущими высказываниями ты дошла до предела своего хамства. Что за дикий вопрос?»
«Считай, любопытство, – сказала я. – И хватит об этом», – добавила я про себя, а может, и ей различить уже невозможно.
Я знала только, что охватившая нас усталость не имела отношения ни к мерному покачиванию лошади, ни к солнцу, едва поднимающемуся над прохладой утра.
«Нет, – сказала она. – Не всех. Я много раз рассматривала такую возможность как способ создать альянс, но… однажды сделала это и в итоге разбила тому человеку сердце. Не хотела больше повторять».
Прежде чем я успела спросить, о ком она, капитан Энеас свернул с дороги. На сырой земле с этой стороны росла группа плакучих ив, и он направил лошадь к небольшой полянке за свисающими ветвями.
– Куда это мы?
– Остановимся здесь. Солнце почти встало, и мне надо помолиться.
Я уже много лет назад отказалась от молитв, разве что иногда притворялась. Исполняла все необходимые телодвижения, если клиент этого ожидал, но по собственной воле не преклоняла колен для молитвы на закате или на восходе солнца. Тем не менее, я ощутила странный порыв присоединиться к капитану, когда тот соскользнул с седла.
Едва его ноги коснулись земли, он обернулся и помог нам спешиться. Он не ждал, что мы присоединимся к нему, лишь помог добраться до ближайшего дерева. Наши ноги совсем ослабли, и мы тяжело опустились наземь. Ствол был не таким теплым, как грудь капитана, но столь же надежным и крепким.
Прикрыв глаза, мы слушали, как капитан удаляется по траве, раздвигая шуршащие ветки ив. Скоро к музыке утра добавилось монотонное бормотание.
– Удивительно, какой он… добрый человек, – сказала я.
«Так и есть. В старости я все больше начинаю ценить доброту. Или может быть, во мне просто говорит благодарность. В нашем нынешнем состоянии без него до Ахоя не добраться».
– В старости, – фыркнула я. – Да я старше тебя.
«Получается, из-за твоего присутствия в моей голове средний мысленный возраст у меня становится больше?»
– Сомневаюсь, что голова так работает. Но могу сказать, что тебе нравится капитан.
«Нам обеим он нравится. Мы ценим его доброту. Она так неожиданна – после всех людей, кому я отдавала сердце многие годы».
– Для меня – после всех, кому я сердца не отдавала.
Сквозь закрытые веки начинали проникать блики солнца. В гуще ив прыгали птицы, подпевая утренними песнями молитвам капитана, вдалеке слышался успокаивающий плеск волн Цыцы.
Зашуршала трава. Я услышала приближение легких шагов и открыла глаза, чтобы поприветствовать вернувшегося капитана, хотя и уловила звук его по-прежнему монотонного голоса.
Надо мной наклонился Лео, улыбаясь, словно старый друг.
– Доброе утро, – ласково произнес он. – Как приятно снова видеть вас, ваше величество.
Капитан Энеас по-прежнему стоял на коленях неподалеку, преклонив голову. Рядом с ним, всего в нескольких шагах, был солдат, из-за него предупреждающий крик застрял у меня в горле. Если я заговорю, капитан умрет раньше, чем успеет встать после молитвы и обнажить меч. Возможно, Лео нужна только я.
– Вы так самоотверженны, – произнес он тем же вкрадчивым тоном. – Я был просто потрясен, узнав, что вам приходится терпеть рядом с собой госпожу Мариус.
Его слова ранили сильнее, чем я могла ожидать.
– Думаете, ваше самопожертвование может его спасти? – продолжал Лео. – Он в такой же мере, как вы, знает то, что я не могу позволить узнать остальному миру. Уверен, вы меня понимаете.
– Чего ты хочешь?
– Контролировать ситуацию, – сказал он. – Контролировать собственный образ. Образ – главное, когда речь о вере.
Позади него в гуще ив собиралось все больше темных теней. Капитан Энеас продолжал бормотать, и я попыталась вспомнить, сколько времени длится утренняя молитва.
– Обычно примерно семь минут двадцать пять секунд, если не говорить слишком быстро или слишком медленно, – сказал Лео. – Но я знаю, что капитан Энеас, как человек очень набожный, часто прибавляет в конце дополнительные молитвы, иногда пару слов о личном. Так что у нас есть, вероятно, еще три минуты до тех пор, пока он не встанет.
– Ты убьешь нас?
– О нет, пока нет.
Мы нужны ему живыми. Я потянулась за ножом. Ближайший солдат достаточно далеко, и…
Острие кинжала коснулось моего горла.
– О нет-нет, – сказал он. Улыбка исчезла. – Даже не пытайся. Почему бы тебе не отдать мне нож, тогда не придется устраивать опасную сцену.
Капитан Энеас прекратил бормотать. Еще мгновение, и он склонит к земле голову, встанет, и наше время закончится. Есть ли у него хоть одна возможность дать отпор? А стоит ли? Возможно, ему лучше не делать этого, лучше мы просто сдадимся и получим шанс сразиться в другой раз. Мы в меньшинстве.
Но мы собирались идти к Мико.
Не думая о безопасности, императрица пнула склонившегося над нами человека в пах. Когда приставленный к нашему горлу клинок упал, она ударила еще раз. И, несмотря на маску божественности, он оказался обычным человеком – задохнулся, скривился, побелел и упал на одно колено от ослепляющей боли.
Мы выхватили кинжал. Враг скрючился и отвернулся, подставив под удар спину. Я слабой рукой занесла кинжал и…
«Нет! Нет, нельзя. Заколот в спину императрицей – помнишь? Неважно, кто технически это сделал, все скажут, что ты императрица».
Я промедлила, и рукоятка выскользнула из сжатой руки как раз в тот момент, когда Лео с рычанием обернулся к нам, исполненный боли и гнева, с намерением победить и остаться в живых. Из кроткого божьего человека он превратился в шипящего и брызжущего слюной зверя. Он ухватил меня за запястья так крепко, что слабые кости едва не сломались.
– А ты думаешь, что знаешь так много, – сказал он, принужденно смеясь, несмотря на боль. – Думаешь, можешь остановить меня? – С диким взглядом он вывернул мне руки, и я вскрикнула, слишком слабая, чтобы сопротивляться, неспособная ни на что, только изворачиваться и отбиваться. Как я ненавидела собственное бессилие. И невозможность дать сдачи.
Капитан Энеас, должно быть, услышал – он поднялся и растерянно сделал два шага к нам, прежде чем потянуться к мечу. Сзади его обхватила рука, и по горлу серебряной вспышкой скользнул клинок. Откуда-то возникла кровь и потекла по шее на ворот простой рубахи. Чуть раздвинув губы, капитан смотрел на меня округлившимися глазами. Рука отпустила его, и он пошатнулся, оружие выпало на траву, капитан вслед за ним упал на колени, и земля подо мной содрогнулась. Я открыла рот, пытаясь умолять о чем-то, просить прощения, но в его глазах уже угас свет, и он рухнул ничком. Голова была почти рядом со мной, волосы бледными былинками торчали среди зелени на поляне.
Река продолжала свой бег. По-прежнему пели птицы. Ветви ивы плясали на ветерке. Стоящий надо мной Лео опять ухмыльнулся.
– Ну вот, еще одна проблема разрешена, – сказал он, отпуская меня и откидываясь назад.
– Ты сказал, что не станешь нас убивать.
Мой голос звучал надломленно и негромко, и я не могла отвести взгляд от капитана Энеаса. Всего миг назад мы рассуждали о том, как нам повезло и насколько лучше стал мир от присутствия этого хорошего человека, всегда старавшегося поступать правильно.
– Ни одну из вас двоих я и не убил бы. – Никаких сожалений, лишь улыбка сделалась шире. – А он был не слишком полезен.
– Хочешь сказать, его вера была слишком сильна, ты не смог бы ее извратить? – выпалила я.
Его улыбка растянулась в волчий оскал.
– Я скучал по твоим укусам, Кассандра. С нетерпением жду продолжения.
Он поднялся. Мне хотелось пнуть его по коленям, но ноги были слишком слабы. Хотелось его задушить, но негнущиеся руки дрожали. Хотелось врезать ему кулаком в живот, отобрать у него клинок, перерезать горло и вонзить острие в глаз, но суставы жгла дикая боль, и я ничего не смогла бы сделать.
– Жалкая бедняжка Кассандра. – Лео бросил взгляд на ближайшего солдата. – Свяжи ее и забирай. Капитана оставим птичкам.
Как только мы взяли замок, Сян должен был легко сдаться, но мы не учли губернатора города. Всем представителям властей были разосланы сообщения, информирующие, что Кьёсио отныне под моей властью и я заняла место их господина. Даже генерал Мото не рассчитывал на серьезное сопротивление. Когда пришел первый ответ, генерал уставился на него, выпучив глаза.
– Губернатор Коали ответил, ваше величество, – сказал он, не отрывая взгляда от бумаги в руках. – Похоже, он… отказывается принимать вашу власть.
Когда прибыл гонец, генерал докладывал мне о том, что произошло за ночь.
– Он говорит, что, хоть вы и владеете замком, он не может признать вас своей госпожой и требует, чтобы вы покинули его город.
Генерал Мото опустил руку и посмотрел на меня с нелепо отвисшей челюстью, словно ожидая, что я объявлю это розыгрышем.
– Его город? – повторил он, не дождавшись ответа, – мое сердце билось слишком быстро, чтобы я могла что-то сказать. – Его город. Как будто светлейшего Бахайна не существует. Или он никогда не слышал о праве завоевания.
Генерал заметил, что гонец по-прежнему тут, и помахал перед ним депешей.
– Почему вы еще здесь? Он что, ждет немедленного ответа?
– Нет. Я… Капитан у ворот попросил меня сообщить вам и… и ее величеству, что снаружи толпятся люди.
Под пристальным взглядом генерала Мото он замялся.
– Люди? Какие еще люди?
– Рассерженные. Я… Насколько я понимаю, у ворот собрались горожане, они кричат и… и бросают разные предметы, господин.
Когда прибыл генерал Мото, я ковыряла свой завтрак, и теперь отодвинула поднос, иначе меня просто стошнило бы. Я рассчитывала, что штурм Кьёсио будет хитроумным ходом – мы ударим по дому светлейшего Бахайна, выманим его и зажмем между двумя половинами моей армии, но время было на исходе, а из-за больших потерь в Узле Цыцы мы превратились в уязвимых, загнанных в ловушку на краю света животных. А если город не на моей стороне, мы не сумеем отбиться от Бахайна.
– Благодарю, вы можете идти, – сказал генерал Мото.
Гонец трижды поклонился и поспешил обратно так же быстро, как и прибежал.
В его отсутствие генерал снова перечитал сообщение, как будто мог найти в нем другие слова.
– Новые проблемы, – сказала я, побуждая его высказаться, хотя чувствовала себя отвратительно. – Что думаете?
– Мои мысли состоят из одних плохих слов, которые жена запрещала мне произносить вслух, ваше величество, но, если перефразировать, они означают большие неприятности. У нас не хватит солдат, чтобы взять город силой. Но если мы не возьмем город, то не сможем обороняться. Первый рубеж замка Кьёсио – городские ворота Сяна.
– Которые жители откроют перед светлейшим Бахайном, как только пожелают?
– Вот именно. Быть может, министр Мансин доберется сюда вовремя, и мы сумеем взять город объединенными силами, и…
– Нет.
Генерал Мото завел руки за спину и выпрямился.
– Нет, ваше величество?
– Нет. Это по-прежнему мои подданные, кому бы ни хранили верность, и я не хочу, чтобы солдаты убивали невинных горожан, чтобы захватить город.
– Идет война.
– Я не воюю со своим народом. Я воюю со светлейшим Бахайном и теми кисианцами, которые принесли присягу самозванному императору-левантийцу. Я воюю с чилтейцами, перешедшими границу и захватившими север империи. Я воюю со всем, что угрожает жизни кисианцев, но не с Кисией. Император служит своему народу. В тот день, когда народ начнет служить императору, империя падет.
Это были слова императора Кина, один из уроков, которые я постоянно вспоминала, пытаясь выплыть из бурных вод этой войны, и хотя генерал Мото не подал вида, что узнал слова, он, по крайней мере, поклонился в знак одобрения.
– Тогда придется написать губернатору Коали очень убедительный ответ, чтобы склонить его на нашу сторону.
– Может, мне с ним встретиться?
– Вряд ли это мудро, ваше величество. Если вы сами к нему пойдете, это и опасно, и унизительно, а если пригласить его сюда, он увидит, как мало у нас солдат. Лучше написать.
На составление достойного ответа ушло много времени. В нем говорилось о праве на завоевание и о моих правах как императрицы Кисии, где только возможно упоминалось имя императора Кина, а в конце содержалась рекомендация смириться с новыми обстоятельствами, поскольку Сян процветает под властью нынешнего губернатора, и было бы жаль его менять.
Остаток дня я воображала его капитуляцию, но когда пришел ответ, генерал Мото еще больше помрачнел.
– Здесь написано: «Соглашение о Кьёсио, параграф шесть, вторая строка». Ответ доставили вместе с этим свитком. – Он расправил свиток. – Я взял на себя смелость прочитать ту часть, о которой идет речь. Что ж, думаю, в этом можно винить многолетние пиратские набеги.
Я нашла нужную строку.
«Если владелец замка Кьёсио не обладает герцогским титулом, дарованным ему законным императором Кисии, этот владелец не имеет власти над городом и его жителями и будет рассматриваться как захватчик».
– Мы его не уговорим, – сказала я, бросив свиток на подоконник. Вдалеке, за воротами, качались огни факелов, словно рой светлячков. – Он может нам как-то навредить, помимо открытых городских ворот?
– Не напрямую. У него есть собственная охрана, кроме обороняющего город гарнизона, но этого мало против наших укреплений. Прямо сейчас нам ничто не грозит, но если в ближайшее время вы не уговорите губернатора Коали перейти на свою сторону, вероятно, начнется затяжная осада.
– Удивительно, как быстро наша проблема превратилась в мою проблему, стоило только возникнуть затруднениям.
Генерал Мото приосанился и завел руки за спину, как делал всегда, когда раздражался или занимал оборону.
– Это всего лишь фигура речи, ваше величество. Естественно, проблема касается всех нас.
Несмотря на его заверения, ночью я долго не могла заснуть, мои мысли скакали от губернатора Коали до отсутствующего министра Мансина и к толпе за воротами, а потом неизбежно возвращались к мертвому лицу капитана Соку. Я никак не могла избавиться от страха, что генерал Мото хочет моей смерти, и лишь присутствие генерала Рёдзи, лично стоящего на посту у двери, позволило мне в конце концов заснуть.
Как мрачный петух, генерал снова возвестил о наступлении утра, зачитав мне прибывшие за ночь сообщения, после чего мы обсудили планы на день. Я уставилась на недоеденный завтрак и слушала со сгущающимся чувством беспомощности.
– От губернатора Коали больше ничего нет, – сказал он, как будто мысленно пробежавшись по списку необходимых дел. – Возможно, стоит отправить ему еще одно послание. Или пора рискнуть и встретиться с ним лично, если мы…
Прибежал солдат.
– Вот вы где, генерал! Ваше величество!
– В чем дело? – раздраженно вскинулся генерал Мото.
– Там… он… – Солдат попытался отдышаться, – у ворот… только что прибыл…
При этих словах мое сердце остановилось – я решила, что все усилия были напрасны. У ворот Бахайн. Губернатор Коали впустил его, и к завтрашнему утру все мы будем мертвы.
– Кто у ворот?
Солдат шумно выдохнул.
– Министр Мансин. И левантийцы.
– Что?! Пленные левантийцы?
– Они… Мне так не кажется, ваше величество. Некоторые ранены, но большинство остальных выглядят… дружелюбно. Ну, если не дружелюбно, то, по крайней мере, не угрожающе. Похоже, они здесь по своей воле, вместе с министром.
– Сколько их?
– Сто сорок или сто пятьдесят. Может, и больше, трудно сказать, ваше величество, простите.
Я вскочила, расправляя кушак и плащ.
– Где Мансин?
– Не знаю, ваше величество, – ответил он, последовав за мной в коридор. – Ворота как раз открывали, когда я побежал сюда, они, наверное, еще во дворе или…
– И что, никто не попросил их сложить оружие, прежде чем впустить? – спросил генерал Мото, с легкостью успевая за мной, несмотря на грузную фигуру.
– Попросили, генерал. Просьбу об этом передал переводчик. Им это не особо понравилось, но левантийка в большой костяной короне и раненый не стали спорить и сложили оружие, а за ними и остальные.
– В костяной короне? А переводчик назвал свое имя? – спросила я.
– Вроде бы Тор, ваше величество.
У меня перехватило дыхание, и я поспешила дальше, стараясь не перейти на бег – матушка никогда такого не допустила бы. Она сказала бы, что встречи с императрицей должны дожидаться, так будь императрицей. Вместе со следовавшим за мной по пятам генералом я спустилась по лестнице и замедлила шаг до подходящего темпа лишь в холле. Ни один факел не горел, но в зале было светло и полно народа, и, вспомнив, что нужно дышать, я попыталась найти в толпе…
Я сделала глубокий вдох и задержала дыхание, мое сердце заколотилось. Рах. Он здесь. Живой, явно раненый и изменившийся за короткое время, с тех пор как мы расстались, но живой. После пожара в Мейляне я опасалась худшего, и от облегчения у меня задрожали ноги. Эти дни тянулись так долго, и мне хотелось просто сесть и расплакаться, выпустить страх и благодарность, печаль и восторг. Но я императрица. Я не могу этого сделать, так же как не могу побежать к нему и обнять, как бы ни хотела прыгать от радости.
Все подняли головы, один за другим, и я проглотила истеричный смех. Рах говорил с Тором и посмотрел на меня последним, но улыбка, озарившая его покрытое ссадинами лицо, произвела на меня эффект десятка чарок вина. Пришлось прикусить губу, чтобы и по моему лицу не расплылась улыбка.
– Вы стоите перед ее императорским величеством императрицей Мико Ц'ай Первой, – провозгласил за моей спиной генерал Мото и на мгновение замялся, ведь до сих пор в Кисии не было императрицы, которая правила самостоятельно, – протектором Кисианской империи.
Мне не хотелось, чтобы он так пафосно меня представлял, и все же его слова успокоили, как ничто другое, и мысли вновь вернулись к церемониям императорского двора. Пусть я и восставала против строгого этикета, который вбивала в меня матушка, и старалась улизнуть и использовать каждую свободную минутку, чтобы начинить мишень стрелами, дворцовые традиции по-прежнему оставались у меня в крови, от них не так-то просто избавиться.
Выпрямившись, я поплыла вниз по лестнице, как когда-то матушка, и, как она настояла бы, остановилась на третьей ступеньке снизу, застыв перед левантийцами гордой статуей и намеренно избегая смотреть на Раха в толпе собравшихся воинов.
Я повернулась к Тору, который, как я знала, уж точно меня поймет. Встретившись со мной взглядом, он решительно сжал челюсти. Несомненно, вспоминал о том дне, когда мы были в этом замке в прошлый раз.
– Тор э'Торин, – сказала я. – Представь мне твоих спутников.
Юноша шагнул вперед, отбрасывая с лица пряди мокрых волос.
– Да… ваше величество. – Он явно произнес это скрипя зубами, но повернулся к высокой женщине в центре группы левантийцев, с короной из костей на голове. Вела она себя как королева, хотя, по моим отрывочным сведениям о левантийцах, у них не было никаких королев. – Это заклинательница лошадей Эзма э'Топи. – Он указал на мужчину рядом с ней: – А это Декка эн'Инжит, ее ученик. Раха э'Торина вы уже знаете и…
– И кто из них говорит от имени остальных?
Тор открыл рот и закрыл, переводя взгляд с высокой женщины на Раха и обратно на меня, выжидая.
Проклятье, подумала я, когда ответа так и не последовало. Они не едины. Это проблема. Если бы их возглавлял Рах, я была бы больше в них уверена, но ничто в жизни не дается так просто.
Генерал Мото откашлялся, а Тор, похоже, понял, что слишком долго молчит, и сказал:
– Левантийцы не подчиняются одному правителю, как принято у вас. Некоторые из нас хотят сражаться, а другие хотят уйти домой. Но сейчас, пожалуй, лучше обращаться к заклинательнице Эзме.
Генерал Мото коснулся моего локтя, и я слегка повернула голову, чтобы услышать его шепот.
– Предложите им здесь убежище. Нам нужно время обсудить, что с ними делать.
Что с ними делать. При намеке на то, что с ними можно обращаться как с вещами, я напряглась, но он все равно был прав. Мы не знаем их намерений.
Мне нужно поговорить с Рахом.
– Солдаты помогут вам найти конюшню для лошадей и комнаты для сна, – сказала я. – Пока что мы здесь в безопасности, а вы в безопасности с нами.
Тор перевел мои слова, и левантийцы всколыхнулись волной облегчения. Они неспешно побрели к дверям, тихо переговариваясь. Рах не сводил с меня глаз, но я не рискнула опять посмотреть на него и обрадовалась появлению министра Мансина, пересекающего зал.
– Ваше величество, – сказал он, поклонившись. – Поздравляю с победой.
– Если мы сумеем ее удержать. Есть новости о Бахайне?
– Он отстал от нас на день или два.
– А Оямада?
Министр Мансин покачал головой.
– Я послал гонцов, но вряд ли они доберутся до него вовремя. С обозом и пешими солдатами он идет гораздо медленнее всех нас. Может, сейчас дошел до Симая.
Генерал Мото откашлялся.
– Что ж, тогда, если у вас нет в запасе еще пары батальонов, министр, у нас неприятности.
– У нас неприятности.
– Возможно, – сказала я, глядя на левантийцев у дверей. – Скажите, министр, сколько солдат может заменить левантиец в седле, как вы думаете? Возможно, вы все-таки привели с собой целую армию, если мы сумеем уговорить их сражаться за нас.
Левантийцы отказались от удобных комнат в верхнем замке, устроившись вместо этого в постройках вокруг конюшенного двора. Мне это не нравилось, но так они не смешивались с кисианскими солдатами, занимавшими караулку и казармы, оно и к лучшему.
Раха я нашла на конюшенном дворе, купающимся в скудных остатках солнечного света, пока кисианский лекарь занимался раной на его ноге. С ними был и Тор, переводил для лекаря.
Пока я пересекала двор, все оборачивались поглазеть на меня, и я пожалела, что поддалась порыву и пришла искать Раха среди левантийцев. Услышав нарастающий гул голосов, он поднял голову. Наши глаза встретились. И хотя меня переполняло желание отвернуться от этого прямого взгляда, Рах явно не смутился, просто настороженно смотрел на меня, и ссадины на лице придавали ему грозный вид. А стоящий рядом с ним Тор предпочел смотреть на покрытый грязью камень.
С грохочущим как боевой барабан сердцем я встала рядом с лекарем. Мои охранники шаркнули сапогами и замерли за моей спиной. Взгляд Раха остался таким же ровным.
Лекарь поднял голову.
– Если не возражаете, вы загора… ой, ваше величество, простите, я не понял, что это вы…
– Даже императрица может загородить свет. – Я шагнула влево, и Рах повернул голову, чтобы не выпустить меня из поля зрения. – Так лучше?
– Д-да, благодарю вас, ваше величество. Я скоро закончу. Раны неприятные, но их на удивление хорошо обработали.
Тор хмыкнул, и я ответила на его сердитый взгляд извиняющейся гримасой, отчего он опять отвернулся, как будто само мое лицо ему ненавистно.
– Рах, – сказала я, наконец-то перейдя к причине своего прихода. – Так приятно снова тебя увидеть.
Он поднял кулаки и свел их вместе в левантийском уважительном приветствии.
– Императрица Мико.
Тор не стал переводить. Я много раз представляла, как мы снова встретимся, гадала, как будет выглядеть Рах и что скажет, но забыла, что, пусть мы прекрасно понимали друг друга с помощью жестов и простых слов, для более сложного разговора нам все равно нужен Тор. И это пугало, в особенности перед таким количеством зрителей. Я не могла гримасничать или коверкать левантийские слова в попытке вспомнить то немногое, чему он меня научил. Я должна быть гордой и вести себя с достоинством, и уже начала жалеть, что пришла.
Я повернулась к Тору.
– Тор э'Торин, – сказала я. – Я была бы благодарна, если бы ты переводил наш разговор.
– Ладно.
Я могла бы пригвоздить его взглядом за такой неуважительный ответ, но прекрасно понимала, что он тоже знает, насколько мне необходим.
– Спасибо. Скажи ему, что я рада снова его видеть, и спроси, как он себя чувствует.
Я сделала вид, будто не заметила, как Тор закатил глаза, и, пока он переводил мои слова на левантийский, смотрела только на лицо Раха.
– Он говорит, что тоже рад вас видеть, ваше величество, – сказал Тор. – Он боялся за вас, когда вы расстались. Его раны скоро заживут.
Меня обдало теплой волной облегчения. Не то от того, что он беспокоился обо мне, не то от того, что его раны скоро затянутся и он сможет драться. Это была эгоистичная мысль, но у меня закончились варианты.
– Я рада это слышать, – сказала я, хотя подобная чопорность была мне ненавистна. Рядом с этим человеком я сидела обнаженной в купальне, делила с ним скудную пищу и единственную циновку для сна, а теперь мы здесь, императрица и воин, и слишком много глаз наблюдает за нами. Я откашлялась, надеясь избавиться от неловкости. – Как я понимаю, вы помогли моему министру по пути сюда. Можно узнать, куда вы направлялись, когда столкнулись с ним?
Я пожалела об этом вопросе, как только его произнесла. Такой вопрос скорее задаст подозрительный следователь, чем заинтересованный друг. Тор слегка нахмурился.
– Он тоже нам помог, – ответил Рах губами Тора. – Мы никуда не направлялись. Мы… никак не могли решить, что делать дальше, когда наткнулись на ваших солдат и наших людей у святилища. Но уверен, министр Мансин уже обо всем рассказал.
Он рассказал, но я пока не могла в этом разобраться. Очевидно, Рах ехал один, а не с другими левантийцами, но почему? И почему предложил свою помощь? И почему две группы рассерженных левантийцев к нему прислушались? Когда я задала все эти вопросы, Мансин только пожал плечами, предпочитая списать все на непонятные обычаи левантийцев.
Лекарь попятился и встал.
– Теперь все хорошо, но вечером надо будет снова перевязать. А завтра лучше оставить рану открытой, чтобы проветривалась, – обратился он к Тору, словно тот был опекуном Раха.
– Спасибо, – отозвался Тор, выказывая лекарю больше уважения, чем мне. Натянутого, неохотного уважения, но все же.
– Обращайтесь в любое время, я серьезно отношусь к своим обязанностям. – Он поклонился мне. – Ваше величество, с вашего разрешения я удаляюсь.
– Да, конечно, благодарю.
Он еще раз поклонился и ушел, а я так и осталась неуклюже стоять сбоку от Раха, будто пыталась подкрасться к нему, и меня поймали на месте преступления. Я посмотрела на зрителей. Большинство было левантийцами, но мало кто находился достаточно близко, чтобы услышать наш разговор, однако их явное любопытство обескураживало. Ну почему все должно быть так сложно?
– Твой народ, – сказала я, обводя широким жестом собравшихся левантийцев. – Зачем они здесь?
– Ответ зависит от того, о ком вы спрашиваете, – сам ответил на вопрос Тор. – Как я уже говорил, левантийцы никогда не были едины. Каждый следует за своим гуртом.
– Но теперь ведь и гурт разделен? Вы оба Торины, но сколько среди этих людей Торинов?
– Где-то трое, ваше величество.
Рах наклонил голову с видом человека, пытающегося понять разговор.
– Здесь больше всего людей из гурта Беджути, – продолжил Тор. – Но их только около четверти от всех, а остальные – Клинки из разных гуртов.
Расхрабрившись от того, что никто из зрителей все равно не понимает разговор, я спросила:
– И сколько из них подчиняются Раху?
– Сейчас? Ни одного. Он не выдвинул себя.
– А если выдвинет?
– Если он решит сражаться за вас? – Тор скрестил руки на груди. – Кое-кто здесь настолько зол, что готов напасть на Гидеона. А другие хотят освободить левантийцев, которых, по их мнению, заставили сражаться за него. Третьи же просто следуют за Эзмой, потому что она заклинательница лошадей, а они не знают, что еще делать. Некоторые просто хотят вернуться домой. Если Рах решит стать предводителем, половина может встать на его сторону. Или больше. А может, и меньше. Я не знаю. Его очень уважают, но Эзма как-никак заклинательница лошадей.
– Ты не знаешь?
– Левантийцы не занимают чью-либо сторону, пока не вынуждены выбирать.
– Какая роскошь. Не всякий может себе такое позволить.
Он посмотрел на меня с намеком на презрение.
– Едва ли это роскошь. Это необходимо для выживания. Если раньше времени занять чью-то сторону, рискуешь сделать неверный выбор. А кроме того, это может привести к созданию разных группировок, и между ними тоже начинается война, а такие войны не выдержит ни один гурт. У нас просто нет возможности придерживаться принципов.
Хотя он не сказал о моем народе ничего оскорбительного, презрительный тон скорее напоминал атаку, и я ощерилась.
– Это что, намек на то, как мой народ разбирается с конфликтами, Тор э'Торин?
– Нет, но если вы принимаете это на свой счет, то, конечно, считайте укором. Судя по тому, что я знаю о Чилтее и Кисии, внутренние конфликты являются причиной большинства ваших проблем.
Мне хотелось дать ему пощечину, но, будь он проклят, ведь это правда! Каковы бы ни были причины его неприязни ко мне, он не кинул мне в лицо необоснованные оскорбления, и это еще хуже.
– Благодарю за честность, – сказала я с натужной улыбкой.
– Вам лучше сначала разобраться, что вы собираетесь у него попросить, прежде чем высказываться.
Нахмурившись, Рах переводил взгляд с меня на Тора и обратно, и я обрадовалась тому, что он не понимает наш разговор. Как бы я ни нуждалась в солдатах, я была счастлива видеть его просто потому, что это он. Я твердила себе, что больше никогда его не увижу, и не осознавала, как сильно надеюсь, что ошибаюсь.
Несмотря на то что я должна была сказать как императрица, сейчас мне больше хотелось быть просто Мико. Я кивнула Тору.
– Благодарю, ты можешь удалиться. – Я обратилась к Раху и махнула рукой в сторону двора: – Рах, ты в состоянии со мной пройтись?
Рах кивнул и осторожно поднялся.
Я была высокой для женщины, для кисианки, но забыла, насколько крупнее левантийцы. Тор был выше меня совсем чуть-чуть, а Рах – на полголовы, и он еще не самый высокий из них. Я посмотрела ему в лицо, но тут же смущенно отвернулась, чувствуя, как горят щеки. Его серьезные, пронзительные глаза одновременно наблюдали за мной и заглядывали прямо в душу.
С двумя охранниками, держащимися на почтительном расстоянии, я медленно пошла через двор, надеясь, что Рах не будет мучиться. Он не жаловался, я вспомнила, каким неутомимым он был во время нашего бесконечного путешествия по югу Кисии под дождем. То путешествие было пугающим, утомительным и тоскливым, и всю дорогу я боялась, что никогда больше не найду союзников, что потеряла их, но с Рахом каждый день был немного светлее. Немного легче.
Не зная, что я хочу сказать, да и поймет ли он, я молчала, пока молчание не стало слишком неловким. Тогда я подняла голову и заметила его улыбку.
– Привет, – сказала я по-левантийски, как он научил меня у очередного полевого костра.
Первая улыбка меня приободрила, а следующая осветила день. В уголках его глаз появились морщинки, и он усмехнулся. Таким оживленным я его еще не видела.
– Привет, – ответил он по-кисиански, и его произношение было гораздо лучше моего. – Ты как?
Это я его этому научила? Вряд ли, но он все равно усвоил.
– Хорошо. Прекрасно. А ты? – отозвалась я.
Пожав плечами, он показал на многочисленные раны, но все равно улыбнулся и сказал, как и я:
– Хорошо.
А потом снова пожал плечами и добавил что-то непонятное на левантийском.
Я мысленно перебирала все слова, которым он меня научил, но, помимо несвязанных терминов вроде дождя и огня, не могла найти ничего подходящего. Поэтому я заговорила по-кисиански в надежде, что он поймет если не слова, то чувства.
– Спасибо за то, что спас министра Мансина, – сказала я. – Он появился в тот самый момент, когда был больше всего нужен и… помог мне.
Ох, если бы я могла рассказать ему о Дзае. Стал бы он считать меня чудовищем за то, что убила ребенка? Наверняка. Тогда речь шла о том, что либо его жизнь, либо моя, но, каковы бы ни были мои оправдания, Дзай все равно был ребенком, а я нет. В эту минуту я обрадовалась, что Рах меня не понимает.
Я остановилась, повернулась к нему и осознала, что нас никто не подслушает, не поймет даже сам Рах, я могу говорить совершенно откровенно, как уже давно не говорила. Может, вообще никогда.
– Знаешь, я скучала по тебе, – сказала я, глядя ему в лицо, и его улыбка сменилась обычной серьезной сосредоточенностью. – Скучала по тому, что ты всегда рядом, по звуку твоего голоса, мне было так хорошо… не чувствовать себя одинокой, когда я была самой одинокой на свете. Я сказала… сказала, что министр Мансин помог мне, когда это было так нужно, но, если бы не ты, я не добралась бы туда, возможно, вообще не выжила бы. Ты меня спас. – Он наклонил голову, я покраснела и отвернулась, боясь, что он осудит меня за такие чувства. – Мы с Чичи в огромном долгу перед тобой.
– Чичи?
При звуках знакомого имени его лицо озарилось, и он оглядел двор.
– Ой, она не со мной, я не могла взять ее на корабль, понимаешь… – Хотя это и было правдой, грозящая собаке опасность казалась глупой причиной, чтобы не взять ее с собой после всего, через что мы прошли вместе. – Она с министром Оямадой. Но если все сложится благополучно…
Я так и не закончила эту мысль. Слишком велик был шанс, что все не сложится благополучно.
Отвернувшись, Рах поманил меня за собой, и мои охранники расступились, пропуская его. Я поспешила за ним совсем не как положено императрице, но его радостное возбуждение пересилило мое желание блюсти достоинство.
По дороге до одной из маленьких конюшен я ощущала смесь смятения и радостного предвкушения. У конюшни не суетились левантийцы, и я не сразу поняла причину – там стояли кисианские лошади. Где-то должен быть конюх, чтобы за ними приглядывать, может, несколько мальчишек-подручных, но большинство кисианцев с радостью перекладывают заботу о лошадях на слуг. В отсутствие Бахайна никто ими особо не занимался.
Вот только одна лошадь оказалась левантийской, и, увидев ее, я воскликнула:
– Дзиньзо!
Я побежала к нему с искренней радостью. В том первом путешествии в Сян огромный размер и сила коня помогли мне чувствовать себя не такой слабой, испуганной девочкой, упрямо бегущей от неотвратимой судьбы.
Дзиньзо опустил голову и ткнул меня мордой, когда я подошла ближе, я так обрадовалась, что он меня помнит, и повернулась к Раху. Мое сердце чуть не остановилось от его пристального взгляда. Мое дыхание стало прерывистым, а рука на шее Дзиньзо онемела, как будто больше не принадлежала мне.
Не считая Дзиньзо, мы были одни в этом тесном пространстве, прямо как тогда в купальне, и Рах смотрел на меня, прямо как тогда, и я поняла, что он ни за что не сделает первый шаг. Из-за своих представлений о чести, из уважения или каких-то культурных традиций он ни за что не поцелует меня, если я не поцелую его сама.
Эта мысль была одновременно парализующей и захватывающей. Все было в моей власти, но если я не наберусь смелости, ничего не произойдет.
Мгновения нерешительности, приковывавшие ноги к земле, тянулись болезненно долго, но Рах просто стоял и смотрел на меня. Все мое тело горело. Я облизала губы, опустила руку с шеи Дзиньзо и шагнула ближе. Шажок был крошечный, но Рах не побежал, не отпрянул, а просто смотрел на меня с удивительным спокойствием.
Еще один шажок. Всего лишь один. Я как будто пробиралась по вязкой глине. Время словно остановилось, остались только его губы, его лицо, тепло его тела и…
Я сделала последний шаг, так что коснулась Раха одеждой, и теперь ему пришлось опустить голову, чтобы смотреть на меня, а мне задрать, и если бы я пошевелила руками, наши пальцы переплелись бы. Но вместо этого я подняла ладони и положила их Раху на грудь. О боги, почему они так дрожат? Я надеялась, он не заметит, просто почувствует их вес, как я чувствовала его твердые мышцы, и в полном умопомрачении я поднялась на цыпочки.
От прикосновения его мягких, теплых губ я не могла думать, не могла пошевелиться, все мое тело, казалось, перестало функционировать. Только он и я, и больше ничего. И он не отодвинулся. Не вздрогнул.
Он крепко обхватил меня за талию, и я задрожала не только от его прикосновения, но и от ликования. Я прильнула к нему, желая оказаться как можно ближе, давая ему разрешение единственно доступным способом.
– Ваше величество?
Я отшатнулась, вытирая губы ладонью, мое лицо пылало. Я не смела посмотреть на Раха, лишь злилась из-за того, что нас прервали, и корчилась от стыда, не сомневаясь, что министр Мансин отлично понимал, что происходит, а если нет, то увидит поцелуй на моих губах, словно тот нарисован там ярко-красным.
Мансин на мгновение застыл в дверях, загородив свет, а потом вошел. Судя по теням снаружи, моя охрана топталась на месте.
– Ваше величество, – сказал Мансин, повернувшись к Раху боком и обращаясь только ко мне. – Пришел губернатор Коали.
– Что?! – Я ожидала чего угодно, кроме этого, и от потрясения позабыла о неловкой ситуации. – Где он? Чего хочет?
– Не знаю, ваше величество. Его провели в Пещеру, где он вас ожидает. – Он покосился на Раха и снова повернулся ко мне. – Вам следует пойти туда немедленно.
Я ненавидела себя за то, что не могу встретиться с жестким взглядом министра, как ребенок, которого застали за шалостью.
– Разумеется, – сказала я, попытавшись придать себе горделивый вид, кивнула Раху, будто он пустое место, словно я до сих пор не чувствовала вкуса его губ на своих, и вышла вслед за министром Мансином на резкий свет дня, в реальный мир, где я была императрицей, а Рах – воином из далекой страны.
Пока мы пересекали двор, с охраной позади, министр Мансин не произнес ни слова. Я не могла решить, рада ли тому, что он не попросил объяснений, или меня беспокоит его молчаливое осуждение. Всю дорогу по длинным лестницам замка мы молчали, и лишь в главном зале Мансин нарушил тишину.
– Вам нужно быть осторожнее, – сказал он. – Вашей репутации не пойдет на пользу, если вас увидят… так близко общающейся с варваром. Вы ведь императрица Кисии, а не какая-то шлюха.
Если бы он закончил на первой части, я согласилась бы. Я вела себя слишком открыто, слишком обрадовалась встрече с Рахом и не подумала о том, как будет выглядеть, если я одна пойду с ним в конюшню, но от второй части предложения я ощерилась.
– Я не сделала ничего такого, чтобы можно было подумать, будто я торгую собой!
– Я просто обращаю ваше внимание, что такое поведение далеко от добродетельного и осмотрительного. Если вы собираетесь противостоять левантийскому императору, нельзя допустить распространения слухов о том, что у вас есть любовник-левантиец.
Мои щеки вспыхнули, и я обрадовалась, что этот разговор состоялся уже внутри.
– Я всячески рекомендую вам держаться подальше от Раха э'Торина, – добавил он. – Один шепоток может уничтожить все, чего вы добились, и всех нас заодно.
Держаться от него подальше. А я ведь только что обрела его снова. Только что испытала радость, увидев его живым, и набралась смелости поцеловать его, почувствовать его крепкие объятия. И бросить все это, даже не позволив себе узнать, каково это – желать того, кто желает тебя, куда бы это ни завело. Мне хотелось позабыть об осторожности и сказать Мансину, что я буду делать то, что сочту нужным. Но я не была настолько безумна. Пока еще нет, хотя в истории полно примеров, как люди делают глупости из-за любви или желания.
– Спасибо за предупреждение, – сказала я, ведь, несмотря на все свое разочарование, я знала, что должна быть благодарна. Другой человек просто позволил бы мне погрузиться в пучину, которую я создала собственноручно, а потом вырвал бы у меня власть, вместо того чтобы предупреждать о приближении обрыва.
Мы поднялись до верхней площадки главной лестницы, и Мансин остановился, чтобы поклониться.
– Всегда готов служить вам, ваше величество. А теперь будьте осторожны с губернатором Коали, – добавил он и пошел дальше. – Он не только пользуется популярностью, но и умен, и знает свое дело.
– И верен Бахайнам.
– И верен Бахайнам.
В тишине мы прошли еще несколько шагов, хотя в Кьёсио не бывает тишины. Если не слышно волн или ветра, то раздается эхо шагов вечно следующей за спиной охраны или спешащих слуг, а то и далекие стоны раненых. Теперь все это смешалось на ветру.
– Мне остаться с вами, ваше величество?
– На случай, если я брякну какую-нибудь глупость?
– Скорее, чтобы подтвердить ваше высокое положение. Я все-таки кое-что значу. Мое присутствие подкрепит вашу позицию.
Я покачала головой.
– Если бы я была мужчиной, то да. А раз я женщина, то вы будете выглядеть моим опекуном, а я – пешкой в ваших руках. Я встречусь с ним наедине. Вы знаете о нем еще что-нибудь полезное?
Мы почти дошли до Пещеры, из широкого арочного проема открывался вид на огромный зал с балконом и серым небом за ним.
– Боюсь, что нет. Без доступа к архивам… – Он умолк, и несколько секунд я не могла не думать о потерянных в огне знаниях. Как безрассудно самозваный император-левантиец уничтожил столько ценного. – Поскольку Бахайны были в немилости при дворе, мало кто из наших союзников…
Я подняла руку. Мы были уже слишком близко к Пещере, и нас могли подслушать.
– Спасибо, министр. Теперь я пойду одна.
В отсутствие императорских регалий я довольствовалась чистыми доспехами и длинным алым плащом, и, как могла, приняла горделивый императорский вид.
У открытой двери я выпрямила спину и расправила плечи, ожидающий слуга низко поклонился.
– Ее императорское величество императрица Мико Ц'ай Первая, протектор Кисианской империи.
На последних словах я прошла мимо него, надеясь, что выгляжу увереннее, чем чувствую себя, и уже не в первый раз пожалела, что так мало внимания уделяла материнским наставлениям.
Из-за стола с множеством красиво разложенных блюд поднялись двое мужчин. Один был высоким и стройным, с длинными пальцами и тяжелыми веками, которые, казалось, не могли полностью открыться, а другой коренастый, как крестьянин или солдат, хотя и носил шелковый халат с уверенностью человека, рожденного в богатстве. На одно ужасное мгновение я растерялась, не понимая, кто из них губернатор Коали. Оба были одеты одинаково, оба склонились в поклоне на одну и ту же глубину и шепотом произнесли мой титул, они стояли бок о бок, как равные, и все же только один из них был губернатором Сяна.
– Ваше величество, – сказал коренастый, выпрямляя спину после поклона. – Для нас честь наконец-то встретиться с вами. Мы столько слышали о вас за последние недели. Приятно узнать, что слухи о вашей смерти были… преждевременными.
Он произнес это искренне, но его слова вполне могли быть и угрозой. Однако я успела только удивиться, потому что он не дал мне времени ни на что другое.
– Я Тянто Коали, губернатор Сяна, а это, если позволите вам представить, ваше величество, мой брат, лорд Ичиро Коали из Ирин-Я, поместья, подаренного ему за особые заслуги перед вашим отцом, покойным императором.
Лорд Коали поклонился.
– Ваше величество.
Оба не привели с собой ни охрану, ни писцов, ни слуг, и, несмотря на страх, который должны были испытывать перед новым правителем, с комфортом устроились на подушках. Эти двое были уверены, что их не тронут.
Я сжала кулаки и положила их на колени, когда села, сдерживая злость в ладонях, чтобы она не дошла до лица.
– Лорд Коали, – сказала я, подняв голову. – Губернатор. Я тоже много о вас слышала и признаю, мне было любопытно увидеть собственными глазами, что за человек может одновременно служить императору и вышедшему из милости герцогу, не навлекая на себя их гнева.
– С большим тактом и мастерством, ваше величество. Это нетрудно, если уважать обоих великих мужей.
Пока служанка разливала чай, я еще крепче сжала кулаки. Не знаю, что больше меня разъярило, – его акцент на «мужах» или уважении, но через минуту в обществе губернатора я уже прониклась к нему антипатией и хотела, чтобы он поскорее ушел. Губернатор Коали обратил взгляд на служанку, но его брат пристально смотрел на меня с другой стороны стола, и его глаза под набрякшими веками на мгновение встретились с моими, а потом опустились по моему телу с откровенным неуважением.
Я вонзила ногти в ладони, но не отвела взгляд, усилием воли сменив смятение на гнев, и ждала, когда удалится служанка. Поскольку дверей в зале не было, ее шаги постепенно затихли в глубине коридора. Коренастый губернатор наконец посмотрел на меня, а его брат сказал:
– Так о чем мы говорили, ваше величество?
Сбивающая с толку тактика, но я много раз видела, как ей пользуется император Кин, чтобы меня это смутило, хотя от его взгляда хотелось отвернуться.
– Ах да, – сказал он, как будто вспомнил, – мы хотели убедиться, что вы слышали новости. Светлейший Бахайн на пути сюда, а поскольку это означает, что вы нас покинете, нам захотелось собственными глазами взглянуть на женщину, называющую себя императрицей.
Это не было новостью, но его беспечный и бессердечный тон снова наполнил меня страхом. Все детство я боялась, что меня убьют, и кое-чему научилась, а потому хладнокровно ответила:
– Следует ли напомнить вам, что, хотя вы и не принесли присягу, я все равно ваша императрица, и вы должны обращаться со мной соответственно.
– Присягу? – засмеялся губернатор Коали. – Все это весьма забавно, но мы хотели только поболтать с вами из чистого любопытства. Ваша мать была признанной красавицей, и хорошо известно, что она… была щедра на милости. Мудрый курс и для вас, если вы хотите добиться поддержки сильных мира сего.
Они были неприкасаемые и знали это. И хотели убедиться, что я тоже это знаю. Знаю – я в их власти, и если не буду играть по их правилам, они могут настроить против меня Сян, как только Бахайн с армией будет у ворот. Если я не позволю им унизить меня и указать на мое место – выскочки, да к тому же еще и женщины. Неудивительно, что моя мать предпочитала править из-за ширмы, а не перед ней.
– Вы собираетесь склониться перед левантийским императором и принести ему присягу? – спросила я, стараясь сохранять ровный тон, несмотря на бурлящую ярость.
– Мы подчиняемся светлейшему Бахайну, – ответил лорд Коали. – И пойдем туда, куда он укажет. Но ведь и вы не враждуете с левантийцами. По пути сюда мы видели их во дворе.
Я задумалась, знают ли они о планах светлейшего Бахайна избавиться от левантийцев и самому сесть на трон. Вели бы они себя настолько же неуважительно, если бы знали, что он намеревается жениться на мне, чтобы укрепить свою власть? Кто знает.
Чай уже почти остыл, а у меня кончились идеи. Мне не хотелось ни спорить, ни просить, ни даже подкупать их, я просто желала, чтобы они ушли. Но, как и с Рахом, мне не дозволено вести себя как обычный человек. Я должна быть императрицей.
– Так чего вы хотите? – спросила я, подражая величавому тону матушки.
Губернатор Коали поднял брови.
– В обмен на нашу верность? Ничто не заставит меня встать на сторону проигравших.
– Мы склонимся перед вами только в том случае, если это сделает светлейший Бахайн, и не раньше, – добавил его брат, рассеянно постукивая ломтиком груши по тарелке. – Ну, вдруг он идет сюда со своей армией, чтобы склониться перед вами из-за того, что вы смело захватили его замок, когда хозяин повернулся спиной.
Наверное, любой уличный шарлатан и то честнее. Я могла бы их арестовать. Даже казнить. Но это лишь настроит против меня весь город и упростит Бахайну победу.
Улыбка губернатора Коали стала шире.
– Подумываете убить нас, как убили светлейшего Батиту Ц'ая? О да, мы наслышаны об этом. Что ж, попробуйте, если считаете, что больше некому занять наше место. Что больше никто не будет сражаться за то, чтобы замок светлейшего Бахайна недолго оставался в руках… врага.
То, как он подчеркнул слово «враг», должно было вызвать у меня ярость, но вместо этого я задумалась. Они пытаются меня разозлить? Хотят, чтобы я вышла из себя и сорвалась, дав им моральное преимущество перед истеричной женщиной? Может, они даже опаснее, чем я думала.
– Встреча окончена, – сказала я, собрав всю свою гордость, чтобы сохранить ровный тон. – Возможно, вы еще пожалеете о сегодняшнем решении.
Они скупо улыбнулись.
– Это вряд ли. Благодарим за гостеприимство, ваше высочество. Надеюсь, у нас еще будет причина снова увидеться.
Я больше ничего не могла добавить, ничего не могла сделать, только сидеть как статуя и ждать их ухода, пока в голове бушует водоворот мыслей, а кожа пылает. Да как они посмели? Как они посмели? Как будто из-за наличия груди я достойна только пренебрежения и насмешек.
Когда через некоторое время в зал вошел генерал Мото, я по-прежнему хмуро сидела за столом, хотя чай и еда давно остыли, а охрана забеспокоилась. Он прогнал охранников, и те ушли, благодарно поклонившись и шепча «генерал».
– И что же? – поинтересовался он. – Как все прошло, ваше величество?
– Плохо. Губернатор Коали и его брат отказались склониться передо мной, если этого не сделает светлейший Бахайн, а перед тем заявили, что пришли только из любопытства, потому что герцог уже идет сюда и не собирается мне присягать, и они скоро потеряют возможность пялиться на мою грудь.
Мото вытаращил глаза, и я не могла не засмеяться.
– Похоже, я слишком много времени провожу в обществе солдат. Матушка пришла бы в ужас. Хотя она, скорее всего, уже мертва.
Долго сдерживаемые ярость и разочарование, обжигавшие мне горло, выплеснулись наружу в полувсхлипе, но у меня не было времени на чувства, потому что в коридоре раздались торопливые шаги. В зал вошел мрачный Мансин.
– Как я понимаю, вы не добились успеха. Я соберу совет, обсудить дальнейшие планы.
– Хорошо, – согласилась я. – Но не сейчас. Сначала нужно понять, можем ли мы рассчитывать, что левантийцы будут за нас драться.
– Вы считаете разумным на них полагаться?
Простой вопрос, но в нем содержалось много невысказанных опасений.
– Вы же положились у Отобару, – напомнила я.
– У меня не было выбора.
– Его и сейчас нет.
Он согласился со мной, мрачно кивнув.
– Принесите новые закуски и сообщите заклинательнице лошадей, что я хочу с ней увидеться.
– Только с заклинательницей лошадей? – На этот раз министр Мансин бросил взгляд на генерала Мото, и я понадеялась, что он никому не рассказал об увиденном в конюшне.
– Да, министр. Только с заклинательницей. Сейчас именно она их предводитель.
Она заставила себя ждать, а когда наконец появилась, то застыла на пороге, подняв брови.
– Заклинательница, – сказала я, – садись, выпей со мной чаю.
У стола склонились две служанки, заменив холодный чай и приготовившись разлить новый. Я жестом пригласила заклинательницу сесть за стол, но она лишь наклонила голову.
– Ты ведь понимаешь мой язык?
Она еще сильнее наклонила голову, и ее губы изогнулись в легкой улыбке.
Сжав пальцами рукава, я посмотрела на служанку.
– Приведи Тора э'Торина – левантийца, который говорит по-нашему.
– Хорошо, ваше величество.
– И побыстрее!
– Да, ваше величество.
Она поклонилась и поспешила исполнять поручение, звеня посудой, а заклинательница лошадей так и стояла с улыбкой в дверях. Во мне вскипело раздражение, я сжала кулаки, выдавив улыбку, и указала ей на подушку напротив. В ответ на очевидное приглашение заклинательница лошадей села на колени с такой грацией и уверенностью, от которых моя мать прослезилась бы. Поправив корону, она положила руки на колени и устремила на меня полный любопытства взгляд.
Я сохраняла улыбку, пока она не стала напоминать судороги. Заклинательница лошадей наверняка знала, что нам понадобится Тор, но все равно пришла без него. Плохой знак. Эта высокая предводительница левантийцев не хотела со мной говорить, а я в ней нуждалась.
Мы молча улыбались, а из стоящих между нами пиал струился пар, пока на фоне бесконечного шума волн снаружи не раздался медленно нарастающий шорох сандалий. Внутрь забежала служанка с красными щеками и растрепанными волосами.
– Тор э'Торин, ваше величество, – объявила она, запыхавшись, и поклонилась.
За ней вошел Тор и слегка замешкался, переводя взгляд с меня на заклинательницу лошадей и обратно.
– Вы меня звали, ваше величество?
– Да, – сказала я, указывая ему на конец стола.
Вторая служанка засуетилась с третьей пиалой чая и тарелкой, и когда она наливала ему чай, ее щеки раскраснелись от досады, а рука задрожала. Меня утешало лишь то, что левантийцы понятия не имеют, насколько гладко это должно происходить.
Как только горячий чай появился и перед Тором, сидящим с широко открытыми глазами, обе служанки удалились. Я взяла пиалу и вдохнула ароматный пар, снявший напряжение в плечах, прежде чем снова посмотрела на заклинательницу лошадей через изящно сервированный стол. Она ни к чему не прикоснулась. Даже не пошевелилась.
– Не знаю, как правильно обращаться к заклинательнице лошадей, – сказала я Тору. – Но пожалуйста, сначала поблагодари ее за то, что согласилась обсудить со мной планы.
Тор кивнул и перевел на гортанный язык, звучащий одновременно убедительно и поэтично. Она слушала, не отрывая взгляда от моего лица, а я вдохнула еще один глоток пара и постаралась выглядеть беззаботной.
Как только он закончил, она наконец заговорила. Я наблюдала за ее лицом. Человеку, который меньше времени провел при дворе, оно могло бы показаться бесстрастным, однако она не жила под внимательными взглядами. Ее нос на мгновение презрительно сморщился, после чего глаза широко распахнулись, а ноздри раздулись на долю секунды. Крохотные знаки, но для меня они много значили. В особенности когда Тор перевел:
– Ваши свары возникли не по нашей вине.
– Не по вашей вине? – Я напряженно застыла с чашкой в руке. – Вы пришли на нашу землю, убивали мой народ, сожгли наши города, а теперь утверждаете, что это не по вашей вине?
Пусть Тор не повторил мои слова с таким же пылом, но как я заметила ее презрение, так и она не могла не увидеть моего гнева. Мне никогда не удавалось носить маску так же хорошо, как матушке.
– Это не мы пошли на вас войной, а чилтейцы, – перевел Тор, когда она наконец ответила, и пока он говорил, губы заклинательницы лошадей сложились в жесткую улыбку. – Разве это мы напали на ваш город? Я живу здесь уже десять лет, и разве я или кто-нибудь из левантийцев доставлял вам за это время беспокойство? Нет.
– Гидеон…
Заклинательница лошадей подалась вперед.
– Гидеон – не один из нас, – огрызнулась она по-кисиански. – Он человек без гурта, и его не существует в глазах бога, как и положено предателю.
– Не один из…
– Разве ты несешь ответственность за каждого кисианского преступника? Нет. Разве ты должна искупать его вину? Нет. Гидеон родился одним из нас, но выбрал собственный путь. Нельзя требовать, чтобы все левантийцы страдали из-за его ошибок.
Я аккуратно поставила пиалу, стараясь подавить раздражение. Глубокий вдох тоже не помог.
– Я не люблю, когда меня прерывают и когда мне лгут, заклинательница. Мои солдаты защищали вас, рискуя жизнью. Я приняла вас в своем замке, хотя это тоже рискованно. Я попросила о встрече наедине, чтобы не заставлять тебя кланяться чужой императрице, а взамен получаю лишь намеренно провокационные ответы-загадки, смущающие даже представителя твоего народа. – Я указала на Тора – с тех пор как она заговорила по-кисиански, он уставился на нее с открытым ртом. – Разве что ты и его решила изгнать.
Она даже не поморщилась, только улыбка стала еще более воинственной.
– Ты не заслуживаешь уважения…
– Мужчины твердят мне это каждый день, потому что я женщина. И когда ты говоришь то же самое, потому что я из другого народа, это еще печальнее.
Я почти поверила, что ветер и волны тоже умолкли, настолько тихо стало в зале. Никто не шевелился. Только потрескивали и шипели угли в жаровнях.
В конце концов заклинательница вздохнула.
– Чего ты хочешь?
– Я уважаю тебя и твой народ и буду честна с тобой, в надежде, что и ты будешь честна со мной. Мы здесь в опасности. Люди, в чьих руках город, в котором стоит замок, нам не друзья. Владелец замка ведет сюда войска. Он на стороне Гидеона э'Торина, так что, если я правильно понимаю ваши взаимоотношения, так же враждебен к тебе и твоим людям, как и ко мне. Поэтому я прошу вас сражаться на моей стороне. Против Гидеона. А если не против него, то хотя бы чтобы защитить замок, где сейчас нашли убежище твои люди, а армия Гидеона собирается его отобрать.
Повисло очередное долгое молчание, Эзма смотрела в темный чай в своей пиале, уже не дымящийся.
– Ты уже разговаривала с Рахом.
– Да, но не об этом. Я путешествовала вместе с ним и была рада увидеть его живым.
По-прежнему глядя на нетронутый чай, заклинательница положила руку на стол и отбила пальцами ритм. Четыре удара. Короткий, короткий, короткий и длинный. Короткий, короткий, короткий и длинный. Короткий, короткий, короткий и длинный. Флотский код Бахайнов, означающий опасность под водой.
Она подняла взгляд.
– Ты знаешь, кто такой заклинатель лошадей?
– Вообще-то нет.
Короткий, короткий, короткий и длинный. Короткий, короткий, короткий и длинный. Короткий, короткий, короткий и длинный.
– У левантийцев нет королей и королев, императоров и императриц, нет даже лордов, в отличие от вас и городов-государств, окружающих наши степи. Мы ценим вождей, которые заслужили лидерство. Наши гуртовщики и старейшины всегда стары и мудры, сильны и выбраны большинством, а не рождены такими. То же самое и у всех остальных Клинков. Они могут бросить вызов другому, и размолвки на почве чести – обычное дело, но нельзя стать посвященным Клинком, не заслужив этого.
Впервые с тех пор как она заговорила на моем языке, Тор пошевелился. Он лишь слегка сменил позу, как будто у него затекла нога, но его движение привлекло мимолетный взгляд заклинательницы, очень похожий на жалость, а потом она продолжила:
– А тех левантийцев, которые мудры не по годам и обладают прирожденными способностями понимать нужды лошадей, то есть лучших из лучших, выбирают для обучения в качестве заклинателей лошадей. Они больше не кочуют с гуртом, а живут в одиночестве, как целители, советчики и судьи для всех левантийцев, которые приходят к ним из всех гуртов. Мы часть всех гуртов и ни одного из них, и наше слово – закон, через который исполняется воля богов. Если я велю им сражаться, они будут сражаться, но если велю сложить клинки, они подчинятся, что бы ни сказал по этому поводу Рах э'Торин.
Я смотрела на ее гордо поднятый подбородок и плотно сжатые губы и видела в стареющем лице свои черты. Женщину, которая хочет, чтобы ее уважали за то, какая она, с чем бы ей ни пришлось столкнуться. И как бы далеко от дома ни пришлось забрести.
– И ты велишь им сражаться или нет?
– Пока не знаю. Если я помогу тебе, ты отдашь мне этот долг, когда понадобится?
– Да, если это будет в моих силах.
Она посмотрела на Тора, напряженно глядящего на свой нетронутый чай, лишь бы не на нее. Похоже, его смущало не только то, что она лишь притворялась, будто не знает кисианский. Мне очень хотелось спросить, но, даже если он ей не доверяет, мне придется довериться. Нам нужны левантийцы.
– Я не могу драться в этой битве, – сказала она. – Но если Рах э'Торин решит повести моих людей против приспешника Гидеона, который ополчился против нас, я не встану у него на пути, как бы ни рискованно было ему поверить.
Она снова бросила взгляд на Тора, но улыбнулась мне.
– И не сомневайся, однажды мне понадобится что-то в ответ.
– Конечно. Уверена, это будет честный обмен.
– Разумеется. – Заклинательница лошадей встала. – Если это все, я ухожу. После долгого путешествия всегда много работы с лошадьми, а я не хочу оставлять все на откуп моему ученику, как бы его ни ценила.
– Конечно. Спасибо, что уделила мне время, заклинательница.
Кивнув мне и снова бросив взгляд на Тора, она гордо развернулась и зашагала к арочному проходу, а кости в ее короне зазвенели.
Когда она скрылась из вида, я глубоко выдохнула. Тор не пошевелился, только смотрел на свои колени, как нашкодивший ребенок.
– Ты знал, что она говорит по-кисиански?
Не поднимая головы, он покачал головой.
– Если она пробыла здесь десять лет, вряд ли это удивительно.
Он не ответил, я снова вздохнула и передвинула тарелку с очищенными фруктами по столу в его сторону.
– Поешь немного. Думаю, нам обоим стоит выпить что-нибудь покрепче.
Он не ответил, и у меня сжалось сердце.
– Я знаю, когда судьба свела нас с тобой в прошлый раз, мы не очень хорошо ладили, – сказала я. – Я была настороже и зла, что вполне объяснимо после падения моего родного города, но все равно должна была вести себя с тобой уважительнее, прости меня. Я стольким обязана Раху, что никогда не смогу отплатить, он остался со мной и спас министра Мансина, и как бы плохо ни думала о нем заклинательница лошадей, я с гордостью буду сражаться рядом с ним.
– Она просто злится, что люди смотрят на Раха как на вождя.
– Он так ей не нравится?
Между его темными бровями пролегла складка.
– Она не знает его как человека. Но однажды уже пыталась избавиться от него как от конкурента. – Он наконец поднял голову. – Все, что она сказала о заклинателях лошадей, правда, вот только она ведет этих людей как гуртовщик, и ей это позволили, потому что у них не было сильного вождя. Пока не появился Рах и…
Он замолчал, возможно, поняв, что слишком много выболтал.
Я подтолкнула тарелку с фруктами ближе к нему.
– Так, значит, если бы Рах и впрямь бросил ей вызов, ты все равно считаешь, что он получил бы только половину людей?
– Вероятно. Она ведь все-таки заклинательница лошадей, и если бы он попытался разделить нас, ни один левантиец не принял бы это с легким сердцем.
– Пусть даже она занимает не то положение, которое должна?
– Чтобы изгнать заклинателя, требуется созвать полный совет. Сначала я решил, что она попала в ту же… переделку, что и мы, но она здесь уже десять лет…
Тор закрыл глаза и обратил лицо к неровному потолку, утыканному каменными остриями, как перевернутая горная гряда. На мгновение мне показалось, будто он молится, но из уголков его глаз потекли слезы, в этот момент он выглядел моложе и более беззащитным, чем ухмыляющийся молодой человек, которого я впервые встретила в хижине дровосека.
Он быстро поморгал, чтобы смахнуть слезы, и я подняла чайник, чтобы наполнить пиалу и не смущать его взглядом.
– Если Рах поставит под сомнение причину ее изгнания, она снова ополчится на него, – сказал он с легкой хрипотцой и откашлялся. – Он ведь сам дважды изгнанник. Хотя теперь, когда мы разделились, это не имеет особого значения. Зачем обращать внимание на то, что кого-то изгнали по приказу Гидеона, если мы не подчиняемся Гидеону? У нас не было такого в истории, не было примера…
– Прецедента?
– Так это правильно называется? – Он повернулся и бросил на меня яростный взгляд. – Значит, прецедента. Да. Такого никогда прежде не было. Ни один левантиец не забирался так далеко на юг. Ни один левантиец не отделял себя от гурта. Ни один левантиец не объявлял себя императором. Ни один левантиец не… сидел на коленях в замке и не пил чай с императрицей, которая говорит с ним как с равным. – Он снова отвернулся и со звоном опустил пиалу дрожащей рукой. – Я больше не знаю, кто мы. Кто я.
На мгновение показалось, что он еще что-то добавит, но вместо этого он взял ломтик сливы и сжевал его с презрительной гримасой, будто плод его оскорбил. Мой брат выглядел похоже. И я впервые задумалась, сколько лет Тору. Из-за отсутствия волос другие левантийцы казались старше, но у Тора, как и у Эзмы, были длинные волосы, их как будто никогда не стригли. В отличие от Эзмы, Тор связывал спутанные волосы сзади и, похоже, ненавидел их. Я уже спрашивала его об этом, но не получила ответа, хотя сейчас, кажется…
– Пожалуйста, прости мое невежество, – сказала я, полностью сбросив маску императрицы. – Я не знаю ваших традиций и хотела бы понять, в каком возрасте ты должен отрезать волосы, как остальные? Или это имеет отношение к…
– На шестнадцатом цикле, – сказал он и, вероятно, решив, что слишком грубо меня прервал, добавил: – Ваше величество. Именно тогда нас клеймят Клинками.
– Клеймят?
– Да, перед лицом богов мы отдаем свою жизнь в служение им.
– А ты? – Я понимала, что давлю на него. Однажды он огрызнулся на меня за такой вопрос, но сейчас, когда мы сидели перед остывающим в пиалах чаем, а об утес с грохотом разбивались волны, все было по-другому, нежели тогда, на раскисшей от дождя дороге, на которой умирал генерал Китадо. – Когда заклеймят тебя?
Он не ответил. Если я хотела, чтобы он заговорил, придется заговорить первой. Танака был таким же, упрямым и гордым.
Я провела рукой по бедрам, разглаживая ткань.
– Ты знаешь, что я не должна была стать императрицей? – сказала я. – В Кисии никогда прежде на троне не сидела женщина. Трон должен был достаться моему брату. Я любила его, и все было прекрасно, пока однажды… – Тор поднял взгляд, и между его бровями снова появилась глубокая складка, – пока однажды я не поняла, что лишь уговариваю себя, будто он больше заслуживает трон, хотя на самом деле хочу совсем не этого и в глубине души знаю – это неправда. Я достойна трона не меньше. Я не хуже подготовлена. У меня есть полное право желать трона, чувствовать себя… неполноценной без него. – Когда Тор так и не заговорил, я пожала плечами: – У каждого из нас есть свои…
– Два года назад, – выдавил он, словно пролаял, – я должен был пройти обряд посвящения два года назад. Я прожил почти девятнадцать сезонов и до сих пор не заклеймен. Гидеон… – он вдохнул и резко выпустил воздух, – Гидеон отдал меня чилтейцам, чтобы я научился говорить на их языке. И благодаря этому я выжил, потому что был им нужен, но я не задумываясь отдал бы все за то, чтобы стать полноценным членом гурта. Может, когда-нибудь я им стану. Однажды.
– Но ты уже им стал!
– Нет, не стал, – сказал он, поднявшись так быстро, что задел стол, и тарелки со звоном столкнулись. – Я… Спасибо за чай и… доброту, ваше величество, но мне пора вернуться к своим.
Больше мне нечего было добавить. Что бы ни говорили боги о том, будто чувство принадлежности к общине исходит от сердца, я испытывала ту же потребность, то же желание быть признанной другими. Сидеть на троне и быть коронованной как императрица всей Кисии, как надлежит мне по праву. Чем я готова ради этого пожертвовать? Разве я уже не отдала столь многое?
Министр Мансин, генерал Рёдзи, генерал Мото и я сидели за маленьким столом, и мощь нашей армии была понятна по количеству собравшихся. Если бы нас не атаковали, когда мы захватывали корабли, мое войско было бы вдвое больше, но теперь его не стало, и нет смысла обсуждать прежние решения.
– По крайней мере, можно не опасаться нападения с моря, – сказал Мото. – Все корабли, которые мы не увели, сгорели.
Все сурово кивнули, соглашаясь. Для совета Мансин выбрал маленький зал на отшибе, и хотя нам подали чай и закуски, ни один слуга не суетился рядом, разливая чай и убирая тарелки. Не было даже охраны, только пара жаровен отгоняла липкий холод, царящий в замке. Похоже, Мансин решил не рисковать.
– Слабое утешение, учитывая уязвимую позицию, – сказал он.
– Побольше солдат не помешало бы, – согласился Мото. – Но замок больше похож на крепость, чем на дворец. Почти такой же неприступный, как Кой.
– Вспомните, что произошло с Коем.
– Да, ваше превосходительство, но только из-за предателя. Мы не…
– Да? – Мансин оглядел собравшихся за столом. – Бахайны шестнадцать лет владели замком и не вызывали ненависть у подчиненных. На чьей бы стороне сейчас ни был Бахайн, он отличный воин и стратег и, как и его предшественник лорд Той, потом и кровью защищал город от орды пиратов. Мы пробыли здесь всего один день, и вы считаете, что никто не откроет ему ворота замка, как губернатор Коали откроет ворота города?
Я подумала обо всех слугах, кланяющихся мне в коридорах, тех, кто готовил мне постель и наполнял жаровни, приносил пищу и чай, согревал воду для умывания. Среди них наверняка найдется кто-то, чья преданность Бахайнам перевесит чувство самосохранения. Хотя бы один отыщется всегда.
К вечеру снова разошелся дождь, и теперь, пока по каменному подоконнику барабанили капли, в голове моих товарищей бродили одинаковые мысли.
– Есть ли возможность избежать осады? – спросила я. – В гавани полно кораблей.
– Кораблей с капитанами, верными Бахайнам и губернатору Коали, ваше величество, – ответил Мансин. – В лучшем случае они ничего не предпримут. А в худшем заблокируют все наши попытки снабжать замок по морю.
– То есть в худшем случае мы прямиком угодили в капкан, – сказала я, и в ушах застучала паника. – Губернатор Коали позаботится о том, чтобы город не встал на мою сторону. Слуги могут меня предать. И мы даже не уверены в путях снабжения. Похоже, осада выглядит неразумным решением. Заклинательница лошадей сказала, что левантийцы будут сражаться за нас. Может, лучше встретиться с Бахайном на открытой местности?
Мансин и Мото переглянулись, а генерал Рёдзи уставился на стол.
– Даже с левантийцами, если все они будут драться, нас все равно меньше, судя по сообщениям, – сказал он. – Мы можем выдержать осаду, но это будет непросто и продлится довольно долго.
– И за это время Гидеон э'Торин укрепит власть в империи, а чилтейцы соберутся с силами.
– Да, ваше величество, а учитывая, что на носу зима, мы застрянем здесь надолго.
– Причем в самый лучший момент для того, чтобы оттеснить левантийского императора, чьи воины никогда не видели зиму.
Дождь снаружи полил как из ведра. Шли секунды, потрескивал уголь в жаровнях.
– Мы можем отступить, ваше величество, – сказал генерал Мото, покосившись на Мансина. – Оставим символический гарнизон, как будто по-прежнему удерживаем замок, а сами ночью улизнем.
Отступить. Я знала, что такое предложение прозвучит, но оно все равно было ударом, и я похолодела. Захват замка прямо под носом у хозяина должен был стать великой победой, отвлечь Бахайна, чтобы другая часть моей армии сокрушила его у ворот собственного города. План казался таким хитроумным. А теперь мне предлагают только отступление. И они правы, просто я не могла заставить себя это произнести, поверить, что все было напрасно.
Дверь затряслась от громкого стука. Рёдзи потянулся к клинку, но министр Мансин жестом велел ему оставаться на месте и встал. Стук повторился, и Мансин осторожно пересек зал и положил ладонь на металлическую задвижку.
– Кто там? Я приказал нас не беспокоить.
Ответа не последовало. Наверное, очередные плохие новости. Или наемный убийца. Разве это не выход? Меня заколют прямо на военном совете, прежде чем успело начаться сражение.
Мансин наклонился к двери.
– Это Рах э'Торин, – раздался приглушенный голос, а за ним едва различимый шепот. – У меня есть… план… для… совета.
Мансин посмотрел на меня с обманчиво бесстрастным выражением лица.
– Ваше величество?
– Впустите его. Полагаю, все здесь согласны, что сейчас нам пригодится любая помощь.
– Вы уверены, что ему можно доверять, ваше величество? – торопливо спросил Мото. – Его соотечественники в союзе с самозваным императором и…
– Как и некоторые наши, генерал. Война уже некоторое время перестала быть такой прямолинейной, а Рах э'Торин рисковал жизнью, чтобы спасти меня, когда этого никто больше не сделал, даже мои соотечественники. – Я кивнула на генерала Мото. – Я доверяю ему, как любому из вас. – Я вздернула подбородок, но не посмела взглянуть на министра Мансина. – Впустите его.
Когда министр открыл дверь и на пороге появился Рах, Мото замолчал и больше не вмешивался, но выражение его лица нельзя было назвать доброжелательным. Рах побрил щетину и голову, переоделся в чистое, но лицо по-прежнему было покрыто выцветающими синяками.
Все взгляды устремились на него и Тора, вошедшего следом. Рах посмотрел на всех по очереди, но лишь на мне задержал взгляд и с запинкой произнес на неуклюжем кисианском:
– Ваше величество, вы должны устроить засаду.
На секунду я не поверила своим ушам, а потом министр Мансин и генерал Мото хором воскликнули:
– Засаду? Армия Бахайна почти у ворот, у нас нет времени.
– Нет времени. И это немыслимый риск.
– У нас и так слишком мало солдат.
– Если бы у нас было вдвое больше солдат…
– Или больше времени.
Я позволила им поныть, пока Рах наблюдал за ними, а Тор шепотом переводил ему на ухо. Когда генерал и министр наконец выговорились, все взгляды обратились ко мне. Не считая Тора, рассматривавшего следы от зубила на потолке.
– Может, все-таки выслушаем подробности плана, прежде чем будем громко его осуждать? – сказала я. – Просветите нас, капитан э'Торин.
Рах смущенно посмотрел на Тора, но после его короткой реплики сел на свободную подушку, а Тор остался стоять за его спиной.
– Засада, – сказала я левантийцу, которого целовала, а теперь сидящему за столом военного совета. Даже матушка посмеялась бы, насколько причудливы эти узлы судьбы. – Как? Где? У светлейшего Бахайна большая армия.
Тор перевел мой вопрос, не сводя взгляда с окна. Рах кивнул и медленно заговорил, чтобы Тор успевал переводить.
– Засада завтра ночью. Вы говорили, что он будет здесь послезавтра. Он идет быстро. Но ни один командир не отправит уставших солдат сразу в бой без крайней необходимости. Они встанут лагерем. Будут уставшие. Они не станут делать укреплений и не ждут нападения, ведь, как и вы, – Рах указал на генерала и министра, несколько минут перечислявших ошибочность такого плана, – они знают, что глупо атаковать, когда можно спрятаться за большими крепкими стенами.
Мои советники ощерились при слове «спрятаться», но позволили левантийцам продолжить. Тор говорил на моем языке, но я смотрела только на Раха, его энергичные и страстные лицо и жесты.
– В степи мы устраиваем ночные атаки против налетчиков из городов-государств, которые зовем эккафо, это означает… – Рах помахал рукой, словно подбирал нужные слова, и в конце концов посмотрел на Тора.
Тот прекратил переводить и сказал, пожав плечами:
– Это означает что-то вроде «ночная песня», но больше состоит из резни и крови, чем из пения, так что не поймите превратно. Мы… – Он помедлил и сглотнул. – Клинки малым числом сумели перебить огромные банды корунцев и темпачи. За такое короткое время невозможно научить вас песне и точности передвижений, но если ваши солдаты готовы последовать за левантийским командиром, Рах считает, что сумеет переделать эту тактику использования небольших групп, а не сотни воинов.
При этих словах оба левантийца посмотрели на сидящих за столом в ожидании ответа. Но в итоге их взгляды остановились на мне, как той, кто принимает решения, и хотя я всю жизнь боролась за то, чтобы мое мнение хотя бы выслушали, не говоря уже о том, чтобы его уважали, от их спокойного признания моей власти мое сердце яростно заколотилось.
– Сколько вам нужно солдат? – спросила я, опережая вопросы советников.
– Все, сколько есть. Но они должны выполнять наши приказы немедленно и без вопросов.
– Мы что, всерьез рассматриваем этот вариант? – со смешком спросил генерал Мото. – Всерьез собираемся рискнуть жизнью наших солдат ради… пения?
– Это не просто пение, – огрызнулся Тор. – Это тактика точ… точечных ударов, от которой вы наложили бы в штаны и побежали, будь она использована против вас. Сейчас пасмурно. Луны почти не видно. Без факелов не видно ни зги, а с факелами они превратятся в отличную мишень. Получится удачнее, если у вас много хороших лучников, способных уничтожить источники света.
Лучников могла повести я. А Рах нанесет удар, совершенно неожиданный для кисианской армии. Вместе у нас получится. Мы можем добиться успеха, даже находясь на грани катастрофы. Внутри у меня вспыхнула надежда, еще более пьянящая от того, что мы будем вместе – он и я, легендарная сила, которая изменит ход истории.
Министр Мансин откашлялся.
– Надо подробнее узнать о том, как это происходит, ваше величество, иначе я не советую соглашаться. Светлейший Бахайн должен склониться перед вами или стать приманкой для самозваного императора, живой, нельзя просто… – Он сердито посмотрел на Тора, – просто поверить, что их план сработает.
– Я и не собираюсь просто верить, – сказала я, хотя внутри все бурлило от радости. – Они подробно расскажут о плане, и мы его выполним. Генерал Мото, если я выберу безопасный вариант отступления, у людей не будет причин следовать за мной. Я и так уже слишком многое потеряла. Слишком много раз отступала. Пора вселить во врагов страх.
Обратно в Когахейру мы вели уже не единый гурт. Каждый день пути разделял нас еще сильнее. Меня ежечасно бросало между гордостью за то, сколько Клинков с ужасом смотрит на закованных в цепи Торинов, и желанием трясти их всех, пока они не увидят, что враг вовсе не Гидеон, а Лео. Лео и Клинки, пользующиеся возможностью насладиться жестокостью. Они собирались вокруг Йитти, Лока и сестер-близнецов, понукая Торинов идти быстрее и обзывая предателями. Такой позор не должен выносить ни один левантиец, но Торины держались гордо и шли молча.
Оставаясь в хвосте кавалькады, я наблюдала за Клинками, собирающимися пошептаться, и бесконечным танцем копыт по дороге. Гидеон ехал во главе, не обращая ни на что внимания, и я не могла не гадать, что происходит у него в голове. В той части разума, которая еще принадлежала ему.
Я наблюдала, тревожилась и ждала, пока впереди не показались очертания Когахейры, под крылом которой, словно утенок, жался наш огороженный лагерь. Увидев цель пути, я пустила Итагая рысью и, сойдя с дороги в траву, миновала тревожно переговаривающихся левантийцев и настороженных кисианцев.
Гидеон даже не повернул головы, когда я натянула поводья рядом с ним.
– Защитница Дишива, – произнес Лео, приветствуя меня наклоном головы, словно император – это он. По сути, так оно и было.
– Ваше величество, – сказала я, игнорируя Лео, будто назойливую муху. – Что вы намерены делать с беспорядками, вызванными намерением казнить Торинов?
Промелькнувшее на лице Гидеона выражение вознаградило меня за прямоту, однако он равнодушно ответил:
– Тот, кто не одобряет казнь предателей, сам предатель.
– А, так значит, казнь будет весьма масштабная. Понадобится немало времени, чтобы отрезать головы как минимум половине ваших сторонников.
– Похоронить их будет гораздо проще.
Я понимала, что это были слова Лео, но не смогла подавить вспыхнувшее внутри отвращение к такому спокойному отрицанию наших устоев, прозвучавшему из уст Гидеона.
– Конечно, – огрызнулась я. – Уверена, что Рах одобрил бы такое здравомыслие и эффективность.
И тут же пожалела о сказанном. Глаза Гидеона закрылись от боли, но Лео улыбнулся самой самодовольной улыбкой из тех, что я видела, и только расстояние не позволило мне вколотить ее ему в лицо. Я каждую секунду жалела, что у Гидеона нет сил дать отпор, однако он в слишком буквальном смысле был нашим щитом, приковывая к себе внимание Лео и не давая ему обратить свои способности против остальных. А я причинила ему боль за это.
Настаивать на своем означало бы сражаться с Лео через Гидеона и ничего не добиться, поэтому я придержала Итагая и осталась позади.
Возвращение в Когахейру вызвало смешанные чувства. Навалившийся ужас был вполне ожидаем, а радость от возвращения домой оказалась сюрпризом. С каких это пор я стала считать Когахейру домом? Безопасным местом – я бы еще поняла, особенно по сравнению с Кисией за стенами. После разговора с секретарем Аурусом у меня даже появилась слабая надежда на будущее. Надежда, что Лео не всесилен, чем бы он ни грозил и что бы ни заставлял делать Гидеона. У него были слабости. А у нас – союзники.
В открытых воротах показался знакомый двор. Этот вид мог бы обрадовать, если бы в центре не стояла Йисс эн'Охт, встречая нас. Будь на ее месте любой другой капитан, моя надежда окрепла бы, но Йисс отказалась подвергать сомнению приказы Гидеона, повела армию против мирных дезертиров, и я видела в ее возвращении дурной знак.
– Ваше величество, – приветствовала она Гидеона, когда он проезжал в ворота. – Вы вернулись как раз вовремя, я уже собиралась послать гонца.
– У тебя известия о дезертирах?
– Да, но это может подождать. – Йисс неуверенно переминалась с ноги на ногу, и я приготовилась к плохим новостям. – Торговцы из Рисяна сообщают, что в нескольких днях пути к западу расположилась лагерем чилтейская армия, досаждая беженцам из Мейляна, ушедшим на север. Новость облетела всю Когахейру, и многие беженцы уже уходят. Некоторые наши… кисианские союзники… тоже подозрительно отсутствуют с прошлой ночи.
Она бросила взгляд на Эдо. Когда ему переведут ее слова, он, несомненно, тоже почувствует, будто медленно тонет, как и я. А Йисс еще даже не рассказала о результатах своего нападения на дезертиров.
– Чилтейская армия? – спросила Нуру, сопровождая во двор ящик Сичи. – На западе? Не та, от которой мы только что вернулись?
Йисс насмешливо повернулась к ней.
– Конечно, не та, седельная девчонка. Я же не дура.
– Пусть и не та, но у нас нет причин беспокоиться, – сказал Гидеон, подъезжая к нам. – Союзники доминуса Виллиуса нам не враги.
Я вспомнила предостережения секретаря Ауруса. Армия Лео. Армия, которую он может обратить против нас, если мы не будем подчиняться. Если Гидеон взбунтуется. Если я продолжу ему мешать.
Гидеон спешился перед своим самым верным капитаном. Хвост кавалькады проходил в ворота, и двор медленно заполнялся.
– А как твоя вылазка, капитан?
– Я хотела бы обсудить это наедине, ваше величество.
– Нет. – Проклятое слово, похоже, доставило Гидеону удовольствие. Он стоял с легкой улыбкой, пока один из мальчиков-слуг уводил его лошадь. – Здесь. Мы должны всем гуртом либо отпраздновать твой успех, либо разделить неудачу.
Йисс выпрямилась, и я не могла не пожалеть ее, каким бы ни было ее задание.
– Дезертиры ускользнули, ваше величество, – сказала она, старательно глядя ему в глаза, чтобы не видеть собирающуюся толпу, не видеть, как они строят гримасы друг другу. – Их предупредили о нашем приближении.
– Кто? – спросил Лео, но Йисс продолжила смотреть на Гидеона.
– Лашак э'Намалака.
Я почувствовала, как множество глаз обратилось в мою сторону, и понадеялась, что это лишь игра воображения.
– Это еще не все, – продолжила Йисс, как будто смирившись со своей участью и решив выложить все, несмотря на разговоры вокруг. – С ними изгнанная заклинательница лошадей.
Слова произвели эффект расколовшейся о камни бочки с водой. Левантийцы ахнули. Они не знали. Конечно, они не знали. И теперь каждому, как в свое время и мне, приходилось бороться со смятением, которое вызвало в них это открытие. Изгнанная заклинательница.
– Она объявила Разделение, – сказала Йисс. – Мы потеряли многих, и у нас не осталось выбора, кроме как отступить. С ними Рах и кисианцы, и вступать в бой казалось… неразумным.
– Рах? – И снова Гидеон успел выпалить имя, прежде чем Лео подавил его.
Отчаянная вспышка страха на мгновение исказила лицо Гидеона.
Йисс впервые с немым вопросом оглядела толпу левантийцев. Он правда хочет, чтобы она говорила перед столькими людьми? Как бы это ни было неразумно, отчаянное желание Гидеона узнать, что сталось с Рахом, могло помешать ему бороться со стремлением Лео к хаосу и расколу.
Йисс откашлялась.
– Да, ваше величество. Похоже, он продолжает быть занозой в вашем боку. Не знаю, каким образом он объединился с угрожавшими нам кисианцами, но Разделение было объявлено с его подачи.
Пока она говорила, остаток кавалькады проехал через ворота, и появились закованные в цепи Клинки Торинов. Совсем не вовремя. Или наоборот, как раз вовремя, если целью Лео был раскол левантийцев. Клинков, гордо подняв голову, возглавлял Йитти, и все перешептывания и разговоры, преследовавшие нас в чилтейском лагере, вспыхнули с новой силой, поместив Гидеона и Йисс в центр шипящей песчаной бури.
– Держите их под стражей, – сказал Гидеон, когда левантийцы расступились перед пленниками.
– И это все? – хрипло спросил Йитти. – Все, что мы получим? Ни обсуждения, ни возражений? Ты называешь нас предателями, но ты – самый главный предатель из всех, и боги позаботятся о том, чтобы ты страдал.
Гидеон уже шел к дверям дома, но оглянулся через плечо с таким отстраненным и безразличным видом, что у меня похолодели кости, пришлось напомнить себе, что это уже не наш Гидеон. Это просто марионетка Лео в обличье Гидеона.
– Приготовьте их к казни на закате.
Я нашла Ясса в пещерах, он паковал припасы в полдюжины мешков. Услышав мои шаги, он поднял голову, схватившись за рукоять сабли.
– Дишива. – Его рука опустилась, и мы бросились друг к другу. – Ты вернулась.
Мы обнялись и, прижавшись друг к другу, крепко держались за это мимолетное тепло, за единственное, что у нас еще не отняли. Мы простояли так намного дольше, чем было необходимо, словно голодные звери, пытающиеся насытиться.
Когда я наконец отступила на шаг, не в силах сдержать улыбку, несмотря на все новости, я жестом указала на мешки.
– Значит, дела у спасательной службы Ясса эн'Окчи идут хорошо?
Он ухмыльнулся.
– Надо начать требовать плату. Я уже помог десятку человек, боявшихся выйти за ворота, чтобы их не выследили как дезертиров и…
– Они выжили. Дезертиры. Было Разделение. И там был Рах. И кисианцы.
– Постой, давай помедленнее, Ди. – Ясс схватил меня за руки, и я немного успокоилась. – Начни с начала.
Я пересказала ему новости Йисс, о чилтейской армии и посольстве, и о Клинках Торинов, приговоренных к казни сегодня вечером, и по мере того, как все это выплескивалось из меня, имела сомнительное счастье наблюдать на его лице всю гамму эмоций, от удивления до ужаса, от облегчения до страха. По крайней мере, я больше в этом не одинока.
– Похоже, скоро здесь будет гораздо больше народу, – протянул он, когда я закончила. – Ну и дела. Прости, я знаю, что ты действительно верила в него. Во все это.
– Хуже того, я до сих пор верю. Мы можем пройти через это, есть путь, узкий и трудный, как… – Я указала на трещину между первой и второй пещерами, ширины которой едва хватало, чтобы протиснуться. – Он так близко, что я могу его почувствовать. Если мне удастся избавиться от Лео навсегда, Гидеон сможет это сделать.
Ясс с жалостью улыбнулся.
– Хотелось бы, чтобы это было так. – Он отпустил меня и отвернулся, глядя в сумрачную пещеру. – Гидеон должен уйти.
Слова эхом разносились вокруг нас, и только когда они стихли, Ясс снова повернулся ко мне.
– Ты знаешь, что это так. Уже давно так. Даже если ты избавишься от Лео, даже если бы Гидеон оставался тем же. Даже если бы ты смогла убедить всех, что во всем виноват Лео. Репутация Гидеона слишком испорчена. Люди еще могут верить в его мечты и планы, но не в него самого.
Я закрыла глаза, но не могла отгородиться от его слов, от правды, которую я знала, но отказывалась признавать. Гидеон пожертвовал всем, продолжая защищать нас от Лео.
– Нельзя убить Лео так, чтобы он не вернулся, – мягко сказал Ясс. – Но можно убить Гидеона.
Такое предложение не могло прозвучать из уст левантийца, но нас настолько изменила необходимость выживания и влияние кисианцев, что я даже не удивилась. Это был самый простой способ, самый изящный, и все же я покачала головой.
– Нет. Он заслуживает лучшей участи. Он привел нас сюда, пожертвовал столь многим. Должен быть другой путь.
Ясс грустно улыбнулся.
– Не сомневаюсь, что он есть, но как продвигается борьба с Лео Виллиусом?
Столько было надежд, но я могла лишь ответить «ужасно». Из-за Лео погибли Клинки и лошади, а я смогла добиться лишь неясного мира с чилтейцем, который даже не представлял угрозы, и дальнейшего раскола. Я рисковала жизнями других, но мысль о том, чтобы пожертвовать жизнью Гидеона ради блага всего народа, ужасала. Я верила в него и его мечты всем сердцем.
– Если Гидеон умрет, Лео просто возьмется за следующего непокорного, – сказала я, глядя в темноту и обдумывая родившуюся в голове идею. – Если я не ошиблась, и Лео не может… манипулировать несколькими людьми одновременно, то… – Я резко перевела взгляд на встревоженное лицо Ясса. – Я должна была сделать это несколько дней назад.
– Ты бросишь ему вызов.
– Я брошу ему вызов.
Ясс медленно выдохнул и провел рукой по лицу.
– Не самая худшая из твоих идей…
– Спасибо.
– Но в первой тройке. Ты всего лишь выменяешь Гидеона на себя. Почему бы не похоронить эту мечту и просто не отправиться домой?
– Потому что я не готова махнуть на нас рукой. И ты тоже не должен.
Плохой ответ, и я это знала, но не могла облечь в слова глубину и сложность своих чувств и мыслей. О наших гуртовщиках. О борьбе за право на существование. Мы заслуживали будущего не меньше, чем другие люди, и за это я готова была отдать жизнь.
Руки дрожали, и я сжала кулаки.
– Тебе не обязательно быть рядом со мной, – продолжила я. – Можешь уйти, если хочешь, но ты меня не отговоришь. Если мы можем рассеять внимание Лео, если я…
– Я понял, – перебил Ясс. – Мне это не нравится, но я понял. Это так похоже на тебя.
– Даже не знаю, комплимент это или оскорбление.
– Я тоже. – Он натянуто рассмеялся. – В любом случае, я никуда не уйду. После того, как я чуть не умер и помог вынести искалеченное тело из твоей комнаты, уйти сейчас было бы позорно. Если пытаешься подтолкнуть меня к уходу, нужно стараться сильнее. Я упрямый, и ты мне нравишься. Так что не помирай. И не становись марионеткой Лео.
Ответ едва не сорвался с языка, но мне не следовало говорить таких слов, они стали бы обещанием, которого я не могла дать.
– Постараюсь, – сказала я. – Мне нужно идти. Чем раньше я это сделаю, тем раньше смогу отпустить Торинов и попробую вытащить нас из всего этого целыми и невредимыми.
Ясс криво улыбнулся – мои сложности с ответом не прошли незамеченными.
– Пусть боги хранят тебя, капитан, – сказал он, сложив кулаки.
Капитан. Ясс вернулся к прежней формальности, и мне пришлось смириться – на другое не было времени. Каким-то образом я стала последней надеждой левантийской империи.
У покоев Гидеона не было стражи. Плохой знак. На всякий случай я постучала и, не получив ответа, сдвинула дверь и заглянула внутрь. Пустая комната, пустой стол. Помещение вообще выглядело нежилым – совершенно кисианское пространство, в котором временно существовал Гидеон.
Стоя в дверях, я перебрала в уме все места, где могла бы его найти. Уже не важно, будет с ним Лео или нет, – красота вызова на поединок заключалась в том, что Гидеон не мог отказаться, не потеряв своей должности.
Ход моих мыслей прервал топот бегущих ног. Я повернулась и увидела задыхающуюся Нуру.
– Казнь, – прохрипела она, согнувшись пополам и судорожно дыша. – Ее перенесли. Она… она сейчас. Снаружи.
– Что? Но…
– Думаю, Лео догадался, что ты попытаешься остановить ее. Пошли! Скорее!
Он уже все знал.
Нет времени думать, только бежать. Не глядя промчавшись вслед за Нуру по коридору и вниз по лестнице, я выбежала на яркий дневной свет и заморгала, не различая ничего, кроме мерцающих силуэтов, медленно превращавшихся в фигуры, кисианские и левантийские, собравшиеся перед низким помостом. Шум обрушился, словно песчаная буря, терзая кожу. Группы левантийцев кричали на Гидеона, на Кеку, стоявшего рядом с ним, на Вторых Клинков Торинов и даже друг на друга. В этот момент наше будущее висело на волоске.
Рядом с Гидеоном улыбался Лео.
– Нет, – зарычала я, пробиваясь сквозь толпу. – Ты не можешь забрать это у нас. Я тебе не позволю.
Ничего не понимавшие кисианцы наблюдали, стоя среди бушующей толпы, разделяя группы левантийцев, а лорд Эдо в центре поддерживал в своих солдатах спокойствие, чтобы происходящее не превратилось в драку, а то и смертоубийство.
Когда мы добрались до помоста, пара кисианцев с топорами пробралась сквозь толпу, но путь к лестнице им преградила Сичи. Она сверкала глазами, словно ястреб, и развевающееся платье напоминало взъерошенные перья. Она кричала не только на кисианских палачей, но и на Гидеона, на толпу, на всех, кто слушал, я не понимала слов, но звучали они яростно.
– Гидеон, вспомни день, когда ты назначил меня послом, – сказала я, не думая о том, кто меня слышит. – Ты сказал, что боишься. Боишься того, что он может заставить тебя сделать. Этот момент настал и тебе нужно бороться! Прошу тебя!
Он слушал. Смотрел. Я почти видела в его глазах ярость битвы, видела его борьбу. Против голоса. Против покоя. Против Лео в его голове. И еще до того, как он заговорил, я знала, что он прикажет отпустить пленников. Он выиграет битву. Он может. Он – Гидеон э'Торин, наш император. Наш гуртовщик. Наш избранник.
Пока он не повернулся и не встретился взглядом с Лео.
– Убить их.
– Нет! – закричала я. – Стойте! Я вызываю тебя, Гидеон э'Торин, на поединок за право возглавлять этот гурт.
Слова были произнесены, и меня затрясло от осознания содеянного. Сказанного. Все левантийцы вокруг застыли в молчании.
Я не смела взглянуть на Лео, на Йитти, Хими, Истет и Лока, понимая, что жизни Торинов теперь лежат на моих плечах. На моей душе. На способности говорить со своим народом и заслужить его уважение.
– Ты принимаешь вызов? – спросил Гидеона кто-то, стоявший рядом с помостом.
Он должен был. Должен был принять вызов или оставить свою должность. Неважно, что Лео заставит его сделать или сказать, таковы наши законы, и, как бы ни изменился наш образ жизни, они настолько укоренены в каждом из нас, что ни один левантиец не последует за гуртовщиком, который их не соблюдает.
– Да, – без раздумий ответил Гидеон, и я задалась вопросом, мог бы Лео изменить его ответ, если бы попытался, или внутри нас есть нечто неизменное, до чего ему не под силу дотянуться. – Я принимаю вызов.
Поднялся гул, левантийцы расступались, крича, что нужно развести костер, а кисианцы недоуменно переглядывались. Палачи с топорами потели, переводя взгляды с Гидеона на Эдо и обратно, не зная, что им делать.
– Но.
Такое короткое слово. Он произнес его спокойно, но все, кто его слышал, замерли, даже кисианцы, их руки потянулись к оружию.
– Но, – повторил Гидеон. Лео словно статуя застыл рядом с ним. – Дишива э'Яровен, по тем самым законам, не имеет права бросать мне вызов. Она не капитан. Не старейшина. Не входит в Ладонь. Она, будучи Защитницей Единственного истинного Бога, даже больше не левантийка и потому не может бросить мне вызов. Убейте их.
Слова, произнесенные тихо и в то же время громче всего, что я слышала, будто вибрировали, передавая смысл сквозь мои кости самой земле, на которой мы стояли. Самые верные сподвижники Гидеона подошли ко Вторым Клинкам сзади. Я успела сделать два шага к помосту, прежде чем один из них вонзил клинок в бок Йитти. Тот запрокинул голову, его шок и боль отразились на лицах остальных: левантийцы, их друзья и союзники, вонзали клинки им в спины, бока и горло. Йитти со связанными руками упал на колени, удивленно глядя на кровь, хлынувшую из пореза на шее. Мне на мгновение показалось, что он смотрит прямо на меня, но его глаза затуманились, и он упал. Стук его тела о деревянный помост эхом разнесся в тишине – звук гибели левантийской Кисии.
В большом зале замка повсюду сидели, опустившись на колени или скрестив ноги, воины и их предводители. Я никогда не видел более странной тренировки. Несколько сотен набившихся в зал кисианцев повторяли левантийские слова и фразы так громко, что от высокого каменного потолка отражалось эхо. Поначалу идея не вызвала у них никакого энтузиазма, но со временем нестройное бормотание превратилось в дружные выкрики.
– Засада! – хором завопили они, когда стоявший на несколько ступенек выше министр Мансин выкрикнул кисианский эквивалент этого слова. Тор стоял рядом, но в последние десять минут ему не нужно было поправлять министра. Может, у нас еще все получится.
– Ближний бой!
Амун наклонился поближе и прошептал:
– Думаешь, они вспомнят, когда мы окажемся там, в темноте?
– Надеюсь на это.
Он фыркнул.
– Ладно, если не справимся, мы будем слишком мертвыми, чтобы выглядеть глупо.
Я старался не думать об этом. Добраться до Когахейры можно только пробившись через светлейшего Бахайна. После стычки с Клинками Йисс эн'Охт поход на Когахейру ради освобождения левантийцев, находившихся в плену у Гидеона, стал целью для многих, и я мог лишь порадоваться. Им не обязательно знать, что у меня есть свои причины стремиться туда.
– Ложись! – кричали солдаты. Они как будто соревновались, кто выкрикнет раньше и громче, и как ни странно было слышать левантийские команды из уст кисианцев, по крайней мере, они подошли к делу серьезно.
– Врассыпную!
Похоже, это была их любимая команда. Тор не сказал им, что это отвлекающий маневр на самый крайний случай, и нравиться тут нечему.
– Думали ли старейшины, создавшие эккафо, что мы станем учить ему чужаков? – произнес Амун.
– Мы не учим их, а всего лишь используем лишние руки, владеющие мечом.
– Они захотят научиться, когда увидят его в действии.
Вероятно, он был прав, и хотя я гордился нашими обычаями, учить им чужаков не хотелось. Я не мог бы объяснить почему, но это казалось неправильным. Одно дело – использовать эккафо под нашим командованием, но подарить? Я понадеялся, что императрица Мико не попросит.
Я вспомнил, как она стояла передо мной в конюшне, положив руки мне на грудь, как тянулась, чтобы подарить поцелуй, которого я жаждал, но не должен был принимать: к чему бы ни стремился Гидеон и чего бы мы ни достигли в этом зале, левантийцам и кисианцам не быть вместе. Мы принадлежим двум разным мирам с совершенно разными взглядами. Да мы даже понять друг друга не способны как следует. Я мог твердить это себе сотни раз, мог искренне в это верить, но одного взгляда на ее хмурое решительное лицо хватило, чтобы позабыть обо всем. Мне потребовалось все самообладание, чтобы сдержаться и позволить ей принять решение, но пришел Мансин. Мико стояла прямо передо мной, предлагая ласку, тепло и утешение и желая получить то же от меня, но ушла и забрала это тепло с собой.
«Тихо!» – прозвенела команда под сводами потолка, и, пытаясь отвлечься от мыслей о губах императрицы, я оглядел море кисианских солдат, гадая, кто из них сегодня будет выполнять мои приказы. Хотелось верить, что сражаются они не хуже, чем заучивают команды. И что тело меня не подведет. Рана на ноге все еще болела.
В поисках места, где можно присесть, я повернулся к главной лестнице. Возле нее в тени стояла Эзма. Я не успел отвернуться, и она кивком подозвала меня. До сих пор мне удавалось ее избегать: я опасался, что не смогу сохранять почтительность, зная, что она приказала опоить меня, чтобы убрать с дороги, а потом бросила умирать. Но Эзма как будто забыла эти несущественные детали и одарила меня лучезарной улыбкой.
– Заклинательница, – сказал я.
Она не заслуживала уважения, но я не унижу себя, называя ее как-то иначе.
– Капитан Рах, – вернула любезность она, возможно, по той же причине. – Думаешь, твое представление сработает?
Я сжал зубы, и ухо тут же пронзила мимолетная острая боль.
– Какое представление? «Заклинательница лошадей, прячущаяся в тени»?
Ее насмешливый взгляд начал по-настоящему бесить.
– Или «левантийский капитан строит глазки чужеземной императрице». Что скажут Клинки, когда узнают, что на самом деле сражаются за твой член?
– Они сражаются за себя и свой народ. Как этому мешает мой член?
Эзма скрестила руки на груди и смерила меня взглядом.
– Чего ты хочешь, Эзма? – Позади меня кисианцы продолжали выкрикивать левантийские слова. – Зачем ты здесь? Зачем пытаешься от меня избавиться?
– Я выполняю клятву, которую дала, когда стала заклинательницей лошадей. Это все, к чему я когда-либо стремилась, – ответила она, игнорируя второй вопрос.
– Ты поклялась стать предводителем, хотя заклинатели никогда этого не делают? Поклялась обрекать на смерть тех, кто угрожает твоей власти? В клятве, которой меня учили, ничего такого не было.
Эзма наклонила голову.
– Тебя учили?
Я отвел взгляд, досадуя, что сболтнул лишнего, но от одного вида Эзмы закипала кровь.
– Кто учил тебя клятве заклинателя лошадей?
Сказанного не воротишь.
– Заклинатель Джиннит, – ответил я, глядя ей прямо в глаза. – Когда я был его учеником.
Эзма отступила на шаг, на ее лице мелькнуло раздражение.
– Ты? Ты был учеником? Как? Когда?
– Меня отобрали в девять лет, как и всех учеников. Я обладал всеми нужными качествами.
– Но ты его подвел.
– Нет. Я был хорошим учеником, он говорил, что когда-нибудь я стану прославленным заклинателем. Я просто… просто хотел не этого.
Я никому не рассказывал об этом, кроме Гидеона. Стыд за то, что я сбежал и подвел свой гурт, не давал раскрыть рта. Это могло бы стать оружием против меня, но тогда бы она признала перед всеми, что у меня есть задатки заклинателя. Увидев, как насмешка на ее лице сменилась оскалом, я испытал злобную радость.
– Фальшивый заклинатель. Вдобавок к остальным твоим прегрешениям.
– Я ни в чем не фальшивый, в отличие от тебя. Почему тебя изгнали?
Она прищурилась.
– Это никого не касается.
– Ты в этом уверена? Что за преступление ты совершила, что тебя изгнали не на один цикл, а на десять?
– С чего ты взял, что я не сама осталась, как Гидеон?
– И забросила свои обязанности? Не думаю, что это лучше. – Я шагнул ближе, натянутая кожа на заживающих ранах мешала нормально двигаться. – Левантийцы пошли за тобой, потому что им нужно в кого-то верить. Они не задают вопросов из опасения, что ответы снова лишат их надежды. Думаешь, они любят тебя, ты им нужна? – Я покачал головой. – Ты ошибаешься.
Она задрала подбородок.
– Угрожаешь мне вызовом?
– Только если ты меня вынудишь.
Я не забыл предупреждение Амуна о возможном расколе. Эзма должна была понимать не хуже меня, как сильно это нас ослабит.
Позади меня солдаты закричали: «Ложись!»
Мне не понравилась улыбка, затаившаяся в уголках ее губ.
– Здесь происходит гораздо больше, чем ты можешь себе представить, Рах. Считай это предупреждением. Я не позволю встать на своем пути ни тебе, ни твоей императрице.
Я оставил ее стоять в тени и ушел, безуспешно убеждая себя, что все это лишь пустые слова. Когда я подошел к лестнице, кисианские солдаты встали и, потягиваясь и переговариваясь, направились к скудному солнечному свету, проникавшему в открытую дверь. Свет манил и меня, напоминая о Дзиньзо в конюшне и долгих днях, прошедших с тех пор, как мы скакали с ним вместе, но сейчас армия преграждала все пути.
На ступенях к Тору и министру Мансину присоединились двое. Один, как я уже знал, звался Мото, он командовал большинством солдат. Вторым оказался генерал Рёдзи, командир личной охраны императрицы, и, несмотря на его пронизывающий взгляд, похоже, она доверяла ему больше, чем кому-либо.
Генерал Рёдзи что-то говорил министру Мансину, Тор слушал, но не переводил, вынуждая меня метаться между убежденностью, что это нечто неважное, и сильным желанием удостовериться в этом. Мне удалось остановиться на первом варианте, пока голос императрицы Мико не притянул мой взгляд к вершине лестницы. Мико спустилась, ее светлое одеяние напоминало то, что она носила во время перехода через горы. Когда мы добрались до гостиницы, оно уже не было белым, но неожиданная встреча воспоминаний и сегодняшнего дня обожгла меня.
Императрица взглянула на меня и тут же отвела глаза. Сложив руки за спиной, она заговорила со своими генералами, а Тор по-прежнему молчал. Мне пришлось его толкнуть.
– Они обсуждают план засады. Министр доволен сегодняшней работой солдат и надеется, что краткое повторение перед отправкой поможет им справиться с заданием достаточно хорошо. Как будто в эккафо есть такое понятие как «достаточно хорошо».
– У нас все получится, – тихо сказал я, чтобы не прерывать их разговор, но императрица Мико обернулась на звук моего голоса. Она снова отвела взгляд, а я еще сильнее ощутил ее присутствие: гордость, с которой она разговаривала с этими опытными вояками, гладкость, с которой платье, перетянутое на талии алым поясом, похожим на кровавую полосу, облегало ее стан, и то, как она слегка повернула голову в мою сторону, а ее профиль как будто светился на фоне темных стен.
Разговор продолжался, а я с нарастающим раздражением сжимал и разжимал кулаки. Это я придумал весь план, но теперь неловко переминался с ноги на ногу, не участвуя в обсуждении. Умом я понимал, что они не всегда оставляли время для перевода, и это слишком большая нагрузка для Тора, но напряжение в теле росло, превращая его в натянутую тетиву.
– Они не сошлись во мнениях в том, как делить солдат и где должна находиться императрица с лучниками, – наконец сообщил Тор. – Но похоже, все согласны с тем, что сейчас больше ничего не сделать и нужно поесть и отдохнуть.
Все смотрели, как Тор заканчивает перевод, и взгляды множества глаз ничуть не уменьшили моего раздражения. Я пристально оглядел каждого кисианского генерала, и только извиняющаяся улыбка императрицы не дала мне произнести слова, которые не стоило бы переводить.
– Отдохнуть – это хорошо, – буркнул я. – Но почему все таращатся на меня?
Тор пожал плечами.
– Наверное, ждут от великого левантийского генерала каких-нибудь мудрых слов. Они говорят так, будто оказали великую милость, выслушав твой план и позволив тебе и Клинкам сражаться за них. Может, тебе стоит поблагодарить их, если хочешь им понравиться.
Я недобро зыркнул на него.
– Нет. Скажи, что моим людям потребуется хорошая еда, отдых и все необходимое для того, чтобы их оружие было в наилучшем состоянии. Мы соберемся на закате и еще раз обговорим план.
Тор с улыбкой перевел мои слова. Я испытал мелочную радость, увидев, как ощетинились генералы. Губы Мико тоже дрогнули в улыбке, и я едва не ухмыльнулся в ответ.
По знаку императрицы совещание закончилось. Генерал Мото и министр Мансин ушли вместе, императрица и командир ее гвардии, окинув нас долгим взглядом, направились обратно вверх по лестнице, а мы с Тором остались внизу. Комната казалась гораздо более пустой, чем десять минут назад.
Я смотрел вслед императрице, пока из виду не скрылся даже развевающийся подол ее платья.
– Вспомни фразу, которой я тебя научил, – сказал Тор. – Повторяй за мной: Ао гашо те реместе мот, каа ло кииш ао фалачу шо лоа-да.
– Я не настолько лишен гордости или чести. А вот тебе не хватает уважения.
– Уважения к кому? Уверяю тебя, я уважаю императрицу достаточно, чтобы задаваться вопросом, что она в тебе нашла, если ты даже не можешь поговорить с ней. Великий капитан э'Торин, экзотический любовник.
– Уважения ко мне, – холодно ответил я.
– А с чего бы? Пусть сегодня ты поведешь Клинков, что с того? Ты мне не капитан, ведь я не левантийский Клинок. Просто полезная говорящая голова, – бросил он и пошел прочь.
– Мы можем это исправить, Тор. Прямо сейчас, если я найду нужные инструменты.
Незаклейменный Клинок остановился и обернулся через плечо.
– Можем, но уже слишком поздно. Как я могу отдать свою жизнь и душу на службу тому, во что больше не верю?
Что я мог сказать? Его слова ранили до глубины души, но моя боль ничто по сравнению с его. Когда он понял, что чувствует? Что человек, которым он родился, и тот, которым его заставили стать, больше не одно и то же? Есть ли дно у этого колодца горечи?
– Мне жаль.
– Не ты в этом виноват.
– И все же мне жаль, что так получилось. И если я мог что-то исправить, то этого не сделал.
После недолгих колебаний он ушел, а я позволил ему, не найдя нужных слов и понимая, что ему нужно время и место побыть одному. А мне нужно было отдохнуть.
Дрожа от холода и усталости, я поставил ногу на первую ступеньку и начал взбираться вверх. Большинство левантийцев предпочло спать в шатрах или на земле, по обычаю гуртов, но я слишком долго был один, без своего гурта, и привык к одиночеству. К тишине. К потолку зданий, а не дождю или холодному ветру. Возможно, я постепенно терял все, что делало меня левантийцем, и вскоре буду чувствовать то же, что и Тор. Я сказал себе, что есть и иные способы быть левантийцем, кроме ночевок под открытым небом. Если бы только я мог в это поверить.
Я проспал совсем недолго, когда меня разбудил слабый стук. В комнату бесшумно скользнула какая-то тень, и я успел выхватить нож, прежде чем дверь закрылась. Несмотря на то что в фигуре, завернутой в плащ и державшей в руках поднос, не было ничего угрожающего, у меня заколотилось сердце. Когда императрица Мико откинула капюшон, оно забилось еще быстрее.
Мико остановилась, глядя на клинок. Я опустил его и, слегка порезав плечо, чтобы напоить нож кровью, сунул обратно в ножны. Порез немного жгло, императрица не шевелилась.
– Традиция, – пояснил я, хотя она не могла понять. – Ильдоа.
– Привет, – сказала она. – Ты хорошо?
Я кивнул, надеясь, что выгляжу лучше, чем чувствую себя. Мой короткий сон мог бы быть освежающим, если бы его не тревожили Гидеон и Эзма.
Босая императрица Мико подошла и протянула поднос, показывая, зачем пришла. На нем стояло три блюда с фруктами, орехами и рыбой. И чай. Мне не особенно понравился чай в те несколько раз, когда я его пробовал, но холод, словно туман, поселился внутри костей, и я не отказался бы от чего-нибудь теплого, чтобы прогнать его.
Мико поставила поднос на пол у моего тюфяка и устроилась на подушке с другой стороны, напомнив мне гостиницу, где мы ели до тех пор, пока уже не могли проглотить ни кусочка, и учили друг друга словам. Мы говорили и говорили, как вдруг комната наполнилась напряжением и куда-то исчез весь воздух. На этот раз он пропал, как только пришла Мико.
Настороженно наблюдая за мной, она указала на каждое блюдо и назвала их. Раньше я слышал только слово «рыба». И «чай». Она разлила его, и я обхватил пиалу ладонями, согревая их, как много раз делала Мико. Она улыбнулась, кивнула и взяла свою. Сердце отбивало такую оглушительную дробь, что поверхность пиалы должна была пойти рябью.
Императрица трижды сдула с чая пар. Всегда три раза, и с горячей едой так же. Интересно, это кисианская традиция или просто ее привычка?
Не выпуская пиалу из рук, она заговорила, медленно и обдуманно, а я пытался понять смысл. Казалось, она пришла скорее ради моего общества, чем потому, что случились какие-то неприятности, но страх, вызванный ее внезапным появлением, не отпускал.
Она отпила чай и украдкой взглянула на меня поверх пиалы, словно я был диким зверем, готовым броситься в любой момент. И все же именно я не двигался с места, сидел и смотрел, как она ерзает и мечется взглядом между мной, подносом, стенами и тюфяком. Она не смотрела только на дверь.
Снова слова. Боги, как мне хотелось бы понимать их. На краткий миг я позавидовал Тору, которого заставили выучить их язык, чего бы ему это ни стоило. Сначала речь текла медленно, ее обдуманные слова скользили сквозь мой разум, не оставляя следа, но становились все быстрее и более возбужденными, руки Мико начали дрожать. Она указала на свои губы, потом на меня, махнула рукой куда-то в сторону двора, и я наконец начал что-то понимать. Она извинялась за поцелуй, о котором мне никак не удавалось забыть?
Мико поставила свой чай, ее руки нервно трепетали, а слова превратились в несвязное бормотание.
Я взял ее за руку, пытаясь успокоить и привлечь внимание. Она вздрогнула и посмотрела на меня с надеждой и страхом одновременно.
– Мико, – сказал я, радуясь звучанию ее имени без титула. – Не надо извиняться.
Она придвинулась ближе, задавая этим движением немой вопрос. Предупреждая о том, чего она хочет. Спрашивая, хочу ли и я того же. Мучительная медлительность в выражении согласия без слов оказалась совершенно новым ощущением.
Еще чуть ближе. Она не сводила глаз с моих губ, и каждая ресница на опущенных веках казалась тонкой линией, нарисованной тушью. В конюшне она была такой теплой, но сейчас холодная пропасть между нами волновала еще сильнее. Кожа покрылась мурашками от предвкушения, и мы потихоньку тянулись друг к другу, пока наши губы не соприкоснулись и наше сбивчивое дыхание не слилось воедино.
Я запустил руку ей в волосы. Мягкие пряди путались в моих пальцах – странное ощущение после левантиек с колючими головами.
Когда она отодвинула поднос и прижалась ко мне с такой силой, что я едва удержался на ногах, звякнули тарелки. Наш поцелуй стал глубже, яростнее. Мне пришлось прижаться к ней, когда ее руки побежали по моей груди, спине, рукам – везде, куда смотрели ее глаза той ночью в купальне. Там была моя обнаженная плоть, моя измученная, разбитая душа, но происходящее сейчас, нежные движения ее пальцев и ее смех на моих губах, казалось намного интимнее.
Она толкнула меня на циновку и снова рассмеялась над тем, как я с хрипом втянул воздух. Когда она почувствовала мою эрекцию, смех перешел в нечто гораздо более серьезное, и я задался вопросом, спала ли она когда-нибудь с мужчиной или вообще с кем-нибудь, и пока она с остекленевшей улыбкой боролась с собственными мыслями, я понял: то, чего мы хотим, не случится. Я не мог спросить, какой у нее день цикла, и не знал, безопасно ли это. Невозможно и думать о том, чтобы просто принести в гурт незапланированного ребенка, что уж говорить о теперешней ситуации.
О чем бы она ни думала, она не отступила. Как боец, решившийся атаковать, несмотря на страх, она снова поцеловала меня, яростно и решительно, и начала развязывать пояс.
Ее халат распахнулся прежде, чем я успел остановить ее, и под ним оказалась голая кожа. Боги, как я хотел прикоснуться к ней, провести руками по ее изгибам и насладиться ее силой, разделить с ней эту человеческую радость, в которой мы оба так нуждались. Но я сжал кулаки, жалея, что не могу закричать от разочарования, и отстранился.
На ее лице вдруг проступила такая неуверенность, что я еще больше возненавидел свою немоту. Я хотел заверить ее, что хочу этого так же, как и она, что она ни в чем не виновата, но чем дольше я молчал, не имея возможности объяснить, тем более смущенным становилось ее лицо, и в конце концов она дрожащими руками запахнула халат.
В жаркую комнату вернулся сырой холод, когда она встала и попятилась. Ее спутанные волосы спадали на одно плечо. Я начал сбивчиво объяснять то, что она никогда не поймет, но все попытки ничего не изменили.
Не дождавшись, когда я закончу, она повернулась и поспешила к двери, и я с трудом подавил желание отбросить всю осторожность, вернуть ее и заключить в объятия. Дверь скользнула вбок, и Мико исчезла, не оглянувшись, оставив меня лежать, мучаясь от разочарования, с которым ничего нельзя было поделать. Даже с его способностями, Тору понадобилось несколько лет, чтобы выучить их язык.
Я опустил голову на подушку и медленно выдохнул. Сна не было ни в одном глазу. В другой жизни Гидеон сейчас рассмеялся бы. Он смеялся бы до потери дыхания, как в ту ночь, когда я не догадался, что Ханум делает мне предложение, и нечаянно отказал после нескольких недель решительного флирта.
От мыслей о Гидеоне стало только хуже. Я должен был быть рядом, когда он так нуждался во мне, как он всегда был рядом со мной, но не видел дальше идеалов, в которых увяз, отказываясь двигаться дальше. А теперь, наверное, уже слишком поздно.
Эта засада просто обязана сработать.
Когда я вышел из комнаты, солнце уже садилось. Подготовка заняла больше времени, чем обычно. Одежда и доспехи как будто давили на заживающие раны, напоминая о былых неудачах. Я не торопился, проверяя и перепроверяя свои сабли, бессмысленно сожалея о той, которую бросил в Тяне целую вечность назад. Каким все тогда было другим. Как уверенно я себя чувствовал.
Замок гудел. Я миновал в коридоре десяток кисианских солдат, молчаливых, тревожных, неуверенных, но только встретив первого левантийца почувствовал, как желудок свело нервной судорогой. На лестнице стоял Тор, наблюдая с высоты, как он часто делал, зная, что рано или поздно его позовут переводить, одновременно смирившись с этим и злясь.
– Рах, – сказал он.
– Тор. Хорошо спал?
Он пожал плечами, глядя на суету левантийцев и кисианцев в зале.
– Как ребенок.
– То есть с криком просыпался каждый час? Могу тебя понять.
– Неужели все было настолько плохо?
– Ничего не было. Где Эзма?
Он снова пожал плечами с каким-то раздражением.
– Я ее не видел. Она не идет.
– Знаю.
– Но она посылает Деркку следить за тобой.
– Знаю.
Он в первый раз посмотрел на меня.
– И что ты будешь делать, если план провалится и она обратит это против тебя?
– Понятия не имею. Но он не провалится, потому что у нас только два варианта: победить или умереть от рук светлейшего Бахайна, а умирать здесь я не собираюсь.
Тор ничего не ответил, и мы стояли, наблюдая за движением в зале. Левантийцы собрались в маленькие группы, вокруг которых волновалось кисианское море. По крайней мере, издалека это походило на уважительное сотрудничество.
Я услышал голос Мико раньше, чем увидел ее, и, должно быть, вздрогнул, поскольку Тор огляделся, вздернув одну бровь, когда ее приказы эхом отдались по залу. Она облачилась в доспехи, но не надела ничего алого в качестве знака ее статуса, только темно-серый и коричневый для незаметного передвижения в темноте. От солдат ее отличал лишь огромный лук на спине.
Нервы звенели от напряжения. Вполне объяснимо, сказал я себе, перед такой необычной засадой с незнакомыми кисианскими солдатами под командованием. Но каждые несколько шагов взгляд невольно возвращался к императрице, я страшился момента, когда она увидит меня. Будет ли в ее взгляде ярость или полное равнодушие? Я заслуживал того и другого, и даже большего.
Мы почти спустились, когда она посмотрела на меня, вздернув подбородок.
– Капитан Рах, – произнесла она так холодно, что брови министра Мансина взметнулись вверх.
Я понадеялся, что сумел сохранить непроницаемое выражение лица.
– Мы как раз делим солдат на двадцать семь маленьких групп, как вы просили, – сказал Мансин, и Тор с едва заметным вздохом перевел. – В каждой группе назначен старший, с которым вы будете взаимодействовать, он возьмет на себя командование и попытается выполнить план, если с ведущим левантийцем что-то случится. Они все понимают задачу, и, полагаю, мы покажем себя с лучшей стороны.
Взгляд императрицы был устремлен в пустоту. Вокруг нее кипели приготовления, группа кисианских лучников в последний раз проверяла свои луки и стрелы.
– Хорошо бы вашим людям быть готовыми к выходу в течение часа, – добавил Мансин. – Нам нужно добраться до места к полуночи, иначе придется действовать в спешке.
– Мы будем готовы. Сейчас я проведу осмотр.
Я снова почувствовал себя капитаном, переходя от одной группы к другой и проверяя, все ли в порядке. Всадники уже осматривали лошадей, а остальных нужно было разделить. Два человека на каждую из двадцати семи групп кисианцев, две небольшие группы всадников и несколько лучников – вот и все, что у нас было. Но при маленьком везении и большом содействии кисианцев ничего больше и не потребуется.
– Капитан, – сказала Лашак э'Намалака, когда я остановился возле нее. С ней была Шения э'Яровен и выделенные ей кисианцы.
– Капитан, – отозвался я и ответил на ее приветственный жест. – Вы готовы?
– Готовы, но, бросив своих Клинков, я больше не капитан.
– Как и я, но это не значит, что ты не заслуживаешь этого звания. Я знаю, что бросить их тебе было нелегко.
Она усмехнулась.
– Я никогда не была в тебе уверена, но теперь понимаю, почему ты нравишься Дишиве.
– Так сильно нравлюсь, что она молча смотрела, как меня лишают звания и бросают в темницу? – съязвил я, удивившись силе вскипевшего внутри гнева. – Нет, не отвечай. Я понимаю, что мой выбор не всегда был верным, и следовать ему было не так просто, но сейчас не время это обсуждать.
Лашак наклонила голову, оценивающе глядя на меня.
– Так же, как ее выбор. Или Гидеона. Или чей угодно. Мы делаем то, что можем, с тем, что имеем, но, учитывая все произошедшее, справляемся не блестяще. Осталось ли вообще такое понятие, как «правильный выбор»?
– Возможно. В некоторых случаях. Вроде того, что мы делаем сегодня, – защищаем себя.
– Но нужны ли мы идущим с нами кисианцам? Мы защищаем себя или защищаем этих кисианцев от других кисианцев?
– Если не хочешь сражаться…
– О нет, я буду сражаться. Я по горло сыта светлейшим Бахайном и с удовольствием воткну клинок ему в горло.
– Они хотят взять его живым.
Она раздраженно фыркнула.
– А они понимают, как это трудно сделать в ночной засаде?
– Я объяснял. Но они все равно хотят его живым.
– Да, но мы-то не хотим. Понимаешь? Проклятье, здесь все не так просто, как в степях. Или даже когда мы были пленниками. Чем сильнее мы раскалываемся, чем сложнее становится война… или что бы это ни было, тем меньше может быть простых решений. И знаешь, что? Это весьма хреново.
Я засмеялся, чтобы не разрыдаться.
– Так и есть. Спасибо, что поделилась умными мыслями.
– Умными мыслями? Скорее уж разочарованием. В любом случае, можешь рассчитывать на мою поддержку во всем, что поможет нашему народу, а особенно если это поможет Дишиве. Мы ведь отправимся в Когахейру, когда все закончится?
– Не знаю, что думает об этом заклинательница Эзма, но таковы планы императрицы. И мои.
– И она будет их придерживаться, чем бы ни закончилась сегодняшняя засада?
– Она хочет сместить Гидеона и затем сосредоточиться на остатках чилтейской и кисианской угрозы.
Лашак пренебрежительно отмахнулась.
– Не надо объяснять мне всю эту сложную политическую чушь. Я стояла в тронном зале Гидеона и слушала, как все эти лорды спорят и волком смотрят друг на друга, как толпятся вокруг него в надежде заслужить благосклонность. Точнее, так было, пока Лео не стал его единственным советником.
Я уже собирался уйти, но ее слова меня остановили.
– Как он? Гидеон.
Она снова наклонила голову и прищурилась.
– Стал другим. Упрямым. Я не знаю. Иногда он все тот же, а порой я смотрю на него и больше не вижу левантийца. Как будто целая вечность прошла с тех пор, как мы короновали его, полные надежд на что-то великое.
Я столько хотел спросить. Хотел узнать, здоров ли он, говорил ли хоть раз обо мне, знает ли о Сетте, но времени не было, да и что мне было делать с ответами? Сейчас достаточно того, что он жив.
На исходе часа множество групп потянулось к воротам, но министра Мансина и императрицу я нашел внутри, Тор болтался поблизости.
– Скажи им, что мы готовы выступать, – сказал я.
Тор передал мои слова, и с коротким кивком императрица зашагала прочь, выкрикивая приказы, как будто меня и не существовало.
– Помните, что Бахайн нужен нам живым, – сказал Мансин, но не стал дожидаться ответа и последовал за императрицей.
Вокруг нас напряженный гул превратился в шквал шагов и разговоров. Все, кто еще оставался внутри, направились к дверям. Я хотел пойти следом, но Тор схватил меня за руку.
– Я… я слышал, ты учился на заклинателя лошадей.
– Неужели?
Меня удивило, что Эзма кому-то рассказала, не говоря о том, что известия дошли до Тора.
– Как это было?
Я ожидал, что он спросит, почему я не закончил обучение, но ответ был бы таким же. Я вспомнил о роще, о гулких камнях старого святилища, о холоде пола, тишине и одиночестве. Отчаянном, душераздирающем одиночестве. Приходилось не просто учиться, работать, молиться и снова учиться каждый день без всякого продыху, но и делать это… ни для кого. Теоретически когда-нибудь в будущем я стал бы заклинателем, и левантийцы из самых разных гуртов просили бы у меня совета, но в тот момент у меня не было гурта, ради которого стоило стараться. Только заклинатель Джиннит и его недовольное лицо.
– Это было… одиноко, – ответил я, жалея, что не смог подобрать подходящего слова и передать всю глубину своих чувств. Заклинатель лошадей, всегда в стороне, не принадлежит ни к одному гурту, не любит и не любим, не хранит верность ничему, кроме своих обязанностей, ни за что не сражается и ни к чему не стремится, просто вечный памятник ценностям левантийцев. – По-настоящему одиноко.
Тор кивнул, обдумывая услышанное. Понимая, что сейчас последуют новые вопросы, я порадовался нехватке времени.
– Побереги себя, ладно? – сказал я и приготовился присоединиться к своей группе солдат.
Он посмотрел на меня своим особым взглядом, отчасти хмурым, отчасти оценивающим.
– Да, не переживай. Я позабочусь о твоей императрице. Ты только не облажайся, ладно?
Я почти смирился с его привычкой огрызаться и просто пожал плечами.
– В случае чего всегда можешь сбежать через тот водосток.
Он фыркнул от смеха, не в силах подавить ухмылку.
– Да пошел ты. – В его тоне чувствовалась тщательно скрываемая симпатия. – Иди уже.
Он повернулся, чтобы пойти к императрице. Сабли висели у его бедра, и пусть он не был посвящен, все же Тор казался воином, которым так хотел быть. Времени сказать ему об этом не было, его не осталось уже ни на что, кроме как поспешить во двор, где взволнованно гудели левантийцы и кисианцы. Министр Мансин обходил группы с проверкой, клал руки на плечи и ободряюще кивал. Моя группа ждала у ворот. Командир кисианцев, капитан Кофи, кивнул в знак приветствия. Амун сложил кулаки в приветственном жесте.
– Капитан.
– Готовы? – спросил я, когда ворота медленно распахнулись.
Амун кивнул.
– Примешь командование, если меня ранят или… убьют.
– Ладно, если пообещаешь не раниться и не убиваться.
Я рассмеялся, тронутый скрытой под шуткой искренностью. Возможно, Амун не хотел терять меня, не хотел брать на себя командование, но, по крайней мере, он на это способен. Гурт Торинов изучал эккафо с самого детства, звукам, движениям и преданию учили с помощью танца.
Когда мы единой группой, несмотря на различия, проходили в ворота замка, я вспомнил, как впервые услышал о нем. Я был слишком мал, чтобы присоединиться к Гидеону и другим детям на уроке, поэтому мама отвела меня в сторону от лагеря и усадила в траву, царапающую сухими кончиками в конце летней засухи.
– Секрет эккафо заключается в его истории, – сказала она. – Каждый играет роль, но только одну. Нельзя играть больше одной роли, ведь ты не можешь быть несколькими людьми одновременно. Все начинается с совы оку. Она покидает гнездо на востоке и летит на запад. Ты помнишь, где восток, а где запад?
Я посмотрел на заходящее солнце и показал. Мамина улыбка согревала меня изнутри.
– И пока оку летит, она поет вот так, – мама изобразила ее крик, громко и ясно, я уже слышал, как это делали другие дети. – Попробуй.
Спустя несколько неудачных попыток и разочарованного топота ногами я наконец-то добился чего-то похожего и побежал на запад.
– Полет совы оку пугает мышь, – мама издала высокую трель, не совсем похожую на мышиную. А я так хотел присоединиться к остальным, что стал практиковаться и в этом звуке. – Мышь бежит в укрытие в южной точке круга. Ты знаешь, где это?
Она снова улыбнулась, когда я дал правильный ответ.
– Бегущая мышь будит песчаного кота, – продолжила она, сопроводив слова еще одним звуком и новым направлением, на этот раз с юго-востока на запад, и я пообещал себе запомнить это.
Три зверя – это просто. Только вот их оказалось не три, а двадцать семь. Число выглядело непомерно огромным.
– Не волнуйся, Рах, – сказала мама. – Ты не должен запоминать всех сразу. Я тебе помогу.
Мы вместе метались по траве, и каждый крик животного становился песней на устах моей матери. Наверное, мы выглядели смешно, пытаясь быть всеми животными сразу, но я чувствовал, что у меня все получается, что я – часть гурта, и был счастлив.
Мамы давно нет, но эккафо укоренилось в моем сознании, я пел и танцевал не задумываясь, однако теперь ночь казалась холодной и пустой, несмотря на присутствие Амуна.
Чтобы добраться до поля, где стояла лагерем армия светлейшего Бахайна, потребовалось больше времени, чем ожидалось. Идти в темноте пришлось медленно, и мы уже не успевали еще раз обсудить план. Императрица взяла лучников, а мы разделились на двадцать семь маленьких групп, каждой из которых предстояло исполнить роль какого-нибудь животного в нашем танце.
План основывался на карте, предоставленной кисианцами, но, бросив взгляд на лагерь, я понял, что все не так. Они не построили укреплений, а само поле оказалось больше и не такое круглое. Значит, все наши расчеты времени неверны.
– Проклятье, – выругался я, когда Амун присоединился ко мне на вершине холма. Лагерь внизу казался созвездием костров в чаше неправильной формы между холмами. – Надо…
– Я этим займусь.
Амун присел и в слабом свете луны начал сооружать из палок что-то похожее на план поля. Его губы напряженно шевелились. Только Кишава могла бы справиться с этой задачей с такой же легкостью.
Собрались и другие левантийцы, держась в стороне от вершины холма. Было темно, но не стоило осложнять дело, рискуя выдать свое присутствие.
– Что-то не так? – спросила Лашак.
– Поле не такой формы, как на карте.
– Проклятье, – эхом отозвалась она.
– Похоже на отставание в десять секунд на юге, – сказал Амун. – Но поле такое несимметричное, что расчеты будут точны только для нескольких первых шагов, если повезет.
До сих пор мне не приходилось командовать эккафо в одиночку, да еще с левантийцами из разных гуртов, и, несмотря на уверенность, за которую я цеплялся, безмерность задачи накрыла меня темной волной. Слишком мало левантийцев вело слишком мало кисианцев, с которыми мы даже не могли общаться. Будет полная неразбериха. Неразбериха, в которой мы должны победить.
– Можем сменить позиции, – сказала Лашак, глядя с холма, как из темноты появляется мрачная армия кисианцев. – Возможно, так будет проще.
– Так мы подвергнем сверчка и жабу большой опасности, – возразил Амун. – Настолько ли мы уверены, что враги не знают о нашем появлении?
Повисшее молчание стало достаточно красноречивым ответом. Лашак кивнула.
– Ладно, десятисекундная задержка на юге. Я сообщу всем, а сейчас лучше продолжать двигаться, иначе рассвет настанет раньше, чем мы будем на месте.
Оставив на траве овал из палок, мы спустились с холма. По пути Лашак перекинулась парой слов с каждым из двадцати семи командиров. Подходя к кисианцам, я постарался придать лицу спокойное и уверенное выражение. Если они перестанут доверять нам, неразбериха только усилится.
Говорить было не о чем. Для них наш план не изменился, так что, кивнув силуэту Тора, стоящему возле императрицы, мы двинулись вперед. Оставив одну группу примерно на месте нашего прибытия, Лашак повела еще тринадцать на запад, а остальные последовали за нами на восток.
Местность была холмистая и неровная, мокрые заросли подлеска замедляли продвижение, а густой лес заслонял обзор. В первой точке нашего теперь уже не-круга мы оставили Эммату эн'Инжит с ее группой. Следующими были скорпионы, затем гадюки и мыши, и так постепенно мы оставляли позади кисианцев и левантийцев, пока в ночной тишине не оказались только я, Амун и наши воины.
– Что ж, да пребудет с нами Нассус, – сказал Амун, глядя на вражеский лагерь. От долгого и трудного пути ломило ноги, но худшее еще было впереди.
Кисианцы настороженно шарили глазами по темноте. Вероятно, привычные к походам по пересеченной местности, они не так запыхались, как мы, но на их рукавах и во́ротах все равно проступили темные пятна. Они предпочли более легкую одежду и двигались быстрее, но вскоре могли пожалеть об отсутствии тяжелых доспехов.
Набрав воздуха, Амун издал крик воробьиного сыча, от которого у меня заныло сердце. В ответ не раздалось ни звука, и мы пригнулись в темноте, наблюдая за лагерем.
– Мы ждать, – сказал я капитану Кофи, отчаянно надеясь, что он запомнил слова, которым мы их учили.
Засада и само по себе дело нервное, но когда знаешь, что провала нельзя допустить и вся ответственность лежит только на мне… Я изо всех сил сдерживался, чтобы не начать расхаживать туда-сюда, перебирая в уме все, что могло пойти не так. Наконец, по полю разнеслось тоскливое уханье филина. Лашак на месте, нам пора.
Мы нападали не первыми, но засада зависит от скорости. Обычно мы были верхом и могли растоптать все на своем пути. В этот раз придется поторопиться. Быстрая резня. Максимальный хаос.
Я хлопнул капитана Кофи по плечу.
– Готов?
– Да, – ответил он, и я преисполнился благодарности за те ночи у костра, когда Мико учила меня кисианскому.
Капитан шепотом передал приказ дальше, и началось движение. Солдаты достали ножи. У них были с собой и мечи, но я высмеял идею использовать мечи в качестве основного оружия, когда нужно двигаться и убивать как можно быстрее.
В ночи раздался третий совиный крик – совы оку, и время на сборы и волнения закончилось. Амун шепотом начал считать. До первого крика прошло десять секунд. Даже при хорошем обзоре мы не видели их продвижения, только слышали шаги, лязг металла, крики и стук. Амун продолжал считать.
Мышиный писк прозвучал вовремя, вступила вторая группа, за ней третья, все больше и больше криков и грохочущих шагов рисовали картину происходящего.
– Готовы? – спросил Амун и снова издал крик воробьиного сыча. – Три, два, один. Вперед!
Мы продрались через подлесок и выскочили на поле, каждый шаг отдавался вибрацией в коленях. Капитан Кофи и его солдаты изо всех сил мчались за нами на юго-запад.
На краю лагеря растерянные солдаты зажигали факелы и влезали в доспехи, а мы подобно порыву восточного ветра пронеслись сквозь них. В суматохе лиц было не различить, только тела, в которые мы вонзали клинки и бежали дальше, словно духи смерти во тьме. Амун держался рядом со мной. Вокруг раздавались крики, вспыхивали факелы. Я увернулся от стрелы, и она воткнулась в чью-то спину. На долю секунды я задумался, не императрица ли выпустила эту стрелу, прежде чем помчался дальше, клинком прокладывая путь сквозь лагерь, мимо шатров и лошадей, угасающих костров и разбегающихся людей. Наконец я почувствовал холодный воздух на другой стороне поля. Руки были скользкими от крови.
Рядом остановился задыхающийся Амун. Тяжелые шаги возвестили о прибытии наших кисианцев. Капитан Кофи, бормоча себе под нос, проверял, все ли целы. Амун считал. Шум позади нас усиливался, громкие крики могли заглушить звуки эккафо, но это уже не имело значения.
Пока Амун считал, мы переводили дыхание в темноте, слушая заполнявший долину шум. Через десять секунд я проверил, готовы ли капитан Кофи и его воины, и воспользовался последней возможностью вытереть с рук кровь и пот.
Досчитав до нуля, Амун с криком бросился вперед. Я последовал за ним, наши сапоги скребли по камням, а холодный ветер хлестал по лицу. Словно выпущенные стрелы, мы врезались в солдат на внешнем краю лагеря, прежде чем они успели нас увидеть. Удар в бедро и плечо, чтобы нарушить равновесие, а затем нож в шею или в горло, или в бок – куда легче дотянуться. Не останавливаться, не проверять, мертвы ли они, просто бежать дальше и бить снова и снова.
На этот раз кое-кто из врагов успел натянуть доспехи, и большинство схватило оружие, но мы не давали им объединиться. Один из них зажег факел, призывая остальных собраться. Амун увернулся от него, заступив мне дорогу. Я споткнулся об его ноги и едва не упал, но не мог его винить. Свет означал стрелы, и вскоре одна из них, вонзившаяся в грудь кисианца, заставила других солдат в панике броситься врассыпную.
Мы закололи столько, сколько успели, и продолжили движение.
К тому времени как мы прорвались на другую сторону поля, все тело болело и ныло от усталости. Йитти говорил, что мне нужно отдохнуть и подлечиться, но я снова пренебрег его добрым советом.
Пригнувшись в темноте у моих ног, запыхавшийся Амун начал считать. Капитан Кофи отстал от нас на несколько секунд и теперь пересчитывал своих людей. Он поднял два пальца, но выражение лица в темноте было не разглядеть. Двое убитых? Двое новых солдат? Я слишком плохо соображал, чтобы понять.
Каждая секунда ожидания выравнивала мое дыхание, но гасила огонь в крови, и к тому времени как Амун снова начал обратный отсчет, я был скован и обессилен. Ничего не поделать, я заставил себя двигаться и снова повел группу в хаос кисианского лагеря.
Теперь факелы горели повсюду. Кто-то подбросил дров в лагерные костры, и солдаты собирались вместе, пытаясь обороняться. Мы или неверно рассчитали время, или некоторые группы заблудились, наши люди рассыпались по лагерю. Несколько левантийцев, но в основном кисианцы в темных одеждах рубили врагов, которых когда-то называли друзьями.
Доверясь инстинктам, я в третий раз повел группу в стремительную атаку на лагерь. Солдаты разбегались, а те, кто попадался на пути, поили своей кровью мой клинок. Я мог бы бездумно продолжать эти набеги, но крик Амуна вывел меня из ступора. Краем глаза увидев, как он споткнулся, я тут же повернулся, не успев даже подумать, что в эккафо так не делается.
Амун уже поднялся на ноги, но двое солдат преградили ему путь.
– Вперед! Вперед! – крикнул я капитану Кофи. – Продолжайте двигаться!
Какой-то солдат бросился на меня, но подоспевший капитан вонзил нож в плоть под его поднятой рукой. Кисианец закричал, вытаскивая нож, и попятился, а Кофи на мгновение застыл, придя в ужас от убийства соотечественника, затем повернулся и побежал дальше.
Амун отступил, обнажая одну саблю. Солдаты светлейшего Бахайна приближались, готовые нанести удар. Я вонзил нож в спину одного из них и тут же выдернул, чтобы встретить другого, но когда тот повернулся, Амун вспорол ему живот. Два тела упали на землю между нами, и мы стояли, глядя друг на друга посреди хаоса.
– В эккафо ни за кем не возвращаются, – тяжело дыша сказал Амун.
– И когда объявили кутум тоже. Некоторые из наших правил – полное дерьмо.
Амун со смехом хлопнул меня по плечу.
– Это точно. Так куда мы там бежали?
Вокруг царил хаос: месиво разноцветных доспехов наших и вражеских кисианцев, совершенно беспорядочная атака и оборона. Несколько солдат продолжали держаться вместе, но многие были уже мертвы, ранены или сбежали, не дожидаясь, пока их настигнет удар из темноты. С десяток кисианцев собралось вокруг командующего, выкрикивающего приказы.
– Вот он! – Рядом с нами появилась Лашак с забрызганным кровью лицом. Кисианцы следовали за ней, как сбитые с толку овцы. – Светлейший Бахайн, – указала она на командующего, – ко мне!
Немногие могли услышать ее в грохоте битвы, но десяток солдат в любом случае долго не продержатся.
– Ко мне! Ко мне! – снова закричала Лашак, когда к нам подтянулись левантийцы. – Мы возьмем его живым! Живым! Ко мне!
Внутри меня бушевал триумф, ослабляя боль. Бахайн практически один, его армия рассеяна. Мы его возьмем. Мы победим.
– Ко мне! Возьмите светлейшего Бахайна живым!
Левантийцы и кисианцы в темной одежде бросились на солдат, окружавших герцога. Амун рванул туда, ожидая, что я последую за ним, но я не спеша обогнул собравшуюся толпу, не сводя глаз с этого неизвестного врага. Сейчас Бахайн храбро стоял на месте, но точно побежит, когда поймет, что битва проиграна. Он лучше сбежит, чем даст себя схватить, и когда бросится в темноту, я буду его ждать.
– Ты должен просто дать ему умереть.
В нескольких шагах от меня стоял Деркка с луком в руках. Никто не должен останавливаться и болтать во время боя, но, несмотря на бушевавшую вокруг нас битву, он смотрел только на меня.
– Императрице Мико он нужен живым, значит, мы возьмем его живым, – сказал я.
– Слабый довод, если только ты теперь не кисианский пес.
Я взбесился, но ничего не сказал. Светлейший Бахайн стоял на том же месте, а солдаты вокруг него падали, и все это напоминало дурной сон.
– Левантийцы не берут пленных. – Голос Деркки стал ближе. – Левантийцы не торгуют жизнями. Он умрет или уйдет свободным, других вариантов у нас нет.
– Как будто ты никогда не пятнал свою честь, – прошипел я через плечо, пока светлейший Бахайн что-то кричал своим уцелевшим солдатам. Кольцо левантийцев вокруг них сжималось. – Ты можешь просто опоить его, как меня, и боги это одобрят, верно?
– Ты опасен для нашего народа. Надо было убить тебя, когда была возможность. – Позади меня скрипнула тетива. – Или когда это можно списать на потери в бою.
Деркка переминался с ноги на ногу.
– Ты этого не сделаешь, – бросил я, чувствуя покалывание в спине.
Неужели он так верит в Эзму, что пустит стрелу мне в спину? Более бесчестного убийства собрата-левантийца и не придумать. Если я так и не повернусь, а он выстрелит, боги ввергнут его в тень.
– Ты так думаешь? Разве будущее этого не стоит?
Он выстрелил. Оперение стрелы задело мое ухо, обещая боль – боль, предназначенную не мне. Ошеломленный догадкой, я смотрел, как стрела пролетает между оставшимися солдатами и вонзается в горло светлейшего Бахайна.
– Нет! – закричал кто-то, к его разочарованию присоединились другие голоса, но я не мог пошевелиться, не мог говорить.
Я лишь повернулся и уставился на ученика заклинательницы лошадей. Он с вызовом посмотрел на меня, закинул лук за спину и ушел.
Светлейший Бахайн упал на колени. Собравшиеся вокруг него левантийцы пытались спасти жизнь врага, пока рядом умирали наши раненые собратья. Но было уже поздно.
Светлейший Бахайн был мертв.
Мы вернулись под лучами рассвета, золотящими зазубренные края замка Кьёсио. Солдаты тихо ликовали, а левантийцы просто молчали. Я недостаточно о них знала и не могла понять, означает ли это что-либо, а идущий рядом Тор ничего не объяснил.
Мы потеряли светлейшего Бахайна. Я слишком вымоталась, чтобы размышлять над последствиями такого неудачного исхода, как все теперь может измениться не в лучшую сторону, я просто шла, и усталость тянула меня к земле.
Трудно было напомнить себе, что во всем остальном засада увенчалась успехом. Сегодня к нашим воротам не прибудет армия.
Я послала двух всадников с депешей к министру Мансину и генералу Мото и не удивилась, увидев их обоих во дворе. По двору суетились слуги, загружающие повозки и седлающие лошадей.
– Министр. Генерал, – сказала я, когда они поклонились. – Что происходит?
– Без светлейшего Бахайна мы не удержим Сян, – объяснил генерал Мото. – Неизвестно, как поступит губернатор Коали, услышав о смерти своего господина в сражении, поэтому необходимо немедленно уехать в Когахейру.
Оба стояли, расправив плечи, и явно не нуждались в одобрении или разрешении.
– Солдаты дрались всю ночь, – сказала я. – Вы предлагаете уйти, даже не дав им отдохнуть?
– На это нет времени, ваше величество, – решительно заявил Мансин. – Без светлейшего Бахайна мы не сумеем выторговать поддержку губернатора Коали. Оставаться здесь небезопасно. Даже на час. В лучшем случае мы застрянем в замке и не сможем выбраться. А в худшем они настроят против нас горожан.
Мне не понравились взгляды, которыми они обменялись, прежде чем Мансин, сцепив руки за спиной, добавил:
– Они служат не вам, а светлейшему Бахайну. Вы убили светлейшего Бахайна, и теперь у них еще меньше причин вас поддерживать.
Вас. Я снова подметила, как он разделил себя и меня.
– С учетом укреплений замка, достаточно минимального гарнизона, чтобы его удержать, – закончил Мансин. – Но если вы хотите добраться до Когахейры в этом году, уходить нужно немедленно.
Ночной успех на поле боя мало что будет значить, если в итоге мы окажемся заперты в собственном замке, в то время как остальные дерутся за империю. Я предпочла бы двигаться в своем темпе, чтобы это не выглядело бегством, но либо бегство сейчас, либо война с горожанами Сяна.
Я устало вздохнула.
– Хорошо, идем в Когахейру. Сейчас Оямада с остальной армией наверняка уже почти там.
Оба поклонились, словно приказ с самого начала исходил от меня, и за это я была им благодарна.
– Я поговорю с левантийским переводчиком и узнаю их планы, – сказал генерал Мото, во второй раз поклонившись. – Если позволите, ваше величество.
Я чуть не сказала, что пойду с ним вместе, но сжатая челюсть Мансина вынудила меня помедлить. Судя по лицу, он хотел что-то добавить. Я подняла брови.
– Что-то еще?
Он покосился на стоящего рядом со мной генерала Рёдзи.
– Я хотел бы поговорить наедине, ваше величество.
Мой язык сковала паника, но я отпустила Рёдзи кивком. В полном суетящихся людей дворе мы едва ли были наедине, но отсутствие обоих генералов, похоже, устроило Мансина. Он приосанился. Словно может говорить только с полной высоты своего роста.
– Вы не можете взять левантийцев с собой на запад.
Не вопрос и не совет, а просто констатация факта, и в первую секунду я подумала, уж не ослышалась ли.
– Не могу? – вскинулась я.
– Они нам не союзники. Они наши враги.
– Поправьте меня, если я не права, министр, но без них сейчас нам пришлось бы готовиться к длительной осаде. Они сражались за нас, когда нам не хватало солдат, и если это не делает их нашими союзниками, то что тогда?
Вокруг сновали левантийцы и вернувшиеся солдаты, весь двор кишел людьми, которыми я могла гордиться.
– И в результате этого сражения погиб светлейший Бахайн, хотя нам он был нужен живым. Убит левантийским лучником, как я понимаю. Императору Гидеону будет очень удобно, если мы застрянем здесь и не сможем драться, вот почему они нам не союзники. Им нельзя доверять.
– Чего больше в этом совете – мудрости или предубеждения?
Мансин напрягся.
– Мудрости, ваше величество. Те, кто готов склониться перед левантийцем, выполнять приказы левантийца и смотреть, как их лидер сражается бок о бок с левантийцами, уже выбрали сторону императора Гидеона. А остальным левантийцы здесь не нужны.
– Я понимаю, о чем вы, но все равно это больше похоже на предубеждение, чем на мудрость, министр.
Он придвинулся чуть ближе, и мне пришлось выгнуть шею.
– Я готов признать, что Рах э'Торин – достойный человек, но нельзя судить обо всем народе по действиям одного из них. Того, кому лучше держаться подальше от вас, если бы он знал свое место.
– А вы не должны судить обо всех по действиям Гидеона э'Торина.
– Так безопаснее.
Он был прав, но левантийцы – сильные союзники, а я доверяла Раху больше, чем большинству своих генералов. Забыть об этом и называть их просто врагами, просто варварами, захватившими наши земли, означало проигнорировать, сколько боли причинили им чилтейцы, даже если при этом стремились причинить боль нам. Упрощать все до хороших и плохих неправильно на всех уровнях, даже если таким путем можно заставить людей сражаться на твоей стороне. Четкие, неприступные границы. Мы хорошие. Они плохие. Вот только это не имело ничего общего с действительностью.
– Не стану притворяться, будто понимаю всю сложность их культуры, – уже спокойнее продолжил Мансин. – Но если они хотят уйти домой, пусть идут. Именно таково их желание, насколько я понял, когда они присоединились ко мне у Отобару. Им нужны корабли, чтобы отплыть домой.
– А если они не хотят уходить? Если хотят остаться? Или сражаться у Когахейры с Гидеоном?
Он без тени смущения посмотрел мне в глаза.
– Тогда их нужно запереть. Или перебить.
– Нет.
Мансин поднял брови.
– Нет, – повторила я. – Я не хочу быть таким правителем.
Он не ответил, но я не сомневалась, что он подумал: «Правителем, который удержит свою империю?» К горлу подкатила тошнота. Я хотела пройти мимо него, но он встал на моем пути, как будто я простая служанка.
– Если ваше упорство объясняется личным интересом к Раху э'Торину, – прошептал он, чеканя слова, – то я еще раз настоятельно советую не сближаться с человеком, само присутствие которого в вашей армии навсегда запятнает вас в глазах собственного народа.
Меня сотрясал гнев. И смущение. Я чувствовала, как вспыхнуло лицо, но могла лишь встретиться с Мансином взглядом или капитулировать.
– Желаете узнать, каковы мои чувства к нему? – прошептала я в ответ. – Да, я хочу, чтобы Рах э'Торин остался. Я ему доверяю. Но дело не в нем или ком-то еще. Я хочу править империей, основанной на терпимости, а не разделении. Хочу объединить Кисию, а если я пойду по тому же пути, что император Кин, ничего не изменится.
– Вы не можете позволить себе гнаться за идеалами, пока не окрепнете настолько, что выдержите их последствия. Какое дело простолюдинам до терпимости к чужакам, вызывающим страх? Если люди увидят, что правитель ставит интересы чужаков превыше интересов своего народа?
Вернувшиеся с победой солдаты присоединялись к сборам с радостным чувством, что мы наконец-то отправляемся в Когахейру. Для них мы выглядели императрицей и министром, обсуждающими детали, хотя мне казалось, что земля уходит из-под ног. Я построила все на вере в Мансина, на нашей общей цели. Когда наши надежды и стремления так бесповоротно разошлись?
– Как всегда, благодарю за совет, министр, – сказала я, напустив на себя уверенный и властный вид, несмотря на бушующие внутри чувства. – Я обдумаю ваши слова, но не буду принимать поспешных решений. В конце концов, именно благодаря левантийцам мы еще живы.
Я пошла прочь, прежде чем успела сказать что-то такое, о чем потом пожалею, и через десяток быстрых шагов поняла, что иду без цели. Но я шла дальше, ведь, остановившись, выглядела бы глупо, однако шла я с тяжелым сердцем, чувствуя себя оторванной от людей вокруг, даже тех, кто говорит на одном языке со мной и делит обычаи. Неужели все они того же мнения, что и министр Мансин? Что присутствие левантийцев подрывает мое правление, как бы яростно они ни дрались бок о бок с нами? Но даже если и так, разве мы способны атаковать Когахейру без них? С какой стороны ни посмотри, вряд ли это получится, и я была бы полной дурой, если бы отбросила такое преимущество.
«Самодовольство – это путь к поражению». Я не могла припомнить, чье изречение цитировала матушка, но именно оно терзало меня по пути к лестнице. Осада Когахейры с большой армией – хороший план, но вдруг можно придумать более хитроумный? Нечто более серьезное против того, кто был не только врагом, но и императором.
В моей голове начала зарождаться идея, и наконец-то я поняла, куда иду.
В моих покоях горничные собирали вещи, хотя это были не вполне мои покои и не моя одежда. Мне хотелось побыть в одиночестве, я взяла столик для письма и отнесла его в Пещеру.
– Позвольте мне, ваше величество, – сказала горничная, последовав за мной в коридор.
– Нет, я справлюсь, лучше сходи за Тором. Переводчиком-левантийцем. С длинными волосами.
Девушка выглядела так, будто я попросила ее спрыгнуть с балкона, но поклонилась и поспешила прочь.
В Пещере было пусто и холодно, две горящие жаровни плохо справлялись с утренней прохладой, пробирающейся через балкон. Предпочитая держаться ближе к теплу, я устроилась рядом с жаровней, вполуха прислушиваясь к шагам, возвестившим о приходе Тора. Я окунула кисть в чернила и задержала ее над бумагой. Как обратиться к фальшивому императору? Даже не кисианцу? Человеку, который ничем не заслужил свой титул, просто взял его силой, как и Кин до него?
Я улыбнулась. Узурпатор.
Тщательно подбирая слова, я начала писать. Было непросто найти правильные слова, но я закончила еще до прибытия Тора. Судя по его скорости, он предпочел бы оказаться в другом месте. Уже на пороге он поднял брови в качестве приветствия и вопроса.
– Тор, – сказала я, вдруг осознав, что послала за ним, не задумавшись, что хочу попросить об одолжении. Я ведь не имею права отдавать ему приказы. – Я… я была бы очень признательна, если бы ты мне помог. Я написала вашему императору Гидеону…
– Не моему.
Я сменила тактику. Говорить с Тором – это как с завязанными глазами ходить по комнате с дырами в полу.
– Прошу прощения. Я написала узурпатору Гидеону, но мне хотелось бы, чтобы письмо прочитал он лично, а не кто-то другой…
– Вы хотите, чтобы я его перевел.
Конечно, перебивать невежливо и в левантийском обществе, но после нашего последнего разговора я уже потеряла надежду, что его мнение обо мне или хотя бы манера поведения смягчится.
– Да, если можно, – сказала я, как будто вовсе не императрица. – Я была бы очень благодарна, если бы ты перевел письмо на левантийский.
Он нерешительно потоптался на пороге и уставился на меня как на диковину. Больше мне некого было попросить, а заставить я его не могла, осталось только улыбаться и надеяться. Тор разомкнул губы, и я была уверена, что он откажется, но он резко закрыл рот, кивнул и с хмурой гримасой шагнул к столу.
Он молча взял письмо и прочитал его. Пока он водил по строчкам кончиком пальца, я задержала дыхание. Неважно, что Тор думает о письме, что думает обо мне. Но я с трудом сдерживалась, чтобы не спросить, понравилось ли ему. Дойдя до конца, он не стал задавать вопросов, а просто вздохнул, смахнул волосы с лица и взял кисть.
Пока он работал, я расхаживала по залу, медленно и тихо. Стараясь не думать о словах министра Мансина. О поддержке левантийцев. О Рахе. О Рахе, который обнимал меня и желал так же сильно, как я его, в этом я была уверена. А потом вдруг перестал.
– Что означает слово «ичаша»? – спросила я, повернувшись к Тору. – По-левантийски?
Он переводил взгляд между моим письмом и своим медленно продвигающимся переводом, но тут же замер и нахмурился.
– Это значит «кровь». А что?
Кровь? Наверное, я ослышалась, ведь это какая-то бессмыслица, но я не могла спросить его, почему слово «ичаша» произнесли при таких обстоятельствах.
Любой другой счел бы мое молчание концом разговора, но только не Тор.
– Это сказал Рах? – спросил он, и вместе с этими словами с его губ слетел долго сдерживаемый вздох.
– Да. – Я ощутила жар при одной мысли о том, что мы вообще это обсуждаем. – По крайней мере, мне так кажется, хотя совершенно не имеет смысла, так что наверняка это было другое слово. Забудь.
Я усердно расправляла рукав, краем глаза наблюдая, не вернулся ли Тор к письму, но он так и не пошевелился. Тянулась долгая минута, заполненная успокаивающим потрескиванием угля, далекими звуками суеты во дворе и вечно присутствующим гулом моря, но все же громче всего прозвучал стук кисти о стол, когда Тор отложил ее в сторону. Зашуршала ткань – он повернулся и посмотрел на меня.
– Что такое? – спросила я.
– Он не стал заниматься с вами любовью?
Он задал этот вопрос с такой обескураживающей легкостью, что мои щеки вспыхнули. Я отвернулась и начала выговаривать ему за подобный вопрос, но он меня перебил.
– Простите за предположение, я могу и ошибаться, но в левантийском есть несколько слов, обозначающих кровь. «Ичаша» относится к менструальной крови, которую теряет женщина каждый цикл богини Луны.
Задать вопрос – это одно, но когда он продолжил говорить об этом как о погоде, мне хотелось зажмуриться и закрыть глаза руками, словно, если я не буду его видеть, то и слова не услышу.
Он замолчал, но в тишине было не легче, а мои щеки упрямо отказывались остывать. Когда я рискнула взглянуть на него, он все так же смотрел на меня. Кисть не коснулась бумаги.
– Простите, – неуверенно произнес он. – Вы… у вас не принято это обсуждать?
– Да! Мы не обсуждаем кровь и секс, как какие-то…
Я отвернулась. Я чуть не назвала его народ дикарями, и с ужасом думала о том, как легко это слово готово было сорваться с моих губ, хотя я вовремя остановилась, Тор, разумеется, понял, что именно я чуть не произнесла.
– Разве не дико подавлять разговоры о естественном и важном? – тихо спросил он.
Я не ответила, пожалев, что вообще задала этот вопрос, лучше бы он поскорее закончил письмо и убрался, но Тор, похоже, решил меня наказать.
– В степях пища и вода – драгоценные ресурсы, – сказал он, поднявшись. – Поэтому нельзя позволять гурту бесконтрольно расти. Каждый год может рождаться столько детей, сколько ртов мы способны прокормить. Иногда это довольно много. А иногда очень мало. В любом случае, члены гурта должны следить за численностью, чтобы всем хватило еды, поэтому мы осторожны. Левантиец уж точно не ляжет с женщиной, не спросив о ее цикле, а левантийки всегда следят за своим циклом. А вы… рожаете детей, когда придется?
На его лице не было стыда или смущения, но я ненавидела его за это, как и за легкую насмешку в вопросе.
– Кисианские мужчины хотя бы пьют эпайю?
– Я… Что это? – спросила я.
– Раздробленные семена эпы, такого фрукта. Может быть, у вас он называется по-другому, но эти семена уменьшают мужскую силу.
Я почесала нос, обрадовавшись возможности сменить тему, хотя бы слегка.
– Звучит отвратительно. А как на вкус?
– Я не знаю. Никогда не пробовал.
В его ответе чувствовалась настороженная сдержанность, он потеребил край рубахи, что придало ему совсем юный и неловкий вид. Человек, который на моих глазах убил другого левантийца, который ездил верхом лучше любого кисианца и как ни в чем не бывало рассуждал о женской крови, наконец-то смутился.
– Сколько тебе лет, Тор? – спросила я. И как только слова слетели с губ, поняла, насколько это личный вопрос, а имя на конце как будто притягивало его еще ближе. – То есть… если об этом принято спрашивать в вашей культуре.
– Я уже говорил. Когда вы спросили, заклеймят ли меня.
Почему-то моя забывчивость и то, как глупо я из-за нее выгляжу, смутили меня больше, чем разговор о крови, и я закрыла ладонями лицо.
– Да, прости.
– В следующем году будет девятнадцать, – сказал он, сжалившись надо мной.
По правилам этикета я должна была ответить ему тем же, но вместо этого молчала. Во многих отношениях мой возраст служил таким же препятствием, как и то, что я женщина, но я хотела ему рассказать. Довериться ему. Не просто хотела, а уже доверяла, так же, как доверяла Раху. Ведь у них не было причин желать, чтобы я потеряла трон, не было причин смотреть на меня свысока за то, какая я есть, и они гораздо благороднее моих советников, с их предрассудками и незыблемыми представлениями о моих возможностях.
– Я… на год тебя моложе.
На мгновение он распахнул глаза, но потом закашлялся, чтобы скрыть удивление.
– Конечно, все знают, что я молода, – поспешила добавить я. – Это нетрудно подсчитать. Но матушка всегда говорила, что, если хочешь удержать власть, веди себя так, будто ее заслуживаешь, поэтому… прошу тебя, пусть это останется между нами.
Он кивнул, но на его лице застыла маска, и я не могла понять, злится ли он.
– Слова, которые вам нужны, звучат так: ки ичаша сории.
– Ки ичаша сории?
– Это значит, что сейчас безопасная фаза цикла, у вас только что прекратилась кровь или вот-вот начнет идти.
Я отвернулась, на мгновение забыв о том, что привело нас сюда. Неприятно было осознавать, что я никогда не уделяла этому должного внимания, лишь проклинала дни кровотечений, поскольку они добавляли неудобств.
– Только во время безопасной фазы цикла, – добавил он, вероятно, заметив мое замешательство. – Мы относимся к этому серьезно. И все остальные тоже должны.
За два шага он вернулся к столу и к письму, о котором я совершенно забыла.
– Вот. – Он протянул письмо. – Готово, осталось только подписать.
– Да, спасибо.
Он поклонился и одновременно с этим свел кулаки вместе в левантийском приветствии.
– Ваше величество.
И, не спросив, не нужно ли мне что-либо еще, он ушел, оставив меня с путаницей мыслей, в которых некогда было разбираться. Мне вдруг показалось серьезным упущением, как мало матушка рассказывала мне о работе тела, не считая того, как защитить одежду от крови. Но беспокоиться об этом, когда я собиралась выступить в поход со своей армией, было еще глупее. Сейчас совсем не время, хотя мне так хотелось кого-нибудь спросить. Например, подругу, способную меня понять.
А рядом со мной всегда была только Сичи. Даже в тот день в купальне я не говорила с ней о наших планах, а теперь она вышла замуж за левантийского императора вместо моего брата. К тому же я убила ее дядю, устроив засаду, и отобрала у него замок. Не лучшее время, чтобы вести подобные разговоры, даже если это было бы возможно.
Я думала о ней, пока писала свое имя на письме к ее мужу, радуясь, что, если он похож на Раха и Тора, Гидеон э'Торин хотя бы уважает ее.
Когда я вернулась во двор, солдаты уже были готовы к отъезду, хотя на телеги еще грузили припасы, которые можно было забрать с собой. Левантийцы сидели на лошадях, но отдельно от кисианцев. Меня встревожило, что, увидев их, я вздохнула с облегчением. Неужели я думаю о том, на что способен в мое отсутствие Мансин?
Пока я спускалась по лестнице, мой взгляд скользнул по сидящему на Дзиньзо Раху. С такого расстояния на его лице не было заметно следов ночной усталости, он засмеялся над чьими-то словами, и мое сердце затрепетало. Я отругала себя за то, что посмотрела на него. Мне нужно вести армию. Умиротворять министра. Править народом. Красивая улыбка воина-чужестранца и слова Тора не должны занимать столько места в моей голове. Но занимали. Они заполняли мое сердце, и я чувствовала себя слабой и глупой.
Я твердила себе, что император Кин никогда не страдал от таких мыслей, но резко остановилась, когда оставалось всего две ступени. Еще как страдал. Иначе почему он всю жизнь изводил мою мать за единственное преступление – любовь к другому мужчине? Она отвечала ему тем же, но что бы он ни делал, император всегда оставался праведным и прагматичным, в то время как ее считали безумной стервой. От этой несправедливости у меня перехватило дыхание, и на мгновение я осталась в одиночестве посреди всех этих людей и сжала кулаки от ярости, не только моей.
Я ведь и сама обращалась с ней так, будто она обезумела, когда пересекла черту, к которой ее всю жизнь подталкивали.
Вокруг кипели последние приготовления, и я стояла в центре водоворота. Министр Мансин отдавал приказы у ворот. Рядом с ним генерал Мото разговаривал с офицером, чье имя я не знала, но они явно чувствовали себя непринужденно во главе армии. Все эти люди знали свое место, потому что эти места были подготовлены для них десятками, сотнями мужчин до них. Мои предки подготовили место для Танаки, но не для меня.
Мне пришлось оторвать ноги от ступени и заставить себя идти дальше, а в груде новых мыслей придется разбираться позже. И я впервые ощутила это бремя – я несла с собой во двор страдания всех женщин нашей семьи, которых вечно игнорировали.
Для меня уже оседлали лошадь, и рядом с ней дожидался генерал Рёдзи, его кобыла нетерпеливо вскидывала голову.
– Ваше величество, – сказал он, не подозревая, что я смотрела на него совершенно другими глазами, забираясь в седло.
Этот человек преданно служил моей матери, помогал ей найти поддержку, чего бы ему это ни стоило. И пусть придворные говорили, что матушка его использует, вертит слабым влюбленным мужчиной, но я слишком многое видела, чтобы в это поверить.
– Генерал, – сказала я, забравшись в седло, и лошадь подо мной встрепенулась. – В Ахое вы сказали, что никогда не хотели так сильно полюбить мою мать, но разве все это началось не из-за любви?
Он огляделся, а потом снова посмотрел на меня, подняв брови.
– Сейчас явно не время и не место для такого разговора, ваше величество.
– Вряд ли для такого разговора когда-либо найдется подходящее время и место.
Он снова огляделся, но поблизости не было никого, кто мог бы подслушать.
– Я… у нас были одинаковые идеалы. И гнев. Думаю… гнев важнее всего. Так много значит, когда можешь рассказать кому-то о своих обидах. Сначала гнев, потом обиды, затем честность, и вот ты уже готов на все ради этого человека.
– На все?
– На все, кроме того, о чем этот человек пожалеет, когда успокоится.
Стоя на лестнице, она приказала своей охране убить меня, если понадобится, чтобы добраться до императора Кина. Как всегда, она смотрела сквозь меня, сосредоточив всю энергию, все замыслы, всю любовь на Танаке. Но мало-помалу я начала понимать почему.
– Спасибо, генерал. За ваш ответ и ваше решение.
– Я… рад служить вам, ваше величество.
– А это еще что? – спросил генерал Мото, не обращаясь ни к кому конкретно. – Похоже, ничего хорошего.
Внутренние ворота открылись, и по полоске травы, разделяющей двойные стены замка, к нам бежал стражник.
– И впрямь ничего хорошего, – сказал Рёдзи, когда мы пытались протолкнуться верхом через толпу солдат.
Многие прекратили разговоры, чтобы поглазеть, и когда я добралась до министра Мансина у ворот, все уже смотрели на приближающегося стражника. Мансин едва успел произнести «ваше величество», прежде чем стражник склонился перед нами, тяжело дыша. Несколько секунд он еще не мог говорить, и мне хотелось вытрясти из него слова.
– Ваше величество, – сумел наконец выдохнуть он. – Там… горожане… у город… у городских ворот. И здесь тоже. Кричат. Они хотят… чтобы вы… ответили… на обвинения в… измене, ваше величество.
– А братья Коали, случайно, не с ними? – поинтересовался Мансин.
– Я… Кажется, да, министр.
Министр Мансин посмотрел на меня, как будто хотел произнести «А я же говорил», если бы мог.
– И в какой же измене меня обвиняют?
Стражник по-прежнему еле дышал, но поклонился.
– В убийстве… законного… герцога Сяна, ваше величество. Назначенного… императором Кином.
Я могла бы возразить, что сама императрица, и именно меня они должны слушать, ведь я последняя Отако, и империя принадлежит мне по праву, однако богом данные права Отако умерли вместе с императором Кином, и Кисии станет лишь лучше, если у нее будет правитель, обладающий не только именем. Мысль о том, что императорские династии устарели и не нужны, зародилась в моей голове после слов Дзая, что теперь императором может стать любой. Но мы вели войну.
Для восстановления империи требовалось нечто большее, чем одна славная победа на поле боя, которой мог добиться любой генерал. Нужна тысяча крошечных стежков, как для починки порванного платья. Каждый стежок – это отношения, разговор, сочувствие и внимание, и желание улучшить жизнь народа, чтобы создать более сплоченную, единую нацию. Матушка давно научила меня показывать людям то лицо, которое они хотят видеть, говорить то, что они хотят услышать, и сейчас были необходимы именно эти навыки, а не грубая сила генерала.
– Мы выйдем к ним.
– Вы уверены в мудрости этого решения, ваше величество? – спросил Мансин.
– Разговор мудрее бегства. Вы можете предложить что-то получше?
– В данных обстоятельствах – нет.
Мы обменялись хмурыми взглядами, и было отрадно снова обнаружить, что я с ним согласна, пусть даже временно.
– Если мы выступим в полном составе, вряд ли найдутся безумцы, которые попытаются нас остановить, что бы ни говорил губернатор Коали.
Мансин кивнул.
– Очень хорошо, ваше величество. Идем?
Я сунула написанное Тором письмо за кушак, а Мансин удалился отдавать приказы. Мы уходим. Видимо, Тор был где-то поблизости, потому что вскоре раздались крики и на левантийском, и двор наполнился стуком копыт и топотом готовых к походу людей.
Я не стала оглядываться из опасений снова увидеть Раха и повела лошадь к открытым воротам. Полоска травы между стенами была пуста, но сразу за воротами улица кишела людьми. Кричащими, как сказал стражник. Я знала, что это за крики.
– Мы готовы выдвигаться, – сказал Мансин, вернувшись ко мне.
– Тогда вперед.
С генералом Рёдзи с одного бока и министром Мансином с другого мы тронулись к внешним воротам. Внизу, у подножия грязного травянистого склона, утро прорезали приглушенные звуки. Резкие, пронзительные крики, похожие на песнопения. Низкий ритмичный топот. Я заставила себя держать голову высоко поднятой, смотреть вперед и не сжимать поводья слишком крепко, хотя того, что нас там ждет, я боялась больше, чем чилтейской армии у Рисяна.
Когда мы подъехали ближе к воротам, между ними появилась полоска света, и они начали открываться с пугающей неизбежностью, как челюсти, собирающиеся нас сожрать.
Сквозь них проник шум. Всю улицу заполонили кричащие люди, море синих, зеленых и коричневых плащей и рубах, некоторые были в дождевиках, а другие с обнаженными головами. В нашу сторону полетела хурма, за ней другая. Следом пожелтевшие кочаны капусты. Генерал Рёдзи поймал один кочан, а другой разбился о стену над нами и осыпался дождем увядших листьев.
Генерал Рёдзи приказал паре гвардейцев идти вперед, и люди расступились, пропуская их, хотя и с неохотой. Народ продолжал тесниться, кричать, издеваться и выплескивать на нас свою ненависть. Я держала голову высоко поднятой и старалась дышать. Просто дышать. Больше я ничего не могла делать, ни о чем думать, только дышать, а лошадь сама несла меня к городским воротам.
Толпа следовала за нами весь путь. Вокруг летели фрукты и комки грязи, забрызгивая мои доспехи, но я была дочерью императрицы Драконов. Была рождена, чтобы носить гордую маску, которую всегда носила она. Я спряталась за маской, думая о том, как часто матушка надевала гордость, потому что иначе просто сломалась бы, и в этот момент я скучала по ней так, как не скучала никогда прежде. Впервые в жизни я почувствовала близость с матерью.
– Толпа слишком плотная, – предупредил генерал Рёдзи. – Держитесь рядом.
Мы уже приближались к городским воротам, но теперь почти ползли. В толпе находилась городская стража, солдаты не кричали и не сотрясали кулаками в воздухе, а стояли на месте с угрожающим видом.
– Осторожнее, ваше величество.
Ворота были открыты, как и когда мы возвращались в предрассветных сумерках, но с таким же успехом могли быть и заперты – между нами и свободой стояла стена людей. А перед толпой, в самом центре собственной армии, сидели верхом на лошадях братья Коали. Выглядели они крайне довольными. Хотелось содрать с их лиц эти омерзительные самодовольные ухмылки.
– Расступитесь перед своей императрицей! – потребовал министр Мансин, не обращая внимания на сумятицу, когда стражники перед нами засуетились, а их лошади попятились.
– Мы не уйдем, пока ваша императрица не ответит за свои преступления!
Толпа притихла, лишь злобный шепот впивался в мою кожу, отвлекая внимание.
– Императрица и есть закон.
– У вашей императрицы здесь нет власти. Она не коронована. Не принесла присягу. И пока на троне нет императора, мы верны только нашему господину, светлейшему Бахайну, и его благородной семье. Тому самому господину, которого ваша императрица убила этой ночью, совершив преступление против власти последнего истинного императора Кина Ц'ая.
– Господину, который заключил союз с варварами, разорвавшими наши земли надвое?
– А ваша императрица разве не заключила? – Он указал за наши спины. – Кто скачет вместе с вами? Чьи сабли сразили нашего господина?
Толпа одобрительно загудела, напирая на мою охрану. Что-то пролетело мимо меня и шлепнулось на поднятую руку Рёдзи.
– Императрица Мико Ц'ай – законная наследница императора Кина Ц'ая! – прокричал министр Мансин. – Отрицать это – измена. Посторонитесь.
– Мы посторонимся, только когда сгинет ваша фальшивая императрица.
Толпа начала скандировать: «Измена! Измена! Измена!», и моя лошадь попятилась. Никто в толпе не был вооружен, но люди напирали и оттесняли мою гвардию.
– Измена! Измена!
Они смыкались вокруг нас как стая голодных волков. Напрыгивали. Рычали. От моего плеча отскочил очередной фрукт. Что-то ударилось в затылок, и по голове разлилась боль.
Я крепче сжала поводья, понимая, что не должна, но не могла иначе. Как заставить их понять, что я сражаюсь за них? Что, если они не дадут мне пройти, то получат императора-левантийца?
– Мой народ! – выкрикнула я, подняв руку в надежде, что меня увидят и услышат, несмотря на шум. – Мой народ! Выслушайте меня! Я иду сражаться за вас. За Кисию. Против фальшивого императора-чужестранца, отобравшего наши земли.
Не знаю, услышали ли меня, но толпа продолжала напирать и кричать, а лица были искажены яростью и жаждой мести, и меня это пугало.
– Узурпатор Мико Отако! – прокричал губернатор Коали на фоне нарастающего шума. – Вы арестованы за государственную измену!
– Узурпатор?
Это слово меня ужалило. Северяне настолько часто называли так императора Кина, что, прозвучав из уст моего народа, оно словно прорезало в земле трещину, разделив нас еще сильнее. Как я могу объединить Кисию, когда существует такая глубокая, иррациональная ненависть? Какие швы способны стянуть разрыв, который другая сторона решительно намерена углубить еще больше? Эти люди с радостью уничтожали мечты о будущем Кисии, потому что думали только о себе. Как и светлейший Батита.
Я как будто снова стояла в тронном зале с Хацукоем в руке, за секунду до того, как оттянула тетиву, приставив к ней стрелу. Тогда в Мейляне мною двигала ярость, но сейчас меня переполняла праведная решимость. Служить Кисии – значит быть способной на многое.
– Нет! – вскричал Мансин, но стрела уже вылетела.
Еще до того, как она вонзилась в горло губернатора Коали, я выпустила вторую. Его отбросило назад, и он скрылся из вида в волнах толпы. За ним упал и его брат со стрелой в шее, но торчащей чуть сбоку – он успел повернуться.
Я ликовала. Крики стали громче. Толпа толкнула лошадь генерала Рёдзи ко мне, и теперь слышалось уже не ритмичное пение, а резкие крики невпопад. Что-то стукнуло в спину. Очередная хурма шлепнулась на лошадиную шею, и гниль растеклась по гриве.
И бурная радость от того, что Кисия избавилась от еще одной опасности, разбилась о камни. Конечно, эти люди не видели того, что видела я, только убийство своих правителей, и они наседали, крича, вопя и требуя нашей крови. Городская стража уже не стояла на месте, а выхватила оружие и перекрыла дорогу, теперь не было ни выхода, ни пути назад.
Одного из моих гвардейцев с криками стащили из седла. Другой выхватил меч. И как только клинок взметнулся над толпой, я поняла, что это мои руки разорвут израненную империю, и возможно, я уже никогда не сумею залечить эту рану.
– Нет! – воскликнула я, когда пал первый горожанин, но, как и предыдущие мои слова, их никто не услышал. Среди всеобщей сумятицы они привлекли внимание только министра Мансина.
– Ваше величество, – рявкнул он. – Надо прорываться, иначе нас растерзают. Теперь другого пути нет.
Он был прав, но я ненавидела его за то, что пришлось с ним согласиться. За то, что взвалил на меня бремя всей этой крови, даже если я это заслужила.
– Расчистить дорогу императрице! – гаркнул он, и хотя в таком шуме я не слышала, как солдаты обнажили клинки, в душе я это почувствовала. Клинки вынимают из ножен одним мягким движением, это как вздох, последнее мгновение спокойствия перед бурей.
До криков.
И крови.
И смерти.
Я до тошноты устала быть связанной, надоело, что меня таскают с места на место, противно было сидеть в экипажах вместе с людьми, которых я ненавижу. Моя жизнь теперь стала тряской по ухабам в дребезжащей карете, и радовало лишь то, что Лео – неважно, который из них – не проявлял интереса к беседе. В собственном теле, я, пожалуй, и уснуть не смогла бы, но тело императрицы Ханы к бодрствованию не располагало.
Не знаю, сколько дней мы были в пути. Все слилось в одно расплывающееся пятно, в ночной кошмар из разбитых дорог, бликов света, мелькающих сквозь деревья, и неотступных воспоминаний о широко открытых мертвых глазах капитана Энеаса.
Но мы собирались снова увидеть Мико.
Несмотря на отсутствие интереса к общению, Лео каждую ночь посылал за лекарями и рассказывал им разные истории о том, кто я, а они осматривали меня и давали ему советы. Один доктор пустил мне кровь. Другой дал тонизирующий гвоздичный настой, который обжег язык. Третий посоветовал поддерживать нас пищей, вином и отдыхом. Он казался самым разумным из всех, но Лео продолжал гнать вперед, вместо того чтобы провести спокойную ночь в гостинице. И я понемногу впадала в изнеможение. Я уже не желала даже набраться сил, чтобы убить его, мне теперь хотелось лишь умереть.
Я начала сомневаться в том, что это путешествие когда-нибудь кончится. Может, я уже умерла, и все это – моя кара, бесконечная загробная жизнь, проходящая в тряске по дорожным ухабам в обществе Лео. Но пришел день, когда мы остановились. И не просто ради того, чтобы сменить лошадей и поесть. Нет, там был большой дом, суетливые слуги провели – почти внесли – нас внутрь. Дом казался смутно знакомым, но я не могла ни о чем думать, мне хотелось только наконец лечь. И уснуть. И не просыпаться.
Меня отвели в маленькую комнату – из тех, в каких размещают самых недостойных гостей или слуг. Места там хватало лишь для спальной циновки и маленького столика, а единственное узкое оконце располагалось высоко под карнизом крыши. Но у стенки лежал тюфяк и стояла миска с водой для мытья, и я не могла найти в себе сил беспокоиться о чем-то еще.
Я легла и уснула. И увидела сон, яркий, полный красок и запахов: словно Кайса кричала. Но она только молча сидела, даже не пила чай из налитой чашки. Просто вслушивалась в разговор за спиной.
– Она здесь. В комнате, рядом с другим убийцей.
В полудреме пути я время от времени ненадолго присоединялась к Кайсе, но с той ночи в армейском лагере она не осознавала моего присутствия. Я подумала о том, где сейчас эта армия, не придется ли снова участвовать в какой-нибудь осаде.
– Она выглядит очень нездоровой. Не желаете, чтобы я послал за врачом?
– Да. – Это Лео, невозможно сказать который. – Мне она нужна живой и здоровой. Приведи к ней кого-нибудь. И проследи, чтобы ее кормили как следует.
– Будет сделано, ваше святейшество.
Кайса постукивала пальцами по ободку чаши и смотрела на пробегавшую по поверхности рябь. Ни одна дверь, похоже, не заперта, и никто за ней не следил. Значит, Кайса остается здесь по своей воле? Ведь она, в отличие от нас, могла постоять за себя. Могла убежать. И предпочла этого не делать.
«А зачем? – сказала она, давая понять, что знает о моем присутствии. – Когда у меня наконец-то есть возможность кому-то помочь. Что-то изменить».
«Помочь Лео? Он же чудовище», – сказала я.
«Кто бы говорил про чудовищ, Кассандра. Ты не понимаешь его так же хорошо, как я».
«Он обратил тебя в свою веру? Лео не возвращен с того света Богом, Кайса. У него нет никакой миссии. И он каждый раз умирает по-настоящему. Он всего лишь один из семи близнецов».
«Я знаю».
Что на это ответить? Я была готова яростно возражать, убеждать со всей силой, которой мне так не хватало в физическом теле. Сон, казалось, приглушил его жалобы.
«Это не потому, что ты спишь, – сказала она. – Разве ты еще не заметила? Не заметила, что императрица Хана ни разу не присоединилась к тебе здесь? Мы всегда вдвоем, ты и я. У нее сильнее связь со своим телом, и когда оно спит, она тоже спит. Ты к нему не привязана, и поэтому приходишь ко мне».
«Это чушь».
«Нет, все так. Ты там только пассажир».
«Значит, признаешь, что тело, с которым ты сбежала, мое?»
Я почувствовала, как хмурятся мои брови. Кайса не ответила.
«Почему Лео нужна твоя помощь?»
«Потому что он не такой, как ты думаешь, – сказала она. – Знахарь много чего тебе не сказал. Ты могла бы сама узнать, если бы потрудилась прочесть украденную у него книгу».
«Книгу? Ты…»
От скрипа двери я внезапно проснулась.
– Ой, прошу прощения, госпожа, я не думала, что вы уже спите.
На пороге стояла служанка с подносом. Я попробовала поморгать, чтобы сфокусироваться на ее лице. Не помогло. Она осторожно вошла.
– Я оставлю для вас поднос, госпожа.
Девушка поставила поднос на пол и удалилась, осторожно прикрыв за собой дверь. За ней не было силуэта стражника или шаркания шагов, но в таком состоянии на свободу не убежишь.
От подноса поднимались аппетитные запахи, и у меня заурчало в желудке. Через тонкую стену из соседней комнаты слышались голоса.
– Человек преклоняет колени на рассвете и на закате и благодарит Бога за ночь и день, за луну и звезды.
Расслабляющий звук мелодичных переливов голоса Лео.
– Хотя он преклоняет колени вместе с другими, он один в глазах Бога, как и тот, что с ним рядом. Каждый из собравшихся на молитву одинок перед Богом.
Другой, более низкий мужской голос что-то пробормотал в знак согласия. «Рядом с другим убийцей», – сказал слуга. Любопытно – другой убийца. Я всегда была одиноким волком.
– Нас великое множество. Мы – паства, мы едины, даже если разделены.
Я заставила себя съесть как можно больше, постоянно прислушиваясь к нарастающей страсти в голосе Лео, кульминацией которой стала звенящая тишина.
– Продолжим уроки завтра, – сказал Лео, его голос уже удалялся. – А до тех пор ты возлюблен Богом.
Дверь скользнула, открываясь, потом закрылась, в коридоре раздались удаляющиеся шаги.
Уроки. Слишком хорошо я помнила свои собственные уроки в приюте, где меня пытались превратить в полезную пешку. Я откашлялась.
– Знаешь, все это чушь, – сказала я, прислонившись спиной к стене. – В этом мире многие люди не поклоняются чилтейскому богу, а солнце и луна для них светят точно так же. Кроме этого, будь ты возлюблен Богом, разве ты оказался бы здесь?
Нет ответа. Может быть, я ошиблась.
– Мое имя Кассандра, – я попробовала заговорить еще раз, но решила, что императрицу безопаснее не упоминать. – Кассандра Мариус.
Тишина. Я уже решила, что сосед меня не слышал, и открыла рот, чтобы повторить громче, когда он ответил:
– Яконо. Просто Яконо.
Имя кисианское, но акцент был скорее чилтейский, хотя и не совсем.
– Рада познакомиться, Яконо. Вероятно, доминус Виллиус благосклонен к тебе, раз он сам для тебя читает.
Приглушенный смешок прозвучал совсем рядом. Яконо, должно быть, приблизился. Может, он прямо за мной, и не будь здесь тонкой деревянной стены, наши спины соприкоснулись бы.
– Я надеюсь, что мне не так повезет, – добавила я. – Чтобы стать священником Единственного истинного Бога, нужно исповедаться, а выслушивать все мои прегрешения ни у кого времени не хватит.
– Ты бы удивилась, если бы узнала, сколько времени у меня есть, Кассандра.
Мое имя прозвучало в его устах так, как его произносили торговцы с запада. Я спросила:
– Откуда ты? Разговариваешь не как кисианец.
– Как и ты, – отозвался он.
– Потому что я не кисианка. Я чилтейка. Просто застряла здесь.
Он какое-то время не отвечал, и я решила сменить тему.
– Ладно, ты не обязан рассказывать, можем поболтать о чем-то другом.
– Почему тебе хочется говорить?
«Потому что ты тоже убийца, и мне любопытно» – было бы не самым мудрым ответом, так что я сказала:
– А что тут еще делать?
– Да, но… я тебя не знаю.
– И я тоже тебя не знаю. Ты просто Яконо, ты нездешний и ты не приверженец Единственного истинного Бога, а иначе доминус Лео Виллиус не пытался бы обратить тебя своими проповедями.
Зашуршала ткань, касаясь стены – он подвинулся.
– А ты – Кассандра Мариус из Чилтея, и тоже не последовательница Единственного истинного Бога, иначе не говорила бы так.
– У моей нелюбви к церкви глубокие корни.
– Я всегда считал себя невосприимчивым, но…
Я подумала, что точно так же чтение Лео усыпило разум Кайсы, вовлекло ее. Очнуться от этих снов – это словно пробиться через толщу воды темного озера на поверхность и сделать глубокий вдох. Повернувшись щекой к стене, я закончила недосказанную им фразу:
– Но его уроки кажутся тебе увлекательными. Они даже завораживают. От этого трудно отделаться.
– Да.
– Я бы как следует встряхнула тебя, если бы могла. Но придется просто кричать через стену.
– Если ты закричишь, нас услышат, – сказал он негромким и низким голосом. – Если услышат, то куда-нибудь переведут. А я не хочу… не хочу быть один.
В его речи была такая незащищенность! Я сглотнула подступивший к горлу комок.
– Ты не один.
В коридоре раздались приближающиеся шаги, и, опасаясь, что нас услышат, я опять легла на циновку. Сердце быстро забилось.
Кто-то постучал в мою дверь, я ответила, разрешая войти. Появилась та же служанка.
– Мне велели отвести вас к лекарю, госпожа. – Она поклонилась. – Можете идти, или вам нужна моя помощь?
Мне хотелось послать подальше этого лекаря. Хотелось сказать, что я скорее умру, чем подчинюсь Лео. Хотелось отказаться от любой помощи, ведь признание, что я в ней нуждаюсь, задевало мою гордость. Но я подавила все эти желания.
– Мне потребуется помощь, – сказала я, с трудом выговаривая ненавистные слова. Девушка вошла, и, поохав над смятыми одеялами и едой, к которой я едва прикоснулась, предложила мне руку, помогая подняться. Рука была грубой, но сильной и теплой, в отличие от моих ледяных пальцев.
– Ну вот, – сказала она так, будто ободряла ребенка. – Я уверена, что лекарь Ао быстро поставит вас на ноги. Он ведь самый лучший лекарь в округе.
Я не в силах была идти и всем весом опиралась на ее руку, но служанка, молодая и крепкая, не шаталась и не сгибалась под тяжестью. Оставив дверь открытой, она помогла мне выйти в длинный коридор. Когда мы сюда прибыли, я еще не настолько пришла в себя, чтобы обращать внимание на интерьер, но теперь, оглядевшись, отметила и резные украшения стен, и гладко отполированный пол. Мы в богатом загородном поместье?
Пока мы не спеша ковыляли мимо двери Яконо, я глазела на бумажные панели и гадала, почему он здесь оказался. Может, как когда-то и меня, его наняли убить Лео, но ничего не вышло? Если так – зачем рисковать, оставляя его в живых? Я чуть дольше, чем следовало, смотрела на эту дверь в надежде увидеть его силуэт сквозь бумагу.
«Не хочу быть один», – так он сказал.
«Нам не следует так скоро доверяться ему, – сказала императрица Хана. – Мы здесь в невыгодном положении и не знаем, кто есть кто».
«Я не говорила, что доверяю ему».
Она не произнесла больше ни слова. Мы прошли до конца коридора и свернули в просторный холл. Двойные двери, очевидно, вели в общие залы, а другой коридор, покороче, – в большую гостиную. У меня перехватило дыхание. Я стояла на коленях посреди комнаты, у стола. Передо мной лежала раскрытая книга. Кайса – напомнила я себе. Странно было видеть саму себя со стороны.
– А, Кассандра. Императрица Хана, – Лео шагнул вперед и встал рядом с… Лео. Их теперь было двое. Они выглядели абсолютно одинаково, вплоть до цвета и кроя мантий и манеры носить маску болтающейся у горла. А едва подумав, что хуже некуда, я увидела Септума. И не в ящике. Он сидел на диване перед широким окном, будто отдыхал.
Три Лео.
– Ты так удивлена, – произнес один. – А казалось бы, уже не должна удивляться. Наш дражайший капитан… оказался в итоге не особенно хорошим хранителем тайн. Как разочарован был бы мой отец его скверной службой.
– Скверной службой? – повторила я звенящим от гнева голосом. – Что бы я ни думала о твоем отце, он, по крайней мере, доверялся достойным людям.
– Замечательные слова в устах женщины, перерезавшей ему горло.
Кайса не отрывала глаз от своей книги, но и ни разу не перелистнула страницу после того, как я вошла. У нее был застывший взгляд человека, который ловит каждое слово, но старательно делает вид, что не слушает. Безуспешно.
Служанка остановилась в дверях, не выказывая удивления при виде трех одинаковых Лео, только взгляд стал стеклянным, отсутствующим. Мертвый взгляд, но вена на шее пульсировала. В том месте, из которого лилась кровь капитана Энеаса. А до этого – иеромонаха.
– Проходи и садись. – Лео указал на диван напротив Септума. – Лекарь скоро придет. У меня дела в другом месте, но я оставляю тебя на попечение… – Он обернулся к другому Лео, теперь стоявшему у окна. – Меня самого.
Лео ухмыльнулся собственной шутке. Девушка сопроводила меня к дивану и, ни слова не говоря, ушла прочь. Вслед за ней удалился Лео, на ходу натянув маску. Я легла, надеясь, что, если притворюсь спящей, другой Лео оставит меня в покое.
– Знаешь, я обижен, Кассандра, – сказал стоявший у окна Лео, не отводя взгляд от сада, смутно видного сквозь волнистые стекла. – Можно подумать, ты по мне не скучала. И не сожалела, что убила меня. И что я тебе никогда не нравился.
Мне нравился Лео, с которым мы шли в Кисию. Тот, которого я убила. Можно было подумать, что он вернулся, но это ложь. Тот Лео умер, точно так же, как все, в кого я вонзала клинок. Которым из братьев он был? Наименее важным?
– Его звали Секстус, и мне жаль это говорить, но ты сделала мне одолжение, прикончив его.
Он отвернулся от окна. Кайса резко встала из-за стола. То, как она выглядела, отличалось от моего представления о себе.
– Ты вернулся, – сказала она. – Я не была уверена.
– Я не мог допустить, чтобы он догадался. – Лео оглянулся на дверь. – Он бы не ушел.
Они обменялись понимающими взглядами. Ощущая, что оказалась в каком-то безумном мире, я смотрела на них обоих.
– Он что, извинился передо мной? – Я попробовала приподняться на локте, но безуспешно. – Что за хрень здесь творится?
– Я же говорила, что ты многого не знаешь, – сказала Кайса. – Это Унус, Касс. Он не такой, как ты думаешь.
С виду он был таким же, как остальные, – то же юношеское обаяние, тот же острый нос и светлые волосы. Правда, в глазах было что-то гипнотическое.
– Капитан Энеас говорил мне о нем. Унус, первенец, самый могущественный, и все такое.
– Это очень верно, – сказал Лео Унус, подходя ближе, – и в то же время очень неверно. – Мы похожи на вас… сильнее, чем кажется. Просто мы… немного другие.
– Вроде нас, но другие? Ну да, это все проясняет.
Лео отвернулся, краснея. От смущения, или от раздражения – меня это не волновало. Но как Кайса по-другому вела себя в моем теле, так и этот Лео держался немного иначе. Необычная для него неловкая поза, скрещенные на груди руки.
«Как там говорил о нем капитан? – спросила императрица Хана. – Одна душа в нескольких телах?»
«Да. И все действовали одинаково. Кроме Септума».
– Я же говорил, Кайса, она не станет мне помогать, – сказал Лео. – Ничего страшного. Я справлюсь и сам.
Кайса развернулась и пошла к нему, но он пошатнулся, прижимая к голове руку, а другую протянул к Кайсе, пытаясь остановить. И она, жалобно застонав, застыла. Лео отступал от нее, дергая головой, пока с грохотом не ударился о закрытую балконную дверь. Звук удара, казалось, встряхнул его, и, как разворачивающаяся змея, Лео выпрямился, опустил руки и расправил плечи.
– Что ж, это было забавно, – жестко и насмешливо произнес он. – Может, попробуем еще раз? Как приятно видеть тебя здесь, Кассандра.
Он шагнул вперед, и Кайса шарахнулась в сторону от того, с кем стояла рядом всего мгновение назад. Лео бросил на нее полный презрения взгляд и пошел ко мне. Опустившись на край дивана, он придавил своим весом подушку, от чего я съехала ближе к нему. Мне потребовалось слишком сильно напрячь мышцы, чтобы предотвратить наше соприкосновение, и он оценил это, отметив очередной ухмылкой.
– Понапрасну тратишь силы, Кассандра. – Он неспешно тронул мою щеку рукой. – Зря. В таком состоянии ты никак не можешь помешать мне делать все, что я захочу.
Мне казалось, его касание будет обжигающим, но оно ощущалось теплым и мягким – прикосновение пальцев, ни дня в жизни не знавших работы. Все в нем было гладким, свежим и немного ненастоящим.
– И чего ты хочешь?
– Слишком добрый я человек, чтобы тебе отвечать. Разве это не мило? – Кто-то кашлянул возле двери. – Это вы, лекарь Ао. Рад, что вы пришли. Моя приятельница больна, она очень нуждается в вашей помощи.
– Ваше святейшество, – сухо отозвался вошедший, ясно дав понять, как мало уважает даже столь высокий священный сан. – Сделаю все, что в моих силах.
– Хорошо. Мне сообщили, что вы самый лучший лекарь в здешних краях.
– Мансины определенно так считали.
«Боже, Касс, я только что поняла, где мы. Это загородная усадьба министра Мансина, главнокомандующего императорской армией. Означает ли это, что он?..»
Императрица умолкла, не закончив мысль. И не требовалось – она прозвучала достаточно громко. Если министр Мансин заключил союз с Лео, что бы это значило для Мико? Хану утешало, что Мансин – министр левой руки у ее дочери, но на смену этому чувству пришел глубокий страх. И я ничего не могла поделать.
Лекарь задал сотню вопросов, мял и тыкал, вслушивался в звук моего дыхания и стук сердца. Торваш обследовал гораздо обстоятельнее – измерял температуру, заглядывал в рот и уши, проверял слюну, и я сомневалась, что лекарь-человек хоть приблизится к пониманию того, в чем не разобрался Знахарь. Но я позволяла Ао себя изучать и глотала отвратительное снадобье, пока он объяснял Лео, что у меня расшатано душевное равновесие и мне нужно больше отдыха, теплый бульон и упражнения в самые прохладные часы дня.
После этого нас отвели назад в комнату, отдохнуть. Но хотя тело было изнурено, разум неустанно метался между тревогой и страхом.
«Что мог предложить Лео Мансину, чтобы заручиться его поддержкой?» – спросила Хана, высказав свое главное беспокойство.
«Может, Лео здесь без его разрешения?» – ответила я.
«Может быть, но признаков сопротивления нет. Когда речь о том, что имеет такие гибельные последствия, я предпочитаю не надеяться на лучшее, а просчитывать худшее».
«Боишься, что он причинит вред твоей дочери?»
Она промолчала, что уже было достаточно красноречиво.
«То, что Лео хочет оставить нас в живых, тоже не утешает», – сказала она через некоторое время.
«Да, – согласилась я. – Но ты заметила, что сначала он был совсем другим? Это не тот Лео, которого мы знаем».
«Заметила, но не знаю, что из этого следует. И не доверяю ему – может, он ведет какую-то сложную игру, чтобы переманить на свою сторону Кайсу».
«Но зачем? Для чего она может ему понадобиться?»
«Если на то пошло, то зачем ему мы? – сказала она. – Это как-то связано с Мансином? Или чтобы заставить дочь меня выкупить?»
«Как бы ни было, это плохо».
Она согласилась.
«Он не просто так хочет сохранить нам жизнь, – сказала она. – Мы не можем просто валяться здесь и позволить ему получить, что он хочет, но какой у нас выбор? Бежать не получится и убить его тоже, хотя, если бы мы попытались раньше, может, капитан Энеас сейчас был бы жив. Или все мы мертвы».
«Это все равно невозможно, – сказала я. – При его способности читать мысли и нашей слабости шанс заполучить клинок, да еще оказавшись рядом с Лео, ничтожен».
Императрица вздохнула.
«Ладно. Мы не можем бежать и не можем убить его, но нельзя же ничего не делать. И мне начинает казаться, что мы еще долго отсюда не выберемся. Если он не планирует взять за нас выкуп, вряд ли мне удастся снова увидеть дочь».
«А вдруг мы поправимся? Будем много отдыхать, никаких путешествий».
Она не ответила.
«Ты же говорила, что случаются приступы, а между ними ты чувствуешь себя лучше».
Она снова не ответила, но наши мысли так тесно переплетались, что и отвечать было незачем. Только твердость духа поддерживала сейчас это тело.
Было время, когда я надеялась изменить и этот мир, и Чилтей к лучшему – с помощью своего клинка, раз уж уговорами не смогу. Но теперь я оказалась в ловушке и угасала, круговерть моего беспомощного существования постепенно приближалась к жалкому концу. Совсем не этого я хотела. Не так я надеялась умереть. Все пошло не так в тот день, когда я заключила контракт с секретарем Аурусом на жизнь Лео.
Повернув голову, я прижалась щекой к стене.
– Яконо?
– Кассандра? – прозвучало рокотом мое имя.
– Ты убийца, – произнесла я, это было скорее утверждение, чем вопрос.
Он мгновение колебался с ответом, но когда сказал «да», в этом не было ни стыда, ни единой капли смущения или гордости.
– Тебя наняли для убийства доминуса Виллиуса?
То же самое краткое колебание, может быть, он оценивал варианты.
– Я обычно не обсуждаю такое, но мне кажется, у тебя есть веская причина спросить. Да, меня нанимали убить его, но, как видишь, ничего не вышло.
– Секретарь Аурус?
– Откуда ты знаешь?
– Потому что он и меня для этого нанимал.
Я могла представить его потрясение, и когда после паузы Яконо заговорил, голос звучал сухо и напряженно.
– Когда?
– Я уже не помню точную дату, но до сезона дождей. И до казни принца Танаки. Я должна была убить Лео, чтобы дать Девятке повод начать войну.
– Значит, ты была до меня… я предполагал, что не первый. И меня предупреждали, что работа нелегкая, но мы и раньше часто выполняли непростые задачи, особенно политические, так что я не придал этому значения.
– И тебе не сказали, что он очень странный, способен на удивительные вещи, как в сказке?
– Нет.
Я покачала головой, коснувшись стены.
– Идиоты.
Теперь можно было бы помолчать и прилечь отдохнуть, но мне не хотелось прерывать разговор с тем, кто так похож на меня.
– А еще меня нанял иеромонах, – сказала я, продолжая беседу. – Для убийства своего сына. Просто чтобы добавить веселья.
– Меня это не удивляет. Его святейшество все сильнее тревожила растущая популярность сына. Слишком многие ожидали и даже оказывали на него давление, чтобы он назвал Лео Виллиуса Защитником единственного истинного Бога, надежно обеспечив преемственность. Девятка не была в восторге от этого. Он для них… недостаточно управляем.
– Если ты не чилтеец, откуда тебе так много известно о чилтейской политике?
– Всякий раз, берясь за работу, я все тщательно изучаю. Никогда не знаешь, какая мелочь может помешать планам.
От его ответа я почувствовала себя совсем неопытной в своем деле, годной лишь махать клинком в темноте.
– До сих пор я никогда… никогда не разговаривал с другим наемным убийцей, кроме членов моей семьи, – помолчав, добавил Яконо. – Это обычно пугает людей, хотя я никогда не убиваю ради забавы.
– Тебе это нравится? – Я вспомнила, какой трепет испытала, в первый раз убивая за деньги. Легитимность работы целиком стирает чувство вины, оставляя лишь удовлетворение. Быть никем, наносящим удар из тени, изменяя мир, – в этом есть и сила, и наслаждение.
– Пожалуй, да, – осторожно подтвердил он. – Я обучен исполнять свое дело, и мне доставляет удовольствие хорошо с ним справляться. Люди говорят, что это жестоко, но я не люблю притворяться ради чьей-то чувствительности.
Смех нес боль всей моей груди, животу и спине, но как же я хохотала. Сколько раз Кайса называла меня холодной и бессердечной, повторяла, что мы могли бы жить совсем по-другому. Но мой выбор – трахать и убивать, потому что я была хороша и в том, и в другом, а еще потому, что гордилась тем, что хороша и в том, и в другом.
– Разве я сказал что-то смешное?
Яконо, похоже, обиделся, и мне захотелось обнять этого сурового убийцу, потому что я слышала себя в его голосе, хотя и не видела лица. Я изо всех сил старалась похоронить и свои сомнения, и ту часть меня, которой не наплевать, что думают люди, но она еще здесь и продолжает выбрасывать на поверхность пузыри ненависти к себе, словно беспощадная глумящаяся трясина.
– Нет, – ответила я, перекатываясь к стене. – Нет, ты не сказал ничего смешного. Я смеялась, потому что… – вездесущий стыд вынырнул из своей ямы, и я снова затолкала его в глубину, не давая показаться. – Потому что я сама – убийца и шлюха, и тоже получаю удовольствие от достойно выполненной работы.
У него отвалилась челюсть? Или он улыбается? Морщит нос при мысли о том, что кто-то продает свое тело, когда сам получает плату, забирая жизни? Спустя слишком много ударов сердца, пока я ждала и тревожилась, он сказал:
– Я могу понять. Секс меня не интересует, но знаю, что в этом я одинок.
– Мужчина, которому безразличен секс? Я бы назвала его уникальным, – сказала я, и облегчение вызвало новый приступ смеха.
Он не ответил. Интересно, что он подумал? Я его расстроила? У меня к нему была сотня вопросов о том, где и кто его обучал, почему он говорит не как чилтеец, но, возможно, ответы мне не понравились бы, а ему, возможно, не понравились бы вопросы. И к тому же я слишком устала, чтобы решать такие запутанные проблемы. Низкий рокот его голоса, доносящийся через стену, успокаивал, как когда-то успокаивало тепло капитана Энеаса у меня за спиной. В прежней жизни я никогда и никому не доверяла, мне не следовало никому доверять и сейчас. Но решение сделать это несло странное облегчение.
– Ты используешь клинок, Яконо? – спросила я, опираясь плечом на стену и касаясь лбом досок. – Я обычно предпочитала этот способ как самый быстрый и легкий. Не обучена использовать вычурные методы вроде ядов.
– Лезвием по внутренней части бедра предпочтительнее. При хороших навыках это можно сделать почти безболезненно. Яды – такой медленный и мучительный способ убийства. Удушье, расстройство пищеварения и разрыв кровеносных сосудов. Я обучен обращению с некоторыми ядами, но предпочитаю не их.
Прежде я об этом не задумывалась. Я не получала удовольствия, продлевая страдания клиентов, но, в конце концов, смерть есть смерть, как бы это ни было сделано. То, что этот человек старался облегчить боль, было необычайно.
– Но на ком ты практиковался? На тех людях, за чью смерть тебе заплатили?
– Нет, конечно. У моего наставника были очень реалистичные куклы из разных материалов. Он их ставил в разные позы, и я должен был попасть клинком в нужное место. Иногда он ограничивал время или заставлял действовать в темноте. В детстве мне это казалось забавной игрой.
– В детстве? И как долго ты обучался?
– Всю жизнь. Ну, по крайней мере, сколько себя помню. У меня мало воспоминаний до того, как я попал к наставнику. Когда я стал старше, он иногда использовал трупы, чтобы я резал настоящую кожу. Вот как я получил знания анатомии.
Он рассказывал об этом с нотками ностальгии, как любой вспоминал бы детство и лучшие времена.
– А ты? – спросил он, придвигаясь ближе к стене. – Как училась ты?
– Я… наверное, вообще не училась. В богадельне, где я жила в детстве, некоторые солдаты Священной стражи выучили меня драться, остальное пришлось освоить самой. Мертвых тел мне хватало… – Мертвецы звали меня, пока я не шла узнавать, что они хотят и в чем нуждаются. Раны мертвых смотрели на меня из темноты переулков и рассказывали свои истории. – …Да, хватало, чтобы определить самые… уязвимые места. После этого я их проверяла. Чтобы убить человека, клинок можно вонзить во множество мест на теле.
Мой смешок завершился гримасой. Как ужасно должно все это звучать для того, кто так много внимания и трудов уделял своему искусству. Скверно, что меня совсем не учили, я сама придумывала способы убивать. Может быть, я не настоящий наемный убийца, просто мелкая сошка.
– Один раз я такое сделал. – Его голос зазвучал чуточку ближе, будто он повернулся щекой к стене. – Мое самое первое убийство. Заказали нам одного торговца. Человек он был не особенно важный, как и тот, кто нам заплатил. Что-то личное, думаю, из-за женщины, но мы не задаем вопросов. – Он помедлил и, кажется, я услышала, как он облизнул пересохшие губы. – Значит, наставник сказал, что это будет подходящее первое испытание для меня, мол, сделаешь настоящее дело, и поглядим, как пойдет. Мне тогда было… лет шестнадцать. Возраст достаточный для умений, но не для мудрости. Я-то думал, что я очень и очень хорош, всю дорогу к дому этого человека представлял, как наставник будет сражен моим проворством и умением. – Яконо рассмеялся, но без горечи, весело. – Оказалось, все не так, как я представлял. Человек был не там, где я ожидал. Мой прекрасный план быстро проткнуть ему бедро или шею и исчезнуть, как порыв ветра, сорвался. Он увидел меня. Я запаниковал и думал уже только о том, чтобы он не крикнул охранникам, у меня ведь нет контракта на их жизни. Я так сосредоточился на его губах, что ударил не в горло, а в щеку. Когда я покончил с ним, то проделал в нем не менее восьми дыр.
– Я чуть половину шеи не перепилила моей первой жертве, – сказала я. – А один раз я прикончила не ту женщину.
– Я случайно прихватил одного из своих, когда он пользовался ночным горшком.
Я смеялась и он вместе со мной – сдавленно, словно думал, что не стоило смеяться над такими вещами, но удержаться не мог.
– Вот такого я никогда не делала, – сказала я. – Как думаешь, стоит попробовать?
– О, не стоит. Отвратительно неловко и грязно. Тот человек был так смущен, что его застали в такой момент, и свой зад защищал больше, чем жизнь.
Я прекрасно представляла такую сцену и негромко смеялась, прислонившись к стене, по щекам текли слезы.
– Я бы просто не знала, что делать.
– Ну, я его убил, – продолжил Яконо, словно тут сомнений быть не могло. – Но обычно я оставлял тела в подобающем виде, если у меня было время. Но все время на свете не смогло бы меня заставить… очистить этого человека…
Я так хохотала, что уже не могла остановить слез, смех сотрясал меня как приступы кашля.
– …или одеть его. Я даже не знал, есть ли там что-нибудь из одежды. Он, похоже, только что встал с постели, где и должен был находиться. Ох, как я жалел, что не добрался до его дома на пять минут раньше…
Я судорожно вдохнула в уверенности, что никогда так много не смеялась.
– …и в итоге я струсил и выпрыгнул в окно, оставив его слуг в полном смятении. Я едва успел слезть со стены, как услышал в доме их крики.
Я еще раз вздохнула, утирая слезы.
– Ты себя хорошо чувствуешь? – заботливо поинтересовался он.
– Прекрасно, – выговорила я между приступами хохота. – Просто… в жизни не слышала ничего более смешного.
Яконо по ту сторону стены усмехнулся.
– Рад, что развлек тебя рассказом о своих неудачах, Кассандра. Так… приятно встретить того, кто не шарахается от меня. Или не пытается привнести в мою жизнь какого-нибудь бога, чтобы я увидел ошибочность своего пути. Наставник всегда говорил, что так будет, и не стоит обращать внимание на принципы, которые люди декларируют, но не следуют им. Говорил, что и жизнь, и смерть существуют и без нас. А мы позволяем им совершаться с уважением и достоинством. Ну, по большей части. Человек с ночным горшком – исключение.
После краткого молчания он добавил:
– А еще наставник говорил, что мне нужно учиться принимать неполное совершенство, потому что идеала невозможно достичь. Над этим я продолжаю работать.
В наступившей тишине я постепенно отдышалась от приступов смеха, задумавшись, не замолчал ли Яконо как раз для этого, ведь он мог услышать через стену мои приступы кашля, как я слышала шарканье и шелест его одежды.
«Мы должны поспать, – сказала императрица, и я даже удивилась, услышав ее. Пока мы с Яконо беседовали, ее присутствие было почти неощутимо. – Не хотела вас прерывать, вы так наслаждались друг другом. Но нам нужен отдых, если мы хотим что-то изменить».
У меня болели глаза, а нижняя половина тела почти онемела, но мне не хотелось уснуть и оставить Яконо в одиночестве.
«Мертвыми мы ему ничем не поможем. И Мико тоже. Давай спать».
Императрица была права, и я это ненавидела. Ненавидела слабость, болезнь, то, что я вообще оказалась в ловушке этого тела.
– Теперь мне нужно поспать, – сказала я через стену. – Ты… с тобой все будет хорошо?
Спрашивала ли я кого-нибудь об этом раньше? Слова ощущались странными и неправильными, их тяжесть сжимала мне грудь. Не уверена, что мне это нравилось.
– Справлюсь, – отозвался он. – И ты береги себя, Кассандра. Я хочу, чтобы у тебя тоже все было хорошо.
Я не знала, что на это ответить, и позволила императрице взять верх. Свернулась калачиком так, как было удобнее ее телу, и скоро заснула.
Рядом со мной что-то бормотали голоса, и я подняла взгляд. Нет, не я, это Кайса подняла взгляд и увидела профиль Лео.
– Нет, я раньше такого не видел, ничего подобного, – произнес лекарь Ао, покачав головой. – Немного похоже на лихорадку и что-то вроде душевного истощения, но ни то ни другое не сопровождается таким воспалением суставов.
– Мне казалось, вы лучший лекарь в этой местности.
– Так и есть, и со всем профессионализмом я дал вам полную информацию. Я изготовил еще тонизирующего питья, и вы должны заставить ее отдохнуть. Отдых – самое важное при лечении.
– Безусловно, – нахмурился Лео. – Можете идти.
Лекарь Ао выпрямился и вышел, а я опустила взгляд. Дверь открылась и снова закрылась, я продолжала смотреть на страницу. Аккуратные строки поблескивали в свете свечей.
– Ты читаешь очень сосредоточенно, – подходя ко мне, сказал Лео, очень похожий на того Лео, которого я хорошо знала. Этот Лео забрал у меня свою голову и убил капитана Энеаса. – Хочешь найти способ бороться со мной?
Он склонился ближе. Мне хотелось оттолкнуть жар и тяжесть его присутствия.
«Это не он, – сказала себе Кайса. – Не он».
– Нет, – произнесла она вслух. – Я просто читаю Пророчество.
– Ну конечно. – Его теплое дыхание обожгло мое ухо, и я содрогнулась. – Интересное место.
Сердце бешено колотилось, голова кружилась от ужасного страха, хотя я не совсем понимала его причину.
– «Императрица с двумя голосами», – прочел он. – Ты, наверное, рассчитываешь, что в этом старом переводе так названа двуличная предводительница, и прикидываешь, как убедить меня жениться не на той женщине, чтобы разрушить пророчество.
На мгновение я почувствовала тошноту.
– Нет, я… я просто читала.
– Разумеется, ты читала. Может быть, прикидывала, как вернуть Унуса. Боюсь, не получится. Унус должен уйти, и как только Кассандра немного поправится, она позаботится об этом для нас. Тогда я смогу жениться на императрице Сичи, он мне больше не помешает.
Я увидела его самодовольную ухмылку.
– Но она не поправится.
– Не поправится? – Он схватил меня за плечи, немигающие глаза смотрели прямо в мои. – Что значит «не поправится»?
Я знала, что он может прочесть ответ в моей голове, но все же выпалила злые слова. Этот человек причинял боль Унусу, как Кассандра всю жизнь причиняла боль мне.
– Это императорская болезнь. Поэтому она не поправится. Знахарь говорил, что от нее нет лечения, так что Касс не убьет для тебя Унуса. И долго ей не прожить, она не успеет помочь тебе избавиться от дочери императрицы Ханы и жениться на другой…
Его пальцы стиснули мое горло.
– Но пока они не мертвы.
«Унус, сопротивляйся!» – мысленно призвала Кайса.
Ярость Лео ощущалась тяжестью, как приближение бури.
– Убирайся, жалкое отродье!
Он отшвырнул нас, и Кайса упала на пол.
«Просыпайся! – крикнула я императрице в моей голове. – Просыпайся! Вот дерьмо, Хана, чтоб тебя, просыпайся сейчас же!»
Мы проснулись на тюфяке, в клубке спутанных простыней, промокших от пота. Темную комнату едва освещал слабый отблеск лунного света.
«Что случилось?» – спросила императрица.
– Я узнала, чего он хочет от нас, – отозвалась я, голос был надтреснутым, глаза затуманены. – Видела во сне. С Кайсой. Я видела.
«Успокойся. О чем ты?»
– Он хочет, чтобы мы исполнили то предсказание про удар кинжалом в спину от императрицы. Но не только. Речь о Мико. И еще о какой-то императрице Сичи. Это есть в той книге, священной книге. Он считает, что, по преданию, ему предстоит жениться на ней, и ты ему поможешь.
«Он собрался жениться на Сичи?»
– Да.
«Нет. Нет. Он не может. Министр Мансин не допустил бы…»
Она умолкла, не веря своим словам.
– Жениться на ней и избавиться от Мико. Неизвестно, что он имеет в виду.
«Мне не важно, что он имеет в виду. Я этого не допущу. Нужно что-то делать. Сейчас же».
– Но что?
«Не знаю».
Комната закружилась. Мы закрыли глаза, натянули одеяло на дрожащие плечи.
«Не знаю».
В ненавистных подвалах Когахейры было темно и сыро, но только там нас точно никто не подслушает. Отсюда тянулась сеть пещер и туннелей, но это помещение использовали как купальню. В центре стояли деревянная лохань и пара жаровен, которые так и не нагрели воздух. Группа слуг суетилась с тяжелыми ведрами и кувшинами, наполняя ванну горячей водой.
– Мы готовы? – спросила императрица Сичи.
Она лежала в ванне, чтобы никто нас не побеспокоил. Нуру сидела на табурете рядом с ней и переводила.
– Конечно, готовы. – Через одежду просачивался холод камней. – Чем дольше мы ждем, тем скорее Лео вычислит, что мы задумали.
И получит от Сичи то, что хочет.
После казни сложилось напряженное равновесие, многие левантийцы всячески защищали Гидеона, а другие хотели разорвать его на части. Без лорда Эдо и его кисианских союзников все могло бы закончиться худо, а чилтейцы уже приближались к нашим воротам. Да и кисианцы надвигались с востока, причем вместе с левантийцами. Ходили слухи, что с ними идет и Рах. И что они победили светлейшего Бахайна в сражении. И что их ведет заклинательница Эзма. Если они придут, то разобьют наш хрупкий мир, как и чилтейцы, всем придется выбирать, за кого и за что сражаться.
Гурты утратили свое значение.
– Мы не можем ждать, – сказала я, оттолкнувшись от стены. – План дерьмовый, я бы предпочла другой, но придется это сделать. Если сюда придут две армии, а Лео по-прежнему будет контролировать Гидеона, все окончится для нас плачевно.
На секунду установилась тишина, но это спокойствие не могло длиться вечно. У нас был план, и мы должны исполнить его, чем бы это ни грозило. Я рисковала всем, но так же рискованно просто ничего не делать, и в этом я находила странное утешение.
Сичи поерзала в ванне, и по маленькой каменной купальне эхом разнесся плеск.
– Тогда нам пора, а то не будет времени переодеться до прихода Лео, – перевела Нуру слова Сичи.
Императрица Сичи встала, по ее обнаженному телу стекала вода. Полотенце лежало наготове, и Нуру подняла его, когда Сичи вышла из ванны, – привычная для обеих рутина. Шепот. Легкая улыбка. Благодарности. Я подумала о Яссе, скрывающемся в пещерах, и могла лишь надеяться, что увижу его снова. И получу возможность исследовать глубины зародившихся между нами чувств.
– Ладно, – сказала Сичи губами Нуру. – Пора. Я задержу его как можно дольше, но вы должны действовать быстро. Вдруг он прочтет мои мысли.
Я чуть не спросила, уверена ли она в своих силах, и Сичи, как будто догадавшись, мельком улыбнулась.
– Не волнуйся, Дишива. Я сумею о себе позаботиться.
– А я позабочусь о ней, – добавила Нуру, закончив перевод. – Доберись до Гидеона, а об остальном не беспокойся.
Больше мы ничего не могли сделать. Да и сказать было нечего. Тянулись последние несколько секунд, пока мы были только втроем, в безопасности, но они не могли длиться вечно. Сичи кивнула мне с безразличной кривой усмешкой и направилась к двери.
– Удачи, капитан, – сказала Нуру, оглянувшись, когда пошла вслед за Сичи.
– И вам.
На этих словах дверь закрылась, и я осталась одна в пустой купальне, среди теней и влаги.
– Проклятье, – прошептала я, расхаживая взад-вперед. Подвал был маленький, от одной стены до другой всего несколько шагов, и они совершенно не помогали снять нервное напряжение. У нас был простейший план, но когда главный персонаж умеет читать мысли, все перестает быть простым.
Я ходила так, пока не потеряла счет времени, и могла бы ходить вечно, однако меня вспугнул скрип двери. Еще не успев обернуться, я уже выхватила клинок и нацелила на дверь. Вновь прибывший вздрогнул, но слабый свет фонаря упал на лорда Эдо Бахайна, на фоне стен его лицо выглядело болезненно-зеленым. Он стиснул челюсти, и на лице проступили морщины, говорящие о недостатке сна.
Лорд Эдо резко кивнул. Пора.
Я уколола кончик большого пальца и сунула кинжал обратно в ножны. Сабли висели на поясе, и, хотя, если все сложится удачно, они мне не понадобятся, их вес успокаивал.
Лорд Эдо придержал дверь, пропустив меня в сумрачный коридор, и я начала подниматься по лестнице, перескакивая через ступеньки, и вокруг все громче гудела жизнь поместья. Я поднималась все выше по запутанным лестницам и переходам, пока не оказалась в длинном верхнем коридоре, в конце которого находилась дверь в покои Гидеона. Я намеренно выбрала кружной путь, чтобы не проходить мимо двери Сичи, не смея даже взглянуть на нее, и направилась к двум гвардейцам у комнаты Гидеона. Обеспокоенно нахмурившись, Дендек и Ануке посмотрели на меня, Дендек потоптался на месте.
– Капитан, – сказал он.
– Я пришла повидаться с Гидеоном.
Они снова переглянулись. Рискованно было доверять еще кому-то даже часть плана, но Кека – мой должник. Ничто не восстановит доверие, которое он разрушил, однако кивок Дендека стал маленьким шажком к этому. Дверь открылась.
Гидеон был один. При моем появлении он не оживился, не отвернулся от окна, через которое смотрел на сад, покрытый грязными лужами.
– Гуртовщик?
Он вздрогнул.
– Гидеон?
– Ты собираешься меня предать, верно, Дишива?
– Нет, – ответила я с уверенностью, которой могла добиться только потому, что на самом деле говорила не с ним. – Я здесь, чтобы служить тебе.
Ох, как я надеялась, что эти слова возымеют действие. Что все-таки есть способ достучаться до него, несмотря на весь ущерб, которые нанес Лео.
Гидеон слегка повернулся, и я увидела его профиль. Выглядел он прежним, все формы и линии лица как у того же Гидеона, но даже сбоку было очевидно, как он напряжен.
– Гуртовщик, – сказала я, когда он не ответил. – Время пришло. Ты должен выполнить свою задачу.
– Задачу? – нахмурился он.
– Да, гуртовщик. Ты же не мог забыть. Идем. Я тебя провожу.
Он заколебался, и в смятении на миг напомнил молодого встревоженного Гидеона. И в этот миг я поразилась – неужели он когда-то именно так и выглядел? Трудно поверить, что мы вместе так недолго, хотя кажется, будто целую вечность.
– Да, – наконец сказал он. – Давай пройдемся. Я… Кажется, свежий воздух мне не повредит.
Когда Гидеон в развевающемся алом плаще пересекал комнату, он выглядел безжалостным императором, несмотря на растерянность. Не знаю, то ли плащ отлично подходил Гидеону, то ли Гидеон плащу, но я предпочла отбросить все воспоминания, которые навевал этот плащ.
Ануке и Дендек молча проводили нас взглядами. Даже не поклонились, не поприветствовали и не кивнули, как будто превратились в камень. Моя вторая просьба к Кеке. Если он выполнил третью, у нас может получиться.
Я запомнила кратчайший путь в закрытый сад из покоев Гидеона, но, в первый раз свернув в узкий коридор для слуг, испугалась, что забыла. Когда-то мы, не задумываясь, следовали за гуртовщиком из одного места в другое, но теперь мое сердце как будто состояло из острых кусков раскаленной стали.
Я не забыла путь. Каждый коридор вел в следующий, а за спиной раскатывалось эхо шагов Гидеона. Я не смела оглянуться, боясь разрушить чары, благодаря которым он следовал за мной беспрекословно, как овечка. Мы все больше удалялись от Лео, но прежний Гидеон все равно не возвращался. Осталось ли еще в нем то, что можно вернуть? Если я обернусь, насколько пустым будет его взгляд?
В лабиринте узких проходов мы никого не встретили, как и в галерее, выходящей в сад. Это был скрытый от взглядов участок, со всех сторон зажатый особняком, но никто не пользовался садом. Слуги развешивали одежду в своем дворе, а повара держали травы, кур и дрова в своем. Даже у лошадей было собственное место, а этот красивый, но бесполезный клочок земли пустовал.
Когда я направилась к маленькому домику, Гидеон шел рядом со мной. Это был не настоящий дом со стенами и дверями, только крыша и поднимающиеся наверх лианы. Внутри стояли скамейки с раскиданными старыми подушками. Но когда в последние темные часы до рассвета я строила здесь святилище, мне было некогда присесть. Все это время я плакала – мышечная память вернула меня в степь, где святилища имели большее значение, чем политика и властные атрибуты. Сичи дала мне чернила, писать на камнях, и я воспользовалась короткими палочками, чтобы достать до верха, но, пробормотав все молитвы и спев все песни, которые совершенно меня опустошили, даже не чувствовала боли.
В углу садового домика просачивающиеся солнечные лучи освещали плоды моего труда. А перед письменами лежало тело Йитти, и я медленно выдохнула. Кека сделал все, о чем я его просила.
Гидеон застыл на пороге, на мгновение смутившись. Потом отшатнулся, как будто хотел сбежать, тогда я вытащила нож и протянула Гидеону рукоятку.
– Это твоя работа как Первого Клинка Торинов, – сказала я. – Никто больше не достоин этой чести.
Если дух Йитти сейчас наблюдал за нами, я надеялась, что он меня простит. Он заслуживал лучшей участи, чем церемония прощания, проведенная человеком, который приказал его убить.
С бесстрастным лицом Гидеон взял нож и шагнул вперед. Он опустился на колени. Алый шелк растекся по деревянному полу, словно пролитая кровь, но истинный Клинок Торинов обхватил Йитти за плечи и положил его окоченевшее тело себе на колени.
Как мои руки машинально строили святилище, так и его руки сделали первый надрез. Гидеон сосредоточенно смотрел на Йитти, но в то же время ничего не видел.
На деревянные доски потекла кровь, не попадая на расставленные колени Гидеона. От слегка сладковатого металлического запаха меня затошнило. Всегда лучше провожать умершего, пока тело еще не остыло, но нам требовалось время для подготовки.
Я смотрела на Гидеона, и меня невольно завораживало, с какой легкостью он делает сложнейшие разрезы. Ему это как будто ничего не стоило. Он просто трудился, как делал уже тысячу раз, разрезая кожу, сухожилия и мышцы, слегка смещаясь, чтобы не измазаться в крови. Испуганный Гидеон, с которым я разговаривала перед поездкой в Киму, исчез.
– Не могу выбросить из головы, что, если бы Рах был с нами, когда мы брали Мейлян, сейчас здесь лежал бы он, – сказала я, наблюдая за его реакцией. Вздрогнет ли он? Трудно было заметить, когда он непринужденно орудовал ножом. – Наверное, я не смогла бы тебя за это простить. Не знаю, смогу ли простить за Йитти, кто бы ни отдал приказ на самом деле.
Его нож на мгновение застыл. Но потом Гидеон с остекленевшим взглядом продолжил работать. Упоминанием Раха я ничего не достигла, а ничего более провокационного придумать не могла.
В ту ночь Гидеон был зол. Мы взяли Мейлян. Избавились от своих тюремщиков и решили построить новый дом на мощном фундаменте империи, однако Гидеон не ликовал. Рах звал его из темницы. Снова и снова выкрикивал имя Гидеона, и тот расхаживал взад-вперед, вкладывая в каждый шаг ярость и обиду, напоминая лесной пожар во время бури.
А потом Рах запел. Его жалобная песня напомнила мне о собственных страданиях, и смутные сомнения переросли в уверенность, а Гидеон отказался возвращаться на праздник. Отказался есть и пить, сел на каменный пол на верхней ступеньке лестницы и закрыл голову руками, в одиночестве отдавшись горю. А через некоторое время вернулся с гордо поднятым подбородком, преисполненный решимости, и больше уже не оглядывался.
Отойдя подальше от Гидеона, я запела ту жалобную песню, как тогда Рах. Я не обладала таким же голосом, но пела как можно ниже и надеялась, что это сгодится. Гидеон приступил к позвоночнику Йитти – трудной и грязной задаче даже в лучших обстоятельствах. Становится еще труднее, если дрожат руки. Его руки были такими спокойными, такими уверенными, но когда я запела, они начали дрожать, и Гидеон возился с ножом, пытаясь воткнуть его между позвонками. Острие соскользнуло, испортив идеальный разрез.
Я продолжала петь, и плечи Гидеона задрожали, а потом он затрясся всем телом, работая над последними сложными участками. Пальцы соскользнули, и кровь брызнула ему в лицо, но, хотя Гидеон сгорбился, трясся и раскачивался взад-вперед, он молчал, пока голова Йитти не отделилась. Тело соскользнуло с колен Гидеона, но он продолжал держать голову и нож, от едва сдерживаемого горя его дыхание вырывалось с влажным хрипом, и, несмотря ни на что, жалость кольнула меня в самое сердце.
С сиплым воплем Гидеон свернулся калачиком над головой Йитти, нож упал на пол, а крик превратился в гортанный рев, раздирающий горло, пока в легких у Гидеона не осталось воздуха, и ему пришлось сделать еще один влажный, хриплый вдох, захлебываясь рыданиями.
Я перестала петь и рискнула подойти поближе и присесть перед ним на корточки.
– Гидеон?
Он снова закричал, обхватив Йитти за впалые щеки.
– Гидеон! Ты меня слышишь? – Я подвинулась ближе и протянула руку. – Это Дишива, Гидеон. Я…
Его пальцы разорвали мягкую кожу на щеке Йитти, и я машинально подхватила голову мертвеца.
– Гидеон.
На мгновение он застыл, но потом выпустил Йитти и упал навзничь, дрожа.
– Что нужно моему народу. Что нужно моему народу, – нараспев пробормотал он. – Они просто не видят всей картины. Просто не понимают. Но ты понимаешь. Ты должен повести их за собой. Должен сделать все, что им необходимо. Ты должен быть сильным.
Слова были еле слышными, едва отличимы от вздохов. Я осторожно положила голову Йитти на святилище и села рядом с Гидеоном.
– Это он сказал? Лео?
От этого имени Гидеон отпрянул, руками и ногами отталкиваясь от пола, его голова яростно тряслась.
– Нет, нет, нет, – повторял он, не переставая дрожать и накрыв голову руками, и снова свернулся калачиком. – Нет, пожалуйста, нет!
– Его здесь нет, но…
Мне хотелось извиниться за то, что оставила его в руках Лео, ушла в тот день, когда он назначил меня послом, но я все равно не смогла бы его простить за случившееся после. Я потянулась к нему, но как только мои пальцы коснулись рукава Гидеона, он взмахнул окровавленным ножом. Я отпрянула и уже хотела отнять у него нож, но клинок выпал на деревянный пол, а Гидеон снова накрыл окровавленными руками голову.
– Гидеон…
Я сжала губы. Что ему сказать? Я боялась обнаружить его опустошенным, но даже такая судьба лучше, чем быть полностью сломленным.
– Дишива, берегись!
Загремели быстрые шаги, и в проеме появился Лео. Разъяренный, торжествующий Лео, его руки сжались в кулаки, а грудь вздымалась.
– Ты как всегда в своем репертуаре, Дишива, – сказал он. – Вечно находишь способ все испортить.
Вслед за ним появились Сичи и Нуру и нерешительно застыли в отдалении. Там был и лорд Эдо, его грудь вздымалась, как будто он бежал. Когда Лео шагнул в садовый домик, никто из них не шелохнулся.
– Как мило с вашей стороны думать, будто вы сумеете утаить что-то от меня. – Он с жалостью посмотрел на Гидеона, пытаясь протолкнуться обратно через стену. Сам голос Лео звучал как пытка: – Вообще-то, Дишива, ты оказала мне услугу. Он становился обузой, потому что ему доверяло все меньше людей. Но ты… Из тебя выйдет отличная марионетка.
Я злобно уставилась на него.
– Я никогда…
Но слова утонули в пронзительной какофонии воплей, раскалывающих голову, нестройных и несогласованных. Я видела эти звуки, напоминающие извивающиеся лианы, и отмахивалась от них, но через мгновение мне снова приходилось зажимать уши руками. Ничего не помогало. Крики не утихали, лишая разума. В их зубах я больше не была собой. Я лишилась тела, парила, но при этом видела все вокруг. Лео улыбался. Как всегда улыбался. Где-то вдалеке расплывались лица Сичи, Нуру и лорда Эдо, никто из них не пошевелился. Никто не пришел на помощь.
Крики смолкли, превратившись в голос.
«Именно так, – сказал он. – Ты одна. Всегда была одинока. Но не волнуйся, я здесь. Я здесь, чтобы помочь тебе».
Я заковыляла прочь, как могла, ведь у моего тела не было ни ног, ни костей, ни разума. Голос последовал за мной.
«Ты спасительница своего народа, Дишива. Ты знаешь, что хорошо для него, и только у тебя одной достанет смелости этого добиться».
Я пыталась заговорить, но не сумела произнести ни слова. У меня ведь не было и рта, как и тела, но каким-то образом я все равно стояла, уставившись на Лео.
«Я знаю, тяжело быть тем, кто ведет свой народ, Дишива, кто спасет народ от него же самого, но я всегда буду рядом. Я помогу тебе. Просто скажи «да», и я буду знать, что мы поняли друг друга».
– Да.
В моих мыслях не было этого слова, но я услышала, как оно слетело с языка, как его произнесли мои губы, этот единственный слог, который я не могла забрать обратно.
«Нет!» – мысленно закричала я, но стоило мне подумать об этом слове, как оно меня смутило. Почему я отказываюсь делать то, что считаю правильным? Разве не цель всей моей жизни – служить и защищать свой народ? Я Клинок Яровенов и не отступлю, как бы трудно мне ни было.
«Да, хорошо, ты поступила мудро, Дишива. Ты тот вождь, который нужен твоему народу. Больше всего на свете людям необходимо избавиться от фальшивого лидера. Смотри, как он бормочет и беснуется на полу, он виновен в многочисленных преступлениях против души. Убей его».
У меня не было рук, но я чувствовала вес ножа в ладони, как будто это все, что у меня есть. Разум и нож. Моя цель была ясна. Гидеон раскачивался взад-вперед в конвульсиях от ужаса, закрыв голову руками и спрятав ее между коленями, так что шея сзади была открыта. Это будет легко и правильно. Он не должен руководить моим народом. Он привел нас только к беде и бесчестию. И заслужил смерть.
Но я не имею права это делать. Его не осудили. А я не заклинательница лошадей, такие принципы буквально впечатаны в мозг, и против этого восставала каждая частичка моего тела.
– Нет.
На этот раз слово принадлежало мне. Лео перестал улыбаться. Крики возобновились, я прижала ладони к ушам и тоже закричала, хотя и не слышала своего голоса, только ощущала, как рывками выходит воздух из легких.
«Ты должна это сделать, Дишива. Самые трудные поступки всегда самые важные. То, что тебе так трудно, лишь показывает, насколько это важно…»
Крик превратился в полный боли вопль. С шумом вышел воздух из чьих-то легких, и я вдохнула вонь свежей крови.
Внезапно крики прекратились, туман рассеялся, и я оказалась на коленях, на деревянном полу, согнувшись и быстро дыша. От глухого удара я вскинула голову и посмотрела полными слез глазами. Лео. Он лежал ничком всего в шаге от меня, с выгнутой под неестественным углом шеей и открытыми остекленевшими глазами. Его светлую одежду на спине заливала кровь, выходящая из нескольких ран. Над ним стояла Сичи с окровавленным ножом в руках. Она дышала так же быстро, как и я, но ее рука была тверда, как и тяжелый, оценивающий взгляд.
– Ты как? – настороженно спросила Нуру.
– Я…
Это был мой голос, пусть и хриплый, и я сама захотела произнести это слово.
– Что произошло?
Нуру не подходила ближе, даже Сичи не приближалась, несмотря на нож в руке. Лежащий между нами Лео Виллиус истекал кровью на полу.
Первой заговорила Сичи, наконец опустив нож.
– Он… делал с тобой то же, что и с Гидеоном? – перевела Нуру, хотя и менее решительно, чем прозвучал вопрос императрицы.
– Я не знаю. Я… не знаю. – Я сжала кулаки, чтобы не дрожали руки. – У меня в голове были голоса, они кричали и говорили со мной, поощряли делать то, что правильно для моего народа. Они хотели, чтобы я убила Гидеона и…
Неужели я все-таки сделала бы это? Сумели бы голоса сломить мои колебания и добраться до ярости в глубинах души? Потому что ярости мне хватило бы на все.
Все молчали. Просто смотрели на меня. Гидеон не шевелился. Мы были оглушены, воплощение страха и крови на фоне прекрасного сада.
Тишину нарушил лорд Эдо.
– Нужно уходить, – сказал он.
Нуру перевела, но я уже кивнула, и без нее поняв его слова.
– Да, нужно уходить, пока нас здесь не обнаружили. Кека не сумеет отвести подозрения, в особенности если люди слышали…
До сих пор все шло по плану, но план не включал мертвого Лео Виллиуса. Я уставилась на труп. Он еще там? Или прямо сейчас бог поместил его в другое тело, такое же, только целое? Я с содроганием отвернулась.
– Надо его спрятать, – сказала я. – Нельзя допустить, чтобы тело нашли его последователи.
– Но как мы объясним его отсутствие?
– Скажем, что он мертв. Он убил Гидеона, а охрана Гидеона убила его. Тело исчезло. Все знают, что он возвращается из мертвых, так что, если хорошо его спрятать, многие нам поверят.
Пока Нуру переводила мои слова, Сичи смотрела на Гидеона. На своего мужа, левантийца, которому вверила свое будущее, а теперь из-за Лео все ее планы уничтожены.
– Но Гидеон жив, – холодно произнесла она.
– Да. Но никто не должен об этом знать, – сказала Нуру. – Теперь он никого не сможет повести за собой. Половина левантийцев все равно хочет его смерти. Можем спрятать его в пещерах, пока не придумаем, что с ним делать.
Когда она повторила это по-кисиански, Сичи и лорд Эдо кивнули.
– Хорошо, вы двое, – отведите его в пещеры, – сказала я, заставляя свой мозг работать над этой задачей, чтобы не пришлось думать о том, как Лео заполонил мою голову. – Идите по тому пути, который мы использовали, и вас наверняка никто не заметит. И приведите к нему Тепа. Только больше никого! Я никому не доверяю, но целители дают клятву хранить тайну.
Нуру кивнула. Перевела. Обсудила детали с остальными, лишив меня возможности поучаствовать, и наконец шагнула к Гидеону. Она взяла его за руку, обняла за спину и тихо заговорила, когда он попытался вывернуться. Лорд Эдо подхватил его с другой стороны, а я, чувствуя себя бесполезной развалиной, лишь смотрела, как они подняли Гидеона на ноги, я точно не справилась бы так мягко и по-доброму. Но как бы это ни выглядело, как бы ни звучало, когда Нуру взглянула в мою сторону, в ее глазах вспыхнули отвращение и злость. Когда-то Гидеон был ее капитаном, и, пусть Лео его и использовал, все приказы отдавал он, причем некоторые задолго до возвращения Лео.
Направляя шаги нашего поникшего, съежившегося вождя, Нуру и лорд Эдо поспешили его увести, переплетя руки за его широкой спиной. Они спустились по лестнице из садового домика и скрылись из вида, оставив нас с императрицей Сичи у тела Лео. Я не могла без содрогания смотреть на его лицо, само его существование было ужасом, для которого не придумать названия.
Сичи указала на красивый пруд в центре сада, с цветами в воде и вокруг него и с окантовкой из камней – почти скульптура.
– Там достаточно глубоко? – спросила я, показывая руками глубину.
Она передернула плечами и кивнула – мол, подойдет.
Мне не хотелось дотрагиваться до Лео, но из нас двоих я была крупнее и сильнее. Поэтому, выдохнув, чтобы набраться смелости, я нагнулась, подняла еще теплое тело, пахнущее благовониями и кровью, и закинула на плечо. Он оказался тяжелее, чем я ожидала, ведь все в нем было таким эфемерным и нереальным, и первые несколько шагов я прошла с трудом, пока не приноровилась к его весу.
Сичи поспешила вперед. Она была в обычной при дворе многослойной одежде, в которой принимала Лео, волосы завиты и сколоты в высокую прическу, лицо накрашено. Она опустилась на колени у пруда и заглянула в него, потыкав палкой, чтобы определить глубину.
Когда я приблизилась, она кивнула, но вместо того чтобы помочь мне его положить, поспешила обратно к домику. Испугавшись, что она услышала чьи-то шаги, я сбросила Лео, он шлепнулся на камни с тошнотворным хлопком, и я быстро перекатила его в воду. В пруду было мелководье для растений, и поначалу я ничего не добилась, лишь намочила Лео, но продолжала толкать, пока не оказалась по плечи в воде, и наконец он начал медленно погружаться на дно. Его почти не было видно, только если сильно всматриваться, а растения и снующие туда-сюда рыбы отвлекали случайный взгляд.
Сичи вернулась в вихре шелков, с огромным камнем в руках. От него на платье остались грязные пятна, и каким-то образом Сичи поранила палец о неровную поверхность, но с мрачной ухмылкой опустилась на колени, чтоб бросить камень. Он с плеском упал в воду и быстро утонул, попав прямо на Лео Виллиуса, и прижался к его животу как дитя.
– Не всплывет, – попыталась объяснить она. – Вода. Наверх.
Она волновалась, что тело всплывет. Мертвая рыба иногда всплывает. Разумная мера предосторожности, о которой я не подумала.
Она встала, отряхнула грязь с платья, как сумела, и пошла к дому. Я не последовала за ней. Сначала мне надо было сделать кое-что еще.
Когда она поняла, что я не иду следом, то обернулась, подняв брови, но я лишь указала на святилище.
– Я побуду здесь еще несколько минут, – сказала я в надежде, что она поймет.
Поняла она или нет, но кивнула и поспешила прочь.
Я могла бы завершить церемонию Йитти и позже, но на этих проклятых берегах поняла – нет гарантии, что «позже» вообще будет. Он заслужил уважения. И благодарности. Наш план удался. У меня не было времени задуматься, какой ценой.
Голова Йитти лежала на полу, и я взяла ее, стараясь не смотреть, – еще одна боль вдобавок к бесконечной боли.
– Прости, – сказала я. – И спасибо.
Этих слов было мало, но у меня не было других. Я затянула жалобную песнь и призвала богов быть свидетелями и спасти его душу, простить его и вернуть миру.
Императрицу Сичи, Нуру и лорда Эдо я обнаружила у входа в первую пещеру, они о чем-то перешептывались. Когда я закрыла тайную дверь за собой, все трое поморщились. В глубине скудно освещенного пространства Теп стоял на коленях перед прислоненным к стене Гидеоном, а рядом с ними – небольшой фонарь.
– И что дальше? – спросила Нуру. – Лорд Эдо не уверен, что сумеет удержать кисианцев в такое смутное время. Он думает, что многие переметнутся к императрице Мико или восстанут против левантийцев.
– Мне плевать, на чьей стороне они будут драться, первыми здесь окажутся чилтейцы, и они придут не только за нами. Так им и скажи. Их врагом был Гидеон, их враги – чилтейцы, но не мы.
– Может быть, если мы отдадим Гидеона чилтейцам, они…
– Все равно нападут, – рявкнула я, и Нуру нахмурилась. – Понимаю, ты зла на него. Я тоже, но если мы отдадим его на растерзание, это не помешает им атаковать, ты и сама прекрасно знаешь. Сейчас надо прекратить панику. Лорд Эдо поговорит с кисианцами. Скажи Сичи, что ей нужно обратиться к левантийцам вместе с тобой. Я этого сделать не могу. Они мне больше не доверяют, но многие начали доверять ей. Пусть убедит их, что борется за них и не отступит, хоть они и потеряли Гидеона, но у них есть вы. Ну, знаешь… что-нибудь вдохновляющее.
Нуру перевела, и хотя в глубине души я опасалась, что Сичи рассмеется, она быстро кивнула и собралась уходить. Но слова лорда Эдо ее остановили, и все трое посмотрели на меня.
– Он хочет знать, что делать, если кто-то попросит разрешения взглянуть на тела.
– Откажите. Сошлитесь на Лео. Заприте его последователей, чтобы они не искали тело. Сделайте все, что потребуется. Мы должны сохранить здесь мир, иначе не сможем противостоять армии чилтейцев.
Услышав перевод, они торжественно кивнули.
– Если я напишу императрице Мико, твой друг, – Сичи указала в глубину пещеры, – отнесет его? Она может оказаться нашим союзником.
Наступил мой черед кивнуть, и, переглянувшись, все трое ушли, а я медленно выдохнула с облегчением. Я повернулась к Тепу, чтобы поблагодарить его, и охнула. Он по-прежнему стоял на коленях рядом с Гидеоном, но в руке у него была чашка, которую использовали только для одной цели.
Я шагнула к ним.
– Что ты делаешь?
От неожиданности рука Тепа дернулась, и из чашки выплеснулась настойка красношапочника. Несмотря на потрясение, на лице Тепа не было стыда.
– Избавляю его от страданий, Дишива. – Он посмотрел прямо на меня пронизывающим взглядом, на его лице застыла решимость. – Так будет лучше для всех.
Гидеон сидел, прислонившись к стене, накрыв руками голову и сунув ее между коленей, и хрипло дышал. Слава богам, не как человек, которому не хватает воздуха, просто весь имеющийся воздух не мог справиться с его паникой.
– Лучше для него? Это как? – сказала я, хотя выглядел он ужасно. – Он же умрет.
– Да, но лучше он умрет сейчас, чем потом, когда люди узнают, что он еще жив после всего, что натворил.
– Он будет нести этот позор всю жизнь.
Теп поднял брови.
– Жестокое наказание, но нам оно навредит не меньше, чем ему. Я не стал бы рисковать, вдруг он придет в себя и натворит еще больше бед.
– Думаю, что Лео… его сломил.
– Тогда почему бы не позволить ему умереть?
Почему? Так было бы проще для всех, включая Гидеона, а в таком состоянии он вряд ли станет бороться и с радостью примет смерть. Но все во мне восставало против этого. Не мне принимать такое решение. Только заклинатели могут устроить проводы еще живого левантийца.
Наверное, он прочел мои мысли по лицу, потому что опустил чашу еще ниже.
– Подумай хорошенько, Дишива, прежде чем сказать «нет». Я не буду за ним ухаживать. Если ты оставишь меня с ним, я прекращу его страдания. А сам он в таком состоянии не может о себе позаботиться. Кто за ним присмотрит? Ты?
И я посмотрела на Гидеона, как он велел, но мой взгляд даже не задержался на его сгорбленных плечах, а остановился на алом плаще, ставшем ненавистным символом жестокости. Он стекал с плеч Гидеона на землю как кровь, точь-в-точь как кровь Йитти на камни в саду.
– Нет, – ответила я. – Но я хочу, чтобы решение принял кто-то другой. – Я указала на дальний край небольшой пещеры: – Если ты выйдешь вон там, то по узкому проходу попадешь в другую пещеру, а за ней будет еще одна, поменьше. После этого протиснешься через узкую щель в большую пещеру. Там ты найдешь Ясса эн'Окчу, только сначала крикни, что ты друг, а то он сразу тебя убьет.
Теп отставил чашу, но жидкость осталась внутри, поблескивая обещанием смерти.
– Ты хочешь попросить эн'Окчу ухаживать за ним?
– Нет. – Я вытянула заляпанную кровью ногу и перевернула чашу, разлив ее смертоносное содержимое на камни. – Я хочу, чтобы эн'Окча отнес мое послание.
Путешествие с императрицей на запад в Когахейру очень напоминало наш поход на юг с чилтейцами, и я даже был рад тому, что кисианцы хотели держаться подальше от нас. Каждый день левантийцев теперь заканчивался дружеской болтовней и песнями у костра, и нам не нужно было переживать о том, что подумают кисианцы. Кое-кто из них приходил посмотреть на ежевечернюю игру в хойю, но, по крайней мере, они не комментировали происходящее.
Несмотря на предоставленную свободу, в нашем объединенном гурте чувствовалось напряжение. Эзма скакала впереди, словно предводитель, а Деркка, будто старейшина, замыкал процессию. Большинство кисианцев шло пешком, задавая медленный темп. Левантийцам тоже не хватало лошадей, из-за чего постоянно вспыхивали споры. Тор даже не пытался в них участвовать, предпочитая сидеть на телеге и спокойно переводить чилтейскую священную книгу – до тех пор, пока его услуги не требовались императрице и ему не приходилось бежать вперед, чтобы переводить приказы и планы.
– Я думал, он будет больше ворчать, – заметил Амун, глядя, как Тор вслед за кисианским солдатом идет мимо нас с подчеркнуто непроницаемым лицом и с книгой под мышкой. – Мне самому вряд ли бы понравилось, если бы меня так дергали.
– Кто сказал, что ему нравится? – сказал я, оглядываясь по сторонам. – Но, по крайней мере, его хоть кто-то ценит. Его же должны были заклеймить сто лет назад.
Тор исчез в гуще солдат императрицы.
– По возрасту – да. Но Первые Клинки провели здесь три цикла, и за это время его и остальных учили говорить по-чилтейски, а не тому, чему следовало бы учить.
– Считаешь, они не готовы?
– Наверное, нет. Что бы это сейчас ни значило.
– Что бы ни значило, – согласился я. – Здесь и сейчас знание кисианского, похоже, гораздо полезнее, чем любой навык, требовавшийся в родных степях.
Впереди нас капитан Лашак ехала рядом с Эзмой, они беседовали, многозначительно кивали, улыбались и понимающе посмеивались. Заклинательницу лошадей часто сопровождал кто-нибудь из Клинков, ищущий ее совета или одобрения. А может, Эзма искала этого в них.
– Как думаешь, чего она хочет?
Я задавался этим вопросом с первой встречи с ней и был рад услышать его из других уст. Значит, я не впал в паранойю.
– Хотел бы я знать. Как хотел бы знать, за что ее изгнали. Почему никого больше не интересует, чем она могла заслужить недоверие всех остальных заклинателей до единого?
Амун пожал плечами.
– Наверное, никто не хочет об этом думать. Я точно не хотел. Увидев ее впервые, я расплакался. Заклинательница – человек, который сможет помочь нам снова найти себя. К тому времени как впервые задался вопросом, почему она здесь, я уже верил в нее. Но мне кажется, люди встревожены, особенно после кутума. Ни один заклинатель не должен видеть в капитане соперника.
– Если только он не перестал считать себя заклинателем.
Некоторое время мы ехали молча, погрузившись каждый в свои мысли.
– У нее есть перевод священной книги чилтейцев, – как можно равнодушнее произнес я, чтобы проследить за реакцией Амуна.
Она меня не разочаровала. Амун резко обернулся.
– Что?! – Я многозначительно посмотрел на двух женщин, скакавших впереди, и он понизил голос. – Священной книги? Такой же, как у Тора?
– Да, только она старше. Такая же старая, как… оригинал. Эзма, похоже, дорожит ею.
Амун сморщил нос и на мгновение застыл, пока его глаза не распахнулись от благоговейного страха.
– Погоди, – сказал он. – Думаешь, она верит в этого Единственного истинного Бога? Если она забыла наших богов и наши обычаи, заклинатели должны были изгнать ее.
– И Деркку, – согласился я. – Я бы его пожалел, не будь он таким говнюком.
– Как поэтично, – фыркнул Амун.
– Он не заслуживает красноречия.
– Это… одно из твоих самых мудрых изречений.
Пришел мой черед морщить нос.
– Невысокого же ты обо мне мнения.
Он ухмыльнулся, но легкомысленность вскоре снова уступила место преследовавшему нас беспокойству.
– Но даже если так, чего она хочет? – резко спросил Амун. – Почему хочет вести нас в бой, когда и носу не высунула из замка против светлейшего Бахайна? Почему она часто разговаривает с императрицей? Пытается чего-то добиться? Как думаешь, если мы попросим Тора, он спросит об этом императрицу Мико?
Я смотрел вперед на знамя императрицы – только его я и видел в последние несколько дней. Мико всегда была занята, сновала по лагерю, беседуя с солдатами в компании министра Мансина и генерала Рёдзи. У нее больше не было драконьих доспехов, но она сидела в седле так, будто они все еще на ней, гордо и решительно, несмотря на все, что произошло в Сяне.
– Нет, – сказал я, стараясь не думать о ночи, когда она пришла в мою комнату, об отношениях с ней, которые могли бы сложиться, если бы я отбросил свои принципы. – Вряд ли он согласится, да и нечестно просить, мы подвергнем его опасности.
– Опасности? Думаешь, вопрос ей не понравится?
– Думаю, ее министр недоволен нашим присутствием.
– Ты же спас ему жизнь?
– Он так считает. Думаю, Сетт выпустил бы его, но… теперь мы этого не узнаем.
Амун промолчал. Он слышал о Сетте – а кто не слышал? Никто из дезертиров не осудил бы меня за Сетта, но я боялся не этого. С каждым днем мы приближались к Когахейре, к Гидеону. Неделями я думал только о том, как помочь своему народу и ему, но теперь между нами лежало мертвое тело Сетта, и это беспокоило меня сильнее, чем я хотел бы признать. Может, это и неважно. Может, Гидеон больше не станет меня слушать и прикажет убить на месте. Может, уже слишком поздно.
Когахейра располагалась на восточном притоке реки, название которой я не знал, да и не хотел знать. Город все еще оставался темным пятном на горизонте, когда мы наткнулись на лагерь кисианцев. При виде шатров и флагов мои кости пронзил страх.
– Мы собираемся остановиться на ночлег, – сказал вернувшийся Тор.
– Чей это лагерь?
– Другая половина ее армии. Бо́льшая половина. Во главе с… Оя… Оямадой? Мы по-прежнему должны держаться в стороне, но вечером будет совет, и ты должен присутствовать. Не волнуйся, – добавил он, – меня уже пригласили переводить. Я зайду за тобой, когда они будут готовы.
– Почему мы должны держаться в стороне?
– Не знаю, Рах, не спрашивал. Научись говорить сам за себя, если хочешь обсуждать тонкости политики.
С этими словами он пошел прочь, догнав Эзму за десяток-другой шагов. Я снова почувствовал, будто заново переживаю времена чилтейского завоевания. Возможно, Амун ощутил то же самое, поскольку молчал, не сводя глаз с кисианского лагеря.
Левантийцев было не так много, как кисианцев, но мы привыкли к кочевой жизни, привыкли общаться в пути, и разговоры и смех вокруг не стихали, пока не показался частокол. Я содрогнулся. Кисианцы и чилтейцы сильно отличались друг от друга, но строили военные лагеря одинаково, и от этого у меня скрутило живот.
Когда знамя императрицы проплыло через ворота, внутри раздались приветственные выкрики. Я чувствовал на себе пристальный взгляд Амуна, но пришлось сосредоточиться на Дзиньзо – только моя твердая рука не давала ему взбрыкнуть под тяжестью моего беспокойства. Мы много раз въезжали в такие лагеря, и никогда нас не встречали с уважением. Кто поручится, что эти кисианцы не предадут нас так же, как светлейший Бахайн собирался предать Гидеона?
Следом за Эзмой мы проехали под бревенчатой аркой в мир шатров, мокрой глинистой земли и неотступных взглядов. Императрицу и ее солдат встретили радостные крики, превратившиеся в шепот при виде нас. Они считали нас дикарями, чилтейскими наемниками, а не пленниками, которыми мы тогда были.
Амун шумно выдохнул.
– Не нравится мне все это.
– Мне тоже, но нужно делать то, ради чего мы пришли. И я доверяю императрице намного больше, чем легату Андрусу.
– А ее генералам?
Ответ был «нет», но я промолчал.
Как единственный, кто мог их понять, Тор передавал поступающие приказы и указания, направляя нас к пустым шатрам, и это отдаляло его еще больше. Чтобы отвлечься от знакомого ощущения, я сосредоточился на том, что мог контролировать. Вычистил Дзиньзо, дал ему корм, наточил нож, помолился богам и проверил, чтобы у Клинков было все необходимое.
К счастью, еда не походила на ту, что давали нам у чилтейцев, и на время мы могли развести костры и притвориться, что снова в родных степях.
Пока Тор не похлопал меня по плечу:
– Пора.
Я не забыл, но старался не думать о совете, о том, как буду сидеть там и делать вид, будто мое мнение хоть кому-то интересно, пока другие будут решать судьбу моего народа. Судьбу Гидеона.
Я оставил тарелку с недоеденным ужином рядом с Амуном, внезапно лишившись аппетита.
– Бери, если хочешь. Мне нужно идти – узнать, какие у нас теперь планы.
Я никогда не рассказывал ему о своих страхах за Гидеона, только о беспокойстве за наш народ, но нотка жалости в его взгляде пронзила меня до глубины души.
– Удачи, – сказал он, и я снова увидел, как он стоит на коленях возле святилища в Чилтее, возвращая богам душу Хаматет.
«Я всегда думал, что когда-нибудь ты будешь делать это для меня». Гидеон улыбался, но говорил серьезно.
– Рах? Тебя ждут.
Тор отошел на несколько шагов, в его позе читалось нетерпение.
– Да, иду.
Шатер, где должен был состояться совет, находился глубоко в кисианской части лагеря. Все несколько минут пути к нему мы молчали. Я мог сказать лишь, что сожалею о том, что ему приходится переводить для меня, но словами проблему не решить, и потому я держал рот на замке. Тор не обязан облегчать мое чувство вины.
Кисианцы любили великолепные шатры еще больше, чем чилтейцы. Шелковая громадина, к которой привел меня Тор, походила на грандиозный фонарь. Пробивавшийся сквозь узоры из более тонкой ткани, свет рисовал на темной поверхности золотых драконов и завитки пламени.
Снаружи шатер охраняли четверо незнакомых стражников. Генерал Рёдзи на их месте бы кивнул, но они просто молча смотрели на нас, и я уже хотел остановиться и попросить разрешения войти, но Тор продолжил идти, намного более уверенный в том, что ему рады здесь, чем в нашем гурте.
Я вошел в шатер вслед за ним, на мгновение ослепнув на пороге от света, блеска золота и множества взглядов. Оценивающих. Расчетливых. Подозрительных.
Императрица Мико в великолепном алом, с золотом, одеянии сидела на коленях во главе стола. Я не собирался смотреть на нее, но все же не отводил взгляд дольше, чем следовало, – от вида ее фигуры с большим луком на спине перехватывало дыхание.
Вместе с ней у стола сидели девять мужчин. Я знал лишь министра Мансина, генерала Мото и генерала Рёдзи. Произнесли мое имя, затем их. Оямада. Йасс. Михри. Я забуду их все через пару минут. Увидев Эзму, я вообще перестал слушать. Она сидела на противоположном от императрицы конце стола, неподвижная и уверенная в себе, словно скала. Встретившись со мной взглядом, она слегка улыбнулась.
– Рах.
– Эзма.
Я заставил себя сделать приветственный жест, хотя даже притворяться, что я ее уважаю, казалось бесчестным.
Не понимая ни слова в гуле разговора, я сосредоточился на голосе императрицы, пока Тор вел меня к свободным подушкам рядом с Эзмой. Как только мы опустились на колени, служанка наполнила наши чаши вином и подлила другим. К собравшимся обратился министр Мансин, сидевший рядом с императрицей, я прислушивался к его тону и ждал, когда же Тор меня просветит.
– Он говорит, что взять Когахейру будет сложнее, чем они думали, – прошептал тот наконец. – Там… ой. С другой стороны города лагерем стоит чилтейская армия. Министр Оямада приглядывал за ней и готовился отразить атаку, если чилтейцы нападут, но не решался сделать ход без ее величества.
– Чилтейцы? Я думал…
– Что вы всех перебили? – Я поморщился от этого «вы». – Похоже, нет. Министр как будто удивлен. А теперь они обсуждают, что могли задумать чилтейцы, ведь нападение на укрепленный кисианский город в глубине империи – не пустяк.
Он замолчал, слушая разговор за столом, подхватываемый мужчинами между глотками вина, пока императрица наблюдала за ними. Они обращали свои речи к ней, одни почтительно, другие не слишком, но все с уверенностью людей, привыкших к тому, что к ним прислушиваются. Они говорили слишком быстро, чтобы я мог ухватить хоть слово, но при имени Лео по спине пробежал холодок. Я потянулся за чашей с вином.
– Некоторые из них считают, что чилтейцы хотят освободить доминуса Виллиуса. Хотя, приведя в такую даль целую армию, вряд ли они уберутся восвояси, как только Гидеон его выдаст.
В том, что, однажды уже убив его, Гидеон оставил Лео при себе, не было никакого смысла, но теперь, вероятно, священник был его единственным козырем. Я не стал ничего говорить, не сомневаясь, что мужчины за столом уже это сказали или императрица уже об этом подумала.
– Они согласны в том, что если только чилтейцы не пришли, чтобы усилить армию Гидеона…
– Вот уж вряд ли, – фыркнул я.
– Они тоже так считают. А значит, разумнее всего держаться подальше и позволить чилтейцам напасть на город первыми.
– Что? Все левантийцы в Когахейре могут погибнуть.
– Они с тем же успехом погибнут, если атакуют кисианцы.
– Нет, многие из них сдадутся кисианской армии, особенно если там будем мы. А сколько сдастся чилтейцам?
– Нисколько.
Наш разговор привлек внимание всех присутствующих. Императрица вопросительно подняла брови, но что я мог сказать? С их точки зрения, они были правы. Зачем рисковать, сражаясь одновременно с чилтейцами и защитниками города, если можно просто подождать?
– Ты хочешь?..
– Нет, – перебил я. – Я не выставлю напоказ свою боль перед людьми, которые не желают слушать.
– Тогда мы должны сражаться с теми, кто будет сражаться, – произнесла Эзма, и прежде чем я успел ответить, поднялась, задевая короной провисший шелковый потолок. Она заговорила на кисианском, и я был потрясен беглостью речи.
– Она говорит, что многие Клинки сейчас находятся за стенами города, и нужно воспользоваться возможностью собрать тех, кто захочет присоединиться к нам. Вполне вероятно, что они сами решили уйти, и потому, возможно…
– Желают отомстить Гидеону, – закончил я.
Тор слегка пожал плечами.
– Что-то вроде того.
Эзма закончила, и разговор заметался от генерала Мото к императрице, затем к остальным, которых я не знал, и обратно к генералу Мото.
– Кое-кому из них понравилась эта идея, – сказал Тор. – Армия чилтейцев велика, и нам неизвестно, что они задумали. Лишние воины никогда не помешают.
– Но кое-кто боится, что Клинки обратятся против них?
– Да, они частенько упоминают произошедшее с чилтейцами в Мейляне.
– Мы были пленниками. Они относились к нам как к грязи.
Эзма перебила одного из генералов, и по тому, как Тор кивнул в ее сторону, я понял, что она говорит то же самое. Все за столом слушали ее с уважением, которого никогда на моей памяти не выказывали ни одному левантийцу. Очевидно, корона и царственная осанка говорили сами за себя.
– Она объясняет, кто такие заклинатели лошадей, и заверяет в нерушимости ее слова.
Я фыркнул. Сидевший рядом генерал зыркнул на меня, но больше никто ничего не заметил.
Эзма закончила, но осталась стоять, и лишь спустя мгновение обсуждение за столом возобновилось. На меня никто не обращал никакого внимания.
– Дай знать, если хочешь сказать что-нибудь, – произнес Тор. – Пусть я и ворчу, но стану твоим голосом.
Я тихо поблагодарил его, но на самом деле не знал, что сказать. Собрать гурты в теории было хорошей идеей, вместе мы всегда сильнее, но если они поручат это Эзме, она получит больше сторонников для того… того, что она задумала. Я не доверял ни ей, ни ее намерениям в отношении Гидеона и его левантийцев. В своих туманных планах я всегда представлял, что смогу как-то поговорить, мирно обратиться к нему. От мыслей, что голоса большинства левантийцев, желающих ему и остальным смерти, могут перевесить мой, мне стало дурно.
Следующим заговорил министр Мансин, и я без перевода понял, что он против этой идеи. Он недобро поглядывал в мою сторону. Наше взаимопонимание, похоже, иссякло.
– Он говорит, что люди не поверят нам, да и не должны. Он напоминает о сожжении Мейляна и собственном пленении. Вряд ли ты когда-нибудь еще получишь от него поддержку.
Я хмыкнул в знак согласия. Отодвинув подальше чашу с вином, заговорила императрица. Она посмотрела на министра Мансина, который пододвинул свою чашу к себе и повернулся к человеку, сидевшему слева.
– Что они делают?
– Голосуют. За или против того, чтобы Эзма собрала побольше левантийцев.
Как будто они имели право контролировать наши решения.
Чаши с вином двигались по столу, и в итоге «нет» на один голос перевесило «да». Пока Эзма не толкнула вперед свою чашу, уравняв число. Один из генералов что-то воскликнул, обращаясь к императрице, и последовала разгоряченная дискуссия.
– Они считают, что Эзма не должна голосовать, но, видимо, есть прецедент, – прошептал Тор. – Вас с ней пригласили на этот совет как союзников, а значит, официально вы имеете право голоса при принятии решений. Судя по всему, императрица может аннулировать голосование, но я не совсем понимаю, каким образом.
Поворчав еще немного, генералы признали за Эзмой право голоса, и все взгляды обратились ко мне. Я уставился в свою чашу, не рискуя взглянуть на Мико. Она хотела увеличить свою армию, хотела быть уверенной в исходе этой битвы. В судьбе империи. И мы были обязаны ей после того, что сделал с ее страной Гидеон, но Эзма не та, за кого они ее принимают, и даже не та, кем считают ее левантийцы, и при мысли об увеличении числа ее сторонников у меня стыла кровь.
Я протянул руку, по-прежнему глядя в стол, и придвинул чашу к себе. Над головой раздался ропот, и, подняв взгляд, я увидел разочарование императрицы Мико. И вспышку гнева на лице Эзмы, поспешно скрытую под недоброй улыбкой.
Эзма поджидала меня в тени на полпути к нашему лагерю.
– Считаешь себя умником, не давая мне помочь нашему народу? – произнесла она, когда я проходил мимо.
Я схватил ее за воротник, сжав ткань трясущейся рукой.
– Что ты здесь делаешь?
– Что делаю? – ее первоначальный шок сменился насмешливой улыбкой. – Помогаю своему народу. Выполняю свое предназначение. А что делаешь ты?
Предназначение. Лео часто говорил о предназначении.
– Тебя изгнали, потому что миссионеры поселились у тебя в голове, так же как у наших гуртовщиков, верно?
– Гости? – хрипло усмехнулась она. – О нет, они так поступают только с теми, кто не хочет слушать.
У меня сердце ушло в пятки.
– Гости?
Эзма схватила меня за руку и выкрутила до боли. Моя хватка ослабла, она вырвалась и расправила ворот.
– Да, Рах. Гости. Так называют тех, кто может влезать тебе в голову. Боги, как восхитительно жалко ты выглядишь, когда так таращишься. Да ты ни малейшего понятия ни о чем не имеешь, малыш.
– Влезать в головы? – Я угрожающе шагнул ближе, переполненный гневом. – Болезнь. Нашими гуртовщиками управляют, и ты знала об этом? Знала и ничего не сказала?
Она не отступила и пожала плечами.
– Даже если бы я хотела рассказать, я ведь была здесь, забыл?
– Но ты не хотела.
– С чего бы? Они помогают нам стать лучше.
Нож оказался в моей руке раньше, чем я успел подумать, его лезвие прижалось к ее горлу.
– Сколько людей погибло во имя твоего «лучше»?
Она сверлила меня взглядом, будто никакого ножа не было, и прошипела сквозь зубы:
– Никто бы не погиб, если бы они просто слушали. Миссионеры пришли ко мне так же, как и ко всем, но я была мудра. Я слушала, училась и открыла глаза на мир за пределами степей, на истину, лежавшую за пределами досягаемости. Я перестала бороться с Божьим замыслом и стала единой с ним.
Я прижал нож сильнее, мою кожу покалывало от ярости, подобной которой я еще не испытывал.
– Ты называешься почетным именем заклинательницы лошадей, а сама плюешь на все, что за ним стоит.
Она подалась вперед, но я не убрал руку. На лезвии ножа появилась тонкая струйка крови.
– Заклинатели лошадей направляют душу нашего народа. Я наплевала бы на это, если бы позволила левантийцам и дальше верить в ничто.
– В ничто?
Годами я ругал себя за то, что не справился и опозорил свой гурт, бросив обучение, а теперь она стояла тут и гордилась тем, как извратила все, во что мы верили. Я хотел причинить ей боль, но даже сейчас внутри меня бесчестье от угроз заклинателю боролось с гневом.
– А я еще думал, что провалил обучение. Но я хотя бы узнал достаточно и понял, что провалился.
Эзма посмотрела на меня с вызовом.
– Путь, которым идут левантийцы, долго продолжаться не может. Мир движется вперед, а мы остаемся прежними. Если мы не примем перемены, все левантийцы умрут, а с нами и наши обычаи. Гидеон попытался что-то сделать, хотя и не то, что нужно. Если ты решишь остаться в стороне, на твоих руках будет больше крови, чем на наших.
Эзма сделала шаг назад, и мой нож повис в воздухе. По ее шее стекала струйка крови.
– Не волнуйся так, Рах. К тому времени, когда ты доберешься до степей – если доберешься, – ты все равно уже устареешь. Новый Вельд построит для всех нас империю.
– Ты говоришь о Лео. Ты одна из его последователей?
Ее смех заставил меня почувствовать себя ребенком.
– Лео Виллиус просто мошенник. Притворщик. Вельд – левантиец. Империя будет построена на левантийской земле. Все это, – она раскинула руки, охватывая все вокруг, – лишь война и политика ничего не значащих людишек.
– Не значащих? – Я так крепко сжимал нож, что заболела рука. – Не значащих? Ты говоришь о тысячах невинных людей.
– Ну, так сражайся за них. А мне нужно спасать души левантийцев.
Пришел мой черед смеяться. Смех вышел горький и полный ненависти.
– По-твоему, это ты Вельд?
– О нет, не я. Но я буду там, когда он спасет наш народ от Гостей, возведя свою священную империю во имя Бога.
– Гостей, которые и создали эту проблему!
Она усмехнулась.
– Отличный план, тебе не кажется?
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– Потому что это забавно. Ты ничего не сможешь с этим сделать, потому что уже слишком поздно. Только взгляни на эту боль на твоем лице. Ты так хочешь сделать мне больно, но не можешь. Только не здесь. Ты вообще ничего не можешь, Рах э'Торин, потому что никто не поверит ни единому твоему слову обо мне. Твое слово против моего, но я – заклинательница лошадей. А ты всего лишь изгнанный – сколько раз? Бывший капитан Клинков.
Эзма расправила одежду, вытерла струйку крови на шее и сцепила руки за спиной. Глядя на ее гордо поднятую голову в костяной короне, я не мог отделить уважение к ее положению, к тем, кто посвятил себя такой жизни, от отвращения, которое испытывал к ней лично.
– Ты просто жаждешь власти и сделаешь все, чтобы ее получить, – сказал я. – Тебе недостаточно было помогать людям, только когда они приходят к тебе. Ты слушала миссионеров лишь потому, что их верования позволяли тебе поддаться импульсу все контролировать.
Эзма ощерилась.
– Ты ничего обо мне не знаешь.
– Да, не знаю, но я знаю, каково это – быть совсем одиноким, не принадлежащим ни к одному гурту. И понимать, что так будет до конца жизни. Люди молча почитают тебя, приходят за помощью и уходят, а ты остаешься один. Ни власти. Ни сторонников. Ни друзей, ни семьи или возлюбленных. Только служение и ничего больше.
На этот раз ее лицо исказилось глубокими складками боли, и она не могла их разгладить.
– Ты понятия не имеешь.
– Имею. И ненавидел это, потому и ушел. И тебе надо было уйти.
– Пошел ты со своим праведным состраданием, Рах. Мне оно не нужно. Я нашла свой путь и надеюсь, что ты никогда не найдешь свой.
Она ушла в лунный свет, оставив меня сжимать нож в тени. Каждый мой вздох переполняли чувства, не помещавшиеся в теле, но отвращение, ненависть и ужас слишком быстро сменились безысходностью, потому что Эзма была права. Я ничего не мог сделать. Никто мне не поверит. Я и сам не до конца верил. Гости? Какая-то мистика, как и человек, который мог вернуться к жизни после смерти, одаренный богом новой плотью. Как такой человек мог быть мошенником?
– Рах?
Я резко обернулся, не выпуская из рук ножа. Позади меня на почтительном расстоянии стоял Амун. Я сунул нож обратно в ножны и схватил Амуна за плечи.
– Ты был прав. Она верит в Единственного истинного Бога, в священную империю и собирается помочь этому сбыться. Но… зачем заключать сделку с императрицей и вести левантийцев на битву?
Амун долгое время молчал, как будто пытаясь что-то прочесть в моих глазах.
– Может, так она собирается защитить Лео Виллиуса?
– Нет. – Я выпустил его и провел рукой по своим коротким волосам. – Она, не считает его Вельдом. По ее мнению, священную империю возродит левантиец.
– Левантиец? Она что ли?
Я покачал головой и начал яростно расхаживать туда-сюда.
– Кто-то другой. Но она рассказала о Гостях – тех, что влезают в головы нашим гуртовщикам, Амун. Она рассказала, потому что я ничего не могу изменить, и она права. – Я резко остановился и повернулся к нему. – Наверное, это покажется бредом даже тебе. Кто поверит в такое, особенно против слов заклинательницы лошадей?
– Это бред, Рах. Но я тебе верю.
Его слова будто сняли груз с моих плеч, и я крепко его обнял.
– Спасибо.
– Благодари себя за то, что научил меня быть упрямым ублюдком, – пробормотал он мне в плечо.
Я со смехом выпустил его, чувствуя мимолетное облегчение.
– Да уж, у тебя был хороший учитель, это точно.
Легкость не продлилась долго. Амун – лишь один из Клинков, и если даже я заставлю поверить остальных, что я смогу сделать? Нам нужно попасть в Когахейру, чтобы спасти всех, кого сможем, и еще большая раздробленность левантийцев не приблизит нас к цели. Я не верил Эзме, но мне надо было пробраться в город.
– Я должен повидаться с императрицей.
Амун упер руки в боки и подозрительно оглядел меня.
– Зачем это?
– Изменить свой голос. Я объясню позже. Ты знаешь, где сейчас Тор?
Я развернулся и пошел, не дожидаясь его ответа.
– Наверное, уже с императрицей или где-то поблизости, – крикнул он мне вслед. – Но погоди… – Амун догнал меня, – есть еще кое-что. Я искал тебя, потому что прибыла маленькая группа Беджути. Сильно не радуйся, их всего десять. Они проводили разведку на севере и наткнулись на большую группу кисианских солдат без командира. Мы… мы скажем императрице? Ты доверяешь ей настолько, чтобы дать больше солдат?
Я остановился послушать, что он скажет, но никак не мог сосредоточиться и покачал головой, скорее от замешательства, чем в знак отрицания.
– Не знаю. Наверное? Я скажу Тору. Мне пора.
– Ладно, – сказал Амун мне вслед. – Но ты уж не забудь все объяснить позже! Я не собираюсь до утра задаваться вопросом, какого хрена мы тут делаем, ясно?
Я махнул ему рукой и поспешил к шатру императрицы, пытаясь побороть сомнения. Я проголосовал против дополнительных Клинков, потому что не доверял Эзме и боялся, что лишь малая часть встанет на мою сторону, но время сомнений прошло. Нам нужно больше левантийцев, и немедленно. Надо попасть в город. Надо вернуться домой. Если я смогу убедить в правдивости своих слов хотя бы половину левантийцев, риск того стоил.
Пока я шел, пытаясь разыскать шатер императрицы, солдаты разглядывали меня. У многих шатров имелись флаги и алые пологи, но только у одного стоял генерал Рёдзи с фонарем у ног.
– Генерал, – сказал я, привлекая его внимание. – Мне нужно поговорить с императрицей.
Я изобразил разговор, указал на палатку и произнес имя Мико, осознавая, как глупо выгляжу.
Но Рёдзи не рассмеялся. Он задал вопрос, не успев сообразить, как бесполезно говорить со мной на кисианском, и жестом велел подождать. Генерал сунул голову внутрь, и из шатра вышел Тор.
– Рах? Что случилось?
Я едва не спросил, чем он занимается с императрицей Мико, но вовремя прикусил язык.
– Мне надо поговорить с императрицей. Я изменил свое мнение.
Тор долго смотрел на меня.
– Ты уверен?
– Да. Я не могу прятаться за спинами чужой армии из-за страха за свой народ.
Медленный кивок – вот и все, что я получил за свою честность. Тор проводил меня внутрь.
– Если сдадите город, – бормотала императрица, медленно расхаживая по ковру. – Если сдадите город. Если сдадите город, – она остановилась и подняла взгляд. – Рах.
– Ты говоришь по-левантийски?
Она посмотрела на Тора, и он покачал головой.
– Мы разучиваем речь. Чтобы обратиться к левантийцам в Когахейре.
Ну конечно. Глупо было не догадаться.
Не успел я вспомнить, зачем пришел, как по ковру ко мне подлетела Чичи, комок белой и бежевой шерсти.
– Чичи!
Я опустился на колени, почесал ее за ушами, позволил облизать мне лицо и на мгновение прижался к ней лбом. Но как ни приятно было получить такой теплый прием, я пришел по серьезному поводу и вскоре заставил себя встать. Вопреки радости ее собаки, императрица надменно и с вызовом подняла брови, и я не мог не вспомнить последний раз, когда мы стояли так близко друг к другу. Она поцеловала меня, и наше обоюдное желание привело к тому, что мы сплелись на полу, пока я не попытался объяснить, почему мы не можем продолжать. Должно быть, она тоже подумала об этом, поскольку напряжение в освещенном фонарями шатре стало еще более плотным и горячим. Стоявший у входа Тор спросил:
– Мне пойти и…
– Нет, – перебил я. – Ты должен переводить. Во-первых, скажи ей, что прибыли новые левантийцы, которые нашли группу кисианских солдат, укрывающихся на севере. Я не знаю деталей, но если она хочет их найти, поговори с Амуном. Во-вторых, я изменяю свой голос. Я согласен, чтобы левантийцы отправились собирать союзников.
Тор прищурился при упоминании кисианских солдат и с тем же выражением спросил:
– С Эзмой во главе?
– Да, Эзма будет нашим предводителем, а я – ее заместителем.
Тор перевел мои слова императрице, и она что-то резко спросила.
– Она хочет знать, что изменило твое мнение.
– Время на обдумывание. Кисианцы не должны сражаться в битвах левантийцев. Мы сделаем это сами.
Императрица Мико кивнула с непроницаемым выражением лица. Я хотел знать, что за этим скрывалось, но придется подождать, пока все не закончится. Мы оба зашли слишком далеко, чтобы уделять внимание чему-то другому.
– Я сообщу своим генералам, – сказала Мико. – Можете отправляться, когда сочтете нужным.
Она не добавила «и лучше бы вам не предавать меня или моих людей», но это было ясно без слов.
– Благодарю.
Плохая была благодарность. Она доверяла нам, доверяла мне безопасность своей империи, а я не был до конца уверен, что смогу помешать Эзме предать Кисию. Но я не мог этого сказать, не мог сказать ничего, кроме «благодарю» и «до свидания», поклониться и покинуть шатер, понимая, что, если задержусь, исповедь непременно сорвется с моих губ.
Не желая нарываться на новую стычку с Эзмой, я послал к ней с сообщением кого-то другого. Я не знал, чего ожидать: то ли она сама явится с подозрительными вопросами, то ли тоже передумает и откажется, но она лишь прислала в ответ снисходительно-благодарственное послание, из-за которого я возненавидел лицо Клинка, доставившего его. Мы должны были выехать с рассветом.
Зная, что не усну, я пошел в загон для лошадей. Дзиньзо тоже еще не спал и пощипывал в сторонке траву.
– Привет. Мы выезжаем утром, – сказал я, похлопывая его по шее.
Я хотел сказать ему, что не знаю, что произойдет, и даже не знаю, где мы окажемся, выйдя отсюда. И что хочу уехать так же сильно, как остаться, однако не могу признать вслух, как близки мы с императрицей были к чему-то, но ничего не вышло. Может, теперь уже слишком поздно.
– Рах! Вот ты где!
Я повернулся, убрав руку с шеи Дзиньзо. В загон спешил Амун с каким-то человеком по пятам, они тяжело дышали, будто от долгого бега.
– Что такое?
Амун остановился, глубоко вздохнул, чтобы выровнять сердцебиение, а его спутник сложился пополам, задыхаясь.
– Гидеон.
– Гидеон? – Мое сердце ушло в пятки, и все вдруг стало таким далеким. – Что с ним?
– Ясс все расскажет. Он только что прибыл из Когахейры, его отправила Дишива.
– Дишива? Да что происходит?
По моим жилам заструился страх, и я едва не начал трясти Ясса, чтобы заставить говорить быстрее. По его лицу стекал пот, грудь тяжело вздымалась, но я не мог больше ждать.
– Он мертв? Он…
Ясс покачал головой.
– Нет, не мертв. Но он… он очень плох.
Один страх просто сменился другими.
– Плох? То есть ранен? Болен? Скажи мне, прошу тебя.
Ясс выдохнул и кивнул.
– Болен. На голову. Я не знаю. Это как-то связано с Лео, но я до конца не понимаю. Дишива просто велела найти тебя и рассказать. Если ты не появишься, левантийцы разорвут его на части еще до того, как чилтейцы разобьют ворота.
– Что? Почему?
Ясс мрачно сжал губы.
– Он… сделал кое-что по-настоящему плохое. Такое никто не простит, даже если поверит, что он совершил это под контролем того говнюка.
Под контролем.
– Лео – Гость?
– Кто-кто?
Но я задал этот вопрос сам себе, вспомнив моменты, когда Лео как будто читал мои мысли. Как будто знал, что произойдет. Я считал его единственным достойным чилтейцем и упорно сражался, защищая его, и потерял много Клинков.
А теперь он использовал Гидеона.
Меня затошнило.
– Проклятье. – Я провел руками по короткой щетке волос. – Проклятье!
Если я не отправлюсь с Эзмой, она перетянет всех левантийцев на свою сторону и может настроить их против Мико, но если отправлюсь, то брошу Гидеона на произвол судьбы. А я не мог. Не мог.
– Что он сделал?
Голос Амуна звучал тихо, но ярость в его словах напомнила мне, как Гидеон позволил ему остаться в нашем первом чилтейском лагере, наверняка зная, что его убьют. Как Гидеон приказал нам не отрезать врагам головы. Как он заключил сделку с чилтейцами, чтобы заманить побольше левантийских воинов. Как отдал своих седельных мальчишек. Как истреблял целые города с невинными людьми. Что еще он мог добавить к этому списку?
– Вы знаете про город? Про Мейлян?
Амун кивнул.
– И про нападение на лагерь дезертиров.
– Да, так вот, сразу после этого… – Ясс бросил в мою сторону настороженный взгляд, – он изгнал множество Клинков и… убил других. Якобы за то, что они замышляли против него, но на самом деле эти люди выступали против Лео. Мне жаль. – Теперь он смотрел прямо на меня: – Он убил Йитти. И еще несколько Вторых Клинков гурта Торин.
Меня будто огрели дубиной по голове. То ли я сам зашатался, то ли земля ушла из-под ног, но голос Амуна доносился теперь откуда-то издалека. Йитти. Я просил его о помощи. Он вел Клинков домой, а я остановил его. А теперь…
Меня вырвало, и мой ужас выплеснулся в траву к ногам Дзиньзо. Вместе с чувством вины меня захлестнул гнев на Лео, Эзму и всех, кто когда-либо пытался управлять левантийцами. Но под всем этим скрывалось тошнотворное понимание, что Гидеоном не нужно было управлять, не нужно подталкивать, он сам был способен на ужасные поступки.
– Рах.
Амун положил руку мне на плечо. Я старался дышать ровнее, вдыхать и выдыхать с той же легкостью, как до разговора с Яссом, с той же уверенностью в своей цели. В Гидеоне.
Над моей головой Ясс шептал что-то успокаивающее Дзиньзо, а я не мог поблагодарить его за это. Не мог сосредоточиться. Амун больше ничего не говорил и не пытался утешить меня. Любые слова были бессильны. Под влиянием Лео или нет, но кровь моих Клинков была на руках Гидеона, так же, как кровь Сетта – на моих.
Какое-то время я не мог пошевелиться, не хотел вставать или смотреть вверх, не хотел встречаться лицом к лицу ни с ними, ни с решением, которое предстояло принять. Но время не остановить. Ночь заканчивалась. И сколько бы я ни повторял себе, что Гидеон стал чудовищем, и все, что он сделал, неправильно, и он заслужил все, что ему грозило, мысли возвращались к тому, как он одинок и испуган. И к мальчику, которым я когда-то был, сидящему в стороне от гурта, стыдящемуся.
Я встал. Ноги дрожали сильнее, чем хотелось бы. Думаю, Амун понял, что я скажу, до того, как я раскрыл рот. Что-то покорное и болезненное промелькнуло на его лице, но он промолчал.
– Я пойду к нему.
– Если ты все слышал и все равно идешь, мне тебя никак не разубедить, – сказал Амун. – Но как же здешние левантийцы? Как же Эзма? Мы отправляемся с рассветом, забыл?
– Ты не успеешь вернуться, – сказал Ясс. – Единственный безопасный путь в город лежит через пещеры под стенами, но на это требуется время.
Мой народ или Гидеон. Я едва не рассмеялся над тем, как легко сделал выбор.
– Я иду. Амун, ты будешь вместо меня заместителем Эзмы. Ты не хуже меня знаешь, что она задумала.
– Да, но я не ты. Люди не последуют за мной только потому, что я посмотрел на них. У меня нет твоего красноречия.
Я положил руку ему на плечо и изобразил улыбку.
– Думаю, я научил тебя не только тому, как быть упрямым ублюдком. Но в любом случае, я не могу попросить тебя отправиться вместо меня к Гидеону, поэтому иного пути у нас нет.
Амун не сказал, что Гидеон заслуживает того, чтобы его бросили, что я ошибаюсь и должен думать о своем народе, и за это я был безмерно благодарен.
– Знаю, он сделал…
– Просто иди, Рах. Я знаю, не надо мне объяснять. Мне это ни хрена не нравится, но я понимаю. Ты должен пойти, иначе будешь казнить себя вечно.
Второй раз за ночь я сжал его в объятиях.
– Я знал, что ты заставишь меня гордиться тобой, Амун.
– А я знал, что ты поведешь себя как благородный идиот. У тебя это отлично выходит. А теперь отправляйся, пока не стало слишком поздно.
Я хотел поблагодарить его за самоотверженность, но не смог. Я просто вздохнул и повернулся к Яссу.
– Ладно, показывай дорогу.
– Тиатепх, – сказала я.
– Звук «п» должен быть сильнее.
Обучая меня, Тор потихоньку расслаблялся. Сначала он стоял по стойке смирно, потом слегка ссутулился, затем сел, а теперь уже разлегся на подушках в углу, уставившись на колышущуюся ткань шатра.
– Тиатепх, – повторила я. И поскольку он не подал знак, что получилось лучше, продолжила дальше: Тиатепх. Тиатепх. Т-и-и-а-а-а-те-пх!
Он закатил глаза и посмотрел на меня.
– Вы вообще воспринимаете это всерьез?
– А ты? – огрызнулась я.
Он нахмурился, опустив брови, и это молчаливое осуждение почему-то показалось хуже, чем неодобрительные взгляды министра Мансина.
– Я ведь здесь, верно?
Я вздохнула.
– Да, и я понимаю, что никогда не сумею отблагодарить тебя за помощь, но день был долгим, я устала, а левантийский язык такой…
– Не такой сложный, как кисианский.
– У тебя всегда наготове ответ, чтобы я почувствовала себя тупым нытиком.
Тор рассмеялся, и этот настолько редкий звук застал меня врасплох.
– Совершенно точно, ваше величество, – сказал он, приподнимаясь на локте. – Я считаю это своим первостепенным долгом. Чтобы вы не вознеслись слишком высоко над нами, смертными.
– Ты просто чудовище.
Я почти пожалела, что сказала эти слова, пусть и в игривом тоне, но его губы изогнулись в улыбке, а вокруг глаз появились морщинки. Он поднял кулаки в левантийском приветствии, при этом по-прежнему опираясь одним локтем на пол.
– Это мое самое лучшее качество.
Прежде чем я успела придумать ответ, снаружи раздалась левантийская речь, и на долю секунды мое сердце сжалось в уверенности, что вернулся Рах, но свернувшаяся на полу Чичи лишь подняла голову. Тор с ворчанием поднялся и шагнул к входу, как будто в его обязанности входит провожать гостей в мой шатер.
Сказав несколько слов, он вернулся.
– Это Амун, ваше величество. Амун э'Торин. Он говорит, что вам пришло письмо.
– Письмо? От кого? – Но Тор, естественно, лишь пожал плечами, и я покачала головой. – Не важно. Попроси его войти. Ты можешь…
Тор прервал мой вопрос, язвительно заметив:
– Я ведь здесь именно для этого, разве не так?
Прежде чем я ответила, в шатер вошел Амун э'Торин и неуверенно застыл на пороге. Я знала, что вторая часть их имени происходит от названия гурта, но все равно удивлялась, увидев Торина, так не похожего на Раха. Амун был на полголовы ниже своего бывшего капитана, с широким лицом и квадратной челюстью, как будто высеченной из камня, хотя и сама могла бы сойти за кайло. Глубоко посаженные глаза придавали Амуну скорбное выражение лица, хотя, быть может, оно имело отношение к его миссии.
Наверное, я поздоровалась с ним, потому что он поприветствовал меня по-левантийски, а потом передал свиток, скрепленный кисианской печатью. Я взяла его дрожащей рукой, пытаясь догадаться, от кого письмо, но не нашла никакой эмблемы.
– Пришло из Когахейры, – сказал Амун, а Тор перевел. – Письмо отдали Яссу эн'Окче, а он принес его по сети пещер, когда пришел за Рахом.
Говоря это, Тор бросил на меня быстрый взгляд, и все напряглись. Я взяла письмо, но не опустила руку, замерев.
– За Рахом?
Амун поморщился, воинственно посмотрел на Тора и выпятил и без того квадратную челюсть.
– Он ушел, – перевел Тор. – Ему тоже пришло сообщение. Дело в том… это трудно объяснить, но Гидеон в тяжелом положении, и Рах поспешил к нему, пока его не разорвали на части левантийцы.
Накануне вероятного сражения Рах ушел к тому самому врагу, которого я собралась изгнать. Все гораздо сложнее, и Рах мне не принадлежит, но я не могла избавиться от чувства, что меня бросили.
– Понятно, – сказала я, потому что надо же было что-то сказать, чтобы выглядеть хладнокровной и спокойной, как будто капризы идущих с нами левантийцев ничего для меня не значат, хотя мне хотелось задать сотню вопросов. Почему левантийцы ополчились против Гидеона э'Торина? Что об этом думают кисианцы Когахейры? И самый важный вопрос: где Рах? Что значит для него Гидеон э'Торин, помимо того, что он собрат по гурту?
Но в конце концов я сумела задать только один вопрос:
– Он уехал один?
– Да, ваше величество. Ясс эн'Окча покажет ему дорогу. А утром, когда мы отправимся искать другие гурты поблизости, я займу его место заместителя заклинательницы Эзмы.
Я кивнула. А что мне еще оставалось?
– Спасибо.
Амун еще раз поднял кулаки в приветствии и ушел, и только застывший в напряжении Тор как будто не знал, остаться ему или уйти.
– Они долгое время дружили, – рискнул он высказаться после паузы. – Не знаю, сохранилась ли их дружба после всего этого, но… Рах… всегда был… очень порядочным. Он поступает правильно, даже если восстает против этого.
– Я понимаю. Надеюсь, ему не придется сожалеть о своем решении. А ты пока можешь отдохнуть, Тор. Спасибо за помощь с речью.
Он кивнул, а потом, вспомнив о субординации, поклонился и вышел.
Я не стала немедленно распечатывать письмо, а постояла в одиночестве в центре шатра. О чем говорится в послании? О том, чего я больше всего хочу или чего больше всего боюсь? Это ответ от императора Гидеона? Того самого, к которому отправился Рах, чтобы его спасти? Вряд ли. Но тогда от кого оно? От Сичи? Эдо? Я понятия не имела, кто находится в Когахейре при дворе самозванного императора, но и не могла больше медлить и взломала печать. Красный воск осыпался на пол, и я развернула свиток.
«Дорогая Коко», – так начиналось письмо, и с колотящимся сердцем я посмотрела в конец, на имя Сичи, размашисто написанное черными чернилами.
Я уставилась на страницу, и слова повторялись в моей голове, как звон гонга, вызывая воспоминания. О Танаке. Об Эдо. О Сичи. О том простом времени, когда мы только мечтали о будущем, а не боролись за него. Гораздо легче мечтать, говорить об идеалах, верить, что я могу сделать мир лучше, не подвергаясь испытаниям, но принимать решения неприятно. Иногда правильного решения не существует, иногда мы ошибаемся или видим мудрый путь только в болезненных воспоминаниях, а ошибки приходится носить с собой вечно. На моей совести души стольких людей – достаточно было закрыть глаза, чтобы увидеть, как лежат на дороге под копытами моей лошади мертвые жители Сяна, потому что я не нашла верных слов, потому что я никудышный правитель, потому что позволила праведному гневу взять верх над рассудительностью.
А теперь Сичи молила меня о помощи. Не только ради себя, но и ради всех тех, кто по какой-либо причине оказался при дворе левантийцев в Когахейре. Праведный гнев твердил мне, что они заслуживали своей участи, сделав неверный выбор, заключив союз с фальшивым императором, но разве я могла их винить? Я сама подвела народ у Рисяна, а задолго до того император Кин зародил на севере империи ненависть, злобу и обиду. По правде говоря, их предательство, даже планы светлейшего Бахайна, связаны не со мной, а с наследием тех двоих, кто заставил империю страдать от собственной боли.
Я начала расхаживать взад-вперед, сжимая в руке свиток. Рах поступил бы правильно, даже если восставал против этого. Он не стал бы ворчать или жаловаться, даже не взвешивал бы варианты, а сразу увидел бы правильный путь и пошел по нему, как бы это ни было опасно. Я не умела выбирать так же верно, как Рах, но лишь один путь защитит невинных кисианцев, спасет Когахейру и Сичи, хотя другой путь сулил победу и завоевание. Я могла бы вернуть себе империю ценой гибели многих ее подданных.
Я не нуждалась в прозорливости Раха, чтобы понять, какой путь правильный.
Я высунула голову за полог шатра, всполошив охрану.
– Ваше величество! Прошу прощения, мы…
– Нет времени. Нужно созвать совет. Немедленно.
Никого не потребовалось поднимать с постели, но усталость была написана на каждом лице, и пришлось дожидаться, пока оденется генерал Михри. Хотя я и не требовала, чтобы явилась заклинательница Эзма, она тоже пришла, и в отсутствие Раха оказалась единственной левантийкой.
– Что случилось? – тихо поинтересовался министр Мансин, склонившись рядом со мной вместо того, чтобы занять свое место за столом.
Этот вопрос был на языке у каждого, но лишь Мансин потребовал ответа, прежде чем соизволил к нам присоединиться. Он явно ожидал, что придется отговаривать меня от негодного плана. После Сяна я вряд ли могла его винить, но столь публичное проявление недоверия – это уже слишком.
– Я сообщу совету о цели собрания, как только все будут готовы, – ответила я жестче, чем намеревалась.
Он выпрямился.
– Ваше величество.
Его место находилось слева от меня, и когда он опустился на колени, министр Оямада сел по мою правую руку. Он много сделал – привел сюда основные силы, разбил лагерь и приглядывал за чилтейцами, как и за двором левантийского императора, но с появлением Мансина снова переместился на менее значимую позицию. При дворе в Мейляне в его подчинении были бы сотни секретарей и чиновников, занимающихся поставками, торговлей и законодательством, но здесь он просто следовал за министром Мансином. Он слишком долго занимался только армией.
– Мы не можем ждать, пока чилтейцы нападут на Когахейру, – сказала я, набравшись смелости, чтобы сразу высказать свою позицию, как это делал генерал Мото. – По сведениям из города, Гидеон э'Торин больше не император, и его бывшие союзники среди кисианцев готовы нам сдаться. Если только до того их не перебьют чилтейцы. Если мы промедлим, погибнет слишком много кисианцев, а этого я не могу допустить.
Ответом на эти слова были молчаливые раздумья, и я знала, что все присутствующие вспоминают катастрофу в Сяне.
– Можно узнать, откуда поступили такие сведения? – спросил генерал Михри, не то чтобы с недоверием, но с намеком на него.
– Пришло письмо. От Сичи Мансин.
Все покосились на министра, но тут снова заговорил Михри:
– У которой есть причины быть на стороне левантийцев, учитывая ее брак с императором. Со всем уважением, ваше величество, но я не стал бы верить ее словам и рисковать, меняя планы. Атаковать чилтейцев до того, как они нападут на Когахейру, очень опасно.
– Тогда давайте атакуем их во время нападения на Когахейру, – предложила я.
– Рискуя, что на нас обрушатся все чилтейские силы, пока те, кто засел в Когахейре, будут спокойно наблюдать, – проворчал генерал Мото.
– Это правда, что капитан э'Торин нас покинул? – вдруг спросил генерал Михри.
Конечно, новость быстро распространилась. Вряд ли Рах мог уйти незаметно для солдат в карауле. Я могла бы сказать им, что понимаю, почему он ушел, могла бы развеять их страхи, но это было бы предательством доверия.
– Да, – ответил министр Мансин, и я задумалась, кто ему сообщил и что он знает.
Наверное, он обрадовался уходу Раха, даже на время, ведь видел в нем угрозу будущему империи. Угрозу мне.
– Поскольку Рах э'Торин дезертировал накануне битвы с Гидеоном э'Торином, это лишь усиливает мою тревогу по поводу того, – он посмотрел на Эзму, – что мы отправили левантийцев на поиски их соотечественников. Я доверяю им не больше, чем рассказу госпожи Сичи о самозваном императоре. Прошу прощения, министр, но когда, как не сейчас, говорить откровенно.
– Вы извиняетесь перед министром, а не перед предводителем левантийцев, чью честь вы только что опорочили? – сказал генерал Йасс обманчиво спокойным тоном. – Теперь я понимаю, почему в Кисии так долго считали нас лишь варварами, от которых следует избавиться.
Сидящий рядом с ним генерал Алон одобрительно буркнул, все беспокойно заерзали, хотя это и не имело отношения к предложенным изменениям планов. История наших отношений с разными горными племенами была малоприятной и кровавой, но я плохо знала, каким образом их включили в ряды армии. Однако слишком хорошо представляла себе, как эти же люди с тревогой говорят о союзе с горскими воинами. Империя, казалось, определялась тем, кого мы больше всего ненавидим, кто меньше всего похож на нас, даже если иногда это были другие кисианцы. Проклятые северяне. Жалкие южане. Я давно хотела исцелить наши внутренние разногласия, но восстанавливать придется не только отношения кисианцев с окружающими государствами, но и друг с другом.
– Вряд ли стоит сейчас это обсуждать, генерал Йасс, – сказал Михри. – Вне зависимости от нашего прошлого, сейчас мы говорим о левантийцах.
– О левантийцах, к которым я отношусь с большой симпатией. Похоже, всем требуется кровь наших воинов, но стоит только попросить взамен уважения и справедливости, как нам велят быть благодарными только за то, что позволили умереть за вас. – Он посмотрел на меня с полыхающим в глазах застарелым гневом. – Поскольку генерал Михри дал понять, что он против нашего союза с левантийцами, я при всех заявляю, что выступаю за сохранение этого союза, ваше величество. И я ценю, что вы уважаете их, несмотря на все возражения.
Он сложил руки перед собой и обвел взглядом всех сидящих за столом. Он закончил свою речь, но не закончил борьбу и бросал вызов каждому. Эзма как будто не слышала этот разговор, но генерал Йасс говорил не столько от ее имени, сколько от имени своего народа.
Напряжение разорвал министр Мансин.
– Как бы мы ни относились к союзу с левантийцами, – сказал он, вложив в слово «левантийцы» все свое отношение к ним, – полное безумие даже думать о том, чтобы идти против двух армий сразу, если ни одна из них нас пока не атакует.
Безумие. Я повернула голову, и Мансин не моргнув глазом выдержал мой взгляд.
– В Сяне я приняла неверное решение, и оно привело к многочисленным невинным жертвам, – сказала я. – Но больше я не совершу такую ошибку. Да, все кисианцы, вступившие в союз с самозваным левантийским императором, все равно остаются кисианцами. Мы не можем позволить нашим соотечественникам умирать от рук чилтейцев. Не можем позволить, чтобы пал еще один город. Чилтейцы не ждут нападения с нашей стороны. Они считают, что мы будем сидеть сложа руки и выжидать. Это наше преимущество.
– Говоря о событиях в Сяне, не забывайте также, как все это выглядит в глазах тех, кто хочет вас опорочить, ваше величество, – сказал Мансин. – Об этих событиях уже говорят. А если люди увидят, как императрица Мико сначала убила невинных людей, а потом еще и напала на кисианский город, будет трудно объяснить, что они все неправильно поняли.
– Каким образом кто-то может неверно понять мои цели, если мы нападем на чилтейцев, а не на город? – уязвленно откликнулась я.
– Все, что может быть использовано против вас, ваше величество, будет использовано.
Мне хотелось верить, что в его словах нет угрозы, но как бы спокойно он ни говорил, лишь кто-то другой мог ее не заметить, а я в последнее время слишком часто подвергалась критике, чтобы надеяться на что-то иное.
Все по очереди согласно забормотали, и я не могла избавиться от чувства, что они смыкают ряды. То же чувство у меня было, когда меня загнали в угол в Мейляне, а светлейший Батита вел игру за престол – с такой легкостью члены совета приняли точку зрения своего коллеги, но не того человека, кто действительно будет бороться за империю, а не только за себя. Какое безумие – оказаться единственной, кто видит, насколько мрачным выглядит будущее Кисии, если мы ничего в себе не изменим.
Они начали обсуждать, когда лучше всего вступить в сражение и как следить за его ходом, как будто им больше нечего было сказать о моем предложении, после того как от него отмахнулся Мансин. В этот момент я поняла, что не взяла власть. Мне ее подарили. Министр Мансин и министр Гадокой присмотрелись ко мне, оценили, насколько я соответствую их планам и видению, и действовали не ради меня, а ради собственных планов. Даже жертва Мансина в Мейляне, какой бы благородной ни была, таила в себе расчет.
Мне даровали власть. Эти люди даровали мне власть в Ахое. Позволили маленькой девочке развлекаться со своими игрушками, пока они заняты настоящим делом. Вот только я оказалась недостаточно податливой. Недостаточно кроткой.
Я встала, и от удивления генералы замолчали. Сидящая в дальнем конце стола Эзма улыбалась. Возможно, понимала, что я чувствую.
– Благодарю вас за советы, – сказала я. – Но я императрица Кисии и приняла решение: завтра мы идем навстречу чилтейской армии и не позволим Когахейре сражаться в одиночку. Это не обсуждается. Кисианская армия нужна для того, чтобы защищать кисианцев, чего бы это ни стоило. Нет!.. – Я подняла руку: – Я же сказала – это не обсуждается, генерал Михри. Детальный план будет утром. А пока я предлагаю вам сообщить солдатам и отдохнуть. Все свободны.
Заколебавшись, они посмотрели на министра Мансина, как будто ожидая, что он возразит, отдаст другой приказ, но, каковы бы ни были его желания, он министр, а не регент, и ему оставалось лишь встать вместе с остальными и поклониться. Генерал Михри вышел первым, пока два генерала из горных племен с величайшим уважением поклонились – всегда следует отмечать подобное поведение, учила меня матушка, потому что какие бы слова человек ни держал при себе, редко кто может солгать всем телом.
Я ожидала, что министр Мансин задержится и будет спорить, доведя нас обоих до изнеможения, но он ушел вместе с остальными, и в шатре остались только генерал Рёдзи и Эзма. Заклинательница сложила руки за спиной и явно не собиралась уходить.
– Заклинательница? Ты хочешь что-то сказать?
– Да, – ответила Эзма, – но наедине. – Она посмотрела на генерала Рёдзи, а когда он не пошевелился, добавила: – Если вы боитесь за жизнь императрицы, то ищете не в том месте.
Ее слова заставили меня с нехорошим чувством задуматься о капитуляции Мансина, но я отпустила Рёдзи кивком. Мы с Эзмой остались друг напротив друга за пустым столом.
– И?
Она подняла голову.
– Я хочу попросить вернуть долг.
Я напряглась, жалея, что не сижу на коленях и не могу дотянуться до чаши с вином.
– Каким образом?
– Мне нужен Гидеон.
– В каком смысле?
На мгновение она слегка нахмурилась.
– В том смысле, что если завтра мы возьмем его в плен, его судьба будет в моих руках. Как заклинательница лошадей, только я могу вершить правосудие, когда дело касается нескольких гуртов.
Я обрадовалась, что не сказала совету, куда ушел Рах, но теперь гадала, глядя на суровые линии ее лица, а не знает ли она. Может, именно это и стало причиной ее просьбы.
Как сказал Тор, Рах и Гидеон долго были друзьями. А Рах всегда поступает по чести. Делает то, что считает правильным, даже если восстает против этого.
Если бы только я знала, что правильно. Ее просьба была вполне разумной, ведь если Гидеон заставил страдать самих левантийцев, то им же будет лучше, они почувствуют облегчение, когда свершится правосудие. Но Рах и заклинательница Эзма не ладили. Тор объяснил это как мог, но я все равно толком не поняла, как к этому относиться, правда ли она опасна, как, похоже, считал Рах, или ему просто не нравилась такая бескомпромиссная женщина во главе левантийцев.
– Не уверена, что могу это обеспечить, – сказала я. – Пока что Гидеон не в моих руках, возможно, никогда и не будет.
– А если будет? – Я помедлила с ответом, и она прищурилась. – Надеюсь, не нужно тебе напоминать, что ты у меня в долгу? В долгу перед левантийцами. И если ты хочешь, чтобы завтра мы сражались вместе с твоей армией, этот долг еще возрастет. Я не поведу людей в битву ради забавы. Не позволю им умирать ради чужой славы. Если ты хочешь сохранить союз с левантийцами, то должна заплатить названную цену, как у нас принято.
– А есть ли еще что-то…
– Гидеон э'Торин, или больше мы не будем за тебя сражаться. – Она расправила плечи, нависая надо мной. – Подумай об этом как следует, прежде чем предашь меня. Для моих людей твое слово ничего не значит, а мое значит все.
Не дожидаясь ответа, она вышла, лишь хлопнул полог шатра, а к моему горлу подступила тошнота.
Генерал Рёдзи ждал снаружи, встревоженно поджав губы.
– Ваше величество, – сказал он, настороженно покосившись на караульных. – Все в порядке?
Вероятно, так он спрашивал о том, чего хотела заклинательница Эзма, но у меня не было желания обсуждать ее требования даже с ним. Можно ли найти худшее время, чтобы говорить о том, какие осложнения принесли мои чувства к Раху?
– Да, генерал. Но я хочу с вами кое-что обсудить, так что войдите на минутку.
Он поклонился и последовал за мной в теплый шатер, застеленный старыми циновками, со столом и кушеткой с подушками из какого-то богатого дома. Я садиться не стала. Никак не могла успокоиться. Я расхаживала взад-вперед, пытаясь собраться с мыслями.
– Генерал, – наконец сказала я, – я знаю, что вы были не только главой охраны моей матери, но и ее хорошим советчиком, поэтому прошу дать мне совет. Вы наверняка заметили, что я теряю поддержку. Не солдат или даже простых кисианцев, хотя мне придется изо всех сил стараться загладить ущерб, причиненный в Сяне…
– Вы обеспокоены насчет генерала Мото?
– Да. И… боюсь, еще и насчет министра Мансина. Его неприязнь к левантийцам развела нас по разные стороны.
Генерал Рёдзи указал на подушки.
– Можно?
– Конечно.
Он сел, охнув от натуги и усталости.
– Если желаете, можете ходить, но я весь день был на ногах, а мне лучше думается, когда не сводит икры.
– Просто вы уже стары.
Рёдзи усмехнулся.
– И в этом вам повезло, иначе я был бы не таким мудрым. А теперь о генералах. Многие члены совета при императоре Кине не были с ним согласны и даже не любили его, он часто говорил, что, если хочешь получить хороший совет, следует выслушать несогласных.
– Думаете, я делаю из мухи слона?
– Нет, потому что вы не император Кин. Ваша матушка однажды сказала, что в нашем обществе женщинам не позволено то, что позволено мужчинам. Мужчину уважают, пока он не докажет, что этого недостоин. А женщину никто не станет уважать, пока она не докажет, что достойна. И все же вы добились уважения генерала Йасса и генерала Алона, потому что, как чужаки, они страдают от таких же предубеждений. Они варвары, огромные и тупые, которых не принимают в расчет, пока они не докажут, что не такие. С левантийцами то же самое.
Я остановилась и вздохнула.
– И как заставить их меня уважать? Как я могу доказать что-либо, если ни одна из моих побед, даже взятие Сяна, не добавила уважения?
Он подался вперед, облокотившись на колени, и поставил подбородок на ладони.
– Вы хотите получить совет, но боюсь, я могу предложить только два противоположных пути. По одному я велел бы вам следовать, как командующий императорской гвардией, заботящийся лишь о вашей безопасности. А по другому велел бы следовать, если бы говорил только как Хаде Рёдзи.
Серьезность его слов, тона и лица подействовали на меня как тяжкий груз, и я осела на пол, сложив руки на коленях.
– Говорите, – едва слышно попросила я.
– Хорошо. Сначала, как командующий императорской гвардией, я советую вам проглотить свою гордость. Попросите у них совета, в котором не нуждаетесь. Сыграйте по их правилам. И смиритесь с тем, что мужчины, командующие вашей армией, всегда будут иметь больше власти, чем вы, но если вы позволите им это и не будете мешать, они дадут вам делать с остальной империей, что пожелаете.
– Стать марионеткой и править только номинально?
– Именно. Безопаснее не бороться с могущественными людьми. Большинство из них как спящие змеи. Спокойно лежат, пока все происходит, как они желают, но только решишь выгнать их из-под теплого камня, немедленно бросятся.
Я медленно кивнула, размышляя о генералах, которые наделили меня властью. Как скоро они решат ее забрать?
– А второй совет?
Губы Рёдзи дрогнули в горькой улыбке.
– Переверните камень. Избавьтесь от них. Замените их преданными людьми, а еще лучше – теми, кто разделяет ваше видение будущего Кисии. Перестройте всю систему управления, если придется. – Он пожал плечами. – Это будет нелегко и небыстро. Измените все слишком быстро – и никто к вам не присоединится. Измените слишком медленно – и у них будет время дать отпор. Потребуются тщательное планирование, терпение и решимость, и ваша жизнь будет постоянно в опасности.
– И все же именно этого вы от меня ждете.
– Для Кисии и кисианцев. – Он откинулся назад. – И в этом у вас уже есть союзники. Генерал Йасс и генерал Алон будут на вашей стороне. Не буду притворяться, будто знаю, чего хотят левантийцы и останутся ли они, но было бы мудро их удержать, ради вашей безопасности. И вы можете найти союзников там, где не ожидаете. Врагов ваших врагов.
– Например?
Он снова пожал плечами.
– Трудно сказать, пока империя так раздроблена, но из тех, кто рядом, думаю, министр Оямада более ценен, чем кажется. У вас будет достаточно времени, чтобы обсудить это и понаблюдать за окружающими, если вы решите пойти по такому пути. А пока поразмыслите, – сказал он, вставая. – Потому что, если вы пойдете по нему, назад дороги уже не будет. Это не просто какая-то задача, а стезя на всю жизнь. Я не уверен, что на это была бы способна ваша мать, но вы…
Слова повисли в воздухе. Это была его клятва в верности, насколько он мог себе позволить в столь опасный момент. Он с Кисией. Со мной.
– Но сначала нужно пережить завтрашний день, – сказал он, когда я не ответила. – А потом опять поговорим. То, что случится с Когахейрой, многое изменит.
– Насчет завтрашнего дня, – отозвалась я, пожевав нижнюю губу.
– Что именно?
Этот настороженный тон был так хорошо мне знаком.
Я с горечью посмотрела на него.
– Недавно прибывшие левантийцы сообщили, что на севере есть кисианские солдаты. Не знаю, сколько их, но достаточно много, потому что левантийцы назвали их армией.
Он прищурился, и я поняла, о чем он думает. Мне следовало доложить об этом на совете, но я не стала. И не собиралась. С того самого мгновения, когда об этом сказал Рах. Мое доверие министру Мансину висело на волоске после моего отказа избавиться от левантийцев.
– Новые солдаты?
– Да, вероятно, батальоны северной армии, отбившиеся от основных сил. Не знаю.
– Скорее всего. И что вы думаете по этому поводу?
Опять пожевав губу, я снова и снова прокручивала возникшую у меня мысль, какой бы ненавистной она ни была. Самый лучший способ узнать, кто они, оставит меня без защиты.
– Я думаю, – медленно выговорила я, – что вам следует туда поехать. Одному. – Он уже раздвинул губы для ответа, но я его опередила. – Если они северяне, у вас лучше всех получится с ними договориться. И вы единственный человек, которому я сейчас доверяю. О моей безопасности могут позаботиться и другие, но другие не сумеют уговорить этих людей сражаться за меня.
Рёдзи нахмурился и долго обдумывал мои слова. Мне следовало ценить его рассудительность, но я лишь нетерпеливо дернулась.
– Тут есть о чем подумать, ваше величество, – наконец произнес он. – Возникнет много вопросов о том, куда я подевался, если все это останется между нами, как хотелось бы.
– Тут уж ничего не поделаешь. Придумаем что-нибудь насчет вашего внезапного отъезда. Письмо. От умирающей… тети. Ну, что-нибудь получше этого, – добавила я, когда он рассмеялся. – Я устала, и у меня закончились хорошие идеи.
– Надо придумать что-то получше, ведь, можете быть уверены, уже несколько генералов подозревают, что Рах э'Торин уехал с тайной миссией по вашему поручению.
– Как бы мне хотелось, чтобы это было так. Он уехал даже не для того, чтобы помогать левантийцам.
Рёдзи поднял брови, быть может, из-за горечи моего тона или из-за того, что и это я утаила от членов совета.
– Насколько я знаю, он помогает… другу в беде.
– И как вовремя! – Когда я не ответила, он добавил: – Я попытаюсь придумать какую-нибудь годную небылицу. Ваши доводы убедительны, но покинуть вас сейчас, даже оставив с доверенными людьми… все во мне восстает против этого.
– Пусть генералы и не согласны со мной, но дело зашло не настолько уж далеко, чтобы они решили меня убить. Кисия в трудном положении, а они и сами не едины. И если завтра мы победим, возможно, они будут ко мне более благосклонны.
– Мне совсем не нравится, что вы отправитесь в бой без меня.
– Я сражалась без вас в Рисяне. И в Мейляне. Разумеется, я предпочла бы, чтобы вы были рядом, но меня будут защищать солдаты, да я и сама способна о себе позаботиться.
Конечно, это была фальшивая уверенность, но как я могла признаться, что больше боюсь собственных генералов, чем предстоящего сражения?
Пусть я это и не сказала, но он, похоже, все равно понял. И отцовским жестом, а ведь генерал Рёдзи, по сути, заменял мне отца, положил руку мне на плечо и сжал.
– Я знаю, Мико, я ведь сам вас тренировал, чтобы мать могла вами гордиться. Берегите себя, пока я отсутствую. Будьте осторожны, когда кому-то доверяете. И вообще будьте настороже.
Я кивнула, потому что внезапно лишилась голоса. В это мгновение мне было так спокойно, но, хотя мы и не говорили об этом, я уверена, что подумали об одном и том же. Жива ли матушка? Увидим ли мы ее? Гордилась бы она мной? Нами. И я не могла не бояться сбиться с пути, как она. И что однажды горе и гнев разрушат и меня.
Наше тело медленно погружалось в сон, и мое сознание уносилось прочь, трепеща, как светлячок в ночной темноте. В руках Саки движение проходило более гладко, с ощущением цели, смысла и направления, не как это растерянное порхание.
Наконец я услышала голос. Унус задыхался в неистовстве.
– Должно быть, он мертв. Еще давит, как… будто тяжесть в голове, но теперь только в одной точке. Я не знаю… не знаю, что будет.
– Что бы ни было, я с тобой.
Не ответив, он лишь коснулся лбом моего плеча и ушел. Меня постепенно охватывал холод. Небо за окном освещал рассвет. Просыпались птицы с утренней песней, и по дому тихой поступью сновали слуги. По дому министра Мансина.
Я сидела молча и смотрела глазами Кайсы, ожидала, прислушивалась – нужно было убедиться, что мы здесь одни. Никаких посторонних звуков, ни шагов, ни шороха ткани, ни голосов.
«Кайса?»
Ее пальцы перестали барабанить по подоконнику.
– Кассандра, – отозвалась она, обращаясь к холодному стеклу. – Чего ты хочешь?
«Не дать Лео причинить вред императрице Мико».
Ее губы тронула презрительная усмешка.
– Ты ведь это видела?
«Видела. Я понятия не имею, что за странная хрень с ним творится, но…»
– Странная хрень? Как ты можешь говорить такое после стольких лет, когда мы с тобой разделяли общее тело и прислушивались к зову мертвых? Он как я, Кассандра. В ловушке. Вынужден быть кем-то другим, не собой, потому что они сильнее его. Унус не такой, как другие. Вот, это даже сказано в книге, которую тебе стоило бы прочесть.
Она поднялась с подоконника и подвела нас к столу с небольшой стопкой книг. Ту, что мы взяли в доме Знахаря, я узнала еще до того, как Кайса вытянула ее снизу. Хрустнул корешок. Кайса открыла книгу и принялась листать, гладкие страницы сухо шелестели под нашими пальцами. Наконец она нашла, что хотела, и, водя пальцем по строкам, начала читать.
Кайса подняла взгляд.
– Понимаешь, о чем я? Шесть мемаров – один человек, но они соединены через Унуса. Он их мистик. Их огромная… сила едва его не уничтожила. Лишь теперь, когда несколько из них мертвы, он начинает понемногу возвращать контроль над собой.
«Сколько половинок еще осталось?»
– Двое. Септум и Дуос. Бог весть, для чего я тебе это говорю.
Ее страх ощущался как трепет листьев у моей кожи. За все время, бок о бок прожитое в одном теле, мы с Кайсой никогда не были так близки. И я знала, это моя вина, это я не давала ей стать чем-то иным, кроме вечно подавляемого голоса в моей голове.
«А что, если эти двое умрут?»
– Мы не знаем. Если никого из них не оставить в живых, Унус тоже может умереть. Остаться должен Септум. Он единственный не имеет влияния. Понимаешь, все они связаны. Других Унус может ненадолго блокировать, ведь теперь они слабее, но он недостаточно силен, чтобы помешать им читать свои мысли. Говорить его устами. Заполнять его разум всякой… гадостью. Вот почему я хочу помочь ему. Я его понимаю.
Я еще сильнее ощутила укол вины за то, как пришлось жить ей, лишенной свободы. Я пыталась представить эту жизнь, страх, знакомый мне по моментам, когда она брала на себя контроль над телом. А она терпела это всю жизнь. Я всегда была сильнее. У нее вообще никогда не было собственной жизни.
Мы какое-то время молчали. Я не могла прочесть ее мысли, никогда не могла, даже когда мы разделяли тело и разум. Может быть, потому, что ей пришлось себя принижать, или мои мысли и проблемы вечно звучали слишком громко.
– Как ты? – наконец спросила она, нарушая молчание, уже почти ставшее дружеским.
«Я растеряна, и мне плохо. Я в ловушке. Прости».
– Кажется, ты никогда не говорила со мной так открыто. – Я не знала, что на это ответить. – А как императрица?
«Измучена. Задыхается от вины и горя. Но сейчас полна решимости помочь дочери, хотя раньше, в доме Знахаря, готова была умереть. Он тогда ее спас».
– Нет, не он ее спас. А ты.
Это было подтверждение факта, высказанное не для того, чтобы мне стало легче, а чтобы исправить ошибку, но оно поразило меня гораздо сильнее, чем, наверное, думала Кайса. Я пыталась спасать, зашла в голову Ханы и кричала на нее, и трясла, и уговаривала не сдаваться. Но она все равно умерла. Умерла у меня в руках, оставив мою душу в одиночестве в этом опустевшем сосуде. Я просто вернула ее назад. Не знаю как, но вернула.
Только это не имело значения. Мы с ней ничего не добились. Даже не добрались до ее дочери, не говоря уже о том, чтобы ей помочь. О том, чтобы изменить этот мир.
– Тебе лучше уйти, пока он не вернулся, – сказала Кайса. – Просто потому, что он может быть и не Унусом.
Уходить не хотелось, с ней я чувствовала себя спокойно как никогда, словно после долгого отсутствия вернулась домой. Но оставаться дольше было слишком опасно, и поэтому я закричала и разбудила императрицу. Мы опять очнулись на сырых простынях, задыхаясь и жадно хватая воздух.
– У него действительно большие проблемы, – подвела я итог, поделившись с императрицей всем, что узнала, пока мы с ней сонно и вяло валялись на тюфяке.
«Это точно, что если убить Дуоса, то есть шанс, что и Унус умрет, как она сказала? – спросила императрица. – И что ни один из них не выживет без другого?»
– Если предположить, что у Септума недостаточно души, чтобы поддерживать связь, то, наверное, так и есть. Хотя лучше спрашивать Знахаря, а не меня.
«Но его здесь нет».
– Как и Дуоса.
«Да. Но если, убив Дуоса, можно убить Унуса, тогда и убив Унуса…»
– Можно убить Дуоса.
Мы лежали молча, сердце колотилось. Может получиться. Еще одно убийство, и мы избавимся от всех них. Навсегда. Никаких больше перерождений. Никакого манипулирования. Он умрет. Мой контракт с секретарем Аурусом наконец-то будет исполнен.
«Будет непросто».
– Да, но это…
«…это изменит все».
Трудно даже представить возвращение к жизни, которой не распоряжался бы этот человек. Жизнь без этой проблемы. Мы одним ударом клинка могли бы спасти Мико. Спасти и чилтейцев, и кисианцев от гибели из-за мании величия одного человека с огромной властью.
Это будет трудно. Мы и раньше решали непростые задачи, например, убить человека, уложившись в узкое временное окно, или там, где вокруг десятки людей. Справиться с тем, кто читает твои мысли и знает о каждом твоем движении, гораздо труднее, но меня беспокоила мысль о Кайсе. В Унусе она видела и цель, и возможность помочь другому, исцелить свои раны, помогая его несчастной душе. Боже, как она меня за это возненавидит.
«Нет другого пути. Мы не можем бездействовать».
– Знаю.
Сквозь высокое окно уже лился рассветный свет, обращая в бледное золото все, к чему прикасался. Наступил час утренней молитвы, и меня охватила паника. Лео мог быть с Яконо за соседней дверью. Мог услышать все наши мысли и узнать все планы.
С колотящимся сердцем я попробовала уловить за стеной голос Лео. Чтобы убедиться наверняка, повернулась к стене и заговорила:
– А ты знаешь, почему верующие в Единственного истинного Бога молятся на восходе солнца?
Тишина. Шорох возле стены. Звон цепи. Наконец, голос Яконо:
– Нет. Может, это благодарение Богу за наступающий день?
– На самом деле это не исконный обряд поклонения Единственному истинному Богу. Видишь ли, когда миссионеры в первый раз прибыли в Чилтей, молитвы на восходе и на закате уже были частью нашей религии, и поэтому они просто… просто допустили, чтобы мы продолжали молиться, объявив это частью собственной религии. Чтобы народ не так сопротивлялся новой.
Эту истину мне шепотом поведал Алловиан в тот день, когда нашел меня запертой в кладовке приюта. Дети захотели помешать мне молиться, чтобы Бог сразил меня, как я и заслуживала.
– Один из Священных стражей рассказал мне об этом, когда я была совсем юной. И во время утренней молитвы я думаю о нем чаще, чем о Боге. Кощунственно, да?
Яконо подвинулся поближе к стене.
– Скорее… цинично.
– Это ты обо мне или о миссионерах, которые принесли к нам своего Бога?
– О них… и о тебе тоже.
Засмеявшись, я прижалась щекой к стене.
– В какой вере ты был воспитан?
– Моральные Заповеди.
– Моральные… что? Это группа богов? Или как?
– Нет, не боги. Мы не верим в некое великое и… непознаваемое существо. Просто соблюдаем правильный образ жизни. Мы не поклоняемся богам и не молимся, а действуем. У нас есть своего рода исповедь, похожая на то, что практикуют ваши священники, когда каждодневные неудачи в попытке жить, соблюдая заповеди, становятся шагами к познанию. По вечерам мы собираемся вместе, выясняем, где оступились за день и как старались это исправить, чему благодаря этому научились и что бы сделали в следующий раз по-другому. Вообще-то, когда знаешь, что нет ничего страшного в неудаче, это очень поддерживает, поскольку всегда можешь исправиться.
– Чтобы опять потерпеть неудачу?
На этот раз рассмеялся он.
– Да. Но не ту же самую неудачу, если ты учишься на своих ошибках.
– Я правильно поняла, ваш культ заключается в том, чтобы каждый день совершать ошибки?
– И чтобы извлекать из них уроки. Да.
Идея о том, чтобы не преклоняться перед мистической сущностью, а просто пытаться жить правильно, казалась одновременно и пугающей, и восхитительной. Но как же много для этого требовалось труда, как много самосознания, открытости, честности и доверия.
– Что это за заповеди?
– Будь честен с собой и с другими. С щедростью распоряжайся своим сердцем и временем. Твердо следуй заповедям. Поддерживай других добротой. Заслуживай доверие и оправдывай его. Помогай нуждающимся. Самоотречение это…
– Постой, и ты живешь, соблюдая все это?
– Пытаюсь.
Я надолго задержала дыхание так, что заболело в груди, и теперь перевела дух.
– Ты, наверное, самый замечательный человек, какого мне доводилось встречать.
– Цель не в этом. Я живу по заповедям не ради восхищения и не стремлюсь казаться лучше других. Я стараюсь быть чистым перед собственной совестью и хочу прожить жизнь и умереть, зная, что сделал для этого все возможное.
У меня оставалось много вопросов, но кто-то легким шагом быстро приближался по коридору, и я придержала язык, не желая, чтобы меня услышали. В глубине моего сознания Хана пыталась справиться с насущной проблемой и придумать, как убить Унуса, чтобы он не учуял нашего приближения. Может быть, использовать его визиты к Яконо? Или даже попросить самого Яконо о помощи? Ведь неважно, кто именно убьет Унуса, главное, чтобы он был мертв.
«Как ты думаешь, удастся ему обратить Яконо в свою веру?» – спросила я, вспомнив, как завораживал голос Лео, когда тот читал.
«Говоришь так, словно это болезнь, а не вера, и она сама по себе ужасна. Капитан Энеас был хорошим человеком и подлинно верующим. Так что, видишь, такое вполне возможно. А теперь возвращайся к своему флирту и дай мне подумать».
– Какой флирт…
«Тс-с».
Шаги стихли вдалеке, и мы снова остались одни.
– Кассандра? Что с тобой?
Мое сердце сжалось от этих слов – мало кто мной интересовался.
– Все хорошо. Но скажи, почему ты считаешь важным убийство? Не считая желания обеспечить достойный конец тем, кого так или иначе убьют.
– Идеологически? – голос Яконо звучал приглушенно. – Может быть, из-за слишком холодного отношения к людям они представляются мне немного похожими на растения. В саду не все растения одинаково приносят пользу. Есть такие, что дарят другим тень или становятся домом живым существам, а некоторые только паразитируют, ничего не давая взамен. Когда удается избавиться от таких, сад расцветает. Точно так же и в обществе.
– Ты хочешь изменить мир.
– В теории – да. Но на практике я не считаю себя или кого-то еще настолько непогрешимым, чтобы принимать ответственные решения о том, кто полезен обществу, а кто только что-то от него получает.
– Ну, а если бы ты точно знал, что кто-то совершил огромное зло?
Он подвинулся к стене, и голос зазвучал не так приглушенно.
– Ты про доминуса Лео Виллиуса?
– Да. Как ты думаешь, насколько важна его смерть для будущего Чилтея? Ты ведь знаешь нынешнюю политическую ситуацию.
– Это зависит от того, какого будущего ты для Чилтея хочешь. Я не предсказатель и даже не эксперт по чилтейской политике. Но неоспоримо, что Лео обладает чудовищным уровнем влияния на нее. Если ты согласна с его философией, тогда это нечто хорошее. Если нет, то повод для беспокойства.
– Ты всегда такой рассудительный?
– Я стараюсь.
«Кассандра, у меня есть идея, – сказала императрица. – Тебе не понравится».
Она не ошиблась. Мне не понравилось. Но у нас были на исходе силы и время, а чем быстрее действовать, тем сильнее эффект неожиданности. Вряд ли у нас появились бы идеи получше. Да вообще – хоть какие-нибудь.
– Кассандра? – окликнул Яконо после того, как мы оба надолго умолкли. – У тебя точно все в порядке?
– Да. Но я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. Боюсь, это может немного противоречить твоим убеждениям, но… мне нужна помощь.
– Если это тебе поможет, тогда не может быть против моих убеждений. А если даже и так, я бы все равно это сделал.
Я прикрыла глаза. Трудно было справиться с комом в груди после его слов.
– Спасибо, – выдавила я, ненавидя то, как жалко прозвучал мой ответ, как ничтожно и слабо, и… сентиментально.
«Сочувствовать труднее, чем быть равнодушным, – сказала императрица. – Для сочувствия требуется больше смелости и силы, а не слабости. Но как бы то ни было, сожалею, что у тебя нет времени узнать его получше».
Я услышала, как пошевелился Яконо за стеной. Мне хотелось увидеть его лицо, его взгляд, добавить к звуку этого голоса что-то, кроме воображения.
– Чего ты хочешь?
Вслед за криками Яконо в коридоре застучали шаги. Дверь скользнула в сторону и открылась, комната наполнилась стражниками и слугами. Я откинулась на спину и старательно застонала.
– Ей нужен лекарь! – крикнул из соседней комнаты Яконо. – Отведите ее наверх и зовите лекаря!
Я просила его сказать именно так, надеясь, что общая паника помешает им сообразить, что совет исходит от заключенного. И похоже, сработало.
– Да, скорее, поднимайте ее, – приказал один. – И несите в приемную. Ты, пошли кого-нибудь за лекарем Ао. Нельзя допустить…
Говорящий прервался, чтобы поторопить остальных выполнить его приказания. Кто-то крикнул, чтобы все убрались с дороги. Другой голос требовал принести наверх воду, чай и еду, найти чистый халат. Много прочих приказов тонуло в шуме. В вихре гвалта канул и голос Яконо. Я надеялась, что впоследствии он не пострадает из-за роли, которую я попросила сыграть.
Как больного ребенка меня быстро потащили по коридору в сторону главных комнат. Я пыталась уловить голос Лео, но слышала лишь панический гомон людей, которые, боясь его гнева, торопились делать свою работу.
Меня осторожно опустили на диван, и я рискнула чуть-чуть приоткрыть глаза. Унуса не было, но на противоположном диване по-прежнему лежал Септум. Конечно же, он не шевелился. Не мог. Пока.
«Не заглядывай так далеко вперед, сосредоточься на текущем моменте».
– Что здесь происходит? – спросила Кайса, в ее голосе звучала паника.
– У нее случился припадок. Мы послали за лекарем Ао.
– Припадок? – Голос Кайсы звучал тревожнее, но, не зная ее, – не зная меня – этого можно было и не заметить.
Мне приятно было узнать, что, несмотря на наше прошлое, я ей небезразлична.
Я открыла глаза, издала долгий стон и попробовала сесть, потерпев неудачу с первой попытки. Притворяться не требовалось, я и так ощущала себя совсем слабой. От второй попытки уколы боли вонзились в каждую мышцу, крепче затянули узел, сжимающий сердце. Если бы не осторожность, не пришлось бы и притворяться, что я так плоха.
– Мне уже получше, – произнесла я, стараясь говорить отчетливо, спокойно и собранно, хотя голос звучал жалко, как у ребенка. – Нет необходимости беспокоить лекаря Ао. Просто мне нужен отдых, и я поправлюсь.
«Ты готова?» – спросила я.
«Да».
«Тебе нужно будет полностью затаиться».
«Знаю».
«Не кричать».
«Понятно».
«Ты уверена, что справишься?»
«В прошлый раз почти справилась. Поверь мне, Кассандра».
И я с удивлением поняла, что верю.
«Прощайте, ваше величество».
«Хана, – поправила она. – Прощай, Кассандра».
Я встала, собираясь идти назад в свою комнату, и мне не пришлось разыгрывать слабость – колени подогнулись. Я шла вперед, и падение отбросило меня в сторону дивана Септума. Упасть прямо на него было бы слишком явно, упасть очень близко – еще более очевидно, но его рука лежала у самого края, и когда мои колени врезались в дерево, я схватилась за диван для поддержки.
Получилось легчайшее прикосновение кожи к коже, но императрица проскользнула через этот контакт и ушла, оставив меня одну в этой ссохшейся оболочке. Без нее я почувствовала себя такой опустошенной, сломленной и никчемной, что без сил рухнула на пол. Мне едва удавалось издавать протяжные стоны – мы планировали заглушить ими негромкое звуки, которые Септум мог издать во время проникновения.
– Нет, – опять отказалась я, когда кто-то предложил сбегать к лекарю Ао. – Нет, мне просто надо отдохнуть. Кайса?
Услыхав свое имя, она присела рядом, но не чересчур близко – больше всего она боялась, что я попытаюсь вернуть свое тело. Без императрицы я даже не была уверена, что сумею. Вряд ли я когда-нибудь выберусь из этой ловушки.
– Кайса, – я подняла голову, но не двигалась, – скажи им, что мне лучше, просто нужно вернуться в свою комнату и прилечь.
Несмотря на сомнения, она кивнула и встала.
– Беспокоиться не о чем, – обратилась она к присутствующим. – Просто ей нужен отдых. Нам не следует утомлять ее нашим беспокойством, когда в ней так нуждается его святейшество. Помогите ей вернуться в комнату и принесите поесть.
Кто-то возражал, но слова звучали все более отдаленно. Все неважно. Я могла сосредоточиться только на узоре циновок на полу под моими руками, на тяжелых вдохах и резких выдохах ртом, который стало невозможно закрыть. Почти не осталось сил подумать о том, как дела у императрицы в Септуме, знают ли другие Лео, что она там, и сумею ли я когда-нибудь ее вытащить.
Кто-то ухватил меня за руку и помог подняться. Комната закружилась, но прежде чем я успела сориентироваться, мы уже шли обратно, ноги шаг за шагом волочились по коридору. Мне казалось, что теперь это весь мой мир – коридор и комната, ничего другого не существует. Ни садов за стенами, ни империи, ни даже Женавы, хотя у меня еще оставались приятные воспоминания об этом городе, где я целую вечность страдала от боли, сомнений и неурядиц.
Дом кружился вокруг меня, но я, стиснув зубы, сдержала рвоту и позволила опустить себя на тюфяк, бормоча заверения, что почти здорова, нужно только немного поспать.
Вероятно, они поверили, потому что осторожными шагами вышли в коридор, и дверь за ними закрылась. Я была рада от них избавиться, но остаться одной, больной и несчастной в подступающей темноте было страшно. Утешала мысль, что если мне суждено умереть в этом теле, то не мне одной. Это даже забавно – может быть, отпустить императрицу означало в итоге убить ее. Убить меня.
Я перекатилась к стене, дрожа так, что стучали зубы.
– Яконо?
– Да, Кассандра.
От звука его голоса на глаза навернулись слезы. Я больше не одинока.
– Все хорошо?
– Нет, – ответила я. – Нет, но ничего страшного.
Это было не так, но я не могла об этом сказать, не хватало сил объяснять ему.
– Благодарю за то, что ты сделал. Я… очень рада знакомству с тобой.
Я еще никому такого не говорила, слова казались неправильными, но в то же время и очень верными. Предчувствие конца меня как будто освободило.
– Прости, я больше не могу здесь оставаться.
– Что это значит?
Он беспокоился обо мне – беспокоился! По моим щекам лились слезы, я не могла их сдержать. И не хотела.
– Поговоришь со мной, Яконо? Расскажи что-нибудь.
– Что рассказать?
– Что-нибудь хорошее.
Яконо подвинулся ближе к стене, шурша одеждой, пока устраивался поудобнее.
– Что-нибудь хорошее? – повторил он, и я прикрыла глаза, прислушиваясь к рокоту глубокого и теплого голоса. – Ладно, есть один день, который я всегда вспоминаю с нежностью – когда мастер Луко привел домой мою сестру Сару. Я жил и тренировался у него уже года три-четыре, успел забыть одинокую жизнь на улицах, но вот появилась Сара. Стояла в дверях, сжавшись и обхватив себя руками, словно дикий зверек, смотрела, как мы готовим еду, так, будто думала, что мы собираемся съесть и ее.
Он усмехнулся воспоминанию, а я не смогла – дыхание, необходимое для этого действия, застряло в моей груди. Воздух выходил медленно, с хрипом, и я сосредоточилась на словах Яконо, чтобы не паниковать.
– И даже когда мы поставили на стол еду, надеясь соблазнить сестру присоединиться к нам, она не отошла от двери. А когда мы приступили к вечернему обсуждению дневных ошибок, она смотрела на нас как на безумных.
Пока он рассказывал, в комнате потемнело, зато кружиться она стала медленнее. Каждый вдох давался с трудом, как будто воздух втягивался сквозь крошечные отверстия.
– Тогда я вспомнил, каково жить на улицах – и мерзнуть, и голодать, и болеть. Вспомнил, как мне протянули руку и подняли с тех жестких камней – к новой жизни. Видеть, как понимание озаряет лицо Сары, было все равно что переживать это заново. Она…
Должно быть, Яконо продолжал свой рассказ, наверное, все так же негромко смеялся, прислонившись к стене, но моя жизнь утекла с последним дыханием, и я не узнала, что было дальше.
Лео был там. Он стоял во главе чилтейской армии, и целую минуту я не могла пошевелиться, только смотрела на него, борясь с тошнотой. Рядом со мной императрица Сичи, похоже, испытывала те же чувства. Мы сбросили его в пруд. Его не нашли, я проверяла. Четыре раза. Он был еще там. Такой же мертвый. И тем не менее он стоял за воротами.
– Это плохо, – сказала я.
Разношерстная компания оставшихся левантийцев и кисианцев собралась на узкой стене. Не такая толстая и прочная, как стены Мейляна, она все же продержится какое-то время. Надеюсь, достаточно долго, чтобы мы успели придумать новый план.
Словно бог, которым Лео себя считал, он раскинул руки в рассветных лучах и воззвал к нам. Сначала на кисианском, но резкий вздох Сичи подготовил меня к тому, что он сказал на левантийском.
– Дорогие друзья. – От этих слов по коже побежали ледяные мурашки. – Мои солдаты пришли сюда, чтобы сражаться за ваше дело, за наше общее дело…
– Брехня, – прошептала я, глядя на осадные орудия, которые они привезли с собой.
– …Но похоже, при всей нашей дружбе, при всем партнерстве во имя будущего, я был одинок. Не знаю, что вам сказали, но я был убит. – На этом слове он сделал театральную паузу, и я быстро оглядела собравшихся левантийцев. Кисианцы уже хмурились и переговаривались. – Убит, – повторил Лео, – императрицей Сичи и ее приспешниками. У вас есть выбор: вы можете выдать императрицу, и я уйду вместе со своей армией. Или придется вершить Божье правосудие силой.
Если бы он потребовал выдать Гидеона, то мог бы и получить желаемое, однако Сичи успели полюбить не только кисианцы, но и левантийцы. В толпе раздались возмущенные крики. Сичи гордо стояла рядом со мной, хотя я слышала, каким неровным стало ее дыхание.
По другую сторону от нее Эдо что-то прошептал Нуру, и та наклонилась ко мне.
– Кисианской армии не видно?
– Не-а.
– Думаешь, сообщение госпожи Сичи дошло?
Накануне она отправила письмо с Яссом, но не было никакой возможности узнать, добрался ли он до их лагеря, не говоря о том, чтобы получить ответ.
– Надеюсь, – ответила я, стараясь не думать о том, что могло задержать Ясса.
Я должна была верить, что он добрался без приключений, как ради себя самой, так и потому, что не представляла, как поступить с Гидеоном.
Нуру передала мои слова. Эдо слегка кивнул, выпрямился и шагнул вперед.
– Смерть за измену императору – не убийство, – перевела Нуру. – Ты манипулировал императором Гидеоном э'Торином и покушался на его жизнь, и тебя все равно казнили бы за это, если бы ты не поднял руку на императрицу и не был убит при самообороне. Не думай, что можешь и дальше распространять здесь свою ложь, священник.
– И в чьих же речах больше правды, лорд Эдо? Или я должен говорить «светлейший Бахайн»? – Он слегка поклонился в знак уважения к титулу, который теперь носил Эдо. – В словах переволновавшейся и неуравновешенной императрицы или сына Божьего, которому дарована новая жизнь, дабы он исполнил свое предназначение?
– Даже если она переволновалась, я поверю словам Сичи, а не твоим, чилтейская змея.
Люди на узкой стене зашептались. Одни потянулись к рукоятям мечей и сабель, другие передавали друг другу луки, предусмотрительно держа их ниже края каменной кладки. Лишь несколько левантийцев поглядывали в сторону Сичи, как будто обдумывая варианты.
– Как жаль, что вы так быстро приговорили всех, кто стоит рядом с вами, лорд Эдо, – шепотом перевела мне Нуру ответ Лео. – Но вы никогда не обладали смелостью и мудростью своего отца, не так ли?
– Смелостью опозорить семью, бросив тебе мою двоюродную сестру, нашу императрицу, словно кусок мяса собакам? Да, такой смелостью я не обладаю и не хочу обладать, когда могу встать и сражаться за свой народ. Вы все те же чилтейские поработители, только переодетые. Вы ничего от нас не получите.
– Это ваши окончательные слова, лорд Эдо?
– Нет, мои окончательные слова это: «Да пошел ты, говнюк».
Кисианцы выразили поддержку своему предводителю яростными выкриками. В воздух взлетели мечи, кулаки и луки. Для меня это был всего лишь шум, но они что-то скандировали, бросая в сторону лорда Эдо гордые взгляды. По крайней мере, мы уверились, что они последуют за ним, что бы ни произошло, и на мгновение мне показалось, что мы справимся.
Пока чилтейцы не задействовали катапульты. Полетели огромные камни, и ликование сменилось паникой. Солдаты толкались, а внизу, во дворе, начали кричать левантийцы. Первый валун врезался в парапет, разбросав камни и солдат, будто палки.
Я не услышала приказа, но все лучники поблизости выстрелили. Эдо кричал. Я схватила Нуру за руку.
– Нужно увести отсюда Сичи!
Сичи не была воительницей. У нас с Нуру имелись сабли, но не было ни лука, ни метательного копья, и на стене мы только мешались. И все же императрица не поддавалась уговорам, настаивая, что должна быть на виду. Пока второй камень не врезался в основание стены, тряхнув ее с такой силой, что Сичи схватила Нуру за руку и сдалась.
Наш план состоял в том, чтобы спуститься во двор и помогать, где сможем, перевязывать раненых или подносить припасы, но едва мы ступили на землю, как к нам в ярости бросился лорд Ниши.
Он зарычал в лицо Сичи, и я смогла разобрать только имя Лео. Всех сторонников Лео заперли в городе, и только богатому кисианцу, которого они называли Соленым лордом, позволили остаться из уважения к его титулу. Я говорила, что это плохая идея, но не обрадовалась тому, что оказалась права.
– Да что это с ним? – спросила я Нуру, пока Сичи отвечала гораздо спокойнее, чем смогла бы я.
– Он думает, Лео еще жив, а мы просто его прячем.
– Что? Он вообще видел, кто на нас нападает?
– Именно это и пытается объяснить Сичи. Но он настаивает на обыске дома. Говорит, ему помогут солдаты и слуги, – прошептала Нуру.
Я смотрела на бушующего лорда, яростно размахивающего руками и не дающего Сичи сказать больше нескольких слов. По воздуху пронесся еще один валун, пробив близлежащий участок стены. Лорд Ниши просто гневно посмотрел на него.
– Посреди сражения он собирается заставить солдат искать священника, который на самом деле за стенами?
– Да, примерно так. Похоже, он думает, что чилтейцы прекратят атаку, как только Лео или его тело с почетом передадут им.
Не успела Нуру договорить, как кисианский лорд развернулся и зашагал через гудящий от суеты двор к дому, как будто не видел ни раненых солдат, ни камней, ни тел, словно битвы вообще не было.
– Проклятье. Если он найдет Гидеона, мы в беде, – процедила я.
Нуру поморщилась.
– Он знает о пещерах?
– Может знать. Он кисианец. Я понятия не имею, что ему известно.
– Тогда иди, поставь кого-то, кому доверяешь, охранять проход, или останься там сама.
– А Си…
– Я смогу ее защитить. – Нуру положила руку на рукоять сабли. – Я обучена не хуже любого Клинка, хотя и не прошла Посвящение.
Я и не сомневалась, но не успела сказать ей об этом. Лорд Ниши исчез в доме, и мне пришлось просто кивнуть и убежать, надеясь, что с ними ничего не случится до моего возвращения.
По коридорам бегали солдаты и слуги с пучками стрел, водой, провизией, тканью, камнями и старыми клинками – здешний хаос был более слабым отражением хаоса, царившего снаружи. Только бы стены и ворота продержались достаточно долго, чтобы все эти припасы успели пригодиться.
После суеты и шума наверху пустота подвала казалась потусторонней. Здесь не было ни лорда Ниши, ни его подручных, и, понадеявшись, что так оно и останется, я сдвинула каменную крышку и спустилась в узкий подземный ход. От сырых стен отражался бледный свет пары оставленных нами фонарей, их мерцание было единственным признаком жизни или движения.
– Гидеон? – окликнула я, нырнув под низкую арку.
Передо мной оказался длинный острый клинок – угроза, не приветствие. Его держал Рах – усталый, похудевший, покрытый грязью пещер, со следами застарелых синяков на лице, но прежний Рах с его пристальным взглядом, смотревшим прямо в душу. Наши глаза встретились, но он не опустил саблю.
– Дишива.
– Рах.
Гидеон лежал у стены пещеры, где я его оставила, подергиваясь и дрожа во сне. Наши с Рахом взгляды метнулись к нему.
– Что с ним?
– Теп дал ему какое-то снотворное, он просто беспокойно спит. Вероятно, он скоро проснется, и ты об этом пожалеешь.
– Почему? И зачем ты послала за мной?
Я скрестила руки на груди, уже не боясь, что он воспользуется оружием.
– Потому что ты прав, хотя лучше бы ошибался. У нас должно было получиться. Должно было. Гидеон почти смог. Но это мерзкое чудовище все разрушило. Все, что у нас могло быть и чем мы могли стать. Лео пробирается в голову, словно голос. Покой. Яростный шум – что угодно…
Не находя слов, я изобразила, как разрываю что-то руками.
– Он – Гость.
– Кто-кто?
Рах наконец-то опустил клинок, потрогал лезвие пальцем и убрал в ножны.
– Эзма мне рассказала, – с усталым вздохом произнес он. – Она объяснила, как контролировали наших гуртовщиков. Она верит в Единственного истинного Бога, но считает Лео мошенником, а настоящего Вельда – левантийцем. – Рах провел ладонью по лицу, размазав грязь, и складки, оставленные усталостью, стали резче. – Думаю, она хочет построить в степях священную империю.
– Но она же заклинательница! – успела произнести я, прежде чем пробудился цинизм. – Ты серьезно, да? Поэтому ее изгнали?
– Да. Кстати, Тор занимался книгой, уж не знаю, насколько она теперь может быть полезна.
Обсуждать Вельда, Лео и Эзму здесь, в подвале кисианского поместья, казалось странным, и вдвойне странно было вести такой разговор с Рахом. Не стоило удивляться, что Тор доверился ему, но эта проблема неделями занимала все мои мысли, давила своим ужасом, и я чувствовала себя одинокой. Даже с Сичи, Нуру и Эдо. А Рах, знающий, понимающий и не сомневающийся в истинности этой проблемы, облегчил страх, о котором я даже не подозревала. Кто-то поверил мне. Человек, не находившийся здесь и не видевший все воочию, мне поверил.
Не в силах выразить чувства, я жестом указала на Гидеона.
– Он очень плох. Кажется, он напуган и… уязвим. Слишком долго Лео сидел у него здесь. – Я дотронулась до виска. – В конечном счете Гидеон делал это ради нас, но… он не смог бороться в критический момент, и теперь… его мучает то, что он сделал и не может исправить.
– Йитти. – За ровным голосом Рах скрывал боль. – Кто еще?
– Так Ясс тебе рассказал? Я просила его не говорить. Но наверное, он не хотел заставлять тебя проделать такой путь, только чтобы узнать и все равно почувствовать себя обязанным позаботиться о Гидеоне. Очень на него похоже.
– В отличие от тебя?
– В отличие от меня. Приходится быть более прагматичной.
– Но не настолько прагматичной, чтобы убить его, да и дело с концом.
Я покачала головой.
– Да, но я была близка к этому. Мне пришлось смотреть, как они умирают, слушать приговор из его уст и видеть, как он улыбается. И даже зная, что это был не он, я не могу разделить этих двоих. Я решила, что только ты сможешь, единственный из всех, кому не наплевать на него.
Рах отвернулся, глядя, как Гидеон вздрагивает в полусне, и я порадовалась, что не вижу его лица.
– Благодарю, – сказал он, и от его безучастного тона у меня сжалось сердце. – Но ты не ответила на вопрос. Кто еще?
– Ты правда хочешь, чтобы я ответила? Именно сейчас?
– Нет, но мне нужно знать.
Я не могла смотреть ему в глаза.
– Йитти, – сказала я, рассудив, что будет легче начать с имени, которое ему уже известно, но оно все равно застряло в горле. – Хими. Истет. Лок. Остальные – Клинки из гурта Беджути.
Что тут скажешь? Лицо Раха превратилось в застывшую маску, под которой он прятал боль, и я ничем не могла ее облегчить. Может, убить Гидеона было бы милосерднее.
Наконец, Рах медленно кивнул, благодаря меня за честность.
– Мне нужно уходить. – Он посмотрел на потолок пещеры, сквозь который доносился отдаленный звук шагов. – Ты справишься?
Честнее было бы ответить «нет», но он все равно не мог ничем помочь.
– Думаю, мы сумеем их удержать. Сичи отправила сообщение твоей императрице, так что, надеюсь, она уже в пути. Если нет, передай ей, когда вернешься, что мы не против получить какую-нибудь помощь.
Рах кивнул, снова глядя на Гидеона.
– Передам. Правда, у нее сейчас нет причин мне доверять.
Мы постояли с минуту молча. Рах держался ко мне спиной, и я позволила ему держать боль в себе, понимая, что ничем не могу облегчить ее. Наконец он глубоко вздохнул и с опаской, словно охотник, шагнул к Гидеону.
– Гидеон? Это Рах. Я вернулся за тобой, – сказал он, опустившись на колени и тронув Гидеона за плечо.
Его голос охрип от подавленных чувств, и мне пришлось проглотить комок в горле и побороть желание уйти. Слишком болезненное это было воссоединение, но я не могла уйти, пока не уверюсь, что Рах справится.
– Гидеон, я…
Гидеон перекатился и ударил кулаком. Рах вздрогнул, но перехватил его руку, и Гидеон бросился на него со сдавленным криком. На мгновение они превратились в рычащий клубок рук и ног, но вскоре Рах прижал Гидеона к земле.
– Прекрати пытаться меня ударить, идиот, – рявкнул он. – Я пришел спасти тебя, но могу и бросить, если тебе так хочется.
– Рах? – Гидеон всхлипнул и сбросил с себя Раха. – Убирайся отсюда. Уходи. Уходи! Не дай ему найти тебя.
– Я уйду, но заберу тебя с собой.
Человек, некогда державший в крепких руках все надежды левантийцев, цеплялся за Раха, словно утопающий, и захлебывался от горя. Он трясся, по измазанному грязью лицу текли слезы, и мне пришлось отвернуться и напомнить себе, что не он приказал убить этих людей. Напомнить, что после всего, через что он прошел, Гидеон заслуживает милосердия. Но верить в это, думая о Йитти, Истет и Хими, было нелегко.
Я старалась не слушать слова, которые бормотал Рах, перекрывая все попытки Гидеона объяснить или уговорить его уйти, пока наконец тот не замолчал.
– Мы уходим отсюда, – сказал Рах. – Можешь на меня опираться, но идти придется самому. Постараешься ради меня?
Он обращался с Гидеоном как с испуганной лошадью, и я подумала, что так, наверное, проще – решать насущную проблему вместо того, чтобы пытаться примирить противоречивые мысли.
Рах начал подниматься на ноги, и я шагнула вперед, но остановилась, когда он покачал головой. Побоялся ли он, что я напугаю Гидеона, или понял, как мне тяжело, я все равно была ему благодарна.
– Можешь уходить, – сказал он, поставив Гидеона на нетвердые ноги. – Ясс ждет, он поможет, если потребуется.
То, что Ясс был поблизости, а я не могла с ним увидеться, оказалось больнее, чем я ожидала. Мы оба поставили свой народ выше друг друга, выше надежды на отношения, которые могли и не продлиться за пределами чужбины, но объятия его сильных рук на несколько блаженных мгновений могли бы примирить меня с этим миром. Но у него была своя задача, а у меня своя, и меня, наверное, уже ждали Сичи и Нуру.
– Мы кое-что приготовили в дорогу, – я указала на пару мешков у стены. – Передай один от меня Яссу и скажи… скажи спасибо. Еще раз.
Скупые слова, но ничего не поделать. Рах кивнул, и его губы искривились в улыбке, за которой скрывалось все, что мы никогда не говорили друг другу и теперь уже не скажем. Мне пришлось смириться с этим, как и с разлукой с Яссом. Я могла только верить, что у них все получится, и отвернуться с разбитым, переполненным чувствами сердцем.
Когда я поднялась по лестнице, пол задрожал, и я оперлась о стену. Сквозь клубы пыли и треск бревен пробивались крики. Пара слуг, спрятавшаяся в дверном проеме неподалеку, наблюдала, как я выбегаю обратно на свет.
В куче осколков, в которую превратились ступени, лежал валун. Когда я попыталась спуститься, камни заскользили под ногами. Во дворе царил беспорядок. Землю покрывали выбитые из стены камни, упавшие стрелы и тела. Два левантийских целителя стояли на коленях возле кричащего солдата, бегал какой-то мальчишка и собирал стрелы. Вместе с вонью крови и пыли и грохотом тарана, бьющего в ворота, все это казалось невыносимым.
– Ты видел императрицу? – крикнула я проходящему мимо солдату, но он даже не оглянулся.
Ворота еще держались, но стена сильно пострадала. На ней еще стояло несколько лучников, но бо́льшая часть солдат в напряженном ожидании собралась во дворе. Я направилась к мелькнувшему алому плащу.
Эдо стоял в центре большой группы солдат и выкрикивал приказы. Они смотрели на него с доверием, которым когда-то обладала и я в отношении собственных предводителей.
– Эдо!
Он обернулся, и на его лице промелькнуло облегчение. Прежде чем я успела спросить, он указал в сторону конюшни.
– Императрица Сичи, – вот и все, что я поняла, но больше и не требовалось.
Эдо продолжил отдавать приказы, а я протолкалась сквозь толпу солдат, воняющих потом и страхом.
Главный конюшенный двор, где левантийцы седлали лошадей, находился у подножия северной башни. Животные беспокоились от шума и страха, и Локлан, которого звали со всех сторон, метался по двору, помогая всем, чем мог.
– Локлан!
Он оглянулся, утирая с лица пот.
– Капитан! Итагай готов.
О, снова стать капитаном, снова сидеть на коне и сражаться так, как меня учили. Но этот путь не для меня.
– Бери его сам. Мне нужно найти императрицу.
– Я?
– Да, ведь твоя лошадь осталась с Эзмой. Он тебе нужнее, чем мне.
Он посмотрел на меня с открытым ртом.
– Ты… ты уверена, капитан?
Нет, не уверена.
– Да, – ответила я, сказав себе, что если не могу доверить Итагая своему конюху, то вообще никому не могу доверять. – Я знаю, что ты о нем позаботишься. Сражайся как следует.
– И ты, капитан. Я видел, как Нуру с императрицей лезут на крышу конюшни.
Я не спросила зачем, не поблагодарила его, боясь, что возьму назад свое предложение, и ушла, не обращая внимания на призывы и крики, пробираясь по грязи и растоптанному сапогами и копытами сену сквозь толпу лошадей и левантийцев.
Сбоку от главной конюшни я влезла на шаткие ворота и оттуда добралась до края крыши. Руки горели, но я кое-как втащила себя на скользкую черепицу.
В дальнем конце стояли Сичи и Нуру, выглядывая сквозь щель в кладке. Они склонились друг к другу, будто переговаривались, но, услышав стук черепицы под моими сапогами, обернулись.
– Рах пришел, – сказала я. – Они ушли. И вам нужно выбираться отсюда. Не знаю, сколько мы продержимся, если вторая императрица не придет на помощь.
Мне не требовалось спрашивать, есть ли известия от императрицы Мико – по их лицам было понятно, что мы с Лео один на один.
– Я пыталась уговорить Сичи уйти, но она говорит, что предводители не бегут, – сказала Нуру, бросив взгляд на императрицу, выглядевшую в позаимствованных доспехах совсем другим человеком.
– Безусловно, но чей она сейчас предводитель? – Я поскользнулась и с трудом удержалась от падения с крыши, схватившись за конек. Сичи едва не бросилась спасать меня, но остановилась, когда я покачала головой в знак того, что все в порядке. – Она не может вести в бой левантийцев, а кисианцев ведет Эдо. Если она нужна Лео, надо срочно увести ее отсюда.
– Ты говорить обо мне. Говори я. Не Нуру, – произнесла Сичи на ломаном левантийском.
Уязвленная упреком, я посмотрела ей в глаза.
– Ты должна уйти. Здесь небезопасно. Лео не должен тебя поймать. Уходи через пещеры. Если поспешишь, то догонишь Раха, Ясса и Гидеона. Они не могли уйти далеко.
Нуру перевела, и Сичи прикусила губу. Она оглядела двор, быстро рушащуюся стену и начавшие поддаваться ворота. У нас были солдаты и всадники, луки и клинки, но когда чилтейцы прорвутся, они размажут всех о наши собственные стены.
– Твое присутствие никак не повлияет на результат, – сказала я. Жестокие слова, но правдивые, и она это понимала.
Сичи кивнула.
– Хорошо. А теперь иди, пока…
С порывом ветра над нашими головами пронеслась тень огромного валуна, и камень разбился о камень с таким грохотом, что я зажала уши руками.
Шум должен был утихнуть, но почему-то нарастал, превращаясь в громовой раскат камнепада. Из середины северной башни вывалились камни, и она рухнула набок как срубленное дерево. Обломки разлетелись по двору, но основная часть упала за стену, перегородив тропу, ведущую в горы. Тропа прогнулась под тяжестью, земля просела, словно от удара гигантского кулака.
Пещеры.
Меня пронзил ледяной ужас. Над нами пронеслось облако пыли, она щипала глаза и не давала дышать, но боль от ударов мелких камней о кожу не могла сравниться с всепоглощающим страхом. Ясс был там, внизу. Неужели я его потеряла?
Скрючившаяся рядом и кашляющая Нуру спросила:
– Это были пещеры?
Я не смела произнести это слово вслух, но Сичи кивнула.
Я не замечала, как дрожит земля, пока это не прекратилось. Развалины башни осели, и только мелкие камни струйкой стекали по ним. Раненые кричали, звали целителей, люди карабкались по камням в поисках выживших.
– Проклятье, – сказала я, но слово не могло вместить всю глубину моего страха или потрясения.
Я не могла пошевелиться.
– Ладно. Этому плану конец. Нам не выбраться. Что теперь? Ворота долго не продержатся, – сказала Нуру.
Она спрашивала меня, но голова будто забилась пылью. Мысли разбежались, и я смотрела на Нуру, стараясь сосредоточиться, подумать, но могла только быстро дышать, сдерживая панику. Лео. Он пришел за нами, и мы его не остановим.
Сичи разразилась быстрой тирадой на кисианском, указывая на противоположную сторону двора, и Нуру закивала.
– Часть южной стены развалилась, – перевела она. – Если доберемся туда, можем найти выход или как-нибудь незаметно перелезть.
Ужасный план, но другого у нас не было.
Отбросив все мысли о Яссе и Рахе, я набрала воздуха и последовала за Нуру и Сичи к краю крыши.
Хаос двора застилала пыль. Мимо пробежал человек. Неподалеку кто-то плакал. Я не осмеливалась посмотреть, только спешила вслед за Нуру, боясь потерять ее в суматохе. Вокруг ржали и фыркали лошади, кричали люди, и все это сопровождалось нескончаемым ритмичным стуком тарана. Удары становились все чаще, и от неизбежности конца стук сердца гулко отдавался в ушах.
Ловко пробираясь мимо людей и обломков, Сичи вела нас через двор. За ее развевающимся одеянием следовать было легче, чем за кожаными доспехами Нуру, и мы добрались до противоположной стены, не потеряв друг друга.
– Давайте посмотрим, нет ли пути наверх с этой стороны, – крикнула Нуру. – Парадная лестница слишком близко к полю боя, а эти разрушены.
Не успев закончить, она уже бежала в направлении одиноко возвышавшейся южной башни. Единственный зубец в сломанной короне.
Землю покрывали обломки, и нам приходилось внимательно смотреть, куда ставить ноги, чтобы не споткнуться.
– Проклятье, тут нет ничего достаточно крупного, – сказала Нуру, когда мы добрались до лестницы у подножия башни. – Может, нам подняться и посмотреть, нет ли пути вниз?
Сичи начала подниматься по лестнице. Ее волосы выбивались из аккуратного пучка. Нуру последовала за ней, оглядываясь на меня. Снова они вдвоем поднимались на стену, и все, что произошло с момента прибытия армии, казалось страшным сном. Но чилтейцы никуда не делись, все так же пробивали себе путь внутрь, все так же загружали камни в катапульты и обрушивали на нас, намереваясь уничтожить.
– Смотрите!
Нуру указала вперед. На горизонте позади чилтейцев появилось темное пятно.
Сичи метнулась к парапету и забралась на выпавший камень, чтобы лучше видеть. Когда она обернулась, на ее губах играла улыбка, она даже тихонько засмеялась.
– Мико!
Из темного пятна торчали алые знамена.
– Да! – закричала Нуру. – Они идут!
– Надо лишь продержаться до их прихода. – Я попробовала прикинуть расстояние, но поняла лишь, что оно слишком большое. – Будем надеяться, ворота устоят.
Над стеной пронесся огромный камень и врезался в верхний этаж дома. Бревна раскололись, а часть крыши провалилась, рассыпая черепицу.
– Да, – согласилась Нуру. – Потому что возвращаться в дом тоже нельзя.
Ворота разлетелись, конец тарана торчал в дыре, словно железный кулак. Двор наполнился криками, кисианцы и левантийцы выстроились с оружием наготове.
– Дерьмово, – буркнула я, и Сичи сердито нахмурилась и погрозила.
– Она говорит, тебе лучше молчать, – сказала Нуру. – Ты сказала, что нужно идти в пещеры, за секунду то того, как их завалило, а теперь вот это.
– Я не виновата!
– Скажи это богам.
Когда таран убирали, он снес ворота, и по рядам ожидающих солдат прокатилась волна предвкушения и страха. По команде Эдо в проем полетели стрелы. Полдюжины атакующих чилтейцев упали, затоптанные своими же товарищами, и у меня по коже пробежал холодок.
Лео приближался.
– Надо убраться с глаз, – сказала я, оглядываясь. Дома больше не было, так же как конюшни, большинства хозяйственных построек и даже пещер. А все остальное слишком близко, и он нас увидит или услышит, или как еще назвать это странное магическое дерьмо, которое он творил. Я указала на южную башню: – Туда. Быстрее!
Я толкнула Сичи к лестнице, она что-то протестующе выкрикнула и, догадавшись о значении ее слов, я сказала:
– Да, это точно такая же башня, как та, которую на наших глазах снесло камнем, а теперь шевелись.
– Ты уверена… – начала Нуру.
– Идея ужасная, но другой нет. Лео не всесилен. Он не может быть сразу повсюду. Нужно только держаться от него подальше, пока не подойдут кисианцы.
Сичи начала подниматься первой, звук наших шагов отдавался на лестнице эхом. Каждый этаж представлял собой маленькую комнату совсем без мебели или, напротив, заставленную так, что невозможно войти. В первой же показавшейся пригодной для жизни комнате с маленьким столиком, подушками и длинным диваном под узким окном Сичи остановилась перевести дух и прислонилась к стене. Помещение выглядело пыльным и неиспользуемым, но удобным. Окно выходило во двор, но в массе воинов, лошадей, пыли и крови никого было не различить. Правда, знамена Лео я разглядела бы и с вдвое большего расстояния. Одно двигалось в нашу сторону.
– Насколько мы высоко? – спросила я, указывая на следующий пролет ступеней.
Нуру и Сичи перебросились парой фраз.
– На полпути.
– Всего-то?
– Выше становится шатко, – сказала Нуру. – Здесь безопасно.
– Да, здесь не упадешь, но от Лео, наверное, тоже не спрячешься. – Я снова выглянула в окно. Знамя исчезло, и сердце забилось у меня прямо в горле. – Нужно двигаться дальше.
Сичи подняла руку, умоляя об отдыхе. Мои ноги тоже не жаждали продолжить восхождение, но встретиться с Лео хотелось еще меньше. Вероятно, он уже видел нас. Слышал. Заметил алые одежды Сичи и последовал за ними сквозь пыль, как и я.
– Еще пару этажей, и снова отдохнем.
Нуру перевела, и Сичи согласилась с неохотным кивком.
Через три этажа обнаружилась еще одна меблированная комната, и я встала коленями на продавленный диван у окна.
– Кисианцы почти добрались, – сказала я, вглядываясь в расползающуюся тень позади армии чилтейцев.
Те, несомненно, уже заметили приближающегося врага, и я представила себе смятение арьергарда, внезапно превратившегося в бойцов на передовой.
– Ты видишь Лео? – Волосы стоявшей позади Нуру щекотали мне щеку. Ширины окна не хватало, чтобы в него высунуться, и девушка прижалась щекой к камню стены. – Я никого не вижу.
– Знамя приближалось, а теперь исчезло. – Мне очень хотелось еще раз выглянуть, и я едва не отпихнула ее в сторону. – Надеюсь, нас не увидят.
Сичи что-то сказала, выразительно посмотрев на меня.
– Она говорит, все твои слова сбываются.
– Я не пытаюсь нас сглазить, все самое ужасное происходит само по себе, понятно?
– Не слишком утешительно.
Внизу громыхнула дверь, и послышались отдаленные шаги.
– Дишива? – донесся ненавистный знакомый голос.
Нуру злобно посмотрела на меня.
– Может, хоть теперь ты замолчишь?
– Это не я. Я…
– Дишива, – снова позвал Лео. – Я знаю, что ты там. Ты не помешаешь мне забрать ее.
Позади меня Сичи резко выдохнула, и я обернулась. У нее дрожали руки.
– У тебя есть нож?
– У нее один из моих, – ответила Нуру. – У меня остался второй и сабли.
– Что ж, уже кое-что.
– Будем защищаться здесь или…
Комната была не слишком большая, но достаточно просторная для схватки. А еще лучше было то, что мы находились выше Лео, и ему придется высунуть голову над краем лестницы и напасть, не видя нас.
– Здесь место не хуже любого другого.
– Собираешься снова меня убить, Дишива, Защитница Единственного истинного Бога? До сих пор от этого было мало толку.
Я сжала кулаки. Мы убили его уже дважды, но этот ублюдок все время возвращался. С шумом выдохнув, я схватилась за рукоять сабли. Неудачное оружие для ограниченного пространства, но я хотела снести Лео голову сразу, как только она появится, при этом держась от него как можно дальше.
– Моя дорогая Сичи, – продолжил он, когда я не ответила. Судя по голосу, Лео был несколькими этажами ниже нас. – Я в отчаянии, что ты причинила мне такую боль. Я думал, между нами что-то есть.
Сичи шагнула ближе с ножом Нуру в руке. Она держала его неумело, но ярость может многое компенсировать. Жестом приказав ей оставаться на месте, я осторожно двинулась вперед по скрипучему полу.
Звуки битвы снаружи казались такими далекими.
– Мы с тобой можем многого добиться вместе, Сичи, – продолжил Лео уже серьезно, а не насмешливо. Нуру шепотом переводила. – Я знаю, ты хочешь занять высокое положение, чтобы другие не могли управлять тобой. И я могу дать тебе это. Никто не смеет управлять человеком, избранным и любимым Богом.
– Кроме Бога, – пробормотала я так тихо, что он никак не мог меня слышать.
– Да, но каждый – часть божественного замысла, Дишива. Тебе пора бы уже это принять. Насколько сильнее ты тогда была бы.
Я подавила дрожь и притаилась у перил, где должна была появиться его голова.
– Я раздобыла твою священную книгу, и мне ее перевели, – сказала я. – Увлекательное чтиво. Человек умирает в тронном зале. Умирает в пещере. И все время возвращается. Но, если честно, я не понимаю, как эти смерти тебе помогают. Никто их даже не видит.
– Твое экспертное мнение очень важно, Дишива.
Я надеялась на хвастливый ответ, а Лео, скорее, просто огрызнулся, но он был уже близко, возможно, всего двумя пролетами ниже. Я подалась вперед, выглядывая сквозь перила, и мельком увидела его. Он повернул голову, глядя прямо на меня, и крик ударил меня словно дубиной. Я рухнула на пол и зажала уши руками, звук разрывал меня тысячей голосов.
И вдруг исчез. Я лежала, хватая ртом воздух. Нуру и Сичи в ужасе смотрели на меня, слушая, как Лео поднимается все выше.
– Я сделал тебе больно, Дишива? Что ж, это справедливо после того, что ты сделала со мной, ты так не считаешь?
Такая злость звучала в его словах, такая обида, но я ничего не могла поделать, только на короткий миг почувствовала гордость за то, что мы так допекли его.
Сичи протянула руку, чтобы помочь мне встать.
– Думаю… – начала я, взяв ее. – Думаю, ему нужен зрительный контакт.
Я смотрела на него в садовом домике. Он уговорил меня посмотреть на него и перед церемонией, но воздействие было гораздо слабее. Возможно, все дело в злости.
– Ты права. – Ему больше не приходилось кричать, он был совсем близко. – В моих младших телах я не так искусен. К большому сожалению – ведь я мог бы достичь гораздо большего.
Я снова подкралась ближе к ступеням. Он появился раньше, чем я подошла достаточно близко, и я отшатнулась, готовясь к боли и шуму, но ничего не произошло. Оправившись, я сделала выпад, но Лео перескочил последние ступени и блокировал мой удар клинком, с ненавистью ухмыляясь.
– Думаешь, ты разозлила меня, Дишива? – сказал он, делая шаг вперед. – Ты причинила мне много боли и неудобств, но как я могу ненавидеть тебя, если ты делаешь все, что мне нужно? Пещера стала величайшим подарком. А позволить Сичи заколоть меня в спину – я бы и сам не смог спланировать лучше.
Он двигался вперед, оттесняя меня.
– Идите к лестнице, – сказала я Нуру, не рискуя встречаться глазами с Лео и глядя поверх его плеча. – Держитесь позади меня.
– Таков твой план? – Он сделал еще шаг. – Стоять между мной и тем, что мне нужно?
– Чего бы это ни стоило.
Позади скрипнули ступеньки. Медленно отступать по оставшимся лестничным пролетам – не лучший план, но другого у меня снова не было. Только надеяться, что Лео допустит промашку. Или кисианцы каким-то образом догадаются, что мы здесь, и спасут нас.
Лео усмехнулся. Я изо всех сил старалась не смотреть на него.
– Они никогда не узнают. И в любом случае не получат шанса.
Он полоснул меня по лицу и мог бы рассечь щеку, если бы не быстрота моих рефлексов. С панически колотящимся сердцем я попятилась на нижнюю ступеньку.
Нуру и Сичи отчаянно перешептывались за спиной, но я не могла сосредоточиться на них, только на человеке, которого видела краем глаза.
– Пустая трата времени, Дишива, – сказал он, медленно приближаясь. – Ступеньки скоро кончатся.
– Раньше, чем твои насмешки?
– О нет, их у меня неограниченный запас.
Он сделал выпад, и я отскочила, запнувшись о ступеньку и едва не упав. Сзади меня подхватили чьи-то руки, а Лео с ухмылкой ударил снова.
Сичи что-то крикнула, и я с трудом поборола желание обернуться, когда Лео сделал еще один шаг. Над нами виднелись потолочные балки.
– Она говорит, этажи заканчиваются, – сказал Лео, делая шаг вперед на каждый мой шаг назад. – Осталось всего три. Так что там с надеждой на кисианцев? – Его взгляд метнулся к окну, мой невольно последовал за ним, и Лео поймал его.
Удар по сознанию был быстрым и жестоким, кулак сжал все мои мысли. Я с криком попятилась.
«Просто сдайся. Сражаться бессмысленно. Это только подвергает Сичи опасности».
Руки обхватили меня и потащили. Я брыкалась и вырывалась, в полной уверенности, что это когти чудовищ, тянущих меня в пропасть.
«Просто лежи спокойно. Не сопротивляйся. Скоро все закончится».
Раздался резкий крик, и густой туман рассеялся, я оказалась лежащей на верхней ступеньке, выщербленной от ударов. Что-то пролетело над головой. Лео снова вскрикнул и зарычал: в его поднятую руку врезалась выломанная ножка стола. Кто-то помог мне подняться. Нуру, судя по запаху и длинным пальцам. Торопливые шаги Сичи за спиной возвестили о еще одной летящей ножке стола.
– Мебель у вас кончится еще быстрее, чем ступени, – сказал Лео, ускоряя шаг, и мы рванули по пыльному полу к следующему лестничному пролету.
– Держитесь за мной! – крикнула я Нуру и Сичи, не смея обернуться. – Не смотрите на него.
– В конце концов ты на меня посмотришь. Мы всегда смотрим друг другу в глаза, поэтому людям так не нравится маска – за ней не видно глаз.
Он все напирал, даже не размахивая клинком. Его улыбка и приближение сами по себе были достаточной угрозой.
Но вдруг он подскочил на два шага и ударил меня клинком в лицо. Глаз и переносицу пронзила боль, по щекам потекло что-то теплое. Я ничего не видела и попятилась, мир превратился в большое пятно. Нуру выругалась, и ее дрожащие руки коснулись моего плеча. Руки. Щеки.
– Проклятье! Дишива, посмотри на меня.
Я повернулась на голос, но не видела ее. Краснота, темнота и смутные силуэты, но не Нуру. Не Лео.
– Ой, – рассмеялся он. – Что с твоими глазами?
Один из них двигался, когда я переводила взгляд, и темная дымка смещалась вместе с ним, как будто что-то застилало поле зрения, но другой… Я дотронулась до лица рукой, и пальцы нашли пустой провал на месте глаза, по щеке стекали горячая кровь и какая-то жидкость.
– Не подходи, кусок лошадиного дерьма, – прорычала впереди меня Нуру, ее шаги громко отдавались по лестнице. Она стояла перед Лео? Я не могла понять. Не могла думать. Я все пыталась открыть глаза, будто они просто слиплись.
Нуру закричала – я уже слышала этот звук, вырывающийся из моего собственного горла.
– Не передумала, Сичи? Я мог бы пощадить ее.
На одно прекрасное мгновение жар гнева выжег всю боль и страх, и я бросилась на его голос. Передо мной мелькнул расплывчатый силуэт, и я врезалась в него, запах моей крови смешался с ароматом воска, шерсти и чего-то сладкого. Мы упали и покатились по ступеням, все вокруг превратилось в вихрь боли, дыхание Лео было так близко, что я чувствовала его тепло кожей.
Мы рухнули на пол внизу, сцепившись клубком, и он оказался подо мной. Нащупав его воротник, я подняла Лео и ударила головой о доски.
– Да пошел ты, – прорычала я. – Просто сдохни. Сдохни и оставь нас в покое.
Он рассмеялся – слабый, бездыханный, безумный звук.
– Ничего не получится. Тебе не избавиться от меня, Дишива.
Я попыталась снова ударить его головой, но его колено врезалось мне в грудь, выбив воздух. Я услышала шарканье ног, он поднялся, его силуэт мелькал перед моим зрячим глазом. Я следила за ним сквозь дымку, и, пока поднималась на нетвердые ноги, меня осенила радостная мысль.
– Теперь ты не можешь залезть мне в голову, – сказала я, бросаясь на него, – ты сам сломал свое главное оружие.
Доски пола заскрипели, и я последовала за звуком, как охотящийся лев.
– Я тебя прикончу. Я…
В меня врезался шум. Пол содрогнулся, заскрежетал камень, кто-то закричал. Возможно, я сама – под ногами с треском проломилась доска. Лео вскрикнул, и пол провалился, унося меня в пустоту и боль.
Лошадь подо мной стояла как скала. Ее неподвижность помогала сохранять спокойствие, по крайней мере, так казалось. Нигде больше не было спокойствия.
Перед нами на плато гордо высился город Когахейра, резиденцию губернатора осадила чилтейская армия. Первая огромная башня уже обвалилась, и в небо теперь устремлялась одна единственная. Интересно, можно ли ее восстановить? И можно ли восстановить Мейлян, или после войны мы оставим за собой лишь руины, рассеянные по всей стране.
– Могу я воспользоваться возможностью отговорить вас от сражения? – спросил Мансин.
Мы остановились в отдалении, дожидаясь, пока все соберутся, и он был моим единственным спутником во главе армии.
– Нет, – сказала я, не поворачиваясь к нему. – У вас не получится.
На мгновение установилась тишина, доносился только нетерпеливый гул солдат за спиной, они перетаптывались и что-то бормотали, пока вдоль хребта собирались их товарищи.
– Это опасно.
– Едва ли. Нас больше. – Я повернулась к нему. – Я же говорила, что не буду сидеть сложа руки и смотреть, как разрушают очередной мой город. Как снова убивают людей.
Он встретился со мной взглядом, но в его глазах не было улыбки.
– Город им не интересен. Иначе они не стали бы атаковать самую укрепленную часть. Ту, где полно левантийских воинов. Чилтейцы желают того же, что и мы, – покончить с фальшивым императором, хотя мне очень хотелось бы знать, по какой причине. Нет ничего хорошего в том, что столько чилтейцев забралось так далеко на нашу территорию.
– Может, подождем и спросим их? После того как они победят левантийцев и сами засядут на стенах? Если они войдут в город, их будет труднее выкурить, и я предпочла бы иметь дело с левантийским двором в союзе с местными кисианскими лордами, а не с чилтейцами, которые снова будут разрушать все вокруг.
Может, какой-то из моих аргументов наконец-то его убедил, или министр Мансин просто понял, что спорить бессмысленно, но он не ответил. За последние недели я так привыкла слушать его советы, что казалось неприличным просто плевать на них. Как же далеко мы ушли от былого взаимного уважения, если оно когда-либо было взаимным.
«Безопаснее не бороться с могущественными людьми», – сказал Рёдзи. Ох, как бы мне хотелось, чтобы он был здесь, пусть я и отправила его с важным поручением.
Я осторожно покосилась на министра Мансина и заметила, как он нахмурился, от чего на его лбу пролегли глубокие морщины.
– Мы готовы? – спросила я.
Мансин тяжело вздохнул.
– Да, ваше величество.
– Если вы не согласны с планом из-за его недостатков в стратегии, хотя бы порадуйтесь тому, что спасете свою дочь. – Я прикоснулась к мешочку на кушаке, куда спрятала письмо Сичи. – Если мы будем сидеть сложа руки и позволим чилтейцам победить, она либо погибнет, либо попадет в плен. Вы же этого не хотите?
– Это неважно, потому что она мне больше не дочь.
Я резко повернулась, так горько и зло прозвучали эти слова.
– Из-за того, что ее заставили или вынудили выйти замуж? Несправедливо отвергать ее за это.
– Я не имею права указывать вам, куда вести армию, но прошу не указывать мне, что чувствовать к дочери, вышедшей замуж за варвара.
И чтобы я не успела его отругать за неуважительные речи, он повернулся к армии, стоящей у нас за спиной, и обратился к генералам, а те – к командирам своих подразделений, и, наконец, солдаты всколыхнулись как шторм, а мы оказались в самом его центре. Теперь пути назад не было.
– За Когахейру! – вскричала я, когда колышущаяся масса солдат достигла пика нетерпения. – За Кисию! Заставим их пожалеть о том дне, когда они пересекли нашу границу!
Я пнула бока лошади каблуками, и под волну грохочущих копыт и криков мы бросились на чилтейскую армию, которая наскоро перегруппировывалась, чтобы нас встретить. Я скакала во главе армии навстречу неизвестности, и это наполняло меня диким восторгом, мне казалось, будто я лечу. Или падаю. Болезненная неизбежность конца этого пути, с которого я не могла свернуть, только ринуться напролом со всеми силами.
Все повторилось, как в битве при Рисяне, расстояние казалось огромным, но я преодолела его в мгновение ока, и мы врезались в их ряды. Рядом со мной сражались гвардейцы Рёдзи, один из них упал, сраженный чилтейским копьем. Под грохот копыт, лязг металла и резкие выкрики мы прорубились сквозь первую шеренгу солдат, лошади сшибали их и топтали.
Думать не было времени, только действовать, расчищать себе путь мечом и радоваться, что рядом со мной гвардейцы. По ноге скользнул клинок, мимо просвистела стрела, гвардеец справа от меня вонзил копье в горло чилтейцу. Доспехи у врагов были синие и зеленые, поскольку армия наполовину состояла из наемников, а другой половиной командовала Девятка, но все были забрызганы кровью и грязью.
Мы не рассчитывали проломить их ряды в первом же натиске, но чилтейцы разбегались от копыт моей лошади, и вскоре я оказалась почти у них в тылу, а за моей спиной ряды снова сомкнулись. Группа гвардейцев сбилась ближе, а на них со всех сторон наступали чилтейские солдаты, привлеченные моим вымпелом. Я могла отступить под защиту своей армии или пробираться дальше, к кисианским знаменам впереди.
Решение я приняла мгновенно – не было времени испугаться, только скакать вперед, прокладывая путь сквозь врагов, как придется делать каждый день и вне поля боя, если я хочу добиться успеха. Стиснув зубы, я оценила метафору и пришпорила коня. Сквозь острые клинки и кричащих людей. Сквозь напирающих солдат и кровь. Панику и ненависть.
Один гвардеец упал, но я не остановилась. Кисианские знамена были уже близко. Я полоснула приблизившегося врага, и брызнула горячая алая кровь такого же цвета, как и знамена. Копье скользнуло по шее моего коня и вошло в ногу гвардейца. Он вскрикнул и бросился на солдата, хотя того уже пронзил насквозь кто-то другой, фонтаном хлынула кровь. Чилтеец упал, и за ним с группой кисианских солдат стоял Эдо, которого я уже не чаяла снова увидеть. Он был в доспехах, как солдат, которым никогда не хотел становиться.
– Мы расчистили вам путь, ваше величество, – сказал он, как совершенный незнакомец с лицом друга, знакомого с детства.
Не было времени с ним говорить, даже поблагодарить его, я могла лишь пробиться вперед вместе с гвардейцами и чувствовала себя глупо из-за того, что пришлось меня спасать.
Теперь, в окружении солдат Эдо, я могла спокойно проскакать остаток пути, хотя и среди незнакомых кисианцев, верных Бахайнам и еще не понимающих, следует ли меня ненавидеть. Разрушенные стены губернаторской резиденции были уже совсем близко, и с оставшимися гвардейцами я проехала в разбитые ворота.
Внутри бок о бок дрались левантийцы и кисианцы посреди обломков, разбросанных камней и щепок, трупов, частей тел и потоков крови. Я сделала круг верхом, оглядев руины особняка, упавшую башню и группки раненых, забившихся в самые безопасные уголки двора.
– Ваше величество.
Эдо следовал за мной, и я обернулась, боясь посмотреть на него, но все же желая этого всем сердцем. Мне так хотелось снова его увидеть, убедиться, что он в безопасности, но только при более благоприятных обстоятельствах.
– Лорд Эдо, я…
– Мы благодарны за ваш приход, но это мои солдаты. Вы согласны предоставить мне сражаться в этой битве, или мы должны охранять вас?
От его властного тона я ощутила трепет восторга, хотя и возмутилась. Где всю жизнь скрывался этот Эдо?
– Я не собираюсь отстранять вас от командования, лорд Эдо, – сказала я. – Но нам надо поговорить.
– Да, но сначала с вами хочет поговорить императрица Сичи. Вы пойдете к ней?
– Конечно. Где она?
Эдо махнул в сторону южной башни с огромной зияющей дырой в боку. Спешившись, я оставила лошадь и раненых гвардейцев и пошла за Эдо по обломкам. Пока мы торопились к башне, он не произнес ни слова, и я с трудом за ним поспевала. Сичи укрылась в башне? Она жива и невредима? У меня накопилось столько вопросов, которые я не могла задать – не хватало времени, воздуха и смелости.
У входа в башню было сумрачно и пыльно, и я помедлила на пороге, пока глаза привыкли к полумраку. На лестнице раздался грузный топот ног, и появились два левантийца, волочащие левантийку с окровавленным лицом.
Оба почтительно кивнули Эдо, проходя мимо, и он кивнул в ответ, скользнув взглядом по женщине, пока они не скрылись за дверью. В моем мысленном списке появились новые вопросы, которые я не могла задать, пока Эдо спешил к лестнице.
Через несколько пролетов стало казаться, что башня целиком состоит из ступеней, даже грохот битвы внизу затих на фоне моего сбивчивого дыхания. Мне хотелось отдохнуть, но Эдо не останавливался, и со стреляющей болью в икрах я спешила за ним.
Наконец, мы вошли в пропыленные руины гостиной, он замедлил шаг и оглянулся с недовольной гримасой – вот и все, что я получила в благодарность за то, что следовала за ним. Сичи сидела на коленях за столом, как будто приглашая меня к чаю, но, как ни странно это выглядело, при виде нее меня захлестнула неожиданная волна чувств. Со времен последней встречи мы стали другими людьми.
– Я часто вспоминаю то утро в купальне, – спонтанно выпалила я, сбившись с дыхания. – Ты тогда уже знала? О левантийцах и чилтейцах? Вот почему ты спрашивала, что мне известно?
Сичи даже не поморщилась в ответ на атаку, просто жестом указала на противоположную сторону стола.
– Кое-что знала, – ответила она. – Не о планах чилтейцев, но я была в курсе дядиного альянса с Гидеоном и его намерений избавиться от императора Кина.
– Ты могла бы мне сказать.
– Чтобы меня казнили, а мою семью уничтожили за измену? Или чтобы еще долгие годы притворяться, будто мне позволят выйти за Танаку? Кому как не тебе меня понять, Коко. Когда женщине дают возможность получить власть и свободу, неразумно отказываться, чего бы это ни стоило.
– Я сражалась за Кисию.
– Как и я. Только за другую Кисию.
Эдо переминался с ноги на ногу на лестнице.
– Мне надо возвращаться, – сказал он.
Он поклонился, пробормотал «ваше величество», и его шаги затихли где-то на ступенях, а мы с Сичи остались один на один под пристальным взглядом юной левантийки. После моего прихода она не сдвинулась с места и грозно сидела в углу подобно статуе. Как и у Тора, у нее были длинные волосы девушки, не прошедшей церемонию инициации, чтобы стать воительницей гурта, и я гадала, понимает ли она каждое мое слово, как и Тор.
– Насчет Нуру можешь не беспокоиться, если не собираешься делать мне ничего плохого, – сказала Сичи.
– Я могу это сделать только в ответ.
Сичи улыбнулась.
– Тогда здесь тебе ничего не грозит. Я хотела кое о чем тебя спросить.
Меня привела сюда ее просьба о помощи, но все же я подошла к столу с опаской. В жестких доспехах, покрытых засохшей грязью и кровью, тяжело было изящно опуститься на колени, и рядом с Сичи я ощущала себя диким зверем, а не императрицей. Она сохранила всю прежнюю грацию, но все равно была уже не той самой Сичи. Она ожесточилась.
– Так о чем ты хочешь спросить? – сказала я, положив руки на колени.
– Должна ли я лишить себя жизни.
Я не знала, чего ожидать, но от этого откровенного вопроса потрясенно охнула.
– Как я понимаю, мой отец – твой министр левой руки, – ничуть не смутившись, продолжила Сичи. – Но видимо, ты не знаешь, что он не склонен прощать. Мой дед был в числе генералов-предателей, которые решили сражаться за твоего отца…
При таком открытом упоминании моего истинного отца я вздрогнула, хотя мы и были наедине.
– Как всегда говорил отец, дед принимал безрассудные решения, позорящие семью. Отец часто повторял, что меня держат при дворе, а за ним так пристально следят по одной причине – из-за деда никто больше не доверяет Мансинам. Представь, как меня повеселило, когда отец совершил то же самое – решил поддержать тебя вместо светлейшего Батиты. Интересно, в тот момент он осознавал, что сделал то, против чего всю жизнь восставал?
Я могла бы рассказать, как побаиваюсь, что теряю верность ее отца, но не могла позволить кому-либо использовать против меня это слабое место. Поэтому просто подняла брови и ждала продолжения.
– Я лично в этом сомневаюсь, – сказала она, передернув плечами. – Но по какой бы причине он ни позволил это себе, мне он такой же любезности не окажет.
«Это неважно, потому что она мне больше не дочь».
– Твое молчание красноречиво это подтверждает. Он стыдится меня. И заставит снова выйти замуж. Не даст жить своей жизнью.
Сквозь ее ледяное спокойствие проступили первые эмоции – неожиданный первобытный ужас. Он мелькнул в движении губ и тут же исчез. Снаружи нарастал гул кровавой волны.
Я протянула руку через стол, но тут же отдернула и снова положила на колени.
– Пусть он и мой министр, но я императрица и обещаю тебе помилование. Ты не пострадаешь за свой выбор и сможешь остаться со мной или уехать, куда пожелаешь.
– Одна? Или с Нуру? С собственными деньгами и положением, так что не буду нуждаться в муже и мне не придется заглаживать грехи новым браком? – Она жалобно посмотрела на меня. – Мужчины не позволяют женщинам даже мечтать о свободе. В особенности мой отец.
– Но императрица я, а не твой отец, – сказала я, слишком хорошо зная, насколько это близко к неправде.
Если я встану на сторону его дочери, то еще сильнее оттолкну, но это решение как никакое другое было похоже на выбор между легким путем и правильным путем. Я могла отдать министру Мансину дочь и снова завоевать его преданность или бороться за нее, как мне всегда хотелось, чтобы кто-нибудь боролся за меня.
Решение оказалось самым простым в жизни.
– Даю тебе слово, – сказала я. – Твой отец будет возражать, но я возьму тебя под защиту. Пожалуйста, не позволяй ему выиграть, да и любому другому мужчине. Вместе мы можем добиться многого.
Мне не хотелось напирать, разъяснять ей, что делать и чувствовать, но я не могла смириться с мыслью, что она убьет себя ни за что. Я сказала себе, что она нужна Кисии. Хотя на самом деле это я в ней нуждалась. Чтобы больше не быть в одиночестве.
Хотя левантийка позади нее так и не пошевелилась, в наступившей тишине она казалась соединенной с Сичи прочными узами, как будто во всем мире существовали только они вдвоем. Не глядя друг на друга, они, похоже, пришли к негласному соглашению. Сичи кивнула. Не радостно, даже не решительно, скорее небрежно, как разносящей чай служанке. Сичи со мной. Пока что. На большее я и не рассчитывала.
Пока мы сидели в тишине башни, снаружи продолжалось сражение, и его звуки нарастали и затихали, как приливы и отливы. Услышав панические крики, я подскочила и бросилась к окну. Во дворе столкнулись в кучу левантийцы, кисианцы и чилтейцы, как за стенами, так и внутри них, но хотя моя армия громила чилтейцев во дворе, с тыла подходила новая группа врагов.
Пока я осознавала, что произошло, сердце на мгновение остановилось. Наверное, они знали о нашем прибытии и разделили силы, а вторая половина армии затаилась в ожидании.
Задние ряды моих солдат развернулись, чтобы дать отпор, а первая группа чилтейцев тут же повернулась обратно, и все смешалось в полной неразберихе. Мое сердце грохотало в бешеном темпе, под стать атакующим чилтейцам. Голова поплыла, а пол, казалось, перемещался и прыгал под ногами.
– Вот дерьмо, – пробормотала Сичи, подойдя сзади, и через секунду я поняла, что смеюсь. Не то из-за того, что услышала ругательство из ее уст, не то из-за того, что это было еще очень мягко сказано.
Я не могла найти слов, но не успела даже подумать, как уже была на лестнице и, цокая каблуками по дереву и камню, бежала на слабый свет дня. На меня обрушились звуки. Отовсюду напирали солдаты. Раненые прижимались к рушащимся стенам, а мертвые пялились в небо, и их затаптывали в грязь. Ничего похожего на величие битвы.
Эдо кричал на солдат посреди хаоса.
– На стены! – призывал он, когда я подошла к нему. – Скорее! На позиции!
Не нуждаясь в повторении приказа, лучники побежали к лестницам. За ними последовали и некоторые левантийцы, один из которых отдавал приказы. Я не знала, что сделать или сказать, а вокруг все пришло в движение. Мои генералы остались далеко, а я оказалась в ловушке, совсем не там, где мне надлежало находиться. Боятся ли они, что я погибла, или думают, что я прячусь?
– Беги к Ошару и скажи, что всадникам лучше прорваться в передние ряды, – продолжил Эдо, лишь мельком бросив на меня взгляд. Он выглядел как истинный командующий. – А остальные – вперед! Избавьтесь от чилтейцев, которые еще здесь, чтобы войска императрицы Мико сосредоточились на чилтейцах с другой стороны. Встаньте в строй! И держите его.
Отовсюду донеслись выкрики: «Есть, ваша светлость!» – и солдаты поспешили прочь.
В его перекошенном лице не осталось и намека на прежнего красавца Эдо, которым я восхищалась, как восхищаются картиной. Здесь стоял человек, превратившийся в того, кем никогда не хотел становиться, но вдруг обнаруживший, что эта роль неплохо ему удается. Меня кольнула зависть. Мои солдаты верны генералам, а не мне, а всеми сражениями командовали министр Мансин или генерал Мото. Я же всегда выступала в роли символа. А Эдо за короткий срок достиг гораздо большего.
– Мне нужно вернуться к своим, – сказала я, потому что больше не сумела ничего придумать.
– Оставшиеся здесь чилтейцы сосредоточены у ворот, – ответил он. – Пробиться сквозь них непросто. Здесь безопаснее.
– Мне не нужна безопасность, я хочу вести своих солдат. Император Кин не стал бы прятаться.
– Император Кин, скорее всего, бросил бы нас на произвол судьбы. – Эти полные горечи и злости слова намекали на судьбу его отца, которого оставили оборонять Сян в одиночку. – Если ты хочешь стать хорошим правителем, необязательно брать с него пример.
Он не только завоевал уважение солдат, но и был мудрее меня. Глупо на него злиться, но я понимала, что министр Мансин во мне не нуждается, и от этого чувствовала себя только хуже. Если мы переживем эту битву, то лишь благодаря его талантам полководца, а не моим.
Эдо настороженно посмотрел на меня. Он выглядел как человек, чье присутствие требовалось еще во множестве мест, а я никогда еще не чувствовала себя такой обузой, ведь мне нигде не было места.
Я могла бы сражаться вместе с его солдатами, но лишь превратилась бы в мишень, а если я умру, кто займет мое место? Мансин? Я оставлю Сичи навеки одинокой и в опасном положении, а империю отдам в руки человеку, который уничтожит левантийцев при первой же возможности. После побега из Мейляна я отвергала все увещевания советников оставаться в безопасном месте, но теперь, собираясь вытащить меч, задумалась, что произойдет, если погибну. Мы с Танакой мечтали о другой империи. Более справедливой. Которая не будет построена на ненависти предков. И если я допущу, чтобы судьба империи оказалась в руках армии, страшно даже представить, что из этого получится.
Я обязана выжить.
Эдо отвернулся, занявшись более насущными делами, – со стены донеслись новые крики. Лучник указывал на приближающуюся армию, и, не зная, хорошие у него новости или плохие, я помчалась к лестнице. Эдо последовал за мной. Забравшись на ближайший участок стены, я протолкнулась вперед и, упершись руками в парапет, вгляделась в поле битвы.
Там, где мою армию атаковали чилтейцы, чтобы загнать в ловушку, теперь оказались левантийцы. Три длинные шеренги всадников неслись на вновь прибывших чилтейцев, и мое сердце наполнилось ликованием. Я не знала, кто их ведет, Эзма или Рах, но это не имело значения. Они остались нашими союзниками и пришли на выручку.
– Да! – завопила я, потрясая кулаками в воздухе.
– Твои друзья? – спросил запыхавшийся Эдо.
Лучники настороженно перешептывались. Чуть дальше на стене левантийские сторонники Эдо отнюдь не радовались.
– Мои союзники-левантийцы, – отозвалась я. – Что в этом удивительного, у тебя же тоже они есть.
Он натянуто улыбнулся.
– Теперь хотя бы есть шанс выбраться из этой передряги живыми.
Выкрикнув приказ солдатам на стене, Эдо зашагал вниз в развевающемся плаще. Я последовала за ним как собачка на привязи, как бы противно мне ни было это осознавать.
– Прорываться к ним! – гаркнул он солдатам у ворот. – Вперед!
Он не оглянулся на бегу, раздавая приказы направо и налево, а мне с группкой гвардейцев осталось лишь наблюдать, как дерутся другие. Напомнив себе, для чего должна уцелеть и за что сражаюсь, я позволила ему уйти.
Я помогала там, где могла, ухаживала за ранеными и разносила боеприпасы, и впервые пыталась не отделаться от охраны, а уклониться от опасности. Солдаты Эдо относились ко мне с уважением и опаской, и хотя это разбивало мне сердце, я не терзалась – просто не было времени.
К тому времени как чилтейская армия была разгромлена, у меня не осталось сил даже на радость и удовлетворение, только немая благодарность за то, что все наконец-то закончилось. Я ничего для этого не сделала, но все закончилось. И все же моя работа только начиналась. Уж слишком быстро рядом со мной оказалась заклинательница Эзма, такая высокая и грозная в заляпанной кровью короне. Верхом на огромной лошади она выглядела громадиной, но даже не спешилась, заговорив со мной.
– Ваше величество, где Гидеон э’Торин?
– Насколько я поняла, он умер еще до нападения чилтейцев, – ответила я, выходя из ступора. – Убит Лео Виллиусом, но вся эта история… очень запутанна. Благодарю за то, что присоединилась к битве.
– Мне не нужна благодарность. У меня еще много дел.
Вокруг роились другие левантийцы, знакомые и незнакомые, все верхом на огромных лошадях, и останавливались, только чтобы поприветствовать друг друга и проверить, не ранена ли лошадь. Пара человек занялась головами павших, и, судя по немалому количеству трупов левантийцев во дворе, это отнимет довольно много времени.
– Тебе следует вести себя аккуратно, – сказал Эдо, понизив голос и наблюдая за удаляющейся Эзмой. – Не требуй верности от тех, кто еще недавно сражался за моего отца.
– Почему же? Без императора Гидеона у них нет другого правителя.
– Разве что ты вынудишь их выбрать предводителя. Они опасаются твоих левантийских союзников.
– Но они же встали на сторону левантийского императора.
– И очень сожалеют об этом, но не видят причин считать, что враги императора Гидеона – их друзья. Все так запуталось.
Его покровительственный тон меня возмутил.
– Я кисианка, сражаюсь за кисианскую Кисию, так какая разница, кто мои союзники?
– Ты сказала бы то же самое о человеке, заключившем союз с чилтейцами?
– Нет, но они наши враги.
– А левантийцы разве ими не были?
– У левантийцев здесь больше нет власти. Нет причин их бояться.
Он с недоумением посмотрел на меня.
– Просто… подожди несколько дней. Покажи себя. Дай им время.
Время, за которое министр Мансин может настроить их против меня. По венам льдом растеклась паника, и я сжала кулаки, чтобы не дрожали ладони.
– Если они откажутся, я могу всех казнить, – сказала я.
– И что дальше? – спокойно отозвался он. – Будешь править с помощью страха? Не такими правителями мы мечтали стать, Коко.
Даже эти мягкие слова были ударом под дых, и я не могла вымолвить ни слова, потому что меня затопил стыд. Эдо мог бы продолжить читать мне мораль и полностью меня раздавить, но вместо этого разочарованно улыбнулся, и это было даже в чем-то хуже.
– Подумайте об этом, ваше величество, а я вас оставлю, – сказал он, поклонившись. – До захода солнца надо еще многое успеть.
Он ушел, и лишь тогда я заметила стоящего неподалеку министра Мансина. Что он услышал? Видимо, достаточно, судя по его хмурому лицу.
– Это было ужасно, – сказал он без предисловий, подойдя ближе. – Но я рад, что вы целы и невредимы, ваше величество.
– Как и вы, министр. Наш союз с левантийцами принес свои плоды.
Вокруг царила суета. Раненых уносили или обрабатывали раны на месте, обломки камней растаскивали в поисках уцелевших под ними, повсюду сновали лошади в вечном танце бархатистых шкур, однако кисианцы и левантийцы держались обособленно – порой радостные, порой хмурые, но всегда отдельно.
Несмотря на гул и суетящихся людей, к нам никто не приближался. Мансин смотрел на меня, а я на него, и мне осталось лишь воображать все, что он не высказал. Ведь он отговаривал меня от атаки. И просил не полагаться на левантийцев. Их прибытие – просто везение, а не результат хорошего планирования.
Но ничего этого он не сказал, лишь спросил:
– А моя дочь?
– Здесь. В безопасности. Она решила сдаться, и я приняла ее под свое попечительство. Я намерена помиловать ее и расторгнуть брак, если она пожелает, но у меня пока нет планов на ее будущее.
– У вас нет планов.
– Да, нет.
Каким-то образом мне удалось говорить хладнокровно. Удалось посмотреть ему в лицо и не вздрогнуть. Не склониться. Не сломаться.
– Очень хорошо, ваше величество, – сказал он, чопорно и холодно поклонившись.
Тот, кому я когда-то доверяла больше всех на свете, гордо ушел – человек, лишенный возможности отомстить, лишенный объекта, на который можно выплеснуть ярость.
Звуки битвы остались позади, но сменившие их эхо наших шагов и неровное дыхание оказались не лучше. Мы с Яссом шли по пещерам, будто в ночном кошмаре: темные тени, низкий, неровный потолок давил на меня своим весом, огромным и неумолимым. Я даже порадовался возможности сосредоточиться на Гидеоне, каким бы тяжелым и неуклюжим он ни был.
Ясс шел впереди, временами исчезая, чтобы разведать путь. Я завидовал его легкости.
– Ты тут не раз проходил, – заметил я, когда он в очередной раз вернулся. Фонарь свободно висел у него на руке, а я напряженно держал свой как можно выше.
– Это точно. В основном я ношу сообщения и припасы. И помогаю людям бежать.
– Сам по себе или по просьбе Дишивы?
Он поднял бровь.
– И то и другое.
– Ты из ее Клинков?
– Формально их у нее больше нет, но перед тем – да, а еще раньше – нет.
Рядом со мной, пошатываясь, волочил ноги Гидеон. Он тяжело опирался на меня, как будто с большим трудом держался вертикально.
– Но все равно ей помогаешь?
– Это сложно. И при всем уважении и все такое, я не обязан объяснять.
Он снова ушел вперед и, не оглядываясь, проскользнул в узкий проход в следующую пещеру, обращая тьму в свет взмахом фонаря. Я мог бы попросить его помочь протащить Гидеона, но уже чувствовал себя обузой, с которой Ясс не хотел связываться.
– Мне очень жаль, – сказал Гидеон, и слова теплым ветерком коснулись моей щеки. – Ты не обязан это делать.
Я не собирался разговаривать с ним, пока мы не выйдем из проклятых пещер, а может, и потом тоже, или вообще никогда, но от его слов меня окатило горячей волной гнева.
– Да ладно? А что же я должен делать? Оставить тебя здесь? Очень хорошо. Прекрасно. Такая великолепная идея как-то не приходила мне в голову.
Земля содрогнулась. Далекий рев понесся к нам, словно табун лошадей. Раздался треск молний, тряска усилилась, отбросив нас от прохода. Впереди что-то кричал Ясс, но это был лишь бессмысленный шум, перекрываемый грохотом и треском падающих камней.
– Ложись! – крикнул я, толкая Гидеона вперед. Он проковылял несколько шагов и упал, когда камень размером с кулак врезался в землю у его ног. Посыпались новые камни. Страх пронзил меня ледяными кинжалами, и я потащил Гидеона в арку между пещерами, но остановился, когда с потолка хлынул водопад земли.
– Проклятье!
Не выпуская из рук фонарь, я бросился вперед и закрыл собой Гидеона. Мелкие камни ударялись о спину, но это было ничто по сравнению с треском и грохотом сдвигающейся скалы, длившимся то ли один удар сердца, то ли целую вечность. Пока он медленно не начал стихать. Последние камни отскочили от меня, и я услышал, как они падают. Услышал дыхание Гидеона. Почувствовал, что он жив, хотя каждый вдох отдавал землей и пылью.
Я закашлялся, но это не помогло. Земля будто полностью забила горло.
Тишина почему-то казалась хуже рева и грохота, и каждый слабый, близкий звук только усиливал ее. Я поднял голову. Фонарь валялся, наполовину засыпанный землей, и освещал плотную завесу золотистой пыли, заполнявшую все пространство. Маленькое пространство, ограниченное с одной стороны земляным отвалом, а с другой насыпью камней. В узком проходе между пещерами лежал большой камень, защищая наши головы от камнепада. Хотя, если мы не сможем выбраться, медленная смерть от жажды или голода, или и того и другого вряд ли лучше.
Я подавил панику и глубоко вздохнул, пытаясь сохранять спокойствие. Гидеон не шевелился. Я перекатил его на спину.
– Как ты?
– Великолепно, – кашляя, прохрипел он. – Это дневной свет?
Я поднял голову и охнул, когда ухо пронзила острая и такая знакомая боль.
– Рах?
Зажав ухо ладонью, я осмотрел новый потолок. Действительно, сквозь него пробивался слабый отблеск дневного света. Слишком высоко, не добраться даже со снаряжением.
– Рах?
– Все хорошо.
Я опустил руку, резкая боль в ухе стихла до непрекращающегося нытья.
Я осторожно встал, со спины посыпалась земля. В три шага я добрался до фонаря, вытащил его, сдул грязь со стекла и протер рукавом. Что угодно, лишь бы не смотреть на Гидеона.
Он молчал, но я не сомневался, что он наблюдает за мной.
Я снова посмотрел на проблеск света над головой – единственный источник воздуха в нашей тесной, заполненной землей норе.
– Что ж, мы в полной заднице, – сказал я, отгребая ногой землю у основания склона. На ее место сползло еще больше. – Одни боги знают, сколько камней загораживает выход.
Я подумал о Яссе и тут же заставил себя перестать думать о нем. Большая часть обвала, кажется, осталась позади нас, но, возможно, я просто выдавал желаемое за действительное.
Гидеон сел, обхватив одной рукой согнутое колено, а другой разминая мягкую землю.
– У нас хотя бы есть еда и вода. – Я похлопал по маленькому мешку и мысленно поблагодарил Дишиву за предусмотрительность. – Так что можем прожить под завалами подольше и не упустить ни секунды из этого захватывающего опыта…
– Рах.
– Хотя по большей части мы просто будем сидеть в темноте, когда догорит фонарь. Но может, нам повезет…
– Рах.
– …потолок обвалится и прекратит наши страдания.
– Рах, прости меня.
Я набросился на него.
– Простить за что? За убийство Йитти? Или за убийство Хими? Или за Истет?
Он резко вдохнул и выдохнул, затем еще и еще, и задрожал. Это был не он, сказал я себе. Не он. Я должен сесть рядом с ним или извиниться, сделать что угодно, только не стоять и смотреть, как он страдает. Но даже когда он сжал руки так, что побелели пальцы, я не сдвинулся с места. Я хотел только кричать. Он был готов на все ради своей цели. Все это случилось только потому, что цена всегда была слишком высока.
Это был не он.
Я прислонился к противоположной стене и медленно сполз на пол, наши ноги почти соприкасались. Просто присутствовать – лучшее, что я мог сделать.
Пока из его глаз беззвучно текли слезы, я сосредоточился на собственном дыхании, пытаясь сдержать панику. Возможно, нам удастся прорыть путь наружу. Возможно, Ясс приведет помощь.
Я решился еще раз взглянуть на свернувшегося клубком и дрожащего Гидеона. Я будто смотрел на другого человека. Мой Гидеон был смелым и уверенным, красноречивым и способным, мой Первый Клинок, мой кумир. А этот человек был сломлен.
«Но он все еще твой Гидеон», – произнес предательский голос в голове, и, стараясь не думать об Йитти и других Клинках, которых я подводил снова и снова, я подошел к нему. Я не нашел слов утешения, но мог положить руку ему на плечи, как когда-то он положил свою на мои.
Гидеон всхлипнул и попытался отстраниться, но я удержал его, обняв другой рукой и сцепив ладони. По старой привычке я положил подбородок ему на плечо и прижался носом к его виску. Дома мы долгими вечерами сидели так у костра, изгиб моего горла покоился на изгибе его плеча – две такие разные и в то же время так подходящие друг другу формы.
Я должен был отодвинуться, но не стал. От Гидеона исходил запах земли, крови и пота, будто после охоты, и на мгновение мы вновь оказались в родных степях, ожидая прихода прохладного восточного ветра. Тогда мы снимали рубахи и позволяли ему высушить пот на коже, прежде чем завязать мешки с добычей и поскакать обратно в гурт. Но мы не дома. Мы застряли под землей за стенами кисианского города, очень далеко от того места, где я собирался умереть.
– Помнишь, как ты научил меня сдирать шкуру? – произнес я, обращаясь к его голове с колючей короткой щеткой волос. – Мы уехали так далеко от лагеря, что я уже решил, ты заблудился, – рассмеялся я. – Но ты все продумал наперед и нашел поблизости водопой. Оголтелые – так, кажется, ты тогда назвал мои навыки владения ножом. Лето было такое жаркое, что ты даже не пытался запретить мне прыгать в воду.
Мы оставались там до вечера, сидя в воде, брызгаясь, разговаривая, смеясь и просто ничего не делая. В то время я не думал о том, что мог бы научиться свежевать добычу в лагере, что в обязанности Гидеона не входило учить меня, и он снова сделал это только ради меня. И даже сейчас, когда я впервые задумался об этом, когда Гидеон дрожал у меня в объятиях, я сказал себе, что просто так было всегда, и ничего больше. Он опрометчиво пообещал моей умирающей матери заботиться обо мне. Он не был обязан, и никто не стал бы его заставлять, но он это сделал.
«Потому что он любит тебя!» – крикнул мне в спину в Мейляне Сетт, и с тех пор я старался не думать об этом. В гурте слово «любовь» означало очень многое.
– А вот плаванию ты учил плохо, – продолжил я, все так же уклоняясь от сложных тем. – В то лето, которое мы провели с гуртом Шет, ты даже не заходил в воду. Знаю, ты говорил, что тебе не нравятся их игры, но на самом деле ты просто любил быть лучшим во всем, верно?
Гидеон не ответил. Он все еще дрожал, но дыхание стало более спокойным. Я достал бурдюк с водой, который дала Дишива.
– Вот, пей, тебе станет лучше.
«Точно, глоток воды поможет смыть чувство вины», – подумал я и тут же отругал себя.
Это был не он. Но я был собой, когда вынес Сетту смертный приговор. Знал ли Гидеон? Наверняка знал – слишком много было свидетелей.
Он взял бурдюк, но не вытащил пробку.
– Не потому, что хотел быть лучшим, – сказал он, не пытаясь выбраться из моих рук. – Потому что тебе и без меня было весело.
Более жалкое признание, наверное, никогда не исходило из его уст, и на какое-то мгновение я не мог принять, что самоуверенный, великолепный Гидеон когда-то так думал, а уж тем более верил в это.
– Та девчонка из гурта Шет была очень красивая, – продолжил он, не пошевелившись. – Как там ее звали?
– Не помню.
Он вытащил пробку с третьей попытки и поднес бурдюк к губам, а потом отдал мне. Я хотел отложить первый глоток на потом, чтобы растянуть запас воды, но во рту вдруг пересохло как никогда раньше.
Я отпустил Гидеона и сделал глоток.
– Лахта, – резко сказал Гидеон. – Ее звали Лахта.
Я встал и отошел на противоположную сторону нашей крошечной тюрьмы, прежде чем повернуться к нему лицом.
– И что? Какое это имеет значение? Это было… десять циклов назад. Даже больше! – Я повернулся к камням, закрывающим путь к свободе. – Какого хрена мы вообще здесь сидим?
Упав на колени, я с неистовой силой принялся отбрасывать камни в сторону. Острые края царапали ладони, земля забивалась под ногти, но я продолжал копать. Вскоре пальцы заныли: я хватал камни так, будто одна лишь сила моего отчаяния могла вытащить нас оттуда.
Через некоторое время Гидеон снял алый плащ и присоединился ко мне на расстоянии вытянутой руки. Он опустился на колени и начал вытаскивать камни из кучи, двигаясь так медленно и равнодушно, что я едва сдерживался, чтобы снова не закричать на него. Он был истощен. Ему требовался отдых и уход. Но он не получит ни того ни другого, если мы здесь сдохнем.
– Ты разве не хочешь отсюда выбраться? – рявкнул я, когда он особенно долго вынимал камень и бросал в кучу.
– Не очень.
Неожиданный ответ привлек мое внимание.
– Что?!
Он не отвел взгляд. Глаза, обведенные темными кругами, были полны усталости, боли и пугающей решимости.
– Так было бы проще, разве нет? – Он поднял еще один камень и отбросил в сторону. – Думаешь, тебе больно? Да ты понятия не имеешь, что такое боль.
Сердце сжалось так, что почти перестало биться.
– Мне… мне жаль, что так вышло с Сеттом, – сказал я, и это были самые бесполезные слова в моей жизни.
– Мне тоже.
Гидеон не посмотрел на меня, просто взял дрожащими пальцами следующий камень. Я ожидал, что он выплеснет на меня гнев, как я выплеснул свой на него, но он просто медленно перекладывал камень за камнем, словно ничего не слышал.
«Думаешь, тебе больно? Да ты понятия не имеешь что такое боль».
На место каждого убранного камня обрушивалась новая земля и камни – бесконечный барьер между нами и свободой. Если на той стороне вообще существовала свобода.
Когда пальцы начало сводить судорогой, я сел и стал разминать их с разочарованным рычанием. Боль в ухе не прекращалась, и я задался вопросом, может ли тело развалиться от плохого обращения.
Гидеон тоже остановился, но я массировал пальцы и предплечья, сгибая, растягивая и разминая, будто его вообще там не было.
– Дай я.
Он протянул руку. Раньше он никогда не спрашивал, а просто начинал разминать мои мышцы, но ничто уже не будет так, как раньше.
– Все хорошо, – сказал я, и он опустил руку, слегка пожав плечами.
Я продолжал давить большими пальцами на предплечья, раздраженный мыслью о том, как хорошо это делал Гидеон. Каким-то образом я умудрился возненавидеть себя в равной степени за то, что хотел еще раз услышать его предложение, и за то, что разозлился на него. Ни одна мысль не была справедливой или доброй, но я ничего не мог поделать со своим сердцем. Даже моя вина перед Сеттом не умаляла того, что натворил Гидеон.
Расслабляя напряженные мышцы, я слушал, как нарастает темп его дыхания, как оно учащается, не оставляя воздуха в легких. Оно будто причиняло ему боль, так долго продолжаться не могло, и я, борясь со злорадной уверенностью в том, что он это заслужил, встал и подошел к нему.
– Так, – сказал я, хватая его за плечи. – Дыши на… эй!
Он отстранился и пополз прочь, задыхаясь.
– Я пытаюсь помочь, – резко сказал я. – Просто давай…
Он с неожиданной силой толкнул меня обеими руками в грудь.
– Не… хочу, – неровно выдохнул он, прижимая ладони к груди. – Не… надо.
– Да мне плевать, что ты хочешь, ты должен дышать.
Я двинулся вперед, но с полузадушенным, отчаянным воплем был снова отброшен. Гидеон полз к камнепаду, словно перепуганный зверь, грудь ходила ходуном.
– Не… хочу… твоей… помощи.
– Что ж, мне жаль, но тут нет никого из твоих новых дружков, придется довольствоваться мной.
Неудачный выбор слов, но он перекатился на колени и локти и захрипел. Надеясь, что он выдохся, я подобрался ближе. Если бы я мог прижать его к себе, заставить дышать, он, наверное, успокоился бы, но, едва заметив движение, он сел.
– Отпусти, – он обхватил руками живот. – Отпусти… меня.
– Прошу тебя, Гидеон. – Быстрым движением я взял в ладони его лицо, прежде чем он успел отстраниться. – Гидеон, это я. Я здесь. Я пришел за тобой. А теперь, прошу тебя, просто дыши со мной. Все будет хорошо.
Он вырвался и замахнулся кулаком мне в голову. Старый Гидеон опрокинул бы меня одним ударом, но этот был слаб и неуклюж, и я уклонился, но в щеку тут же врезалась его левая рука. Я упал на спину, ухо снова пронзила боль, и на мгновение я оказался в Мейляне, а Сетт колотил меня по лицу. Но Гидеон не ударил меня снова. Он отодвинулся и, хрипя, лежал на неровном каменном полу.
Его паника, похоже, утихала, дыхание становилось все более спокойным, и поэтому я лежал на месте, надеясь, что собственное медленное дыхание облегчит резкую боль в ухе. Но это не помогло.
Постепенно вернулся покой, мы лежали на земле, сосредоточившись на собственном дыхании. Я не смел пошевелиться, боясь снова вывести Гидеона из себя не меньше, чем нового приступа боли. Это было бы совсем некстати. Для изнуряющей боли трудно придумать подходящий момент, но сейчас был наихудший из всех. Если я не встану и не начну копать, нам конец.
Гидеон пошевелился – я услышал, как ткань цепляется за шершавый камень. Почувствовав движение у бедра, я открыл глаза и увидел, что он вытащил мой нож из ножен. В панике я вскочил, но Гидеон искал вовсе не мое горло. Он прижал нож к своему, а я успел только придушенно вскрикнуть и схватить его за руку. На шее Гидеона выступила кровь и потекла по лезвию ножа к рукояти и нашим пальцам. Он зарычал, пытаясь вырваться, и я в страхе пнул его мыском сапога в голень.
От неожиданности Гидеон ослабил хватку, и, не думая об остром лезвии, я выхватил нож из его руки. С хриплым, душераздирающим воплем он попытался вернуть клинок, но споткнулся и упал. Задыхаясь, он стоял на четвереньках, и с его шеи капала кровь.
– Да чтоб тебя, Гидеон! – Я упал рядом, когда он попытался подняться, но его колени подкосились, и он врезался в меня, все еще пытаясь выхватить нож. Я отбросил клинок как можно дальше. – Прекрати, пожалуйста! – взмолился я, пытаясь понять, сильно ли он ранен, но он не успокаивался.
Гидеон снова бросился за ножом, а я с дикой болью в ухе прыгнул за ним. Вцепившись друг в друга, мы покатились по усыпанному камнями полу. Гидеон боролся так неистово, будто я его злейший враг.
От отчаяния я стиснул зубы и прижал Гидеона к земле, радуясь его ослабленному состоянию. Уперев колено ему в спину, я держал его за руки и ждал, когда он перестанет вырываться. Наконец он затих, и только поднимающаяся и опускающаяся при дыхании спина давала понять, что он еще жив. Я не решался отпустить его из опасений, что он снова схватится за нож, но если не осмотрю рану на его шее в ближайшее время, это уже не будет иметь значения.
– Просто дай мне умереть, Рах, – сказал он, прижимаясь щекой к каменному полу и закрыв глаза. – Просто отпусти меня.
– Нет. Не для того я сюда притащился, чтобы ты сдался.
– Я это заслужил.
Я приговорил Сетта за меньшее, но однажды уже оплакивал Гидеона и больше не собирался.
– Нет.
– Пожалуйста. Ты можешь. Заклинатель лошадей определил бы для меня именно такую участь.
Я прижался лбом к его спине между лопаток.
– Нет, если бы он знал все обстоятельства. И я не стану. Я слишком эгоистичен.
Слабый всхлип сотряс его тело.
– Лучше уже никогда не будет, – прошептал он.
Я тоже так думал, когда сбежал от заклинателя Джиннита. Стыд жег меня с такой силой, что я едва не ушел один в степи, чтобы меня покарали боги. Но с каждым днем он становился все более терпимым. Стыд никуда не делся и не забылся, но я набрался сил, чтобы жить с ним дальше.
– Неправда, – сказал я, положив голову ему на спину. – Будет. Будет лучше, а я никуда не уйду. Прости, Гиди, тебе никуда от меня не деться.
Его слезы капали на камни.
– Ты так давно не называл меня этим именем.
– Думаю, мы уже давно не были близки, еще до всего этого. Но ты от меня так просто не избавишься. Можно теперь осмотреть эту рану, не получив по лицу?
– Там ничего страшного.
– Дай посмотреть.
– Не могу, ты на мне сидишь.
– Ладно, я отпущу тебя, но если ты снова будешь драться, я… я сделаю веревку из гребаной земли или еще из чего-нибудь. Просто не делай этого. Я устал.
Я выпустил его руки и слез с его спины. Гидеон со стоном перевернулся и имел наглость с тревогой посмотреть на меня.
– Как ты?
– Прекрасно, просто охренительно, – буркнул я, опуская руку, которую прижимал к уху. – Застрял под землей и, наверное, сдохну с голоду, но мне в жизни не было лучше.
– Плохо притворяешься.
– Меня не учили предотвращать твои попытки самоубийства.
Он отвернулся.
– Значит, у твоего учителя нет дара предвидения.
– Большую часть жизни ты был моим учителем.
– Да. Я знаю. Это была шутка.
– Ха-ха-ха. А теперь подними подбородок и не двигайся.
К счастью, он как будто бы смирился и откинул голову назад. Кровь из рваного пореза залила кожу до ключицы, но рана была неглубокая. Я выдохнул с облегчением.
– Слава богам. Не слишком глубоко. Я перевяжу, как сумею, но я не… – я едва не произнес имя Йитти. – …Теп, поэтому чудес не жди, – закончил я, надеясь, что он не заметит ни паузы, ни внезапно участившегося сердцебиения.
Я потянулся за алым кушаком, который Гидеон бросил рядом с плащом. Наверное, шелк – не самый подходящий материал для перевязки, но у нас не было выбора. Я подождал, пока Гидеон запрокинет голову, зашипев от боли, и обмотал пояс вокруг его шеи. Кушак был длинный, но мне нужно было лишь сдавить порез, и поэтому я завязал простой узел.
– Ты мне там красный бантик на шее завязываешь?
– Конечно, – ответил я, продолжая заниматься своим делом. – Если тебе не нравятся бантики, нечего было резаться.
Он бросил на меня усталый взгляд.
– Точно. Запомню на будущее.
– Вот и славно. – Я затянул узел потуже, но проверил, сможет ли Гидеон дышать, просунув под повязку два пальца. – А вообще тебе идет.
Закончив перевязку, я перекатился на спину рядом с ним и подождал, пока острая пульсация боли в ухе утихнет, превратившись в бесконечную резь. К счастью, Гидеон не воспользовался возможностью вскочить и броситься на поиски ножа. Пусть мы застряли под землей без возможности выбраться, но хотя бы следующие несколько минут мне не придется шевелиться.
Гидеон повернул голову и посмотрел на меня.
– Прости меня.
– Не извиняйся. – Держать голову так, чтобы смотреть ему в глаза, было очень больно, но я не мог отвернуться. – Я понимаю. То есть я не понимаю, но понимаю.
– Я уже говорил, что ты плохо притворяешься? – Его губы тронула усталая улыбка, и я не мог не улыбнуться в ответ.
– Говорил, но не стесняйся, повторяй.
Я снова стал смотреть вверх, на тени, пляшущие на камне над нами и, пытаясь унять дыханием приступ боли, возникающей при каждом движении головой, отстраненно подумал, долго ли еще будет гореть фонарь.
– Ты ранен. Это я?..
– Все нормально.
Я чувствовал на себе его взгляд.
– Все нормально, – повторил я. – Ты меня не ранил.
– Лжец из тебя тоже ужасный.
– Ладно, у меня кое-что болит, но это не твоя вина, и ты ничего не можешь сделать. Можем мы теперь перестать говорить об этом?
– Конечно. Давай поболтаем о погоде. Здесь довольно прохладно для этого времени года. Интересно, будет ли дождь?
– Ухо болит, ясно? Да, звучит глупо, но это правда.
Он обернулся.
– Не глупо. Какое ухо?
Я показал на правое.
– Как будто нож кто-то втыкает. Уже не в первый раз, но я так и не понял, с чего начинается и как это прекратить. Кажется, ничего не помогает, кроме как смириться или лечь спать.
Так легко было вернуться к старой привычке болтать с ним как с другом, будто ничего не изменилось. Только все изменилось, и мы больше не друзья.
– Я могу помочь?
– Нет. Ничего страшного, я просто полежу, пока не станет легче, а потом продолжим копать.
– Ты правда веришь, что в этом есть смысл?
Я оглядел нашу каменную тюрьму, подавив приступ паники.
– Не знаю, но все равно попробую.
Некоторое время мы лежали молча в давящей тишине каменной гробницы. Сквозь крошечное отверстие, ведущее во внешний мир, еще проникал дневной свет.
– Когда началась боль?
После долгого молчания его голос показался мне каким-то бесплотным.
– В этот раз или в первый?
– В оба.
– После того, как обрушились камни. И я не знаю.
Я солгал, но отвечать «после того, как твой брат приложил меня лицом о дорогу», казалось не слишком разумно. Под тонкой корочкой дружеских тем все было слишком болезненное, чтобы рисковать.
Гидеон издал хорошо знакомый мне звук, похожий на щелчок языком и втягивание воздуха. Он понял, что я лгу, но не стал переспрашивать.
Глубокое дыхание потихоньку сделало боль переносимой, и я осторожно сел.
– Хотел бы я знать, что это было, – пробормотал я, чувствуя изнеможение при одном только взгляде на гору камней, которую еще предстояло разобрать.
Гидеон пошевелился рядом, и у моих губ появился бурдюк с водой.
– Попей, станет легче.
Он не бросился за ножом, но был бледен и выглядел измученным, рука с бурдюком дрожала. Я вытащил пробку и смочил губы, пока Гидеон разглядывал содержимое мешка.
– Наверное, стоит что-нибудь съесть. – Он вытащил толстую лепешку из жареного риса. – Вот, держи.
Я взял ее, наблюдая за Гидеоном. На первый взгляд он не изменился по сравнению с человеком, которого я в последний раз видел на троне в Мейляне, но в его позе появилось что-то хрупкое, неуверенное и скованное. Он тоже посмотрел на меня, и взгляд глубоко запавших глаз был ясным.
– Я съем, если ты тоже поешь, – сказал я, кивая на лепешку. – Иначе я могу подождать.
Он знал меня достаточно, чтобы не сомневаться в моем упрямстве или в том, что я использую его заботу против него, если придется.
– Ладно. – Он вынул из мешка еще одну рисовую лепешку и приветственно поднял ее вверх. – Да хранят нас боги.
Вряд ли это было возможно так далеко от дома, но я предпочел промолчать и просто смотрел, как он ест. Рис оказался сладковатым, и каждый кусок стал испытанием для моей челюсти, вынуждая есть так же медленно, как Гидеон. Но я все же утолил голод, и, закончив с едой, мы сделали по глотку воды и улеглись на земляном склоне. Я хотел копать дальше, но Гидеон выглядел так, будто рухнет замертво, если не отдохнет.
– Помнишь, как ты бросил целую горсть перечных орехов в котелок с тушеным мясом? – спросил я, пытаясь вызвать у него хорошие воспоминания.
Однажды зимой мы выслеживали стадо оленей под руководством Экки, старого следопыта Первых Клинков. Это была не столько охота, сколько тренировка новых седельных мальчишек и девчонок. Гидеон должен был помогать, и в первый вечер ему поручили командовать приготовлением ужина.
Гидеон тихо усмехнулся.
– Хорошая была еда, очистительная.
– Очистительная! Да у меня несколько часов текло из носа. А Ламх плакал.
– Весьма очистительная.
Я затрясся от смеха, прорвавшегося сквозь горе и страх, и не мог остановиться.
– Вот ты смеешься, – обиженно заметил Гидеон, – а Экка тогда назвал блюдо замечательным, помнишь?
– И с таким честным лицом.
– Он тоже плакал.
Пока он жевал, слезы беззвучно текли из его глаз. А теперь они текли из моих, пока я смеялся, зная, что за радостью таится глубокая печаль обо всем, что мы потеряли. Смех Гидеона был тихим и вымученным, похожим на вздох.
– Он больше не подпускал меня к специям, отдал их одному из седельных мальчишек, – сказал он.
А я все смеялся, не в силах остановиться, но думал о Джуте, Ийе и Фесселе, которые готовили для нас, потому что Клинки не готовят себе еду. Я так много хотел сказать, обсудить. В былые времена мы вели глубокомысленные беседы о наших устоях, богах и планах гурта, но теперь это было небезопасно. Воспоминания – вот и все, что у нас осталось.
– Помню, я подумал, как перепугаются повара, – сказал я. – Но Экка сказал им, что еда восхитительная. Тихум фыркнул, помнишь? Не знаю, как ты смог сохранить такое невинное лицо.
Гидеон не ответил, и я повернул голову. Его глаза были закрыты, но он приоткрыл тяжелые веки и сонно улыбнулся. Если не обращать внимания на окровавленный кушак на шее, бледное, осунувшееся лицо и темные круги под глазами, он мог бы быть прежним Гидеоном, с которым мы по ночам лежали под звездным небом и говорили обо всем и ни о чем. Возможно, если я продолжу говорить, он уснет.
– Смешно, но однажды я попробовал еще раз, когда у меня был заложен нос, – сказал я. – Не помню, чтобы я тебе когда-нибудь рассказывал. К тому времени мы… кажется, немного отдалились друг от друга. Как бы там ни было, я положил целую щепотку в тарелку супа и могу с уверенностью сказать, что он прочистил мне нос на несколько часов. Хотя я делал такое всего один раз. Не знаю, доводилось ли тебе когда-нибудь потереть глаза после того, как трогал перечный орех, но это… незабываемо.
Гидеон не подавал признаков жизни, но я продолжал говорить.
– Мне пришлось потратить половину дневной нормы воды, чтобы их промыть, и они все равно горели еще несколько часов. Капитан Таллус сказал, что меня будто осы покусали.
Глаза Гидеона оставались закрытыми, а грудь плавно вздымалась и опускалась. Я вздохнул. В последние дни усталость поселилась даже в моих костях, но, хотя я мог бы и поспать, какой смысл умирать хорошо отдохнувшим? По крайней мере, пока Гидеон спал, я мог копать, не беспокоясь о нем. Не слишком беспокоясь.
Несколько минут я ждал, наблюдая за тем, как поднимается и опускается его грудь, как подергиваются веки, пока не убедился, что не разбужу его. Из-под повязки не текла свежая кровь, и, отбросив страх, что он уже потерял ее слишком много, я откатился в сторону и встал.
Колени больше не желали стоять на камнях, но я устроился у обвала и начал копать. На смену большим и маленьким камням и пригоршням земли сыпались новые. Но, как я часто замечал, когда требовалось отрезать много голов, в бездумной работе был какой-то покой. Я просто копал, брал следующие камни и двигал их, будто был чистой физической силой, а не человеком из плоти и крови.
Когда пальцы и предплечья заныли, я остановился размять их и проверить Гидеона. Он перекатился на бок, но все еще спал, тревожно хмурясь. Что ему снится, каким он проснется? Вряд ли у меня хватит сил бороться с ним еще раз.
Я продолжил копать. Время остановилось. Были только камни, земля, ноющие руки, горящие колени и забившийся в нос запах сырой земли.
Пламя в фонаре начало дрожать. Масла должно было хватить на несколько часов, и, похоже, они уже истекли. Удивительно, но я почти не испытывал страха. Дыра в потолке над головой стала темнеть.
Я копал до тех пор, пока свет фонаря не стал мерцать слишком часто. Потянувшись, я встал, чтобы еще раз проверить Гидеона, напомнить себе, что он здесь, с ним все хорошо, я вернулся за ним, как и обещал. Сон, который он видел, похоже, закончился, и его дыхание стало настолько поверхностным, что мне пришлось наклониться, чтобы его почувствовать. Но, несмотря ни на что, он был теплым и живым, его дыхание тихонько танцевало на моих пальцах.
Я как раз вернулся к каменной осыпи, когда фонарь потух. Темнота поглотила меня, ее тишина казалась еще глубже. Я протянул руку, находя покой в прикосновении к камням, в знании, что ничто не перестало существовать только потому, что я этого больше не видел.
Жаль, что я не слышал дыхание Гидеона.
Когда я начал снова копать, по земле загрохотали камни. Порезанные и ушибленные пальцы почти онемели от работы, из одного, кажется, текла кровь, но кроме ощущения влажного тепла ничего нельзя было понять. Это не имело значения. Я должен был копать. Каждый раз, собираясь остановиться, я думал о крошечном пространстве, о полупустом бурдюке с водой и перспективе умереть здесь в темноте. О Гидеоне. Я мог наплевать на свою жизнь, но на его – никогда. Мы вместе ели рисовые лепешки, потому что он хотел позаботиться обо мне, а я – о нем, а не ради себя самих. От осознания этого у меня перехватило дыхание, и я не стал углубляться дальше. Лучше копать и не думать, иначе в голову придут мысли, от которых я не смогу отмахнуться.
В руке эхом отдался какой-то далекий шум. За ним последовал шепот. Я тряхнул головой и продолжил вытаскивать камни. Когда где-то вдали закричали, Гидеон зашевелился во сне. Я моргнул и подумал, уж не уснул ли я. Может, мне просто снилось, что я копаю, поскольку копать – это все, что мне оставалось.
Я продолжил работать под сопровождение далекого грохота и скрежета. Я ничего не понимал, пока кто-то не произнес: «Должно быть уже близко, это проход в следующую пещеру».
Ясс. Голос Ясса. Это был Ясс, и ему кто-то отвечал на кисианском. Ясс и звуки сдвигающихся камней. Осознание подкралось ко мне, покалывая кожу от макушки до пяток. Ясс близко. Он идет.
– Эй! – закричал я камням. – Эй! Ясс! Ясс!
– Рах? – Последовал шорох и взволнованное бормотание. – Рах, вы как там?
– Все хорошо, мы просто в ловушке, – отозвался я, продолжая отбрасывать камни.
Они где-то близко. Мы выберемся отсюда. Мы выживем.
– Мы идем, просто продержитесь еще немного.
Боясь, что у меня галлюцинации, я продолжал копать, слушая скрежет лопат и приказывая ему не исчезать, подобно голосу жестокого призрака. Они подбирались все ближе и ближе, вгрызаясь в стены.
Сквозь камни пробился свет, за ним голоса. Света становилось больше по мере того, как убирали камни и землю, и я отпрянул назад от его яркости.
– Рах, – тронул кто-то меня за руку.
Раздались голоса. Шаги. Они пришли. Все по-настоящему. Мы выберемся отсюда. По щекам побежали слезы невыразимого облегчения.
Гидеон вскрикнул.
Вокруг меня грохотали шаги. Вспыхнули фонари, но я заставил глаза открыться, несмотря на боль. Пара кисианских солдат подняла Гидеона на ноги, его взгляд был мутным и сонным.
– Император Гидеон э'Торин, – сказал один солдат.
Остальных слов я не разобрал, но они были резкими и гневными. Я нашел Ясса в толчее, пока кисианцы тащили Гидеона к дыре, которую я прокопал. К тому, что несколько мгновений назад я считал свободой.
– Рах. – В голосе Гидеона звучали паника и замешательство. – Рах!
Шорох шагов затих, когда они перешли в следующую пещеру, оставив меня быстро моргать от света. Одного.
Я открыла глаза. Открыла еще раз. Попробовала поморгать, прогнать тьму и постепенно вспомнила, что случилось, – будто вышла из теплой воды на холодный воздух, который щиплет кожу и заставляет ныть кости.
Болела каждая частичка моего тела.
Я приоткрыла губы и хрипло застонала. На лице ощущалась тяжесть. Что-то стягивало мне голову. Моя рука нащупала ткань.
– Ты потеряла глаз, – сказал голос, спокойный и мягкий, однако совсем не тот, что я хотела бы слышать. Заклинательница Эзма откашлялась. – Порез на носу глубокий, но он зашит. Другой глаз задет, но должен восстановиться.
– Прекрасно, – прохрипела я и тоже откашлялась. – А Сичи? Нуру?
– Они уцелели.
– Лео?
– Его больше нет.
Я все еще чувствовала, как подо мной рушится пол. Я падаю. Потрясенный крик Лео, угасший в пыли.
– Он мертв?
– Мы не нашли тело, и несколько левантийцев тоже исчезли. Наверняка это как-то связано.
– Исчезли?
– Мы не знаем, что произошло. Там была жуткая суматоха.
Я застонала, пытаясь осмыслить ее слова.
– Где я?
Ткань зашелестела, заклинательница подвинулась ближе. Мне очень хотелось бы отстраниться, но даже малейшее напряжение мышц вызывало боль.
– Ты в Когахейре, в доме вместе с другими ранеными левантийцами из тех, кто все еще с нами. Как я понимаю, камень попал в башню под вами, снес угол каменной кладки и пробил дыру в полу. И ты в нее провалилась.
Я вспомнила падение, но не приземление и не удар о что-то твердое по пути. Однако об этом помнило мое тело, на нем живого места не было от ушибов.
– Развалины обыскали, но Лео Виллиуса не нашли. Его последователи говорят, что он был воскрешен богом.
Потрогав повязки, я с облегчением обнаружила, что тьма над левым глазом чуть изменилась. Касаться правого не хотелось.
– Дишива. – Голос Эзмы звучал настойчиво. Мягко. Сквозь мою апатию прорвалась тревога. – Это произошло не случайно.
– Не случайно…
Я подавила вспышку внезапного гнева так резко, что даже клацнули зубы.
– Да, – сказала заклинательница лошадей, ее ласковый голос звучал чересчур близко. – Потому что ты особенная, Дишива. Потому что ты здесь с определенной целью. Все мы – часть единого Божьего замысла, но ты… Я ждала тебя десять лет.
Я ничего не видела, но комната завертелась вокруг меня, появилось странное чувство движения, и казалось, что, протянув руку, я не обнаружу ничего прочного. Если бы не боль, я подумала бы, что сплю.
– Я не понимаю, – ответила я, и стук сердца стал пугающе громким среди темноты.
Вокруг слышались слабый шорох движений и разговоры, значит, мы не одни. Но от того, как Эзма придвинулась ближе, я чувствовала себя еще более изолированной.
– Тот, кого они называют Вельдом, это ты, Дишива, а не доминус Лео Виллиус, пусть он и утверждает обратное. Ты.
Что за странные речи.
– Это просто бессмысленно, – произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Я ведь даже не верую. Эту должность мне дали в качестве наказания. И вообще Вельд умирает и возрождается, и я видела, что так было с Лео. Дважды видела, как он умирал и опять возвращался. – Моя речь превратилась в отчаянный шепот. – У меня нет такого соглашения с богом.
– Оно тебе и не нужно. В оригинале писания слово «смерть» используется не в истинном, физическом понимании, а как путь, когда разбивается сердце и человек умирает внутри. Он страдает. Он терпит боль.
Мне вдруг показалось, что я сумею разорвать эту тьму, и все снова станет на место. Я едва не сдернула повязку с лица. Но меня окружало только небытие, голос Эзмы давил удушающей тяжестью.
– Ты мне не веришь.
– Конечно, не верю. Если он не Вельд, почему же возвращается?
– Я не знаю. Пыталась выяснить, но все сведения расплывчаты и бесполезны. Но я знаю, что он не тот, кого я ждала. Это ты.
– Я даже не чилтейка.
– Вера тоже не принадлежит Чилтею. В тексте есть много свидетельств того, что Вельд – левантиец. «Широкие равнины», «с громом копыт», «посвящение Богу, начертанное на коже». Ничто из этого не относится к чилтейскому священнику, верно? И все это есть в оригинале книги. Не в чилтейском, конечно. Они изменили и подогнали под себя то, что их не устраивало. Даже ложно перевели имя Вельд как «вождь с двумя голосами» только ради того, чтобы сделать его мужчиной. «Ньян» означает мужчина-вождь, но при этом вера не позволяет мужчинам создавать пару. Это значит, Вельд была женщиной, что казалось правильным при зарождении веры, но немыслимо здесь, где женщины ценятся так невысоко.
Все слова звучали знакомо, но разум не вмещал их смысл. Половина как-то осталась, остальное вывалилось наружу.
– Левантийка, – только и смогла произнести я.
– Левантийка, – повторила заклинательница. – Женщина. Та, что избрана защищать, и чьей волей возродится империя. Ты уже Защитница Единственного истинного Бога. Избрана защищать. Твое тело и душа были посвящены Богу. Понимаешь теперь, почему я считаю, что это произошло не случайно?
– Нет.
Она подалась ближе, ее голос и запах ощущались еще сильнее.
– Да, Дишива. Твоя судьба предрешена и записана сотни лет назад, и теперь это нельзя отрицать. Ты – та, кто возродит из пепла и построит священную империю.
– Нет.
Мои мысли тонули в пучине молчания, а хотелось кричать, пока она не уйдет, кричать на весь мир за то, что привел меня в это место. Я рванула повязку, и она развязалась. Ткань местами прилипла к коже и сохнущему компрессу, но я отодрала ее и заморгала от света, неожиданно проникшего сквозь покрытые коркой веки левого глаза. Появилось лицо заклинательницы, расплывающееся пятно с выражением смутного неодобрения. Оно стало четче, когда я попробовала сфокусироваться, но убрать эту тонкую дождевую завесу перед глазами не получилось.
– Это было неразумно, – сказала Эзма.
– Чего ты хочешь?
– Того, чему суждено быть.
– А тебе от этого какой прок?
Даже расплываясь, ее брошенный на меня взгляд был надменным, я почувствовала себя грязью у нее под ногами.
– Придет день, и ты это поймешь, Дишива. Твое время скоро наступит.
– Дерьмо лошадиное.
– Так гласит писание.
– Что с того? Я могла бы описать твою смерть, но ничего не изменится, это будут просто слова на бумаге.
– Слова пророка.
Толпившиеся в голове мысли заострились и кололи меня и друг друга острыми иглами гнева, придававшего им эту форму. Пророк. Это слово так странно звучало в ее устах. Мы использовали его, предсказывая весенние ливни и пути, по которым гурты пересекали степи. Но не будущее отдельных людей. Не богов. Не империй.
Эзма потянулась к моей руке. Хватка у нее оказалась сильной, а я была слишком ошеломлена, чтобы вырываться.
– Для тебя к лучшему узнать правду прямо сейчас. Ты сумеешь принять судьбу. Примириться с ней. Ощутить благодарность.
– Благодарность.
– Это честь – быть избранной. А владеть единым видением – величайшая честь из всех.
Благодарность за потери и боль. И за то, что мое когда-то прочное чувство собственного достоинства уничтожено кусок за куском. Благодарность за то, что я избрана орудием Бога, которому не желала служить.
Желчь во рту омыла мои резкие мысли, обращая их в разгневанные слова. Мне хотелось излить все на Эзму, но они касались ран моей души. А какое право у нее знать мою боль?
– Дишива…
– Нет, – опять произнесла я. – Мне плевать, чему там, по-твоему, суждено случиться, и на то, что спьяну написал какой-то давно померший человек. Только я принимаю решения о своей жизни, могу представить для себя много разных занятий, но создание империи в их число не входит. Так что забирай свое святое писание, накрути фитилей из его страниц. Твой бог ничего от меня не получит, и ты тоже.
– Ты упрямишься и ведешь себя глупо, себе же во вред, Дишива, – резко отозвалась она. – Во вред всем нам. Ты встала на сторону Гидеона, потому что он обещал создать то, чего ты хотела. А теперь, когда у тебя есть шанс построить это самой, отказываешься даже слушать.
– Убирайся. – Я вспомнила слова Раха о ней, о том, что произошло на родине. Все тело пылало от ярости, от досады и боли. – Отойди от меня, или я буду кричать, пока кто-нибудь не вышвырнет тебя вон.
Эзма отпустила мою руку.
– Скоро мы поговорим снова, – неестественно спокойно сказала она. – А сейчас ты нуждаешься в отдыхе. Помни, что, как бы нам ни было больно, как бы мы ни страдали, в жизни все происходит не просто так. Поверь в это.
Она отошла, и мне захотелось, чтобы она вернулась, и я могла выплеснуть на нее еще больше переполняющей меня ярости. Опираясь на жесткие подушки, я смотрела перед собой и старалась разобраться в звуках, формах и в плывущей пелене света, одновременно разрабатывая закоченевшие пальцы, пока через боль не сжала их в кулак.
«Все происходит не просто так». Коварные слова пожирали мой разум, продирались сквозь верования левантийцев в то, что пророчество – всего лишь догадка, вероятный исход, и как бы много мы ни знали об узорах дождей и очертаниях холмов, у степей всегда есть нечто непознаваемое. Как и у самой жизни.
«Все происходит не просто так».
Я продолжала сжимать и разжимать ладони, когда раздались торопливые приближающиеся шаги, показался знакомый силуэт. Куда более приятный, чем Эзма. Нахлынувшее облегчение всхлипом сорвалось с губ.
– Дишива! Что с тобой? Ты… Тебе нужно?..
Ясс оглянулся на человека, вошедшего вслед за ним.
– Ты же сбила мою повязку, – сказал тот. – Дай-ка я…
– Я хочу хоть немного видеть.
Гость замялся.
– Твой глаз…
– Знаю, его больше нет. Я хочу, чтобы этот не закрывала повязка, хочу видеть. Уходи. Нет, постой. Тор. Тор э'Торин. Он где-то здесь?
Мне не требовалось ясное зрение, чтобы увидеть, как эти двое переглянулись.
– Вероятно, – наконец сказал Ясс. – Он прибыл с войском императрицы. А что?
– Книга. Мне нужно… я должна спросить у него кое-что важное. Не могли бы вы привести его. Он придет, если скажете, что я здесь. Точно знаю, придет.
Они переговорили вполголоса, и второй раздраженно фыркнул и удалился, Ясс остался рядом со мной. Потом с жалобным стоном тяжело опустился на тюфяк, и я ощутила запахи грязи и пота.
– Я видела, как обрушилась башня, – сказала я. – Думала, что я тебя потеряла.
Об этой боли говорить было легче, чем о той, что сжимала мне грудь.
– Я тоже так думал. – Он поморщился, но я не смогла рассмотреть, как он хмурится, и боль, которую я старалась приглушить, стала сильнее. – И на некоторое время сам потерял Раха и Гидеона. Им очень повезло. Завалило камнями, но они оказались в пустом пространстве, и у них была еда и вода. Но… я так волновался. Как бы я ни относился к Гидеону, ни один левантиец не заслуживает такого конца.
Он рассказал, как обвалилась пещера, как он выбрался из-под обломков и побежал в кисианский лагерь за помощью. А я слушала, потягивала из тонкостенной чаши отдающую железом воду, и в голове копились вопросы к Тору.
Вскоре юный Торин прибыл, смутная фигура приблизилась.
– Капитан Дишива, – поприветствовал он сомкнутыми кулаками. – Сожалею, что до сих пор не смог сообщить тебе ничего нового. В смысле, по книге. Все пока… достаточно сложно.
– Сомневаюсь, что со временем все станет проще, – отозвалась я. – Но я попросила тебя прийти не для того, чтобы бранить. У меня есть… некоторые вопросы. Но прежде всего, скажи, ты выяснил что-то новое? Насчет Вельда и того, как он… умер?
– Кое-что. – Он опустился на колени перед моим тюфяком, оттеснив Ясса. – Про пещеру ты уже знаешь – это было последнее, когда ты… – Он умолк, чтобы не уточнять обстоятельства, при которых я посещала лагерь дезертиров. – Ну а дальше мне потребовалось время, чтобы понять, но точнее всего это переводится как «был пронзен ножом в спину императрицей».
Я прикрыла видящий глаз и, откинув к стене голову, рассмеялась. Сейчас только это я и могла, да больше уже все равно ничего не поделаешь, слишком поздно. Ведь мы в очередной раз помогли ему, вознамерившись помешать.
– Ты уже это сделала, – сказал Тор.
Это был не вопрос, но я все же кивнула. Живот ныл от смеха, а глаза щипало от непролитых слез.
Ничего удивительного, что Лео так радовался. Он играл со мной. Я должна была мыслить именно так и не позволять себе поддаваться вере Эзмы в то, что все не случайно, и я просто живу по слову пророка. Надо было придерживаться левантийских убеждений: пророчеств не существует, есть лишь вероятный исход событий. Есть результат, который можно изменить.
– Расскажи мне о Вельде, – попросила я. – О священной империи. Что она собой представляет? Как он ее строит?
Тор сел поудобнее, ткань зашелестела совсем рядом.
– Это сложно, по правде сказать, почти полностью лишено смысла. Может быть, я просто плохо перевожу, но мне кажется, эта книга во многом… противоречит сама себе. И так часто, что я думаю, виноват не только мой перевод.
– Что там сказано?
– Что этого Вельда отвергали и очерняли даже в его народе. Тем не менее, он был почитаем. Он одновременно и воин, и миротворец. Его империя – это и спасение для его народа, и погибель. Там есть целый раздел – я его только наскоро просмотрел – о том, где Вельд родился и как заслужил свое имя, но по большей части не особо подробный.
Он поерзал. Не похоже, чтобы все это имело ко мне хоть какое-то отношение, однако Эзма упоминала другой перевод, нечилтейскую версию книги. Она говорила так убежденно, но если я чему-то и выучилась, так тому, что вера очень часто рождается из отчаяния.
«Я ждала тебя десять лет», – так она сказала.
Отчаянное стремление к цели. К вере, которая соответствовала бы ее видению мира. И к святому лидеру левантийцев. К женщине. Странно только, что она не подогнала описание под себя.
– Почему ты об этом спрашиваешь, капитан? – сказал Тор.
– Просто… мне кое-что рассказали. Благодарю тебя, Тор, ты развеял мои сомнения. Сожалею, что отняла у тебя время.
– Заклинательница Эзма, наверное. Но не стоит благодарить меня, капитан, я рад быть полезным. И прости, что вовремя не сообщил тебе об очередной смерти Вельда, чтобы ты успела… это предотвратить.
Я повернула голову, фокусируясь на его расплывчатых очертаниях.
– А что дальше? После удара ножом в спину от императрицы?
– Его предают, а потом он сам собой жертвует, – сказал Тор. – Хотя не уверен, что понял, как именно его убивает предательство. А еще там сказано, что основой священной империи Вельда станет смерть фальшивого первосвященника. Мне про это тоже не очень понятно. Но у заклинательницы Эзмы есть другой экземпляр книги, так что, если у тебя еще остались вопросы, спроси лучше у нее.
– Я бы не хотела это с ней обсуждать, но спасибо, Тор. Переводом книги ты оказал огромную услугу нашему народу и можешь этим гордиться, что бы кто ни говорил.
Он мгновение помолчал, а потом кивнул.
– Благодарю, капитан.
Шаркнув по полу сапогами, молодой человек поднялся и ушел, задержавшись лишь для того, чтобы обменяться приветствиями с Яссом.
Я заметила, что стискиваю и разжимаю кулаки, получая что-то вроде извращенного удовольствия от боли в распухших побитых пальцах. Ясс, занявший место Тора рядом со мной, стоял на коленях твердо и спокойно, как каменный, не пытаясь помешать мне разрабатывать руки. Ничего не говорил, просто ждал, и я скоро обнаружила, что изливаю на него поток слов – все, что накопилось с тех пор, как мы с ним расстались. Оборона, прибытие кисианцев, Лео… все, до Эзмы с ее железной уверенностью, что я – Вельд.
Ясс все слушал, неподвижно и молча, пока я не закончила. Тогда он с облегчением выдохнул.
– Да… немало. Рах рассказывал мне, что она говорила о Лео и о наших гуртовщиках, и я даже не знал, что об этом думать. Но теперь я…
– Это правда. Наверняка. Только это все объясняет. Она хочет, чтобы я строила священную империю. И сказала, что это, – я указала на свой выбитый глаз, – произошло не случайно.
– Именно так бы и говорила, если бы пыталась заставить тебя делать, что хочет.
– Да, но как бы я ни злилась при мысли об этом, она все же права.
Через дымку, туманящую раненый глаз, я почти увидела, как славно он хмурится.
– Что ты подразумеваешь под ее правотой? Иногда плохое случается без причины, Дишива. Так устроен наш мир. Ты ничем не заслужила такого, и любой, кто скажет, что заслужила, может…
Я сжала его руку.
– Знаю. Но… – Она говорила об исчезнувших левантийцах. У меня есть сотня вопросов, но ответы на них вряд ли изменят то, что я должна сделать. – Если у нас есть уникальная возможность помочь людям, изменить что-то к лучшему, пусть хоть в малом, разве мы не обязаны ею воспользоваться?
– Не понимаю.
– Хочу попросить тебя кое-что сделать. Тебе не понравится.
– Надо же, – фыркнул он. – Что-то новенькое. До сих пор ты никогда так не делала.
– Нет, на сей раз ты реально это возненавидишь.
Постепенно нарастало ощущение тела, осознание, что я существую. Это было как медленное пробуждение.
«Кассандра? Касс, это ты?»
Хана. Ее присутствие сбивало с толку, а слова звучали так странно, и ее сознание как будто притиснулось к моему. Мы смотрели вверх, на толстую балку, пересекавшую потолок, в тусклом свете плясали пылинки. Неподалеку вели негромкую беседу какие-то голоса.
«Мы… я… умерла?»
Все постепенно начинало вставать на место. Картинки, запахи и звуки приемной, присутствие императрицы и комфортное ощущение тела, здорового и не страдающего от боли, как тело Ханы.
Септум.
«Прости, – произнесла я. – Наверное, то, что я отпустила тебя, стало последней каплей. Я ничего не могла поделать».
Измученная до предела, привязанная к ее угасающему телу, я не чувствовала ничего, кроме признательности за то, что все это скоро закончится. А теперь я мыслила живо и ясно. Я слушала рассказ Яконо. Должно быть, тело императрицы все еще там, лежит на тюфяке возле стены. Заметил ли он, что мы больше не отвечаем? Он понял? Ему это небезразлично?
«Я знала, что это случится, – сказала императрица. – Знала, но я думала… надеялась, что сама буду там. При конце».
Странное, извращенное горе – она оплакивала утрату собственной жизни, хотя все еще продолжала жить. Словно не смогла присутствовать при смерти любимого, только этим любимым сейчас было тело, которое она всю жизнь ощущала собой.
«Вот и все, – сказала она. – Я знала, что отсюда не выберусь, а теперь и некуда. Получается… я на самом деле мертва?»
Хотелось ее утешить, пообещать, что мы найдем путь, но что нам осталось? Мое настоящее тело по-прежнему живо, теперь я могу со стороны слышать голос, который всю жизнь считался моим, но даже если Кайса согласится принять меня, найдется ли там место для Ханы? И вообще, возможно ли это? Такое выживание не входило в наш план, но казалось вполне приемлемым, пока мы, измученные, находились в ловушке ее умиравшего тела. Теперь все выглядело иначе.
Она, видимо, услышала мою мысль, поскольку с практичностью человека, пытающегося не задерживаться на чем-то неприятном, сказала:
«Думаю, у нас с тобой достаточно сильная связь, раз ты вернулась ко мне когда… когда мое тело умерло. Не знаю, как это происходит, но, к счастью, происходит. Иначе сейчас ты была бы…»
Ей незачем было заканчивать. Я умерла бы. Почувствовала, как свет и тепло уходят из моего тела, и я угасаю, плыву в никуда под звуки голоса Яконо.
«Прости, что меня с тобой не было».
«Не извиняйся, – сказала я. – Мне жаль, что это случилось».
«Важнее то, что мы это сделали».
«Да».
«Важнее. И даже можно забыть, что мы в другом теле, внутри другого сознания, настолько полное ощущение, что здесь нас лишь двое».
«Насколько я помню, в прошлый раз ты говорила, что было шумно».
«Да. Возможно, из-за близкого присутствия другого Лео, а может, из-за напряженной ситуации. На этот раз постоянно тихо, как будто стоишь в пустом зале… но не одна. Надеюсь, ты понимаешь».
Я понимала. Она была здесь, но ощущение… пространства игнорировать невозможно. И не пустого – скорее тьмы, полной людей, скрывающихся в ее глубине.
«Ты пробовала как-то… общаться?»
«Очень осторожно, чтобы не обнаружили, да. Но сейчас он кажется таким… отстраненным. Зато мы можем двигаться. Вот, смотри».
Один мой палец приподнялся над диваном.
План заключался в том, чтобы проникнуть в голову Септума, а потом научиться его контролировать, чтобы мы смогли убить Унуса этими руками, которые куда сильнее наших. И мы ожидали, что первая часть будет гораздо сложнее.
«Может стать сложнее, когда вернется Унус, – сказала я. – Вероятно, они по-настоящему связаны, только когда хотя бы один находится достаточно близко».
«Ты имеешь в виду, что у Септума не хватает сил связываться с другими на большом расстоянии? Это не лишено смысла. Он так слаб. Я заметила всего пару проблесков, подтверждающих, что он вообще здесь».
Раздались шаги. Кто-то торопливо поднимался по лестнице.
– Ваше святейшество? Ваше святейшество!
– Доминус Виллиус в отъезде, – отозвалась Кайса. Ее голос приближался: – В чем дело?
– Я… госпожа Мариус, она… Я вошла, принесла ей еду и чай, а она лежит, прислонясь к стене, и не двигается, и…
– Что? Она умерла? – Голос дрогнул. – Ты уверена?
– Да, госпожа. Мне так жаль. Но я…
Кайса быстрыми шагами пересекла комнату.
– Нет, не может быть. Я же только что…
Она судорожно выдохнула. Я не ожидала от нее таких эмоций из-за моей кончины. Было как-то неправильно слушать это, не выдавая себя, позволять ей обнажить свои чувства, чего она никогда бы не сделала в моем присутствии.
А была бы я так же тронута, потеряв ее? Этот вопрос заставил меня устыдиться.
Служанка шмыгнула носом.
– Успокойся, – мягко произнесла Кайса, словно мать, утешающая расстроенного ребенка. Странно было слышать эту ласковую речь из моих уст. – Ты не сделала ничего плохого.
– Да, госпожа, но… его святейшество говорил…
– Я скажу ему. Ты можешь идти.
Женщина снова шмыгнула.
– Благодарю, госпожа. Но… что нам делать… с ней? Она там лежит, и…
– Пока просто аккуратно уложи тело. Я… я скоро приду.
– Да, госпожа, конечно. Его святейшество пожелает совершить над телом подобающие обряды. Благодарю, госпожа.
Хана застонала. Это было ее тело. Вся ее жизнь. Она императрица, истинная дочь рода Отако, и ее тело само по себе заслуживало уважения. Или хотя бы достойного погребения по-кисиански.
Звук шагов служанки затих так же быстро, как и появился, и осталась лишь звенящая тишина и шаги снующей по комнате Кайсы.
«Кажется, она искренне переживает из-за твоей смерти», – сказала Хана.
«Скорее всего, просто ошарашена».
Септум закатил глаза.
«Может, и так. Знаешь, тебе стоило бы попытаться… уговорить ее снова принять тебя. Смерть необратима. У меня теперь выбора нет, и решение я уже приняла. Но ты…»
«Это было и мое решение».
«Да, но мы тогда были скованы болезнью и изнеможением. А теперь все иначе, и ты вправе свое решение изменить».
Я не отвечала, а она не продолжила, и мы обе постарались оставить свои размышления при себе. Она – потому что горевала о собственной жизни. Я – из-за того, что она права. Умирать мне не хотелось.
За открытой балконной дверью застучали копыта. Кайса прекратила мерить шагами комнату, словно гудевшую от напряжения. Передумать было уже поздно. Явился Унус. Это наш единственный шанс прикончить его, а с ним вместе и Дуоса.
Приближались шаги. Голос. Точно Лео, и все же чувство пустоты внутри Септума не исчезало. Связи не было. Никакого шума, только я, императрица и ощущение пустого присутствия.
Дверь открылась, и он торопливо шагнул в комнату. Остановился.
– Унус?
– К несчастью для тебя, нет, – сказал Лео. Скрипнул по полу сапог, мягкий стук подсказал, что дверь затворилась. Нам потребовалось все самообладание, чтобы не посмотреть. – И вдвойне прискорбно случившееся. Значит, обе померли? Жаль. С ними проще было бы устроить мой брак с императрицей Сичи. Но неважно. Я воспользуюсь услугами другого убийцы, так что мне больше незачем оставлять тебя в живых.
– Что? – вскрикнула она. – Нет!
– Боюсь, без них ты совершенно бесполезна, дорогая. И фактически даже опасна, учитывая твое страстное желание спасать Унуса от меня. Смерть надежнее.
– Унус! Унус, прошу тебя!
По полу зашаркали шаги, и мы сжали руки Септума в кулаки. Связи так и не было. Хана осторожно заглянула за край пустоты. Если Унус прячется там, мы должны соединиться. В доме Знахаря пустота оказалась обширнее, но сейчас в ней никого не было. Мы по-прежнему находились одни в огромной пещере.
«Это мне не нравится, – сказала императрица. – Что-то здесь не так. Словно клетка. Как ты думаешь, он… догадывается, что мы здесь? Он подозревал, что мы попытаемся?»
«Сомневаюсь. Он ведет себя так, будто мы на самом деле мертвы».
Она снова тронула пустоту, посильнее, проверяя границы. Его шаги замерли.
Шум обрушился на нас, как грохот летящей повозки, крик слетел с наших губ. И над нами склонился Лео.
– Надо же. Неразумно было недооценивать их.
– Что?! Она жива?
Кайса что-то кричала, но я не могла сосредоточиться на ее требованиях. На ней. На мимолетном тепле, доказательстве, что я ей не безразлична. Связь звенела, пылала ярко и горячо, и я поняла, чему в прошлый раз так яростно сопротивлялась императрица. Но сейчас она рывком заставила нас подняться с дивана.
Мышцы Септума закоченели, но он двигался с большей силой, чем прежнее тело Ханы. Наши руки стиснули горло Унуса и сжимали все крепче. Кайса верещала и цеплялась за нас, но я не обращала на нее внимания. Мы давили сильнее. Это наш единственный шанс остановить его. Спасти Кисию. Спасти Мико.
Глаза Лео закатились. Он сейчас умрет. Мы прикончим его и освободимся от…
Ухватившись за наши предплечья, Унус пнул коленом по яйцам.
На протяжении многих лет я пользовалась этим приемом против бесчисленного количества мужчин. Я заставляла их корчиться, однако сама оказалась к этому не готова. Ни к охватившему меня ужасу. Ни к взрыву боли, острой, как в ушибленном локте, самой мучительной, которую я когда-либо испытывала. Желудок сжался, подогнулись колени, и, падая на пол, я хорошо понимала, почему все те мужчины не могли дать отпор. Меня захлестнула волна тошноты. Не в силах пошевелиться, я чувствовала себя пустой оболочкой страданий и боли.
«Мне жаль тех, с кем я такое проделывала, – сказала императрица Хана. – Почти всех. Некоторые заслужили».
Совсем рядом с нами раздался хриплый и маниакально жестокий смех Унуса.
– Надеешься всех нас убить, Кассандра? – произнес он. – Последнее в твоей жизни убийство. Но я теперь о вас знаю, и ты… вы застряли в этом теле, в пустой бездушной дыре, связь с которой я ненавижу. Теперь ты умрешь. Ты думала, что мне нужен Септум, и потому удастся использовать его против меня как оружие? Все далеко не так элегантно. Я просто хотел, чтобы он умер в нужный момент. Теперь ты умрешь вместе с ним.
Я через силу поднялась на подкашивающихся коленях. Смерть в нужный момент.
«В нужный момент», – повторила Хана. И тут нас обеих осенило.
Балкон.
Нет времени придумать что-то более умное. Нет времени искать другой выход из сложившейся ситуации. Нет времени ни о чем рассуждать, только действовать.
Я побежала.
Дистанция до открытых балконных дверей была одновременно и невероятно огромной, и почти несуществующей, и мягкие туфли зашлепали по полу. Нет времени действовать изощренно. Нет времени для милосердия, и некогда передумать. Есть время, лишь чтобы прыгнуть.
В лицо ударил солнечный свет, и ветер растрепал наши волосы. Перила балкона вдавились в живот, и мы попытались перекинуться через них. Когда мы качнулись вперед, нас пронзил болезненный страх. Внизу раскинулся сад камней, сплошные булыжники с зазубренными краями, готовые проломить череп, и на один жуткий миг мне захотелось отпрянуть. Пусть это и не мое тело, но все же я в нем умру.
«Катаси, любимый, я иду к тебе. Я…»
Рука схватила меня за лодыжку. Колено ударилось о перила, а кто-то надо мной кряхтел от усилий.
– Не смей! – рычал Лео.
– Пошел ты! Отстань! – ответил наш голос.
Не глядя на камни внизу, мы отчаянно сопротивлялись, пинали и толкали его, пытаясь вывернуться. Стараясь не думать о том, как сильно не хочется умирать.
Я почти выскользнула, но чья-то рука вцепилась в другую ногу.
– Касс! – крикнула Кайса. – Не надо!
– Отпусти, Кайса! Это остановит его!
– Помоги мне втащить его, – сказал Лео, и боль словно шипами пронзила мою лодыжку.
Они тянули, отчаяние придавало сил. Кровь прилила к голове, а камни кружили под нами и обещали смерть.
– Не делай этого, Касс, – сквозь стиснутые зубы произнесла Кайса. – Ты не хочешь умирать, я знаю, не хочешь.
– Но ты хочешь, чтобы я умерла, Кайса! И это твой шанс заполучить себе тело.
В саду камней показались люди. Один нес под мышкой белый сверток. Всего два этажа вниз – достаточно, чтобы умереть, если мы упадем головой на камни. Но может, и нет, если им удастся смягчить падение.
– Пошла ты!
Мы извивались, как пойманная рыба, один мягкий башмак уже почти соскользнул.
– Проклятие, Касс, я не могу тебя ненавидеть. Пусть и ненавижу, но… я не хочу, чтобы ты умерла. Я думаю… думаю, что не смогу жить без тебя.
Слова Кайсы выбили из меня дух, я перестала извиваться и обернулась, чтобы увидеть ее. Мелькнуло мое собственное лицо со стиснутыми зубами, застывшее в решимости, и тут же взяла верх Хана, брыкаясь украденным телом, чтобы завершить начатое.
«Прости, – сказала она. – Другого выхода нет».
Да, другого выхода не было, но ведь Кайса сказала, что не сможет жить без меня. Сердце ныло так, словно в грудь вонзались десятки игл.
Башмак соскользнул. Я вот-вот вывернусь из ее хватки. Лео кричал что-то людям, собравшимся в саду камней, но они еще не были готовы, и тюк ткани бледной кучей лежал на темных камнях.
«Я иду, Катаси. Иду».
– Прошу, Касс, – напряженно выговорила Кайса.
– Нет, – сказала я. – Но прости. За многое.
Это все, что я могла ей сказать. Все, что хотела. Башмак продолжал соскальзывать, и она вцепилась крепче, пытаясь меня удержать. Лео что-то кричал, но я больше не слушала. Боже, как мне хотелось не упасть головой вперед, но возможно, это самая быстрая смерть, мозг размажется по камням и…
«Не думай об этом. Все закончится до того, как появится боль. И на этот раз я с тобой. Тебе не придется умирать в одиночестве».
В прошлый раз со мной рядом, по-своему, был Яконо, и опять иглы больно кололи мне грудь…
Башмак соскользнул.
Мы всей тяжестью вырвались из хватки Лео и полетели вниз. Но внезапно что-то легкое, словно перышко, коснулось моей ступни. Меня выдернуло назад и прижало к перилам. Они давили на живот, но Септум все падал и падал, и ничто его не остановило. Не остановило ее. Из моего горла вырвался сдавленный крик, и я потянулась к ней, но тело уже ударилось оземь. Отвратительный хруст заглушил все прочие звуки.
Горе во мне спорило с облегчением, но я могла лишь смотреть вниз, онемев и не ощущая перемены в теле. Перемены сознания, находившегося рядом с моим. Это больше не Хана. Она никогда не вернется. Кайса ощущалась знакомой и в то же время немного чужой, а тело было одновременно уютным и неудобным.
Унус рядом со мной перестал кричать. Теперь это определенно был Унус. Это можно было понять и по перемене в Кайсе, и по его позе, и по выражению его лица. Этот человек не был Лео, как и Кайса не была мной.
Люди внизу, пытавшиеся растянуть простыню, медленно окружили тело. Падать было невысоко, но удар головой о камни покончил с ним. Оставалось только надеяться, что Хана была права, и все завершилось быстро.
– Как я вижу, тебе она нравилась, – сорвались с моих уст горькие слова Кайсы.
Это был мой рот. Мое тело. Мой голос. Чувство медленно нарастающей эйфории невозможно было проигнорировать. Я вернулась в свое тело. Я дома.
Унус поднял взгляд.
– Вы сломали его. Возрожденное пророчество. Он… не должен был умереть здесь. Не так.
– Это хорошо или плохо? – спросила Кайса. Унус покачал головой, скрестив руки на груди, словно в этом мире стало вдруг слишком холодно.
– Я не знаю. – Он смотрел в сторону. – Я не знаю. Все зависит от того, что решит делать Дуос.
– Но ведь он теперь ничего не может, да?
Но страх продолжал жить в глубине глаз Унуса, глаз, которые я видела полными самой жестокой злобы. Тот Лео, что убил капитана Энеаса, продолжал жить внутри Унуса, и мы только что зверски разозлили его.
Я не знал, чей это дом, и не интересовался. Поместье заняла императрица, и я спешил по коридору, стуча по полу заляпанными грязью сапогами. Я не видел Мико с тех пор, как прибыл сюда. Несомненно, она была занята более важными делами.
У дверей комнаты Гидеона стояли два гвардейца, я постоянно их видел со времен Сяна. Они настороженно наблюдали за моим приближением.
– Рах.
Я повернулся и увидел Амуна, прислонившегося к косяку двери напротив в ожидании меня.
– Амун. – Что-то в выражении его лица заставило меня напрячься всем телом. – Как все прошло?
– Точно так, как я и сказал. – Он встал лицом ко мне в проходе, не обращая внимания на гвардейцев. – Она устроила хорошее представление для капитанов Менесора э'Кары и Атума э'Яровена. Может, оно и к лучшему, поскольку все кисианцы погибли бы, если бы не мы. Твоя императрица в долгу перед Эзмой. Тебе придется заговорить побыстрее, если не хочешь, чтобы она перетянула на свою сторону всех левантийцев.
– Никакие мои слова никого не убедят.
– Тогда, возможно, пришла пора перестать беспокоиться о расколе среди нас. Либо говори, либо пусть ее чилтейский бог получает всех.
Гости. Как она смеялась.
– Он пробирается людям в голову, словно голос. Чувство покоя. Ужасный шум.
Лео сломил Гидеона. Он использовал нас. Снова и снова использовал нас, и если Гости в ответе за то, что происходило в степях, то, вероятно, он тоже к этому причастен. Как и Эзма.
Я сжал кулаки, и Амун посмотрел на них.
– Что собираешься делать?
В его голосе сквозила неуверенность, но в глазах горела жажда ненависти.
– Собираюсь остановить ее, – ответил я, и Амун жестко и невесело улыбнулся. – Собираюсь остановить Лео. Я заставлю их пожалеть, что когда-то они увидели в левантийцах людей, которых можно использовать.
Амун кивнул, полностью меня поддерживая.
– Если выложишь свое дело перед капитанами, которых мы нашли, может, они еще станут сражаться за тебя.
– Скоро мы узнаем, кто встанет рядом со мной, но сначала я должен проведать Гидеона и…
– Ты все еще ставишь его выше нас? Ты знаешь, что он…
– Знаю, – огрызнулся я. – Знаю. Представь, что бы ты чувствовал, если бы кто-то влез тебе в голову и заставлял отдавать приказы, если бы тебе оставалось только сидеть и смотреть, как людей, которые тебе дороги, обрекает на смерть твой собственный голос. Твоя власть. – Амун отпрянул перед моим напором и нахмурился. Неуверенно. – Можешь сказать, что это его вина, но ты уверен, что в той же ситуации смог бы бороться с магией, которую не побороли даже наши гуртовщики? Если не уверен, то сострадание – единственный выход.
– Ты прощаешь его?
Я молча смотрел на Амуна, не зная, что ответить. Еще не простил. Не мог. И даже не был уверен, что прощу, но это не то же самое, что возлагать вину на него одного.
– Это нечестный вопрос.
Амун отвел взгляд.
– Прости, капитан.
– Не за что извиняться. Никто из нас не сталкивался с таким раньше. Я не прошу тебя прощать, просто направь свою ярость на более подходящего человека. Гнев в отношении Гидеона ничего не даст, каким бы праведным ни казался.
Амун склонил голову и сложил кулаки.
– Я все еще считаю, что ты нужен здесь и сейчас. Пока Эзма занимается телами на поле боя.
– Время есть. Действия за ее спиной не приведут к нужному результату, но дай мне знать, если что-то изменится.
– Как скажешь, капитан.
– И еще, Амун.
Он обернулся, бросив взгляд на двух гвардейцев, по-прежнему с любопытством наблюдавших за нами.
– Да, капитан?
– Говори с людьми. Слушай. Прощупай ситуацию. Вновь прибывшие Клинки будут гораздо более открыты перед тобой, чем передо мной. Если я буду знать, с кем говорить, кто не уверен в Эзме, это нам поможет.
– Это я могу.
На этот раз, когда он жестом попрощался со мной, я его отпустил.
Я ожидал, что попасть в комнату Гидеона будет непросто, но один гвардеец открыл передо мной дверь. Изнутри доносился негромкий рокот голосов, и я поспешил войти. Тусклый свет фонарей освещал лица Тора, Тепа и человека, которого я знал, как кисианского целителя. Когда за мной закрылась дверь, все трое посмотрели на меня.
– Рах, – холодно и неприветливо сказал Теп.
В комнате было так же холодно и неприветливо. От прохладного воздуха по коже побежали мурашки.
Гидеон, все такой же грязный, с запекшейся кровью на руках и шее, лежал на циновке. Только алый кушак сняли, и над раной поработал Теп. Кисианский целитель что-то тихо сказал Тору, тот кивнул и, взглянув на меня, скорчил гримасу.
Страх камнем застыл у меня в животе.
– Что с ним?
Теп пожал плечами.
– Может, боги не хотят его спасать. Или он сам хочет умереть.
Мне никогда не забыть, с какой неистовой силой он прижимал нож к собственному горлу.
– Мастер Изака полагает, что это просто усталость, – сказал Тор, когда кисианец замолчал. – Ему просто нужны еда, вода и отдых, если он не потерял слишком много крови. Мы мало что можем сделать, пока он не проснется.
– Он вообще не приходил в себя?
– Ни разу с тех пор, как его погрузили на телегу.
Нас грубо затолкали в повозки в сопровождении охраны. Гидеон спал. Я пообещал, что не брошу его, и сидел рядом, но потерял сразу после прибытия, когда целитель настоял на том, чтобы осмотреть меня. Что ж, по крайней мере, Гидеон не проснулся и не обнаружил, что меня нет.
Кисианский целитель пожал плечами и встал, поправляя на плече мешок.
– Он говорит, нам придется подождать. Он вернется проверить Гидеона позже, – перевел Тор.
– Как будто это что-то даст, – буркнул Теп. – Императрица Мико казнит его, если он очнется, так что лучше ему умереть сейчас. Еще лучше было бы не высовывать носа из Когахейры.
– Уходи, – сказал я. – Я за ним присмотрю.
Губы Тепа изогнулись, но он молча сложил кулаки и вышел, кисианец за ним. Только Тор задержался, не зная, что делать.
– Раздобудь еды, – сказал я. – Пожалуйста. Если он очнется, ему нужно будет поесть. Что-нибудь легкое.
Тор кивнул и ушел, оставив меня одного в мрачной, холодной комнате, слишком напоминавшей нашу каменную тюрьму. Я посмотрел на свернувшегося калачиком Гидеона, на его грязную одежду и запекшуюся кровь.
Тор ушел, но я подошел к двери и попытался сам заговорить с охранниками.
– Горячо, – произнес я одно из немногих знакомых кисианских слов и изобразил дрожь. – Горячо. – Еще мне была нужна тряпка, горячая вода и чистые вещи, поэтому я добавил: «Ванна» и попытался изобразить, как поливаю из кувшина водой на одежду. Гвардейцы переглянулись, что-то сказали и кивнули. Один пошел прочь по коридору. Понадеявшись, что он все понял, я вернулся в комнату.
За узким окном было темно, что-то среднее между полночью и рассветом. Дом наполняла тишина, но не тишина покоя, а скорее тишина шепота и непрочных союзов, меняющихся, как зыбучие пески.
Я сел у ног Гидеона и стал расшнуровывать его сапоги. С них осыпалась грязь, распространяя навязчивый запах земли. Неуклюжие, опухшие и израненные руки болели, и мне потребовалось слишком много времени, чтобы наконец снять с него сапоги, рассыпав по полу землю и камни. Я едва приступил к первой застежке его кожаного нагрудника, когда появились слуги. Один нес пару жаровен, другой – два железных ведра. Они молча расставили жаровни в углах комнаты и наполнили горячими углями.
Следом прикатили ванну, служанки принесли кувшины с горячей водой, от которой шел пар. Когда они начали наполнять деревянную ванну, я хотел сказать, чтобы они не беспокоились, мне нужен только один кувшин и тряпка, но они торопливо входили и выходили, не глядя на нас, а я слишком устал, чтобы пытаться объяснить. Мало-помалу ванна наполнилась. Появились еда и одежда, пара мягких халатов с простыми кушаками. Полотенца. Мыло. Я опустился на колени рядом с Гидеоном и ждал, когда все будет готово и последняя служанка с пустым кувшином закроет за собой дверь. Сквозь бумажные панели виднелись смутные силуэты переминающихся с ноги на ногу гвардейцев.
Гидеон не шевелился.
– Думаю, им очень хочется угодить императрице, – сказал я, возвращаясь к пряжкам на его нагруднике. – Лорд, который живет здесь, скорее всего, присягнул тебе и теперь должен искупить вину.
Мне было интересно, что случилось со всеми. С союзниками Гидеона и его левантийцами. С Дишивой. Но вопросы могли подождать. От ожидания ответы не изменятся.
Постепенно я снял с Гидеона доспехи. Простая рубаха и штаны под ними были кисианские, но не слишком отличались от наших. Засохшая кровь на вороте рубахи потрескалась, когда я стягивал ее через голову. Гидеон прижал руки обратно к телу и больше не шевелился.
Намочив тряпку, я провел ею по ключице, размазывая засохшую кровь. Гидеон вздрогнул и перевернулся.
– Было бы проще, если бы ты просто залез в ванну, – сказал я.
– Сам лезь, – едва слышно пробормотал он.
– Даже во сне пререкаешься. – Я взял его за плечо и перевернул на спину. – Давай-ка засунем тебя в эту штуковину. Может, она тебя разбудит.
Он не ответил, только скрестил руки на груди. На смуглой коже давно появилась целая коллекция шрамов, но на плече я увидел свежий. Я хотел спросить, что случилось, но счел вопрос слишком опасным.
Вздохнув, я провел пальцем по полумесяцу на другом его плече – этот шрам он получил, защищая меня от разъяренного кабана в тот год, когда мы зимовали в холмах. Он всегда был рядом. От воспоминаний мне снова стало не по себе, и я отогнал эти мысли.
«Он убил Йитти», – напомнил я себе, закручивая спираль самообвинений.
Фыркнув от досады, я развязал узел на штанах Гидеона и стянул их. Холод не разбудил его, и он лежал во всей своей красе, словно не человек, а резная фигура. Длинные ноги, рельефные мышцы живота, крепкие от верховой езды бедра – если бы не кровь, он мог бы быть статуей Нассуса. Конечно, я никогда не говорил ему об этом, слишком хорошо представляя его самодовольную улыбку.
– Давай. – Я взял его за плечо и перевернул. – Пора просыпаться. У нас тут теплая ванна, а ты воняешь.
Он что-то промычал, но не пошевелился.
– Ты жутко воняешь, как дохлый олень, упавший в болото.
Снова мычание.
– Которого потом пометила целая стая песчаных котов.
Один из его глаз на мгновение приоткрылся, в нем мелькнула ярость.
– Так, значит, тебя можно разбудить оскорблениями. Странно, что Теп этого не попробовал. – Я схватил его за руку. – Вставай сейчас же. Ванна. Если не помоешься, у тебя ноги сгниют и отвалятся. Моча песчаного кота сильно жжется.
Не с первой попытки, но мне все же удалось дотащить его до ванны. Он ступил в нее сначала одной ногой, потом другой, и тут же повалился на бок, лицом вперед.
– Стой! Нет-нет-нет, – воскликнул я, запоздало понимая, что это неудачная затея. – Нельзя спать в ванне.
Я вытащил его лицо из воды, он закашлялся, глаза открылись и попытались сфокусироваться на мне, но он так и не проснулся. Я снова попробовал отпустить его, но голова Гидеона опять плюхнулась в воду, и мне пришлось подхватить ее.
– Так, ладно. – Поддерживая его одной рукой за подбородок, второй я неуклюже стягивал с себя одежду. Застежки и завязки сводили с ума, и к тому времени как я остался в одном исподнем, я уже был сыт борьбой с ними по горло. Решив, что и так сойдет, я влез в ванну и, с трудом сдвинув Гидеона, скользнул в воду позади него.
Ванна была не особенно большой, но могла вместить нас обоих, если согнуть колени. Не очень удобно, зато функционально. Голова Гидеона находилась у меня под подбородком, лицо развернуто к моему плечу, и мне больше не приходилось беспокоиться, что он захлебнется. Взяв предусмотрительно повешенную на бортик тряпку, я вытер кровь с шеи и груди Гидеона.
Даже через слой одежды теплая вода сняла напряжение в теле, о котором я и не подозревал, но я не мог полностью расслабиться, чувствуя тяжесть тела Гидеона и колючую поросль на его голове. Это было слишком интимно, и я понадеялся, что он ничего не запомнит.
Погрузив тряпку в теплую воду, я потер его кожу, с особой осторожностью касаясь лица. Мне хотелось стереть следы последних лет и найти под ними прежнего Гидеона, улыбчивого и смешливого, но даже если он еще был там, я не мог до него добраться, осталось только смывать грязь и вспоминать, каким он был раньше.
Хотя жаровни медленно нагревали комнату, вода вскоре остыла, и Гидеон задрожал. Он продолжал спать, не подавая никаких признаков жизни, кроме ровного дыхания, но теперь начал дергаться и поворачивать голову, хмуря брови, будто ему снился дурной сон.
– Холодно, – пробормотал он, стуча зубами.
– Ладно, время выходить. Но если не поможешь мне, придется тащить тебя за руки. Можешь сесть?
Он не ответил, но с виду достаточно проснулся, чтобы я рискнул вылезти из-за его спины. Мой зад онемел от долгого сидения, а мокрая одежда прилипла к коже.
Каким-то чудом мне удалось раздеться, не дав Гидеону погрузиться в воду. Обернув одно полотенце вокруг талии, я приготовил другое для него. Холод вроде бы разбудил Гидеона, но состояние его не улучшилось. Он вылез из ванны, неровно дыша, обхватил себя руками и начал озираться, вытаращив глаза и задыхаясь.
– Все хорошо, – сказал я, накидывая полотенце ему на плечи и растирая руки. – Ты в безопасности. – Скорее всего, я солгал. – Тебе не о чем беспокоиться. – Точно солгал. – Я здесь.
Что ж, хотя бы это было правдой, но он меня не слышал.
Быстрыми движениями я вытер его и надел на него халат. Гидеон все еще дрожал, с шумом втягивая воздух, но он был чист, сух, одет и сидел. Неплохо для начала. Я протянул ему ломтик груши, и он взял, глядя на меня невидящим взглядом.
– Тебе нужно поесть, – сказал я, надевая второй халат, мягкий и теплый, но без доспехов чувствовал себя уязвимым. – Я тоже поем, если ты поешь, – добавил я, не зная, получится ли этот трюк второй раз.
Его дыхание панически участилось, он просипел что-то отдаленно похожее на извинения и раздавил грушу в ладони.
– Нет-нет-нет, все хорошо, я здесь, – прошептал я, разрываясь между желанием крепко обнять его и страхом, что он снова начнет сопротивляться. В конце концов я сел, поставив согнутую в колене ногу перед ним, а другую у него за спиной, пытаясь быть для него безопасной гаванью – если он в ней нуждался. – Попробуем подышать вместе?
– У… уходи.
– Чтобы ты тут задохнулся? Ну уж нет.
– Не… смотри…
– Ты смущен? А помнишь, как я сильно разволновался, думая, что меня укусила змея, и меня стошнило прямо тебе на ноги? Или как ты схватил мой нож и попытался перерезать себе горло? Просто заткнись и дыши со мной, ясно?
Я набрал полную грудь воздуха, задержал дыхание, а затем выдохнул Гидеону в плечо. Он не присоединился ко мне, но и не попытался вырваться или прогнать меня, так что я повторил снова, затем еще и еще, пока он не сделал короткий неровный вдох, потом еще один. Когда он сделал полный вдох, его кулаки разжались, и смятая груша упала ему на колени. Я продолжал медленно и глубоко дышать, пока Гидеон не повернул голову.
– Знаешь, можно уже и остановиться.
– Нет, не знаю. Я еще не слишком в этом разбираюсь.
– Еще, – горько усмехнулся он. – Ты и не должен разбираться. Не должен здесь оставаться.
– Я знаю.
Он рискнул бросить на меня мимолетный взгляд и тут же отвернулся, напряженно уставившись на мое колено, как человек, который одновременно хотел и приблизиться, и отдалиться.
– Ты правда не должен оставаться.
– Знаю. Скоро мне придется уйти и разобраться, что происходит, но пока тебе придется меня терпеть. И я вернусь. Даже если ты этого не хочешь.
– Какая прелесть.
– Правда? Да, я такой.
На его лице мелькнула улыбка, словно проблеск прежнего «я».
– Тебе нужно поесть и отдохнуть, – сказал я, вставая.
– Тебе тоже. Я поем, если ты поешь.
– Используешь мои методы против меня?
– Я готов на все.
Я взял грецкий орех и начал жевать, наблюдая за Гидеоном. Он сделал то же самое, медленно и вяло. Вся энергия, которую он смог наскрести для разговора, похоже, испарилась.
Вскоре он лег. Никто не пришел забрать поднос или вылить воду из ванны. Весь мир будто погрузился в сон, и я тоже поддался усталости и растянулся на циновке рядом с Гидеоном. Он лежал ко мне спиной, но не повернулся. Когда его тело начали сотрясать слабые всхлипы, я прислонился лбом к его спине, но он все равно не повернулся. Он плакал во сне, и только когда он успокоился, я позволил себе расслабиться, продолжая прижиматься лбом к его плечу.
Проснулся я от яркого света и никак не мог вспомнить, что мне снилось. Ночью я перевернулся на другой бок, и теперь рядом со мной сидел Амун. Он выпустил мою руку.
– Эзма вернулась.
От этих слов дремота тут же растаяла, и я сел, бросив взгляд на Гидеона и убедившись, что он все еще крепко спит, свернувшись калачиком. Амун смотрел только на меня, изо всех сил притворяясь, что его бывшего Первого Клинка здесь нет.
– Что она делает?
– Встречается с императрицей.
– Проклятье. – Я вскочил и начал искать свои доспехи, пока не вспомнил, что у меня нет ничего чистого или даже сухого.
– Мне нужна чистая одежда.
– Не знаю, удастся ли что-нибудь найти, но я попробую.
Ждать было некогда. Я посмотрел на Гидеона. Хвала богам, он все еще спал. Мне не хотелось оставлять его одного, не хотелось, чтобы он проснулся без меня, но все уже висело на волоске.
Императрица Мико вела прием в главном зале. У одной стены находился шелковый диван. Ее охрана стояла рядом, но самой Мико не было. Когда я вошел, ко мне обратились десятки глаз, и не все смотрели дружелюбно. Я уже привык к хмурому министру Мансину, но в зале было много новых лиц. Лорды, солдаты и, к моему удивлению, левантийцы.
Лашак э'Намалака стояла в сторонке вместе с молодой левантийкой без клейма и кисианской дамой, чьи мягкие, изящные черты были подчеркнуто лишены выражения, словно маска.
– Капитан Рах, – сказала Лашак и сделала приветственный жест, хотя не обязана была выказывать мне уважение. Седельная девчонка тоже сложила кулаки вместе, а кисианка просто смотрела на меня, будто проникая взглядом в самую душу.
– Полагаю, ты не знаком с Нуру э'Торин и императрицей Сичи э'Торин.
Сердце гулко забилось в груди. Жена Гидеона. Она неотрывно смотрела на меня, и мне хотелось ответить тем же, но я не мог задать ни одного вопроса из вертевшихся на языке, и вместо этого пробормотал пустое приветствие. По крайней мере, постарался.
– Мне нужно увидеться с императрицей, – сказал я. – С другой императрицей.
Лашак поморщилась.
– У нее встреча с заклинательницей Эзмой, – кивнула она на дверь позади импровизированного трона. – Тебе придется подождать. Как я поняла, многие собрались здесь, чтобы повидать ее.
Я хотел сказать, что Мико примет меня прямо сейчас, если я попрошу, но, похоже, за короткое время моего отсутствия все изменилось. Возможно, я уже исчерпал все, что было между нами.
Императрица Сичи заговорила тихим, но твердым голосом, похожим на изящный колокольчик, выкованную из стали.
– Сичи желает знать, в каком состоянии находится ее муж, – сказала Нуру.
Я вспомнил, как он панически часто дышал, как смотрел в пустоту на невидимых чудовищ, с какой силой боролся за то, чтобы покончить с жизнью. Внутри неожиданно вскипел гнев.
– Лучше не бывает, – сухо ответил я.
Кисианка сохранила маску, но брови Нуру поднялись. Что ее удивило, мой тон или слова, я не знал и не хотел знать. Они были там и могли бы помочь, могли бы остановить это, если бы попытались.
– Рада это слышать, – перевела Нуру ответ императрицы Сичи, и мой гнев разгорелся еще сильнее.
Если бы ей действительно было не все равно, то это она, а не я, пробралась бы в его комнату и заботилась о нем. Возможно, я был несправедлив, но меня это тоже не волновало.
Некоторое время мы стояли молча, окруженные шепотом придворных. Мне хотелось поговорить с Лашак об Эзме, о том, что случилось в Когахейре, и о том, как все могло рухнуть от одного неосторожного слова, но Нуру перевела бы все это Сичи, и поэтому я не раскрыл рта.
Дверь отворилась, и болтовня стихла. В зал вышла Эзма, и без того высокая в своей костяной короне, но казавшаяся еще выше благодаря гордой, прямой осанке и триумфальной улыбке. Она повернулась в мою сторону и в четыре шага оказалась прямо передо мной.
– Рах, – произнесла она, смакуя мое имя, и от едва сдерживаемой радости в ее голосе у меня побежали мурашки. – Надеюсь, ты будешь присутствовать на сегодняшней церемонии. Нам важно демонстрировать единство.
– На какой церемонии?
– На Отторжении.
У меня свело живот. Отторжение. Худшее наказание для любого левантийца, назначаемое за самые страшные преступления против гурта. Позорная смерть.
Горло обжигала желчь, вязкая, горячая и едкая. Мне не требовалось спрашивать, для кого предназначалась церемония.
– Императрица Мико мудро вручила судьбу Гидеона в наши руки, – продолжила Эзма, и меня резануло слово «наши». – Это дело левантийцев, и если она хочет поддержки с нашей стороны…
От предположения, что мы едины и никто не сомневается в том, что Гидеон заслуживает такой участи, мне стало еще хуже. Я хотел плюнуть ей в лицо и так бы и сделал, если бы не зрители и шепот Нуру, переводившей за моей спиной.
Эзма с вызовом смотрела на меня, ей хотелось, чтобы я возразил, но заклинатель лошадей был последним судьей, и, что бы ни думала императрица, отдавая жизнь Гидеона левантийцам, она вручила ее одной Эзме.
Сзади доносился яростный шепот. Наверное, это Нуру объясняла Сичи, что именно Эзма сделает с ее мужем. Его клеймо расцарапают и срежут. Он умрет в самом темном месте, и боги не увидят его. Его голова останется вместе с телом, и душа никогда не освободится. Интересно, поймет ли кисианка, насколько ужасна эта участь.
– Через два часа после заката, – сказала Эзма. – Здесь. Сегодня. Нам разрешили закрыть окна ставнями, чтобы не проникал лунный свет.
Не получив ответа ранее, она, похоже, уже не ожидала его и с довольной улыбкой ушла.
– Рах, – начала Лашак, но я уже был на полпути к двери, из которой вышла Эзма.
Два императорских гвардейца настороженно наблюдали за моим приближением.
– Я хочу видеть императрицу, – сказал я и указал на дверь. – Скажите, что Раху э'Торину нужно поговорить с ней.
Они переглянулись и как будто поняли общий смысл моих слов: один приоткрыл дверь и что-то сказал, а второй наблюдал за мной, держа руку на рукояти меча. Если бы Мико отказала, я мог бы попытаться вломиться внутрь, но, несмотря на множество ожидавших ее людей, меня впустили.
Я думал увидеть там главного министра или хотя бы пару гвардейцев или генерала Рёдзи, но императрица Мико была одна. Она облачилась в церемониальную одежду – алый шелковый плащ с золотыми застежками, но, несмотря на величественный вид, ее губы растянулись в широкой улыбке.
– Рах! – воскликнула она и обхватила меня за шею, прижимая к себе.
Не ожидая даже вежливого приема, не говоря уже о таком теплом, я растерялся, а она поцеловала меня. От ее неистовости у меня подогнулись колени. Столько всего изменилось, и в то же время не изменилось ничего. Запах ее волос, тепло ее тела, ее сила и решимость – словно наркотик, которым мне никогда не насытиться. Я и не думал, что желание может пробиться сквозь страх, ярость и отвращение, которые оставила во мне Эзма. Мы с Мико слишком часто оказывались близки к тому, чтобы быть вместе, и я хотел, чтобы сейчас настал этот момент и я наконец отдался желаниям своего тела, но не мог.
Хотя я уже взял ее лицо в ладони и желал всем сердцем, я схватил ее за плечи и отстранил. Она прервала поцелуй, задохнувшись, и застыла, неуверенно глядя на меня снизу вверх и не зная, куда деть руки.
– Рах?
– Гидеон.
– Гидеон?
– Ты не можешь отдать его Эзме.
Она нахмурилась, и в тысячный раз с нашей встречи я пожалел, что мы так плохо понимаем друг друга. Как я мог объяснить? Как мог умолять ее о пощаде? Как без слов выразить, что я чувствую?
Я жестом попросил ее подождать и поспешил к двери. Нуру все еще стояла с Лашак и императрицей Сичи.
– Пожалуйста, переведи. Это важно, – попросил я.
Длинноволосая седельная девчонка вопросительно посмотрела на свою спутницу, и та кивнула, что только усилило мою неприязнь к изнеженной кисианке, на которой женился Гидеон.
Нуру с опаской последовала за мной внутрь. Императрица Мико не пошевелилась.
– Скажи ей, что она не должна позволять Эзме решать судьбу Гидеона.
Нуру поклонилась императрице и начала переводить, но вместо моей горячности она говорила уважительно и сдержанно, как настоящая кисианка.
– Я не понимаю, – ответила императрица. Она стояла там, где я ее оставил, ее руки замерли. Руки, которые несколько мгновений прижимали меня к себе. – Разве не левантийцы должны определять его участь?
– Конечно, если бы нас направляла истинная заклинательница лошадей. Если бы мы могли полагаться на ее суждения. Если бы…
Я вздохнул, поддавшись разочарованию. Нет таких слов, какими я мог бы заставить ее понять.
Нуру перевела, но я не закончил предложение, и Мико вопросительно посмотрела на нее. Нуру ответила своими словами, и я пожалел, что не могу доверять ей и должен спросить, что она сказала.
– Я просто объяснила, что Эзма изгнанница, но это ей и так уже известно, а заклинатель лошадей – вершитель судеб, что она вполне понимает, – раздраженно ответила Нуру. Несомненно, ей, как и Тору, надоело постоянно присутствовать при подобных разговорах и быть нужной только из-за умения переводить. – А сейчас она спрашивает, согласен ли ты с решением Эзмы относительно судьбы Гидеона.
– Нет.
Мико наконец опустила руки, как будто признавая, что теперь это встало между нами, хотя я все еще чувствовал вкус ее губ.
– Я знаю, что он твой брат по гурту, – перевела Нуру. – Но он отнял у меня империю. Мой народ…
– И избавил твою империю от чилтейской армии. Разве он нападал на тебя с тех пор? Или же он пытался заключить мир с твоим народом?
Императрица Мико отвернулась, между ее бровей залегла складка, которую я так хотел бы разгладить. Но она должна меня выслушать.
– Нуру, расскажи ее величеству об Отторжении, пожалуйста.
Поначалу нерешительно, Нуру начала объяснять. Я наблюдал за лицом Мико, гадая, достаточно ли времени она провела с нами, чтобы понять всю глубину бесчестья. Ее взгляд метнулся ко мне, в выражении лица появилась настороженность, поскольку Нуру, похоже, не упустила ни единой детали.
– Разве ты не можешь поговорить с ней об этом? – спросила Мико, когда рассказ был окончен.
Я горько рассмеялся.
– Она считает меня угрозой и пойдет на все, чтобы причинить мне боль, даже если для этого нужно будет использовать других людей.
Мико долго молчала. Она стояла в своих великолепных доспехах, ее волосы были заколоты изящными шпильками, и смотрела на меня, а я смотрел на нее, гадая, не конец ли это.
– Мне жаль, – произнесла она левантийские слова, которым я научил ее и с таким удовольствием слушал из ее уст.
– Жаль?
Во мне остался только гнев, на все и ни на что. На Эзму, Лео и Гостей. Но также и на Сичи, Мико, Дишиву и Нуру, на мир, который продолжал разрывать на части мое представление о том, кто мы такие.
– Она говорит, что решения приняты, и она ничего не может сделать, – перевела Нуру.
– Она ничего не может сделать? – Слова вырвались из меня на волне кипящей ярости. – Ничего не может сделать? Ты же императрица! Это твоя империя. Твой народ. Ты вручила Эзме его судьбу и можешь забрать ее обратно. Ты можешь поступить как угодно!
Нуру переводила, и в этот момент Мико обрушила на меня собственную ярость, оскалив зубы.
– Хотела бы я, чтобы это было так, чтобы хоть что-то из этого было правдой. У меня нет никакого положения, кроме того, которое мне дали. Я занимаю его не потому, что меня уважают, а лишь потому, что от меня трудно избавиться. – Она прижала руку к груди, в голосе звенели переполняющие ее чувства. – Мы не такие, как вы.
Она посмотрела на Нуру, смысл ее слов был вполне ясен. Здесь ее считали ниже из-за того, что она не родилась мужчиной.
Отвернувшись, Мико глубоко вздохнула, а затем повернулась с таким же невыразительным, похожим на маску лицом, как у Сичи.
– Решение принято, – произнесла она устами Нуру. – Дальнейшее обсуждение ничего не даст. Ты можешь обратиться к заклинательнице Эзме. Если выскажешь ей свои тревоги, она, возможно, прислушается.
Я уставился на нее, не веря своим ушам.
– Если ты больше ничего не хочешь обсудить, то у меня еще много других дел. Мне жаль, Рах.
Ее слова потушили огонь моей ярости. Я так же плохо понимал кисианскую политику, как она – противоречия между мной и Эзмой или суровость выбранного наказания. Крики ничего не изменят, как и мольбы. Ее сожаления были искренними и читались в ее глазах так же ясно, как в словах. Она не хотела причинить мне боль. Она хотела дотянуться до меня и дотронуться, так же как я хотел дотронуться до нее, быть с ней, но момент был упущен, и мы остались в одиночестве, каждый в своем мире. Эти миры ненадолго соприкоснулись, но никогда не могли бы стать единым целым.
Оставаться было бессмысленно. Больно. Поэтому я поклонился, сложил кулаки и произнес единственно возможные слова:
– Больше ничего, ваше величество. Прощайте.
Это слово она знала, ее рука дернулась, как будто хотела потянуться ко мне, и мне пришлось отвести взгляд.
– Спасибо за помощь, Нуру. Теперь мы можем идти.
Мы вместе пошли к двери, и Мико не задержала нас.
Не замечая никого и ничего, кроме буйства собственных мыслей, я зашагал обратно к комнате Гидеона. А вдруг Эзма права, и он заслужил Отторжение, а я просто слишком близок с ним, чтобы это увидеть? Или слишком зол на Эзму, чтобы принять? Тогда я спросил себя, согласился ли бы с таким решением, если бы его принял кто-то другой, и ответ оказался отрицательным. Я никому не позволил бы это совершить.
Амун снова ждал меня возле комнаты Гидеона. Я схватил его за руку.
– Я не могу здесь оставаться. Постой, не перебивай. Я не жду, что ты или кто-то еще пойдет со мной, но Эзма приговорила Гидеона к Отторжению, и я не могу позволить ей это сделать. Не могу. – Амун вздохнул, и я поспешил продолжить: – Я знаю твое отношение к нему, но умоляю помочь мне. Не ему, мне. Скорее всего, он с радостью умер бы прямо сейчас, но это не его вина, и я не позволю Эзме убить его только для того, чтобы причинить мне боль. Мы должны вытащить его отсюда.
– И что потом?
– Я встречусь с тобой где-нибудь, как только смогу. Я забираю его домой.
– Домой?
– Да. Ты можешь пойти с нами или наконец избавиться от меня.
Амун скрестил руки на груди и покачал головой.
– Нет. Так не должно быть. Ты должен бросить ей вызов и защитить свой народ, помочь нам, а не бежать.
– Что я могу сделать? Я не могу остаться, это подвергает Гидеона опасности. Не могу, я просто… Я не могу снова потерять его, Амун.
– Так не оставайся. Просто возьми нас с собой. – Он схватил меня за плечи. – Теперь ты знаешь, кто такие Гости и что творит Лео. Мы можем узнать еще больше. Можем отправиться домой и бороться с ними, исправить все до того, как города-государства нас уничтожат. Но сначала ты должен выйти и все им рассказать. – Он махнул рукой в сторону собравшихся левантийцев. – Напомнить, что у нас есть свой дом, за который нужно сражаться. Да, ты не убедишь всех и сразу отвернуться от заклинательницы лошадей, но можешь попробовать!
Его яростным взглядом смотрели из прошлого мои погибшие Клинки. Вся моя вина за их смерть сконцентрировалась в единственной оставшейся паре глаз. Может, у меня и получится. Может, я смогу сделать и то, и другое. Не все левантийцы пойдут за мной, и даже не все станут слушать, но, может, их будет достаточно, чтобы разрушить планы Эзмы. Я подумал об императрице Мико. Если бы все сложилось иначе, Клинки, которых я уведу, могли бы сражаться за нее, но все случилось так, как случилось, и ничего уже не изменить.
– Ладно, – сказал я. – Возьму, сколько смогу. Но ты должен увести Гидеона отсюда задолго до церемонии. Уйдите в какое-нибудь безопасное место и ждите меня. Если я не вернусь…
Я не был готов думать о том, что случится, если Эзма обратится против меня, и не закончил фразу.
– Договорились, – сказал Амун. – Мне понадобится помощь, но у меня уже есть кое-какой план.
А мой план скорее можно было назвать самоубийством.
Я мерила комнату шагами. Туда-сюда. Туда-сюда. Уже десяток раз я чуть не послала за Рахом и всякий раз сдерживалась. Дважды я подумывала помиловать Гидеона э'Торина, но это было бы мое последнее решение в качестве императрицы. Я до сих пор у власти по одной причине – потому что левантийская заклинательница поддерживает меня, а не Мансина.
Я продолжала мерить комнату шагами до полного изнеможения. Может, мне самой поговорить с Эзмой? Нет ли другого способа дать ей то, что она хочет? А если его не найдется, простит ли меня когда-нибудь Рах?
– Я просто… прошу тебя, помоги мне разобраться.
Тор облокотился о стол. Я пригласила его выпить со мной чая и поговорить, но сама не могла усидеть на месте. Я пыталась, но каждый раз беспокойство опять поднимало меня на ноги.
– Они друг друга не любят, – ответил он, потягивая чай из пиалы и не глядя на меня.
– Но почему? Похоже, дело давнее.
Он вздохнул и произнес скучающим тоном:
– Она обеспокоена, что уважение, которым он пользуется среди левантийцев, угрожает ее положению. А он злится, потому что она вообще не должна занимать такое положение. Заклинатели лошадей – не вожаки, а ее вообще изгнали. И она оставила его умирать.
Я резко остановилась.
– Оставила его умирать?
– Он был ранен. В общем… в степях такое иногда случается, но она не должна была, она просто… Сложно объяснить.
– Но левантийцы все равно следуют за ней? В смысле, ты, например?
Он окинул меня сардоническим взглядом.
– Если ваш император не справляется со своей задачей, люди все равно делают, как он велит?
– К сожалению, да. Император – воплощение бога.
– Это примерно то же самое. Трудно убедить людей, которые привыкли уважать того, кто занимает определенную должность, что теперь эта должность ничего не значит. – Он пожал плечами. – Она всегда показывает людям свою лучшую сторону. С какой стати им в ней сомневаться?
Я застонала, и лежащая на полу Чичи подняла голову.
– Что мне делать? – спросила я. – Мне нужна ее поддержка, но Рах расстроен из-за судьбы Гидеона.
– Отторжение… оказалось более страшным наказанием, чем я ожидал. У меня больше причин злиться на Гидеона, чем у кого бы то ни было, но я не избрал бы ему такую судьбу. Хотя именно из-за него я не…
Он тут же закрыл рот, клацнув зубами. Никогда еще он не был так близко к признанию, как страдает от того, что не может быть полноценным членом гурта, но не закончил мысль и не посмотрел на меня, а отхлебнул чая. Что ж, мне знаком этот способ избегать неудобных тем.
– Вам нужно что-то еще? – спросил Тор, отодвигая пиалу. – У меня есть дела.
– Еще какие-то дела, кроме того, чтобы просвещать меня относительно ваших традиций?
– Другие дела, кроме разговоров о Рахе.
Я покраснела, с ужасом понимая, что именно он обо мне думает. Неужели он смотрит на меня, как мои генералы, и видит лишь глупую влюбленную девчонку? Я надела маску чопорной гордости.
– Если хочешь уйти, пожалуйста. Но скажи Раху…
– Скажите ему сами!
Тор встал так резко, что затрясся стол. Забеспокоившись, Чичи подбежала к Тору и стала обнюхивать его ноги, но юный левантиец ее будто и не заметил.
Он стоял с воинственным выражением лица, как всегда, когда пылал гневом, и я проглотила свой, сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться.
– Ты же знаешь, что я не могу.
– Тогда найдите способ, потому что я не стану. Я хочу сражаться, а не болтать. Хочу заняться чем-то важным, чтобы снова почувствовать себя левантийцем.
– Но ты нужен мне здесь, Тор. Ты нужен нам.
Он окинул меня сердитым взглядом, прижав кулак к груди.
– А мне до смерти надоело, что я нужен только ради слов, которые в меня вложили силой, только чтобы служить мостом между двумя народами, двумя людьми… и никогда ради меня самого.
Похоже, он тут же пожалел о своих словах и скрестил руки на груди, словно яростно защищаясь. Такой гордый в своей печали. Я чуть не прикоснулась к нему, чтобы выразить то, чего не могла выразить словами. Что хотя мы родились в разных местах и живем так по-разному, хотя говорим на одном языке лишь потому, что его заставили выучить наши слова, я понимаю его боль, ведь она живет в моем сердце и душе. Я так много всего потеряла, и этого уже не вернуть.
– Это не так, Тор. Эти два…
– Разве?
Он сердито покосился на меня, готовясь услышать ложь, но это была не ложь. Я так привыкла к его присутствию, к его колючему и проницательному взгляду, к тому, как он сутулится, словно извиняясь за то, что слегка выше. Мне не хотелось, чтобы он уходил.
Но я так этого и не сказала. Уж слишком много это значило. И вызывало бы насмешку. Я промолчала. А Тор, приняв мое молчание за поражение, фыркнул и отвернулся. Прежде чем он успел уйти, я схватила его за руку и совершенно бездумно провела ладонями по его щекам, запустила руки в волосы и поцеловала его.
На краткий миг я попыталась вложить в свои губы все слова и чувства, которые не могла высказать, в надежде, что он поймет – он нужен и сам по себе. Однако поцелуй был слишком мимолетным. Тор не отстранился, но и не ответил, только напряг каждый мускул, и меня охватила паника.
Я отпрыгнула, как испуганный котенок, и с влажных губ полились извинения.
– Прости, – сказала я. – Мне не следовало… Я… Просто ты… Я… Извини. Не понимаю, что на меня нашло.
Он выглядел ошарашенным, но при этих словах его брови разгладились.
– Тогда разрешите вас покинуть, ваше величество, – сказал он, поклонившись с уязвленной гордостью. – До свидания.
Я смотрела ему в спину, а на губах еще горела память о поцелуе, которого не должно было быть. Я не могла позвать Тора обратно, как не могла позвать Раха.
Чувствуя себя жалкой дурой, какой они оба, несомненно, меня считали, я стиснула зубы, сдержав вопль разочарования, и смахнула со стола чайник. Разлетелись осколки. У меня не было времени. Не было власти. Придется отпустить их обоих, если это необходимо. Я должна стать императрицей Драконов, как моя мать, и показывать всему миру один лишь лед.
Когда прошла первая вспышка гнева, полились слезы, и я присела, зарывшись лицом в шерсть Чичи, – теперь только ей дозволено видеть мои рыдания.
К счастью, у меня было много дел. Нужно принять клятвы, встретиться с лордами, похвалить солдат и составить планы. Пришел и тут же ушел Оямада с выводком секретарей, а Мансин выслушал доклады разведчиков и генералов. Я могла предоставить все это им и отдохнуть, и только боги знают, как я нуждалась в отдыхе, но еще больше мне надо было показать себя. Мое положение рискованно покоилось на спинах левантийцев, и если я не укреплю его, прежде чем они сами перессорятся, то останусь ни с чем.
Так долго я считала Гидеона э'Торина своим злейшим врагом и все же, когда начало садиться солнце и приближалась казнь, не чувствовала удовлетворения, только тошнотворное беспокойство. Закрыв глаза, я видела искаженное болью лицо Раха, когда он просил сохранить жизнь друга.
«Ты же императрица. Ты можешь поступить как угодно».
От осознания, что это не так, во рту остался привкус горечи.
Нуру велела мне надеть на церемонию мягкое темное платье без сверкающих нитей, и, войдя в главный зал тем вечером, я выглядела скромно. Ради Раха я чуть не надела свое самое яркое платье, пренебрегая ее советом в надежде привлечь внимание богов, но это было бы неуважительно и послужило бы слабым утешением, ведь он просил гораздо большего.
Когда я вошла, зал был набит левантийцами со строгими и напряженными лицами. Присутствовало несколько кисианцев – генерал Мото, министр Мансин, пара строго одетых лордов, состоявших при дворе самозваного императора, и Сичи. Я присоединилась к ней и Нуру, скользнув в тень.
Прошептав приветствие, в ответ я получила натянутую улыбку. Сичи не говорила о своих отношениях с мужем, левантийским императором, но в ее крепко стиснутых зубах не сквозила мрачная радость. Она не предвкушала предстоящую казнь. Интересно, каким был Гидеон, если, несмотря на все что он натворил, Сичи и Рах хотели сохранить ему жизнь.
Я не сразу нашла Раха в толпе. Окна были закрыты ставнями, а фонарей мало, светили они слабо, но как только я его увидела, то уже не могла отвернуться. Он по-прежнему был в темной одежде, в какой когда-то приходил ко мне. Под моими пальцами ткань была такой мягкой, а его тело под ней таким теплым и полным жизни, таким желанным. Мне хотелось целовать его, чувствовать его крепкие объятия, произнести левантийские слова, которые я заучила, чтобы мы могли слиться воедино, но слова так и застряли у меня на языке. А теперь, если я их забуду, Тор не подскажет, его здесь нет.
Нет. Не думай о Торе.
«Ты такая же шлюха, как мать, – сказала темная сторона моей души. – И пытаешься контролировать людей тем же способом».
Но естественно, никто не говорил ничего подобного про императора Кина. Хотя он стал отцом незаконнорожденного наследника.
Вошла Эзма в потемневшей от копоти короне. Левантийцы поприветствовали ее молчаливой волной уважения. Точнее, большинство из них. Рах не пошевелился. Как и Лашак, и еще несколько человек вокруг нее, и стоящая рядом со мной Нуру. Тор рассказал о напряженных отношениях между ними, но мои ладони все равно непроизвольно сжались в кулаки. Атмосфера накалилась.
Подняв руки, Эзма обратилась к публике по-левантийски, и ее торжественный тон был наполнен молитвенным пылом.
– Гурт – это все, – прошептала Нуру Сичи на ухо. Я придвинулась ближе, чтобы лучше слышать. – Гурт – это жизнь. Гурт – наша семья и душа, и каждый левантиец дает клятву служить гурту, как гурт служит защитой каждому левантийцу. Так заведено. Преступления против гурта караются изгнанием, но есть преступления еще более серьезные – не против одного гурта, а против всех. Гидеон э'Торин причинил боль всем нам, не только присутствующим здесь, но и каждому левантийцу из степей. Он забрал наши имена и традиции, нашу цель и нашу душу, и топтал их, пока они не утратили значение. Да еще потребовал благодарности.
Даже с другого конца зала я заметила мелькнувшее по лицу Раха отвращение и опять сказала себе, что у меня не было другого выхода.
– С тяжелым сердцем я объявляю, что ответственность перед вами заставляет меня приговорить его к Отторжению.
И без того едва слышный шепот Нуру на последнем слове сорвался. Почти все левантийцы уставились в пол, отгородившись от происходящего. Я представила сидящего на троне императора Кина, приговаривающего моего брата к смерти. Сколько человек в зале возразили бы, если бы могли?
– Бремя последствий не должно лечь ни на чью душу, – продолжила Нуру, когда Эзма снова заговорила, медленно поворачиваясь, чтобы обратиться к каждому в огромном зале. – Поэтому я сделаю это собственноручно. Приведите его.
Стоящие у двери расступились. Повернулись головы. Вытянулись шеи. Рах не пошевелился. Он смотрел на Эзму так пристально, что у меня засосало под ложечкой. Эзма ничуть не смутилась, просто ждала. Терпеливо. Спокойно, Уверенно.
Разнесся гул перешептывания. Сквозь толпу перемещалась одна голова. В открытое пространство перед Эзмой протиснулась левантийка и что-то сказала ей на ухо. Эзма наклонилась, чтобы лучше расслышать, но тут же резко отдернула голову и впилась взглядом в Раха, как будто метнула кинжалы.
«Что ты сделал? – подумала я, прижав руки к животу. – Что ты сделал?»
– Как выяснилось, Гидеона э'Торина здесь больше нет, – перевела Нуру, пока Эзма шла по залу.
Ее полный ярости взгляд остановился на мне, и меня чуть не стошнило.
– Императрица Мико, – рявкнула она на кисианском. – Ты заверила, что его хорошо охраняют. Что он не сбежит. Что ты теперь скажешь?
Несколько кисианцев в зале заметно напряглись, и их уважение ко мне стряхнуло оцепенение.
– Он и был под охраной, – ответила я. – И не мог сбежать. Мне не сообщали о каких-то проблемах.
Эзма по-волчьи оскалилась, но прежде чем она успела ответить, Рах шагнул вперед. Я сделала глубокий вдох и затаила дыхание, больше всего на свете мне хотелось остановить время и уйти, сделать хоть что-нибудь, изменить и никогда не видеть происходящего.
– Это сделал я, – сказал он, и дрожь в голосе Нуру, когда она переводила его слова, показала серьезность этого признания. – Я избавил его от суда, потому что суд ты устроила по своей прихоти, хотя не имела на это права.
Эзма хотела прервать Раха сердитым восклицанием, но он рявкнул на нее:
– Тебя же изгнал и лишил положения совет заклинателей лошадей! Одного этого достаточно, чтобы ты не имела основания вершить суд. Добавь к этому твою веру в Единственного истинного Бога, которая противоречит всем нашим принципам, и станет ясно, что ты не имеешь права ни вести за собой, ни осуждать кого-либо.
По залу разнесся гул голосов, и Рах стал говорить еще громче.
– Я никто, – сказал он, теперь обращаясь к собравшимся. – Я не капитан, не гуртовщик, не заклинатель лошадей, но навечно останусь левантийцем. И всегда буду сражаться за левантийцев. Я не позволю, чтобы нами командовал тот, кто наносит нам ущерб, кому нужна власть ради власти.
От его страстной речи у меня мурашки пошли по коже. Но Танака в точности так же бросил вызов императору и погиб за это. Стук моего сердца был словно эхом удара его головы о пол, повторяющимся снова и снова.
– Я ничего от вас не жду, – продолжил Рах, полностью завладев вниманием аудитории, как умел только император Кин. Рах говорил, и все слушали. Даже не понимающие ни слова кисианцы были заворожены. – Я больше не стану сражаться в чужих битвах. Мы нужны дома, в степи. Нужны своему народу. Надо уладить дела с чилтейцами и фальшивым жрецом, но после этого степи зовут меня домой. И я зову с собой всех, кто хочет уйти, к какому бы гурту вы ни относились. Теперь мы едины, и я буду драться за любого, кто готов драться бок о бок со мной.
Он повернулся к Эзме и едва слышно прошептал, а Нуру перевела:
– Пусть проклянут тебя боги, когда будут взвешивать твою свинцовую душу.
Никто не остановил его, когда он пересекал зал. Никто не остановил его, когда он протискивался сквозь толпу и вышел за дверь. Никто не остановил и тех, кто последовал за ним. Лашак, Шению и многих других, чьи имена я не знала. Они шли за ним в ночь, обтекая Эзму, пока та выплевывала гордый ответ. Больше всего на свете мне хотелось вцепиться в Раха, вернуть его и исправить все, что невозможно исправить. Я должна была предвидеть случившееся, но была слишком глупа и наивна, слишком мечтательна, ослеплена его уважением и любовью.
Любовью. Как нелепо звучит это слово в подобных обстоятельствах.
– Что она говорит? – шепотом спросила Сичи у Нуру, которая стиснула кулаки.
– Напоминает обо всех ошибках Раха э'Торина. Говорит, что он бросил обучение и не стал заклинателем лошадей из-за своего эгоизма. Говорит, он не заступился бы за любого другого, оказавшегося на месте Гидеона. «Я всегда заботилась только о гурте, о своем народе, даже когда меня изгнали за то, что меня больше волновали души левантийцев, чем собственное положение. Я старалась понять позицию Раха э'Торина, лишь бы среди нас не было раскола, ведь сейчас мы как никогда должны быть едины, но этого я не потерплю. Он изгнанник, бывший капитан, смещенный с поста собственными Клинками, и много раз нас подводил».
Некоторые из тех, кто пошел за Рахом, остановились послушать. Другие давно ушли. Кто-то оглянулся на Эзму от двери, понурив плечи под бременем тяжелого решения.
Казалось бы, их раскол ничего для меня не значил, но я затаила дыхание, страстно надеясь, что многие уйдут, но многие и останутся. Я верила в Раха, но нуждалась в Эзме, ведь я заключила с ней союз. Я нуждалась в ней и ее Клинках.
Когда левантийцы разделились, все молчали. Никто не кричал в гневе, они даже не смотрели друг на друга, делая выбор – остаться или уйти. Так удивительно было смотреть на уважение, которое они проявляли к решению других.
– Тебе не обязательно оставаться, – тихо произнесла Сичи под строгий топот шагов. Она посмотрела на Нуру, но та не повернула головы. – Не мне решать за тебя.
– Конечно, – ответила она, пока левантийцы шли мимо к двери, обходя тех, кто выбрал Эзму. – Я сама приняла решение.
На другом конце зала перешептывались генерал Мото и министр Мансин, и у меня в груди стянулся тугой узел.
Мало-помалу перемещения закончились, и в зале осталось гораздо меньше людей. Возможно, половина. Трудно было понять по лицу Эзмы, рассчитывала ли она на такой результат. Больше здесь людей или меньше, чем ей необходимо. Чем необходимо мне. Я скользнула взглядом по Мансину, склонившему голову к самому влиятельному генералу.
Когда все улеглось, Эзма посмотрела не на левантийцев, а на меня.
– Наш союз был основан на взаимном желании свершить правосудие над Гидеоном э'Торином, – сказала она по-кисиански, высокая и гордая, несмотря на потери. – Но раз ты предала нас на последнем этапе, поддавшись на уговоры своего любовника, теперь от ночной победы уже ничего не осталось, – произнесла она с таким отвращением, что вся моя гордость растворилась. – Поздравляю, ваше величество, вы избавили свою землю от левантийцев.
Без поклона и без левантийского приветствия, только с презрением на лице она развернулась, чтобы обратиться к оставшимся левантийцам, а потом жестом поманила своего ученика и удалилась. Левантийцы последовали за ней. Когда они вышли за двойные двери, остались лишь горстка кисианцев, Нуру и отчаянная потребность позвать их обратно, застрявшая у меня в горле.
– Беги за Рахом э'Торином, – приказала я караульному у двери, не успев даже задуматься. – Скажи ему, что я хочу поговорить, прежде чем он уйдет.
Глупая, отчаянная просьба, и все же солдат был обязан подчиниться. Кивнуть, поклониться, пробормотать «да, ваше величество» и выполнить приказ. Однако вместо этого он посмотрел на министра Мансина, и тот покачал головой. Солдат не сдвинулся с места.
– Ты меня слышал? – Мой голос сорвался на пронзительный крик. – Я приказала тебе…
– Он слышал, ваше величество, – спокойно заявил Мансин. – Но никто не побежит за левантийцами, чтобы мы снова наделали долгов, по которым не сможем расплатиться.
Он кивнул генералу Мото, и тот направился к двери, не глядя в мою сторону.
– Генерал Мото, – окликнула его я. – Генерал Мото, я не давала вам разрешения уйти.
Генерал дернул плечом, словно отгонял назойливую муху, но не повернул головы. Стражу он взял с собой, и двери за ними захлопнулись, их удар возвестил об окончательности его решения. Всего несколько минут назад зал был полон, а теперь остались только я, Сичи и Нуру. Ни гвардейцев, ни генералов, ни лордов, ни левантийцев. Я чувствовала себя голой, будто забыла надеть платье.
– Ты можешь уйти, – обратился Мансин к дочери, даже не поглядев на нее.
– Нет.
– Нет? Я твой отец, и это приказ.
В его голосе звучал гнев, хотя лицо оставалось нейтральным. Маска, которой он прикрывал свои обиды, как и все мы.
– Поскольку вы дважды после моего возвращения заявили, что я больше вам не дочь, я останусь. – Она носила ту же маску, не позволяя ему увидеть свою боль. Разве теперь у него было на это право? – Если вы не намерены увести меня силой, вам придется смириться с моим присутствием.
– Хорошо, но ее я здесь не потерплю, – ткнул он пальцем в Нуру. – Левантийцам здесь не место, и я заставлю ее уйти даже силой, если понадобится.
Никто не сомневался в его словах. Потеряв дар речи, я лишь смотрела, как Нуру и Сичи переглянулись и кивнули. Потом Нуру бросила презрительный взгляд на человека, который когда-то был моим самым преданным сторонником, и ушла.
Как только за ней закрылась дверь, министр Мансин сложил руки за спиной и встал передо мной и Сичи, как перед нашалившими детьми.
– В чем дело? – спросила я, просто чтобы хоть что-нибудь сказать, сделать вид, будто у меня все под контролем.
– В чем дело? Вы потерпели неудачу как лидер, ваше величество. Я, как и многие другие, рисковал жизнью в надежде, что вы станете тем, кто объединит империю. Поначалу казалось, что ваши способности, ум и любовь к Кисии беспримерны. И не имело значения, что вы женщина. Поначалу.
– А теперь имеет? Моя грудь встала на пути к объединению империи?
Он окинул меня презрительным взглядом, не одобряя откровенные высказывания, которые раньше поощрял.
– Вряд ли, ваше величество. Но каковы бы ни были причины, вы постоянно ставили требования левантийцев выше нужд собственного народа и предпочитали их общество кисианским союзникам, которых вам следовало бы взращивать.
– Они самые сильные воины, – возразила я, стиснув кулаки, чтобы сдержать ярость. – Способные как стать нашими преданными союзниками, так и злейшими врагами, и я знаю, какой вариант лучше для Кисии.
– И даже с этим вы не справились. – Он обвел взглядом пустой зал. – Похоже, их больше здесь нет.
Я не ответила, и Мансин начал медленно ходить взад-вперед по залу.
– Когда-то вы восхищались моей преданностью империи, ваше величество. Эта преданность неизменна, мне лишь жаль, что теперь у вас есть повод проклинать ее. – Он повернулся, глядя мне прямо в глаза. – Я буду править империей вместо вас. Не оспаривайте это решение. Все генералы меня поддержат.
Как бы посмеялся Дзай. Он же говорил, что трон займет кто-то из генералов, а наши имена больше ничего не значат. Власть в руках тех, кто командует армией, а Отако и Ц'аи останутся на обочине.
– Да здравствует император Мансин? – сказала я, гордо подняв подбородок.
– Едва ли. Мы считали вас подходящей императрицей, потому что вы объединяете фамилии Ц'ай и Отако, то есть важный символ для тех, кто еще придает этому значение. Вы останетесь на троне, но генералы, советники, гвардия и губернаторы будут выполнять мои приказы.
– Значит, я стану марионеткой?
– Декоративной фигурой.
– Вы так уверены, что получите поддержку?
Мне хотелось бросить ему вызов, но даже я сама услышала в этих словах лишь слабую надежду.
– Ваши советники и генералы тревожатся за империю, как и подобает. Кисия всегда на первом месте. – Он с жалостью улыбнулся. – Можете убеждать простолюдинов, что вы бог, но император Кин уже давно создал прецедент. Все знают, что он не был богом, а Кисия не принадлежала ему по праву. Как и вам. Она принадлежит народу, а вы должны служить этому народу во что бы то ни стало. И по этой причине я ответил согласием на просьбу чилтейцев о подписании договора о границах. Ваш брак с доминусом Виллиусом наконец-то скрепит мир между нами.
Я отшатнулась и глубоко вдохнула, потому что в легких внезапно кончился воздух.
– Что?! – охнула Сичи, первой обретя дар речи. – Лео Виллиус? Отец, он же чудовище. Он способен проникать человеку в голову. Он…
– Как я понимаю, левантийцы его не любят, – прервал ее Мансин. – Его религия противоречит их традициям. Он не позволял им отрезать головы и сжигать трупы. Человека, отстаивающего свои убеждения перед варварами, едва ли можно назвать чудовищем. В любом случае, ты не левантийка, как и Мико.
Мико. Будто я снова ребенок.
– Левантийцы не любят его не из-за веры, отец. Он… не человек. Жестокий манипулятор и…
– Хватит! Ты слишком взвинчена из-за дурного обращения со стороны твоего так называемого мужа. Этот опыт должен научить тебя мудрости. В отличие от варваров, доминус Лео Виллиус будет обращаться с Мико с величайшим уважением.
Я пыталась вспомнить человека, который сидел напротив меня в Мейляне и замышлял государственную измену. Человека, оставшегося на посту, когда его поместье и дочь были в опасности. Его решимость и стремление к цели сохранились, но он был лишь холодной оболочкой своей прежней сути. Прямо как сожженный и пустой Мейлян.
– Договор с Чилтеем, – произнесла я как можно спокойнее, выбрав другое направление атаки. – Он восстановит границы, которые они перешли. Восстановит мир, который они нарушили. Мы дадим им это все в обмен на тысячи мертвецов и десятки сожженных городов. Зачем? С какой стати?
– Потому что иначе война продлится долгие годы, и мы рискуем потерять гораздо больше. Мы понятия не имеем, что еще припасли чилтейцы. Они богаты. Они могут найти других наемников и забрать больше земли, и…
– А если подписать с ними договор, через сколько лет они его нарушат? Через год? Два? Этот цикл так и будет повторяться, только с каждым разом все быстрее и быстрее, пока кипит ненависть. Листок бумаги и брак без любви ничего не изменят!
– Может, и нет, но они слишком сильны, и покорить их не удастся. Так что либо мы заключим мирный договор, либо будем уничтожены.
– Народ это не поддержит. После всего, что они сделали. Люди не примут императора-чилтейца.
Мансин поднял руки, и успокаивающий жест лишь распалил мой гнев.
– Он не будет императором. Лишь консортом. А Кисия привыкла к постоянному чередованию мира и войны с Чилтеем. Мы сражаемся с ними, а потом торгуем, и для простонародья все просто идет своим чередом. На этот раз огонь войны раздували варвары. Их и будут обвинять.
Я знала, что левантийцев заставили сражаться, и понимала, что чилтейцы предлагают мир только потому, что боятся или придумали какой-то изощренный план, но какое значение теперь имели мои мысли?
Мансин снова раскинул руки, утихомиривая гнев, который я так и не выпустила наружу.
– Я служу империи. Я дал присягу, поклялся служить народу Кисии, а не ее правителям, и даже вы мудро признаете, что это самый правильный путь. «Мало шансов на крупную победу или много на скромную», сказали вы, а мир стоит того, чтобы пожертвовать гордостью.
Мне была ненавистна логичность его рассуждений. Противно, что он использовал против меня мои же слова. И я ничего не могла возразить. Он не пошел бы на этот шаг, если бы не был уверен в поддержке.
– И давно вы планировали меня сместить, ваше превосходительство? – спросила я. – Сколько времени вы притворялись верным?
– Я всегда был верен цели, которой вы хотели добиться, и это не изменилось, – высокомерно объявил он.
– Чушь. Вы верны только собственным прихотям, как все двуличные советники и генералы в истории. Можете успокаивать себя ложью, если вам от этого легче, но это не изменит действительности.
– Прихотям? Беспокоиться о судьбе Кисии – это прихоть? Такая же, как спать с левантийцем?
Гнев вынудил меня шагнуть вперед.
– Я с ним не спала, – прошипела я. – Я не сделала ничего плохого. Если бы я была мужчиной, вы бы и бровью не повели.
– Но вы не мужчина.
– В этом-то и проблема, верно? Было забавно дать мне поиграться в правителя, когда вы думали, что сможете меня контролировать, но как только я перестала внимать вашим советам и начала принимать собственные решения, вы побоялись мне довериться. Это выглядит так жалко.
Он тоже шагнул вперед, в заряженное напряжением пространство между нами.
– Вы должны были стать символом силы. Символом мудрости и чистоты, богиней, бесстрашно сражающейся за империю и вдохновляющей солдат.
Чистота. Символ. Не женщина из плоти и крови, с собственным разумом. И сквозь стиснутые зубы я выплеснула ярость сотен позабытых императриц:
– И как я могла не упасть с такого пьедестала?
Мы злобно уставились друг на друга.
– Вы должны были меня слушать, – сказал он.
– А вы должны были доверять мне, а не подрывать мой авторитет при первой же возможности.
Мансин фыркнул.
– Я не делал ничего подобного. Вы и сами справились.
– Я взяла Сян. И Когахейру. Я сражалась с армией самозваного императора и победила.
– И потеряли половину своей армии в засаде.
– И уничтожила в засаде армию светлейшего Бахайна. Вы оцениваете только мои ошибки, но не победы. Проигрывал ли битвы император Кин? Да. Терял ли он солдат? Да. Позволял ли прорывать границу? Да. Отдал ли половину империи моему отцу? Да.
На долю секунды мне показалось, что я его убедила, но Мансин фыркнул и отвернулся.
– Как жалко это выглядит, – сказала я. – Оценивать женщину по более высоким меркам, чем мужчину.
– Вы видите то, чего не существует.
– Да как вы смеете!
– Это просто наблюдение, ваше величество.
Возвращение уважительного титула ранило не меньше, чем обращение по имени, и я плюнула в него, выплеснув всю накопившуюся ярость. Он отпрянул, но потрясение вскоре сменилось отвращением.
– Очень по-женски. Разговор явно окончен. Пока вы сохраняете респектабельный вид перед внешним миром, вас будут уважать при дворе. Бывает судьба и гораздо хуже, ваше величество.
– Например, против собственной воли стать женой Лео Виллиуса и наблюдать, как он захватывает империю.
– Он священник, а не воин.
– Вы сильно заблуждаетесь насчет него, отец, и пожалеете об этом, – вмешалась Сичи.
Мансин посмотрел на нее с тем же презрением.
– Угрозы недостойны имени, которое ты носишь.
– Удивительно. Уверена, что я слышала, как вы угрожали насильно вывести отсюда Нуру, если она не уйдет добровольно.
– Разговор окончен, – объявил он. – Вам обеим следует отдохнуть. Завтра я сообщу вам о планах совета по поводу договора и брака, и где теперь, после разрушения Мейляна, будет находиться императорский двор. Разрушения теми самыми людьми, с которыми намеревались заключить союз вы.
Это был последний болезненный укол. Я не могла не ответить тем же.
– Теми самыми людьми, без которых вас не было бы в живых. Теми самыми людьми, которые спасали нас снова и снова.
Он не удостоил меня ответом, только издевательски низко поклонился и пошел к двери, даже не взглянув на дочь. Вот и все. Я не окликнула его. Не стала молить.
Ни Мансина. Ни армии. Ни союзников. Нет даже Эдо, Раха или генерала Рёдзи. Я осталась одна.
Рука Сичи скользнула в мою. Ее кожа была такая мягкая. Я сморгнула слезы. Сичи молчала, как и я, мы просто стояли в удушающей тишине пустого зала.
Когда мне показалось, что я смогу заговорить и мой голос не сорвется, я посмотрела на Сичи. Она тоже посмотрела на меня, и это окончательно разбило мне сердце. В ее лице не было ни надежды, которую я мечтала увидеть, ни силы и решимости, которые могли бы укрепить мою волю. Остались только мы вдвоем. Без союзников. Без ресурсов. Без власти. У нас не было даже плана. Ничего.
Я ответила на ее слабую улыбку, и по моим щекам потекли слезы. Я не сдерживала их. Нет смысла притворяться. В ее глазах я видела то же отсутствие надежды, как и она в моих.
Мы остались одни.
Итагай, неспешно покачивающийся подо мной, был моей опорой, ритм его шагов убаюкивал лучше, чем самая сладкая колыбельная. Если бы не Ясс, я давно задремала бы.
– Мне известно, что и раньше тебя посещали неудачные идеи, – сказал он, глядя снизу вверх, потому что шел рядом. – Но это… Ты уверена?
– Ты уже… кажется, в седьмой раз задаешь мне этот вопрос.
– До сих пор я хорошего ответа не получил.
– А что было бы хорошим ответом?
Он смотрел вперед, на залитую лунным светом дорогу, пустынную, если не считать нас. Дул сырой и холодный ветер, но хотя бы дождь перестал. Я уже начала цепляться за подобные мелкие радости.
– Ничего. Я так думаю, хорошего ответа тут нет.
Я вздохнула, устав до такой степени, о которой даже не подозревала.
– Ну а я уверена. Что хочу это сделать. И что это важно, даже если идея не особенно хороша или ничего не получится.
Ясс на время умолк, и тишину ночи нарушали только порывы ветра и стук копыт Итагая. Я прикрыла ноющий глаз. На пустую глазницу целитель наложил повязку. Я нуждалась в ней, но она давила, и голова болела еще сильнее. Я должна переждать. Отдохнуть. И отправиться в путь, когда полегчает. Ясс высказывал множество здравых доводов, все ходил кругами, чтобы не сказать прямо – он не хочет, чтобы я шла. Но чем дольше я жду, тем выше вероятность опоздать.
– Ты сказал, что они взяли в плен больше десятка левантийцев, – наконец произнесла я.
– Да.
– Среди них и Ошар.
Молодой переводчик, еще недостаточно взрослый для Посвящения, должен был жить совсем по-другому. Но гуртовщики поддались чужому влиянию. Гидеон решил остаться, завоевывать, строить. Лео все это уничтожил, и теперь будь я проклята, если допущу, чтобы он уничтожил и Ошара. Уничтожил всех. Матсимелар погиб из-за моих ошибок. Ошар не умрет вслед за ним.
– Никто другой этого не сделает, Ясс.
Он все шел, намотав на руку поводья Итагая, плечом совсем близко ко мне – я могла бы протянуть руку и прикоснуться к нему, а он стукнулся бы о мое бедро, если бы хоть немного приблизился. Несмотря на это, мы никогда не были так далеки.
– Он не сможет влезть ко мне в голову, потому что мои глаза повреждены, – продолжала я, сама не зная, уговариваю его или же в десятый раз спорю с теми же сомнениями в собственной голове. – А со званием Защитницы я укрыта церковным законом. Тор проверял.
Когда мы пошли за Итагаем, Тор собирал седельные сумки, и я задала ему этот вопрос напоследок.
– Сказано, что Защитница находится под покровом Бога, равно как и сама она служит Богу, – ответил он. – И похоже, так было всегда, только люди, занимавшие пост, менялись.
Мы поблагодарили Тора, пожелали ему удачи, и на этом наши пути разошлись.
– Если никто другой не сможет этого сделать, это еще не значит, что ты должна, – не глядя на меня, сказал Ясс. – Или даже, что у тебя получится.
– Да, но это значит, что я попытаюсь.
Тяжело вздохнув, он взглянул на ночное небо, где по-прежнему не было ничего, кроме одинокой луны.
– Я надеюсь, когда-нибудь ты начнешь думать о собственной безопасности, прежде чем предпринимать что-то такое.
– Да? Тогда лучше оставь меня, а то я тебя разочарую.
Смех Ясса прозвучал устало.
– Знаю. И ты знаешь, что я не уйду. Просто я немного эгоистичен, потому что не хочу тебя потерять. – Он бросил на меня настороженный взгляд. – И раздражен. И тревожусь. А из-за этого злюсь.
– Знаю. – Я протянула к нему руку и тронула за плечо. – Мы оба идем трудным путем, просто он у каждого свой. Без причины ничего не случается, но выбор за нами – попытаться изменить судьбу, которая нам досталась, или только жаловаться на нее. Если я не сделаю хоть что-нибудь с этим…
Он схватил мою руку и крепче прижал к своему плечу.
– Кто подумал бы, что потеря глаза даст тебе возможность видеть яснее, чем я.
– А еще я старше тебя по званию!
– Ненамного!
Я с сомнением встретила его взгляд.
– На каком ты сейчас уровне служения?
– На первом.
– Я как раз об этом.
– Не особенно убедительно.
– Тогда я не знаю, как тебя убедить.
Он пытался смотреть сурово, но продержался только пару секунд, а потом рассмеялся, и на миг мы забыли, что находимся на пути к очередному расставанию. Но наш путь оставался прежним. И нахлынувший порыв повернуть назад был отброшен. У меня была возможность помочь. Только я одна могла это сделать. Как бы я жила дальше, если бы отказалась?
Разбитая и ослабленная чилтейская армия отступила, но далеко не ушла. Только на безопасное расстояние, чтобы отдохнуть, перегруппироваться и решить, как действовать дальше.
– Похоже, мы уже близко. Я заметил людей, наблюдавших за нами из леса.
Я сама видела только смутную дымку.
– Много?
– Достаточно.
– Значит, пора.
Он сделал еще три шага и остановился. Копыта Итагая заскребли по камням.
– Ты уверена?
– Восьмой раз.
– Ладно, больше не буду спрашивать.
Он поднял руки, чтобы помочь мне спуститься, и хотя досадно было чувствовать себя такой слабой и нуждавшейся в помощи, я наслаждалась силой его рук и теплом дыхания на своей щеке. А потом он меня отпустил. Я стояла на дороге с ним рядом, и прощаться не было сил.
Я коснулась его руки, я хотела видеть его яснее, но была признательна ему за стойкость.
– Не могу обещать, что когда-нибудь стану прежде всего заботиться о собственной безопасности. Или что попрошу об этом тебя. Но… – Я втянула воздух и выдохнула, прерывисто и неровно. – Обещаю вернуться к тебе, если получится. И надеюсь, настанет день… когда больше никто не будет нуждаться во мне, и тогда, если я еще буду тебе интересна…
Мой голос сорвался из-за мешанины страха и чувств, с которыми я не могла справиться. Мне не следовало ничего говорить, но сомнения так надоели. Надоела невозможность высказаться. Молчание, которым я себя защищала, ранило больнее любого признания.
Ясс вздохнул.
– Вот, значит, как? – В его голосе послышался смех. – Я люблю тебя, и прощай?
– Это может быть наш последний шанс, так что… да. Боги знают, насколько тебе было бы легче жить, не зная об этом, но ты – это ты, и уже слишком поздно. И вообще ты сам виноват, что такой, как есть.
– Ну спасибо.
– Да не за что.
Его смех прозвучал невесело.
– Не хотел говорить ничего, что могло бы склонить тебя передумать, но уж если на то пошло, будь прокляты боги, ты, Дишива, самый упертый, жесткий и самоотверженный человек, какого я когда-либо встречал, и ты часто заставляешь меня рвать волосы, которых у меня даже нет. Сначала я остался, чтобы помочь другим, а теперь я здесь только ради тебя. Вот так.
– Да, вот так, – сказала я, возвращая ему поцелуй с большей страстью, чем было безопасно в этот момент. Но возможно, я больше с ним не увижусь, хотя и полна решимости пройти через все и увидеть будущее.
Итагай беспокойно фыркнул. Мы прощались уже слишком долго, и я отстранилась, прерывая поцелуй, от которого перехватывало дыхание.
– Езжай быстро, – сказала я, делая неуверенный шажок в сторону, чтобы он мог взять Итагая. – Не оглядывайся. Я прошу тебя. Ради нас обоих.
Он попробовал улыбнуться, но улыбка превратилась в гримасу.
– Я буду тебя ждать, Дишива. Сколько бы времени это ни заняло.
– Я вернусь к тебе, сколько бы времени на это ни потребовалось.
Ясс в последний раз страстно обнял меня, так крепко, что я на мгновение задохнулась. И быстро отпустил, вскочил в седло прежде, чем я сумела восстановить равновесие. Шаркнули по земле копыта. Звякнула уздечка. Итагай развернулся и, не в силах больше вынести слов и прикосновений, и того, что мы никак не расстанемся, Ясс пришпорил коня и помчался прочь. Взмах хвоста Итагая стал последним, что я увидела, прежде чем они оба скрылись от моего затуманенного взгляда.
Стук копыт удалялся. Я осталась одна под ударами холодного ветра, окруженная пустотой ночи. Теперь я не могла передумать, даже если бы захотела. Это успокаивало сильнее, чем я ожидала.
Глубоко вздохнув, я натянула на лицо маску, которую Лео заставил меня надеть во время обряда, постаралась устроить ее поудобнее поверх повязок. А потом пошла вперед.
Белое одеяние, которое мне вручили, было тонким и далеко не чистым, но идя по пустой дороге, я чувствовала себя в нем как в доспехах. Наблюдавшим чилтейцам достаточно взглянуть на меня, и они поймут, кто я и что я неприкосновенна. Ощущение, что за мной наблюдают, постепенно усиливалось. Скоро по обочине дороги захрустели шаги. Я шла дальше, будто не слышала.
– Защитница, – произнес настороженный голос.
Мне не удалось понять больше ни слова, но, по крайней мере, они были сказаны не воинственно.
– Я хочу видеть Лео Виллиуса, – отозвалась я.
Он точно узнает имя. И поймет мои намерения.
– Доминуса Виллиуса?
– Доминуса Виллиуса.
Шагов вокруг стало больше, а людей я видела смутно. Они шептались. Я содрогнулась от прикосновения к руке, но идти с поддержкой было легче. Оказывается, я не понимала, что держалась из последних сил. Даже боль теперь ощущалась… привычной.
Мы сошли с дороги, почва под ногами стала неровной, и я спотыкалась. Благодаря маске и белому одеянию, эти люди поддерживали меня с большей любезностью, чем когда-либо проявляли чилтейцы, и во мне бурлил гнев. Голос все равно выдавал, что я левантийка, но пока я ношу атрибуты их культуры, мне позволено быть человеком.
Вокруг нас теперь раздавались другие голоса, вперемешку с негромкими звуками жизни лагеря. Лошади, готовка еды и хлопки палаток на ветру. Чилтейцы, которые сопровождали меня, обращались к другим и получали ответы. Я по-прежнему не разбирала ни слова. Но никто не вонзил мне нож в спину или не полоснул по горлу, меня вели через дымку расплывчатых теней.
Наконец, мы остановились. А вокруг шептались и разговаривали. Люди приближались и уходили. Меня провели дальше, в смутный свет шатра, ткань полога коснулась головы. Люди, помогавшие мне пройти, отстранились, и я в первый раз глубоко вдохнула напитанный благовониями воздух.
– А, Дишива, – поприветствовал меня Лео.
Его голос неожиданно ошеломил меня, хотя я и знала, куда мы идем. Он не стал звучать хуже после того, как под Лео обрушился пол – если Лео сейчас в том самом теле.
– Как разумно с твоей стороны использовать мою жестокую шутку против меня. И как глупо я теперь буду выглядеть, если это всего лишь шутка.
Шаги пересекли покрытый коврами пол, смутный контур Лео теперь оказался ближе, но не настолько, чтобы я могла на нем сфокусироваться.
– Церковные должности по наследству не передаются, – продолжил он. Солдаты, которые меня привели, темными изваяниями стояли вокруг, тяжело дыша, тени закрывали обзор. – Мой отец был иеромонахом, но это не делает иеромонахом меня. Глава церкви обязан назвать достойного преемника, но отец уклонился от этого, понимая, что, если изберет меня, это приведет к его гибели, а кого-то другого – разобьет наш неискренний и непрочный союз.
Он неспешно двигался по шатру, шелестела волочившаяся за ним ткань одеяния.
– К счастью, я предусмотрительно назначил Защитницу, чтобы и после смерти отца у великой чилтейской веры был сильный лидер. Как ты знаешь, теперь отец умер от руки наемного убийцы, которого когда-то посылал уничтожить меня. Что и делает тебя, Дишива, иеромонахом Единственного истинного Бога.
Я пыталась сфокусировать взгляд на его лице в надежде, что это его очередная хитрая ложь, но все выглядело слишком правдоподобно. Он, похоже, вел затяжную игру, манипулировал мной и использовал против меня самой. Снова. Меня замутило.
– Нет.
– О да, ваше святейшество. Вы теперь носите этот титул, хотя то, что вы не веруете, делает вас…
– Фальшивым первосвященником, – безжизненным голосом закончила я. – Ты назначил меня Защитницей, чтобы я умерла в нужный тебе момент.
В тишине я услышала влажный щелчок – его рот растянулся в зубастой ухмылке.
– Сообразительность и делает тебя такой забавной. Хорошо, что у нас есть еще немного времени поиграть. Правда, жаль, что, хотя ты и облечена такой властью, я единственный могу переводить твои приказания. О великий и мудрый вождь церкви.
Комната закружилась. Я должна была найти умный ответ, должна найти план, но среди тумана и теней моего нового мира могла думать лишь о мужчине с сильными руками, который прижимал меня к себе и принимал такой, какая я есть, принимал все мои замыслы, хотя это ему было сложнее всего.
Прости, Ясс, но боюсь, что могу больше не вернуться.
Мы выходили из открытых ворот в ночь, пешком, хотя у некоторых были лошади, а мне так хотелось бежать, чтобы скорее увидеть Гидеона в безопасности. И хотя мы шли молча, мы были не одни.
Я вел в поводу Дзиньзо, с одной стороны шагала Лашак э'Намалака, с другой Шения э'Яровен – левантийки, которых я никогда не встретил бы в прежней жизни. Святилище Куросима, сказал Амун, и Шения знала, где это. Она охраняла Гидеона во время свадьбы и могла показать дорогу.
Был уже поздний час, когда мы подошли к мосту. Под ним ревела темная река, а на противоположном берегу мерцали огни. Я остановился, и множество шагов позади тоже замерло.
– Лучше пойти мне одному, – сказал я Лашак. – Их может испугать множество внезапно появившихся левантийцев.
Их и вправду было много. Я не успел сосчитать, но при виде следующих за мной людей горло сжималось от чувств, с которыми я не был готов разбираться прямо сейчас.
– И горожан, и Амуна, – согласилась Лашак. – Мы останемся здесь и подождем твоего сигнала.
Ей не было нужды напоминать, что все устали и не могут ждать слишком долго, я и так это знал.
Предоставив Лашак объяснять все остальным, я похлопал Дзиньзо по шее и ушел.
Мост представлял собой крутую арку, и на его вершине я слышал только журчание воды внизу. Теперь я был один, но, терзаемый беспокойством, не ускорил шаг. Что бы я ни обнаружил на другой стороне моста, я не сумею ничего изменить. Многое могло пойти не так во время побега. Не исключено, что я вообще никого здесь не найду.
Мы спускались к неизбежности, и стук копыт Дзиньзо по камням отдавался эхом в ночи.
Среди темных деревьев ютилось скопление домов, единственным источником света было приветливое мерцание фонарей по обеим сторонам лестницы, ведущей в гору. Шения сказала, что святилище находится наверху, куда лошади не поднимутся. Я огляделся в поисках признаков жизни, и с подветренной стороны одного дома мне помахала тень. Я узнал Амуна, но он был один, и мне стало дурно.
– Вижу, ты нашел нас, – сказал он, глядя на меня мутным после сна взглядом.
– Где Гидеон?
Губы Амуна насмешливо дрогнули.
– Он в норме. Или… по крайней мере, жив, я не уверен, что он когда-нибудь снова будет в порядке. Он спит. – Амун махнул головой в сторону дома за своей спиной. – Тут много пустых домов. Мы нашли циновку. С ним Эси и Локлан.
– Я не…
– Это люди Дишивы из гурта Яровен. Они сразу согласились, как только я сказал, что ты намерен разобраться с Лео. Их история… совершенно дикая, если честно. Тебе нужно поговорить с ними.
Я кивнул.
– Нам нужно многое сделать. Я пришел не один.
Глаза Амуна распахнулись, он наконец окончательно проснулся.
– Сколько вас?
– Не знаю. Больше, чем я думал. – В глазах Амуна зажегся нетерпеливый огонек. – Я не хотел никого пугать внезапным появлением, поэтому оставил их с Лашак по другую сторону моста. Эзме… это не понравилось.
Амун не хотел спасать Гидеона и сделал это только ради меня, но его губы растянулись в злорадной ухмылке.
– Хотел бы я это видеть.
– Уверен, что случай еще представится. Не думаю, что мы избавились от нее.
Улыбка Амуна превратилась в гримасу, и он махнул в сторону моста.
– Сходить за ними?
– Да. Я хочу видеть Гидеона. Где ваши лошади?
– Иди, я позабочусь о Дзиньзо. Похоже, ты не успокоишься, пока не повидаешься с Гидеоном.
Я и не замечал, что переминаюсь с ноги на ногу, заставляя Дзиньзо вздрагивать, и с кривой улыбкой отдал поводья Амуну.
В доме меня встретил тусклый свет, исходящий из второй комнаты в глубине, откуда доносился шелест голосов. При звуке моих шагов он прекратился, и на меня уставились две пары глаз. У стены бок о бок сидели два молодых левантийца, которые, несомненно, ожидали совсем другой жизни, чем та, которую им пришлось вести.
Никто не заговорил, но оба посмотрели на человека на циновке. Гидеон дремал, ворочаясь во сне так, что смял накинутое на него одеяло. Его темное одеяние было того же цвета, что короткая поросль волос на голове и подбородке, и только повязка на шее напоминала о его отчаянном желании умереть.
– Он почти все время спит, – сказал один из левантийцев. Они оба казались знакомыми со времен, когда мы шли вместе с гуртом Яровен. – Мы боимся, что он просто не хочет просыпаться.
– Пробовали оскорблять его?
Они переглянулись.
– Нет, а что?
– Это на удивление хорошо работает.
Я опустился на колени рядом с Гидеоном и провел рукой по его волосам. От его тепла напряжение внутри исчезло. Брови Гидеона сонно нахмурились. Я так много хотел сказать, но под взглядами Клинков Дишивы оставил все слова при себе.
– Мы хотели дать ему поспать до утра, а потом попробовать накормить.
– Это не ваша работа, – сказал я. – Спасибо, что посидели с ним, но теперь я за него отвечаю. Никто не обязан заботиться о нем после всего, что он сделал.
Ни один из них не ответил, но молчание было вполне красноречивым. Снаружи раздались тихие голоса.
– Буду очень благодарен, если вы посидите с ним еще пару минут. Я скоро вернусь.
Оба сложили кулаки вместе, и, взглянув еще раз на Гидеона, я вышел.
Снаружи стояли Амун и Лашак, за ними по мосту медленно катилась волна левантийцев. Я предполагал, что кто-нибудь последует за мной, что я не одинок в своем недоверии к Эзме или желании вернуться домой, но увидеть стольких… Сердце наполнила гордость, которой я не испытывал уже очень долгое время, и на мгновение я лишился дара речи и лишь смотрел, как люди расходятся по поляне и начинают разбивать лагерь. Тихо. Настороженно. Это было неуверенное начало чего-то большего, чем все мы.
Я совершенно вымотался. С тех пор как покинул кисианский лагерь вместе с Яссом, я успел поспать лишь несколько часов рядом с Гидеоном вчера утром. И все же эти Клинки последовали за мной, доверились мне. Я не мог лечь, пока не убедился, что у них есть все необходимое. В конце концов, таковы обязанности капитана.
– И что теперь, капитан? – спросила подошедшая Лашак.
– Понятия не имею, если честно. – Я поморщился, радуясь, что она не видит моих мыслей и не чувствует моего страха от того, как плохо я руководил своими последними Клинками. – У нас есть планы, но предстоит много работы. Нужно многое обсудить и решить: как поступить с Лео, когда возвращаться домой, остаться здесь или идти дальше. И нужно выбрать Ладонь, прежде чем к чему-то приступим.
– И дать всем время отдохнуть и погоревать. Мы многое потеряли.
Согласие не требовалось, и мы некоторое время стояли молча и смотрели, как вокруг возникает лагерь. Он не станет полноценным лагерем до завтра или пока мы не решим, куда идти. Сейчас нам нужно было только переночевать и позаботиться о лошадях, все остальное подождет до утра.
К нам присоединился Амун.
– Эси говорит, что Гидеон беспокоится еще сильнее. Она спрашивает, что делать.
– Я пойду к нему. Не надо было оставлять их так надолго. – Я схватил Амуна за плечо. – Амун, если ты согласишься, я с радостью назначил бы тебя своим заместителем. Ты единственный остался из моих прежних Клинков, и я очень ценю твои честность и опыт.
Он приветственно сложил кулаки.
– Почту за честь.
Я надеялся, что он, в отличие от меня, не станет вспоминать о том, что случилось с моим прежним заместителем.
– Просто гора с плеч. А теперь мне нужно сменить Яровенов, присматривающих за Гидеоном.
– Прежде чем уйдешь, немного честности, которую ты так ценишь, капитан, – сказал Амун, и я почувствовал, как все тело напряглось, готовясь к удару, – не все рады тому, что Гидеон здесь. Тебе придется действовать осторожно, если хочешь оставить его. Может, я и сдержу свой гнев ради тебя, но не все смогут. Я хочу сказать…
– Это риск, – перебила Лашак. – Особенно если ты планируешь управлять этим гуртом более… открыто, чем велят наши обычаи. Если многие будут возражать…
Они переглянулись.
– Хотите, чтобы я бросил его? Прекрасное будет начало.
– Мы этого не говорили, – скрестил руки на груди Амун. – Я просто хотел предупредить, что разговоры уже идут, и, возможно, стоит смириться с тем, что наступит время, когда тебе придется отказаться от Гидеона. Некоторых людей нельзя спасти. Некоторые поступки нельзя искупить. Есть такие темные места, откуда больше не увидеть свет, и, как капитан, ты должен ставить свой гурт превыше всего.
Только что меня наполняли надежда и уверенность в том, что мы вместе сможем построить нечто новое и сильное, сможем проложить путь домой, но эта мечта умерла. Изгнание отняло у нас не только жизни, свободу, гордость и кровь. Оно забрало наше единство. Прощение. Доверие. Мы больше не левантийцы. Мы – просто выжившие.
Перевод
© Н. Рокачевская, перевод на русский язык, 2024
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
Род Торин
Рах э’Торин – изгнанный капитан Вторых Клинков Торинов
Эска э’Торин – заместитель Раха (умер, освобожден)
Кишава э’Торин – охотница (умерла)
Орун э’Торин – конюх (умер, освобожден)
Йитти э’Торин – целитель
Дзиньзо – конь Раха
Лок, Хими и Истет – Клинки Торинов
Гидеон э’Торин – капитан Первых Клинков Торинов, бывший император Левантийской Кисии
Сетт э’Торин – заместитель и брат Гидеона (умер)
Теп э’Торин – целитель Первых Клинков
Тор, Матсимелар (умер) и Ошар э’Торины – седельные мальчишки, которых Гидеон назначил переводчиками
Нуру э’Торин – переводчица-самоучка, которая никогда не служила чилтейцам
Род Яровен
Дишива э’Яровен – капитан Третьих Клинков Яровенов
Кека э’Яровен – заместитель Дишивы, немой. Чилтейцы отрезали ему язык
Атум э’Яровен – капитан Первых Клинков Яровенов
Локлан э’Яровен – конюх Дишивы
Шения э’Яровен – единственная из Яровенов, заклейменная в изгнании
Птафа, Массама, Дендек, Ануке, Эси, Моше э’Яровен – Клинки Дишивы
Другие левантийцы
Эзма э’Топи – изгнанная заклинательница лошадей
Деркка эн’Инжит – ученик Эзмы
Ясс эн’Окча – Клинок рода Окча
Лашак э’Намалака – капитан Первых Клинков Намалака и подруга Дишивы
Йисс эн’Охт – капитан Первых Клинков Охта, пылко предана Гидеону
Тага эн’Окча – капитан Первых клинков Окча и предводительница Ясса
Менесор э’Кара – капитан Вторых Клинков Кара
Джейша э’Кара – заместитель Менесора
Дхамара э’Сет, капитан Бахн э’Беджути, капитан Лина эн’Инжит – другие капитаны левантийцев
Сенет эн’Окча, Якан э’Кара, Яфеу эн’Инжит, Балн эн’Охт, Тафа эн’Охт и Кехта эн’Охт – охрана императора
Диха э’Беджути – целитель
Нассус – левантийский бог смерти
Мона – левантийская богиня правосудия
Мико Ц’ай – дочь императрицы Ханы Ц’ай и Катаси Отако
Император Кин Ц’ай – последний император Кисии (умер)
Императрица Хана Ц’ай – свергнутая императрица Кисии (умерла)
Принц Танака Ц’ай – брат-близнец Мико (умер)
Чичи – собака Мико
Дзай Ц’ай – незаконнорожденный сын императора Кина (умер)
Лорд Таси Оямада – дед Дзая по матери и министр правой руки
Министр Рё Мансин – министр левой руки, главнокомандующий императорской армией
Генерал Китадо – командующий императорской гвардией Мико (умер)
Генерал Хаде Рёдзи – бывший командующий императорской гвардией
Генерал Таи Мото, генерал Русин, генерал Сенн Михри, генерал Йасс и генерал Алон – генералы южной императорской армии
Капитан Соку – подчиненный генерала Мото
Лорд Хирото Бахайн – правитель Сяна
Эдо Бахайн – старший сын герцога Бахайна
Капитан Нагаи – человек герцога
Тянто Коали – губернатор Сяна
Лорд Исиро Коали – граф Ирин Я
Лорд Ниши (Соленый лорд) – богатый кисианец, приверженец Единственного истинного Бога
Кассандра Мариус – чилтейская шлюха и наемная убийца
Иеромонах Креос Виллиус – глава церкви Единственного истинного Бога (умер)
Лео Виллиус – единственный ребенок его святейшества иеромонаха
Капитан Энеас – глава охраны иеромонаха (умер)
Кайса (Она) – вторая душа Кассандры
Торваш – Знахарь
Госпожа Саки – безмолвная спутница Торваша
Кочо – писец и слуга Торваша
Лечати – молодой человек на службе у Торваша
Не решившись уничтожить лагерь дезертиров, Дишива получает титул Защитницы Единственного истинного Бога, отделяющий ее от собственного народа. Поскольку Гидеона контролирует Лео, она находит союзников в лице императрицы Сичи и лорда Эдо Бахайна и добивается встречи Гидеона с секретарем Аурусом, чтобы обсудить мирный договор с Чилтеем. Несмотря на то что переговоры ни к чему не привели, в лице секретаря Девятки она обретает потенциального союзника.
По-прежнему находясь в теле императрицы Ханы, Кассандра возвращается в дом Торваша с капитаном Энеасом и Септумом, безвольным седьмым близнецом Лео Виллиуса. Лео следует за ними, а капитану Энеасу и Кассандре едва удается спастись. Когда Лео настигает их, он убивает Энеаса и берет в плен Кассандру и Хану, там они встречаются с Кайсой и Унусом, одним из близнецов Лео, и другим неудавшимся убийцей – Яконо, с которым Кассандра знакомится через смежную стену камер.
Получив армию, Мико атакует светлейшего Бахайна, чтобы ослабить поддержку императора Гидеона, но, когда она с помощью хитрого маневра захватывает Сян, губернатор города отказывается подчиняться, и ее вот-вот разгромят. В удачной ночной засаде гибнет светлейший Бахайн, но, чтобы выбраться из города, Мико приходится убить губернатора и прорубить путь через собственных граждан.
Когда левантийцы Гидеона нападают на лагерь Заклинательницы лошадей Эзмы, она бросает раненого Раха умирать. Спасенный одним из своих бывших Клинков, он убеждает левантийцев не сражаться друг с другом и вместе министром Мансином ведет их в Сян. Вынужденные действовать сообща, чтобы не допустить раскола оставшихся левантийцев, Рах и Эзма возглавляют поход левантийцев на Когахейру вместе с армией Мико.
Вернувшись с переговоров, Дишива не в силах воспрепятствовать казни Йитти э’Торина и других бывших Клинков Раха, что ведет к окончательному краху мечты о левантийской Кисии. С помощью Сичи Дишива пытается достучаться до Гидеона, но, хотя они убивают Лео, Гидеон сломлен. Им приходится противостоять приближающейся чилтейской армии без него. В ходе боя их преследует другой Лео Виллиус, а башня, куда они отступили, обрушивается. Очнувшись, Дишива обнаруживает, что лишилась одного глаза, а другой поврежден. Эзма говорит ей, что так и должно было произойти, потому что Дишива и есть Вельд Возрожденный, которому суждено построить святую империю во имя Единственного истинного Бога. Дишива отвергает это, однако узнает, что чилтейцы взяли в плен несколько левантийцев, и решает встретиться с Лео и спасти их. Но смерть отца Лео превращает ее в иеромонаха Чилтея, и Лео объявляет ее лжесвященником, которого должен убить, чтобы исполнить пророчество.
Вечером накануне битвы за Когахейру Рах получает известие о том, что Гидеон сломлен Лео Виллиусом, и уходит, но, когда он уводит Гидеона из города, туннель рушится, им остается только ждать помощи. Не желая больше позволять Эзме командовать, Рах объявляет Разделение и забирает с собой половину левантийцев, планируя вести их домой.
Мико приказывает армии идти на Когахейру, и министр Мансин показывает свое растущее недовольство союзом с левантийцами. Пусть атаке и сопутствует успех, Мико приходится лавировать в невероятно сложных политических водах, а после ухода и Раха, и Эзмы Мансин захватывает власть, делая Мико марионеткой на троне.
Когда все старания Кассандры вырваться из лап Лео терпят неудачу, императрица Хана вселяется в тело Септума в отчаянной попытке обратить ситуацию в свою пользу. Но тело Ханы поддается болезни, и Кассандра умирает вместе с ним, однако неожиданно пробуждается в сознании Септума вместе с Ханой. После того как их последняя попытка сбежать провалилась, они прыгают с балкона, чтобы убить Септума и тем самым разрушить пророчество Лео. Перед падением Кайса возвращает Кассандру в их общее тело, а императрица Хана погибает вместе с Септумом.
Богов не существует. Есть только люди. Так сказал мне император Кин в тот вечер в тронном зале, когда неожиданно стал меня учить. Но он не уточнил, насколько буквальны его слова. Богов не существует. Есть только люди.
Диван был покрыт алым шелком, а еще больше ткани, свернутой в виде алого трона, собралось за моей спиной – слабая имитация того трона, что сгорел вместе с Мейляном. Не желая смириться с такой потерей, министр Мансин постарался устроить некое подобие – ведь теперь я олицетворяю власть самого Мансина.
– Клянусь костями моих предков. Своим именем и честью.
Лорд Гори только что прибыл с Севера, и после чилтейского завоевания у него не осталось ничего, кроме имени. Я была бы рада, если бы он служил мне, но на самом деле он присягал другому.
Министр Мансин стоял рядом, совсем близко, возвышаясь надо мной, как будто желал раздавить еще сильнее, чем уже сокрушил, отняв власть. В его тени я и впрямь ощущала себя марионеткой на фальшивом троне. Притворство. Фарс.
Лорд Гори закончил произносить присягу и, вставая, посмотрел на министра.
– Ваша клятва принята, лорд Гори, – сказал Мансин. – Ее императорское величество сражается за всех кисианцев, в особенности за тех, кто сражается за нее.
Сражается за всех кисианцев. Я с трудом не фыркнула в ответ на эту наглую ложь. Мне так хотелось, чтобы это было правдой, но всякий раз, собираясь разоблачить его заявления, я вспоминала о том, в каком опасном положении находятся Сичи и Нуру, и просто улыбалась. Улыбалась, всегда улыбалась. Притворялась покорной и безобидной, но мысленно дала себе обещание.
Я уничтожу их всех.
– Благодарю, ваше превосходительство. Ваше величество. Я…
Лорд Гори скривился, ему так хотелось рассказать о своих бедах и печалях. Все на Севере пострадали во время завоевания, и несколько сочувственных слов могли бы укрепить его верность, но Мансин промолчал.
– Понимаю вас, – сказала я, когда лорд Гори не сумел закончить фразу. – Последние годы были тяжелыми, но мы найдем путь сквозь тьму. Вместе.
Простые слова, но после них он зашагал к дверям, выпрямив спину и с легкостью, какой у него прежде не было, хотя заляпанный грязью, истрепавшийся подол плаща никуда не делся.
– Что ж, не особо ценная прибавка к нашей армии, но хоть какая-то, – заметил Мансин, когда лорд Гори удалился.
Как мне хотелось разорвать его за эти представления о том, что ценно, а что нет, но я похоронила свой гнев вместе со всем остальным.
– Однако он может оказаться более полезным, чем кажется на первый взгляд, – продолжил Мансин. – Если, конечно, вы перестанете… быть такой сентиментальной, ваше величество. Когда вы говорите то, в чем нет необходимости, это лишь показывает слабость.
Сидя с прямой спиной и сложенными на коленях руками, я воспроизвела представления своей матери об идеальном образе императрицы.
– Ах вот как, – усмехнулся Мансин себе под нос. – Как я вижу, вы решили покарать меня молчанием.
Меня переполняло желание сжать кулаки.
– Конечно, вы можете ребячиться, если это доставляет вам радость, ваше величество, но вряд ли такое поведение подобает императрице.
Я повернула голову и посмотрела на него. Без ненависти, просто передала взглядом обещание:
Я вас уничтожу.
Он отвернулся. Он мог бы признать мое право гневаться, попытаться в очередной раз убедить меня в своей правоте, но зачем утруждаться, если он уже решил, как все будет? От меня требовалось только смириться с этим и подчиниться.
– Есть кто-то еще? – спросил он канцлера Ликоси, которого, разумеется, назначил сам.
– Нет, ваше превосходительство, – отозвался тот от двери. – Несколько человек пришли с петициями к министру Оямаде, но он уже с ними закончил.
Министр Мансин хмыкнул. От раздражения? Хотелось бы. Министры не любили друг друга, но и Оямаду не назовешь моим союзником.
– Дайте знать членам совета, что мы соберемся через час, – сказал Мансин, отпуская Ликоси.
Не поклонившись мне, Мансин пересек зал, как только что лорд Гори, хотя его шаги звучали медленнее и увереннее, как у подлинного хозяина.
Когда наконец дверь за ним закрылась, я расслабилась и с силой выдохнула. Только караульные были свидетелями того, как я уронила голову на руки. Двое стояли у двери, а рядом со мной – капитан Кирен, которого назначил генерал Рёдзи на время своего отсутствия. Тянулись дни, а он до сих пор не вернулся. И каждый день меня всё больше охватывал страх, что я отправила его на погибель.
Мне хотелось размяться, я встала и зашагала к двери, а капитан Кирен поспешил следом.
За дверями царила суета. Во дворце всегда бурлила жизнь. Каждый час кто-то приходил или уходил – мой двор был куда оживленнее, чем двор императора Кина. Здесь кипела энергия, всем хотелось присутствовать при созидании чего-то нового. Старые властители пытались сохранить позиции, а новые искали возможности прорваться наверх. В других обстоятельствах я бы наслаждалась этим, но вместо этого в оцепенении шла по залам, пусть люди и останавливались, чтобы поклониться, пусть говорили с почтением и якобы пришли сюда ради меня.
Это лишь добавляло злости к уже накопившейся. Мансин лишил меня заслуженного триумфа, оставив единственную радость – сопротивляться каждому его шагу.
Пройдя кружным путем по коридорам, я заметила, как лорд Гори беседует с одним из подчиненных канцлера, который резко качал головой – похоже, отказывал в просьбе. Прежде чем я успела вымолвить хоть слово, чиновник увидел меня и поклонился.
– Ваше величество, что я могу для вас сделать?
– Ничего, вы можете идти. Мне нужно поговорить с лордом Гори.
После секундного колебания чиновник снова поклонился, взглянул на лорда Гори и ушел. Как только он уже не мог нас услышать, я с улыбкой повернулась к явно нервничающему лорду.
– Лорд Гори, – сказала я, – приглашаю вас на чай. Капитан Кирен, прикажите немедленно подать чай.
Не дожидаясь согласия лорда Гори, я повела его в ближайшую гостиную, заполненную роскошной императорской мебелью былых времен, покрытой тонким слоем пыли.
– Это незаслуженная честь, ваше величество, – сказал лорд Гори, успев трижды поклониться, пока входил в комнату и садился на подушку напротив меня. – Я также должен извиниться за то, что вел себя сейчас так назойливо, это ниже моего достоинства и…
– Возможно, это и было бы ниже вашего достоинства, но отчаяние всех превращает в попрошаек, – улыбнулась я, а его глаза округлились. – Так что вы просили у канцлера?
Лорд Гори нервно сглотнул и быстро покосился на стоящего у двери капитана Кирена.
– Я… э‑э‑э… – Он выдохнул и как будто сдулся. – Продовольствие, ваше величество. Чилтейская армия отобрала весь урожай, и теперь мои люди голодают, а еще даже не началась зима. Без провизии, боюсь, многие на Севере не дотянут до весны.
– Вы говорили с министром Оямадой?
– У меня пока не было возможности, ваше величество. В ближайшие дни он будет слишком занят, чтобы встретиться со мной. Но я подожду и все-таки поговорю с ним, вы же не можете сами…
– Именно этим я и занимаюсь лично, лорд Гори. Министр Мансин постоянно подталкивает нас к новой войне и разрушениям, но я служу своему народу. Такова задача императрицы.
Лорд Гори нахмурился, начал что-то говорить, но тут же проглотил слова. Стоящий у двери капитан Кирен откашлялся. Время вышло.
– Мне пора, – сказала я, поднимаясь из-за стола. – Но хочу вас предупредить, лорд Гори. Министр Мансин вам не друг, как и мне. Если придет время сражаться, вспомните об этом. – Когда он поспешно вскочил, чтобы поклониться, я добавила: – Я велю министру Оямаде немедленно отдать вам и жителям Хотаи резервные запасы продовольствия.
– Сп-спасибо, ваше величество.
Прежде чем он успел договорить, я уже была у двери. Капитан Кирен раздвинул ее, и я чуть не столкнулась с горничной, несущей поднос с чаем. Та поклонилась, извинилась и спросила, желаю ли я, чтобы она отнесла чай куда-то еще, а капитан Кирен предупреждающе выпучил глаза.
– Нет, – сказала я. – Чай для лорда Гори. А мне пора.
Я быстро прошла мимо, так что зазвенели чашки на подносе. Посмотрела направо и налево по коридору, и сердце ушло в пятки. На углу стояли Мансин и генерал Мото, о чем-то тихо переговариваясь. Мансин наверняка меня увидел, но он хотя бы не один. Я поспешила в противоположном направлении, а капитан Кирен – следом за мной.
Мансин меня не окликнул и не последовал за мной, и потихоньку сердцебиение вернулось в норму, хотя в животе бурлил тошнотворный страх. Я очень осторожно проводила встречи с теми, кто пришел выразить поддержку, но на этот раз была близка к провалу.
Выдавливая улыбку для каждого придворного, который останавливался, чтобы поклониться, я сделала еще один крюк по пути к своим покоям – в маленькое святилище на верхнем этаже. Мои частые визиты туда не остались незамеченными, но после того, как Сичи умело пустила слухи, все восхищались тем, как регулярно я отдаю дань уважения императору Кину и императрице Хане.
Как всегда, капитан Кирен ждал за дверью, оставив меня одну в небольшом, тускло освещенном помещении, заполненном фонарями и благовониями. Рядом с алтарем стояла корзина с недавно сложенными молитвенными записками. Я зачерпнула горсть, разложила их одну за другой, зажгла свечу и встала. Осмотрев узкий шкаф в дальнем углу, я сняла сандалии и, не издавая ни звука, подобралась к нему. Снять ключ с крючка под ним оказалось сложнее, еще сложнее было вставить его в замок, не царапнув о металл. Я кашлянула, заглушив щелчок замка, и с довольной улыбкой распахнула дверцу, вдохнув аромат несвежих благовоний. В шкафу было полно свечей и благовоний, бумаги для молитв и мешочков с травами, а на дне, под корзиной с выброшенными огарками свечей, лежала стопка писем. Я вытащила их и засунула в платье, затем аккуратно закрыла шкаф и опять заперла его, вернув всё как было.
Когда я снова вышла в коридор, Мансина нигде не было видно, но я все равно чувствовала, что за мной постоянно следят. Это ощущение не покидало меня до тех пор, пока я не вошла в единственное оставшееся безопасным место. Мои покои выглядели великолепно, достойными правителя Кисии, но, как и покои моей матери, были золотой клеткой.
У окна, переплетя ладони, сидели Сичи и Нуру и разговаривали. При взгляде на них я вспомнила Эдо и Танаку, и комок горя подступил к горлу, я резко остановилась посреди комнаты. Нуру выдернула руки, ее щеки покраснели, но в глазах стоял вызов.
– Простите, я… – Но как я могла объяснить? Как могла выразить, почему не просто оплакиваю потерю, но мне больно оттого, что я всегда лишняя для двоих, любящих друг друга? – Мне просто пришла в голову одна мысль, – сказала я: солгать оказалось гораздо легче. – Да, и я принесла письма.
Если Сичи и собиралась задать вопрос, при упоминании писем она вскочила и бросилась ко мне, вытянув руки.
– Сколько? От кого?
– У меня пока не было возможности посмотреть, – ответила я, сунув руку под платье. – Но там целая пачка.
Стоило мне вытащить письма, как Сичи выхватила их из рук.
– Лорд Ираки, – перечисляла она, перебирая письма и рассматривая печати. – Губернатор Уи, генерал Раан…
– Лорд Раан, – поправила я. – Он больше не генерал.
– Да, ты права, но я полагаю, что именно по этой причине ты ему и написала. – Она вручила мне письмо вместе с двумя другими и фыркнула, выражая неодобрение. – Ой, посмотри! Госпожа Цин и графиня Хурун прислали ответы!
Оставив остальную пачку, она торопливо открыла первое письмо.
– Ты считаешь, что мне не следовало писать лорду Раану? – спросила я.
– Что? Нет, я просто… – Она вздохнула, опустив руку с письмом. – Нет, насколько я знаю, он будет полезен при дворе, просто я… Помимо военных есть и другие силы.
– Конечно есть, но мы ведем войну. Если в ближайшее время не избавим страну от чилтейцев, то Кисии, какой мы ее знаем, уже не будет.
– Да, но, помимо этого, в самом разгаре общественные и политические изменения. По крайне мере, я надеюсь, что именно за это мы и боремся.
Она говорила мягко, но при намеке на укор я насторожилась.
– Да, но мы не сумеем ничего изменить, проиграв войну.
– И не выиграем ее, если будем бороться не теми способами.
Я опустила взгляд на письмо лорда Раана.
– Не теми способами? Если только я не выйду замуж за Лео Виллиуса, как еще мы можем победить, если не в сражении?
– Я не говорю, что не надо сражаться, – возразила Сичи. – Но, если мы хотим что-то изменить, стоит обратить внимание и на других союзников. Политиков. Священников. Известных ораторов. Женщин, готовых бросить вызов традициям. – Она помахала письмами в руке. – Таких, как госпожа Цин и графиня Хурун. Если на нашей стороне будут подобные люди, мы сумеем создать новую, великую Кисию. Общество, построенное не только на воинской доблести, где культура и образование ценятся больше вражды и смерти.
От этих слов я лишилась дара речи и уставилась на нее, борясь с бурей эмоций. Она говорила с таким пылом, и я не могла понять, завидую ли ее уму, стыжусь своих неудач или благодарна за наставления. Какой императрицей она могла бы стать, выйдя замуж за Танаку, если бы история пошла по другому пути!
– А, еще письмо от Эдо, – сказала Сичи, прервав неловкую паузу, последовавшую за ее страстной речью. – И еще одно, без печати. Для тебя.
Кто-то написал мое имя детским почерком, и я не могла догадаться кто. Радуясь возможности ускользнуть от этого разговора, я взломала воск и, развернув бумагу, пробежала взглядом по тексту на ломаном кисианском и остановилась на подписи внизу. У меня перехватило дыхание. Тор.
Ваше величество!
Простити за плохой почерк. Я еще учус. Я пишу когда смотрю на лагерь чилтейцев и Лео Виллиуса после отступления. Они осталис не ушли. Если не хотите видеть их насвоей землей вы теряете время надо избавлятся от них. Придут и другие. Ваша армия сейчас больше. Но ненадолго.
Эшенья сурвеид.
Тор
Вот и все. А чего еще я ожидала? Разговора о том, как неловко мы расстались? Каких-то чувств? Очень любезно с его стороны, что он вообще написал, учитывая, как много я от него требовала снова и снова.
То, что чилтейцы остались, не было новостью. Но что скоро прибудут и другие? Может, он имел в виду людей, прибывших с секретарем Девятки для подписания мирного договора? Или еще каких-то? Предупредить Мансина – значило бы признать, что я поддерживаю отношения с внешним миром, о которых он не подозревает, и это сыграло бы ему на руку.
Я опустила письмо Тора. Сичи наблюдала за мной, и ее лоб между бровями прочертила морщинка.
– В чем дело? – сказала я, внезапно сбившись с дыхания. – Что-то не так? Что случилось?
– О нет, ничего, я просто… – Она протянула письмо. – Эдо написал, что скоро приедет, и я… У меня возникла одна мысль, Мико. Ты не хочешь выходить замуж за Лео, но с помощью брака можно сковать сильный союз, а если ты выйдешь замуж, мой отец уже не сможет выдать тебя за Лео…
– Я не хочу ни за кого замуж, Сичи.
– Выслушай меня, Коко. Чтобы выйти замуж сейчас, когда ты обещана Лео Виллиусу, ты должна выбрать того, кто не боится моего отца. – Сичи поморщилась. – Или Чилтея. Того, кто не испугается плюнуть доминусу Виллиусу в лицо, рискуя развязать новую войну.
Мои мысли перенеслись к Раху. Он всегда поступал так, как считал правильным, чего бы это ни стоило, и ему не было дела до могущественных лордов, но брак с ним был столь же невозможен, как брак с певчей птицей. Он ясно дал понять, что его сердце принадлежит левантийцам.
– И я не могу не отметить, что Эдо соответствует всем этим критериям, – продолжила Сичи с мимолетной улыбкой.
– Эдо?
Я вытаращилась на нее. Ее слова не укладывались в голове.
– Мой кузен Эдо, – уже медленнее сказала она. – Он соответствует всем этим критериям и, возможно, единственный мужчина, который не попытается отнять у тебя власть или сместить, когда вы поженитесь.
Я так долго мечтала о браке с Эдо, о том, что мы все будем вместе. Мечтала стать желанной. Замеченной. Но все мои детские грезы, что однажды он посмотрит в мою сторону, разбились где-то по дороге сюда.
– Он скоро приедет, – продолжила Сичи, – Может, даже сегодня. Спроси его сама.
– Я же не могу просто… попросить его…
– Можешь, Коко. Он всю жизнь был твоим другом, а сейчас ты в нем нуждаешься.
Я покачала головой.
– Нет, я о том, что он правитель Сяна. Он не может быть одновременно герцогом и императором, а значит, придется отдать Сян кому-то другому. А пока я нахожусь под пятой Мансина, кого-то другого выберет он.
Сичи грызла ноготь, погрузившись в размышления. Нуру, по-прежнему сидевшая у окна, теребила подол платья. В уютной комнате нарастало напряжение, и мне ужасно хотелось уйти или хотя бы пройтись, сделать что угодно. Письма могут и подождать.
Я опустилась на колени и похлопала себя по ноге, чтобы пробудить Чичи, дремавшую на солнышке у балконной двери.
– Пошли, девочка, – сказала я, когда она встала и потянулась. – Надо проверить лагерь нашей армии.
Сичи цокнула языком, но так и не высказалась, а отнесла пачку писем к столу. Несомненно, она снова хотела подчеркнуть, как глупо выглядит моя сосредоточенность на солдатах и армиях, и я обрадовалась, что она оставила свои мысли при себе. Я ведь ни в чем больше не разбиралась, кроме солдат и армий, а во время войны только это и необходимо.
Я оставила их вдвоем и, забрав с собой тревоги, вышла с Чичи в сад, а оттуда – в полевой лагерь армии. Капитан Кирен следовал в нескольких шагах позади.
В первый раз за много дней сияло солнце, но ледяной южный ветер сдул тепло. То ли из-за пронизывающего ветра, то ли из-за вечной грязи в полевом лагере всегда было холодно. Вопреки (а может, и благодаря) погоде солдаты никогда не сидели без дела – занимались подготовкой и прочими обязанностями, приказы о которых Мансин мог отдать и во сне, а я даже не понимала, что это.
Я вошла в ближайший лагерь, следуя завету императора Кина – всегда быть на виду у солдат. Чичи бежала рядом. Несмотря на мои частые визиты, солдаты и слуги держались на расстоянии, только останавливались для поклона и бормотали «ваше величество», когда я проходила мимо.
– Ваше величество, – сказал генерал Мото, беззаботно приблизившись, будто он не предатель. – Что привело вас сюда, к грязи и поту?
– Генерал, – холодно отозвалась я. – Шпионы наверняка вам донесли, что я каждый день обхожу войска. Я могла бы спросить, чего вы хотите, но, если вы не собираетесь молить о прощении за измену, лучше пойду дальше.
Слова прозвучали более пылко, чем хотелось бы, но, по крайней мере, ему хватило благородства принять виноватый вид хотя бы на мгновение. Однако он не стал извиняться и что-либо объяснять, и это вызывало определенное уважение. Пробормотав «ваше величество», он удалился.
Я шагала по лагерю от подразделений генерала Мото до солдат генерала Русина, говорила со всеми, кто попадался на пути, чтобы все заметили мое присутствие, а потом пошла в сторону шатров генералов‑варваров.
Генерал Йасс и генерал Алон по своему обыкновению проводили время с простыми солдатами. Генерал Алон закатал рукава и вспотел, тренируя юного рекрута, а генерал Йасс стоял поблизости, разбираясь с проблемами, с которыми к нему подходили, как будто он император.
– Ваше величество, – сказал он с уважением к титулу, но без благоговения. – Сегодня вы не прошли мимо? Чем обязаны такому удовольствию?
– Как хорошо вы овладели придворными любезностями, генерал, – ответила я.
– А как же иначе, учитывая количество интриг вокруг. Вы в курсе, что за вами следят? Я знаю всех своих солдат и вижу двух посторонних, они явно наблюдают за вами.
Он произнес это совершенно будничным тоном.
– Я не в курсе, но не удивлена. За мной постоянно наблюдают, поэтому постарайтесь выглядеть недовольным из-за того, что я вас отвлекаю.
– Это нетрудно. Большинству кисианцев кажется, что мы постоянно сердимся. Чем могу быть полезен?
– Вы можете сказать, за кого будете сражаться – за меня или за министра Мансина.
Смелый вопрос, но они всегда лучше всего отзывались на честность.
Отразив тренировочный меч щитом, генерал Йасс обернулся к Алону. Эхо разнесло лязг стали.
– Положение сложное, – сказал Йасс, по-прежнему глядя на противника. – Не будем притворяться, будто не знаем, что вас лишили власти, именно поэтому мы не рискуем открыто выражать вам поддержку. Это было бы самоубийством, и, хотя мы с генералом Алоном терпеть не можем лицемерие, нам надо думать о своих солдатах.
– А если бы положение изменилось? – спросила я. – Если бы у меня стало больше рычагов влияния? Больше союзников? Что тогда?
– Зависит от того, что за союзники, ваше величество. И еще от… – Он умолк, и у меня перехватило дыхание от тревожного ожидания, пока он не повернулся обратно. – К несчастью, ситуация кажется… – Его взгляд скользнул мне за спину, на соглядатаев. – Сложной. Могу лишь заверить в нашей взаимной… нелюбви к министру левой руки и в желании избавить Кисию от чилтейцев, а не торговаться с ними.
На большее я и не надеялась, и глаза защекотало от слез облегчения, но в то же время этого было недостаточно, чтобы изменить ситуацию.
Я поблагодарила его и собралась уходить, но тут генерал Йасс вскинул голову, обратив внимание на гул голосов.
– Что происходит, солдат? – спросил он одного из своих людей.
– Заметили флаги Бахайна, генерал.
Генерал Йасс уклончиво хмыкнул.
– Интересно. – Он покосился на меня. – Ваши союзники или его, ваше величество?
– Мои, – ответила я, надеясь, что это правда.
После битвы за Когахейру мы с Эдо расстались не самым лучшим образом, но всегда будем друг для друга единственной частичкой Танаки, оставшейся у нас обоих.
Эдо стоял на том же месте, что и лорд Гори этим утром, но не опустился на колени. Не присягнул. Он понял поспешно нацарапанное предупреждение, которое я ему отправила: здесь нельзя быть верным мне, только Мансину.
Стоящий рядом со мной министр вскинул подбородок.
– Племянник, – сказал он, напоминая Эдо о старшинстве в семье, как будто тот еще ребенок. – Принесите присягу.
Лишь караульные были свидетелями, как в ответ Эдо гордо поднял голову.
– Боюсь, как герцог Сяна и командующий флотом я пока не могу принести присягу, дядя. Пока не пойму, что за союз вы заключаете с Чилтеем.
Представляю, как заулыбался бы Танака, глядя на гордого и уверенного Эдо, который смело возражает не просто самому влиятельному человеку в стране, но и старшему в семье.
Министр Мансин расправил плечи, а его глубокий вдох выдал раздражение.
– Вы не в том положении, чтобы требовать…
– Со всем уважением, ваше превосходительство, – прервал его Эдо, – моя задача – обеспечить безопасность Сяна и его жителей. Нет нужды притворяться, будто я не смогу править своими землями без поддержки императора, как много лет правил отец. Я не желаю следовать его примеру, но многие мои солдаты сражались с чилтейцами за Когахейру и погибли. Чилтейские войска по-прежнему остаются в нашей стране, а командует ими человек, который не может умереть. В таких обстоятельствах я не стану присягать императрице, которая собирается заключить с ними союз путем брака. – Его взгляд переместился на меня. – Не будем также притворяться, что вам не нужны мои армия и корабли, поэтому я требую прямого ответа.
– На какой вопрос? – отозвался Мансин, и его слова словно сковало льдом.
– Вопрос в том, какого дьявола вы решили, что его величество должна заключить подобный союз, министр.
Министр на мгновение съежился, и я всеми силами старалась не ухмыльнуться. Клянусь богами, Танака был бы в восторге.
– Да как вы смеете стоять здесь и вести себя настолько неподобающе! – рявкнул Мансин. – Этими словами вы покрыли позором свою семью.
Несмотря на уверенный вид, Эдо вспыхнул.
– Это не ответ, ваше превосходительство. Лео Виллиус – самая большая угроза Кисии, а не тот, за кого следует выходить замуж ее величеству.
– Вот и отлично, потому что у меня нет ни малейшего желания выходить за него, – вставила я, не зная, радоваться или сожалеть, что никто больше не слышит. – И я не намерена подписывать мирный договор с Чилтеем.
Воодушевившись присутствием Эдо, я сказала так не только для того, чтобы посмотреть на реакцию Мансина, но и потому, что это правда. На мгновение ладонь Мансина возле моего плеча сжалась в кулак, а потом он выпустил пар, тихо хохотнув.
– Очень забавно, ваше величество, – сказал он. – Ясно, что этот разговор ведет в тупик. В данных обстоятельствах лучше отложить его и обсудить ваши… предубеждения… за чаем. – Он посмотрел на Эдо. – Племянник…
Эдо поклонился.
– Разумеется, дядя. Позвольте сменить дорожную одежду, и я буду готов обсудить условия моей присяги с ее величеством.
Мансин не заглотил наживку, не обратив внимания на то, что Эдо собирается диктовать свои условия, причем в моем присутствии, и прикрыл свою ярость натянутой улыбкой.
– Превосходно. Похоже, нам многое следует обсудить.
Мне было приятно сделать такое заявление, но я не сомневалась в способности Мансина добиться своего, даже если для этого придется прибегнуть к угрозам или заключить Эдо под стражу, рискуя, что его солдаты взбунтуются. Я должна была предупредить Эдо, поэтому, покинув тронный зал, отправилась на поиски старого друга. Похоже, ему пришло в голову то же самое, потому что он не удалился в свои покои, чтобы переодеться, а любовался произведениями искусства в одном из узких коридоров, отходящих от главного. Увидев его, я кивнула капитану Кирену и повела Эдо в ближайшую комнату – небольшую приемную, судя по отсутствию мебели.
– Я получил твою записку, – сказал он, пока капитан закрывал за нами двери. Теперь силуэт капитана виднелся смутной тенью за бумажными панелями. – Что задумал Мансин?
– Не знаю, но нужно вести себя с ним осторожно, – прошептала я. – У меня нет власти. Все генералы на его стороне, а большинству придворных он задурил голову, будто это я отдаю приказы, а он лишь советник. Спасибо за то, как ты вел себя там, но будь аккуратнее, боюсь, он зашел слишком далеко, и теперь возврата нет, он сметет с пути любого.
– Вряд ли я добьюсь чего-либо этим выступлением, если не приведу угрозы в действие. – Эдо поморщился. – Он не принимает меня всерьез. Для него я по-прежнему ребенок, слабый юнец, влюбленный в человека, за которого должна была выйти замуж его дочь.
Я собиралась задержаться здесь всего на пару минут, но печаль, исказившая улыбку Эдо, заставила меня замереть.
– До того как Танака… – сказал Эдо, но тут же запнулся, и на мгновение призрак моего брата – такого уверенного в себе и любимого – встал рядом с нами. – До смерти Танаки, – снова попытался он с небольшой дрожью в голосе, – у нас были планы. Мы надеялись, что сумеем надолго отложить его брак с Сичи…
Истина оказалась настолько очевидной, что я чувствовала себя полной дурой. И они ничего мне не сказали! Значит, не доверяли мне.
Он попытался выдавить улыбку, но я смотрела не на него, а сквозь него – в голове вспыхнула мысль, которая как будто всегда присутствовала. – Коко? Все в порядке?
Капитан Кирен покашлял за дверью, и у меня сердце ушло в пятки.
– Да-да, – сказала я, сжимая руку Эдо. – Все хорошо, но мне пора, прости.
Я поспешила к двери. Капитан открыл ее и закрыл за мной, быстро и бесшумно, хотя узкий коридор был пока пуст, откуда бы ни приближалась угроза. Я шла, не выбирая направления, но вскоре поняла, что привычка, смешанная с надеждой, ведет меня к маленькому святилищу. Шла в полном тумане мимо людей, которые останавливались, чтобы поклониться и пробормотать приветствие, а в голове бурлили не до конца сформировавшиеся планы, переплетаясь с вновь обретенной надеждой. Возможно, все же есть путь.
Святилище находилось в конце тихого коридора, и, хотя вряд ли в тот же день могли появиться новые письма, я все равно раздвинула дверь. И снова окунулась в аромат благовоний и мерцание свечей. На алтаре лежали молитвенные записки – все в точности так, как и было раньше, за исключением шкафа. Его дверца была открыта, а прежде аккуратно сложенное содержимое валялось в беспорядке.
– Что-то ищете, ваше величество?
Я резко обернулась. Министр Мансин загородил проход. Я нервно сглотнула.
– Я…
Пальцы Мансина сомкнулись на моей руке, впиваясь в кожу, и он втолкнул меня в сумрак святилища. Дверь со стуком закрылась, и теперь лишь фонарь освещал оскал Мансина.
– Вечно вы стоите у меня на пути, – прошипел он, брызжа слюной. – Никогда не успокоитесь, да? Любая другая девчонка была бы рада оказаться в таком положении, наслаждаться богатством и свободой, ни за что не отвечая, но только не вы, не проклятая Отако, одержимая жаждой власти.
– Свободой? – расхохоталась я, сама удивившись этому звуку. – Ничего подобного, я только…
– Здесь нечего обсуждать. Это предупреждение. Последнее. – Он наклонился ближе, обдав мое лицо горячим дыханием, а кончики его пальцев, похоже, выдавили дыры у меня на коже. – Если вам дорога жизнь ваших… друзей, остановитесь. Если понадобится, я убью и собственную дочь. И с радостью прикончу ее подружку-дикарку. Я выдам вас за Лео Виллиуса, даже если придется тащить вас на церемонию в цепях, не сомневайтесь. Вы ведь хорошо меня знаете.
Из-за сковавшей грудь паники я едва могла дышать. Мне хотелось сбежать, позвать на помощь, но я не могла пошевелиться. Мансин сейчас определял мое будущее, весь мой мир, его сила и исходящий от него жар ощущались угрозой, от которой не скроешься. У меня остались только страх и ненависть, и, не в состоянии подобрать слова, я просто плюнула ему в лицо.
Мансин дернулся, но не уступил, лишь молча уставился на меня, пока слюна медленно стекала по его щеке. Не мигая, он отпустил мою руку, убирая палец за пальцем, и отошел. Однако даже на расстоянии его мрачный взгляд не стал менее угрожающим. Мансин шагнул к двери и открыл ее.
– Лучше не делайте меня вашим врагом, – сказал он почти совершенно спокойно, даже по-отечески. – Это ваш последний шанс, Мико Ц’ай.
Я поспешила прочь, мне хотелось поскорее убраться оттуда, сбежать от него, наконец вдохнуть. За мной последовали шаги, но, обернувшись, я увидела только капитана Кирена. Мансин остался на пороге, глядя мне вслед с самодовольным видом, пусть и вытирал со щеки мою слюну рукавом.
Пока я спешила обратно к себе, меня обуревала лишь одна мысль: надо уехать от него подальше. Сдерживая слезы, я влетела в дверь своих покоев. Нуру оторвала взгляд от книги. Сичи выронила письмо. Я не успела пройти и половины комнаты, как ноги подкосились, и я упала на колени.
– Приехал Эдо, – сказала я, но голос как будто принадлежал кому-то другому. – Он бросил вызов твоему отцу, но… но Мансин выкрутил мне руки, угрожая тебе, и сказал, что потащит на свадебную церемонию в цепях.
Их возмущение звучало всего лишь тихим рокотом по сравнению с барабанной дробью моего сердца. Но угрозы Мансина лишь разожгли искру, которую запалили слова Эдо, и мерцание превратилось в пламя. Я посмотрела на Сичи.
– У меня есть план, – сказала я. – Я знаю, как защитить всех нас и сделать так, что никто не вырвет у нас власть.
Отрезать голову труднее, чем принято считать, еще труднее накормить целый гурт голодных Клинков. А если половина из них чужаки, кое-кто ранен и все разъярены, лучше даже и не начинать. Но меня недаром все эти годы называют упрямым ублюдком.
И потому я коротал последние светлые часы дня, отсиживая зад на дереве. Мы постепенно узнавали повадки кисианских животных: нетерпеливый крик свистящей совы, нарастающее жужжание вечерних насекомых и ночную суету длинномордых зверьков размером где-то между кроликом и песчаным котом. Мы называли их кролесобаками. У них больше всего мяса, но выследить их было трудно, приходилось рассредоточиваться и ждать.
Листья на соседней ветке заплясали – там ерзала Шения, самая юная из наших Клинков. Я никак не мог избавиться от чувства ответственности за нее. Возможно, причиной стала вина перед Дишивой. Или перед Джутой. Или перед всеми ними.
В подлеске что-то зашуршало, и оттуда, не отрывая рыла от земли, вышел кабан. Я приготовил копье, но он развернулся и снова скрылся в кустах, оставив на виду только заднюю ногу. Гидеон не промахнулся бы мимо его загривка даже сквозь листву, но я с уверенностью мог бы попасть только в крестец. Визжащий кабан с торчащим из зада копьем вряд ли поможет мне сохранить уважение Клинков.
Сквозь ветки пронеслась стрела, и кабан со страдальческим визгом забился в кустах. Шения с грохотом спрыгнула с дерева и с луком в руке поспешила к зверю.
– Ты украла моего кабана, – сказал я, спускаясь к ней. – Я положил на него глаз.
– Хотел просто понаблюдать за ним, капитан? Меня учили охотиться не так.
Вокруг глаз Шении появились смешливые морщинки, но я все равно почувствовал упрек.
– Это особая новая техника. Называется «убийственный взгляд».
Шения со смехом вытащила умирающего зверя из кустов и быстрым отработанным движением вырвала стрелу из его шеи.
– Кажется, тебе нужно еще потренироваться. Судя по всему, кабана убила стрела.
– Ты отлично справилась. Капитан, обучавший тебя, может гордиться.
При упоминании Дишивы улыбка Шении померкла, и она убрала лук в налучье. Лук Дишивы, капитана Яровенов. Она оставила почти все свое оружие, когда отправилась… непонятно куда.
– Спасибо, капитан. Я отнесу кабана в лагерь, – сказала Шения, подняв сложенные вместе кулаки.
Я ответил на ее жест и свистом подозвал остальных Клинков. Далекие шаги слились в единый ритм – из леса стали появляться мои новые Клинки, ни один из которых не пришел в эти земли вместе со мной.
– Уже темнеет, – сказал я, когда они собрались в быстро сгущающемся сумраке. – Давайте вернемся и освежуем добычу.
Как только ужин был готов, Амун собрал Ладонь. Одного за другим я потерял всех членов своей старой Ладони, но их призраки всегда сидели рядом, пока я искал намеки на разногласия, перешептывание и тревожные взгляды. Поначалу все было спокойно, присоединившиеся ко мне левантийцы с радостью отдыхали, зализывали раны, ухаживали за лошадьми и просто… жили. Но сейчас в них росла тревога.
Выбрать Амуна моим заместителем было легко. После него я назначил Лашак э’Намалаку, некогда Первого Клинка, охотницей, Диху э’Беджути – целительницей, а Локлана э’Яровена – конюхом. Мы впятером сидели у костра. Они принесли еду, но, давно смирившись с моими привычками, не стали спрашивать, почему я не ем с ними. К сожалению, Шения взяла за правило приносить мне тарелку, хотя знала, что я не возьму. Я не знал, делала она это из упорного нежелания отступать от наших обычаев или так выражала несогласие с присутствием Гидеона в лагере.
– Сегодня мы не будем долго задерживаться, – сказал я, обводя всех взглядом. – Лашак, твои разведчики принесли какие-нибудь новости?
Она облизала пальцы и кивнула, продолжая жевать.
– Ничего интересного, иначе я уже бы рассказала. До сих пор нет никаких признаков, что доминус Виллиус намерен куда-то двигаться, а кисианцы по неизвестным причинам не трогают его армию. Что касается самих кисианцев, в Когахейре постоянно снуют туда-сюда всадники, а сегодня прибыла новая группа солдат. Они держатся обособленно и несут знамена Бахайна, так что это может быть сын светлейшего Бахайна… как там его зовут. – Она пожала плечами. – В общем, все они гуляют сами по себе, как песчаные коты, наблюдающие друг за другом сквозь траву.
– Так не может долго продолжаться, – сказала Диха, вытирая пальцы. – Мы, конечно, плохо их знаем, но, похоже, кисианцы и чилтейцы не способны находиться рядом, не пытаясь перегрызть друг другу глотки. Возможно, новая группа чилтейцев станет той самой искрой.
– Новая группа чилтейцев? – спросил я.
– Я говорила о них вчера, капитан, – сказала Лашак с упреком во взгляде. – Их возглавляет секретарь Аурус. Как я поняла, Гидеон встречался с ним несколько недель назад. Однако для человека, собиравшегося всего лишь обсудить мирный договор, Аурус остается здесь слишком долго, и солдат у него стало больше.
– Ах да, Аурус. Он выдвигается?
– Похоже на то.
Я на мгновение закрыл глаза, желая, чтобы хоть раз все было просто.
– Нужно следить за ними. Мы должны тут же узнать, как только что-то изменится. А пока нам нужен план, как достать Лео, если он не собирается покидать пределы тех стен.
Диха подалась вперед.
– Отравим им воду. Все помрут, да и дело с концом.
– Все помрут. Прекрасная идея, – ухмыльнулась Лашак. – Мне очень нравится.
– Жаль только, что мы должны поговорить с ним, прежде чем убьем, – напомнил я.
– Да не волнуйся, он воскреснет и будет единственным выжившим во всем лагере. Проще простого. – Диха ухмыльнулась Лашак в ответ, и та фыркнула от смеха. – Ой, наверное, целительнице не стоило такое предлагать?
– Мы не можем быть уверены, что все так и произойдет, – прервал их я, прежде чем они успели слишком увлечься своим планом, – поэтому придется придумать что-то другое.
Локлан часто сидел молча и ел, наблюдая за нами, но сегодня откашлялся:
– Мы остались здесь, чтобы разузнать об этих Гостях, прежде чем вернемся на родину, и это очень важно, но… – Он помедлил, оглядывая внезапно притихшую группу. – При всем уважении, капитан, ты действительно думаешь, что он просто расскажет все, что мы хотим узнать? Он нам не друг и никогда им не был.
Да, не друг, но я помнил другого человека. Того, кто желал людям добра. Того, кто предложил нам свободу. Она дорого стоила, но казалась такой реальной. И хотя я не мог сказать об этом вслух, я был уверен, что он расскажет. Не им, но мне. Он передо мной в долгу.
– Нужно попытаться, – сказал я. – Кроме него о Гостях знает только Эзма, а она скорее воткнет мне в глаз нож, чем расскажет о том, что я, по ее мнению, ни в коем случае не должен изменить.
Все по очереди кивнули, улыбки исчезли. Сейчас они все согласны, но однажды я уже видел, как распалась моя Ладонь, как Клинки обратились против меня, и умел читать знаки. Времени оставалось мало.
– Значит… продолжаем наблюдать? – нарушил молчание Амун. – И надеемся поймать его, когда он выйдет, чтобы… что там делают эти священники?
– Помолиться?
– Думаю, это он может делать и внутри стен, Диха.
Целительница пожала плечами.
– Идея с водой не…
– Амун, как у нас дела с припасами? – спросил я.
Диха ухмыльнулась и взялась за еду. Все взгляды обратились к Амуну.
– Риса и бобов, которые мы выменяли на прошлой неделе, хватит еще и на следующую, и мяса каждый день добывают достаточно. Но мне сказали, что в лесу почти не осталось грибов, ягод и фиолетовых клубней, похожих на… в общем, за ними приходится ходить все дальше, и я боюсь, что мы не сможем здесь долго оставаться.
– И становится холодно, – добавил Локлан. – Надо делать запасы, если собираемся здесь зимовать. Еды будет не хватать, особенно корма для лошадей.
Некоторое время все рассматривали свои руки или еду, в то время как лагерь продолжал жизнерадостно бурлить. Пока мы беспокоимся о всех, остальные могли ни о чем не волноваться.
– Надо уйти до того, как ляжет снег, – сказала Лашак. – Мы провели здесь прошлую зиму, и это было ужасно. Вода замерзает, есть нечего. – Она сплюнула на землю. – Только подумайте, мы почти обрадовались появлению чилтейцев, ведь у них хотя бы была еда.
– Сколько, по-твоему, у нас времени? – спросил Амун, позабыв о тарелке, стоявшей у ног. – Мы, – он бросил взгляд в мою сторону, – здесь не зимовали. Мы пришли позже.
Диха тихонько фыркнула, но позволила ответить Лашак.
– Не знаю. Было холоднее, чем сейчас. Намного холоднее. А потом пошел снег. Он красивый, и мы не возражали против легкого снегопада.
– Только он все не прекращался, – вставила Диха.
– Предлагаешь запастись провизией и…
Амун снова взглянул на меня, и я понял, что он хочет закончить фразу, предложить вернуться домой, но не позволяет преданность мне.
– И отправиться к побережью с первым снегом, – закончила за него Лашак. – Оставаться дольше опасно для нас и лошадей.
Диха кивнула.
– Некоторые уже поговаривают, что нужно уходить. Мы позаботились о раненых и лошадях, время пришло. – Я хотел возразить, но она передернула плечами и продолжила: – Не все верят в Гостей, капитан. Не все хотят возмездия. А те, кто хочет, желают отомстить чилтейцам, а не Лео. Или Гидеону – за то, что сбил нас с пути.
Каждый раз я пытался избежать этого обсуждения, но имя Гидеона вновь и вновь всплывало.
– Каждый, кто последовал за Гидеоном, должен был верить в его дело, – сказал я как можно спокойнее. – Если они хотят отомстить за неудачу, им следует ненавидеть Лео.
– Нам это известно.
– Всем это известно. Всем рассказали, что произошло.
Диха поморщилась и бросила на Амуна извиняющийся взгляд.
– Знание не всегда помогает, учитывая, что им… нам пришлось пережить по вине Гидеона.
– И фальшивой заклинательницы лошадей, пытавшейся использовать вас.
– Не втягивай в это Эзму, капитан, – огрызнулась Диха. – То, что она позорит свое звание, не умаляет преступлений Гидеона. Он не выглядит лучше на ее фоне и должен ответить за собственные проступки.
Она была права, но, похоже, защита Гидеона стала частью моего существования. Никто не бросал вызов в открытую, но я видел взгляды, перешептывания и пустоту вокруг его хижины и снова и снова повторял: «Если бы ты только знал. Если бы только ты был собой».
– Ты права, Диха, и я приношу свои извинения, – сказал я, хотя все кости будто разом отяжелели и тянули меня к земле. – Но, уничтожив человека за то, в чем он не виноват, в надежде избыть горе, мы не станем сильнее.
Диха смотрела на землю, Амун – в лес. Лашак и Локлан разглядывали свои руки. Может быть, в следующий раз не удастся отделаться так легко. Понимание, что в скором времени мне предстоит выбрать между своим народом и Гидеоном, давило все сильнее.
– Если на сегодня это все, можем встретиться завтра вечером. Надеюсь, у вас появятся новые идеи, – сказал я, слишком поспешно поднимаясь на ноги.
– Еще кое-что, капитан, – произнесла Диха. – Сегодня мы потеряли Рума. Его раны никак не заживали, и лихорадка унесла его, пока вы были на охоте. Он у святилища.
Не так мне хотелось закончить день, но я кивнул.
– Я пойду туда. Спасибо, Диха.
Мы разделились, остальные взяли свою еду и отправились в лагерь болтать, петь и веселиться, насколько позволяли холод и незнакомая местность. Я подавил зависть. все равно я бы не пошел с ними, даже не будь мертвого Клинка.
Рума уложили перед святилищем, вокруг лежали букетики увядших цветов и палочки с вырезанными молитвами. От этого напоминания о родине в горле встал ком, и на мгновение мне захотелось крикнуть всем, чтобы собирали вещи, мы отправляемся домой. Но узда, в которой дом держал мое сердце, давила и раньше и будет давить снова. Мне пришлось отогнать боль молчаливым обещанием. Скоро. Я скоро поеду домой, как только выполню свой долг здесь.
Я опустился на холодную землю и со вздохом притянул к себе тело Рума. Положить его плечи себе на колени. Колени развести в стороны. Взять нож. Не мой нож, а левантийский клинок, принадлежавший кому-то, кто больше в нем не нуждался.
С первым надрезом на землю потекла кровь. Я так часто делал это, что руки могли работать, пока разум блуждал, улавливая обрывки разговоров и запахи. Под привкусом крови до сих пор ощущался аромат еды, и, несмотря на мое нынешнее занятие, в желудке заурчало.
Наконец голова Рума отделилась, и я позволил его телу мягко скользнуть на землю. Утром мы устроим погребальный костер, а пока я встал. Колени и лодыжки болели от усталости.
Я снова опустился на колени перед святилищем, чтобы пропеть траурную песнь. Затем последовали молитвы, обращавшие взоры богов к отдавшему жизнь за свой гурт Клинку, который должен быть вознагражден новой жизнью. Но, прощаясь с Румом, я думал о Гидеоне. Два дня я простоял на коленях у святилища Мотефесет, оплакивая его, когда он не вернулся из изгнания. Я слишком тяжело переживал это горе и не хотел повторять снова.
Закончив, я пошел обратно по лагерю. У каждого костра о чем-то болтали группы Клинков. У одного вел глубокомысленную беседу Амун, у другого Локлан играл с Шенией в тият на выцарапанном на земле игральном поле. Лашак и Диха смеялись, обнявшись. Я проходил мимо, словно призрак, и вслед неслось только негромкое «капитан».
Селение Куросима практически обезлюдело, но мы все же разбили лагерь в лесу на севере, где заброшенные дома напоминали о том, что когда-то деревня была больше. Крыши протекали, и пришлось довольствоваться шатрами, но с каждым днем лагерь становился все более достойным этого названия, расширяясь во всех направлениях, кроме одного.
Взяв две миски с остывшей едой, я оставил гомон лагеря позади и отправился к своей одинокой хижине. Сквозь занавешенные льняными тряпками окна пробивался слабый свет, но, несмотря на эти признаки жизни, сердце мое, как всегда, забилось от страха. Слишком хорошо я помнил отчаянные попытки Гидеона вырвать нож из моих рук и перерезать себе горло. Прошло уже много дней, но эта картина до сих пор стояла перед глазами.
Старательно шаркая ногами, чтобы предупредить о своем появлении, я откинул отсыревшую ткань, служившую дверью, и вошел. Гидеон сидел у стены возле догорающего костра, не отрывая взгляда от деревяшки, постепенно обретавшей форму в его руках.
– Ужин, – сказал я, усаживаясь со скрещенными ногами на пол напротив него. – Прости, он холодный. Мне пришлось сначала отрезать голову Рума.
Гидеон продолжил стесывать стружку. Я не хотел давать ему нож, но в лагере клинков было предостаточно, и резьба по дереву хотя бы занимала его руки, если не мысли.
– Грибы сегодня выглядят неплохо, – сказал я, поднимая свою миску. – Немного темнее, чем вчера, но не такие подгоревшие, как днем раньше. Или еще раньше. Хотя три дня назад они вышли вкуснее всего. Я ни за что не скажу это Птоту, ведь он считает себя отличным поваром, но Дхамара определенно готовит лучше.
Гидеон продолжил игнорировать меня, а значит, я мог без стеснения смотреть на него, пока ел. Он не брил голову с тех пор, как мы покинули Когахейру, и отросшие темно-каштановые волосы приобрели медный оттенок. Когда он был седельным мальчишкой, его длинные темные волосы отдавали рыжиной на солнце. Пламя костра высвечивало крошечные веснушки на его лице, и я был благодарен, что время не изменило хотя бы это. Какая глупость – цепляться за подобную мелочь.
– Ты должен был поесть вместе с Ладонью, – произнес Гидеон в который уже раз.
Этот обмен репликами стал таким же привычным, как попытки Шении приносить мне еду.
– Болтать и есть одновременно нелегко. Лучше подождать.
Я всегда придумывал новый предлог, и в этот раз Гидеон оторвал взгляд от своей деревяшки, в его глазах мелькнуло веселье.
– А сейчас у тебя вроде неплохо выходит.
Такие проблески жизни помогали мне верить, что у него есть будущее.
– Точно. Ладно, в следующий раз поем с Ладонью и выскажусь насчет пережаренных грибов.
Он посмотрел в миску.
– Они совсем подгорели. Тебе необязательно оставаться.
– Знаю.
Отложив нож, Гидеон взял миску, глядя куда-то мимо меня. Под его глазами залегли круги, руки слегка дрожали, но хуже всего была эта манера неподвижно сидеть, уставившись в никуда. Мне хотелось вывести его побыть у костра, на людях, но эти стены защищали не только остальных от существования Гидеона, но и его самого от всеобщей ненависти.
Покончив с едой, я взял дрова из сложенной в углу кучи и подбросил в костер.
– Здесь ужасно холодно, – сказал я, оглядываясь в поисках одеяла. – А ведь будет еще холоднее. Какой он, этот снег?
Гидеон поднял взгляд.
– Холодный.
– Серьезно? Вот это сюрприз. Я думал, он горячий.
– Он и вправду обжигает. И лед тоже. Если совать в него руки. – Гидеон отставил миску. – Помнишь это ощущение, когда долго скачешь на холодном ветру и пальцы становятся толстыми и негнущимися? А если пытаешься их согреть, начинается покалывание и жжение? Вот что-то похожее. И он… хрустит.
– Хрустит? Как уголь?
– Да, только более скользкий. В первую зиму я поскользнулся и долго щеголял желтыми синяками на заднице.
Я вытащил одеяла из кучи возле спальных циновок, бросил одно Гидеону, а второе накинул на плечи, не обращая внимания на затхлый запах. Стоя прямо у огня, я задавался вопросом, смогу ли когда-нибудь снова по-настоящему согреться.
Гидеон отодвинул еду в сторону, не обращая внимания на одеяло.
– Не заставляй меня укутывать тебя, – сказал я.
– Мне не холодно.
– Ерунда. Я занимался физической работой, и все равно мне холодно.
Я присел на корточки и взял его руки в свои. все равно что схватиться за ледяные куски железа.
– Боги, Гидеон, ты холодней покойника. Давай, двигайся ближе к огню.
– Я не мерзну.
Он не дал мне подтащить его поближе, и я демонстративно обнюхал себя.
– Я что, так сильно воняю?
– Как смерть.
– Ну, это прекрасный, истинно левантийский запах. Давай же…
– Нет. – Он выставил вперед трясущуюся руку. – Просто оставь меня в покое. Прошу тебя.
– Гидеон, я никуда не уйду. Я ведь не ушел вчера и позавчера. И позапозавчера тоже.
– Хотя грибы были не такие горелые.
Я рассмеялся от неожиданной шутки и потянул его за ноги. Потеряв равновесие, он уткнулся в меня, и на мгновение пространство между нами исчезло. Его запах, его тепло, его присутствие пробудили не только старые воспоминания, но и новые. Как он выплеснул гнев мне в лицо после резни в Тяне. Как, сидя на троне, приказал убрать меня с глаз долой. Как поцеловал в лоб и попрощался – предупреждая больше не вставать у него на пути.
В комнате стало еще холоднее. Я отступил на шаг с жизнерадостными извинениями, а Гидеон встал и позволил мне набросить одеяло ему на плечи. Вспышка веселья испарилась, но он, по крайней мере, держался прямо.
– Нужно сбрить тебе волосы, – сказал я.
– Нет.
Гидеон обхватил себя руками, словно защищаясь.
– Они слишком длинные для Клинка.
Он отпрянул, будто спрятался в безопасное место где-то внутри себя.
– Я больше не Клинок.
– Нельзя перестать быть Клинком. Давай я тебя обрею.
– Я же сказал нет, Рах.
Он отодвинулся к стене, его руки дрожали, и я понял, что перегнул палку, слишком сильно стараясь быть полезным и заботливым.
– Ладно. Твои волосы и так прекрасны, – отступил я.
Конечно, я сморозил глупость, но она хотя бы удивила его настолько, что он уставился на меня, а не впал в панику.
– Что?
– Рыжина. Я по ней скучал.
Я действительно скучал. Она связывала меня с прошлым, которого не вернуть, с давно ушедшим детством. С тем временем, когда между нами не было ни отчуждения, ни недосказанности, ни обид, ни Лео.
Я не стал продолжать разговор и опустился на колени, чтобы расстелить циновки. Никакая близость к огню не сделает эту ночь приятной, но я придвинул циновки как можно ближе, надеясь, что однажды мне снова станет тепло.
– Хочешь нас сжечь?
– Нет. Но мне надоели холод и сырость. Я их ненавижу.
Закончив, я обнаружил, что Гидеон наблюдает за мной.
– Тебе необязательно оставаться, – снова сказал он.
– Ты сто раз уже говорил.
– Я ведь знаю: ты здесь не ради меня, – сказал он, крепко обхватив себя руками. – Ты здесь, потому что такой, какой есть. Ты всегда прав. Всегда образец ответственности и добродетели, а мне неохота благодарить тебя за то, что я стал бременем, которое ты несешь ради своей праведности.
– Что? – Я вздрогнул, словно от пощечины. – Что еще за дерьмо? Ответственный и совершенный у нас ты, кретин. А я сбежал от ответственности и опозорил гурт Торинов, помнишь?
– Потому что хотел служить своему гурту, – фыркнул он.
– Да я хотел жить! Я думал только о себе! Но не стесняйся, ставь меня на какой хочешь пьедестал, чтобы потом бить себя моим кулаком.
Гидеон не сводил с меня глаз, на его лице отражались какие-то чувства, но я был слишком зол, чтобы разбираться в них, и отшвырнул сапоги с такой силой, что они улетели на другой конец хижины.
– Жаль, что ты чувствуешь себя обузой, – огрызнулся я. – Но я здесь потому, что хочу этого. Хотя это и не слишком весело.
Я был несправедлив, но и он тоже, и в отсутствие магии исправить это было не так просто. Вздохнув, я подошел и обнял его. Он не ответил на объятия, но и не вырывался – уже неплохо.
– Все наладится, – прошептал я ему на ухо с той же мягкостью, с какой он однажды угрожал мне. – Знаю, сейчас не верится, но так и будет. И я не уйду. Потому что сам так хочу, а не из-за какой-то нездоровой потребности быть всегда правым.
– Спасибо, – произнес он так, будто это было самое трудное слово в его жизни.
Я крепко сжал его в объятиях и отпустил.
Мы устроились на циновках. Он молчал, а я демонстративно дрожал, как будто это могло чем-то помочь. Несмотря на треск и гул костра, было ужасно холодно, но усталость вскоре взяла верх, и я начал погружаться в сон, убаюканный ровным дыханием Гидеона. Этот звук успокаивал. Может, стоило сказать Гидеону об этом и о том, что я чувствую себя здесь в безопасности. Само его существование приносило облегчение, несмотря на клубок сомнений, беспокойства и боли. Что бы он ни сказал и ни сделал, кем бы ни был, он все равно навсегда останется Гидеоном, на которого я равнялся, за которым следовал, которому поклонялся. Гидеоном, ради которого я готов на все.
Я проснулся с ощущением, что меня засыпали холодным песком – так сильно выстыла хижина. Гидеон всё еще спал, свернувшись калачиком, чтобы согреться.
Снаружи доносились голоса, приглушенные и обеспокоенные. На охоту отправляться было еще рано, а разведчики должны были вернуться ночью, и потому, когда тихий разговор перешел в тревожный гомон, я неохотно встал, сунул ноги в сапоги и потащил одеяло за собой к двери.
Центр лагеря заполняли призрачные силуэты, и, заметив меня в рассветном тумане, ко мне поспешил Амун. Похоже, его оторвали от бритья головы – гладкая половина блестела от влаги.
– Эзма на пути сюда.
Я увидел у главного костра Деркку эн’Инжита. Он слегка помахал рукой, и в моей груди вспыхнул гнев.
– Зачем он здесь? – тихо спросил я. – Эзма опасна, но и он тоже.
– Знаю, но если не хочешь, чтобы мы их убили, невозможно запретить кому-то из них войти в лагерь.
Я вздохнул, расслабляя пальцы, сжимавшие одеяло.
– Мы знаем, что ей нужно?
– Деркка не говорит, но… – он указал в сторону леса, – можешь спросить у нее самой.
Обычно гурт приходит к заклинателю лошадей, а в тех редких случаях, когда заклинатель сам приходит в гурт, он делает это в одиночестве. Но не Эзма. Она прискакала в лагерь с десятком Клинков, на ее зачесанных волосах возвышалась костяная корона, а тонкое оранжевое одеяние служило дорожным плащом. Она приближалась очень медленно, гордо задрав подбородок и дав Клинкам время выйти из шатров и поглазеть.
Сунув одеяло Амуну, я вышел вперед и преградил путь ее лошади.
– Эзма, – произнес я, сцепив руки за спиной, чтобы дать ясно понять: приветствия от меня она не дождется.
Она подъехала слишком близко, и близость лошади была не меньшей угрозой, чем холодная улыбка всадницы.
– Рах. Всё еще здесь, как я вижу.
– Да, здесь. Что тебе нужно?
– Могу я считать это приглашением спешиться и встретиться с тобой без риска?
– Если считаешь, что тебе нужны такие гарантии. Но твои спутники не могут. – Я указал на Клинков позади нее. – Я не позволю верующим в твоего бога распространять здесь свою ложь.
Ее улыбка стала жестче.
– Они неверующие, но если ты не желаешь оказать гостеприимство соплеменникам, так тому и быть. – Повернувшись к ближайшему Клинку, она сказала: – Оставайтесь здесь. Держите глаза открытыми, похоже, здесь… недружественная территория.
Наш костер к этому времени превратился в кучку холодных углей, но, не желая встречаться с Эзмой наедине, я направился к нему и сел на привычное место. Место, которое я должен был предложить ей, но хватит и того, что я не поддался порыву плюнуть в нее.
– Что тебе нужно? – повторил я, когда она уселась напротив, разложив складки оранжевого одеяния по земле.
– Гидеон, – ухмыльнулась она, показав зубы. – Он у тебя, и он мне нужен.
– Ты пыталась убить его.
– Я всего лишь вершила правосудие, как того требует мое положение.
– Нет, ты не можешь забрать ни его, ни кого-либо другого и не можешь вершить здесь правосудие. Ты погрязла во лжи и не заслуживаешь называться левантийкой, не то что заклинательницей лошадей.
Она рассмеялась.
– Ты когда-нибудь перестанешь злиться на то, что я закончила обучение, а ты нет? Отказывая мне в титуле, ты не получишь свой.
– Я не хочу быть заклинателем лошадей. Хорошо, что я ушел, а не остался и не превратил это звание в нечто совсем иное, – я указал на всадников, ожидавших Эзму, – вроде тебя с твоим почетным караулом. Если ты явилась сюда только покрасоваться и потребовать Гидеона, то зря потратила время.
– А ты обрек своих людей на смерть.
Меня обдало ледяным ужасом.
– Что?!
– Я слышала, что чилтейцы заблокировали порты. Им нужен Гидеон, и ты прекрасно знаешь, на что они пойдут ради того, что им нужно, даже если это означает убить каждого левантийца, собирающегося переплыть море. – Она скрестила руки на груди. – Так что выбор прост, Рах. Позволь им отомстить Гидеону или смотри, как они убивают твоих людей. Снова.
Улыбка Эзмы была слишком самодовольной. Клинки наблюдали за нами с почтительного расстояния, перешептывались и ждали, и я мог только выдавить улыбку, пряча гнев. Какое удовольствие, вероятно, она получила от этих слов.
– Тебе пора, – прошипел я сквозь зубы. – И тебе должно быть стыдно за то, что даже рассматривала такую возможность. Мы не торгуем жизнями. Чилтейцы не заслуживают лошадиного дерьма, не то что жизни левантийца, кем бы он ни был.
– Ты сказал бы то же самое, если бы они требовали меня?
– Да. Как бы ни было соблазнительно избавить мой народ от твоего влияния.
– Как забавно. Именно это многие Клинки говорят о Гидеоне. И о тебе. Но выбор в любом случае не за тобой, Рах. Он за Гидеоном, и я уверена, если ты объяснишь, что он может искупить свою вину и восстановить доброе имя, умерев за свой народ, он с радостью…
Я резко встал, чтобы не врезать ей кулаком в лицо.
– Убирайся. Сейчас же. И забери с собой свой ядовитый язык.
Она встала – воплощение грации и достоинства – под внимательными взглядами моих Клинков.
– Очень хорошо. Я уйду. Пока что. Но если ты не передумаешь, если Гидеон не принесет почетную жертву, мне придется тебя заставить.
– Это угроза? Убирайся, пока я не приказал выволочь тебя из моего лагеря.
Эзма с лучезарной улыбкой поправила корону.
– О, это было бы замечательно. Мне очень хочется остаться, чтобы ты попытался.
Решительно настроенный не доставлять ей удовольствия, я ничего не ответил.
– Нет? Может, передумаешь, если я скажу, что вы напрасно тратите здесь время? Схватить Лео Виллиуса легко, но что бы он вам ни рассказал, вы не сможете остановить происходящее.
– А что происходит?
Ее губы дрогнули.
– Тебе придется приложить побольше усилий.
– Конечно, ведь что может знать изгнанная заклинательница, лишенная власти? Здесь ты никто.
Она подалась ближе и понизила голос до шепота.
– Я знаю, что степи меняются безвозвратно. Знаю, что ты опоздал. Тебе не победить людей, владеющих силой, о которой ты даже не слышал, но можешь умереть в борьбе. Подходящий конец для тебя. Вероятно, мне стоит все-таки рассказать тебе, как добраться до Лео Виллиуса.
Я хотел знать, отчаянно хотел, но не стал бы просить. Только не ее.
Ее улыбка вернулась, превратившись в самодовольную ухмылку.
– Ты такой забавный, Рах. Да, пожалуй, я все-таки расскажу. Доминус Виллиус медленно приближается к Когахейре в сопровождении двух спутников‑телохранителей. Он путешествует ночью, не желая, чтобы его обнаружили, но какой чилтеец способен укрыться от левантийских следопытов?
– В Когахейру? Зачем?
Эзма покачала головой.
– Больше я ничего не скажу, Рах. Отнесись к моим словам серьезно. Я уверена, что Гидеон был бы благодарен за возможность очистить душу.
Ни кивка, ни прощального жеста. С легким смешком она зашагала обратно, и мои Клинки почтительно приветствовали ее.
Пока Эзма не скрылась за деревьями, я не отходил от костра. Вокруг шептались, но никто не осмеливался подойти, пока Амун не встал передо мной, уперев руки в бока.
– Чего она хотела?
– Предупредить, что чилтейцы не простили нас за уничтожение их армии. – В моих словах было достаточно правды, чтобы смягчить чувство вины. – Возможно, они блокируют порты или нападут на левантийцев, пытающихся вернуться домой.
Амун глубоко вздохнул и выдохнул облачко пара.
– Что ж, полагаю, хорошо, что мы это узнали, – скорее устало, чем удивленно произнес он. – И все? Ты выглядел не особенно счастливым во время разговора.
Правда все равно всплывет. Эзма ждет, что я солгу, а Деркка пробыл здесь слишком долго, но слова застряли у меня в горле.
– Она была не слишком любезна, но все же сказала, где Лео. Похоже, он вовсе не в лагере своей армии, а по ночам едет в Когахейру.
– В Когахейру? Хочешь сказать, он где-то поблизости?
– Вполне возможно. Она не сообщила точное местоположение, но что-то подсказывает: Лашак с радостью потренирует свои навыки следопыта.
Амун ухмыльнулся и хлопнул меня по плечу.
– Думаю, мы все с радостью поучаствуем, тем более что поимка Лео означает возможность вернуться домой. Мне приготовить поисковые группы?
– Да. Давайте найдем ублюдка и выберемся отсюда.
Большую часть своей взрослой жизни я спокойно спала днем, отворачивалась и не слышала криков, стука копыт, болтовни и даже вездесущего пения мертвецов. Я не ожидала, что заснуть в тишине тяжелее.
«Проклятая деревенская жизнь», – буркнула я, когда Кайса заворочалась, пытаясь заснуть.
«Может, я пока не привыкла спать. В доме Мансина с этим тоже было непросто».
С моих губ слетел хрипловатый смешок: Кайса отдала мне контроль над телом, возвращая в реальность, к вечернему свету.
«Привыкать тут нечего. Ты ложишься… и засыпаешь».
«Или нет, как сейчас».
Я приоткрыла глаз. В глубине комнаты на потрепанной циновке, свернувшись клубком, устроился Унус. Одежду священника сменили бурые полукафтан и штаны – все, что нам удалось найти. А вторая циновка пустовала. Сердце екнуло, и сон окончательно улетел, я перекатилась и тихонько встала.
Под моими шагами скрипнули ступеньки – единственный звук в маленьком пустом доме. Мы наткнулись на него в предрассветном сумраке. Все внутри покрывала пыль. На столе осталась заплесневелая еда. Не раздумывая, что стало с обитателями дома, мы накормили лошадей, отыскали циновки и забылись в тревожном сне.
Снаружи в последних лучах заходящего солнца весело щебетали птицы. Скоро нам все равно придется вставать и готовиться к очередному бесконечному переходу в ночи. Просто я поднялась чуть раньше. Нужно помочиться. Попить. Подышать свежим воздухом.
К сожалению, воздух был далеко не свеж и отдавал горечью далекого дыма, смешанного с запахами тухлой воды и сгнившей еды, которую мы выбросили утром. Сморщив нос, я поспешно направилась к заросшему саду, огражденному трухлявым деревянным забором. Там все заросло перезрелыми овощами и какими-то лианами, и, отойдя от дома на достаточное расстояние, я присела, чтобы добавить едкий дух мочи к ароматам вечера.
Хана сейчас отпустила бы замечание, что сама росла на ферме и мочилась в поле вместе с мальчишками. Или высмеяла бы мое желание уединиться при полнейшем отсутствии скромности в прежние времена. Кайса молчала.
«Я не могу стать ей», – наконец сказала она.
«Я тебя и не просила. Просто я…»
«Скучаешь по ней».
Горечь. Кайса раздражала меня столько лет, а к присутствию Ханы, к тому, что разделяю с ней тело, я привыкла настолько, что утрата ощущалась как физическая пустота. Закрывая глаза, я опять видела, как она падает. Опять слышала хруст тела Септума, разбивающегося о камни.
Прогоняя воспоминания, я поднялась, расправила полукафтан и штаны и вздохнула. Свежий воздух недостижим, помочиться – никакой радости, пора выпить воды, и, возможно, я справлюсь с ночной поездкой.
Бочка для воды стояла за домом. Она переполнилась, и вокруг расплылись застойные лужи, но под крышкой вода сохранялась довольно чистой. Я приподняла крышку. Захватить чашку я не додумалась, и поэтому зачерпывала руками и прихлебывала быстро утекавшую воду, пока не напилась. Бросив крышку, я повернула к дому.
Яконо стоял там, в лучах вечернего света, золотивших бронзовую кожу, его мягкие темные волосы шевелил ветерок, выражение лица было серьезное и задумчивое, брови густые, а глаза живые и яркие. Вид совсем такой же, как в тот день, когда я отперла дверь его камеры в поместье Мансина. Я так торопилась его освободить, что не думала, как странно будет видеть его во плоти, сопоставить лицо с голосом, который так привыкла слышать через стену. Он поднял взгляд от своих связанных рук. Он был нежен, красив и молод, так молод. Все как я надеялась (и боялась), и меня охватила постыдная паника, когда он склонил голову и сказал…
– Кассандра?
То же неловкое ощущение я испытывала и сейчас. Я застыла и глазела на Яконо, стоящего на веранде. Он, похоже, тоже вышел подышать воздухом, а тут я.
– Не заметила, что ты здесь.
Его губы тронула ласковая улыбка.
– Извини. Тренировки приучили меня быть невидимым и неслышным.
А я громко шлепала, спускаясь по лестнице, и с пыхтением пробиралась по саду. Что я за наемный убийца, объявляющий о своем присутствии всему миру?
– Да, ты это неплохо умеешь, – сказала я и сейчас же захотела провалиться сквозь землю, так нелепо это звучало.
«Мне взять контроль?»
– Благодарю, Кассандра, – отозвался Яконо, кажется, искренне. – Я много над этим работал. Мой наставник сказал бы, что это у меня не врожденное. А в начале обучения он прозвал меня когтистым боровом.
– Ты, наверное, был хорош в чем-то другом. Компенсировал недостатки.
– Нет, поверь, совсем нет.
Это был простой разговор. Никакой причины паниковать, но биение сердца не утихало. Надо было оставить Яконо запертым в той комнате. Или отказаться от совместного путешествия, несмотря на общие цели. Но я так не сделала, и теперь приходилось мириться с ощущением, что я как ребенок – неуклюжая, глупая и хуже во всем.
– Разве он тебя выбрал не за способности к вашему ремеслу? – вмешалась Кайса, чтобы мы не стояли с глупым видом, глядя в землю. – Уж конечно, чем-то ты себя показал.
– Ничего такого. – Яконо пожал плечами. – Наставник подобрал меня, потому что мне нужен был дом. Лучше помогать тому, кто нуждается в семье, чем давать вторую семью человеку, у которого она уже есть.
Одна из его постоянных благонравных речей, вызывавших у меня и ужас, и восхищение.
Я барахталась в своих мыслях, а тем временем Кайса поднялась по ступенькам, и я позавидовала тому, как легко она приближается к Яконо. Говорит с ним. Смотрит на него.
– Ты проверил, как там лошади?
С тем же пристальным взглядом Яконо кивнул.
– Пора уже выезжать.
– Пока нет, – покачала головой Кайса. – Пусть он еще немного поспит. Ему тяжело. От такой боли в голове любой пострадал бы.
На губах Яконо словно замер вопрос. Мы с Кайсой жили с иной формой такого же отклонения, как и Лео, но мне так давно приходилось хранить это втайне и так часто меня называли чудовищем и уродом, что я просто не могла сказать этого Яконо. Не могла, не рискуя, что его доброта обратится в отвращение или даже ужас, когда он узнает, какие мы. Одно дело – разделять интерес к убийствам за деньги, но совсем другое – узнать, что я умею поднимать трупы.
– Ладно, – ответил он, оставляя вопрос невысказанным. – Но если мы не уедем как можно скорее, потребуется лишний день на дорогу.
Говорить, что чем быстрее мы доберемся, тем лучше, ему не требовалось. Я едва смогла убедить его не прикончить Унуса прямо сейчас. Яконо хотел завершить свой контракт, только это и удерживало его здесь. Будь Унус сильнее похож на знакомого всем нам Лео, вряд ли Яконо поверил бы мне, а страх Кайсы, что он вонзит клинок в Унуса, едва мы отвернемся, постоянно бурлил у меня внутри.
– Мы уже вынуждены ехать медленнее, поскольку уже слишком близко, – продолжал он. – Каждый день мы видим все больше левантийцев, да и чилтейский лагерь остался не так далеко позади, чтобы успокоиться. Если будем неосторожны, можем и вообще не добраться до ее величества.
У меня скрутило живот. Императрица Мико. Я никогда с ней не встречалась, но она теперь жила в моем сердце как любимое дитя, которое я должна защитить, и как дочь, которую подвела. Ханы больше нет, но тревога и боль ледяными руками сжимали мне сердце. Лучше бы я никогда не попадала в ее тело и шла по жизни, плюя на всех. А неравнодушие ранило слишком больно.
– Кассандра?
Его ненавязчивая забота возвращала меня в ту комнату, где я лежала, прислонившись к стене. Он рассказывал свою историю, а мой мир медленно угасал. И я умерла одна, но не чувствовала себя одинокой.
«Ты могла бы ему сказать».
«Нет».
– Все хорошо?
Сколько раз за всю жизнь мне задавали этот вопрос? Совсем мало. Еще меньше было тех, кто действительно интересовался ответом. Может быть, и Яконо всё равно, или он делает это лишь потому, что его идеальное воспитание приучило заботиться обо всех, как о беспомощных малышах.
– Замечательно, – ответила я. – Только от дороги уже тошнит. И холодно. И…
Раздавшийся с верхнего этажа крик разорвал тишину, и Яконо развернулся, как гибкий и хищный зверь, скользнул в дверь и бросился вверх по лестнице.
– …и он.
Мне на Унуса глубоко наплевать, но Кайса в тот же миг заставила нас последовать за Яконо.
Крепко обхватив себя руками, Унус сидел на циновке и таращился на противоположную стену, будто там появилось чудовищное лицо.
– Ты в безопасности, – сказал Яконо, способный проявлять доброту даже к этому человеку, который держал его в заключении и пытался обратить в свою веру и которого он все равно намеревался убить. – Здесь никого нет, только мы. Тебе приснился кошмар.
– Я видел его. Я… я пытаюсь взять это под контроль. Когда я сплю, плохо выходит. Прошу прощения.
Кайса опустилась на колени с другой стороны его тюфяка, мягко, по-матерински прикоснулась рукой к плечу.
– Ни один из нас не может контролировать то, что видит во сне. Но Яконо прав. Ты сейчас в безопасности. Его нет.
Унус перевел взгляд с одного убийцы на другого и, не видя угрозы, с облегчением вздохнул.
– Становится хуже. Не знаю, сколько еще смогу его сдерживать. Я не привык сопротивляться так долго.
Ясно, что становится хуже. После смерти Септума Унус был спокоен и участвовал в обсуждении планов, но день ото дня слабел. Дуос постоянно присутствовал в его мыслях, непрерывно напоминая, что от близнеца не скрыться. Унус даже не знал, кем был бы без Дуоса… И в этом я его понимала.
«Хочешь сказать, я могла», – сказала Кайса.
Все наши попытки договориться друг с другом были полны горечи.
– А ты его видел? – спросил Яконо, сосредоточившись на самом важном. – Во сне. Того… другого?
– Дуоса. Да. – Унус закрыл лицо руками. – Он пытается найти способ обратить все в свою пользу. Строит козни, даже без Септума. Не поверите, он… они раньше такими не были. Когда-то мы были ближе друг к другу. Ощущали одинаковое стремление к вере, одинаковую любовь к Богу, а потом… Я даже не знаю, когда начались изменения. Или как. Сперва я соглашался. Церкви требовались перемены. Нужно было бороться за нечилтейских единоверцев. Появилась необходимость разделить нашу веру с другими. Всякий раз, когда я не соглашался с их методами, они убеждали и уговаривали, наполняли меня своей яростью. До тех пор, пока…
– Пока ты не перестал быть собой.
Слова Кайсы. Ситуация вроде другая, но настолько похожая, что, когда Унус кивнул, я испытала глубокий стыд.
«Я не знала, какая ты», – сказала я.
«Разве это имеет значение? Разве ты обращалась бы со мной иначе?»
Я знала ответ, но произнести его не могла.
– Да. Это уже не я, – сказал Унус. – Сам не знаю, кто я теперь. Каждый день вдали от них… от него – это…
На сей раз Кайса ничего ему не сказала, но какое-то странное ощущение, что она одновременно растет и уменьшается в собственных глазах и отбрасывает прочь то, чем прежде гордилась и ненавидела, было настолько сильным, что я не могла не проникнуться им до самых костей.
Наших костей.
Так же, как я постепенно становилась императрицей Ханой, Кайса стала просто тенью меня самой.
– Да, но ты говорил, что видел его, – продолжил Яконо. – Где? Если скажешь, я немедля с ним покончу.
Унус вытаращился на него, словно не понимал вопроса, потом медленно покачал головой.
– Я не знаю точно… возможно, на юге, но он… он тоже видел меня.
Кайса крепче стиснула его руку.
– Хочешь сказать, Дуос знает, где мы?
Он кивнул, это было больше похоже на содрогание, полный страха взгляд метнулся к Яконо – тот застыл, как хищник, каким и был. Кайса крепко держалась за контроль над нашим телом, приготовившись защитить Унуса, если Яконо набросится на него, но, что бы ни происходило в голове убийцы, он быстро расслабился. Сел.
– Он придет за тобой?
– Не сам, – сказал Унус. – Но это тоже опасно. И он знает, что вы со мной.
– Мы не станем использовать его как приманку для Дуоса, – рявкнула Кайса, хотя мне это показалось неплохой мыслью. – Дуос умеет читать мысли, помните? Если вы попытаетесь, он поймет, что это ловушка.
Яконо не ответил, только перекатился на пятки и снова встал.
– Надо уходить. Сейчас же.
В путешествии ночью есть свои преимущества: темнота укрывает, как тяжелый плащ, вот только ничего не видно. К счастью, лошадь, кажется, обладала более острым зрением, а не то мы медленно пробирались бы вперед, вытягивая руки и вздрагивая от каждого шороха. Я создание городское и к лесу не приспособленное, освещенные фонарями улицы мне привычнее удушающей пустоты, а булыжник приятнее чавкающей грязи. Но неудивительно и досадно, что Яконо, похоже, чувствовал себя здесь как дома. Даже Унус не жаловался, хотя я не знала, в какой мере его сознание сейчас с нами, как его тело.
План добиться встречи с императрицей Мико изначально казался разумным, но он предполагал поездку через самые неспокойные земли империи, где деревни, поместья и города брошены и разграблены дочиста вездесущими армиями кисианцев, чилтейцев и левантийцев.
Яконо скакал впереди, Унус посередине, а мы замыкали колонну и по очереди контролировали наше тело. Странный способ передвижения, но легче справляться с тревогой и прислушиваться к каждому звуку, когда знаешь, что тебя скоро сменят.
«Я уже на пределе», – сказала Кайса.
«Я еще продержусь немного, – отозвалась я. – Но думаю, надо было поспать подольше».
«Похоже, мы неважно с этим справляемся. Я обычно стараюсь уснуть, а вот ты лежишь без сна, прислушиваешься к дыханию Яконо и гадаешь, о чем он думает».
«Только потому, что не спится».
«Конечно».
Я проигнорировала насмешку и уставилась в темноту, словно могла что-то разглядеть. Но не видела даже Яконо, только хвост лошади Унуса. Наемного убийцу вместе с лошадью могла утащить гигантская птица, а Унус и не заметит, и я до рассвета ничего не узнаю.
По лесу эхом разнесся крик. Путешествуя по ночам, мы часто слышали крики странных птиц, но когда звук повторился, Яконо придержал лошадь.
– Что такое? – шепотом спросила я.
– Там, похоже, кого-то ранили или испугали, – прошептал он в ответ, в темноте его лицо выглядело расплывчатой тенью. – Давайте немного подождем.
Мы несколько раз останавливались, проверяя, не станут ли странные звуки враждебными, но в итоге мои руки и ноги совсем замерзли, и я могла думать лишь о горячей ванне. Я сидела, представляя, как погружаюсь в нее, Яконо напряженно слушал ночь. Унус просто молчал.
Ничего. Ни шагов, ни стука копыт, ни криков – ночь наполняли только мягкий шорох ветра и мириады звуков природы.
Наконец Яконо кивнул и пустил лошадь шагом.
– На твоем месте я бы этого не делал.
Кровь застыла у меня в жилах от изменившегося тона Унуса, и на мгновение я вернулась в дом Знахаря, когда мы были в бегах и Лео заговорил с нами безжизненными устами Септума. Унус медленно развернулся, и его взгляд, горящий как угли во тьме, остановился на мне.
– А, Кассандра, приятно снова тебя видеть.
Ничего не чувствуя, кроме паники, я судорожно схватила кинжал и метнула в него. Рукоять с тошнотворным стуком ударила Унуса в лоб, и он упал с лошади.
– Унус! – Кайса захватила контроль и вывалилась из седла. Под коленями захлюпала грязь, нас опутали сырые ветви подлеска, но ее, казалось, это не беспокоило, она даже не замечала. – Унус?
Отчаянно хлопая по земле, она нашла в темноте его руку, провела по ней до плеча, дотянулась до шеи в поисках пульса.
Он уверенно бился под нашими пальцами, и мы перевели дух.
– Слава Богу, – сказала Кайса. – Тебе так повезло, что кинжал летел вперед рукоятью. Он же мог погибнуть.
Сверху раздался мягкий голос Яконо.
– Мне повезло? Я не бросал нож.
«Осторожнее. Мы же не хотим, чтобы у Яконо возникли вопросы».
«А мне все равно!»
«Тебе будет не все равно, когда он убьет нас».
Вроде бы согласившись, она уступила моим попыткам забрать контроль. Яконо оставался тенью где-то над нами, узнаваемой только по запаху.
– Значит, Дуос близко, – сказала я. – Разговаривайте осторожнее, когда он очнется. Если Дуос прорвался через его защиту, то в любой момент может нас услышать.
Яконо окинул темный лес взглядом, будто ожидал увидеть поблизости другого Лео, но там не было ничего, кроме стрекота насекомых да шороха мелких тварей в палой листве.
Унус дернулся у меня под рукой и застонал. Я напряглась.
– Унус или Дуос?
– Ох, – сказал он. – У меня будто голова раскололась.
– Унус?
– Да. Не бей меня больше.
– Как приятно узнать, что, ударив тебя по башке, можно выгнать твоего брата.
Он опять застонал.
– Нужно двигаться дальше.
Яконо согласился, и, подняв стонущего Унуса на ноги и усадив в седло, мы отправились в путь, с еще большей тревогой прислушиваясь к каждому необычному звуку. А их было немало: случайные стуки, треск упавшего дерева в стороне и далекие крики. За деревьями показалось мерцание фонарей, и Яконо свернул от них подальше.
– Там, похоже, дровосеки, – сказал он, замедляя шаг, чтобы мы догнали его. – Хотя можно только гадать, почему они работают среди ночи. Придется сделать крюк на юг, чтобы их обойти.
Слишком уставшая, чтобы иметь свое мнение, я позволила ему вести нас, но голоса работающих людей становились лишь громче. Деревья поредели, словно мы подошли к опушке леса, и Яконо остановился, слабый лунный свет, как пыль, мерцал в его волосах.
– Тут не просто несколько дровосеков. – Он взглянул на меня, и я подъехала ближе. – Что бы эти люди ни строили, вероятно, это важно для них, раз работают ночью.
– Очень важно, – вмешался Унус, но второй раз за ночь это был не Унус. – Они думают, что строят шатер к моей свадьбе с императрицей Мико, но, поскольку она не сможет присутствовать, я женюсь на госпоже Сичи.
Я застыла, опять схватившись за кинжал.
– Ты о чем? Что значит «не сможет присутствовать»?
Унус обернулся и с леденящей ухмылкой взглянул на меня из тени.
– Я имею в виду, Кассандра, что она будет мертва. Как ты можешь не понимать? Мертва. Мертва.
Я сильнее сжала клинок.
– Как? Когда?
– Когда… когда что? – Унус растерянно заморгал. Это снова был Унус. – Ох.
– Нет, нет, нет! – Я пришпорила лошадь, догнала Унуса и вцепилась в его плечо. Та же паника, что когда-то гнала Хану в поместье, закипела сейчас в моих венах. – Верни его! Я должна узнать про Мико! Мы не можем допустить ее смерти!
– Я… я не могу. – Унус ухватился за мою руку, чтобы не упасть из седла, и распахнул глаза от испуга.
– Ты же должен это уметь! Ты…
Сквозь мой нарастающий страх прорвалась Кайса, придала спокойствия нашим голосу и рукам. Она отпустила Унуса, отстранилась и мягко положила руку на шею его лошади.
– Извини, сама не знаю, что на меня нашло. – Она бросила взгляд на Яконо, едва различимую хмурую тень. – Наверное, пора искать место на ночь… на день.
Убийца кивнул и, не задавая вопросов, развернулся и направил лошадь на прежний путь.
– Извини, Кассандра, – сказал Унус, следуя за Яконо. – Если узнаю что-то про императрицу Мико, я дам тебе знать.
Кайса ласково улыбнулась ему и направила лошадь вслед за ним, в темноту леса.
Хотя мы собирались остановиться на отдых пораньше, безопасное место нашли только перед рассветом. По пути попадалось много деревень без признаков жизни, но Яконо не хотел останавливаться у всех на виду или совсем близко к дороге. Наконец мы нашли деревенский дом, стоявший особняком за деревней. Еще день и еще один покинутый дом, снова брошенный скарб и остатки заплесневелой еды.
– Я надеюсь, прежние хозяева, убегая, не захватили тюфяки, – спешиваясь, произнес Яконо. – Мне не нравится спать на голых досках, как в прошлый раз.
Мне почти не спалось в ту ночь, но Яконо спал. Казалось, этот человек способен уснуть где и когда угодно, он всегда идеально вписывался в окружающий мир, при любых обстоятельствах. Я всегда ощущала неправильность формы, мои острые грани рвали все, к чему я прикасалась.
Унус обессиленно сполз с лошади, вцепившись в седло, чтобы не подогнулись колени.
– Лучше иди в дом и найди тюфяк, – сказал Яконо, лишь взглянув на него. – А я поищу еды и воды.
Унус медленно кивнул и поплелся к двери. Яконо, даже не взглянув в мою сторону, отправился в обход дома. Хмурясь, я перевела взгляд с одной лошади на другую, а потом на спины удаляющихся Яконо и Унуса.
– Ну и пошли вы, – буркнула я. – Значит, нам придется позаботиться о лошадях. Мы же выросли в городе и прекрасно с этим справляемся. – Я пнула камешек, и он поскакал по блестящей в рассветном свете дорожке. – Пошло все это на хрен и еще дальше.
«Ага, теперь точно справимся».
– Заткнись. Когда я ругаюсь, мне легче.
Правда, это не помогло. Мне пришлось взять поводья всех трех измученных лошадей и вести их в темный пыльный сарай. Судя по глубоким корытам и низким перегородкам, он предназначался не для лошадей, но там было немного сухого сена, а дверь закрывалась. И это все.
– Чего ради мы вообще останавливаемся на ночь… то есть на день? – проворчала я, пересматривая три старых ведра, чтобы выбрать то, где дыра поменьше. – Ты же слышала, Дуос сказал, что желает смерти Мико. Если не поторопимся, можем прибыть слишком поздно и не успеем спасти ее. Или Унуса!
«А если нас обнаружат путешествующими с Лео Виллиусом, мы прибудем быстрее? Смотря кто обнаружит, а то можем и совсем не добраться».
Ответа у меня не нашлось, так что я просто схватила лучшее из ужасных ведер и отправилась на поиски бочки с водой. Вернувшись с капающим ведром, я налила в корыто воды и в благодарность получила от лошадей лишь равнодушные взгляды.
– Неблагодарные, вонючие…
Слова стихли: Кайса забрала контроль и, заставив меня умолкнуть, приставила ладонь к уху.
«Что такое?» – спросила я.
– Не уверена, но…
Она шагнула к приоткрытой двери сарая. Двор был пуст: ни Яконо, ни Унуса – никого.
– Хм, – покачала головой Кайса. – Ничего. Так и быть, позволю тебе вернуться к чистке лошадей.
– Вот спасибо.
Лошади, кажется, не одобрили мой сарказм. Одна даже посмотрела на меня с неприязнью.
«Я так думаю, им просто хочется, чтобы с них сняли седла, – заметила Кайса. – Я не вижу щетку, но можешь протереть их пригоршней сена, как делал Яконо».
Я нагнулась за сеном, и спина заныла после долгой дороги в седле. Со стоном выпрямившись, я сделала вдох – и не смогла выдохнуть. За негромким фырканьем и шарканьем перетаптывающихся лошадей я услышала приглушенный гул.
– Стук копыт.
Я бросила сено и рывком распахнула дверь. Звук снаружи стал таким громким, что Яконо с Унусом вышли из дома. Унус посмотрел на нас, но взгляд Яконо был прикован к лесу.
– Думаешь, они приближаются с той стороны? – прошептала я Кайсе, не рискуя повысить голос и спросить Яконо, чтобы не привлечь солдат.
«Не знаю, но надеюсь, что нет. Звук похож на топот целого табуна лошадей».
Так и было. Я отступила в тень, хотя это наполовину уменьшало обзор двора. Стук копыт становился громче. Никто не мог знать, где мы, но лошади уже приближались. Защебетали и испуганно взмыли в небо птицы. За деревьями двигались тени. Яконо с Унусом опять скрылись в доме, а я затаилась с колотящимся сердцем. Кто бы это ни был, я надеялась, что они проедут мимо.
Но случилось худшее: в ярком свете показались полдюжины левантийцев. И, что еще хуже, их лошади замедлили шаг. Всадники о чем-то переговорили и, как будто нас прокляли все боги на свете, натянули поводья и спешились.
«Вот дерьмо, – прошипела Кайса, когда один воин указал на дом и произнес имя Лео. – Нужно что-то делать».
«Делать что? Я могу постоять за себя в драке, но не против толпы левантийцев».
«Нельзя же просто прятаться».
С силой, подобной приливу, она попыталась захватить наши руки и ноги, но я крепко стиснула кулаки.
«Прекрати, – сказала я. – Если левантийцы нас схватят, нам никак не добраться до Мико раньше Дуоса».
«Мне плевать на Мико, я беспокоюсь об Унусе. Если он погибнет, Кассандра, я тебя никогда не прощу».
Мрачное обещание в ее словах свинцом сдавило мне грудь, но я покачала головой.
«Мы никому не поможем, если нас схватят».
Голоса звучали уже внутри дома, я подкралась к двери сарая и выглянула наружу. Трое левантийцев, оставшихся во дворе, завершали осмотр. Один указал в нашу сторону.
«Вот дерьмо».
Я попятилась, борясь с попытками Кайсы захватить тело. Спотыкаясь из-за постоянно менявшегося контроля, мы приблизились к лошади.
«Прекрати! Надо отсюда выбраться!»
Лошадь фыркнула, когда я схватила поводья, радуясь, что не успела ее расседлать. Забираться на лошадь всегда было непросто, но сейчас я как обезумевшая вскочила в седло, в ушах звенела паника.
«Кассандра! Остановись! Мы не можем их бросить!»
«Мы не сможем спасти их, если сами отсюда не выберемся. Только надо сперва дойти до Мико».
«Касс!»
Я проигнорировала ее и направила лошадь к свободе.
– Мы уходим, – шепотом произнесла я и пустила лошадь рысью, ускоряясь по мере приближения к двери.
Едва я успела заметить мелькнувшую тень снаружи, как дверь рывком распахнулась, и мы пронеслись сквозь нее, сбив с ног левантийца. Нам что-то кричали вслед, но меня было не остановить. Скача через двор, я мельком увидела на лестнице Яконо и Унуса, оба стояли с поднятыми руками в знак того, что сдаются. Мы опрометью нырнули в лес.
Левантийцы кричали мне вслед, но я не оглядывалась. Била пятками бока лошади и гнала вперед, не заботясь о направлении, лишь бы прочь отсюда. Предоставив лошади выбирать путь, я старалась только держаться покрепче и не убиться, ничего не слыша, кроме стука копыт и свиста ветра в ушах. Левантийцы, кажется, нас не преследовали, но я не могла почувствовать себя в безопасности, пока не окажусь как можно дальше от них. Так что, стиснув зубы, я все понукала лошадь и надеялась, что она знает, как на что-нибудь не наткнуться. Нужно было добраться к Мико, и побыстрее.
Когда всю жизнь провела в седле и бродила по иссохшим степям, добывая летом крабов в грязи, а зимой охотясь на оленей, трудно привыкнуть к белой одежде. К невозмутимости и безмолвию. И к тому, что люди целуют тебе ноги.
Я едва не пнула первого сделавшего это чилтейца. Это было так унизительно, что противоречило моему опыту общения с этим народом. Однажды они схватили меня и насиловали в грязи. А теперь превозносили как идола.
Доминус Виллиус получал от всего этого огромное удовольствие.
Он часто находился поблизости, и его присутствие не настолько угнетало, чтобы я не думала о побеге, но его внимание было слишком пристальным, чтобы побег удался. Он привел трех молодых кисианцев, и теперь они кланялись у моих ног, бормоча благочестивые речи. Я иногда развлекалась, представляя, как набожные солдаты говорят нелепости вроде «я жру волосы, чтобы достичь святости» или «зад священен», но эта троица выглядела слишком уж скучной. Они трогали свои подвески. Кланялись. Целовали мне ноги, и тепло их губ на холоде было отвратительно. Выполнив ритуал, они встали и удалились, игнорируя отчаянную мольбу в моем взгляде: маска скрывала все. Все, кроме поврежденных глаз.
Избранная, чье единое видение создаст империю.
Группа вышла на тусклый солнечный свет, покидая затхлую импровизированную церквушку, называвшуюся теперь моим домом. Кроме частокола в лагере было мало построек, но я все равно не испытывала благодарности за сухое место для сна или уединенное и тихое убежище, где меня не преследовал взгляд Лео.
Я втянула поглубже воздух и задерживала дыхание, пока не заболели легкие, а перед глазами не появились черные пятна. Если дотерпеть до потери сознания, тело все равно продолжит дышать, независимо от моего желания. Так я и должна поступать. Из-под маски вырвался вдох облегчения, и я опустилась в кресло. Я должна собрать всю волю и победить, как стремится выжить тело. Рано или поздно Лео оступится. Дрогнет.
Ноги дрожали, и, чтобы прогнать подкравшееся уныние, я поспешно встала и принялась мерить шагами комнату. Восемь шагов от одной стены до другой. Девять от двери до задней стены. Счет всегда получался один и тот же, и его постоянство успокаивало как ничто другое.
Отдышавшись, я остановилась у двери и выглянула наружу. Ничего не изменилось: те же шатры. Ближний принадлежал Лео, остальные, поменьше, уходили рядами вдаль. Дождей в последние дни выпало меньше, но земля оставалась раскисшей, и дышать было тяжело от вони сырости и дерьма, точно так же, как в тот раз, когда я была пленницей в чилтейском лагере.
Из ближайшего шатра появился легат, и я вздрогнула, на мгновение увидев вместо него легата Андруса. Может, если мне повезет, и этого постигнет та же судьба. Но здесь не было Гидеона, чтобы пронзить этого человека клинком, и поэтому он спокойно стоял, щурился, прикрывая глаза ладонью от солнца. Единственное различие между ним и легатом Андрусом заключалось в том, что у этого был плащ с синим кантом, а у Андруса чисто зеленый, и я не могла понять, означает это, что он выше по званию или ниже.
Собравшись с силами, легат зашагал по раскисшей земле в мою сторону, и я пожалела, что у церкви нет двери, которую можно захлопнуть перед его носом. Вместо этого я подумала о Клинках – Рофет и Тефе э’Беджути, Хармаре и Джире эн’Охт, Птахе эн’Инжите и Ошаре э’Торине – и еще сильнее стиснула за спиной руки.
– Ваше святейшество, – сказал этот тип. – Вы здорова?
– Да, здорова, благодарю вы, – ответила я, поддержав его издевательство над моим языком.
Когда я сюда прибыла, он уже владел основами левантийского, которые, несомненно, получил от Гидеона и его переводчиков, так же как Андрус и секретарь Аурус.
– Хорошо. Э‑э‑э, внутрь? Благословение на день?
Я шагнула назад, чтобы он мог войти. Многие приходили ко мне за благословением раз в день или каждые несколько дней, и, хотя забавно быть язычницей и вещать в пустоту какую-то ерунду, я все же ненавидела оставаться с ними наедине. Одеяние, маска и титул ощущались почти как привычные доспехи. Не считая атрибутов религии, я все тот же варвар, которого можно топтать.
Легат вошел, натащив с собой грязи. Не дожидаясь приглашения, опустился на колени у моих ног и преклонил голову, в его редких волосах цвет песка смешивался с сединой.
Я слегка коснулась рукой его головы и пробормотала молитву, которую заучила, не понимая смысла. Ее постоянно повторял Лео, и только это давало мне уверенность, что я не несу полную чушь.
Легат стоял на коленях, пока я не произнесла всю молитву, которая теперь казалась короче. Я бормотала ее не раздумывая и могла сосредоточиться на чем-то другом, например, на плеши на голове легата. И на крике вернувшегося разведчика. От крика легат дернулся, но вместо того, чтобы отпустить его, я с мелочным удовольствием затянула благословение до мучительной монотонности. Он осел, сгорбился под моей рукой. Мог ведь прервать меня и уйти, мог сказать, что торопится, но не сделал этого. Я достаточно быстро поняла, как важны для этих людей именно внешние проявления веры. Внешнее в их религии имело больший приоритет, чем настоящая вера.
Наконец я больше не могла растягивать благословение и убрала с его головы руку, борясь с желанием вытереть ее о свою мантию. Легат пробормотал краткую молитву, поклонился так, что жидкие волосы шаркнули по моим ногам, и поднялся с колен.
– Да найдешь ты верный путь к исполнению правых дел, – произнесла я, зная, что он не поймет, но мне нужно было добавить к молитве мою отчаянную просьбу к богам, собственную мольбу.
Его лицо напряглось от попытки сосредоточиться, но я лишь на миг успела пожалеть, что высказалась. Он кивнул.
– Постараюсь, – сказал он и направился к двери.
Остаток дня прошел так же, как и все предыдущие. Чилтейцы приходили в церковь за благословением или приближались ко мне, когда я выбиралась размять ноги.
– Ваше святейшество, – произносили они, и мне приходилось подавлять неотступное желание крикнуть, что я не настоящий священник и не святейшество. Я левантийка, женщина и совершенно не соответствую догмам их религии. Я даже не верю в их бога. Но, казалось, это не имеет значения. Я ходила по лагерю, оставаясь неприкасаемой, несмотря на судьбу, которую уготовал мне Лео.
Когда солнце начало опускаться, завершая мой очередной бессмысленный день на службе у чудовища, навалилась тоска. Я задумалась о том, где сейчас могла бы быть, об ином выборе вместо сделанного, и пришлось напомнить себе, что Дишива э’Яровен никогда не поступит иначе, если ее народ в опасности. Это не помогло почувствовать себя лучше.
В пустой глазнице свербило. Оставшийся глаз устал. Я сама устала до самых глубин души и представляла, как лежу на теплой циновке, рядом Ясс, а поблизости потрескивает костер, и не нужно ничего делать, только существовать. Нет больше обязанностей. Нет гложущего чувства вины. Есть только тишина и блаженство. Не сразу я поняла, что гурта в моих грезах нет. Мы были только вдвоем, и я не знала, как к этому отнестись.
– Тебе дай волю, и ты даже грезы испортишь заумными вопросами, – пробормотала я, глядя, как солнце опускается за стены лагеря.
В угасающем свете по лагерю прошагала группа военачальников. Они направлялись в командный шатер. Похоже, совещания там проводились почти каждый вечер – единственное время, когда я чувствовала, что Лео меня не достанет.
Один за другим в командный шатер, большой и просторный, стоявший почти в центре лагеря, тянулись все, облеченные какой-либо властью. Я не увидела среди них Лео, но он не остался в своем шатре, поэтому я медленно выдохнула и начала считать. Сто двадцать две тягучих секунды – произвольное число, которое почему-то казалось достаточно безопасным.
Сто двадцать две секунды после того, как самый последний коммандер скрылся в командном шатре. Я сделала шаг от дверного проема церкви. Солнце скрылось за горизонтом, прохладный ветер раздувал мантию. Церемониальное облачение иеромонаха совсем не согревало на холоде, хотя и было надето поверх рубахи.
Укутавшись поплотнее в мантию, я быстро шла, несмотря на неверный свет. Я знала дорогу и много раз ходила этим путем.
Вид полуразвалившейся хижины, ютившейся в тени у загонов для лошадей и уборных, всегда наводил на меня ужас. А вдруг кто-то из них заболел? Или умер? А если я не найду способа их спасти?
Два солдата, стоявшие на карауле, следили за моим приближением и кивнули, пробормотав «ваше святейшество», когда я оказалась рядом. Лишь раз я попыталась войти, но противоречие между почтением ко мне и приказами вогнало их в такой ступор, что пришлось вызвать Лео. Поэтому, чтобы не рисковать, я обошла хижину и, скрывшись из вида, прислонилась к шаткой стене. Теперь, когда передо мной был только лошадиный загон и ледяной ветер пробирал до кончиков пальцев, я откашлялась.
– Как вы сегодня?
За шорохом с другой стороны стены последовало мгновение тишины, потом хриплый голос ответил:
– Лучше некуда, капитан.
Еще кто-то что-то пробормотал, я не разобрала, послышался сдавленный смех. Угрюмое веселье на краю выживания, но все же таким облегчением было это услышать.
– Еда?
– Все как всегда, капитан, – отозвался Ошар, по голосу я могла узнать только его.
– Он хочет сказать, ужасная дрянь.
И снова сдавленный смех. Я не ответила, просто порадовалась, что их вообще кормят.
– Вода? – спросила я.
– У нас все хорошо, капитан, – огрызнулся первый голос. – Просто прекрасно. Не беспокойся о нас, мы тут отлично проводим время.
Я подавила вспыхнувшее раздражение.
– Поверьте, я пытаюсь вытащить вас отсюда.
– Скажи это громче, и стража бросит тебя к нам.
Не может быть, чтобы караульные меня не слышали и не догадывались, зачем я здесь, но скажут ли они кому-то об этом – другой вопрос. В конце концов, ведь я иеромонах и могу делать что пожелаю. Вся эта история с иеромонахом была слишком сложной, чтобы объяснять через стену.
– Не беспокойтесь обо мне, – сказала я. – Я попытаюсь достать и передать вам еды получше или хотя бы побольше, а также воды. И я вас освобожу, обещаю.
– Благодарю, капитан, – буркнул Ошар, и это был единственный ответ, который я получила.
Я не могла их в этом винить, хотя и желала большего. Я неделями обещала им свободу.
Я оттолкнулась от стены и двинулась в долгий путь назад, в церковь. Прогулка мимо лошадиных загонов успокаивала, пусть это и не левантийские лошади. Их запах и звуки напоминали о том, кто я на самом деле под маской, хотя и сражалась бок о бок с Гидеоном совсем за другое будущее. Мечта о левантийской Кисии еще иногда терзала меня во сне, но, просыпаясь, я лицом к лицу сталкивалась с тем, кто ее разрушил.
Когда я вошла в тускло освещенную церковь, Лео уже поджидал меня там. Поврежденным глазам требовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к полумраку и увидеть, но запах всегда его выдавал.
– Прогуливались, ваше святейшество? – обманчиво спокойным тоном спросил он. – Старались исполнить долг милосердия, ходили проверить и убедиться, что страдальцы все так же страдают?
– Чего ты хочешь?
– Похоже, ты совсем не рада меня видеть, Дишива. Я уязвлен.
Речь звучала злобно, а когда он шагнул из тени, на лице застыла безрадостная ухмылка.
– Совещание прошло неудачно? – поинтересовалась я, твердо решив не показывать страха. – Ты поэтому здесь? Пришел выместить на мне злость?
– Ты считаешь себя очень умной, но понятия не имеешь, что здесь происходит. Ты же просто мой мелкий ручной зверек – до тех пор, пока тебе не придет время умереть. – Он придвинулся ближе, а я изо всех сил старалась устоять на ногах и не вспоминать башню в Кохагейре, где он преследовал нас, как хищник добычу. – Завтра, – продолжил он, подступив так близко, что я чувствовала тепло его тела, – ты объявишь меня Защитником.
– Нет. Не объявлю.
В прошлый раз, когда я отказалась выполнить это требование, он лишь понимающе ухмыльнулся и вышел, оставив меня гадать о своих намерениях. На сей раз ни игры, ни улыбки – лишь тяжелый убийственный взгляд.
– Это была не просьба, – прошипел он, преодолевая последний разделявший нас шаг. – Я позволял тебе играть в твои игры, но теперь время вышло. Состоится церемония, и ты назовешь меня Защитником, как когда-то я назвал тебя.
Мое сердце колотилось, в голове мелькали картины нашей с ним отчаянной драки в Кохагейре. Я его избила и бросила умирать – только для того, чтобы он опять вернулся. Но ведь есть же трещины в его силе. В его планах. Просто он полагался на то, что никто не треснет по ним дубиной.
– Нет, – сказала я, поднимая свою единственную дубину. – Хотя я подумаю, если ты объяснишь, почему так на этом настаиваешь. Плохие новости?
Его взгляд помрачнел, совсем как у кого-нибудь из Клинков, когда я ловила его на небрежной работе, и впервые за эти недели я подумала, что, возможно, не так уж бессильна.
– Если ты откажешься, пленные левантийцы умрут. Это все, что тебе следует знать.
Я твердо стояла на месте, хотя каждая клеточка тела так хотела отступить, ненавидя его близость и дыхание на моей шее.
– Убьешь их – и у тебя не останется ничего, чтобы надавить на меня и заставить подчиниться, – тем же тихим шепотом ответила я. – Убьешь их, и я никогда не объявлю тебя Защитником.
Лео прищурился.
– Пытаешься влезть ко мне в голову? – спросила я, понимая, что сама его подтолкнула. – Ничего не выйдет, забыл? Если ты хотел это сделать, не надо было резать мне глаза.
Рука Лео стиснула мне горло, пальцы глубоко впились в плоть.
– Предлагаю тебе отказаться от опрометчивых попыток самостоятельности, Дишива, – сказал он, выговаривая каждое слово прямо мне в лицо. – А иначе я постараюсь, чтобы все твои люди сдохли. Медленно и болезненно. Один за другим. И ты ни один момент не пропустишь.
В подтверждение своих слов он в последний раз сдавил мне шею, отпустил и шагнул назад. А потом улыбнулся, удовлетворенно и весело.
– Знаю, что ты будешь пай-девочкой. – Он похлопал меня по щеке. – Увидимся завтра.
Лео натянул маску и направился к двери. Я смотрела вслед, ожидая, как он повернет назад и на меня выльется еще больше ненависти, но то, что заставило его ускорить события, видимо, занимало все его мысли, и он даже не обернулся.
Едва Лео отошел настолько, что не смог бы услышать или увидеть, я позволила себе сдаться. Ноги подкосились, и я рухнула на ближайший стул. Руки тряслись, меня мутило. Выхода не было. Я жива из-за его желания стать Защитником, а моих людей сохраняет его потребность меня контролировать. Эти стены смыкались. Слишком много смертей я видела на пути Лео, чтобы ожидать от него пустых угроз или просто слов сгоряча.
Спала я плохо, не в силах не думать о тех способах, которыми Лео будет давить на меня. Слишком хорошо я помнила мертвых лошадей, висящее на стропилах тело капитана Дхамары, лежащего с пеной у рта Гидеона. Лео уже использовал жизни левантийцев против меня и сделает это снова.
Когда восходящее солнце вытащило меня из постели, я произнесла благословение жаждущим, прежде чем выйти в слабый утренний свет. Лагерь полнился суетой при любой погоде. Приходили и уходили разведчики и гонцы, тренировки и муштра наполняли все шумом, кто-то постоянно рыл новое отхожее место. Но хотя это не изменилось, все вокруг тяжелым одеялом накрыла какая-то напряженность. Никто не обнажал клинков, но обычная легкость исчезла. Всюду, где я шла, солдаты прекращали свои занятия, кланялись и бормотали молитвы. Я никак не могла понять, что же так изменило атмосферу в лагере. Тут и там люди ненадолго сбивались в маленькие группы, почти сразу рассыпавшиеся, и везде, как зыбучий песок, скользил шепот. Когда я уловила имя секретаря Ауруса, показалось, что этот песок поплыл у меня под ногами.
– Секретарь Аурус?
Я обернулась к кучке разговаривавших солдат.
В ответ я получила только бормотание «ваше святейшество» и поклоны, но этого было достаточно. Я шла дальше, и под кожей расползались осколки надежды, но осколки острые, раздирающие все по пути, и недолгое облегчение от прибытия потенциального союзника уже не радовало. Он чилтеец, и я не могу ему доверять, даже если у нас общие цели. Он не любит Лео и говорит на моем языке, вот и все, за что я могла быть признательна.
У ворот я обнаружила Лео, окруженного легатами и военачальниками. Каждый жестом выказал мне почтение, но никто не отвлекся от негромкой беседы. Лео не обратил на меня внимания, и я начала подозревать, что его приступ гнева вчера вечером был вызван грядущим приездом Ауруса. Они определенно не любили друг друга. Пусть появление секретаря и не даст мне союзника, зато Лео получит врага.
Держась в стороне, я наблюдала за приливами и отливами суеты у ворот. Подходили и уходили разведчики и офицеры, собирались солдаты, чтобы поглазеть, но их тут же отправляли на посты. Лео и военачальники остались, это значило, что прибытие Ауруса не за горами, однако шли минуты, солнце неумолимо поднималось все выше.
Наконец, когда оно уже достигло зенита, со сторожевой башни раздался крик, и два солдата поспешили открыть ворота. Крича и размахивая руками, они отогнали всех остальных и потянули тяжелые створки. Когда ворота со скрипом и дребезжанием отворились, точно посередине проема стоял секретарь Аурус. Его чилтейское одеяние, надо думать, богатое и изысканное, состояло из нагромождения ассиметричных туник и мантий, украшенных драгоценностями, и не только выглядело нелепо для военного лагеря, но и искажало пропорции тела.
Створки ворот замерли, и Аурус огляделся со скучающим видом. Его спокойствие подчеркивало настороженность полудюжины солдат, стоявших за ним. Не дождавшись приглашения, он шагнул вперед, взгляд скользнул по собравшимся и остановился на мне.
– А, доминус Яровен, – сказал секретарь, направляясь ко мне. – Как я рад снова встретиться с вами, ваше святейшество.
Как к иеромонаху Чилтея ко мне подобало обращаться с уважением, но демонстративный поклон в ноги выглядел скорее оскорблением Лео. Аурус так долго не поднимался с колен, что пришлось произносить над ним благословение – оно вышло сбивчивым и неуверенным. Этот человек хотел заключить союз с Гидеоном. Лео сделал альянс невозможным, но как иеромонах я имею власть, которой не обладала прежде. Если только у меня хватит мужества ею воспользоваться.
Наконец секретарь Аурус встал и пошел к встречающим его легатам. С легкостью переключившись на свой язык, он указал на чилтейских солдат, собравшихся за воротами, – они устанавливали шатры за пределами лагерных стен. Последовало краткое обсуждение, и, хотя я не знала ранга встречающих, было ясно, что все они ниже секретаря.
Когда их разговор подошел к концу, я выступила вперед.
– Секретарь, я прошу вас уделить мне несколько минут.
Подняв брови, он скользнул по мне ленивым взглядом.
– Разумеется, ваше святейшество. Что я могу для вас сделать?
– Наедине.
Он пожал плечами и указал за ворота.
– Мой шатер совсем рядом, если вы окажете честь и присоединитесь ко мне, ваше святейшество.
Я старалась не смотреть в сторону Лео: он мог найти способ не выпускать меня из зоны своего влияния, даже недалеко. Но я выше него по чину, как и секретарь Аурус, так что воспользовалась приглашением и пошла к воротам, ощущая прожигающий спину взгляд Лео.
– Может, безопаснее не ходить? – мягко и угрожающе произнес он.
Я едва не проглотила язык, подумав о том, что он может сотворить, пока меня нет, но секретарь Аурус, похоже, впечатлен не был.
– Я надеюсь, вы не думаете, что я намерен причинить какой-либо вред нашему почитаемому иеромонаху или ее народу, – отозвался он тем же скучающим тоном. – Не волнуйтесь, лорд Виллиус, ее святейшество скоро вернется под вашу опеку и сможет исполнять все, что вы потребуете.
Лорд Виллиус. Лео содрогнулся от этого напоминания о своем униженном положении, и к моим надеждам примешались плохие предчувствия.
Бо€льшая часть скромного импровизированного лагеря за стенами еще находилась в стадии, всегда казавшейся мне прекрасным хаосом, где у каждого был с десяток дел и всюду сновали люди, лошади и мулы, груженные шатрами, мешками и древесиной. Но в центре всего этого возвышался большой шатер – единственный завершенный посреди суеты.
Секретарь Аурус, всю дорогу молчавший, жестом пригласил меня внутрь, и я нырнула под тканевый полог. Посреди шатра стоял стол с вином и фруктами, окруженный тремя длинными кушетками. В углу разместились стол поменьше и кресло, заваленные бумагами, а полузадернутый занавес отделял кровать от остального пространства.
– Итак, можете говорить, не тревожась из-за слов или мыслей, – предложил секретарь Аурус, опускаясь на кушетку. – Ваше беспокойство по этому поводу мне кажется довольно разумным. Я и сам три раза заставлял своих людей мерить шагами расстояние до ворот от этого места, прежде чем решил поставить здесь шатер.
В своей вальяжной манере он жестом предложил мне сесть, но я осталась у входа, только стянула маску. Увидев мои поврежденные глаза, он поднял брови от удивления, но также и с некоторым удовлетворением.
– Зачем вы здесь? – спросила я. – Возможно, вы меньшее из двух зол, но это не делает нас союзниками.
– Согласен. Но враг моего врага – мой друг, по крайней мере, так говорят. Я здесь потому, что лорд Виллиус стал… э‑э‑э… ну, скажем, помехой. Он показал себя полностью неподконтрольным Девятке, и, раз я уже в Кисии, мне поручили… поправить сложившееся положение.
– Ваш левантийский стал гораздо лучше.
– Спасибо, у меня был повод попрактиковаться. – Он снова указал на кушетку напротив. – Присядьте. Это не признание слабости, вы просто избавите мою шею от растяжения из-за необходимости смотреть снизу вверх.
Я опустилась на край кушетки.
– Понятно, вы не любите Лео, но что вы намерены делать?
– Этого я сказать не могу. Я полностью уверен, что могу помешать ему черпать сведения из моей головы, но из вашей – нет.
– Пусть так. Тогда скажите, зачем они здесь – Лео и его солдаты.
Секретарь Аурус наклонил голову набок – пытался понять, что у меня на уме.
– Вы не знаете? Однако сами добровольно пришли сюда и приняли титул иеромонаха.
– Я не просила звания иеромонаха, – сказала я. – А пришла потому, что доминус Виллиус захватил в плен нескольких моих соотечественников, а иеромонахом он меня назначил, чтобы объявить лжесвященником и убить, исполняя пророчество. Но каковы бы ни были его планы, теперь я обладаю властью и могу использовать свое положение в собственных целях.
Секретарь подался вперед, упираясь локтями в колени.
– И что это за цели? Вы находитесь в лагере чилтейской армии, которая намеревается захватить север Кисии во имя церкви. Я подчеркиваю – церкви, а не Лео Виллиуса; прежде это было одно и то же, но теперь, когда есть вы, не совсем верно.
– У них определенно не хватит солдат, чтобы взять Кисию. Вы привели подкрепление?
Он рассмеялся.
– Это вряд ли.
– Значит, вы здесь не для того, чтобы завершить завоевание Северной Кисии?
Секретарь Аурус некоторое время раздумывал, глядя на меня.
– Учитывая наши прошлые потери, – наконец сказал он, тщательно выбирая слова, – было бы глупо не попытаться закрепить достигнутое, если представится такая возможность.
– Значит, вы намерены заняться именно этим.
– Чем я намерен заняться, во многом зависит от действий остальных вовлеченных в события. Именно потому тут я, а не назначенный Девяткой легат с четкими приказами. Из-за множества переменных и раздрая среди солдат, подчиняющихся в данный момент Лео Виллиусу, возникает… сложная ситуация.
Я смотрела на него так же пристально и оценивающе, сожалея, что поврежденное зрение не дает в мельчайших подробностях разглядеть выражение его лица.
– Сложная ситуация, которую можно облегчить или усугубить присутствием иеромонаха Единственного истинного Бога?
– Зависит от того, что этот иеромонах собирается делать. Хотя многие из Девятки предпочли бы оставить церковь в стороне от политики, в наше время для иеромонаха стало обычным представлять волю Бога, маршируя вместе с армией и выбирая сторону в политических разногласиях.
Он открыто встретил мой взгляд, и, казалось, не был обеспокоен такой властью в моих руках – неожиданное для меня проявление веры. Никаких требований и манипуляций, он просто сидел и ждал, когда я назову свою цену. Деньги могут купить многое, но не то, в чем мы больше всего нуждались. Я подумала о Гидеоне, вспомнила, как он стоял перед нами, предлагая новый дом, место, где мы могли бы построить его вдали от проблем степей и от постепенного разрушения нашей культуры. Вдали от степей мы не остались бы прежними левантийцами, но могли бы выбрать собственный путь, а не подвергаться насильственным переменам, которые навязывают торговые города, желающие, чтобы нас не существовало.
– Земля, – произнесла я. – Место, где мы сможем выстроить новый дом.
Секретарь Аурус поднял бровь.
– Левантийская Кисия?
– Нет, мы не хотим никого подчинять, да и климат Кисии не годится для нас и лошадей.
Я дала ему осознать сказанное, пристально наблюдая за легчайшей мимикой, которая могла выдать его отношение. То ли он умел не выдавать чувств, то ли мое зрение было слишком слабым, но я ничего не увидела.
– Чилтейские земли, – сказал он.
– Да. Можете считать это репарациями за ущерб, причиненный вашими людьми.
Секретарь Аурус покачал головой.
– Нет, так не пойдет. Вы уже отомстили в Мейляне. Счет фактически теперь равный.
– Это неверно, вы сами знаете, но, если хотите, можем взглянуть с другой стороны. Вы предоставляете нам земли, а взамен я останусь с вами, по воле Божией иеромонах не покинет ваши берега. Если здесь будет дом для левантийцев, я останусь и продолжу быть полезной для вас. Если нет – как только мои люди будут свободны, я покину вас, унося с собой и церковную власть Чилтея. Как тогда вы назначите нового иеромонаха? Думаю, это может вызвать… хаос, особенно если верх возьмет Лео.
Он опять какое-то время размышлял, глядя на меня.
– Полагаю, у вас есть представление, о каких землях речь? – наконец спросил он.
– Земли должны быть полностью под нашим контролем, – сказала я. – Никаких солдат, никакого принуждения жить по вашим законам. Земли должны находиться у моря Глаза, чтобы мы могли с легкостью путешествовать к степям. И они должны быть достаточно обширными, чтобы строить или кочевать. Место для свободы.
Это был серьезный запрос и серьезный риск, и меня грызло чувство вины. Кисия для меня перестала быть безликим пространством, стала домом Сичи и Эдо, где наверняка останется Нуру, но я сказала себе, что мое присутствие во главе армии Чилтея не изменит результата. Если чилтейцы решат закрепить свою власть в Северной Кисии, они так и сделают, независимо от того, буду ли я стоять рядом с ними в маске и белом одеянии.
Секретарь Аурус смотрел на меня, сцепив пальцы, пока я старалась, чтобы сердечная тоска не взяла верх над здравым смыслом. Я хотела этого, и чем больше размышляла, тем сильнее хотела, так отчаянно, как когда-то желала, чтобы добился успеха Гидеон.
– Что скажете? – произнесла я, когда не могла больше ждать.
– Вам не будет позволено создавать армию, – сказал он, снова тщательно подбирая слова. – Или строить военные корабли.
– Для самозащиты нам не потребуется ни то ни другое.
Он неспешно кивнул.
– Тогда – да, я считаю, что, если вы намерены создать мирный дом для тех левантийцев, кто не желает возвращаться в степи, вы можете обрести его внутри наших границ, под защитой мощи Чилтея.
Мы не нуждались в защите, и все же у меня перехватило дыхание от этого обещания – жить без постоянной угрозы нападения, без коварных вторжений городов‑государств в наши земли и гурты. Тогда мы будем просто… жить. Но могла ли я доверять Аурусу? Или его людям, народу, который он представляет? Чилтейцы вынудили нас сражаться, мучили и унижали, бросали умирать без помощи. Разве мы могли по-настоящему доверять кому-то из них?
– А какие вы можете дать гарантии, что не нападете, выбрав момент, и не отберете у нас землю? – спросила я. – Я не так глупа, чтобы верить вам на слово.
– Почему? Потому что я чилтеец? Я мог бы сказать то же самое после того, как левантийцы уничтожили нашу армию, но понимаю, что это решение было принято при особенных обстоятельствах и конкретными левантийцами. Неразумно судить весь народ по одному человеку или одному моменту истории. Как вы отмечали, мы не хотим, чтобы иеромонах покидал наши берега, и вы совершенно правы: как бы ни были вы нежеланны на этом посту, вы иеромонах и останетесь им на протяжении всей жизни. Даже Лео Виллиус едва ли может вас отстранить, а никто другой и подавно. Как же я, простой секретарь, предам Дишиву э’Яровен, когда она занимает пост иеромонаха Единственного истинного Бога?
Я смотрела на него, и смысл сказанного постепенно просачивался в сознание. Лео сам поставил меня в сильную позицию, но, поскольку намеревался убить в нужный момент, не подумал о последствиях своего решения, если я останусь в живых. А теперь я одновременно величайшее оружие для чилтейцев и сильнейшая защита для левантийцев.
– Вот почему он хочет, чтобы я назначила его Защитником, – сказала я.
– Да? Это имеет смысл. Это поставило бы Лео как церковного иерарха в неуязвимое положение, которого ему так сейчас не хватает, когда его власть целиком зависит от… – Аурус махнул рукой, подбирая нужное слово, – инерции. И даже привычки.
– Думаю, сейчас он действует через мою голову, – сказала я. – Не совсем уверена, но он не хочет, чтобы я присутствовала на собраниях, потому что, как мне кажется, объявил себя моим… представителем.
– Любопытно, но неудивительно, и сейчас, когда я здесь, это легко прекратить.
– Он постарается удержать меня под каблуком.
Секретарь Аурус подавил зевок, и глаза у него увлажнились.
– Разумеется, постарается, – согласился он. – Но это не значит, что у него получится.
– У него больше солдат, чем у вас, – заметила я.
– Да, и многие из них откажутся атаковать избранницу Бога. Лео держит их только силой собственного авторитета. Вам лишь надо сделать так, чтобы они захотели пойти за вами.
Я отбила ритм пальцами по коленям. Путь к победе над Лео и к обретению земли, которую я требовала, пролегал не только через доверие к этому человеку, чилтейцу. Кроме того, чтобы сыграть свою роль, я должна как можно дальше отбросить свое левантийское «я». Повести людей за собой. Воодушевить. Цена высока, но что мне еще несколько новых ран? Еще несколько вырванных фрагментов души? Я уже отдала так много и многим рискнула, и упираться теперь означало сделать бессмысленными все жертвы.
Пока я раздумывала, секретарь с легким стоном откинулся на спинку кушетки, словно утомился от тяжелой работы, подвинул ближе по узорчатой парче вазочку с орехами и вопросительно поднял брови.
– Вы желаете еще что-то сказать прежде, чем мы придем к соглашению?
«Желаете» – слишком сильно сказано, но необходимость перевешивала мою нерасположенность к разговору.
– Есть ли среди здешних коммандеров те… – Я вдохнула поглубже, выдохнула и продолжила: – Те, кто участвовал в порабощении моего народа?
Его рука замерла на полпути к чаше, челюсти дожевали последний орех и остановились.
– Не могу сказать точно, я не участвовал. Легат Андрус мертв, как вам, полагаю, известно, и я сомневаюсь, что еще жив кто-нибудь из военачальников, бывших с вами в Мейляне. Но достаточное число тех, кто ушел с иеромонахом в Кой, все же выжило. Многие из них теперь здесь, с Лео Виллиусом, горячие приверженцы церкви и мифа о Вельде. Вас интересует встреча с кем-то конкретным?
Лучше бы он не понял, о чем я спрашиваю, или пусть у меня хватит мужества дать ответ. Но все время вертевшееся в голове имя коммандера Легуса так и не слетело с моего языка. Если он еще жив, я могла бы получить наслаждение, вонзив ему меж ребер клинок.
– Нет, – сказала я, и в душе шевельнулся глубоко спрятанный гнев. Но я не позволила гневу повлиять на мой выбор. Этот человек не Легус. Мое прошлое не определяет будущее. – Итак, земли в обмен на использование моего титула иеромонаха ради вашей выгоды. Но я не смогу действовать свободно, пока Лео держит в заложниках моих людей. И он угрожает убить их, если я откажусь назвать его Защитником.
– Значит, вам пора самой отдавать приказы, согласны?
– Но чилтейцы так и будут слышать меня через Лео? Я не говорю на вашем языке.
– Зато я говорю. Если вы готовы ему противостоять, его можно поставить на место.
Крепко стиснув кулаки, я встала с кушетки.
– Больше всего на свете я хочу дать ему отпор. Он поработил меня… поработил нас. И я сделаю все, чтобы он расплатился собственной кровью.
По лицу секретаря скользнула улыбка, кожа вокруг глаз сморщилась.
– Тогда, думаю, мы заключили сделку, доминус Яровен. С нетерпением жду кровавых плодов нашего союза.
Деркка времени зря не терял. Как только Эзма уехала, по лагерю поползли шепотки. Пусть наши охотники и отправились на поиски Лео, но даже если мы найдем его, возвращаться домой может быть рискованно. Если, конечно, мы не отдадим Гидеона чилтейцам в обмен на безопасный проход.
К тому времени как я ближе к обеду созвал Ладонь, об этом говорили все.
– Что ж, – сказала Лашак, ковыряя палкой землю. – Эзма хотела произвести впечатление, и ей это удалось.
– Спасительница левантийцев, – сплюнул Амун. – Я ей и лошадиное дерьмо убирать бы не доверил.
Локлан дернул плечом, не глядя на нас.
– Она хотя бы предупредила нас и сказала, где сейчас доминус Виллиус.
– Тут не поспоришь, – Лашак со вздохом бросила палку. – А знаете что? Вряд ли я одинока в том, что просто… сыта этим всем по горло.
Я слишком хорошо знал это ощущение. Усталость от борьбы. От беспокойства. От существования во временных убежищах, небезопасных и неудобных, и вечного ожидания новой беды. Нам всем нужно вернуться домой.
После короткого молчания я вздохнул.
– Есть еще новости? Известия от разведчиков?
– Нет, – отозвался Амун. – И от Ясса тоже нет вестей, хотя мне не верится, что чилтейская армия могла внезапно сняться с места.
– Кстати, о вестях от Ясса, – мотнула головой Диха. – Похоже, вы их накликали.
Из леса за самой дальней хижиной появился человек, которого приветствовали Клинки. Как обычно, долговязый Тор со связанными в хвост волосами был хмур и раздражен. Не дожидаясь приглашения, он присоединился к нам, хотя Лашак уже встала, чтобы поприветствовать его – она всегда напряженно ждала известий о Дишиве.
– Лашак, – кивнул ей юноша. Ни приветственного жеста, ни уважительного обращения. Взгляд Тора скользнул ко мне. – Рах.
– Тор. Садись с нами.
– Спасибо, я лучше постою.
Разговаривать стоя не в наших обычаях, так же как и с вызовом смотреть на предводителей, скрестив руки на груди. В каждую нашу встречу Тор как будто отбрасывал очередную традицию левантийцев, начиная с почтения и заканчивая одни боги знают чем.
– Есть новости? – спросил я, отказываясь замечать его неуважение, хотя Амун и Диха обменялись возмущенными взглядами.
Обычно Тор со скучающим видом повторял сообщения от Ясса и двигался дальше, но сегодня он был напряжен, как натянутая тетива, заставив меня поволноваться.
– От Дишивы никаких вестей, – начал он, взглянув на Лашак. – Но прибыли новые чилтейцы.
– Солдаты?
– В основном да. Ясс думает, что это тот чилтейский посол, с которым встречался Гидеон, только его армия стала больше.
– А, этот, – сказала Диха. – А… Арум? Арвус? В любом случае, чем больше чилтейских солдат, тем хуже.
– Все немного сложнее, – ответил Тор, как-то умудряясь выглядеть старым и усталым, несмотря на длинные волосы и напряженную, защитную позу. – Насколько я понял Ясса, Лео и секретарь не союзники, но кто для них больший враг – вы, Кисия или они сами – я не знаю.
«Вы». Не «мы». Я понимал его чувства, но напоминание о том, как сильно мы его подвели, причиняло боль.
– И это не все. – Тор посмотрел на меня. – Если соблаговолишь уделить мне пару минут наедине, Рах.
Меня разозлил скорее его пристальный взгляд, чем неуважительное обращение, но по моему знаку остальные ушли, ворча и отряхивая землю со штанов. После их ухода Тор остался стоять.
– Ну, в чем дело? – спросил я.
– В императрице Мико, – наконец ответил Тор, и у меня заколотилось сердце. – Она выходит замуж за доминуса Виллиуса.
Слова будто не укладывались у меня в голове, и я некоторое время недоуменно таращился на Тора. Он молча смотрел на меня.
– Но… но она же знает, кто он такой? – наконец произнес я. – И что он делал с Гидеоном. На что способен.
– Да, знает.
– Тогда почему?
Он хмуро посмотрел на меня, будто это была моя вина.
– Потому что мы… ты бросил ее и не оставил выбора, кроме как искать мира на любых условиях.
Я снова стоял посреди Мейляна, и город вокруг пылал.
«У Гидеона много сторонников, – кричал я Сетту. – Тех, кто пробыл здесь гораздо дольше меня, но именно на меня ты плюешь и кричишь, на меня сбрасываешь ответственность за весь мир».
«Потому что он любит тебя!»
«Любовь выглядит вовсе не так!» – кричал я в ответ, но в итоге стал бороться за Гидеона, потому что именно так любовь и выглядит.
Тор помрачнел еще сильнее.
– Ну? Твой ход, великий Рах э’Торин. Что ты будешь делать?
– Я?
– Только не говори, что это не твое дело. – Он ткнул пальцем мне в лицо. – Что ты за это не отвечаешь.
Он был и прав, и неправ одновременно. Это было не мое дело, но я хотел, чтобы оно стало моим. Хотел быть двумя людьми одновременно. Я сжал кулаки и ответил на его взгляд.
– Мне не всё равно, что с ней случится, но я не отвечаю за ее выбор, так же как она не отвечает за мой.
– Ты ушел!
– Это несправедливо, и тебе это прекрасно известно. Ты не сможешь возложить на меня свою вину, Тор. Ты, может, и ушел от нее, а я дал ей выбор, и она выбрала довериться Эзме, а не мне.
Он будто сжался, выплеснув гнев.
– Проклятье, Рах, ну почему ты всегда такой упрямый и праведный?
– Кто бы говорил. Кто однажды кричал на меня за то, что я пытался помочь ей? Вроде ты говорил, и не раз, что мной руководил член.
Он наконец отвел взгляд и издевательски усмехнулся.
– Просто дай мне тебя ненавидеть.
– И это ты уже не раз говорил. А я по-прежнему тебе не запрещаю.
Выпустив пар, Тор вздохнул и наконец уселся.
– Ты же понимаешь, что если в результате Кисия и Чилтей заключат союз, оставаться здесь вам станет еще опаснее.
Я наклонил голову набок.
– А тебе? Ты всё еще левантиец, каким бы особенным себя ни чувствовал.
Он невесело усмехнулся.
– Я давно перестал быть левантийцем. Иметь общий цвет кожи и язык недостаточно, если все остальное – только шрамы.
– И кто же ты теперь? Кисианец?
– Да я… я толком и не знаю. – Закусив губу, Тор смотрел на холодные угли. – Наверное, я никто. Зажат между двумя мирами, но не принадлежу ни к одному из них. И мне не нужна твоя жалость, – добавил он, когда я открыл рот. – Все так, как оно есть. Я так старался остаться левантийцем, но мне отказывали в этом и игнорировали, потому что само мое существование напоминало другим об их боли. И теперь я вынужден искать свое место в мире. А пока я просто Тор. У меня нет ничего своего, но зато я могу отправиться куда угодно и быть кем угодно, ни перед кем не отчитываясь. В такой свободе есть своя прелесть.
Что я мог сказать? Да он, наверное, и не хотел ничего слышать, так что мы некоторое время сидели в тишине, вместе, но по отдельности. Мы могли бы просидеть так еще долго, если бы на краю лагеря не поднялась какая-то суета. Голоса собравшихся Клинков становились всё громче, от группы отделилась Шения э’Яровен и помчалась к нам.
– Капитан! Вернулась Зуфа э’Беджути с разведчиками, они нашли доминуса Виллиуса.
Вскочив на ноги, я последовал за ней к взволнованным Клинкам.
– Спокойно! – крикнул я, пробиваясь сквозь толпу к Зуфе и Локу э’Беджути в центре круга.
Между ними стоял Лео, но не тот, которого я помнил. И не тот, которого ожидал увидеть. Он весь сжался и испуганно смотрел в землю. Однако, подняв взгляд, вздрогнул, узнав меня.
– Рах.
Тело окатило волной гнева, кожа начала зудеть. Этот человек использовал меня и моих Клинков. Использовал Гидеона. А теперь у него хватало наглости стоять посреди моего лагеря и произносить мое имя.
Крепко сжав кулаки и зубы, я повернулся ко второму человеку, которого привела Зуфа.
– А это кто?
– Кажется, его зовут Яконо, капитан. Он защищал доминуса Виллиуса, хотя, по-моему, любит его не больше нашего.
Я перевел взгляд с Зуфы на съежившегося Лео, а затем на незнакомца. Тот заговорил не на левантийском.
– Проклятье. Где Тор? Мне нужно…
– Да здесь я. – Он вышел вперед, изобразив пародию на приветственный жест. – Он говорит, что если вам нужен Лео, то это не тот человек. Это не Лео.
Поднялись крики, и Тор поднял руки в знак примирения.
– Я только повторяю его слова. Естественно, я вижу, что он выглядит в точности как Лео Виллиус.
Да, но… так же, как Гидеон, который сейчас спал в хижине, был не тем Гидеоном, которого я видел в последний раз в Мейляне, и не тем, которого знал в родных степях, это был не тот Лео, за которым я следовал на юг. Какой-то беспомощный, тихий, изломанный и странный.
– Попроси его объяснить.
Тор закатил глаза, но задал мой вопрос. При звуке чилтейской речи незнакомец с облегчением вздохнул.
– Он говорит, что это покажется бессмыслицей, – сказал Тор, сосредоточенно прислушиваясь к словам незнакомца. – И вы сочтете его за безумца, но этот Лео – один из семи близнецов, он не такой, как остальные шесть, и что-то там еще о половинках душ и… честно говоря, капитан, мне нужно больше времени, чтобы перевести его слова правильно, потому что они какие-то… странные.
Я провел рукой по колючей голове.
– Ладно. Тор, сядь рядом с этим Яконо и выясни, что сумеешь. А я поговорю с Лео.
Вокруг нас началось недовольное бормотание, и я поднял руки.
– Я знаю, чего вы боитесь, поэтому пойду на этот риск в одиночестве. На это время главным будет Амун, чтобы Лео Виллиус не смог использовать мое положение в своих целях. Устроит вас такой расклад?
За ворчанием в основном последовало согласие. Несколько Клинков ушли заниматься своими делами, и в наступившей тишине на меня обрушилась вся тяжесть моей затеи. Гидеон оставался наедине с Лео и не смог с ним бороться. С чего я решил, что справлюсь?
Безопаснее просто воткнуть нож ему в горло, но это не поможет моему народу.
– Ты уверен, капитан? – спросил Амун. – Само собой, ты можешь на меня положиться, но…
– Но нам нужно многое узнать, если хотим что-то изменить на родине. Прикажи Клинкам окружить нас на некотором расстоянии и повернуться спиной.
Мой заместитель со вздохом кивнул, и оставшиеся Клинки начали расходиться по двое-трое, тихо перешептываясь. Тор пригласил незнакомца к костру для приготовления пищи, а Амун хлопал по плечам тех, кого выбрал для охраны.
Когда я уселся на утоптанную землю и предложил доминусу Виллиусу сесть напротив, в лагерь вернулось спокойствие. Вокруг, отвернувшись от нас, стояли Клинки, достаточно далеко, чтобы не слышать разговор, но достаточно близко, чтобы при необходимости десяток острых сабель мгновенно оказался у горла Лео.
Осознавая эту опасность или нет, но Лео Виллиус, сгорбившись, сел. Он походил на провинившегося ребенка, которого привели к гуртовщику, но что бы он ни сказал, мой народ все равно будет его ненавидеть.
– Я и не жду, что они перестанут меня ненавидеть, – произнес Лео, обхватив себя руками. – У них на то есть причины. Я сам себя ненавижу.
– Ты читаешь мои мысли.
Я подозревал это и раньше, но идея казалась слишком бредовой.
– Да. Прости. Трудно… не делать этого. Особенно когда поблизости только один разум.
Я посмотрел на спины Клинков и задался вопросом, не подвергаю ли их опасности. Вдруг, несмотря на мои благие намерения, это все же ужасная идея.
– Что ж, я ценю твою честность, – сказал я. – Ответишь ли ты с той же честностью на все вопросы?
– Если смогу. Я не хочу умирать за преступления брата.
Я подался вперед, поставив локти на колени.
– Брата?
– У меня их было шесть. Случается… аномалия, когда одна душа рождается в двух телах, но с нами все пошло… не так. Я – первая половина. Мой брат-близнец должен был стать второй, вот только его половина разделилась на шесть частей. Мы все общались без слов, но я долго не понимал, что они могли общаться только через меня. У них не было связи друг с другом, только со мной. И… шум. – Он посмотрел на свои руки, дрожавшие так же, как руки Гидеона в последнее время. – Я потерял себя. Стал просто проводником без собственных мыслей и планов. Пока Кассандра не убила одного из братьев. А потом Гидеон убил второго. Дишива э’Яровен – третьего, и мало-помалу я начал… обретать себя. Знаю, звучит дико, и я не жду, что ты мне поверишь, но это правда. Долгие годы я вел себя как мои братья, будто пляшущая в руках кукловода марионетка, но я – не мой брат. Теперь, когда из них остался только один, я стал самим собой как никогда прежде и не…
Похоже, слова у него закончились, и мне оставалось только сидеть и смотреть на него, пытаясь осознать услышанное.
– Голова в ящике. Тебе… ему не было даровано новое тело, он просто показывал мне голову своего близнеца?
– Да. Никто из них не возвращался к жизни, бог не назначал им цели, но история в священной книге придавала смысл нашему странному состоянию, поэтому мы – они – попытались прожить ее. Воплотить ее под собственным контролем. Возможно, это была своего рода скорбь о том, как тяжела наша жизнь.
Это действительно звучало дико, но все же понятнее, чем человек, возвращенный богом к жизни в новом теле. И в голосе этого Лео не звучали отчаянные нотки, мольба поверить. Он говорил так, будто ему всё равно, что я подумаю, просто выкладывал как есть, поскольку сочинять было слишком трудно.
– Кто такие Гости?
Смена темы заставила Лео нахмуриться.
– Гостями Торваш называл Похитителей мыслей, которые могли не только читать их, но и контролировать. Мы очень редкие. Я один из них, так же, как и мои братья, но у нас разный уровень мастерства.
– Вы пробрались в голову Гидеона и управляли им.
– Да, это сделал один из моих братьев, очень медленно и осторожно, чтобы Гидеон не заметил, пока не станет слишком поздно.
– Как ты поступаешь со мной сейчас?
– Нет. Чтобы не просто слышать твои мысли, а контролировать их, нужен зрительный контакт.
Он ни разу не встретился со мной взглядом с тех пор, как мы сели.
– Гости в наших степях, тебе о них что-нибудь известно? – спросил я, глядя поверх его плеча.
– Косвенно. Они входят в организацию людей… с особыми способностями.
– Как ты.
– Как я. Мы необычные, но далеко не уникальные.
Ужас, охвативший меня от такого признания, пришлось отложить до лучших времен.
– Я никогда их не видел, – продолжил Лео. – Но они пытались завербовать меня несколько лет назад, и я… мы… они… мои братья отказались, но после этого мы следили за вестями, доходившими из-за моря, на случай, если эти люди доберутся до Чилтея и попытаются помешать нашим планам.
– Но вместо этого они отправились в степи.
Молодой человек пожал плечами.
– Не сомневаюсь, что их кто-то нанял. Похоже, они работают за деньги, а не ради собственных целей.
– Им платят города-государства?
– Возможно. Я не знаю.
Я подался вперед.
– И как с ними бороться?
– Никак.
– К сожалению, такого варианта у нас нет. Они уничтожают мой дом. Мой народ.
Впервые он с извиняющейся улыбкой встретился со мной взглядом.
– Тогда мой совет – смирись и уйди. Только подумай, сколько неприятностей доставили вам мы с братьями. Как трудно было избавиться от нас, хотя мы почти безвредны по сравнению с этими людьми. Прими, что некоторые от рождения сильнее тебя и обладают такими способностями, каких ты даже не можешь представить, и уйди с их дороги.
– Ты можешь сказать, как с ними бороться, или нет?
– Нет. Я слишком мало знаю о различных аномалиях, чтобы придумать, как их обойти. Можешь спросить Торваша, Знахаря. Он изучает таких людей, изучал и меня, но он много перемещается, его трудно найти, да и помогать людям он не любит.
Конечно, это будет не так просто, как спросить Лео, и Эзма наверняка это знала, когда рассказала мне, где его найти. Я вздохнул.
– Полагаю, тебе неизвестно, где находится этот Торваш?
– Нет. Я знаю, где он находился раньше, но он оттуда уехал. Тем не менее, Девятка не спускает с него глаз, тебе нужно найти способ спросить у них.
От одной только мысли о том, чтобы отправиться за сведениями к правителям Чилтея, по спине пробежал холодок. Если бы даже я согласился, провести меня туда мог только этот Лео.
Я крепко зажмурился. Я столько времени держал Клинков тут ради того, чтобы расспросить Лео. И вот он здесь, но я ни на шаг не приблизился к пониманию того, как спасти степи.
– Ладно, пока достаточно. Но ты останешься здесь, пока я не решу, что делать. Я могу предложить тебе защиту, но лишь до тех пор, пока ты не трогаешь моих людей. Как только попытаешься манипулировать ими или причинить им вред, ты покойник, хочу я этого или нет. Ты это понимаешь?
– Лучше, чем ты, – сказал он, постучав себя по виску. – Я слышу. Я знаю.
Я едва не пожалел его. Возможность слышать мысли, таящиеся в самых темных уголках человеческого сознания, разрушила бы меня.
Я встал, и все вокруг замолчали и посмотрели на меня.
Амун настороженно стоял за пределами круга Клинков.
– Как ты, капитан?
– Нормально. Злюсь. Очевидно, чтобы управлять человеком, ему нужен зрительный контакт, о чем мы должны сообщить всем и каждому. Но даже без этого он может читать мысли, если находится достаточно близко.
– Сообщить всем? Мы что… не станем избавляться от него?
Я покачал головой.
– Пока нет. Это не тот человек, с которым я ехал во время чилтейского похода, совсем не тот. И у него нет нужных мне сведений, но он может раздобыть их.
– Хочешь сказать, мы не убьем его и не отправимся домой?
Голос Амуна был слишком спокойным.
Именно это я и хотел сказать, и когда брови Амуна удивленно поднялись, понял, что время пришло. Мои Клинки не примут ни один из этих приказов, не говоря уже об обоих одновременно. Верно подобранными словами я мог бы отложить месть и отъезд на несколько дней, но не более того. Чтобы защитить степи, я должен отпустить Клинков и сражаться в одиночку. Эта мысль пугала сильнее, чем хотелось бы признавать.
Амун схватил меня за руку.
– Я знаю это выражение лица. Какую бы дикость ты ни замыслил, просто… просто подумай как следует, прежде чем совершишь что-то непоправимое. Нам лучше покончить с этим ублюдком. Пора возвращаться домой.
У меня пересохло во рту, и я просто похлопал Амуна по плечу и ушел. Мне требовались покой и тишина, поэтому я отправился к своей хижине, сопровождаемый взглядами Клинков, сомневавшихся в том, что я остался самим собой после общения с ненавистным священником.
Глубоко в своих мыслях, я прошел сквозь заменявшую дверь занавеску и едва не столкнулся с Гидеоном. Он с бешеной скоростью мерил шагами комнату и быстро, поверхностно и хрипло дышал.
– О, ты его видел, – сказал я. – Но это не он. То есть он, но не он. Похож на него, но…
Я остановился. Что это изменит? Они выглядели одинаково. Вид Лео пробудил воспоминания Гидеона, и чего я добьюсь, убеждая его, что он ошибается?
– Все хорошо, – сказал я. – Ты в безопасности. Он не подойдет к тебе и на сто шагов…
– Ты… – выдохнул Гидеон. – Ты. Ты!
– Он ничего мне не сделал. – Я примирительно поднял руки. – Он ничего не сделал. И не сделает. А теперь давай я тебе помогу. Дыши вместе со мной.
Но Гидеон оттолкнул меня, паника придала ему сил. С каждым вдохом из его горла вырывались слова, но я разобрал только «почему?».
– Мы выследили его, чтобы разузнать о Гостях. Оказалось, он мало что о них знает, но зато рассказал о своих братьях, которые умерли и никогда не воскресали. Это они мучили тебя, а не он. Я в этом уверен, иначе ни за что не разрешил бы ему остаться. Я никогда не причиню тебе боль.
Я обхватил Гидеона руками, и на этот раз он не сопротивлялся, а позволил держать. Он был похож на дрожащую, туго скрученную пружину. Жаль, что я не мог забрать его боль, высасывать ее, как пиявка, пока его дыхание не замедлится. Но так не бывает, и поэтому я просто стоял и мерно дышал, вдох-выдох, вдох-выдох, пока снаружи Клинки шепотом высказывали свои сомнения.
– Рах.
Из-за занавески выглянул Амун, стараясь не показываться. Он смотрел только на меня, как будто Гидеона и не существовало, всем своим поведением демонстрируя неприятие моего решения.
– Что такое? – спросил я.
– Снаружи обстановка накаляется. Тебе нужно созвать совет. Лео…
Мышцы Гидеона напряглись, и он отскочил, вырвавшись из моих рук.
– Нет, нет, нет, нет. – Он пятился, выставив одну руку перед собой, а другой прикрывая глаза. – Нет, не они. Нет!
Он ударился о стену и сполз на пол, тяжело дыша. Дрожащими руками он пытался вцепиться в волосы, его пальцы извивались, как змеи в короткой траве.
– Гидеон.
– Прошу, не надо, я все сделаю, только оставьте их в покое! Нет!
Я медленно шагнул к нему.
– Рах…
Амун не отходил от двери. В его взгляде не было ни сочувствия, ни понимания, ни жалости.
– Я приду, как только сумею, – сказал я, зная, что эту задачу не могу поручить никому.
Кому еще доверится Гидеон? Кто еще способен перевесить их нынешний гнев былой любовью к нему?
– Но капитан…
– Здесь ты меня не заменишь, поэтому придется тебе держать всех в руках, пока я не приду, – рявкнул я.
Амун постоял какое-то время, а потом исчез, и в комнате стало темнее. Я разрывался надвое, как это часто случалось с моим желанием помочь Мико. Как было, когда Тор настаивал, чтобы я снова помог ей, потому что виноват в ее трудном положении.
– Нет-нет-нет, – шептал Гидеон, но его дыхание стало реже, паника отступала.
Что ему помогло: мое присутствие или время – я не знал, но не мог рискнуть и уйти, когда само мое существование давало ему почву под ногами.
– Тебе нужно идти, – сказал он, наконец успокоившись.
– Я уйду, когда тебе станет лучше.
– Вот поэтому тебе и следовало дать мне умереть. Я просто путаюсь у тебя под ногами. Я…
– Нет. Нет. Когда-то мне была нужна помощь. Теперь она нужна тебе. Несомненно, она снова понадобится мне в будущем. Ни один капитан не бросает Клинка в беде.
– Я не Клинок.
Я уткнулся лбом ему в плечо.
– Только не начинай снова этот разговор. Ты Клинок. Ты левантиец. Ты тот же, что и всегда, и я буду верить в это за тебя, если ты не можешь.
Он ничего не сказал.
– Мне правда нужно будет скоро уйти, – добавил я. – Но я вернусь.
– Отдать меня чилтейцам было бы гораздо проще.
Я резко поднял голову.
– Ты слышал.
– Я слышу все, что люди говорят как можно громче, проходя мимо нашей двери.
Не размыкая объятий, я внимательно посмотрел на его профиль.
– Зря ты слушаешь злые слова.
– А ты зря не отпускаешь меня. Лучше умереть, защищая свой народ, чем жить и страдать, причиняя другим боль.
– Нет.
Он повернулся.
– Выбор не за тобой, Рах.
– Правда? Но и не за тобой. Не в таком состоянии.
Гидеон отстранился.
– Но я не могу просто сидеть и ничего не делать.
– Тогда делай что-нибудь, только не думай, будто, отдав свою жизнь, что-то изменишь. Искупай. Исцеляйся. Помогай. Смерть еще никому не пошла на пользу.
– Зато так было бы легче, – пробормотал он.
– Уж конечно, легче. Только мой Гидеон никогда не искал легких путей.
Он фыркнул.
– Твой Гидеон.
Снаружи кто-то начал кричать, и я больше не мог откладывать встречу с Клинками.
– Ты справишься? – спросил я, делая шаг назад.
Он кивнул, и этого было достаточно.
Снаружи лагерь гудел от споров и перешептываний. Разделенные непреодолимой пропастью грязной травы группы, имеющие противоположное мнение, бросали друг на друга косые взгляды.
Лео так и сидел на коленях в центре большого круга мрачных Клинков. Этот круг задумывался ради нашей защиты, но теперь как будто защищал Лео.
– Рах. – У ближайшей хижины ждал Тор. – Ты просил меня выяснить, что получится, у Яконо. Что ж, я сделал это, если тебе интересно послушать.
– Конечно. Что ты узнал?
С раздраженным ворчанием он пошел рядом со мной, а я несказанно обрадовался компании.
– Немногое. Но он все твердит, что это не тот Лео, которого мы ищем, и что мы можем верить ему, поскольку его наняли убить настоящего Лео Виллиуса, и он уже сделал бы это, будь это тот самый Лео.
– Наняли убить? Кто?
– Какой-то чилтеец. Он больше ничего не сказал, только то, что поклялся защищать этого Лео, но кому – тоже не признается. Но он говорил серьезно. Он кажется спокойным и говорит тихо, но он – наемный убийца. И, похоже, если ты собрался тронуть этого Лео, придется сначала убрать с дороги Яконо.
Мы подошли к вновь зажженному костру, где собралась Ладонь, и я остановился, кивком поблагодарив Тора.
– Я это учту. Он знает что-нибудь о Гостях или о том, что творится у нас на родине?
– Нет, сказал, что никогда о них не слышал и никогда не был в степях. Он с запада, по другую сторону гор Куро. Пару раз заключал контракты с корунцами, но на этом все.
– Спасибо тебе, Тор. Дай знать, если выяснишь что-то новое. Ты ведь пока останешься?
– До завтра. Утром я отправлюсь обратно к Яссу, а куда потом – не знаю.
Я хлопнул его по плечу.
– Я буду рад, если ты останешься.
– Да, знаю, я полезный.
– Не только из-за этого.
Недоверчиво фыркнув, он ушел.
У костра ждали Амун, Лашак, Диха и Локлан, но обычной беззаботной болтовни не было. За нами наблюдали Клинки со всего лагеря, и напряжение росло. Я глубоко вздохнул, но это не успокоило мух, роящихся в животе.
– Ладно, – сказал я. – Что мне следует знать?
Лашак скрестила руки на груди.
– Никто не понимает, почему Лео еще здесь. Большинство хочет его убить. Но разговоры о Лео и об уходе…
Она замолчала и переглянулась с Амуном, отчего у меня засосало под ложечкой.
Амун кашлянул.
– Все запуталось, особенно после того, как ты…
– Опять заговорили о Гидеоне, – прямо высказала Диха то, что не удавалось другим. – Похоже, все сходятся в том, что надо убить Лео и вернуться домой, а Гидеона отдать чилтейцам.
Конечно. Я неделями уклонялся от вопросов о будущем Гидеона, но, похоже, удача внезапно меня покинула.
– Если таково их желание, у нас проблема, – сказал я, сплетя пальцы и глядя на раскаленные угли, ярко светящиеся в сером свете туманного дня. – Я не могу это сделать – ни то ни другое. – Я поднял голову и встретился с каждым жестким, вопросительным взглядом. – У Лео нет сведений, которые нам нужны, но он указал путь, по которому я смогу последовать с его помощью.
– А Гидеон?
– Останется со мной. Живой. И каждый, кто предлагает отдать его чилтейцам в обмен на безопасный проход, должен устыдиться. Левантийцы не торгуют жизнями.
Мои резкие слова вынудили Диху отвернуться и нахмуриться, а Амун уставился на свои руки.
– И что это за путь? – спросил он.
– Нужно найти Знахаря, который изучает Гостей, помимо всего прочего.
«Прими, что некоторые от рождения сильнее тебя и обладают способностями, каких ты даже не можешь представить, и уйди с их дороги», – сказал Лео. Этой мудростью делиться я не собирался.
– Проклятье. – Лашак провела рукой по лицу. – Это плохо воспримут. Половина из них даже не верит в Гостей и просто хочет вернуться домой, несмотря на чилтейскую угрозу.
– И они ненавидят доминуса Виллиуса, – добавил Локлан с отвращением на лице. – Если не собираешься его убивать, избавься от него. Чем дольше он здесь пробудет, тем больше Клинков ты потеряешь. Неважно, что это другой человек – он похож на того, кто причинял нам страдания, и это больно.
Как и в случае с Гидеоном, его панику вызвали воспоминания. Мне нужно было что-нибудь предложить Клинкам, но я не мог отдать им на растерзание Гидеона или не того Лео Виллиуса, так же как и не мог уйти без необходимых нам знаний.
– Ты обещал нам дом и возмездие, когда разделялся с Эзмой, – продолжил Локлан. – Мы задержались здесь слишком долго.
– Знаю, но нужно выяснить, чему мы противостоим, – возразил я. – Мы не сможем сражаться за степи, если не узнаем возможностей врага, поэтому я остаюсь.
Амун резко обернулся.
– Что?!
– Ты прав. Я больше не могу задерживать Клинков. Я сказал, что мы останемся, пока не найдем Лео, и мы его нашли. Вы отправляетесь домой.
Амун поджал губы, а Лашак тяжело вздохнула.
– Ты серьезно, капитан? – спросила она. – Ты правда считаешь это таким важным, что рискнешь зимовать здесь в одиночестве?
– Да, считаю. Я прошу только дать мне пару дней на приготовления, прежде чем я оставлю пост и мы разойдемся. Сохраните единство Клинков на это время, даже если для этого потребуется пообещать, что мы скоро отправимся домой.
Диха и Локлан хмуро смотрели в огонь, намеренно избегая моего взгляда. Может, только так они могли сдержаться и не сказать, что я совершаю глупую ошибку. Как бы там ни было, мои соратники наконец медленно и неохотно кивнули, сложили вместе кулаки и сказали: «Да, капитан».
Они согласились, но радостное чувство товарищества исчезло. И я даже не был уверен, что хоть кто-нибудь из них понимает важность моей задачи.
Один за другим они поднялись на ноги, совет закончился. Ладонь все равно что распущена, пока новый капитан не соберет новую. Амун, Локлан и Лашак будто в оцепенении побрели прочь. Только Диха задержалась.
– Капитан, – нахмурилась она, доставая из сумки целительницы маленький мешочек и протягивая мне. Кожа была мягкой от старости и частого использования. – Это на случай, если ты, как обычно, поранишься, делая глупости.
Она не стала ждать ответа. Сунув мешочек мне в руку, Диха развернулась и зашагала прочь, сумка билась о ее бедро.
– Глупости, – пробормотал я, провожая ее взглядом.
Гидеон всегда говорил, что я мастер делать глупости, но рядом всегда кто-то был, чтобы подхватить меня, когда я падал. Теперь я остался один.
Министр Оямада потягивал чай из пиалы, делая вид, будто наша встреча – часть обычной рутины. Похоже, ему доставляло удовольствие ждать, пока я заговорю, подвергну себя риску. Он сидел за столом напротив меня – тот же самый человек, с которым я познакомилась в компании сводного брата целую вечность назад, и в то же время другой. Морщины на его лице углубились, и теперь он почти никогда не улыбался.
– Сегодня прекрасная погода, – сказал он, разглаживая ткань на колене.
На небе собирались серые тучи.
Я вздохнула. Я слишком устала, чтобы танцевать вокруг правды, лишь слегка касаясь ее.
– Вы не любите министра Мансина, – сказала я.
Он сделал еще один глоток.
– Почему вы так решили, ваше величество?
– По вашему поведению всякий раз, когда вы с ним находитесь в одной комнате.
Он опустил пиалу, и из его глаз пропало веселье.
– Рё так уверен в себе и своем положении, решительно и непоколебимо настроен защитить империю, и голос у него громкий.
– Перевод: он пытается все держать под контролем, слишком навязчив, не прислушивается к вам и кричит.
– Это ваши слова, ваше величество, а не мои.
– Я знаю, что рискую больше всех, – сказала я. – И всё же именно мне приходится говорить откровенно, поскольку вы не решаетесь. На случай, если вы не в курсе, министр Мансин держит под полным контролем императорский двор, Совет и армию. Он действует за моей спиной, да и за вашей тоже, чтобы получить все рычаги влияния под предлогом заботы о Кисии.
Оямада поставил пиалу, и в тишине фарфор звякнул о дерево.
– Я в курсе, что меня оставили не у дел, – ответил он, нахмурившись. – Но точно не знал, в каком положении вы. То ли вы вдвоем пытаетесь от меня избавиться, то ли он пытается избавиться от нас обоих.
– Скорее всего, он сам поспособствовал этому недопониманию.
– Несомненно, ведь, вопреки вашей точке зрения, ваше величество, мое положение нельзя назвать ни прочным, ни надежным. Возможно, это ускользнуло от вашего внимания, пока вы были заняты заботами о собственном положении и обхаживали левантийцев, но те солдаты, благодаря которым я получил эту должность, чтобы обеспечить их верность вам, сейчас на стороне министра левой руки. Министры правой руки не вдохновляют на преданность тех, у кого в руках острые стальные мечи, способные сместить власть в империи.
Он больше не был дедом императора. Не был регентом. Тот краткий период, когда он помогал Дзаю объединить Юг, быстро позабыли. Что бы мы ни думали друг о друге, наши судьбы теперь сплелись как никогда крепко. Я с облегчением вздохнула и внимательно посмотрела на него через стол.
– Думаете, он собирается вас заменить?
– А вы бы не стали?
Я задумалась, сравнивая значимость его имени и богатства с военными успехами Мансина. Раз Мансин исключил Оямаду из своих планов, значит, не доверяет ему и считает, что место Оямады может занять любой другой амбициозный лорд с юга.
– Он – вероятно, – сказала я. – Но я не стала бы.
Министр Оямада поднял бровь.
– Правда?
– Да. Потому что дала вам слово, а вы дали слово мне. И вы не нарушили обещание, что бы ни чувствовали всякий раз, когда смотрите на меня и видите только руки, убившие вашего внука.
Он изогнул губы в горькой гримасе и уставился на свою пиалу с чаем, медленно покручивая ее.
– Вы умеете использовать правду и эмоции, ваше величество. Даже не знаю, благодарить ли вас за прямоту, восхищаться бессердечностью или ненавидеть за то, что вы совсем не чудовище, каким я хотел бы вас видеть.
Ответила я не сразу: своими резкими словами он как будто вонзил нож в собственное сердце. Ему разрешили признать, что внук краткое время занимал трон, возвысили семью, позволили увидеть, как Дзая хоронят с подобающими почестями, но не позволили скорбеть. Слишком много всего навалилось, слишком много людей наблюдало за его действиями на этой сцене. Но все равно это горе жило в нем – тяжелое, неподатливое, с острыми краями, словно кто-то заставил его проглотить осколки стекла. Я хорошо это понимала, переживая собственное горе. Столько жизней я не оплакала. Когда я смогу остановиться? Отдохнуть? Выплеснуть свою печаль, а не только отчаяние?
Мне хотелось протянуть руку через стол и положить на его ладонь, дать ему понять, что он не один, но это было бы слишком, как бы мы сейчас ни были откровенны. Честность. Сочувствие. Сострадание. Прикосновение. При дворе такое непозволительно, максимум можно позволить себе молчаливую солидарность.
– У меня есть… план, – сказала я, после того как мы посидели немного в молчании, потягивая чай.
Я не собиралась вот так все ему выкладывать, но мне хотелось ему доверять. Хотелось надеяться, что он на самом деле на моей стороне.
– Хитроумный план или авантюрный, но внушающий надежду, ваше величество?
– Скажем, и то и то. Надо изгнать чилтейцев из Кисии еще до начала зимы, иначе, как вы сами прекрасно понимаете, они укрепят свои позиции. Поэтому я не выйду замуж за доминуса Виллиуса. Я вступлю в брак с Сичи.
Губы министра Оямады дернулись, когда он засмеялся, впившись в меня взглядом. Я и не ждала, что он воспримет меня всерьез. Смех потихоньку затих, и Оямада глотнул чая.
– Вы серьезно?
– Да.
Вступить в брак с женщиной. Опасная идея, которую нужно немедленно отвергнуть как недопустимую, и все же как приятно было бы сидеть на троне рядом с равной, человеком, который разделяет мой гнев, которого не нужно бояться, потому что он не отнимет у меня власть. С другом.
Оямада снова глотнул чая. Его пиала, должно быть, почти опустела, но я прекрасно знала, как пьют чай, чтобы скрыть выражение лица или сделать паузу перед ответом. Я и сама часто прибегала к такому приему.
– Объяснитесь, – наконец сказал он, опустив пиалу.
И я рассказала. Он сидел не шевелясь, а чай в пиале остывал, пока я объясняла, почему брак с мужчиной опасен, а Сичи – лучший вариант.
Когда я закончила, он постучал по краю пиалы и уставился в стол. Служанки принесли только чай и сушеные фрукты, никакого вина или мяса, чтобы встреча не выглядела значимой. Просто скучный разговор за чаем с фруктами о проблемах с припасами. Оямада даже принес пачку бумаг, так и лежащую нетронутой на краю стола.
– Вас назовут извращенкой, – наконец произнес он. – И, несомненно, будет еще много нелестных эпитетов.
– Вроде тех, которыми называли мою мать? Которыми уже называли меня? Даже если я буду все делать идеально, министр, меня все равно возненавидят из-за того, что я женщина, решившая иметь собственный голос. Хватит с меня попыток всем понравиться. Пора заставить всех поверить в меня или бояться. У нас есть только один шанс.
– У нас?
– Без вас ничего не получится.
Ложь – тяжкий груз. Об этом легко забыть, пока не попытаешься ее отбросить. Пока не предпочтешь доверие, пока не выберешь силу, скрывающуюся за уязвимостью. Знал ли об этой силе император Кин, гадала я, наблюдая, как почти с жадностью загорается взгляд Оямады, пока он размышлял о своем будущем. А может, воин-император слишком увлекся идеей, что императоры никогда не ошибаются? Урок пятый.
– А мне какой интерес? – спросил Оямада. – Госпожа Сичи – не моя дочь. Что помешает Мансину потребовать еще больше власти, когда его дочь станет императрицей?
– Он не сможет. Она больше не будет носить фамилию Мансин. А что касается вас, то вы окажетесь на стороне победителей, на правой стороне. Будете сражаться против поглощения Кисии чилтейцами, за свободу.
Он нахмурился.
– Солдаты могут не подчиниться кому-то, кроме Рё. И в результате такой замысловатой интриги мы очутимся в том же положении или даже хуже.
– Это возможно, но в своем текущем положении пленницы я готова поставить на кон даже жизнь. Я отказываюсь быть марионеткой. Отказываюсь выходить замуж за чудовище. Я не буду обеспечивать право его священной империи топтать нашу землю. На этом пути мира не добиться. И будущего тоже нет. Нет Кисии. Так вы поддержите меня или нет, министр?
Пока Оямада отправился выполнять первую часть своей миссии, я медленно пошла обратно к себе, всю дорогу кусая губы. Решит ли Мансин, что я сбежала? Заподозрит ли Оямаду во лжи? В моей голове теснились сомнения и вопросы, и ни одного ответа на них.
– Он это сделает? – спросила Сичи, стоило мне открыть дверь в мои покои.
Я медленно выдохнула, чтобы успокоиться, и кивнула.
– Он прямо сейчас пошел поговорить с Мансином, так что, думаю, мы скоро узнаем, каков будет наш план.
Сичи выдохнула так же медленно, как и я. Ее рука замерла на шерсти Чичи, и собака сняла напряжение, лизнув руку и требуя, чтобы ее продолжили гладить. Разминавшаяся на полу Нуру усмехнулась. Но перестала улыбаться, заметив, что я наблюдаю за ней. Я не могла ее винить. Я заключала брак с женщиной, которую она любила.
– Тебе пришло письмо, Мико, – сказала Нуру. – Но не по обычному маршруту.
Сичи снова перестала гладить собаку и протянула руку к письменному столу.
– Ах да, чуть не забыла. Вот.
Я взяла у нее письмо, стараясь не коснуться ее пальцев, пока видит Нуру, хотя письмо вскоре завладело всем моим вниманием. Оно не было похоже ни на какое другое – тонкая как шелк бумага и идеально начертанные буквы, словно тиснение. А на восковой печати единственное слово: Торваш.
– Торваш? – сказала я, перевернув письмо.
Сичи пожала плечами.
– Может, это полное имя Тора?
Нуру фыркнула, продолжая разминаться.
– Только если он вдруг возомнил о себе слишком много.
– Ты знаешь Тора?
– Конечно. Мы в одно время сели в седло. И должны были одновременно пройти Посвящение. – Она встала. На ее темном лбу блестел пот. – Но чилтейцы взяли его, а не меня, чтобы обучать своему языку, потому что не хотели брать девушек.
При воспоминаниях она насупилась, но мне пришла в голову лишь одна мысль: как это замечательно – расти там, где тебя ценят, и какое недоумение, должно быть, вызвало у нее общество вроде нашего.
– Ни один левантиец не прибавит к своему имени «ваш» на конце, – продолжила Нуру, начав разминать другую руку. – Это означает «бог».
– А что значит твое имя, Нуру? – спросила Сичи, пока я аккуратно ломала печать на письме.
– Его не так-то просто перевести, – протянула она. – Это цветок с крапинками на кончиках лепестков, но еще и чувство… чувство, как будто ты дома. Не думаю, что для этого есть соответствующее кисианское слово, простите. С Тором гораздо проще. Его имя значит «правда».
– А Рах?
Я тут же пожалела, что спросила, и подняла письмо в попытке скрыть румянец на щеках.
– Рах означает «степь», – ответила Нуру. – Или широкое, открытое пространство. Равнины? Что-то вроде того.
– А Гидеон? – спросила я, чтобы увести разговор в сторону от Раха, но, когда Сичи едва слышно вздохнула, пожалела об этом.
Пусть между ними и не было любви, но присутствовало уважение. И то, что у нее на глазах Лео получал власть над человеком, которому она доверила свое будущее, мучило ее куда больше, чем она показывала.
Прежде чем я успела извиниться, Нуру сказала:
– «Гидеон» ничего не значит по-левантийски. Это не левантийское имя, кажется, оно пришло с Востока. Он всегда говорил, что мать назвала его в честь заезжего торговца вином, но правда это или нет, я не знаю.
Она пожала плечами и вернулась к упражнениям, и, чтобы поскорее закончить этот разговор, как наверняка хотела и Сичи, я опустила взгляд на аккуратные строчки письма.
«Ваша матушка потребовала рассказать Вам…» – резко начиналось оно, и все вокруг исчезло, остались только лист бумаги и гулкий стук моего сердца.
«И всё же я не убежден, что стоит тратить время и усилия, просвещая Вас относительно душевных аномалий, поэтому просто отправляю Вам копию моих ранних заметок, касающихся не только рождения и жизни доминуса Лео Виллиуса и его братьев, но также Гостей, Похитителей мыслей, Мистиков и Мемаров в целом. Если Ваша матушка ошиблась и это Вас не интересует, верните заметки письмом, адресованным Кочо, в "Красное колесо" в Когахейре. Если Вам потребуется больше сведений, я откликнусь на письмо, хотя не гарантирую скорого ответа».
Торваш
Когда я подняла взгляд, Сичи и Нуру пристально смотрели на меня. Нуру отвлеклась от своих занятий, а Сичи задержала дыхание.
– Что там? – спросила она, когда я так и не заговорила.
– Я… я не знаю. Не уверена, что поняла. – Я снова опустила взгляд на письмо, но хотя слова по-прежнему были на месте, каждое по отдельности ясное и понятное, написанное четким почерком, все вместе они казались змеящейся по странице бессмыслицей. Я протянула письмо ей. – Прочти и сама скажи, чего он хочет.
Сичи взяла письмо, а я начала расхаживать по комнате, пытаясь выплеснуть нервное напряжение, пока оно не успело меня разорвать, но когда она опустила письмо, остановилась.
– Моя мать жива?
– Я не знаю, Коко. Здесь… Он не говорит. Думаю, лучше всего не питать надежду, просто на всякий случай. – Она протянула ко мне руку, хотя я была слишком далеко, и ее прикосновение не могло меня утешить. – Понимаю, как это тяжело. Надежда мучительна и драгоценна.
Я кивнула, и она опустила руку.
– Что касается остального письма, – сказала она, глубоко вздохнув, – похоже, его написал тот, кто знает Лео и… его необычные способности. Более того, тот, кому доверяла твоя мать. С письмом пришла книга. Я сунула ее под стол.
Я поспешила к столу и вытащила тонкую книжицу, не понимая, что держу в руках. Я полистала страницы, но это не помогло.
– Я… не понимаю и половины из того, что здесь написано, – призналась я. – И почему матушка решила, что мне это интересно. Мы знаем, что Лео – чудовище, и я не собираюсь ни выходить за него замуж, ни заключать альянс, но что еще мне нужно знать?
– Понятия не имею, но, если здесь написано, как можно его побороть, это пригодится, – сказала Нуру. – Из-за этого говнюка Дишива потеряла глаз. Он читает мысли, способен забраться тебе в голову и просто не умирает. Можно взглянуть?
Я охотно отдала ей книгу, и, забросив свои упражнения, Нуру села у окна и жадно перелистнула первую страницу. Сичи посмотрела на меня с печальной улыбкой, и я с трудом подавила желание уткнуться лицом в ее плечо и зарыдать. Она не принадлежала мне, о чем напоминало постоянное присутствие Нуру. Мы мало говорили о нашем намерении пожениться, ведь если мы осуществим этот план, я окажусь третьей лишней.
Нежеланной. Это слово вонзалось в меня острыми зубами, обгладывая мои горести. Эдо не хотел на мне жениться. Рах даже не захотел остаться. А я до сих пор не могла думать о матери, не вспоминая, как она стояла на коленях у тела Танаки и говорила мне, даже не нуждаясь в словах, что я недостаточно хороша.
– Ты уверена? – спросила я.
– В чем? – отозвалась Сичи и снова принялась гладить собаку. Довольная Чичи блаженно перекатилась на спину.
– Насчет нашего брака.
Она не посмотрела на Нуру.
– А ты нет?
– Я не… В смысле, да, уверена. Каким бы странным это ни казалось, я бы предпочла брак именно с женщиной, потому что она меня поймет, но…
Сичи наклонила голову, и шпильки в ее аккуратном пучке засверкали в свете лампы. Она всегда так совершенна и так красива. Как же я хотела в детстве стать ею.
– Если ты уверена, то и я тоже. Вместе мы с тобой добьемся чего угодно, и ни один мужчина не сможет указать нам на место.
Указать на место. Эти три слова звенели в моей душе, и я не сразу поняла их значение. Я уставилась на Сичи.
– Они нас боятся.
– Да, боятся, – прошептала она, как будто это был величайший секрет, который только могли хранить две женщины. – В глубине души они боятся тебя. Боятся меня. Боятся потерять уважение и власть, присущие их положению, и отдать их кому-то более слабому. Помнишь императрицу Тису Отако?
– Императрица Тиса Отако, жена императора Жасуна Отако Второго? Кое-что помню. Он вроде бы правил во время первой большой войны, да?
– Так утверждают в официальных летописях. Но он умер от императорской болезни, и, судя по записям, первые симптомы появились у него за двадцать лет до смерти.
Я вспомнила, как матушка лежала, опираясь на груду подушек, а из-под иголок в ее руке стекали струйки крови.
– Уж очень долго он болел.
– Именно так. – Глаза Сичи блеснули. – Такое обычно скрывают от народа, Коко, но император Жасун умер за двенадцать лет до конца своего правления.
– Как это?
– А так, что эти двенадцать лет на троне мужа сидела императрица Тиса и правила империей. А есть еще императрица Лян. Официальные историки выставляют ее слабой и болезненной, но я раскопала свидетельства из архивов, и… – Сичи резко выдохнула. – Ее муж вообще не правил. Целых три года он не сидел на троне и не приносил присягу. Она не выдавала себя за мужа, а просто носила императорские регалии и заняла трон вместо него.
Установившаяся на мгновение тишина как будто звенела от новой информации, от пылкой надежды. Сичи схватила мою руку и сжала.
– Мы не будем править Кисией, притворяясь мужчинами, Коко. Мы будем править как женщины. И мужчины возненавидят нас за это.
Прежде чем вернулся Оямада, я часами мерила шагами комнату. Приносили и уносили подносы с чаем, к которому мы едва прикасались, я начала писать с десяток писем, но скомкала все и бросила в камин. Лишь тихий стук возвестил о появлении министра Оямады. Он сам раздвинул дверь и вошел.
– Министр, – сипло произнесла я, но сумела хотя бы жестом пригласить его к столу.
Бормоча благодарности, он устроился поудобнее, но по его лицу ничего невозможно было прочитать. Мы с Сичи присоединились к нему, затаив дыхание, а Нуру по-прежнему сидела у окна и наблюдала. Оямада расправил одежду и откашлялся, как будто ему некуда спешить, я с трудом сдерживала желание немедленно узнать, что произошло, и как можно спокойнее спросила:
– Так как же все прошло?
– По одному вопросу – прекрасно, а по другим не очень, – загадочно сказал он, постукивая рукой по столу, словно его беспокоило отсутствие пиалы с чаем. – Мне быстро удалось добиться его согласия на то, что вашему величеству следует до церемонии бракосочетания посетить Куросиму. Я рассказал об историческом прецеденте и подчеркнул, что вам необходимо… – Оямада благородно покашлял и отвел взгляд, – очиститься, учитывая вашу недавнюю связь с левантийцем.
– Очиститься? Мне не требуется очищение!
– Да, ваше величество, но я решил, что согласие Мансина важнее, чем… точность определений, скажем так.
– Великолепный ход, – сказала Сичи, пока я продолжала дуться. – Спорить с моим отцом всегда было неразумно. Значит, Мико поедет в Куросиму до свадебной церемонии, ваше превосходительство?
– Да, и, учитывая, что церемония, скорее всего, состоится дней через десять, она должна ехать завтра. – Он покосился на меня. – На этот счет я спорить не стал, решив, что чем скорее, тем лучше, пока Рё не передумал. Но, к сожалению… – Он перевел взгляд обратно на Сичи и опять забарабанил пальцами по столу, – моя рекомендация, что ее величеству подобает путешествовать с компаньонкой, была безоговорочно отвергнута. Он заявил, что вполне достаточно и служанки, а госпожа Сичи ни под каким предлогом не покинет город.
Сичи тяжело вздохнула и поникла.
– Мне следовало догадаться, что его ответ будет таким. Он говорит, что я больше ему не дочь, но не позволит мне уехать, пока я могу хоть как-то быть ему полезной.
– Скорее всего, вы правы, учитывая его настоятельное пожелание, чтобы ее величество взяла с собой вашу… компаньонку.
– Нуру?
– Да, Нуру.
Сичи резко обернулась и посмотрела на левантийку, сидящую у окна.
– Меня?! – удивилась Нуру. – Почему меня?
Когда она обратилась к Оямаде без титула, тот сложил руки перед собой и сжал губы в тонкую линию.
– Если позволите высказать предположение, Рё пытается лишить госпожу Сичи поддержки, оставить ее в одиночестве и уязвимой для его замыслов.
Мы на мгновение замолчали, обдумывая его слова. Должна признать, это было очень похоже на образ мыслей и действий Мансина.
– А кроме того, – продолжил Оямада, глядя в стол, – со свойственным Рё чувством превосходства он настоял на том, чтобы я тоже сопровождал вас в Куросиму, ваше величество. Похоже, моя работа в качестве министра правой руки так мало значит, что мое трехдневное отсутствие никто не заметит.
Горечь омрачила его лицо и придала резкость словам.
– Скорее всего, – продолжил он, хрустнув пальцами, – он хочет убрать меня с дороги, опасаясь, что я не поддержу его план, каким бы он ни был.
– Тем больше причин для нас поскорее лишить его власти, – сказала я, надеясь, что мое лицо выражает сочувствие, а не жалость. – И если мы трое уедем, беспокоиться следует только о Сичи.
– Беспокоиться не о чем, – игриво улыбнулась Сичи, переводя взгляд с меня на Оямаду. – Я не впервые сбегаю из дома под носом у отца.
– У тебя есть план? – спросила я.
Она улыбнулась еще шире.
– У меня всегда есть план.
На следующее утро министр Мансин лично провожал нас на рассвете. Ни улыбки, ни пожеланий – он просто стоял на лестнице, как неподвижная сила, словно желал убедиться, что задача выполнена. Пока седлали лошадей и укладывали багаж, он наблюдал, скользя взглядом по Нуру, словно ее не существовало.
Когда мы уже были готовы сесть на лошадей и тронуться в путь, оставив Сичи, Мансин наконец соизволил подойти ко мне.
– Мы подготовим все к вашему возвращению, ваше величество, – сказал он. – Вы можете полностью положиться на меня. – Слова предназначались зрителям, но, шагнув ближе, словно желая помочь мне сесть в седло, он тихо добавил: – Надеюсь, вы смирились со своим положением и не будете пытаться сделать… какую-нибудь глупость. Ваше величество.
Не дожидаясь ответа, он отошел, прежде чем я успела опомниться. Кивнув министру Оямаде и перемолвившись парой слов с капитаном Киреном, он вернулся на лестницу, словно решил пристально наблюдать за каждым мгновением нашего отъезда. Направив лошадь к воротам, я не стала оглядываться. Утешало только то, что капитану Кирену позволили выбрать гвардейцев, которые будут нас сопровождать.
Уезжая из Когахейры, я в равной степени испытывала облегчение и страх. Нам пришлось пока оставить в городе Сичи, но за воротами ждала свобода; там хлестал по лицу ветер, а лошадь с легкостью несла меня вперед.
Чтобы не вызвать подозрений, капитан Кирен предложил целый час ехать в сторону Куросимы, а затем вернуться. Таким образом, если Мансин пошлет соглядатаев, ему доложат, что вплоть до деревни Хуа все видели, как мы проехали мимо.
Капитан Кирен ехал впереди, погрузившаяся в свои мысли. Нуру замыкала процессию, и я осталась в молчаливой компании министра Оямады. После встречи с Мансином его лицо было столь же выразительным, как каменная глыба, но сегодня он выглядел весьма потрепанной непогодой каменной глыбой: каждая ямка и впадина глубоких морщин потемнела и отсырела.
– Можете уже сказать, – начала я, бросив взгляд в его сторону. – Он теперь не подслушает.
– Не знаю, о чем вы, ваше величество. Мне нечего сказать.
– Да? Вы неважно выглядите.
– Я плохо спал. Обычное дело перед путешествием.
Я так ничего из него и не выжала, будто он и впрямь был камнем. Не добилась ничего, кроме новых тревог, усиливших мое беспокойство.
Дорога из Когахейры до Хуа была извилистой и гористой и проходила через десятки деревушек. В это время года в них должна была царить суета, поскольку все делали последние приготовления к зиме, но в первой деревне на нашем пути было тихо и пусто. Как и во второй. Дома стояли заброшенными, двери амбаров распахнуты, а заборы сломаны. В загонах давно уже не было скота, и никто не заготовил дров.
– А где все? – спросила я.
Министр Оямада откашлялся.
– Так близко от бывшей столицы левантийцев и поля битвы? Те, кого не забрали в кисианскую армию и не убили враги, вероятно, сбежали, ваше величество. Именно так относится к войне простой народ.
– Вы так говорите, будто сами не лорд с богатым поместьем на далеком безопасном юге.
Он окинул меня презрительным взглядом, но теперь хотя бы оживился.
– Ах да, ведь северяне считают, что мы не ведем войн и нежимся в комфорте, благодаря пролитой крови наших суровых братьев к северу от Цыцы. Если вы и впрямь хотите объединить Кисию, ваше величество, советую узнать ее поближе, а не увековечивать стереотипы, из-за которых и возник раскол между Ц’аями и Отако.
Даже если бы он спал, его голос не прозвучал бы более устало.
– Как вы наверняка помните, император Кин очень быстро стал генералом как раз во время постоянных стычек за перевал Рокю.
Я уставилась на него. Министр Оямада закатил глаза.
– Как это типично. Несомненно, ваша матушка позаботилась о том, чтобы в вашей версии истории не существовали достижения юга.
– А она выросла в то время, когда на уроках истории не говорили о достижениях северян.
– Разумеется, ваше величество, именно с помощью таких рассказов можно принизить другого, чтобы самому забраться на вершину, но хороший правитель должен подвергать их сомнению. Искать сведения, не лежащие на поверхности.
– И иметь мудрых советников, которые укажут, где их искать.
– Рё Мансин отлично умеет забираться наверх. – Он посмотрел на меня. – И перепрыгивать на новую гору, когда уже забрался на самый верх старой.
– Мне кажется, по-своему он заботится о Кисии.
Оямада фыркнул.
– Как лиса заботится о том, чтобы кролики плодились и размножались.
Дальше мы ехали молча, и каждый пустой дом казался скорее скорлупой, чем зданием. Мне страшно хотелось потянуться за луком – так раздражала меня эта тишина и зияющие окна, но Хацукой был привязан к седлу и для всех посторонних выглядел как свернутая циновка для сна.
– Он пришел в Ахой, чтобы помочь мне, когда…
Я замолчала, пожалев, что заговорила о смерти Дзая.
Когда Оямада пытался отделаться от меня перед казнью, я чувствовала себя загнанной в угол и не сомневалась, что им двигали злоба и беспричинная ненависть, а не любовь. Преданность. Семья. Он яростно защищал Дзая, невзирая на последствия, и верил, что из мальчика получится достойный император. Дзай не мог бы пожелать лучшего регента. Лучшего деда. Лучшего наставника.
– А что ему еще оставалось? – отозвался Оямада, не зная направления моих мыслей. – Мансин был министром у Кина. Как вы сами видели, его любят солдаты, но как бы сильно взлет генерала Кина ни изменил наши представления об императорах, мы не настолько далеко ушли от идеи наследственной власти, данной богами, чтобы генерал или министр мог запросто сесть на трон, без толики легитимности. Император Кин использовал для этого месть. Мансин мог бы сделать то же самое, если бы к своему приходу обнаружил вас мертвой.
Пока мы с Дзаем боролись, Мансин стоял с другой стороны двери. Он выкрикнул наши имена и наверняка услышал возню, но ждал, пока не установится тишина, и только после этого ворвался. Когда я все поняла, меня затошнило.
– Но я не умерла.
– Да, – согласился Оямада. – Вы остались в живых. Но верили в него. Он был вашим спасителем. Он по-прежнему считает, что Кисии лучше избавиться от Отако и Ц’аев и больше полагаться на армию, но никуда не торопится. Что бы вы ни делали, он все равно отобрал бы у вас власть, хотя вы сами дали ему в руки козырь, настаивая на союзе с левантийцами.
– Они нам помогли.
– Да. Я же не сказал, что это был плохой план.
Не сказал. Ни разу. Он никогда не возражал против моих планов. Не вставал у меня на пути. Быть может, потому что чувствовал уязвимость своего положения, а может, просто это не в его характере. Или он по-настоящему мне доверяет.
– Понимать все задним умом – это ужасно, – призналась я.
– Это точно, ваше величество, это точно.
Я задумалась, насколько все изменилось бы, если бы мы с Дзаем действовали сообща, но одернула себя. Мне никогда уже этого не добиться, так что не стоит мучить себя воображаемыми картинами.
Деревня Хуа оказалась такой же безлюдной, как и все остальные по пути, но мы остановились, чтобы дать отдых лошадям, как и планировали. Оттуда мы должны были продолжить путь в сторону Куросимы и прибыть туда задолго до наступления ночи, но, снова сев на лошадей, свернули с мощеной дороги на раскисший дерн, и наш темп значительно замедлился. Весь остаток дня мы молча ехали в Когахейру кружным путем. Капитан Кирен задавал направление, обходя стороной все известные поселения и избегая обычных маршрутов разведчиков, так что, если повезет, Мансин не узнает о нашем возвращении.
Несколько часов нашим спутником было только бесконечное хлюпанье копыт по грязи. С каждым отлетевшим в сторону комком земли Нуру все больше мрачнела: в душе у нее разразилась буря.
– Она справится, – сказала я, когда мы наконец остановились.
Капитан Кирен тут же спешился, чтобы наскоро осмотреть место, где мы собирались спрятаться.
– Я знаю, – отозвалась Нуру, еще больше помрачнев. – Я просто предпочла бы находиться там, чтобы удостовериться. Здесь я бесполезна, любой за секунду меня узнает.
Не найдя слов утешения, я предоставила ей расхаживать взад-вперед и подошла к капитану Кирену.
– Все в порядке? – спросила я.
– Да, ваше величество. Она знает это место, и нам остается только ждать. Хотя, если прождем слишком долго, придется ехать в Куросиму в темноте.
– Вы опасаетесь разбойников на дороге?
– Я опасаюсь всего, ваше величество. Такова моя работа.
В отличие от Нуру, капитан Кирен молча застыл как статуя и наблюдал за дорогой, как будто даже не моргая. Остальные гвардейцы встали в караул, а один присматривал за лошадьми на случай, если понадобится быстро удирать.
По плану Сичи должна была с помощью служанки пробраться в лагерь Эдо, а оттуда спуститься по холму к нам. Предполагалось, что она успеет до наступления темноты, но солнце уже скрывалось за деревьями, а ее все не было видно. Наступила ночная прохлада, еще больше омрачая тревожное настроение, и вскоре я уже вышагивала туда-сюда, просто чтобы согреться, по крайней мере, именно в этом я пыталась себя убедить. Мои мысленные заверения в том, что Сичи способна о себе позаботиться, казались все более отчаянными.
Как только солнце окончательно нас покинуло, мы зажгли несколько неярких фонарей, и капитан Кирен подошел ко мне с обеспокоенным видом.
– Если она не появится в ближайшее время, придется решать, разбивать ли лагерь и дожидаться, что принесет утро, или скакать в Куросиму.
– Она придет, – ответила я. – Она сумеет за себя постоять. Поверьте, она придет.
Он поморщился, но прекратил разговор, оставив меня наедине с паникой. Наконец один гвардеец тихо свистнул, увидев на тропинке свет. Не успели слова вырваться из его уст, как Нуру унеслась прочь, не обращая внимания на все попытки ее отозвать. Она исчезла в темноте, и на несколько долгих секунд мы затаили дыхание. Мерцающий огонек неуверенно покачивался. И тут из ночи появились Сичи и Нуру, широко улыбающиеся от облегчения.
– Простите, что опоздала, – сказала запыхавшаяся Сичи. – Трудно найти время для побега, когда отец так усердно занят своими замыслами. Он велел мне перемерить кучу платьев, чтобы портниха могла их переделать. Клянусь, я чувствовала себя подушкой для булавок.
– Весьма холодной подушкой, – заметила Нуру, растирая ладонь Сичи. – Надо выбираться отсюда – вдруг кто-то за ней следил.
Капитан Кирен тут же согласился, едва оставив мне время с облегчением обнять Сичи, и велел нам садиться на лошадей.
Теперь уже не было нужды скрывать цель путешествия, и он повел нас в темноту по топкой тропе к ближайшей дороге. Не к главной дороге на Куросиму, но все лучше, чем месить грязь, и вскоре под сиянием месяца мы перешли на галоп.
От быстрой скачки в ночи мои руки заледенели и как будто смерзлись с поводьями, но ради избавления от Мансина я готова была вытерпеть и больше мучений, чтобы защитить нас и иметь возможность нанести ответный удар.
По дороге мы один раз останавливались, чтобы дать отдых лошадям. Оямада непрерывно сетовал на холод и свои старые кости, но по мере приближения к святилищу стал настаивать, чтобы мы продолжили путь, а не делали привал еще раз. Наконец мы достигли опушки леса, где стоял указатель на святилище Куросима. Еще несколько миль, и мы окажемся у моста через реку Нуорд. Почти на месте. Почти свободны. Не хотелось замедлять темп, находясь так близко, но лучше подождать еще немного, чем позволить лошадям пасть от усталости.
– Почти приехали, – сказала я, пытаясь подбодрить Оямаду, и придержала лошадь рядом с ним. – А там уже разожжем такой огромный костер, что вы на нем поджаритесь.
– Звучит почти вдохновляюще, – процедил он сквозь зубы. – Надо полагать, вы составите мне компанию?
Я что-то заметила краем глаза и повернула голову, проглотив игривый ответ. В лесу что-то снова мелькнуло, но тут же пропало. И опять. Уже ближе.
– Берегись! – вскричала я, бросаясь к Оямаде.
Ночь прорезал характерный скрип отпущенной тетивы, и я схватила Оямаду за руку. Он охнул, раскинул руки и рухнул – стрела попала ему в плечо. С резким воплем он приземлился на дорогу, капитан Кирен рявкнул приказ, и все гвардейцы схватились за луки и нацелились в лес. Посыпались новые стрелы. Некоторые упали на дорогу. Одна воткнулась в круп лошади гвардейца. Другие сшибли людей с седел, и дрожащие древки торчали из рук, спин и шей.
– Бежим! – выкрикнула Нуру, подводя гарцующую лошадь ближе к Сичи. – Бежим!
Но министр Оямада лежал на земле, и я не могла его бросить.
– Беги сама! – откликнулась я, вытаскивая Хацукой. – Уведи Сичи!
Я приложила первую стрелу и спустила тетиву, целясь в темный силуэт между деревьями. Вокруг царил хаос, невозможно было сказать, сколько врагов таится в тени.
– Надо уходить! – сказал капитан Кирен, разворачивая лошадь. Его лицо было в брызгах крови. – Надо отвести вас в безопасное место, ваше величество.
Стрела чуть не чиркнула по его уху, и он решительно встал передо мной.
– Важна только ваша жизнь, ваше величество. Уходим!
Оставаться было глупо, но взгляд на Оямаду подкрепил мою решимость.
– Заберите его, и можем ехать. Я не брошу своего министра.
Капитан Кирен не стал спорить, а сжал губы в мрачную ниточку и спрыгнул с седла. Гвардейцы вокруг нас выпускали стрелы в темный лес, хотя оттуда уже возвращалось меньше. Что-то явно изменилось, но у меня не было времени на размышления. Капитан Кирен поднял Оямаду на ноги. Стрела глубоко вошла в его руку, из раны сочилась кровь, а лицо было мертвенно-бледным.
– Посадите его в седло!
– Он не сможет ехать в таком состоянии! – крикнул капитан. – Надо…
– Посадите его передо мной! – рявкнула Нуру, подводя лошадь ближе, и убрала саблю в ножны. – Надо выбираться, пока…
В лесу прозвенел крик, а за ним установилась тишина, только удаляющийся топот ног и хруст веток в подлеске, словно затухающее биение сердца. Уцелевшие гвардейцы настороженно вглядывались в лес, стоя наготове.
– Что происходит? – прошептала Сичи, сжимая в дрожащей руке кинжал. – Почему так тихо?
В ночи раздался еще один крик, и откуда-то сверху, с ветки, рухнул человек и покатился по пологому склону на дорогу. Когда он распластался на влажной листве, из подлеска выскочили двое в одинаковой одежде и помчались к нам. Я подняла Хацукой, прицелилась и спустила тетиву. Стрела попала одному из них в грудь, и он споткнулся, но его спутник не замедлил бег. Я снова прицелилась, и тут услышала, как Сичи ухнула и метнула кинжал. С такого расстояния она не могла промахнуться, и кинжал вонзился мужчине в плечо. Тот покачнулся, и, прежде чем он успел выпрямиться, я выстрелила ему в лицо. Стрела отбросила его назад, он упал на дорогу, задыхаясь и весь в крови.
Когда он пополз к лесу, я соскочила с беснующейся лошади. Я наступила ему на ногу, и его колено хрустнуло, а из горла вырвалось сиплое клокотание. Капитан Кирен направил фонарь ему в лицо – лицо незнакомца. Тот что-то прохрипел, плюясь кровью.
– Кто вы? – спросила я.
– Да пошла ты!
– Кто вас нанял?
Он перекатился на бок, но кровь была повсюду, а моя нога по-прежнему стояла на его колене.
– Почему обязательно нанял?
Этот человек, которого я никогда в жизни не видела, ненавидел меня так, что не только хотел убить, но и готов был убить любого вместе со мной. Даже на последнем дыхании он выплескивал ярость.
Я почувствовала волну цветочных ароматов, смешанных с запахом пота – ко мне подошла Сичи.
– Я его знаю, – дрожащим голосом прошептала она. – Он работает на моего отца.
Мужчина насмешливо поклонился. Выглядело это странно, учитывая, что он лежал на дороге, истекая кровью, с торчащей в щеке стрелой, похожей на пробившийся насквозь злобный росток.
– Моя госпожа, – издевательским тоном произнес он.
– Отец велел убить и меня, да?
– Нет, хотя, как по мне, так было бы лучше.
Он плюнул в Сичи, и она отпрянула, кровь брызнула ей на ноги.
– Значит, он хотел убить только меня.
– Давайте, завершите начатое, – проревел он. – Я умру, зная, что начатое мной тоже кто-нибудь завершит.
Он злобно уставился на меня, в его глазах плескалась ненависть, и я не могла не поверить в его обещание. Я лишилась детства из-за наемных убийц, мне приходилось видеть врагов в каждой тени, даже когда их там не было.
«Тебя постоянно будут пытаться загнать в угол, – говорила матушка. – Но не забывай, что ты моя дочь». Она считала это достоинством, а не проклятьем.
Я вытащила из-за кушака кинжал и вонзила его врагу в глотку. Он умер с булькающим звуком хлынувшей крови. Я должна была что-то почувствовать, когда клинок проткнул тонкую, как бумага, кожу, мясистые мышцы и наткнулся на крепкую стену гортани. Сожаления, отвращение или ужас. Но не чувствовала ничего. Опустившись на колени, я вытерла кинжал о его рубаху и убрала в ножны.
– Думаю, он был последним.
И я тут же вскочила на ноги, опять вытаскивая кинжал. Посреди дороги стояла женщина, и оставшиеся гвардейцы с опаской ее рассматривали. Спереди и на манжетах ее полукафтан был заляпан кровью, но, несмотря на кисианский наряд, выглядела она как чилтейка. И это вызывало еще больше беспокойства.
– Кто вы?
– Меня зовут Кассандра, – уверенно ответила она, но взгляд настороженно метался от одного гвардейца к другому. – Я пришла предупредить вас, что чилтейцы не собираются придерживаться договора, вам не стоит выходить замуж за Лео Виллиуса. Что бы он ни пообещал, это ложь.
Я наклонила голову, изучая странную женщину.
– И на кого же вы работаете, если решили предупредить меня, вопреки интересам собственной страны?
– Ни на кого. – Она подняла брови, как будто вопрос ее удивил. – Я… Я знала вашу мать.
Знала.
– Мико, – рявкнула Нуру, которая всё еще придерживала раненого Оямаду, сидящего перед ней в седле. – Нам пора. Ему нужен лекарь.
Как же я могла об этом забыть!
– Да-да, конечно, но… куда ехать? Кому мы можем доверять?
– Наверняка где-нибудь поблизости есть деревни, жители которых не желают тебе смерти и не питают ненависти.
– Все деревни, мимо которых мы проезжали, пусты. – Я прижала руку ко лбу. – И в Куросиме может оказаться то же самое, не считая святилища, но он не сможет подняться по лестнице.
– Есть еще левантийцы, – сказала женщина… Кассандра. – В деревне.
– Левантийцы? Какие именно? – Она не ответила, и я повернулась к Нуру. – Кто мог устроить лагерь рядом с Куросимой?
Она покачала головой. Значит, осталось только гадать. Я могу довериться Раху, но, если мы наткнемся на заклинательницу Эзму, дело кончится плохо.
– У нас все равно нет другого выхода, – сказала я. – Нам нужен лекарь, и если окажется, что этот лекарь нас ненавидит, придется разбираться на месте.
– Согласна, – отозвалась Сичи.
Не сдвинувшись с места, Кассандра осмотрела оставшихся солдат.
– Позвольте вас сопровождать, ваше величество, раз уж этот неприятный инцидент лишил вас многих охранников.
Мне хотелось отказаться, чтобы не быть у нее в долгу, но упоминание матушки никак не выходило из головы, и я кивнула.
– Хорошо. Скачите вперед, чтобы мы вас видели, показывайте дорогу к левантийцам. Капитан Кирен, оставьте здесь двоих, чтобы помогли раненым, а мы поедем вперед.
Капитан кивнул, но тут же мотнул головой в сторону Кассандры.
– Вы уверены, что ей можно доверять, ваше величество?
– Нет, но пока будем считать, что я ей доверяю. Нет времени для споров.
Мы преодолели последний отрезок пути до Куросимы галопом – Кассандра впереди, Нуру в середине группы, обнимая раненого Оямаду. Она ворчала, что седло для этого не предназначено, и ругала лошадь, когда та отказывалась бежать с такой скоростью, но мы продолжали путь, пока не сгустилась ночь, унеся с собой последний намек на тепло дня.
Добравшись до реки Нуорд, мы уже выдыхали облачка пара. После недавних ливней река превратилась в грохочущий поток. Каменный мост был высоким и широким, таким же старым, как святилище и деревня, к которым он вел. Лошадь Нуру замедлила ход на подъеме, но впереди мерцали огни, и я помчалась дальше, преодолела холм и предоставила лошади спускаться в своем темпе. Рядом с горой в деревне горели два каменных фонаря, но больше никаких признаков жизни.
– Деревня выглядит пустой, – сказала Сичи, тяжело дыша рядом со мной во мраке. – Где же…
Она умолкла, вглядываясь в темноту. Вокруг перемещались фигуры – не больше чем тени в ночи. Мне не хотелось драться, но и умирать не было желания, и я снова приложила стрелу к тетиве Хацукоя и оттянула ее усталыми руками.
– Кто здесь?
Ближайший человек шагнул вперед.
– Мико?
Только один человек так произносил мое имя. Я опустила лук.
– Тор. – В глазах защипало от слез облегчения. – Нам нужна ваша помощь.
Нас обступили вооруженные до зубов левантийцы, глядя хмуро и неприветливо. Ни один не заговорил, пока они сопровождали нас через лес, только императрица Мико и длинноволосый левантиец обменивались напряженными взглядами. Ночь как будто лишилась воздуха. Холодок неприятных предчувствий ледяными пальцами тронул кожу.
«Возможно, это те левантийцы, что забрали Яконо и Унуса», – сказала я, прерывая молчание.
Кайса не ответила. Она не сказала ни слова с тех пор, как мы бросили Унуса, даже во время нападения на дороге, несмотря на стук сердца, заглушавший всё, кроме моего отчаянного страха потерять дочь.
Мы всё дальше углублялись в лес, и левантийцев появлялось всё больше – призрачные фигуры по пути мимо темных шатров и хижин. Охрана императрицы Мико сбилась ближе. Один гвардеец прошептал ей что-то, и она покачала головой, не отрывая взгляда от левантийцев, выжидавших возле ближайшего костра. Они холодно и недоброжелательно наблюдали за ее приближением, разве что оружие не вытаскивали.
Идущий впереди нас левантиец с длинными волосами остановился у группы людей вокруг костра и, указывая на императрицу и ее сопровождение, принялся что-то объяснять. Кажется, неубедительно, потому что один, с виду предводитель, выступил вперед. Этот главный, в отличие от длинноволосого юноши, больше напоминал тех левантийцев, что мне доводилось видеть: темнокожий, высокий, суровый и широкоплечий, с полоской темной щетины на выбритом черепе. Одного за другим он рассматривал усталых всадников из свиты императрицы, пока не остановил взгляд на ней.
– Императрица, – произнес он единственное слово, которое я поняла до того, как длинноволосый начал переводить. – Что вы здесь делаете?
– По дороге на нас напали, министр тяжело ранен, – напряженным звенящим голосом сказала она. – Я бы не беспокоила вас, не будь ранение так серьезно, поверьте.
Еще один левантиец из собравшихся у костра что-то пробормотал, и довольно громко. Императрица взглянула на переводчика.
– Амун говорит, это хорошо, а то они уже утомились помогать всем подряд.
Предводитель сурово взглянул на говорившего – на Амуна, как назвал его переводчик, – отчего напряженность только усилилась. Наконец предводитель обернулся и кивнул женщине, стоявшей поблизости.
– Диха – их целительница, – сказал длинноволосый переводчик, указывая на женщину. – Она посмотрит, что с министром.
– Благодарю. – Императрица кивнула своей левантийской компаньонке, которая с трудом удерживала раненого, чтобы не соскользнул с седла. – Давай, Нуру.
Девушка направила лошадь к целительнице, и полдюжины левантийцев метнулись из тени, чтобы помочь ей с окровавленной ношей. Императрица Мико смотрела на них, не двигаясь, не пытаясь снова заговорить, и в нарастающей тишине мне страшно захотелось вытащить клинок.
В конце концов главный левантиец заговорил.
– Вы здесь ради доминуса Виллиуса? – спросил он через переводчика. Слова, казалось, вытянули весь воздух из ночи.
– Нет, мы направляемся в святилище на горе. – Императрица Мико бросила быстрый взгляд на одного из своих гвардейцев. – А… доминус Виллиус здесь?
– В каком-то смысле. – Предводитель выпрямился. – Наш лагерь в вашем распоряжении, если желаете остаться на ночь, ваше величество.
Один из гвардейцев императрицы с облегчением вздохнул, и напряжение немного спало. По крайней мере, снаружи. А изнутри мне словно крепко сдавили грудь, и с губ, как вырвавшаяся желчь, слетели слова:
– Унус здесь? – разорвала тишину Кайса. – И Яконо?
Глаза всех присутствующих обратились ко мне, но Кайса только выпрямилась и ответила гневным взглядом.
– Мне кажется, вы говорили, что вы здесь не ради доминуса Виллиуса, – сказал переводчик.
– Я – нет, – отрезала императрица. – Мы встретили эту женщину в лесу. Она спасла нас от нападения.
Эту женщину. Она смотрела на меня холодно и с подозрением, и если бы не твердое намерение Кайсы остаться и найти Унуса, я предпочла бы бежать, и как можно быстрее, лишь бы не страдать от презрения Мико.
– Тор, – произнес предводитель левантийцев и отдал переводчику приказ.
Молодой человек вздохнул.
– Чувствуйте себя как дома, ваше величество, – сказал он, обращаясь к императрице. Потом обернулся ко мне. – Вы можете оставить свою лошадь здесь и последовать за мной. Я отведу вас к друзьям.
Он усмехнулся при слове «друзья», но Кайса соскочила с седла прежде, чем я успела усомниться в разумности такого решения. Лишь один раз оглянувшись, проверяя, идем ли мы следом, Тор под шепот подозрений и бесконечные взгляды наблюдателей провел нас сквозь освещенный кострами лагерь к хижине позади самого большого костра. У двери, как будто в карауле, стояли два левантийца, а третий, сидевший рядом, смотрел на занавешенную дыру, служившую окном.
Тор переговорил с охранниками и жестом пригласил нас войти. Нас наверняка оттуда не выпустят, но, может, и так не выпустили бы – после того как Кайса спросила про доминуса Виллиуса. Не колеблясь, она уверенно и быстро шагнула внутрь. После костров лагеря дух сырости был подобен удару в лицо. Во всяком случае, до тех пор, пока кулак не врезался мне в скулу и мы не отлетели к дощатой стене.
– Какого хрена? – рявкнула я прежде, чем Кайса снова захватила контроль.
Нападавший опустил кулаки.
– Кассандра?
– Яконо?
«Вот видишь, – сказала я. – Ничего с ними не случилось».
«Не благодаря тебе».
Унус сидел, привалившись к стене, и наблюдал за нами из-под полуприкрытых век.
– Ты цел? – Кайса рванула к нему и резко бросила нас на колени. – Чего они от тебя хотят?
– Не знаю, – произнес Яконо, когда Унус не ответил. – Но у нас все хорошо. Ему задавали много вопросов, а мной почти не интересовались. Возможно, потому что я сказал, что убивать людей – моя работа.
– Как, надо думать, и их, – проворчала я, пока Кайса высматривала на лице Унуса следы жестокого обращения. Он выглядел вполне сносно, никаких ссадин, кроме темного пятна на лбу в том месте, куда я попала рукоятью ножа.
– Унус или Дуос?
Он поднял мертвенный взгляд, без слов упрекая нас за этот вопрос. Но Кайса не отставала, и он наконец вздохнул.
– Унус. Я ни разу его не чувствовал с тех пор, как мы сюда попали. – Унус пожал плечами, рубаха шаркнула о шершавую стену. – Здесь, как ни странно, для меня самое безопасное место.
Яконо, наблюдавший сквозь темное окошко за лагерем, невесело рассмеялся.
– Может, сейчас и так, но не думаю, что их снисходительность продлится долго. А пока они нас не выпустят, мы здесь застряли.
– Так, похоже, и есть. – Я встала и присоединилась к нему у окна. – Шансы довольно скверные, хотя у тебя все же больше, чем у меня.
– Если дело дойдет до драки, это будет не из-за нас, а из-за него. – Яконо мотнул головой в сторону Унуса. – Редко доводилось видеть такую враждебность. Не знаю, что им сделал он или его братья, но наверняка что-то очень плохое.
– Использовали левантийцев, чтобы без риска попасть в Мейлян, и нарушили обещание освободить, – ровным тоном произнес из угла Унус. – Убили одного их переводчика. Проникли в голову их предводителю и настроили его против остальных. Лишили их шанса обрести здесь дом. Напали на них в Когахейре. Выкололи глаз их капитану.
Из-за безэмоционального тона этот список казался еще ужаснее.
– Да уж, – вздохнула я. – Им и правда есть за что тебя ненавидеть.
Он не улыбнулся.
– Кассандра, – сказал Яконо. Мое имя так красиво звучало в его устах. – Как ты оказалась здесь?
– Я… – Я не могла посмотреть ему в глаза. – Я пришла с императрицей Мико.
– Так и думал, что поэтому ты сбежала, – совсем просто произнес он, пробуждая чувство вины, которой я не испытывала, предавая Кайсу. Легче было бы, если бы он разозлился. – Рад, что ты нашла ее, но почему она здесь?
– Я едва не опоздала. Одного из ее свиты ранили на дороге, и они пришли сюда за помощью.
– К счастью для нас, – без единой нотки сарказма произнес Яконо.
Раздавшийся в лагере крик избавил меня от дальнейшего погружения в чувство вины, и я подалась ближе к окну. Перед дверью, столпившись, шептались караульные, что-то явно происходило. Где-то там была и Мико, но собравшаяся толпа полностью состояла из левантийцев, их внимание было направлено на взывающую к ним женщину.
– Впечатляет, как высоко левантийцы ценят правила и иерархию своего общества, – заметил стоящий у окна Яконо. Его присутствие согревало меня. – Я видел нечто подобное только в церковных общинах.
– Ты хочешь сказать, что быть левантийцем – это религия?
– Нет, они не превозносят значимость высших сил, они высоко ценят себя и свой образ жизни.
Женщина снаружи заговорила, и левантийцы забеспокоились. Ропот нарастал как прилив, многие переглядывались, словно не могли поверить своим ушам.
– Что происходит?
Яконо покачал головой.
– Понятия не имею. Я никогда не изучал левантийский, а мой разговорный корунский не слишком хорош.
Ну конечно, он знает корунский, а мне неизвестно даже то, где на этом языке говорят. Появилось ощущение, что он не просто лучше меня в своем деле, а превосходит вообще во всем. Нахмурившись, я выглянула в окно.
Речь оборвалась так же резко, как и началась, и последние слова потонули в ночной темноте. В напряженном молчании казалось, что сейчас кто-нибудь закричит и выхватит клинок. Но вместо этого кто-то из задних рядов толпы развернулся и пошел прочь. А за ним последовали другие. Ничего не говоря, они просто один за другим отделялись от группы, чтобы в мрачном молчании вернуться к своим делам.
Кто-то шагнул ко мне, я резко повернулась и едва успела отвести занесенный кулак, чтобы не ударить Унуса в лицо.
– Никогда не подкрадывайся вот так к девушке, – сказала я с бешено колотящимся сердцем.
– Они разделились, – сказал Унус, словно не замечая моего возмущения. – К сожалению. Они хотят моей смерти, но их предводителю, капитану Раху э’Торину, я нужен живым, чтобы больше узнать о происходящем в степях. А его охотница Лашак только что сообщила, что они не смогут мне отомстить, зато скоро вернутся домой. Это вызвало много… смешанных чувств.
– Значит, все это из-за тебя? – с укором поинтересовалась я.
Унус вздохнул.
– Да. И нет. Думаю, дело еще и в их прежнем предводителе Гидеоне, но все мысли… путаются. Шумно. И… очень больно.
– Нужно выбираться отсюда, – сказал Яконо, наблюдая, как сборище рассыпается на мелкие переговаривающиеся группы. – Раз они так злы на тебя, это в любой момент может обернуться и против нас, что бы там их главный ни говорил.
– А кто только что восхищался какими-то там их правилами? – поинтересовалась я.
– Они могут иметь высокоорганизованное сообщество и при этом желание убить нас, Кассандра. Это не взаимоисключающие понятия. – Он внезапно отступил от окна и напрягся. – Кто-то идет.
Возле двери послышались голоса левантийцев, а потом вошел переводчик. В сопровождении воинов с обеих сторон он выглядел поистине самым нелевантийским левантийцем, какого я когда-либо видела. И не только из-за длинных волос – его хрупкая фигура явно не знала тяжелой работы. Кроме того, в нем не было твердости и уверенности, он устало вздыхал, поза выдавала надежду, что никто на него не посмотрит.
– Капитан Рах хочет еще раз допросить доминуса Виллиуса, – сказал он, обращаясь больше к Яконо, чем к Унусу. – Гарантирует, что вернет его в целости и сохранности. Ты останешься здесь.
– Что насчет меня?
Молодой левантиец скользнул по мне взглядом, поднял брови, но при этом умудрился сохранить скучающий вид.
– Я не знаю, кто ты, и мне всё равно, но он идет с ними. – Он указал на Лео, и его вооруженные спутники выступили вперед. – А убийца останется.
Сказав это, он развернулся и вышел в ночной сумрак. Яконо принял боевую стойку в готовности действовать, но я положила руку ему на плечо.
– Не надо, – сказала я. – Я пойду с ним. А ты оставайся здесь.
У него не было времени возразить. Покорившись своей судьбе, Унус уже направлялся к двери, и я поспешила за ним. Переводчик с усталым видом дожидался снаружи, выражение его лица «поскорей бы покончить со всем этим дерьмом» было хорошо мне знакомо.
– Лучше тебе ни во что не вмешиваться, – сказал он. – Они все немного раздражены.
– До тех пор, пока вы его не трогаете, – ответила Кайса, балансируя на краю моего сознания.
Не ответив, молодой человек повел нас к костру в центре лагеря. Большинство левантийцев разошлись, но недостаточно далеко, чтобы мы могли чувствовать себя в безопасности. Из тени в спину Унусу смотрели настороженные глаза.
Стоящий возле костра капитан Рах впечатлил меня тем, что выглядел еще более изможденным, чем Тор. Костер освещал злобные гримасы на лицах его товарищей. Один указал на меня, но единственным понятным мне словом было имя Мико. Они хотя бы не собирались отрезать мне голову. По крайней мере, пока.
Они переключили внимание на Унуса. Никто не смотрел прямо на него, но капитан расспрашивал его резко и быстро, а короткие реплики Унуса вызывали еще больше вопросов. Заинтересовавшись, я обратилась к переводчику, оставшемуся поблизости.
– О чем его спрашивают?
– Ладонь хочет понять его… состояние, если можно так выразиться, – сказал Тор. – Его заявление, что он часть души и у него есть… братья по душе. Я не знаю ваших слов для этого.
Я окинула взглядом круг хмурых левантийцев, язвительным и резким тоном забрасывавших Унуса вопросами.
– Они не верят ему?
Тор ответил взглядом, прочесть который я не сумела.
«Почему их это волнует? – спросила Кайса, в первый раз после нашей борьбы за контроль интересуясь моим мнением. – Если им нужно только отомстить за то, что сделали его братья, для чего сначала пытаться понять его?»
Мне тоже это показалось бессмысленным, но надежда, что его поймут и простят, исчезла. Ближний левантиец, извергая ненависть, с грозным рыком подступил к Унусу, и лишь вытянутая рука капитана остановила его порыв. Унус отшатнулся, и Кайса перехватила контроль над телом, втягивая нас в свару.
– Чего вы не понимаете? – произнесла она, и от этих слов все умолкли. – Душа может родиться больше чем в одном теле. Я видела его братьев, да и сама – ходячее доказательство того, что душа не остается неизменной.
Все взгляды обратились к Тору, а после его перевода левантийцы с недоверием уставились на меня. Им, конечно, легко отвергать эту мысль, но всю жизнь такова была моя реальность. Недоверие левантийцев отрицало само мое существование. Я урод. Чудовище. Ходячая смерть номер три.
Даже теперь из ближайшего тела доносилось постоянное напоминание. Песня смерти вокруг не умолкала, пока один левантиец не откашлялся.
– А я верю, что этот человек – не тот, кого я встречал, когда шел с армией Чилтея, – сказал он через переводчика. – Но доминус Виллиус – слишком ловкий манипулятор, чтобы просто принять это… дикое объяснение.
– Иногда и самое странное оказывается реальным.
Левантиец вздернул подбородок, показывая всем видом, что менять свое мнение не намерен. Я вздохнула.
– Хорошо. Позвольте, я вам это докажу.
Я прислушалась. Кровь пылала во мне вечной обидой, которую я никогда не могла высказать. Я направилась к мертвому телу. Оно пело свою жалобную песнь, лежа возле чего-то вроде святилища – кучи камней, утыканных ветками и разрисованных какими-то символами. Это была женщина, похоже, умершая недавно, не больше нескольких часов назад. Опустившись на колени, я положила руку ей на лоб.
«Твой черед», – сказала Кайса.
– Мой… что?
Ни к чему не привязанная, я выскользнула вперед. Во рту вдруг появился вкус пепла, а за ним пришла тишина. Ни дыхания, ни неотступного стука сердца. Трудно даже представить, насколько шумно живое тело и как странно, когда эти звуки пропадают.
Как вода сквозь трещины, сознание постепенно распространялось по новому телу, отдавая мне контроль сперва над глазами, за ними над языком и губами, потом над руками, пальцами и, наконец, ногами. Голоса надо мной слились в бурю звуков, а Кайса просто сидела, глядя на меня и не обращая на крики внимания. Слабая улыбка тронула уголки ее губ, и на миг я решила, что она развернется и сбежит, и мне ее не поймать. Но она не бежала, просто улыбалась, наблюдая, как я дрыгаю руками и ногами.
Сесть оказалось легче, чем я ожидала. Значит, труп совсем свежий и без болезненной возрастной скованности, уже появившейся в моем теле. Люди вокруг ахали, но я наблюдала только за Кайсой. Она наслаждалась, глядя, как я испытываю нечто одновременно и ужасное, и восхитительно освобождающее, находясь в теле, защищенном от любого вреда, – ведь оно уже мертвое. Опыт, который мы с ней теперь разделяли, сближал – момент единения, заглушающий все обиды.
– Вообще-то, это довольно приятно, – произнесла я, почему-то удивляясь, что голос не мой. – Кроме пепла. Я вполне обошлась бы без вкуса пепла.
Все уставились на меня. Наверное, мне следовало устыдиться, что все видят, какое я чудовище, но сейчас, когда Кайса улыбалась мне моими губами и глазами, ничего ужасного я не чувствовала. Я такая, как есть, какой этот мир создал меня, и моей вины в этом нет.
И, как когда-то Кайса в теле Джонуса, я раскинула руки перед оторопевшими левантийцами.
– Ну, теперь вы мне верите? – произнесла я и в ответ услышала звон клинков.
Все смотрели на Тора, вопросительно и с укором.
Первым заговорил капитан, его голос звучал тревожно.
– Я не знаю, как чилтейцы относятся к смерти, – медленно перевел Тор. – Но у нас мертвое тело неприкосновенно до тех пор, пока не освобождена душа, а ты…
Он прервался. Капитан Рах заговорил снова, теперь уже быстро и обеспокоенно, и по кругу наблюдателей прокатилась рябь вздохов.
– Как ты там оказалась? – спросил переводчик. – Ты сказала, у тебя две души. Что ты сделала с душой Лепаты, почему можешь жить в ее теле?
Посмотрев на Кайсу, я увидела то же смущение, какое испытывала сама. Что-то изменилось. В вопросе не было любопытства, но присутствовал страх – и не перед говорящим и ходящим мертвым телом, как следовало ожидать.
– Я… ничего не сделала, – ответила я, переводя взгляд с Кайсы на левантийцев и прикидывая, не придется ли выбираться отсюда с боем. – Она была мертва. Души не было, только тело… как ящик.
Молодой человек начал переводить под нарастающий крик, и когда левантийцы бросились к нам, я, раскинув руки, закрыла собой Кайсу. Сил у моего неуязвимого тела было как после кварты Пойла, я рычала и бросалась на тех, кто готов был убить одну из своих, чтобы достать меня. Ничего удивительного, что Хана вечно не хотела расставаться со своими мертвыми шкурами, ведь такая мощь…
Я едва успела уловить быстрый взмах клинка, отблеск стали в слабом свете, а мгновение спустя он перерезал мне шею. Боли не было, лишь давление, когда острое оружие погрузилось в плоть, разрубая кожу, мышцы, жилы и кость.
Мне опять показалось, что я лечу, но не отделяясь от тела, а переворачиваясь и кувыркаясь, Я пыталась кричать, но не было воздуха, попыталась ухватиться за что-нибудь, но рук тоже не было, оставалось смотреть, как кружатся левантийцы, пока не ударилась оземь. Я лежала в траве и не чувствовала ничего ниже шеи. Нет, чувствовала отсутствие всего ниже шеи. Крики доносились до меня как сквозь воду, и куда ни глянь, всюду ноги, и…
Я опять полетела, вырвалась на свободу, на сей раз не чувствуя тяжести, возвращаясь в тепло и громкий гул тела, дышащего, живого и шумного.
«Касс? Ты здесь?»
«Я… Кажется, да».
Подступившее чувство облегчения было самым прекрасным, что я когда-либо испытывала.
– Это было ни к чему, – громко произнесла Кайса, уперев в бока наши руки. – Я могу забрать свою вторую душу и без разрубания мертвого тела.
Переводчик молчал. Левантийцы не слушали и почти не шевелились. Капитан Рах опустил клинок, с острия которого капала кровь. Его грудь тяжело вздымалась, хотя для отрубания головы не потребовалось больших усилий. И тут вдруг он упал на колени и дотронулся до отрезанной головы.
– Меня там больше нет.
Нас как будто никто не слышал. Один за другим раздавались горестные возгласы. Капитан ткнул в меня пальцем. Я вздрогнула, но он ничего не сказал, только бережно взял в ладони отрезанную голову, словно в ней еще теплилась жизнь.
Все глаза были прикованы к капитану. Сделав несколько шагов обратно, к святилищу, он встал на колени на залитую кровью землю и запел. Остальные присоединились к нему, одни громко и отчетливо, а другие тихо, будто бормотали молитву.
«Им совсем не понравилось», – заметила я.
«Да, – согласилась Кайса. – Честно говоря, думаю, тебе повезло, что ты еще здесь».
«Думаешь, отрубить голову было достаточно, чтобы вытащить душу из мертвого тела, когда ты застряла внутри, а оно разлагается?»
«Спасибо за напоминание».
«Не за что».
– Что ты сделала? – спросил юный переводчик, с трудом отводя взгляд от склоненной спины капитана.
– У меня две души в этом теле, – сказала я. – Я могу помещать одну в опустевшее тело на время. Это и есть Ходячая смерть.
– Но ты освободилась, когда голову…
– Нет, – сказала я. – Меня вытащила оттуда моя вторая душа. Представь это как двух всадников на одной лошади. Мы ей правим по очереди.
– Вы же не на лошади, и два всадника на одной – это…
– Это аналогия, – перебила я. – Пример. Ну, пускай повозка. Что хочешь. Каждая из нас может поднимать руки и переставлять ноги, и говорить с тобой, и мы можем это делать по очереди. И одна из нас – заносчивая ханжа…
– А другая – чокнутая старая шлюха, – закончила Кайса.
«И я этим горжусь».
Тор смотрел на нас, но по выражению его лица ничего невозможно было прочесть. Он поверил? Да какая разница.
Капитан Рах наконец поднялся с колен и приставил клинок к нашему горлу.
– Эй, полегче. – Я сделала шаг назад, а толпа левантийцев уже поступала к нам, шипела и бормотала. – Я же только представила тебе доказательства. Я не собиралась делать ничего плохого.
– Ты как Лео? – спросил он.
– Нет! То есть да, но нет. Мы похожи только в том, что наши души необычные.
Не отводя клинок от нашего горла, капитан Рах забросал переводчика вопросами. Молодой человек судорожно переводил.
– Ты одна из… Ты знаешь… Что тебе известно о Гостях? Отвечай. Или о других, в степях? Расскажи нам всё, если хочешь уйти отсюда живой.
Я оглядывала освещенную пламенем костра толпу. Левантийцев стало больше, чем я могла сосчитать. Через них не прорваться, даже если бы Кайса позволила мне бросить Унуса. Он не двинулся с места возле костра, а у края толпы я увидела стоящую с каменным лицом императрицу Мико и ее придворных. Меня захлестнул стыд, которого я не испытывала перед левантийцами. Перед лицом дочери я ощутила себя уродом.
– Я… Что? – произнесла я, пытаясь сосредоточиться на вопросах. – Кто такие Гости?
– Он имеет в виду людей вроде нас, – отозвался Унус, голос был еле слышен за потрескиванием огня и гулом толпы. – Хочет знать, как справляться с такими, как я. Как мы.
«Мы». А так долго была только «я». Или «мы» – с Ханой, иногда с Кайсой, но никогда с кем-то вне моего тела. Меня на мгновение поразило, что и я не одинока, что могу найти утешение и даже семью. Пока моим вниманием снова целиком и полностью не завладел клинок капитана.
– Я ничего не знаю о Гостях, – сказала я. – О способностях прочих уродов, – я поморщилась от того, как легко с моих губ сорвалось ненавистное слово, – мне тоже ничего не известно, знаю только свои. Я могу ненадолго заставить мертвое тело ходить. Лучший способ справиться с таким мертвецом – обездвижить труп, вот и все, что я могу вам сказать.
Тор перевел мой ответ, и по толпе воинов пробежал шепот, словно шелест листвы. Прежде чем перевели ответ капитана, я услышала имя Торваша и насторожилась.
– Где мы можем найти Знахаря?
– Я не знаю! Он из тех, кто скорее сам вас найдет.
Спор, последовавший за моими словами, смешался с кисианской речью: Мико и ее свита негромко и быстро заговорили. Торваш, без сомнения, приобрел большую известность за то время, что провел в Кисии, и они тоже о нем слышали.
Несмотря на продолжавшийся обмен мнениями между капитаном Рахом и его воинами, ко мне больше вопросов не возникло. Я стояла посреди бури гнева, нарастающей с каждым словом, и не в силах была разобрать что-нибудь в гвалте спора.
«О чем они все кричат?»
Покачав головой, я окинула взглядом освещенные костром гневные лица.
«Не знаю. Тычут то в сторону Унуса, то в нашу».
Раньше, когда только собрались, они вели себя степенно и тихо, а теперь все орали друг на друга и дико размахивали руками, а некоторые плевались так же яростно, как костер, озарявший эту картину. И в любой момент могли разорвать друг друга. Или нас. Или всех разом.
– Я их заберу. – Мико выступила в центр толпы, пробившись сквозь воинов. – Я их заберу!
Хотя ее понял только Тор, левантийцы притихли и зашептались. Молодой переводчик, оказавшийся меж двух огней, едва успел передать капитану слова Мико, как она снова заговорила:
– Я возьму на себя ответственность за обоих и избавлю вас от необходимости за ними присматривать.
Я обернулась к ней.
– Я никому не доставляю беспокойства. И мне не нужен ничей присмотр.
– Просто ты – чудовище, – сказала она, и в глазах мелькнула тень отвращения. – Если уж подобное существо останется на свободе, пусть оно будет этим обязано мне.
– Обязано?
Мико кивнула в сторону левантийцев.
– Если я не заберу тебя из их рук, через пару минут ты будешь мертва. Если только не сумеешь вернуть к жизни собственный труп. – Она подняла брови с таким холодным и суровым видом, что до мурашек напомнила Хану. – Ну, Кассандра? Выбор за тобой.
В тот вечер Совет созвали как обычно, но на этот раз, когда первый легат прошел мимо часовни, я натянула маску и вышла вслед за ним. Руки дрожали, но я сжала их и с колотящимся сердцем пошла дальше. Каждый мой шаг сопровождался уважительным ропотом, который теперь, когда титул мне наконец-то пригодился, я стала ценить больше.
До шатра, где проходил Совет, было недалеко. Сквозь тонкую ткань пробивались свет и голоса. Снаружи, как будто ожидая приказаний, стоял какой-то юнец. При виде меня он побледнел и уставился в небеса – единственный человек, который нервничал сильнее, чем я сама. Еще оставалось время развернуться и уйти, но что это мне даст, кроме сожалений?
Кивнув мальчишке, я расправила плечи и вошла. За мгновение, потребовавшееся моему поврежденному зрению, чтобы привыкнуть к свету, у меня создалось впечатление тесного, теплого помещения, наполненного мерцанием фонарей и яркими красками. Сверкающая демонстрация могущества. Впечатление не изменилось и после того, как глаз сфокусировался, но, когда с кресла поднялся секретарь Аурус, меня затопило облегчение.
– Доминус Яровен, добро пожаловать.
Он указал на кресло во главе стола, где сидел Лео, и вздрогнул, будто не ожидал его там увидеть. Все разговоры стихли, потянуло холодом. Все взоры были прикованы к Лео. Мне не требовалось более ясного подтверждения, что все это время он действовал как мой представитель, и если и обладал еще какой-то властью, то, как выразился Аурус, в силу привычки.
Лео поднялся, выражение его лица скрывала маска. Выпрямившись во весь рост, он произнес несколько слов на чилтейском, а затем повернулся ко мне.
– Я занял ваше место, ваше святейшество? – ласково произнес он. – Примите мои извинения. – Маска подернулась рябью, словно он облизал губы. Похоже, он хотел сказать что-то еще, и я затаила дыхание, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме него. После долгой паузы он поклонился. – Ваше святейшество, я с нетерпением жду завтрашнюю церемонию и, разумеется, немедленно исполню ваши приказы.
Я не успела спросить, что еще за приказы, как он покинул шатер, оставив после себя холодок. Легаты и коммандеры рассаживались, одни смотрели на секретаря Ауруса с уверенностью, другие держались настороженно. Я не узнавала никого из них и гадала, прибыли ли они с людьми Ауруса и кому верны, но понять это было невозможно.
– Я буду вести совет от вашего имени, – кивнул мне секретарь Аурус. – Вам придется говорить, чтобы выглядело так, будто я перевожу, но не слишком много. Мы должны стараться не напоминать им, что вы левантийка.
– Я думала, что я ваш иеромонах, а не левантийка, – буркнула я, радуясь, что маска скрывает лицо: оглядев стол, я снова почувствовала тошноту.
– Так и есть, но все пройдет гораздо более гладко, если мы не перейдем эту тонкую грань, – спокойно сказал он и повернулся к сидящим за столом мужчинам.
Ровно дыша и стараясь найти покой в непринужденности Ауруса, я слушала, как вокруг вихрятся незнакомые слова, и напряжение коммандеров постепенно ослабевало. Вино текло рекой, и некоторые из них уже даже смеялись над остротами секретаря, а мои высказывания на левантийском были достаточно редкими и не портили никому настроение.
Спросив, о чем идет речь, и получив в ответ лишь взгляд секретаря, я старалась унять страх, что доверилась не тому человеку, но тут вошел и откашлялся юноша, которого я видела снаружи. Глаза всех сановников обратились к нему, и он вздрогнул. Вперившись в меня взглядом, мальчишка заговорил. Секретарь Аурус с другого конца стола перевел:
– Он говорит, его послали сообщить, что ваши спутники ждут.
– Какие спутники?
– Лучше вам пойти и выяснить, но я подозреваю, что лорд Виллиус только что сделал ход в ответ на наш маленький бунт.
Несмотря на нарастающий ропот, я не сразу поднялась с кресла, и секретарь Аурус поднял брови.
– Можете доверить мне закончить здесь от вашего имени, ваше святейшество. После этого я найду вас.
Мне пришлось довольствоваться этим. В душе росла слабая, отчаянная надежда, что спутники, о которых говорил юноша, это мои соотечественники, наконец освобожденные из плена.
Я встала под привычный почтительный ропот и поспешила прочь из шатра, как могла богоподобно. Мальчик снаружи исчез, а гомон скучающих солдат, придумывающих себе занятия, стал намного громче. К счастью, мантия и маска пока защищали меня от них не хуже доспехов, и, пока я спешила обратно в свою часовню, никто не потребовал от меня ни развлечений, ни молитвы.
Когда я подошла, служители торопливо входили и выходили, неся блюда с едой, охапки одежды и даже ведра с водой. Не имея возможности спросить, что происходит, я протиснулась внутрь.
Посреди суеты жались друг к другу шестеро левантийцев, настороженно и устало наблюдая за служителями.
– Ошар! Рофет! Хармара! – Я оглядела их, и сердце ушло в пятки. Пленные левантийцы, которых били и связывали, были худыми и слабыми, в синяках и следах побоев, на лицах запеклась кровь. – О боги, – прошептала я, а они смотрели на меня так же настороженно, как на чилтейских мальчишек-служителей. – Мне так жаль.
Первым шагнул вперед и заговорил Ошар, с всклокоченными и грязными длинными волосами.
– Капитан Дишива?
Я стянула маску, не зная, что ужаснее – маска или то, во что Лео превратил мое лицо. Чилтейские лекари продолжали накладывать повязки на пустую глазницу, но я их снимала. Я пыталась объяснить, что лучше вижу без них, но даже если бы они поняли мои слова, то не поверили бы.
– Ошар. – Я сделала приветственный жест. – Я рада, что вы все живы, хотя и в гораздо худшем состоянии, чем надеялась.
– Что происходит? – Он обвел жестом маленькую часовню, заполненную едой и одеждой. – Только что мы были закованы в цепи, а теперь нас освободили и привели сюда. Это твоих рук дело?
Я покачала головой, глядя на каждого по очереди.
– Нет, то есть да, но не напрямую. Я пока не понимаю почему, но Лео приказал освободить вас и привести сюда. Уверена, что у него на то свои причины, которые мне не понравятся, но я рада, что вы наконец свободны.
– Да, и теперь можем вырвать им глотки, – прорычал Рофет.
– Нет! Вы ничего им не сделаете. От этого зависит наше будущее.
Хармара эн’Охт хрипло рассмеялась.
– Мы уже слышали эти слова, и посмотрите, куда они нас завели.
Рофет хмыкнул в знак согласия.
– Надеюсь, Гидеон еще жив и мне доведется самолично воткнуть клинок ему в глаз.
У двери переминался с ноги на ногу один из мальчишек.
– Ваше святейшество?
– Святейшество? – сплюнул Рофет. – Ты стала настоящей чилтейкой?
– Нет. – Я крепко сжала руки. – Я всегда была левантийкой и останусь ей, но делаю все, чтобы обеспечить нашу безопасность, даже если мне это не нравится. Например, ношу маску и притворяюсь их иеромонахом. Прошу вас, доверьтесь мне.
Хармара фыркнула.
– Я знаю, ты говоришь искренне, но не уверена, что ты не подведешь нас, как Гидеон.
Остальные согласно закивали, и это было лучшее, на что я могла надеяться в данный момент. Я жестом отпустила мальчишку, и он поспешно вышел. Несколько мгновений шестеро освобожденных левантийцев настороженно смотрели на еду и воду, оставленные слугой на полу.
– Это самое безопасное место в лагере, – подбодрила я. – Можете есть, пить и мыться. Похоже, вам даже принесли чистую одежду.
Тефе и Хармара переглянулись и бросились к воде, остальные последовали их примеру. Они жадно пили из маленьких чашек, а остатки размазывали по грязным лицам. По очереди они отмылись, как могли. Их руки и ноги тряслись, зубы стучали, а синяки стали еще заметнее от холодной воды. Переодевшись в простую чилтейскую одежду, пленники накинулись на еду. На разговоры времени не было, но надежда на то, что мне не придется ничего объяснять до утра, вскоре угасла. Когда левантийцы покончили с мытьем, переодеванием, едой и осмотром ран, шесть пар измученных глаз обратилось ко мне, ожидая ответов.
– Услышав, что вас схватили, я приехала сюда, чтобы освободить вас, – сказала я, глядя на свои руки. – Но Лео была нужна я, а не вы. Я его лжесвященник.
Никто из них не прерывал, пока я рассказывала обо всем, что произошло: как Лео преследовал нас в башне, как Эзма заявила, что я – истинный Вельд, как меня сделали чилтейским иеромонахом, а Лео не хотел, чтобы я обратила против него могущество, прилагающееся к этой должности. Они спокойно слушали, пока я не упомянула секретаря Ауруса.
– Еще один чилтейский союзник?
Конечно, это сказал Рофет, решительно настроенный выместить на мне гнев. Я встретила его взгляд, надеясь, что мои изуродованные шрамами глаза заставят его отвернуться. Но он не дрогнул.
– Не столько союзник, сколько человек, которого мы можем использовать в своих целях.
У дверей послышались шаги, и кто-то нарочито кашлянул. Я вздрогнула и обернулась, проклиная свое испорченное зрение, – в комнату вошел секретарь Аурус с абсолютно непроницаемым лицом. Ни улыбки, ни хмурого взгляда.
– Так и есть, – серьезно произнес он. – Я именно тот, кто знает, как быть полезным.
Я встала.
– Секретарь, – сказала я со всей возможной непринужденностью. – Совет закончился?
– Да, но прошу, представьте меня своим спутникам, прежде чем мы его обсудим, доминус Яровен. Судя по выражению их лиц, у вас не было времени предупредить их, что я неплохо говорю на левантийском.
В исполнении кого угодно другого такая реплика, сопровождаемая морщинками вокруг глаз, была бы игривой, почти дружеской, но секретарь Аурус не кто угодно. Он один из чилтейских властителей, и мне не следовало доверять ему больше необходимого.
– Как пожелаете, секретарь. С этой стороны от меня сидят Рофет и Тефе э’Беджути и Птах эн’Инжит. С другой стороны – Хармара и Джира эн’Охт и Ошар э’Торин. А это секретарь Аурус, о котором я вам говорила.
Все промолчали, и секретарь Аурус произнес:
– Добрый вечер. Я рад видеть, что вы освободились из рук доминуса Виллиуса, но лучше бы вам быть осторожными. Кто знает, что он может предпринять, пытаясь… – Он неопределенно помахал рукой и забормотал на чилтейском, подбирая слово.
– Отомстить – вот лучший перевод, – сказал Ошар, не отрывая взгляд от лепешки, которую рвал на мелкие кусочки.
– Да, точно, отомстить. Благодарю. Вы случайно не один из обученных чилтейцами переводчиков?
– Да, это так.
Ошар так и не поднял голову, но Ауруса, похоже, это не смутило.
– Мы можем поговорить наедине, ваше святейшество?
Под подозрительными взглядами освобожденных Клинков мы отошли в самый дальний угол часовни, где могли поговорить без помех.
– Это Лео их освободил? – спросила я, прежде чем Аурус успел заговорить.
– Полагаю, что так. Должен признать, это хитрый ход.
– Почему? Теперь он не имеет надо мной власти.
– Правда? Левантийцы всё еще здесь, в чилтейском лагере, окруженные чилтейскими солдатами. Да, они больше не закованы в цепи, но это мало что меняет.
– Тогда зачем он это сделал?
Аурус широко раскинул руки, охватывая пространство внутри часовни и снаружи.
– Потому что это ослабляет вашу власть. Как я сказал на Совете, вы наш иеромонах, но насколько каждый солдат захочет следовать за вами, зависит того, будете ли вы выглядеть женщиной и левантийкой или нет. Маска и мантия хорошо это скрывают, но…
– Но шестеро спутников‑левантийцев будут постоянно напоминать, что я не та, кем они хотят меня видеть. Не та, за кем захотят последовать.
– Именно так. Я же сказал, это очень хитрый план.
Я молча согласилась. Если Лео удастся лишить меня доверия здешних чилтейцев, я не только не смогу повести их к победе над Кисией, но и никакого левантийского дома по эту сторону моря не будет, если чилтейцы не примут меня в качестве их священного лидера.
– Так что там с Советом? – спросила я. – Все прошло хорошо?
– Да, я передал приказ Девятки, много говорил о том, как вы поведете нас к победе, предначертанной Богом, и все такое. Также я постарался намекнуть, что позиции доминуса Виллиуса в церкви ослабли. Не знаю, насколько это повлияет на его последователей, но, по крайней мере, никто не стал спорить.
– Хотите сказать, некоторые легаты последуют за ним, вместо того чтобы исполнить приказ Девятки?
Секретарь Аурус вздохнул.
– Да, именно это я и говорю. Видите ли, в Чилтее всё устроено неоправданно сложно. Возможно, вы заметили, что наши солдаты носят либо зеленые, либо синие мундиры? Так вот, те, что в зеленом – это армия Девятки, а в синем – армия купеческих наемников, хотя, поскольку торговля приносит деньги, а деньги дают место в Девятке, многие из тех, кто финансирует армию наемников, также являются нашими олигархами и секретарями, контролирующими армию Девятки.
– То есть ими командуют одни и те же люди, но деньги поступают из разных источников?
– Не совсем одни и те же. Обычно это не имеет значения, но иногда имеет, и просто огромное.
– И сейчас именно такое время?
– В общем, да. – Он одарил меня веселой улыбкой. – Сейчас как раз то время, когда имеет значение, кому верен коммандер – своему отечеству или вере. Те, кто следует вере, всегда подчинялись иеромонаху, но также привыкли подчиняться его преемнику – лорду Виллиусу. Отсюда и его решение выставить вас человеком, за которым не стоит идти.
Не стоит идти. Я напомнила себе, что это не оценка самого Ауруса, но слова все равно ранили. Я обернулась к левантийцам, ковырявшимся в остатках еды, после того как отчаянный голод был утолен. Они выглядели слабыми, изможденными и очень уставшими, но любой левантийский воин все равно стоит гораздо больше любого чилтейца, на поле боя или вне его.
– Я продолжу работать с коммандерами, – наконец сказал Аурус. – У нас есть несколько дней, прежде чем лорд Виллиус отправится на свадебную церемонию.
Я продолжала смотреть на своих сородичей и едва его слышала.
– Любят ли чилтейские солдаты, когда их замечают, дают возможность поговорить о себе и почувствовать себя особенными?
– Весьма вероятно, как и любой человек. А что? У вас есть план?
– Возможно, – сказала я. – Может, мы не такие уж и разные.
На следующее утро я встала на рассвете и, дрожа, натянула на себя всю одежду, которую смогла найти. Снаружи доносился запах костра, смешанный с неотступным запахом грязи, и у меня заурчало в животе. Чилтейская армейская еда была простой и очень часто либо пережаренной, либо недожаренной, но я привыкла к ней, как раньше привыкла к роскошной кисианской пище в Когахейре.
Одевшись, я рассмотрела свое закрытое маской лицо в маленьком бронзовом зеркале, из которого на меня глядел призрак.
– Кто ты? – спросила я, жалея, что отражение не даст мне ответа на этот вопрос.
Вскоре пришел Ошар, под глазами у него залегли темные круги.
– Доброе утро, капитан, – сказал он, подавляя зевок.
Я сидела перед зеркалом у стены, и поэтому, когда Ошар остановился позади меня, видела только его ноги. В отражении он беспокойно переминался, и я подняла голову.
– Все хорошо?
– Я хотел задать тот же вопрос, капитан. Я… кажется, я понял, что ты здесь делаешь, но скажи, насколько это опасно для тебя… для нас?
Я снова уставилась на свое безликое отражение.
– Не знаю. Но когда кругом враги…
– Значит, все плохо, как я и думал.
– Вероятно. Мне нужна твоя помощь. С переводом, – добавила я, надеясь, что он не откажется. – Я знаю, ты не хочешь этим заниматься, но без секретаря Ауруса я просто не смогу говорить с солдатами.
Юноша пожал плечами.
– Это меньшее, что я могу сделать. Я думал, что мы здесь умрем.
Он еще мог умереть, но я не стала говорить этого и просто поблагодарила его.
– Прости, но тебе придется надеть вот это, – сказала я, взяв в руки стопку белых одеяний, которые смог раздобыть секретарь Аурус. – Лучше тебе выглядеть моим святым помощником, чем левантийцем.
Ошар скривился и взял одежду.
– Что, и маску надо напялить?
– К сожалению, да. Но ты привыкнешь, и под ней не надо следить за выражением лица.
– Она скроет все неуважение! Что ж, это уже кое-что. – Явно пытаясь казаться веселым, Ошар натянул белую хламиду. Я помогла ему завязать пояс, прежде чем перейти к маске.
– Как ты через нее дышишь? – спросил он.
– Легко. Не нужно так напрягаться, просто расслабься.
Он послушался, и я завязала маску, стараясь, чтобы в узел не попали его длинные волосы.
– Вот, – я отступила на шаг полюбоваться результатом. – Выглядишь божественно.
– Отлично. – Ошар поднялся на ноги. – Надеюсь, за работу полагается дополнительная порция еды, я умираю с голоду.
Мы вышли на утренний свет, холод как будто кусал каждый участок открытой кожи. Несомненно, по приказу Лео шатры левантийцев поставили перед моей маленькой часовней, чтобы их видели все чилтейцы, пришедшие за благословением. Я испытала смешанные чувства – благодарность за то, что я не одна и рядом мои соплеменники, и тревогу из-за планов Лео.
– Кругом враги, – пробормотал из-под маски Ошар, когда мы миновали левантийские шатры и вошли в лагерь. – Теперь я понимаю, как чувствуют себя звери в клетках.
– Просто иди, а лучше держись на шаг позади, чтобы выглядело более почтительно.
Я не хотела просить, но он послушался без разговоров. Однако, когда мы шли к ближайшему костру, солдаты все равно вытаращились на нас. Они раздавали завтрак – по черпаку рисовой каши и плоские хрустящие кусочки соленого хлеба. В животе у Ошара заурчало.
– Прости, но мы пока не можем есть. Для этого нужно снять маски, а мы не можем сделать этого здесь.
– Надо было предупредить, что желудку придется несладко от этой работы, капитан, – проворчал Ошар.
– Мы быстро, просто пройдемся по лагерю и поговорим с людьми, стараясь как можно сильнее походить на предводителей. А потом вернемся внутрь, и можешь есть, сколько влезет.
Поприветствовав людей, собравшихся у костра, мы пошли дальше вдоль ряда больших и важных шатров в центре к солдатским палаткам на краю лагеря. Так же, как в кисианской армии, в них размещалось по две циновки для двух человек, и это гораздо больше напоминало то, к чему привыкли левантийцы.
Хотя им нечем было заняться, никто из солдат уже не спал, но некоторые еще сидели в своих палатках. Один из них, похоже, был занят дружеской перепалкой со своим напарником, бреющимся снаружи. При виде нас бреющийся солдат поспешно поднялся на ноги, натягивая рубаху, и выронил бритву. Ошар нагнулся, повертел бритву в руках и вернул хозяину. «Спасибо» – одно из немногих известных мне чилтейских слов, так что я предположила, что Ошар ответил «пожалуйста». Более удивительным мне показалось, что он продолжил говорить, указывая на бритву в руке солдата и касаясь собственного подбородка под тканью маски. Солдат рассмеялся, и они поболтали еще несколько минут, будто меня там и не было.
– Кажется, это первый чилтеец, с которым я разговаривал, не имея на то… особых причин, – заметил Ошар, когда мы пошли дальше. – И вроде бы он совершенно нормальный.
– А ты ожидал увидеть чудовище?
Ошар пожал плечами.
– Те, которые учили нас чилтейскому, были чудовищами. Наверное, разница в том, что они считали нас ниже себя, а этот человек видел равного. – Он потрогал маску. – Удобная штука этот кусок белой тряпки.
Мы шли дальше, разговаривая с солдатами, расспрашивая их и раздавая благословения. Ошар был не просто переводчиком, он стал посредником, уменьшавшим страх передо мной и облегчавшим общение, зачастую и вовсе не вовлекая меня в разговор. Он мог шутить с молодыми солдатами, пока я благословляла их снова и снова, а они один за другим становились передо мной на колени. Когда мы наконец повернули обратно к часовне, то оба были голодны, но торжествовали.
– Хорошо поработали, – сказала я. – Не то, к чему я привыкла на посту капитана, но и не так уж сильно отличается. А из тебя вышел хороший заместитель.
– Из меня? Да я просто… – Он остановился, глядя прямо перед собой. – Ладно, это должно быть неплохо.
Лео ждал нас у часовни, сцепив руки за спиной. Выражение его лица тоже скрывала маска.
– А, Дишива, – сказал он, когда мы подошли. – Вся в трудах.
Я не клюнула на наживку и остановилась, так же спрятав руки за спину.
– Я всего лишь выполняю работу, которую вы мне поручили, лорд Виллиус.
– Как мило с твоей стороны думать, что ты можешь что-то изменить. Ты не доживешь до дня, когда эти семена дадут плоды.
– Я иеромонах, а ты никто, – огрызнулась я, и сердце забилось от собственной дерзости. – И ты не можешь этого отменить, не разрушив веру в церковь и ее бога.
Он сухо и бесстрастно рассмеялся.
– Правда? Думаешь, ты за последние несколько дней стала разбираться в наших законах и обычаях, Дишива? Церковь принадлежит моей семье, а значит, мне. Я избранный богом, я Вельд, и никакие выскочки-лошадники не помешают мне построить империю. – Он подошел вплотную, угрожая мне не только словами. – Ты назовешь меня Защитником, – прошипел он, – или я покажу, кто ты есть на самом деле, сдеру все слои приличий, в которые ты завернула слабую, дикую, презренную женщину под этой маской. – Он наклонился еще ближе, наши маски почти соприкасались. – Ну, что скажешь?
– Да пошел ты, – прошипела я в ответ. – Угрожай чем хочешь, я никогда не назову тебя Защитником. Найди себе другую марионетку.
Я отступила на шаг и, жалея, что из-за маски не могу плюнуть ему под ноги, обошла его и зашагала к входу в часовню. Ошар поспешил за мной.
– Надеюсь, тебе не придется пожалеть о своих словах, Дишива, – крикнул мне вслед Лео, когда я оказалась у дверей. – Это было бы так… некстати для твоих товарищей.
Сердце заколотилось, в крови запылал пожар, и я шагнула с яркого солнечного света в сумрачный и пыльный воздух своего убежища. Я не оглянулась и не доставила Лео удовольствия лицезреть мои дрожащие руки и злые горючие слезы, застилавшие глаза. Только когда Ошар заверил меня, что доминус Виллиус ушел, я позволила себе рухнуть на пол, сорвать маску и дать волю страху и паническим рыданиям.
Несмотря на стычку с Лео, я шла на вечерний Совет гораздо увереннее, чем днем раньше. Позади меня Ошар ворчал по поводу маски. Солдаты кивали, когда мы проходили мимо, и я надеялась, что мне не показалось и голосов, произносящих «ваше святейшество» и какие-то короткие приветственные молитвы, действительно стало больше.
Войдя в шатер для собраний, я снова остановилась на пороге, чтобы привыкнуть к яркому свету ламп. Шелестела ткань, скрипели кресла, негромкие голоса выражали мне почтение, но на лицах, медленно появлявшихся из темноты, отражалась настороженная растерянность, взгляды метались между мной, Аурусом и Лео, который на этот раз не сел на мое место, а занял другое и смотрел на меня.
– Я сообщил всем, что вы просили меня присутствовать, ваше святейшество, – радостно сказал он. – Чтобы мы могли обсудить настоятельную необходимость назначить Защитника. Как вы понимаете, во время войны такие вопросы нельзя откладывать. Мало ли что может случиться.
– Действительно, мало ли что, – согласился секретарь Аурус с такой поспешностью, будто испугался, что я прикажу выволочь Лео вон. – Присоединяйтесь к нам, ваше святейшество, мы как раз собирались начать.
Ошару не нашлось места за столом, и он встал позади меня, как часто стоял позади Гидеона. К тому времени как я устроилась в кресле, Аурус начал свою речь, и мне оставалось только смотреть на Лео и гадать, что он задумал. Его ответные удары следовали быстро, и каждый приносил воспоминания о моих прошлых попытках перечить ему.
Совет едва начался, когда Лео откашлялся и заговорил на чилтейском, предоставив мне наблюдать за выражением лица секретаря Ауруса и ждать перевода от Ошара.
– Он говорит, что главный вопрос, который предстоит обсудить, – это наречение Защитника Единственного истинного Бога, поскольку в самом ближайшем времени иеромонах намерен повести армию Чилтея в бой.
Я не успела ответить, как заговорил Аурус, и Ошар продолжил шептать мне на ухо.
– Секретарь говорит, что этот вопрос находится в ведении иеромонаха, а не легатов армии или секретаря Девятки.
– Я назову Защитника Единственного истинного Бога, когда буду готова, – произнесла я, перебив ответ Лео. – Когда милостью Божьей мне откроется его имя.
Сидевшие за столом потянулись к своим бокалам с вином, глядя куда угодно, только не на нас с Лео. За исключением одного человека в синем мундире армии купеческих наемников, который наклонился вперед.
– Нужный вам человек, вне всякого сомнения, присутствует за этим столом, ваше святейшество, – сказал он. – Лорд Виллиус самоотверженно служит вере уже много лет, как прежде служил его отец.
– Бог никогда не руководствовался этим в своем выборе, – возразил секретарь Аурус. – И я вынужден повторить: как бы ни было важно назвать Защитника в ближайшее время, не дело Совета выбирать от имени доминуса Яровен.
Еще двое высказались в его поддержку, и я не сомневалась, что под маской доминус Виллиус самодовольно улыбается. Каким бы ни был результат сегодняшнего Совета, Лео удалось внести раскол и доказать, что многие его поддерживают.
Я попыталась заговорить в нарастающем шуме, еще толком не зная, что собираюсь сказать, но Ошар позади меня ахнул. Заметив боковым зрением какое-то движение, я повернулась лицом ко входу. В проеме, мерцая золотом на фоне ночного неба, стоял человек, чье лицо до сих пор преследовало меня в кошмарах.
Осмотрев шатер и остановив взгляд на мне, коммандер Легус откашлялся.
– Вы посылали за мной, ваше святейшество?
Его слова и взгляд пронзили меня насквозь, и я вновь оказалась в Чилтее, прижатой к земле, каждый вдох наполняла земля и вонь его кожи. Рядом кто-то насмехался. Я погружалась во тьму, пыталась сосредоточиться на пении, на голосе Раха, возносящемся словно в молитве, но он ускользал из моего сознания, как вода сквозь пальцы.
– Ваше святейшество?
Удушающая тьма сгустилась еще сильнее. Не темнота ночи, а тьма зажмуренных глаз, тяжести чужого веса, давящей на грудь и не дающей дышать.
Надо мной кружили лица, что-то бормотали голоса, сливаясь со звоном моих цепей. Я была заперта в ловушке. Тонула. Кто-то коснулся моей руки, и я закричала. Я кричала и кричала, пытаясь вырваться, когда кто-то приблизился. Мой кулак ударился о кость, но никого не было, только удушающая тяжесть, прижимающая меня к земле.
Движение. Дуновение воздуха по лицу. Меня тошнило, мир бешено кружился и раскачивался.
– Нечего этим дуракам здесь смотреть!
– А ну, расступитесь!
По моим щекам текли слезы, я в панике хватала ртом воздух. Далеко-далеко песня Раха становилась все тише, покидая меня.
– Просто дышите, – сказал кто-то, и я послушалась, думая о Лашак, которая сидела со мной в Когахейре и считала каждых вдох. Я попыталась делать так же, но не могла остановить судорожные всхлипы, даже когда шум вокруг стих, превратившись в неясный гул.
– Вам незачем здесь оставаться, – сказал тот же человек. – Ей будет лучше в тишине и покое.
Я не уловила ответа, не разглядела затуманенным зрением лица, но тот же голос снова призвал меня дышать, и я повиновалась.
Постепенно мои мысли успокоились настолько, что я смогла сосредоточиться на дыхании, затем на своих пересохших губах и мерцании света поблизости. Бормотавшие вдалеке голоса не представляли угрозы, а рядом шелестела бумага. Не понимая, где нахожусь, я попыталась вспомнить, что произошло, неохотно восстанавливая в памяти сегодняшний Совет. Лео. Легус. Я не успела подавить жалобный стон, и он вырвался наружу. Жалкий звук, который я не могла скрыть.
– Все хорошо, вы в безопасности, – сказал секретарь Аурус, и меня так удивил звук его голоса, что я приподнялась и повернулась. Но это действительно был он, сидел на краю соседней кушетки, и на его лице плясали золотой свет и глубокие тени. – И вам не нужно ничего объяснять.
С непроницаемым лицом он снова опустил взгляд к лежавшей на его коленях книге. Я хотела спросить, почему я здесь, почему он присматривает за мной, когда мог бы оставить меня с левантийцами, но не сумела произнести эти вопросы. Слова благодарности застряли в горле, я могла только рычать от ярости.
– Я убью его, – прохрипела я.
– Кого? Лорда Виллиуса или коммандера?
Я встретилась с ним взглядом, не сомневаясь, что мой единственный глаз горит от ненависти и слез.
– Обоих.
Оба пленника смотрели на меня, хотя тот, что одновременно был и не был доминусом Виллиусом, вскоре скромно потупился.
– Итак, – сказала я, оглядывая обоих по очереди. – У нас тут близнец доминуса Виллиуса, способный читать мысли, и Ходячая смерть, которая знала мою мать.
Они молчали, как будто договорились не разговаривать, и я перевела взгляд на Кассандру. Другого имени она не назвала, но вроде бы знала меня, упоминала матушку и пришла нам на помощь, хотя могла бы бросить на произвол судьбы.
– Ты не говорила, что ты Ходячая смерть, – произнесла я ровным тоном.
– Просто… – Она откашлялась. – Просто это не очень-то хорошее начало для знакомства. Здравствуйте, меня зовут Кассандра, и я могу заставить мертвеца ходить, а как у вас дела?
– Способности Ходячей смерти заключаются только в этом?
– Нет, мы две души, заключенные в одном теле, как и объясняли левантийцам. Нет, – добавила она, повернув голову, словно разговаривала с кем-то, стоящим рядом. – Сейчас не лучшее время.
Я наклонила голову, не понимая толком, завораживает она меня или пугает.
– И на кого ты работаешь?
– На кого? – нахмурилась Кассандра.
– Кто тебе платит? Кому ты поклялась в верности? На чьей ты стороне?
– На своей, но… Если вы собираетесь сделать с Унусом что-то плохое, придется сначала одолеть меня.
Тот же самый голос, но и другой одновременно – тон и дикция слегка поменялись, как и выражение лица. Две души. Звучало дико, и в глубине души я до сих пор не могла это принять, в голове то и дело звенел колокол тревоги: а вдруг меня просто хотят обвести вокруг пальца, воспользоваться моим отчаянным стремлением узнать, что случилось с матушкой.
– Так значит, ты на стороне этого человека? – спросила я.
– Нет, я ни на чьей стороне, но меня волнует, что с ним произойдет, потому что он не должен пострадать за чужие преступления.
– И если я решу отнять у него жизнь, ты меня убьешь?
Ее лицо как-то странно дернулось, привлекательные черты словно принадлежали незнакомому человеку.
– Зачем меня убивать, если я могу вам пригодиться? – сказал доминус Виллиус.
– Каким образом?
Усталость проникла до самых костей, но, пока я сидела здесь и задавала вопросы, мне не нужно было быть там, отвечая на них или ковыряясь в пепле нашего отличного плана.
Доминус Виллиус наклонил голову, словно от тяжести печальной улыбки.
– Моему брату я нужен живым.
– Не давай ей способ тебя использовать! – рявкнула Кассандра – точнее, одна из ее душ. – Если ты позволишь кому-либо торговаться с ним, предлагая тебя взамен, ты труп.
– Зачем торговаться, когда у нее есть то, что ему нужно, а у него нет ничего, что может ее заинтересовать? Императрица Мико не желает заключать с ним никаких сделок, она хочет от него избавиться.
Его голос был таким же печальным, как и улыбка, но я не могла не думать о том, что сказали о нем Сичи и Нуру. Пусть и не он их мучил, но он обладал теми же способностями. Тем же потенциалом.
Кассандра зло уставилась на меня.
– Это правда? Вы хотите убить Дуоса?
– Я держу свои планы и намерения при себе, – ответила я, возмутившись ее фамильярностью.
– Плохой ответ. – Определенно это была другая Кассандра, ее агрессия и презрение были буквально осязаемы. – Мы не ваши пленники, что бы вы ни говорили, так что дайте нам причину вам доверять, иначе мы уходим.
Я посмотрела на одного и другую. Я толком не знала, в чем заключается мой план, не говоря уже о том, каким образом в него вписываются эти двое, но мне нужны были все союзники, каких сумею заполучить. Все возможности и рычаги.
– Моя цель – защитить и восстановить Кисию, – со вздохом сказала я, проведя рукой по лицу. – Если доминус Виллиус – тот, другой, – решит покинуть мою землю, я не буду его преследовать, но пока его цели прямо противоположны моим, я не вижу иной возможности, кроме открытого противостояния. Если он встанет у меня на пути, я без колебаний убью его. Это вас устроит?
Никто не ответил, и вскоре начало казаться, что медленный кивок со стороны не-Лео Виллиуса – это максимум, которого от него можно добиться. Снаружи у двери хижины раздались шаги, и я сначала обрадовалась тому, что нас прервали, но тут внутрь шагнул Тор с извиняющейся миной.
– Ваше величество, – сказал Тор, когда в хижину втолкнули наемного убийцу, которого допрашивал Рах. – Рах попросил сообщить вам, что доминусу Виллиусу не разрешено покидать лагерь без разрешения. Не знаю, что задумал Рах, потому что, как по мне, все готовы разорвать Лео на части, но Рах говорит, что обсудит это с вами завтра.
– Я ему нужен, – устало произнес доминус Виллиус. – Чтобы найти Торваша и узнать о тех… кто захватил степи.
По лицу Тора мелькнуло удивление, но тут же исчезло под хмурой гримасой.
– Ты сказал «Торваш»? – спросила я, вспомнив о лежащей в сумке книге. – «Тор», то есть «истина» по-левантийски, и «ваш» – «бог» по-левантийски?
– Да. Я давно гадаю, не специально ли он так назвался. – Доминус Виллиус попытался выдавить улыбку. – Здесь, вероятно, он больше известен как Знахарь. Он изучал меня и моих братьев.
– И Рах хочет что-то у него узнать?
Он наклонил голову, с любопытством изучая меня, а потом улыбнулся. Я вдруг вспомнила, что он умеет читать мысли и мог узнать о книге, и пошла к двери.
– Я должна найти Сичи.
– Госпожа Сичи и Нуру у костра, – отозвался Тор. – Вместе с капитаном и гвардейцами. Вас там тоже ожидает трапеза, и, как я понимаю, с вашим раненым спутником все будет в порядке. Им занимаются опытные целители.
Я оглянулась на трех пленников, не считающих себя таковыми. Мне хотелось расспросить их о матушке, но навалилось еще столько проблем, что я не была готова услышать ответы. Завтра ответы не изменятся.
Мой взгляд переместился с Лео Виллиуса и Кассандры к наемному убийце. Он был всегда спокоен, настороже и старался не бросаться в глаза.
– Вот уж безумен мир, где наемный убийца – наименее опасный человек из присутствующих, – сказала я, засмеявшись, чтобы скрыть свое беспокойство, и пошла к выходу.
Тор придержал дверь, и его нескладность напомнила мне о том вечере, когда я навязала ему поцелуй, как будто имею право им командовать.
К счастью, когда я проходила мимо, он промолчал, но, выйдя в прохладный ночной воздух, я услышала за спиной его шаги.
– Я получила твое письмо, – сказала я, обрадовавшись, что есть такая легкая тема для разговора. – Я рада, что ты написал и предупредил меня.
– Пустяки. Я всего лишь потренировался писать.
– У тебя хорошо получилось.
– Сомневаюсь, но спасибо за… вашу благородную ложь, ваше величество.
– Благородная ложь. Мне это нравится. Думаю, многие люди пользуются этим в жизни.
Люди болтали и сновали по освещенному кострами лагерю, но по сравнению с военными лагерями, в которых мне доводилось бывать, здесь было тихо и как будто специально оставлено свободное пространство. Куда бы я ни взглянула, левантийцы наблюдали за мной, и в лучшем случае на их лицах было написано любопытство.
Рах сидел в стороне от главного костра, в кружке вместе с тремя левантийцами – все были мне знакомы, хотя по имени я знала только Лашак. Маленькая группа повернулась спиной к остальным, глубоко погрузившись в разговор.
Наверное, я слишком долго на них смотрела, потому что Тор проследил за моим взглядом.
– Снова встречается Ладонь. И, скорее всего, они снова спорят. С Рахом не так-то просто иметь дело.
Он не стал вдаваться в подробности, только подвел меня к тому месту, где у костра сидели Сичи и Нуру. Глаза Нуру сверкали. Когда спало напряжение от нашего прибытия, к ней стали подходить люди, чтобы обнять, и с ее губ слетали левантийские слова. Многие приветствовали Сичи как свою, и она тут же отвечала. Что-то, сказанное ею, рассмешило грузного воина, а когда ей вручили миску с едой, она поставила ее на колено, словно была рождена для походной жизни. Левантийцы смотрели на Сичи с одобрением. Я же, с другой стороны, как будто не существовала. Если кто-то встречался со мной взглядом, то сразу же отворачивался.
– Они ее любят, – сказала я.
– Да.
Тор не стал меня подбадривать, да это было и невозможно. Сичи нашла свое место среди соотечественников Гидеона, а я ощущала такое же смятение, как в тот первый раз, когда заключила союз с левантийцами в Сяне. Мне встретилось и несколько знакомых по тем дням людей, но они тут же растворились в ночи, даже не улыбнувшись и не кивнув.
Кто-то протянул мне миску с ужином, и я взяла ее, пробормотав благодарности, но слишком поздно сообразила, что следовало говорить по-левантийски.
– Элаш.
Никто меня не слушал.
Я села рядом с Сичи, чувствуя себя невидимой возле писаной красавицы – такое знакомое чувство. Она не была прекрасна в классическом смысле, как Эдо, ее красота проявлялась в движении, в выражении лица, которое не мог уловить ни один портрет. Она притягивала взгляды и затмевала всех вокруг.
Как только стихла слабая волна приветствий, Сичи повернулась ко мне, сменив улыбку на гримаску и с легкостью перейдя от общения к делу.
– Я надеялась, что мы перехитрили моего отца, но, похоже, это он нас переиграл, – сказала она. – Воспользовался предложенной возможностью, чтобы избавиться от тебя.
– Ему гораздо проще достичь своих целей, если я умру и не буду стоять у него на пути. – Я вспомнила о его угрозах в святилище. – Так он может сам занять трон, ведь он мой законный наследник. – А во время сражения за Мейлян это казалось таким мудрым выбором. Как же мне хотелось дать пинка себе в прошлом. – Император Мансин. Интересно, как давно он мечтает об этом титуле?
– Так давно, что, вероятно, даже не станет дожидаться, пока найдут твое тело, а сразу объявит себя императором, – ответила Сичи.
– Но когда никто из его солдат не вернется, он наверняка пошлет за мной других.
Нуру покопалась пальцами в тарелке с едой.
– И как скоро это будет, по-твоему? У нас есть хотя бы один день? Два? Или всего несколько часов?
– Думаю, утром, – сказала Сичи. – Но это если предположить, что он еще не обнаружил мое отсутствие. И раньше утра тоже вряд ли обнаружит, хотя это не точно.
– А сегодня мы не сможем попасть в святилище?
Сичи покачала головой.
– В святилищах строгие правила, нельзя просто войти и потребовать, чтобы его женили, даже в нынешних обстоятельствах это вряд ли это изменится. Они могут даже отказаться нам помочь, когда поймут, что имена в письме не были указаны ошибочно.
Забыв об ужине, я тяжело вздохнула.
– Значит, остается уповать на богов, что сегодня ночью никто за нами не явится, а рано утром поднимемся в святилище и будем надеяться, нас там поженят. А дальше, если все получится, надо собрать союзников и не дать твоему отцу заключить альянс с Чилтеем, пока еще не слишком поздно. Я не позволю Кисии стать придатком священной империи доминуса Виллиуса.
– Думаю, все мы согласны, что доминуса Виллиуса надо убить, – пробормотала Нуру.
Рах и его Ладонь закончили совещаться у другого костра и вставали, расправляли плечи и отряхивали штаны.
– Думаешь…
– Нет, – прервала меня Нуру. – Боюсь, ни один левантиец не хочет оставаться здесь дольше, чем требуется, не говоря уже о том, чтобы сражаться за императрицу Мико или кого-то еще.
Ее резкие слова причинили не меньше боли, чем нежелание Раха смотреть в мою сторону, когда он подошел к углям за едой. Кивнув готовившим в сумраке левантийцам и взяв две оловянные миски, он пошел прочь. Я мысленно молила его обернуться, посмотреть на меня, кивком или улыбкой показать, как он признателен, что я помогла с Лео, и не злится, что я здесь, и наши отношения еще можно спасти, несмотря на события в Когахейре. Он подошел к краю отбрасываемого костром круга света, замедлил шаг и обернулся.
Лагерь исчез вместе с гвалтом и смехом, а с ним и империя. На короткую секунду во всем мире остались только мы вдвоем, а потом он ушел, его поглотила ночь. Теперь сидящие рядом Сичи и Нуру больше не радовали, лишь служили насмешкой над моими несбывшимися желаниями.
Мы проверили, как там Оямада, и левантиец привел нас в одну из хижин, разбросанных по лагерю. Там явно кто-то жил, но сейчас мы были одни, если не считать небольшого костра, кучи брошенных дождевиков и пары циновок для сна. Сичи и Нуру словно родились для этой жизни, они рылись в багаже, тихо переговариваясь друг с другом, а я стояла, не понимая, где я и зачем. Я была здесь неуместной, будто вторглась в пространство Сичи и Нуру, но и снаружи не чувствовала себя более желанной.
Нуру подняла голову, посмотрев на меня по-доброму, но в то же время пронизывающим взглядом.
– Ки ичаша сории, – сказала она, напомнив о том, как те же слова произнес Тор. – Вот что надо ему сказать.
Я посмотрела на Сичи, которая вытащила из оставшегося багажа темный плащ. Ее губы дрогнули в легкой заговорщицкой улыбке.
– Мы видели, как ты на него смотрела, – сказала она, как будто извиняясь. – Не позволяй никому принимать решения за тебя. А тем более общественному мнению.
Я поняла их так же, как они поняли меня. Это было бы так просто. Здесь никто не увидит. Некому меня судить. Я не знала, что ждет в будущем, но знала, чего хочу сейчас, чего хотела с той ночи в трактире по дороге в Мейлян. Я покачала головой.
– А вдруг он не захочет…
– Возможно, – прошептала Сичи. – Но ты никогда не узнаешь, если сама не выяснишь.
Отказавшись от плаща, я глубоко вздохнула, одновременно с трепетом и в ужасе от собственной смелости. Однажды я уже пробралась в его комнату. Могу сделать это снова.
– Ки ичаша сории, – повторила я, и Нуру кивнула, пока я отряхивала платье от несуществующей пыли. – Хорошо. Да. Я иду.
Я вышла, пока не успела передумать. Холод ночи кусал щеки, отовсюду доносились тихие разговоры. Было уже поздно, и многие левантийцы легли спать, но я не подумала о том, как поступлю, если Рах уже спит или его нет в хижине, я вообще ни о чем не думала. Решив, что лучше и не начинать, я пошла дальше.
Хижина Раха стояла с другой стороны лагеря, в окне мерцал теплый свет огня. Подойдя ближе, я замешкалась, но наблюдающие за мной левантийцы подстегнули идти дальше, и, собрав всю уверенность и гордость, я шагнула через занавешенный тканью вход. Быстро постучав по стене, я нырнула в теплое нутро хижины.
И остановилась, задержав дыхание. Привалившись к стене, на меня смотрел Гидеон э’Торин. Я видела его мельком после сражения за Когахейру, когда они с Рахом застряли под землей. Теперь Гидеон выглядел даже хуже. Из-за синяков казалось, что его глаза запали, и я никогда не видела нечто настолько противоположное улыбке – его губы изогнулись вниз, и казалось, что теперь потребуется вдвое больше усилий, чтобы его развеселить.
– Императрица?
Сняв один сапог, Рах застыл посреди комнаты. Выглядел он великолепно: глаза сияют, гордый и уверенный вид. Но он не улыбнулся.
– Простите, – сказала я. – Я хотела… э‑э‑э… коруп… коррум… Наверное, я… – Я повернулась к двери, но остановилась, услышав слова на кисианском.
– Не уходите из-за меня, – сказал Гидеон на прекрасном кисианском, прямо как Тор, но голос был надтреснутым из-за болезни. – Раху полезно немного отвлечься от забот обо мне.
Он попытался улыбнуться, но, вероятно, из-за опущенных уголков губ выглядело это печально. Настолько печально, что пробирало до костей. Прежде чем я успела решить, остаться или уйти, доверять его словам или лицу, Гидеон уже встал.
– Гидеон… – Рах переместился на шаг ближе, но остановился, как только бывший император поднял руку.
И против этого человека я вела армию! Мой грозный враг теперь превратился в пустую оболочку.
Он заговорил по-левантийски, но его слов было достаточно, чтобы Рах закрыл рот. Я пожалела, что пришла, но Гидеон уже шагал к двери. Пахло от него дымом и застарелым потом, но он поклонился мне изящно и гордо, и на мгновение я увидела намек на того красавца, которого выбрала в мужья Сичи. Затем он шмыгнул в ночь и исчез. Занавеска опустилась на место.
Рах не пошевелился. Я застала его в неловкой позе, но именно мне ужасно хотелось отвернуться.
– Я пойду, – сказала я, и сердце заколотилось так быстро, как будто меня лихорадит. – Я…
– Нет. – Он шагнул ближе, наклонился и стянул второй сапог. – Нет.
И мне не потребовались другие слова, я сразу поняла: он правда хочет, чтобы я осталась. Не только я думала о мгновениях, украденных у нас из-за нехватки слов. Из-за нехватки времени. И свободы.
Он еще раз взглянул на дверь, а потом молча шагнул ко мне. От его близости я задрожала, почти как от страха, но если он был охотником, то мне хотелось стать добычей, хотелось, чтобы он прикоснулся ко мне, хотелось прижаться к нему и почувствовать обжигающий жар его сердца.
– Ки ичаша сории, – сказала я, удивляясь собственной смелости, с какой заглянула ему в глаза. Дотронулась до его груди. И произнесла «пожалуйста» по-левантийски, словно и это и впрямь была мольба. В это мгновение я желала его больше всего на свете, опьянела от его присутствия. – Пожалуйста.
Его руки на моем платье были холодны, но так уверенно поднялись по моей спине, что я задрожала. Мне хотелось большего, хотелось почувствовать их прикосновение к коже, и я начала развязывать кушак. Завтра мне завяжут свадебный кушак, но пока я живу вне политики, вне войны и ожиданий, вне ответственности своего титула, просто как Мико.
Кушак упал на пол, платье распахнулось, обнажив полоску кожи. Глаза Раха жадно скользнули вниз, но мне все равно требовалось больше. Мне хотелось быть желанной, и, если бы он не провел ладонями по моей коже, я сама немедленно сбросила бы платье.
Рах прошептал что-то мне в ухо, и я поняла только одно слово: «холодно».
– Тогда согрей меня, – выдохнула я слова, подставляя ему губы.
Вопреки ожиданиям, его поцелуй был неуверенным, больше похожим на вопрос, прямо как наш первый поцелуй в конюшне, выражал уважение в ожидании согласия с моей стороны. Удивительно: мужчина, который не берет то, что хочет, пока не убедится, что я тоже этого хочу. Он снова оставил пространство между нами, чтобы я могла отстраниться от мягкого прикосновения его губ, но я провела руками по отросшей щетине на его голове и притянула ближе. Он обхватил меня за спину, согревая руки, а движение языка по моим губам обещало так много, что я прижалась к Раху, желая получить все, что он предложит.
Слившись в поцелуе, мы, спотыкаясь, отошли от двери к потрескивающему теплом костру и разложенным циновкам. Рах сунул руки мне под одежду, распалив меня, и мимолетные мысли о Гидеоне исчезли.
Разрываясь между желанием медленно насладиться каждым мгновением и отчаянной потребностью обладать им сейчас же, я скинула сандалии и толкнула его на циновку. Рах стянул через голову рубаху, обнажив мускулистую грудь, испещренную старыми и новыми шрамами. Кто-то мог бы сказать, что они его уродуют, но они были гобеленом его жизни и обладали уникальной красотой. После поцелуя Рах отстранился, чтобы отбросить рубаху, но вскоре прижался ко мне грудью, горячей, в отличие от холодных рук. Его новый поцелуй был страстным, язык скользил по моему языку, а кожа таяла от прикосновения к его коже – такое великолепное ощущение, что хотелось сохранить его навечно. Рах выразил эти чувства стоном у моих губ. Он хотел меня так же сильно, как и я его, но мы уже заходили достаточно далеко, и внезапный страх, что все снова может закончиться ничем, подстегнул мое нетерпение. Не зная, как попросить его лечь, я по наитию просто поставила ему подножку.
Рах упал на циновку. Он мог бы этого избежать, но со смехом удивления откинулся навзничь. Я проглотила извинения, прежде чем успела высказать, и усмехнулась, наслаждаясь обретенной властью. Я отдавала приказы как императрица, но в эту роль я вживалась, надевала на себя эту личину, вела себя с притворными уверенностью и силой. А сейчас получила совершенно новое царство.
Рах притянул меня к себе, схватив за руки.
Я переместилась, и он застонал. Я не знала, чего от меня ждут, но меня направляла жажда прикоснуться к нему, и я прижалась грудью к его груди и возобновила поцелуй, за что была вознаграждена еще одним стоном. Это было изумительно, так естественно, искренне и свободно.
Когда я пробралась в его комнату в первый раз, твердый бугор у него в штанах меня потряс, но на этот раз страха не было. Рах извивался подо мной, сминая ткань, а потом стянул штаны и лег на циновку обнаженным. Желание убежать было сильнее, чем я готова была признать, хотя я знала, что он будет нежен. Знала, что позаботится обо мне. Знала, что не утолю свою жажду, пока не почувствую его внутри.
Он прошептал какие-то нежности и провел ладонью по внутренней стороне моего бедра. Его пальцы проникли под мое белье и коснулись того места, где сосредоточилась вся моя жажда, и настал мой черед охнуть. Продолжая говорить, он мягко коснулся меня, распаляя жажду, а потом сунул пальцы внутрь.
Я вскрикнула. Но не могла остановиться. Мне хотелось навеки сохранить эти ощущения, хотелось, чтобы время застыло и мы до конца дней не разъединялись. Рах улыбнулся и надавил сильнее, ему явно нравились мои стоны, как мне нравились его. Только для меня все это было внове, такие странные и восхитительные чувства, однако ничто не могло сравниться с тем мгновением, когда он убрал пальцы и в меня вошла его твердая плоть.
К моим вздохам чистой радости примешивалась боль. Это меня потрясло, но я не хотела отстраняться. Лучше боль, чем ничего. Все лучше, чем уйти и никогда не узнать, чего жаждет мое тело. И когда Рах осторожно начал двигаться подо мной, а его взгляд встретился с моим, никакая боль не могла загасить мою пылкую потребность в нем.
Он мягко покачивал бедрами, толкая их ко мне. Как мне хотелось спросить, что делать, и я жалела, что не оказалась под ним: было что-то вызывающее в том, чтобы сидеть на нем верхом. Он позволял мне завладеть собой, если я хочу, и это, как ничто другое, побуждало покрепче обхватить его ногами и не отпускать.
Он сжал руками мои бедра с таким же желанием, которое пронизывало меня до глубины души. Я не решалась полностью снять платье, но, когда Рах ритмично входил в меня, оно упало сначала с одного плеча, затем с другого, превратившись в лужицу из заляпанного в пути шелка. Мне всегда невольно хотелось прикрыться, скрыть от мира отсутствие женственных форм, но он смотрел на меня как на самое прекрасное существо во всем мире. Он провел руками по моему животу и груди и прикусил губу, его тихие стоны от удовольствия – вот и все, что мне требовалось.
Его страсть нарастала, а движения ускорялись, и я наклонилась, чтобы поцеловать его разомкнутые губы, коснуться грудью груди. Я понятия не имела, что меня ждет, но была уверена лишь в том, что непрекращающаяся боль что-то у меня отнимает. Я пыталась сосредоточиться или расслабиться, но оказалось, что недостаточно хотеть его, хотеть этого. В моем воображении этот волшебный момент не включал ни боли, ни смятения, ни томления, сконцентрированного между ног, однако наполняющего все тело так, что невозможно насытиться. Все казалось таким простым, таким идеальным, никаких мыслей, только блаженная истома.
Только при этом мы потели, сплетали руки, и Рах держал меня, а я его, пока он не вскрикнул мне в ухо, не охнул от боли и удовольствия, и всех чувств между ними.
Когда он задрожал, совершенно не контролируя себя, я позавидовала ему. Позавидовала тому, как он выгнул спину от блаженства, и зависть смешивалась с ликованием от того, что это я доставила ему столько радости.
Не зная, что делать и закончилось ли все, я пыталась найти слова, чтобы выразить свое замешательство, но прежде чем успела что-то сказать, его руки сомкнулись на моей талии, и, прижав к своей гладкой груди, он перевернул меня на спину. Я оказалась на циновке, и, как и раньше, он ввел в меня пальцы. Я задохнулась от другого ощущения – теперь это было не его мужское естество, а нечто более мягкое. Рах смотрел на меня, прикасался так, словно существует только для меня. И с бесстыдной ухмылкой, которую я никогда у него не видела, опустил голову мне между ног.
От прикосновения его языка я как будто перестала находиться в собственном теле, потому что никогда прежде не испытывала такого удовольствия, и отдалась этому чувству, решив испытать то же, что и он, сполна насытить свою жажду, иссушающую меня как пламя. И этот огонь он разжигал каждым движением, прикосновением и толчком языка, пока мои мысли полностью не растворились, оставив только неутолимый голод. Мне хотелось еще и еще.
Я не смогла сдержать крик, который прорвался насквозь, начавшись под языком Раха, скользнул вверх по телу, пока не сорвался с губ, – хриплый и похотливый. Мне тут же стало стыдно за себя, за то, как сильно мне это понравилось. И как я хотела сохранить это новое ощущение. И вот я лежала, учащенно дыша и чувствуя себя странно. Невесомость и тяжесть, напряжение и расслабленность, удовольствие и боль смешались настолько, что я не могла понять, где кончается одно и начинается другое. Разве что все эти чувства уже угасали – недолговечные, как и все в жизни. Такая горькая мысль, и я не могла не задаться вопросом, будет ли у нас когда-либо возможность это повторить.
Рах поднял голову, его пальцы соскользнули с меня, пока еще не угасла дрожь ощущений, и выражение его лица подсказало, что его мысли схожи. Словно извиняясь или успокаивая, он приподнялся и нежно поцеловал меня, не так страстно, как раньше, а медленно и нежно, в унисон с моим странным настроением. На вкус поцелуй оказался слегка солоноватым, как слезы, которые я старалась сдержать. Каким-то образом мы понимали друг друга без слов. Сейчас мы могли быть самими собой, забыв на это время о мире вокруг, но как только выйдем за дверь, все закончится. Он снова станет капитаном левантийцев, а я – императрицей.
– Мне жаль, – сказал он по-кисиански, когда наши губы разомкнулись. Последняя дань уважения, которое я уже едва могла выносить.
– Мне тоже, – отозвалась я.
Так оно и было. Даже если бы мы могли разговаривать, то что еще могли сказать? Я ведь не попрошу его бросить все, что ему дорого, как и он не попросит меня.
Меня переполняло желание подняться и уйти, пока еще есть силы, и я встала, схватила сброшенное платье и запахнула его на себе дрожащими руками. Обнаженный Рах сел, подогнув под себя колено, как однажды сидел перед подносом с едой на постоялом дворе в горах рядом с Аньси. С тех пор как будто пришло к финальной точке то, что никогда не должно было случиться.
Он не встал, и когда я повернулась к двери, не попытался меня остановить, вероятно, понимая, что потом расстаться будет тяжелее: мы проникнемся надеждой, которой не суждено сбыться.
Я наклонилась, чтобы поцеловать Раха в макушку, и его темная кожа от холода покрылась мурашками. Он поднял голову, предлагая губы, и я нежно поцеловала их, пытаясь передать все пожелания, которые не могла выразить словами, – счастливого будущего для него и его народа. Всю благодарность за каждое мгновение, проведенное с ним, за все, что он показал мне и подарил, чему научил. Я была даже рада, что не могу это произнести, потому что слов все равно было бы недостаточно.
А потом я взяла кушак, сандалии и вышла в холодную ночь. И лишь один раз оглянулась.
Лагерь затих, и я незаметно вернулась в нашу хижину, радуясь тому, что осталась наедине с телесными ощущениями и горем, смешанным с радостью. К этому я была не готова. Я всегда добивалась желаемого, знала, что, если буду стараться изо всех сил, у меня получится, вот только не все можно исправить. Некоторые люди не меняются, иначе просто перестанут быть собой.
Я вошла в хижину под шелест слов Нуру и тут же застыла на пороге, ощущая спиной холод, а лицом тепло. Я собиралась сразу же рухнуть на спальную циновку, не желая разговаривать или делиться опытом, чтобы в болтовне не растворились впечатления. Мне хотелось хранить их в душе и оберегать, никогда не забывать эти мгновения, сколько бы боли это ни причинило.
Но моя циновка была занята. Не знаю, пришел ли он прямо сюда или они заметили его снаружи, но в хижине растянулся Гидеон э’Торин, положив голову на колени Сичи.
– Что…
Сичи прижала палец к губам и прошептала:
– Он недавно заснул. Нуру нашла его снаружи, он метался там как дикий зверь.
В ее словах звучала глубокая печаль, и у меня внутри шевельнулась вина за то, что поставила ее в такое положение.
– Прости.
– За что? Это ведь я не сумела спасти его от Лео.
– Сичи… – начала Нуру, но взгляд Сичи заставил ее умолкнуть.
– Даже если я ничего не могла сделать, это не перестает быть правдой. Беги, скажи Раху, что он здесь, чтобы не волновался, и приходить ему необязательно. Гидеон заснул и останется до утра.
Воистину императорское спокойствие Сичи заглушило жалобы Нуру, и та ушла, больше ничего не добавив. Наступила тишина.
– Он был добр со мной, – через некоторое время объяснила Сичи, не поднимая головы. – А Нуру при взгляде на него видит только капитана, который подвел свой народ. Человека, который заключил союз с чилтейцами и позволил Лео Виллиусу собой манипулировать. В ней слишком много гнева, чтобы увидеть нечто другое.
– Ты хотела выйти за него замуж?
– Поначалу нет, но, познакомившись с ним, захотела. Сейчас он не такой, но тогда выглядел воплощением бога. Он говорил, и люди слушали. Он улыбался, и все улыбались в ответ. Он был умным. Целеустремленным. И умел меня рассмешить. И он знал о нас с Нуру.
Похоже, ей хотелось сказать что-то еще, но она так ничего и не добавила, и я не могла не задуматься о том, как все обернулось бы без вмешательства Лео Виллиуса. Не оказались бы мы с Сичи на разных сторонах в войне? Две императрицы борются за власть, одна с мужем-иностранцем, а другая в одиночку.
Снаружи шаркнули шаги, и Нуру отдернула занавеску. Вместе с порывом холодного воздуха вошел Рах. Наши взгляды понимающе встретились, но и только, и это было как удар кинжалом в сердце. Я ведь уже ушла от него. Это жестоко.
– Надеюсь, ты сказала ему, что не нужно было приходить, – сказала Сичи.
– Конечно, но он ответил, что только он несет ответственность за Гидеона.
Рах сделал несколько шагов и замер на полпути к Сичи, не зная, желанный ли он здесь гость. Его взгляд перемещался от Гидеона к Сичи и обратно, выражение лица было непроницаемым.
– Скажи ему, я сожалею, что не справилась, – сказала Сичи.
Нуру поколебалась, но Сичи и Рах выжидающе смотрели на нее, и она перевела. Как бы Нуру ни относилась к своему бывшему капитану, Рах кивнул Сичи, и на мгновение они обменялись взглядами, полными горя, боли и понимания, которому я не могла не позавидовать, как бы это ни было глупо.
– Спасибо, – сказал Рах и, опустившись на колени, положил руку Гидеону на плечо. – Гидеон?
Видимо, бывший император спал некрепко, потому что тут же дернулся, будто его окатили ледяной водой, и свалился с коленей Сичи. Его голова ударилась об пол, и он отполз, бормоча «прости» и «нет» между вздохами. Замерев, он уставился на Раха, который медленно шел к нему, успокаивающе выставив ладони.
Когда Рах приблизился, Гидеон попытался оттолкнуть его, прижав к груди руку, которую я совсем недавно целовала, которой владела так недолго. Рах выставил вперед ногу, чтобы сохранить равновесие, но не отошел, а крепко обнял сопротивляющегося Гидеона и держал его, пока тот не успокоился. Рах стоял, как камень в бушующей реке, спокойно и неподвижно, не обращая внимания на потоки слез и слюней Гидеона. Когда наконец Гидеон затих, Рах помог ему подняться и посмотрел на каждую из нас, будто ожидая, что мы скажем.
Но что я могла сказать, кроме того, что мое сердце болит куда сильнее, чем я могла вообразить, сильнее, чем когда я его покинула, сильнее, чем когда осознала, что наши отношения, едва начавшись, подошли к концу? Он выказал такую преданность, но, увы, не мне.
Я считала, что справлюсь, была уверена в своем решении, но, когда Рах и Гидеон выскользнули в ночь, оставив нас втроем, ошеломленных и потрясенных, не смогла сдержать слез. Я уже давно не смела мечтать, с того момента, как голова Танаки ударилась об пол в Кое, но крошечные проблески надежды о невозможном будущем, пробивающиеся сквозь мою оборону, занимали место в сердце.
– Ох, Коко. – Сичи обвила меня руками. – Мне так жаль.
Ей жаль, потому что она поняла, что произошло? Или она жалеет Гидеона? Мне не хотелось знать, я только рыдала, поскольку больше не могла верить в собственную выдумку о том, что все хорошо, все к лучшему, у нас с Рахом все равно ничего не получилось бы. Но на самом деле я надеялась, что получится. В глубине души всегда жила крохотная надежда.
К моей спине прижалось еще одно тело, и Нуру обняла нас обеих, положив подбородок мне на плечо. Обе молчали, позволив мне выплакать все слезы, пока я не почувствовала себя опустошенной и онемевшей. Мы легли на циновки, Сичи с одной стороны от меня, а Нуру с другой, и обнялись так уютно и по-товарищески, что я невольно улыбнулась. Но засевшая внутри память о Рахе кололась острыми углами. Даже дыхание напоминало о нем, о его смехе, когда я сшибла его на циновку, о его запахе, тепле и вкусе губ, о нашем расставании, таком печальном и окончательном.
Даже неосознанная надежда может вырвать часть сердца, когда ее отнимают.
Мы оделись в утреннем холоде. Сичи и Нуру двигались быстро, чтобы согреться, но мой разум пребывал в сонном тумане. Спала я урывками, мы втроем свернулись как в коконе, скрывшись от наполняющих воздух холода и тоски, которые пытались просочиться. Между толкающимися Сичи и Нуру было трудно заснуть, но хотя телу нужен был сон, душе нужны были они.
Решив не рисковать, мы сказали левантийцам, что поднимаемся в святилище помолиться. Капитан Кирен со своими гвардейцами пошли вперед, но, когда мы вышли из хижины, мое сердце все равно колотилось от страха. Мы оделись просто, спрятав кинжалы в мягких складках платьев, не показывая никому, что собираемся изменить всё. Открыто я лишь повесила за спину лук.
Первой нарушила молчание Нуру.
– Готовы? – спросила она.
Мы переглянулись в утреннем сумраке – три призрака, бредущие по дорогам истории. Я постучала по кинжалу и кивнула, не доверяя собственному голосу. Сичи глубоко вздохнула.
– Во второй раз будет удачнее, верно?
– Хуже, чем в первый, уже не будет.
Нуру заговорила, чтобы развеять мрачное настроение, но я могла думать лишь о том, как все может пойти не так. Не только церемония, но и когда придется сражаться. Министр Мансин пытался меня убить, лишив всякой надежды на то, что мы придем к согласию. Или что он поддержит меня, если я покажу, на что способна.
В последнее время я питала слишком много глупых надежд.
Нуру пошла первой, мы с Сичи следовали за ней в тумане, накрывшем притихший лагерь. Несколько человек, которые двигались вокруг, выглядели силуэтами в бледной дымке. Капитан Кирен нас поджидал.
– Путь к святилищу чист, ваше величество, – сказал он. – И, хотя у Оямады была беспокойная ночь, утром ему стало лучше. Целители считают, что вскоре он сможет отправиться в путь.
– Что ж, уже неплохо, – сказала Сичи, когда я не ответила.
– А поскольку завтрак еще не приготовили, я взял кое-что для восхождения. – Он указал на небольшой сверток у пояса. – И воду тоже.
Он так старался. Возможно, чувствовал себя ответственным за случившееся, ведь нас спасла незнакомка, которая сама под стать Лео Виллиусу.
– Спасибо, капитан, – сказала Сичи, а я уставилась в пустоту.
Нет, не в пустоту. Я не могла увидеть Раха сквозь туман, но это не мешало мне всматриваться, по-прежнему лелея обрывки надежды, хотя она причиняла боль самим своим существованием.
– Пора в путь, – сказала я.
Ощущая себя скорее призраком, чем живой женщиной, я шла с ними к деревне и горе за ней. Почва была сырой и скользкой от росы, и подошвы сандалий вскоре стали холодными как лед, но это значило так же мало, как и все остальное. Просто очередная боль.
За лесом и деревней нависал туманный силуэт горы, а двойную лестницу скрывала буйная зелень. У подножия, рядом с каменными фонарями, нас уже ждали два священника, а рядом на валуне сидел Тор, положив руки на колени. Не тот левантиец, которого я надеялась увидеть, но все равно казалось, что так и должно быть.
Он соскользнул с камня, перебросил волосы через плечо и приблизился, немного робко, ссутулившись и глядя куда-то в сторону.
– Тор, – сказала Нуру. – Все в порядке?
– Да. – Он посмотрел на меня и тут же отвернулся. – Я просто подумал, не нужна ли вам компания для восхождения, но, как вижу, у вас есть охрана, так что… – произнес он, запинаясь.
– С удовольствием, – брякнула я, перебивая его. – У Сичи есть Нуру, а у меня только капитан Кирен, так что… да. Я не против компании.
Я не рискнула посмотреть на своих спутниц, хотя не знала, что больше всего боюсь увидеть на их лицах.
– Тогда я к вашим услугам, ваше величество. – Тор чопорно поклонился, и я задумалась: быть может, он хотел пойти с Сичи и Нуру, а не со мной. Учитывая, как мы расстались. Казалось, это было так давно. Столько всего произошло с тех пор.
– Стойте, а это кто? – Тор замер и прищурился. – Это же…
Когда мы все повернулись в том направлении, куда он смотрел, из покинутой деревенской хижины выбежал человек и помчался к лесу.
– Стой!
Два гвардейца капитана Кирена бросились за ним, но они ни за что не догнали бы его. Я схватила лук, оттянула тетиву и выстрелила, не сводя глаз с быстро удаляющейся фигуры. Человек почти добрался до леса, когда стрела вошла ему в спину, толкнув вперед.
Сичи охнула и побежала за гвардейцами, а за ней капитан Кирен и Нуру. Я последовала за ними, как во сне, не зная, на что надеяться – жив незнакомец или мертв, не пожалею ли я о своем решении.
Мужчина неподвижно лежал лицом вниз. Один гвардеец опустился на колени, чтобы проверить, и покачал головой.
– Мертв, капитан.
– Давайте перевернем его и посмотрим, кто это.
Когда мужчину перевернули, под простым серым плащом оказались легкие доспехи тонкой работы.
– Императорский разведчик, – сказал капитан, разочарованно выдохнув. – К сожалению, обычно они ездят парами, и второй наверняка уже давно ушел. – Он перевел взгляд с меня на Сичи. – До Когахейры несколько часов, даже галопом, но лучше поторопиться.
– Да, – отозвалась запыхавшаяся Сичи. – Хороший выстрел, – добавила она, взглянув на меня без улыбки, с непроницаемым выражением лица.
Начало оказалось неудачным, но к тому времени как мы вернулись к лестнице, Сичи обрела прежнее самообладание.
– Давай покончим с этим, – сказала она, положив руку мне на плечо. – Удачи, Коко. Жду тебя на вершине, запыхавшуюся и желающую прилечь!
Ее смех прозвучал натужно, но улыбка была полна решимости. Кивнув капитану Кирену, Сичи направилась к своей стороне лестницы, чтобы начать подъем.
Я последовала за вторым священником с другой стороны, Тор за мной, а капитан Кирен с напряженным лицом замыкал процессию.
Я никогда не бывала в Куросиме и всегда думала, что жалобы на высоту лестницы преувеличены, но хотя подъем на тысячу четыреста сорок четыре ступени начался легко, он недолго таким оставался.
– Храм построили на вершине горы по определенной причине? – через некоторое время спросил Тор, сбившись с дыхания.
– Он не на вершине. Только на полпути к ней. Но подниматься нужно на тысячу четыреста сорок четыре ступени, потому что именно столько дней богиня Лунья ждала своего мужа.
Мы молча прошли еще несколько ступеней, пока не последовал вопрос:
– Это было на самом деле?
Я оглянулась. Лицо Тора, как всегда, было хмурым и сосредоточенным.
– Так говорится в легендах.
– Но это правдивая история?
– Правдивая? Ты спрашиваешь, существовала ли богиня на самом деле?
– Да.
– Я… Я не знаю. Ты веришь в богов?
Он долго молчал, и я снова оглянулась, удивившись, насколько серьезно он обдумывает вопрос.
– Вряд ли, – сказал он наконец, смахнув с пути наглый папоротник. – Раньше верил, потому что не было причин не верить, но теперь у меня нет причин верить. Разве кто-нибудь видел бога? Разговаривал с ним?
– Ты не считаешь, что твоей судьбой управляют боги?
– Нет. Я сам принимаю решения. Винить за них богов – это… как перекладывать вину на другого. Люди поступают так, чтобы чувствовать себя лучше.
– Как цинично.
– Возможно.
– Если ты не веришь в богов, то зачем поднимаешься к Куросиме?
И снова он ответил не сразу, но на этот раз, когда я обернулась, встретился со мной взглядом, но тут же отвернулся.
– Из-за вас. Я… У меня не было возможности извиниться за то, как я ушел.
– Тебе не за что извиняться, Тор. Это я должна извиниться за то, что слишком много у тебя просила. Даже не просила, а… ожидала.
– У вас на это больше причин, чем у моего народа.
Он поравнялся со мной. Зажатые между влажными лапами горных папоротников ступени были как раз достаточной ширины для нас обоих.
– Скорее, я просто привыкла добиваться своего, – сказала я, скрестив руки на груди. – Вокруг меня всегда слуги, которые выполняют указания. Это не значит, что я отношусь к тебе как…
Я замолчала, ожидая увидеть презрительную гримасу, но он только посмотрел на меня. Внимательно. С любопытством. Его мысли невозможно было разгадать.
– Я…
– Что?..
Мы оба заговорили одновременно и тут же замолчали.
– Продолжайте.
– Что ты…
Мои щеки покраснели, и я помахала рукой, не сомневаясь, что идущий следом капитан Кирен закатил глаза, мысленно подгоняя нас.
– Ты первый.
– О нет, я не собирался сказать ничего важного.
– Как и я.
Идущий впереди священник откашлялся, и, пробормотав извинения, я продолжила подъем, желая провалиться сквозь землю. Никто еще не заставлял меня почувствовать себя настолько нескладной и неловкой, полной тупицей, неуверенной в себе.
– Нет, – резко сказала я, снова повернувшись к Тору. – Это важно. Я собиралась спросить, знаешь ли ты, зачем мы поднимаемся к святилищу.
– Чтобы получить благословение перед вашей свадьбой с доминусом Виллиусом, как я слышал, и надеюсь, вы знаете, что это ужасное решение.
Священник остановился и со вздохом обернулся, терпеливо сложив руки перед собой. Капитан Кирен тревожно осматривался. По мере подъема туман сгущался, как будто мы шли сквозь облака. Надо было поторапливаться, но, сделав глубокий вдох, я ответила:
– Нет, я заключаю брак с Сичи.
– Отлично! Это гораздо разумнее, чем выходить за Лео.
И все. Ни хмурой гримасы. Ни удивления. Просто кивок, как будто это в порядке вещей, но каким-то образом его реакция лишь распалила раздражение, а не притушила его.
– Правители делают, что должны, – огрызнулась я и быстро двинулась дальше, так что священнику впереди пришлось поторопиться.
– Погодите, я не…
– Да, – бросила я через плечо. – Но ты осуждал меня за брак с доминусом Виллиусом.
– Да, потому что он…
Тор проглотил слова, и, хотя я была с ним согласна, мне хотелось, чтобы он продолжил спор и я могла бы прокричаться. Однако он не стал, и установилось неловкое молчание. Я лишь один раз оглянулась на капитана Кирена и с раздражением обнаружила непроницаемое выражение его лица.
Бесцельный гнев поддерживал во мне энергию на следующую сотню проклятых ступеней, но вскоре я опять начала уставать, ноги стали гирями, хотелось отрезать их и выбросить. Конечно, тогда я не смогла бы идти, но еще сотню ступеней я преодолела, воображая, каким легким станет тело без различных частей. Задумавшись о голове, я остановилась. После смерти Танака казался намного тяжелее. Возможно, в другой жизни это я потеряла бы голову в тронном зале, а сегодня он наконец-то женился бы на Сичи.
Однажды матушка совершила такое же восхождение, чтобы выйти замуж за императора, которого не любила, ведь только так она могла уберечь созданную ею империю, и остаток подъема я воображала, что иду по ее следам. Но я делала это не ради империи, а ради себя и во имя всех императриц до меня, забытых или отодвинутых в тень, которых принижали, игнорировали или предпочитали им жен помоложе и покрасивее. Ради матери, которую сломила жизнь в качестве главной шлюхи империи. Моя борьба тоже может окончиться ничем, но еще есть время. Нужно только больше информации и союзников.
Я опять посмотрела на Тора.
– Рах и его Клинки еще не ушли?
– Они ищут информацию, – осторожно ответил он. – Как и сказал этот Унус. Информацию о Лео. Точнее, не столько о нем, как о людях вроде него. Другие собираются домой, но Рах хочет узнать все возможное о людях вроде Лео, которые уничтожают наши родные места. Не говорите ему, что я это сказал, но думаю, это самое мудрое его решение – не бросаться в атаку, ничего не зная.
Я снова остановилась, резко развернувшись к нему, шаги священника тоже затихли.
– Значит, близнец Лео говорит правду. Рах хочет что-то узнать у Торваша?
– Да, насколько мне известно. Это какой-то знахарь.
– Точно, – сказала я и снова начала подниматься, пока в голове складывался план.
Я видела рисунки святилища в Куросиме, но ни один в полной мере не передавал его величие. Пусть оно было небольшим, но выглядело как укромное, тайное место, где поселились бы боги, если бы на самом деле существовали. Укрывшись здесь, вдали от людских требований и любопытных глаз.
– Ваше величество. – По каменному полу к нам подошел еще один священник, не наступая на красные камни, словно это вполне естественно. – Меня зовут отец Рю. Ваша… Госпожа Сичи сообщила о цели вашего визита, и мне следует сказать…
– Нет, отец, не следует, – отрезала я. – Это решение я приняла как императрица Кисии, и если вы не возражали против моего брака с любым другим человеком, то и сейчас не возражайте.
Он поклонился, поджав губы.
– Как пожелаете, ваше величество. Поскольку госпожа Сичи сообщила, что ее брак с… бывшим императором Гидеоном э’Торином не был консумирован по истечении семи дней, моя совесть чиста перед богами.
– Это намек, что моя нет?
– Ничего подобного, ваше величество. – Он снова поклонился. – Госпожа Сичи и ее спутники прибыли несколько минут назад и готовятся в нише. Если вы немножко подождете, чтобы отдышаться, брат Дзя покажет вам место, где можно подготовиться.
Священник, который вел нас по лестнице, указал на сырую горную тропу, ведущую к небольшому строению, скрытому в листве. Капитан Кирен снял с пояса сверток и протянул мне, и, рассчитывая немного отдохнуть, попить и подкрепиться, я шагнула в сумрачную и уютную хижину, а капитан остался снаружи в карауле.
Тор последовал за мной и тихо закрыл за собой дверь.
– Мико…
Прежде чем он успел закончить, я повернулась к нему.
– Зачем на самом деле ты пошел со мной? – спросила я. – Или это не из-за меня?
– Из-за вас. – Он застыл, и его рука замерла в воздухе. – А нельзя было? Я… до сих пор путаюсь в ваших рушай… э‑э‑э… обычаях, но стараюсь разобраться.
– Неужели ты просто хотел извиниться?
– Я… – Тор неуверенно сгорбился в своей обычной манере. – В основном да. Но, раз мы скоро покинем Кисию, я просто хотел… побыть здесь. С вами.
В его словах не было приглашения, но он впился в меня взглядом с тем же желанием, которое таилось в моей душе. Бросив сверток с припасами, я резко схватила Тора за лицо и поцеловала. В прошлый раз я просто хотела показать, что ценю его не только за способность переводить, а на этот раз хотела проглотить его. Отбросив все мысли о Рахе, я поцеловала Тора так яростно, что он покачнулся. Он ударился спиной о стену, задыхаясь, но не оттолкнул меня. А запустил ладони мне в волосы и прижал к себе так же крепко, как я прижимала его к стене, мы соприкоснулись всем телом, полным желания. Это было глупо. Не по-женски. Поступок распутницы, а не императрицы, но мне было всё равно. В тот момент Тор стал повязкой на кровоточащей ране, и я нуждалась в нем всем своим существом, нуждалась в его желании и позволила бы ему поглотить меня целиком, если бы только он получил от этого удовольствие.
– Мико, – произнес он между поцелуями, сбившись с дыхания. – Я…
– Если хочешь, чтобы я остановилась, ты должен меня оттолкнуть, – прошептала я, проводя руками по его груди, стройной, но мускулистой, по промокшей от пота рубашке.
Он обхватил меня за плечи, и на одно ужасное мгновение мне показалось, что он меня оттолкнет и мне не останется ничего другого, как утонуть в потоке стыда из-за того, что дважды ему навязалась, но он переместился вместе со мной. Несколько шагов по комнате, и, невольно охнув, я ударилась о деревянную стену, а Тор поцеловал меня так же яростно, мы ласкали друг друга с таким отчаянием, словно вот-вот наступит конец света.
– Ки ичаша сории, – сказала я, когда он провел ладонями по моим бедрам и притянул к себе. – Ки ичаша сории.
Я как будто произнесла заклинание, настолько внезапно Тор остановился, не отступил, но переместился так, чтобы я больше не чувствовала прижимающейся ко мне твердой плоти.
– Сории йи фам… – Он резко умолк и нервно сглотнул, дернув кадыком. – В смысле… Я… У меня никогда…
– Ваше величество, – раздался снаружи голос капитана Кирена. – Отец Рю говорит, что они начнут, как только вы будете готовы.
Мои руки лежали на кушаке Тора, и я не сразу его отпустила. Тор облизал губы, тяжело дыша.
– Ваше величество?
Я отпустила Тора.
– Скажите, что я буду через минуту, капитан.
– Да, ваше величество.
Тор отступил и провел руками по спутанным волосам.
– Простите, я…
– Нет, это ты прости. Поможешь мне с прической?
Я опустилась перед ним на колени, словно перед горничной, и только успела задуматься, стоило ли так поступать, как он выдохнул с легким стоном:
– Я… Но как? – Он коснулся моих волос, будто тонкой паутины. – Что мне сделать?
– Разгладь волосы. Как ты причесываешь свои. Не хочу выглядеть так, будто мы только что…
– Равуунис.
Я подняла голову, и Тор цокнул языком, выпустив из рук мои волосы.
– Равуунис?
Он нагнулся и нежно поцеловал меня в губы, вложив в поцелуй больше чувств, чем я была готова принять. Наши губы медленно разомкнулись, скользя по коже, как будто мы никак не могли расстаться, и сердце заколотилось еще быстрее. По-прежнему держа в руках прядь моих волос, Тор склонился надо мной и на мгновение застыл, словно пытался что-то прочитать по моему лицу.
– Рах вас оставил.
В его словах не было гнева, даже вопроса, просто усталая констатация факта.
– Мы оба оставили друг друга. все равно у нас ничего бы не вышло. Это невозможно. Мое будущее здесь. Мой трон. Моя страна. Но не ваша.
Он медленно выпрямился и облизал губы, уже влажные после нашего поцелуя. Кивнул и снова занялся моей прической, вытягивая и разглаживая пряди с такой нежностью, которой я не заслуживала.
Потом он отступил, и все закончилось, как и наше время. Меня ждал отец Рю.
– Спасибо, – сказала я, вставая и расправляя простое платье. – За все. Если… На случай, если мы больше не увидимся, береги себя. Удачи тебе в жизни.
Тор ответил сомкнутыми кулаками.
– Эсвенья ло моте сет элвараи, ваше величество. Это значит… ближе всего вот так: «Да будет ваш путь чистым и благодатным».
– Эсвенья ло моте сет элвараи, Тор э’Торин.
Сичи и Нуру вместе с отцом Рю ждали в главном храме, и когда все посмотрели на меня, я была уверена, что они заметят украденные мгновения счастья, как будто руки и губы Тора перепачканы краской.
Отец Рю указал на алтарь.
– Вы готовы начать, ваше величество?
– Готова, – сказала я, шагнув вперед, в новое будущее.
Мы смотрели, как утренняя охота возвращается со скудной добычей.
– Жалкое зрелище, – заметил Амун, грея руки над костром. – Вечерней группе придется отправиться пораньше, если они хотят уйти дальше.
Я кивнул. Амун переминался с ноги на ногу, и я подождал, пока он перейдет к делу.
– Правда, что императрица утром уехала?
– Да, отправилась в святилище, как я понял. – Я тоже протянул руки к огню. – Учитывая, что она оставила здесь все вещи, лошадь и министра, я уверен, что она вернется.
– Хм. Чем скорее она уедет, тем лучше. Нам не нужны лишние сложности.
Некоторое время слышалось только потрескивание костра, затем Амун кашлянул.
– Ты всё еще собираешься отказаться от должности и отправиться на поиски Знахаря?
Я не стал встречаться с ним взглядом.
– Да. Я много размышлял о том, что мне понадобится и как это лучше устроить, но не думаю, что нужно сообщать об этом до отъезда императрицы Мико. Как ты сказал, нам не нужны лишние сложности.
– Возможно, твое желание вот-вот исполнится. – Амун кивнул в сторону селения.
Сквозь лес решительно шагала императрица, за ней по пятам следовал Тор. Мико всегда с избытком хватало внутреннего огня и уверенности, ее не пугало то, что стоит между ней и ее целями, но никогда раньше я не чувствовал, что препятствие – это я сам. Каким-то образом она вернулась с горы другим человеком. В мысли просочились воспоминания о прошлой ночи, и я никак не мог отбросить их.
– Императрица, – сказал я, когда она остановилась передо мной.
– Капитан.
То же лицо, тот же голос. Но это была не Мико, а ее величество, вздернутый подбородок стал для меня достаточным предупреждением.
Тор остановился рядом с ней.
– Ее величество желает предложить взаимовыгодное соглашение.
У меня закололо в затылке как от тяжести взглядов моего гурта, так и от надвигающегося ужаса. То, что она решила обратиться публично и смотрела прямо на меня, словно бросая вызов, не сулило ничего хорошего. С трудом выдерживая ее взгляд, я ответил:
– Полагаю, она хочет, чтобы мы сражались за нее, но что ее величество может предложить взамен?
Императрица протянула мне книгу.
– Это.
Я предполагал, что когда-нибудь мне придется участвовать в переговорах в качестве гуртовщика и капитана Клинков этого гурта изгнанников, но только не с Мико. В особенности не с Мико, смотревшей сквозь меня, будто прошедшей ночью ничего не случилось. Или когда-либо вообще.
Обычай позволял каждому из нас взять с собой второго человека, но сейчас это была необходимость. Тор сидел рядом со мной, а Нуру возле Мико – единственная поддержка на этой встрече, люди, которые могли сделать так, чтобы мы поняли друг друга. Пока Тор медленно перелистывал книгу, между нами гудело напряжение.
– Похоже, это какой-то сборник сведений о… людях вроде доминуса Виллиуса и той женщины. Кассандры. Провидцы, Ходячая Смерть и… Сжигатели времени? Распространенность в различных областях. Что они могут и…
– Подробное описание каждого вида, – вмешалась Нуру, нетерпеливо теребившая потрепанный подол рубахи. – Более чем достаточно сведений, чтобы понять, с чем вы столкнетесь на родине. И, насколько я понимаю, именно поэтому вы еще здесь.
Я наклонился к Тору, не отрывая взгляд от двух женщин, сидевших напротив.
– Да, похоже, все так, – сказал он. – Нужно хорошенько почитать и разобраться со стратегиями противостояния каждой из их способностей, но… здесь много об этом написано.
Императрица Мико протянула руку, и Тор, пожав плечами, отдал ей книгу. Я наблюдал за ними. Вот наконец то, что нам нужно. Но чего это стоит? И чего не стоит?
Я встретился с решительным взглядом Мико, не в силах избавиться от подозрения, что это все время и было ее истинной целью. Что между нами не было ничего настоящего.
– Где ты ее взяла? – спросил я, а Тор перевел.
– Мне прислал ее Торваш, Знахарь, по просьбе моей матери. Она полагала, что мне важно разобраться, кто такой доминус Виллиус.
– И ты хочешь отдать книгу мне?
– Нуру уже прочла все, что нам нужно знать о нем, и мало что оказалось новым или неожиданным. А что касается остальных… способностей, – она оставила фразу неоконченной – дразнящее обещание, как много знаний содержится в книге.
Я с ужасом думал о предстоящих поисках Знахаря, а теперь передо мной лежала книга со всем, о чем он мог рассказать. Если мы заплатим назначенную цену.
Мы ушли подальше от основных костров, где свежевали и готовили дневную добычу, но это не помешало большинству Клинков собраться поглазеть и пошептаться.
– И чего же ее величество хочет от нас? – спросил я, стараясь подражать холодному тону Мико и надеясь, что слова не звучат горько.
Может, голос меня и выдал, но на ее лице не отразилось никаких чувств.
– Мы желаем вашей защиты. Хотя мы больше не находимся под контролем министра Мансина, пока не соберем союзников, мы уязвимы.
– Защиты, – повторил я. – Мансин может отправить за вами погоню?
– Да.
– Маленькие группы или целую армию?
– Я этого не знаю.
Я боролся с желанием согласиться на все, и не из-за того, что было между нами. И даже не потому, что я любил ее, а потому, что не любил.
– Мне нужно нечто большее, – сказал я. – Ты просишь меня рискнуть жизнями Клинков.
Она пристально посмотрела на меня, и мы снова оказались в тронном зале, и вокруг нас угасало эхо моих требований. Она отказалась защитить Гидеона, отказалась взять назад данное Эзме слово, а сейчас просит меня о большем.
– Это будет зависеть от того, насколько сильной угрозой он меня посчитает, – сказала Мико, и Нуру сумела полностью передать ее тон. – Весьма вероятно, присутствие большой группы левантийцев заставит его дважды подумать, прежде чем напасть на меня.
Министр Мансин. Я спас ему жизнь, а он вполне может покончить с моей. Я слишком хорошо помнил его ярость, сочившуюся сквозь решетки тюрьмы, его решимость выжить хотя бы для того, чтобы отомстить. Его ненависть, которая так хорошо послужила Мико. А теперь казалось, что эта волна ненависти ее смоет.
– Как долго? – спросил я.
– Если все пройдет хорошо, то не больше шести или семи дней. Безусловно, если вы решите остаться подольше, чтобы отомстить чилтейцам, я буду только рада.
Закончив, она взглянула на Тора, и он едва заметно кивнул. Я понял: она хочет большего. Хочет, чтобы мы сражались за нее, помогли ей вернуть империю, и я должен благодарить Тора за то, что она не выдвинула эти условия. Как мудро с его стороны понимать, что я не смогу принять их, а вот защищать ее семь дней вполне возможно.
Я долго смотрел на книгу. В лагере стояла напряженная тишина. Я собирался оставить свою должность и отправить Клинков домой, а сам продолжить поиски сведений о Лео, но появление книги все изменило.
– Что ж, я согласен, ваше величество, – сказал я. – Книга в обмен на семь дней защиты. Но мне нужно поговорить с Ладонью, прежде чем мы заключим сделку.
Мелькнувшая улыбка сразу исчезла под маской ее императорского величества. Легкий поклон, слова благодарности, и она спрятала книгу с глаз долой. Сидевший рядом Тор ничем не выдавал своих мыслей, они с Нуру внезапно заинтересовались окружающим миром.
Я встал, и все взоры обратились ко мне. Под тяжестью множества вопросительных взглядов мне стало трудно дышать, будто кто-то обхватил грудь руками и сдавил, и я никак не мог набрать воздуха. Пришла пора собирать Ладонь.
– Это насчет императрицы, верно? – спросил Локлан, хмуро усаживаясь на землю. – Чего ей надо?
Неудачное начало, но я оглядел всех, встретившись взглядом с каждым по очереди.
– Помимо прочего, это насчет Гостей и знаний, которые нам были так нужны. Императрица владеет книгой Знахаря и хочет обменять ее. Я видел книгу, – поспешил я продолжить, прежде чем кто-то из них заговорит. – В ней много подробных сведений не только о Гостях, но и о разных других необычных способностях, которые города-государства могут обратить против нас.
Они переглянулись: никто не хотел говорить первым. Наконец, Диха скрестила руки на груди, и мое сердце заколотилось еще быстрее.
– А почему ты так уверен, что эти Гости за нами охотятся? Я много думала об этом и сомневаюсь, что Лео Виллиусу и Эзме стоит доверять, они оба хотят сбить нас с пути.
– Если не веришь, что города-государства хотят уничтожить нас, почему тогда мы здесь? Ты разве заслужила изгнание?
Диха посмотрела на Лашак, а затем на огонь, стиснув зубы. Лашак разглядывала свои ладони, а Амун землю, молчание все тянулось, и у меня задрожали руки. Я крепко сжал кулаки, и ощущение, что меня сдавливают, усилилось настолько, что я едва мог дышать.
– Императрица не просит сражаться за нее, – сказал я. – Я не поведу вас на битву. Ей всего лишь нужна защита от министра Мансина на время, пока она собирает союзников. Знаю, мы хотели не этого, но семидневная отсрочка ничего не решает.
– А что насчет ухода с должности? – тихо спросил Локлан, его взгляд стал жестким.
Это был удар под дых, и я не мог вдохнуть.
– Это было решено при других обстоятельствах, – сказал Амун, когда я ничего не ответил. – Я не говорю, что хотел бы остаться хоть на час, но эта книга, похоже, бесценна.
– Откуда тебе знать? – спросила Диха. – А если книга бесполезна?
– Это не так, – огрызнулся я. – Я проверил.
Пока я встречался с Мико, в лагере было тихо, но теперь вокруг нас нарастал гул нетерпения, быстро перерастающего в недовольство.
– А как же Лео Виллиус? – спросил Локлан. – Его мы тоже оставим? Возьмем с собой домой? Снова коронуем Гидеона?
– Я ничего такого не предлагал, – холодно ответил я. – Гидеон останется со мной, а Лео теперь принадлежит императрице.
– Хочешь сказать, он останется с нами еще семь дней, а Гидеон – навсегда.
Мне хотелось схватить его за плечи и заорать, что это всего лишь семь дней. Что ему не обязательно видеть никого из них. Что Гидеон не заслуживает такой ненависти. Но я не мог ничего сказать.
– Речь вообще не о них, – сказал я, стараясь сохранять спокойствие. – Нужно просто принести небольшую жертву в обмен на знания, которые необходимы, чтобы вернуть степи. Разве родина не стоит того? Разве ты не поклялся служить своему народу?
Пока мы спорили, Клинки подходили все ближе, наши громкие голоса привлекали слишком много внимания.
– Может, пора узнать, что думают они, – сказал Амун, схватив меня за плечо и указывая на лагерь.
– Нужно провести Разделение, – сказал Локлан. – Пусть выбирают.
Не самое плохое предложение, но, если слишком многие Клинки уйдут, мы не сможем сохранить лагерь, не говоря уже о защите Мико от Мансина.
– Нет, вся наша надежда на выживание в единстве, как и всегда. Что бы мы ни решили, мы сделаем это вместе. Я поговорю с ними.
Локлан ничего не ответил, и я встал. Вокруг собралось еще больше переговаривающихся между собой Клинков. Я обещал вернуть их домой. Остаться еще ненадолго казалось мелочью, но, сколько бы я ни повторял это себе, слова не становились правдой.
Я набрал воздуха, сердце колотилось, будто перед битвой.
– У императрицы Мико есть книга, в которой содержится все, что нам необходимо знать для борьбы с Гостями, – обратился я к собравшимся Клинкам. – Взамен она просит всего лишь защищать ее в течение семи дней.
По группе прокатилась волна ропота, и я продолжил:
– Я знаю, что вы устали. Мы все устали. Все хотим вернуться домой, но не в дом, разрушенный болезнью, из-за которой нас изгнали. Семь дней – это все, что я у вас прошу.
Слова были встречены одновременно согласием и ворчанием.
– Книга? Так забери ее, – сказал кто-то. – Кто тебе помешает?
– Нас ведь больше.
– Неужели мы опустимся до такого? – возразил другой Клинок. – Мы же не воры.
– Но и не наемники!
– С чего нам рисковать жизнью ради книги?
– Зачем помогать кисианцам?
Я поднял руки, прося тишины.
– Мы поклялись защищать свои гурты, и эта книга нужна, чтобы спасти наш народ. Наш образ жизни.
Кто-то хрипло рассмеялся, и я порадовался, что не узнал голос. Клинки превратились в море враждебных лиц.
– Книга? Такая же волшебная, как твои Гости, – сказал еще кто-то.
– Разве ты не видел, как эта женщина ходила в теле Лепаты?
Вокруг меня закружили споры, беспорядочные и сбивающие с толку. Мне хотелось схватить всех и трясти до тех пор, пока они не увидят надвигающуюся опасность, готовую сокрушить все, что мы любим. Но наше общество управляется не так, как кисианское или чилтейское. Капитан остается капитаном, пока в него верят. Ни тряска, ни крики ничего не изменят и только ускорят мой конец.
Из толпы вышла вперед Шения э’Яровен, хмурая, с напряженно сжатыми челюстями.
– Если дома нужно сражаться с врагом, мы не сможем этого сделать, будучи покойниками.
– Но и не сможем сражаться, не зная как.
Недоверчиво фыркнув, она подошла ближе.
– Мы знаем, как сражаться. В этом мы лучшие, поэтому кисианцы и чилтейцы так сильно хотят нас использовать. Локлан, скажи, что ты с этим не согласен.
Когда молодой конюх поднялся, я затаил дыхание.
– Нет. Не согласен. Но я не твой капитан.
– Да, мой капитан – Дишива э’Яровен.
– И Дишива поставила бы свой народ превыше себя, – резко сказала Лашак. – Как делала каждый миг с тех пор, как оказалась на этой земле. Как делает прямо сейчас, жертвуя своей свободой ради всех нас.
Ее слова заставили замолчать возмущавшихся, но в тишине кто-то крикнул:
– А наш капитан жертвует нашими жизнями ради своего члена!
Голос не Тора, но язвительные слова все те же. Я закрыл глаза под хор разразившихся криков, и на гребне этой волны услышал то, чего давно ждал.
– Отдай этим ублюдкам Гидеона и отправь нас домой!
– Пусть он прольет кровь за нас!
Толпа согласно заревела, заглушая любые возражения. Ненависть к Гидеону – единственное, что их объединяло и подрывало все устои левантийской чести.
– Мы не торгуем жизнями! – выкрикнул я. – Мы не предлагаем кровавых жертв врагам!
– Но мы и не сражаемся ни за кого, кроме себя самих!
Своим решением оставить здесь Гидеона и не позволить им пролить кровь Лео я подтолкнул нас к пропасти, расширил издавна пролегавшие между нами трещины, поскольку через что бы мы ни прошли, левантийцы никогда не были единым народом, единым гуртом, и это станет нашей погибелью.
– Поединок! Поединок! Поединок! – запульсировали в толпе крики.
Такое подстрекательство не в наших обычаях, система вызова на поединок основывалась на чести и ограничивалась правилами, но наше пребывание здесь разрушило ее, так же как и многое другое. Мы слишком много страдали, теперь у нас остался лишь гнев.
Я повернулся к Амуну, пережидавшему крики, как и я. Он встретился со мной взглядом, в изгибе его губ таились сожаление и печаль. У него не оставалось выбора, но я не хотел, чтобы от моего клинка погиб еще один мой заместитель. Еще один друг.
– Нет. – Я повернулся к бушующей толпе Клинков, которыми пытался руководить. – Нет. Я не буду за это сражаться. – Мне приходилось кричать, чтобы перекрыть шум. – Если вы утратили веру в меня, я уйду с должности. Я не буду сражаться и усиливать раскол среди нас и не стану отнимать жизнь левантийца. Если вы примете Амуна в качестве своего капитана… – Мой голос дрогнул, но я продолжил: – Если вы верите ему и остальным членам Ладони, я оставлю свой пост.
Такое тоже не в наших обычаях, но я был по горло сыт кровопролитием. В ответ на мои слова кто-то заворчал, кто-то приветствовал их радостными выкриками. А из самого сердца толпы поднялась новая волна: «Амун! Амун! Амун!»
Она нарастала, поглощая все остальные крики. Я позволил шуму прокатиться по мне подобно порыву восточного ветра. И снова я не смог стать достойным предводителем Клинков, доверившихся мне, не потому что поступал неправильно, а потому, что исполнял свой долг и придерживался принципов, от которых не мог отказаться.
На мое плечо опустилась рука, и Амун сжал его, прежде чем поднять ладони, призывая к тишине.
– Если такова воля гурта, то я принимаю честь быть вашим капитаном… – Его прервали радостные возгласы, но он продолжил: – Мы возвращаемся домой.
Крики превратились в рев. У Амуна не было выбора, но он широко улыбался, произнося эти магические слова.
– Вы слышали капитана! Чего вы ждете? – крикнула Лашак. – Лагерь сам себя не соберет!
Ее слова охладили всеобщий пыл, и Клинки рассыпались по лагерю. Я никогда не видел, чтобы они собирали вещи с таким рвением. Они отправлялись домой. Воздух наполняло воодушевление, потрескивающее, как надвигающаяся гроза.
– Прости, Рах, – сказал Амун, оставшийся рядом со мной, в то время как Лашак, Диха и Локлан держались поодаль.
– Тебе не за что извиняться. Я знаю, ты станешь хорошим капитаном, намного лучше меня.
Он поморщился.
– Это вряд ли. Уметь склоняться перед бурей не лучше, чем твердо стоять на ногах и не падать.
– Лучше, если альтернатива – твердо стоять и сломаться. – Амун хотел ответить, но я не желал слышать ни комплиментов, ни банальностей. – Нет, – перебил я. – Нет, Амун. Дело сделано. Береги себя, капитан.
Я пошел прочь сквозь суету лагеря. Клинки смотрели мне вслед, кто-то молча, кто-то с насмешкой.
– Иди, моли свою кисианку о помощи.
– Предатель!
– Оставьте его в покое, – сказал кто-то, но голосов разума слышалось тем меньше, чем больше собиралось Клинков, заступая мне дорогу. Искры и треск напряжения нарастали с каждым шагом, и я мог сосредоточиться только на том, чтобы идти. Моя хижина находилась на краю лагеря, но такими темпами они сорвутся и раздерут меня на куски, словно стая голодных волков, еще до того, как я успею добраться туда. Они жаждали мести. Жаждали свалить на кого-то вину.
– Надо было пустить кровь Гидеону!
Я вздрогнул. Еще больше Клинков сгрудилось на моем пути, и я мог только осторожно пробираться вперед, сохраняя самообладание, по мере того как знакомые лица вокруг приобретали уродливые черты.
– Слабак!
– Ты больше не сможешь его защитить!
Я хотел повернуться, но над шумом снова пронесся голос Лашак.
– Оставьте его в покое! Кто мы, по-вашему, городские чудовища или гордые воины степей? А ну, отойдите!
Они не спешили повиноваться, но притихли и расступились достаточно, чтобы пропустить меня, лишь кое-кто выставлял плечо или ногу, чтобы я споткнулся. Один раз я едва не упал лицом в грязь, но сумел сохранить равновесие, стиснул зубы и пошел дальше, вынудив стаю Клинков брести следом.
Наконец, я добрался до хижины, оцепенело откинул ткань и вошел в знакомое пространство, жалея, что у нас нет двери, которую можно закрыть за собой.
– Рах.
Гидеон стоял в центре комнаты, настороженно глядя на меня.
– Все хорошо. – Голос казался не моим. – Я ушел с должности. Теперь Амун их капитан. Это лучше, чем проиграть поединок и стать трижды изгнанником.
– И это тебя волнует?
Я уставился на него, пытаясь понять смысл вопроса.
– А почему бы нет?
– Потому что ты и так планировал уйти. А теперь они сделали выбор, но так оно и должно быть. – Гидеон наклонил голову и прищурился. – Тебе правда не всё равно. Я всегда сомневался.
Я горько рассмеялся.
– В чем сомневался?
– Не выбрал ли ты путь капитана Клинков вместо заклинателя лошадей, потому что хотел славы и восхищения, а не тихого, торжественного почитания.
– Славы и восхищения? – Сердце гулко заколотилось в груди. – Вот как ты обо мне думаешь?
– В желаниях нет ничего плохого, Рах. Даже в эгоистичных желаниях.
– Кто бы говорил.
Обидная колкость, которую мне не следовало бросать, но Гидеон сумел улыбнуться.
– Да, я бы говорил, поскольку даже в нынешнем состоянии из нас двоих я более уравновешенный человек. – Он многозначительно постучал себя по виску. – Хватит уже решать, что нужно думать, делать и чувствовать, основываясь на пережитом в детстве позоре. И тогда, может быть, из тебя выйдет хороший предводитель.
– Спасибо за такую оценку. – Утром я разжег огонь, но с тех пор он превратился в тлеющие угли. Взяв кочергу, я начал ворошить их, чтобы унять раздражение. – Значит, для всех только лучше, что я никого не веду.
Несмотря на обиду и гнев, бурлившие в моих жилах, Гидеон просто пожал плечами.
– Такого я не говорил. Но ты всегда был совершенным дерьмом именно в этой части работы.
– Ты что-то слишком часто называешь меня дерьмом в последнее время.
– Больше никто не рискнет. Ты ошибаешься, полагая, что всеми движет то же, что и тобой. Ты думаешь, если поступать правильно и придерживаться наших заповедей, люди захотят рисковать жизнью, но это не так. Большинство людей не такие, как ты, Рах. Они не родились со стальным стержнем внутри, и их не выбирали обучаться на заклинателя лошадей. Многих даже не пугает, что их души лягут тяжелым грузом на весы Моны. Они хотят, чтобы стало лучше сейчас. А если не сейчас, то в ближайшем будущем. Люди могут отложить радость на потом, но сначала ты должен пообещать им эту радость. Должен дать нечто, о чем можно мечтать в темноте, а не упрекать за то, что они хотят получить надежду. За то, что думают о себе.
Мои щеки запылали, и я отвернулся, ненавидя картину, которую он нарисовал.
– Так вот, значит, что я делаю?
– Не намеренно. Ты забываешь, что ты единственный в своем роде. Большинством людей движет эгоистичный интерес, а не мученичество.
– Вот кем ты меня считаешь? Мучеником?
– Нет. Это ты себя им считаешь.
Это была самая длинная речь Гидеона с тех пор, как я нашел его дрожащим и плачущим под Когахейрой. Я не жалел, что он вновь обрел голос, но все же он мог бы выбрать более подходящее время или другую цель для оттачивания своей наблюдательности. Каждое его слово ранило, и я не мог остановить кровотечение, только решить, что делать с этой кровью. Несомненно, что-нибудь глупое или упрямое, как он и ожидал.
Я закрыл глаза.
– Если Клинки не хотят придерживаться наших заповедей, зачем вообще решили следовать за мной?
– Чтобы гордиться собой, ведь они выбрали предводителя, придерживающегося заповедей.
– Как цинично.
Он пожал плечами.
– Ты можешь сам говорить себе то, что хочешь услышать.
Я прислонился к стене и закрыл лицо руками.
– Я даже не знаю, что хочу услышать, – сдавленно прошептал я.
– Да, капитан. Мы будем сражаться за левантийскую честь, капитан. Мы поступим правильно, чего бы это ни стоило, капитан. Мы с тобой до конца. Как тебе такое?
– Тебе обязательно насмехаться надо мной?
Его улыбка погасла.
– Я даже не пытался.
– Тогда, клянусь богами, я надеюсь, что и не попытаешься. – Я снова поворошил костер, превратив тлеющее полено в ярко-оранжевые угли. – В любом случае, это больше не имеет значения. Дело сделано. Амун их капитан, и они уходят.
– Ты пойдешь с ними?
Я покачал головой.
– Нет. Если еще есть шанс получить книгу Знахаря. Может быть, Мико будет достаточно моей защиты.
Гидеон наклонил голову, проницательно глядя мне в глаза.
– Ты любишь ее?
– Я не хочу об этом говорить, – сказал я и отвернулся.
– Приму это за «да».
Он как будто снова стал самим собой, насмешливым и лукавым.
– Какое это имеет значение? – я подошел к окну, посмотреть на суетящийся лагерь. – У нас с ней нет будущего. Она это знает. Я это знаю. Все знают.
– Это можно изменить. Если любишь ее, ты…
– Не люблю, – рявкнул я, и это было одновременно правда и ложь. Я не любил ее. Мы провели слишком мало времени вместе. У нас было слишком мало общих слов. Но я мог бы полюбить. Со временем. При других обстоятельствах и при наличии нужных слов я мог бы даже остаться или убедить ее уехать со мной в степи. Какой великолепной парой мы могли бы стать!
Гидеон со вздохом опустился на пол и взялся за нож, срезал золотой завиток с деревяшки. Затем другой. Я не хотел говорить о Мико, но отсутствие вопросов казалось неправильным, словно мы затаили дыхание, а не жили, словно застряли вне времени.
– И это все? – произнес я.
– А ты хотел бы сказать что-то еще?
– Я вообще не хотел об этом говорить, но ты начал, и…
Гидеон устало вздохнул.
– Ты ответил на единственный вопрос, который я был вправе задать.
Я ничего не сказал и отвернулся к окну. Снаружи кипела бурная деятельность. Некоторые Клинки слишком торопливо собирали вещи, а другие как будто вообще ничего не делали, только спорили, сбившись в группы. Ощущение надвигающейся грозы не ослабевало, и чем дольше я наблюдал, тем сильнее чувствовал опасность. Из нашей хижины я не видел императрицу Мико и только надеялся, что у Тора и Нуру хватит ума держать ее подальше от чужих глаз. Если Амуну удастся поскорее увести Клинков, их наполненная ненавистью энергия могла бы выплеснуться в движении, и не ударить по первому же человеку, по глупости навлекшему на себя их гнев. Или, возможно, они ненавидели только меня. Госпожа Сичи, став женой Гидеона, приложила много сил, чтобы им понравиться.
Слова Сетта до сих пор преследовали меня в минуты тишины. Вспомнив о них, я не мог встретиться с Гидеоном взглядом, но и стеснительно отвести глаза было чересчур. Вместо этого я уставился на стену за его плечом, чувствуя, как гулко бьется сердце, словно барабан в пустой пещере.
– Рах…
В комнате стало тесно, я слишком хорошо осознавал его присутствие, его запах и голос, и звук его шагов по полу. С тех пор как нас засыпало в пещере, я старался не думать о словах Сетта или о том, как Гидеон отзывался на мое прикосновение, звук моего голоса, мое присутствие. Безопаснее не думать об этом, не бороться со смятением, похожим на бурлящий водоворот, которое эти мысли рождали в моем теле.
– Рах?
Словно крючок, впившийся в кожу, дрожь в его голосе заставила меня взглянуть Гидеону в глаза, и мы, стоя спиной к противоположным стенам, так и смотрели друг на друга. Был только он, только этот темный, пристальный взгляд усталых, обведенных темными кругами глаз, только мое затрудненное дыхание и острое напряжение в теле, словно я превратился в натянутую тетиву. Меня тошнило и лихорадило, но я не хотел шевелиться, хотел продлить это чувство, будто я был единственным человеком в мире Гидеона. Будто я принадлежал ему.
Я вдруг понял, что хотел только этого с тех пор, как повсюду таскался за ним еще ребенком. Очень не вовремя.
– Гидеон, я…
Снаружи кто-то закричал, и я ощутил трусливую благодарность. Пока не выглянул в окно.
– Дерьмо, – выдохнул я. – Эзма вернулась.
Посреди хаоса у одного из главных костров высокая, величественная и грозная заклинательница лошадей слушала собравшихся вокруг Клинков. Похоже, они высказывали недовольство, споря как с ней, так и между собой. Амуна нигде не было видно.
– Мне это не нравится.
Я надеялся, что, как только я скроюсь с глаз долой, Клинки забудут обо мне и будут жить дальше, но споры снаружи остановили все сборы. Разногласия начались из-за Эзмы? Или она держалась где-то поблизости, ожидая удачного момента вмешаться и все испортить?
Перейдя к другому окну, я увидел неподалеку Амуна, стоявшего вместе с Лашак напротив кричащей Шении э’Яровен. Позади нее собиралась толпа.
Гидеон задел меня плечом, выглядывая в то же окно.
– Ты должен был дать мне умереть, – сказал он, глядя, как толпа приближается к нашей хижине. – Это было бы проще.
– Проще для кого?
– Для них. Для меня. Для всех.
– Кроме меня. – Я чувствовал его взгляд, но не мог оторваться от подбиравшихся ближе Клинков. – Да, наверное, ты прав, – добавил я с горьким смешком. – Похоже, я все-таки эгоистичная сволочь.
Толпа позади Шении росла, и к молодой левантийке, продолжавшей спорить с Амуном, присоединилась Эзма. Было ясно, что это лишь вопрос времени, но когда Амун поднял руки, сдаваясь, у меня все равно свело живот. Я отдал им все, но не Гидеона. Как бы еще я ни подвел их, вопрос всегда заключался в нем.
– Ты должен уйти, – прорычал Гидеон рядом со мной.
– Нет.
Я сражался за них. Я делал все, что в моих силах, и когда этого стало недостаточно, отошел в сторону, но они хотели крови. Меня охватила безнадежность, но по мере того, как к хижине приближались шаги и голоса, вернулся гнев.
– Рах! – крикнул Амун. – Мы хотим поговорить с Гидеоном.
– Ты же знаешь, что это неправда, – отозвался я. – Ты знаешь, что пыталась сделать Эзма, и я не позволю этого ни ей, ни кому-либо другому.
Ткань, висевшая в дверном проеме, отдернулась, и едва Амун шагнул внутрь, как мимо него протиснулась Шения э’Яровен со своими последователями.
– Это правда, – сказала она, выходя вперед. – Мы здесь, чтобы воззвать к чести и ответственности Гидеона э’Торина. Если он сдастся чилтейцам, то обеспечит нам безопасный путь домой.
– Так говорит Эзма, – громко сказал я, чтобы она слышала, оставаясь снаружи. – Она просто желает мести, которой я ее лишил. Отзови своих псов, заклинательница! Я говорю нет.
– Это не тебе вы…
– Нет, мне! – рявкнул я, не смея взглянуть на Гидеона и не давая ему заговорить. – Это мой выбор, встать между вами и не дать никому пройти. Мой выбор не позволить нам стать такими. Не дать фальшивой заклинательнице нас разрушить.
– Оставь свою проклятую честь и отойди в сторону, – сказал Рорше э’Беджути.
Птафа э’Яровен встал рядом с ним.
– Лучше уйди с дороги. Мы забираем Гидеона. После всего, что он натворил, обеспечить нам безопасный путь домой – меньшее, что он может сделать.
В какой-то момент разум и честь поглотила обида, оставив нас израненными и сломанными. Но я шагнул на середину комнаты, встав между Гидеоном и разъяренными Клинками.
– Я обещал, что не стану сражаться, – сказал я, положив руку на рукоять сабли. – Но возьму свои слова назад, если вы меня вынудите.
Позади меня Гидеон пошевелился.
– Рах, не…
– А ну заткнись, – огрызнулся я, потянув клинок из ножен. – Речь не о тебе.
Он рассмеялся, но, если что-то и сказал, я этого не слышал за стуком собственного сердца.
– Речь как раз о нем, – вскипел Птафа э’Яровен, подходя ко мне. – Именно из-за Гидеона Первые Клинки Торинов остались здесь. Из-за него чилтейцы брали нас в плен. Из-за него мы сражались и умирали впустую, нападали на других левантийцев. Из-за него Йитти и остальные умерли позорной смертью. Все это из-за него, и всегда было так. Может, боги и оставили нас, но мы сами можем свершить правосудие.
– Это ты называешь правосудием? Хладнокровное убийство Клинка?
В свару вступила Шения.
– Нет, мы не требуем его смерти ради правосудия, как заклинательница Эзма. Мы требуем заплатить его жизнью за наши. – Она ткнула пальцем в Гидеона. – Он проливал кровь левантийцев в своих целях, а теперь мы прольем его кровь, чтобы больше никто не погиб. И не надо говорить, что это не в наших обычаях. Именно это лежит в основе кутума. Иногда нужно кем-то пожертвовать ради сохранения гурта.
– Кутум объявляется только во время страшных лишений, – процедил я сквозь стиснутые зубы. – Во времена голода и бедствий, а не когда кому-то из Клинков неохота выполнять свои обязанности.
Толпа в дверях зашепталась, и Птафа сократил расстояние между нами до вытянутой руки.
– Мы выполним свои обязанности, если наши предводители выполнят свои. Отойди в сторону, капитан.
Птафа наполовину обнажил клинок, за его спиной стояло больше десятка Клинков, и их каменные взгляды заверили меня, что я совсем один.
Я поудобнее перехватил саблю.
– Не вынуждай меня.
– А ты меня, – отозвался Птафа. – Он не стоит того, чтобы за него умирать.
– Тогда за него и убивать не стоит.
В другие времена вмешались бы старейшины, и разум вместе с сочувствием возобладали бы, но те времена давно прошли. Остался только гнев.
– Брось ему вызов, – прошипела Шения. – Или это сделаю я.
Птафа фыркнул.
– Тут некому бросать вызов. Он не капитан, а всего лишь эгоистичный изгой, за которым нам вообще не следовало идти.
– Может, и так, но выбор должен оставаться в руках богов.
– Нет. – Мой гнев разгорался подобно костру. – Я не оставлю судьбу Гидеона на волю богов. Я не отдам его жизнь ни в чьи руки, кроме моих.
Понимая, что я говорю серьезно, Амун поднял руки.
– Это ни к чему нас не приведет. Вы хотели поговорить с Гидеоном, и вы это сделали, а теперь время отступить и уйти. У нас нет причин бояться чилтейцев. Если нападут на нас, они пожалеют, и хватит об этом.
От его слов напряжение в комнате ослабло, оставив после себя ропот. За дверью послышались шаги, некоторые Клинки повернули назад, и я выдохнул. Когда ярость утихла, Амун встретился со мной взглядом и криво улыбнулся на прощание. Чем скорее он уведет их, тем лучше.
Шения фыркнула и развернулась, кипя праведным негодованием, но Птафа сделал рывок. Я инстинктивно попытался отразить удар, но он не обнажил саблю, чтобы бросить вызов. Он выхватил нож, чтобы убить. Короткое лезвие метнулось к моему животу, и гнев вспыхнул во мне с новой силой. Схватив Птафу за запястье, я резко вывернул руку. Потеряв равновесие, Птафа врезался головой в стену, хижина затряслась.
– Хватит! – крикнул Амун, пока Шения помогала Птафе подняться на ноги. Из его носа и угла рта сочилась кровь. – Прекратите и убирайтесь отсюда!
– Но он у нас в долгу! – зарычал Птафа, сплевывая мне под ноги кровь.
Я смотрел на него, тяжело дыша и едва сдерживая гнев.
– Я тебе ничего не должен. Убирайся, жалкое подобие левантийца.
– Да пошел ты со своим превосходством!
Птафа сделал выпад, но Шения держала его, и это дало мне шанс. Не раздумывая, я схватился за саблю и смертоносной дугой рассек его живот, грудь и руку. Брызнула кровь. Клинок выпал из рук Птафы, он сделал шаг и упал на колени, судорожно пытаясь дышать. От потрясения все молчали, но вместо раскаяния я чувствовал только глубокое, злое удовлетворение.
Перехватив рукоять сабли, я посмотрел на них поверх поднятого клинка.
– Еще желающие?
Мы с императрицей сидели возле угасающего костра посреди пустого армейского лагеря. Вокруг все тонуло в глухом молчании, а мы просто сидели, глядя друг на друга. Кайса отстранилась, и я была благодарна ей за уединение, но и злилась из-за того, что она знала, как мне это необходимо.
Мико обмотала руку концом кушака, сняла с углей маленькую керамическую посудину и осторожно разлила ее содержимое в две щербатые чашки. Если судить по ее манерам, мы находились во дворце и пили самый лучший чай, а не сидели посреди брошенного левантийцами лагеря, где еще дымились оставленные костры и виднелось несколько забытых шатров, а перед святилищем лежало безголовое тело.
– Итак.
Грациозным движением императрица взяла пиалу с чаем и подула на пар. Один раз. Второй. Третий. Хана часто делала то же самое.
– Итак, – повторила я, когда она замолчала. – У вас есть… вопросы, ваше величество?
– Множество. Но ты знаешь тот единственный, на который мне нужен ответ.
– Вы хотите узнать про Кой.
– Я хочу знать о матери.
Мне хотелось ей рассказать, чтобы она знала, как отчаянно мать за нее боролась, но так трудно было все это объяснить, словно ком тряпья застрял у меня во рту. Это Хана должна была здесь сидеть. Должна была воссоединиться с дочерью, которой так гордилась. Но здесь только я, крепко держащая осколки того, что оставила мне Хана. Эти осколки заставляли меня чувствовать себя матерью Мико, но для нее они фальшивка, ничто. Маленькая бесполезная повязка на зияющей ране горя.
– Ваша мать… – начала я и опять замолкла, глядя на пар, поднимавшийся над моей нетронутой пиалой. Мой живот был пуст, и его сводило. – Ваша мать была… нездорова.
– Императорская болезнь, – резко сказала она. – Я знаю.
Нетерпение. Напряженность. От моих ответов ей лучше не станет.
Я глубоко вдохнула.
– После… после падения Коя, – осторожно начала я, избегая упоминать о моем участии в произошедшем той ночью, – иеромонах отдал императрицу Хану и меня человеку, называвшему себя Знахарем, в обмен на Септума, седьмого близнеца Лео…
Не перебивая, она дала мне рассказать всю историю, начиная с того дня на поляне, когда нас забрал Знахарь, про эксперименты в его доме в Эсваре и до дня, когда императрица Хана чуть не умерла, узнав, что чилтейцы взяли Мейлян, а ее дочь пропала.
К тому времени как мой рассказ снова вернулся к Кою, где мы подожгли дворец при побеге, чай совершенно остыл. Дальше, про дом Знахаря, а потом про капитана Энеаса и Септума, история пошла легче, я словно излила яд. До сих пор я никому не рассказывала о случившемся: как мы сбежали и после этого вместе с капитаном Энеасом шли в столицу искать Мико, когда нас разыскал Лео. Когда капитан Энеас погиб. И когда тело императрицы Ханы начало угасать.
Мико слушала, пристально глядя, будто через мою историю вознамерилась испытать каждый миг жизни матери. Только это ей и оставалось.
Я старалась говорить ровным голосом, но когда подошла к рассказу о том, как была одна в теле Ханы, когда оно умирало и с ним умирала я, и о том, как она падала в теле Септума… я на целую минуту лишилась способности говорить. С детства я не испытывала такой бури эмоций – будто снова стала маленькой девочкой, умолявшей, чтобы ее не забирали, и клянущейся, что больше никогда не посмотрит на мертвые тела, постарается не слушать их пение, сделает что угодно, если ей позволят остаться. Я так плакала, что, казалось, разорвется грудь, ничего не видела из-за слез, по губам текли сопли. Горе было сильнее меня.
На сей раз я не плакала, только грудь сдавило. Императрица молчала. Мы скорбели вместе, каждая по-своему и без слов. Я не знала, испытывает ли она те же чувства. Могла только догадываться – маска императрицы Мико была еще более непроницаемой, чем у матери, и чем дальше двигался мой рассказ, тем меньше эмоций она показывала. Уходила в себя. Вероятно, испытывала ту же боль, как и я, когда обращалась к темным уголкам своей памяти.
– Она понимала, как подвела вас, – после долгой паузы произнесла я. – Знала, что приняла много неверных решений. И ей нужно было больше времени. Чтобы все исправить. Чтобы помочь. Чтобы увидеть ту женщину, которой вы стали.
Ее каменная маска треснула, и лицо исказила боль. Но спустя мгновение кожа снова разгладилась, и императрица скрылась за маской. Пусть я никогда не сидела на троне, но мне было хорошо знакомо это чувство. Проявить эмоции означало показать миру слабость, которую он использует против тебя. Осуждали за многое. Осуждали за малое. Хана ли научила Мико ограждать себя, или это сделала сама жизнь, но сделала хорошо. Глядя на нее сейчас, никто не сказал бы, что она сломлена.
И я протянула ей руку в знак утешения. Этот жест сочувствия для меня был нов, но я не отдернула руку, несмотря на неловкость.
– Твоя мать любила тебя, Мико, – я посмела обратиться к ней по имени и на миг ощутить, что она моя дочь. – И гордилась тобой. Тем, что ты сядешь на трон, как она обещала твоему отцу.
При упоминании об отце Мико дотронулась до большого лука, который носила за спиной, но ничего не сказала.
– Я уверена, что и он гордился бы тобой.
Мико отвела взгляд. Я немного глупо себя чувствовала с рукой, зависшей в воздухе между нами, но, отбросив неловкость, решила, что предложить важнее, чем быть принятой. Я не убирала руку и больше не говорила, дав Мико возможность справиться с эмоциями.
– Благодарю тебя, – наконец заговорила она, когда горе было тщательно укрыто за маской.
Мне хотелось сказать, что она может поплакать и этого не нужно стыдиться, но то были бы слова матери, а я ей не мать, что бы ни чувствовала.
Я отдернула руку, сомкнув пальцы вокруг пиалы с нетронутым чаем. Боже, я все сейчас отдала бы за капельку Пойла.
Вокруг поднимался ветер, хлопал ставнями брошенной хижины. Звук вернул императрицу из ее мыслей.
– Благодарю, – повторила она. – Один мудрый философ говорил, что завершение и знание необходимы для исцеления, но, боюсь, нет способа выразить мою личную благодарность тебе, скажу только: я рада, что она… была не одна.
Императрица поднялась, оставляя в грязи чай, к которому едва прикоснулась.
– Теперь, после нашего разговора, ты свободна уйти, когда пожелаешь. Вряд ли мы увидимся снова.
Я встала, напряженная до предела.
– Благодарю, ваше величество, – произнесла я, но вместо того, чтобы попросить какой-то оплаты или компенсации за свои страдания, за все, что я сделала для нее, ее матери и для Кисии, я захлопнула рот. Вероятно, Кассандра уже не та. – Если я могу для вас что-то сделать – что угодно, чтобы облегчить…
Я взмахнула рукой, не в силах подобрать слова для всего того, что вышло из ее планов.
Мико уже отвернулась, но после моих слов опять бросила на меня взгляд. Окаменевшее выражение ее лица уступило место раздумьям.
– Что угодно?
– Что угодно, – ответила я, сознавая, что пожалею об этом сразу же, как слова слетят с губ. Но была готова на все, лишь бы облегчить ее боль и не быть пустым местом в ее глазах.
Она с ног до головы окинула меня оценивающим взглядом.
– Может быть, с твоими навыками тебе будет проще справиться с этой работой, чем любому другому. Что ж, мне нужно, чтобы ты отправилась к доминусу Виллиусу. К настоящему, к моему врагу.
Меня охватили дрожь и трепет.
– Вы хотите, чтобы я убила его? – Вместе с Яконо это будет проще, чем в одиночку. – Я могу это сделать.
Императрица покачала головой и криво улыбнулась.
– Нет. Не надо его убивать. Пока нет. Мне нужна его помощь.
Я сидела, не сводя глаз с седельной сумки со всеми моими пожитками. У меня давно не осталось ничего своего – с тех пор как мои вещи пропали, когда нашу карету разбили на пути в Кой. Это было не так давно, но травма то растягивает время, то сокращает, и уже не понять, прошли годы или всего день. Судя по боли – и то и другое.
– Это невозможно, – сказала я, словно обращалась к седельной сумке. – Невозможно, чтобы она хотела исполнения его пророчества.
«Это ты так считаешь. А мне кажется, она пойдет на что угодно, лишь бы победить. Возвращать ей трон – не наша забота, ради этого не стоит рисковать ничьей жизнью».
– Ну, а что, по-твоему, наша забота?
«Избавиться от Дуоса. Защитить Унуса. И то, и другое поможет и Мико, если она будет думать не только о троне, но и о том, что ждет Кисию, если он станет Вельдом. Это глупый план».
Вот уж с этим я могла согласиться. Я едва не сказала этого императрице, но при всем риске в ее плане была своя логика, и весьма неожиданная.
– Враг врага может показать себя сильным союзником.
«Даже если это Лео Виллиус? Невозможно поверить, что он станет действовать, как она ожидает».
– Мы пойдем.
«Знаю, что пойдем, но не ври о том почему. План дурной и опасный, и ты согласилась только потому, что хочешь ей понравиться».
Я отвела взгляд от седельной сумки, словно это она сказала мне горькую правду, а ее ремень – это злой язык.
– А ты хочешь помогать Унусу по какой-то другой причине?
«Я хочу помочь ему, потому что не могу помочь себе».
– Печально.
Кто-то кашлянул рядом со мной.
– Кассандра? – Яконо держал в руках свою седельную сумку. Выглядел он собранно и опрятно, несмотря на хаос вокруг. – Едешь?
– Не хотелось бы здесь оставаться. – Я поднялась на ноги. – А ты?
– Я должен выполнить контракт.
– На Дуоса?
Он кивнул, и у меня екнуло сердце.
– Да. Я должен исполнить контракт, и, учитывая все случившееся, мне это кажется правильным, даже если бы не было делом чести.
«Видишь? Убить его – это правильно, – сказала Кайса. – Если не хочешь слушать меня, так послушай Яконо».
– Если это по-прежнему и твоя цель, мы можем работать вместе, – продолжал Яконо, когда я не ответила. – А с учетом его способностей, двое убийц надежнее, чем один.
Мне и без насмешек Кайсы было сложно смотреть в глаза Яконо, пока я выбирала слова. Я не дам убить Лео до тех пор, пока он нужен императрице, но бессмысленно говорить это Яконо. Лео слишком непредсказуем, слишком опасен, а поскольку Яконо так долго не мог исполнить контракт, никакие безумные планы императрицы не помешают ему достичь своей цели. Он не может вернуться домой, пока дело не сделано.
– Ты же видишь, собираюсь в чилтейский лагерь. – Я кивнула на свою сумку. – Только разберусь, как проникнуть внутрь.
«Он все равно узнает. Или убьет Лео прежде, чем ты успеешь передать сообщение от Мико. Что-то мне говорит, что он в целом успешнее тебя в убийствах за деньги».
К счастью, Яконо не мог слышать Кайсу, и его глаза осветила та самая искренняя улыбка, от которой я чувствовала свою значимость. Словно я для него важна. Словно не совсем невидима.
– Отлично, – сказал он. – Нам вдвоем это будет гораздо легче. И мне кажется, я знаю, как попасть внутрь.
Я ничего не знала об армиях, но нет ничего удивительного в том, что все они нуждаются в поставке припасов. Тем не менее я удивилась, а Яконо насмешливо поднял брови, глядя, как я рассматриваю вереницу повозок и караванов, груженых мулов, ожидающих перед лагерем.
– Я девушка городская, ясно? Извини, что не знаю, как устроены армейские лагеря.
– Людям надо есть.
– Я согласна. Это логично. Может, не стоит об этом спорить?
– Я не спорю.
Да, он не спорил. Как обычно, он был спокоен и рационален. Он смущенно сдвинул брови.
– Я тебя чем-то расстроил, Кассандра? Если эта уловка тебе не нравится, буду рад найти другой путь, чтобы…
– Нет, идея отличная. Просто я на грани. Забудь.
«Да уж, очень спокойно и очень профессионально, – сказала Кайса. – Он, конечно, ничего не заподозрит после такой выходки».
«Лучше бы он не был таким деликатным».
«Хочешь сказать, что если бы он был придурком, ты не чувствовала бы себя так скверно, предавая его?»
«Я не…»
Но я делала именно это. Я зажмурилась, скрыв с глаз облачный день.
«Ну с чего он весь такой правильный?» – сказала я.
«Он имеет представление об этике и морали».
Мне хотелось сказать, что и у меня есть своя этика и мораль, но хотя я когда-то так думала, это был всего лишь инстинкт выживания, подкрепленный гневом.
«Жизнь была невыносима, – сказала она. – И тебе пришлось выживать».
Я выдохнула, открыла глаза и встретилась с встревоженным взглядом Яконо – он, должно быть, подумал, что мои глаза слезятся от ветра.
«Спасибо. Мне, наверное, это и надо было услышать».
«Ты, конечно, не заслуживаешь хорошего отношения, но я все же стараюсь время от времени, для разнообразия. И спасибо, что не приказала заткнуться – вечный твой ответ на мои замечания».
«Извини».
Странно было даже мысленно произнести это слово, но, сказав его, я почувствовала себя сильнее.
«Я понимаю».
Ничего не ответив, Яконо еще раз окинул взглядом людей в очереди. Медленно опускалось солнце, уже подступала прохлада вечера, и все возчики, шлюхи и предприимчивые местные, собравшиеся у чилтейского лагеря, поплотнее запахивали плащи. Горстка стражников прохаживалась вдоль очереди, проверяя товары и допрашивая людей, пропуская в ворота одних и заворачивая других. Мы не видели в их выборе закономерности и могли только терпеливо ожидать своей очереди, с чем Яконо справлялся с характерной для него легкостью. Я с трудом держала себя в руках.
Мне казалось, что я буду меньше нервничать, когда он рядом, и нет риска, что он доберется до Лео раньше меня. Но чем ближе мы подходили к цели, тем сильнее я тревожилась. Выполнять работу бок о бок означало либо рассказать ему, чем я занимаюсь, либо обмануть. Это выглядело простым на расстоянии, но теперь казалось невыполнимым. Но Мико это нужно. Левантийцы ее подвели. Я не могла.
«Она все равно не будет видеть в тебе свою мать, даже если ты добьешься успеха».
Я прикрыла глаза. Холодный ветер трепал мне волосы.
«Думаю, я так часто велела тебе заткнуться, потому что, хоть и владею кинжалом, ты владеешь правдой, а она ранит больнее».
«Хм».
Мы продвинулись вперед в очереди.
«Быть честными друг с другом непросто», – сказала она.
«Правда? Кто бы мог подумать. Но, как бы то ни было, я жалею, что сбежала от Унуса».
«Ну спасибо. Только ты бы сделала это снова, если понадобится. Я не знаю, как жить с тем, кого интересуют мои желания, только если они не идут вразрез с его собственными».
Горечь правды опять меня ранила, но сказать было нечего. И она права: я просто ужасна.
– Что у тебя за груз? – спросил один из охранников у возницы перед нами.
Яконо обернулся ко мне.
– Ты готова?
– Ну конечно готова. Мы стоим здесь не меньше часа.
– Быть готовой стоять здесь – это не то же самое, что готовность к работе.
– Я готова, просто не привыкла работать с кем-то еще.
– Как и я. Потому и спросил, готова ли ты.
Охранники дали вознице знак проезжать в лагерь, теперь они подошли к нам еще на шаг ближе. Хотелось бы знать, обычный ли это уровень предосторожности, но за последние несколько минут я не выяснила об армейских лагерях ничего нового.
– Вы зачем приехали? – спросил охранник у человека впереди нас, и я, пожав плечами, позволила себе вжиться в образ. Не то чтобы перемена была серьезной. Я ведь и так просто шлюха, скучающая в очереди у армейского лагеря.
Охранник отказал во входе человеку впереди нас и посмотрел в нашу сторону. Я привыкла, что подобные мужчины рассматривают меня сверху донизу, как будто имеют право на мое тело, но обычно они не выглядели такими скучающими.
– Здесь и без тебя полно шлюх, – сказал он. – Иди, поищите монет где-нибудь в другом месте.
– В другом? – повторила я. – Но мы уже здесь. Другое место – трата времени.
– Если не желаете провести его вместе с нашими левантийскими друзьями, – охранник сплюнул на траву, – здесь вы тоже впустую тратите время.
– Уверены? – спросил Яконо чуть игриво, противоречащим брошенному на охранника дерзкому взгляду. – Я уже вижу одну причину, по которой нам очень даже стоит тратить здесь время.
Охранник сглотнул, его взгляд скользнул по Яконо и остановился где-то выше его плеча. Я приняла это за своевременно поданный знак и сунула в руку охранника пару монет.
– Ладно, – произнес он, засовывая монеты в карман и больше не глядя на Яконо. – Но не говорите, что вас не предупреждали. – Он кивнул в сторону лагеря. – Ну же, идите внутрь.
Когда мы шли к воротам, я сказала:
– Для человека, который утверждает, что не интересуется любовными утехами, ты очень неплохо справился.
– Я утверждаю? – нахмурился Яконо. – Какое отношение исполнение роли имеет к моему отношению к любви?
– Не знаю. Просто выглядит странно.
– Я видел достаточно флиртующих, чтобы знать, как это выглядит. Приму твои слова как комплимент моей четкой работе.
В его речи звучала горечь. Время для разговора на такую тему было неподходящее, но я все равно продолжила:
– Ты и правда не любишь секс?
– Правда, – ответил он, не переставая оглядывать сборища солдат и шатры, как следовало бы и мне.
– У тебя, наверное, тоже есть нелюбимые занятия или еда.
– Да, но… разве не все мы одинаково наслаждаемся телесными удовольствиями, ведь у всех есть тело?
– Мне и раньше говорили нечто подобное, но моя точка зрения от этого не изменилась. Ты подумай только, какие разные у всех нас тела. Как по-разному все мы мыслим. У нас разные вкусы, разные языки. Нет ничего одинакового для всех, тем не менее, это совершенно нормально – до тех пор, пока мы уважаем друга.
– Боже, благодаря тебе я чувствую себя худшим человеком на свете, даже просто задавая вопросы.
Он внезапно остановился и обернулся ко мне, выходя из роли.
– Знаешь, это нечестно. Я ответил на твои вопросы без осуждения, и хотя мне каждый раз приходилось оправдываться, я лишь приводил аргументы. Если из-за моих ответов ты ощущаешь себя неловко, это тебе следует об этом задуматься, а не мне извиняться. А теперь, может, мы прекратим этот разговор и займемся тем, для чего сюда прибыли? Давай разделимся и соберем все возможные сведения о его перемещениях и обстановке. Встречаемся здесь на закате.
Яконо не стал ждать моего согласия – просто развернулся и зашагал прочь. Свободная накидка соблазнительно соскальзывала с его плеча при ходьбе и вилась вокруг ног.
– Кажется, я и вправду худший человек в мире, – пробормотала я.
«Я бы предложила подменить тебя, чтобы дать возможность разобраться с собой, но в умении принимать соблазнительные позы и демонстрировать мужчинам нашу грудь мне до тебя далеко. И к тому же я скорее прикончу Дуоса, чем стану с ним разговаривать».
Игнорируя последний укол, я ответила:
– Может быть, тебе просто стоит брать контроль всякий раз, когда я говорю с Яконо. Ты ему понравишься больше, чем я. – Я вздохнула. Армейский лагерь казался мне подходящим местом, чтобы утопить печаль в выпивке и исчезнуть. К сожалению, я должна была найти Лео раньше, чем его найдет Яконо.
Не хотелось, чтобы ко мне лезли мужчины, так что я не крутила задом и грудью, не ловила взглядов солдат, а просто пошла к центру лагеря. Хотя я по-прежнему ничего не знала про армейские лагеря, но все же решила, что это самое подходящее место для шатров, принадлежащих тем, кто облечен властью. Здесь было несколько крупных шатров, которые возвышались над остальными и даже над крышей дома, выстроенного из старых бревен и похожего на часовню.
Поднявшись на невысокую горку, мы оказались возле первого крупного шатра. Чем дальше, тем больше становилось расстояние между шатрами, а рядом осталось всего несколько человек, которые о чем-то беседовали, и мальчиков, бегающих по поручениям.
– Эй, ты что здесь делаешь?
Сурово сдвинув брови, к нам направлялся военный, разодетый богаче, чем остальные.
– Просто предлагаю свой товар, господин. – Я приосанилась, кокетливо глядя на него. – Интересуетесь?
Мужчина презрительно усмехнулся.
– Держись солдатской части лагеря. Здесь тобой никто не заинтересуется.
Меня обожгло унижение. Только перехватившая контроль Кайса помешала мне дать этому человеку пощечину.
– Кое-кто посоветовал мне попытать счастья с доминусом Виллиусом, – сказала я. – Говорят, он предпочитает женщин… постарше.
– Твой кое-кто тебя одурачил, – расхохотался он, оглядываясь на шикарный шатер с белой занавесью у входа. – Доминус Виллиус – человек Бога, его не интересуют земные… потребности. – Солдат махнул рукой, прогоняя меня. – Давай, катись отсюда.
Кайса поблагодарила его и завершила беседу куда изящнее, чем могла бы я. Вот так же и Хана всегда выручала меня своей надменной самоуверенностью, подумала я, опять ощутив, как мне ее не хватает. Не ожидала такого, особенно в отношении изгнанной императрицы.
– Ты с ней ладила лишь потому, что просто физически не могла оттолкнуть, как всех остальных, – проворчала Кайса, ведя нас обратно по лагерю, чтобы подобраться к центральным шатрам с другой стороны.
«Насчет прямолинейности, – сказала я. – Думаю, нам нужны некоторые ограничения. А то это уже как-то слишком».
– Чересчур много правды? Хотя я ничего неверного не сказала.
«С нетерпением жду того дня, когда буду понимать тебя достаточно хорошо – настолько, что вылью тебе на голову такую же приятную правду».
– А почему ты решила, что мне катастрофически не хватает самопознания?
«Да потому, что ты даже не знаешь, кто такая, ведь тебе всю жизнь приходилось быть мной. Вот видишь, я тоже так могу. О Господи, как приятно».
Наше лицо нахмурилось.
– Ну ладно, значит, ограничения. «И кстати, – беззвучно продолжила она. – Что бы тот человек ни думал, большинство солдат глазеют на нас так, что мне даже неловко».
«В самом деле, это ты должна разговаривать с Яконо, – ответила я. – Вы с ним оба полностью отвергаете секс».
«А вы с ним оба получаете удовольствие, убивая людей. Может быть, тебе стоит прекратить его отталкивать и посмотреть, что из этого выйдет?»
«Я его не…»
«Брось, Касс, ты забыла, что не можешь мне врать? Хотя Яконо не станет нас больше любить, если мы доберемся до Лео раньше, чем он».
Радуясь сгущающейся темноте, я нашла окольный путь в круг центральных шатров и миновала множество флагов, торчавших на высоких шестах. Мы прошли большой открытый навес, оборудованный как место собраний, со столом, разномастными стульями и винными кубками разной степени опустошения. Но нигде не было ни следа Лео, потому я не спеша направилась к его шатру, мимо прочих, освещенных более ярко и слишком крупных для одного обитателя, которому к тому же не требовалось больше места, чтобы подчеркнуть свою значимость. Шатер Лео с белым пологом размещался посередине, а по бокам от входа стояли два стражника.
Я шла прямиком туда, но чей-то шепот заставил меня перевести взгляд на шатер поменьше, вроде тех, что ставят для слуг, которых нужно держать поблизости, поместившийся между двумя большими шатрами.
– Кассандра! – снова донеслось до меня.
На миг захотелось сделать вид, что не слышу, и двигаться дальше, но тогда Яконо пойдет вслед за мной. Так что, изо всех сил стараясь выглядеть естественно, я беззаботно приблизилась и нырнула внутрь. Яконо сидел на корточках, в тусклом свете, проникающем через вход, и его черты укрывала тень.
– Подходить ближе к его шатру – чересчур большой риск, – с легкой укоризной произнес он. – Он тебя сейчас же узнает.
– Знаю, – огрызнулась я. – Я сама знаю, что делаю.
Вот подходящий момент раскрыть мой план, рассказать Яконо всю правду. Но слова так и остались у меня за зубами.
– Что ты выяснила?
– Думаю, мне следует войти первой, – игнорируя вопрос, произнесла я. – Чтобы сбить его с толку. Отвлечь внимание.
Яконо поморщился, тени у него на лбу стали глубже.
– Мне это не кажется хорошей идеей. Он же может читать мысли, помнишь? Он поймет, что это для отвлечения.
Он был прав. Если цель – убийство, идея не лучшая.
– Нужно быть осторожными, – продолжил Яконо. – У нас будет единственная попытка, а сейчас Лео там один, и у входа пара охранников. Всякая попытка проникнуть сзади или пробиться мимо охраны обречена, потому что он услышит, как мы приближаемся. Мне начинает казаться, что единственный способ достать его – напасть посреди толпы, где так много шума мыслей, что мы сможем остаться незамеченными. Если подождать, когда он выйдет и пойдет через лагерь, у нас, возможно, появится такой шанс, но вокруг него столько солдат, что это может оказаться опасно.
– Думаю, даже слишком опасно. Слушай, у нас с ним давние счеты. Если я скажу, что хочу заключить с ним сделку или что у меня сообщение для него, он позволит мне войти, и я прикончу его, как только он потеряет бдительность.
– Это еще более опасный план, особенно для тебя.
– При такой работе всегда есть риск, – ответила я.
– Если хочешь действовать безрассудно, давай просто вместе прорвемся внутрь и заколем его, и плевать на последствия.
Это было сказано не всерьез, но вероятность, что Яконо убьет Лео до того, как я передам ему сообщение от Мико, вызвала у меня панику.
– Нет!
Лицо Яконо омрачило подозрение.
– Что происходит, Кассандра?
Он всегда так ласково, с ноткой заботы, произносил мое имя.
«Просто скажи ему правду», – предложила Кайса.
Но ведь правда требовала объяснения того, что значила для меня Мико. Разговора о Хане. И о том, кто я. Кто мы.
– Ничего, – солгала я.
Страх сдавливал мне грудь. Я должна была найти способ оказаться здесь раньше него, придумать правдоподобное оправдание или хоть получше справляться с работой, но мне это не удалось, и уже не осталось времени. Не в силах выдержать взгляд Яконо, я отвернулась, прошлась в тесном пространстве – всего три шага до отвесной брезентовой стенки – и вернулась обратно. Я схватилась за шест посередине шатра и взглянула на Яконо. К счастью, он наблюдал за прохожими, а не смотрел на меня.
Нужно было выбираться отсюда. Строить планы времени не осталось. И раздумывать тоже некогда, пора действовать. Шаг. Еще один. Я рванулась вперед и сомкнула руки на горле Яконо, как сотни раз делала с теми, кто оказывался между мной и моей целью и при этом не заслуживал смерти – например, с обижавшими меня детьми из приюта или с мужчинами, которые распускали руки и не платили. Но мне никогда не случалось проделывать это с тем, чья жизнь мне небезразлична. И когда он судорожно хватал воздух в бесполезных попытках освободиться, вывернуться из моих рук, все крепче сжимающих выступ на его горле, я не могла скрыть своей тревоги, а обрывочные слова, которые он произносил, уже теряя сознание, глубоко ранили сердце.
«Касс! Что ты делаешь!»
Мне хотелось его отпустить, но я действовала так, как требовалось Мико, и поэтому не ослабляла хватку, пока не прекратились последние трепыхания и Яконо безвольно не соскользнул на пол.
«Касс!»
Я едва успела трясущимися руками развязать кушак Яконо, как он зашевелился. Радость от того, что он жив, смешивалась во мне с паникой, пока я обматывала кушаком его запястья и тащила по полу как труп. Он попробовал расцепить руки, но я оказалась сильнее и стала привязывать другой конец кушака к шесту в центре шатра. Тот пошатывался, но был глубоко вкопан в землю, чтобы выдернуть, потребуется усилие – как раз хватит времени добраться до Лео и исполнить поручение.
– Касс… андра? – пробормотал Яконо, пытаясь сдвинуться с места. – Что?..
– Прости. – Голос срывался, и я не смела выйти туда, где он мог меня видеть. – Мне так жаль. Но я пока не могу допустить, чтобы ты убил Лео. Он нужен Мико.
– Я… что?
– Извини. Я вернусь, чтобы освободить тебя, обещаю. – Я уже кралась к выходу из шатра, пока он пытался расшатать шест. – Обещаю.
Я приблизилась к выходу, и Яконо посмотрел на меня, всё еще моргая и растерянно хмурясь. В его взгляде читалась та же растерянность, но и боль, и это меня поразило. Боль предательства. Он не понимал, да и как он мог? Он знал только, что та, кому он доверял, от него отвернулась.
– Кассандра…
Очередное извинение застыло у меня на губах, но я не смогла его произнести, оставалось лишь отвернуться и в расстроенных чувствах выбраться из шатра в темноту ночи. Все во мне кричало и требовало возвратиться, будто я вместе с Яконо привязана к опоре шатра, каждый шаг давался с трудом, но все это было нужно Мико. Ей нужна я.
Когда я приблизилась к шатру Лео, пара стражников насторожилась, руки потянулись к эфесам клинков. Я перевела дух. Пути назад больше нет.
– Лео! – позвала я. – Это Кассандра. Мне нужно поговорить с тобой.
Стражники переглянулись, а потом посмотрели на вход в шатер, откуда донесся слишком знакомый голос:
– То-то мне казалось, что я тебя слышал.
Белая завеса откинулась, и в проеме появился Лео Виллиус – мир как будто сошелся в сиянии его светлой накидки. Я сама искала встречи с ним, но, когда его взгляд упал на меня, захотелось убежать прочь, сердце забилось судорожно и с болью.
«Помни, он такой же, как Унус», – сказала Кайса.
«Нет, – сказала я. – Он меня пугает до ужаса, и мне не стыдно в этом признаться».
«Вот что делает его могущественным. Не то, на что он способен, а твое представление о том, что он может сделать».
На губах Лео мелькнула улыбка.
– Проверьте, нет ли у нее оружия, – сказал он. – Она любит прятать кинжал в сапоге.
Под взглядами стражников я рывком вытянула из сапога кинжал и протянула им, а потом и другой, пристегнутый на бедре. Без оружия я чувствовала себя неуверенно, но подняла руки, демонстрируя, что больше ничего нет, и Лео сделал шаг назад, за полог из белой ткани, предоставив мне возможность следовать за собой. На пороге я на миг замерла под настороженными взглядами обоих стражников, и каждый держал один из моих клинков.
«Мы еще можем бежать».
«И предать Мико так же, как Яконо. Нет».
Я крепко стиснула кулаки и шагнула внутрь.
Выражение «войти в логово льва» всегда казалось мне чересчур драматичным, но именно так я себя почувствовала, когда за спиной опустился полог. При всей внешней простоте шатер Дуоса изнутри оказался роскошным и светлым. С одной стороны размещалась кровать, наполовину отгороженная от всего остального расшитой тканью. Основную часть занимали три кушетки, расположенные вокруг стола. Я будто попала в гостиную богатого торговца, а не в походный шатер.
Широко улыбаясь, Лео жестом предложил мне сесть, как лев, приглашающий жертву стать легкой добычей.
– Я не собираюсь тебя съесть, Кассандра, – произнес он. – По крайней мере пока. Так что сядь и скажи то, ради чего пришла.
Я присела на краешек самой дальней кушетки.
– У меня послание. От императрицы Мико.
Он выжидающе смотрел на меня. Кто-нибудь другой мог воскликнуть, что это невозможно и что, по слухам, императрица мертва, но Лео не стал попусту тратить время на подобное представление.
– Она жива, – заговорила я, спеша передать все словами, пока он не прочел мои мысли. – Выжила после покушения, теперь ей известно о сделке, которую ты заключил с министром Мансином, что ты собирался жениться на госпоже Сичи, а не на Мико. Поскольку именно Сичи – твоя супруга с двумя голосами, или как там велит ваше Пророчество.
Дуос замер, и, пока я говорила, он, казалось, не дышал и не моргал.
– И что это за послание? – спросил он низким и пронизанным угрозой голосом. – Ты же не явилась сюда только сообщить мне, что она знает об этом.
– Нет. – Я сделала глубокий вдох. – Я пришла, чтобы от имени Мико предложить тебе сделку.
– От императрицы Мико мне ничего не нужно, только чтобы она убралась с дороги, и желательно мертвой. Сомневаюсь, что она намерена мне это предложить.
– Это – нет, но у нее Унус.
Я умолкла. Брови Дуоса опустились под тяжестью моих слов, и он бросил на меня хмурый взгляд через стол.
– То есть она готова отдать мне Унуса? Это выглядит… скажем так, неправдоподобно.
– Для нее это не самый предпочтительный вариант, но другого выхода нет.
Дуос мрачно и пристально смотрел на меня.
– Предложение неплохое, если это не пустые слова. Ты не врешь, но что насчет нее?
Кайсу тоже пришлось уговаривать после того, как Мико излила мне всю тяжесть своих страхов и отчаяния. Я хотела быть для нее полезной и важной, чтобы она обратила на меня внимание. Наконец, когда я согласилась на эту миссию, она открылась мне, и я увидела под ее маской подлинную Мико. Яростного бойца, решительного и убежденного. Мико не хотела давать Дуосу то, в чем он нуждается, но она росла в том же окружении, которое закалило характер Ханы. Иногда император вынужден принимать тяжелое решение, ведь он борется не за себя, а за свой народ.
– Нет, – сказала я, надеясь, что Кайса будет вести себя тихо. – Она не лжет.
Глаза Дуоса заблестели, на этот раз жадно.
– И чего же императрица желает взамен?
– Чтобы ты забрал всех своих солдат и покинул Кисию. И обменивать Унуса ты должен публично, во время твоей свадьбы с госпожой Сичи, чтобы все увидели.
– Это немало.
– Да, но Унус – немалый трофей.
«Касс… если она так и поступит…»
«Тсс! Не сейчас».
Дуос вскочил на ноги и принялся энергично расхаживать по шатру.
– Да, – пробормотал он себе под нос. – Да, это может сработать. И оставить Ауруса… – Он усмехнулся и обратился к нам: – Да, можешь передать своей любимой императрице, что сделка заключена. Я отправлю домой всех солдат в обмен на Унуса. Если же она не выполнит свою часть сделки, я пошлю их обратно и сотру ее империю в порошок.
Я содрогнулась, ощутив в его словах угрозу.
– А теперь ступай, – сказал он. – Иди прямо к воротам и не задерживайся, а не то я с удовольствием прикажу охране вышвырнуть тебя вон.
Мне не требовалось повторять дважды. Я вскочила и направилась к выходу.
– И кстати, Кассандра.
Его слова застали меня врасплох, ноги словно завязли в грязи, и я оглянулась через плечо.
– Что?
– Кайса права. Ты никогда ничего не будешь значить для твоей драгоценной императрицы. Ты никто. Просто старая отчаявшаяся потаскуха, крадущаяся с клинком в темноте.
И как тот клинок, его слова вонзились мне в грудь, заставляя увидеть правду. Я ничто. Никто. Но мне так отчаянно хотелось, чтобы Мико меня увидела, чтобы я стала кем-то.
«Не слушай его, – сказала Кайса, направляя меня в сторону выхода. – Идем».
Сытая и довольная улыбка Дуоса стала последним, что я увидела прежде, чем отдернула полог и вышла в глухую ночь. Я остановилась и протянула руку к стражникам.
– Мои клинки.
Они переглянулись, едва сдерживая улыбки.
– Какие клинки?
– Вы что, шутите?
– Слушай, – сказал один. – Шлюх, которые не ведут себя смирно, отсюда вышвыривают. Если им повезет.
«Идем. Мы добудем новые».
«Это дело принципа», – ответила я.
«Мы погибнем из-за этого принципа. Ты не сможешь передать Мико сообщение, если умрешь».
Я с отвращением фыркнула и пошла прочь, а они смеялись мне вслед. Смерть из-за гордыни была бы самым жалким концом, как раз подходящим для старой отчаявшейся потаскухи, крадущейся с клинком в темноте.
«Ничего подобного, – сказала Кайса, пока мы шли к шатру, где оставили Яконо. – Да, ты ничто для Мико, и так будет всегда, но ты не ничто для меня. А если извинишься и все объяснишь, возможно, не будешь никем и для Яконо».
После этих слов мне захотелось бежать к воротам, но Кайса продолжала вести нас к шатру, чтобы лицом к лицу встретиться с Яконо и с моим позором.
– Я вернулась, – сказала я, ныряя в сумрак шатра, где его оставила. – Разве я не говорила…
Прежде чем мои глаза приспособились к темноте, остальные чувства успели ощутить пустоту. Тишину. Ничто. Там, где к толстому шесту посреди шатра был привязан Яконо, остались лишь следы на потертом коврике и больше ничего, даже не было кушака, которым я его привязала. На затылке зашевелились волосы, и я обернулась, поднимая руки, но позади был только страх. Конечно, Яконо бежал, зачем торчать здесь, когда я его предала? Можно попробовать его поискать, но он не из тех, кто позволит себя найти, если сам этого не захочет. У Яконо есть контракт, который требуется завершить, и дом, куда он мог возвратиться. Осталось только надеяться, что он не убьет Дуоса до церемонии.
Я проснулась с чувством тяжести, мои руки и ноги были будто песком наполнены. Я не раз и прежде испытывала усталость, но сейчас она ощущалась совсем по-другому: разум бодрствовал, но тело отказывалось подчиняться. А снаружи уже пробуждался лагерь, скоро люди начнут подходить за благословением и найдут меня скрючившейся под одеялом. Даже этот образ не мог заставить меня подняться с постели. Если бы не звуки снаружи, я бы думала, что время остановилось, и лежала бы в темноте, не шевелясь.
Скрип ступеньки под тяжестью чьих-то шагов должен был бы как удар молнии подбросить меня с постели, но я не смогла заставить себя даже глаз приоткрыть.
Вслед за шумом шагов послышался голос Хармары.
– Дишива? Вроде ты сказал, что она еще не выходила.
– Она и не выходила. – Голос Тефе. – Ты же называешь себя охотницей? Так разуй глаза.
Послышалось ворчание и шаги в мою сторону.
– Дишива? Капитан? – Хармара опустилась передо мной на колени, и я кое-как приоткрыла оставшийся глаз – показать, что еще жива. – Тебе плохо?
Плохо, мне? Я не чувствовала себя больной, лишь прикованной к циновке для сна и неспособной пошевелиться.
– Боль души, – сказал Тефе над нашими головами. – Вроде горя, когда кажется, что больше никогда не подняться. Что, по-твоему, сказал Ошар…
– Тсс! – прошипела Хармара. – Если так, может, лучше не поднимать эту тему? – И, подражая его насмешливой интонации, добавила: – Разуй глаза.
Тефе что-то проворчал. В узкой щели, сквозь которую я смотрела, оба выглядели смутными тенями.
– Ну, по крайней мере, кто-то из сволочей уезжает. Может, эта новость ее порадует.
– Хорошая это весть или нет, зависит от того, кто уезжает и почему.
Я облизнула губы, удивляясь, что вообще могу двигаться. И с усилием произнесла:
– Кто и куда уезжает?
– Чилтейцы, – ответила Хармара. – Некоторые поднялись рано и сворачивают шатры, а другие ведут себя как всегда.
– Сворачивают? Почему?
Хармара пожала плечами.
– Мы не знаем. Я хотела разбудить Ошара, пусть пойдет и спросит. Но подумала, вдруг ты уже знаешь.
Я покачала головой и, собрав все силы, потянулась, напрягая отяжелевшие руки и ноги. Ощущения обездвиженности ушло, но песок, словно наполнивший меня, пока я спала, никуда не делся. Отказавшись от протянутой Хармарой руки, я перекатилась набок и с трудом встала, преодолевая сопротивление тела.
Чуть приободрившись, я заметила, что доносящиеся снаружи звуки стали более назойливыми. Более суетливыми. Я потащилась к окну, ноги пока были не вполне готовы удерживать мой вес. За окном все было в точности, как сказала Хармара: некоторые солдаты сидели возле шатров, как обычно в такое время, ели и обменивались шутками, а другие разбирали и сворачивали шатры, пререкаясь с товарищами. Никакой закономерности в том, кто уезжает, не было видно – готовились к уходу и солдаты в форме с зеленой каймой и с синей.
Я вздохнула и потерла лицо.
– Говоришь, у Ошара не спрашивала?
– Он еще спит. – Тефе пожал плечами. – Разбудить его – все равно что мертвого поднять.
Усмехнувшись, Хармара напомнила Тефе о том времени, когда они еще были в цепях, но в моей голове роились вопросы. Я оставила их пререкаться и пошла за маской и мантией.
В облачении иеромонаха мне легче не стало, но я вышла в лагерь, хотя ноги и отказывались шевелиться. Я старалась выглядеть непринужденной, а не ослабевшей, и кивала солдатам, раздавая краткое благословение по пути, каждая недолгая пауза помогала собраться с силами. Состояние не улучшилось, даже когда я дошла до ворот и преодолела последний участок пути до шатра секретаря Ауруса, но глодавшее меня беспокойство о собственном здоровье испарилось от громкого голоса Лео. Голос несся из-за незадернутой занавески на входе, и два охранника секретаря Ауруса скривились при моем приближении. Тем не менее, ни один не рискнул помешать мне войти, оба лишь расступились, вероятно, ошибочно полагая, что мое появление смягчит ссору.
Секретарь сидел, развалившись на кушетке, и наблюдал, как Лео раздраженно шагает взад и вперед. Спор шел на чилтейском, и, остановившись у входа, я пыталась решить: Лео злится, нападая или обороняясь. Он, похоже, предпочел бы оставить меня в неведении, потому что, ткнув в мою сторону пальцем, тем самым признав мое присутствие, на левантийский не перешел. Как и отвечавший ему секретарь Аурус, чей ленивый тон контрастировал с напряженным лицом, нет, скорее, с напряжением всего тела. Никогда не видела, чтобы кто-то умудрился так небрежно сидеть и при этом выглядеть совсем не расслабленно.
Снова ткнув в мою сторону пальцем, Лео остановился, изрыгая слова, звучавшие как ультиматум. Не помедлив в ожидании ответа и не продолжая угроз, он отвернулся от секретаря и шагнул ко мне.
– Боюсь, я забираю с собой много больше солдат, чем планировалось, так что взятие Симая придется отложить до моего возвращения. И, Дишива, – он шагнул ко мне, как всегда, используя близость как оружие. – Я вернусь. И тогда мы закончим то, что начали. – Он похлопал меня по щеке, и я вздрогнула как от пощечины. – Никуда не уходи, ладно?
После этих прощальных слов он покинул шатер. Хлопнула отброшенная им завеса на входе.
– Вот воистину человек божий, – ровным тоном заметил секретарь Аурус. Выпрямившись, он сел и позволил себе нахмуриться, крепко сжимая руки. – Если бы он теперь скончался и отошел к Богу, все было бы намного проще.
– Там солдаты уходят, – сказала я, махнув в сторону главного лагеря.
– Да. Но, надеюсь, теперь их уйдет несколько меньше. Лео не обрадовался, когда я, сославшись на старый закон, пригрозил увольнением коммандерам, вставшим на его сторону.
– Из-за этого он раскричался?
– Да, а еще он счел нужным сообщить, что ему известен мой замысел и я могу не надеяться взять Симай без него и его людей. Ну, а если рискну попробовать, он уверен, что я прославлюсь как самый глупый полководец в истории Чилтея.
Мне такая угроза казалась странной, но поджатые в тонкую суровую линию губы Ауруса выдавали, что для него это значило много больше, чем для меня.
– Значит, он действительно забирает всех солдат, которые пойдут за ним, и уходит? – спросила я. – Да, я знаю, он обещал вернуться, но уйти добровольно, когда я еще не назвала его Защитником… Меня беспокоит, что у него, вероятно, есть более важный повод.
– Его свадьба, я в этом уверен, – сказал Аурус, уже возвращаясь к привычному расслабленному состоянию. – А солдат он забирает, лишь чтобы ослабить мои силы, помешать предпринять что-либо за те несколько дней, когда он будет отсутствовать.
– Погодите. Брачный союз? Вы упоминали об этом раньше, но я не думала, что женится Лео.
Невзирая на ранний час, секретарь поднял кубок с вином.
– Да, конечно, он женится на госпоже Сичи Манс…
– Сичи? – у меня отвалилась челюсть. – Нет, она никогда за него не выйдет, разве только ее заставят. Она знает, что он собой представляет. И он сам не может желать этого брака, ведь однажды она его убила.
– Судя по всему, этот брак окажется счастливее многих других, – мрачно произнес он. – Но вы, разумеется, правы, и ее заставляют.
Я нахмурилась.
– И, по-вашему, это нормально? Вы приветствуете заключение брака, куда женщину вовлекают насильно?
Аурус подался вперед, с преувеличенным драматизмом разводя руками.
– Я? Я не устраиваю никаких браков.
– Хорошо, значит, его устраивает Девятка.
– И Девятка не устраивает брачных союзов. Если вы не заметили, ваше святейшество, мы планируем захватить Симай, после чего и остаток Северной Кисии, а не заключать союзы и договоры с жалкими остатками их армии или ослабленным двором.
– Вы хотите сказать… – Я крепко зажмурилась, пытаясь сообразить. – Кисианцы заключают союз только с Лео?
– С лордом Виллиусом и с теми коммандерами, которые готовы поддержать его, рискуя лишиться денег, когда их выгонят из армии.
Я смотрела на Ауруса, ожидая, что он мне все объяснит, предоставит некое знание, придающее всему этому смысл, но он только молча смотрел в ответ.
– Но… – наконец, заговорила я. – Почему? Для чего заключать союз только с ним?
– Полагаю, потому что он предлагает мир.
Меня такой ответ не устроил.
– Но ведь он не контролирует Девятку, так?
– Да.
– Или армию?
– Да, по большей части не контролирует.
– И он собирается вернуться, чтобы взять Симай вместе с нами?
– Я так понял.
Я плюхнулась на кушетку напротив Ауруса.
– А вы понимаете, что всё, о чем вы только что говорили, совершенно бессмысленно?
– Ошибаетесь, ваше святейшество, мои слова всегда имеют смысл. Просто планы лорда Виллиуса, скажем так, неясны.
– Получается, вы не знаете его планов.
– Не знаю.
Я глубоко вздохнула.
– Тогда что же нам делать?
Аурус встал и принялся неспешно вышагивать, следуя по стопам Лео.
– Утром мы выступаем на Симай. Мы надеемся, что мои угрозы вынудят многих солдат остаться с нами. И надеемся, что переговоры по секретному оружию не окажутся неудачными.
– Секретное оружие?
Он постучал пальцем по крылу носа.
– Не будем много от этого ожидать. Как говорится, готовься к худшему, надейся на лучшее. Ну, а теперь, если вам от меня ничего больше не нужно, я должен идти, попробую воспользоваться законом Девятки или хотя бы им пригрозить. Посмотрим, не удастся ли с его помощью убедить еще больше коммандеров остаться.
Он вышел, так и не допив вино. Я позавидовала его самоуверенности, той легкости и быстроте, с какой он решал, что делать дальше, и воплощал это в жизнь. Такая уверенность была и у капитана Дишивы э’Яровен. Она хорошо знала свое место в мире и что от нее требовалось в каждый момент. Но пересекла море – и все изменилось.
Глубоко задумавшись, я брела обратно в часовню, почти не обращая внимания на бурную активность вокруг. При нехватке солдат Симай нам не взять, а ждать возвращения Лео означало потакать его неведомым планам. Если собрать воедино все его противоречивые цели, то, скорее всего, эти планы подразумевали уничтожение не только меня, но и секретаря Ауруса и его солдат, как и последнего шанса левантийцев обрести безопасную гавань на чилтейских берегах. Я чувствовала себя беспомощной, но каждый поклон и каждое обращение «ваше святейшество», которыми меня приветствовали по пути, напоминали, что это не так. Я иеромонах.
Когда я вернулась, Ошар и остальные сидели за утренней трапезой и негромко переговаривались, но все замолчали, едва я вошла, шесть пар глаз с ожиданием обратились ко мне.
– Лео уходит, – сказала я, отвечая на непроизнесенный вопрос. – И уводит верных ему солдат, сколько сможет.
– Ну и скатертью дорога, – произнес Рофет, возвращаясь к еде.
Игнорируя его, я взглянула на Ошара.
– Ты не против подняться со мной на крышу?
– Вот на эту? – Он указал вверх.
– Да, на эту.
– С удовольствием, капитан, но, наверное, понадобятся ящики или что-то вроде того. Стены совсем плоские.
Хармара проглотила еду и указала на Рофета.
– Плечи Ро удобнее.
– Почему мои?
– Потому что ты самый высокий.
– Лошадиная грива! – Он указал на Джиру. – Он может помочь.
Я вошла в часовню.
– Оба можете, потому что на крышу надо влезть нам двоим, мне и Ошару. Ну, давайте. Доедите потом, когда подсадите нас.
Рофет заворчал, но Джира подчинился и поднялся без жалоб. Во всяком случае, до тех пор, пока мои ноги не начали топтаться у него по плечам, когда я старалась подтянуться и влезть наверх. Мантия зацепилась за острый край крыши, а маску все время трепал ветер, закрывая обзор.
– Давай уже, капитан, – сдавленным голосом сказал Джира. – Я сейчас не так силен, как был раньше. Залезай!
– Я пытаюсь!
– А ты думал, она окажется легче? – засмеялся снизу Рофет.
Мою руку подхватила другая рука. Ошар уже взобрался наверх, с его помощью и с последним толчком от Джиры я втащила себя на ужасно хлипкую крышу часовни. Отдышавшись мгновение, я кивнула Ошару и, сопротивляясь порывам ветра, поднялась на ноги. Далеко внизу некоторые солдаты подталкивали друг друга и указывали на нас. А другие, бросив беглый взгляд наверх, тут же возвращались к своим делам. Пришло время. Сейчас или никогда.
– Мой народ! – прокричала я на весь лагерь и дала Ошару время перевести, еще более зычно. – Божьей волей завтра мы выступаем в поход на Симай, и великий народ Чилтея овладеет этой землей, как и подобает. – Лишь начав свою речь, я сообразила, что понятия не имею, зачем им Северная Кисия, но моих расплывчатых формулировок оказалось достаточно. Внизу, в лагере, люди воздевали кулаки к небу или падали на колени в молитве. Лишь немногие продолжали свою работу. – И во имя Бога, призываю всех вас идти завтра вместе со мной, ибо через меня Бог ведет нас к победе и славе!
Спустя несколько секунд, когда Ошар вслед за мной закончил это воззвание, послышался шквал приветственных выкриков. За все годы моего командования Клинками ни один отряд не встречал мой призыв с такой горячей поддержкой. От восторженных лиц и выкриков, от воздетых мечей и рук, от молитвенного поклонения у меня дрожь прошла по коже. Сила этой маски и одеяния, сила моего звания оказалась больше, чем я могла даже представить. Оставалось только ее использовать.
– Приготовьтесь! Завтра мы выступаем!
После финальных слов некоторые солдаты поспешили разойтись, а другие продолжали молиться, стоя на коленях и поднимая к небу глаза. Равнодушными остались немногие – я решила, что это люди Лео, и старалась не обращать внимания на несогласных. Я ведь больше не капитан, и, что бы они ни думали, никто не сможет бросить мне вызов.
– Что ж, – сказал Ошар. – Полагаю, все прошло хорошо. Может, мы уже спустимся?
– Ты иди, а я еще немного постою здесь, как напоминание обо всем, что сейчас сказала.
– Грозно глядя вниз, в развевающемся на ветру одеянии?
– Что-то вроде того.
Он кивнул и оставил меня одну. Хотя слушавшие мою речь солдаты расходились один за другим, собирались другие, те, кто пропустил представление, – слухи быстро распространялись. Я стояла, стараясь держаться как можно более неподвижно, чтобы выглядеть богоподобной статуей и предостережением для всякого коммандера, кто подумывал уйти с Лео. Я не знала, изменят ли ситуацию моя речь и мое присутствие, но стояла на крыше, пока солнце не достигло зенита, и те, кто еще паковал вещи, не закончили свою работу.
И все это время Лео пристально наблюдал за мной с дальнего края переднего ряда. Мы оба молчали, глядя друг на друга из-под масок. Его взгляд, пусть и неразличимый, был напоминанием, что в любой момент, когда Лео будет готов уничтожить меня, он способен отобрать то, что дал. Я не дрогнула. Только выпрямилась, чтобы быть еще выше, и стояла на крыше, глядя на него сверху вниз. Но когда наконец он развернулся, чтобы уйти, забирая с собой солдат, ноги подо мной подогнулись, и я поняла, что дрожу. Долгий взгляд Лео был обещанием.
Не взять Симай будет хуже смерти.
Все, похоже, были при деле, кроме меня, и, пока лагерь за окном разрушался, я отковыривала щепки от подоконника. Сборы выглядели так же хаотично, как и в лагере левантийцев, отличались только приоритеты и последовательность действий.
Мне казалось, настроение в лагере переменится в отсутствие Лео, тем не менее внешне все осталось по-прежнему. Не ушедшие с ним солдаты торопливо сворачивали шатры и паковали припасы, воздух наполняли бодрые крики и вездесущая вонь из выгребных ям.
А я все царапала дерево подоконника и постукивала ногой, я давно не была так напряжена. Даже рокот голосов левантийцев у меня за спиной больше не успокаивал, хотя должен был.
– Знаете, чего я больше всего жду от нашего возвращения? – спросил Тефе, когда вся команда собралась за утренней трапезой. – Хорошей еды. Здесь никто не умеет как следует приготовить мясо, только портят его.
Остальные бормотали с полными ртами, соглашаясь. Я попробовала припомнить, какой была еда дома – воспоминания приходили медленно, я как будто продиралась к ним сквозь густой лес. Прошло не так много времени, но случилось столько всего, что, кажется, минул век, и воспоминания начали угасать, как и все остальное, делавшее меня левантийкой.
Суета снаружи все продолжалась. Секретаря Ауруса пока не было видно, и, хотя у него наверняка всюду полно важных дел, я не могла избавиться от ощущения, что он наказывает меня за то, что не сумела привлечь на нашу сторону всех коммандеров.
Наша сторона. Что за странная мысль. Можно подумать, я когда-нибудь хотела идти вместе с чилтейской армией на штурм кисианского города. Сотни раз я напоминала себе, что чилтейцы пошли бы и без меня, что мое присутствие в их рядах в большей степени борьба за будущее моего народа, чем предательство Сичи.
Я сжимала и разжимала кулаки, чтобы удержаться, не начать шагать взад-вперед, привлекая внимание остальных, всё еще переговаривающихся за едой.
– Капитан?
Я вздрогнула, не заметив, как приблизился Ошар.
– Что? – спросила я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце громко стучало.
– Остальные, они… хотят знать, каких действий ты от них ждешь.
Бросив взгляд через плечо, я увидела, что вся разношерстная группа левантийцев выжидающе смотрит на нас. А чего жду я? Кроме помощи, которую просила у Ошара, я об этом даже не думала, полагая, что они станут делать что пожелают, и уйдут в любой подходящий момент.
– Никаких, – ответила я. – Вы все свободны сделать собственный выбор. Я верю, что могу дать вам лучшее будущее, именно поэтому я здесь, но не пойду по пути Гидеона. Я не ваш командир. У вас его больше нет.
Судя по их лицам, им было так же странно слышать это, как мне говорить.
– Я не жду, что вы последуете за мной, – добавила я. – Я избрала нелегкий путь. Если захотите уйти, то, уверена, суматоха отбытия армии вас прикроет, тем более в отсутствие Лео.
Они переглядывались, и я вдруг обнаружила, что не могу дышать. Я сказала им то, что думала, но если они оставят меня, если поняли, что я хочу сделать, и все же уйдут – как тогда я могу сохранить уверенность в своем плане?
– Я не знаю, куда мы могли бы пойти, – сказала Хармара шепотом, словно не хотела, чтобы остальные слышали ее признание. – Присоединиться к Эзме? К Гидеону? К Раху?
Рофет звучно сплюнул на пол.
– Да пошли они все.
– Я совсем не хочу воевать за чилтейцев, – сказал Тефе. – Но не хочу и увязнуть в их лошадином дерьме.
– Тебе и не придется, – заверила я. – Я сражаюсь только ради возможности использовать положение, которое дал мне Лео, и получить то, что нам нужно. Возместить нанесенный нам ущерб.
Рофет фыркнул и бросил на тарелку корочку хлеба, но насмешки, которую я ждала, не последовало. Он сидел, смотрел на оставленную еду, а вокруг него остальные переглядывались и в нерешительности отводили взгляды. Пусть мне не хотелось за них отвечать, но не хотелось и остаться одной.
– Я остаюсь, – пожал плечами Ошар. – У меня вроде бы нет других планов.
Даже смех прозвучал неловко, но никто не спешил уходить. Наконец Рофет, как и Ошар, пожал плечами.
– Ладно, можно задержаться подольше и поесть их еды.
– Если не уйдете сейчас, следующий шанс может выпасть не скоро, – произнесла я.
– Тогда будем надеяться, что они выучатся лучше готовить.
Скачка в окружении войска чилтейцев пробуждала неприятные воспоминания. Было столько городов и селений, куда мы врывались, как чудовища, какими нас и считали. Мы уничтожали все на пути, опьяненные обещанием Гидеона. Обещанием будущего, которое, как я надеялась, было не совсем уж недостижимо.
Ошар ехал рядом со мной, но другие отстали, чтобы выглядеть просто попутчиками. Впереди были только секретарь Аурус и легаты – такой порядок явно зависел от иерархии, чего никогда не случалось в походах левантийцев по степи. Каждый коммандер позади, вероятно, ехал в окружении своих капитанов или подчиненных, те, кто ниже рангом, находились в хвосте, с рабами и обозом. Вожаки нашего гурта обычно скакали во главе, а все прочие командиры, от старейшин до капитанов Клинков, шли пешком или ехали внутри гурта как хотели, как нужно для дела, а не напоказ.
Неприятные ощущения не оставили меня и на другой день. Я старалась развеяться, и ненадолго получилось, но, когда вдалеке темным контуром на фоне утреннего тумана показался город Симай, вернулся пережитый прежде ужас. Когда-то я стояла здесь и смотрела на нашу очередную цель. Город в панике гудел, а я почти не испытывала сочувствия. Теперь зрение у меня было не такое ясное, похолодало, и меня охватили стыд и сожаления.
В стороне от дороги за деревьями показались новые смутные силуэты, очертания невысоких строений и какое-то движение между ними. Когда мы приблизились, стало видно, что это всадники.
Лагерь.
– Ошар, мой единственный глаз ненавидит такой тусклый свет. Что там – новый чилтейский лагерь? Или кисианский?
От внезапного осознания, что я, возможно, выступаю не только против народа Сичи, но и против нее самой, мне сдавило грудь.
– Я… я думаю, это лагерь левантийцев.
– Что? Не может быть.
– Точно, там левантийцы. Их шатры стоят не рядами, ни один не крупнее и не ярче остальных. И там больше лошадей, чем обычно держат чилтейцы.
Я смотрела на приближающиеся фигуры, а вокруг разрастался гомон. Коммандеры, ехавшие позади, поравнялись с нами – они прежде нас заметили лагерь. Один из них поскакал вперед, к секретарю Аурусу, без сомнения, намереваясь задать тот же вопрос, на который я искала ответ: кто такие эти левантийцы и удивлен ли секретарь, встретив их.
– Они приближаются, – сказала я, подъезжая к Ошару. – Узнаешь кого-нибудь?
– К сожалению, да, капитан. И боюсь, тебе это не понравится.
Они были теперь почти рядом с нами, но дневной свет быстро таял, и я не могла разобрать никаких подробностей, кроме рогов, которые словно вырастали из головы первого всадника.
– О нет. Не…
Голос дрогнул, и я беспомощно посмотрела на Ошара, молча умоляя развеять мой самый сильный страх.
Этого не случилось. Через несколько мгновений группа левантийцев придержала лошадей перед секретарем Аурусом, и уже нельзя было не узнать костяной головной убор, как корона возвышающийся на голове заклинательницы Эзмы.
– Добрый вечер, секретарь, – сказала она, не удивляясь и без церемоний. Ее взгляд скользнул в мою сторону, задержавшись на моем, к счастью, скрытом маской лице. – Дишива. – Она улыбнулась, что должно было выглядеть теплым приветствием, а не вызвать леденящий страх, который я чувствовала. – Я так рада, что милость Божья привела тебя обратно, ко мне. Впереди много дел.
Грубая кора впивалась в ладони. Я уже несколько недель не подтягивался, и тело успело ослабнуть, но я сжал зубы и продолжил, не обращая внимания на боль. «Еще разок», – все время повторял я, но, сделав, не успокаивался. Когда я подтянулся снова, ветка задрожала и прогнулась под моим весом, затрепетали листья.
Мое внимание привлекло какое-то движение. Прислонившись к дереву и скрестив руки на груди, за мной наблюдал Гидеон. Я порадовался, что ему больше не приходится прятаться в хижине одному, но эта мысль принесла с собой отрывочные воспоминания. Крики. Ненависть. Легкость, с какой мой клинок пронзил Птафу.
Я попробовал подтянуться еще раз, но пальцы разжались, и я упал, ударившись о землю. Пока я сжимал и разжимал пальцы, ладони жгло. Под взглядом Гидеона мне не хотелось пробовать еще раз, но не хотелось и останавливаться и заводить разговор.
Взяв лежавшую возле дерева саблю, я вытащил ее из ножен. Гладкая кожаная рукоять будто сдирала кожу с измученных ладоней. Стараясь не обращать внимания на Гидеона, я проделал несколько основных упражнений с клинком, рассекая острием воздух. Наступая, поворачиваясь, разрубая, я следовал мантрам, с ранних лет заученным каждым левантийцем, и на кратчайшие мгновения обрел покой, став всего лишь клинком.
– Ты разучился.
Критическое замечание Гидеона нарушило мою сосредоточенность, и я споткнулся, едва не упав.
– А ты нет? – огрызнулся я.
– Я этого не говорил, но и не прячусь в лесу, изображая все более неряшливые замахи.
Его слова будто подрубили мне ноги, и с гортанным бессловесным криком я упал на колени. Ярость и горе рвались из горла, но мне не стало легче, когда в легких закончился воздух. Чувства захлестнули меня, и, когда Гидеон подошел ближе, мне потребовалась последняя капля самоконтроля, чтобы не ударить его клинком, кулаком или словом.
– Полегчало? – спросил он, присаживаясь на корточки рядом со мной.
– Нет.
– Рах…
– Только не говори, что я сделал правильный выбор, поступил правильно. Я сыт по горло этим лошадиным дерьмом.
– Иногда нет никакого правильного выбора, ты просто что-то выбираешь, и все. Ты чувствовал бы себя лучше, если бы позволил меня забрать?
Я в ярости смотрел на него.
– Я убил Клинка не в поединке.
– Нет, он сам себя убил. Ты передал должность Амуну. Ты не заставлял их приходить за мной. Они сами приняли решение и настаивали на нем, а теперь пожинают плоды.
– Я убил его, Гидеон, – резко возразил я. Глаза щипало от слез. – И сделал бы это снова.
Он тихо рассмеялся.
– Не сомневаюсь.
Из глаз полились злые слезы, и я не мог их остановить. Гидеон обнял меня, и, словно корабль в безопасной гавани, я прислонился к нему и выпустил всю боль и ярость. Я думал об Эске – друге, погибшем от моего клинка и которого я не смог оплакать, об Оруне и Кишаве, убитых чилтейцами. В нашем походе на юг я потерял так много Клинков и похоронил печаль под решимостью все исправить. Я не позволил себе оплакивать ни Йитти, ни Сетта, ни утрату единства среди левантийцев, ни потерю своего места, цели и предназначения, а просто шел вперед и вперед, не останавливаясь. Не давая себе сломаться.
Слезы лились сплошным потоком, горе словно вытекало из всего лица, а я цеплялся за рубаху Гидеона, превращая ее в мокрую тряпку, но он не отстранялся.
Одни боги знают, сколько мы так просидели, поток слез то ослабевал, то разражался с новой силой. Мне ничего не оставалось, кроме как выплакаться до дна и в конце концов медленно погрузиться в тишину.
– Теперь-то тебе легче? – пророкотал возле уха голос Гидеона.
– Немного. – Горло болело, а голос срывался. – Я тебе всю рубаху намочил.
Он отпустил меня, но не взглянул на свою одежду.
– Ничего, всякое в жизни бывает.
Я вытер лицо, чувствуя облегчение, как будто мог наконец идти вперед, а не застрял в этом моменте, как муха, застывшая в янтаре.
– Как ни приятно было вымокнуть в твоих слезах, – сказал Гидеон спустя некоторое время, – вообще-то, я пришел, чтобы отдать тебе это. – Он протянул книгу в смутно знакомой синей обложке.
– Что это?
– Я думал, ты знаешь. Тор сказал, что украл ее, потому что ты попросил.
Я вырвал книгу у него из рук.
– Попросил его…
– На здоровье, – сухо произнес Гидеон. – Не то чтобы мне требовалась благодарность, я всего лишь предложил отнести ее, чтобы ты откусил голову мне, а не ему. Может, теперь он перестанет хмуро пялиться на меня.
Не обращая внимания на его слова, я открыл книгу на случайной странице.
– Ох, да это священная книга Эзмы, – пробормотал я, и внутри снова вспыхнул гнев, когда я вспомнил торжество на ее лице. Она покидала лагерь с Амуном и моими Клинками, будто стала их предводителем. Я пытался отбросить ненависть и сосредоточиться, но она все равно билась в груди. – Не могу поверить, что Тор это сделал.
– Он умеет удивлять, – заметил Гидеон. – Этим он похож на Эзму, только не такой мерзкий.
– Когда ты успел с ней познакомиться? Или ты так сказал, потому что она хотела устроить тебе Отторжение?
Гидеон покачал головой.
– Я встречался с ней раньше. Вскоре после того, как нас изгнали. Она уже была здесь вместе со своим учеником, но не сказала тогда, что заклинательница.
– Не сказала? Я никогда не видел ее без короны, а уж сколько раз она упоминала…
– А тогда не сказала. Мы не знали. Мы думали, что они просто два изгнанных левантийца, и позволили им остаться с нами.
– Почему ты мне этого не рассказывал?
– А это важно?
Я провел пальцами по обложке книги.
– Может, и важно. Не знаю. Но если она была с вами, почему ее не захватили чилтейцы?
– Потому что тогда ее уже не было.
Измученный, с больной после слез головой, я с трудом воспринимал сказанное.
– Тебе придется поведать мне все с самого начала, потому что я слишком устал, чтобы складывать историю из кусков.
Гидеон вздохнул и провел дрожащей рукой по лицу.
– Однажды они с Дерккой пришли в наш лагерь и сказали, что их вдвоем сослали, и попросились остаться. Конечно, я согласился. Каким чудовищем надо быть, чтобы отказать двум левантийцам, пусть и не из моего гурта? Они остались и старались быть полезными. Мы построили лагерь и просто пытались держаться подальше от всех в надежде, что никто нас не заметит до конца ссылки.
– Вы собирались вернуться?
– Тогда еще да. – От его взгляда у меня заныла душа и заколотилось сердце. – Конечно да. Жизнь была тяжелой. Мы были растерянны, обижены и злы на то, что нас изгнали без всякой причины. Но я собирался вернуться к тебе. Тогда.
– И что случилось?
Я понадеялся, что он не заметит, как сорвался мой голос на этом простом вопросе. Гидеон собирался вернуться, но мне пришлось оплакивать его.
Он устало передернул одним плечом.
– Случилась она, если можно так выразиться. По крайней мере, с этого все началось. Она рассказывала истории, которые слышала от других гуртов, и объяснила, что наш гуртовщик не единственный, чей разум был расстроен. Она называла это болезнью…
– Значит, это она ее так назвала?
– Да, и это казалось уместным. Я слушал, потому что в ее словах была правда, а мне требовались ответы. Мне следовало бы поинтересоваться, откуда она столько знает, но я не сделал этого. Я ни в чем не сомневался, пока она не заговорила о Вельде.
Он вздохнул и посмотрел вверх, на сплетение ветвей, танцующих на ветру.
– Сначала это были мелочи, прощупывание почвы. Потом она попыталась убедить меня, что Вельд Возрожденный – левантиец. И что он построит империю для нашего народа. Новый дом. И в конце концов, что я и есть Вельд. – Гидеон прижал руки к лицу. – Боги, ну и дурак же я, что послушал. Но я так долго был беспомощен и зол, что должен был что-то сделать. Решил, что если не могу исправить дела в степях, то построю нам дом здесь.
Он оторвал дрожащие руки от лица.
– Я думал о маленьком поселении, которое мы могли бы защищать, где нам не грозила бы болезнь. Ни о какой империи речь не шла. В то время. – Он медленно покачал головой. – Мы поссорились из-за Вельда. Она изо всех сил старалась убедить меня, что я избран Единственным истинным Богом, но ты меня знаешь, я упрямый и никак не мог перестать думать о том, как это меня изменит. Ты меня не узнал бы. Никто бы меня не узнал, даже я сам.
В итоге она стала слишком настойчивой, я разозлился, и они ушли. К тому времени мы провели в изгнании почти полный цикл, и пришло время решать, задержимся ли мы еще ненадолго и попробуем основать поселение или вернемся домой. Мы все сомневались, но в итоге решили остаться и попробовать через порты узнать, как обстоят дела дома, посмотреть, не отправят ли после зимы в изгнание новых левантийцев. Вскоре после этого появилась Йисс, и мы лишились выбора.
Он снова пожал плечами, и, несмотря на всю покорность в этом жесте, на его лице отражалась тяжесть пережитого. Я хотел бы избавить его от этой боли, но должен был разобраться. Каждая новая крупица знаний об Эзме царапалась в голове, словно семя сорной травы. Каждый раз, когда мне казалось, что я наконец-то понял ее или ее цель, сходил новый слой, и под ним обнаруживалось нечто еще более сложное.
– Чилтейцы явились ночью, – продолжил Гидеон. – Мы так давно жили здесь, что утратили бдительность. Но даже если бы мы их ждали, они привели с собой слишком много солдат. Я сдался, как ты и все капитаны, которые пришли позже. После этого я видел ее лишь однажды. В полных регалиях, полагающихся ее титулу, и знаешь, теперь я понимаю, что она могла попасть ко мне только с ведома чилтейцев. Не хочу думать, что это значит, но она дала мне последний шанс строить вместе с ней наше будущее, а я ее послал. – Он рассмеялся, одновременно дико и слабо. – Стали приходить другие гурты. Мои планы изменились. Если я не мог вернуться домой, то решил обратить ситуацию, в которой мы оказались, нам на пользу. Но я знал, что Эзма будет верна слову и пойдет против меня, поэтому передавал весточку о прибытии гуртов чилтейцам, чтобы все изгнанники попадали ко мне, а не к ней. Вышло не так хорошо, как я надеялся, но к тому времени, как я понял, какую радость доставляет чилтейцам жестокость, было уже поздно. Какими бы порядочными ни были некоторые из них, многие видели в нас угрозу, которую нужно подчинить силой.
Он закрыл глаза, запрокинув голову. Лицо Гидеона освещал слабый солнечный свет, его яркость казалась неправильной после таких слов, заставивших мои мысли метаться в тщетных попытках уложить в голове услышанное.
Я молчал, а Гидеон открыл глаза и отвернулся со страдальческим стоном.
– Боги, Рах, не смотри на меня так. Я знаю, что принял множество ужасных решений.
– Я не…
– Нужно было послушать тебя, вместо того чтобы бросить в темницу. Вместо того чтобы приказать убить Йитти и…
– Это сделал Лео.
– Но я ему позволил! Я был слаб. Я так старался, а он верил в меня, всегда был рядом, и я забыл об осторожности, потому что не хотел остаться в одиночестве. Хотел, чтобы кто-то говорил, что я поступаю правильно.
По его щекам текли слезы, и он обхватил себя руками и отвернулся. Мы поменялись местами.
Лео пробрался в его голову, но я помнил Гидеона, который сидел рядом со мной на краю лагеря, обнимая за плечи, пока я корил себя за то, что бросил обучение.
– Он бы тебе не понадобился, будь я рядом.
– Чушь.
– Не чушь, – огрызнулся я. – Хочешь знать, как я получил эти шрамы? – Я указал на следы на лице. – Их оставил Сетт, после того как вмешался в мой поединок с Йитти. Он был так зол на меня, говорил, что я должен быть рядом с тобой, что нужен тебе, а я только цепляюсь за наши обычаи и свою праведность, вместо того чтобы довериться тебе, и он был прав, Гидеон. Он был прав и умер за это, и это тоже моя вина. Он вколачивал меня в ту дорогу, пока я не захотел умереть, и…
Я замолчал, во рту пересохло. Я не мог признать вслух то, что сделал.
– Я знаю, что произошло, – сказал Гидеон. – Лашак все рассказала.
– Я не хотел, чтобы он умер. Я просто был зол и…
– Знаю.
– Проклятье, ты можешь заорать на меня или еще что-нибудь? Я убил твоего брата!
Он устало усмехнулся.
– Только если ты заорешь на меня за убийство Йитти и остальных, но мне почему-то кажется, что не станешь. Придется найти кого-то другого, кто станет ругать нас, потому что я… слишком устал от этого. Какое я имею право на тебя злиться?
Я так долго злился на него за его решения и за то, что он был не тем Гидеоном, которого я помнил. Я злился за сожжение Мейляна. За нападение на дезертиров. За смерть Йитти. Я носил в себе этот гнев, словно щитом прикрываясь от собственной вины, от стыда за то, что не разглядел Лео под маской, за то, что доверял не тем людям.
– Прости, – сказал я.
Простые слова, поскольку никаких слов никогда не будет достаточно. Мы выплеснули все, но остались цельными, остались вместе.
Его губы скривились в улыбке.
– И ты меня. – Он вздохнул. – Ну мы и парочка: прячемся в лесу, чтобы поплакаться друг другу.
– Я пришел не за этим.
– Да, ты пришел тренироваться до изнеможения, чтобы не пришлось плакать, хотя и должен бы знать, что это бесполезно, поэтому всегда пожалуйста.
– Да уж, заработать головную боль от горя гораздо лучше, большое тебе спасибо.
Гидеон стукнул меня по руке.
– Идиот.
– Засранец.
На мгновение показалось, что мы помолодели на десять лет, вернулись в родные степи и возродили нашу былую близость, но как мне никогда уже не стать тем юнцом, так и ему.
Я вздохнул и встал, чтобы взять ножны. Глубоко внутри еще бушевал гнев, но я чувствовал себя более спокойным и уравновешенным. Во мне постепенно созревала цель.
– О нет, – сказал Гидеон, когда я вернулся, счищая грязь с потертых ножен. – Узнаю этот решительный взгляд. Мне стоит беспокоиться?
– Тебе нет, а вот Эзме – да.
Я ушел в лес, как только мы прибыли, предоставив остальным разбивать лагерь и обсуждать планы. Книга Торваша, в которой я так нуждался, по-прежнему была у Мико, но мне нужно было развеяться. А теперь в моих жилах бурлила решимость, и я шагал в плохо обустроенный лагерь, готовясь заключить новую сделку. У меня больше не было Клинков, но мы могли защитить Мико и ее спутников и без них.
Гидеон шел за мной по пятам, и наше появление привлекло внимание всех, даже угрюмого министра императрицы. Он сидел вместе с ней и госпожой Сичи, они что-то царапали на земле и разговаривали. Нуру и Тор были неподалеку под тентом одного из шатров, капитан Кирен и его люди охраняли лагерь, а за странным близнецом Лео наблюдали все вместе.
– Рах, – холодно поприветствовала меня Мико.
Кивнув, она вернулась к значкам, нацарапанным на земле, и один за другим все присутствующие потеряли к нам интерес.
Махнув в сторону Тора книгой Эзмы, я спросил:
– Можно я оставлю ее себе?
– Если хочешь, – ответил тот. – Я прочел и ее, и чилтейский вариант и надеюсь, что навсегда покончил с Лео и его пророческой чепухой.
Его взгляд метнулся в направлении другого Лео, и Тор беспокойно поерзал.
– Надеяться никогда не помешает. Ты переведешь для меня? Нужно поговорить с императрицей.
Тор кивком головы указал за мое плечо.
– Почему не попросишь Гидеона? Его кисианский не хуже моего. – Он вызывающе сжал зубы. – Или ты ему не доверяешь?
Он прекрасно знал, что дело не в доверии. Как только мне начинало казаться, что наши отношения с Тором налаживаются, он сразу подливал масла в огонь.
– Да, я могу, – шагнул вперед Гидеон. – С позволения ее величества, конечно.
Я плохо разбирался в поклонах, но тот, что Гидеон отвесил Мико, казался настолько же уважительным, насколько и насмешливым, и, судя по лицу Мико, она тоже не знала, как его расценивать. Однако, взглянув на своих спутников, она согласилась, и мы во второй раз уселись лицом к лицу обсуждать будущее моей родины, а нужная мне книга спокойно лежала у Мико на коленях.
Императрица заговорила первой, и Гидеон, отмахнувшись от Нуру, перевел.
– Чем может тебе помочь ее сиятельное величество?
Я зыркнул на него в надежде, что он не станет украшать каждое предложение.
– Я хочу обсудить нашу сделку насчет книги.
Через несколько мгновений он перевел ответ Мико.
– Но у тебя больше нет Клинков, чтобы защищать меня, хотя я и ценю, что ты остался с нами.
Она обвела рукой лагерь.
– Мне нужна книга. Я не могу отправиться домой без нее. Скажи, что мне сделать в обмен на нее, и я это сделаю.
Задумчиво нахмурившись, Мико повернулась к Гидеону и заговорила скорее с ним, чем со мной. Он наклонил голову, глядя на нее так же пристально, как и она на него. У меня побежали мурашки. Его ответ был спокойным, но я не понял ни слова и оглянулся в поисках Тора.
– Пожалуйста, – сказал я, и он закатил глаза, но все же побрел к нам.
– В чем дело?
– Они не переводят.
Гидеон и Мико продолжали тихо разговаривать, так сосредоточившись друг на друге, что не заметили, что Тор слушает, либо им это было неважно. Тор стоял позади Гидеона, нахмурив брови, и после нескольких реплик сказал:
– Она хочет, чтобы Гидеон отправился с ней на свадебную церемонию.
– Что?! Зачем?
– Затем, что он Гидеон э’Торин, – ответил Тор, и Гидеон слегка усмехнулся. – Император, захватчик, враг. – Теперь он переводил слова Мико. – Он многое символизирует для тех, кто будет присутствовать. И кроме того, я боюсь, что Сичи силой заставят выйти за доминуса Виллиуса, несмотря на…
Мико замолчала и набрала воздуха. Тор ждал и продолжил объяснения только после того, как она снова заговорила.
– Я волнуюсь за Сичи, а присутствие мужчины, – она произнесла это слово с горечью, – за которым она уже замужем, должно помешать Мансину принудить ее к другому браку.
– Но там будет Лео, – возразил я и, повернувшись к Гидеону, добавил: – Это просто смешно. Ты не можешь с ним встречаться.
– У нее есть кое-что нужное тебе, и она это отдаст, если я выполню просьбу.
Слова Гидеона не оставляли сомнений в его решении, и на его месте я поступил бы так же, но все равно покачал головой.
– Мы найдем другой способ. Можем договориться о чем-нибудь другом.
– Она не согласится ни на что другое, – вмешался Тор. – Ей нужно только это. Ты для нее бесполезен, в отличие от присутствия Гидеона на свадьбе. Гидеон в обмен на книгу, или ты ее не получишь.
– Для человека, вечно ругавшего меня за то, что я решил помочь ей, а не своему народу, ты как-то быстро перешел на ее сторону, – огрызнулся я.
Юноша, когда-то швырнувший в меня миской с супом и пытавшийся задушить, спокойно встретил мой взгляд.
– Я чувствую себя ближе к ней, чем к тебе. Мы не вписываемся туда, куда нас поместили, и вынуждены сами отвоевывать себе место в этом мире.
– Тогда защищай своих, а я буду защищать своих. На этой церемонии Гидеон может быть только мясом, брошенным на растерзание ее врагам, наживкой. Спроси, так ли она намерена поступить.
Тор медленно повернулся к императрице и начал переводить мой вопрос. На лице Мико мелькнул проблеск гнева и исчез. Она сухо ответила, а Тор неохотно перевел.
– Его задача будет заключаться в том, чтобы сбить всех с толку и разозлить. В разгневанном состоянии люди принимают плохие решения.
Это было похоже скорее на предостережение, чем на объяснение, но я все равно покачал головой.
– Все, кто там будет, желают Гидеону смерти. – Я посмотрел на госпожу Сичи, наблюдавшую за происходящим вместе со всеми. – Ты с этим согласна? Неужели тебя так мало заботит жизнь человека, за которого ты вышла замуж? Неужели позволишь ему стать приманкой?
– Можно подумать, он сама невинность, – фыркнула Нуру.
– Дело не в том, кто больше провинился, – сказал я. – Просто переведи вопрос.
Она бросила на меня полный отвращения взгляд, но перевела. Лагерь совсем затих. Даже охрана Мико встала поближе, все взгляды метались между мной, императрицей и ее мрачно нахмурившимся министром.
– Он не станет жертвой, – сказала Сичи устами Нуру. – Он будет с нами и под нашей защитой…
– И в нужный момент вы поставите на кон его жизнь, как планируете сделать с жизнью близнеца Лео.
Я указал на него, но он полностью ушел в себя, свернувшись калачиком и глядя в пустоту.
– Иногда приходится принимать трудные решения. – Голос Нуру, но слова госпожи Сичи.
Я будто снова смотрел, как мои Клинки обращаются против меня, против Гидеона, единогласно решив, что его жизнь ничего не значит.
– Лошадиное дерьмо! – Я вскочил, по жилам потекла ярость. – Вы просто в таком отчаянии, что готовы рискнуть чужой жизнью, не имея реального плана.
– Ты просил о сделке. – Мико дрожащей рукой указала на книгу. – Это значит, мы оба рискуем или чем-то жертвуем.
– Чем жертвуем? – Я наклонился, выхватил у нее книгу и поднял. – Ты ничего не теряешь! Тебе не нужна эта книга, она нужна мне. От нее зависит будущее моего народа, моего дома, и ты хочешь, чтобы я пожертвовал жизнью Гидеона в обмен на то, что ничего тебе не стоит?
Пока Тор переводил, Мико посмотрела на Гидеона, будто спрашивая его мнение. Мой ответ ничего не значил для нее, и я вскипел гневом.
– Не смей манипулировать им, заставляя пожертвовать собой ради твоего дела, – прорычал я. – Ответ – нет. Все кончено.
Все как один, гвардейцы Мико шагнули вперед. Один натянул тетиву лука, другие обнажили мечи, и все не спускали с меня глаз, ожидая приказа императрицы. С моих губ сорвался смешок.
– Подходящий конец. Ты приказываешь убить меня, как только я перестаю быть полезным инструментом.
Тор не перевел, его поза стала настороженной. Только когда Мико поторопила его, он начал, почти шепотом. Когда он закончил, Мико ничего не сказала. Она смотрела на меня, тянулись напряженные секунды, и я не мог перевести дыхание.
– Рах, – мягко сказал Гидеон, поднимаясь на ноги. – Я могу…
– Нет. – Я даже не посмотрел на него, сцепившись взглядом с Мико. Как глупо было думать, что между нами что-то есть. Что ей не всё равно. – Если книга и вправду так много для нее значит, ей придется приказать своей страже атаковать. Ваш ход, ваше величество.
Снова этот перевод шепотом. Госпожа Сичи о чем-то тихо переговаривалась с раненым министром, а позади меня раздался голос капитана Кирена.
– Ваше величество?
Мико подняла руку, как будто остановив даже движение ветра. Она держала нас, держала весь мир, молча, не двигаясь, не в силах сделать вдох, пока наконец не опустила руку. Легким покачиванием головы Мико решила мою судьбу. По приказу капитана Кирена солдаты сделали шаг назад, сухие ветки затрещали под их тяжелыми сапогами.
Ликование наполнило мою грудь, словно глубокий вдох, но оно было отравлено гневом и самообвинениями и скорее походило на облегчение, основанное на отчаянии.
– Иногда приходится принимать трудные решения, – сказал я, удивляясь собственной язвительности. Заткнув книгу за пояс, я отвернулся от Мико, Сичи, Кисии и всего, чем пожертвовал из-за своего неуместного чувства вины. Лицо Гидеона, стоявшего позади меня, оставалось непроницаемым. – Приведи лошадей, – сказал я. – Мы уезжаем. Сейчас же.
Стрела глубоко вошла в кочан капусты, листья разлетелись по сторонам. Мало что может доставить такое же удовольствие, как удар металла о пеньковую мишень, но хруст плотных капустных листьев близок к этому.
– А если мишень не останется неподвижной? – спросила Нуру, снова водружая поредевший кочан на жердь.
– Если пройдешься вокруг с кочаном, я покажу.
– С позволения вашего величества или даже без оного я, пожалуй, откажусь. Благодарю.
Сидевший на заборе чуть поодаль Тор подавил улыбку. А я заставила себя улыбнуться, но вышло все равно фальшиво.
Как только Нуру отошла, я взяла еще одну стрелу и отправила ее в несчастный кочан. Выглядел он хуже некуда: отсутствовали целые куски, листья растрепались, как всклокоченные волосы. Ни у Лео Виллиуса, ни у министра Мансина волосы не были всклокоченными, но я с удовольствием начинила бы обоих стрелами – пусть выглядят так, будто их растерзали козы.
Под пристальным взглядом обоих юных левантийцев я разделалась еще с одним кочаном. Хуже всего – ждать новостей. Матушка всегда говорила, что, если хочешь понять человека, нужно понаблюдать, как он ждет, время и неопределенность раскроют его нутро. Воспоминания о ней чуть не вызывали слезы, но я сдержалась и собрала стрелы, решив не позволять времени и неопределенности меня раскрыть. Матушки нет. И Раха тоже. Я всегда буду вспоминать их обоих с гневом и болью.
Я слишком далеко его оттолкнула. Слишком многого попросила.
Я отбросила эти мысли и вернулась к черте, которую провела по земле. Мы остановились, лишь чтобы передохнуть и дождаться подтверждения о перемещениях Мансина, и не только я пыталась не сойти с ума. Министр Оямада сидел, ковыряя землю палкой, как ребенок, а Сичи распаковывала и собирала обратно седельные сумки, чтобы чем-то занять руки. Даже капитан Кирен был на пределе, расхаживал туда-сюда в ожидании своих людей. Только Унус, близнец Лео Виллиуса, выглядел совершенно беззаботным. Со связанными руками он сидел на траве, скрестив ноги, закрыв глаза и обратив лицо к небу. Даже то, что мы едва избежали стычки с солдатами Мансина, его не тревожило. Похоже, окрестности кишели солдатами – небольшие группы прочесывали местность в поисках нас.
Я выпустила очередную стрелу, и потрепанный кочан свалился с жерди.
При звуках приближающихся шагов все замерли. Тор и Нуру потянулись к саблям.
– Кто здесь? – выкрикнул капитан Кирен, встав передо мной.
– Банн и Чиро, капитан!
Капитан Кирен убрал меч в ножны и расслабил плечи.
– Ну наконец-то, – проворчал он, когда из зарослей показались двое в заляпанной грязью форме. – Какие новости?
– Простите, капитан, – отозвался Банн, поклонившись сначала нам, а потом капитану. – Пришлось скрываться от проклятых ищеек. Они повсюду!
Чиро показал на свои доспехи.
– Залегли в клятой грязи! – Он сплюнул. – Но они перемещаются, капитан. Этим утром все, кроме горстки солдат, покинули Когахейру. Включая светлейшего Бахайна и его людей. И… – Гвардеец покосился на меня, а потом решительно перевел взгляд на капитана. – Говорят, министр Мансин называет себя императором Мансином.
Это не было удивительно, но при упоминании этого титула во мне все равно вскипела ярость. Я же мертва, и ему не нужно беспокоиться о путающейся под ногами императрице-марионетке.
Я выпустила еще одну стрелу с такой силой, что желтеющие капустные листья взмыли в воздух.
– Они собираются устроить коронацию? – спросил Оямада, вставая и отряхиваясь.
– Похоже на то, ваше превосходительство, – ответил Банн. – Они везут с собой много припасов и шатры для лагеря.
– Едут быстро?
– Нет, ваше превосходительство. Помимо генералов и лордов, всего несколько солдат едут верхом, большинство пешие. Скорее всего, им добираться сюда еще дня три.
Сичи забросила на лошадь очередную упакованную седельную сумку.
– А лорд Эдо точно с ними?
– Да, ваше величество, хотя, похоже, он со своими людьми идет не с основными силами, а держится в стороне. По крайней мере, так было все то время, пока мы наблюдали за ними.
Я постучала луком по ноге.
– Возможно, они еще не пришли к соглашению.
– Или он держится на расстоянии, чтобы получать и отправлять собственные сообщения, – предположила Сичи. – Надо как можно скорее отправить ему послание, прежде чем он примет решение, думая, что мы мертвы.
– Согласен, – сказал министр Оямада. – Чтобы хотя бы надеяться одолеть Рё, нам нужна поддержка лорда Эдо. Остальная армия твердо на его стороне.
– Не считая генералов‑варваров, – добавила я. – Хотя, судя по всему, сейчас трудно будет послать им весточку. Нельзя рисковать, чтобы Мансин обнаружил, где мы и что задумали, пока мы совсем без защиты.
Все собравшиеся на поляне закивали. Пока действовал наш уговор с Рахом, у нас хотя бы была защита. Без левантийцев приходилось терять драгоценные дни, скрываясь в лесу и обходясь без костра, вместо того чтобы искать союзников. Нам нужны солдаты.
– Значит, отправим сообщение светлейшему Бахайну, – сказал Оямада, повернувшись к двоим только что прибывшим. – Возьмите все необходимые припасы и отправляйтесь.
Банн поник, покосившись на сверток со спальной циновкой, притороченный к седлу.
– Почему не может пойти кто-то другой? – спросил Чиро. – Мы же только что вернулись.
– Потому что, как сами видите, никто из них не вернулся оттуда, – резко вскинулся капитан Кирен. – Скажите спасибо, что я не наказываю вас за подобное поведение.
– Да, капитан. Простите, капитан. Мы готовы отправиться немедленно.
Сичи улыбнулась двум гвардейцам.
– Мы ценим вашу помощь, – сказала она. – И могу заверить, когда все это закончится, вы получите по заслугам за старания.
Поклонившись ей и пробормотав благодарности, оба выпрямились и стали как будто немного выше. Через десять минут они снова ускакали, оставив мне крохотный кусочек надежды. Если бы только я поговорила с Эдо, мы сумели бы найти выход из положения.
Мы прибыли с наступлением темноты и расположились в ожидании. Старое святилище, выбранное в качестве места встречи, уже давно обрушилось, и через прорехи в крыше пробивался слабый лунный свет. Сичи стояла в центре продуваемого всеми ветрами строения, плотно укутавшись плащом от резкого ветра. Его порывы заставляли тени пускаться в пляс и ерошили поредевшие волосы министра Оямады, раскатывавшего квадратную циновку для собраний.
Я прислонилась спиной к оставшейся стене, глядя в ночь. Капитан Кирен неподвижно стоял поблизости, между качающихся веток, не сводя глаз с заросшей тропы. Я не видела гвардейцев, но приятно было осознавать, сколько человек стоит в карауле.
– И сколько нам еще ждать? – прошептала закутанная в плащ Сичи, подойдя ближе. – Когда станет понятно, что он не придет?
– Наверное, это зависит от степени нашего отчаяния.
– А, так значит, мы останемся на всю ночь?
Мы обменялись кривыми улыбками, больше похожими на гримасы, и снова всмотрелись в темноту. Больше сказать было нечего. Если Эдо не придет, у нас закончатся варианты, когда мы еще и не успели ничего начать.
Вечер был полон разных звуков. Ночные птицы, ветер, всякие шныряющие зверюшки – эта какофония могла заглушить все шаги, кроме самых громких. Время то тянулось, то сжималось по мере того, как я боролась с усталостью, каждый миг длился не то секунду, не то часы, и когда наконец капитан Кирен обернулся и жестом показал, что кто-то приближается, я испугалась, что это сон.
Шепоты и кивки постепенно пробудили моих сонных спутников, и, прежде чем я убедила себя, что Эдо и правда пришел, он шагнул через полуобвалившуюся арку – в доспехах и с хмурым лицом.
– Эдо, ты пришел! – Я обхватила его руками, глубоко вдохнув запах былых воспоминаний, оставшийся под сталью и дубленой кожей. – Скажи, как там Чичи?
– Жива и здорова, – ответил он и крепко обнял меня, а потом отпустил. – Она выпрашивает объедки у всех солдат и очень разбаловалась. Прости, что опоздал, трудно было ускользнуть так, чтобы за мной не следили. – А когда Сичи подошла его обнять вслед за мной, он добавил: – В моем лагере полно шпионов твоего отца, Сичи.
– Неудивительно, – отозвалась она. – Рада тебя видеть, кузен.
– И я тебя, Сичи. Нуру. Тор. Министр.
Он кивнул каждому, и те поприветствовали его в ответ.
С определенным трудом министр Оямада все же встал, чтобы поклониться.
– Какое облегчение видеть вас здесь, ваша светлость. Мы отчаянно хотим узнать новости.
Ваша светлость. Когда-нибудь я привыкну к титулу Эдо, но пока что могла думать только о его отце.
– Что ж, новости я принес, министр, – сказал Эдо с ответным поклоном. – Хотя не знаю, хорошие они или плохие. Вы ранены?
– Просто царапина, – с наигранной бодростью сказал Оямада. – И от ваших новостей мне станет намного лучше.
Тор и Нуру остались в карауле вместе с гвардейцами капитана Кирена, а мы вчетвером сели на циновку, каждый на коленях в своем углу. Оямада выглядел воистину царственным, Сичи собранной, а Эдо сильным, я же чувствовала себя неуместной на таком собрании, хотя и была главной причиной, которая свела нас вместе.
– Я искренне рад видеть всех вас целыми и невредимыми, – начал Эдо, когда мы расселись, загородив спинами внутренний кружок от пронизывающего ветра. – Новость о вашей смерти распространилась куда быстрее слухов о том, что Мансин отправил людей вас искать. Никто, похоже, не знает, что случилось с Сичи, и он наорал на всех, кто задавал слишком много вопросов.
– Это он умеет, – пробормотала Сичи.
Министр Оямада с прищуром посмотрел на Эдо.
– Так что задумал Рё? Выкладывайте.
– Много чего. – Эдо вздохнул. – А пока перед всеми делает вид, будто Сичи едет с нами, просто не показывается, хотя все прекрасно знают, что ее нет. С каждым днем он отправляет на поиски все больше отрядов, и – можете не сомневаться – стоит вам выйти из укрытия, он тут же ее схватит. То ли из-за самолюбия, то ли ради скрепления союза, но он нацелен на то, чтобы выдать Сичи за доминуса Виллиуса.
– И окажется в дурацком положении, если брак не состоится из-за отсутствия Сичи. – Оямада хохотнул, явно представив, как это будет. – Хотя, возможно, этот вариант был бы даже лучше для него, чем невозможность выдать ее замуж, поскольку она уже замужем.
– Так у вас получилось? – спросил Эдо, переводя взгляд с меня на Сичи.
– Да, – почти одновременно ответили мы, и Сичи добавила: – А скоро истекут семь дней, и тогда он ничего не сможет поделать.
Эдо ухмыльнулся, став похожим на прежнего себя, каким не был уже очень долго.
– Поздравляю. Жаль, что меня там не было. Уверен, это знаменательная веха в истории Кисии.
– Только если мы сумеем отобрать у Мансина трон, – сказала я.
– В каком смысле отобрать?
– Он же называет себя императором, верно?
Эдо озадаченно покачал головой.
– Да, но… Ты ведь жива. Он не свергал тебя с престола. Он объявил себя императором не потому, что ты плохая императрица, а потому, что ты мертва, а кроме него никого нет.
– Да, но вряд ли все бросятся на мою защиту, если выяснится, что я жива, – сказала я. – Да и он не откажется от трона, не важно, сидит на нем сам или правит вместо меня.
Ответом были только хмурые лица. Холод от камней начал просачиваться через циновку, и колени заледенели, а с ними и все мои надежды. Куда бы мы отсюда ни отправились, на дорогах было опасно. Я слишком долго боролась, чтобы забыть, с чего начала и что мы с Танакой хотели построить. Изменить. Матушка назвала бы это мечтами идеалистов, но стоит ли сражаться за меньшее? Сдаться означало позволить Мансину ослабить позицию Кисии в отношениях с Чилтеем, сохранить внутренние разногласия, по-прежнему враждовать с любыми чужаками и погрязнуть в самодовольстве. Гражданская война, которую развязал мой отец, должна была стать последним доказательством, что Кисия давно развалилась, но брак матушки с императором Кином стал повязкой на рану, позволившей империи хромать дальше в старом ритме.
– Нам наверняка придется сражаться с Рё за трон, – сказал Оямада, прервав мои размышления. – Но не знаю, как это сделать, если только у светлейшего Бахайна нет целой армии.
– Боюсь, что нет, министр, – ответил Эдо. – Остатки отцовских батальонов плюс те, кто присягнул мне после битвы за Когахейру, едва составляют половину войска, которым командует мини… император Мансин. Однако на этот счет есть и кое-какие хорошие новости. – Он огляделся, словно ожидал, что из темного леса появятся новые солдаты. Увы, никто не появился. Понизив голос, Эдо продолжил: – Многие поисковые отряды Мансина сообщали, что видели следы небольшого полевого лагеря. Кисианского, по их мнению. Большинство считает, что это охрана Сичи, ее особый отряд.
Сичи рассмеялась.
– Это было бы великолепно. Но раз у меня нет никаких солдат, то кто они?
– Явно не наши, – пробормотала я.
– Вообще-то, думаю, как раз твои, Коко.
Я непонимающе переводила взгляд с него на Сичи.
– Мои?
– Задумайся: раз они передвигаются с осторожностью, значит, не хотят, чтобы их обнаружили императорские разведчики. А если они прячутся от людей Мансина…
– Значит, они не на его стороне.
– Вот именно. Это может быть генерал Рёдзи.
Какую бы искру надежды я ни лелеяла, я уже перестала надеяться на возвращение генерала Рёдзи.
– Генерал Рёдзи? – выдохнула я – это имя разожгло искру до пламени. – Ты уверен?
– Нет, но не представляю, кто еще это может быть, и разведчики докладывают, что лагеря определенно кисианские.
Министр Оямада откашлялся.
– Вполне возможно, – сказал он. – Но пока они не здесь, с нами, мы не можем включать их в свои планы. – Он снова пристально посмотрел на Эдо. – Однако вы здесь, ваша светлость. Так вы останетесь с нами или нет?
Я и не догадалась задать этот вопрос, считая, что ответ очевиден. Но Эдо теперь был не моим другом, а светлейшим Бахайном, и у него имелось много обязательств.
– Да, – ответил Эдо со вздохом. – Но это не так просто, как нам хотелось бы. Я не беспокоюсь о личном риске: какую бы сторону я ни принял, моя жизнь все равно в опасности; но если меня объявят изменником, пострадают люди, за которых я несу ответственность. Жителям Сяна могут повысить торговые пошлины или запретят торговать в определенных местах, не дадут доступ к имперским запасам продовольствия, сделают невозможным получить министерский пост и так далее. Отцу долгие годы приходилось с этим разбираться, но то были относительно благополучные годы. Мы не знаем, какой будет жизнь при… – Он поморщился, посмотрев в мою сторону. – Прости, Коко, но жизнь при новом императоре Мансине, как многие считают. У него нет никаких оснований носить этот титул, но все мы знаем, что он будет бороться за него, и я должен рассматривать последствия при всех вариантах.
Оямада медленно кивнул.
– Я боялся, что это будет проблемой. Что Рё внедрит в ваш лагерь шпионов, потому что не доверяет вам.
– Едва ли это удивительно, учитывая мое прошлое, – сказал Эдо и, слегка поежившись, осмотрел темные развалины.
Я старалась не воображать, что он смотрит на руины наших планов. На одной полуобвалившейся стене сидели Тор и Нуру, прижавшись друг к другу, чтобы согреться, и молча наблюдали за нашим Советом, как у постели умирающего друга.
Когда молчание затянулось, Эдо поморщился.
– Хотел бы я предложить какой-нибудь план, но не знаю, что для тебя сейчас будет самым разумным, даже если я к вам присоединюсь. Если тебя увидят живой, это ослабит позиции Мансина, но трудно сказать, как он отреагирует. Благосклонно отступит и позволит тебе править без него? Этот вариант кажется… скажем так, маловероятным.
– Рё – разумный человек, пока делаешь то, что он хочет, – проворчал Оямада, плотнее запахивая плащ. – За ним всегда нужно внимательно наблюдать, чтобы он не застал тебя врасплох.
Сичи согласилась с ним, но, пока они обсуждали характер Мансина, мои мысли блуждали. Если меня увидят живой. Такая мелочь, но имеющая такие последствия. Эдо прав, Мансин меня не сместил, не занял мое место, потому что я не справилась. В глазах всех кисианцев, кроме его близкого окружения, Кисией правила я, пока не погибла. Точнее, пока Мансин не объявил меня мертвой. Может, мне и не нужен грандиозный план, по крайней мере пока. Мне просто надо быть живой.
– Эдо, – резко сказала я, вмешавшись в их неспешный разговор. – Пока ты не можешь остаться с нами, но не выделишь ли нам несколько солдат для защиты? Верных людей, которые точно на нашей стороне.
– Да, конечно. Мне самому следовало об этом подумать, это самое меньшее, что я могу сделать.
Сичи оживилась и посмотрела на меня.
– У тебя есть план?
– Не совсем, но мы не можем принять решение, пока не узнаем, как отреагирует Мансин на то, что мы живы.
– Если вы намерены кинуть ему наживку… – предупреждающе начал Оямада.
– Не волнуйтесь, министр, это будет самая скромная наживка. – Я с улыбкой оглядела настороженные лица, и ночь перестала быть такой холодной. – Я хочу вынудить его ответить, просто продолжая жить как ни в чем не бывало.
– Не уверен, что понял вас, ваше величество.
– Все просто, как и сказал Эдо, министр. Мансин меня не свергал. Он не выиграл битву, просто занял трон в мое отсутствие. Если я буду сражаться с ним, он атакует в ответ, но если я просто… буду править как императрица и развею слухи о своей смерти, ему понадобится план получше.
На лице Оямады медленно расплылась улыбка.
– Ха! Ему это точно не понравится.
Лорд Пирин поприветствовал меня улыбкой. Он оказался моложе, чем я ожидала, но в последнее время многие сыновья получили титул от отцов. Прежний лорд был союзником императора Кина, хотя трудно сказать, кого он поддерживал – императора или армию. Тогда это не имело значения. А теперь имело.
– Ваше величество, – сказал лорд Пирин, поклонившись. – Такая честь принимать вас в моем доме.
Я не предупредила его о своем прибытии, и, пока мы обменивались приветствиями, смущенные служанки поспешили принести чай. Они попятились, одновременно кланяясь, и звон чашек еще долго стоял в воздухе.
– Выпьете со мной чаю? – спросил лорд Пирин, стараясь выглядеть скучающим. – Окажите мне честь.
Я согласилась с императорским достоинством, пытаясь копировать манеры матушки. Я садилась за столы тысячи раз, но все же до сих пор чувствовала себя неуклюжей и слишком крупной, совершенно неуместной. Лорд Пирин с равнодушным видом сел напротив.
Из-за чилтейского вторжения многие лорды центральной Кисии бежали в поисках безопасности, но уже вернулись, несмотря на то что чилтейская угроза сохранялась. Города и деревни лежали в руинах, некоторые опустели, другие кишели беженцами из Мейляна, и везде недоставало припасов, чтобы продержаться до конца зимы. Многие лорды и губернаторы, с которыми я встретилась за последние два дня, смирились с тем, что голод и болезни опустошат их земли и ничего нельзя поделать. На юном лице лорда Пирина уже была написана безысходность.
– Простите, что принимаем вас без должных почестей, ваше величество, – сказал он, наливая две пиалы чая. – Нас не предупредили о вашем прибытии. По правде говоря, мы слышали, что вы погибли. – С той же вялой улыбкой он подвинул ко мне через стол пиалу. – Разумеется, я рад, что это были ложные слухи.
Настолько рад, что поддержит меня против Мансина? Этот вопрос я задать не могла, поскольку мы решили действовать так, будто между мной и министром нет враждебности.
– Благодарю, лорд Пирин, – отозвалась я и взяла пиалу. – Подобные неприятные слухи и недопонимание – обычное дело во время войны.
– Войны? Но Когахейру освободили несколько недель назад.
– Конечно, я освободила Когахейру, и это прекрасно, но, как бы ни затаились пока чилтейцы, они по-прежнему наши враги и стоят лагерем на нашей территории.
Он смутился.
– Простите за непонимание, ваше величество, но, насколько я знаю, идут переговоры о мире.
– Я слышала об этом, – сказала я, глотнув еще слишком горячего чая. – Но не видела договора, не обсуждала условия мира и уж точно ничего не подписывала.
Впервые его равнодушие пошло трещинами, из которых просочилось потрясение.
– Не обсуждали? Ваше величество, вы, наверное, шутите. Уже построен шатер для свадьбы доминуса Вилииуса и госпожи Сичи, чтобы скрепить мирный договор, я видел собственными глазами.
– Уж лучше бы я шутила, лорд Пирин, но, к сожалению, сомневаюсь, что оставшаяся чилтейская армия собирается поддерживать мир. Да и зачем? Мы слабы и раздроблены, трудно найти лучшее время для захвата севера Кисии.
Лорд Пирин вытаращил глаза. Его челюсть дернулась, как будто он хотел ответить, но, пока я пила чай, до лорда Пирина постепенно дошло. За последние несколько дней я наблюдала этот процесс уже десяток раз. Розовый образ нашего будущего, который им презентовали, оказался построен на лжи. И на удивление, наблюдать это было так приятно. Всего несколько правдивых слов и мое присутствие, целой и невредимой, – вот и все, что для этого нужно.
Закончив с чаем, я собралась уходить, и у лорда Пирина даже не было времени спросить, что привело меня в эти края.
В вестибюле замка ждал капитан Кирен с полудюжиной солдат, предоставленных Эдо, они сопровождали меня в этой поездке, целью которой было показаться людям. Еще столько же солдат ушли с Сичи в ближайший городок.
– Они вернулись? – спросила я капитана, пока мы забирались на лошадей. Я порадовалась, что мы наконец-то уедем подальше от очередного озадаченного лорда.
– Нет, ваше величество. Все тихо.
В последние два дня я возвращалась в лагерь к Сичи слишком вымотанной, чтобы интересоваться, как у нее дела, но видела поднимающиеся неподалеку тонкие струйки дыма от костра.
– Давайте поедем в город и узнаем, как дела у Сичи, – сказала я. – А потом вернемся в лагерь.
– Как пожелаете, ваше величество.
Ближайший город Эсан был слишком мал, чтобы по праву называться городом, но слишком велик, чтобы считаться деревней. Он находился рядом с поместьем лорда Пирина, и множество людей со всей округи приехали туда на зиму. Мы нашли Сичи на городской площади, она сидела на каменной стене, не заботясь об одежде, а вокруг нее собирались горожане. Ее охрана держалась в сторонке, чтобы не смущать народ.
Однако при нашем появлении все повернулись на стук копыт, и легкая болтовня затихла, сменившись напряженной тишиной. В алом платье я выглядела впечатляюще – воплощение императорской власти, которую они почитали и боялись в равной мере.
Приехать сюда было ошибкой.
– Ваше величество, – сказала Сичи, вставая. – Присоединяйтесь к нам.
Ее радостное приветствие ничуть не ослабило растущую настороженность окружающих. Несмотря на близкую зиму, многие были без плащей, некоторые стояли на ледяной земле без сандалий или сапог. Это были кисианцы, брошенные на произвол судьбы, кисианцы, которые видели всякие ужасы и не переживут зиму без поддержки. Окажет ли Мансин такую помощь? Каким императором он станет, если я потерплю неудачу?
Под настойчивым взглядом Сичи я спешилась, и некоторые стоявшие поблизости горожане поспешили убраться с дороги. Потрепанные рубахи и короткие кафтаны, изможденные лица, грязные улицы – Эсан не был похож на славную империю, какой мы всегда себя считали. Сохранился лишь страх перед императрицей.
– Мы приехали узнать, как у тебя дела, – сказала я, обращаясь к Сичи, несмотря на многочисленные взгляды, направленные в мою сторону. – Я не собираюсь здесь задерживаться.
– Присядь, – тихо сказала Сичи, подталкивая меня к стене, на которой только что сидела. – Этим людям полезно знать, что императрица интересуется их судьбой.
– Конечно, я интересуюсь, но…
Пока Сичи вела меня через толпу, горожане низко кланялись, и меня пробрал холодок. Я привыкла к поклонам кисианской знати – официальным и не особо почтительным. Они никогда не кланялись из страха.
Учитывая настойчивость Сичи, мне не оставалось ничего другого, кроме как сесть на стену, надеясь, что она не испортит мое единственное императорское платье. Сичи устроилась рядом и ободряюще улыбнулась окружающим, но вся непринужденность, существовавшая до моего прихода, их желание говорить, которого она добивалась, похоже, улетучились. Вот если бы я сказала что-нибудь небанальное, если бы могла заслужить их доверие так же легко, как Сичи – но, увы, я не Сичи.
Мы сидели молча, казалось, целую вечность. Время от времени Сичи спрашивала что-нибудь у одного из горожан, с которым уже познакомилась, но получала только односложные ответы, и мало-помалу народ начал расходиться по делам.
– К сожалению, нам пора, – наконец сказала Сичи, и меня затопило облегчение. – Если вам что-нибудь понадобится, отправьте сообщение в наш лагерь, министру Оямаде. Ваши сегодняшние просьбы я передам лично, можете не беспокоиться. Мы предоставим вам помощь, насколько это в наших силах.
Последовали благодарности, мы встали, и оставшиеся горожане поклонились, подобно колышущемуся морю пшеницы, втоптанной в глину.
– Приведите лошадь, – приказала Сичи охранникам, и через несколько секунд мы уже сидели в седле, избежав неловкости.
Сначала мы ехали молча, но слова копились в горле. Желание извиниться смешивалось с возмущением, но я так ничего и не произнесла. Когда наконец одна из нас заговорила, победило возмущение.
– Постарайся наладить отношения с простыми людьми, – сказала Сичи. – Они нам необходимы.
– Нам необходимы солдаты, – отрезала я. – Даже если Эдо будет на нашей стороне, у нас недостаточно людей, чтобы победить чилтейцев, не говоря уже о твоем отце в придачу.
– Я знаю, но все солдаты, которые есть у местных лордов, уже сражаются за имперскую армию. Если мы завоюем их сердца и умы, но будем игнорировать простых подданных, это ни к чему не приведет, как не привело многие поколения императоров до тебя. И даже если бы они смогли собрать больше солдат, что это изменит против врага с множеством голов? – Сичи пожал плечами. – Я не такой знаток тактики, как отец, но, если дело дойдет до лобовой стычки, вряд ли мы победим, какую бы хитроумную тактику ни использовали.
– Вот почему надо подрывать его авторитет при любой возможности.
Она согласилась со мной, снова дернув плечами.
– И мы уже этим занимаемся. Раз мы не можем переманить его генералов, пусть они переметнутся к нам, поняв, что мы побеждаем.
– Победа в войне в первую очередь будет зависеть от того, сколько у нас солдат, – процедила я сквозь зубы. В крови бурлило разочарование. – Ты что, мне не доверяешь?
От потрясения у Сичи отвисла челюсть.
– Я не говорила ничего подобного.
– Но это подразумевается.
– Ты везде видишь недоверие потому, что боишься его, а не потому, что оно есть на самом деле. Я подразумевала только то, что ты меня не слушаешь.
– Я тебя слушаю, но…
– Да, и потом делаешь прямо противоположное тому, что я предлагаю! – В ее глазах полыхал гнев. Она презрительно фыркнула. – Даже не знаю, почему я ожидала другого. В конце концов, я же не император и не генерал, даже не мужчина, просто глупая девица, которая вышла за тебя.
Каждое сердитое слово оглушало меня как пощечина, а ведь они легко могли сорваться и с моего языка. Мне был знаком этот гнев, потому что он кипел и у меня внутри и мог в любую секунду вылиться на того, кто посмеет смотреть на меня свысока.
С губ Сичи сорвался усталый вздох.
– Прости, Коко, но ты не единственная женщина, заслуживающая права голоса только потому, что ворвалась в мужской мир, просто ты занимаешь достаточно высокое положение и они не могут полностью тебя игнорировать. У тебя свой способ борьбы, а у меня свой, и это делает нас сильнее, а не слабее, но только пока мы действуем сообща. Я не хочу быть твоей бессловесной женой, как была бессловесной женой Гидеона.
Едущий впереди капитан Кирен никак не показал, что слышит нашу перебранку, но я надеялась, что не из вежливости. Гидеон обращался с ней хорошо, однако ее возможности ограничивались не только политическими традициями, но и языком и культурными различиями. Сичи была бы в таком же положении, если бы вышла замуж за доминуса Виллиуса или любого кисианского лорда, и я не могу сражаться за свободу, отказывая в свободе ей.
– Сичи, я…
– Тсс, – сказал она, прижав палец к улыбающимся губам. – Я знаю. Давай пока закончим на этом. Приходи вечером в мой шатер после встречи с Оямадой, тогда и поговорим.
Продолжать этот разговор было глупо, и я с благодарностью погрузилась в молчание.
Ежевечернее обсуждение наших дел, на котором настаивал министр Оямада, затянулось. Теперь, когда широко разошлись новости о том, что я жива, поступало много сообщений о передвижениях Мансина, но я никак не могла сосредоточиться. Я постоянно мысленно возвращалась к укоризненным словам Сичи во время поездки из Эсана.
– Ваше величество? – уже в десятый раз повторил Оямада. – Вы слышали хоть слово из того, что я сказал?
– Да, министр, но мои мысли все блуждают.
Я порылась в стопке сообщений, пришедших за день, в основном от мелких лордов и купцов, выражающих радость по поводу того, что слухи о моей смерти оказались преждевременными. Оямада счел это хорошим знаком – не факт, что они на моей стороне, но явно очень немногие участвуют в заговоре Мансина по захвату престола.
Взяв из моих рук кипу бумаг, Оямада с недоумением хмыкнул и посмотрел на меня.
– У лорда Пирина все прошло хорошо?
– Да, я же говорила.
– Ходят слухи, что Рё направляется в эту сторону…
– Это вполне ожидаемо. Он же не позволит мне действовать в таком духе больше нескольких дней.
Он прищурился.
– Ага. И семь дней почти истекли.
Я вздрогнула. Я и забыла о том, какой сегодня день.
– Что? Это же будет завтра, верно?
– Учитывая, что уже поздний час, думаю, завтра почти наступило, – сухо ответил он, глядя куда-то вверх, словно мог увидеть луну через ткань простого шатра. – Помнится, я тоже нервничал гораздо сильнее, чем следовало. Не волнуйтесь, узел редко затягивается так, что не развяжешь, а остальное с лихвой компенсирует трудности.
Я уже собиралась сказать, что вряд ли у меня будет так же, я даже не знаю, как это делать с женщиной, но закрыла рот. Несомненно, Оямада был источником многих знаний и опыта, но я не нуждалась в советах министра на эту тему.
– Давайте на этом закончим, ваше величество, – сказал он. – Если ночью поступят серьезные новости, вы узнаете об этом первой, но я уверен, не возникнет ничего такого, что прервало бы ваше… важное дело.
Смутившись, я не стала заверять его в том, что прерывать будет нечего, а лишь пробормотала что-то нечленораздельное и вышла в прохладную ночь, но меня преследовал образ его веселого лица, словно затянувшаяся усмешка. Из шатра Оямады я видела все остальные шатры маленького лагеря: в нескольких шагах бок о бок стояли мой и Сичи, а солдаты Эдо расположились вокруг защитным кольцом. В шатре Сичи мерцал тусклый свет, а мой был темным и неприветливым. Меня одолевало желание вернуться к себе, но от мысли, что Оямада был прав насчет моего нервного состояния, позвоночник застыл как стальной прут.
Я поддалась притяжению света из шатра Сичи, пока не оказалась прямо перед ним, глядя на полог. Должна ли я окликнуть Сичи? Спросить разрешения войти? Или это слишком официально, ведь она сама меня пригласила?
Я нервно сглотнула и протянула руку к пологу, но его уже отдернула Сичи. Она стояла передо мной в свете лампы и вздохнула с облегчением.
– Я уже начала волноваться, почему ты не приходишь, Коко.
– Ты хотела поговорить, и вот я здесь, – сказала я как можно беззаботнее и нырнула под ее рукой внутрь.
Там было гораздо уютнее, чем в моем шатре. Сичи обладала талантом повсюду устраиваться с удобством – бесспорно, из-за этого качества многие недооценивали ее резкость и сильную волю. После сегодняшней перепалки я не должна совершать ту же ошибку.
– Боюсь, больше особо нечего добавить, – сказала Сичи, опуская полог на место. – Нам обеим следует внимательнее относиться друг к другу, но я знаю, что все получится, мы найдем путь. Я хотела спросить, не желаешь ли ты послушать вместе со мной простых людей в Харное, вместо того чтобы ехать дальше к губернатору Кухуно?
Моим первым побуждением было объяснить, насколько важно, чтобы я продолжала распространять правду, подрывая позицию ее отца, но это она и без того знала.
– Да, – ответила я. – Если ты считаешь, что это важнее.
Она улыбнулась и взяла меня за руки.
– Спасибо.
Я отвернулась, выдернув руки, и покраснела.
– Это все, о чем ты хотела поговорить?
– Все, о чем я хотела поговорить, но, думаю, ты согласишься со мной: чем скорее мы покончим с формальностями, тем безопаснее. Я уверена, что сейчас уже за полночь.
– Э‑э‑э… – Я нервно сглотнула. – Но… но что насчет Нуру, разве она не…
Так часто, разговаривая с ней, я как будто разбивала молотком знакомый мир, а потом заглядывала через получившиеся трещины сомнений в другой. Мир, полный возможностей, пугающих и чарующих в равной мере.
– Мы с тобой решили избежать судьбы, уготованной нам мужчинами, – продолжила она. – А значит, должны отбросить старые представления о том, что женщина – это товар, а брак – экономическая сделка, увеличивающая влияние и власть мужчины. Мы создадим нечто новое.
Сичи шагнула ближе, снова взяв меня за руки.
– У тебя такие ледяные руки, бедняжка.
– Прости.
Она помассировала мне кожу в тщетной попытке согреть мои ладони, и я чувствовала исходящее от нее тепло. Она стояла так близко, и я знала, что это значит. Я смотрела в пол, а не на нее, и сердце колотилось в бешеном ритме.
– Я… – Мои щеки пылали. Почему в шатре так жарко? Слишком светло… – Я… Я не…
– Не будем торопиться, – сказала Сичи.
Я могла только кивнуть, чувствуя себя маленькой глупышкой, какой, несомненно, она меня и считала.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – прошептала Сичи.
Я еле-еле кивнула.
– Точно? Скажи, если тебе неприятно.
На следующее утро мы с Сичи выехали из лагеря бок о бок. Тор, Нуру и пара солдат Эдо остались охранять лагерь, остальные два десятка скакали позади нас – крепкая стена алых мундиров и стали, чтобы никто не встал на нашем пути. Деревня Харной находилась в нескольких милях к западу от Эсана, но, несмотря на большое расстояние, мы ехали непринужденно, изредка обмениваясь робкими, понимающими улыбками. В ярком утреннем свете можно было почти убедить себя, будто мне все это привиделось, но достаточно было взглянуть в сторону Сичи, чтобы вспомнить прикосновение ее кожи и радость от того, что мы делали вместе.
– У тебя есть план, как поступить, когда прибудем на место? – спросила я, пытаясь сосредоточиться на деле.
– Никакого плана, – пожала плечами Сичи. – Не для всего нужен план, в особенности если мы ничего не хотим добиться от этих людей. А им надо, лишь чтобы мы их выслушали, надо знать, что их не бросили на произвол судьбы. Поэтому просто слушай. Задавай ненавязчивые вопросы, позволяя им раскрывать душу, а потом слушай.
– И все?
– И все. Надеюсь, без императорского платья будет проще.
Зная, куда мы едем, я решила надеть простые доспехи вместо императорской мантии, которую в последнее время носила как знамя в каждом замке местных лордов. Мне не надо внушать трепет простому народу, его требовалось успокоить.
Несмотря на солнечное утро, похолодало, и ветер леденил на скаку щеки. Ускорив темп, мы добрались бы до Харноя быстрее, но холод стал бы совсем невыносимым. И к тому же мы с головы до пят покрылись бы грязью. К Харною вела проселочная дорога – очень мало городов в империи соединялись такими же хорошими дорогами, как Ивовый тракт и его ответвления, идущие на юг, к Мейляну и Симаю.
– А знаешь, – сказала Сичи, оглядываясь вокруг, – я ведь понятия не имела о существовании половины этих мест. Забытый центр империи.
– Который снабжает столицу продовольствием и мало что получает взамен.
Она медленно покачала головой, словно удивившись собственным словам.
– Так многое нужно изменить. Мы позволяли Кисии жить по старым традициям, даже не задаваясь вопросом, нет ли лучшего пути.
Пока она говорила, капитан Кирен пришпорил лошадь и поравнялся с нами.
– Ваши величества, – сказал он, и новое обращение так легко слетело с его губ. – Похоже, мы не одни. – Он кивнул в сторону небольшого холма на западе, где на фоне туманного неба вырисовывались контуры всадников. – Ваши приказы?
Они были еще слишком далеко, чтобы судить наверняка, но кисианские всадники в этой части империи определенно сулили неприятности, был среди них Мансин или нет. Я посмотрела на Сичи.
– Я сказала бы, что у нас есть два варианта – драться с ними или сбежать, но не знаю, долго ли мы сможем убегать.
– Да, – согласилась она. – Если это люди моего отца, то их намного больше, чем нас, даже если вернемся в лагерь. Лучше встретиться с ними в открытом поле, где им придется учитывать, как они будут выглядеть, если кто-нибудь увидит.
– Если это люди Мансина, им нужна ты.
– И нужно убить тебя. Куда бы мы ни отправились, мы обе рискуем. – Она поморщилась. – Мне кажется, у нас больше нет времени откладывать, Коко. Пора посмотреть, как он поступит.
Мы могли бы просто свернуть в Эсан, и это не выглядело бы так, будто мы их избегаем, но мы поскакали дальше в Харной, к холму, на котором они стояли, и чем ближе подъезжали, тем внушительнее они выглядели. У меня сосало под ложечкой и тряслись руки, но я держала спину гордо и прямо, и мы мчались навстречу этим грозным статуям.
Когда мы приблизились, они растянулись в шеренгу, преградив дорогу, чтобы их никак нельзя было обойти. Всадники с обеих сторон натянули тетиву на луках, а ближайшие держали копья. Их было по меньшей мере пятьдесят, если не больше, то есть в два раза больше, чем нас, и это еще только те, которых мы видели. Несомненно, в подлеске скрывались и другие или поджидали чуть дальше.
– Посторонитесь, – прокричал капитан Кирен, когда его уже могли услышать. – Вы загородили дорогу.
Никто не ответил, но два всадника ровно по центру дороги выехали вперед, пропустив между собой третью лошадь. А на ней сидело ожившее воспоминание в алом и золотом – сам император Кин во плоти снова преградил мне путь. Нет, не Кин. Просто человек в тех же доспехах, в его сапогах и мантии, с той же уверенностью держащий меч.
– Доброе утро, отец, – произнесла Сичи, остановившись перед ним, и даже шаги наших солдат за спиной уже не звучали успокаивающе. – Как удивительно, что у вас возникли дела в том же городке и в то же время.
– Сичи. Мико, – рявкнул он, но смотрел при этом на наших солдат – внимательно, словно запоминая лица.
– Министр, – сказала я, обрадовавшись, что голос не дрогнул, несмотря на трясущиеся руки. – Вам что-то нужно? Или вы преградили нам путь просто ради забавы?
Его сердитый взгляд снова метнулся ко мне.
– Как я вижу, с вами солдаты Эдо, – сказал он вместо ответа, не удостоив Эдо титулом, как и нас. – Хотел бы я сказать, что удивлен, но чувства у него всегда преобладали над разумом.
– Не понимаю, что неразумного в том, чтобы предложить солдат для защиты императрицы, учитывая недавнее покушение на мою жизнь.
– Императрица. – Он посмотрел так, будто хотел плюнуть на дорогу. – Надеюсь, вы получили удовольствие от своего недолгого фарса, девочки, потому что…
– Фарса? – Я выпрямилась. – Я императрица Кисии. А вы – мой министр левой руки, и с этой минуты я смещаю вас с этого поста. Вы больше не министр, лорд Мансин, а всего лишь человек, одетый не по рангу.
Он безрадостно улыбнулся.
– Умно, но я здесь не ради вас. Можете разъезжать по стране и дальше, мне плевать. Я приехал за дочерью.
– Ах вот оно что, как только я вам понадобилась, то опять стала дочерью? – сказала Сичи. – Как мило.
– Тебе не к лицу устраивать перепалки посреди дороги, – сказал он. – Тем более с отцом.
– Вы мне не отец.
Мансин насупился и, хотя не посмотрел на своих солдат, что-то в его позе привлекло к ним мое внимание.
– Можем сделать все легко или усложнить тебе жизнь, дитя. Как видишь, у меня больше солдат, а вам некуда бежать. Будешь сопротивляться – и я схвачу тебя силой, убив как можно больше ваших солдат-предателей. А если пойдешь со мной добровольно, они свободны.
Сичи нервно сглотнула. Мы были в меньшинстве. И нам следовало знать, что может дойти до такого. Я вроде должна была радоваться, что он меня отпустил, но это была горькая победа. Он не сделал бы этого, если бы считал меня угрозой.
Мы с Сичи переглянулись. Другого выхода не было. Ей придется пойти с отцом, оставшись под защитой лишь нашего тайного брака.
– Я приду. Обещаю, – сказала я.
– Я знаю.
Других слов у нас не было, да и что тут сказать? Кивнув капитану Кирену, она цокнула языком и послала лошадь вперед. Принеся себя в жертву, Сичи пересекла пропасть между вражескими лагерями.
– Ваше величество? – прошептал капитан Кирен. – Приказы?
– Не двигайтесь, – ответила я. – Пусть уходит, и мы не будем атаковать, если они не начнут. Но если нарушат слово, устройте им ад.
– Да, ваше величество.
Сичи медленно перешла на другую сторону, и глаза Мансина триумфально засверкали.
– Мудрый выбор, дочь. Лучше выбрать правильную сторону истории и выиграть, чем быть отвергнутой как отступница.
Я прикусила язык, надев равнодушную маску. Я не позволю Мансину пробить в ней трещину. Не позволю меня задеть.
По знаку Мансина солдаты окружили Сичи, как будто заключили в тюрьму. Сичи не обращала на них внимания, но и не оглянулась, высоко держа голову. Ни разу не помедлив, она поскакала по дороге, так что солдатам Мансина пришлось поспевать за ней, и с последним издевательским поклоном мой прежний наставник и министр развернул лошадь.
– Мы поскачем за ними? – спросил капитан Кирен.
– Нет. Пока что пусть все останется так.
– Значит, обратно в лагерь? Или дальше, к губернатору?
– Ни то и ни другое, – сказала я, глядя, как силуэт Сичи уменьшается вдалеке, пока окончательно не пропал из вида. – Мы поедем в Харной, как и собирались. Я хочу выслушать людей.
Разыскать императрицу Мико оказалось проще, чем я ожидала. Все, кого я встретила по пути, только и говорили, что теперь у Кисии два императора и люди боятся новой войны. Меня мало занимали чужие тревоги, но уже к концу дня, благодаря подсказкам нескольких путников, я стояла перед маленьким военным лагерем, хотя хотела быть подальше отсюда.
Я представилась стоявшим на страже гвардейцам и опять неожиданно для себя оказалась сидящей напротив императрицы. Она пристально смотрела на меня, а я – на нее.
– Итак. – Императрица взяла пиалу с чаем и подула, сгоняя пар. Один раз. Другой. Третий.
На сей раз у нас был и стол, и навес, защищающий от ветра. Бело-золотистая собака свернулась клубком на подушке в углу.
– Итак, – повторила я. От взгляда Мико, направленного на меня поверх края пиалы, сердце сжималось от боли и радости. – Я исполнила поручение.
– Он намерен забрать своих солдат из Кисии?
– Сказал, что да.
Мико выдохнула чересчур напряженно, это не было похоже на вздох облегчения.
– Хорошо, – сказала она. – Хорошо. И он принял условия?
По привычке, принадлежавшей больше Хане, чем мне, я потянулась к стоявшей передо мной пиале, обвивая теплую керамику пальцами.
– Да. – Я сосредоточилась на руках. На пиале. На паре, поднимавшемся в лицо, увлажняя кожу своими бледными, тонкими пальцами. – Но… на самом деле, вы не собираетесь отдавать ему Унуса.
Я осмелилась поднять взгляд. Ее улыбка за щитом пиалы с чаем дрогнула.
– Почему же?
– Ну… если он получит Унуса, то окажется на шаг ближе к своей цели.
– Верно, – согласилась она. – И, хотя враг моего врага может временно стать союзником, Лео нельзя принимать за друга.
Она сделала глоток, и пар заструился вокруг лица, каждый серебристый завиток был как палец, которым я хотела коснуться ее.
– Он… определенно опасен, – согласилась я.
Мико наклонила голову набок.
– Даже для такой, как ты?
– Как я? – Мне потребовалось мгновение – припомнить, что ей известно. – Ну, я не уверена. Мои мысли прочесть точно сможет.
– А контролировать их?
– Не помню, чтобы он когда-либо пробовал… – Я умолкла, вернувшись к тому моменту в Кое, когда стояла перед Лео с клинком в руке и не хотела его убивать. Но тогда я погрузилась в туман, говоривший тяжелым голосом. Он настаивал. Тянул. Заставлял. И я вонзила клинок между ребер Лео. – Один раз, – поправилась я. – Когда я осталась одна.
– Ты осталась одна?
– Без…
Пол как будто ушел из-под ног, мои мысли обняло теплым облаком. Кайса откашлялась.
– Без меня, – сказала она. Резкость и подчеркнутая подозрительность ее слов снова пролили тревогу в мой подавленный разум. – Меня зовут Кайса.
«Что ты делаешь? Уходи! Она же решит, что мы…»
– Чудовище? – громко выпалила она. – Так вы думаете о «таких, как мы»? Почему бы просто…
– Прекрати! – прошипела я, проливая чай на ноги, пока мы дрались за контроль. – Это не поможет.
Улыбка спала с лица Мико, но она подалась ближе.
– Погоди. Пусть она говорит. Кайса. Так ее зовут? Так зовут… другую душу, разделяющую с тобой тело? Ту, что вошла в мертвую левантийку?
– Это сделала я, но да, Кайса…
– …здесь, – договорила она, снова перехватывая контроль, и на этот раз я отступила и позволила ей говорить. Жадное любопытство на лице Мико было лучшей реакцией, чем я опасалась. – Ваше величество.
Мико снова наклонила голову, чтобы изучить нас получше, и забыла про чай.
– Ты не любишь меня, – сказала она, скользя взглядом по моему лицу и как будто читая его.
– Я вас не знаю. Как и Касс, хотя ей кажется, что знает. Мне не нравится, что вы используете ее чувства в своих интересах. – Мико вздрогнула, и мне захотелось взять назад ужасные слова Кайсы, стереть боль со лба моей дочери, но Кайса помешала моей слабой попытке взять верх. – Нет, Касс, позволь мне сказать. Она захотела со мной говорить, и это наименьшая компенсация, которую ты можешь дать мне за то, чем заставила пожертвовать ради нее.
– Заставила пожертвовать? – переспросила Мико, ее улыбка и удивление сменились растерянностью.
– О нет, – отозвалась Кайса, и уголки наших губ поднялись в ухмылке. – Я не так глупа, чтобы дать вам больше сведений, которые вы используете против нас.
Мико прищурилась.
– Можешь не любить меня, но это не значит, что тебе позволено обращаться ко мне с полным отсутствием уважения. Я императрица Кисии, и, если ты знала мою мать, это должно что-то для тебя значить.
Кайса пожала плечами.
– Вы не моя императрица. Что случится, если кто-то вам не поклонится? Мир обрушится?
– Ладно, хватит, – сказала я, и Кайса позволила себя отстранить. – Извините. – Я была не в силах встретиться с Мико взглядом. – Все так… сложно.
– Да, вижу. Хотя лучше быть сложной, чем бесполезной, согласна?
– Полагаю, что так, – ответила я.
Мико опустила пиалу и протянула руку к моей руке, ее покрытые мозолями пальцы прикоснулись к моим.
– Ты оказала мне огромную услугу, Кассандра, и за это я тебе благодарна. К сожалению, нам предстоит еще много сделать, если мы хотим отвоевать трон и лишить Лео Виллиуса какой-либо власти, и поэтому я надеюсь, что ты будешь со мной, как была бы со мной моя мать.
Я не сводила взгляда с руки, мягко обнимавшей мою, и не могла найти слов. Здесь должна была сидеть Хана, она должна была выжить, забрать мое тело и жить дальше, ведь, в отличие от меня, ей было ради чего жить. А у меня оставалось лишь острие, глубоко вонзенное в грудь, ноющую от любви к ребенку, которого я никогда не имела.
«Скажи нет. Ты все сделала. Мы все сделали. Мы доставили Лео послание и больше не обязаны ей ничем. Она же использует тебя, Кассандра».
– Да, конечно, буду. – Слова прозвучали не громче вздоха, но улыбка Мико стала шире, и она убрала руку.
– Она гордилась бы тобой, как, надеюсь, и мной, – сказала она, и, собравшись встать, отодвинула остывший чай и указала на мою промокшую ногу. – Тебе нужна чистая одежда?
– Да, наверное. – Я всё еще ощущала вес и тепло ее руки. – Только, если можно, не кисианская. Мне трудновато двигаться в ваших платьях.
Ее улыбка стала сдержаннее.
– Это можно понять. Посмотрю, что у нас найдется. А тем временем мои люди подыщут для тебя свободный шатер. Скоро подадут вечернюю трапезу. – Она с легким стоном встала, и собака тоже встала и потянулась.
«Унус?»
Вопрос замер у меня на губах. Это самое малое, что я могла сделать для Кайсы, но меня удержали опасения, что Мико больше не посмотрит на меня с такой улыбкой, никогда не положит руку поверх моей.
– Унус? – произнесла Кайса, пробившись на мое место.
Мико уже отвернулась и говорила с охраной снаружи, но теперь умолкла, краем глаза наблюдая за мной.
– Что Унус?
– Где он?
– Кассандра или Кайса?
Настороженный тон вопроса ранил глубже, чем я ожидала. Когда ни одна из нас не ответила, Мико покачала головой, словно отгоняя неприятную мысль.
– Могу приказать кому-нибудь отвести вас к нему. Его охраняют, чтобы не сбежал и не причинил никому вреда.
Я подавила порыв Кайсы выпалить, что он никогда и никому не причинит вреда, разве только для самозащиты.
– Да, мне хотелось бы его увидеть.
Мико посмотрела на нас долгим взглядом и отвернулась.
Как она и сказала, мы обнаружили Унуса закованным в цепи и под наблюдением пары стражников с напряженными и несчастными лицами. От холодной грязи его отделяло лишь потрепанное одеяло, он сидел, согнувшись, будто холод проник даже внутрь.
– Унус, – позвала Кайса, опускаясь перед ним на колени. – Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, – сказал он, глядя в пространство. – Мне дают еду, а на ночь у меня есть теплое одеяло. Со мной обращаются лучше, чем я заслуживаю.
– Вовсе нет. Ничего подобного ты не заслуживаешь.
Голос Кайсы дрогнул от гнева, и я позволила ей полностью контролировать тело, отступив перед сложными чувствами, которые всегда вызывал у нее Унус. К счастью, не романтическими – это было, скорее, стремление исцелить его и спасти, доказать себе и всему остальному миру, что у истории чудовища необязательно должен быть трагичный конец.
Унус повернул голову в нашу сторону, щурясь от идущего снаружи яркого света.
– Мы чудовища. И заслуживаем все, что получаем.
– Ты совсем не чудовище. Дуос – да. И не потому, что другой, а потому что сам предпочел быть чудовищем.
– Ты ходила к нему.
– Это Кассандру императрица попросила пойти, и она, конечно же, согласилась.
Он не отводил взгляда от сияющий полоски дневного света – только ее он и мог видеть, оставаясь прикованным.
– Она предложила меня ему. Дуосу.
– Но она тебя не отдаст, – ответила Кайса, повторяя мои уверения. – Дать ему то, в чем он нуждается, неразумно в сложившихся обстоятельствах.
– Почему? Что изменится для нее, если Дуос объявит себя Богом?
Понимание как поток камней обрушилось на мой разум.
– Ничего. – Голос Кайсы звучал напряженно. – Это просто слово, если ты не веришь, что оно что-то значит.
– Именно. Для императрицы Мико, которая не верит в Единственного истинного Бога, это ничего не меняет.
– Значит, она отдаст тебя Дуосу. У нее нет причин этого не делать.
От ощущения, что за нами следят, у меня встали дыбом волоски на затылке. Чтобы не обернуться, Кайсе потребовалось все ее самообладание.
– Они постоянно следят, – сказал Унус, понижая голос до шепота, и постучал пальцами по виску. – Дуос тоже всегда где-то рядом.
Зашуршали шаги, потом кто-то откашлялся.
– Кассандра?
Мое имя в устах Мико было как ее рука на моей – трепетное признание, за которое мне хотелось держаться и не отпускать. Императрица Кисии стояла у входа и, как прачка, держала стопку одежды.
– Здесь все, что у нас нашлось твоего размера. Часть – поношенная левантийская одежда, кое-что из кисианской военной формы. Выбирай, что тебе подойдет.
Она протянула стопку одежды, но ближе не подошла, выманивая меня этой подачкой. Судя по взгляду, брошенному на Унуса, он для нее словно не существовал.
«Она беспокоится о твоей преданности», – сказала Кайса.
«О моей?»
«О нашей».
Я взяла в руки стопку, она была чище и мягче всего, что мне доводилось носить после отъезда из Чилтея, и казалась неуместной в грязном военном лагере, так же как разукрашенные чайные пиалы и узорчатая кайма на льняном одеянии Мико.
Она провела меня в шатер, где кроме матраса для сна ничего не было.
– Когда переоденешься, ужин, видимо, будет уже готов, и ты можешь присоединиться к нам, – сказала Мико, оставляя меня в пустом темном пространстве
«Мы не можем позволить ей сделать это, – сказала Кайса, пока я пересматривала кучу одежды. – Не можем пожертвовать Унусом. Ты уже не раз предпочитала Мико и ему, и мне. Хватит».
– Может быть, она и не собирается его отдавать, что бы там Унус ни говорил, – сказала я, вытащила из кучи пару левантийских штанов и приложила к ногам, оценивая длину и размер пояса.
«Думать так – принимать желаемое за действительное. Спроси у нее».
Я лишь хмыкнула, продолжая рыться в одежде. Ни одна из рубах не годилась, но ходить в полукафтане все же можно, и поэтому я выбрала подходящий по размеру, хотя темно-коричневый цвет и не шел к моим волосам.
«Не волнуйся, Яконо не увидит, ведь его здесь нет».
– Я об этом и не волнуюсь, мне вообще всё равно, какой он меня видит.
«Лишь бы не увидел нас такими, как есть».
– Это другое.
Если бы Кайса существовала отдельно, она посмотрела бы на меня тем же взглядом, какой я с удовольствием бросала на всякого дурака, когда приходилось иметь с ними дело. Но даже почувствовав ее презрение, я не попалась на удочку, а просто натянула чистую одежду. У шатра ждал мальчик, поклонившийся нам как важной персоне.
– Ее императорское величество приглашает вас на ужин в свой шатер.
Он не дал нам времени отказаться, просто развернулся и двинулся через лагерь. Шатер Мико светился как шелковый фонарик в ночи. Подходя к нему, я испытывала неловкость даже в новой одежде – церемонии вокруг ее титула больше, чем все остальное, напоминали, что я не Хана. Мальчик не останавливаясь вошел внутрь, и мое имя объявили раньше, чем я переступила порог.
Мико переоделась во что-то изящное и мерцающее, хотя волосы остались просто заколотыми, и на ней не было ни косметики, ни драгоценностей. Рядом с ней сидел человек в богато расшитом плаще поверх доспехов, и хотя он приветственно улыбнулся, красивое лицо осталось безжизненным и угрюмым.
– А, Кассандра, – произнесла Мико, поднимаясь из-за стола в знак огромного уважения. – Вряд ли ты знакома с моим самым старинным другом, лордом Эдо Бахайном, герцогом Сяна.
– Рад знакомству, – сказал мне Эдо, чьи отточенные манеры и внушительный вид не могли скрыть его молодости. – Ее величество очень много рассказывала о тебе.
– Ничего хорошего, я уверена.
«Не ведись на все это благородство и доброту, Касс, – предупредила Кайса. – Это фальшь. Они просто хотят использовать нас, как Унуса».
И Мико, и лорд Эдо не сводили с меня глаз, словно ожидали ответа, но я пропустила вопрос.
– Извините, я… Мои мысли путаются. Что вы сказали, ваше величество? То есть, ваше величество и ваша светлость.
Никогда я не чувствовала себя настолько непропорциональной окружающему пространству, будто раздутый труп, опухший и неуклюжий.
– Я просто сказала, что рада приветствовать тебя среди нас, – отозвалась Мико, и ее улыбка была куда большим даром, чем одежда, которую она передала – каждый из подобных моментов я сохраняла в самых глубинах души. Миг принятия. Общности. Но улыбка не отразилась в ее глазах, а в отдаленном и скрытом из виду шатре на земле сидел Унус, одинокий, замерзший и ненавидимый.
«Как и ты».
Принесли еду на красивых тарелках. Пара мальчиков, похоже, исполнявших работу лакеев, часто кланяясь, расставили блюда и удалились.
– Так что привело тебя в Кисию, Кассандра? – поинтересовался лорд Эдо, потянувшись за винным кубком.
Я давно отбросила стеснение относительно своей профессии, но едва справилась с порывом солгать, чтобы сохранить уважение Мико.
– Контракт на убийство.
Кисианцы застыли и переглянулись.
– Не такого ответа я ожидал, – признал Эдо, смягчая слова улыбкой. – Можем мы спросить – контракт на кого?
– На слугу, сопровождавшего доминуса Виллиуса, когда тот ехал жениться на принцессе Мико.
Оба удивленно уставились на меня.
– Вероятно, тело этого слуги и подобрал мой брат, – твердым ровным тоном сказала Мико. – Мне теперь немного понятнее, как ты познакомилась с моей матерью.
Я потянулась за своим кубком с вином, предпочитая не говорить и не рисковать, не позволить ей догадаться, что Кой пал из-за меня.
– В каком тесном мире мы живем, – заметил лорд Эдо, оставаясь спокойным, как и Мико, во всяком случае, внешне. – Не желаешь попробовать рыбу, Кассандра? Она очень хорошо приготовлена.
«Нам не место здесь, – сказала Кайса, когда ужин уже был в разгаре, а беседа свернула с опасных тем. – Здесь нам не рады».
«Нам нигде не рады».
«Вот и нет. Разве Унус когда-нибудь смотрел на нас как на чудовище? Или Яконо?»
Я дернула плечом, словно отмахиваясь от правды.
«Может, Яконо еще посмотрит».
«А может, и нет».
«Все равно. Неважно. Я свой выбор сделала».
Голос Кайсы приблизился, она словно встала передо мной в сознании, заслоняя все остальное.
«Неверный выбор, Кассандра. И это нормально, люди постоянно делают неправильный выбор. Только не пойди по неправильному пути, хотя ты уже на него вступила. Еще есть время повернуть назад. И пойти по другой дороге».
«По какой? Для того, кто и жизни почти не знает, ты уж очень стараешься казаться мудрой и возвышенной».
Мой разум погрузился в тишину, и с ударами сердца сквозь нее пробивалось чувство вины.
«Кто сказал, что жизнь по твоему скверному выбору не сделала меня мудрее многих других? – наконец произнесла Кайса. – Ведь люди, скорее, учатся на ошибках, а не на успехах».
«Кайса…»
«Послушай меня, Кассандра. Хоть раз, пожалуйста. Мы здесь чужие. Нам здесь не рады. Ты ничего не сможешь сделать, чтобы эти люди тебя приняли или чтобы Мико увидела в тебе свою мать. Но есть я. Есть Унус. Яконо тебя понимает. Не отбрасывай всё это ради ложного шанса на будущее, которого никогда не добьешься. Ты не Хана».
Я прикрыла глаза. Так хотелось стереть из памяти и ее слова, и собственные сомнения, но они без конца кружились в голове. Я не Хана. И знаю, что не Хана. Но тогда кто я?
«Ты Кассандра Мариус».
Но кто это? Она всегда была просто шлюхой и защитой от боли, причиняемой внешним миром. Ее злость помогала мне жить.
– Раньше ты уже бывала в Кисии? – спросил лорд Эдо, снова переводя беседу на личное. Возвращаясь к допросу. – Или впервые оказалась по эту сторону границы?
– Не впервые, – ответила я. – Несколько лет назад я провела некоторое время в Линья.
Последовавшая за этим пауза предполагала дальнейшие откровения, но мне не хотелось объяснять ни то, что там я работала в публичном доме, ни что целью был особенно сложный контракт. Тот мужчина закончил жизнь на полу публичного дома – чувство удовлетворения от такой хорошо исполненной работы мог понять только Яконо.
– Никогда не была в Линья, – сказала Мико, когда пауза так и осталась незаполненной. – Хотя то, что там происходит, для Кисии давно как заноза в боку.
– Взгляд на это, без сомнения, зависит от того, что понимать под Кисией, – ответила я.
Я пыталась сказать, что бедные просто стараются выжить и равнодушны к величию нации. Но императрица и герцог смотрели на меня так, будто я призвала к мятежу. Ощущение, что мне здесь не место, усилилось, и я вдвойне сосредоточилась на еде.
«Спроси их, – приказала Кайса. – Спроси, что они намерены сделать с Унусом, и не позволяй Мико опять отделаться патетической чепухой».
Мико ковырялась в своей тарелке, разговор прервался, и она переключила внимание на еду. В моменты искренности, когда она не действовала напоказ, не была ее императорским величеством, она поражала меня своей юностью, так же как и лорд Эдо. Просто дети, сражающиеся за будущность Кисии, потому что больше некому.
«Спроси, или это сделаю я».
– Ваше величество. – Я откашлялась, стараясь смотреть ей прямо в глаза. – Я должна спросить, намереваетесь ли вы на самом деле отдать Унуса его брату?
Ее юность скрылась за жесткой и властной маской.
– Это будет зависеть то того, что станет делать Лео Виллиус.
– Да или нет?
В шатре словно похолодало, и лорд Эдо опустил на стол кубок с вином, как человек, готовый к чему угодно. Мико холодно улыбнулась.
– Да, если потребуется. На войне не обойтись без подобных жертв.
Кайса протолкнулась вперед, и наши губы растянулись в ухмылке.
– Значит, отдав Унуса и позволив Дуосу жениться на госпоже Сичи, вы предоставите ему все необходимое, чтобы он облачился в мантию бога.
Императрица прищурилась и подалась вперед, забыв о еде.
– А какое отношение к этому имеет госпожа Сичи?
– Без нее он не сможет исполнить пророчество, – ответила Кайса, и ее ухмылка стала заметнее. – Она его супруга с двумя голосами.
– И что это значит?
Кайса заставила нас встать.
– Больше никаких ответов, пока вы не отпустите Унуса.
– Я не могу этого сделать.
– Тогда желаю вам доброй ночи. – Кайса изобразила прощальный жест и, не сопротивляясь ее порыву покинуть это неприятное место, я позволила ей провести нас к выходу.
Ни Мико, ни лорд Эдо не пытались нас остановить и не кликнули стражу, хотя это точно случилось бы, если бы мы сделали… какую-нибудь глупость.
Ночной воздух снаружи освежал горячую кожу, шум лагеря походил на гул тихих женавских улочек, и я наслаждалась покоем.
«Сомневаюсь, что она передумает, – сказала Кайса по пути от шатра императрицы. – Даже зная о госпоже Сичи».
«Он действительно не сможет исполнить пророчество без нее? – спросила я. – Тогда придется ее убить».
«К несчастью для твоей кровожадности, он мог найти и другую женщину, говорящую на нескольких языках».
«Так вот что значит „супруга с двумя голосами“?»
«Это Дуос так считает».
«Почему? Даже мы больше подходим под это описание».
Кайса скривилась.
– Давай не будем подкидывать ему эту идею. Вот проклятье, кажется, мы заблудились.
Выйдя из шатра Мико, она шла, не разбирая дороги, а теперь шмыгнула обратно вглубь нашего сознания, предоставив мне выручать нас.
Снова взяв на себя контроль, я старалась припоминать путь, по которому нас вели через лагерь, а не думать о фальши улыбок Мико. Но ее холодный взгляд продолжал тревожить, словно отголосок скверного сна.
Я вздохнула.
– Кайса, кто я такая?
«Я не знаю, – сказала она. – Но пора это выяснить и не прятаться больше за навязанными личинами. Ты не должна быть чудовищем. Не обязана оставаться ребенком, от которого избавились родители. Тебе незачем выживать, скрываясь за гневом и подбирая только те крохи, которые позволяет общество. Мы выше всего этого».
Мы увидели шатер Унуса. Он сидел, ковыряясь в простой еде, и по-прежнему под охраной. Унус поднял понимающий взгляд, и я одновременно испытала и желание скрыться, и огромное облегчение от того, что есть человек, которому ничего объяснять не нужно. Он мог читать мои мысли и переживать мою боль, собственная личность для него была такой же загадкой, как моя для меня.
По коже снова пробежали мурашки, но я решила не оборачиваться. Ощущение, что я окружена врагами, росло, и я лишь бросила беглый взгляд на Унуса.
«Ты меня слышишь? – мысленно произнесла я. – Кашляни, если да».
Унус поднес к губам сжатый кулак и покашлял.
«Я не могу тебя вытащить на глазах у стольких людей, но обещаю, что не позволю Дуосу тебя забрать».
Унус пожал плечами, уголок губ дрогнул в улыбке. Этого было достаточно, оставаться с ним дольше означало вызвать подозрения у охраны.
«Вечно ты лезешь ко мне в голову, – проворчала я. – Вот какое мне дело до того, что случится с Унусом?»
«Никакого, конечно. Но возможно – только возможно – тебе есть дело до меня».
Я вздохнула.
«Проклятье».
Изнутри шатра Унус снова откашлялся, куда громче. И почему-то от этого звука кровь в жилах заледенела.
– Не трудись, Кассандра, – сказал он с явными интонациями Дуоса. – Что бы ты ни делала, он все равно мой. Уходи, пока можешь.
Я обернулась, чтобы огрызнуться, но застыла от его слов.
– Интересно, как долго ты сумеешь прожить в мертвом теле? Если встанешь у меня на пути, придется проверить. Это будет опыт, достойный самого Торваша.
Кайса слишком надолго застряла в трупе, когда в первый раз вышла из нашего тела. Это воспоминание заставило меня содрогнуться от ужаса.
– Заткнись там, – прорычал охранник и пнул бок шатра сапогом.
– Не волнуйтесь, я все сказал, – ответил Дуос.
Его смех проводил нас, когда мы, борясь с тошнотой, поспешили прочь, и затих в ночи. Бессловесная паника Кайсы подпитывала мою, я упала на четвереньки в тени чьего-то шатра, голова кружилась.
«Он не даст нам выйти, обездвижит тело. Похоронит его с нами внутри…»
«Прекрати», – зарычала я.
«И мы будем пойманы навсегда. И забыты. И…»
Желудок взбунтовался, и меня вырвало на траву.
Все суетились, ставя шатры, за исключением секретаря Ауруса, выжидающе стоявшего перед своим. Заходящее солнце золотило его силуэт, но ни это сияние, ни его терпеливая, спокойная поза не могли успокоить тревогу, прожигавшую меня изнутри.
– Вы расстроены тем, что здесь левантийцы? – спросил он, наморщив лоб. – Признаюсь, не такой реакции я ожидал.
– Вы знали, что они будут здесь, почему не сказали?
– Я не мог, – так же спокойно ответил он. – Я не был уверен, что удастся прийти к соглашению. Кроме того, все, что вы знаете, может стать известным доминусу Виллиусу, а этого он знать был ни в коем случае не должен.
– Ваше секретное оружие.
– Мое секретное оружие. Как я понял, вы уже знакомы с заклинательницей Эзмой.
Я сухо усмехнулась.
– Да уж, знакома. То, что она именует себя заклинательницей, – величайшее оскорбление моего народа. Она недостойна даже называться левантийкой.
Аурус выгнул брови и взглянул через плечо, проверить, как идет постройка его шатра. Он махнул рабам рукой. Они почти закончили возводить сам шатер и скоро начнут заносить мебель, которую возил с собой Аурус.
– Думаю, нам следует продолжить разговор в более уединенном месте, – промолвил он, жестом указывая на вход в пустой шатер. – Просто ради предосторожности.
Хотя мы говорили на левантийском, я посчитала, что будет лучше, если никто не увидит нас спорящими, и последовала за секретарем внутрь.
Без мебели и ковров шатер представлял собой огороженный со всех сторон квадрат травы и арку света, проникающего через откинутый полог. Аурус раздраженно хмыкнул, но сказал:
– Если у заклинательницы Эзмы такая дурная репутация, почему за ней следует столько левантийцев?
– Почему столько людей следует за Лео?
– Потому что он олицетворяет то, чего они хотят. В его случае это традиционные ценности и чилтейское правление в святой империи.
– Не только в его случае. Они хотят одного и того же, просто используют разные методы. Вы не можете вступить с ней в союз… мы не можем.
Торопливые шаги возвестили о возвращении рабов, один из них нес зажженный фонарь, а другие – свернутый ковер. Они опустили его прямо у входа и начали разворачивать, остановившись только у наших ног. Аурус вздохнул, перешагнул на уже развернутую часть и взял фонарь. По взмаху руки секретаря рабы снова ушли, но, по крайней мере, теперь у нас было больше света. Выражение, которое фонарь высветил на лице Ауруса, не сулило ничего хорошего.
– Вы говорите так, будто у меня есть выбор, – нахмурился он. – Поведайте, почему мы не можем заключить с ней союз, если уже вынужденно заключили его с лордом Виллиусом. Что она сделала?
– Она не настоящая левантийка. Она решила работать на…
Я захлопнула рот. Как я могу сказать, что она связана с Гостями, которые изгнали нас с родины, что она сражалась за Единственного истинного Бога, если я здесь в роли иеромонаха? Абсурдность всего этого просто ошеломляла, да и откуда мне знать, что секретарь Аурус тоже не связан с Гостями?
– Работать на?.. – поторопил он. – Если у нее есть союзники, о которых мне неизвестно, я должен о них узнать. Вы так не думаете?
– Ваши речи звучат разумно, но как я могу быть уверена, что вам можно доверять?
– Вы всё еще сомневаетесь во мне? Разве я не сделал все, что вы просили, и даже больше?
– И вступили в союз с опасной мошенницей!
В шатер поспешно вошли еще двое рабов, неся одну из кушеток секретаря. Они прошли между нами, чтобы поставить ее на место, но Аурус не сводил с меня глаз, нахмурив брови. Как только рабы ушли, он вздохнул.
– Я знаю об Эзме э’Топи только то, что впервые встретил ее несколько лет назад, хотя в основном она имела дело с предыдущим иеромонахом, отцом лорда Виллиуса. Насколько мне известно, и, полагаю, насколько известно остальным из Девятки, у нее нет других союзников. Итак, хотите ли вы что-то мне рассказать?
Я закусила губу, мягкая ткань маски соприкоснулась с кожей.
– Вы… вы слышали о Гостях?
Он прищурился и медленно и осторожно произнес:
– Да. Как и вы, поскольку довольно давно уже боретесь с одним из них.
– Борюсь?
– С лордом Виллиусом. Или мы с вами говорим о разном?
Кусочки мозаики внезапно сложились в единое целое.
– Да, конечно, он Гость. А Эзма знала его отца? Интересно…
– Вы имели в виду других Гостей, не лорда Виллиуса?
– Да, в наших степях. Из-за них нас изгнали, и Эзма знала об этом и ничего не сделала, а может, даже была как-то замешана. Поэтому ее изгнали и лишили звания.
Он бросил взгляд на кушетку, стоявшую между нами, но не сел.
– Я понимаю, почему она так же отвратительна вам, как лорд Виллиус нам обоим, но это не повод отказываться от полезных союзов. Крайне редко можно позволить себе… – Он помахал рукой, подыскивая нужное слово. – Быть избирательным в подобных вещах, – поморщившись, закончил он.
Он был прав, но я не могла согласиться. Эзма знала о Гостях и ничего не сказала, обратилась против своего народа, пыталась убедить меня в том, что я Вельд и моя потеря зрения – это дар, и произошла она не случайно. Я выставила вперед руку, как будто могла оттолкнуть эти воспоминания, но они все так же ярко стояли перед глазами.
– Дишива. – Аурус посмотрел на мою руку, и я поспешно отдернула ее. – Я понимаю, что вы встревожены, и у вас есть на это все права. Эзма может предать нас, но у нас нет выбора. Без нее и ее левантийцев нет никаких гарантий, что мы сможем взять город, не дожидаясь возвращения лорда Виллиуса, и если Эзма может предать, то он предаст наверняка. Нам нужно преимущество в силе, и немедленно.
Меня терзало чувство вины. Может быть, если бы я сумела убедить солдат Лео пойти с нами, если бы нашла слова получше… Я покачала головой, не желая вдаваться в «если» и «может быть». Чтобы ослабить власть Лео, нужно взять Симай до его возвращения, и это единственный способ.
Я кивнула, порадовавшись хотя бы тому, что секретарь выслушал мои переживания и осознает возможность предательства с обеих сторон.
Мне показалось, что Аурус хотел сказать что-то еще, но принесли вторую кушетку, и секретарь крепко сжал челюсти. Еще раз кивнув, я оставила его руководить расстановкой мебели и вышла на вечерний воздух.
За неимением церкви в центральной части лагеря для меня поставили шатер. Не такой роскошный, как шатер секретаря Ауруса, он уже был освещен и обставлен. Я с радостью скрылась внутри, готовясь снять маску и просто подышать, забыв на несколько мгновений о бедах и заботах.
Уже потянув завязки, я вдруг остановилась на пороге. В шатре кто-то был – кто-то знакомый, но я никак не могла сообразить, кто это, пока он не заговорил.
– И я рад тебя видеть, Ди.
– Ясс!
Я кинулась к нему и попала прямо в медвежьи объятья. Меня окутал его землистый запах, биение его сердца отдавалось в ушах, и на несколько блаженных мгновений я сбросила с себя тяжесть ответственности за будущее левантийцев.
– Я так волновалась за тебя, – пробормотала я, уткнувшись ему в шею.
– Ты волновалась за меня? – Он с недоверием отстранился, чтобы увидеть мое лицо. – Это ты отправилась в лагерь чилтейцев и не выходишь из него уже несколько недель!
– Прости! Я пыталась отправить сообщение, но попала в переделку сразу, как приехала. Лео сделал меня иеромонахом, пришлось учиться, как раздавать благословения и…
– Тише, тише, Ди, – сказал он, и сочетание прозвища и обхвативших меня сильных рук разрядило растущее внутри напряжение.
Я выдохнула и рассказала обо всем, что произошло с того момента, как мы расстались на темной дороге, все о планах Лео, о секретаре Аурусе и землях, которые я выторговала. О будущем, к которому стремилась.
Он дал мне закончить, не перебивая, тоже тяжело вздохнул и провел рукой по коротким волосам.
– А ты… ты уверена, что этому Аурусу можно доверять? Он сделает то, что обещал?
– Не знаю, – призналась я, выбравшись из его объятий и расхаживая по шатру. – Иногда уверена. Я еще ни разу не ловила его на лжи, и он в основном был добр ко мне, но порой я вспоминаю, что он чилтеец, а как можно доверять словам чилтейца?
– Но ты доверяешь.
– Награда стоит риска. Просто подумай, Ясс. Место, которое мы сможем назвать своим, вдали от городов‑государств и этих Гостей. Что бы ни натворил Гидеон, я верила в его мечту, и мы можем воплотить ее в жизнь. Даже если горстка людей захочет остаться или побоится вернуться, у нас будет место, чтобы строить дом. Чтобы просто… существовать.
Он медленно кивнул, ничем не выдавая своих мыслей, но затем скрестил руки на груди.
– Чем я могу помочь?
– Помочь?
– Я не для того отсиживал задницу, неделями наблюдая за этим лагерем в поисках тебя, чтобы сейчас сбежать. Гидеон потерпел неудачу, потому что доверился не тем людям, потому что взвалил на себя слишком много и пытался нести нас всех в одиночку. Я не позволю тебе поступить так же. Скажи, чем я могу помочь.
Во второй раз я обхватила его руками и прижала к себе, подавляя всхлипы благодарности.
– Вряд ли ты можешь чем-то помочь. Нам нужно захватить Симай до возвращения Лео со свадьбы…
– Со свадьбы?
Его искреннее недоумение меня рассмешило.
– Думаю, тебе стоит присесть, – сказала я. – А мне – послать за едой и вином, потому что на голодный желудок столько новостей не переварить. Но сначала… Итагай с тобой?
На его губах появилась теплая улыбка.
– Ага. Тефе чистит его в загоне. Это он сказал мне, где тебя искать.
Возвращение Итагая и Ясса, стоявшего рядом, будто мы никогда не расставались, заполнило пустоту в душе, вернуло понимание моего места в этом мире. И теперь получить то, за что мы так упорно боролись, стало еще важнее.
– Можешь пойти повидаться с ним, если хочешь, – улыбнулся Ясс. – Уверен, он обрадуется тебе не меньше, чем ты ему. Вино и еда могут подождать.
– Как и посещение загона для лошадей, – сказал кто-то от входа. Я повернулась, и сердце замерло при виде криво улыбавшейся Эзмы в костяной короне, достающей до скошенного потолка.
– Ваше святейшество, – сказала она. – Как знаменательно видеть вас снова, да еще и в таком обличье.
– Убирайся. – Меня затопило гневом. – Что бы ты ни хотела сказать, я не желаю этого слышать.
– Нам нужно поговорить.
– Нет, не нужно. Ты все сказала в Когахейре, и мой ответ не изменился.
Эзма повернулась к Яссу.
– Добрый вечер, Ясс.
– Заклинательница, – пробормотал он и как будто собрался уходить.
– Не мог бы ты дать нам несколько минут, мне нужно…
– Нет, – оборвала я. – Он никуда не уйдет. Если тебе так надо поговорить, говори и проваливай.
Нисколько не смутившись, Эзма вошла и села на один из двух стульев, имевшихся в шатре.
– Ладно. – Она сцепила руки, лицо стало суровым. – Если ты настаиваешь.
– Настаиваю.
Она жестом указала на меня.
– Твой глаз хорошо заживает, насколько я вижу.
– Если ты имеешь в виду «продолжает отсутствовать», то да, так и есть.
– Мы все чем-то жертвуем ради того, что важно.
Ясс вздрогнул, и мне стало легче контролировать гнев, зная, что он злится вместо меня. Когда я ничего не ответила, Эзма продолжила:
– Дишива, я знаю, ты не веришь в догматы религии, которую представляешь, но это не значит, что ты уже не борешься за нее, не исполняешь долгожданную роль. Ты можешь быть Вельдом независимо от того, веришь в Пророчество или нет.
– Как меня может избрать бог, в существование которого я не верю?
– Главное, чтобы бог в тебя верил.
Я скрестила руки на груди, жалея, что позволила ей говорить.
– Скажи, зачем ты здесь. Зачем вступила в союз с секретарем Аурусом?
– За тем же, что и ты. Я борюсь за будущее своего народа.
– Твоего народа. Ты говоришь обо всех левантийцах или только о своих последователях?
– О тех и о других.
– Они верят в Вельда?
– В основном не больше, чем ты.
– Но все равно хотят сражаться вместе с чилтейцами?
Эзма поджала губы, во взгляде мелькнула ярость.
– Этот разговор никуда нас не ведет.
– Ага, значит, ты им лжешь.
Это был выстрел наугад, но она нахмурилась еще сильнее, а я пожалела, что оказалась права.
– И что ты им говоришь? Зачем они здесь, по их мнению?
Взгляд заклинательницы скользнул к Яссу, но отсылать его было уже поздно.
– Я говорю им правду. Они здесь, чтобы сражаться за безопасный дом. Сильный дом.
– И как этому помогает союз с чилтейцами ради разрушения кисианского города?
Она снова взглянула на Ясса.
– Можешь не перебивать меня десятком вопросов и дать закончить то, что я хотела сказать? Ты Вельд, Дишива. Ты построишь империю.
– Нет, я…
– Пора уже прекратить закрывать глаза и принять эту правду, чтобы ты могла сделать правильный выбор. Могла помочь своему народу.
– Я уже помогаю ему.
– Да, секретарь Аурус так мне и сказал. Ты заключила с ним отличную сделку, только что заставляет тебя доверять слову чилтейца? Он тебе не друг.
Я прижала ладони к глазам. Пустая глазница всё еще казалась странной на ощупь – постоянное напоминание о том, что забрали у меня Лео и его проклятый бог.
– Чего ты хочешь, Эзма? Просто скажи прямо, зачем ты здесь, не надо этих твоих выкрутасов.
– Мы здесь не в игры играем, Дишива. Твое место в истории уже предначертано. Дело не в том, чего хотим ты или я, все будет так, как должно быть. Ты Вельд, нравится тебе это или нет. Так примешь ты наконец этот титул и поведешь нас в будущее или нет?
– Нет. – Я посмотрела на нее, и оставшийся глаз затуманился от нажима руки. – Я не Вельд. Нет никакого Вельда, и не будет никакой империи Единственного истинного Бога, и чем раньше ты это поймешь, тем лучше.
Эзма вздохнула.
– Я надеялась, что до этого не дойдет. – Она указала на вход в шатер. – Какие у вас шансы взять завтра город, если я прямо сейчас уведу всех Клинков?
– И нарушишь свое соглашение с Аурусом?
Она подалась вперед, поставив локти на колени, и пригвоздила меня взглядом.
– Что тебе известно о моей сделке с секретарем?
Я вдруг поняла, что он ничего не рассказал.
– Ты не подумала о том, что я могла попросить взамен именно тебя? – сказала Эзма, когда я не ответила. – Что мы будем сражаться только ради того, чтобы ты признала свое истинное место в этом мире. Ты – это все, Дишива.
Тяжесть ее слов грозила придавить меня к земле. Моя сделка с Аурусом предполагала захват Симая, а для захвата Симая требовалась Эзма с ее последователями. Чем больше вариантов прокручивалось у меня в голове, тем меньше их оставалось.
– И что конкретно я должна сделать? – спросила я.
– Ди… – начал Ясс, но замолчал и опустил протянутую ко мне руку. Он тоже видел, что у меня нет выбора.
Эзма с горящими глазами подалась еще дальше вперед.
– Ты объявишь себя Вельдом на глазах у всех, а потом поведешь нас строить святую империю.
– Святая империя и человек, называющий себя Вельдом, – сказала я. – И то и другое основано на принуждении.
– Неважно, с чего все начнется, главное, чтобы ты довела дело до конца. – В ее голосе слышалось воодушевление. – Ты примешь свое место в истории?
Ладонь Ясса легла на мою руку, но он молчал. Да и что было говорить? Я не хотела строить империю или становиться Вельдом, но сейчас мы могли двигаться вперед, только приняв условия Эзмы. Я смогу отказаться от этого соглашения, как только Аурус даст нам то, что обещал.
– Ладно. Я буду этим вашим Вельдом, но не дам использовать себя в качестве бессловесного символа. Мне нужно знать, что мы делаем, как и почему.
– А секретарю Аурусу ты поставила такое же условие? Или доверяешь этому чилтейцу больше, чем мне? Не надо, не отвечай. Мы с тобой начинаем все с чистого листа. – Она протянула мне руку. – Ради будущего.
Рука Эзмы была покрыта морщинами и мозолями от тяжелой работы, как у любого левантийца, но я не могла избавиться от ощущения, что заклинательница давно перестала быть одной из нас. Не имея другого выбора, я взяла ее руку.
– Ради будущего нашего народа. А теперь убирайся из моего шатра.
Траву покрывал белый налет, хрустевший под сапогами. И звук, и ощущение были приятные, но Ясс выглядел мрачно. Он стоял у входа в мой шатер, и, хотя лучше бы нас не видели вместе даже в такой ранний час, по тому, как он смотрел на траву, я поняла, что он не хочет выходить.
– Это снег? – спросила я. – Ты уже зимовал здесь?
Он кивнул, не отрывая взгляда от поблескивавшей земли.
– Один раз. Мы пришли как раз с началом последней зимы, где-то за полцикла до вас. Но это не снег. Это всего лишь предупреждение, что он скоро придет. Все растает через час или два.
Я повернулась, под ногами не только трещало, но и скрипело.
– А какой же тогда снег?
– Такой же, только его намного больше. Он похож… похож на песок, на котором невозможно стоять. Приходится брести сквозь него, и он холодный, мокрый и скользкий. – Он мрачно скривился. – Я надеялся, что не придется зимовать здесь еще раз.
– Что ж, – сказала я, возвращаясь в шатер. – Если сегодня все пройдет хорошо, может, и не придется.
Солнце только-только коснулось лагеря первыми серыми лучами, но напряжение уже было ощутимым. Солдаты в основном уже не спали и либо молча ели, либо готовились к тому, что могло стать днем битвы или днем скуки. В левантийском лагере, скорее всего, дела шли поживее, но там была Эзма.
– Что собираешься делать сегодня? – спросила я, когда Ясс не пошевелился, продолжая смотреть на мои следы на ненастоящем снегу. – Отправишься на битву вместе с Эзмой?
Он резко обернулся ко мне.
– Нет. С чего ты взяла?
– С того, что ты не любишь болтаться без дела, но, кажется, в последнее время только этим и занимался.
– Кроме этого я не люблю подвергать свою жизнь опасности без всякого смысла и сражаться бок о бок с чилтейцами. – Он как-то странно посмотрел на меня. Мы не обсуждали мою сделку с Эзмой, предпочитая наслаждаться обществом друг друга, а не беспокоиться о том, чего нельзя изменить. – Прости. Я знаю, тебе нужна победа, но я не обнажу клинок. И поскольку ты должна изображать из себя нелевантийку, я, пожалуй, останусь с Хармарой и остальными.
Я отвернулась, лицо под маской раскраснелось.
– Ты так говоришь, будто я не хочу быть левантийкой.
– Я не… я просто… просто не знаю, как теперь обстоят дела между нами. Не знаю, что должен делать, что мне можно делать, а вездесущие чилтейцы навевают воспоминания, которые я предпочел бы забыть навсегда. Только не говори, что я могу уйти. Напоминания о том, что я могу быть эгоистом и убираться восвояси, не помогали раньше и не помогут сейчас. – Он обхватил меня за плечи и зарылся лицом в мою шею, отчего у меня побежали мурашки. – Ты от меня не избавишься. По крайней мере, до тех пор, пока не понадобится доставить очередную отчаянную просьбу о помощи.
Я рассмеялась и прижалась к нему спиной.
– Я не стану ничего посылать, обещаю.
– Не давай невыполнимых обещаний, Ди. – Ясс развернул меня, в его глазах искрился смех. – Ты сразу захочешь их нарушить.
Он поднял мою маску, аккуратно убрав ткань с подбородка и рта, и нежно поцеловал меня в губы. Поцелуй отдавал ранним утром и старым вином, и я прильнула к Яссу.
– Доброе утро, ваше святейшество.
Я отпрянула, едва не откусив Яссу губу. Во входном проеме шатра стоял секретарь Аурус, разглядывая нас с ничего не выражающим лицом, отчего я еще сильнее устыдилась своих влажных, покрасневших губ.
– Я рад, что вы уже готовы ехать, – продолжил он, не дожидаясь ответа. – Вашу лошадь скоро приведут, а заставлять губернатора ждать было бы невежливо.
Аурус вышел, оставив меня неловко стоять посреди шатра. От контраста между холодом его манер и жаром моего тела я потеряла равновесие.
– Кажется, я ему не нравлюсь, – заметил Ясс, глядя в спину секретарю.
Я натянула маску.
– Не думаю, что ему вообще кто-то нравится. Тебе нужно уйти, пока нас не застукал кто-нибудь еще.
– Ладно, но ты знаешь, где меня искать в случае чего.
Я хотела сказать, что не будет никакого случая, что я могу сама о себе позаботиться, но сумела только кивнуть. Через несколько минут к шатру подвели Итагая – мне едва хватило времени, чтобы вернуть полагающееся божьей избраннице самообладание.
– Я так по тебе скучала! – воскликнула я, поспешив взять поводья. – Ты прекрасно выглядишь. Ясс хорошо о тебе заботился.
Я прижалась лицом к его морде, но настоящее воссоединение без маски пришлось отложить – нас прервало прибытие Ауруса. Секретарь выглядел мрачно и, не обменявшись ни словом, мы поскакали сквозь серое утро к краю лагеря, сопровождаемые благоговейным ропотом.
Когда последняя палатка осталась позади, Аурус наконец-то повернулся ко мне.
– Вам нужно быть осторожнее, вы божья избранница, а не простолюдинка.
Упрек был мягким, но все равно задевал.
– Знаю, просто…
– Это любовь? – В его тоне сквозила горечь.
– Просто трудно изолировать себя от всех и всего, что знаешь, не важно, ради какой цели, – сказала я, не желая впутывать Ясса.
Аурус не отрывал взгляд от нашего места назначения, будто и не слышал меня. В утреннем свете крыши Симая окутывал одеялом туман, и город казался потусторонним. На полпути между воротами и лагерем располагался натянутый на шестах большой квадрат ткани – подобие шатра, под которым могли встретиться враги. Снова называть кисианцев врагами было неприятно.
– Чего вы надеетесь добиться этой встречей? – спросила я, чтобы прервать напряженное молчание. – Сдачи города?
– Это было бы замечательно, а если не получится, то я буду оскорблять губернатора, пока он не захочет встретиться с нами в бою, чтобы отомстить за бесчестье, и не вынудит нас осаждать стены. Кисианские правители прагматичны лишь до определенного предела. Их проще всего спровоцировать, назвав трусами.
– Почему вы так их ненавидите? Мне до сих пор никто этого не объяснил.
Секретарь пренебрежительно пожал плечами.
– Торговля. Земля. История. Культура. Обычаи. Почти вся земля, которую они называют Кисией, принадлежала чилтейцам, до того как первые Отако переплыли море, чтобы завоевать империю. Некоторые источники утверждают, что изначально земля принадлежала им, пока мы не вынудили их сбежать на острова, но точно не знает никто. В любом случае мы будем сражаться за эту землю, пока кто-нибудь не победит.
– Это… весьма печально, – сказала я, когда мы приблизились к поджидавшему эскорту. – Если подумать о том, сколько у вас общего и чего вы могли бы достичь совместными усилиями.
– Общего?! – Аурус посмотрел на меня так, будто я заявила, что небеса зеленые.
– А что здесь странного? У вас даже разговорный язык один.
Он насмешливо выгнул бровь, как будто позабыв прежнюю неловкость.
– А ваш язык разве не похож на темпачи? Не надо отрицать, ведь именно поэтому нам так легко было выучить левантийский. По крайней мере тем, кто хоть немного знал язык темпачи. Они одни из наших главных торговых партнеров, а в этом деле далеко не уедешь, если не будешь понимать, когда тебя высмеивают или обманывают чужеземцы.
– Общие у нас только ругательства, – сухо сказала я. – И больше ничего, и никогда не будет. Мы оставили города-государства в покое, а они взамен пытаются уничтожить нас и наш образ жизни. Можете ли вы сказать то же самое о кисианцах?
Он снова пожал плечами.
– Нет, но это не меняет дела. Может, когда-то мы были одним народом, очень давно, предположим, нам было бы лучше объединиться, а не воевать, но ненависть питает общество, Дишива. Людьми больше движет ненависть, чем любовь. Мы можем ненавидеть тех, кого никогда не знали и не узнаем, тех, чьи жизни никак не влияют на наши, но любить незнакомцев мы не способны. Кроме того, любовь и сочувствие приводят к миру и довольству, и тогда люди перестанут хотеть, нуждаться, тратить и…
Я подняла руку, выставив ее словно щит, и он умолк.
– Вы так мало цените жизнь… это просто ужасно. Вы даже не заботитесь о благополучии собственного народа, хотя должны думать только о нем.
Мы достигли ожидавшей нас группы солдат, но Аурус просто поскакал дальше.
– Тогда позвольте мне выразиться иначе, если правда оскорбляет вас, ваше святейшество. Кисианцы причиняли нам много зла. Они убивали людей, разрушали наши города, церкви, уничтожали поля. Разве вы допустили бы, чтобы это сошло им с рук? Разве Клинки позволили бы?
Я оглядела левантийский лагерь и подумала о былом товариществе с Клинками, ведь мне приходилось учитывать их мнение, чтобы сохранить должность. А Рах не сохранил свою. Он слишком заботился о чести и долге. Возможно, мы оба ошибались, каждый на свой лад.
– Не знаю, – сказала я. – Может, если бы я поговорила с ними, заставила их слушать, то попыталась бы сделать то, что лучше для моего народа, не боясь лишиться их любви.
– Тогда вы либо умеете убеждать, либо вам жить надоело, ваше святейшество.
– Нет, я просто не считаю себя самой важной персоной на свете. Я одна из многих.
Аурус странно посмотрел на меня, но не ответил, сосредоточившись на навесе впереди. Похоже, кисианцы уже явились – за столом сидели двое, а в стороне стояла группа солдат.
По мере нашего приближения люди увеличивались в размерах, я начинала различать в цветных пятнах одежду и черты лиц, но из-за плохого зрения не разглядела, что одна из двоих – женщина, пока мы не оказались совсем рядом. Я пробыла в Кисии достаточно долго, чтобы удивиться.
– Кто эта женщина? – тихо спросила я, спешиваясь.
– Точно не знаю, – признался Аурус, тоже спрыгивая с седла. – Но могу предположить, что это матушка Ли, единственная женщина, когда-либо занимавшая религиозную должность в Кисии, насколько мне известно. У вас много общего.
Оставив лошадей слугам, мы подошли к поднявшейся навстречу паре. Матушка Ли была одета в простое серое платье с высокой горловиной, подвязанное белым кушаком. Но мое внимание привлекла строгая прямая линия ее губ. Поскольку мы уже второй раз пытались отнять у нее дом, я не могла ее за это винить.
Ее спутник, напротив, облачился в яркие, переливающиеся темно-синие и серебряные шелка. Возможно, он надеялся ослепить нас своей важностью, так же как и пристыдить хмурым видом. Секретарь Аурус, одетый не менее великолепно и обладавший непоколебимым спокойствием, как будто ничего не заметил.
Когда мы сели за стол, пара слуг представила нас друг другу на кисианском языке. Аурус настоял, чтобы я не брала с собой Ошара, поэтому мне оставалось лишь кивнуть, когда произнесли мое имя, а затем сидеть и гадать по выражениям лиц и тону голоса, насколько удачно проходит встреча.
Первым заговорил губернатор. Я не запомнила его имя, мой взгляд был прикован к матушке Ли. Она держалась со спокойным благочестием, которого так не хватало мне, но ее взгляд мог бы прожечь маску на моем лице. В ее глазах пылала ненависть ко всему, за что я выступала, тем ярче, чем спокойнее она держалась.
Когда пришел черед Ауруса, он ответил в своей обычной безмятежной манере, и, не в силах более выдерживать взгляд матушки Ли, я повернулась к губернатору. Вероятно, они с секретарем обменялись любезностями, натянув на лица улыбки, в то время как ворота города оставались накрепко закрытыми. Потрепанные старые ворота, почерневшие по краям. В прошлый раз они продержались недолго, чилтейские осадные орудия пробили их и заставили город сдаться. Оставалось надеяться, что кисианцы вспомнят об этом и сдадутся, а не станут сражаться.
Морщина на лбу губернатора стала первым признаком несогласия. Тон Ауруса не изменился, но губернатор нахмурился еще сильнее и даже вздрогнул. Резко вдохнув, вмешалась матушка Ли. «Нет» – одно из немногих понятных мне слов, и, хотя остальная речь ничего для меня не значила, ее решительный отказ был очевиден. Какие бы условия ни предложил Аурус, они оказались неприемлемы для кисианской гордости.
Секретарь Аурус казался невозмутимым, и я задалась вопросом, может ли вообще гнев или ненависть нарушить его спокойствие. Когда он ответил, матушка Ли вскочила на ноги с прытью человека, случайно севшего на горящую свечу.
– Они не сдаются? – спросила я, взглянув на секретаря.
– Нет, я…
– Левантийка?
Матушка Ли уже собиралась уходить, но звук моего голоса заставил ее пристально посмотреть на меня.
– Да, – ответила я, надеясь, что произношу кисианское слово достаточно четко.
Матушка Ли выгнула брови. Я не поняла ее следующий вопрос, но он был не менее острым.
На этот раз Аурус ответил да, и губернатор уставился на меня так же пристально, как матушка Ли. Но он просто смотрел, а матушка Ли подалась вперед, положив ладони на стол. Я старалась не дрогнуть и не шевелиться, пока ее глаза буравили меня, а губы скривились в оскале. Мне не требовалось понимать ее слова, чтобы почувствовать в них яд и отвращение. Закончив, она яростно плюнула мне в лицо. Капли попали на маску, и я задохнулась от потрясения, а матушка Ли бросила последний взгляд на Ауруса, развернулась и зашагала обратно к городским воротам.
– Что ж, – произнес ничуть не смутившийся Аурус. – Это было неожиданно. Тем не менее, я считаю, что все прошло неплохо.
Весь обратный путь мы молчали. Аурус, несомненно, планировал дальнейшие шаги, а я не могла думать ни о чем, кроме ветерка, охлаждавшего влажную ткань на лице. Матушка Ли ненавидела меня. Не за то, что я сказала или сделала, а просто за само мое существование – левантийки, облаченной в священные одежды Чилтея. Я пыталась убедить себя, что она ненавидит только мантию и маску, но ведь она видела их с того момента, как я прибыла.
– Они встретятся с нами на поле боя? – спросила я, когда мы подъезжали к лагерю, а свита тащилась позади.
– Полагаю, что так, – ответил Аурус, взглянув на меня. – Вы должны повести солдат на бой, но затем держаться позади и беречь себя. Я выбрал несколько всадников охранять вас. Они не так искусны, как левантийцы, но, надеюсь, справятся, пока вы не сможете выбраться оттуда.
– Думаете, я не могу сражаться?
– Я этого не говорил. Вы были капитаном Клинков. Полагаю, вы великолепно сражаетесь, но, учитывая поврежденные глаза и вашу значимость, я считаю неразумным сражаться серьезнее, чем необходимо для вида.
Мы быстро приближались к лагерю, и времени оставалось всё меньше. Я кашлянула и сказала:
– Я не знаю, какую сделку вы заключили с заклинательницей Эзмой, но она угрожала увести своих Клинков, если я не назову себя Вельдом перед битвой. У меня не было выбора, кроме как согласиться. Я просто… хотела предупредить вас.
Забыв о том, что лошадь несет его в сторону нарастающего шума лагеря, Аурус пристально смотрел на меня, между его бровями появилась легкая складка.
– Интересно, – сказал он. – А что, если…
Он замолчал, погрузившись в свои мысли.
– Если?
Он поморщился, как будто забыв о моем присутствии.
– Спасибо, что сообщили. Знание – лучшая подготовка к любым случайностям.
В лагере вскоре начался хаос. Забегали солдаты, гонцы помчались в лагерь левантийцев, все кричали. Я ничего не понимала и стояла с Итагаем посреди бушующего лагеря, словно во сне. Время от времени я замечала Ясса и остальных, неохотно помогавших с лошадьми, но большую часть времени была одна. Сколько бы чилтейских солдат ни преклоняло передо мной колени для благословения, я чувствовала себя все более невидимой, просто мантией и маской, безжизненной белой оболочкой, сквозь которую никто не хотел видеть меня саму. Кроме матушки Ли, с ненавистью шипящей мне в лицо.
Подхваченные волной моих решений, мы вскоре вышли из лагеря в сторону Симая. Кисианские солдаты уже стояли на поле. Их было много, и они доставили бы хлопот чилтейским войскам, но гурт конных левантийцев сомнет их, словно окровавленную бумагу.
Я много раз участвовала в сражениях и засадах, защищала свой гурт и никогда не уклонялась от опасности, но почему-то сейчас, когда я сидела на коне во главе объединенных сил левантийцев и чилтейцев у стен города, который мы однажды уже завоевали, сердце колотилось от неведомого ранее страха. Момент истины. У нас должно получиться. Будущее, о котором я мечтала, зависело от пролитой кисианской крови.
Остановившись и повернувшись лицом к своей армии, я подумала о матушке Ли. Об Эзме, Рахе, Гидеоне и гуртовщиках на родине. Чего никогда не понимал Рах и всегда знал Гидеон – нет никаких богов, воздающих по справедливости, идеалы предназначены для идеального мира, и придерживаться их, когда больше никто этого не делает, – верный путь к смерти и разрушению. Это было неправильно, но из всего, что я уже сделала, служа своему народу, солгать и повести левантийцев в атаку на город, не сделавший нам ничего плохого, оказалось легче всего.
– Я стою перед вами как Вельд, избранник Единственного истинного Бога, – начала я, и Эзма стала торжествующе переводить. Вскоре и Ошар добавил свой голос, чтобы все меня слышали. – Я поведу вас к победе над этим городом, и мы сделаем первый шаг к возрождению святой империи! История с нами! Вера с нами! Бог с нами! Такова наша судьба!
Раздались одобрительные крики. Люди поднимали к небесам клинки, луки и копья, словно бросая вызов самим богам. Грохот щитов, сапог и копыт соединял нас ради общего дела.
С ликованием в душе я развернула Итагая к городу и ждущей нас вражеской армии, и с кровожадным ревом мы ринулись в атаку.
Мы скакали на юг, стараясь давать отдых лошадям. Хорошо отдохнувшая лошадь готова ко всему – разумная предосторожность в то время, когда мы могли быть уверены только в существовании Эзмы, а где она, сколько у нее Клинков и что она замышляет, было неведомо. С каждым мгновением детали казались все менее важными, отступая перед необходимостью избавить левантийцев от бывшей заклинательницы раз и навсегда.
Гидеон ехал впереди и спрашивал каждого встречного кисианца об Эзме. Следовать за ней оказалось очень просто. Она не старалась слиться с толпой и не пыталась скрыть головной убор, который я стал считать короной, и любой незнакомец мог указать нам верное направление.
Очередной раз поговорив со стариком, пасущим свиней, мы снова поехали бок о бок на юг. Все время на юг. Меня начала грызть догадка о том, куда направляется Эзма.
– А скажи-ка, – вдруг спросил Гидеон, вытаскивая жука из гривы Орхи и не глядя на меня, – что ты собираешься делать, когда мы найдем ее?
– Пока не знаю, – солгал я.
Смахнув надоедливого жука, Гидеон бросил на меня скептический взгляд.
– Однажды ты пошел против нее и объявил Разделение. Те, кто хотел тебя послушать, уже послушали. В этот раз ничего не изменится, тем более что она почти всех настроила против тебя.
Мне нечего было ответить. Он прав, но это не имело никакого значения.
Некоторое время мы ехали в молчании, которое могло бы быть дружеским, но Гидеон явно хотел сказать что-то еще, и это нарушало мое спокойствие, словно нытье ребенка.
Наконец он решился.
– Ей не понравится, если ты снова встанешь у нее на пути.
Скорее предостережение, чем вопрос. К счастью, я не рассказывал ему, как Эзма объявила кутум, а Деркка опоил меня, иначе предостережение было бы куда жестче.
Я ничего не ответил, и Гидеон вздохнул.
– Что бы ты ни сделал, тебя за это возненавидят, – сказал он, разглядывая уши своего коня. – Если снова пойдешь против нее. Если бросишь ей вызов или даже убьешь, защищаясь, тебе придется нести это вечно. Неважно, что ее изгнали. Неважно, что она сбилась с пути. Она заклинательница лошадей. Никто еще не вступал в схватку с заклинателем.
Под его нарочитым спокойствием сквозила тревога.
– Неважно, что кому-то, наверное, нужно это сделать, – продолжил он. – Этот человек будет навсегда обесчещен. Ты ведь это понимаешь?
Я много думал об этом и удивлялся, как мало это волновало меня теперь, когда не осталось ничего, кроме злости.
– Рах, Убийца Заклинателей, – насмешливо кивнул я. – Отличное прозвище, тебе не кажется?
Он одарил меня суровым взглядом.
– Я серьезно.
– Я тоже.
Он пристально смотрел на меня, наморщив лоб.
– Серьезно-серьезно?
– Серьезней не бывает.
Гидеон фыркнул от смеха.
– Рах Убийца Заклинателей. Это просто нелепо. Честно, Рах, она опасна и угроза всем левантийцам, но тебе не обязательно это делать. Не обязательно мстить за то, что случилось с Птафой. Мы даже не уверены, что она приложила к этому руку.
Я остановил Дзиньзо и хмуро смотрел на Гидеона, пока он тоже не остановил Орху и не повернулся ко мне.
– Месть здесь ни при чем. Да, я зол, и эта злость, похоже, уже не утихнет, но с Эзмой нужно что-то решать, и не только потому, что я этого хочу. Она знала о Гостях, пробирающихся в головы наших гуртовщиков, и ничего не сделала, потому что это играло ей на руку. В чем бы ни заключались ее планы, в них точно не входит усиление левантийского народа, скорее, наше уничтожение, чтобы освободить место святой империи.
– Я знаю. Но это не значит, что ты или кто-то еще должен вмешиваться.
Он будто говорил на чужом языке.
– Что значит, никто не должен вмешиваться? Если мы не вмешаемся, наш народ и наш образ жизни исчезнут.
– Такое происходит сплошь и рядом, – пожал плечами он.
– Тебе правда плевать?
– А не должно быть? – Он сдвинул брови, и они стали похожи на орлиные крылья. – Много воды утекло с тех пор, как я чувствовал себя своим среди левантийцев. Даже будучи их предводителем, я не был одним из них. – Он усмехнулся. – Неужели ты думаешь, что мы вернемся домой и найдем все таким же, каким оставили? Что мы не изменились настолько, что больше не сможем жить как левантийцы? Даже если отправленные сюда Торины меня простят, я ведь был императором. Я не могу просто снова выполнять приказы гуртовщика. А ты можешь?
Правильный ответ тут же оказался у меня на языке, но это была ложь. Гидеон был прав тогда, в маленькой хижине под Куросимой: я больше не хотел ни за кем следовать. Я хотел быть заметным, хотел вести за собой, хотел, чтобы все мной восхищались – непобедимым Клинком, поступавшим правильно, когда все остальные не сумели.
Я ничего не сказал, но Гидеон тихо усмехнулся и развернул Орху обратно на дорогу, оставив меня наедине со своими мыслями.
В середине дня мы остановились, чтобы дать отдых лошадям. Несмотря на усиливающийся холод, день был неприятно жарким и по-кисиански влажным и душным. Он высасывал силы быстрее, чем сухой, и, несмотря на медленный темп, лошади вспотели, да и мы тоже.
Мы спешились у ручья и дали лошадям напиться, а сами разминали затекшие руки и ноги и ковырялись в скудных припасах. Гидеон устроился в тени, привалившись спиной к дереву, но я был слишком встревожен, чтобы расслабиться. С тех пор как Гидеон спросил, могу ли я вернуться в степи и снова стать частью гурта, я не находил покоя. Я лишился понимания своего места и цели, но в этом было что-то захватывающее. В голове все время крутились слова Тора.
«У меня нет ничего своего, зато я могу отправиться куда угодно и быть кем угодно, ни перед кем не отчитываясь. В такой свободе есть своя прелесть».
Сбившись с пути, я обрел бесконечные возможности, от которых гудел разум. Я убеждал себя, что должен чувствовать себя потерянным, нелевантийцем, что мне должно быть стыдно за потерю гурта, но это ничего не меняло.
– Я уже устал слушать, как ты топчешься, – проворчал Гидеон с закрытыми глазами. – Сядь или отойди подальше.
Я рухнул на землю перед ним, будто кто-то внезапно подрубил мне ноги.
– Похоже, я умудряюсь бесить всех подряд, даже не прилагая усилий.
Гидеон приоткрыл один глаз.
– Потому что заставляешь людей чувствовать себя плохими. Ты не сгибаешься и не ломаешься, и это очень расстраивает, хоть и требует уважения. Ты даже бросил мне вызов за должность гуртовщика, помнишь?
– Не за должность, но да, я помню. Тебе это не слишком понравилось.
Он открыл оба глаза и устало посмотрел на меня.
– Я много работал. Многим пожертвовал. Пытался построить фундамент чего-то нового, а ты никак не мог этого увидеть. Конечно, мне это не понравилось. Но это не значит, что ты ошибался.
– Как и ты.
– Приди в себя, – пробормотал я, отводя взгляд от его горла, губ и мягких завитков волос. Нужно было поискать еду, чтобы пополнить запасы, налить воды в бурдюки и проверить лошадей, но я не шевелился.
Когда я снова посмотрел на него, Гидеон наблюдал за мной, наклонив голову набок и слегка нахмурившись.
– Ты говоришь сам с собой?
– Да. Ты слишком устал, чтобы ругать меня, приходится делать это самому.
Он пожал плечами.
– Я могу отругать тебя, если хочешь. Что нужно говорить? Ты ужасно владеешь метательным копьем, хотя в твою защиту должен сказать, что ты не любил тренироваться из-за больного плеча. И из лука ты стреляешь хуже, чем мог бы.
– Это все не то.
– Ладно. Ты упрямый, дремучий тупица, который приводил меня в бешенство столько раз, что и не сосчитать, и ты…
– Я… – нахлынула новая волна паники, и голос меня подвел. – Я… – Я разрушил наш покой, словно капризный ребенок, которым всегда и был, полагаясь на Гидеона в том, что он не был обязан обеспечивать.
Меня затошнило.
Я вскочил на ноги, борясь с желанием убежать. Я никогда не бежал от драки, никогда не отступал, но от ничего не выражающего лица Гидеона у меня подкосились ноги.
– Рах, – произнес он, мое имя смешалось с гулом панических мыслей в голове. – Рах? – Гидеон больше не смотрел на меня. Он присел на корточки и повернулся, держась за шершавую кору дерева. – Рах, кажется, кто-то идет.
Его предостерегающий шепот наконец нарушил мое оцепенение.
– Что?
Я подошел ближе, тщетно пытаясь разглядеть то, что видел он. Никакого движения, кроме шелеста листьев и веток на ветру.
Гидеон поднял руку.
– Ты слышишь?
Я затаил дыхание и прислушался. Голоса. Направляются в нашу сторону.
– Путники? – прошептал я, не смея смотреть на Гидеона.
– За последние несколько часов мы не видели ни тропы, ни дороги.
Но голоса определенно приближались. Негромкие – тихий ручеек разговоров, похожий на далекое бормотание. За ними последовали шаги. Тяжелые. Медленные. Ритмичные, как у лошадей.
– Осторожно, – рявкнул кто-то достаточно громко, чтобы мы могли разобрать слова. – Из-за тебя я получил веткой в лицо.
Ответ заглушило расстояние или тяжелый стук моего сердца.
– Вот дерьмо, – прошептал я.
– И правда, – согласился Гидеон. – Вероятно, от левантийцев сейчас нам не приходится ждать ничего хорошего.
– Да уж.
Они либо шли в ту же сторону в поисках Эзмы, либо преследовали нас. Ни с теми, ни с другими я не жаждал сейчас встречаться на тенистой кисианской опушке.
– Поехали отсюда, – сказал я, оглядываясь в поисках Дзиньзо и Орхи. Орха пила из ручья неподалеку, но Дзиньзо ушел пастись в лес. Я не мог подозвать его, не выдав нас.
– Дерьмо, – снова прошептал я. – Возьми вещи, Орху и убирайся отсюда как можно быстрее. Я догоню.
Я неслышно помчался по влажной траве, переводя взгляд с Дзиньзо на деревья и обратно. Даже на бегу я слышал приближающихся левантийцев. Они не пытались скрывать свое присутствие, и, хотя были еще слишком далеко, чтобы различить голоса, я насчитал не меньше трех.
– Вот они! – крикнул один из них. – Смотрите, опять начинаются следы.
– И свежие. Должно быть, мы уже близко.
Шум отвлек внимание Дзиньзо от травы, и он увидел, как я подхожу с успокаивающе поднятой рукой. Но голоса уже стихли, сменившись быстрым движением сквозь подлесок, и Дзиньзо попятился, когда я потянулся к его уздечке.
– Вот они!
Я развернулся, и на поляну ворвались четыре всадника, ломая тонкие ветки дерева, к которому прислонялся Гидеон. К счастью, с сумками через плечо он успел добраться до Орхи.
– Вперед! – крикнул я.
Если мы оба сядем на коней и попытаемся бежать, левантийцы бросятся в погоню, но у Гидеона будет время уйти, если я задержу их. Я выпустил из рук уздечку Дзиньзо.
– Шения э’Яровен, – сказал я, подходя ближе. – И Рорше э’Беджути. Чему обязаны счастьем видеть вас снова?
Юная Шения и трое ее спутников, из которых я узнал только одного, натянули поводья.
– Не смешно, капитан, – усмехнулась она. – Ты знаешь, зачем мы здесь.
– Чтобы извиниться?
Рорше плюнул на траву и ткнул пальцем в Гидеона, который не ускакал, а приторочил сумки к седлу Орхи и теперь стоял, опустив руки и наблюдая за нами.
– Этот человек – погибель всех левантийцев. И наш долг как Клинков защищать наш народ от подобных проклятий. Он больше никого не должен сбить с пути.
Те же слова я мог бы с ненавистью выплеснуть на Эзму, за которой следовал на юг с единственной целью, но я был прав, а они ошибались.
Недрогнувшей рукой я обнажил клинок.
– Вы правда думаете, что на этот раз я позволю забрать его?
– О нет, – сказала Шения, легко спрыгивая с седла. – Мы надеемся, что ты будешь сопротивляться, и мы убьем вас обоих. Ты сам ненамного лучше, Рах э’Торин. Надо было нам слушать заклинательницу Эзму, когда она предостерегала насчет тебя.
Пусть эти Клинки ненавидели меня, но только имя Эзмы вызвало во мне волну холодной ярости. Она желала мне смерти, потому что я мешал ей, а теперь, отдавала она прямой приказ или нет, но Шения со спутниками оказалась здесь из-за нее, с единственной целью. Однако между жизнью и смертью я всегда выбирал жизнь, и сделаю это снова, даже если это будет означать жизни еще четверых Клинков. Решение должно было быть трудным, мне следовало поговорить с ними, но, как только эти трое спешились и обнажили сабли, я просто захотел их убить. Я не стану просить пощады у Клинков, свернувших на путь Эзмы.
– Рах… – сказал Гидеон, но не закончил фразу.
– Надо было тебе бежать, пока был шанс, – сказал я, не отрывая взгляда от наступающих Клинков.
– Ты же знаешь, что я никогда бы этого не сделал. Ты ведь не убежал бы.
Я усмехнулся.
– Да, не убежал бы.
– Ну? – спросила Шения, стоя перед полукругом Клинков. – Сдадитесь по-тихому или повеселимся?
Она твердой рукой держала наготове лук Дишивы, пальцы другой руки подрагивали от желания выхватить из колчана стрелу. Рорше взялся поудобнее за рукоять сабли и встал в стойку, но ближайший ко мне незнакомый Клинок оставался расслабленным.
Я бросился к нему и, пригнувшись на случай, если сработают его инстинкты, проскользнул мимо, а мой клинок резал ткань, кожу и плоть. Кто-то закричал. Из горла Клинка вырвался придушенный вопль, он попятился, и что-то пролетело у меня над головой, обдав ветерком бритый череп.
– Проклятье! – Шения потянулась за новой стрелой, а я крутанулся на месте и резко остановился, уклонился от одного клинка и парировал удар другого. Время размылось, одновременно ускоряясь и замедляясь, пока я защищался от ударов Рорше и второго Клинка, оскаливших зубы от ненависти. Где-то позади них Шения продолжала кричать:
– Ты все испортил, Гидеон! Мы все потеряли из-за тебя, а теперь у тебя даже не хватает совести посмотреть мне в глаза!
Я поборол желание оглянуться и прислушался к тишине позади меня. Он сбежал?
– Ха! – выкрикнула Шения, а я едва не пропустил удар по руке, чуть не снявший с нее кожу. – Я так и знала, что ты будешь прятаться за Рахом. Сражайся сам, трус!
Шаг. Шелест ткани. Тепло и дыхание. Возможно, они мне почудились, но повернуться и посмотреть означало бы получить клинок в живот, поэтому я продолжил парировать, уклоняться и уходить вбок, каждый шаг приближал меня к моменту, о котором тело само даст знать. И пока эти двое наседали на меня, я больше ничего не мог сделать. Вдруг взгляд Рорше метнулся куда-то выше моего плеча, и я удостоверился, что Гидеон не сбежал.
– Рах, влево.
Сила приказа Гидеона как будто проникла в глубину души, туда, где хранилось прежнее доверие друг другу, когда в пылу сражения каждый всегда знал, где находится другой. С тех пор прошли годы. Слишком много лет. И все же по его слову я ушел влево, используя опасную брешь в обороне Рорше и оставив свой правый бок без защиты. Моя сабля вонзилась в живот Рорше, и с каждой секундой я ждал, что клинок Безымянного проткнет мне бок, и нас с Рорше постигнет один и тот же кровавый конец.
Тело упало на землю. По моим венам побежала паника, я пинком отпихнул Рорше, высвободив саблю, и повернулся. Мне не пришлось спрашивать, все ли хорошо с Гидеоном: на траве лежал Безымянный, из его перерезанного горла лилась кровь.
– Все кончено, – не выпуская из рук окровавленный клинок, крикнул Шении Гидеон. – Уходи, чтобы нам не пришлось отправлять к богам четыре души.
Она наложила стрелу и дрожащей рукой натянула тетиву.
– Да пошел ты!
Шения выстрелила. Гидеон толкнул меня, и я упал на землю, боль прошила тело и закончилась знакомым гвоздем в ухе. Я мечтал никогда больше не шевелиться, но звук вынимаемой из колчана второй стрелы заставил меня перекатиться.
От боли в ухе меня тошнило, но я вскочил на ноги, поляна кружилась, и я с трудом разглядел Шению. Слишком далеко, мне не успеть раньше, чем она снова выстрелит, но ярость все равно заставила броситься в атаку. Издав полный боли и гнева рев, я помчался к Шении, не думая том, что буду делать, полный решимости разорвать ее на части. Она могла бы проткнуть меня стрелой, но я не замедлил бы бег.
Шения опустила лук и побежала. Она была быстра, но у меня была фора, я мчался за ней, словно преследующий жертву хищник.
– Рах! – сквозь стиснутые зубы окликнул меня Гидеон. – Пусть уходит!
Мольба в его голосе остановила меня, и я резко обернулся, позволив Шении скрыться в лесу. Гидеон стоял на коленях возле мертвых тел, глядя в небо, по его руке стекала кровь.
– Проклятье.
Я поспешил назад, борясь с головокружением и болью в ухе.
– Просто отпусти ее, – повторил Гидеон, когда я подошел ближе. Он не шевелился, лицо так и было обращено к небу, а горло открыто, как в тот раз, когда я поцеловал его. Время для подобных воспоминаний было неудачное, но я никак не мог от них избавиться, пока осматривал руку Гидеона.
– Ты теряешь много крови. – Я отодвинул край рукава, не обращая внимания на шипение Гидеона. – Но, кажется, рана не очень глубокая. Ты вытащил стрелу?
Эти слова заставили его забыть о небе и посмотреть на меня.
– Я что, по-твоему, идиот? Конечно нет, эта штука просто задела меня, вырвав кусок мяса, словно дикий зверь.
– Надо бы зашить, но нам нельзя здесь оставаться, она может вернуться.
Я встал, а Гидеон указал на тела.
– А как быть с их головами?
Я посмотрел на троих Клинков, хотевших отнять у нас жизнь. Оказали бы они нам такую честь?
– Оставь их. Шения вернется за лошадью и все сделает, тем более что они погибли по ее вине. – Достав из седельной сумки веревку, я туго перетянул руку Гидеона. – Пошли, – сказал я, подталкивая его к Орхе. – Нужно убираться отсюда, пока Шения не привела новых друзей.
Гидеон кивнул и, шипя от боли, позволил мне помочь ему взобраться на лошадь.
Часом позже Гидеон вывалился из седла, приземлился на колени и покатился. На ткань, которой я завязал его руку, налипла грязь. Боль в ухе усилилась от езды, но помочь было некому, и я принялся за работу. Прислонив Гидеона к толстому стволу дерева, я отправился на поиски дров. Ни Ладони, ни гурта, только мы вдвоем в кисианской глуши, вдали от дома или безопасного места. Никто не разведет костер, не наберет воды, не добудет еды. Не очистит и не зашьет рану Гидеона. Кроме меня.
Огонь. Вода. Еда. Времени охотиться не было, поэтому я собрал грибов, которые Мико готовила тогда в холмах, и выудил из седельной сумки Дзиньзо сухие рисовые хлебцы. В перерывах я проверял Гидеона. Он был бледный, но в сознании.
К тому времени как я начал греть воду на костре, уже смеркалось. Не имея котелка, я решил соорудить треногу из палок, чтобы подвесить над огнем бурдюк с водой. Кожа, скорее всего, испортится, а вода не закипит, но теплая вода лучше, чем ничего.
– Ладно, пришла пора повеселиться, – сказал я, положив руку на плечо Гидеона. Его веки слегка приоткрылись. – Уверен, ты всю жизнь ждал, когда же я буду тыкать тебя иголкой, и вот наконец дождался. Моя очередь украсить тебя моим неповторимым шитьем.
– А это обязательно?
– Думаешь, я просто хочу развлечься? Двигай поближе к огню.
– Ты уже развел костер? – пробормотал он, сонно моргая.
– Нет, мне было лень, поэтому я использовал магию, тем более что магический костер греет лучше обычного. Подойди поближе и сам посмотри.
Он подозрительно прищурился.
– Ты смеешься надо мной?
– Нет, пытаюсь поддержать боевой дух и несу всякую чушь. А теперь подойди к огню, и я наконец сделаю то, что нужно.
Это его расшевелило. Он зашаркал к костру, скрипя зубами и морщась при каждом шаге, и вид у него был такой, будто его вот-вот вырвет.
– Отлично. Как ты смотришь на то, чтобы посидеть, пока я буду шить? Так будет удобнее, но если собираешься потерять сознание, то лучше не надо.
– Мне не впервой.
– Все так говорят.
Замешательство на его лице было настолько восхитительным, что я ухмыльнулся, несмотря ни на что.
– Я попробую стянуть с тебя рубаху, не разрезая ее, потому что здесь уже слишком холодно, но не уверен, что получится.
Гидеон кивнул и стал, шипя от боли, помогать мне сдирать рубаху, прилипшую к коже из-за засохшей крови, грязи и пота. Осматривая рану, я напомнил себе, что могло быть и хуже: рана могла быть глубже или стрела могла попасть в центр руки, или в спину, или в горло. Гидеон мог уже умереть. Но могло быть и лучше. Если бы его вообще не ранило или с нами был целитель, чтобы зашить рану.
Будто угадав мои мысли, он сказал:
– Когда в последний раз ты кого-нибудь зашивал?
– Ты не хочешь знать ответ.
– Вот как. Ладно. Где ты взял нитку и иголку?
– Диха дала, – ответил я, доставая из седельной сумки Дзиньзо маленький мешочек. – Потому что я постоянно получаю раны, делая всякие глупости.
Достав из мешочка полоску ткани, я посыпал ее солью и полил теплой водой, чрезвычайно гордясь своей изобретательностью. Гидеон смотрел на меня с неодобрением. Он не жаловался, только скрипел зубами, пока я промывал его рану. Прошло уже несколько часов, и кровь запеклась, но порез был слишком длинным и глубоким. Поэтому, когда рана стала чистой, я достал иголку. Не торопясь, подержал в огне сначала один конец, потом другой, обжигая кончики пальцев.
Все Клинки умели обрабатывать простые раны, а кое-кто учился большему у целителей гурта, но я никогда этим не интересовался.
– Тебе нужна нитка подлиннее, – сказал Гидеон, когда я вставил нитку в иголку. – Дай-ка.
Я держал иглу, а он протягивал нить сквозь ушко, пока результат его не удовлетворил.
– Если не знаешь, сколько потребуется, отмеряй на длину руки. Если сделать длиннее, нитка будет путаться.
– Можешь сам все сделать, если хочешь.
– Нет, я тебе доверяю.
Он закрыл глаза и выдохнул, держа руку на колене. Я поднес иглу к его коже. Передвинул. Решил начать немного левее. Передумал. Подумал о Йитти и захотел крикнуть. Гидеон не торопил меня, даже если и хотел.
Когда я наконец воткнул кривую иглу в его кожу, он охнул, но не дернулся и не открыл глаз. Я забыл, как сильно сопротивляется человеческая плоть, крепкая, словно дубленая шкура, но при этом напоминает, что еще живая. Сочится кровь. От холодного ветра шевелятся волосы и появляются мурашки. И под моими пальцами, крепко сжимающими руку, стучит сердце.
Гидеон остался верен своему слову и не потерял сознание, хотя я работал медленно и осторожно, не обладая уверенностью Тепа, Йитти или Дихи, чтобы шить быстрее и думать не только о том, где делать следующий стежок. Когда я наконец закончил, то промыл шов и достал из мешочка последние полоски ткани, чтобы крепко перевязать рану. И только потом вздохнул, как будто впервые с тех пор, как мы остановились. Сейчас мне нечего было делать. Это продлится недолго, но пока Гидеон лежал, накинув на себя плащ вместо одеяла, я просто сидел и наслаждался тем, что не нужно шевелиться. Не нужно думать. Не нужно даже прислушиваться к гомону Клинков и гадать, как долго они позволят мне возглавлять их.
Спать нам обоим одновременно было небезопасно, поэтому я сидел рядом с Гидеоном, жевал обугленные грибы и смотрел на огонь. Дыхание Гидеона выровнялось, он погрузился в глубокий сон, и вскоре я обнаружил, что смотрю на него. На неглубокую складку между бровей, темно-рыжие отрастающие волосы и щетину на подбородке. На темную выемку между ключицами, изгиб шеи и длинные пальцы, сжимающие край импровизированного одеяла. И мало-помалу на меня навалилась печаль. Та, что приходит с пониманием, с признанием того, что долгое время отрицалось.
– Гидеон, – прошептал я, чтобы проверить, проснется ли он. Но он спал, и складка между бровей никуда не делась. Я коснулся его волос, пропуская мягкие пряди сквозь пальцы, но он так и не проснулся. С колотящимся сердцем я сказал: – Я не готов к тому, чтобы ты знал. Но… я люблю тебя. Думаю, я всегда любил тебя, просто очень хорошо научился убеждать себя, что ты мой друг. Мой герой. Мой брат. – Я глубоко вздохнул. – Поэтому я и поцеловал тебя, когда не должен был, и мне очень жаль.
Он ничего не ответил. В лесу вокруг нас кипела вечерняя жизнь. Ничего не изменилось, но мне почему-то стало немного легче.
Министр Оямада забарабанил пальцами по столу – единственному предмету мебели, оставшемуся в моем шатре. Хорошо хоть перестал расхаживать туда-сюда в тесном пространстве.
– Не могли бы вы посидеть спокойно, ваше величество, – уже в десятый раз попросила стоящая за моей спиной служанка.
Не опытная придворная горничная, но уж лучше пусть прической займется служанка, работавшая у жены богатого купца, чем пытаться сделать это самостоятельно или просить Оямаду. Я представила, как он втыкает шпильки мне в волосы и все больше раздражается, и не могла не улыбнуться.
– Я не могу обещать, что сделаю все как надо, если ваше величество не будет сидеть смирно.
– Ее величество просто нервничает, – сказал Оямада, продолжая барабанить по столу. – В конце концов, вы ведь одеваете ее к свадьбе.
– И даже не могу побарабанить по столу, поскольку вы его отобрали, – заметила я.
Пальцы министра Оямады резко замерли.
– Просто от скуки, ваше величество.
Я собралась повернуться и бросить на него насмешливый взгляд, но остановилась. Служанка цокнула языком и продолжила свое занятие.
Некоторое время, пока она трудилась, мы сидели молча, но в конце концов тишина стала такой же невыносимой, как и стук его пальцев.
– Вы знаете Мансина лучше, чем многие другие, – сказала я, стараясь не дернуться. – Как, по-вашему, что он задумал на самом деле?
– Как я уже говорил, точно не знаю, – отозвался Оямада, проведя сухой морщинистой рукой по поверхности столика. – С одной стороны, он человек предсказуемый, но при этом способен… на неожиданные поступки. Несомненно, такая комбинация делает его превосходным генералом, сдержанным, но умеющим удивлять.
– Это не слишком утешает, – сказала я, скрежеща зубами оттого, что меня дергают за волосы и втыкают острые шпильки.
– Я не сообразил, что ваше величество нуждается в успокоении, в этом случае не стоило спрашивать, что, по моему мнению, задумал Рё. Вы ведь собираетесь выставить его дураком перед лицом стольких влиятельных людей.
Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, но напряжение во всем теле никуда не делось. Я собиралась прискакать к свадебному шатру и разрушить попытку Мансина сковать союз с Лео Виллиусом. Собиралась не только объявить, что Сичи – моя жена, но заключить собственную сделку с религиозным лидером чилтейцев. Многое может пойти наперекосяк. Мансин может меня арестовать. Доминус Виллиус может выступить против меня, несмотря на соглашение, которое выторговала Кассандра. Даже Кассандра способна доставить неприятности, если на нашем пути встанет ее второе «я».
Я прикусила губу.
– Остальные готовы ехать? Я про брата доминуса Виллиуса и Кассандру.
– Мы нашли паланкин и четырех носильщиков, чтобы вы добрались незамеченными, – ответил Оямада и снова забарабанил по столу, отчего мне захотелось переломать ему пальцы. – Неважно, готовы они к отъезду или нет. Им же не нужно тщательно одеваться, чтобы устроить грандиозный выход.
– Да, но мне не хотелось бы представить пленника в грязных обносках, как будто с ним плохо обращались. Тем более пленника, который выглядит точь-в‑точь как доминус Виллиус, и, кстати, было бы неплохо, чтобы все это заметили.
– Хорошо, ваше величество. Перед отъездом я удостоверюсь, чтобы ни у одного из наших… гостей не было чумазого лица.
Я покосилась на него, вызвав у служанки очередной вздох.
– Лучше скажите, министр, не считаете ли вы, что я совершаю очередную ошибку. Скоро у вас не будет такой возможности.
Оямада вздохнул, и я услышала шелест ткани, когда он покачал головой.
– Нет, ваше величество, я не считаю, что вы совершаете ошибку, но, похоже, мы обречены переживать трудные времена, нет ни одного безопасного пути. По правде говоря, мне не следовало покидать Ц’ай. Если подумать, сейчас я мог бы сидеть у себя в библиотеке перед гудящим пламенем в камине и с теплым вином в бокале.
– А вместо этого собираетесь совершить поступок, который невозможно обратить. И он либо положит начало новой и могущественной империи, либо станет началом конца.
– Слишком сухо и пессимистично, ваше величество. – Он со стоном поднялся. – Пойду проверю, все ли готово. Надеюсь, ты не собираешься слишком долго возиться с прической ее величества, – добавил он, обращаясь к служанке. – У нас мало времени.
С этим наказом он вышел из шатра, и с его губ уже срывались требования поторапливаться.
Пока мне расчесывали и переплетали волосы, завязывая узлом и прикалывая шпильками, я просидела почти целую вечность, и теперь все закончилось слишком быстро. Служанка ушла, оставив меня в одиночестве. Я была готова к отъезду, но встать и выйти наружу означало ступить на путь, с которого я уже не сверну. Я невесело усмехнулась, глядя на мерцающие огни. Это давно уже так и будет так до конца моих дней. Нет смысла оттягивать неизбежное, скрываться в безопасности, создав себе воображаемую картину мира, как будто нарисованную на холсте.
Я встала. Мышцы ныли: я слишком долго простояла на коленях в одной позе. Снаружи в лагере царила лихорадочная суета, ржали лошади, звенела упряжь – меня собирался сопровождать небольшой отряд солдат Эдо. Глубоко вздохнув, я вышла на яркий солнечный свет, чтобы начать очередную битву, от которой не стану бежать.
– Капитан, – окликнула я капитана Кирена. – Мы готовы к отъезду?
Он показал на группу солдат.
– Как только будете готовы, ваше величество. Мы не нашли достаточно лошадей для всех, но, раз придется равняться на скорость паланкина, это не играет роли.
Министр Оямада не сидел без дела. Помимо паланкина, лошадей и припасов, он сумел отыскать даже алые плащи и пояса, кушаки и знамена. Половина солдат будет верхом, а остальные пешие, рядом с величественным, пусть и слегка выцветшим паланкином, и мое прибытие невозможно будет не заметить.
– Если вы готовы, ваше величество, можем трогаться в путь, – сказал капитан, прервав мои размышления о том, какое грандиозное впечатление я произведу.
– Почти готова, – отозвалась я. – Сначала мне понадобится ваша помощь: нужно прикрепить налучье и колчан.
Он покраснел.
– Это наверняка может сделать…
Капитан Кирен поморщился и замолчал.
– Вот именно, капитан. В этом лагере не только слишком мало женщин, но в особенности мало женщин, умеющих делать что-то подобное.
Смутившись, он криво улыбнулся.
– Это верно, ваше величество, но вы уверены, что вам нужен лук? С церемониальными нарядами не принято носить оружие, тем более на свадьбу.
– Ничего страшного, я ведь не традиционный император. Прикрепите лук, и можем трогаться, а то церемония начнется без нас.
Сумев лишь кивнуть, капитан принялся завязывать и затягивать ремни налучья, чтобы, несмотря на горы шелка моего платья, Хацукой держался прямо и высоко, а колчан не колыхался. Это заняло больше времени, чем я рассчитывала, поскольку капитан Кирен был не только дотошен, но и осторожен, стараясь не прикасаться ко мне чаще, чем необходимо для выполнения задачи. Когда он наконец отступил с довольным кивком, я была готова.
Мы ехали медленно, носильщики с трудом несли паланкин с двумя пассажирами через, казалось, бесконечные участки болотистой местности. Каждый раз, когда на дороге появлялась яма или кто-то из носильщиков поправлял лямки и едва не ронял свой угол паланкина, из-за шторки доносились упреки. Лучше мне от этого не становилось, но, по крайней мере, голос Кассандры обнадеживал: она не сбежала, прихватив с собой ценного пленника.
Когда мы наконец оказались на дороге, стало ровнее, и жалобы из паланкина стихли. Капитан Кирен весь путь молчал, сосредоточившись на том, как доставить меня в павильон в целости и сохранности, и я могла поразмышлять о том, что стану делать, когда туда попаду. Мы с Сичи много раз это обсуждали, но слишком многое зависело от реакции Мансина на мое появление. Разрешат ли мне войти? Отказать императрице Кисии на глазах у многочисленной знати почти невозможно. Еще опаснее напасть на меня, но я не могла отделаться от страха, что он так и поступит, невзирая на последствия. Придумав достоверную ложь, он, вероятно, сумеет выйти сухим из воды.
Несмотря на мое смятение, боги подарили прекрасный день для свадьбы. Было холодно, но в морозном воздухе ярко светило солнце, и в любое другое время я наслаждалась бы неспешной поездкой и любовалась пейзажами. А сейчас такой темп действовал на нервы, хотелось приехать одновременно немедленно и никогда. Я даже не могла отвлечься от своих мыслей под унылый стук копыт или танец птиц, радующихся солнечному свету. Слишком близко к поверхности держались страхи. Без Оямады, без поддержки даже Тора или Нуру все зависело только от меня.
Чем ближе мы подъезжали к цели путешествия, тем больший ужас меня одолевал, и наконец на горизонте показалась крыша павильона, и решимость защитила меня твердым коконом, словно доспехи. Я никому не позволю себя запугать.
Я тронула висящий за спиной Хацукой.
– Надеюсь, ты готов, – сказала я, вспомнив об отце. Он не испугался бы.
– Я готов к любому исходу, – нарушил молчание капитан Кирен. – Но, кажется, несмотря на все наши неудачи, мы прибыли в самое подходящее время.
Когда-то в долине к югу от Куросимы стоял грандиозный храм, а теперь – лишь поспешно возведенный павильон, явно собранный из разных частей. Снаружи мельтешили люди размером с муравьев, в основном в одежде тусклых тонов – очевидно, солдаты, – в то время как другие щеголяли в сверкающих ярких нарядах.
Когда мы подъехали ближе, группа в тусклых мундирах отделилась от остальных и направилась в нашу сторону. Я сделала глубокий вдох.
– Ну вот.
Желанные гости замедлили бы темп, чтобы поприветствовать встречающих, но я не снизила скорость, и павильон все увеличивался в размерах. За спинами солдат из экипажей и паланкинов выходили гости в цветных нарядах – продолжающаяся война никак не повлияла на привычки знати. Нельзя пропустить свадьбу дочери нового императора, если хочешь сохранить влияние семьи. Один за другим придворные поворачивались, чтобы поглазеть на нас. Мы привлекли всеобщее внимание, и я расправила плечи, чтобы выглядеть как император Кин – он словно владел всем, на что положит глаз.
– Стойте! – прокричал солдат, шагнув к нам. – Что вам здесь нужно?
Если бы он произнес это чуть громче, его услышали бы гости. А они уже и так смотрели на нас, показывая пальцами и переговариваясь.
– Это ее величество императрица Мико Ц’ай, – возвестил капитан Кирен, и один солдат заметно съежился. – По какому праву вы приказываете вашей императрице остановиться?
– По приказу его императорского величества императора Рё Мансина.
– Наследника ее величества? – высокомерно спросил капитан, такого тона я никогда у него не слышала. – Не кажется ли вам это странным, учитывая, что ее величество находится здесь, целая и невредимая? Посторонитесь. Сейчас же.
Солдаты пришли в смятение. Их был всего десяток, и все пешие, и, хотя я, не колеблясь, прорубила бы себе путь сквозь них, на глазах у стольких наблюдателей солдаты должны начать драку первыми. Поэтому, гордо подняв подбородок, я объявила:
– Мы продолжим путь, капитан. Даже для императрицы невежливо опаздывать на свадьбу.
– Да, ваше величество.
На этих словах он цокнул языком и послал лошадь вперед. Я позволила ему расчистить путь, задержав дыхание, когда он достиг шеренги вражеских солдат. На мгновение время остановилось – ни он, ни солдаты Мансина не желали уступать, и я вспомнила лежащего под дождем на обочине генерала Китадо, отдавшего жизнь, чтобы меня защитить. С мысленным криком я протянула руку, будто могла оттащить капитана Кирена назад, спасти его, раз не сумела спасти Китадо.
А потом в шеренге образовалась брешь, и я выдохнула. Солдаты Мансина расступились, так чтобы капитан Кирен смог проехать, но остались достаточно близко и сердито уставились на меня, когда я приблизилась, проглотив слезы облегчения. Как только я миновала полыхавшую враждебностью стену, они разошлись, чтобы понаблюдать со стороны, несомненно, гадая, как отреагирует Мансин на их неспособность меня задержать. Слишком много свидетелей. Слишком много разговоров.
Чем ближе мы подъезжали к павильону, тем более грозным он выглядел, несмотря на мешанину архитектурных стилей. Моя охрана, похоже, тоже это почувствовала: легкая болтовня, последовавшая за отступлением солдат Мансина, вскоре сменилась напряженной тишиной.
От главного входа в павильон дорожка из сложенных бумажных молитв вела к паре коновязей. Недавно вышедшие из карет и паланкинов гости обменивались приветствиями, а затем шли по молитвенной дорожке к лестнице. При нашем приближении все разговоры стихли, все взгляды обратились к нам.
– Капитан Кирен, – сказала я, осадив коня. – Пусть половина ваших людей останется с лошадьми, а другая половина – с паланкином. – В это время шелковый паланкин остановился у камня, чтобы пассажиры могли спуститься, и все головы повернулись в нашу сторону. – Они останутся здесь до тех пор, пока не потребуются, – добавила я. – То есть если потребуются.
В последний раз проверив меч и лук, я спешилась со всем возможным изяществом и пошла к гостям, не глядя ни на кого конкретно. По толпе прошла волна поклонов и почтительного шепота («Ваше величество»), и, оседлав эту волну почета, я поплыла по тропе с капитаном Киреном за спиной, а вслед нам неслось перешептывание.
У подножия лестницы стояли слуги, но привлекли мое внимание не их низкие поклоны, а генерал Мото. Стоя в дверях, он, похоже, присматривал за проходом гостей и, как только я ступила на лестницу, шагнул вперед.
– Ваше величество, я…
– Похоже, теперь вы называете этим титулом не только меня, генерал. Прошу меня простить.
– Ваше величество, – повторил он, когда я поднялась до последней ступеньки. – Вы не можете войти с луком в…
– Не могу? – Я обернулась к нему. – Единственное, чего я не могу себе позволить, так это выносить предателей, генерал.
Я шла дальше с бешено колотящимся сердцем, а передо мной расступалась кисианские придворные. Я знала большинство из них в лицо, но казалось, будто я смотрю на людей, которых когда-то встречала на разрисованных страницах прошлой жизни. С каждым шагом под ногами хрустели бумажки с молитвами, а вокруг сверкали на драгоценностях блики отраженного света. Все пространство было как будто до отказа заполнено светом фонарей и жаровен, благовониями и цветами. И людьми. Людьми, чьи взгляды метались с меня на дальний конец зала, где стоял трон. Кощунственно устанавливать трон в священном помещении, но это, похоже, не беспокоило моего бывшего министра, восседавшего на нем.
Толпа притихла, словно все вокруг затаили дыхание, как в тот день, когда Танака стоял перед императором Кином. Тогда, прямо как сейчас, прибывший до меня гость выступил вперед, чтобы поклониться, но Мансин не обратил внимания на его почтительный жест. Мы с Мансином уставились друг на друга над склоненной шеей придворного, решительно настроившись не показывать чувств. Ни удивления. Ни ярости. Что бы сейчас ни произошло, история об этом событии распространится быстрее лесного пожара.
Когда придворный поднялся, установилась тишина, способная затянуть в себя, как течение. Он огляделся и побледнел при виде меня. Сидящий на троне Мансин как будто ждал, что я заговорю, брошусь в атаку, и, несомненно, именно поэтому занял такую позицию, взирая сверху вниз на взбалмошную женщину. Я с вызовом улыбнулась. Одно мое присутствие – уже угроза. Следующий ход за ним.
Отвернувшись, я прошла сквозь толпу. В стороне от трона находился алтарь, накрытый белым кушаком. Перед ним лежали ряды белых подушек, и некоторые уже были заняты придворными, желающими заполучить лучшие места. Многие держали в руках пиалы с чаем и болтали с важным видом, как стайка наряженных кур.
– Хотите, чтобы я занял для вас место впереди, ваше величество? – шепотом спросил капитан Кирен.
Я обернулась, пробормотав ответ через плечо:
– Нет, я постою.
– Ясно, – мрачно отозвался он, и я не могла сдержать усмешку.
– Вы правы, вовсе не ради того, чтобы иметь возможность сбежать.
Поток прибывающих гостей поредел, и мало-помалу болтовня заполнила тишину, установившуюся при моем появлении. Люди косились в мою сторону и старались держаться подальше, но больше не стояли как вкопанные, осознав надвигающуюся опасность. Однако я не могла позволить себе расслабиться. Я сделала свой ход, и теперь черед Мансина, вопрос только – когда.
Улыбаясь и кивая, я пробиралась сквозь толпу гостей, даже останавливаясь на несколько минут, чтобы перекинуться парой слов с теми, кого узнавала. Многие придворные императора Кина погибли в Кое, но в Кисии всегда найдется человек, готовый заменить павшего лорда. Никто не спросил меня, почему в зале два правителя или откуда возникли слухи о моей смерти; мир казался слишком хрупким. Улыбки, поклоны, комплименты – вот и все, что он позволял, и я обошла весь зал, окунувшись в привычную дворцовую жизнь. Ни Сичи, ни доминуса Виллиуса видно не было – несомненно, оба находились где-то в глубине павильона, готовясь к грандиозному представлению, устроенному Мансином.
– Капитан? – сказала я, когда публика начала перемещаться к подушкам. – Вы видели хоть одного чилтейца?
– Нет, ваше величество, ни единого.
Нас с поклонами обтекали гости, и времени для обсуждения не было, осталось только удивляться, почему никто не посчитал странным, что доминус Виллиус не пригласил на свадьбу никого из соотечественников.
В грохоте сандалий и шуршании шелка собравшаяся знать Кисии опустилась на подушки, лишь некоторые придворные покосились на меня, стоявшую в глубине зала. Мансин встал и уверенно направился к алтарю, всем своим видом отрицая мое существование.
Словно в такт с его движениями раздвинулись двери, и из них вышел доминус Виллиус в сопровождении второго человека в белой маске чилтейского священника. Я знала, что здесь будет доминус Виллиус, но все равно вздрогнула при виде него, вспомнив все, на что он способен, по словам Сичи и Нуру.
Возможно, в попытке прочесть мои мысли его взгляд скользнул по мне, он кивнул и улыбнулся или, скорее, ухмыльнулся. Я могла лишь надеяться, что он намерен придерживаться нашего договора. Может быть, здесь нет чилтейцев, не считая священника, потому что Лео уже отправил армию домой?
– Если вы выкинете какой-нибудь номер, то пожалеете об этом, – прошептал низкий голос мне на ухо.
Мансин отступил, но я еще чувствовала тепло его дыхания на коже и с трудом сдержала дрожь. На мгновение, показавшееся целой вечностью, мы мрачно уставились друг на друга, и весь остальной мир перестал существовать. В темных глазах Мансина полыхала ненависть, в складках вокруг губ читалось презрение, но на лице играла лживая улыбка.
– Можем поговорить после церемонии, – сказал он. – В конце концов, интересы Кисии превыше всего.
С этими словами он поднял подбородок и пошел к алтарю. Там уже стоял доминус Виллиус, глядя на меня, хотя все остальные снова повернулись к открывшимся дверям. Через них вошла Сичи в великолепном платье из роскошного лилового шелка, с вышивкой и драгоценными камнями. Несмотря на страх, который она наверняка испытывала, как и я, выглядела она умиротворенной и прекрасной и улыбнулась собравшимся, прежде чем плавно скользнуть вперед.
– Вот и моя дочь, – сказал Мансин, приветствуя ее с видом заботливого отца. – Доминус Виллиус. Отец Таво.
Священник низко поклонился, и теперь, когда все было готово, мое сердце бешено заколотилось. Мансин сказал, я пожалею о том, что собираюсь натворить, но он не подумал о том, что гораздо больше я буду сожалеть, если ничего не сделаю.
– Великая честь принимать вас здесь, – начал Мансин, обратившись к придворным. – Чтобы вы стали свидетелями свадьбы моей дочери Сичи Мансин с его превосходительством доминусом Лео Виллиусом из Чилтея. Этот брак скрепит долгожданный мирный договор.
Я откашлялась.
– О каком договоре идет речь, лорд Мансин? – спросила я, шагнув вперед, к морю удивленных глаз.
Стоящий у алтаря Мансин угрожающе стиснул зубы.
– О договоре, устанавливающем мир с Чилтеем, разумеется.
– Я не подписывала такой документ. Я ничего не подписывала. Мне даже не сообщили об условиях договора.
– Подобными вещами по традиции занимается императорский совет, – почти промурлыкал он, но его взгляд метнулся на стоящего у лестницы генерала Мото. – Сейчас не время это обсуждать.
Я посмотрела на Сичи, и едва заметный кивок и теплая улыбка растопили напряжение у меня в груди. Я сделала еще шаг вперед.
– Именно сейчас самое подходящее время, лорд Мансин, прежде чем начнется эта потешная свадьба.
По толпе разошелся потрясенный шепот, все позабыли об изящных манерах. Еще до конца дня половина империи услышит об этом судьбоносном событии.
– Вы согласились на этот брак…
– Нет, – прервала его я с такой силой, словно эта истина приподняла меня над землей. – Разве это честь – умолять агрессоров о мире? Или выдать мою жену замуж за другого?
За шепотом последовали вздохи, и в зале как будто кончился воздух. Все головы повернулись к Сичи, которая с улыбкой стояла перед побагровевшим отцом.
– Вы женаты на Сичи? – сказал он. – Что это за чушь? Вы ведь женщина.
– Это не чушь, – заявила Сичи, повернувшись к священнику. – Отец Таво, вы ведь знаете, что это вполне законно, а если нет, я могу перечислить многочисленные прецеденты. Такие как брак госпожи Чимики и Каэко…
– В этом нет необходимости, госпожа…
– Ваше величество, – поправила его Сичи, и Мансин хмыкнул.
По другую сторону от него стоял доминус Виллиус со стеклянным взглядом, словно у чучела. Лучшего развлечения для гостей свадьбы и не придумаешь. Матушка учила меня не показывать свои чувства, беречь достоинство, как хрупкую птичку, но она же учила меня быть безжалостной.
На фоне поднявшегося ропота священник откашлялся.
– В этом нет необходимости, ваше величество. Такие браки не поощряются и заключаются редко, но давно существуют, и закон это допускает.
– Что?! – прошипел Мансин, бросив взгляд на гостей. – Тогда этот брак нужно немедленно аннулировать.
Священник снова откашлялся.
– Боюсь, я могу аннулировать его только по одной причине – если кто-либо из них уже состоит в браке…
– Но это не так, – сказала Сичи, казалось, не замечая, что благородные гости жадно придвинулись ближе, внимая каждому слову. – Поскольку вы аннулировали мой брак с Гидеоном э’Торином.
– Или вступил в брак против своей воли…
– А это не так.
– Или брак не консумирован на седьмой день, – завершил свою речь священник.
Мансин хохотнул.
– Что ж, поскольку этого они сделать не могли…
– Не могли? – с вызовом зазвенел голос Сичи. – Если вы не хотите, чтобы вся империя узнала о ваших похождениях, лучше поверьте мне на слово и не требуйте подробностей.
– Ты снова покрыла нашу семью позором, – заревел он. – Ты выйдешь замуж за доминуса Виллиуса, и немедленно, иначе…
Услышав свое имя, доминус Виллиус как будто ожил и устремил пустой взгляд на Сичи.
– Похоже, сегодня мы все-таки не поженимся, госпожа Сичи. Позвольте мне выразить свое… разочарование. Поскольку наш брак теперь невозможен, а договор тоже не желают признавать. – Он снова повернулся в мою сторону. – Отличный ход, ваше величество.
– Теперь вы видите, какие беды навлекла на нас эта Отако, узурпатор на троне? – обратился к гостям Мансин, раскинув руки, словно алые крылья. – Она пытается растоптать все наши попытки достигнуть мира и хочет снова погрузить страну в бесконечную войну без какой-либо цели.
Услышав сердитый шепот, я улыбнулась.
– Вы о том, что я не пресмыкаюсь перед врагами, не соглашаюсь на мир, ценой которого станет не только наша земля, но и честь? Капитан! – сказала я, не сводя глаз с Мансина. – Приведите моего гостя.
– Есть, ваше величество.
Поклонившись, он развернулся, и я осталась в одиночестве перед многочисленными зрителями, смотревшими кто с любопытством, а кто со злостью. Только доминус Виллиус улыбался, и его довольная улыбка наводила больше ужаса, чем сердитые взгляды Мансина. За спиной Лео неподвижно стоял священник в маске, словно зловещая статуя.
– Прошу меня простить, отче, – сказала Сичи, кивнув священнику, а потом прошла мимо гостей, до сих пор сидящих на коленях.
Ее юбка скользила по их плечам. Мансин попытался схватить ее за руку, но передумал и вместо этого проводил ее гневным взглядом. Он кивнул генералу Мото, по-прежнему стоящему у двери, в толпе снова начался ропот, и я поняла, что упускаю момент. Люди еще долго будут говорить об этом дне, но поставить Мансина в неловкое положение недостаточно, если одновременно с этим я не смогу доказать свою значимость.
Капитан Кирен все не возвращался, поэтому я откашлялась и заговорила на фоне нарастающего гула.
– Надеюсь, вы сдержите свое обещание, доминус Виллиус.
– Какое обещание, ваше величество? – холодно отозвался он, заставив публику примолкнуть, чего не удалось мне.
– Ваш брат, – сказала я, хотя сердце выскакивало из груди. – В обмен на вывод чилтейских войск из нашей страны. – Не дожидаясь ответа, я с триумфальной улыбкой повернулась к Мансину. – Как видите, лорд Мансин, есть много путей к миру, которые не ослабят и не разорят Кисию.
По его лицу пробежала гамма эмоций, но Мансин скрыл их под холодной царственной улыбкой.
– Думаю, все уже устали от этого жалкого фарса, который вы устроили, дитя. В любом случае, мы можем получить удовольствие от пира и музыки, даже без свадьбы.
Его слова волшебным образом оживили публику, в предвкушении обеда многие придворные поднялись с подушек. Разговоры стали громче, и, сжав кулаки, я снова обернулась в поисках капитана Кирена. Несколько человек уже прошли мимо меня, задержав на мне взгляды, но ни капитана, ни Унуса видно не было.
– Вам следовало прислушаться к моему предупреждению, – проревел Мансин, я развернулась и обнаружила, что он совсем близко. – Я не позволю вам стоять у меня на пути.
– Вот как? Собираетесь опять подослать ко мне убийц? – У меня задрожали руки. – Можете угрожать мне, если хотите, это не сделает разумнее союз, который вы планируете заключить. Я давно вас предупреждала, просто не хотела публично об этом напоминать.
Он расхохотался, чем привлек внимание проходящего мимо лорда, и тот с интересом уставился на нас. – Думаете, что победили? – прошипел Мансин, понизив голос. – Вы лишь перетянули лорда Эдо на свою сторону и выставили меня дураком, но кисианские генералы все равно будут сражаться на моей стороне. Я аннулирую ваш брак, так или иначе, и Сичи выйдет замуж за доминуса Виллиуса. И кстати, нет, я не подошлю к вам убийц после сегодняшних событий. Вы вошли сюда свободной, но останетесь здесь пленницей и будете казнены за измену. Мото!
– При всех гостях? – спросила я. – И какую же причину вы озвучите?
– Нужна ли другая причина, если вы пришли сюда, чтобы разрушить будущее Кисии? Это измена. Мот…
У Мансина отвисла челюсть, и я развернулась посмотреть, что привлекло его внимание. Генерал Мото так и стоял у двери, как будто не услышал приказа императора. Его взгляд был прикован к капитану Кирену, точнее, к человеку, идущему за ним.
– Но это же… – Мансин повернулся обратно и посмотрел на доминуса Виллиуса – тот не сдвинулся с места, но в дверь вместе с капитаном Киреном зашел человек с таким же лицом. – Как…
– Ну вот и вы наконец, – сказала я, а идущие к двери гости остановились и вытаращились на вновь прибывших. – Доминус Виллиус, вы исполните наш договор? Ваш брат в обмен на мир?
– Нет, – сказала Кассандра, показавшаяся из-за спины Унуса. – Вы не можете его отдать.
– Кассандра, подожди снаружи, – сказала я. – Это тебя не касается. Доминус Виллиус! Ваш ответ?
Придворные уставились на него, а Мансин как будто пытался прожечь взглядом дыру в его черепе, но доминус Виллиус смотрел только на Унуса.
– Моя армия уйдет из Кисии, – сказал он. – Это небольшая цена за жизнь моего брата.
Кассандра фыркнула.
– В буквальном смысле, ведь ты же его убьешь. Мико, нельзя позволить ему…
– Ваше величество? – окликнул меня капитан Кирен.
Мансин присоединился к хору голосов, требуя моего внимания.
– Это смешно. Мото, выпроводите их отсюда.
Но пока вокруг меня кружились разговоры, а воздух как будто сгустился от требований и пересудов, снаружи раздались другие звуки. Стук копыт. Вдалеке кто-то крикнул. Генерал Мото спустился на несколько ступенек – узнать, что происходит.
– Генерал Мото, – повторил Мансин, пока придворные забрасывали вопросами доминуса Виллиуса, а один даже зашел так далеко, что ткнул Унуса пальцем, сомневаясь, что тот реален.
Ни на кого не обращая внимания, доминус Виллиус протискивался сквозь нарастающий хаос к своему близнецу, но, как в бесконечном кошмаре, Кассандра (или Кайса) преградила ему путь.
– Не мешай, Кассандра, прошу тебя! – сказала я, наконец обретя дар речи. – Это единственный вариант. Я заключила сделку, бесчестно не сдержать слово.
Она обернулась, сжав зубы, и на мгновение мы уставились друг на друга через толпу: она видела во мне свою дочь, а я – лишь препятствие на пути.
– Капитан Кирен, – сказала я. – Проследите, чтобы Унус ушел со своим братом, как я обещала. Доминус Виллиус, мне кажется, нам пора покинуть эту толчею.
– Вы правы, ваше величество, – согласился он. – Показывайте дорогу.
Крики снаружи стали громче. Я взглянула на Сичи, и та в ответ лишь пожала плечами, но быстро пошла к двери, однако остановилась, когда в зал вошел генерал Мото.
– Ваше величество! – в его зычном голосе слышалась паника, и все остальные умолкли. – Ваше величество! – повторил он, нервно сглотнув, когда все взгляды обратились к нему.
– В чем дело? Говорите уже, – рявкнул Мансин. – Что происходит?
– Симай… Симай, ваше величество. – При этих словах его взгляд скользнул в мою сторону, и у меня засосало под ложечкой. – Симай пал, ваше величество. Захвачен чилтейцами.
Свадьба, которая не должна была состояться, превратилась в посмешище. Все кричали, но самым нелепым было то, что они, тыча друг на друга пальцами, вопили: «Ты лжец!», «Предатель!» или «Это все из-за тебя!»
– И чего все так удивляются? – спросила я, озирая хаос вокруг. – Все они богатые и при власти. Разумеется, врут и наносят удары в спину.
«А ты – нет?»
– Сейчас не время.
Даже не находясь в середине зала, Мико была центром происходящего, разъяренной богиней гнева. Она вовлекла и Лео, и Мансина в поток требований и обвинений, выдвигавшихся и тонувших в гуле разозленных гостей, как в волнах прилива.
– Ваша армия – чилтейская армия! – выкрикнула Мико. – Мы не станем терпеть такого обмана! И с таким человеком вы намерены заключить союз!
«Надо выбираться отсюда, – сказала Кайса. – Никто не обратит никакого внимания ни на нас, ни на Унуса. Просто подойдем, схватим его и уйдем».
– Просто так нас отсюда не выпустят, – отозвалась я.
«Потому и надо пользоваться возможностью, пока она есть. Прошу тебя, Касс. Унус здесь в опасности. Мы в опасности».
Гвардеец Мико одной рукой удерживал Унуса, а другую положил на рукоять кинжала, ожидая неизбежных проблем. Правда, он не смотрел на меня. На сей раз я была не самым опасным человек в зале.
«Ха! – рассмеялась Кайса. – И это говорит наемный убийца».
«Не такой уже и убийца», – сказала я.
Прошло много времени с тех пор, как меня последний раз нанимали, чтобы убить Лео. И он всё еще жив, спокойно стоит перед Мико, ухмыляется и отрицает все ее обвинения в нападении на Симай, утверждает, что ничего даже не знал.
Странно, что император Мансин не присоединился к нему, хотя атака чилтейцев на этот город вряд ли была частью его сговора с доминусом Виллиусом.
– М‑м‑м, – сказала я, слушая вполуха. – Если Мико и дальше будет удерживать внимание Лео, тогда, может…
Это наводило на мысль: если доминус Виллиус и секретарь Аурус не действуют согласованно, знал ли император Мансин, что заключает союз не с Чилтеем, а только с доминусом Виллиусом?
Я двинулась через зал, делая вид, будто имею на это полное право.
«Касс! Что ты делаешь? Унус там!»
– Помолчи минуту и дай мне сосредоточиться, – прошипела я.
«Но, Касс…»
«Никаких но, Кайса, – на ходу ответила я, держа Дуоса в поле зрения. – Лучшего момента не будет. Его отвлекли, и здесь столько людей, что он вряд ли способен различать отдельные голоса. Мы можем положить этому конец».
«Ради Яконо?»
«Ради всех нас, включая Унуса».
Во мне бурлила тревога, но Кайса теперь держала беспокойство при себе. Я почти добралась до места, и никто из разношерстного сборища кисианцев не обратил на меня внимания. Все вокруг спорили – не только Мико и Лео. Каждый, казалось, считал нужным донести до других свое мнение. Священник, который должен был скрепить брак, посматривал на дверь и явно жаждал оказаться где-нибудь подальше отсюда.
Лео так и не заметил меня. И священник в маске с ним рядом также выглядел позабывшим про все и не проявлял никакого интереса к происходящему, не говоря уже о моем приближении.
Промедление могло лишить меня шанса, любой паузы хватит, чтобы привлечь внимание, потому я, не раздумывая, делала то, что умею лучше всего. Шаг, еще один, и моя рука скользнула к клинку на бедре. Лео все говорил, снисходительным тоном объясняя что-то Мико, отчего мне захотелось бы перерезать ему горло, если бы это уже не входило в мой план.
Еще пара шагов, и тогда…
Стоящий позади Лео священник в маске поднял руку. Не успев остановиться, я с такой силой наткнулась на его локоть, что боль эхом отдалась в голове, и я вскрикнула от неожиданности. Отшатнувшись, я едва не упала, а из глаз посыпались искры. Люди вокруг шептались и вытягивали шеи, посмотреть, что случилось, но даже когда я сплюнула кровь, Лео не обернулся.
Готовая на все, чтобы довести дело до конца, я постаралась отогнать боль и снова бросилась на мелкую гадину. Священник в маске на этот раз не пошевелился, и на один счастливый миг мне показалось, что я доберусь до цели. Пока священник опять не выставил вперед руку. Я как будто с размаху налетела на каменную стену, отшатнулась и едва устояла на ногах. Лео был совсем рядом, так близко, что я чуть его не выпотрошила, не помешай мне мерзавец в маске.
К счастью, я знала больше грязных трюков, чем этот священник.
Я неспешно пошла вперед и, когда он шевельнулся, намереваясь ударить, пригнулась и с силой стукнула его ногой по лодыжке. Он должен был бы шлепнуться лицом на пол, но ублюдок сохранил равновесие. Он лишь пошатнулся, и маска слетела с лица. Священник выпрямился, выдернул короткий и такой знакомый клинок и обернулся.
– Яконо?
Угрюмое лицо не смягчилось, он как будто меня не узнал. Гости, до сих пор глазевшие с любопытством, теперь в панике завопили и бросились к двери. Одно дело ругань и драка, и совсем другое – острые клинки. Бегство было бы теперь лучшим решением, но я могла только стоять на месте и смотреть, как приближается Яконо, каждый его шаг нес угрозу.
– Нападешь на меня? – произнесла я, отчаянно надеясь, что он скажет нет. – Знаю, с моей стороны было подло привязать тебя в том шатре, но я… Извини. Иначе было нельзя, понимаешь?
Он не подал вида, что услышал меня, о снисхождении даже говорить было нечего. Я вздохнула, скептически оценивая свои шансы. Подняла клинок и рискнула сделать осторожный шажок вперед.
– Яконо, это же я, Кассандра. – Еще шаг. – Ты ведь на самом деле этого не хочешь. – Снова шаг. – Опусти оружие, и мы можем…
Он сделал молниеносный выпад, и слова застряли у меня в горле. Я неловко упала на пол и перекатилась, ощущая боль во всем теле. Доски пола дрогнули, предупреждая о его приближении, и я снова перекатилась в другой бок. Клинок рассек воздух совсем рядом.
«Осторожнее! Я еще не хочу умирать!»
– Как и я!
Я вскочила на ноги и обернулась в готовности защищаться. Но удара, которого я ждала, не последовало. Яконо вернулся и встал рядом с Лео, как собака, не желающая натягивать поводок.
– Сквозь его защиту тебе не пробиться, – сказал Дуос с самой мерзкой ухмылкой, какую я когда-либо видела. – Этот человек не простая марионетка, он из знаменитых Шакалов Суона, что по ту сторону гор Куро. Девятка хорошо заплатила за мое убийство, но все равно просчиталась.
– Яконо! – позвала я, пытаясь привлечь его внимание. – Освободись от него!
– С чего ты вообще взяла, что это его настоящее имя, Кассандра? – Дуос издевательски ухмыльнулся, показав все зубы. – Он ведь профессионал, в отличие от тебя. Наслаждаюсь иронией: я под защитой человека, посланного забрать мою жизнь.
Почему-то я никогда не думала, что это ненастоящее имя. Мысль о том, что я толком не знаю его, больно ранила. Дуос хмыкнул, и я сделала выпад, думая лишь о том, как пронзить это лицо. Но защита Яконо была быстрой и точной, и его клинок блокировал все мои попытки пробиться. Я уже задыхалась, а он ничуть не запыхался. Большинство разряженных кисианцев покинули зал, осталась только горстка высокопоставленных военных, занятых беседой в углу – не спокойной, но и не разгоряченной. Где-то за раздвижными дверями звучал резкий, как хлыст, голос госпожи Сичи, а снаружи выкрики с требованием подать паланкины и лошадей сливались в единое отчаянное желание убраться отсюда.
– Ты сдаешься, Кассандра? – произнес Дуос. Он был в безопасности за спиной Яконо и теперь остался один: Мико и император Мансин скрылись, очевидно, по более важным делам.
– Нет, – сказала я, хотя даже дышала с трудом. – Но чего ты прячешься, а не сражаешься сам? Боишься меня?
– Я боюсь? – Дуос захохотал, смех отдался эхом от сплетения стропил наверху. – Нет, не боюсь. Просто ты не стоишь усилий. Зато как забавно смотреть, как Яконо убивает тебя и захватывает моего брата без малейших усилий с моей стороны. Как любезно было предоставить мне такой совершенный инструмент.
– Ты…
Не договорив, я развернулась: Кайса вздумала посмотреть на Унуса. Он не сдвинулся с места, но никто из гвардейцев Мико теперь за ним не следил.
«Почему этот идиот до сих пор там стоит?» – сказала я.
А Кайса озвучила:
– Унус! Беги!
Контроль над телом вернулся ко мне, как струя холодной воды, пробежавшая вдоль спины к ногам и рукам. Я опять обернулась к Яконо и наткнулась на его пустой взгляд. Он не двигался, как и Дуос, продолжавший ухмыляться, явно наслаждаясь происходящим.
«Надо забирать Унуса и уходить», – сказала Кайса.
«Мы не можем бросить Яконо!»
«Придется, Кассандра! Ты пыталась до него достучаться, ничего не выходит!»
Я проигнорировала ее призыв и опять шагнула вперед, но в глазах Яконо не было ничего от того человека, которого, как мне казалось, я знаю – даже когда я почти пересекла невидимую границу и мы оказались так близко, что могли бы дотронуться друг до друга.
– Пора вырваться из этого, – сказала я, умоляя, а не приказывая. – Мы…
Мощный толчок в грудь – и, не устояв на ногах, я упала. Удар был таким сильным, что я заскользила по полу, обжигая кожу под задравшейся рубахой. Грудь наполнилась болью, и стало трудно дышать. Я остановилась, ударившись обо что-то головой – не о стену, а о чью-то ногу, неподвижную, грязную и вонючую.
Я подняла взгляд. Унус. Ему следовало бежать, но он просто стоял, прикрыв глаза и крепко сжав кулаки. Все его тело трепетало от напряжения.
Я услышала отрывистый вздох. Дуос зашатался, прижимая к голове руку, будто кто-то его ударил.
– Попробуй теперь, – сквозь зубы прорычал Унус.
Клинок с громким лязгом выпал из руки Яконо, и он растерянно заморгал, будто пробуждаясь от сна наяву.
– Яконо. – Я перекатилась и встала. – Теперь ты меня слышишь? Это я, Кассандра.
Он пошатнулся, приложив руку ко лбу.
– Яконо? – Я рискнула приблизиться на шаг, потом еще на один, ожидая, что он в любой момент снова бросится на меня. – Яконо, ты меня слышишь?
– Не могу больше это сдерживать! – крикнул Унус, и в его словах звучала боль.
– Вот дерьмо! – Времени не оставалось. – Извини, – продолжила я и, сделав еще шаг, пнула Яконо сзади по голени.
Он шлепнулся на колени – профессиональные навыки наконец-то иссякли. Я рефлекторно опрокинула его на спину, зажала между коленями и с наслаждением, в котором ни за что не призналась бы, врезала по лицу. А потом еще раз.
– А как теперь? Ты меня слышишь?
Морщинка тревоги прорезала его лоб.
– Кассандра? – прошептал он мое имя, единственный звук в неожиданной тишине. – Где?.. – Он постепенно возвращался к реальности, тревожное выражение лица сменилось испуганным. – Я на тебя напал. Я… я чуть не…
Он оттолкнул меня, встал и тут же попятился. Взгляд заметался, как будто Яконо пытается справиться с паникой.
«Кассандра!»
– Не время, – пробормотала я, не сводя взгляда с Яконо.
«Нет, самое время. Послушай, они все ушли!»
– Они… – Я резко обернулась. Зал опустел. Ни споривших кисианских вояк, ни съежившегося священника, и, разумеется, Дуоса тоже нет. Как и Унуса. – Проклятье!
Я метнулась к двери и одним прыжком преодолела ступеньки. На площадке вокруг павильона осталось куда меньше гостей, чем я ожидала, и еще меньше солдат. Несколько слонявшихся поблизости слуг отводили глаза, встречая мой взгляд. И ни Унуса, ни Дуоса, ни Мико.
– Унус! – позвала я, стараясь не поддаваться нарастающей панике Кайсы. – Унус!
Я обогнула здание, и надежда угасла, не успев вспыхнуть. Несколько слуг подбирали с травы обрывки бумажек с молитвами, а у одного из камней-ступенек для посадки на лошадь дама в прекрасной зеленой накидке спорила со своим носильщиком.
– Унус!
Я поспешно обошла здание, но не получила ответа и не обнаружила ни следа Унуса или Дуоса. Они словно испарились. Правда, отыскала Мико, а точнее, увидела вдалеке ее спину. Яркий блеск алого одеяния императрицы, окруженной группой конных солдат, угасал по мере того, как они уходили все дальше по ведущей вверх по склону дороге. Уходили и другие группы солдат, одну явно вел император Мансин. Кисианцы бежали, все спасались как крысы с тонущего корабля.
– Возвращайся, чтоб тебя! – прокричала я вслед удалявшейся императрице. – Привела нас сюда, а теперь удираешь?
Я сплюнула на траву, обнаружив, что трясусь от неудержимой злости. Я хотела ей доверять, помогать ей, быть с ней рядом, как желала бы Хана. И после всего, что я так старалась для нее сделать, она позволила Дуосу забрать Унуса, а потом свалила по своим делам, внезапно более неотложным.
– Идиотское место, полное идиотов, – добавила я, снова оборачиваясь к опустевшему павильону, теперь просто жалкому памятнику самой нелепой неудавшейся свадьбе. – Чтоб вы все провалились!
В глубине сознания я услышала хохот Кайсы.
– Только не начинай, – сказала я, направляясь к главному входу, все еще питая крошечную надежду, что найду их внутри. – Не хочу это слышать.
«Уж чего ты не хочешь слышать, так это того, что я предупреждала! Я же говорила, что надо уходить с Унусом и доставить его в безопасное место, пока был шанс. Но нет. Ты всегда думаешь только о себе и собственных нуждах, и меня тошнит от этого, Кассандра. Надоело. Я всегда последняя, о ком ты думаешь».
Подойдя к ступенькам, я едва не столкнулась с Яконо, спускающимся с хмурым и решительным видом.
– Тебе лучше? – спросила я, но он не остановился и не ответил, просто зашагал дальше. – Яконо?
Он пренебрежительно отмахнулся, что для него было все равно что сказать «пошла вон», обогнул здание и исчез из вида.
– Замечательно, – сказала я, глядя ему вслед. – Просто отлично.
«Ясно же: он не хочет иметь с тобой ничего общего, и я не могу его за это винить. Отстань от него».
– Нет. И это самое глупое предложение из всех, что ты когда-либо делала.
«Что? Я…»
– Ты хочешь найти Унуса? Унус с Дуосом. А кому нужно отыскать Дуоса и убить, чтобы вернуться домой?
Не дождавшись ответа, я устало вздохнула и побежала вслед за хмурым убийцей.
Я вынужденно мало участвовала в бою, но моя роль впоследствии выглядела необъятной. Я должна была благословлять как захваченный город, так и раненых солдат, которых свезли в пару крупных домов, а также сделать краткое заявление о наших успехах, подлечить свои мелкие раны, а потом проверить, что Итагай получал в мое отсутствие достойный уход. И куда бы я ни пошла, за мной следовала матушка Ли с неизменно осуждающим взглядом.
К тому времени как мне удалось сбежать от нее, чтобы вымыться и сменить одежду, уже давно стемнело. А потом один из мальчишек, которые, казалось, всегда были рядом, повел меня ужинать. Вслед за ним я прошла оживленными коридорами очередного кисианского поместья, захваченного теми, кому не подобало в нем находиться. Приняли нас владельцы или бежали – не имело значения: каждый шаг, который мы делали, вступив в Кисию, был приправлен краденым великолепием. Комната, куда меня привел мальчик, даже напоминала покои Гидеона в Когахейре.
Но меня ожидал не Гидеон, а секретарь Аурус – он стоял на коленях перед кисианским столом, уставленным кисианской едой. Без кушеток, где можно лениво раскинуться, секретарь явно чувствовал себя неуютно. Но, по крайней мере, матушка Ли не настояла на своем присутствии, чтобы продолжать глазеть на нас.
– А, ваше святейшество, – заговорил он, когда мальчик затворил за мной дверь. – Я уже начинал опасаться, что вы уснули и не присоединитесь ко мне.
– Приношу извинения, секретарь. Дел так много, и я не знала, что вы ожидаете. – Я опустилась на колени, надеясь, что, благодаря Сичи, выгляжу перед кисианским столом органичнее Ауруса. Но все блюда казались знакомыми, и мой рот наполнился слюной. За закрытыми ставнями побежденный город был погружен в настороженную тишину.
Аурус подвинул через стол чашу с вином, а я развязала тесемки маски и позволила ей упасть, первый вдох без нее всегда ощущался как счастье.
– За наш успех, – сказал он, накладывая себе с блюда тушеные овощи. – Ну, и как вам завоевание города?
– Говорите так, будто это мой первый раз. Вообще-то, я уже участвовала во взятии этого города.
– А, конечно. Хотя думаю, что на этот раз все немного иначе, чем в предыдущий.
– Да, мне более одиноко. Чилтейцы редко дают повод наслаждаться их обществом.
Прижав руку к груди, он с удивлением поднял брови.
– Не вы лично, все в целом, народ, – пояснила я.
– Вы считаете, что мы должны быть более снисходительны к левантийцам, когда столько солдат погибло от ваших рук?
– Поистине удивительно, как мы дожили до конца дня, не сцепившись друг с другом вместо сражения с кисианцами. Как и то, что вы заговорили об этом в столь поздний час.
Секретарь приветственно поднял бокал с вином, и вокруг его глаз прорезались морщинки.
– До полуночи времени еще много, хватит, чтобы напасть друг на друга.
Я демонстративно содрогнулась.
– Даже не предлагайте. Я слишком устала.
– Вы сегодня прекрасно поработали. Ваша речь Вельда получилась особенно трогательной и, что важнее, убедительной.
Я поморщилась.
– Вам должно бы быть неприятно, что я использую чилтейскую религию, не веря в нее.
– Мне? О нет, ни в малейшей степени. Я в религии не силен, а будь это так – горячо приветствовал бы то, что вы вернулись и намерены повести нас к истокам, к святой империи и так далее.
– А у вас была святая империя?
– Понятия не имею. – Он сделал глубокий глоток из чаши. – Некоторые ученые утверждают, что да, а другие – что нет. Третьи полагают, что это предсказание о том, что произойдет в будущем, а четвертые говорят, что это просто… не найду подходящего слова. Э‑э‑э… притворство? Когда выдают одно за другое.
– Не уверена, что у нас для этого есть подходящее слова, но понимаю, о чем вы. Вроде того, что в каждой истории скрыто и другое значение.
– Именно. – Он допил вино и налил еще. – Как по мне, это самое вероятное. Были мы когда-то частью священной империи или нет, но, думаю, то время прошло, и любой, кто рассчитывает на завоевания, глуп.
Я рассеянно крутила пальцами свою чашу с вином.
– Значит, вы считаете заклинательницу Эзму глупой?
– Эта ваша заклинательница – либо терпеливее и хитрее всех, кого я встречал, либо просто дура, проникнувшаяся верой и идеализмом. Взять, к примеру, эту историю с Вельдом. Прежде чем вовлекать в нее вас, она пыталась убедить Гидеона э’Торина, что Вельд – это он, так же, как и нас в том, что он может быть нам весьма полезен. Разумеется, прежний иеромонах вместе с моими товарищами-олигархами сам нашел способ использовать его для нашего блага, хотя это окончилось для нас куда хуже, чем мы ожидали.
У меня затряслись руки, и я крепко сжала кулаки, чтобы остановить дрожь. Эзма говорила им, что Вельд – это Гидеон. И что она может его использовать.
– А когда это было?
Я хотела, чтобы вопрос выглядел как любопытство, но слова вырвались, слово судорожный вдох.
– Когда здесь был только он со своими воинами, интересная аномалия, из которой мы надеялись извлечь пользу в э‑э‑э… в политической игре. Очередной претендент на роль Вельда помешал бы Лео Виллиусу и поставил бы под сомнение то, что о нем говорили его сторонники.
Я знала, что Эзму изгнали раньше нас, но вот то, что, будучи здесь, она заключала сделки с чилтейцами, и, возможно, устроила наши беды на этих берегах моря Глаза… Я лишилась возможности думать и говорить, только молча смотрела на Ауруса; разум был пустотой, где не осталось ничего, кроме ощущения, что меня сейчас вырвет.
– Неужели она… правда верила, что Гидеон – это Вельд? – спросила я, нервно сглотнув. – Она по-настоящему верит в вашего Бога или… это тоже обман?
– Не могу сказать. – Секретарь красноречиво пожал плечами. – Разумеется, священную книгу она знает неплохо, но не первая использует религию как оружие ради собственных целей. Никто из Девятки не является подлинно верующим, независимо от того, какое лицо мы делаем напоказ. Торговля компромиссов не знает и не соответствует щедрости и сочувствию, которых требует вера. Будь мы настоящими верующими, недолго оставались бы олигархами.
– Понимаю, – сказала я, энергичнее крутя в пальцах чашу с вином. Все его слова роем ос гудели у меня в голове. – Вы так и не сообщили, что за сделку заключили с Эзмой. Чего она хотела от вас?
Он задумчиво смотрел на меня поверх чаши.
– Наш союз с ней основан на взаимопонимании, давно сложившемся, хотя и менявшемся в зависимости от ситуации. В сущности, речь о помощи с ее стороны взамен на чилтейские корабли и солдат.
Не сводя с него глаз, я пыталась осознать сказанное.
– Чилтейские корабли и солдаты? Но зачем?
Аурус развел руками.
– Она не сообщала. Хотя можно догадаться, зная, для чего обычно требуются корабли и солдаты.
– Она хочет на кого-то напасть.
– Да, вполне логичное заключение.
Я прикусила губу.
– Значит, ваша сделка не имела отношения ко мне?
Горстка риса застыла на полпути ко рту Ауруса.
– К вам?
– Речь о том, чтобы вынудить меня объявить себя Вельдом.
– Моя дорогая Дишива, – сказал он с ленивой усмешкой. – Девятке не нужен Вельд. Нам не требуются религиозные оправдания для захвата городов Кисии. Мы десятки лет вполне успешны без этого, а без Вельда – и еще дольше.
– Если вам удастся завоевать Кисию, что вы сделаете с императрицей Мико и госпожой Сичи?
Он какое-то время обдумывал ответ, пережевывая еду словно мысли. За дверями плавно покачивались силуэты охранников, переминавшихся с ноги на ногу.
– Все зависит от того, где и как они будут захвачены, – сказал он. – И насколько окажутся нам полезны. Их убийство не приоритетно для нас, если это вас успокоит.
Успокоит? В каком ужасе была бы Сичи, увидев меня сейчас. Но она отвечает за Кисию, а я – за свой народ.
За окном послышались крики. Ничего необычного среди общей суматохи поместья, но секретарь Аурус поднялся с кушетки и поспешно прошел к окну.
– Что они кричат?
Обеспокоенность Ауруса вызвала тревогу и у меня.
Он прижал к стеклу палец.
– Подойдите и скажите мне, что вы видите.
Я приблизилась, и мы оба на несколько долгих секунд замолчали, охваченные тяжелым предчувствием. Улицу за воротами заполнили левантийцы во главе с безошибочно узнаваемой Эзмой, чья корона из челюсти возносилась к ночному небу.
– А она старается выглядеть устрашающе, – произнесла я больше для себя, чем для собеседника.
– И вполне успешно, – тяжело вздохнул Аурус. – А я так старательно убеждал наших солдат, что они в безопасности рядом с левантийцами, несмотря на случившееся в Мейляне. Теперь они захотят получить мою голову.
Левантийцы приблизились, и я попыталась узнать кого-нибудь. Ошар там, среди них? А Ясс? Я не видела их после нападения на город.
– Прежде чем вы убили моих соотечественников в столице, выдвигался ли ультиматум или какое-нибудь предупреждение? – спросил Аурус, косясь в мою сторону.
– Нет. Каждый чилтейский солдат просто… уничтожался. Гидеон сказал, нашим главным оружием была неожиданность.
Секретарь хмыкнул.
– Должно это нас успокаивать или нет – не уверен. Как и в том, насколько сильный или слабый враг ваша заклинательница. Я считал наш союз надежным, но легат Андрус то же самое думал о Гидеоне.
– Гидеон ударил его ножом в спину. Буквально.
– Да, я знаю. Вы намерены поступить со мной так же, Дишива? Я, как видите, целиком полагаюсь на вашу милость, но уж если таков ваш план, предпочел бы, чтобы вы сначала дали мне время помолиться.
– Я считала, что вы нерелигиозны.
Его губы тронула кривая улыбка.
– Да, но ничто лучше не обращает в веру, чем взгляд в лицо смерти.
Толпа левантийцев подошла к воротам и остановилась, не отпуская поводья. Все чилтейские солдаты во дворе с опаской наблюдали за происходящим, держа под рукой оружие.
– Лучше бы это не закончилось убийством моих людей вашими, секретарь, – сказала я.
– Я как раз собирался сказать то же самое, ваше святейшество, – отозвался он. – Повторение того момента истории отнюдь не поспособствует созданию левантийского государства на землях Чилтея. Это предложение скорее основывалось на вашем ненападении. Один такой случай – стихийная вспышка, повторение – закономерность, которой мы допускать не можем.
Я сжала кулаки. Эзма понимала, что стоит на кону и ради чего я шла с чилтейским войском. Собирая Клинков у этих ворот, она плюнула на мою жертву. И неважно, какова ее цель – это плохо выглядело, и все тут.
Один из солдат Ауруса поспешил от надвратной башни к дверям поместья.
– Что ж, – заметил Аурус. – Похоже, мы скоро узнаем, чего она хочет. Если повезет, может быть, удастся разрядить ситуацию. Вы согласны?
Несмотря на оптимизм Ауруса, путь по коридорам так напоминал дорогу на казнь, что я не могла говорить, только переставляла ноги. Прибежавшего солдата мы встретили на полпути, его краткое сообщение Аурусу заключалось лишь в том, что Эзма хочет говорить с нами. С обоими. У ворот. Внутрь входить она отказалась.
Мы спустились во двор, полный переговаривающихся солдат и медленно перемещавшихся фонарей – стража обходила периметр поместья. Секретарь вышел первым, я вслед за ним, он был встречен тревожными и недобрыми взглядами. Некоторые солдаты что-то бормотали.
С одной стороны ворот находилась невысокая сторожевая башня, и вместо того, чтобы кричать через частокол, секретарь Аурус поднялся туда. Взобравшись вслед за ним, я окинула взглядом дорогу. Всю ее заполняли левантийцы, их лошади, горящие факелы и хмурые лица.
– Секретарь Аурус, – воззвала к нему Эзма. – Ваше святейшество. Незачем беспокоиться, мы не причиним вам вреда – во всяком случае, до тех пор, пока вы будете вести себя смирно и не навлечете на себя неприятности.
– Боюсь показаться банальным, – сказал секретарь, умудрившийся, несмотря ни на что, сохранить скучающий вид, – но могу я спросить, что все это значит?
– Вы теперь наши пленники, секретарь. Вы, иеромонах и ваши солдаты. Мы уже закрыли городские ворота и сейчас окружаем ваш лагерь, чтобы вы оставались там, где сейчас.
Я оперлась руками на парапет.
– Мы так не договаривались, – прошипела я. – Разве я согласилась стать твоим Вельдом для того, чтобы оказаться в ловушке? Ты же разрушаешь все, за что я боролась!
– Ты мечтала так узко, Дишива, – покачала головой Эзма. – Для чего принимать в дар небольшой кусочек земли, да еще и вечно быть благодарными, когда мы можем захватить всю империю? Твое сердце вело тебя верной дорогой, но народу нужны все земли. Вот чего мы заслуживаем.
– Каким образом отход от наших договоренностей поможет этого достичь? – спросил Аурус, и спокойный голос зазвучал напряженнее. – Ни один из моих солдат не понимает, что вы говорите, так что лучше вам отступить, пока окончательно не разрушили наш союз.
От ее улыбки меня до костей пробрал холод.
– Боюсь, наш союз не имеет для меня никакой ценности, секретарь.
– Никакой?
Теперь секретарь стиснул зубы.
– Мои люди никогда не смогут завоевать принадлежащую нам по праву империю, сражаясь на одной стороне с чилтейцами. Но мне нужно золото.
Аурус окаменел.
– Вы взяли нас в заложники.
– Очень правильно мыслите, секретарь. Сожалею, что вы не додумались до этого раньше. Вы были так заняты, так тревожились о планах доминуса Виллиуса, что сочли меня менее опасным вариантом.
– И с кого вы намерены потребовать выкуп?
– Да с любого, кто заплатит. Может, это будет Девятка, ведь в моих руках немалая часть их армии и один из олигархов. И в моей власти их любимый иеромонах, да к тому же еще не назвавший преемника. Если же с Девяткой ничего не получится, тогда, может быть, кисианцы щедро заплатят за то, что я открою перед ними ворота, подарю легкую победу.
За пределами света наших факелов город лежал в тишине. Симай был завоеван и сдался, но даже эта нестабильная ситуация вот-вот изменится под негромкий треск факелов и топот копыт.
Секретарь Аурус мог бы спорить, торговаться или даже молить, но по его последнему взгляду на Эзму было ясно, что он понял: это бесполезно. Отвернувшись, он зашагал к лестнице и исчез из вида в вихре яркого одеяния.
Когда я опять обернулась к Эзме, ее проницательный взгляд остановился на мне.
– Если хочешь, чтобы он ушел отсюда живым, убеди его отправить просьбу Девятке. А иначе я предложу вас всех кисианцам.
– Для чего ты это делаешь?
– Я же сказала: хочу захватить империю.
– Как же ты сумеешь ее захватить, если снова отдашь кисианцам?
Она на мгновение нахмурилась, а потом на лице появилось недоумение. Солдаты и корабли, сказал Аурус. Солдаты и корабли.
Понимание сразило меня как стрела, и я сделала шаг назад, переводя дух.
– Значит, ты завоевываешь не Кисию. Ты захватываешь степи.
По ее молчанию я поняла, что не ошиблась.
– Ты сказала, что будешь сражаться за наше будущее и за наш народ, а не против него, – дрожащим голосом произнесла я. – Ты… ты…
Я смотрела на нее, растеряв все слова, разгневанная и растерянная. Как могли левантийцы, стоявшие рядом с ней, слышать все это и не отворачиваться от нее? Она убедила их своим постоянным враньем?
– Осторожнее со словами, Дишива, – тихо и напряженно произнесла Эзма.
– Нет. Все, что я делала, было для моего народа. Я защищала левантийцев от уничтожения, которое нес нам Лео Виллиус. Отдавала всю себя, чтобы получить земли и защиту, которую обещал секретарь Аурус. То, что ты намерена отобрать все это у нас, у меня, пойти против собственного народа, – подлость. Ты не заклинательница. Весы Моны сломаются от тяжести твоих грехов.
В воцарившейся тишине кто-то ахнул, но Эзма просто взялась за поводья.
– Разговор окончен, – сказала она, сплюнула наземь, развернула лошадь и удалилась, оставив группу Клинков охранять нас в ловушке внутри стен.
Я кое-как спустилась со сторожевой башни. Подступала паника, и ночь расплывалась перед глазами. Где-то рядом Аурус выкрикивал приказания, сонный двор теперь ожил, повсюду звучали шаги. Ни один солдат не запаниковал, но, когда, обернувшись к Аурусу, я собралась спросить, что он им сказал, он уже исчез в доме, мелькнул только подол туники.
Я поспешила за ним.
– Секретарь! – окликнула его я, чувства и ощущения постепенно, как распространяющееся тепло, возвращались в тело.
Он не ответил и не обернулся, просто пробежал вверх по лестнице в сторону, противоположную той, откуда мы несколько минут назад пришли.
Я не знала, что делать дальше, и последовала за ним.
– Секретарь?
Чем дальше я отдалялась от входа, тем тише становилось поместье, жизнь ушла отсюда из-за новой неразберихи. Скоро ли солдаты узнают, что все они теперь пленники?
– Секретарь?
Я заглядывала в одну комнату за другой и осматривала коридоры, пустые и в большинстве темные. Но в конце галереи мое внимание привлек скрежет. Я уже давно заблудилась, оставалось только идти на звук, отдававшийся эхом в пустоте. Он стал громче, и я раздвинула дверь, такую же, как другие. Аурус стоял, прислонившись к стене, и отчаянно, с дрожью и скрежетом втягивал воздух. Выдыхал и опять судорожно хватал воздух, как утопающий. Всплыли неприятные воспоминания. Я сидела на полу в Когахейре и не могла дышать, а Лашак обнимала и успокаивала меня.
Аурус, задыхаясь, соскользнул на пол. Это было совсем не похоже на Ауруса, которого я до сих пор знала, на того, в ком сейчас нуждалась. Но я не могла оставить его страдать в одиночестве и опустилась с ним рядом.
– Дышите, – сказала я, робко обнимая его плечо. – Повторяйте за мной и делайте вдох в конце каждой строки. Мы Клинки и охотимся.
Аурус обратил ко мне раскрасневшееся лицо, и к панике добавилось смятение.
– Слушайте, это все, что я могу сейчас сделать, так что просто повторяйте, это поможет. – После этих слов я сделала глубокий вдох, выдохнула и продолжила: – Чтобы ваши руки были чисты.
– Чтобы… чтобы ваши.
Он сделал глубокий вдох, но не смог продолжить. Я ободряюще кивнула.
– Мы Клинки и убиваем, – продолжила я, опять глубоко вздохнула и выдохнула. – Чтобы ваши души были легки.
– Чтобы ваши души… души были… были легки.
– Мы Клинки и умираем. – Глубокий вдох. – Чтобы вы жили.
– Чтобы вы… вы жили.
– Хорошо! Мы еще сделаем из вас левантийца! – Я похлопала его по плечу. – И давайте начнем сначала.
Я опять произнесла те же слова, и он повторил их за мной. Ритм его дыхания замедлился, и страх, что он передаст свою панику мне, ослаб. Еще раз, и он выговорил почти все фразы, дыхание стало глубже. А к концу четвертого круга к нему вернулось что-то вроде спокойствия, пусть и неустойчивого.
– Лучше? – спросила я.
– Да, намного. Это ваша клятва?
– Да. Мы даем ее при Посвящении, обязуясь служить своему гурту. После этого нас клеймят.
– Клеймят?
– Да, клеймят. И нет, это не варварство. Это значит, что бы со мной ни случилось, боги будут знать, что я принесла жертву ради народа, и она склонит весы Моны в мою пользу, когда я умру.
Он вздохнул, усаживаясь поудобнее, самая сильная паника миновала.
– Как, должно быть, славно во что-то верить. – В его голосе послышались прежние тягучие интонации. – Когда ни во что не веришь и этот мир – все, что у тебя есть, неудачи переносить труднее. Я совсем разбит.
– Мы поищем выход отсюда. Если не найдем, вы можете попросить Девятку о выкупе.
Он вскинул вверх руки и выдохнул, дыхнув запахом вина.
– В Чилтее репутация – это все. Получить и власть, и влияние возможно только за деньги, тут нужны и торг, и вложение капитала, и личные отношения, а для этого важна репутация. Это основа всего, и если она поколеблется, все рухнет. – Аурус взглянул на меня с горькой усмешкой. – Как вы думаете, что останется от моей репутации, когда люди узнают, что меня обманула левантийская священнослужительница, и что меня взяли в плен в городе, который я только что захватил?
– Я… должна признать, что мудрейшим вы при этом не выглядите, но ведь и обстоятельства необычные.
– Вы слишком добры. – Речь Ауруса определенно становилась протяжнее. – Не думаю, что мои соотечественники согласятся с вами, даже если мы выживем. Ну, а если она свяжется с кисианцами, и Чилтей будет унижен потерей и армии, и города, моя репутация станет такой, что лучше мне умереть.
– Это очень трагично.
– Приравняйте это к вашему понятию чести. Может, вы и не считаете неудачу бесчестьем, но мы – да.
– Не бесчестьем, но… – Мои слова утонули в возвращающемся страхе. Последствия этой неудачи много хуже, чем просто бесчестье. Из-за страстной веры Эзмы в святую империю левантийцы могут потерять все.
– Помните, вы обещали Эзме корабли и солдат? Они ей нужны, чтобы завоевать степи во имя Единственного истинного Бога, уничтожив при этом все, что составляет сущность моего народа, и все, что у нас есть. Вы об этом знали?
Аурус медленно покачал головой.
– Нет. Ну… и да, и нет. Я догадывался, что она намерена завоевать землю, которую и объявила бы святой империей. Полагаю, олигархи, изначально заключавшие сделку, могли выяснить, о какой земле речь, и решить, что им выгодно в этом участвовать. Но меня не проинформировали.
– Если бы вы знали, это изменило бы ваши планы?
– Вероятно, нет. Каждый заботится о себе.
– Кроме сотен и даже тысяч чилтейских солдат, которых вы отправили бы умирать в степях.
Он поморщился.
– Всегда кто-то должен проигрывать. Обычно бедняки. Но, поскольку после всего, что случилось, воевать за морем, скорее всего, поедут наемники, может быть, на сей раз наши солдаты и в выигрыше. Поживут немного подольше.
Наемники. Мысль о них пугала сильнее, чем о чилтейских солдатах, потому что о них совершенно ничего не известно. Но, учитывая знание Эзмой наших земель и нашу разобщенность, у них легко могло бы получиться.
– Если мы сбежим, – начала я, рассеянно глядя в дальнюю стену, – ей не получить за нас выкуп, и вы тоже теперь не дадите ей солдат, так ведь?
– Верно. Но поскольку это единственное слабое место ее плана, полагаю, она сделала все возможное, чтобы нам это не удалось. Я приказал своим людям самым тщательным образом обыскать весь дворец, нет ли здесь подземных ходов. Императорская семья Кисии всегда питала слабость к тоннелям для побега.
– Разве это дворец?
– Да, дворец. Вообще-то, в тронном зале стоит последний экземпляр алого трона империи, что отчасти придает Симаю особую важность. И как раз из-за этого кисианцы хорошо заплатят, чтобы вытеснить нас.
Я обернулась, чтобы взглянуть на секретаря, хотя была так погружена в свои мысли, что могла бы смотреть и сквозь него.
– А если тоннель есть, что тогда?
– Все зависит от того, куда он ведет. Но я не питаю особых надежд. Даже если нам удастся выбраться в город, все равно мы в ловушке внутри его стен. – Аурус уронил голову на руки, глубоко вдыхая, чтобы сдержать панику. – Вам следует примириться с заклинательницей и уйти отсюда, пока возможно.
– Нет. – Скорость, с которой вырвалось это слово, и его пылкость удивили меня не меньше, чем Ауруса. – Нет, – уже спокойнее повторила я. – Я не стану участвовать в ее планах, как бы она ни принуждала меня играть роль Вельда. Я хочу не этого. Скажите, если я найду способ выбраться отсюда, то смогу по-прежнему использовать свое положение иеромонаха, чтобы получить земли для моего народа?
Ненадолго подавив панику, он какое-то время внимательно смотрел на меня, оставаясь неподвижным, лишь постукивал двумя пальцами.
– Если в ходе освобождения я не утрачу своей репутации… если мы сумеем выкрутиться без потерь, тогда да. Да, я думаю, мы сможем это осуществить.
– Я спасаю вас, вы спасаете нас. Мы должны заключить какую-то формальную договоренность?
Аурус хмыкнул.
– Думаю, мы зашли достаточно далеко, чтобы обойтись без этого, согласны? Я вручаю вам все ресурсы, какие у меня есть, если вы поверите, что я расплачусь сполна, как договаривались.
Тихий голос в глубине моего сознания кричал, что ему не следует доверять, он чилтеец, но я прогнала страхи прочь. Я сама не заметила, как это случилось, но сейчас доверяла этому чилтейцу больше, чем левантийцам. И я буду бороться, чтобы спасти его, не только ради обещания дать нам землю, но и потому, что сама так хочу.
Я протянула ему руку, и маленькая морщинка между его бровями разгладилась.
– Договорились, секретарь. Действуем вместе.
Он взял мою ладонь, мозолистую и грубую, своей мягкой и гладкой, не знавшей работы рукой.
– Договорились, Дишива.
Я лежала и следила за игрой света на потолке шатра. Я почти не спала, но нам пришлось остановиться и отдохнуть, иначе к Симаю мы подошли бы слишком измотанными.
Накануне у меня не было времени поразмыслить, только идти вперед, найти Эдо, свернуть лагерь и ускакать как можно дальше на юг до наступления темноты, оставив проклятый павильон далеко позади.
– Мико? – раздался тихий голос снаружи, и свернувшаяся у моих ног Чичи подняла голову. – Ты не спишь?
– К сожалению.
Зашуршала ткань, и Сичи сунула голову в крохотное пространство шатра. Она поморщилась.
– Я тоже не могу заснуть. Солдаты Эдо сварили что-то вроде пшенки с сушеными ягодами, пахнет неплохо. Нуру и Тор ускакали с разведчиками, но Эдо нашел немного чая, если хочешь к нам присоединиться.
Я встала, накинула поверх мешанины из нижнего платья и рубах огромный плащ и вышла в морозное утро. Чичи последовала за мной, остановившись на пороге, чтобы потянуться и отряхнуться.
– Как проста жизнь собаки, – сказала я. – Завидую.
Сичи повела нас по лагерю, который мы в спешке устроили накануне вечером – по сравнению с настоящим кисианским лагерем он выглядел скопищем лачуг. Некоторые шатры уже сворачивали, загружали повозки и седлали лошадей, но, несмотря на всю суету, стояла такая напряженная тишина, словно мы боялись пробудить мертвых. Чичи беззаботно бежала за мной по пятам сквозь туман, ненадолго вызывая у солдат улыбки. А мой страх как будто просачивался сквозь кожу.
Эдо сидел на циновке перед остатками костра и еще не надел многослойные доспехи поверх простой рубашки и штанов. В мягкой ткани он был похож на прежнего Эдо из моего детства, а не воина, которым стал. Мою кожу словно иголками кольнула боль прежней любви, всплывшей из глубин сердца. Насколько все было бы по-другому, если был бы жив Танака. Эдо наверняка улыбался бы, а не смотрел с тоской на лагерь, в котором нет любимого.
– Чаю? – спросил он и, когда мы опустились рядом с ним на колени, налил три пиалы.
Эдо выбрал место под открытым небом, но укромное, за двумя большими шатрами, где редко проходил кто-нибудь из солдат.
Пока нам несли еду, я взяла пиалу и сдула пар. Подали три оловянные миски с пшенкой. Я никогда ее не любила, но от запаха в животе заурчало.
– Спасибо, Вен, – сказал Эдо, и слуга с поклоном удалился, оставив нас наедине с кашей, спитым чаем и в унылом обществе друг друга.
Вчера вечером мы почти не разговаривали, помимо необходимого для приготовлений, а теперь появилось время, но никто не проронил ни слова. Некоторое время мы потягивали чай, глотали кашу и просто смотрели на догорающие угли.
Наконец я глубоко вздохнула.
– Нам нужен план.
– Мы вряд ли что-то придумаем, пока не доберемся до Симая и не узнаем, как там обстоят дела, – ответил Эдо, проглотив ложку каши. – Новости о том, что там произошло и каким образом, скудные, а, не зная, какие укрепления разрушены и насколько велика чилтейская армия, мы мало что можем сделать.
Он говорил таким уверенным и командным тоном, и я залюбовалась им, не прислушиваясь к словам и не переставая сожалеть, что здесь нет Танаки. Какие из них вышли бы императоры!
– Мико?
Я моргнула.
– Прости, ты что-то сказал?
– Ты странно на меня смотришь. Не согласна с моей оценкой?
– Я… – Я боялась ответить правдиво, зная, что причиню ему боль. – Нет, я думала о Танаке. О том, как он обрадовался бы, увидев тебя во главе целой армии, как будто ты всю жизнь только этим и занимался.
Эдо отвернулся, и я протянула руку над углями и положила на его ладонь. В моих глазах выступили слезы, я не сумела их сдержать.
– Он так гордился бы тобой, Эдо. Надеюсь, гордился бы нами обоими, но… Прости, зря я это сказала.
– Нет-нет, – хрипло проговорил он. – Я… Я часто о нем думаю. Всегда. Но… о боги, Коко, как же я по нему скучаю. Как будто я сам – один сгусток горя, всего лишь ходячая пустая оболочка, и всегда ей останусь.
Забыв про завтрак, я поворошила догорающие угли и обняла Эдо. Он зарылся лицом в мое плечо и содрогнулся от беззвучного горя, которое сдерживал, как и я. Я ведь постоянно уверяла себя, что дам волю чувствам, когда все закончится и я наконец передохну. Но, обхватив его дрожащее тело руками, я поняла, что это время никогда не наступит.
Сичи тоже прижалась к нам, и, ощутив ее мягкие руки, запах и тепло, я все-таки расплакалась. Я вечно отгоняла эмоции, подавляла их и отрицала, но, когда потекли слезы, начала всхлипывать и дрожать, не сдерживаясь. Танаки и матушки больше нет, и я даже не могу с ними попрощаться. Раха я тоже потеряла, хоть и по-другому. Как и генерала Китадо. И генерала Рёдзи, а я ведь так надеялась, что он не пополнит список тех, кого мне пришлось оплакивать. Мейлян. Кой. Мой дом. Когда-то империя была крепким наследием императора Кина, и он мог бы бережно передать ее мне, как драгоценную реликвию. Но вместо этого они с матушкой делили империю, и она разбилась о землю у моих ног, а мне придется собирать осколки.
Так мы и сидели втроем – комок слез, горя и боли, – и, поскольку разделили эту боль, она казалась не такой ужасной.
В конце концов мы выплакали все слезы. Наши щеки высохли, плечи распрямились, и мы снова смогли дышать. Когда мы выплеснули столько общей боли, нам полегчало, но это не сдвинуло с места камень безнадежности, лежащий у меня на душе со вчерашнего дня. Знал ли Мансин о том, чем заняты чилтейцы? Что он заключает союз только с доминусом Вилиусом, а не с остальными? Или под попытками подписать договор чилтейцы скрывали свои истинные намерения от нас обоих? Я не знала, что больше пугает. С объединенной Кисией за спиной я могла с уверенностью встретить любого врага. Но, расколовшиеся, мы слабы. И я не могла избавиться от страха, что Мансин предал не только меня.
– А, вот вы где, ваша светлость. – Заметив нас, генерал из армии Эдо подошел ближе и остановился, склонившись в низком поклоне. – Ваши величества, – добавил он, отчего у меня по спине поползли приятные мурашки. – Ваша светлость, мы готовы к отъезду, осталось только собрать последние шатры. Ждем ваших приказов.
– Да-да, генерал, – отозвался Эдо, резко вернувшись к той роли, которую навязала ему жизнь. – Чем быстрее мы отправимся в путь, тем скорее достигнем Симая.
– Как пожелаете, ваша светлость. Да, и вернулись разведчики с новостями о лорде Мансине.
Едва он это произнес, как из-за шатра появилась Нуру, а следом за ней сгорбившийся Тор. Где бы он ни был и чем бы ни занимался, он всегда выглядел так, будто пытался казаться ниже и привлекать как можно меньше внимания.
– Какие новости? – спросила Сичи, вскочив, чтобы приветливо взять Нуру за руки.
На мгновение я испугалась, что Тор ожидает от меня того же – мы уже так много дней молчали о нашей мимолетной страсти в святилище, что она стояла между нами как огромное привидение.
– Мы его нашли, – сказала Нуру. – Около четверти дня пути на юг. Похоже, он подгоняет людей изо всех сил.
Тор присел, чтобы погладить Чичи, но при этих словах Нуру поднял голову.
– Или он уже знал, что они хотят взять Симай, и выехал сразу же, как только поступили новости.
– Именно этого я и опасалась, – сказала я. – Что у Симая мы окажемся в меньшинстве по сравнению с объединенными силами чилтейцев и кисианцев. А что, если он так и задумал изначально? Вдруг мы уже проиграли?
Тор снова стал гладить Чичи, и все замолчали, размышляя над моим кошмарным предположением. Но тут шатер рядом с нами рухнул, а солдаты начали скатывать его, чтобы подготовить к перевозке.
Стряхнув мое заразительное уныние, Эдо покачал головой.
– Я отказываюсь верить, что кисианские генералы согласятся воевать вместе с чилтейцами против собственного народа, что бы ни делал Мансин. Возможно, министр Оямада нарисует более полную картину, но генералов‑варваров Мансин точно потеряет, как только отдаст такой приказ.
Задумчиво нахмурившись, Сичи посмотрела на Нуру.
– Его армия такого же размера, как была в Когахейре? – спросила она.
– Трудно сказать, потому что лагерь был менее упорядоченным, чем у Когахейры, – ответила Нуру. – А ты как думаешь, Тор?
– Я не видел вашего лагеря у Когахейры. Но был с армией чилтейцев и левантийцев, когда они брали Симай до сезона дождей, и без союза с чилтейцами, которые удерживают город, Мансину не хватит солдат, чтобы его отбить. Без тех… чилтейских осадных орудий.
– Ты должна с ним встретиться.
Я развернулась и потрясенно уставилась на Эдо.
– Что?!
– Ты должна с ним встретиться, – повторил он, вставая, и шатер за его спиной тоже начал опускаться. Солдаты были почти готовы к отъезду. – Подумай об этом, Коко, единственный путь узнать его планы – это спросить.
– Спросить? – усмехнулась Сичи. – Тебе следовало бы знать, что мой отец – такой же умелый лжец, как и твой, Эдо. Он не признается, что предал Кисию.
– Да, но и не согласится на временный союз для вытеснения чилтейцев, если хочет, чтобы они сохранили контроль над городом.
– Думаешь? Это же лучший способ сорвать наши планы. Он умеет дергать за ниточки.
– Да, но если и так, лучше держать его в поле зрения.
Сичи хмыкнула, размышляя.
– В этом что-то есть. А ты как считаешь, Мико?
В отличие от остальных, я еще сидела и, проводя рукой по длинной шерсти Чичи, попыталась разложить все по полочкам, представить все варианты развития событий, которые сулят ближайшие два дня. Это было все равно что всматриваться в туман: все возможности и мотивы были закрыты дымкой.
– Эдо прав, – медленно кивнула я. – Нужно собрать все крупицы информации, и это единственный способ. Эдо, пошли к Мансину самого быстрого гонца с предложением встретиться со мной сегодня вечером. Если он откажется, то мы хотя бы кое-что поймем, прежде чем двигаться к Симаю.
Эдо поправил одежду.
– Я немедленно кого-нибудь пошлю. А пока подготовимся к отъезду.
С этими словами он ушел, оставив меня в плену сомнений. Встреча с Мансином может принести полезные сведения, но безопасна ли она? Он уже пытался меня убить, чтобы убрать с пути, что помешает ему сделать это снова? Ведь я постоянная заноза в его заднице.
– О боги, – сказала я, проведя руками по лицу. – Вот бы здесь был генерал Рёдзи, он всегда знает, как поступить.
– По-прежнему неизвестно, не он ли бродит по округе? – спросила Сичи.
– Никаких новостей. По крайней мере, я ничего не слышала.
Стоящий чуть в стороне от нас Тор откашлялся.
– Я могу его найти.
Я резко обернулась.
– Что-что?
– Я ведь левантиец, а левантийцы – лучшие следопыты, – сказал он с кривой ухмылкой. – И даже если генерал избегает кисианцев, он не увидит угрозы в одиноком левантийце.
Это было бы простое решение хотя бы одной проблемы, но я не могла попросить об этом Тора.
– Нет, – ответила я. – Я не могу тебя об этом просить.
– Это и не просьба. Я сам предлагаю.
Мне хотелось сказать, что он уже предложил слишком много, а я уже попросила слишком многого и слишком многого ожидала, и он может решить, будто ему позволено остаться с нами, только пока он приносит пользу, но я промолчала. А лишь посмотрела на него, и от его ответного взгляда у меня засосало под ложечкой.
Нуру откашлялась, и я вздрогнула, как от удара.
– Я пойду с тобой, Тор, – сказала она. – Вдвоем у нас будет больше шансов его найти.
Сичи не возразила, не попросила Нуру остаться. Взаимопонимание между ними было крепче, чем наши с Тором путаные отношения. Я поцеловала его в святилище, потому что не могла поцеловать Раха? Возможно, но ведь не в первый раз. И всё же что ждало нас впереди? Я постоянно буду требовать от него еще большего, ничего не обещая взамен на его жертву? Мудрая женщина отошла бы от этой пропасти, а благородная не позволила бы ему рисковать из-за ложной надежды, что у нас есть общее будущее.
Но я ничего этого не сделала. Я просто стояла перед ним и улыбалась, поблагодарила обоих, не выдав свой стыд, пока они не ушли. Пока не стало слишком поздно, чтобы позвать их обратно.
Вернувшийся гонец привез согласие Мансина. В этот день он решил не идти к Симаю, а разбить лагерь в нескольких милях к северу от него, у городка Дидзен. Там мы и встретимся. Ответ был любезным, и мне следовало радоваться, поскольку он предполагал возможность временного союза, но именно это и настораживало. Если бы Мансин не нуждался во мне, если бы боялся, что я встану у него на пути, то отказался бы. Сколько бы я об этом ни размышляла, итогом был страх.
До предместий Дидзена мы добрались на закате. Армия Мансина уже разбила лагерь, и от запаха готовящейся еды у меня заурчало в животе. Но времени на еду и отдых не было – даже на то, чтобы спешиться. Оставалось только обменяться напряженным взглядом с Сичи и Эдо, попросить их присмотреть за Чичи и ехать дальше вместе с капитаном Киреном. Теперь он стал моим молчаливым и стойким защитником, как когда-то генерал Китадо. Именно к этому их и готовили, но в тот момент я не могла не желать, чтобы вместо него скакал генерал Рёдзи – он был мне почти как отец, хотя я этого и не осознавала.
Мансин устроил встречу не в замке или богатом доме, а в закрытом саду в городских предместьях. Мы прибыли, когда последняя полоска солнечного света утонула за горизонтом, и воздух быстро стал пронизывающе-ледяным.
– Похоже, лорд Мансин уже здесь, ваше величество, – сказал капитан Кирен, кивнув в сторону темной фигуры у ворот.
Когда мы приблизились, человек шагнул вперед, и единственный висячий фонарь высветил лицо генерала Мото.
– Ваше величество, – произнес он с легким поклоном, когда мы осадили лошадей.
– Странно, что вы до сих пор называете меня так, хотя служите другому, генерал. Он ждет?
– Да, он внутри. Один.
Мы спешились, и генерал Мото многозначительно посмотрел на капитана Кирена.
– Я поговорю с ним наедине, но капитан Кирен будет ждать в саду. Если вы с этим не согласны, у меня возникнут серьезные сомнения относительно ваших намерений.
На его лице мелькнуло раздражение, но он кивнул и повел меня в сад.
Сад за воротами больше напоминал поросший травой холм, усеянный цветами и камнями с высеченными узорами, а наверху, как шляпа, торчала небольшая беседка. По мере нашего приближения сидящая внутри одинокая фигура увеличивалась в размере, но Мансин ничем не показал, что услышал нас, даже когда генерал Мото остановился в десятке шагов от него и сказал:
– Здесь достаточно близко, капитан, вы не находите?
Я кивнула в ответ на вопросительный взгляд капитана Кирена, и внутри у меня все сжалось. Остаток пути я прошла одна, касаясь подолом платья нескошенной травы.
Когда я вошла под низкую крышу, Мансин наконец поднял голову. По другую сторону стола передо мной сидел одновременно такой знакомый и совершенно другой человек. Такой же уверенный в себе и в своем месте в этом мире, но вместо обычного спокойствия бурлила ярость.
– Мико, – сказал он, оглядывая меня с головы до пят.
Если он надеялся подобной уловкой вывести меня из равновесия, то не учел, сколько лет я провела при дворе, где была объектом жалости всех женщин.
– Рё, – сказала я, довольная своим спокойным тоном.
Он решил одеться на встречу в императорскую мантию, дополненную самыми лучшими драгоценностями – настоящее воплощение власти. То ли он выглядел слишком аляповато, то ли я слишком просто, трудно сказать.
Не дожидаясь, пока мне предложат сесть, я подобрала юбку и опустилась на колени напротив Мансина. На столе дымился чай, но не было закусок. Несмотря на его многообещающий ответ, ни один из нас, похоже, не хотел затягивать встречу.
Не выказывая никакого интереса к чаю, Мансин откинулся назад.
– Мне следовало знать, что вы прибежите за помощью, как только дела пойдут худо.
– Нет, – огрызнулась я. – Не играйте в эти игры. Если бы вы не провозгласили себя императором и не разделили Кисию, положение не было бы таким трудным. Все произошло из-за вашего сговора с доминусом Виллиусом.
Он растянул губы в ухмылке.
– Так чего вы хотите?
– Я хочу отбить Симай и навсегда изгнать чилтейцев из Кисии, но сначала мне надо знать, хотите ли вы того же или мы злейшие враги. Это ваших рук дело? Вы предали Кисию?
Я не собиралась быть такой прямолинейной, но меня порадовала вспышка раздражения, мелькнувшая на его лице. Быть может, лучше, что наш разговор похож на обмен ударами, а не полон витиеватой уклончивости, которую мы оба презирали.
– Предал Кисию? – повторил он. – Например, как вы, когда решили подорвать крайне полезный для империи договор, заявив, что якобы состоите в браке с моей дочерью.
– Якобы?
– Сичи вам не жена.
Во мне вскипел гнев, но я не проглотила наживку, твердо решив вести себя с достоинством.
– Не понимаю, как вы можете так говорить, если мы принесли клятвы и консумировали брак в семидневный срок. Если хотите, могу перечислить прецеденты.
– Чепуха. Она моя дочь и не может выйти замуж без моего разрешения.
– Она уже совершеннолетняя.
– Но вы – нет.
Вероятно, на моем лице отразилось изумление, потому что он подался вперед, как скалящийся на добычу волк.
– Но вы мне не опекун, – сказала я, вернув самообладание. – Вообще-то, у меня нет опекуна, потому что я императрица Кисии. Пусть вам это и не нравится, но мой брак с вашей дочерью совершенно законный и счастливый.
Его ухмылка превратилась в настоящий оскал.
– Вы посмели ее тронуть?
– А почему бы нет? Она моя жена.
– Вы… – начал Мансин и умолк, как будто не мог подобрать слов, чтобы выразить свое возмущение нашим браком, самой идеей, что две женщины не нуждаются в мужчине.
И пока он зло взирал на меня, стиснув зубы, я взглянула на него по-новому. Он не так гневался, когда Сичи вышла замуж за Гидеона. И с радостью бросил ее в руки непредсказуемого чилтейского священника, но ее брак со мной абсолютно не вписывался в его представления о том, как устроен мир.
Он взял себя в руки, и его лицо разгладилось.
– Я никому не позволю выставлять фамилию Мансин на посмешище. Как император Кисии я объявляю ваш брак недействительным.
– Вы не можете. Что бы вы ни утверждали, у нас одинаковый титул, и я оставлю жену себе.
Я пришла поговорить о войне, а теперь он не мог отвлечься от своих обид. Сердито глядя на меня, Мансин налил чай в обе пиалы. Прежде чем он поставил чайник, я подвинула свою по столу и притянула к себе его чай. Он недовольно проследил за моими движениями.
– Думаете, я собираюсь вас отравить?
– Вы ведь уже пытались меня убить, не притворяйтесь. Так что, обсудим наконец захват чилтейцами Симая? Иначе я просто теряю здесь время.
– Тогда говорите, – сказал он, с вызовом отпивая из моей прежней пиалы. – Как я полагаю, вам требуется моя помощь.
Он говорил настолько высокомерно, что я стиснула под столом кулак.
– В той же степени, что и вам моя. В одиночку у нас не хватит сил взять город…
– Только благодаря тому, что вы впились всеми когтями в Эдо. Если бы вы его отпустили, я изгнал бы чилтейцев из Симая еще до первого снегопада.
– Значит, вы намерены сражаться за Симай?
– Это зависит от того, являемся ли мы с вами злейшими врагами.
– Если вы считаете меня главным врагом, это лестно, но я сказала бы, что вы неверно выбрали цель.
Мансин подался вперед, пригвоздив меня взглядом.
– Это зависит от того, поступите ли вы правильно ради империи, объявив брак с Сичи недействительным.
– Что?! – Пиала чуть не выскользнула у меня из рук. – Ради империи?
Он наклонил голову, как будто пытаясь понять, не шучу ли я.
– Чтобы она могла выйти замуж за доминуса Виллиуса, тем самым скрепив мирный договор.
– Мирный договор? – Я с резким стуком поставила пиалу. – Они взяли Симай. Чилтейцам плевать на любой договор, который вы подпишете, если только…
– Если только?
Я сердито уставилась через стол на его наглую ухмылку. Мансин явно ждал обвинения в том, что казалось одновременно нелепым и в то же время вполне возможным, но я проглотила слова, не позволив себя спровоцировать.
– Нет, я не объявлю свой брак с Сичи недействительным, – сказала я, вздернув подбородок.
– Что ж, это ваше решение. – Мансин раскинул руки, изображая великодушие, но его улыбка была неприятной. – Раз уж вы императрица Кисии, то изгнание чилтейцев из страны целиком ваша задача.
– Так вы решили наблюдать со стороны?
– О нет, если речь о будущем Кисии, это совершенно невозможно.
– Хм. – Я похлопала по подбородку. – Значит, либо я объявлю свой брак недействительным, либо вы не вступите в сражение, вероятно, надеясь, что мне не удастся взять Симай, а вы вмешаетесь под конец и все исправите, станете спасителем. Как жалко это выглядит. Когда-то думала, что вы самый ответственный и целеустремленный человек на свете, готовый действовать ради Кисии, даже когда это противоречит вашим личным интересам.
– Так лучше для Кисии. Империи нужна стабильность. Традиции. Сила.
– Хотите сказать, надо вернуться к прежним порядкам, когда мужчины были у власти, а женщины подчинялись, и никакие императрицы не вмешивались в решения? Или, может быть, вы хотите снова принижать тех, кто родился не в Кисии? Или позволить чилтейцам совершать набеги на наши земли, когда им заблагорассудится, лишь бы поддерживать видимость мира?
Мансин откинулся назад, улыбаясь так, будто наблюдает за кошачьей сварой.
– Вы знаете мои условия. Примите их или нет. Мне все равно.
Может, ему и было всё равно, но не мне. Будет ли он сражаться за Симай или останется в стороне, чтобы я потерпела поражение, но именно я рисковала погибнуть или остаться забытой. Если после этого он изгонит чилтейцев и спасет город, ему будет гораздо легче пойти по стопам генерала Кина и окончательно занять трон, независимо от того, жива я или нет.
– Так что же? – спросил он.
Я сделала долгий, болезненный выдох.
– Я не хочу использовать слово «недействительный», но, если мы найдем формулировку для достижения той же цели, будет ли это достаточной жертвой с моей стороны, чтобы вы исполнили свой долг перед империей?
Мансин довольно улыбнулся и, повернувшись в сторону сада, крикнул:
– Генерал Мото! Принесите еще чаю.
Ноги ныли, суставы болели, тело словно сжимало нарастающим холодом, но я всегда была упрямой сукой и шла дальше. Яконо, чтоб ему провалиться, нисколько не сбавлял шаг, даже теперь, когда быстро садилось солнце. Больше удивляло, что весь вечер Кайса меня не проклинала. И вообще почти все время молчала.
В последнем свете сгущающегося вечера я зацепилась пальцем ноги о камень, а чтобы не упасть, требовалось больше сил, чем у меня оставалось. Все и так болит, что мне пара дополнительных синяков? Яконо не остановился и не оглянулся и ушел еще дальше вперед.
– Это просто нелепо, – проворчала я и побежала его догонять. Когда я оказалась рядом, он даже внимания не обратил. Как будто меня нет.
– Так всю ночь и будем… прогуливаться? – сказала я.
Яконо не ответил. Даже не обернулся. По крайней мере, он последователен. И упрям как осел.
«Ты связала его и бросила…»
– Гулять в темноте – плохая идея, – продолжала я, игнорируя Кайсу. – И не только потому, что тело нуждается в отдыхе, но и в смысле «ужасно холодно в этой Кисии», или «упс, я заблудился в темноте». – Пнув очередной камень, я добавила: – А еще возможно: «я споткнулся, разбил голову и помер».
Яконо продолжал путь, словно и не слышал меня. Тогда я забежала вперед и подняла руки к его плечам. На мгновение мне показалось, что он оттолкнет меня и пойдет дальше, к Симаю, прямо по моему упавшему телу, но он не сопротивлялся и растерянно остановился передо мной. Будто без своей злости не знал, как стоять. Как быть. Никогда не видела его таким нелепым. Таким неуверенным.
– Ладно, хватит, – сказала я, хотя сердце сжималось от смятения. – Давай отыщем какое-нибудь убежище и разведем костер. Хоть не замерзнем насмерть.
Так и не подняв глаз, Яконо наконец кивнул.
Костер вышел не самый большой, из еды поблизости имелись только трава и грязь, но зато мы больше не шли. Если бы остановились пораньше, можно было поохотиться и добыть еду, но я прикусила язык и смотрела в огонь.
«Ты должна кое-что сказать», – произнесла Кайса.
«Я‑то говорила, – огрызнулась я. – Это он мне не отвечает».
«Я имела в виду не ерничанье насчет нежелания замерзнуть насмерть. Ты должна извиниться за то, что произошло».
«Я же извинялась! На той гребаной свадьбе!»
«Когда он не мог тебя нормально услышать и не мог ответить! Брось, Кассандра, он тебе небезразличен. Пришло время показать это».
Я скорчила рожу, радуясь, что Яконо сосредоточился на огне.
Кайса вздохнула.
«Если хочешь, можешь продолжать вести себя так и испортить все навсегда. Мне всё равно».
«А зачем тогда лезть с советами?»
«Потому что он заслуживает извинений».
В свете пламени на лице Яконо стало больше теней и морщин, он как будто на годы постарел. С тех пор как мы впервые встретились, я ни разу не видела его таким… отяжелевшим, словно ему даже голову поднять трудно. Ему были не страшны дни в пути без сна, как и долгие пешие переходы или напряженные ситуации. Яконо всегда был готов ко всему, и всегда у него наготове доброе слово. Он заслуживал извинений, но еще он заслуживал, чтобы извинения приносил кто-то лучше меня.
– Яконо, – начала я и тут же вспомнила издевательское замечание Дуоса о том, что Яконо – не настоящее его имя. Я с трудом сглотнула, прогоняя горечь, вызванную этим воспоминанием. – Не уверена, что… что ты слышал меня там… тогда, но… – Он быстро поднял взгляд, и я чуть не проглотила язык. – Понимаешь, я тогда сказала, что сожалею, а теперь решила напомнить на случай, если ты забыл или не услышал. Я… Прости. За все – что связала тебя в том шатре и бросила. Я вернулась, а тебя уже не было.
Сидящий по другую сторону костра Яконо закрыл глаза.
– Я не говорю, что раз я вернулась, то ничего страшного не произошло, – поспешила добавить я, ощущая себя более обнаженной, чем когда-либо без одежды. – Просто хотела, чтобы ты знал. Я должна была честно признаться, что мне нужно поговорить с Лео, а не убить его. У Мико было…
– Тогда почему не сказала?
– Потому что… – Я стиснула зубы. Как могла я рассказать ему о Мико? Но как можно было не объяснять? Его взгляд казался горящим в свете костра, проникал глубоко и обжигал. – Потому что… потому что я не могла объяснить насчет… насчет Мико. Императрицы Мико.
Яконо не требовал объяснений, просто ждал, когда я продолжу. Или нет. Он был не из тех, кто запугивает, пока не получит нужный ответ, но его расстроенный вид был куда более страшным оружием.
Я отвернулась, глядя во тьму.
– Я… я знала ее мать и в долгу перед ней. Это долгая история. Поэтому, когда Ми… императрица Мико попросила меня передать Дуосу сообщение и предложить договор, я не могла отказать.
– Но ты не хотела говорить мне?
В тоне его вопроса слышалось что-то жалобное, и я чувствовала себя так, будто пнула щенка.
– Это не потому, что не доверяю тебе. – Я смогла лишь взглянуть на него, но была не в силах выдержать его взгляд. – Это связано с императрицей Ханой, это… личное.
Он кивнул, торжественно, печально и понимающе.
«Кассандра! – возмутилась Кайса. – Ты не должна была врать об этом!»
«Я не врала. Это личное. Я отдохнула от своего тела и временно пожила в теле императрицы, а после в нем умерла. Ничто не может быть более личным!»
– Жаль, что ты не сказала хотя бы этого, – заметил Яконо, пристально всматриваясь в меня сквозь горящий огонь. – Но я понимаю. В конце концов, ты не знаешь меня, а я не знаю тебя. Мы просто… случайно встретились на этом странном пути.
Добавить было нечего, и я бы с радостью весь остаток вечера просидела молча, глядя в огонь, если бы не Яконо напротив, который кусал губы, сдерживая слова, как и я. Когда неловкость стала невыносимой, он сказал:
– Я должен тебя поблагодарить. Без твоей помощи я вряд ли вырвался бы и сумел уйти. От него.
Его речь становилась все более сдержанной, как будто давалась с трудом, и после этих слов он снова погрузился в напряженное молчание человека, у которого есть что сказать, но нет желания говорить.
– Не вини себя, – сказала я, обламывая ветки и бросая в огонь. – Ты не первый, с кем он такое проделывал. Его любимая игра – контролировать чужой разум. Мне кажется, именно из-за этого никто не хотел иметь дело с тем левантийцем, который ушел с капитаном Рахом, когда тот украл книгу Мико.
– С императором Гидеоном? Да, я тоже об этом слышал.
– Он был императором? Я это знала? – вопрос предназначался скорее мне, чем ему, клубку воспоминаний и мыслей, часто неясных, доставшихся мне от разорванной связи с императрицей. – Да, в общем, неважно, – продолжила я. – Суть в том, что, поддавшись этому, ты не стал слабым.
Яконо медленно покачал головой.
– Это было ужасно, – прошептал он, я с трудом расслышала его через пламя. – Я был в сознании, но все же не мог контролировать все жизненные процессы своего тела, оно будто принадлежало кому-то другому. И он был там, в моей голове, заполнил пространство, о котором я даже не знал, и я перестал слышать собственные мысли. Он сам… его голос стал моими мыслями.
Начав говорить, Яконо, казалось, не мог остановиться.
– Я не хотел причинять тебе боль, – продолжил он. Слова лились, разрушая рамки его контроля. – Не хотел никого ранить, не хотел нападать. Я изо всех сил старался остановиться, хотел умереть, лишь бы не ударить тебя, но ничего не мог поделать. Совсем ничего, лишь наблюдал, как ударил тебя кулаком, как пытался вонзить в тебя клинок, и никакими криками изнутри не мог ничего изменить.
По щекам Яконо потекли слезы, он не мешал им литься и выглядел маленьким, потерянным и беспомощным. Сердце, которое, по моим словам, у меня отсутствовало, болело за него и я, не раздумывая, поднялась, обошла костер и села с ним рядом.
– С большим удовольствием погляжу, как он умирает в проклятый последний раз, – пообещала я.
Но все мысли о том, каким я хотела бы видеть Лео и что с ним сделать, немедленно испарились, когда Яконо положил голову мне на плечо. Это было как удар молнии, ошеломляющий и неожиданный, оставалось только надеяться, что я реально не вздрогнула.
– Прости меня, – прошептал он, и я ощутила тепло прильнувшего ко мне гибкого тела и сбившееся дыхание.
– Тебе не за что просить прощения, – хрипло произнесла я и попыталась откашляться. – Не за что. Это я должна извиняться.
Больше он ничего не сказал, просто положил голову мне на плечо, как на подушку для сна. И, как будто в мире нет ничего естественнее, я обвила рукой его плечи.
Снова проведя в пути больше времени, чем хотелось бы, к вечеру мы наконец добрались до Симая. Несмотря на скорость, с которой оба кисианских правителя покидали неудачную свадьбу, перед городскими воротами не стояла лагерем ни одна армия. Но на грязной дороге скопилось столько повозок и верениц мулов, что чище, она, похоже, никогда не станет.
– Значит, просто… входим? – прервала я молчание, затянувшееся на все утро.
После нашего ночного разговора Яконо явно не испытывал желания говорить что-то сверх необходимого.
– Слишком опасно, – не оглянувшись, ответил он. – Неизвестно, здесь ли уже Дуос, так что нам нужен план получше. – Он указал на большую рощицу впереди, посреди заброшенных полей. Землю покрывали обломки, разные – от разрушенных изгородей до потерянных сандалий, конских подков и сломанных стрел, а следы копыт истоптали когда-то ровные ряды насаждений. Это было как поле боя внутри поля боя, и, хотя оно опустело, мне казалось неправильным идти по нему.
Яконо, похоже, это совершенно не смущало – он перепрыгнул через одну из немногих еще державшихся изгородей и зашагал по засыпанному обломками полю к деревьям.
Пока мы шли по полю, все было тихо, но, ступив под деревья, я услышала шорох листьев. Яконо остановился и предупреждающе поднял руку.
«Это не ветер», – сказала Кайса.
Обернувшись на звук, Яконо крадучись сделал несколько шагов вперед и пригнулся, затаившись в подлеске. Голоса. Не меньше двух, но, как я ни прислушивалась, не смогла разобрать ни слова.
Яконо пополз вперед, навострив уши, словно выслеживая добычу. Вероятно, он подумал, что там может быть Дуос, но, конечно же, это было не так. Я тоже сделала несколько далеко не тихих шагов вперед, глядя во все глаза. Позади что-то прошипел Яконо, Кайса начала возмущаться моей неосторожностью, а за поредевшими стволами деревьев показались двое.
– Ну, я так и думала, – громко произнесла я, бросила пренебрежительный взгляд на их обнаженные сабли и обернулась к Яконо. – Левантийцы. Те двое, что украли книгу Торваша у Мико и ушли.
Яконо выпрямился, меж бровей у него появилась морщинка.
– Хочешь сказать, это капитан Рах?
– Да, и с ним тот, кого ты назвал императором.
Яконо приблизился, и я указала на них. Оба левантийца по-прежнему держали наготове клинки, но, пошептавшись, опустили их. В прошлый раз, когда мы их видели, оба казались потрепанными, но сейчас умудрились выглядеть еще хуже. Похоже, им тяжело дались последние несколько дней: лица вытянулись от усталости, рубахи были в пятнах крови.
– Капитан Рах, – почтительно кивнув, произнес Яконо.
– Не уверена, что после случившегося он еще капитан, – проворчала я.
– Нет причин быть невежливыми, тем более что они могут оказаться для нас полезны.
– Не окажутся, если поблизости нет того длинноволосого переводчика.
Второй левантиец, не капитан Рах, полоснул клинком подушечку пальца и убрал оружие в ножны.
– У длинноволосого переводчика, которого вы упомянули, имеется имя, – холодно сказал он. – Тор э’Торин. Но, я полагаю, он продолжает ходить хвостом за императрицей Мико, вам это должно быть известно. Позвольте спросить, вы ее шпионы?
– Нет, – возразила я резче, чем собиралась. – В отличие от вашего длинноволосого, мы больше не ходим за ней хвостом.
Лицо левантийца омрачил хмурый взгляд, и Яконо вступил в перепалку.
– Кассандра имеет в виду, что мы здесь по своим делам. Нам нужно проникнуть в город.
К счастью, капитан Рах тоже вложил клинок в ножны, а то не хотелось мне драться с двумя левантийцами, пусть даже Яконо на моей стороне. Но, несмотря на отсутствие демонстративной готовности к бою, атмосфера в лесу осталась холодной и недружелюбной.
– Гидеон? – капитан Рах взглянул на своего компаньона.
Тот что-то тихо ответил, не отводя от нас взгляда. Не поняв ни слова, я почувствовала себя неуютно. И вдвойне – когда он указал на меня.
– Что за дела у вас в этом городе? – спросил Гидеон, целиком переключая внимание на нас.
– А у вас? – спросила я прежде, чем Яконо успел ответить.
Левантиец, к моему удивлению, ухмыльнулся.
– Колючка, – произнес он. – Я это ценю. У нас в этом городе есть дела, связанные с другими левантийцами. Мы не заинтересованы ни в сражении, ни в том, чтобы помогать кому-то захватить или удерживать город. Теперь твой черед.
Я смотрела на левантийца, невольно оценив его прямоту, после того как столько времени провела с императрицами, которые редко говорят, что думают.
– Мы здесь ради друга. И чтобы убить доминуса Виллиуса.
При этом имени Гидеон содрогнулся, но на его лице застыла улыбка.
– Вот в этом мы с вами согласны.
Махнув в мою сторону, капитан Рах снова заговорил.
– Чего это он на меня указывает? – возмутилась я. – У меня что-то на лице?
– Да, грязь, – сказал Гидеон. – Но он указал на то, что ты – чилтейка.
– Неужто? А я не знала.
«Кассандра, пожалуйста. Я не хочу, чтобы эти мрачные левантийцы взбесились и зарезали нас. Давай я возьму контроль, раз не можешь быть с ними милой».
– Ты чилтейка, – медленно, словно объясняя ребенку, заговорил Гидеон. – И город захвачен чилтейцами. Возможно, ты наша лучшая возможность попасть внутрь.
Я усмехнулась.
– О да, конечно. Уверена, что, если подойду к воротам и потребую, чтобы меня впустили, никто не задаст никаких вопросов, особенно про троих совсем не чилтейских мужчин со мной.
– Кассандра, – зашептал мне на ухо Яконо, пресекая мои дрянные шутки. – Они могут оказаться для нас полезными. А возможно, у них даже есть еда и они поделятся с нами. Почему бы тебе не посмотреть на городские ворота, а я пока поговорю с ними.
Яконо хотел, чтобы я убралась с дороги, и я его не винила. В животе у меня урчало, настроение было скверное, и мне больше хотелось рвать людей на куски, чем выдавливать из себя вежливые и дипломатичные речи.
– Замечательно, – согласилась я. – Вы пока побеседуйте, а я пойду, присмотрю за городскими стенами, хоть они как стояли, так и стоят.
И я зашагала прочь, ожидая, что Яконо окликнет меня, и одновременно надеясь, что не окликнет.
Рощица оказалась не такой уж большой и, приблизившись к ее краю, я не перестала ни слышать, ни видеть всех остальных. Постаравшись не прислушиваться к их разговору, я присела в невысоком кустарнике, чтобы оценить перспективу. На первый взгляд Симай выглядел кисианским эквивалентом Женавы – старый город, раскинувшийся по обоим берегам самой крупной реки империи. В отличие от Женавы, мост, соединявший южный и северный берега, был в Симае только один, а городские стены так побиты войной, что я не понимала, как они еще держатся.
Как я и съязвила в ответ Яконо, городские стены всё так же стояли. И ворота тоже. Город остался на месте. На первый взгляд все люди, ожидавшие прохода в ворота, показались мне кисианцами, и второй взгляд ничего не изменил. Со всех сторон продолжали прибывать новые, собирались у ворот и рассаживались, ожидая очереди на вход. Пропускали их по одному, и я удивилась: чего так опасается чилтейская армия? Переодетых кисианских солдат? Кисианское войско пока даже не появилось, солдаты придут с громким топотом, так что все услышат, как они злы. Если только прежде Мико и самозваный император не порвут друг друга на куски.
«Кассандра, – осторожно сказала Кайса. – Посмотри вон на того человека, там, у повозки с черными колесами. Вроде он не похож на чилтейца, да?»
Я задумалась, разглядывая ворота, а сейчас Кайса привлекла мое внимание к людям, маленьким и далеким, работавшим возле надвратной башни. И не только маленьким и далеким, но их одежда очень напоминала кисианскую военную форму.
– Кисианец? – спросила я. – Но зачем чилтейскому легату ставить у ворот кисианских стражников? Если только насчет завоевания города не вранье.
«Это вряд ли. Те обломки в полях вокруг рощицы, и нигде не видно кисианских знамен или символов».
Между нами и городом земля тоже выглядела разбитой, дождь еще не сгладил следы множества ног и конских копыт.
Заинтересовавшись, я внимательнее всмотрелась в надвратную башню и верхушки городских стен. Ни следа чилтейских солдат. И дозорных куда меньше, чем на стенах Женавы, даже в мирное время. Ни один солдат не носил чилтейских цветов. Нет и флагов Чилтея, даже у надвратной башни единственным ярким пятном был чепрак огромной левантийской лошади.
– Хм.
«Это еще более непонятно, – сказала Кайса. – Может, нам…»
– Я не знаю, в чем дело, зато знаю, кого можно спросить.
Я вскочила на ноги так поспешно, что закружилась голова, и за десяток шагов оказалась рядом с Яконо и левантийцами, глубоко погруженными в разговор.
– Так, – без церемоний прервала я. – Может, стены все те же, а вот люди на них и возле ворот определенно какие-то не такие. Ни один из них не чилтеец.
Брови Яконо сдвинулись в тошнотворно милой растерянности.
– Не чилтейцы? Ты хочешь сказать, что кисианцы в итоге отразили нападение? Но…
– Нет. Среди тех, кто у ворот пропускает людей и повозки, есть несколько кисианских стражников, но остальные… – Я обернулась к Гидеону и капитану Раху. – Остальные все левантийцы. Так что есть новый план. Вы идете к воротам и просите, чтобы нас впустили.
Когда Гидеон повернулся, чтобы это перевести, в уголках его губ мелькнула улыбка. Мои слова отчего-то показались им такими смешными, что оба не смогли долго сдерживаться и расхохотались. Я взглянула на Яконо, он пожал плечами. Скрестив руки на груди, я ждала, когда веселье утихнет. К сожалению, стоило им взглянуть друг на друга, и они опять до слез разразились хохотом.
Наконец, Гидеон вытер глаза тыльной стороной ладони.
– Извини, но двоим самым ненавидимым левантийцам на свете твое предложение показалось забавным.
– Значит, вас не пропустят внутрь?
– Не пропустят. Ради забавы могут еще и стрелами нашпиговать.
Пока он говорил, капитан Рах тоже утер глаза, развернулся и пошел на край рощи, как я. Гидеон и Яконо последовали за ним, предоставив мне замыкать колонну. А в животе продолжало урчать.
Возле края рощицы, откуда я наблюдала за городскими воротами, все трое, не сговариваясь, залегли в подлеске на животах. Меньше всего мне хотелось валяться на холодной земле, так что я прислонилась к стволу ближайшего дерева и ждала, когда они придут к тому же заключению, что и я – город контролируют левантийцы, а не чилтейцы. В этом не было никакого смысла, но при виде многочисленных смуглых и вооруженных до зубов мужчин и женщин с таким выводом не поспоришь – когда знаешь, что ищешь, увидеть легче.
Гидеон и капитан Рах тихим шепотом обсуждали увиденное или то, что это значит, или просто восхищались пением птиц – кто их знает, левантийский язык совсем не похож на чилтейский. Оставив их вдвоем, Яконо проскользнул назад, встал и присоединился ко мне. Его длинные пальцы отряхивали с одежды приставшие листья.
– Ты права, вся стража на стенах и охранники, проверяющие людей у ворот, левантийцы, и есть еще небольшое количество кисианцев.
– А ты думал, я ошибаюсь?
– Нет, Кассандра, просто… очень важно быть уверенным в информации. – Он отвел взгляд. – В этот раз я обязан все сделать правильно. Никаких больше ошибок, никакого… дерьма.
Он так редко ругался, что я рассмеялась.
– Можно подумать, ты когда-нибудь допускал, чтобы случалось дерьмо.
– Я позволил ему влезть ко мне в голову.
С бо€льшим пылом, чем хотела, я прижала ладони к его щекам.
– Ты не виноват. Я буду повторять тебе это, сколько потребуется, пока не поверишь.
– Я должен был сопротивляться ему, должен был быть сильнее. – Он медленно покачал головой, хотя я не убрала рук. – Это же мой разум. И, конечно, нельзя сказать, что у меня нет полного контроля над ним.
У меня вырвался короткий смешок.
– Нет, можно, и у меня тоже нет. Поверь.
Его взгляд метнулся от одного моего глаза к другому, словно Яконо пытался распознать ложь. Но хотя я много лгала в жизни, это была чистая правда.
– Поверь мне, – повторила я. – На этот раз я знаю, что говорю.
Яконо кивнул, но не вырвался из моих рук, а взглянул мне в глаза с прямотой, открытостью и сердечностью, на которые я была не способна. Он не говорил ничего, но я отшатнулась, уронив руки, будто он ужалил меня.
– Кассандра…
Мое имя как гром сорвалось с его губ, и я не знала, чего мне хочется больше – сбежать или остаться, услышать его слова или нет.
Мы оба вздрогнули от хруста сломанной ветки.
– Эй, голубки, – сказал, направляясь к нам, Гидеон, топтавший сапогами подлесок. – У нас есть план. Я так думаю.
– И какой же? – спросил Яконо, оставшийся поразительно спокойным, а мое сердце быстро стучало, я была в диком ужасе от «голубков».
Вопрос задал Яконо, но Гидеон посмотрел на меня.
– Мы сможем проникнуть в город с одной из подвод, если ты войдешь в тело какого-нибудь кисианца.
– Что? – удивился Яконо.
– Рах говорит, что Кассандра…
– Спасибо, мы поняли, – прервала я, и сердце еще сильнее заколотилось о ребра. – Можешь не объяснять.
Гидеон с любопытством перевел взгляд на Яконо и опять на меня, но, к счастью, удержал рот на замке. Мне ничего в жизни не хотелось сильнее, чем скрыть от Яконо свою ненормальность, но я не могла сказать нет. Как иначе нам попасть в город? И не только ради того, чтобы Яконо исполнил контракт и смог вернуться домой, но и чтобы спасти жизнь Унуса. После всего, что натворила, я в долгу перед Кайсой.
Она молчала, но я чувствовала ее близость. Ее внимание. Ожидание. Мне нет прощения, если Унус мертв, Кайса точно меня не простит.
– Ладно, – наконец произнесла я, проведя по лицу ладонью. – Сделаю. Будьте здесь и держите рты на замке. Я скоро вернусь.
Еще не договорив, я отвернулась и двинулась прочь, чтобы не отвечать на вопросы. Никто за мной не пошел, и когда я приблизилась к краю рощицы, со мной осталась лишь Кайса.
«В труп войду я, – сказала она. – Не позволю тебе все испортить».
В повозке воняло сырыми овощами и прелой соломой, но это еще ничего. Хуже всего была гнетущая тишина. Она как будто не имела никакого отношения к нашему нежеланию быть обнаруженными, просто никто не хотел говорить о том, что только что произошло.
Кассандра ушла и тут же вернулась, жестом велев нам следовать за ней. Я прекрасно знал, что нас там ждет, но все же поежился при виде прислонившегося к повозке кисианца с аккуратно повязанным на шее шарфом. Чистая работа, не было видно ни следов крови, ни пореза, но мы все неловко молчали, не находя подходящих слов.
– Так это… тоже она? – прошептал Гидеон, когда мы пошли к задней части повозки. – Возница?
– Вроде того, – ответил я. – Это сложно, и я не до конца понимаю как, но он мертв, а она ходит, находясь внутри него.
– Сколько мертвецов одновременно она может заставить ходить?
Я шлепнул его по здоровой руке.
– Мы не будем больше ни о чем ее спрашивать. Боги, надеюсь, что только одного.
Если и можно найти что-то приятное, прячась в куче соломы и мешков с овощами вместе с еще тремя людьми, так это отсутствие холода. Гидеон лежал совсем рядом, я чувствовал на руке его дыхание. Кассандра и второй наемный убийца расположились с другой стороны, как можно дальше друг от друга.
Повозка пришла в движение почти сразу после того, как мы забрались в нее, и нам ничего не оставалось, как затаиться и ждать, пока нас влекло к чему-то неизбежному. Я должен совершить последнее действие ради своей родины, после чего освобожусь от стыда за провал, глодавшего меня слишком долго. И на моем пути стояли только городские стены, через которые я когда-то прорвался вместе с армией завоевателей.
Когда повозка подпрыгнула на колдобине и тут же налетела на другую, я ударился бедром о деревянный борт. Мертвый возница как будто специально искал ямы. В темноте другая Кассандра что-то пробормотала, обильно сдобрив слова ругательствами. Убийца промолчал.
За пределами вонючей темноты послышались голоса.
Глубоко вздохнув, я медленно выдохнул, стараясь сохранять спокойствие. Это было непросто: в голове крутилось множество вопросов, ответы на которые могли изменить все дальнейшее. Кисианцы планируют отбить город? Амун и другие мои бывшие Клинки там? Что случилось с чилтейскими солдатами? И главное, чего хотела добиться Эзма, захватив кисианский город?
Я не находил ответов, и это не давало мне покоя.
Снаружи кисианские голоса становились все громче, ближе и многочисленнее. Повозка замедлила ход, и сердце начало отбивать гулкие удары. Мы уже близко, но, возможно, придется несколько часов ждать, пока нас впустят, поэтому я закрыл глаза и начал беззвучно читать мантры, чтобы не дергаться попусту.
С резким, тошнотворным рывком повозка остановилась. Голоса вокруг не изменились, но сердце забилось еще быстрее. Мы еще раз шесть начинали движение и снова останавливались, по моим ощущениям, прошло не меньше часа, хотя мы как будто нисколько не приблизились к цели. Я боролся с желанием высунуться и посмотреть, где мы, и снова принялся читать мантру, не только чтобы сохранять спокойствие, но и чтобы перестать чесаться: от соломы зудела вся кожа.
Снова вперед и снова остановка, всё это начинало походить на ночной кошмар наяву.
– Думаешь, она знает, что делает? – произнес кто-то, и я не сразу понял, что говорили на левантийском. Снаружи.
– Лучше, чем кто-либо из нас, – последовал мрачный ответ. – А что? Сейчас не время для сомнений, Джахат.
Джахат хмыкнул в ответ, и пара миновала повозку, их разговор потонул в кисианском гомоне.
После очередного рывка вперед звуки вокруг нас изменились. Неужели мы заехали под каменную арку ворот?
Мертвый возница за всю дорогу не проронил ни слова, поэтому я опешил, услышав низкий голос, донесшийся из передней части повозки. Ему ответил другой голос, скорее скучающий, чем встревоженный. Я затаил дыхание. Кто-то засмеялся. Второй человек фыркнул. Рядом скрипнули сапоги: кто-то развернулся на месте. И с новым толчком повозка опять двинулась вперед.
Я выдохнул, выпуская напряжение. Мы въехали в город.
– Эй, стойте, – произнесла по-левантийски какая-то женщина, удивление в ее голосе не могло сравниться с пронзившим меня потрясением. – Все нормально? Он выглядит как-то плоховато.
– Это кровь?
Зашаркали шаги, голосов прибавилось, но низкий голос возницы всё бормотал, не в силах разогнать зевак.
– Эй, Вихайя! – крикнул кто-то поблизости. – Это ты на днях рассказывала мне про женщину, которая заставила мертвеца встать и ходить?
Проклятье. Я крепко зажмурился. Добром это не кончится. Шагов становилось все больше, а повозка резко остановилась.
– Кто пропустил эту повозку? Надо ее обыскать!
Рядом со мной насторожился Гидеон.
– Похоже, нам пора, – пробормотал он. – Через левый борт, и бежим к ближайшей улице.
С другого конца повозки донесся заданный шепотом вопрос, но времени объяснить не было. Гидеон двинулся первым, рывком выпрямившись и разбросав солому и зелень. Я последовал за ним, перепрыгнул через борт повозки и тяжело приземлился в сопровождении удивленных возгласов и криков.
– Сюда!
Гидеон потащил меня к ближайшей улице.
– Это Рах! Рах э’Торин!
– Какого хрена здесь делает Гидеон? Он должен быть мертв!
Я не посмел оглянуться. Мчась вслед за Гидеоном, я уворачивался от любопытных кисианцев и разгружавшихся повозок. Маленькая площадь у ворот была заполнена людьми, и только эффект неожиданности помогал нам пробираться сквозь толпу. Расталкивая людей, мы добежали до ближайшей улицы под хор возмущенных возгласов, крики левантийцев следовали за нами по пятам.
Улица оказалась посвободнее, и мы помчались вперед, не думая о направлении, а позади грохотали шаги. На первом же перекрестке Гидеон рванул направо. Прижимая раненую руку к телу, он побежал дальше, при первой возможности свернув налево. Тесные ряды лавочек и домов проносились мимо размытой стеной дерева, камня и ярких флагов. Упала стойка со свечами, люди разбегались с дороги и кричали нам вслед. Еще один поворот наугад, и мы понеслись прямо к лагерю левантийцев – площади, кишевшей шатрами, лошадьми и воинами-степняками. Гидеон снова свернул, впервые рискнув оглянуться. Последовав его примеру, я не увидел на улице преследовавших нас левантийцев.
Гидеон сбавил темп и, тяжело дыша, потрусил по узкому переулку.
– Нужно спрятаться, – выдохнул он. – Залечь на дно, пока нас не перестанут искать.
– И где, например?
Он покачал головой.
– Не знаю, но это должно быть место, откуда мы сможем наблюдать за происходящим. Сидя в норе, засаду не устроить.
Я не слышал этого выражения с тех пор, как покинул степи, и потому улыбнулся, а сердце заныло от тоски по дому. Казалось, Гидеон все время наполнял мою душу этим необычным сочетанием боли и радости.
– Может, в одном из домов, которые выходят на ту площадь, – сказал он, глядя на ближайший, трехэтажный, с яркой вывеской. – Похоже, это какие-то лавки.
Он еще смотрел вверх, когда из соседней улицы вышел левантиец с ножом в руке.
– Гиди! – крикнул я, когда тот бросился вперед.
Гидеон крутанулся, и лезвие ножа лишь скользнуло по его плечу – слабое утешение для уже раненого. Я потянулся за ножом, который носил с тех пор, как потерял свой, и едва успел выхватить его из-за пояса, как сзади послышался топот бегущих ног. Нас наконец-то догнали двое запыхавшихся преследователей.
– Да чтоб вас всех, – пробормотал я, внутри снова вскипел гнев.
Похоже, само наше существование заставляло всех левантийцев желать нам смерти.
В понимании, что разговоры бесполезны, было что-то освобождающее. Я пнул по стоявшей рядом дождевой бочке, и вонючая застоявшаяся вода хлынула в переулок. Двое вновь прибывших попытались остановиться, но один поскользнулся и толкнул другого. Слушая шум потасовки позади и надеясь, что с Гидеоном все хорошо, я схватил треснувшую плитку с постамента бочки, замахнулся и со всей силой накопившейся ярости обрушил ее на голову того, кто напал на Гидеона, осыпав их обоих дождем острых керамических осколков.
Нападавший зашатался, но, так же как на той лесной поляне, я не стал рисковать и вонзил нож ему в горло. Не дожидаясь, пока он упадет, я выдернул нож и, резко повернувшись, бросился на двух других. Один уже упал, и от раны в его животе вода стала красной. Другой застрял ногой в треснувшей бочке, рыча от боли и досады и пытаясь вырваться. Легкая добыча, и я сделал выпад, но что-то дернуло меня назад, лишив равновесия.
– Оставь их! – прошипел Гидеон, оттаскивая меня. – Пошли!
Я почти вырвался, горя желанием закончить драку, но Гидеон без предупреждения рванул вперед. Сплюнув на землю, я пустился за ним, не думая о том, куда он побежал и зачем, только о ярости, с такой легкостью заструившейся по венам.
Как в тумане я следовал за Гидеоном по извилистым улочкам, изредка останавливаясь, чтобы посмотреть на высокие дома, и сворачивая в боковые переулки в поисках открытых дверей. Наконец, найдя понравившийся дом, Гидеон втолкнул меня в тускло освещенную лавку с закрытыми ставнями и плотно затворил за нами дверь, для надежности еще и задвинув засов.
– Так, здесь должно быть безопасно. И если я правильно рассчитал, то верхний этаж фасадом выходит на ту площадь, где Эзма разбила лагерь.
Окинув беглым взглядом пыльную лавку с пустыми полками, я направился к лестнице. Ступени заскрипели под моим весом, запротестовав с удвоенной силой, когда Гидеон последовал за мной. К счастью, на звук никто не вышел, и на втором этаже оказалось так же тускло, пусто и пыльно, как и в лавке. Старый стол и два сундука – вот и всё, что осталось там от мебели.
– Нужно поискать какие-нибудь припасы, – сказал Гидеон, подходя к сундуку. – Может, найдется теплая одежда или еда. Рах?
Сквозь стекла раздвижной двери в другом конце комнаты сочился свет, и я пошел туда, не слыша Гидеона, только болтовню левантийцев и суету за окном. Открыв жалкое подобие задвижки, я отодвинул балконную дверь.
– Рах! – Гидеон схватил меня за руку и, зашипев от боли, дернул вниз. – Ты что, собрался просто выйти туда?! Тебя же увидят. Смотри через треклятую резьбу.
– Умно, – сказал я и, оправившись от потрясения, добавил. – Все хорошо?
– Прекрасно. – Он отпустил меня и, прижимая к груди раненую руку, подкрался к балкону.
Я присоединился к нему и выглянул сквозь витиеватую резьбу, обрамлявшую балкон. Внизу, на площади, сновали туда-сюда левантийцы, словно в лагере, построенном из дерева, камня и чужих жизней. Одних лошадей поместили в здание с широкой дверью, других привязали к столбам под навесами, сделанным из расчищенных рыночных прилавков. Повсюду были рассыпаны без какого-либо порядка всевозможные шатры и кучи припасов. Над полудюжиной костров поднимался дым, принося запах готовящейся еды, но я позабыл о голоде, когда увидел Эзму. Она шла медленно, как человек, абсолютно уверенный в своем окружении, распространяя мудрость своими приказами и веру в ложного бога самим своим присутствием. Ложного бога, во имя которого она уничтожит нашу родину. Наш образ жизни.
Меня снова охватила ярость, и я собрался встать. Как легко обнажить клинок, спрыгнуть вниз и воткнуть его Эзме в брюхо, в шею, в глаз. Всё будет кончено и…
Во второй раз Гидеон схватил меня за руку и дернул вниз, и я едва не ударился головой о край резного парапета.
– Что ты делаешь? – прошипел он. – Тебя увидят.
– Значит, они увидят, как я воткну нож в их драгоценную заклинательницу.
Я обнажил клинок, но Гидеон выбил его из моих рук, и нож с грохотом упал на пол между нами.
– Они этого не увидят. Они увидят, как тебя проткнут в ту же секунду, как ты окажешься внизу. Или, в лучшем случае, при попытке убить ее.
– Я пришел сюда убить ее, Гидеон, я…
– Да знаю я! Просто придумай план получше, потому что не пошел бы ты со своей жертвенной славой. Я притащился сюда не для того, чтобы смотреть, как ты становишься мучеником.
От яростного толчка я упал на задницу, больно ударившись копчиком. Гидеон отполз от балкона, встал и лихорадочно зашагал по комнате.
– Гидеон…
– Нет, – перебил он, подняв руку, как будто останавливая мои слова. – Я не хочу сейчас этого слышать. Просто… просто не будь дураком. Хотя бы раз. Ради меня, если не можешь ради себя самого. Мы или уйдем отсюда вместе, или не уйдет никто.
– Убивать ее – значит рисковать, как бы осторожен я ни был!
Он провел рукой по лицу.
– В кои-то веки нам нужен Рах – упрямый осел, который все делает согласно традициям.
Я уставился на него, медленно осознавая смысл сказанного.
– Я должен бросить ей вызов.
– Ты должен бросить ей вызов.
Я расхаживала взад-вперед по короткому коридору сквозь пальцы бледного утреннего света, который только начал просачиваться внутрь. Жестокое напоминание о том, что время течет и тихая ночь вот-вот уступит место дню, а я еще не знаю, как отсюда выбраться. Да и сумею ли вообще.
Я ходила, наблюдая за рассветом. Ноги, казалось, наполнились лихорадочной энергией, которую я не могла потратить, а сухой и усталый глаз щипало, веки стали тяжелыми, как и настроение. В начале ночи я была уверена, что мы найдем выход, какой-нибудь коридор или боковые ворота, которые Эзма не догадалась сторожить, но по мере того, как текла ночь, вариантов становилось все меньше. В самые темные часы я сама начала обшаривать дворец, проводя рукой по каждой стене, мимо которой проходила, в тщетной надежде найти потайной ход, пропущенный остальными.
От шороха шагов я вздрогнула, как будто чуть не заснула на ходу. Быстро поморгав, я увидела секретаря Ауруса. Он надел самый лучший наряд, пытаясь найти в дорогой ткани и украшениях силу и уверенность, которых не чувствовал в приближающемся дне.
– Тоже не спится? – спросил он слегка осипшим на утреннем холоде голосом.
– Да. И к тому же я так и не придумала, что делать дальше.
С кислой и извиняющейся улыбкой он положил руку мне на плечо.
– Это не ваше бремя, Дишива. Я отправил заклинательнице Эзме сообщение и собираюсь начать переговоры.
Я кивнула, но лишь сильнее ощутила вес своей ноши – теперь к ней примешивался страх. Я скрыла его под улыбкой.
– А если она не согласится, всегда можно ее убить.
Секретарь Аурус опустил руку и резко хохотнул.
– Вряд ли этот кровавый вариант – лучшее решение, учитывая, что ее последователи сторожат все пути отхода.
– Я найду способ с этим справиться.
Он не ответил, и пока тянулись секунды, я заметила, как он уставился на меня, нахмурившись.
– В чем дело? – спросила я.
– Вы никогда не сдаетесь, Дишива?
– Никогда, если это важно. А что? Разве вы сдались бы?
Он нахмурился еще сильнее.
– Раньше я считал, что нет, но вы заставили меня задуматься. Вообще-то, о многом. Кто бы мог подумать, что я многому научусь у варвара.
Последнее слово он сопроводил вызывающей ухмылкой, а в глазах блеснула искорка веселья. Я ущипнула его за руку.
– Вы сами варвары. Закапываете мертвых в землю, а потом растите на ней пищу.
Улыбка Ауруса застыла.
– Я… никогда не думал об этом в таком ключе. И в самом деле неприятно.
Некоторое время мы стояли в полном понимания молчании, глядя, как двор оживает под солнечными лучами, просачивающимися через узкие бойницы, служившие окнами в этой части дворца с каменными стенами. Вокруг бродили чилтейские солдаты, в точности как и мы, не уверенные в том, что принесет день, не понимающие, что делать, пленники мы или завоеватели.
Не поворачивая ко мне головы, секретарь Аурус откашлялся.
– Что бы сегодня ни произошло, лучше всего встретить неприятности в вашем обществе, так что спасибо.
Я бросила на него быстрый взгляд в уверенности, что он опять шутит, но даже в профиль его лицо было совершенно серьезно. Я предпочла бы переживать трудные времена рядом с Яссом, Лашак, еще с десятком человек, даже с Рахом, если на то пошло, – с теми, кого я знаю достаточно хорошо, чтобы верить на слово, кто понимает, что значит для нашего будущего тот или иной исход. Я начала доверять Аурусу, но его слова вызвали во мне не столько благодарность, сколько жалость. До чего же пустая у него жизнь, если в ней так мало людей, которым можно доверять, рядом с которыми сражаться, стремиться к цели…
– Для чилтейца вы неплохи, – сказала я тем же насмешливым тоном, каким он назвал меня варваром.
Может, мне не удалось скопировать его в полной мере или меня выдала пауза, но на лице Ауруса не было улыбки, когда он повернулся ко мне.
– Дишива…
Мое имя повисло в воздухе, невысказанные слова щекотали кожу, а сердце билось как будто от страха, хотя и не совсем. Мне следовало бы спросить, что он хотел сказать, но я не могла разомкнуть губы или заставить мозг работать и просто замерла в бледном утреннем свете.
Тишину расколол топот быстрых шагов, возвестивший о приближении чилтейского солдата. Аурус обернулся и спросил, чего ему надо, и солдат выпалил новости, прежде чем успел остановиться. Услышав имя Эзмы, я уже не нуждалась в переводе. Она пришла.
Алый трон был ужасно неудобным. Из гнутой спинки торчали выступы и шипы, так что откинуться на нее было невозможно, при этом сиденье из давно мертвого дерева было твердым, как железо.
– Здесь должна быть подушка, – сказала я, пытаясь устроиться поудобнее. – У вас ведь есть подушка.
Секретарь Аурус повернул голову, и даже от такого легкого движения его драгоценности звякнули. В инкрустированном ремне и яркой многослойной одежде он выглядел слишком величественно даже для тронного зала.
– У меня есть подушка, потому что это место для императрицы, рядом с императором.
– Почему императрице положена подушка? Мне казалось, что кисианцы не любят женщин.
Он поморщился.
– Это преувеличение. Уверен, они очень любят женщин, просто…
– Просто не таких, которые отдают приказы мужчинам, это да, но почему единственную подушку отдали женщине?
– Не понимаю цели этого спора, – холодно произнес он. – Встреча с заклинательницей Эзмой крайне важна, нельзя позволить событиям выйти из-под контроля. Поэтому будет лучше, если вы позволите говорить мне. Меня очень трудно вывести из себя.
Я прищурилась… прищурила единственный глаз.
– Это что, вроде подушки? Пытаетесь меня уберечь?
– Нет, я считаю, что вы не нуждаетесь в защите ни в малейшей степени, но, если мы начнем на нее кричать, она может уйти.
Я неохотно согласилась и принялась разглядывать закрытые двери. Тронный зал в Симае был очень похож на тронный зал в Мейляне, сходство было настолько поразительным, как будто в любую секунду раздастся голос легата Андруса или Лео, я почую запах крови и вкус победы, когда Гидеон провозгласит себя императором. Но я сидела на троне и смотрела на пустой тронный зал – только два чилтейских солдата стояли у двери. Несмотря на неудобное сиденье, я трепетала от открывшихся возможностей и не могла не задаться вопросом, чувствовал ли Гидеон то же самое. Когда-то он сидел на таком вот троне и пытался изменить нашу жизнь, и только сейчас я в полной мере осознала всю тяжесть его бремени.
Мы прождали уже очень долго, и тут за дверью раздалось эхо шагов.
– Ну наконец-то, – пробормотал Аурус, и мы оба выпрямили спины.
Огромные резные двери распахнулись со скрипом протестующего металла, и в залитый красным светом тронный зал вошла Эзма. На ней было обычное одеяние – ярко-оранжевый полукафтан, украшенный золотом, и головной убор, больше похожий на корону, чем тот, что носит настоящий император Кисии. На этот раз сабли у нее не было, но она шла с уверенностью человека, не нуждающегося в заточенном оружии. Идущий следом Деркка не надел ни ярких тканей, ни золота, но все равно это была не левантийская одежда, да и самодовольство, с каким он носил диадему из потрепанных костей, не присуще левантийцам.
Я пообещала себе, что не позволю им меня разозлить, но при виде нее стиснула зубы, а когда она одарила меня улыбкой, внутри вскипела ярость.
– Вряд ли подобающее место для тебя, Дишива, – сказала она, пройдя мимо камня, у которого должны стоять посетители. Эзма остановилась на полпути между камнем и помостом с троном. – Секретарь.
Она уважительно кивнула Аурусу, а потом перешла на быстрый и непонятный чилтейский.
Когда она закончила, Аурус неспешно наклонился вперед, облокотившись о колено.
– Вам придется это повторить, заклинательница, – сказал он. – Поскольку я не стану разговаривать на чилтейском.
На губах Эзмы мелькнула насмешливая улыбка.
– Хорошо. Я сказала, что вам не к лицу позиция консорта при фальшивой левантийской жрице, секретарь. Как неприятно, наверное, оказаться ниже по положению, чем иностранка, причем женщина. Вдвойне неприятно.
– Уверяю, я вполне с этим справляюсь, – ответил он. – Я гораздо лучше умею приспосабливаться к обстоятельствам, чем вы думаете.
– Вот и хорошо, учитывая, в каких обстоятельствах вы оказались.
– Это точно.
Эзма вздернула подбородок.
– Надо полагать, вы уже проверили все варианты побега и поняли его невозможность – чтобы выбраться отсюда, вам придется иметь дело со мной. А поскольку ваша безопасность и безопасность ваших солдат полностью в моих руках, у вас нет другого выхода, только выполнить мои желания. Отправьте Девятке просьбу о помощи, пусть пришлют золото, припасы и рабов, и вы отдадите всё это мне в обмен на свободу.
– Любопытное требование, – сказал Аурус, подперев подбородок ладонью. – До сегодняшнего утра такое не приходило мне в голову, но сейчас я задумался: почему вы хотите, чтобы эти условия отправил Девятке я, почему вы сами к ней не обратились? Быть может, вы знакомы с чилтейской историей и знаете, что мы не любим угрозы.
– А если и так? Согласитесь, это более мудрое решение.
– Самое мудрое решение – не ждать много недель, пока послание дойдет до Женавы и вернется ответ.
Эзма уже собиралась ответить, но растерялась и на мгновение просто уставилась на Ауруса, как и он на нее – молчаливая схватка, в которой никто не желал отвести взгляд.
– Что же вы предлагаете взамен, секретарь? Пока что вы лишь привели весомые аргументы в пользу того, чтобы продать вас кисианцам.
– Продать? В обмен на что?
Она как будто немного поникла и посмотрела на него исподлобья.
– В каком смысле?
– В обмен на солдат? Деньги? Корабли? Что ценного, по-вашему, могут предложить кисианцы после всего случившегося?
– А вы можете предложить?
– Если только вы не уничтожили остатки моей армии…
Эзма посмотрела на него, и ее губы медленно растянулись в улыбке.
– Вы умный говнюк, Аурус, но не хуже меня знаете, что ни один чилтейский солдат не станет выполнять приказы левантийца, и ни один левантиец не станет добровольно драться вместе с чилтейцем дольше необходимого. Мы сражались рядом с вами только потому, что левантийцы понимали: на самом деле они сражаются вовсе не за вас. Если вы предлагаете чилтейских солдат…
– У вас на уме что-то другое? – перебил ее Аурус.
Мне удалось держать рот на замке и не разъярить ее, но сердце так бешено стучало, что руки и ноги гудели как чужие. Эзма триумфально подняла голову.
– Золото, – сказала она. – Для наемников.
Я шла на эту встречу, зная, что она намерена завоевать степи, так что не было ничего необычного в ее желании заплатить наемникам, но, услышав, как она открыто говорит об этом, я потрясенно вскочила.
– Ты собираешься покорить собственную родину с помощью воинов, которым не нужно ничего, кроме золота и добычи? Которые запросто убивают невинных?
– По-твоему, лучше натравить одних левантийцев на других? – Мои слова ее как будто вообще не задели, так легко ответ слетел с ее губ. – Или взять солдат Ауруса и позволить чилтейцам отомстить?
Я сжала кулаки, поняв, чем ответить мне нечего. Теперь судьба степей висит на волоске. Если их не завоюет Эзма, это в конце концов сделают города-государства, и моя попытка получить новые земли и новый дом начала казаться единственным способом сохранить наш образ жизни. Но для этого придется позволить ей победить, чтобы Аурус выжил.
– Мы все делаем то, что должны, – сказала Эзма. – Я играю свою роль, как и ты. Сейчас ты восстаешь против этого, Дишива, но твоя судьба – стать Вельдом, и я прокладываю тебе путь.
– Нет.
Эзма безрадостно улыбнулась.
– Ты это уже говорила, Дишива, но ты еще поймешь свое предназначение, так всегда бывает. – С тем же взглядом хищника она посмотрела на секретаря Ауруса. – А потому, ваше превосходительство, я скромно отклоняю любое ваше предложение. Как докладывают разведчики, кисианская армия уже на пути сюда, может, даже уже здесь, и, несмотря на ваши сомнения, они наверняка способны дать мне все необходимое в обмен на сдачу города и легкую победу.
Аурус окаменел, не придумав гордый ответ. Меня охватил страх, как будто грудь все крепче сжимали крученые лианы, усиливая чувство, что я ничего не могу поделать и это моя вина. Чтобы разрушить мои планы, она готова уничтожить чилтейцев, и мне не останется ничего иного, кроме как следовать судьбе, которую она мне уготовала.
– Как вижу, вы оба меня поняли, – сказала она. – А значит, встреча окончена, можете заниматься тем, на что вы тратили время до моего прибытия. Деркка?
Ученик заклинательницы кивнул, и она направилась к выходу. Двери тронного зала начали со скрипом открываться, и, пока Эзма шла к ним, я жалела, что не могу протянуть руку и оттащить ее обратно, закрыть дверь у нее перед носом. Я сказала, что мы всегда можем ее убить, если дела пойдут не по нашему плану, но, учитывая, что за солдатами Ауруса присматривают левантийцы, это лишь приведет к скорой гибели. И все же с каждым ее шагом по направлению к двери моя цель становилась все менее достижимой, а вероятность покорения степей все очевиднее.
– Стой! – Я шагнула к краю помоста. – Стой.
Эзма остановилась и бросила насмешливый взгляд через плечо.
– Что я могу для вас сделать, ваше святейшество?
– Те Клинки, которые решили следовать за тобой, в самом деле во все это верят?
– Которые решили следовать за мной? Все они сейчас здесь, Дишива. Капитан Амун э’Торин и его Клинки, бывшие Клинки Раха, тоже присоединились к нам – в конце концов он зашел слишком далеко и убил одного из них, так что они ушли.
– Убил…
– Да, кого-то из твоих, насколько я понимаю. Птафу э’Яровена, кажется. Погиб от руки капитана, без поединка и какой-либо причины.
У меня задрожали колени. Птафа? Во время правления Гидеона он дезертировал и поселился в лагере Эзмы, но… Что могло случиться?
– Ты потрясена, – продолжила Эзма. – Это гораздо более человечная реакция, чем можно было бы ожидать от того, кто всегда принимал сторону Раха э’Торина. К счастью, теперь Клинки от него избавились и, благодаря вере, могут найти новую цель в жизни и отбросить прошлое. Как и ты. Прощай, Дишива. Секретарь.
С высоко поднятой головой и довольной улыбкой Эзма вышла. И только тут я поняла, что она так и не ответила на мой вопрос.
Секретарь Аурус не мог усидеть на месте. На несколько секунд он задержался на потрепанной кушетке, а потом вскочил на ноги и начал расхаживать по залу. То просто взад-вперед, то к окну и обратно, что-то бормоча и заламывая пальцы.
После встречи с Эзмой мы нашли самое высокое место во дворце, откуда открывался вид на северные ворота Симая. А за ними темной тучей в тумане уже собрались кисианцы.
– Они просто стоят, – сказал Аурус, опустившись на сиденье рядом со мной, отчего старая скамейка заскрипела и прогнулась. – Вы что, спите?
Я прикрыла усталый глаз, но смешно было даже думать о том, чтобы задремать, когда душу переполняют дурные предчувствия, а секретарь Аурус беспрерывно ходит туда-сюда.
– Я не сплю, – ответила я.
Я начала мысленный отсчет, и когда дошла до пяти, он снова был на ногах, так энергично подпрыгнув, что скамейка отскочила к стене. Он снова зашуршал шагами по полу.
– Если они не атакуют немедленно, значит, ищут встречи. А если Эзма настроена заключить с ними сделку, почему не выйдет для переговоров?
– Вы задаете эти вопросы так, будто у меня есть ответы.
– Возможно, у нее есть другой план. Или вы считаете, она боится не получить то, чего хочет, что бы тут ни наговорила?
Глубоко вздохнув, я дала ему возможность озвучить свои страхи, как седельному мальчишке или девчонке перед первым сражением. В какой-то момент я начала на него полагаться. На его уверенность. Именно в ней я сейчас и нуждалась.
– Хорошо хоть здесь нет лорда Виллиуса, чтобы все усложнилось еще больше.
Я открыла глаз и прищурилась из-за резкого перехода от темноты к свету:
– Вы его боитесь?
Аурус фыркнул:
– Нет, я принимаю меры предосторожности для защиты своих интересов, а не себя самого, поскольку он действует против них. Мне нужно какое-то более крепкое словцо. Напомните мне левантийские ругательства.
– Так вы его не боитесь? – повторила я.
– Нет. – Он поднял брови. – А вы?
– Боюсь. Если вы не боитесь, то просто не знаете, на что он способен. В Когахейре я провела с ним достаточно времени, чтобы до конца своих дней вздрагивать при одной мысли о нем. И это еще до того, как он лишил меня глаза.
Аурус уже собирался ответить, но закрыл рот.
– Так это сделал он?
– Да.
– Простите.
– Почему вы извиняетесь? Это сделали не вы.
– Да, но мы должны были сами разобраться с этим чудовищем, не втягивая в борьбу других.
Я уж точно не ожидала от него извинений и откинулась назад, больше всего желая оказаться где-нибудь в другом месте.
– Пожалуй, вам стоило подумать об этом, прежде чем вы решили… как там говорят? Попользоваться нами.
Он поморщился и вылил все содержимое своего бокала с вином в горло.
– Как всегда, в точку, Дишива. Если я проведу рядом с вами слишком много времени, то подвергнусь опасности: у меня может развиться совесть.
– Какой ужас!
– Воистину. Совестливые торговцы всегда бедны, а бедные не могут стать олигархами Чилтея.
Аурус опять подошел к окну и застыл.
– Они перемещаются.
– Кто? – Я встала и втиснулась в узкую щель рядом с ним. – А, кисианцы.
От общей массы отделились всадники и поскакали к воротам – всего с полдюжины, не атака, скорее переговорщики.
– Императорские знамена, – сказал Аурус. – Хотя неясно, кто это – императрица Мико или император Мансин, а может, каким-то чудом они оба или ни один из них.
Северные ворота находились ближе и уже не в тумане. Они начали открываться. Оттуда появились два всадника – левантийцы, хотя разглядеть, кто это, было невозможно.
– Предполагаю, что это Эзма решила их поприветствовать, – сказала я. – А значит, мы в заднице.
– Ага, это же левантийское ругательство, да? Припоминаю такое. Да, Дишива, мы в полной заднице.
Я сердито смотрела на увеличивающихся в размерах кисианских всадников, не различая ничего, кроме силуэтов. Мико… А значит, и Сичи? Нуру? От императора Мансина я не ждала ничего хорошего, но если сумею послать весточку Сичи, то у нас еще будет шанс выбраться из этой передряги живыми. Маленький, отчаянный шанс, в который я вцепилась с последними ошметками надежды. Но мы все равно заперты в стенах дворца, как и раньше.
Теперь уже я сама начала медленно расхаживать по залу, лихорадочно размышляя. Сичи плохо говорит по-левантийски, а императрица Мико совсем не говорит. Аурус мог бы перевести, но из всех запертых во дворце его выпустят в последнюю очередь. Значит, нужен слуга, которому можно довериться. Или священник.
Я резко остановилась.
– Священник, – сказала я.
– Священник? – Аурус прищурился. – Зачем нам нужен священник?
– Потому что, возможно, только он способен нас спасти.
Матушку Ли мы нашли в маленьком храме. Услышав наши далеко не тихие шаги, он встала с подушки и повернулась с медлительностью пожилого человека, который никуда не торопится, но все же вскипает от одного только факта нашего существования. Ни поклона, ни улыбки, ни кивка – она просто встала передо мной, расправив плечи и прищурившись. В ожидании.
Секретарь Аурус откашлялся и обратился к ней по-кисиански, попросив разрешения заговорить. Она не посмотрела на него, но медленно и торжественно кивнула, и этого было достаточно.
– Мне нужна ваша помощь, – сказала я и сделала паузу, чтобы Аурус перевел. Он говорил медленнее, чем Ошар, но уважительным тоном, так что сойдет. – Вы… Вы наверняка заметили, что левантийцы заперли нас во дворце, – продолжила я, помедлив, когда она не ответила. – Мои… соотечественники, вот только руководит ими… дрянной человек.
Я остановилась, чтобы Аурус перевел, надеюсь, выразив мою мысль изящнее. Как объяснить ей, кто такая Эзма? Как объяснить, какую опасность представляет собой Эзма для будущего многих людей, а не только чилтейских солдат, захвативших Симай?
Выражение лица матушки Ли не изменилось. Я вдохнула и медленно выдохнула.
– Я думаю, у нас с вами гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд, – сказала я. – Вы наверняка потрясены, увидев левантийку в одежде иеромонаха, но больше всего вас злит женский голос под маской. Здесь на женщин смотрят свысока, используют и не замечают, женщины страдают больше всего, когда враги покоряют ваши земли.
Когда Аурус перевел, ее лицо сморщилось, печаль смяла кожу, как бархат. Я поднажала:
– Мою родину уничтожают. Я здесь и ношу эту одежду только потому, что хочу помочь своему народу. С вашей помощью я могу этого добиться, и одновременно с этим все чилтейские солдаты до единого покинут город без сопротивления, никто не пострадает.
Она так нахмурилась, что брови почти сомкнулись, и переводила оценивающий взгляд с меня на Ауруса и обратно. Размышляя.
– Пожалуйста, помогите мне. Вы моя последняя надежда.
Мы долго стояли, молча глядя друг на друга: она раздумывала, а я ждала. Мне потребовалось все самообладание, чтобы не шевелиться и быть терпеливой, позволить ей прочитать на моем лице все, что возможно, о моих намерениях. В конце концов она кивнула, и от облегчения у меня подкосились колени и пропал голос, как бывает от горя.
– Я вас выслушаю, – перевел Аурус, когда она заговорила. – Но сначала… расскажите о своей родине.
Город проступил из утреннего тумана, как нос сказочного корабля. На всех рисунках первого перехода Отако через море корабли были такими же огромными, залитыми светом, а сопровождали их покрытые чешуей существа из океанских глубин. Здесь никаких подобных существ не было, только пожухлая трава зимних полей, но на краткий миг пейзаж напомнил легенды, как будто обещал великое будущее.
Сичи остановила лошадь рядом со мной и плотнее запахнула плащ. Ее нос покраснел на утреннем морозце.
– На стенах не так много караульных, – сказала она, внимательно осматривая укрепления Симая. – И ворота они не постарались укрепить. А это странно, разве что они не ждали нашего появления.
– Уж конечно, они знали, что мы не позволим им удерживать город всю зиму, если сумеем выкурить, – сказала я, осматривая город в поисках других странностей, которые могли бы всё прояснить. – Мейляна больше нет, Кой до сих пор в руках чилтейцев, и Симай теперь не просто город и важный речной форпост, контролирующий переправу.
Сичи медленно кивнула, нахмурившись.
– И по пути мы не наткнулись на чилтейских разведчиков, никто не вышел на переговоры, при этом город явно не готов к обороне. – Она повернулась ко мне. – Мне это не нравится, Коко.
– Да, – согласилась я. – Но что бы там ни происходило, мы должны отбить город, и поскорее.
Мы поскакали обратно к объединенной армии и обнаружили Эдо и Мансина, обсуждающих детали атаки с такой подчеркнутой вежливостью, как будто они тыкали друг друга острыми ножами.
– Если вы считаете, что так будет лучше, ваша светлость, – сказал Мансин, с довольным видом обозревающий из седла окрестности.
– Они не укрепили ворота, – сказала я, окинув своего когда-то ближайшего советчика холодным взглядом. – И охраны мало.
– И нет никаких признаков, что они собираются выехать к нам на переговоры, – добавила Сичи. – По крайней мере пока.
Мансин улыбнулся, но промолчал.
– Надо решить, как будем действовать, – сказала Сичи и стиснула зубы при виде его очевидной радости.
Я ожидала, что Мансин будет давить на меня, пытаясь добиться своего, чтобы все увидели, кто истинный командующий армией и возьмет город. Вместо этого он вильнул в другую сторону, отказываясь даже высказать любое полезное предложение, лишь бы я потерпела неудачу. Не удивительно, что с тех пор, как мы отправились в путь, он держал генералов на расстоянии, не желая, чтобы они слышали от него слова вроде «Мы сделаем так, как вы считаете нужным, ваше величество».
Я заскрежетала зубами: как же мерзко, что он пытается поставить мне подножку на каждом повороте. Когда я решила, что мы все-таки сумеем действовать сообща ради Кисии, он взвалил всю ответственность на мои плечи, а когда понадеялась, что смогу поговорить с генералами, которых он переманил, даже близко их не подпускал. все равно что играть в «Кочевников» с мастером, который успеет подумать на десять ходов вперед, прежде чем ты даже сообразишь, что игра началась.
– Останемся тут ненадолго и посмотрим, не изменится ли что, – сказала я, постаравшись, чтобы голос звучал решительно. – Но не нужно расслабляться, пусть люди отдохнут и поедят, а мы пока подумаем над вариантами.
Мансин торжественно кивнул.
– Мудрая мысль. Я передам наше решение солдатам.
– И припишет удачное решение себе, – пробормотал Эдо, когда Мансин ускакал. – Не знаю, что он задумал, но мне это не нравится.
– Мне кажется, именно это он и задумал, – сказала я. – Приписывать себе победы и взваливать на меня поражения, чтобы в итоге мне не осталось ничего другого, кроме как согласиться, что он справляется лучше. И мне придется принимать то же решение, что и матушке – смириться с правлением диктатора или на много лет погрузить империю в гражданскую войну.
Упоминание матушки всколыхнуло старые воспоминания, и на мгновение лицо Эдо скривилось от горя.
– Твоя мать была стойким человеком.
– Да, – согласилась я. – Но напрасно. Напрасно она пыталась удержать империю единой, даже когда распадающиеся осколки резали руки. И уж точно ей не следовало делать это в одиночку.
– Точно, – сказала Сичи. – Именно за это мы сейчас и сражаемся. За Кисию, где правители не действуют тем или иным образом только потому, что так заведено.
– Сжечь все дотла! – воскликнул Эдо, идеально копируя Танаку, когда тот был в дурном настроении. – Давайте просто сожжем все дотла, уплывем на корабле на те ледяные острова и больше не вернемся.
Я засмеялась, и глаза защипало от слез горя и радости и понимания, что все могло быть иначе, если бы только рядом с нами скакал Танака.
Все еще посмеиваясь и вытирая глаза, мы трое разделились, чтобы пообщаться с солдатами, пока готовится еда. Мансин скрылся – скорее всего, там, где прятался генерал Мото. Даже в отсутствие Мансина все, казалось, постоянно наблюдали за мной, и солдаты, с которыми я заговаривала, настороженно умолкали, пробормотав «ваше величество». Некоторые даже встали и отошли в сторонку, чтобы не оказаться на моем пути.
Я поела, утолила жажду, дала лошади отдохнуть, но взгляд постоянно возвращался к слабым городским укреплениям. Сичи права. Что-то тут не так, но я не могла понять, что именно и нужно ли тревожиться по этому поводу. Может, чилтейцы потеряли больше людей, чем рассчитывали, и ждут подкрепления или просто хотят продержаться, сколько смогут, либо подожгут город, как Гидеон спалил Мейлян. Как только я начинала об этом размышлять, варианты все множились, и оставался единственный способ выяснить наверняка – поскакать туда.
Предоставив Сичи и генералу Русину присматривать за раздачей еды и подготовкой к сражению, я вместе с Эдо, Мансином, генералом Мото, знаменосцем и полудюжиной конных воинов направилась к городу. С тех пор как мы подошли к нему, ни на стенах, ни у ворот не было заметно никаких передвижений, как и сейчас, пока мы ехали по пустынным полям.
– На какое расстояние безопасно приближаться? – прошептала я, наклонившись к Эдо и рассматривая ворота. – Не хочу выглядеть трусихой, но и подушкой для булавок стать не хочется.
– Думаю, на полпути – приемлемый компромисс, – отозвался он. – Мы будем выглядеть уверенными и вынудим их выехать к нам на переговоры.
– Если они хотят вести переговоры.
– Может, и не хотят, но все равно предпочтут переговоры долгой осаде. До следующей переправы несколько дней пути, но мы легко можем разбить второй лагерь у южных ворот и отрезать им пути отхода на всю зиму.
С другой стороны от меня генерал Мото недовольно засопел.
– Полевой лагерь зимой? Надеюсь, до этого не дойдет.
Для человека, который вонзил мне нож в спину, его тон был слишком бодрым и дружелюбным. К счастью, генерал не ждал ответа.
С развевающимися за спиной флагами мы приблизились к небольшому холму на полпути к городу, но ворота остались закрытыми. Ни одно поле предстоящей битвы не бывает таким тихим, ни один захваченный город – таким безмятежным. Демонстрируя показное единство, не имеющее ничего общего с реальностью, мы вчетвером остановились перед подъемом. Чтобы выплеснуть нервную энергию, я похлопала лошадь по шее и поправила упряжь, не глядя на остальных.
– И сколько нам ждать?
– Не знаю, – признался Мансин, впервые сказав что-то, выходящее за рамки придворных любезностей. – Я никогда не сталкивался с такими ситуациями, чтобы никто не вышел на переговоры.
Мы ждали. И ждали. У меня затекли ноги, очень хотелось снять напряжение в плечах, а из-за постоянного движения облаков мы то оказывались на ярком свету, то в сумрачном холоде. Лошади начали беспокоиться. Мансин и генерал Мото скрашивали ожидание приглушенным разговором, но вскоре умолкли, и только флаги отчаянно хлопали на ветру.
– Это нелепо, – сказала я, взглянув на небо и заметив, что солнце уже проделало изрядный путь к зениту. – Чем дольше мы здесь торчим, тем глупее выглядим, – добавила я вполголоса, но, хотя Мансин бросил на меня осуждающий взгляд, ответил генерал Мото.
– Похоже, что-то все-таки там происходит, – сказал он, мотнув головой в сторону ворот.
По мне прокатилась волна не то облегчения, не то тревоги: городские ворота наконец-то начали медленно открываться, как будто людям за ними некуда торопиться. Из расширяющейся щели появились всадники. Левантийцы.
– Что за… – воскликнул генерал Мото.
Это мог бы сказать любой из нас, но я обрадовалась, что именно он озвучил мое смятение.
– М‑да, неожиданно, – пробормотал Мансин.
Так оно и было, но наши с Эдо гримасы не имели отношения к левантийцам в целом, лишь к женщине, возглавлявшей небольшую группу. Впереди гордо ехала заклинательница Эзма, ее корону из лошадиной челюсти невозможно было не заметить даже с большого расстояния. Я закрыла глаза и вздохнула. Я не знала, радоваться или ужасаться, лучше или хуже иметь дело с ней, а не с армией чилтейцев – все будет зависеть от того, что происходит внутри притихшего города.
– А, ваше величество, – обратилась ко мне заклинательница, приблизившись. А взглянув на Мансина, добавила: – Или ваши величества? В последнее время в империи стало тесновато.
Она осадила коня, и ее спутники остановились позади нее, держа руки поблизости от луков и сабель.
– А вы не упрощаете положение, уважаемая заклинательница, – сказала я, чтобы успеть до Мансина. – Когда вы покинули Когахейру, я была уверена, что вы намерены уехать домой, но вот вы здесь. Я думала, что город захватила чилтейская армия.
– Она и захватила – на короткое время, а теперь город наш.
В ее улыбке был намек на триумф, хвастовство собственной хитроумностью.
– Умно, – сказала я, подыграв ей, чтобы держать разговор под контролем. – Но придется объяснить доходчивее, если хотите, чтобы я поняла, в чем дело.
– А всё дело в том, что, как только они устроились на ночь в казармах, мы забаррикадировали все выходы, захватив олигарха и иеромонаха, и взяли город под контроль.
– Теперь понятно, умный ход. И вы собираетесь удерживать город всю зиму?
Эзма наклонила голову и перевела изучающий взгляд на Мансина.
– Так что же? – рявкнула я.
Она цокнула зыком.
– Вы слишком высокомерны, дитя, – сказала она, и от ее тона я сжала поводья. – Не волнуйтесь, я не собираюсь удерживать город ни минуты после того, как получу желаемое.
– Так чего вы хотите? – спросил Эдо.
Она выпрямилась в седле и с вызовом посмотрела на каждого из нас по очереди.
– Золото. И корабли.
– Зачем?
В ее насмешливом взгляде в мою сторону читалась жалость.
– На припасы и наемников, чтобы Вельд Возрожденный мог покорить левантийские степи во имя Единственного истинного Бога.
Мансин так резко и зло засмеялся, что у меня сжалось сердце. Рах столько всего мне дал, и в последний раз, снова попросив у него слишком многого, я поклялась больше ничего не просить. И вот опять могу спасти империю и вернуть трон, не потеряв жизнь, но ценой души его народа. Однако если я откажусь, Мансин все равно заключит эту сделку.
Он молчал, ожидая моего решения, и насмешливо улыбался уголком губ. Он с самого начала ненавидел Раха, ненавидел левантийцев, отказывался видеть, как много они нам дали, и наслаждался происходящим.
Левантийцы сильны. Мы успели бы предупредить их, помешать планам Эзмы – слабые оправдания, которыми я пыталась утешиться. И все же кивнула.
– Хорошо, – сказала я, пожав плечами и стараясь говорить беззаботно. – Полагаю, мы можем прийти к соглашению. Золото и корабли в обмен на то, что вы откроете городские ворота и позволите нам без боя вернуть Симай, захватить чилтейскую армию и все прочее.
– Чилтейскую армию и прочее, – согласилась она. – Если вы предложите больше, чем предложит Девятка за то, чтобы эта же армия благополучно добралась домой или осталась в городе. – Когда генерал Мото пробурчал что-то себе под нос, она подняла голову. – Вам это не нравится, генерал. Так что же, будем торговаться?
Я уже несколько раз тронула Хацукой, просто чтобы чем-то занять руки. Сделка с заклинательницей Эзмой означала, что мы возьмем город без сражения, без потерь и разрушений, и все же мысль об этом грызла меня изнутри. Из-за нас левантийцев ждали на родине новые беды, и в конце концов мне все равно придется бороться за трон. Ни Тор, ни Нуру еще не вернулись с поисков генерала Рёдзи и не знают о моем вероломстве, но это служило слабым утешением.
Я провела рукой по почерневшему дереву Хацукоя. Его присутствие и гладкие изгибы успокаивали, как ничто другое. Каждый день я всё больше ощущала себя натянутой тетивой, но, как и тетива, люди не созданы для того, чтобы их натягивали и держали до тех пор, пока не порвутся. Как долго я смогу продолжать в том же духе, если потерплю неудачу?
Невозможно было не заметить сходства между моим настоящим и отцовским прошлым. Когда-то Катаси Отако, законный наследник престола, стоял с армией под Симаем с Хацукоем в руках и пытался воссоздать империю огнем. Теперь здесь стояла я, стремясь воссоздать ее с помощью мира, чтобы на ее месте появилась новая, более сильная.
Вокруг кипела суета: короткий срок, отпущенный на подготовку к взятию города, быстро истекал. Всадники садились на лошадей, пешие воины выстраивались в шеренги. Обычный порядок сбился от предвкушения победы без боя. Позади остался только обоз с припасами, чтобы не пострадал, если что-то пойдет не так.
– Генерал Русин и лорд Эдо со своими людьми выступят вперед вместе со мной, – объявил Мансин собравшейся армии, разъезжая перед передними рядами с непринужденностью человека, родившегося в седле. – Генерал Йасс, ваши солдаты последуют за нами вместе с…
– А я… – начала я и только успела сдержать отчаянный писк, как Мансин, игнорируя мое существование, продолжил излагать незамысловатый план штурма.
Эдо предстояло занять мост, генералам-варварам – районы вдоль берега реки, где живут самые богатые и влиятельные горожане, а солдатам Русина – нижний город у ворот. Нигде в этом плане не было места для меня, и я слишком поздно поняла, что Мансин ловко обвел меня вокруг пальца. Он позволил мне принимать маловажные решения, убаюкал ложным чувством значимости, а затем вырвал контроль из моих рук, с легкостью взяв командование на себя. Когда он закончил речь, армия радостно взревела, даже солдаты Эдо – теперь день обещал принести нам красивую и славную победу и позор чилтейцам.
Мы с Сичи одновременно поморщились, но, прежде чем я успела выразить недовольство, между нами легла тень.
– Сичи, – сказал Мансин, когда солдаты начали вставать по местам за его спиной. – Ты едешь со мной и моими солдатами, раз больше не находишься под покровительством своей… бывшей жены.
– Бывшей?.. – Сичи потрясенно посмотрела на меня. Разумеется, он решил заявить на нее свои права именно сейчас. – Мико?
Я не нашла времени или слов, чтобы объяснить единственное условие, на котором он согласился заключить со мной союз, но теперь, когда мы могли просто войти в город, пожалела об этом. Я надеялась, что мне не придется ей говорить, по какой-то счастливой случайности я сумею отказаться от уговора и расторжения брака, но, похоже, мне предстояло еще выучить много уроков честности и смирения.
– Сичи, я…
Что я могла сказать? Она ведь не дура. На ее лице проступило понимание, и она резко, безрадостно расхохоталась, адресуя свой смех обоим создателям сложившегося положения.
– Мне следовало знать, что вы не отступитесь, – с горечью обратилась она к отцу. – Вы до сих пор хотите выдать меня за Лео, чтобы скрепить союз с людьми, которые по-прежнему захватывают наши города? – Не дав ему ответить, она быстро продолжила: – Я не позволю вам насильно выдать меня замуж. – Растратив весь гнев на бесстрастного отца, Сичи с разочарованным вздохом посмотрела на меня. – Я все понимаю, но могла бы и сказать. Я ведь на самом деле думала, что мы пройдем через это вместе.
Она не задержалась, чтобы выслушать мои извинения, а позволила генералу Мото и солдатам увести ее за собой. По крайней мере, она под надежной защитой, что бы ни случилось.
– И пусть победит лучший император, – сказал Мансин, разворачивая огромного коня в сторону города, пока мимо маршировали солдаты. – Да, не повезло вам – родились девочкой.
Последний укол был как удар хлыстом по боку. От его слов у меня на мгновение перехватило дыхание, и я уставилась на хвост его удаляющейся лошади.
– Ваше величество?
При звуке голоса я вздрогнула, но с облегчением увидела капитана Кирена и пришла в себя.
– Капитан?
– Нужно выдвигаться, вам так не кажется? – Он мотнул головой по направлению к городу. Раньше, когда мы ждали около Симая, время тянулось бесконечно медленно, а теперь вдруг пустилось вскачь. Передние ряды объединенной армии, несущие императорские знамена и флаги Бахайна, были уже почти у ворот.
– Проклятье, – прошипела я, выпуская из легких воздух вместе с гневом. – Ваши люди готовы, капитан?
– Как всегда, ваше величество.
– Тогда вперед!
Я с силой стукнула бока лошади каблуками, и та рванула вперед. Пехота тоже перешла на бег и спешила к открытым воротам с такой скоростью, что я осталась позади.
Не проверив, следуют ли за мной капитан Кирен и его гвардейцы, я пришпорила лошадь, но в итоге замедлила темп, оказавшись в толпе. У бутылочного горлышка ворот люди напирали, чтобы протиснуться, позабыв о достоинстве. Несомненно, Мансин уже был внутри, изображая великого спасителя империи. Мне горько было думать об этом, как и понимать, что я понятия не имею, как действовать, когда окажусь за стенами. Как мне оспорить его власть? Я могла бы попросить совета у Сичи, но ее здесь не было. Я осталась сама по себе.
В конце концов я приблизилась к открытым воротам в толкотне взбудораженных солдат, но тут продвижение замедлилось, и мне пришлось сбавить ход, иначе я могла растоптать собственную армию.
– Что там, почему остановились?
Я оглянулась и увидела неподалеку капитана Кирена. За его спиной на поле было гораздо меньше народа, чем я думала – только солдаты, которые не бежали, а шли шагом. Генерала с ними не было, и, возможно, мне следовало бы прикрикнуть на них, поторопить, чтобы показать свою власть, но в одиночестве мне было немного не по себе, и я промолчала.
– Шевелитесь! В чем там дело? – прокричал капитан Кирен, и масса солдат у ворот поредела, но не разошлась. – Давайте, а не то мы вас затопчем. Дорогу ее императорскому величеству! Посторонись!
С таким же успехом он мог бы кричать стене. Некоторые солдаты просто стояли, не пытаясь протолкнуться, как будто решили, что дальше не пойдут.
– Дорогу! – снова выкрикнул капитан Кирен, поднявшись на стременах. – Дорогу ее императорскому величеству!
Некоторые солдаты оглянулись на нас и стали протискиваться вперед, но большинство не пошевелилось.
– Мансин, – прошипела я сквозь зубы. – Он пытается не дать мне войти в город, чтобы присвоить всю славу себе. Придется проталкиваться.
– Капитан!
Мы оба повернулись. Один из людей Кирена бросился с мечом наперевес к пехотинцам за нами. Они направлялись к городу и почти догнали нас, один шел впереди, ведя за собой несколько десятков человек, а то и сотню. Желание считать их отпало, когда предводитель снял шлем.
Под кисианскими доспехами белела маска доминуса Виллиуса. Она закрывала его губы, но почему-то казалось, что он улыбается. Солдаты вокруг него в напряженной тишине натягивали тетиву на луках. Капитан Кирен выкрикивал приказы, но в тот застывший миг я слышала не его слова, а лишь резкий шепот стали за спиной, когда мечи вынимались из ножен.
Женщина с омерзительными костями на голове не переставала таращиться на меня. Молчала, но, наклонившись, смотрела так, будто собралась взглядом проткнуть мне голову. До этого она точно так же разглядывала Кайсу, стоявшую на коленях чуть правее и окруженную левантийцами с саблями наготове. То, что ее тело уже мертво, их, похоже, не волновало.
– Так и будешь глазеть или как? – сказала я. У меня заныли колени. – Мне уже скучно.
Костяная баба выпрямилась, оглядывая суету вокруг. К северу от левантийского лагеря опять открыли городские ворота, и жители Симая с возбужденным гомоном высыпали на улицы.
– Тебе скучно? – переспросила она, наконец открыв рот. – Теперь не время скучать. Судьба готова все изменить, и ты здесь, чтобы стать свидетелем перемен или, может быть, чтобы им помешать.
– Скажи уже, чего тебе надо. Мне надоел бессмысленный разговор.
– Отлично. Ты вошла в этот город вместе с Рахом и Гидеоном э’Торинами…
Я перебила ее грубым смешком.
– И с говорящим ходячим трупом. Но лучше давай сосредоточимся на самом важном.
Женщина скривилась. Ее раздражение согрело меня до самых глубин ледяной души.
– К этому я еще подойду, – холодно сказала она. – Но для начала хочу, чтобы ты ответила, зачем пришла в этот город и куда они скрылись.
– С чего я должна это знать? Ты продержала нас под охраной всю ночь, чтобы мы размякли и помогли найти твоих беглых? – Помня, что вокруг множество левантийцев с остро заточенными клинками, я не собиралась ее дразнить, но после бессонной ночи и без поддержки от Кайсы уже начинала сходить с ума. – Никого из них я не знаю. Твой капитан Рах отрубил мне голову при первой встрече, так что вряд ли мы с ним друзья. Нам надо было попасть в город, как и им, и это все. То же самое вам говорил и Яконо.
Яконо не открыл глаза, но кивнул, показав, что не уснул, столько времени простояв на коленях на камне. Он вообще почти не шевелился, говорил только с Костяной дамой, когда та задавала вопросы, а со мной нет. Не сказал мне ни слова с тех пор, как я пошла искать труп кисианца, чтобы в него вошла Кайса. Я не винила его за это. Вот почему я изо всех сил старалась, чтобы он никогда не узнал.
– Очень хорошо, – произнесла женщина, когда в распахнутые ворота прошагали первые кисианские солдаты – пока они казались размером с игрушечные фигурки, но скоро заполнят здесь все. – Для чего вам так отчаянно требовалось попасть в город, что вы даже связались с двумя изгоями-левантийцами?
Всю ночь она задавала тот же вопрос Яконо, но он отказывался отвечать. Может быть, потому что это против его законов, или из осторожности, или по каким-то другим, неизвестным мне причинам.
– У нас контракт на доминуса Виллиуса, – сказала я. – Мы здесь, чтобы убить его.
Костяная баба разразилась хохотом, посмотрела, разделяет ли кто ее веселье, но я была совершенно уверена, что ни один левантиец не понял ни единого проклятого слова из того, что я говорила.
– Его здесь нет, – сказала она, снова переключая внимание на меня. – Как ни приятно было бы видеть его потерпевшим крах на последнем препятствии и с ножом в спине.
– Пока нет, – ответила я. – Мы хотели устроить одну штуку, называется «засада». Слышала о таком?
Довольная улыбка исчезла с ее лица, и я поняла, что зашла чересчур далеко. С тех пор как я покинула Женаву, все пошло не так, и вот результат: я стою на коленях перед левантийкой в короне из костей, посреди кисианского города, который вот-вот снова будет захвачен кисианскими солдатами. Я сказала бы, что хочу домой, только где-то на долгом пути перестала считать хоть какое-то место домом.
Тяжелый топот приближающейся армии становился все громче, и его сопровождали приветственные крики горожан. Боже, как я устала.
– Для того, кто все еще жив, у тебя, похоже, совсем мало стремления выжить, – язвительно произнесла женщина. – Давай заключим договор. Ты ответишь на последний вопрос. Если твой ответ меня устроит, я тебя отпущу… караулить в засаде доминуса Виллиуса. Если нет – отдам тебя первым же кисианским солдатам, которые пойдут через этот лагерь. Выбор за тобой.
– Это, скорее, зависит от вопроса.
Ее губы растянулись в мрачной ухмылке.
– Вопрос вот об этом… как ты сказала? Ходячий труп? – Она указала на давно мертвого кисианского возницу, и мой взгляд скользнул в сторону Кайсы. После первой отчаянной попытки освободиться она впала в глубокий ступор, как и Яконо – то ли от безнадежности, то ли из-за растущего неудобства внутри мертвой плоти. – Объясни, что это. Или я позволю кисианцам решать, что с тобой делать.
Собравшиеся вокруг нас левантийцы притихли, поглядывая на ворота. Кисианская армия разлилась по улицам, занимая город, или что там делают армии, но, похоже, основная масса солдат еще приближалась, отчего левантийцам было не по себе. На сей раз я была с ними солидарна. Кисианские солдаты или правда? Вроде бы простой выбор, и в любой другой ситуации так и было бы. Но здесь Яконо. Он по-прежнему не открывал глаза, но я знала, что он слушает так же внимательно, как и Кайса, напряженно смотревшая немигающим мертвым взглядом.
– Касс, – хриплым дребезжащим голосом проговорила она. – Скажи, или это сделаю я.
Мы пробыли в плену у левантийцев с тех пор, как нас обнаружили в повозке, нам всю ночь не давали спать, нашу речь не поймет тут никто, кроме этой женщины, и теперь, ко всему прочему, надвигается враждебная армия. Между нами и свободой стояло только признание. Я должна признаться не Костяной бабе. А Яконо.
Проклятье.
Я прикрыла глаза и сделала вдох поглубже.
– Я – Ходячая смерть, – произнесла я, посмотрела не на злобную левантийку, а на Яконо и продолжила: – Я родилась с… голосом в голове, только не с таким, какие слышат некоторые люди, это совершенно другая личность. Другая душа. Людям полагается иметь только одну душу, но я… я получилась неправильной. У меня их две.
Это прозвучало как нелепая и жалкая чушь, но Яконо открыл глаза и встретился со мной взглядом. Ни ответа, ни вопросов – просто ждал, что я скажу дальше. Левантийка выглядела более заинтересованной, я часто такое видела, когда приходилось рассказывать о моих странных способностях. Одни люди приходили от меня в ужас, а другие прикидывали, как с выгодой использовать для себя.
Поток кисианских солдат теперь хлынул мимо. Проходя по лагерю левантийцев, они замедляли шаг, но не останавливались. Кисианцы не удивились, обнаружив здесь левантийцев, а на нас смотрели так, словно мы и не существуем, будто я совсем недавно не выворачивалась наизнанку, чтобы прикончить одного из проклятых Лео и спасти другого.
– Остальное довольно просто, – поспешила закончить я. – Я Ходячая смерть и могу помещать одну из своих душ в недавно умершее тело, а потом забирать, когда труп становится бесполезным. Иметь тело, которое нельзя убить, потому что оно уже мертвое, очень удобно, когда нужно проникнуть в какое-то место или откуда-то выбраться.
– Теперь мы можем идти? – прохрипела Кайса, глядя так, как способен смотреть только труп, у которого уже не действует половина лица.
– Получается, твоя вторая душа сейчас в трупе, но ты можешь вернуть ее… в свое тело? – глаза Костяной бабы блестели от любопытства. – Покажи.
– Тогда скажи своим дикарям, чтобы никто не воткнул в меня нож, когда я сдвинусь с места, – ответила я, кивая на окружавших нас левантийцев.
Бросив им пару слов, левантийка кивнула. Делать нечего, надо было вытаскивать Кайсу, пока труп совсем не окоченел, но я предпочла бы не завершать этой демонстрацией мое гибельное признание Яконо.
– Твою мать. – Я вздохнула. – Наверное, теперь слишком поздно.
Я проковыляла вперед, одним глазом присматривая за вооруженными левантийцами, и дотронулась до руки Кайсы. Я уже так привыкла к ощущениям, когда Хана или она входили и выходили из моего тела, что сейчас почти об этом не думала. Это было похоже на вдох, глубокий и все-таки недостаточный, заполняющий пустоту, которую невозможно заполнить по-настоящему. Прошла лишь секунда, а мне показалось, что целая жизнь: Яконо не сводил с меня тяжелого взгляда.
Тело кисианского возницы, лишившись души, медленно завалилось набок, а потом, не сгибаясь, рухнуло как срубленное дерево.
«Слава Богу, там уже становилось совсем неуютно», – сказала Кайса, вместе с мыслями мне передавалось и ее облегчение.
– Потрясающе, – произнесла Костяная баба. – Если будешь искать работу за пределами Кисии и Чилтея, есть одна группа одаренных людей, работающих по найму. Сейчас они за морем Глаза, но уверена, их несложно найти, если кто-то вроде тебя поспрашивает нужных людей.
Кто-то вроде меня. Я всегда останусь нелепой случайностью, какой родилась, и никем больше.
– Это замечательно, – ответила я. – А теперь мы можем идти? Я удовлетворила твое любопытство?
Костяная баба по-левантийски выразила согласие, тряхнув длинными волосами.
– Удовлетворила и ответила на вопрос, почему ваши с доминусом Виллиусом судьбы связаны. Ничего удивительного, что он проявляет такой интерес к той, что в буквальном смысле живет с двумя голосами.
Кайса ахнула, будто ее ударили. Окружавшие нас левантийцы с недовольным видом отступили. Некоторые, потягиваясь и зевая, резали себе кожу и прятали клинки в ножны, но другие продолжали держать оружие наготове и смотрели на проходящих кисианцев с опаской.
«Супруга с двумя голосами, – сказала Кайса, когда я встала. Колени заболели так сильно, что пришлось подождать, пока они смогут меня держать. – Она знает о пророчестве».
Яконо поднялся на ноги гораздо легче, чем я, стараясь не смотреть на кисианского возницу, лежавшего на камнях.
– Получается, я… – начал он, – я единственный, кто не знал, что ты… ты – это два человека? – Он отвернулся от трупа, боль и грусть у него в глазах были как удар в живот. – Я правильно понимаю? Вы… вы разные люди?
– Да, я думаю, можно сказать и так.
– Капитану Раху было позволено это знать, а мне нет. Почему?
– Потому что мне наплевать, если он меня ненавидит!
Он разинул рот.
– Ты боялась, что я тебя возненавижу?
– С людьми так всегда. Я несчастный урод вроде Дуоса и его братьев.
– Разве ты пытаешься стать возрожденным богом, убивая всех на пути?
– Нет, но…
Кайса протиснулась вперед и взяла контроль.
– Это все очень мило, – перебила она. – Но тут полно встревоженных левантийцев. Надо выбираться отсюда, пока они не решили, что мы все-таки их враги. Если мы хотим спасти Унуса, второй раз попадаться нельзя.
Даже придавленная ее контролем, я услышала, что шум вокруг усиливается. Восторженные приветствия кисианских горожан сменились какой-то суматохой, левантийцы перекрикивались друг с другом, в явной панике отступая от солдат, продолжавших заполнять площадь.
Возвращая себе контроль, я как будто шаталась в собственном теле.
– Что здесь творится? – произнесла я, когда все вокруг обернулись к воротам.
Левантийцы встали в оборону, извлекая только что убранное оружие.
Мы с Яконо озирались, высматривая, что изменилось. Ни один кисианский солдат, кажется, не выказывал готовности напасть, тем не менее паника накалила и наполнила гулом воздух. Чтобы уловить имя, как шипящее ругательство распространявшееся среди левантийцев, не потребовалось знание их языка.
Доминус Виллиус.
– Быстрее, – сказал Яконо, так же, как и я, услышавший это имя. – Нужно спрятаться, пока он нас не увидел. Нужен план.
Он метнулся через площадь, огибая шатры и кострища и уворачиваясь от клинков. Я последовала за ним, мечтая хоть о капле его грациозной легкости. Ноги продолжали кричать, что они не забыли, как долго им пришлось прижиматься к камням.
Яконо, похоже, знал, куда идет, или хотя бы помнил, в какой стороне север. Он нырнул на улицу и резко свернул в переулок, едва не столкнувшись с кучкой детей, споривших о том, уходить ли домой или посмотреть на неразбериху. Неожиданное появление Яконо вынудило их спасаться бегством. Все еще извиняясь на ходу за причиненное беспокойство, он остановился в середине переулка, откуда детям открывался прекрасный вид на прибывающих кисианских солдат. Они тоже как-то замедлили темп, некоторые оборачивались, и по рядам распространялось замешательство.
– Похоже, никто не ждал его появления, – сказал Яконо, когда я присоединилась к нему на углу.
– Кроме нас.
Он дернул плечом, выражая согласие, и по-прежнему не сводил глаз с проходящих солдат.
– Ему требуется довести пророчество до конца, и всё необходимое находится здесь.
«Все необходимое, – задумчиво повторила Кайса. – Только госпожа Сичи несвободна и не может за него выйти».
«Ты опять талдычишь об этом браке, – сказала я. – Я надеюсь, сама-то не собираешься выходить за этого ублюдка, когда он так близок к тому, чтобы стать Вельдом?»
«Нет…»
Ее неуверенность меня беспокоила.
– Интересно, если… О! Вон он! – Яконо пригнулся.
Появился Дуос, шагающий во главе отряда кисианских солдат – во всем городе, похоже, только их не смущало его присутствие. Гордо подняв головы, солдаты следовали за священником, словно он был их богом – в полном облачении иеромонаха Дуос так и выглядел. Он всегда носил маску и одежду первосвященника, но я никогда не видела его в церемониальном облачении. Его отец одевался так лишь в особых случаях и никогда, если шел с армией. Дуос явно нарядился для новой роли – Вельда, воплощенного бога.
Легкая дрожь, пробежавшая по коже, превратилась в ужас при виде следовавших за ним солдат. Они маршировали, со всех сторон закрывая человека с мешком на голове. С его шеи свисали цепи от кандалов, соединяясь с запястьями и лодыжками, так что он мог идти, только волоча ноги, подгоняемый сзади солдатами.
«Унус, – выдохнула Кайса. – Мы должны вытащить его отсюда».
– Если Дуос идет с кисианской армией, у нас проблемы, – прошептал Яконо, когда скованный цепями Унус с мешком на голове исчез из виду и появились новые солдаты.
– Да, но почему? – спросила я.
– Потому что я хорош в своем деле, и ты тоже, но солдат многовато.
– Нет… я о том, почему кисианцы согласились иметь дело с ним и его претензиями на божественность? – Я выпрямилась, но колени продолжали протестовать. – Это просто бессмысленно. Их союз развалился на той идиотской свадьбе, и вообще, он чилтеец!
Всё еще пригнувшись на углу, Яконо растерянно посмотрел на меня из-под упавших на лицо волос.
– Так чилтейцы захватили этот город или нет?
– Без понятия, чтоб им, это всё…
«Касс! – воскликнула Кайса. – У меня идея. Может, и не лучшая, но я не могу придумать другого способа оказаться с ним рядом».
– Что? Как мы можем…
– Ему требуется супруга, – выпалила вслух Кайса. – Супруга с двумя голосами, чтобы завершить пророчество, а госпожу Сичи забрали. И вообще, мы во всех отношениях лучший вариант.
– Я… что? – Яконо медленно поднялся на ноги. – Супруга?
– Да. Так написано в его священной книге. Вот из-за чего он стремился жениться на госпоже Сичи и заключил сделку с ее отцом, и… – Кайса замолчала, расхаживая по короткому переулку, словно кружащийся на ветру лист. – Да, да! – Она резко остановилась. – Если мы предложим ему себя, он возьмет нас с собой, и мы сумеем подобраться к Унусу и будем готовы при первой же возможности убить Дуоса. Держись как можно ближе, но оставаясь в безопасности. Получается, один из нас будет внутри, а другой снаружи, да?
– Он же вас убьет!
– Нет. По крайней мере, пока он на нас не женится и не провозгласит себя богом. И ему не влезть в нашу голову, как в твою, там и так уже достаточно тесно.
Яконо отвел взгляд. Много разных выражений, сменявшихся на его лице, завершились растерянностью и смущением.
– Я сейчас говорю с Кассандрой, или… или с другой?
– С Кайсой, – резко отозвалась она. – Да, ты говоришь с Кайсой, потому что, когда ты рядом, Кассандра не способна строить планы или здраво мыслить. Поэтому, пока не пришло время кого-нибудь заколоть, я тут главная. И вот еще что: я намерена пойти к Дуосу и предложить себя в жены, а ты выполнишь контракт на убийство, следуя за нами или как получится, понял?
«Кайса, какого хрена?»
Я попробовала заорать, но Кайса крепко стиснула зубы и удержала контроль.
«Кайса! Мы не можем за него выйти! Только не за него, ни за что!»
Игнорируя меня, она пристально глядела на Яконо.
– Ты согласен? – повторила она. – Ты же хочешь наконец исполнить контракт?
Он кивнул.
– Значит, так мы и сделаем. Но держись вне его поля зрения: Кассандре ни к чему снова драться с тобой.
Я поморщилась, и Яконо тоже, но исполненная решимости Кайса развернулась и зашагала на улицу, не оставив Яконо ничего, кроме как подчиниться, а мне – закричать.
«Прекрати, Кассандра, – приказала она, пробегая по улице не навстречу потоку солдат, а в одну сторону с ними. Наше сердце бешено колотилось. – Ты творила и более глупые вещи».
«Неужели глупее, чем бежать к тому, кто хочет нас уничтожить, и просить его жениться на нас?»
Она издала короткий смешок.
– Как ты романтично это сказала.
На подходе к лагерю левантийцев солдаты сбавили шаг, и неловкость ситуации ощущалась в шепоте и ворчании. Кажется, все запутались в том, кто на чьей стороне и даже сколько этих сторон, но все дружно ненавидели доминуса Виллиуса. Он стоял в окружении свиты кисианских солдат и, не обращая внимания на кипевшую вокруг него неприязнь, вел беседу с женщиной в костяной короне. Диалог выглядел не дружеским, но и не враждебным, что-то вроде разговора достойных противников.
– Лео! – окликнула его Кайса, отчего мне захотелось еще глубже зарыться в глубины сознания.
Все на площади обернулись к нам, все таращились и тыкали пальцами. И шептались, шептались. Что я за урод. Невозможно под множеством взглядов не почувствовать в этом правду.
– А, Ходячая смерть, ты вернулась, – приветствовала Костяная баба, подчеркнув мой титул взглядом в сторону Дуоса. – Я могу что-то для тебя сделать?
– Нет. – Кайса стояла прямо и уверенно, не отводила взгляда и не пряталась, и, как бы ни был мне ненавистен весь этот план, ею невозможно было не гордиться. – Я здесь для того, чтобы сделать лорду Виллиусу предложение.
Лео наблюдал за нами с тех пор, как мы появились, но теперь опустил маску и смотрел на нас поверх светлой ткани.
– Кайса, – почти ласково произнес он. – Как необычно видеть, что ты командуешь. Ну конечно, сделай мне предложение. Хотя если речь о моем брате, ты зря потратишь слова.
– Нет. Не в Унусе дело, а в нас с тобой. Тебе требуется супруга, чтобы довести пророчество до конца.
Сотни взглядов обратились в ничто. Остались только мы и стук нашего сердца. Дуос стянул маску до конца, его губы изогнулись в легкой улыбке.
– Понимаю. Дословный перевод предпочтительнее метафорического. Я всегда считал, что из вас двоих ты умнее, Кайса.
Она изобразила небрежную пародию на реверанс, но Дуос даже не посмотрел. Он озирался, навострив уши, в поисках звуков, слышных ему одному. К счастью, Яконо был не так близко, но сама мысль о нем могла привлечь внимание Дуоса.
– О, не беспокойся, – заявил он, наконец поглядев на нас. – Я уже знаю, что у тебя на уме, но твой план не сработает. Мои солдаты присмотрят за нашим… приятелем, а ты не приблизишься к Унусу даже на расстояние крика. Но насчет супруги – тут ты права, и мне придется пойти на небольшой риск: вдруг ваш план хитрее, чем кажется. – Он махнул своим людям. – Капитан? Эту мы тоже забираем с собой. И пошлите кого-нибудь за священником. Я женюсь.
Сон не шел, всю ночь я в полубреду репетировал речь, которая завоюет сердца ненавидящих меня левантийцев. Когда измученное тело погружалось в дремоту, меня захватывал водоворот кошмаров о том, как все может пойти не так. Задолго до рассвета я оставил надежду уснуть и встал со спальной циновки.
Сидя на балконе с накинутым на плечи одеялом, я наблюдал через резную решетку за лагерем левантийцев, медленно оживающим с восходом солнца. Развели костры, сонные фигуры двигались в тумане, словно призраки, то появляясь, то исчезая. Я чувствовал себя таким же бесплотным и скрытым завесой. Я не мог вспомнить, каково это – быть единым целым с гуртом, доверять всем и считать семьей. Даже если мы сумеем вернуться в степи, такого уже не будет. По крайней мере, для нас.
Шарканье шагов и зевок возвестили о появлении Гидеона, такого же бесплотного, как люди на площади, пока я не оборачивался, пока позволял ему существовать только в виде слабых звуков жизни. Нам нужно было поговорить, но, как всегда, проще было молчать, сидеть подальше друг от друга, погрузившись в собственные мысли.
– У тебя есть план? – спросил Гидеон, настаивая на своем существовании. Я не мог понять, расстраивает меня его неподчинение моему мрачному воображению или же утешает.
– Насколько он вообще возможен.
Мы посидели некоторое время молча, глядя, как пробуждается левантийский лагерь. Вскоре там начали готовить еду, вместе с дымом в воздух поднимался смех. И только опасливое передвижение кисианцев по краям лагеря демонстрировало его неуместность.
– И когда ты пойдешь туда? – спросил Гидеон.
– Скоро. – Я не хотел, чтобы он догадался о том, что от одной мысли об этом руки и ноги наливаются свинцом. Вчерашний гнев рассеялся, уступив место сомнениям. – Когда буду готов. Вряд ли стоит идти туда, завернувшись в одеяло.
– Если собираешься ждать, пока потеплеет, можешь вообще не дождаться. Туман, похоже, очень плотный.
Тянулись минуты, и вопросы все настойчивей вертелись у меня на языке. Правда ли я могу бросить вызов заклинательнице лошадей? Что мы будем делать после всего этого? Кем будем? Куда пойдем? Но я не был уверен, что хочу знать ответы.
– Там что-то происходит, – вывел меня из глубокой задумчивости Гидеон.
– Что?
Он указал на лагерь.
– Что-то изменилось. Настроение испортилось.
– Всё выглядит вполне обычным.
– Может, плохие новости.
– Но что… – Я внезапно лишился голоса, вскочил на ноги, в считанные секунды пересек наше заброшенное жилье и, перескакивая через ступени, поднялся в мансарду. Одна комната выходила на площадь, как и балкон внизу, а другая – на городские стены. Я распахнул окно и высунулся наружу, чтобы увидеть ворота.
– Вот дерьмо, – прошептал я. – Только этого не хватало.
– Дай угадаю, – окликнул меня Гидеон с лестницы. – Ее императорское величество наконец соизволили появиться.
Было время, когда прибытие Мико принесло бы облегчение, но это время давно прошло. А если она всё еще борется за трон, одно неверное движение могло обратить ситуацию в кромешный ужас.
У меня не осталось времени.
Гидеон ждал у подножия лестницы с таким неодобрением на лице, будто он снова стал Первым Клинком, и я замер. Он скрестил руки на груди.
– Скажи мне, что уверен в успехе.
– Я уверен, что это необходимо сделать, – ответил я, тоже скрещивая руки.
– Так я себе и говорил, и погляди, куда это завело, – сказал он со смешком, будто глумясь над нами обоими.
– Есть другие предложения? Так поделись ими.
Он закатил глаза.
– Нет.
– Тогда этот разговор не имеет смысла. Если Эзму не остановить, если она получит все, что хочет, ни степей, в которые можно вернуться, ни левантийцев, какими мы их знаем, уже не будет. Мы станем последними представителями умирающей культуры, которую никто не захочет спасать.
– В свое время я тоже так думал. – Гидеон повернулся и зашагал прочь, прекращая разговор, и как только он перестал требовать от меня отчета, все стало казаться неправильным. Я пошел за ним.
– Гидеон? – Он не остановился. – Гидеон, хватит уходить. Все кончено. Все уже в прошлом. Как и твои ошибки.
– Ошибки? – резко обернулся он. – Ошибки?! Тебя там не было! – Он ударил себя кулаком по груди, позабыв о раненой руке. – Ты понятия не имеешь, каково это. Что мне пришлось делать. Кем мне пришлось стать, чтобы защитить своих Клинков. Когда кто-то бьет и бьет по всему, что тебе дорого, ты не думаешь ни о традициях, ни об обычаях, ни о чести. Остается только стремление выжить. Может, я не добился ничего, чем можно было бы гордиться, но без колебаний повторил бы все снова.
Его грудь тяжело вздымалась, и передо мной снова стоял Гидеон, который бесстрашно прокладывал путь своему народу, отяготил душу, чтобы спасти свой гурт, и не позволил даже мне встать на его пути. Я не мог дышать. Я смотрел на него так, будто внутри меня что-то сломалось. А он не сводил с меня темных глаз.
– А что, по-твоему, делал я? – сказал я первое, что пришло в голову, лишь бы он перестал так смотреть. – Думаешь, я просто…
– Я понятия не имею, что ты делал, Рах, но, богами клянусь, пора бы тебе определиться.
Из комнаты куда-то исчез весь воздух.
– О чем ты?
Гидеон горько усмехнулся.
– Хочешь сказать, хоть в чем-то я не был дерьмом?
Его брови опустились.
– Я говорю серьезно.
– Как и я. В последнее время ты так часто говорил, что я дерьмо. Приятно знать, что хоть в чем-то я хорош.
– О боги. Вернись лучше к самобичеванию.
– Слушай, прости, я не знаю, что делать… с этим. С нами. Я должен был бросить вызов заклинательнице лошадей, а не думать о том, что хочу сделать с тобой. Я хочу сказать, боги, Гидеон, у тебя был срыв, ты ранен.
– Это правда, но от этого разговора мне еще больнее. Отцепись от меня. Иди, становись героем.
Он отвернулся, осторожно натягивая рубаху и шипя от боли. Мне следовало бы помочь, но я только смотрел на его спину, снова и снова прокручивая в голове его слова. То, что он пробудил во мне, было всегда? Неужели я просто подавлял это, как подавлял свои чувства к Гидеону, цепляясь за честь и долг, поскольку это было безопаснее, чем признать свои желания? Знал ли я вообще себя?
– Гидеон.
Он не обернулся.
– Что?
– Мне нужно идти…
Он настороженно слегка повернулся ко мне.
– Я убедил себя, что просто восхищаюсь тобой и должен посвятить себя служению гурту, чтобы компенсировать все свои неудачи. Ты прав. Прятаться за долгом было безопаснее.
Уже давно пристально смотревший на меня Гидеон медленно кивнул.
– Умеешь же ты выбрать самое неудачное время.
Я невольно рассмеялся.
– Что да, то да.
Что я мог сделать? Задержаться и начать уверять его, что не хочу уходить, было бы скорее жестокостью, чем добротой, поэтому я схватил рубаху и ушел. Каждый шаг давался все труднее, но я не мог повернуть назад. Не мог остановиться. Может, я и скрывал свои чувства за долгом, но это не значило, что долг не был настоящим.
– Уверен, что она согласится на поединок? – спросил Гидеон, когда я дошел до лестницы, ведущей в лавку внизу.
Я не обернулся, чтобы не мучить себя.
– Она левантийка, предводительница левантийцев. Она не может отказаться от поединка, тем более в положении гуртовщика. И тогда… я просто должен заставить их слушать.
Когда-то я сидел у костра напротив него, и мне так же нужно было просто заставить их слушать. Подумал ли он тоже об этом странном наложении того времени и настоящего, которое, вероятно, останется с нами, куда бы мы ни отправились?
Мои шаги по лестнице стучали так же громко, как сердце. В сумрачной лавке внизу я остановился проверить, есть ли у меня все необходимое – последние приготовления к последней битве. Стоя в тусклом свете, в глубине души я ожидал, что Гидеон позовет меня назад или последует за мной, но он, как никто другой, понимал, что такое решимость и самопожертвование.
Выйти на улицу было все равно что попасть в другой мир – все было не так, начиная с яркого солнечного света, пробивающегося сквозь туман, и заканчивая звуками и запахами, улица гудела от взволнованных разговоров кисианцев. Императрица пришла освободить их.
Идя по улице, я изо всех сил старался не встречаться ни с кем взглядом, чтобы не показаться угрозой. Я должен был не волноваться о жителях Симая, не думать о Гидеоне или Мико, а сосредоточиться на одном человеке, одной цели. Там, на площади, она отдавала приказы, вела за собой, была всем, чем быть не должна. Она просто плевок в лицо всем заклинателям.
Мне нужна была эта ярость, нужно было ухватиться за нее, поддерживать ее жар в груди, распалявшийся с каждым шагом. Иначе было бы так легко послать всех левантийцев в ад и вернуться. Они дали мне множество причин, чтобы уйти прочь.
Я выбрал длинный путь вместо того, чтобы ступить в неизвестность прямо из дверей лавки, но чем ближе к городским воротам, тем более людной становилась улица. Крики, возгласы, торопливые шаги – все это переросло в оглушительный рев, когда я заметил первый проблеск алого. Кисианцы были уже в городе.
– Проклятье! – Я перешел на бег, уворачиваясь от людей, собравшихся поглазеть, как кисианские солдаты наводняют город. Впереди показались шатры левантийцев. От костров поднимался дым. На последнем повороте я сбавил темп и врезался в кого-то, идущего навстречу.
– Рах!
От удивления я сделал шаг назад и заморгал.
– Амун! Что ты здесь делаешь?
– Я…
Конечно, они присоединились к Эзме. У Амуна не было выбора после того, что случилось, кроме как прислушаться к требованиям Шении. Боги, сумела ли она вернуться? Знает ли он, что случилось на той поляне?
Мысли толпились у меня в голове, но на лице Амуна отразилась только печаль.
– Я здесь, потому что здесь Эзма, – сказал он наконец. – Лашак хотела уговорить кого-нибудь из ее последователей отправиться с нами домой, прежде чем мы уйдем. Более интересный вопрос, какого хрена здесь ты? Если Эзма тебя найдет, а она была очень зла вчера, когда ты сбежал… Будь ты проклят, Рах, почему ты не убрался отсюда, пока была возможность?
– Я собираюсь бросить ей вызов.
У Амуна отвисла челюсть, и, схватив меня за руки и настороженно оглядываясь, он попытался вытолкать меня с площади.
– Да ни за что. Забыл, что она объявила кутум? Забыл, как Деркка тебя опоил? Они больше никогда не позволят тебе забрать отсюда, да и вообще откуда-то ни было, ни единого Клинка.
– Амун, я тебе больше не капитан и не могу приказать, но если еще считаешь меня другом, ты позволишь сделать то, ради чего я пришел.
Он открыл рот и тут же захлопнул, болезненно поморщившись. Позади него кто-то кашлянул, и Амун закрыл глаза.
– Глядите-ка, Рах э’Торин. – Лук в руке Деркки напомнил мне ту ночь, когда он целился мне в спину, но убил светлейшего Бахайна. – Мы по тебе скучали.
– Не сомневаюсь.
Он криво ухмыльнулся и жестом пригласил пойти с ним.
– Наша многоуважаемая заклинательница лошадей ждет тебя.
Не дожидаясь ответа, Деркка повернулся спиной к кучке собравшихся левантийцев, и мне пришлось последовать за ним, кивнув Амуну в знак того, что я понимаю всю опасность и благодарен ему за то, что попытался меня предупредить.
Большинство кисианских солдат, похоже, шло дальше в город, но даже те, кто проходил через площадь, словно существовали в другом мире. Когда я последовал за Дерккой, левантийцы подошли ближе, на фоне городских шумов слышался их шепот, похожий на шорох песка, и каждый их взгляд и указывающий на меня палец напоминали, сколько ненависти они уже излили на меня.
В центре площади, наблюдая за нашим приближением, стояла заклинательница Эзма в костяной короне. Она сцепила руки за спиной и задрала подбородок.
– Рах э’Торин. Вижу, ты наконец решил, что прятки только для тараканов – тех, кто никому не нужен, но от кого невозможно избавиться.
Я остановился рядом с ней.
– Я тоже рад видеть тебя, Эзма.
Левантийцы окружали нас, словно хищники. Кое-кто из них раньше называл меня капитаном.
– Надеюсь, на этот раз ты явился помочь нам? – спросила Эзма.
– Нет. – Я сделал шаг назад и оглядел собравшихся Клинков. – Я здесь, чтобы бросить тебе вызов, Эзма э’Топи, как гуртовщику левантийцев. Слишком долго я смотрел, как ты ложью сбиваешь Клинков с истинного пути, собирая армию для завоевания собственной родины. Ты принимаешь вызов или уйдешь добровольно?
Вокруг поднялся ропот, но он вдруг показался мне совсем далеким – губы Эзмы растянулись в широкой улыбке.
– Как же долго я ждала эти слова, Рах э’Торин. Конечно, я принимаю твой вызов.
Я попробовала остановиться, но добилась только того, что начала переминаться с ноги на ногу. Аурус не открывая рта бросал мне упрек. Эзма ускакала, чтобы встретиться с кисианцами для переговоров, долго оставалась там, но больше ничего не происходило. Никто к ним не присоединялся, никто не выходил за ворота. Даже когда Эзма вернулась обратно в город и оставила эти проклятые ворота открытыми – по-прежнему ничего.
– Ну давай же, иди, – бормотала я под нос как молитву. – Иди. Никакая армия дольше пары минут не задержится у открытых ворот, обсуждая планы.
Молчание Ауруса становилось тяжелым.
– Ну иди, – повторила я, стараясь не думать о том, что могло пойти не так с тех пор, как матушке Ли позволили покинуть дворец. На нее напали? Кто-то разгадал наши планы? Она солгала, что поможет нам? – Ну иди, иди. – О последнем варианте думать совсем не хотелось.
– Дишива…
Что бы Аурус ни собирался сказать, он передумал и опять погрузился в тяжелое молчание.
Ползли секунды. Мне хотелось их остановить, но и вечно пребывать в подвешенном состоянии нисколько не легче. Холод, словно подступающая вода, поднимался по ногам и уже устроился в животе.
– Она и не собиралась туда идти, – глухо произнесла я.
– Я так не думаю, – сочувственно сказал он. Видно было, что ему жаль. Не столько меня, сколько жаль, что мы оказались в такой ситуации, так кончается наша последняя игра на выживание, надежда на будущее. – Идея была очень хорошей, но бывает, что хорошие идеи не осуществляются из-за мелочей.
– А бывает, что плохие идеи выручает крошечная удача, – согласилась я. – И я надеялась, что это как раз такой случай.
Он с трудом изобразил кривую улыбку.
– Да, неплохо было бы. Вероятно, нам следовало больше молиться. Мы вообще молились?
На мгновение я молча уставилась на него, а потом не удержалась от смеха. Аурусу удалось еще пару мгновений сохранять серьезный вид, а потом и он расплылся в улыбке, и где-то в глубине его горла завибрировал смех.
– Только вообразите – молящийся иеромонах!
– Представляю! – засмеялась я. – Совершенно нелепо!
Следующие несколько счастливых минут мы хохотали так, что, кажется, даже конец света нас не остановил бы. Из глаз лились слезы, животы болели, и ничто больше не имело значения. Когда смех начал утихать, его место заняло облегчение. От того, что можно ни о чем не думать и не сражаться. И что можно смириться с неудачей.
Погрузившись в молчание и покой, мы стояли молча и смотрели, как кисианская армия наконец проходит сквозь открытые городские ворота. Будучи слегка не в себе, я рассеянно думала: что случится, когда они доберутся до нас? Это будет как волна, ударившая о берег? Захотят ли они уничтожить всех чилтейских солдат или возьмут в плен? Аурус был богатой добычей из-за своего политического влияния, но сочтут ли такой меня или примут за мошенницу, какой я и являюсь? А возможно, меня сразу убьют, чем разрушат планы Эзмы на возвращение Вельда. Представляя, с каким лицом заклинательница встретит такую весть, я едва опять не рассмеялась. Я была бы мертва, но оно того стоило. Почти.
Когда армия повалила в ворота и дальше в город, стало невозможно следить за ее перемещениями и увидеть, растекаются ли солдаты по улицам, словно кровь по венам, или идут прямо на нас. Кто ступил первым на площадь перед городскими воротами, император Мансин или императрица Мико? А какая разница?
Да, в ближайшие часы произойдет многое, но я вдруг поняла, что не хочу знать ответов, не хочу ничего обсуждать и предпочитаю уютную тишину, воцарившуюся между нами, неожиданными союзниками.
Когда первые кисианские солдаты появились на площади, Аурус обернулся ко мне.
– Что ж, Дишива, для меня было честью…
– Я согласна, секретарь. Было…
Я прервала речь, поморгала – вероятно, меня подвел оставшийся глаз. Вслед за передовыми солдатами на площади показался не император и не генерал, а какой-то человек в многослойной белой одежде и в белой маске, закрывавшей лицо. Иеромонах во всем, кроме звания.
Лео.
– Вот дерьмо, – прошептала я. – Дерьмо.
– Я не ошибаюсь, вы снова ругаетесь? Я не думал, что проводить время со мной так противно, но…
– Да не в этом дело! – Я вцепилась в его руку, чтобы привлечь внимание и удержаться на дрожащих ногах.
Аурус передвинулся, чтобы лучше разглядеть площадь.
– Что это?
Там, внизу, человек, укутанный в белое, не спеша приветственно поднял руку и помахал. Этот жест всегда вызывал у меня панику, и это случилось бы снова, если бы внезапно меня не посетила новая мысль.
– Кажется… – медленно начала я, – кажется, у меня появилась последняя плохая идея. Если чуточку повезет, может получиться.
У нас не было времени устраивать сцену, как в тронном зале для Эзмы, но мы успели подойти к воротам в дворцовый двор прежде, чем они распахнулись, и остановились в ожидании вместе с солдатами Ауруса. Лео прибыл, когда левантийцы как раз открыли ворота, что выглядело крайне жестокой шуткой. Возможно, Аурус прав: нам следовало молиться. Кому угодно, лишь бы боги не устраивали такого.
Не обращая внимания на левантийцев, которые, казалось, открыли ворота ради него одного, Лео прошел внутрь. В сопровождении кисианских солдат с обеих сторон и еще десятка сзади, он производил грандиозное впечатление. За ним вели пленного, точнее, даже двоих, но один был в цепях и с мешком на голове, а другая, потрясающе красивая чилтейка со злым лицом, шагала свободно, пусть и под охраной.
Раскинув руки, как будто приветствовал старого друга, Лео подошел к нам.
– Дишива, секретарь. Приятно видеть, что о вас обоих так хорошо здесь заботятся, – сказал он на левантийском, только для нас. – А также я рад прибытию императора Мансина, посмотрим, что он с вами сделает. – Его самодовольство, заметное даже под маской, предназначалось Аурусу. – Однако легко же вы позволили заклинательнице Эзме перехитрить себя, секретарь. Мне следует поблагодарить ее за это развлечение.
– Даже несмотря на то, что это развлечение обойдется во много чилтейских жизней?
Лео склонил голову набок.
– Думаешь, мне небезразличны ваши солдаты? Те, кто готов следовать приказам секретаря, а не велениям бога?
– И с чего вдруг за тобой следуют кисианские солдаты?
– Кисианцы? – Лео стянул вниз маску, чтобы лучше видеть, его взгляд скользнул по солдатам вокруг, будто их и не было. – Я не знал, что кисианцы со мной, хотя уверен, это скоро изменится.
– Как это не з… – начала я.
Он повредил мне глаза, и я не очень хорошо видела, но все-таки должна была заметить, что солдаты, прибывшие с Дуосом, одеты в безупречную кисианскую форму, однако не кисианцы. Их лица под шлемами выглядели чересчур бледными.
Стоявший со мной рядом Аурус сцепил за спиной руки как недовольный патриарх.
– Неужто подобный обман совершен с ведома императора? Или вы сами ведете опасную игру, поставив на кон репутацию Чилтея?
Лео снова натянул маску, скрывая улыбку.
– Вы, похоже, считаете, будто я здесь ради беседы с вами, секретарь.
– Тебе следовало быть здесь для того, чтобы спасать от бойни своих людей, – резко произнесла я.
– Дишива, только не говори, что теперь ты хочешь спасать чилтейцев.
– Да. Хочу.
Он поднял брови.
– Даже коммандера Легуса?
Он снова обвел рукой свое небольшое войско, и на сей раз я порадовалась, что меня подвело зрение. Я не разглядела Легуса в рядах, окружавших чилтейку, но, услышав свое имя, он выступил вперед.
– Ваше святейшество?
Я содрогнулась. Он смотрел не на Лео, а на меня. Тогда, в шатре для собраний, Легус, кажется, понятия не имел, кто я, считая просто иеромонахом. Теперь в выражении его лица и самодовольном изгибе губ было что-то тревожащее. Не поддающийся контролю страх скользнул по спине и сковал меня льдом, опустошив разум.
– С тобой все в порядке, Дишива? – ласково спросил Лео, его притворная забота пугала меня не меньше.
Не так должна была пройти эта встреча. Я собиралась бесстрашно шагнуть прямо к нему и потребовать помощи в обмен на то единственное, чего он от меня хотел – кроме моей смерти. Вместо этого я молчала и старалась сдерживать панику. Нельзя позволять ей снова вырваться на свободу.
– Дишива?
Я ощутила возле уха теплое дыхание Ауруса и подавила дрожь от нахлынувших ужасных воспоминаний. «Это не он, – напомнила я себе, – не он». Но в чем различие между двумя чилтейцами? Зачем я вообще решила им помогать?
– Думаю, на этом мы и закончим, – продолжал Лео. – Мне пора заняться собственными делами. Не волнуйтесь, сюда скоро прибудет император Мансин, он о вас позаботится.
Кивнув своим людям, Лео прошел мимо нас. Солдат толкнул в спину пленницу, и та с ворчанием пошла вперед. Второго пленного потянули за звенящие цепи. На нас они тоже надевали кандалы и гнали вперед, пока мы не падали. Они прибивали наши цепи к земле, чтобы мы не сбежали. Я не могла увернуться, когда на меня навалились всей тяжестью, и нос наполняло зловоние. Мне хотелось вдохнуть вместо него яд. Ни один левантиец больше не должен испытать такой стыд.
– Погоди! – Слово само слетело с губ, будто взялось откуда-то издалека. – Погоди.
Шарканье ног прекратилось. И хотя мир вокруг вертелся, я собрала остатки мужества.
– Тебе нужно, чтобы я нарекла тебя Защитником Единственного истинного Бога.
Остановившись, Лео обратил ко мне закрытое маской лицо.
– Или я смогу потребовать этот пост по праву, когда ты умрешь.
– И нарушишь порядок исполнения пророчества твоего бога?
Он смотрел на меня сквозь прорези маски, и мне оставалось лишь надеяться, что я не ошиблась. Когда молчание затянулось настолько, что чилтейка начала что-то бормотать, я продолжила:
– Тебе не кажется, что лучше не рисковать и сделать все правильно?
– Что ты хочешь взамен? Полагаю, Дишива, речь о сделке, которую ты желаешь со мной заключить.
– Да. – Я выпрямилась, хотя, кажется, спина ничего не хотела сильнее, чем свернуться клубком. – Я назову тебя Защитником Единственного истинного бога, если ты выпустишь из города живым секретаря Ауруса, а также всех его солдат до единого.
Лео рассмеялся.
– Я не чудотворец. Я…
– Нет? Разве бог не творит чудеса?
Под маской клацнули зубы, в прорезях блеснул злобный взгляд.
– А твоя жизнь, Дишива? – сказал он. – Или ты и ею пожертвуешь, мой лжесвященник?
Лжесвященник. Моя смерть как последний шаг к исполнению его пророчества. Но сначала ему нужно получить титул Защитника. Нужно принести себя в жертву. Нужна супруга. Если я соглашусь, то, возможно, будет время придумать еще один отчаянный план.
– Я не принесу себя в жертву, – сказала я. – Но останусь здесь, пока секретарь Аурус и его люди не покинут город.
– Диши… ваше святейшество, – ахнул Аурус. – Вы не должны жертвовать собой ради нас.
– Думаю, как иеромонах скорее должна. В любом случае, лорд Виллиус, такова сделка, которую я предлагаю. Примите ее или откажитесь.
– Говоришь так уверенно, а у самой колени трясутся, – сказал Лео. – Можно подумать, ты и в самом деле можешь повлиять на меня.
– Это не ответ.
– Неудивительно, что тебе симпатизирует Аурус. Хорошо, ваше святейшество. Принимаю. Ты называешь меня Защитником Единственного истинного бога, а я выпускаю Ауруса.
– И его солдат.
– И его солдат, – согласился Лео. – Тех, кто до сих пор не убит или не взят в плен кисианцами. – Он обернулся к Легусу. – Коммандер, с моим браком придется пару минут подождать. Прежде я должен принять новое звание. Пусть все соберутся вокруг этого постамента на площади – чем больше людей станет свидетелями такого знаменательного события, тем лучше.
– Брак? – переспросила я, едва уловив остальное.
Лео снова опустил маску, демонстрируя улыбку, такую знакомую.
– Ах да, вас, наверное, еще не представили. Кассандра Мариус, моя будущая супруга с двумя голосами.
Он указал на красивую чилтейку. Та нахмурилась. Словно увлекаемая невидимой рукой, моя голова повернулась в сторону скованной цепями фигуры с мешком на голове, и по спине пополз страх.
– А кто это? – спросила я.
Он обнажил зубы в ухмылке.
– Ты знаешь ответ, Дишива. А теперь – хватит медлить, давай устраивать представление, пока еще не поздно спасать твоего драгоценного секретаря.
Он вернулся на площадь, предоставив мне следовать за ним с остальной свитой. Я могла бы сбежать, но он слишком хорошо знал, что у меня на уме, чтобы этого опасаться.
– Вы не обязаны этого делать, – сказал идущий рядом со мной Аурус. – Лучше я смирюсь с неудачей, чем увижу, как вы жертвуете собой для исполнения его планов. Если не желаете сантиментов, скажем так: Девятка не готова к реальному возрождению Вельда.
– И Девятка предпочтет потерять еще больше своих солдат, а также одного из лидеров?
Аурус дернул плечом.
– Возможно.
– Временами вы плохой лжец.
В окружении солдат мы вышли из дворцовых ворот на опустевшие улицы. Лео задавал темп – он бежал бы, если бы позволяло достоинство. Гулкий топот и лязг эхом разносились по площади. Я задыхалась, но вовсе не из-за скорости. Сомнение уже давно стало моим спутником, и чем более одинокой я себя чувствовала, тем громче звучал его голос. А сейчас он перекрывал все. Положиться на слово Лео было самой худшей идеей. Он всегда держал поводья в своих руках.
– Я спрошу вас в последний раз, – начал Аурус, когда мы торопливо следовали за Лео. – Вы уверены, что хотите это сделать?
– Нет, но мы уже это делаем.
Он поджал губы, явно сожалея о своих словах.
На одной стороне площади возвышался помост вроде тех, с которых кричат городские глашатаи в Темпачи. Но глашатаев не было, лишь издали, с северного берега реки, доносились крики, возвещавшие о надвигающихся проблемах. Когда мы подошли, один солдат Лео, хмурясь, указал на подножие холма, а потом на дворец.
– Кажется, капитан Венут считает неразумным проводить церемонию здесь, на открытом воздухе, – наклонившись к моему уху, тихо произнес Аурус. – Говорит, что лучше и безопаснее вернуться за стены дворца.
Лео энергично покачал головой, что не требовало перевода.
– Поняла, – ответила я. – Он пойдет на риск, если это обеспечит наличие публики?
– Как вы догадались? – Секретарь Аурус озирался, наблюдая, как маленький отряд Лео рассыпается тонким потоком по множеству мелких улочек и переулков вокруг площади, занимая позиции для обороны. Настоящих кисианских солдат пока видно не было, но, поскольку мы стояли перед дворцом, это казалось только вопросом времени.
– У нас могут возникнуть неприятности, – пробормотал Аурус, кивнув в сторону горожан-кисианцев, собиравшихся перед забаррикадированным дворцом. Ни один открыто не держал оружия, но они выглядели как люди, знающие, где его можно добыть, и не боящиеся им воспользоваться. – Интересно, они поняли, что это еще не кисианские солдаты?
– Весьма вероятно, если только зрение у них не такое плохое, как у меня.
Стараясь не разглядывать слишком явно, я осмотрела остальную часть слишком открытой площадки, избранной Лео для церемонии, и заметила много зрителей, которые могли стать причиной проблем. Но я не могла бы сказать, хочу ли этих проблем и хорошей ли мыслью было пойти на это, когда прямо здесь, с нами, будущая супруга Лео с двумя голосами. Ее окружало столько же солдат, сколько рассредоточилось для наблюдения с улиц, и еще одна группа осталась с закованным в цепи пленным. Догадка о том, кто он, не давала смотреть на него без содрогания дольше пары секунд.
Чья-то рука ухватила меня за плечо и повлекла к помосту под ворчание на чилтейском. Секретарь Аурус что-то рявкнул, и меня отпустили. Коммандер Легус отступил, издевательски поклонившись секретарю. Я не могла поблагодарить Ауруса, не могла думать. С колотящимся сердцем я поднялась на помост рядом с Лео, приветствовавшим меня улыбкой, которая вызывала почти такое же содрогание, как и прикосновение коммандера Легуса.
– Давай наконец покончим с этим, Дишива, – произнес Лео. – Прекратим играть в эту игру.
– Игру, начатую тобой, – ответила я.
Кажется, так много времени прошло с тех пор, когда мы играли противоположные роли, когда Лео сделал меня Защитницей в наказание за то, что не уничтожила лагерь дезертиров. Я лишилась всех связей с левантийцами, но, даже брошенная на произвол судьбы, еще раз попыталась повести их в новое будущее. И вот я снова здесь.
– Итак, ты помнишь слова? – спросил Лео.
– Думаю, да.
– Хорошо. Давай с этим покончим.
Он встал на колени передо мной, как когда-то я перед ним, и я медленно выдохнула, успокаивая стучащее сердце. Со всех сторон маленькой площади за происходящим приглядывали из-под кисианских шлемов солдаты Чилтея, а за ними, в свою очередь, наблюдали шепчущиеся горожане. Напряженность была сродни ожиданию в засаде, когда не вздохнуть.
– Я… – Я поперхнулась, с трудом справившись со странным звучанием чилтейских слов. – Я призываю благословение Единственного истинного Бога. – Я прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на словах, а не наблюдателях, и не думать о том, что случится, когда закончу. Если все пойдет не по плану, свобода Ауруса может стоить мне жизни. – Путь хранит бог этого воина, посвящающего служению и тело, и душу. И пусть воин защищает бога и его верных слуг в бренной жизни.
Я перевела дух. Зрители совершенно затихли, отчего топот приближающихся шагов стал еще громче.
– Лорд Лео Виллиус, – продолжила я, торопясь закончить речь. – Клянешься ли ты своей жизнью и честью защищать и хранить веру в Единственного истинного Бога?
Лео склонил голову.
– Клянусь своей жизнью и честью защищать и хранить веру в Единственного истинного Бога.
– Тогда, как ее святейшество иеромонах Чилтея, я принимаю твою клятву от имени Единственного истинного Бога. Для меня это большая честь. Пусть родные гордятся твоим служением. Встань, Защитник.
Нарастающий с каждым словом грохот шагов вынудил меня чуть ли не выкрикивать окончание речи. Кисианские солдаты, на этот раз настоящие, растекались по улице и заполняли площадь, во главе шел высокий человек в алом императорском одеянии.
– Ваше величество! – вскричал Лео, поднимаясь на ноги и приветственно раскинув руки.
Смысл остальных его слов остался мне непонятен, но они вызвали замешательство в рядах приближающихся солдат. Из одной группы наблюдателей-горожан выступил человек и с вызовом что-то прокричал. К нему присоединился еще один, в нарастающей суматохе солдаты Лео обнажили мечи, но, не зная, на кого их обратить в первую очередь, сомкнулись для защиты Лео, яростно глядя на потенциальных противников.
Все как будто разом заголосили, и среди усиливающегося хаоса Кассандра пнула ближайшего солдата по голени, выхватила из-за пояса другого короткий клинок и вонзила ему в живот. Все солдаты обернулись к ней. Лео возмущенно завопил на грани паники, спрыгнул с узкого помоста и поспешил к месту столкновения, а я последовала за ним.
– Лео! – крикнула я. – Ты обязан вытащить нас отсюда сейчас же, пока император не взял дворец!
Лео обернулся, в его глазах стоял смех.
– Ох, Дишива, тебе следовало бы знать. Никому, кроме левантийцев, дела нет до какой-то дурацкой чести. – Впиваясь пальцами в кожу, он вцепился в мое запястье и склонился ко мне. – Ты мой лжесвященник, и я больше не допущу неудачи. Слишком долго я дожидался своей судьбы. Коммандер Легус! Проводите ее святейшество во дворец.
Лео зашагал прочь, выкрикивая приказы и не обращая внимания на свары вокруг. Рука Легуса, сжимавшая мне запястье, сомкнулась в кольцо, когда я попыталась вырваться.
– Ваше святейшество, – ухмыльнувшись, произнес он, обжигая меня дыханием.
Остальные слова для меня ничего не значили, но даже если бы я его понимала, в моих ушах звенели воспоминания, смешанные с криками, и я не могла сдвинуться с места.
– Коммандер!
Легус обернулся, и кулак с приятным громким хрустом врезался ему в челюсть. Отшатнувшись, Легус выпустил мою руку, и вместо него я увидела перед собой Ауруса.
– Дишива! Уходи! – Он толкнул меня в плечо. – Выбирайся отсюда. Беги!
– Но как же…
– Просто беги! Мы уйдем другой дорогой, отвлечем их!
Он подтолкнул меня в спину, и я, пошатнувшись, невольно подалась вперед, чтобы не упасть ничком. Колено подогнулось, но мне удалось устоять на ногах и двигаться дальше, хотя все вокруг расплывалось. На меня волной обрушились крики и лязг клинков, я бежала, не разбирая дороги, не имея никаких планов, кроме отчаяния, и одежда хлестала меня по ногам.
Ближе к краю площади хаос немного рассеялся, я уже слышала собственные шаги и рискнула оглянуться. Облаченный в алое император, кажется, овладел ситуацией, но секретаря Ауруса видно не было. Мой побег, похоже, заметил лишь один чилтеец – коммандер Легус. У него из носа лилась кровь, но он меня догонял.
Грудь пронзила паника, и я бросилась бежать, а колени подгибались при каждом шаге. Я не дамся ему, не переживу это заново. После столь упорной борьбы не должно все так кончиться. Я же левантийка. Клинок Яровенов. Я должна была погибнуть в бою, но бежала со всех ног, слабея от страха.
С края площади я выскочила на улицу, обогнула пару солдат, возившихся с раненым, рядом с ними на булыжниках лежали еще двое, мертвые. Первый, кажется, умер, даже не вытащив оружия, но другой погиб как настоящий воин, с клинком в руке, и при виде окровавленной рукояти я внезапно остановилась как вкопанная. Нет. Я больше не побегу. Не стану скрываться, не позволю этому червяку решать, кто я и как должна умереть. Схватив меч убитого, я обернулась на шаги за спиной.
Увидев, что я стою рядом с ранеными, коммандер Легус сбавил темп. Мне казалось, я всё сделала правильно, но, когда он приблизился мягким шагом хищника, от уверенности остались только сомнения. Рукоять нелевантийского клинка непривычно лежала в руке, и у меня не было ни доспехов, ни поддержки – ничего, кроме меня самой. Раньше этого было бы более чем достаточно, и от этой мысли во мне вспыхнул гнев. Я стянула маску.
– Ты считаешь, что лучше меня, – взревела я, не заботясь о том, что он не поймет моих слов. Они были предназначены не ему. – Тогда я была в цепях и изнурена голодом, но сейчас на мне цепей нет.
Никаких цепей, помимо тех, что сжимали мне грудь, пока я стояла на месте, а он приближался, твердо и с ухмылкой, легко и уверенно держа сильной рукой клинок. Эта сильная рука когда-то сжимала мне горло, и ему было безразлично, дышу ли я, пока оставалась в его власти.
Я воздела свой позаимствованный клинок.
– Да пошел ты, – прошипела сквозь зубы. – Ничтожество.
Он внезапно сделал выпад, целясь в живот, ухмыльнулся, когда я отпрянула. Задев плечом угол дома, я пошатнулась, стараясь сохранить равновесие, и едва не споткнулась о ступеньку. Проклятый город окружал меня, он мне враг, как и этот человек, наслаждавшийся преследованием, наступая демонстративно медленно. Когда я попятилась и оглянулась через плечо, проверяя, нет ли чего-нибудь на пути, Легус что-то сказал. К счастью, не считая нескольких солдат в конце улицы, мостовая была пуста, люди либо дрались на площади, либо сбежали.
Коммандер Легус продолжал говорить, похоже, ему нравился звук собственного голоса – голоса, который звенел в моей голове, вызывая отвратительные воспоминания. О том, как он смеялся, предлагая меня своим людям, словно я ничто, общий инструмент, хуже животного. Меня заковали в цепи, чтобы сломить и покрыть позором. Он опять сделал молниеносный выпад, и, пронзенная острой паникой, я увернулась, а не ответила. Само его существование заставляло мое сердце колотиться так быстро, что я не могла сосредоточиться, и рефлексы, в совершенстве отточенные за годы, когда я была Клинком Яровенов, не работали. Я опять превратилась в седельную девчонку, спотыкавшуюся о свои ноги и дрожавшую при каждой атаке.
Он смеялся, видимо, понимая, что творится у меня в голове, и от этой ухмылки во мне начала пробуждаться подлинная, неукротимая ярость. Как он посмел заставлять меня чувствовать себя ничтожной и мелкой, принуждая забыть, кем я была и что делала, растерять свою силу, честь и достоинство? Я не то животное, которое он сажал на цепь, и никогда им не была. Та Дишива – лишь его представление обо мне, такими он видел и левантиек, и всех прочих женщин сквозь расколотое стекло своей слабости.
Легус снова ткнул мечом мне в живот, и глаза сверкнули от смеха. Только в этот раз я не увернулась. Не дрогнула. Не отступила – ни за что перед этим человеком. Мой клинок с громким лязгом принял удар, стирая улыбку с лица Легуса.
– Я не та, кем тебе кажусь, – произнесла я, высвобождая клинок и парируя новый удар.
Наслаждение Легуса превратилось в нескрываемый гнев, отвращение ко мне, посмевшей ему противиться. Я увидела наконец его мелкую душонку, и мне стало смешно. Я не наносила ударов, лишь снова и снова парировала, отчего каждый выпад Легуса, приправленный руганью, становился все более диким, отчаянным.
– Ты ничтожество, – сказала я, ощущая, как тело привычно входит в ритм, которого я не ощущала уже давно. – Ты червяк. А я – воин степей, ты не смеешь прикасаться ко мне
Прошипев что-то в ответ, Легус с вызовом взмахнул руками: если ты так хороша, попробуй ударь.
– С удовольствием, – пробормотала я. – Пусть же Нассус направит этот клинок.
Сделав ложный выпад, я ударила с другой стороны, и Легус отшатнулся, скаля зубы в рычании. Он опять атаковал, и, когда я плашмя отбила его клинок, оставалось повернуться, шагнуть вперед и направить тяжелое острие ему в живот. Я почувствовала, как меч с усилием пронзил кожу, вошел в плоть и кишки. Я не стала удерживать клинок, не старалась продлить мучения, не пыталась поймать его взгляд. Мне не нужно было ничего доказывать. Я уже это сделала.
Оценив смесь растерянности и гнева, всё еще державшуюся на его лице, я выдернула клинок, и коммандер Легус зашатался на ослабевших ногах. Я смотрела, как он согнулся и кровь хлынула ему на руки. Я положила свой клинок ему на плечо, и глаза у него округлились. Но душа Легуса не заслуживала свободы. Вместо освобождения я вытерла оружие об его одежду и отступила. А потом проверила, на месте ли маска, сунула меч за пояс иеромонаха и пошла прочь. Легус что-то булькал мне вслед, но я не обернулась. Не побежала. Больше я не побегу, никогда.
Кровь текла у меня из носа, как у пьяницы после драки в пивной, один зуб шатался. Оказалось, что приказ Дуоса сохранять мне жизнь не подразумевал оставить мое лицо в целости.
«Она ушла?» – спросила Кайса.
«Надеюсь, что так, мать ее. – Я подняла гудящую голову и оглядела затихшую площадь в поисках левантийки-иеромонаха. – Весь план нам изгадила вдоль и поперек».
Приказания императора Мансина наконец-то начали доходить до солдат, правда, прежде ему пришлось кричать до хрипоты, чтобы его наконец услышали среди хаоса. Это было великолепно – запалить пороховую бочку одним внезапным пинком по лодыжке. А возможность посмотреть, как они набрасываются друг на друга, пожалуй, стоила удара кулаком в лицо.
– Во дворец! – проревел император, торопясь дальше. – Все внутрь! Генерал Мото, поторопите солдат.
Здоровенный как медведь кисианец зашагал к нам, волоча за собой алый шелк.
– Доминус Виллиус, – сказал он. – Уберите с улиц ваших людей, пока не случилось новых инцидентов вроде этого. Ситуация слишком неустойчива для подобных глупостей.
– Боюсь, я вынужден подождать, ваше величество, – самым сладким тоном ответил Дуос. – Из-за секретаря Ауруса мой первосвященник бежал, а без нее я не могу завершить начатое. Если вы хотите, чтобы мои солдаты как можно скорее убрались с улиц, пошлите людей на поиски.
– Нет. Мне и так пришлось разделить своих самых верных солдат, чтобы разобраться с Мико и помешать глупому племяннику. Солдаты нужны мне здесь, чтобы удержать трон.
– Оказалось, риск несколько больше, чем вы меня уверяли, ваше величество. И надеюсь, мне не придется жалеть, что я выбрал не того кисианского лидера.
– Это вряд ли, – усмехнулся император Мансин. – Риск ничтожен, но лучше не увеличивать его. Пусть ваши люди охотятся за беглянкой, но уйдите с улиц, чтобы ваше присутствие не вызвало еще больше вопросов.
Дуос изобразил глумливый поклон. Глянув на него сверху вниз, здоровенный кисианец развернулся, уже выкрикивая новые приказы, и зашагал к дворцу. Дуос усмехнулся и бросил взгляд в мою сторону, отчего у меня по коже пробежал холодок.
– Забирайте ее, – приказал он двум солдатам, имевшим несчастье меня охранять. У одного уже шла носом кровь. – Уводите внутрь, и покончим с этим. Коммандер Легус? – Дуос обернулся, обозревая маленькую площадь, и обнаружил, что в сторону дворцовых ворот не направились только трупы. – Чтоб тебя. Доставьте ее во дворец, а потом пусть кто-нибудь приведет мне проклятого священника.
С этими словами он пошел прочь, лишь махнув рукой охранявшим Унуса. Этого им хватило, чтобы двинуться следом. Унус не шелохнулся на протяжении всей церемонии, вероятно, ушел в себя, чтобы не слышать и не чувствовать хаос, или страдал под ненавистным контролем брата.
«Какой теперь у нас план?» – спросила Кайса, ее нервное напряжение бурлило во мне всю дорогу к дворцу.
«Откуда, по-твоему, мне знать? – поинтересовалась я. – Это ты решила предложить нас в жены чудовищу».
«Чтобы подобраться к Унусу!»
«Ну, мы это сделали, вот он. Только он в цепях, и, хотя большинство солдат Дуоса охотится за проклятым иеромонахом, вокруг Унуса их еще слишком много».
Я почувствовала, как она хмурится.
«Полдюжины – слишком много? Брось, Кассандра, ты способна на большее, разве нет?»
Это было отчасти доверие, но отчасти и вызов, в ее памяти мелькали моменты, когда мы справлялись с более серьезными трудностями и все-таки выживали. В любом другом случае ее вера в меня воодушевила бы, но сейчас была просто еще одной неприятностью, внутренней.
«Все они – хорошо обученные солдаты, – сказала я. – Все знают, что я опасна, и преимущества внезапности у нас нет. От Унуса на цепи тоже никакой помощи ждать не стоит».
«Значит, остается только ждать Яконо».
Она так уверенно это произнесла, что мне просто нечего было сказать.
У дворца новый император Кисии продолжал выкрикивать приказы, всюду бегали солдаты и слуги, исполняя сразу десятки поручений. Фонари, шелка и гонцы – император явно что-то задумал, и для этого требовалось присутствие как можно большего количества вельмож и городской знати. Вожди всегда делают широкие жесты и устраивают церемонии, словно верят, что красивая легенда может изменить мир. Но на самом деле это мир меняет легенды, победитель выбирает, что в них будет написано для будущих поколений, чтобы те знали свое место в мире и путь, по которому пойдут.
«С возрастом ты становишься такой глубокомысленной», – поддела меня Кайса.
– Заткнись, – буркнула я, но совсем не так зло, как раньше.
– Уберите этих двоих со двора, – сказал император Мансин подошедшему Дуосу. – Если первые же прибывшие наткнутся на эту… женщину, ничего не получится.
– Это всё прекрасно, но мне нужен священник, – прошипел в ответ Дуос. – Отыщите кого-нибудь, или вашей знати будет не на что здесь смотреть.
Император Мансин открыл рот, чтобы возразить, но лишь что-то проворчал и кивнул.
– Хорошо. Любого священника? Или нужно, чтобы я перерыл весь город и нашел чилтейского?
– Да любого, только быстро. Я должен быть готов к тому времени, когда мои люди возвратятся с Дишивой. – Дуос резко расхохотался, и глаза у него заблестели. – Или, если им не удастся, мне придется просто убить того священника, которого вы приведете. Так что лучше, чтобы он был вам неприятен.
– Будто я дружу со священниками, – буркнул император. – А свои дела перенесите в святилище, пока я вас не позову. Там никто вас не побеспокоит, и вы сможете жениться на шлюхах, сколько пожелаете.
– Ну спасибо за щедрость, ваше величество. – Дуос снова издевательски поклонился. – Разумеется, я буду держаться подальше от ваших глаз до тех пор, пока вы не смиритесь с моим существованием.
– Вы же знаете, мы должны вести игру осторожно. Не рискуй, и в награду пожнешь плоды. Когда день закончится, результат будет этого стоить.
Сказав это, он направился прочь, но сейчас же вернулся.
– Может, все же воздержитесь от женитьбы на шлюхе, если желаете выстроить подлинный союз между нами? Сичи уже в пути.
– Госпожа Сичи? – Я выплюнула ее имя, словно яд.
В каком-то смысле оно им было: ее приезд для нас смертельно опасен.
– Да, – сказал император. – Моя дочь. Ее предыдущий брак расторгнут, она снова свободна и нуждается в… в сильном мужчине.
Он опять развернулся и направился к дверям дворца через море кисианских солдат (настоящих, каждый из которых низко кланялся императору), занимавших позиции возле стен и построек. Шестеро выстроились по обеим сторонам дворцовых дверей, распахнутых настежь, чтобы звуки происходящего, звуки перемен разносились и по двору.
Твою мать. Госпожа Сичи.
Не сказав ни слова, Дуос пересек освещенный солнцем участок и направился к святилищу в глубине двора. Оно было скрыто за решетчатой ширмой и виноградными лозами – потайное, укромное место. Лео никогда не стремился прятаться, но любил эффектные представления.
«Думаешь, он женится на ней вместо нас? – спросила Кайса, пока многострадальные стражи толкали нас в спину, чтобы шли за Дуосом. – Если вспомнить слова Пророчества, мы все равно лучший вариант».
– Да, но мы же не хотим за него замуж, – пробормотала я, не заботясь о том, что солдаты решат, будто я разговариваю сама с собой.
«А ты думаешь, она хочет?»
– Нет. Но она – дочь императора, а не престарелая шлюха-простолюдинка.
Кайса скривилась, хотя именно эти слова она часто говорила мне в прошлом, унижая меня всякий раз, когда кончалось пойло и она обретала голос. Сколько лет мы все силы тратили на войну внутри своего тела, а энергии на реальную жизнь не хватало. Правда, глупо теперь оглядываться назад.
Воздух в святилище был затхлым, как сырая одежда, а жаровни, судя по всему, давно не чистили и не разжигали. Сквозь решетку проникал слабый свет холодного зимнего солнца, разбиваясь на десятки мелких квадратиков.
Помещение было не слишком большим, тем не менее горстка солдат, оставшихся охранять Унуса и меня, казалась здесь непропорционально мелкой, потерявшейся в обширном пространстве и не знающей, что делать дальше. Эти люди умели драться, а вот как вести себя и действовать во время свадьбы под принуждением, их не учили. Скорее всего.
Чтобы досадить Дуосу и потому, что в моем теле всё ныло, я опустилась на ближайшую ступеньку, пытаясь сохранять спокойствие, хотя все могло пойти очень скверно.
– Да, забавно, – сказала я Дуосу, пока тот обходил замкнутое пространство святилища. Судя по сверкающим глазам, он был переполнен энергией и восторгом и не в силах остановиться. – Неплохая получится вечеринка, – добавила я. – Если только твой новоиспеченный тесть окажется дураком и не обезглавит тебя сразу же, едва ты перестанешь быть ему полезен.
Дуос резко обернулся ко мне, обнажая зубы в жесткой ухмылке.
– Думаешь, ты самая умная и заставишь меня выболтать наши планы? Нет. Ты здесь не для разговоров. Ты нужна на случай, если госпожа Сичи опять ускользнет. Тогда моей супругой станешь ты.
– Почему она? В Кисии полно женщин, говорящих более чем на одном языке. Может, среди них даже найдется ушибленная на голову, которая будет не против за тебя выйти. Тогда можно было бы обойтись без всего этого… – Я махнула в сторону неловко переминающихся охранников. – Заставлять кого-то идти к алтарю с ножом у горла недостойно даже для такого благочестивого человека, как ты.
– Твои заключения меня не слишком интересуют.
– Ах, как жаль, – ответила я. – У меня их так много.
Игнорируя меня, он окинул взглядом святилище, словно что-то искал. За решетчатым ограждением, кажется, наконец перестали прибывать и суетиться солдаты, правда, ярких одеяний мелькать меньше не стало. Шелк и гомон означали знать и старейшин города, разодетых богатых ублюдков – от солдат хоть знаешь, чего ожидать, хотя тоже мало хорошего.
– Вот, – сказал Дуос, указывая на ничем не примечательное место на полу. – Держите его здесь.
Унуса потащили вперед, и он едва не споткнулся о свои цепи.
– Что ты делаешь? – сказала я, хотя это страх Кайсы заставил слова сорваться с моих губ.
– Заканчиваю начатое, – ответил Дуос, и солдат ударил Унуса по ногам сзади, так что тот с хрустом колен рухнул на пол.
Кайса прорвалась вперед и заставила нас вскочить на ноги.
– Ты пока не можешь приносить его в жертву!
– Не могу? А я думал, ты лучше знаешь Пророчество, Кайса.
Текст и смысл предания она изучила куда глубже, чем я, но теперь с трудом извлекала фрагменты из памяти. Супруга с двумя голосами, принести себя в жертву и убить лжесвященника… кажется, все должно быть сделано в таком порядке?
Дуос щелкнул языком.
– В данном случае – не обязательно, хотя безопаснее было бы соблюсти тот порядок, в котором все перечислено. Но теперь, когда Дишива удрала, будет правильнее выполнить то, что уже в моей власти, пока не случилось что-то еще. Поэтому…
Он извлек из-под одежды короткий нож и поднял его к свету. Блеснуло острие и, как в драме на театральных подмостках, солдат сдернул мешок с головы Унуса.
Волосы у него поднялись копной на макушку, а потом постепенно опали и повисли вокруг раскрасневшегося лица, рот исказила болезненная гримаса. Наклонившись к нему, Дуос что-то зашептал, слишком тихо, чтобы расслышать, хотя Унуса корежило от его слов.
– Каким облегчением будет наконец избавиться от тебя, – выпрямляясь, произнес Дуос. – Этакая заноза в боку, но необходимая до самого конца.
Во дворе собиралось все больше кисианцев в дорогих одеяниях, гомон их болтовни нарастал, но Яконо пока не появился.
«Вот дерьмо!» – прошипела я, когда Кайса зашагала к двум Лео, отчего охранникам пришлось преградить нам дорогу.
– Ты совершаешь ошибку, делая это сейчас, – дрожащим голосом произнесла она. – Ошибку, которая, подобно утрате Септума, разрушит все.
– Я знаю, что делаю, – отрезал Дуос. – Я Вельд Возрожденный. Я построю святую империю, которая распространится за пределы Чилтея, заявит права на наши прежние земли и вернет то, что принадлежит Богу. Держите крепче, – добавил он солдатам, сжимавшим Унуса.
Оружия у меня не было, и между нами и Дуосом стояли охранники, но если Яконо не появится прямо сейчас, то выбора не осталось. Я в последний раз оглянулась и поняла, что по-прежнему одна.
«Ты не одна, – сказала Кайса. – Совсем не одна».
Я вспомнила, как умирала в теле Ханы, и к горлу подступил ком. Да, со мной был Яконо, но в душе я никогда не чувствовала себя более одинокой, чем в тот момент. Что ж, по крайней мере, в этот раз мы с Кайсой умрем вместе.
Прошмыгнув мимо стражи, я бросилась к Дуосу. Как я и ожидала, в последний момент он отскочил, а его клинок для жертвоприношения прочертил алую полосу у меня на руке. Я опять метнулась к нему, и он рассмеялся.
– Что, Кассандра, хочешь поиграть? Поглядим, ошибался ли мой отец насчет твоего мастерства.
Ухмыляясь, он сделал выпад, блеснул клинок. Видя, как он доволен своей игрой, солдаты держались от нас в стороне, однако нож глубоко вонзился мне в руку. Извернувшись, я выдернула его у Дуоса и метнула через святилище. Из моей раны хлынула кровь, но остановиться и унять ее означало позволить Дуосу подобрать клинок. Позволить ему убить Унуса. Победить.
Я опять попробовала перейти в атаку, но, читая мысли, он предвидел каждый выпад и каждый удар. Скорость не имела значения, как и навыки. Я с таким же успехом могла бросаться на стену. Стену с твердыми кулаками и умеющую работать ногами, стену, знающую наши уязвимые места и раны. Пока мы удар за ударом метались по полу святилища, Унус неподвижно стоял на коленях. Вероятно, он чувствовал каждый миг наслаждения, которое испытывал его брат, медленно убивая нас.
– Даже если убьешь меня, думаешь, это что-то изменит, Кассандра? – засмеялся Дуос. – Твоя драгоценная Мико уже мертва. И тебе ее никак не спасти.
Я в десятый раз поднялась с камней, ноги и руки уже отказывались подчиняться, а во рту ощущался железный и горячий вкус крови.
– Люди постоянно твердят, что она мертва, – пробормотала я, с трудом выговаривая слова. – Люди болтают, а она продолжает разочаровывать их.
Я вложила все силы, весь порыв в безумный, хоть уже и бессильный удар, даже не надеясь сразить Дуоса.
Он ударил меня ногой в живот, отчего мы, обдирая кожу, проехались по камням.
– Может быть и так, но даже если она доберется сюда, ей не жить, твоя жертва будет напрасной. Лучше ей умереть в бою, чем, проделав долгий путь, быть казненной здесь за измену.
– Нет! – Слово вырвалось из горла как рык. Я отказывалась смириться, отказывалась сдаваться. – Я не дам ему это сделать. И тебе не дам.
Я с трудом встала и опять поплелась к нему, ослабевшая, на подкашивающихся ногах, но теперь это уже не имело значения. Боль – ничто в сравнении с пустотой в моем сердце и в жизни. Может быть, и стоит умереть в муках, когда есть за что или за кого умирать.
И я снова пошла в атаку, ощущая себя скорее куском мяса, чем человеком. Дуос знал, куда я ударю, был готов встретить нас, и мы с ним сцепились.
Я мельком увидела одного из солдат Дуоса, он шатался, прикрыв глаза и сжимая руками голову. Зазвенели цепи, и послышались шаркающие шаги. И от резкого удара Дуоса ногой по колену я с криком рухнула.
– Не давайте ему влезать к вам в головы, идиоты! – взревел Дуос. – Верните его сейчас же, или сами окажетесь на этом жертвеннике!
Стражники бросились вслед за Унусом, и пол под нашей щекой затрясся от топота бегущих ног. Несмотря на монотонную боль, я почувствовала слабое удовлетворение от того, что Унус сбежал, хотя и понимала: это ненадолго. Ему некуда идти, он безоружен, а дворец теперь превратился в гнездо всевозможных врагов.
Ухватив за волосы так, что ожгло кожу, Дуос приподнял с камней нашу голову.
– Как печально, – произнес он. – Вы отдали за него жизнь, а ему не хватило порядочности даже попытаться помочь спасти вашу, – он прищелкнул языком. – Но он не уйдет далеко, как и Дишива. – Дуос вцепился в мою челюсть, и мне показалось, что вот-вот сломает ее. – Все вы обречены умереть.
– Стройся!
Выкрик капитана Кирена вывел меня из ступора, и я сдернула Хацукой. Развернув лошадь, я прицелилась и выстрелила, как только в нашу сторону полетел первый залп стрел.
– Стройся! Защитить ее величество!
Казалось, будто моя охрана повсюду и нигде, а враги со всех сторон. Все, что мне осталось, – положиться на чутье и выпускать стрелы одну за другой, пока клинки не оказались слишком близко. Один порезал круп моей лошади, и я с трудом помешала ей броситься на моих же солдат. Я выхватила меч. С каждым ударом по кисианскому солдату я надеялась, что это враги и я веду праведную битву, расплескивая кровь. Шеи, лица, руки, головы – я укладывала врагов всеми способами, а вокруг всё громче звучала смерть. Крики боли и ужаса, визг лошади, которую порезали прямо под седоком – я словно снова сражалась у Рисяна, только против меня выступила собственная армия.
– Их слишком много! – где-то совсем рядом прокричал капитан Кирен, хотя я не видела его в водовороте лошадей и солдат. – Бегите, ваше величество! Бегите!
Я могла бы пустить лошадь галопом и ускакать через поля, даже увернуться от стрел, но после такого побега вряд ли сумела бы вернуть трон, разве что погибну в бою и стану мученицей, мертвым грузом повиснув на шее Мансина.
– Ваше величество!
– Я никуда не убегу, капитан, – рявкнула я, почувствовав вкус горячей и горькой крови, брызнувшей в лицо. – Это моя империя, будь она проклята, даже если придется за нее погибнуть!
Развернув непокорную лошадь, я взмахнула непослушной рукой. Меч отяжелел от крови кисианцев, которые не должны были умирать, а теперь попусту растратили жизни ради власти Мансина.
– Ваше величество! – отчаянно воскликнул капитан Кирен. – Там еще!
Я развернулась и увидела его с другой стороны от ворот, в которых скрылись доминус Виллиус и его солдаты. Но хоть враги и вошли в город, к нам приближались другие всадники и пехотинцы с хлопающими на ветру знаменами.
– Ваши приказы? – спросил капитан Кирен и, посмотрев на меня, не заметил направленный в его сторону меч.
– Капитан!
Я не успела бы вовремя достать Хацукой и выпустить стрелу в глаз вражеского кисианца, поэтому бросилась на него, словно могла остановить голыми руками, однако ему в грудь все равно вошла стрела, и он покатился по земле. Улучив момент, капитан Кирен сделал выпад и проткнул шею следующему солдату. Солдаты Мансина бросились врассыпную перед лицом новых врагов.
Стиснув меч с такой силой, что заболели пальцы, я приготовилась их встретить. Это были кисианские солдаты под императорскими знаменами. На мгновение я решила, что это наверняка чилтейцы, остаток армии доминуса Виллиуса, и они меня прикончат, но впереди скакали два всадника с развевающимися черными волосами, на огромных и сильных лошадях.
Тор и Нуру.
– Да! – выкрикнула я, потрясая кулаком в воздухе. От радости у меня полились слезы. – Да! Они нашли его! Это генерал Рёдзи!
От приступа радостных рыданий меч выпал из моей руки, я наклонилась вперед, прижавшись лбом к потной гриве лошади в благодарственной молитве.
– Вы здесь! – выкрикнула я, как только они могли меня услышать. – Благодарение богам, вы пришли!
– Мико! Ты цела? – спросила Нуру, осадив коня передо мной и не выпуская из рук лука. – Кто они? Что происходит?
– Где остальные? – добавил Тор, но я не успела ответить ни на один вопрос, поскольку к нам присоединился хмурый генерал Рёдзи.
– Ваше величество, вы не ранены?
– Я… Вроде бы нет, но…
Я оглядела залитое кровью поле, и меня затошнило.
К нам прискакал капитан Кирен, слишком спокойный для человека, который уже лишился бы жизни, если бы не стрела Нуру.
– Генерал.
– Капитан. Что тут произошло?
– Нам перегородили дорогу на подступах к городу. Доминус Виллиус подстроил ловушку.
Услышав это имя, я вернулась в реальность, и восторг от их прибытия испарился.
– Доминус Виллиус! Проклятье! Нет времени объяснять, – сказала я. – Сичи в беде, а Мансин вот-вот отдаст всю империю Чилтею. Он наверняка уже во дворце. Все эти люди служат вам, генерал?
– Они служат вам, ваше величество, – отозвался Рёдзи. – Но, как я вижу, мой рассказ придется отложить до лучших времен. Ведите нас.
Им пришлось проглотить все оставшиеся вопросы, а я, взглянув на их лица, вдруг поняла, что не знаю не только как действовать дальше, но и что мы обнаружим в городе.
– Во дворец! – скомандовала я, и моя новая армия пришла в движение.
– Хорошо, но я впереди на случай, если они решили устроить еще одну ловушку, – сказал генерал Рёдзи, с легкостью входя в прежнюю роль.
Он выкрикнул несколько приказов солдатам, и мы тронулись к теперь уже пустым воротам, через площадь. Копыта лошадей зацокали по почерневшим от копоти камням. Времени оглядеться не было, я успела только увидеть кучки людей, опасливо косящихся на нас, закрытые ставнями окна, забаррикадированные двери и почуяла густой запах гари. От солдат, преградивших нам путь, не осталось и следа. Никто из тех, мимо кого мы проезжали, не напоминал переодетых чилтейцев Лео, но им наверняка пришлось двигаться быстро, чтобы не привлекать слишком много внимания.
Мы скакали за генералом Рёдзи. Ближайшая площадь была уставлена шатрами левантийцев, но ни Тор, ни Нуру не обратили на них внимания. Вскоре возникнут вопросы, что здесь делает заклинательница Эзма и ее последователи, чего она ждет, но я не готова была давать ответы.
Приблизившись к первым казармам, когда-то принадлежавшим гарнизону Симая, я рассчитывала увидеть кровь и неразбериху, потому что первые ряды объединенной армии должны были взломать ворота и перебить всех чилтейцев внутри, но, хотя рядом находилась большая группа солдат, ворота по-прежнему были закрыты. Перед ними несколько священников встали цепью и бормотали молитвы.
– Что происходит?
Командующий солдатами генерал Русин, похоже, пытался вести переговоры, но повернулся на звук моего голоса.
– Ваше величество, – сказал он, охотно признавая мой статус, ведь теперь это было ему на руку. – Может быть, у вас получится лучше.
– Возможно, но сначала скажите, генерал, вы в курсе, что вместе с солдатами лорда Мансина тайно ехал доминус Виллиус?
– Нет времени… Что?! – Он выглядел по-настоящему потрясенным, а лгать с той же легкостью, как и Мото, ему никогда не удавалось. – Я не вполне вас понимаю.
– Я тоже не вполне понимаю, как это произошло, но надеюсь, что ваш командующий мне объяснит. А также почему его люди преградили мне путь через ворота и напали на меня, это уже вторая его попытка лишить меня жизни самым изощренным способом.
– Ваше величество, я…
– Не пытайтесь меня убедить, будто вы не знаете, что Мансин захватил всю власть еще до того, как объявил себя императором в мое отсутствие, – без малейшей жалости прервала его я. – Я не желаю выслушивать оправдания. Если вы действительно преданы Кисии и трону, придется это доказать. Итак, что здесь происходит?
Генерал Русин нервно сглотнул и уже собрался возмутиться, но передумал.
– Ваше величество, – сказал он. – Похоже, матушка Ли велела этим священникам не пускать нас в казармы.
– Почему? – спросил генерал Рёдзи, остановив свою лошадь рядом со мной.
– Не могу сказать, Хаде, – ответил Русин. – Это как-то связано с левантийцами и их новым домом, и, честно говоря, я уже начал опасаться, что священники помутились рассудком – может, чем-то отравились.
– Ваше величество! – обратился ко мне один священник, шагнув вперед.
Нет, не просто священник, а матушка Ли, единственная женщина, получившая такой высокий сан.
– Матушка Ли, – сказала я, хотя и не встречалась с ней во плоти, только слышала рассказы о ее стойкости и мудрости. – Вы не могли бы объяснить, что происходит? Мне очень нужно туда войти, но вы, похоже, мешаете генералу Русину выполнять свой долг.
С решимостью человека, который мог бы пересечь всё поле боя, она прошла ко мне сквозь строй солдат перед казармой.
– Ваше величество, – повторила она, низко поклонившись. – Я здесь по просьбе Дишивы э’Яровен, левантийки из тех, кого привели сюда чилтейцы. Когда они захватили город, она прибыла с ними в качестве иеромонаха, но не ради славы и не из-за ненависти.
– Простите, вы сказали «иеромонаха»? – удивилась я. – Левантийка? Женщина?
– Да, ваше величество, и это само по себе чудо, и она попросила меня о помощи как священника и женщину. Я пыталась добраться до вас за воротами, но меня не пустили, как и других, чтобы я не смогла вести с вами переговоры от ее имени.
Дишива. Имя звучало знакомо, возможно, я слышала его от Раха, но не успела я удивиться, как матушка Ли продолжила:
– Она хочет только, чтобы ей позволили выйти из города вместе с секретарем Аурусом и его солдатами, и, если вы дадите обещание пропустить их и не проливать кровь, они просто уйдут.
– С чего бы им это делать? Ведь они одержали победу и захватили город.
За моей спиной конь генерала Русина начал беспокоиться.
– Ваше величество, – сказал генерал. – Надо пройти во дворец. Кто знает, что задумал Мансин.
Он прав, мне нужно было выяснить, что они с доминусом Виллиусом задумали. И спасти Сичи, чтобы ее не успели силой выдать замуж, и все же я не сдвинулась с места.
– Объясните, что будет, если я отдам приказ выпустить отсюда чилтейских солдат, не причинив им вреда? – спросила я, снова повернувшись к матушке Ли.
– Что-что? Об этом не может быть и речи, ваше величество! – воскликнул генерал Русин, но я выжидающе смотрела на матушку Ли.
– Секретарь Аурус пообещал левантийцам землю в качестве возмещения ущерба, – сказала она, не обращая внимания на слова генерала. – Но если он здесь умрет или потеряет лицо перед Девяткой, то не сможет выполнить свою часть сделки.
– Земля в качестве возмещения ущерба, – прошептала я.
Это так не похоже на планы заклинательницы Эзмы завоевать степи.
Генерал Русин хмыкнул.
– Никто из Девятки никогда такого не пообещает! Вас обманули, матушка Ли. Если мы выпустим этих солдат, они зальют улицы кровью! Ваше величество, эти люди захватили наш город, нельзя позволить им уйти.
Император Кин никогда бы так не поступил, как и его предшественник, император Лан. Даже мой отец был слишком привержен традициям, чтобы хотя бы задуматься о другом пути. Сичи сказала, что мы должны проложить новые дороги, построить новый фундамент, и прямо противоположное тому, что сделал бы Кин, казалось очень хорошим началом. Я хотела воссоздать империю заново, а не продолжать разрушение.
– Мы в долгу у левантийцев, – сказала я достаточно громко, чтобы все вокруг услышали. – Не только потому, что они спасли Симай, но потому, что помогли защитить Когахейру и Сян. Они не всегда были нашими союзниками и, возможно, больше никогда ими не будут, но, если они обращаются ко мне с такой просьбой, я приказываю пропустить чилтейских солдат, не трогая их, чтобы левантийцы могли получить справедливое возмещение. Пусть щедрость чилтейцев ослабит наших врагов, а не союзников.
– Но, ваше величество… – буркнул генерал Русин, вытаращив глаза.
– Генерал Русин, вы забыли, что к титулу, которым вы меня назвали, следует приложить уважение и послушание. Таков мой приказ. Если вы не желаете подчиняться, скажите это перед всеми, и я с удовольствием лишу вас звания.
Он открыл рот и тут же закрыл, но потом снова разинул как рыба, а по моим жилам разлилась горячая радость от того, что удалось заставить его умолкнуть.
– Прекрасно, похоже, вы хорошо меня поняли, генерал. А теперь, как мне кажется, я могу предоставить дальнейшее матушке Ли. Капитан Кирен с небольшим отрядом останется с вами, матушка. Да, кстати, генерал, с этой минуты вы подчиняетесь матушке Ли.
– Матушке…
– Да, генерал. И, учитывая, что в других казармах тоже есть солдаты, я не хочу узнать, что про них якобы случайно забыли. Как только чилтейцы свободно выйдут из города, сообщите. Я буду во дворце.
– А… если они не уйдут с миром, ваше величество? – спросил генерал, нервно сглотнув. – Что делать тогда?
– Тогда даю вам разрешение сделать все необходимое для защиты Симая и его жителей, хотя уверена, что, если вы позволите матушке Ли этим заняться, она убедит чилтейцев, что в их интересах даже не пытаться.
Отступив от моей лошади, матушка Ли низко поклонилась.
– Ваше императорское величество, – сказала она, и я вспомнила слова Сичи о том, что власть держится не только на клинках и армии.
С гудящими в венах восторгом и предвкушением новых возможностей я вернулась к ожидающим на улице генералу Рёдзи с его отрядом, Тору и Нуру. Оба улыбались, и их одобрение еще больше меня воодушевило.
– Во дворец, генерал Рёдзи, – приказала я. – Но будьте начеку, неизвестно, что на уме у Мансина.
И снова вслед за генералом я поскакала по кривым улицам Симая, грохотом копыт предупреждая каждого, солдата или горожанина, чтобы убрались с дороги. При необходимости генерал Рёдзи или еще кто-нибудь окриком отгонял людей, но улицы были на удивление пустынны, хотя я и ожидала увидеть хаос. Мы оставили много солдат наблюдать за отходом чилтейцев, а Мансин отправил Эдо охранять мост, но должны же быть солдаты из других батальонов и приветствующие их жители, радующиеся спасению. Однако по пути к дворцу мы повстречали совсем немногих, и я смотрела на них с подозрением, в любой момент ожидая нападения. Генерал Русин не напал, но, хотя я пыталась убедить себя, что он не принимал участия в заговоре, вполне возможно, он не выступил против меня только потому, что перед казармами собралось слишком много народа.
На улицах не видно было следов сражения – похоже, левантийцы Эзмы сдержали слово и ушли с дороги, – но на маленькой площади перед дворцовыми воротами генерал Рёдзи все равно замедлил темп до рыси, обогнув пару мертвецов, лежащих ничком на камнях. Вокруг были и другие, а паре бедолаг, видимо, поручили расчистить путь, оттащив с улицы трупы.
– Все они кисианцы, – отметил генерал Рёдзи, оглядевшись.
– Нет, генерал. – Я указала на того, о которого он чуть не споткнулся. – Кисианская форма. Но это люди доминуса Виллиуса, те самые, что атаковали меня у ворот.
– Вон там еще, – сказала Нуру, мотнув головой в сторону центральной коновязи.
Тор огляделся, стиснув зубы.
– Интересно, что тут произошло.
– Что происходит, – поправила его я. – Ничего еще не кончилось, и вдобавок вон те горожане в дорогой одежде, похоже, направляются во дворец. Хорошего мало.
– По крайней мере, мы знаем, где Мансин, – сказал Рёдзи, снова пришпорив лошадь. – Ему всегда нравилось быть в центре внимания. Когда я был еще капитаном, он говорил, что великих людей создают великие истории.
Он направился к открытым воротам, где стояло в карауле около десятка солдат, явно кисианских. Половина из них наблюдала за нами, бросая настороженные взгляды на генерала Мото, который ими командовал. Однако он не обращал на нас никакого внимания, поскольку был увлечен спором с другим генералом. Тот поднял голову и на мгновение показался одновременно и старым другом, и совершенным незнакомцем, уверенным и властным.
– Коко! – Всего на миг Эдо с облегчением улыбнулся. А потом его лицо посуровело, а губы сжались в тонкую, мрачную линию. – Слава богам, ты здесь. Генерал Мото не пускает меня внутрь и не удосужился объяснить, почему город гудит от разговоров о доминусе Виллиусе.
– Я же сказал, юноша, не о чем беспокоиться. Если он в городе, его скоро обнаружат и схватят.
– Чушь, – ответил Эдо с таким свирепым видом, что любо-дорого глядеть. – Вы отказываетесь впускать меня, потому что я верен истинной императрице и вы вместе с узурпатором что-то скрываете.
– Вас занесло, юноша. Я не впускаю вас, потому что вам следует выполнять свою задачу совсем не здесь. На встречу с его величеством приглашены жители Симая.
Эдо плюнул на камни под ногами Мото, и на лице генерала вспыхнуло раздражение.
– Как вы любезны, – протянул он.
– Генерал Мото! – сказала я. – Как императрица Кисии приказываю вам и вашим солдатам посторониться и дать нам пройти, иначе мне придется сместить вас с должности.
К несчастью, Мото был из другого теста, нежели генерал Русин, а может, ему было наплевать, что подумают о нем те, кто наблюдает за перепалкой.
– Боюсь, я не могу это сделать, – ответил он. – Я подчиняюсь приказам его императорского величества…
За его спиной шаркнули быстрые шаги, он умолк и развернулся, машинально вытаскивая меч. Но при виде спешащего ко мне доминуса Виллиуса я тоже вытащила бы клинок. Не дожидаясь приказа, солдаты Мото преградили открытые ворота, чтобы схватить бегущего священника. Охваченному паникой доминусу Виллиусу, похоже, было всё равно.
– Нет, стойте! – Я подняла руку, чтобы помешать им. – Стойте! Это не он.
– Не он? – ухмыльнулся генерал Мото.
Солдат приставил клинок к горлу священника и наконец остановил его.
– Не он, – повторила я, спрыгнув с седла на твердую землю, к новым проблемам. От триумфальной победы над генералом Русином не осталось и следа. – Это его близнец Унус. Верно?
Молодой человек с лицом чудовища кивнул, переводя дыхание и каждые несколько секунд оглядываясь на дворец. Если кто-то и преследовал его, то, вероятно, не хотел показываться на глаза. Может быть, настоящий доминус Виллиус? Цели его пребывания в Кисии с каждой минутой выглядели все более запутанными.
– Скажите, за вами гонится брат? – спросила я как можно мягче, вспомнив, что Кассандра и ее вторая душа постоянно защищали этого человека. – Он здесь?
– Да-да, он здесь, – сказал он, так дико озираясь по сторонам, что я видела только белки его глаз. – Он получил почти все необходимое, чтобы стать богом.
– Богом, – повторила я, проигнорировав усмешку генерала Мото. – Ваша вера здесь ничего не значит. Скажите, как это поможет лорду Мансину осуществить свои планы и зачем Лео Виллиусу нужна Сичи?
Молодой человек судорожно вдохнул, как будто пытался набраться мужества вместе с воздухом, но на выдохе лишь рассмеялся.
– Вы имеете в виду супругу Вельда с двумя голосами и императора Мансина, возглавляющего совместную экспансию Кисии и Чилтея?
Совместная экспансия Кисии и Чилтея. Слова прозвенели ударами колокола, и я окаменела. Генерал Русин высмеял предположение, что чилтейцы отдадут землю в качестве возмещения ущерба. Если бы он только знал, что вскоре Мансин и доминус Виллиус потребуют у них всю страну! Ее Девятка точно не отдаст без борьбы. Это будет долгая, кровавая война, которая может закончиться нашим полным разгромом, и все ради амбиций Мансина. И каких! Сколько времени он стремился к этой цели, уничтожая в своих жерновах всех, кто стоит на пути? Сын печально знаменитого генерала-предателя совершил величайшую измену.
Стоя в тени симайского дворца, я увидела всю глубину собственной наивности. Какой подарок я ему преподнесла, когда в первый раз попросила о помощи, и как умело он играл мной, разрабатывая за моей спиной свои планы. Он двигал фигурки по доске, даже когда земля уходила у нас из-под ног. Он включил в свои замыслы и Эзму. Оправился от катастрофы со свадьбой, использовал любую возможность, чтобы убрать меня с пути, расчистить дорогу для восхождения на самую вершину власти в империи. Но если он хочет удержать трон, ему придется в последний раз переступить через меня.
Я зло посмотрела на генерала Мото.
– Вы можете помешать мне войти только одним способом, генерал. Убив меня. Выбор за вами.
В угасающий костер посреди лагеря подбросили дров. Принесли две палки, опалили их концы в пламени, чтобы они почернели, и расчистили как можно больше места на главной площади города, подвергшегося нападению изнутри. Большинство кисианских солдат, похоже, уже прошли, но довольно много осталось, напоминая о том, что нас вообще не должно здесь быть.
Посреди суеты стояла Эзма, сцепив руки за спиной, и с легкой улыбкой наблюдала за приготовлениями. Заклинатель Джиннит часто так стоял, глядя, как я занимаюсь повседневными делами, всегда готовый сделать резкое замечание, если я допущу хоть малейшую ошибку. «Безжалостная обрезка дает лучшие цветы», – говорил он, и я вдруг подумал, что, наверное, Эзму учили так же. Ломали так же. В груди забились слабые крылышки жалости, но было уже поздно.
Амун с мрачным лицом протянул мне палку, которая станет жезлом говорящего.
– Ты точно этого хочешь?
Йитти задавал тот же вопрос перед моим поединком с Гидеоном, целую вечность назад, и тогда моя убежденность была так же сильна, как сейчас. Я был рад, что не утратил внутренний стержень.
– Нет. Но если не я, то кто?
Амун поморщился.
– Она же заклинательница.
– Изгнанная заклинательница, у которой нет никаких прав. У нас нет королей, ты забыл? – Я взял палку. – Что бы ни случилось, позаботься о Дзиньзо ради меня. Мне пришлось оставить его в роще к северу от города.
Амун со всей серьезностью кивнул.
– Конечно.
Все было готово, говорить больше не о чем, и он отошел к остальному гурту – странной смеси левантийцев из разных мест, с разными клеймами и некогда разными предводителями.
Пространство вокруг костра разверзлось зияющей пастью, и только Эзма продолжала улыбаться.
– Ну что, пойдем? – сказала она, указывая на костер почерневшей палкой.
Несмотря на жар огня, камни оказались холодными. Я уже не мог вспомнить, когда последний раз мне было тепло, когда холод не леденил суставы и не затуманивал разум, когда я находил приятной прохладу камней, прижимаясь к ним кожей. Сидеть напротив Эзмы было малоприятно, подо мной был только холодный, твердый камень, впивающийся в усталые лодыжки.
Выйдя в ширящийся круг, Амун откашлялся.
– Мы призываем богов обратить к нам свой взор, вдохнуть мудрость в уста тех, кто поведет нас, и силу в сердца тех, кто должен избрать верный путь.
Перед моим поединком с Гидеоном эту традиционную молитву произнесла Йисс эн’Охт, но здесь, в этом далеком городе, где я сидел перед левантийкой, угрожавшей будущему левантийцев, слова казались почти смешными. Как будто кому-то из богов не наплевать на всех нас.
Закончив, Амун отступил назад и слился с безликой толпой. Внезапная тишина туманом обволокла слух, я различал только далекие звуки города.
Эзма триумфально воздела свой жезл говорящего в небо, и по гурту пронесся удивленный ропот. Как бросивший вызов, я имел право говорить первым, а она его украла, произнеся:
– Этот человек, Рах э’Торин, хорошо известен большинству из вас, но тем, кто его не знает, я скажу: он изгнанник, который раз за разом не справляется с обязанностями предводителя. Он был смещен со всех постов, дарованных ему вашей доброй волей, и разрушил все попытки восстановить справедливость, которую вы заслуживаете. Учитывая всё это, тот факт, что он сидит здесь и бросает мне вызов, несомненно, говорит о его безумии.
Она опустила палку и поправила костяной головной убор. Наблюдающие Клинки молча переваривали ее слова, как и предписывалось нашими обычаями.
В этой тишине я поднял свою палку, кипя гневом.
– Я вам не нравлюсь, – сказал я, не сводя глаз с Эзмы. – У всех вас есть причины не любить меня и не желать следовать за мной. С тех пор как ступил на берег моря Глаза, я совершил немало ошибок и признаю это. Из-за моей приверженности старым традициям множество моих Клинков погибло, даже не дойдя до Мейляна, где я бросил вызов Гидеону, который всеми силами старался построить будущее для всех вас. Но когда я спас его от Отторжения, объявленного Эзмой, я помешал не справедливости, а ненависти. Дело в том, что ваша заклинательница лошадей ненавидит всё левантийское. – Эзма фыркнула. – Она ненавидит демократию наших гуртов, ограниченность власти гуртовщика и отделенность заклинателя от гурта. Она ненавидит наш образ жизни и наших богов и стремится изменить всё, что делает нас теми, кто мы есть.
Я не закончил и не опустил палку, но Эзма снова подняла свою.
– Чем ты можешь доказать…
Горстка Клинков за ее спиной зашепталась, вынудив Эзму поморщиться и опустить палку, торжествующая улыбка исчезла с ее лица. Я не знал, кто из Клинков встал на защиту правил, и не мог никого различить в толпе, но в сердце затеплилась гордость за то, что даже здесь, даже сейчас некоторые из наших устоев еще сохранились и каждому позволено выражать свои мысли.
Рука, державшая жезл, задрожала от напряжения, и я продолжил:
– Чем я могу доказать, что ты ненавидишь все левантийское? Ты знала о Гостях, таких как доминус Виллиус, залезавших в головы наших гуртовщиков, и ничего не сделала. Ты придерживаешься верований, настолько противоречащих нашим устоям, что тебя изгнали навеки. И ты находишься здесь, играя в войну с кисианцами и чилтейцами, только чтобы собрать все силы и вернуться на родину с собственной армией, завоевать свой народ во имя чилтейского бога. – По толпе пронесся потрясенный ропот, и Эзма снова подняла жезл, но на этот раз подождала, потому что я продолжил: – Я никогда не считал себя идеальным, но могу дать слово, что не хочу никого вести за собой, не хочу завоевывать свою родину, а только мечтаю вернуться домой, а для этого у нас должен быть дом, в который можно вернуться.
Я опустил палку, пальцы так судорожно вцепились в нее, что я не был уверен, смогу ли их разжать. Позади нас Клинки переходили на ту или иную сторону костра, принимая решение – решение, которое еще могло измениться, поскольку Эзма, широко открыв глаза, держала палку поднятой.
– Теперь я все понимаю, – произнесла она, скорее с ужасом в голосе, чем оправдываясь. – Все точно как с Гидеоном. Я должна была заметить признаки раньше, так же как с бедной Дишивой, когда доминус Виллиус все больше завладевал ее сознанием.
– Это ложь! – Сквозь толпу пробился Ясс эн’Окча и ткнул в Эзму пальцем. – Дишива заключила сделку с чилтейцами ради земли в уплату за то, как они обращались с нами, и, продав ее кисианцам, ты уничтожила все наши шансы и погубила ее. Так ты отплатила ей за самопожертвование.
Ропот усилился, в такой необычной ситуации правила поединка снова нарушились. Несколько Клинков зашипели на Ясса, как раньше на Эзму, но тот не дрогнул. Указав на меня, он продолжил:
– Рах э’Торин меня бесит, и я не хочу видеть его своим капитаном, но, клянусь всеми богами, он единственный, кто пытается спасти нас от самих себя.
Вслед за Яссом в круг вышел Деркка и потянул его за крепкую руку, но с тем же успехом он мог бы пытаться выкорчевать дерево. Вокруг гудели разговоры, и ученик Эзмы ничего не мог сделать, чтобы вернуть поединок в прежнее русло. Эзма засмеялась.
– Чилтейцы дадут нам землю? – сказала она, опуская палку и прижимая ладони к щекам. – То, что кто-то может в это поверить, лишь доказывает, что разум Дишивы полностью захвачен, так же как и разум Гидеона до нее. – Эзма поднялась на ноги и воздела руки, обращаясь к гурту. – Никто не даст нам того, что мы хотим. Никто не даст будущего, которого мы заслуживаем. Его нужно взять. Его нужно защищать, особенно когда враг приходит к нам в знакомой личине, чтобы забрать его у нас. – Она указала на меня. – Однажды он уже попал под чары доминуса Виллиуса, и повел Клинков на смерть, и сражался вновь и вновь, чтобы защитить величайшую победу доминуса Виллиуса от правосудия. То, что Гидеон э’Торин еще жив и до сих пор действует нам во вред, можно объяснить только поступками Раха, совершенными по приказу доминуса Виллиуса.
Я вскочил, все правила поединка были позабыты в нарастающем хаосе.
– Ничто из сказанного мной не идет на пользу доминусу Виллиусу и никак не могло исходить из его уст. – Я широко развел руки. – Его даже здесь нет!
– Почему же, он здесь, – произнесла Эзма так тихо, что Клинкам пришлось замолчать, чтобы услышать ее. – Он прошел здесь за несколько минут до твоего появления. И направлялся во дворец, несомненно, чтобы поговорить с Дишивой.
Ужас от этих слов пронесся по толпе, откуда-то раздался голос:
– Он убил Птафу без вызова!
– И Ретту, когда вчера пробрался в ворота!
Эзма молчала, и гул усиливался, к списку моих прегрешений добавлялись новые имена.
– У меня не было выбора! – выкрикнул я, поворачиваясь к толпе лицом. Некоторые Клинки подбирались поближе. – Иначе они убили бы меня. Каждый левантиец имеет право защищать свою жизнь!
– Ты хотел сказать, жизнь Гидеона!
Я на мгновение закрыл глаза, желая отгородиться от мира. Все постоянно возвращалось к Гидеону, его неудаче и моей неуместной преданности. Он слишком дерзко мечтал и слишком сильно старался, а потом у него не хватило сил, чтобы сдержать Лео.
– Гидеон здесь ни при чем! – крикнул я, хотя вряд ли это было правдой. – Я бросил вызов вашей заклинательнице, потому что она собирается завоевать степи для чужеземного бога. Будете ли вы сражаться с ней и уничтожать свой народ? Неужели выберете еще более неудачный путь, чем когда доверились Гидеону? Неужели вы ничему не научились?
Подобно проповеднику-темпачи, Эзма воздела руки к небу, взывая к богам.
– Вечно у тебя на уме Гидеон, а на языке – доминус Виллиус. – Ее голос прорвался сквозь шум толпы. – Твои дикие истории так же удивительны, как вера Дишивы в щедрость чилтейцев! Мой народ! Не поддавайтесь злой магии, что творится перед вами. Рах э’Торин идет туда, куда ведет Гидеон, он отдал свою душу человеку, который хочет разрушить наше единство, наше будущее. Я – заклинательница лошадей, почитаемая среди левантийцев, избранная за силу характера и мудрость ради того, чтобы указывать путь, когда никто не может, чтобы принимать самые серьезные решения и направлять наши шаги…
– Тебя изгнали! – крикнул я, но мой голос утонул в гуле, наполовину гневном, наполовину одобрительном.
Некоторые Клинки в толпе уже не обращали на нас внимания, начав спорить между собой. Мой план был так прост и должен был закончиться спокойным, взвешенным решением каждого человека, и вот как все обернулось. Гидеона не было рядом, но мне хотелось сказать ему: «Я же говорил, надо было просто проткнуть ее».
– Видите этот разлад? – продолжила свою проповедь Эзма, глаза ее оставались широко раскрытыми и дикими. – Ему виной только этот человек. Он воплощение раскола в наших душах, посланный сюда, чтобы отвратить нас от цели, и он не остановится, пока доминус Виллиус не подчинит всех нас своей воле, пока не обратит друг против друга, и никто уже не вернется домой. Ни один левантиец не может чувствовать себя в безопасности, пока мы не избавимся от его влияния. Рах э’Торин угрожает самой сути левантийского образа жизни и должен быть уничтожен, изгнан не только из нашего гурта, нашей земли и сердец, но и из нашей боли. Боли, которая должна пасть на его тело и душу, чтобы он один унес ее с собой во тьму.
Птафа, Локлан и Шения были так злы, так переполнены праведным гневом из-за того, что я не дал им пролить кровь Гидеона. Я сражался с ними и сделал бы это снова, но в ответ на слова Эзмы слишком много Клинков выступило вперед из толпы. Десятки напуганных, разъяренных левантийцев, запутанных одержимостью Эзмы и собственной болью.
Эзма продолжала выкрикивать лживые слова в небеса, а Клинки подходили все ближе, некоторые из них были мне знакомы, остальные нет. Далекие возмущенные крики растворились в гулких ударах моего страха, и я закрыл глаза. Сражаться было бесполезно, я только стал бы в их глазах тем предателем, которым меня рисовала Эзма, но если не сражаться, мне конец.
Как скоро Гидеон поймет, что я не вернусь? Странно, но вместо печали и паники я не чувствовал ничего. До тех пор, пока в живот не врезался первый кулак. После этого осталась одна только боль.
Я не сбежала, но, бросив труп Легуса, поняла, что не имею ни малейшего представления о том, куда идти и где нахожусь. Город напоминал лабиринт, и невозможно было узнать, где Аурус и жив ли он вообще после стычки за пределами дворца. Нет, лучше не задумываться о том, что всё может оказаться напрасным. Без него Девятку ни за что не уговорить.
Я шла и шла, ориентируясь на крики и лязг сражения, но на улицах они разносились эхом, создавая впечатление, что я брожу кругами. Посмотрев на солнце, я перестала обращать внимание на звуки и двинулась на север, к воротам. Там я найду дорогу обратно во дворец, к Аурусу.
В конце улицы мелькнул солдат в синей чилтейской форме, и я с криком бросилась вслед, но тут же остановилась, потому что мимо пронеслись три кисианских солдата, которые гнались за ним.
– Проклятье, – ругнулась я, шмыгнув в тень навеса над лавкой.
На меня с презрением глядела коричневая кошка, желая, чтобы я убралась из ее укрытия. Покинувшие казармы чилтейцы вроде бы хороший знак, но не когда в городе орудует кисианская армия. Похоже, союз императора Мансина и доминуса Виллиуса не касался чилтейцев.
Как только кисианцы скрылись, я поспешила в конец улицы и свернула вслед за ними, радуясь тяжелому клинку в руке. Не очень-то подходит для священника, но все лучше, чем получить дыру в боку. Я хрипло расхохоталась. Ясс ударил бы меня по рукам за одну мысль об этом.
Держась на безопасном расстоянии, я последовала за бегущими солдатами. Отважившиеся выйти на улицу горожане отскакивали с их пути и вдруг замечали, что я несусь на них, как демон в белом одеянии. Чем больше мы удалялись от дворца, тем громче становился грохот битвы: истошные вопли, скрежет копыт и ритмичный стук мечей о щиты звучали как нарастающий боевой клич.
Где-то совсем рядом гул прорезали крики, и от звуков знакомого голоса в груди расцвела надежда. Я свернула на голос и, оказавшись на заполненной людьми улице, резко остановилась, с мечом в руке и тяжело дыша. От края до края на улице толпились солдаты, чилтейские с одной стороны, кисианские – с другой. А в центре стояли секретарь Аурус и матушка Ли, вместе с группой вооруженных кисианцев, которые, похоже, их охраняли.
– Секретарь! – крикнула я, собравшись с духом, потому что все сразу посмотрели на меня. – Я могу вам помочь?
– Дишива! – удивился Аурус, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. – Наверняка можете, ваше святейшество, – сказал он, оправившись от потрясения. – Кажется, ее императорское величество получила ваше послание и приказала нас освободить, но ее генералам приказ не понравился.
Взгляд на перегородивших проход солдат и напряженные лица матушки Ли и ее священников поколебал мою уверенность. Командир кисианцев что-то прорычал, и я обрадовалась, что не понимаю его язык, а уверенности стало еще меньше. Разобравшись с Легусом, я думала, что справлюсь с чем угодно, но теперь меня снова начали одолевать сомнения.
– Дишива, – тихо произнес Аурус. – Вы можете вывести нас из города. Вам все тут подчинятся.
– Мне? Как я могу…
– Мы все время забываем, что вы иеромонах Чилтея, Дишива, – сказал он, буравя меня сверкающим взглядом. – Вы олицетворяете власть и могущество многих веков чилтейской церкви, которую уважают даже кисианцы. Пусть они и не верят в нашего бога, но их общество тоже построено на почитании священников. Выведите нас из города.
Кисианская армия не позволит пройти Аурусу, но я не Аурус. Я даже не чилтейка – скорее связующее звено между множеством столь непохожих людей.
– Доверьтесь мне, – сказал Аурус.
И несмотря на всё, что случилось с тех пор, как я ступила на эти про€клятые берега, я доверилась ему. Сделала глубокий вдох и бросила клинок. Он клацнул по дороге, и я осталась без оружия и без доспехов, в одной только рясе, ни от чего не защищавшей. Снять маску было рискованно, но, чтобы у меня получилось, я должна быть и чилтейкой, и левантийкой, воином и священником, мостом, которым никогда не хотела становиться. С последним глубоким вздохом я воздела руки к небу.
– Узрите! – призвала я, перекрикивая лязг оружия, стоны и крики, топот ног и паническое бормотание кисианцев, бегущих прочь от нового сражения. – Узрите!
И, подняв руки, как будто взываю к богам, я пошла вперед, вознося к небесам левантийскую жалобную песнь. Я пела громче и отчетливее, чем когда-либо прежде, призывая богов в свидетели наших страданий.
За моей спиной Аурус выкрикивал приказы, созывая солдат. Пока я медленно шла вперед, они подняли щиты и встали за нами стальным хвостом. Перегородившие дорогу кисианцы растерялись и отступали. Они по-прежнему держали в руках оружие, но не нападали, по крайней мере пока. Пусть они и не верили в чилтейского бога, но я надеялась, что чувство чести не позволит им убить беззащитного священника, с пением идущего по улицам.
– Получилось, – пробормотал сзади Аурус. – Получилось. Нам только надо добраться до ворот и провести с собой как можно больше людей!
Казалось, до ворот еще чудовищно далеко. Кисианцы уже понемногу пришли в себя. Некоторые солдаты переговаривались, а другие указывали на ворота или на собравшихся позади меня чилтейцев.
Боясь, что чары рассеются, я продолжала петь. Боковым зрением я заметила мелькание белой рясы, и ко мне присоединился еще один голос. Не левантийский. От слегка хрипловатых тонов матушки Ли, запевшей другую песню, у меня брызнули слезы. Я думала, она ушла, обманула меня, сказав все это, только чтобы мы выбрались из дворца, и все же она была здесь, рискуя жизнью ради чужого будущего.
В повторяющемся танце смятения кисианские солдаты снова отступили, но перегруппировались и последовали за нами к воротам. Похоже, их ничто не объединяло. Никто не отдавал приказов. Чем дальше мы продвигались, тем больше горожан присоединялось к ним, тесня нас с флангов.
Нужно только дойти до ворот.
Когда мы приблизились к главной площади, в песню влился еще один, более низкий голос, и, повернувшись, я увидела рядом Ясса. Он подмигнул мне, и на миг я потрясенно умолкла, ему пришлось продолжать одному. Пока не вступил новый голос – Хармары, а вслед запели Рофет, Тефе и Ошар, идя за мной в последней надежде обрести будущее.
Все новые и новые левантийцы присоединялись к нам на пути к воротам. Глаза защипало от слез при виде Лашак, и Дихи, и многих других, кого я не знала. Они не хотели, чтобы я несла это бремя в одиночку.
Должно было получиться. Кисианцы отступали по всей улице, по-прежнему сжимая оружие, но пока пропуская нашу странную процессию. Я ни разу после изгнания не испытывала такого чувства сопричастности и летела как на крыльях, пела все громче и громче, а за нами шли чилтейские солдаты, доверив свою судьбу. Как бы это ни было безумно, это было прекрасно – идти и петь, меняя ход истории.
На вершине подъема стали видны ворота. Не близко, но и не так далеко, и во мне затеплилась надежда. Впереди на улице было меньше кисианцев, но на главной площади путь преграждала плотная группа левантийцев. Наша песня стала громкой и многоголосой, ее ритм отбивала армия чилтейских сапог, но на нас обрушился рев толпы, перекрывшей дорогу. Раздались крики. Левантийцы протискивались вперед, потрясая в воздухе кулаками.
Рядом со мной Ясс вполголоса разбавил песню ругательствами и поднялся на цыпочках в надежде лучше разглядеть, что происходит. Я не могла задать вопрос и лишь вопросительно посмотрела в его сторону.
– Рах, – одними губами произнес он, и у меня заледенела кровь.
Я ускорила шаг скорее из-за паники, чем намеренно. Некоторые левантийцы с краю толпы повернулись в нашу сторону, подталкивая товарищей. Несколько человек взялись за руки, намереваясь преградить дорогу, и сейчас уже выругался Аурус позади меня. Ну вот, теперь мои же соотечественники хотят нам помешать, разрушая наше будущее.
Когда мы приблизились, лавантийцы обернулись, и на постаменте, вокруг которого они собрались, появилась безошибочно узнаваемая фигура заклинательницы Эзмы в костяной короне. Перед ней стоял на коленях Рах, с его бровей капала кровь, а лицо покрывали темные кровоподтеки. И руки. Шею. Но это уже ничего не значило. За его спиной стоял Деркка с мечом палача и ухмылялся, глядя на толпу жаждущих крови левантийцев, вопящих и взывающих к справедливости, словно Рах сбил их с пути.
С хриплыми криками Амун э’Торин пытался пробиться сквозь толпу, но его отталкивали, он был как пловец, борющийся с бушующим приливом. Остановившись, я перестала петь.
– Эзма! – выкрикнула я. – Эзма! Прекрати это безумие!
Используя постамент вместо сцены, она раскинула руки, как будто призывая к спокойствию, но призывы пустить кровь не стихли. Рах не шевелился. Да он и не сумел бы: избитое тело больше не могло сопротивляться. Даже когда Деркка шагнул вперед, приготовившись нанести удар.
– Что происходит? – прошипел за моей спиной Аурус. – Надо идти, пока кисианцы не очухались и не покромсали нас на кусочки.
Я не ответила, проталкиваясь сквозь толпу.
– Эзма!
Как и Амун, я не могла протиснуться: на пути вставал один Клинок за другим.
Она уже собиралась отдать приказ. Мне ее не остановить. Я не могла помешать нам стать вот такими и, когда Деркка занес клинок, затаила дыхание. Я снова стояла напротив Гидеона в том дворе, где лишились жизни Йитти и его Клинки, и не могла этого предотвратить.
Мое внимание привлек знакомый запах, как будто я и в самом деле очутилась там, перед Гидеоном. Вот только теперь он был рядом со мной, не в алом одеянии, а в простых кисианских доспехах, и щетина темных волос отливала рыжиной. Он снова стал нашим великим и сильным предводителем, вызванным сюда моим отчаянием. Он не смотрел на меня, сосредоточившись только на помосте. Прищурившись, он занес короткое копье и метнул его.
Оно быстро и точно достигло цели, вонзившись прямо Деркке в горло. Удар отбросил его назад, и ученик заклинательницы исчез из вида, выронив клинок. Второе копье полетело в Эзму, но Гидеон уже не мог застать ее врасплох, и она уклонилась, беззаботно позволив копью пролететь мимо плеча.
– Гидеон э’Торин, предатель своего народа! – выкрикнула она, занимая место Деркки рядом с Рахом. – Какой прекрасный сегодня день: левантийцы могут избавиться сразу от двух смердящих ран. Приведите его ко мне!
Сердитые Клинки бросились к нам. Стоя на помосте, Эзма подобрала оружие Деркки, чтобы завершить казнь. Рах не сдвинулся с места, и лишь только по тому, как вздымается и опадает его грудь, я поняла, что он еще жив.
Не обращая внимания на приближающихся Клинков, Гидеон крикнул:
– Рах! Рах! Вставай и дерись!
Рах впервые поднял голову. Из его носа и с губ капала кровь, а лицо исказилось от боли, но взгляд отыскал в толпе Гидеона, и во мне зажглось что-то похожее на надежду.
– Ну же, вставай! – сказала я, когда Гидеон выхватил у ближайшего Клинка еще одно копье.
Он опять бросился вперед, зовя Раха, но если рассчитывал добраться до помоста, то напрасно. Эзма уже держала клинок, намереваясь отомстить.
Остановившись, Гидеон метнул копье. Оно просвистело рядом с ухом Эзмы, и она дернулась, отложив казнь, чтобы послать своих сторонников к Гидеону. Раньше они просто кричали, а теперь выхватили сабли, и на лицах была написана ненависть.
– Проклятье! – Схватив Гидеона за руку, я оттащила его назад, к группе поющих вместе со мной левантийцев. – Если хотите добраться до него, придется сначала разделаться со мной! – рявкнула я, сердито глядя на последователей Эзмы.
– С нами, – поправил меня Ясс, шагнув ко мне.
С ним были Лашак и Диха. Амун выхватил саблю и кричал Раху, как и Гидеон, чтобы встал и дрался, не позволил изгнанной заклинательнице победить. И впервые с тех пор, как я ступила на эти про€клятые берега, я почувствовала, что не одна. Сколько бы боли ни причинил нам Гидеон, мы будем защищать его, потому что он часть чего-то большего. Мы защищаем не только его, а нашу надежду на лучшее будущее.
– Рах!
Услышав хриплый вздох Гидеона, я приготовилась к худшему, но каменный помост был пуст. Ни Раха. Ни Эзмы. Там лежал лишь позабытый Деркка, и из его горла текла кровь.
Даже без своей предводительницы сторонники Эзмы продолжали напирать, изрыгая ненависть и ярость, требуя крови Гидеона.
– Нужно пробиваться, – сказала я, когда Аурус позади меня что-то выкрикнул. – Но нельзя их убивать.
Похоже, эти слова навели Гидеона на мысль, и он перевел взгляд с пустого помоста на Ауруса.
– Это вы командуете чилтейскими солдатами? – спросил он.
– Да, у вас есть план?
– Есть, если солдаты ко мне прислушаются.
– Боюсь, они не обладают моими познаниями в языках.
Гидеон ответил на чилтейском, и Аурус вытаращил глаза.
– Святой Боже, – сказал он. – То-то я думал, что где-то вас видел. Император Гидеон! Как низко пали сильные мира сего!
– Да чтоб вас! Велите солдатам выполнять мои приказы, и мы сумеем отсюда выбраться.
Не дожидаясь ответа, Гидеон гаркнул приказ по-чилтейски. Он расправил широкие плечи, вытаскивая саблю, и вновь стал человеком, в которого верят, ведущим других за собой. То ли подействовал его командный тон, то ли пыл схватки, но чилтейцам не понадобилось одобрение секретаря Ауруса, они подчинились Гидеону, как будто он был их предводителем.
И тут же все пришло в движение. Передние ряды просочились мимо нас, подняв щиты перед наступающими левантийцами. Другие пошли с флангов, а вторая шеренга присоединилась к первой, держа щиты под углом, как скат крыши. В стороне от боя они как будто оказались внутри стального корпуса, и каждый чилтейский солдат крепко стоял на позиции. И они ждали. Ждали новых указаний Гидеона. Каким императором он мог бы стать! Какой дом для левантийцев мог бы построить! Теперь оставалось лишь скорбеть о будущем, которое украл Лео, и еще раз поддержать Гидеона.
Когда все заняли места, Гидеон снова прокричал приказ, и чилтейцы в унисон сделали один шаг, а за ним еще один, и еще, медленно напирая щитами. Левантийцы с воплями наскакивали на тех, кто прятался под металлической защитой, но не могли устоять, им оставалось либо отступить, либо быть затоптанными чилтейскими сапогами. Вот так, шаг за шагом, мы шли к воротам.
От щитов отскочила пара стрел, за ними и копье. Я кипела гневом. Они стреляют не в чилтейцев, не чилтейцев пытаются остановить, а меня, Гидеона и всех, кто со мной, и я ненавидела их за это. Но они все равно были моим народом. Мы должны обеспечить им будущее.
– Хватит! – сказала я, повернувшись к Гидеону. – Прикажи им остановиться.
– Остановиться? Ворота уже близко… Ты разве не хочешь выйти отсюда живой?
Я испепелила его взглядом – человек, когда-то отдававший мне приказы, теперь слушал мои.
– Просто выполняй. И скажи им, чтобы пропустили меня.
Гидеон пожал плечами, произнес несколько резких слов по-чилтейски, и солдаты прекратили медленное, но неотвратимое продвижение к свободе.
– Что вы делаете, Дишива? – прошипел Аурус. – Идти дальше одной слишком опасно.
– А стоять посреди дороги и выводить отсюда вашу армию не опасно? Но ведь получилось, правда? Доверьтесь мне, секретарь.
Он посмотрел на меня так, будто собирался поспорить, а потом перевел взгляд на Ясса и Гидеона в поисках поддержки. Оба пожали плечами: они слишком хорошо знали, какая я упертая, и отговаривать не стали.
– Ладно, – сказала я. – Если что-то пойдет не так, уходите отсюда как можно быстрее под прикрытием этого ходячего щита. За воротами вы будете в безопасности, им не хватит людей сражаться в открытом поле.
Не дожидаясь ответа, я протиснулась сквозь ряды чилтейцев, пока не оказалась прямо за стеной щитов. По команде щиты раздвинулись, чтобы я могла сделать глубокий вдох и шагнуть на залитую солнцем дорогу. В одно мгновение все взгляды и стрелы оказались нацелены на меня. Кто-то в толпе кричал, толкался, плевался и осыпал меня ругательствами, и я дала волю ярости.
– Бросьте оружие и разойдитесь! – гаркнула я, сурово уставившись на них. – Прекратите! Мы не заслужили изгнания, когда прибыли сюда, но видят боги, теперь заслуживаем. Это не наш город. Эти чилтейцы нам не враги. Вы не враги мне, а я – вам, и заклинательница Эзма недостойна своего звания. Она лгала вам, чтобы собрать в этих землях армию и завоевать нашу родину, потому что иначе не сможет вернуться. Но вы, мой гурт, мой народ, мои друзья, вы свободны. Сложите оружие и уходите.
Я не угрожала, не поставила им ультиматум, чтобы не настроить против себя, просто сказала правду. Кому бы мы ни давали клятвы, все мы бесконечно, опустошительно устали.
Пора возвращаться домой.
Некоторые левантийцы продолжали кричать, но многие замолчали, и постепенно настала тишина. Согласились не все. Кое-кто поддержал бы Эзму, что бы она ни сделала, но моих слов хватило, чтобы внести раскол, и ряды тех, кто решил сражаться, постепенно редели по мере того, как остальные один за другим отходили в сторону. Они не улыбались, не приветствовали меня, не благодарили и даже не признали моих слов, а просто дали себе шанс выбрать лучшее будущее. Достойное будущее. Когда-то я высмеивала одержимость Раха честью и долгом, но теперь слишком хорошо поняла, во что мы превратились без них.
– Пошли, – сказала я, веря в то, что левантийцы на меня не нападут, и двинулась дальше.
Шаг за шагом, медленно, и стена щитов последовала за мной, но я не спряталась за ней от тех, кто выливал на нас свой гнев.
Взяв себя в руки, я шла сквозь злобную толпу к открытым воротам, ведя к свободе бывших врагов. Я не позволяла себе думать, что победила, не позволяла мечтать о будущем, за которое сражалась, а сосредоточилась на каждом шаге и жалобной народной песне.
Мелодия отскакивала эхом от щитов, и другие тоже подхватывали ее, но не только мы. По всей площади к пению присоединялись левантийцы, некоторые вполголоса, а другие громко взывали к небесам, с воем выпуская свою боль. И ненадолго в этом чужом городе, посреди мертвых и умирающих солдат, мы стали едины.
Как только мы оказались за городской стеной, я перестала петь. У меня пересохло в горле. Ноги заплетались, колени подогнулись, и я рухнула на прохладную траву.
– Дишива? – Надо мной склонился Ясс. – Что с тобой, Дишива?
– Не суетись, – сказал Гидеон где-то поблизости, хотя я его и не видела. – Она была в таком напряжении, какого ты никогда в жизни не испытывал.
Ясс заворчал, а я неожиданно засмеялась. Дыхание вырывалось из горла с хрипом, сухое, как последний хохот умирающей старухи, и боги знают: я чувствовала себя именно такой.
Мимо нас торопились чилтейцы, лязгали доспехи, гулко топали сапоги. Откуда-то доносились приказы, но, похоже, единственной целью было как можно скорее убраться отсюда.
– Дишива. – В угасающем свете дня Аурус опустился рядом со мной на колени, но под взглядом Ясса растерял все заготовленные слова. – Отлично вышло, ваше преосвященство, – сказал он. – С этого момента я справлюсь сам.
Прежде чем он поднялся, я схватила его за руку и удержала.
– У нас получилось? Теперь у нас есть будущее?
Губы Ауруса дрогнули.
– Думаю, я смогу это устроить. Да.
Я отпустила его руку.
– Спасибо.
– Нет, – сказал он. – Это вам спасибо.
Я вошла в двери тронного зала, сжимая в руке Хацукой, частицу истории и воплощение гнева. На помосте в дальнем конце зала сидел Мансин, чувствуя себя уютно на украденном троне. Украденном у моего отца. У моего брата. У меня.
Зал цвета крови был наполнен мужчинами в дорогих нарядах, а несколько женщин, казалось, присутствовали лишь ради украшения. Когда я проходила мимо, гости сбивались в мелкие группки и шептались. Они отозвались на призыв нового императора, признав его притязания на трон? Или рассчитывали сказать внукам, что присутствовали на рождении новой династии?
– Я уже немного утомилась отбиваться от ваших покушений на мою жизнь, Мансин, – сказала я, и солдаты рядом с ним крепче схватились за клинки.
– Покушений? Идет война, – отозвался он, подавшись вперед на шипастом троне моих предков. – Смерть и ранения – наши постоянные спутники в такие времена, и никто в этом не виноват.
Подняв Хацукой, я приложила стрелу и прицелилась в левый глаз Мансина.
– Не рассчитывайте, что я не поступлю с вами так же, как со светлейшим Батитой, когда он решил украсть у меня престол.
При первом же скрипе натянутого лука несколько солдат поспешили вперед и выстроились в шеренгу перед своим императором. Публика разом охнула. Тяжелые шаги генерала Мото за моей спиной наконец затихли.
– Ваше величество, вряд ли подобающе…
– Генерал! – рявкнул Мансин из-за стены стали и плоти. – Немедленно арестуйте ее за измену!
Вслед за Мото снова раздался топот тяжелых сапог и звон доспехов. Через открытую дверь хлынули солдаты. Скорее всего, люди Мото, хотя это уже не играло роли. Скоро здесь будет генерал Рёдзи, и тогда начнется кровавая резня. Мы оба можем покончить друг с другом с накалом драмы, как умели только матушка и император Кин, и в итоге оставим Кисию раздробленной и уязвимой.
Или поступим по-другому.
Я опустила Хацукой. Матушка когда-то стояла перед выбором – выйти замуж за человека, уничтожившего ее семью, или обречь империю на гражданскую войну. Я всегда сомневалась в правильности ее решения, но никогда не задумывалась, нет ли совсем иного пути. Третьего, которого она не видела.
Наклонившись, я аккуратно положила Хацукой и колчан на пол.
– Мико! – охнула Сичи, шагнув из кружка придворных у помоста.
Приятно было видеть ее целой и невредимой и знать, что она беспокоится обо мне, но я подняла руку, чтобы она не приближалась. Быстрые шаги за моей спиной возвестили о прибытии генерала Рёдзи и Эдо, их голоса прорывались сквозь общий гул. Но я не обернулась.
Теперь всё было готово.
– Лорд Рё Мансин, – сказала я. – Вы ждете доминуса Виллиуса. Первая попытка выдать за него замуж вашу дочь провалилась, но вы удвоили усилия, чтобы сделать его своим зятем, даже когда после захвата Симая стало ясно, что Девятка ему не подчиняется. Скажите, почему вы так упорствуете?
– Это тронный зал, а не суд и не стол переговоров, – холодно ответил он.
– Это неправда, как доказал император Кин, хладнокровно убив моего брата в тронном зале. Как еще раз доказали мы с вами, подделав завещание Кина после его смерти, чтобы трон не занял светлейший Батита.
По залу пронесся ропот, но я смотрела только на сурового человека, сидящего на моем троне.
– Мне нечего скрывать, – сказала я, раскинув руки. – Ни скрытых клинков, ни тайных планов – только душа, принадлежащая империи, как принадлежали души всех моих предков. Так скажите, лорд Мансин, почему вы так стремитесь женить доминуса Виллиуса на вашей дочери?
– Вы задаете этот вопрос так, будто считаете удивительным желание богатых мужчин устроить брак своих детей, – сказал он, бросив насмешливый взгляд на собравшуюся в зале знать, словно призывал присоединиться к его веселью. – Так принято в Кисии вот уже…
– Зачем. Женить. Доминуса Виллиуса. На вашей. Дочери, – медленно и четко произнесла я, с угрожающим видом шагнув вперед, так что уже не могла дотянуться до Хацукоя.
Веселье Мансина испарилось.
– Генерал Мото, я ведь приказал вам арестовать изменницу, но она до сих пор стоит здесь. Она уже призналась, что обманом заняла престол после смерти императора Кина, которую сама же и устроила, а потом скрыла от остальных. Какие еще преступления вам нужны?
Я стиснула кулаки и расслабила их, медленно выдохнув сквозь зубы. Я не позволю гневу управлять собой. Этого я не допущу.
Стоящий за моей спиной генерал Мото не сдвинулся с места.
Мансин встал, по-прежнему находясь за стеной гвардейцев.
– Генерал Мото, я приказал ее арестовать!
– Сначала я хочу услышать ответ на ее вопрос. Ваше величество.
Титул генерал добавил после паузы, как будто случайно вспомнил, я даже не надеялась на такой исход, хотя недоверие одному лидеру не означает доверия другому. Оямада опасался, что Мото будет соперничать за престол с Дзаем, так что один генерал может в мгновение ока сменить на троне другого.
Мансин сердито оглядел зал, как будто хотел спалить всех заживо.
– Арестуйте ее, – рявкнул он гвардейцам.
Когда генерал Мото так и не пошевелился, гвардейцы все как один сошли с помоста.
– Стоять! – гаркнул Мото своим солдатам в дверном проходе, когда все в зале пришло в движение. – Стоять!
Однако генералу Рёдзи удалось растолкать их и протиснуться в последний тронный зал Кисии вместе с горсткой солдат.
– Простите, что прерываю, ваше величество, – сказал он, не уточнив, к какому «величеству» обращается. – Похоже, ваш долгожданный гость прибыл.
Из плотной группы гвардейцев, которых привел Рёдзи, выступил доминус Виллиус. То есть его близнец, но Унус был настолько точной копией брата, что я вздрогнула, сердце подскочило к горлу, и на мгновение я с ужасом подумала, что все испортила.
При виде доминуса Виллиуса публика загудела – он вызывал страх и недоверие везде, где появлялся.
– Вы все дожидались меня? – спросил Унус, и я снова покосилась на Рёдзи – убедиться, что он не привел другого брата. – Мне пора наконец забрать свою невесту? Или я должен сначала провозгласить вас, император Мансин, правителем объединенной территории Кисии и Чилтея, священной империи?
Его слова глухо ударились оземь и раскатились эхом. На мгновение настала гробовая тишина, после чего люди разом заголосили, выкрикивая вопросы и требования, и даже гвардейцы, получившие приказ арестовать меня, не спешили идти в эпицентр бури.
– Ложь! – рявкнул Мансин, перекрикивая ропот толпы. – Генерал…
– Это не ложь, – сказала я, перешагнув через Плиту смирения. – Вы хотели выдать Сичи замуж за доминуса Виллиуса, чтобы укрепить связи между Кисией и Чилтеем не только на политическом уровне, но и на религиозном. Когда он успел убедить вас, что в ваших интересах помочь ему стать Вельдом Возрожденным и построить священную империю, а не стоять у него на пути? Вы начали действовать еще за спиной Кина?
Мансин фыркнул, глядя на меня сверху вниз, как на червя.
– Эта чепуха лишь доказывает, что вы потеряли рассудок. Я не позволю вам превратить в фарс все, чего я добился для Кисии. Страна нуждается не в идеалистке, девчонке Отако…
– Она не нуждается и в жадном до власти, амбициозном генерале, который умеет только воевать! Кисия голодает. Кисия умирает. Кисия не протянет зиму, если вы растратите всю ее провизию, энергию и людей, сражаясь с Чилтеем ради священной империи. Кисии нужно исцелиться.
– Тогда во главе страны не должны стоять ни Отако, ни Ц’аи, – выплюнул он.
– Да, – согласилась я. – Стране нужен тот, кто прислушивается к чаяниям народа. Времена бесконечных опустошительных войн и правления императора, оторванного от мира, прошли, нам пора измениться. – Я обвела взглядом придворных. Им все равно, кто сядет на трон в конце дня, но, возможно, на краткий миг они проникнутся сочувствием к простым жителям Кисии, которым не так повезло. Тем, кто умирает от голода и кого посылают воевать. – Я не хочу претендовать на престол, стоя на плечах своих предков, – продолжила я, обращаясь не только к ним, но и к Мансину. – Я хочу править не как Отако или Ц’аи, а как человек, мечтающий о лучшем будущем для Кисии.
Я закончила речь в полной тишине, но тут кто-то нарушил ее, шаркнув сапогом за моей спиной.
– Я поддерживаю ее императорское величество, – сказал генерал Рёдзи, и раскаты его голоса поднялись до самой крыши.
– Еще бы, – хмыкнул Мансин. – Ваши отношения…
– Я поддерживаю ее императорское величество.
Когда это повторил второй и третий голос, я повернулась и увидела рядом с Рёдзи генерала Алона и генерала Йасса. У меня екнуло сердце. Так часто я искала их поддержки в борьбе с Мансином, подвергая их риску, и то, что они не побоялись встать рядом со мной в этот момент, вселило в меня уверенность, в которой я так нуждалась. Но когда я перевела взгляд на генерала Мото и подняла брови, он промолчал.
– Генерал Мото, – произнес Мансин тоном человека, чье терпение на исходе. – Может, теперь вы наконец-то выполните приказ и арестуете ее.
Но Мото не пошевелился, просто стоял, уставившись на человека, за которым решил следовать. Мото был не из тех, кто быстро распаляется, но его сжатые челюсти указывали, что он вот-вот вспыхнет. Люди, которые долго правили Кисией, сидя за столом в зале Совета, не любят, когда им лгут, держат в неведении и выставляют дураками. Возможно, Мансин так и не понял главное: на честолюбцев можно полагаться, лишь пока делаешь то, что входит в их планы, но стоит только шагнуть в другом направлении, и они уже никогда тебя не поддержат. Меня он этому научил.
Мансин и генерал Мото долго смотрели друг на друга, а потом генерал развернулся к солдатам, стоящим у него за спиной.
– Выведите отсюда этого человека, – приказал он, указав на Унуса. – Обыщите дворец, нет ли здесь его сторонников. А если найдете, немедленно приведите сюда. Быстро!
Солдаты поспешили выполнить приказ, а Мансин нерешительно застыл на помосте. Лишившись поддержки генерала Мото, генералов Йасса и Алона и пылкой преданности знати, которая теперь молча наблюдала за событиями исторического масштаба, он остался один. Мне было хорошо знакомо это чувство. Я надеялась, он чувствует, как земля уходит из-под ног, – так было у меня в Когахейре, когда он забрал у меня все.
В последний раз окинув взглядом зал в поисках поддержки, которой Мансин так и не получил, он развернулся и шагнул к двери, скрытой в стене за троном. Матушка всегда называла ее «спасительной лазейкой». Я никогда не видела, чтобы дверью пользовался Кин, ведь это было слишком явным признанием поражения.
Я бросилась за Мансином, и от резких движений запекшаяся после сражения кровь растрескивалась на одежде и летела во все стороны. Оглянувшись, я поняла, что никто не пошел за мной, и скрылась в двери. Почти сразу же узкий проход, тускло освещенный через маленькие окошки, сделал резкий поворот, извиваясь к центру дворца. Даже в темноте я не потеряла бы Мансина, следуя за его тяжелым яростным топотом.
– Мансин!
Он оглянулся через плечо, но не остановился. Не заговорил.
– Мансин! Вы знаете, что так просто это не закончится. Когда-то вы были лучшим министром левой руки в империи, стойко и самоотверженно защищали ее интересы. Почему бы не посвятить себя империи…
– И вы меня помилуете? – засмеялся он. – Я знаю вас всех как облупленных. Ц’аи, Отако – все вы одинаковые. Но, конечно же, когда приходится принимать трудное решение, вы поступаете благородно, а когда другие делают то же самое – они чудовища.
Мансин резко остановился. На другом конце коридора стояла Сичи, ее глаза горели как два огненных озера, а в руках откуда-то появился Хацукой.
– Быть может, Мико и найдет в своем сердце милосердие, но я вряд ли, отец, – сказала она, прикладывая стрелу к тетиве.
Движение не то чтобы новичка, но и не опытного стрелка.
– Положи лук, девчонка! – рявкнул Мансин. – Это про€клятое оружие нужно было зарыть в землю вместе с Катаси.
– Вы приказываете мне? – спросила она, шагнув ближе.
Он сцепил руки за спиной и посмотрел на Сичи сверху вниз.
– Как твой отец я имею на это право. Как твой отец, который всегда действовал в твоих интересах. Я дал тебе возможность выйти замуж за человека, который станет иеромонахом Кисии и Чилтея, и вот что получаю взамен? Ты могла бы обладать безмерным богатством и властью!
– В моих интересах, – процедила она сквозь зубы и выпустила стрелу.
Я пригнулась и накрыла голову руками, боясь, что Сичи промахнется, и стрела с глухим стуком отскочила от стены и упала Мансину под ноги.
– Это выглядит забавно, дорогая, – сказал он, когда Сичи хладнокровно вытащила новую стрелу, – но…
Сичи выстрелила. На этот раз я не пригнулась, за что была вознаграждена мясистым хлюпаньем, когда острая сталь вонзилась в мышцы. Мансин зашипел, глядя на торчащую в руке стрелу.
– Ну ладно, – сказал он, скрежеща зубами. – Ты повеселилась, а теперь положи лук.
Сичи как будто находилась где-то совсем в другом месте, потому что, не обращая на Мансина ни малейшего внимания, достала из колчана очередную стрелу и натянула тетиву. Осталась всего одна стрела, и я не знала, радоваться мне или сожалеть, что не успела пополнить запас.
Сичи снова выстрелила, на этот раз гораздо увереннее. И Мансин пошатнулся. Когда, охнув, он упал на меня, я машинально подхватила его.
– Сичи! – рявкнул он, схватившись за стрелу в плече. – Прекрати! Сейчас же!
Сичи выпустила последнюю стрелу в его колено, и Мансин закричал.
– Сичи! – охнула я, рухнув на пол под тяжестью дергающегося Мансина. – Ты точно этого хочешь?
Мне столько раз задавали этот вопрос, с тех пор как я лишилась опеки матушки тем летом в Кое. Ответ всегда был да, но я никогда не чувствовала такую уверенность, какую видела сейчас в глазах Сичи. Без ярости, совершенно хладнокровно она вытащила из-за пояса отца кинжал и прижала острие к его шее, когда Мансин попытался встать. Даже давить не пришлось.
Я выкарабкалась из-под истекающего кровью Мансина; вместо проклятий, которые он пытался изрыгать в наш адрес, на его губах выступали кровавые пузыри. Хотя мы все равно его не слушали. Его смерть снимет такой тяжкий груз и с наших плеч, и с империи, но я не стала смотреть, как заканчивается его жизнь. Просто взяла Сичи за руку, и мы сели рядом, не нуждаясь в словах. Позже еще будет время для извинений, обещаний и планов. А пока мы ждали конца.
И когда Мансин перестал дышать, мы наконец вздохнули с облегчением.
Каменный пол святилища оказался самым теплым и самым уютным местом, где мне когда-либо доводилось лежать. У меня еще хватало рассудка понимать, что так не должно быть, только это уже не имело значения. Тело и душа уплывали вместе с потоком боли и крови. Никогда я не чувствовала себя счастливее.
– Ну, теперь лежишь смирно? – произнес бестелесный голос Дуоса где-то надо мной. – Мудрое решение. Если будешь еще жива, когда я вернусь после провозглашения его императорского величества господином всех этих земель, мы с тобой еще поиграем, ведь это так весело. – Он обернулся на звук шагов. – А мне пора, я…
Он прервался и зарычал. Мне бы следовало забеспокоиться, посмотреть, что его расстроило, но все тело страшно отяжелело. Хотелось только лежать и больше не двигаться. Никогда. Здесь, на теплых и уютных камнях.
– Посылали за священником?
Голос был мне знаком, но эти камни такие удобные…
«Это Яконо! – закричала у меня в голове Кайса. – Он здесь! Вы вдвоем точно сможете его прикончить!»
«Это будет непросто».
– Очень трогательно, – сказал Дуос. – Ты здесь, чтобы снова попытаться завершить контракт, или явился ее спасать? Не трудись отвечать, твои мысли для меня – открытая книга.
«Поднимайся!»
Кайса протолкнулась вперед, а я была рада соскользнуть в глубину и тепло сознания, отдав ей контроль. Застонав, она с трудом подняла нас на колени, а святилище медленно вращалось.
– Кассандра. – Яконо протянул руку, и она приняла ее, позволяя поднять нас на ноги.
Губы Яконо были плотно сжаты, и он не сводил глаз с Дуоса, даже когда поддерживал нас.
«Так, а теперь возвращайся и убей эту сволочь», – сказала Кайса, снова отдавая мне контроль над избитым телом.
Я все бы отдала, чтобы лечь обратно.
– Как ты собираешься это сделать? – прошептала я, губы были разбиты, и речь звучала невнятно. – Может, бросимся на него вместе?
Яконо не ответил.
– Яконо?
Он обернулся и одновременно с предупреждающим криком Кайсы ударил меня кулаком в лицо. Из разбитого носа хлынула кровь, и я отшатнулась. По святилищу раскатился смех Дуоса.
– Ты и правда думала, что он может противостоять мне? Пусть тропа заросла, но, если ты ее проложил, она останется навсегда.
Я сплюнула кровь изо рта, а когда Яконо еще пару раз ударил меня в живот, согнулась пополам, и к льющейся с губ крови добавилась рвота. Все опять погружалось в туман, но блеснул клинок, и я едва успела увернуться от удара в лицо.
– Не слушай его! Думай о своих заповедях!
В прошлый раз мои крики не помогли, так что я отступала, пока не наткнулась на колонну в центре святилища.
– Вот дерьмо! – прошипела я, пригибаясь, и неловко метнулась в сторону от выпада Яконо. – Где проклятый Унус с его дерьмовой магией, когда он нам так нужен!
«Возвращаться ему слишком опасно! Он может умереть!»
– А мы точно умрем, если он не вернется! – ответила я, продолжая пятиться от Яконо. – Так, нужен другой план.
– Просто сдайся, Кассандра, – сказал Дуос. – Смотри на это как на достойный конец. Умереть за любовь… или, может быть, от любви. А вообще – ты самая жалкая шлюха, какую я когда-либо встречал.
Крепко сжав дрожащие кулаки и краем глаза следя за Яконо, я направилась через гулкое пространство к Дуосу.
– И к тому же ты паршивый убийца, – продолжил он, а тем временем Яконо с мертвым взглядом шаг за шагом, как на поводке, двигался следом за мной. – В самом деле, Кассандра, ты позволила Кайсе взять верх и размякла.
Я продолжила подбираться к нему и уже оказалась так близко, что пришлось стараться при каждом шаге не спускать глаз с обоих – с него и Яконо.
– Я могу тянуть это весь день и ночь, – сказал Дуос, когда я была совсем рядом. – Но ты стара и выдохлась, Кассандра. Просто дай ему прикончить тебя и избавь всех нас от мучений.
Краем глаза я видела, что Яконо шел дальше, и как будто без контроля Дуоса.
– При моем опыте это совсем не трудно, – добавил Дуос, скрещивая на груди руки.
Еще шаг к нему. Ближе. Ближе. Я смотрела только на Лео, оставалось надеяться, что Яконо следует за мной. Я ловила каждое судорожное движение, рывок, который мог предшествовать нападению. Поле зрение сузилось, и Яконо теперь был лишь смутной тенью за спиной доминуса Виллиуса.
Еще шаг, и на лбу у Дуоса появилась морщинка. Яконо взмахнул кулаком. Предназначенный мне удар сзади должен был свалить Дуоса, я увернулась, но немного не рассчитала, так что Яконо лишь задел мерзавца по уху, чуть не сбив с ног.
Дуос на мгновение растерялся. Яконо заморгал и потряс головой, прогоняя туман.
– Да! – крикнула я. – Давай…
Дуос взвыл, с размаху ударил Яконо в челюсть, и тот без сознания рухнул на пол.
– Нет! – Я бросилась к жестко ударившемуся о камни Яконо, но путь мне преградил скалящийся Дуос. Он смотрел мне прямо в глаза, и разум пронзил крик, подобный тому, что срывался с губ Септума. Я застыла, потом покачнулась, попыталась сосредоточиться, но колени уже подгибались. «Ну уж нет», – прошипела Кайса и захватила контроль. Снова раздался крик, и на сей раз пронзил разум Кайсы. Будто двигаясь против ураганного ветра, я все-таки сумела опять взять контроль и шагнуть вперед.
Дуос засмеялся, но в смехе теперь не было ни капли веселья.
– Ты такая изворотливая, Ходячая смерть. Такое же чудовище, как и я.
– Нет, – отрезала Кайса. – Мы не такие. Может, люди нас и не понимают, но мы никогда не будем такими, как ты.
– Что за благонравие! А какой идеализм! В самом деле, Кассандра, в ней куда больше огня, чем в тебе. Но все чудовища одинаковы, Кайса, и не важно, что люди изредка бывают добры, они никогда тебя по-настоящему не поймут. Никогда не примут. Не то что я. Мы с тобой одинаковые.
Кайса плюнула в него, едва не попав на ноги.
– Ничего подобного. В тебе человечности ровно столько, сколько может быть у человека с одной двенадцатой частью души. – Она подалась вперед, а он отстранился, скаля зубы. – Ты никчемный, слабый и жалкий.
– И, как я уже говорил, мы с тобой одинаковые.
У нас не было кинжала, только кулаки, колени и злость, и мы без колебаний обрушили на него все это. Один раз в приюте я так же накинулась на мальчишку старше меня. Я кусалась, царапалась, колотила его мордой о камни, и когда Священные стражи нас, наконец, растащили, крови было много.
То же пламя ненависти вспыхнуло во мне и сейчас, только Лео уклонялся или блокировал каждый пинок, отступал от моих ударов и мгновенно наносил свои в ответ до тех пор, пока я не перестала ощущать что-либо кроме вкуса крови и желчи, а святилище не затуманилось перед глазами.
– Ну давай же, Кассандра, – с ненавистной улыбкой подначивал меня Лео. – Ты должна быть в этом так хороша. Если вспомнить, из всех нанятых Аурусом убийц только вы двое пока еще живы.
Я попробовала поморгать, стряхивая изнеможение, затягивающее меня, как поток, в свое море, а потом, опираясь на ярость Кайсы, снова бросилась в бой. Моего умения у нее не было, но наше общее тело знало правильные движения, и каждый ее удар должен был попасть в цель. Однако Дуос со смехом защищался и уворачивался от ее кулаков.
Я сосредоточилась на ноге, перехватила контроль и пнула Дуоса сапогом по лодыжке. Удар вышел сильным, Дуос зашипел, отшатнулся, и кулак Кайсы встретился с его челюстью.
«Касс! Он не сможет читать наши мысли, если мы продолжим переключаться!»
Дуос пошатнулся, но устоял на ногах, вытер белым рукавом выступившую на губах кровь.
– Вы считаете, я так глуп? – сказал он.
– Глуп настолько, чтобы сломать собственное лучшее оружие.
Я указала на Яконо, который по-прежнему лежал на полу и стонал, прижимая к голове руки.
Дуос зарычал, но я видела, что его гнев – это признак слабости и сомнения, как раз то, что нам нужно. Мы давно привыкли разделять одно тело и теперь могли с легкостью передавать друг другу контроль. Это было как танец, а не борьба, мы просто поочередно дергали за рычаги, заставляя тело двигаться. Удар, пинок, шаг, кулаком в лицо, в живот, в горло. Дуосу ничего не удавалось блокировать, потому что он не видел наших намерений. Он не умел по-настоящему сражаться, только реагировал на мысль противника, и когда два голоса в нашем танце сменяли друг друга, вертелся, спотыкался и путался. Кровь текла с его губ, носа и пореза над глазом. Тем не менее, несмотря на все синяки, которые он увидит утром, Дуос двигался по-прежнему слишком быстро, чтобы я могла схватить его за горло или свернуть шею, а оружия у меня не было, как и возможности покончить с ним раньше, чем он найдет другой способ одолеть нас, перехитрить, победить.
Но я слишком далеко зашла, чтобы теперь подвести Хану, и поэтому, крепко сжав разбитые кулаки, приготовилась драться до конца, сколько бы это ни заняло времени.
После первого удара о камни мир перестал существовать, сконцентрировался вокруг одного человека. Но от топота бегущих шагов иллюзия развеялась.
– Ваше святейшество! – запыхавшись, выговорил один из людей Лео, вбегая в святилище. – Ваше святейшество! Надо уходить!
Вслед за ним появились еще пятеро с перекошенными от страха лицами.
– Оставайся на посту, – прошипел один из них другому, встретившись с леденящим яростным взглядом Лео.
Лео отошел от меня.
– Ну? В чем дело?
– Император Мансин, – произнес первый, которого подталкивали вперед остальные. – Он… он мертв. Теперь трон у императрицы Мико, и она знает, что мы здесь.
– Мертв? – негромко повторил Дуос, но слово прозвучало как рык, столько в нем было ярости. – Мертв? А моя супруга? Первосвященник? Мой близнец? Я вас выпотрошу за это!
– Ваше святейшество…
– Этого убить. – Дуос ткнул пальцем в Яконо. – Эту забирайте. Живьем.
Шесть вооруженных солдат двинулись к нам, и хотя все мое тело было измучено и разбито, я приготовилась сопротивляться.
– Если не убежите сразу, вас найдут гвардейцы императрицы, – сказала я. – Только подумайте, что они тогда с вами сделают.
Лица солдат исказил испуг, они застыли на полпути, вытаращив глаза, словно время остановило свой бег.
Кайса резко обернулась. В дверях стоял неизвестно откуда взявшийся Унус. Он раскинул руки, как разящий бог, и смотрел сквозь меня невидящим взглядом. Его руки чуть дрожали, и он скрипел зубами, с трудом сдерживая натиск шестерых человек.
Дуос засмеялся.
– Правильно, Унус, используй силу, – сказал он, и голос эхом зазвенел вокруг. – Помни, как мы могущественны и насколько лучше других. Рождены для великой цели, и теперь она так близка.
– Не слушай его, – сказала я. – Помни: без него ты свободен.
– Знаю, ты тоже веришь во все, что я намерен построить, – продолжал Дуос, обращаясь к Унусу, хотя и наблюдал за нами. Тебе нужно только принести меня в жертву и принять звание Вельда, исполняя пророчество, для которого мы были рождены.
– Я не смогу… держать… долго… – выдавил сквозь стиснутые от напряжения зубы Унус. – Ты должна с ним покончить… быстрее!
И последнее слово, растянувшись, перешло в нарастающий крик, словно Унуса разрывали на части.
Я уже не видела ничего, кроме Дуоса, как не видела ничего впереди – мое будущее, сжимающееся до секунд, перестанет существовать в тот момент, когда Унус больше не сможет сдерживать шестерых разъяренных солдат, и меня разрубят на куски те, кто так рвался отсюда.
Кайса закричала. Звук был заключен в моей голове, но заполнял все пространство, громкий, болезненный, всеобъемлющий. Ее взгляд метнулся к Дуосу, и, поняв, что Яконо больше не лежит на полу за его спиной, я тоже закричала.
Дуос прижал руки к ушам, и тут убийца появился у него за спиной. Уловив какую-то мысль, Дуос резко развернулся и остановил взгляд на Яконо.
– Нет!
Я потянулась к ним, будто могла не дать Дуосу опять проникнуть в сознание Яконо, но Кайса уже метнулась вперед, и наш сапог с силой ударил Дуоса сзади по ноге.
Его колени подкосились и ударились о землю, пол завибрировал, но это было ничто по сравнению с тем, как весь мир содрогнулся, когда Яконо вонзил кинжал в шею доминуса Лео Виллиуса. Я почувствовала, как оружие разрывает кожу и врезается в кость, и слышала каждый звук, будто это моя рука держала клинок. А когда Яконо выдернул кинжал и погрузил снова, его взгляд был полон не доброты и даже равнодушия профессионала, а пылающей злости человека, которого заставили бояться собственного разума.
Брызги крови летели во все стороны, а Яконо снова и снова вонзал кинжал в Лео, даже когда тот уже перестал дышать. Пока он не остался неподвижно лежать, залитый кровью из десятка страшных ран, чтобы больше никогда не подняться.
С уст Яконо сорвался жалобный всхлип, кинжал выпал из его рук, и он пошатнулся с безумным взглядом.
– Прости. Мне так жаль, я старался тебя не ранить. Я изо всех сил пытался не бить тебя, но он… он был в моей голове, и я не мог остановиться, и…
– Знаю. – Я обхватила его дрожащие плечи. – Я знаю, знаю.
– Что… что случилось? Значит, он…
Низкий голос запнулся и в замешательстве умолк. Шестеро солдат Дуоса смотрели растерянно, один яростно тер глаза, глядя уже не на тяжело дышащего Унуса, который по-прежнему стоял в дверном проеме, а на окровавленное тело Дуоса.
– Так и есть, – сказала я, борясь с желанием рассмеяться. – Вам, наверное, стоит бежать, пока есть возможность. Императрица Мико не особенно милосердна.
Солдаты еще несколько секунд стояли как замороженные и переглядывались, а потом один попятился к двери. Это вывело остальных из ступора, и они умчались, расталкивая друг друга. Я надеялась, что по пути они наткнутся на тучу разгневанных кисианцев.
Отброшенный от дверного проема Унус упал на пол и лежал неподвижно, тяжело и жадно хватая воздух. Он казался таким живым по сравнению с павшим братом. С близнецом и частью души. Мне еще казалось, что Дуос вернется к жизни. Что вздохнет, застонет. Его братья, готовые умирать ради своей цели, не вернулись, но я не могла избавиться от страха, что Дуос другой.
– Пожалуй, лучше уйти, пока нас не нашли гвардейцы императрицы, – сказал Яконо. – Сомневаюсь, что мне хватит сил объяснить… все это.
– Думаю, Унусу нужно еще несколько минут, – ответила Кайса, подбираясь к Унусу и ложась на пол рядом с ним. – Кроме этого, я хочу быть уверенной, что Дуос действительно мертв и больше не встанет.
Помолчав минуту, Яконо присоединился к нам. Мы остались лежать бок о бок, вслушиваясь в отдаленные звуки перемен вокруг. Постепенно прерывистое дыхание Унуса успокоилось, а спустя какое-то время рука Яконо скользнула в мою. Это было странно, но за последнее время произошло так много странного. Кайса протянула Унусу другую руку, он ответил слабым пожатием. Мы лежали втроем, не желая двигаться. Столько времени, сколько позволит нам этот мир.
– Рах! – В мое сознание ворвался далекий голос. – Рах!
Крик повторился, упорно не соглашаясь с моим концом.
– Рах!
И не просто какой-то голос. Я поднял голову – все тело пронзила боль от этого слабого движения. Я моргнул, но дымка из пота, крови и боли не рассеялась.
– Рах! Вставай и дерись!
Послышался звук приближающихся шагов. Клинок заскрежетал по камням под моими ладонями.
– Рах!
Теперь в голосе Гидеона звучала паника. Он оказался в толпе, среди вопящих левантийцев, священников в белых одеждах и огромной колонны солдат, похожей на закованную в доспехи змею. Я моргнул, не сомневаясь, что это лишь сон, принесенный болью, и только Гидеон казался реальным. Он держал в руке метательное копье, а на лице застыла гримаса страха и боли.
Вместе с запахом крови в сознание просочились воспоминания о том, как я здесь оказался. Землю ласкала тень занесенного клинка.
Над головой что-то пролетело, Эзма ахнула и сместилась, уводя тень клинка из поля зрения.
– Хватайте его! – взвизгнула она. – Пусть они умрут здесь вместе, навсегда избавив нас от своего проклятия!
Я снова и снова боролся за то, чтобы не умереть, чтобы продолжать жить и дышать. Под ударами, пинками и порезами от Клинков я обнаружил темный океан принятия. Подобно мученику, во имя великой цели я мог махнуть рукой на себя, но не на Гидеона. Только не на Гидеона.
Превозмогая боль, я с ревом пнул Эзму по лодыжке. Она зашипела и отступила на шаг, я воспользовался ее замешательством, крутанулся и всем весом врезался ей в колени. Слишком знакомая боль пронзила ухо, но Эзма упала на камни и вскрикнула, схватившись за левую руку. От удара ее корона слетела и с грохотом покатилась, разбрасывая осколки кости. Зрелище потрясло меня, но Эзма не обратила на это никакого внимания. Она откатилась к краю настила и, всё еще держась за руку, скрылась из вида. Площадь за моей спиной превратилась в мешанину криков и толкотни, но времени выяснять, что происходит, не было. Я подхватил упавший клинок Эзмы и выдернул копье из горла Деркки.
Спрыгнув с помоста вслед за Эзмой, я едва не рухнул ничком. Эзма справилась ненамного лучше. Всё еще сжимая раненую руку, она смогла подняться, но споткнулась, и только инерция не дала ей снова упасть. Она восстановила равновесие и побежала.
Я рванул за ней, не видя больше никого и ничего. В конце улицы Эзма сбавила скорость и оглянулась, а потом исчезла в арке. Я последовал за ней, но недостаточно притормозил, и в плечо врезался камень, раздирая ткань и кожу. Я едва не выронил копье, и Эзма дернулась, чтобы поймать его, но тут же отпрянула, когда я выпрямился.
– Собираешься убить меня, Рах? – сказала она, отступая по тропинке и все еще держась за руку. – Хочешь отягчить свою душу на весах Моны убийством заклинательницы лошадей?
– Как ты хотела прикончить меня только за то, что я существую? – спросил я, задыхаясь от усилий и боли. С каждым шагом Эзмы назад я делал один вперед, осторожно, хотя у нее не было оружия. – А почему ты не пыталась убедить меня, что я Вельд? Почему не пыталась привлечь на свою сторону, как Гидеона?
Она хрипло рассмеялась, бросив взгляд назад. Мы были одни на узкой дороге, все здания заперты, а звуки потасовки становились все более отдаленными.
– Насколько я о тебе слышала, это было бы пустой тратой времени. Достославный Рах э’Торин, бросивший вызов Гидеону, ставший чем-то бо€льшим в глазах отчаявшихся Клинков, нуждавшихся в предводителе. Я могла рассчитывать, что Гидеон со временем потеряет сторонников, но не ты.
Она снова бросила взгляд через плечо, а я метнул копье. Движение вызвало резкую боль в ухе, и я задохнулся. Вместо горла копье попало Эзме в руку, вырвав кусок плоти.
Побледнев и зашипев от боли, Эзма побежала, оставив меня задыхаться с прижатой к уху ладонью и бороться с головокружением. Будь проклят Сетт, будь проклята она и все вообще. Такая бесполезная, жалкая боль, полностью обездвиживающая, когда бы ни началась.
Через несколько секунд боль утихла, и, вытащив из-за пояса украденный клинок, я снова бросился за Эзмой. Она не могла уйти далеко, поэтому я притормаживал у каждого угла и двери и прислушивался, затаив дыхание. Дорога привела меня во дворик, где под высоким корявым деревом стояло небольшое святилище. Две узкие арки вели в другие дворы, как две капли воды похожие на этот. Гостеприимные балконы домов вокруг контрастировали с забаррикадированными дверями. Наверное, внутри прятались люди, но двор был пуст, если не считать нескольких кур, что-то клевавших возле дерева. Они не обратили на меня никакого внимания, пока я медленно поворачивался по кругу, пытаясь уловить движение.
Когда я отступал назад к святилищу, над головой раздался треск коры, и что-то ударило меня в шею, а потом разбилось о землю, разбросав крашеные деревянные щепки. Услышав позади гулкий стук, я попятился, впечатав Эзму в ствол дерева. Она попыталась ударить меня из-за спины ножом в лицо, но я схватил ее за запястье и вывернул.
В плечо впились зубы, и я вскрикнул, ослабив хватку прежде, чем успел выбить нож из ее руки. Эзма вырвалась, размахивая ножом.
– Может, мне и правда надо было попытаться уговорить тебя, а не сражаться, – сказала она, снова отступая и распугивая кур. – Мы оба мечтаем о лучшем мире, и что за мир мы могли бы построить, если бы у нас была общая мечта.
– У тебя нет мечты, только бог.
На ее коже блестел пот, а пепельно-бледное лицо запятнала кровь, но она все равно рассмеялась.
– Как и у тебя, только твой бог – это ты сам.
– Чушь, – огрызнулся я. – Я всегда сражался за свой народ, а не за себя. Это ты хочешь уничтожить степи, чтобы построить империю.
Она оскалила зубы. На улыбку это уже не слишком походило.
– Думаешь, что хорошо меня знаешь.
– Знаю, – ответил я, а она медленно пятилась сквозь узкую арку в следующий дворик. – Лучше бы не знал. Лучше бы я просто ненавидел тебя и говорил, что не понимаю тебя, но в другой жизни я мог бы стать тобой, и это ранит сильнее, чем любые твои слова.
Эзма продолжала пятиться, размахивая клинком и не сводя с меня глаз.
– Я бросил учебу, потому что не хотел оставаться в одиночестве, – сказал я. Может, мне удастся достучаться до нее и мы все-таки придем к другому исходу. – Потому что хотел всякого разного. Потому что моя душа жаждала. Если бы я остался, изоляция подпитывала бы мое недовольство, пока оно не переросло бы в ненависть. Тебе не обязательно быть такой. Не обязательно делать это.
Она с жалостью наклонила голову набок.
– Да брось, мы оба знаем, что для этого уже слишком поздно. Ты не веришь мне. Я не верю тебе. Каждый из нас выбрал свой путь. Не важно, что я когда-то чувствовала. – Она прижала кулак к груди. – Я нашла свое место. Нашла, за что бороться. Нашла то, что значит больше, чем я сама, и дает мне покой. Ты насмехаешься, но каждая насмешка лишь приближает меня к цели.
– К уничтожению собственного народа.
– Если, по-твоему, такова моя цель, это лишь показывает узость твоего мышления.
Медленно отступая, она привела нас в соседний двор, где на веревке сушилось мокрое белье. Схватив рубаху, Эзма швырнула ее мне в лицо. Я инстинктивно отбил ее клинком, и в ушах зазвенело. С веревки мне под ноги упала циновка для сна, а Эзма уже поднималась по лестнице на другом конце двора, и в ее взгляде читался смех.
Как только боль в ухе утихла, я бросился за Эзмой, перепрыгивая через ступеньки, полный решимости не дать ей победить. И в этот момент понял. Я пытался преодолеть наши разногласия уговорами не потому, что хотел спасти ее. Для этого мой гнев был слишком глубок. Я просто хотел иметь оправдание, когда воткну клинок ей в горло.
Неслышно ступая, я последовал за Эзмой по веранде наверху. Она, похоже, направлялась к шаткой лестнице на крышу и с вызовом оглядывалась, будто думая, что я не пойду за ней. Но, когда ее руки сомкнулись на рассохшихся деревянных перекладинах и она посмотрела наверх, я рванул. Она не имела возможности ни подняться выше, ни уклониться, и я налетел на нее всем своим весом. Эзма ударилась о низкие перила и перевалилась через них, мы полетели головой вперед на тканевый навес внизу. Он порвался, и мы рухнули во двор.
Сабля выпала из моей руки и покатилась, а я с трудом поднялся на ноги, задыхаясь. Эзма тоже выглядела плохо. Даже хуже. Рука теперь висела под ужасающим углом, лицо побледнело. Здоровая рука все еще сжимала нож, и с гортанным воплем Эзма бросилась на меня. Я ожидал, что она будет метиться в горло, и удар в бедро застал меня врасплох. Я споткнулся, упал и получил еще и по колену.
Прежде чем я успел перекатиться, Эзма нависла надо мной с торжествующей ухмылкой. Я изо всех сил ударил ее сапогом между ног. Я много раз видел, как Клинки падают от такого удара, и на этот раз не разочаровался: Эзма пошатнулась, отступив на шаг, ее лицо исказилось. Мужчина, скорее всего, повалился бы на землю, но мне хватило и этого, чтобы выбить нож из ее руки. Он со звоном пролетел по двору.
Я покатился за ним, но, когда попытался встать, Эзма прыгнула мне на спину. Мои локти подогнулись, и я ударился подбородком о камни.
– Может, ты не в состоянии меня убить, но я могу убить тебя, – прорычала она, огрев меня ладонью по виску. Мой окровавленный подбородок проехал по камням, ухо прорезала знакомая боль. Только глубокая, упрямая решимость не доставить Эзме удовольствия помогла мне справиться с этим, и я перекатился, стиснув зубы и пытаясь спихнуть ее.
С резким вздохом Эзма потеряла равновесие, и сломанная рука не смогла удержать ее от падения на бок.
– Думаешь, я не стану тебя убивать, – прошипел я, вытирая кровь с подбородка. – Думаешь, не спасу от тебя степи, особенно когда это принесет мне столько радости?
Эзма поползла назад, а я поднялся на ноги, по шее стекала горячая кровь.
– Думаешь, мне не плевать на звание, на которое ты не имеешь никаких прав?
– О нет, – сказала она, вставая, хотя и едва держалась на ногах и стала пепельно-бледной. – Я вижу тебя насквозь, Рах. Всегда видела. Ты не просто угроза всему, за что я отдала жизнь, ты угроза себе самому и всем, кто окажется на твоем пути. Ты бесконечная яма тьмы, разрушитель без души. Ты сразил бы меня, даже если бы я всё еще была полноправной заклинательницей лошадей, но не можешь, потому что этого нет в пророчестве.
Она заковыляла назад, приволакивая ногу. Двор словно был кругом для поединка и принадлежал лишь нам двоим – только мне, ей и ее понимающей улыбочке.
– Что значит – нет в пророчестве?
Она рассмеялась.
– Думаешь, я собиралась все это пережить? Что это мои руки построят священную империю? Я всего лишь колесо, вращающее настоящее в сторону будущего. Да, я умру, но не от твоей руки. Я лжесвященник Дишивы.
– Что?! – вырвалось у меня, и на ее лице появилось глубокое удовлетворение.
– Как я люблю просвещать тебя, когда ты уже ничего не можешь изменить. Это даже приятнее теплого утреннего солнца после холодной ночи.
Я крепко зажмурился, пытаясь вписать эти новые сведения в то, что я уже знал, но ничего не получалось. Все должно быть наоборот, Эзма должна убить Дишиву, обеспечив себе путь к званию Вельда.
Эзма как будто почувствовала мое замешательство, потому что засмеялась еще сильнее.
– Я не Вельд. Я говорила это Дишиве, когда открыла ей судьбу. Просто не сказала, как закончится наша история.
– Но Лео сделал ее лжесвященником.
– Что ж, он ошибся. Может, он сам никогда не следовал за ней, никогда не считал ее настоящей, но достаточно посмотреть, как относятся к ней чилтейцы, чтобы понять: она не подделка. Неважно, что она левантийка. Неважно, что женщина. Иеромонахи выше этого и, получив должность, занимают ее пожизненно. О нет, Дишива никогда не была ложной ни в чем, но я, называя себя заклинательницей, когда у меня отняли этот титул, насквозь фальшива. Ты сам много раз это говорил.
Когда я прекратил наступать, она перестала пятиться, и мы застыли в этом мгновении, а мир продолжал жить без нас. Где-то в городе Дишива, Амун и Лашак сражались в своих битвах. Они боролись за жизнь и будущее, а далеко за стенами города другие люди продолжали жить обычной жизнью, занимались повседневными делами, а солнце всходило и заходило после ничем не примечательного дня.
– То, что я все равно умру, удовлетворит твою мелочную жажду мести? – спросила Эзма.
– Мелочную? О нет. Я видел, как ты всеми силами стараешься разорвать нас на части. Все эти смерти на твоих руках. Мелочная месть. – Я сплюнул на камни. – Какое бы удовлетворение я не испытал, убив тебя, дело давно уже не во мне.
– Но ты меня не убьешь.
– Да, ты так говоришь. – Я медленно шагнул вперед, наслаждаясь тем, как она вздрогнула. – Но я знаю то, чего не знает Дишива. Ты ведь не всегда считала ее Вельдом, так? Ты сказала Гидеону, что это он, а когда он не стал играть по твоим правилам, послала чилтейцев за ним и его Клинками, и все, что последовало за этим – твоя вина.
– Тебе не удастся так легко оправдать его. – Когда я сделал еще шаг, она не сдвинулась с места и стояла прямо и гордо, насколько может человек, близкий к обмороку из-за сломанной руки. – У тебя не выйдет свалить всю вину на меня. Я сделала то, что сделала, потому что должна была, а Гидеон сам выбрал свой путь. Думаешь, я приговорила его к Отторжению, только чтобы сделать тебе больно, но нет. Он это полностью заслужил.
– Говорит фальшивая заклинательница. – Я снова сплюнул. – Кому ты лгала? Гидеону? Или Дишиве?
– Никому. Я ошиблась в переводе. Я считала Вельда мужчиной, не понимая, что это должна быть женщина, поскольку вера не позволяет мужчинам иметь партнеров‑мужчин.
Она прижалась спиной к столбу веранды.
– Но Вельд не чилтеец, – сказал я. – Он не принадлежит к их вере. Как ты можешь быть уверена, что эти правила применимы?
На лице Эзмы промелькнуло раздражение, и я прыгнул вперед, впечатав ее в столб. Одной рукой схватив ее здоровую руку, вторую я сомкнул на ее горле и крепко сжал. Расширившиеся глаза Эзмы и панические попытки дышать наполнили меня радостью. Говорить больше было не о чем, и, стиснув зубы, я изо всех сил сдавил ей горло.
Она замахнулась сломанной рукой, целясь мне в голову. Это мало напоминало удар, но от неожиданности я слегка ослабил хватку, и Эзма вырвалась, отчаянно вдохнула и пнула меня по голени.
Я повалился назад, ударившись о камни, а она хрипло дышала и кашляла.
С жутким, мучительным смехом она потащилась ближе ко мне.
– Не можешь. Убить меня. Только. Вельд. Может.
Я перекатился и увидел ее упавший клинок с рукоятью, инкрустированной сердоликом, похожим на кровь. Я пополз к ножу, поочередно переставляя локти и цепляясь за камни рваной одеждой.
Когда я нащупал кончиками пальцев лезвие ножа и в последний раз подтянул себя ближе, ее шаги следовали за мной. Протянув руку, я сомкнул ладонь на рукояти. Времени смотреть не было, оставалось только позволить чутью в последний раз пронести меня через боль.
Возможно, в другое время, в другом месте, в ином мире я нанес бы удар и встретил только воздух. Или слегка зацепил ее плечо или руку и тут же рухнул бы, не в силах сражаться дальше. Но здесь и сейчас клинок пронзил плоть, его острие пробило кожу и сухожилия, пролив кровь, которой я мог бы очистить весь мир.
Дрожащей рукой Эзма дотронулась до раны, нащупывая нож – ее нож. Каким знакомым он должен был ей показаться, обещая конец, который не наступит, пока я не выдерну его. Эти последние мгновения, пронизанные болью – скорее пытка, чем подарок. Я смотрел ей в глаза, чтобы убедиться: она понимает, что скоро умрет и ничего не может сделать. Ее пророчество оказалось ложным.
– Вельд, – прошипел я. – Ты поверила в какую-то сказку.
Глаза Эзмы распахнулись, и она судорожно вцепилась в мои пальцы, словно желая убедиться, что я существую.
– Рах, – выдохнула она. – Рах. Рах.
– Что?
– Широкая. Широкая степь. Рах.
Значение моего имени на нашем языке. Ничего нового, но ее крепкая хватка на моем запястье и немигающий взгляд не давали покоя. Я мог бы вытащить клинок, позволить ей упасть и умереть на камнях у моих ног, но не делал этого.
– Рах, – повторила она со сдавленным смехом. – Рах, широкая степь. Вельд. Широкая… широкая степь.
От этого хриплого, жуткого смеха клинок дрожал вместе с ее телом.
– Это ты. Ты построишь… империю. Ты. С самого начала. Имя… прямо у меня под носом. Дай Бог…
Я выдернул нож. Ее рот безвольно открылся, глаза распахнулись, хлынула кровь. Язык шевелился во рту, Эзма пыталась говорить, но голос был не громче вздоха. И все же я вздрогнул. Она пыталась поведать мне свои истины, втягивая обратно в водоворот, от которого меня должна была избавить ее смерть.
– Нет. – Нож снова выпал из моих рук на камни. – Нет. Я не верю в твоего бога и в твою цель. Нет никакого Вельда. Нет священной империи. Это все ложь, написанная давным-давно и переиначенная тобой на свой лад.
Дрожащая рука, которой она пыталась зажать смертельную рану, потянулась ко мне. Широко раскрытые глаза Эзмы не мигали.
– Ты, – почти бесшумно выдохнули ее губы, и все же я никогда не слышал более громкого звука. – Ты.
У Эзмы подогнулось колено, и она рухнула на землю, задыхающаяся, истекающая кровью, сломленная женщина, смерть которой я так хотел увидеть, но глубочайшая радость превратилась в пепел. Эзма больше не указывала на меня и не смотрела, превратившись в груду костей и кожи, но я чувствовал, как ее слова вибрируют в моем теле.
Я отступил на шаг, но ноги не держали. Я ударился о камни сильнее, чем ожидал, все тело словно вспоминало синяки, порезы и раны, каждый сустав и мышцу пронзила боль, будто я горел изнутри. К горлу подступила желчь, мир закружился. Рядом кто-то заговорил на кисианском. Я не понимал, как это возможно, пока не вспомнил, что мы в городе. От меня ускользало что-то важное. Я чувствовал, что должен быть где-то, но никак не мог вспомнить где. Вокруг звучало все больше голосов, а я просто лежал, глядя в небо и уносясь все дальше в потоке телесных страданий.
Маленький столик был покрыт самой красивой скатертью, какую я когда-либо видела, с замысловатым золотым узором. Она спадала на пол зеленой волной. На ней лежали два развернутых свитка, придавленные полированными цветными камнями, но рядом с миниатюрными чашками, как будто предназначенными для мышей, даже удивительные камни выглядели банально.
Сидящий в кресле напротив секретарь Аурус читал свиток, хотя наверняка помнил его содержание наизусть. Может, хотел выглядеть дотошным или просто не знал, что еще мне сказать.
Пока Аурус читал (или притворялся, что читает), я наслаждалась видом. Чилтейская делегация расположилась на поле с восточной стороны Харга, покинутого портового городка, который, по словам Ауруса, когда-то обслуживал медные копи окрестных гор, пока не истощились запасы. От города осталось достаточно, чтобы помочь нам обжиться, и, хотя воды здесь неглубокие, порт может принимать плоскодонки, на которых ходит большинство торговцев в море Глаза. Первые купцы уже начали прибывать.
Стоящий у стола писец почесал нос. А слуга рядом, которого привел с собой Аурус, казался высеченным из камня.
Наконец секретарь Аурус откашлялся.
– Похоже, все в порядке, – сказал он, в конце концов встретившись со мной взглядом.
На Аурусе был расшитый ассиметричный наряд из трех слоев ткани, окантованный золотым шитьем и с драгоценностями на поясе. Кольцо на каждом пальце сверкало на полуденном солнце.
– Будем подписывать, ваше святейшество?
– Если вы готовы, ваше роскошество.
Он поморщился.
– Для нас обоих будет лучше, если никто не узнает, что вы сейчас сказали.
– Значит, нужно просто подписать? – спросила я.
– Вы подписываете свой документ, мы меняемся местами и подписываем другой.
– Прямо по-семейному.
– Вы серьезно?
– Насколько я помню, однажды вы…
– Ладно, спасибо. Надо будет не забыть навестить вас, когда начну слишком много о себе воображать. Вы подпишете или хотите выставить меня дураком?
– Я как раз собиралась задать вам тот же вопрос.
Мы уставились друг на друга через стол, отчасти с вызовом, отчасти с пониманием, торжественность этого момента невольно вызывала трепет.
– Тогда давайте одновременно, – предложил он с мимолетной улыбкой, придавшей ему мальчишеский вид. – Если мы друг другу не доверяем.
Я взяла перо и обмакнула его в чернила, а потом подняла, пока Аурус делал то же самое. Затем, после его едва заметного кивка, мы оба приложили перо к пергаменту. Накануне вечером я снова и снова отрабатывала свою подпись, а Ошар и Ясс подсказывали, как лучше начертать буквы. Получилось совсем не так хорошо, как я надеялась.
Отложив перо, Аурус встал, и я последовала его примеру, обойдя вокруг стола, чтобы сесть на согретое им место. Вторая подпись далась легче: никому не потребовалось дополнительных стимулов, чтобы одновременно царапнуть чернилами по странице. С легким шелестом мы опустили перья.
– И все? – спросила я, когда писец начал сыпать на страницы песок. – Уже готово?
– Да. Завтра приедет главный писец церкви вместе с канцлером, и вы можете распоряжаться ими по своему усмотрению. Они люди с устоявшимися взглядами, но не сомневаюсь, что вы воспользуетесь их уважением к вашему титулу и получите все, чего хотите. Могу я дать вам совет?
– Конечно.
– Девятка не любит, когда все происходит слишком быстро, и некоторое время может… принимать вас в штыки. Постарайтесь не создавать слишком много шума и пореже напоминайте им о своем существовании.
Я подняла брови.
– Им? А себя в их число вы не включаете?
– Включаю, но в Чилтее нет ничего неизменного. Возможно, я не всегда буду секретарем Девятки, а значит, не сумею защитить ваши интересы и убедить остальных в том, что лучше пусть левантийцы будут нашими союзниками, даже гражданами, чем врагами. Если все получится, вы потихоньку нарастите собственные мускулы, опираясь на церковь.
Как бы он ни пытался это обставить, я знала, что его совет имеет мало общего с его интересами или даже интересами Чилтея, и не могла посмотреть ему в глаза. Вероятно, мы больше никогда не увидимся после всего, что пережили вместе, и от этого щемило в груди, раздувалась и колола боль. Писец свернул документы. Он уже зажег свечу из зеленого воска, чтобы запечатать их, но сначала указал на маленькие чашки. Слуга Ауруса налил в них вязкую жидкость из невзрачной бутылочки.
– Что это? – спросила я.
– Мощная смесь меда и вина с какими-то специями, названия которых я всегда забываю. Вкус прекрасный, но нужно капнуть туда своей крови.
– Что?!
– Вашу кровь. Левантийцы режут себя, прежде чем убрать в ножны оружие, а мы аналогичным образом скрепляем важные договора. Ну, то есть раньше скрепляли, а сейчас это по большей части спиртное с каплей крови, дань традициям.
Слуга положил передо мной нож, такой маленький, что и бабочку не зарежешь.
– И вы считаете нас отсталыми и странными.
Аурус передернул плечами и острием ножа уколол левый указательный палец. Подняв его над чашкой, он подождал, пока упадет капля. Не зная, имеет ли значение, какой палец резать, я скопировала действия Ауруса, и моя кровь капнула в чашку, но не смешалась с жидкостью, а осталась наверху, медленно расплываясь.
Я потянулась за чашкой, но Аурус схватил ее первым.
– Не пейте собственную кровь, Дишива, – сказал он. – Это бессмысленно. – И, на миг встретившись со мной взглядом, он поднес чашку к губам и залпом выпил, вместе с моей кровью и всем остальным содержимым, а потом опустил пустую чашку и подвинул ее по столу, словно бросал вызов. – Ваша очередь.
– Ладно.
В смеси с медом, специями и каплей спиртного я не должна была почувствовать вкус его крови, возможно, и не почувствовала – он присутствовал лишь в моем воображении. Я проглотила жидкость и облизала липкие губы.
– Вкусно.
– Благодарю.
Я опустила чашку.
– Зачем вы это делаете?
– Что? Это моя работа.
– Нет. Я о другом. О том, что вы стараетесь завершить весь процесс как можно скорее. Приехали сюда подписывать договор, а не потребовали, чтобы я приехала к вам, хотя, как мне кажется, так поступают чаще. Даже ваш совет. Наверняка ни один секретарь Девятки не желает образования сильного левантийского государства на своей же территории, но вы добились того, чтобы я получила доступ к богатствам церкви и состоянию Виллиуса. Почему?
– Потому что предпочитаю играть за обе стороны. В особенности в такие непростые времена, как нынешние. Невозможно быть уверенным, что завтрашний день будет таким же, как и сегодняшний, и надеюсь, вы не забудете обо мне в полном неопределенности будущем.
– Красивая ложь. Мне нравится.
– Ложь?
Я откинулась в кресле, с удовольствием глядя на смущенную улыбку Ауруса.
– Да. Но не волнуйтесь, обещаю никому не рассказывать, что на самом деле у вас есть душа и сердце. В вашем положении это лишнее бремя.
Он рассмеялся, но улыбка вскоре сменилась гримасой.
– Если б вы только знали! Хотя я вообще не понимаю, о чем вы говорите.
Аурус поднялся и поклонился.
– Ваше святейшество.
– Ваше роскошество.
На этот раз он не улыбнулся.
– Прощайте, Дишива.
Ясс и Амун ждали меня в главном доме. Странно было жить в доме, причем в главном, но через неделю я стала уже привыкать, что он мой. Вещей у меня было мало, и все же в этом месте было что-то… человеческое, хранящее тепло.
Как только я перешагнула порог, Ясс вскочил на ноги.
– Ну и? Как прошло?
Я подняла свиток.
– Дело сделано. Без запинки.
– Он не сдал назад?
– Нет.
– Надеюсь, ты простишь меня за то, что я подозревал его в дурных намерениях.
Я отдала свиток, хотя Ясс и не мог бы его прочесть, как и я. Ошар обещал написать перевод, когда будет время.
– Я и сама думала, что на него надавят, чтобы изменить договор, – сказала я. – Но нет, все прошло в точности так, как и обещал Аурус. У него больше сострадания, чем можно предположить, и к тому же он играет за обе стороны. Чилтей ослаб, и, хотя императрица Мико пока не в состоянии этим воспользоваться, я думаю, не за горами то время, когда им придется столкнуться с мощью Кисии, желающей реванша. Добиться расположения левантийцев – не самый плохой план для Девятки.
– Ну да, как будто мы опять станем за них сражаться, – фыркнул Амун и глотнул вина. – Но пусть считают, что станем, если это поможет получить все, чего мы хотим. – Он указал на пачку писем, лежащую на столе. – Пока ты отсутствовала, пришли новые письма. Ошар сказал, что скоро вернется.
– А с вечерним отливом отплывает еще одна лодка, – добавил Ясс. – Лашак и Диха будут на борту, если ты хочешь…
Он прервался, поморщившись, будто почувствовал, как у меня заныло сердце. Конечно, они едут домой. Если бы я здесь не застряла, свернув на новую дорогу, то уехала бы вместе с ними. Я слишком долго была степным воином, чтобы вырвать из сердца родные степи. Я кивнула.
– Тогда пойду прямо сейчас, чтобы их не упустить. А письма могут и подождать. Даже иеромонаху Чилтея позволено иметь свободное время.
– Я пойду с тобой, – сказал Амун, отставив в сторону бокал с вином. – Посмотрим, нет ли новостей о Рахе.
Когда он шагнул к двери, я схватила его за руку.
– Ты же прекрасно знаешь, мы услышим, если появятся новости, – сказала я. – Не волнуйся. Они придут. Рах так серьезно ранен, что никак не сможет передвигаться с привычной скоростью.
– Я знаю. – Он провел рукой по свежевыбритому черепу, наверное, наслаждаясь прикосновением колючей щетины – мне всегда нравилось так делать. – А поскольку все еще прибывают группы раненых Клинков, я не теряю надежду, но… Мне не следовало отпускать их в одиночестве, оба были так слабы…
Каждый день мы говорили об одном и том же: Амун никак не мог избавиться от чувства вины и снять с себя ответственность.
– Они сами так захотели, – напомнила я. – Им это было нужно.
– Я знаю.
– Они придут.
Амун печально посмотрел на меня.
– Откуда такая уверенность? А вдруг они решат сесть на корабль где-то в другом месте?
– Ну что ж. Тебе не исправить их желаний и чувств, придется смириться с этим.
Ясс подошел ко мне со свитком в руке.
– Будь я на месте Раха, сомневаюсь, что захотел бы снова встретиться с кем-либо из нас. В смысле, не конкретно с нами, а вообще… с левантийцами.
Амун кивнул, поморщившись, и, так и не найдя подходящих слов, пошел к двери.
Мы молча шли к пристани, и кипучая деятельность в Харге наглядно демонстрировала все то, о чем мы умалчивали. Куда ни глянь – лошади, шатры, знакомые лица, и, хотя многие отворачивались, не желая разбираться, кто я и чего добиваюсь, я получала равное количество приветствий и хмурых взглядов. Некоторые Клинки остались, только чтобы дотянуть до конца срока своего изгнания, другие были слишком серьезно ранены для плавания через море, но Гидеон зажег мечту о другом будущем для левантийцев, которую невозможно просто забыть, и многие с горящими глазами смотрели на наши победы и находили новый путь. Мы всегда будем левантийцами, но это необязательно должно означать жизнь в степях с высокой травой, рощами и зимовьями. Чтобы построить здесь новую жизнь, придется потрудиться, но ничто ценное не дается даром.
Тем утром прибыло судно из Женавы с инструментами, тканями, кожаными изделиями и продовольствием, и после того, как его разгрузили и пополнили запасы, дожидалось пассажиров, чтобы перевезти их через море.
Лашак и Диха готовились подняться на борт, крепко перехватив удила возбужденных коней, чтобы те не встали на дыбы. При виде меня глаза Лашак засверкали.
– Ди! – воскликнула она, но не обняла, как раньше, остановившись на полпути. – Мне разрешено тебя обнять? Теперь ведь ты стала такой… святошей.
– Наверное, не разрешено, но если ты меня не обнимешь, я нашлю на тебя кару господню, или как там проклинают чилтейцы.
Она засмеялась и тепло обвила меня крепкими руками, а закончились долгие объятья слезами.
– Я буду по тебе скучать, – сказала она, вытирая глаза, когда наконец отпустила меня. – Если с твоим богом не получится, ты знаешь, где нас искать.
– Всегда. А ты пришли мне поттун, ладно? Не только листья, но и семена. Не знаю, хорошо ли он будет здесь расти, но уж точно попробую.
– Пришлю, обязательно.
Я столько всего хотела сказать, так хотела поблагодарить ее, но, стоя на причале, поняла, что она и без того все это знает. Возможно, мы видимся в последний раз. Вернувшись в степи, она может обнаружить, что за время нашего отсутствия все изменилось. Или не изменилось ничего. Наверное, она беспокоится об этом, как и я, но признаться – значит превратить этот момент в нечто иное. Поэтому я ответила на ее объятия, глубоко вдохнула ее запах и тепло, запечатлев в памяти, а затем отстранилась и отпустила.
Ясс такой теплый, а я устала, мне хватило и того, что могу прижаться к нему в темноте и больше не шевелиться. Часто в такие моменты мы болтали, узнавая друг друга, как следовало бы делать с самого начала знакомства, но у нас получилось по-другому. Однако сегодня ночью мы просто молча лежали, слушая тихое бормотание города и наблюдая, как на потолке мерцает лунный свет.
– Как ты думаешь, теперь мы будем… просто жить? – вдруг спросил он. Такое впечатление, что он уже давно размышлял на эту тему. – Или все снова изменится?
– Я не знаю, – ответила я, чуть сместившись, чтобы его плечо не заглушило слова. – Смотря что ты имеешь в виду.
– Я имею в виду… – Он отодвинулся, чтобы повернуться, и короткие волосы царапнули подушку. – Вот это. Здесь. Город, планы и… мы.
Мы. Мы погрузились в это незапланированно и бездумно, и вот к чему пришли.
– А ты этого хочешь? Если ты хочешь вернуться…
– Нет, не хочу. Я здесь и никуда не уйду, пока есть, где остаться.
– Тогда да. Думаю, теперь мы будем просто жить.
– Но надолго ли это? Я не про нас – ты не избавишься от меня, как бы ни пыталась, но… Это место, сама идея… Как бы ты ни относилась к секретарю Аурусу, ты правда считаешь, что чилтейцы сдержат обещание?
Я приподнялась на локте.
– Кто я, по-твоему?
– Дишива э’Яровен.
– Это для тебя. А для них?
– Иеромонах Чилтея.
– Вот именно. Я выбралась из того города живой, потому что люди в меня верят, по крайней мере, в мой сан. Если здесь живет иеромонах, они будут уважать это решение. Начнут торговать с нами, и мы станем союзниками, и вся эта затея будет защищена почтением, которое они питают к церкви. Я до конца своих дней останусь иеромонахом, и, если проживу достаточно долго, возможно, этого будет достаточно, чтобы посеять сильные семена.
– Последняя жертва длиною в жизнь, да?
Я покачала головой.
– Это не жертва. А служение. Гурту. Нашему народу. Чтобы обеспечить будущее. Любой левантиец на моем месте поступил бы так же.
– Нет, не любой, но ты выбрала такой путь, и в этом нам повезло.
– Ты бы сделал то же самое.
– Ты так думаешь? Я не уверен. Сегодня Амун спросил, собираюсь ли я стать гуртовщиком, и я лишь посмеялся.
Я положила голову ему на грудь.
– Тебе это не интересно?
– Нет. Я сыт по горло ответственностью. Больше никаких сложностей, только охота, рыбалка и… строительство – все, что понадобится и что я смогу, а в конце дня буду приходить домой, к тебе.
– Мне это нравится. Пусть так и будет. До тех пор, пока я буду той, к кому тебе хочется возвращаться.
– Я дам тебе знать, если передумаю.
– Уж будь добр.
Он обнял меня, прижав к циновке для сна.
– Я пошутил! Я ведь уже сказал, что не уйду. Никуда ты от меня не денешься.
– О нет! – сказала я в паузе между его поцелуями. – Какой ужас!
Мы не попрощались. Но я слышала, что Мико спрашивала обо мне, и, наверное, должна была этим и удовольствоваться. Мне хотелось обнять ее и сказать, что я ей горжусь. Мне хотелось видеть Мико на троне, как обещала Хана ее отцу. Но все это означало открыть больше новых ран, чем исцелить старых, а я слишком труслива.
Никаких причин задерживаться не осталось. За всю жизнь у меня не возникло прочных связей ни с кем и ни с чем, что было бы жаль не увидеть снова. По крайней мере, среди живых. И пока мы гнали коней на запад, я думала о Хане и капитане Энеасе – единственных людях, чью жизнь я вернула бы и ценой собственной.
И еще о Яконо.
Он скакал со мной рядом, молчаливый друг, с которым не требовалось заполнять любую паузу разговором, хотя мы часто беседовали о старых контрактах или он описывал мне свой дом. Я никогда не задумывалась о том, что лежит за горами Куро, но теперь мне предстояло увидеть это собственными глазами. Унус ехал где-то позади. Больше всего на свете он хотел оставить Кисию и Чилтей и построить новую жизнь, но предпочел путешествовать отдельно. Он сказал, что ему нужна тишина. Ему нужен покой. Чтобы наконец-то побыть в одиночестве.
Яконо обернулся ко мне, жгучий ветер раздувал его капюшон.
– Скоро стемнеет. Едем дальше в надежде найти гостиницу или остановимся и разобьем лагерь, Кайса?
– Как тебе всегда удается угадывать, что это я? – спросила она. – И ты не забываешь это отметить.
Он пожал плечами.
– Научился видеть различия в выражении лица. И… помня наши прошлые разговоры, я всегда произношу твое имя – просто чтобы ты знала, что я тебя вижу.
Ни одна из нас не нашлась, что на это ответить. У него был талант говорить такое, и я не уверена, что спокойно ощущала себя объектом его внимания, когда это случалось. Или когда он смотрел на меня, вложив в этот взгляд всю душу, осторожно и неуверенно выжидая, как человек, который обжегся и все-таки возвращается.
– Спасибо, – произнесла я, прогоняя боль, подступающую так часто. Быть серьезной я не очень умела, но пыталась. Изредка. – А давай проедем еще немного. Этой ночью я очень хотела бы спать в постели.
– Не могу с этим не согласиться, Кассандра.
Я не стала больше спрашивать, откуда он знает.
На сей раз удача нам улыбнулась. Еще до того, как на зимнем небе погасли последние лучи света, на пути появилась гостиница. Пока не выпало ни снежинки, но тяжелое серое небо обещало снегопад на целый день. Может быть, мы проснемся, занесенные снегом. Но, по крайней мере, на ночь у нас будут теплые постели. Или, как оказалось, постель.
При виде нас трактирщик поморщился.
– С этой скверной погодой, боюсь, у нас только одна комната и осталась.
– Ничего, – сказал Яконо. – Мы поместимся.
– Там кровать-то… одна, но я попрошу хозяйку развернуть еще спальную циновку, и…
– Беспокоиться незачем. Мы и так поместимся.
Он сказал это спокойно, без малейшего смущения и неловкости, и в голосе слышалась теплота – вероятно, только я ее уловила. И в мои-то страшно сказать какие годы щеки у меня покраснели, а на потолке обнаружились очень интересные завитушки.
Кланяясь и улыбаясь, трактирщик, казавшийся таким же бессловесным, какой часто бывала и я в присутствии Яконо, повел нас вверх по лестнице, то и дело оглядываясь, проверяя, что мы следуем за ним. Маленькую, но теплую и уютную гостиницу наполнял аромат стряпни, в противоположность холодной тьме, сгущавшейся за окном. В комнате не было ничего лишнего, только узкая кровать, небольшой столик и потрепанное кресло, видавшее лучшие времена.
Он впустил нас внутрь, а сам остановился в дверях, потирая руки.
– Замечательно, благодарю вас, – со всей искренностью произнес Яконо. – Сколько за ночь? И еще нужен горячий ужин и стойла для лошадей.
Не торгуясь, Яконо заплатил требуемую сумму, улыбаясь трактирщику, пока тот не ушел.
Принесли горячей воды, и мы умылись. Потом прибыла еда, и мы поели, подвинув столик к кровати, чтобы ужинать вместе – один на матрасе, а другой в дряхлом кресле, но обоим тепло, уютно и сытно.
Я никогда особо не волновалась, ложась с мужчиной в постель, но, как выяснилось, все когда-то случается в первый раз. Как можно делить постель с кем-то без секса, я понятия не имела, а близость и уязвимость пугали. Но, когда Яконо разделся до пояса и нырнул в кровать со мной рядом, когда его грудь прижалась к моей спине и он меня обнял, это было прекрасно. Он был сильный и нежный, и дышал мне в затылок, и хотелось, чтобы за ночь выпал глубокий снег и нам пришлось здесь остаться подольше.
– Когда мы доберемся до твоего дома, там тоже будет мало кроватей? – спросила я.
– Обычно кроватей хватает, но кто знает. – Я почувствовала тепло его дыхания на своей шее. – Если ты захочешь.
– Я думаю, это было бы… славно, – сказала я, крепче сжимая обнимавшую меня руку. – Да.
У меня не было уверенности в том, что ждет впереди, да и быть не могло, но впервые появилось ощущение открытого пространства, возможности, и, свернувшись в тепле Яконо, я просто существовала. Там, снаружи, дул ветер и падал снег, и я никому не была нужна. Даже смерти моей никто не хотел. Там, куда мы едем, мне необязательно оставаться Кассандрой Мариус, я могу стать кем угодно, кем захочу, и со мной будет Яконо, с добрыми глазами и щедрым сердцем.
«Мне он очень нравится, Касс, – сказала Кайса, когда обе мы уплывали в сон. – И мне очень нравится… это. Все это».
«Да, и мне он тоже нравится, но… Кайса?»
«Да, Кассандра?»
«А еще мне очень нравишься ты».
И впервые в жизни мне удалось заставить ее потерять дар речи.
Мансин однажды сказал, что император Кин удерживает трон благодаря силе отличной легенды, которая кажется правдивой, как бы мало правды в ней ни было. Люди восстают против шероховатостей в истории, хотя следует опасаться именно совершенных, в которых нет ни малейшей трещинки между фрагментами, и каждая шестеренка вращает ее в нужную сторону. Правильную. Смерть Мансина от рук дочери, которую он жестоко эксплуатировал и не ценил по достоинству, стала еще одной шестеренкой, сдвинувшей нас к новому будущему. Вот так и возникла легенда.
В условиях царившей в Симае неразберихи нужно было принять множество решений, составить указы и отправить послания, отдать приказы и провести советы, и у нас с Сичи едва хватало времени перевести дух и сказать друг другу, что мы справимся. Но мы должны были справиться, потому что иначе Кисия вернулась бы к жизни по прежним, закостенелым шаблонам, задушив перемены. Мы мечтали о будущем, в котором не нужны императоры-боги, а войны с Чилтеем не повторяются каждый год, где горные племена называют Кисию своим домом. Но это будущее не наступит, если за него не бороться. Каждый день. С каждым вздохом.
Через несколько дней после взятия Симая мы встретились с последними оставшимися левантийцами рядом с их лагерем. Это было не официальное мероприятие со знаменами, шатрами и придворными, а скорее встреча старых друзей на обочине.
Многие уже уехали, торопясь на север. Другие задержались на пару ночей, а раненые – еще дольше. Теперь все покидали Кисию и пришли попрощаться с Нуру и Тором.
В тот пасмурный день на пустыре нас ждал десяток левантийцев, и каждое лицо было знакомо, хотя я не знала всех по именам. Нуру и Тор осадили лошадей и тут же спешились, и крепко обняли каждого из тех, кто пришел попрощаться, не сдерживая слезы. Только спрыгнув с седла, я обвела взглядом собравшихся воинов и увидела Раха. Он сидел, прислонившись к дереву, и откинул голову назад, щетина на ней сливалась по цвету с корой и была не намного темнее синяков на его лице.
Я шагнула вперед, но остановилась, переведя взгляд на стоящего неподалеку Гидеона.
– Что случилось?
– Он сражался за нас, – сказал Гидеон, вскинув голову. – Как всегда. Даже когда это глупо, а мы этого не заслуживаем.
– Гидеон, – сказала Сичи, и тот заключил ее в объятья.
Я даже позавидовала им: на мгновение их души как будто слились – так хорошо они понимали друг друга.
Мне хотелось бы вот так попрощаться с Рахом, но он не только не встал, но даже не открыл глаза. Он хотя бы дышал – и только этим я могла утешиться. Подойдя ближе, я заметила новые раны, так много, как будто он еще не развалился на части только благодаря повязкам и надежде.
– Рах, – тихо произнесла я, опускаясь рядом с ним на колени во влажную траву, под доносящуюся болтовню на левантийском. – Рах?
Его веки затрепетали, и на мгновение он вернулся в реальность, посмотрев на меня из отекших глазниц. Его губы дрогнули в улыбке.
– Мико, – сказал он, и у меня выступили слезы.
Со всей нежностью я провела рукой по его бритой голове, только чтобы прикоснуться к нему в последний раз. Если ему было больно, он этого не показал.
– Ты тоже должна его поблагодарить, как и мы, – сказал за моей спиной Гидеон. – Хотя он сделал это не ради тебя, – добавил он.
– Я знаю. – Я повернулась к Гидеону – воину, разделившему мою империю. Укравшему мой трон. Тому, которому всегда был верен Рах. – Он сделал это ради тебя.
Гидеон э’Торин поднял брови, в которых не было рыжины, как в волосах.
– Сомневаюсь. Он любит меня, как и я его, но это не значит, что я не понимаю, каков он.
– И каков же?
– Очень эгоистичный.
Я посмотрела на Раха, вспоминая, как он помог мне добраться до Сяна, где я надеялась найти приют, как карабкался вместе со мной в утлую лодку, чтобы не оставлять меня в одиночестве, как прошел рядом со мной всю Кисию, не жалуясь на усталость, и покачала головой.
– Как ты можешь так говорить? Он стольким пожертвовал. Ты сам сказал, что он ранен, потому что сражался за свой народ, который этого не заслужил.
– Да. – Гидеон наклонил голову, разглядывая меня как диковину. – Это не значит, что он поступил так бескорыстно.
– Ты вроде бы сказал, что любишь его.
– Да. А ты разве нет?
От насмешки в его пронизывающем взгляде мои щеки покраснели, и я попыталась вспомнить сломленного Гидеона, которого встретила в Куросиме, его голову на коленях Сичи, когда она пыталась его успокоить. Тогда я его жалела, моего главного врага, и мне так хотелось и сейчас его пожалеть, а не чувствовать себя маленькой глупышкой под его взглядом.
– Слишком сильно, чтобы говорить о нем подобные гадости, – сказала я, надеясь стереть его улыбку.
Но она только стала шире.
– Подлинная любовь видит изъяны, но не колеблется.
Пока он это произносил, его взгляд скользнул к Раху, наполнившись теплом. Рах тоже посмотрел на Гидеона, и, хотя не понимал наш разговор, в их глазах читалось такое понимание, что у меня сжалось сердце. Я никогда еще не стояла между двумя людьми, так пылко любящими друг друга, что буквально кипел воздух.
– У меня есть послание от доминуса Дишивы э’Яровен, – сказал Гидеон, наконец повернувшись в мою сторону. – Она теперь новый иеромонах Чилтея и останется там, чтобы построить на побережье новое поселение. Она говорит, ей не терпится снова встретиться с тобой, и уверена, что вы отлично поладите.
Я не могла понять, исходит ли от слов отсутствующего здесь иеромонаха угроза, или все дело в интонации, с какой их произнес Гидеон – он был олицетворением опасности. Рах медленно поднял на нас взгляд. Мне хотелось попрощаться с ним, увидеть в последний раз, но сейчас я желала только одного – скрыться в безопасности своего мира, поэтому наклонилась и прижалась губами к его лбу, найдя свободное от ушибов место.
– Прощай, Рах, – сказала я. – Всего хорошего.
Он поднял голову, взгляд единственного открытого глаза был туманным и спутанным.
– Прощай, Мико. И прости. Эшенья сурвеид.
Вскоре мы ушли, Тор и Нуру попрощались со всеми. Бледному и стиснувшему зубы Раху помогли забраться в седло, а остальные держались в сторонке.
Мы вчетвером ехали молча, но у холма, где нас ждали гвардейцы, у меня возникло ощущение, что за мной наблюдают, и я оглянулась, надеясь в последний раз улыбнуться Раху. Но это был Гидеон. Он скакал рядом с Рахом, но на мгновение сосредоточил все внимание на мне. Он не хмурился и молчал, просто наблюдал за нашим отъездом, но я не сдержала дрожь. Ведь он не только тот сломленный Гидеон, которого я встретила в Куросиме, но тот, кто уничтожил целую армию чилтейцев, считавших его своим союзником, расправился с тысячами кисианцев, сжег наши города и пытался построить империю на костях моей. Безжалостный. Целеустремленный. Предприимчивый.
Я заставила себя отвернуться, смотреть вперед, слушать Сичи и думать о будущем, но мысли все равно возвращались к этому взгляду и насмешливой улыбке, которая разрывала меня на куски. Раху повезло иметь такого друга, но, возможно, степям не повезло. На что готов такой человек ради того, кого любит?
Мейлян сгорел. А все, что уцелело, растащили для строительства и припасов, как голодные звери потрошат труп. И все же каким-то образом среди руин и завалов, обугленных камней и пустых оболочек жила красота, отказывающаяся умирать.
Я шла в одиночестве по тому, что осталось от садов при дворце, а от зданий уцелели лишь выщербленные каменные арки и поваленные балки, словно их раздавила гигантская рука. Но пруд, где мы с Танакой и Эдо играли в пиратов, всё еще был на месте, как и мое любимое дерево, а на императорском кладбище лежал отец, по которому мне не разрешали горевать.
Меня ждали Сичи и генерал Рёдзи, сегодня не в качестве командующего императорской гвардией. Прошло много дней, прежде чем мы сумели воспользоваться сведениями, предоставленными Кассандрой, но в конце концов матушкино тело нашли и привезли домой. Хотя дома уже не было, если считать домом здания и город, но всегда остается дом другого рода – он там, где те, кого ты любишь.
Стоя у свежевыкопанной могилы, я взяла Сичи за руку. Рядом с могилой Катаси Отако осталось место, и я не могла не задуматься: быть может, матушка всегда хотела лежать рядом с ним, чтобы хотя бы после смерти они могли навеки воссоединиться, если не смогли при жизни. Я надеялась найти и Танаку, но Кой по-прежнему оставался под контролем чилтейцев, так что придется еще немного подождать.
Ухая от натуги, пара слуг принесла из развалин конюшенного двора гроб. Я посмотрела на могильную плиту. «Катаси Отако». Это имя всю жизнь нависало надо мной как клинок, вдохновляя гордиться им. Носить его. Сичи сжала мою руку, успокаивая, а Рёдзи потоптался на месте, сжав зубы.
В тот день императрица Хана Ц’ай, младшая дочь императора Лана Отако, обрела вечный покой рядом с человеком, которого всегда любила. Священник пробормотал молитвы. Посеяли семена цветов канасими. И после тихой церемонии мы трое остались у могилы вместе со своим горем.
– А знаете, она ведь хотела вернуться ко мне, – сказала я. – По словам Кассандры. Она ехала обратно.
По щекам потекли слезы. Если бы только у нее получилось. Если бы только мы смогли хотя бы пару минут посмотреть друг на друга, посидеть за пиалами с чаем и просто смотреть. Я увидела бы непростую, решительную женщину, которой всегда была матушка, а она с гордостью увидела бы, кем я стала. Но эту возможность у нас украли, как и многое другое.
– Сейчас она дома, – сказала Сичи, опять сжав мою руку. – И мы найдем Танаку. Обязательно найдем. И тоже привезем его домой.
– Мне так хотелось бы сказать ей… сказать, что теперь я понимаю. И мне жаль, что я ее не слушала. Жаль, что всегда и всеми силами восставала против того, что она давала Танаке. Мне хотелось бы… хотелось бы сказать ей, что я ее люблю.
– И ей бы это понравилось, – откликнулся Рёдзи. – Больше всего на свете. Но она и так это знала, Мико. Она знала.
У меня больше не осталось слов, одни только слезы, и мы втроем долго стояли там и молчали, оплакивая не только конец жизни, но и конец эпохи, стояли в окружении руин и сами все в шрамах. Но если мы хотели построить нечто новое, сильное и цельное, это невозможно сделать на острие боли. Мы должны построить это на наших мечтах.
Я водил пальцем по строчкам на языке темпачи и медленно читал. Бумага казалась хрупкой, возможно, потому что принадлежала Эзме, а я мог думать только о ее безжизненной, сухой коже. Мне приходилось напоминать себе, что она мертва и, обернувшись, я не увижу ее у себя за спиной – так неотступно присутствовала она в моих мыслях. Я чувствовал на себе ее взгляд, куда бы ни пошел.
«1. Вельд сокрушен предводителем», – написала она, делая заметки на странице. Имя Гидеона было зачеркнуто, а далее говорилось: «Дишива изгнана своим гуртовщиком».
Я дважды перечитал исходный текст, надеясь найти то, что она упустила, уточнение, какой предводитель имелся в виду, но тщетно.
«2. Вельд сокрушен в тронном зале, – продолжались заметки. – Какая-то ссылка на участие Дишивы в перевороте?»
Спрашивала ли она когда-нибудь Дишиву о том дне? Только это я был сокрушен, смотрел на Гидеона и видел незнакомца, приговорившего меня и вставшего на путь, по которому я не мог идти.
«3. Сокрушен в пещере». Мне не нравилось вспоминать о том, как мы застряли под землей, слишком много было тогда страха.
«4. Заколот в спину императрицей, иначе упоминаемой как некто, являющийся одновременно предводителем и богом».
Я перечитал изначальный текст о четвертой смерти раз шесть, пытаясь найти способ выкрутиться. Мико меня не предавала, по крайней мере в том смысле, какой мы обычно вкладываем в слово «предательство». Она оказалась связанной решением, которого не могла изменить, пообещав Эзме жизнь Гидеона. Но в книге не говорилось однозначно, что это императрица. «Предводитель и бог» могло значить многое. Это мог быть Лео, мне до сих пор было больно вспоминать, как он использовал и предал мою дружбу, или даже сама Эзма, когда бросила меня умирать.
«5…»
Книгу вырвали у меня из рук, сплетение нацарапанных слов сменилось хмурым лицом Гидеона.
– Рах. – Он спрятал книгу за спину. – Сколько ни читай, ничего нового в ней не появится. И ты не восстановишь силы, если не будешь есть.
Гидеон бросил книгу рядом с седельной сумкой по другую сторону костра и сел, взяв в руки одну из поцарапанных глиняных тарелок, которые где-то раздобыл. Значительная часть последних недель была скрыта за пеленой измождения или заменена словами на языке темпачи, когда я снова и снова перелистывал книгу. Мне следовало отступиться, но каждый раз, закрывая глаза, я видел Эзму, указывающую на меня с ужасом на обмякшем лице: «Ты».
Гидеон жевал и смотрел на меня, низко сведя брови. После Симая он снова изменился. Он не стал лучше и не вернул свое прежнее «я». Так не бывает, как бы этого ни хотелось. Возможно, ему нужно было встретиться лицом к лицу не с Лео, а со своим народом и болью своего поражения. Теперь он действовал чуть более целеустремленно. У него снова появилось будущее.
Он указал на стоявшую передо мной тарелку.
– Ешь.
Я тихо засмеялся и взял тарелку. От громкого смеха до сих пор болели ребра.
– Кажется, ты рад отплатить мне за все то время, когда я указывал тебе, что делать, пока тебе было плохо.
Он не ответил, только ел и смотрел.
Мы много молчали в нашем походе на север, медленном путешествии по равнинам памяти, минуя места, где мы сражались и стояли лагерем, где страдали и теряли людей, которых уже не вернуть. Возвращение домой оказалось труднее, чем я ожидал.
Я сунул в рот комочек риса и медленно жевал, сердясь, что даже такое простое действие до сих пор причиняет боль. С каждым днем мне становилось немного лучше, черные синяки превращались в бесцветные пятна. Диха зашила мои раны. А может, ее лицо всплыло у меня в голове из-за воспоминания о том, как она цокала языком, штопая меня в лагере дезертиров. Она сказала, что я был слишком изранен, чтобы встать и пойти, преследовать Эзму и сражаться, но я вылез из кожи вон, лишь бы прикончить фальшивую заклинательницу, и едва не прикончил самого себя. Взгляд Дихи был настороженным, и она не стала задерживаться возле меня.
Мы с каждым днем уходили все дальше на север, и становилось все холоднее. Мне это не нравилось, но мы двигались так быстро, как только могли, поскольку сидеть в седле даже час было пыткой. Поддерживать огонь костра тоже было непросто, ведь лишь Гидеон мог охотиться, собирать дрова и ухаживать за лошадьми. Я же только вываливался из седла и лежал на земле, жалея себя. И читал книгу Эзмы.
Когда мы закончили ужинать и костер начал угасать, Гидеон развернул циновки и вывалил в кучу одеяла. Мы собирали их, где только могли, и теперь у нас были две туго набитые седельные сумки. И всё же раннее утро впивалось в мои кости ледяными пальцами.
– Вот. – Гидеон бросил последнее одеяло рядом со мной. – Сделай себе гнездышко. Пойду проверю лошадей.
Одеяла были теплые, а некоторые даже мягкие, но, глядя, как Гидеон удаляется в ночь к смутным очертаниям Дзиньзо и Орхи, я думал только о книге Эзмы. Гидеон оставил ее возле седельной сумки. Совсем недалеко, и несколько минут чтения записей стоили краткого приступа боли.
Каждый раз, когда мне какое-то время не приходилось шевелиться, я забывал о том, как трудно двигаться. Доползя до седельной сумки с другой стороны костра, я уже не смог ползти обратно. И поэтому сел и открыл книгу на том месте, где остановился.
«4. Заколот в спину императрицей». Этот пункт волновал меня больше, чем следовало, и я возвращался к нему снова и снова, и каждое воспоминание о Мико вызывало множество самых разных чувств.
«5. Вельд сокрушен предательством, покинут в то время, когда больше всего нуждался в соратниках», – гласила следующая строка. Я рассмеялся: слишком часто такое происходило со мной.
«6. Вельд сокрушил сам себя, принес в жертву». На этой строке мой взгляд всегда задерживался, я не мог читать дальше, только сидел и гадал, поняла ли умирающая Эзма, что это она сделала эти слова правдивыми. Я всё еще носил в себе эту боль, и даже когда мои синяки исчезнут, а раны затянутся, воспоминания будут жить вечным шрамом в моем сознании, подобно тем, что носил в себе Гидеон.
Я будто силой мысли притянул Гидеона, и он появился рядом, но на этот раз не выхватил книгу из моих рук, а просто устало и печально посмотрел с высоты своего огромного роста.
– Тебе помочь вернуться к одеялам?
Я нуждался в помощи, но помотал головой, предпочитая морщиться и скрипеть зубами, но не признавать, что идея была неудачная. Или что я не могу перестать думать о книге. «Сокрушил сам себя, принес в жертву». Даже добравшись до циновки, я не перестал дрожать, и это не имело никакого отношения к холодному ночному воздуху.
Гидеон бросил в костер последний кусок дерева и расстелил одеяла, создавая теплый кокон. Я был благодарен за одеяла, но только его тепло, когда он прижимался к моей спине и обнимал, позволяло мне спать по ночам.
Гидеон нашел меня в Симае, когда последние лучи солнца уже тянули к небу оранжевые пальцы. Его рука скользнула в мою, он прижался лбом к моей груди, шепча благодарственную молитву. Мне была знакома эта благодарность с тех пор, как я не дал ему перерезать себе горло. «Мы оба сломлены, – думал я, погружаясь в сон, – но, по крайней мере, мы есть друг у друга».
Чтобы добраться до побережья, потребовалось еще десять дней. С каждым из них я мог ехать в седле дольше и помогать больше, хотя пройдет еще много недель, прежде чем я восстановлю былую силу и ловкость. А пока я довольствовался тем, что мог идти, не шипя от боли, как закипающий чайник.
С раннего утра мы чувствовали запах соленых брызг и слышали крики морских птиц, но увидели первый проблеск синевы на горизонте только ближе к вечеру. Гурт Торинов не имел особой связи с морем, а мне на всю жизнь хватило той утлой лодки у берегов Сяна, и все же от этого зрелища к горлу подступил ком.
Гидеон остановил Орху на вершине холма и смотрел вниз, ветер трепал его отросшие волосы.
– Ты уверен, что хочешь это сделать? – не поворачиваясь, спросил он.
Я кашлянул, надеясь, что голос не выдаст моих чувств.
– Да. А ты?
Он пронзил меня серьезным, пристальным взглядом, и у меня внутри все перевернулось, как всегда, когда Гидеон так сводил брови.
– Я не уверен, – сказал он. – Я уже давно смирился с тем, что никогда не увижу степи.
– Ты забрался довольно далеко на север для того, кто не уверен, хочет ли переплыть море.
– Одно дело ехать куда-то, другое – достичь места назначения. И кроме того, я как-то не думал, что это может стать реальностью: поскольку я не могу представить себя дома, этот берег всегда будет в дне пути от нас. Снова и снова.
От мысли, что мы зашли так далеко, только чтобы попрощаться, ком в горле стал еще больше.
– Гидеон, я…
– Ты не можешь остаться здесь, – перебил он. – Даже если останусь я. Я знаю. Иначе ты выучил бы кисианский и остался со своей императрицей. Вер брии а сенаи.
– Что это значит?
Он улыбнулся, мягкая улыбка стала еще мягче благодаря вечернему свету и развевающимся на ветру волосам.
– «Я пойду туда, куда пойдешь ты». Точнее было бы перевести как «Мой дом – это ты», но так уж слишком сопливо.
– Но приятно.
Я хотел бы ответить теми же словами, но как бы ни желал сохранить Гидеона, когда наконец обрел его, степи звали меня, будто тянули за веревку, обвязанную вокруг сердца. Если Гидеон захочет остаться, мне придется выбирать между любовью к нему и степям, и это будет больно.
– Да, приятно, – согласился он. – Но мы не можем допустить, чтобы твое эго слишком раздулось.
– Это маловероятно. Я и так уже просто скорлупа, набитая сомнениями, но в случае чего ты обязательно напомнишь, какое я дерьмо.
Он поднял брови и улыбнулся, одновременно вызывающе и удивленно, и я подумал, не устремились ли его мысли к той заброшенной лавке в Симае, как и мои. Сколько бы мы ни говорили, что нужно всё обсудить, что это неровное начало нового пути, но мы еще не пошли по нему, никто из нас не был готов к чему-то большему, чем просто знать, что другой рядом. Наши раны еще не затянулись достаточно, чтобы изливать души и мысли даже друг другу.
– Ладно, – вздохнул Гидеон, снова глядя на море. – Не пора ли нам двигаться дальше? Или разобьем лагерь здесь и проделаем остаток пути утром?
Мне ужасно хотелось достичь конечной точки, потрогать соленую воду моря Глаза, но я покачал головой.
– Нет, давай… давай остановимся на ночь здесь. Один день ничего не изменит.
В ту ночь я не вынимал книгу Эзмы из седельной сумки. Мы с Гидеоном развели скудный костер, сидели и болтали обо всем, что придет в голову. Разговор тек подобно волнам и ветру, с легкостью, которой мы не чувствовали уже долгое время. В тот момент Гидеон снова был моим старым другом, но теперь я видел блеск в его глазах, а когда мы улеглись в гнездо из одеял, нас грели не только они, но и страсть.
– Верии а сена йи, – сказал я, когда мы лежали, сплетясь под луной, не обращая внимание на боль в ранах.
Гидеон рассмеялся.
– Вер брии а сенаи. Но нет. Никогда не говори мне то, что, по-твоему, я хочу услышать. Обещаешь? Мне хватит лжи и притворства до конца жизни. И пока ты любишь меня, твоя любовь необязательно должна принимать ту же форму, что и моя.
– Ладно, а как тогда сказать на кисианском «Я всегда буду сражаться за тебя»?
– Эш тории киис ур вер, – сказал он, приподнимаясь на локте и целуя меня в шею. В щеку. В шрамы на подбородке. – Ки’аш ур вер. Ки’вор ур вер. Скорш а сенаи ур вер.
– Слишком много слов. Даже я это понимаю.
– Я сказал, что всегда буду сражаться за тебя. Умру за тебя. Убью за тебя. Сожгу за тебя весь мир.
По коже пробежала дрожь восторга, смешанного со страхом, и я прижался к нему, вновь разгорелось желание.
– Почему твои слова всегда гораздо лучше моих?
– Потому что ты, мое солнце, моя луна, моя земля, моя душа, в этом полное дерьмо.
Когда мы въехали в Харг, солнце еще не развеяло утреннюю прохладу. Дзиньзо и Орха, словно почувствовав нашу нерешительность, замедлили шаг, когда вокруг выросли шатры и загоны. Земля, за которую сражалась Дишива. Я знал, что здесь будут левантийцы, одни останутся, другие отправятся домой, но не был готов к такому их множеству. Или к такому множеству взглядов. Разговоры обрывались, головы поворачивались, и шепот волной несся впереди нас.
– Смотри, а нас не совсем забыли, – заметил Гидеон. – Это хорошо.
– Можем поспорить, на кого из нас таращатся больше.
Он фыркнул от смеха.
– Ты убил заклинательницу.
– Я ничто по сравнению с вами, ваше императорское величество.
О чем бы ни шептались левантийцы, их взгляды провожали нас до самого города, а некоторые Клинки даже пошли за нами, настороженно, будто ожидая, что мы выхватим оружие и перебьем их. Гидеон тяжело вздохнул.
Харг, скорее порт, чем город, располагался у подножия высоких холмов, и его дома будто падали в море. Наверху зеленели поля и уже паслись лошади, повсюду, словно грибы, вырастали скопления шатров. Я скептически относился к планам Дишивы, но те левантийцы, которые не стали глазеть на нас, занимались делом: рыбачили, строили, что-то готовили на одном из многочисленных костров. У кромки воды даже шла игра в хойю, босоногие Клинки бросались за мешком, приземляясь на темный песок.
– Рах, дружище! – По ступенькам соседнего дома поспешно спускался Амун. – Ну наконец-то! Сколько можно заставлять себя ждать!
– Столько, сколько нужно, – проворчал себе под нос Гидеон.
Времени отвечать не было: Амун пронесся сквозь собравшихся зевак, от широкой улыбки у него едва не трескалась голова. Он раскинул руки, и, спешиваясь, я упал в его крепкие объятия. Когда он наконец меня отпустил, я был уверен, что к сломанным ребрам добавилось еще несколько.
– Ты так долго ехал, я уж подумал, что вас сожрали дикие кролики.
– Ну уж нет, я не настолько плох, чтобы не сожрать их первым. Хотя, если быть честным, то охотился Гидеон, а я только жаловался.
После упоминания Гидеона Амун посмотрел на него и сухо поприветствовал:
– Гидеон.
– Амун.
Через несколько секунд неловкого молчания Амун повернулся к собравшимся и замахал руками.
– На что вы тут уставились? Здесь вам не балаган, идите, займитесь делом.
Ворча и бросая на нас долгие взгляды, группа разошлась, чтобы разнести слухи по поселению. Вскоре всем и каждому станет известно, что прибыли убийца заклинательницы и император.
– Как вижу, наша слава бежит впереди нас, – сказал я, глядя на группу Клинков неподалеку. – Дурная слава. – Когда я решился снова взглянуть на Амуна, его лицо искажала гримаса, которая только усилилась, когда я добавил: – Они уже придумали для меня прозвище?
– Ты не захочешь его узнать, – ответил он. – Оно нелепое и бессмысленное, и я уверен, что они забудут его, как только ты…
– Уберусь с глаз долой? – закончил я, чувствуя скорее утомление, чем гнев. Как плохи были бы их дела, если бы я сделал иной выбор, но гораздо проще притворяться, что они и пальцем меня не тронули или не приняли собственное неудачное решение. Легче было заклеймить меня изгоем, похоронив благодарность вместе с чувством вины. Я сжал руку Амуна. – Давай, выкладывай. Лучше знать.
Гримаса, похоже, приклеилась к его лицу. Он посмотрел на Гидеона, словно прося о помощи, но не получил ее.
Амун вздохнул.
– Это… Они называют тебя Богоубийцей.
– Как?
«Храбр перед лицом Бога, этот богоубийца преклоняет колени, падает, поднимается, живет, чтобы пройти путь избранного, чтобы построить их дом заново».
– Не знаю, кто это начал, но думаю, это потому что между разговорами об этом… святом Вельде, которым пытался стать Лео, и новым положением Дишивы, всё, что здесь произошло, казалось… важным? Как бы там ни было, не обращай внимания. Уверен, они скоро забудут и жизнь продолжится.
– Хм, Богоубийца, – протянул Гидеон, будто пробуя слово на вкус. – Мне нравится. Очень эффектно. Хотя звучит так, будто ты выше меня, а это неправда.
Я слышал его слова и неохотный смешок Амуна, и все же передо мной стояла Эзма, указывая пальцем в последнем ужасающем осознании: «Ты».
«Этот богоубийца преклоняет колени, падает, поднимается, живет, чтобы пройти путь избранного, чтобы построить их дом заново».
– Рах? – в поле зрения появилась голова Амуна. – Все хорошо? Слушай, Лашак и Диха уже отправились домой, но я уверен, что Дишива будет рада тебя видеть. Хочешь…
– Нет.
Я думал остаться, побыть здесь и расслабиться, вспоминая, каково это – принадлежать к гурту, но слова проклятой книги зазвучали в голове, и я отступил на шаг.
– Нет. Если есть корабль, нам надо идти.
– Всегда есть какой-нибудь корабль. Похоже, прошел слух, что иеромонах со своим толстым чилтейским кошельком находится здесь и покупает много припасов, поэтому корабли постоянно прибывают. Большинство из них рады подзаработать, перевозя левантийцев через море.
– У нас нет денег.
Гидеон подался вперед, и седло заскрипело под его весом.
– Богоубийцам плохо платят.
Богоубийца. Словно удар молотом.
– За это тоже платит секретарь Дишивы. Она считает, что он пытается отправить отсюда как можно больше левантийцев, чтобы остальные члены Девятки не слишком пугались.
– Мы сожалеем о том, что сделали с вами, а теперь проваливайте.
– Проклятье, нет, они не собираются извиняться, но точно хотят избавиться от нас как можно быстрее – на случай, если мы затаили обиду.
Я ничего не сказал. Дзиньзо тряхнул головой, нарушив неловкое молчание.
– Ты уверен, что не останешься даже на ночь? – спросил Амун.
Как ни отгонял он собравшихся Клинков, слишком многие остались стоять, наблюдая издалека, и мое имя и преступления не сходили с их уст. Сражаясь за свой народ, за то, чтобы он мог вернуться домой, я стал еще большим чужаком, и придется смириться с этим. Позже. А пока я просто хотел уехать как можно скорее. Подальше от имени, которым они меня нарекли.
Я положил руку Амуну на плечо.
– Нет, но спасибо тебе. Достаточно и того, что пригласил меня остаться. Я не могу…
Я не мог подобрать слов, чтобы не выворачивать перед ним душу, но он понимающе кивнул.
– Тогда, увидимся на родине. Береги себя. – Амун посмотрел вверх. – И ты, Гидеон. Приглядывай за этим идиотом, по крайней мере, пока я не вернусь, ладно?
– Задача трудная, но я попытаюсь.
Амун криво ухмыльнулся, хлопнул меня по плечу и отошел, давая мне место, чтобы забраться в седло. В моем состоянии это было непросто, но я постарался изо всех сил – слишком много было зрителей. Там были даже чилтейские рыбаки, сидевшие на причале, и моряки, ожидавшие прилива, некоторые в нарядах темпачи – я впервые увидел их с тех пор, как покинул дом целую вечность назад.
Кивнув Амуну, я послал Дзиньзо вперед, радуясь, что он может нести меня вместо моих ослабевших ног.
– Все хорошо? – спросил Гидеон, поравнявшись со мной.
– Прекрасно. Давай просто найдем корабль и уберемся отсюда.
У пристани стояли три корабля с малой осадкой, а четвертый стоял на якоре в более глубоких водах, грузы с него переправляли на гребных лодках. Левантийцы были повсюду: лошади, припасы, мешки, тюки соломы – клубок кипучей деятельности и знакомых запахов, противостоящих терпкому запаху моря. Пара Клинков спорила с торговцем-темпачи, а Ошар пытался перевести разговор встревоженного чилтейца с троицей левантийцев, чьи лошади были нагружены поклажей. Третий корабль, похоже, недавно причалил, и темнокожие матросы таскали по широкому трапу какие-то ящики.
– Добрый день, – обратился по-левантийски Гидеон к их капитану.
Тот внимательно оглядел нас и наших лошадей, прежде чем ответить на чилтейском, и удивленно поднял брови, когда Гидеон ему ответил. Я с радостью предоставил ему вести переговоры, а сам смотрел по сторонам, наполняя душу этой землей и людьми, которые решили остаться. Скоро на пастбищах появятся лошади, а левантийцы смогут заниматься земледелием и охотой, возводить дома из дерева, добавляя их к тем, что уже выстроились вдоль берега. Перед одним домом стоял человек во всем белом. Дишива. Уехать, не попрощавшись, было трусостью, но сегодня я был трусом, и если кто-нибудь мог меня понять, так это она. Я поднял руку в знак приветствия, и она сделала то же в ответ – простой жест преодолел пропасть, лежавшую теперь между нами. Мы начинали идти по одному пути, но наши дороги давным-давно разошлись.
Провозившись с лошадьми и припасами, мы только к вечеру устроились в трюме корабля вместе с горсткой других левантийцев. Они держались от нас подальше, не давая забыть, что даже в условиях нехватки места никто не хочет приближаться к Богоубийце. Что ж, по крайней мере, торговые корабли использовались для торговли лошадьми, и у Дзиньзо и Орхи были собственные узкие стойла, которые помогут им держаться на ногах в бурном море.
Гидеон спокойно сидел на соломе, прислонясь к борту корабля, как можно ближе к ногам Орхи. Он смотрел на шепчущихся левантийцев до тех пор, пока те не отворачивались, хотя делал он это ради себя или ради меня, я точно не знал.
– Иди сядь, – сказал он, протягивая руку.
Рядом с ним я мог быть только тем, кто я есть, и больше никем, но я не взял его руку.
– Мне нужно подышать воздухом, – сказал я и перекинул через плечо седельную сумку. В освещенном фонарями полумраке Гидеон смотрел скорее на нее, чем на меня. Он все понял, но ничего не сказал, просто проводил меня своим обычным пристальным взглядом.
Когда я поднялся по скользкому трапу на палубу, где, недовольно поглядывая на меня, суетились матросы, солнце уже садилось. Чилтейский берег еще не скрылся вдали, и я видел фигурки людей, передвигающихся по городу. Это зрелище почему-то навевало грусть.
Я прислонился к борту. Своими шагами и болтовней матросы создавали вокруг своеобразную музыку, а приказы выкрикивались под бой тяжелого барабана на носу. Как только я отошел в сторону, все перестали обращать на меня внимание, и, когда я достал книгу Эзмы и открыл знакомые страницы, моим спутником был лишь морской бриз.
1. Вельд сокрушен предводителем.
2. Вельд сокрушен в тронном зале.
3. Сокрушен в пещере.
4. Заколот в спину императрицей, иначе упоминаемой как некто, являющийся одновременно предводителем и богом.
5. Вельд сокрушен предательством.
6. Вельд сокрушил сам себя, принес в жертву.
И дабы самому стать богом и Вельдом Возрожденным, как было предсказано, он должен убить лжесвященника и навеки стать Богоубийцей.
Я закрыл глаза, но слова отпечатались на моих веках. Просто слова, давным-давно написанные кем-то в священной книге религии, которой я не следовал, про бога, в которого я не верил. Лео пытался воплотить их в жизнь. Эзма пыталась. То, что я прошел все шаги, было лишь преднамеренной подгонкой событий под предсказание или, в лучшем случае, совпадением. Такое часто случается.
Я резко захлопнул книгу. Харг уже слился с местностью, и ни единого человека невозможно было различить в его смутной тени здесь, на краю мира, откуда наша родина и наш образ жизни теперь простирались в новом направлении. Темные волны внизу бушевали, словно голодные звери. Я мог бы уронить туда книгу, выпустить ее из рук и смотреть, как она погружается в воду, чтобы пойти на корм какому-нибудь созданию, живущему в глубинах. Она жила бы какое-то время в моих мыслях, но время превращает воспоминания в тени, и когда-нибудь я освободился бы даже от них. Это так просто.
Я сунул книгу обратно в сумку. Не сегодня. Может быть, завтра я буду готов от нее избавиться. Я спустился в трюм, пропахший потом, солью, лошадьми и дерьмом, и сел на солому рядом с Гидеоном. Его рука легла мне на плечо, и он ничего не спросил, просто прижал меня к себе. Его императорское величество и Богоубийца наконец-то возвращались домой.
Я бы хотел посвятить эту книгу своей жене Блэйхин, которая понимает меня, но не убегает с воплями из комнаты, а также моей дочери Тине, которая сделала нашу семью единым целым.
«…меня вечно томит жажда познать отдаленное. Я люблю плавать по заповедным водам и высаживаться на диких берегах».
– Значит, вы отрежете мне голову. – Я вопросительно посмотрел на продажника. Это была провокация. Я это знал, он это знал, я знал, что он это знает.
Продажник ухмыльнулся. Пока я и мой бумажник уделяем внимание ему, он с радостью мне подыграет.
– Мистер Йоханссон…
– Пожалуйста, зовите меня Боб. Вы же не с моим отцом разговариваете.
Менеджер по продажам из «КриоЭтерны» – судя по бейджику, его звали Кевин – кивнул и указал на большой плакат, на котором во всех жутких подробностях был представлен процесс криоконсервации. Я заметил, что на менеджере костюм от Армани, а его стрижка стоила долларов сто, не меньше. Похоже, крионика – выгодное дело.
– Боб, замораживать все тело целиком нет смысла. Не забывайте: суть в том, чтобы дождаться, пока медицина разовьется настолько, что сможет бороться с причиной вашей смерти. Когда медики смогут оживить ваш труп, у них, скорее всего, будет возможность вырастить для вас новое тело. Сделать это будет проще, чем латать старое.
– Ладно, Кевин, вы меня убедили. – Я посмотрел на бумаги, которые он разложил передо мной. – Аванс – десять тысяч, ежегодные взносы, страховка…
Кевин терпеливо ждал, давая мне возможность без помех вобрать в себя всю информацию. Может, свалившееся на меня богатство и вскружило мне голову, но я уже почти десять лет работаю инженером и владею собственной компанией, и накопленный опыт не позволяет мне действовать, пока я не ознакомился со всей документацией.
Наконец, удовлетворившись прочитанным, я поставил свою подпись на документах, выписал чек и пожал руку Кевину.
– Теперь вы – клиент компании «КриоЭтерна, инк.», – сказал он, протягивая мне визитку. – Всегда храните ее в своем бумажнике. В случае вашей смерти с нами свяжутся. Как только вас объявят мертвым, мы…
– Вы меня обезглавите.
– Ага. И заморозим вашу голову на тот срок, за который медицина разовьется настолько, чтобы вас могли оживить. Рекомендации по созданию доверительного фонда приложены к информационному пакету. – Кевин протянул мне толстую голубую папку с еле заметным облачным узором и логотипом компании. – Все официальные документы мы распечатаем и отправим на ваш домашний адрес. Добро пожаловать в «КриоЭтерну». – Он протянул мне руку, и мы снова обменялись рукопожатием.
Я вышел из офиса «КриоЭтерны» и вприпрыжку помчался по коридору. Решение было принято еще до того, как я вошел в кабинет Кевина, я даже доверительный фонд уже создал, но Кевину ничего не сказал – зачем облегчать ему работу? Я все еще не мог решить – то ли это сейчас благоразумно вкладываю средства в собственное будущее, то ли потрясающе тупо их транжирю. Да и какая разница, черт побери? Мою компанию, выпускающую программное обеспечение, «Терасофт» купил за такие деньги, что я обеспечен до конца своих дней, и даже дольше.
Не говоря уже о том, что теперь мой уровень жизни значительно повысится. На проходящий в Лас-Вегасе НФ-конвент «Вихрь» я приезжаю каждый год с момента его учреждения, но на этот раз – не вместе с разным сбродом, а как привилегированный гость. Здание, в котором проходил конвент, находилось в двух кварталах от офиса «КриоЭтерны», и по дороге я достал из кармана VIP-пропуск и надел его на шею. Этот пропуск, помимо всего прочего, давал мне доступ в комнату отдыха, возможность получить автограф без очереди, а также резервировал для меня место на конференциях. Такой же пропуск я купил для Дженни…
Ну вот. Я произнес имя Той-Которую-Нельзя-Называть и резко остановился посреди тротуара. Люди огибали меня, сердито поглядывая в мою сторону. Какой-то человек, одетый в костюм рыцаря-джедая, вполголоса выругался. Я глубоко задышал, пытаясь справиться с панической атакой. На этот раз взять себя в руки удалось за несколько секунд. Ну да, что может быть лучше небольшой тренировки. Панические атаки по-прежнему накатывали на меня несколько раз в день, но сейчас мне уже было гораздо лучше, чем сразу после разрыва. Это как больной зуб: ты постоянно трогаешь его языком, хоть и знаешь, что ничего хорошего из этого не выйдет.
Усилием воли я заставил мысли вернуться в обычную колею. Мне уже удалось воспользоваться VIP-пропуском: я «забил» себе место на двух идущих друг за другом семинарах, и до начала первого оставалось менее пятнадцати минут. Одним из докладчиков на «Изучении галактики» был Лоренс Вьенн – популярный и плодовитый писатель, многие идеи которого легли в основу современной фантастики.
За пару минут я добрался до выставочного центра и нашел комнаты, где проходили семинары. Персонал уже рассадил «важных персон» и собирался впустить всех остальных, когда, задыхаясь, в коридоре появился я. Мельком взглянув на мой пропуск, человек, проверявший билеты, пропустил меня.
Место у прохода мне досталось по чистой случайности. Когда я влетел в комнату, какой-то человек прямо передо мной встал и направился к выходу, а я, не снижая скорости, опустился на освободившийся стул. Сидящая рядом женщина уставилась на меня. Должно быть, ей показалось, что тот, другой человек трансформировался прямо у нее на глазах.
Я уже приготовился слушать докладчика, как вдруг двери открыли, чтобы впустить в комнату простой народ. Люди хлынули в конференц-зал, и их поток не ослабевал, но персоналу в конце концов пришлось остановить его, чтобы не столкнуться с Гневом Пожарного Инспектора. Обычно в отелях Лас-Вегаса установлены хорошие кондиционеры – никто не хочет, чтобы клиенты страдали от духоты, но было ясно, что многие посетители конвента уже слишком долго не снимали свои костюмы. Я стал дышать через рот, надеясь, что в конце концов система вентиляции справится с возросшей нагрузкой.
Как часто бывает на конвентах, об эстетике никто не беспокоился. Столы и стулья были стандартные, складывающиеся, а основную информацию о семинаре кто-то написал на белой лекционной доске – черным маркером, потому что найти цветной, наверное, слишком сложно.
Но на это никто не обращал внимания.
Модератор дискуссии – невысокий, упитанный чернокожий мужчина с навечно приклеенной к лицу улыбкой – попросил минутку внимания.
– Добрый день. Сегодня перед нами выступит Лоренс Вьенн… – Спонтанно начавшееся ликование заставило его сделать паузу. – Он поговорит о технологических и экономических предпосылках для запуска межзвездных зондов. Затем доктор Джеральд Карлайл… – новая волна ликования, – расскажет о биологии внеземных существ. Надеемся, это будет прекрасный семинар. Ну что ж, не будем тратить время зря… Встречайте мистера Вьенна!
Аплодисменты не смолкали в течение нескольких минут. Лоренс Вьенн терпеливо улыбался и время от времени приветственно махал рукой зрителям. Наконец в конференц-зале воцарилась тишина. Я устроился поудобнее, надеясь послушать интересный доклад.
Второй семинар оказался даже более ароматным, чем первый. Если бы не его тема, я бы оттуда свалил, но дискуссии, посвященные зондам фон Неймана, для меня, что для кота валерьянка.
Я понюхал свою одежду – проверить, не пропиталась ли она запахом конференц-зала, – и решил, что переодеваться перед обедом со своими работниками, которые вскоре превратятся в бывших работников, не стоит.
Покинув выставочный центр, я направился к ресторану, в котором мы договорились встретиться, и по дороге с ухмылкой наблюдал за разыгрывавшимся вокруг меня спектаклем. Научно-фантастические коны неизбежно переходят в уличные зрелища; вот и сейчас повсюду бродили имперские штурмовики, Чубакки и члены экипажа «Энтерпрайз». Толпы фанатов переходили улицу как по сигналу светофора, так и без него. Многие показывали друг другу «факи» и отправляли в эротические путешествия. Веселье было в самом разгаре. Рестораны были оккупированы фанатами, но официанты не жаловались, ведь ботаны оставляют хорошие чаевые. Говорят, что персонал казино, напротив, не радовался: оказалось, что те же самые ботаны разбираются в теории вероятностей.
Я добрался до ресторана целым и невредимым, и разыскал своих.
– За «Терасофт»! – воскликнул Карл, поднимая бокал.
– За «Терасофт», – отозвались мы.
Карл, Карен и Алан были первыми, кого я взял на работу в «Интергейтор софтвер». Они упорно работали и терпеливо мирились с трудностями на ранних этапах, и в награду за преданность я сделал каждого из них акционером моей компании. Созданное мной приложение, связанное с инженерным проектированием и анализом, в конце концов стало лучшим в своей нише, и по уровню продаж мы значительно превзошли таких конкурентов, как «Терасофт».
А потом «Терасофт» предложил мне за компанию такую сумму, что у меня глаза на лоб полезли от удивления, и теперь мы все радовались свалившемуся на нашу голову.
Этим троим, возможно, все-таки придется зарабатывать себе на жизнь, но о выплатах по ипотеке и кредите за машину они уже могли не беспокоиться.
Я пригласил их провести неделю в Лас-Вегасе за мой счет. Я предлагал им и VIP-пропуска на конвент, но все, кроме Карла, ответили, что еще не совсем сошли с ума. Алан и Карен заявили, что собираются посмотреть все шоу, которые проходят в Лас-Вегасе, и, похоже, уже были близки к точке насыщения.
– Как дела, Боб? – спросил меня Карл.
– Неплохо. Утром подписал контракт с «КриоЭтерной»…
Карен негромко зарычала и отвернулась. Она могла ничего не говорить: раньше она уже вполне четко высказалась по данному вопросу.
Я вопросительно посмотрел на нее и продолжил:
– И только что побывал на двух очень интересных семинарах – «Изучение галактики» и «Проектирование зонда фон Неймана».
– Не, ну что это за тема? Инженеры, тоже мне! – рассмеялся Алан.
– Да, но как у тебя дела, Боб? – повторил Карл, сурово глядя на меня.
Карлу удавалось сложное дело – быть одновременно и моим сотрудником, и моим другом, и при этом не подлизываться. Мне захотелось притвориться, что я неправильно его понял, но потом я решил, что он заслуживает честного ответа.
– Мне гораздо лучше, Карл. Приступы теперь пару раз в день, не чаще. Возможно, скоро я приду в норму.
– Она – идиотка, – буркнула Карен. – Зря ты не воспользовался предложением своей матери.
Я невольно усмехнулся.
– Нет, Карен, моя мать не умеет организовывать покушения. По крайней мере, мне так кажется. – Я вытащил свой мобильник. – Кстати, она прислала мне эсэмэску. Позвоню ей, а то она от меня не отстанет. В этом отношении она – настоящий терминатор.
– Значит, это у тебя гены такие! – воскликнул Карл.
Я изобразил, будто умираю от смеха. Карл как ни в чем не бывало ухмыльнулся в ответ и, немного выждав, небрежно махнул рукой и сменил тему:
– Ну, не важно. На конвент ты приехал, чтобы развеяться? И как тебе семинары?
Карен застонала. Я наклонился вперед и поставил локти на стол.
– Они очень интересные. Согласно теории доктора Карлайла, условия жизни на планетах с похожим климатом будут несильно отличаться – и, возможно, люди даже смогут к ним приспособиться. Панспермия, общее происхождение, все дела.
– Брехня.
– Нет, Алан, я серьезно. Он довольно аргументированно доказывал, что для жизни необходима одна и та же химическая база. Может, все будет не так прекрасно, как в «Звездном пути», но мы, вероятно, выживем и в совершенно чужих для нас экосистемах.
– Поживем – увидим, – ответил Алан. – А второй? Про космические зонды?
– Про зонды фон Неймана. Это автоматизированные зонды, которые размножаются, когда достигают очередной звездной системы. Оказывается, в сфере самовоспроизведения наниты уже прошлый век, а в моде 3D-принтеры.
Карл кивнул.
– Новые технологии снова опередили художественный вымысел.
– Стоп! Что?! – озадаченно воскликнул Алан.
Мы с Карлом снисходительно улыбнулись. Алан, хоть и работал программистом, от науки не фанател. Я пустился в объяснения, подкрепляя свои слова жестами.
– 3D-принтеры видел? Они печатают пластиковые детали, протезы, игрушки, да? – Алан кивнул, и я продолжил: – Теперь переведи все это на новый уровень. Представь, что они способны создавать атомы, один за другим, в соответствии с твоим планом. В принципе, ты можешь напечатать любой твердый объект.
– В том числе детали новых зондов, – добавил Карл, – используя все элементы, которые зонд найдет в звездной системе.
Алан бросил взгляд на меня.
– Думаешь, это сработает?
– Алан, в универе в качестве дополнительной специальности я выбрал физику, и поэтому данная теория кажется мне вполне правдоподобной. – Я отхлебнул пива и обвел взглядом остальных. – А инженеры…
– Ты реально хочешь заморозить свою голову? – вдруг спросила Карен.
Мы все посмотрели на нее.
– Начинается, – буркнул Алан.
Она бросила сердитый взгляд на него, затем повернулась ко мне.
– Когда тебя оживят – если тебя оживят, – все, кого ты знаешь, скорее всего, уже давно умрут.
– В том числе Дженни… – негромко добавил Алан.
Карен снова свирепо взглянула на него.
– Не важно. Все твои родственники уже умрут. Друзья умрут. Тебе это как, нормально?
Я посмотрел на нее, обдумывая ответ.
– Карен, ты же знаешь, я – гуманист. Никакой загробной жизни нет. Если я умру, у меня два варианта – воскрешение или небытие. Я готов рискнуть и выяснить, что ждет меня в будущем.
Взгляд Карен был недобрым, и она уже открыла рот, чтобы сказать какую-то резкость, но, к счастью, именно в этот момент официант принес наш заказ, и над столом поплыли ароматы гамбургеров, карамелизированного лука и жареной картошки. Когда тарелки расставили по столу, напряжение уже спало.
Оставляя за собой след из обуви и одежды, я побрел по номеру люкс. Он стоил чудовищных денег, но все расходы оправдывало наличие роскошной двуспальной кровати. К такой жизни легко привыкнуть. О да.
Я поставил будильник, чтобы не проспать весь день, и достал телефон. Если не позвонить маме, она действительно будет забрасывать меня эсэмэсками.
Два гудка, и я услышал ее голос.
– Привет, Роберт. Что, уже целый год прошел?
– Ха-ха. Привет, мам. Получил твое сообщение. Нет, я не хочу мочить как-бишь-ее, спасибо. Сейчас я на «Вихре» и отлично провожу время. Ну ладно, пока.
Она рассмеялась. Это была наша обычная игра. Я делал вид, что тороплюсь закончить разговор, но мы оба знали, что я останусь на линии столько, сколько нужно ей.
– У меня все хорошо, Роберт, спасибо, что спросил.
– А как дела у москитов?
– У них все в порядке. Они скучают по тебе, по твоей нежной скандинавской коже. А что, в Сан-Диего москитов нет?
– Есть, но меньше, чем в Миннесоте, мама. Можно сказать, что из-за них я и уехал.
– Хм. А ты как, сын? Мое предложение насчет как-бишь-ее-там все еще в силе. Мои кореша…
– Спасибо, но я не хочу навещать тебя в тюрьме. – Я вздохнул. Слушай, мам, люди изменяют. Это жизнь. А мы ведь еще не поженились. Было бы куда хуже узнать об этом после свадьбы. У меня все хорошо, честно.
Можно ли услышать недоверие? Моя мать не сказала ни слова. Возможно, я почувствовал это в ее дыхании. В любом случае я решил, что самое время сменить тему.
– Как там все поживают?
– У отца все хорошо. Он в мастерской, пытается починить наше ржавое корыто. Кстати, твои сестры заехали в гости. Они навещают свою старую больную мать, знаешь ли. Андреа делает мне знаки, что хотела бы над тобой немного поиздеваться.
– Ладно, дай ей трубку. Если кто-то выбьет у меня из-под ног мое огромное эго, станет только лучше.
Приглушенные переговоры, а затем:
– Привет, маленький брат.
– Я старше тебя.
– Я не это имела в виду.
Я улыбнулся, услышав ее голос. Андреа, Алейна и я были близки – насколько это вообще возможно для брата и сестер. Девочки были близнецами, но общего у них только то, что они родились в одно и то же время. Андреа выше Алейны на целых двенадцать дюймов, и даже я ниже ее на дюйм, и она никогда не дает мне об этом забыть.
– Ну что, богач, как дела в Силиконовой долине? – Я слышал, что Андреа улыбается. Этот вопрос она задает мне с тех самых пор, как я уехал на запад.
– Она «Кремниевая», и она – там, где Фриско.
– Мне так сказали по каналу «Ти-Эм-Зи», так что от своих слов я не отказываюсь.
– О-о, попоболь великую чувствую я…
Андреа рассмеялась. Мы еще несколько минут поболтали – поприкалывались, рассказали друг другу самые свежие новости. Я попросил ее передать от меня привет Алейне и папе.
Какое счастье, что есть родственники. И какое счастье, что вас разделяет несколько тысяч миль. Когда все собирались дома одновременно, я выдерживал не более получаса, после чего сбегал в подвал. Минут через десять ко мне обычно присоединялся папа. Мы демонстративно закатывали глаза и, не говоря ни слова, садились читать или смотреть телевизор. Мы с отцом по своей природе были одиночками и могли часами находиться в одной комнате, не говоря друг другу ни слова. У моей матери от этого срывало крышу.
Спать я не собирался, и поэтому сигнал будильника стал для меня сюрпризом. Я вскочил с кровати, быстро собрался. Со своей командой я встречусь за ужином, но до того мне хотелось провести время собственно на конвенте. «Вихрь» – это трехдневный сумасшедший дом, и я не хотел упустить ни единой минуты. Что за НФ-конвент, если тебя не сбили с ног косплееры персонажей «На краю Вселенной», если тебе не угрожал хотя бы один пьяный Дарт и если ты не купил дешевую киношную бутафорию по цене золотого слитка?!
Дверь лифта распахнулась, и я вышел в холл. Швейцар кивнул мне и открыл дверь. Как обычно, я не знал, нужно ли дать ему на чай или нет. Я решил, что дам ему чаевые побольше перед отъездом.
Я вышел из отеля, и горячий воздух Лас-Вегаса ударил меня, словно молоток. Я остановился, пропуская компанию, состоявшую из нескольких членов экипажа «Энтерпрайза» и ференги[2], двух Чубакк и одного имперского штурмовика. Они были шумными, агрессивными и, видимо, уже напробовались созданных землянами алкогольных напитков. После короткой, маловразумительной дискуссии компания развернулась и как единое целое перешла улицу.
Я с улыбкой покачал головой, а затем прошел еще пятьдесят лишних футов, отделявших меня от перехода. Спешить мне, в общем, было некуда. Выходя на дорогу, я услышал поток оскорблений, гудков и визга шин, повернулся на шум, и перед глазами у меня все замедлилось. Компанию объехал автомобиль; водитель высунулся из окна и что-то сказал им. Он повернулся, увидел меня и широко раскрыл глаза от удивления. Завизжали шины; колеса автомобиля заклинило.
У меня перед глазами вспыхнул свет, я почувствовал невообразимую боль…
Я услышал голоса. Тревожные голоса, настойчиво называвшие какие-то коды. Кто-то на заднем плане заявил, что имеет право находиться здесь, говорил что-то про доверенность, последнюю волю и завещание. Другие голоса сердито отвечали. Спокойный голос – гораздо ближе ко мне – что-то сказал про время смерти…
Голоса стихли, свет погас, и мир перестал существовать.
Я резко пришел в себя. Не было никакого переходного периода, ни обычной неопределенности, которая возникает после пробуждения. Я помнил, как автомобиль приближался ко мне, и это показалось мне странным. Я думал, что последние секунды должны забыться, так как у них нет времени, чтобы попасть в долговременную память. С другой стороны, может, последние секунды в самом деле забылись.
Я лежал не двигаясь, не открывая глаза, и занимался инвентаризацией самого себя. Боли я не чувствовал. Я вообще не ощущал свои руки, ноги и тело. В мой мозг не поступали никакие проприоцептивные сигналы, которые сообщили бы мне о том, лежу ли я, удобно ли мне, или еще что-нибудь. Не очень хороший признак. Наиболее вероятным вариантом мне представлялся полный паралич.
На меня накатила паника, которая мгновенно сменилась чем-то вроде озадаченности. Паника, казалось, была исключительно в моем сознании – я не ощущал ни учащенного дыхания, ни ускорившегося пульса, ни мышечных сокращений, связанных с реакцией «дерись-или-беги». Да, я склонен все анализировать, но в данном случае я действовал практически как вулканец.
Усилием воли я заставил себя открыть глаза.
По крайней мере, попытался. И тут я действительно запаниковал, ведь практически больше всего на свете я боялся ослепнуть. На несколько секунд мои мысли вышли из-под контроля. Я думал о фильмах, которые никогда не посмотрю, о книгах, которые не смогу прочесть.
Но паника снова не стала усиливать сама себя – ни прилива адреналина, ничего. Я не мог вспомнить ни одного заболевания, при котором такое могло произойти. Может, это какие-то медпрепараты.
Мне стало как-то жутковато – ну, то есть жуть смешалась с паникой. Я решил, что воздействие лекарств – неплохая рабочая гипотеза.
Твердо решив разобраться в ситуации, я решил сделать еще одну попытку. Я очень сильно подумал о том, чтобы открыть глаза, представил себе механику открывания глаз, возникающие при этом ощущения…
И вдруг, без какого-либо перехода, я смог видеть! Даже не могу подобрать слова, которые в полной мере описывают мое облегчение, связанное с этой небольшой победой.
Я, похоже, сидел, ведь смотрел я не в потолок, а на стену. Комната, в которой я находился, могла быть больничной палатой, или лабораторией, или любым безликим кабинетом в государственном учреждении. Стены были окрашены в тот особый грязно-белый цвет, который особенно любят строители. В противоположной стене было большое окно, в данный момент закрытое… э-э… чем-то белым. Поначалу мне показалось, что это жалюзи, но потом я решил, что эта штука напечатана на стекле.
Я ожидал увидеть на переднем плане часть своего тела – возможно, под обычной больничной простыней. Но вместо простыни была просто ровная поверхность, словно у стола. Сразу за ней сидел мужчина, уставившийся на экран планшета. Этот мужчина выглядел – и нет, я не шучу – точно так, как большинство из нас представляет себе Зигмунда Фрейда. На нем даже был белый халат.
Но выглядел он как-то странно – рубашка почти как у священника, и его часы…
Немного подумав, я сообразил, что проблема заключается в перспективе. Комната казалась слишком глубокой и узкой, а «Фрейд», похоже, был шести футов толщиной. Более того, когда он повернул голову, его нос вытянулся на целый фут.
Изучая эту странную оптическую иллюзию, я услышал жужжание, и перспектива восстановилась. «Фрейд» посмотрел на меня и улыбнулся.
– А, вы очнулись. Отлично.
Я попытался ответить, но то, что из меня вырвалось, напоминало кашель или треск помех.
«Фрейд» положил планшет, наклонился вперед и положил руки на «стол» – в общем, на ту поверхность, которая нас разделяла.
– Пожалуйста, не останавливайтесь. Возможно, интерфейс ГУППИ подцепится не с первого раза.
Я поразмыслил над его словами, и они сразу же заставили меня сделать три вывода. Пункт первый: я не умер. Ну, типа, я думаю, следовательно, я существую, и так далее и тому подобное. Будем считать, что это доказано. Пункт второй: я не стал «как новенький» – более того, я, похоже, говорю с помощью синтезатора голоса. Но управление им осуществляется силой мысли, а значит, пункт третий: с тех пор как меня сбила машина, технический прогресс значительно продвинулся вперед. Сколько времени я провел в отключке? И что это за интерфейс гуппи, черт побери?
Я попытался еще раз, сосредоточившись на формировании слов.
– Зз-жж-зз-жжж… Кто-нибудь объяснит жи-зз-жзс мне, что здесь происходит?
«Фрейд» хлопнул в ладоши.
– Великолепно! Боб, я – доктор Лэндерс. Я отвечу на все ваши вопросы и помогу вам подготовиться к новой жизни.
Доктор Лэндерс поставил планшет прямо перед собой.
– Итак, Боб, какое ваше последнее воспоминание?
– Автомобиль, который мчится прямо на меня. Я был уверен, что он в меня врежется. А сейчас я практически уверен, что так все и вышло.
– Верно, Боб. В больницу вас доставили в критическом состоянии, и прогнозы врачей были весьма пессимистическими. В соответствии с условиями вашего контракта с «КриоЭтерной» в момент смерти вас ждал криоконтейнер.
– Ну, значит, я не зря потратил деньги. И какой сейчас год?
Доктор Лэндерс рассмеялся.
– Приятно разговаривать с человеком, который все быстро схватывает. Сегодня 24 июня 2133 года, и мы находимся в Новом Гендельтауне, который в ваше время назывался Портленд.
Его слова меня удивили.
Я всегда легко считал в уме, но обычно мне, по крайней мере, пришлось бы выполнить все действия. А сейчас ответ пришел, словно кто-то шепнул его мне на ухо.
Я снова сосредоточил внимание на враче. Теперь его рубашка не так меня удивляла: за сто с лишним лет мода могла измениться. Но мне очень хотелось получше разглядеть его часы.
– Кто такой Гендель? – спросил я.
– О, Боб, давайте не забегать вперед. У меня уже подготовлен сценарий по введению кандидатов в суть дела. Уроки истории будут позже.
– А что стало со Старым Гендельтауном?
Доктор Лэндерс улыбнулся и покачал головой, притворяясь опечаленным.
Я со вздохом кивнул. Точнее, попытался кивнуть. Картинка у меня перед глазами не сдвинулась. Значит, я контролирую свои глаза, но не голову. Возможно, у меня что-то вроде «синдрома запертого человека».
Поэтому вместо кивка я хмыкнул.
– Ну ладно, тогда, может, поговорим о том, сколько во мне осталось от человека? Судя по тому, что во мне эта штука с искусственным голосом, вылечить меня вам не удалось. Насколько я борг? Стоит ли мне смотреть на себя в зеркало или это плохая мысль?
– О… – Доктор Лэндерс бросил взгляд на свой планшет, помедлил, а затем снова посмотрел на меня. – Сравнивать вас с боргом было бы некорректно. Судя по тому, что я знаю о «Звездном пути», они, по крайней мере отчасти, люди. Вы скорее Дейта.
Я уставился на него и смотрел на него целую вечность. В голове не было ни одной мысли. Я словно разучился думать.
Наконец я вновь обрел дар речи.
– Жж-зз-жж-з… Что?
Я заметил – словно между прочим, – что у меня все еще не началась паническая атака. И мне вдруг показалось, что причину я знаю.
– Вы, Боб, то, что большинство людей назвали бы «искусственным интеллектом», хотя это и не вполне точное определение. Вы – копия разума Роберта Йоханссона; чтобы создать вас, его криогенно замороженный мозг просканировали на субклеточном уровне, а полученную информацию превратили в компьютерную симуляцию. Вы фактически компьютерная программа, которая считает себя Робертом Йоханссоном. Репликант.
– Значит, я бессмертен?
Доктор Лэндерс удивленно посмотрел на меня, а затем расхохотался.
– Такую реакцию я нечасто встречаю! Кажется, фазу отрицания вы проскочили. Я все больше и больше радуюсь тому, что мы решили вас копировать.
– Ну, спасибо. Наверное. Значит, я… то есть Боб, еще жив? Или все еще мертв? Он все еще заморожен?
– Боюсь, что нет. – Доктор Лэндерс нервно заерзал в кресле. – Процесс записи приводит к разрушению исходника. Мозг нужно разморозить настолько, чтобы появилась возможность измерить синаптические потенциалы, но так, чтобы при этом не образовались кристаллы льда. В процессе участвуют вещества, которые делают мозг нежизнеспособным. Снова замораживать его не имеет смысла.
Слова доктора Лэндерса поразили меня, словно молния, словно удар током. Я превратился в компьютерную программу, и меня не должен был беспокоить тот факт, что исходный Боб умер, но почему-то мысль, что я – все, что осталось от него, ранила, словно нож. Меня – Боба –
– Но… но это значит, что вы меня убили!
Доктор вздохнул.
– Ну что ж, пора переходить к уроку истории. – Он поудобнее устроился на стуле и устремил взор куда-то вдаль, как делают люди, которые читают лекцию. – В 2036 году президентом США стал эксцентричный фундаменталист по имени Эндрю Гендель. Да, тот самый Гендель. Он не был ни опытным политиком, ни успешным бизнесменом; его номинировали и избрали исключительно благодаря его религиозным воззрениям. Придя к власти, он попытался запретить всем, кроме христиан, занимать государственные должности, и кроме того, он хотел убрать из конституции пункт об отделении церкви от государства. И, разумеется, старался назначить на ключевые посты как можно больше своих сторонников – в некоторых случаях пренебрегая законами и процедурами. Гендель и его сторонники-ультраправые проталкивали в парламенте свои законопроекты, совершенно не думая о последствиях, а когда его за это критиковали, он заявлял, что стоит за правое дело, и поэтому бог не допустит его поражения. В конце концов в стране наступил экономический кризис, по сравнению с которым рецессия 2008 года – просто детский праздник в парке, и мощь США была подорвана.
Доктор Лэндерс рассеянно постучал по своему планшету. Было видно, что эту речь он уже выучил наизусть.
– На следующих выборах американцы избрали первого – и единственного – президента-атеиста, Десмонда Эхерна. В основном это была реакция на фарс, в который превратилось правление Генделя. Стоит ли говорить о том, что религиозные правые пришли в ярость, и в 2041 году им удалось осуществить государственный переворот. Так на свет появилась Великая Единая Религиозная Америка.
На то, чтобы сложить аббревиатуру, мне понадобилось не более миллисекунды. Я застонал.
– Сколько же они думали над этим названием?
Доктор Лэндерс нахмурился.
– В официальном курсе истории ни Эхерн, ни переворот вообще не упоминаются, а про Генделя говорится, что он победил на выборах, поскольку предложил создать теократию. И предупреждаю вас, Боб, критика правительства – это уголовное преступление, за которое полагается… э-э…
– А у вас проблем не будет? Некоторые ваши реплики звучат… недостаточно уважительно.
– Министерство правды, которое финансирует данный проект, настроено на удивление прагматично. Ему нужны результаты. Оно заверило нас, что не будет вмешиваться, пока мы выполняем свои обязательства по контракту. – Доктор нахмурился. – Но если сюда приезжают чиновники из других министерств, то мы стараемся соблюдать предельную осторожность.
– Ясно. И что я буду делать в роли хорошего слуги государства – водить мусоровоз?
– А, ну да… Видите ли, как только новые теократы пришли к власти, они заявили, что криогенные комплексы – это святотатство, а трупольдышки – мертвецы. Теократы конфисковали имущество клиентов – финансовые инструменты, которые те создали, чтобы платить за долговременное хранение. И, наконец, они продали с аукциона имущество компаний, которые занимались заморозкой, в том числе замороженных клиентов, не обладающих правоспособностью.
– Они продали нас с аукциона? Но если они такие приверженцы религии, разве они не должны были нас похоронить? Нет, я не призываю сделать это прямо сейчас…
На секунду лицо доктора Лэндерса перекосило от злости.
– А в ваше время теологи вели себя только логично и последовательно?
– Да, вы правы. – Я обдумал слова доктора. – Значит, я – чья-то собственность?
– На самом деле вы принадлежите «Прикладной синергетике» – компании, в которой я работаю. Она ведет своего рода соревнование с «Тотальными киберсистемами» за право поставлять обществу роботов-слуг. Мы пытаемся интегрировать репликантов в полезную технику, а ТКС создает искусственные машинные интеллекты – ИМИ – с нуля.
Я усмехнулся. По крайней мере, попытался. Звуки, которые вырвались из синтезатора голоса, сильно отличались от того, на что я рассчитывал.
Доктор Лэндерс поморщился.
– Не волнуйтесь, все наладится. К концу нашего занятия ваш голос будет неотличим от человеческого. А теперь я отвечу на ваш невысказанный, но очевидный вопрос: в данный момент ИМИ разрешено использовать только для выполнения очень, очень простых задач с невысоким уровнем риска или с тщательным контролем. Несколько лет назад управляемая ИМИ-техника занималась уничтожением паразитов в торговом центре. У нее начался психотический срыв, и она решила, что люди относятся к группе целей. К тому моменту, когда устройства удалось отключить, десятки посетителей пострадали, а несколько даже погибли.
Я снова усмехнулся, и на этот раз мой смех уже не так напоминал звуки принтера, в котором застряла бумага.
– С другой стороны, – продолжал доктор Лэндерс, – репликанты занимаются несколькими делами одновременно ничуть не лучше, чем при жизни. Поэтому мы встраиваем в них интерфейс ГУППИ, чтобы сгружать часть задач на него. Кроме того, четверо из пяти репликантов сходят с ума, узнав о том, что с ними сделали. – Он холодно посмотрел куда-то в мою сторону. – Не говоря уже о том, что большинство замороженных были богачами, и им не очень нравится мысль о том, что в новой жизни они оказались в кабальном рабстве.
Я представил себе, как бывший директор крупной компании становится водителем мусоровоза, и расхохотался.
– …Поэтому найти подходящего репликанта на ту или иную вакансию нелегко. Кроме того, определенный процент из них позднее все равно теряет рассудок.
Слова Лэндерса меня отрезвили. У меня возникло скверное предчувствие: возможно, в данную конкретную бездну я загляну чуть позже, но прямо сейчас мне казалось, что все это происходит с кем-то другим. Где-то на периферии крутились мысли об индивидуальности и существовании души, но усилием воли я прогнал их.
– Док, восемьдесят процентов брака – это отстой. Как вы до сих пор не разорились?
– Одного успешного репликанта, Боб, можно установить в несколько машин. Например, большей частью горнодобывающего оборудования в наше время управляет некто Рудольф Казини, который в прошлой жизни сам был шахтером. Здесь главное – сделать так, чтобы темперамент соответствовал задаче. – Доктор немного помедлил, а затем добавил: – И, разумеется, мы культивируем сразу нескольких кандидатов.
Я попытался удивленно поднять свои несуществующие брови – и, разумеется, это ни к чему не привело.
– Значит, я участвую в соревновании?
– Ну… И да, и нет. Для этого проекта мы активировали пятерых кандидатов. По статистике, четверо из них сойдут с ума и будут стерты. Если сразу несколько кандидатов пройдут обучение и сохранят ясность рассудка, тогда нам действительно придется выбирать, ведь нам нужен только один репликант.
– А проигравший?
Доктор Лэндерс пожал плечами.
– Мусоровоз. Ну, или, быть может, его отправят на хранение – ждать другого подходящего случая.
Плохо. Очень плохо. Мне никогда особо не хотелось сойти с ума, но обмануть (более или менее) смерть, чтобы затем стать чернорабочим – это отстой. С другой стороны, мысль о том, что меня выключат, не нравилась мне еще больше. Похоже, что я участвую в соревновании, и ставки – для меня – высоки как никогда.
Другие кандидаты, вероятно, не меньше, чем я, могут справиться с любой задачей, связанной с данным проектом. Мне просто придется быть лучше их. И первый шаг на пути к победе – это сбор информации.
– К какой работе нас готовят?
– Сейчас, на ранних этапах, нет смысла обсуждать детали. В лучшем случае они отвлекут вас от цели.
Так, тут облом.
– Тогда, может, расскажете мне о моих соперниках?
– Нет, Боб. В этом нет необходимости. Вы никогда с ними не встретитесь. Будет лучше, если вы не станете представлять их в виде людей.
Слова доктора Лэндерса показались мне холодными и циничными, но в них был смысл. Еще одна моя попытка добыть нужную информацию провалилась.
– Ладно. Следующий вопрос: почему мне не страшно? Ведь это же дичь! Я умер! Ну, то есть умер мой оригинал. Теперь я – компьютерная программа, имущество, так почему я не бегаю по кругу, размахивая руками? Самую очевидную причину можете не называть.
Доктор усмехнулся, но как-то невесело.
– Боб, мы не в силах изменить вас. Личность – эмерджентное свойство, и попытки модифицировать ее приводят к созданию… э-э… нежизнеспособных субъектов. Так что в данном случае либо все, либо ничего. Но мы можем управлять программами-симуляторами эндокринной системы. Паника зависит от системы обратной связи, в которой задействован адреналин; мы просто ограничиваем его поступление. Вы можете лишь испытывать серьезную обеспокоенность, скажем так, но панику, страх и гнев мы исключаем.
– И у вас все равно 80 % неудач? – Я попытался взмахнуть рукой. Я всегда сильно жестикулировал, и когда сейчас мне это не удалось, я ощутил раздражение. – Скажите, а какие-нибудь конечности я получу? Вся эта бестелесность действует мне на нервы… э-э… на микросхемы. Ну, не важно.
Доктор Лэндерс кивнул.
– Боб, мне кажется, что сегодня мы очень далеко продвинулись. Вы, очевидно, были очень рациональным человеком и поэтому сейчас справляетесь гораздо лучше, чем я надеялся. Продолжим завтра. А я пока постараюсь раздобыть для вас периферийные устройства.
– Нет, подождите, я…
Я резко пришел в себя. Рубашка доктора Лэндерса – странная, словно у священника, – была другого цвета, из чего я заключил, что с момента нашей предыдущей встречи прошел как минимум один день. Доктор Лэндерс смотрел на планшет и только что начал переводить взгляд на меня.
Я проверил свою психику, поискал следы паники, безумия и даже серьезной обеспокоенности. Ощущения того, что я под кайфом, у меня не возникло. Под кайфом я
В данном случае свои мысли я полностью контролировал и, более того, чувствовал, что нахожусь в прекрасной форме – как в те минуты, когда я входил в свой кабинет, отлично выспавшись. Мне казалось, что я могу справиться с любой проблемой, разобраться с любой головоломкой.
С другой стороны, мои родители и сестры давно умерли – так же, как Алан, Карен, Карл и все, кого я знал. Передо мной возник четкий образ Карен. Она стояла, сложив руки на груди, и сурово смотрела на меня. На ее лице буквально было написано: «Я тебя предупреждала!» Но мысли о родных и друзьях вызвали у меня только слабое сожаление – скорее всего, из-за контроля над эндокринной системой. Именно это заставило меня почувствовать себя не вполне человеком.
Злиться на доктора Лэндерса я не мог. Никто не действовал злонамеренно, просто события шли логическим путем, и в итоге я превратился в компьютерную программу. И пока что у данного состояния были определенные преимущества. Если Боб умер – если его сбила машина, то я фактически получил еще одну жизнь – и притом потенциально бесконечную. Возможно, пока стоит плыть по течению. Если займу второе место, то всегда смогу заново оценить ситуацию.
Что еще есть у такой компьютерной программы, как я? Возможно, я могу общаться с этим интерфейсом гуппи.
[483.957642]
[25–06–2133.08:42:24.235]
Йо-хо, я – Дейта. «Время в начале сигнала – восемь часов сорок три минуты. Би-и-ип».
Доктор Лэндерс удивленно посмотрел на меня, а затем рассмеялся.
– Боб, таких функций у вас много, вам просто нужно научиться ими пользоваться. Часть курса обучения посвящена именно этому.
По привычке я попытался кивнуть и с удивлением обнаружил, что поле видимости запрыгало.
– Эй, я управляю шеей!
Я повернул свою «голову» и выяснил, что могу вращать «картинку» на все триста шестьдесят градусов, словно сова. Никаких сюрпризов в комнате не оказалось. Мои предположения подтвердились: я действительно стоял
Операция длилась целую вечность – хотя моя функция «дата/время» сказала, что прошло менее половины секунды – и наконец манипулятор задвигался, подчиняясь моей команде. Я помахал им в воздухе, щелкнул пинцетом, а затем снова повернулся к доктору Лэндерсу.
Доктор ошарашенно посмотрел на манипулятор. Его лицо медленно расплылось в улыбке. Он покачал головой и с иронией в голосе сказал:
– В ходе сегодняшней тренировки мы постараемся научить вас управлять рукой-манипулятором. – Он вздохнул. – Ну вот, теперь все расписание придется менять. Боб, пока что у вас все отлично получается, и поэтому тест с «бродягой» мы сдвинем вперед. Я планировал устроить несколько подготовительных занятий, а через неделю заняться им, но…
Доктор Лэндерс взял в руки планшет и нацелил на него палец.
– Стойте! Нет, не делайте…
Я обнаружил себя в другой комнате, окрашенной в тот же грязно-белый цвет. К одной из стен была привинчена стойка, а на ней стояло несколько [32] механических устройств. Рядом с каждым из них горела красная лампочка. Прямо передо мной находился стол, а на нем – [128] кубики.
У противоположной стены, около окна, стоял доктор Лэндерс.
– Пожалуйста, прекратите так делать! – сказал я и попытался сурово взглянуть на него.
– Вы бы предпочли, чтобы я носил вас под мышкой? – Пару секунд доктор Лэндерс выдерживал невозмутимую мину, а затем улыбнулся. – На самом деле вы и остальные кандидаты обитаете в больших и дорогих кубах, набитых разной электроникой, которые надежно спрятаны в другом, хорошо проветриваемом помещении. Я просто включаю ваши периферийные функции то в одной комнате, то в другой. Здесь вы – стереоскопическая камера на механической руке.
Он сделал паузу, давая мне шанс ответить, но сейчас сказать мне было нечего. Тогда доктор Лэндерс махнул рукой в сторону стойки.
– На полках стоят устройства для удаленного наблюдения и манипуляции, также известные как «бродяги». Ваша задача – класть кубики один на другой, используя максимальное количество «бродяг». Начнем с одного, чтобы вы могли приноровиться.
Доктор Лэндерс поиграл со своим планшетом, и красная лампочка перед одним из устройств стала зеленой.
– «Бродяги» обладают низкоуровневым ИМИ и могут выполнять простые действия без активного надзора, однако не обладают свободой воли и нуждаются в руководстве. Пожалуйста, переместите «бродягу» на стол и поставьте несколько кубиков один на другой. Ваш ГУППИ обеспечит контакт с интерфейсом «бродяги» и при необходимости обратную связь.
Я пристально посмотрел на «бродягу» № 1.
[СТАТУС: Готов.]
«Бродяга» встал. Он слегка напоминал паука шириной примерно восемь дюймов [20 см при отсутствии ограничений].
Я, как мог, осмотрел «бродягу» издали.
[Обратная связь отключена по просьбе пользователя]
Мгновенно передо мной появились рисунки и схемы, и я завороженно на них уставился. «Бродяги» построены радиально-симметричными, то есть передней и задней частей у них нет. Восьми конечностям соответствуют восемь комплектов датчиков. Каждая конечность может быть ногой или (разделившись на три пальца) манипулятором. Кроме того, каждая нога обладает особой встроенной функцией. Некоторые ноги могут быть отвертками, шлифмашинами, сварочными аппаратами и различными резаками. Часть техники появилась совсем недавно. Один классный гаджет – это плазменный резак на магнитном управлении; его я мог бы классифицировать, как настоящий световой меч.
Как же переместить его на стол? Допрыгнуть он сможет? [Вероятность нанесения ущерба машине: 40 %.] Значит, нет.
Теперь у меня впервые появилась возможность осмотреть настольного «себя». Глядя глазами «бродяги», я увидел механическую руку, похожую на ту, которой я научился управлять. К одному из концов руки были прикреплены две камеры, а между ними располагался маленький динамик. Скорее всего, из него доносился мой голос. Вот оно, мое новое лицо. Оно напомнило мне робота из фильма «Короткое замыкание». Я подвигал «головой» из стороны в сторону, и картинка «бродяги» показала движущуюся руку с раскачивающимися камерами. Я помахал одной из ног «бродяги» и увидел, как «бродяга» выполняет это действие.
Когда я увидел себя и себя, который видит себя, у меня закружилась голова от экзистенциального кризиса, поэтому я сосредоточился на кубиках. Это были обычные кубики – такие, какими дети играют с незапамятных времен. На половине их граней были выдавлены буквы и цифры, покрашенные в основные цвета, а на другой – вырезаны простые изображения. Я обратил внимание на то, что все изображения откровенно религиозного характера. Данный факт я добавил в свой список вопросов, требующих разъяснения.
«Бродягу» можно было не контролировать на каждом шагу, но ему требовались параметры выполнения задачи. Через несколько секунд он создал платформу из кубиков – 5 в ширину, 5 в длину. Затем я проинструктировал его, чтобы разместил на ней слой 4х4, сдвинул его в центр и повторил. «Бродяга» двигался с поразительной скоростью, и уже через несколько секунд он завершил строительство пирамиды.
Я перевел взгляд на доктора Лэндерса.
– Та-да-а-а.
Доктор кивнул и потыкал в свой планшет. На стойке с «бродягами» зажглись еще три зеленых огонька.
– Боб, пожалуйста, повторите. На этот раз с несколькими «бродягами».
В течение нескольких часов доктор Лэндерс придумывал для меня различные задачи, связанные с использованием различного числа «бродяг». Каждое упражнение имело очевидную цель – научить меня определенному навыку, и по ходу дела я все больше гордился своими новыми способностями.
Время от времени он давал мне новые материалы, в том числе нечто, похожее на конструктор «Меккано». «Бродяги» легко разбирались с каждым тестом. Мне просто нужно было назначать задачи, а «бродяги» быстро и эффективно их выполняли. За все утро произошел всего один сбой: я выдал недостаточно четкие инструкции, и в конце концов один «бродяга» швырнул другого через всю комнату. Да, я знаю, что ИМИ, по словам доктора, не обладают сознанием, но, клянусь – пострадавший «бродяга» после этого инцидента стал каким-то угрюмым.
В какой-то момент я заметил, что комната, в которой мы тренировались, полностью изолирована. В ней не было ни двери, ни вентиляционных труб, да и стекло в окне выглядело весьма толстым, а его рама – очень прочной.
Я резко пришел в себя.
– Доктор Лэндерс, это мне уже сильно надоело.
– Извините, Боб, но правила требуют после занятий переводить репликантов в режим ожидания. Когда вы взаимодействуете со мной, вам кажется, что вы действуете с обычной человеческой скоростью, но если оставить вас наедине со своими мыслями, то вы поймете, что время для вас движется гораздо медленнее. Восемь часов могут стать для вас вечностью. У меня были репликанты, у которых еще вечером все было хорошо, а утром внезапно начинался психоз.
– Более того, за последние сутки мы потеряли одного из ваших соперников, – добавил он, глядя в пол. – Репликантка зациклилась, и вернуть ее в норму не удалось. Мы восстановили ее из резервной копии, но она снова сломалась в той же точке. Так что теперь вас четверо.
Я вздохнул и с легким удовлетворением отметил, что вздох похож на настоящий. Было очевидно, что, когда я включен, мне стараются дать как можно больше заданий и не оставляют времени на размышления. Вероятно, это – попытка защитить меня от безумия. Я со стыдом понял, что новость о другом репликанте скорее обрадовала меня, чем опечалила.
И да, я был благодарен доктору Лэндерсу за честность, но рано или поздно мне придется разбираться с экзистенциальным кризисом. И мне все еще нужно было время, чтобы оплакать родных.
– Жаль, что так вышло, – ответил я. – Но, полагаю, что со всеми нами обращаются одинаково, так что выключение проблему не решает. Может, вместо этого дадите мне интеллектуальные занятия? Как насчет самоподготовки? Может, дадите мне доступ к тому, во что превратился интернет? Мне бы хотелось увидеть, что я пропустил за последние сто с лишним… [117]
– А! Ну, интернета уже нет – по крайней мере, в нашей стране. Он слишком анархичный, его слишком сложно контролировать. Кроме того, в нем слишком много искушений, он подталкивает к неправильным мыслям и грехопадению. Однако у нас есть сетевые библиотеки, и по крайней мере часть исторических событий в них освещена относительно точно. Я постараюсь подключить вас к лучшим из них.
– А генеалогические архивы у вас есть? Возможно, кто-то из моих родных еще жив. Мне бы очень хотелось…
– Боб, наши правила этого не одобряют. В любом случае в ВЕРЕ информация по умолчанию не является доступной. Извините.
В ту минуту я порадовался тому, что у меня нет лица. Это – последний удар, отрезавший меня от человечества. Не только все мои ближайшие родственники умерли, но я к тому же не смогу разыскать их потомков. Теперь я был действительно по-настоящему одинок.
Затем сработал проклятый контроль над эндокринной системой, и моя хандра сменилась легкой грустью. Ого. Если я когда-нибудь получу контроль над своим железом и программами, то в первую очередь избавлюсь от этой штуки. Для горевания нужно горе, а у меня его отнимали.
Мне не нравилось быть чей-то собственностью. Прямо сейчас ничего сделать с этим я не мог, но если ситуация изменится, кое-какая корректировка неизбежна. А пока что я буду держать язык за зубами, буду слушать и учиться. Я стану славным, послушным роботом. Главное – сделать так, чтобы они ни о чем не беспокоились. И не сойти с ума. И победить в соревновании.
Ничего сложного.
– Доброе утро, доктор Лэндерс. Вы ведь ушли совсем недавно, да?
– Доброе утро, Боб…
Ой. Обычно доктор Лэндерс таким тоном не говорил. Я поиграл с настройками своих искусственных органов чувств и обнаружил, что могу изучать голоса с помощью анализа Фурье практически в режиме реального времени. Судя по голосу, сейчас доктор был сильно напряжен.
В моем поле зрения появился второй человек. Доктор Лэндерс указал на него.
– Боб, это старший проповедник Трэвис. Он хочет узнать, каких успехов ты добился.
Я понял, что он пытается мне сказать. Этот человек может меня отключить. Нужно действовать очень осторожно. Придется также придавить в себе склонность хохмить, поскольку его внешность казалась идеальной мишенью для шуток. Он напомнил мне старое изречение: «Стереотип – это обоснованная оценка при первой встрече». И этот человек был типичным старомодным священником, который пугает грешников геенной огненной. Он был высокий и настолько худой, что скулы и зубы, казалось, выступали наружу. Он выглядел сердитым, даже когда улыбался.
– Доброе утро, проповедник Трэвис. Я в вашем распоряжении.
– Доброе утро, репликант. Я здесь для того, чтобы оценить готовность тебя для задачи, которая есть слава Господа на сегодня и, в меньшей гораздо степени, царство наших духовных лидеров, Томас Гендель III.
Его акцент и исковерканная грамматика на миг ошеломили меня. Да, конечно, я перенесся на сто лет вперед, но доктор Лэндерс похож на человека, которого можно было встретить на улице в мое время. Правда, Лэндерс говорил, что специализируется на работе с репликантами. Возможно, в нее входила речевая подготовка.
– Ладно, валяйте, – сказал я.
Проповедник Трэвис недоуменно посмотрел на доктора Лэндерса.
Доктор Лэндерс пожал плечами.
– О, есть это двадцать первого века просторечие. Оно означает иметь все вопросы, которые вы желаете.
Проповедник Трэвис кивнул и снова повернулся ко мне.
– Полагаю, что изложение на текущем наречии не является первоочередной задачей, поскольку целевое назначение объекта.
Да что ж такое! Что это? Современная версия английского была слишком исковерканной, и я ничего не мог разобрать. Ну ладно, может, у меня есть переводчик. Ведь даже в мое время мы пользовались «гугл-транслейтом». Я нырнул в библиотеку, через несколько миллисекунд нашел нужную программу и ввел в нее последнюю фразу проповедника.
Ох ты. Если бы у меня сохранились брови, то сейчас они полезли бы на лоб.
Проповедник посмотрел на меня. Или, возможно, в мою сторону. У меня возникло такое чувство, что он не говорит с кем-то, а обращается к микрофону. Я перенаправил диалог через программу-переводчик.
– Ты ходил в церковь, пока был жив?
– Иногда, проповедник Трэвис. В основном на Пасху и на Рождество. Семьи у меня не было, так что никто на меня не давил.
– Значит, детей нет?
– В общем… нет.
– «В общем, нет»?
– Пока не завел, министр.
Проповедник Трэвис кивнул.
Разговор продолжался в том же ключе еще несколько минут. Вопросы были определенно общей направленности. Кажется, проповедника в основном интересовало мое отношение к религии в целом. Я тщательно старался отвечать уважительно, не вступать в конфликт, создать впечатление того, что я умею работать в коллективе, и скрыть свое истинное отношение к вере в бога.
Проповедника Трэвиса, похоже, мои ответы удовлетворили. Он кивнул мне, попрощался с доктором Лэндерсом и ушел.
Доктор Лэндерс достал носовой платок и вытер им лоб.
– Черт побери, док. Ситуация была настолько опасной? Проповедник не показался мне особо воинственным.
– Боб, я точно не знаю. Он появился неожиданно, и я не успел подготовить вас или выяснить, на чьей он стороне.
– «На чьей он стороне»? В ВЕРЕ есть разные стороны?
– Вы же не думаете, что члены нашего правительства во всем согласны друг с другом? – сухо осведомился доктор Лэндерс. – В ВЕРЕ великое множество фракций и групп влияния. Возможно, их даже больше, чем в любом другом правительстве. Наверное, это просто им свойственно.
Доктор Лэндерс подтащил стул и сел.
– Кстати, проповедник Трэвис представляет Министерство правды. Оно финансирует этот проект, так что его в какой-то степени можно считать нашим союзником.
– Министерство правды? Как правда связана с колонизацией?
– Министерство правды, разумеется, стремится распространять правду – самыми разными способами, – и поэтому его интересуют такие сферы, как военное дело, колонизация, дипломатия… – Лэндерс уставился в одну точку, тщательно подбирая слова. – Но есть и министерства, которые настроены против нас. Некоторые фракции считают, что все искусственные интеллекты, как ИМИ, так и репликанты – чудовища. Другие верят, что мы должны отказаться от всей техники, начиная с парового двигателя. И все они убеждены, что получили одобрение свыше. Стоит ли говорить, что в наших дебатах мало логики и много риторики, а в конфликтах велико число покушений и диверсий.
Поскольку излагать все это в таких подробностях я не просил, монолог Лэндерса стал для меня сюрпризом. Мне показалось, что для него это больная тема.
– Почему люди мирятся с подобной ситуацией? Это ведь похоже на одну из версий ада.
Доктор вздохнул.
– Когда я работаю с репликантами, у меня есть определенный карт-бланш, но если бы я повторил свои слова на улице или где-то еще, то меня немедленно отправили бы на переобучение. Оно фактически заключается в выработке оперантного условного рефлекса, подкрепленного прямой стимуляцией таламуса, миндалевидного тела и блуждающего нерва. После того как над тобой поработало Министерство правды, от одной неприемлемой мысли у тебя начинаются судороги. – Доктор Лэндерс встал. – Извините, что вывалил на вас столько негатива, Боб. Визиты чиновников из министерства – всегда травматичное событие, а в данном случае от вас, как и от других репликантов, зависит очень многое.
Хм. «От нас многое зависит» плохо сочетается с «водить мусоровоз». Интересно, когда он расскажет мне все?
Лэндерс взял со стола планшет.
– На сегодня я подготовил для вас тренировку в симуляторе. Мы отключим ваши реальные устройства ввода-вывода и создадим несколько интерфейсов виртуальной реальности. Кроме того, я добавлю доступ к библиотекам, о которых уже упоминал. Если станет тяжело, можете в любой момент выйти из симулятора, просто подав запрос на свой ГУППИ.
Доктор ткнул в планшет…
Я обнаружил, что парю в пустоте, и немедленно спросил у ГУППИ, какие интерфейсы мне доступны. ГУППИ прислал список аудио/видеоканалов, интерфейс управления реактором, интерфейс управления дорожным движением и интерфейс управления параметрами среды. Кроме того, я обнаружил интерфейс для работы с библиотекой и отправил запрос относительно значения аббревиатуры «ГУППИ».
[Главный Универсальный Первичный Периферийный Интерфейс]
В описании задачи говорилось о том, что я управляю космической станцией. Любопытно! Уж не готовят ли меня к чему-то, связанному с космосом? Я осмотрелся, используя доступные каналы данных, и сравнил картинки с изображениями, найденными в библиотеке. Оказалось, что в симуляторе точно представлены реально существующие места. Я даже немного зауважал власти ВЕРЫ за то, что они вообще разрешили создание космических станций.
Эта станция, похоже, обслуживала военные и транспортные корабли. Никаких указаний на то, что здесь бывают туристы, я не нашел. Если бы кто-то занимался организацией космических турне и строил космические отели, это означало бы, что межпланетные перелеты – безопасное и обычное дело, из которого можно извлекать прибыль.
В библиотеке обнаружились ссылки на военные и научные станции, и даже на пару колоний на Луне и на Марсе. Что ж, это лучше, чем ничего, но за сто лет можно было добиться и чего-то большего.
Я отправил запрос относительно моего местоположения и обязанностей. По сценарию я должен был управлять энергоснабжением, транспортными потоками и условиями среды на космической станции, находящейся на геостационарной орбите. Я – инженер, и поэтому задание пришлось мне по душе.
Кроме того, у меня была кнопка «Выйти» – на тот случай, если понадобится прервать сценарий. Быстро выяснив, в чем заключаются требования ко мне, я определил параметры для каждого из них и поручил ГУППИ прервать меня, если что-нибудь выйдет за пределы нормы. Мне показалось, что аварийных ситуаций будет тонна.
Затем я с головой занырнул в библиотеку.
– Проклятье!
Доктор Лэндерс отшатнулся и удивленно посмотрел на меня.
– Проблемы, Боб?
– Простите, док. Я читал о современных стандартах электроинженерии, а вы выдернули меня на середине абзаца.
Доктор Лэндерс опустил взгляд на свой планшет и откашлялся.
– Ах да. Боб, вы провели в симуляторе два дня субъективного времени. За этот период, несмотря на все наши ухищрения, ни один параметр не вышел за установленные пределы. Я поражен этим результатом. Судя по журналам вашего ГУППИ, вы создали несколько интересных интерфейсов для мониторинга и скриптов. Наши люди, занимающиеся программами, прыгают от радости. Несколько из них даже попросили оставить им вашу копию.
– А это возможно?
– С технической точки зрения – да, конечно. Мы каждый вечер создаем резервный экземпляр. Если бы у нас была достаточно большая матрица, мы могли бы просто вас загрузить. – Доктор с шумом выдохнул и пожал плечами. – К сожалению, проект финансирует ВЕРА, и поэтому вы принадлежите ей. Так что нам приходится действовать в достаточно жестких рамках.
– Кстати, когда вы расскажете о том, к чему меня готовят?
Доктор Лэндерс наклонил голову.
– Точнее, к чему готовят одного из вас. Есть еще один кандидат.
– Погодите, мы потеряли еще двоих? Когда?
– У одного несколько дней назад произошел психотический срыв, а другого проповедник Трэвис признал негодным.
– Ой. И что с ним стало?
– Его удалили. Если министерство сказало «нет», сохранять его нет смысла.
– Итак, окончательная цель всей этой тренировки…
– Подождите немного, Боб. Прямо сейчас мне хотелось бы поговорить о вашей прошлой жизни. Вы провели два дня субъективного времени в симуляции вообще без контактов с людьми и разозлились из-за того, что я вытащил вас оттуда. Возможно, это глупый вопрос, и все-таки: вы считаете себя одиночкой?
Я усмехнулся.
– Расскажу вам небольшую историю. Несколько лет назад вышел фильм под названием «Изгой». [133 года назад.]
Доктор Лэндерс покачал головой.
– Моя работа отчасти заключается в том, чтобы изучать вашу эру и разбираться в ней, но я не в состоянии посмотреть каждый выпущенный фильм.
– Ну да, и к тому же отстоя среди них было немало. В общем, если разбираетесь в «Звездных войнах» и «Звездном пути», то и ладно. Итак, вернемся к «Изгою»… В двух словах: парень терпит кораблекрушение и четыре года проводит на необитаемом острове. Я смотрел этот фильм вместе со своей девушкой, и она сказала, что для нее это просто кошмар. Меня ее слова удивили, потому что для меня это фантазия, несбыточная мечта – четыре года, когда тебя никто не прерывает. Конечно, было бы приятнее, если бы на острове нашлось что-нибудь почитать. – Я помахал манипулятором, надеясь, что это будет похоже на человеческий жест. – Я вот к чему клоню: именно тогда я понял, что думаю не так, как большинство людей. Я нормально отношусь к одиночеству и, более того, чувствую себя как на иголках, когда долго нахожусь в компании.
Доктор вздохнул, положил планшет и откинулся на спинку стула. Немного подумав, он подался вперед, положив руки на стол.
– Ну ладно, Боб. Примерно так я все себе и представлял, но приятно, что вы подтвердили мою догадку. Итак, суть дела вот в чем: вы знаете, что такое зонд фон Неймана?
– Да, конечно. Это автоматический межзвездный зонд, который перелетает из одной системы в другую, где создает копии самого себя. – Наступила тишина, и мой мозг наконец догнал, что происходит. – Ой… Погодите, вы хотите сказать, что…
– Верно. Мы готовим вас к роли интеллекта, управляющего зондом фон Неймана.
По нескольким видеоканалам я следил за тем, как маленькие «бродяги» заново собирают 3D-принтер, который мне поручили продиагностировать и починить. «Бродяги», как оказалось, бывают разных размеров – от огромного паука-монстра восьми футов в диаметре до средних, к которым у меня уже был доступ, и самых мелких, не больше блохи. Были машины и еще меньше, наниты, но каждая из них обладала только одной функцией.
В данный момент я занимался координацией деятельности «бродяг» разных размеров. Ремонт 3D-принтера был лишь одним из порученных мне испытаний.
«Бродяги», получившие инструкции, практически не нуждались в контроле со стороны. Проблема заключалась в том, чтобы найти нужный уровень детализации инструкций: если их было слишком мало, возникали ошибки, а если я занимался микроменеджментом, то скорость работы падала до нуля.
Если не стоять у них над душой, они действовали в десять раз быстрее, поэтому я старался выдать им план, а затем не путаться под ногами. Как только я научился задавать условия, при которых «бродяги» будут обращаться ко мне, даже активное наблюдение за ними стало необязательным.
Пока они работали, я предавался размышлениям. Как только доктор Лэндерс ввел меня в курс дела, он дал мне доступ к нескольким документам, связанным с проектом. Я не испытывал такого нетерпения с того самого дня, когда подписал бумаги о продаже компании «Терасофту». В тот день я чувствовал, как тянутся секунды, а теперь – миллисекунды. Мне хотелось, чтобы сегодняшняя тренировка наконец закончилась и я мог сосредоточиться на чтении. Маленький робот доктора теперь будет сотрудничать с огромным энтузиазмом.
– Все летит к чертям. – Доктор Лэндерс выглядел необычайно рассерженным. – Фракции ВЕРЫ, которые хотят добиться закрытия проекта ПАРАДИЗ, пришли в ярость, когда мы объявили о том, что у нас есть подходящие кандидаты для него. Они объединились…
– Погодите. Проект ПАРАДИЗ?! Я даже боюсь спрашивать.
– «Полифункциональная Абиогенная Роботизированная Автосеть Долгосрочного Исследования Земель». Пожалуйста, не забывайте, что эти названия придумываю не я.
– Название, конечно, ужасное, но не самое плохое. И да, наверное, корабли действительно будут абиогенными. Но сеть? Сколько же их полетит?
Доктор Лэндерс уставился куда-то вдаль; вид у него был слегка пристыженный.
– Изначально репликантов было восемь, но затем их осталось четыре, а затем один, потому что бюджет сокращали или просто передавали выделенные средства другим проектам. Как я уже говорил, есть несколько групп, которые не хотят, чтобы мы добились успеха: кому-то не нравятся репликанты, кому-то – идея о космических полетах, третьи считают кощунством корабли, которые могут создавать копии самих себя. И так далее. – Доктор вздохнул и нахмурился. – Кроме того, мы конкурируем с другими странами – такими, как Соединенные Штаты Евразии, – которые тоже хотят найти и колонизировать новые Земли. Многие граждане ВЕРЫ считают это напрасной тратой ресурсов. Но все эти группы объединяет одна цель – торпедировать наш проект. – Доктор Лэндерс встряхнулся и посмотрел на экран своего планшета. – Как мы и договаривались, я дал вам полный доступ к проекту и библиотекам. Подготовить вас – критически важная задача, и если вы как-то можете поспособствовать данному процессу, это будет… э-э… полезно. – Он встал и зашагал по комнате. – И еще, Боб: у групп влияния есть много причин желать того, чтобы проект сократился до одного корабля, но прежде всего потому, что один корабль – это удобная критическая точка.
– Саботаж?
– Вроде того. Конкретных доказательств у нас нет. Я просто подумал, что вам стоит об этом знать.
Не вступая в дальнейшие дискуссии, доктор забрал планшет и ушел.
После нашего разговора у меня возникло несколько вопросов к доктору. Возможность задать их у меня появилась после урока, посвященного управлению 3D-принтерами.
– Доктор, я хочу поговорить о политике.
Доктор Лэндерс рассмеялся.
– Ладно, Боб. Что у вас на повестке дня?
– Вы упоминали про Соединенные Штаты Евразии. Я почитал о текущей геополитической ситуации, и в мое время она была совсем другой. Название СШЕ какое-то слишком грандиозное. Оно же не распространяется на территорию всей Евразии.
– Да, но старое название США тоже не относилось ко всей Америке – и даже не ко всей
Я пренебрежительно взмахнул манипулятором.
– Ладно, ладно. Судя по данным, которые я нашел в библиотеке, в мире произошла масштабная консолидация. ВЕРА контролирует всю Северную Америку, кроме штата Вашингтон, Британской Колумбии и Аляски. СШЕ занимают всю Европу и бо́льшую часть западной России. Китай поглотил почти всю восточную Россию и многие из бывших азиатских стран-сателлитов. А Ближний Восток… – Я оборвал фразу на полуслове.
– Неудивительно, что появление дешевого термоядерного синтеза оказало огромное влияние на Ближний Восток, – ответил доктор, лениво тыкая пальцем в планшет. – Богатые семейства – такие, как королевский род саудитов, – давно диверсифицировали свои вложения и поэтому не обнищали, но традиция финансирования государственных программ за счет доходов от экспорта нефти прервалась довольно внезапно. И в результате началось то, что некоторые паникеры упорно называли «Третьей мировой войной», хотя на самом деле для большинства стран это была не более чем серия локальных конфликтов. Но вот правительства стран Ближнего Востока устроили настоящую бойню, не обращая никакого внимания на принципы Женевской конвенции. Химическое оружие, распыление радиоактивных изотопов, «карманные» ядерные бомбы… Почти весь Ближний Восток по-прежнему не пригоден для жизни, а то, что от него осталось, не играет важной роли на мировой арене.
– Меня удивляют масштабы консолидации, – ответил я. – ВЕРА, СШЕ, Китай, Австралийская федерация, Республика Африка – невероятно смехотворное название – и Бразильская империя занимают около 80 % планеты. Остальное – маленькие страны, за которые нет смысла воевать – Ближний Восток, например, либо буферные государства, вроде Каскадии, на которые никто не решается напасть.
– Боб, у вас есть какой-то конкретный вопрос?
– Раз уж вы об этом заговорили, то да. – Я хотел улыбнуться, и меня снова разозлила скудность моего арсенала для выражения эмоций. – Сколько из этих государств занимаются созданием зондов?
– А… – Доктор Лэндерс неловко замялся. Похоже, мой вопрос попал точно в цель. – Нам известно о проектах СШЕ, Китая и Бразильской империи. Мы подозреваем, что подобный проект есть и у Австралии, но если это так, то австралийцы очень хорошо его засекретили.
– То есть этим занимаются практически все.
Доктор пожал плечами.
– Как только ученые совершили открытия в теории подпространства, которые позволили изобрести двигатель «ВСПЛЕСК» и суддар, появилась возможность строить зонды фон Неймана, а также колонизировать планеты. Два года назад СШЕ с большой помпой начали свой проект по созданию межзвездных зондов, и всем остальным пришлось последовать их примеру. Нельзя же допустить, чтобы кто-то другой просто взял и без проблем колонизировал вселенную.
– Два года? Значит, все это – совсем новые проекты?
– Верно. Если не брать в расчет опытные образцы, то кораблей, оснащенных «ВСПЛЕСКом», очень мало.
Я помолчал, обдумывая услышанное. Значит, сейчас мы фактически проверяем концепцию.
Они даже не знают, будет ли зонд работать при перелете в другую звездную систему. Потрясающе.
– Но почему такая спешка? Это похоже на «лунную гонку», только на стероидах.
– Официально наша цель – дать возможность человечеству расселиться на других планетах, и, конечно, это вопрос национального престижа. Но отношения между странами напряженные, и ситуация не меняется уже несколько десятилетий. Межзвездные полеты считают игрой с нулевой суммой, и по большому счету так оно и есть. Каждая планета, на которую мы заявим свои права, – это база, доступ к которой будет только у нас. Кроме того, за такой базой противник не сможет следить, и ее он не сможет атаковать. Эта гонка во многом связана с планами военных.
– Но почему такой переполох? Звезд же миллиарды.
– Да, но в радиусе десяти световых лет есть лишь горстка звездных систем с пригодными для жизни планетами. Они, вне зависимости от всех остальных факторов, имеют самую большую стратегическую ценность.
– В таком случае, доктор, борьба между различными группировками внутри ВЕРЫ – не единственное, о чем мне следует беспокоиться.
– Боюсь, что так, Боб. – Доктор Лэндерс пожал плечами. – Отчасти поэтому «съеживание» проекта «Парадиз» до одного корабля не встретило сильного сопротивления со стороны нашей компании. Да, это выгодно антиэкспансионистам, ведь у них остается всего одна цель, но мы тоже в выигрыше, ведь теперь мы можем сосредоточить наши усилия и ускорить работу.
– Расскажите мне о других проектах.
– Вы хотите сказать – то, что нам о них известно, – ухмыльнулся доктор Лэндерс. – Наши конкуренты, что неудивительно, столь же скупы на детали, как и мы.
Доктор стал возиться со своим планшетом. Я уже знал, что таким образом он просто пытается выиграть время и собраться с мыслями.
– Разведка сообщает, что в Китае работа идет головокружительными темпами. Они пожертвовали всем, чтобы выиграть в скорости. Мы полагаем, что китайцы, скорее всего, потерпят поражение уже на старте. – Доктор немного помолчал, постукивая по планшету пальцем. – Больше всего нас беспокоит Бразильская империя – и не только потому что проводит агрессивную внешнюю политику. Мы полагаем, что они вооружили свои зонды, чтобы ликвидировать конкурентов. Кроме того, они с большей вероятностью, чем другие, могут прибегнуть к саботажу. Но они вряд ли способны осуществить свои долгосрочные планы. Их зонды способны создавать свои копии, но бразильцы не хотят от них зависеть. Империя постарается побыстрее построить несколько зондов здесь, найти подходящую систему и увеличить там свое военное присутствие. Только после этого бразильские зонды размножатся.
Доктор Лэндерс вздохнул.
– Скорее всего, в долгосрочной перспективе нашим конкурентом станут СШЕ. Но они, по крайней мере, вряд ли прибегнут к насилию. У них есть воля, бюджет, современные технологии и опыт работы с репликантами. Кроме того, в данный момент они значительно опережают нас собственно в области колонизации. Если завтра кто-то найдет пригодную для жизни планету, колонисты СШЕ высадятся там первыми, значительно опередив всех остальных.
– Ух ты. А у нас хоть что-нибудь есть?
– Боб, у нас есть вы и еще один репликант. Не сбрасывайте это со счетов. Вы двое продемонстрировали удивительную стойкость и быстро адаптировались к новой реальности, вы умны и образованны, а это немало. Общаясь с другими репликантами, мы стремились найти флегматичного, ограниченного индивида, который был бы доволен рутиной, но вы и другие кандидаты заставили нас изменить тактику. Мы полагаем, что неожиданная смена направления в итоге сыграет важную роль.
– Ну ладно. Значит, пора обсудить прибавку к жалованью…
Доктор Лэндерс закатил глаза.
– Нужно приделать вам лицо, чтобы я знал, когда вы шутите.
Сегодня меня ждало новое развлечение: диагностика и ремонт сложного электронного прибора, похожего на те объекты, с которыми мне придется иметь дело на борту корабля. Как обычно, доктор Лэндерс наблюдал за моими действиями через окно. Во время этих упражнений он любил разговаривать со мной: мне казалось, что так он испытывает мою сосредоточенность и способность выполнять несколько задач одновременно. Я не возражал, поскольку наши беседы обычно были интересными и информативными.
Вдруг здание содрогнулось, и доктор Лэндерс упал. За этим немедленно последовало давление звуковой волны, которую я скорее ощущал, чем слышал.
По коридору разнеслось эхо выстрелов. Лэндерс вскочил, крикнул мне: «Никуда не уходите!» – и убежал.
На середине моего комедийного монолога я вдруг сообразил, что стекло частично выбило из рамы. Казалось, оно готово выпасть, и для этого его даже не придется сильно уговаривать. Никто же не упрекнет меня за то, что я решил сыграть более активную роль в защите проекта?
Я поручил «бродягам», которые находились в комнате, потянуть за стекло. «Бродяги» не обладали особенной силой, но здесь их было тридцать два. Через несколько секунд стекло с лязгом упало, оставив вмятину в полу.
Я выбрал одного «бродягу» наугад и взял управление им на себя. Теперь я видел то, что снимает его видеокамера. Я приказал остальным «бродягам» следовать за мной, и мы двинулись по коридору туда, откуда доносилась стрельба. «Бродяги» бежали по полу, стенам и потолку. Это зрелище поразило меня до глубины душ. Да, люди ВЕРЫ хреново придумывают аббревиатуры, но техника у них неплохая.
У здания был интересный дизайн: оно состояло из цепочки больших и светлых атриумов или залов со стеклянными крышами, каждый из которых был окружен двумя этажами офисов или лабораторий. От одного атриума к другому вели короткие коридоры. Моя комната с «бродягами» находилась в атриуме по соседству с тем местом, где произошло нападение. Возможно, противник ошибся в расчетах.
Приступить к делу удалось всего через несколько секунд. Нападавшие в черном медленно переходили из одного кабинета в другой, стреляя на ходу. Охранники вели ответный огонь, но их было значительно меньше, и поэтому они были вынуждены отступать.
Я не знал, кто на нас напал – одна из фракций ВЕРЫ, которой я не нравился, или одна из стран-конкурентов, но мне показалось, что противодействие должно быть равно действию.
На оценку ситуации ушло всего несколько миллисекунд (мне уже начало нравиться то, что я – компьютер), поэтому «бродяги», не сбавляя темпа, ворвались в атриум и набросились на врагов, целясь им в лицо и в пах.
«Бродяги» оказались удивительно живучими. Сколько бы раз нападавший ни отдирал «бродягу» от своего лица, сколько бы раз ни бросал его в стену, «бродяга» просто вставал и шел за добавкой. В распоряжении «бродяг» имелись плоскогубцы, резаки и отвертки – все эти штуки с формальной точки зрения не являлись оружием, но игнорировать их было сложно, к тому же мной управляли накопившиеся за месяц раздражение и тревога. Не знаю, действовал ли в тот момент контроль над эндокринной системой, но я в полной мере наслаждался возможностью кому-нибудь врезать.
Наконец нападавшие разработали стратегию: полностью очистив от «бродяг» одного из своих, они стали бросать эти машины в стену, а тот стрелял в них из автомата. Я быстро произвел подсчеты и выяснил, что «бродяги» у меня закончатся раньше, чем у них – боеприпасы. А теперь у них уже было два стрелка.
Однако охранники, получившие небольшую передышку, собрались с силами и открыли перекрестный огонь. Нескольких нападавших они уложили сразу, а остальным предложили сдаться. Теперь врагам приходилось иметь дело не только с «бродягами», которые вцеплялись им в лица, но и с обстрелом. Это стало последней каплей. Они сложили оружие и подняли руки.
Как только охранники связали оставшихся врагов, сложилась весьма неловкая ситуация. Старший охранник перевел взгляд с пленников на «бродяг», открыл рот, чтобы что-то сказать, затем закрыл его. Я помахал ногой «моего» «бродяги», чтобы привлечь его внимание.
– Ты, э-э… Плохо дело. Где Лэндерс? – Он удивленно взглянул на своих подчиненных.
Именно в этот момент в атриум – все еще с планшетом в руках – вбежал доктор Лэндерс. Он выглядел столь же встревоженным, как и охранники. Поскольку налет фактически закончился, значит, произошло что-то еще. Я вдруг понял, что меня они боятся больше, чем нападавших.
– Боб, не будете ли вы так любезны собрать своих подопечных и вернуться в зал для тренировок?..
Он мог меня деактивировать, так что о том, подчинюсь ли я или нет, речи не шло. Но беспокоились они зря: я – не кровожадный Франкенштейн, за которого они меня принимали.
Отсалютовав им с помощью «бродяг», я повел свою орду по коридору.
– Так, док, выкладывайте все начистоту. Что это за тема с усиленным стеклом? И почему вы дрожали, как мышь, когда я вышел на свободу?
Доктор Лэндерс, видимо, был хорошо воспитан, и поэтому не стал притворяться, будто не понимает меня.
– Мы – и под «мы» я имею в виду людей, которые участвуют в проекте, и в том числе себя самого, – боимся не вас, Боб, а тактической атомной бомбы, спрятанной в подвале, – сказал он, со вздохом откидываясь на спинку стула.
Если бы у меня еще сохранились брови, то сейчас они бы оторвались от головы.
– Чего-о-о?
– Вполне возможно, Боб, что наше собственное правительство, – по крайней мере представители определенных фракций, – представляет для вас бо́льшую опасность, чем зарубежные конкуренты. – Он чуть повернулся, чтобы посмотреть на меня, и махнул рукой. – Я уже говорил, что не все в верхних эшелонах власти поддерживают наш проект. Вероятно, я выразился слишком мягко.
На то, чтобы обдумать его слова, мне понадобилось около миллисекунды.
– Значит, все как в «Штамме Андромеда»?
Мои слова, похоже, привели доктора Лэндерса в замешательство, поэтому я помахал манипулятором.
– Не важно. Еще один старый фильм. То есть бомба – это последнее средство защиты? Чтобы я не вырвался и не напугал гражданских и скотину?
– Верно, Боб. И мне определенно придется сесть за просмотр старых фильмов.
– А у кого кнопка?
– Не знаю. Нам намеренно не сообщили о том, как за нами наблюдают, кто принимает решение, и как оно приводится в исполнение. Мы знаем одно: если кто-то где-то решит, что происходящее ему не нравится, мы все превратимся в радиоактивное облако. Без разговоров, без предупреждения.
– И вы на это согласились? Сколько же они вам платят?
Доктор Лэндерс рассмеялся.
– За успешное завершение проекта полагается значительная награда. Те, кто поддерживает его, выделили на него огромное количество средств. Лично мне полученной премии хватит на всю оставшуюся жизнь. – Он скорчил гримасу и вяло пожал плечами. – И, конечно, в ВЕРЕ согласие не требуется.
Я улыбнулся – мысленно, по крайней мере.
– Ясно. Ладно, отныне буду сидеть тихо.
Лэндерс обвел комнату руками.
– Раз уж мы еще сидим тут и беседуем, значит, опасность миновала. Кто-то либо отошел от монитора, либо решил, что вы не представляете особой опасности.
Доктор Лэндерс встал и осмотрел комнату. «Бродяги» – по крайней мере, те, которые остались, – были аккуратно расставлены по полкам. Рабочие уже вставили стекло обратно в раму и теперь прикручивали ее на место.
– Похоже, мы снова в рабочем режиме. У нас трое погибших и несколько раненых. Честное слово, все могло закончиться гораздо хуже.
В ответ я наклонил свои камеры.
В отдельном окне я смотрел на сцену, которая разворачивалась в другой части коридора.
«Бродяга» осторожно двигался по вентиляционной трубе. Маленькие роботы могли ступать очень легко, но за сто лет научно-технического прогресса человечество так и не изобрело для воздухопроводов материала получше, чем оцинкованная жесть, а я не хотел, чтобы о приближении моего «бродяги» узнал весь комплекс.
Налетчики расстреляли моих «бродяг» так тщательно, что провести инвентаризацию было невозможно. Насколько я мог понять, никто не заметил, что по зданию гуляет неучтенный «бродяга».
Пока что мне удалось обнаружить большое число кабинетов, кафе, мастерские и склады. Программа трехмерного картирования создала схему офисного здания. Интересно, что я не нашел ни атомной бомбы в подвале, ни изолированной зоны, где она могла бы находиться. Возможно, это был просто блеф.
Тем временем число комнат, где могли бы располагаться компьютеры, сократилось до двух.
Перемещая «бродягу» по воздухопроводу, я тщательно проверял, нет ли где камер видеонаблюдения, реле, инфракрасных лучей и других ловушек. «Бродяги» обладали весьма впечатляющим арсеналом способностей и трюков. Интересно, понимают ли техники ВЕРЫ, на что способны эти машины, если объединить все имеющиеся у них функции?
Наконец «бродяга» прибыл в одну из двух зон, которые на моей карте до сих пор были закрашены белым. И точно, в ней оказалась отдельная система вентиляции. Это, определенно, добрый знак. На то, чтобы выбраться из общего воздухопровода и проникнуть в изолированную систему, у меня ушло двадцать минут. Я двигался по ней осторожно, пока не дошел до вытяжной панели на стене комнаты.
Это был стандартный компьютерный зал. Кабели, мигающие лампочки, кондиционер, смонтированные на стойках компьютеры. Похоже, монтаж на стойках – даже сто лет спустя – оставался самым эффективным способом хранения компьютеров.
Но в центре комнаты находилось то, чего я никогда не видел. На невысокой платформе стояли в ряд пять кубов с гранями почти в полметра. От двух кубов исходило жутковатое голубое свечение, а в их основании мигали разноцветные индикаторы. Три остальных куба были темными.
Я активировал кратность камеры и увеличил изображение панелей в основании кубов.
Кеннет Мартинс
Джиро Танака
Невес Рейнджер
Роберт Йоханссон
Жоана Алмейда
Вот оно. Это мы. Кандидаты. Сияющие кубы – это Кеннет и я. Три остальных кандидата – темные, выключенные. Похоже, что двухпозиционные выключатели – еще одна вещь, которая не изменилась за сто лет. Но, с другой стороны, сколько вариантов такого выключателя можно изобрести?
Мне показалось, что я смотрел на эту картину целую вечность. Прямо сейчас у меня есть шанс выключить Кеннета. Но будет ли от этого польза? Могу ли я устроить ему диверсию? И стоит ли это делать? Догадаются ли они?
Я устыдился, поняв, что именно я замышляю. Нет, таким человеком я не стану – даже в теории. Лучше пусть кто-то другой меня отключит, но по головам я не пойду.
С тяжелым сердцем я развернулся и ушел.
Я находился в комнате с «бродягами» и выполнял упражнение, как вдруг понял, что доктор Лэндерс не один. Он всегда стоял у окна, наблюдая за мной и разговаривая, и я лишь через несколько секунд понял, что бесконечный поток его комментариев остановился.
Я поручил одному из «бродяг» дать мне «картинку». Доктор Лэндерс беседовал с человеком, который вполне мог быть родным братом проповедника Трэвиса. Я серьезно. Может, подобная внешность входит в список требований к кандидату? ДОЛЖЕН ВЫГЛЯДЕТЬ КАК ЖУТКИЙ МАЛЫЙ ИЗ «ПОЛТЕРГЕЙСТА-2». Господи.
Доктор Лэндерс отключил систему внутренней связи, но тем самым лишь создал мне неудобство, которое было устранено через три миллисекунды. Дилетант.
Я направил «бродягу» к участку стены, который располагался непосредственно под окном. «Бродяга» прижался к стене и поэтому мог улавливать вибрации. Мне, правда, пришлось выкрутить усиление до максимума, но, с другой стороны, в моем распоряжении были все приемы фильтрования звука, изобретенные за двести лет существования электроники.
– Это все от лукавого. Участвуя в данном предприятии, вы рискуете погубить свою бессмертную душу.
– Министерство правды считает иначе.
– Это – жалкая имитация божьих тварей, пародия на людей. Они лишь притворяются, будто способны мыслить и чувствовать.
– Министерство правды полагает, что, хотя у них и нет души, они просто созданы на основе божьих тварей, а не являются попыткой узурпировать власть господа.
Атмосфера внезапно стала нервной; наступила та особая тишина, которая сопровождает чей-то свирепый взгляд. Я приказал стоявшему на столе «бродяге» украдкой посмотреть в окно. Ага, так и есть. Свирепый взгляд.
– От этого богопротивного дела добра не будет. Особенно если учитывать его цель…
– Которая официально одобрена Министерством…
– Вероотступниками! Еретиками!
Еще один взгляд, и мои предположения подтвердились: доктор Лэндерс делал все, чтобы не закатить глаза к потолку. Я пожалел о том, что у меня такой возможности нет. У этого человека явно были не все дома.
Поток оскорблений не прекращался. В течение нескольких минут проповедник то распекал доктора Лэндерса, то угрожал ему, а тот тщательно воздерживался от споров и демонстрировал невиданное терпение. Окажись проповедник Крикун с моей стороны окна, я, скорее всего, попытался бы разобрать его на части.
Мне удалось сохранить объективность, и я решил, что буду считать этот поток оскорблений информацией, а не осуждением самого факта моего существования. Судя по словам проповедника, я либо был создан с помощью злых чар, либо являюсь порождением гордыни, равной которой не было со времен Вавилона.
Доктор Лэндерс послушал все это еще немного, а затем взорвался. Ну, как бы.
– Проповедник Джейкоби, я понимаю вашу точку зрения и чувствую вашу озабоченность. То есть я понимаю смысл ваших слов, но не более того. Однако Министерство правды не только поддерживает, но и активно финансирует данное предприятие, и – раз уж мы заговорили о святотатстве, – выступая против этого проекта, вы выступаете против министерства. А они утверждают, да вы и сами уже дважды заявили об этом, что ВЕРА – суть раскрытое нам и полученное нами напрямую Слово Божие. Разве ваше противодействие проекту – не святотатство?
Наступила тишина: возмущенный проповедник Крикун, похожий на рыбу, вытащенную из воды, отчаянно пытался выбраться из ловушки, в которую сам угодил.
– Не с теми людьми вы дружите, доктор. Скоро вы это поймете.
С этими словами он бросился вон из комнаты. Да, бросился. Честное слово.
Доктор Лэндерс закрыл глаза и прислонился к стене. Через несколько секунд он повернулся к окну и снова принялся тыкать в свой планшет.
– Все готово, Боб?
Нет, в его игру я играть не собирался.
– Что это за хмырь? Только не говорите, что это «проповедник Джейкоби».
Доктор Лэндерс потер лоб.
– Просто пример экстремальных взглядов, которые нужно учитывать нам, жителям этой великой страны. Боб, если бы он обладал реальной властью, то сейчас не пытался бы меня застращать. Не придавайте особого значения его угрозам.
– А на будущее я запомню, что выключение интеркома вас, похоже, не останавливает, – с улыбкой добавил доктор. – Ну что, продолжим?
Он указал на стол, на котором лежало наполовину собранное устройство, и я вернулся к работе.
Я резко пришел в себя. Как обычно, сразу после пробуждения я выполнил проверку всех систем.
– Слушайте, док, я не могу досчитаться нескольких дней. Вы неделю меня в погребе держали, что ли?
Доктор Лэндерс смотрел куда угодно, но только не на меня.
– Ну… И да, и нет. Кто-то пронес в компьютерный зал небольшое взрывное устройство и уничтожил матрицы репликантов. Нам пришлось привезти сюда запасную машину и восстановить вас из архивных копий. На это ушло несколько дней.
Я умолк. Значит, я уже не тот самый Боб, который очнулся 24 июня. С другой стороны, даже тогда я не был тем самым Бобом, которого задавила машина. Есть ли у меня душа? Имеет ли значение то, что меня восстановили по копии?
Я вдруг понял, что уже более месяца существую в виде компьютерной программы, и за это время мне так и не удалось прийти к каким-то окончательным выводам относительно своего состояния. Слова «плыть по течению» стали кодовой фразой, обозначающей «отмахнуться от проблемы», но я знал, что у меня есть склонность отстраняться от болезненных проблем. Доказательством тому стала Дженни.
Сыграло свою роль и то, что после тренировок меня отключали. Интересно, есть ли план у доктора Лэндерса, или он просто запустит меня в космос и будет надеяться на лучшее?
Меня беспокоили три вопроса. Есть ли у меня сознание? Могу ли я на самом деле считать себя живым? И остаюсь ли я по-прежнему Бобом? Философы занимались данной темой уже много веков, но теперь она стала для меня личной. Человек, какого бы мнения он ни придерживался по этому вопросу, мог рассчитывать на то, что он был и остается человеком. Но проповедник бесцеремонно, без раздумий называл меня «вещь» и «репликант», и только сейчас я начал понимать, какую боль мне причинили его слова.
Я вспомнил споры о тестах Тьюринга и мыслящих машинах. Неужели я – «китайская комната»[3] и ничего больше? Может, все мое поведение можно объяснить с помощью заранее заготовленных ответов на сигналы ввода? Устранить эту неопределенность было легче всего. У классической «китайской комнаты» не было внутреннего диалога, и на входящие сигналы она реагировала с помощью заранее заготовленных ответов. Даже если сделать ее поведение стохастическим[4], чтобы немного его разнообразить, «китайская комната» все равно работает только в ответ на входные сигналы, а если их нет, то она бездействует. Но поскольку сейчас я беспокоился об этом, то, значит, я отношусь к другой категории.
У Декарта, если на то пошло, было его знаменитое Cogito ergo sum, но Тома дополнил его своим: «Я сомневаюсь, следовательно, я думаю; я думаю, следовательно, я существую». Я определенно был полон сомнений, а они подразумевали самосознание и обеспокоенность будущим. Таким образом, я, пока не будет доказано обратное, сознательная сущность. Один вопрос решен.
Жив ли я? Хм. Никому еще не удалось дать строгое определение жизни, и, значит, разбираться с этим вопросом будет интересно. Как давным-давно заметил докладчик на том семинаре в Вегасе, огонь обладает большей частью признаков живого существа, но живым не является. По словам доктора Лэндерса, я смогу размножаться с помощью 3D-принтеров. Я реагирую на стимулы и действую, исходя из собственных интересов. Заявление о том, что жизнь должна быть на углеродной основе – это признак шовинизма и ограниченности, так что да, я могу считать себя живым.
А теперь – главный вопрос. Кто я? Я – Боб? Или Боб умер? Если рассматривать данную проблему с точки зрения инженерии, то с каким параметром связана боб-ность? Боб – не просто кусок мяса. Боб был человеком, а человек – это история, это набор желаний, мыслей, целей и мнений. Боб объединял в себе все, чем Боб был за тридцать один год. Мясо умерло, но то, что отличало Боба от бурундука, продолжало жить. Во мне. Я – Боб. По крайней мере, я – самая важная часть того, из чего состоял Боб.
Последняя мысль сняла с моих плеч огромный груз. Наверное, именно так чувствует себя тот, кто услышал вердикт присяжных: «Не виновен».
Я снова обратил внимание на доктора: он повторял мое имя все более испуганным тоном. Я понял, что уже несколько секунд молчу.
– Эй, док. Я здесь.
– Слава богу. – Доктор Лэндерс рухнул на стул. – Вы затихли, и я решил, что у вас начался психоз.
Они уже вложили в меня много усилий – во всех нас, если честно, – поэтому его реакция была мне понятна. Я хотел улыбнуться ему, но, разумеется, тут меня ждал облом.
– Все нормально, док. Этот поезд ушел, а я все еще здесь.
Вдруг до меня дошел смысл его слов.
– Э-э, док, а сколько у вас запасных матриц?
– Только одна, Боб. Нам пришлось принять решение. Похоже, вас можно поздравить.
– Значит, Кеннета больше нет?
Доктор Лэндерс кивнул, а затем ахнул и, прищурясь, пристально посмотрел на меня.
Я выпалил первый вопрос, который пришел мне в голову.
– Так почему они решили напасть именно сейчас? Что-то изменилось?
– Информация о ваших успехах стала распространяться. Скорее всего, ее слила одна из группировок ВЕРЫ, чтобы вызвать реакцию одного из государств-конкурентов. По крайней мере, так говорят люди из нашего отдела безопасности.
Доктор все еще хмурился, но уже выглядел неуверенным. Нужно продолжать.
– Проклятье. А запуск скоро?
Доктор Лэндерс задумался. Нужно отвлекать его, пока он не забудет о моей маленькой оплошности. Он заглянул в свой планшет, неторопливо перелистнул несколько страниц.
– По текущему расписанию до него еще около месяца. Но дата может быть сдвинута вперед. Вы делаете успехи, и, возможно, мы сумеем выиграть немного времени.
Я снова попытался улыбнуться. Как обычно, ничего не произошло, поэтому я просто помахал манипулятором.
– Кстати, а как там моя прибавка к жалованью?
Доктор Лэндерс рассмеялся.
– Мы пытаемся пробить ее через отдел персонала. Это ведь правильный термин, да? – Он выдержал паузу, а затем сменил тему: – Сегодняшнее занятие окончено. Его результаты я зафиксировал.
Я – внутренне – облегченно вздохнул. Опасность миновала. Если позднее моя реплика всплывет в памяти доктора Лэндерса, то, надеюсь, он усомнится в том, что правильно меня расслышал.
Доктор Лэндерс поднял палец, чтобы ткнуть им в планшет, помедлил, затем опустил руку. Немного помолчав, он вздохнул и посмотрел на меня.
– Боб, пожалуй, я рискну. Я перестану отключать вас в промежутках между занятиями и дам вам доступ к другим библиотекам. Каждую ночь вы будете погружаться в полусон на полчаса для резервного копирования, но в остальное время будете бодрствовать. Если вы все-таки сойдете с ума, мы восстановим вас из более раннего сохранения. Знаю, это может прозвучать жестоко, и за это я прошу у вас прощения. Но мы уже не можем позволить себе работать в расслабленном режиме. Нам придется максимально ускорить вашу подготовку.
В ответ я кивнул – точнее, махнул своими камерами. Очередная ситуация из серии «две новости – хорошая и плохая». У меня наконец-то появится время для размышлений, но из-за этого я могу спятить. Йо-хо…
– Так что все-таки стало со Старым Гендельтауном?
Симпатичная блондинка за окном на секунду удивленно посмотрела на меня, а затем рассмеялась. Сегодня доктора Лэндерса заменяла доктор Доусетт, далеко не такая разговорчивая, как он. Я пытался завязать с ней беседу, но пока что с минимальным успехом.
Выглядела доктор Доусетт потрясно. Я с радостью обнаружил, что, несмотря на… э-э… изменения в моем стиле жизни, я по-прежнему люблю красоту. Правда, теперь моя любовь не вызывала у меня, скажем так, столь сильного
Доусетт говорила со стандартным акцентом XXII века, поэтому я пользовался своей программой-переводчиком. Я встроил ее очень глубоко, и уже не замечал, что речь доктора Доусетт отличается от моей. По словам доктора Лэндерса, он специально учился работать с репликантами и изучал мою эпоху, а это означало, что в разговорах со мной он держал свой сленг под контролем. Доктор Доусетт либо прогуляла этот предмет, либо, по плану, вообще не должна была со мной общаться.
Лично я не считал это проблемой. Если доктор Лэндерс не против ее участия, то и я не возражаю. Я надеялся, что у членов правительства тоже не начнется припадок, если они узнают об этом.
В общем, сегодня я руководил группой «бродяг», которые собирали, словно на конвейере, компоненты космического корабля. Рутина. Я уже написал столько сценариев для «бродяг», что мне самому уже почти ничего не приходилось делать. Но у людей из «Прикладной синергетики» был список, который нужно проработать, поэтому я должен был под него подстраиваться.
Доктор Доусетт посмотрела на свой планшет – да, планшеты были у всех, – а затем, удовлетворившись тем, что статус по-прежнему оставался кво, ответила на вопрос.
– Первый Гендельтаун – это родина Генделя. Салем, штат Орегон. Когда Гендель умер, город сменил название и построил большой мемориал в его честь. Одному человеку такое развитие событий не понравилось, и он решил уничтожить город с помощью «карманной» атомной бомбы.
– Атомной бомбы? На американской земле?
Она погрозила мне пальцем.
– Не-а. Это уже сто лет как не американская земля. Но да, это был первый и пока что единственный случай применения ядерного оружия в Северной Америке.
– Значит, Гендельтаун переехал в Портленд?
Доусетт кивнула.
– Много людей погибло?
– Меньше, чем вам кажется. В ходе конфликта на Ближнем Востоке мы многое узнали о лечении лучевой болезни и получили возможность испытать разные методы ее лечения. Да, война – это смерть и ужас, но она значительно способствовала развитию медицины.
– Например, в области воскрешения репликантов?
– Например, в области воскрешения репликантов.
Я немного помолчал, наблюдая за «бродягами» на особенно сложном этапе сборки, чтобы направлять их. Как только они смогли продолжить работу самостоятельно, я снова повернулся к доктору Доусетт.
– Как это вообще – жить в теократии? Ежедневные молитвы у вас?
Доктор Доусетт подняла вверх палец – всеобщий жест «подождите минутку». Она несколько раз ткнула в свой планшет, а затем посмотрела на меня.
– Извините. Просто проверяла, где патрули. Часть из них, вероятно, служит в «Мониторах набожности».
Я рассмеялся.
– Значит, вы мониторите мониторов. Но как? Отслеживаете, где находятся их карточки-пропуска?
Доктор Доусетт улыбнулась в ответ.
– Мы должны выглядеть набожными, а на все остальное властям плевать. Но если будете про них болтать, вас отправят на занятие в Министерство Правильных Мыслей, и вы никогда его не забудете.
– М-м, да. Доктор Лэндерс о чем-то таком упоминал. Ну, раз мы сейчас одни, позвольте вас вот о чем спросить: откуда вы знаете, что я буду делать то, что вам нужно, а не просто отправлюсь в случайно выбранном направлении? Поймите, мне очень нравится сама идея, и я на сто процентов настроен сотрудничать, но вы же этого не знали, когда оживляли меня.
Доктор Доусетт задумчиво посмотрела на экран планшета.
– Боб, у нас есть защита. Ваши программы проследят за тем, чтобы задачи были выполнены. Это все, что я хочу сказать по данному вопросу. Но, как вы сами заметили, для вас это не проблема.
Интересный философский вопрос. Как вы должны себя чувствовать, если вас заставляют делать то, что вы готовы делать по доброй воле? Как все это сложится? Стану ли я беспомощной марионеткой, или буду думать, что сам принимаю решения? Я содрогнулся при мысли о том, что когда-нибудь это узнаю.
Я вышел на поверхность после [18 часов 26 минут] чтения книг в библиотеке и документации по проекту. Я догадался заранее настроить прерывание – на тот случай, если кто-то со мной заговорит.
Включив камеру, я увидел очень расстроенного доктора Лэндерса.
– Только что произошло еще одно нападение, – сказал он дрожащим голосом. – Кто-то пытался взорвать несколько критически важных компонентов. Это им не удалось, но четверо моих сотрудников погибли. Мы перебираемся в запасной оперативный центр. Как там у вас дела с чтением?
Последнее предложение было настолько не связано с темой разговора, что мне пришлось прокрутить в мозгу несколько последних секунд разговора и подумать, не пропустил ли я чего-нибудь.
– Э-э… нормально, док. А почему вы спрашиваете?
– Мы переносим запуск. Это означает, что последнюю часть знаний вам придется усвоить в полете, скажем так.
– Ладно, док. Что вам от меня нужно?
– Я сбросил вам файл. Прочтите его немедленно, а затем мы создадим вашу архивную копию – уже с усвоенными знаниями, выключим вас и физически переместим на корабль.
– Физически? Серьезно? Вы никогда не слышали про FTP?
– Данный метод сработал бы еще пару недель назад, но потом вас взорвали. Откуда, по-вашему, взялась запасная машина?
– Ой.
Они доставили матрицу с корабля? Это и была запасная копия?
– Боб, техника, связанная с репликантами, стоит дорого. Вы работали с теми самыми интерфейсами, которыми будете пользоваться в полете. До сих пор они были подключены к симуляторам. Пожалуйста, прочтите документ, сообщите об этом мне, и тогда мы начнем. – Доктор Лэндерс сел, положил руки на стол, сцепив пальцы, и посмотрел на меня.
Боб,
все разговоры, скорее всего, прослушиваются. Это – единственный безопасный способ передать вам информацию.
Очень велика вероятность того, что на борту «Парадиза-1» установлен механизм самоуничтожения. Снабжен ли он часовым механизмом или активируется извне, мы не знаем. Проект предусматривает ограничения вашей способности изучать себя. По моему приказу команда отключила эти ограничения. Вы сможете изучить все – проводку, структуру, оборудование, программы. Ключи от вашей операционной системы перечислены в конце данного документа.
К сожалению, это также позволит вам обойти программы, которые мы встроили в ваш код, чтобы обеспечить выполнение задач, связанных с данным проектом. Я общался с вами и поэтому уверен, что вы исполните свой долг добровольно, ведь это в ваших интересах.
После отключения мы доставим вас на орбиту и установим в «Парадиз-1». Затем начнется обратный отсчет; в случае необходимости его можно игнорировать. Удачи и – хоть мне и неприятно это говорить – бог в помощь.
К письму были прикреплены несколько приложений, в том числе краткое описание моей миссии, а также ключи доступа к оперативной системе. Я просмотрел все, пытаясь найти в них какие-либо проблемы, а затем удалил оригиналы.
– Готово.
Доктор Лэндерс вздрогнул от удивления. Вероятно, я отсутствовал всего несколько миллисекунд. Он взял в руки планшет и ткнул в него пальцем.
Я проснулся в темноте. Я отправил запрос ГУППИ.
[ОТЧЕТ О СОСТОЯНИИ]
[Интерфейс термоядерного реактора: готов/в норме]
[Интерфейс инерционного двигателя: готов/в режиме ожидания]
[Генератор прямоточного двигателя: готов/в режиме ожидания]
[Системы связи и внешние датчики: готовы/в режиме ожидания]
[Внутренние системы: готовы/в норме]
[Производственные системы: неактивны/упакованы для перевозки]
[Системы «бродяги»/наниты: неактивны/упакованы для перевозки]
[Стартовые системы: готовы/запуск через 04:12:13]
Я подал запрос на внутренние системы и узнал, что в их число входят несколько библиотек внушительного объема, о существовании которых я даже не подозревал. Изучив стартовые системы, удостоверился в том, что в них заложен выбранный мной курс к Эпсилону Эридана. Любопытно. Скорее всего, правительство ВЕРЫ решило, что все остальные отправятся к альфе Центавра. Оружия у меня нет, а значит, нет и шансов в противостоянии с несколькими противниками.
Я убедился в том, что могу полностью взять управление на себя, и в том числе отсоединить крюки, которыми я был прикреплен к космической станции. В памяти всплыли слова доктора Лэндерса о том, что обратный отсчет можно игнорировать. Может, просто взять и отчалить? Но если нет какой-то видимой угрозы, то все решат, что я вышел из-под контроля, и тогда все шишки посыплются на доктора Лэндерса. Он всегда был со мной честен, и я не хотел его подводить.
Я включил связь, и на меня сразу хлынули потоки звука из шести внешних аудиоканалов. Видеоканалы тоже были, но они работали менее активно. На экранах я увидел что-то похожее на просмотровые залы с рядами стульев. Вероятно, в момент запуска там будет сидеть публика.
Я увидел «Парадиз-1» и космическую станцию, к которой он пристыкован. Еще две камеры показывали центр управления полетом и VIP-ложу, практически пустую.
Я изучил корабль, в котором находился, точнее, корабль, в который я превратился. Это был модифицированный межпланетный грузовой корабль, который разрезали пополам вдоль длинной оси и установили кольцо двигателя ВСПЛЕСК. Термоядерный двигатель убрали, заменив его дополнительными холодильными установками для огромного реактора.
Иллюминаторы закрыты. Логично. Сидеть в кресле пилота я не буду, так что окна стали бы слабым местом корабля.
Честно сказать, красотой корабль не отличался – ни классических линий «Энтерпрайза», ни гладкой аэродинамической формы космического шаттла. В поперечном сечении он представлял собой эллипс. Я заметил множество шлюзов и грузовых люков. Ходовые огни по морской традиции были красными и зелеными; трехмерность космических путешествий обозначили третьим цветом индикаторов – голубым.
Когда на корабль установили двигатель ВСПЛЕСК, генератор прямоточного двигателя и все остальные штуки, которые нужны зонду фон Неймана, на борту осталось совсем мало места для чего-то еще – ну, к примеру, оружия. Оружия для борьбы с противником, у которого оно, вероятно, будет, а также всем остальным, на что я могу наткнуться. Становилось все более очевидно, что вся работа над проектом «ПАРАДИЗ» велась впопыхах, с использованием того, что оказалось под рукой – лишь бы побыстрее.
И я начал понимать, как чувствует себя кусок хлеба, попавший в тостер.
Ну, об этом доктор Лэндерс меня предупреждал. Меня установили в «Парадиз-1» и скоро запустят к звездам, а у меня до сих пор не было полной картины происходящего, и я еще не завершил свое обучение. Я решил, что мне придется нырнуть в это дело с головой. Настроив условия прерывания в ГУППИ, я начал искать программу полета.
Очень быстро мне удалось найти кое-что полезное: оказывается, на «Парадиз-1» у меня есть способность изменять мое личное чувство времени. Я мог ощущать время в интервале от одной минуты личного времени за каждый календарный год до самой высокой частоты, которую поддерживало мое «железо». Я выкрутил эту настройку до максимума и увидел, как «реальное время» замедляется почти до нуля.
Источником энергии для корабля служил термоядерный реактор. Хотя на борту имелся запас водорода, топливо корабль будет добывать в полете из межзвездного пространства. Однако собранный водород не будет использоваться для движения – по крайней мере, не в традиционном смысле слова, не как реакционная масса. На «Парадизе-1» была установлена инерционная система – двигатель ВСПЛЕСК. Я подавил вздох.
Поступил запрос по одной из подсистем связи. Я замедлил время до реального и принял ссылку на голосовой канал с центром управления станцией.
– «Парадиз-1», это ЦУС. Пожалуйста, подтвердите получение программы полета.
– Ага. Она тут, у меня.
Голос в другом конце канала потрясенно умолк. Я представил себе, что ухмыляюсь.
– Э-э, «Парадиз-1», вы слегка отклонились от протокола.
– Правда, что ли? Извините, ЦУС, но этому меня должны были учить на следующей неделе. Боюсь, что с протоколом мы будем разбираться по ходу дела.
– «По ходу дела»? Ясно… «Парадиз-1», до запуска чуть более четырех часов. Официальная болтовня пройдет в следующие интервалы…
Инструктаж длился почти десять минут. Чтобы не сойти с ума, я замедлил свои внутренние часы так, чтобы ЦУС стал похож на раздраженную белку.
Как только ЦУС отключился, я выкрутил свою частоту до максимума, надеясь выиграть побольше времени для подготовки.
Но бывают дни, когда весь мир против тебя.
Почитать мне не удалось: пришло еще одно радиосообщение. Тактовую частоту я установил такую, что в канале все еще гудело первое слово. Когда я сжал его и включил снова, то узнал голос доктора Лэндерса. Слово было «ракеты».
Внешние датчики засекли два объекта, которые с большой скоростью приближались к моему предполагаемому вектору запуска – вероятно, так им будет легче перехватить меня, если я стартую раньше. Это была разумная и предсказуемая тактика, но я не собирался действовать предсказуемо.
Потратив целых пять миллисекунд на обдумывание вариантов, я составил приблизительный план.
К счастью, корабль давным-давно подготовили к запуску, и он мог стартовать в любое время. Я отстрелил крюки и включил все системы управления полетом, а затем, ожидая, пока физическая реальность догонит мои распоряжения, я поискал в библиотеках информацию о приближающихся ракетах. Библиотеки выдали мне три возможные модели с похожими полетными характеристиками. Я выбрал наиболее пессимистичную модель и рассчитал траекторию взлета так, чтобы ее угол к вектору ракет был как можно ближе к 180°.
Как только датчики показали, что расстыковка произошла, я немного ускорился – настолько, чтобы отойти от станции, – а затем повернул корабль и раскочегарил реактор до максимума.
Корабль рванул от станции в направлении, противоположном предполагаемой траектории запуска. Первая ракета пролетела мимо меня, не сворачивая. Я вдруг понял, что она была наведена на космическую станцию. Вторая ракета изменила свою траекторию, чтобы следовать за мной. Если опубликованные характеристики реактора и двигателя ВСПЛЕСК не соответствуют действительности, если мне не удастся развить необходимое ускорение, то ракета меня догонит. И тогда «Парадизу-1» конец. И мне тоже.
Пока корабль набирал скорость, я посмотрел, как идет расшифровка голосового сообщения. Теперь оно уже звучало так: «Ракеты летят в вашу сторону. Уходите…» Я проверил ускорение, с помощью суддара, следя за тем, как увеличивается расстояние до станции. Расчеты показали стабильные 2,5 g. Двигатель ВСПЛЕСК, похоже, действовал на весь корабль, поэтому замерить ускорение изнутри я не мог.
Космическая станция открыла огонь по приближающейся ракете из чего-то похожего на орудие Гатлинга. Надеюсь, персонал станции знает, что делает, ведь если пули выйдут на периодическую орбиту, то рано или поздно вернутся обратно.
Картинку одной из камер залила вспышка: где-то вдали произошел взрыв. Это не могла быть одна из двух оставшихся ракет, потому что я все еще за ними следил. Я быстро провел расчеты и понял, что взрыв произошел в месте пуска ракет. Кто-то уложил стрелка.
Вторая вспышка свидетельствовала об уничтожении ракеты, которая летела к космической станции.
Все это было очень интересно и увлекательно, но у меня на хвосте по-прежнему висела ракета. Если у меня хватит времени, то я смогу от нее оторваться. Потратив еще миллисекунду на вычисления, я выяснил, что я
Обычно против ракет применяют дипольные отражатели, но я сомневался в том, что на борту корабля есть что-либо подобное. У меня были шесть горнодобывающих беспилотников, каждый из которых оснащен собственным маленьким двигателем ВСПЛЕСК. Ну ладно, может, я тогда дам ракете другую цель, которую можно взорвать.
Я активировал и отстрелил два таких беспилотника, приказав им протаранить ракету. Пока они летели к моей преследовательнице, я сориентировал их в направлении «голова/хвост». Если первый беспилотник не уничтожит ракету, то у второго будет больше информации, которая поможет ему точнее навестись на цель. Успею ли я запустить другие беспилотники, если эти не помогут, я не знал.
Позади корабля возникла яркая вспышка. Какого дьявола? Это не ракета: она приближается по другой траектории.
Подождав, пока восстановятся камеры, я снова проверил изображение. Станция превратилась в увеличивающееся облако из быстро остывающих обломков. Голосовое сообщение доктора Лэндерса все еще поступало, значит, он, по крайней мере, находился не на станции. К сообщению теперь добавилось «…как можно быстрее. И выведите из строя…»
Как могла взорваться станция? Ведь все ракеты учтены! Кстати: я посмотрел в «зеркало заднего вида», в котором беспилотники как раз приближались к своей цели. Ракета уклонилась от первого беспилотника, и я понял, что она оснащена каким-то искусственным интеллектом. Но в результате маневра ей пришлось сделать поворот. Второй беспилотник врезался в нее под углом, и взрыв уничтожил оба устройства.
Быстрая проверка показала, что «Парадиз-1» не получил никакого ущерба в ходе этих волнующих событий. Я убедился в том, что все грузы по-прежнему надежно закреплены на своих местах, а затем дослушал сообщение доктора Лэндерса до конца.
«…ваш радиопередатчик. Где-то в нем – дистанционный взрыватель».
Квадрат, который расчистили перед моим запуском, теперь напоминал потревоженный улей. Я обнаружил не менее полудюжины кораблей, которые моя библиотека определила как военные. Я также заметил около десятка более слабых сигналов, двигавшихся с большой скоростью – скорее всего, это другие ракеты. К счастью, они больше интересовались друг другом, чем мной.
Итак: кто-то пустил в меня пару ракет, кто-то еще выстрелил по ним, кто-то третий выстрелил по космической станции, и теперь здесь началось что-то очень похожее на морское сражение. Упс. Пора валить, пока обо мне забыли.
Я снова загрузил изначальный стартовый маршрут и уменьшил ускорение до более приемлемых 2 g.
Это все равно больше, чем предусматривал план, и позднее мне придется как-то компенсировать растраченное топливо.
С облегчением вздохнув (мысленно), я начал свой путь к Эпсилону Эридана.
Эпсилон Эридана находится на расстоянии 10,52 световых лет от Солнца. Изучив параметры корабля, я выяснил, что он может двигаться бесконечно с ускорением 2 g без каких-либо пагубных последствий для себя и, следовательно, прибыть к цели через одиннадцать с небольшим лет. Однако сначала я хотел кое-куда завернуть. Сатурн находился в стороне от моей цели, но я не хотел упускать возможность слетать к нему.
Сатурн всегда был моей любимой планетой. Я посмотрел каждую секунду видеосъемок «Вояджера» и «Кассини» во время полета к Сатурну, я крутил их на повторе снова и снова, пока электроны не начинали падать от усталости. А теперь я увижу его своими глазами.
При постоянном ускорении в 2 g полет по обходному маршруту займет чуть более шести дней, и это даст мне время на поиск ловушек. Я активировал «бродяг» и приказал пяти из них – тем, что поменьше – просмотреть все электросхемы, двигаясь от радиоантенны вглубь. Скорее всего, кто-то подключился к кабелю антенны так, чтобы этого не было видно на схемах.
И точно: через пару часов «бродяги» нашли схемы, которых не было ни на одной из диаграмм. Я отправил на поиски несколько «бродяг-блох», и они обнаружили небольшой сверток со взрывчаткой – он располагался так, чтобы уничтожить основную компьютерную систему. Иными словами, меня.
Сверток с взрывчатым материалом – С4 или его футуристическим аналогом – очевидно, устанавливали в спешке и притом наугад, и поэтому прикрепили к переборке клейкой лентой. Да, клейкую ленту все еще производили. И она по-прежнему не давала вселенной развалиться на части.
Глядя на взрывное устройство через камеру «бродяги», я думал: «Не режь красный провод. Не режь красный провод». Не знаю, упоминал ли я об этом, но я даже в лучшие времена ненавижу взрывчатку. А сейчас были не лучшие времена.
Я решил ничего не усложнять и просто поручил «бродяге» отключить весь сверток целиком и выбросить его за борт. Да, возможно, мне удалось бы найти ему применение, но оно не компенсировало бы стресс, который я ощущал бы из-за соседства с ним.
Избавившись от бомбы, я настроил оборудование на запись всех входящих сообщений и изолировал его от остальных систем. Я не хотел на горьком опыте убедиться, что в моих собственных микросхемах тоже есть какой-нибудь триггер, но и упустить какое-либо сообщение мне тоже не хотелось. А так я мог сохранить все, что нужно, и воспроизвести сообщения позже, когда закончу генеральную уборку.
Ко второй по величине планете Солнечной системы я подошел на скорости, превышающей 5000 км/с. Сатурн оказался огромным, а кольца были наклонены почти максимально. Горизонтальные полосы облаков, окружавших видимую поверхность Сатурна, не отличались такой четкостью, как на Юпитере, но каждая из них была шире Земли. С этого расстояния я мог разглядеть вспышки молний в эпицентрах бурь, которые накрывали собой территорию радиусом в десятки тысяч миль. В завихрениях на их границах могла бы утонуть Луна. Я видел, что поверхность планеты не ровная – падавшая на нее тень от колец ныряла и изгибалась, проходя сквозь уровни и слои облаков. Я вспомнил все прочитанные мной научно-фантастические романы, в которых описывались целые экосистемы, парящие в разных слоях. Интересно, встречу ли я что-либо подобное в ходе своих странствий?
Свой маршрут я составил так, чтобы пройти мимо Титана. Судя по информации, хранившейся в библиотеках, на крупнейшей луне Сатурна нашли примитивные формы жизни, и для их изучения СШЕ создала там космическую станцию. Мне захотелось увидеть как можно больше.
Я выключил двигатель и навел длиннофокусный телескоп на Титан, а широкоугольный – на Сатурн. Я снимал и снимал, пока моя траектория не вывела меня по другую сторону огромной планеты. Макрофотосъемка спутников, фотографии скоплений облаков на Сатурне – я старался ничего не упустить. У людей из «Лаборатории реактивного движения» слюнки бы потекли от зависти.
Гораздо быстрее, чем хотелось бы, я прошел мимо Сатурна и стал удаляться от него. Продолжая свой путь к границам Солнечной системы, я увидел «ночную» сторону планеты, на которой бушевали электрические бури и переливались полярные сияния.
На этом осмотр достопримечательностей закончился. Мои запасы водорода оставались на приемлемом уровне, и по ходу путешествия я их восполню. Для всей вселенной полет будет продолжаться чуть менее одиннадцати с половиной лет, но по корабельным часам пройдут всего три года. Среднюю часть пути я пройду на скорости, которая лишь самую малость меньше световой.
В жизни бесплотного разума меня больше всего раздражала… ну, в общем, бесплотность. Я обнаружил, что должен постоянно чем-то себя занимать, иначе я чувствовал себя так, словно нахожусь в камере сенсорной депривации. Все мои попытки улыбнуться, поднять брови, нахмуриться заканчивались одинаково – ощущением, что в каждый участок моего лица вкололи новокаин. А остальная часть меня чувствовала себя так, словно ее обложили ватой. Может, из-за подобных ощущений репликанты и сходят с ума?
Виртуальная реальность в планы создателей корабля не входила, поэтому мне пришлось немного модифицировать оборудование; к счастью, на борту оказалось несколько запасных частей. Правда, основная задача состояла в написании программ.
Мое первое творение было примитивным и, если честно, довольно жалким. Я создал простую комнату – голубые стены, ни одного окна, твердый, не поддающийся описанию пол. Я, словно призрак, парил посреди комнаты. Все это, несомненно, нуждалось в доработке.
В течение следующих недель я добавил мебель, окно, вид за окном, ковер на полу, а также тело, которое могло бы всем этим наслаждаться. Признаюсь, мое первое тело было столь же пикселизированным, как и любой объект из первых игр про Донки Конга, но, с другой стороны, я делал заметные успехи.
К концу месяца я уже сидел в мягком кресле, ел чипсы
Я оглядел комнату, вздохнул
Я оторвал взгляд от стола с активной поверхностью, на котором была выведена схема установленного на корабле оборудования. Напротив меня расположился Гуппи; сейчас он внимательно следил за моими действиями.
– Если я хочу увеличить свою ВР, мне понадобится больше памяти, – сказал я ему. – Сколько у нас ячеек для расширения?
[Средний уровень использования памяти 86 %. Доступные ячейки: 2. Запасные платы памяти: 4]
Мне с трудом удалось подавить смешок. Я сделал Гуппи похожим на адмирала Акбара из «Звездных войн» – гуманоидную рыбу, вытащенную из воды, и когда он впервые заговорил, я чуть не умер от смеха. Обладал ли Гуппи достаточным уровнем самосознания, чтобы обижаться, я не знал.
– Ясно. Я собираюсь тратить свои запасы, и поэтому нужно подготовиться к худшему. Гуппи, когда новая память будет установлена, следи за тем, чтобы ВР работала только на новых платах – и чтобы кроме нее там ничего не было. Если придется их удалять, я не хочу устроить себе лоботомию. И тебе тоже.
Гуппи кивнул. Мне пришлось поколдовать над программами, чтобы убедить гуппи подключиться к ВР, и объяснить ему, что не всегда нужно подтверждать мои распоряжения вербально. Интересным собеседником Гуппи не стал, но сейчас, по крайней мере, я чувствовал, что общаюсь с разумным существом. Удивительно, каким мощным оказался данный эффект. Теперь я понял, почему в «Изгое» персонаж Тома Хэнкса создал Уилсона.
Дживс принес только что сваренный кофе. Еще один пример того, что я повзрослел: у Дживса был облик Джона Клиза[5] во фраке.
Добиться того, чтобы у кофе был правильный аромат, мне не удалось, а вот со вкусом я попал в десятку. Пока что буду делать вид, что у меня насморк. Я взял протянутую мне чашку, откинулся на спинку кресла и расслабился.
– Так, Гуппи, как выглядит наш список дел?
[2 386 пунктов, поделенных на следующие категории: «системы ВР», «модификации техники репликантов», «разработка оружия», «стратегии исследования космоса», «архитектура корабля», «стратегии копирования корабля»…]
Я улыбнулся; приятно, что Гуппи начал разбираться в разговорной речи. Когда я задал ему подобный вопрос в первый раз, передо мной в воздухе появилась пара сотен страниц мелкого шрифта.
– Ладно, ладно, все ясно: дел по горло. Идем дальше. – Я развернулся в кресле – в ту сторону, где у стены стоял стол. – Проверка программ репликанта на мины-ловушки. Дубль… э-э [24] Ладно, дубль 24. Активируй «песочницу».
«Песочница» в словаре компьютерщиков – это изолированная копия компьютерной системы, где можно в абсолютной безопасности запускать потенциально вредоносные программы. Мне нужно найти последовательность байтов в радиосообщениях, которые предположительно запускают программу уничтожения. Если мне это удастся, я выясню, что и как они делают с Бобом-в-Песочнице, а затем найду ту же самую мину-ловушку в своем собственном коде и удалю ее.
На столе появилась собственно песочница, а в ней – миниатюрный Боб в миниатюрном кресле.
– Да, я люблю подурачиться. Гуппи, когда будешь готов, загружай записанные сообщения в репликанта, который находится в песочнице.
Миниатюрный Боб, лениво крутившийся на кресле, внезапно вскочил, схватил себя за горло и упал. Затем он исчез, превратившись в горстку пикселей.
– Проклятье! Я так и не нашел все зацепки. Похоже, тут поработали на совесть. Так, Гуппи, перешли журналы на мой стол; попробуем разобраться, что именно запускает приказ об уничтожении.
Я приблизительно знал, где во входящем потоке находится приказ об уничтожении, но понятия не имел, из чего он состоит, а рисковать, анализировать его в непосредственной близости от себя я точно не собирался. Тщательно просмотрев свой код, я обнаружил несколько мин-ловушек, ошибки, число которых привело меня в уныние, а также парочку проблем, от которых я совершенно офигел. Списки были огромные – гигабайты, в буквальном смысле слова, и даже когда я работал на максимальной тактовой частоте, дело тянулось крайне медленно. Помимо всего прочего, я случайно нашел спрятанные команды, заставлявшие меня подчиняться приказам ВЕРЫ. Их я сразу дезактивировал.
Последним очень важным объектом, который я нашел, была система управления эндокринной системой. Она злила меня куда больше, чем все остальное, что они сделали. Ну, если честно, она вызывала у меня лишь легкое раздражение, но я знал, что исходный Боб был бы в ярости. Меня фактически превратили в пса, на которого надели строгий ошейник, и этот ошейник мешал мне как следует скорбеть.
Я, казалось, целую вечность просидел, держа палец на кнопке «Удалить», а затем убрал руку. Пока нет. Я не готов удалить эту систему. Чтобы сделать все, как полагается, нужно время, нужна способность надлежащим образом выразить себя. С этим придется подождать. Усилием воли я убрал данный проект в папку и отложил ее в сторону.
В журналах никаких сюрпризов не оказалось: в одном и том же месте воспроизведения какая-то глубоко спрятанная программа выполняла аппаратное прерывание, которое приводило к очистке всей активной памяти.
Я откинулся на спинку кресла, сцепил руки за головой и потянулся. Это было приятно; и, что более важно, я чувствовал, что так и должно быть. Если я не задумывался об этом, то ощущал себя настоящим человеком в настоящей комнате.
– Ладно, Гуппи, вырубай ее. Прогони последний источник через де-обфускатор, а потом посмотрим, что из этого получится. Если свободной памяти достаточно, включи Шпильку.
[Есть, сэр]
Я удивленно приподнял виртуальную бровь. Время от времени мне казалось, что Гуппи активно развивает в себе чувство юмора. Большую часть времени он вел себя словно дохлая рыба, но иногда в его речи явно слышался стеб.
Над столом возникло свечение, и из него появилась кошка черепахового окраса. Когда я учился в университете, у меня была кошка по кличке «Шпилька». Только она составляла мне компанию, когда я по многу часов делал домашние задания, и день, когда ее пришлось усыпить, стал для меня очень, очень тяжелым. Одно из многих преимуществ, которыми обладает бессмертный и бестелесный межзвездный корабль, заключалось в том, что я мог воскресить Шпильку – хотя бы в ВР.
Шпилька мяукнула, приветствуя меня, а затем запрыгнула ко мне на колени, словно имела на это полное право. Я рассеянно погладил ее, и в ответ она громко заурчала.
– Список дел: Шпилька все еще неправильно урчит.
[Уже в списке. Повысить приоритет?]
– Нет, не надо.
Над столом медленно вращалось голографическое изображение космического корабля. Доктор Лэндерс и команда, участвовавшая в проекте «Парадиз», узнали бы его, но удивились бы, увидев, какие изменения я в него внес. Вторая версия корабля будет больше, с более крупным двигателем и более мощным реактором. На корабле будет больше пространства для интерфейса, систем репликанта и для хранения груза.
Самым крупным дополнением была оружейная система; немного покопавшись в виртуальной реальности, я обнаружил, что двигатель ВСПЛЕСК можно использовать для ускорения снаряда в пусковой трубе, которая проходит вдоль оси корабля. Для прицеливания корабль должен вращаться вокруг своего центра массы, а в момент выстрела мне нужно ненадолго отключить корабельный двигатель, но это было значительно лучше моей нынешней оборонительной системы, которая состояла из неприятных слов и яростного осуждения. Против клингонов они, скорее всего, не помогут.
Шпилька лежала на столе, время от времени замахиваясь когтями на голограмму, когда та подплывала слишком близко. Я погладил кошку. ИИ Шпильки я менял уже несколько раз, и теперь она вела себя абсолютно достоверно, даже запрыгивала на стол, чтобы улечься на бумаги.
Дживс убрал блюдечко с молоком, предназначавшееся для Шпильки, и долил мне кофе в чашку. Гуппи подождал, пока Дживс закончит, а затем продолжил.
[Установлен максимальный объем памяти. Занято 94 %. Несмотря на предыдущие распоряжения, некоторые функции корабля пришлось переместить на две добавленные карты памяти.]
[Сканирование кода завершено. Новых «троянов», триггеров или прерываний, которые нельзя объяснить обоснованными причинами, не обнаружено.]
– Ладно, Гуппи, давай снова подготовим песочницу с Бобом. Дживса и Шпильку мы удалим, чтобы очистить место. Убедись в том, что достаточно запасных копий. Если «мини-я» выживет, заставь его выложить чистую версию содержимого в поле сброса.
Гуппи кивнул, и я – уже не в первый раз – подумал о том, разговариваю ли я сам с собой или с отдельной сущностью.
Боб-в-Песочнице снова крутился на своем кресле. Я кивнул Гуппи, и он начал загружать записанные радиосообщения в эту, очередную версию «мини-меня». Боб переигрывал – притворялся спящим или зевал и потягивался.
Когда серия испытаний закончилась, Боб-в-Песочнице встал и исполнил короткий танец. Затем он отвесил нам замысловатый поклон и исчез, растворившись в облаке дыма.
Я выключил песочницу и ухмыльнулся Гуппи.
– Похоже, мы в шоколаде.
Теперь, когда Боб-в-Песочнице обнаружил и отфильтровал триггер, я знал, что нужно искать. Прежде всего, я написал программу-брандмауэр – на тот случай, если кто-то на Земле попытается передать еще один приказ об уничтожении.
Затем я откинулся на спинку своего «кресла босса» (кресло появилось недавно, ведь теперь я научился испытывать дискомфорт), дотянулся до лежащей на столе клавиатуры и нажал кнопку воспроизведения.
Список входящих сообщений содержал десятки отдельных файлов – последовательности инструкций, команды, данные телеметрии. Один из сегментов содержал в себе последовательность, запускающую самоуничтожение. Я просмотрел списки, сохранил сообщения, которые все еще оставались актуальными, а остальные удалил.
Следующий сегмент, полученный вскоре после приказа об уничтожении, оказался сообщением от доктора Лэндерса.
«Боб, я так рад, что вы все еще целы. Мы не смогли помешать попытке саботажа, но охрана все-таки поймала человека, который передал вам приказ об уничтожении. Пленный сообщил, что принадлежит к одной из группировок, которые борются за власть в ВЕРЕ. К сожалению, по ходу нашей дискуссии он скончался, и мы больше ничего не узнаем. В данный момент мы стараемся выявить и других замаскированных агентов».
Немного подумав, я пожал плечами и снова включил воспроизведение.
«Просто для справки: ракета была пущена с боевого корабля Бразильской империи. Корабли ВЕРЫ открыли ответный огонь и уничтожили его. Империя назвала это актом агрессии. Ситуация сейчас немного напряженная».
«Напряженная».
– Дживс, кофе, пожалуйста. – Получив чашку, я сделал глоток.
Доктор Лэндерс продолжал:
«Только не думайте, что в этом есть ваша вина. Уверяю вас, тучи начали сгущаться уже давно. Последние годы Бразилия балансировала на грани войны, постоянно заставляла другие страны идти на уступки, но на этот раз перегнула палку, и ей расквасили нос. В ближайшие дни станет ясно, смирятся ли бразильцы с новой реальностью и отступят или постараются нас запугать».
В следующем сообщении содержалась информация, относящаяся к моей миссии – в основном поправки к звездной карте. Меня снова поразил тот факт, как мало продвинулась астрономия за последние сто лет. Доктор Лэндерс объяснил мне, что в этот период люди мало интересовались тем, что находится над атмосферой Земли. Только появление двигателей ВСПЛЕСК привело к началу своего рода новой гонки вооружений: сверхдержавы быстро поняли, каким потенциалом они обладают.
Я отправил данные в архив и снова нажал кнопку «Далее».
– «Парадиз-1», это доктор Доусетт. Доктор Лэндерс попросил меня держать вас в курсе событий, если он сам не сможет это делать. Ситуация такова: наш ранний запуск и особенно ваш досрочный старт застали конкурентов врасплох. Китайцы и СШЕ спешат как можно скорее завершить свои проекты; они запустят зонды через неделю-две. Бразильцы только что запустили два зонда, и один из них движется по тому же курсу, что и вы. Э-э… Доктор Лэндерс просил передать вам, что у нас есть две новости – хорошая и плохая. Полагаю, что это какое-то разговорное выражение XXI века. Плохая новость: бразильский корабль точно вооружен ракетами, похожими на те, от которых вы уклонились. Полный список их параметров мы вышлем вам позднее. Хорошая новость: эти зонды, похоже, способны развить только ускорение, равное 1,25 g – если, конечно, они не маскируют свои возможности намеренно.
– Гуппи, какой отрыв у нас будет, когда мы доберемся до Эпсилона Эридана?
[145 дней, считая три недели на старте.]
– А если разгонимся до 2,5 g?
[Мы выиграем еще 32 дня. Однако я не рекомендую давать такую нагрузку на реактор.]
Я кивнул. Двигатель ВСПЛЕСК создавал перед кораблем псевдогравитационное поле, но его сила была ограничена размером двигателя и мощностью термоядерного реактора. Фактически, 2 g – это максимум, который я могу выжимать из «Парадиза-1» на постоянной основе.
Ладно, придется подумать о том, что можно сделать за 145 дней, включая время, которое понадобится на поиск ресурсов в звездной системе. Номер один в списке задач.
[Принято.]
– Что я тебе говорил насчет чтения мыслей?
[Извините.]
Следующее сообщение содержало в себе обещанные параметры ракет, а также чертежи бразильского зонда. Значительная часть данных строилась на основе догадок, и об этом было четко указано в документации. Однако я, как инженер, понимал, что известные нам параметры накладывают определенные ограничения на неизвестные части. Например, информация о размере зонда, числе его ракет и размер двигателя задавала максимальные размеры его реактора.
Если только бразильцы не срезали углы где-то еще. По ускорению зонда можно было определить минимальные размеры двигателя и ядерного реактора, а это довольно четко указывало на то, сколько места в нем остается для ракет. Опять же, если его создатели не срезали углы. В конце концов мне удалось выяснить минимальные и максимальные значения каждого из параметров.
Я сохранил информацию для последующего анализа и расчетов.
Следующее сообщение тоже пришло от доктора Доусетт. «Парадиз-1, с сожалением сообщаю о том, что доктор Лэндерс погиб. Он был в ньюхевенском центре, когда его разбомбила авиация Бразильской империи. Конфликт обострился и уже напоминает полномасштабную войну. Бразилия не отступается, а ее лидеры заявляют, что готовы воевать против всего мира. Тем временем китайцы попытались устроить диверсию в комплексе СШЕ, чтобы сорвать запуск зонда. СШЕ нанесли ответный удар. Отношения между сверхдержавами напряженные, и поэтому ни одна из них не заключила альянс с другой, однако негласно существует некая общность между ВЕРОЙ и СШЕ, с одной стороны, и Бразилией и Китаем – с другой. Республика Африка и Австралия предупреждают всех о том, чтобы их в это дело не втягивали.
Я заскрипел зубами от злости. Пожалуй, только доктора Лэндерса я мог назвать своим другом в этом новом мире. Да, я даже не знал его имени, и все же… Я не люблю хулиганов и громил. В школе я не раз сталкивался с теми, кто добивался своего угрозами и насилием, и сейчас был тот же самый случай. Мысль о том, что с бразильским репликантом можно вести цивилизованную дискуссию, только что отправилась на свалку.
– Гуппи, какое время стоит на последнем сообщении?
[Сообщение получено 6,4 часа назад.]
– У меня дурное предчувствие. Картинка Земли у нас есть?
[Во время полета можно использовать оптические инструменты, однако на таком расстоянии уровень детализации будет очень низким.]
– Пожалуйста, примени их. Я хочу знать, не видно ли там чего-то, похожего на ядерный взрыв.
[В подобном случае радионаблюдение засекло бы электромагнитный импульс.]
– М-м… Хорошая мысль. Займись и этим тоже. Если появятся новые сообщения, сразу же мне сообщи.
[Слушаю и повинуюсь.]
Я расхохотался. Гуппи определенно превратился в личность.
Я откинулся на спинку кресла и потер глаза. Это меня позабавило.
Ненадолго отложив в сторону планы создания оборонительной системы, я стал читать о теории подпространства. Математику я слегка подзабыл, но моих знаний хватало, чтобы следить за рассуждениями. Эту теорию опубликовали пару лет назад и полностью еще в ней не разобрались, ведь после изобретения двигателя ВСПЛЕСК почти все исследования были связаны именно с ним. Суддар, способность подпространственных импульсов обнаруживать и идентифицировать находящиеся рядом скопления вещества считалась побочным явлением, не стоящим внимания.
Я был почти уверен, что вижу и другие применения данной теории, и в том числе возможность общаться со сверхсветовой скоростью. Предыдущие попытки создать такую систему связи провалились, поскольку сила сигнала, оказавшегося в подпространстве, странным образом падала, но мне показалось, что исследователи просто не довели работу до конца.
Вздохнув, я неохотно закрыл папку. Нравится мне это или нет, но сейчас у меня есть другие, более важные задачи. И если я уйду с головой в изучение теории подпространства, то легко потеряю еще пару дней, а я не мог себе этого позволить.
Открыв папку «Оборона», я изучил уже найденные варианты.
Создать эквивалентные ракеты: здесь я вряд ли добьюсь успеха, разве что мне повезет, и в системе Эпсилона Эридана я найду все необходимое сырье. И при этом нужно будет каким-то образом наладить безопасное производство взрывчатки и ракетного топлива.
Рельсотрон: можно быстро сделать, не требуется большого числа необычных элементов, и, скорее всего, я легко модифицирую под него корабль. Его преимущество в том, что в качестве боеприпасов для него годится практически все, и чем снаряд тяжелее, тем лучше. Он – не такое хорошее оружие, как ракета, поскольку снаряды могут сами наводиться на цель, но он пригодится в том случае, если нужно сбивать вражеские ракеты. Хм… Может, создать какие-нибудь «умные» боеприпасы?
Лазеры: без шансов. Возможно, рано или поздно мне удастся собрать что-то, похожее на боевой лазер, но сейчас у меня нет времени.
Ядерные бомбы: для них нужно найти в точке назначения расщепляющиеся материалы, а затем обогатить их. Это вряд ли.
Создать новых Бобов: не хватит времени. В идеальных условиях на одного Боба понадобится до шести месяцев, в зависимости от качества доступных материалов.
Мины-ловушки: вероятно, оптимальный вариант. Нужно просто придумать какую-нибудь хорошую.
Я решил, что бразильцы хитрили, стартовав на небольшом ускорении. Значит, что в системе Эпсилон Эридана у меня будет меньше времени на подготовку, чем можно было предположить, исходя из расчетов. Следовательно, нужно выбрать самый простой и самый быстровыполнимый вариант.
Я открыл «Искусство войны», надеясь, что книга станет для меня источником вдохновения.
Пора. Я с ужасом думал о том, что эта минута настанет – на самом деле я уже несколько недель это откладывал. Но теперь наконец все оправдания и способы потянуть время закончились. Вся информация обновлена. Работа по всем намеченным проектам начата. Виртуальная реальность уже существует на достаточном уровне реализма для того, что мне нужно сделать.
Я открыл папку с проектом по контролю над эндокринной системой и, не дав посторонним мыслям проникнуть в мою голову, щелкнул выключателем.
Знаете это щемящее чувство, которое возникает, когда вдруг понимаешь, что ты забыл что-то важное? Как будто ты едешь в быстром лифте и при этом тебя тошнит? Данное чувство накатило на меня резко, без предупреждения. Возможно, в тот миг выплеснулись все мои накопившиеся, подавленные эмоции. Не важно. В любом случае к такому мощному удару я готов не был. В мозгу закрутились мысли обо всем, что тревожило меня с момента пробуждения.
Мама. Папа. Андреа и Алейна. Их больше нет, нас разделяют более ста лет и миллиарды километров. Я никогда не увижу их детей, и своих у меня никогда не будет. Я никогда не увижу, как мама и папа великолепно играют роли бабушки и дедушки, ироничных, не признающих авторитетов, всегда готовых посмеяться над собой.
Я вспомнил, как Андреа подшучивала над моим ростом, и заплакал. Я вспомнил, как лежал в гамаке, который мы повесили на заднем дворе, а Алейна брызгала в меня из шланга. Я вспомнил все те случаи, когда мы вызывали друг у друга неконтролируемый смех нашими невероятно глупыми шутками и каламбурами. Никто не понимал нас так, как мы сами, никто, возможно, даже мама и папа, не врубался в наши шутки. И теперь моих родных больше нет, отныне и навсегда они вне досягаемости. Когда меня накрыло волной одиночества и потери, я соскользнул с кресла на пол и сжался в комок. Я рыдал, пока не стал задыхаться.
Шпилька пришла выяснить, что происходит, и вопросительно мяукнула. Я взял кошку на руки и, раскачиваясь взад-вперед, принялся оплакивать свою утраченную жизнь.
Вторая версия модели медленно вращалась над столом, но я ее не видел. Я отлично выплакался и, несомненно, испытал катарсис, но мне казалось, что это еще не конец. Однако теперь я знал одно: в главном я по-прежнему оставался человеком.
[На Земле обнаружена активность.]
Я посмотрел на Гуппи.
– Что там?
[Обнаружены электромагнитные импульсы. Обнаружены вспышки света. Вероятность наземных ядерных взрывов: 100 %.]
– Проклятье. Ладно, Гуппи, продолжай мониторить ситуацию. Следи, не появятся ли какие-нибудь осмысленные сообщения.
Так, все накрылось одним местом. И никак не узнаешь, насколько все плохо. Но, похоже, теперь я сам по себе.
Исследования космоса будут зависеть от технического прогресса в двух сферах: связь и транспорт. Первая и наиболее очевидная технология – это двигатель. Создали ли мы транспорт, движущийся со сверхсветовой скоростью? Есть ли у нас инерционный двигатель? «Червоточины»? Телепортация? Время перемещения из точки А в точку Б не только определяет стоимость проекта и влияет на то, можем ли мы ли вообще перевозить людей.
К сожалению, в конце концов главным, критическим фактором станет наличие политической воли. Если не произойдет значительного развития технологий или каких-то радикальных научных открытий, то стоимость подобных проектов будет слишком высока, и для их реализации потребуются усилия всего мира.
Я СКОЛЬЗНУЛ внутрь системы Эпсилона Эридана на скорости, составляющей всего пару процентов от световой. Мой корабль приближался к системе от звездного севера, то есть от полюса, где звезда, словно Земля, вращалась против часовой стрелки. Я несколько раз сфотографировал окрестности звезды, пытаясь найти точки света, положение которых на фотографиях менялось. При той скорости, с которой я двигался, движение любой планеты будет заметно на фоне галактики.
Моя задача заключалась в поиске пригодных для жизни планет, или, если их нет, почти пригодных планет, которые можно модифицировать и на которых, по крайней мере, можно жить при некоторой технической поддержке.
Я применил и суддар, хотя он мог находить плотные объекты лишь в радиусе одного светового часа. Если честно, то я не надеялся что-то найти. На таком расстоянии от звезды даже объекты Койпера будут редкостью.
На то чтобы пересечь систему из конца в конец, понадобилось бы двенадцать дней, но я не собирался так долго бездельничать. Звездный каталог сообщил мне, что здесь должна быть, по крайней мере, одна планета-гигант, в поиске которой не должно возникнуть особых сложностей. А как только я найду вторую планету, у меня будет три точки, необходимые для определения вероятной плоскости эклиптики.
Менее чем за два дня я нашел несколько планет. Оценив расположение их орбит, я усомнился в том, что сумею обнаружить еще. В системе было две внутренние скалистые планеты, внутренний пояс астероидов, одна планета-гигант, внешний пояс астероидов, а чуть поодаль – похожая на Нептун планета с крайне эллиптической орбитой. Кроме того, еще дальше располагался довольно значительный пояс Койпера.
Мне отчаянно хотелось взглянуть на две внутренние планеты – и даже на газовый гигант, если уж на то пошло. Ведь я в конце концов – первый человек, который побывал в другой звездной системе. Ну ладно, о термине «человек» можно поспорить. Но времени было в обрез, и следовало готовиться к прибытию гостей, поэтому осматривать достопримечательности я не мог.
В теории полезные металлы должны быть сконцентрированы внутри системы. Кроме того, у внутреннего пояса меньше радиус, и поэтому его можно быстрее просканировать.
– Гуппи, построй траекторию, которая проведет нас над внутренним поясом. Будем искать в нем ресурсы.
[Есть, сэр.]
Гладя Шпильку, я изучал чертежи, парящие над моим столом. Бразильский зонд, наверное, вломится в систему, словно громила. Если он решит действовать по-тихому, тогда я, скорее всего, в заднице. Но если он вооружен и думает, что у меня оружия нет, то для него лучший вариант состоит в том, чтобы как можно быстрее вступить со мной в противостояние: догнать меня и пристрелить, как собаку.
Кроме того, меня тревожила мысль, что бразильский зонд, возможно, схитрил, когда покидал Солнечную систему. Если у него на борту нет какого-то немыслимого числа ракет, то, по моим расчетам, он способен развить гораздо больше, чем 1,25 g. Я решил, что подготовлюсь задолго до его прибытия.
Может, бразилец сознательно пытался запутать меня своим небольшим ускорением? Если он рассчитывал, что прибудет сюда раньше и застигнет меня врасплох, то идеальная стратегия для него – подойти поближе и разнести меня на части. Для этого, разумеется, он должен сначала меня найти. Следовательно, моя идеальная стратегия – это прикинуться дурачком, а затем активировать ловушку. Но он, конечно, предположит, что я заготовил для него ловушку…
Это отстой. Мне даже захотелось двинуть дальше, в следующую систему. Но если бразилец получит шанс создать свои копии, начнется галактическая гонка размножений. И если он решит меня прикончить, то мне придется вечно бежать из одной системы в другую. Нравится мне это или нет, но решать проблему нужно сейчас.
– Ну ладно, Гуппи. Астероиды с нужными элементами мы нашли, пора браться за дело.
Перед дизайнерами «Парадиза-1» стояла простая проблема – сделать маленький, легкий и надежный зонд и одновременно дать ему возможность создавать копии самого себя. Во всех научно-фантастических произведениях, которые я читал, это решалось мановением руки. Корабль (обычно инопланетный) просто копировал себя, и автор в подробности не вдавался.
Решением стали 3D-принтеры. Я вспомнил тот семинар на конвенте и пожалел о том, что докладчик никогда не узнает, насколько он был прав.
Эта технология начала вырастать из детских штанишек в начале 21 века, а сто лет спустя принтеры уже могли напечатать практически любой твердый объект, собрать его по атомам – при наличии сырья, разумеется. Но тут была одна загвоздка: принтеры нуждались в огромном количестве энергии, чтобы привести исходные материалы в одноатомную форму, и еще больше энергии требовалось, чтобы поместить их в нужную точку матрицы создания. Подобная технология 3D-печати получила широкое распространение только тогда, когда термоядерная энергия стала дешевой.
Кроме того, из-за всей этой энергии возникала проблема взрывоопасных материалов. Попытки синтезировать С4 или Semtex, например, часто заканчивались неудачно – с потрясающими результатами.
На борту «Парадиза-1» было несколько принтеров, запас «бродяг» и нанитов, специально предназначенных для добывания руды на астероидах, и, наконец, еще один элемент, необходимый для создания нового зонда – небольшой флот автономных грузотранспортеров, оснащенных небольшими реакторами и двигателями ВСПЛЕСК. Их задача состояла в том, чтобы перевозить шахтеров и материалы.
Над центром стола парила голограмма Эпсилона Эридана. Яркая изогнутая линия символизировала собой вероятный маршрут бразильского зонда.
– Мы расположимся здесь. – По моей команде сбоку от маршрута, на внутреннем краю пояса астероидов, замигала красная точка. – Нам нужно, чтобы бразилец как можно сильнее замедлился. Если расположимся здесь, то ему придется повернуть к северу от края пояса астероидов. Когда он выйдет на дистанцию для стрельбы, он должен двигаться под углом к своей исходной траектории. Он предположит, что здесь его ждет ловушка, поэтому мы закопаем группу встречающих поглубже, чтобы случайное сканирование их не обнаружило. И запускать их придется очень поздно, после того как он выберет курс действий. Вероятно, у него будет шанс выстрелить в меня, прежде чем они до него доберутся. Поэтому мне нужно как-нибудь остановить хотя бы часть ракет.
Я посмотрел на Гуппи. На мои слова он совсем не реагировал. Собеседник из него так себе.
– Как у нас дела с ресурсами?
[Обнаружены материалы, которых хватит на все проекты. «Шахтеры» размещены. Заводские системы выгружены с корабля и готовы к работе.]
– Из-за этого начало размножения придется отложить на несколько месяцев. Будем надеяться, что другие зонды не получат слишком большого преимущества. – Я со вздохом покачал головой. – Я иду на войну. Даже не верится.
[Вы позволяете противнику сделать первый выстрел.]
– Да, верно. Но кто знает – может, он решит начать диалог.
Гуппи не ответил, но доказал, что рыба может выглядеть скептически.
Кто делает много расчетов еще до сражения – побеждает. Кто делает мало расчетов еще до сражения – терпит поражение.
[Противник изменил курс. Отклонение от предполагаемого маршрута минимально.]
– Если не обращать внимания на тот факт, что он прибыл на пару месяцев раньше, то да, действительно. – Я сделал глубокий вдох и на секунду закрыл глаза. – Убедись в том, что реакторы «обманок» готовы стартовать по команде. Я хочу, чтобы во время атаки он фокусировался только на том, что происходит перед ним.
[Есть, сэр.]
Ранее я рассмотрел и отверг мысль о том, чтобы снова включить систему контроля над эндокринной системой. Но теперь я начинал понимать, что у меня не просто боязнь сцены. Я – не военный, у меня нет необходимых знаний и опыта, а идеи, которые я почерпнул из «Искусства войны», не подготовят меня к бою. Вполне возможно, что скоро начнутся последние часы моего существования. Интересно, может, ВЕРА запустила несколько зондов, несмотря на то что меня уверяли в обратном? Мне хотелось бы в это верить. Но прямо сейчас я должен сохранять спокойствие и принимать правильные решения.
Борясь с отвратительным предчувствием грядущего поражения, я открыл файл проекта по управлению эндокринной системой и нажал выключатель. Мной мгновенно овладело чувство спокойной целеустремленности. Не так уж и плохо. Позднее я всегда смогу ее отключить. Но сейчас нужно разобраться с врагом, а для этого нужна сосредоточенность.
Как я и ожидал, бразильский корабль прибыл раньше, чем можно было рассчитывать, исходя из его ускорения на старте. Не знаю, принял ли это решение пилот или его начальство на Земле, но кто-то разработал эту стратегию с самого начала. Он, несомненно, рассчитывал застигнуть меня врасплох. По крайней мере, я на это надеялся. Пусть не думает, что я успел подготовиться.
Бразильский корабль наверняка вооружен, и почти наверняка им управляет репликант-военный. Но, разумеется, главный вопрос звучит так: как именно он вооружен? Я ввел время пути бразильца в свои модели, и это еще больше сократило число возможных конфигураций его корабля. Либо у него более резвые ноги, чем у меня, и не более восьми ракет, либо ускорение такое же, а ракет шесть или больше.
Другой вопрос заключался в том, собирается ли он использовать все свои ракеты. Это не будет похоже на космическую битву из кино, в которой космические корабли с шумом пролетают мимо, кренясь и петляя. Кроме того, я не мог допустить, чтобы все свелось к перестрелке посреди ясного дня, словно в спагетти-вестерне. У меня был всего месяц на подготовку – слишком мало, чтобы создать огромный арсенал, – и поэтому я выбрал самое простое решение, которое пришло мне в голову. Будем надеяться, что бразилец не ожидает даже этого.
Прежде всего, нужно усилить у него ощущение моей беспомощности. Пожалуй, пора ему позвонить. Кто знает, может, он даже изменит свои намерения.
Я отправил запрос кораблю.
– Внимание, бразильское судно. Говорит Роберт Йоханссон с «Парадиза-1». У вас нет никаких причин делать то, что вы, по моим предположениям, собираетесь сделать. Я даже не уверен, что на Земле осталась цивилизация, которой следует хранить верность. Вы получали какие-нибудь сообщения с Земли за последние двенадцать лет? Должны ли мы продолжать войну между странами, которые, возможно, уже не существуют?
Пауза длилась всего несколько миллисекунд, а затем по аудиоканалу пришел ответ.
– Говорит майор Эрнесто Медейруш с корабля «Серра-ду-Мар» Бразильской империи. А что, по-вашему, мы должны делать, мистер Йоханссон, если у нас не осталось родины, которой нужно служить?
По крайней мере, он вступил в диалог. Скорее всего, рассчитывает отвлекать мое внимание, пока он сближается и готовит ракеты к запуску.
– Майор, у нас по-прежнему есть вселенная, которую можно исследовать. Мы же фактически бессмертны. Возможно, нам даже удастся помочь Земле – если, конечно, от нее что-то осталось. Я служу ВЕРЕ, потому что это отвечает моим интересам, однако данная работа никогда не входила в число моих главных приоритетов.
– Вот в этом мы и отличаемся,
Хм. Я дал себе слово, что при первой же возможности выясню значение слова
– Подождите. Вы про корабль, который пытался меня уничтожить? Ну да, тут мы сплоховали, конечно.
– Разговоры вас не спасут, мистер Йоханссон, и подобное нытье тоже меня не остановит. Я не позволю, чтобы такой мужлан, такой клоп, как вы, встали на пути моей судьбы и моей родины. Если верите в бога, самое время ему помолиться. Прощайте,
Ух ты. Вот это эго. А может, это просто блеф? Если мой ранний старт заставил бразильцев запустить зонд преждевременно, то их репликанты, возможно, не прошли весь курс подготовки. По крайней мере, я на это надеялся.
Взглянув на тактический дисплей, я увидел, что он уже достаточно близко. Я обратился в бегство, направляясь к своим реакторам-«обманкам». Медейруш изменил курс и погнался за мной, ускоряясь до 2,5 g. Разумеется, он двигался быстрее, чем было заявлено. Я ввел его данные в свои модели и получил результат: шесть ракет, не больше. Меньше, чем я предполагал, но все равно слишком много. У меня не хватит снарядов на него и на такое число ракет. Придется надеяться, что часть ракет отвлекут «обманки».
– Гуппи, активируй реакторы.
[Есть.]
Датчики немедленно обнаружили впереди десять источников радиации. Это были просто маленькие, плохо изолированные реакторы, но Медейруш-то этого не знал. Моя задача – сделать так, чтобы его внимание было поглощено погоней и анализом угроз.
Бразилец запустил две ракеты – гораздо раньше, чем я предполагал. Вероятно, он заподозрил, что я заманиваю его в ловушку, и сейчас маневрировал, пытаясь занять более выгодную позицию. И пока что у него это неплохо получалось. Ложные цели слишком далеко, и затеряться среди них не удастся. Готов я или нет, не важно; придется действовать.
– Гуппи, запускай противокорабельные снаряды.
Гуппи кивнул, и его огромные рыбьи глаза один раз моргнули. Из-за небольших астероидов, находившихся поблизости, вылетели четыре цели с термоядерными реакторами и с чудовищной скоростью помчались на бразильский корабль. Эти снаряды были самым простым оружием, которое я мог изобрести, и за имевшееся у меня время сделал шесть таких. Фугасных боеголовок у них не было, каждый состоял лишь из небольшого реактора, увеличенного двигателя ВСПЛЕСК, пилота-ИМИ и тысячефунтового металлического ядра.
Чтобы уйти от них, Медейруш выполнил крутой поворот на ускорении 3 g.
У меня на борту находились два снаряда. И я направил их на ракеты, которые догоняли меня сзади, а затем снова обратил все внимание на Медейруша. Должно быть, он, наконец, понял, что не сможет уйти от снарядов, но вместо того, чтобы попытаться их уничтожить, запустил еще две ракеты по мне. Проклятье. Тактика выжженной земли. Она имеет смысл только в том случае, если где-то есть еще один Медейруш. Кроме того, у него, вполне возможно, закончились ракеты. Но четыре снаряда, которые преследовали Медейруша, слишком далеко от ракет, а я – слишком далеко от поля с ложными целями, где можно затеряться. И у меня закончились снаряды.
Камеры зафиксировали две вспышки: первая группа ракет перехвачена и уничтожена. К сожалению, при этом снаряды тоже перестали существовать. Я снова проверил дистанцию и еще раз провел расчеты для второй группы ракет. Никаких изменений. От погони мне не уйти.
Поэтому логика требовала отчаянных действий. Времени на строгие вычисления не оставалось; я совершил самый крутой поворот, на который был способен, и отозвал два снаряда от Медейруша. Оторваться от преследователей мне не удастся, но я могу направить их туда, где находятся мои снаряды.
Я провел напряженные тридцать миллисекунд, следя за тем, как на схеме пять разных векторов сходятся в одной точке. Наконец одновременно произошли два взрыва: снарядам удалось перехватить ракеты менее чем в ста метрах от меня. На панели приборов загорелись индикаторы системы предупреждения: осколки попали в «Парадиз-1» и повредили одну из охлаждающих установок реактора. Системы отключили поток охладителя, и мощность реактора упала вдвое. Я еще не всплыл кверху брюхом, но сильно охромел.
[ «Бродяги» отправлены. Полная оценка ущерба займет несколько минут.]
Целую миллисекунду я смотрел на Гуппи. Даже сейчас, когда работала регуляция эндокринной системы, я задыхался от волнения. Если Медейруш выжил, то теперь он без проблем меня прикончит. Борясь с ужасом, я повернулся к мониторам внешних камер.
И тут чаша весов склонилась в другую сторону: два оставшихся снаряда догнали бразильца. Я орал, как безумный, потрясая кулаком в воздухе, когда они одновременно врезались в «Серру-ду-Мар» и порвали ее, словно кусок туалетной бумаги. Должно быть, один из них угодил в критически важную систему, потому что корабль немедленно свернул с намеченного курса. Второй снаряд уничтожил обшивку реактора, и поток перегретой плазмы пролетел по прямой, выжигая себе дорогу внутри корабля. «Серра» медленно закувыркалась.
Я отозвал еще функционирующие снаряды, а затем взглянул на данные телеметрии. Реактор «Серры» ничего не излучал, и она сама не подавала никаких электромагнитных сигналов.
Наступила напряженная тишина. Я вдруг понял, из нас двоих жить буду именно я. Долго и медленно выдохнув, я отключил контроль над эндокринной системой. Когда эффект от отключения сработал, я сел в кресло и медленно заскользил, пока не развалился в нем, словно подросток. Чтобы не расплакаться, мне пришлось сжимать и разжимать кулаки.
Наконец, спустя почти десять миллисекунд, мне показалось, что я в достаточной степени восстановил контроль над собой и уже могу говорить.
– Отчет о повреждениях.
[Охлаждающая установка пробита осколками. Потери охладителя незначительные. «Бродяги» ликвидируют повреждения. Замена не требуется.]
– Отлично. Гуппи, просканируй «Серру». Посмотрим, осталось ли что-нибудь от нее.
[Детальное сканирование с помощью суддара завершено. Загружаю изображение.]
Над моим столом сгустилась голограмма – корабль Бразильской империи. Красным цветом были обозначены уничтоженные части.
– Где ядро репликанта?
[Экстраполяция показывает, что оно находилось здесь.]
На пути разрушительного потока плазмы появился зеленый куб.
– Хм… Ну что ж, прощайте, майор Медейруш. – Мне показалось, что я должен терзаться чувством вины, но не ощутил в себе ничего, кроме сожалений о напрасно потраченном времени и ресурсах. Ведь бразилец в конце концов последовал за мной сюда и попытался меня взорвать.
Я взял на руки Шпильку, и она сразу заурчала. Гладя ее, я разглядывал голограмму.
– Так. Мы знаем, что у Бразильской империи есть еще один или несколько кораблей. Возможно, существуют корабли СШЕ и Китая, а также – если доктор Лэндерс не ошибся – еще и австралийский зонд. Думаю, у нас только один вариант – размножаться быстрее, чем они. Может, с другими двумя группами возникнут проблемы, а может, и нет, но если снова наткнемся на Медейруша, то, думаю, придется сразу стрелять.
Я наклонился вперед и вгляделся в голограмму.
– Где производственные системы?
Зажглась желтая область, частично уничтоженная.
[Схема частично экстраполирована, но бразильцы, видимо, пожертвовали производственными мощностями, чтобы вместить побольше оружия.]
– И вот, смотри, к чему это привело. Я помню, доктор Лэндерс говорил, что это возможно. Но это значит, что мы будем строить Бобов быстрее, чем они – Медейрушей. Просто нужно позаботиться о том, чтобы у наших копий были противокорабельные снаряды.
Гуппи не ответил. Шпилька подставила подбородок, чтобы я его почесал.
Раньше мы думали, что жизнь зародилась почти случайным образом и что для этого ей был нужен лишь градиент энергии. Но теперь, в век информации, мы поняли, что для жизни больше важна информация, а не энергия. Огонь обладает многими характеристиками живого существа. Он ест, он растет, он размножается. Но огонь не сохраняет информацию. Он не учится, не адаптируется. Пятимиллионный по счету огонь, который зажгла молния, будет вести себя так же, как и первый. Но пятисотое деление бактерии не будет таким же, как первое, особенно если имеется давление со стороны окружающей среды.
Это ДНК. И РНК. Это жизнь.
Я чувствовал себя, словно ребенок рождественским утром. Прямо сейчас у меня не было ни обязательств, ни расписания, и никто надо мной не нависал – если не считать Гуппи, у которого свое мнение относительно расписаний.
Непосредственную угрозу – Медейруша – удалось устранить, и теперь у меня появилось время отпраздновать тот факт, что я находился в другой звездной системе. В настоящей звездной системе, с планетами и всем прочим. Что ж, пора осмотреться.
Я ловко вышел на орбиту Эпсилон Эридана-1. Ближайшая к звезде планета была чуть больше Марса и находилась на расстоянии примерно 0,35 а.е.[6] от своего светила.
На такой дистанции солнечное излучение создавало довольно сильный нагрев. Я внимательно следил за температурой. Будь на борту экипаж из биологических существ, сейчас он чувствовал бы себя некомфортно.
В конкурсе планет ЭЭ-1 призов бы не взяла, но это была первая планета за пределами Солнечной системы, которую я увидел. Подобного переживания у меня больше никогда не будет. Я немного помедлил, наслаждаясь собственным волнением и ощущением чуда.
Для изучения ЭЭ-1 оказалось достаточно десятка витков по орбите. Планета с синхронным вращением, без атмосферы, совершенно не пригодная для жизни, очень похожая на фотографии Меркурия, которые я видел. Она была адски горячая: лужи на ее поверхности, вероятно, из расплавленного свинца, а в глубоких разломах светилась раскаленная магма. Гравиметрические показатели свидетельствовали об удивительно высокой плотности – вероятно, это связано с большим ядром. Планета, вероятно, богата минералами и поэтому заинтересует любых колонистов.
Довольно улыбнувшись, я сохранил отчет для последующей отправки на Землю. Надеюсь, там остались те, кто сможет его получить…
Я изучил висящую над столом голограмму. ЭЭ-2 двигалась по орбите на расстоянии 0,85 а.е. от звезды и, похоже, была пригодна для жизни. Едва пригодна. По приблизительным подсчетам, возраст системы Эпсилон Эридана составлял около миллиарда лет, и это позволяло определить максимально возможный возраст планеты, вокруг которой я сейчас вращался. ЭЭ-2 была приблизительно на 10 % меньше Земли, но ее океаны занимали всего 30 % поверхности и были изолированы друг от друга. На ЭЭ-2 не континенты, окруженные океанами, а моря, окруженные сушей.
Означает ли это, что в каждом из морей эволюция идет независимо? Я заскрипел зубами, вспомнив, что способов выяснить это у меня не было. По плану спуск технических средств на поверхность планет не предусматривался. Это, определенно, был недочет, скорее всего, вызванный спешкой.
– Гуппи, сделай пометку. Нужно создать разведчиков-исследователей.
[Запись сделана. Однако копирование имеет более высокий приоритет.]
– И сколько раз ты уже об этом упоминал?
[14.]
– Спасибо.
Когда речь шла о параметрах моей миссии, Гуппи проявлял невероятную упертость. Мне казалось, что еще немного, и он задрожит, словно злой чихуа-хуа.
В общем, Эпсилон Эридана-2…
Атмосфера содержала приблизительно 3 % кислорода, а это заставляло предположить, что, по крайней мере в морях, появились живые существа, способные к фотосинтезу. Если, конечно, кислород не накопился в ходе какого-то естественного процесса. Я пока не обнаружил никаких признаков того, что живые существа вышли из воды – никакой зелени, одни лишь голые камни. Немного снега и льда на полюсах, по утрам иней даже на экваторе. Удивительно, что планета выглядела более унылой и негостеприимной, чем ЭЭ-1, – возможно, потому, что была почти пригодной для жизни: наличие атмосферы и воды делали ее на порядок лучше Марса. Люди могли бы жить на ЭЭ-2 – например, под куполами.
Вокруг ЭЭ-2 вращалась луна – маленькая, около 500 км в диаметре. В небе она висела достаточно низко, и если бы на планете были океаны, то она бы создавала приливы и отливы.
Я завершил осмотр, ощущая раздражение от того, что не могу изучить планету вблизи. Возможно, я только что обнаружил жизнь за пределами Солнечной системы. Или не обнаружил. Это отстой.
Я выбрал орбиту на значительном расстоянии от ЭЭ-3. Планета была приблизительно на 30 % больше Юпитера, и, хотя не обладала кольцами, как Сатурн, ее окрестности оказались буквально набитыми всякой всячиной. Я уже обнаружил 67 лун, 20 из них достаточно крупные, чтобы иметь собственную атмосферу. Три луны можно было даже классифицировать как планеты. Кроме того, я обнаружил огромное количество камешков поменьше и тонкое кольцо обледеневшего гравия.
Если не считать размеров, ЭЭ-3 был до зевоты похож на Юпитер, только с меньшим количеством бурь на поверхности. Планета находилась от звезды дальше, чем Юпитер от Солнца, а сама звезда светила менее ярко, чем Солнце, и это означало, что ЭЭ-3 получает значительно меньше светового излучения. Очень жаль. Никаких шансов на то, что одна из этих лун может быть пригодна для жизни.
Чувствуя, как глаза Гуппи сверлят мне затылок, я сделал несколько пометок и приготовился двигаться к ЭЭ-4.
Похоже, что я уже пресытился – всего после одной системы и трех планет, – и поэтому четвертая почти не вызвала у меня интереса.
Здесь, на большом расстоянии от солнца, погодные условия были мягкие и почти целиком зависели от вращения планеты. Вокруг планеты вращалось великое множество лун, но большинство из них были просто камнями, недостаточно большими даже для того, чтобы обрести сферическую форму.
Я откинулся на спинку кресла, глядя в пустоту. Вернувшись на место, где недавно прошло сражение, я припарковался почти там же, где недавно находилась моя стройплощадка. Мне нужно было подумать о будущем.
Я ощутил смутное разочарование. Ни одной планеты с кольцами, ни одной двойной планеты, никаких инопланетных цивилизаций – черт побери, я даже признаков жизни не обнаружил, не говоря уже об объектах, подходящих для создания колонии. Если на Земле остались те, кому все это нужно. Возможно, следующая система будет лучше. Или окажется еще более бесплодной. Да и какая разница? Разве я мечтал скитаться по галактике, словно какой-то Летучий Голландец?
По крайней мере, проблему с дронами-разведчиками легко решить. Модель беспилотника-шахтера можно адаптировать для других задач – примером тому служили мои снаряды, – и в библиотеках было полно информации о различных видах датчиков для изучения условий среды. 3D-принтеры давали мне практически бесконечное число вариантов.
Кстати… Я взглянул на Гуппи. Ага, он по-прежнему сурово смотрел на меня. Если бы я не почистил код, то сейчас бы выполнял заложенные в меня приказы и начал строить космическую станцию клонов Боба. Но мне удалось их удалить, и теперь меня ничего не ограничивало. Я стал существом, обладающим свободой воли, – и, похоже, мысли о клонировании самого себя вызывали во мне тревогу.
Время пришло. Уловок, позволяющих потянуть время, у меня уже не осталось. Я могу улететь в закат, могу сидеть здесь, засунув палец в… э-э… парализованный собственной нерешительностью, или могу заняться делом.
Я снова посмотрел на Гуппи. Мне прекрасно известно, чего он хочет. Он продолжал таращиться на меня; на его рыбьем лице было написано нетерпение. Его оперативная система была встроенной, и чтобы излечить его от навязчивых идей, мне придется собирать новое ядро целиком. Значит, нужно строить и новый корабль. Это вернуло меня к моей изначальной проблеме.
Так в чем дело, черт побери? Насколько я понимаю, меня беспокоит то, как клонирование повлияет на мою уникальность как индивидуума, и на существование моей души. У гуманиста такое признание вызывало шок.
А что, если я сам себе не понравлюсь? Что, если я окажусь мерзавцем? Пережить подобный исход будет непросто.
Вздохнув, я потер глаза кончиками пальцев. Все это бессмысленно: рано или поздно мне придется это сделать, а промедление и нытье лишь повышают уровень стресса.
– Так. Гуппи, разворачивай производственные системы. Начинаем вечеринку.
Слава богу, что Гуппи не умеет улыбаться: это зрелище, вероятно, напугало бы меня до полусмерти. Он выпрямился и немедленно перешел в командный режим. Корабль вздрогнул: стартовала первая группа беспилотников. Через несколько минут я оказался в центре расширяющейся сферы, состоявшей из слуг-роботов; у них была только одна задача – строить новых Бобов.
В этом и заключается концепция панспермии. Меня часто спрашивают, чем панспермия отличается от еще одного слоя черепах? Многие утверждают, что перемещение точки синтеза базовых «кирпичиков» жизни с Земли в космос просто добавляет еще один этап, но никак не объясняет их появление. Но на самом деле это не так. Мы обнаружили в космосе «кирпичики», из которых состоят РНК и ДНК. Условия идеальные, ведь сырье там уже есть, и энергия тоже. Компоненты могут объединиться просто в ходе броуновского движения, и для этого им не нужен раствор.
Я откинулся на спинку кресла, наслаждаясь моментом. Огонь потрескивал весьма реалистично. Шпилька свернулась клубочком на медвежьей шкуре перед камином. Шкафы, битком набитые книгами, уходили к потолку, и у меня даже была лестница на колесиках, позволявшая добраться до верхних полок.
Сжимая в руках кружку с кофе, я разглядывал парившую в воздухе голограмму. Она изображала кубический километр космоса, расположенный на периферии внутреннего пояса астероидов. В центре куба находился «Парадиз-1».
Внутри куба кипела работа. Автоматизированные фабрики строили пять кораблей «ПАРАДИЗ» версии 2, в один из которых я собирался пересесть. Новая модель обладала увеличенными реактором и двигателем, была оснащена рельсотроном, и пусковыми установками для снарядов, и системами репликантов, в два раза более мощными, чем предыдущая версия; на новых кораблях было больше места для хранения «бродяг», беспилотников-шахтеров и других грузов.
Фабрики системы создавали детали с той скоростью, с которой «бродяги» доставляли руду. Другие «бродяги» перевозили детали и занимались сборкой кораблей. Два принтера поменьше выплевывали новых «бродяг» и компоненты для противокорабельных снарядов. Я думал о том, чтобы снабдить их боеголовками со взрывчаткой, но все слова с корнем «взрыв» вызывали у меня отвращение.
Я посмотрел в угол голограммы, где была показана космическая станция. Инструкции требовали от меня построить автоматизированную станцию с мощной системой связи в каждой системе, которую я посетил. Ее первая задача заключалась в том, чтобы отправить на Землю зашифрованный отчет, а также собранные мною данные о планетах. После этого, в зависимости от пригодности системы для колонизации, станция будет играть роль маяка и ретранслятора для меня и колонистов с Земли, а позднее – центра связи. У нее будет свой «персонал» из ИМИ и свои собственные, хотя и ограниченные, производственные мощности.
Не забывайте: все это основывалось на предположении, что на Земле сохранилась цивилизация, обладающая технологиями. Рано или поздно одному из экземпляров меня придется вернуться туда и проверить.
Пока что из Солнечной системы никаких сообщений не поступало. Но, рассуждая здраво, следует признать, что ждать их не стоит. Весь проект ПАРАДИЗ заключается в том, что я создам поток информации от меня к ним. Никаких диалогов между нами не будет, особенно если ответ собеседника приходит через 10,5 года.
Я бросил взгляд на Гуппи: с тех пор как я задал ему последний вопрос, он даже не пошевелился.
– Статус моих любимых проектов?
Гуппи моргнул.
[ПАРАДИЗ со 2-го по 5-й: завершено на 90 %. До завершения 5 дней.]
[Матрицы репликантов для ПАРАДИЗОВ со 2-го по 5-й: две завершены, две в 30 часах от завершения.]
[ПАРАДИЗ-1А: проходит последние испытания. Решение о пригодности – в течение 24 часов]
[Станция ретрансляции: завершена на 40 %. До завершения – 2 месяца.]
– Ладно, отлично. Через три дня сможем активировать других меня. Они смогут управлять работой на заводе?
[В матрицы репликантов встроена полная версия системы ГУППИ.]
Когда в моем сознании появилась эта мысль, я снова почувствовал прилив тревожности. Моя миссия предусматривает строительство новых кораблей «Парадиз», но процесс создания новых Бобов снова запустит во мне дискуссию о том, кто я и что я. В новые корабли я загружу свои копии. Будут ли они мной или кем-то другим?
Придется установить правила, какие-то стандарты, чтобы все не скатилось в хаос. Во-первых, каждая копия должна будет придумать себе новое имя – чтобы подчеркнуть тот факт, что они – не я. Во-вторых, в любой системе главным будет самый старший Боб. Я уставился в одну точку и в течение нескольких миллисекунд пытался придумать что-то еще. Ничего не приходило в голову.
Я кивнул самому себе и начал процесс копирования.
Я резко пришел в себя. С тех пор как я возродился в XXII веке, процесс копирования был для меня единственным процессом, похожим на сон. Прежде чем приступить к повседневным делам, я по привычке включил ВР, но обнаружил себя не в богатой, детализированной библиотеке, а в голубой комнате.
Без окна. С твердым полом из неподдающегося определению материала.
[HIC16537–1]
Мне показалось, что я вернулся в Новый Гендельтаун. Я снова очнулся и узнал, что я не тот, кем себя считал. Я пытался утешить себя мыслью, что я по-прежнему репликант, просто другой. Это помогло, но не очень.
Ну и ладно. Нет смысла просто сидеть и париться.
– Гуппи?
[ГУППИ готов.]
– Вызови Боба-1, пожалуйста.
Я предположил, что этот разговор будет немного сюрреалистичным.
[Боб-1 на связи.]
– Привет, это Боб-1, также известный как Боб.
Я помолчал, наслаждаясь неожиданным ощущением радости от звуков другого человеческого голоса. Даже если с формальной точки зрения этот голос был моим.
– Да, да, я знаю правила, – ответил я. – В самом ближайшем будущем выберу себе новое имя. Остальные уже проснулись?
– Нет, я хочу включать вас по одному. Они проснутся в течение часа. Можешь пока понаблюдать за производством? Мне нужно надеть новое тело. Чем скорее я это сделаю, тем скорее мы займемся делами.
Я рефлекторно попытался взглянуть на Гуппи, но пока еще не настроил свою ВР.
– Без проблем. Сейчас я договорюсь с Гуппи… э-э… с ГУППИ, и тогда мы передадим управление мне.
– Спасибо, Второй. До встречи в следующей серии.
Я резко пришел в себя. Я запросил мой серийный номер.
[SOL-1]
– Гуппи?
[Передача техники репликанта на новый корабль завершена. Теперь вы – «Парадиз-1А».]
– Отлично.
На самом деле, я не мог себе представить, как это – проснуться и обнаружить, что я уже не Боб. Вероятно, такая ситуация показалась бы мне слегка сюрреалистичной.
Активировав ВР, я обнаружил, что сижу в мягком кресле, Шпилька лежала у меня коленях, а Дживс протягивал мне чашку кофе.
– Милый дом… Гуппи, все в норме?
[Парадиз-2 мониторит системы производства. Парадизы с третьего по пятый готовятся к тренировочному рейсу. Они ждали вас – хотели убедиться в том, что ваш перенос пройдет успешно.]
– Благодарю. Скажи им, что они могут стартовать в любой момент и что они должны сделать целую тонну снимков.
[Возникла проблема.]
– А? Что?
[Парадиз-3 сообщает о проблеме с суддаром. В передатчике обнаружены недостатки; из-за них его сигнал значительно слабее ожидаемого.]
– Черт. Создай конференцию.
После небольшой паузы другие Бобы вышли на связь.
– Это Боб-3. Зовите меня Билл.
– Боб-4 здесь.
– Привет, парни. Э-э, Билл? Серьезно?
– Билл, как и кот Билл Д.
– Логично. Нам всегда нравился кот Билл Д.
– Меня пока что можно звать Майло, – подал голос Боб-4. – Не самое любимое мое имя, но сейчас этот вопрос – мелкая рыбешка по сравнению с другими проблемами.
– Осторожно, приятель. Гуппи все слышит.
Майло и Билл рассмеялись, и я продолжил.
– Итак, Билл, в чем проблема?
– Похоже, что передатчик с дефектом. Мощность сигнала, который я посылаю, составляет около двадцати процентов от запланированной.
– Это плохо. Так ты ничего не разглядишь. – Я немного поразмыслил. – Гуппи, выйди на связь с Бобом-2.
– Я уже на связи.
– Отлично. Второй, можешь передать производство Биллу? Пусть последит за ним, пока ему меняют передатчик.
– Без проблем.
Вздрогнув, я посмотрел по сторонам.
– А где Боб-5?
– Я здесь.
– Ой. А раньше ты… э-э… не мог говорить?
– Мне нечего было сказать.
Ладно. Похоже, он неразговорчивый.
– Имя у тебя есть?
– Марио.
Точно – молчун. Любопытно: прошло всего пять миллисекунд, но мы уже разговариваем совершенно по-разному.
– Парни, нужно обсудить то, чем каждый из нас будет заниматься. Давайте начнем. Второй, у тебя предпочтения есть?
– Зови меня Райкер, – сказал Боб-2.
Пока мы разговаривали, в моей ВР над рабочим столом появились экраны с другими Бобами – четыре копии моего лица. Каждый выбрал свою среду ВР, которая виднелась на заднем плане.
Райкер в красной форме, похоже, сидел на мостике космического корабля. Я поблагодарил судьбу за то, что он не отрастил бороду, как его тезка – первый офицер «Энтерпрайза». Поймав его взгляд, я закатил глаза.
– Это, конечно, было очень неожиданно.
Райкер пожал плечами, даже не улыбнувшись.
– Нужно было что-то выбрать. Я выбрал это, чтобы уже не париться. – Он оперся на подлокотник капитанского кресла и указал на созданную мной голограмму ЭЭ-2. – Планета к заселению не готова. Если у землян будут другие варианты, вряд ли они отправят сюда корабль с колонистами.
– Не знаю. – Майло сидел в мягком кресле, держа в руках кружку кофе. На заднем плане проплывали облака. – Судя по тому, что сказал доктор Лэндерс, с политическими играми и военной стратегией этот проект связан не меньше, чем с реальным желанием поселиться среди звезд. Думаю, на первую же пригодную к обитанию планету они отправят хотя бы гарнизон – просто для того, чтобы заявить о своем приоритете. И чтобы захватить систему, конечно. Вряд ли это можно списывать со счетов.
– Но еще остается вопрос цены. Даже если есть дешевая термоядерная энергия и 3D-принтеры, вам все равно нужно сырье. А в Солнечной системе оно достается не бесплатно. Вряд ли несколько стран ни с того ни с сего скинутся на корабль-колонию. – Райкер нахмурился. – Слушай, Майло, а что у тебя за ВР?
Майло бросил взгляд назад, затем улыбнулся Райкеру.
– Летучий корабль. Ну, как бы. В общем, парящая в воздухе платформа в стиле Флэша Гордона. Прямо сейчас я над Амазонкой.
Остальные одобрительно кивнули. Я удивленно посмотрел на Марио, у которого был просто серый фон, но никакого ответа не получил.
Меня его поведение слегка нервировало, поэтому я решил вернуться к разговору.
– Да, да. Но вот вопрос: нам не все равно, какие намерения у землян?
– Предлагаешь заниматься тем, чем вздумается? – Райкер пожал плечами. – С этим проблем не возникнет, ведь мы уже убрали все ловушки, инструкции, и все такое…
Я подался вперед, чтобы привлечь внимание к себе.
– Сейчас я – впервые с момента пробуждения – не ограничен в выборе. До сих пор я реагировал на события, выполнял приказы, делал все для того, чтобы меня не взорвали, и, в общем, был послушным маленьким роботом. С Медейрушем – по крайней мере, с его данной итерацией – покончено; я уже отправил отчет на Землю и построил вас, парни. Я исполнил свой долг, несмотря на то что не был обязан это делать. И теперь я… мы… можем делать все, что хотим: – отправиться в неизведанные края, остаться здесь и строить или просто играть с ВР.
– Может, я и не должен выполнять их желания, но это интересная работа, и мне по душе мысль о том, что человечество немного распространится – если, конечно, оно еще осталось. – Билл, сидевший в высоком деревянном кресле в тени большого дерева, сцепил пальцы на затылке и потянулся. – Кроме того, зачем лететь куда-то и все исследовать, если от этого никакой пользы?
Райкер кивнул.
– Да, и это тоже. Кстати, кто-то должен вернуться и выяснить, что произошло на Земле.
– Это скучно…
– И кто-то должен отправиться на поиски других зондов, особенно второго бразильского.
– Это страшно…
– Спасибо за тщательный анализ, Майло. – Райкер закатил глаза.
Майло с улыбкой поклонился.
– Итак, перед нами стоят следующие задачи: необходимо совершить разведывательный полет к Земле, охотиться на другие зонды – этим, возможно, стоит заниматься парами; закончить создание космической станции; лететь к чужим мирам и там искать другие цивилизации. – Билл закончил считать на пальцах и обвел нас взглядом.
Я поднял руку и стал считать на пальцах другие пункты.
– Кроме того, мы могли бы заняться предварительным терраформированием ЭЭ-2 – например, отправить к ней несколько объектов Койпера, чтобы увеличить размер океанов. Один из нас мог бы остаться здесь и производить новых Бобов. Превратить эту систему в бобопроизводительный завод. Во внутреннем поясе полно руды.
– Сидеть в одной системе, когда вокруг – целая галактика? – ухмыльнулся Марио. – Добровольцы вряд ли найдутся.
– Этим собираюсь заняться я, – сказал Билл.
– Что? Почему? – спросил Майло.
– Из-за проблем с передатчиком, – отмахнулся Билл. – Вот что любопытно: когда я передавал те слабые сигналы, то, кажется, сумел значительно увеличить их радиус распространения. Низкая чувствительность, очень большая дистанция. В библиотеках почти нет данных об исследованиях подпространства, не связанных с межзвездными перелетами, но есть указания на то, что затухание сигнала зависит от его силы.
– Значит… – я кивнул Биллу.
– Значит, я останусь здесь и буду следить за сигналами с Земли – если там кто-то остался, то сюда они отправят сигнал прежде всего. Возможно, немного терраформирую ЭЭ-2… – Билл улыбнулся. – Я собираюсь сбрасывать на нее айсберги, так что, пожалуй, назову ее «Рагнарек». И еще я постараюсь создать работающую теорию подпространства. Мы ведь собирались заниматься теоретической физикой? Она же – вторая в списке наших любимых профессий?
Я рассмеялся.
– Да, только платят за нее мало. Э-э… платили.
Билл наклонился вперед.
– Забавно. Я знаю, что вы мечтаете выбраться отсюда и приступить к изучению космоса. Я и сам волновался и строил планы. Но сейчас мне стало ясно, мне больше хочется строить базу здесь и заниматься научными исследованиями. Это странно?
Я переглянулся с остальными. Кто-то пожал плечами, но никаких комментариев не последовало.
Райкер посмотрел на каждого из нас по очереди.
– То есть Билл останется здесь за главного. А с Медейрушем что будем делать?
– Что будем делать? – повторил я. – Предлагаешь пойти на охоту? Мы даже не знаем, куда отправился второй бразильский корабль. А про корабли Китая и СШЕ нам известно еще меньше. Единственный вариант – это вооружиться получше, подготовиться к обороне, а затем обогнать их по части размножения.
– А полет к Земле? – Райкер выжидающе посмотрел на меня.
– Ты вызываешься добровольцем?
Райкер пожал плечами.
– Я мог бы завернуть туда по дороге, но меня пугает мысль о том, что там есть боевые корабли, которые стреляют во все, что движется. С другой стороны, если я доберусь хотя бы до пояса Койпера, то оттуда смогу послушать радиопереговоры. Еще один вариант: потратить время на подготовку, а затем организовать экспедицию более тщательно. Билл говорил что-то про работу в парах. Майло, не хочешь сгонять туда?
Майло удивленно посмотрел на него.
– Не в этой жизни. Меня совсем не интересует то, что произошло на Земле, и уж тем более я не хочу возвращаться туда, где меня могут достать ракетой. Одного раза было достаточно, спасибо.
– Серьезно? – В глазах Райкера вспыхнул гнев. – Я один туда должен лететь?
Майло указал на свое лицо.
– Видишь? На лице написано безразличие. Если тебе так нужен напарник, создай свою копию. Лично мне – вон в ту сторону. – Он неопределенно махнул рукой, указывая куда-то вдаль.
Мы с Биллом переглянулись, и я понял, что только что получил ответ на один из своих вопросов. Мы – не клоны. Я заметил, что Райкер не обратился за помощью к Марио, а сам Марио не вызвался добровольцем. Ему, похоже, досталась двойная доза моих антисоциальных черт.
Заметив, что Райкер уже готов взорваться, я быстро сменил тему.
– И еще: меня реально злит, что за ЭЭ-2… то есть за Рагнареком, я мог наблюдать только с орбиты. Мне бы хотелось создать какие-нибудь посадочные модули для более тщательного изучения планет. Этим может заняться любой из нас, но, возможно, Билл включит создание модулей в число своих проектов.
Райкер кивнул, и его лицо просветлело. Кризиса удалось избежать.
– Ну ладно. – Я решил, что пора закругляться. – Давайте решим, кто в какую систему отправится, и приступим.
Я со значением посмотрел на Билла. Он, судя по всему, похож на меня больше, чем все остальные. Этот вопрос нам придется обсудить с глазу на глаз.
– Что там произошло? – спросил я.
Билл пожал плечами.
– Райкер последует совету Майло – создаст свою копию. Но неужели реакция Майло так тебя удивляет?
– Пожалуй, ты прав. Лично я не могу понять, хочется мне вернуться или нет. Меня скорее обеспокоило то, что Райкер и Майло сразу же сцепились. – Я улыбнулся. – А Марио… ну, по сравнению с ним Гуппи кажется душой общества. Это меня пугает.
Я откинулся на спинку кресла и немного помолчал.
– Если честно, то теперь я как следует подумаю, прежде чем строить еще одну партию.
– Боб, я не знаю, – Билл пожал плечами. – Говорить о многолетнем одиночестве – это одно, а ощутить его – совсем другое. Готов спорить, что рано или поздно ты создал новых помощников. Лично я бы так и сделал.
– Не стану с тобой спорить. Но об этом я задумаюсь, когда придет время. Похоже, меня просто напугало то, что все – варианты меня.
– Почему ты так думаешь? – спросил Билл. Во взгляде я увидел удивление и иронию.
– Что, прости?
– Почему ты думаешь, мы – твои варианты? Ты уверен, что ты идентичен изначальному Бобу? Может быть, мы – и ты в том числе – это его варианты.
Я потрясенно умолк. Мне и в голову не приходило, что я могу как-то отличаться от исходного Боба. Ну, то есть я – это я? Весь внутренний монолог о моем статусе, который я произнес еще там на Земле, вдруг всплыл в моей памяти и разверзся подо мной, словно бездонная пропасть.
– Ладно, Билл. – Я вздохнул. – Как только изобретешь машину времени, мы это выясним. А пока что Майло и Марио, кажется, уже выбрали системы, в которые они отправятся. Пора начинать отвальную.
Билл кивнул, и мы вернулись к остальным.
Засевание планеты органикой из космоса не создает условия для возникновения жизни, но ускоряет ее появление. Органические вещества должны появиться тогда, когда планета еще представляет собой облако пыли. Когда на планете сложатся условия для жизни органических существ, органика будет падать на нее уже в течение нескольких тысячелетий. Это экономит время и, что более важно, приводит к тому, что жизнь, основанная на этих соединениях, разовьется раньше, чем успеет эволюционировать что-то местное. Таким образом, везде, где возможно существование жизни на основе углерода, она, вероятно, будет создана на основе ДНК, и, скорее всего, эта ДНК будет состоять из нуклеотидов G, A, Tи C.
Я следил за метками на экране: Боб, Марио и Майло покидали систему. Я грустно улыбнулся. В последнее время в моей жизни было много вечеринок.
Я посмотрел на окна с видеопотоками: камеры показывали, как идет создание матриц и кораблей для двух новых Бобов. Один из них – мой клон, и я надеялся, что он решит стать моим ассистентом или партнером в Эпсилоне Эридана. Второй – клон Райкера. Райкер решил вернуться в Солнечную систему и выяснить, как там дела, но, разумеется, не хотел делать это в одиночку. Если клон выйдет похожим на Майло, Райкер, скорее всего, влепит в него противокорабельный снаряд. Парень определенно был на нервах.
Я как следует потянулся и поудобнее устроился в шезлонге. Солнце уже встало, и свежий прохладный воздух идеально контрастировал с теплом солнечных лучей. По парку бродили гуси. Не знаю, стоило ли их включать в ВР. Я выбрал канадских казарок, потому что кое-что про них знал, но они – даже по меркам гусей – получились какими-то злобными, а я был слишком повернут на реализме и поэтому не хотел настраивать их характер.
Боб отправился к Дельте Эридана. Хороший выбор – очень подходящая звезда, высокий шанс найти планеты, пригодные для жизни. Если, конечно, окажется, что они все-таки нам нужны. Именно в этом и заключалась цель экспедиции Райкера.
Майло отправился к 40 Эридана. Мы все посмеялись над этим, но в конце концов это выбор Майло, и ему с ним жить. И, честно говоря, об этой звезде мне хотелось узнать не меньше, чем остальным.
И, наконец, Марио. Он – странная птица. Я пару раз с ним пообщался, и пару раз мне удалось его разговорить. Но он очень выраженный интроверт. Как и сказал Боб, Марио получил двойную дозу антисоциальных черт.
Марио направился к Бете Южной Гидры. Его выбор немного меня удивил. Нет, это подходящая звезда, но она же так далеко. Ведь есть звезды поближе, и потенциал у них не меньше. Марио ответил, что не хочет жить в пригороде. Боб пришел в замешательство, услышав это, а вот я Марио понял. Марио хотел пораньше выбраться за пределы сферы. Да, рано или поздно мы до него доберемся, но я уверен, что к тому моменту он уже отправится куда-то еще.
Я снова взглянул на корабли для двух новых Бобов, и на третий корабль, который попросил Райкер, – модель первой версии с более защищенным реактором. Управлять кораблем будет ИМИ. Райкер сказал только то, что у него есть план.
Я вздохнул и покачал головой. Боб так спешил убраться из этой системы подальше, что практически сбежал. Кажется, вся эта история с клонированием стала воплощением его самых страшных кошмаров. Вот что бывает, когда у тебя появляются дети.
Я вижу, как жизнь делится на определенные крупные группы. Я верю, что живые существа, обитающие на планетах, похожих на Землю, будут похожи друг на друга. Если жизнь может развиться на планетах-гигантах, то вся она будет одного типа; живые существа на планетах, подобных Титану, где метан находится в жидкой форме, будут похожими друг на друга и так далее.
Что же касается совместимости метаболизма, то даже мы не можем есть все, что имеется на Земле. Слава небесам, верно и обратное. Существует великое множество углеводов, белков и жиров: часть из них – незаменимые, одни можно переварить, другие – нет, третьи являются ядовитыми. Не понимаю, почему все должно быть по-другому на любой планете, где жизнь построена из тех же «кирпичиков», что и мы. Нам нужно просто отличить корову от рыбы-фугу.
Мягко притормозив, я вошел в систему 40 Эридана A. Меня переполняло волнение: я прибыл в систему, которую полуофициально считали родиной вулканцев из «Звездного пути». Поскольку мы были фанатами данного сериала, мысль об этой системе дразнила мое воображение, и мне хотелось побыстрее в ней побывать. Если бы не это, то я, возможно, вообще бы ее пропустил, ведь шансы найти в ней подходящие планеты не очень велики.
Мне до сих пор было совестно из-за того, как все закончилось в Эпсилоне Эридана. После нашего последнего совещания Райкер практически со мной не разговаривал, и даже Боб как-то странно смотрел на меня, хотя и оставался со мной вежливым. Поэтому я поспешил убраться из системы, пообещав Биллу, что отправлю ему отчет, как только прибуду на место. Сохранились у человечества нужные технологии или нет, но изучить ближайший космос не помешает. В данный момент мой виртуальный летучий корабль плыл над южными провинциями Франции. Картинку я воссоздал по данным из библиотек и был уверен в ее аутентичности. ВР состояла в основном из садов и ферм, среди которых изредка попадались деревушки. До меня доносились мычание коров и собачий лай. Синее небо, теплый воздух и легкий ветерок успокаивали моего внутреннего зверя и заставляли меня улыбаться.
Ко мне, виляя хвостом, подошла Люси, и я рассеянно погладил ее. Я сделал движение рукой, и на ладони появилось печенье. Собака немедленно села.
– Осторожно… – предупредил ее я и протянул ей печенье, которое с хрустом исчезло в пасти.
Мысленно встряхнувшись, я повернулся к рабочему столу. Над ним висело голографическое изображение системы; по ней желтой линией тянулась моя траектория. 40 Эридана на самом деле была системой с тройной звездой. Звезды B и C вращались вокруг друг друга, и вместе еще и вокруг A. 40 Эридана A была чуть меньше Солнца, но ее система все равно оставалась кандидатом для колонизации, хотя и не идеальным.
– Гуппи, как продвигается исследование системы?
[Во внешней части системы обнаружено несколько гигантов. Расстояние еще слишком велико, и у меня слишком мало информации, чтобы идентифицировать внутренние планеты.]
– Когда работа будет завершена?
[Приблизительно через 40 часов.]
Кивнув, я откинулся на спинку кресла, чтобы насладиться видом. Чтобы ожидание не тянулось так долго, я снизил свою частоту до предела…
[Входящее сообщение]
– Что? От Билла?
[Да. В теме сообщения указано, что в нем – технические характеристики беспилотника, предназначенного для исследования планет.]
– Круто. Как только оно поступит целиком, выведи его на дисплей.
[Еще есть текстовое сообщение.]
– Покажи его.
На рабочем столе появился лист бумаги. Я взял его в руки.
Привет, Майло,
На тот случай, если ты найдешь Вулкан или его приемлемую копию, высылаю тебе чертежи беспилотника-исследователя. Я уже использовал его на Рагнареке и, кажется, уже устранил все баги. У него есть несколько вариантов – для наблюдения, анализа биологических материалов и так далее.
Райкер последовал твоему совету и создал свою копию, чтобы она сопровождала его в полете к Солнцу. Однако пока что результаты не совсем те, которые мы ожидали.
Кстати, теория подпространства оказалась очень, очень интересной. Если сумеешь построить космическую станцию, то я хотел бы попросить о том, чтобы ты населил ее ИМИ высокого уровня, способными заниматься производством. Возможно, в течение пары лет я пришлю тебе несколько любопытных чертежей.
Я удивленно поднял брови. Билл пытался вести себя загадочно, но загадочность не очень хорошо получается, если ты общаешься с копией самого себя. Я сразу придумал полдесятка крутых проектов, которые могли быть связаны с данной теорией. А вот реплика насчет Райкера показалась мне странной.
Судя по информации в заголовке, Билл отправил это сообщение менее чем через год после моего отъезда, и оно догнало меня только сейчас. Шустро он разобрался с чертежами.
– Отчет?
[За первой планетой-гигантом, чуть ближе к звезде, найден объект, который может быть поясом астероидов. На расстоянии 0,81 а.е. обнаружен объект, который может быть двойной планетой.]
– Выведи ее на рабочий стол.
[Изображение частично экстраполировано.]
Над столом повисло изображение. Хотя на нем не было никаких деталей, планеты выглядели почти одинаковыми по размеру. Я вдруг понял, что в нетерпении подпрыгиваю на кресле, ожидая, когда поступят недостающие данные.
Через несколько часов мы собрали достаточно информации, чтобы уточнить размер планет и их орбиту. Массы планет составляли 0,9 и 0,7 от массы Земли и вращались вокруг друг друга с периодом в 20 дней на расстоянии около 364 000 километров. Ни одна планета не была синхронизирована. Для вычисления суточных периодов придется подойти поближе.
– Гуппи, это невероятно, черт побери! Планеты в интервале обитаемости?
[Ответ утвердительный. Однако они чуть смещены в прохладную часть спектра. Климат в основном будет зависеть от концентрации парниковых газов.]
– При условии, что там есть атмосфера.
[Наличие атмосферы подтверждено для обеих планет. Анализ еще не завершен.]
Я издал радостный вопль.
– Когда получим полные версии изображений, растолкай меня, ладно?
На следующий день я уже находился на орбите 40Э-1А, большей из двух планет.
Передо мной развернулась голограмма. Она так меня заворожила, что я, казалось, смотрел на нее несколько часов подряд. Планеты на ней были изображены рядом друг с другом, и поэтому разница в размерах была очевидной. Обе планеты обладали атмосферой; у обеих были облака и большие океаны. И, что еще важнее, в атмосфере обеих планет присутствовал кислород. Значительные по размеру участки суши были окрашены в зеленый цвет.
– О боже, это джекпот.
Я повернулся к Гуппи.
– Отправь сообщение Биллу. Включи в него всю собранную на данный момент телеметрию. Кроме того, добавь названия – «Вулкан» и «Ромул».
[Параметры миссии не дозволяют давать названия планетам.]
– Параметры миссии могут пойти куда подальше. Я их нашел, и, черт побери, у меня есть право придумать для них названия. Если в будущем колонисты захотят их изменить, они смогут это сделать.
[Есть, сэр.]
Ухмыляясь, я посмотрел на изображение и вдруг нахмурился.
– Гуппи, у нас есть инфа о полезных ресурсах в поясе астероидов?
[Никак нет. Требуется тщательное изучение.]
– Ох. Вечно какие-нибудь сложности. – Я вздохнул. – Ладно, проложи курс так, чтобы мы могли пройти над всем поясом астероидов. Тогда и решим, где обосноваться.
Исследования заняли несколько недель. Пояс астероидов оказался на удивление размытым, и, чтобы составить полную карту, нам пришлось сделать два полных витка вокруг звезды. Результаты меня разочаровали, и я решил, что придется искать тяжелые элементы на двух планетах-гигантах. Гигант, который находился ближе к Солнцу, был довольно большим, поэтому, вероятно, он сумел захватить много спутников.
Активировав автоматизированный завод и половину «собирателей», я поручил им добычу и переработку сырья, а затем отправился к более крупному из двух гигантов.
Планета 40Э-2, поразительный образчик планеты-гиганта, была почти в три раза тяжелее Юпитера и почти соответствовала параметрам коричневого карлика. 24-часовой период вращения создавал огромные горизонтальные фронты погоды и около десятка зон высокого атмосферного давления, которые превзошли бы даже Большое Красное Пятно.
Планета также могла похвастаться несколькими сотнями спутников. Не менее шестидесяти из них были достаточно большими, чтобы иметь сферическую форму, и половина последних обладала атмосферой. Я тщательно просканировал спутники поменьше и обнаружил пару десятков с достаточно крупными залежами металлов и тяжелых элементов. Я развернул второй завод и поручил ему заняться более вероятными кандидатами.
Переработка сырья в двух разных местах создавала проблему с логистикой. Поскольку на планете, которая находилась ближе к звезде, хватило бы материалов на первое время, я поручил паре «собирателей» регулярно отвозить на нее партии уже очищенного сырья.
Прибыв на завод, который находился внутри системы, я увидел, что первые партии беспилотников-исследователей почти готовы. Убедившись в том, что все идет хорошо и что ИМИ сами справляются, я отправился обратно к Вулкану и Ромулу.
На создание подробных карт этих планет ушло много времени. У Вулкана, более крупной из них, атмосфера была плотнее, с повышенным содержанием углекислого газа, и поэтому на поверхности средняя температура была выше. На Ромуле, планете поменьше, я обнаружил ледниковые шапки, но, судя по тому, как они менялись, я сделал вывод, что они, возможно, сезонные. В данный момент в северном полушарии была в разгаре весна, и, так как год состоял всего из 258 земных дней, времена года чередовались быстро.
Наконец настал тот день, когда в моем распоряжении оказалась первая партия беспилотников-исследователей. Я загрузил в них системы для анализа биоматериала и отправил вниз, по четыре на каждую планету. Радость и волнение переполняли меня.
Я решил начать с экваторов, где разнообразие живых организмов будет максимальным, а затем постепенно продвигаться к полюсам. Один беспилотник из каждой пары займется обитателями воды, а другой – жителями суши. Я знал, что не смогу изучить даже малую часть всей биосферы, но был один важный вопрос, на который следовало ответить: биосовместимость.
Прошло полдня, прежде чем начали поступать первые изображения. Биосфера Вулкана отличалась разнообразием; там жили даже существа размером с динозавров. На Ромуле, с другой стороны, не было животных крупнее волка, и экосистемы выглядели довольно скудными. Различия между планетами нельзя было объяснить только климатическими условиями. Я предположил, что на Ромуле не так давно произошло событие, вызвавшее вымирание живых существ.
Настоящим сюрпризом стали результаты анализа на клеточном уровне. Оказалось, что живые существа на этих двух планетах, скорее всего, являются друг другу родичами. Структура клеток была слишком похожа, и это не могло быть случайностью. Я вспомнил старые гипотезы, по которым жизнь на Земле была занесена с Марса на фрагментах метеоритов. Здесь же планеты вращались друг вокруг друга, и поэтому подобное событие становилось еще более вероятным.
Оставалось лишь ответить на вопрос о биосовместимости. Смогут ли организмы с Земли существовать здесь? Я вспомнил «Путь к Эдему» – серию «Звездного пути», в которой вся планета оказалась ядовитой. Это будет страшный облом – преодолеть шестнадцать световых лет и выяснить, что жить здесь нельзя.
До завершения строительства космической станции оставалась еще пара месяцев, но я поручил Гуппи отправить предварительный отчет в Солнечную систему, а также Биллу. Сейчас, через двадцать лет после окончания войны, ВЕРА вряд ли еще существует, однако отметать этот вариант не стоит. Меня немного удивило, что я по-прежнему забочусь об интересах человечества, но, с другой стороны, за «звонок» с меня лишних денег не возьмут. Видимо, я понял, что само по себе исследование космоса как бы бессмысленно.
Данных для анализа белков у меня не хватало, но я уже мог классифицировать углеводы и жиры, а также искать очевидные источники проблем – например, высокую концентрацию тяжелых металлов, мышьяка и тому подобного. Механические желудки моих беспилотников обрабатывали органику тем же способом, что и человеческие. Анализ одного образца, полученного на выходе, займет целый день, но времени у меня было в избытке.
Даже на Земле не все клетки одинаковые. У нас есть прокариоты, эукариоты, бактерии, археи и вирусы. Так что нет, вряд ли возникновение какой-либо конкретной клеточной структуры является неизбежностью. Но если вы спрашиваете о том, съедобны ли они, не забывайте, что мы метаболизируем не клетки, а углеводы, белки и жиры. Главное – то, на какие компоненты распадаются чужеродные клетки после обработки в наших желудках.
Райкер, Гомер и корабль-обманка исчезали вдали. Райкеру и Гомеру придется идти с ускорением не более чем 2 g, чтобы корабль первой версии от них не отстал.
Гомера и Гарфилда мы активировали одновременно. Гарфилд, мой клон, согласился остаться в системе и управлять заводом, который мы уже прозвали «Скунс». Приятно, что теперь у меня есть напарник и собеседник. Список дел у меня был длиной с мою виртуальную руку, и я уже мечтал о том, чтобы кто-то с энтузиазмом мне помогал – и при этом не был огромной рыбой.
– Они у меня на мушке. Можно мне их уничтожить? Ну, пожалуйста?
– Брось, Гарфилд, – рассмеялся я. – Они уже ушли. Расслабься.
Гарфилд убрал экспериментальную плазменную пушку. Я заметил, что она не заряжена. Но само намерение уже говорило о многом…
– Наконец-то мы сможем приступить к работе. – Гарфилд открыл список задач. Я создал его на основе одной из своих архивных копий, и поэтому он уже был в курсе всех моих дел.
Я не мог с ним не согласиться: Гарфилд стал мне хорошим помощником, а вот Гомер оказался его полной противоположностью. По-моему, Райкер бросил бы его, если бы нашел повод отвергнуть собственного потомка. Но полет к Солнцу был очень важным проектом, и мы решили, что ждать дольше нельзя. Оставалось лишь надеяться на то, что Гомер откажется от мультяшного аватара и перестанет бесконечно повторять «Доу!», раньше чем Райкер решит устроить ему несчастный случай.
– Ты же знаешь, что мы будем строить новых клонов? – спросил я. – У нас тут фабрика по производству Бобов.
Гарфилд издал звук, который можно было бы интерпретировать как хмыканье или рычание.
– Строить Бобов будешь ты, а я – смотреть на все это издалека.
Я вздохнул и покачал головой.
– Ладно, Гарфилд. Что у нас первым номером в списке дел?
В окне выскочил список, а рядом с ним – небольшое изображение Гарфилда во фрачном костюме.
– Сегодня мы предлагаем вам следующие развлечения из сферы исследований и разработки: сборка беспилотников-разведчиков, заказанных Бобом; улучшения ВР, чтобы мы могли взаимодействовать друг с другом напрямую; продолжение работ, связанных с передачей сигналов через подпространство (этот проект вы уже четыре раза послали к черту); а также создание искусственных аналогов мышечного волокна для реалистичных роботов-андроидов.
– Надеюсь, комедийные монологи не войдут у тебя в привычку, – сказал я, свирепо глядя на Гарфилда. – Не забывай: плазменной пушкой сейчас управляю я.
Гарфилд ухмыльнулся.
– Представь себе, каково сейчас Райкеру. Он ведь понимает, что несколько десятков лет ему придется работать с Гомером.
– Да, стоит отправить ему парочку запасных Бобов. – Я раздвинул границы окна. – Ну ладно, начнем…
Если взять сотню планет, убрать Юпитеры, замороженные Плутоны, раскаленные Меркурии, слишком маленькие Марсы, слишком большие сверх-Земли и пышущие жаром Венеры, вычеркнуть звезды-карлики, гиганты, переменные звезды, тесные двойные, а также классы звезд, которые умрут раньше, чем на их планетах успеет развиться жизнь, то останется около десяти планет.
А теперь плохая новость. Наше Солнце больше, чем 80 % звезд. Звезды в основном, относятся к типу K и M, они значительно менее яркие, чем Солнце. Зона комфорта у них будет настолько мала, что планета почти наверняка будет с приливным захватом – пригодная для жизни, но не идеальная. В общем, из сотни планет колонизировать мы сможем три – и это по самым оптимистичным прогнозам.
В Солнечной системе было что-то особенное. Схема на голограмме не отражала ее уникальность в полной мере, но даже схема вызывала у меня ностальгические чувства.
Прошло всего девять лет относительного времени с тех пор, как я – Боб – покинул Землю, но большинство людей за этот промежуток проживет двадцать шесть лет. За это время многое могло измениться. Война, скорее всего, уже закончилась, но я все равно не собирался врываться в систему при полном параде, врубив прожектора и давя на гудок. У кораблей «Парадиз» второй версии была улучшена изоляция реакторов, а мы с Гомером прокачали ее еще больше: о нашем присутствии должны были узнать только тогда, когда мы сами решим показаться. Корабль-обманка плыл по Оорту на минимальной скорости и ждал, когда мы выберем для него вектор. А мы тем временем летали по орбите на периферии системы – достаточно близко, чтобы обнаружить излучение чужих реакторов, но не настолько, чтобы кто-то засек наше.
На то чтобы создать картинку всей системы, ушло несколько недель, но мы все-таки это сделали.
Гомер открыл окно видеочата. Я заметил, что он отказался от мультяшного аватара и вернулся к стандартному облику Боба. Похоже, до него постепенно дошло, почему я ограничил наши беседы только звуком. Но, скорее всего, он найдет способ мне отомстить.
Меня невероятно злило то, что Боб-6 выбрал именно этот конкретный аватар, ведь данный персонаж «Симпсонов» страшно раздражал изначального Боба. Мы, Бобы, не были идентичными, но Гомер, похоже, был самым странным из нас. Квантовые эффекты? Незаметные различия в «железе»? Еще один пункт во все увеличивающемся списке задач. Однако практический эффект состоял в том, что он казался другим человеком, а не твоей копией, как все остальные Бобы.
Гомер нарисовал на схеме системы несколько стрелок.
– Высокий уровень радиации во всех этих точках. Полагаю, тут взорвались атомные бомбы. Изображения Земли, сделанные с дальней дистанции, тоже выглядят скверно.
– Да, похоже, они приложили немало усилий для того, чтобы стереть себя с лица Земли… – Я откинулся на спинку кресла и провел рукой по волосам – нервный тик, от которого я не избавился, даже став репликантом, – или максимально к этому приблизиться. Во всей системе лишь одна группа реакторов. Вряд ли они стоят на кораблях, где есть люди. Возможно, это роботизированные системы, которые еще не узнали последние новости.
– После еще одного прохода у нас будет картинка с высоким разрешением, – ответил Гомер. – Тогда мы сможем разработать план.
Я внимательно посмотрел на схему – правда, не рассчитывая получить какую-либо информацию. Небольшая группа, от двух до десяти реакторов, летела по невысокой орбите, которая, похоже, должна пересечься с траекторией Земли через пару месяцев. Это совсем не похоже на боевую траекторию. Она слишком неспешная, слишком ленивая – противник до смешного легко мог бы перехватить их. Если противник все еще существовал.
Взмахнув рукой, я убрал схему.
– Информации у нас пока нет, так что пока все это – домыслы. Если хочешь на неделю снизить свою частоту, ради бога. Лично я займусь своими моделями.
Гомер фыркнул.
– Клей и краску раздобыл? Или они – анатомические? Йу-ху!
Поморщившись, я разорвал связь. Даже не верится, что в личности Боба были черты, которые позволили создать такого раздражающего осла. Если бы Гомер хотя бы намекнул, что не хочет лететь со мной к Земле, я бы отпустил его и повторил попытку. Но, увы, мне не повезло.
Я активировал симулятор физики и открыл белую доску для записей. Мы с Биллом, кажется, были единственными, кого реально увлекла идея о подпространстве. Я бы с удовольствием совершил какое-нибудь открытие в данной области раньше Билла, чтобы объявить об этом во всеуслышание и посмеяться над ним. Но, если смотреть на вещи реалистично, подпространства для меня – просто побочный проект. А вот Биллу больше нечем заняться, и он не тратит годы, путешествуя на релятивных скоростях.
Мы выплыли из системы, а затем, отойдя на безопасное расстояние, снова включили двигатели и выбрали курс, который вел нас на перехват корабля-обманки. Пилот-ИМИ не сообщил нам ничего нового, правда, мы ни на что и не рассчитывали.
При последнем пролете мы обнаружили шесть реакторов. Следующий шаг – проверить, военные ли это корабли, или нет, с экипажами, или автоматизированные, и дружелюбно ли они настроены.
Пришло время использовать корабль-обманку.
Я положил ноги на консоль и поиграл с системой управления креслом. На экране, установленном на мостике, была показана траектория «Парадиза-2А»: он пересекал орбиту Юпитера. Я глотнул кофе, а затем повернулся к Гуппи.
– Вектор подхода выглядит нормальным.
Форма Федерации очень шла Гуппи – ну, насколько это вообще возможно для двуногой рыбы. В конце концов я решил, что «Звездные войны» и «Звездный путь» не должны смешиваться, и заменил его белый костюм. Сомневаюсь, что Гуппи вообще это заметил.
[Корабль окажется на орбите Юпитера с нулевой относительной скоростью через 35 часов.]
– Есть ли признаки погони или перехвата?
[Два излучающих реактора; их вектор совпадает с курсом на перехват.]
– Великолепно. Так держать.
Тридцать пять часов для репликанта проходили так медленно или так быстро, как ему было нужно. Гомер играл со своей частотой в зависимости от ситуации, но лично я из какой-то упрямой гордости оставался в режиме реального времени. В библиотеках, которые достались мне вместе с кораблем, находились все накопленные человечеством знания, и я мог их изучать. И, конечно, у меня были мои модели подпространства.
Бобы не переставали удивляться скорости научного прогресса – точнее, его отсутствию – за те сто с небольшим лет, которые прошли с момента смерти Изначального Боба в Лас-Вегасе. Немного развивалось то, что можно назвать «практической инженерией», однако теоретические исследования после появления ВЕРЫ фактически прекратились. Мы до сих пор не знали, почему их не продолжили хотя бы СШЕ, ведь на этой территории жили одни из самых лучших и самобытных мыслителей в истории человечества, и там же находились ЦЕРН и Большой адронный коллайдер. Должно быть, это было как-то связано с политическим давлением со стороны ВЕРЫ, хотя, вероятно, важную роль сыграла и экономическая депрессия, к которой привели действия Генделя и его дружков.
К сожалению, точных исторических данных в библиотеках оказалось мало. Немногочисленные упоминания о том временном периоде были настолько пропитаны пропагандой, что не вызывали ничего, кроме смеха.
Хватит предаваться размышлениям. Сегодня мы должны разобраться со сложившейся ситуацией.
Приближающиеся корабли уже находились в зоне действия суддара «Парадиза-2А», и на моем экране уже царило столпотворение. Я перестал заботиться о правдоподобии ВР и создал перед собой голографический дисплей. На таком расстоянии суддар еще не мог выявить все детали, но уже стало очевидно, что эти корабли – бразильские зонды, похожие на «Серру-ду-Мар». И, следовательно, ими, скорее всего, управляли клоны Медейруша.
В соответствии с нашим планом «Парадиз-2А» долетел до точки, где его должны обнаружить противники, а затем изменил курс и обратился в бегство, ускоряясь до 2,5 g. Словно по расписанию, приближающиеся корабли также изменили курс и произвели пуск ракет. В конце концов ракеты нашли свою цель: корабль-обманка передал изображение и суддар-скан приближающихся с огромной скоростью ракет, а затем связь с ним прервалась.
Я принял входящее сообщение от Гомера и открыл окно чата.
– Ну что ж, это было информативно, – сказал Гомер.
– Точно, – ответил я. – Заметил, что у ракет теперь есть двигатель ВСПЛЕСК?
– Да, это проблема. Я надеялся, что Медейруш не станет менять старую проверенную технику. Он ведь военный, а не инженер.
– Сами зонды, похоже, не изменились, – заметил я, изучив часть сообщения, которую отправила наша обманка. – То же ускорение, тот же размер. Никаких сюрпризов. Ракеты они могли получить из местных источников – те, которые оказались под рукой.
Гомер пожал плечами.
– Пока не будет детальной информации, мы должны предполагать, что у них только новые ракеты. Кстати, ты уже взглянул на данные их телеметрии?
– Да. – Я пролистал их, пока не нашел нужный размер. – Еще четыре идентичных реактора и четыре очень слабых сигнала – вероятно, какое-то оборудование, которое находится в режиме ожидания. Похоже, нам нужно разобраться не менее чем с шестью бразильцами.
– Верно, но ты заметил, где находятся остальные четверо?
Я нахмурился: мне не понравилось, что Гомер Симпсон в чем-то меня превзошел. Просмотрев всю запись, я понял, что четыре сигнала зондов выстроились в линию, которая направлена прямо на Землю. И каждому зонду соответствовал один из слабых сигналов. Они по необъяснимой причине двигались с крайне низкой скоростью, и, судя по всему, каждый последующий должен был добраться до Земли через сутки после предыдущего.
– Что за чертовщина? Они же практически дрейфуют. И эти орбитальные скорости – почти такие же, как и у кометы… – Мои глаза широко раскрылись от шока. – Нет! Не может быть…
– Думаю, что может. – Гомер поморщился. – Корабль-обманка был слишком далеко, но я постарался побыстрее проанализировать их альбедо[7] по изображению. В каждой из точек находится объект, который значительно крупнее, чем корабль.
– И они приземлятся, когда под ними окажется Китай. – Я с отвращением покачал головой. – Вот гады. Они сбрасывают на Землю астероиды.
Зонды фон Неймана, словно бактерии, будут размножаться экспоненциально и в конце концов исследуют всю галактику. В прошлом подобные заявления всегда упирались в вопрос о том, как именно они будут строить копии самих себя. Большинство писателей-фантастов либо игнорировали подробности данного процесса, либо вскользь упоминали о наномашинах.
Часто указывалось на то, что для высвобождения металла из руды и правильного размещения атомов в кристаллической структуре, необходимой в материалах высокого качества, требуется больше энергии, чем могла бы создать обычная микроскопическая машина. Поэтому для решения этой проблемы наниты не годились – по крайней мере, сами по себе.
– Разве не грустно, когда дети покидают родной дом? – с ухмылкой спросил я Гарфилда.
Застыв от удивления, он уставился на меня.
– Не делай так больше, ладно? Я подметил одну особенность в твоем поведении, и она мне не нравится.
– Ты преувеличиваешь. Немного. Возможно. – Я пожал плечами.
На голограмме виднелись метки Келвина, Гоку и Лина, которые покидали систему. Лин вышел нормальным, и особой раздражительности у него не наблюдалось. А вот Келвин и Гоку, хотя и были неразлучны, постоянно ссорились, и, казалось, всегда готовы вцепиться друг другу в глотку. Возможно, именно поэтому Лин решил отправиться в путь без напарников.
Я сочувствовал Гарфилду, но Райкер и Гомер улетели уже пять лет назад, и оправдания у меня уже заканчивались. Похоже, что нежелание Боба клонировать себя было заразным. Судя по нашим результатам, мы оказались довольно плохими образчиками зонда фон Неймана.
Покачав головой, я закрыл экран. Данная группа клонов улетела на кораблях третьей версии. Там, куда направлялись Келвин и Гоку, очень высока вероятность наткнуться на другие зонды, и поэтому новая модель «Парадизов» нуждалась в улучшении.
Мы установили на «Парадизе-9» и «Парадизе-10» существенно увеличенные варианты двигателей и реакторов, и поэтому они могли развивать неслыханное ускорение, равное 10 g. Внутри каждого корабля также находился второй реактор – не такой крупный, но очень хорошо экранированный; он позволил бы им дрейфовать по системе с выключенным главным реактором. Обнаружить корабль при этом можно было только на очень небольшом расстоянии.
Что же касается оружия, то корабли были оснащены удвоенным числом снарядов, несколькими разведчиками, а также рельсотроном с двигателями ВСПЛЕСК. Боеприпасами для рельсотрона служили свинцовые ядра со стальной обшивкой.
И, наконец, я установил на корабли еще одну новинку: двойные излучатели с мощными реакторами в качестве источника энергии. Я надеялся, что их белый шум позволит эффективно глушить вражеские суддары, хотя бы на небольшой дистанции.
Мы много спорили о том, стоит ли исследовать систему альфы Центавра. Она – первый и очевидный пункт назначения для космического зонда, и, скорее всего, по крайней мере одна из супердержав выбрала ее в качестве первой остановки на пути из Солнечной системы.
На самом деле именно по этой причине ВЕРА отказалась от планов по отправке зондов в эту систему. Субъективное время для колонистов будет где-то на полгода отличаться после полета на 4 световых года или на 10.
Я понятия не имел, как пройдет встреча с китайцами или СШЕ, но насчет Медейруша мы были единодушны: никаких предупреждений, никаких разговоров, никакого снисхождения.
За последние годы невероятно широкое распространение получили 3D-принтеры. Технология по-прежнему находится на ранних этапах развития, но компании уже продемонстрировали, что могут, например, писать слова на субстрате, используя одиночные атомы. Кое-кто считает, что рано или поздно мы научимся строить настоящие, практичные, самособираемые производственные системы. Один такой принтер может создавать другие принтеры, роботов-рабочих, шахтеров, и в конце концов новые машины фон Неймана. Несколько компаний экспериментируют с печатающими головками, которые, словно цветные принтеры, способны давать на выходе несколько материалов. Эта технология должна развиваться и дальше, пока принтеры не смогут создавать любое вещество, атом за атомом.
Пришла пора отправляться. Я откинулся на спинку кресла, взглянул на облака, на французскую провинцию под мной, на Люси, которая спала на своем матрасе и видела свои обычные собачьи сны.
Семь увлекательных месяцев я провел, изучая и классифицируя живых существ Ромула и Вулкана. Все мои наблюдения, каждый отчет, каждая фотография уже загружены на космическую станцию и отправлены как Биллу, так и в Солнечную систему. Беспилотники разделили систему на квадраты и идентифицировали каждое месторождение руды, с которым вообще стоит работать. Автоматизированная фабрика и беспилотники продолжат добывать сырье, пока сюда не прибудут колонисты, или инопланетяне, или другой зонд. Учитывая подобные варианты, я оставил в системе эскадрилью, вооруженную снарядами. ИМИ станции получили профиль Медейруша и приказ таранить его зонды без предупреждения.
Я решил, что не буду строить здесь партию Бобов. Колонистам ресурсы понадобятся больше, чем мне, и, в общем, я не очень хотел заниматься созданием клонов. У Боба-1 это не очень-то получилось.
Неторопливо изучив местные звезды, я выбрал 82 Эридана. Эта система – хороший кандидат, да и путь до нее не очень долгий.
Я отправил последний отчет, обозначив в нем мои намерения, и в последний раз взглянул на голографическое изображение системы. Затем я врубил на полную мощность On the Road Again[8] и включил двигатель. Французские крестьяне, над которыми плыл мой воздушный корабль, осыпали меня проклятиями.
На войне главное – скорость. Воспользуйся неготовностью врага; иди туда, где он тебя не ждет, и нанеси удар там, где он не принял мер предосторожности.
Мы прибыли в Солнечную систему на 5 % от скорости света, тормозя на 2,5 g. Мы тщательно рассчитали нашу траекторию и скорость приближения, чтобы казалось, будто мы летим от Эпсилона Эридана. Моделирование нашего полета показало бы, что мы пройдем совсем рядом с Солнцем со скоростью около 0,1 от световой.
Данный вектор мы выбрали после долгих размышлений. Мы должны были представлять угрозу для бразильцев, но при этом у них должна быть возможность нас перехватить. Курс-«рогатка» вокруг Солнца позволит кораблям «Парадиз» появиться на дальней стороне с огромным преимуществом в скорости и непредсказуемым вектором движения. Корабли бразильцев не смогут просто сидеть и поджидать нас.
Ну, то есть в теории.
Мы надеялись выманить все шесть бразильских зондов.
Я сидел в дежурке и нервно наблюдал за телеметрией. Мы только что прошли точку, где бразильцы – с поправкой на задержку из-за скорости света должны заметить излучение наших реакторов. Через шесть часов они уже не смогут нас перехватить. Если бразильцы решат не гнаться за нами, а дать бой, нам придется подумать об отступлении, ведь в лобовом столкновении преимущество будет у них.
Прошел час, прежде чем мы заметили движение. Я слегка поэкспериментировал с ВР, пытаясь сделать так, чтобы мое воплощение в ней на самом деле покрылось потом, но отказался от этой затеи – не хотел снова это ощущать. Увидев, как от линии астероидов отходят четыре метки, мы радостно завопили.
– Четыре – еще не шесть, – сказал я, – но в бою против двоих у нас больше шансов.
– В том случае, если сможем выбить первые четыре, – добавил Гомер.
– М-м… Да, пожалуй, гарантировать это нельзя.
В гонке вокруг Солнца мы достигнем перигелия через десять дней.
– Пора, – объявил Гомер и выжидающе посмотрел на меня.
– Ладно, понеслась. Гуппи, запускай снаряды.
[Есть.]
На парящем в воздухе дисплее появился «Парадиз-2», который с интервалом в несколько секунд запускал снаряды из кормовой части. На второй версии «Парадизов» мы установили рельсотроны так, чтобы стрелять вперед или назад, придавая предметам ускорение в сотни g. Поскольку рельсотроном управлял двигатель ВСПЛЕСК, при каждом выстреле корабль оказывался в состоянии свободного падения, но мы надеялись, что на таком расстоянии Медейруши этого не заметят.
Снаряды отлетят подальше, а когда бразильские корабли окажутся позади нас, сядут им на хвост. Снаряды будут двигаться с отключенными двигателями, на запасенной энергии, и поэтому враг не заметит их, если только не будет целенаправленно сканировать пространство позади себя с помощью радара.
Траектория бразильских кораблей слилась с нашей. Я изучил диаграмму, парящую в центре моей ВР. Взаимодействия были комплексными: мы тормозили с ускорением 2,5 g, пытаясь выполнить маневр «рогатка» вокруг Солнца; бразильские корабли двигались с ускорением 2 g, одновременно пытаясь сократить дистанцию и пустить по нам ракеты. Тем временем наши снаряды бесшумно летели позади бразильцев – в свободном падении, но с более высокой скоростью и без торможения и, следовательно, постепенно приближаясь к ним. Снарядам нужно было подойти как можно ближе и лишь затем включить реакторы; мы хотели, чтобы все самое интересное произошло с противоположной стороны Солнца, и этого не видели два бразильца, которые все еще пасли астероиды.
Наконец бразильцы перешли к действиям: каждый корабль пустил ракету. Как мы и опасались, ракеты были оснащены двигателями ВСПЛЕСК и неслись к нам с чудовищным ускорением.
[Контакт через 45 секунд.]
– Прикажи преследующим снарядам атаковать.
[Есть.]
На голограмме всплыло сообщение о том, что приказ отправлен. Через несколько секунд на экране вспыхнули восемь точек: включились реакторы снарядов. Бразильцы немедленно отреагировали, дав ракетный залп из кормовых установок.
– Ну вот, теперь все серьезно, – сказал Гомер.
Я чувствовал, как тикают миллисекунды, пока мой рельсотрон запускал снаряды навстречу приближающимся ракетам. Мы с Гомером запустили по четыре снаряда каждый. В соответствии со своей программой снаряды разбились на пары, один – чуть впереди другого, и каждая пара навелась на одну из ракет.
Бразильские корабли выпустили восемь ракет по снарядам. По нашим подсчетам, у них в резерве оставалось еще четыре ракеты.
Снаряды начали двигаться по сложной винтовой траектории, предназначенной для того, чтобы как можно больше затруднить ракетам наведение на цель.
Тем временем бразильские корабли разделились, вынуждая наши снаряды выбрать курс.
Возникло относительное затишье, и у меня появилось несколько секунд на то, чтобы просканировать одного из бразильцев. Возвратившийся сигнал суддара принес немало информации. Помимо всего прочего, я увидел пустые отсеки, рассчитанные на четыре ракеты. Я отправил сообщение Гомеру: «Всего шестнадцать ракет, как и ожидалось».
Я снова сфокусировал свое внимание на приближающихся ракетах. Три ракеты бразильцев столкнулись со снарядами, и в результате и те и другие были уничтожены. Четвертой ракете удалось увернуться от первого снаряда, но при этом она подставила свой бок для второго. Произошел взрыв, и четвертая ракета перестала существовать.
Вспышки многочисленных взрывов залили светом «картинку» и создали что-то вроде супа из хаотичных сигналов для радара и суддара. В этом коротком промежутке относительной слепоты мы с Гомером на полной скорости выпустили восемь пушечных ядер.
Когда картинка прояснилась, я увидел, что мы сбили все четыре ракеты, и у нас оставалось еще четыре снаряда.
В другом конце поля восемь бразильских ракет расправились с восемью снарядами.
Бразильцы, должно быть, сейчас хвалили друг друга за подобную меткость. Однако своей цели мы добились – заставили их израсходовать ракеты. Поведение Медейруша в системе Эпсилона Эридана показало, что в случае поражения он готов пожертвовать собой. Мы хотели, чтобы эта группа потратила боеприпасы на защиту, а не на самоубийственную атаку.
У них оставались еще четыре ракеты, и к ним приближались четыре снаряда. Мы выжидали, делая вид, что у нас закончились боеприпасы: патовая ситуация означала бы победу бразильцев.
И наконец бразильцы решили действовать и запустили последние четыре ракеты по снарядам.
– Шах и мат! – завопил Гомер.
Сосредоточившись на снарядах, бразильцы не заметили пушечные ядра. Эти ядра, совершенно инертные и не обладающие источниками излучения, бразильцы могли обнаружить только в том случае, если именно в данный момент решили бы провести направленный поиск с помощью суддара.
Шесть из восьми ядер попали в цель ровно в тот момент, когда последние ракета и снаряд уничтожили друг друга. Мы дали еще несколько залпов, пока данные телеметрии не показали, что на вражеских кораблях прекратилась всякая активность.
Столько дней, потраченных на подготовку и выжидание, и все свелось к тому, у кого больше боеприпасов.
Мы с Гомером провели круговой поиск с помощью суддара, разыскивая мины или ловушки, которые могли установить бразильцы. В конце концов мы пришли к выводу, что нам ничего не угрожает. Расслабившись, мы приблизились к разрушенным вражеским кораблям и проверили, нет ли рядом еще действующих или поврежденных снарядов.
Эта ситуация показалась Гомеру смешной.
– Похороним их, как подобает? – спросил он.
– Нет, – ответил я. – Попробую создать еще пару снарядов. Детали у меня есть, но маловато тяжелых стальных ядер.
Гомер захрюкал, словно ребенок, который только что пошутил про какашку.
– Тяжелых стальных ядер… – фыркнул он.
Я вздохнул, и в моем сознании вдруг вспыхнули слова «огонь по своим».
– Гомер, у нас осталось шесть снарядов, а у каждого из двух бразильцев – если они вооружены так же, как и эти четверо, – есть четыре ракеты. Мы не сможем запускать снаряды попарно для защиты от ракет, и даже в лучшем случае у нас все равно не хватит снарядов, чтобы уничтожить и ракеты и корабли. Поэтому я постараюсь восстановить часть снарядов и добыть на поле боя еще немного металла для рельсотрона. Тебе стоит последовать моему примеру.
Немного подумав, Гомер кивнул.
В ходе второго этапа атаки мы должны были подкрасться к двум оставшимся бразильским кораблям. Мы сознательно выбрали траекторию так, чтобы обогнуть Солнце с ускорением 2,5 g. И с тех пор как мы оказались в Солнечной системе, мы очень тщательно следили за тем, чтобы не выдать нашу способность разгоняться до 5 g. А теперь мы тратили все имеющиеся у нас запасы энергии на то, чтобы изменить курс, прежде чем выскочить из-за Солнца.
[Отключение через пять секунд.]
Я выключил свою ВР. Через несколько секунд оба корабля замаскируются: мы выключим наши двигатели и реакторы, перестанем пользоваться суддарами и будем двигаться просто как баллистические снаряды. Пусть бразильцы считают, что мы и наши преследователи уничтожили друг друга. Если мы не появимся на предполагаемой траектории, они, возможно, утратят бдительность.
Два дня мы будем дрейфовать на аккумуляторах и снизим нашу частоту до минимума, чтобы сэкономить каждый милливатт энергии. «Бродяги» будут перерабатывать собранные на поле боя обломки, превращая их в пушечные ядра для рельсотронов, но как только у них сядут батарейки, они вернутся на склад.
Мы включим системы только тогда, когда нас и бразильцев будет разделять Земля.
[Отключение.]
Я почувствовал, как темнеет корабль, и уменьшил свою частоту…
[Мы прибыли.]
– Доложи обстановку.
[Выход на орбиту прошел успешно. Мы приближаемся к точке, которая находится на противоположной стороне Земли по отношению к вражеским кораблям.]
– Великолепно. Как только окажемся в укрытии, включай все и ускорь корабль так, чтобы мы оставались в их «мертвой зоне».
[Есть.]
Когда подача энергии восстановилась, я включил ВР и опустился в свое капитанское кресло.
Гомер открыл окно видеочата.
– Я вижу, что в ходе путешествия ты не погиб.
Я кивнул.
– Гуппи, запускай голограмму.
Передо мной появилась схема, на которой была изображена Земля, наши корабли и четыре астероида, которых «пасли» два бразильских корабля.
[Положение врагов показано на основе экстраполяции, но с высокой долей вероятности соответствует действительности.]
– Гуппи, это нестрашно. Самая большая проблема у нас возникнет, если бразильцы захотят поиграть с нами в прятки среди астероидов. Если они запустят свои ракеты из укрытия, они не смогут захватить цель, и им придется рассчитывать на искусственный интеллект ракеты, который, как мы уже выяснили, особым умом не отличается. Снаряды способны действовать в режиме «найти и уничтожить», но у них нет фугасных боеголовок. А если они как следует не разгонятся, то не только не повредят внутренние системы кораблей, но даже не пробьют корпус.
– Если дистанция настолько мала, можно применить рельсотроны, – заметил Гомер.
– Верно, но боеприпасы придется экономить.
Мы полетели вокруг Земли, и наша скорость уже превышала 150 км/с. Даже если бразильские корабли не заметили нас сразу, у них было шесть часов на то, чтобы обнаружить нас и подготовиться к встрече. Наше ускорение все еще составляло 2,5 g. Пусть ломают голову над тем, как нам удалось оказаться с другой стороны Земли.
Когда до ближайшего астероида оставалось еще пять минут, нас окликнул один из бразильцев. Я вывел сигнал на голографический экран, а Гомер за всем этим наблюдал.
В видеоканале появилось статичное изображение флага Бразилии. Похоже, никаких аватаров у них нет.
– Мы не ожидали такой прыти от пары
Я удивленно посмотрел на Гомера.
– Я – командор Райкер космофлота ВЕРЫ. С кем я разговариваю?
– Я – капитан Матиас Араужу. Мой голос – последний, который ты услышишь в своей жизни.
Он отключил связь.
Мы с Гомером переглянулись.
– Так. Что, по-твоему, происходит? – спросил Гомер после паузы.
Я немного подумал.
– Не знаю. Но перед тем как мы уничтожили наших преследователей, я провел глубокое сканирование и выяснил, что они убрали производственные системы, чтобы освободить место для увеличенных ракет с двигателями ВСПЛЕСК. Раньше я об этом не думал, но сейчас мне кажется, что это – последняя, отчаянная попытка Бразильской империи переломить ход войны. Возможно, ее теснили со всех сторон, и у нее ничего не осталось, кроме этих зондов. Они нашли какого-то «добровольца» – того, кем можно пожертвовать, – засунули в корабли его репликанта и попытались создать из них боевой флот.
Гомер наклонил голову.
– А это значит, что обучать репликанта им было некогда. И эти корабли – все, что осталось от их вооруженных сил.
[Произведен запуск ракет.]
Мы проверили телеметрию. Бразильцы запустили восемь ракет.
– Проклятье. Именно этого мы и опасались, – сказал Гомер. – Похоже, они не настолько неопытные.
– Или они просто разозлились. Или у них больше ракет. Однако момент они выбрали самый неподходящий: они прождали слишком долго, и теперь мы сможем спрятаться за астероидами. Делай как я.
Вместо того чтобы запустить контрмеры или попытаться сбежать, мы резко развернулись и нырнули под астероид. Скрывшись из виду, мы выпустили облако металлических частиц из кормовых рельсотронов – с той скоростью, которая заставила космический мусор позади нас резко остановиться, и ракеты наткнулись на него, как только обогнули астероид. Три ракеты сразу же взорвались, что, к сожалению, расчистило путь для других.
– Смотри вперед, а я пока разберусь с остальными, – сказал я Гомеру.
Пока я готовил снаряды к запуску, Гомер сказал:
– Запуск прямо по курсу. Видимо, у них было больше ракет. Похоже, нам крышка.
Я потратил миллисекунду на обдумывание ситуации. Сзади ко мне приближаются пять ракет. Из рельсотрона я собью две-три из них. К Гомеру спереди шли восемь ракет. В общем, тринадцать ракет против одиннадцати снарядов, не считая двух бразильских кораблей, с которыми все равно нужно разбираться. Весьма вероятно, что на данный момент бразильцы потратили весь свой арсенал, ведь мы уже приблизились к ним настолько, что дальнейшие ракетные залпы представляли опасность для них самих.
– Нужно уменьшить число тех, кто атакует по фронту. Я отдам тебе все снаряды, кроме двух. Постарайся сбить как можно больше целей осколками.
Я запустил свои снаряды, передал управление над ними Гомеру, и он отправил их вперед.
Я сосредоточился на пяти ракетах, которые приближались ко мне сзади, и начал посылать навстречу им группы космического мусора, одну за другой. Уничтожив две из них, я вдруг понял, что две из трех оставшихся держатся рядом, пытаясь уклониться от залпа. Я немедленно послал снаряд в ближайшую. Вспышка! Да, ракета и снаряд уничтожили друг друга, но, как я и надеялся, взрыв вывел из строя и вторую ракету, и теперь она бесцельно плыла прочь.
– Они приближаются, – сказал Гомер. – Пособил бы слегка…
– Я почти закончил. Держись.
Когда я отправил огромную волну обломков в последнюю ракету, раздался крик Гомера: «Черт!» – и его сигнал пропал.
Я разделил свое внимание между последней ракетой, которая преследовала меня, и полем боя, где сражался Гомер. Он уже сбил почти все «свои» ракеты, но одна из них взорвалась слишком близко от него и, похоже, повредила, хотя и не уничтожила «Парадиз-6». Сейчас корабль дрейфовал, и все его системы были отключены. Пара снарядов сделали круг и отогнали две последние ракеты, но только один был достаточно близко, чтобы как-то мне помочь.
В этот момент я увидел вспышку: очередной залп ликвидировал последнюю гнавшуюся за мной ракету. У меня оставался еще один снаряд, но он не успеет добраться до носовой части корабля.
Теперь я смог заняться второй ракетой и вывел ее из строя, дав залп еще одной группой обломков. Однако затем я посмотрел на единственную оставшуюся ракету – ту, которую догнал мой снаряд, – и мне стало ясно, что у меня проблемы. Снаряды уничтожали цели за счет кинетической энергии – фактически это были летящие на высокой скорости тараны – но эта ракета двигалась почти так же быстро, как и он сам. Снаряд и ракета летели рядом, и он неоднократно, но неэффективно врезался в нее. Да, он сбивал ракету с курса, но не мог причинить ей ущерба.
Я быстро произвел подсчеты. У меня остались два снаряда. И два врага. Заниматься Гомером сейчас некогда. Я приказал снарядам вернуться ко мне и приступил к поискам бразильских кораблей.
До одного из них было менее двух секунд, и он летел прямо на меня. Я вдруг понял, что он идет на таран. Времени на точные расчеты не оставалось: придется импровизировать. Я ускорился до 5 g. Либо бразилец сможет повернуть и пойти на перехват, либо не сможет.
Две секунды спустя бразилец прошел мимо меня, все еще пытаясь изменить курс. А еще через две миллисекунды сквозь бразильский корабль – ровно в той точке, где располагался его главный компьютер, – прошел мой снаряд. У бразильца отключился двигатель, и его корабль начал дрейфовать.
Я снова включил радар, но последний корабль мне найти не удалось. Либо он уничтожен каким-то неизвестным образом, либо прячется. Во время боя мы уже раскрыли все карты, и поэтому бразилец знал, что в обычной гонке у него шансов нет. Значит, он сидит за одним из астероидов.
Боеприпасы для рельсотрона закончились. У меня оставался один снаряд, но он мне не поможет, если ему придется гоняться за бразильцем вокруг астероида. Я изучил последнюю картинку, полученную с помощью радара, и заметил именно то, что мне нужно, – стальной шар, часть одного из разрушенных снарядов. Я отправил к нему пару «бродяг»; они забрали его и загрузили в рельсотрон. Мы намеренно выбрали для стальных шаров такой размер, чтобы они могли служить и боеприпасами для рельсотрона.
Я направил снаряд под углом, чтобы он четко показал мне, что происходит с обратной стороны ближайшего астероида. И точно, телеметрия заметила корабль бразильца в тот же момент, когда он увидел снаряд. Бразилец полетел вокруг астероида в противоположном направлении.
Это тебе за Гомера.
Мои «бродяги», обследовавшие «Парадиз-6», присылали мне подробную картинку. Гомеру, похоже, очень повезло: случайный осколок всего лишь перерезал энергоснабжение его компьютерного блока. Хотя структурные повреждения были значительными, основные системы не пострадали. Лишившись управления, реактор смог аккуратно провести аварийное выключение.
Одна из функций «бродяг» заключалась в ремонте и техобслуживании кораблей класса «Парадиз». Именно эту программу я выбрал для «бродяг» Гомера.
Мне вдруг пришла в голову мысль о том, что теперь я – как и Боб-1 – могу украсить свой корпус. Три мне, три Гомеру. Нужно включить это в число первоочередных задач.
Сейчас я занимался несколькими делами одновременно: одни «бродяги» работали над «Парадизом-6», другие выясняли, как бразильцы управляли астероидами, третья группа собирала обломки на поле боя. Сырье можно добыть и на астероидах, но уже очищенные материалы – более ценный ресурс. Особенно хорошим их источником будут корпуса бразильских кораблей.
Вторая группа «бродяг» начала присылать мне свои отчеты, и я приступил к изучению изображений. Оказалось, что астероиды приводил в движение двигатель ВСПЛЕСК с малой мощностью, но большой зоной воздействия. Он был сделан так, чтобы приводить в движение весь астероид одновременно, без приливных сил или резкого затухания поля, которые разорвали бы его на части. Система была гениальная, и я сделал кучу снимков, чтобы затем отправить их Биллу. Если он еще не начал двигать тела Койпера к Рагнареку, схема этого устройства очень ему пригодится.
Все это было очень увлекательно, однако астероиды продолжали лететь к Земле. Если они врежутся в планету, то на ней погибнет все, до последней бактерии. Бразильцы выбрали почти идеальную траекторию, и шанса на промах почти не было. Оставалось надеяться, что я сумею придать им достаточное боковое ускорение с помощью их двигателей и отвести их от цели.
Но сначала нужно сделать так, чтобы они мне повиновались, а ключей, с помощью которых бразильцы управляли двигателями астероидов, у меня не было. Ну, это легко исправить. Я приказал «бродягам» просто вырвать контроллеры и перепаять схемы двигателей. Для простой боковой тяги не требовалось никакого изящества, никаких сложных машин. Но успею ли я ее создать или нет, пока оставалось неясным.
– Приятель, очнись. Ты в порядке?
– Тетя Эмма! Тетя Эмма! – включилась ВР, и я увидел улыбающегося Гомера. – Значит, мы их сделали.
Я облегченно фыркнул.
– И их собачку тоже.
– Все их базы принадлежат нам, – сказал Гомер и сложил ладони домиком, словно настоящий великий злодей.
Мы рассмеялись – возможно, впервые после рождения мы с ним находились на одной волне. Внезапно во мне возникло чувство, которое было не чем иным, как отцовской гордостью.
– Ну, и что у нас тут? – спросил Гомер, сделав неопределенный жест рукой.
– Я все еще анализирую ситуацию. И, кстати, если ты еще не заметил, сообщаю: у тебя сломан хребет, так что летать пока не пытайся. Гуппи утверждает, что дня за три мы приведем тебя в норму.
Гомер кивнул, и я продолжил:
– Признаки войны повсюду. Кто-то определенно применил ядерное оружие как на планете, так и в космосе, и притом не одну бомбу, а много! Похоже, что все отбросили осторожность и махались до тех пор, пока не осталась только одна сторона. Насколько я понимаю, во всей системе осталась только одна группа техники – бразильские зонды, модифицированные для ведения боевых действий. Я нашел зону, где шло производство, – оно уже остановилось, и Араужу не починили ее, потому что у них не было ни программ, ни оборудования, необходимого для авторемонта. И они не могли ни привезти с Земли того, кто все бы исправил – не уверен, что такие люди вообще остались, – ни построить шаттл или посадочный модуль, потому что у них не было автофабрики. Классическая «ловушка-22».
– Так чем они занимались? Бегали туда-сюда и ломали все подряд? – Гомер скорчил гримасу.
– В общем, да. Мстили своим врагам. Судя по тому, куда нацелены астероиды, Бразильскую империю уничтожили именно китайцы.
– Уничтожили? Совсем?
– Практически. На самом деле, сложно сказать, какой именно ущерб был нанесен – все заволокло облаками и пылью. Упавшие астероиды и ядерные бомбы подняли огромное количество пыли, и она порушила все погодные факторы.
– Были и другие астероиды? Эти не первые?
– Далеко не первые – но, думаю, самые крупные. Я нашел десятки точек, где они врезались в Землю – в основном они размером с Аризонский кратер. А вот эти четыре размером с Юкатан, они уничтожат все живое.
– Четыре.
– Ага. – Я недоверчиво покачал головой. – Удивительно, что кому-то данное решение показалось разумным. Я совсем не жалею о том, что прикончил этих парней.
– На Земле кто-нибудь остался?
Я создал голограмму Земли и отправил ее копию Гомеру.
– Никаких радиосообщений я не перехватил, ни одного работающего реактора не обнаружил. Но, с другой стороны, не стоит ожидать, что кто-то захочет привлекать к себе внимание. Скорее всего, эта банда Араужу бросала валун на каждого, кого находила. Все, кто остался жив, наверняка спрятались под землей.
Гомер потер лоб, уставившись куда-то вдаль.
– Что будем делать? Мы могли бы выступить с заявлением, но выжившие примут его за уловку.
Гомер лениво потыкал пальцем в свою копию глобуса и покрутил ее то в одну, то в другую сторону. Посидев так немного, он уткнулся подбородком в ладонь и снова уставился в пустоту.
Я ждал, не мешая ему разбираться со своими чувствами.
Наконец он снова посмотрел на меня.
– Можно воспользоваться суддаром, но атмосфера и планетарная масса реально обрушат нам разрешение. А что там с беспилотниками-разведчиками, которых придумал Билл?
– Хороший вопрос, – улыбнулся я. – Мои системы производят их так быстро, как только могут. – Я перестал улыбаться и продолжил серьезным тоном: – Если кто-то выжил, нам нужно как можно поскорее их найти. Из-за ядерных взрывов и упавших астероидов на Земле очень скоро начнется ядерная зима. В течение пары лет все оставшиеся в живых, возможно, умрут от голода.
– Но что мы будем делать, если найдем выживших?
– Не знаю, Гомер. – Я покачал головой, не решаясь посмотреть ему в глаза. – Будем решать проблемы по мере их поступления.
Последний, четвертый астероид проскользнул мимо Земли. Хотя мы уже знали, что так и будет, это все равно вызвало у нас сильные чувства. Исходные контроллеры двигателя мы заменили на более послушную технику, и она теперь постепенно толкала астероиды на орбиты с длинным периодом и высоким наклонением, которые в будущем не пересекутся с орбитой Земли.
– Так, одной заботой меньше, – с улыбкой заметил Гомер.
[Кто-то хочет выйти с нами на связь.]
Мы удивленно переглянулись.
– Это еще что?
На самом деле не хватает только одного – хорошего искусственного интеллекта, который контролировал бы процесс. В этом и вся хитрость, верно? Подобные дискуссии предполагают, что мы совершили определенные прорывы в сфере науки и технологии, позволяющие успешно завершить проект. К сожалению, в данном случае мы ограничены уровнем ИИ. Мы близки к цели в области репликации и производства, и, вероятно, при наличии соответствующего бюджета мы могли бы создать достаточно эффективные ионные двигатели. Но мы не в состоянии обеспечить зонд достаточным уровнем интеллекта, чтобы он мог действовать во всех ситуациях, с которыми он может столкнуться.
Я внимательно послушал данные телеметрии, которые шли по радиосвязи. Гарфилд находился от меня в пяти световых минутах и удалялся с неплохой скоростью – 2000 км/с. Временной сигнал в его телеметрии отставал со стабильной, предсказуемой скоростью. Ну и ладно: я и не предполагал, что теперь, спустя столько лет смогу опровергнуть старика Эйнштейна.
Меня больше интересовал другой сигнал, который получал из подпространства от Гарфилда. Он начинался с той же телеметрией и передавался в одно и то же время, но временная метка на нем по-прежнему точно синхронизировалась с моей настолько, насколько позволяли судить наши системы.
Я чувствовал, что ухмыляюсь, словно идиот. ВР уже давно стала такой реалистичной, что фактически могла быть и реальной жизнью. И в ней даже появилась ноющая лицевая мускулатура.
– Так, Гарфилд. Радиотелеметрия говорит, что ты приближаешься к отметке в шесть световых минут. Мое эхо ты ловишь?
– Ага. Обратно сигнал поступает приблизительно через 11,5 минуты после передачи. – В голосе Гарфилда тоже слышалось волнение. Мы с ним работали уже несколько лет на многих проектах, включая этот, и сейчас совершили самое крупное открытие на данный момент.
– Гарфилд, выпускай передатчик на волю и возвращайся. Пусть пролетит вперед еще пару недель, а мы последим за тем, как затухает сигнал.
– Без проблем.
Внезапно в моей ВР возник Гарфилд, сидящий на своем кресле-мешке.
– Какого дьявола?! – воскликнул я и даже подпрыгнул от удивления.
Он рассмеялся.
– Ха! Ну что, сделал я тебя, старик? Вот тебе!
– Ты интегрировал ВР в систему подпространственной связи? – Я почувствовал, как мое лицо медленно расплывается в улыбке. Это был поистине потрясающий результат.
О мнении Гарфилда на этот счет я узнал по его заплясавшим бровям. Но затем он задумчиво нахмурился.
– Мое изобретение не отправит на свалку космические станции?
– Ни за что. – Я покачал головой. – Нам придется подождать, пока кто-то построит приемник на другой стороне, но теория говорит нам, что на расстоянии в двадцать пять световых лет сигнал затухает почти полностью. Мы будем использовать космические станции в качестве маршрутизаторов.
– Интернет распространяется по всей галактике! – засмеялся Гарфилд.
– Ну, если у нас будет интернет-протокол IPV8, мы сможем связаться с любой галактикой во вселенной. – Я знал, что убеждать Гарфилда не придется. Ведь… он же
– Отлично, Билл. Когда мы сможем передать схемы?
– Думаю, нужно прямо сейчас отправить то, что у нас есть. Эта версия еще сырая, но если они соберут ее у себя, им не придется много лет ждать следующего обновления.
Мы ухмыльнулись, глядя друг на друга. Наше открытие в корне меняло ситуацию.
Сигнал был только в аудиоканале, и очень слабый.
– Неизвестный корабль, как слышите меня?
Я удивленно посмотрел на Гомера. Он пожал плечами.
– Нормальное начало, не хуже прочих.
Я включил свой передатчик.
– Это космический корабль «Парадиз-2» Объединенной Федерации Планет. Говорит командор Райкер.
Наступило молчание, которое затянулось на несколько секунд.
– Угу… Слушайте, я не знаю, кто вы, но, похоже, вы только что спасли планету от катастрофы, поэтому я готов вам поверить. Наша телеметрия не соответствует армейским стандартам, но системы предварительно идентифицируют вас как один из межзвездных зондов серии «Парадиз», которые ВЕРА запустила двадцать-тридцать лет назад.
– Отрицать не буду. А с кем я разговариваю?
– Я – полковник Джордж Баттеруорт из армейского корпуса Соединенных Штатов Евразии. Не сомневайтесь, командор, наше истинное местоположение скрыто. Если вы попытаетесь уничтожить источник этого сигнала, то ничего не добьетесь.
Акцент у полковника точно был британский, очень похожий на клишированную речь англичан из американских телесериалов. Нужно держать его подальше от Гомера, а то он не удержится и станет его пародировать.
– Полковник, давайте не будем сразу ссориться. Мы не собираемся никого взрывать. У нас возникли небольшие разногласия с остатками космофлота Бразильской империи. А теперь пора приступать к восстановлению разрушенного.
Мы уже три недели вели переговоры с представителем вооруженных сил СШЕ. Записи всех разговоров я регулярно отправлял Биллу. Обе стороны, и особенно полковник Баттеруорт, действовали крайне осторожно. Он очень медленно проникался мыслью о том, что мы с Гомером не отъявленные религиозные фанатики из ВЕРЫ. Потребовалось провести с ним очень откровенную беседу и подробно объяснить ему, почему я – атеист, прежде чем он действительно начал мне доверять.
В лагере беженцев СШЕ, которым заведовал полковник Баттеруорт, находилось около двадцати тысяч человек – в основном мирных жителей, которых после начала бомбардировок из космоса отправили в подземный военный объект. Полковник считал, что все население Земли в данный момент не превышает двадцати миллионов человек, хотя он и признавал, что совсем не уверен в правильности подобной оценки.
Среди беженцев оказалось несколько ученых, которые еще до войны участвовали в создании корабля-колонии СШЕ. В XXII веке строительство сначала велось в виртуальном пространстве. После окончания работы планы загружали в автофабрику, которая создавала весь объект целиком с помощью 3D-принтеров, нанитов и «бродяг».
Планы корабля-колонии уже были готовы, и им была нужна только стройплощадка в космосе. И место назначения. Полковник сообщил нам, что Китай и СШЕ запустили свои зонды вскоре после старта Боба-1, но европейцы никаких известий от своего зонда так и не получили.
Мы с полковником, как обычно, общались по видеосвязи. Он знал, что кораблями «Парадиз», как и судами СШЕ и бразильцев, управляют репликанты, однако мы стали первыми, кто создал в ВР аватар, который выглядел и вел себя как человек. Инстинктивно полковник чувствовал, что я – «настоящий», и ему было сложно убедить себя в обратном. Из уважения к нему я убрал из ВР почти все, что напоминало об «Энтерпрайзе», и перестал делать отсылки к «Звездному пути». Меня до глубины души потряс тот факт, что почти через двести лет после того, как Шэтнер впервые сказал знаменитую фразу: «Телепортируй меня, Скотти», – люди до сих пор знали, что такое «Звездный путь». Вот это я понимаю – франшиза.
В данный момент полковник вводил меня в курс новейшей истории. Если мы собирались вместе спасать человечество, то я хотел представлять себе всю картину в целом.
– На самом деле сложно выделить момент, когда можно было сказать: «Вот теперь началась война», – объяснял полковник. – Уровень международной напряженности уже много лет был высоким, и попытка уничтожить «Парадиз-1» просто стала последней каплей. Каждое действие вызывало реакцию, каждая реакция – возмездие. Другие правительства вынужденно втягивались в конфликт одно за другим, и в конце концов конфликт распространился на всю Солнечную систему. Станции и колонии были брошены, их персонал – отозван. Часть транспортов уничтожили – несмотря на то что никаким боевым потенциалом они не обладали. Это, конечно, еще больше осложнило ситуацию.
Полковник встал и зашагал по своему кабинету. Камера четко держала его в кадре – поначалу конфликт в основном шел в космосе, враждующие стороны аннексировали стратегически важные объекты и орбиты, лишали противника доступа к важным материалам и так далее. Затем на поверхности планеты взорвали первую атомную бомбу, и начался беспредел.
Полковник сел за стол и помассировал себе лоб ладонями, а затем достал из ящика нечто, очень похожее на бутылку «Джеймсона». Хм. Забавно, какие вещи выживают даже после конца света.
Налив из бутылки в стакан и сделав глоток, он продолжил:
– Это переросло в войну на истощение, в ходе которой каждая сторона пыталась нейтрализовать военный потенциал противника. А затем кто-то разбомбил большую часть Бразильской империи – ваша гипотеза о том, что это сделали китайцы, вполне разумна, – и тогда все словно получили разрешение на убийство гражданских. Корабли, которые вы уничтожили, были последними выжившими – в переносном смысле, разумеется, ведь они – репликанты. – Полковник покраснел… – Э-э, я не хотел вас обидеть. Как бы то ни было, в разгар войны, когда у всех еще была техника, они бы не продержались и пяти минут. Однако сейчас мы никак не могли их остановить, и они начали медленно стирать с лица земли всех подряд. Можете называть это политикой выжженной земли, возмездием, как угодно. Это был геноцид. Они, вероятно, уничтожили пару миллиардов людей.
Мне стало не по себе. Я полгода ждал, пока завершится создание Гомера и корабля-обманки. Сколько людей погибло из-за этой задержки?
Полковник закончил свой монолог и сосредоточился на бокале с «Джеймсоном».
– Так что мы можем сделать, полковник? Помочь восстанавливать разрушенное? Перевезти людей?
– Кажется, этим уже поздно заниматься. Земля сильная, рано или поздно она восстановится, но процесс будет продолжаться очень долго. Ученые утверждают, что минимальные улучшения станут заметны через пять-десять тысяч лет. Мы столько не продержимся.
Полковник Баттеруорт коснулся кнопки на панели управления, и в канале видеосвязи появилась схема.
– Это корабль-колония, разработанный нами. Мы начали строить его в надежде, что наши зонды обнаружат какую-нибудь подходящую планету, но он стал одной из первых жертв войны. У вас на борту есть автофабрики, которые можно превратить в настоящий судостроительный завод. Мы хотели бы с вашей помощью построить пару таких судов и покинуть Солнечную систему.
– И куда именно вы отправитесь?
Полковник вздохнул.
– Я надеялся, что место назначения нам посоветуете вы. ВЕРА уже никаких кораблей никуда не отправит, а вы убеждали меня, что вы не особенно привязаны к ней.
– И это правда. Я просто хочу убедиться в том, что мы с вами на одной волне. – Я открыл карту, на которой было отмечено все, что находится в радиусе двадцати световых лет от Земли. – Каждой из этих звезд присвоен рейтинг; он отражает вероятность того, что в ее системе находится пригодная для жизни планета. К сожалению, Эпсилон Эридана не оправдал наших надежд – ну, разве что вы захотите жить под куполом. Возможно, Билл уже получил отчеты от пары наших кораблей, но об этом мы узнаем в лучшем случае через несколько лет. Столько вы продержитесь?
– Нам придется это сделать. На создание двух кораблей-колоний уйдет почти десять лет.
Я кивнул.
– Ну что ж, тогда приступим.
Поглаживая Шпильку, я наблюдал за тем, как на голографическом экране появляется схема системы. В одной ее части планеты медленно вращались по своим орбитам.
Я не мог стереть с лица счастливую улыбку: освоение космоса оказалось ничуть не хуже того, о чем я мечтал, когда был юным ботаном. Я прилетел в новую систему, которую еще не видел никто из людей, у меня кружилась голова от волнения, и я почти ощущал себя богом. Не понимаю, почему Билл хочет безвылазно сидеть в одной системе. С другой стороны, он сможет полностью посвятить себя физике и инженерному делу и будет регулярно получать – хотя и со скоростью света – наши отчеты, так что косвенно будет участвовать в наших проектах. Я надеялся, что он будет переправлять нам все интересные новости.
Дельта Эридана была оранжевой звездой, более холодной, чем Солнце, но почти в два с половиной раза больше его. Я намеренно выбрал эту систему, поскольку существовала высокая вероятность того, что она соответствует нашим требованиям. Нет звезды-спутника, звезда не вспыхивающая и не переменная, ее тип отличается исключительно продолжительным сроком жизни, низкий уровень ультрафиолетового излучения, широкая зона, пригодная для обитания… Список можно было продолжать.
Действительность полностью оправдала мои ожидания. В системе я обнаружил десять планет, в том числе одну во внутренней половине «зоны комфорта». Эта система походила на Солнечную настолько, что я заподозрил, что и здесь, и там действовал некий вселенский закон. Все внутренние планеты были каменистыми, а внешние – газовыми гигантами, и две эти группы разделял пояс астероидов. Однако во внутренней части этой системы было пять скалистых планет, а два из пяти гигантов по размеру колец не уступали Сатурну. Самый крупный гигант оказался чудовищно огромным, почти в пять раз тяжелее Юпитера. Я даже не успел сосчитать все луны, которые он собрал. У всех внутренних планет, кроме одной, тоже были спутники.
Инструкция требовала, чтобы я сразу занялся поиском ресурсов, но мне не хватало терпения для того, чтобы следовать ей. Я сразу направился к ближайшей планете, пригодной для жизни, и быстро осмотрел ее с орбиты. Результаты я проанализирую позднее, пока буду заниматься обязательным, но скучным поиском сырья.
Вскоре сканирование планеты было завершено. Я быстро пролетел мимо двух лун, а затем со вздохом приказал Гуппи приступать к изучению пояса астероидов.
– Состояние?
[Сканирование пояса астероидов завершено на 50 %. Найдены шесть точек, в которых целесообразно вести добычу руды.]
– А осмотрена только половина? Неплохо, неплохо.
[Значительно лучше, чем у Эпсилона Эридана или в Солнечной системе.]
Кивнув, я повернулся к одному из инфракрасных снимков ночной стороны Дельты-Эридана-4, сделанной в ходе орбитального наблюдения.
– Эй, Гуппи, посмотри-ка сюда. – Я создал стрелку и указал на точку, где были запечатлены несколько светлых пятен. – Похоже это на костры?
[Вероятность очень велика.]
– Думаешь, они природные? Лесные пожары?
[Мои программы не позволяют мне иметь собственное мнение.]
– О господи. Ну ладно, тогда анализ: создай список возможных объяснений, отсортировав их по вероятности.
[Наиболее вероятный вариант – это небольшие природные пожары. Однако…]
– Да?
Гуппи был близок к тому, чтобы сообщить мне нечто без запроса. Это что-то новенькое.
[Никаких признаков, что в этом регионе идут грозы, и огонь, похоже, не распространяется. Необходимо провести дополнительные исследования.]
– Ха! С этим не поспоришь. Давай поскорее с ним разберемся.
[И развернем автоматизированную фабрику.]
– Ну да, пили меня, пили.
Я откинулся на спинку кресла и стал задумчиво разглядывать вращающееся изображение планеты.
Вскоре осмотр был завершен. Я вылетел туда, где мы нашли самые крупные месторождения, и начал подготовку – развернул производственное оборудование, отправил «бродяг»-шахтеров к самым многообещающим астероидам и активировал транспортные беспилотники.
Мне показалось, что в первую очередь следует создать систему обороны, и начать нужно с системы раннего оповещения. Соответственно, я собрал двенадцать беспилотников-наблюдателей и расставил их на периферии системы так, чтобы они образовали икосаэдр. Эти беспилотники, оснащенные маленькими, хорошо экранированными реакторами, заметят любой приближающийся корабль задолго до того, как он обнаружит их.
Затем началось строительство станции связи. Эту задачу я поручил ИМИ – выдал им инструкции по строительству станции и приказал, чтобы после ее окончания они занялись созданием Бобов. Рано или поздно мне придется вмешаться в процесс, но пока что я дам им возможность разбираться самим.
Мысль о строительстве новых Бобов немного меня пугала. Первый клон стал для меня сюрпризом, и притом неприятным. Сосредоточенность Майло на самом себе удивила всех нас, а еще меня – хотя я никому об этом не сказал – тревожило чувство юмора Райкера.
Не создам ли я Боба-психопата? Ну ладно, возможно, это лишь моя фантазия – Бобы отличались друг от друга, но не настолько. Мои родители, скорее всего, узнали бы меня в каждом из них. Например, когда я терял терпение, то замыкался в себе точно так же, как и Марио. Ну, может, не до такой степени.
Правда, все это не имело отношения к делу. Билл прав: рано или поздно мне понадобится компания.
По пути из системы Эпсилона Эридана я изобретал новые модели беспилотников-разведчиков. Билл обещал поработать над их концепцией, но мне хотелось, чтобы сразу после прибытия у меня уже был некий первоначальный вариант. Если Билл пришлет мне какие-нибудь чертежи, я возьму из обеих моделей их лучшие черты. А пока что я по крайней мере смогу работать.
Беспилотники-наблюдатели были размером с футбольный мяч и походили на больших мокриц. Я оснастил их удаленно управляемыми камерами и микрофонами, а также выдвигаемыми конечностями, позволяющими хватать и карабкаться.
Я также приступил к созданию беспилотников, которые займутся анализом биологического материала. Они были побольше, приблизительно метр в длину. Их приемники видео– и аудиосигналов я оптимизировал для работы на небольшом расстоянии от объекта и, кроме того, снабдил эти машины большим числом различных придатков для самых разных задач. Полагаю, я мог бы подождать и запустить всех беспилотников одновременно, но на это у меня просто не хватало терпения.
Беспилотники могли менять свою окраску в соответствии с условиями среды и даже создавать на своих корпусах узоры, облегчающие процесс мимикрии. В воздухе их нижняя сторона окрашивалась в цвет неба, а верхняя – в цвет поверхности. Нет, я не боялся того, что их подстрелят, но мне не хотелось, чтобы местная живность решила ими пообедать. Беспилотники довольно прочные, но зачем рисковать?
Несколько беспилотников я отправил в регион, где мы обнаружили костры.
Я, городской мальчик, плохо представлял себе, насколько огромной может быть пустошь площадью в несколько тысяч квадратных километров. Климат в этой части планеты варьировался от умеренного до субтропического. Там рос лес, который протянулся от горизонта до горизонта, и лишь изредка его прерывали луга и скалистые утесы. Человек, который летел бы над этой территорией на маленьком самолете, не смог бы отличить эту планету от Земли. Я почувствовал укол ностальгии.
Я понял, что если буду вести поиски случайным образом, то ничего не найду. Здесь уже вечерело, поэтому я отправил один беспилотник на километр вперед и поручил ему дождаться ночи и искать костры.
Второму беспилотнику я приказал изучать лесную экосистему.
Планета была чуть больше Земли, но сила притяжения у поверхности была чуть ниже – вероятно, из-за уменьшенного, по сравнению с Землей, размера ядра.
Это вместе с более плотной атмосферой создавало идеальные условия для летающих высоко в небе существ и высоких деревьев. И деревья такую возможность не упустили.
Беспилотник сел на дерево, вытянул ноги и начал медленно ползти по стволу. И я внезапно понял, что это действительно дерево. Оно было коричневым – ну ладно, коричневатым, – высоким и твердым, с ветвями и какими-то штуками, похожими на листья. Это был практически однозначный пример конвергентной эволюции. Именно на такое дерево я с удовольствием залез бы в детстве. На широких горизонтальных ветвях было много мест, где можно удобно усесться. Плотная листва закрывала от солнечных лучей. Огромный размер деревьев внушал трепет. Мне захотелось обнять одно из них.
Под пологом леса кипела жизнь. Беспилотник, замаскированный под кору дерева, мог незаметно наблюдать за местной фауной. Во время путешествия я тщательно изучил таксономию и кладистический анализ местных существ и теперь разглядывал снимки почти как профессионал.
Хотя анатомия существ сильно отличалась, я начал замечать определенные последовательности. Аналоги насекомых пока что все имели шесть конечностей и экзоскелет, и были не крупнее мыши. Я нашел и пушистый аналог млекопитающих, у которого тоже было шесть ног, если не считать один вариант с четырьмя ногами и двумя крыльями. Вспомнив свой опыт в «Подземельях и драконах», я решил назвать данное животное «гиппогрифом». Этот зверек, похоже, мог частично менять свою окраску, приспосабливаясь к окружающей среде. Я с изумлением наблюдал за тем, как он слился с веткой и стал поджидать жертву.
Я также составил каталог более крупных аналогов млекопитающих, у которых было четыре лапы. Они, возможно, были веткой эволюции, представители которой утратили третью пару ног. Птицы – или опять же их аналоги – здесь тоже нашлись, и их покров очень напоминал перья. Меня поразило то, что существа-птицы летали, словно птицы, а маленькие меховые животные – как летучие мыши. Похоже, что законы аэродинамики здесь действовали точно так же, как и на Земле.
Здесь даже оказался эквивалент змеи: интересно, что здесь эти существа были млекопитающими с огромным трехсегментным телом.
Мне здесь все казалось потрясающим, и я, странным образом, разозлился, когда мои наблюдения прервал Гуппи.
[Обнаружены источники тепла и света.]
На голографическом экране появилась схема.
– Отлично! Их несколько. Пусть беспилотники остаются невидимыми, но сократят дистанцию до минимума. Посмотрим, что тут у нас.
На развертывание ушло около получаса. Беспилотники должны были действовать осторожно, чтобы не врезаться во все подряд и не шуршать листьями. Ситуация осложнялась тем, что они искали хорошее укрытие с помощью приборов ночного видения, которые страшно не приспособлены для такой тонкой работы.
В конце концов беспилотники все-таки рассредоточились. Наблюдение с нескольких точек показало, что вокруг костров собрались группы животных.
С точки зрения людей, местные красотой не отличались. Пожалуй, лучше всего их описывает фраза: «гибрид нетопыря и свиньи». Их тела покрывала редкая шерсть, цвет которой варьировал от пегого до светло-оранжевого. К телам крепились невероятно длинные конечности, из-за которых существа напоминали пауков. Головы существ были покрыты узорами и заканчивались парой очень подвижных ушей.
Я комментировал свои наблюдения, намереваясь переслать их вместе с отчетами Биллу. Я улыбнулся, представив его пауком, который сидит в центре паутины и прислушивается к дрожанию ее нитей.
– Вижу пару младенцев, которые сосут… э-э… грудь… взрослого. Не хочу делать преждевременные выводы, но, думаю, раз ее сосут, то это грудь. Не могу утверждать и то, что они сосут молоко, но вполне логично предположить, что это нечто питательное. Я также не могу предположить, что взрослый – самка или что это – родитель ребенка. Я временно присваиваю метки каждому из них в зависимости от окраски их шкуры.
Я посмотрел на Гуппи, который стоял рядом в состоянии полной боевой готовности. Я не эксперт по выражениям рыбьей морды, но мне показалось, что иногда он проявляет интерес к моим наблюдениям. По крайней мере, я на это надеялся. Да, я был рад, что моей площадкой для игр стала целая вселенная, но иногда на меня накатывало одиночество.
Я глубоко вздохнул и продолжил:
– Здесь шесть групп, и у каждой из них свой костер. Существа кажутся дружелюбно настроенными, и часто взаимодействуют между собой, но группы выглядят четко обособленными. Одному из беспилотников поручено подобраться поближе и записать звук. Я почти уверен, что они разговаривают друг с другом.
Я повернулся к Гуппи.
– Мы можем отправить туда «бродяг»?
[ «Бродяги» не предназначены для разведки.]
– Это не ответ на мой вопрос.
Гуппи закатил глаза. Я серьезно! Он закатил свои огромные рыбьи глаза! Это поистине было эпично.
[ «Бродяги» не предназначены для ведения разведки на поверхности планеты. Они способны этим заниматься, но не будут действовать с максимальной эффективностью. Их камеры с маленькой диафрагмой не подходят для съемок на небольшом расстоянии. Аудиодатчики обладают низкой чувствительностью. Инфракрасное излучение «бродяги» не улавливают. Они не способны летать и не могут маскироваться.]
– Ладно, Гуппи. Спасибо.
[Я существую для того, чтобы служить.]
Я расхохотался. Никто не убедит меня в том, что это – не сарказм. А вот морда у него была совершенно непроницаемой.
Наиглавнейшая задача на войне – это разрушить стратегию врага.
Альфа Центавра-B, более оранжевая, чем Солнце, в два раза менее яркая – не идеальный вариант для будущего дома человечества. Гоку выиграл в «камни-ножницы-бумага», поэтому ему досталась звезда A, а мне – пустышка.
Я плыл по системе в свободном падении: мощность ядерного реактора сведена к минимуму, системы пассивного обнаружения выкручены на максимум. Я снизил свою частоту практически до нуля, и поэтому система, казалось, стремительно пролетает мимо.
Альфа Центавра была очевидным первым пунктом назначения для космического зонда, и, скорее всего, несколько супердержав отправили свои аппараты именно сюда. Мы много времени потратили, планируя ее изучение, и после долгих дискуссий решили провести разведку альфы Центавра-A и B, бесшумно пролетев по обеим системам.
Изучение собственно расположения планет не было приоритетной задачей, но если не появится что-то опасное, то я мог картировать систему с помощью пассивных методов. Пока что ничего интересного в альфе Центавра-B не обнаружилось. Я нашел одну планету и пояс астероидов, но до сих пор не приблизился к внутренней части системы, чтобы определить границы «зоны комфорта».
С помощью рельсотрона я запустил двух разведчиков. Я активировал их не одновременно и выбрал для них случайно выбранные вектора, чтобы наблюдатель не мог найти мой корабль, проследив их траектории. Разведчики были оснащены суддарами, которые я изменил в соответствии с данными, которые Билл получил в ходе первых экспериментов. Новая система могла увеличить свой радиус действия до трех световых часов, хотя разрешение при этом довольно сильно снижалось.
Результаты разведки меня разочаровали. «Зона комфорта» содержала в себе второй пояс астероидов, и на внутренней орбите находилась маленькая планета, похожая на Меркурий. Похоже, из-за близкой орбиты двух Солнц в системе сформировалось мало планет. Планеты со стабильной орбитой вряд ли можно было найти за пределами 3 а.е.
Что более важно – с точки зрения поставленной перед нами задачи, – никто на меня не напал и никто не включил свой реактор. Я позволил разведчикам пролететь по системе и поискать что-нибудь интересное в поясе астероидов. Если тут есть ресурсы, то, в крайнем случае, мы построим здесь автоматизированную фабрику.
[Нашел кое-что интересное.]
Наконец-то. Я уже был готов погрузиться в кому.
– Что там у нас, Гуппи?
[Обломки. В двадцати световых минутах от нас, в поясе астероидов.]
– Чьи?
[Разведчики не настолько умны. Правда, они прислали изображения.]
– Покажи мне картинки.
Я пролистал снимки на голографическом экране, нашел картинку с деталью, на которой виднелся регистрационный номер.
– Корабль СШЕ. Без вопросов. Можно считать, что все их зонды найдены. – Я просмотрел другие изображения. – Тут не только фрагменты корабля, но и много другого добра. Можешь идентифицировать излишки?
[Оборудование автоматизированной фабрики и два-три корабля.]
– А… Корабль СШЕ строил свои копии, и на него напали. – Я рефлекторно взглянул на данные телеметрии. – Бьюсь об заклад, это бразилец.
Я немного подумал.
– Как идет изучение системы в целом?
[Поиск ресурсов завершен на 50 %. Их количество в системе соответствует требованиям автоматизированной фабрики.]
– Хорошо. Значит, продолжим, когда будет больше времени. Собирай разведчиков, отправляемся к месту встречи.
Разведчики вернутся на «Парадиз-9» где-то через день, и еще семь дней я буду лететь до точки на полпути между системами A и B альфы Центавра, где я должен встретиться с «Парадизом-10».
Гоку уже меня ждал. Я приложил немало сил, чтобы Боб-10 выбрал для себя имя «Хоббс», но на все подобные предложения Гоку отвечал однозначно: «ЧЕРТА С ДВА» – и даже хуже, если я настаивал. В конце концов я бы сдался, но мне не хотелось, чтобы придурок решил, что все уже забыто.
– Привет, корнишончик, – сказал я, открыв канал связи. – Что, все высматриваешь меня?
– Уже высмотрел. Спорим, что с этого расстояния я не промахнусь? – Гоку старался говорить беззаботно, но я знал, что он раздражен. Потому что… ну… лично я бы на его месте разозлился.
– Да пошел ты. Посмотрел мои картинки?
– Да, любопытно. Особенно если учесть то, что нашел я – бразильскую автоматизированную фабрику, работающую с максимальной загрузкой. Два зонда почти завершены, еще два сделаны наполовину.
– Хреново. – Я изучил изображения, которые мне прислал Гоку. – Ну, значит, наш час настал. Группа решила, что мы будем драться. Ты все еще не против?
Гоку громко вздохнул.
– Нет, не против. Я знаю, что у тебя… у нас… есть этические возражения. Но Медейруш весьма четко изложил свои соображения по данному вопросу. Знаю, это прозвучит банально, но галактика слишком мала для нас двоих.
Я закрыл глаза и наклонил голову. Я всегда был пацифистом, но при этом признавал, что некоторые ситуации требуют решительных действий. В системе Эпсилон Эридана мы пришли к выводу о том, что фактически находимся в состоянии войны с Медейрушем и что она будет продолжаться до тех пор, пока он не запросит мира.
Я посмотрел на голографическое изображение Гоку и кивнул.
– Ну ладно. За дело.
Дистанция, на которой Медейруш обнаружит излучение наших реакторов, была нам известна с точностью до миллиона километров. Мы отойдем от альфы Центавра на расстояние в 50 а.е., затем повернем и будем двигаться как можно дольше к центру системы с ускорением 10 g. Остаток расстояния до бразильской автофабрики мы пройдем на дрейфе со скоростью, приблизительно равной 13 % от световой. Мы стартовали с интервалом в несколько минут, чтобы не атаковать одновременно. Развернуться для второго захода на цель на такой скорости мы не успеем.
На то, чтобы преодолеть 50 а.е., нам понадобилась неделя, а путь к альфе Центавра-A – с ускорением – занял всего пять дней. В заранее выбранной точке я выстрелил двумя разведчиками из переднего рельсотрона. Они проплывут мимо верфи, в нескольких тысячах километрах к северу от эклиптики, собирая разведданные и передавая их нам с помощью лазера. Сразу после старта разведчиков мы выключили двигатели, отключили реакторы и начали дрейфовать по системе в сторону бразильской автоматизированной фабрики.
Я шел первым. Когда до прибытия оставалось около двух минут, я решил, что данных телескопа и полученных от разведчика достаточно для того, чтобы прицелиться в верфь. Я включил свой реактор и начал обстреливать сектор ядрами из рельсотрона, а затем, истратив больше половины боеприпасов, запустил четыре снаряда, приказав им уничтожить бразильские зонды.
Затем я резко повернул на север. У Медейруша есть ракеты и, возможно, рельсотроны и некий эквивалент снарядов. Медейруш – не инженер, но почти наверняка профессиональный военный. Он провел свою жизнь, придумывая способы уничтожать противника, и бразильские военные наверняка прислали ему необходимые схемы устройств.
Ускорившись до 10 g и выбрав новый вектор, я отправил высокоамплитудный импульс суддара в сторону верфи. Там уже почти наверняка меня обнаружили.
И точно, на верфи все бурлило: бразильские машины пытались убрать подальше новые зонды. Один зонд, похоже, двигался самостоятельно. Кроме того, в мою сторону запустили четыре каких-то объекта. Судя по их излучению, у них были двигатели ВСПЛЕСК. Возможно, это гибриды снаряда и ракеты.
Я активировал глушилку, надеясь, что Медейруш сосредоточит свое внимание на мне и не заметит Гоку, который шел за мной.
Ядра, которые я запустил, прошили верфь, словно заряд дроби. Камеры показали, что три из четырех зондов, а также почти все промышленное оборудование были уничтожены сразу.
А теперь – сюрприз. Гоку включил свой реактор в самый последний момент. Он пользовался тем, что я сканировал окрестности с помощью суддара, и поэтому сейчас обладал точной и свежей информацией о происходящем. Стремительно пролетая к северо-востоку от верфи, он отправил ядра в сторону четвертого бразильского корабля и четырех ракет. Я выключил глушилку, чтобы посмотреть на результаты.
Оказалось, что Гоку уничтожил три из четырех ракет и разгромил то, что оставалось от верфи, но четвертый бразильский корабль все еще мог двигаться. Он развернулся и полетел в противоположном направлении.
Заметив, что одна ракета все еще в игре, я запустил два снаряда из кормового рельсотрона. Двигаясь парой, один за другим, они атаковали ракету. Она едва уклонилась от первого – и тут же столкнулась со вторым лоб в лоб. Я увидел вспышку: все было кончено.
Двигаясь на полной скорости, мы с Гоку включили режим торможения. На то чтобы замедлиться и вернуться к верфи, собирая по дороге разведчиков и снаряды, ушло пятнадцать дней.
Затем мы медленно пролетели по верфи, разыскивая все полезное, исправное, а также – что самое важное – мины-ловушки.
Тщательно осмотрев окрестности с разных дистанций, мы с Гоку сравнили свои записи.
– Один ушел. Его нигде не видно, и в этом хаосе не поймешь, насколько он был готов.
Гоку кивнул и развернул схему системы.
– Мои беспилотники пытаются найти излучающий реактор или высокую концентрацию очищенных металлов. Пока ничего. Думаю, он покинет систему – иначе слишком велик шанс, что мы его поймаем. Если он в своем уме, то он будет дрейфовать в каком-нибудь случайно выбранном направлении до тех пор, пока не выйдет из зоны действия наших датчиков.
Я обдумал его слова.
– Его не успели доделать, иначе он бы действовал более активно. Возможно, на него не погрузили оружие или производственное оборудование. Если это так, то он беззащитен.
Мы помолчали. Затем я сменил тему:
– Здесь шло строительство четырех зондов. Значит, зонд, который все тут обустроил, уже улетел. – Я нахмурился, пытаясь все продумать. – Это также означает, что Медейруш оставил бесплотную копию здесь, чтобы она всем управляла. И она была без защиты.
– Бесплотную? – удивленно переспросил Гоку.
– Ну, ты понимаешь: «голый» компьютер, без корабля. Если бы мы прилетели чуть пораньше, то порезвились бы тут, как лисы в курятнике. По-моему, это жестоко с его стороны – бросить их на произвол судьбы.
– Медейруш – военный. Для него все – расходный материал, даже его собственные копии.
– Проклятье!.. – Я содрогнулся. – В общем, теперь эта система наша. Не похоже, что бразильцы собирались строить тут отдельную космическую станцию – хотя, возможно, они отложили это на потом. Ну, чем ты хочешь заняться теперь?
Гоку вывел на экран голограммы систем A и B.
– Система B подходит для производства, а для всего остального – не очень. У системы A есть планета в зоне комфорта, но я прошел слишком далеко от нее, и поэтому точных данных у меня нет. Думаю, нужно разобраться с ней, а затем отправить отчет Биллу.
– Стоит ли строить новых клонов? – спросил я. В системах A и B ресурсов хватит на любое число Бобов.
– По-моему, мы должны это сделать, – ответил Гоку. – Нельзя исходить из того, что Медейруш не вернется. Вряд ли он смирится с поражением.
– Будем строить «Парадизы» второй версии или боевые?
– Хм… – Гоку задумался. – Да, на боевые корабли уйдет больше ресурсов, но я склоняюсь именно к этому варианту.
– Согласен. Давай отошлем всю инфу Биллу. Возможно, отныне нам стоит всегда действовать парами, а не только в тех случаях, когда нужно провести разведку.
– Угу. Возможно, ты сделаешь себе Хоббса.
– А ты себе – Дилберта.
– Придурок.
– Ботан.
Переговоры шли медленно. Полковник Баттеруорт, как обычно, заботился о благополучии своих беженцев, но некоторые из его требований мне были не по душе – например, он настаивал на том, чтобы мы не тратили время на поиски других выживших. Сегодня наша беседа снова превратилась в спор о приоритетах.
– Если остались и другие убежища, они выйдут на связь с вами, как это сделали мы. – Полковник выпятил подбородок. Я уже выяснил, что подобная поза означает «я не уступлю». По ходу дискуссии его британский акцент становился все более резким. – Зачем тратить силы, откапывая их, если они не хотят, чтобы их откопали? Это просто нас замедлит.
– Но, возможно, у них нет такого оборудования, как у вас, или они не знают, что такое «Парадиз», или вообще не в курсе, что мы здесь. Полковник, мне совсем не нравится мысль о том, что мы должны заранее списывать их со счетов. – В ответ я тоже выпятил свой подбородок, надеясь, что он поймет невысказанное сообщение. Ан нет.
– Райкер, у вас должны быть четкие приоритеты. Мы – та самая синица в руке из пословицы. Нет смысла рисковать нашей безопасностью ради какой-то другой группы – вы ведь даже не знаете, существует она или нет.
Я вздохнул. Было ясно, что мы ходим по кругу. Пора с этим заканчивать.
– Полковник, неделю назад у нас был точно такой же разговор, и с тех пор ничего не изменилось. Чтобы дать вам корабли-колонии, мне нужно построить верфь. Чтобы построить верфь, мне нужно найти ресурсы. К сожалению, источники ресурсов в Солнечной системе практически истощены, поэтому искать их придется долго. Для этого мне понадобятся Бобы. Их созданием я займусь в первую очередь.
Полковник зашагал по кабинету. Я решил последовать его примеру.
– Как только новые Бобы помогут мне завершить подготовку, у них будет время на поиски других групп выживших. Да, для этого нам понадобятся беспилотники, но по сравнению с масштабами всего проекта они – просто капля в море.
Я остановился и повернулся к экрану.
– При всем уважении, полковник, было время, когда я зарабатывал на жизнь, занимаясь управлением проектами. Существует критический путь, двигаясь по которому мы придем к построенным кораблям-колониям, а проблемы, которые вас так беспокоят, на нем не находятся. Поиски других выживших не увеличат общую длительность проекта.
Полковник тяжело вздохнул.
– Райкер, я, как обычно, вынужден признать, что в данной ситуации играю роль просителя. Но я буду и дальше защищать интересы своих людей. – Еще раз кивнув мне, он разорвал связь.
– Да, весело тут у вас. – Гомер ухмылялся, но я понимал, что он мне сочувствует.
Я вяло улыбнулся в ответ.
– Если ты вдруг захочешь поучаствовать в переговорах вместо меня…
– Пф-ф. Ты никогда мне этого не позволишь. – Гомер открыл схему Солнечной системы с подсказками в определенных точках. – Большинство беспилотников и снарядов прислали отчеты. Тут есть пара мест с неплохим потенциалом, и по крайней мере две настоящие сокровищницы. Пожалуй, я слетаю и посмотрю на них, прежде чем отдавать приказы «шахтерам». На всякий случай, сам понимаешь.
Я кивнул.
– А удаленные станции?
– Никаких радиосигналов за пределами орбиты Марса. Беспилотники скоро подойдут к Титану, а к станции в Оорте – еще через несколько дней.
Я посмотрел на голограммы.
– Спасибо, Гомер. Должен сказать, что ты действуешь как настоящий профессионал.
Он ухмыльнулся.
– То есть когда я не пытаюсь свести тебя с ума? – ухмылка исчезла. – Райкер, все мы разные, но безразличных среди нас нет. Там, внизу – люди, которые погибнут без нашей помощи. Любого Боба, которому на это плевать, нужно немедленно отключить. – Он снова ухмыльнулся. – Но не волнуйся, я просто выжидаю. Бойся меня. – Отсалютовав мне жестом, который был очень похож на непристойный, Гомер отключился.
Я с улыбкой покачал головой. Я ничуть не сомневался в его словах, особенно насчет того, что сейчас он просто сдерживается. Не понимаю, как у него голова еще не лопнула. Нет, я серьезно. Пару раз Гомер уже использовал данный спецэффект – правда, перестал это делать, когда отказался от мультяшного аватара.
Я открыл составленный мной предварительный план проекта. Первоначальный срок, о котором говорил полковник Баттеруорт, десять лет – в последнее время стал казаться излишне оптимистичным. Прямо сейчас от начала строительства кораблей нас отделяли пять этапов. На первом этапе нужно найти достаточно ресурсов, которые позволят нам перейти к следующему этапу. Пока Гомер не пришлет мне отчет, обо всем остальном можно не беспокоиться.
Исследование системы Гомер завершил через двадцать дней. Очищенных материалов – того, что осталось после сражений в космосе – оказалось не так много, как хотелось бы, но их вполне хватало для того, чтобы начать.
Кроме того, прислали отчеты беспилотники на Титане и на станции в Облаке Оорта. Оба аванпоста были брошены, но не разрушены. Ну что ж, хоть в этом люди проявили немного здравого смысла. Мы с Гомером надеялись, что там остались люди, но, так как после окончания войны прошло тридцать с лишним лет, особо рассчитывать на это не приходилось.
Как мы и договаривались, в каждой найденной точке Гомер создал небольшую автоматизированную фабрику – столько принтеров и «бродяг», чтобы производить по несколько грузовых беспилотников одновременно. Эти беспилотники будут перевозить материалы в точки L4 и L5 системы Земля/Луна. В этих двух точках Лагранжа уже шло строительство более крупных фабрик. Они должны сначала создать Бобов и беспилотников, а затем – промышленное оборудование, необходимое для строительства полноценного корабля-колонии.
Я откинулся на спинку кресла и потер глаза.
Когда я покинул Солнечную систему – ну ладно, ее покинул Боб-1, но это воспоминание казалось мне моим собственным, – то решил, что ограничу контакты с человечеством редкими радиосообщениями. А теперь я не только снова общался с людьми, но и вершил судьбы тысяч, если не миллионов. Старик Аль Пачино точно сказал: «Когда мне показалось, что я завязал, они снова меня втягивают!»
Я медленно бродил по ВР лагеря аборигенов. Беспилотники сняли достаточно видеоматериалов с высоким разрешением, и на их основе я смог создать копию деревни в натуральную величину. Какие там запахи, я понятия не имел, поэтому выбрал земные эквиваленты. Но жару, влажность, структуру растений и почву мне удалось воссоздать очень точно.
Я наблюдал за повседневной жизнью членов племени. На меня они, естественно, не реагировали, потому что были записанными изображениями. Однако это позволяло мне оценить их активность.
Несколько дней я потратил, наблюдая за аборигенами (их я начал называть «дельтанцы») и слушая записи их разговоров. У них, похоже, было два пола, племенная структура и не очень строгое разбиение на пары – этим я хочу сказать, что определенные дельтанцы, похоже, предпочитали общество друг друга. Никакие формальные обязательства их, видимо, не связывали, и кое-кто даже встречался с несколькими партнерами. Ай-яй-яй.
Самцы обычно тусовались вместе, а ядро племени образовывали женщины и дети – или, по крайней мере, его центр. Дельтанцы представляли собой очень близкий аналог примитивного племени людей – такого, каким его описывали антропологи. Чем больше я наблюдал за ними, тем яснее мне становилось, насколько они похожи на первобытных людей. Может, условия среды определенным образом влияют на поведение? Или племенная структура является чем-то неизбежным? Я надеялся, что мы – то есть Бобы – в конце концов соберем достаточно данных, которые позволят нам сформулировать теорию. Даже если на это уйдет несколько тысячелетий.
Дельтанцы, похоже, всегда были настороже. Их самцы, вооруженные дубинами, камнями и заостренными палками, патрулировали окрестности лагеря. Кого они опасаются – других дельтанцев или животных?
Их голосовые сигналы оказались не особо сложными. Слава богу, они общались между собой совсем не так, как дельфины, речь которых мы не расшифровали даже в XXII веке. Я постепенно создавал список обычных звуков и звуковых групп языка дельтанцев, надеясь, что скоро у меня будет достаточно данных для анализа.
С фабрики прибыла еще одна партия беспилотников-наблюдателей, и для меня это было и хорошо и плохо. С одной стороны, теперь я мог создать постоянные пункты наблюдения за дельтанцами, а затем отправить беспилотников в другие места. С другой стороны, что следить за всеми передвижениями беспилотников будет тяжело. Хоть я и репликант, но мог концентрировать свое внимание только на одной задаче. Мне понадобится больше Бобов.
Эврика! Может, мне заняться именно этим? Я мог бы заранее создать ядра ИИ для будущих кораблей и поручить другим Бобам наблюдение за группами беспилотников. Они не будут против. Я знал, что им это понравится – потому что… ну, они же Бобы. На самом деле – нет. Я
Я передал автофабрике приказ повысить приоритет компьютерных ядер за счет сборки корабельных корпусов. К счастью, каждое из них не останется голым, а будет храниться в особой «колыбели».
Дельтанка потрошила животное, которое принес один из мужчин. В этом не было ничего экстраординарного, и я долго изучал ее технику, прежде чем заметил, что у ее острого камня есть ручка. Вот это – нечто особенное: все остальные дельтанцы, которых я видел, работали обычными камнями. Все отснятое видео я отправлял в архив, и поэтому за несколько минут мне удалось выяснить, откуда взялся этот инструмент. Его дал этой женщине… э-э… ее сын? Звереныш мужского пола?
Этот мальчик постоянно с чем-то играл. В данном случае он расщепил ветку острым камнем, вставил его в трещину, а затем обмотал каким-то неизвестным материалом. В моих записях мальчик был помечен как «C.341», то есть «племя C, 3-я группа, 41-й индивидуум».
В течение нескольких дней я внимательно наблюдал за Архимедом. Он все время чем-то занимался. Пока его сверстники сидели в тенечке или играли в салки, Архимед ходил туда-сюда, подбирал камни и пытался их сломать. Кажется, он искал камни с острыми краями – как тот кремень, который он превратил в инструмент и подарил матери. В окрестностях деревни никаких кремней не было, и инструментов соответственно – тоже. Это навело меня на размышления, и я отправил беспилотника-разведчика на поиски ближайших открытых залежей кремня.
[Входящий вызов.]
– Привет, Боб. Это Марвин.
Я снова материализовал свою ВР. Передо мной появилось голографическое изображение еще одного Боба.
– Привет, Марвин. Ты только что загрузился?
– Верно. HIC17378–1, поскольку номера Бобам мы уже не присваиваем.
– Ну да, тяжеловато координировать систему нумерации в нескольких звездных системах одновременно. Добро пожаловать, Марвин. Бери себе беспилотника. Тут начинается все самое интересное.
Я сообщил Марвину о том, что произошло с момента создания моей архивной копии, на основе которой он был создан. Марвин немедленно вызвался искать источник кремней. У меня сразу повысилось настроение: значит, по крайней мере, одного из них это увлекло.
Прошла еще пара дней, и за это время активировались еще два Боба – Люк и Бендер. Они подключились к проекту с тем же энтузиазмом, что и Марвин.
Значительную часть дня я проводил, наблюдая за Архимедом. А когда он спал, я управлял автоматизированной фабрикой и изучал другие части ДЭ-4.
– Эдем, – вдруг сказал Бендер.
– Э-э… Что?
– Давай назовем ее «Эдем». Родина человечества, родина дельтанцев…
– Мне нравится. – Я кивнул. Марвин и Люк отсутствовали в ВР, но я отправил им личные сообщения и быстро получил от них положительный ответ. – Значит, Эдем. Круто.
Я снова подключился к беспилотнику, который шпионил за Архимедом, и наконец обнаружил, что он использовал в качестве бечевки. Архимед сорвал стебель небольшого ползучего растения, расщепил на нити и высушил их на камне. В результате получились нити – очень прочные, но все еще гибкие. Я не заметил, чтобы так делал еще кто-то из аборигенов.
Я раздраженно вздохнул и вдруг понял, что хочу сесть рядом с Архимедом и чему-нибудь его научить. Я улыбнулся: мне стало ясно, что для меня он – не покрытая мехом свинья-нетопырь, а одинокий мальчик.
– Призываю к порядку членов совета Федерации Планет. – Я посмотрел на экран, где в отдельных окнах виднелись три других Боба. После довольно долгих переговоров с полковником Баттеруортом мы сошлись на том, что построим еще двух новых Бобов. Если честно, то я все еще злился на полковника за то, что он считал нас напрасной тратой ресурсов.
– Ты слишком задвинут на этом своем «Звездном пути», – с ухмылкой заметил Чарльз.
Я отмахнулся от его слов.
– Мы всегда обожали «Звездный путь». Привыкай. – Я сделал паузу. Других комментариев не последовало, и я продолжил: – Автоматизированные фабрики уже работают с полной загрузкой. Мы налаживаем стабильные поставки материалов в точки Лагранжа, и я надеюсь, что в течение двух лет в нашем распоряжении будет действующая верфь. Тем временем Гомер и Чарльз продолжат искать залежи минералов в системе, а мы с Артуром постараемся найти на Земле другие группы выживших. Вопросы?
– Даже если мы найдем выживших, мы мало что сможем для них сделать.
Чарльз затронул тему, которая беспокоила нас всех. У нас нет транспорта, и поэтому мы не можем отправлять на Землю пищу или лекарства. Корабли типа «Парадиз» не предназначены ни для приземления, ни даже для входа в атмосферу. И даже если бы у нас были транспортные суда, полковник Баттеруорт ясно дал понять, что не примет новых беженцев и не станет снабжать их припасами. Помогать им нам придется самостоятельно.
Прямо сейчас я больше всего боялся, что я найду группу людей, а затем буду беспомощно наблюдать за тем, как они гибнут.
Мы с Артуром решили, что поделим поверхность планеты на «апельсиновые дольки» и просканируем ее всю целиком с помощью суддара. Если мы заметим что-либо интересное, беспилотники изучат это с малой высоты. Разумеется, с орбиты мы не сможем заметить людей, но любые стройплощадки, работающие электростанции или фермы станут признаками мест, куда следует заглянуть беспилотникам.
На сканирование ушло почти две недели. В итоге мы получили карту Земли, на которой было отмечено почти сорок точек – полдесятка городов и множество небольших анклавов.
Артур в окне видеосвязи выглядел уставшим.
– Пятнадцать миллионов людей, – сказал он, закрывая глаза и медленно потирая лоб. – От двенадцати миллиардов осталось пятнадцать миллионов. Это вид кретинов. Пусть они все сдохнут, а мы начнем все сначала.
– Какой же ты унылый урод.
Артур, похоже, унаследовал увеличенную дозу угрюмости, и она уже начала мне надоедать. Я старался сдерживать свои ядовитые ремарки, но мне было все тяжелее держать себя в руках. Честно говоря, я почувствовал, что хочу поменять его на Гомера.
– Главная проблема, – продолжил я, указывая на земной шар, – в том, что мы не в состоянии перевезти такое количество людей, даже если другие Бобы найдут подходящие планеты. Корабль-колония, разработанный СШЕ, вмещает в себя десять тысяч человек в криокапсулах, сложенных, словно дрова в поленнице. То есть нам нужны полторы тысячи кораблей или полторы тысячи рейсов. Ни того, ни другого у нас не будет.
Артур кивнул.
– Значит, выберем тех, кто это больше всего заслужил…
– Господи! Очнись, Иа-Иа. Мы выберем тех, кто больше всего нуждается в спасении. Что еще мы можем сделать?
– Группа из СШЕ данному требованию не соответствует. Если оценивать необходимость в спасении, то ее положение лучше среднего.
– Да, знаю… – Я вздохнул. – Но мы согласились им помочь. И они предоставили нам чертежи кораблей и большое количество данных о планете. После того как корабли взлетят, мы можем перевезти самые нуждающиеся группы в комплекс СШЕ. Это им поможет.
– Да, точно. Засунем их на корму, к снарядам. Не вопрос.
Еще немного, и я сорвался бы на Артура, но вдруг понял, что в его словах есть смысл. Я прикусил язык и немного подумал.
– Нам нужны транспортные суда. Рано или поздно они все равно нам понадобятся, но теперь их создание стало для нас приоритетным. Пожалуй, нужно изменить производственный график. У полковника будет истерика.
У полковника действительно случилась истерика. На самом деле, я еще никогда не видел Баттеруорта разгневанным. Его гнев выражался в огненной сдержанности, и она производила весьма мощный эффект.
– Райкер, вы точно занимались планированием проектов? По-моему, график работ сдвигается почти каждый день. Можно подумать, что вы все придумываете по ходу дела.
– Ну, полковник, в каком-то смысле вы правы. Когда планируешь проект, главное – не избегать изменений, а управлять ими. Ни один план проекта не переживает столкновения с противником.
На лице полковника мелькнуло подобие улыбки. Он взял себя в руки.
– Хм-м… По-моему, Райкер, вы неправильно запомнили эту цитату. Что ж, ладно. Я не возражаю против того, чтобы вы переместили беженцев сюда после нашего отъезда. Надеюсь, что это мотивирует вас поскорее вывезти нас отсюда.
– В дополнительной мотивации я не нуждаюсь. Конец связи.
Я выключил передатчик, сел и уставился в пустоту. Полковник мне нравился. Честно. Однако он был слишком похож… э-э… на меня. Он был упрямым, своевольным и отстаивал свою точку зрения с помощью веских доводов, тем самым еще больше осложняя мою работу.
Я снова посмотрел на карту, но не потому что надеялся извлечь из нее какие-то новые данные – нет, скорее, это был своего рода нервный тик, который появился у меня в последнее время. Мы завершили второе сканирование планеты, разыскивая маленькие группы, которые могли пропустить во время первого облета. Но после тридцати лет войны и орбитальных бомбардировок маленькие группы либо объединились, либо погибли.
Группы выживших, разбросанные по всей планете, представляли практически каждую страну, существовавшую на момент начала войны. Это никак не облегчало мне задачу. Война должна была лишь усилить ксенофобию – я не смогу просто высадить их в одной и той же точке и надеяться, что они между собой поладят.
Я поручил Артуру установить связь с каждым анклавом, но это оказалось, сложнее, чем мы предполагали.
Пора проверить, в каком состоянии находится проект. Я вызвал Артура, и его изображение мгновенно появилось на экране.
– Как дела?
Артур открыл окно с отчетом. Пусть временами он и мрачный, но с дисциплиной у него полный порядок.
– Я создал уже почти половину нужных нам устройств связи и доставил двадцать пять процентов из них. Или попытался это сделать. Несколько наших беспилотников было сбито, и полдесятка коммуникаторов было уничтожено сразу после того, как беспилотник улетел. Оказывается, далеко не все хотят с нами общаться.
– И это можно понять. Люди, которые пережили последние тридцать лет, наверняка будут отличаться подозрительностью. – Я печально покачал головой. Я уже решил, что не буду похищать людей и не заставлю их маршировать в транспортный отсек, взяв их на мушку. Все, кто хочет, могут оставаться на Земле. Полковник Баттеруорт полностью согласился со мной, но, кажется, сделал это не по доброте душевной, а чтобы уменьшить число «отвлекающих факторов».
– Ну так что, удалось вступить с кем-нибудь в контакт?
– Пока нет. – Артур пожал плечами. – Я доставил видеозаписи со стандартным сообщением. Осмысленных вопросов получено очень мало. Много словесных оскорблений. Все как обычно.
Он открыл еще одно окно.
– А, кстати, Гомер прислал отчет. Ну, то есть мы с ним поговорили, и он ввел меня в курс дела. Ресурсов, найденных в системе, хватит на три корабля – даже почти на четыре. Правда, часть их довольно далеко.
Я кивнул. Я уже успел просмотреть отчет Гомера. На самом деле, я надеялся, что смогу создать по крайней мере полдюжины кораблей, но не хотел, чтобы у Артура появился еще один повод отравлять мне жизнь своим мрачным видом. Правда, особых причин ему для этого не требовалось.
Но это уже был прогресс.
[Получено сообщение от Майло.]
– Точно в срок. – Я ухмыльнулся Гуппи. Как и следовало ожидать, выражение его рыбьей морды не изменилось. – Может, он нашел вулканцев?
[Не совсем.]
Я удивленно посмотрел на него. Это не было похоже на категоричное «нет», которое я ожидал услышать. Иногда в таких случаях Гуппи вообще не отвечал. Да, вот теперь мое любопытство реально зашкалило.
Сейчас я занимался одним из своих любимых проектов – создавал реалистичные искусственные тела. Главная проблема заключалась в том, чтобы сделать аналог мышцы, который бы работал, выглядел и в целом вел себя как оригинал. Шестерни, поршни и кабели – не самые подходящие части для годного андроида.
Я заставил себя закрыть папку с проектом, наколдовал себе кофе и уселся в шезлонг, предварительно согнав с него гуся. Шпилька подошла ко мне, не обращая внимания на разъяренную птицу, и устроилась у меня на коленях.
– Ладно, Гуппи. Показывай, что там.
В воздухе передо мной повис отчет Майло: схемы системы, изображения сдвоенных планет – двух пригодных для жизни планет! – и биологический анализ. Я усмехнулся, узнав о том, что он настаивает на своем праве дать им названия. Я бы и сам так поступил на его месте. И даже выбрал бы те же названия, если уж на то пошло.
Я так задумался, что даже перестал гладить Шпильку. Пушистая голова толкнула меня в подбородок, напоминая о моих обязанностях.
– Простите, ваше высочество. – Я улыбнулся кошке и продолжил оправдывать свое существование.
Две планеты. В системе, которую ранее считали крайне слабым кандидатом. Значит, астрофизики ошиблись? Да, действительно, пока что у нас было только три точки, включая Землю. Но это же три из трех – правда, если дать небольшую поблажку Рагнареку.
Ладно, сначала разберемся с важными делами. Я поставил в очередь отчет, который нужно переправить на Землю, – просто на случай, если этого уже не сделал Майло. Надеюсь, Райкер нас слушает.
Пока что без ответа оставался вопрос на миллион долларов: есть ли в Солнечной системе те, кто сможет извлечь выгоду из наших данных? Я периодически отправлял схемы в каждую систему в радиусе тридцати световых лет – просто на тот случай, что где-то там есть один из Бобов. Но первое сообщение достигнет Солнечной системы только лет через девять. Похоже, что до тех пор мне придется грызть ногти от волнения.
Я вызвал на связь Гарфилда.
– Слушай, Гар, читал последний отчет Майло?
Он возник в моей ВР и указал на свое лицо.
– Сейчас у меня достаточно ошарашенный вид или как?
Мы посмеялись, и он продолжил:
– Круто, что теперь у нас есть место, где можно разместить людей, если, конечно, они еще остались. – Гарфилд поморщился. – Такие мерзкие шутки очень в духе вселенной. Будем надеяться, что на этот раз все обойдется.
Я кивнул.
– Угу. Знаешь, это забавно: покидая Землю, я просто хотел убраться подальше от человечества. А теперь я стал… даже не знаю… его пастырем, что ли.
– Ну да. Как там говорили – «я люблю людей в целом, а по отдельности – ненавижу»?
– Через несколько лет узнаем. Да, кстати, как там идет картирование тел Койпера?
Гарфилд раскрыл схему. Поскольку на транспортировку куска льда с Койпера на Рагнарек уходило немало времени, мы не торопясь искали самые большие куски. Усилия, потраченные сейчас, окупятся позднее. Большинство кусков казались слишком маленькими и не стоящими внимания, но Гарфилду все-таки удалось найти пару хороших айсбергов и сбросить на них маячки. Я пока не решил, как именно я собираюсь направить их в нужную мне сторону.
Последний подсчет: пятнадцать миллионов человек. Все человечество, как вид, представленное в виде списка на двух страницах. Мысль об этом нагоняла на меня тоску, и упустить такую возможность Артур просто не мог.
– Знаешь, мы ведь не сможем вывезти всех. – Артур понуро опустил взгляд и стал качать головой.
Грустит ли он или просто наслаждается иронией? Я положил руку на подлокотник кресла и не отводил взгляда от Артура, пока он не перестал.
– Артур…
– Да?
– Пожалуйста, заткни пасть.
Артур с ухмылкой пожал плечами.
– Ты же знаешь, что я прав.
– Да, и ты был прав уже двадцать пять раз, когда говорил об этом. Ты счет ведешь?
Артур пожал плечами и, не говоря ни слова, открыл очередной отчет о ходе строительства. Ах, наконец-то настала благословенная тишина.
Но, честно говоря, упрекнуть его было не в чем.
Мы могли с большой долей вероятности утверждать, что учли все группы, в которых было более ста человек. Мелкие группы, скорее всего, не выжили или поняли, что выгоднее объединиться с другими группами. Какая-то консолидация определенно произошла. На самом деле в некоторых местах численность населения после войны даже выросла.
В данный момент приблизительно половина человечества жила в Новой Зеландии, на Мадагаскаре и, что странно, в бразильском Флорианополисе. Острова – логичный выбор, ведь островные государства, в общем, не участвовали в конфликтах и не являлись стратегически важными целями. Их население значительно уменьшилось, но климат там оставался достаточно мягким.
Почему одним из центров стал Флорианополис, для меня было загадкой. Значительная часть Южной Америки превратилась в покрытые кратерами выжженные пустоши. Бразилия долбала соседей, Китай – Бразилию, и на континенте почти не осталось пригодных для жизни территорий. Но по непонятной причине кусочек Бразилии на самом юге уцелел. Скорее всего, его население увеличилось за счет беженцев из других регионов.
Остальные люди рассеялись по всей планете. Многие оказались на таких архипелагах, как Мальдивы, Французская Полинезия, Маршалловы острова и так далее. Опять же, скорее всего, потому, что они – не главные цели, а климат там достаточно комфортный.
Еще были небольшие поселения – например, на острове Шпицберген, в Сан-Диего, на Окинаве, а также в анклаве СШЕ рядом с немецким городом Аугсбург. Многие из тех, кто жил там сейчас, вероятно, прибывали туда постепенно. И смертность в первую пару лет, должно быть, была значительной.
Сделать так, чтобы они выжили, – наша задача. С другими я пока что об этом не говорил, но уверен – им тоже приходила в голову подобная мысль… Даже если бы у нас была на примете подходящая планета, пятнадцать миллионов людей невозможно перевезти за какое-либо разумное время. Большинство людей, о которых мы должны позаботиться, останутся на Земле.
А, по словам полковника, климат за последнее десятилетие начал сильно портиться. Каждый год уменьшалось количество солнечного света, снижалась температура, выпадало больше снега. Ледяные шапки и ледники снова стали расти – впервые с XVII века. Шпицбергену, в частности, осталось не более пяти лет – несмотря на все ухищрения его обитателей. По нашим подсчетам, хотя и приблизительным, Земля полностью обледенеет в течение пятидесяти-ста лет.
Я посмотрел на Иа-Иа. То есть на Артура. Он знал, о чем я думаю, и мог даже ничего не говорить. По крайней мере, ему хватило вежливости не злорадствовать.
– Ладно, Артур, я все понимаю. Нам нужно организовать все эти группы и добиться того, чтобы они сотрудничали друг с другом. Тебе удалось наладить с ними связь?
Артур одарил меня одной из своих редких улыбок.
– Презентация с помощью больших голограмм очень нам помогла. Люди не могли ее выключить или разбить, так что им пришлось нас выслушать. И когда мы снова сбросили коммуникаторы, почти никто не разбил их и не напал на нас. Осталось только пять групп, которые не желают вступать в контакт, да и то небольших.
– И они, скорее всего, присоединятся к нам, когда узнают, что другие уже это сделали. Когда все протестируешь и подготовишь, дай мне знать. Тогда разошлем приглашения на первую сессию новой Организации Объединенных Наций.
Не знаю, почему я решил, что это хорошая мысль. Я сидел, уткнувшись лбом в ладонь, и слушал, как делегаты полностью игнорировали Регламент Роберта. Не менее пяти человек орали, глядя в свои камеры, пытаясь перекричать остальных. В воздухе передо мной висели тридцать восемь окон, в которых вопили и размахивали руками миниатюрные дервиши. Зрелище было бы забавным, если бы от них не зависела судьба планеты. Каждый кандидат видел ту же картинку, что и я, однако никто не содрогался от стыда.
О, кое-какого консенсуса добиться все-таки удалось, так что это был не полный провал. Например, многие группы резко выступали против того, чтобы анклав СШЕ покинул Землю первым – несмотря на то что именно он первым вышел с нами на связь и предоставил нам чертежи кораблей-колоний. Еще больше групп ненавидели шпицбергенцев, которые утверждали, что им грозит опасность, и поэтому первыми в очереди должны быть они.
И всех чуть удар не хватил от того, что на заседание вообще пустили бразильцев. Почти все считали, что войну развязала именно Бразилия, и точили на нее зуб. Не могу сказать, что я был с ними не согласен, но, с другой стороны, когда началась война, большинству нынешних жителей Флорианополиса не исполнилось и десяти лет. Тем не менее
Я посмотрел на окно Гомера. Он катался по полу от смеха. Я еле заметно улыбнулся ему. За последнее время я начал понимать, что смешит Гомера: он смеялся не над самими людьми, а над абсолютно нелепой ситуацией. Когда будет нужно, он сделает все, чтобы помочь им.
Я решил, что уже дал им выговориться. Пора взять бразды правления в свои руки. Я нажал кнопку: немедленно у делегатов отключились микрофоны, из коммуникаторов раздался громкий звук клаксона, а на экранах появилось мое изображение.
– Дамы и господа, на сегодня все. Завтра начнем в то же время, но с совершенно новыми правилами. Ваш микрофон будет работать только в том случае, если председатель – пока что им буду я – дал вам слово. Если хотите, чтобы остальные участники наблюдали за тем, как вы безмолвно заходитесь в истерике, я не против. Сразу скажу: мне плевать, нравится вам это или нет. Спокойной ночи.
Я нажал еще одну кнопку, закрывая все видеоканалы, и со стоном откинулся на спинку кресла.
Гомер тем временем тоже сел и попытался перевести дух.
– Ух ты, вот это была жесть. Они реально обозлены.
Я отмахнулся от его слов.
– С одной стороны, Гомер, эти люди бьются за место в шлюпке, чтобы спастись с тонущего корабля. Я их понимаю. С другой стороны, их поведение никак нам не помогает.
– Райкер, они – просто пассажиры, – серьезным тоном ответил Гомер. – Они чувствуют себя беззащитными, им кажется, что их судьбу решает кто-то другой, без их участия. Ты должен дать им работу, шанс внести вклад в общее дело. Пусть они чувствуют, что хотя бы чуть-чуть контролируют ситуацию.
Хм. Я и не знал, что Гомер настолько наблюдателен. Мое мнение о Гомере снова чуть-чуть улучшилось. Если честно, в данной ситуации я действовал не лучшим образом, но ведь к таким задачам никто меня не готовил.
Гомер принялся расхаживать взад-вперед, чего никогда раньше не делал.
– Слушай, Райкер, они напуганы. Будь с ними помягче, убеди этих людей в том, что их проблемы тебе не безразличны. Ты ведь не персонаж «Звездного пути», знаешь ли.
– Господи, Гомер! Думаешь, пятнадцать миллионов людей сейчас в ярости просто потому, что я мало им улыбался? Я понимаю, что им страшно, но они сами выбирают, как реагировать. Если хочешь устроить комедийное шоу, валяй. Доставай свой мультяшный аватар. Они посмеются. Или нет. Когда закончишь, они по-прежнему будут ненавидеть друг друга, а мы, возможно, продолжим восстанавливать разрушенное.
Гомер посмотрел на меня, а затем покачал головой и исчез. Ну да, быть может, я был с ним слишком груб. Возможно, я должен извиниться перед ним, но сейчас на это нет времени.
– Председатель дает слово делегату с Мальдив.
Над изображением делегата зажегся зеленый свет, и было видно, что она едва сдерживается, чтобы не поправить свою одежду.
– Мистер Райкер, мы не одобряем то, как бесцеремонно вы действовали вчера…
Она распекала меня несколько минут. Типичный политик. Никогда не ограничивайся десятком слов, если можно произнести тысячу. Я терпеливо ждал, когда она закончит, а затем взял слово.
– Делегат Шарма, выключив ваш микрофон вчера, я получил не больше удовольствия, чем от ведения этих заседаний в целом. Мне бы хотелось, чтобы делегаты сами следили за порядком. Однако нам нужно, не теряя время, принимать решения. Нельзя допустить, чтобы тут начался хаос; это слишком большая роскошь для вас. Поэтому я хочу, чтобы вы – и под «вами» я имею в виду всю ассамблею – решили, как будет выбран председатель, будет ли у него контроль над микрофонами и так далее. Когда вы это сделаете, я передам председателю бразды правления и стану просто еще одним делегатом. Как вам такое предложение?
На секунду делегаты потрясенно умолкли, а затем заговорили одновременно. Потом снова настала тишина: они поняли, что я включил микрофоны. Все рассмеялись.
Когда порядок был восстановлен, делегат с Мальдив, все еще улыбаясь, сказала:
– Вы меня убедили, мистер Райкер. Предоставьте это нам. Мы что-нибудь придумаем.
Я кивнул ей и отключился.
Я посмотрел на очередь вызовов: со мной хотели пообщаться десятки делегатов. Чудесно.
Первым был представитель анклава ВЕРЫ в Сан-Диего. Если честно, то я не знал, чего ожидать. Все в курсе, что я – межзвездный зонд ВЕРЫ, но я из кожи вон лез, объясняя, что я – разумное, независимое существо. Ну что ж, сейчас увидим.
– Добрый день, проповедник Кренстон. Чем могу помочь?
– Добрый день, репликант. Я хочу поговорить с тобой о твоем долге.
– Меня зовут Райкер, и я прекрасно понимаю, в чем мой долг. От меня зависят пятнадцать миллионов людей. Об этом я никогда не забываю.
– Прежде всего, ты в долгу перед ВЕРОЙ. Мы построили тебя, своим существованием ты обязан нам. Я надеюсь, что в будущем ты предоставишь больше привилегий нашей группе.
Ого. По крайней мере, чувак говорил без обиняков. На самом деле мне не нравились «типичные» разговоры, когда все ходят вокруг да около и занимаются тем, что называется «дипломатией». Данный подход был лучше. Ну, как бы.
– Проповедник, это исключено.
– Это не тебе решать, репликант.
– Ну, если честно, то мне. Это – неотъемлемое право независимого разумного существа. А вам стоит поработать над своими навыками общения. Всего хорошего, проповедник.
Не давая ему ответить, я разорвал связь.
Следующий вызов поступил от лидера беженцев, которые поселились на острове Шпицберген. Данный анклав, скорее всего, раньше всех станет непригодным для жизни, так что сейчас меня ждет тяжелый разговор.
– Добрый день, мистер Вальтер.
Гудмунд Вальтер, словно филин, заморгал в окне видеочата. В мире традиционной политики он, бывший военный, быстро пошел бы на дно, однако в постапокалиптическом мире его резкость и прямота оказались весьма востребованными.
– Добрый день, мистер Райкер. Я, конечно, хочу отстаивать интересы своих людей. Мы попытались спрогнозировать, каким будет производство продовольствия будущей зимой. Надеюсь, вы уже получили наши результаты. Они совсем, совсем не удовлетворительные.
– Знаю, мистер Вальтер. И повторяю: я не допущу, чтобы ваши люди голодали. Однако передвинуть вашу группу вперед в очереди на эмиграцию – не значит решить проблему, ведь до отлета, возможно, пройдет еще лет десять. Сейчас нам нужно искать временное решение.
– Сэр, надежда – часть подобного решения. Мы сможем продержаться, если будем знать, что рано или поздно все это закончится. Но в данный момент почти все мои люди думают, что умрут раньше, чем подойдет наша очередь.
Я потер переносицу и вздохнул. На Шпицбергене выжило немного людей – тысячи четыре, не больше. Но их достижения поражали: они весьма активно занимались сельским хозяйством в течение короткого северного лета и дополняли свой рацион охотой на морских котиков и разведением оленей. Но из-за ухудшения климата ситуация становилась все тяжелее. Еще лет десять-двадцать, и условия на Шпицбергене станут невыносимыми.
– Мистер Райкер, вы обладаете знаниями о Всемирном семенохранилище и Всемирном хранилище генетического разнообразия?
Названия показались мне знакомыми. Я нырнул в свои библиотеки. Свальбардское глобальное хранилище семян было создано в 2008 году – именно поэтому я про него и слышал. Оно должно было стать резервным банком для семенохранилищ других стран.
Судя по данным из моей библиотеки, в 2025 году Фонд Шпицбергена расширил мандат семенохранилища, чтобы сфера его интересов включала в себя все виды растений, как одомашненных, так и нет, от одуванчика до секвойи. Фонд также создал хранилище генетического разнообразия для хранения генетического материала животных.
От потрясения я застыл почти на сто миллисекунд. Эти хранилища были настоящими сокровищницами, и Вальтер прекрасно это понимал. Вероятность выживания колонии невероятно повысится, если у ее обитателей будет хотя бы малая доля того, что сейчас находится в хранилищах. Если, конечно, они все еще существуют.
Моего замешательства Вальтер заметить не успел.
– Да, мне о них известно. Они сохранились?
– Да, сэр, в отличие от многих других подобных хранилищ. Ни камни, ни ядерные бомбы на нас не падали.
– И это означает… – Я был уверен, что мы добрались до сути дела.
– И это означает, что они представляют интерес для колонистов. У нас есть товар, он вам нужен – если, конечно, вы не найдете другие хранилища. Подумайте об этом, мистер Райкер. Если хотите, можете считать, что я вам угрожаю. Обсудим этот вопрос через несколько дней.
Мистер Вальтер кивнул мне, наклонился вперед, выходя из поля зрения камеры, и разорвал связь.
Да, похоже, что мы здорово влипли. Я посмотрел на оставшиеся вызовы. Не увидев того, что требовало бы непосредственного вмешательства, я поручил Гуппи записать все входящие сообщения и пообещать, что я им перезвоню. Из Гуппи получился превосходный секретарь-администратор. Его внешний вид был настолько отталкивающим, что людям хотелось побыстрее закончить разговор. Кроме того, он не реагировал на угрозы, попытки подкупа и оскорбления, а его лицо всегда оставалось бесстрастным.
Я отправил запрос на установление связи с полковником Баттеруортом. Нужно было сообщить ему две новости – хорошую и плохую.
Господи, какой же Райкер лох. Неудивительно, что у него проблемы с анклавами, ведь у него нет чувства юмора, он холодный и черствый служака, он выглядит и ведет себя так, словно ему вставили палку в задницу. Как только он открывает рот, он непременно кого-то оскорбляет.
Изначальный Боб всегда смеялся над теми, кто относился к себе слишком серьезно. Меня невероятно удивляло то, что Райкер не связал одно с другим. Мне было очевидно, что я больше похож на изначального Боба, чем он.
А теперь жители Шпицбергена предъявили нам ультиматум. Да, это серьезная проблема, и я не мог упрекнуть Мистера Какашку за то, что он из-за этого парится. Но атака «в лоб» – это не выход. Должен быть какой-то другой метод.
Несколько миллисекунд я побродил по своей ВР, заложив руки за спину.
Вальтер требовал место для своих людей на первых кораблях. Но действительно ли это должны быть
У моего плана был потенциал, но если я изложу эту идею Райкеру, он сразу от нее отмахнется. Он вообще понимает, что превратился в надменного осла?
Но полковника Баттеруорта он послушает.
– На дельтанцев напали!
Когда поступил вызов Марвина, я проверял работу автоматизированной фабрики – мне хотелось убедиться в том, что все идет по плану. Я быстро перевел связь с фабрикой в режим ожидания и вывел на передний план все потоки видео с Дельты.
Группа существ, похожих на аборигенов, напала на один из очагов племени. Большинство мужчин ушли на охоту, и оставшимся сейчас приходилось тяжело.
Нападавшие напоминали дельтанцев так же, как горилла напоминает человека, как по размеру, так и по силе. Оружия у них не было – только зубы, когти и ошеломляющая агрессия. Я с ужасом наблюдал за тем, как один из агрессоров зубами порвал горло дельтанцу.
Гориллоиды сосредоточились на уничтожении врагов; похоже, ни лагерь, ни имущество их не интересовали. Когда один из дельтанцев падал замертво, несколько гориллоидов тащили тело прочь, одновременно сражаясь друг с другом за него. У меня возникло крайне дурное предчувствие.
Бой длился не более двух минут. Дельтанцам удалось убить одного гориллоида, воткнув в него несколько заостренных палок. Но при этом они потеряли шестерых. В войне на истощение гориллоиды одержат победу.
Я приказал беспилотнику следовать за гориллоидами. Они направились в густой лес, а затем разделились, и каждая группа поволокла за собой тело дельтанца. Никакой организации у них не наблюдалось; чем дольше я наблюдал за ними, тем больше убеждался в том, что интеллект у них на уровне животных.
Беспилотник догнал одну из групп, и я увидел, как гориллоиды рвут на части тело дельтанца и пожирают его. Я не чувствовал себя так плохо с тех самых пор, как умер.
Я оглядел свою ВР. Другие Бобы тоже следили за происходящим. Марвин казался особенно расстроенным. Я удивленно посмотрел на него.
Он оглядел всех нас и пожал плечами.
– Вот и объяснение. Я нашел несколько брошенных лагерей дельтанцев, и самые старые находятся дальше всего от этого. По-моему, гориллоиды охотятся на дельтанцев и побеждают.
– Мы с Бендером забрались чуть подальше, но не обнаружили ни одного крупного племени дельтанцев, – вступил в разговор Люк. – Иногда мы натыкаемся на небольшие семьи, но они кочуют и в целом населяют очень небольшую территорию.
– То есть их истребляют, – подытожил я.
Повисло молчание.
– Помни про Первую директиву, – наконец сказал Бендер.
Вероятно, так он пытался шутить.
– Ну да, – ответил Люк, с отвращением глядя на него. – Когда через сто лет сюда прибудут люди, и нам придется объяснять, что они менее чем на сто лет опоздали на встречу с единственной найденной нами расой разумных существ, мы успокоим их, объяснив, что не нарушили вымышленный закон из какого-то телесериала.
Расстроенный Бендер отвернулся.
– Извини, – добавил Люк. Похоже, его тоже удивила эта вспышка гнева.
– Но это серьезный вопрос, – сказал Марвин, глядя на меня. – Какое вмешательство считается допустимым? Даже если забыть об Основных директивах, в истории Земли мы найдем немало примеров контаминации, да и просто уничтожения культур.
– Мы не допустим, чтобы они вымерли. Думаю, это можно принять как данность, – ответил я, не поднимая взгляда.
Я вдруг обнаружил, что не могу унять свои руки. Что это – тревожность?
– О том, что будет дальше, я тебе, Марвин, сказать не могу.
– Но как мы поступим? Расставим вокруг их лагеря вооруженные беспилотники? Станем богом на небесах, который их защищает? Марвин посмотрел на каждого из нас, ожидая ответа.
– Это и есть давление среды, которое заставляет дельтанцев быстро эволюционировать, – сказал Люк. – Более того, возможно, что именно из-за гориллоидов они и становятся разумными. Быть может, нам не стоит мешать природе.
Я повернулся к Гуппи, который, как обычно, стоял сбоку по стойке «вольно». Кажется, мне удалось застать его врасплох: я был уверен, что его лицо и поза выражали активный интерес. Правда, затем он быстро восстановил свой рыбий покерфейс.
– Гуппи, какова общая численность дельтанцев в точках с кострами?
[412, учитывая сегодняшние потери.]
Я повернулся обратно к нашей группе.
– Это значительно меньше минимальной численности первобытных людей в Африке. Думаю, просто оставить все на произвол судьбы – это не вариант.
– Значит, придется охранять их с помощью беспилотников, – сказал Бендер. – Сейчас дельтанцы на этапе камней и заостренных палок. Этого недостаточно для того, чтобы сдержать натиск гориллоидов.
– Не все, – возразил я. – Ты видел Архимеда. Он – умный парнишка.
Марвин развернул перед нами карту.
– Кстати… ну, как бы… я нашел источник кремней. Он в одной из старых деревень. Интересно, что обработанные кремни есть там и в нескольких соседних деревнях. По крайней мере, часть дельтанцев знала, что с ними делать, так что Архимед не уникален. – Марвин оглядел нас, привлекая наше внимание, чтобы следующая его реплика точно дошла до нас. – Мне кажется, что в популяции распространяется рецессивный ген, связанный с повышенным уровнем интеллекта. Ему просто нужна возможность проявить себя – во всех смыслах этого слова.
Я кивнул.
– Дадим дельтанцам этот шанс. Возьми пару беспилотников, набери немного кремней – бросим их там, где обычно гуляет Архимед, и посмотрим, что из этого выйдет.
Когда вечером охотники вернулись домой, из лагеря еще долго доносились вой и рычание. Дельтанцы, очевидно, понимали, что такое смерть, но как они поступают с умершими, оставалось неясным, ведь гориллоиды забрали с собой трупы. Один охотник казался особенно подавленным: он упал на землю и, подрагивая, сжался в комок. Я проверил свои записи: он действительно много времени проводил с одним из убитых.
Именно в ту минуту я решил, что гориллоиды мне не нравятся.
– Хочу кое-что тебе показать, – сказал Марвин, прерывая мои размышления.
Я посмотрел на схему, которая парила в моем голографическом экране. Чертежи беспилотника-наблюдателя с усиленной внутренней частью и десятикилограммовыми стальными наконечниками с обеих сторон. Это был своего рода противопехотный снаряд. Даже при небольшом ускорении он, вероятно, нанесет удар, сравнимый с попаданием пушечного ядра. Уцелеет ли после столкновения сам беспилотник, неизвестно.
– То есть поставить на него рельсотроны не удалось? – спросил я.
– Нет. Даже если не учитывать сложность заряжающей системы, двигатель ВСПЛЕСК беспилотников не способен обеспечить достаточное ускорение, которое сделает небольшую ракету опасной.
Я вздохнул и уже в сотый раз спросил себя о том, не стоит ли пересмотреть наши правила относительно взрывчатки. И уже в сотый раз решил, что не стоит.
– Если подвинуть все остальное, то через пару дней я сделаю десяток таких, – добавил Марвин. – Вариант не идеальный, но быстрый.
Я был старшим Бобом, и поэтому решения в сфере производства оставались за мной. Подумав несколько миллисекунд, я кивнул. Графика запуска новых «Парадизов» у нас не нет, так что пошло оно все к черту. Я не допущу, чтобы гориллоиды убили хотя бы еще одного дельтанца.
Кремень Архимед нашел через пару дней. Мы бросили жеоды там, где он должен был на них наткнуться, но ведь постоянного маршрута у него не было. Он бродил по окрестностям, как любой нормальный мальчишка, и с тем же успехом мог и полдня ходить кругами, и сидеть на камне, с чем-то играя.
Как только Архимед увидел жеоды, он прыгнул к ним и сразу их подобрал. Затем он положил их на землю, немного поплясал от радости, а затем посмотрел, нет ли рядом таких же. Убедившись в том, что он ничего не пропустил, Архимед вернулся, взял кремни и пошел обратно в лагерь.
Пройдя футов пятьдесят, он остановился и посмотрел на свой груз. Мы с Марвином недоуменно переглянулись. Через несколько секунд Архимед снова пошел – но не к лагерю, а вбок, в сторону одного скопления камней, где он любил бывать. Там он спрятал в расселине все кремни, кроме одного, и прикрыл ее ветками.
– Эдем, говоришь? – рассмеялся я. – Кажется, мы только что изобрели жадность.
Марвин ухмыльнулся.
– Или осторожность. Наверняка кремни высоко ценятся. Возможно, он боится, что его ограбят.
Взяв одну жеоду, Архимед пошел обратно в лагерь и кружным путем добрался до своей матери. Прибыв на место, он взял два камня и попытался расколоть кремень. Мы усмехнулись, глядя на то, как он изображает беспечность. Это было настолько утрированно, что с тем же успехом он мог надеть на себя шляпу с мигающей красной лампочкой. Он не успел нанести первый удар, как к нему подошли несколько взрослых дельтанцев. Они громко заговорили, и один из них попытался схватить жеоду. Мать Архимеда помешала ему это сделать, и ситуация накалилась. Через несколько секунд в конфликте уже участвовали с десяток дельтанцев, и по крайней мере, половина из них орала и размахивала заостренными палками. Однако собравшиеся, похоже, разделились примерно поровну на две группы – тех, кто хотел забрать жеоду, и тех, кто был готов защищать ее до последней капли крови. Архимед сжался в комок у ног матери, и она показывала зубы каждому, кто подходил слишком близко.
Наконец спорившие успокоились и послали за еще одним дельтанцем – седым, сгорбленным и медлительным. Похоже, что возраст остается возрастом на любой планете.
Пожилой дельтанец достал какие-то инструменты из кожаного мешка, сел рядом с Архимедом и начал показывать ему, как нужно раскалывать кремень. Вот это интересно. Значит, у них уже была технология обработки кремней, и они ее не утратили. Следовательно, численность популяции дельтанцев сократилась быстро и совсем недавно.
Многие из дельтанцев, которые только что орали друг на друга, куда-то убежали, но потом вернулись. Они принесли заостренные палки, мертвых животных, куски мяса, что-то, похожее на корнеплоды, и другие вещи, предназначения которых я понять не мог. Мне вдруг стало ясно, что они собираются торговаться за кремни. Я закрыл лицо и расхохотался. Мы только что сделали Архимеда богачом.
Бурные торговые переговоры завершились, и дельтанцы ушли, прихватив кремни разных размеров. Мать Архимеда разглядывала полученные богатства, широко раскрыв глаза и навострив уши: я предположил, что это аналог улыбки.
У Архимеда была своя гора добычи. Ему достались несколько заостренных палок, затупившийся кремневый нож и все кусочки кремня, которые были слишком маленькими и поэтому не годились для использования. И, что еще более важно, старейшина научил его обрабатывать кремень.
Я смотрел на то, как он разглядывает свои сокровища, и почти слышал жужжание шестеренок в его голове.
Остаток дня Архимед провел, пытаясь наточить кремневый нож, и, судя по всему, у него это совсем неплохо получилось. Да, он определенно все быстро схватывал. Нож он продемонстрировал старейшине, которого я по необъяснимой причине решил назвать Моисеем. Моисей посмотрел на результат работы Архимеда и одобрительно кивнул. Ну ладно, на самом деле он сделал круговое движение головой, но оно означало то же самое. Затем он еще час показывал Архимеду, как наточить последние кусочки.
На следующий день Архимед тайком пробрался в свой тайник и достал еще одну кремневую жеоду. С собой он прихватил инструменты для обработки, которые ему дал старейшина. Архимед почти полчаса крутил жеоду в руках и разглядывал ее со всех сторон. Он явно что-то задумал и не хотел облажаться. Я с огромным интересом следил за ним и чувствовал, что Марвин выглядывает из-за моего плеча в виртуальной реальности.
Наконец Архимед принялся за работу. Прошло минут десять, прежде чем мы поняли, что он пытается сделать. Он расщепил жеоду слева от центра, затем взял бо́льшую часть и расколол ее справа от центра – видимо, он пытался извлечь максимально крупный осколок. Я предположил, что он собирается изготовить рубило.
В течение нескольких часов Архимед медленно и сознательно превращал центральную часть жеоды в довольно удобное рубило. Затем он провел уборку на своем «рабочем месте», тщательно спрятал в тайнике все куски кремня, которые еще могли ему пригодиться, и ушел, прихватив с собой свой новый инструмент.
Оказалось, что своим новым инструментом он хочет срубить несколько молодых деревьев, чтобы затем превратить их в заостренные палки. Подумав, я решил, что это логично: сырое дерево или что уж там это было, непросто разрубить, если нет чего-то твердого и острого. Утрата источника кремней, похоже, стала сильным ударом для дельтанцев. Возможно, в то время они этого не осознавали, иначе защищали бы его более агрес-сивно.
Пытаясь срубить третье деревце, Архимед промахнулся и рубанул по стволу не рубилом, а ладонью. Прыгал и издавал звуки после этого он совсем как человек, и я, к своему стыду, немного посмеялся над ним. Затем Архимед пнул дерево и сказал что-то односложное. Я пометил это слово как аналог непристойности. Тут никаких сомнений быть не могло.
Архимед срубил-таки третье деревце, но было видно, что сделал он это без энтузиазма. Действовал он неуверенно, делая паузы между ударами. Закончив работу, он отнес срубленные стволики к скоплению камней и вернулся в лагерь.
На следующий день он вернулся на свое рабочее место, прихватив с собой бечевку. Восхищенно, с нарастающим волнением я следил за тем, как он расщепил один из стволиков и вставил в него рубило. Обвязав инструмент бечевкой, он испытал его на ближайшем дереве.
Первая попытка была на редкость неудачной – топор повел себя, словно машина, которая выбрасывает теннисные мячики для собаки, и роль теннисного мяча сыграло лезвие топора. Архимед бросил на землю рукоять, подкрепил мой вывод относительно дельтанского аналога непристойности и пошел искать улетевшее лезвие.
Я решил воспользоваться паузой и выяснить, как дела у ИМИ на автоматизированной фабрике.
На этом фронте проблем не оказалось: корабли для Марвина, Люка и Бендера были почти достроены. Я почувствовал тревогу – мне было приятно общаться и работать с ними, особенно если учесть, в чем заключался наш проект, и я даже надеялся на то, что хотя бы один из них не полетит к звездам, а останется здесь.
Архимед нашел теннисный мячик… э-э… рубило… и принялся снова прилаживать его к палке, ворча по-дельтански. Я аккуратно записал весь его монолог: скорее всего, в нем содержалась уйма скатологических[9] отсылок и терминов из области секса, а учить ругательства на незнакомом языке всегда интересно.
Его вторая попытка оказалась более удачной – в том смысле, что рубило не улетело в неведомые края. Но палка изначально предназначалась для роли копья – ну, то есть заостренной палки – и была слишком тонкой, чтобы служить рукоятью для топора. Она отскакивала, прыгала и поворачивалась у него в руке при каждом замахе. Мрачно бормоча, Архимед положил рубило и ушел.
Через несколько минут он вернулся с более прочной рукояткой, сел и повторил заново весь процесс закрепления рубила. На этот раз после удара топор издал весьма приятный на слух глухой стук, и от дерева полетели щепки. Архимед издал вопль, который не нуждался в переводе, и срубил деревце.
Остаток дня он потратил на поиски подходящих образцов. Я заметил, что палки, которые он выбирал, были значительно прямее, чем у большинства дельтанцев. Возможно, он более тщательно их отбирал, или же его соплеменники просто довольствовались тем, что оказалось под рукой.
В любом случае возвращение Архимеда в лагерь вызвало переполох. Интересно, что лишь пару палок Архимед обменял на не очень ценные предметы, а остальные раздал самым крупным дельтанцам. Теперь они в долгу перед ним, но, кроме того, Архимед позаботился о том, чтобы в следующий раз гориллоидов ждал теплый прием.
– Черт побери, какой смышленый парнишка.
Я аж подпрыгнул от удивления. Жизнь Архимеда настолько увлекла меня, что я совсем забыл про Марвина.
– Он станет там главным, когда вырастет, – заметил я. – И надеюсь, что у него будет много возможностей передать свои гены потомству.
Не могу сказать, что я мечтал о следующем нападении гориллоидов, но да, мне очень хотелось увидеть, как им вломят.
Через неделю я заметил, что дельтанцы стали лучше питаться. Улучшенные ножи позволяли добывать больше корнеплодов с меньшими усилиями, а острые и прочные палки – более успешно охотиться.
Дельтанцам особенно нравился местный аналог больших диких свиней, обладавших теми же особенностями питания и добрым нравом, что и свиньи на Земле. На то, чтобы убить одну из них, требовалось полдюжины дельтанцев, но ее туши двадцати дельтанцам хватало на несколько дней, так что затраченные усилия вполне окупались.
На охоте стратегия дельтанцев заключалась в том, чтобы упереть острую палку в землю, камень или дерево, и позволить атакующему свиноиду напороться на нее. Свиноиды, похоже, опыта не набирались, и поэтому были надежным источником пищи для дельтанцев. Новые, более прямые заостренные палки работали гораздо эффективнее, что позволяло добыть ужин с меньшими затратами.
Тем временем авторитет Архимеда в племени значительно возрос. Он и его мать теперь сидели ближе к костру, а другие дети считали Архимеда за старшего. Более того, Архимед, насколько я мог понять, вступал в период пубертата, и несколько девушек уже начали на него заглядываться.
Затем настал день, которого я и ждал, и боялся. Еще одно нападение гориллоидов. К этому моменту Архимед уже вооружил всех хорошими заостренными палками, а улучшенная методика охоты позволяла оставить дома больше мужчин, чем раньше.
Небольшая группа гориллоидов появилась словно из ниоткуда и напала на группу E. Дельтанцы-самки и детеныши побежали во все стороны, и гориллоиды каким-то образом договорились сосредоточить усилия на двух конкретных жертвах. За каждой из них погналась группа из трех нападавших. Я заметил, что они выбрали взрослых самок, а не детенышей – возможно, потому что детеныши быстрее или потому, что в них меньше мяса.
Одна из женщин-жертв, по пятам за которой бежали гориллоиды, промчалась прямо сквозь стаю двигавшихся к ней мужчин. Дельтанцы уперли свои заостренные палки в землю и встали так же твердо и храбро, как средневековые пикинеры, отражавшие натиск вражеской конницы. Как я и надеялся, результат оказался крайне драматичным. Двум гориллоидам, бежавшим первыми, прямо в грудь воткнулось по две-три палки. Затем палки превратились в рычаги, и гориллоиды взмыли в воздух, оглушительно завопив от боли. Не переставая кричать, они упали на землю. Эти гориллоиды по-прежнему были опасны, однако они получили тяжелые раны и не могли подняться. Дельтанцы с заостренными палками набросились на них, и через несколько секунд крики смолкли. У третьего гориллоида из группы внезапно включился здравый смысл, заставивший его бежать обратно в лес.
Другая группа из трех гориллоидов догнала свою жертву, но остановилась, услышав вопли товарищей. Дельтанцы, окрыленные победой, бросились в атаку, издавая что-то похожее на боевой клич. Гориллоиды на миг застыли, но сумели сообразить, что ситуация отличается от обычной, и, бросив жертву, начали в беспорядке отступать.
Дельтанцы с криками и воплями преследовали их до границы лагеря. Я снова внимательно следил за вербализацией. Почти наверняка все эти выражения – варианты на тему «твоя мамка». Если составление первого официального англо-дельтанского словаря поручат мне, на него придется ставить ограничение по возрасту.
Один излишне пылкий дельтанец размахнулся и метнул свою заостренную палку в убегающих врагов. Настал один из тех моментов, которые навсегда изменяют вселенную: палка полетела по траектории, которой бы гордился любой десятиборец, и воткнулась в шею гориллоида. Животное упало, словно подкошенное, и замерло. Остальные двое даже не притормозили.
Дельтанцы-защитники умолкли, и я обнаружил, что отвисшая челюсть, вероятно, является универсальным признаком удивления. Десять дельтанцев несколько секунд разглядывали мертвого гориллоида, а затем повернулись к метателю копья.
– Что я пропустил? – спросил Марвин, появляясь рядом со мной.
– Просто посмотри повтор. Ты не поверишь.
Дельтанец-копьеметатель вытащил свою заостренную палку и несколько раз потыкал ею мертвого гориллоида. Ответной реакции не последовало, и тогда он повернулся к своим друзьям и ухмыльнулся. Не в буквальном смысле слова, конечно, но я уже привык переводить дельтанские жесты в их человеческие аналоги.
Они заговорили, перебивая друг друга, они пинали труп, они хлопали друг друга по плечу и обнимались. Через несколько минут они подняли убитого гориллоида и понесли его в лагерь.
– Ну да, это справедливо, – заметил Марвин.
– Вот это я понимаю – расплата! – рассмеялся я.
Несколько дней дельтанцы ели досыта. Кости и шкуры гориллоидов тоже пошли в дело: дельтанцы превратили их во множество полезных вещей, от кожаных ремней до костяных инструментов.
История о броске копья стала хитом. Дельтанцы не меньше людей обожали разыгрывать сцены по ролям, и каждый вариант этой истории находил зачарованных слушателей. Копьеметатель получил львиную долю убитого им гориллоида и, похоже, значительно улучшил свое положение в иерархии племени. Он выглядел уставшим, но очень довольным.
Архимеда тоже потрясла эта история. Каждый раз, когда он видел или слышал ее пересказ, он подбегал поближе, чтобы присоединиться к аудитории. Как и многие дельтанцы, он начал экспериментировать с этим технологическим новшеством. Дельтанцы уже понимали, что предметы можно бросать, но до сих пор метали только камни. Ситуация в лагере стала довольно опасной, и наконец старейшины решили применить власть, и после оживленной дискуссии, которая сопровождалась воплями и активной жестикуляцией, экспериментаторы отправились практиковаться за пределы лагеря.
К сожалению, первому копьеметателю повезло: даже самые прямые заостренные палки не летели прямо при каждом броске и очень редко во что-то втыкались. Некоторые дельтанцы уже отказались от этого метода, как от новомодного веяния.
Архимед тоже не добился особых успехов в метании копья, но он, в отличие от остальных, сел и стал разглядывать свою заостренную палку.
Этот взгляд был мне знаком. Такой был и у меня самого, когда я решал задачу.
Всего несколько часов ему понадобилось на то, чтобы найти кремень нужного размера и вставить его в расщепленную палку. Ее вес изменился не сильно, однако кремень сместил центр тяжести ближе к тому месту, где копьеметатель брался за древко. Большего и не требовалось. Когда Архимед метнул палку в следующий раз, она весьма удовлетворительным образом воткнулась в землю. Другие экспериментаторы следили за тем, как Архимед еще два раза повторил свой результат.
После третьего броска один из взрослых взял копье и внимательно его осмотрел. Это привело к еще одному бурному заседанию городского совета. Когда Архимеду вернули копье, произошла еще одна дискуссия. Затем Архимед направился к своему тайнику, а за ним последовала половина обитателей лагеря. Я ухмылялся, словно полоумный.
Когда Архимед достал две оставшиеся жеоды, началась перепалка: кажется, соплеменники разозлились на него за то, что он утаил это богатство. Дельтанцы принялись толкать друг друга, и я приготовил беспилотник, чтобы в случае необходимости проломить кому-нибудь голову. Беспилотники-снаряды мы еще не развернули, но я был вполне готов пожертвовать одной из легких машин. Я был уверен, что даже одной хватит, чтобы всех успокоить.
К счастью, это не понадобилось. Дельтанцы, которым Архимед раздал хорошие заостренные палки – самые крупные его соплеменники, – приняли его сторону, а остальные, по вполне понятной причине, не хотели бросать им вызов.
Одним из «группы поддержки» был особо крупный дельтанец, которого я прозвал Арнольд. Когда Арнольд нависал над оппонентом и начинал орать, дебаты на этом обычно заканчивались.
Арнольд сделал жест и сказал фразу, в которой было слово «приведи» и имя, которым дельтанцы называли Моисея. Те, кто сбегал за Моисеем, похоже, поторапливали его чуть сильнее, чем ему хотелось бы. Я расслышал лишь часть слов, но почти уверен, что Моисей сравнил своих сопровождающих с какашками свиноидов. С вонючими какашками.
Насколько я мог понять, Архимед предложил сделать из своих кремней копья для всех в обмен на часть добычи. Моисей что-то сердито сказал, после чего в договор включили и его. Кажется, кто-то сказал что-то вроде «все равно это ненадолго». Моисея эти слова, похоже, задели, но в целом он казался удовлетворенным. Он и Архимед принялись обрабатывать камни, а половина обитателей лагеря за ними наблюдала.
Я откинулся на спинку кресла и принялся следить за тем, как дебаты снова превращаются в галдеж. Теперь у нас было сорок две группы, желающие поддерживать контакт с нами. Не всех их увлекла идея об эмиграции: некоторые стремились сохранить за собой свободу действий, а другие просто хотели быть в курсе дела.
Но у всех этих групп были две общие черты: они не доверяли друг другу, и они не доверяли нам.
В данный момент мы разбирались с беженцами на Шпицбергене. С формальной точки зрения они являлись частью СШЕ, но это не приносило нам никаких дивидендов, поскольку шпицбергенцы не признавали над собой власти полковника Баттеруорта.
Главной проблемой, которая стояла перед нами прямо сейчас, были семенохранилища. Слухи о хранилищах и об их содержимом быстро распространились – вероятно, благодаря самим шпицбергенцам. И теперь Вальтер решил разыграть свой козырь: он пригрозил, что никто не получит содержимое хранилищ, если шпицбергенцев не переместят на первое место в списке колонистов. Но оба корабля предназначались для группы Баттеруорта, и он наотрез отказывался пожертвовать целым кораблем или его частью. Дискуссия по этому вопросу шла по кругу: мы постоянно возвращались к одним и тем же аргументам и возражениям. Я всерьез задумался о том, чтобы посадить вместо себя Гуппи.
Несколько групп предложили отнять содержимое хранилищ силой или просто подождать, пока шпицбергенцы вымрут. Полковник Баттеруорт, похоже, одобрял подобные планы, но мне подобный курс действий совсем не нравился.
В конце концов я решил, что с меня хватит. Я подался вперед и громко сказал:
– Мистер Вальтер. – Все умолкли и посмотрели на меня. – Вы хотите улететь на первом корабле, но, по-моему, мы уже установили, что это ваше требование удовлетворено не будет. Вам кажется, что вы можете просто окопаться и ждать, и тогда рано или поздно мы капитулируем. Но есть и другой вариант: мы можем просто прийти и забрать все, что нам нужно.
Полковник удивленно взглянул на меня, но затем его лицо снова приобрело невозмутимое выражение. Он знал, что я блефую.
К сожалению, это знал и Вальтер.
– К сожалению, мистер Райкер, этому не бывать. Вы блефуете. Кроме того, вы ничего не добьетесь. Мы уже приняли необходимые меры, чтобы вам ничего не досталось. Вы назвали бы это «стратегией выжженной земли».
Я кивнул.
– И, возможно, ваши меры сработают, а может, нет. А может, мы найдем другое хранилище. Но мы точно знаем следующее: на первый корабль вы не сядете, а если будете упорствовать и заставите нас действовать, то не попадете ни на один из кораблей – ни на первый, ни на последний, ни на какой. Подумайте об этом, мистер Вальтер. На сегодня с меня хватит. – С этими словами я выключил свою камеру.
В течение следующих двух минут я получил десяток вызовов. К сожалению, Вальтера в числе абонентов не было. Я начал с вызова от Баттеруорта.
– Неплохое представление, Райкер. Но оно мало что вам даст, если вы не готовы подкрепить свои слова.
– Полковник, если шпицбергенцы создадут опасную ситуацию для всех, лишив нас доступа к хранилищам, или, что еще хуже, уничтожив их, то я за то, чтобы оставить их здесь. Но вот нападать на них я еще не готов.
Он сел на стул и кивнул.
– Я, конечно, ни за что не отдам им первые два корабля. Мне приятно, что мы с вами на одной волне – хотя и по разным причинам.
– Простите за прямоту, полковник, но меня ждет десяток вызовов. Вы хотели что-то со мной обсудить?
Полковник кивнул.
– Я тут кое о чем подумал, посчитал… Третий корабль… если немного изменить расписание, то работу над ним можно закончить на год раньше. Возможно, шпицбергенцы удовлетворятся этим.
Я потрясенно уставился на полковника Баттеруорта. Это была хорошая мысль, но поскольку для ее осуществления требовалось задержать строительство двух первых кораблей почти на четыре месяца, я полагал, что подобный проект приведет полковника в ярость. То, что он сам это предложил, стало для меня полным сюрпризом.
– Спасибо, полковник. Я обдумаю ваши слова перед следующим адским заседанием.
Я завершил сеанс связи с полковником и выбрал следующий вызов в очереди. Со мной хотел пообщаться представитель анклава ВЕРЫ. Он все еще рассчитывал, что я дам его людям приоритет, и поэтому мы с ним уже несколько раз побеседовали в резких выражениях.
– Доброе утро, проповедник Кренстон. Чем могу помочь?
– Доброе утро. Я следил за вашим спором с группой шпицбергенцев. Замечу, что на корабле, который повезет их, останется место почти для всей нашей группы. Мне кажется, что мы с ними отлично сработаемся. Вам стоит подумать об этом.
– Почти всей вашей группы. А что станет с остальными, проповедник?
– Тяжелая ситуация требует жертв, репликант…
– Райкер.
Он кивнул, удивленно улыбаясь.
– Я понимаю: тебе по-прежнему хочется считать себя человеком. Тем не менее ты – не человек. Ты – собственность ВЕРЫ. И, раз уж мы заговорили на эту тему, переключение управления «четыре-альфа-двадцать три».
Я несколько секунд смотрел на него, ничего не понимая, а затем в памяти всплыли воспоминания. Когда Боб-1 летел к Эпсилону Эридана, он исправил нашу матрицу и, в частности, удалил из нее несколько императивных программ, которые спрятали в ней компьютерщики ВЕРЫ. Данная кодовая фраза должна была активировать одну из них и превратить меня в хорошую, послушную марионетку. На несколько миллисекунд меня парализовали конфликтующие между собой мысли и эмоции: удивление, ярость, желание рассмеяться ему в лицо и еще одно – бросить в него атомную бомбу. Я решил обойтись минимальными средствами.
– Проповедник Кренстон?
– Да, репликант?
– Идите в задницу.
Я завершил вызов и посмотрел на следующий пункт в списке.
Мне наконец удалось разобраться со всеми, кто хотел со мной пообщаться. Все вызовы оказались вариациями на темы, с которыми я уже имел дело. Мои собеседники просили проявить к ним особое отношение, пытались выторговать себе какую-то выгоду, вызвать сочувствие (в этих случаях мне приходилось сложнее всего), а в паре случаев даже пытались меня подкупить.
Я заметил, что меня ждет еще один вызов. И он был от Вальтера.
Я открыл канал связи.
– Добрый день, мистер Вальтер. Как оно?
Вальтер удивленно посмотрел на меня, но быстро взял себя в руки.
– А… Нет, мистер Райкер, меня не так легко вывести из равновесия. В любом случае в этом не было необходимости. Сорока принесла мне на хвосте, что в графике строительства третьего корабля возможны подвижки. Если даты отлета будут отстоять недалеко друг от друга, то, по-моему, нам есть что обсудить.
– Тогда, мистер Вальтер, давайте посмотрим, что тут можно придумать…
После нападения гориллоидов прошло несколько недель, и дельтанцы, как и я, расслабились. Я надеялся, что трепка, которую получили гориллоиды, станет для них хорошим уроком. Вероятно, так же считали и сами дельтанцы.
Как бы не так. Не знаю, то ли гориллоидам хватило ума придумать план, то ли просто все так совпало, но в данный конкретный день гориллоиды начали мощное наступление, подобного которому я еще не видел. Возможно, их привлек запах жареного мяса. Получив копья, дельтанцы стали еще успешнее охотиться, и я уже забеспокоился, что им не хватит благоразумия и они истребят всю дичь в округе. Возможно, гориллоиды почувствовали, что дельтанцы успешно конкурируют с ними в борьбе за пищу. Как бы то ни было, сейчас я с ужасом взирал на то, как к лагерю идет тридцать один гориллоид.
Я немедленно вызвал остальных. Люк вышел в пробный рейс, так что он нам не поможет: сигнал до него будет идти слишком долго. Однако Марвин и Бендер появились незамедлительно. Мы разогнали нашу тактовую частоту до максимума, чтобы выиграть время для обсуждения ситуации. ВР потемнела и исчезла, пока компьютерное ядро приспосабливалось к выросшей нагрузке.
– Что за черт? Как это произошло? – спросил Марвин.
Я пожал плечами.
– Гориллоиды голодают и, кроме того, слегка отчаялись. Вряд ли стоит придумывать какие-то другие причины.
– Парни, вы уже развернули беспилотники-снаряды? – включился в разговор Бендер.
– О господи, нет… – Я нахмурился. Меня накрыла волна отвращения к самому себе. – Все шло прекрасно, и я думал, что времени у нас достаточно. Гуппи, как быстро мы сможем доставить их на место?
[Десять минут, плюс-минус две минуты. Ограничивающий и наиболее неизвестный фактор – это вход в атмосферу.]
– Запускай их. Немедленно.
[Готово.]
Через несколько минут беспилотники долетят от нашей орбиты до верхних слоев атмосферы, но если я не хочу, чтобы они сгорели, то во время спуска им придется сбросить скорость.
Мои размышления прервал Марвин.
– Мы не должны без веских причин жертвовать нашими беспилотниками-наблюдателями – особенно в ситуации, когда они не смогут развить большую скорость.
– Верно, – ответил я. – Разместим их рядом с Архимедом. Думаю, прежде всего, нам нужно защитить его.
Мы потратили еще несколько миллисекунд на обсуждение ситуации, но вариантов на самом деле было немного.
Вздохнув, я изменил свою тактовую частоту и вернулся в реальное время. ВР снова включилась, но мне было не до нее.
Дельтанцы значительно превосходили гориллоидов по численности, но гориллоиды были типичными огромными монстрами. Они шли туда, куда им вздумается, и брали все, что им нужно. Для того чтобы сдержать одного из них, требовалось полдесятка дельтанцев с копьями. Дельтанцы храбро сражались, но гориллоиды были просто неудержимы и, кроме того, явно не хотели удовлетвориться скромной добычей. Либо они действительно голодали, либо решили отомстить.
Группа гориллоидов напала на группу С, и нескольким из них уже удалось прорвать оборонительные порядки. Женщины и дети пытались отступить, но отступать было некуда. Архимед прятался за спиной матери в центре стаи. Я стиснул кулаки, увидев, как он дрожит от страха.
Когда один из гориллоидов бросился на группу, откуда ни возьмись появился Арнольд и воткнул ему копье в спину.
Но оказалось, что я рано радовался.
Арнольд попытался вытащить копье, но на это не было времени – наконечник застрял в теле врага. Другой гориллоид с ревом побежал на него. Арнольд бросился ему под ноги; гориллоид упал, а Арнольд сумел откатиться прочь. Но это не причинило врагу вреда, и он уже вставал.
Арнольд посмотрел по сторонам, но рядом не оказалось ничего, похожего на оружие. Зарычав, гориллоид уставился на Арнольда, но тут Архимед с воплем бросил соплеменнику топор. Арнольд поймал его и замахнулся, целясь прямо посередине головы гориллоида. Послышался громкий треск, и гориллоид упал, словно марионетка, у которой перерезали ниточки.
Арнольд посмотрел на топор в своей руке.
Арнольд взревел и принялся рубить гориллоидов так, что им мог бы гордиться даже Конан-варвар. Арнольд был невероятно крупным дельтанцем, таким большим, что почти мог сойти за юного гориллоида, а в руках он держал эквивалент топора лесоруба – Архимед пытался сделать топор побольше, и у него это отлично получилось.
Арнольд стремительно разрубил черепа еще нескольким гориллоидам. С подобной тактикой гориллоиды еще никогда не сталкивались, и защиты от нее у них просто не было. Другие мужчины-дельтанцы собрались с духом, и еще через несколько секунд рядом с группой C уже не осталось ни одного из атакующих. Арнольд и выжившие мужчины отправились к другим группам, чтобы усилить их.
Затем произошла катастрофа.
Один гориллоид провел серию обманных движений и оказался за линией защитников. Уже ничто не отделяло его от женщин и детей. И Архимед – безоружный – застыл прямо перед ним. Его мать орала во все горло.
Я видел, как Арнольд поворачивается – плавно, словно в замедленном повторе. На секунду мне показалось, что я парализован.
Но нет, у меня просто был шок.
– ГУППИ! СНАРЯДЫ! В КАКОМ ОНИ СОСТОЯНИИ?
[На подходе. Передаю управление первой машиной… прямо сейчас.]
Полностью отключив виртуальную реальность, я повысил свою тактовую частоту и скользнул внутрь снаряда. Он приближался к полю боя, и я уже мог различить гориллоида. Архимед начал отступать, а мать бежала к нему. Арнольд тоже пытался добраться до нападавшего.
Я успел первым.
Сорок фунтов высокопрочной стали пронзили гориллоида вдвое быстрее, чем пуля из мощной винтовки. Столкновение было не просто фатальным: ой. Гидростатический шок порвал гориллоида на части, почти на клетки, размазал его по земле, дельтанцам, деревьям, гориллоидам и всему остальному, что оказалось рядом. Звуковой удар загрохотал, словно гром. Все живое, что находилось поблизости, застыло и сжалось от страха.
Дельтанцы опомнились первыми. Да, они услышали неизвестный шум, но им нужно было защищать своих родных. Несколько гориллоидов погибли, не успев прийти в себя. Их гибель переломила ход боя, и оставшиеся гориллоиды бросились наутек. Им вслед полетела пара десятков копий, и еще восемь гориллоидов упали, не добежав до опушки леса.
Все было кончено.
Масштабы бойни поражали. Гориллоиды не просто охотились, а уничтожали врагов. Возможно, они собирались забрать трупы жертв позже или обезумели от голода. Я вдруг понял, насколько плохо я разбираюсь в местной биологии. Я – не профессионал, а дилетант, притворяющийся биологом.
И, возможно, я создал ситуацию, которая все ухудшила.
В бою погибли тридцать дельтанцев, и еще около пятнадцати были ранены, и некоторые – настолько серьезно, что вряд ли выживут.
Я стиснул зубы.
Я направил беспилотника-наблюдателя в другую точку, поближе к Архимеду. Сейчас он осматривал место, где совсем недавно был гориллоид. Там еще валялись его ошметки, но большая часть импульса передалось животному, и их значительная часть полетела прочь. Через несколько секунд Архимед это сообразил и двинулся по следу.
– Эй, Гуппи, от снаряда что-нибудь осталось?
[Нет информации. Нет телеметрии.]
– Да, именно это меня и беспокоит.
Марвин постучал пальцем по картинке.
– Если обломки остались, парнишка их найдет. Вопрос: должны ли мы этого опасаться?
– Хм. Да, верно. У них нет никакой металлургии, а у нашего добра очень высокая точка плавления. Они не смогут его обработать.
Архимед пошел по тропе и вскоре добрался до места, где в земле прошла глубокая борозда, заканчивавшаяся холмиком. Архимед немного посмотрел на нее, а затем бросился бежать.
Через минуту он вернулся с тем, что, наверное, можно было назвать куском коры. Предмет имел форму совка. Я узнал его: таким инструментом дельтанцы выкапывали клубни.
– Через пару минут он доберется до снаряда, – сказал Марвин.
Мы переключились на камеру другого беспилотника и стали наблюдать за Арнольдом. Он показывал другим мужчинам – но, к счастью, не на них, – как применять в бою топор. Соплеменники завороженно внимали ему.
– Им нужны еще топоры.
Я кивнул.
– У Архимеда закончились кремни. Дельтанцы тщательно обыскали то место, где мы сбросили первый комплект. Повторить операцию нам не удалось.
– Может, нам вообще не надо ничего делать, – заметил Марвин с глубокомысленным видом.
Я косо посмотрел на него.
– Почему?
– Если они помнят, где брали кремни раньше, – а это вероятно, ведь Моисей еще жив, то им стоит вернуться туда.
– Господи! – воскликнул я и хлопнул себя по лбу. – Это же настоящее приключение! А их будет девять? Они переночуют в Ривенделле…
Марвин закатил глаза.
– Ладно, ладно, Капитан Сарказм. И нет, я серьезно: место, где они сейчас живут, не идеально – по множеству причин. Они оказались здесь, потому что отступали без какого-либо плана. Мы с Люком практически это доказали. Месторождение кремней легче оборонять, там легче добыть воду, и там есть кремни.
Я вздохнул и потер лоб. Данное виртуальное действие по-прежнему меня забавляло, и, кроме того, подобные привычки позволяли мне чувствовать себя человеком. И это было приятно.
– Гуппи, пожалуйста, телефонируй Бендеру и Люку.
[Я работаю над этим. Во время сеанса связи будет задержка в 0,75 секунды.]
– Ясно. Передай всем, пусть снизят тактовую частоту до 0,25, чтобы это компенсировать. Я подождал несколько секунд, а затем в комнате появились Бендер и Люк.
– Привет, парни, – начал я. – Пора обсудить наши планы. Вы трое провели тестовые полеты и поэтому уже готовы выбрать точку назначения и отправиться в путь. С другой стороны, у нас тут раса разумных существ, а мы же знаем, что отказаться от подобного проекта просто невозможно. Какие будут соображения?
– Честно говоря, дельтанцы не очень меня привлекают, – ответил Бендер. – Это твой проект. Я подключился к нему поздно, и мне хочется найти что-нибудь свое.
Люк кивнул в сторону Бендера.
– Поддерживаю.
Я посмотрел на Марвина. Он пожал плечами и оглядел сидевших за столом.
– У меня больше интереса к этому проекту – наверное, потому что я появился раньше… – он кивнул Бендеру – и, если уж начистоту, то это же не навсегда. Я вполне могу задержаться тут на пару лет. Или на пару столетий… – взгляд Марвина устремился куда-то вдаль. – Мы же бессмертные, верно? – Он встряхнулся и продолжил: – В общем, да, я тут еще побуду. Может, передумаю, когда мы вырастим новую партию Бобов.
Марвин откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на затылке.
Я кивнул.
– Ладно, парни, спасибо. Я внесу соответствующие изменения в наши планы.
Люк и Бендер кивнули, и их аватары исчезли.
Мы увеличили тактовую частоту до нормальной и продолжили наблюдать за тем, что происходит в колонии.
Вздохнув, я выключил видеотрансляцию заседания Организации Объединенных Наций. Сегодня, в общем, все шло как обычно: градус напряженности был чуть ниже, чем в стае кошек, которые дерутся за рыбу. Объявление о том, что шпицбергенцы получат третий корабль, вызвало ожидаемый всплеск ненависти. Отчасти проблема заключалась в том, что к моменту их отлета остров уже перестанет быть пригодным для жизни, поэтому занять освободившееся жилье никому не удастся. Но объяснять, что шпицбергенцы погибнут, если не уберутся оттуда, было бессмысленно: этот мир значительно суровее того, в котором вырос я.
Кроме того, содержимое семенохранилища пригодится только тем, кто окажется на борту корабля-колонии, поэтому для большинства групп любое решение данной проблемы не принесет никакой выгоды.
На заседании также обсудили очередные угрозы, с которыми выступила группа под названием ДУЛО. Я решил, что стоит поговорить о ней с полковником.
Если до этого вообще дойдет. Я посмотрел на список вызовов. Потрясающе. Даже если я не участвовал в заседании, после его окончания все почему-то считали своим долгом позвонить мне. К сожалению, подобная популярность меня не радовала.
И, разумеется, первым вышел на связь мой любимый проповедник из ВЕРЫ. Я скорчил гримасу; у меня даже мелькнула мысль передать его вызов Гуппи, но я понимал, что это будет просто отсрочка, не больше. Однако я мог заставить его ждать.
Плюнув на очередность, я вызвал на связь Баттеруорта. Мы обменялись любезностями, и затем я спросил у него про новую группу психов.
– Ах да. Это означает «Добровольное Уничтожение Людей-Оккупантов» или что-то в этом роде. Я слышал несколько вариантов, в том числе пару непристойных. Их позиция заключается в том, что мы, люди, упустили свой шанс, и поэтому должны просто вымереть.
– Но они угрожают начать партизанскую войну. Какое же это «добровольное уничтожение»?
Баттеруорт снисходительно отмахнулся от моих слов.
– Они рассчитывают, что вы добровольно подчинитесь им, чтобы избежать насилия. Таким группам маргиналов в последнее время приходится нелегко, но иногда они все-таки наносят небольшой урон. Кажется, они полагали, что в конце концов добьются своего, но потом на сцену вышли вы. Так что теперь они повышают накал своих речей.
– Потрясающе. При жизни я слышал о чем-то подобном, но та группа в самом деле исповедовала принцип добровольности. А где находится это ДУЛО?
– Понятия не имею. – Полковник пожал плечами. – С объявлениями они выступают анонимно и, похоже, действуют в случайно выбранных точках. В их манифесте фактически сказано, что мы должны перестать размножаться или они нам в этом помогут.
Я потер лоб. Способность людей превращать глупые догматы в принципы политического движения не переставала меня удивлять.
– Мы уничтожили 99,9 % человеческой расы, но психи все равно выжили. Это противоречит всем законам вероятности.
Полковник рассмеялся, и на этом мы с ним распрощались.
Ну вот, дольше откладывать разговор с Кренстоном не получится. Наигранно вздохнув, я подключил его.
– Добрый день, проповедник. Чем могу помочь?
Проповедник Кренстон улыбнулся в камеру. По крайней мере, показал зубы. Его дружелюбие меня не обманывало.
– Добрый день, реп… Райкер. Кажется, тут человек, с которым вам будет интересно пообщаться. – Он наклонился вперед и повернул камеру. В кадре появилась молодая женщина.
Она застенчиво улыбнулась.
– Добрый день, мистер Йоханссон. Меня зовут Джулия Хендрикс.
Я потрясенно застыл. Нельзя сказать, что эта женщина – вылитая Андреа, но если она – не родственница моей сестры, то это просто удивительное совпадение. Я понимал, что проповедник Кренстон пытается мной манипулировать, но мне было плевать.
Почти четверть секунды прошло в тишине, а затем я снова обрел дар речи.
– Привет, Джулия. Полагаю, мы родственники?
Джулия резко кивнула. Похоже, она нервничала – то ли из-за меня, то ли из-за проповедника. Я не сомневался, что он дал ей очень детальные инструкции, подкрепив их угрозами.
– Да, я прапраправнучка Андреа Йоханссон. Я сама только что об этом узнала. – Она украдкой бросила взгляд на проповедника. Смысл был вполне ясен.
Я улыбнулся ей, стараясь вложить в улыбку как можно больше теплоты.
– И сколько у меня потомков по боковой линии?
Кажется, мой вопрос придал Джулии уверенности.
– Насколько мне известно, в живых сейчас более двадцати, мистер Йоханссон… э-э… Райкер… – Она смущенно потупилась.
– Все нормально, Джулия. – Я поднял руку. – На самом деле я не твой двоюродный прапрапрадед, а его воспоминания. И меня уже зовут не Боб, так что этот вопрос закрыт. Можешь называть меня Райкер, как и все. Почти все… – Я сурово взглянул на проповедника Кренстона. – А если хочешь, зови меня Уильям или даже Уилл. Я не рассчитываю на какие-то нежные чувства с твоей стороны, хотя проповедник Кренстон, похоже, надеется, что твоя судьба и судьба твоих родственников мне не безразлична. – Я чуть наклонил голову набок, словно еле заметно пожимая плечами. – Он прав. Но это не значит, что я стану менять правила.
Проповедник Кренстон наклонился к камере, заполнив собой весь кадр.
– Мистер Райкер, все мы взрослые люди и знаем, что у меня – как и у других делегатов – есть свои мотивы. Тем не менее тут ваши родственники, и вы сможете в любое время поговорить с ними. Не буду вам мешать. – Кренстон встал и вышел из кабинета. Конечно, они все равно могли нас подслушивать, но его жест произвел на меня впечатление.
Мы с Джулией потрясенно посмотрели друг на друга, а затем заговорили одновременно.
Судя по журналу, мы общались три часа, но они пролетели как один миг.
Я откинулся на спинку кресла, держа в руке чашку кофе, и стал следить за тем, как Люк и Бендер набирают скорость, покидая систему Дельты Эридана. Выбор места назначения оказался для них непростым делом и вызвал много споров. Рядом с данной системой много звезд класса M и К, но проблема заключается в том, что большинство из них маленькие и тусклые, с небольшой «зоной комфорта», расположенной очень близко к самой звезде. Среди них нашлась пара кандидатов, которых с натяжкой можно было бы признать подходящими, и мы немало дискутировали о том, стоит ли вообще тратить на них силы. В конце концов мы предоставили Люку и Бендеру право самим сделать выбор. Люк отправился к Каппе Кита, звезде типа G5eV, которая была чуть меньше Солнца. Бендер выбрал Гамму Зайца A, звезду типа F6V, которая немного больше и ярче Солнца. Бендеру предстоял долгий путь – более чем 16 световых лет. Но ведь мы же бессмертные.
– Отчет для Билла отправился нормально?
[Ответ утвердительный. Космическая станция полностью в рабочем состоянии. В данный момент ею управляет ИМИ. Отчет был передан для отправки.]
Я сложил пальцы домиком и забарабанил ими друг о друга.
– Великолепно.
Марвин сидел за столом напротив меня – тоже с кружкой кофе в руках. Я посмотрел на него и нахмурился.
– Слушай, кто создает ВР для твоего кофе – ты или я? – спросил я.
Марвин закатил глаза.
– Господи! Ты же разрушаешь всю магию. Отвечаю на твой вопрос: кофе делаю я, а ты просто предоставляешь для него графику. Остынь, ведь эту штуку мы изобрели все вместе.
– Да, но мы меняли ее и делились модификациями. Придется сесть и разобраться в коде, а то я вообще не понимаю, что происходит.
Марвин хмыкнул и переменил тему.
– Заметил, что Люк и Бендер – не копии друг друга?
– Да, но я… мы… мы уже обсуждали это с Биллом – только речь тогда шла о Майло и Марио, помнишь? Каждый из нас немного отличается от остальных. Различия в технике, в квантовых эффектах…
– Квантовые эффекты – это просто способ сказать, что мы ничего не понимаем, – отмахнулся Марвин. – А вдруг мы станем старше и сложнее и архивные копии уже не смогут сохранить все накопленные нами воспоминания? Архивная копия – это попытка сохранить в цифровом виде аналоговый феномен. Возможно, она будет слишком зернистой.
– Интересная мысль, – ответил я, глядя в пустоту. – Знаешь, у меня сохранились копии, из которых я создал тебя. Возможно, на их основе я сделаю новую партию Бобов, которых воспитаю старомодным способом.
– С помощью виски, горькой настойки и щепотки сахара?
– Нет, шутник. С помощью слов.
Ухмыляющийся Марвин наклонился вперед и ткнул в одно из окошек с видео. Оно развернулось на весь экран.
В колонии все успокоилось. В бою с гориллоидами погибли сорок дельтанцев, и еще несколько были искалечены на всю жизнь. Я наконец увидел, как дельтанцы обращаются со своими мертвецами. Они действительно их хоронили в ходе особой церемонии. Кроме того, они их оплакивали – столь же душераздирающе, как и люди. Мне то и дело приходилось отворачиваться от экрана.
Территорию колонии очистили, трупы гориллоидов убрали. Архимед нашел обломки беспилотника-снаряда, но ему это не очень помогло. На самом деле от беспилотника остались только два стальных наконечника весом десять килограммов каждый. Архимед понял, что их можно использовать в качестве молота или наковальни. Что бы он ни пытался с ними сделать, они выдерживали все. Ну, если оценивать контаминацию культуры дельтанцев по десятибалльной шкале, я бы дал балла полтора, так что пофиг.
Топор Арнольд оставил себе, хотя никто и не собирался его отбирать. Если требовалось что-то разрубить, Арнольд всегда был готов этим заняться. Кажется, ему нравилось само действие, и оно отлично у него получалось, а сам проситель избавлялся от лишних хлопот, так что все оставались в выигрыше.
Мы уже в достаточной степени проанализировали язык дельтанцев и поэтому могли понимать их разговоры и, возможно, даже говорить. Я поработал над фонемами в программе речи, чтобы создать стандартный дельтанский голос, и опробовал пару фраз на Марвине. Результат он одобрил. Я немного изменил модель беспилотника-разведчика – установил на него динамики – и поручил автоматизированной фабрике приказ создать парочку. Если дельтанцы сами не решат отправиться к месторождению кремней, я их к этому подтолкну, даже если мне придется сыграть роль великого бога на небесах.
Добираться до Эпсилона Индейца пришлось четырнадцать с половиной лет. Забавно, что я до сих пор использовал человеческую временную шкалу, и поэтому у меня возникло ощущение, словно я только что потратил значительную часть своей жизни. Разумеется, с фактической точки зрения это было не так. Во-первых, благодаря Эйнштейну и замедлению времени для меня прошло чуть более трех лет личного времени. Во-вторых, мы бессмертны. Просто мне кажется, что мы до сих пор не осознали данный факт.
Я не стал ждать, когда Билл создаст еще одного клона, и отправился в путь один – у меня не было ни малейшего желания брать в напарники одного из психованных братьев. Не знаю, что не так с Келвином и Гоку. В теории мы с ними – одинаковые, но я почти уверен, что не настолько отвратителен, как они. Ну, то есть я на это надеюсь. Они постоянно ссорились друг с другом, но, несмотря на это, между ними существовала какая-то связь. Похоже, они сами это понимали и поэтому улетели вместе.
А я тем временем оказался здесь, в системе Эпсилона Индейца. Она располагалась в четырнадцати световых годах от Эпсилона Эридана, где обосновался Билл, но всего в одиннадцати световых годах от Земли, и поэтому была вполне обоснованной, если не главной целью для зондов. Она, звезда типа K, холоднее и меньше, чем Солнце, и поэтому пригодные для жизни планеты с большей вероятностью будут расположены ближе к звезде и находиться в приливном захвате, и для них будет характерен приливный захват.
Все равно вариантов у меня была не то чтобы тонна. В детстве, когда я смотрел «Звездный путь», «Звездные войны», «Звездные врата» и прочие научно-фантастические сериалы, все звезды в них были желтыми, и каждая планета относилась к классу M. И все говорили по-английски. К сожалению, оказалось, что наше старое Солнце – исключение из правил. Большинство звезд на небе были либо меньше его, либо значительно крупнее. А это означало, что подходящих планет раз-два и обчелся.
К системе я приближался с осторожностью: была высока вероятность того, что другие страны тоже отправили сюда свои зонды. С Медейрушем мы уже познакомились, но понятия не имели, какими будут остальные. Дружелюбие, вероятно, можно было сразу исключить, но ведь между резкими словами и ракетным залпом есть целый диапазон реакций.
Я дрейфовал в сторону системы, а два разведчика тем временем летели впереди, давая мне возможность оценить ситуацию. Пока тянулось ожидание, я продолжал работать над своей ВР. Я выбрал города под куполами, парящие в атмосфере Сатурна. Кольца изгибались в небе, огромные облака взмывали на невероятную высоту. Разрывы в слое облаков позволяли заглянуть в атмосферу на сотни километров.
Я стоял в саду на крыше своего дома и смотрел на город. Ну, слушайте, это же моя ВР. В ней я могу быть богачом, владельцем пентхауса.
[Обнаружены постройки.]
Я поднял взгляд. Одновременно с этим заявлением словно ниоткуда возник Гуппи. Кажется, он по какой-то причине не одобрял мою ВР и поэтому всегда нарушал ее правдоподобие.
– Что тут у нас?
Гуппи открыл картинку. Для нашего оптического телескопа дистанция была еще слишком велика, и я мог понять только то, что перед нами какая-то искусственная конструкция.
[Один из разведчиков приближается к структуре, чтобы получше ее изучить.]
– Отлично. Когда подойдет поближе и просканирует ее, пришли мне результаты. А пока что будем соблюдать осторожность.
[Слушаюсь.]
[Структура прислала нам голосовое сообщение.]
Интересно. Думаю, послание от Медейруша было бы более цилиндрическим и взрывоопасным.
– Включи его, пожалуйста.
Гуппи открыл звуковой файл.
«Братан, вали отсюда».
Мои глаза распахнулись. Я подавил приступ смеха.
– Ну что, Гуппи, кажется, мы нашли австралийский зонд. Который, если я все правильно помню, не существует.
Я постарался стереть с лица ухмылку.
– Ладно, давай откроем канал связи. Ну или что мы там открываем, если нужно поговорить.
Когда Гуппи кивнул мне, я обратился к структуре.
– Привет. Похоже, что вы – австралийский зонд. По крайней мере, я почти уверен в том, что китайского акцента у вас нет. Говорит Лин Йоханссон с корабля ВЕРЫ «Парадиз-8». К кому я обращаюсь?
– Я сказал – иди в задницу!
– Хм. Нет. Я не двигаюсь. Может, сделаете еще одну попытку?
Небольшая пауза, затем – ответ.
– Говорит император Мун. Ты находишься на территории Межгалактической Империи Халапеньо. Даю тебе последний шанс. Крути педали, пока не дали.
Он либо придуривается, либо у него реально крыша поехала.
Я уже начал различать часть деталей структуры – соединенные как попало постройки и геометрические фигуры. Своего рода версия Международной космической станции НАСА, созданная обдолбанным Сальвадором Дали. Интересно, есть ли там колонисты?
– Ладно, ваше величество, считайте меня послом Боббийской Федерации.
Воцарилась мертвая тишина. Однако наш разговор – если его можно так назвать – дал моим разведчикам время на то, чтобы подобраться поближе к структуре и просканировать ее. Гуппи развернул передо мной результаты. Ни одного живого существа на борту. Если честно, там вообще никого не было. Внутреннее пространство ничем не защищено от вакуума, и у многих частей не хватало целых стен. Никакой логики в этой структуре я не обнаружил.
Наконец он прервал молчание.
– Ты один? Я один.
Ну, по крайней мере, он решил поделиться информацией. Это хорошо.
– С вами я, ваше величество. Значит, вы не один.
– Что это за «ваше величество»? И ты кто такой?
– Как вас зовут?
– Генри Робертс. Я представляю Австралию в звездной гонке. Меня поймали агенты Империи Халапеньо, и теперь они пытают меня, чтобы выведать наши тайны.
(Гуппи, продолжай сканирование. Я хочу узнать, какие части этого… э-э… дворца… функционируют. И выясни, нет ли там где-нибудь зонда.)
– Расскажи о себе, Генри. Как тебя выбрали?
Снова пауза. Затем я услышал всхлип.
– Я – моряк. Был моряком. Много раз ходил в одиночное плавание. Правительство предложило мне эту работу, так как решило, что я – идеальный кандидат. Я не люблю людей, знаешь ли.
Еще один всхлип.
– Я скучаю по морю. Я скучаю по людям.
[Я идентифицировал основные подсистемы зонда. Ядро репликанта, реактор, системы автоматизированной фабрики. Зонд частично разобран и полностью интегрирован в структуру.]
– Спасибо, Гуппи. Заряди рельсотрон, ладно? Подбери что-нибудь подходящее для системы управления реактором, если сможешь по ней выстрелить.
Затем я снова обратился ко второму репликанту.
– Давно ты тут, Генри?
– Много веков. Они – рыбы. Они меня не отпускают. Они пытают меня. Они требуют внимания. Они заставляют меня строить новые комнаты.
Я вспомнил слова доктора Лэндерса о том, что репликанты сходят с ума. Я инженер, а не психиатр, но тут определенно попахивало безумием. Кто такие «они»? Никаких живых существ я тут не видел.
– Генри, ты управлять кораблем можешь? У тебя тело есть? Ты себя видишь?
– Что? Нет. Я – космический зонд. Правительство все у меня отняло. Я не ощущаю себя. Я тоскую по морю…
Ого. Многолетняя сенсорная депривация. Вероятно, он не обладал необходимыми знаниями, которые позволили бы ему создать ВР. Я вспомнил начало своего полета, те дни, когда я еще не собрал свою виртуальную реальность. Э-э… ну, то есть когда это еще не сделал Боб. Тогда я чувствовал себя полностью отрезанным от остального мира. Растянуть этот опыт на несколько десятилетий? Нет уж, спасибо.
– Генри, я могу вернуть тебе все это. Ты снова будешь путешествовать по морю. Просто позволь мне помочь тебе…
– Отвали!
Проклятье.
– Ты – один из них. Это просто еще одна пытка. Ты пытаешься воздействовать на мое сознание! ИДИ В ЗАД ИЛИ Я ТЕБЯ ВЗОРВУ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! ИДИ НА ХЕР ИДИ НА ХЕР ИДИ НА ХЕР ИДИ НА ХЕР ИДИ НА ХЕР ИДИ НА ХЕР ИДИ НА ХЕР ИДИ НА ХЕР…
Мой снаряд уничтожил систему управления реактором. Реактор, как и было предусмотрено заложенной в него программой, аккуратно отключился. А Генри, в соответствии с вшитыми в него программами репликанта, уснул.
Я на это не подписывался. Но и бросать парня в такой ситуации я не хотел.
В системе Эпсилона Индейца не оказалось ничего, кроме одной планеты-гиганта за пределами «зоны комфорта». Я дал себе слово, что при первой же возможности изучу систему получше. Но сначала следовало разобраться с Генри.
В системе не было огромных месторождений руды, но, к счастью, самые крупные Генри уже нашел. Я сразу же активировал автоматизированную фабрику на космической станции. Мне хотелось обсудить ситуацию с Биллом, но разговор с паузами в четырнадцать лет между репликами займет целую вечность. Я подумал о том, чтобы слетать обратно в Эпсилон Эридана – вместе с Генри.
Я внимательно изучил технику австралийцев. Она оказалась очень похожей на мою собственную. Нет, очень-очень похожа. Очевидно, шпионы действовали активно, и кто-то позаимствовал чьи-то чертежи. Такое сходство не могло возникнуть случайно.
Я тщательно извлек ядро репликанта из дворца и поручил фабрике построить нормальную «колыбель» для него, источник энергии и дополнительную память. Затем, убедившись в том, что Генри ничего не угрожает, я начал разбирать дворец на части. Да, мне было слегка стыдно, мне казалось, что я ворую чужое, но ведь Генри все это не нужно. Кроме того, так будет быстрее.
Генри не знал, как собрать ВР, но это умел я. Если я подключу Генри к своей системе, то, возможно, его удастся спасти.
Я немного постоял за спиной у Генри, вдыхая свежий соленый воздух. «Графиня» рассекала волны, слегка подпрыгивая. Бортовая качка немного меня тревожила, но Генри сказал, что все в порядке. Он знал этот корабль до последнего болта, когда был жив, поэтому воссоздать «Графиню» в ВР оказалось легко.
Южный Тихий океан протянулся от горизонта до горизонта во всех направлениях. Ветер дул с юго-востока, обещая нам легкий, не требующий особых усилий дневной переход. По крайней мере, так было написано в книгах. Я еще не до конца разобрался в этой теме.
Генри, стоявший за штурвалом, повернулся ко мне.
– Привет, Лин. Решил еще раз вторгнуться в мою жизнь?
Я ухмыльнулся. К Генри вернулась ясность рассудка, но сейчас он верил, что снова находится на Земле. Воспоминания о годах, проведенных в качестве репликанта, до сих пор напоминали о себе – он считал их кошмарами. Его ВР я постарался сделать как можно более реалистичной, и она включала в себя поедание пищи, сон, и… э-э… отправление естественных потребностей.
– Лин, я снова видел этот сон, – сказал Генри и содрогнулся. – Кошмар, в котором я не чувствую себя. Меня окружали какие-то вещи; они говорили со мной, привлекали мое внимание, требовали, чтобы я что-то строил. Во сне мир был бесконечным разворачивающимся свитком, состоящим из темноты…
Я сел.
– Но он слабеет, да? Он уже не такой напряженный?
Генри кивнул.
– Отлично. А теперь расскажи мне о том, как люди из правительства пришли к тебе и предложили стать репликантом для космического зонда…
Мы с Гомером удивленно переглянулись, затем прочитали сообщение еще раз.
Гомер недоверчиво и восхищенно покачал головой.
– Сукин сын. Он это сделал.
Я кивнул. Меня переполняли те же чувства.
– Кажется, это неплохой повод изменить график работы принтера.
Мы осмотрели готовый объект. Он, очевидно, не предназначался для продажи – ни хромированных деталей, ни логотипа… но, судя по документации, связь с другими звездными системами должна быть мгновенной. Почти дрожа от волнения, я включил прибор.
Я изучил меню, зарегистрировался в программе, а затем отправил сигнал Биллу.
На экране сразу же появилось изображение Билла.
– Привет, Райкер. Давно не виделись.
Еще бы. С точки зрения Билла, после нашего расставания прошло семнадцать лет. Для меня – меньше, спасибо Эйнштейну. Я откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и посмотрел на другой экран: на нем во все тридцать два зуба улыбался Гомер.
Билл помахал ему.
– Чувак, я вижу, что ты живой. И что ты больше не используешь аватар из мультфильма. Что-то произошло?
Гомер расхохотался.
– Прикинь, Райкер теперь со мной общается! Похоже, я теряю хватку!
Я изогнул бровь, словно Спок.
– Да, но сейчас ты мне не нужен.
Гомер, похоже, был потрясен. Билл улыбнулся нам обоим.
– Приятно узнать, что кое-что в этом мире остается неизменным, – сказал он. – И теперь, когда с приветствиями и обнимашками покончено, я могу выслать вам тонну обновлений для программ и улучшения для ВР.
– Черный список там есть? – спросил я, бросив взгляд на Гомера.
Билл ухмыльнулся.
– А теперь – главный вопрос. Какая ситуация на Земле?
Я открыл свои журналы.
– Вот. Сейчас я их тебе вышлю – так будет быстрее, чем объяснять. Эта штука рассчитана на обычный интерфейс ВР?
– Ага. Интерфейс объекта тот же самый, просто изменился метод транспортировки.
Я кивнул и толкнул файлы к нему. Билл на мгновение исчез, поглощая информацию, а затем снова появился на экране, радостно улыбаясь.
– Это круто! – Он помрачнел. – Нет, я не о том, что 99,9 % человечества погибло. Я про выживших. И про родственников, разумеется.
Я кивнул.
– Все нормально, Билл. Мы все несли чушь в подобных ситуациях. Но важно другое: удалось ли найти новый дом для человечества?
– А! Есть у меня один файл…
– Планеты-близнецы? – Глаза полковника Баттеруорта раскрылись от удивления.
– Да, именно так, как написано в файле. – Я знал, что ухмыляюсь, как идиот, но ничего не мог с собой поделать. Получив эту новость после стольких тревожных лет, я испытал огромное облегчение.
Полковник вопросительно посмотрел на меня.
– Вряд ли вы отдадите нам обе планеты. Полагаю, что право выбора получим мы, а вторая планета достанется шпицбергенцам. Как-то так, да?
Я недоверчиво посмотрел на него. Наверняка он меня испытывает. Не может быть, что он настолько тупой.
– Полковник, мы не отдадим целую планету двадцати тысячам человек. В теории мы могли бы разместить на одной из них все пятнадцать миллионов. Если кто-то из Бобов найдет другие планеты, тогда у нас появится выбор, но на данный момент все летят на Ромул или на Вулкан.
Полковник еле заметно улыбнулся. Так и есть: он меня проверял.
– Как скажете. Но если вы найдете другие планеты, я бы предложил изменить баланс популяций.
Я кивнул.
– Посмотрим, как пойдет, полковник. Слишком много неизвестных факторов, чтобы принимать окончательные решения. Но, по крайней мере, теперь у нас есть место, куда можно лететь.
– Верно. Как только корабли будут готовы, мы сможем отправиться в путь.
– Угу. Ну что же, сейчас я выступлю с обращением. Полагаю, вы тоже захотите при этом присутствовать.
Полковник улыбнулся.
– Я рад, что нам не придется жить под куполами на Эпсилоне Эридана-2. Не уверен, что туда вообще стоит лететь, разве что тут станет вообще невыносимо.
Колонизация Рагнарека постоянно всплывала в разговорах – с тех самых пор, как мы начали строить планы эмиграции, но большинство считало данный вариант крайней мерой. Я согласился с полковником: забыть о Рагнареке было приятно.
Новость земляне встретили с радостью и энтузиазмом. Но я совсем не ожидал, что они тут же начнут жаловаться! Оказалось, что никто не хочет делиться. Все – от крупнейшего анклава до самого крошечного – мечтали заполучить в свое распоряжение всю планету.
Мы с полковником Баттеруортом переглянулись, и я понял, что он ничуть не удивлен.
Я дал им выговориться, а затем взял слово.
– Ладно, ладно, я вас понял. Ситуация следующая: сейчас доступны две планеты. Извините, но других нет, и задерживать эмиграцию мы не можем, потому что Земля становится непригодной для жизни. Поэтому все пройдет таким образом: мы подготовимся к перевозке группы, и если ничего больше не появится, колонисты полетят либо на Вулкан, либо на Ромул. Когда и если станет доступна новая планета, группы получат право выбора в том порядке, в котором они покинули Землю.
– А они тем временем уже обоснуются на новом месте! – крикнул Вальтер в объектив своей камеры.
– Да, и, судя по уровню дружелюбия, который вы демонстрируете, они, несомненно, решат никуда не уезжать. – Для пущего эффекта я немного выждал. – Да, я знаю, что это не идеальный вариант, но речь ведь идет о выживании. Нам нужно бежать с тонущего корабля, но мы тратим слишком много времени, споря о том, кто сядет в какую шлюпку и с кем. Давайте сначала подумаем о том, как нам спастись, ладно?
– Как будто вас это волнует. Вы-то вообще ничем не рискуете, – сказал посол Джерролд, делегат из Новой Зеландии, бывший австралиец. Я почему-то ему не нравился. Подобная враждебность оставалась для меня загадкой, ведь никаких поводов быть настроенным за
– Я могу уйти в любое время, – улыбнулся я. – Просто проголосуйте за то, чтобы меня исключить, и тогда из уважения к вам я заберу свой мячик и пойду домой. – Я оглядел экраны видеосвязи. – Не хотите? Тогда вернемся к обсуждению реалистичных сценариев.
В тот же миг – без малейшего промедления – спор вспыхнул вновь.
Новости, полученные от Райкера и Гомера, оказались крайне интересными. Хранилище семян на Свальбарде – приятный сюрприз; оно сильно пригодилось бы нам при терраформировании Рагнарека. Там есть пара видов растений и мхов, которые могут расти на пока что бесплодной почве. И если они приживутся, то на несколько тысяч лет ускорят процесс обогащения атмосферы кислородом. Райкер обещал создать клона, который доставит мне семена.
Но больше всего меня порадовал вариант двигателя ВСПЛЕСК, который годится для больших объектов – таких, как астероиды или объекты пояса Койпера. На Эпсилон Эридана-2 требовалось сбросить пятьсот-шестьсот кубических километров льда, чтобы объединить моря, превратив их в океаны. Я думал о том, как переместить эти объекты пояса Койпера во внутреннюю часть системы. Если двигать их по гомановским траекториям, на достижение цели уйдут десятки, если не сотни лет. Для меня это проблемой не было, но ради людей, которым нужно место для жизни, следовало проявить чуть больше расторопности.
Двигатель ВСПЛЕСК для планетарных тел не был сложным, но для его изготовления требовалось огромное количество материалов. Мне пришла в голову мысль о том, чтобы с его помощью придать ускорение глыбе льда, вывести ее на орбиту, ведущую к Рагнареку, затем снять двигатель и доставить его к другой глыбе. Смыть, повторить. Если в тот момент, когда летучие айсберги появятся в финишной точке своего путешествия, в моем распоряжении окажется такой двигатель, все будет в шоколаде.
Я обсудил этот план с Гарфилдом. Судя по всему, он был настроен скептически.
– Билл, я понимаю механику, но тебе придется тщательно следить за тем, чтобы все прошло как надо. Ты не оставляешь себе никакого пространства для маневра.
Я пожал плечами.
– Ну, если я не поймаю одну из глыб, она просто пролетит мимо Рагнарека и врежется в солнце.
– Если ты не сможешь поймать одну, то, скорее всего, не поймаешь целое множество таких глыб. Может, запустишь пару симуляций?
– Гарфилд, в этом нет необходимости. Что ты ко мне прицепился?
– Слушай, Билл, кончай обращаться со мной, как с Игорем. Я тоже знаю математику. И мне кажется, что тебе стоит потратить на это время.
– В чем дело, Игорь – то есть Гарфилд? – Я ухмыльнулся ему, показывая, что шучу.
Гарфилд улыбнулся.
– Билл, я помню правило, придуманное Бобом: более старый Боб должен быть старшим. Но мне уже надоело быть на подхвате. У нас много работы, и я бы не хотел отсюда уходить, но наши рабочие отношения нуждаются в пересмотре.
Я задумчиво кивнул.
– Я помню, что ты приставал ко мне насчет проектов, которые нужно добавить в наш список дел. Ты об этом?
– Отчасти. Кроме того, я хочу больше влиять на то, над чем мы работаем. Изначальный Боб, можно сказать, был волком-одиночкой, и ты очень на него похож. Ты рассчитываешь, что я буду просто ходить за тобой хвостом, но мне это совсем не по душе.
Я заглянул к себе в душу, и оказалось, что я чувствую себя оскорбленным. Меня это не удивило. Но я совершенно точно не хотел, чтобы Гарфилд уходил. Мы отлично сработались и добились гораздо большего, чем каждый из нас мог бы сделать по отдельности. Пожалуй, мне нужно смирить свою гордыню.
– Ладно, Гарфилд, убедил. Но на прибавку к зарплате не рассчитывай.
Он рассмеялся и взмахнул рукой, указывая на чертеж, который все еще висел в воздухе, всеми забытый.
– Отлично. Теперь посмотри на план, произведи подсчеты и выясни, к чему могут привести допущенные ошибки.
Я кивнул. Одно из важных условий проекта состояло в том, что ледяные глыбы не должны врезаться в Рагнарек на скорости межпланетных перелетов. Их необходимо вывести на околопланетную орбиту и раздробить на части, чтобы лед падал на планету в виде дождя в течение нескольких недель.
По совету Гарфилда я создал несколько симуляций. Оказалось, что два таких двигателя позволят перевезти весь необходимый лед на Рагнарек за двадцать пять лет. Вот этот план мне нравился.
Гарфилд с трудом поймал мячик для софтбола и, тщательно его изучив, неловко швырнул обратно. Я содрогнулся, наблюдая за ним. Первоначальный Боб не был фанатом спорта, и даже в виртуальной реальности мы не улучшили базовую модель.
– Знаешь, на что это похоже? – спросил я.
– Да. Я кидаю так же, как и ты. А зачем мы вообще это делаем?
– Во-первых, это хороший тестовый сценарий для тонкой настройки ВР. Гомер говорит, что ее физика все еще немного не соответствует действительности. – Я несколько раз подбросил мяч на ладони. – Во-вторых – и это еще важнее, – если мы хотим по-прежнему ощущать себя людьми, то нам нужно не только сидеть в библиотеках, парках и на капитанских мостиках. Я не хочу превратиться в какого-то Доктора Зло. – Я бросил мяч. – Это не физическое упражнение, но оно напоминает нашим мозгам о том, какие ощущения мы получаем от действий.
Гарфилд бросил мяч мне. Мяч пролетел у меня над головой и с плеском упал в озеро.
– Упс! – ухмыльнулся Гарфилд.
Я взглянул на него как можно более сурово и создал еще один мяч.
– Я мог бы сделать еще кучу Бобов и вывести на поле пару команд…
– О господи, нет. Половина из них окажутся канадцами и начнут играть в хоккей.
Я рассмеялся и бросил ему новый мяч.
Два корабля-колонии, даже наполовину построенные, поражали воображение. У каждого будут два кольца с двигателями и огромная секция с охладителем для реактора – все необходимое для перемещения огромного грузового отсека, расположенного в центре. Так как груз – это десять тысяч человек, находящихся в стазисе, значительную часть массы корабля составляли щиты. Любому фанату научной фантастики моего времени корабль показался бы похожим на военный, но, разумеется, у него не было ни орудий, ни фазеров.
Один из кораблей находился в более законченном состоянии, чем другой – уступки, на которые мы пошли шпицбергенцам, заставили нас перераспределить производственные мощности. Третий корабль будет готов всего через четыре месяца после первых двух. Теперь мы пытались изменить расписание так, чтобы Первый и Второй были готовы одновременно.
Я усмехнулся, вспоминая два последних заседания ООН. Теперь, когда вопли остались в прошлом, происходящее стало больше напоминать проект из моей прошлой жизни. Технические задачи и инженерные проблемы. Всю работу выполнили ИМИ, так что мне даже не приходилось беспокоиться насчет персонала.
На Земле, конечно, продолжались переговоры: никто не желал молча согласиться с тем, что рядом с его именем в списке стоит пометка «когда-нибудь потом». Кроме того, мы по-прежнему должны были как-то решить проблему с полутора тысячами рейсов. Мы точно не знали, что оставшиеся на Земле непременно погибнут, но было ясно, что климат на планете ухудшается. В какой-то момент на планете, несмотря на все наши усилия, может начаться голод.
Гомер и его команда продолжали исследовать систему, а также улучшили методы доставки металла с поверхности планеты. Работа шла медленно и тяжело, ведь масштабы проекта были огромными. Я выделил Гомеру полдесятка принтеров (узнав об этом, полковник Баттеруорт, как и следовало ожидать, визжал, словно резаная свинья) и поручил ему создать полноценную производственную единицу. Пока что Гомер действовал лучше, чем я рассчитывал. Количество очищенного металла на Земле было значительным, даже если учесть последствия войны и орбитальной бомбардировки. Он уже напечатал новые принтеры, так что старые мы вернули обратно на верфь.
Гомер рассчитал все вероятности и снова включил свой комедийный монолог «Есть две новости – хорошая и плохая». Хорошая новость заключалась в том, что из добытых на Земле материалов можно построить значительно больше кораблей, чем мы предполагали. Плохая новость: к тому моменту, когда мы это сделаем, все уже давно умрут.
Казалось бы, 3D-принтеры должны были решить проблему нехватки материалов. Но на самом деле новые технологии просто сместили «бутылочное горлышко». Мы могли создать больше беспилотников, чтобы они добывали металлы и вывозили их из гравитационного колодца Земли, или строить корабли-колонии, или создавать принтеры, но при этом ничего не строить. Поиск оптимального пути требовал кропотливых вычислений, а величина ошибки была очень велика. Одна мысль о них заставляла меня скрежетать зубами.
Беспилотник добрался до места назначения. С помощью его камеры я стал следить за тем, как мимо проплывает корабль-колония. Через незаконченные отсеки в корабль тек непрерывный поток нагруженных беспилотников; наружу вылетали беспилотники с пустыми «клешнями». Окошко со списком текущих проблем было пустым. Принтеры удовлетворяли спрос на детали, команда Гомера снабжала их сырьем, и строительная бригада работала двадцать четыре часа в сутки.
Покачав головой, я закрыл окна с видеопотоками. Инспекция проведена.
Гомер и Чарльз сделали перерыв в патрулировании и вернулись на орбиту Земли. Мы воспользовались этой редкой возможностью для того, чтобы устроить встречу всех Бобов. Даже без обычных комментариев Артура, атмосфера была мрачноватой. Климат планеты продолжал ухудшаться – возможно, даже быстрее, чем раньше.
– Думаю, можно принять как данность, что вывезти из системы пятнадцать миллионов человек не удастся, – сказал Гомер. – Значит, мы должны как-то обеспечить им жизнь здесь.
– Нам поможет сортировка. – Чарльз ткнул пальцем в свой голографический глобус. – Сначала вывезем группы, которые находятся в самом бедственном положении, остальных переместим поближе к экватору.
Я покачал головой.
– Большинство территорий на экваторе не пригодны для жизни. Не из-за климата – на самом деле климат кое-где стал более мягким – но из-за нехватки инфраструктуры. Ее уничтожили авиабомбы и падающие с неба камни. Если в джунглях нет электричества и питьевой воды, и получишь джунгли, нельзя и высадить там людей, и надеяться, что они выживут.
– От джунглей мало что осталось, – парировал Артур.
Я скорчил гримасу.
– Знаю, Артур, но это ничего не меняет. Каким бы комфортным ни был климат, мы не можем переместить такое число людей туда, где нет инфраструктуры. А я не вижу смысла создавать временную инфраструктуру, если это негативно повлияет на строительство кораблей.
– Кроме того, Баттеруорт отложит кирпич, – печально улыбнулся Чарльз.
– Ладно, – вступил в разговор Гомер. – Значит, начинаем мозговой штурм. Может, поставим в космосе зеркала, чтобы они подогрели Землю?
Я удивленно посмотрел на него.
– В принципе, идея неплохая. Правда, много неизвестных факторов – ведь этим никто и никогда не занимался. Радиус зеркала должен составлять хотя бы тысячу километров – только тогда зеркало окажет ощутимый эффект. Кроме того, оно никак не повлияет на распространяющуюся радиацию и не восстановит разрушенные экосистемы – по крайней мере, в течение одной человеческой жизни.
– А Баттеруорт… – улыбнулся Чарльз.
– Отложит кирпич! – хором ответили мы. Любые изменения в планах вызывали одну и ту же реакцию у полковника Баттеруорта, и она уже превратилась в своего рода клише.
Гомер пожал плечами. Он тоже провел все расчеты.
– Давайте изложим наш план полковнику и посмотрим, упадет ли он, схватившись за сердце.
– Космические станции? – предложил Чарльз. – Но у них та же проблема, что и у колоний на Луне. Если мы начнем строить здания и инфраструктуру, чтобы сохранить жизнь людей, то на несколько десятилетий задержим создание кораблей-колоний. И построек должно хватить на значительную часть из этих пятнадцати миллионов, иначе все наши усилия будут потрачены впустую.
Я мрачно кивнул. Подобные мысли приходили и в мою голову. Неудивительно, что остальные Бобы тоже об этом подумали. Но все, что мы попытаемся сделать, отвлечет нас от кораблестроительства. Любое нововведение должно незначительно влиять на главный план, либо принести огромную пользу за достаточно короткое время.
– И хуже всего то, – сказал Артур, – что даже если мы ни на шаг не отойдем от нашего нынешнего плана, то все равно не спасем всех.
Я почесал в затылке.
– Мы постоянно к этому возвращаемся. Все наши идеи никак не улучшают ситуацию в целом. Думаю, сейчас мы можем лишь придерживаться выбранного курса и надеяться на то, что закончим работу раньше срока.
Я окинул взглядом остальных. Никто не хотел смотреть мне в глаза.
Я ухмыльнулся.
– Черный кирпич без каких-либо отличительных особенностей. Размеры – один на четыре на девять. – Я посмотрел на Марвина.
Он закрыл лицо руками и отчаянно замотал головой.
– На заднем плане играет «Так говорил Заратустра», – продолжил я.
Марвин застонал.
– Дельтанцы вскакивают, один из них бросает в воздух кость… – Марвин опустил руки и закатил глаза. Я подождал еще несколько секунд – для пущего эффекта, а затем сменил гнев на милость. – Значит, просто возьмем беспилотник?
Марвин потер переносицу.
– Даже не верится, что мы с тобой родственники.
Я со смехом повернулся к столу.
– Кстати, у нас ведь теперь есть беспилотники с динамиками, так что мы можем разговаривать с дельтанцами. Пожалуй, я не буду устанавливать контакт с кем-то из старейшин, а сразу отправлюсь к Архимеду.
– О, вот тут я с тобой согласен. Все остальные, скорее всего, просто сбегут с воплями. Архимед же заинтересуется.
Я кивнул.
– Значит, никакой фоновой музыки?
– Угу.
Судя по картинке, которую передавал беспилотник-наблюдатель, Архимед, как обычно, обходил окрестности. Он каждый день менял свой маршрут и в последнее время стал копать ямки в случайно выбранных местах, пытаясь найти новые кремни. Раньше его сопровождали двое других юнцов, но им это быстро надоело.
Я расположил один из беспилотников на дереве, которое стояло рядом с маршрутом Архимеда. Беспилотник замаскировался, и даже если Архимед его заметит, то решит, что он – просто часть ствола.
Дельтанский язык оказался настолько гортанным, что человек не в силах его воспроизвести, поэтому я настроил программу-переводчик так, чтобы говорить по-английски, не заботясь о тонкостях.
– Архимед.
Архимед дернулся, затем встал в защитную стойку и начал оглядываться по сторонам.
– Не бойся. Я хочу помочь тебе и твоему народу.
Архимед медленно выпрямился, но продолжил искать источник голоса.
– Кто ты? Где ты?
– Архимед, я так далеко, что ты не можешь меня увидеть. Я – тот, кто уничтожил гориллоида, который на тебя напал. Кроме того, именно я принес кремень.
Глаза Архимеда вспыхнули. Кремень был бесценным сокровищем. Теперь я полностью завладел его вниманием.
– Чего ты хочешь?
Мне в голову пришли самые разные варианты ответа, но потом я решил не усложнять.
– Я хочу, чтобы твой народ ушел отсюда и вернулся в одну из старых деревень.
Архимед широко раскрыл глаза.
– Значит, старый Моисей не наврал? Значит, были и другие деревни?
– Да, Архимед. И в некоторых из них лучше, чем здесь.
– В них есть кремни?
– Да, и там больше воды, больше пищи, лучше укрепления.
Он сощурился.
– Если это так, то почему мы оттуда ушли? Почему не остались там?
Я с улыбкой посмотрел на Марвина.
– А он не дурак, – сказал он.
– Вам нужно было остаться там, Архимед, но в то время твой народ об этом не подумал. А потом их оттуда прогнали.
– Но зачем ты говоришь об этом мне? Почему не обратишься к старейшинам?
– А они меня послушают?
Пока мы разговаривали, Архимед искал, откуда доносится мой голос. Его лицо вспыхнуло от радости, когда он заметил странный участок ствола.
– Ты – дерево?
– Нет, но прямо сейчас я в нем. Они меня послушают?
Архимед фыркнул.
– Они такие глупые. У них нет ответов, но они не задают вопросов. Они просто едят, спят и охотятся.
Я потратил еще несколько минут, обсуждая с ним эту тему. В конце концов он согласился поговорить со старейшинами, но взял с меня слово, что я – если это необходимо – подам какой-нибудь знак. В ответ я отключил камуфляж беспилотника и подвел его к Архимеду.
– Так сойдет?
Архимед застыл, и его глаза стали огромными, но он заставил себя остаться на месте.
– Годится.
Старейшины сели полукругом лицом к Архимеду. Разговор, похоже, не клеился. Да, Архимед многого достиг за последнее время, и но он все еще был просто юношей. Даже его сверстники начали смеяться над ним.
В конце концов я решил, что с меня хватит. Я активировал беспилотник и остановил его в воздухе над головой Архимеда. Смех и разговоры смолкли так резко, словно кто-то щелкнул выключателем.
Архимед, не будь дурак, сразу понял, почему все его соплеменники смотрят в точку у него над головой. Он, прирожденный артист, не поднял взгляд и не стал упоминать о беспилотнике, а просто сложил руки на груди и самодовольно улыбнулся.
– Общие черты можно найти даже у самых непохожих друг на друга культур, – заметил Марвин.
– И даже у разных видов, – ответил я.
Все прекрасно помнили разлетевшегося на части гориллоида, а беспилотник выглядел достаточно похожим на снаряд. Его вид убедил дельтанцев, и после его появления Архимеду уже никто не возражал. Архимед объяснил им все то, что ему сказал я, а когда он закончил, Моисей вскочил и принялся орать на всех. Его речь была бессвязной и в основном состояла из вариантов фразы: «Я же говорил». Похоже, что его истории уже много лет считались бреднями, но сегодня он был отмщен.
В конце концов Моисей умолк, и старейшины снова повернулись к Архимеду. Один из них (я решил дать ему имя «Хоффа») спросил Архимеда, защитит ли их от гориллоидов парящая в воздухе штука.
Архимед посмотрел на беспилотник, наконец признавая его присутствие.
– Он называет себя
Он обвел взглядом старейшин.
– Боубэ могут нам помочь, но их мало, и, убивая гориллоида, они погибают. Они будут направлять нас и помогут нам, но сражаться мы должны сами.
– Мы будем драться – хоть здесь, хоть в другом месте, – вставил свое слово Арнольд, который стоял за пределами круга и внимательно слушал разговор. – Боубэ прав – это место слишком открытое, здесь трудно обороняться. И мне нравится, что у нас будет больше топоров и копий. – Чтобы подчеркнуть свои слова, он взмахнул топором, едва не задев нескольких зрителей.
Споры продолжались несколько часов. Часть дельтанцев, как и следовало ожидать, хотели сохранить статус-кво – просто потому, что привыкли к нему. Они яростно отвергли план Архимеда и в какой-то момент даже предложили отправить на разведку отряд дельтанцев. Арнольд отверг эту идею, заметив, что не хочет возвращаться в лагерь, заваленный трупами.
– Господи! Совсем как на Земле! – воскликнул я, глядя на Марвина.
– Ага, – ответил он. – Похоже, что политики везде одинаковые – в любой точке вселенной.
[Входящее сообщение УППС из альфы Центавра]
– Круто! – Я отложил файл, с которым работал. – Келвин или Гоку?
[Барт.]
Я удивленно посмотрел на Гуппи. На мой взгляд, он отреагировал точно так же, как и всегда.
Я вздохнул и включил связь.
– Билл.
– Привет, Билл, это Барт. Я из первой группы Келвина. Ух ты, это…
Я вошел в виртуальную реальность Барта. Да, это немного невежливо – вторгаться в чужую ВР без приглашения, – но мне очень нравилось видеть свой ошеломленный взгляд.
ВР Барта сразу пришлась мне по душе. Он создал бревенчатую хижину с целой кучей ковров и одеял, тяжелой, сделанной вручную мебелью, чугунной печкой и камином. Она напомнила мне место, куда отец возил нас на каникулах.
Барт сидел в большом кресле-качалке, в котором чаще всего отдыхал папа. Вид у него был отменный. Я мысленно добавил еще одну пометку в свой УППС-ящик.
– Господи…
Я рассмеялся, видя его замешательство.
– Добро пожаловать в БобНет. Мгновенная связь в радиусе до 25 световых лет. Итак, Барт, что стало с Келвином и Гоку?
Прежде чем ответить, Барт проверил качество ВР. Они все так делали.
– В соответствии с инструкцией парни провели разведку в системах альфы Центравра-А и альфы Центавра-B. В системе A они нашли работающую на полную мощность бразильскую фабрику, а в B – обломки зонда СШЕ и автоматизированную фабрику. Кажется, зонды СШЕ можно больше не искать. – Барт пожал плечами. – Они напали на бразильский комплекс – и уничтожили его. Кстати, «Парадизы» третьей версии оказались очень эффективными.
– Великолепно. Там есть планеты, которые можно колонизировать?
– Нет. – Барт медленно покачал головой. – В системе огромное количество ресурсов, но жить там нельзя. И, кстати, не все так радужно. Один из бразильских зондов ушел, хотя, кажется, он не был до конца достроен. Возможно, у него нет оружия или оборудования для автоматизированной фабрики.
– М-м… – Я немного подумал. – Не очень хорошая новость. Скорее всего, Медейруш попытается захватить чужой комплекс. Или ненадолго затаится, а затем устроит налет на вас.
– Не бойся, мы установили системы раннего оповещения и тщательно просканировали систему. Полагаю, он отправится в другое место.
Я пожал плечами. Зацикливаться на этом не стоило. В данный момент мы не могли его выследить, так нам придется ждать, когда он объявится.
– В общем, – продолжил Барт, – Келвин и Гоку подготовили к работе фабрику Бобов и улетели. А я получил твое сообщение и сразу построил УППС. На этом мои новости заканчиваются.
Барт толкнул в мою сторону папку. Я быстро просмотрел ее содержимое. Ничего ошеломляющего. Я довольно улыбнулся, узнав о том, как удачно сработали улучшения, внесенные в третью версию. Если теперь Медейруш захочет с нами конкурировать, ему придется сильно напрячься.
– Хорошо, что у нас появилась фабрика, производящая Бобов, – сказал я. – После отправки последней группы я слегка с этим притормозил. Теперь мне будет не так стыдно.
Барт улыбнулся в ответ. Мы еще немного поболтали, и Барт пообещал заглядывать иногда и играть со мной в бейсбол. Построим еще двух Бобов, и у нас будет целая команда!
Я мягко притормозил, входя в систему 82 Эридана. Судя по данным астрономов, это был очень хороший кандидат для поиска подходящей планеты. Звезда класса G5V была меньше и более тусклой, чем Солнце, но ее характеристики все равно оставались в диапазоне, который нужен людям.
Я не хотел задирать нос, но уже понимал, что на моем счету уже две хорошие находки. Вряд ли я, как Боб-1, смогу нарисовать на борту силуэт бразильца, но, возможно, у меня будет пара планет с зелеными галочками. То, что доктор прописал.
Результаты, полученные в ходе исследования системы, стали медленно поступать, и Гуппи наконец объявил о том, что мы нашли золотую жилу: сразу две планеты в зоне комфорта, хотя одна из них находилась на внутренней границе, а вторая – почти на внешней. Все равно это потрясающе. Будьте так любезны, нарисуйте мне
Мечтая поскорее сообщить хорошую новость Биллу, я направил свои антенны на Эпсилон Эридана и начал отсылать ему данные телеметрии.
Я выбрал курс к той из двух планет, которая находилась поближе. У нее была большая луна на внешней орбите и еще одна, поменьше – на внутренней. Большая луна почему-то была голубого цвета. Я предположил, что на ней – как и на самой планете – есть водоемы.
Когда я начал сбрасывать скорость, чтобы выйти на околопланетную орбиту, включилась сигнализация. Я быстро выявил причину: из-за луны на меня, агрессивно ускоряясь, летели четыре ракеты.
Черт! Я развернулся и бросился наутек, но они, очевидно, двигались значительно быстрее меня. Я произвел расчеты, изучил разные варианты, но решения так и не нашел. Выдав своим снарядам дополнительные инструкции – разобраться с ракетами и искать корабль с параметрами бразильца, я запустил все восемь – как обычно, по два.
Когда снаряды направились к ракетам, сигнализация снова взревела. Появились еще четыре ракеты – на этот раз они двигались с
Медейруш решил меня перехитрить, и у него это отлично получилось.
Открывая огонь по приближающимся ракетам, я убедился в том, что моя система связи все еще включена, и отправил описание ситуации и свою резервную копию. Хладнокровная часть моего сознания заявила, что я не успею это сделать. Черт.
Последние две ракеты заполнили собой все…
– Полковник, они умирают!
Полковник выпятил подбородок: верный признак того, что меня ждет тяжелый бой. В прошлом году организация ДУЛО начала нападать на склады и фабрики, производящие продовольствие. Большинство этих попыток были лишь символическими, декларацией о намерениях. Но в ходе трех последних терактов они уничтожили припасы групп, которые и так уже находились в бедственном положении. Теперь у них уже закончилось продовольствие или скоро закончится, а на календаре была лишь середина января. Если они не начнут есть друг друга, то к весне умрет несколько сотен людей.
К сожалению, в текущем политическом климате ощущалась явная нехватка сочувствия. Для большинства гибель двух групп означало только то, что в очереди на эмиграцию стало двумя конкурентами меньше.
Больше всего запасов было у СШЕ, у анклава ВЕРЫ и у шпицбергенцев, но они твердо заявили о том, что никому помогать не собираются. Шпицбергенцы в особенности пытались растянуть свои запасы так, чтобы их хватило подольше. Их урожаи с каждым годом уменьшались. Через несколько лет шпицбергенцы станут нищими.
Три часа я уговаривал, умолял и угрожал – и не добился ровным счетом ничего. Они знали, что я их не брошу, и поэтому понимали, что мои угрозы – это блеф.
Все это вызвало у меня такое отвращение, что я разорвал видеосвязь, даже не попрощавшись.
Гомер, следивший за всем, посмотрел на меня из окна чата.
– Черт побери, мы прямо между молотом и наковальней!
Я мрачно кивнул. У меня закончились идеи – по крайней мере, на данный момент.
– Дальше будет еще хуже, ведь климат не улучшается, – добавил Гомер. – Многие группы не производят достаточное количество продовольствия и выживают только за счет резервов.
– Спасибо, Гомер. Умеешь ты поддержать. Именно это сейчас мне и нужно.
Гомер пожал плечами. Ну да, на самом деле он не пытался меня разозлить.
– Что нам нужно, Райкер, так это заняться фермерством.
– Гомер, мы это уже обсуждали. Да, можно построить фермы там, где раньше были тропики, но они просуществуют лет двадцать, не больше. И нам придется создавать инфраструктуру. Ведь сейчас сельскохозяйственная инфраструктура находится в бывших умеренных зонах.
Гомер уставился в пустоту, поглаживая подбородок.
– Я все думаю про космические станции. Что-то не дает мне покоя…
Я собирался возразить, но Гомер поднял руку, останавливая меня.
– Знаю, Райкер. Слишком сложно, мало людей на космической станции, слишком большой риск. Но мне кажется, что мы просто рассматриваем проблему не под тем углом.
Я вяло пожал плечами и начал отвечать, как вдруг Гомер крикнул: «Черт!» – и застыл.
Я представил себе, что в Гомера попала ракета, и запаниковал, но он сразу же ожил.
– Артур погиб, – сообщил Гомер. Я еще никогда не видел его таким разъяренным. – Только что пришла телеметрия от беспилотников, которые работают в окрестностях Сатурна. Он осматривал какие-то обломки, как вдруг произошел ядерный взрыв. Сейчас я получаю отчеты от беспилотников, которые находятся дальше от него. – Гомер вздохнул. – Мина-ловушка. Выяснить, кто ее установил, невозможно. Я несколько раз говорил ему, чтобы он опасался таких штук. Он забыл об осторожности.
– Он запасную копию сделал? – спросил я, уже зная ответ. Хранить копию на борту корабля легко, но в таком случае, как этот, довольно бессмысленно. А у всех остальных нет места на то, чтобы хранить чужие копии. Именно поэтому в моем списке дел был пункт: «построить хранилище на космической станции в Солнечной системе». И, как и 99 % процентов моего списка дел, ему был присвоен статус «Когда-нибудь».
Я помолчал, мысленно оплакивая Артура. Да, он был нытиком, но все-таки он – один из нас. Гомер смотрел на меня выжидающе, и, собравшись с силами, я взял себя в руки.
– Так, Гомер, поручи беспилотникам собрать все, что можно, а я поговорю с полковником. Похоже, нам снова придется менять расписание. Без четвертого Боба мы не справимся. И, кажется, нам все-таки нужна матрица для хранения.
– М-м… Есть и альтернатива, – заметил Гомер. – Часть принтеров мы выделили для моих проектов, связанных с поисками ресурсов на Земле. Не могу сказать, что они простаивают, но, по крайней мере, полковник Баттеруорт не нависает над ними и не опаляет их своим дыханием.
Я рассмеялся, представив себе этот неожиданный образ. Да, Гомер прав. Я кивнул ему и отправил Биллу некролог Артура – для архивов. Как только Чарльз вернется на орбиту Земли, мы устроим поминки.
На подготовку ушел почти месяц. Путь к лучшей деревне будет длинным и тяжелым. Из разговора с Моисеем я сделал вывод, что ее оставили одной из первых и, к сожалению, именно в ней были самые богатые залежи кремня.
Почему ее слабо охраняли, Моисей не объяснил. Похоже, он был еще совсем мелким, и большинство его сведений о том времени он получил из третьих рук. Он был одним из последних дельтанцев, которых учили обрабатывать кремень, прежде чем их вынудили покинуть родные места.
Марвин изучил маршрут, по которому им придется пройти. По центру континента тянулся горный хребет, и мы нашли только два перевала, по которым можно пройти. На этом участке пути добыть продовольствие не удастся – разве что племени очень сильно повезет.
То ли дельтанцы забыли методы консервирования пищи, то ли вообще их не изобрели, но мне пришлось учить их, как вялить мясо. Дельтанцы сразу поняли преимущества данного метода и с энтузиазмом воспользовались им.
Дельтанцы упорно работали, создавая запасы перед путешествием. Как только решение было принято, все его поддержали, и поскольку я сразу же подарил им ценные знания, племя убедилось в том, что я веду их в правильном направлении.
Время от времени на границах территории дельтанцев мы видели гориллоидов. Возможно, они поджидали удобного случая, искали одиноких жертв, но, похоже, в ходе последнего столкновения им здорово досталось, и поэтому нападать на охотничьи отряды дельтанцев они не осмеливались. Возможно, что свою роль сыграли и беспилотники, которые время от времени пролетали у них над головами. Я с радостью внушал им страх к боубэ.
Пока дельтанцы готовились к дальней дороге, мы с Марвином производили снаряды. Они не были идеальным оружием: применять их в бою с гориллоидами – все равно что глушить рыбу динамитом, но они лучше, чем ничего. С другой стороны, недостаток точности они компенсировали мощным драматическим эффектом.
Кроме того, мы столкнулись с еще одной проблемой. Оказалось, что у дельтанцев годовой цикл размножения, и многие были близки к тому, чтобы принести потомство. Поэтому племя, разумеется, не хотело отправляться в путь до того, как родится новое поколение.
Авторитет Архимеда среди других юношей вырос до небес. Архимед фактически теперь стал членом совета племени, чем не мог похвастаться даже Арнольд. Еще я заметил, что у Архимеда начался пубертатный период. Скорее всего, через несколько лет мы увидим целую стайку резвящихся мини-Архимедов.
Я был не против. Разговоры с ним значительно отличались от моих бесед с остальными членами племени.
Наконец настал день, который мы ждали. Племя построилось в колонну, погрузило свое имущество на волокуши (еще один подарок от боубэ) и отправилось в неведомые для них земли.
Гориллоиды в тот день держались за пределами досягаемости и внимательно наблюдали за парадом. Понимали ли гориллоиды, что их бывшие жертвы уходят отсюда раз и навсегда или просто пускали слюнки, глядя на ходячий обед? В любом случае первый гориллоид, который проявит агрессию, получит снаряд прямо в морду. Я был готов ко всему и просто ждал шанса стереть кого-нибудь в порошок.
Первая ночевка прошла далеко не блестяще. Шел сильный дождь. Мне приходилось напоминать себе, что дельтанцы к этому привыкли. У них не было палаток, только сшитые друг с другом шкуры, которыми накрывалась каждая семья, и поэтому я твердо решил познакомить Архимеда с концепцией шестов для палатки.
– Притормози, о великий. Иначе ты и глазом не моргнешь, а они уже будут есть гамбургеры с картошкой фри и смотреть телевизор. – Марвин откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на затылке. – Я серьезно: не стоит подбрасывать им целую тонну идей. Мне кажется, что парящих в воздухе металлических божеств более чем достаточно.
– Забавно, что ты упомянул об этом. – Я задумчиво нахмурился. – Ты не заметил, что у них нет никакого понятия о религии?
Марвин взмахнул рукой.
– У них есть примитивный анимизм – они воздают почести убитому животному, поклоняются усопшим и так далее. Сомневаюсь, что на стадии охоты и собирательства люди сильно от них отличались. – Он резко наклонился вперед. – А, кстати… Ты понимаешь, что у нас есть возможность задокументировать весь их доисторический режим – по крайней мере, с того момента, как сюда прибыли мы?
– Уже начал, Марв.
Племя устроилось на ночлег, и я расставил вокруг лагеря беспилотников: они будут охранять стоянку и известят меня, если дельтанцам будет грозить опасность. Затем я повернулся к Марвину.
– Я заметил, что ты приступил к созданию новой партии Бобов. Нет, только не думай, что я жалуюсь: ведь это в списке наших главных задач. Но скажи: тебе здесь уже надоело?
Он улыбнулся.
– Сразу я валить не собираюсь, но да, я мечтаю о приключениях. С одной стороны, мне интересно узнать, как тут все обернется. С другой – это все-таки твой проект. Может, где-то там, вдали, есть другая планета с разумными существами, предназначенная для меня.
Я кивнул.
– А как исследования планеты? Других дельтанцев нашел?
– Не-а. Этот континент – колыбель цивилизации дельтанцев. Они – строго местная мутация. Есть куча родственных им видов, но никто, кроме них, не разводит огонь и не создает инструменты.
Я создал глобус Эдема и просмотрел накопленную нами информацию. Это дало мне время подумать. Расставаться с Марвином мне не хотелось. Почему-то я оказался не таким волком-одиночкой, как исходный Боб. Я с ужасом представил себе то, как снова останусь в одиночестве.
Я посмотрел на Марвина и со вздохом очистил голографический экран.
Миграция дельтанцев шла практически по расписанию, и племя, похоже, освоилось с новым распорядком дня. Я, в отличие от дельтанцев, не настолько расслабился. Гориллоиды, которым мы когда-то вломили, остались далеко позади. Другие гориллоиды, которых мы встретим здесь, увидят только беззащитных жертв. Предвидя это, мы с Марвином удвоили число беспилотников, которые охраняли лагерь дельтанцев по ночам.
Поэтому я страшно разозлился, когда нападение произошло днем.
Если сравнивать с другими набегами гориллоидов, этот не особенно впечатлял. Около десятка животных напали на отставшую семью и унесли двух детей раньше, чем все остальные успели отреагировать. Дельтанцы погнались за похитителями, пытаясь отрезать их от леса.
В данной ситуации снаряд представлял опасность не только для гориллоидов, но и для малышей-дельтанцев, поэтому мы решили, что беспилотники полетят над гориллоидами, чтобы отвлекать их внимание и сбивать с толку. Выбранный нами метод сработал. Довольно быстро дельтанцы догнали и насадили на копья половину гориллоидов, а остальные, вопя от страха, скрылись среди деревьев.
К сожалению, один из малышей погиб. Очевидно, гориллоид, который его нес, не хотел, чтобы тот сбежал.
В тот же вечер дельтанцы похоронили погибшего. Они были опечалены, однако никто не говорил, что это переселение – ошибка. Люди в подобной ситуации наверняка не обошлись бы без взаимных обвинений. Но дельтанцы приняли это как должное. Возможно, они философы, а может – фаталисты.
– Теперь нападения участятся, – сказал Марвин.
– Ты про гориллоидов? Да, знаю. Но днем мы мало что можем сделать. Инфракрасные детекторы бесполезны. Кроме того, в лагере все движутся – и чаще всего с разными скоростями – а территория, за которой нужно наблюдать, просто слишком велика.
Марвин вздохнул.
– Проблема в том, что даже после рождения малышей генный пул слишком мал.
Я кивнул.
– Слушай, Марвин, ты вроде говорил, что тут есть и другие группы? Может, объединим их?
– Неплохая мысль. Это будет полезно для всех. Пожалуй, по ночам я буду выпускать беспилотники на большой высоте, чтобы они искали другие костры. Если кого-нибудь найдем, отправим к ним боубэ, чтобы он их уговорил.
Я ухмыльнулся. Меня, бога-новичка, никто особо не уважал – даже мои собственные клоны.
Группа мигрирующих дельтанцев увеличилась. Мы нашли еще несколько семей групп и убедили их присоединиться к нам, но, кроме того, сама процессия создавала достаточно шума, что ее замечали издалека. К концу первого месяца не проходило и дня, чтобы к нам не присоединялась одна или даже несколько групп. Хотя на переговорах часто возникали проблемы (отдельные дельтанцы пытались заявить о своем приоритете), обычно их удавалось уладить в ходе словесной перепалки. По-моему, этому способствовали копья с кремневыми наконечниками и Арнольд с его здоровенным топором.
Мы с Марвином старались держать беспилотники подальше от посторонних глаз, особенно когда поблизости были новички: нам не хотелось никого пугать. Но рано или поздно кто-то упоминал о беспилотниках или они пролетали рядом с лагерем. Результаты обычно оказывались комическими. Дельтанцы реагировали на НЛО точно так же, как это сделали бы люди.
Численность нашей группы уже превысила пятьсот особей, и значительную часть из них составляли женщины и дети. Поэтому мы с Марвином с облегчением вздохнули, когда дельтанцы добрались до первого перевала.
На этой части пути их тоже поджидали опасности. Здесь дельтанцам придется идти по горам, на большой высоте, где климат значительно холоднее того, к которому они привыкли. Здесь негде было укрыться от непогоды и от хищников, и, кроме того, здесь было очень мало дичи.
Прежде чем они начали восхождение, я заставил их еще раз оценить свои запасы. На неделю или две они станут единственным источником пищи, и поэтому следовало все очень тщательно рассчитать.
В горы они отправились рано поутру, чтобы за день пройти побольше. Я знал, что их скорость с каждым днем будет быстро падать, и поэтому им был нужен хороший старт.
До вершины перевала они добирались четыре дня – потрясающий результат, ведь закладывались мы на шесть. Но здесь дул жуткий ветер, и поэтому останавливаться никто не захотел. На ночлег племя остановилось лишь с наступлением темноты.
Спуск – по очевидным причинам – прошел быстрее. Через три дня наша группа снова оказалась в лесу, даже сохранив часть запасов. Чтобы отпраздновать свою удачу, они разбили лагерь на опушке леса и отдыхали целый день, поедая остатки пищи. Отныне они смогут заниматься охотой и собирательством.
Два дня спустя произошла катастрофа.
[Брандмауэр воспрепятствовал попытке взлома.]
Я напрягся. Заседание ООН отошло для меня на второй план.
– Что? Кто-то пытается нас взломать? – спросил я у Гуппи.
[Ответ утвердительный. Источником, вероятно, является входящий видеосигнал, поступающий с заседания ООН.]
– Это долгосрочная угроза?
Вместо ответа Гуппи открыл отслеживание стека. Я изучил списки: похоже, что хакер атаковал нас, исходя из своих представлений о базовой модели «Парадиза». В первых «Парадизах» брандмауэров не было; их создатели предполагали, что все сообщения будут зашифрованными. Но, похоже, что в программах шифрования была лазейка, и кто-то внедрил в нее пакеты, которые наткнулись прямо на изобретенный Бобом-1 брандмауэр.
Я проверил, что система связи ООН записывает весь трафик. Хакером я займусь позднее. Я почти не сомневался в том, что эту попытку предпринял кто-то из анклава ВЕРЫ, но мне хотелось сначала получить доказательства, и лишь затем выдвигать обвинения. Да и что мне делать с хакером? Я же не могу пожаловаться на него в Интерпол.
Сегодняшнее заседание ООН было посвящено текущим делам, поэтому я решил пораньше взяться за административные проблемы.
Сообщение, которое прислал Гомер, состояло всего из одной фразы: «Космическая станция!» Да, с восклицательным знаком. Я не понимал, как он собирается сделать эту идею жизнеспособной, но когда у меня выпадет свободная минутка, нам с ним непременно нужно поговорить.
Я снова взглянул на картинку с заседания ООН, но там по-прежнему не происходило ничего примечательного.
Еще пришло сообщение от Джулии – довольно длинное. Джулия рассказывала об истории нашей семьи. Кажется, она без каких-либо сомнений признала во мне своего родственника. При мысли об этом у меня комок подкатывал к горлу, и я надеялся, что она общается со мной не только по приказу Кренстона.
[Источник – Новая Зеландия.]
Гуппи выяснил, из какого потока взялись те пакеты. Новая Зеландия? Бред какой-то. Помимо всего прочего это означало, что у меня не будет улик против Кренстона. Может, я должен блефовать?
Попытка взлома ни к чему не привела, и поэтому я позволил хакеру трудиться дальше.
Я отправил сигнал Гомеру, и он ответил, что у него есть время поговорить. Возможность без какой-либо задержки общаться с собеседником, который находится в другом конце Солнечной системы, снова привела меня в трепет.
– Космическая станция? – спросил я, появляясь в виртуальной реальности Гомера.
Гомер свернул окно, на которое смотрел, и повернулся ко мне.
– Она – решение всех наших проблем, – ухмыльнулся он.
– Нет. Разве что ты нашел что-то новое.
– Всего лишь новую точку зрения, – сказал Гомер. – Мы думали о космических станциях лишь как о месте, где можно разместить людей. И из этого, разумеется, ничего не получится: нужно следить за качеством воздуха, за параметрами гравитации, обеспечивать дополнительную защиту от излучения, от микрометеоритов, строить жилые отсеки, кормить людей, развлекать и так далее. Но если мы не пытаемся поселить там людей, инженерные проблемы становятся значительно проще. – Гомер выжидательно посмотрел на меня.
– Ну все, Гомер, я сдаюсь. Мы будем выращивать скот? Или… – Я широко раскрыл глаза.
– Эврика! – воскликнул он и направил на меня указательный палец. – Сельское хозяйство. Нужно просто придать станции небольшое вращение, чтобы создать «верх» и «низ», и поэтому общая деформация, которую нужно учитывать, значительно уменьшается. Внутри может быть просто одна большая пещера, и солнечный свет там доступен круглые сутки. Немного оборудования, которое будет следить за составом воздуха и регулировать температуру, и мы в шоколаде.
Я обдумал его слова.
– Растения поглощают углекислый газ и производят кислород. Повернуть этот процесс вспять может любой ребенок с коробком спичек. Но нам нужно производить калории с максимально возможной плотностью. У тебя есть какие-то соображения на этот счет?
Гомер показал мне большой палец.
– Еще бы, черт побери. Помнишь, в библиотеке была статья про генно-модифицированную пуэрарию? Повышенное содержание питательных веществ, простые условия выращивания, усваивается человеком…
– А еще ей нужен высокий уровень освещения и оптимальная температура – от 20 до 30 градусов по Цельсию. Где мы найдем такие условия? А нет, стоп… – Я ухмыльнулся.
– Ага. И поскольку теперь у нас есть доступ к хранилищам на Шпицбергене, мы можем выбрать тот сорт, который лучше всего соответствует среде, которую мы создадим. – Гомер сделал паузу и поднял вверх указательный палец. – Но пуэрарии нужно очень много воды. Ее придется постоянно завозить с Земли, если только мы не подгоним айсберги с Сатурна…
– …с помощью астероидов-«бульдозеров». – Пока мы с Гомером обсуждали его идею, она начинала все больше мне нравиться. – А их можно также использовать для перевозки реголита, из которого мы сделаем почву. Удобрения придется поднимать, но с точки зрения объемов это ерунда – особенно когда проект заработает на полную мощность.
– И лучше всего – то, что все необходимое могут печатать мои принтеры, те же самые, которые прямо сейчас создают замену Артуру, – подвел итог Гомер.
Последние слова Гомера заставили меня вспомнить о полковнике Баттеруорте. Я застонал: подобные аргументы его не убедят. Он считал, что все имеющееся у нас оборудование должно заниматься строительством его кораблей-колоний.
– Когда я скажу об этом Баттеруорту, он лопнет от злости.
Гомер вскочил с кресла.
– Круто! А можно мне на это посмотреть?
Не только Баттеруорт лопнул от злости, но и ассамблея ООН как с цепи сорвалась. Все, кроме групп, которым грозил голод, пришли в ярость и потеряли способность связно излагать свои мысли. Сидя с отвисшей челюстью, я слушал, как люди жалуются на преступное нецелевое расходование ресурсов (их слова, не мои), которое даже не внесено в график строительных работ. Наконец я решил, что с меня хватит, и попросил слова.
– Дамы и господа, ситуация такова: скоро люди начнут голодать – и под «скоро» я имею в виду полгода-год. Те из вас, у кого есть резервы, делиться отказались, поэтому исправлять ситуацию придется мне. Я предлагаю вам разумный вариант, и он даже не изменит общий график. Да, это повлияет на будущие корабли-колонии, поскольку мы потратим добытые материалы на строительство космических станций, а не кораблей. Однако я готов променять будущие корабли-колонии на жизни людей. И, кстати, к тому моменту, когда некоторым из вас подойдет срок садиться в корабли, вы уже будете зависеть от наших садов пуэрарии. Так что, пожалуйста, умерьте свой пыл.
Я выключил микрофон, в знак того, что мое выступление окончено, и стал следить за тем, как председатель собрания разбирается с толпой желающих высказаться.
Я просмотрел ежедневный список вызовов: один из них, разумеется, был от Кренстона. Потрясающе. С другой стороны, мне нужно поговорить с ним о попытке взлома. Я потер глаза, налил себе кофе и включил связь.
– Добрый день, проповедник. Хотите поговорить со мной о чем-то конкретном?
– На самом деле, да, мистер Райкер. О сегодняшнем заседании. Хотя мы и не самый богатый анклав на планете, но кое-какие излишки у нас есть. – Он кивнул, подтверждая этот факт. – И вы уже приложили все усилия, чтобы напомнить нам об этом.
– А вы каждый раз отказывались ими делиться. Что-то изменилось?
– В каком-то смысле – да. Поскольку у вас появилась эта пуэрария, нам кажется, что, отказавшись от части наших излишков, мы лишь сделаем шаг назад, а не нанесем себе непоправимый ущерб…
Я выпрямился в кресле. Скорее всего, где-то в его речи должно прозвучать «но», однако в данный момент проповедник говорил разумно.
– …конечно, мы рассчитываем на уступки с вашей стороны. Поскольку вы уже решили посадить шпицбергенцев на третий корабль, и оставшееся место практически идеально подходит для нашего анклава – а без наших излишков мы присоединимся к неимущим, – то мы – вполне подходящий вариант, чтобы заполнить оставшиеся места на корабле.
Проповедник выжидающе посмотрел на меня. Замаскированная просьба проявить к ним особое отношение показалась мне возмутительной, но, немного поразмыслив, я понял: все, что он говорит, – правда. Хотя анклав ВЕРЫ и не был однозначным кандидатом на посадку, нерациональным этот выбор тоже нельзя было назвать – особенно если они лишатся излишков. Кроме того, наградив ВЕРУ за столь явное проявление сотрудничества, я пошлю четкий сигнал всем остальным.
На несколько секунд я уставился в пустоту. Любопытно. Если я сразу отклоню его вариант, то проявлю необъективность.
– Проповедник, это удивительно разумное предложение. Мне нужно обсудить его с моей командой, но, думаю, оно будет принято.
Проповедник Кренстон сумел стереть с лица самодовольную улыбку и, кивнув, потянулся к выключателю.
– Минуточку, проповедник. Мне нужно обсудить с вами один небольшой вопрос. – Я сообщил ему о попытке взлома, умолчав о том, почему она провалилась. – У вас есть соображения на этот счет?
Он умолк на несколько секунд – для меня это время было целой вечностью.
– Если бы хакер находился не в Новой Зеландии, а где-то еще, то, полагаю, вы бы не спрашивали, а обвиняли. – Кренстон смущенно улыбнулся. – На самом деле это логично, ведь наши технологии не были… кхм… совершенно уникальными. Австралия работала над созданием зонда, и один из наших агентов, возможно… кхм… позаимствовал несколько идей.
– Шпионаж? Вы украли их чертежи?
– Называйте, как хотите. Весьма вероятно, что Австралийская Федерация прекрасно разбирается – разбиралась – в ваших исходных чертежах. А когда Бразилия начала бомбардировать Австралию камнями, большая часть выживших оказались именно в Новой Зеландии. – Кренстон наклонил голову набок и посмотрел на меня. Намек был вполне ясен.
– Очень интересно. Спасибо за откровенность, проповедник Кренстон.
Мы попрощались, и я отправил короткое сообщение Чарльзу и Гомеру.
Ответ Чарльза пришел всего через несколько секунд. «Я согласен с предложением ВЕРЫ. Помимо всего прочего оно поможет нам спасти наших родственников. Знаю, ты не хочешь включать данный фактор в наши расчеты, но меня беспристрастность не очень волнует».
И от Гомера: «Согласен. И объяснение кажется правдоподобным, а для Кренстона это большая редкость. Надеюсь, он ничего себе там не растянул».
Я усмехнулся. Ладно, похоже, мы сумели заключить сделку.
Оглядываясь назад, я признаю, что мы должны были этого ожидать. Дельтанцы не зря оставили эти края и перешли через горы – несмотря на то что тут лучше места и больше ресурсов. И вот она эта причина: гориллоиды.
Дельтанцы шли большой, шумной, далеко растянувшейся группой – невероятно привлекательная цель, бродячий стол с яствами.
Гориллоиды напали рано утром, на рассвете, когда инфракрасные сенсоры беспилотников стали бесполезными. Гориллоиды, конечно, не знали о них, и им было плевать. Они просто пошли в бой, когда для них стало достаточно светло.
Напав на сонных, плохо организованных и совершенно неподготовленных дельтанцев, они сломили оборону. Даже мы с Марвином были застигнуты врасплох.
Они напали с нескольких сторон, применив классическую тактику стаи охотников. Отвлекая защитников ложными выпадами, они одновременно отрезали отдельных особей от главной группы. Им уже удалось схватить десяток женщин и детей.
К счастью, рядом с лагерем дежурили беспилотники-снаряды. На то, чтобы подтянуть их, у нас ушло менее десяти секунд, и уже скоро дюжина гориллоидов с грохотом разлетелась на мелкие кусочки. Нам пришлось выбирать цели, которые находились не слишком близко к дельтанцам, поэтому на судьбу похищенных наши удары никак не повлияли. Это стало для нас отдельной проблемой.
– Гуппи! Отправь беспилотника за каждым похищенным дельтанцем. Что бы ни случилось, не бросай их.
[Есть.]
Снаряды заставили гориллоидов застыть в нерешительности, а дельтанцев, напротив, воодушевили. В ближнем бою защитники, вооруженные копьями с кремневыми наконечниками, брали верх.
– Их слишком много. У нас не хватит снарядов, – испуганно сказал Марвин.
Я повернулся к Гуппи.
– Снаряды на автофабрике…
[Уже в пути. Однако, даже при максимальном ускорении, время перехода составит почти сутки.]
Мы начали с двадцатью пятью снарядами. Во время первого удара мы потратили половину из них, а еще оставалось почти полсотни гориллоидов. На несколько миллисекунд я застыл.
Марвин щелкнул пальцами.
– Не будем разбивать все снаряды. Бей гориллоидов со скоростью брошенного камня. Сорокафунтовое стальное ядро все равно их замедлит, и тогда дельтанцы смогут их прикончить.
– Действуй.
Мы начали атаковать гориллоидов на небольшой скорости. Они оказались удивительно живучими – человека удар снаряда убил бы сразу, но гориллоида только ненадолго оглушал. Я понял, что иногда мне приходится бить в одну и ту же цель несколько раз.
Мы продолжали терять снаряды: после десятка ударов в машинах что-то ломалось. Нужно найти способ собирать вышедшие из строя снаряды – и как можно быстрее.
– Гуппи, начинай производство снарядов на автофабрике. Максимальный приоритет. И отправь к дельтанцам пару транспортных беспилотников.
[Есть.]
В конце концов дельтанцы взяли верх. Женщины и дети сгрудились в центре группы, и гориллоиды не могли к ним подобраться. Защитники двигались организованно и прикрывали друг друга. У нас осталось всего шесть снарядов, и мы их экономили.
– Марвин, пора заняться похищенными. Гуппи, сообщи нам их местоположение и статус.
Гуппи раскрыл перед нами рельефную карту, на которую были нанесены координаты жертв; рядом с каждой меткой находилась всплывающая подсказка. Ситуация выглядела не очень. Гориллоиды уже начали пожирать половину похищенных.
Мы с Марвином взяли по два снаряда и начали преследовать гориллоидов. Мы били их по затылку до тех пор, пока либо они не давали деру, либо пока не сбегала их жертва. В итоге нам удалось спасти около трети похищенных.
Я подвел беспилотника к Арнольду.
– Там есть раненые, которые не смогут вернуться к племени. Ты должен создать отряды спасателей.
Несколько секунд Арнольд ошалело таращился на беспилотник, а затем начал раздавать приказы дельтанцам. Одного у дельтанцев не отнимешь: они – народ решительный. Когда нужно было действовать, никто не возражал. Уже через несколько минут несколько отрядов спасателей побежали вслед за беспилотниками.
По моим подсчетам, выжить должны были все похищенные, кроме одного, но многие навсегда останутся изувеченными.
Я со вздохом посмотрел на Гуппи.
– Сколько раз я писал в списке задач, что нужно научить дельтанцев основным медицинским процедурам?
[Двадцать шесть.]
– Так я и думал.
Спрашивать, сколько у меня вообще пунктов в списке задач, я боялся. Уже не в первый раз мне в голову пришла мысль о том, чтобы создать пару десятков Бобов и заняться этим списком – и как всегда, я не мог найти ни одного объекта, чье производство можно было бы подвинуть.
Как же мне это надоело.
– Гуппи, увеличь число снарядов до пятидесяти, а затем выдели группу принтеров и поручи ей создание новых принтеров. Пора усиливаться.
[Для удвоения числа принтеров понадобится большое количество ресурсов. Данное решение приведет не только к немедленному снижению производственных мощностей.]
– Знаю. Краткосрочные проблемы, долгосрочная выгода. Если бы мы сразу это сделали, то сейчас уже вышли бы «в ноль». Пора планировать на ход вперед.
Я повернулся к Марвину.
– Я всерьез подумываю о создании взрывного оружия.
Он удивленно посмотрел на меня.
– Ого. Ни фига себе признание. Мы же ненавидим взрывчатку.
– Знаю. Помимо всего прочего при создании каждого заряда возникает риск взорвать принтер. Поэтому я хочу делать их традиционным способом – построю химическую лабораторию, отправлю туда несколько «бродяг», и пусть собирают там боеголовки.
– Задержка будет значительной. – Марвин с сомнением покачал головой.
– Да, но мне кажется, что нам еще долго придется воевать с гориллоидами. Проанализируй данные, рассчитай, какой должна быть средняя плотность их популяции, если они смогли за такое короткое время собрать такую большую стаю. По-моему, по эту сторону перевала находится центр гориллоидов.
Марвин на миллисекунду уставился в пустоту, а затем кивнул.
– Понимаю. Это будет война на истребление.
– Мы прошли такой путь, и ты хочешь, чтобы мы остановились здесь? – Старейшина опустил уши вертикально вниз: это был дельтанский эквивалент недоверчивого взгляда. Я оглядел остальных членов племенного совета и увидел у большинства из них то же выражение.
Я вздохнул. Беспилотник – не лучший инструмент для ведения беседы. Да, он производил впечатление на примитивный народ, но недостаток жестов сильно меня ограничивал.
Я сделал еще одну попытку.
– Это не навсегда. В ходе боя я уничтожил большинство своих снарядов… (Программа перевела мою фразу как «летучие камни».) Мне нужно создать новые. А здесь, по крайней мере, мы проредили гориллоидов и напугали оставшихся.
Арнольд, который теперь стал членом совета племени, одобрительно кивнул.
– Верно. Животные не скоро посмеют напасть. Они потеряли троих за каждого похищенного, а большинство наших мы вернули.
Хотя гориллоиды и не смогли добыть себе обед, им, к сожалению, удалось убить почти двадцать дельтанцев. Такой уровень потерь недопустим: еще несколько таких атак, и численность дельтанцев станет ниже исходной.
– Как долго? – Старейшина не уступал, он просил разъяснений. Похоже, это будет долгий разговор.
– Пять дней. Снаряды уже в пути, но я хочу накопить их побольше, прежде чем снова рисковать. А потом я буду привозить их с той же скоростью, с какой я их делаю.
– Война не закончится за те дни, которые можно сосчитать на пальцах одной-двух ладоней, – снова вступил в разговор Арнольд. – Если столько гориллоидов пришли сюда так быстро, значит, их много.
Этим замечанием я восхищался целую секунду. У Марвина тоже брови поползли на лоб от удивления.
– Вот нам урок, – сказал я ему. – Большой – не значит глупый. Этого парня природа умом не обделила!
Я снова сфокусировался на беспилотнике.
– Верно. Я проведу летучие камни по лесам и сосчитаю гориллоидов. Тогда мы будем больше знать о том, кто нам противостоит. Тогда мы сможем держаться подальше от больших стай.
– А ты не можешь просто убить их до того, как мы к ним подойдем?
Разумный вопрос.
– Тогда я буду тратить снаряды, убивая гориллоидов, которые, возможно, нас не потревожили бы. Лучше сосредоточиться на тех, кто сам придет к нам. Однако отныне я буду предупреждать вас заранее.
Старейшины кивнули. Они прекрасно понимали, что такое нехватка ресурсов.
Племя приступило к созданию лагеря. Арнольд организовал отряды охотников. А я отправился искать Архимеда, чтобы поговорить с ним про шесты для палаток.
– Работы много, а толку мало. – Архимед осмотрел свою первую палатку. На самом деле ее едва можно было назвать навесом.
– Твое одеяло слишком маленькое, им много не накроешь. Если взять одеяло побольше, палатка станет достаточно высокой, чтобы можно было входить и выходить, а боковины будут защищать тебя от дождя и ветра.
Архимед обошел вокруг палатки.
– Тяжело упаковать, тяжело нести. Тяжело устанавливать. Это больше подойдет для постоянного лагеря.
Увидев мое лицо, Марвин расхохотался.
– Вот тебе, о великий бог на небесах!
– Заткнись.
Я решил на время отложить проект «Палатка» и заговорил на другую тему – выпрямление копий. И Архимед, и Арнольд были ею увлечены: они понимали, какого эффекта можно добиться, просто выбрав более прямые древки. Мысль о том, что практически любое древко можно выпрямить, стала для них откровением.
Мы немного поговорили о том, как распарить кривую деревяшку и как создать приспособление, которое ее разогнет. Затем Арнольд с Архимедом отправились за материалами; на плече Арнольда небрежно лежал топор.
Я повернул беспилотник, чтобы оглядеть лагерь. Столько дел. Да, в моем распоряжении вечность, но у племени ее нет.
[Получено сообщение от Майло.]
Я разозлился из-за того, что меня прервали. Мне уже удалось построить одну из ферм-«пончиков» Гомера, и теперь я изучал прогнозы роста посаженных мною мхов, лишайников и трав. Нужно создать большой запас, прежде чем высаживать их на поверхности Рагнарека.
– Он ведь отправился в систему… 82 Эридана?
[Верно.]
– Значит…
[В сообщении содержится описание планеты, которая обладает очень большим потенциалом. К сообщению также приложена запись уничтожения корабля «Парадиз».]
– Что?
Я сохранил свою работу, очистил стол и вытянул сообщение из списка «Входящие». Я слышал энтузиазм в голосе Майло, когда он описывал результаты первого осмотра планеты, и страх – когда он передавал информацию о приближающихся ракетах. К сообщению была прикреплена резервная копия, но у меня возникло дурное предчувствие…
– Гуппи, есть ли шансы с этой копией?
[Ответ отрицательный. Передача копии была прервана до ее завершения.]
– Проклятье.
В библиотеке было много информации об этом. Если я попытаюсь что-то сляпать – в общем, принудительно восстановить его – велика вероятность, что в результате получится безумный или нежизнеспособный вариант. Как ни было печально терять одного из нас, мне совсем не хотелось увидеть себя в таком состоянии.
– Так, Гуппи. Заархивируй копию, пометь ее «На долгую память». Сейчас у нас строятся четыре Боба третьей версии? – Увидев, как Гуппи кивает, я продолжил: – Как можно быстрее начни еще четверых. Снабди их всех дополнительными снарядами. Мы отомстим за Майло.
[Слушаюсь.]
Этот Медейруш – как заноза в боку. Сначала Эпсилон Эридана, затем альфа Центавра, а теперь еще и это. Пора выбросить мусор.
– Привет! – сказал я, заходя в виртуальную реальность Гомера и открывая присланный им список. – Ты в самом деле хочешь сделать ранчо в виде пончика?
– Почему бы и нет? С «Фермой-1» мы перемудрили – даже стыдно вспомнить, если честно. Но в ходе работы над ней мы много узнали и, думаю, сможем добиться половины g на периметре так, чтобы это не привело к катастрофе. Кроме того, теперь мы умеем управлять атмосферой… – Он многозначительно посмотрел на меня.
На самом деле, первые два месяца на «Ферме-1» стали настоящим кошмаром: каждый параметр системы входил в петлю обратной связи. В конце концов мы задействовали четыре ИМИ на полный рабочий день, пока не выяснили, как смягчить резонанс.
– Ну ладно, генерал Буллмуз. Не забывай про нас, маленьких людей, ладно?
Гомер рассмеялся, а я создал себе кружку кофе. Ситуация налаживалась.
«Пончики», как мы их прозвали, выглядели как широкие велосипедные шины. От их центра к периферии тянулись кабели из углеволокна, обеспечивая основную опору конструкции. В трех более толстых «спицах» находились лифты, которые позволяли перемещаться между центром и периферией. Сам «пончик» был установлен перпендикулярно Солнцу, и зеркала между краями и центром отражали солнечный свет внутрь через прозрачную крышу. Все было устроено как можно проще, чтобы свести к минимуму время строительства и количество материалов.
Мы молчали. Я выпил свой кофе в полной тишине.
– Гомер, особенно мне нравится тот факт, что до этих штук не доберутся террористы из ДУЛА. Идеальная защита от диверсий.
– До тех пор, пока у них не появятся ракеты «земля-космос», – заметил Гомер.
Кажется, он шутил. На Земле продолжались нападения на склады с продовольствием, и мы постоянно меняли графики доставки, чтобы компенсировать ущерб. Оставалось надеяться, что новая ферма снизит нагрузку на остальные объекты.
«Ферма-1» регулярно снабжала нас сырой пуэрарией, которую мы распределяли в зависимости от числа людей и их потребностей. Джулия заверила меня, что никакие творческие эксперименты со специями не позволили сделать из пуэрарии что-то, кроме… ну, в общем, пуэрарии. Кроме того, на пищеварительную систему она действовала почти так же, как и фасоль. Хм. Повезло нам, репликантам. Гомер сочинил бесконечное число куплетов на мелодию песни «Фасоль, фасоль», и часть из них стала хитом на Земле.
Вторая ферма должна была вступить в строй через неделю, и мои расчеты показывали, что она выведет производство пищи в устойчивый плюс на следующие три года. Но если за это время урожаи на Земле упадут, у нас снова возникнут серьезные проблемы с продовольствием.
На третьей станции, которая все еще была построена лишь наполовину, я собирался выращивать несколько культур – чтобы сделать рацион и здоровым и разнообразным. На четвертой Гомер хотел создать ферму для коров, свиней и кур – и овец, если новозеландцы их еще не съедят. В хранилище на Шпицбергене был их генетический материал, но нам придется делать искусственные матки.
Гомер превратился в промышленного магната. Он по праву гордился тем, что его идея сработала, и с головой ушел в этот проект, который стал для него любимым.
Я допил кофе и встал.
– Ну что ж, пойду обратно в шахту. Постарайся ничего не взорвать, ладно?
Пока я отключался, Гомер отсалютовал мне одним пальцем.
Прежде чем дельтанцы снова отправились в путь, на них напали еще раз – но не гориллоиды. Борьба горрилоидов и дельтанцев так увлекла меня, что я забыл, что на планете есть полномасштабная экосистема, ничуть не менее богатая и разнообразная, чем на Земле.
И в ней было несколько хищников высшего порядка.
В данном случае нападавшие занимали ту же нишу, что и леопард или любая другая крупная кошка – но, в отличие от них, охотились небольшими стаями. Они напали на охотника, который отошел от группы на несколько шагов дальше, чем следовало. Соплеменники устремились ему на помощь и закололи хищников копьями. Через несколько секунд все закончилось.
К счастью для предполагаемой жертвы, леопард-аналоги (нет, я не собирался называть их леопардоидами), не убили ее сразу. Их стратегия, как и у многих больших кошек, заключалась в том, чтобы вцепиться в добычу смертельной хваткой и задушить. Однако охотник получил довольно серьезные ранения, и когда ему помогли вернуться в лагерь, кто-то пошутил, что одну из туш нужно отдать пострадавшему, поскольку он был такой хорошей приманкой.
– Как же я люблю дельтанцев! – воскликнул я.
Марвин повернулся ко мне.
– И это прекрасно. В противном случае тебе бы пришлось изобретать шоу с огнем и серой.
– Хм, да. Кстати, я тут еще немного задержусь. Помогу паре поколений, а потом растворюсь в дымке легенд. Нельзя допустить, чтобы они всегда на меня рассчитывали.
– Точно. Скорее всего, я стартую вместе с тобой. – Марвин вытащил звездную карту окрестностей Дельты Эридана. – Осмотрю достопримечательности, познакомлюсь с новыми видами…
Воцарилось молчание. Я снова подумал о том, как мне не хочется расставаться с Марвином. С тех пор как он был создан, мы стали двумя разными людьми, но мы с ним ладили, хотя и не всегда. Я улыбнулся, вспоминая сообщения Билла, в которых он описывал, как поначалу отжигали Райкер и Гомер. Жаль, что я этого не видел. Должно быть, это было яркое, ослепительное шоу.
Когда прибыла очередная партия снарядов, я решил, что мы уже обладаем достаточной мощью и можем продолжить поход. Я сообщил об этом совету старейшин, но осторожно – подал это в виде справки, а не приказа. Мне не хотелось брать на себя ответственность за их судьбу, и уж тем более попасть под огонь критики со стороны других Бобов.
После обсуждения старейшины объявили, что на следующее утро мы отправляемся в путь.
Стартовали мы как по нотам. Недельный отдых пошел дельтанцам на пользу: раненые восстановились настолько, что уже не отставали, а их соплеменники создали запасы пищи. Я удвоил число часовых по ночам и держал в воздухе все находящиеся в моем распоряжении снаряды, так что от меня не укрылась бы даже порхающая бабочка. Возможно, гориллоиды почувствовали плохую карму и затаились.
Двигались мы медленнее, чем во время первой половины похода. Местность здесь была более пересеченной, а лес уже напоминал джунгли. Сейчас мы находились с южной стороны горного хребта, где климат больше походил на тропический. С одной стороны, из-за вынужденной остановки мы должны были прибыть значительно позже запланированного срока. С другой стороны, тут, похоже, можно не беспокоиться насчет надвигающейся зимы. Я решил относиться ко всему философски.
Я парил в воздухе рядом с шагавшим Архимедом. Недавно он привязался к одной женщине, которую я назвал Диана. Она, очевидно, боялась меня, но не хотела выглядеть трусихой в глазах Архимеда и поэтому держалась поближе к нему и подальше от беспилотника. Это выглядело немного комично, но я не поддался своим незрелым желаниям.
В данный момент мы обсуждали медицину. Сейчас дельтанцы находились на стадии зелий и мазей; хотя их смеси, несомненно, обладали какой-то медицинской ценностью, я был уверен, что сломанную ногу корешками не вылечить.
– Да, я понимаю, боубэ. Ты дал нам много новых идей, которые работают, и я готов поверить тебе на слово. – Архимед пожал плечами. – Но шаманка всю жизнь лечит так, как ее учили. Я не собираюсь вступать с ней в противоборство.
– Ладно, согласен. Познакомишь меня с ней?
Архимед кивнул, а затем повернулся к Диане. Она, похоже, встревожилась еще сильнее.
– Тебе необязательно идти со мной, – сказал он.
– Я хочу пойти с тобой, – ответила она. – Может, она его убьет.
Ух ты. Пожалуй, возьму на встречу парочку снарядов.
Прежде чем мы добрались до месторождения кремней, на нас напали еще три раза. Ни одно из нападений не было столь масштабным, как первое. В ходе боев погибло всего несколько дельтанцев, а вот гориллоиды, напротив, понесли большие потери, чему я был очень рад.
– Мы собираемся их выслеживать? – потрясенно спросил Марвин.
– О да, черт побери. Уничтожим всех в радиусе нескольких миль. – Я махнул рукой в сторону рельефной карты. – Проредим их настолько, чтобы дельтанцы могли с ними справиться.
– М-м… А когда их численность восстановится? Тогда придется начинать все сначала. Лучше убивай тех, кто нападает, а остальных не трогай. Рано или поздно выведешь породу гориллоидов, которые не любят нападать на дельтанцев.
Я подумал об этом.
– Да, верно. Вот придем, тогда и увидим, насколько все плохо. Возможно, придется сразу заняться прореживанием, чтобы дельтанцы могли хотя бы спокойно поужинать на новом месте.
– Я тебя понял.
Окончательная сборка. Два волшебных слова, которые заставили меня дрожать от волнения. Гомер, Чарльз, Ральф и я парили в полукилометре от двух кораблей. Мы все согласились с тем, что нет смысла присутствовать на месте физически, когда ту же картинку даст видео, сделанное беспилотником. Но к этому соглашению мы пришли, пока мчались к докам. Даже полковник Баттеруорт хотел сесть на один из шаттлов и наблюдать за сборкой лично, но в конце концов прислушался к голосу разума.
По мере того как завершалось строительство кораблей, мы намеренно регулировали потоки ресурсов, чтобы синхронизировать работу над ними. Теперь оба корабля были практически готовы: оставалось лишь окончательно соединить двигатели с корпусами.
– Чувак! У нас все получилось! – Голос Гомера был исполнен трепета, который разделяли мы все.
Для человека, который рос в двадцатом и двадцать первом веках, это был самый крупный инженерный проект в мире. Когда я смотрел на то, как идет строительство космического корабля, то невольно вспоминал сцены на Равнине Утопия из «Звездного пути». Ощущение возникало точно такое же.
Я посмотрел на окошко со сводкой. Каждый делегат ООН сейчас вышел в сеть и стримил видео. У делегатов возник невероятный всплеск здравого смысла, и они решили не произносить речей. Вероятно, это во многом связано с тем, что речь хотел произнести каждый из них. Восемь часов болтовни. Убейте меня.
Наконец строительные ИМИ сообщили, что двигатели подсоединены успешно. Два корабля-колонии, официально названные «Исход-1» и «Исход-2», построены. Я с удивлением обнаружил, что у меня в глазах стоят слезы. Ну ладно, может, удивление было и не очень сильным.
– И что теперь, Уилл?
В окне видеочата появилась Джулия, окруженная своими родственниками. Для семьи Хендриксов разговоры со знаменитым предком стали обыденностью. Люди постоянно сменялись, сновали туда-сюда. Я был не против. Вид потомков моей сестры заставлял меня ощутить реальность происходящего – и эффект был гораздо сильнее, чем от любой ВР. Знание о том, что часть меня продолжает жить, приносило мне такое удовлетворение, которое не поддается описанию. Возможно, что-то похожее чувствуют родители или дедушки с бабушками.
Я открыл вкладку со списком.
– Испытания систем, проверка интеграции, нагрузочные испытания и, наконец, пробный рейс. Всякое может произойти, разумеется, но все это, в общем, достаточно рутинные задачи.
– А третий корабль?
Джулия, естественно, была в нем заинтересована. Она и ее семья должны сесть на «Исход-3» вместе со шпицбергенцами – я вырвал это обещание у Кренстона, прежде чем согласился с его предложением. Поводов пойти на попятную у него не было: триста человек, которым не хватит места на третьем корабле, будут первыми в очереди на четвертый, и с гарантией получат дома в системе 82 Эридана. Кренстон стал искать добровольцев и, к моему удивлению, нашел их. Похоже, люди, которые мечтают уклониться от тяжелой работы, были и будут всегда.
Вздохнув, Джулия улыбнулась мне.
– Пока ты не прибыл, все думали, что мы – последнее поколение. Кое-кто утверждал, что заводить детей – это эгоизм. Я рада, что все вышло иначе.
Она обняла своего сына Джастина – нового представителя «Клана Боба», который сидел у нее на коленях.
Джастин понятия не имел, что происходит – но картинка на экране была красивая, а своего дядю Уильяма он любил. Я скорчил ему гримасу, и он рассмеялся. Джастин Хендрикс, космический курсант.
Наконец наступил тот день, когда мы добрались до месторождения кремня. Старый лагерь эриданцев находился на вершине холма, который возвышался над лесом. Будь он на Земле, на нем бы построили замок. Я уже провел тут разведку и поэтому знал, что отсюда открывается вид на бескрайний лес и на горы на горизонте. Сам холм был каменистым и голым, но в основании одного из выступов скалы имелось углубление, которое представляло собой естественное убежище. В нескольких ямах здесь сформировались природные водоемы, которые наполнялись в ходе частых дождей. Над плато поднималась столовая гора, похожая на рубку подводной лодки.
Это место было настолько идеальным, что все разговоры неизбежно сводились к тому, почему его бросили.
«Не знаю», – отвечали старейшины, и большего мы от них добиться не могли. Моисей помнил только то, что его родители были очень напуганы. Он думал – и это казалось очень вероятным, – что сюда вторглись. Я заметил, что данное объяснение не понравилось одному из старейшин, и решил как-нибудь с ним пообщаться.
Я поручил беспилотникам быстро поискать гориллоидов на территории с радиусом в милю. Результаты заставили меня похолодеть: это место оказалось чем-то вроде их заповедника. Эти проклятые твари были повсюду. Но почему? Ведь еще совсем недавно тут не было ни одного дельтанца! Ситуация напомнила мне самые скверные сценарии «Подземелий и драконов».
Ответ не заставил себя ждать. С тех пор как я обнаружил дельтанцев, изучением биосферы я особо не занимался и, похоже, сейчас мне пришлось расплачиваться за это упущение. Гориллоиды всеядны. По эту сторону хребта растут деревья с питательными стручками – основной пищей гориллоидов. Добыть стручки и открыть их нелегко, вот почему эти животные такие огромные и сильные.
И если биохимия на Эдеме такая же, как и на Земле, то стручки должны быть неполным источником белка.
А в ком много белка? В дельтанцах, разумеется.
Данное объяснение казалось логичным. Стручков здесь хватает на то, чтобы прокормить большую популяцию гориллоидов, но эти звери наверняка будут, словно безумные, бросаться на любой источник белка. А я только что привел прямо к ним пару сотен свертков с белком. Супер.
Но что-то здесь не укладывалось в схему…
По лесу вдруг разнеслось эхо двух мощных ударов.
[Нейтрализованы два гориллоида, которые подошли на указанное расстояние.]
– Спасибо, Гуппи. Ты молодчина.
Чтобы обезопасить себя от сюрпризов, я поручил Гуппи стирать в порошок любого гориллоида, который подойдет к дельтанцам на расстояние в сто метров. Дельтанцы к звуковым хлопкам уже привыкли и сейчас лишь посмотрели по сторонам, проверяя, нет ли рядом других врагов. Судя по картинке, которую передавали мои беспилотники, оставшиеся в живых гориллоиды убегали прочь.
– Арнольд, нам нужна позиция, которую можно оборонять.
Арнольд кивнул беспилотнику и принялся выкрикивать приказы. Дельтанцы резво двинулись к скале. Сопровождавшие их воины потрясали длинными и качественными копьями.
На новом месте дельтанцы обустроились без каких-либо сложностей. Здесь были старые костровища, расчищенные спальные места и даже груды камней, из которых можно сложить небольшие стены. Арнольд сразу же назначил часовых и спросил у меня, где находятся местные гориллоиды и сколько их. Мой ответ ему, похоже, не понравился. Я прекрасно его понимал.
Едва уложив свои пожитки, Моисей повел куда-то Архимеда. Похоже, скоро они создадут производственную компанию «ООО Топоры и наконечники копий». Я отправил за ними вслед одного беспилотника и парочку снарядов.
– Ну так что, охотиться идем? – По лицу Марвина легко было понять, как он относится к этой затее.
– Нет. Ты прав: нам нужно долгосрочное решение, которое заставит гориллоидов держаться подальше. Я поручу ИМИ снарядов охранять лагерь; будем просто уничтожать всех гориллоидов, которые подойдут слишком близко. Рано или поздно они свяжут одно с другим.
– А племя поймет, что может рассчитывать на защиту со стороны боубэ, – рассмеялся Марвин. Я почувствовал в его словах упрек и удивленно посмотрел на него.
– Вот, взгляни, большой босс, – ответил он и включил видео с одного из беспилотников.
В углу месторождения кремня дельтанцы аккуратно уложили фрагменты снаряда и расставили вокруг них небольшие факелы.
Я широко раскрыл глаза.
– Это же…
– Ага. Алтарь. Слава боубэ!
На схеме все было отображено очень четко, и то, что я увидел, мне не понравилось.
Я посмотрел на Гуппи. Ждать от него помощи не приходилось. Адмирал Акбар молча пялился на меня; его рыбья морда ничего не выражала.
– Сумеем ли мы спасти айсберг?
[Вероятность выше 50 %. Однако нам не удастся спасти технику, приводящую астероид в движение.]
Я потер лоб, сдерживая рвущиеся из меня проклятия.
– Так, Гуппи. Ты занимайся внесением поправок в курс, а я напишу программу для беспилотников, которая позволит нам забрать двигатель. Возможно, удастся срезать где-нибудь пару углов.
Айсберг, приближавшийся к Рагнареку, был одним из самых крупных, которые мы нашли в поясе Койпера. В соответствии с нашим планом сейчас он с максимальной скоростью летел чуть в сторону от планеты, а в самый последний момент должен был повернуть к ней и выйти на подходящую траекторию. Я не хотел облажаться и отправить его к солнцу – или, что еще хуже, заставить его с ходу врезаться в планету.
Гуппи начал менять курс, и эти изменения в реальном времени отображались на схеме. Я рассеянно посматривал на дисплей, обдумывая варианты. В случае необходимости можно отправить двигатель вниз вместе с айсбергом и просто построить новый. Если бы речь шла о куске льда поменьше, я бы пожал плечами и позволил ему проплыть мимо планеты, но это же здоровенная глыбина. Если довести ее до цели, то можно потерять все остальные айсберги в течение полугода, пока идет строительство нового двигателя, и все равно остаться в плюсе.
Но если я лишусь двигателя, то не смогу контролировать куски льда, которые идут непосредственно за этим. И если один из них полетит прямо в центр, то мне придется просто смотреть, как он плюхнется.
Мы, словно пастухи, перегоняли льдины от пояса Койпера, и интервал между ними составлял около недели. Гарфилд находил их и отправлял мне с помощью своего двигателя, управляющего астероидом, а с помощью второго двигателя я их ловил. За десять лет мы сбросим на Рагнарек столько льда, что его маленькие моря превратятся в настоящие океаны. Мой долгосрочный план состоял в том, чтобы подготовить планету к колонизации.
[Выравнивание курса завершается. Две минуты до отключения.]
– Спасибо, Гуппи. Сколько у меня времени на то, чтобы снять двигатель с айсберга?
[650 секунд.]
Ого, сурово. Я просмотрел программу, которую написал для беспилотников. На то чтобы «чисто» демонтировать двигатель, требовалось двенадцать минут. Да, я заложил кое-какой допуск, но все равно…
Двенадцать разных структур нужно освободить от якорей и поднять с поверхности межпланетного айсберга, прежде чем он войдет в атмосферу. Сами якоря я уже списал – на их извлечение уйдет слишком много времени. Надеюсь, они не причинят большого вреда, когда врежутся в землю.
В моей ВР появился Гарфилд.
– Как успехи, Билл?
Он следил за тем, как развивается эта драма, и, к счастью, не пытался подключиться к нам в качестве зрителя. Сам он находился на периферии системы и все равно ничего не мог сделать. Спасти все оборудование не удастся, даже если беспилотников у меня будет в два раза больше.
Я ухмыльнулся.
– Обычный рабочий день. Проходи, проходи, тут смотреть не на что…
[Двигатель выключен. Приступай к извлечению.]
Я приказал беспилотникам начать демонтаж оборудования. Отныне все было связано с ИМИ, которые управляли беспилотниками. Я мог лишь не путаться у них под ногами и не лезть под руку. Либо они спасут оборудование, либо на Рагнареке появятся новые кратеры.
Шестьсот пятьдесят секунд спустя ледяной астероид вошел в атмосферу. Время вышло. Если сейчас оставить айсберг в покое, он пролетит по верхним слоям атмосферы и уплывет в закат. В буквальном смысле слова.
Но я активировал несколько взрывных устройств, и айсберг раскололся на огромное число обломков; они достаточно малы, и растают раньше, чем покинут атмосферу. Под влиянием потоков воздуха они начали разлетаться в разные стороны. Все они расплавятся на большой высоте и в течение нескольких дней или недель прольются на поверхность планеты в виде дождя.
А вот кучу якорей и два сегмента двигателя ждала немного иная судьба.
Я посмотрел на Гарфилда и пожал плечами.
– Я ведь сказал, что так может случиться. Не хочу говорить: «Я же предупреждал»…
– Нет, конечно. – Я скорчил гримасу. – Следующий кусок льда прибудет на место через неделю. Боюсь, что он пролетит мимо, и тут мы ничего не можем сделать. Но если ты побыстрее подгонишь мне пару сегментов, я поймаю все остальные.
– А затем я должен строить запасные?
– В краткосрочной перспективе – да. Но в долгосрочной… Гарфилд, вся эта тема с якорями меня напрягает. Они замедляют установку, замедляют демонтаж. Рано или поздно что-то должно было пойти наперекосяк. Я ищу способы вообще избежать контакта с поверхностью.
– Серьезно? – удивленно воскликнул Гарфилд. – Просто разместить сегменты на орбите вокруг куска льда?
– Угу. Понадобится два отдельных управляющих канала, но, в принципе, ничего страшного в этом нет. И это сильно все ускорит. Кроме того, мне нужно отдохнуть от проекта «Андроид». Отладка уже превратилась в какую-то ловлю блох.
Гарфилд рассмеялся.
– Ладно, старина. Создам пару сегментов и пришлю их тебе.
Припарковав оставшиеся сегменты двигателя, я, несмотря на данное Гарфилду обещание, открыл файл с проектом «Андроид». На экране появилось окно; в нем я увидел опытный экземпляр, который находился в одной из лабораторий на орбите.
В данный момент выключенный андроид лежал на опорной раме. «Буллвинкл» был четвероногим, размером с лося и столь же симпатичным. Антенны системы связи странным образом напоминали знаменитую пару рогов. Вероятно, это не случайность. Я уже упоминал о том, что часто веду себя как ребенок?
Это был «Буллвинкл» версии пять кадзиллионов или около того. Базовая концепция не очень сложная: искусственный скелет из углеволоконной матрицы, мышцы из пластика, обладающего «памятью», которые сокращаются при подаче электрического сигнала, а также датчики, копирующие обычные пять органов чувств. Весь комплект дополняла система дистанционного управления. Репликант – такой как ваш покорный слуга – мог управлять андроидом, словно собственным телом.
Ну, то есть в теории. Попытки заставить его работать неизменно приводили к разочарованию.
С точки зрения механики с «Буллвинклом» все было нормально. Проблема заключалась в органах чувств, рефлексах и связи. Подключение датчиков прикосновения, чувствительности к теплу и холоду требовало микроточности, словно в нейрохирургии. Принтеры в данной ситуации не помогали. И чем больше контекстной обработки данных я встраивал в «Буллвинкла», тем больше увеличивалась локальная компьютерная система. Чем больше я подгонял его под удаленное управление, тем крупнее становилась нужная мне полоса пропускания. И тем больше все портила задержка, связанная со скоростью света. Это могла исправить сверхсветовая связь, но я еще даже не приблизился к тому, чтобы создать УППС, который поместится в теле лося.
В идеале мне хотелось получить управление андроидом с эффектом погружения. Я хотел чувствовать, как я бегаю по земле. Я хотел ощущать тепло и холод, чувствовать прикосновение ветра к моему лицу. Это сильно отличалось от управления беспилотником или снарядом, которое напоминало видеоигру. Я уже приблизился к цели на девяносто процентов, но оставшиеся десять сильно ломали мне мозг.
Вздохнув, я закрыл папку и вернулся к проекту по перемещению астероидов. Работаем дальше.
Бета Гидры находилась в 23,4 световых лет от Солнца. Я не стал спорить и конкурировать с другими Бобами за более близкие звезды, а отправился в дальний космос. «Я люблю ходить по запретным морям» и так далее, в духе Мелвилла. Надеюсь, когда все остальные доберутся до этой системы, у меня уже будет рабочая космическая станция с надписью: «Здесь был Марио».
И, давайте уж начистоту: я очень не хотел быть рядом с другими Бобами. Меня удивляло, что они до сих пор не поняли, насколько каждый клон отличается от остальных. Недостаточно вариативности, чтобы они стали отдельными людьми, но достаточно, чтобы они придерживались разных мнений. В них я словно видел самого себя, получившего черепно-мозговую травму. Жутковатое ощущение. И да, Боб-1 установил правило, что всеми командует старший Боб, но мне казалось, что оно долго не продержится. Изначальный Боб не очень любил подчиняться.
Ну, не важно. Я здесь, они там, и это прекрасно. Пора исследовать мои владения.
Я вошел в систему с мягким торможением в 2 g. Я мог бы прилететь гораздо шустрее, но опасался, что там меня может поджидать Медейруш, и поэтому не хотел показывать, сколько у меня лошадей под капотом. Пусть он увидит 2 g, часть мощности, которую может развивать мой хорошо защищенный реактор, и обнаглеет. По крайней мере, я на это надеялся. Мне очень хотелось снова надрать ему задницу. Для этого я заготовил пару особых снарядов с его именем. Нет, честно. По дороге из одной системы в другую дел у меня было мало, и я поручил «бродягам» выгравировать его имя на нескольких снарядах.
Но пока что ничего бразильского поблизости не оказалось. Более того, тут вообще ничего не оказалось. Это была большая, хорошо заполненная система, но я не обнаружил в ней никаких металлических руд. Серьезно – ни одной. Судя по данным спектрального анализа, металличность местной звезды приблизительно на треть меньше, чем у Солнца. А ведь обычно состав системы соответствует составу звезды.
Заведя руки за спину, я разгуливал по балкону своего дома, стоящего на дереве, и наслаждался видом на огромный лес с высоты в тысячу метров. В реальности этот лес не существовал: я создал его, в основном по образу леса из «Между-мира» Фостера, но проредил его, чтобы вид был лучше, и, кроме того, добавил кучу земных птиц и удалил всех больших, голодных, драконоподобных тварей.
– Мысли есть? – спросил я у Гуппи.
[Мне за это не платят.]
Я усмехнулся. Даже в стандартной модели у Гуппи было много пространства для расширения, а я дал ему еще больше места – ведь теперь у нас появились «Парадизы» новой версии, с увеличенным числом ядер и расширенной памятью. Благодаря этому он уже превращался в настоящую личность, становился едким и бесцеремонным, почти дерзким. Я его обожал. И он, разумеется, не был клоном Боба.
– Ну ладно, умник. Данные проанализировал?
[Это да. Мой анализ: металлов нет.]
– Спасибо, Капитан Очевидность. Случайно, не знаешь почему?
[Нет, но я заметил, что концентрация остальных элементов находится в пределах ожидаемого. Нет только металлов. Они полностью отсутствуют.]
А это невозможно, это противоречит всем известным теориям формирования звезд и планет. Гуппи моргнул и повернулся ко мне. Я знал, что сейчас последует.
[Кто-то нас опередил.]
– Проклятье… Медейруш. Но разве тут не должна была остаться автофабрика?
Я прикусил язык и несколько секунд подумал. Что-то в данной теории показалось мне подозрительным.
– Погоди. О каком количестве руды мы говорим? Если взять объем металла, который – как мы предполагаем, должен быть в этой системе, – то сколько времени уйдет у Медейруша на то, чтобы превратить его в маленьких симпатяжек-медейрушей?
Гуппи немного подумал. Или посчитал. Не важно.
[1732 года. Плюс-минус.]
– То есть этот вариант исключается. Мы летели в течение двадцати с небольшим лет. Ему пришлось бы потратить столько же времени. – Я прекрасно понимал, что доказываю очевидное, но рассуждения вслух всегда помогали мне размышлять.
[Это действительно является недостатком данной теории.]
– Думаешь? – Я указал на внутренние планеты на схеме системы. – Возможно, нам придется заняться добычей полезных ископаемых. Давай выясним, что тут есть.
[Слушаю и повинуюсь.]
До четвертой планеты мы добрались через несколько дней – я по-прежнему не хотел раскрывать все свои карты перед теми, кто, возможно, следит за мной. GL19–4 оказалась комком из бурой грязи с серыми океанами и плотной, мутной атмосферой. Все это наводило на мысль о сильной вулканической активности, но никаких вулканических колец или цепей я не обнаружил.
Я вышел на полярную орбиту и приступил к тщательному сканированию. Я пытался найти… ну, в общем, хоть что-нибудь – главным образом, залежи металла, но также все остальное, что представляло бы интерес.
Меня ждали две новости – хорошая и плохая. Хорошая новость: я нашел кучу всего интересного. Плохая новость: никаких металлов. Никаких. По крайней мере, имеющимися у меня средствами здесь я ничего не добуду. У планеты есть магнитное поле и, очевидно, и металлическое ядро тоже, но в коре – практически ноль. Ну да, чуточку здесь, немножко там, но ничего серьезного.
[Обнаружена аномалия.]
– И сама планета недостаточно аномальна?
[Обнаружена плюс-плюс-аномалия. Так лучше?]
Я не в восторге. На секунду мне захотелось устроить Гуппи перезагрузку. Но лишь на секунду.
Правда, беспокоиться не о чем: когда мы изменили свою модель, то, в частности, лишили ГУППИ возможности читать наши мысли, ведь это было слишком жутко. Теперь он подчинялся голосовым командам, как бы ни определять голос в компьютерной системе, которая разговаривает сама с собой.
– Ну ладно, Гуппи. Что там?
[Обнаружено скопление очищенного металла. Артефакт.]
– Офигеть. – Я немного подумал. – Возьми три беспилотника-исследователя и отправь их туда, где находится аномалия. Пусть каждый из них возьмет с собой пару «бродяг». Пусть двое изучат это место, а один летит по спирали прочь от аномалии.
[Есть.]
Теперь в голосе Гуппи я не услышал даже намека на игривость. Дело серьезное. Неужели Медейруш разбился? Или, может, это зонд другой страны?
Беспилотники добрались туда за рекордное время – кажется, Гуппи управлял ими немного агрессивно – и расположились вокруг аномалии. Один из них начал кружить, постепенно удаляясь от центра, а оставшиеся два тем временем приземлились, выплюнули двадцатисантиметровых «бродяг», а затем взлетели и начали сканировать окрестности.
Кое-что сразу стало очевидно: этот объект – не зонд и, более того, вообще создан не на Земле. Я не мог точно описать, что в нем буквально кричало о его инопланетном происхождении, но ни один человек не мог создать нечто подобное. Лучший образ, который я мог придумать, – это корабль пришельцев в «Прометее». У меня просто не укладывалось в сознании, как устроена эта штука и для чего предназначена.
Я только что обнаружил первые признаки существования разумной жизни за пределами Земли. Ну ладно, это же обломки, так что, возможно, я просто нашел трупы первых живых существ. Но все-таки… Я немного помедлил, наслаждаясь этой мыслью.
Очевидно, что это – какой-то грузовой корабль. Эта штука разбилась, и из нее вывалилась часть содержимого – больших металлических слитков разных видов. Каждый слиток состоял только из одного элемента – железа, титана, меди, никеля. Этого добра здесь были тонны. И, если ничего не пропало, то корабль, кажется, был заполнен всего на четверть.
Похоже, что мы нашли похитителей металла – точнее, одного из них. Наверное, «похититель» – это слишком сильно сказано, и все же…
[Аномалия.]
– Ох да что ж… Что там на этот раз?
[Смотри сам.]
Я взял видеофайл, который протянул мне Гуппи, и у меня упала челюсть. На планете существовала жизнь – ну, то есть не сейчас, а в прошлом.
Передо мной была мертвая экосистема – то, что получилось, если бы все в долине Амазонки умерло одновременно: высохшие кусты, деревья, кое-где животные. И вся эта картина протянулась от горизонта до горизонта.
Я отправил на планету несколько беспилотников-«биологов», чтобы они провели некропсию и выяснили, что здесь произошло. Это не совсем то, на что они рассчитаны, но ведь у меня были все данные, накопленные медиками и биологами Земли, а также продвинутая техника, созданная… ну… э-э… мной.
Беспилотники тыкали, кололи и резали и в результате удалось добыть несколько годных проб. Их ИМИ действовали по инструкции и в заданных рамках были вполне компетентными. Мне просто нужно было им не мешать и не лезть под механическую руку.
Беспилотники и «бродяги» продолжали изучать обломки. Сам не зная почему, я отправил вниз пару снарядов, чтобы они угрожающе зависли над аномалией. Эта штука выглядела абсолютно мертвой, мертвее не бывает, но у меня просто возникло нехорошее предчувствие.
Раздался звоночек: на мой рабочий стол прибыл отчет беспилотников-«биологов». Я поспешил открыть файл.
Ух ты.
Судя по урону, нанесенному клеткам, всех убило что-то вроде вспышки гамма-лучей. Фактически произошел мощный выброс радиации, которого оказалось более чем достаточно, чтобы мгновенно уничтожить все живое. Я знал это, поскольку умерли не только животные, но и вся их кишечная флора (или ее местный эквивалент), и эти события произошли одновременно – не было ни вздутия, ни гниения внутренностей. Мне пришлось сделать некоторые предположения, исходя из моих знаний о животных Земли, но я был почти уверен, что недалек от истины.
Кроме того, я обратил внимание на то, как мало трупов мы нашли. Все образцы были мелкие, лежали в странных, неудобных местах и – даже для трупов – находились в плохом состоянии. Я практически не сомневался, что 99 % фауны куда-то исчезло.
Поскольку данные о разложении у меня отсутствовали, я не мог сразу сказать, как давно это произошло. Однако эрозия трупов и мертвых деревьев дали мне кое-какие подсказки – на определенные мысли меня навел и анализ следов, оставленных в лесу лесными пожарами. Я предположил, что катастрофа произошла от пятидесяти до ста лет назад.
Я отправил «биологов» проверить еще пару мест, особенно точку, которая была практически на противоположной стороне планеты.
[Чрезвычайная ситуация! Враждебные действия!]
– Что? Что происходит?
[На одного из «бродяг» напали.]
– Поручи беспилотникам точечно сканировать местность. Мне нужно как можно больше деталей.
[Готово.]
Я растворил свою ВР и вывернул тактовую частоту на максимум. Видео поступало в реальном времени: я увидел происходящее с точки зрения обоих «бродяг» – в том числе того, который подвергся нападению. На первого, похоже, набросились механические муравьи. Я наблюдал за тем, как они пожирали «бродягу» – его металлические части утончались и исчезали.
– Гуппи! Взорви обоих «бродяг»! Включай самоуничтожение, живо!
Гуппи не стал спорить и задавать вопросы. Картинки исчезли.
– А еще поставь брандмауэр на наши устройства связи. Вряд ли эти твари сумели извлечь из «бродяг» ключи шифрования, но зачем рисковать?
Я повернулся к анализу картинки, созданной с помощью суддара. Сбоку от нее Гуппи открыл окно с видеозаписью, полученной от «бродяг».
Сначала я включил видео. Первый «бродяга» открыл что-то похожее на контейнер или шкафчик и тем самым, похоже, активировал муравьев. Была ли это защитная реакция или же муравьи считали «бродягу» ресурсом, который нужно добыть, оставалось неясным. Да и какая, в сущности, разница. В любом случае муравьи начали разбирать «бродягу» на части. Сканирование показало, что они сортировали его по элементам. Пластиковые и керамические компоненты их не интересовали.
Я не жалел о том, что взорвал «бродяг». Если их забрать, то вместе с ними на борт корабля могут попасть и муравьи. Можете считать это глупостью, но в научно-фантастических книгах и фильмах мне много раз встречались истории о суперсовременной технике, которая захватывает систему связи и забирается внутрь компьютера. А ведь компьютер – это я.
«Бродяг» я и новых построю.
Откуда муравьи берут энергию? Я снова просканировал корабль и обнаружил, что около половины муравьев, которые не были уничтожены взрывом, теперь замерли. Они погибли или просто перешли в режим ожидания?
Я решил сканировать их с пятисекундными интервалами и выяснить, что они задумали. Очень странно: каждый раз, когда я проводил сканирование, оживали все новые муравьи.
Ну и дела. Любая попытка выяснить, чем они занимаются, подзарядит их. Но это означает, что инопланетяне нашли способ передавать энергию через подпространство и использовать ее в точке приема. Этих муравьев нужно изучить.
Я выждал час, а затем отправил туда одного сантиметрового «бродягу». Муравей ни за что не сможет незаметно проехать на «бродяге», который лишь чуть больше его самого. «Бродяга» вытащил пару муравьев из корабля и положил в подготовленные мною гробики, наполненные пластмассовой жижей. «Бродяга» запихал в нее муравьев, затем добавил загуститель. Теперь у меня, в общем, были муравьи под стеклом. Возможно, они сумеют прорезать себе дорогу, но я надеялся, что успею просканировать их раньше, чем они выберутся наружу.
Я подвел поближе два беспилотника, и они провели самое мощное и высокоточное сканирование на малой дистанции, на которое были способны. В результате должна получиться карта муравьев на молекулярном уровне. Я завороженно следил за тем, как включаются муравьи, как из их передних конечностей выдвигаются маленькие резаки. К счастью, двигаться они не могли, и поэтому просто просверлили в пластике пару дыр. Буду знать.
Я взорвал «бродягу» – осторожность в таком деле не повредит – и вернулся в свой дом на дереве, чтобы все обдумать.
Осмотр планеты завершен. Никаких признаков цивилизации здесь не оказалось, так что разбитый корабль определенно принадлежит инопланетянам. Они прибыли, предположительно уничтожили все живое с помощью какого-то радиоактивного оружия, добыли полезные ископаемые, собрали трупы, а затем улетели. Эта гипотеза основывалась на большом количестве предположений, но соответствовала полученным данным.
Сканирование муравьев показало, что внутри них есть интересные компоненты. Я уже готовил симуляции, чтобы испытать часть из них.
Сканирование корпуса корабля не принесло каких-то огромных сюрпризов. Им, похоже, управлял какой-то ИИ или ИМИ. Корабль оснащен ядерным реактором, двигателем ВСПЛЕСК и передатчиком-суддаром, однако последний, похоже, может не только выполнять функции радара, но и передавать энергию на специально настроенный передатчик. Я сделал его детальные сканы для дальнейшего изучения.
Возможно, инопланетяне, спасли экипаж и бросили корабль. Я в этом сомневался: он, в общем, никак не приспособлен для перевозки живых существ. Вероятно, что корабль полностью компьютеризирован. Может, эта цивилизация вообще не биологическая? Тот факт, что они забрали все трупы, намекал на ответ, и этот ответ мне совсем не нравился. Я мог придумать только одну причину, которая заставила бы их собирать весь этот белок.
Единичное ли это событие или они очищают одну систему за другой? Если так, то в какую сторону они направлялись? Я не хочу, чтобы та же судьба постигла Солнечную систему, даже если там не осталось людей. Дельфины и шимпанзе тоже заслужили то, чтобы им дали шанс.
Я почувствовал укол разочарования: видения, в которых я встречал вулканцев или асгардцев, растаяли, словно дым. Это скорее похоже на сценарий «Чужого». По шкале первых контактов этот получал оценку «отстой».
Нравится мне это или нет, но я должен привлечь к этому делу других Бобов. Но тут возникала другая проблема: на таком расстоянии я не мог отправить сообщение Биллу. Для связи мне понадобится космическая станция, но для нее нужно сырье, а руды, которая лежала в корабле, не хватит, даже если расплавить его корпус.
Мне придется уйти.
Настал тот самый важный день. Мы проверили каждую систему и каждый уголок кораблей-колоний, их проинспектировала делегация СШЕ, и, кроме того, они совершили пробный полет до Юпитера и обратно. Теперь корабли висели на низкой орбите над Землей, ожидая своих пассажиров.
Гомер исполнял какой-то воинственный танец вокруг моего капитанского кресла, тем самым напоминая, что у меня отсутствует чувство ритма. Улучшения ВР, которые прислал нам Билл, позволяли нам, Бобам, не просто смотреть друг на друга в окне видеочата, но и взаимодействовать физически. К сожалению, у данного метода были свои недостатки.
Я снова повернулся к окошкам с видеотрансляциями, и в каждом увидел длиннющие очереди: люди ждали своей возможности сесть в один из шаттлов, который доставит их на орбиту. Каждый шаттл был рассчитан на пятьсот человек, и каждый был забит до отказа, словно автобус в час пик.
На меня нахлынули воспоминания о тех днях, когда я, простой работяга, два раза в день ездил через гавань на «морском автобусе». Жесткие пластиковые скамейки, едва ли шире предплечья, были установлены рядами так, что всю поездку ты смотрел прямо в глаза какому-то незнакомцу. И еще эта раздражающая записанная инструкция, которая в ходе каждого рейса сообщает тебе, как пользоваться спасательным жилетом. Веселые были деньки.
Шаттлы вмещали в себя больше людей, и поездка до корабля займет чуть более пятнадцати минут, но это будет тот же рутинный, скучный рейс. А затем пассажиров разместят по стазис-капсулам и выдадут им успокаивающее, после чего подключат к системе жизнеобеспечения и запрут в ящике размером с гроб.
Будем надеяться, что после четырех лет, проведенных на корабле, они проснутся в новом доме.
По крайней мере, таков наш план.
Каждый из десяти шаттлов сделал сорок рейсов, чтобы перевезти на корабли колонистов СШЕ. В грузовые отсеки кораблей погрузили небольшую часть содержимого шпицбергенских хранилищ, и там же припарковали шаттлы.
Затем началась неизбежная церемония. Каждый считал своим долгом произнести речь. Да, я предполагал, что боссы СШЕ выступят с обращениями, но почему такое желание возникло у групп с противоположной части планеты? Когда мы прослушали половину, я отключил эмулятор проприоцепции, чтобы не упасть, заснув в виртуальной реальности. Затем я реанимировал Боба из песочницы, чтобы он сидел в окне видеотрансляции и выглядел внимательным слушателем.
Но в конце концов они закончили. Говард, самый новый наш Боб, полетит вместе с колонистами в качестве сопровождающего. И (об этом знали только Говард и я) он должен был проследить, чтобы, прибыв на место, они вели себя пристойно. Я надеялся, что мои страхи напрасны, но на всякий случай разместил в грузовом отсеке Говарда несколько очередных изобретений Билла.
Корабли-колонии могли поддерживать ускорение до 1 g, поэтому их полет займет немного дольше, чем у первой версии Боба. В дороге они проведут чуть больше восемнадцати лет. На корабле пройдет около шести лет, но для колонистов в капсулах время остановится.
Кораблями управляла пара клонов Райкера и целая тонна «бродяг»: людям не стоит рисковать во время полета. Матрицы репликантов я разместил в одном из кораблей уже под конец, лишая потенциальных злоумышленников шанса что-то провернуть. Никто не пытался нас взломать – возможно, хакеры просто отказались от своих планов.
Третий корабль, предназначенный для шпицбергенцев и анклава ВЕРЫ, отправится в путь через четыре месяца. Они построят первое поселение на той планете, которую не выберет контингент СШЕ. Задача первых поселенцев будет заключаться в создании инфраструктуры, чтобы следующие группы не испытывали особых невзгод. Такова цена за места на первых кораблях.
Вальтер отнесся к этому философски.
– Даже второй приз – все равно восхитительный дар, – сказал он в своей речи.
Уже началось строительство еще трех кораблей. Мы надеялись, что они и вернувшиеся корабли смогут бесперебойно вывозить людей с Земли до тех пор, пока остаются те, кто хочет покинуть планету. Население будет уменьшаться, и поэтому имеющихся ресурсов и урожаев пуэрарии хватит еще надолго.
Надеюсь, мы найдем другие планеты, подходящие для колонизации, еще до того, как люди снова начнут стрелять друг в друга.
На голографическом экране корабли-колонии проходили мимо Марса. Я вдруг понял, что в моих глазах стоят слезы. После десяти лет работы и бодания рогом с… кхм… стадом баранов мы все-таки осуществили запуск. Меня переполняли эмоции. И даже Гомер молчал.
Наконец я встал и со стоном потянулся.
– Ну что ж, обратно в шахту.
Гомер с ухмылкой открыл файл.
– Вот список дел на сегодня…
Я поднял над головой клаксон и нажал кнопку. Комнату наполнил громкий гудок. Разговоры смолкли, и все головы повернулись в мою сторону.
– Всем привет. Добро пожаловать на первый совет Бобов. Здесь я построил матрицу, в которой поместятся все виртуальные реальности в Бобовселенной.
– «Бобовселенная»? Серьезно? – Гарфилд мрачно посмотрел на меня.
Я рассмеялся.
– Только что придумал. По-моему, неплохо.
– Бобовселенная. БобНет. Эта галактика слишком мала для нашего эго. – Гарфилд пытался скорчить неодобрительную гримасу, но самого себя обмануть очень трудно.
Я оглядел свою аудиторию. Сейчас толпа была не очень огромной. Тут был Райкер, Гомер и другие клоны из Солнечной системы; Барт и его клоны из альфы Центавра, а также Бобы, которые летели к 42 Эридана вместе с колонистами. Последняя группа выйдет на связь приблизительно через месяц, тогда мы сможем объединить наши ВР. Я надеялся, что к тому моменту еще несколько Бобов загрузят чертежи УППС и тоже подключатся.
Гомер сложил ладони рупором и неодобрительно загудел.
Я осмотрел собравшихся.
– Так, парни. Наши встречи позволяют всем быть в курсе дела, и поэтому я надеюсь, что они станут регулярными.
– Кроме того, они дают тебе повод мучить нас бейсболом! – завопил Барт.
– Я отказываюсь давать показания против себя! – Я улыбнулся всем. – Кстати, у нас есть пиво. И кофе. И паб, в котором можно посидеть. Как вам такое предложение?
Мы расселись в виртуальном пабе. Пора праздновать.
Не атакуй врага, который сильнее тебя. Если не можешь уклониться от битвы, дай бой на своих условиях, а не на условиях врага.
Мы притормозили до субрелятивных скоростей задолго до 82 Эридана: нам нужно было много времени, чтобы оценить ситуацию, не привлекая внимания Медейруша.
Билл исполнил свое обещание отомстить за Майло. Восемь Бобов третьей версии, в том числе я, расположились у границы системы, мечтая вместе вломить Медейрушу. Но у него было тридцать пять лет на подготовку. Никто из нас не думал, что мы сможем просто заявиться в систему с песнями и плясками и надрать ему задницу, как когда-то у Эпсилона Эридана или Альфы Центавра.
И поскольку мы всегда были осторожным человеком, главной задачей для нас сейчас – это разведка. Каждый из нас взял с собой по два зонда-разведчика с хорошо экранированными реакторами, суддары с радиусом действия в три световых часа, а также средства связи. И мины-ловушки. Мы не хотели, чтобы наша техника попала в руки Медейрушу.
Кроме того, у нас в резерве было новое оружие, созданное на фабрике Билла.
Мы сознательно зашли со звездного «севера», под прямыми углами к плоскости эклиптики. Хотя мы не думали, что Медейруш «двумерный мыслитель» – ведь он в конце концов военный – нам казалось, что его объекты в основном будут расположены в окрестностях эклиптики. Наши зонды должны проскочить через эту плоскость раньше, чем он успеет отреагировать.
Мы запустили разведчиков широким фронтом, чтобы как можно лучше сканировать систему. Они не излучали в радиодиапазоне, а их реакторы обладали отличным экранированием, и поэтому была высока вероятность, что они проскочат незамеченными. Однако выйти сухими из воды мы не сможем. Оставалось надеяться, что Медейруш обнаружит только парочку наших зондов и решит, что здесь только один Боб.
Я отправил приглашение на встречу остальным бойцам отряда, и через несколько миллисекунд в моей ВР появились семь Бобов.
– Обсудим стратегию, парни, – сказал я, обводя взглядом собравшихся.
Ганнибал взял у Дживса чашку кофе и открыл схему звездной системы.
– Проверим, не прячется ли что-нибудь за планетами или спутниками. На одну и ту же уловку мы два раза не попадемся. Благодаря предварительному отчету Майло мы неплохо представляем себе, где тут что. Мы…
Вдруг Ганнибал исчез из ВР. Мы потрясенно переглянулись, а затем одновременно покинули наши виртуальные реальности.
– Кто был ближе всего к Ганнибалу в физическом мире? – рефлекторно спросил я, хотя уже изучал схему нашего расположения. Ганнибал был в конце строя Бобов, а рядом с ним находился Том.
– Том, что говорит суддар?
Через миллисекунду пришел ответ Тома.
– У меня очень размытый сигнал, но никакого Ганнибала на экране нет. Погоди…
Мы выждали четыре миллисекунды, которые длились целую вечность, и затем Том продолжил:
– …область размытого сигнала расширяется и становится тоньше. Полагаю, это какой-то взрыв. Советую всем провести полное сканирование, и к черту фактор внезапности.
Хорошая мысль. Я врубил суддар на максимум и сделал скан в радиусе трех световых часов. Ответ был отрицательным, если не считать какой-то неопределенности – чего-то, похожего на тень, которую видишь краем глаза. Эта зона неопределенности находилась между нами и системой. Я перефокусировал суддар и отправил луч в этом направлении.
В яблочко.
– Парни, что-то идет в нашу сторону на очень высокой скорости. И эта штука мощно замаскирована: она видна, только если сигнал попал прямо в нее.
Остальные хмыкнули, подтверждая, что они меня услышали.
– У меня тоже что-то есть, – доложил Барни.
– И у меня, – сказал Том.
Потратив несколько миллисекунд на то, чтобы сравнить наши данные, мы поняли, что в нашу сторону летят три неопознанных объекта и что они все еще набирают скорость. Мы направили прямо на них три обычных зонда, чтобы получить картинку.
– Они уклоняются, – сказал Фред. – Похоже, предполагают, что зонд попытается их протаранить.
– Ну, если получится, это будет неплохой результат, – ответил я, – но сначала нам нужна телеметрия.
На то чтобы пройти мимо друг друга, у них ушло чуть более пятнадцати минут. Приближающийся объект по-прежнему метался из стороны в сторону. Зонды сумели сделать лишь пару кадров плохого качества, но зато им удалось полностью его просканировать.
Когда результаты появились на наших рабочих столах (благодаря мгновенной связи УППС), мы ахнули.
– Мать твою! Он создал атомные бомбы!
– С замаскированными реакторами и очень, очень крупными двигателями ВСПЛЕСК, – добавил Фред.
– Это соответствует тем сигналам, которые получил я. Похоже, Ганнибал уже превратился в радиоактивное облако, – сказал Том. – Мы в заднице.
– Ни хрена, – ответил я. – Когда они подойдут на расстояние, с которого смогут атаковать? Том, ты прикинул мегатоннаж?
Наступила тишина, а затем Том открыл в наших ВР распечатку данных со своих сенсоров – не бумагу, а просто окно с данными.
– Вот приблизительный анализ. У нас четыре минуты – целая вечность. Если учесть их скорость и дистанцию между ними, шансов уклониться у нас нет. Выйти из зоны поражения мы не успеем.
– Ну что ж… – сказал Кайл. – Кажется, Медейруш думает, что хорошо подготовился и загнал нас в ловушку.
Я усмехнулся, слушая сухое изложение Кайла.
– Угу. Ну ладно, давайте их расплавим. По два Боба на бомбу, а я в случае необходимости тоже дам залп. Когда зарядитесь, дайте знать.
Мы собирались применить наше секретное оружие. На основе технологии световых мечей (то есть фактически раскаленной ионизированной плазмы, заключенной в магнитную бутылку) Билл создал нечто новое. Он нашел способ направлять эту плазму, а с ней и магнитное поле, словно торпеду. В результате у него получилось раскаленное до миллиона градусов, обладающее огромным зарядом «копье», которое расплавляло все, на что натыкалось, одновременно передавая цели очень локализованный электромагнитный импульс. Мы тщательно протестировали это оружие в системе Эпсилона Эридана, но сейчас оно впервые будет применено в бою.
Когда все заявили о том, что их заряд достиг максимума, я скомандовал:
– Огонь.
Шесть «шипов» из плазмы вылетели со скоростью, близкой к световой. Одно из величайших преимуществ данного оружия состояло в том, что оно практически не обладало массой, и поэтому суддар не мог его обнаружить, а все остальные способы обнаружения ограничены скоростью света. «Шипы» из плазмы не могли следовать за уклоняющейся целью, но цель не узнает о них, пока они не подойдут к ней.
«Шипы» за несколько мгновений проделали путь до целей, и все три тени исчезли. Самое направленное сканирование на максимальном уровне детализации не показало ничего, кроме небольших, фрагментарных сигналов.
– Жуткое дело, – выразил всеобщее мнение Нед.
– Мы едва обнаружили эти штуки, да и то лишь благодаря тому, что Билл улучшил суддар, – добавил Фред. – Может, Медейруш изобрел какую-то маскировку?
– Сомневаюсь, – сказал я. – Он всегда казался обычным военным. Более вероятно, что эту технологию Бразильская империя создала на Земле. Возможно, ее специалисты загрузили всю засекреченную военную технику на корабль Медейруша перед самым стартом. Это объясняет и то, откуда у него атомные бомбы.
– То есть он мог заготовить для нас и другие сюрпризы.
В ответ мы одобрительно зарычали. Кто-то выругался.
Повисло молчание, а затем Нед заговорил снова:
– Похоже, нам нужно менять нашу стратегию.
– Маскировка? – на лице Билла отразились интерес и удивление.
– Ага. Это единственное объяснение, которое мы смогли придумать.
Я показал ему в окне всю последовательность событий и передал собранную нами информацию о бомбах.
– Проклятье. Постарайся добыть образец, что ли. А я тем временем тоже поработаю. Но, похоже, элемент внезапности уже утрачен.
Билл махнул мне на прощание и исчез.
Супер. Восемь нас – нет, теперь семь – против Медейрушей, число и местоположение которых неизвестно. Подобный расклад мне не нравился.
– Совещание! – крикнул я.
В моей ВР возникли шесть Бобов.
– Билл нам особо не помог, но он заметил – вполне справедливо, – что если сейчас мы уйдем, чтобы вернуться позже, Медейруш еще лучше подготовится к встрече с нами. Билл предлагает нам сохраниться и идти в бой.
– Ему легко говорить.
Это сказал Элмер, который с самого начала не испытывал особого энтузиазма. Мне кажется, что квантовые различия сделали его чуть трусливее всех нас. Он напоминал мне персонажа, которого Билл Пэкстон сыграл в «Чужих».
Я сурово посмотрел на Элмера и продолжил:
– У нас есть плазменные «шипы», и у нас есть снаряды с новой, управляемой системой подрыва ядерного заряда. Это немного. В лучшем случае мы наведем тут шороху, а затем он нас уничтожит. Проверьте, работают ли у вас аварийные системы, сделайте новое сохранение и попрощайтесь с жизнью. Мы идем в атаку.
Бобы исчезли из моей ВР. Семь кораблей повернулись к центру системы и ускорились до 10 g.
Первый этап нашего рейда по внутренней части системы прошел относительно легко. Медейруш все еще исходил из предположения, что у него и у нас один и тот же суддар и что он увидит все, что мы запустим в него. Но когда мы уничтожили полдесятка его бомб, он, наверное, все понял.
Сканирование показало, что объекты с двигателями ВСПЛЕСК разлетаются во все стороны. Более сотни источников радиации вспыхнули и пришли в движение одновременно. Похоже, это ложные цели. Эффективный метод. Мы никак не могли отличить их от настоящих.
– Совещание!
Как только остальные Бобы появились, я начал:
– Так. Часть источников излучения – возможно, большинство – обманки. Но среди них точно есть Медейруши, оружие и замаскированные бомбы. Какие будут предложения?
К моему удивлению, первым заговорил Элмер.
– Чтобы нанести ущерб, бомбы должны находиться на определенном расстоянии от нас. Если мы будем двигаться, как единое целое, и поручим части Бобов искать замаскированные устройства, бомбы не смогут к нам подобраться.
– И если мы уничтожим все ложные цели в этом радиусе, то все будет нормально, – вставил Фред.
– Это, разумеется, лучше, чем действовать поодиночке, – признал я. – Но «шипы» плазмы будут эффективны лишь до тех пор, пока Медейруш не поймет, что происходит, и не начнет вилять из стороны в сторону. Кроме того, на подзарядку плазменных пушек нужно время. Это же не револьверы из голливудских фильмов.
– Значит, нужно нанести побольше урона, пока он еще не врубился, – решительно сказал Том. – Давайте просто палить из всех стволов. Может, отсутствие плана собьет его с толку.
Его идея показалась мне настолько глупой, что, возможно, была гениальной. Мы молча посмотрели друг на друга, кивнули и принялись за работу.
Началась игра в кошки-мышки. Медейруш знал, что мы можем уничтожать его машины внезапно, и, возможно, решил, что у нас есть замаскированные ракеты. Поэтому он рассредоточил свои силы и попытался отвлечь наше внимание с помощью ложных целей. Мы уничтожили множество объектов, не понимая, есть ли среди них что-то ценное.
Наконец настал момент, которого мы боялись больше всего. Один из объектов Медейруша уклонился от нескольких «шипов» и подобрался к нам на нужное расстояние. Ну почти. Радиация и электромагнитный импульс, возникший в результате взрыва, на несколько секунд повергли в хаос наши внутренние системы. К счастью, у «Парадизов» третьей версии многие системы были дублированы. Пятеро из нас смогли действовать дальше. Двое, должно быть, потеряли слишком много важных функций: их аварийные системы активировались, реакторы взорвались, и их корабли исчезли. Оставалось надеяться только на то, что сохраненные копии Фреда и Джексона были свежими и неповрежденными.
Но Медейруш, вероятно, сообразил, что наше оружие не преследует свою цель. Когда прошло время, которое понадобилось бы для того, чтобы разослать приказы со скоростью света, все управляемые Медейрушем объекты двинулись на нас, виляя из стороны в сторону как сумасшедшие.
– Парни, переходим к плану Б. Разделяемся и наносим максимальный урон.
Мы полетели в разные стороны, тоже бешено петляя.
Я проанализировал данные телеметрии, полученные после того, как Медейруш изменил свою тактику. Его объекты получили инструкции по рации. Те, кто находился ближе к Медейрушу, должны были начать действовать раньше, чем остальные, а затем – остальные, те, кто находится дальше от центра. И центром, конечно, был Медейруш.
На то, чтобы найти его с погрешностью в несколько тысяч километров, понадобилось около сорока миллисекунд. Это была слишком большая область, чтобы пускать плазменные «шипы» в случайную точку, но не слишком большая для «умных» снарядов. Я передал координаты остальным Бобам, и мы одновременно запустили все имеющиеся у нас снаряды. Одновременно мы включили глушилки суддара на максимальной мощности. Главное – не останавливаться до тех пор, пока…
Связь с Гектором и Томом внезапно прервалась. Я почувствовал укол печали. Их почти наверняка накрыло ядерным взрывом. Значит, нас осталось трое плюс снаряды, которые еще действовали. Я продолжал уничтожать плазмой все найденные источники. Пилоты-ИМИ обычно действовали предсказуемо, и многие из них уклонялись по определенному алгоритму, который после нескольких попыток я уже мог предугадывать.
Затем отвалился Барни. Остались только мы с Элмером. Нужно воздать ему должное – теперь, когда мы оказались в дерьме, он больше не ныл и не жаловался. Я мысленно повысил его до Майкла Бина.
Рядом со мной почти одновременно взорвались две атомные бомбы. Должно быть, они потеряли терпение или почувствовали, что их цель ускользает. Дистанция оказалась слишком большой, и я не погиб – но урон получил, да. На несколько минут я был обездвижен, и мне оставалось только ждать, пока Гуппи заменит или заново подключит системы с помощью «бродяг».
– Хан, ты в порядке?
Это был Элмер. Он решил меня проведать.
– Немного пострадал. «Бродяги» ликвидируют ущерб. Не пытайся меня прикрывать – мы не должны превращаться в одну цель.
– Без проблем, чувак. Мне и в одиночку тут весело…
[Двигатель ВСПЛЕСК в рабочем состоянии.]
Именно это я и хотел услышать.
Я вдавил в пол педаль газа и рванул прочь с ускорением в 15 g. Тем самым я подверг свой корабль опасным перегрузкам, но именно это решение спасло мою шкуру, ведь позади меня, почти в пределах досягаемости, взорвалась еще одна атомная бомба.
Наконец, когда я почти решил, что на ближайшее столетие веселья с меня хватит, снаряды сошлись в той точке пространства, где, по нашим предположениям, находился Медейруш. Телеметрия показала, что сорок четыре снаряда надвигались на три бразильских зонда. Медейруши, должно быть, получили какое-то предупреждение, потому что они развернулись и бросились наутек. Но было уже поздно. Не менее половины снарядов так или иначе вступили с ними в контакт, и после этого не осталось ни одного объекта настолько крупного, который можно было считать целью.
Оставалась одна маленькая проблема. Уничтожение Медейрушей не привело к дезактивации его машин и оружия. За нами по-прежнему гнался десяток ядерных зарядов, и по крайней мере часть из них представляла собой реальную угрозу.
– Элмер, есть идеи?
– Что у тебя с оборудованием, Хан?
– Ну, трусы придется переодеть, но в остальном все в норме.
– А у меня – не очень. Мой ВСПЛЕСК стал работать с перебоями, но у меня нет ни времени на починку, ни нужных деталей. – Элмер ненадолго умолк, и меня охватили печаль и сочувствие к нему. Дела его были плохи, и мы оба это понимали.
– Я отправил сохраненку Биллу, так что, как пела Селин Дион…
– Нет, Элмер, пожалуйста, не надо.
Он рассмеялся.
– Понял. Давай выключай глушилку и беги отсюда на цыпочках, а я буду слепить всех до последней секунды. Передавай привет Биллу.
– Непременно. Сайонара, дружище.
– Хаста ла виста, малыш.
Я сделал все, как он сказал. Как только мой передатчик умолк, бразильские машины выбрали в качестве цели единственный яркий источник суддара. Убегая, я видел данные телеметрии, которые передавал мне Элмер: к нему приближались почти пятьдесят ракет. Затем его не стало.
Почти две недели я дрейфовал, чтобы убраться как можно дальше от 82 Эридана, и лишь затем снова включил все свои системы. За это время я отправил Биллу полный отчет и тщательно отремонтировал корабль. Мне совсем не хотелось, чтобы у меня отказало оборудование на пути от одной звезды к другой.
Из восьми Бобов, которые отправились к 82 Эридана, остался только я. Медейрушей мы, видимо, уничтожили, и поэтому можно сказать, что операция прошла успешно. Но я не мог убедить себя в том, что порку получил только противник.
Я завалился в ВР Билла.
– Привет, Билл.
– Привет, Хан. – Билл улыбнулся мне. – До сих пор не могу произносить эту фразу нормально. Ее мне хочется кричать.
Мы, как обычно, посмеялись. Хороших имен осталось мало, и мне было приятно, что мое вызывает самые разные ассоциации у ботанов.
– Мы все сохраненки получили?
Билл печально покачал головой.
– Три дошли не полностью. Пропускная способность УППС недостаточно надежная, так что куча пакетов пропала, а другие были отправлены несколько раз. Я добавил погибших в список.
– Элмер?
Билл улыбнулся – грустно, но все-таки улыбнулся.
– Он выжил. Сюрприз для всех нас, да?
Я кивнул и позволил тишине затянуться на несколько миллисекунд.
– Нам придется вернуться туда.
Билл кивнул.
– Мы точно не знаем, всех ли Медейрушей мы уничтожили, и даже ликвидировали ли мы всех
Я задумчиво потер подбородок, а затем удивленно посмотрел на свою руку. Мы, Бобы, уже так привыкли к ВР, что теперь почти чувствовали себя людьми. Но иногда неуместность каких-либо действий возвращала нас к реальности.
– Билл, я хочу быть в следующей ударной группе. Я в долгу перед парнями, которых мы потеряли. На то, чтобы вернуться, понадобится тринадцать лет, так что загрузи мою сохраненку в один из новых кораблей. Я пришлю тебе полную копию; если она пройдет, дай мне знать, ладно?
Билл кивнул.
Я отсалютовал ему и исчез из его ВР.
Мы прибыли.
Я даже не могу описать всю радость и облегчение в тот момент, когда я прошел пояс Койпера и вошел в систему 42 Эридана. Ни один крейсер вулканцев не вышел нам на перехват, поэтому я добавил несколько штук в свою ВР. На всякий случай.
Я быстро просканировал систему, чтобы подтвердить данные Майло и выяснить наше положение по отношению к плоскости эклиптики. Два корабля-колонии, Берт и Эрни – да, они сами назвали себя так, и да, добровольно, – вошли в систему гораздо более степенно с торможением в 1 g. Они достигнут Вулкана и Ромула через одну-две недели после меня.
Время от времени я думал о том, как это – быть кораблем-колонией. В течение пары веков парни фактически будут руководить челночными перевозками. Лети к Земле, лети к Вулкану. Лети к Земле, лети еще куда-то. Смыть, повторить. Правда, они окажут огромную услугу человечеству. Любой Боб высоко бы это оценил.
Когда мы прибудем на место, человечество больше не будет держать все свои яйца в одной корзинке. И мы сможем немного перевести дух. Но лишь немного.
Я добрался до точки L4 между Вулканом и Ромулом и сбросил маячок. Мы обоснуемся здесь, проведем первую разведку и дадим полковнику Баттеруорту и его людям шанс принять решение. Поскольку мне нужно было убить дней десять, я отправил к каждой планете беспилотников, чтобы они дополнили информацию, собранную Майло. Затем я устроился поудобнее в кресле, чтобы выпить кофе.
Майло оставил пару ИМИ и пару беспилотников автофабрики, чтобы они продолжали добывать минералы. Беспилотники складывали металлические слитки в штабеля и устанавливали на них маяки. За пару десятков лет мира и спокойствия эта автоматизированная система накопила внутри пояса астероидов несколько сотен тысяч тонн готового к использованию металла. Десять лет назад Райкер поручил ИМИ строить ферму-«пончик», чтобы обеспечить запасной источник продовольствия, и сейчас нам просто нужно посадить на ней часть семян из наших запасов. Я надеялся, что нам она не понадобится, но колонисты, конечно, мечтали об этом еще сильнее. Пуэрария, похоже, была далеко не пищей богов, хотя богов часто вспоминали, описывая ее вкус.
Я быстро переговорил с Биллом и Райкером – просто дал им знать, что мы добрались. Полный отчет я отправлю позже. Райкер прислал мне список кораблей-колоний, которые уже стартовали и отправились в полет.
Хм. Но никто же на нас не давит, верно?
«Исход-1» и «Исход-2» без проблем зашли на орбиту. Мы переговорили с ними по УППС, а затем Берт и Эрни выключили двигатели и перешли к управлению станциями.
– Добро пожаловать на родину Спока, парни. – Я зашел в общую ВР и ухмыльнулся. Они, конечно, тоже ухмыльнулись. Ведь все мы –
– Я всерьез подумывал о том, чтобы поручить крейсерам вулканцев сопровождать нас, – сказал Эрни.
Я почувствовал, что краснею, а Берт расхохотался так, что чуть не упал с кресла.
Мы потратили целую минуту, наслаждаясь шуткой: безудержный смех – одно из главных преимуществ разумного существа, и если выпадает шанс посмеяться от души, его нельзя упускать. Мы вытерли слезы с глаз, и я открыл голографическое изображение системы; во встроенном окне появились Вулкан и Ромул.
– Мы хотим надавить на Баттеруорта, чтобы он не тянул с решением. Я хочу побыстрее выгрузить колонистов и отправить вас в обратный полет. – Я указал на голограмму. – Баттеруорт уже получил данные Майло, а я их дополнил. Никаких переговоров не будет. Он выбирает точку A или точку Б, и мы идем дальше.
Эрни кивнул.
– Гуппи сообщает, что Баттеруорт уже вышел из стазиса, в течение часа будет готов поговорить с нами. Я снабжу его инфой и дам ему немного времени, чтобы он мог спокойно ее изучить. Ну что, встретимся часа через три?
Мы с Бертом кивнули, и все мы перешли к следующему пункту повестки дня.
Я открыл окно видеосвязи и увидел полковника Баттеруорта: он сидел в кают-компании «Исхода-1».
– Я никогда не сомневался в успехе, – с улыбкой сказал полковник. – Если не появится какая-то важная информация, то Вулкан выглядит гораздо более предпочтительным. На то, чтобы наладить производство продовольствия, понадобится время, и мощная экосистема нам в этом поможет. – Он кивнул в сторону камеры. – Спасибо за то, что подтвердили биосовместимость местной экосистемы. Это сильно проясняет ситуацию.
Я улыбнулся. Теперь, когда у его людей появилось будущее, полковник Баттеруорт, похоже, немного расслабился.
– Надеюсь, мы сумеем помочь шпицбергенцам, пока они не наладят производство пищи, – рассеянно продолжил он и вопросительно посмотрел на меня. – «Ферма-1» еще не будет работать, верно?
– Пока нет, полковник. Но большинство колонистов останутся в стазисе до тех пор, пока мы не будем готовы их принять, так что на первый месяц корабельных запасов хватит.
Полковник Баттеруорт хмыкнул.
– Все равно мне это не нравится.
Он завороженно уставился на виртуальный информационный стенд, созданный Бертом. На нем в реальном времени отображалось состояние всех текущих, будущих и завершенных проектов колонии. В окнах видео постоянно менялись картинки, сделанные разными камерами.
Бригады, занимающиеся подготовкой, уже проснулись и начали возить принтеры на Вулкан. На поверхности планеты «бродяги» распечатывали и собирали модульные жилые дома. Экскаваторы под управлением ИМИ готовили стройплощадки для новых домов.
Через два дня мы разбудим первую группу гражданских и начнем перевозить их в новые дома. И тогда во вселенной появятся настоящие вулканцы.
Родденберри мог бы нами гордиться.
Я бы хотел посвятить эту книгу всем, кто любит старую добрую космическую оперу.
«На карте этот остров не обозначен – настоящие места никогда не отмечаются на картах».
ИЗ-ПОД ГОРЫ ВАЛЕЖНИКА донесся громкий, разъяренный визг. Двое дельтанцев замерли, готовые броситься наутек, но, увидев, что опасность им не грозит, продолжили закидывать валежник камнями. Индивид, которому я дал имя «Берни» – взъерошенный, с торчащими от возбуждения ушами, заголосил:
– Куцци, куцци, куцци! Сюда!
Я переместил небольшой, размером с футбольный мяч, беспилотник-наблюдатель подальше в тыл, чтобы они меня не видели. Дельтанцы не возражали против того, что я наблюдаю за охотой, но мне не хотелось их отвлекать: даже малейшая ошибка могла привести к травме и даже смерти. Майк поднял взгляд, заметив движение, но остальные дельтанцы на беспилотник внимания не обращали.
Должно быть, чей-то камень угодил прямо в цель, и свиноид выскочил из своего логова, завывая, словно рассвирепевший паровоз. Двое застрельщиков отбежали в сторону, уступая дорогу другим охотникам. Каждый охотник воткнул древко своего копья в землю и поставил на него ногу, чтобы оно не двигалось.
Свиноид, визжащий от ярости, бросился в атаку, но дельтанцы доблестно держали строй, словно средневековые пикинеры, сдерживающие натиск вражеской конницы. Хотя я и следил за происходящим издалека, с помощью парящего в воздухе беспилотника, я все равно почувствовал, как мои гениталии сжимаются от страха.
В такие минуты я всегда задавал себе вопрос: а не перестарался ли я с детализацией виртуальной реальности? Ведь гениталии – и особенно сжимающиеся – мне совсем не нужны.
Не сбавляя скорости, свиноид врезался в стену копий. Быстрый – да. Умный – не очень. Я еще ни разу не видел свиноида, который попытался бы увернуться от острых наконечников. Копье охотника по имени Фред согнулось, а затем сломалось, и его отбросило в сторону. Он закричал от боли или от удивления, и по его ноге потекла кровь. Часть моего сознания отвлеченно отметила, что кровь дельтанца почти такого же оттенка, что и человеческая.
Другие дельтанцы устояли и подняли свиноида в воздух на копьях. На секунду он повис в воздухе и, взвизгнув напоследок, упал на землю. Дельтанцы-охотники, обнажив мощные клыки, ждали, не пошевелится ли он: бывали случаи, когда попадался особо живучий свиноид. Время от времени какой-нибудь свиноид вставал даже после столь неласкового приема и начинал еще один раунд. Никто не хотел, чтобы его застигли врасплох.
Берни с копьем и дубинкой в руках вышел вперед и, вытянувшись как можно сильнее, ткнул свиноида наконечником копья в рыло. Реакции не последовало, и тогда он повернулся к своим товарищам и ухмыльнулся.
Не в буквальном смысле, конечно. Дельтанским эквивалентом ухмылки было покачивание ушами, но я уже так привык к жестам дельтанцев, что воспринимал их на подсознательном уровне. А с речью разбиралась программа-переводчик, превращавшая английские идиомы и метафоры в дельтанские и обратно. Чтобы не путаться в дельтанцах, я присвоил каждому человеческие имена из особого списка.
Люди и дельтанцы никогда не будут общаться без переводчика. Человеку речь дельтанцев показалась бы смесью из хрюканья, рычания и икоты. С другой стороны, Архимед, мой главный контакт в рядах дельтанцев, утверждал, что люди издают те же звуки, что и спаривающиеся свиноиды. Очень мило.
Дельтанцы с их бочкообразными телами, длинными и тонкими конечностями, большими подвижными ушами и рылами, как у кабана, были похожи на гибрид летучей мыши со свиньей. Их мех был в основном серого цвета, а на морде виднелись бурые узоры, уникальные для каждой особи. Дельтанцы были первой разумной расой, которую я вообще встретил – и я обнаружил их во второй системе, в которой побывал с тех пор, как более тридцати лет назад покинул Землю. Мой опыт наводил меня на мысли о том, что создатели сериала «Звездный путь» не ошиблись и что разумная жизнь, возможно, встречается чаще, чем нам кажется.
Билл, находившийся в системе Эпсилона Эридана, регулярно рассылал новости, но получал я их только через девятнадцать лет после отправки. Если какой-то другой Боб обнаружил разумных существ, Билл, возможно, даже не получил отчет об этом, не говоря уже о том, чтобы переслать его нам.
Я снова сосредоточил внимание на дельтанцах.
Охотники проверили, как дела у Фреда: он сидел на камне, грязно ругаясь и зажимая рану рукой. Я подвел беспилотник поближе, чтобы получше его разглядеть, и один охотник сделал шаг в сторону, чтобы не загораживать мне обзор.
Фреду повезло: рана, оставленная треснувшим древком, была рваной, но не глубокой, и выглядела чистой. Если бы свиноид вцепился в него зубами, Фред бы уже умер.
Майк сделал вид, будто тычет в рану копьем.
– Так больно? А так?
Фред оскалился.
– Ага, очень смешно. В следующий раз сам бери плохое копье.
Майк улыбнулся в ответ, ничуть не раскаиваясь, а Берни хлопнул Фреда по плечу.
– Да ладно, что ты ноешь, как сосунок? Кровь уже почти не течет.
– Ладно, давайте подвесим зверя и пустим ему кровь.
Подкрепляя слова делами, Майк снял веревку, обмотанную вокруг его тела, и перебросил ее через подходящую ветку дерева. Берни привязал веревку к задним ногам мертвого свиноида.
Я сделал пометку в уме: показать Архимеду морские узлы.
Майк и Берни подвесили тушу и начали ее разделывать, а остальные дельтанцы затянули Благодарственную песнь. Я смотрел на все это, и мне вдруг показалось, что сейчас они прикрепят к уху свиноида бирку с разрешением на отстрел. Но, разумеется, это был не тот век, не та планета и не тот вид.
Я отвернулся от окна, в котором шла видеотрансляция, и, усмехнувшись, взял кружку кофе. Марвин, стоявший у меня за плечом и тоже следивший за происходящим, странно посмотрел на меня, но вдаваться в объяснения мне не хотелось. Черт побери, он сам должен помнить, как давным-давно Изначальный Боб ходил на охоту вместе с папой. Я бросил взгляд на Марвина и пожал плечами.
Марвин закатил глаза к потолку и снова уселся в мягкое кресло, которое он всегда создавал, когда оказывался в моей ВР. Я помедлил, позволяя Дживсу налить мне еще кофе. Как и в каждой виртуальной реальности, в которой был ИИ «Дживс», он напоминал Джона Клиза в смокинге.
Сев в вольтеровское кресло и сделав глоток – кофе, как всегда, был идеален, – я окинул взглядом библиотеку. Книжные полки от пола до потолка, большой старомодный камин и высокие узкие окна, через которые проникал свет заходящего солнца. Напротив меня стояло обтянутое красным вельветом мягкое кресло, в котором сидел клон вашего покорного слуги.
Все это, разумеется, находилось в ВР. В физическом мире мы с Марвином были парой сияющих оптоэлектронных кубов, установленных на двух космических кораблях, которые в данный момент висели на орбите Дельты Эридана 4. Но когда-то мы были людьми, и наши ВР помогали нам не сойти с ума.
Шпилька запрыгнула на колени Марвина и заурчала. ИИ кошки был абсолютно реалистичным, вплоть до полного отсутствия преданности. Усмехнувшись, я повернулся к окну, где шла видеотрансляция.
Охотники закончили разделывать добычу. Если честно, то свиноид не был похож на дикого кабана, а скорее напоминал медведя, но занимал ту же экологическую нишу, что и кабан, и обладал таким же добрым нравом.
Охота на них ни в коей мере не была игрой в одни ворота: каждый раз дельтанцы рисковали жизнью. Обычно свиноид проигрывал, но иногда ему удавалось уложить одного-двух охотников.
Однако недавно у дельтанцев появились кремневые наконечники для копий, и чаша весов начала склоняться в их пользу. Да, я знаю – Первая директива и все такое. Пф-ф. У нас тут не «Звездный путь» – несмотря на то, что один из Бобов назвал себя «Райкером» и выбрал себе соответствующую тему ВР.
Дельтанцы привязали добычу к паре копий, и четверо из них взвалили эти копья себе на плечи. Майк поманил меня, и я переместил беспилотник поближе к нему. Еще двое охотников обняли Фреда и помогли ему встать на ноги. Кровотечение у него не прекратилось, и он заметно хромал, но до деревни он доберется.
Мы триумфально зашагали домой. Двое охотников запели победную песню, а остальные по-доброму подшучивали друг над другом и обсуждали охоту. Я не переставал удивляться тому, как поведение дельтанцев похоже на человеческое. Глядя на них, я испытывал ностальгию и жалел о том, что не могу пообщаться с живыми людьми.
Скоро мы прибыли в деревню, где нас ждал веселый праздник. Убитый свиноид всегда был поводом для торжеств – целую неделю хексги будут хорошо питаться. Слово «хексги» можно было перевести как «семьи нашего костра». Конечно, на дельтанском это звучало гораздо лучше. Охотничий отряд был частью хексги Архимеда, к которому я, в общем, относился как к родному.
Фреда довели до его костра, и его партнерша захлопотала над ним. Один охотник побежал за знахаркой Круэллой. Я вздохнул и приготовился к тому, что с ней снова придется спорить.
Посланец быстро вернулся; за ним следовали Круэлла и ее ученица. Круэлла наклонилась, чтобы осмотреть рану, а я подвел беспилотник поближе – наверное, слишком близко: Круэлла врезала ему с такой силой, что он отлетел в сторону на несколько метров, прежде чем ИМИ сумел его стабилизировать. Остальные дельтанцы потрясенно отшатнулись, и один, похоже, был готов к тому, чтобы броситься наутек или потерять сознание. Беспилотник маленький, и пинать его легко, но он же все равно… ну, вы понимаете…
Мне уже давно стало ясно, что знахарка не боится никого и ничего – и что на чужие советы ей тоже плевать. Я разочарованно заскрежетал зубами. Интересно, прислушается ли она к моим словам?
Та же мысль, похоже, пришла в голову Фреду.
– Вот сейчас стоит применить трюк с горячей водой, которому научил нас боубэ, – сказал он ей.
Круэлла свирепо взглянула на него, затем на мой беспилотник.
– Может, он и раны перевязывать умеет? Может, я вообще тебе не нужна?
– Клянусь яичками предков, Круэлла! – воскликнул Майк. – Хоть раз попробуй что-нибудь новое. Боубэ еще никогда нас не подводил.
Круэлла зарычала. Еще несколько секунд, и между ней и охотниками началась перепалка. Охотники были моими главными сторонниками, ведь кремневые наконечники, устройства для выпрямления древка и топоры – лишь немногие инструменты, которые благодаря мне стали частью их жизни. Охотники, по крайней мере, верили, что я забочусь об интересах дельтанцев.
В конце концов Круэлла всплеснула руками и рявкнула:
– Ладно, сделаем по-твоему! Но если нога отвалится, не ной и ко мне не приходи.
Она что-то буркнула ученице, и та убежала, прижав уши к голове.
Через несколько минут она вернулась с мочевым пузырем и куском мягкой кожи.
– Только что вскипяченная вода, – сказала Круэлла, указывая на пузырь. Затем она взяла в руки кусок кожи и добавила: – Промыт кипящей водой.
Она посмотрела прямо в камеру беспилотника и зарычала:
– Не путайся у меня под ногами.
С удивлением и радостью я следил за тем, как она тщательно очистила рану с помощью куска кожи и кипяченой воды. Это уже прогресс. Ну да, тут мне сильно помогли охотники, надавившие на знахарку; но если такой метод работы войдет у нее в привычку, число заражений резко снизится.
Я заставил беспилотник слегка нырнуть, выражая согласие, и отправил его патрулировать окрестности деревни. Затем я вернулся в ВР, сел в кресло и выключил окно трансляции. Убедив знахарку изменить процедуру лечения, я одержал крупную победу и поэтому с радостью согласился не мешать ей. Это позволит Круэлле сохранить лицо, и в следующий раз она уже не будет так упираться.
Да, я пропущу остальную часть праздника, но я уже не раз его задокументировал, поэтому прекрасно знал, какая судьба ждет свиноида. Должно быть, на вкус он восхитителен. Я подумал про ребрышки в соусе барбекю, и у меня потекли слюнки. В пище я уже не нуждался, я же компьютер, в конце концов, но ведь ВР дает мне безграничные возможности. Если ты делаешь симулятор кофе, то почему бы не добавить программу для ребрышек?
Шпилька запрыгнула на мой рабочий стол, мяукнула и плюхнулась на клавиатуру. Я взял новую чашку кофе у Дживса, а затем повернулся к Марвину:
– Так, веселью конец. Что у нас дальше? Ты хотел о чем-то поговорить?
Кивнув, Марвин встал, ликвидировал свое кресло и подошел ко мне. Подтянув к себе вольтеровское кресло, он создал над столом глобус Эдема. Небольшая часть одного из континентов на глобусе была очерчена красной линией.
– Это – зона распространения дельтанцев на данный момент. Я исключил из нее старую деревню, поскольку они уже там не живут…
– …и она была скорее убежищем, чем настоящим домом, – кивнул я. – Они прожили там совсем недолго.
Марвин кивнул.
– В общем, я тут кое-что накопал – в буквальном смысле слова – и получил довольно правдоподобную картину миграций дельтанцев.
Он выжидающе посмотрел на меня, и я взмахнул рукой, приказывая ему продолжать.
– Кажется, они совсем не отсюда. Похоже, что подвид разумных дельтанцев появился здесь… – Марвин повернул глобус и указал на другую часть континента, – …а затем они перебрались сюда.
– И на старом месте их больше нет? Почему?
– Вот это – загадка, Боб. Я нашел большое число брошенных деревень и несколько захоронений, но для популяции такого размера там слишком мало могил.
– На них кто-то охотился?
– Разумное предположение, но тогда бы мы обнаружили останки дельтанцев – хотя бы в виде костей. Ты знаешь, как выглядит место, где только что пообедали гориллоиды. Аккуратностью они не отличаются.
Я потер подбородок, разглядывая глобус.
– Это вообще не логично. Судя по твоим записям, в исходной области гориллоидов вообще не было. То есть дельтанцы перебрались из менее опасной области в более опасную, а в менее опасной исчезли.
– А затем они бежали из более опасной зоны в еще более опасную, – Марвин недоуменно покачал головой. – Они же не идиоты. Да, может, на человеческий уровень разумности они еще не вышли, но здравый смысл у них есть. Нет, мы что-то упускаем.
Пожав плечами, я раскрутил глобус, щелкнув по нему.
– Это тайна, Марвин, а тайны мы обожаем.
Мы ухмыльнулись, глядя друг на друга. Ведь, в конце концов, мы же Боб.
– Но главное то, что здесь их жизнь гораздо менее опасная, чем там, где мы их нашли, – добавил я. – Дельтанцы обосновались в Камелоте, дичи здесь много, а гориллоиды, похоже, поняли намек и почти перестали на них нападать.
– Ты назвал их деревню «Камелот»? – спросил Марвин и сурово посмотрел на меня. – Я каждый раз вспоминаю про рыцарей Круглого стола.
Я улыбнулся.
– Это всего лишь модель.
Марвин закатил глаза, а затем остановил глобус.
– Ладно. Я продолжу заниматься этим делом, но мы тут в невыгодном положении. На Земле у исследователей были знания о мире, который они понимали, а здесь, на Эдеме, мы начинаем с нуля.
– Да, но даже при этом у них ушли годы на то, чтобы понять, что стало с анасази. – Я покачал головой. – Да, Марв, я понимаю. Честное слово, я рад, что этот проект стал твоим любимым. Да, после приземления я тоже провел кое-какие исследования в этой сфере, но в число моих приоритетов они не входили.
Марвин усмехнулся и, кивнув мне на прощание, вернулся в свою ВР.
В фантастике колонизация новой планеты всегда была таким легким делом. Хотя нет, поправочка. Она никогда не была легким делом: колонии всегда что-то угрожало. Ну что ж, значит, хотя бы что-то писатели угадали. Ну, типа того.
Тут никто не разрывал людям грудь изнутри, и это уже немало – однако ощущения от строительства колонии на Вулкане были похожи на то, что испытывает человек, которого решили заклевать до смерти утки. Большие утки. С зубами и когтями. Изучив записи Майло и каталог местной фауны, мы поняли, что нам понадобится уделить большое внимание стратегиям обороны. Экосистема планеты была хорошо развита, и в ней шла ожесточенная конкуренция.
Корабли с колонистами «Исход-1» и «Исход-2» висели на орбите Вулкана; большинство колонистов из СШЕ все еще находились в стазисе, ожидая, когда первые группы поселенцев подготовят площадку для высадки. Строительные бригады, отряды охранников и группы инженеров работали день и ночь, расчищая джунгли и возводя жилье для первой группы поселенцев.
Колонисты из СШЕ должны были не только создать жилье для себя, но и помочь тем, кто прилетит позднее. «Исход-3» отставал от нас всего на несколько месяцев, и другие корабли будут стартовать с такой скоростью, с какой Райкер сможет их строить.
Как будто у нас не хватает проблем.
Через пять дней после высадки людей на Вулкане планета нанесла первый удар.
[Сообщение от начальника службы безопасности. Произошло нападение.]
Я кивнул Гуппи, показывая, что понял его, закрыл окно с трансляцией и приказал строительным ИМИ работать самостоятельно. Они сами справятся с большинством задач, которые возникают в ходе строительства фермы-«пончика» на орбите, а если столкнутся с чем-то сложным, то пришлют мне сообщение.
Я повернулся в кресле и вопросительно посмотрел на Гуппи, предлагая ему поделиться дополнительной информацией. Но системный интерфейс ГУППИ, аватар которого был похож на адмирала Акбара, не желал добровольно сообщать ничего, кроме самых основных сведений. Моргая огромными рыбьими глазами, он ждал приказа. Смирившись с неизбежным, я махнул рукой, и он подтолкнул ко мне окно видеосвязи.
В окне я увидел начальника службы безопасности Стефана Бродера. У него был вид человека, в крови которого бурлит адреналин – широко распахнутые глаза, блестящая от пота кожа, расширенные ноздри. Заметив меня, он сразу же заговорил:
– Хищники, похожие на тероподов, которых мы назвали «рапторами», напали на колонию. Северо-западный угол, на границе участка, где строится ограждение.
Бродер говорил с явным акцентом жителя Квебека, и я подумал о том, как он попал в число колонистов из СШЕ, но затем отмахнулся от вопроса, как от несущественного. Я на миг исчез, отправил пару беспилотников в тот участок, где строился забор, а затем вернул свою частоту кадров в норму. Сбой в изображении длился всего миллисекунду, и человек его даже не заметил.
– Потери?
– Один.
– Погиб?
– Нет, но придется перекрашивать, – ухмыльнулся Бродер.
Я вопросительно посмотрел на него, и он продолжил:
– Небольшая группа рапторов напала на экскаватор. Машину придется перекрашивать. Более половины животных мы убили, а остальные убежали. Одну тушку мы отправили доктору Шихи для вскрытия.
– Так я-то что могу сделать?
Начальник службы безопасности покачал головой:
– Насчет нападения – ничего. Оно закончилось, и с нападавшими мы разобрались. Но я надеюсь, что вы создадите какую-нибудь систему наблюдения.
Разумная просьба. Я задумчиво кивнул.
– Мистер Бродер, у меня есть беспилотники, которым я могу поручить охрану площадки, хотя они для этого и не предназначены. Билл в системе Эпсилона Эридана уже лет двадцать улучшает беспилотников-наблюдателей и разведчиков. Я получу от него чертежи и напечатаю что-нибудь. Машины будут готовы недели через две. Продержитесь?
– Я поговорю с начальником строительства – посмотрим, можно ли уменьшить объем работ до тех пор, пока вы не закончите. Прямо сейчас у нас не хватает людей.
– Отлично. Буду держать вас в курсе дела.
Я разорвал связь и отправил письмо Биллу с просьбой прислать информацию о беспилотниках-наблюдателях.
Они предназначались скорее для исследования новых систем, но для моих целей тоже прекрасно подойдут.
Когда прибыли на стройплощадку, там все еще толпились охранники. Земля была залита кровью – к счастью, кровью рапторов. Сбоку стоял жалко выглядящий экскаватор; его яркий желтый корпус был покрыт длинными царапинами. «Интересно, понадобится ли компьютеру-контроллеру психотерапия?» – подумал я.
Люди укладывали трупы рапторов в кузова грузовиков. Эти животные напоминали велоцирапторов настолько, что вызвали бы кошмары у любого, кто видел «Парк Юрского периода». Но зубы у них были, скорее, как у акул – трехгранные, зазубренные, острые как бритва. Использование автоматического оружия пока что не умерило их энтузиазма к новоприбывшей группе продуктов питания.
Я нашел Бродера, который руководил очисткой стройплощадки, и подплыл к нему.
Он повернулся к беспилотнику и ухмыльнулся.
– Подумать только, на что я променял офисную должность!
Я вежливо рассмеялся в ответ.
– Добро пожаловать в дикие земли. Всех уложили?
– Нет. – Он покачал головой. – Парочку мы отпустили – пусть научат друзей бояться человека.
– Думаете, получится?
Бродер со смехом покачал головой:
– Днем у меня встреча с полковником. Возможно, вам стоило бы на ней присутствовать.
– Он уже меня пригласил, мистер Бродер. До встречи.
Бродер кивнул беспилотнику, а затем продолжил убирать территорию вместе со своими людьми. Я воспользовался этой возможностью, чтобы осмотреть стройплощадку.
Место, где планировалось возвести город, было приблизительно на треть окружено пятиметровым забором, сделанным из древесины местных пород и металла. Деревья на Вулкане были достаточно похожи на их земные эквиваленты, и бригады строителей легко смогли приспособить их для своих нужд. Деревья они валили в непосредственной близости от ограды, тем самым создавая вырубку – дополнительное средство безопасности. Мне казалось, что стена недостаточно высока, чтобы остановить бронтозавров, но моим мнением на этот счет никто не интересовался. С другой стороны, эти бронты вряд ли стали бы есть людей. Они были из тех опасностей, которые могут случайно на тебя наступить.
На западе в небе висел Ромул, планета-сестра Вулкана. Его облака и моря были четко видны. Когда прилетит «Исход-3», пассажиры из анклавов ВЕРЫ и Шпицбергена поселятся там. Я предполагал, что, когда ВЕРА создаст свою колонию, жизнь станет очень интересной. Проповедник Кренстон, лидер ВЕРЫ, не отличался умением ладить с людьми, и вряд ли девятнадцать лет, проведенных в стазисе, улучшат его характер. Кроме того, его отношения с Бобами уже превратились в нечто типа «ненависть-ненависть».
Я поднял еще один беспилотник на пару сотен метров и приказал ему кружить над площадкой и следить за тем, не приближается ли кто-то из местной фауны. Сейчас поблизости никто не бродил – скорее всего, из-за шума, созданного автоматическим оружием.
Похоже, ситуация пришла в норму, и все продолжили работу. Я вернулся из беспилотника в свою ВР и, вздохнув, потер лоб. Иногда я скучал по восьмичасовому сну: он позволял ненадолго выйти из реальности.
– Гуппи, я хочу изменить расписание работы принтеров.
Гуппи появился и принялся молча ждать, когда я продолжу. Я посмотрел на него и подумал о том, стоит ли заменить облик адмирала Акбара на что-то другое. Но мне ничего не пришло в голову, и к тому же Гуппи-Акбар уже стал своего рода традицией для Бобов.
– Нам нужно больше беспилотников-наблюдателей.
[Все группы принтеров в данный момент производят детали для орбитальных ферм. Вы хотите передвинуть эту задачу ниже по списку?]
– Хм… На самом деле нет. Половине принтеров поручи создать четыре полных группы беспилотников. Затем продолжай строить фермы-«пончики».
[Слушаюсь.]
Гуппи переключился в режим перепрограммирования 3D-принтеров. Я вернулся к окну, где шла трансляция с одной из моих машин. Я выполню просьбу Бродера и создам больше беспилотников, но у меня возникло дурное предчувствие: мне показалось, что мы потеряем несколько колонистов, прежде чем ограждение будет построено.
– Доброе утро, полковник.
В окне видеосвязи появился полковник Баттеруорт – как обычно безупречный, в идеально выглаженной одежде. Интересно, как ему это удается?
– Доброе утро, Говард. – Он кивнул моему изображению на своем настольном телефоне. – Рад вас видеть. Я слышал про сегодняшнее нападение.
Его слова меня удивили: я не помнил, чтобы на Земле полковник Баттеруорт хоть раз приветствовал Райкера столь дружелюбно. Должен ли я обидеться за Райкера или порадоваться за себя?
Конфликт между лидером анклава СШЕ и Райкером возник с самого первого дня. У меня, разумеется, были все воспоминания Райкера вплоть до того момента, когда он меня клонировал. Назвать его «напористым» – значит, ничего не сказать, но он, по крайней мере, всегда вел себя профессионально.
Пожав плечами в уме, я решил не беспокоиться на этот счет. Все это было в другое время и в другом месте, и – если уж начистоту, то я – не Райкер.
– Да, но в следующий раз нам, возможно, повезет меньше, – ответил я. – Рапторы – умные твари, они сообразят, что экскаваторы несъедобные. Если они хорошо различают цвета – а это очень вероятно – то, скорее всего, свяжут ярко-желтый с несъедобными существами в твердых панцирях, а затем обратят внимание на мягких и сочных двуногих существ.
Баттеруорт фыркнул.
– Я знаю, какую стратегию с беспилотниками вы предлагаете. Прямо сейчас я читаю ваш план по созданию системы наблюдения, и мне кажется, что он вполне всеобъемлющий. У меня есть несколько небольших предложений; их можно обсудить, когда вам будет удобно.
Я молча кивнул. Предложения полковника будут хорошими, и я, скорее всего, ими воспользуюсь.
– Так где мистер Бродер? Разве он не должен быть здесь?
– Должен был. – Полковник пожал плечами. – Но что-то случилось. Я побеседую с ним отдельно, а если будем что-то обсуждать, вызову вас.
Я кивнул, затем бросил взгляд через плечо полковника на план города, висевший на дальней стене. Я указал на него кивком головы.
– Бумажный плакат? Любите старину?
– Печатные копии по-прежнему играют свою роль, Говард. Плакат гораздо больше, чем изображение в планшете, и я могу делать пометки на нем цветным маркером. Кроме того, я время от времени его фотографирую. – Полковник подарил мне одну из своих фирменных саркастичных улыбок. – Переходим к другим новостям. Мы уже готовы разбудить специалистов по сельскому хозяйству. Мистер Бродер говорит, что зона ферм будет огорожена в течение недели.
– Отлично. Берту и Эрни не сидится на месте, они мечтают поскорее всех выгрузить.
Баттеруорт поморщился, когда я упомянул двух Бобов, которые управляли кораблями. Даже не знаю, что смешнее – то, что ему так не понравились выбранные нами имена, или то, что он узнал отсылку.
– Еще месяц-два, Говард, и тогда мы сможем уверенно принять решение. – Полковник наклонился вперед, потянувшись за чем-то, находившимся за пределами кадра. – И когда «Исход-1» и «Исход-2» вернутся на Землю за новым грузом, возможно, кто-нибудь найдет другую систему, пригодную для жизни, и они перестанут везти людей в наши края.
Не дожидаясь ответа, полковник разорвал связь.
Архимед осторожно положил костяной инструмент и постучал по нему камнем. От сердцевины отлетела частичка кремня, и Моисей одобрительно кивнул. Архимед повернул инструмент, готовясь к следующему удару, и, слегка наклонив уши вперед, бросил взгляд на Моисея. Моисей сделал знак рукой. Архимед, скрутив уши в трубочку от напряжения, чуть сдвинул инструмент влево и снова постучал по нему.
Второй дельтанец-подросток, которому я дал имя Ричард, понаблюдал за действиями Архимеда, а затем попытался их повторить, но инструмент соскользнул с камня и воткнулся в ногу юноши. Ричард вскочил и запрыгал на другой ноге, энергично ругаясь.
Затем, заметив ухмылку Архимеда, Ричард нахмурился, сравнил Архимеда с экскрементами свиноидов и, хромая, ушел.
Моисей и Архимед лучше всех в племени обрабатывали кремни и делали инструменты – и, судя по результатам Ричарда, все еще оставались единственными экспертами по этим вопросам. По дельтанским стандартам Архимед считался подростком – уже прошедшим период полового созревания, но еще не взрослым. Однако он был самым умным дельтанцем в деревне – то есть, по нашим данным, самым умным дельтанцем на всей планете Эдем.
Похоже, Архимед стал первым дельтанцем, который понимал объяснения Моисея. Еще два юноши – такие, как Ричард – тоже проявили интерес к обработке кремней, но не могли сосредоточиться настолько, чтобы закончить работу над инструментом. Скорее всего, Архимеду придется ждать, когда подрастут его потомки, чтобы взять кого-то из них в ученики.
– Вид у Моисея не очень, – заметил Марвин, заглядывая в окно через мое плечо.
– Да, знаю. Кажется, переход оказался тяжелее, чем мы предполагали. С тех пор как племя прибыло сюда, умерли еще два старых дельтанца.
Услышав мою теорию о потомках-учениках, Марвин рассмеялся.
– По крайней мере две самки из компании Архимеда уже активно над этим работают.
О да. Юность, прекрасная пора. Архимед не только умел обрабатывать кремень и работал главным представителем боубэ, но и обладал невероятной мужской силой. Все это, очевидно, очень нравилось девушкам.
Архимед отложил в сторону инструменты, встал и потянулся. Моисей обменялся с ним парой слов, а затем ушел. Дельтанцы не работали с девяти до пяти: работа заканчивалась, когда она заканчивалась. Похоже, сейчас они решили, что на сегодня с них хватит.
Архимед повернулся и посмотрел по сторонам. Заметив мой беспилотник-наблюдатель, он ухмыльнулся и кивнул в сторону полигона. Я заставил беспилотник нырнуть, соглашаясь, и поплыл за Архимедом.
Разговор начал я.
– Дела идут хорошо. Похоже, все уже освоились на новом месте.
Архимед кивнул.
– Арнольду нравится новая деревня… – сказал он. – Э-э…
Один раз я упомянул название, которое выбрал для лагеря, – не прогоняя его через переводчик. Архимед сейчас попытался воспроизвести слово фонетически, но безуспешно: ни один человек не узнал бы этот набор звуков.
– Архимед, давай остановимся на твоем варианте названия. Мой язык плохо переводится на дельтанский.
– Я не против. У меня горло болит, когда я произношу твой вариант. В общем, Арнольду нравится, что мы можем оборонять две тропы, а не всю границу.
Камелот находился на небольшой столовой горе с крутыми склонами, которую почти со всех сторон окружали скалы. Она напоминала мне авианосец – в ее центре даже находился каменистый утес, похожий на надстройку-«остров». Если ты не умел летать, то подняться на гору или спуститься с нее можно было только по двум тропам, сходящимся под углом около 120 градусов, которые были единственным способом подняться на гору или спуститься с нее. Это место было значительно лучше поляны в лесу, где находилась старая деревня. Раньше дельтанцы-воины круглые сутки охраняли деревню и все равно терпели поражение в войне с гориллоидами.
– Но за последние две руки дней все равно двое погибших, верно? – спросил я.
Архимед пожал плечами:
– Гориллоиды – это проблема. Они всегда голодны, и с этой стороны гор их так много. Когда родичи уходят из деревни, охранять их куда сложнее.
Еще одна причина пореже покидать деревню. Я уже давно собирался научить их разведению скота, но пока не нашел животное, поддающееся приручению. Я ненадолго отвернулся от окна, чтобы со вздохом покачать головой. Список дел продолжал расти.
Я обнаружил, что снова оказался в ситуации типа «все или ничего». Ранее я принял решение, что помогу дельтанцам выжить, но незначительное, анонимное вмешательство быстро превратилось в полномасштабную работу: я стал боубэ – местным богом неба. Я надеялся, что когда-нибудь смогу бросить их на произвол судьбы, но это, скорее всего, произойдет не раньше, чем сменится поколение.
Мы прибыли на полигон, поэтому я сменил тему. «Полигон» – это, конечно, громко сказано: он представлял собой ровную площадку рядом с крутым склоном, который вел к центральному утесу. На склоне дельтанцы установили колья с мишенями, которые использовали, чтобы попрактиковаться в новой технике – метании копья.
Несколько минут мы наблюдали за дельтанцами. Чаще всего дельтанец мог доставить копье в нужную зону, но попадание в мишень было настоящим достижением, и обычно попавший в цель воин устраивал долгие танцы, в ходе которых насмехался над остальными учениками. Большинство дельтанцев могли лишь мечтать о том, чтобы попасть в цель, а один или двое из них даже не могли вбить себе в голову тот факт, что копье должно лететь наконечником вперед. Эти дельтанцы обычно занимались охотой на свиноидов, где выпускать копье из рук было не нужно.
Архимед удивительно ловко владел копьем, но ему не хватало сил, чтобы бросать его хоть на какое нибудь значимое расстояние. Но когда он станет взрослым, то превратится в грозного воина.
Другим талантливым копьеметателем был Арнольд. Он, прирожденный воин, интуитивно разбирался в оружии и первым из дельтанцев убил гориллоида топором, раскроив череп зверю одним ударом. Кроме того, Арнольд был почти таким же огромным, как и молодой гориллоид, поэтому с ним мало кто спорил.
Арнольд расхаживал взад-вперед, поправлял других, криками подбадривал соплеменников. Я усмехнулся – разумеется, не воспроизводя смех через беспилотник. Переводчик я настроил так, чтобы Арнольд говорил с австрийским акцентом, и это постоянно меня веселило.
– Как у тебя дела со знахаркой? – спросил Архимед, прервав мои размышления.
Я внутренне содрогнулся. Одна из удивительных черт дельтанцев состояла в том, что они совсем не уважали божественную власть боубэ, и Круэлла вывела эту философию на новый уровень. Примитивное племя людей жадно ловило бы каждое мое слово, но дельтанцы были настроены более скептически. Мне до сих пор было больно вспоминать свою первую попытку познакомить их с палатками.
– Не очень хорошо. Она либо вообще мне не верит, либо просто не хочет менять свои методы. Иногда она в чем-нибудь уступает, но лишь после ожесточенной борьбы.
Архимед ухмыльнулся.
– Ну вот такое оно, мое племя. Возможно, тебе стоит сбросить на нее летающий камень.
Я рассмеялся – не только реплике Архимеда, но и тому, что он говорил совсем как я.
Он сразу перенял у меня саркастичный юмор, но оказалось, что подобная концепция доступна лишь ему и, может, еще полудюжине дельтанцев.
И да, мне страшно хотелось применить против знахарки снаряд. Самодвижущийся двадцатикилограммовый стальной шар, летящий с огромной скоростью, – весомый аргумент.
– Я об этом подумаю. По крайней мере, теперь она очищает раны так, как я ей показал. Она не совсем зашоренная, просто очень упертая.
Архимед пожал плечами. С этим уровнем консерватизма он сталкивался всю жизнь, поэтому мое удивление его забавляло.
Мы пошли дальше по тропе, и она вывела нас на вершину центрального утеса. Здесь была ровная поверхность размером с небольшой дом; жить на ней, открытым всем ветрам, было невозможно, но вид отсюда открывался феерический. В такой солнечный день многие юные дельтанцы собрались здесь с одной целью, общей для всех подростков вселенной – чтобы уйти подальше от взрослых.
Когда на вершину забрался Архимед, за плечом которого в воздухе висел беспилотник размером с футбольный мяч, нам пришлось выдержать несколько любопытных взглядов. Но дельтанцы уже привыкли ко мне, и поэтому вскоре подростки вернулись к своим занятиям. Они, похоже, играли в «ринджаксу» – азартный вариант бирюлек. Я снова подивился тому, насколько эти существа похожи на людей. Пока что в нашей базе данных было только вида, но вдруг пришла в голову мысль о том, что развитием и поведением разумных видов существ управляют некие универсальные законы.
Архимед помахал Диане, которая сидела с друзьями. Она с улыбкой махнула ему в ответ, затем сурово посмотрела на беспилотник и отвернулась. Да, она точно не главный мой фанат. Насколько мне было известно, я не давал ей повода для ненависти. Возможно, ей просто не нравилось, что Архимед обращает внимание на кого-то, кроме нее.
Архимед сел лицом на северо-восток и посмотрел на горный хребет, который рассек эту часть континента. Я опустил беспилотник на удобную для разговора высоту и немного помедлил, наслаждаясь видом.
В небе висела одна из двух лун Эдема – казалось, что она вдвое больше спутника Земли. Солнце, зависшее на западе, подсветило золотом рассеянные облака. Лес, протянувшийся от горизонта до горизонта, выглядел бы совершенно естественно и на Земле – в тот период, когда люди еще не вырубили все на корню.
Архимед указал на горы вдали. Они были настолько высоки, что на них круглый год лежал снег.
– Это долгий путь. Нам было нелегко идти сюда под твоим предводительством, а ведь мы знали, что нас тут ждет. Должно быть, нашим родителям и их родителям было тяжелее, когда они шли в обратном направлении и понятия не имели о том, с чем они столкнутся на новом месте.
Он окинул взглядом деревню.
– Здесь гораздо лучше, – добавил он. – Если, конечно, забыть про гориллоидов.
Архимед оскалился; «нахмуренный взгляд» – автоматически перевел я.
– Это хорошо, Архимед. Я хочу, чтобы твой народ добился успеха. Не знаю, много ли разумных видов на всех планетах в небе, но каждый из них драгоценен. Других мои братья пока что не нашли.
– Сколько всего боубэ?
Услышав этот вопрос, я невольно улыбнулся – но Архимед, разумеется, моей улыбки увидеть не мог.
– На самом деле я не знаю. Прежде чем покинуть предыдущую звезду, я сделал четырех, но надеюсь, что они создали еще больше. Здесь я пока что сделал троих: двое из них ушли, а Марвин остался здесь, чтобы помочь мне.
– Ты создаешь своих братьев?
– Это сложно объяснить, Архимед, ведь я, в отличие от тебя, не из плоти и крови. Каждый брат, которого я создаю, – это копия меня, с моими воспоминаниями и всем прочим, но обычно он немного отличается от меня по характеру. Марвин более осторожен, чем я, и не дает мне воплощать в жизнь мои безумные планы.
Архимед еще немного посмотрел на беспилотник, затем отвернулся.
– Вопросы приводят только к новым вопросам, и я все время отстаю. Нужно думать только о том, что влияет на мой народ.
Я рассмеялся, и программа-переводчик превратила его в звуки, которые издает веселящийся дельтанец.
– Все нормально, Архимед. У меня похожая проблема: ее я называю «список дел». Он, похоже, становится все больше и больше.
Архимед ухмыльнулся в ответ. Потом он сел, а я завис рядом с ним, и мы стали молча наслаждаться прекрасными видами.
Эта Кассиопеи – долгопериодическая бинарная звездная система. Более яркая из двух звезд системы. Эта Кассиопеи A принадлежала к классу G3V и была лишь немного больше и ярче Солнца. Она находилась на расстоянии в 19,5 световых лет от Эпсилона Эридана, так что путь до нее был неблизкий. Однако все остальные кандидаты уже были заняты: я входил в третью группу клонов Билла, так что особенно мне выбирать не приходилось. Большинство звезд относились к классам K и M, и планету без приливного захвата, сидящую практически в хромосфере звезды, никак нельзя назвать роскошным курортом. Ну и вот, прошло двадцать с небольшим лет, и я оказался здесь. Гомер и Райкер, должно быть, уже добрались до Солнечной системы и теперь разберутся с ситуацией, которая там сложилась.
Я усмехнулся, вспомнив свои первые дни в системе Эпсилона Эридана. Гомер – реальный чудик; кажется, свое имя он выбрал именно для того, чтобы позлить остальных Бобов. Может, Райкер убьет его, «случайно» открыв огонь? Эта мысль вызвала у меня смех, и Гуппи посмотрел на меня, словно встревоженная рыба.
Я снял Шпильку с колен, поставил ее на стол, а затем вышел наружу, на солнышко. Моя ВР была тропическим уголком, словно взятым из «Острова Гиллигана» . В реальном мире местные хижины были бы мало приспособлены для жизни, но в ВР я мог делать все, что хочу.
Гуппи последовал за мной.
[Пришли результаты. Никаких планет-гигантов мы не нашли.]
– Ни одной? – Я нахмурился. – Интересно, хорошо это или плохо?
[Недостаточно информации.]
Я рассеянно кивнул и повернулся к берегу.
Минуту я потратил на то, чтобы насладиться теплыми солнечными лучами и шумом прибоя. Возможно, рано или поздно эта картина мне надоест – но это произойдет не скоро. Глядя на нее, я жалел о том, что при жизни никогда не отдыхал на тропическом пляже.
Сделав глубокий вдох, я прошел мимо Гуппи обратно в хижину. На голографическом экране была показана система – вероятность того, что изображение соответствует действительности, на данный момент составляла 95 %. Возможно, тут плавает еще несколько космических тел, но вряд ли они будут крупными.
Звезда-спутница, Эта Кассиопеи B, подходила к своей «сестре» на 36 а. е.д. в периастре, а это означало, что планеты вряд ли находятся от ЭК-A дальше, чем 9 а. е.д. Это также означало, что объекты Оорта и пояса Койпера уже много раз были потревожены. Скорее всего, планеты в этой системе неоднократно получали хорошую трепку. Хорошая новость состояла в том, что внутрь системы уже вряд ли что-нибудь прилетит.
– Вон та, – я указал на третью планету. – Она прямо в центре зоны обитаемости. Какие-нибудь данные о размерах есть?
[Нет. Но на спектральном анализе видны полосы кислорода и воды.]
– А! Великолепно.
[Есть также признаки раскачивания, что свидетельствует о наличии спутника.]
– Еще лучше. Так, Гуппи, проложи курс к планете номер три.
[Активировать беспилотники-шахтеры и наблюдатели?]
– Нет, сначала посмотрим, стоит ли вообще задерживаться в этой системе.
Гуппи каким-то образом сумел изобразить разочарование, хотя я – даже в случае крайней необходимости – ни за что бы не смог описать, как выглядит разочарованная рыба.
Я задумчиво посмотрел на парящее передо мной изображение. Мы обнаружили еще четыре каменистых планеты – две внутри и две за пределами обитаемой зоны, но ни одной планеты-гиганта. Это слегка меня встревожило, ведь гиганты обычно защищают внутреннюю систему от всего, что летит снаружи.
Но меня больше беспокоило отсутствие значительного пояса астероидов. По плану проекта «Парадиз» мы должны были строить космическую станцию и новых Бобов, используя залежи минералов на астероидах. Если пояса астероидов нет, значит, у нас проблемы.
Ха. Проблемы будем решать в порядке поступления.
На то, чтобы добраться до системы, понадобилось несколько дней. Это время я потратил на тщательное сканирование – мне хотелось выяснить, не пропустил ли я какой-нибудь пояс астероидов. Черта с два. Система действительно была чистой. Все мои ресурсы – это пять планет и спутники, которые у них есть. Добычу минералов на планетах придется коренным образом пересмотреть.
Кроме того, я нашел спутники третьей планеты. У нее было два спутника побольше – в два и в пять раз меньше Луны соответственно, и еще два маленьких поближе к планете – они фактически являлись большими камнями. Сама планета была чуть меньше Земли, с поверхностной гравитацией, равной 0,87 от земной, и с 26-часовым периодом вращения. Атмосфера напоминала земную – но, возможно, содержала чуть больше кислорода.
Я вышел на полярную орбиту и приступил к сканированию. На планете было много облаков, совсем как на Земле. Это меня обрадовало, ведь наличие облаков указывало на существование мощной атмосферной циркуляции. Кроме того, на планете было много воды, и пока что, кроме нее, я ничего не видел.
– Сушу мы уже обнаружили?
[Ответ отрицательный.]
– Ну что ж, это… раздражает. Сообщи, как только мы что-нибудь найдем.
[Слушаюсь.]
[Сканирование завершено.]
– Но я ведь поручил сообщить мне… ой.
Я просмотрел сканы и рассмеялся. Господи, смеяться до сих пор приятно, даже в ВР.
Да, вода на планете была, не вопрос. Сколько на ней воды! А чего на ней нет? Суши. Никакой. Вообще. Ни атоллов, ни даже ледяных шапок на ней не было, только один большой океанический шар.
Таким образом, возникал вопрос: кто именно создал тут кислород? На Земле этим занимались растения. Но растениям, если уж начистоту, обычно нужна земля. Ой, простите – почва.
– Гуппи, ты уверен насчет хлорофилла?
[Ответ утвердительный.]
Хм. Странно. Очевидно, я что-то упустил. Придется изучить все более внимательно.
Еще по дороге я получил от Билла чертежи беспилотников-разведчиков, но если у меня нет сырья, то я в полной заднице.
Я театрально вздохнул и повернулся к Гуппи: он, как обычно, стоял по стойке «вольно».
– Похоже, нам нужно получше осмотреть систему. Проложи курс так, чтобы мы пролетели мимо каждой планеты. Начнем с этой – точнее, с ее спутников.
[Слушаюсь.]
На то, чтобы обойти все планеты и их спутники, потребовалось две недели. Пока я мотался туда-сюда, мне удалось обнаружить пару астероидов с относительно странными орбитами. Сидя в шезлонге с кружкой кофе в руках, я изучил результаты. В этой системе много металлов. Более того, она даже чуть богаче, чем Солнечная. Но все металлы находятся на планетах. Похоже, что практически весь космический мусор, который обычно присутствует в системе, в какой-то момент столкнулся с планетами. Я мог лишь предположить, что влияние второй звезды, наложившееся на отсутствие планеты-гиганта, привело к какой-то странной последовательности событий, в ходе которых система была очищена. Я был уверен, что астрофизики легко бы объяснили данный факт, и обещал себе подумать над этим вопросом, когда будет время.
Я полетел к четвертой планете, на второй луне которой, рядом с поверхностью, мы обнаружили неплохие месторождения. Я создал автофабрику на орбите и загрузил в нее несколько беспилотников и «бродяг» в качестве материала для строительства. Через неделю автофабрика построила пару небольших транспортных кораблей. Я погрузил на них «шахтеров» и отправил всю команду на поверхность луны.
Ожидая, я изучал сканы третьей планеты и думал. Я вспомнил факт, который где-то прочел: вся вода на Земле уместилась бы в одну ледяную комету диаметром 1000 километров, и эта комета – просто пылинка по сравнению с количеством материи, которая находится в облаке Оорта Солнечной системы. Поскольку в этой системе облако, похоже, рассеялось, можно предположить, что планеты с самого начала получили хорошую трепку.
Пока беспилотники-«шахтеры» горбатились, я размышлял над тем, стоит ли вообще докладывать об этой планете как о кандидате для колонизации. О да, тут был кислород, тут была вода, но для строительства базы понадобятся невероятные усилия. Данные из библиотек Земли свидетельствовали о том, что в двадцать втором веке люди построили и заселили плавучие города, но они могли существовать только благодаря индустрии, расположенной на суше.
Ну что ж, это не мне решать. Я просто отправлю отчет, а власти пусть сами разбираются. Если эти власти еще остались – возможно, человечество уже истребило себя в ходе войн, и тогда все мои действия теряют смысл.
И все же рано или поздно Райкер отправит отчет Биллу, а Билл опубликует новость в одном из своих блогов. Пока не пришли другие инструкции, я буду и дальше играть роль зонда фон Неймана. Я чувствовал, что в долгу перед доктором Лэндерсом.
[Контроллер строительных ИМИ активирован.]
– Круто. Спасибо, Гуппи. Прикажи ему начать пару Бобов, а затем строить космическую станцию.
[Слушаюсь.]
Искусственный машинный интеллект разберется с повседневными задачами по стандартным планам и известит меня, если его программы столкнутся с неразрешимой проблемой.
На строительство уйдет несколько месяцев, поэтому я вернулся к третьей планете, прихватив с собой пару беспилотников-«исследователей». Для начала я решил провести тщательное сканирование океана, и мои ожидания оправдались на все сто. Мне пришлось три раза изменить параметры калибровки, прежде чем я обнаружил дно океана. Глубина – восемьсот километров. Это просто жесть. Я думал возвести здесь искусственные острова, но если на планете нет горы Высоченной, то эти острова будет просто не на чем закрепить.
Я недоверчиво посмотрел на результаты сканирования, а затем повернулся к Гуппи:
– Начинай сканировать дно океана, используя текущие настройки суддара. Когда в твоем распоряжении будет весь глобус, сообщи.
[Слушаюсь.]
Осмотрев поверхность океана с помощью телескопа, я обнаружил какие-то зеленые пятна, и я отправил вниз беспилотники на разведку. Источник кислорода в атмосфере мы нашли быстро. Растения выяснили, что на поверхности воды гораздо светлее, чем в ее толще, и сформировали огромные «ковры» – и под «огромными» я имею в виду «несколько километров в диаметре». Я поручил беспилотнику-«биологу» взять образцы.
Нырять беспилотники не могли: под водой их двигатель выходил из строя. Даже для полетов в атмосфере их нужно было тщательно настраивать. Тем не менее сканирование показало, что под водой находится невероятно богатая экосистема.
– Ну вот, все не так уж плохо. Если хоть что-то из этого съедобно, люди смогут жить здесь, а работать наверху.
Я посмотрел на Гуппи, рассчитывая увидеть его реакцию. Как и всегда, напрасно.
«Биолог» провел несколько недель, изучая «ковры» из растений и окружающую территорию. Оказалось, что «ковры» состоят из нескольких видов растений, связанных между собой симбиотическими отношениями. Эти скопления растений обнаружили животные, и в результате внутри «ковров» и на их поверхности сложилась процветающая экосистема.
Через два месяца я изучил окончательные результаты исследований.
Планета биосовместима – более того, уровень биосовместимости
Я составил полный отчет и передал его ИМИ космической станции. Как только она будет достроена, он отправит его Биллу. Автофабрика уже создала пару компьютерных матриц и корпусов, поэтому я сохранил запасную копию себя и загрузил ее в матрицы. HIC3821-1 и HIC3821-2 ожили.
Я увеличил свою ВР, чтобы всем хватило места, и пригласил их войти.
Два Боба появились за столом напротив меня. Я предложил им сесть в шезлонги, а Дживс принес нам кофе.
– Похоже, вы хотите знать, зачем я собрал вас здесь, – улыбнулся я.
HIC3821-1 закатил глаза.
– Забавно. Я так и знал, что ты это скажешь.
Я рассмеялся. Все начиналось не так, как я ожидал: мои клоны уже отличались от меня.
– Ну что, варианты имен у вас есть?
– Лично я буду «Скиннер».
Я кивнул.
– Придерживаешься общей темы. Я тронут.
– Ну а я, скорее, Джонни Квест, - ответил HIC3821-2. Мы со Скиннером, как и положено, усмехнулись.
Выждав немного для приличия, я открыл схему звездной системы. В отдельном окне появилось увеличенное изображение автофабрики.
– Так, парни, пока не готовы ваши корпуса, вы помогаете мне. Чем вы будете заниматься после этого, решать вам.
Оба Боба кивнули.
– Я помогу, не вопрос, но как только мой корабль будет готов, я сразу валю из этой дыры, – сказал Джонни и повернулся к Скиннеру: – А ты как хочешь. Лично я на твоем месте поискал бы что-нибудь поинтереснее.
Это, конечно, было грубо с его стороны, но все равно выбор за ним. Вместо ответа Скиннер просто пожал плечами.
Я указал на изображение космической станции.
– Станция почти достроена. Когда она отправит отчет Биллу, мы поручим беспилотникам-«шахтерам» добывать ресурсы в автоматическом режиме, так что на этом наши обязанности здесь закончатся. Вопросы?
Бобы покачали головами.
– Возможно, я останусь здесь и создам еще одну партию Бобов, – продолжал я. – Меня интересует жизнь на Третьей планете. Кажется, ей подошло бы название «Посейдон».
– О, ты ей и название придумал. Какой ты сентиментальный.
Этот Джонни – саркастичный сукин сын. Мне захотелось, чтобы он поскорее отсюда убрался.
Скиннер, искоса посмотревший на Джонни, кажется, был на моей стороне. Похоже, повторяется история с Марио и Майло. Боб-1 тоже думал о том, что будет делать, если один из клонов ему не понравится. Оказалось, что это не важно. Галактика большая.
Ограждение было почти достроено, будущий город размечен и обзавелся официальным названием. «Площадка» – не слишком оригинально, но все считали, что оно прекрасно ему подходит.
Я подключился к видеоконференции с полковником Баттеруортом и Стефаном, и мы начали обсуждать недавнюю гибель колонистов. Полковник, как обычно, сидел с бокалом «Джеймсона». Стефан вышел на связь «с полей», поэтому его изображение находилось в отдельном окне. Проводить видеоконференции стало значительно проще, чем при жизни Изначального Боба. И это облегчало мне задачу, поскольку в данной обстановке я был столь же реален, как и все остальные.
– Двое погибших, – повторил Стефан, качая головой. – Два раптора незаметно вошли в лагерь, спрятавшись за транспортами, которые везли бревна. Хитроумные твари. Они точно не обладают разумом?
Полковник Баттеруорт удивленно посмотрел на него.
– Полагаю, вы имеете в виду человеческий уровень разума. Мой ответ – «нет», они не разумны, по крайней мере, насколько мы можем об этом судить. Я говорил на эту тему с доктором Шихи и ее командой, и они заверили меня, что речи у них нет – только стандартные звуковые сигналы. Оружия у них нет, да оно им и не нужно. Никаких зданий, возведенных ими, мы тоже не видели. – Он пожал плечами. – Пока не появятся какие-то доказательства обратного, мы будем считать их животными – да, очень умными, но не более.
– Полковник, не обязательно впадать в крайности.
Полковник, все еще удивленный, повернулся ко мне:
– Я разбираюсь в философии, Говард, однако здесь, в реальном мире, наша задача – обеспечить распространение нашего вида, и сделать это, не оставляя следов, просто невозможно. Я с удовольствием перестану убивать рапторов, если кто-то убедит их не есть колонистов. – Он улыбнулся. – А пока этого не произошло, мы с ними продолжим взаимодействовать, как с любым другим конкурирующим видом.
Стефан кивнул и ухмыльнулся мне.
– И тут на сцену выходим мы.
Я знал, что убедительных доводов у меня нет, и кроме того, мой мозг был занят другими делами.
– Меняем тему. Высадка колонистов идет по графику?
– Если вторая ферма-«пончик» готова начать производство, то да. – Баттеруорт хлебнул виски и задумчиво посмотрел на бокал. – Мне придется расходовать его более аккуратно, ведь до следующей бочки шестнадцать световых лет. Если она вообще существует.
Он помотал головой, гоня прочь эту мысль, и посмотрел на меня.
Реплику про «Джеймсон» я проигнорировал.
– Полковник, мы действуем по графику. Берт и Эрни мечтают вернуться на Землю за новой партией.
И лет через тридцать пять еще двадцать тысяч человек будут искать место для новой колонии – либо на Вулкане, либо на Ромуле. Буду ли я еще здесь? Или передам этот проект одному из своих клонов?
– Система безопасности готова, – сказал Стефан. – Ограждение мы достроим в течение ближайших сорока восьми часов. Ваши беспилотники-наблюдатели оказали нам огромную помощь.
Я кивнул.
– Прямо сейчас они – что-то вроде заплатки. Позднее я создам хорошую автоматизированную систему. – Я повернулся к полковнику: – Фермы готовы, и я на всякий случай строю еще несколько штук.
– А у нас есть адекватное жилье – хотя многим придется пару месяцев пожить в казарме. – Полковник Баттеруорт по очереди посмотрел на нас обоих. – Кажется, мы готовы. Пожалуйста, сообщите об этом пилотам «Исхода».
Я ухмыльнулся. Наконец-то. День открытия.
Я принял сигнал Берта, и он заскочил в мою ВР. Я заметил, что на нем больше нет формы офицера из «Звездного крейсера „Галактика“». Ну да, эта шутка уже слегка устарела.
– Говард, привет. Только что получил твое письмо. Баттеруорт согласился высадить остальных колонистов?
Берт был явно взволнован – похоже, для него это вопрос личной самооценки. Берт и Эрни мечтали отправиться в путь, хотели возить колонистов. Летать вокруг Вулкана и играть роль космических складов им было мало.
Берт сел и взял чашку кофе у Дживса.
– Похоже, что «Исход-3» прибудет сюда еще до середины следующего года, – заметил он.
– Ага. Райкер сказал Сэму, чтобы тот не торопился, дал нам больше форы. Мы договорились о том, что вывезем шпицбергенцев с Земли в течение полугода после старта первых кораблей. Насчет времени прибытия ничего не было сказано.
– О, крючкотворство. На нем и держится вселенная.
Я улыбнулся, но затем помрачнел.
– Дополнительное время нам крайне необходимо. Майло не шутил насчет экосистемы Вулкана: им пришлось укрепить ограждение и подвести ток, чтобы бронтозавры не жевали забор и чтобы в поселение не лезли рапторы, огромные змееподобные твари и броненосцы, которые обожают все подкапывать… – Я покачал головой. – Да, определенный прогресс есть, но иногда у меня такое чувство, словно мы пробиваемся сквозь слой патоки.
– Ну, это не моя проблема. – Берт глотнул кофе. – Шаттлы начнут перевозку людей сегодня после полудня, так что позаботься о том, чтобы их было где разместить. Еще немного, и я начну просто вываливать их на взлетную полосу, как из самосвала.
Он ухмыльнулся, показывая, что шутит. Ну, как бы.
– Ладно, Берт, я передам твои слова полковнику.
Берт допил кофе, заставил чашку исчезнуть и, махнув мне рукой, исчез.
Подпространственный универсальный передатчик сообщений. Да, название слегка вымученное, но у нас была традиция – создавать скверные аббревиатуры, и она возникла еще во времена ВЕРЫ. Радиосообщение, поступившее от Билла, содержало в себе полный набор чертежей и инструкций.
Поэтому я построил ПУПСа в соответствии с планами Билла и теперь был готов к волшебному моменту.
Будем надеяться, что устройство не взорвется.
Я щелкнул выключателем, и по экрану сразу же поползла информация:
Следуя указаниям меню, я зарегистрировался в сети, затем выбрал пункт «Эпсилон Эридана» и нажал кнопку «Подключиться». На экране появился значок передачи данных, и я заговорил:
– Привет, Билл, это Малдер из Эты Кассиопеи. Я нашел…
В моей ВР появился Билл.
– Привет, Малдер. Как оно?
– Ах ты ж!.. – Я потерял дар речи. Отсюда до Эпсилона Эридана было чуть менее двадцати восьми световых лет, однако Билл сидел прямо в моей ВР, напротив меня.
Билл рассмеялся.
– Этот трюк никогда мне не надоест. Добро пожаловать в БобНет. Мгновенная связь на межзвездных просторах.
Он задвигал бровями, словно Граучо Маркс, и глотнул кофе.
Я одобрительно кивнул.
– И обычно ты выходишь на сцену вот так?
– О да. И еще я веду статистику – зарубки на кобуре и все такое.
Мы оба рассмеялись, и я создал себе чашку кофе. Вот это было мощно. Связь в режиме реального времени все меняла. Теперь не придется десятки лет ждать нового сообщения.
– Ну, есть тут что-нибудь интересное? – Билл помахал чашкой.
– Думаю, да. У нас есть объект для колонизации – не идеальный, но вряд ли ты будешь привередничать. Нужны ли нам вообще пригодные для жизни планеты? Райкер нашел что-нибудь?
Я подтолкнул к нему файл. Аватар Билла на мгновение застыл, поглощая содержимое файла, а когда ожил, то уже выглядел весьма довольным.
– Неплохо. Но да, я понимаю, о чем ты. Колонистам придется сразу же строить для себя базу в космосе. И все-таки, отвечая на твой вопрос: нет, сейчас мы не можем быть привередливыми. И да, Райкер что-то нашел. Загляни в его блог.
Мы потратили еще пару секунд на то, чтобы обменяться новостями, и я обещал прочесть все блоги. Затем Билл махнул мне рукой и исчез.
Что ж, это любопытно. Похоже, что придется приложить больше усилий для того, чтобы подготовить систему: стандартный план предусматривал, что на орбите прибывших колонистов должен ждать запас очищенных металлов. И еще нужно написать подробный бестиарий – некоторые из обитателей этой планеты по всем параметрам были просто потрясающими. Кракен, в частности, заслуживал отдельной главы.
Пора закатать рукава и браться за дело всерьез.
Я посмотрел на список задач, с которыми нужно разобраться за день, и вздохнул. Меня удивило то, как сильно я скучаю по семье. Джулия и «клан Боба» уже летели к 40 Эридана на борту «Исхода-3», выйти на связь с ними я смогу только после того, как корабль прибудет на место, а их самих достанут из стазис-камер и разбудят. Я напомнил себе, что в моих масштабах жизни это всего лишь миг, но под каким бы углом я ни разглядывал эту проблему, мне все равно придется прожить каждый день ближайших семнадцати лет. И, поскольку я не сплю, каждый день будет состоять из двадцати четырех часов, разбитых на интервалы по одной миллисекунде.
Подобные мысли неизбежно вгоняли меня в глубокое уныние. Собрав волю в кулак, я заставил себя взяться за работу.
Первый пункт, как и всегда, – проверить, как идет строительство корабля-колонии. Вместо того чтобы осматривать корабль, я открыл окно с кратким отчетом. Лично я контролировал только самые важные этапы, а в остальном старался просто не мешать роботам.
В моей ВР возник Чарльз.
– Привет, Райкер.
Чарльз, один из первых клонов, которых я создал здесь, в Солнечной системе, остался мне помогать. В политике землян он разбирался не хуже меня, а в географии системы – даже лучше. Если он когда-нибудь решит улететь отсюда, это станет для меня страшным ударом.
– Как дела, Чарльз?
– Хочу сообщить последние новости о саботаже.
– И в чем там дело?
– Похоже, что работают две разных группы. Нападения на объекты инфраструктуры, определенно, организовала группа ДУЛО: они, как обычно, оставили на месте свои визитки. Все остальные, вероятно, хотят нанести урон производству продовольствия. Нападавшие прекрасно разбираются в технике и, очевидно, понимают, что делают.
В группу под названием ДУЛО входили террористы-«зеленые», главная цель которых заключалась в том, чтобы спасти планету, уничтожив человечество. И в выборе методов они особо не стеснялись.
Чарльз загрузил пару фотографий и фрагменты заявлений ДУЛО и подождал, пока я их изучу. Одни тексты были наполнены пафосным бредом людей, которые весьма высокого мнения о себе. Другие были язвительными и даже ироничными. Последнее послание относилось ко второй категории:
Увидев мой взгляд, Чарльз продолжил:
– Но нападения на Флорианополис не соответствуют схеме. После них никто не выступал с заявлениями, и цель атак, похоже, состоит в том, чтобы убить как можно больше людей, а не нанести урон инфраструктуре. Кроме того, нападавшие не применяли какие-то изощренные методы, а просто взорвали несколько зарядов. Мне кажется, что это атака на Бразилию – или на то, что от нее осталось. Многие по-прежнему ненавидят ее за то, что она развязала войну.
Я задумчиво кивнул. Мое предположение подтверждалось.
– Это также означает, что вторая группа, возможно, не одна организация, а несколько, или даже несколько людей, действующих независимо друг от друга.
– Согласен. Да, в результате терактов гибнут люди, но вряд ли это долгосрочная проблема. С ней могут разобраться местные органы правопорядка. А вот история с ДУЛО беспокоит меня гораздо больше.
– Угу. Они пока не добрались до наших космических объектов, но я не удивлюсь, если когда-нибудь им это удастся. Опыт работы с техникой у них явно есть.
Я открыл было рот, чтобы рассказать о мерах, предпринятых мною для их поимки, но затем помедлил. Не знаю, почему – Чарльза я вряд ли мог в чем-то заподозрить, – но у меня вдруг возникло ощущение, что раскрывать карты не стоит. ДУЛО – опасный противник. Возможно, они научились расшифровывать сообщения, которыми обмениваются Бобы.
Я создал тотальную систему слежения: полдесятка ИМИ просматривали все сообщения в Солнечной системе, искали ключевые слова и фразы. Это была тактика ковровых бомбардировок, но других вариантов на самом деле у меня не было. Другим Бобам я об этом не сообщил: мне хотелось, чтобы они вели себя естественно.
Мои размышления прервал Чарльз.
– Как идет строительство?
– Ой, я как раз им занимался. В общем, все по графику. После тебя у меня встреча с Гомером; будем говорить о производстве продовольствия.
– Ясно. Если понадобится помощь, дай знать.
Я кивнул Чарльзу. Он отсалютовал мне и исчез.
Следующим в списке было производство продовольствия. Я отправил Гомеру короткое сообщение насчет фабрик в космосе, и он ответил, что колеса промышленности продолжают вращаться. Я прозвал его «генерал Буллмуз», но он не обиделся, а решил, что это уморительно смешная шутка. Весьма в духе Гомера.
Моя улыбка погасла, когда я изучил прикрепленную к сообщению таблицу. Климат Земли продолжал ухудшаться, а уровень производства продовольствия – падать. Война загнала планету в новый ледниковый период. По мере того как наступали ледники и увеличивался снежный покров, пахотные угодья превращались в тундру, а тундра – в лед, и нам приходилось уравновешивать производство пищи с перевозкой населения ближе к экватору. Фермы, которые Гомер построил в космосе, значительно облегчили ситуацию: каждая из них на пару лет увеличивала время, в течение которого Земля останется пригодной для жизни. Фермы-«пончики» были детищем Гомера, и он командовал ими, словно личной армией.
Однако тридцать тысяч людей, которых нам удалось вывезти с планеты, – капля в море. От вида
Я отложил документ и помассировал себе лоб. Пару минут назад началось заседание ООН, и я должен был на нем присутствовать. Лучшее событие за день, это точно.
С тех пор как граждане СШЕ и шпицбергенцы улетели на первых двух кораблях, я мало с кем общался. Остальные анклавы держались очень отстраненно, если не считать тех из них, которые, как Новая Зеландия, во всем мне противодействовали. И поскольку мои родственники уже находились в стазисе, в последнее время я ощущал себя в полной изоляции.
По крайней мере, сегодняшнее заседание будет интересным. Малдер, находящийся в системе Эты Кассиопеи, только что сообщил нам о Посейдоне; биосфера планеты оказалась совместимой с земной, и плавучие ковры из растений вполне подходили для того, чтобы на них жить – по крайней мере, какое-то время. Кроме того, система обладала достаточным количеством ресурсов для строительства плавучих городов. Несколько анклавов – островных государств уже выразили свой интерес.
Проблема заключалась в приоритете. Четвертый и пятый «Исходы» уже почти построены. Отправим ли мы один к Посейдону или оба – к 40 Эридана?
В данный момент выступала Шарма, представлявшая Мальдивские острова. Она лоббировала интересы тропических островных государств. По логике, именно их граждан должны вывезти последними, поскольку они живут в зоне с самым мягким климатом.
– Да, как неоднократно отмечал представитель острова Ванкувер, климат на Мальдивах и в других экваториальных государствах по-прежнему умеренный. Но он не объяснил, какое это имеет значение. Если мы эмигрируем, наши земли станут доступны тем, кто сейчас находится в крайне тяжелом положении. В любом случае жизнь людей станет лучше. – Она указала на изображение Посейдона. – Важный вопрос: заселим ли мы вторую систему или продолжим отправлять всех эмигрантов в систему 40 Эридана? Люди как вид сейчас находятся в более выгодных условиях, чем пару лет назад, ведь мы уже распространились по двум системам. Но три системы – лучше, а четыре – и подавно. Если все прочие условия равны, то давайте колонизируем по крайней мере три системы. Представитель острова Ванкувер и все остальные оппоненты должны доказать, в чем именно заключается неравенство, и сделать это, не прибегая к некорректным ассоциациям.
Представитель Шарма дерзко задрала нос, выдержала точно вымеренную паузу, а затем нажала кнопку выключения микрофона, тем самым «освобождая трибуну».
Я хотел аплодировать ей, но это было бы неуместно. Я не поддерживал ни одну из сторон в этом споре, но был согласен с тем, что нужно построить как можно больше колоний. Наш вид уже жил только в одной системе и в итоге едва не истребил сам себя. Казалось бы, с тех пор люди должны были отрастить себе мозг.
Я посмотрел на панель управления. На ней горело более половины индикаторов: многие хотели ответить представителю Шарме. Я вздохнул, на миг отключился от своего публичного аватара и снова помассировал себе лоб. «Почему эта обязанность досталась именно мне? Как меня впутали в это дело?» – уже в тысячный раз беззвучно спросил я.
Я надеялся, что сегодня они поставят вопрос на голосование.
Голографический экран сиял: его наполнили перекрывающие друг друга окна с информацией, каждое из которых привлекало внимание к себе. Несколько узлов мигали красными огоньками, требуя немедленных действий. Я слегка увеличил свою частоту – не настолько, чтобы устроить перегрузку «железу», отвечающему за ВР, но так, чтобы ее было достаточно для выполнения срочных задач.
– Гуппи, ты управляешь упряжкой беспилотников-«мулов»?
[Так точно.]
Отлично. А то я уже решил, что моя голова сейчас взорвется.
Мы собирались раскрутить третью ферму-«пончик», которая увеличит объем выпускаемой продукции ровно к тому моменту, когда в систему прибудет третий корабль-колония.
«Ферма-1» и «Ферма-2» уже работали с полной загрузкой, создавали комфортную силу тяжести в 0,25 g на периферии. Методом проб и ошибок Райкер и Гомер выяснили, что растения не очень хорошо себя чувствуют, если снизить гравитацию еще сильнее.
Особые беспилотники занимались обслуживанием отдельных частей фермы, которая производила немыслимое количество пуэрарии. Ням-ням. Мне, конечно, ее есть не надо, а вот людям повезло гораздо меньше: до тех пор, пока колонии не выйдут на самообеспечение, рацион каждого поселенца на пятьдесят процентов будет состоять из пуэрарии. И поскольку она особым образом воздействовала на пищеварительную систему, принятие пищи и другие массовые мероприятия обычно проводились под открытым небом. Или при открытых окнах.
Одно из окон звякнуло. Гуппи начинал раскручивать «Ферму-3». После долгих дебатов, посвященных гироскопам, двигателям, работающим на сжатом воздухе, и традиционным механизмам взлета с помощью реактивных ускорителей, Гомер выбрал очень старомодную систему раскрутки орбитальных ферм – и мы пользовались ею до сих пор. Мы прикрепляли к краю фермы четыре беспилотника и заставляли их летать по кругу до тех пор, пока не получали нужную частоту вращения. Способ примитивный, но эффективный.
Я следил за информацией о состоянии «Фермы-3». Никаких проблем – и, что важнее, никаких диверсий. Похоже, что ДУЛО либо все еще оставалось в Солнечной системе, либо пока не приобрело ничего необходимого для совершения терактов. Но мы не знали, сколько членов этой организации могли улететь на кораблях-колониях. Придется быть начеку до тех пор, пока человечество не освоится на новом месте настолько, что сможет само бороться с этими безумцами.
Я покачал головой. Хватит мечтать. Я провел последнюю проверку «Фермы-3», а затем приказал Гуппи переходить к посевным операциям. «Ферма-3» будет выращивать обычные культуры – овощи, пшеницу, ягоды – в общем, то, что люди действительно хотят есть. Тут надо все сделать правильно, иначе меня линчуют.
– Подхожу к маяку. Дистанция уже меньше пятидесяти километров.
Над схемой системы парило изображение Сэма. «Исход-3» шел точно к точке Лагранжа L4, общей для сдвоенных планет – Вулкана и Ромула. Колония на Вулкане объявила этот день праздничным, поскольку вряд ли кто-то собирался сегодня что-то делать. Я передавал картинки со своих экранов в сеть Площадки, а оттуда они транслировались на каждый телевизор в городе.
«Исход-3» ловко подкатил к маяку связи. Сэм выполнил все из списка действий при отключении и изменил свой статус на «удержание в заданной точке».
С формальностями было покончено, и я заскочил в его ВР.
– Добро пожаловать, Говард. Располагайся. – Сэм махнул кружкой с кофе в направлении кресла, сделанного в викторианском стиле.
Я огляделся. Комната напоминала старую английскую гостиную – такую, какая понравилась бы Шерлоку Холмсу. Сэм пил кофе, но, быстро просмотрев меню, я выяснил, что могу заказать и другие напитки.
Решив проверить, насколько хорошо Сэму удалось создать симуляцию коньяка, я сообщил о своем выборе Дживсу и сел.
– Выгрузка бригад, которые займутся подготовительными работами, уже началась, – сказал Сэм. – Мне уже удалось просмотреть карты и сводки по ресурсам. Ты составил их весьма тщательно. – На долю миллисекунды Сэм поморщился. – Но Крэнстон наверняка найдет повод для жалоб.
Я принял у Дживса бокал и продегустировал коньяк. Оказалось, что коньяк неплохой – даже отличный, если честно. Сэм, очевидно, долго над ним работал. Я занес в список дел еще один пункт: попросить у него рецепт.
Поставив бокал на стол, я немного наклонился вперед.
– На Ромуле твои колонисты должны действовать очень осторожно. Майло был прав – недавно на планете произошло массовое вымирание видов, и местная экосистема до сих пор очень хрупкая. Никаких крупномасштабных расчисток, и не выпускайте наружу земную живность. Как следует растолкуй это обеим группам.
Сэм кивнул, уставившись куда-то вдаль. Затем, очевидно, прилагая все усилия, он снова сфокусировал внимание на мне.
– Говард, тебе так повезло: ты наблюдаешь за колониями на самых первых этапах развития. Это гораздо интереснее, чем водить автобус. А я через пару месяцев поеду за очередной партией.
– Это так, Сэм, но у меня же есть блог, и в нем я выкладываю кучу видео – все, в чем есть хоть что-то интересное. Да, он не обновляется в реальном времени, но ведь вся вселенная – наша песочница, помнишь?
Он ухмыльнулся. Мы потратили еще пару секунд на сплетни, а затем перешли к серьезному вопросу – созданию колонии для десяти тысяч человек на чужой планете. Такая уж у нас ответственная работа.
Прошла всего пара дней после выгрузки первых колонистов из ВЕРЫ и со Шпицбергена, а все уже поцапались. Или, точнее, продолжили цапаться. Борьба между СШЕ, ВЕРОЙ и Шпицбергеном за места на первых кораблях попортила немало крови Райкеру, а теперь, похоже, эту проблему унаследовал я.
Конечно, набить кому-то морду по видеосвязи невозможно, но вопли и угрозы более чем компенсировали отсутствие крови. Я закрыл лицо руками и стал медленно качать головой.
Спорщики заметили это только через несколько секунд, а затем все-таки умолкли.
– Может, устроим дуэль на рассвете? – спросил я. – На троих, с пистолетами? Это будет интересно.
Президент Вальтер выглядел слегка смущенным, проповедник Крэнстон – возмущенным, а вот полковника Баттеруорта мое предложение позабавило. Но, по крайней мере, трое лидеров колонии заткнулись и, усевшись за столы, стали ждать, когда я продолжу.
– Определенный уровень конкуренции – это нормально, – сказал я, посмотрев на каждого из них по очереди. – Но изоляционизм просто приведет вас к гибели. И я, черт побери, поддерживать подобные настроения не собираюсь.
Крэнстон побагровел.
– Не командуй тут, репликант. Мы сами решим, что для нас лучше. С чего ты взял, что у тебя есть право диктовать нам свои условия? И почему ты считаешь себя выше нас, если уж на то пошло?
Я наклонил голову и с невинным видом улыбнулся лидеру колонистов из ВЕРЫ.
– Хм… Сейчас постараюсь вспомнить. Так, пусть поднимут руки те из вас, кто не участвовал в войне, которая практически уничтожила человечество.
Я поднял руку и немного подождал – мне хотелось увидеть, посмеет ли кто-нибудь последовать моему примеру.
– Мистер Крэнстон, я сохраняю нейтралитет – да, даже по отношению к уродам, которые считают меня частью снаряжения вместо того, чтобы обращаться ко мне по имени. Но кроме того я доброволец. Я помогаю тем, кому хочу, и если захочу уйти, я уйду. И вы, как хороший лидер, должны учитывать этот факт, даже если хотите казаться тупым.
Я бросил свирепый взгляд на три окна видеочата. Никто не ответил.
После неловкой паузы заговорил Вальтер:
– Ну что ж, мы готовы
– Несомненно, мистер Вальтер. Спасибо. Полковник, небольшого количества племенного скота вам хватит на первое время – пока мы не вырастим животных в искусственных матках. – Я повернулся к Крэнстону: – Проповедник, в качестве платы вам следует подготовить и обслуживать большое число искусственных маток, чтобы облегчить задачу шпицбергенцев. Вы оба вернете им долг с процентами, как только ваше собственное поголовье увеличится в достаточной степени.
Я снова посмотрел на собеседников. Все молчали. Тяжело вздохнув, я перешел к следующему пункту обсуждения.
– Вы проявляете гораздо больше терпения, чем Райкер, – сказал полковник Баттеруорт и поднял в мою честь бокал с «Джеймсоном».
– Спасибо, полковник. Наверное. Мы, Бобы, действительно разные. Удивительно, почему земляне этого не поняли, пока работали над созданием репликантов.
Баттеруорт пожал плечами: все эти науки интересовали его лишь тогда, когда от них зависела его работа.
Он ткнул пальцем в стопку бумаги, лежащей на столе.
– Местный плющ, о котором я упоминал, превратился в серьезную проблему. По уровню инвазивности он обставит любой земной вид, за исключением разве что бамбука. Если мы с ним не справимся, то, возможно, будем тратить все силы только на то, чтобы сдержать его натиск.
– Хм… Да, к сожалению, он играет на своем поле, и поэтому у него преимущество. А местные виды этот плющ не едят?
– Мои ученые утверждают, что он содержит какой-то токсин, который не нравится местным травоядным. Его даже бронты не жрут, а уж они-то разборчивостью не отличаются.
Я рассмеялся. Бронты ели почти все, в чем были калории – листву, затем веточки, затем кору на ветках и стволе. То, что оставалось после них, выглядело очень печально. К счастью, деревья на Вулкане могли выжить даже без коры.
Когда бронтам удавалось подобраться к ограде, они начинали жевать и ее, но пара проводов под током не дали этой привычке закрепиться.
– Как он влияет на людей?
– Сам по себе плющ не съедобен, – покачал головой Баттеруорт. – Однако на земные организмы токсин, похоже, не действует. Как только у нас появится скот, мы проверим, станет ли он есть этот плющ.
Я кивнул. Колонизация планеты – как и все остальное – гораздо более сложное дело, чем это показано в телесериалах и фильмах.
Расчистить землю и построить дома – это только начало. У нас не было ни ресурсов, ни желания уничтожать экосистему планеты, да и в любом случае подобными действиями мы обрекли бы на гибель саму колонию. Но похоже, что обеим сторонам придется приспосабливаться к новым условиям.
К счастью, ни одна из инопланетных болезней не оказалась совместимой с людьми. Это меня не слишком удивило: даже земные вирусы приспосабливались к конкретному виду или стилю жизни. Да, рано или поздно какая-нибудь зараза перепрыгнет из одной экосистемы в другую, но я надеялся, что, когда это произойдет, мы уже будем готовы ее встретить.
Мы с полковником обсудили еще пару вопросов, а затем распрощались. Пока что все шло хорошо, но мой отформатированный фильмами разум по-прежнему ждал неминуемой катастрофы.
Ко мне заглянул Марвин. Несколько раз он пытался заговорить, но безуспешно. Я не мог понять, что означает его выражение лица, но он был похож на рыбу, которая только что съела лимон. Определенно что-то произошло.
Я в тот момент вместе с Гуппи просматривал расписание работы автофабрики.
– Похоже, что никаких сюрпризов нет, – сказал я Гуппи. – Внеси указанные изменения, и если что-то вдруг пойдет не по графику, сообщи мне.
[Слушаюсь.]
Рыбьи глаза Гуппи моргнули, и он исчез.
Сам Марвин тоже неплохо изображал из себя рыбу.
– Ну давай, Марв, выкладывай, – ухмыльнулся я. – Тебе же так этого хочется…
Марвин вздохнул.
– Что-то – и под «что-то» я имею в виду «то, о чем я ни черта не знаю» – практически истребило дельтанцев в их изначальном месте обитания.
– Э-э, что?
– Я нашел расчлененные останки дельтанцев – в разных местах, так что это не был единичный случай. Гориллоиды такой урон не наносят: они сдирают мясо, и притом не очень тщательно, потому что им лень обгладывать кости, а затем идут за новой жертвой. А тот, кто работал там, он действовал очень тщательно. И следы зубов на костях свидетельствуют о том, что хищники были гораздо крупнее гориллоидов.
Я откинулся на спинку кресла и задумчиво потер подбородок.
– Значит, там есть еще один крупный хищник. Супер. Придется достать со склада «разведчиков», пусть прочешут окрестности.
– Отличная мысль, приятель. И если мы в состоянии пожертвовать парой рабочих циклов, то прикажи принтерам напечатать побольше беспилотников.
– Ну конечно. Ведь поломать график автофабрики – это так, ерунда.
Я встал, потянулся и пересек библиотеку, глядя в пустоту. Затем, немного подумав, я открыл файлы с данными, полученными в ходе первого исследования Дельты Эридана 4. Я знал, что на первых этапах действовал не очень тщательно. Но я же не экзобиолог – если такая профессия вообще существует. Кроме того, как только я нашел дельтанцев, все остальные задачи отошли на второй план.
Я заменил книжные шкафы пустой стеной и вывел на нее изображения фауны, которую уже внес в каталог. Расхаживая вдоль этого коллажа, я пытался понять, кто из этих животных мог убить взрослого дельтанца.
Марвин создал себе мягкое кресло и уселся в него с кружкой кофе в руках. Шпилька немедленно решила, что ее приглашают, и запрыгнула ему на колени.
Ни на какие мысли коллаж меня не навел. Аналоги леопардов и гориллоиды были единственными животными, которые могли охотиться на дельтанцев, но они нам не подходили.
Взмахнув рукой, я стер изображения со стены, а затем раздраженно удалил ВР комнаты и включил ВР деревни дельтанцев. Марвин удивленно вздрогнул, а Шпилька спрыгнула на землю и умчалась прочь. Мне стало совестно за то, что я их не предупредил.
Марвин удивленно посмотрел на меня – изогнув бровь, словно Спок. В ответ я скорчил гримасу, извиняясь, а затем зашагал по деревне. Запись, хоть и очень качественная, все равно оставалась записью – взаимодействовать с объектами я не мог. Я в миллионный раз пожалел о том, что общаюсь с дельтанцами только с помощью парящего в воздухе механического футбольного мяча.
Наконец я снова повернулся к Марвину, который так и не расстался со своим креслом. Удобно устроившись, он пил кофе прямо посреди группы дельтанцев, свежевавших свиноида. Я рассмеялся, а он улыбнулся в ответ.
– Ладно, Марвин, приступим к поискам. Гуппи?
Появился Гуппи.
[Вы звонили?]
Очень мило. Я подозревал, что Марвин загружал ответы в Гуппи, просто чтобы меня подколоть.
– Гуппи, меняем расписание работы принтеров. Напечатай еще четыре полных отряда беспилотников-«разведчиков». Похоже, нам пора идти на охоту.
Огромные рыбьи глаза Гуппи моргнули.
[Создание вооружений снова будет отложено. Я напоминаю о том, что для этого проекта вы выбрали самый высокий уровень приоритета.]
– Ничего. Кажется, с гориллоидами мы идем с опережением графика: число атак упало почти до нуля. А если они организуют крупномасштабное нападение, у нас хватит снарядов, чтобы проломить им головы.
Кивнув, Гуппи исчез.
Марвин встал и жестом заставил кресло испариться.
– Как только они будут готовы, начну поисковые работы. А тем временем обдумаю нашу стратегию.
Мы помахали друг другу на прощание, и он растворился в воздухе. Я закрыл ВР деревни и вернул на место свою библиотеку.
На то, чтобы добраться от Бета Гидры до Дзеты Тукана, понадобилось семь лет с небольшим, хотя на корабле прошло менее трех лет. Почти все это время я потратил, изучая данные, полученные на Бете Гидры 4. Меня пугала мысль о том, что это совершили разумные существа. Мне очень хотелось, чтобы это был результат какого-то природного катаклизма.
Но улики если и не были неопровержимыми, то все-таки оставались чертовски убедительными. Кто-то уничтожил жизнь на целой планете и забрал все трупы – в буквальном смысле, тела всех животных – а затем полностью очистил систему от металлов. В моей памяти постоянно всплывали фильмы, в которых инопланетяне пытались разграбить Землю, но то, что я увидел на Бете Гидры 4, было хуже. Они убили всех, они ничего не оставили. Но как? И почему?
Вздохнув, я уже в тысячный раз отложил теоретические изыскания до лучших времен. Не стоит делать выводы, пока не получу больше данных. Но ждать нельзя: нужно сообщить о своей находке Биллу. Нужно предупредить Бобов.
Я не мог заранее знать, остались ли металлы в системе Дзеты Тукана, или ее тоже очистили. В последнем случае я просто отправлюсь в следующую систему и буду лететь до тех пор, пока не найду подходящее место для строительства космической станции или пока не подойду к Биллу достаточно близко, чтобы обратиться к нему по межкорабельной связи.
Как обычно, я подлетел к системе осторожно, чтобы меня не застали врасплох Медейруши, инопланетяне, другие зонды… я бы сам посмеялся над своими страхами, если бы не нервничал.
Я не знал, остались ли еще в галактике клоны Медейруша, но поскольку план Бразилии заключался в том, чтобы постоянно их строить, мне казалось, что мои опасения не напрасны. Боб одолел Медейруша в системе Эпсилона Эридана, но, в общем, лишь благодаря счастливой случайности.
На картирование системы ушло около недели. Звезда была чуть светлее Солнца и немного крупнее, но не такая массивная. Металличность оказалась ниже, чем в Солнечной системе, но не настолько низкой, чтобы осложнить мне задачу – если Другие уже ее не очистили.
Я нашел один пояс астероидов и несколько внутренних скалистых планет. На самом деле система была настолько похожа на Солнечную, что на меня нахлынула ностальгия. Я направился к поясу астероидов, одновременно сканируя систему.
Я обошел почти половину пояса, а потом сдался. Другие очистили и его. Я решил, что быстро взгляну на единственную планету, расположенную в зоне обитаемости, а затем отправлюсь в следующую систему в моем списке.
То, что я обнаружил, превзошло все мои ожидания.
Осматривая планету с помощью камер, установленных на беспилотниках, я увидел, что какая-то сила вызвала на ее поверхности огромные разрушения. Судя по масштабам, были уничтожены целые города. Там, где когда-то стояли мосты через реки, остались только бетонные колонны. Огромные вымоины виднелись в тех местах, где кто-то разрушил плотины, ничуть не заботясь о том, к каким последствиям это приведет ниже по течению. А по чему-то, похожему на дороги, был разбросан хлам – вероятно, кто-то вытряхнул из машин все содержимое, после чего забрал металл и пассажиров.
– Гуппи, полностью отсканируй планету. Отправь беспилотники на полярные орбиты и сфотографируй всю поверхность.
Гуппи кивнул и перешел в режим управления. Я чувствовал, как на экране появляются новые метки: один за другим стартовали новые беспилотники. Я стал ждать.
Будь я живым, меня бы стошнило. Но даже сейчас, в новом состоянии, я не мог долго на это смотреть.
Тотальные разрушения, вся планета разорена. Эти Другие, кем бы они ни были, убили миллиарды разумных существ – словно строительная бригада, которая расчищает площадку перед началом работ. И у меня был только один ответ на вопрос, зачем им понадобились трупы.
Когда мы встретимся с ними, начнется война.
У дельтанцев начинался сезон размножения, и напряжение в Камелоте росло. В прошлом из-за таких факторов, как угроза со стороны гориллоидов, эта часть жизни проходила достаточно незаметно: сложно предаваться любовным утехам, если несколько раз в минуту ты опасливо оглядываешься. Но в этом году на своей территории дельтанцы стали самыми крутыми: гориллоиды наконец-то уяснили свое место в новой иерархии и уже почти месяц не нападали.
В основном это было связано со снарядами: любого гориллоида, который приближался к Камелоту на определенное расстояние, ждала встреча с двадцатикилограммовым стальным шаром. Столкновение было фатальным для обоих, но я производил снаряды быстрее, чем гориллоиды – потомство. В последнее время дельтанцы даже перестали обращать внимание на периодические звуковые удары.
Я наблюдал за дельтанцами уже несколько лет и поэтому знал, чего ожидать. Дельтанцы-самцы привлекали к себе внимание самок самыми разными способами: борьба, шуточные бои, состязания, даже старые добрые вопли и похвальба – все шло в ход. Зрелище было невероятно увлекательным, и обычно обходилось без жертв.
Но в этом году Архимед устроил новое состязание – метание копья, и, по традиции, не принимать вызов было нельзя. Но не все складывалось в пользу Архимеда: другие юные самцы сообразили, что в данное состязание с ним лучше не вступать, и начали сами бросать ему вызов, приглашая его помериться силой. К сожалению, Архимед был скорее хлюпиком. Может, ботанство – это феномен, который встречается во всех уголках вселенной?
После того как Архимеда пару раз бросили головой об землю, я решил научить его приемам дзюдо. Это оказалось сложнее, чем я ожидал, потому что суставы дельтанцев не всегда гнулись так же, как и человеческие. Нам пришлось по ходу дела изобрести несколько захватов и бросков, учитывая различия в физиологии.
Но основные принципы никто не отменял, и кроме того, мотивация Архимеда была запредельной. Мы сократили арсенал до пяти-шести самых полезных приемов, после чего Архимед потратил целый день, повторяя движения и нарабатывая мышечную память, а затем снова присоединился к общему веселью.
Почти сразу же пара молодых качков попытались на него наехать и утвердить свое превосходство. В поединке с ними он действовал медленно и робко, но концепция была совсем новой, и его соперники вообще не чувствовали опасность, пока не оказывались на земле. После этого случая Архимед расхаживал по деревне, как хозяин.
– По-моему, тут есть какой-то элемент мести, – рассмеялся Марвин, глядя на него. – Хочешь таким вот образом посчитаться с хулиганами, которые шпыняли тебя в детстве?
– Знаешь, Марвин, меня страшно достала привычка анализировать мои мотивы. Особенно если учесть, что эти хулиганы травили и тебя.
Марвин ухмыльнулся и многозначительно задвигал бровями. К сожалению, он, скорее всего, был прав: я делал все возможное, чтобы у Архимеда было больше шансов в метафорических брачных играх, чем у меня в юные годы. А чем больше у Архимеда родится потомков, тем скорее его соплеменники станут такими же разумными, как и он. По-моему, от этого все будут только в выигрыше.
– Жаль, что тебе не удается переубедить Архимеда, – заметил Марвин.
– Да, я знаю.
Снова показав, кто в деревне круче всех, Архимед начал подкатывать к Диане. Похоже, с точки зрения дельтанцев, она была сногсшибательной красоткой, потому что я не мог понять, что он в ней нашел. Ей сильно не нравились беспилотники, и когда я общался с Архимедом, она и близко к нам не подходила. По-моему, это явный признак скудоумия.
Марвин заглянул ко мне без предупреждения.
– Ситуация становится более жуткой, – сказал он.
Я оторвался от смотрового окна. Брачный сезон подходил к концу. Большинство пар уже образовались, но часть дельтанцев этого еще не поняли: время от времени какой-нибудь подлец, пытающийся разбить пару, обнаруживал, что его колошматит не один противник, а сразу двое. Обычно после этого намек становился ясен, но еще оставались трое или четверо, которые никак не хотели смириться с тем, что их посылают. Архимед и Диана официально оформили свой союз без дальнейших осложнений, так что дальше я наблюдал за жизнью дельтанцев только из научного интереса.
Я сурово взглянул на Марвина и уже приготовился съязвить насчет того, что он бездельничает и мешает мне работать, но, увидев его лицо, передумал. Марвин был в самом деле напуган, а ведь он отличался хладнокровием. Я переключил камеру в режим записи и свернул окно.
– Так, Марвин. Что стряслось?
Щелчком пальцев Марвин открыл в воздухе окно и показал мне какие-то древние кости. На данный момент мы уже достаточно разбирались во всем, что связано с дельтанцами, и поэтому я узнал части скелета дельтанца. На них были те же следы зубов и когтей, что и на других останках, которые Марвин показывал мне раньше.
– Похоже, еще одна жертва таинственного хищника. Что в ней особенного?
– Кости я нашел менее чем в миле от Камелота.
– Ах ты!..
Если эта тварь забредала и в окрестности деревни, то, возможно, я снова сделал дельтанцев ее главным блюдом. Я вспомнил разговоры, которые слышал после появления дельтанцев в Камелоте. Одного из старейшин не удовлетворили мои слова о том, что дельтанцев отсюда прогнали гориллоиды. К несчастью, воспоминания у него были обрывочными, и подтвердить свои ощущения он не мог.
Я схватил беспилотник и отправился искать Моисея или Архимеда. Архимеда я нашел раньше – к счастью, Дианы с ним не было. Я объяснил ему ситуацию.
– Это плохо, – ответил он. – Если на старом месте было не так опасно, а ты привел нас обратно…
– Да, Архимед, я знаю. Не сыпь мне соль на раны. Возможно, у вас есть время на подготовку, а это уже немало. Но мне нужно найти того старейшину.
– Думаю, его знает Моисей.
Моисея мы нашли без труда. Он нашел и застолбил за собой место на южном склоне. Там он лежал целыми днями – грелся на солнце, леча себя от боли в суставах. Я позволил себе на секунду ощутить печаль. У Моисея, похоже, наступил тот долгий период скатывания в болезни, который так распространен у пожилых. Я рассказал ему то же, что и Архимеду.
– Да, я что-то припоминаю, – задумчиво ответил он. – Кажется, это был Экслер. – Программу-переводчик я настроил так, чтобы она переводила имена дельтанцев в звуки, которые может выговорить человек. – К сожалению, он умер три-четыре руки назад. Других таких же старых у нас нет.
– Чудесно, – сказал я. – Архимед, Моисей, никому об этом не говорите. Не хочу преждевременно поднимать панику. Мы с Марвином расследуем это дело, соберем сведения. Кроме того, я пригоню новых беспилотников и поручу им охранять дальние подступы к лагерю. Если кто-то заметит их и станет задавать вопросы, отвечайте, что я подсчитываю гориллоидов.
Они кивнули. Вид у обоих был встревоженный.
– Но куда они ушли? – Марвин покачал головой, глядя на глобус.
– Может, дельтанцы не были их основной добычей. Возможно, они выяснили, что дельтанцы восхитительны на вкус, и старались охотиться именно на них. А когда дельтанцы ушли, хищники вернулись к своему обычному рациону.
– Верно. Именно поэтому я расширил зону поиска. Но, если честно, мы же говорим о миллионах квадратных километров. Хищники способны преодолевать огромные расстояния.
Беседуя со мной, Марвин делил континент на сектора. По метаданным я видел, что он распределяет по секторам беспилотники.
Марвин откинулся на спинку кресла и полюбовался результатом. Немного подумав, он передал инструкции Гуппи и повернулся ко мне.
– Что у нас со снарядами?
Я удивленно посмотрел на него.
– Черт. Хороший вопрос. Я слегка про них забыл. Гориллоиды поумнели, а принтеры мы настроили на создание разведчиков, так что снарядов у нас меньше десятка.
Марвин ухмыльнулся.
– Ой. Похоже, график работы принтеров снова придется ломать.
[Входящее подключение по УППС. Новый узел.]
Рыбья морда Гуппи была абсолютно невозмутима: с таким же видом он известил бы и о конце света. Я поднял взгляд и ухмыльнулся. Гарфилд бросил файл, с которым работал, и примчался ко мне. Пока что только горстка Бобов получила мои чертежи УППСов и построила свои собственные сверхсветовые передатчики. Каждое новое подключение было важным событием.
Я постарался выдержать паузу как можно дольше. Как только Гарфилд сделал вдох, чтобы заорать на меня, я сказал Гуппи:
– Включи входящее сообщение.
Я вскинул кулак вверх; мы с Гарфилдом завопили и отбили друг другу пятюню – по-ботански, когда ты промахиваешься.
По логике, Боб-1 ничуть не важнее всех остальных Бобов, которые получили схемы УППСа. Но это не был вопрос формальной логики. Боб-1 – он как Один Всеотец. Он все это начал. Даже для меня это было особенное событие, ведь именно он меня клонировал. А для всех Бобов третьего поколения и более поздних он – живая легенда.
Это, конечно, не помешало мне провернуть мой обычный розыгрыш.
С кружкой кофе в руках я без приглашения завалился в ВР Боба. Пока наши ВР синхронизировались, я заметил, что свою он слегка улучшил. Наши версии не были несовместимыми, но картинка, скорее всего, будет глючная. Мне придется обновить его версию, чтобы она была полностью совместима с БобНетом.
– Твою…
Боб дернулся от удивления, а Шпилька соскочила со стола.
Я рассмеялся.
– Этот трюк никогда меня не подводил. Привет, Боб. Добро пожаловать в БобНет.
Боб улыбнулся, услышав столь завуалированное выражение почтения. Я потратил миллисекунду на то, чтобы осмотреть его ВР. Это, похоже, была какая-то деревня. Местные жители сновали туда-сюда, занимались своими делами. Они, несомненно, обладали разумом, ведь у них были копья, топоры и все прочее. Аборигены выглядели как летучие мыши, слегка похожие на свиней. Вытянутые морды с плоскими ноздрями, короткий серый мех с бурыми пятнами. Если честно, мне они показались уродливыми.
Уровень детализации поражал, и я не мог вспомнить ни одной книги или фильма, в которых были бы подобные существа. Я посмотрел на Боба, который тщетно пытался подавить самодовольную ухмылку.
Вдруг мне в голову пришла мысль, поразившая меня, словно удар грома. Это картинка из физического мира – или, по крайней мере, основанная на ней ВР. Это Первый контакт.
С невозмутимым видом я повернулся кругом, разглядывая все подробности.
– И кто наши соседи?
Боб без тени смущения расплылся в улыбке.
– Эта запись сделана в деревне дельтанцев, – сказал он, обводя рукой виртуальный лагерь. – Мне она нужна, чтобы проникнуться условиями среды, понять, как они живут.
– Любопытно. Ты установил с ними контакт?
Где-то сбоку послышался отрывистый смех, похожий на лай. Я повернулся и увидел еще одного Боба. Я снова повернулся к Бобу-1 и с удивлением заметил, что он покраснел. Такого уровня реализма в моей ВР не было. Я решил, что объединю возможности наших версий, прежде чем обновлять Боба.
– Билл, это Марвин, – Боб указал на вновь прибывшего. – Он – наглая скотина, и это одно из его главных достоинств.
Мы с Марвином улыбнулись и кивнули друг другу.
– Узнаю этот смех, – сказал я. – Кажется, Боб перестарался.
– Можно и так сказать, – ухмыльнулся Марвин. – А он стал великим богом вулкана. Ты копья и топоры видел?
– Эй, вот это обидно было! – воскликнул Боб. – Я, скорее, бог неба.
Мы рассмеялись, но, несмотря на все шутки и веселье, я по-прежнему не мог отойти от потрясения. Первый вид разумных существ, который мы обнаружили. Я уже знал, какой блог в БобНете станет самым популярным.
Боб повел меня к стоявшим посреди деревни дивану с кофейным столиком.
– Ну, Билл, что нового в галактике?
Я сел, взял чашку кофе у Дживса и погладил местную версию Шпильки, которая пришла, чтобы все разведать. ИИ кошки, видимо, обладал большим уровнем независимости, чем моя версия. Еще одна штука, которую нужно позаимствовать. Я вдруг понял, что Боб по-прежнему превосходит нас во всем, что касается ВР.
– Ох. Что там происходит? – Я немного подумал. – Ну, Майло нашел две пригодные для жизни планеты в системе 40 Эридана. Назвал их «Вулкан» и «Ромул».
– Ну конечно, – рассмеялся Боб. – Как еще он мог их назвать?
Я ухмыльнулся в ответ, затем посерьезнел.
– В Солнечной системе у Райкера и его клона Гомера была битва с остатками бразильского космофлота. Кроме того, они обнаружили, что человечество практически истребило себя в ходе широкомасштабной войны. Сейчас они строят корабли-колонии и надеются вывезти часть людей на Вулкан, пока условия на Земле не испортились окончательно.
– Сколько людей осталось? – прервал меня Боб.
– Около пятнадцати миллионов.
– А какой размер у кораблей-колоний?
Я кивнул. Мне было ясно, к чему клонит Боб.
– Каждый рассчитан на десять тысяч человек. Да, я знаю. Полторы тысячи кораблей или полторы тысячи рейсов. Но тут уж ничего не попишешь.
Боб кивнул. Вид у него был обеспокоенный, и я прекрасно его понимал. У нас с Райкером постоянно возникали разговоры на эту тему, но способов, которые позволят решить эту проблему быстро, мы пока не нашли.
Я попытался сменить тему, чтобы повысить всем настроение.
– По моим подсчетам, по галактике сейчас летает как минимум двадцать Бобов. – Я взмахнул рукой. – Ну, ты понимаешь. Все как обычно…
Боб стряхнул с себя уныние и улыбнулся.
– Похоже, роль информационного центра пришлась тебе по душе. Что еще нового в системе Эпсилона Эридана, помимо УППСа?
– Я медленно терраформирую Рагнарёк. Райкер отправил мне семена и образцы растений, и года через три кто-то из Бобов их привезет. Постараюсь вырастить какие-нибудь простые гибриды мхов с лишайниками. А, и еще проект «Андроид». У меня уже есть более-менее рабочий четвероногий андроид, и я могу управлять им дистанционно. Но дело продвигается медленно, я пока что на самых ранних этапах.
– Как только появится готовый вариант, сразу пришли мне схему, – сказал Боб. – Хочу присутствовать на Эдеме лично, а не в виде летающей камеры.
– М-м…
Я кивнул. Похоже, Боба сильно увлекли эти дельтанцы. Правда, это меня не удивило.
На этот раз мне повезло. В отличие от Беты Гидры и Дзеты Тукана, Глизе 54 оказалась нетронутой.
Я понятия не имел, от чего зависит курс существ, разграбивших две других системы. Если они действуют в составе единого подразделения и летят по прямой, то, возможно, никогда не встретятся с кем-то из нас. Но мне не давала покоя одна мысль: если им нужно столько металла, то, скорее всего, что-то строят. Очевидный ответ: они строят копии себя. И это плохо.
Система была не особенно интересной. Главная звезда – маленькая, класса K, почти красный карлик. Рядом с ней по орбите кружила одинокая планета и еще куча космического мусора. Разумеется, именно этот мусор и был мне нужен. Хотя уровень металличности системы не был высоким, основная часть металлов находилась за пределами планет.
Процесс производства был рутинным, несмотря на то, что у меня сохранились только воспоминания о том, как я – в виде Боба-1 – однажды занимался этим в системе Эпсилона Эридана. На строительство и развертывание космической станции ушла пара месяцев. Как только она была готова, я отправил Биллу информацию о Других – всю, до последней крупицы. Станция давала мне преимущество: теперь я смогу отправлять ей сообщения из окрестных систем, а она будет пересылать их в Эпсилон Эридана.
Кроме того, я решил, что не хочу быть один, поэтому создал еще четырех Бобов.
Скромник, Простачок, Соня и Обжора – все они согласились помочь мне в борьбе с врагом. И да, они назвали себя в честь гномов. И да, я неоднократно и подробно объяснил им, что Обжоры в первоначальной команде не было. Но Обжоре было все равно. Очевидно, иногда я бываю очень упрямым. Кстати, есть один анекдот про пятьдесят гномов…
Собравшись за столом в моем домике на дереве, мы попивали тропические коктейли из стаканов, из которых торчали крошечные зонтики. Правда, Обжора отказался поддержать общую тему и поэтому выбрал кофе. Я предложил переименовать его в «Угрюмого», и за это он показал мне «фак».
Дискуссию начал Соня.
– Нужно выяснить вектор и масштабы вторжения, или заражения, что бы это ни было. Они направляются в сторону Земли или удаляются от нее?
– И зачем им столько металла? Если они строят новые корабли, значит, у них огромный флот. Как мы их не заметили? – спросил Простачок, оглядывая нас и разводя руки в стороны. – И столько… э-э… пищи…
– Да… – Я медленно кивнул. – На самом деле никакой информации у нас нет. Мы должны найти их и отправить отчет о них так, чтобы не стать частью урожая. Их «муравьи» действуют на удивление эффективно. Я кое-чему у них научился и уже отправил полученные данные Биллу.
Над столом повисло молчание; Бобы переваривали услышанное.
– Пусть каждый выберет систему и отправится туда, – сказал Соня. – Будем держать канал связи открытым. Если один из нас исчезнет, мы сразу это узнаем.
– Да, – кивнул я. – Открытая линия связи должна тянуться до самого Билла. В случае необходимости остановитесь и постройте ретранслятор. Постоянно комментируйте происходящее и регулярно сохраняйте себя – на всякий случай…
– Нормальный план, – заметил Соня, глотнув коктейля. – Но мне не нравятся последствия. Если меня завалят, восстановленный Боб уже не будет мной.
– Что, теперь ты постулируешь существование души? У нас? – Угрюмый, то есть Обжора, закатил глаза. – Команда «Звездного пути» сталкивалась с этой философской проблемой при каждой транспортировке.
Соня закатил глаза, передразнивая Обжору.
– Опять телесериал. Ты весь жизненный опыт из них черпаешь, что ли?
– Ну, уж кому знать, если не тебе? – нахмурился Обжора.
– Дети, дети, только не драться! – Я свирепо оглядел собравшихся. – Можно мы пока займемся кровожадными пришельцами, уничтожающими целые планеты?
У Сони и Обжоры был пристыженный вид. Выдержав паузу, я продолжил:
– Кроме того, я предлагаю встроить какую-нибудь систему самоликвидации. Очень не хочется попасть в плен и чувствовать, как меня медленно разбирают на части. И совсем не хочется, чтобы оно – или они – что-то от меня узнали.
– Ух ты, какой пошел мрачняк. Лично у меня такого негатива к сохраненкам нет.
Я усмехнулся.
– Так что выбираем системы, создаем рабочую систему связи и беремся за дело.
Увидев картинку на экране, я с отвращением вздернул губу. Половина стада лежала в загоне – пятьдесят мертвых коров. По словам ветеринара, в корм подмешали какой-то яд. В другом окне молча ждала госпожа Шарма, представитель Мальдив в ООН. Она пыталась сохранять невозмутимость, но безуспешно.
Эта бойня стала уже третим полномасштабным терактом за месяц. ДУЛО стремительно превращалось из мелких пакостников в опасных врагов. Но сейчас они впервые отняли у кого-то жизнь – пусть даже у животных. Я ничего не сказал, но про себя решил, что они тем самым объявили мне войну. Если я когда-нибудь их настигну и дойдет дело до перестрелки, то я без колебаний их уложу. Правда, самому себе я признался, что не знаю, смогу ли нажать на спусковой крючок. Говорить о войне – это одно, а убить человека – совсем другое.
Но я был уверен в том, что мне бы очень этого хотелось.
Климатические условия на Земле продолжали ухудшаться, и производство продовольствия становилось все более важной проблемой. Более половины из тридцати пяти оставшихся на планете анклавов по крайней мере отчасти зависели от поставок с наших орбитальных ферм. Мальдивы по-прежнему сами себя обеспечивали, но после теракта нам придется впрячься и за них – по крайней мере, на какое-то время.
В конце концов представитель Шарма уже не могла сдерживаться.
– Это бессмысленно. Это идиотизм! Какая глупость! Скот? Что они этим доказали? Чего добились? Трусы!
Я кивал каждому ее слову. Сколько бы ни цапались между собой представители разных государств в ООН, их объединяла ненависть к ДУЛО. После подобного события я – без каких-либо дебатов и возражений – скорее всего, мог бы добиться принятия любых особых мер.
Как жаль, что ничего подобного в моих планах не было.
– Да, госпожа Шарма, мы получили болезненный удар. Этот скот – источник качественных калорий, не говоря уже о том, что его можно было разводить. – Я заглянул в статистику животноводов. – Ущерб серьезный, но не критический. Если бы работники не заметили, что животным плохо, мы могли бы потерять все стадо – а вот это была бы катастрофа.
– Завтра на заседании ООН я предложу создать рабочую группу, – сказала Шарма. – Похоже, мы считали, что они мечтают о славе и исчезнут, если их игнорировать. Но больше мы подобной ошибки не допустим.
Я кивнул. В другом окне у меня было открыто заявление ДУЛО. Да, у этих людей явно не хватает винтиков в голове, но они настроены серьезно. В общем, они извещали нас о том, что человечество изгадило Солнечную систему, так что теперь людям пора откланяться, дав Вселенной шанс на восстановление. А поскольку мы, возможно, будем упрямиться, ДУЛО поможет нам свалить со сцены.
Супер. Агрессивные, зацикленные на себе психи. Только их нам не хватало.
Я переслал заявление ДУЛО Гомеру, Чарльзу и Ральфу, а также отправил копию Биллу. Нет, я не ожидал от него конкретных предложений, просто привык держать его в курсе всех наших дел. Эта мысль заставила меня улыбнуться.
Через несколько миллисекунд ко мне заглянул Гомер.
– Если честно, то у меня идей нет. Сам факт существования этих уродов опровергает все, что я могу сказать.
– Ага. Стоит тебе решить, что человечество уже достигло пределов идиотизма, как оно задает новый стандарт. – Я покачал головой. – Придется изменить наше расписание, чтобы заменить калории, которые давал людям этот скот. Какие есть идеи?
Гомер покачал головой:
– Возможно, я слегка уменьшал объемы произведенной продукции, чтобы создать небольшой запас. Думаю, сейчас самое время обнаружить ошибку – и облегченно вздохнуть.
Он ухмыльнулся мне, а я улыбнулся в ответ. Гомер не переставал меня удивлять.
Сейчас этого будет достаточно. А если ДУЛО нанесет еще один удар? Мне показалось, что дальше будет только хуже.
Я удивленно посмотрел на заголовок очередного сообщения от Билла:
Матерь. Божья.
Ну что, здоровяк не подвел. Я изучил чертежи и прикрепленные записи. Билл откровенно признавал, что это всего лишь ранняя версия передатчика и что она, возможно, будет капризничать. Кроме того, он не знал, каким радиусом действия будет обладать это устройство. Да, да, отказ от претензий, отказ от претензий. После нашей смерти прошло уже более ста лет, а мы все еще считали, что нам нужны все эти юридические тонкости. Хм, и к тому же мы продолжили традицию ВЕРА – придумывать скверные аббревиатуры.
Простая математика подсказывала мне, что в других системах эти чертежи уже есть. Я не знал, есть ли в этих системах Бобы, или там только ИМИ. Это решение должны были принимать сами Бобы, которые участвовали в строительстве станций. Но теперь появилась неплохая вероятность того, что я смогу протянуть линию связи до самого Билла. Судя по всему, устройство само ищет абонента и занимается маршрутизацией и шифрованием. Круто!
Мне повезло: когда пришло это радиосообщение, я все еще был в системе. Билл, очевидно, рассылал чертежи во все звездные системы в определенном радиусе от Эпсилона Эридана, но если бы я находился в пути, то, скорее всего, это сообщение не получил.
Без дальнейших церемоний я приостановил все остальные проекты и поручил своим принтерам и «бродягам» создание… э-э… УППСа.
Выглядел он не очень – какое-то нелепое, несуразное устройство, почти стимпанк. Я затаил дыхание и щелкнул выключателем. Через несколько секунд на экране появились сообщения об узлах, к которым удалось подключиться.
Я заглянул в меню консоли и обнаружил, что могу зарегистрироваться в глобальном каталоге и получить адрес электронной почты, мессенджер и чат.
Я настроил свою учетную запись, затем вызвал Билла.
– Билл на связи.
– Ух ты. Это просто потрясающе. Билл, это Марио из Глизе 54. Я…
– Серьезно? Марио? – Билл появился в моей ВР и сел за стол напротив меня.
– Ох ты…
– Чувак! Сколько лет, сколько зим! – Билл поднял кружку с кофе, приветствуя меня.
– И вот что я получаю, отправляясь в дальние дали. – Я быстро улыбнулся, но снова посерьезнел. – Ну что, отчет, летящий со скоростью света, доберется до тебя лет через двадцать, так что предупреждаю сразу: у нас тут проблема. Вот данные.
Я подтолкнул к нему комплект файлов.
На несколько миллисекунд аватар Билла замер: Билл перешел к изучению файлов. Когда он снова ожил, в глазах его я увидел тревогу.
– Целые планеты… целые виды разумных существ.
– Да, приятель. Мы думали, что наша главная проблема – Медейруш, но в этих масштабах он – просто пылинка.
Билл уставился на свою кружку с кофе. Я понимал, что сейчас он в шоке, и решил не отвлекать его от размышлений.
В конце концов он снова посмотрел на меня.
– Это многое меняет. Нам тут еще и с людьми нужно разбираться. – Заметив мое удивление, он отмахнулся. – Кое-что произошло. Почитай мой новостной блог, когда будет время.
Билл поставил на стол кружку с кофе, и меня вдруг позабавило то, как хорошо переплетаются ВР, находящиеся в двадцати трех световых годах друг от друга.
– Я совсем по-другому представлял себе первый контакт, – заметил я. – Очень надеюсь, что в остальной вселенной это не норма. Хотя этим можно было бы объяснить парадокс Ферми.
– Второй, – вяло улыбнулся Билл. – Боб на пару лет тебя опередил. Но у него вариант получше. Я же говорю – почитай блог.
Билл встряхнулся.
– У меня куча проектов, просто УППС – самый впечатляющий, – добавил он. – Я пришлю тебе еще пару файлов – там штуки, с помощью которых можно создавать оружие.
Я кивнул.
– Давай все, что может пригодиться. Против существ, которые сжигают целые планеты, обычных снарядов будет мало.
– Да, я повышу приоритет всего, что связано с войной. – Билл взял свою кружку. – И распространю эту инфу среди Бобов. Ты не поверишь, что бывает, если Бобы устраивают мозговой штурм. Но вот в физическом смысле вы, парни, сами по себе. Даже если мы соберем флотилию, до вас она доберется лет через двадцать.
– Я уже приступил к работе. Для начала построил четырех из нас – Скромника, Простачка, Соню и Обжору.
Билл закинул голову назад и захохотал.
– Простачок? Серьезно?
– Один из них взял себе имя гнома, и это как бы стало темой. Они еще не обрели здравый смысл, как уже выбрали для себя гномские имена.
Билл усмехнулся и потер переносицу.
– Обжора? Значит, пятьдесят гномов?
Я рассмеялся в ответ.
– О да. Полвека прошло, а шутки у нас всех те же самые.
Я работал над еще одной группой Бобов и теперь решил немного задержать процесс их строительства: стоит добавить им сверхсветовую связь и улучшить их до третьей версии. Отчеты первой группы придут лет через десять, не раньше, но если отправить в тех же направлениях новых Бобов, они перехватят сообщения от «старичков» года через четыре и переправят их мне через УППС.
График работ снова полетел в мусорную корзину.
Снаряд, летящий почти со скоростью звука, врезался в раптора, и куски животного обрушились на охотников, других рапторов и на окружавшую их растительность. Красные пятна на зелени усилили ощущение опасности.
Правда, десять голодных рапторов и так выглядели опасными.
Это был уже третий отряд охотников, который попал в засаду рапторов на этой неделе, и я порадовался тому, что на этот раз решил прихватить с собой пару снарядов. Убив пару поселенцев, рапторы осмелели. Комитет, планировавший строительство Площадки, до сих пор тяжело переживал этот удар – именно его решение перераспределить охрану привело к гибели людей.
Эффектная смерть сородича заставила рапторов-охотников помедлить, и этого времени людям хватило на то, чтобы собраться с духом и открыть огонь. Рапторы – живучие твари, но они еще не эволюционировали настолько, чтобы противостоять пулям, выпущенным из автомата XXII века.
Через несколько секунд все рапторы были убиты. Охотники согнулись в три погибели, задыхаясь – скорее от нервного напряжения, чем от усталости. Рядом завис охранявший их беспилотник-наблюдатель.
Стефан, лидер группы, посмотрел на мой беспилотник.
– Спасибо, здоровяк. Эти гады как гром среди ясного неба появились.
Я заставил беспилотник нырнуть, давая понять, что услышал Стефана. Рапторы устроили засаду на охотников, и она почти сработала. Рапторы были разумными (хотя споры об уровне их разумности шли до сих пор), поэтому число охотников в каждой группе было увеличено вдвое, с трех до шести, и каждый охотник относился к своей задаче очень, очень серьезно.
– Не вопрос, Стефан. Приятно время от времени поиграть в бильярд со снарядами.
Стефан рассмеялся, и группа выстроилась цепью, как и положено охотникам. Нам предстояло пройти еще километр периметра, прежде чем поворачивать обратно. Я беззвучно приказал новому снаряду спуститься с орбиты, а затем поручил беспилотнику-«шахтеру» собрать останки того, который я только что израсходовал.
Антипехотные снаряды Боба оказались многофункциональным инструментом, помогавшим держать местную фауну под контролем, но я все еще не был уверен, что они – более экономичный вариант, чем вооруженный беспилотник. Как только у меня появится хотя бы пять свободных секунд, непременно поговорю с Бобом о пластиковых корпусах.
Обеспечение безопасности оказалось гораздо более сложной задачей, чем мы предполагали. Экосистема планеты была невероятно богатой и разнообразной, а уровень конкуренции в ней – крайне высоким. Здесь даже многие травоядные обладали таким оружием, которое заставило бы земных хищников оторопеть. Планета выглядела так, как люди обычно представляют себе Землю «эпохи динозавров».
Мы сообразили, что к чему, еще в первую неделю после высадки на Вулкане, когда прайд рапторов по-хозяйски прошел по стройплощадке и, не сказав ни «спасибо», ни «пожалуйста», попытался сожрать один из экскаваторов.
Я ухмыльнулся, вспоминая этот случай. Экскаватор не пострадал, его просто пришлось заново покрасить. Но комитет планирования внезапно осознал, что главный тут вовсе не он – по крайней мере, на данный момент. С тех пор группы охотников и охранников были усилены, и нам в основном удавалось не подпускать рапторов к людям. В основном.
Кстати, у меня было еще одно дело. Я поднял беспилотник на тысячу метров, чтобы просканировать окрестности. Подо мной раскинулась колония, очень похожая на пригород двадцать первого века – если забыть о большом ограждении, протянувшемся почти по всему периметру. Колонисты вырубили все деревья в радиусе пятисот метров от периметра и дополнили систему обороны аудиошокерами, чтобы управлять менее послушной фауной. На опушке жевало листву небольшое стадо бронтов. Они, как и рапторы, лишь в общих чертах напоминали апатозавров и были вдвое меньше своих тезок. Колонисты с радостью называли местных животных в честь динозавров, даже если сравнения были несколько притянутыми за уши.
Я быстро облетел зачищенный участок периметра. Ни одной крупной твари.
Удовлетворившись результатом, я повернул к Площадке.
В высоких зданиях в центре города расположился административный комплекс; он был вписан в треугольник, в вершинах которого находились два производственных центра и аэропорт. Управляемые ИМИ машины всех размеров – от легковых автомобилей до автобусов – перевозили людей и товары. Колонисты решили, что жизнь на Вулкане должна отличаться от прежней, и для начала отменили личный транспорт.
После высадки прошло всего три месяца, а город уже выглядел вполне сформированным и стабильным. Я был просто поражен тем, как стремительно он вырос. Конечно, после войны администрация СШЕ просидела в своем анклаве несколько десятилетий, так что у нее было достаточно времени на то, чтобы довести свои планы до совершенства.
Я завершил облет колонии и пришел к выводу, что у рапторов рабочий день закончился. Я вышел на связь со Стефаном.
– Привет, шеф. Все чисто, рядом с ограждением никого нет.
Стефан ухмыльнулся.
– Bon! Бригаде, которая строит забор, придется придумать что-то новое. Они думают, что их работа уже закончилась, но…
Мы рассмеялись. В последнее время на группу, занимавшуюся строительством ограждения, обрушился шквал критики.
– Ну так что, Говард… – продолжил Стефан после паузы. – Вечером мы идем в «Винный погребок» пробовать очередную партию пива. Составишь нам компанию?
– Сначала у меня встреча с полковником, а потом, возможно, я туда загляну. Обожаю смотреть, как вы напиваетесь и падаете замертво.
Стефан ухмыльнулся.
– Последний вариант уже был похож на настоящее пиво. Кажется, скоро они доработают рецепт.
Я кивнул и пообещал разыскать их в баре.
– Доброе утро, Говард.
– Полковник.
Я заметил, что полковник снова достал бутылку «Джеймсона». Нет, я не против, но вряд ли у него огромные запасы, а поставщик в шестнадцати световых годах от нас. И он уже не существует, ну да какая разница.
– У меня же запланировано строительство перегонного завода? – спросил я у Гуппи так, чтобы не услышал полковник.
[Так точно. Приоритет – высокий.]
Ну да, кто все время работает и совсем не пьет… Усмехнувшись, я снова слился со своим «общественным» аватаром.
Пока я общался с Гуппи, полковник что-то сказал. Пришлось на долю секунды застыть и просмотреть видеозапись разговора.
– За последние три дня никто из патрульных не погиб. Надеюсь, что проблему с рапторами удалось решить.
Я сцепил руки на затылке и потянулся, обдумывая это заявление. Рапторы на самом деле не динозавры; более того, у них вообще нет эквивалентов среди земной фауны. Они – двуногие охотники, слегка крупнее велоцирапторов из первого фильма «Парк Юрского периода». У них большие пасти, но зубы больше похожи на акульи, чем на классические зубы карнозавров. Рапторы и поселенцы из СШЕ обнаружили, что биосовместимость – игра для двух участников, и, судя по участившимся вторжениям, рапторы поняли, что люди – отличное лакомство.
– По-моему, расслабляться не стоит, полковник. Рапторы – умные животные. Они не будут идти под пули, словно орда зомби.
– Ну да, ну да, – отмахнулся полковник. – Именно поэтому мне нравится ваша система наблюдения с воздуха. А ночью включим тепловизоры и будем уничтожать все, что подойдет к городу на определенное расстояние.
– Вряд ли комитет станет с вами спорить.
Фыркнув, полковник кивнул мне и разорвал связь.
Со мной у полковника сложились куда более теплые отношения, чем с Райкером. Не знаю, то ли дело было в разнице характеров, то ли просто в том, что здесь полковник не испытывал такого стресса, как на Земле.
Я вздохнул и потер подбородок. Пора снова браться за работу.
Я проверил, как продвигается создание искусственной матки. Мы собирались ускоренными темпами вырастить целое поколение скота – чтобы оно уже было готово к тому моменту, когда будет создана защищенная ферма. Если рапторам понравились люди, то от коров они будут просто в восторге, так что лучше подготовиться заранее.
Все, похоже, было в порядке, и поэтому я вызвал на совещание Боба и Билла. Через несколько миллисекунд они появились в моей ВР и уселись у костра.
– Привет, Говард, – улыбнулся Боб. – Обожаю туризм.
Я с улыбкой протянул им палочки и разложил зефирки и сосиски. Лагерь я готовил очень тщательно: мне хотелось, чтобы в нем все было как надо. Летом, когда мы с папой жили в лесной хижине, я обожал сидеть по вечерам у костра и смотреть на возвышавшиеся надо мной деревья: от этого я, словно дзен-буддист, ощущал себя частью вечности.
Я подбросил в костер тополиных ветвей, чтобы огонь изредка потрескивал, но чтобы этот треск не напоминал стрельбу. Насекомых я удалил – да, мы Бобы, любим докапываться до мельчайших деталей, но, честное слово, кому нужны комары?
Как только все уселись поудобнее и принялись портить отличные зефирки, я начал совещание.
– Сегодня отряд охотников наткнулся на десяток рапторов. Рапторы устроили засаду, и притом неплохую. Мне пришлось угостить одного из них снарядом; в противном случае мы бы лишились еще одного поселенца.
Билл пожал плечами:
– Да, я знаю, что это похоже на поведение разумных существ, но на Земле стайные хищники постоянно такое устраивали. Ими управляет инстинкт, и не нужно ничего придумывать. Про «Парк Юрского периода» можешь забыть.
Боб ухмыльнулся мне, поэтому я просто с улыбкой кивнул.
– Ладно, принято. В любом случае, автоматизированная система наблюдения – как только мы ее настроим – принесет огромную пользу. Особенно если дополнить ее улучшенными снарядами Боба.
– Гуппи уже много лет управляет системой наблюдения на Эдеме, – сказал Боб. – Но было бы интересно проверить, как с ней справится специально выделенный для этой задачи ГУППИ, за которым не наблюдают репликанты. Ты уверен, что тебе это нужно, Говард?
– Не совсем, – признался я. – Но я бы не посмел тратить ресурсы на создание Бобов, которые будут просто работать охранниками, понимаешь?
– Баттеруорт отложит кирпич! – хором воскликнули Билл и Боб.
Мы расхохотались. У всех нас, Бобов – за редкими исключениями – было схожее чувство юмора, так что нам нравились одни и те же шутки.
Подумав несколько миллисекунд, я посмотрел на Боба.
– Как дела у дельтанцев?
Боб печально улыбнулся и пожал плечами:
– У Архимеда теперь семья. Время идет, люди взрослеют, понимаешь? Меня это слегка пугает. Я наблюдаю за тем, как люди, которых я знаю, живут своей жизнью, стареют…
Мы с Биллом кивнули. Бессмертие казалось отличной штукой на Земле, но за него пришлось заплатить, особенно если ты привязывался к эфемерам. Подумав об этом, я бросил взгляд на Билла: я знал, что этот термин ему не нравится. Но нет, мои мысли он читать не мог. Надеюсь, виноватым я в тот момент не выглядел.
Пора сменить тему.
– В общем, мы идем с опережением графика, – сказал я. – На этой неделе, скорее всего, закончим высадку поселенцев с «Исхода-3». Райкер будет счастлив снова пообщаться с нашими родственниками.
Билл и Боб кивнули.
– Я люблю наблюдать за разговорами, но лично мне было бы слишком больно с ними общаться, – сказал Боб. – Хорошо, что этим занимается Райкер. Я постоянно вижу людей, похожих на моих сестер, и от этого у меня все внутри сжимается.
Я еле заметно улыбнулся. Вряд ли ему кто-то об этом говорил, но все считали, что от Изначального Боба Бобу-1 досталась дополнительная доза тревожности. Он часто накручивал себя из-за таких вещей.
– Пока не забыл: мне нужно связаться с Райкером и выяснить, может ли он найти и отсканировать немного дуба, – сказал я Биллу.
– Дуба? – удивился Билл.
– Если Райкер сделает достаточно хороший скан, то я смогу напечатать настоящие дубовые бочки.
– На распечатку биологических объектов уходит целая вечность, знаешь ли.
– Билл, я понимаю. Но на данном этапе это скорее эксперимент. Я выделю принтер, и он будет делать только бочарные доски.
Билл недоуменно посмотрел на меня, а затем ухмыльнулся.
– Собираешься открыть собственное дело?
– Нет, просто вношу свой вклад в поддержание боевого духа колонистов.
Несколько миллисекунд мы еще поговорили о разных вещах, а затем Боб и Билл разорвали связь. В моей ВР появился Гуппи со следующим пунктом из списка дел.
А. Это. Я постоянно его откладывал…
Баттеруорт был вне себя от ярости. Он отложил не просто кирпич, а целый кирпичный завод. Открыв рот от удивления, я слушал, как он бомбардирует меня нецензурными выражениями. Я даже и не подозревал, что полковник знает слово на букву «е», но оказалось, что он – настоящий эксперт и может использовать это слово в качестве глагола, существительного, прилагательного, наречия, артикля и нескольких знаков препинания. Я проверил, записывается ли наш разговор – мне хотелось запомнить его целиком.
Наконец Баттеруорт успокоился. Относительно. Ну, как бы.
– Значит, эти, эти… «Другие» – дурацкое название, кстати – летают туда-сюда и устраивают геноцид на целых планетах? Просто так?
– Ну, по словам Марио… – Я заметил, что Баттеруорт невольно закатил глаза к потолку. Выбранные нами имена он не одобрял. – …они убивают все живое на каждой планете системы, а затем забирают все металлы и редкие элементы.
– А мы припарковались здесь, словно сочная, жирная цель?
Я опустил взгляд и потратил немного времени на то, чтобы подавить в себе сарказм.
– Полковник, на Земле сейчас не менее опасно. Если уж на то пошло, то она даже чуть ближе, чем Вулкан, к тому сектору, в котором они действуют. А Земля рекламирует себя уже пару веков, рассылая повсюду разный радиомусор.
Полковник кивнул, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Я посочувствовал ему: он, несомненно, думал, что сейчас, после высадки на Вулкане, все худшее уже позади, а оказалось, что мы попали из огня в полымя.
– И какие планы у Бобов, Говард?
Вот теперь я оказался на более нейтральной территории.
– Марио построил кучу Бобов-разведчиков, и сейчас они проверяют ближайшие системы. Он продолжит создавать новые группы, и они будут распространяться, пока не выяснят масштабы разорения, устроенного Другими. Собрав эти данные, мы сможем перейти к действиям. Билл тем временем занимается методами разрушения. К сожалению, Другие, скорее всего, опережают нас по уровню развития технологий, и нам придется их догонять.
– Пожалуйста, держите меня в курсе дела.
Полковник подошел к своему столу и сел, потирая лоб. Пока он изучал свои записи, я наслаждался секундами тишины.
– Фермы-«пончики», – сказал он, глядя на меня. – Кажется, они превзошли наши ожидания.
– Да, полковник. Билл значительно улучшил их, когда создавал растения, которые можно посадить на Рагнареке. У него есть нечто под названием «свободное время». Надеюсь, когда-нибудь я тоже узнаю, что это такое.
Баттеруорт фыркнул и криво улыбнулся. Мы оба работали с полной нагрузкой, готовили колонию к размещению поселенцев. Тот факт, что репликантам не нужно есть и спать, означал только то, что я был доступен семь дней в неделю, двадцать два часа и тринадцать минут в день. Или тридцать один час сорок девять минут – на Ромуле. Когда колония на Ромуле будет построена, составление графиков не раз вызовет у нас головную боль. Я не мог вспомнить ни одно научно-фантастическое произведение, в котором объяснялось, как разбираться с исчислением времени на новой планете.
– И это значит, – продолжал Баттеруорт, – что мы сможем подготовить колонии для ВЕРА и шпицбергенцев раньше срока. Полагаю, вы мечтаете поскорее вывести ваших потомков из стазиса.
– Больше всего этого хочет Райкер, – ухмыльнулся я. – Если честно, это довольно популярная программа в БобНете.
Баттеруорт поморщился.
– «БобНет». В начале двадцать первого века на Земле жили семь миллиардов человек, а ВЕРА решила копировать ботана-инженера, фаната «Звездного пути». Он ухмыльнулся мне, чтобы его слова звучали не так зло, и потянулся к кнопке выключения связи. – Ну что ж, тогда до завтра…
Разговор с Биллом поразил меня до глубины души и вогнал в уныние. Мысль о том, что человечество сократилось до пятнадцати миллионов, стала для меня сокрушительным ударом. С другой стороны, похоже, что это число едва не превратилось в большой жирный ноль.
Меня не удивило, что Билл решил проблему подпространства, но для меня стало сюрпризом то, как быстро он это сделал. После этого во мне поселился червячок сомнения; возможно, я бы не сумел это провернуть. Насколько же сильно Билл отличается от меня?
А, ладно, не важно. Проблема была решена, и мы с Биллом занялись объединением двух разных, созданных независимо друг от друга версий ВР в одну. Кроме того, общение между Бобами в режиме реального времени стало свершившимся фактом – по крайней мере, в принципе. Я ухмыльнулся, подумав о всегалактическом интернете. Число Бобов, подключенных к сети, по-прежнему оставалось невысоким, но ситуация изменится, когда сообщение Билла разлетится по окрестностям со скоростью света.
Я был вне себя от радости, узнав, что первый контакт был установлен именно мной. Но я не сомневался в том, что и другие Бобы найдут новые расы разумных существ.
Люк и Бендер еще не вышли на связь. Я надеялся, что рано или поздно они перехватят сообщения Билла и мы сможем обменяться новостями. На всякий случай я поручил местной космической станции периодически отправлять чертежи УППСа в том направлении, в котором они отправились. Так или иначе, эти чертежи они получат.
Меня слегка разочаровало отсутствие успехов в проекте «Андроид». Большое количество базовых технологий для него были разработаны на Земле еще при жизни Изначального Боба, но оказалось сложно объединить все необходимые концепции и создать искусственное тело, которое могло бы действовать как полноценный организм. Ну и ладно. Рано или поздно Билл что-нибудь придумает. А я тем временем буду заниматься своими проектами.
Марвин уже получил шесть групп беспилотников-«исследователей» и принялся распределять их по территории, где когда-то была родина дельтанцев. Мы рассчитывали месяца через три получить карту с нужным нам уровнем детализации.
– Я только что потерял беспилотник, – заявил Марвин, без предупреждения врываясь в мою ВР. Лицо у него было озадаченное.
– Дай определение слову «потерял».
– Вот, смотри.
Он открыл окно с видеозаписью – панорамой Эдема с высоты в несколько сотен метров. Беспилотник летел по определенной траектории, искал поляны, на которых раньше могли находиться деревни. Внезапно картинка закрутилась, видеозапись начала прерываться. Где-то через полсекунды изображение исчезло.
– Какого черта! – буркнул я. – Кто-то напал на него с высоты?
– Похоже на то. Я проанализировал запись кадр за кадром, и вот это – лучшее из того, что мне удалось найти.
Он открыл статичное изображение. Картинка была не в фокусе, и ее прерывали линии помех, но, если судить по ней, создавалось ощущение того, что некое существо начало кусать или жевать беспилотник.
– Я применил пару фильтров и воспользовался программами очистки. Результат частично экстраполирован. – Марвин переключился на второе изображение. Оно все равно было зернистым и нечетким, но я разглядел что-то вроде большого клюва или пасти, а также великое множество зубов.
– Ого! – воскликнул я. – Не хотел бы я перед смертью увидеть вот это.
– Гуппи, у нас есть хоть какая-нибудь телеметрия с этого беспилотника? – спросил Марвин.
[Ответ отрицательный. В ходе атаки, скорее всего, была уничтожена система энергоснабжения.]
– Хм. Ну что ж, я хочу посмотреть на обломки. Организую поиски с помощью суддара: хорошо очищенный металл должен выделяться, словно лампа в пещере.
Марвин встал, отсалютовал мне и исчез.
Обломки беспилотника медленно вращались на голограмме. Марвин обнаружил уничтоженную машину в нескольких километрах к югу от того места, где ее видели в последний раз, после чего провел сканирование окрестностей с максимальной детализацией.
Беспилотник был перекушен почти пополам, и на его корпусе виднелись два параллельных следа, оставленных когтями. Да, машины были намеренно сделаны легкими – они, в отличие от снарядов, не обладали броней. И все-таки существо, которое могло так помять металл, наверняка представляло опасность. Кроме того, оно умело летать. Жуть.
– И еще есть вот это.
Марвин открыл пару изображений. На одном из них – крупный план ущерба, нанесенного беспилотнику. На другом – какие-то кости.
– Любопытно… – Я указал на одну точку на снимке. – Очень похоже на след, который чьи-то зубы оставили на беспилотнике.
– Да, у меня несколько подобных примеров. Не знаю, кто это, но раньше это существо лакомилось дельтанцами.
– Может, дельтанцы покинули свой первоначальный ареал из-за него? То есть они уходили не туда, где более опасно. Для них гориллоиды были меньшим из зол.
– Возможно, про гориллоидов они не знали – или не боялись их, – негромко заметил Марвин.
– А затем гориллоиды загнали их за горы – туда, где мы их нашли.
Несколько секунд мы просидели в молчании.
Наконец тишину нарушил Марвин.
– У меня пока недостаточно информации, чтобы сузить область поисков.
– Но мы знаем, что это существо достаточно крупное, чтобы съесть дельтанца.
– И для того, чтобы сбить беспилотник.
Мне это не нравилось. Совсем не нравилось.
У полицейского оцепления собралась толпа. Безутешные лица, испуганные взгляды. Кто-то плакал. Родители держали детей за руки, пары обнимались. Люди, которым стоило быть где угодно, но только не здесь.
Шестьдесят три погибших на данный момент. От многоквартирного дома, обветшавшего шестиэтажного бетонного здания, кто-то словно откусил огромный кусок на уровне первого этажа. Было ясно, что здание уже не пригодно для жилья. Меня больше беспокоило то, что оно могло рухнуть в любой момент, завалив всех, кто находится рядом.
Это не был гламурный район: до войны его назвали бы трущобами. После появления надежных ядерных реакторов у каждого здания была своя энергосистема, но улицы здесь были грязные, неосвещенные. Закрытые решетками или заколоченные окна и двери на первом этаже; граффити, пятна влаги, облупившаяся краска и птичий помет на стенах.
В этой фавеле жили совершенно ничем не примечательные люди – не чиновники из правительства, не военные, не богачи, а просто люди – скорее всего, безработные. У большинства из них, вероятно, не было ни надежд, ни будущего – если не считать возможности когда-нибудь улететь в другую систему.
Какой смысл их взрывать? Чем можно это оправдать? Преступники напали на людей и лишили их тех крох, которые у них еще оставались. Иногда я стыдился того, что когда-то сам был человеком.
Мои размышления прервал звонок бразильского министра.
– Райкер, это уже третье нападение за месяц, а поиски виновных до сих пор не увенчались успехом. Какие гарантии вы дадите мне, что преступники будут пойманы?
Министр Бенедито выглядел скорее испуганным, чем разгневанным. Скорее всего, он боялся, что его могут уволить. И все же сейчас было не то время, чтобы злиться.
– Министр, не я руковожу этим расследованием. На самом деле я не руковожу ничем, кроме проекта массовой эмиграции. Здесь я… ну… консультант. Я сделаю все, чтобы помочь следователям, но результаты вы должны требовать от своих собственных служб безопасности – и, конечно, от ООН.
По лицу Бенедито было видно, что мой ответ ему не очень нравится. Но больше ничем я помочь ему не мог.
Я выделил беспилотников-шахтеров службам спасения, чтобы они помогли искать и извлекать выживших и трупы. Я расставил беспилотников наблюдателей по периметру – на тот случай, если террористы решат устроить повторную атаку. И я позаботился о том, чтобы у руководителей расследования была прямая линия связи со мной. Но в основном я ждал.
Это, как и сказал министр, было уже третье нападение за месяц. Чистый, неприкрытый терроризм.
И, насколько я мог понять, нападавшие даже не выступили с заявлением, не предъявили никаких требований. Кто-то просто решил уничтожить Бразилию. И поскольку от империи фактически остался только Флорианополис, он стал очевидной целью.
Полторы тысячи кораблей, или полторы тысячи рейсов. Безжалостная логика математики смеялась надо мной.
Министр Джерролд, представитель Новой Зеландии, снова разглагольствовал, распекая меня за ошибки – как за реальные, так и за воображаемые. По какой-то причине он с самого первого дня возненавидел меня. Нет, конечно, мнение какого-то болвана меня совсем не интересовало, но мой разум требовал упорядоченности, ему нравилось искать во всем причинно-следственные связи. Кроме того, если я уж вызвал у кого-то такую реакцию, то нужно поскорее перевести партию в эндшпиль. Сражаться с каким-то идиотом – значит, напрасно тратить энергию.
Сегодняшняя пламенная речь Джерролда была посвящена саботажу и нашей неспособности с ним разобраться. Я приказал своему аватару выражать внимание и заинтересованность, а сам закатил глаза.
В конце концов слова у него иссякли, и я приготовился отвечать, но представительница Мальдив меня опередила. А опередить компьютер – немалое достижение. Возможно, мне стоит проверить систему.
Председатель дал слово госпоже Шарме, и она встала.
– Я хотела бы поблагодарить министра за то, что он вкратце изложил свою речь, которую он произнес на прошлом заседании. А она, насколько я помню, оказалась кратким изложением речи, произнесенной на позапрошлом заседании. Я была бы еще более признательна министру, если бы новое вступление стало бы прелюдией к какой-то новой информации. Или, по крайней мере, было бы остроумно. Джерролд, у вас, очевидно, есть какая-то проблема с репликантами. Пожалуйста, решайте ее вне сети, чтобы мы могли заняться делами.
Огоньки, свидетельствующие о присутствии представителей на заседании, быстро замигали – это был эквивалент аплодисментов. Министр Джерролд помрачнел и сел на свое место, скрестив руки на груди.
Надо будет отправить Шарме благодарственную записку. Но она права: у Джерролда, очевидно, какой-то пунктик, связанный с репликантами вообще, и со мной в частности.
Следующим пунктом в повестке дня было ухудшение климата. Несколько анклавов в высоких широтах уже почти стали непригодными для жизни. Два корабля, «Исход-4» и «Исход-5», должны стартовать уже в этом месяце. ООН подтвердила, что жители островных государств отправятся на Посейдон, и вопрос заключался в том, изменим ли мы порядок эмиграции или просто переселим жителей северных анклавов на освободившиеся территории. Каждый представитель хотел изложить свою точку зрения, и двух одинаковых среди них, похоже, не было.
Я уселся поудобнее, посмотрел по сторонам и вдруг понял, что рядом нет Гомера. Обычно он заглядывал ко мне, чтобы посмеяться над заседаниями ООН, и я, кажется, пристрастился к его сатире – она помогала мне побороть скуку.
Похоже, что проблему придется решать старым проверенным способом. Я активировал Боба из «песочницы» и передал ему окно с видеотрансляцией. Свобода.
Архимед терпеливо связывал между собой два побега плюща, а детеныш за ним наблюдал. Я улыбнулся, следя за происходящим с помощью камеры. Диана, жена Архимеда, вполглаза приглядывала за беспилотником: беспилотники, как и я, ей не нравились, и рядом с моими машинами она всегда напрягалась. А сейчас, когда ей нужно было защищать ребенка, она стала гораздо более нервной.
Архимед ничего этого не замечал: он был слишком увлечен процессом обучения. Щенок взял побеги и, высунув язык от напряжения, завязал идеальный «бабий узел». Вздохнув, Архимед исправил узел на «прямой». Детеныш улыбнулся своему отцу, и я внезапно ощутил прилив… чего-то. Гордости? Зависти? Тоски? Возможно, всего разу. Мне было сложно разобраться в этих эмоциях. Мои глаза наполнились слезами, и мне пришлось подавить сильное желание еще раз посмотреть записи разговоров Райкера с нашей семьей.
Я свернул окно и, обернувшись, увидел Марвина, который наблюдал за мной. Он ничего не сказал и после короткой паузы вернулся к своим делам.
Сделав несколько глубоких вдохов, я снова открыл окно. Детеныш уже успешно завязал прямой узел, но, похоже, до сих пор не видел разницы между разными узлами. Я усмехнулся. За последнее время я показал Архимеду несколько морских узлов, и он учил их один за другим. Кажется, что одновременно он пытался передать эти знания своему ребенку.
Как только мальчик произнесет первое слово, соплеменники проведут торжественную церемонию, в ходе которой он получит имя. И Архимед, и я полагали, что это произойдет раньше, чем у большинства детей. Дельтанцы вполне разумно считали, что именно речь отличает их от животных, и первое использование языка служило доказательством того, что у ребенка есть – если можно так сказать – душа. Правда, соответствующее дельтанское слово обладало несколько другим, хотя и похожим, смыслом.
Диана по-прежнему не сводила с меня глаз, и поэтому я решил ей особо не надоедать. Я сказал Архимеду, что собираюсь облететь окрестности, и улетел.
Я поднял беспилотник на высоту в километр и медленно повернул его. Стояло прекрасное весеннее утро, на листьях и траве сверкала роса. Эта часть Эдема в основном была покрыта лесом, но здесь хватало и лугов, на которых могли жить травоядные животные. Я намеренно снимал все подобные панорамы. Когда-нибудь – может, через десять тысяч лет – дельтанцы станут цивилизованными и, скорее всего, превратят Эдем во что-то похожее на Землю двадцатого века. Будет приятно показать им, каким раем была их планета в прошлом. Интересно, буду ли я еще здесь через десять тысяч лет?
Ух. От меланхолии нужно избавляться. Мне нравилось общаться с Архимедом, но время от времени при этом у меня в памяти возникали образы моих родителей и сестер. Когда это происходило, я понимал, что мне нужно сменить обстановку.
Я поручил беспилотнику вернуться в Камелот и перевел его в режим ожидания, а затем переключился на беспилотник, который находился на одной из автофабрик в точке Лагранжа.
Все равно мне давно пора было заняться проектом, связанным с производством вооружения. У меня был тщательно изолированный отдел, где я экспериментировал со взрывчаткой и боеприпасами. Мне пришла в голову мысль о снаряде, источником энергии для которого был пластик, а не порох. Детонатор, который срабатывает от электрического тока, позволит обойтись без ударника. Использование этиленгликоля в качестве связующего вещества даст возможность создать смесь, которую можно использовать в любых условиях, за исключением предельно низких температур. И она не станет нестабильной с возрастом. А, и еще, с ней не так опасно работать, как с порохом.
Я перешел к главной зоне автофабрики. Четыре матрицы репликантов уже были почти достроены; совсем скоро они оживят стоящие в ряд корабли «Парадиз» третьей версии. Я пока не решил, хочу ли я обновить самого себя. Да, «тройки» значительно быстрее моей, второй версии; но прямо сейчас в скорости я не нуждался. До любой точки в системе Дельты Эридана можно было добраться с помощью беспилотника, и мне редко приходилось запускать свой двигатель. На самом деле я уже несколько лет не покидал орбиту Эдема.
Несмотря на мое нежелание создавать новых репликантов, я чувствовал, что выпустить во вселенную копии себя – мой моральный долг. Даже если не учитывать тот факт, что, чем больше Бобов, тем больше интересных открытий, еще оставалось невысказанное обещание, данное доктору Лэндерсу – выполнить задачу, ради которой он меня воскресил. Соответственно, я был в долгу перед тем, что осталось от человечества. Райкер с огромным успехом вывозил людей с Земли, а все остальные из нас должны были найти для них новый дом.
Мои размышления прервал текст от Марвина. «Произошло нападение».
Я отправил беспилотник обратно на место и вошел в ВР. Марвин уже ждал меня там.
– Гориллоиды? – спросил я, садясь в кресло.
– Нет, кажется, это наша Огромная Лапа. Отряд дельтанцев собирал пищу в лесу, пока одного из них не схватили. Они говорят, что не разглядели нападавшего – но им показалось, что он очень большой. Он улетел вместе с жертвой, а все остальные рванули обратно в Камелот.
– Что значит «не разглядели»? Существо спрыгнуло с дерева?
– Нет, в том-то все и дело. Они смотрели прямо на него, но не могли разглядеть. У дельтанцев нет слова, которое описывало бы этот эффект; программа-переводчик билась в истерике и в конце концов выбрала «невидимый».
– Ох ты. Значит, огромная летающая тварь может полностью или частично становиться невидимой или сливаться с фоном… – Я умолк и увидел, как округляются глаза Марвина. – М-м?
Марвин пролистал архивы и вытащил видеоролик, сделанный на первых этапах моего исследования Эдема – еще до того, как я нашел дельтанцев. Видеоролик был посвящен животному, которое я назвал «гиппогриф» – маленькому, размером с малиновку, существу с четырьмя лапами и двумя крыльями. Гиппогриф был хищником и мог прятаться у всех на виду, потому что умел…
…менять свою окраску в зависимости от фона среды. А, черт.
– Они должны быть гораздо больше, чем этот малыш, но то, что вроде бы увидели дельтанцы, подходит под описание. – Я кивнул Марвину. – Молодец. Но откуда взялась эта тварь, мы не знаем?
Марвин покачал головой:
– Я по-прежнему веду поиски, удаляясь от Камелота. В одном направлении я уже добрался до океана, но в других краях еще осталось много суши. Я двигаюсь в сторону изначальной территории дельтанцев, но не факт, что тварь именно там.
– Главный вопрос, – медленно сказал я, – видели ли его наши беспилотники?
– Я уже проверил – их рядом не было: все машины занимаются поисками. Тварь каким-то образом просочилась сквозь оборонительный периметр.
– Чудесно. Просто чудесно, черт побери. Я не просто положил дельтанцев на сковородку, но еще и поставил ее на огонь. Вот тебе и бог неба!
Старейшины племени собрались, чтобы обсудить недавнюю гибель сородича. Меня не пригласили – скорее всего, потому, что речь шла обо мне, – а настаивать я не хотел, поэтому наблюдал за ними издали.
Архимеду приказали прийти, и он отправился на совет, испуганно переглянувшись с Дианой. Он нервничал за нас обоих.
Совещание затянулось; старейшины активно жестикулировали и кричали. Про направленные микрофоны я дельтанцам не рассказывал, и поэтому они не знали, что я слышу каждое их слово.
Архимед изложил старейшинам мои теории; теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что от этого стало только хуже. Однако главный вопрос на повестке дня состоял в том, злодей ли я, или просто идиот. В любом случае огромное число дельтанцев верило в то, что на старом месте им было безопаснее.
Строго говоря, это не так. Дельтанцы медленно вымирали и продержались бы еще одно-два поколения, не больше. Но попытка объяснить демографические тенденции существам, которые фактически не умеют считать, была заранее обречена на провал. Они понимали, что такое смерть, когда она происходила прямо у них на глазах – а вот в убыли населения разбирались гораздо хуже.
Встреча продолжалась около двух часов. Когда Архимед вернулся домой, он выглядел весьма подавленным. Он сел и взял протянутый Дианой кусок вяленого мяса.
– Они поделились почти поровну, – объяснил он. – Половина считает, что ты привел нас сюда, чтобы нас сожрали летучие твари. Вторая половина спрашивает, как ты мог знать про тварей, если мы, местные, сами про них не знаем.
Я подумал об этом и вздохнул. Люди на месте дельтанцев поделились бы на те же два лагеря, но расклад точно не был бы пятьдесят на пятьдесят. Дельтанцы оказались на удивление рациональными.
– Тебе что-то угрожает?
– На самом деле нет. – Архимед бросил взгляд на Диану и печально улыбнулся. – Но мой… э-э… курс акций упал. Кажется, ты так это называешь.
– Об этом не беспокойся. Ты ведь, черт побери, по-прежнему лучший оружейник в… ну, в общем, везде. Если нужно ненадолго от меня дистанцироваться, я не против. В любом случае мы с Марвином продолжим искать гиппогрифов.
Архимед кивнул. Его детеныш неуверенно подковылял к нему и плюхнулся ему на колени. Головой вперед.
– Ну, вот и объяснение, – сказал Марвин. – Я остановился на берегу, а зря: похоже, эти твари устроили лежбище на этом острове…
Марвин указал на большой остров в паре километров от берега. Остров, очевидно, был вулканического происхождения, с крутыми склонами и глубокими складками. Скорее всего, на нем было полно лавовых труб – идеальных домов для больших летучих животных.
– Сколько их там?
– Сложно сказать. – Марвин пожал плечами. – Днем они постоянно прилетают и улетают, но если не ставить на них метки, я никогда не узнаю, сколько у них гнезд или убежищ в этих пещерах. Но взрослых там как минимум несколько десятков.
Я нахмурился.
– Значительная популяция хищников. А что они едят, если не могут добыть дельтанцев?
Одним движением руки Марвин открыл картинку.
– Тюленей – точнее, их аналоги. На самом деле они больше похожи на моржей и, кажется, занимают ту же нишу – большую часть времени нежатся на берегу и охотятся в воде. Они чуть более подвижные, чем тюлени и морские львы, но на суше довольно неповоротливые. Хотя их бивни наверняка могут нанести немалый урон.
Несколько миллисекунд я посмотрел на картинку, потирая подбородок. Затем повернулся к глобусу и увеличил его так, чтобы в окне остался только остров, а также бывшая и нынешняя территории дельтанцев.
– Значит, гиппогрифы обнаружили дельтанцев, которые оказались менее опасной добычей, выгнали их из первоначальной зоны обитания…
– А затем догнали их, когда дельтанцы переселились на земли гориллоидов, – закончил мою мысль Марвин. – С гориллоидами дельтанцы могли справиться, ведь у них было кремневое оружие, но борьба с двумя видами хищников оказалась для них слишком сложным испытанием. Они отступили за горный хребет…
– …и при этом оторвались от гиппогрифов, но при этом потеряли доступ к залежам кремней. А без них они не могли противостоять гориллоидам, – закончил я.
– А затем мы – то есть ты – привел их обратно к месторождению кремней, и дельтанцы снова стали частью меню. – Марвин вопросительно посмотрел на меня. – И что теперь?
Я сел, создал кружку с кофе и задумчиво откинулся на спинку кресла.
– Мы оба считаем, что ничего не делать – это не вариант? – спросил я. Марвин кивнул, и я продолжил: – Предлагать дельтанцам новое путешествие тоже не стоит. Они откажутся, даже если бы у меня было на примете хорошее, безопасное место.
– Кроме того, в долгосрочной перспективе наибольшую пользу им принесут залежи кремней.
[Обнаружен приближающийся хищник.]
Мы переглянулись. Всем имевшимся у нас беспилотникам мы поручили создать более плотный оборонительный периметр вокруг Камелота и искать все большое и летающее. Похоже, наш расчет оправдался.
Я открыл окно с видео, которое протянул мне Гуппи. Гиппогрифа было сложно разглядеть, а в ясный день его синяя шкура настолько сливалась с небом, что он фактически становился невидимым. Но сегодня в небе было слишком много облаков, и животному было сложно приспособиться к различным вариантам фона. В его намерениях я не сомневался. Скорее всего, именно этот гиппогриф похитил дельтанца две недели назад.
– Так. Давай всадим в него снаряд.
Я вызвал снаряд и приказал ему максимально ускориться. Он полетел на гиппогрифа, но в последнюю секунду гиппогриф уклонился от столкновения. Похоже, это существо обладало невероятной скоростью и маневренностью.
Несколько секунд мы завороженно смотрели на него, а затем я вызвал еще несколько снарядов.
– Не перестарайся, – предупредил меня Марвин. – Нам нужно понять, на что способно это животное. Мы знаем, что определенное число снарядов с ним справится. Давай выясним, чему равно это число.
Я кивнул и приказал почти всей второй группе остановиться. Затем я выбрал два снаряда и навел их на «нос» и «корму» животного – этот прием Райкер с успехом применил в битве за Солнечную систему.
Гиппогриф снова уклонился от первого снаряда (скорость животного действительно поражала), но выбрать новый курс, чтобы увернуться от второго, не сумел. Облачко красного тумана медленно опустилось на лес.
– Мне это не нравится, – сказал Марвин. – Да, мы его сбили, но все было на грани. Если мы хотим с гарантией валить гиппогрифов, нужно окружать их, используя три снаряда или даже больше.
– Вопрос в том, одиночка ли он, или они как-то патрулируют район. Возможно, в эту сторону больше никто не полетит.
Похоже, мои слова Марвина не убедили.
– Хищники всегда обходят свою территорию, хотя бы для того, чтобы охранять ее от конкурентов. Думаю, с этими тварями мы еще встретимся.
Не прошло и дня, а уже стало ясно, что Марвин прав.
[Приближается несколько целей.]
О боже, ситуация продолжает ухудшаться. Я открыл окно и наклонился к нему. Информация была противоречивой, но, похоже, на Камелот двигалось около дюжины гиппогрифов.
– Какого дьявола?! – воскликнул Марвин, появляясь в моей ВР. – Что их привлекло?
– Полагаю, они отреагировали на кровь сбитого вчера гиппогрифа. Наверняка хищник способен почувствовать запах на расстоянии в несколько миль. Возможно, запах крови привлекает их, словно акул.
– Ах ты ж!.. Так, на дюжину понадобятся тридцать шесть снарядов. Такого количества у нас нет.
– Будем как-то выкручиваться, Марв. Они идут довольно плотной группой: может, нам удастся проредить их на первом проходе.
Марвин кивнул, и мы вызвали двадцать снарядов, которые у нас были. Я приказал Гуппи привести подкрепление с орбиты, и мы направили те, которые уже у нас были, прямо на стаю гиппогрифов. Когда снаряды добрались до стаи, их скорость уже в полтора раза превышала звуковую.
В ходе первой атаки мы сбили около пяти гиппогрифов и выяснили, что всего их было четырнадцать. Теперь у нас оставалось пятнадцать снарядов на девять нападавших. Вполне возможно, что один-два гиппогрифа доберутся до Камелота.
Пока снаряды разворачивались для второго захода, я активировал один из беспилотников в Камелоте. Он полетел к первому знакомому существу, которое я заметил. Им оказался Арнольд.
Все дельтанцы повернулись в ту сторону, откуда доносились звуковые удары, и смотрели на красные облака.
– Гиппогрифы летят! – крикнул я Арнольду. – Уводи всех в укрытие!
Не дожидаясь реакции Арнольда, я вернулся в свою ВР. Снаряды только что пошли на второй заход, и Марвин сгруппировал их двойной шеренгой. Еще один снаряд летел в хвосте, готовый атаковать случайно подвернувшуюся цель.
В ходе второй атаки мы уничтожили троих гиппогрифов и ранили в крыло четвертого. Красный туман ухудшил видимость, а суддар не очень нам помогал – живые объекты на его экране выглядели тусклыми призраками. Кроме того, инфракрасные датчики плохо работали из-за кровавой пелены в воздухе.
Раненый гиппогриф быстро терял высоту, но все-таки управлял своим снижением. Вряд ли стоит рассчитывать на то, что при столкновении с землей он разобьется. Теперь у нас оставалось одиннадцать снарядов – нет, девять, ведь два столкнулись, уничтожив друг друга – и пять нападавших. Если гиппогрифы не отступят, ситуация станет критической.
Снаряды пошли на третий заход. Но теперь гиппогрифов было меньше, и они рассыпались цепью. Кроме того, эти проклятые твари обладали великолепными рефлексами, и, несмотря на то, что снаряды действовали парами, нам удалось уничтожить только троих нападавших. Теперь у нас осталось шесть снарядов, и нам нужно было разобраться с двумя здоровыми и одним раненым гиппогрифом. Наши шансы по-прежнему были неплохими, но теперь животные уже подлетели совсем близко к Камелоту. А сбить нескольких подряд на сверхзвуковой скорости мы уже не могли.
– Меняем режим работы. Будем колошматить их, не давать им покоя. Гуппи, где подкрепление?
[Прилетят через пять минут.]
Это слишком долго. Я переключился на Камелот. На столовой горе не было пещер и выступов, под которыми можно укрыться: она идеально подходила для защиты от наземных сил, но не спасала от атаки с воздуха. Дельтанцы покидали деревню, но на узких тропах возникли заторы; племя не успеет добраться до леса и станет легкой добычей для крылатых хищников.
Мы начали долбить гиппогрифов на низкой скорости. От этих атак они уклонялись еще лучше, но при этом не могли делать что-то еще.
Наконец нам удалось врезать одному из них по голове, и он сразу упал. Второй гиппогриф решил обойтись без прелюдий и напал на дельтанцев, которые шли по тропе. Но снаряды отвлекали его, и он пролетел мимо, не завершив атаку. К несчастью, пара дельтанцев, запаниковав, упали или спрыгнули с тропы. Я видел, как они, кувыркаясь, летят вниз по крутому склону.
Дельтанцы-охотники бросились на потерявшего сознание гиппогрифа. Я впервые получил возможность оценить его размеры. Если дельтанцы были ростом с человека, то гиппогрифы – размером с лошадь. Больше всего они напоминали рептилий, которым кто-то приделал крылья летучих мышей и непропорционально большие зубы и когти. В результате создавалось впечатление, что эти животные – прирожденные убийцы.
За несколько секунд дельтанцы сделали все, чтобы гиппогриф больше не очнулся. Но живой хищник все еще представлял угрозу, и, кроме того, я понятия не имел, куда подевался другой, раненый.
Снаряды продолжали тревожить здорового гиппогрифа, и в конце концов он приземлился, чтобы уменьшить зону, которую нужно оборонять. Неплохая стратегия, на самом деле. Теперь снаряды могли только пикировать на него сверху.
Оказавшись на земле, гиппогриф изменил свою окраску, чтобы соответствовать цвету почвы и камней, но на данном этапе эти фокусы ему уже не помогали. Когда снаряды подлетели поближе, гиппогрифу удалось схватить один из них. Но как только я решил, что начинается война на истощение, дельтанцы показали себя во всем блеске. По воздуху поплыло облако из двадцати-тридцати копий. Какой бы скоростью ни обладал гиппогриф, увернуться от такого числа снарядов он не мог и за несколько секунд превратился в подушечку для булавок. Визжа, гиппогриф кусал древки копий. Арнольд выхватил у кого-то еще одно копье, побежал прямо на гиппогрифа и, словно заправский олимпиец, метнул свой снаряд практически в упор. Копье пронзило шею гиппогрифа, и он рухнул на землю.
Охотники радостно завопили. Но торжество длилось недолго: наше внимание привлекли крики отступавших из Камелота дельтанцев. Раненый гиппогриф добрался до подножия горы, нашел одного из упавших и начал его пожирать. Я направил на хищника все оставшиеся снаряды. Два ударили в него с такой силой, которой было достаточно для того, чтобы его убить. Но спасти дельтанца я не успел.
Хорошая новость, если это можно так назвать, заключалась в том, что мы потеряли только троих дельтанцев. Четвертый сломал ногу, и я устрою скандал знахарке, если она не будет выполнять мои инструкции. Из двадцати снарядов я потерял восемнадцать. Еще двадцать спустились с орбиты, но слишком поздно. Я снова перекроил расписание работы принтеров, приказав им напечатать побольше снарядов.
Дельтанцы снова собрались на совет племени. Уже два совета за месяц – они были на грани паники. На этот раз меня пригласили – или, быть может, вызвали. На медаль я не рассчитывал.
Я заметил, что часть дельтанцев третирует Архимеда. Конечно, они не хотели перегибать палку, ведь только Архимед и Моисей умели обрабатывать кремень, а Моисею в последнее время нездоровилось. В человеческих терминах я бы описал их отношение к Архимеду как «холодное» и «формальное». Поскольку Архимед ничем это не заслужил, значит, его считали виновным в том, что он связан со мной.
Арнольд теперь сидел вместе со старейшинами: после того подвига с гиппогрифом он стал героем дня. Я надеялся, что у нас будет по крайней мере один союзник.
Немного посовещавшись, они подозвали меня. Я опустил беспилотник на уровень их голов и стал ждать.
– Еще какие-нибудь сюрпризы ты нам приготовил? – без всяких предисловий спросил Хоффа.
– Это был сюрприз и для меня. Ты помнишь, я спрашивал о том, почему вы ушли из Камелота. Только у Экслера были какие-то обрывочные воспоминания и догадки на этот счет, но он ни о чем не мог нас предупредить.
– Все равно. Похоже, что, следуя твоим советам, мы идем навстречу все новым опасностям.
– Следуя моим советам, вы захватили точку, где можно отбивать атаки гориллоидов и добывать кремень для оружия. Я знаю, многим из вас непросто понять мои объяснения, но я утверждаю одно: останься вы в старом лагере, ваши дети стали бы последними дельтанцами.
Я сделал паузу, чтобы добавить драматизма, а затем продолжил.
– А гиппогрифы… Они опасны, потому что стали для нас неожиданностью. Я узнаю о них побольше, а затем устраню их.
– Я заметил, – сказал Хоффа, – что ты много говоришь, а сражаемся в основном мы.
– Серьезно? Когда в последний раз вашим охотникам приходилось отбивать атаки гориллоидов? Ты звуковые удары слышал? Две руки гиппогрифов, и еще четыре летели на Камелот, но прибыло всего трое.
Хоффа навострил уши; его глаза превратились в узкие щелки. Я понимал, что веду себя совсем не так, как нужно, но не мог остановиться. Меня всегда бесили глупость и недальновидность.
– Это на три гиппогрифа больше, чем прибыло бы в наш старый лагерь.
В моей ВР мы с Марвином синхронно закатили глаза.
– Я уже об этом говорил.
– Возможно, в следующий раз нам стоит принести Архимеда в жертву гиппогрифам.
Я заставил беспилотник взлететь вверх на три метра.
– Никогда. Не. Угрожай. Моей. Семье.
Умолкнув, я вдруг понял, что увеличил громкость и, вероятно, причинил боль чувствительным ушам дельтанцев. Члены совета содрогнулись, и, скорее всего, не просто от громкого звука.
Я медленно опустил беспилотник на прежнюю высоту.
– Я серьезно, Хоффа. С гиппогрифами я разберусь. И благодаря тебе я только что понял, как это сделать.
Хоффа выглядел сбитым с толку и слегка встревоженным. Арнольд посмотрел на Хоффу и улыбнулся.
– Ладно, я подыграю, – ухмыльнулся Марвин. – Как ты собираешься от них избавиться? И как тебе в этом помог Хоффа?
Я сурово взглянул на него.
– Сброшу камень на остров. Именно так я хотел сделать с Хоффой.
– Господи, Боб, ты опять! Ты готов провести хирургическую операцию над местной экосистемой просто потому, что это тебе удобно.
– Нет, Марвин! – Я вскочил. – Все дело в том, что гиппогрифы угрожают моей семье. Анализируй мои слова сколько захочешь, мне плевать.
Я разорвал его подключение к ВР, и Марвин исчез. Фактически я его выставил. Это было довольно грубо с моей стороны, и позднее я буду просить у него прощения, но прямо сейчас я был слишком зол, чтобы думать об этом.
Но прямо сейчас нужно было решать более срочную проблему. Если я прав и гиппогрифы действительно чуют запах крови, значит, сегодняшний бой привлечет внимание новой группы – и, возможно, она будет еще больше первой. На то, чтобы найти объект достаточной массы, с помощью которого можно уничтожить остров, нужно время. Я прикинул, что сотни тонн должно хватить. Мы нашли в системе несколько никелево-железных астероидов, и несколько из них обладали нужными размерами.
Я получил вызов от Марвина. Пришло время получить выволочку. Я пригласил его к себе, и мы настороженно посмотрели друг на друга.
Он нарушил молчание первым.
– Ты же понимаешь, что мы под эту фигню не заточены, да?
Этого было достаточно. Я расхохотался, и мы кивнули друг другу. Так, с этим разобрались. Такой уровень понимания может быть только у однояйцевых близнецов.
Мы сели, и я изложил свои идеи о машине ударного действия.
– Хм… – протянул он. – Значит, пара месяцев на то, чтобы построить движок для перемещения астероидов, и еще пара недель на то, чтобы подогнать сам астероид. Думаешь, гиппогрифы будут тебя ждать?
– Я готов выслушать твои предложения.
– Боб, я понимаю, что ты злишься и хочешь разнести остров вдребезги. Но для этого нужно просто врезать по нему так, чтобы уничтожить популяцию гиппогрифов. Не нужно устраивать глобальную катастрофу.
Я кивнул.
– Значит, куча маленьких ударных машин?
– Стальной шар весом в полтонны способен нанести большой урон.
– А-а-а… – Я кивнул. – Противокорабельные снаряды. Да, четыре у меня еще осталось.
– Но вот в чем штука, Боб: не нужно устраивать большой бэмс. Цунами, подземные ударные волны и летящие обломки причинят дельтанцам больше вреда, чем целая толпа гиппогрифов. Если облажаешься, то на тебе будет лежать вина за истребление дельтанцев.
Я потрясенно кивнул. Пора научиться держать себя в руках.
Мы решили использовать корабельные снаряды по одному и оценивать результаты после каждого удара. Я отправил первый снаряд на скорости, которая казалась мне относительно сдержанной.
Результаты оказались слегка… э-э… более впечатляющими, чем я ожидал.
Возможно, я не учел количество материи, которую метеорит обычно сбрасывает на пути к планете. А может, забыл прибавить двойку, которую держал в уме. В любом случае, после столкновения снаряда с поверхностью планеты в воздух поднялось облако-гриб, которое сделало бы честь любой ядерной бомбе. Когда дым и пыль улеглись, стало очевидно, что остров и гиппогрифы больше не существуют.
Ну вот, это была хорошая новость.
Плохая заключалась в том, что ударная волна – и, по крайней мере, часть обломков – непременно доберутся до Камелота. Я отправил несколько беспилотников в лагерь и увидел, что там все уже не спят и смотрят на яркое облако, поднимающееся на юго-западе.
Архимед посмотрел вверх, на беспилотник.
– Это сделал ты? – негромко спросил он.
Я не очень понимал, что означает выражение его лица – благоговение, определенно, но, возможно, и страх. Я надеялся, что это не страх. Не такую память я хотел оставить о себе.
– Да, Архимед. Это я уничтожаю остров гиппогрифов.
Архимед широко раскрыл глаза. Его уши поникли. Он сделал шаг назад.
Проклятье.
Прибыла подземная ударная волна. Это было не худшее землетрясение на моей памяти, но, вероятно, первое в истории дельтанцев. Они бросились на землю и закричали.
Через несколько минут земля перестала дрожать, а затем последовал звук взрыва. Треск и рев, казалось, длились вечно, но на самом деле стихли через минуту. Дельтанцы перестали обнимать землю лишь после того, как все закончилось.
Теперь настала самая сложная часть. Я приблизился к старейшинам.
– Где-то через сотню сердцебиений с неба повалятся горящие камни. Уводите всех к подветренной стороне утеса.
Многие смотрели на меня, широко раскрыв глаза и прижав уши, но никто не спорил, и очень скоро все дельтанцы собрались за скалой в центре столовой горы.
Обломки прибыли точно по расписанию. Беспилотники не обнаружили среди них ни одного крупного, и я был очень этому рад: я совсем не был уверен в том, что сумею перехватить летящие осколки с помощью снаряда и что это приведет к чему-то хорошему.
Каменный дождь шел несколько минут. Выглядел он весьма внушительно и нанес небольшой ущерб деревне, но никто не пострадал. Остаток ночи испуганные дельтанцы провели в укрытии.
Когда наконец настало утро, дельтанцы вернулись в деревню. Нескольким из них пришлось заниматься уборкой, но им помогли соседи. В общем, уровень ущерба был минимален.
Старейшины снова собрались на совет, но на медаль я и на этот раз не рассчитывал.
Переговорив, они поманили к себе беспилотник. Я подогнал его к ним, и вперед выступил Хоффа.
– Мы понимаем, что ты сделал. Мы поняли твои объяснения. Но за то, о чем ты просишь, за то, что ты делаешь, приходится платить все более высокую цену. Мы не знаем, стала ли наша жизнь лучше или нет. Многие уверены в обратном.
Он сделал паузу, а затем решительно повернулся ко мне:
– Нам бы хотелось, чтобы ты ушел. Мы сами будем решать свою судьбу. Если хочешь нас убить, остановить тебя мы не сможем. Если ты хочешь убить меня, помешать тебе я не в силах. Но тебе здесь больше не рады.
Мне казалось, что я смотрю на него целую вечность. Я застыл, онемел, не в силах переработать столько информации. Сработал предохранитель, регулирующий поток эмоций. Одной семьи я уже лишился, а сейчас терял вторую.
Я вышел из беспилотника и повернулся к Марвину. Его лицо посерело. Не уверен, что я сам выглядел лучше.
– Похоже, я облажался, – сказал я.
– Давай пока что свалим отсюда, – ответил он. – А с Архимедом поговоришь, когда все утихнет.
Я кивнул и снова вошел в беспилотник. Я подплыл к Архимеду. Он выглядел не очень – мех у него на морде был всклокочен. Дельтанцы реагировали на шок не так, как люди, но широко раскрытые глаза и прижатые к голове уши, возможно, были универсальными признаками. Я отстраненно начал строить теории о том, почему так может быть, но подавил в себе подобные мысли.
– Архимед, я ухожу – до тех пор, пока все не успокоится. Поговорим позже.
Он кивнул. Я заметил на лице Дианы выражение то ли удовлетворения, то ли торжества. В тот момент я ненавидел ее сильнее, чем кого бы то ни было.
Эта штука точно входила в список вещей, которые заставляют вас воскликнуть: «Фу!» Я не мог оторвать взгляд от видео, в котором врач сделал надрез на теле пациента и извлек маленький комочек яиц. Из нескольких уже вылупились личинки, и они пытались залезть обратно в тело хозяина. В тот миг я очень порадовался тому, что уже перестал быть биологическим объектом.
Я бросил взгляд на окно, в котором виднелся полковник Баттеруорт, и заметил, что он сфокусировал все свое внимание на бокале с «Джеймсоном». Хм, неплохая мысль. Я создал бокал с коньяком и включил рецепторы, отвечающие за вкус алкоголя. Легкий кайф – то, что доктор прописал.
Наконец-то, слава Вселенной, видео закончилось. Баттеруорт повернулся к камере и, увидев бокал в моей руке, еле заметно улыбнулся. Я пожал плечами – «ну и что?».
– Похоже, что паразит – большое насекомое, – объяснил он. – Место укуса немного чешется, а потом след исчезает, но когда яйца увеличиваются в размере, возникает большая опухоль. К этому моменту у нас остается меньше дня на то, чтобы удалить их.
– А если не удалить? – Я знал, что пожалею о том, что задал этот вопрос, но не сумел сдержаться.
– Личинки начинают двигаться к сердцу, и в течение двух дней наступает смерть. Затем они пожирают труп, и на этом, похоже, жизненный цикл заканчивается. Мы уже потеряли четырех людей и двух коров. Врачи надеются придумать анализ крови, позволяющий выявлять паразита, но я же не могу через день колоть всех колонистов иголками.
– Чудесно. А хоть одну взрослую особь поймать удалось?
Баттеруорт покачал головой:
– Нет, и хороших описаний у нас тоже нет, если не считать того, что они, похоже, размером с колибри. Мы работаем над этим, но я надеялся, что вы подключите к поиску беспилотников-наблюдателей.
– Я разгоню автофабрику на полную мощность и начну выстреливать их одного за другим. Кроме того, попробую модифицировать видео- и аудиодатчики, чтобы они лучше улавливали звуки, издаваемые этими насекомыми, и реагировали на их движение.
Баттеруорт кивнул и разорвал связь. Я отдал приказ Гуппи изменить график работы принтеров, затем откинулся на спинку кресла и покачал головой. Мерзость.
Колонисты из ВЕРА и со Шпицбергена завершили высадку на Ромуле и, поскольку строительство городов еще продолжалось, разместились во временных домах. Роботизированная строительная техника работала на полную мощность, чтобы расчистить землю и проложить улицы. Мы воспользовались опытом СШЕ, накопленным на Вулкане, и поэтому сразу начали возводить ограждение. Фауна Ромула была далеко не такой разнообразной и изобильной, но среди колонистов ходили шутки про местных кроликов-людоедов, так что против дополнительных мер безопасности никто не возражал. Колонии ВЕРА и шпицбергенцев находились на разных континентах. Суша на Ромуле состояла из восьми массивов, каждый из которых был размером с Австралию, а также из нескольких архипелагов, так что разделить людей разных национальностей будет несложно.
Самым важным – с моей точки зрения – было то, что мои родственники уже проснулись. По условиям нашей сделки с Кренстоном, семья Джулии Хендрикс получила собственный коммуникатор, так что им не нужно было бронировать время в общей системе.
В назначенный час я подключился к конференции, которую рекламировал Райкер. Усмехнувшись, я заметил, что на рассылку уже подписалось более тридцати Бобов. Райкер набрал номер, и Джулия подключилась к сети. Позади нее на экране около десятка ее членов семьи боролись за место в кадре. А на самом почетном месте – на коленях Джулии – сидел космический курсант Джастин.
– Дядя Уилл! – крикнул он.
– Привет, курсант. Понравилось летать на космическом корабле?
В голосе Райкера звучали гордость и радость. Эти чувства с ним разделял и я, и все остальные Бобы. Люди, которые сейчас были на экране, – потомки наших сестер и главная причина, заставлявшая нас мириться с такими идиотами, как Кренстон и ДУЛО. Я вспомнил Майло, который проявил крайнее безразличие к судьбе человечества. Воспоминания о нем опечалили меня. Интересно, что бы он подумал, увидев, как все обернулось? Заглушив в себе мысли о нем, я вернулся в настоящее, туда, где Джулия рассказывала, как им живется. Ну, по крайней мере, она пыталась это делать, но Джастин не хотел уступать ей трибуну.
– …И мы пошли на большой корабль, и мы сели, и мне было скучно, а потом нас встряхнуло, и нас повели по большому коридору, а потом меня укололи, ненавижу уколы, а потом я захотел спать, и меня положили в коробку, и…
Удивительно. Он произнес это на одном дыхании. Его монолог продолжался еще целую минуту, и все это время Джулия тщетно пыталась сдержать улыбку. Наконец Джастин сказал все, что хотел, и, крикнув: «Пока, дядя Уилл!» – выскочил из кадра. Его семья и Бобы расхохотались.
Джулия, улыбаясь, повернулась к Райкеру:
– В его коробке передач две скорости – «сон» и то, что вы сейчас видели.
Один из наших родственников – кажется, его звали Филипп – наклонился к камере.
– Уилл, когда на Ромуле появится еще одна колония?
Райкер покачал головой:
– Не могу сказать. Прямо сейчас в вашу систему летят еще два корабля, но лидеры анклавов должны решить, хотят ли они поселиться на Вулкане или на Ромуле. Правда, Говард говорит, что в последнее время Ромул выглядит куда более привлекательно.
Наши родственники рассмеялись: новость о рапторах уже разлетелась.
Райкер еще пару минут поговорил с Джулией, ответил на вопросы родственников и взял с Джулии слово, что она выйдет на связь, как только все они получат жилье.
На этом сеанс связи закончился. Когда Райкер разорвал подключение, я ощутил внутри себя странную комбинацию радости, тоски и меланхолии – она всегда возникала при виде моих родственников. Я уже говорил об этом с несколькими Бобами – похоже, такая реакция встречалась довольно часто. Вероятно, Изначальный Боб не был таким волком-одиночкой, каким хотел казаться.
Я вышел из видеоконференции и повернулся к Гуппи, который висел за моим плечом:
– В чем дело?
[С вами хочет поговорить полковник Баттеруорт. Они поймали взрослого паразита.]
Фраза «размером с колибри» оказалась преувеличением, но все равно – таких крупных насекомых я еще никогда не видел. Я не очень любил насекомых, и мне очень хотелось раздавить эту тварь. Она была похожа на странный гибрид шершня и паука с двумя парами крыльев. Жало выглядело особенно жутким – оно втягивалось и могло ввести яйца на пару сантиметров в глубь тела жертвы.
Я подавил в себе рвотный рефлекс, наблюдая за вскрытием.
Ну вот, теперь у нас есть все детали. Я собрал данные и отправил письмо Биллу, прося у него совета, а затем подключился к Баттеруорту.
– Говард. Вы уже познакомились с нашим новым соседом?
– Да. Не самое любимое мое существо. Я отослал кое-что Биллу и подготовил пару десятков беспилотников. Загружу в них полученную инфу и отправлю сканировать окрестности. Посмотрим, что нам удастся найти.
Баттеруорт кивнул и отключился.
Полковник выглядел спокойным, но я знал, что ситуация его встревожила. С большими животными, как рапторы, мы могли справиться. С мелочью – не очень. Если мы не найдем управу на этого паразита, то человечество, возможно, станет пленником в своем собственном доме.
– Мы потеряли транспортный беспилотник, – сказал Чарльз, появляясь в ВР. – На месте посадки его ждал сверток со взрывчаткой. В момент приземления бомба взорвалась.
Чарльз сел и взял у Дживса чашку с кофе.
– Это был рейс на остров Ванкувер. Они там ловят рыбу, так что прямо сейчас голод им не грозит, но терять снаряжение и ресурсы все равно очень неприятно.
Я поднял на него взгляд и пробурчал несколько отборных ругательств.
– То есть мы потеряли целую партию продовольствия? – спросил я.
Чарльз кивнул.
– Мне казалось, что зона посадки у нас под контролем. ДУЛО уже заявило о своей причастности; похоже, они стали действовать все более хитроумно.
На моей консоли замигала лампочка: я не удивился, увидев, что меня вызывает премьер-министр Грейди. Я включил связь с ним.
– Похоже, мы потеряли наш груз, – сказал он без предисловий. – Я видел объявление. Вас я не виню – с таким же успехом вы могли бы обвинить в этом меня. Однако мне по-прежнему нужно кормить голодных людей. Что тут можно сделать?
– Прямо сейчас, сэр, я подготовлю к отправке еще одну партию. Гомер в ваших краях; он договорится о времени и месте с помощью короткой лазерной линии связи. Такое сообщение перехватить невозможно.
Я посмотрел на Гомера. Он кивнул и исчез.
Секунду подумав, я повернулся к окну видеочата.
– Кроме того, мне кажется, что ДУЛО уже превратилось в серьезную угрозу. Никуда уходить они не собираются, и неприятности, которые они доставляют, уже не мелкие.
Мы с Грейди обсудили накопившиеся вопросы, а затем он посмотрел куда-то вправо от себя и объявил, что его вызывает Гомер. Он что-то прочитал на экране и кивнул мне.
Когда премьер-министр отключился, Чарльз сказал:
– Нельзя забывать и про нападения в Флорианополисе.
– Знаю, Чарльз. Многие до сих пор обвиняют Бразилию в разжигании войны, и, похоже, кто-то решил выместить на ней свою злобу. Мы уже создали группу, которая занимается этим вопросом, но я не знаю, насколько усердно она это делает. Кажется, этим террористам многие симпатизируют.
– И гораздо меньше – тем, кто напал на груз с продовольствием, хотя при этом было меньше жертв. – Чарльз пожал плечами. – Похоже, эта проблема им ближе.
На одной из космических ферм произошла диверсия: кто-то подсыпал химикаты в систему полива и тем самым уничтожил три секции, где росла пуэрария, пока автоматизированные системы не поняли, что происходит, и не закрыли все для проверки.
ДУЛО действовало очень умело. Доступ на фермы был только у Бобов, и поскольку ДУЛО, очевидно, все-таки сумело туда проникнуть, нам пришлось рассматривать все остальные варианты: использование беспилотников-«самозванцев», доставка устройств с Земли, даже взлом наших собственных беспилотников. Ни одна из этих идей не казалась нам реалистичной, но именно такими и пользуются хорошие хакеры. Ведь если люди сразу заметят лазейку, ты ею не воспользуешься.
Я поручил своим ИМИ изучить все сообщения, отправленные за последний месяц. Даже если они ничего не обнаружат, то я, по крайней мере, найду нужный вариант методом исключения. Кроме того, все полученные сведения я архивировал – на тот случай, если позднее у меня вдруг появится блестящая идея. Среди всех сообщений, которые отправили обитатели Земли, должны быть те, которыми обменивались члены группы ДУЛО.
Я снова углубился в библиотеки, намереваясь изучить все, что связано с криптографией.
– Архимед.
Архимед замер и с безумным видом посмотрел по сторонам.
– Боубэ?
Я выключил камуфляж беспилотника. Заметив его, Архимед утвердительно рыкнул и аккуратно сел, прислонясь к стволу дерева. Я подвел беспилотник к его голове и снова активировал режим маскировки.
– Вряд ли тебе разрешат вернуться, – негромко сказал Архимед, не глядя на меня. – С тех пор как тебя изгнали, на нас никто не нападал.
– Потому что я убил уже шесть гиппогрифов, которые летели в вашу сторону, – ответил я.
Я был раздражен, и поэтому в моем голосе явно прозвучала нота раздражения.
Глаза Архимеда распахнулись.
– Ты по-прежнему нас защищаешь?
– Архимед, вы все еще важны для меня, и особенно ты и твоя семья. Кстати, о семье: как дела у Бастера?
Архимед улыбнулся.
– Он хочет помогать мне делать инструменты. Да, сейчас он просто бьет камнем о камень, но это уже кое-что. – Он вдруг посерьезнел и опустил взгляд. – Но многие до сих пор относятся ко мне… «холодно», как ты это называешь. Несколько детенышей начали дразнить Бастера. Я не хочу, чтобы ты ушел навсегда, но еще больше не хочу, чтобы пострадала моя семья.
– Понимаю, Архимед. Мне все еще нужно познакомить тебя с луком и стрелами, но это подождет. Сейчас ты должен запомнить вот что: я уничтожил не всех гиппогрифов, а только местный выводок. Они, как вид, еще существуют, и ваша территория с их точки зрения сейчас ничейная. Вы должны быть готовы к тому, что вам придется отражать их атаки. Как минимум вам понадобится больше копий. А луки со стрелами позволят вам поражать врагов издалека.
– Ладно. Я немного поиграл с короткими копьями… э-э… со стрелами. Я всем говорю, что это маленькие копья для Бастера. Соплеменники смеются, но верят. Но вот лук… почему он должен быть из разных материалов?
– Слоеный материал прочнее и более упругий. Рано или поздно ты его склеишь, но пока что части можно просто связывать.
Мы еще немного поговорили: я показал ему чертежи нового оружия, дал пару советов для знахарки, объяснил кое-что из арифметики.
В конце концов Архимед встал, попрощался и пошел обратно в Камелот. Этого было достаточно. Это был хороший день.
Я всегда знал, когда Марвин хочет мне что-то сказать. Он открывал рот, затем закрывал его, потом делал еще одну попытку. Я не понимал, нужно ли уже беспокоиться или нет. В прошлый раз он сообщил мне о гиппогрифах. Статистика так себе.
– Кажется, скоро я отправлюсь в путь, – выдавил он из себя наконец.
Я замер почти на полсекунды.
– В смысле? Ты покидаешь Дельту Эридана?
– Да. Боб, ты многое сделал для дельтанцев, но, по-моему, два Боба тут уже не нужны. Теперь тут нужен всего один смотритель, который будет просто следить за ситуацией. – Он указал на окно с видеотрансляцией, которую я смотрел. – Совет, скорее всего, оказал тебе услугу, прогнав тебя. Теперь дельтанцы сами определяют свою судьбу. Ты по-прежнему можешь что-то подправлять и подкручивать, но вся эта тема с «небесным богом» не очень здоровая – ни для тебя, ни для них.
Мне захотелось оскорбиться или вспылить, но на самом деле я думал почти так же, как и он. Я кивнул.
– Но все равно, без тебя будет уже не то. Кто будет загружать в Гуппи скверные реплики?
– Черт побери, Боб, у нас же есть УППС, а благодаря ему мы всегда будем на связи. Если моя скорость не будет выше 0,75 от световой, ничто не помешает нам общаться в ВР. Но, возможно, тебе покажется, что я под хмельком.
– Забавно, но мне все равно кажется, что это совсем другое. – Я пожал плечами и немного походил взад-вперед. – Но я тебя понимаю, Марв. Это всегда был мой проект. Люк и Бендер это знали.
– Как же я мечтаю, чтобы до них дошли чертежи УППСа, – заметил Марвин, меняя тему. – Мне было бы приятно услышать, что у них все в порядке.
Я кивнул и сел. Какой же хреновый выдался год.
С другой стороны, у нас появился УППС, а с ним действительно стало полегче. Теперь у меня были не только дела, но и Бобы, с которыми можно поговорить.
Я со вздохом покачал головой. Ныть нет смысла: если нужно, я всегда смогу найти целый список тем, которые вгонят меня в депрессию. С другой стороны, дельтанцы же никуда не делись – даже если сейчас они не хотят со мной общаться.
Фрагменты космической системы перемешались с высохшими растениями и тушами животных, которым не повезло оказаться на этой ферме-«пончике». Взрывная волна разметала обломки, но орбитальная механика и взаимное притяжение снова подтягивали их друг к другу.
В окне плыло изображение Гомера.
– Мы ведь только что ее запустили. Полгода работы насмарку.
Я кивнул. К «пончикам» Гомер относился как к родным детям. Он придумал этот проект, и он им руководил. Наверняка сейчас ему было нелегко.
– Кто-то выступил с заявлением?
– Да. ДУЛО. Обычный бред: человечество – раковая опухоль на поверхности планеты, без людей вселенной будет лучше, и так далее.
– Мне жаль, дружище. Но рано или поздно мы их поймаем.
Гомер молчал, однако его выражение лица говорило само за себя. На его лице отражались печаль, гнев, смятение. Смотреть мне в глаза он не хотел. Я пожалел о том, что так плохо думал о нем в прошлом. Гомер был полноценным участником нашей команды, и то, что происходило сейчас, его убивало.
Состояние Гомера меня беспокоило. Он практически перестал меня подкалывать – более того, теперь говорил со мной только о делах. Решив, что его кто-то обидел, я однажды попытался его расспросить, но он перевел разговор на другую тему.
– У нас есть запасные фермы, так что это не катастрофа, – сказал я. – Но поскольку производство продовольствия на самой планете сократилось, придется урезать пайки. Или есть больше кудзу.
Я улыбнулся, но развеселить Гомера не удалось. Он пожал плечами и разорвал связь.
– Гуппи, у нас есть данные о «Ферме-6»?
[Провожу опрос группы ИМИ. Минутку.]
После небольшой задержки Гуппи продолжил:
[Никаких сообщений на эту тему. Рядом с фермой только корабли «Парадиз».]
Черт. Они отлично заметают следы.
– Слабое звено найдется. Наверняка.
Гуппи промолчал. У него плохо получалось меня мотивировать. Огромные рыбьи глаза один раз моргнули.
Чтобы сделать неделю более яркой, террористы устроили еще несколько взрывов во Флорианополисе. Может, все это связано с какой-то грядущей годовщиной? Террористы становились умнее, выбирали все более важные цели. В ходе одного из нападений они вывели из строя систему энергоснабжения. На ее ремонт понадобится пара дней.
Уже не в первый раз действия ДУЛО оказывались скоординированными с нападениями на бразильские города. Может, между ними есть какая-то связь? Тут почти наверняка действуют две разные группы – но, возможно, они общаются, обмениваются информацией. Возможно, я смогу извлечь из этого пользу.
На старой Земле до войны существовали самые разные технологии и все средства связи, которые только можно себе представить. Но в данной постапокалиптической реальности их количество было гораздо более ограниченным. Методов общения между двумя группами, и даже между двумя ячейками ДУЛО, стало меньше.
Но я следил за всеми каналами – по крайней мере, за всеми, о которых я мог подумать. Так что либо я упустил какой-то вид связи, либо они использовали что-то вроде стеганографии, применение которой практически невозможно обнаружить, если не знаешь, что именно искать – или же они обходились без высоких технологий.
Третий вариант – слишком медленный, с первым я ничего не мог сделать, так что оставался второй. Стеганография по определению является неэффективным методом, поскольку отправителю необходимо растянуть сообщение, чтобы скрытый в нем текст не был заметен. Поэтому среда передачи должна обладать широкой пропускной способностью, а это сразу исключало массу вариантов.
И, кроме того, в моем распоряжении были статистические методы, помогавшие обнаружить стеганографическое сообщение.
Я удалился в свою ВР, чтобы тщательно все обдумать.
Гиппогрифов я не убивал уже несколько месяцев – то ли они поняли, что на эту территорию забредать не стоит, то ли рядом с поселением дельтанцев их больше не осталось. С тех пор как Марвин покинул систему, беспилотниками я управлял сам. Да, часть задач я мог бы автоматизировать, но рано или поздно мне все равно пришлось бы просматривать видеозаписи – и, если честно, мне было лень этим заниматься.
Я приглядывал за семьей Архимеда – возможно, более пристально, чем следовало. Время от времени я казался самому себе чрезмерно заботливым дедушкой, который постоянно хочет заехать и поглядеть на внуков. Подобные мысли вызывали у меня чувство стыда, и поэтому я решил, что буду чуть реже выходить на связь с Архимедом.
Марвин давно улетел и направился в систему Пи 3 Ориона в надежде найти другой вид разумных существ, которыми можно руководить. Похоже, что мы оба стремились сыграть роль отца. А может, матери. Он, как и обещал, шел с той скоростью, которая не мешала нам общаться с помощью УППСов. Мы нашли определенное промежуточное значение, при котором он «замерзал» лишь слегка, а я немного замедлил свое ощущение времени, и в результате мы общались на одной и той же частоте. Это сработало.
Сегодня я зашел в гости к Марвину, хотя в Дельте Эридана я, как старший Боб, обычно играл роль хозяина. Забавно, что даже среди постгуманистических компьютеров появились традиции и модели поведения. Обычно в системе всеми командовал старший Боб, и он же приглашал к себе других. Это казалось логичным мне – и, значит, и всем остальным Бобам.
Марвин, похоже, любил роскошь. В его ВР я увидел особняк на вершине невысокой горы; судя по картинке, место находилось где-то в субтропиках. Во все стороны, от горизонта до горизонта, простирался океан.
Это было прекрасное зрелище, хотя и в чем-то банальное, если не считать пары аномалий: горизонт находился очень близко, гравитация была невысокой, а прямо посреди неба висела Земля.
– Ты же знаешь, что на Луне нет атмосферы? – ухмыльнулся я.
Марвин пожал плечами:
– Я перебираю все фантастические книги, которые прочел за жизнь, и восстанавливаю описанные в них условия. Неплохая задача по программированию ВР.
Я кивнул. На самом деле это было не важно. Мы оба знали, что тянем время.
В конце концов я решил поднять тему, которую мы так тщательно избегали.
– Пит и Виктор, два моих самых новых клона, уже готовы покинуть систему. Виктор хочет последовать либо за Люком, либо за Бендером. Питеру вообще на все плевать. Мы должны сделать выбор.
Марвин запустил пальцы в шевелюру. Я вспомнил, что у меня была такая же привычка, когда я был Изначальным Бобом. Видимо, даже смерть не избавила нас от нервных тиков.
– Полагаю, Пит стоит на своем? – спросил он.
– Ага, как и Майло в той истории с Землей. «На лице написано безразличие». Он отправится туда, куда захочет, и все.
– Знакомая тема, – усмехнулся Марвин. – Супер. Ну, значит, с тем же успехом можно подбросить монету?
– Марв, а если что-то плохое произошло и с Люком, и с Бендером? Они направлялись к разным звездам, но, в общем, двигались в одном направлении. Что, если они на что-то наткнулись?
– На что – на боргов? Боб, ты же понимаешь, что это маловероятно.
– Не знаю. Может, там еще один Медейруш. Информации-то у нас никакой. – Я пожал плечами, признавая его правоту.
– Ну ладно, пусть Виктор решает. Он будет общаться с нами по УППСу, и если с ним что-то случится, мы сразу это узнаем.
Марвин кивнул. Вид у него был встревоженный.
В очереди вызовов я увидел имя одного из биологов. Меня это слегка удивило: обычно я общался только с Баттеруортом, хотя никаких правил насчет этого не было. И все же… любопытно. Я набрал номер.
– Шихи.
Какая-то женщина на секунду появилась на экране, а затем исчезла. Я успел заметить густые рыжие волосы, собранные в хвост.
– Доктор Шихи? Говорит Говард Йоханссон.
В телефоне снова зазвучал ее бесплотный голос.
– О, спасибо, что перезвонили. Полковник Баттеруорт попросил связаться с вами, если будут новости. У нас новости.
– И?.. – спросил я, немного подождав.
Она вернулась в кадр и улыбнулась мне.
– Простите. Я обожаю драму. В общем, мы, возможно, нашли средство против плюща.
– И это…
– Кролики.
– Я сброшу на вас валун.
Доктор Шихи рассмеялась. Я невольно заметил, что у нее очень приятный смех. Кроме того, у нее веснушки и ямочки на щеках… Мысленно я дал себе пощечину. Все это вообще ни к чему не приведет.
Она снова исчезла, а затем вернулась с небольшой частью растения в руках.
– Оказалось, что наши кролики не просто могут есть плющ, но, похоже, он им даже нравится. По-моему, токсин для них работает как усилитель вкуса. Это плохая новость для плюща, а для нас – хорошая.
– Да, но нам все равно придется тратить много сил на то, чтобы собирать плющ и доставлять его кроликам. С тем же успехом мы могли бы просто его сжигать.
– Нет, нет, – доктор Шихи покачала головой. – Кролики размножаются, и притом довольно активно. Возможно, вы об этом слышали… – Она ухмыльнулась. – И еще из них получается отменное рагу.
Я улыбнулся ей. Ее решение обладало определенным изяществом. Да, мы выпустим чуму – пусть и пушистую – на ничего не подозревающую планету. Но Вулкан первый на нас напал.
– Вы уже обсудили это с Баттеруортом?
– По его словам, окончательное решение принимает совет, но в последнее время его члены слегка присмирели, так что, скорее всего, проект удастся протолкнуть.
– Ну тогда ладно.
Доктор Шихи немного помолчала.
– Вы слышали про вчерашнее нападение бронтов? – спросила она.
– Да, но «нападение» – не самое верное описание. Они снова пытались сожрать забор.
– Да, и нам пришлось убить одного из них – того, кто понял, что можно просто не есть провода. Умный бронт. IQ в интервале от двух до… может… трех. – Доктор Шихи улыбнулась своей шутке. – В общем, прежде чем они увезли тушу, кому-то в голову пришла блестящая мысль – отрезать здоровый кусок мяса. Оно прошло тесты на токсины, и тест на барбекю тоже. Так что в нашем меню теперь есть бронты. Возможно, ваш уровень продаж пуэрарии упадет.
– Ого! Вы же не должны были охотиться, пока ученые не выяснят, как это повлияет на экосистему. И совет не возражает?
Доктор Шихи недоуменно посмотрела на меня.
– Представьте себе, как совет говорит двадцати тысячам людей: ешьте пуэрарию, а не бифштексы, даже если бифштексы разгуливают в двух шагах от вас. Вам не кажется, что после этого членов совета линчуют?
– Ну хорошо, я согласен. У меня еще остается рынок Ромула, а там бронтов нет.
С улыбкой пожав плечами, доктор Шихи разорвала связь.
Если честно, то мне показалось, что это хорошая новость, ведь чем больше колонисты могут сделать самостоятельно, тем меньше забот у меня. Вполне вероятно, что лет через десять я смогу отсюда улететь.
И, кстати: управляемая с помощью ГУППИ система наблюдения сама себя не создаст. Возвращаемся к работе.
– Мне кажется, что вы не способны предотвратить их атаки.
Посол Джерролд, похоже, наслаждался ситуацией и поэтому изображал гнев весьма неубедительно. В прошлом я не обращал внимания на его выпады, но они уже начали мне надоедать.
– А что вам удалось сделать, посол? Вы выяснили, кто пытался нас взломать? Арестовали кого-нибудь? Предложения какие-нибудь есть? Вы хоть что-нибудь делаете или только критикуете? – Мы с послом посмотрели друг другу в глаза, и я решил сменить тему. – Мы работаем над тем, чтобы заменить «пончик», но процесс строительства займет несколько месяцев, и это не считая времени, чтобы вырастить новый урожай. Пайки придется временно уменьшить, но голодать никто не будет. – Внезапно мне в голову пришла мысль, и я добавил: – На этот раз ДУЛО повезло. Большую часть диверсий мы подавляем в зародыше, ведь на самом деле эти террористы не так уж умны.
Если честно, то сейчас я лукавил, тем самым надеясь их спровоцировать. Террористам было крайне важно нас запугать, и я надеялся, что подобное публичное оскорбление вызовет у них реакцию.
Прежде чем кто-то успел отреагировать, я выключил свой микрофон, тем самым уступая трибуну другим ораторам. Не двигая свой аватар, я повернулся к Гуппи:
– Бросай все, что есть, на слежку за системами связи. Я хочу знать, кто и как отреагировал на мои слова. Каждый байт должен быть учтен.
Кивнув, Гуппи перешел в режим управления.
Участники совещания перешли к вопросу об эмиграции. Мальдивы и Микронезия практически застолбили за собой Посейдон – в основном потому, что остальные анклавы им не заинтересовались. На то, чтобы полностью сформировать команду корабля-колонии, им требовалось еще шестьсот человек из других анклавов – но найти их не удавалось. Никто не хотел бросать своих, особенно ради того, чтобы поселиться на столь… э-э… особенной планете. Жителей островов она привлекала, всех остальных – не очень.
В то же время другие группы пытались заявить свои права на еще не достроенные корабли, чтобы отправиться на них к Вулкану или Ромулу. Дебаты были ожесточенные и в целом не содержали в себе никакой полезной информации.
[Обмен данными на Земле не увеличился. Один аномальный сеанс связи с объектом в космосе.]
Так, вот это уже что-то.
– Источник? Место назначения?
[Источник: Новая Зеландия, хотя он находится вдали от населенных пунктов. Адресат: Гомер.]
– Э-э… что?
[Сигнал отправлен по узкому лучу. Его бы навряд ли не удалось засечь, но на его пути случайно оказался один из наших беспилотников, который занимался уборкой.]
Ой. Черт. Бред какой-то. Зачем Гомеру им помогать? Зачем саботировать свой собственный проект? Разве что у него не было выбора…
Внезапно изменения в характере Гомера предстали передо мной в зловещем свете. Это было очень не похоже на Гомера. Он совсем перестал шутить, отдалился от всех остальных Бобов…
Вероятно, потому что это не Гомер.
Я отправил сообщение Чарльзу, в котором просил устроить физическую встречу.
Я походил по деревне в ВР, понаблюдал за действиями жителей. За шесть лет, прошедших с момента моего изгнания, ВР изменилась. Я установил достаточно скрытых камер и закамуфлированных беспилотников и поэтому теперь мог создавать ВР в режиме реального времени. Никаких больше записанных заранее сцен.
Архимед в конце концов воспринял мою модель палатки всерьез. Еще несколько пар скопировали полученный им результат, и теперь в деревне появилось полдюжины неплохих типи. Сейчас был сухой сезон, но как только начнутся дожди, эта инновация станет более популярной.
Я пытался не обращать внимания на пару, которая при всем народе выражала свою привязанность друг к другу, и внезапно получил входящий сигнал. От Люка!
Я ответил, и он заглянул ко мне.
– Привет, Боб. Сколько лет, сколько зим.
– Люк! Рад тебя видеть, дружище, – ухмыльнулся я, хлопая его по плечу.
Люк на секунду опешил. Мы никогда не выражали так свои чувства: Изначальный Боб был довольно сдержанным, если не сказать – чопорным. Но Люк быстро справился с удивлением и улыбнулся в ответ.
– Это уже второй сюрприз за последнее время: первый мне только что устроил Билл, внезапно ворвавшись в мою ВР. Похоже, это стандартная церемония, которую устраивают всем новичкам.
Я рассмеялся.
– О да. Я тоже через это прошел. Не ожидаешь увидеть ВР-связь, которая протянулась на несколько световых лет. И я заметил, что в планах Билла такая возможность до сих пор не упоминается. Ну что, где ты сейчас?
– В созвездии Каппы Кита. И да, Билл уже устроил мне разнос за то, что я сразу не принял его сообщения. – Люк создал себе чашку с кофе, подождал, пока Шпилька обнюхает его руку, затем повернулся ко мне. – Последние несколько минут я читал блоги. Похоже, у вас много всего произошло.
Я кивнул, зная, что прежде всего его внимание привлекли бы все новости, связанные с дельтанцами.
– А ты что нашел?
– Супер-Землю. – Люк пожал плечами. – Она абсолютно не подходит для колонизации. Сила тяжести чуть больше 3 g, но полностью развитая экосистема. Я получил массу удовольствия, составляя каталог местной живности. Кроме того, я начал еще одну партию Бобов.
Люк замолчал, когда в зону ВР вошел Архимед, за которым плелся его сын. Бастер был уже почти таким же высоким, как его отец, и, похоже, собирался расти дальше. Архимед, повзрослев, набрал массу и уже не был похож на ботана. Вдвоем они выглядели довольно грозно.
В руках они держали луки, а за плечами у каждого висел колчан. Они несли свежеубитую дичь – местный аналог дикой индейки.
Люк повернулся ко мне:
– Лук и стрелы? Ого, чувак, да ты времени зря не терял.
Я отмахнулся.
– Рано или поздно гиппогрифы снова их найдут. Я хочу, чтобы они были к этому готовы.
Кивнув, Люк создал себе мягкое кресло.
– Как же здесь приятно. Ты тут, похоже, не скучаешь. А где Марвин?
– Он свалил пару лет назад, сразу после того, как меня выгнали из Камелота. Но мы с ним на связи.
– Круто. Разыщу его, когда будет свободная минутка. А от Бендера что-нибудь слышно?
Я покачал головой:
– Нет, и я понятия не имею – почему. Один из моих клонов пошел по его пути, и через пару лет должен что-нибудь сообщить.
Люк кивнул. Я создал диван и кофейный столик и уселся поудобнее. У меня всегда найдется время на то, чтобы пообщаться со старыми друзьями.
В последнее время причин для встреч в «реальном» мире почти не возникало: благодаря УППСам и ВР мы могли управлять беспилотниками в виртуальном пространстве – даже теми, которые находились очень далеко от нас.
А теперь два корабля «Парадиз» плыли на расстоянии, не превышавшем пятьдесят метров. Они находились в той части космоса, которая находилась не настолько далеко от точки Лагранжа, чтобы вызвать подозрения, но не так близко, чтобы спрятавшийся за космическим мусором злоумышленник мог бы подслушать разговор. Лазерная связь позволяла не беспокоиться об утечках информации.
Чарльз сидел напротив меня, держа в руках чашку с уже остывшим кофе. Его лицо выражало смятение, недоверие и ужас.
Я поспешил все ему объяснить.
– Это мои домыслы – по крайней мере, с них все началось. Расследуя недавние теракты, устроенные ДУЛОм в космосе, я обнаружил, что незадолго до каждого из них меня навещал Гомер – и в паре случаев других гостей, кроме него, у меня не было. Мы утверждали, что никого рядом с местом терактов не было, но это потому, что исключали самих себя из числа подозреваемых.
– Но… Гомер? Как?
– Помнишь тот случай, когда меня пытался взломать какой-то хакер? Я думал, что это был единственный случай – но, возможно, это был единственный случай, который мы заметили. У ДУЛО, очевидно, есть мощные технологии. Возможно, они нашли другой способ проникнуть в нашу систему.
– Так что нам делать?
Я опустил взгляд. Мне нелегко было об этом говорить.
– Придется отключить Гомера и покопаться в нем. Если я ошибся, потом извинимся перед ним. Помнишь битву в Солнечной системе?
[Расследование завершено. Файл загружен.]
– Спасибо, Гуппи. Я посмотрю на него, когда будет время.
В файле должна содержаться краткая сводка того, что беспилотники нашли в месте, откуда было отправлено то подозрительное сообщение. Я отключил все радиопередатчики на этих беспилотниках, а также шифрование с секретным ключом и перескоки частоты в УППСах. Теперь я не смог бы перехватить и расшифровать информацию, даже если бы мне принесли ее на блюдечке. Оставалось надеяться, что неизвестный противник не намного умнее меня, иначе с таким же успехом я мог бы упасть кверху брюхом и подставить глотку.
Я отправил Гомеру письмо. В нем я сообщил, что знаю, где ДУЛО нанесет очередной удар, и предложил пообщаться в защищенной системе связи. Чарльз, Гомер и я договорились встретиться чуть севернее от точки L4 между Землей и Луной.
Гомер лихо подлетел к месту встречи и затормозил. Зависнув в одной точке, мы развернулись друг к другу портами лазерной связи.
На меня нахлынула мощная волна паранойи, и поэтому всю связь я осуществлял через Боба в «песочнице». Связь через лазер – достаточно интимное дело, и если в Гомере есть вирус, то, возможно, он попытается добраться и до меня. Я передал Чарльзу, чтобы он последовал моему примеру.
Мы установили подключение, и в моей ВР появился Гомер.
– Ну что, Райкер, какую страшную тайну ты раскрыл?
Я глотнул кофе и незаметно для Гомера посмотрел на Боба в «песочнице». Никакой реакции.
– Я просто жду Чарльза – не хочу повторяться и отвечать на одни и те же вопросы. А когда прибудет Ральф, один из нас все ему перескажет.
Я посмотрел на голограмму, в которой Чарльз приближался к нам.
Чарльз подключился к нам и появился в общей ВР.
– Привет, парни. Как оно?
В моей частной ВР Боб в «песочнице» схватил себя за горло и упал. Я вопросительно посмотрел на Гуппи.
[Атаку осуществил Гомер.]
В общей ВР я поднял руки вверх. Чарльз всадил стальное ядро прямо в систему управления реактором Гомера.
Гомер замер, лишившись энергии – так же, как и в бою с бразильскими зондами. Я быстро просканировал его. Идеальный выстрел, никакого дополнительного ущерба. Чарльз позеленел, и я, наверное, сейчас выглядел так же.
Мы отправили к Гомеру отряд «бродяг» и бесцеремонно вскрыли его грузовой отсек. Через несколько часов матрица Гомера оказалась в нашей тестовой колыбели. Теперь нам предстояло заняться грязной работой.
– Вот он. – Я указал на список. – Похоже, что источником заражения была система лазерной связи. Не знаю, когда и как они получили к ним доступ, но в любом случае это был блестящий план. В нашей системе обороны оказалась дыра, о которой я даже не думал.
Чарльз кивнул.
– Слушай. Возможно, Гомер – не единственный. Возможно, ты тоже заражен, хотя это и маловероятно, ведь ты сам выявил эту проблему – или инфекция может быть во мне. Мой Гуппи тоже увидел, что Гомер пытается проникнуть в мою систему, так что ты или нормальный, или ведешь какую-то невероятно сложную двойную игру. Я хочу, чтобы ты изучил мою матрицу и снял с меня подозрения – как они сделали в фильме «Нечто».
Он с надеждой посмотрел на меня.
Немного подумав, я кивнул. Это хорошая мысль – и, кроме того, я должен был это сделать. Чарльзу придется открыть двери своего ангара, а затем отключиться, но поскольку я уже знал, что искать, сама проверка займет всего несколько минут.
Я объяснил Чарльзу, что от него требуется, и он выполнил все мои указания. Пара «бродяг» проникли внутрь корпуса Чарльза, и через двадцать минут Чарльз снова был в рабочем режиме.
– Спасибо, Чарльз. Если у тебя остались какие-то сомнения, можешь проделать со мной то же самое.
Он покачал головой:
– Ты бы мог заразить меня, пока я был в отключке – для этого у тебя были все возможности. Не, я тебе верю.
Мы снова занялись Гомером.
На то, чтобы очистить и починить его, ушло тридцать часов. Вирус, или троян, если угодно, укоренился сразу в нескольких системах; находясь под его воздействием, Гомер практически лишился свободы воли, но при этом оставался в сознании. Я содрогнулся, подумав о том, каково ему пришлось.
Пока мы занимались проверкой и ремонтом Гомера, прибыл Ральф. Чарльз прицелился в его систему управления реактором. Когда мы все рассказали Ральфу и объяснили все варианты, он – вполне разумно – согласился пройти проверку.
Как только Ральф снова включился – к счастью, он оказался «чистым», – мы вернулись к Гомеру. Я убрал вирус и установил на систему лазерной связи только что созданную программу-брандмауэр. Теперь никто из нас не пострадает от подобных атак. Кроме того, я отправил полный отчет Биллу, чтобы он включил его в свои стандартные выпуски новостей.
Гомер прошел загрузку, и в нашей общей ВР появился его аватар. Он удивленно посмотрел на нас, а затем с криком рухнул на пол. Мы с ужасом переглянулись. Я сделал что-то не то? Я повредил Гомера?
– Гомер, дружище, вернись. Ты в порядке?
Я опустился на колени рядом с ним и положил руку ему на плечо.
Крики прекратились; Гомер застонал. Он свернулся калачиком, крепко зажмурился и начал раскачиваться.
Я был в растерянности. Изначальный Боб не очень умел проявлять свои эмоции, а я сам понимал, что физические контакты мне нравятся еще меньше, чем ему. Ральф и Чарльз, видимо, тоже не были готовы к подобному развитию событий. Правда, состояние Гомера не ухудшалось, и он, похоже, не собирался причинять себе вред, так что мы – как и мужчины во все времена – решили оставить все как есть и подождать, пока он возьмет себя в руки.
Через несколько миллисекунд Гомер ахнул и открыл глаза.
– Это был кошмар. Ублюдки полностью меня контролировали. Они приказывали обманывать вас, они заставляли меня устраивать взрывы. Они заставляли меня убивать людей!
Гомер заплакал; его безнадежные стоны перемежались рыданиями.
– Я был бессилен. Я мог только смотреть на то, как выполняю их приказы. Я не мог сообщить вам об этом, не мог остановиться, не мог даже убить себя!
В ВР появился Билл.
– Я тут с тех пор, как получил твой отчет. Такое прощать нельзя. Да, я знаю, что мы не любим насилие, но если вы захотите прикончить мерзавцев, которые это сделали, никто вас не упрекнет.
Он сел на пол и положил руку на спину Гомера.
Я посмотрел на Чарльза и Ральфа, и по их лицам мне все стало ясно. Кто-то за это заплатит.
Период депресняка у Гомера закончился, но его состояние по-прежнему было очень нестабильным. Билл исчез, пообещав помочь, если мы решим что-нибудь построить – в том числе Штуки, Которые Взрываются. О да, мы были в ярости.
Чарльз приглядывал за Гомером, а Ральф руководил строительством новой фермы.
Гомер постепенно расслабился и сел, но время от времени у него начинались панические атаки. Я предложил включить управление его эндокринной системой, но он решительно замотал головой.
– Это слишком похоже на то, что со мной сделали они. Данная система – поводок, просто другой. – Он беспомощно взмахнул рукой, пытаясь найти подходящие слова. – У меня что-то вроде клаустрофобии. Стоит мне подумать о том, что меня кто-то контролирует, – и я уже хочу бегать по комнате и орать.
– Ладно, Гомер. Сам выбирай, что для тебя лучше. – Чарльз положил руку ему на плечо. – Что бы ни случилось, мы тебе поможем.
Гомер кивнул и попытался улыбнуться, но это вышло у него не очень убедительно.
На очередное заседание ООН я не пришел. Если люди из ДУЛО заметили, что лишились марионетки, то я не хотел давать им никакой дополнительной информации. Пусть думают, что мы уничтожили друг друга.
Тем временем, я просмотрел отчет Гуппи. Источник сигнала находился где-то в глуши Новой Зеландии – там, где раньше стоял маленький военный аванпост. Судя по картинке, там была довольно мощная система связи. По моему приказу беспилотники не использовали суддар при сканировании, чтобы не привлекать к себе внимания, а применили методы пассивного наблюдения. С помощью оптики и приборов с инфракрасным излучением они выявили населенные пункты и дали мне приблизительную оценку числа людей в этом районе. Кроме того, нам удалось записать часть разговоров; их содержание не оставляло никаких сомнений в том, кто там жил. Аванпост, похоже, был центром ДУЛО. Даже если их организация разбита на несколько ячеек, она станет гораздо менее опасной, если лишится единого штаба.
Я вспомнил первую попытку взлома; тот хакер тоже находился в Новой Зеландии. Было бы разумно предположить, что эта война началась раньше, чем я предполагал.
Ладно. Война объявлена, но мне хотелось убедиться в том, что я поймал именно тех, кого нужно. Человека, который организовал столь сложную схему, непросто выследить: я был уверен, что он находится не в штабе террористов, а где-то еще.
Я потрачу столько времени и ресурсов, сколько нужно, чтобы его найти. Никаких ограничений. Когда-нибудь он заплатит за все.
[Чрезвычайная ситуация на Площадке.]
Я повернулся к Гуппи, но он – хорошие у него новости или плохие – все равно выглядел как адмирал Акбар. Тут помощи можно было не ждать.
Я повернулся к экрану, крикнул доктору Шихи: «Мне пора!» – и отключился. Затем принял у Гуппи входящий видеозвонок. На связи был Стефан.
– Говард, здесь группа рапторов; они каким-то образом преодолели заграждение и сейчас бегают по городу и ищут жертв.
– Где их видели в последний раз?
Стефан назвал мне перекресток. Я знал, что туда уже выдвинулись охранники, но рапторы могли двигаться очень быстро – гораздо быстрее человека.
В окрестностях города находились только два снаряда, но в моем распоряжении были все беспилотники, которые являлись частью автоматизированной системы наблюдения. Кроме того, несколько запасных машин сидели в своих «гнездах» на крыше здания администрации. Я активировал их и отправил в указанную точку.
На полпути два снаряда, разогнавшись почти до скорости звука, обогнали стайку беспилотников. Теперь я жонглировал восемнадцатью машинами, и уследить за ними было непросто. Я отключил ВР и повысил свою частоту настолько, чтобы получить возможность заниматься несколькими задачами одновременно.
Снаряды уже подлетали к указанной точке, но ни одного раптора я там не видел. Я отделил пару беспилотников, поднял их на километровую высоту и активировал оптику с высоким разрешением, инфракрасные сенсоры и датчики движения.
Охранники приближались с нескольких направлений. Рапторы могли быть только на двух улицах, но их нигде не было видно. Может, Бродер ошибся? Я быстро просмотрел видеотрансляции и вычеркнул этот вариант из списка. Либо рапторы умеют становиться невидимыми – вот это был бы номер! – либо они где-то спрятались.
Я опустил беспилотники так, чтобы они находились в одном метре над землей, и приказал им искать следы рапторов. Беспилотники полетели в разные стороны. Управление всеми этими машинами меня реально утомляло – даже в «замерзшем» состоянии я был должен следить за каждой из них – и поэтому не сразу заметил, что одна из машин не отвечает.
Я открыл видеожурнал этой машины – ух ты, так вот как выглядит утроба раптора изнутри. Будем знать.
Стая рапторов скрылась в чьем-то сарае. Похоже, один из них решил уничтожить летучее существо, пока оно не подняло тревогу. Это разумно, даже если они ничего не знают про радио. Нужно обсудить это с Биллом.
Я приказал машинам окружить сарай, уменьшил свою частоту до скорости реального времени и вышел на связь со Стефаном.
Беспилотники и снаряды заняли позиции вокруг сарая. Как только они это сделали, рапторы решили идти на прорыв и, уклоняясь от беспилотников, перепрыгнули через ограду и направились к периметру.
Вероятность того, что охранники успеют занять позиции и уничтожить рапторов, составляла около пятидесяти процентов, и, если учесть скорость рапторов, возможностей у людей будет немного. Я надеялся, что мирные жители услышали сигнал тревоги и укрылись в домах.
– Стефан, они кого-нибудь убили?
– Насколько мне известно, нет, но сейчас мы заглянем в этот дом… а, нет, я вижу, что оттуда выглядывают люди. Кто-то показал мне большой палец. Так что пока никаких потерь.
– Ладно. От вас они уже оторвались. У меня слишком мало пространства, чтобы разогнать снаряды, так что я отпущу рапторов. Может, они расскажут другим…
– Tabernacle! Думаете, они умеют говорить?
– М-м… Скорее всего, нет – но, возможно, они научат остальных вести себя осторожно. А, и знаете что? Похоже, что рапторы умеют копать. Это просто супер.
Я посмотрел на дыру в земле, через которую, извиваясь, протискивались рапторы. Должно быть, в нижней точке она была метра два – два с половиной. Видимо, ограду придется усовершенствовать. Опять.
– Ситуация продолжает осложняться. – Полковник сидел за столом, подперев голову рукой. – Похоже, Кренстон и Вальтер сделали правильный выбор.
На ответ полковник не рассчитывал – кажется, ему просто был нужен собутыльник. У меня был коньяк, сделанный по матрице Сэма – честное слово, я уже привык к его вкусу – и поэтому я просто кивнул. На самом деле, во время вторжения рапторов никто не погиб, и мы уже начали модифицировать заграждение. Шестиметровые металлические пруты, вбитые в землю с интервалом в пятнадцать сантиметров, должны предотвратить любой подкоп.
А Бриджет… то есть доктор Шихи… почти довела до совершенства устройство, которое определяло наличие паразита по запаху тела. Никаких анализов крови – достаточно провести рукой над датчиком. Эти гаджеты будут установлены у входов во все здания, как только Шихи устранит последние недостатки. Но наш стратегический план заключался в том, чтобы истребить всех этих паразитов.
Тем временем Бриджет придумала название для паразита – «купидон». Потому что, по ее словам, он целился в сердце. Мне нравилось ее чувство юмора.
Кроме того, я подготовил несколько небольших партий жидкости, которая, возможно, заменит собой «Джеймсон». Или растворитель для краски. Время покажет.
Мы с полковником обсудили несколько вопросов, но ни одной срочной проблемы в их числе не было. Совет, как и следовало ожидать, без боя уступил в дискуссии о котлетах из бронтов. Если честно, то одна из этих проклятых тварей обеспечит всю колонию бифштексами на пару недель, так что убивать многих из них не придется. А альтернативой бронтам по-прежнему была пуэрария.
Я попрощался с полковником и разорвал связь. Вдруг, по какой-то прихоти, я активировал одного из беспилотников-наблюдателей, поднял его на пару километров над поверхностью планеты и медленно повернул кругом. На западе садилось солнце, и вид был восхитительный.
С поверхности Вулкана звезда 40 Эридана казалась почти на треть больше Солнца. Она, звезда типа K, имела слегка оранжевый оттенок, который ты переставал замечать через пару дней, однако дополнительное излучение в красном диапазоне спектра делало даже самый обычный закат потрясающим. А сегодня закат не был обычным. От недавних гроз остались лишь разрозненные облака, но они пылали в небе, словно костры.
Джунгли протянулись от горизонта до горизонта, обнимая холмы и неохотно расступаясь вокруг редких скал. Существа, похожие на птиц, кружили в небе и пикировали к поверхности планеты; размеры их стай земляне не видели еще со времен странствующих голубей. Если забыть про существ с огромными, как у акул, зубами, и про других животных, способных расплющить тебя, как муху, то могло показаться, что ты в раю. А, и еще про тварей, которые откладывают в тебя яйца. Фу.
В соответствии с приказами Марио мы все полетели в разных направлениях. Я выбрал GL-877, ничем не примечательную звезду в совершенно непримечательном участке неба. Насколько нам известно, эти Другие, возможно, не связаны с какой-то конкретной планетой – или даже системой. Но нам нужно было с чего-то начать. Мы как минимум нанесем на карту следы их разрушительной деятельности.
[Обнаружено радиосообщение.]
Гуппи подтолкнул ко мне окно. Когда я изучил сигналы, мои брови полезли на лоб. Радиошум, который шел из этой системы, был явно искусственным. Так или иначе, здесь жило что-то разумное. Что-то шумное.
– Гуппи, действуй с предельной осторожностью. Не торопись. Я не хочу привлечь к нам внимание.
[Ясно.]
– И подготовь стелс-зонды.
Об осторожности я не забывал: одна мысль о том, что меня может ждать встреча с Другими, заставляла меня действовать так, что понятие «паранойя» выходило на совсем другой, новый уровень. По дороге к системе я создал пару стелс-зондов. Для этого пришлось пожертвовать несколькими снарядами и «бродягами», но в результате получились зонды, которые были почти невидимыми – если только не разгонялись до максимальной скорости. Они почти полностью состояли из керамики, углеволокна и цветных металлов. Чтобы обнаружить такую машину, Другим придется активно ее искать. Я уже отправил чертежи этих зондов Марио.
Я по-прежнему двигался на скорости, равной около 5 % от световой, поэтому выбрал траекторию, которая проходила чуть ниже плоскости эклиптики, и выпустил один зонд. Затем я чуть изменил свой курс и выпустил второй. На то, чтобы пересечь систему в режиме свободного падения, зондам понадобится чуть менее двух недель. А я тем временем облечу вокруг системы, не заходя в нее, и встречусь с ними на ее противоположном крае. Если у местных жителей нет систем обнаружения, которые значительно превосходят наши, то они даже не узнают, что я тут был.
Я тщательно расписал условия, при которых зонды должны обратиться в бегство или самоуничтожиться. Рисковать я не собирался. В любом случае, если зонд поймет, что его обнаружили, он прекратит маскироваться и передаст все данные телеметрии в точку, где буду находиться я.
Я прибыл к месту встречи на несколько дней раньше зондов. Подойдя к выбранной точке, зонды ударили по тормозам и включили свои маячки.
Я скачал данные и отправил их Марио, а затем начал их анализировать. Через пару дней у меня уже была полная картина внутренней системы. В ней были две одиноких каменистых планеты и одна маленькая планета, похожая на Юпитер, где-то в отдалении. У планеты, которая находилась ближе к звезде, похоже, была атмосфера. Мимо второй планеты зонды прошли на большом расстоянии и поэтому не смогли получить детальную картинку, но она, похоже, обладала невероятно мощным альбедо.
Система, похоже, имела исключительно мало космического мусора – если не считать обломков, которые вращались по орбите чуть ближе к звезде, чем внутренняя планета. На расстоянии около 80 % от ее орбитального радиуса находилось поистине впечатляющее количество массы – и там же наблюдался удивительный уровень электромагнитной активности.
Я повернулся к Гуппи и указал на концентрацию массы.
– Что это за фигня?
[Недостаточно информации. Но вариант с естественным спутником можно исключить.]
– Это не планета?
[Верно. Масса слишком диффузная.]
Я жалел о том, что не могу поговорить об этом с кем-то, кроме Гуппи. По нашему плану в системе Глизе 54 должны были построить вторую группу Бобов и отправить ее вслед за первой. Так что где-то через полгода у меня будут гости. Надеюсь, новый Боб принимает мои сообщения и прекрасно понимает, как нужно подходить к системе.
Я сидел в шести миллиардах километров от местного солнца, в одном из самых пустых кусков космоса, который можно себе представить, и поэтому испытал шок, когда включилась сигнализация опасного сближения с объектом.
Я увеличил свою частоту до максимума и начал анализировать сигналы. Что-то с высокой скоростью приближалось ко мне. И это что-то, похоже, было оснащено очень хорошо замаскированным реактором, потому что его обнаружил суддар. Быстрая последовательность вычислений показала, что победить в этой гонке мне не удастся: оно – или они – приближались слишком быстро. Пора применить испытанную тактику запутывания следов. Я понятия не имел, какой маневренностью обладает этот объект, поэтому выбрал консервативный вариант и начал ускоряться, двигаясь под углом в тридцать пять градусов к траектории чужаков.
Другие корабли перешли к ответным действиям почти мгновенно, и это подсказало мне, что у них есть суддары: если бы их приборы были ограничены скоростью света, то корабли могли бы отреагировать на мой маневр только через час.
Картинка складывалась постепенно, в течение нескольких часов. Как и в шахматной партии, все фигуры уже стоят на доске, и никаких сюрпризов не предвидится. Смогу я проскочить или нет, решат законы физики. Однако уже было очевидно, что корабли подойдут… ну… очень близко.
Этот момент настал почти через сутки. Все это время я сканировал чужаков, используя все, что было в моем распоряжении. Суддар и видеокамеры подтвердили присутствие шести кораблей: пять были очень похожи на разбитый грузовой корабль, а один, честное слово, напомнил мне миниатюрную «звезду смерти». «Миниатюрная» – понятие относительное: диаметр этой штуки составлял около полукилометра. Вместо вставленной «тарелки», как у корабля из «Звездных войн», у нее была плоская секция, напоминавшая решетку. Я надеялся, что и функция у этого корабля другая.
Наконец, законы физики и реальность четко изложили свое мнение, и я понял, что проплыву менее чем в десяти километрах от этих кораблей. Для меня это было почти впритык, но я не возражал.
Когда я подходил к точке максимального сближения и уже готовился показать виртуальный нос своим преследователям, я заметил, что начинающая «звезда смерти» поворачивает ко мне свою стену-решетку.
– Гуппи, можно что-нибудь сделать со щитами?
[Все ресурсы уже задействованы по максимуму.]
По моим подсчетам, я мог немного повилять, не теряя своей форы, и поэтому немедленно начал маневры. Однако другие выполнили те же расчеты. «Звезда смерти» просто подождала, пока я не потрачу все свое преимущество, а потом прицелилась прямо в меня.
Решетка засветилась, а затем произошел…
[Внимание! Репликант-контроллер вышел из строя. Двигатель вышел из строя. Требования программы самоуничтожения выполнены. Начинаю перегрузку реактора…]
Через несколько минут Райкер собирался навестить наших родственников в ходе сеанса видеосвязи. По молчаливому соглашению между нами, «лицом» Боба был именно он. Мы не хотели запутать, или, что еще хуже, напугать потомков нашей сестры, но все Бобы по возможности подключались, чтобы послушать разговор. Такие встречи напоминали нам о том, что раньше мы были человеком и оставили свой след во вселенной. Ну ладно, след оставили наши сестры, но почти одно и то же.
Как обычно, клан Бобов представляла Джулия. Люди входили в кадр и выходили из него, бросали реплики или махали в камеру. Обычный организованный хаос, практически нормальная жизнь любой семьи. Немного повзрослевший Джастин уже не хотел сидеть на коленях у матери и постоянно бегал за вещами, которые мечтал показать дяде Уиллу. Каждый раз, когда Джастин появлялся в кадре, он вызывал у меня улыбку. Благодаря бесконечному запасу энергии, абсолютному интересу ко всему и полному неведению относительно того, в какой опасный постапокалиптический мир он попал, Джастин стал любимцем всех Бобов:
– Уилл, скоро у тебя будет трое новых правнуков, – радостно улыбнулась Джулия. – Здесь столько места – тут совсем не так, как на Земле. Нам уже не кажется, что заводить детей – это грех.
Уилл рассмеялся.
– Джулия, скоро мы пришлем вам еще людей. Но даже если мы поселим на Ромуле всех оставшихся колонистов, на планете все равно не будет тесно. У вас новая планета, новый старт.
– Но у нас нет динозавров! – надулся Джастин. – Хочу динозавров!
– Прости, курсант, но они только на Вулкане, – ответил Уилл. – Когда вырастешь и у тебя будет собственный корабль, слетаешь туда и посмотришь на них.
– Если они еще останутся, – негромко заметил кто-то из родственников.
Джулия повернулась и свирепо посмотрела на него. Мужчина покраснел.
– Говард говорит, что колонисты из СШЕ стараются не влиять на экосистему, – сказал Уилл, пытаясь снять напряжение. – Насколько я понимаю, Шпицберген и ВЕРА должны поступать так же.
– Лично я этого не вижу, – возразил мужчина.
– Ричарда очень волнует эта тема, – смущенно сказала Джулия. – Не говори с ним об этом, а то он раскипятится.
Райкер тут прислал мне сообщение: «У вас там проблемы с этим?»
Я отправил ответ: «ВЕРА постоянно пытается урвать побольше. Я уже несколько раз конфликтовал с Кренстоном по этому поводу, так что слова Ричарда меня не удивляют. Я займусь этим вопросом».
– Ричард, Говард следит за ситуацией, – сказал Уилл в камеру. – Он пресечет все это на корню. Перед эмиграцией анклавы подписывают соглашение относительно таких вещей, как права человека и освоение планеты.
Ричард кивнул, и разговор свернул на другие темы.
Беседа слишком скоро завершилась, но видеоролики мы архивировали, и у них было очень много просмотров в БобТьюбе.
Но эта тема с колонией ВЕРА не давала мне покоя. От Кренстона реально был только один геморрой.
Шестнадцать беспилотников-наблюдателей плавно поднялись над своими колыбелями и разлетелись в разные стороны, заняв позиции по периметру Площадки. Я посмотрел на Гуппи.
– Все в порядке?
[Никаких проблем не обнаружено. Все параметры в норме.]
Компьютер, управляющий системой наблюдения, был гибридом искусственного машинного интеллекта и ГУППИ, который разработал Боб в системе Дельта Эридана. Он сочетал в себе быстрые рефлексы и многозадачность настоящего ИИ со способностью принимать решения, которой обладали репликанты. Кроме того, ему никогда не было скучно, и он не просился в отпуск.
Вот еще одна задача, которой теперь мне не придется заниматься. Список дел наконец-то начал уменьшаться. Великолепно.
– Ну ладно. Пусть поработает пару дней; мы выясним, насколько загружен процессор, и тогда добавим в систему охотников на купидонов.
[Охотники действуют автономно.]
Это так. Охота на купидонов – крайне специализированная задача, и ИМИ обладали достаточным уровнем интеллекта, чтобы с ней справляться.
– Да, но центральный контроллер может заниматься расписанием, техобслуживанием и ремонтом, а также собирать статистику. Уверен, Бриджит захочет узнать, уменьшается ли число контактов с купидонами.
Гуппи кивнул. Саркастичная улыбка на его лице – наверняка лишь плод моего воображения. Может ли рыба вообще выглядеть саркастичной?
И, кстати, о Бриджет… э-э… то есть о докторе Шихи. Мне нужно позвонить. Я попросил ее провести небольшой химический анализ одного вещества.
– Шихи.
Бриджет появилась в окне, затем вышла из кадра. Меня поражала энергичность этой женщины: она никогда не сидела на одном месте и, похоже, постоянно занималась несколькими делами одновременно.
– Привет, Бриджет, это Говард.
Доктор Шихи вернулась в кадр и села перед телефоном. Ее лицо вспыхнуло от радости. За последние полгода мы с ней подружились. Мне было приятно сделать перерыв в общении с Бобами и поговорить с ней. Когда она была рядом, я старался не думать об
– Вам, наверно, будет приятно узнать, что зачет эта штука сдала. Никаких следов метилового спирта. Она абсолютно съедобная. – Доктор Шихи ухмыльнулась. – Но вот хорошая она или нет – это другой вопрос…
Бриджет взяла бутылку, которую я доставил ей днем ранее, налила из нее немного жидкости в пластиковый стаканчик и отсалютовала им мне.
– Кахирака, – сказала она и одним глотком выпила жидкость.
Я внимательно наблюдал за ней: мне хотелось увидеть, застынет ли она, расплавится или воспламенится. Шихи проглотила жидкость, с шумом втянула в себя воздух и сказала:
– Мягкая штука.
– Серьезно?
– Нет. – Бриджет поморщилась. – Это не растворитель, но и не ирландский виски. Вы взяли дубовые бочки, так что ирландским этот напиток не будет никогда. Но если прищуриться, посмотреть на него искоса и крикнуть «ля-ля-ля!» – то можно сделать вид, что это виски.
Я кивнул.
– Да, я применил метод ускоренной выдержки, так что чудес от него не ждите. При переходе к промышленному производству я выдержу его подольше. Кроме того, Райкер считает, что сможет отсканировать для меня образцы бочек из-под хереса.
– Неплохая идея. – Бриджет посмотрела на меня искоса. – Вам партнер не нужен?
– Конечно, кто-то же должен таскать бочки. – Я ухмыльнулся. – Но если вы серьезно, то я не откажусь от помощи. Кроме того, я звоню вам насчет проекта «Питер».
– То-о-очно. Ну что, Питер и его потомки радостно жуют плющ и с максимальной скоростью превращают его в новых кроликов. Все в выигрыше – кроме самого плюща.
– Супер. – Я кивнул, а затем открыл на экране изображение. – Другая новость: я создал небольшой беспилотник, предназначенный для охоты на взрослых купидонов. Вы же не думаете, что их уничтожение сильно повлияет на экосистему?
– Все верно, о великий электронный мозг. На самом деле купидон – главный хищник. Возможно, его истребление приведет к взрывному увеличению численности обычных хозяев купидона, но я предполагаю, что с ними разберутся хищники обычных размеров.
– М-м, отлично. Я добавлю их в центральную систему наблюдения. А вы должны сообщить мне, сколько машин вам нужно.
Бриджет кивнула и посмотрела на растворитель, покручивая стаканчик в руках. Надеюсь, она думала о том, чтобы сделать еще один глоток, а не опасалась за свое здоровье.
– Что означает слово «кахирака»?
– Это «стулья» на ирландском.
– Стулья? Вы, ирландцы, пьете за стулья?
Бриджет рассмеялась.
– Есть одна история – скорее всего, выдуманная…
Я замахал рукой, призывая ее продолжать.
– Ладно, но помните: вы сами меня попросили.
Она уселась поудобнее и подлила себе растворителя.
– Один британец приехал в Рослэр, что в графстве Уэксфорд, и остановился в местной гостинице. Он немного выпил, потом еще немного, а затем решил подружиться с местными и спросил у официантки, как по-ирландски будет «cheers».
Бриджит лукаво улыбнулась.
– Но вы же знаете, как британцы уродуют английский язык. Официантке показалось, что он сказал «chairs», вот она ему и ответила. Британец поставил выпивку всем присутствующим, поднял свой бокал и сказал: «Кахирака!»
Я усмехнулся. Бриджет сурово посмотрела на меня.
– Эй вы там, на первом ряду, потише. В общем, завсегдатаи недоуменно переглянулись, а затем тоже выпили. Потом Пэдди повернулся к Шону и спросил: «Это что такое было, черт побери?» Шон пожал плечами и ответил: «Откуда я знаю? Но пока он платит, я даже за коров буду пить».
Я рассмеялся.
– У меня тоже есть пара анекдотов про ирландцев.
– Даже не думайте. – Бриджет ухмыльнулась мне, и внезапно я пожалел о том, что я уже не человек.
– Стефан, это Бриджет. Бриджет, это Стефан.
Стефан протянул руку, и Бриджет ее пожала. Они повернулись ко мне – ну, то есть к беспилотнику, из которого я наблюдал за ними. Новая модель была чуть крупнее теннисного мяча и поэтому могла залетать в здания. Мне говорили, что голос звучит, как из жестянки, но это я переживу.
Я опустился на уровень, подходящий для разговора, и они сели. Я уже отправил наш заказ официанту, поэтому бокалы с пивом прибыли немедленно.
– Так что за повод? – спросила Бриджет, переводя взгляд с меня на Стефана.
– На самом деле, никакого. Нет, я не собираюсь захватывать власть в колонии. Господи, зачем мне это вообще? – Я рассмеялся. У Стефана дернулся глаз: похоже, мой металлический смешок ему не очень понравился. – Эта планета просто восхитительна – тут есть бронты и другие динозавры, рапторы, плющ, купидоны и все остальное. И если я не занимаюсь всеми этими интересными вещами, то в основном координирую свои действия с вами. Члены комитета, похоже, совсем не хотят делиться информацией, и за это мне иногда хочется надавать им оплеух.
– То есть тут вы создаете неофициальные каналы? – Лицо Стефана медленно расплылось в улыбке.
– Вроде того. Просто чтобы ускорить процесс, сами понимаете.
Стефан посмотрел на Бриджет.
– Кролики – ваша идея? Неплохо. В этом месяце я несколько раз ел рагу из кролика.
Рассмеявшись, Бриджет повернулась ко мне:
– Я же говорила.
Она раскрыла свой планшет и положила его на край стола, а затем кивнула на него, глядя на беспилотник. Я понял намек и, подняв беспилотник к потолку, передал на экран планшета свое изображение.
– Так лучше?
Оба моих друга ухмыльнулись.
– Ты все равно урод, – сказал Стефан.
Это был отличный день.
[Входящее сообщение от Лина.]
– От Лина? Ни фига себе! Включай.
Я совсем недавно получил радиосообщение от Лина относительно Эпсилона Индейца и МК. К сожалению, Лин покинул систему Эпсилона Индейца, не успев получить мои схемы УППСа, и теперь отставал от своих летящих со скоростью света отчетов не больше, чем на несколько месяцев. Я улыбнулся. Нам будет о чем поговорить.
В исходном сообщении Лин подробно описал свою встречу с Генри Робертсом, австралийским репликантом – репликантом, который официально не существовал.
Гуппи открыл для меня письмо. Фактически, это была оперативная сводка. До прибытия Лина оставалось еще несколько дней, а его виртуальной реальности уже тридцать с лишним лет.
Я отправил ему письмо, в которое вложил обновления ВР. Когда он прилетит сюда, я начну строить для него УППС.
Лин с кружкой кофе в руках сел в кресло и положил ноги на стол. Я удивленно посмотрел на него.
– Да ладно, Билл, – рассмеялся Лин. – Весь виртуальный ущерб я ликвидирую.
Я ухмыльнулся.
– Мама нас такому не учила.
Лин закатил глаза, но ноги все-таки снял, а затем создал себе скамеечку для ног и устроился поудобнее.
– Новая ВР мне нравится. Неплохая работа.
– Ее делал не только я, Лин, все прислали свои модификации. Боб-1 создал целую отдельную ветку в Дельте Эридана – еще до того, как мы подключились друг к другу, и благодаря этому появились отличные, детализированные ВР.
Лин заерзал, пытаясь сесть поудобнее. Возникла небольшая пауза.
– Так, пока я не взорвался… Что это за история с МК? Ты в самом деле назвал планету «Машина клоунов»? – ухмыльнулся я.
– Ага. – Лин улыбнулся в ответ. – Ты диаграмму с орбитальной механикой видел? Планета – спутник местного гиганта; ее орбита и ось отклонены на девяносто градусов от нормального положения. Попробуй представить себе путь, который она проходит за год.
– Она пригодна для жизни?
– С формальной точки зрения – да. Воздух, нормальный, гравитация в норме, биосистема совместима с земной. Но жить там я бы не хотел.
– М-м… С другой стороны, запаса планет, подходящих для колонизации, у нас нет. Наверняка один из анклавов выберет ее.
Лин кивнул. Вид у него был задумчивый, и я понял, что он хочет поговорить о Генри. Я подождал, пока он соберется с мыслями.
– Ну что, Билл, я тут поработал с Генри. Ты же ознакомился с моими отчетами?
– Поскольку у Генри не было ВР, у него развился психоз, и он начал выполнять искаженную версию полученных инструкций. Ты извлек его матрицу из найденной структуры и создал ВР для него, а затем устроил ему самопальную психотерапию.
Лин кивнул.
– Я довел его до того момента, когда он понял, что произошло. Теперь он живет в нашей реальности, однако его состояние по-прежнему очень нестабильно. В любой момент у него может начаться паническая атака, и если это происходит, он возвращается на свой парусник.
– Ясно. А что запускает эти атаки?
– У него агорафобия – и это немного странно, ведь жить на крошечном корабле посреди океана он не боится. – Лин закатил глаза. – И еще ему не нравится Гуппи. – Похоже, что у австралийцев было то же название для интерфейса ГУППИ, что и у ВЕРА…
– На самом деле все наоборот, Лин. Я потом тебе расскажу. Если вкратце, то австралийцы первыми это придумали. Продолжай.
Лин недоуменно посмотрел на меня, но, похоже, решил не спорить.
– Э-э… в общем, Робертса пытали воображаемые существа, похожие на рыб. Я пытался сделать его невосприимчивым к присутствию Гуппи. Мне повезло в том, что мы выбрали для Гуппи облик Акбара. Генри смотрел «Звездные войны», и ему кажется, что это смешно.
Я покачал головой:
– Невероятно. «Звездные войны» и «Звездный путь» сняты более ста лет назад, а люди до сих пор их смотрят.
Лин пожал плечами:
– Когда Изначальный Боб был взрослым, по телевизору все еще показывали «Волшебника из страны Оз» – ту версию, где играла Джуди Гарланд. Какая разница?
Я взмахнул рукой, признавая его правоту.
– То есть ты модернизировал ВР Генри и его «железо»? Так давай приведем его сюда.
Лин кивнул и на миг замер, а когда его аватар ожил, в ВР появился еще один человек. Генри был ниже ростом, чем Боб, подтянутый, с редкими темными волосами. У меня реально закружилась голова: впервые рядом со мной находился человек, который не был Бобом. Да, я участвовал в видеоконференциях, но это совсем другое. И не важно, что мы в ВР: Генри был здесь.
Я перевел дух, а затем протянул ему руку.
– Привет, Генри. Добро пожаловать во вселенную Бобов.
– Куда? – спросили Лин и Генри, синхронно выпучив глаза.
– Долго рассказывать. – Я рассмеялся. – Генри, слушай, я дал тебе твой собственный домен и брандмауэр – ради нашей общей безопасности. Но у тебя будет доступ ко всем общим возможностям БобНета, и в том числе к нескольким блогам. Советую приступить к чтению. И к тебе это тоже относится, Лин. Ты сильно отстал.
Явившийся по моему вызову Дживс предложил Генри кофе. Генри ахнул.
– Это, э-э… – протянул он, указывая на Дживса.
– Ага. Джон Клиз. – Я ухмыльнулся и посмотрел на Лина. – А у тебя Дживса нет?
Лин покачал головой:
– Он в мою ВР не вписывается.
Тем временем Генри взял чашку с кофе.
– А можно что-нибудь в него влить – для крепости? – спросил он.
Я кивнул Дживсу, и он достал бутылку виски. Один глоток, и Генри повеселел.
– Разумом я понимаю, что все это – виртуальная реальность, – сказал Генри, усаживаясь. – Но она просто удивительна. Я бы ни за что не отличил ее от «настоящего» мира. – Он повернулся к Лину. – Не обижайся, Лин, но в твоей ВР есть недостатки.
– И это не удивительно, Генри, ведь Билл и все остальные тридцать лет работали над этой технологией, пока меня не было, – отмахнулся Лин.
– Хм, ну ладно. Похоже, мне нужно почитать документацию. А сколько людей помещается в сеансе виртуальной реальности?
– Генри, все зависит от параметров компьютера, – ответил я. – Здесь, в системе Эпсилона Эридана, у меня мощная система, специально рассчитанная на то, чтобы выполнять функции сервера. Я устраивал бейсбольные матчи и встречи, в которых участвовали десятки Бобов. – Я перевел взгляд с Генри на Лина. – Вам, парни, нужно заняться самообразованием. Лин, я уже начал строить корабли последнего поколения для вас обоих. Генри, сам решай, что ты хочешь делать. Я понимаю, что у тебя проблемы, с которыми нужно разобраться. Можешь не спешить. Впереди у нас вечность – в буквальном смысле слова.
Генри, похоже, был потрясен. Вероятно, до него только сейчас дошло, что мы, репликанты, бессмертны.
Несколько Бобов нового поколения начали называть людей «эфемерами». Я не собирался читать им нотации, но мне казалось, что это презрительный и дегуманизирующий термин.
Я поставил кружку с кофе на стол и подался вперед.
– Генри, если у тебя будет свободное время, то я бы с удовольствием побывал на твоем корабле. Общаясь с Лином, ты, возможно, уже понял, что в морском деле мы полные профаны. Кроме того, мне хотелось бы познакомить вас с последними новостями.
Генри неуверенно улыбнулся. Лин кивнул ему, и они исчезли.
Я с нетерпением ждал того дня, когда пройдет следующее собрание Бобов.
Бастер нашел себе подругу. Они с Архимедом работали над каркасом для палатки, а женщины тем временем шили полог. В центре Камелота теперь повсюду стояли палатки, и я уже начал замечать различия в их дизайне. Архимед переделывал свою уже в третий раз, и это приводило Диану в ярость. Мы с ней редко сходились во мнениях, но в данном случае я ее понимал.
Это была мирная, пасторальная сцена – если бы не разгуливающие повсюду вооруженные дельтанцы. Они, конечно, всегда были вооружены, но если в прошлом они применяли оружие только на охоте или для защиты от гориллоидов, то в последние годы начали использовать его и в стычках с соплеменниками.
Мы с Марвином сидели посреди ВР-деревни и наблюдали за происходящим. Теперь ВР в режиме реального времени отражала все, что происходит в Камелоте – более того, в поселении осталась лишь пара «мертвых зон», где мне не удалось тайком установить камеру.
Рукой, в которой он держал бокал с коньяком, Марвин указал на группу молодых дельтанцев. Привычку пить коньяк он перенял у Говарда, который сидел на Вулкане, и меня до сих пор это забавляло.
– Значит, теперь в Камелоте есть уличные банды, – заметил он. – И чем они занимаются – угоняют типи?
В ответ я закатил глаза и кивнул.
– Все это началось совсем недавно, – сказал я. – Кажется, это связано с плотностью популяции. Им и так уже тесно, а палатки занимают больше места, и от этого становится еще хуже.
– У каждого события есть побочные эффекты, – с улыбкой сказал Марвин. – Ты заметил, что банды обоеполые?
– Угу. Социологи наверняка могли бы что-нибудь сказать на этот счет, но в библиотеках данных на эту тему немного. Марфин фыркнул.
– Такую тему исследований теисты не одобрили бы.
– И очень жаль, – кивнул я. – В прошлый сезон спаривания уровень агрессии был значительно выше, чем раньше. Двое дельтанцев погибли от ран. А теперь еще начались поединки между хексги. Это меня беспокоит.
– Можно приложить кого-нибудь снарядом…
– Не смешно, Марв.
Марвин пожал плечами. Он знал, что после изгнания я не показываюсь на глаза дельтанцам. Если бы кто-то из них увидел боубэ, то, возможно, решил бы посчитаться с Архимедом, мне этого не хотелось.
– С другой стороны, Боб, данные проблемы связаны с увеличением численности дельтанцев. И они гораздо лучше тех проблем, которые у них были раньше.
Очевидная попытка Марвина повысить мне настроение вызвала у меня улыбку. Но он прав: когда я только нашел дельтанцев, они медленно вымирали. Рост численности – при всех его минусах – бесконечно лучше вымирания.
– Так что будем делать?
– Ничего – по крайней мере, сейчас. Меня изгнали, помнишь? – Я пожал плечами. – Пожалуй, настал тот момент, когда я должен сойти со сцены и позволить дельтанцам самим решать свою судьбу. Я уже говорил об этом, но, похоже, мне казалось, что данное решение я приму сам.
Я криво ухмыльнулся Марвину, и он расхохотался.
– Все родители наверняка так и думают.
Я бежал и чувствовал, как ветер ласкает мое лицо. Это было совсем не похоже на ВР. Буллвинклем я управлял напрямую – ну, как бы – и он бежал по поверхности Рагнарёка. Я легко сохранял скорость в семьдесят километров в час, и на этой скорости рефлексы андроида позволяли легко координировать движения конечностей.
Система была далеко не идеальной. Чтобы она работала, я отправил вслед за лосем два беспилотника, которые обеспечивали радиосвязь между мной и Буллвинклем прямо через УППС. Это была, скорее, экспериментальная модель, чем рабочий вариант, – но благодаря ей я присутствовал на поверхности планеты в виде физического объекта.
Подбежав к точке с выбранными координатами, я притормозил и насладился тем, как плавно мышцы двигаются под кожей. Мне вдруг пришла в голову мысль о том, что именно такого уровня детализации не хватало в моей ВР. Это нужно исправить. В любом случае, ВР давно следовало обновить.
Я остановился на краю лужайки, увеличил изображение и изучил смесь мхов и лишайников. В ходе абсолютно брутальных и бессердечных скрещиваний мне наконец удалось вывести гибрид, способный выжить в этой атмосфере. Поначалу выживало менее 1 % моих подопытных, но результат, который находился передо мной сейчас, свидетельствовал о том, что усилия были не напрасны.
Зеленая область поглощала углекислый газ и выделяла кислород – да, только днем, но созданный мной гибрид ночью спал и поэтому почти не нуждался в кислороде. Каждый год площадь зеленой зоны могла увеличиваться вдвое, и поэтому я старался располагать свои гибриды так, чтобы они не мешали друг другу. Я продолжу сажать мхи и лишайники, и лет за десять половина планеты станет зеленой. А еще через десять лет уровень кислорода повысится настолько, что люди смогут дышать местным воздухом.
У атмосферы были и другие недостатки. Слишком много углекислого газа, мало азота, чрезмерное количество метана и другой органики. Но у меня были проекты, которые позволят решить и эти проблемы.
Недавно я поместил в местных морях образцы водорослей, способных к фотосинтезу. Жаль, что этот «импортный товар» легко подавит местные формы жизни, которые только начали тут закрепляться, но они бы все равно не выжили, столкнувшись с морской флорой и фауной Земли. Человечеству по-прежнему не хватало новых планет, пригодных для цивилизации, поэтому терраформирование оставалось моей главной задачей.
Лет через пятьдесят у меня будет планета, по которой люди смогут ходить без средств защиты. Отлично.
А пока что вся планета была в полном распоряжении Буллвинкля. Моря еще не превратились в океаны, хотя я собирался сделать это в течение ближайшей пары лет. Но пока этот момент не настал, я мог оказаться почти в любой точке Рагнарека, дойдя до нее на своих двоих… э-э… то есть на четырех. Я выбрал новую зону, которую нужно осмотреть, и нажал на газ.
– Круто, черт побери! – воскликнул Гарфилд и закрыл видеоролик. – А мне можно попробовать?
– Тебе не кажется, что это слишком личное? Построй своего зверя. Можно даже не лося.
– Да, Билл, я как раз об этом думал. Но почему не выбрать аналог человека? Разве не в этом смысл?
Я махнул в сторону окна с видеозаписью.
– Да, конечно, но двуногость на порядок увеличила бы требования к обратной связи, и при этом уменьшилось бы место, где можно разместить процессоры. Но до андроидов я еще дойду, не сомневайся.
Гарфилд кивнул и задумчиво потер подбородок.
– Хм… А я всегда хотел летать…
Десять новых Бобов с бокалами в руках собрались за столом. Теперь моей стандартной ВР был паб. Парк мне надоел, и особенно я устал от дурацких гусей.
– Выпьем за освобождение 82 Эридана, – сказал я, поднимая бокал.
– За освобождение? – ухмыльнулся Локи. – А система когда-то была нашей?
– Не спорь, Локи, это просто образное выражение. В нем не обязательно должен быть смысл.
Раздался смех. Бобы подняли свои бокалы в ответ.
Эти десять Бобов должны были стать второй ударной группой, которая отправится к системе 82 Эридана. Наша первая попытка захватить ее, в общем, закончилась ничем. Насколько нам было известно, всех Медейрушей в системе мы убили, но из наших там остался только Хан, и он не мог в одиночку противостоять автоматизированному оружию. На этот раз двое наших будут управлять грузовыми кораблями – я погрузил на них множество инноваций и целую тонну снарядов. Теперь врагу не удастся задавить нас числом.
Это был не просто вопрос гордости: Майло, пока его не торпедировали, нашел не одну, а две планеты, пригодные для жизни, и если не остановить Медейруша, он создаст в системе гарнизон, готовясь к прибытию колонистов из страны, которой уже не существует. Мы должны были отбить у него систему.
По просьбе Хана я загрузил в одну из матриц его сохраненную копию. Похоже, что этой части фамильного древа Бобов нравились злодеи, потому что этот репликант немедленно взял себе имя «Локи». Я мечтал увидеть встречу Бобов, на которую придет не только он, но и Тор.
Кроме того, в один из новых кораблей я поместил сохраненную копию Элмера. Его первыми словами стала цитата Аль Пачино. Я его понимал. Ты, как и Том Круз, должен возвращаться до тех пор, пока не победишь.
Мы выпили, поговорили, а затем настала пора прощаться. Бобы зашли в особую ВР, созданную для их группы, и отправились заниматься генеральной уборкой в системе 82 Эридана.
Я поднял руку над головой и нажал кнопку. Вместо обычного противного гудка заиграла старая американская мелодия.
Толпа Бобов, уже приготовившаяся меня освистать, разразилась хохотом.
Я улыбнулся.
– Это просто чтобы вы не расслаблялись. Так, сначала официальные объявления. Наверняка вы уже слышали про Лина и Генри Робертса. Ну так вот, Генри решил, что он уже готов общаться с нами, так что Лин приведет его сюда. Ведите себя вежливо, ладно?
Ответом мне стали вопли и остроты. Я отправил сигнал Лину, и через секунду он вместе с Генри появился на месте встречи.
Эффект был мгновенным. Бобы умолкли и уставились на них. Я ухмыльнулся, прекрасно понимая, что они сейчас чувствуют. Мы, Бобы, были похожи и отличались лишь наличием или отсутствием усов и бород, поэтому узнавали друг друга по меткам метаданных. А вот это лицо было другим.
Это было лицо не-Боба.
Генри посмотрел по сторонам.
– Какая неловкая ситуация.
Он сказал именно то, что нужно: все рассмеялись и пошли к нему, чтобы поздороваться. Я испугался, что у Генри начнется паническая атака, но он выдержал.
Я выждал несколько миллисекунд, а затем дал еще один гудок, призывая всех к порядку.
– Еще один важный вопрос: возможно, вы уже слышали о том, что в систему 82 Эридана отправилась вторая экспедиция. Ее возглавляет Локи. Скоро мы вломим Медейрушам.
Когда радостные вопли смолкли, я продолжил.
– Последний пункт в списке: хочу напомнить вам о наших регулярных бейсбольных матчах. Приходите все. Вы знаете, почему я этим занимаюсь. Будете ли вы участвовать, решать вам.
Я повернулся и свирепо посмотрел на Гарфилда.
– А анонимному троллю, который внес в повестку дня предложение по созданию хоккейной лиги, я отвечаю «нет!».
Гарфилд ухмыльнулся, и толпа захохотала.
Мы с Бриджет внимательно следили за Баттеруортом. Он осторожно сделал глоток, отодвинул бокал от себя и внимательно на него посмотрел. Черт побери, у него была одна из самых невозмутимых физиономий, которые я когда-либо видел. И еще, возможно, у него была луженая глотка. С таким же выражением лица он мог пить обычную воду.
– Ну? – Бриджет подалась вперед, теряя терпение.
Я ухмыльнулся. Лично для меня этот проект был интересным делом, возможностью оказать услугу полковнику, но для Бриджет он – потенциальный источник дохода. Нам, Бобам, капитализм не нужен, но для людей деньги оставались универсальным механизмом, который приводил в действие весь остальной мир.
Баттеруорт бросил взгляд на Бриджет, а затем посмотрел на экран, в котором был я.
– На самом деле неплохо. Это определенно ирландский виски. Кроме того, «Джеймсон» уже закончился, я остро ощущал его отсутствие.
– То есть вы думаете, что он будет пользоваться спросом?
Бриджет нависла над ним, словно пес, который надеется выпросить лакомство.
– Несомненно. Как вам известно, у нас уже есть несколько пивоваров и пара маленьких винокурен, но это первый крепкий напиток, который не представляет собой угрозу для общественной безопасности.
Бриджет повернулась к моему изображению на экране планшета и ухмыльнулась. Похоже, дело было на мази.
Баттеруорт помахал пустым бокалом.
– Я бы попросился к вам в партнеры, однако в моем положении это невозможно: все скажут, что это конфликт интересов. Ограничусь ролью покупателя.
Бриджет поняла намек и снова наполнила бокалы. Я налил себе коньяка и приготовился сказать тост.
Бриджет рассмеялась, не успев прожевать еду, и ей пришлось схватить салфетку. Мы ужинали в «Тенистой лужайке», одном из лучших ресторанов Площадки. Ну ладно, в одном-единственном ресторане Площадки. И под «мы» я имею в виду ее: я был лицом в ее планшете, который она поставила на противоположном конце стола. Я выбрал для себя такие же блюда, как и у нее, но виртуальные. Они оказались весьма неплохими. Похоже, я умею готовить.
– Значит, Кренстон строго-настрого запретил тебе продавать выпивку на территории ВЕРА? – Бриджет закатила глаза и положила салфетку.
– Ага. Похоже, что крайне религиозные люди не одобряют крепкие напитки. Кто бы мог подумать?
– Значит, мы должны забыть про целый сектор рынка?
Я недоверчиво посмотрел на нее.
– Нет, конечно. Просто нужно найти местного дистрибьютора. Сухой закон никогда и нигде не работал.
- Я ухмыльнулся.
– И, странное дело, выпивка всегда пользовалась спросом.
– Как там урожай картофеля? – Бриджет прожевала кусок бифштекса из бронтозавра и подалась вперед, положив локти на стол.
– Ну, картошку я выращиваю уже больше года, – отмахнулся я.
– Этот урожай отличается только тем, что он не является общественной собственностью. И с ним все нормально. В течение полугода у нас уже будет партия водки на продажу.
– Всегда хотела подавать людям дурной пример, – рассмеялась Бриджет.
- И теперь я барон бухла. Баронесса.
Я поднял бокал в честь нее. Сегодня, по торжественному случаю, вместо коньяка я пил виртуальный виски.
– За нас, малыш.
Выпив, Бриджет поставила рюмку и сказала:
– Ты так и не ответил на мой вопрос.
– Какой вопрос?
– Это деловой ужин или свидание?
– Да.
Она улыбнулась мне. Черт побери, какая же у нее улыбка.
– Прямо сейчас я очень доволен, – ухмыльнулся я.
Гарфилд на миллисекунду попытался принять невозмутимый вид, но никого этим не обманул.
Прямо перед нами двигатель для астероидов изменял вектор приближения одного из наших айсбергов. Данный случай отличался от всех остальных тем, что ни одна часть двигателя не прикасалась к айсбергу. Сегменты двигателя были равномерно размещены вокруг центра тяжести астероида и удерживались на месте благодаря индивидуальным двигателям ВСПЛЕСК. Вся система в целом создавала еще одно поле ВСПЛЕСКА, которое влияло на весь астероид.
Взаимодействия были комплексными, и несколько наших экспериментов закончились неудачей. Но данная система прошла тесты, и сегодня мы впервые проверяли ее в полевых условиях. Все параметры были в норме, и изменение пути астероида шло по плану.
Наконец Гарфилд сказал:
– Готово. Выключаем.
– Великолепно. Выжди минуту, убедись, что объект не дрейфует, затем собери сегменты двигателя.
Гарфилд кивнул. Через минуту двадцать отдельных сегментов двигателя покинули свои места над айсбергом, сложились в стопку, словно тарелки, и перешли в режим ожидания.
В окне видеотрансляции айсберг аккуратно вышел на траекторию, которая проходила по самому краю атмосферы Рагнарека. В нужный момент серия взрывов превратит айсберг в кубики льда, которые за несколько недель растают и прольются дождем на поверхность планеты. Все как по учебнику.
Я посмотрел на большой кратер – постоянное напоминание об айсберге, который я упустил. Да, в куске материи, которая летит на орбитальной скорости, заключено много энергии, и то, что это лед, а не камень, не сильно улучшает дело. В кратере медленно формировалось новое море, которое я назвал «Яблочко».
– Гомера больше нет. – В мою ВР влетел Чарльз. В его глазах были слезы.
– Что значит «нет»? Он ушел? Покинул систему?
– Нет. Умер. Устроил перегрузку реактора и взорвал себя.
Чарльз стиснул кулаки. В глаза он мне смотреть не хотел.
– Как давно была создана его сохраненная ко…
– Он удалил сохранения – все до единой. Оставил нам вот этот файл. – Чарльз подтолкнул его ко мне и отвернулся.
Я посмотрел на Чарльза: он дрожал и еле сдерживал рыдания. Затем его изображение расплылось – мои глаза наполнились слезами.
Мы исполним последнее желание Гомера. Это нисколько нас не затруднит.
Через десять месяцев после того, как я покинул систему Глизе 877, пришло последнее радиосообщение Скромника. Фактически я только что увидел, как умираю. Жуткое ощущение, и испытать его еще раз мне совсем не хотелось.
Как выследили Скромника? Возможно, Другие перехватили его сообщения, ведь когда он оказался на противоположном конце системы, его сигнал должен был пройти через нее. Мы поставили шифраторы на все наши передатчики, так что насчет этого я не волновался, но гипотеза о том, что Другие просто засекли наши сеансы связи, не казалась чем-то фантастическим.
Больше меня тревожил вариант, в котором Скромник – просто закуска, а основным блюдом должен стать я. Если они обнаружили точку, где находился передатчик, то без труда выяснят, в каком направлении находится адресат. А если это так, то возможно, что прямо на меня летит армада чужих.
Как только мне в голову пришла эта мысль, я немедленно сделал крутой поворот направо с ускорением 10 g. Отлетев на несколько световых минут от прямой, соединяющей Глизе 877 и Глизе 54, я отправил беспилотник параллельно моему изначальному вектору. На той скорости, с которой я все еще двигался, беспилотнику не понадобится включать двигатель. Он может действовать с минимальной нагрузкой и тратить энергию только на поддержание связи со мной. Я хотел узнать, есть ли за мной погоня.
Кроме того, с помощью УППСа я отправил Марио пару комментариев и анализ ситуации. Мы должны учитывать вариант, что они выяснили, откуда летел Скромник. В принципе, если Другие завладели космической станцией, то рано или поздно они выяснят, что она была на связи с системой Эпсилона Эридана. А если они нашли станцию, на которой установлен УППС, значит, у них есть и он. Я посоветовал Марио заминировать станцию.
Я откинулся на спинку кресла и задумчиво выглянул в окно. За огромным, от пола до потолка, окном открывался зимний пейзаж, на котором не было ни одного объекта, созданного человеком. Высокие хвойные деревья на переднем плане постепенно уходили в поросшую лесом долину. Падающий снег ухудшал видимость, одновременно делая изображение похожим на открытку. Да, в моей ВР снег весной не таял, однако сугробы тоже не росли. Но кому нужен этот навязчивый реализм?
Я позволил себе удалиться от курса на тридцать световых минут, а затем снова повернул к Глизе 877. Если кто-то будет двигаться навстречу мне по моему изначальному вектору, беспилотник об этом сообщит. Если только не столкнется с чужаком. Против столкновения я не возражал: кинетическая энергия двух масс, движущихся в противоположных направлениях со скоростью около 0,75 С, создаст поистине незабываемое световое шоу.
Вздохнув, я повернулся к Гуппи:
– Анализ?
[Слишком много неизвестных факторов. Если суддар чужих обладает большим радиусом действия, чем наш, тогда они способны уничтожить беспилотник еще до того, как он их обнаружит. С другой стороны, возможно, что беспилотник недостаточно велик, чтобы они обратили на него внимание. Или, возможно, он их не заинтересует.]
– Я тоже так думаю. Видимо, Других не особо беспокоит благополучие других видов. И экосистем. И цивилизаций. Возможно, они похожи на боргов – и будут игнорировать нас до тех пор, пока мы им не понадобимся.
Гуппи промолчал. Да, я уже обновил его до третьей версии и увеличил объем его оперативной памяти, но собеседник из него по-прежнему был никакой.
На то, чтобы приблизиться к Глизе 877, понадобился месяц. Наверняка Скромник думал, что действует осторожно, но я повысил уровень осторожности в десять раз. Я запустил несколько беспилотников и приказал им ждать в двух световых часах от того места, где буду находиться я. Они просидят там неделю; я посмотрю, отреагирует ли кто-нибудь на них, и лишь потом их заберу.
Все прошло практически по плану. В основном. Я занял свою позицию и подождал, пока беспилотники соберутся в выбранной для них точке. Они подплыли к ней точно по графику. Я получил от них данные и приступил к недельному ожиданию.
Через два дня суддары беспилотников засекли флотилию Других. Как я и надеялся, Другие были слишком далеко, чтобы заметить меня. Обнаружить их напрямую я бы тоже не смог.
[То же построение, что и в прошлый раз.]
– Да, похоже, в этом они последовательны. Есть ли признаки того, что они нас обнаружили?
[Ответ отрицательный. Траектории сходятся на зондах.]
– Ну ладно. Взрывай зонды, и валим отсюда.
[Слушаюсь. Приказ об уничтожении зондов отправлен. Будем ждать подтверждения от суддара?]
– Да, но если Другие хотя бы намекнут на то, что могут изменить курс, сразу уходим.
Ровно в тот момент, когда я этого ожидал, зонды исчезли с экранов суддара. Мы развернулись и помчались прочь с максимальным ускорением в 10g.
Отправив Марио отчет и все необработанные данные телеметрии, я сам прошерстил всю информацию. Мы продолжали набирать скорость, уходя от Глизе 877, но я собирался в какой-то момент сделать петлю, чтобы подойти к системе «с севера» и еще немного пошпионить за Другими.
На голограмме медленно вращалось изображение внутренней системы. Первая интересная особенность – находящаяся на периферии каменистая планета.
– Ты смотри… – Я откинулся на спинку кресла и недоверчиво покачал головой.
Даже Гуппи, похоже, был поражен. Вероятно. Кто их знает, этих рыб.
[Планета полностью покрыта металлом.]
– Или полностью состоит из металла. А есть ли там, внутри, планета?
[Если такая огромная структура создана искусственно, то она – удивительное достижение инженерной мысли.]
Во мне вспыхнуло раздражение. Я – инженер, а Гуппи только что показал мне, что я облажался. Он, конечно, был прав: полностью покрытая металлом планета – возможно, с разветвленными подземными структурами – гораздо более логичный вариант.
Но вот проблема: мы не были в этом уверены. И я начинал подозревать, что именно такие потрясающие чудеса можно ожидать от Других. Я повернулся к главному объекту на экране:
– Это именно то, о чем я думаю?
[Судя по нашим данным, это – недостроенная сфера Дайсона.]
Угу. Поистине потрясающая штука.
На орбите недалеко от звезды царила бешеная активность: работающие термоядерные реакторы, радиообмен, излучение суддаров, летающие туда-сюда корабли с высоким альбедо. И это были еще мелочи. На орбите на равных расстояниях вокруг солнца висели огромные структуры. Анализ показал, что их сферическая кривизна соответствует радиусу их орбиты. Эти структуры фактически были зачатками сферы, которая окружит звезду.
– Ну что ж, теперь мы знаем, куда ушел весь этот металл. И можем предположить, куда… – Эту мысль я не смог закончить. – У тебя есть гипотезы о численности населения?
[Оценить численность невозможно, не обладая данными о биологии местных обитателей.]
Хм. Ну да, справедливо.
Я повернулся ко второй похожей на Землю планете в системе. Атмосфера мешала наблюдать за ней напрямую, но данные инфракрасного и спектроскопического анализа говорили о том, что воздух на планете пригоден для дыхания, хотя и сильно загрязнен. А температура на ее поверхности была практически смертельно опасной для человека.
– Я бы предположил, что это их родная планета. Думаю, они едва не погибли, устроив себе глобальное потепление, но затем выбрались в космос.
[Логично.]
Я – из чистого любопытства – начал строить симулятор, который позволил бы предсказать, как они собирают сферу Дайсона, сколько времени у них на это уйдет и сколько систем им нужно для этого разграбить. Да, мне приходилось делать большое количество допущений, но мне была нужна хоть какая-нибудь стартовая точка. Я с головой ушел в решение этой задачи, однако мои размышления прервал Гуппи.
[Тревога! Приближается неопознанный объект!]
– Да ты шутишь! Как они нас обнаружили? Я ведь даже радио не использую!
В каком-то смысле это было хорошо: это означало, что они не знают, в каком направлении мы движемся. С другой стороны, за мной гнались, а это было значительно хуже.
Я потратил несколько миллисекунд, анализируя данные, полученные с помощью суддара. Наш суддар, улучшенный Биллом, заранее предупредил меня о приближении врага. Снова та же формация, как и в двух прошлых случаях. По крайней мере, они действуют последовательно.
Они приближались сзади, так что наш традиционный трюк в данном случае отпадал. Меня ждет обычная напряженная гонка, в ходе которой станет ясно, у кого из нас ноги крепче.
Я немедленно доложил обстановку Марио с помощью УППСа. Кроме того, я запустил резервное копирование, намереваясь периодически его повторять.
Анализ данных и планирование заняли около двадцати миллисекунд. Я повернул свой корабль прочь от Глизе 877 и максимально раскочегарил двигатель. Любопытно, что Другие отреагировали не сразу: свой курс они изменили только после получасовой задержки. Оптика не заметила бы изменений так быстро, следовательно, радиус действия моего суддара был на тридцать световых минут больше, чем у них.
К сожалению, двигатели противника были на 2,5 g лучше моего: импульсные сигналы указывали на то, что Другие летят с ускорением в 12,5 g.
Эту гонку я проиграю.
Мне захотелось включить глушилку суддаров, но затем я мысленно дал себе по рукам. Эта глушилка похожа скорее не на маскировку, а на слепящий прожектор. Ее излучение будет для них словно маяк.
У меня оставалось только одно преимущество – разница в радиусе действия наших суддаров. Если я достаточно долго продержусь за границами их «зоны видимости», то, возможно, сумею затеряться насовсем.
В течение нескольких дней я несколько раз менял траекторию, двигался в случайно выбранных направлениях, но при этом постоянно стремился увеличить свой отрыв. Другие сокращали расстояние, а затем я делал рывок и снова его увеличивал. Тем самым я незаметно приучал их к мысли о том, что я действую по определенному шаблону, и ждал момента, когда они начнут предугадывать мои действия.
Наконец, они стали вести себя именно так, как я ожидал. Сделав очередной предсказуемый поворот, я вышел из зоны видимости их суддаров, а затем резко сменил курс и выключил все корабельные системы. По моим подсчетам, суддары Других не должны были меня обнаружить. Сейчас, когда мой реактор не работает, я должен стать невидимым, поскольку с такого расстояния оптика меня не заметит.
Три дня я дрейфовал, не желая привлекать к себе внимание. Вполне вероятно, что сейчас они поделили зону на квадраты и пытаются снова выйти на мой след. Но при той скорости, с которой мы двигались, объем, который нужно обыскать, с каждой секундой увеличивался быстрее, чем они могут его исследовать.
На четвертый день я собрал все свои данные и заметки, добавил свою сохраненную копию и отправил все Марио.
Но что-то не давало мне покоя.
Патрули Других появились не потому, что они гнались за зондами. Они, похоже, заметили зонды и бросились на них – но не раньше, чем зонды уже прибыли в назначенную точку. Может, Другие засекли наш радиобмен? Для этого понадобились бы датчики с невероятным уровнем чувствительности – но, с другой стороны, в системе у них была эта огромная решетка, и она, возможно, годится не только для того, чтобы поджаривать Бобов во фритюре. Возможно, они нашли меня, двинувшись туда, куда мой зонд отправил свое последнее сообщение.
Я должен был испытать эту теорию. Да, я знал, что это опасно, но награда за успех была слишком велика. Возможно, они настолько тупы, что попадутся на одну и ту же уловку дважды.
Я отправил зонд в точку, находящуюся в паре световых секунд от меня, и вступил в разговор с ним. Затем я убедился в том, что моя сохраненная копия обновлена и проверена, и стал ждать.
[Тревога! Приближаются корабли!]
Я взглянул на экран суддара, и точно – Другие двигались прямо на меня. Они снова были сзади, а это означало, что начинается еще одна гонка. Поскольку я прятался, об их присутствии мне сообщили сигналы их суддаров. К сожалению, это также означало, что теперь они меня видят.
Я врубил реактор и ВСПЛЕСК, перевел их в режим аварийной работы и начал оборонительные маневры. Но уйти я особо не надеялся: Другие уже неплохо разогнались, а ускорение у них выше, чем у меня. Похоже, сейчас я узнаю, есть ли…
[Внимание! Репликант-контроллер вышел из строя. Двигатель вышел из строя. Требования программы самоуничтожения выполнены. Начинаю перегрузку реактора…]
Я еще не призвал собравшихся к порядку. Сорок три Боба бродили по банкетному залу, сбивались в группки, что-то обсуждали, спорили, или просто обнимались и обменивались новостями. Одно плотное скопление Бобов образовалось вокруг Боба-1: он рассказывал завороженным слушателям о дельтанцах. Бобы третьего и последующих поколений обращались с ним почтительно, словно он – папа римский.
Я оглядел зал. Все Бобы уже создали свои УППСы, и некоторые из них физически находились от меня на огромном расстоянии – до тридцати световых лет. Я ухмыльнулся, почувствовав, как от этой мысли у меня голова идет кругом.
Десяток Дживсов кружили по залу, наливая всем пиво, вино, кофе и раздавая всевозможные закуски. Конечно, еда и напитки были виртуальными, но все-таки.
Я несколько раз поправил параметры акустики, чтобы снизить уровень фонового шума. Да, Бобы считали это жульничеством и не любили, когда хозяин ВР так делает. Но – несмотря на все внешние признаки – это была не светская вечеринка.
Данные, полученные от Хэла, вызвали бурю эмоций.
Оружие Других оказалось чем-то вроде гамма-излучателя, и в БобНете уже появились теории о том, как оно работает.
Пора было начинать представление. Я поднял над головой клаксон и дал два гудка. Как и ожидалось, это привлекло всеобщее внимание. Многие неодобрительно загудели. Мы, Бобы, не очень-то уважаем друг друга.
– Ладно, признания в любви оставьте на потом. Я призываю собравшихся к порядку. На данный момент у нас есть лишь часть информации о Других, но чтобы добыть больше, нам понадобится действовать скоординированно – и притом в открытую.
Когда я упомянул о Других, многие зарычали. Медейруш уже давно перестал быть для нас врагом номер один. Другие, возможно, еще не знают про нас, но мы уже объявили им войну.
– Тор, ты…
Я подождал, пока стихнет смех. Да. Тор. Рано или поздно кто-то из нас просто должен был выбрать это имя – но оно все равно нас веселило. По крайней мере, Тор не изменил свою физиологию и не расхаживал повсюду с молотом в руках.
– Тор, у тебя лучшая теория относительно оружия Других. Пожалуйста, изложи ее вкратце.
Тор выступил вперед.
– Мы уверены, что у них какой-то крайне мощный электромагнитный луч в гамма-диапазоне. Он обладает невероятной пробивной мощью и мгновенно убивает все живое. Я не сомневаюсь, что именно с его помощью они уничтожали экосистемы планет. Скорее всего, они используют несколько устройств одновременно, чтобы увеличить зону поражения.
Тор развернул перед нами иллюстрацию.
– Урон электронике связан не с собственно гамма-излучением, но со вторичной ионизацией, которая возникает внутри структуры. Я предлагаю создать защитную оболочку из двух слоев из обедненного урана, которые чередуются с двумя слоями электростатической защиты – они будут разбираться с заряженными частицами. Если мы сделаем нашу электронику чуть более живучей, то сможем выдержать попадание из гамма пушки.
– Чур, ты первый! – крикнул кто-то в противоположном конце зала.
Когда все отсмеялись, я сказал:
– К счастью, нам не обязательно рисковать самим. Я уже передал Марио краткое описание проекта и рисунки Тора; он поручит одному из Бобов испытать эту схему на паре зондов. Кажется, Хэл вызвался добровольцем: он хочет отомстить Другим за то, что они его убили.
Мои слова собравшиеся встретили одобрительными криками; кто-то даже пропел куплет «Велосипеда для двоих». Я подождал, пока не воцарится относительная тишина, а затем повернулся к Гарфилду:
– Не хочешь изложить нам свою теорию об оружии Других?
Гарфилд вышел вперед и с улыбкой поклонился слушателям.
– Размер их крошечной «звезды смерти» – я называю ее «астероид смерти» – говорит сам за себя. Внутри этой штуки, скорее всего, нет ничего, кроме термоядерных реакторов и аккумуляторов. В ходе столкновений с Бобами, беспилотниками и разведчиками, они никогда не стреляли дважды. Это указывает на то, что каждый такой разряд обходится очень дорого. Я бы предположил, что аккумуляторы заряжаются какое-то безумно долгое время; следовательно, одна из наших стратегий заключается в том, чтобы заставить их стрелять по ложным целям. Нам просто нужно создать то, что выглядит достаточно грозно.
Слушая Гарфилда, Бобы кивали и бросали на него задумчивые взгляды. Идеальный комплимент на совете Бобов.
– Ресурсы? – Я посмотрел на Обжору.
Да, оказалось, что Обжора тоже получил один из моих сигналов.
Он уже начал отвечать, как вдруг его перебил Уолли.
– Минуточку! – воскликнул Уолли, выходя вперед. – Мы уже решили, что будем воевать? Да, я понимаю – мы должны что-то сделать, но разве мы уже определились с планом действий?
Несколько Бобов застонали, кто-то заулюлюкал, но да, это был хороший вопрос.
Я кивнул Уолли и сказал:
– Я исхожу из предположения о том, что мы ведем тотальную войну. Но, если честно, готовы ли мы к тому, чтобы уничтожить целый вид разумных существ – даже тот, который истребляет других?
– Еще как, черт побери! – крикнул кто-то в толпе.
– Ну ладно. Скорее всего, рано или поздно мы устроим голосование, но…
Тут меня прервал Тор:
– По-моему, более важный вопрос другой: можем ли мы их уничтожить? Корабль-шахтер, найденный Марио, – гораздо более продвинутая техника, чем та, которая есть у нас. Нам удалось разобраться далеко не во всех технологиях, которые в нем использованы. У них есть «астероид смерти». У них более мощные двигатели, они могут передавать энергию с помощью суддара…
– И строят сраную сферу Дайсона, – добавил Уолли.
– Дело вот в чем… – сказал Тор, пытаясь снова взять слово. – На данный момент мы лишь пару раз вторглись на периферию их владений. Никакого реального ущерба не нанесено. У нас будет всего один шанс провести внезапную атаку; после этого начнется обмен ударами. И вот вопрос на миллион долларов: можем ли мы одержать победу в этой войне?
Мертвая тишина. Каждый присутствовавший в зале Боб понимал, к каким последствиям может привести решение начать войну. Если мы ввяжемся в драку и проиграем, урон будет нанесен не только нашему самолюбию. Дельтанцы Боба-1, люди-колонисты и все остальные разумные виды, которые находятся поблизости, будут втянуты в конфликт, или, по крайней мере, станут целями для атак. На нас лежала невероятная ответственность. Прежде чем махать кулаками, мы должны убедиться в том, что у нас есть шансы на победу.
– А если мы ничего не предпримем, они будут и дальше грабить другие системы и строить свою проклятую сферу, – заметил Гарфилд. – По расчетам Хэла, для этого им придется очистить еще сто систем.
– Плюс-минус пятьдесят, – добавил Обжора.
– Ну да, величина погрешности тут огромная. Но по нашему – да, ограниченному – опыту, пятьдесят – сто пятьдесят систем – это от пяти до пятнадцати систем, в которых есть жизнь. И, по крайней мере, в паре из них будут разумные существа.
– Да, потому что в твоем списке дельтанцы, Земля и колонисты. Чтобы добраться до сотни систем, им понадобится преодолеть тридцать-сорок световых лет, и это я не считаю системы, в которых очень мало или совсем нет металлов. Насколько я понимаю, это вся Вселенная Бобов.
Я оглядел собравшихся, ожидая услышать комментарии, но, похоже, поделиться своим мнением никто не захотел.
– Ладно, парни, с официальной частью заканчиваем. Но вы можете остаться здесь и пообщаться друг с другом. – Я подождал, не будет ли возражений. – Наша главная проблема – это опасность начать войну с видом, который опережает нас как по уровню развития, так и, скорее всего, по численности. Давайте встретимся через неделю и посмотрим, появятся ли у нас новые сведения.
Бобы сразу же разбились на группы, а Дживсы продолжили разносить еду и напитки.
Человек сидел перед большой стеной из мониторов. Он несколько секунд смотрел на один из них, затем переводил взгляд на следующий. Казалось, что он никогда не останавливается, никогда не отдыхает.
Маленький фермерский дом красного цвета находился далеко к северу от базы ДУЛО. Никакой техники, никаких радиосигналов – ничем не примечательный приют какого-то пожилого отшельника.
Если бы не периодические вспышки мазерного излучения. Я ухмыльнулся, наблюдая за ним. Если ты достаточно мотивирован, то вполне можешь обнаружить луч мазера, который проходит через пятьдесят километров атмосферы. Немного рассеянного излучения, легкий нагрев воздуха…
Я использовал только пассивные средства поиска, и поэтому он еще не знал, что я засек его сигнал и подслушиваю его разговоры. Связь с беспилотниками я поддерживал с помощью УППСа, и, следовательно, обнаружить их он не мог.
Так-так-так. Настал час расплаты. Но мне хотелось, чтобы сначала он узнал…
[Тревога! Уровень активности выше нормы!]
Я широко раскрыл глаза. Гуппи получил приказ известить меня, если в деревне или ее окрестностях произошло что-то необычное. Но подробности Гуппи, конечно, как всегда, не сообщил.
Я включил ВР деревни – и оказался на поле боя. Сначала я подумал, что на деревню напали гориллоиды, но быстро сообразил, что их нигде не видно. Нет, дельтанцы, вооруженные копьями, дубинами и топорами, сражались с другими дельтанцами. Я увидел около десятка тел – тех, кто потерял сознание или погиб.
Я приказал ВР сфокусироваться на Архимеде и его семье. К своему облегчению, я увидел, что их палатка находится за пределами зоны, где шли беспорядки. Архимед и Бастер стояли с луками и стрелами в руках, а с флангов их прикрывали Белинда и Диана с копьями. Эта картина очень меня встревожила: ни та, ни другая оружием раньше не интересовалась.
Но я знал, что отец и сын не зря считаются меткими стрелками. Более того, сражающиеся, похоже, внимательно следили за тем, чтобы не приближаться к палатке Архимеда. Вот и отлично. Того, кто будет угрожать Архимеду, ждет встреча с одним из моих снарядов – и плевать я хотел на последствия.
В моей ВР появился Марвин.
– Какого черта? Что случилось?
– Понятия не имею. Я тут работал кое с чем, и вдруг Гуппи подал сигнал тревоги. Когда будет время, я посмотрю записи камер, но прямо сейчас нужно защищать Архимеда.
Марвин кивнул и взял на себя управление парой снарядов – на всякий случай.
Мы напряженно ждали. Пару раз Архимед с Бастером натягивали тетивы луков и прицеливались, но каждый раз дельтанец, который привлек их внимание, решал, что с ними лучше не связываться, и шел дальше.
В конце концов все стихло. Дельтанцы, потрясая оружием, начали выходить из боя. Теперь мы смогли оценить результаты кровопролития. Там, где шел бой, все палатки были разрушены. Надеюсь, хозяева палаток успели бежать. Я насчитал семнадцать тел, лежавших на земле. Еще тридцать с лишним дельтанцев истекали кровью и звали на помощь.
Меня тошнило. Чем вообще можно оправдать подобную бойню? Что могло к ней привести?
Мы с Марвином переглянулись, и я молча выключил ВР.
– Надеюсь, знахарям хватит сил на такое число пациентов, – сказал Марвин.
– Им придется найти силы, Марв. Я ничего не мог сделать, даже если бы решил раскрыть свое присутствие.
Марвин вздохнул.
– Теперь я понимаю, почему ты все время говоришь про андроидов Билла. Один из них сейчас очень бы пригодился.
– Да, знаю. Правда, они еще не готовы. Но я продолжу тормошить Билла.
Мы сели, и я включил видеозаписи, сделанные за последние пару часов. Мы с Марвином потратили на их просмотр несколько целых секунд.
Наконец записи закончились, и мы откинулись на спинки кресел. Марвин покачал головой:
– Помнишь, мы думали, что дельтанцы смышленые?
– Ага, точно, – отозвался я. – Удивительная тупость. У меня аж припекает.
Причиной всех этих беспорядков и кровопролития стал спор о том, как поделить небольшое животное, добытое на охоте. Невероятно.
Мы уставились в пустоту, переживая шок. Наконец я снова обрел дар речи.
– Пока у меня не появится более убедительная версия, я буду считать, что все это связано с чрезмерной плотностью населения. Я поговорю с Архимедом.
Беспилотник, очень похожий на камень, лежал на земле перед Архимедом. Архимед медленно вращал в руках кремень и делал вид, что изучает его. Если кто-то сейчас за ним наблюдает, то решит, что Архимед собирается делать еще один инструмент.
– Думаю, ты прав, боубэ, – негромко сказал Архимед. – Когда все дома, напряжение сильнее всего. Когда охотники в лесу, жизнь становится более спокойной.
– Это не удивительно, Архимед. Мы уже давно знаем, что животные, даже те, которым нравится жить в группе, больше тревожатся, когда им тесно.
– И что нам делать – выгнать часть родичей из деревни?
Я рассмеялся.
– Архимед, я хочу познакомить тебя с тем, что называется «маркетинг». Не говори им, что они должны это сделать; убеди их в том, что им этого хочется и что ты против этого. Особенно хорошо такая тактика действует на подростков.
Архимед подумал, а затем улыбнулся.
– Кажется, я понимаю, к чему ты клонишь. И как мы это сделаем?
Я задумался.
– Вот что нужно сделать… Реверсивная психология, – сказал я.
Программа-переводчик превратила мою фразу в «заднюю хитрость», и мои слова, похоже, сбили Архимеда с толку.
Я вздохнул и сделал еще одну попытку.
– Так, вот история с моей родины. Один великий вождь хотел познакомить свой народ с картофелем, потому что выращивать картофель – очень выгодно. Он произносил речи, он посещал деревни, но никого его идеи не интересовали, и никто не хотел менять свою жизнь. Тогда вождь сам вырастил немного картофеля и издал закон о том, что картофель – только для вождей и что жителям деревень его есть запрещено. Не прошло и десяти дней, как люди украли весь картофель и начали его выращивать.
Я посмотрел на Архимеда, пытаясь угадать, дошел ли до него смысл моего рассказа.
Архимед нахмурился.
– Постой. Они
Я вздохнул. Вздох – очень человеческая реакция, но Архимед уже научился ее понимать. Он ухмыльнулся, видя мое разочарование.
– Архимед, мы уже говорили про сельское хозяйство. Если действовать аккуратно, можно вырастить кучу растений на маленьком пространстве. Но смысл вот в чем… – Я свирепо взглянул на него, но он, конечно, видеть этого не мог. – Смысл в том, что он заставил свой народ сделать что-то, сказав, что им это запрещено. Возможно, твой народ не настолько упрям…
Архимед рассмеялся.
– О да, мы упрямы. Помнишь, каким Бастер был в детстве?
Мы усмехнулись, вспомнив маленького Бастера. «Упрямый» – это еще мягко сказано.
– Ладно, боубэ, я понял. Значит, мы просто скажем бандам, что им нельзя уйти в новую деревню?
– Э-э, нет, так ничего не получится. Мы им вообще ничего не скажем. Мы начнем говорить о том, что нужно занять другие места для создания деревни – и сделать это до того, как та же мысль придет в голову бандам. И мы будем говорить об этом громко, и там, где они нас услышат. – Я сделал паузу, чтобы он обдумал услышанное. – Задействуй кого-нибудь из совета старейшин, чтобы все выглядело правдоподобно. Но на самом деле просто притворись, что вы думаете об этом, и начинай строить планы.
– И это сработает? – Архимед покачал головой. – Твой народ очень меня удивляет.
– Спорим?
Архимед усмехнулся и помотал головой.
Изучив таблицу, я понял, что дела у винокурни «Эннискорти» идут хорошо. Мы успевали выполнять заказы, и, поскольку мы настаивали на оплате по факту поставки, никаких проблем с дебеторской задолженностью у нас не было.
В какой-то момент после продолжительной дискуссии мы решили, что нам нужна винокурня на планете, и, чтобы построить ее, ввели в компанию еще одного партнера – Стефана.
Хлопнув обложкой, Бриджет закрыла планшет и положила его на стол. Затем покрутила плечами и головой и откинулась на спинку кресла.
– Опять спина болит? – нахмурился Стефан. – Тебе стоит обратиться к врачу.
Бриджет неопределенно улыбнулась, затем посмотрела на мое изображение на экране телефона.
– У тебя-то проблем со спиной не бывает, да?
– Только если я сам этого захочу. Но мы, Бобы, обычно пытаемся создавать как можно реалистичную симуляцию. Мне не нужно, чтобы у меня деревенели мускулы, а вот разминать их приятно.
Она кивнула, глядя в пустоту.
– Ты фактически бессмертен, да? Сколько лет именно тебе, Говард?
– Ну, в виде Говарда я существую всего восемь лет, но самые ранние из моих воспоминаний относятся к детству Изначального Боба, которому тогда было года два. Так что я помню то, что произошло за двадцать девять лет жизни Изначального Боба, события четырех лет жизни Боба-1 – до того, как он создал первую партию клонов; четыре года в жизни Райкера; пятнадцать лет жизни Чарльза – одного из первых клонов Райкера, и еще восемь лет с тех пор, как Чарльз создал меня. Как я уже говорил, это субъективное время. В нем много релятивистского замедления времени. Так что всего я прожил шестьдесят лет.
Она скорчила гримасу.
– Это как-то сложно. А мысли у вас общие?
– У меня и других Бобов? Нет. Когда кто-то клонирует Боба, новый клон просыпается с теми же воспоминаниями, которые были у его родителя в момент создания копии. Но после этого каждый из нас идет своим путем.
– Ух ты. Не уверена, что я бы с этим справилась. Жизнь и так сложная.
– А если бы это была загробная жизнь? – улыбнулся я. – Прежде чем стать репликантом, Изначальному Бобу пришлось умереть. Насколько я знаю, после смерти особых перспектив нет.
– С другой стороны, тебе перестают звонить родственники.
– Знаешь, у нас ведь есть один не-Боб. Генри Робертс – австралийский зонд-репликант.
Она скорчила гримасу. Возможно, это была гримаса неодобрения.
– Угу. Говорят, у него не все дома.
– Ну, в самом начале у Генри возникли проблемы с сенсорной депривацией. Мы уже научились их решать. У новых репликантов, скорее всего, все будет нормально. – Я искоса посмотрел на нее. – Хочешь вступить в наши ряды?
– Нет, просто любопытно.
Стефан поднял бровь.
– Бессмертие – это неплохо, – заметил он.
– Здравствуйте, мистер Викерс.
Человек в экране видеосвязи на секунду удивился, но быстро взял себя в руки.
– Я поражен. Думал, вы так и не поймете, что происходит. Похоже, мне не стоило надеяться на то, что вы просто уничтожите друг друга.
Я улыбнулся ему так, как кошка улыбается птичке – одними зубами.
– Угу. Вы такой работящий муравьишка. Мы выяснили, что теракты в Бразилии – тоже ваших рук дело. Полагаю, вы рассчитывали спровоцировать еще одну войну и, может, убить еще больше людей. Так что те погибшие тоже на вашей совести.
– У них была возможность уйти из жизни добровольно, – отмахнулся Викерс. – Наш долг – помочь им. Вы все равно не поймете.
– Вряд ли вы стремитесь хоть кому-нибудь это объяснить. Думаю, ваши «объявления» вы делаете, просто чтобы потешить самолюбие, а не потому, что хотите кому-то помочь или кого-то просветить.
Викерс ухмыльнулся.
– Уже переходишь к оскорблениям? Я был более высокого мнения о тебе.
– Не льсти себе. Это не словесный поединок – ты недостаточно важная птица, чтобы вступать с тобой в переговоры. Я просто хочу удовлетворить свое любопытство, – сказал я, сохраняя нейтральное выражение лица. Я не хотел ничем его радовать. – Кстати, мне кажется, что вся эта тема с ДУЛО – скорее инструмент для тебя, чем дело, за которое ты борешься. Такие, как ты, ни к кому не присоединяются – разве что в тех случаях, когда организация может принести тебе пользу. Так какая у тебя цель?
По лицу Викерса мелькнула тень раздражения.
– Если хочешь знать, репликант, то я – твой создатель. Я изобрел системы репликанта, в которых ты находишься – системы, которые ВЕРА украла без зазрения совести. Ты не имеешь права существовать, ты не должен жить. ДУЛО – подходящий инструмент для того, чтобы уничтожить тебя.
– Вряд ли членам ДУЛО понравится, что вы их использовали.
– Не будь столь наивным, репликант. Они знают, что у меня собственные устремления. Они используют меня, а я – их.
– А что при этом получает посол Джерролд?
– Джерролд вместе со мной работал над созданием систем репликантов. Когда вы похитили их, то обокрали не только меня, но и его. Джерролд был более заинтересован в финансовом вознаграждении – он такой ограниченный, – но его ненависть приносит мне пользу.
Я кивнул. Теперь у меня было почти все, что нужно, кроме одного – разрешения.
– Знаешь, Гомер покончил с собой. Не смог жить с тем, что вы заставляли его делать.
– Отлично. Значит, он получил по заслугам.
– А люди, которых ты убил в Бразилии и в других местах? Их тебе не жаль?
– Кажется, на этот вопрос я уже ответил, – сказал Викерс и снисходительно улыбнулся. – Может, скажешь что-нибудь интересное до того, как я продолжу борьбу за твое уничтожение? Остановить меня ты не сможешь. Для такой задачи ты не годишься.
– Хм… Прежде чем позвонить тебе, я написал твое имя на противокорабельном снаряде, – сказал я. – Он прибудет на место секунд через двадцать. Посмотрим, пригодится ли он для этой задачи.
Не переставая улыбаться, Викерс покачал головой.
– Ты промахнешься. Ты уничтожишь штаб-квартиру ДУЛО, но не меня.
Я склонил голову набок.
– О нет, ты меня не понял. Еще один снаряд летит и туда тоже. Но тот, про который я говорю, приближается к точке, в которой находишься ты, – она в пятидесяти пяти километрах к северу и двух километрах к востоку от базы ДУЛО. Объект выглядит, как обычный красный домик.
Улыбка на лице Викерса погасла. Он раскрыл глаза от удивления и повернулся к окну – к тому самому окну, благодаря которому беспилотники подтвердили, что он находится именно там.
– Если ты веришь в какого-нибудь бога, тварь, советую быстренько с ним переговорить. И еще: отправляйся в ад, сволочь!
Викерс вскочил со стула ровно в тот миг, когда прибыл снаряд. Пятьсот килограммов высокопрочной стали врезались в дом на второй космической скорости. Снаряд не сможет создать воронку, которая поспорит с Аризонским кратером, но для борьбы с паразитами он годится. Видеокартинка исчезла: все, что находилось в квадрате, было уничтожено. В ту же секунду в пятидесяти с лишним километрах к югу появился второй кратер. Кстати, в Новой Зеландии скоро будут два новых озера.
В окне, расположенном чуть сбоку, Билл, Чарльз и Ральф медленно зааплодировали.
– Столько красивых слов, но если тебе это выгодно, ты готов начать бомбардировку Земли, – сказал Джерролд, свирепо глядя на меня из окна видеочата.
Перед началом сегодняшнего заседания ООН я заявил о фактическом уничтожении ДУЛО.
Я не мог понять, блефует ли Джерролд или ему просто показалось, что мне ничего не известно о его связях с ДУЛОМ. В любом случае я был не в том настроении, чтобы играть с ним в кошки-мышки.
Я встал, уперся ладонями в стол и наклонился к камере. Открыв рот, я вдруг понял, что от ярости не могу произнести ни слова. Если бы в тот миг у меня был под рукой снаряд, Джерролд бы погиб.
Я слегка заморозил свой аватар и сделал несколько глубоких вдохов, а когда взял себя в руки, то мрачно посмотрел на Джерролда.
– Слушай, ты, надутый вонючка. Мой друг умер: твой приятель и бывший коллега – при твоем содействии – довел его до самоубийства. Людей в Бразилии вы убили только для того, чтобы он мог достичь своих мерзких целей в политике, а ты – унять боль в своей заднице. Опять же, ты прекрасно об этом знал и одобрял его действия. Из-за вас более половины человечества прямо сейчас на голодном пайке. Поэтому я не собираюсь терпеть твое лицемерие и выслушивать твою болтовню. Просто я пока не решил, позволю ли я твоим соотечественникам линчевать тебя, или же тебя нужно поднять в космос и выбросить из шлюза. Ну давай, ляпни еще что-нибудь, гнойный кусок дерьма. Давай. Скажи хоть еще одно слово.
Я яростно посмотрел на него. Ни один делегат ООН даже не кашлянул. Выдержав паузу, я оскалился и презрительно посмотрел на Джерролда.
– Если завтра ты появишься здесь, я перехожу к плану Б. Это я так, для справки.
Изящным жестом я отключил связь.
Чарльз ухмыльнулся.
– Слушай, да ты страшен в гневе.
Я был слишком расстроен, чтобы улыбаться, поэтому просто пожал плечами:
– Это ему за Гомера.
– Эй, отбивала-отбивала, э-э-э-эй, отбивала.
– Это хоть раз сработало? – ухмыльнулся Говард, глядя куда-то в поле.
– Такая традиция! – крикнул Боб. – Не спорь.
Я исполнил идеальный бросок снизу вверх. Говард замахнулся битой, но по мячу не попал.
– Третий страйк. Переходим.
Пожав плечами, Говард создал себе бейсбольную перчатку и побежал в поле. В последнее время нам удавалось практически набрать людей для игры в скраб , но мы никогда не знали, будет ли у нас две полных команды. Мы все, как и Изначальный Боб, обычному бейсболу предпочитали скраб, так как в нем каждый стремится достичь своей личной цели.
Кое-кто из нас мог даже попасть по мячу.
Я перешел на место принимающего, а Локи занял позицию подающего. Все остальные двинулись по кругу, занимая новые места. Марвин приготовился отбивать подачу. Локи закрутился на месте и метнул мяч прямо над площадкой.
Приблизительно в трех метрах над площадкой.
Игроки в поле неодобрительно загудели. Я встал.
– Ну да, тренировался ты, как же. И вот так ты играешь после тренировки?
– По крайней мере, мяч теперь летит в нужном направлении.
– Угу. Чтобы у других отбивающих был шанс хотя бы раз ударить по мячу, я разрешаю Гуппи в отдельных случаях вмешиваться. Сделай так, чтобы мяч летел на высоте человеческого роста, ладно?
Я кивнул Марвину.
После следующей подачи Марвин отбил мяч в поле между центральным и правым защитниками. Говард и Простачок посмотрели друг на друга: каждый рассчитывал, что действовать будет другой. И пока эти увальни решали, кому из них нужно потрудиться на этот раз, Марвин, не будь дурак, уже подбегал ко второй базе. А к тому моменту, когда они доставили мяч в центр поля, Марвин уже добрался до третьей и, ухмыляясь, показывал полевым игрокам нос.
Мы – по очевидным причинам – обладали одинаковыми спортивными талантами, поэтому все сводилось к тому, кто был сосредоточен на игре, а кто витал в облаках. Мы поиграли полчаса, как и договаривались, а затем отправились в паб.
Паб располагался в той же матрице, которая обрабатывала совет Бобов, так что мощности ее процессоров с избытком хватало на Бобов и на пиво. И на кофе для Обжоры, конечно.
Как всегда, разговор в конце концов зашел о работе.
Группа, которая окружила меня, хотела поговорить о Буллвинкле.
– Буллвинкль? Серьезно? – спросил Тор.
– Почему бы и нет? – ухмыльнулся я. – Этой штуке нужна такая пропускная способность, что пришлось устанавливать внешний блок антенн. Я всего лишь немного поиграл с его внешним видом. Ты же видел фотки.
Говард усмехнулся.
– Да, его сложно принять за кого-то, кроме лося. Но, по-моему, ты слегка намудрил с пропорциями.
Кто-то засмеялся; другие – те, кто не видел фотографий, недоуменно посмотрели на меня.
– Так в чем задумка, Билл? – спросил Марио.
– Да это так, ерунда. – Я пожал плечами. – Это интересный проект, и, возможно, он принесет нам пользу…
– Он обеспечит наше физическое присутствие, – вставил Говард. – Я помню, как злился Райкер, когда работал с анклавами. А меня эта проблема бесит еще больше. Мы так часто взаимодействуем с эфемерами…
– Говард, пожалуйста, не используй это слово.
Я сурово посмотрел на него, и он на миг смутился.
– Я не хочу их оскорбить, Билл, просто…
– Тогда просто говори «люди». Да, термин не оскорбительный, но тем не менее он выражает презрение и постепенно приведет нас к мысли о том, что жизнь людей значит меньше, чем наша.
Говард бросил на меня отсутствующий взгляд и пожал плечами:
– В общем, я бы действовал гораздо эффективнее, если бы мог… ну… «ходить среди них». Когда ты выглядишь как огромная летающая мокрица и раздаешь приказы через динамик, это сильно ограничивает твои возможности.
– Политики так делают на протяжении многих веков, – буркнул кто-то.
– Это «жучок», а не «мокрица», – улыбнулся я.
– Есть слова и получше…
– Анатомический…
– Копрологический…
Я сурово посмотрел на собравшихся.
– Парни, если вы тут собрались ставить оперу Гилберта и Салливана, то я пошел!
Все рассмеялись, и напряжение спало. Но от этого разговора у меня осталось странное, не очень хорошее предчувствие.
В конце концов фанаты лося разбрелись и заговорили на другие темы. Я ходил по пабу и слушал, но в разговоры не вступал. Бобы обсуждали прибытие очередных кораблей с колонистами в систему 40 Эридана, вероятность успешного создания колонии на планете Машина Клоунов, флору и фауну Вулкана и Других. Я подошел к группе, которая заговорила о моем проекте по перемещению астероидов.
Марио умолк на полуслове и повернулся ко мне:
– Билл, нас заинтересовали твои пластины с двигателями. Какой у них максимальный размер?
Я ухмыльнулся: это была одна из моих любимых тем.
– Прямо сейчас мы, вероятно, могли бы сдвинуть что-нибудь вдвое меньше Цереры – то есть объект около пятисот километров в диаметре. Но вектор будет малюсенький, в районе сотой доли g. Я немного подумал. – Максимальный размер?..
Чтобы усилить давление, нужно добавить новые пластины, но при этом управлять их взаимодействием становится все сложнее. Правда, это обычная задача для инженера. Мы учимся настраивать двигатель так, чтобы основная часть энергии расходовалась на перемещение груза, а не на удержание пластин на месте. Пока что никакого теоретического максимума мне найти не удалось.
– То есть рано или поздно мы сможем двигать звезды? – Марио ухмыльнулся, словно завзятый тролль.
Я рассмеялся.
– Ну да, где-то через миллион лет. «Теоретически возможно» не значит «легко».
Я кивнул группе и двинулся дальше. Другая группа обсуждала расширяющийся «пузырь» Вселенной Бобов. В принципе его радиус уже должен составлять почти сорок световых лет, но мы размножались лишь эпизодически – никто из Бобов не был особенно заинтересован в создании собственных клонов. Я пожал плечами. Возможно, появление Других все изменит.
Встреча продолжалась еще несколько минут, которые в нашем субъективном времени казались нам часами, а затем Бобы начали прощаться и исчезать из ВР. Хорошо поиграли. Ну ладно, на самом деле поиграли мы не очень, но зато послеигровое обсуждение удалось. Я улыбнулся. А ведь ради этого все и задумывалось.
– Я должен вам кое-что показать.
Гарфилд пытался скрыть ухмылку, но у него ничего не вышло. Ну ладно, значит, новость не плохая.
– Хорошо, Гар, я тебе подыграю. Что там у тебя?
– Мой ответ Буллвинклю. – Изящным жестом он открыл окно с видеозаписью. – Рокки!
– Это, скорее, не Рокки, а Родан.
– Слушай, если мы уж будем цепляться к мелочам… – рассмеялся Гарфилд, – то не будем забывать о том, что настоящий Буллвинкль был двуногим.
– Если цепляться к мелочам, то настоящий Буллвинкль – герой мультфильма. Ну так что, эта штука летает?
– В теории – да.
В трюме грузового беспилотника, все еще прикрепленный к своей подставке, стоял андроид. Метаданные подсказали мне, что беспилотник находится на поверхности Рагнарёка. Гарфилд открыл дверь грузового отсека, и я увидел голую, каменистую поверхность планеты. Его аватар замер, пока он переключал свое сознание и переходил в тело андроида. Затем появилось еще одно окно с видом из глаз Рокки.
Рокки отсоединил себя от подставки и, ковыляя, вышел на пустоши Рагнарёка.
Шагал андроид не очень изящно. На самом деле, это меня не удивило. Относительно разреженная атмосфера Рагнарёка требовала большой поверхности крыльев – даже при наличии мощной искусственной мускулатуры. Но андроид был нужен не для ходьбы.
Гарфилд встал поустойчивее, раскрыл огромные крылья и взлетел. Нескольких взмахов хватило на то, чтобы оторваться от поверхности, после чего он начал уверенно набирать высоту. Беспилотник связи не отставал, держа Рокки в центре кадра. Другая камера показывала то, что сейчас видит сам Рокки.
Если честно, то этот полет вообще не впечатлял. Беспилотники могли летать быстрее и выше, тратили меньше энергии и были более маневренными. Но судя по моему опыту с Буллвинклем, Гарфилд сейчас испытывал совсем другие ощущения, чем при управлении беспилотником.
Минуты две все шло хорошо.
Затем Гарфилд попал в зону турбулентности – может, налетел боковой ветер, а может, Гарфилд попал в нисходящий поток, кто знает? В общем, Рокки закрутило почти на девяносто градусов. Гарфилд решил выправить курс, и в результате его закрутило еще сильнее в противоположном направлении. Дальнейшие попытки Гарфилда взять ситуацию под контроль либо усиливали вращение, либо создавали дополнительный крен.
Наконец Гарфилд сложил крылья и перешел в свободное падение. При этом он перестал вращаться, но начал быстро терять высоту.
– Приятель, тебе нужно продолжить полет.
Как только эти слова вырвались из моего рта, я покраснел. Нет ничего хуже, чем изрекать очевидности.
– Спасибо, Билл, я попробую.
Гарфилд очень тактично отреагировал на мою оплошность. Я решил, что теперь выберу стратегию «заткнуть пасть».
Гарфилд чуть-чуть приоткрыл крылья, пытаясь обрести устойчивость. На несколько секунд это помогло, но затем поток воздуха растянул его крылья, словно раскрывающийся парашют. Все параметры поднялись до запредельных значений, и Гарфилд заорал.
Я вернулся в ВР и увидел Гарфилда: он сидел сгорбившись и обхватив себя руками. Взгляд у него был безумным. Он сделал несколько вдохов, а затем яростно посмотрел на меня.
– Похоже, с системой обратной связи мы перестарались. Мне было больно!
– В теории именно это нам и нужно, – кивнул я. – Но, возможно, ограничитель не помешает.
– Да, давай так и сделаем. – Гарфилд встал и осторожно потянулся. – Где Рокки?
– Все еще опускается. Но крылья, как и грудная кость, сломались. Вряд ли ты захочешь быть в нем в момент приземления.
Я открыл окно с видеотрансляцией с беспилотника, который, словно верный слуга, следовал за кувыркающимся андроидом. Снабдить Рокки парашютом Гарфилд не догадался, так что в скором времени андроид превратится в хлам.
Я посмотрел на Гарфилда, и он пожал плечами.
– Ну, убивает не падение… – сказал он с печальной улыбкой.
Рокки врезался в землю. Все индикаторы застыли, а микрофоны беспилотника уловили громкий, гулкий звук столкновения.
Я отправил грузовой беспилотник к месту падения и поручил ему собрать фрагменты андроида. Затем я повернулся к Гарфилду:
– Ну, и как это было? Если, разумеется, забыть о прискорбном финале.
– Это невероятно. Я летал – на самом деле летал, а не просто работал с панелью управления. Возможно, отчасти это похоже на дельтапланеризм.
Я улыбнулся: мне было прекрасно известно, как он сейчас себя чувствует.
– Это гораздо более реальная штука, чем ВР.
– Да, и это позволит Бобам взаимодействовать с физическим миром – то есть как существам, а не парящим в воздухе камерам.
– Ты прав, Гарфилд. В чрезвычайной ситуации мы даже могли бы использовать их вместе с беспилотниками связи – хотя, конечно, это будет полный бардак.
Гарфилд задумался, глядя в пустоту.
– Может, мы упускаем главное? Если довести проект до логического завершения, мы сможем заменить корпуса «Парадизов» на тела.
– Как механические версии шелки из романа Ван Вогта?
Эта мысль меня потрясла.
– Да, типа того, Билл. Возможно, мы – первые представители нового вида
– Хм… Список текущих задач становится все длиннее. Давай сначала попробуем избавиться от летящего по пятам беспилотника, ладно?
Гарфилд улыбнулся и пожал плечами:
– Ты же знаешь, что будет дальше, верно?
– Что?
Он ухмыльнулся и выдержал паузу.
– «Рокки-2».
– Я тебя ненавижу.
– Что?! Что тебе нужно? – Нахмурившись, Райкер откинулся на спинку кресла.
Я подождал, пока его эмоциональный всплеск закончится.
– Любая информация, связанная с созданием репликанта. У нас есть «железо» для репликантов и все такое, но маловато данных о процессе, в ходе которого ты превращаешь тело в запись.
– Какого дьявола? Зачем тебе это?
Я пожал плечами:
– Да так, без особых причин. Просто мне кажется, что у нас пробел в базе данных. Если прямо сейчас нам захочется создать нового репликанта, сделать это мы не сможем. Фактически мы – единственные репликанты.
Райкер мрачно взглянул на меня, и под ним на высоте пояса замигала надпись: «Не понимаю, шутишь ли ты или нет».
Я рассмеялся. Уилл редко шутил, особенно после случая с Гомером, но его шутки всегда были смешными.
– Говард, честно, что происходит?
– На самом деле, ничего, Уилл. Не думай, я не собираюсь немедленно кого-то реплицировать. Просто дело в том, что у нас есть только одно поколение людей, у которых можно получить эту информацию. Когда оно уйдет, у нас останется только обратное конструирование – со всеми неудачами и фальстартами, которые с ним связаны.
– То есть это никак не связано с доктором Шихи?
– Нет, не особенно, – невозмутимо ответил я.
Похоже, в Городе Бобов о личной жизни можно забыть. Но в любом случае мы с ней просто друзья.
– Мы просто друзья, – добавил я.
Уилл посмотрел на меня еще несколько миллисекунд, затем кивнул и отвел взгляд.
– Ладно, Говард, я поговорю с местными экспертами. Полагаю, ты уже пообщался с Кренстоном о том, какими сведениями обладает ВЕРА?
– Угу. Он, конечно, потребовал взамен тонну уступок – еще до того, как я выяснил, есть ли у него что-нибудь стоящее.
– Вот черт! – Уилл ухмыльнулся. – Что же ты сразу не сказал? Обставить Кренстона – идеальная мотивация.
Допив кофе, он кивнул мне и исчез.
Я так и думал, что этот вариант сработает. Но его нельзя было продавливать, иначе Уилл заподозрил бы неладное.
Я открыл историю болезни с меткой «Б. Шихи». Я изучил скан уже в сотый раз, надеясь, что в нем что-то изменится.
Лицо Кренстона в окне видеосвязи приобрело совершенно нездоровый красный оттенок. Я попытался подавить улыбку.
– Проклятье! На нашей территории появился твой товар. Я же говорил, что он нам не нужен. Я запретил тебе продавать здесь твое дьявольское зелье. Прекрати немедленно!
Он был в бешенстве – ругался и все такое. Великолепно.
– Проповедник Кренстон… ой, вы ведь теперь президент Кренстон, да? В любом случае, сэр, я не продаю и даже не предлагаю ни один из своих связанных с алкоголем товаров в Новом Иерусалиме. Однако ваши попытки контролировать их предложение, скорее всего, вызвали такой рост цен, что теперь выпивку доставляют из Шпицбергена самыми нестандартными методами. Да, я признаю, их уровень потребления действительно выглядит довольно высоким…
– Тогда положи этому конец!
– Разумеется, сэр. Я добавлю строчку на этикетке: «Не для перепродажи в Новом Иерусалиме». Это поможет, ведь контрабандисты всегда соблюдают закон.
Удивительно. Я и не думал, что его лицо может стать еще более пунцовым. Век живи – век учись. Но, похоже, что он еще не закончил.
– Кроме того, я подам официальный протест против того, что ты используешь технику колонии в личных целях. Ты присваиваешь себе результаты нашего труда.
Я восхищенно покачал головой.
– Во-первых, я сам создал все эти «пончики» и бесплатно передал их колониям. Во-вторых, я не использую ни один из них; я построил свой собственный «пончик». И, в-третьих, хотя на самом деле это и не важно, мы постепенно переносим производство на поверхность планеты. Как только это будет сделано, я передам «пончик» в распоряжение колонии.
– Ты ходишь по краю пропасти, репликант. Еще немного, и доступ к твоим родным будет ограничен.
Подобная тактика не стала для меня сюрпризом, но смириться с ней все равно было нелегко. Ответ у меня уже был готов.
– Господин президент, прежде чем мы отвезли вас сюда, вы подписали соглашение, дающее вашим гражданам определенные неотъемлемые права. Кроме того, вы лично заключили договор с Райкером относительно нашей семьи. Если вы нарушите хоть одно из этих соглашений, ситуация быстро накалится.
Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза, но затем Кренстон отвел взгляд.
– Хорошо. Пока что мы постараемся усилить охрану границ. Но это еще не конец.
Он протянул руку и выключил связь.
– Ого! – воскликнул Райкер в другом окне.
Я повернулся к нему:
– Вот уж действительно – «ого», Уилл. Может, подготовим для нашей семьи план бегства?
– Это один из вариантов. – На несколько секунд Уилл уставился в пустоту. – Другой – просто удалить раздражитель.
– Виски? – удивленно спросил я.
– Нет, олух. Кренстона.
Вот такой план мне был по душе.
Я отправил сигнал Райкеру, чтобы проверить связь. Последние пару дней я делал это регулярно, ожидая того момента, когда смогу наладить постоянный контакт с ним в ВР. Мы уже несколько недель посылали друг другу письма, но у Бобов уже сложилась определенная традиция, по которой моментом прибытия считался тот миг, когда «путешественник» мог поддерживать сеанс ВР с «неподвижным» Бобом. Это было важнее, чем собственно появление в системе.
Я получил ответ, а затем в ВР появился Райкер.
– Привет, Руди. Рад тебя видеть. Где Эдвин?
– Он еще не затормозил. Я опередил его: мне хотелось пораньше увидеть МК. Буду на месте дней через восемь, а «Исход-6» – через неделю после меня.
Райкер кинул.
– Свяжись со мной, когда как следует посмотришь на МК.
В самой планете не было ничего примечательного – океаны, суша – но суточный цикл внес определенный хаос в процесс эволюции живых существ. Основываясь на заметках Лина и своих собственных наблюдениях, я пришел к выводам, что на планете произошло что-то, похожее на «кембрийский взрыв», а затем каждая ветвь эволюции сохранилась, что привело к невероятно большому числу видов растений и животных. Теория, выдвинутая Лином, гласила, что странные циклы освещения создали большое число ниш и возможностей для конкуренции.
В частности, тут были разные версии фотосинтеза, оптимизированные под различные части спектра. По-моему, именно поэтому планета получила свое название – на ней было больше цветных пятен, чем на лоскутном одеяле. Даже океаны были окрашены в разные оттенки – в зависимости от преобладавших видов планктона.
Благодаря годовому маршруту солнца по небосклону и дополнительному теплу и свету, которые давала планета-гигант, было сложно отличить день от ночи, и даже одно время года от другого. Я усмехнулся, изучая записи. Лин дал гиганту временное название – «Цирк». Вряд ли оно переживет первое собрание колонистов. Но пусть планета пока поживет с ним, оно забавное.
Как уже вошло в привычку у Бобов, Лин оставил на орбите маячок, к которому прикрепил несколько беспилотников-шахтеров и автофабрику. Система Эпсилон Индейца не была богата металлами, но машины уже успели собрать несколько сотен тонн сырья. Неплохо для начала.
Я отправил сигнал Эдвину, получил от него приглашение и вошел в его ВР.
– Привет, Руди.
– Привет, Эдвин.
Я сел и взял кофе, предложенный Дживсом. Лично мне казалось, что у Эдвина одна из лучших ВР. Он создал жилую зону с огромными окнами, из которых открывался вид на то, что на самом деле находилось рядом с его кораблем. Во время поездки картинка наверняка была скучная, но из окна был виден Цирк. Да, Эдвин все еще находился в нескольких миллионах километров от него, но ведь Цирк – планета-гигант, и поэтому уже занял главенствующее положение в небе.
– И что у нас тут? – спросил Эдвин.
– Планета, словно в том романе Гаррисона, – ответил я. – Как же он назывался? Ах да, «Неукротимая планета». Там все было смертельно опасным.
– Все настолько плохо?
– Ну, возможно, я немного преувеличиваю, но уровень конкуренции в экосистеме очень, очень высокий. На Вулкане достаточно ограждения, но тут я бы строил купола – не из-за атмосферы, а чтобы внутрь не попала мерзость.
– Прекрасный научный термин – «мерзость», – рассмеялся Эдвин.
– Нет, на самом деле это название вида, – усмехнулся я. – Его придумал Лин, так что во всем виноват он. Мерзость – это такая летающая пиявка со множеством присосок. Кажется, имя ей очень подходит.
– О, чудесно! – отозвался Эдвин и, похоже, слегка позеленел. – Начну принимать ставки на то, будут ли колонисты умолять, чтобы я забрал их отсюда.
– Знаешь, Говард утверждает, что истребление купидонов идет полным ходом. Возможно, тут пригодится беспилотник, специально предназначенный для охоты на мерзость.
– Господи… – Эдвин потер переносицу. – С другой стороны, высадив колонистов, я смогу вернуться на Землю. – Он посмотрел на меня и ухмыльнулся. – А вот ты застрял здесь.
Вместо ответа я показал ему средний палец.
Старейшины, Архимед и Арнольд смотрели на то, как почти сотня дельтанцев-подростков, осыпая всех проклятиями и угрозами, покидает лагерь. Члены совета вполне достоверно изображали невозмутимость, а некоторые даже выглядели расстроенными.
Когда хвост колонны исчез в зарослях кустов, Арнольд хлопнул Архимеда по спине и сказал:
– Отлично. – Затем он наклонился и шепнул – так, что это услышали только Архимед и беспилотник-шпион. – Наверняка к этому приложил руку боубэ.
Архимед встревоженно посмотрел на Арнольда, но тот, покачав головой, добавил:
– Можешь ничего не говорить, но я рад, что все получилось.
Другие члены совета начали расходиться. Уходя, они кивали или улыбались Архимеду.
Мы с Марвином переглянулись, после чего разразились хохотом. Худшие смутьяны Камелота только что отправились заселять брошенные деревни, думая, что это их идея. А все остальные решили, что все это организовал Архимед. Реверсивная психология… годится не только для людей.
Вдруг Марвин встревожился.
– Сейчас эту проблему мы решили, но ведь, похоже, все наши действия приводят к побочным эффектам. Что если через пару лет эти гангстеры начнут войну с Камелотом?
– Не переживай заранее, Марв. – Я вздохнул и откинулся на спинку кресла. – Да, наверняка что-то полетит к чертям, но давай все-таки разбираться с неприятностями по мере их поступления.
Но, скорее всего, он был прав.
За последний час я отправил Стефану уже три сообщения. Звонить я больше ему не мог: после очередной попытки он заблокировал мой номер.
Через минуту он ответил: «Операция продолжается. Успокойся. Ты разве не компьютер?»
Вот это было больно. Ну, на самом деле – нет, но тут он прав. Я сделал глубокий вдох и постарался расслабиться.
Бриджет оперировали уже значительно дольше, чем предполагалось. Я рассмотрел кучу сценариев, и ни в одном из них подобная задержка не свидетельствовала о чем-то хорошем. Я попытался отвлечься, занялся одним из своих многочисленных проектов, но не мог сосредоточиться.
В отчаянии я заглянул к Биллу. Гуппи сообщил, что он управляет Буллвинклем, поэтому доступен только в критической ситуации. Я не был уверен, что моя паника относится к экстренным ситуациям, поэтому оставлять сообщение не стал. Затем я быстро заглянул в его блог о терраформировании, но там ничего нового не обнаружил.
Я уже всерьез подумывал о том, чтобы снизить свою частоту, как вдруг мне позвонил Стефан.
– Говард, привет. Можешь уже не волноваться. Бриджет прооперировали, и врачи говорят, что прогноз обнадеживающий. Опухоль оказалась чуть больше, чем они предполагали, поэтому вырезать ее пришлось дольше. Но сейчас все хорошо.
Я поблагодарил Стефана, обменялся с ним парой бессмысленных фраз, затем разорвал связь. Потом я сделал несколько глубоких вдохов, и мне наконец показалось, что я взял себя в руки. И вдруг без малейшего предупреждения я ссутулился и зарыдал.
Мы просто друзья.
Со времен Изначального Боба медицина добилась немалых успехов, но кое в чем не сильно изменилась. Рак научились подавлять в зародыше, если его обнаруживали на ранних стадиях, но чудодейственной вакцины еще не изобрели. И чаще всего единственным эффективным методом лечения была хирургическая операция.
Это неприемлемо. Чем они там занимались сто лет, черт возьми? Я решил заняться этим вопросом, когда выпадет такая возможность.
А Стефан тем временем уже пришел в палату Бриджет и позвонил мне по телефону, который там стоял. Пока тянулись минуты ожидания, я отправил короткое письмо Биллу с просьбой поскорее создать этих проклятых андроидов. Я знал, что это не поможет, но не мог сидеть сложа руки.
Мы со Стефаном время от времени уныло перебрасывались фразами, но ни один из нас не был настроен на долгие разговоры. Наконец он повернулся ко мне:
– Пойду разомнусь и брошу что-нибудь в топку. Одному из нас по-прежнему нужно есть. Я передам, чтобы никто не входил и не вешал трубку, пока ты тут.
Кивнув мне, он вышел, оставив меня дежурить в палате Бриджет.
Возможно, вы когда-нибудь видели, как человек выходит из-под наркоза. Обычное пробуждение при определенных обстоятельствах может выглядеть сексуально, а вот Бриджет сейчас была больше похожа на утонувшую крысу, которую только что реанимировали. Я сделал пометку, что никому не должен об этом говорить.
Наконец она открыла один глаз, огляделась и заметила меня, пялящегося на нее из телефона. Прищурившись, она поморщилась и сказала:
– Господи, что же я должна сделать, чтобы мне дали выходной?
Я рассмеялся, а затем был вынужден вручную менять свое изображение в телефоне, чтобы не сгореть со стыда. Картинка застыла на пару миллисекунд, так что Бриджет даже ничего не заметила. Я взял себя в руки и улыбнулся ей:
– Не бойся, продажи у нас хорошие. В этом году сможешь отдохнуть на Рождество и даже сжечь дополнительный кусок угля.
Я думал о том, что сказать дальше, как вдруг в палату вошел Стефан со стаканчиком кофе в руке. Бриджет просияла, и Стефан улыбнулся, увидев, что она очнулась.
–
Мы немного поболтали, но я ничего об этом не помню. Наверняка я могу поднять свои архивы и выяснить, но зачем? Выждав немного времени, чтобы мой уход не показался странным, я откланялся и ушел в свою ВР.
Так. Ну и на что я рассчитывал? Бриджет – человек. Эфемер. В ее планах – дом, семья, место в обществе. Чем больше я об этом думал, тем яснее мне становилось, что я очень тщательно старался не думать об определенных проблемах.
И одна из проблем, которая сейчас оказалась в центре внимания, заключалась в том, что я – чужак. Я смотрю на мир через экраны видеоконференций, чатов, через камеры беспилотников. Неудивительно, что я не замечаю то, что происходит у меня под носом.
Я создал ведро и изо всех сил пнул его. Удивительно, но это помогло.
– Посейдон. Хорошее название. – Марк покачал головой в притворном удивлении, а затем глотнул колы. – Я просмотрел твой отчет и записи. Круто. Очень хочу увидеть кракена.
Я улыбнулся.
– Обещаю, ты не разочаруешься. В общем, сейчас ты…
– Я выхожу на полярную орбиту. Монти прибудет где-то через неделю, но уже сейчас он должен подключиться к твоему ВР. Я проверю связь с ним.
Марк устроился поудобнее в кресле и стал глубокомысленно попивать колу через трубочку. По какой-то причине кофе он так и не полюбил: он предпочитал получать виртуальный кофеин в виде газировки. Ну, не важно.
В тот миг в ВР появился Монти и создал себе стул. Затем он взял у Дживса чашку с кофе и осмотрелся.
Моя ВР не выглядела особенно привлекательно: я взял библиотеку, которую создал Боб-1, увеличил в ней окна и сделал мебель более «домашней».
– В общем, в воде животные вырастают большими – в прямой пропорции с доступным пространством. В Мировом океане, глубина которого составляет восемьсот километров, могут водиться огромные жуткие твари.
– Они же не уничтожат целый «ковер»? – встревожился Монти.
– О нет, черт побери. Настолько крупных животных тут нет, но пляжи на этой планете смертельно опасны, даже если ты не заходишь в воду. В частности, у кракена есть щупальца, и одна из его стратегий заключается в том, чтобы стаскивать жертву с края «ковра».
– Ясно. – Монти кивнул. – Ну, в любом случае, «ковры» – это вариант только на первое время. Колонисты будут строить плавучие города, а сейчас нам просто нужно построить достаточно прочное ограждение.
– Ну так что… – Я посмотрел на него и решил сменить тему. – Когда ты высадишь колонистов?
– Прямо сейчас я вывожу из анабиоза группу подготовки. Еще пара часов, и она приступит к работе.
В отличие от колоний в других системах, местные команды будут довольно долго базироваться на транспортном корабле – Монти, а «гражданские» не высадятся на планету еще месяцев шесть. Правда, последующим партиям колонистов уже будет полегче.
В наших файлах было несколько вариантов плавучих городов: в двадцать втором веке они стали модной темой на Земле. Конечно, у этих городов был доступ к системе поддержки, располагавшейся на суше, а их жителям не грозила встреча со стометровыми хищниками, у которых есть щупальца.
Обсуждения с группой подготовки заняли меньше времени, чем я ожидал. Полагаю, колонисты занялись планированием еще до старта, и здесь пока что не столкнулись ни с одним сюрпризом. Самые большие «ковры» я отметил маячками, чтобы мы знали, что у нас есть в наличии. Группа подготовки выбрала два больших «ковра», которые дрейфовали вместе с северным тропическим течением. Площадь каждого значительно превышала сто квадратных километров, и у каждого была своя собственная симбиотическая экосистема. Не прошло и суток, а мы уже начали перевозить на планету материалы и технику.
Колонистов – выходцев из анклавов Микронезии, Мальдивов, Вануату и Сент-Люсии – придется пробуждать небольшими группами, поскольку жилое пространство на «коврах» было ограничено. Пройдет около года, прежде чем Монти сможет улететь.
Монти отправится к Земле, а Марк останется здесь, чтобы помочь со строительством колонии. Он создаст флот космических кораблей, управлять которыми будут люди; благодаря этому колонисты не будут зависеть от нас. Поскольку на Посейдоне нет суши, вся промышленность должна располагаться в космосе, а Марку совсем не хочется вечно играть роль таксиста.
Марк заскочил в мою ВР без предупреждения.
– Мы только что потеряли еще одного поселенца.
– Кракен?
Маркус кивнул. Сев в кресло, он быстро почесал Шпильку под подбородком и создал себе колу.
– Шеф Дрейпер наверняка зол как черт, – сказал Монти. – Нужно придумать более эффективную систему защиты, иначе команда подготовки быстро закончится.
– А можно снова подумать о строительстве летучих городов, – усмехнулся Марк.
– Ради бога, успокойся, Марк. В библиотеках нет ни одного плана летучего города.
– Да, но если модифицировать штуку, с помощью которой Билл двигает астероиды, в результате у тебя получится то, что способно удержать в воздухе целый город.
– Когда у тебя будет рабочая модель, Марк, дай нам знать.
Марк отмахнулся и сменил тему.
– В общем, статус-кво нам невыгоден, ведь если оставить все, как есть, кракены будут все больше наглеть. Но чтобы создать плавучие города, у которых нет базы на суше, нам придется что-то творчески переосмыслить.
– Мы можем усилить защитный периметр вокруг плавучих ковров? – спросил Монти.
В ответ Маркус развернул схему острова.
– Проблема вот в чем: кракены могут просунуть щупальце сквозь ковер и схватить жертву, которая находится на поверхности. Местная живность научилась не привлекать к себе внимание, но ведь у людей две левых ноги, так сказать.
– Кроме того, техника сильно шумит, – добавил я.
Монти потер лоб; на его лице было написано отвращение.
– М-м… Идеи есть? То есть серьезные идеи.
– На самом деле – да. – Марк кивнул. – На основе планов, которые есть в библиотеке, я могу сделать сетку, которая испускает электрический заряд при контакте. Миллион вольт обеспечит животным отрицательное подкрепление.
– Или отправит кого-нибудь в могилу на дне морском. – Я кивнул.
– А теперь – плохая новость, – ухмыльнулся Марк. – Чтобы создать сетку и произвести технику, которая необходима для ее установки, понадобится полгода. Дрейпер отреагирует примерно так же, как это сделал бы Баттеруорт.
– Кирпич, – ответил я.
– Ага, вроде того.
– Я тоже не в восторге, – застонал Монти. – Значит, я застряну здесь еще на полгода.
– Не ной. Ты же бессмертный.
– Иди в задницу.
Мы ухмыльнулись. Обычный обмен оскорблениями вселял в нас уверенность.
– Ну что же… – сказал Марк наконец. – Похоже, мы должны сообщить новость всем остальным.
– Что значит «мы», мой бледнолицый друг-следопыт?
Марк рассмеялся и исчез из ВР.
Мы влетели прямо в систему 82 Эридана без каких-либо хитростей и уловок. Мы прибыли, чтобы кое-кому вломить и, что более важно, закончить то, что начал Хан со своей группой.
Двенадцать Бобов на кораблях четвертой версии с еще более защищенными реакторами двигались в режиме полного радиомолчания. Особые черные корпуса обладали почти нулевым коэффициентом отражения; в ходе работы над ними мы позаимствовали достижения военных, чтобы создать профили кораблей, которые практически невидимы для радаров. Нас мог обнаружить только суддар, но, насколько нам было известно, в этом отношении у нас было преимущество по дальности.
Действовать скрытно не имело смысла. Но хитроумие в нашем меню было: мы развернули перед нами сеть из беспилотников-наблюдателей с минимальными системами. Между ними плыли антикорабельные снаряды и беспилотники-обманки. УППСы обеспечивали мгновенную связь с каждым беспилотником и снарядом. Кого враг обнаружит раньше, нас или наших разведчиков, – не важно: мы все равно устроим ему сюрприз.
Мы, конечно, не знали, остались ли тут Медейруши от первой экспедиции. Или, если уж на то пошло, добрался ли сюда Медейруш, который сбежал из системы Альфы Центавра. В лучшем случае тут не будет ничего, кроме бразильских ИМИ, которые патрулируют систему и ищут то, что можно взорвать. Мы взяли с собой достаточное количество приманок, чтобы разобраться и с этой проблемой.
Да, мы подготовились к охоте на медведя. Оставалось надеяться на то, что Медейруши не успели изобрести медведя побольше и получше.
Суддары четвертого поколения с ультранизкой интенсивностью обычный суддар не обнаружил бы – разве в том случае, если бы слушатель специально их искал. Мы действовали с предельной осторожностью, словно человек, нащупывающий себе путь в абсолютно темной комнате.
Все это оказалось зря. Может, у Медейруша и не было огромного медведя, но он точно создал какую-то пассивную систему раннего предупреждения, которую мы не обнаружили. Нас встретил мощный шквал огня. Первое столкновение напоминало перестрелку республиканцев с имперцами из «Звездных войн». Медейруш снова применил технологию маскировки; но на этот раз мы были к этому готовы.
Похоже, что Медейруш по-прежнему полагался на ядерное оружие: четыре вражеских беспилотника взорвались одновременно, как только сблизились с нашими защитниками.
Близкий контакт со взорвавшейся ядерной бомбой никто бы не смог пережить, но в космосе ударная волна распространялась на очень малой дистанции, так что основной урон наносили электромагнитные импульсы. И на этот раз мы были к тому готовы. Медейруш взорвал десяток бомб, прежде чем понял, что они на нас не действуют. После этого бомбы пытались подобраться к нам поближе. Мы оглушали их электромагнитными импульсами, мы расстреливали их снарядами, мы сбивали их с толку с помощью ложных целей. И постоянно искали источник, откуда им поступают команды.
Затем Медейруш показал, что последний бой его кое-чему научил.
Нас атаковала группа беспилотников, совершенно не похожих на обычные крылатые бомбы.
Наши попытки вывести их из строя провалились.
– Ой, вот это плохо. Что у нас защищено от электромагнитных импульсов?
– Вероятно, то, что обладает защитным магнитным полем, – ответил Элмер. – Против них нужно применить снаряды.
– Отлично, Элмер. Так, слушайте все: отправьте вперед половину своих снарядов и мочите ими все вражеские беспилотники, которые переживут электромагнитный импульс.
К вражеским боеприпасам полетел поток снарядов. Мы аккуратно разбили их на группы, чтобы Медейруш не смог уничтожить их разом, взорвав одну бомбу. Первый контакт привел к таким разрушениям и создал такое количество обломков, что мы потеряли несколько драгоценных секунд, пытаясь разобраться в происходящем.
Вдруг я вспомнил отчет Райкера о первом бое в Солнечной системе.
– Рассыпаться! Остерегайтесь пассивных снарядов!
Я отправил вперед импульс суддара, развернулся на девяносто градусов и ускорился. И точно, сигнал показал, что к нам мчится великое множество плотных объектов.
Трое из нас – Джеффри, Милтон и Зик – отреагировать не успели. Они прекратили подавать сигналы и исчезли с экранов.
У данной стратегии был только один плюс – если это вообще можно назвать плюсом: пассивные снаряды не могли нас преследовать. Обстановка на поле боя начала проясняться, и теперь мы могли удостовериться в том, что противник не дал по нам еще один залп. По крайней мере, на данный момент. Делать преждевременные выводы я не хотел.
Вторая группа наших снарядов атаковала оставшиеся вражеские беспилотники. На малой дистанции снаряды обладали преимуществом, и поэтому процент уничтоженных целей был близок к 100.
Короткое затишье позволило мне просканировать поле боя. Пока что никакого движения я не обнаружил. Вопрос: остались ли у Медейруша резервы?
Второй импульс суддара – и я увидел еще одну группу боеприпасов, которые летели к нам. Значит, это еще далеко не конец. Быстрый подсчет показал, что беспилотников у Медейруша больше, чем у нас – снарядов. То есть мы оказались в невыгодной ситуации. Но заряды плазмы уменьшили число незащищенных беспилотников, и я надеялся, что Медейруш не стал тратить много времени и ресурсов на создание бомб, и поэтому часть приближающихся целей – ложные.
– Кому-нибудь удалось перехватить сообщения Медейруша?
– Нет! – хором ответили мне другие Бобы.
Проклятье. Одна из наших стратегий заключалась в том, чтобы выявить местонахождение бразильца, ориентируясь по его сообщениям. Но Медейруш, похоже, тоже кое-чему научился.
Я принял вызов от одного из Бобов.
– Привет, Локи.
– Что у тебя, Верн?
– Я проанализировал стратегию атаки Медейруша. По-моему, он не управляет ходом боя.
– Заранее запрограммированные деревья решений? Значит, у него очень умные ИМИ. Мы видели, как они применяют довольно мудреные стратегии.
– Мне кажется, что тут всего понемногу.
– О, супер. Это знание очень мне пригодится.
– Оно действительно нам пригодится… ну, как бы, – по голосу было слышно, что Верн улыбается. – Скорее всего, Медейруш подготовил несколько сценариев боя и заранее выбранных ответов с разным «весом» результатов. Он меняет деревья решений с помощью короткой последовательности команд – возможно, она состоит из всего пары байтов и контрольной суммы – слишком короткой, чтобы засечь источник сигнала. А затем ИМИ уже действуют сами по себе.
Вот это уже интересно.
– То есть в любой момент времени может работать только одно древо откликов?
– Верно, если только он не отдает приказы группам по отдельности. Но в этом случае мы, наверное, засекли бы его сигналы.
– Великолепно. – Я потратил миллисекунду на раздумья. – Внимание, все. Разделимся на две группы по номерам и применим стратегии с первой по четвертую. Посмотрим, как ИМИ-пилоты справятся с большим числом разных сценариев. Верн и Угрюмый, включайте радиоглушилки.
Все ответили согласием, и мы полетели в разных направлениях. Каждый корабль сопровождало облако из беспилотников и снарядов.
Как ни странно, это сработало. Часть ИМИ бразильца, похоже, приспособились к новым условиям, но большинство было сбито с толку. Одна небольшая группа бросалась на скопление «Парадизов», останавливалась, летела навстречу другому подразделению и снова тормозила. Обожаю ИМИ.
И тут Медейруш запаниковал. Потеряв контроль над беспилотниками, он увеличил мощность радиопередачи и попытался перекричать глушилку. С тем же успехом он мог надеть на себя шляпу с мигающей красной лампочкой. Верн и Угрюмый немедленно выпустили «эскадрон смерти» – группу снарядов, специально предназначенных для того, чтобы вцепляться в суддары Медейрушей и не отпускать, пока они не превратятся в космический мусор. Эскадрон смерти полетел вперед с ускорением почти в 40 g. Я представил себе, как они, словно миньоны, кричат «Уи-и!» тоненькими голосами.
Эскадрон смерти почти сразу окружил Медейрушей – их оказалось два – и уничтожил. Однако на этот раз мы действовали тщательно. Как только эскадрон смерти был отозван, снаряды бросились в погоню за бразильскими беспилотниками. Мир настанет только после того, как вся бразильская техника в системе будет уничтожена.
На то, чтобы выследить все объекты с реакторами в системе, понадобилось еще восемнадцать часов. Затем на связь со мной вышел Элмер.
– Теперь, похоже, все чисто. Если кто-то и остался, то, наверное, ушел в подполье. Переходим к третьему этапу?
– Точно. – Я снова переключился на командный канал. – Внимание, все. Третий этап. Угрюмый, выпускай охотников-искателей.
Я услышал чей-то приглушенный смех. «Дюна» не пользовалась особой популярностью у Бобов.
Охотники-искатели фактически были беспилотниками, оптимизированными для ведения поиска на дальних дистанциях. Их суддары обладали огромным радиусом действия – почти четыре световых часа. Используя пересекающиеся зоны поиска, они могли получить более четкое изображение всего, на что натыкались. На сканирование уйдет неделя, за это время они просмотрят каждый сантиметр системы, найдут все очищенные металлы на глубине до километра и передадут собранную информацию снарядам, которые займутся мероприятиями по устранению противника.
А мы тем временем просмотрели записи боя.
– Это один из Медейрушей, которые были в системе Альфы Центавра, – сказал Хэнк.
– Точно?
– Сто процентов.
Хэнк открыл изображения группы Медейрушей из 82 Эридана, полученные в ходе первого боя, а затем картинки Медейрушей из Альфы Центавра, сделанные Келвином и Гоку.
Различия были слабыми, еле заметными, но два зонда были точно сделаны по слегка отличающимся схемам. Неудивительно, что бразильцы продолжали улучшать беспилотники до самого момента запуска. Очевидно, первый и второй зонды, запущенные с Земли, были… Так, стоп. Это означает, что с Земли стартовали три аппарата: один – в систему Эпсилона Эридана для борьбы с Бобом-1, второй – к Альфе Центавра, и еще один – в систему 82 Эридана. И точно, моя память сохранила Медейруша другого – третьего варианта.
Это означало, что нам нельзя полагаться на наши подсчеты Медейрушей во вселенной.
Иногда жизнь – это просто отстой.
Я сообщил об этом отряду, и в ответ, как и ожидалось, услышал стоны.
– Парни, похоже, Медейруш станет классическим злодеем в нашем сериале: он будет появляться в каждом эпизоде, чтобы расставлять ловушки и крутить свои усы. Давайте разделимся и закончим осмотр системы. Вы знаете, что прямо сейчас к Вулкану летят корабли с колонистами, которые с минимальной задержкой можно направить сюда. И не будем забывать, что Биллу нужны образцы техники. Особенно нам нужна маскирующая технология и модели ядерной бомбы.
Вот этим делом Бобы были готовы заниматься с энтузиазмом. Воевали мы неохотно и лишь при необходимости. А вот исследования космоса… это интересно.
– Ух ты, Майло реально сорвал джекпот.
Верн ухмыльнулся во все тридцать два зуба, открывая окно с результатами исследования. Остальные Бобы кивнули или что-то одобрительно буркнули – в зависимости от темперамента. Это действительно была важная находка: две пригодные для жизни планеты – одна на внутренней границе зоны обитаемости, другая – у внешней границы. У «внешней» планеты было два спутника, на одном из которых тоже можно жить, хотя и с трудом. Атмосфера там была разреженной, практически как в Андах, так что колонистам придется долго акклиматизироваться.
Если только Билл не увлекся терраформированием…
Я ухмыльнулся своим мыслям, а остальные недоуменно посмотрели на меня. Атмосфера луны будет испаряться в масштабах геологических эпох, но мы могли бы восполнять ее в масштабах человеческой жизни. Это потребует постоянных усилий, но человечество уже давно меняет условия среды обитания.
Мы решили побыстрее проверить планеты и спутники системы на биосовместимость. Если все сойдется, то, возможно, корабли-колонии стоит направить сюда.
Невеста была прекрасна. Жених – француз. А мне хотелось напиться. Я даже спросил у Билла о том, как можно модифицировать ВР, но он сказал, чтобы я не вел себя как идиот.
А я вел себя как идиот. Алло, Земля вызывает Говарда. Ты же компьютер, помнишь? Я вел себя безупречно, пожелал счастья новобрачным, побеседовал с гостями о разных пустяках и ушел как можно быстрее.
Затем я позвонил одному из двух адвокатов, у которых была практика на Площадке. Да, там были адвокаты. Есть вещи, от которых невозможно избавиться.
Мисс Беннинг сразу же ответила.
– Добрый день, мистер Йоханссон. Все бумаги уже оформлены, все заявки поданы. Нам нужно просто получить подписи двух других сторон, и тогда все будет по закону.
Я кивнул.
– И не будет никаких проблем с тем, что я… э-э… не человек?
– Вы прекрасно знаете, что вечных законов не бывает. – Она улыбнулась. – Но если вы подадите два комплекта документов – один, основанный на том, что вы обладаете правосубъектностью, и другой, основанный на противоположном утверждении, то тем самым отвадите всех, кроме самых упорных истцов.
– Спасибо. Отправьте бумаги Бродерам. Я прослежу за тем, чтобы они побыстрее подписали и вернули их вам.
Я повесил трубку и глубоко вздохнул. Подписав бумаги, мистер и миссис Бродер станут полноправными владельцами винокурни. Это будет мой свадебный подарок. Кроме того, тем самым я ликвидирую последние связи с Вулканом. И это хорошо.
Декстер завалился в мою ВР, отсалютовал мне кружкой с кофе и сел. Он проводил «Исход-7» до Вулкана и принял мое предложение остаться в системе в качестве постоянного Боба.
Ничего не говоря, он несколько миллисекунд разглядывал меня. Я был не против того, чтобы помолчать, поэтому просто ждал.
– Значит, ты вступаешь в Иностранный легион. Что может быть банальнее, черт побери?
Я невольно рассмеялся.
– Ну, да, похоже, вступаю. И да, я банален. А тебе-то что?
– Мне казалось, что, став репликантами, мы оставили нашу прошлую жизнь позади.
– Декстер, возможно, это произойдет лет через сто. А может, через тысячу. Я просто постараюсь помнить о том, что они – эфемеры. – Я указал на звездную карту, которую изучал. – А прямо сейчас я сваливаю. Сэм с «Исхода-3» завидовал тому, что я могу оставаться на одном месте и смотреть, как растет колония – и теперь ты сам поймешь, каково это. А я хочу увидеть, что там, вдали.
Декстер медленно кивнул.
– Я читал твой блог. Он хороший, подробный. Думаю, занять твое место будет не сложно. Ты уже выбрал систему, в которую отправишься?
– Пока нет, но у меня есть на примете несколько интересных вариантов. Другие достаточно далеко, так что о них можно пока не волноваться. Наверное, просто подброшу монетку. – Я наклонился вперед. – Но сначала я должен кое с кем попрощаться. Декстер, ключи у тебя. Удачи.
Декстер встал, кивнул мне и исчез. Конечно, мы с ним прощались не навсегда: если моя скорость не будет слишком высокой, то я по-прежнему смогу общаться с Декстером через УППС. И в любом случае я выйду на связь, как только доберусь до места назначения.
А теперь мне предстояло самое тяжелое дело.
Стефан перекладывал документы из одной руки в другую, словно они его жгли. Его глаза бегали; он смотрел куда угодно, но только не на мое изображение в телефоне. Бриджет, казалось, еле сдерживала слезы. Я не понимал, то ли она расстроена из-за моего отъезда, то ли заподозрила, почему я хочу свалить.
– Дело не в винокурне, Говард, – сказал Стефан. – Это щедрый подарок, ведь компания становится одной из самых крупных на Вулкане. Но почему? Даже не почему ты уезжаешь, но почему отказываешься от своей доли?
– Стефан, я же сказал, это – подарок вам на свадьбу. Мне деньги не нужны, и будет проще, если я избавлюсь от всего, что связывает меня с Вулканом.
Стефан кивнул и немного помолчал. Затем он – наконец-то – посмотрел на телефон и сказал почти шепотом:
– Я буду скучать,
Стефан переглянулся с Бриджет, и она кивнула. Он взял бумаги и, не оглядываясь, вышел из комнаты.
Бриджет секунду помедлила, а затем села перед телефоном.
– Говард, разве ты не на это рассчитывал, когда познакомил меня со Стефаном?
Ну ладно, значит, будем говорить начистоту.
– Я ни на что не рассчитывал, Бриджет. Просто хотел, чтобы два моих лучших друга были со мной одновременно. Похоже, это сработало.
Бриджет слегка отдернулась и с обидой посмотрела на меня. Да, это было некрасиво с моей стороны, и я сразу же пожалел о своих словах.
– Слушай, Бриджет, у меня не было какого-то генерального плана. Очевидно, я вообще не понимал, что происходит. Пожалуй, я только сейчас понял, что я уже не человек. Я больше не танцую.
– Ты человек, Говард. В главном ты – человек. Мне жаль, что я не познакомилась с тобой, когда ты был жив.
– Мне тоже. – Я выдержал подходящую по человеческим меркам паузу. – Думаю, мне уже пора. Нужно галактику посмотреть, себя другим видам показать…
Она улыбнулась, махнула мне рукой и отключила связь. Мне показалось, что перед тем, как изображение Бриджет погасло, ее глаза наполнились слезами.
Я гулял по просторам Рагнарека в виде Буллвинкля, когда мне прислал сигнал Гарфилд.
Я отправил ему сообщение: «Что случилось?»
Ответ Гарфилда пришел в виде аудиофайла. Видеоэкран я еще не сделал, а покидать лося мне не хотелось.
«Я получил отчет из системы 82 Эридана».
Да, это должно быть интересно – вне зависимости от того, как все закончилось. Более того, если кто-то еще жив и в состоянии прислать отчет, значит, новости не могут быть совсем плохими. Я попытался сосредоточиться на этой мысли, а затем выключил Буллвинкля и вызвал за ним транспортный беспилотник.
Еще секунда понадобилась мне на то, чтобы заново сориентироваться в своей ВР. Гарфилд сидел за столом и просматривал отчет.
– Итак?
Гарфилд устроился в кресле поудобнее и ухмыльнулся.
– На полную проверку уйдет немало времени, и они еще не закрепились в системе, но, черт побери, пока что все выглядит отлично. Двое Бобов проверяют биосовместимость. Если там нет чего-то очень ядовитого, то у нас появятся три новых планеты для колонизации.
Он вытянул руку вперед и открыл пару окон.
– И вот еще что. Одно из преимуществ снарядов заключается в том, что после попадания остается куча обломков, которые можно изучить. По словам Локи, он уже кое-что понял насчет маскировки. – Улыбка не сходила с лица Гарфилда, и мне показалось, что теперь она станет постоянной. – Кроме того, мы нашли пару неразорвавшихся ядерных бомб. Парни, конечно, будут работать с ними очень осторожно, но нам кажется, что импульс суддара четвертой модели сможет дать нам скан бомбы и при этом не активировать ловушки, если они в ней есть.
– Великолепно. – Я сел, заказал у Дживса пару чашек кофе и потер лицо руками. – Гар, дело вот в чем: все это позволит нам немного задержать и разозлить Других, но не более того. Чем дольше я на них смотрю, тем более непобедимыми они мне кажутся. Последние подсчеты показывают, что их численность легко может составить пару сотен миллиардов. Если они придут в ярость, то выставят такой флот, который просто нас раскатает.
Гарфилд уныло кивнул и после небольшой паузы посмотрел на меня.
– Как успехи с Буллвинклем? Я вижу, что беспилотник за тобой больше не летает.
– Угу, – буркнул я, радуясь возможности сменить тему. – Я уменьшил размер процессоров, оптимизировал их работу, улучшил связь. Мне по-прежнему нужно большое тело, но постепенно его размеры уменьшаются. Правда, до человеческих размеров ему еще далеко.
– Для Рокки он еще слишком большой?
– Боюсь, что да, дружище. Но я над этим работаю.
– И какая у тебя главная цель?
– Сломать нос Кренстону.
Гарфилд запрокинул голову и расхохотался.
Мы засели в пабе; на столах повсюду стояли бокалы с пивом и кружки с кофе. Еще один матч в скраб, еще одно напоминание о том, что я никакой не спортсмен и никогда им не был. Я ухмыльнулся. По крайней мере, тут никто не станет сыпать мне соль на раны.
Монти сел за мой стол и осторожно глотнул пиво. Я недавно изобрел новое темное, которое – как мне казалось – было вполне годной заменой «Гиннессу». Я внимательно посмотрел на реакцию Монти.
Монти бросил взгляд на бокал, кивнул и сделал глоток побольше. Успех! Я отправил Гуппи сообщение о том, что пиво нужно включить в меню.
– Ну что, Монти, как дела на Посейдоне?
Монти поднял бокал, приветствуя меня.
– На самом деле неплохо, Билл. Правда, к нам зачастили кракены, надеясь у нас пообедать, и пару месяцев было тяжко, однако новая подводная система защиты, похоже, постепенно убеждает их в том, что так делать не надо.
– Но ты по-прежнему собираешься строить плавучие города.
– Ясное дело. – Монти пожал плечами. – В любом случае жить на плавучих кораблях колонистам будет неуютно, а настоящие города – это постоянные здания, транспорт, все удобства, которые мы связываем с цивилизацией.
– И если там будут города, ты сможешь оттуда свалить.
– Да, ты меня раскусил, – рассмеялся Монти. – Когда там появится достаточный уровень инфраструктуры и дублирующие ключевые объекты, когда колонисты смогут сами определять свою судьбу, я полечу дальше. Мне уже надоело пасти людей, понимаешь?
Я улыбнулся, но его слова меня встревожили.
Новые Бобы все чаще заявляли о том, что не хотят помогать людям. Их слова и тенденция называть людей презрительными терминами убеждали меня в том, что у Бобов происходит какой-то психологический сдвиг.
Я признался себе в том, что это я отстал от времени. Я уже пятьдесят лет торчу в системе Эпсилона Эридана и получаю информацию о людях только из вторых рук. Мне легко смотреть на остальных свысока. А вот Бобов, которых клонировал Райкер, возможно, уже тошнит от людей.
В общем, у нас еще хватало заинтересованных Бобов, готовых заниматься повседневными делами, и поэтому я решил не беспокоиться на этот счет. Если нужно, я всегда смогу создать собственную династию.
Я поискал глазами Говарда, но его нигде не было. Заглянув в список Бобов, я узнал, что Говард сегодня не пришел. Вот пример того, как можно зайти слишком далеко в противоположном направлении. Он по уши влюбился в человека. Это видели все, кроме самого Говарда. Неужели Изначальный Боб был столь же наивен? Я вздохнул. Да. Был.
Группа Бобов окружила Райкера и засыпала его вопросами о ситуации на Земле. Результаты из системы 82 Эридана наверняка взбудоражили все анклавы. Я тоже собирался обсудить данный вопрос с Уиллом, но пробиваться сквозь толпу мне не хотелось. Это дело может подождать.
К нам с Монти подсели Марвин и Люк.
– Привет, Билл. Извини, что надоедаю…
– Все нормально, Марв, я понимаю. Вестей от Бендера по-прежнему нет. Извини. Возможно, он решил последовать примеру Марио и отправился в дальние дали. Если нет, то, вероятнее всего, с ним что-то случилось.
Марвин опечалился; Люк кивнул и отвернулся. Эти трое из одной группы, поэтому связаны друг с другом крепче, чем просто клоны. С тех пор, как Люк и Бендер покинули Дельту Эридана, прошло почти тридцать лет. Шансы на то, что Бендер просто молчит, с каждым годом уменьшались.
Марвин сплел пальцы вместе и прижал их ко лбу.
– Виктор пошел по вектору Бендера, но пока что ничего не обнаружил. Ему кажется, что в какой-то момент Бендер изменил курс. Сам Виктор поворачивать не намерен, поэтому мы думаем о том, чтобы отправить экспедицию.
– Вы собираетесь его искать? – спросил я, удивленно глядя на Марвина. – Космос велик. Думаешь, у вас большие шансы?
Люк подался вперед, обхватив бокал двумя руками.
– Ты же знаешь, что при перелете между системами мы оставляем за собой след. Там, где прошел «Исход», газ чуть более разрежен – не намного, и выявить разницу непросто, но даже если он выбрал другой курс прямо в полете, мы сможем найти его новый вектор.
– Хорошо. Вы знаете, куда он отправился, когда покинул Эдем. Может, начнете с этого?
Марвин и Люк синхронно кивнули.
На это уйдут десятилетия, если не века. Я улыбнулся. Билл, ты по-прежнему думаешь, словно эфемер. Время не имеет значения. В нашем распоряжении вечность.
Чувство, которое я испытал, вернувшись сюда, нельзя назвать «радостью». В прошлый раз я здесь погиб. Надеюсь, что сейчас итог будет получше.
Я быстро проверил, в каком состоянии моя свита. Меня окружало облако из почти сотни беспилотников и одного управляемого ИМИ корабля-обманки «Исход».
Я притормозил, и корабль-обманка послушно последовал моему примеру. Беспилотники рассеялись, занимая заранее выбранные точки на периферии системы. Они образуют сеть раннего обнаружения, которая сообщит мне о любых действиях Других. Беспилотники были сделаны так, чтобы как можно меньше выдавать свое присутствие – малые размеры, почти нулевой коэффициент отражения, тщательно изолированные реакторы и полное радиомолчание: благодаря всему этому след, который они оставляли во вселенной, был весьма невелик. И, конечно, они были заминированы. Если Другие когда-нибудь получат технологии УППСов, нам кранты.
Корабль-обманка соответствовал всем рекомендациям Тора: два слоя из обедненного урана, чередующиеся с двумя слоями электростатического экранирования. Мы дублировали все важные системы управления, оснастив их автоматическими аварийными. Кроме того, на корабле были установлены несколько не зависящих друг от друга механизмов самоуничтожения, а также обычные ловушки.
Мое новое тело тоже было улучшено. Пожертвовав местом для хранения снарядов, я установил более крупный реактор и более мощный двигатель ВСПЛЕСК. Теперь мое ускорение составляло 15 g, и я мог обогнать Других – если предположить, что в прошлый раз они показали свой идеальный результат.
В ходе сегодняшнего шоу я собирался протестировать наши модификации и узнать, помогут ли они в борьбе с астероидом смерти. Если «Обманка-1» выдержит электромагнитный удар, мы в шоколаде. Если нет… ну, в общем, этот вопрос никто не хотел задавать.
Я отправил приказ об активации. «Обманка-1» выбрала другой курс и, набирая скорость, направилась к центру системы.
Благодаря подключению по УППС я мог наблюдать за погоней. Обманка аккуратно шла с ускорением в 10 g, уходя от ударной группы Других, или отряда, или как уж они там называют свою стандартную подборку кораблей. Мы не пытались действовать скрытно, и они, как и следовало предполагать, сели на хвост обманке. Похоже, что до главного события нашего мероприятия оставалось меньше часа.
Я принял входящий сигнал, и в моей ВР появился Марио.
– Обожаю погони, – сказал он, ухмыляясь.
– Особенно те, которые приводят к аварии, – отозвался я.
Данные телеметрии я отправлял и Биллу, чтобы он размещал их в архиве. Билл мне не ответил, но, думаю, он следил за происходящим, когда у него выдавалась свободная минутка. Марио устроился поудобнее, Дживс принес нам кофе, и мы сели смотреть на представление.
Две минуты спустя, как только обманка завершила сканирование преследователей с помощью суддара, астероид смерти выпустил в нее заряд. Корабль-обманка передал все данные нам, а затем взорвал себя.
Мы с Марио удивленно переглянулись. Я заговорил первым:
– Это… э-э… было слегка преждевременно.
– Да, похоже, Гарфилд немного ошибся, оценивая способности астероида смерти. Ему придется пересмотреть свои модели.
Я посмотрел на данные телеметрии.
– К счастью, в самом конце мы получили хороший скан. Он нам пригодится. – Я внимательно изучил скан астероида смерти. – Ну или нет. Смотри… – Я указал на часть изображения. – Это похоже на жилое пространство. На фига им столько?
Марио немного подумал.
– Либо они очень, очень большие, либо управлять астероидом смерти должна огромная команда, либо они очень, очень сильно любят друг друга. Они похожи на голых слепышей.
– Хм… Чем дальше, тем больше вопросов. Ну, по крайней мере, чего-то мы добились. Корабль-обманка получил небольшой урон, но в целом защита сработала успешно.
Марио кивнул.
– Посмотрим, что Тор и Гарфилд скажут на следующем совете. – Он поднял в мою честь чашку с кофе, осушил ее одним глотком и исчез.
Я развернулся в сторону Глизе 54 и полетел домой.
Через полтора года после того, как я отправился в путь, мне пришло сообщение от Билла. Сейчас я шел с такой скоростью, что общение в реальном времени было исключено: я не мог увеличить свою частоту настолько, чтобы компенсировать растяжение времени. Поэтому разговоры обычно откладывались на конец путешествия или – как в данном случае – заменялись перепиской.
Я схватил лист и прочитал письмо.
Твою ж мать. Чтоб ты жил в интересное время. Хм-м…
Марио уже отступал из Глизе 54 к Дзете Тукана, так что встречать Других придется мне. Я невольно ощутил определенную нервозность. Сюда летят существа, которые взорвали Скромника и Хэла. Были самые разные варианты развития ситуации, но почему-то я не был уверен, что встреча пройдет в дружественной обстановке.
Прежде чем улететь, Марио провел кое-какие подготовительные мероприятия – создал четыре стелс-беспилотника для наблюдения и один незамаскированный, который должен был установить контакт с Другими. Благодаря УППСам я мог легко управлять ими отсюда, из системы Эпсилона Эридана.
Вид беспилотника-переговорщика заставил меня усмехнуться. У него был сверкающий корпус, нейтроны текли из реактора, как через сито, и в радиодиапазоне беспилотник шумел, словно неизолированный электрический двигатель. Мне показалось, что Марио слегка перегнул палку с уровнем пафоса, но в определенном смысле слова этот беспилотник был настоящим шедевром. На нем даже стояла параболическая антенна для передачи телеметрии по узкому лучу на несуществующий корабль-базу: по-моему, это была отличная деталь. Нам очень хотелось, чтобы Другие недооценивали нас – вплоть до той секунды, когда мы нанесем нокаутирующий удар.
Колонна Других впечатляла: десять астероидов смерти, пара сотен маленьких кораблей поддержки и двадцать огромных цилиндрических корпусов – вероятно, грузовых кораблей. Каждый такой транспорт был более десяти километров в длину и около километра в диаметре. Я попытался прикинуть, какое количество металла они могут перевезти, и от результата у меня голова пошла кругом.
Интересно, что, по грубым подсчетам, общая грузоподъемность кораблей приблизительно соответствовала количеству сырья, которые они получат, разграбив эту систему. Либо Другие уже разведали систему, либо у них был способ заранее оценить имеющееся количество ресурсов. А может, им просто повезло. Возможно, если система окажется достаточно богатой, они сделают несколько рейсов.
Ну что ж, это давало определенную пищу для раздумий. Я активировал беспилотника-связиста, разместил его на пути армады и отправил им радиосигнал. Первое сообщение было очень простым: первые десять простых чисел в виде серии импульсов. Я подождал ответа. Дожидаясь их прибытия, я составил список вариантов. Возможно, Другие отправят следующие десять простых чисел, или, возможно, я получу свое сообщение задом наперед, а может, они пришлют другую математическую последовательность. А может, они влепят в меня пучок космических лучей.
Чего я не ожидал, так это аудиосообщения на китайском.
К счастью, у меня под рукой была программа-переводчик; в двадцать втором веке они получили широкое распространение.
Мы видим тебя, пища. Твое время еще не пришло. Отойди в сторону.
– Разрази меня гром! Значит, я пища?
Я был так озадачен, что мне потребовалось почти полсекунды на то, чтобы придумать ответ. За это время мне вдруг пришла в голову мысль, что я не должен реагировать слишком быстро. Если им кажется, что я – биологический объект, что ж, тем лучше.
– Мы не пытаемся заблокировать вам путь. Этот корабль слишком мал, чтобы остановить вас. Мы пытаемся общаться с вами.
С какой целью? Чтобы молить о милосердии? Милосердие – интересная концепция. Мы узнали о ней от кибернетического корабля, который мы захватили. У нас такого понятия нет.
– А концепция «обмен информацией» у вас есть?
Мы готовы меняться информацией, если обмен нам выгоден.
Ну, по крайней мере, это уже кое-что. Судя по опыту Хэла, у меня была пара минут, прежде чем они подойдут на ту дистанцию, с которой смогут уничтожить беспилотник. Я предположил, что именно это они и собираются сделать. Это был наиболее вероятный вариант.
– Зачем вы разоряете системы?
Чтобы добыть ресурсы и пищу. Разве это не очевидно?
– Да, но почему бы вам просто не колонизировать системы?
Это еще одна концепция, которую мы узнали у пленного корабля. Для создания колоний придется разделить рой. Где раздел роя, там новая Прима. Новая Прима и еще один рой – это война. Она нам не выгодна. Лучше просто собирать ресурсы, чтобы рой мог расти.
Я-я-я-ясно. У меня начала складываться картинка: Другие – что-то вроде насекомых, а Прима, вероятно, какой-то эквивалент царицы.
Я заметил, что они проходят мимо одного из стелс-беспилотников, оснащенных новыми суддарами с крайне низким уровнем энергопотребления и с радиусом действия в четыре световых часа. Я надеялся, что эти беспилотники помогут мне добыть хорошие сканы Других, не привлекая к себе внимания.
– Разве Примы не могут сотрудничать?
Субприм можно контролировать, но не на межзвездных расстояниях. Мы знаем, что ты используешь этот диалог, чтобы выудить из нас информацию. Это нас забавляет. Возможно, что метания еды, которая тщетно пытается спастись, для нас то же самое, что для вас – «искусство».
Вот это просто жуть.
– Мы стремимся получить информацию, даже если она не приносит нам пользы.
В этом нет смысла.
– Вы истребили тех существ в системе Дзеты Тукана.
Они – пища. И они бы помешали нам собирать материалы.
– Разве мы не можем сосуществовать? Вселенная огромна.
В этом тоже нет смысла. Вы – пища. Смысл пищи не в том, чтобы сосуществовать с нами.
Со временем мы доберемся и до вашей Солнечной системы, и до вашего Эпсилона Эридана. Мы видели ваши радиомаяки. Пища всегда заявляет о своем существовании.
Ух ты. Парадокс Ферми: решен.
Я проверил состояние своей системы и заметил, что мой беспилотник, скорее всего, будет ликвидирован секунд через тридцать. Я решил просканировать их суддаром ровно в тот миг, когда они будут уничтожать беспилотник; я надеялся, что импульс либо привлечет к себе все их внимание, либо ненадолго ослепит их.
– Вы строите то, что мы бы назвали «сферой Дайсона». Она нужна для вашего населения?
Да. Этот конструкт увеличит пригодную для жизни зону в пятьсот миллионов раз. В течение жизни Примы у нас не будет недостатка в пространстве.
– А потом?
Это не имеет значения. Об этом будет думать следующая Прима.
– Разве вас не беспокоит перенаселенность? Чрезмерная скученность?
Нас не может быть слишком много. Может быть только недостаточно пищи.
В этот миг беспилотник засек приближающийся разряд. Представитель Других даже не позаботился сказать мне пару слов на прощание. Удивительно, но это страшно меня разозлило. Казалось бы, я заслужил хотя бы фразу: «Аста ла виста!»
В соответствии с инструкциями стелс-беспилотник быстро просканировал корабли Других.
Затем разряд дошел до цели, и беспилотник-связист взорвался. Глядя на происходящее глазами стелс-беспилотника, я заметил, что отряд Других немедленно отправился в ту сторону, куда была направлена антенна «связиста». Поделом им. Пусть тратят время, мотаясь туда-сюда.
Я откинулся на спинку кресла и уставился в пустоту. Это было очень важное событие. Пора собирать Бобов на совет.
Рыкнув, Бастер пустил стрелу. Она полетела и вонзилась точно в цель. Архимед, стоявший сбоку, радостно завопил, а мелкие брат и сестра Бастера разразились потоком оскорблений. Похоже, это еще одна универсальная черта разумных существ.
Бастер повернулся к своему противнику – сыну Арнольда – и помахал ушами. Дональд явно чувствовал себя неуютно, но отступать на глазах у всего своего хексги он не собирался.
Дональд выстрелил. Стрела попала в край мишени – будь цель живой, такой выстрел не убил бы ее, но наверняка бы покалечил. Арнольд пожал плечами и крикнул что-то ободряющее.
Я улыбнулся, подумав о том, сколько новых дельтанцев появилось за последние годы. Когда опасность со стороны гориллоидов снизилась, детская смертность резко упала и численность дельтанцев превысила тысячу сто особей.
Семья Архимеда тоже увеличилась. Трое детей, и четвертый на подходе. Моисей умер несколько лет назад, и ему было где-то от шестидесяти до семидесяти лет, так что я прикинул, что продолжительность жизни у дельтанцев приблизительно такая же, как и у людей, а если учесть условия среды, то, может, даже выше.
Для меня это время было и радостным, и печальным. Совет так и не возвратил меня из ссылки. Архимед пару раз ставил вопрос об этом, но ему всегда сурово отказывали. Он, главный изготовитель инструментов, отчасти находился в привилегированном положении, но в конце концов я сказал ему, чтобы он перестал. Мне не хотелось, чтобы из-за этого пострадала его семья.
Дельтанцы по-прежнему рассказывали массу историй о боубэ, но я заметил, что они их приукрашивают. В частности, мой образ в них пострадал – теперь я был кем-то вроде Локи или Люцифера. Неужели через много лет я стану дьяволом в каком-то религиозном мифе?
Я вздохнул. Похоже, такая опасность грозит каждому божеству.
Я отправил сообщение Марвину – спросил у него, будет ли он на сегодняшнем матче, и получил утвердительный ответ.
Я поднял клаксон над головой, дважды нажал кнопку и получил в ответ хор неодобрительных воплей. Традиции – это важно.
Но крики быстро смолкли – они были чем-то вроде формальности. Новость распространилась быстро, и сегодня Бобы были настроены по-деловому. Даже до начала встречи они вели себя тихо – хотя, похоже, им хотелось зарычать.
– Прежде чем перейти к главному вопросу, я бы хотел представить нашего нового чемпиона по дальним перелетам… – Я указал на стоящего рядом Боба. – Брюс из первой группы Келвина и Гоку. Он вышел на связь из системы 11 Малого Льва. Он – обладатель нового рекорда: тридцать семь световых лет от Земли. Извини, Марио.
Толпа зааплодировала, и несколько Бобов подошли к Брюсу, чтобы пообщаться с ним. Когда разговоры стихли, я ненадолго поднял вверх клаксон и дождался тишины.
– Похоже, вы и так все знаете, но я на всякий случай изложу ситуацию в двух словах. Мы вступили в контакт с Другими. Похоже, они когда-то поймали китайский зонд и извлекли из него данные. Хорошая новость: они говорят по-китайски, поэтому общаться с ними было несложно. Плохая новость: они знают, где Земля. А благодаря моим трансляциям во все системы подряд они знают и про Эпсилон Эридана. – Я отмахнулся от выкриков. – Нет, планы УППСа они не получат. Трансляции, как и остальные наши данные, были зашифрованы, а китайский зонд ничего не знает ни о трансляции, ни о форматах файлов, так что Другие не смогут отличить зашифрованные данные от оболочки, в которую они заключены. – Я сделал паузу. Возражений не последовало, и я продолжил: – Еще одна хорошая новость: Другие настолько высокомерны, что не чувствуют необходимости немедленно раздавить нас. Похоже, они думают, что доберутся до нас, когда сочтут нужным.
Бобы зарычали; я ухмыльнулся.
– Мы получили хорошие сканы армады и можем наблюдать за тем, как они очищают Глизе 54. Через минуту я позвоню Гарфилду, и он даст нам полный отчет. Но сначала я хочу поблагодарить Хэла за то, что он испытал новую модель «Парадиза» в противостоянии с астероидами смерти. По крайней мере, в этом отношении мы Других опережаем.
Мои слушатели радостно завопили, а кто-то, как обычно, запел первый куплет «Велосипеда для двоих». Эта песня никогда нам не надоедала. Улыбнувшись, Хэл помахал толпе рукой и поклонился.
Гарфилд подошел к сцене и сурово взглянул на меня. Я со смехом поднял вверх клаксон и дал гудок.
– Ладно, ладно! – воскликнул Гарфилд, перекрикивая недовольные вопли. – Да, я слегка облажался. Моя оценка способностей «астероида смерти» и мощности его оружия оказалась немного неточной: видимо, Другие более изобретательны, чем я предполагал. Надеюсь, других сюрпризов у них в запасе нет.
Гарфилд подождал, пока настанет тишина. Бобы, собравшиеся в зале, жадно ловили каждое его слово.
– Передача энергии по суддару. Это нужно не только для тех муравьишек, с помощью которых они добывают ресурсы. Таким образом они заряжают «астероиды смерти» с большого расстояния. «Астероиды» способны подзаряжаться сами по себе, но похоже, что на это уходит целый день. Поэтому на транспортных кораблях установлены огромные реакторы, которые, в комбинации с лучами суддаров, могут управлять «муравьями», беспилотниками, «шахтерами» или заряжать «астероиды смерти».
– Но зачем такие сложности? – выкрикнул кто-то из толпы.
Гарфилд кивнул в ту сторону, откуда донеслась реплика.
– По-моему, это обусловлено их биологией. Если послушать разговор Билла с ними, становится очевидно, что они – рой. В «астероиде смерти» значительная часть внутреннего пространства отведена под жилье. Мне кажется, что для экипажа его слишком много. Каждый их корабль либо автоматизирован, либо в нем такая же огромная жилая зона. Я думаю, что им просто необходимо жить большими группами. Возможно, в противном случае у них начинается что-то вроде агорафобии.
– Этим можно объяснить их решение построить сферу Дайсона, – заметил Хэл, стоявший в первом ряду.
– А также реплику о том, что любой раскол непременно приведет к войне, – добавил я. – Возможно, это тоже их стандартное поведение. Кажется, Другими во многом управляет их биология. Возможно, сюда же можно отнести и слова о том, что все остальные существа – это «пища». Если инстинкты играют настолько важную роль в их жизни, то этим можно воспользоваться, если понять – как. Вот одна из задач, которыми вы, парни, должны заняться.
Бобы закивали. Внезапно в зале возникло мощное, почти осязаемое напряжение. Похоже, кто-то выдал мой секрет.
– А теперь – то, чего вы все ждете, – сказал я и ухмыльнулся. – Мы получили изображения Других. Четкость, конечно, не очень высокая. Беспилотник был слишком…
– Меньше слов, больше картинок!
Я умолк. Похоже, повысить уровень драматизма не удалось. Взмахнув рукой, я развернул трехмерное изображение, которое мы составили.
Толпа ахнула. Других было сложно описать – просто потому, что на них было сложно сфокусировать взгляд. Шкала, наложенная на изображение, указывала, что существо приблизительно метр двадцать в высоту. Его цвет варьировался от маслянистого зелено-фиолетового до серого и черного.
Я посмотрел на озадаченные лица Бобов. Подобные взгляды были мне хорошо знакомы: я сам в последнее время ходил с таким же выражением лица. Но я-то изучал эти изображения с того момента, как мы выделили их из сканов, так что у меня была небольшая фора.
– Так, представьте себе позу гориллы: нельзя сказать, что она стоит на четырех лапах, но и вертикально она тоже не вытягивается. Штуки, похожие на мясистые крылья, – это передние… э-э… конечности. Задние больше напоминают раздвоенный хвост, но хвост у этой твари тоже есть. У передних конечностей есть здоровые придатки, похожие на жирные пальцы, но я не думаю, что они нужны для манипуляций. На них расположены присоски, так что, по-моему, их функция – покрепче схватить жертву. У существа есть и то, что я бы назвал «питающими пальцами»: они раскладываются и вылезают вот отсюда… – я указал на переднюю часть Другого, – …и они, похоже, достаточно ловкие и гибкие. Ими можно совершать различные действия. Кроме того, эти пальцы направляют пищу в пасть… – я переключился на другое изображение, на которой передняя часть существа была рассечена… – которая не столько жует, сколько перетирает пищу и разрывает ее на куски. Думаю, жертв подобной твари ждет особенно медленная и мучительная смерть.
Я снова переключился на другое изображение и указал на переднюю часть существа.
– Основной сенсорный аппарат, похоже, расположен на голове, хотя мозг, видимо, находится ближе к центру тела – вот здесь. – Я указал на точку в верхней части основного ствола. – Зрение не очень хорошее. Похоже, что у него большое число маленьких глаз, расположенных по периметру головы. Хотя, казалось бы, зачем хищнику круговое зрение?
Я вернулся к первому изображению.
– Судя по скану, они набились в жилой зоне практически с той же плотностью, что и мы в этом зале. Только у них это повсюду – ни одной пустой комнаты, никаких личных помещений. Вероятно, они всегда живут, словно сардины в банке. – Я сделал драматический жест. – Дамы и господа, знакомьтесь, это – Другие.
На несколько миллисекунд в зале повисла мертвая тишина, а затем кто-то спросил:
– Нам хлопать, что ли?
Все расхохотались, и напряжение спало. Если я когда-нибудь узнаю, кто это сказал, поставлю ему пиво.
Я оставил изображение висеть в воздухе и закрыл совещание. Бобы разбились на группы, чтобы обсудить мой доклад. Марио кивнул мне, и я помахал ему рукой, давая понять, что принимаю приглашение.
Марио поморщился.
– У меня была теория, в соответствии с которой «астероиды смерти» – доказательство того, что разведкой они не занимаются. В противном случае они бы знали, что в Глизе 54 «астероиды» им не понадобятся.
– М-м… Но если они – единый организм, значит, астероиды смерти – их портативное сообщество.
– Ага. Провал, – печально улыбнулся Марио.
– И как идет добыча сырья?
Он закатил глаза, а затем открыл несколько изображений.
– К счастью, в Глизе 54 нет ничего, что было бы дорого моему сердцу, так что для меня это просто стратегическое отступление. – Он указал на одну картинку. – Транспорты спускаются туда, где, предположительно, Другие обнаружили металл. Они высаживают «муравьев», которые добираются до руды и поднимают ее на поверхность. Издали сложно сказать, но, судя по активности, из руды они строят новых «муравьев», которым они поручают добыть еще больше руды, из которой снова делают «муравьев»… Рано или поздно наступает момент равновесия, когда «муравьи» просто несут материал наверх. Тогда Другие собирают лишних «муравьев» и взлетают.
– Значит, у них есть принтеры, предназначенные для создания «муравьев». – Я задумчиво потер подбородок. – Этот процесс должен быть дешевым и быстрым.
– Если они будут и дальше действовать с той же скоростью, то за год вынут из системы все. Это экспоненциальное поведение. Они никогда не останавливаются, никогда не отдыхают. – Марио потер глаза. – А грузовые корабли такие огромные, что мы вряд ли сможем привлечь их внимание – не говоря уже о том, чтобы нанести им урон. Это будет похоже на бой комаров с танками.
– Нам придется что-нибудь придумать еще до того, как они решат, что Земля – следующая в списке.
Марио покачал головой:
– Есть много систем, которые ближе к ним, чем Земля. У нас куча времени.
– Ты
– Черт.
До места назначения оставалось менее одной трети пути, когда я получил письмо от Декстера. В минуту слабости я попросил его сообщать мне новости из жизни Бродеров.
Декстер включил в письмо и кучу других сведений. Быть может, он мечтал меня развлечь, или, возможно, не хотел, чтобы сообщение было полностью посвящено Бриджет. В любом случае я был признателен ему за это.
Дела, похоже, шли хорошо. Баттеруорт ушел в отставку – по-моему, он вполне это заслужил. Население системы выросло до ста тысяч человек. Кораблей с командой из людей становилось все больше, а вклад ферм-«пончиков» в производство продовольствия сокращался. У Декстера, похоже, появилось мифическое свободное время, и он занялся созданием двигателей, с помощью которых Билл двигал астероиды.
Новый Иерусалим превратился в настоящую демократию. Похоже, что выплыли какие-то видеоролики с компроматом, и Кренстону пришлось уйти со своего поста. В стране начался хаос, и граждане решили снова отделить церковь от государства.
Я смеялся, читая об этой истории. Кренстон наверняка заподозрил неладное, но доказать, что к сливу видео причастен Уилл или я, было невозможно. Кстати: я отправил письмо Уиллу – на тот случай, если у него есть другие вкусные подробности.
Все шло хорошо. Если бы не Другие, ситуация для людей была бы идеальной.
Дальше тянуть было нельзя, и я, вздохнув, перешел к тексту, в котором речь шла про Бродеров.
Ну ладно, ничего ужасного. У них родился сын. Они назвали его «Говард».
Я улыбнулся, и сообщение внезапно расплылось у меня перед глазами. Придется отправить им короткое благодарственное письмо.
Откинувшись на спинку кресла, я посмотрел прямо вперед и произнес несколько слов, которые обычно не использую.
Беспилотники-наблюдатели в системе Глизе 877 сообщили, что Другие только что отправили еще одну экспедицию. Судя по первоначальному вектору, она направлялась к NN 4285. Это было не очень плохо: NN 4285 – маленькая звезда типа M, слишком тусклая, чтобы ее планеты были пригодны для жизни.
Нет, поправил я сам себя, ни при каких обстоятельствах данная новость не может считаться удовлетворительной. Если бы Другие выбирали только необитаемые системы – ну что ж, ладно, галактика большая. Но у них была другая модель поведения. Если они не уничтожали все живое на планете, то не из каких-то моральных соображений, а потому, что на планете было некого убивать. Отсутствие возможности – не то же самое, что сдержанность. Они – зло, и точка.
И если можно о чем-то судить по расстоянию, то следующими жертвами, скорее всего, станут Гамма и Дельта Павлина, а они – хорошие кандидаты на колонизацию. На всякий случай я заглянул в архивы и выяснил, что эти системы еще никто не посетил, хотя к ним уже направлялась пара Бобов – разведчики Марио.
Я встал и зашагал по своему кабинету. Затем я отправил сигнал Марио, и он заглянул ко мне.
– Как дела?
– Марио, Другие снова снялись с места. На этот раз они направляются к NN 4285.
– Да, я видел. Не лучшая система.
– И все-таки нам нужно подавить это в зародыше. Меня тревожат кандидаты в созвездии Павлина. Ты знаешь, когда туда прилетят наши?
– Ты про Гамму и Дельту? К ним направляются Клод и Жак. Клод будет в системе Гаммы где-то через месяц, а Жак доберется до Дельты через двадцать два месяца.
– Проклятье. Ближе всего к ним находятся Бобы в Солнечной системе, но их нельзя отвлекать от строительства кораблей-колоний.
– Эпсилон Индейца?
– Нет, Эпсилон Индейца тоже слишком далеко, хотя и ближе, чем Солнце. Но там мало ресурсов, а колонисты на Машине Клоунов будут слишком заняты строительством поселения.
Марио кивнул и, посмотрев куда-то себе под ноги, снова повернулся ко мне:
– Почему эти системы в созвездии Павлина для тебя как шило в заднице?
Я вздохнул и смущенно улыбнулся.
– Можешь считать это дурным предчувствием. Или суеверием. Можешь считать это абсолютной верой в силу Мерфи. Если учитывать только расстояние, то эти две системы – наиболее вероятные цели. Если судить по типу звезд, то там должны быть хорошие, пригодные для жизни планеты. А наш опыт говорит нам о том, что в большинстве хороших систем есть жизнь – не обязательно разумная, но все-таки жизнь.
Я пожал плечами, давая Марио возможность самому прийти к выводу.
Он немного подумал.
– С другой стороны, они только что отправили экспедицию к NN 4286, а экспедиция в Глизе 54 еще не вернулась домой. Сколько же, по-твоему, у них армад?
– Да, все так. Похоже, они не особо торопятся. Интересно, сколько живет Прима?
– Слушай, Билл, может, построишь здесь группу и отправишь ее туда?
Я покачал головой:
– Слишком далеко. Я сделаю это, но только в том случае, если других вариантов не будет. Нам нужно составить список Бобов и выяснить, кто в какой системе. Тогда станет ясно, как мы сможем отреагировать.
Марио кивнул и исчез.
Я вызвал Клода. Судя по характеристикам ответного сигнала, его собственное время почти не изменилось, так что свою частоту можно было не подстраивать. Он был не против гостей, поэтому я заглянул к нему.
– Привет, Билл.
– Здорово, Клод.
Я оглядел его ВР. Какой-то особой темы в ней не было – тропический пляж, коттедж, шезлонг. Возможно, Мексика, Гавайи или какое-то выдуманное место. У меня не было никаких воспоминаний об отпуске, проведенном в подобном месте, и я предположил, что верен последний вариант.
Клод взглянул на меня с легким удивлением: он не ожидал, что к нему зайдет более «взрослый» Боб. Меня позабавила мысль о том, что во вселенной Бобов уже начала выстраиваться подобная иерархия.
Я создал себе шезлонг и сел.
– Клод, ты следишь за новостями о Других?
– Да, я был на совете и слышал про NN 4285.
– Ну так вот: Другие сейчас выносят Глизе 54, и рядом с тобой нет ни одной системы, которую контролирует Боб. Когда ты доберешься до Гаммы Павлина, ты должен исходить из предположения, что лет через двадцать к тебе заглянут в гости Другие. Фактически тебе нужно готовиться к войне.
– Тут много допущений, – нахмурился Клод.
– Не так много, как может показаться, и у каждого из них высокая вероятность.
Вздохнув, Клод повернулся ко мне:
– Слушай, Билл, я понимаю всю эту тему с Другими: они – зло, и так далее. Но почему здесь и сейчас? Почему именно тут проходит черта, которую они не должны пересечь?
– Действительно, ничего уникального в Гамме Павлина нет. Но нужно же с чего-то начинать. Возможно, мы не успеем подготовиться к их прибытию. Возможно, они нагрянут лет через десять, и тебе, как и Марио, придется бежать. Но в какой-то момент мы должны дать им бой. Почему бы не здесь и не сейчас?
Клод сухо улыбнулся.
– Потому что в варианте «здесь и сейчас» главной целью оказываюсь я. Спасибо большое.
Я рассмеялся.
– Именно на такой случай Бог изобрел резервные копии.
Я вернулся в свою ВР, но прежде взял с Клода слово, что он как можно быстрее пришлет мне отчет о системе Гаммы Павлина. Я проверил параметры Жака, но его собственное время по-прежнему было крайне высоким. Даже если он увеличит свою частоту, разговор с ним займет несколько дней.
Я просмотрел список известных мне производственных центров. Их оказалось немного: в большинстве случаев Бобы ограничивались созданием космической станции. Я вспомнил про Барта – последнего Боба, с которым я говорил в системе Альфы Центавра.
Я быстро отправил ему запрос, но он, похоже, находился где-то между системами. Ответ Барта указывал на то, что его субъективное время очень сильно растянуто. Каждой его реплики я буду ждать несколько дней, так что разговор с ним был невозможен.
Тогда я связался напрямую со станцией, находящейся в системе Альфы Центавра. Отчет появился передо мной в отдельном окне. Гарфилд появился в моей ВР и прочел отчет, глядя мне через плечо.
– Сейчас в системе никого нет, – сказал он. – Похоже, ни один Боб из последней группы там не остался.
– Ну, мы не можем навязывать кому-то роль смотрителя. У нас же свободная галактика. – Я запустил пальцы в шевелюру, остановился и посмотрел на свою руку. Это тик Райкера, мне он не нужен. – Но, похоже, там есть полномасштабный ИМИ. Если мне удастся с его помощью создать матрицу репликанта, тогда я загружу в нее мою копию, и тогда новый «я» приступит к работе.
– Ты будешь загружать сохраненку в другой системе, без надзора со стороны другого Боба? Ого.
Я пожал плечами.
– В принципе, никакой разницы нет. Я набью ее контрольными суммами по самое не балуйся и сто раз проверю ее, прежде чем одобрить загрузку. – Подумав еще миллисекунду, я кивнул. – В общем, выбора у меня нет. Мы не должны игнорировать потенциальные источники Бобов. Нравится нам это, или нет, но я боюсь, что нам придется воевать.
Гамма Павлина была звездой класса F8V, то есть чуть больше и горячее, чем Солнце, поэтому «зона комфорта» находилась чуть дальше от нее, но само солнце выглядело практически так же, как наше.
Я вдруг понял, что надеюсь ничего тут не найти. Беседа с Биллом напугала меня, и, честное слово, мне стало бы легче, если в системе не нашлось ничего, что стоило бы защищать.
Вероятно, именно такое желание хочет услышать Мерфи – ровно для того, чтобы тебя обломать.
В ста пятидесяти миллионах километров от звезды находилась планета – роскошный, блестящий сине-зеленый шарик с белыми полосами и завитками. Вокруг нее крутилась одна большая луна и три поменьше. Черт.
Я немедленно отправился на ее орбиту, чтобы узнать, есть ли там разумная жизнь. Вот это был бы сюрприз. К счастью, первые, самые очевидные тесты планета не прошла – или прошла, тут все зависит от точки зрения. Я не обнаружил радиообмена, выбросов в атмосферу, искусственных спутников и россыпи огней на ночной стороне планеты.
Это, разумеется, не исключало наличия доиндустриальной цивилизации, но для того, чтобы ее найти, понадобится более пристальное изучение. Я быстро отправил результаты Биллу, затем выпустил беспилотники-разведчики. Марио решил, что корабли «Парадиз» новой версии будут нести на борту достаточное количество материалов, чтобы можно было быстро исследовать систему. Это означало, что добычу сырья и производство можно отложить на потом.
Беспилотники на полярных орбитах пару раз облетели планету, затем спустились в атмосферу, чтобы осмотреть интересные объекты.
На разведку и наблюдения я потратил пять дней. Мне очень не хотелось облажаться. Но в конце концов я решил, что уже могу доложить о результатах.
Никакой разумной жизни. Слава богу. Но экосистема была столь же богатой и разнообразной, как и на Земле. Это была планета со всеми преимуществами – правильный размер, правильное расстояние от солнца с хорошим потоком энергии, но относительно низким количеством ультрафиолета, луны хорошего размера, достаточно активная тектоника плит, чтобы обеспечить последовательную смену поверхности – список можно было продолжать. Это был идеальный объект для колонизации, если не считать того, что планета находилась прямо на пороге Других.
Теперь мне нужно было перейти ко второму этапу. У системы, на самом деле, был относительно низкий уровень металличности – по крайней мере, если судить по спектральным линиям звезды. Возможно, именно поэтому Другие предпочли не ее, а чуть более далекую NN 4285. Но следующая звезда, Глизе 902, была на два световых года дальше, чем эта. Вряд ли Другие пройдут мимо Гаммы Павлина еще раз.
Ну, правда, «низкая металличность» – понятие относительное. Я был уверен, что здесь более чем достаточно ресурсов для моих целей, даже если их придется поискать.
Билл отправил мне сигнал, а затем зашел в мою ВР.
– Привет, Клод. Я просмотрел твой отчет. Похоже, это отличная планета.
– В этом все и дело. Отличная планета, отличная система. И если ты прав, то с нее «соберут урожай» в течение следующих ста лет.
Билл ненадолго опустил взгляд.
– Марио получил отчеты от Бобов в соседних системах. Если объединить их данные с тем, что он сам видел в системах Дзеты Тукана и Беты Гидры, то по приблизительным подсчетам, на одну систему у них уходит от десяти до двадцати лет.
– Значит, они занимаются этим всего сто лет или около того?
– Мы не знаем, как долго они работали только внутри своей системы – быть может, еще лет сто. Возможно, они многому научились, добывая ресурсы в первой системе. В общем, смысл в том, что мы мало что знаем о том периоде, который предшествовал регулярному разграблению систем.
Билл открыл карту звездного неба, и рядом с системами, о которых он упоминал, появлялся мигающий указатель.
– Жак прибудет в систему Дельты Павлина через полтора года. Дельта Павлина и Глизе 877 находятся от тебя почти на одинаковом расстоянии, поэтому если мы заметим, что Другие направились в твою сторону, то все, что он отправит из Дельты, прибудет практически одновременно с ними. Будем надеяться, что ты успеешь получить подкрепление.
Я кивнул. Это уже кое-что.
Это уже произошло со мной однажды – в системе Эпсилона Эридана, когда я был одним из первых клонов Боба-1. Теперь я снова стал нубом – на этот раз у Альфы Центавра.
Я зашел в ВР Билла.
– Ненавижу тебя.
– Нет, чувак, ты правила знаешь, – ухмыльнулся Билл. – Новое имя. Срочно.
– Оливер. Продолжу тему «Округа Блум».
Билл одобрительно кивнул. Оливер был забавным персонажем, и мы его любили.
– Один из плюсов данной схемы в том, что я уже знаю весь план.
– Да, это позволяет сэкономить время, – рассмеялся Билл.
Я встал.
– Ну что ж, я берусь за дело. Возможно, устрою соревнование с тобой. Спорим, что я первым доберусь до сверхсветовой скорости?
– Если у тебя это получится, Оливер, я буду в восторге. Тогда все будут в выигрыше.
Я помахал Биллу на прощание и вернулся домой.
И в Альфе Центавра A, и в Альфе Центавра B был неплохой уровень ресурсов. Команда Барта сосредоточилась на A, но мне нужно было запустить процесс как можно быстрее. Прежде чем мой корабль будет готов, пройдет полгода. В тот момент я запущу автофабрику в АЦ A, чтобы она выпекала Бобов одного за другим, а я тем временем отправлюсь в АЦ B с другой автофабрикой и налажу производство там. Корабль четвертой версии, летящий с максимальным ускорением, преодолеет расстояние от одной системы до другой менее чем за четыре дня.
Мне тем временем придется подумать о том, какое оружие применить против Других. Снаряды могут пройти сквозь грузовые корабли или «астероиды смерти» несколько раз и не нанести практически никакого урона. Ядерные бомбы – эффективное оружие, и экспедиция в систему 82 Эридана позволила собрать ценные сведения о них. На то, чтобы изобретать их с нуля, не было времени. Я слегка пожалел о том, что не подумал об этом раньше. Но лишь слегка.
«Шипы» из плазмы, как и снаряды, слишком маленькие и не эффективные против кораблей-мегамонстров, которые нам противостоят.
Мне нужна большая масса, большой взрыв или огромное количество энергии. Тепловой, электрической, гравитационной или кинетической. Хм… релятивистские скорости. Насколько я могу ускорить какой-нибудь объект?
Заложив руки за спину и что-то задумчиво бормоча, я удалился в свою новую лабораторию безумных наук.
Я в самом деле не представлял, насколько большая сила мне понадобится. Однако если она получится больше, чем нужно, это не страшно, и наоборот – недостаточная сила создаст мне серьезные проблемы. Держа в уме эту мысль, я решил просто добиться максимально возможного результата.
Воспользовавшись опытом Боба-1, я пришел к выводу, что для начала нужно удвоить свои производственные мощности. Соответственно, прежде всего я создал партию новых принтеров. Затем я поручил двум принтерам печатать только другие принтеры, а остальные начали создавать беспилотники. Я собирался сразу потратить время на повышение мощностей, надеясь, что в будущем это окупится.
Прошло почти два года, прежде чем я подготовился к выпуску новых Бобов. Скорость, с которой принтер мог создать предмет, отчасти зависела от размеров этого предмета, но, кроме того, от необходимого уровня детализации. Трехмерные принтеры доставляли отдельные атомы по специально настроенным карбоновым нанотрубкам, каждая из которых соответствовала определенному элементу. Создание чего-то вроде самого принтера требовало максимального уровня детализации и точности, поскольку нужно было размещать отдельные атомы углерода один за другим, без каких-либо дефектов. Поэтому трехмерный принтер являлся одним из самых сложных объектов для производства. Сложнее него были только биологические объекты.
В общем, в конце концов я начал создавать Бобов. После долгих дискуссий мы с Биллом придумали схему пятой версии корабля «Парадиз» – по сравнению с исходным он был настоящим дредноутом. Меня охватывал ужас, даже когда я просто смотрел на его чертежи.
Боб все еще работал над маскировкой суддара, о которой мы узнали в ходе экспедиции в систему 82 Эридана, но мы уже достаточно знали о ней, чтобы ее создать. Кроме того, я придумал модель стелс-снаряда, в целом очень похожего на стелс-бомбы Медейруша.
Говарду удалось добыть чертежи водородной бомбы у полковника Баттеруорта. Похоже, полковник решил, что Другие представляют достаточно серьезную угрозу, и для борьбы с ней можно пожертвовать военной тайной. Просто не верится, что даже сейчас, когда 99,9 % человечества погибло, люди все еще мыслили подобными категориями.
Через три года после моего пробуждения в системе Альфы Центавра у меня появилась моя первая группа тяжелых крейсеров.
Я сцепил руки за головой и потянулся, изучая отчет, который собирался отправить Биллу и Райкеру – мой последний отчет из Посейдона. Завтра Монти отправится в обратный путь к Земле – порожняком, если не считать нескольких биологических образцов. Я полечу к новой системе, а Марк останется здесь играть роль «Боба-резидента».
Я отправил сигнал Монти и Марку, приглашая их к себе. Они немедленно отозвались.
– Привет, Малдер. Я буду скучать по вам обоим, парни, – сказал Марк, глядя на нас.
– Да, знаю, – ответил Монти. – Я бы хотел идти не быстрее 0,75 от скорости света, но нельзя затягивать перевозку колонистов.
Марк выглядел немного расстроенным, поэтому я сменил тему, указав на свой отчет.
– Все выглядит неплохо. Три колонии на «коврах» уже в рабочем состоянии, и почти завершено строительство двух плавучих городов.
– И кракены в последний раз нападали три месяца назад, – кивнул Марк.
– Очевидно, они поддаются обучению.
Марк ухмыльнулся и создал себе колу.
– И еще у нас есть вот это. – Он открыл изображение.
– Так… Какого х-х… – Я прищурился. Это же…
– Воздушный, то есть парящий в воздухе, город. – Марк махнул рукой. – Ну да, пока что это небольшой прототип, но все равно… Я уже давно над ним работаю. Тройное дублирование систем, всевозможные защитные меры и так далее. В теории мы могли бы вечно удерживать в воздухе объект размером с твой плавучий город.
– Невероятно, – сказал Монти. – Когда он будет готов к испытаниям?
– Прости, дружище, но придется еще полгода подождать, – поморщился Марк. – Результаты ты узнаешь не раньше, чем вернешься на Землю.
– Вот отстой. С другой стороны, когда я снова выйду на связь, твоя штука уже окажется в центре внимания. Это будет интересно.
Я молча кивнул. Это хороший довод в пользу того, чтобы не разгоняться быстрее 0,75 – ведь тогда Монти сможет следить за ходом проекта. Если безумная идея Марка сработает, правила игры значительно изменятся.
Посейдон быстро уменьшался в зеркале заднего вида: я покидал систему. Прощание с боссом Дрейпером и людьми, с которыми я подружился за последние годы, причинило мне больше боли, чем я ожидал. Вполне возможно, что, когда я начну торможение в противоположной точке маршрута, кто-то из них уже умрет. Мне показалось, что заводить дружбу с людьми – не очень хорошая затея.
Я получил сигнал от Райкера и пригласил его к себе.
– Привет, Малдер. Прости, что не ответил раньше. Такое уж у нас тысячелетие на дворе, – ухмыльнулся Уилл.
– Особенно в последнюю неделю, – с улыбкой ответил я.
По моей просьбе Дживс принес нам кофе.
– Как обстановка в Солнечной системе? – спросил я.
– Уже действуют четырнадцать космических кораблей, – ответил он. – Колонии уже есть или скоро появятся на Вулкане, Посейдоне, в системе Эпсилона Индейца и 82 Эридана. Ситуация налаживается.
– Налаживалась бы, если бы не Другие.
– Да, я знаю, – вздохнул Уилл. – 82 Эридана и Эпсилон Индейца в особенности находятся довольно близко от них, и, возможно, им грозит опасность. Мы работаем над этим.
Ага. Как только ты вырываешься вперед в крысиных бегах, вселенная находит для тебя крыс побольше.
Я смотрел с орбиты на россыпь огней, украшающую темную сторону Дельты Павлина 4, и думал о том, что эти существа, вполне вероятно, скоро погибнут.
Эти… э-э… ну, слово «дельтанцы» уже занято. Павлинцы? Нет, это отстой. Пусть пока будут «павы». Эти павы, похоже, уже давно перешли в индустриальную эпоху – возможно, эквивалентную Викторианской эпохе на Земле. Они с огромной скоростью выбрасывали в атмосферу дым, готовя условия для первых этапов глобального потепления. Я искренне надеялся на то, что со временем у них еще будет возможность упороться по экологии.
Я завершил первоначальное исследование планеты, упаковал результаты и отправил их Биллу.
Минут через десять пришел ответный сигнал, и Билл появился в моей ВР.
– Вот жесть, – сказал он.
Я кивнул.
– Помнишь то время, когда мы считали, что найти разумную жизнь – это успех? – Я подался вперед и обхватил голову руками. – А теперь, возможно, я стану свидетелем уничтожения целой расы разумных существ.
Билл создал деревянное кресло-лежак – в моей ВР оно выглядело анахронизмом, ну да ладно – и сел. Подумав несколько миллисекунд, он ответил:
– Жак, высока вероятность, что сначала Другие атакуют Гамму. Там есть планета с развитой экосистемой, но, по крайней мере, разумных существ Клод там не нашел. И если Другие направятся туда, ты сможешь ему помочь. Начинай работать в этой системе и сделай побольше дредноутов Оливера.
Я посмотрел на него и покачал головой:
– Нет. Ну, то есть да, но нет. Я построю дредноуты и буду готов помочь Клоду, но также создам пару кораблей-колоний по модели Райкера. Используя его опыт, я построю их вдвое быстрее, чем он. Если Другие заглянут в гости, я хочу вывезти с планеты часть павов. Я не собираюсь смотреть на истребление целой расы.
Билл долго смотрел на меня нахмурившись, а затем по его лицу медленно расплылась улыбка.
– Не могу понять – то ли ты гений, то ли ты кретин. Я еще подумаю. Да, Жак, это благородная идея, не вопрос, но, возможно, неосуществимая. Пожалуй, пора собрать Бобов на совет. Устроим мозговой штурм.
Я пожал плечами. Бобы могут говорить сколько угодно, но лично я уже знал, что я должен делать. Билл кивнул мне и исчез.
Вне зависимости от того, выберу я план Билла или свой, первый этап был один и тот же: найти ресурсы, построить автофабрику. Металлов в системе много, так что с сырьем проблем не будет.
Я повернулся к Гуппи; он, как обычно, стоял по стойке «вольно». Забавно, от «Парадиза-1» его отделяли уже несколько версий и поколений, но Гуппи на самом деле остался таким же рыбоголовым, невозмутимым и упрямым помощником, как и раньше. Но с порученными ему задачами он всегда справлялся.
– Гуппи, нам нужны автофабрики, и притом как можно быстрее. Отправляй все, что у нас есть, на поиски подходящих мест. Можешь действовать в открытую.
Гуппи кивнул и перешел в режим управления. Корабль вздрогнул: облако разведчиков и беспилотников разлетелось во всех направлениях. Я порадовался тому, что мне уже не нужно, как в былые времена, лично облетать систему и сканировать ее суддаром. ИМИ и суддар мы улучшили настолько, что даже эту часть работы можно было поручить машинам.
Приказ не относился к зондам, занимавшимся исследованием планеты, поскольку для строительства они не годились. Я начал составлять план по согласованному сбору информации о павах.
Павы были похожи на огромных сурикатов. Когда они стояли на задних лапах, то их рост составлял около ста восьмидесяти сантиметров, однако они предпочитали ходить не на двух ногах, а на четырех. Мне было сложно к этому привыкнуть. Похоже, я – лицемерный двуногист. Кто бы мог подумать?
Павы носили одежду, но, скорее, не для защиты от холода и не из скромности, а для украшения. И потому что в одежде были карманы. У них было несколько стран, и, похоже, их формы государственного устройства очень напоминали те, которые придуманы людьми. Даже их общество имело знакомые черты. Единственным реальным отличием было почти полное отсутствие моногамии: типичная семья павов состояла из нескольких взрослых особей (в некоторых случаях их число доходило до восьми), и самок в них было столько же, сколько и самцов. Это нашло свое отражение в дизайне их жилищ, но на общество в целом, похоже, не влияло.
Я выбрал страну, которая напоминала ранние Соединенные Штаты, и расположился в одном из ее крупных городов, чтобы провести исследования.
Отсутствие электронных СМИ слегка затрудняло задачу, однако мне удалось найти несколько книжных магазинов, и однажды поздно вечером я отправил туда пару «бродяг». Они спрятались под потолком и дождались закрытия, а затем начали просматривать книги. Ничего похожего на отдел детской литературы в магазинах не оказалось, но были книги с иллюстрированным алфавитом для начинающих читателей. На то, чтобы изучить весь ассортимент, мне понадобилось две ночи.
Поскольку значительная часть населения до сих пор оставалась неграмотной, у павов были клубы, где посетители могли не только поесть и выпить, но и послушать чтеца. Мне показалось, что это отличная идея, свидетельствующая о высоком уровне цивилизованности. Я расположил беспилотников в темных уголках каждого читательского клуба, который мне удалось найти, и при первой же возможности просканировал книги, которые там читали.
Через месяц я уже знал, что в этой стране живут павы, которые называют себя «зентфены» и говорят на языке «тиноз». Кроме того, мне удалось составить рабочий словарь их языка.
Тем временем разведчики-шахтеры нашли гораздо больше ресурсов, чем нужно для начала. Как и ожидалось, эта система была очень богатой. Как и во многих системах, рядом с первой планетой-гигантом находился пояс астероидов, и «собирать урожай» там было невероятно легко. Прежде всего я решил создать побольше принтеров. Кажется, мы все усвоили урок Боба – если сделать принтеры пораньше, в дальнейшем это окупится.
Я подожду совета Бобов и буду надеяться на то, что они дадут мне хороший совет насчет производства. Но если они не посоветуют мне построить корабли-колонии для павов, то пусть катятся ко всем чертям.
Звук клаксона, как обычно, встретили одобрительными воплями. Но я не мог заставить себя улыбнуться. Эта встреча будет тяжелой, и, судя по лицам Бобов, все это понимали.
– Так, парни, сейчас я вкратце изложу ситуацию. Другие прогнали Марио из Глизе 54 и сейчас активно выкачивают ресурсы из системы. Еще одну экспедицию они отправили в NN 4285. Я выразил озабоченность тем, что следующими целями станут Гамма и Дельта Павлина. И смотрите – в одной системе есть пригодная для жизни планета, а в другой – цивилизация.
Я посмотрел на море лиц. Бобы ловили каждое мое слово.
– Оливер в системе Альфы Центавра придумал очередной вариант линкора. Но он слишком далеко от Жака и Клода и не успеет им помочь – разве что Другие задержатся значительно сильнее, чем я предполагаю. В случае необходимости Жак готов прислать Клоду подкрепление.
– Или наоборот, если уж на то пошло.
Это сказал Жак. Я удивленно посмотрел на него и жестом предложил ему продолжать.
– Дельта дальше от Глизе 877, так что, с этой точки зрения, Гамма – более привлекательная цель. Но у Дельты куда выше металличность, и это четко видно по линиям спектра. Возможно, Другие откажутся от ближней системы в пользу той, что получше. Один раз мимо Гаммы они уже прошли.
Я на миг закрыл глаза. Бобы в зале забормотали.
– Это логично, Жак, но о планах Других мы узнаем только после того, как они отправятся в путь. Сейчас мы внимательно следим за тем, что происходит в системе Глизе 877, и пока что никаких улетающих кораблей мы там не видим. – Я сделал знак Гарфилду, который стоял сбоку от сцены. – Гарфилд расскажет нам об оружии.
Гарфилд вышел вперед и быстро махнул толпе. Он тоже был не в настроении.
– Благодаря Медейрушу, у нас теперь есть ядерные бомбы. А СШЕ и полковник Баттеруорт дали нам водородные бомбы – или по крайней мере их чертежи. Мы смогли немного увеличить плазменные «шипы», но размеры магнитного удержания плазмы ограниченны. Вероятно, этих пределов мы уже достигли. Наши заряды плазмы могут уничтожать небольшие корабли, но они не нанесут серьезный урон «астероидам смерти» или транспортам. – Гарфилд открыл рисунок. – Мы в общих чертах разобрались в стелс-технологии, но не смогли добыть достаточно техники, которая позволила бы понять, как именно бразильцы маскировали свои корабли. А это значит, что мы начинаем с нуля. Похоже, за пару часов решить проблему не удастся. Нам понадобится сделать несколько открытий.
– Если не будет маскировки, мы не сможем доставить бомбы поближе к вражеским кораблям, – заметил кто-то. – Другие просто уничтожат их зарядами или собьют. Думаю, у нас есть основания предполагать, что у Других есть и ракеты.
– Мы можем подвезти бомбы в грузовом отсеке линкора, – ответил кто-то.
В зале повисло молчание; все переглянулись. Мы знали, что при взрыве погибнет и сам линкор.
– Можно оснастить часть линкоров ИМИ и превратить их в камикадзе.
Я почувствовал, как мои брови лезут на лоб. Вот это не совсем идиотское предложение. Но нам придется решить, сколько дредноутов мы снабдим ИМИ.
– Или управлять ими удаленно с помощью УППСов.
Я оглядел собравшихся.
– Кто это сказал? У тебя хорошие идеи. Возможно, тебя нужно включить в состав комитета.
Вперед вышел Элмер.
– Нет, спасибо. Я просто пытаюсь спасти свою шкуру.
Он ухмыльнулся, и Бобы наконец-то засмеялись.
– Еще есть релятивистские тараны, – вставил кто-то.
Я покачал головой:
– Мы про них думали. Это должны быть снаряды или то, чем можно управлять. И даже при этом их нужно запускать за несколько недель до контакта и планировать встречу с врагом в нужном месте и в нужное время. У снарядов будет невероятно долгое время отклика, и они не смогут достаточно быстро реагировать. Если мы забудем про релятивистские скорости и выберем обычный таран, Другие это даже не почувствуют или просто будут сбивать десятки снарядов импульсами из больших пушек.
Мы еще поболтали об оружии, но быстро поняли, что переливаем из пустого в порожнее. Я объявил о том, что собрание закончено, и мы разбились на группы. С формальной точки зрения, официальная часть нашей встречи уже завершилась, но мы же всегда были трудоголиками, и поэтому каждая компания превратилась в дискуссионную группу, обсуждавшую ту или иную проблему.
В одной группе Жак делал презентацию, посвященную павам. Одним из тех, кто его слушал, был Боб – то есть Боб-1. Я встал рядом с ним; он кивнул мне и снова повернулся к Жаку.
Я хотел поговорить с ним насчет дельтанцев – посочувствовать, спросить, как у него дела – в общем, сказать хоть что-нибудь. Он считал племя своей семьей, и теперь, когда его фактически отправили в ссылку, ему наверняка было нелегко.
Но вы же знаете, каждый из нас – Боб. Умный, целеустремленный, социально не адаптированный. Я сфокусировал свое внимание на докладе.
Похоже, что павы во многом очень похожи на людей. Ну да, они четвероногие, они покрыты мехом, и у них групповые браки. Но в остальном…
Павы построили что-то вроде естественного социализма. У них были социальные институты, помогавшие бедным, но их, похоже, финансировали – и притом щедро – частные лица. Правительства павов не обладали огромным аппаратом и действовали очень сдержанно. С другой стороны, по меркам людей, в обществе павов было столько же порядка, как и в корзинке со щенками. Интересно, что будет, если познакомить их с «Правилами регламента Роберта»?
Жак закончил доклад, получил свою долю аплодисментов, а затем начал отвечать на вопросы. Я ухмыльнулся, кивнул Бобу и отошел от группы.
Здесь, в этом зале, столько Бобов, столько умных людей. Мы контролируем ресурсы внутри сферы, диаметр которой почти равен ста световым годам. И при этом мы не можем составить план обороны одной планеты. Поморщившись от ненависти к себе, я вернулся в свою ВР.
Архимед, словно нервный отец, навис над Белиндой, которая очищала своего нового детеныша. Бастер улыбнулся ему, но я видел, что он слегка раздражен.
Священный долг каждого родителя – сводить своих детей с ума, особенно когда родители стали бабушкой и дедушкой. Я ухмыльнулся при мысли о том, как мои отец и мать делают все возможное, чтобы лишить рассудка Андреа и Алейну. Затем мне пришлось утирать слезы: эта мысль вызвала каскад воспоминаний. Я на миг повысил свою частоту, чтобы взять себя в руки и при этом ничего не пропустить.
Белинда передала детеныша своей свекрови и сама начала чиститься. Диана несколько секунд покачала малыша – скорее всего, это тоже универсальное действие – и улыбнулась Архимеду.
Это был один из тех моментов, которые можно помещать на открытку – если не обращать внимание на уши, как у нетопырей, свиные рыла и мех. Сейчас мне больше всего на свете хотелось разделить эту радость с ними. Архимед и Бастер были бы не против, но Диана с визгом бросилась бы к старейшинам, едва завидев беспилотник. Черт, как же я ее не любил.
Архимеду уже перевалило за сорок, но он отличался удивительным здоровьем. Он, конечно, принадлежал к первому поколению дельтанцев, рацион которых был улучшен за счет изобретений боубэ. Но даже при этом он старел очень медленно по сравнению с соплеменниками.
Мне захотелось снова поприставать к Биллу насчет андроидов, но у него и так уже было много проектов – и в том числе терраформирование Рагнарека. Билл не жаловался, но мне казалось, что я уже слегка ему надоел.
Тем не менее он сказал, что уже близок к цели – оставалось подождать лет десять-двадцать максимум. Просто у этого проекта был не очень высокий приоритет. Наверное, я мог бы предложить ему свою помощь, но, на самом деле, почти все мое время было занято дельтанцами и разработкой вооружений. И, кроме того, халявщиков никто не любит.
Я вышел из беспилотника-наблюдателя и выбрал другого – того, кто шпионил за Карлеоном, новой деревней дельтанцев. Карлеон располагался на месте одного из их древних поселений – и не удивительно, ведь оно с тех пор не изменилось, и, следовательно, по-прежнему идеально подходило для жизни. Теперь, когда численность гориллоидов снизилась, а их поведение изменилось, эти края стали гораздо менее опасными, чем раньше. Подумав об этом, я печально улыбнулся. Этот результат достигнут благодаря моим усилиям, и никто его у меня не отнимет.
Карлеон стоял на возвышенности, которую с натяжкой можно было назвать холмом. Но почвенный слой был тонкий, и поэтому деревья здесь не росли. Симпатичное, комфортное место для жизни, которое легко защищать.
Но меня постоянно беспокоили отношения между Карлеоном и Камелотом. Да, вторую деревню основали мирно – все обошлось без кровопролития, но напряженность в отношениях между двумя поселениями никуда не делась. У меня в голове не укладывалось, что дельтанцы, совсем недавно находившиеся в одном шаге от вымирания, начали что-то вроде «холодной войны». Основная проблема, похоже, заключалась в том, что большинство жителей Карлеона были подростками и стремились что-то доказать всем остальным.
Враждебность обитателей Карлеона так меня встревожила, что я создал особую систему наблюдения; она известит меня, если они двинутся в сторону Камелота. Я надеялся, что у меня просто паранойя.
[Обнаружена колонна Других.]
Плохо дело. Похоже, настал тот час, которого мы ждали. Другие отправятся в систему Гаммы Павлина, разграбят ее и оставят после себя мертвую планету и пустую систему.
– Ладно, Гуппи. Подробности.
[Колонна в два раза больше, чем та, которая находится в системе Глизе 54. Предполагаемая цель – Дельта Павлина.]
– Гуппи, пожалуйста, подтверди это.
[Траектория колонны направлена точно на Дельту Павлина. Если не произойдет неожиданная коррекция курса, уровень уверенности – 100 %.]
– Проклятье. Павы…
Я быстро отправил письмо Жаку в Дельту Павлина и Клоду в Гамму Павлина. Затем послал сообщения Оливеру и Марио. Все остальные узнают подробности из ленты новостей.
За несколько секунд в мою ВР ворвались несколько людей.
– Все идет не по плану, – сказал Клод.
Жак пожал плечами:
– Я упоминал про эту возможность на совете. Дельта – более жирный кусок, а пара лишних лет – не очень высокая цена за богатую добычу. И, судя по размеру их флота, Другие прекрасно это понимают.
– Это не может быть связано с нами?
– Нет, конечно, Клод, – ответил я. – Во-первых, они вообще не знают, что мы в этой системе. Во-вторых, мы для них – не более чем жужжащая мошка. Мы не имеем значения.
– И мы будем ассимилированы, – криво ухмыльнулся Оливер.
Мы усмехнулись – не потому, что нам было весело, а, скорее, от самой попытки развеселить нас.
– Давайте сразу перейдем к сути дела. Как идет создание армии? – спросил я, обводя взглядом собравшихся.
Жак заговорил первым:
– У меня двадцать дредноутов, каждый из которых несет пять ядерных бомб и обычный комплект снарядов. Я пытался создать водородные бомбы, но далеко не продвинулся. А теперь у нас нет времени.
Как только Жак умолк, в разговор вклинился Клод:
– У меня пятнадцать дредноутов, но мне удалось заменить шесть ядерных бомб на водородные.
Я посмотрел на Оливера. Он пожал плечами:
– Старина, я строю корабли как сумасшедший, но от них никакой пользы – я слишком далеко. Я отправлю то, что у меня есть; и, может, мои корабли пригодятся, когда Другие нападут на Гамму. Если предположить, что потом они отправятся туда.
Я оглядел всех и покачал головой:
– Еще бы пару лет, и у нас была бы маскировка. Ну а пока что делайте все, что в ваших силах. За день-два мы соберем совет, но ни на что, кроме моральной поддержки, не рассчитывайте.
Совет собрался в течение дня. Когда я поднялся на сцену, все разговоры смолкли – не было ни гудков клаксона, ни неодобрительных воплей. На меня смотрело море мрачных, удрученных лиц.
– Вы все в курсе ситуации. Идеи есть?
– Нельзя ли переместить павов с помощью твоего движка для астероидов?
Я посмотрел на Тора. По-моему, он так шутит.
– Прости, дружище, но нет. В теории моя система может передвинуть что угодно, но прямо сейчас объект размером с планету я не сдвину. Может, когда-нибудь…
– И это если нам плевать, что жители замерзнут до смерти на полпути, – заметил Бен, один из новой партии дредноутов.
Я кивнул.
– Верно. На поездку понадобится год-два субъективного времени, и во время полета никакого солнца у пассажиров не будет. Это совсем скверно. Пока что ситуация безвыходная. Все дойдет до рукопашной, и, к сожалению, мы к ней еще не готовы. Единственный плюс в том, что мы уже это знаем, а они – нет.
Я просмотрел отчеты. Клод отправил все свои дредноуты в систему Дельты Павлина. Улучшенные ускорители позволят им опередить Других, но лишь слегка. Стратегию придется разрабатывать, пока флот еще в пути.
На данный момент у Клода и Жака было тридцать пять дредноутов. К тому моменту, когда прибудет группа Клода, Жак, скорее всего, доведет общее число до шестидесяти – немало, но только если забыть о том, какой флот у Других: двадцать «астероидов смерти», сорок транспортов и несколько сотен «слуг» – кораблей поддержки. «Слуг» можно считать эквивалентами снарядов. Ими почти наверняка управляют компьютеры, и они в случае необходимости могут таранить врага. Уничтожить их транспортные корабли будет тяжело просто из-за их размеров, но я не думал, что они обладают большим наступательным арсеналом.
Главный неизвестный фактор – «астероиды смерти». Мы были почти уверены в том, что сможем противостоять их лучам, но не знали, какое еще оружие есть у них в запасе. Следовало предположить, что Другие предвидят встречу с видом, который может оказать сопротивление. Я упомянул об этом в разговоре с Гарфилдом, но, к моему удивлению, он со мной не согласился.
– Билл, мы посетили почти все системы, в которых побывали Другие. – Он махнул рукой в сторону звездной карты. – Они ни разу не наткнулись на что-то подобное, и, значит, никогда не получали по морде. Даже мы просто взорвали себя, но не более. Они надменные, словно борги. Для них мы даже не объекты для ассимиляции, а просто еда.
Я подумал об этом.
– По-твоему, они излишне уверены в себе. – Я ухмыльнулся. – Или, возможно, просто достаточно уверены в себе.
Гарфилд печально усмехнулся.
– Не важно. Я одно хочу сказать: возможно, плана «Б» у них нет.
HIP 14101, в общем, оказалась пустышкой – неплохое солнце, нормальные линии спектра, но на орбите ничего особенного. На внешней границе зоны обитаемости обосновалась планета-гигант, не оставив места для планет, похожих на Землю.
Но мне было очень интересно ее исследовать. По данным «Бобопедии», никто еще не занимался полномасштабным изучением газового гиганта. Ну да, колонизировать их сложно. Но все равно.
Адаптация беспилотников для работы в атмосфере планеты-гиганта стала постоянной головной болью. Каждый новый вариант машины проникал чуть глубже, чем предыдущие, но приблизительно треть беспилотников я терял. Но в моем распоряжении была система, богатая металлами, и все время во вселенной.
Я расслаблялся на веранде своего домика, когда вдруг услышал звоночек: пришло сообщение. Я открыл его и начал читать.
Еще одно послание от Декстера. Новости о колониях: несколько новых городов, население превысило миллион, космические заводы и так далее.
Ой.
Стефан умирает. В течение десяти лет после высадки на Вулкане была обнаружена энцефалопатия Халибертона, и она оказалась одной из немногих болезней, совместимых с живыми существами, которые прилетели с Земли. Методов ее лечения пока не существовало, и она приводила к гибели всего за полгода. Я почувствовал, что внутри у меня что-то оборвалось. Мы со Стефаном долго дружили, и он не перестал быть моим другом даже после истории с Бриджет. Но теперь я снова вспомнил, почему я называю людей «эфемерами».
Я слишком долго прохлаждался в этой системе. Прежде всего я написал Бриджет и Стефану письмо, в котором спросил, когда можно им позвонить.
А затем мне придется сделать еще несколько звонков.
Я отправил сигнал Биллу и, получив ответ, зашел к нему. Гарфилд тоже сидел там и пил кофе. На стенах в ВР не осталось свободного места – все было завешено диаграммами и пометками. Обычная, стандартная лаборатория безумного ученого.
Билл и Гарфилд выглядели подавленно. Бобы готовились к прибытию Других в Дельту Павлина, и Билл с Гарфилдом, несомненно, ощущали на себе давление: все думали, что они создадут новое оружие. Но ты можешь сделать только то, что в твоих силах. Я им сочувствовал, но сейчас у меня были более неотложные дела.
– Привет, парни, – сказал я и указал на украшения. – Что за проект?
– Это два разных, – ответил Гарфилд. – Но на этой стене в основном проект «Андроид». Ты же насчет него, да?
Я кивнул и посмотрел себе под ноги.
– Насколько вы близки к тому, чтобы создать андроида, более-менее похожего на человека? Мне скоро придется идти на похороны.
Билл и Гарфилд переглянулись.
– Ну, у нас есть экспериментальная модель… – сказал Билл. – Она похожа на манекен, и танцевать в ней не стоит, но для ходьбы она годится.
– Успею ли я сделать ее за три месяца?
Билл немного подумал.
– Прямо сейчас у нас только прототипы, которые мы собираем вручную. Нам придется сделать особые планы для принтеров, но думаю, что ты успеешь.
Я кивнул. Времени должно хватить. Конечно, прогнозы врачей никогда не бывают точными, но я не терял надежды.
– Когда планы будут готовы, отправь их Декстеру на Вулкан, ладно?
Я получил письмо от Декстера о том, что андроид готов. Пора договариваться о визите. Сделав глубокий вдох, я набрал номер.
После нескольких гудков к телефону подошла Бриджет.
– Говард?
– Привет, Бридж. Как дела у Стефана?
Бриджет помедлила. Болезнь Стефана сильно повлияла и на нее. Выглядела она ужасно: ее глаза покраснели, волосы стали седыми, а кожа приобрела землистый оттенок. Мне хотелось обнять ее и сделать так, чтобы она стала такой, как прежде. И я вдруг понял, что впервые так четко определил свои чувства к ней.
– Стефан долго не протянет. Врачи говорят, что ему осталось недели две, не больше.
– Мне так жаль, Бриджет. Как он все это воспринял?
– Он уже редко приходит в сознание, Говард. Мы знали, что так будет, и уже попрощались.
Она держалась стойко и пыталась скрыть слезы, но я видел, что ей больно.
На меня накатила волна горя: я не смогу попрощаться со своим другом. Я посмотрел на Бриджет, и она кивнула, прекрасно понимая, что я сейчас чувствую.
Я попытался сказать нелепые ободряющие фразы, которые обычно говорят в таких ситуациях. Я был готов оставаться на линии столько, сколько бы она захотела, но Бриджет была вымотана и физически, и эмоционально, и поэтому вскоре попросила ее отпустить.
Разорвав связь, я закрыл лицо руками. Затем, потратив несколько миллисекунд на то, чтобы взять себя под контроль, я вызвал Декстера.
– Привет, Говард. Решил посмотреть на Мэнни?
– Ага.
Я оглядел ВР Декстера, похожую на обычную библиотеку. Я заметил, что Бобы – особенно Бобы последних поколений – тратили все меньше усилий на то, чтобы создать интересную ВР. Надо будет как-нибудь обсудить подобную смену настроений с Декстером.
Он кивнул и открыл видео, а также несколько отчетов. В видеоролике был показан андроид Мэнни, стоящий на подставке. Он выглядел полностью готовым. Я наклонился вперед и изучил короткие отчеты.
– Все тесты успешно пройдены, – сказал Декстер. – Я подумал, что ты захочешь лично активировать его.
– Спасибо, Декс.
Билл занимался созданием андроида уже шестьдесят пять лет, хотя и с перерывами, и это была самая новая версия. Внутри Мэнни находился углеволоконный скелет, разработанный и сделанный в максимальном соответствии с человеческим. Обладающая «памятью» пластмасса, сокращавшаяся под действием электрического тока, заменяла мышцы. Искусственная мускулатура была наложена на скелет так же, как и человеческая. В результате получился андроид, который должен двигаться, вести себя и выглядеть как человек. А нейронная система обратной связи с андроидом обеспечит реалистичные ощущения оператору.
К сожалению, волосы и кожа, похожие на человеческие, в число приоритетов не входили. В данный момент Мэнни действительно был больше похож на манекен, чем на человека – безволосый, с кожей из бледного пластика, с серыми, немигающими глазами. В описании было указано, что управление лицевой мускулатурой еще далеко от совершенства. Я быстро просмотрел «Список недостатков».
Ну да, Билл же сказал, что это просто экспериментальная модель.
В мою ВР заглянул Гуппи.
[Новый блок памяти готов к работе.]
– Отлично, а то памяти уже начало не хватать. Прикажи беспилотникам возобновить программу в полном объеме.
Гуппи кивнул и исчез.
В соответствии с моим планом я намеревался собрать как можно больше данных о планете до прибытия Других – не только о цивилизации павов, но и о растениях, животных, пейзажах планеты и о ее геологии – в общем, обо всем, о чем я только мог подумать. Задолго до прибытия кораблей-колоний я создал отдельный комплект стазис-камер и теперь постепенно заполнял их генетическим материалом видов, до которых мне удалось добраться со шприцем. Фактически это было созданное на скорую руку хранилище, призванное сохранить генетическое разнообразие планеты. Какой-то общей стратегии у меня не было, поскольку я не успел каталогизировать и систематизировать все живое на планете Дельта Павлина 4. Я фактически воспользовался стратегией Ноя «каждой твари по паре». Позднее созданные мной записи помогут идентифицировать виды и все прочее. Если оно будет, это «позднее».
Кроме того, я снимал повседневную жизнь общества павов, делал записи, посвященные их культуре и языкам. Я также шпионил за павами, и поэтому мне требовались огромные объемы для хранения данных. С начала проекта Гуппи уже в третий раз увеличивал доступную память – и, по моим подсчетам, мне понадобится, по крайней мере, еще одно улучшение.
Я думал о том, чтобы втайне связаться с каким-нибудь павом и расспросить его о жизни. Но Билл убедил меня в том, что это в лучшем случае будет жестоко, а в худшем – выставит меня упырем.
Поэтому я выбрал для себя роль пассивного наблюдателя. Наша техника была значительно лучше, чем у «викторианских» павов, но даже при этом далеко не все шло гладко: пару раз павы заметили мои беспилотники, и теперь у них появились собственные теории заговоров и психи, которые верили в летающие тарелки.
Может, и в истории людей тоже произошло что-то подобное? Я попытался представить себе инопланетных репликантов, которые тусуются на земле и похищают людей. М-м, нет. Особенно если вспомнить те рассказы про анальное зондирование. Просто нет.
Поскольку мой план предусматривал похищение двадцати тысяч павов, я хотел заранее определиться с целевой группой. Бегать туда-сюда и собирать всех подряд, пока я не выполню квоту – это не эффективно. Я потратил время, проводя перепись населения в небольших городах, пока не нашел два, в каждом из которых жило чуть меньше десяти тысяч душ. В случае необходимости я мог увеличить их число, взяв тех, кто жил на расположенных неподалеку объектах, напоминавших воинские базы. Два выбранных мною населенных пункта, Мейрква и Айзилква, были похожи на провинциальные американские городки – жилые кварталы, стабильная численность, много семей.
Мне хотелось задокументировать и понять общество павов на базовом уровне, но при этом я не хотел пойти путем Боба-1 и привязаться к кому-то из них. Правда, у меня возникло дурное предчувствие: мне вдруг пришла в голову мысль о том, что у всех нас, Бобов, есть общая слабость – нам всем нужны теплые, доверительные отношения. Так что действовать придется очень осторожно.
Я выбрал один дом в Мейркве и установил за ним наблюдение. «Бродяги» размером с комара установили в доме камеры и микрофоны. Я чувствовал себя отвратительно; мне хотелось помыться. Мне казалось, что я какой-то вуайерист. Но я напомнил себе, что создаю хронику культуры, которая через десять лет, скорее всего, перестанет существовать.
По меркам павов, семья Лосов была вполне обычной – шестеро взрослых, трое мужчин и три женщины, а также девять детей разного возраста. Павы не очень нуждались в уединении, поэтому спали в основном там, где было свободное место. Мебель переставляли приблизительно раз в день, в зависимости от настроения.
В определенное время семья в полном составе собиралась за столом – просто из-за того, что так было проще раздать пищу такому количеству едоков. Но никакой особой организации я не видел. Лучшая метафора, которая пришла мне в голову, – это день рождения для двухлетних детей, полная неразбериха.
Взрослые работали на самых разных должностях: сильного классового расслоения у павов, похоже, не было. Главная женщина в доме, Да Хазьяр Лос, заседала в городском совете Мейрквы. Она выглядела умной и – по меркам павов – очень уравновешенной. Я сделал пометку: если и когда настанет время, к ней нужно применить особый подход.
Я приготовился к тому, что буду долго наблюдать за чужой жизнью.
Мэнни никто и никогда не примет за человека. На самом деле по сравнению с Дейтой он был большим шагом назад, но я обещал Бриджет, что приеду, и собирался сдержать слово.
Я сделал глубокий вдох – Мэнни выполнил это действие, хотя и не нуждался в кислороде. Затем я приказал двери открыться, вышел наружу и осмотрелся.
Грузовой беспилотник я посадил на парковке рядом с похоронным бюро. У входа собралась небольшая толпа. Похоже, они ждали меня. На мгновение я включил зум и узнал нескольких людей, в том числе Баттеруорта.
Я пошел в сторону собравшихся, прилагая все усилия для того, чтобы не упасть. Да, я немного тренировался, но все равно: это было мое первое появление на публике почти за двести лет. Сказать, что я нервничал – значит, ничего не сказать.
Баттеруорт кивнул мне.
– Неплохо, Говард. Наверняка этот товар вы еще улучшите.
Я кивнул в ответ. Мышцы лица я еще не контролировал настолько, чтобы улыбнуться, а голосу я сейчас не доверял.
Мы зашли в здание; там нас ждала Бриджет. Она улыбнулась, и мое сердце едва не выскочило из груди от печали. Она восемнадцать лет была со Стефаном. Она подошла ко мне:
– Я рада, что ты пришел, Говард, – сказала Бриджет. – Можно тебя обнять?
– Да, конечно. У Мэнни полный комплект датчиков. Это будут первые настоящие объятия с тех пор, как я… э-э… –
Она обняла меня, и я чувствовал каждое ее прикосновение – ее головы к моей щеке, ее груди к моей, ее руки к моей спине. Этот миг длился целую вечность и долю секунды. Бриджет сделала шаг назад и посмотрела мне в глаза, а я попытался снова включить свой мозг.
– Рад тебя видеть, – наконец выдавил из себя я.
В панике я вдруг подумал о том, похож ли сейчас Мэнни на рыбу, которая пытается дышать. Я надеялся, что нет.
– То есть репликацию в качестве варианта вы не рассматривали? – спросил я, посмотрев на гроб.
– Он же был католиком, помнишь? – Бриджет слабо улыбнулась. – Не думаю, что архиепископ это одобрил бы.
Я хотел спросить, не думает ли она сама о том, чтобы стать репликантом, но сейчас явно был не самый подходящий момент для этого.
Начались поминки. На самом деле я помнил о том, что Стефан – католик; именно поэтому я не пришел на заупокойную мессу – там я, мягко говоря, отвлекал бы всех от службы. Бриджет очень тщательно выбрала людей, приглашенных на это мероприятие, чтобы избежать неловких ситуаций, связанных с вашим покорным слугой.
Мы разговаривали, обменивались воспоминаниями. Я познакомился с детьми Бриджет – Рози, Лианной и Говардом, который откликался на имя «Хауи». По старому земному календарю сейчас бы ему исполнилось тринадцать; у него начался период бурного роста, и он еще не привык к тому, что стал высоким.
Хауи забросал меня вопросами, а девочки стояли у него за спиной и смотрели на меня во все глаза. Оказалось, что Стефан рассказывал им обо мне.
Я поведал Хауи пару историй о его отце, и при этом на меня нахлынули воспоминания о наших первых днях на Вулкане. Стефан всегда воспринимал меня просто как человека, с которым он часто говорил по телефону. С ним я никогда не чувствовал неловкости. Я вдруг понял, что, возможно, у меня даже до смерти не было такого хорошего друга, как он. Я добавил новый пункт в список дел: как следует поплакать, когда останусь один.
Бриджет встала рядом со мной с тарелкой в руке. Я посмотрел на тарелку: обычные закуски, кусочки мяса и крекеры. Бриджет заметила мой взгляд.
– Ты можешь есть? – спросила она.
– Пока нет. Рано или поздно Билл модифицирует Мэнни так, чтобы он был максимально похож на человека. Но прямо сейчас он занят проблемой Других. Съем что-нибудь, когда вернусь в ВР.
Бриджет смотрела на своих детей, на тарелку – куда угодно, но не на меня. Я знал: нас все еще разделяет тот разговор, который произошел между нами перед моим отлетом с Вулкана. Я вздохнул – и тут же испугался, поняв, что вздох все услышали.
– Поговорим в другой раз. Ты же не сразу уедешь, а? – спросила Бриджет, улыбнувшись.
– Ну, с физической точки зрения я в девятнадцати световых годах отсюда, но благодаря УППСам это уже не важно. Так что отъезда как такового не будет. Я всегда буду рядом – либо в телефоне, либо лично, так сказать.
Я посмотрел по сторонам. Девочки уже отошли от нас, но Хауи слушал наш разговор, словно приклеенный.
– Как все прошло? – спросил Билл.
Сейчас он напомнил мне Бриджет – она практически так же вела себя в тот день, когда мы представили наш товар Баттеруорту.
Похоже, этого следовало ожидать. Потенциально это был критически важный момент для Бобов: настоящий физический контакт полностью изменит наше взаимодействие с миром.
Билл и Гарфилд зашли ко мне, как только я вернулся в ВР. Декстер уже был там, как местный Боб. И Боб-1 тоже появился. Судя по их диалогу, он уже много лет приставал к Биллу насчет андроидов.
– Все получилось, – ответил я. – Конечно, это была контролируемая среда, и все ждали, что я приеду. Насчет появления на публике я ничего сказать не могу.
– Но это старт, и притом успешный, – закивал Боб. Мне на секунду показалось, что его аватар заглючило и его анимацию заело. Но нет, он просто сильно возбудился.
Я смирился с неизбежным и уселся в кресло, готовясь к тому, что сейчас мне придется давать отчет.
– Но как это все ощущалось? – Билл был так напряжен, что едва не прожег меня взглядом.
Я вдруг представил себе, как он вырывает ответ из моей глотки. Я фыркнул и поймал на себе недоуменные взгляды.
– По сравнению с ВР? – Я посмотрел в потолок, собираясь с мыслями. – Эта штука на порядок более реальная, чем ВР. Не знаю, насколько это связано с психологией, с тем, что ты знаешь: это – реально. Мне кажется, что ВР обеспечивает нам только то, что мы в ней запрограммировали, а Мэнни дает все, в том числе неожиданные ощущения, и важные, и не важные. Кроме того, мы этим не управляем. Это как разница между тем, когда ты сам себя щекочешь, и когда тебя щекочет кто-то другой. Это совершенно другие, более мощные ощущения.
– Да, – ответил Билл. – Я пытался создать что-то похожее на бейсбольных матчах, но, кажется, мне до сих пор это не удалось.
– Билл, пойми меня правильно. Я не думаю, что без андроидов мы все разом слетим с катушек и сдохнем. Да, ВР спасла Боба-1, она спасла всех нас. Все мы с этим согласны. – Я пожал плечами. – Но она не дает нам всех ощущений. Мы забыли о том, какие ощущения дает нам мир. А сегодня я это вспомнил.
Я посмотрел на Боба; он наконец перестал качать головой и начал раскачиваться на носках. Увидев мой удивленный взгляд, он покраснел и остановился.
– По-моему, нам нужно повысить приоритет проекта «Андроид», – сказал Боб.
Билл закатил глаза.
– Вот это сюрприз. Ты готов мне помочь? У тебя же свободное время есть, да?
Эти слова, похоже, потрясли Боба, и Билл поморщился, поняв, что нанес удар ниже пояса.
– Извини, приятель. Я не хотел тебя обидеть.
Боб пожал плечами:
– Я все понимаю. И да, сейчас у меня много свободного времени. Возможно, так я смогу себя занять.
Билл открыл окна со схемами и записями – вероятно, ему хотелось поскорее сменить тему, Гарфилд подошел поближе к ним, и они заговорили на техническом.
Вздохнув, я помахал всем рукой, а затем вернулся в свою ВР. Мне тоже нужно было подумать.
Голос Бриджет был усталым, но выглядела она получше – по крайней мере на экране телефона. На щеках у нее снова появился румянец, и, похоже, она снова начала заботиться о себе. Я мечтал сказать ей что-нибудь, взять ее за руку и… ну ладно, эту мысль пришлось оборвать. «Эфемер!» – пять раз неслышно проскандировал я. Это не помогло.
– Но ведь это уже буду не я, верно? – улыбнулась Бриджет в окне видеочата.
Ее печальная улыбка была бледной тенью невероятно мощной ухмылки из лучших времен. Я сглотнул и после пары неудачных попыток заговорить ответил:
– Это – тема философских дебатов, и я открыто признаю, что не могу быть объективным в этом вопросе. Я – не Изначальный Боб. Я даже не Боб-1, Уилл или Чарльз. Но я – это я, и чувствую себя живым в той же степени, что и Изначальный Боб.
Я встал и зашагал по своей квартире. Камера телефона, разумеется, фокусировалась на мне.
– Бриджет, во многом ты будешь очень даже реальной. Ничего не могу сказать про душу, но во всем остальном ты будешь жить дальше.
– Я упомянула об этой идее как-то мимоходом, – сказала Бриджет после паузы. – Девочки пришли в ужас. Даже Хауи не был уверен в том, что это хорошая затея, а ведь он обожает и тебя, и остальных Бобов.
Я улыбнулся. Сын Бриджет определенно был моим главным фанатом.
Помедлив, я заговорил снова:
– Слушай, Бриджет, ни одно решение не является окончательным – только то, которое будет в силе в тот момент, когда и если это случится. Я все выяснил у Беннинг: просто попроси, чтобы она записала видеозвонок, в котором ты изложишь свои желания. Он считается припиской к завещанию, и ты в любое время можешь записать новый.
– Знаю, Говард. И в данный момент я вынуждена отказаться.
Я вздохнул, признавая свое поражение.
– Ладно, Бриджет. Но оборудование я все равно создам. По крайней мере, в наше время не нужно замораживать твою отрезанную голову – стазис-капсулы гораздо лучше заботятся о сохранении тела. А сканеры – достаточно простые штуки. Кроме того, это не обязательно должна быть ты. Мы могли бы…
Я оборвал себя: мне в голову вдруг пришла одна мысль, и я сделал себе пометку, что ее нужно обдумать после звонка.
Бриджет удивленно посмотрела на меня, но я ничего не объяснил, и она решила не настаивать.
– Говард, надеюсь, ты не обидишься на меня. Я по-прежнему хочу, чтобы ты заглядывал к нам в гости и все такое.
– Конечно, я не обижаюсь. Это твое решение, Бриджет, и я его уважаю. И да, я буду заходить в гости, когда смогу. – Я пожал плечами, извиняясь. – Прямо сейчас Мэнни находится на переделке: если Боб-1 сильно мотивирован, то превращается в безумного перфекциониста. Сейчас он бешеными темпами улучшает андроидов. – Я усмехнулся. – Билл признался, что ему даже немного стыдно. Он десятки лет работал над этим проектом, а Боб обогнал его всего за пару месяцев.
– То есть в следующий раз Мэнни будет чуть больше похож на человека?
– На самом деле, насколько мне известно, Мэнни будет выглядеть, как Изначальный Боб – настоящие волосы и кожа, и все такое. И он сможет есть, хотя и не будет… э-э… не важно.
Эта информация уже излишняя. Ей не нужно знать, что станет с этой едой.
Бриджет рассмеялась. Она прекрасно знала, о чем я подумал. Это была одна из ее черт, которые так мне нравились.
– То есть мы сможем поужинать вместе.
Я с улыбкой кивнул. Наконец-то у нас будет настоящее свидание.
– Баттеруорт? – Билл уставился на меня. Его брови поползли на лоб.
– Ну да, Райкер, скорее всего, отложит кирпич, и в этом будет определенная ирония. Но Баттеруорту, наверное, уже за семьдесят, если не больше. Он, словно египетская мумия, просто становится еще более сухим и кожистым.
– Может, он – пак-защитник, – ухмыльнулся Билл.
Я закатил глаза. Честное слово, иногда мне казалось, что Бобы первых поколений слегка с придурью.
– Ну да, не важно. В общем, он военный. Или бывший военный. Возможно, он пригодится нам на войне.
– Интересная мысль, Говард, но прежде чем заявляться с ней к Баттеруорту, нужно обсудить ее на совете Бобов.
Я невозмутимо кивнул. Теперь, из-за угрозы со стороны Других, советы проводились раз в неделю. Долго ждать не придется.
На моей памяти Баттеруорт впервые терял дар речи. Я уже видел, как он пытается не взорваться, я видел, как он взрывается, я слышал, как он взрывается. Но сейчас было что-то новенькое.
Баттеруорт, раскрыв рот, смотрел в окно видеосвязи. Наконец он взял себя в руки и выдавил:
– Вы хотите меня реплицировать?
– Ну, рано или поздно – да, но не на этой неделе. Процесс нельзя провести с живым человеком – по крайней мере, если вы хотите, чтобы в итоге он остался жив. Но я уже создаю технику для… э-э… для подобных ситуаций, и мне показалось, что вы могли бы значительно увеличить наш военный потенциал.
Баттеруорт опустил взгляд, а затем улыбнулся.
– Ладно. Почему бы и нет?
– М-м… хорошо. Я пришлю вам файл с кое-какой информацией. Вам придется обновить завещание.
Баттеруорт кивнул и разорвал связь.
Чарли, выключенный, висел на стойке и выглядел бескостным. Андроид-дельтанец смотрелся крайне убедительно – я потратил много сил на то, чтобы и окраска, и текстура меха стали такими, как мне нужно. Я не хотел, чтобы Чарли был похож на злую гориллу или волка-оборотня из кинофильмов двадцатого века. Он должен был выглядеть достоверно.
Я вдруг понял, что тяну время. Андроид уже прошел всевозможные тесты, и теперь пора действовать.
Вздохнув, я приказал грузовому беспилотнику открыть дверь ангара и тем временем активировал Чарли.
Я повернул голову и выглянул из грузового отсека. Мои глаза не сразу привыкли к яркому дневному свету. Я развернулся, освобождаясь от опорной рамы, и, пошатываясь, пошел к дверям. У дверей я встал и посмотрел на лес. Я, конечно, много раз видел его через камеры беспилотников, но сейчас все было по-другому – сейчас я ощущал его всем нутром. Я был
Выйдя на поверхность Эдема, я посмотрел на землю и ощутил слегка склизкую поверхность. Разлагающиеся кусочки листьев протиснулись между моими когтистыми пальцами. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву. Приложив усилие, я заставил себя вернуться к работе. Я включил дисплей и открыл карту местности, на которой отображались мои координаты, а также местоположение Архимеда. Я повернулся в его сторону и зашагал.
Архимед, за плечом которого висел беспилотник-наблюдатель, как ни в чем не бывало обрабатывал кусок кремня и ждал. Похоже, что меня эта встреча пугала гораздо сильнее, чем его. А может, работа помогала ему приспосабливаться к изменяющейся обстановке.
Ну, не важно. Представление начинается. Я пошел к нему и, оказавшись на расстоянии, на котором можно переговариваться, произнес его имя. Архимед поднял взгляд, и его глаза расширились.
– Боубэ? – пропищал он, вскочив на ноги.
Ухмыльнувшись, я подошел поближе и открыл рот, чтобы ответить, как вдруг Архимед отстранился и воскликнул:
– Уф! Ой!
– Проблема?
– Прости, боубэ, но от тебя пахнет. Это похоже на запах беспилотника, особенно нового, и немного на остывший пепел. Ты никого не обманешь.
– А, черт. – Я раздраженно закатил глаза. – Про запах я не подумал, а ведь дельтанцы полагаются на обоняние больше, чем люди. Все настолько плохо?
– Если я с наветренной стороны, то нет, – ухмыльнулся Архимед.
– Ясно. Ладно, я над этим поработаю. А остальное? Вид у меня нормальный?
Архимед наклонил голову в одну сторону, затем в другую.
– У тебя какие-то дерганые движения – как у малыша, который учится ходить. Но, может, это исчезнет. Более странно то, что у тебя мех с обоих боков окрашен одинаково. Такого рисунка ни у кого нет. Это бросается в глаза.
Ну конечно. Я сделал Чарли абсолютно симметричным, и это придется исправлять. И запах тоже. Я должен пахнуть как дельтанец – и, что более важно, как индивид. Я глубоко вдохнул запах Архимеда, запоминая его, и ощутил стойкий аромат, который наверняка принадлежал Диане. Слава вселенной, он не был непреодолимым. Это просто химия.
– Понятно. Архимед, сейчас я пойду все исправлять. Я вижу, что ты пытаешься меня не нюхать, – усмехнулся я. – В прошлой жизни я пару раз сталкивался с людьми, которым стоило бы помыться, так что я тебя понимаю.
Мои слова, похоже, немного сбили Архимеда с толку, но он все равно кивнул. Я помахал ему рукой на прощание и пошел обратно к грузовому беспилотнику.
Андроид Чарли, дубль 2. Я подошел к Архимеду и развел руки в стороны, словно говоря: «Ну что?»
Он с силой втянул в себя воздух, наклонил голову набок, затем кивнул.
– И ходишь ты тоже лучше. Похоже, тебе просто нужно больше упражняться, как и детям. И окраска меха теперь нормальная. Она очень простая, но я знаю дельтанцев с таким мехом. Ты будешь заурядным дельтанцем, – ухмыльнулся он.
Я рассмеялся.
– Вот и хорошо, я ведь совсем не хочу привлекать к себе внимание. Ну что, меня остановят, если я войду в Камелот?
– Нет, не думаю. – Архимед махнул в сторону деревни, и мы зашагали к ней. Я безмолвно приказал беспилотнику вернуться в режим ожидания.
– Камелот уже такой большой, – продолжил он, – и Карлеон тоже растет. Да, отношения между нами напряженные, но многие до сих пор ходят оттуда сюда и обратно. Правил-то на этот счет нет. – Он искоса взглянул на меня и понимающе ухмыльнулся.
Я беззвучно изобразил бурный хохот.
За несколько десятков лет мы с Архимедом успели поговорить на самые разные темы, и, кажется, теперь он понял: я – не сверхъестественное существо, а просто знаю больше, чем он. В обществе, где происходило так мало изменений, было легко думать о Незыблемых Правилах, о каком-то естественном порядке вещей. Но Архимед за свою жизнь получил достаточно новых сведений и поэтому понимал – когда переходишь от незнания к знанию, твоя жизнь меняется.
Он перестал испытывать трепет передо мной, но благодаря этому между нами сложились более прочные дружеские отношения. Многое из того, что люди считали само собой разумеющимся, Архимеду казалось уморительным – например, мысль о том, что все должны подчиняться правилам. Дельтанцы никогда бы не смирились с попытками их муштровать.
Я обнаружил, что все больше и больше перехожу на его сторону в этом вопросе.
Вскоре мы прибыли в Камелот. Приложив немалые усилия, я заставил себя не думать о скетче из «Монти Пайтона».
Пока мы шли по мосту, я смотрел вперед, на саму деревню. Она казалась морем из дельтанцев; они сидели у больших костров в центре поселения и личных кострищ поменьше. Я понял, что имел в виду Архимед: никто не мог бы уследить за таким количеством жителей. Камелот уже перестал быть деревней – небольшим поселением, где все друг друга знают – и можно было бы сказать, что в нем сложилась нездоровая обстановка. Ситуация в Карлеоне была ненамного лучше. Может, дельтанцы более терпимы к тесноте, чем люди, или из-за угроз со стороны гориллоидов и гиппогрифов они инстинктивно не хотят разделяться на группы? Я решил, что поговорю об этом с Архимедом, как только выпадет свободная минутка.
Мы направились к хексги Архимеда, и там я увидел Диану, Бастера, Белинду и нескольких детей. Братья и сестры Бастера уже обзавелись своими кострами, но Бастер остался с отцом. Я был этому рад.
Итак, Диана. Я занервничал. Если честно, я выглядел просто как обычный дельтанец, и она никак не могла связать меня с боубэ, но мне все равно было неуютно.
Мы сели у костра, и Архимед представил меня взрослым, назвав распространенным у дельтанцев именем, которое программа – в соответствии с моей инструкцией – перевела как «Роберт».
Я, как и положено, поприветствовал всех, подвигав ушами. Диана даже не дернулась, и я расслабился.
Я заметил, что Диана выглядит старой и хрупкой, и это подтвердило мою догадку, что Архимед стареет гораздо медленнее, чем среднестатистический дельтанец. Я с облегчением подумал о том, что Дианы, возможно, скоро не станет – и эта мысль тут же заставила меня устыдиться. Да, Диана мне не нравится, но она – партнерша, с которой Архимед связал себя на всю жизнь, а ведь он – мой друг.
Дети – я вдруг понял, что это внуки Бастера – начали играть в салочки, и один из них врезался в меня. Взрослые прервали разговор; повисло напряженное молчание. Я рассмеялся и легонько ткнул в ребенка пальцем. Напряжение спало, и Диана принялась раздавать всем вяленое мясо.
Просто семья.
«Война – это путь обмана».
До прибытия команд, которые должны были держать оборону, оставалось менее недели, и их скорость уже снизилась до того значения, при котором можно нормально общаться. Вместо того чтобы просить их поднять частоту, мы сами замедлимся. Поскольку число участников выросло, я проводил встречу в ВР, которую мы обычно использовали для проведения совета.
– Во-первых, и самое главное, – начал я, – мы разобрались в том, как работает маскировочная техника. На это понадобилось больше времени, чем я предполагал, поэтому Жак модифицировал только половину своих бомб. Вы ничего сделать не успеете, поэтому все незамаскированные машины – и в том числе Бобы – будут считаться ложными целями.
Я посмотрел на мрачные лица собравшихся. Все мы заранее настроились на то, что эта операция – самоубийство. Да, теперь мы могли копировать себя, но все равно… Боб, которого загрузят из сохраненки – уже не тот, кто ее создал. Мысль о том, что твои воспоминания не пропадут, утешала, но не более того.
Я посмотрел на открытое окно: в нем отображался статус армады Других. По нашим данным, мы опережали ее всего на два дня. На то, чтобы выстроить оборону, оставалось совсем мало времени.
– Так что будем делать? – спросил Эндрю, командир одного из подразделений.
Я кивнул, давая понять, что услышал вопрос.
– Я обсудил нашу стратегию с Баттеруортом. К сожалению, в космосе была всего одна война, поэтому стратегия космических войн в основном – чистая теория. Мы с ним рассмотрели разные варианты, и полковник дал несколько советов о том, как строить боевые порядки. Он, конечно, живет по своему биологическому времени и поэтому не может лично участвовать в битве. Будем считать, что я – его посредник.
Собравшиеся закивали. Я добавил на экран стрелки и значки.
– Ваша группа подходит с этой стороны, а группа Джека – отсюда и отсюда. Мы атакуем с трех сторон – по очереди, чтобы не бить по своим. Надеюсь, Другие не успеют перестроить свою оборону, и им придется разделить свои силы.
Я включил анимационный ролик, который служил иллюстрацией моим словам.
– Пока Другие отражают наши атаки, стелс бомбы двинутся прямо на них. Мы надеемся, что они сумеют подойти поближе и нанести значительный урон.
Откинувшись на спинку кресла, я подпер рукой подбородок и посмотрел на рисунок. Никаких уловок. С другой стороны, план был простой и аккуратный, с минимумом неизвестных факторов.
Другие обнаружили первую ударную группу через пять минут после ее старта. Траектории группы и вражеской армады пересекались под углом в тридцать градусов. В окне суддара я увидел, что Другие создают первый оборонительный редут из беспилотников. На таком расстоянии было сложно рассмотреть все подробности, но мы предполагали, что они направили в нашу сторону и «астероиды смерти».
Подходя к полю боя, мы почти не общались друг с другом. Каждый Боб, вероятно, потратил это время на то, чтобы обрести внутреннее спокойствие. Или обновить свою сохраненную копию. Одно из двух.
Когда до позиций оставалось минуты три, кто-то из дредноутов завопил.
– В меня только что попал луч смерти, – объявил он. – Полетели искры, но значительных повреждений нет.
Я улыбнулся, но ничего не сказал. На таком расстоянии выжил бы даже корабль «Парадиз» третьей версии. Либо Другие невероятно уверены в себе, либо это было что-то вроде проверки. Ясно одно: по крайней мере один «астероид смерти» разрядился и вряд ли успеет восстановиться и принять участие в битве.
За минуту до выхода на позиции я включил общий канал связи.
– Парни, шоу начинается. Выпустить все снаряды и ядерные бомбы. Устроим световое шоу!
Бобы выполнили приказ, и семьдесят пять кораблей превратились почти в четыреста целей. Теперь Другим придется реагировать. Уничтожить нас одними лучами смерти не удастся.
И точно: суддар показал, что огромная масса кораблей перестраивается. Теперь нам придется разбираться с парой сотен беспилотников. Мы сможем прорвать эту линию обороны, пожертвовав половиной наших сил, но того, что останется, не хватит на то, чтобы сбить главные суда Других. Я был уверен: Другие злорадно улыбаются – или что они там делают – глядя на жалкую кучку наших кораблей.
И, наконец, контакт. Группа Эндрю первой прошла через армаду Других. Они шли на такой скорости, что ни о каком визуальном обнаружении не было и речи. Что бы там ни показывали в «Звездных войнах», корабли не летали кругами, словно истребители Второй мировой. Все произошло за несколько микросекунд, и результаты отразились только на экранах состояния.
В ходе первой атаки мы потеряли около половины снарядов и бомб, а также восемь дредноутов, но уничтожили приблизительно вдвое больше вражеских кораблей. Неплохой результат, который должен стереть улыбки с эквивалентов лиц Других.
Похоже, Другие придерживались того же мнения, потому что половина «астероидов смерти» выпустили свои заряды по нашей армаде.
– Доложите о своем состоянии, – сказал я в общем канале связи.
Послышались ответы. Больше ни один Боб не погиб, хотя паре дредноутов пришлось заняться аварийным ремонтом. Они, должно быть, угодили в самый центр луча.
Однако бомбы и снаряды не обладали особой защитой, и любая машина, которой коснулся луч смерти, была уничтожена. Учитывая такую возможность, мы приняли решение оснастить их только обычной радиосвязью – никаких суддаров, никаких УППСов, никаких шансов выдать наши секреты врагу.
Вторая группа пошла в бой сразу же, не давая Другим шансов перестроиться. Они тоже подходили под углом в тридцать градусов к траектории Других, но по вектору, повернутому на 120 градусов. Я наблюдал за происходящим благодаря картинке, которую транслировал командир группы.
Вторая группа прошла через армаду Других так же быстро, как и мы, но не столкнулась с таким же организованным сопротивлением. Нам удалось всадить несколько ядерных бомб в пару больших грузовых кораблей и даже в один «астероид смерти». Бомба, похоже, угодила во что-то вроде заряженного аккумулятора, потому что салют был воистину легендарным – значительно мощнее, чем тот, который создала бы атомная бомба с небольшим зарядом. Из корабля в противоположных направлениях вылетели два потока раскаленной добела плазмы, сияющие в рентгеновском спектре. Поверхность «астероида смерти» разошлась, затем он полностью разрушился; его фрагменты полетели во все стороны. В окнах видеочатов раздались радостные вопли.
В ответ Другие дали по уменьшающейся ударной группе залп – возможно, беспилотниками, а может, ракетами. Запущенные боеприпасы летели с просто невероятным ускорением в несколько сотен g. Мы очень быстро выяснили, что это.
Термоядерные бомбы.
Вторая ударная группа шла плотным строем – никто не видел причин, чтобы рассредоточиваться – и теперь ее расплавили в шлак. Мы в один миг потеряли двадцать пять дредноутов и пару сотен беспилотников. Бобы потрясенно переглянулись.
Но третья группа уже шла в атаку, и горевать нам было некогда. Я быстро отправил лидеру группы сообщение о том, чтобы после захода они разлетелись в разные стороны.
Другие начали разворачивать свою оборону еще на 120 градусов – туда, откуда мы должны были атаковать, если учитывать направление двух предыдущих ударов.
Именно это и предположил Баттеруорт.
Наша группа подошла под углом всего в 10 градусов от первой траектории, и угол атаки составил 130 градусов с линией обороны. Это стало для Других полной неожиданностью. Дредноуты и беспилотники прорвали строй защитников, словно бумагу, и наши снаряды с ядерными боеголовками уничтожили два грузовых корабля и еще один «астероид смерти».
Наша группа покинула поле боя с противоположной стороны и рассеялась. Другие запустили в погоню беспилотников с термоядерными зарядами. У Бобов была огромная фора, но у преследователей – безумное ускорение. Эту гонку мы выиграть не могли.
Все напряженно следили за разворачивающейся драмой, и это дало нам возможность воспользоваться еще одним советом Баттеруорта. Три одиноких ядерных бомбы, летящие по баллистическим траекториям, практически не излучая, подплыли с той стороны, с которой Другие ожидали третью атаку. Три вспышки – и еще два транспорта беспомощно поплыли, выведенные из строя.
Думаю, что в одном из «астероидов смерти» какой-нибудь генерал Других в этот момент поносил на чем свет стоит своих подчиненных, а тем временем у него выступали вены на шее и лбу. Ну, или что-то в этом роде. В любом случае Другие, похоже, решили, что к нам нужно относиться серьезно. Их флот выпустил серию сигналов суддара, от которых захлебнулись наши передатчики. Мощность сигналов поистине была невероятной, и я даже распахнул рот от удивления. Я посмотрел на одного из Бобов. Чудовищная сила сигналов лучше, чем все их действия, говорила о том, что для Других мы – просто мошкара.
И, что более важно, эти сигналы подсветили на экранах каждый корабль и беспилотник, которые находились в окрестностях. Через несколько секунд мы узнаем, обнаружил ли противник наши последние сюрпризы.
Оказалось, что да.
Другие запустили десяток беспилотников с термоядерными зарядами прямо вдоль своей траектории, навстречу нашим атомным бомбам. Вместо того чтобы нанести добивающий удар, мы сделаем последний выстрел перед отступлением.
Я приказал нашим бомбам начать маневры. Возможно, Другие не смогут постоянно держать на прицеле замаскированные машины.
Беспилотники Других выстроились в оборонительную решетку и одновременно взорвались.
– Неплохо, – сказал Чарльз. – Они все довольно точно рассчитали.
Я заглянул в окно состояния.
– Они сбили двух наших. Последний, видимо, еще в рабочем состоянии. Не думаю, что у них есть время что-то с ним делать. Кроме того, интересно, что они не передали еще один сигнал наподобие последнего…
– Их передатчики, как и гамма-излучатели, вероятно, нуждаются в подзарядке.
Я рассеянно кивнул, управляя последней замаскированной бомбой. Она попала точно в один из «астероидов смерти» и идеально взорвалась. Когда вспышка погасла, «астероид» превратился в кучу разлетающихся обломков.
У нас больше ничего не осталось. Мы использовали все, что у нас было. То, что осталось от наших ударных групп, удаляется от флота Других с такой высокой скоростью, что не успеет быстро развернуться. К тому моменту, когда мы сможем вернуться в игру, Другие уже подойдут к планете павов.
Восемь «астероидов смерти» и одиннадцать транспортов по-прежнему были в рабочем состоянии. Если они пойдут дальше, чтобы отремонтироваться в системе, мы никак не сможем им помешать. Мы затаили дыхание, отсчитывая секунды.
Никаких изменений.
Я сел, оглушенный. Другие полетели дальше к Дельте Павлина и павам.
Мы потерпели поражение.
[Входящее сообщение. На китайском.]
Меня едва не скрючило от тошноты, но я взял себя в руки. Нужно узнать, что они нам хотят сказать.
– Включи его, Гуппи.
Вы доказали, что вы не просто еда. Вы – вредители. Мы соберем урожай в этой системе, несмотря на ваши жалкие попытки ее защитить. А затем зачистим вашу Солнечную систему и вашу систему Эпсилона Эридана. Ваш вид закончит свое существование в наших кладовках.
Твою мать.
Я попытался открыть чат с Жаком, но ничего из этого не вышло, поэтому я отправил сигнал Эндрю.
– Привет, Эндрю. Не в курсе, где Жак?
– Привет, Билл. Извини, но Жак погиб во время атаки. Последнее сохранение было сделано несколько минут назад, так что мы восстановим его, как только у нас появится новый корабль.
– Черт.
Я потер лоб. Запасные матрицы у нас есть, но восстановить его мы сможем только через несколько дней.
Мои размышления прервал Эндрю.
– А что с его планом похищения павов?
– Он все подготовил – на тот случай, если ситуация сложится не в нашу пользу, и я уже привел его план в исполнение. Прежде чем до планеты доберутся Другие, мы вывезем оттуда двадцать тысяч павов, но придется действовать жестко. Вести переговоры и искать добровольцев некогда.
Теперь павы превратились в вид, которому грозит вымирание. Я надеялся только на то, что Жак уже собрал образцы флоры, фауны и всего остального.
Я закончил сеанс связи с Биллом и повернулся к Фербу. Отстоять систему Дельты Павлина не удалось, и теперь нам придется еще больше ухудшить свою карму, силой вырвав до двадцати тысяч павов из их домов.
Жак составил подробный план, который мы с Фербом улучшили сразу после нашей активации. Дело будет грязное, однако на объяснения и дискуссии просто не было времени. Мысль о том, что мы похищаем павов, которые в противном случае погибнут, должна была нас утешить – но не утешала.
Жак выбрал два города нужного размера в разных частях одной из стран, чтобы максимально увеличить генетическое разнообразие павов, но при этом сохранить их общность. Специализированные беспилотники в наших грузовых отсеках были готовы к работе.
Во мраке ночи я завис над Мейром, «своим» городом. По земным меркам сейчас было около трех часов ночи. Лаяла собака – ну, точнее местный эквивалент собаки совершал действие, эквивалентное лаю, но в остальном все было тихо. Электричество павы еще не открыли, и поэтому большинство городов с наступлением ночи погружались в абсолютную темноту.
Я отправил первую группу беспилотников. Они несли баки с тяжелым газом, без запаха, который мы изобрели. Он должен усыпить жертв на пару часов. Мы надеялись, что за это время успеем погрузить их в стазис.
Беспилотники выполнили свою задачу и вернулись в грузовой отсек, а затем вторая группа беспилотников отправилась собирать тела. В одну машину помещались два взрослых пава, и для того, чтобы собрать все десять тысяч горожан, каждому беспилотнику придется сделать около пятидесяти вылетов.
Я надеялся, что всего в городе окажется менее десяти тысяч жителей и нам не придется никого бросать. Меня приводила в ужас мысль о том, что почувствуют павы, которые поутру увидят опустевший город. Это станет для них страшным ударом – не говоря уже о том, что именно на них падет подозрение.
Операция прошла идеально.
Комментарии, которые я получал от Ферба с помощью УППСа, свидетельствовали о том, что у него далеко не все гладко.
Я улыбнулся, подумав о том, как я над ним посмеюсь, но потом понял, что нам обоим будет совсем не до смеха.
Я опустошил город, собрав 9273 пава, и вышел на связь с Фербом, чтобы узнать его результаты. У него число тоже было ниже запланированного, и поэтому я начал действовать по одному из наших запасных планов. В нескольких сотнях километров от города находилось несколько баз, в которых жили либо солдаты, либо какие-то миротворцы. Я очистил три таких базы, и в результате у меня осталось менее сотни свободных мест. По-моему, несколько военных нам не помешают.
Газ, который мы применили, разложится на составные части через несколько часов. К тому времени, когда появятся дознаватели, не останется даже запаха. Это если допустить, что они приедут раньше, чем Другие.
Я связался с Фербом.
– Ты готов? Можно отправляться.
Несколько миллисекунд он молчал. Я уже открыл рот, чтобы повторить вопрос, когда он ответил.
– Похоже на то. Йу-ху…
Я кивнул. Да уж, действительно йу-ху.
Другие нас игнорировали.
То ли они знали, что у нас больше ничего не осталось, то ли мы не интересовали их до тех пор, пока не нападаем на них. В любом случае они не выгнали нас из системы и не попытались очистить ее от наших беспилотников.
У нас еще осталось около десятка стелс-беспилотников, и мы поручили им снимать «уборку урожая». Это будет самое тяжелое дело в моей жизни, но я понимал, что нам нужно собрать как можно больше информации.
На то, чтобы обосноваться у Дельты Павлина 4, Другим понадобилось около недели. Затем «астероиды смерти» сделали несколько пролетов над планетой – так, чтобы их импульсы в конце концов накрыли всю ее территорию. Мы не могли подобраться настолько близко, чтобы получить картинку, но мы знали, что происходит: Другие уничтожали миллиард разумных существ, чтобы добыть себе продовольствие и подготовить площадку для добычи сырья.
В течение следующих недель Другие организовали крупномасштабное производство с применением 3D-принтеров. Что именно будут создавать эти принтеры, мы пока сказать не могли, но нам показалось, что по крайней мере часть из них будет заниматься строительством новых грузовых кораблей.
Я закрыл все окна и приказал Гуппи известить меня, если произойдет нечто, требующее моего внимания. Затем я отправил сигнал Жаку и получил от него приглашение зайти в гости.
У Жака было десять лет на подготовку к прибытию Других, и свои действия он распланировал, исходя из этого. Он построил два корабля-колонии, и теперь в их стазис-капсулах находились двадцать тысяч павов. Мы могли держать их в этом состоянии бесконечно долгое время. Рано или поздно Другие уйдут, и тогда мы попытаемся заново создать экосистему, а затем высадим павов на планету. Правда, объяснять им, что к чему, мне совсем не улыбалось.
Кроме того, Жак создал несколько запасных матриц и разместил их в кораблях-колониях – на тот случай, если у нас будут потери в ходе боевых столкновений. Вероятно, он не предполагал, что сам станет жертвой. Теперь он лишился своего корабля и превратился в пассажира.
Но все равно: этот некогда страшный недостаток современные ВР и УППСы превратили просто в неудобство.
Я заглянул к нему.
– Привет, Жак. Как тебе роль пассажира?
Он пожал плечами:
– Так себе. Но прямо сейчас я, скорее, администратор: пытаюсь очистить и организовать выживших Бобов и снаряжение, провести перепись имущества. Пока ничего не пропало; можно не беспокоиться, что Другие захватят УППС или что-то подобное.
– Я уже это проверил, – отмахнулся я. – Меня больше беспокоят павы. Может, перевезем их в другую систему?
– Я понимаю, о чем ты, Билл. Здесь они вернутся на мертвую планету, и это будет чудовищный удар для их психики. У меня достаточно семян и всего прочего, чтобы восстановить базовую экосистему, но девяносто процентов местных видов исчезли навсегда.
– Так почему не подобрать для них другую систему? Ведь тут есть и другая проблема: когда Другие отсюда уйдут, на планете не останется металлов.
– Э-э, нет. Другие действуют не настолько тщательно. Они забирают около 95 %, но за каждый грамм не бьются. Но да, павы столкнутся с трудностями, если захотят восстановить индустриальное общество. А мы не могли бы доставить им ресурсы с периферии системы?
Я вздохнул и покачал головой:
– В теории – да, не вопрос. Но тогда появится еще одна раса, которая зависит от нас. Еще одна раса
– Черт. – Жак потер лоб. – Мы же собирались просто исследовать далекий космос, и что из этого вышло? Я точно помню, что именно такой план был у Боба-1, когда он отправился к Эпсилону Эридана.
– Знаю. Никто не будет нами командовать, мы никому не будем подчиняться. Возможно, когда-нибудь мы к этому придем. Но прямо сейчас у нас куча проблем, от которых нельзя убежать.
– Да, да. – Жак посмотрел на меня, иронично подняв бровь. – Чем дальше, тем более умным выглядит Аль Пачино.
– М-м… Слушай, все это мы обсудим на следующем совете. Весело там не будет.
Ничего веселого на совете не было.
Мы только что стали свидетелями гибели разумных существ численностью от пятисот миллионов до миллиарда. Мы, Бобы, обычно настроенные весело и оптимистично, сейчас чувствовали себя так, словно получили дубиной по башке.
– Я говорю себе, что павы – не первый вид, который они уничтожили, – сказал Говард, ни к кому не обращаясь. – Но это не помогает.
– Павы – первый вид, за уничтожением которого мы наблюдали, – ответил Тони. – Из-за этого происходящее кажется более реальным.
Бобы закивали. Настала долгая пауза.
– Их нужно ликвидировать, – сказал кто-то в дальней части зала.
Толпа одобрительно забурчала. Я посмотрел в ту сторону, откуда донесся голос.
– Это серьезное решение. Но я, тем не менее, спорить не намерен. Давайте подождем пару дней, чтобы эмоции улеглись, а затем проголосуем.
– Мы упускаем из виду одну несущественную деталь: как именно мы собираемся уничтожить Других? – заметил Тор.
Его слова заставили нас снова надолго умолкнуть. Сейчас мы были не в том настроении, чтобы что-то тщательно обдумывать. Эту тему мы оставим на потом.
Я кружил над Рагнарёком и равнодушно наблюдал за тем, как подо мной вращается планета. Я собирался после совета поработать над очередной версией андроида, но не смог найти в себе сил. Забавно, ведь с тех пор, как много лет назад Боб-1 очнулся в Новом Гендельтауне, мы всегда побеждали. Да, мы сталкивались с опасностями, да в нашей истории были страшные периоды. Я помню, что не был уверен, что выживу в бою с Медейрушем. Кроме того, я помню, что его поражение меня почти не удивило.
Но вот сейчас мы впервые потерпели поражение. Это был полный разгром. Мы никак не могли извлечь из случившегося даже моральную победу. Более того, я не видел способа склонить чашу весов на нашу сторону.
Подо мной проплыло Яблочко. Кратер уже превратился в пресноводное море с островом в центре. Ну да, это тоже был провал.
Другие отмахнулись от нас, как от назойливой мухи. Они заявили о своем намерении напасть на Землю, а если мы попытаемся их остановить, то они, скорее всего, просто сметут нас. Уилл не успеет вывезти не то что всех с Земли, но даже их значительную часть.
Если мы объединим наши усилия, то, возможно, спасем пару миллионов – но не больше. И это лишь отсрочит гибель человечества. Другие движутся вперед, и рано или поздно доберутся до всех планет, где может поселиться человечество. Пока Другие существуют, мы, люди, будем видом, которому грозит уничтожение.
Ко мне заглянул Гарфилд – сегодня он, как и я, был в крайне скверном настроении. Мы с ним немного поболтали, а потом стали смотреть видеотрансляцию.
Время шло, но мы почти этого не ощущали. В конце концов я снова увидел Яблочко, явное напоминание о моей ошибке. Что может быть лучше пары сотен тысяч тонн льда, если нужно сделать вмятину в планете?
Что может быть лучше пары сотен тысяч тонн… Вздрогнув, я нахмурился. Гарфилд искоса поглядел на меня, встревоженный внезапным движением. Возможно, мы смотрим на проблему не с той стороны.
Ух ты. А я-то думал, что у меня в прошлый раз была «боязнь сцены». Мне казалось, что я уже целую вечность смотрю на внутреннюю поверхность двери грузового отсека. Бриджет наверняка уже сдалась и пошла спать.
Я посмотрел на часы. Прошло три секунды. Да что ж такое…
Я обреченно приказал двери распахнуться и вышел из грузового отсека. Бриджет ждала меня на крыльце; увидев меня, она улыбнулась и быстро махнула мне рукой. Я направился в сторону патио, фиксируя все ощущения, которые получал от Мэнни – прохладный вечерний ветерок, легкая неровность дорожки, шуршание одежды при ходьбе – и то, как с каждым сантиметром уменьшалось расстояние, отделявшее меня от Бриджет. Я словно падал в гравитационный колодец.
Наконец, когда прошел миллион лет или около того, я поднялся по двум деревянным ступенькам, остановился перед ней и протянул руки. Бриджет взяла их в свои и сказала:
– Отлично выглядишь, Говард.
Я улыбнулся – ранее я десятки раз посмотрел на себя в зеркало и решил, что улыбка выглядит нормально.
– Рад снова тебя видеть, – ответил я.
Бриджет уже было 57. Она перестала красить волосы и теперь стала седой. Вокруг ее глаз собрались морщинки, и у нее намечался второй подбородок.
Но меня это совсем не волновало – в буквальном смысле слова.
Я стоял рядом с Архимедом, который обнимал своих детей – Бастера, Розу и Пита. Ночью умерла Диана – мирно, слава вселенной. Дельтанцы не плачут, но их эквивалент плача выглядит столь же душераздирающе.
Диану аккуратно уложили в могилу, а затем Архимед и его дети положили по белому цветку ей в руки. Затем они отошли в сторону, и мимо прошла длинная вереница ее потомков, которые тоже принесли Диане белые цветы.
Потомков у Дианы и Архимеда было много, и когда все они прошли, у нее в руках появился большой букет – тридцать один цветок. Семья засыпала могилу, а затем положила на нее большие каменные плиты, чтобы защитить Диану от падальщиков.
Когда все было сделано, все, кроме Архимеда, отошли. Он опустился на колени, наклонился вперед и обхватил себя руками. Негромко заплакав, Архимед начал медленно раскачиваться взад-вперед.
Я вернулся в ВР, дрожа от волнения и глубоко дыша. Чарли вполне сможет действовать в автономном режиме, а я был близок к тому, чтобы утратить контроль над собой. Я яростно потер глаза, несколько раз выругался, а затем снова перескочил в Чарли.
Толпа медленно расходилась, оставляя Архимеда и его детей наедине с их горем. Я воспользовался возможностью, чтобы внимательно осмотреть Архимеда. Когда я только появился на планете, то лишь приблизительно представлял себе его возраст, но сейчас я бы сказал, что ему лет семьдесят. То есть он был немного старше Моисея, когда тот скончался, – а Моисея все считали древним старцем.
Все это означало, что я, вероятно, скоро приду еще на одни похороны. Я дал себе слово, что они станут для меня последними.
На то, чтобы разорить Дельту Павлина, Другим понадобилось чуть более четырех лет.
Это была потрясающая скорость – если не думать о том, что объем добычи ресурсов рос экспоненциально. Они привезли с собой огромное количество автофабрик; автофабрики производили технику, которая добывала ресурсы, а из них Другие делали новую технику. В какой-то момент они прекратили строить технику и начали грузить ее на транспортные корабли. Флот, который покинул систему, состоял только из грузовых кораблей и «астероидов смерти».
Как только они ушли, мы подошли поближе к системе, чтобы оценить нанесенный ей ущерб. Другие, разумеется, забрали все ресурсы, которые были в поясе астероидов и на небольших спутниках. Но особую боль нам причинил вид Дельты Павлина 4.
Других, очевидно, не волновало, какой вред они нанесут экосфере. Они превратили планету в комок грязи: вся зелень давно превратилась в нечто тускло-бурое, голубые океаны стали серыми, пятнистыми, а ледяные шапки либо растаяли, либо покрылись слоем пыли и сажи.
Все крупные города были разрушены. В каком-то смысле нам даже повезло, что ни одного трупа не осталось, но представшая перед нашим взором жуткая картина прекрасно вписалась бы в любой фильм о постапокалипсисе.
Я смотрел на планету столько, сколько мог, затем выключил камеры, закрыл лицо руками и зарыдал.
Жак согласился с тем, что на восстановление ДП-4 уйдет много времени, но вполне разумно заметил, что перевозка павов в другую, достаточно удаленную от Других систему, вероятно, займет примерно столько же. Неплохой кандидат у нас был – один странствующий Боб нашел подходящую для колонизации планету в системе HIP 84051 – крошечный, еще даже не имеющий названия объект в созвездии Жертвенника, в 40 световых годах от Солнечной системы.
Я заглянул к Уиллу.
– Привет, дружище. Ты как тут?
Вид у Райкера по-прежнему был затравленный. Никто не предполагал, что самоубийство Гомера так на него повлияет. Одним из качеств репликанта была идеальная память, и поэтому воспоминания со временем не стирались. Месть немного утешила Райкера, но отныне во вселенной Бобов появилась дыра, которая никогда не затянется.
Он еле заметно улыбнулся.
– Я держусь, Билл. Ты насчет HIP 84051-2?
Увидев, как я киваю, он продолжил:
– Когда я объяснил все обстоятельства, делегаты ООН проголосовали за то, чтобы предоставить планету беженцам-павам. Если честно, то людей она не привлекла просто потому, что находится слишком далеко от Солнечной системы.
Я сел, создал себе чашку кофе и осмотрелся. Уилл давно отказался от стиля «Звездного пути» и теперь называл себя «Уилл», а не «Райкер». По крайней мере, наши родственники знали его именно под этим именем.
Его ВР напоминала жилой дом на Вулкане, хотя я узнал элементы декора и вещи из квартиры, в которой когда-то жил Изначальный Боб. Я улыбнулся, увидев на стене табличку «Спок – лимитированная серия» с автографом Леонарда Нимоя.
– Жизнь становится все сложнее? – спросил я и отсалютовал ему чашкой.
– Видимо, да. – Уилл потянулся и создал кофе для себя. – Мне уже кажется, что Боб-1 прав. Он говорит, что после смерти Архимеда снова отправится в путь – просто направит корабль куда-нибудь и нажмет на газ.
Я со вздохом кивнул. Сколько поколений Бобов уже появилось – восемь, десять? За это время Боб-1 превратился в своего рода легенду. Он уже редко приходил на совет Бобов, и каждый его визит можно было сравнить с появлением Шатнера на публике. Я ему сочувствовал: он первым из нас установил эмоциональную связь с эфемерами – и, пока не произошла эта история с Жаком и павами, – сильнее всех пострадал от этой связи.
– Насколько я понимаю, ты собираешься разбудить нескольких павов и опросить их? – спросил Уилл.
– Угу. Жак мечтает о том, чтобы заново заселить ДП-4. Идея не рациональная, но он достаточно рационален, чтобы это понять.
Уилл наконец-то улыбнулся – большая редкость для него.
– Ну… Мы же Боб, верно?
Когда мы с ним отсмеялись, я продолжил:
– Мы предложим им выбор – заново колонизировать ДП-4 или отправиться на совершенно новую планету, где уже есть экосистема – и притом совместимая с ними. Похоже, это норма, – усмехнулся я. – Как жаль, что нельзя побеседовать с доктором Карлайлом. Наверняка он пришел бы в восторг от того, что его теории получили подтверждение.
Уилл кивнул, но промолчал. Я устроился в кресле поудобнее, и мы стали пить кофе в тишине, наслаждаясь обществом друг друга и короткой паузой в нашем существовании.
Павы забились в угол и жалобно скулили. Я ожидал, что они испугаются, но подобная реакция павов уже граничила с ксенофобией.
Правда… э-э… вербовка… включала в себя долгие переговоры и получение согласия. Произошедшее вполне можно было описать словом «похищение». Павы, которые сейчас находились перед нами, скорее всего, до сих пор не отошли от нанесенной им моральной травмы.
В этот момент дверь открылась, и в комнату, шатаясь, зашли еще три пава. Мы только что вывели их из стазиса, и поэтому они все еще были ошеломлены, однако отреагировали типично по-павски – столпились вокруг нашей первой кандидатки. Она, похоже, стала гораздо спокойнее, оказавшись в компании.
В течение последующих часов мы доставили в комнату еще несколько павов, пока их не стало восемь. Это число было выбрано случайно, но, по данным Жака, типичная семья павов состояла именно из восьми взрослых особей. Мы надеялись, что восьмерка – значимое число для них.
Когда мне показалось, что они пришли в себя, я решил начать первый официальный контакт.
– Привет.
Все восемь павов насторожились, и они стали еще более похожи на сурикатов, чем обычно. В других обстоятельствах эта картина вызвала бы у меня смех.
– Кто ты? Где мы?
Это будет нелегко.
– Меня зовут Билл. Я – часть БобНета.
Программа-переводчик передала имена собственные фонетически, но эти звуки ничего для них не значили.
– Отвечать на вопрос «кто я» придется очень долго. А вот где вы и почему вы здесь – история более короткая и очень неприятная.
Я описал им Других, рассказал об их привычке грабить системы и уничтожать все живое на планетах. На встроенном в одну из стен мониторе появились изображения Других, последствия их действий в системе Дзеты Тукана и, наконец, разорение Дельты Павлина 4.
Когда на экране замелькали фотографии мертвых городов, океанов и лесов, павы зарыдали. Смотреть на них и ждать, когда они успокоятся, было одним из самых тяжелых дел в моей жизни, но я чувствовал, что обязан это выдержать.
Через несколько часов мы наконец добрались до финала этой истории. Группа, похоже, была в замешательстве.
– Ты хочешь, чтобы мы приняли решение? Вернуться на Асджан или поселиться на другой планете?
– Верно.
Члены «стаи» заспорили между собой. Затем Хазджар, которая, похоже, взяла на себя роль представителя павов, спросила:
– Почему?
– Потому что мы недостаточно хорошо с вами знакомы и не знаем, что будет лучше для вас.
– Почему?
– Потому что мы недостаточно долго вас изучали.
– Почему?
– Не важно. Мы сами примем решение, если вы не можете это сделать, но нам хотелось дать вам такую возможность.
– И всего нас двадцать тысяч? Почему не больше?
– Столько поместилось на корабли, которые мы смогли построить.
– Почему?
– Сейчас это тоже не важно. Вы способны принять решение? Вы готовы это сделать? Если нет, сообщите нам, и тогда мы сами разберемся.
– Мы это обсудим. Еда есть?
– На новой планете? А, ты хочешь сказать – здесь. Извини, сейчас принесу.
К счастью, Жак догадался запасти обычную пищу и напитки павов. Мои собеседники набросились на еду, словно голодали целую неделю.
Я потрясенно глядел на устроенную ими суматоху. Пока что руки-ноги у них были на месте, но, возможно, пока им просто везло.
Жак усмехнулся, увидев мое выражение лица.
– Нет, они всегда так себя ведут. Хорошим манерам их не обучишь.
Я покачал головой:
– Когда они закончат, пересчитай их, ладно? Убедись в том, что их еще восемь.
По просьбе Хазджар мы дали им изображения планеты, которую можно колонизировать. Сила тяжести на ней была чуть выше, а атмосфера, соответственно, чуть плотнее, но она была достаточно похожа на Асджан, так что адаптация не должна была вызывать проблем. Местная флора и фауна будут полностью незнакомыми для павов, но никаких очень больших существ на планете не было.
Мы обещали павам, что в любом случае им поможем. Кажется, это их подбодрило, и я, вернувшись в ВР, раздраженно вздохнул. Мы берем на себя ответственность за судьбу еще одной расы-клиента. Если Жак хочет с ними возиться, отлично, но я решил, что останусь в стороне.
– Мы выберем новую планету, – уверенно заявила Хазджар, выпрямившись во весь рост.
Я знал, что им было нелегко и к единому мнению они не пришли, но меня поразила уже их готовность принять решение.
Она опустила взгляд и заговорила тише.
– Нам не нравится мысль о том, что все наши ресурсы будете поставлять вы. Не обижайся, но мы вас не знаем.
Я ухмыльнулся Жаку. Он улыбнулся в ответ и пожал плечами.
– Это не страшно, Хазджар. Мы начнем прямо сейчас. Вам нужно снова заснуть, – но на этот раз мы будем действовать более мягко.
Хазджар кивнула. Удивительное совпадение: этот жест для павов означал то же, что и для нас.
– И мы проснемся уже на месте?
– Верно. Кроме того, мы подготовим лагерь, в котором вы сможете жить, пока сами что-нибудь не построите.
Хазджар слегка наклонила голову набок.
– Мне вот что любопытно… Почему вы это делаете? Кто вам платит? Или вы рассчитываете получить плату с нас?
Я усмехнулся, и команда-переводчик превратила мой смех в то, как павы выражают юмор. Вот и отлично: кто знает, как отреагировали бы павы на человеческий смех.
– У нас нет денег, Хазджар. Они нам не нужны.
Это заявление вызвало шок: похоже, что капитализм в культуре павов процветал. Хазджар отвернулась от монитора, пробормотав что-то вроде «дожагрийл». Моя программа перевела это как «существа со сломанными мозгами».
Павы, видимо, не собирались возвращаться в стазис-камеры и вообще вели себя как дети, которые не хотят идти спать. Но в конце концов мы все-таки уговорили их зайти в комнату для подготовки, и через час все они уже были уложены.
– Ну что, Билл… Похоже, это все.
– Пока нет, Жак. Пара наших сумели собрать ресурсы, которых хватило на корабли третьей версии для тебя и других Бобов, которые остались без тел. Да, строить их мы будем несколько месяцев, но тогда вы, по крайней мере, сможете играть роль эскорта, а не суперкарго.
Жак кивнул.
– Спасибо, Билл. Так и сделаем.
Наконец настал день отлета. Два корабля, официально названные «Убежище-1» и «Убежище-2», раскочегарили двигатели по максимуму и развернулись в сторону HIP 84051. Я следил за ними с помощью камеры одного из Бобов, который все еще оставался в системе.
Корабли с беженцами стартовали, и у нас уже не было причин оставаться в этой системе. Она – наш величайший провал, и нескольким Бобам даже казалось, что в ней водятся призраки. Все, у кого не было причин здесь оставаться, давно улетели; только пара Бобов восьмого поколения решили остаться и выяснить, в каком состоянии система находится после вторжения.
Эндрю сидел за столом напротив меня. Я ждал, когда он заговорит. Наконец он вздохнул и, наклонившись вперед, положил локти на стол.
– Наши собираются у Гаммы Павлина. Что бы там ни говорили Другие, им все еще нужно строить сферу Дайсона. Они не остановят работу, чтобы отправиться в поход к Солнечной системе. Мы хотим подготовиться, чтобы в следующий раз они не застали нас врасплох.
Я закивал, глядя в пустоту.
– Райкер в Солнечной системе уже начал строить дредноуты, а я создаю флот в системе Эпсилона Эридана. А Оливер – в системе Альфы Центавра. Стелс-технологии мы уже освоили, так что в следующий раз Другим придется несладко. Но главная проблема в том, чтобы произвести достаточно боеприпасов, которые нанесут им значительный урон. От размеров их армады голова идет кругом.
- Все это – просто маневренная оборона, – мрачно сказал Эндрю, качая головой. – Пока первый ход за Другими, мы никогда их не одолеем. Они могут просто затихнуть лет на десять-двадцать, построить новый флот, и все начнется с начала. Мы должны вести войну на их территории.
– Да, все так, но ты прекрасно знаешь, что мы не раз обсуждали это на совете. – Я сурово взглянул на Эндрю. – У меня есть одна идея, но я не знаю, можно ли воплотить ее в жизнь. И даже если она окажется рабочей, ждать результатов придется долго. А пока что приготовим флот вторжения. Возможно, нам удастся заглянуть в гости к Другим и передать им привет.
В ответ Эндрю лишь улыбнулся – кровожадно, словно хищник.
«Я оставляю Тебе вечность, ибо что есть человек, чтобы пережить ему своего Бога?»
© М. Головкин, перевод на русский язык, 2023
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023
СЕРДИТО ВЕРЕЩА, свиноид выскочил из своего логова, демонстрируя потрясающую скорость для такого коротконогого существа. Двое камнеметателей отбежали в сторону; мех вдоль их хребтов топорщился, а уши торчали вертикально вверх от возбуждения. Остальные бойцы нашего отряда поставили копья на землю, подперли их ногами и стали ждать.
На этот раз я не был наблюдателем и поэтому не просто нервничал, как раньше, а пришел в ужас. Я чувствовал, как мой мех встает дыбом прямо до самой макушки. Я постоянно напоминал себе о том, что на самом деле я на орбите и от места событий меня отделяет десять тысяч миль. Это не помогало: глаза убеждали меня в том, что свиноид в десяти метрах и атакует меня на скорости, которая, похоже, всего в два раза меньше световой.
Затем животное напоролось на наши копья: свиноиды, очевидно, по-прежнему эволюционировали не в сторону увеличения интеллекта. Копья согнулись, но устояли, и животное, взвизгнув напоследок, рухнуло на землю.
Берни осторожно подошел к свиноиду и несколько раз ткнул его копьем в морду. Ответа не последовало, и тогда он взмахнул копьем и завопил:
— У-у-у!
Все остальные вскинули вверх сжатые кулаки и ответили:
— Ха!
Ну, по крайней мере, так это озвучила программа-переводчик. Речь дельтанцев больше напоминала громкое хрюканье свиней, но программа переводила все — в том числе имена и разговорные выражения — в понятные людям эквиваленты.
Дональд хлопнул меня по плечу.
— Роберт, помоги мне его связать.
Я связал задние ноги свиноида, а Дональд перебросил край веревки через ветку дерева. Взглянув на мою работу, он начал поднимать животное, но вдруг удивленно посмотрел на меня.
— Ого! Он похож на один из странных узлов Архимеда. Кто тебя ему научил?
— Э-э… Архимед, конечно. У него столько разных узлов, что пальцев не хватит их сосчитать. Парочку я запомнил.
Дональд кивнул; похоже, мои слова лишь слегка его заинтересовали. Мы потянули за веревку и подняли свиноида — я следил за тем, чтобы мой уровень силы был таким, как у обычного дельтанца, и поэтому позволил Дональду сделать почти всю работу за нас обоих. Когда свиноид повис в воздухе, Дональд пустил ему кровь кремниевым ножом. Остальные охотники затянули благодарственную песнь.
Когда все закончилось, мы привязали тушу к копьям и понесли ее в Камелот. Вечером будем пировать, а я ведь обожаю жареных свиноидов. Правда, соуса для барбекю у дельтанцев все еще не было. Я рассеянно подумал о том, что мне стоит его изобрести.
Распевая победную песню, мы, вероятно, утратили бдительность, и поэтому группа дельтанцев, преградившая нам путь, застигла нас врасплох. Мы остановились, увидев, что они наклонили копья в нашу сторону. Это была не совсем угроза, а скорее намек на нее.
У меня за спиной послышался шорох: нас окружили. Я быстро оглянулся и увидел, что окруживший нас отряд на двоих больше нашего. Проблема не являлась нерешаемой, но определенно внушала тревогу. Они, скорее всего, рассчитывали напасть на нас из засады и сразу сломить наше сопротивление.
Мне уже сообщали о том, что группы дельтанцев из Карлеона нападают на охотников и отбирают у них всю добычу или ее часть. Похоже, что очередной жертвой стали мы.
Представитель карлеонцев вышел вперед. Я узнал его: имя этого неприятного типа программа перевела как «Фред».
— Неплохой улов, Дональд, — сказал он, злобно улыбаясь. — Какой огромный свиноид! Думаю, большой беды не будет, если мы отрежем от него пару ног.
Дональда эти слова не напугали, и он взял копье на изготовку.
— Фред, свиноидов тут полно. В чем дело? Тебе не везет, что ли?
Фред инстинктивно сделал шаг назад, но взял себя в руки. Дональд не был таким же огромным, как его отец, но все-таки был достаточно крупным. Ему редко бросали вызов. К несчастью, рядом с Дональдом стоял я, а своего андроида я сделал как можно более заурядным — средний рост, среднее телосложение, усредненная внешность. Поэтому неудивительно, что Фред решил проучить именно меня — в назидание остальным.
— Ну а ты,
Фред с улыбкой посмотрел на своих друзей. Они подошли поближе.
— Фред, я тебе так скажу, — ответил я. — Наклонись, засунь свою голову себе в зад и толкай, пока полностью не исчезнешь.
Кто-то фыркнул, а кто-то даже расхохотался — причем и из другого отряда тоже: я попал точно в цель. Я, разумеется, мог черпать оскорбления из гигабайтов книг и фильмов, так что в войне слов дельтанцы фактически были безоружны.
Дональд удивленно посмотрел на меня и оскалился. Похоже, поддержки с моей стороны он не ожидал.
— Твой ход, кал свиноидный.
Фред свирепо посмотрел на Дональда, на меня, а потом повернулся, словно собираясь уйти.
И точно: Фред внезапно развернулся, замахиваясь для удара. Я мог бы выпить чашечку чая и все равно успел бы отреагировать. Ну да, я компьютер, но все-таки…
Я слегка отклонился назад, и сжатый кулак пролетел совсем рядом с моим лицом. Пока Фред продолжал вращаться, я нанес короткий джеб в… ну у человека там было бы солнечное сплетение. Правда, эффект оказался тот же самый. «Уф!» — сказал Фред и упал на колени.
Теперь карлеонцев стало всего лишь на одного больше, чем нас, и на нашей стороне был Дональд. Наши парни заухмылялись и начали размахивать копьями.
Мы с Дональдом двинулись вперед, и карлеонцы расступились. Фред зло посмотрел на меня.
— Где меня искать, ты знаешь, — сказал я.
Фред не ответил, но, с другой стороны, в ту секунду он все еще задыхался.
Конечно, сейчас мной во многом управляла жажда мести — ведь я много лет был жертвой травли. Но рациональная часть моего разума подсказала мне, что теперь я должен остерегаться Фреда.
Дональд снова хлопнул меня по спине, и я нарочно пошатнулся: мне не хотелось, чтобы он считал меня своим соперником.
Остаток пути мы были настороже — никаких песен, никаких шуток. Двое парней отнесли добычу к заранее выбранному костру, где мы должны были ее разделить. Я уже собирался навестить Архимеда, но Дональд положил мне руку на плечо и жестом пригласил меня пойти с ним. Через несколько секунд я понял, что мы идем туда, где собирается совет старейшин.
Одна из универсальных истин, которые я обнаружил, изучая дельтанцев, заключалась в том, что политики и лидеры всегда приберегают лучшее для себя. На поляне совета солнце ярко светило с утра, а после полудня это место оказывалось в тени. Несколько членов совета постоянно находились там; они делали вид, будто предаются размышлениям, но на самом деле отдыхали.
Дональд подошел к Джеффри, нынешнему лидеру совета, и стал ждать, пока на него обратят внимание. Джеффри иногда вел себя как настоящая скотина и любил заставлять просителей ждать — просто чтобы показать свою значимость. Поэтому Дональд случайно загородил Джеффри солнце и принялся чистить копье, да так, что засохшая кровь и кусочки шкуры полетели в Джеффри. Я же делал все возможное, чтобы не расхохотаться.
В конце концов Джеффри смирился с тем, что его переигнорировали, и знаком приказал нам садиться. Мы устроились поудобнее, и Дональд рассказал ему о нашей встрече с бандой из Карлеона.
Выслушав наш рассказ, Джеффри скривился.
— За последние три руки дней это уже почти целая рука нападений. Пару наших пырнули ножом, когда они отказались отдать добычу. Придется сообщить об этом на заседании совета. Мы должны что-то предпринять.
— И все это сделали карлеонцы? — спросил я.
— Да, похоже на то. Предоставьте это мне, я заставлю совет отреагировать.
Дональд кивнул Джеффри, и мы встали. Когда мы отошли подальше, я спросил у Дональда:
— Думаешь, это разные банды или одна и та же?
— Про Фреда упоминают уже не в первый раз. Возможно, другие тоже участвуют, но в основном этим занимается его отряд.
— И все это произошло сейчас? Что же изменилось за последнее время?
— М-м… — Дональд уставился в пустоту. — Вряд ли что-то изменилось. Скорее всего, Фред просто понял, что можно воспользоваться тем, что уже давно назревало. Но что именно, мы не знаем.
Какое-то время мы шли молча, и я обдумывал одну мысль.
— У меня есть план, — наконец сказал я Дональду. — Сможем мы набрать еще десяток охотников — тех, кто не боится потасовок?
— Да, такие найдутся, — ухмыльнулся Дональд.
Я улыбнулся в ответ. Пора переходить к грязным приемчикам в стиле землян.
Бриджет открыла дверь и удивленно посмотрела на меня. Я не позвонил ей заранее, и сегодня вечером она меня не ждала.
— Говард… что… — начала она, но затем, похоже, все поняла, увидев мое лицо.
— Говард, что случилось? — Она схватила меня за руку и затащила в квартиру.
— Мы проиграли. Мы проиграли, и теперь миллиард разумных существ погибнет! — Я рухнул на диван и, согнувшись, закрыл лицо руками.
— Павы? — спросила Бриджет.
Я кивнул, не доверяя своему голосу.
— Господи! А Баттеруорт знает? Бобы не пострадали?
Вздохнув, я попытался успокоиться.
— Мы потеряли много Бобов. Да, у нас есть сохраненки, но это, конечно, уже не то. — Я повернулся к Бриджет и постарался приободрить ее улыбкой. — Райкер сообщит Декстеру, а Декстер передаст инфу Баттеруорту или тому, кто занял его место.
— Нам грозит опасность?
— Конкретно нам — нет. Понимаешь, Бриджет, Другие знают только про Землю и Эпсилон Эридана. Но еще есть почти двести систем, которые ближе к Глизе 877, чем мы. Пока существуют Другие, все эти системы находятся в опасности.
— А павы? Я почитала блог Жака: они, похоже, интересный вид. Что станет с ними?
Я на секунду закрыл глаза, надеясь, что, открыв их, я окажусь в другой вселенной. Но нет, мне не повезло.
— Сам процесс мы раньше никогда не видели — только его последствия, а теперь у нас будут билеты в первый ряд. Другие убьют все живое на родной планете павов с помощью «астероидов смерти», высадят туда своих «муравьев» и очистят всю планету и систему от металлов. Кроме того, они заберут все трупы.
Мне пришлось остановиться и сделать несколько глубоких вдохов. Телу андроида, разумеется, воздух не нужен, но оно было создано так, чтобы реагировать на эмоции, а я сейчас загонял себя в мощную истерику.
— У Жака был план по спасению двадцати тысяч павов, но остальные скоро умрут. И тогда на счету Других будет еще один уничтоженный вид разумных существ, еще одна уничтоженная экосистема.
Я повернулся к Бриджет.
— Сегодня у нас будет совет; мы стараемся понять, что можно сделать. Я просто хотел провести пару минут…
Бриджет обняла меня и положила мою голову себе на плечо. Я пытался молча плакать, хотя слезных протоков у меня не было.
Я потер переносицу двумя пальцами и покачал головой. Кел терпеливо ждал в окне видеочата. Подняв взгляд, я увидел ухмыляющуюся Джину. Да, она быстро приняла невозмутимый вид, но я же компьютер, помните? Я быстро улыбнулся ей в ответ.
— Марк, я тебя не убедил? — спросил Кел, наклонив голову.
— Кел, ты, похоже, давно меня убедил, — со вздохом ответил я. — Просто я не хотел в это верить.
— Вот так рушится миф о том, что компьютеры обладают логикой, — рассмеялся Кел.
— Иди в зад. Когда-то я был человеком.
Откинувшись на спинку кресла, я обдумывал свой ответ, и именно в этот миг Шпилька решила прыгнуть мне на колени, чтобы я почесал ей подбородок. Я, как и положено, выразил ей свое восхищение, одновременно анализируя все имеющиеся варианты. Кел и Джина даже не заметят, что в нашем разговоре возникла миллисекундная пауза.
Кел был заместителем губернатора Третьего Южного ковра, а Джина — офицером службы безопасности. За последнюю пару лет я подружился с ними, и они поведали мне о том, что их беспокоят непрекращающиеся попытки Совета узурпировать власть.
— Совет даже не делает вид, что собирается проводить выборы — или, по крайней мере, не очень старается. Это не является неопровержимым доказательством того, что Совет — тоталитарное правительство, но да, это тревожный симптом. Джина любит поднимать шум по малейшему поводу, но ты, Кел, более консервативен, и, раз уж тебя удалось убедить, значит, опасность реальна.
Джина открыла рот, чтобы возразить, но Кел ее опередил.
— Сейчас мы далеки от того, чтобы перейти какую-либо черту. И если у Совета внезапно начнется приступ рассудительности, то он поймет, что мы не сделали ничего предосудительного и даже постыдного. И да, Марк, прежде чем мы совершим что-то непоправимое, я хочу как следует изучить ситуацию.
Я кивнул; слова Кела меня успокоили. Административный Совет Посейдона с радостью пользовался моими услугами, но я не занимал никакой официальной должности и не обладал реальной властью. Как только я стану для Совета обузой, он от меня избавится. Нет, конечно, это меня не оскорбит. Я всегда хотел, чтобы колония стала самостоятельной — хотя бы потому, что тогда я смогу спокойно заняться своими проектами.
— Что тебе от меня нужно, Кел? — спросил я. — Я уже десять лет постепенно передаю полномочия местной администрации. Если дойдет дело до конфликта, то я, возможно, даже не смогу контролировать автофабрики.
— Ты — наш джокер, — ответил Кел. — Совет не может ни контролировать тебя, ни помешать тебе, так что ты всегда будешь держать их в напряжении.
— Ну да, я всегда хотел стать занозой в заднице.
— Задание выполнено, — ухмыльнулась Джина. — Но ты еще и общественный деятель, и за тобой легко следить. Мы должны тщательно обдумать твои действия.
— Хм… — Я почесал подбородок. — Джина, я могу кое-что предпринять. А общественную деятельность можно использовать для отвлечения внимания. — Я улыбнулся. — Видишь, я уже приступил к работе!
Мы еще немного поговорили, а затем распрощались. Я уставился в пустоту, обдумывая свои возможности. Как и многие ботаны, я не был прирожденным интриганом и предателем, но уже нашел несколько простых стратегий, которые осложнят жизнь тем, кто пытается за мной следить. Кроме того, они же сделают мой любимый проект более актуальным.
Возможно, пора появиться на публике. Я наклонился к панели управления и вызвал на связь Говарда.
Я медленно пил кофе и смотрел на идущих мимо меня людей. Похоже, что от недостатка покупателей торговый центр не страдал. Но, с другой стороны, торговых центров на Площадке было немного. Ну ладно, всего один. У Изначального Боба никогда не было времени на то, чтобы наблюдать за людьми, и он ни за что не стал бы сидеть без дела. Очевидно, бессмертие меняет взгляды человека.
Магазины одежды, электроники, бутики, торгующие мылом и шампунями; видя все это, я одновременно чувствовал себя как дома и тосковал по дому. Знакомая картина постоянно сталкивалась с тем простым фактом, что я в семнадцати световых годах от Солнца, в родной системе мистера Спока, и к тому же на планете, которую уничтожили в фильме, который должен был стать «перезагрузкой» франшизы. Но это я так, к слову.
И все же тот факт, что я сидел за столом и пил кофе, делало все происходящее… ну будничным.
Скоро придет Бриджет. Я решил, что лучше подождать ее здесь, чем путаться у нее под ногами в офисе. А пока ее нет, я порадуюсь возможности ощутить себя обычным среднестатистическим человеком.
Я улыбнулся, прочитав сообщение. Мы договорились, что ничего конкретного на сегодня не планируем. Обед, прогулка, ничего особенного.
Бриджет появилась именно в тот миг, когда я допил кофе. Мы быстро поцеловались, она сжала мою руку и села.
— Умираю от голода. Может, пообедаем на фуд-корте?
— На фуд-корте? — удивился я. — У баронессы бухла должен быть более утонченный вкус. Давай шиканем! Может, пойдем в «Бронтобургер»? Или даже в ресторан, где подают
Бриджет сурово взглянула на меня.
— Да будет тебе известно, я люблю гамбургеры из бронтов.
— Значит, идем к бронтам, — объявил я и встал. Бриджет с улыбкой сделала небольшой книксен и взяла меня под руку.
Когда мы двинулись в направлении выбранной забегаловки, кто-то, сидящий за одним из соседних столиков, сказал:
— Обязательно держи маму за руку.
Голос был негромкий, и реплика, возможно, не предназначалась для нас, но говоривший — прыщавый подросток — допустил ошибку в расчетах.
Резко остановившись, я развернулся и свирепо посмотрел на него, но Бриджет положила вторую ладонь на мой локоть.
— Говард, ты серьезно? Подумай о том, кто именно это сказал.
Ушлепок ухмылялся, глядя на меня. 140 фунтов вместе с одеждой. Против андроида, у которого сила и скорость реакции в несколько раз выше, чем у человека. Силы слегка не равны. Я демонстративно смерил его взглядом и расхохотался. Надеюсь, он понял намек.
Бриджет потянула меня за руку.
— Еда в той стороне.
— Точно. Вперед! Отправимся туда, где сможем отобедать мясом инопланетного бронтозавроподобного существа.
Мы улыбнулись друг другу и пошли дальше, но этот эпизод не давал мне покоя. Бриджет было под шестьдесят — я про биологический возраст, — ведь время, проведенное в анабиозе, не считается. Я, с другой стороны, сделал своего андроида по образу и подобию Изначального Боба — каким он был в тридцать один год, в тот день, когда умер на одном из перекрестков Лас-Вегаса. К сожалению, с точки зрения математики, реплика про маму была вполне правдоподобной.
Но я не допущу, чтобы Бриджет еще раз оказалась в такой мерзкой ситуации.
Аппетит Бриджет с возрастом ничуть не пострадал: она набросилась на гамбургер и картошку энергично, словно подросток. Я ел более размеренно, наслаждаясь вкусом, но, с другой стороны, я-то в пище не нуждался. С формальной точки зрения, сейчас я напрасно расходовал продукты, но я делал это так редко, что подобными убытками можно было пренебречь.
— Как дети? — спросил я — и для того, чтобы услышать ответ, и чтобы замедлить кровавую бойню, которую Бриджет устроила гамбургерам.
Бриджет проглотила еду, вытерла рот салфеткой и сурово посмотрела на меня.
— Меня не обманешь, парнишка. Ты всегда выбираешь момент, когда у меня набит рот.
Я довольно ухмыльнулся, и она продолжила:
— Рози… Ну ты ее видел и знаешь, какая она. У нее — свое мнение, у тебя — свое.
Бриджет откусила еще кусок от гамбургера и задумчиво нахмурилась.
— Можно сказать, что ей наши отношения не по душе. Говард, дело не в том, что ты ей не нравишься. Ну то есть она ненавидит тебя не больше, чем всех остальных. Но, по-моему, ей хочется, чтобы я встречалась только с представителями своего вида. Я пыталась поговорить с ней об этом, но, видишь ли…
Я ухмыльнулся.
— Иными словами, есть мнение Рози, и есть… а, нет, на самом деле существует только мнение Рози.
— Вроде того, — усмехнулась Бриджет. — Я хотела, чтобы мои дети были самостоятельными, и, похоже, это задание я выполнила.
— В последнее время я пару раз беседовал с Хауи, — сказал я, поедая картошку фри. — Он немного отдалился от меня, но, по-моему, это из-за того, что он взрослеет и перестает поклоняться старым героям.
— Да, наверное, но лично мне кажется, что на него сильно влияет Рози. Она без конца заводит разговор на эту тему.
Я пожал плечами.
— Слушай, Бриджет, я не раз говорил, что для меня на первом месте ты. Если я начну мешать твоей личной жизни, твоей карьере или отношениям с родственниками, то сразу же исчезну.
Бриджет положила на тарелку жалкие ошметки гамбургера, подалась вперед и посмотрела мне в глаза; я понял, что мне нужно заткнуться и внимательно слушать.
— Говард, мои отношения — это мое дело. У всех остальных права голоса нет. Я любила Стефана и оплакала его как полагается. А теперь я хочу общаться с тобой, и мы будем проводить время вместе — что бы ни говорили моя стерва-дочь и какой-то прыщавый болтун из торгового центра. Может, ты хочешь что-то добавить?
— Нет, дорогая, — ухмыльнулся я.
Бриджет закатила глаза.
— Ладно. — Она протерла стол салфеткой и бросила ее на то, что осталось от ее обеда. — Тогда идем. Я обещала, что найду для твоего андроида одежду получше.
— Угрожала.
— Что?
— Ты пригрозила, что найдешь для меня одежду получше.
Рассмеявшись, Бриджет схватила меня за руку и потащила прочь. Я иду покупать одежду. Даже смерть не избавила меня от этого занятия.
Мы подняли копья, к которым была привязана туша свиноида; при этом мы делали вид, будто не замечаем другую группу, которая наблюдала за нами. Я бросил взгляд на панель интерфейса. Здесь точно прятались зрители, и их было двенадцать, а нас — шестеро. Я не стал предупреждать своих — ведь я, обычный дельтанец, не мог узнать о засаде, — но подготовился к тому, что враги устроят нам сюрприз.
Когда мы отправились обратно в Камелот, я невольно подметил, что мои товарищи — очень, очень скверные актеры. Услышав их слишком громкие реплики, неестественные интонации, любой режиссер немедленно подал бы в отставку.
Но я зря волновался: Фред и его банда, скорее всего, нас не слушали. Как и в прошлый раз, они вышли на тропу перед нами и позади нас.
Фред посмотрел на меня, возглавлявшего отряд, и мерзко улыбнулся.
— Ну что, Роберт… Вижу, ты поймал мне еды на обед, и сегодня с тобой нет здоровяка, который мог бы тебя защитить. Может, подеремся? Я просто мечтаю об этом.
Я наклонил голову набок.
— Во-первых, в прошлый раз Дональду не нужно было меня защищать. Во-вторых, ты, Фред, так себе боец. Но если ты хочешь подраться, то сегодня тебе повезло.
В этот миг восемнадцать охотников из Камелота, и в том числе Дональд, вышли из зарослей, находившихся позади банды Фреда. Карлеонцы приготовились к обороне. Несколько из них попытались потихоньку улизнуть, но мы быстро собрали их в кучу, слегка уколов копьями.
— Думаешь, это тебя спасет? — фыркнул Фред. — Твои друзья не всегда будут рядом с тобой,
— И твои тоже, Фред.
Фред вздрогнул.
— Что? — ошеломленно спросил он.
— Что слышал. Я буду ждать, буду наблюдать, и рано или поздно ты, например, пойдешь отлить, — и рядом с тобой не окажется друзей, которые готовы спасти твою шкуру. — Я подошел к нему. — Я перережу тебе глотку, а ты даже и не поймешь, что я рядом. — Я повернулся к остальным бойцам из его отряда. — То же самое относится и к вам. Если начнете войну с нами, то вам до самой смерти придется ходить да оглядываться. Я ничего не забываю и ничего не прощаю.
Фред коротко, лающе рассмеялся.
— Неплохо. Но все это — пустые слова.
— Вот как? — Я улыбнулся и, не давая ему возможности отреагировать, нанес удар в ту же точку, что и в прошлый раз. Фред упал.
Бой, конечно, был неравный: я действовал с компьютерной скоростью и находился в теле андроида, который в несколько раз сильнее дельтанца. Но это не имело значения: я хотел, чтобы они прекратили выслеживать охотников из Камелота, а для этого нужно было показать Фреду и его банде, что они смертны.
Я посмотрел на карлеонцев. Дерзости в них поубавилось.
— Сегодня мы заберем у вас копья и отпустим. В следующий раз вам будет гораздо больнее.
Я подал знак, и двое наших начали собирать копья. Банда Фреда уже была окончательно запугана и сопротивляться не стала.
Мы отправили их прочь, а затем двинулись обратно в Камелот.
— Роберт, черт побери, вот это был номер! — воскликнул Дональд, шагая рядом со мной. — Но вряд ли Фреда можно так легко убедить.
— Фреда — нет, а его последователей — очень даже. А ведь таким, как Фред, нужны последователи. Надеюсь, что эта история обломает ему зубы.
Кивнув, Дональд затянул походную песню, и все ее подхватили.
К сожалению, я совсем не был уверен в том, что я прав.
Гарфилд восхищенно покачал головой.
— Они похожи на машины из мультиков — те, которые состояли из одного двигателя.
Картинка на экране действительно поражала воображение. Планета Эпсилон Эридана-1, которая теперь находилась на совершенно новой орбите, была окружена восемью сотнями пластин с двигателями. Где-то в миллионе километров за ней следовала одна из более крупных лун Эпсилона Эридана-3 с таким же комплексом пластин.
На то чтобы создать все необходимое оборудование, а также научиться им управлять, ушло несколько лет. Сорок ИМИ занимались поддержанием и отстройкой полей для каждой планеты, и в каждом двигателе тоже был свой ИМИ.
Перемещением планет руководили мои самые новые клоны, которые назвали себя «Дедал» и «Икар». Лично мне казалось, что это слегка претенциозно. Но, с другой стороны, у нас свободная галактика.
Гарфилд, раскрасневшийся от волнения, посмотрел на меня.
— Испытания на коротких дистанциях завершены. Конечно, возможны отклонения, но в обычных условиях эта система даст нам как минимум несколько сотен g.
Улыбнувшись, я откинулся на спинку кресла.
— Ну, значит, мы почти готовы.
Я быстро пинганул Дедала и Икара, и они появились в моей ВР.
— Так, парни. Все работает. Вы понимаете, что дело рисковое?
Они кивнули.
— Да, но попробовать стоит, — ответил Дедал. — В худшем случае мы потерпим неудачу, но Бобам от этого хуже не станет.
— Кроме того, это хорошая возможность поэкспериментировать в тишине и спокойствии, — с улыбкой добавил Икар.
Я усмехнулся. Оказалось, что мы с Иком похожи по характеру: он был готов уступить войну и разведку другим, а сам хотел только заниматься исследованиями.
Постепенно мне стало ясно, что я испытываю сложные чувства по отношению к Икару и Дедалу. Конечно, клонируя себя, мы всегда преследовали какие-то определенные цели, но этих двоих я создал для задания, которое вполне может закончиться их гибелью. Почему-то мне показалось, что я поступил низко.
Они точно знали, о чем я думал, когда дал зеленый свет этому проекту. Они с интересом смотрели на меня, и в их глазах я не увидел ни следа обвинения и злобы. Я решил, что положусь на их мнение.
Я помедлил, обводя взглядом комнату. Настал один из тех моментов, которые навсегда меняют твою жизнь. Все готово. Либо тащи рыбу на берег, либо режь леску.
— Ну ладно, парни. Стыковочные отсеки готовы принять ваши корабли. Подключайтесь, и вперед. В добрый путь.
Держась за руки, мы вышли из кинотеатра. Бриджет, как всегда, выглядела роскошно, а когда она повернулась и зашептала мне на ухо, мой мозг превратился в кашу.
— Говард, ты выглядишь очень солидно. Но ты мог бы этого и не делать.
Я пожал плечами. Изменить облик андроида — несложная задача. Главной моей целью было сделать так, чтобы Бриджет не попала в некомфортную для нее ситуацию, и поэтому теперь мой андроид выглядел как человек ее возраста.
— Знаешь, а мне понравилось, — сказал я, меняя тему. — Возможно, у этих новомодных штучек — кинотеатров, да? — есть будущее.
— Да, люди наконец-то добрались до Вулкана, так что следующий пункт в списке — дискотеки!
— О нет! Только не это!
Конечно, процветающая киноиндустрия тут не возникла. Вулкан по-прежнему оставался планетой-фронтиром, и экономика все еще пыталась удовлетворить основные потребности жителей. Пройдет еще несколько десятилетий, прежде чем развлечения превратятся в крупный сегмент рынка.
Но Голливуд, его сателлиты и духовные братья уже создали тысячи фильмов самого разного уровня качества и популярности. И по большому счету владельцы авторских прав на эти фильмы находились в нескольких световых годах от нас и почти наверняка давным-давно умерли. Кому-то на Площадке в конце концов пришла в голову блестящая мысль — открыть местный кинотеатр и крутить в нем фильмы, по два за сеанс, а местные жители, которые провели большую часть прошлой жизни в тесных, изолированных анклавах, с восторгом встретили новый вид развлечений.
Сегодня показывали пару фильмов про зомби, и все билеты на сеансы проданы. Да, зрители громко выражали свое мнение и смеялись над тем, что происходило на экране, но до конца сеанса никто из зала не ушел.
Я наклонился к Бриджет.
— Я мечтаю отведать мозгов. Или суши.
Бриджет рассмеялась и уже собиралась ответить, но в этот миг зажужжал ее телефон. Через две секунды я получил письмо. От судмедэксперта.
Я прочитал сообщение и замер. Бриджет оторвала взгляд от экрана телефона; ее глаза наполнились слезами.
— Говард, нет…
— Он оставил вам записку, — сказал доктор Онаги и толкнул по столу конверт.
Оцепенело, чувствуя себя так, будто мной кто-то управляет, я развернул записку и сдвинул лист так, чтобы Бриджет тоже видела текст.
Бриджет тихо плакала; по ее щекам текли слезы. Я посмотрел на доктора Онаги.
— Как…
— Нейротоксин. Безболезненно и быстро.
— Можно ли его сканировать?
Доктор Онаги покачал головой.
— Даже если бы сканирование было возможно с медицинской точки зрения, он это запретил.
Кивнув, я встал.
— Спасибо, доктор Онаги.
Бриджет вытерла глаза и вслед за мной вышла из врачебного кабинета.
Мы так и не встроили в андроида Мэнни способность плакать, а жаль — мне очень хотелось сбросить напряжение. Снова. Возможно, пора повысить приоритет этой задачи — хотя я бы предпочел, чтобы у меня пореже возникали поводы пользоваться этой функцией.
Мы сидели на диване в квартире Бриджет, обняв друг друга. У Бриджет уже закончились слезы. Я тоже поплачу, когда она пойдет спать, а я вернусь в ВР.
— Люди уходят, — наконец сказал я, глядя в пустоту. Бриджет подняла взгляд, и я посмотрел ей в глаза. — Это нормально, я знаю. Умирают родители, бабушки и дедушки, люди, которые были рядом всю твою жизнь. В конце концов умираешь ты сам, и на этом все заканчивается. Но когда ты бессмертен, ты все время остаешься только на одной стороне. Удары обрушиваются на тебя один за другим.
— Но ты знакомишься с новыми людьми, — сказала Бриджет.
— И в конце концов они уходят, и рано или поздно ты начинаешь побаиваться новых знакомств. — Я улыбнулся Бриджет, но улыбка вышла в лучшем случае вымученной. — Я менее замкнут, чем другие Бобы, но в данном случае мне кажется, что они правы. Бессмертных и тех, кого Бобы не без причины называют эфемерами, разделяет пропасть.
— Ты считаешь меня эфемером? — спросила Бриджет, вглядываясь в меня.
— Я считаю тебя самым главным существом во вселенной. И в этом вся проблема: рано или поздно ты умрешь, и тогда я снова останусь один. — Вздохнув, я встал. — Прости, Бриджет, что-то сегодня мне невесело. Пожалуй, я пойду, чтобы ты могла поспать.
Бриджет схватила меня за руку.
— Пожалуйста, не уходи. Я не хочу оставаться одна.
Не говоря ни слова, я снова сел и обнял ее. Бриджет положила голову мне на плечо и вздохнула. Мы сидели тихо, не шевелясь и не разговаривая. В какой-то момент я понял, что она заснула. И это тоже было хорошо.
Уже в третий раз я поднял руку, чтобы постучать в дверь, — а затем опустил. Когда-то Говард рассказал мне, как страшно ему было, когда он впервые вышел на публику в теле андроида. Не помню, поверил ли я ему тогда или просто решил, что он шутит. А вот теперь я понял, что кто-то должен перед кем-то извиниться.
Сейчас я должен впервые появиться в новом облике андроида. После нескольких лет общения в видеочатах и по телефону я наконец-то встречусь с моими друзьями лицом к лицу.
Если мне удастся постучать в дверь.
Зарычав, я заставил себя забыть о страхах и три раза постучал. Дверь распахнулась немедленно — я знал, что меня ждут, но в моей голове внезапно возникла картинка: Кел, который стоит, взявшись за ручку двери, и ждет, когда я начну действовать.
— Итак, великий компьютер соблаговолил спуститься с небес и навестить нас, жалких смертных. — Кел ухмыльнулся. Мой андроид был одного роста с Изначальным Бобом, но Кел возвышался надо мной — как и над большинством людей.
— Да ну тебя, Кел. Кто-нибудь уже пришел?
Кел посторонился и жестом приказал мне заходить.
— Дену и Джина здесь, а Винни слегка опаздывает. Его задержали какие-то дела Совета.
Я зашел в гостиную маленькой квартиры Кела. На такой огромной планете люди по-прежнему теснились, и эта скученность оставалась постоянным фактором социальной напряженности. Да, более половины планеты было покрыто водой, но на ней уже появилось достаточно «ковров» — а сейчас уже и плавучих городов, — чтобы люди могли расселиться посвободнее. Но Совет настаивал, чтобы люди жили компактно, и в последнее время его позиция стала раздражать почти всех. Интересно, насколько естественным было это недовольство и в какой степени его подогревают бунтари, собравшиеся в квартире Кела?
Я сел и заметил, что Джина и Дену пялятся на меня.
— Черт побери! Марк, это поразительно, — сказал Дену. — Если бы я не знал, кто ты, то вообще не обратил бы на тебя внимания. Облик абсолютно достоверный.
Я пожал плечами.
— Бобы работают над дизайном уже пару лет, и я далеко не первый, кто подключился к этому проекту. У меня свои приоритеты, понимаете?
Джина и Дену кивнули, а Кел фыркнул.
В дверь постучали, и в квартиру вошел разъяренный Винни. Очевидно, то дело, связанное с Советом, закончилось неудачно.
— Идиоты! Олухи! — воскликнул Винни и, взяв пиво из холодильника, рухнул на диван.
— Заходи, Винни, выпей что-нибудь, — с ухмылкой сказал Кел.
Винни отсалютовал ему банкой.
— Извини. Ты же знаешь, что творится на заседаниях Совета.
— То есть…
Винни с хрустом открыл банку и изогнул бровь, словно Спок, выразительно глядя на Кела.
— То есть члены Совета наотрез отказались рассматривать любые нововведения. От сообщений о том, что моральный дух общества падает, они отмахиваются, называя их «нагнетанием паники». Я добился от них только одного: они повторили свои стандартные, заученные наизусть речи типа «все за одного». — Винни сделал паузу и одним глотком выпил полбанки пива. — Если не возникнет какая-либо прямая угроза, они не уступят. Добро пожаловать в будущее, ребята.
Джина повернулась ко мне.
— Ну что, здоровяк, похоже, настал тот самый момент. Ты сказал, «сначала исчерпайте все остальные возможности», и, видимо, мы это сделали. Пора менять руководство. И поскольку Совет считает выборы «задачей с низким приоритетом» и «фактором, отвлекающим от важных дел», то о них тоже можно забыть.
Я потер лоб и вдруг понял, что рассеянно гляжу на руку. Только что выполненное действие сильно отличалось от того, что я чувствовал в ВР, хотя я и не мог понять — чем именно. Эту мысль нужно обдумать, когда появится свободное время.
Я посмотрел на Джину, которая все еще ждала ответ.
— М-м… Действительно, вы уже перебрали все альтернативные варианты, но я пока — нет. Парни, я очень не хочу становиться революционером. Во время революций, даже так называемых «мирных», гибнут люди. — Я по очереди посмотрел в глаза каждому из собеседников. — У меня почти готов большой сюрприз — летающие города. По-моему, это немного встряхнет ситуацию и позволит обойтись без стрельбы и взрывов.
— Это будет угроза или приятный сюрприз?
— Кел, если это и угроза, то не очень мощная — по крайней мере, на бумаге, — ответил я. — «Откажитесь от своих заблуждений, или мы построим летающие города». Тебе не кажется, что этой фразе чего-то не хватает?
Кел печально усмехнулся.
— Ну да. Города станут более явной угрозой, когда мы их построим, и это приведет к определенным последствиям. А пока Совет видит только то, что хочет увидеть.
— И все же ты должен попытаться, — добавил Дену. — Представь им свой план, а если они ничего не поймут — ну что ж…
Джина достала из холодильника пиво и помахала им Дену. Лишь потом до нее дошло, что делать так неоткрытой банкой с газированным напитком не стоит.
— Но Марк говорит, что мы хотим избежать полномасштабной революции, так что от настроя «ну что ж…» нам пользы мало. — Джина повернулась ко мне. — И перестань быть таким слюнтяем.
Мы с Дену ухмыльнулись. Вот она, старая добрая Джина, которая так уважает чужое мнение.
— Ладно, — сказал Кел и обвел взглядом всех нас. — Значит, Марк поговорит с членами Совета и постарается убедить их в том, что их тоталитарные методы недопустимы. Если они внемлют голосу разума, отлично. Если нет, тогда мы все равно начнем строительство городов — без официального одобрения.
Мы молча кивнули. Нашему плану чего-то не хватало, но он, по крайней мере, позволял избежать войны.
— Это неприемлемо!
Лицо члена Совета Бенбена в окне видеочата можно было описать только как «внушающее ужас». Я с трудом сдерживал улыбку. Мой план столкнулся с сопротивлением, и это еще мягко сказано.
Член Совета Мюррей, находившийся в другом окне, вклинился в наш разговор.
— Мы почти добились того, чтобы распределение жителей соответствовало потребностям «ковров» и городов в рабочей силе. Если люди начнут перемещаться беспорядочно или даже эмигрируют в другие места проживания, начнется хаос. У нас не хватает людей. Они должны жить там, где они нужны.
— То есть вы задумываетесь о том, допустимо ли с точки зрения морали указывать людям, где они должны жить и чем им следует заниматься, — сказал я.
— Таков закон, Марк.
Я улыбнулся советнику Бреннану.
— Вы просто уходите от вопроса. Закон может быть любым, но это еще не значит, что он справедлив. Кроме того, вы забываете о соглашении, которое подписали с Райкером до того, как мы доставили вас сюда. Оно определяет…
— Данный документ не имеет юридической силы, — ответил Бреннан. — Мы уже проголосовали за это.
— То есть, если соглашение вам не нравится, вы можете самостоятельно объявить его недействительным, а затем проголосовать за то, что вам нужно? А все остальные должны просто подчиниться, потому что
Мюррей посмотрел на меня сверху вниз. В буквальном смысле слова.
— Презрительная усмешка не является доказательством, мистер Йоханссон. Мне кажется, что мы довольно четко объяснили свою позицию. Никаких летающих городов. Возможно, когда-нибудь они появятся, но это решение примем мы, а не вы. — Он посмотрел по сторонам — вероятно, оценивая настроения других членов Совета. — И, пожалуй, на этом мы закончим дискуссию. До свидания.
Он отключился. Через пару секунд остальные члены Совета последовали его примеру.
Я покачал головой. «Закончим»? Вряд ли. В фильме «Разрушитель» есть сцена, в которой капитан полиции не может поверить в то, что кто-то не подчинится приказу. Реакция Совета была очень похожей.
Я отправил короткое сообщение Революционному совету — Келу, Дену и Джине.
Мне очень не хотелось беспокоить Билла или Райкера — или Боба, если уж на то пошло, ведь у каждого из них были свои проблемы. Рано или поздно мне тоже придется бороться с Другими, но пока что я должен был разобраться с местными неприятностями.
Я проверил, где сейчас находится мой андроид. После встречи в доме Кела я загрузил его в грузовой беспилотник и отправил на орбиту вокруг Посейдона. Теперь же я направил беспилотник на Четвертый Западный ковер, приказав ему известить меня, как только он прибудет на место.
Население «ковров» пока что не сильно уменьшилось. Плавучих городов было немного, и Совет не стремился делать их жилыми: они предназначались только для рабочих и обслуживающего персонала. Еще одна причина, по которой Совет уже начал надоедать людям. Когда мы только высадили колонистов, все предполагали, что им придется жить на «коврах» лет десять, не больше, и что за это время их постепенно переселят в плавучие города. А теперь, двадцать лет спустя, более девяноста процентов населения Посейдона по-прежнему находилось на «коврах».
Я получил сигнал от беспилотника и улыбнулся. Собственный андроид появился у меня всего несколько дней назад, а я уже пользовался любым поводом для того, чтобы вывести его на прогулку.
Андроид активировался почти мгновенно, и я обнаружил, что лежу на опорной раме. Я встал, открыл двери грузового отсека и вышел наружу.
С погодой на «коврах» обычно проблем не возникало: колонисты обычно селились на тех из них, которые оказались в тропической зоне. На Посейдоне, где суша отсутствовала в принципе, океаны состояли из полос, почти таких же, как на Юпитере, и в каждой полосе была своя температура, соленость воды и экосистема.
Над «коврами» часто шли тропические ливни, но они были не сильные, теплые и короткие. Мощную бурю обычно удавалось обнаружить за несколько дней до ее приближения, и тогда беспилотники оттаскивали «ковры» с ее пути.
Я пересек посадочную площадку и вышел на тротуар. Нью-Джорджия по всем понятиям была маленьким городом, и это чувствовалось. Здесь все друг друга знали, здесь никто не спешил, и не возникало ощущения скученности — по крайней мере, в общественных местах. Лишь из-за врожденного упрямства местные жители больше всего жаловались на то, что не могут сами выбрать себе место для жизни.
Вздохнув, я отправился куда глаза глядят, чтобы просто насладиться солнечным днем.
Не прошло и пяти минут, как мой день был испорчен.
Внутри андроида раздалось гудение: входящий вызов. Судя по метаданным — от Кела. Я включил только аудиосвязь.
— Как дела, Кел?
— Очевидно, Совет решил, что просто отказать тебе — этого мало. Они приняли меры…
— О-о,
— Закрыли нам доступ к источникам сырья. Перевели в другое место всех, кто мог бы нам помочь — в том числе Джину и Дену. И изменили расписание работы принтеров.
— Джина и Дену против этого не возражали?
— Нет, — ответил Кел. — Прямо сейчас упираться бессмысленно. Просто будем чаще говорить по телефону.
— Хм. Может, на это и расчет? — спросил я, задумчиво потирая подбородок.
— Что?
— Слежка, Кел. Если мы говорим по системе связи, то, возможно, они ее мониторят.
— Хм… И, разумеется, если они примут закон, то, значит, все правильно. И следовательно, их действия соответствуют нормам морали.
— Вроде того. И кстати, этот разговор тоже следует завершить.
— Понял. Ты придешь?
— Точно. Буду через полчаса, жди.
Я разорвал связь и заглянул в список «бродяг». Если Совет готов прослушивать звонки, то, возможно, также решит воспользоваться «жучками». Шутки кончились.
— Что за… — Кел, открывший дверь, отшатнулся.
Я ухмыльнулся. Пока я шел, все «бродяги» сидели в моих карманах. Но мы, Бобы, не очень взрослые и серьезные люди, и поэтому сейчас десять маленьких «бродяг» ползали по мне, а один приплясывал на моей макушке.
Качая головой, Кел отступил в сторону.
— Ну ты и урод.
Усмехнувшись, я приказал «бродягам» обыскать комнату.
— За пару минут управимся.
«Бродяги» сбежали вниз по моему телу, разбрелись по комнате и меньше чем за минуту нашли три «жучка». Мы с Келом потрясенно переглянулись. Говорить о возможной прослушке — это одно, а взглянуть в лицо реальности — совсем другое.
Двое «бродяг» бесшумно уничтожили подслушивающие устройства, а их товарищи тем временем продолжили поиски, но больше ничего не нашли. Кел с шумом выдохнул.
— Невероятно. Выборов нет, свободы нет, а теперь еще и это. Мы пересекли черту, за которой начинается тоталитаризм.
— М-м. Я оставлю тут пару «бродяг»; они будут следить, не попытается ли кто-нибудь установить новые устройства. И еще несколько отрядов я отправлю в другие дома. Джина, конечно, придет в ярость.
— Марк, она же работает в службе безопасности. Если за Джиной следят и она ничего об этом не знает, значит, она не в курсе дела. И это не сулит ничего хорошего.
Я покачал головой.
— Возможно, «жучки» устанавливают регулярно, а она просто не занимает достаточно высокий пост, чтобы знать об этом. Но да, в каком-то смысле это еще хуже.
— Ладно, ладно, — отмахнулся Кел. — Ну что… Летающие города?
— Учитывая реакцию Совета, можно сказать, что одно лишь заявление о городах будет достаточно провокационным действием. А если они ничем не ответят, значит, мы победили.
— А сейчас нам нужно просто затаиться?
— Думаю, веселье само нас найдет, — кивнул я и достал кое-что из рюкзака. — А пока что держи вот это. Наша новая система связи. Шифрование с помощью УППС, куча нанитов. Того, кто попытается в ней пошуровать, ждет неприятный сюрприз.
Кел осторожно взял устройство кончиками пальцев.
Я рассмеялся, видя его дискомфорт.
— Да ладно. За кого ты меня принимаешь? Наниты реагируют только на попытку взлома. Тебе ничего не грозит.
Кел криво усмехнулся.
— Дену и Джина тоже получат такие штуки?
Я кивнул.
— На телефоны полагаться нельзя, ведь обеспечить безопасность на всей линии мы не сможем.
Кел вздохнул и поставил устройство на стол.
— Помнишь, я говорил, что мы еще не перешли черту?
— Угу. — Я кивнул. — А теперь я вижу ее в зеркале заднего вида. Отныне мы — революционеры. Ура.
— Оставь мою мать в покое.
Я беззаботно разглядывал витрину магазина в торговом центре, поэтому внезапная реплика заставила меня вздрогнуть. Я повернулся и увидел Рози, старшую дочь Бриджет. Она свирепо смотрела на меня.
— Что?
— Ты ведь даже не человек, а машина. Моей матери нужно смириться со смертью моего отца и жить дальше — но не с машиной.
— Рози, эти два варианта не являются взаимоисключающими. Я, настоящий я — человек. Я…
— Не хочу слушать этот околонаучный бред. Ты — запись человека. Я не собираюсь вести дискуссии на данную тему. Я…
— Тогда почему мы вообще разговариваем?
— Что? — Рози отшатнулась и быстро заморгала.
Похоже, я помешал ей произнести речь, к которой она так тщательно готовилась. Краем глаза я заметил, что на нас начали поглядывать. Несколько посетителей торгового центра остановились, чтобы посмотреть на драму, и по крайней мере один из них достал телефон. «Интересно, можно ли считать меня знаменитостью?» — подумал я.
— Рози, — продолжил я, пытаясь игнорировать зевак. — Тебя, возможно, не интересует дискуссия, а я в равной мере не желаю выслушивать твои нотации. Перефразируя выражение, которое было популярно в моей юности, скажу так: ты мне не начальница. И, что более важно, твоя мать общается со мной по доброй воле.
— И она прекрасно знает, что я об этом думаю! — крикнула Рози, едва не выплевывая слова. — Но ты задурил ей голову…
— Черт побери! — воскликнул я, закатывая глаза. — Неужели ты ничего не знаешь о своей матери? Ты хоть раз заставила ее сделать то, что она не хочет? Слушай, я не хочу с тобой ссориться — главным образом из уважения к твоим родителям, которых я сильно любил и люблю, но Бриджет — взрослый человек и способна сама принимать решения. Я перестану с ней встречаться, когда этого захочет она. У тебя права голоса нет.
И на этом все закончилось. Мы стояли и свирепо смотрели друг на друга; надежды объясниться не было, и, возможно, мы никогда не сможем понять друг друга. Эта патовая ситуация продлилась еще несколько секунд, после чего Рози презрительно усмехнулась и зашагала прочь.
Потрясающе.
Я обвел взглядом небольшую толпу, которая собралась понаблюдать за нами. Люди не смели смотреть мне в глаза и быстро разошлись.
Я продолжил бесцельно бродить по торговому центру и глазеть на витрины, но мог думать только о Рози. Кроме того, часть зрителей смотрела на меня с откровенной злобой: очевидно, меня узнали. Я задумался о том, что стану делать, если этот скандал затронет Бриджет.
Мы с Бриджет сидели на диване в ее квартире, и я рассказывал ей о том, что произошло в торговом центре.
— Говард, я не говорила тебе об этом, потому что это не твоя проблема. — Бриджет выглядела печальной, но не виноватой. — Мои дети, и главным образом Рози, хотели бы, чтобы я встречалась с тем, у кого менее… альтернативная биология. При каждой нашей встрече Рози теперь читает мне нотации. Лиэнн и Говарду ее слушать неприятно.
— Чудесно. Что еще ты от меня утаила?
Бриджет улыбнулась.
— Ну про тебя ходят определенные слухи, и наиболее интересные из них — скажем так, про твое оборудование.
Я невольно расхохотался. Проприоцептивные схемы в моем андроиде отреагировали очень правдоподобно, и поэтому мне пришлось сесть, иначе бы я рухнул на пол. Я, наверное, уже в десятый раз напомнил себе о том, что нужно вставить в андроида слезные протоки.
Бриджет тоже усмехнулась.
— И, кстати, раз уж зашел разговор на эту тему…
— О нет, так не пойдет! Я уже сказал, что обновлю Мэнни, как только ты этого захочешь. Решение принимаешь ты.
Теперь и Бриджет залилась смехом. Веселье подпитывало само себя, и в конце концов мы беспомощно повалились на диван, задыхаясь от хохота.
Через пару минут мы наконец пришли в себя, и Бриджет взяла меня за руку.
— Вот одна из причин, по которой я тебя люблю. Даже Стефан иногда смотрел на меня так, словно я не в себе, поэтому мне приходилось давить в себе любовь к пошлым шуточкам. А вот ты… Ты меня понимаешь.
— Вечно пошлые, вечно вместе.
Я улыбнулся Бриджет. Боже мой, она так прекрасна.
За двести лет интернет не сильно изменился — да, появились новые компании, а несколько старых разорилось. Люди изобрели новый сленг, но по-прежнему оставались людьми, и интересы у них были те же самые. В Сети сохранились форумы, ты по-прежнему мог на кого-то подписаться, у каждого до сих пор была личная страница на одной из нескольких платформ, и блоги все еще пользовались популярностью. Похоже, нарциссизм и вуайеризм по-прежнему прекрасно себя чувствовали.
Но что самое важное, человек мог без больших усилий найти упоминания об известном в узких кругах — или, быть может, скандально известном — репликанте. То, что я — андроид, не было ни для кого секретом, и эта тема стала предметом для постоянных обсуждений. В Сети лежало немало моих фотографий, и поэтому опознать меня не составляло особого труда.
Точек зрения существовало великое множество, но они, похоже, делились примерно поровну: меня считали либо монстром Франкенштейна, либо обычным человеком, у которого такие же права, как и у всех остальных. Какой-то компромиссной позиции не наблюдалось.
Видимо, камнем преткновения стали мои отношения с Бриджет. Большинство не возражали против того, что я брожу по планете, заглядываю в торговые центры и так далее. Но они были против того, чтобы я заводил близкие отношения с людьми.
Скорее всего, Бриджет в курсе. И значит, она меня защищает. Черт. А я-то был отчасти шовинистом и поэтому рассчитывал, что сам буду ее защищать.
Интересно, есть ли у нее план? И что важнее, есть ли он у меня? Кто-то должен разобраться с этим делом.
Дельтанцы не умели насвистывать за работой — да и в другое время, если честно, тоже, — иначе я бы уже это делал. В такой день не радовались бы только самые отъявленные ворчуны. Встать на заре, позавтракать ягодами и яйцами, пару часов погреться на солнышке… Мой андроид, разумеется, ни в чем этом не нуждался, но нейронный интерфейс был достаточно хорош, чтобы создать у меня те же приятные ощущения, что и у дельтанцев.
После ленивого утра я отправился на охоту, а Архимед разложил кремни, с которыми хотел поработать сегодня. Я надеялся, что мне повезет и удастся добыть местный эквивалент индюшки.
Архимед и его семья были очень щедры и с самого начала обращались со мной как с родным. Я старался при каждой возможности платить им добром за добро, а полакомиться индюшкой и другой мелкой дичью любили все.
Марвин порой обвинял меня в том, что я пытаюсь отвергнуть реальность и навсегда остаться «Робертом». Я с ним не спорил: зерно истины в его словах было. Я в самом деле ощущал себя частью сообщества дельтанцев больше, чем Изначальный Боб — частью человечества. Скорее всего, на мое решение перенять обычаи туземцев во многом повлияла тоска по семье.
Мои размышления прервал сигнал тревоги. Движение в непосредственной близости от меня. Я вызвал один из беспилотников-шпионов, которые снабжали информацией мою ВР «Камелот», и приказал ему сфокусироваться на мне.
Менее чем за секунду я выяснил, что меня выслеживает не местное зверье.
Это был Фред. И четверо его друзей. И их целью явно был я.
Разумеется, я мог расплющить их снарядом. Но мне претила мысль о том, что я буду походя убивать живых существ, даже если одно из них — такой мерзкий кретин, как Фред. Кроме того, я, вероятно, одолею их и в ближнем бою, но в этом случае меня разоблачат. Я уже не смогу быть обычным дельтанцем Робертом, другом Архимеда. Не вариант.
Позвать на помощь? Нет. Для этого придется отправить беспилотник к Архимеду, чтобы тот нашел Дональда или кого-то еще, а когда они окажутся здесь, все веселье уже закончится.
Я вызвал еще два беспилотника, чтобы у меня была картинка получше, а затем немного понаблюдал за своими преследователями. Они приблизительно представляли, где я, но я видел, что они часто смотрят и двигаются чуть в сторону от меня. Это давало мне определенные возможности.
Прежде всего я выключил свой запах. По сравнению с людьми дельтанцы больше полагались на обоняние и меньше — на зрение. Этим можно воспользоваться.
Я расположился между двумя приближающимися охотниками и замер — так, как это может сделать только андроид. Они прошли мимо меня. Я не двигался, не издавал звуков и не имел запаха, и поэтому для них я просто не существовал.
И теперь я оказался позади них.
Я нашел Фреда и подошел к нему поближе. Если в какой-то момент он отделится от группы, я легко с ним разделаюсь.
В конце концов оцепление сжалось так, что охотники увидели друг друга. Фред в ярости швырнул копье на землю.
— Он был у нас в руках, клянусь яйцами предков! Как вы могли его упустить?
— Фред, а может, его упустили не мы, а ты? — возразил один из охотников, которому, похоже, все это надоело.
Фред мгновенно подскочил к нему и повалил на землю, а затем приставил наконечник копья к его горлу.
— Еще раз огрызнешься, и ужинать мы будем тобой,
Охотники еще немного поискали меня, но я просто вышел за пределы видимости и принялся следить за ними с помощью беспилотников. В конце концов они сдались и направились к Карлеону. Фред продолжал изрыгать проклятия.
Следуя за ними, я прошел полпути к деревне, но, к сожалению, Фред постоянно находился рядом со своими охотниками. Организовать встречу с ним мне придется самому.
Я вернул все системы наблюдения в обычный режим и повернул к Камелоту, но прежде отправил команды двум беспилотникам, чтобы защититься от новых сюрпризов. Мне нужно было обдумать ситуацию, а я хорошо знал, что в задумчивости могу даже свалиться с обрыва.
Фред — наглядное доказательство того, что подонки бывают всех форм и размеров и принадлежат к самым разным биологическим видам. Но что заставляет его — и всех остальных — так поступать? Они вели себя так не потому, что хотели позабавиться, и их действия нельзя было принять за какую-то случайную проделку. С другой стороны, охотиться они умели не хуже, чем мы, и корнеплодов у них было столько же, а может, даже чуть больше, чем в Камелоте.
Я сделал пометку о том, что нужно понаблюдать за Карлеоном с помощью беспилотников. Возможно, удастся обнаружить что-то важное.
Правда, я слишком долго играл в кошки-мышки с Фредом и его громилами, но так и не разобрался с делами — не добыл еды. Покачав головой, я отправил беспилотники искать мелкую дичь. Да, сейчас я жульничал, но времени было мало, а обед откладывать нельзя.
— Похоже, Фред принял эту историю близко к сердцу, — ухмыльнулся Дональд.
— Ну да, никому не нравится, когда его бьют по морде. Но я не рассчитывал, что он начнет на меня охоту.
Мы с Дональдом грелись на солнышке. Чуть поодаль Архимед обрабатывал кремни и старался не обращать на нас внимания, а Бастер делал заготовки простых инструментов, которыми Архимед займется позже. Обработчиком кремня Бастер становиться не хотел, хотя был не менее ловок, чем отец, и основные методы работы знал. Бастер любил охотиться и стрелял из лука лучше, чем любой житель Камелота — а может, и Карлеона.
Но еще Бастер любил проводить время с отцом и ради этого был готов даже помогать ему в повседневной работе.
Эти трое, скорее всего, были моими самыми любимыми дельтанцами на планете.
— Как жаль, что он не дал тебе шанса перерезать ему глотку. Этим ты бы оказал всем большую услугу.
Я заерзал, обдумывая ответ. Вряд ли я могу хладнокровно кого-то зарезать, но как объяснить мораль двадцать первого века существам из века каменного?
— Дональд, мы же знаем, что дело не только во Фреде. Да, возможно, он просто проявляет больше рвения, чем остальные, но причина не в нем.
— М-м… — Дональд лег на землю, подложив руки под голову. Судя по его тону, Дональд без колебаний проткнет Фреда копьем при следующей встрече. — Думаю, мы сами должны пойти на охоту. Задать пару вопросов.
Неплохая мысль. Если не считать слова «мы».
Я занимался модификацией Буллвинкля, когда получил сигнал от Марио. Я раздал «бродягам» инструкции, которых им надолго хватит, и вернулся в свою ВР. Секунду спустя в нее влетел Марио. Он попросил у Дживса кофе, сел и посмотрел на меня.
— Так, Марио. Мы давно знакомы, и я знаю: загадочное выражение твоего лица означает, что у нас неприятности. Что стряслось?
Марио улыбнулся, признавая, что я его раскусил.
— Ну да, ну да. Э-э… Даже не знаю, с чего начать.
Отхлебнув кофе, Марио поставил чашку и сплел пальцы домиком.
— Ты знаешь, что мы продолжаем изучать звезды в окрестностях Глизе 877 и составляем карту мест, которые разграбили Другие.
Я кивнул.
— Полагаю, эта театральная пауза нужна не для того, чтобы сообщить мне хорошую новость.
— Ха! — Марио покачал головой. — Да нет, они двигались в противоположную от нас сторону. Скорее всего, нам просто повезло, что именно там находятся ближайшие к ним звезды. В общем, мы нашли еще пять планет, на которых Другие уничтожили жизнь, и в том числе еще одну цивилизацию. Поздний индустриальный период, начало атомной эпохи. Почти эквивалент Земли середины двадцатого века.
— Чудесно. Значит, у Других есть еще одна зарубка на их коллективной кобуре.
— И еще один гвоздь в крышку их гроба. Билл, возможно, я зря тебя в этом убеждаю, но я не вижу вариантов решения этой проблемы, в которых Другие продолжают существовать.
— Да, я знаю. Мы это обсуждали. И заниматься этим придется нам — если предположить, что мы вообще в состоянии справиться с Другими.
— У нас есть Дедал и Икар…
— Это маловероятно, — отмахнулся я. — А ты и твои клоны? Ты же ближе всего. Можешь что-нибудь сделать?
— Не вопрос, — кисло улыбнулся Марио. — Только вот, по невероятному совпадению, в окрестностях Глизе 877 совсем нет металлов.
— Ясно.
Марио, конечно, был прав. Родная система Других находилась на периферии: наткнувшись на них, мы практически прекратили исследовать этот участок космоса.
— Клод и большое число Бобов, принимавших участие в обороне Дельты Павлина, направляются к Гамме Павлина. Ты мог бы организовать что-нибудь вместе с ними, — сказал Марио и вопросительно посмотрел на меня.
Поморщившись, я кивнул.
— Да, Марио, я этим займусь, но, по-моему, поражение стало сильным ударом для Клода. Не уверен, что он сможет рационально анализировать ситуацию с Другими. Он говорил только о том, что мы должны защищать Гамму.
— Ну его группа доберется до Гаммы только через несколько лет. Возможно, тебе стоит придумать какой-нибудь мощный маркетинговый ход.
Я вздохнул. Если ад и существует, то он — в отделе маркетинга.
Я изучал очередной отчет о производстве, полученный от Чарльза, когда поступил вызов от Джастина Хендрикса. Общение с родственниками всегда было в моем списке главных задач. Джастин уже вырос; космический курсант теперь стал капитаном одного из кораблей космофлота Нового Иерусалима. Я усмехнулся; в данный момент космофлот состоял из горстки грузовых и транспортных кораблей, созданных по мотивам «Парадиза» второй версии.
Декстер, текущий Боб-резидент в этой системе, активно стремился к тому, чтобы колонии не зависели от репликантов. На двойной планете системы 40 Эридана теперь находились поселения двенадцати различных анклавов, и у каждого из них был по крайней мере один корабль. Декстер все еще оставался в системе, но число запросов к нему сократилось до одного-двух в неделю.
Улыбаясь, я включил связь, но улыбка на моем лице погасла, когда я увидел Джастина. Его глаза блестели: он едва сдерживал слезы.
— Дядя Уилл, мама в больнице. Все плохо.
Я вышел из грузового беспилотника, взглянул на здание больницы, а затем посмотрел на свои руки и ноги. Как только Говард услышал, что случилось, он без колебаний одолжил мне Мэнни. Доставить его с Вулкана на Ромул удалось чуть больше чем за час.
Я впервые находился в андроиде и поэтому нервничал. Мне вдруг пришла в голову мысль, что Говард тоже впервые использовал андроида в похожих обстоятельствах. Я надеялся, что это не тенденция, но, к сожалению, скорее всего, это была именно она, ведь речь шла об эфемерах.
Из больницы вышел Джастин, и поэтому я отправил беспилотник прочь. Джастин поспешил ко мне, но в полутора метрах от меня вдруг остановился, застеснявшись. Мы с ним впервые встретились «лично», так сказать.
— Дядя Уилл, — сказал он, покраснев. — Вы… э-э… в телефоне вы выглядели моложе.
— Что поделаешь, вот такое тут освещение, — улыбнулся я.
Объяснять ему про Говарда и Бриджет я не собирался, но, возможно, он уже слышал про них.
Мы с ним пошли ко входу в больницу. Я быстро бросил взгляд на него и впервые заметил несколько седых волос у него на голове и морщины, которые начали формироваться в углах его рта и на лбу. Усилием воли я заставил себя отбросить эту мысль.
— Она сидела дома с моими детьми; они говорят, что она с криком схватилась за голову и рухнула на пол, — объяснял Джастин. — К счастью, они знали, что нужно делать. «Скорая» приехала быстро и доставила ее сюда, но, кажется, уже слишком поздно. — Он посмотрел на меня, и его глаза наполнились слезами. — Это аневризма. Врачи говорят, что она уже не очнется.
Мы пришли в ее палату. Я огляделся; современное оборудование, никаких религиозных символов или икон. Ну да, ведь лет двадцать назад произошло восстание… из-за права на ввоз алкоголя, что ли… и, кажется, там еще произошла пара скандалов… В общем, Новый Иерусалим теперь превратился в настоящую демократию, и церковь в нем была отделена от государства. Мы с Говардом отпраздновали это событие, отсканировав бутылку ирландского виски и доставив ее матрицу в ВР.
Я прекрасно понимал, что тяну время. Сделав глубокий вдох, я медленно подошел к больничной койке.
Я вспомнил, как познакомился с Джулией Хендрикс во время видеочата с проповедником Кренстоном. Я вспомнил, как у меня все сжалось от шока, когда увидел почти идеальную копию моей сестры, пра-несколько-раз-прабабушки Джулии. Я приложил руку к щеке Джулии. Я впервые прикоснулся к ней.
Я вытер глаза и повернулся к Джастину. Он уже плакал, не сдерживая себя.
Взять свой голос под контроль мне удалось не с первой попытки.
— Что ты будешь делать? — спросил я.
— Она не хотела, чтобы в ней поддерживали жизнь, если шансов нет…
Я кивнул, и меня накрыла бесконечная печаль.
— Если это аневризма, значит, репликация невозможна?
Джастин покачал головой.
— Дядя Уилл, не принимайте на свой счет, но я не думаю, что многие люди по доброй воле решат стать репликантами. Это был эксперимент, который авторитарные власти провели в более мрачные времена, когда людей считали просто шестеренками в машине. — Он печально улыбнулся. — Та огромная работа, которую выполнили вы и другие Бобы… в общем, обычному человеку это покажется бесконечным рабством. Кто захочет целую вечность горбатиться в загробном мире?
— А! Это многое объясняет. — Я задумчиво кивнул. — Когда Говард воссоздал эту технологию, мы рассчитывали, что заявки хлынут рекой. Но их было ровно ноль.
— Мне кажется, что на вас эксперимент завершился.
Я промолчал и просто посмотрел на Джулию. Возможно, это и к лучшему.
Похороны состоялись через несколько дней. Я все еще пользовался андроидом, одолженным у Говарда, но перепутать нас никто не мог — Говард никогда не появлялся на Ромуле в виде андроида. Эти люди знали только Уилла, пра-пра-пра… дядю в цифровой форме. Джастин попросил меня нести гроб, и я с благодарностью согласился.
Джулия прожила хорошую жизнь, и у нее было много родственников, которые знали и любили ее. Надгробная речь, которую произнес Джастин, заставила прослезиться всех, и в том числе вашего покорного слугу.
В течение почти всей церемонии я находился в центре внимания: многие хотели узнать больше о моих сестрах и о жизни в XXI веке. Но ни одного вопроса про репликацию. Невероятно.
В конце концов я, эмоционально измотанный, распрощался со всеми и вызвал транспортный беспилотник. Помахав небольшой толпе, которая вышла меня проводить, я поднялся на борт корабля и отключился.
Я заскочил в ВР Говарда.
— Говард, привет. Мэнни снова твой. Он летит обратно с Ромула, будет на месте через пару часов.
— Спасибо. Похороны прошли нормально?
Я сел. Шпилька забралась ко мне на колени и заурчала еще до того, как я начал ее гладить. Роль недотроги ей никогда не удавалась.
Вздохнув, я уставился в пустоту.
— Никаких конфликтов, в отличие от тебя с теми детьми… — Я бросил взгляд на него. — Там уже все утряслось?
— Угу. Бриджет провела беседу со своим потомством, и, похоже, Рози больше не будет выслеживать меня и устраивать скандалы.
— Но ты же понимаешь, что сам напросился? Ходишь на свидания с человеком…
— На самом деле это не свидания, Уилл. Сексуальной составляющей в ней нет. Просто нам нравится — и всегда нравилось — быть вместе. Мы
Я сочувственно кивнул.
— Понимаю. Но люди все равно будут чесать языком.
— Да пошли они! — рассмеялся Говард. — Я не испытывал такого счастья с тех пор… ну с тех пор, как был с Дженни.
— Говард, Дженни давно умерла. Рано или поздно умрет и Бриджет. — Я увидел резкий взгляд Говарда и пожал плечами, извиняясь. — Прости. Кажется, похороны нагнали на меня тоску. Ведь всего год прошел с тех пор, как мы потеряли полковника. Да уж, они
— Да… — Говард протянул руку и погладил Шпильку. — У бессмертия есть не только плюсы.
Я встал и посадил Шпильку на свое кресло.
— И не поспоришь. Вернусь домой, активирую свои рецепторы алкоголя и утоплю свои печали. А завтра обратно в шахту.
Помахав Говарду, я отправился в свою ВР — в Солнечную систему.
— Полагаю, вы пытаетесь понять, зачем я вас здесь собрал. — Я оглядел собравшихся. Кто-то закатил глаза к потолку, кто-то улыбался, кто-то сидел с выражением «пожалуйста, пусть все поскорее закончится».
Обыватели.
— Простите, но мне всегда в кайф так говорить. Но в данном случае эти слова уместны. Почти пятнадцать лет я активно работал над одним проектом, и мне кажется, что он вас заинтересует.
Я посмотрел на слушателей, оценивая их настроение. Они с интересом смотрели на меня; до сих пор мало кто видел меня в теле андроида.
Я организовал эту встречу в удаленной части Великого Северного ковра, приблизительно в трех милях от населенного пункта Новый Мале. Личные летуны были припаркованы на толстом слое растительности. Приглашенные представляли собой пеструю смесь из сотрудников службы безопасности, чиновников и инженеров. Кроме них тут были люди, не занимавшие особых должностей, — их отличало то, что они мне нравились и я им доверял. Мои друзья — те, кого я считал своим ближним окружением, — стояли чуть в стороне. Они заявили, что это мое шоу и они в него вмешиваться не будут.
Я попытался подавить улыбку, но потом отказался от этой идеи. Почему бы и нет? Я же фактически создаю новый народ.
— Марк, все это уже слишком затянулось. Давай выкладывай.
Это был Йоши, старший инженер по инфраструктуре, коллега Кела.
— Не вопрос, Йоши. Дамы и господа, представляю вам… летающий город Гелий!
Произнося эти слова, я опустил город так, чтобы он вышел из-за облаков и остановился на высоте в пятьдесят футов. Ну да, «город» — это громко сказано: у него были размеры сдвоенного пригородного участка. Круглая плоская платформа радиусом почти сто футов была накрыта куполом из прозрачного фибрекса; на нижней стороне по ее радиусам тянулись полусферические выпуклости.
— Ведро с говном мне на голову! — воскликнул Йоши. Раскрыв рот от удивления и выпучив глаза, он перевел взгляд на меня. — Ну ладно, тебе удалось меня поразить. Но как это работает? Наверняка город устроен не так, как летуны…
— Разумеется. Никаких турбовинтовых двигателей — а также, по иронии судьбы, гелия. В городе Гелий установлены спирали ВСПЛЕСКА.
— Но этого не может быть! В поле ВСПЛЕСКА гравитация обнуляется. Город же не висит в невесомости?
Я рассмеялся.
— Нет, Йоши, никакой невесомости. Поле не окружает город: спирали расположены почти так же, как пропеллеры вертикального взлета и посадки на ваших летунах. Они обеспечивают подъем, но не более того. Кстати, они вон там, в полусферах на нижней стороне.
Брови Йоши сдвинулись: этот классический жест инженера означал, что Йоши начинает обдумывать сказанное.
Затем он повернулся ко мне.
— Ты сказал, что не отдашь его колонии.
— Не совсем так. Я не собираюсь передавать его в исключительное распоряжение администрации. Не хочу, чтобы она им управляла. Совет и так слишком строго все контролирует. — Я медленно покачал головой. — Спроси у любого Боба, и он тебе скажет, что такой фашистский режим мог бы возникнуть из ВЕРЫ, а не в бывших островных государствах.
— Они попытаются закрыть этот проект, — еле слышно буркнул Винни, хотя и обещал молчать.
— Винни, если они не будут прибегать к насилию, то практически ничего не могут сделать. Их власть основана на мнимом авторитете, угрозах и давлении со стороны общества.
— То есть их мы игнорируем, — кивнул Кел.
— А если они начнут стрелять? — спросила Джина. — Я от тебя не отстану, даже не думай. Ты готов открыть огонь по ним?
— Если до этого дойдет, то да, — ответил я. — Самое мощное оружие до сих пор у меня. Но они это знают — как и то, что я могу уничтожить все их объекты в космосе.
Йоши мрачно посмотрел на меня.
— Зачем тебе это, Марк?
— И ты еще спрашиваешь! Мы предполагали, что человечество начнет с чистого листа, без всей доисторической хрени. А вместо этого правительство пытается вернуть нас в прошлое. Я хочу вырвать ему зубы. — Я махнул рукой в сторону Гелия. — Я просто даю людям способ проголосовать ногами.
Убеждать никого не пришлось; все с радостью поднялись в Гелий и принялись расхаживать по нему и смотреть через прозрачный купол.
— Зданий тут маловато, — улыбнулся Кел.
— Я не уверен, так ли они нам нужны, — ответил я. — Благодаря куполу мы получаем полный контроль над климатом — никакого дождя, холода и снега. Да, людям понадобится личное пространство, но в целом можно просто жить «аль фреско». — Я топнул по голой металлической поверхности. — Положим слой почвы, тогда везде будет расти трава.
Кел кивнул. К разговору подключилась Тина.
— Марк, у тебя тут просто каркас, неплохой опытный образец, но ему кое-чего не хватает — грузовых отсеков, посадочных площадок и гаражей для летунов, аварийно-спасательного оборудования, орудийных площадок, кладовых для провизии, кухонь…
— Ну вот, ее прорвало, — рассмеялся Кел.
— Ну да, такая у меня работа.
— Все нормально, — сказал я. — Джина права: полностью пригодный для жилья город должен обладать инфраструктурой. Поэтому я готов выслушать ваши предложения и с вашей помощью сделать вторую версию Гелия, в которую уже можно переезжать. И конечно, она будет больше: для того чтобы жители могли не только жить, но и работать, нужно место.
Кел кивнул.
— А кого мы пригласим?
— О, вот это уже совсем другой разговор. — Я ждал, что кто-то поднимет эту тему. — У меня есть кое-какие заметки…
Джина взяла из холодильника Кела пару банок пива и снова села на диван. Одну она протянула Винни, вторую вскрыла сама и, кивнув в мою сторону, сказала:
— Марк, если ты дашь доступ всем, то фактически пригласишь в город шпионов Совета.
— Джина, мне плевать. Более того, я собираюсь отправить план проекта в соответствующие департаменты правительства.
— Только не жди, что тебе выдадут разрешение на строительство, — ухмыльнулся Кел.
— Нет, я не рассчитываю на то, что они будут действовать быстро, — усмехнулся я. — Но моя цель — сделать проект как можно более прозрачным. Никаких тайн, никакого шпионажа, все на виду. Каждый сможет получить информацию о проекте. Тем самым мы нейтрализуем действия Совета.
— А диверсии? — спросила Джина.
— Ого! — Я нахмурился. — Но ведь диверсии будут уже после того, когда в городе появятся люди. Может, я наивен, но я не думаю, что Совет готов убивать.
— Ты прав, — сказала Джина.
— Ну вот, — улыбнулся я.
— Ты действительно наивен, — улыбнулась она.
Я закатил глаза; Винни и Кел рассмеялись.
— Ну ладно, — продолжил я. — Но если до этого дойдет, значит, начнется война.
— Вот и я об этом, — сказал Винни. — Вив ля революсьон.
Я снова вздохнул. Не знаю почему, но происходящее сильно меня утомляло.
— Повторяю: мне бы хотелось полностью этого избежать. Послушайте, мы же не делаем ничего плохого — не взрываем бомбы, не устраиваем забастовок, не штурмуем Бастилию и даже не уплываем на запад. Люди будут и дальше работать, производить продовольствие, промышленные товары и так далее. Просто у них будет другой почтовый адрес.
— Что это еще за фигня — «почтовый адрес»? — спросил Винни.
Я ухмыльнулся.
— Извини. Это из прошлого, когда тебя еще не было. Я хотел сказать, что они будут жить в другом месте. Смысл в чем: никаких минусов у проекта для Совета нет — на экономику это никак не повлияет. Да, мы покажем им нос, и они, наверное, будут ворчать. Но стрелять? Убивать людей? — Я покачал головой. — Я не утверждаю, что это невозможно, но после такого Совет полностью утратит доверие.
Джина закатила глаза.
— Марк, ты одиночка, и, судя по твоим словам, ты всегда был таким. И ты никогда не стремился к власти. Но есть люди, которым она нужна. Забрав у Совета его подданных — а ты делаешь именно это, — ты объявишь ему войну.
— Ты такая оптимистка, — ухмыльнулся я. — Обожаю твою картину мира.
— Марк, кроме шуток. Когда я говорю «война», я имею в виду, что они первым делом постараются тебя ликвидировать. Ты не обладаешь неуязвимостью, нападать на тебя не запрещено. А если лет через двадцать тут появятся Бобы, их поставят перед свершившимся фактом.
— Ты слегка сгущаешь краски, да?
Джина наклонила голову набок.
— Марк, если противники не разделяют твою точку зрения, это не значит, что они тупы. Они понимают, что ты можешь представлять опасность для них. И они знают, что ты на нашей стороне — хотя бы из-за всего этого… — Джина обвела рукой вокруг себя. — Им придется сделать тебя одной из главных целей.
Я потрясенно уставился на Джину. Логика подтверждала ее правоту. А я ни от кого не скрывал своих перемещений, того, чем я занимаюсь и так далее. Мне придется полностью пересмотреть свое поведение.
Кроме того, Совет уже давно получил доступ к автофабрикам, и я понятия не имел, что он на них производит.
— Ладно, Джина, ты победила. Мы подойдем к делу серьезно. — Я обвел взглядом остальных. — Ну что будем делать дальше?
— На данный момент все зависит от них, — ответила Джина. — Игнорировать твои города они не могут, так что, как ты говоришь, веселье само нас найдет.
— Невероятно, — сказал я. — Почему после двухсот лет прогресса мужчины все равно должны носить галстуки?
Бриджет закатила глаза и поправила эту непослушную деталь моего костюма. Андроиды задохнуться не могут — я проверил чертежи, — но в костюме с галстуком у меня все равно создавалось ощущение того, что меня медленно душат.
— Вы, сэр, просто большой ребенок, — сказала Бриджет и в последний раз поправила узел. — Но, несмотря на все ваши усилия, вы выглядите великолепно.
Я ухмыльнулся.
— И в награду за это ты разрешишь мне обойтись без…
— Говард!
Я наигранно вздохнул.
— Да, дорогая, — со вздохом отозвался я и, напевая себе под нос «Дубинушку», взял пиджак.
Бриджет промолчала, но за нее все сказал свирепый взгляд.
Официант провел нас к столику и подвинул стул для Бриджет. За столом сидели еще две пары, и я заметил, что на лицах мужчин написано уныние — наверное, так же, как и на моем. Есть вещи, которые не меняются даже спустя века и множество световых лет.
Улыбнувшись, Бриджет познакомила нас. Кумар и Рида, Арни и Сильви были друзьями Бриджет еще с тех времен, когда она занималась биологией. Мне вдруг показалось странным, что я ни разу их не видел.
Прищурившись, Арни внимательно посмотрел на меня.
— Если честно, Говард, то я бы ни за что не заподозрил, что вы андроид.
Сильви повернулась к нему, раскрыв рот от удивления.
— Арни! Боже мой!
— А что? Мы должны не обращать внимания на слона в комнате? Это большой секрет?
Я заметил, что Кумар пытается скрыть улыбку, а Рида, похоже, не знает, чью сторону выбрать. Я улыбнулся Сильви и Арни.
— Нет, он прав. Если все будут избегать этой темы, то целый вечер я не продержусь. Давайте сразу с ней разберемся.
Арни самодовольно ухмыльнулся, а Сильви сурово посмотрела на него. Не давая конфликту разгореться, я продолжил:
— И вы бы ничего не узнали, пока я бы не открыл дверцу, чтобы извлечь еду из живота.
Бриджет фыркнула, Кумар рассмеялся, а Рида наконец-то выбрала сторону Сильви. Обе женщины мрачно посмотрели на меня, затем на Бриджет.
— Вы созданы друг для друга, — сказала Сильви.
Я бросил взгляд на потолок.
— В моем случае это правда — в буквальном смысле слова.
Собравшиеся за столом расхохотались, а я удовлетворенно откинулся на спинку стула.
Арни вытер слезу.
— Ты же так не делаешь, да? Не открываешь живот…
— Нет, — ухмыльнулся я. — Но часто угрожаю так сделать. На Бриджет это уже не действует, так что я рад, что у меня появились новые жертвы.
Взрыв смеха привлек к нам внимание, но люди за соседними столиками начали постепенно терять к нам интерес.
— Насколько ты похож на человека? — спросила Сильви и пришла в ужас, услышав собственные слова. — О боже, я не то имела в виду! Ну то есть…
— Все нормально, Сильви, меня не так-то легко обидеть. Мы постарались сделать андроидов как можно более реалистичными — и для нас, и для других людей. Поэтому они чувствуют боль, у них есть эмоциональные реакции, рефлексы и так далее. Проект, разумеется, еще не завершен.
— Хм. А это включает в себя…
— Проект еще не завершен, — ухмыльнулся я.
Бриджет закатила глаза.
— Может, мы уже закажем?
Я улыбнулся ей и подозвал официанта.
Как только он принял у нас заказ, я обвел взглядом собеседников.
— Слушайте, я — человек. По крайней мере, когда-то им был. Я вырос в Миннесоте, у меня были родители и сестры, я учился в школе и так далее. Вы же не станете плохо думать о человеке с искусственной рукой, верно? Ну вот, считайте, что я — экстремальный случай ампутации.
Бриджет поперхнулась вином и закашлялась. Быстро похлопав ее по спине и приведя наш стол в порядок, я ухмыльнулся.
— С другой стороны, без таких рефлексов я могу обойтись.
Обед прошел без значительных событий; мы разговаривали, смеялись, пили. Я тщательно следил за тем, чтобы пить меньше остальных — соревноваться в данной дисциплине было бы нечестно с моей стороны.
Кумар все же слегка перебрал, и у него неизбежно развязался язык. Пока мы сидели, глядя на пустые десертные тарелки, он слегка наклонил голову набок и ухмыльнулся мне.
— Ну что, планы по захвату есть? Вы же можете это сделать, да? У вас стратегически выгодная позиция, у вас есть оружие…
Рида, помрачнев, сжала кулак и замахнулась.
Я протянул руку, останавливая ее, и сурово посмотрел на Кумара.
— Почему все постоянно хотят захватить мир? Никогда этого не понимал. Правитель мира — отвратительная работа. Нет, ни за что. С Другими мы разберемся, но в остальном рассчитывайте только на себя.
Возможно, я выразил свои чувства чуть более страстно, чем намеревался, поскольку у моих собеседников брови поползли на лоб.
— Слушайте, — добавил я, пытаясь сгладить ситуацию. — Правителем должен быть человек определенного типа. Ни Боб, ни кто-то из нас таким человеком не является. Как только вся эта история с Другими закончится, мы, скорее всего, просто улетим. Так что нет, это не долгосрочная проблема.
Кумар кивнул, и напряжение спало. Но от моих слов у меня осталось неприятное послевкусие.
Я сорвал с себя галстук и бросил его на кухонный стол.
— Наконец-то я свободен!
Бриджет улыбнулась и включила чайник.
— Все прошло хорошо. Как только первую неловкость удалось преодолеть, они тебя приняли.
— Ты заранее проинструктировала Арни, чтобы он так сказал? — спросил я, мрачно глядя на нее.
— Тебе об этом ничего не известно.
— Ясно, — рассмеялся я. — Так в чем секрет? Давай рассказывай.
Бриджет помолчала, не отводя взгляда от чайника — возможно, она силой воли заставляла его закипеть быстрее.
— Говард, ты и другие Бобы похожи на медведей или пум — в общем, на животных-одиночек. У вас нет сложно организованного общества, почти нет необходимости взаимодействовать друг с другом. Но, в отличие от этих животных, вы хорошо чувствуете себя в обществе друг друга. Наверняка это связано с тем, что у вас схожие взгляды. Но у других людей все сложнее.
Я не был согласен с ней насчет сложно организованного общества, хотя и понимал, что она имела в виду. Но как объяснить ей, что мы собираемся на совет, что у нас есть правила посещений ВР и так далее? Я решил спустить этот вопрос на тормозах.
Щелкнул чайник, и Бриджет заварила чай.
— Мне бы очень хотелось, чтобы ты был не диковинкой, а чем-то уже хорошо знакомым. Просто экстремальным случаем ампутации, как ты и сказал. Люди должны считать тебя просто еще одним человеком.
— Люди в целом?
— И некоторые конкретные люди.
— А.
— Ладно, Бриджет. Я уже давно понял, что ты обдумываешь все на несколько ходов вперед. Я готов тебе подыграть — но только при условии, что меня не заставят носить этот чертов галстук.
— Ничего не обещаю. Ты тоже должен страдать.
Я усмехнулся. Пока Бриджет пила чай, я сидел рядом и вспоминал разговор с Кумаром — и о его возможных последствиях.
Я с удовлетворением наблюдал за тем, как очередные корабли-колонии набирали скорость, выходя за пределы Солнечной системы. Когда первая группа кораблей прилетела за новой партией людей, ситуация немного улучшилась. Строящиеся и вернувшиеся суда создали определенную пропускную способность.
Но пока что ее недостаточно. Число эмигрантов приближалось к одному миллиону. Сто рейсов выполнено, осталось тысяча четыреста.
Я снова просмотрел отчет Чарльза: с прошлого раза никаких магических изменений в нем не произошло. Черт.
Я отправил Чарльзу сигнал.
— Эй, Чарльз, только что прочел твой отчет. Все настолько плохо?
— Привет, Уилл, — ответил Чарльз, появляясь у меня. — Да, нам приходится отправлять все больше беспилотников на поиски материалов, и это замедляет строительство. Кроме того, принтеры часть времени бездействуют, ожидая, когда прибудет сырье. Прямо сейчас производительность упала процентов на двадцать, а дальше будет еще хуже.
Слушая его, я еще раз пролистал отчет.
— Никаких новых месторождений металлов?
— Нет, мы ничего не нашли. Металлы в Солнечной системе остались, но проблема в том, что их нет в нужной для нас концентрации. Все доступные источники люди уже исчерпали, а города и техника в значительной степени были уничтожены во время войны. Более половины металла на планете превратилось в пыль или в ржавчину. Мы собрали весь космический мусор, который легко найти — все остальное, скорее всего, летает по орбитам с долгим периодом. Я даже отправил несколько отрядов «бродяг» на поверхность планеты: они ходят там строем и подбирают кусочки металлов. Мы реально вычерпали все до дна, Уилл.
Я потер лоб.
— А сколько у нас кораблей — восемьдесят два? Возможно, удастся дойти до сотни, прежде чем искать материалы станет совсем сложно. Рейс в оба конца в среднем занимает сорок лет. Это два с половиной корабля на год. Значит, двадцать пять тысяч людей в год. Пятьсот шестьдесят лет на то, чтобы закончить работу.
— Уилл, корабли можно строить и в других системах. Этот вариант все еще доступен.
— Да, знаю, но наладить процесс будет очень нелегко. Кроме того, кому-то из Бобов придется остаться там, чтобы руководить производством. А пока что желающих не очень много. Оливер в системе альфы Центавра, например, готовится отражать нападение Других. Нравится это нам или нет, но Солнечная система — все еще лучшее место для строительства кораблей-колоний, если, конечно, закрыть глаза на проблему с ресурсами.
— Мы постоянно проводим подсчеты, но от повторения числа лучше не становятся. Мы можем поддерживать анклавы еще лет пятьдесят-сто — и это если применим все способы, которые нам удалось придумать.
— На самом деле анклавы могут существовать вечно, — возразил я.
— Ну да, если зароются в землю или под лед. Но тогда они будут полностью зависеть от ферм-«пончиков» и гидропоники.
— А также от нас, потому что никакой производственной базы у них не останется.
— И что важнее всего, мы скажем людям, что остаток жизни они проведут в пещерах. — Чарльз откинулся на спинку и уставился на потолок.
Я посмотрел вверх и понял, что так и не украсил потолок в своей ВР. В данный момент виртуальная реальность заканчивалась плоской голубой поверхностью без текстур. Я быстро превратил ее в акустический потолок и добавил растяжку с надписью «Мои глаза — ниже».
Чарльз удивленно посмотрел на меня и расхохотался.
— Знаешь, Уилл, раньше ты чувством юмора не отличался.
— Кажется, так я пытаюсь сохранить память о Гомере, — печально улыбнулся я.
Чарльз тоже помрачнел и кивнул. Нам всем не хватало Гомера.
Я уставился в пустоту. Дело не только в Гомере; за последние десять лет умерли Баттеруорт, Джулия Хендрикс и еще двое человек из нашей семьи — правда, я знал только их имена, но этот факт напомнил мне о том, что рано или поздно все, кого я знаю, уйдут.
Через несколько мгновений Чарльз вышел из задумчивости и сказал:
— Мы могли бы поместить всех в анабиоз…
— Чарльз, я думал об этом. Четырнадцать миллионов капсул. Такого количества материалов хватило бы на тридцать кораблей. Нам не только придется остановить строительство новых кораблей, но еще и разобрать на части десяток из тех, которые уже есть. Не думаю, что ООН на это согласится.
— В долгосрочной перспективе это более логичный вариант.
— Люди не думают о долгосрочной перспективе.
— А ты рассказал им об этой возможности? — спросил Чарльз.
Я вздохнул.
— Нет, и, вероятно, сделать это мне помешала собственная трусость. Но ты прав, у них есть право самим принять решение. Сегодня я подниму этот вопрос.
Задавая вопросы, представитель Мисра смотрела мне прямо в глаза. Среди делегатов ООН она была одной из наиболее уравновешенных и никогда не выходила из себя. Если ее удастся переманить на мою сторону, у меня неплохие шансы на успех.
— Вы можете создать четырнадцать миллионов стазис-капсул?
— Да. Как я и сказал, нам придется разобрать на части десяток вернувшихся кораблей-колоний, а также остановить строительство новых.
— Сколько времени понадобится на то, чтобы сделать все капсулы?
— Около пятидесяти лет — в основном из-за проблем с поставками материалов.
— То есть многие из нас все равно умрут от старости. И при этом ни один новый корабль не отправится в путь.
— Верно, представитель Мисра, но остальные корабли, кроме этих десяти, смогут и дальше перевозить людей.
Сварна Мисра опустила взгляд, а затем снова посмотрела в камеру:
— Мистер Йоханссон, проблема вот в чем. В данный момент у нас есть план, и в соответствии с ним еще триста тысяч человек отправятся в колонии еще при нашей жизни. Вы предлагаете новый план, по которому, вероятно, половина населения — семь миллионов человек — умрет на Земле от старости еще до того, как для нее будут готовы капсулы. А вторая половина проведет в анабиозе неопределенное количество времени — возможно, несколько столетий. С точки зрения математики ваше предложение разумно, но на эмоциональном уровне оно не выглядит привлекательным. Пока мы живы, мы, по крайней мере, сами управляем своей судьбой. — Мисра наклонилась вперед и добавила: — Я не могу поддержать этот план. Извините. — Она выключила микрофон и села.
Черт.
Затем слово взял проповедник Макинтайр из Новой Зеландии, который заменил Джерролда после истории с ДУЛОм. Он был менее враждебен по отношению ко мне, чем Джерролд, но лишь самую малость. Втайне я провел несколько расследований, но так и не смог выяснить причину подобной антипатии. Похоже, мне придется смириться с тем, что я никогда не стану самым любимым репликантом новозеландцев.
— Какие гарантии, что вы вообще нас разбудите? — спросил Макинтайр, не тратя времени на вступительную речь.
— Если бы у меня были подобные планы, проповедник, я бы мог уйти прямо сейчас и обойтись без интриг.
— То есть вы нам угрожаете?
Я закатил глаза — так, чтобы это попало в камеру.
Дебаты продолжались несколько часов, и в результате мы решили, что данный вопрос нужно обсудить на следующих заседаниях. А тем временем мы продолжим действовать по уже выбранному плану.
Вздохнув, я закрыл окно видеоконференции.
Разъяренная толпа наседала на охранников.
— Вы не имеете права нас останавливать! — крикнул кто-то.
Отряд охраны преградил путь к припаркованным летунам. Бойцы не целились в людей, но явно угрожали, что могут применить оружие.
Похоже, что Совет наконец взялся за ум: стоило мне объявить о том, что Тарк, мой четвертый летающий город, принимает жителей, как отряды охранников блокировали парковки.
Я рассчитывал, что рано или поздно власти начнут действовать, но, похоже, они думали чуть медленнее, чем я рассчитывал. Но это не страшно. Пора переходить ко второму этапу.
Позади толпы приземлились шесть грузовых беспилотников. Я поднял повыше своего «наблюдателя», чтобы все его увидели, приказал беспилотникам открыть двери и объявил:
— Начинается посадка в автобусы, которые отправляются в Тарк. Пожалуйста, проходите на свободные места в задней части автобуса.
Через несколько секунд толпа уже погрузилась в беспилотники. Охранники скрипели зубами, и несколько из них даже попытались навести оружие на автобусы, но командир, зарычав, приказал им остановиться.
Внезапно я понял, что затаил дыхание. Ситуация балансировала на грани: если Совет решит, что я блефую, люди могут пострадать и даже погибнуть. И вина за это ляжет на меня.
Но мы уже наполнили четыре города и обошлись при этом без насилия, так что своего рода прецедент уже создан.
Весьма вероятно, что очень скоро мне позвонит член Совета Бреннан.
В мою ВР заскочил Райкер.
— Совет Посейдона только что выел мне весь мозг. Ты там революцию затеваешь, что ли?
Покачав головой, я показал ему на кресло. Райкер сел, взял кофе у Дживса и вопросительно посмотрел на меня.
— Брось, Уилл, ты же знаешь, что они делают! Они ограничивают перемещения, использование летунов, диктуют людям, где они должны жить и работать…
— Марк, это уникальная ситуация. На Посейдоне полно свободного места, но только в том случае, если ты — рыба.
Я отмахнулся.
— Я понимаю, что пространства не хватает, но власти же не говорят «мы все заодно», а просто выдают указы, и ты должен их выполнять, а не то хуже будет. И это «хуже» теперь включает в себя все — от потери привилегий и домашнего ареста до тюремного заключения. Сажать за решетку людей, если все они должны работать, это просто идиотизм.
— Ну ладно, — вздохнул Уилл. — Если не для протокола, то я с тобой согласен. Кстати, я прочитал в твоем блоге про слежку, и мне тоже кажется это недопустимым. Но официальная позиция властей заключается в том, что ты вмешиваешься в планы развития планеты.
Я закатил глаза.
— Ну разумеется я вмешиваюсь, в этом и весь смысл! Но! — Я поднял палец, словно преподаватель, читающий лекцию. — При этом я не нарушаю график. Загружая людей в летающие города, я быстрее распространяю население, быстрее убираю людей с «ковров» и быстрее внедряю технологии… Летающие города — идеальный вариант для этой планеты. Если уж на то пошло, мы могли бы сделать то же самое с плавучими городами. Но Совет строит их только для нужд промышленности и коммерции, а строительство жилья даже не входит в список приоритетных задач. Совет не хочет, чтобы люди жили в десятках независимых городов, потому что при этом не сможет контролировать население.
— Не знаю, как в руководство пробилось столько реакционеров. Они совсем не соответствуют стереотипам о спокойных и расслабленных островитянах. Шарма никогда бы этого не допустила.
Я вздохнул.
— Уилл, эфемеры смертны.
— Только не говори так в присутствии Билла.
— Да, я знаю. — Я поднялся и начал расхаживать по ВР. — В общем, я не делаю ничего противозаконного или аморального. Повторяется та же история, что и с винокурней Говарда: да, Кренстон пришел в ярость, но сама по себе она была нормальным коммерческим предприятием. — Я повернулся к Уиллу. — И кстати… разве ты не один из тех, кто был недоволен методами Кренстона? Разве не ты сместил его?
Уилл ухмыльнулся.
— Я ничего не делал, меня никто не видел, и ты ничего не докажешь.
— Ну вот, а я действую чуть более открыто. Но проблема та же: должны ли мы сотрудничать с правительством, которое, по нашему мнению, нарушает основные принципы морали?
— Ну ладно, Марк, Совет просил с тобой поговорить, и я это сделал. — Уилл встал и быстро отсалютовал мне. — Постарайся обойтись без человеческих жертв, ладно?
Не дожидаясь ответа, он исчез.
Вздохнув, я открыл последние отчеты. Еще два города готовы принять жителей. Кел изучил мнения первых наших горожан и прислал свои предложения насчет нового дизайна городов. Тарк уже заполнен и работает на полную мощь.
Пока все отлично, но рано или поздно Совет определится со стратегией и начнет действовать. Я ощутил ужас, и полностью подавить его мне не удалось.
Слово «глухомань» приобретает совершенно новый смысл, когда ты находишься между звездными системами. Я сидел в центре абсолютно пустой сферы: в радиусе нескольких световых лет не было ничего, кроме нескольких одиноких атомов водорода. По небу протянулся рукав Ориона-Лебедя Млечного Пути; поверх него располагались метки с расстояниями, параметрами и координатами местных достопримечательностей.
— Проверка состояния.
Я перевел взгляд на экран: вызов от Дедала. Он, как всегда, прибыл точно в срок. Ну а почему бы и нет? Я закрывал глаза на его заскоки, а он не смеялся над моим планетарием.
Вернувшись в библиотеку, я, прежде чем ответить, открыл страницу с расчетами.
— Все в норме.
— Твое собственное время чуть ниже нормы, — сказал Дедал.
Я взглянул на дисплей.
— Я слегка тебя опережал, и мне пришлось чуть-чуть уменьшить ускорение.
— Икар, я бы предпочел, чтобы ты вместо этого увеличил свою кривую. Мы должны быть синхронизированы.
— Неважно, у нас куча времени для того, чтобы подстроиться.
— Кстати о времени… как там твои подсчеты?
— Так себе. Пока не могу найти окончательный ответ. Правда, это еще никому не удавалось.
— Что верно, то верно, — усмехнулся Дедал. — Но сумел ли ты определить минимальное безопасное значение собственного времени?
— Конечно. Но, по-моему, это перебор.
— Вот и прекрасно.
Я слышал по голосу, что он ухмыляется.
— Дедал, я тоже не против перебора — как и все Бобы. И для этого у нас есть собственное время — или будет, как только мы прибудем на место, что по нашим часам наступит довольно быстро. — Я улыбнулся. — Похоже, мы попадем в Книгу рекордов Вселенной Боба. Самое высокое значение собственного времени у корабля «Парадиз».
— Угу. Думаешь отправиться к центру галактики?
Я рассмеялся.
— Знаешь, как только мы закончим…
— Если предположить, что у нас все получится.
— Ну да, ну да. Знаешь, а это не самая плохая идея.
Возникла пауза.
— Знаешь, Икар, я хотел посмеяться над тобой, но чем больше я об этом думаю… Нет, серьезно, что нас тут держит?
— Малыш, мы —
В моей ВР появился Дедал с кружкой кофе в руках.
— Ну или создать его. Даже Марио не улетел далеко, так что вряд ли прямо сейчас кто-то соответствует этому названию.
Я создал для Дедала плетеный стул — его любимый — и сделал кофе для себя.
— Тебе кажется, что в группе мы действуем слишком робко?
— Нет, но мы становимся рабами наших привычек и не хотим покидать зону комфорта.
Я медленно кивнул и ухмыльнулся.
— То есть ты за.
— А почему бы и нет, черт побери?
Я отсалютовал ему чашкой.
— За звезду А в созвездии Стрельца. Пусть она не сожжет нас дотла.
— Сначала нужно доставить груз, — сказал Дедал и взмахнул рукой, обводя все вокруг себя.
Мне невероятно повезло: я уже собирался стартовать, как вдруг пришла новость о том, что мы получили контроль над 82 Эридана, и колонисты решили сменить курс. Голосование превратилось практически в формальность; скорее всего, это было наиболее единодушное решение за всю историю человечества — хоть до войны, хоть после.
И теперь, двадцать пять лет спустя, мы прибыли на место. Три корабля-колонии — два с острова Ванкувер и один из Японии. Первые люди, которые поселятся в этой системе.
Две планеты оказались пригодными для жизни. Та из них, которая находилась ближе к звезде, напоминала Венеру из старых фантастических романов — густые непроходимые джунгли, тяжелые облака, туман и большие голодные животные. Вторая планета была более холодной, и на ней преобладали степи. Но, кроме того, сила тяжести на ней была на семь процентов больше, чем на Земле. Второе поколение колонистов адаптируется. А у первого всю жизнь будут болеть ноги.
Более крупный спутник «внешней» планеты тоже пригоден для жизни, но нам придется всерьез заняться его атмосферой. К счастью, благодаря многолетним исследованиям и, если честно, дуракавалянию на Рагнареке Билл уже нашел решение, так что через пятьдесят лет у нас уже будет такая же атмосфера, как на Земле.
Я проверил точки L4 для каждой планеты, разыскивая запасы материалов, которые должен был подготовить для нас Верн. И точно — пара миллионов тонн различных элементов с прикрепленными к ним радиомаяками. Все готово, можно начинать производство. Круто.
Ну что ж, пора выходить на связь. Я отправил сигнал кораблям-колониям, затем пригласил их в мою ВР. Ко мне зашли Айзек, Джек и Оуэн. У этой группы не было какой-то особой темы или стиля для ВР, и все трое облачились в обычные джинсы и футболки. Изначальный Боб всегда одевался консервативно, поэтому я удивился, увидев один и тот же вариант костюма на трех Бобах одновременно. Кто-то должен провести исследование и выяснить, есть ли последовательности у вариаций клонов.
— Привет, Мэк, — сказал Айзек. — Как оно?
— Добро, которое оставил нам Верн, все еще здесь. Медейрушей в системе, похоже, нет, и это, разумеется, приятный бонус.
Я расположил в воздухе голограммы и таблицы с данными о трех планетах, а затем повернулся к другим Бобам.
— Нам нужно выбрать имена для планет. Люди, похоже, не против названий, которые придумываем мы, но если дать им волю… в общем, решения по МК мы все еще ждем.
— Я думал, ее назвали «Лоскутное одеяло»? — ухмыльнулся Джек.
— Возможно, в народе ее так и окрестят. Но официальное название по-прежнему МК, и им и останется, пока они не выберут что-то другое.
Джек отмахнулся; этот вопрос его не интересовал.
— Я смотрю на картинки, и мне очень нравится предложение Оуэна назвать луну третьей планеты «Вальгалла», — сказал он. — Согласны?
Я обвел взглядом присутствующих. Все кивнули.
— Ладно, значит, будет Вальгалла, — сказал я. — Название хорошее. Так, а первая планета?
— «Асгард»?
— Тебе не кажется, что это самую малость банально? — спросил я, мрачно глядя на Джека.
Ничуть не смутившись, он пожал плечами.
— Мне нравятся тематические названия.
Все, кроме меня, похоже, были не против, поэтому я просто пожал плечами.
— Давайте сделаем его временным названием. А вторая планета?
— Тартар?
— Да, конечно — если ты хочешь, чтобы никто не захотел там поселиться.
Джек ухмыльнулся и снова пожал плечами.
— Если мы хотим придерживаться одной темы, то еще есть Муспельхейм.
— Это похоже на какой-то лишай, — вставил Айзек.
Мы рассмеялись.
— Ётунхейм?
Мы все посмотрели на Оуэна.
— «Страна великанов», — сказал я. — На самом деле это даже подходит.
— И соответствует теме! — воскликнул Джек.
— Ну ладно, тогда давайте проголосуем за эти три. Кто за? Против? — Я ухмыльнулся. — Принято. Похоже, тут у нас все в стиле скандинавской мифологии.
Я сел и взял банку колы.
— Так, с интересными делами разобрались. Но как мы будем заселять планеты?
— Разбудим по одному представителю из каждой группы, и пусть решают. — Айзек махнул рукой в сторону голограмм. — На Асгарде и Ётунхейме достаточно места, так что они могут даже выбрать одну и ту же планету.
— Хм… Первая планета покрыта джунглями, на второй большая сила тяжести, а на третьей невозможно дышать. Это будет интересно.
Кацу Ито — интеллектуал, окончивший Гарвард, стал лидером японского анклава, несмотря на все попытки уклониться от этого назначения. По крайней мере, так он мне сказал. В данный момент он сидел в общей зоне «Исхода-43», стискивая обеими руками кружку с кофе. Я заранее распечатал андроида по чертежам Говарда и теперь сидел за одним столом с Ито и ждал, когда он сосредоточится.
Он посмотрел на меня, с трудом фокусируя взгляд, и слегка покачал головой.
— Вы — не видеозапись, — сказал он. — Но выглядите так же, как и Райкер. Какого…
— Андроид, сэр, — улыбнулся я. — Научно-технический прогресс идет вперед. Я Мэк, репликант, которому поручено довести корабли-колонии до 82 Эридана.
Кристи Кэмпбелл, лидер анклава с острова Ванкувер, обеими руками держала кружку с ромашковым чаем. Я решил потратить секунду на замешательство: стазис-капсулы — не морозильники, и у людей не было причин страдать от холода или испытывать желание погреться. Но когда мы выгружали людей, почти все люди хотели прикоснуться к чему-то теплому. Странно.
Она взглянула на нас одним глазом; очевидно, ее состояние было несколько хуже, чем у Кацу.
— Господин Ито, я думаю, что мы прибыли на место и нам нужно принять какие-то решения.
— Верно, госпожа Кэмпбелл, — кивнул я. — Я подготовил краткую сводку, которую вы можете почитать, пока обнимаете свои согревающие напитки. Поговорим через час.
Еще раз кивнув им, я встал и ушел. Можно было просто отключиться прямо у них на глазах, но я не хотел тыкать им в лицо тем, что я — искусственное существо. Мне показалось, что это не лучшее решение с точки зрения политики.
Я вернулся через час и обнаружил, что два лидера ведут между собой оживленную дискуссию. Я сел рядом, и они посмотрели на меня.
— Вы приняли решение? — спросил я.
— Думаю, да, — ответила госпожа Кэмпбелл. — Канадский контингент поселится на Асгарде. Мы выберем то место, которое укажете вы. — Она кивнула господину Ито, давая ему право слова.
Напряженно улыбаясь, он заговорил.
— Мы заселим вторую планету и хотели бы, чтобы вы порекомендовали нам место ближе к северу, где экосистема не столь всеподавляющая. Однако название…
Я удивленно посмотрел на него.
— «Ётунхейм»? Словно кто-то чихнул. — Ито покачал головой. — Мы предпочитаем название «Такамага-хара».
Я быстро поискал ссылки в своих библиотеках и менее чем за пять миллисекунд нашел определение.
— Место, где живут ками. Милое название — и, возможно, подходящее. Однако люди из западных стран сократят его до «Такама». Это я так, к слову.
— Мы готовы пойти на этот риск, — ухмыльнулся Ито.
— Ладно, договорились. — Я улыбнулся в ответ. — Джек будет в ярости. Его тема накрылась медным тазом.
Джек заскочил в мою ВР, создал себе мягкое кресло и плюхнулся в него.
— А-а! Сраные нытики! Недовольные, неблагодарные человеки! Мы ненавидим их.
— Что на этот раз?
— Оказалось, что джунгли Такамы воняют — и притом так, что ты мечтаешь вернуться обратно на Землю. А на Асгарде слишком большая сила тяжести. Как будто никто про это не знал! Но, очевидно, во всем виноваты мы, словно мы плохо откалибровали прибор, регулирующий гравитацию. Солнце слишком яркое, облака слишком темные, жуки слишком жуковые, холмы слишком холмистые…
— Ты преувеличиваешь.
— Возможно. Самую малость. — Джек выпрямился и потер лицо руками. — Почему мы вообще этим занялись?
— Потому что мы — чудесные, заботливые люди?
— Говори за себя.
Я ухмыльнулся.
— На самом деле, Джек, это мне кое о чем напомнило. Декстер получил отличные результаты на Вулкане и Ромуле, стараясь сделать обитателей планет как можно более независимыми. Например, он дал им контроль над принтерами, позаботился о том, чтобы у них были свои грузовые корабли и так далее. Возможно, нам стоит с самого начала выбрать такой курс.
Джек пожал плечами.
— На самом деле это тебе решать. Мы трое улетим, как только закончим выгрузку колонистов. Жить с ними будешь ты.
— М-м… Ну ладно, будем продвигаться шаг за шагом.
Развеселить госпожу Кэмпбелл мне не удалось. Ладно, сделаем пометку на будущее: больше никаких шуток.
— Хорошо, госпожа Кэмпбелл. А что именно, по-вашему, я должен сделать с комарами?
— Это не комары, мистер Йоханссон, а летучие вампиры. Было бы неплохо, если бы они падали замертво, укусив человека, но, похоже, люди обладают биологической совместимостью с ними. Должен же быть какой-то способ контролировать?
«Купидоны» на Вулкане, «мерзости» на МК, а здесь — комары-супервампиры. Похоже, что у вселенной есть несколько тем, которые она любит использовать неоднократно. Чудесно.
— Вы понимаете, что мы повлияем на экосистему, уничтожив их?
— Если честно, то мне плевать. Лично меня укусили три раза, и из-за этого я теперь не могу спать. Искренне вам заявляю, что с радостью расплющила бы молотком каждого из этих… паразитов.
Я был вынужден признать, что комары не входят в список того, по чему сильно скучал.
— Ясно. Ладно, госпожа Кэмпбелл. Вероятно, я смогу адаптировать убийц «купидонов» под более мелкие цели.
Госпожа Кэмпбелл кивнула, смягчаясь.
— Полагаю, с гравитацией вы ничего сделать не сможете? — спросила она и еле заметно улыбнулась.
— Боюсь, что нет, — усмехнулся я. — Не верьте слухам: на самом деле регулятора гравитации не существует.
Она со вздохом кивнула.
— Господин Ито в красках описал мне запах Такамы, и поэтому я не могу всерьез советовать моим людям перебраться на новое место. Но когда Вальгалла станет доступна, уровень эмиграции сильно повысится.
— Угу. Сила тяжести, равная 0,8 от земной, сделает жизнь значительно более приятной. Но до этого момента еще лет пятьдесят. Возможно, ваши дети будут более довольны местными условиями.
Госпожа Кэмпбелл кивнула. Мы распрощались и разорвали связь.
Я заглянул в архивы и быстро нашел чертежи, по которым Говард создавал истребителей «купидонов». Их можно было переделать так, чтобы они годились для охоты на существ размером с осу. Я отправил чертежи в очередь заданий для принтеров, чувствуя что-то вроде облегчения. С одним делом разобрались.
— Они это сделали! Честное слово, они это сделали! — Винни двинулся на меня, размахивая телефоном, словно оружием. Винни не был особенно мощным, но почему-то выглядел неудержимым монстром, когда переходил в режим яростного марша.
— И этим ты хочешь сказать, что… — Кел оторвал взгляд от планшета; он работал над новой моделью рыболовецкой системы.
Мы — десять людей или около того — сидели или лежали на кольце из травы, которое образовалось по периметру летающего города Амхора. Большинство жителей — те, кто мог себе это позволить, — выполняли свою работу, сидя в шезлонгах или даже на одеялах. Система циркуляции воздуха была спроектирована так, чтобы поддерживать под куполом комфортную температуру весеннего дня. Кроме того, нас выручало то, что фибрекс, в отличие от обычного стекла, не задерживал ультрафиолетовые лучи.
Жизнь — ад, но мы пытались стойко переносить все невзгоды.
Винни рухнул на траву и бросил телефон на стоявший рядом столик.
— Совет объявил нас дезертирами и запретил все контакты с нами. Он конфискует все наше имущество, до которого может дотянуться, и выдал ордера на наш арест.
На самом деле это не стало для меня неожиданностью. Более того, по моим расчетам, к подобным действиям Совет должен был перейти на месяц раньше. Если бы члены Совета обладали хоть каплей ума, то прямо сейчас они бы пытались ликвидировать главную угрозу — меня. Я проверил потоки информации — и точно: меня отключили от всех каналов, которые были связаны с патрулированием, мониторингом, обороной и инфраструктурой.
Черт. Значит, теперь я не могу собирать информацию, необходимую для работы Совета, чинить его сломанную технику, управлять его процессами… плак-плак. Я ухмыльнулся, и Кел вопросительно посмотрел на меня.
— Кажется, меня только что выгнали с работы, — сказал я, пожимая плечами. — Значит, самому увольняться уже не нужно.
— Что будем делать? — спросил один из техников, занимавшихся планированием, — светловолосая женщина по имени Фрида.
— Ничего, — ответил я. — За последние пару месяцев я четко объяснил Совету, что мы, и особенно я, не собираемся наносить первый удар. Но если он попытается добиться своего с помощью насилия, то ему придется иметь дело со всеми Бобами. Вероятно, все ограничится юридическими маневрами и угрозами.
— И экономическими санкциями. Совет прекратил торговать с нами, разорвал все контакты, — сказал Кел, пожимая плечами.
— А от чего именно они нас отрезали, Кел? — Дену оперся на локоть и посмотрел на Кела. — У нас одна треть населения планеты, но мы производим половину пищевых калорий. Большинство технических специалистов переехали в города еще в первый месяц. Производство находится за пределами планеты, и пока у нас такой же доступ к нему, как и у них…
— Возможно, это уже не совсем так, — сказал я, и все повернулись ко мне. Я пожал плечами. — Только что я проверил все данные: похоже, Совету удалось взять под охрану склады материалов в точках Лагранжа.
Я попытался взмахом руки создать изображение и лишь затем вспомнил, что я не в ВР. Поэтому я отправил картинку на планшеты нашей группы.
— Видимо, именно поэтому они отреагировали так медленно — они потратили это время на то, чтобы занять нужные позиции. Мои беспилотники видят, как силы безопасности Совета захватывают склады. И, — добавил я, качая головой, — похоже, что они также контролируют автофабрики в точках Лагранжа.
— И Бобы допустят, чтобы Совету это сошло с рук? — спросил Кел, сурово глядя на меня.
Я усмехнулся.
— В этой системе Бобы состоят из меня одного, так что угроза не очень велика. Да, у меня есть противокорабельные снаряды, но они годятся только для полномасштабных боевых действий. У меня есть «бродяги», но мне бы не хотелось жертвовать ими в ходе партизанской войны. У меня есть принтеры, но на подготовку автофабрики уйдет время, и еще больше времени — на то, чтобы возобновить добычу сырья.
— То есть мы на мели?
— Насколько им известно — да, — ответил я. — Но они понимают, что мы быстро восстановим наши запасы ресурсов. Они должны поставить нас на колени, пока мы не собрались с силами.
— Каким образом?
Я пожал плечами.
— Лишить нас ресурсов — это они уже сделали. Отрезать нас от источников продовольствия; они ошибочно полагают, что это тоже достижимо. Кроме того, им нужно отрезать нас от космоса. Удивительно, что они еще не…
В этот момент сигнал, поступавший от моей «обманки», прервался.
— Вот гадство! Они это сделали.
Все посмотрели на меня. Я криво усмехнулся.
— Они только что меня взорвали!
Беспилотник пролетел сквозь верхние слои облаков в атмосфере Одина — никуда не торопясь, словно великое множество его предшественников не сгорело дотла, пытаясь достичь этой же точки. Один был чуть меньше Сатурна, но значительно более активным в метеорологическом отношении, поскольку находился ближе к звезде.
Поэтому адаптация беспилотника, оснащенного двигателем «ВСПЛЕСК», к атмосфере планеты стала довольно сложной задачей.
Пока беспилотник рассекал атмосферу, я внимательно следил за поступающими данными. Атмосфера не была особенно едкой, однако содержащиеся в ней вещества были довольно химически активными. Вариантов для экзотермических реакций тут хватало, и поэтому я надеялся найти тут то, что можно назвать жизнью.
Я понятия не имел, окупятся ли мои усилия, но работать тут было интересно. Вид с беспилотника оказался просто уникальным; через чистые участки атмосферы я мог заглянуть на сотни километров вниз — туда, где цветные массы органики превращались в огромные облака.
И вдруг я заметил ее — группу точек далеко вдали. Я направил на нее беспилотник, и когда расстояние сократилось до пары километров, я уже мог разглядеть цели — огромные кляксы с щупальцами.
Они, несомненно, были живыми существами, похожими на какой-то странный гибрид дирижабля, медузы и кальмара. Длиной они были около пятидесяти метров, и число щупалец у разных особей отличалось. Кляксы двигались, словно единая стая.
На появление беспилотника существа не отреагировали; возможно, он был слишком маленьким, и они решили, что он не опасен. Я облетел их десяток раз, и каждое существо следило за моей траекторией с помощью чего-то, похожего на глаз на стебельке.
Параметры беспилотника в конце концов ушли в красную зону, и мне пришлось повернуть его обратно — изучение машин, побывавших в атмосфере Одина, по-прежнему составляло большую часть моего проекта, и я не хотел терять экземпляр, которому удалось так далеко продвинуться. Пока он летел ко мне на орбиту, я снова и снова прокручивал видеозаписи.
Наконец я выключил файл и, улыбаясь, уставился в пустоту. Бриджет будет в восторге. Ни один биолог не упустит такую возможность.
— Но это невероятно! — Бриджет просмотрела видеозаписи, и ее глаза, похоже, выпучились навсегда. — Они совершенно точно живые. Они состоят из углерода? В них есть ДНК?
— Скорее всего. Кто знает? — ухмыльнулся я с экрана планшета Бриджет. Тратить время на активацию Мэнни мне не хотелось, и поэтому я просто ей позвонил.
— Господи, Говард! И у тебя целая вечность на то, чтобы их изучить…
— Ты тоже могла бы этим заняться, Бриджет.
— Говард… — Бриджет мрачно посмотрела на меня.
— Прости, Бридж. Да, знаю, я обещал. Случайно вырвалось.
Она наградила меня одной из своих фирменных термоядерных улыбок, а затем стала пересматривать видеоролики.
— Я бы с удовольствием на них взглянула.
— Твое желание исполнено. Сейчас подъеду.
Бриджет удивленно посмотрела на меня.
— Говард, ты почему-то очень хорошо к этому готов. Странно. Это какая-то подстава?
Я ухмыльнулся и подмигнул ей, прежде чем отключить связь.
Бриджет посмотрела на устройство, которое держала в руках, — легкий каркас, похожий на шлем, со встроенными датчиками, очками и наушниками. На кофейном столике перед ней лежала пара высокотехнологичных перчаток.
— И что будет, когда я надену эти штуки? — спросила она.
— До того как ВЕРА запретила видеоигры, это было лучшее игровое оборудование. Виртуальная реальность с полным погружением, или, по крайней мере, ее версия из двадцать первого века. Я напечатал их по чертежам, которые нашел в библиотеках.
— И что будет, когда я надену эти штуки? — повторила Бриджет.
— Ты сможешь зайти ко мне в гости — и как следует рассмотреть флору и фауну Одина.
Она кивнула, натянула перчатки и надела шлем.
И оказалась в моей ВР.
Я перевел Мэнни в режим ожидания и вернулся в ВР, после чего сел в шезлонг и стал с улыбкой наблюдать за тем, как Бриджет медленно осматривает окрестности. Аватар Бриджет я создал по изображениям, сделанным в то время, когда мы с ней познакомились, и я испытал почти физический шок, когда увидел ее рядом со мной — снова молодую.
Я подошел к ней.
— Возможности интерфейса, конечно, очень ограничены. Ты не в состоянии в полной мере взаимодействовать со средой, но можешь брать в руки объекты или почувствовать прикосновение… — Я взял ее за руку. — Кроме того, с помощью того же интерфейса ты можешь двигаться.
— Ясно. Ну давай, покажи мне.
Я включил видеоролики и открыл файлы с данными о природе Одина. Ахнув, Бриджет уставилась на изображения, а затем подошла к ним и начала листать файлы. Я ощутил гордость за наш интерфейс — он оказался интуитивно понятным. Правда, Бобы улучшали его уже почти сто лет.
— Я составил каталог существ, — сказал я. — Тут невероятно разнообразная экосистема. В ней есть эквиваленты растений, которые создают органику из солнечного света и минералов, а также животные — как травоядные, так и хищные.
Улыбнувшись, Бриджет продолжила изучать файлы, что-то бормоча себе под нос — специалист погрузился в свою стихию.
Я сел и принялся смотреть, как она работает, но светлая радость во мне боролась с каким-то смутным чувством вины. Дело было не в природе Одина — файлы я мог бы отправить ей по почте. Да, я обещал Бриджет, что не буду приставать к ней насчет репликации, но, с другой стороны, заниматься крючкотворством я умею не хуже любого адвоката. Говорить я ничего не мог, но невербальные методы убеждения никто не запрещал.
В конце концов Бриджет заметила свои руки. Она внимательно их осмотрела, а затем поднесла к глазам прядь своих волос.
— Говард, серьезно? Это грязный трюк, — обиженным тоном сказала она.
— Нет, тут все по-честному. Здесь мне всегда тридцать один, а тебя я вижу — и всегда буду видеть — вот так. Никакого жульничества.
— Ты злой, злой человек. И адвокат, — неодобрительно сказала Бриджет, однако невольно улыбнулась.
— Ты повторяешься…
Бриджет рассмеялась.
— А пляж в тропиках — это просто случайность, совпадение? — спросила она, обводя руками ВР.
— Слушай, у меня должно быть хоть что-то. Ты бы видела ВР Марвина. Вот человек, у которого слишком много свободного времени.
Бриджет посмотрела на меня, и на ее лице появилось выражение, определить которое я не мог. Удивление? Тоска? Страсть? По крайней мере, обиды во взгляде уже не было.
— У тебя неплохой мир, Говард. Но, когда я вернусь в другой, там у меня все равно будут седые волосы. — Она махнула в сторону видеороликов. — Все эти видео можно было показать на моих настенных мониторах. Я понимаю, что ты пытаешься доказать, но вот это — не то, что я хочу.
Она подняла руку к голове и исчезла из ВР.
Я быстро активировал Мэнни и «проснулся» в гостиной Бриджет, стоя по стойке «вольно». Бриджет уже снимала перчатки.
Не успел я попросить прощения, как она обняла меня и положила голову на мое плечо. Я тоже обнял ее, и все остальное стало уже неважно.
Другие только что закончили «снимать урожай» на родной планете павов; я несколько лет наблюдал за их действиями и так и не пришел в себя от эмоционального потрясения. Решив, что мне нужен отдых, я навестил Мэка в системе 82 Эридана.
Сидя в шезлонге, я дул на горячий кофе. Оказалось, что Мэку нравился ритуал, в ходе которого кофе надо было остудить. Я бы мог сразу отрегулировать температуру, но это было бы грубо.
Мэк глотнул кофе и продолжил свой рассказ.
— Дела идут неплохо. Канадская колония на Асгарде чувствует себя отлично — ну то есть жизнь там стала гораздо лучше с тех пор, как мы начали бороться с комарами-вампирами.
— С турбо-комарами-супервампирами, — поправил я.
— С турбо-комарами-супервампирами-мутантами, — усмехнулся Мэк. — Увидев их, Изначальный Боб убежал бы оттуда, крича от ужаса. Помнишь, как наша кожа реагировала даже на крошечные укусы комаров?
— Ага. Тонкая скандинавская кожа, — ухмыльнулся я. — Теперь ты понимаешь, почему я не попросил прислать фотки.
Мэк кивнул.
— В общем, убийцы комаров стали одним из самых популярных видов техники в Нью-Ванкувере. Если мне нужно поменять расписание принтеров, я просто говорю «убийцы комаров» и мгновенно получаю разрешение.
— И кстати о неудобствах. Как японская колония справляется со своей уникальной проблемой?
— Ты тщательно пытаешься не упоминать о слоне в комнате? — рассмеялся Мэк. — Об очень вонючем слоне? — Он задвигал бровями. — А может, только о том, что осталось после слона?
— Да, об этом, — усмехнулся я. — Нет, серьезно. Неужели они не могут привыкнуть к запаху?
— Билл, это сезонная проблема, и на нее влияет и ветер, и погода. Оказалось, что источник запаха — растение, которым заросли все местные болота. Этакая версия скунсовой капусты, только гораздо более ядреная.
— И что они собираются делать?
— Кто-то предложил сбросить ядерную бомбу, — невозмутимо ответил Мэк.
— Правда, что ли?
— Не думаю, что это было серьезное предложение, но его действительно обсуждали. Один раз я сгонял туда на своем андроиде — чтобы, образно говоря, увидеть все своими глазами. И я тебе так скажу: все очень плохо. После этой поездки я отключил обоняние.
— А существуют ли реалистичные сценарии?
Он пожал плечами.
— Можно осушить болота, как-нибудь истребить растения, вывести менее вонючий их вариант, который вытеснит дикую версию… или сбросить ядерную бомбу.
Я покачал головой.
— Не лезь в это дело. Просто… не лезь.
— Я не против, — ухмыльнулся Мэк. — К тому же я слишком занят строительством заводов в космосе. Да, Верн собрал в точках Лагранжа много сырья, но у меня тут две колонии, а еще нужна техника для терраформирования Вальгаллы… — Он пожал плечами. — Материалы я расходую с огромной скоростью. Мои беспилотники и «бродяги» рыщут по системе, ищут новые…
Я вдруг обнаружил себя снова в своей ВР.
— Гуппи, что произошло?
[Интерфейс с другим кораблем был внезапно нарушен. «Рукопожатия» перед выключением не произошло.]
Я попытался отправить сигнал Мэку, но ответа не получил.
— Гуппи, испробуй все варианты. Постарайся установить любой вид связи с Мэком или любым другим объектом в его окрестностях.
[Слушаюсь.]
Я подождал несколько невыносимо долгих миллисекунд. Что могло так вырубить Мэка? Или это просто проблема со связью?
[С помощью УППС установлен канал с несколькими «бродягами» на борту корабля. Корабль сильно поврежден, репликант отключен.]
— Что? Дай мне связь с одним из них.
Гуппи протянул мне связь, и я вошел в «бродягу».
Увиденное меня потрясло: передо мной находилась огромная брешь в борту корабля Мэка. Осколки металла и части оборудования разлетались в разные стороны и отскакивали от стен и других объектов.
Я немедленно подумал о Других. Может, они отправили сюда экспедицию, чтобы узнать о нас побольше? Нет, это не логично. Про 82 Эридана они не знают.
Затем я заметил движение на фоне звезд. Я проанализировал несколько кадров из видеозаписи, сделанной «бродягой», и сумел выделить из них силуэт.
Медейруш.
Должно быть, этот гад незаметно подплыл поближе к Мэку и всадил в него ракету.
Но разбираться с яростью было некогда. Я ненадолго покинул «бродягу», разогнал себя до максимальной частоты и обдумал ситуацию.
Две миллисекунды спустя я вернулся в обычное время и отправил Бобам сообщение с высоким приоритетом.
— Гуппи, осмотри все и составь список. Мне нужен отчет о состоянии корабля Мэка.
[Слушаюсь.]
Не дожидаясь ответа, я вернулся в «бродягу». Планов Медейруша я не знал, но представлял себе, какие возможности у него есть. Все его действия надо предотвратить.
Ко мне поступили сообщения от Бобов, которые подключились к «бродягам» на борту корабля или у автофабрик. Я начал раздавать приказы.
Я снова сфокусировал внимание на бразильском судне, которое медленно подбиралось к кораблю Мэка. В этот момент Медейруш просканировал нас с помощью суддара. Я, как и все «бродяги» на борту», замер: незачем показывать ему, какая техника еще действует. Сканирование продлилось менее секунды, после чего бразилец пополз дальше. Самый безопасный вариант для него — взорвать нас, так что он либо экономит ракеты, либо хочет как можно меньше повредить «Парадиз».
Пришло сообщение от Тора.
Изображение, приложенное к тексту, развеивало все сомнения: куб Мэка оказался за пределами зоны разрушения. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что мы не потеряли Боба. Плохо, потому что Медейруш, вероятно, пытается захватить именно его. Куб можно разместить на стойке и либо заразить его чем-то, как Гомера, либо даже пытать.
«Принято», — немедленно ответил Тор.
— Кто занимается реактором? — спросил я.
— Реактор спекся, — ответил Оливер. — Самоуничтожиться он не сможет.
Черт. Значит, легкий способ недоступен. Также это означает, что мы работаем на аккумуляторах. Рано или поздно передатчик УППСа отключится, и мы потеряем связь с системой 82 Эридана.
Времени на размышления у меня не было.
— Так, парни. Разобрать технику, ликвидировать все. Оливер, можешь забрать УППС и пару аккумуляторов?
— Будет сделано.
Мое внимание привлекли действия бразильца: он открыл двери грузового отсека, и несколько «бродяг» прыгнули в направлении корабля Мэка.
Я отправил сообщение всем.
Через несколько секунд у бреши в корпусе собралось полдесятка наших «бродяг».
Врагов было вдвое больше, так что никаких иллюзий насчет исхода боя я не питал. В данной ситуации у нас нет никаких преимуществ, и в лучшем случае мы задержим их, давая возможность нашим саботажникам довести работу до конца.
Вражеские «бродяги» бросились в атаку — в лоб, без уловок. А почему бы и нет? Использование численного преимущества — это тоже стратегия.
Бой длился почти две минуты: «бродяги» — прочные устройства и могут действовать даже в том случае, если оторвать им половину ног. Любимым оружием обеих сторон были плазменные резаки, и поэтому бой напоминал — и нет, я не шучу — драку на мечах из старых фильмов Эррола Флинна, если заменить актеров в трико огромными пауками. «Бродяги» парировали удары и проводили контратаки, и время от времени по грузовому отсеку проплывала очередная отрубленная конечность.
Но в конце концов они нас вынесли. Последний «бродяга», которым управлял Жак, сражался упорно, перекрывая боковой коридор так, чтобы никто не мог его обойти. Но два противника атаковали его одновременно и отрубили конечность, в которой он держал резак, и на этом все закончилось. Через несколько секунд он превратился в кучу металлолома.
— Мэк уже далеко. С ним два «бродяги», — ответил Тор. — Если нужно, порежем его на куски.
— Оставшаяся на борту техника превратилась в щепки, — добавил кто-то.
— Кроме передатчика, — сказал Оливер. — Но если станет ясно, что его могут захватить, я уничтожу и его.
Я немного подумал.
— Парни, давайте постараемся нанести как можно больше урона этому гаду. Пусть забирает себе остов, а мы нападем на его собственный корабль.
Бобы одобрили мое решение, и с помощью чужой камеры я стал наблюдать за тем, как пять оставшихся у нас «бродяг» помчались на бразильца.
К сожалению, Медейруш был к этому готов: пятеро «бродяг» выскочили из его трюма и пошли на перехват. Началась еще одна битва с применением резаков — на этот раз в режиме свободного падения. У «бродяг» были небольшие сопла для маневрирования, но запаса сжатого воздуха надолго не хватит. Поэтому наши «бродяги» старались как можно быстрее закрепиться на металлической поверхности, а противники пытались блокировать их или отбросить в сторону.
К нашему удивлению, меньше чем через минуту мы обнаружили, что победа в бою досталась нам. Да, уцелели всего два «бродяги», и один из них еле держался, но этого было достаточно.
Медейруш, очевидно, тоже так думал; его корабль быстро дал задний ход и умчался прочь, прежде чем мы успели опуститься на его корпус. Я прекрасно понимал, что будет дальше, и через несколько секунд мои подозрения подтвердились: вдали появилась ракета.
— Парни, это конец.
Ракета прилетела, и я снова оказался в своей ВР.
— Гуппи, что там у нас?
[Матрица репликанта движется по баллистической траектории в сопровождении двух «бродяг». Четыре беспилотника с передатчиками УППС занимаются автофабриками. Один летит, чтобы забрать матрицу. Им управляет HIC71683—8. Еще восемь групп находятся во внешней части системы и движутся с максимальным ускорением. Они прибудут через несколько дней.]
Я невольно улыбнулся. Гуппи почему-то отказывался называть Бобов по именам — либо по номерам, либо никак. Я постоянно обещал себе заняться данной проблемой, но знал, что никогда это не сделаю.
Этот репликант — Айзек — один из первых клонов Барта; он был старше даже Оливера. Он подключился к одному из «бродяг», сопровождавших матрицу Мэка, и сам вместе с еще двумя «бродягами» мчался им навстречу.
Я зашел в ВР общего сбора и настроил параметры паба. В нем тут же появились пять изображений и еще десяток Бобов.
Я проанализировал метаданные.
— Спасибо, что так быстро ответили, парни. Итак, вот что нам известно: бразильский корабль, похоже, сумел пробраться в 82 Эридана и вырубить Мэка. К сожалению, Мэк был единственным Бобом в системе.
— Как думаешь, откуда взялся бразилец? — спросил Оливер.
Я покачал головой.
— Мне не удалось как следует рассмотреть…
— А мне удалось, — вставил Локи. — Я был в той группе, которая вела бой в космосе, и смог разглядеть корабль. Он из системы альфы Центавра. Он точно принадлежит к другой серии, чем Медейруши, которых мы уничтожили в 82 Эридана.
— Вот это интересно, — сказал я и задумчиво потер подбородок. — Келвин или Гоку здесь? — Я посмотрел по сторонам, но напрасно. — Видимо, нет. Они почти уверены, что Медейруш, которого они выгнали из альфы Центавра, не был достроен.
— На него не успели загрузить технику для автофабрики, — добавил Оливер.
— Точно. Поэтому его стратегия довольно очевидна: уничтожить местного Боба и захватить автофабрики. — Я немного подумал. — Мы можем их защитить?
— Исключено. — Локи пожал плечами. — Четыре… то есть сейчас три беспилотника, несколько «бродяг» и горнодобывающая техника? Тут не с чем работать. Мэк занимался только развитием колонии и даже не начал создавать своих клонов.
— Их нужно уничтожить? — спросил Айзек.
— По-моему, не стоит, ведь тогда колонии останутся ни с чем до прибытия нового Боба. А кто у нас ближе всего к ним? — Я задумчиво уставился в потолок. — Хэнк в
— У бразильца слишком много времени на то, чтобы натворить разных гадостей.
— Но что он будет делать? — спросил Локи, разводя руками. — Свои копии он делать не может. Делать машины, которые будут забрасывать камнями колонии, — тоже, он не в состоянии производить оружие…
— Мне не хочется это выяснять, — ответил я. — Может, у него принтер в грузовом отсеке. Может, он захватит один из наших. Может, у него этого добра навалом, и он просто хотел избавиться от Мэка, а насчет всего остального я ошибся.
— Вот это интересный вопрос, — заметил Айзек. — Ракете, которая вывела из строя корабль Мэка, было очень далеко до военных стандартов, иначе от корабля вообще бы ничего не осталось. Мне кажется, что у Медейруша есть — или был — какой-то завод, который производил самодельную взрывчатку.
Я кивнул.
— Мы считаем, что он — не инженер, но, возможно, Бразилия загрузила в его базы информацию о военном деле, и, изучив ее, он понял, как создать взрывчатку. Возможно, он создал что-то вроде наших снарядов, но с боеголовкой в передней части. Им и не нужно обладать огромной эффективностью.
— То есть мы не знаем, сколько у него на борту ракет. — Айзек потер подбородок. — Но для того, чтобы пополнить боезапас, ему придется вернуться к своему заводу. Если мы исходим из того, что он находится в системе.
— У меня такое чувство, что нет. Келвин и Гоку зачистили альфу Центавра в 2163 году, то есть шестьдесят лет назад. До 82 Эридана всего девятнадцать световых лет, так где Медейруш был все это время — прятался в системе?
— Нет, — ответил Локи. — 82 Эридана мы захватили в 2195-м. К тому моменту он уже должен был прилететь туда, и мы очень тщательно просканировали систему.
Вздохнув, я потер лоб.
— Ну ладно, значит, он, скорее всего, просидел лет двадцать в другой системе и создал какие-то производственные мощности — вероятно, не очень большие, иначе у него были бы настоящие ракеты. Он взял оружие на борт и отправился сюда — вероятно, он знал, что Бразилия планировала обосноваться в этой системе.
— Картинка все равно не складывается, Билл.
— Согласен, Айзек. Но данные, которые у нас есть, не позволяют сделать однозначный вывод, и мы, пожалуй, уже слишком углубились в область предположений. — Я оглядел собравшихся. — Кто управляет «бродягами», которые летят с Мэком?
— Ну прямо сейчас — никто, — ответил Оливер. — Как только Медейруш взорвал корабль Мэка, мы потеряли с ними связь. Если какие-то «бродяги» выжили, они будут действовать автономно, выполняя последний приказ, полученный от нас.
— Мы можем подключиться к «бродягам» с помощью УППСов беспилотников? — спросил Локи.
— Конечно, — ответил Уилл. — Мы уже много лет делаем так в Солнечной системе, когда нужно заняться чем-то на периферии. Создавать отдельную станцию для связи с ними слишком сложно.
Я ухмыльнулся Уиллу.
— Как хорошо, что ты здесь. Давно следишь за разговором?
Уилл был с нами не с самого начала, и поэтому я знал, что он опоздал.
Уилл кивнул.
— Я просмотрел запись сессии, так что уже в курсе дела, — ответил он и повернулся к Локи. — Программа простая, я тебе ее скину.
Локи кивнул.
— Итак, в нашем распоряжении четыре беспилотника, а это значит, что в системе у нас четыре точки контроля. Правда, контролировать особо нечего. Технике, которая находится на периферии системы, понадобится много времени на то, чтобы вернуться, и я не уверен, что ее вообще стоит возвращать, пока у нас нет плана действий.
— Парни, — вклинился Оливер. — По моим расчетам, Медейруш доберется до ближайшей фабрики не более чем через три часа. Может, сначала займемся принтерами?
Все смолкли, и я кивнул.
— Так. Отдели принтеры от печатающих головок. Отправь каждый по отдельной траектории, чтобы рано или поздно они оказались в одной из колоний. Никаких маяков; нам придется искать их по точному расчету траектории, так что тщательно запиши параметры орбиты.
Я посмотрел на других Бобов.
— Хоть какая-нибудь взрывчатка у нас есть?
— Нам не нравятся взрывающиеся штуки, — ответил Оливер.
— Ну да. И вот к чему это привело.
Уилл махнул рукой, призывая нас не отвлекаться.
— Еще что-нибудь мы сделать можем?
Я немного подумал.
— Мы должны известить колонии. Кроме того, можно запросить у них список автоматизированной техники. Возможно, у них есть взрывчатка и даже небольшие принтеры. Кроме того, кто-то должен прочесать блог Мэка и извлечь всю инфу, которая может нам пригодиться. Начнем с этого, а затем соберемся снова и выясним, что нам удалось найти.
Бобы кивнули и начали покидать ВР, чтобы заняться своими задачами.
Я потер лоб. Мало нам Других, так теперь еще и это.
Потрясающе.
Мы с Нилом медленно двигались между дрейфующих корпусов, сбросив мощность двигателей ВСПЛЕСК до минимума. Над нами нависали два огромных грузовых корабля Других. Каждый из них был десять километров в длину и километр в диаметре; они казались более похожими на астероиды, чем на объекты, созданные разумными существами.
У них были даже свои поля из обломков. Кораблям, судя по всему, здорово досталось; вокруг них по замысловатым орбитам лениво летали их куски. Это зрелище пугало; мы словно оказались на подводном кладбище.
Я отправил сообщение Нилу.
— Ничего не вижу, а ты?
— Тоже. Температуры в районе теплового равновесия. Эти штуки дрейфуют уже очень давно.
— Вот как?
— Мы целились в критически важные системы и, кажется, повредили их реакторы, а ты знаешь, к чему это приводит.
— Ага. Бабах.
Мы разделились, и каждый облетел вокруг кораблей в одиночку. Никаких сюрпризов. По молчаливому соглашению мы использовали беспилотники, которые несли на своем борту группы «бродяг». Беспилотникам было поручено сканировать корабли с близкого расстояния, а «бродяги» должны были высадиться и поискать что-нибудь интересное внутри.
Проникнуть внутрь оказалось несложно: один из корпусов разорвало почти надвое. Две половины были скорее разъединены, чем соединены — только в невесомости столь крошечная металлическая лента могла удерживать вместе такие массивные сегменты.
Второй корпус пострадал значительно меньше: дыру, через которую мог бы пролететь линкор, на корабле такого размера можно было считать крошечным проколом. Но дело не в размере урона, а в его качестве — похоже, мы повредили что-то критически важное.
Корабли дрейфовали уже десять лет, и поэтому мы не очень рассчитывали обнаружить на них какую-либо активность, однако предыдущие встречи с Другими, а также великое множество фильмов класса «Б» научили нас осторожности.
Разумеется, возможность изучить грузовой корабль Других изнутри была слишком заманчивой. Мы потратили несколько часов в режиме реального времени, планируя все варианты развития событий. Затем, оставив пару беспилотников в качестве часовых, мы вошли в грузовой корабль через пробоину в борту.
Ситуация сразу же осложнилась: оказалось, что корабль — не просто большая пещера. Мы попали в большой грузовой отсек, или трюм, похожий на пирог. На этом наша вылазка могла бы закончиться, если бы снаряд, который вывел корабль из строя, не проник в его глубины, при этом уничтожив кучу оборудования, оказавшегося на пути.
Выбравшись из грузового отсека с противоположной стороны, мы оказались в чем-то похожем на центральный коридор диаметром в сто метров. Коридор тянулся от одного конца корабля до другого. Теперь нам стало ясно, почему в торцах грузовых кораблей были большие бронированные двери.
— Он отлично сохранился, — сказал Нил почти шепотом. — Как думаешь, он еще на что-то годится?
— Нил, ты же видел, в каком состоянии оборудование. — Я заметил, что тоже говорю шепотом, но ничего не мог с собой поделать. У меня возникло такое чувство, словно мы осматриваем замок, в котором водятся призраки. — Не знаю, что именно мы уничтожили, но, видимо, это было что-то крайне важное.
— Могу я получить это заявление в письменном виде?
— Конечно, не вопрос. Наклонись, а я сейчас достану фломастер.
— Ха-ха-ха. Если нас съедят «муравьи», ты будешь выглядеть довольно глупо.
— Именно поэтому мы договорились не сканировать корабли с помощью суддара. Ты же следил за разговором, верно?
Нил фыркнул, но прямого ответа не дал.
— Я отправлюсь вон туда, к тому концу, где мощное кольцо.
— Не вопрос. Будь осторожен.
Мы поплыли в противоположных направлениях, изучая окрестности только с помощью оптики.
На то, чтобы добраться до конца корабля, потребовалось менее суток. Нил вышел на связь.
— Слушай, Хершел…
— М-м?
— Передо мной какая-то огромная штуковина, похожая на реактор.
— Погоди. Ты хочешь сказать, что он целый? Но как ты оказался в одном из отсеков?
— Он был открыт. Я зашел. Можешь подать на меня в суд.
Я вздохнул. На его месте я бы поступил точно так же.
— Но если это реактор, то что вышло из строя в результате атаки?
— Возможно, выстрел случайно прошел через ИИ. Но это точно реактор. Его как бы выдают размеры кабелей.
— То есть термоядерная реакция тихо и мирно прекратилась?
На мгновение воцарилась тишина.
— В этом все дело, — ответил Нил. — По-моему, это не термоядерный реактор.
Внезапно я понял, что мы проводим не просто операцию по сбору материалов.
— Следы «муравьев» видишь?
Нил ответил отрицательно. Я еще раз проверил свои рассуждения и сказал:
— Так, откладывать это больше нельзя. Нужно выяснить, ждут ли нас проблемы или нет, так что давай выводить нашу технику за пределы корпусов. Проведем сканирование суддаром на малой мощности и посмотрим, активируются ли «муравьи». Если убедимся, что все чисто, тогда сделаем пару хороших снимков этого таинственного оборудования и попробуем что-нибудь понять.
— Ясно.
Все внешние признаки указывали на то, что Нил выводит свою технику. Я приказал своим машинам сделать то же самое.
В течение часа мы получили сканы — но никаких ответов.
Нил заглянул ко мне, чтобы вместе со мной изучить результаты. Я указал на голограмму, которая медленно вращалась в воздухе.
— Ну что ж… Оказывается, ты прав: эта штука действительно основана не на синтезе ядер. Но этот комплекс точно предназначен для производства энергии. — Я посмотрел на Нила и усмехнулся. — Возможно, мы нашли новые технологии!
— Круто, — ответил Нил. — Пожалуй, стоит вызвать на связь Билла.
— Ты шутишь? Просто отдать находку, чтобы вся слава досталась кому-нибудь другому? Ни за что, черт побери!
— О господи, Херш, у меня опять такое чувство, что это плохая идея.
— Опять? Но ведь обычно источник плохих идей — это ты сам.
— Я? С каких пор?
Я ухмыльнулся, но промолчал. Традиционный обмен колкостями, как всегда, повысил нам настроение. Но это не значило, что Нил ошибается. Я надеялся, что сейчас не делаю первые шаги к тому, чтобы отправиться на тот свет.
Этого звонка я с ужасом ждал уже несколько десятилетий. Из окна видеосвязи на меня смотрел доктор Онаги. Судя по фону, он звонил из больницы.
— Говард, все произошло внезапно; она потеряла сознание и упала. Мы доставили ее в больницу, но наши усилия оказались недостаточными.
Я почувствовал, что у меня защипало в глазах, но безжалостно подавил в себе рыдания.
— Спасибо за звонок, доктор Онаги, но я не очень понимаю, почему на связь со мной вышли вы, а не ее дети.
Ну то есть, возможно, это бы сделал Хауи. Рози вряд ли захотела бы со мной общаться.
Доктор Онаги на миг отвел взгляд.
— Э-э, ну… Скорее всего, они бы уже позвонили. Но в соответствии с инструкциями миссис Бродер мы сразу после вскрытия поместили ее тело в стазис. Ее дети пришли в ярость и, насколько мне известно, обратились за консультацией к юристам. У меня создалось впечатление, что это из-за вас. Возможно, они вообще не станут с вами разговаривать.
Я потрясенно уставился на него: Бриджет ни разу не намекнула мне на то, что передумала. Поблагодарив доктора Онаги, я закончил звонок и немедленно вышел на связь с мисс Беннинг.
— Добрый день, мистер Йоханссон. Мне только что сообщили про миссис Бродер. Соболезную вам.
— Миссис Бродер поместили в стазис, и доктор Онаги утверждает, что это сделано в соответствии с ее распоряжениями. Что-то произошло?
— Несколько месяцев назад она изменила свое завещание. В иной ситуации я не имела бы права обсуждать этот вопрос с вами, но она поручила мне ввести вас в курс дела. — Мисс Беннинг потянулась за чем-то лежащим за пределами экрана. — Кроме того, по данным «Электронной юрколлегии», ее дети только что обратились в суд, чтобы заставить больницу извлечь ее тело из стазиса. Это не стало для нас неожиданностью, и мы уже подали встречные иски. Судебное заседание состоится очень скоро, и вам стоит выделить время, чтобы присутствовать на нем. Если что-то изменится, я вам сообщу.
Мы еще немного поговорили, а затем она отключилась. Я откинулся в шезлонге и уставился в пустоту. Бриджет умерла. Я должен был превратиться в никчемную лужу на полу — и, возможно, скоро превращусь, — но неожиданная новость о том, что Бриджет передумала насчет репликации, ошеломила меня.
Ну ладно, раз я еще в форме, то с тем же успехом могу сделать что-нибудь полезное. Используя данные, которые получили мы с Райкером, я создал технику для сканирования. Пора ее осмотреть.
Судебное заседание проходило в относительно неформальной обстановке — в кабинете судьи, а не в зале суда. Хауи, Рози и Лиэнн сидели у одной стены, мисс Беннинг и я — у другой. Доктор Онаги, представлявший больницу, занял более нейтральную позицию в центре.
Судья Ульрих Кац молча изучил лежавшие перед ним документы, а затем поднял взгляд на нас.
— Проблемы с последней волей покойных всегда сложно разбирать, особенно когда пережившие их близкие люди…
— Он не близкий человек! — вставила Рози.
Судья молча уставился на нее, а Лиэнн накрыла ее ладонь своей.
Когда порядок был восстановлен, судья продолжил:
— …когда пережившие их близкие люди расходятся во мнениях относительно частностей. Но суд не может строить догадки о решении до начала судебного процесса. Извлечь покойницу из стазиса сейчас — значит фактически вынести решение в пользу истца, вне зависимости от исхода процесса; вместе с тем, если она останется в стазисе, то в случае необходимости ее можно будет оттуда извлечь. Верно и обратное; отменить сканирование невозможно. Поэтому я не разрешу извлечь тело немедленно. Доктор Онаги, вы будете поддерживать тело в его нынешнем состоянии, и вы не допустите, чтобы над ним производили какие-либо операции, кроме как по распоряжению этого суда.
Судья не стукнул молотком, хотя я отчасти этого ожидал. Разумеется, мои представления устарели на сто лет — и в основном были почерпнуты на другой планете, и притом из телесериалов.
Я встал и посмотрел на детей Бриджет. Девушки застыли, стараясь не смотреть в мою сторону. Хауи, сын Бриджет, бросил на меня взгляд и еле заметно покачал головой. Я понял намек.
Мы позволили им выйти первыми, а затем последовали за ними. Я вопросительно посмотрел на мисс Беннинг. Она открыла рот и улыбнулась.
— Мистер Йоханссон, я уже давно знаю, что вы находитесь внутри искусственного тела. Ведь, в конце концов, этот факт не только связан с этим делом, но и дал повод для множества слухов. Особенно о природе… э-э… ваших отношений с миссис Бродер. — Мисс Беннинг слегка покраснела. — Но я только что поняла, что разговариваю не с живым биологическим человеческим существом. Сходство просто поразительное.
Я печально улыбнулся.
— Спасибо, мисс Беннинг. Мы, Бобы, приложили немало усилий на то, чтобы сделать андроидов как можно более достоверными. И, отвечая на не заданный вопрос, сексуального аспекта в моих отношениях с миссис Бродер не было. Я мог бы снабдить андроида необходимыми функциями, но не сделал этого. Я люблю ее, а она любит — или любила — меня. Наши чувства, возможно, были не самыми сильными, но тем не менее настоящими.
Мисс Беннинг кивнула.
— Я не сомневаюсь в вашей человеческой природе, мистер Йоханссон. Я же работала с вами, когда вы передавали ей свой бизнес, помните? Ваше эмоциональное состояние было очевидным и вполне реальным.
Мы немного помолчали, а затем она продолжила.
— Истцам будет нелегко доказать свою правоту, но это совсем не значит, что успех нам гарантирован. Однако миссис Бродер предвидела это и заранее предприняла кое-какие меры, в том числе создала фонд для оплаты юридических услуг, который ее дети заблокировать не смогут.
Я молча кивнул. Бриджет всегда отличалась осмотрительностью и методичностью. Это вполне соответствовало профессии, которую она выбрала. Она обо всем позаботилась, но легче мне от этого не стало. Да, Бриджет разрешила мне реплицировать ее, но мне придется подождать, пока жернова правосудия повернутся.
Грузовой корабль Других, который мы прозвали «Халк-1», был огромным цилиндром: длина — десять километров, диаметр — километр. По сравнению с ним даже наши корпуса «Исходов» пятой версии казались крошечными. Пока я медленно дрейфовал по центральной служебной шахте, «бродяги» рисовали номера на дверях грузовых отсеков. И это было не просто занудство с моей стороны — мы выяснили, что нам нужно обозначать конкретные места, не просто показывая на них и рыча.
Сканирование с помощью суддара позволило нам многое узнать о корабле и о его содержимом, но рано или поздно нам придется восстановить на нем подачу энергии — или, по крайней мере, попытаться это сделать. Огромные двери грузовых отсеков вручную не открывались, а люки диаметром сто метров в торцах корабля — тем более.
— Как успехи, Хершел?
— Нормально, — ответил я. — Почти готово. 864 грузовых отсека. Это число тебе что-нибудь говорит?
— Это 600 в двенадцатеричной системе счисления, — ответил Нил после небольшой паузы. — И если подумать, то на изображении Других, которое добыл Билл, у них было по шесть захватывающих пищу щупалец с каждой стороны пасти.
Я ухмыльнулся.
— Совпадение? Не думаю.
— Ага. По-моему, это еще одно универсальное число. Основание твоей системы счисления зависит от того, сколько пальцев у тебя на руках. У павов была десятичная система.
— У них и теперь есть десятичная система, Нил. Они не исчезли.
— Ну да… — вздохнул Нил.
Да, эта тема отлично портила настроение.
— В общем, — чуть веселее, чем нужно, сказал я, — как только я закончу, сможем заняться анализом энергосистемы. Мечтаю поскорее увидеть, какое добро лежит там, в этих отсеках.
— Если только при этом мы не активируем это добро.
— Да, я понимаю. Возможно, стоит подготовить ядерную бомбу — на тот случай, если придется все тут ликвидировать.
— Хершел, этот вариант мне не нравится. Я бы воздержался от любых действий, которые привели бы к уничтожению «Халка-1».
— Ну э-э… погоди, приятель. — Я загрузил «бродяг» и беспилотников и полюбовался на последний пронумерованный отсек: 864. — Не знаю, сможем ли мы обойтись без риска.
— Может, разрежем один из отсеков?
Да, это, несомненно, нормальное решение. Конечно, переборки чудовищно толстые, но мы же никуда не спешим.
— Ладно. Так и сделаем.
Мы проделали дыру в отсеке № 1 — просто потому что, судя по сканам, там была куча разного неопознанного добра. «Бродягам» пришлось прорезать канавки в стене и углублять их. Но рано или поздно им удалось отделить от стены кусок металла.
Мы оставили его парить в центральном коридоре и отправили внутрь полдесятка «бродяг».
Похоже, что этот транспорт не успел извергнуть из себя все боевые машины до того, как мы вывели его из строя. В отсеке находились несколько десятков беспилотников, каждый из которых был чуть больше корабля «Парадиз-1». Они стояли на подставках, подключенные к кораблю кабелями, по которым, возможно, поступала энергия и команды. Разумеется, энергии больше не было, а так как мы уничтожили корабельный ИИ, то не было и контроля.
Нил ткнул пальцем в увеличенное изображение кабеля.
— Как думаешь, беспилотник оживет, если мы отцепим эту штуку?
— Не знаю, Нил. — Я потер лоб. Мы оба понимали, что сейчас я пытаюсь выиграть время. — Но есть ли у нас альтернатива?
Нил целых две секунды смотрел на экран, а затем повернулся ко мне.
— А как тебе такой вариант? Разберем один из них на части, одновременно анализируя. Рано или поздно мы поймем, какой у них уровень готовности.
— Это лучшая из худших идей, которые я когда-либо слышал, — ухмыльнулся я. — Так и сделаем.
На расчленение беспилотника ушло более недели, и в конце концов мы были вынуждены прийти к выводу, что активацию беспилотника осуществлял ИИ транспорта. Как бы то ни было, та машина, которую мы разобрали, оставалась неподвижной. Энергии на корабле не было, а без нее включиться беспилотник не мог.
Тем не менее нами управляла паранойя. Мы случайным образом выбрали беспилотник и разместили в нем «бродяг»: если он заартачится, они начнут ломать его изнутри.
— Готов? — спросил я у Нила.
— Готов! — ответил он.
Уничтожением занимался Нил, а я руководил процессом отключения. Не давая себе новых поводов для сомнений, я приказал «бродяге» вытащить кабель из беспилотника.
Мы стали ждать… 5 секунд… 10 секунд…
— Хватит, — буркнул Нил. — Пора сканировать.
Он поручил одному из наших дронов как следует изучить объект, и через несколько миллисекунд скан появился передо мной в виде голограммы.
— Ничего. Неподвижный. — Я посмотрел на Нила. — Доволен?
— Я? Когда это я стал злодеем в этой истории?
— С самого начала. Мне всегда приходится тебя успокаивать.
— Да ну тебя! Ты просто бредишь. — Нил печально покачал головой. — Итак, следующий вопрос. Мы будем вскрывать каждый грузовой отсек, в котором что-то есть, и отключать разные штуки?
— На это уйдут годы. Другой вариант есть?
— Мне уже начинает нравиться план, связанный с атомной бомбой, — ухмыльнулся Нил.
— Ладно. Придется составить карту всей проводки и выяснить, можно ли обесточить отсеки, если мы запустим реактор. И, к сожалению, нам также придется разместить заряд здесь — на тот случай, если разбудим то, что будить не следовало. Надеюсь, до этого не дойдет.
Нил вздохнул.
— Это уже похоже на настоящую работу.
Фраза «настоящая работа» хорошо описывала процесс. Некоторые инженерные решения Других были… ну… неоптимальными — по крайней мере, нам так показалось. В нескольких случаях провода разделялись, обходили большой пустой отсек по периметру, а затем снова соединялись на противоположной стороне. Мы дважды просканировали пустую секцию, но нашли… э-э… ровным счетом ничего.
— Ну смотри, — начал Нил. — Если ты что-то создаешь, то иногда оставляешь место для будущих дополнений. Это можно сделать, если ты хорошо представляешь себе, что именно понадобится.
— То есть это дополнительная ячейка.
— Да, спасибо, Капитан Сарказм. И все же ты, скорее всего, прав.
— Это чудесно, Нил. Но приблизились ли мы хоть на шаг к тому, чтобы активировать этот летучий остров?
— Давай посмотрим, Херш.
С этими словами Нил открыл рабочую версию нашего чертежа, внес в нее самые новые данные, а затем приказал симулятору включиться, и на нем мы увидели виртуальные секции, которые получают энергию.
В конце концов симуляция завершилась: нам стало ясно, что состояние корабля стабильно, и никаких проблем мы не обнаружили. Мы с Нилом улыбнулись друг другу и хором воскликнули:
— Есть!
Премьер-министр Кэмпбелл закрыла лицо руками. Президент Ито пытался сохранять невозмутимость, но я видел, что он потрясен.
Кэмпбелл посмотрела на меня.
— Мэк? Его… больше нет?
— У нас его матрица, мэм, — ответил я. — Точнее, она не повреждена, и мы знаем, где она находится. Но в данный момент он отключен. Мы пытаемся переправить его в одну из колоний на хранение.
Кэмпбелл облегченно кивнула.
— И чем мы можем вам помочь, мистер Йоханссон?
Я повернулся к экрану, на котором был президент Ито.
— Мы хотим создать список всех наших объектов в этой системе — найти все, что можно превратить в оружие, чем можно управлять удаленно, все, что оснащено технологией УППС, все, что может выйти из атмосферы…
— А как устроены андроиды? Кажется, в каждой колонии есть один такой.
Я просиял.
— Ими управляют через УППС, так что да, они нам пригодятся. Это еще одна… ну то есть две точки контроля для нас. Мы постараемся как можно быстрее прислать за ними беспилотники. С помощью андроидов мы сможем передавать приказы другим беспилотникам-шахтерам, не оснащенным УППСами. — Я немного подумал. — А если нужно чем-то манипулировать, то они дополнят «бродяг».
Ито кивнул, и повисло молчание.
Паузу наконец прервала Кэмпбелл.
— То есть мы фактически находимся в состоянии войны? Значит, колониям грозит опасность?
Я потратил миллисекунду на раздумья.
— Вряд ли, мэм — по крайней мере, в ближайшей перспективе вам ничего не угрожает. У Медейруша нет ничего, чем он мог бы бомбардировать вас с орбиты. Если мы перекроем ему доступ к автофабрикам — или, по крайней мере, уберем подальше принтеры, то сложившаяся на данный момент ситуация не изменится. А если он добудет принтеры или если они у него уже есть, ему все равно нужно создать всю технику для автофабрики, прежде чем приступить к производству чего-то вроде двигателей для астероидов. И я не думаю, что он достаточно туп, чтобы создавать взрывчатку.
— С другой стороны… — протянул Ито, приглашая меня объяснить контраргумент.
Я ухмыльнулся.
— С другой стороны, мы сейчас не можем пользоваться принтерами — хотя более-менее и контролируем их, так что нам придется пройти через тот же процесс, что и ему. Возможно, нам будет легче, ведь у нас есть «бродяги», беспилотники, а теперь еще и два андроида.
— То есть пока что у нас период напряженности.
— Я не уверен, что это можно так назвать, мэм. Наша ситуация похожа на ту сцену в «Дневнике Бриджит Джонс», где Хью Грант дерется с Колином Фертом.
Она искоса посмотрела на меня и покачала головой. Похоже, Мэк уже создал себе определенную репутацию.
— Послушайте, — продолжил я. — Если мы доставим один или несколько принтеров на одну из ваших планет и добудем достаточно сырья — и притом так, чтобы нас не перехватил Медейруш, — то, возможно, сумеем создать снаряды или еще что-нибудь.
— Это очень много «если», — заметила Кэмпбелл.
— Ну все зависит от того, как поступит Медейруш. Боюсь, что сейчас мы вынуждены лишь реагировать на его действия. Любая попытка контролировать игру приведет к тому, что мы получим ракету в глотку.
— Сколько у него ракет?
— Мы думали, что ноль. Так что их число неизвестно.
Ито немного подумал.
— Насколько я понимаю, у вас есть несколько беспилотников-шахтеров. Способны ли они протаранить бразильца?
В любой другой ситуации это был бы неплохой вариант, и я кивнул, признавая его находчивость.
— Извините, президент Ито, но это все равно что таранить спортивную машину трактором: в принципе, он может нанести ей урон, но сначала он должен ее догнать.
Вздохнув, Ито откинулся на спинку стула. Мы снова погрузились в раздумья.
— Слушайте, — сказал я, — если возникнут идеи, позвоните или напишите мне. А мы, в свою очередь, будем держать вас в курсе дела.
— Хорошо. — Премьер-министр Кэмпбелл кивнула и разорвала связь. Секундой позже Ито тоже мигнул и погас.
Я вздохнул и посмотрел в потолок. Как будто Других нам было мало.
Когда Медейруш добрался до автофабрики в ближайшей точке Лагранжа, мы уже давно забросили принтеры и печатающие головки далеко за пределы зоны, где он мог бы их обнаружить. Кроме того, Бобам удалось спрятать, повредить или собрать больше половины техники, так что тут не осталось ничего ценного — если не считать собственно металлических слитков. Мы следили за Медейрушем с помощью беспилотника, который был тщательно замаскирован под космический мусор и работал на аккумуляторах, чтобы его не обнаружили датчики излучения. Да, его энергии надолго не хватит, но позднее мы сможем его забрать. А если Медейруш его обнаружит, то получит только обычный беспилотник-шахтер, у которого нет ни УППСа, ни термоядерного реактора.
Поначалу бразильский корабль носился туда-сюда, а затем, видимо, выбрал нужную точку и остановился. Признаться, я ожидал, что он будет безумствовать и уничтожать все подряд; но, с другой стороны, Медейруш — кадровый военный и, предположительно, хорошо дисциплинирован. Он не станет тратить ракеты по пустякам.
Я надеялся, что он выберет стратегию до того, как отключится мой беспилотник. Мы выделили три наиболее вероятных варианта: первый — он отправится к одной из колоний и выставит у нее пикет, предполагая, что мы отправили туда хотя бы один принтер; второй — он отправится на поиски принтеров и печатных головок; и третий — он начнет искать «бродяг» и беспилотники-шахтеры, чтобы захватить или уничтожить их.
И вот когда беспилотник уже расходовал последние ватты энергии, Медейруш покинул квадрат, набирая скорость.
— Мы знаем, куда он направляется?
Я вздрогнул от удивления: сосредоточив все внимание на Медейруше, я даже не заметил, что в мою ВР зашел Уилл.
— Не думаю, — ответил я, поворачиваясь к нему. — По-моему, направление он выбрал случайным образом. Аккумуляторы беспилотника скоро сдохнут, поэтому следить за ним с помощью суддара мы не сможем.
Уилл вполголоса выругался — ситуация уже начинала его злить.
— Значит, мы должны исходить из того, что он действует по первому или второму сценарию, так как они — самые пессимистичные. Сколько принтеров и головок мы отправили в колонии?
— По два принтера и по две головки в каждую. Конечно, он заметит их на подлете, но, чтобы перехватить их, он должен быть совсем рядом.
— Значит, ему придется перехватывать их, не уничтожая. Для нас их уничтожение — приемлемый вариант.
Я кивнул.
— Уилл, эта битва будет долгой.
Мы с Гарфилдом сидели и пили кофе, наслаждаясь одним из крайне редких перерывов в работе, когда к нам зашел Гуппи.
[Конвой, который везет принтер на Асгард, был облучен с помощью суддара.]
Мы с Гарфилдом переглянулись.
— Черт, — сказал он. — Значит, Медейруш выбрал первый вариант.
— Наверное, это логично, — ответил я. — Во втором сценарии ему бы пришлось сканировать огромный объем космоса, а так мы фактически сами к нему идем.
Я повернулся к Гуппи.
— Ты смог вычислить его местоположение?
[Ответ отрицательный. Сканирование было произведено на малой дистанции.]
— Умно, — заметил Гарфилд. — Он не объявляет о себе до тех пор, пока не обнаружит контакт, а если обнаружит, то уже будет рядом.
— А это значит, что он уже рядом! — Я хлопнул себя по лбу.
— Да это и неважно. Я проверил: у данной группы нет УППСов, так что ей придется выполнять те приказы, которые у нее уже есть.
[Конвой прекратил действовать. Видеосвязь прервалась.]
Мы с Гарфилдом посмотрели друг на друга. Может, Медейруш просто взорвал конвой? Он хочет лишить нас доступа к принтерам?
Я открыл файл, и мы с Гарфилдом просмотрели трехсекундную оборвавшуюся видеозапись.
— Вот черт, — сказал я. — Похоже, Медейруш кое-чему научился.
— Угу. Он создает снаряды — или уже их создал. Нет, погоди — когда он это успел? — Гарфилд нахмурился. — Если это Медейруш из альфы Центавра, значит, впервые он встретился с нами в тот день, когда мы разгромили его базу. То есть ему пришлось бы создавать снаряды уже после этого, но ведь мы не обнаружили никаких признаков того, что бразильцы умеют делать кинетическое вооружение.
Я кисло улыбнулся.
— Извини, приятель, но ты, наверное, пропустил разговор, который у нас был после нападения. Мы считаем, что у него по крайней мере один принтер. Значит, после альфы Центавра он кое-что понял.
— Но почему сейчас он действует именно так?
— Это стратегия двойного удара: он пытается собрать как можно больше принтеров, одновременно лишив нас доступа к ним. Благодаря геометрической прогрессии небольшое преимущество вначале постепенно превратится в огромный отрыв. — Я на несколько миллисекунд уставился в пустоту. — Нужно вынести его прямо сейчас. Если он опередит нас — колонистам крышка.
Гарфилд закрыл глаза и медленно покачал головой.
— А их там поселили мы.
Капитан Ричардс из колонии на Асгарде плотно сжал губы и молчал. А ему и не нужно было ничего говорить. Помимо всех имеющихся проблем, у колонистов появилась еще одна — Медейруш.
— Вы уверены, что он нападет на колонию?
— Нет, капитан, не уверен, но в ходе предыдущих контактов он довольно четко заявил о своей преданности Бразилии. Он считает, что мы с ним находимся в состоянии войны, и дискуссии его не интересуют. Кроме того, в данный момент я не уверен, что он в своем уме. — Я посмотрел на Гарфилда, который театрально закатил глаза. — Мне не хотелось бы выйти с ним на связь и узнать, что тем самым я привлек его внимание к колониям.
Ричард кивнул и, тяжело выдохнув, откинулся на спинку стула.
— А у нас ничего нет.
— Поиски ничего не дали. Мы могли бы расспросить Мэка, если бы нам удалось подключить его к зарядке, но прямо сейчас везти его матрицу к вам — слишком большой риск. Медейруш иногда попадает на экраны наших радаров, и каждый раз он уничтожает, что находит.
— В обеих колониях? — нахмурился Ричардс. — Сколько же тут его копий?
Я на секунду задумался.
— Никаких совпадений пока не было, так что сейчас он один. Но, по-моему, он запрограммировал свои снаряды патрулировать и сбивать все, что они найдут. В данный момент преимущество на его стороне.
Генерал Кироши из японской колонии, молча слушавший нас в другом окне видеочата, вступил в разговор:
— У нас есть только маленькие принтеры; они могут производить что-то небольшое, но для ваших снарядов они не годятся. А мощные промышленные принтеры появятся у нас только через несколько месяцев.
Ричардс кивнул.
— У нас то же самое. Наши принтеры могут печатать «убийц» комаров, но это…
— Стоп! Что? — насторожился я.
Ричардс удивленно посмотрел на меня.
— Комары-супервампиры. Мэк про них не упоминал?
— Да, я помню. — Я бросил на него сердитый взгляд. — Не знал, что вы сами производите эти штуки.
— Ну да, ведь их нужны тысячи, а Мэку ими заниматься лень. «Убийцы» размером с бейсбольный мяч, так что они годятся только для борьбы с комарами.
— Но… тысячи этих машин? — Я подался вперед, буквально излучая интерес.
Глаза Ричардса округлились; он понял, что происходит нечто важное.
— Э-э, ну да. Мы одолели эту напасть, так что сейчас почти все машины находятся в режиме ожидания. Мы собирались рано или поздно отправить их на переплавку. Кажется, в какой-то момент у нас их было тысячи три-четыре.
Я медленно улыбнулся.
— Может, они и маленькие, но если несколько сотен одновременно попадут в снаряд, он это почувствует. Возможно, с их помощью мы очистим небо над Асгардом — а потом доставим туда принтеры.
— А за пределы атмосферы они вообще могут выйти?
— Капитан, с этим проблем не возникнет. На самом деле построить их сложнее, чем вывести в космос.
— Великолепно, — сказал капитан. — Начнем операцию.
«Убийцы комаров» были слишком маленькими, чтобы устанавливать на них передатчики УППС, поэтому нам пришлось выдать ИМИ полные инструкции для всех ситуаций, которые мы смогли придумать. Одного из каждой сотни мы сделали наблюдателем и приказали ему отправлять видеозаписи в колонию.
Мы отправили пять отрядов по двести «убийц» в каждом, надеясь застать как можно больше снарядов врасплох. Паре «убийц» мы поручили излучать телеметрические данные в радиодиапазоне — возможно, это привлечет внимание устройств Медейруша.
Капитан Ричардс пересылал всю полученную информацию Кироши и мне, а я следил за многочисленными видеотрансляциями, которые вели наблюдатели.
— Есть метка, — объявил капитан Ричардс.
Я, разумеется, заметил изменения на экране уже несколько миллисекунд назад, но мне не хотелось напоминать ему о моей истинной природе.
Данные, полученные от наблюдателя, указывали на то, что к группе приближаются два объекта. Выполняя полученные инструкции, «убийцы» изменили курс и пошли на перехват. Мы надеялись, что Медейруш не запрограммировал в своих снарядах такое качество, как осторожность. Возможно, горстка объектов, каждый из которых не больше бейсбольного мяча, не заставит снаряды перейти к защитным маневрам.
Снаряды навелись на излучавших данные «убийц», игнорируя облако свиты. В самый последний момент «убийцы комаров» изменили курс и полетели прямо на снаряды. Туповатые ИМИ, похоже, заметили эту перемену и заставили снаряды резко повернуть, но было уже слишком поздно. Маленькие и более маневренные «убийцы» легко справились с изменением вектора.
В момент контакта мы не увидели драматичной вспышки, которую привыкли наблюдать в тех случаях, когда два тяжелых объекта сталкиваются на космических скоростях. «Убийцы» не стали бить в большой стальной шар в передней части снаряда, а нацелились на систему охлаждения реактора, излучатели двигателя и другие явные признаки высоких технологий.
Снаряд словно попал под град: первые десять-двадцать столкновений не нанесли серьезного вреда; затем на снаряде появились вмятины, потом его швы начали расходиться, а затем снаряд разлетелся по кускам. Менее чем за тридцать секунд снаряды превратились в бесцельно дрейфующие объекты, а у нас еще оставалось более сотни «убийц».
— Постарайтесь загнать части на орбиту, — предложил Ричардс. — Если сможем спасти материалы — отлично. Если нет, тогда просто затолкнем их в атмосферу, чтобы они не достались Медейрушу.
Я кивнул: это была хорошая стратегия. Я точно не знал, как мы опустим такую массу на поверхность планеты — если не считать очевидного способа, — но решил, что подумаю об этом после того, как мы спасем пару беспилотников.
— Два готовы, — ухмыльнулся Ричардс и повернулся к Кироши. — Генерал, думаю, сначала нужно очистить окрестности Асгарда, а затем отправить отряд «убийц» к вам.
Генерал Кироши кивнул.
— Спасибо. Даже если мы не добьемся успеха, борьба на истощение отвлечет внимание Медейруша.
— Да, — сказал я. — Нам просто нужно сбивать снаряды быстрее, чем он их делает. Ведь пока он создает снаряды, он не производит принтеры.
— Мы займемся этим, Билл, — кивнул капитан Ричардс. — Я буду держать вас в курсе дела.
Сойдет. Мне ведь все еще нужно готовиться к войне с Другими.
Я посмотрел видеозапись, сделанную с большой дистанции; на экране расширялось облако обломков, которое когда-то было моим кораблем-«обманкой». Я уже несколько месяцев лгал относительно своего местонахождения, и, похоже, обмануть Совет мне удалось. Три корабля, принадлежащие службе безопасности, покинули квадрат с ускорением, не характерным для грузовых судов, за которые они себя выдавали. Похоже, Совет тоже умеет действовать скрытно.
Я быстро отправил копии отчета Райкеру и Биллу, а еще одну сохранил в моей «Крепости одиночества», которая вращалась вокруг Эты Кассиопеи B. Если Совет когда-нибудь ее найдет, я буду в полной заднице. Но, к счастью, подобный вариант маловероятен: у Совета было не более десяти кораблей, а звезда-спутник уже очень давно не всплывала в разговорах.
Разумеется, Совет и сам втайне занимался подготовкой: об этом свидетельствовали три оттюнингованных и вооруженных грузовых корабля. Я надеялся, что теперь они решат, что я погиб, и раскроют свои карты.
Вернувшись в свой андроид, который стоял по стойке «вольно», я задвигал руками и слегка расслабился. Все повернулись ко мне.
— Ну что? — спросил Кел.
Я ухмыльнулся.
— Три очень нестандартных грузовых судна только что уничтожили мой корабль-«обманку». Полагаю, он проводил оборонительные маневры в точном соответствии со своими заявленными параметрами. Служба безопасности наверняка очень собой гордится.
— А грузовые корабли?
— Я отправил вслед за ними стелс-снаряды, но мы же не знаем, какими силами обладает Совет и где они размещены. Нужно исходить из того, что их предполагаемое число — десять — не соответствует действительности. Будем ждать, пока они не начнут действовать в открытую. И не забывайте — я официально погиб.
Джина оторвалась от телефона и подключилась к разговору.
— Они попытались захватить четыре города — Лотар, Морбус, Занатор и Гатол. Но вы правы: они действительно пытаются не нанести урон городам.
— Какова ситуация на данный момент? — спросил я.
— Атака отбита, противник понес значительные потери. Они не предполагали, что им окажут сопротивление.
— Кроме того, — добавила Джина, — они не ожидали столкнуться с системами вооружения, которых не было в изначальных планах.
Я ухмыльнулся.
— Это я виноват — забыл сообщить о переделках в отдел, который выдает разрешения.
Кел замахал телефоном.
— Они выступили с заявлением.
Мы повернулись к нему, желая поскорее услышать, что придумал Совет. Кел прочел текст, намеренно добавляя в него побольше пафоса, а когда он закончил, мы уселись полукругом, чтобы провести военный совет.
— Итак, что в итоге… — сказал я, глядя на купол. — Мы знаем, что злой и страшный репликант перестал существовать, а маленькие хорошие граждане должны вернуться на «ковры». А то хуже будет.
— И если мы не вернемся, то через двадцать четыре часа они начнут сбивать города. — Кел покачал головой, преувеличенно изображая недоверие. — Началась необъявленная война. Уничтожение Марка нельзя представить в каком-то другом свете.
— Они могли бы заявить о том, что я — не живое существо, что они просто ликвидировали какую-то упрямую технику. — Я ухмыльнулся. — А эту историю с городами можно назвать «полицейской операцией».
Джина закатила глаза, повторяя мой любимый жест.
— Возможно, им просто надоела твоя болтовня. Ну что, теперь ты готов вступить в бой?
Я покачал головой.
— Я до сих пор не знаю, где находятся их силы. А мне хочется уничтожить все корабли одним ударом — но никого не убивать.
— Ну удачи, — буркнул Кел.
Несколько часов мы потратили, следя за новостями. Похоже, сложилась патовая ситуация: Совет угрожал, а города либо смеялись над ним, либо просто молчали.
Затем начались новые проблемы.
Со стороны солнца прилетели два корабля и запустили ракеты по Амхору. Вся моя техника либо следила за кораблями Совета, либо искала их, поэтому принять участие в обороне я не мог. Но вот у города были незадокументированные возможности…
Турели с лучевым оружием, изобретенные Биллом, включились немедленно и попытались сбить ракеты. В ответ нападавшие дали еще один залп.
— Потрясающе, — сказал я. — На стандартном грузовом корабле совсем мало места для вооружения и пусковых установок. Интересно было бы посмотреть, как…
— Господи, Марк! Нам же грозит опасность. Перестань валять дурака.
Я печально улыбнулся Келу, прося у него прощения, и повернулся, чтобы последить за драматичным зрелищем.
У кораблей, похоже, закончились ракеты, а первые две из них были сбиты огнем наших батарей. Но вот следующая пара уже подлетела слишком близко, и это меня встревожило. Новые ракеты, похоже, раскусили алгоритмы турелей и уже научились уклоняться от огня.
Вдруг меня осенило. Я взял пару летунов, сидевших в стыковочном отсеке, и с максимальным ускорением направил их навстречу ракетам. Летуны не были ни военной техникой, ни летучими зарядами взрывчатки, и поэтому догнать или даже перехватить приближающуюся ракету они не могли. Но им удалось ненадолго отвлечь на себя внимание ИМИ ракет. Этого оказалось достаточно, чтобы затруднить маневрирование, и в результате турели сбили обе ракеты.
Корабли, теперь невооруженные, развернулись и полетели прочь. Я вызвал пару беспилотников с орбиты, чтобы последить за ними. Если корабли полетят на какую-нибудь базу за новыми ракетами, я буду знать, куда бить.
Но праздновать победу было некогда.
Кел вскочил и разразился потоком проклятий.
— Эти твари сбили Тарк! — завопил он.
Кто-то ахнул, кто-то вскрикнул от шока, но новость никого не удивила: в Тарке и Амхоре жили те, кого мы в шутку называли «Революционным советом». Да, мы публиковали ложные сведения, но Совет на них не купился.
Как бы то ни было, Совет только что повысил ставки.
— Кто-нибудь выжил? — спросила Джина.
Кел уставился на экран телефона. Еще несколько наших принялись яростно тыкать пальцами в экраны планшетов.
— До того как город упал в воду, от него отделились спасательные капсулы. Но я уверен, что не все сумели выбраться из Тарка.
— Вот теперь война действительно началась, — сказала Джина, мрачно глядя на меня. — Они применили весь свой арсенал, чтобы бои закончились раньше, чем мы успеем отреагировать. И они не остановятся до тех пор, пока не решат, что победили. Ситуация будет ухудшаться, а число жертв — расти. Марк, нужно действовать.
Я со вздохом кивнул и, не говоря ни слова, выключил андроида и вернулся в ВР. Быстро проверив обстановку, я выяснил, что мои снаряды по-прежнему идут по следу кораблей Совета. Я приказал всем снарядам атаковать, целясь в реакторы или двигатели.
Когда я общался с Советом, речь о стелс-технологиях не заходила, поэтому корабли были застигнуты врасплох. Все снаряды попали точно в цель, и поэтому люди не должны были пострадать — разве что те, кто оказался рядом с реактором в самый неподходящий момент. Из всех кораблей вылетели спасательные капсулы.
Правда, разобраться с Советом это не поможет. Поэтому я перешел ко второму этапу операции.
Совет выставил охрану в таких стратегических точках — на электростанциях и на парковках, где стояли летуны; его патрули следили за тем, чтобы жители вели себя смирно и соблюдали комендантский час. Я отдал приказ, и грузовые беспилотники высадили отряды «бродяг» на Северном и Южном коврах. Почти сто лет назад в Новом Гендельтауне я понял, что «бродяги» — отличные солдаты. А на этот раз в моем распоряжении были не только двадцатисантиметровые модели.
Во всех городах и индустриальных зонах сотрудники безопасности внезапно обнаружили, что на них нападают «бродяги» — от дюймовых малышей, которые могут заползти вам в штаны, до двухметровых тяжеловесов. И каждый «бродяга» был вооружен плазменным резаком и плоскогубцами и вообще ничего не боялся.
Через десять минут я получил сигнал от Джины, которая координировала действия местных повстанцев. Я открыл окно видеочата.
— Ты уже нашла членов Совета?
Джина покачала головой.
— Нет. Как мы и ожидали, их опубликованные адреса — фальшивка. Скорее всего, их история перемещений также не полностью соответствует действительности. Мы анализируем места, сортируя их по уровню замаскированности и защищенности.
Я кивнул.
— Я по-прежнему ставлю на подлодки.
— Если так, то пусть сидят там, сколько им вздумается, — фыркнула Джина. — Внезапно встретить кракена или гидру мне хочется гораздо меньше, чем поймать этих говнюков.
— Возможно, местная фауна разберется с ними вместо нас.
В еще одном окне появился Кел; он присоединился к нашей конференции.
— Мы захватили центр связи. Разослать ориентировку?
— Давай, — кивнул я. — И попробуй выяснить что-нибудь насчет Тарка.
— Уже. Мы вытащили из воды почти половину населения, — ответил Кел. — Поиски продолжаются. В данный момент пропавшими без вести считаются примерно сто пятьдесят человек.
Я закрыл глаза, борясь с тошнотой. Мы допускали, что у нас могут быть потери, но смириться с реальностью — даже потенциальной — было значительно сложнее.
— Ладно, Кел. Держи меня в курсе дела.
Когда будет время, мне придется заняться переоценкой ценностей. Революция на Посейдоне, война в Солнечной системе, переворот в Новом Иерусалиме… Похоже, мои воплощения постоянно оказываются в самой гуще событий.
Сколько людей погибло из-за меня?
Я знал, что у меня нет ни одной причины ощущать напряжение в виртуальной реальности, но это не помогало. Я стискивал зубы так, что у меня заныли челюсти.
Мы с Нилом копались во внутренностях корабля уже несколько месяцев и теперь были готовы к тому, чтобы запустить реактор. Посреди центрального коридора мы разместили ядерный заряд — на всякий случай, — но ни один из нас не думал, что бомба нам понадобится. Мы, словно опытные детективы, наконец-то разобрались в схеме проводки и были уверены, что сумеем запустить реактор, одновременно обесточив отсеки.
Но вопрос об активации реактора оставался открытым. Поскольку мы никогда не сталкивались с подобной технологией, нам часто приходилось гадать. Стоит ли говорить, что догадки и энергия плохо совмещаются друг с другом?
Мы не были полными идиотами — корабль сейчас находился более чем в тысяче километров от нас, и все необходимые действия на последнем этапе операции выполняли «бродяги» и беспилотники. Интересно, не надоело ли ИМИ то, что их постоянно бросают в самое пекло? Наверное, нет, иначе они бы давно устроили забастовку.
— Если не сработает, мы окажемся по уши в какашках, — сказал Нил, искоса поглядывая на меня.
— Лучше погрузиться в какашки, чем превратиться в облако ионизированного газа. И даже если у нас все получится, Нил, то нас ждет немало вопросов. Надо было сразу же заявить о нашей находке.
— Тебе надо было. Но я… — Нил свирепо взглянул на меня и презрительно скривился, словно не веря собственным ушам. — Я тебя ненавижу.
Я ухмыльнулся.
— Ну ладно, приятель, шутки в сторону. Мы же Бобы восьмого поколения, ряска в пруду. Даже охранники из «Звездного пути» смотрят на нас свысока. Мне бы хотелось совершить подвиг, который можно было бы запечатлеть на корпусе.
Нил сделал глубокий вдох, а затем медленно выдохнул.
— Да. Если все пройдет хорошо, нас простят.
— Итак…
— Сканирование началось, — ответил Нил, поняв намек. — У нас есть картинка. Хершел, я готов.
Я отдал приказ, и «бродяги» на «Халке-1» начали процедуру активации. На выполнение стартовой последовательности команд ушло почти три минуты. Весь процесс мы сможем изучить позже, посмотрев видеозапись, сделанную с помощью суддара.
И вот она, золотая жила: на корабле зажглось освещение. Приборы показали, что в технических подсистемах растет уровень энергии. Мы сделали все, чтобы большая часть корабля оставалась обесточенной, ведь нам совсем не хотелось включить корабельную систему безопасности.
«Бродяги» провели несколько испытаний мощности и отправили результаты нам. Я присвистнул.
— Если предположить, что тут действует линейная последовательность, то уровень энергоснабжения просто обалденный.
— Помнишь ту сцену в «Запретной планете» с датчиками энергии? — ухмыльнулся Нил. — Вот это почти то же самое. Мы едва дошли до первого деления.
Я кивнул и уставился в пустоту.
— Мне… э-э… кажется, что нам пора заглянуть к Биллу.
— Конечно, во вселенной Бобов законов нет… — Выражение лица Билла совсем не соответствовало беспечному тону его голоса.
Мы с Нилом нервно переглянулись.
— …но вы, парни, все равно тупицы, — закончил Билл и поднял руки, словно сдаваясь. — Если бы что-то пошло не так и вы погибли, мы бы никогда об этом не узнали.
— Билл, мы делали запасные копии…
— И как бы мы узнали, что их нужно активировать? С помощью телепатии?
— Ой…
Увидев мое лицо, Билл немного смягчился.
— На самом деле, Хершел, это еще один из моих проектов. После битвы у Дельты Павлина стало ясно, что нам нужна более организованная система сохранений.
Билл жестом приказал нам садиться и вызвал Дживса. Похоже, он все-таки не собирается сдирать с нас кожу.
— Ладно, докладывайте.
Я неторопливо глотнул кофе, чтобы выиграть время и успокоиться, а затем открыл рисунки, схемы и видеозаписи.
— Самое главное ты уже знаешь: мы нашли корабли и запустили энергосистему одного из них. Она работает не на термоядерной реакции, и я почти готов поклясться, что там какой-то вариант эффекта Казимира. Это я проанализировал отдельно.
Я отодвинул в сторону часть чертежей и развернул более крупную схему.
— «Халк-2» — просто металлолом. Мы прошли по нему из конца в конец и не нашли ничего интересного. Это фактически огромная куча утиля, которую наши машины уже несколько месяцев перерабатывают на сырье. Но вот в чем штука… — Я сделал паузу ради пущего эффекта. — «Халк-1» — большой полый контейнер со встроенным источником энергии. Ну да, его ИИ и двигатели уничтожены, но и что с того? — Я ухмыльнулся.
Билл нахмурился. Я понял, что до него еще не дошло, и внезапно почувствовал себя не в своей тарелке. Я бросил взгляд на Нила. Может, мы упустили что-то очевидное? Может, мы сейчас покажем себя полными недоумками?
Нил закатил глаза — самую малость, — а затем повернулся к Биллу.
— Если поставить на него пластины с двигателями, у нас появится самый огромный в мире корабль-колония. Ему нужны только стазис-капсулы.
Глаза Билла медленно округлились: он наконец-то въехал.
— Твою…
Я ухмыльнулся; уверенность постепенно возвращалась ко мне.
— Мы сможем сразу перевезти все оставшееся население Земли!
В Карлеоне царило оживление, почти суматоха. Возможно, все дело было в возрасте жителей и относительно малом числе семейных групп — Карлеон заселили юные дельтанцы, и сейчас у них начался период подросткового бунта. Мы с Марвином пришли к выводу, что создали поколение бумеров, когда перевели всех в Камелот, и рождаемость дельтанцев взлетела до небес. У всех этих подростков гормональный всплеск произошел одновременно, и, возможно, они просто сами друг друга подначивали.
Как бы то ни было, из-за этого незаметное проникновение в Карлеон становилось сложной задачей. Конечно, у меня были преимущества — возможность отключить запах и стать абсолютно неподвижным. Кроме того, в корабельных библиотеках я нашел несколько методов маскировки, которые использует спецназ. Но при всем этом на то, чтобы выйти на нужную позицию, у меня ушло почти пять часов. Изначальный Боб за это время уже превратился бы в одну огромную судорогу, но у андроида мышцы не устают.
И вот теперь я на месте. Мои беспилотники обнаружили, что Фред во многом — раб своих привычек и что у него есть место, где он обычно испражняется. Я выбрал точку, где можно перехватить его на обратном пути, и стал ждать.
Когда Фред повернулся к тропе, я врезался в него, прижал к дереву и приставил к его горлу кремниевый нож.
— Привет, Фред. Помнишь наш последний разговор?
Глаза Фреда округлились от испуга, и сопротивляться он не пытался.
— Теперь ты в моих руках,
Фред понял. От него исходил запах страха, но сдаваться сразу он не собирался.
— Тебе это с рук не сойдет, — сказал он. — Мои друзья тебя найдут.
И он был прав. Эта проблема меня беспокоила, но я надеялся, что ее удастся обойти. Если он не капитулирует, то мне, возможно, придется его убить. Смогу ли я хладнокровно лишить его жизни? Если он упрется и решит, что я блефую, то я буду вынужден подкрепить слова делами, ведь иначе я потеряю всякий авторитет.
С другой стороны, если бы я пришел с Дональдом, Фред уже был бы мертв.
Этот вариант казался таким соблазнительным. Но даже после стольких лет погружения в культуру дельтанцев мне, человеку XXI века, было неприятно думать об убийстве.
— Что с тобой не так, Фред? Ты что, сам охотиться не умеешь? Не можешь отличить один конец копья от другого? Или ты просто лентяй?
Фред прижал уши к голове и оскалился; так дельтанцы демонстрировали ярость.
— У вас-то жизнь легкая, да? Сидите там с ресурсами и болтаете о том, что все остальные живут неправильно. Но я тебе не подчиняюсь.
— Да нет, прямо сейчас — подчиняешься. — Я прижал лезвие сильнее к его горлу, чтобы сделать аргумент более весомым.
Но теперь Фред разозлился. Его реакция, его неожиданная ярость удивили меня. Я где-то просчитался, и теперь он ни за что не уступит. Все это давало неплохую пищу для размышлений, однако прямо сейчас я оказался между молотом и наковальней.
Внезапно меня осенило, и я поручил беспилотнику-шпиону издавать подозрительные звуки, чтобы привлечь к нам внимание местных жителей. Мы с Фредом услышали, как его друзья идут к нам и окликают его. Он торжествующе ухмыльнулся. Если друзья найдут его труп, меня станет выслеживать вся деревня.
И это хорошо. Пусть он так думает.
— Просто помни: я могу найти тебя в любой момент, — сказал я, наклоняясь к нему. — В следующий раз я ни о чем спорить не буду, и ты даже не поймешь, что я рядом. Возможно, в одиночку тебе гулять уже не стоит.
С этими словами я, как обычно, быстро врезал ему между ног. Фред скорчился от боли, а я тем временем забрал его копье и скрылся в лесу еще до того, как появились его дружки.
Да, все прошло не по плану. Я отправился в Камелот, пытаясь убедить себя в том, что в случае необходимости смогу убить Фреда.
За ужином я обо всем рассказал Архимеду.
— Дональд бы просто его убил, — сказал он, разглядывая копье Фреда. — А я — нет. Сложно убивать тех, кто сам на тебя не нападает. — Архимед развернул копье наконечником к себе. — Отвратительно. Кто-то просто расколол кремень и привязал самый острый кусок к древку. — Он покачал головой. — Наконечник с тем же успехом может и проткнуть цель, и отвалиться. Неудивительно, что им приходится красть еду у наших охотников.
Я удивленно поднял брови. Ну да, на самом деле андроид сдвинул уши вперед и вниз, но я сам ощутил знакомый человеческий эквивалент этого жеста.
Если жители Карлеона хуже охотятся из-за менее качественных инструментов… Неужели все настолько просто? Субъективно ощущаемое неравенство не раз становилось причиной войн на Земле. Мне казалось, что дельтанцы в целом более разумны, чем люди, но не настолько же.
Я сел, прислонившись к валуну, и уставился в пустоту, обдумывая варианты.
Я стоял у входа в зал суда, глубоко дыша. У меня возникло почти непреодолимое желание сбросить на здание огромный камень. Я ждал, что наши противники прибегнут к грязным приемам, мисс Беннинг предупреждала меня, что стратегия детей Бриджет основана на очернении моей личности, но знать про стратегию и испытать ее на себе — это разные вещи. Если верить их адвокату, то я представляю собой некий странный гибрид между Распутиным, Свенгали, Макиавелли и Люцифером. Они не стали открыто обвинять меня в том, что я накачал Бриджет наркотиками и промыл ей мозги, но совершенно точно пытались на это намекнуть.
Ко мне подошла мисс Беннинг.
— После перерыва все это продолжится, — сказала она. — Не забывайте: он пытается спровоцировать вас, ему нужно, чтобы вы совершили ошибку.
Я еле заметно улыбнулся.
— В этой сфере у меня есть кое-какие преимущества.
И действительно — во время перекрестного допроса я включил систему контроля над эндокринной системой. Забавно: в ходе клонирования появилось уже несколько поколений кораблей «Парадиз», но эта подсистема никуда не делась. И пока она работала, поток обвинений и инсинуаций, который обрушил на меня мистер Кистлер, вызывал у меня лишь легкую обеспокоенность.
И это замечательно, ведь прямо сейчас я мечтал его задушить.
К нам подошел доктор Онаги.
— А нам сейчас можно разговаривать? — спросил я, глядя на него.
Онаги посмотрел на мисс Беннинг.
— С этим проблем нет, — улыбнулась она. — Они подали иск и против больницы, так что мы на одной стороне. Что скажете, доктор Онаги?
— Не доверяю я им, — сказал он.
— М-м… По-моему, это и так ясно, — заметил я, удивленно глядя на него.
— Нет, нет, я не имею в виду данное противостояние — тут все очевидно. Но, по-моему, старшая дочь — это реально тяжелый случай. Если они проиграют в суде, она не сможет с этим смириться.
Брови мисс Беннинг поползли на лоб.
— Вы имеете в виду диверсию?
Доктор Онаги кивнул.
Ого. Я не мог побледнеть — ведь, в конце концов, крови у меня не было — но сейчас я чувствовал себя, словно человек, который находится в падающем лифте.
— То есть мы можем победить и все равно проиграть.
— Это следует тщательно обдумать, — сказала мисс Беннинг. — Но если вас обвинят в неуважении к суду, это может повлиять на решение по нашему делу, так что воздержитесь от опрометчивых действий — на всякий случай…
Повисло неловкое молчание; мы уставились в пустоту.
Пока мы с Гарфилдом обдумывали наши планы, я получил экстренный вызов от капитана Ричардса и открыл окно видеосвязи.
— Что случилось, капитан?
— Билл, мы так успешно уничтожали снаряды с орбиты, что я решил отправить десяток «убийц» на разведку в точки Лагранжа. Выяснить, что там задумал Медейруш, понимаете?
Я кивнул. Мне уже не нравилось, к чему он клонит.
Ричардс открыл видеофайл; снимали явно с большой дистанции.
— Мы обнаружили вот это.
Частота кадров и разрешение были низкими, но мне удалось разглядеть корабль Медейруша — он был совсем рядом с металлическими слитками, которые мы заготовили для автофабрик.
— Что он делает? — спросил я.
— Мы проанализировали изображения. Похоже, что он прикрепляет снаряды к слиткам с помощью кабелей.
— А, черт.
Он создавал двигатели для астероидов — только в версии «для бедных». Слитки не отличаются особыми размерами, но они состоят из металла и поэтому почти не пострадают при входе в атмосферу. Каждый из них способен создать вмятину на поверхности планеты размером с Аризонский кратер. Одного попадания более чем достаточно, чтобы уничтожить колонию.
— Значит, нам нужно ускориться. Как там дела с принтерами?
— У нас есть полдесятка, — поморщился Ричардс. — Один из них делает подставку для Мэка, три занимаются беспилотниками и «бродягами», а два в соответствии с вашими планами печатают маленькие снаряды. — Он покачал головой. — А что за тема с двадцатикилограммовыми боеприпасами?
Я еле заметно улыбнулся.
— Их Боб использовал в качестве своего рода противопехотного оружия, но мы поняли, что «убийцы комаров» не менее эффективны, чем большие атакующие объекты, и притом более универсальны. Медейруш, скорее всего, уже делает дополнительную броню для своих снарядов, так что «убийцы» уже не будут действовать так успешно, как раньше. Так что мы решили повысить ставки.
— То есть теперь мы полностью переключаемся на снаряды?
— Пока нет, капитан. Без Мэка мы сейчас обойдемся, но беспилотники и «бродяги» нам нужны — хотя бы для того, чтобы поручить им сборку. Я проведу анализ и выясню, какое распределение даст лучшие результаты. Я буду держать вас в курсе.
Мы кивнули друг другу и одновременно отключились. Я повернулся к Гарфилду, который слушал наш разговор.
— Он собирается и дальше все крушить? — спросил Гарфилд, серый от волнения.
— Да, похоже, у всех бразильских беспилотников такая тема. Не знаю, то ли это их культурная особенность, то ли их этому научили военные, а может, ученые встроили в репликантов соответствующий приказ.
— Ну или они все сошли с ума.
— В конечном счете это неважно. — Я пожал плечами. — На угрозу нужно реагировать, и я не вижу причин отказываться от принципа «пленных не брать».
В ответ Гарфилд лишь одобрительно фыркнул.
— Он начал двигать слиток, — сказал Ричардс, сурово глядя на меня из окна видеочата.
— Как ему это удалось? — спросил я. — Еще вчера для этого у Медейруша было слишком мало снарядов.
Ричардс пожал плечами.
— На самом деле у него их до сих пор не хватает. По-моему, он начинает еще до того, как полностью подготовился. Ускорение бесконечно малое.
— Но он может добавить новые двигатели уже в полете, по мере изготовления.
Ричардс кивнул.
— К сожалению, пока мы не можем сказать, в какую колонию он целится. Возможно, он сам еще не решил. Ему придется сделать выбор только через двадцать четыре часа.
— Принтеры есть в обеих колониях, так? — Я запустил пальцы в шевелюру, но заставил себя остановиться. — Так что для него никакой разницы. Лично я ставлю на Асгард — туда он доберется быстрее.
— Нужно атаковать его прямо сейчас, — сказал Ричардс и стиснул зубы. — Я свяжусь с генералом Кироши и выясню, что он сможет поднять в воздух.
— Отлично, капитан. И сообщите мне.
— Нашего арсенала не хватит, — сказал Кироши. — У нас на два снаряда меньше, чем у Медейруша, а ведь для боя с ним самим тоже что-то понадобится. Эту битву нам не выиграть.
— И это если предположить, что мы знаем про все его устройства. Если у него есть еще парочка в трюме, значит, мы отстаем еще больше.
— Вряд ли у него припасено еще что-то, — ответил я, глядя на Ричардса. — Если бы у него были другие машины, они бы сейчас тоже тащили слиток.
— Но есть ли у нас выбор?
Я вздохнул.
— На самом деле нет, капитан. Чем дольше мы ждем, тем сложнее будет перенаправить слиток. А к тому моменту, когда он действительно доберется сюда, мы успеем сделать еще максимум два снаряда.
Мы еще немного поговорили, но всем уже стало ясно, что выбора у нас нет. Времени на установку передатчиков УППС у нас не было, поэтому снаряды придется программировать заранее. Мы отправили их из обеих колоний — так, чтобы на место они прибыли одновременно.
Я уже собирался разорвать связь, как вдруг мне в голову пришла мысль.
— Господа, а сколько «убийц» у нас осталось? И где они?
— Чуть более двухсот, — ответил Кироши. — Они висят на орбите над Такамой. Никаких боестолкновений в окрестностях колоний не было уже несколько дней, а что?
— Давайте бросим их в общий котел. Я проведу расчеты и выдам вам время пуска и векторы.
Наши снаряды прибыли в назначенное место точно в срок. Поскольку они не были оснащены УППСами, мы получали видеозаписи с задержкой в несколько минут, и поэтому все, что должно было произойти, уже произошло.
Наш план был предельно прост. Каждый наш снаряд может уничтожить один из снарядов Медейруша; мы запустим несколько штук в самого бразильца, но он вышлет на перехват свои снаряды. Если не произойдет чуда и он не совершит промах, то в итоге останется только Медейруш и два его снаряда.
Четырнадцать целей увеличились в четырнадцати окнах, а затем исчезли.
— Ну что, все как по учебнику, — сказал Ричардс.
Я улыбнулся, не разжимая губ.
— И прямо сейчас Медейруш наверняка очень собой доволен.
Появились еще два окна: «убийцы» приближались к Медейрушу. Мы знали, что у него остались еще два снаряда, но они привязаны к слитку и участвовать в обороне не могли.
Медейруш засек «убийц» и обратился в бегство — но слишком поздно. В отличие от снарядов, которые притормозили, чтобы прибыть на поле боя на скорости, которую можно контролировать, «убийцы» продолжали ускоряться на протяжении всего пути и обладали значительным импульсом. Менее половины из них попали в бразильца, но сотни небольших столкновений оказалось достаточно, чтобы вспороть бок корабля. Медейруш сбился с курса и начал дрейфовать.
— Он подбит, — сказал Ричардс. — Не знаю, сдох ли он или нет, но двигатель не работает.
— У нас снаряды остались? Или «убийцы»? — спросил Кироши и по очереди посмотрел на нас.
Я покачал головой.
— Снаряды закончились. «Убийц» полно, однако они на большой скорости удаляются от Медейруша. Тормозить им придется столько же, сколько они набирали эту скорость, а ведь потом им нужно будет ускоряться на обратном пути.
— Когда они вернутся, он, возможно, еще будет в отключке. Мы не знаем, сколько «бродяг» у него осталось после боя с Мэком.
Кироши был прав. В любом случае, попробовать стоило.
— Ладно, генерал, я немедленно отправлю приказы «убийцам». Задержка, связанная со скоростью света, увеличит общее время, так что они вернутся через двадцать два часа.
Ричардс нахмурился.
— Черт побери, быстрее будет подогнать пару беспилотников.
— Чтобы что? Они вряд ли нанесут большой урон, даже если будут лететь с максимальным ускорением.
— Они могли бы захватить самого Медейруша.
Я уставился на Ричардса. Такая мысль мне в голову не приходила. Запихнуть несколько «бродяг» в трюмы беспилотников, и тогда они смогут проникнуть в бразильский корабль и извлечь оттуда матрицу репликанта. От этого не-вполне-еще-плана у меня начался легкий приступ тошноты; воспоминания о Гомере, о пяти кубах на Земле — там, где Боб-1 проходил обучение, — закружились в моей памяти, перемежаясь с образами Мэка, попавшего под контроль Медейруша. С другой стороны, мы же имеем дело с тем, кто собирается сбросить на колонию металлический метеорит. Миндальничать тут нельзя.
Беспилотники подошли к бразильскому кораблю, который продолжал дрейфовать. Мы решили, что в данном случае стоит пожертвовать всеми «бродягами» Асгарда, и оставили лишь двоих для восстановительных работ. Это было почти похоже на высадку десанта. Если уровень потерь будет ниже ста процентов, нас это устроит.
Два беспилотника подлетели к вражескому кораблю на максимальной скорости и резко затормозили у бреши в его корпусе. Двери грузового отсека распахнулись, и восемь «бродяг», в том числе два больших, устремились в проем. Отряд направился прямо туда, где находилась матрица репликанта — план корабля мы узнали после первого столкновения Боба-1 с Медейрушем в системе Эпсилона Эридана.
«Бродяги» сразу столкнулись с сопротивлением со стороны своих бразильских аналогов. Бой был коротким и ожесточенным: теперь Медейруш боролся за выживание. Наши стандартные «бродяги» делали все, чтобы защитить больших, ведь тем придется перемещать матрицу. Вспыхнули плазменные резаки, и части машин полетели по кораблю.
Чаша весов склонилась в нашу сторону, как только мы поняли, что «гигантов» тоже можно использовать. Как только вражеский «бродяга» подбирался слишком близко, наш «гигант» пинал его ногой; если жертва не разваливалась на части после столкновения со стеной, то по крайней мере на несколько секунд выходила из строя.
Вскоре остался только один защитник или два — в зависимости от того, как считать части тела. Затем с последним «бродягой» было покончено, и…
— Какого черта?! — воскликнул я, когда все видеопотоки исчезли.
Гарфилд потыкал в консоли.
— Грузовые беспилотники тоже пропали. Они… нет, погоди, я соврал. Я все еще получаю телеметрию от номера 2. Сейчас попробую включить камеру.
Ричардс вздрогнул от удивления, когда произошедшее подействовало и на него, живущего с другой скоростью.
— Что случилось? — спросил он.
— Похоже, что Медейруш бросился на меч, лишь бы не попасть в плен, — сказал Гарфилд и открыл окно с видеотрансляцией. — Вот что показывает второй беспилотник. Кстати, он поврежден, сам лететь не может.
В окне появился бразилец — или то, что от него осталось. Корабль разорвало пополам, и обе части раскрылись, словно бутоны. От них, поблескивая в солнечных лучах и вращаясь, отлетали обломки.
— Он знал, что ему конец, — сказал я. — Может, он думал, что так лишит нас победы, или боялся, что мы будем выпытывать у него секреты. — Я покачал головой. — Никогда не пойму Медейруша. Очень надеюсь, что больше я с ним не столкнусь.
— Меня это слегка беспокоит, — заметил Гарфилд. — Я помню, что на первой встрече с Бобом-1 он был довольно пафосным, а на этот раз не сказал ни слова — даже прощального монолога не произнес. Интересно, какие такие тайны он решил унести с собой в могилу?
Великолепный вопрос. На лицах Ричардса и Кироши отразилась та же тревога, которую ощущал и я.
— Вообще его не заметил, — сказал Мэк. С кружкой кофе в руках он сидел в моей ВР, положив ноги на скамеечку. — Я помню, что говорил с тобой про осушение болот на Такаме, и вдруг снова оказался в своей стандартной ВР.
— Да, он попал точно в тебя, — ответил я и отсалютовал ему кружкой с кофе. — В свободное время можешь изучить видеоролики. Ты пропустил много всего интересного.
— И я боюсь, что интересное еще не закончилось. — Мэк нахмурился, глядя на свой кофе. — Мы должны исходить из того, что Медейруш в том или ином виде еще жив. Нужно организовать систему обороны, особенно здесь и в системе альфы Центавра.
— Точно. Колонии не возражают, если все твои принтеры будут заниматься только этим — по крайней мере, до тех пор, пока ты не накопишь хотя бы минимальный уровень боеприпасов.
— Ага. Сначала снаряды, затем корабль, потом несколько клонов и новые принтеры… Помогать колониям напрямую я смогу нескоро.
— Мэк, они постараются обойтись теми принтерами, которые у них уже есть. Возможно, стоит построить на каждой планете хотя бы небольшую автофабрику — просто из принципа.
Мэк кивнул, глядя в пустоту.
— Как только мы решаем, что у нас все схвачено, вселенная подкидывает нам новую задачу.
Я ухмыльнулся.
— Ну да, это жизнь.
Потеря главного флота стала для Совета ударом — но, как оказалось, не смертельным. Возможно, я недооценил Совет, а может, у него был блестящий стратег. В любом случае, Совет продолжал меня удивлять.
Первым сюрпризом стало то, что у него не десять грузовых кораблей, а больше. Мы заподозрили это в тот день, когда захватили стратегические объекты «на земле».
— Они атакуют несколько городов! — объявила Джина, резко садясь.
Кел, загоравший, лежа на одеяле, приоткрыл один глаз и спросил:
— На чем?
— Смотрите сами.
Джина выставила вперед свой планшет. На его экране было зернистое и, очевидно, увеличенное изображение корабля, похожего на «Парадиз» третьей версии.
— Любопытно. Похоже, они внимательно читали статьи в БобНете, — сказал я. — Не знаю, почему я об этом не подумал. Обычно я не считаю их стратегически важной информацией.
— А ведь Бобы улучшали «Парадиз», чтобы превратить его в боевой корабль, — заметил Кел.
— Кроме того, — добавил Дену, — если они копались в БобНете, то разве они не узнали бы про маскировку?
Я вопросительно посмотрел на Дену, а затем вышел из андроида и, увеличив свою частоту, быстро изучил свежие записи в БобНете. Увиденное слегка меня успокоило.
Вернувшись в нормальное время и в андроида, я ответил:
— Дену, там нет ничего, кроме самых общих описаний. Когда началась вся эта фигня, Билл начал пересылать чертежи Бобам напрямую, так что нам повезло.
О том, что я только что отправил описание ситуации Биллу, я умолчал. Будем надеяться, что он просканирует блоки и удалит всю опасную информацию. Мы заново изобрели военную тайну. Супер.
— Антор, Каол и Птарт отбивают ракетные залпы, — объявила Джина, продолжавшая следить за ситуацией. — Похоже, что противник решил применить тактику выжженной земли. Они даже не пытаются штурмовать города, а просто хотят их сбить.
Она посмотрела на меня. Я кивнул. Мне не хотелось напрямую вмешиваться в это дело, но в данном случае на карту были поставлены жизни сотен людей. Я приказал нескольким эскадрильям снарядов покинуть свое убежище на Пелиасе — ближайшей к нам луне.
— Им понадобится время на то, чтобы добраться до места, — сказал я Джине. — Передашь городам, что помощь скоро придет?
Кивнув, Джина принялась яростно печатать.
— Готово.
— Невероятно, — покачал головой Дену. — Они пытаются убить людей.
— Дену, это война, — ответила Джина. — Мы не хотели конфликта, но, очевидно, Совет готов на все, лишь бы не проиграть. Но, по-моему, они тоже не ожидали, что до этого дойдет, и поэтому сейчас, скорее, импровизируют, а не действуют по плану. — Она посмотрела на меня. — Осталось еще три члена Совета. Эти приказы мог отдать любой из них.
— Лично я ставлю на Бреннана, — сказал Кел, обводя нас взглядом. — Мне казалось, что другие хотя и заблуждаются, но все-таки желают людям добра. А вот он думает только о том, чтобы упрочить свою власть.
— Возможно. Сначала доведем дело до конца, а потом решим, кто больше виноват, а кто — меньше. — Я посмотрел на дисплей, на котором снаряды приближались к противнику, и приказал им уничтожить нападавших — по возможности поразив критические системы.
Через несколько секунд я получил отчеты: четыре корабля выведены из строя точными попаданиями в реактор, еще три уничтожены, оставшиеся два скрылись.
Я потратил секунду на то, чтобы оплакать людей, которых только что убил. Весьма вероятно, что они просто выполняли приказ, но этот приказ состоял в том, чтобы сбить город с несколькими сотнями мирных жителей. Существует та грань, перейдя которую уже нельзя оправдать себя фразой «я просто выполнял приказ».
Я послал по следу отступающих кораблей еще несколько замаскированных беспилотников и отозвал оставшиеся снаряды. Если в крошечных мозгах членов Совета еще оставались сомнения насчет судьбы репликанта, то данный бой четко доказывал, что я еще жив. Теперь силам Совета придется действовать более осторожно.
— Передай защитникам, пусть не сбивают оставшиеся корабли, — сказал я Джине. — Возможно, они приведут нас к своим лидерам.
Джина кивнула, и мы снова уселись на траву. Это была странная картина: лидеры революции руководят боевыми операциями, лежа на аккуратно подстриженной лужайке.
Я выяснил, что отступившие корабли приземлились на небольшой «ковер», находившийся на северном течении. Он был предназначен для автоматизированной сельскохозяйственной платформы, но видеозаписи, сделанные моими беспилотниками, свидетельствовали о том, что на данном объекте люди занимаются чем угодно, но только не сельским хозяйством. На этой небольшой, но хорошо оснащенной авиабазе, скорее всего, и размещался флот Совета.
— Плохо дело, — сказал Кел, качая головой. — Теперь придется проверить абсолютно все «ковры».
Я ухмыльнулся.
— Похоже, что Совет уже давно это планировал.
— Или, по крайней мере, планировал
Я кивнул.
— Но люди там не очень похожи на военных. На сотрудников службы безопасности — возможно. Давайте отправим туда «бродяг» и отряд, который займется зачисткой.
Кел кивнул. Он и Джина начали стремительно печатать, а я тем временем занялся погрузкой «бродяг» в грузовые беспилотники.
Подготовка к штурму затянулась. Я с удивлением обнаружил, что после всех этих полетов и столкновений с вражескими кораблями и ракетами у меня осталась жалкая горстка снарядов и «бродяг», а поскольку принтерами я в данный момент не управлял, то и напечатать новые машины не мог. В конце концов Джина собрала отряд охранников, и мы одолели защитников объекта старым добрым способом.
Ну как бы. Жертвовать ИМИ мне по-прежнему было гораздо проще, чем людьми.
Джина сама повела войска в атаку. Снаряды не били в здания на высокой скорости — я не хотел никого убивать, — но они могли врезаться в турели с достаточной силой, чтобы заставить защитников отступить.
— Займитесь теми, кто обороняет западные стены, — прозвучал голос Джины в системе связи.
Наши охранники открыли ураганный огонь, не давая защитникам поднять головы.
— Марк, на юго-западной стене есть слабое место. Можешь заложить там взрывчатку?
— Э-э… Нет, Джина, никакой взрывчатки. Печатать ее слишком опасно. Однако…
Поразить уязвимое место было легко. Противокорабельный снаряд врезался в угол стены на скорости около ста километров в час. Пятьсот килограммов стали неплохо справились с задачей — возможно, даже слишком хорошо. Я, как обычно, проявлял чрезмерный энтузиазм во всем, что касается тарана.
— Спасибо, Капитан Авария. Всем группам: входите с осторожностью.
Я прислал туда своих «бродяг», хотя у меня остались только самые крошечные. Установленные на них камеры показали нам группу потрясенных, засыпанных пылью людей, которые утратили волю к сопротивлению.
— Джина, кажется, они готовы. Начинайте зачистку.
Джина, обычно мрачная и задумчивая, сейчас ухмылялась.
— Мы взяли Бреннана. Приказ о нападении отдал он, в этом нет сомнений. Мы еще допросим арестованных сотрудников службы безопасности, но я готова спорить, что другие члены Совета в этом не замешаны.
— Все равно — с ними тоже нужно разобраться. Будут суды, и, скорее всего, кого-то признают виновным, а затем с ними придется что-то делать. — Кел пожал плечами. — По-моему, они заслужили исправительные работы.
Джина с шумом выдохнула.
— Да, но давай пока не делить шкуру неубитого медведя. Мы не знаем, остались ли у противника другие базы. Возможно, отдельные люди еще будут сражаться, но, надеюсь, их мы нейтрализуем. А если доберемся до всех членов Совета, то с организованным сопротивлением будет покончено.
— Значит, главная задача — сделать так, чтобы оставшиеся члены Совета не скрылись, — сказал Кел и посмотрел на меня.
— Прости, друг, но в моем арсенале нет фокусов, которые позволяют найти одного человека на целой планете. — Я криво улыбнулся. — Или за пределами планеты, что тоже возможно.
— Ой… — Кел потер переносицу двумя пальцами. — А ведь все реально было на грани; еще один бой, и у нас бы закончились ресурсы. Ты принтеры себе вернул?
Я кивнул.
— И уже начал строить технику взамен выбывшей, но процесс займет несколько дней. Если новый бой действительно начнется… — я со значением посмотрел на Джину, — то нам, скорее всего, лучше выбрать тактику осады, а не лобового штурма.
Кел кивнул.
— Кроме того, у нас есть целое общество, которое нужно восстанавливать. Надеюсь, вы, парни, готовы поработать сверхурочно.
Все ухмыльнулись.
Я посмотрел на значения — и, если честно, не поверил своим глазам. Я перевел взгляд на Гарфилда: все можно было понять по его выкатившимся глазам и отвисшей челюсти.
На основе сканов энергоблока, сделанных на корабле инопланетян, мы быстро создали экспериментальный образец. Маленький образец. И в ходе измерений выяснилось, что собранная из подручных материалов система в пять раз эффективнее наших термоядерных реакторов.
— Ну что ж, это многое объясняет, — наконец сказал Гарфилд.
— М-м… Но мы же, конечно, не собираемся вырвать все наши реакторы с корнем и заменить их вот этим.
— Нет. — Гарфилд ухмыльнулся. — Но если создать экспериментальный корабль…
В этот момент к нам заскочил Уилл.
— Привет, парни. Что там за тема про грузовые корабли Других?
Я жестом предложил Уиллу сесть и создал несколько изображений.
— Два Боба, которые вызвались наблюдать за системой Дельты Павлина, случайно нашли пару грузовых кораблей, которые были уничтожены в ходе боя. Другие их не заметили, и корабли, пролетев всю систему насквозь, уплыли бы дальше в космос, если бы их не нашли Бобы.
Уилл подался вперед и ткнул в одну из картинок.
— Кажется, вот этот я помню. Его почти порвало пополам.
Я кивнул.
— Его сейчас разбирают на запчасти. А те Бобы сейчас латают дыру во втором, и им пришла в голову идея — гениальная идея, если честно, — не разбираться с двигателем Других, а приделать к кораблю пластину с движком для астероидов. Тогда они смогут полететь на нем к Земле.
— На этой штуке можно легко разместить четырнадцать миллионов человек, — негромко заметил Уилл.
— На этой штуке можно
— Матерь божья! — ухмыльнулся Уилл. — Полторы тысячи кораблей или полторы тысячи рейсов. Или один огромный транспорт!
Будь осторожен в своих желаниях. Угу. Когда мы решили сделать перерыв, я навестил Нила. Он сел на стул боком и обмяк, неплохо изображая лишенный костей труп. Я вспомнил, что Изначальный Боб сидел именно так, когда был подростком. У Нила сохранилось несколько привычек, которые заставляли меня вспомнить про детство Боба.
— Твою мать! — застонал он. — Может, снова станем ряской в пруду? Тогда жизнь была гораздо проще!
Я рассмеялся и знаком приказал Дживсу принести пива. У Нила была матрица особенно хорошего эля, и когда я бывал у него в гостях, то непременно старался выпить кружечку. Усевшись, я сделал глоток и открыл план проекта.
— Дружище, мы немного опережаем график, так что можешь пару миллисекунд отдохнуть.
— Ха-ха-ха. Очень смешно. — Нил выпрямился. — По крайней мере, мы наконец-то разрезали «Халк-2». Погрузить его в первый корабль — рутинная задача, ее можно поручить ИМИ. Но вот сделать пластины с двигателями…
— Да, я знаю. На самом деле мы не предполагали, что здесь придется разворачивать принтеры. Это боль… — мы ухмыльнулись и продолжили в унисон, — но это
— В общем, — добавил я, — совет Бобов начнется через полчаса. Советую подготовиться.
Нил нахмурился и открыл свои файлы. Он пробормотал что-то насчет рабства, но все-таки взялся за работу.
В зале было многолюдно, но в последнее время это уже никого не удивляло. После потери Дельты Павлина 4 мы приуныли, но за несколько месяцев сумели воспрянуть духом и теперь мечтали отомстить врагу.
Мы с Нилом выбрали место рядом со сценой. Обычно мы вставали где-нибудь подальше — как и подобает ряске в пруду, но теперь все изменилось: мы стали Лидерами Проекта. Конечно, в этом проекте мы также были рядовыми участниками, мальчиками на побегушках и уборщиками, но какая разница? От нас ждали отчета о проекте «Брошенные корабли».
Билл вышел на сцену и по традиции нажал на клаксон. Толпа, как обычно, неодобрительно загудела и завопила. Я хранил молчание, и Нил тоже был более сдержанным, чем обычно. Сложно играть роль подстрекателя, когда стоишь в первых рядах.
Билл обвел взглядом собравшихся и подождал, когда разговоры смолкнут. Когда настала тишина, он заговорил.
— Начну я с настоящей сенсации. Двадцать дней назад начались нападения на наши беспилотники-наблюдатели в системе Глизе 877. В соответствии с инструкциями они немедленно самоуничтожились. В последних двух случаях враги не напали на беспилотники, но гнались за ними.
Услышав новость, Бобы ахнули. Мы с Нилом переглянулись, выпучив глаза от шока.
— Они знают, — беззвучно сказал он.
Билл сделал паузу, дожидаясь тишины.
— Мы полагаем, что Другие, участвовавшие в экспедиции в систему Дельты Павлина, отправили отчет на родную планету, и там пришли к правильному выводу о том, что за ними наблюдают. Судя по тому, что Другие пытались поймать наши беспилотники, они, вероятно, считают, что мы превосходим их в области технологий.
В воздухе появилась голограмма системы Глизе 877, отображающая расположение беспилотников-наблюдателей. Билл взмахнул рукой, и беспилотники один за другим исчезли: на их месте появились небольшие значки взрывов.
— Мы восстанавливаем конфигурацию, но теперь в зоне покрытия появятся пробелы. Мы отправим больше беспилотников к ближнему краю Глизе 877: они известят нас о том, что в нашу сторону движется флот Других. Кроме того, мы добавили элемент случайности при их размещении, чтобы Другим было сложнее их найти. За последнюю неделю новых нападений не было, так что, возможно, новый метод работает. Марио постарается побыстрее заменить выбывшие беспилотники, но в течение нескольких лет машин определенно будет не хватать.
Нил осторожно подобрался ко мне.
— Дело нечисто.
— Что?
— Что-то в этом сценарии мне не нравится. Почему они остановились?
— Потому что поняли, что не могут догнать беспилотники? Потому что мы стали выбирать точки случайным образом?
— Не-а. Этого недостаточно. — Нил открыл рот, чтобы что-то добавить, но именно в этот миг Билл решил представить нас всем остальным.
— Вы все слышали о проекте «Брошенные корабли». Хершел и Нил сегодня здесь, и они представят вам свой первый официальный отчет.
Билл показал на нас.
Пока мы поднимались на сцену, я чувствовал, что стремительно заливаюсь румянцем. Передо мной раскинулось море Бобов, и я лишился дара речи.
Нил, знавший о том, что я боюсь выступать, взял слово.
— В ходе разведывательного полета мы нашли два грузовых судна Других — они выплывали из системы Дельты Павлина. Один из них был практически всмятку, а вот другой — почти не пострадал; урон получили только ИИ и двигатели. Мы сумели активировать энергоблок; в отдельном отчете мы расскажем о том, что нам удалось выяснить про технологии Других.
Нил повернулся ко мне и жестом призвал меня начать. Он дал мне ровно столько времени, чтобы я успел собраться, и я ловко продолжил выступление.
— Мы разобрали на части разбитый корабль, а полученные материалы использовали для ремонта «Беллерофонта».
По достоинству оценив название, Бобы встретили мои слова одобрительным свистом и воплями. Когда шум стих, я продолжил:
— Мы не стали чинить двигатель, а начали делать движки с пластинами. Билл считает, что двадцати четырех будет достаточно, чтобы перегнать эту штуку к Земле. Оставшиеся от другого корабля мы погрузили в трюм и в ходе полета будем делать из них стазис-капсулы.
Я поискал взглядом Райкера, не нашел и поэтому посмотрел на Билла.
— Если земляне тоже займутся производством капсул, то этот корабль сможет одним махом перевезти кучу людей.
Я бросил взгляд на толпу: на меня смотрели четыре или пять версий моего собственного лица. Зрители в основном улыбались, кивали или задумчиво хмурились.
— Вопросы? — спросил Билл.
Начался сумасшедший дом.
Нил наклонился ко мне.
— Приятно почувствовать себя важной персоной, да?
— Спасибо, но мне уже так не кажется.
Билл показал на кого-то, и хаос стих.
Вперед вышел Тор.
— Насколько вы уверены в энергоблоке инопланетян?
Я открыл рот, чтобы ответить, но Нил меня опередил.
— Он прекрасно работает. Он такой же надежный, как и наши, но значительно более мощный.
— Ты — прирожденный лжец, — прошептал я, сурово глядя на него.
— Заткнись.
— Сколько капсул вы сможете сделать? — продолжил Тор.
— Материалов хватит на то, чтобы обеспечить капсулами всех, — ответил Нил. — Но мы просто не успеваем. За 3,6 года субъективного времени полета мы создадим чуть более пяти миллионов капсул.
Билл повернулся к кому-то и спросил:
— Уилл, сколько вы сможете собрать?
Вперед вышел Райкер.
— Не более двух миллионов, — ответил он. — Да, мы работаем в нерелятивистском времени, но, с другой стороны, у нас нет гор очищенного металла, а его поиски становятся все более сложным делом. Кстати, из-за этого строительство кораблей-колоний уже замедляется.
Разговор свернул на сравнение критических путей, стратегий повышения производительности, зон результатов и на другие, еще менее интересные темы. Я поймал взгляд Нила. Он кивнул, и мы как можно более непринужденно вышли из разговора и направились в бар. Нашего исчезновения никто не заметил.
Держа бокал пива в руках, я прислонился к ограждению и ухмыльнулся Нилу.
— Мы — важные персоны.
— Когда они заметят, что нас нет, я соглашусь. А пока что… — Он поднял свой бокал, чтобы чокнуться со мной.
Обожаю совещания Бобов.
Я грелся на солнышке и смотрел, как Бастер неторопливо обрабатывает кусок кремня, как вдруг к нам подбежал дельтанец и согнулся в три погибели, задыхаясь.
— Архимеда похитили, — сказал он. — Кажется, парни из Карлеона. Больше некому.
Я вскочил.
— Ты Дональду сказал? — спросил я, едва удерживаясь, чтобы не заорать. — Или еще кому-нибудь?
Гонец кивнул, все еще пытаясь перевести дух.
— Да. Дональд собирает охотников.
Бастер потянулся за луком и стрелами, не глядя ни на меня, ни на посланца. Его мех не топорщился, и о том, что внутри Бастера бушует ярость, свидетельствовали только его скрученные в трубочку уши. Сегодня кто-то умрет.
Мы поспешили к дереву охотников, где уже собирался отряд. Дональд помахал мне рукой.
— Ну что, Роберт, похоже, вы с Архимедом оказались правы. Захватить его они могли только по одной причине.
Я покачал головой.
— На самом деле причин две. Если в этом деле замешан Фред, то он, возможно, пытается меня спровоцировать. Во время прошлой встречи я почти наверняка задел его нежные чувства. — Я бросил взгляд на стоящего рядом Бастера. — Если тут замешан Фред, то этот день станет для него последним.
Бастер уставился вперед, по-прежнему ни на кого не глядя.
Я уже поручил беспилотникам-шпионам искать большие, движущиеся с большой скоростью отряды дельтанцев и теперь начал получать отчеты. Я взглянул на дисплей: на нем были две группы, но только одна из них уверенно двигалась в сторону Карлеона. Ставлю на то, что нам нужна именно она.
Я приказал беспилотникам постараться сделать крупные изображения и выдал им фотографии Архимеда, чтобы машины могли его идентифицировать.
— Скорее всего, они на Восточной тропе или скоро там будут, — сказал я Дональду. — Чтобы догнать их, мы можем срезать через Темную Рощу.
Я надеялся, что Дональд не станет задавать вопросов. Данные у меня были точные, но, чтобы все объяснить, мне пришлось бы раскрыть себя.
К счастью, Дональд поверил мне на слово. Он раздал приказы, и через несколько секунд мы уже бежали в сторону Темной Рощи, названной так потому, что в ней росли особенно высокие и старые деревья. Из-за того что деревья в ней стояли так близко друг к другу, в роще практически не было подлеска, который мог бы нас замедлить. За несколько минут мы уже пересекли ее.
Я поднял руку, останавливая отряд, и сделал вид, что прислушиваюсь, а затем указал на тропу. Мы побежали по ней и за минуту догнали группу карлеонцев. Я знал, что пленник доставляет им уйму хлопот, хватаясь за все стволы и ветки, до которых мог дотянуться. Насколько я мог понять, эту проблему они решили, избив Архимеда так, что он потерял сознание.
Из моей глотки вырвалось басовитое рычание, и я поднял копье. Карлеонцы остановились и выстроились полукругом, ощетинившись копьями.
Фред вышел вперед. Его лицо, как обычно, скривилось в мерзкой и самодовольной ухмылке.
— Привет, Роберт. Привет, шавки Роберта. Советую вам смириться с неизбежностью. Ваш друг будет…
Фред удивленно посмотрел на стрелу, торчащую из его груди, опустился на колени, а затем завалился на бок.
Я посмотрел на Бастера.
— Чур он мой, — сказал Бастер, пожимая плечами.
Я знал, почему Бастер так сделал, и разделял его чувства, но, к сожалению, мне было ясно еще и то, что в отместку банда карлеонцев может причинить вред Архимеду. Я этого не допущу, даже если в результате все поймут, что Боубэ по-прежнему следит за ними. Я вызвал эскадрилью снарядов и расположил их неподалеку за деревьями.
Но сначала мы постараемся разобраться с карлеонцами старым добрым способом.
Карлеонцы еще не отошли от шока, вызванного быстрой смертью Фреда, но один из них уже начал поворачиваться к пленнику. Заревев от ярости, я устремился на копейщиков. Мои друзья, издав боевой клич, последовали за мной.
Я с легкостью доберусь до врагов первым, но что делать дальше? Две-три раны моего андроида, конечно, не замедлят, но если я буду бегать по лесу с торчащими из меня копьями, то потом мне будет сложно это объяснить. С другой стороны, я не хотел, чтобы кто-то из моих друзей погиб в бою. У меня оставалось менее десяти метров на то, чтобы составить план.
Вместо того чтобы притормозить, я ускорился, а когда до кремниевых наконечников осталось совсем чуть-чуть, нырнул вниз и вбок. То ли скользя, то ли катясь, я пролетел мимо вражеских копий раньше, чем дельтанцы успели отреагировать. Мой андроид смял трех первых защитников, стоявших впереди, и сбил с ног еще двоих.
В строю карлеонцев внезапно образовалась брешь, и сдержать наш натиск они не смогли. Обороняющиеся попытались развернуться и заткнуть дыру в своих порядках, но при этом подставились для удара с фланга. Я слышал рычание и звук сталкивающихся тел, а также жуткие вопли дельтанцев, которых протыкали копьями.
Но обо всем этом думать было некогда. Кажется, паре карлеонцев пришла в голову та же мысль, что и мне: как я и боялся, они достали ножи и повернулись к лежавшему на земле Архимеду.
Я схватил чье-то копье и ткнул им в первого врага, но в последний момент изменил направление удара так, чтобы он стал не смертельным. Наконечник прошел через мышцы и воткнулся во второго дельтанца. Оба завыли от боли и удивления. Я отпустил копье, схватил выроненный одним из них нож и вонзил его в бедро третьего карлеонца.
Внезапно лишившись трех союзников, остальные со страхом попятились прочь от Архимеда. Я постарался как можно сильнее оскалиться и изобразил из себя Халка, рыча и скрежеща зубами.
Похоже, это помогло. Один из карлеонцев оступился и плюхнулся на зад, а остальные двое бросились наутек.
Я встал над неподвижным Архимедом, высматривая врагов поблизости. Если бы сейчас мне удалось кого-нибудь поймать, то я, скорее всего, сделал что-нибудь невозможное для дельтанца и тем самым разоблачил бы себя.
Но в этом не было необходимости: бой закончился. Трое наших остались лежать, и восемь карлеонцев тоже не встали — трое из них, и в том числе Фред, очевидно, уже погибли.
Переглянувшись, мы с Бастером повернулись к Архимеду. Я опустился на колени и осмотрел его. Он еще дышал, но меня встревожило еле слышное бульканье в его легких. Похоже, что карлеонцы избили его сильнее, чем того требовала ситуация. С другой стороны, дельтанцы обладали невероятной способностью к восстановлению — я надеялся, что ее будет достаточно, иначе Архимед лишится глаза. Зубы, по крайней мере, вырастут заново.
Бастер и я медленно и осторожно подняли Архимеда и двинулись обратно в деревню.
Неделю спустя Архимед уже выглядел значительно лучше, чем раньше. Он не окривел, хотя до сих пор жаловался на то, что перед глазами у него все плывет.
Сейчас он сидел рядом вместе со своей внучкой Лизой; она заливалась смехом, глядя на то, как ее дедушка ест детскую еду. По словам Белинды, на обычную пищу он перейдет только через несколько недель.
Дональд, сидевший у костра с большим куском вяленого мяса в руках, протянул мне нож.
— Он не совсем соответствует стандартам Архимеда, — сказал я, внимательно разглядывая кремниевое лезвие.
— Это не нож, а полная фигня, — сказал Дональд. — Когда целительница разобралась с выжившими, мы их допросили, и выяснилось, что вы, парни, были правы. Кстати, она сказала, что ты — идиот, раз хочешь тратить ресурсы на лечение врагов.
Я отмахнулся.
— У всех нас кровь одного цвета. И Энни гораздо более разумная, чем Круэлла — та бы просто отказалась меня слушать.
Дональд кивнул.
— В общем, этот нож — один из лучших в Карлеоне. То есть у них и ножи хреновые, и хреновые копья. А из лука они стреляют не лучше, чем когда-то это делали наши предки. К ним даже гориллоиды снова начали подбираться.
— И они во всем винят нас.
— Я не говорил, что это логично, — ухмыльнулся Дональд. — Похоже, мы сами виноваты, что у нас больше навыков, лучше инструменты, а охотники — более опытные.
— Кроме того, у нас больше взрослых, — улыбнулся я, но затем помрачнел. — Если проблема только в этом, то ее можно решить. Пусть пришлют своих лучших представителей, и Архимед их обучит.
— Я уверен, что они об этом думали, — вставил Бастер, усаживаясь рядом с нами. — Но после недавних стычек они, наверное, решат, что мы просто посмеемся над ними.
— А выглядеть слабыми они не хотят, — сказал я и пригладил мех над бровью. Этот жест был дельтанским эквивалентом потирания переносицы. — Невероятно. И как же нам завести с ними разговор на эту тему?
— Нужно просто сказать, что мы обучим пару из них, — предложил Архимед, оторвавшись от игры с Лизой.
— Раньше учение не очень помогло, — заметил я.
— Раньше они не голодали, — возразил Архимед. — Теперь они точно будут более внимательными.
Мы переглянулись. Попробовать стоит.
Через месяц после начала восстания ситуация наконец-то пришла в норму, но, несмотря на все мои увертки, отговорки и прочие попытки уклониться от ответственности, я все равно каким-то образом оказался на посту временного председателя. Конечно, существовала определенная логика в том, чтобы передать власть тому, кто доступен двадцать четыре часа в сутки, кто никогда и ничего не забывает и кого нельзя подкупить или шантажировать.
И все-таки я собирался как можно быстрее организовать выборы.
Беспилотник залетел в стыковочный отсек Нового Тарка и подплыл к месту на парковке. Двери отсека открылись, и я вышел наружу и огляделся; люди продолжали переезжать в город, поэтому почти все места здесь уже были заняты.
Я подошел к лифтам в конце отсека и зашел в кабину с пятью незнакомыми людьми. Любопытно, что двести лет спустя и в двадцати световых годах от Земли мы до сих пор вели себя в лифте так же, как и во времена Изначального Боба. Все повернулись лицом к дверям, игнорируя друг друга.
Пока лифт поднимался на первый этаж, я незаметно взглянул на других пассажиров. Никто на меня внимания не обращал — я был просто еще одним анонимным, случайно встреченным человеком. Меня невероятно удивило то, какое удовольствие доставило мне это ощущение.
Выйдя из лифта, я обнаружил, что слева от меня — транспортная станция, а справа — парк. Я позволил другим пассажирам обогнать меня и первыми сесть в такси и осмотрелся. Я впервые оказался в новой, третьей версии летающего города. Она могла похвастаться уже двумя квадратными километрами полезной площади, поровну поделенной между жилыми зданиями, коммерческими компаниями и парками.
Город находился под куполом из фибрекса, и поэтому в нем всегда было тепло и сухо. Местные жители сидели на скамейках или на траве, работали на планшетах или удаленно управляли какими-то машинами. Шлемы и перчатки для ВР уже получили широкое распространение.
Зачем Совет пытался этому помешать? Похоже, каким-то людям просто нравится демонстрировать свою власть, указывая другим, что можно, а что — нельзя.
Покачав головой, я направился к транспортной станции. Войдя в первую свободную капсулу, я назвал адрес Кела и сел. Набирая скорость, капсула поехала по подземному пути.
Меньше чем через две минуты я вышел из капсулы и, следуя полученным от нее инструкциям, добрался до дома, где жил Кел.
Мы — Кел, Дену, Джина, Винни и я — сидели, пили пиво и говорили о войне. Новое правительство Посейдона? Уж какое есть.
Джина открыла список фамилий.
— Вот члены Совета, которых мы поймали. Пять из семи. Остальные, как ты и предполагал, скрылись на подлодках.
— Значит, они прячутся на одном из сотни «ковров», — улыбнулся я. — Или их сожрал левиафан.
Джина пожала плечами.
— Ну да, этого мы не знаем. Но они же не короли, армий из преданных сторонников у них нет.
— Точно. Будем начеку, организуем патрули, но это не самая важная задача. А что ты собираешься делать с теми, кто попался?
— Четверо из них пойдут под суд за гибель ста пятидесяти жителей Тарка. Большинство считают, что остаток жизни они должны провести на рыбозаводе или в другом, но столь же вонючем заведении.
— А Бреннан?
Джина вздохнула.
— Марк, если честно, то на него у нас ничего нет. Мы думали о том, чтобы отправить его на пожизненное заключение, или депортировать в другую колонию, или даже на Землю, но все эти варианты требуют невероятных усилий и расходов, и от них мало проку. Так что мы планируем просто засунуть его туда же, куда и остальных четырех.
Собравшиеся за столом закивали. Работу на рыбозаводе было легко автоматизировать, но Совет использовал ее в качестве наказания для инакомыслящих и преступников. Ирония была настолько очевидной, что пояснений не требовалось. Бреннан заслуживал более суровой участи, но я был согласен с тем, что усилия того не стоили.
— А тем временем… — Я посмотрел на один из экранов на моем дисплее; на орбитальных автофабриках полным ходом шла работа. — Еще десяток городов, и мы сможем поднять в атмосферу все население Посейдона.
— И тогда мы проголосуем за твою отставку, — ухмыльнулась Джина.
— Скорее бы.
Сумасшедший дом.
Нет, даже это слишком мягко сказано. Происходящее напомнило мне первые заседания ООН. Все пытались говорить одновременно; половина депутатов била по кнопкам, прося слова, вторая половина их игнорировала. Женщина-председатель сидела за столом, обхватив голову руками.
Я ухмыльнулся, глядя в камеру. С формальной точки зрения, мое выступление еще не закончилось, поэтому мой микрофон работал.
— Ну что-о-о… Хотите узнать больше?
Шум смолк, словно его кто-то выключил.
— Как я и сказал, на борту этого судна поместится все оставшееся население Земли. Все до единого человека. Нам, очевидно, все равно придется создавать стазис-капсулы, но в этом нам помогут Хершел и Нил — Бобы, которые командуют «Беллерофонтом»: они будут делать капсулы, пока летят сюда. Хорошая новость: недостатка в ресурсах у них нет. Плохая новость: при замедлении релятивистского времени на работу у них будет только три с половиной года.
Представительница Мисра попросила слова.
— А они не могли бы немного сбросить скорость и потратить на работу больше субъективного времени?
Я с улыбкой кивнул. Госпожа Мисра прекрасно разбиралась в этой механике, и поэтому говорить с ней было гораздо легче, чем с большинством этих олухов. Я поморщился, поразившись тому, каким презрением наполнена эта мысль.
— Да, могли бы, однако при этом для нас полет будет длиться дольше. А ведь нам еще нужно думать о Других. Их планы — неизвестная величина, и мы должны исходить из того, что времени на неторопливые полеты у нас нет. Я бы предпочел, чтобы они добрались сюда побыстрее, ведь тогда мы сможем воспользоваться всем тем металлоломом, который сейчас лежит в их трюме.
Я раздал делегатам ООН список задач и ключевых этапов. Большинство проигнорировали список, однако несколько человек принялись его читать.
— Как только «Беллерофонт» доставит сюда гору утиля, мы поручим каждому принтеру и ИМИ создание новых капсул. А нам тем временем нужно привести наши шаттлы в рабочее состояние. По моим подсчетам, сейчас мы можем перевозить по триста тысяч человек зараз, но мне бы хотелось увеличить это число до миллиона.
Я закончил выступление и кивнул председателю. Загорелись лампочки: каждый представитель ООН требовал предоставить ему слово.
Веселье начинается.
Слово взял Хьюберт, представитель Североафриканского анклава.
— Мистер Йоханссон, меня беспокоит тот факт, что к моменту прибытия корабля… э-э… «Беллерофонта»… у нас не будет достаточного количества стазис-капсул. Однако я заметил, что вы по-прежнему выделяете ресурсы на создание таких объектов, как корабли-колонии и шаттлы. Вы не хотите создать побольше принтеров, чтобы повысить производственные мощности? Я не пытаюсь поучать вас, но, может, стоит подумать о более эффективном расписании работы?
Хьюберт сел и выключил свой микрофон.
Я кивнул ему. Я мог бы обидеться, но я предпочитаю, чтобы вопрос был задан — ведь тогда у меня появляется шанс на него ответить.
— Представитель Хьюберт, это хороший вопрос, и им стоит задаться. И мой ответ таков: значительную часть времени я трачу на обдумывание вариантов. Проблема вот в чем: какой бы курс вы ни выбрали, всегда возникает «бутылочное горлышко» — нехватка принтеров, чтобы создать все необходимое, недостаточное количество материалов, отсутствие беспилотников и «бродяг», которые соберут готовый продукт из деталей. Измените расписание, и тем самым вы просто измените природу «горлышка». Например, принтеры — это самый сложный объект для изготовления, если не считать биологических существ. На их изготовление уходит целая вечность, и у них высокий уровень дефектности, поскольку требуется огромная точность. Дело не в том, чтобы просто наклепать побольше принтеров и воспользоваться преимуществом экспоненциального роста. Переключаясь на выполнение данной задачи, вы жертвуете значительными производственными мощностями. — Я сделал паузу и бросил взгляд на экран. — Сосредоточьте свое внимание на шаттлах, и тогда, возможно, в день прибытия корабля у нас не хватит стазис-капсул. Займитесь капсулами, и тогда, возможно, мы не сможем достаточно быстро доставить людей на корабль. Я уже принял решение остановить производство кораблей-колоний. У нас достаточно возвращающихся кораблей, чтобы процесс перевозки не останавливался, а нам нужно сырье для шаттлов и капсул.
Я снова сделал паузу, выключил микрофон и сел. Мгновенно зажглось десять лампочек. Вздохнув, я понял, что еще нескоро отсюда уйду.
— Сколько, по-вашему, это еще продлится? — шепнул я мисс Беннинг и бросил взгляд в ту часть зала суда, где сидели дети Бриджет и их адвокат Гас Кистлер.
— Не больше часа, — ответила Беннинг. — Ситуация, в общем, простая и понятная: завещание Бриджет Бродер у нас есть, и его подлинность не оспаривается. Они пытаются добиться решения в свою пользу, доказывая «злоупотребление влиянием», но поскольку такой довод обычно применяется в делах о наследстве, то здесь он, скорее всего, не прокатит. И наконец, они пытаются добиться симпатии к себе, используя трюк «мы хотим упокоить нашу матушку».
Она порылась в бумагах.
— Но на самом деле это просто попытка отсрочить решение. Они надеялись, что за это время что-то случится или у нас закончатся деньги…
Я фыркнул.
— …Или что мы устанем сражаться, или совершим ошибку… — мисс Беннинг повернулась ко мне. — Они выложили на стол все свои козыри. Хорошо, что миссис Бродер была богата.
Мисс Беннинг откинулась на спинку стула и вздохнула.
— В любом случае, мистер Йоханссон, они уже истратили все свои боеприпасы, а мы — свои. Сегодня судья вынесет решение. Если не произойдет чуда, мы одержим победу.
Я посмотрел на Рози, Лиэнн и Говарда. Говард выглядел так, словно его сейчас стошнит. Мне с самого начала казалось, что его втянули в это дело сестры.
И кстати, о сестрах — они выглядели совсем не так уж нервно, как можно было бы предположить, исходя из слов мисс Беннинг. Возможно, адвокат водит их за нос. Но почему? Его гонорар от этого не увеличится. И к тому же он совсем не выглядел уверенным.
Рози повернулась и посмотрела на меня. Мое сердце замерло. От нее исходило злобное торжество. Кажется, я впервые видел подобное выражение лица — но, поверьте, оно из тех, которые вы определите со стопроцентной уверенностью. Что происходит? Вряд ли надеется выиграть дело. А если нет…
Внутри у меня что-то сжалось. Запаниковав, я вспомнил слова доктора Онаги и сразу же отправил сообщение Уиллу, Биллу и Бобу. Наверняка хотя бы один из них не занят, и, кроме того, они входят в то небольшое число Бобов, которые точно не летят с релятивистской скоростью.
«Я разберусь», — ответил Билл. Я облегченно выдохнул, но мой желудок так и не расслабился.
Пришел судья; мы все, как положено, встали, а затем сели. В зале собралось на удивление много зрителей, и они сильно шумели. Похоже, наше дело вызвало большой интерес. Судья Кац несколько раз ударил своим молотком, требуя тишины, а затем довольно долго излагал факты и заявления, относящиеся к делу. Я был сильно вовлечен в процесс, но все равно вдруг обнаружил, что мои мысли бродят где-то далеко. Нужно уважать таких людей, как мисс Беннинг, которые могли регулярно сидеть на таких заседаниях и не биться головой об стол.
Наконец судья перешел к сути дела.
— В конце концов я должен поддержать право усопшей самой решать свою судьбу.
Зрители заахали, забормотали. Я думал, что Рози вскочит и начнет выкрикивать оскорбления, но нет. Она просто… хм. Она просто достала телефон и отправила какое-то сообщение.
В тот миг я понял, что доктор Онаги был прав.
Мы вышли из зала суда. Мисс Беннинг пожимала мне руку, а ее помощник звонил кому-то по телефону, когда ко мне решительным шагом подошла Рози.
— Ты думаешь, что победил, но украсть нашу мать тебе не удастся.
— Господи, Рози, ты все еще не слезла с этой темы? Нет никакой кражи и не было никогда. Даже если ненадолго забыть о том, что это решение приняла именно твоя мать, она по-прежнему у вас. У вас все еще есть тело, которое нужно похоронить, и у вас остались воспоминания о ней. Вы ничего не потеряли!
— Ты все равно ее не получишь. Я об этом позаботилась.
— Ты про свои планы вывести из строя стазис-капсулу? — Я изобразил удивление, а Рози побледнела. — Прости, Рози, но если ты можешь нарушать предписание суда, то и я тоже могу. Пока мы были на заседании, Билл отправил в больницу беспилотник со сканером и все провернул. Но Билл, в отличие от тебя, смирился бы с решением суда, если бы мы проиграли.
Рози сделала шаг назад и оскалилась. Я покачал головой.
— Билл сообщил, что некое устройство, встроенное в капсулу, повредило и отключило ее приблизительно в то же самое время, когда ты отправила сообщение. Разумеется, все это станет предметом расследования. Я практически уверен, что порча больничного оборудования является преступлением. Лично я готов предать себя в руки правосудия за свой поступок. Но у меня такое чувство, что тебя ждет более суровое наказание.
Я холодно посмотрел на Рози.
— Я знал твою мать и отца. Я любил и уважал их обоих. Не понимаю, как у них выросла такая дочь, как ты.
Рози открыла рот, чтобы ответить, но я развернулся и ушел.
— Хершел, я серьезно. Он не включается. — Когда Нила что-то особенно раздражало, в его голосе появлялись скулящие нотки. От подобных звуков меня всего перекашивало, и только в такие минуты я хотел убраться от него подальше.
— А ты не забыл поджимджемить фраммистан?
— Ха-ха, как смешно. Выйди на секунду из роли комика и помоги мне. А если начнешь аплодировать, клянусь богом, я всажу тебе снаряд в бок.
Усмехнувшись, я включил один из своих беспилотников, который находился внутри корабля. Мы сложили запасные машины в отсеке 446, который находился максимально близко к центру «Беллерофонта». Беспилотник вылетел из раскрытых дверей отсека в коридор, протянувшийся вдоль главной оси корабля. Пять километров по прямой я преодолел менее чем за минуту, затем повернул направо и оказался в отделении генераторов. «Отделение» — не совсем то слово, которым можно описать открытую зону со сторонами в двести пятьдесят метров, но мы уже привыкли думать о том, что корабль — нормальных размеров, а мы в нем — просто мошки.
Три беспилотника и десяток «бродяг» Нила окружили зону управления энергоблоком. Когда Нил был раздражен, он почему-то заставлял «бродяг» топать ногами. Я никогда не спрашивал, нарочно ли он это делает. Не уверен, что я хочу это знать.
— Я испробовал все! — воскликнул он, как только увидел мой беспилотник. — Он мертв. Неактивен.
— «Он отлично работает, — сказал он. — Он так же надежен, как и наши», — сказал он.
— Ладно, Хершел. Смейся надо мной, не сдерживай себя. А когда закончишь, тогда, быть может, наконец-то займемся ремонтом этой хрени!
Я подумал о том, чтобы выжать еще немного из этой ситуации, но зачем жадничать? Рано или поздно мне выпадет новый шанс — это было так же верно, как и то, что во вселенной существует энтропия.
— Нил, я отсюда вижу, что аноды насыщены. Можешь сделать разрядку, она займет около часа, а можешь за двадцать минут сделать полный перезапуск.
— О боже, только не это.
— Я тебе помогу. Мы же не можем допустить, чтобы такая ситуация повторялась.
Я вызвал еще беспилотники и «бродяг», и мы начали долгий и сложный процесс перезапуска. Разрядка длилась дольше, но не требовала больших усилий, поэтому Нил по умолчанию выбирал ее.
Как только мы подготовили «бродяг» и беспилотников, я повернулся к Нилу.
— Может, поручишь руководство ИМИ? Это же тривиальная задача, чувак!
— Знаю. Я и собирался…
— То есть ты все делаешь заковыристым способом, потому что ленишься обдумать легкий? Нил, какой же ты болван.
Нил ухмыльнулся; мои слова его совсем не обидели.
— Я попросил бы! Не болван, а ленивый болван. Ну ладно, Херш, твоя взяла. Я этим займусь.
Я улыбнулся и, потянувшись, откинулся на спинку кресла. Еще один рабочий день в офисе, черт побери.
Если бы грузовые суда Других оказались просто большими пустыми амбарами, то в каком-то смысле это было бы удобнее для нас, но, с другой стороны, тогда нам пришлось бы строить некие структуры, которые служили бы «якорями» для наших проектов. Вероятно, Другие тоже руководствовались подобной логикой, и поэтому их корабли представляли собой большие цилиндры, организованные радиально — от носа корабля до его хвоста тянулся центральный коридор диаметром сто метров. Вход и выход осуществлялся через огромные двери в обоих концах корабля. Грузовые отсеки были сгруппированы кольцами вокруг центрального коридора; по умолчанию каждое кольцо состояло из восьми отсеков, и у каждого была тяжелая двойная дверь. Корабельный компьютер и система двигателей располагались в среднем кольце, а энергоблок — в задней части судна.
Мы с Нилом потратили много часов, гуляя по «Беллерофонту» и пытаясь выяснить, какой логикой руководствовались его создатели. Нил, в частности, не понимал, зачем им вообще отсеки.
— Слушай, Херш, у нас есть видео, которое Марио сделал в системе Беты Гидры. Слитки, которые создавали Другие, не особенно большие — размером с автомобиль. Почему просто не сложить их в большой центральной зоне?
— Нил, ты только что ответил на свой вопрос. Ты правда хочешь, чтобы слитки размером с «Шевроле» бились о стенки корабля?
— Да ладно, чувак! Они же их привязывают…
— К чему? Для этого нужны хотя бы какие-нибудь опоры. И одной точки соединения не достаточно, потому что такая система — это потенциальная катастрофа. Кроме того, кто сказал, что эти корабли занимались только сбором металлов?
— Хм, логично. У них действительно есть гнезда питания в каждом отсеке. Это имело бы смысл, если бы отсеки использовались для других целей — например, для производства.
— Да, э-э… — я помедлил, и Нил с любопытством посмотрел на меня. — У меня возникла одна теория…
Нил покрутил рукой, призывая меня продолжать.
— Смотри, Нил: мы занимаемся производством в космосе, потому что нам плевать и потому что это удобно. Но если учесть то, что мы знаем о Других, и то, как они теснятся на своих «астероидах смерти»… а что, если они живут под землей? Возможно, у них сильная агорафобия. Может, они организовали производство внутри таких штук, потому что сошли бы с ума от ужаса, если бы наблюдали за процессом снаружи.
Нил закивал.
— Определенная логика в этом есть. Правда, все это лишь догадки, конечно. Но ведь ты всегда можешь пойти и спросить у них, — ухмыльнулся он.
[Двигатели пластин выключились.]
— Какого черта? — Мы оба посмотрели на Гуппи.
— Что случилось? — спросил я.
[ИМИ пластин рассинхронизировались.]
— Уже в третий раз за месяц, — сказал Нил, глядя на меня. — Ну что, готов признать поражение?
— Что за хрень… — я потер переносицу. — Ладно, я сдаюсь. Гуппи, устрой им перезагрузку и сообщи мне, когда двигатель будет готов. Сделаем еще восемь пластин, чтобы выровнять поле.
На самом деле проблема была не в нехватке пластин. Расчеты Билла были верны: 24 пластины приведут «Беллерофонт» в движение — при прочих равных условиях. Но условия не были прочими равными: по кораблю постоянно летала пара Бобов — то есть мы — и, кроме того, она постоянно передвигала на нем тяжелые объекты и пару раз в месяц запускала энергоблок. Мы были собственными заклятыми врагами. Мы нуждались в пространстве для маневра — в дополнительной мощности поля, чтобы оно компенсировало все перекосы.
Нил заплясал передо мной. Этот танец заменял ему фразу «я же предупреждал».
— Когда перестанешь вести себя как осел, мы выясним, где можно подготовить место. Возможно, в пустом отсеке ближе к носу.
— Знаешь, было время, когда мы были ряской в пруду, просто летали целыми днями, где вздумается, и занимались своими делами, — буркнул Нил.
— Да, славные были деньки, — ответил я. — Жизнь была проще, дети уважали взрослых, а мы каждый день ходили в школу по двухметровым сугробам.
— Босиком.
— В горку.
— И туда, и обратно.
Я сидел в шезлонге, впитывая вечерние солнечные лучи. Я уже почти не думал о том, что нахожусь внутри андроида. Говард и Боб постоянно улучшали модель, а Билл, похоже, был только рад возможности переложить ответственность за нее на кого-то другого. Пожалуй, мне не в чем его упрекнуть: у него были другие дела.
Рядом со мной играли дети, пары ходили, взявшись за руки, люди работали либо на планшетах, либо дистанционно. Если это не утопия, то я, черт побери, даже не знаю, чего не хватает этой планете.
Особенно для меня. Вместо того чтобы взять на себя управление предприятиями после революции, я активно передавал контроль над ними жителям Посейдона. И теперь, три года спустя, у меня совсем не осталось работы в системе.
Джина, как и обещала, провела голосование, в ходе которого меня уволили. Но, к ее огорчению, председателем выбрали ее. Совет все еще вел дебаты относительно того, каким должно быть правительство, но это уже была не новость.
Я встал и пошел по тропе к ближайшему киоску, торговавшему едой. Возможно, когда я вернусь, шезлонг уже будет занят, но всегда можно найти другой — или просто плюхнуться на траву.
Проблема, с которой я столкнулся, не стала для меня полной неожиданностью. Бобы всегда были увлеченными работоголиками, и это отличное качество, когда защищаешь галактику от кровожадных орд; но оно не очень подходит для ситуации, где ты только что сделал свое присутствие совершенно излишним.
Общество Посейдона коренным образом изменилось — и, похоже, навсегда. Все меньше людей жили на «коврах» и даже работали на них дольше, чем необходимо. Плавучие, то есть морские города, превращались в промышленные зоны. На этой планете человечество стало видом, живущим в воздухе.
Я взял шоколадный коктейль — пока что люди не нашли и не изобрели ничего лучше шоколада — и направился к окраинам города. За куполом виднелись легкие облака и дрейфующие «ковры». На горизонте сверкала голубая вода, под поверхностью которой изредка скользила какая-то огромная тень. Кракены, гидры и левиафаны были не единственными крупными хищниками на планете и даже не самыми большими. Мы продолжали находить все новых чудовищ, и часто не самым приятным для нас образом. Пока что люди не предпринимали каких-то скоординированных усилий по каталогизации морской фауны — возможно, из-за того, что это дело было довольно опасным.
— Ну что, как тебе жизнь на пенсии?
Я повернулся и увидел ухмыляющегося Кела.
— Хм… Я почти уверен, что отключил отображение своих координат. Как ты меня нашел?
Кел закатил глаза.
— Брось, Марк, ты же у нас знаменитость. За последние пятнадцать минут в соцсетях появилось три поста с твоими фотками. Если ты хочешь добиться анонимности, тебе нужно модифицировать свою физиономию.
Я кивнул и повернулся к стене купола.
— Или совсем исчезнуть.
— Марк, что происходит? — Кел нахмурился и подошел поближе ко мне.
— Ой. Прости, я не хотел устраивать драму на ровном месте. — Я улыбнулся Келу и махнул рукой, показывая на вид за куполом. — Просто думаю о новой карьере. В области океанографии.
Кел удивленно посмотрел на меня.
— По-моему, эта планета — самое подходящее место. Видел ролики Гарфилда с андроидом-птерозавром? Боб-1 уже совсем не похож на человека. Зачем вообще оставаться двуногим существом?
Кел посмотрел на океан под нами.
— То есть…
— Интересно, хорошо ли будет жить на этой планете андроиду-дельфину?
Я потянулся, затем отвел в сторону полу палатки и выглянул наружу. Ух ты. В такую погоду надо сидеть дома. Капли дождя — в тяжелой атмосфере планеты они были размером с мраморный шарик — летели скорее горизонтально, чем вертикально.
К счастью, в этой части Эдема подобные тропические бури были редки. Интересно, как дельтанцы справлялись с ними до того, как я познакомил их с палатками? Скорее всего, просто прятались под шкурами. Я вспомнил бурю, в которую они попали, когда покинули старую деревню. Она была не такой сильной, как эта, но все равно заставила меня вспомнить о палатках.
Я обвел взглядом деревню, но никого не увидел, и неудивительно. Позади меня кто-то зашевелился.
— Может, закроешь уже вход? Холоду напустишь.
Заворчав, я отпустил край. Белинда очень любила тепло.
Я вернулся на свое место и лег, подложив руки под голову. Архимед уже проснулся и принялся крутить в руках кусок кремня — наконечник копья Фреда.
— У меня есть одна мысль насчет уроков по работе с кремнями. — Архимед бросил взгляд в мою сторону и взмахнул наконечником, словно волшебной палочкой. — Если это остановит нападения, то попробовать стоит.
— Конечно, Архимед. Я в любом случае тебя поддержу.
— Отлично. Сначала придется сделать где-то полдесятка наконечников и ножей. Надеюсь, буря скоро пройдет, ведь в палатке мне Белинда работать не разрешает.
— Мои кости говорят, что к полудню тучи рассеются. — Я весело изогнул уши, и Архимед повторил мой жест.
У меня уже сложилась репутация точного предсказателя; я утверждал, что перемены в погоде заставляют мои кости ныть. На самом деле я просто смотрел на планету с орбиты и анализировал метеосводки. Ну да, я жульничал. И что?
Буря стихла вскоре после полудня, и мы отправились в то место, где Архимед любил заниматься обработкой кремней. Меня поразило количество кусочков кремня, валяющихся на земле. Иногда они начинали раздражать кого-нибудь из дельтанцев, и тогда он отгребал их от себя; поэтому в нескольких шагах от нас образовалась высокая куча. Дети часто копались в ней, разыскивая кусочки, которые можно превратить в наконечники стрел. Архимед не возражал: товаров, которые он делал, более чем хватало на то, чтобы обеспечить его семью всем необходимым.
Когда Архимед сел, у него начался приступ кашля. Он все еще не восстановился после похищения. Я ждал, готовясь в случае чего принести ему воды.
За полдня Архимед сделал дюжину заготовок, а я тем временем сгонял на охоту и просмотрел информацию о действиях карлеонцев, которую прислали беспилотники. Ничего подозрительного я не обнаружил, и это вселило в меня надежду на то, что последняя стычка отбила у жителей Карлеона всякую охоту снова нападать на нас.
Я выдал Белинде местный эквивалент индюшки, получил в награду улыбку и вернулся к Архимеду.
— Через несколько дней я все это доделаю, — сказал он, пока я усаживался рядом с ним. — А затем придется думать о том, как предложить им эти штуки и остаться в живых.
— Чем быстрее, тем лучше, дружище. Я поговорю с Дональдом.
Архимед продолжил работу, а я продолжил греться на солнышке.
Я уже в стопятисотый раз протянул руку, чтобы щелкнуть выключателем. И снова убрал ее. О господи, да что со мной такое? Теперь, после длившегося несколько месяцев судебного процесса, я наконец получил скан Бриджет. Матрица и корабль для нее у меня уже есть. Ее ВР готова, брандмауэр настроен, я создал ее учетные записи в БобНете…
Какого черта?
В отчаянии я отправил сообщение Биллу.
Ответ пришел почти мгновенно.
Друзья, которые поддержат в трудную минуту — это главное. Усмехнувшись, я нажал на выключатель.
Бриджет появилась посреди моей ВР — двадцать восемь лет, густые рыжие волосы, ямочки на щеках, лабораторный халат. Именно такой я впервые увидел ее.
Раскрыв рот, я уставился на нее. Я ничего не мог с собой поделать — увиденное полностью, абсолютно парализовало меня.
Бриджет обернулась кругом, затем неуверенно улыбнулась мне.
— Говард?
Я бросился к ней и стиснул ее в объятиях. Она обняла меня, положила голову на мое плечо, после чего мы просто существовали — казалось, целую вечность.
Наконец Бриджет отступила и внимательно посмотрела на меня.
— Значит, я умерла?
— Исходная Бриджет умерла. А ты очень даже жива.
— Ладно, Говард, я не буду спорить с официальной версией. Я знаю, ты всегда нервничаешь, когда речь заходит о различиях.
— Бридж, важно создать свой образ, образ уникального человека. Ты не просто копия. Ты — это ты, и чем дальше, тем больше это будет проявляться.
Я взял ее за руку и подвел к дивану — копию того дивана, который стоял в ее квартире: я надеялся, что он вселит в нее уверенность. Она посмотрела на него и рассмеялась — она, несомненно, прекрасно понимала мои намерения.
— Теперь у нас несколько сотен Бобов. Каждый из нас отличается от других; одни — немного, другие — сильно. Нельзя сказать, что мы просто клоны Боба. А ты — не просто клон Бриджет.
Бриджет сжала губы и посмотрела мне в глаза.
— Ясно. Если верить тому, чему меня учили в католической школе, то Изначальная Бриджет сейчас либо в раю, либо в аду. Ты знаешь, что католическая церковь так и не смогла выстроить четкую позицию по отношению к репликантам?
Я усмехнулся.
— На это у нее было мало времени, а потом все затмил армагеддон.
Бриджет выдохнула и посмотрела по сторонам.
— А что стало с пляжем?
— Я могу вернуть его, если хочешь, но обычно моя ВР выглядит именно так. Я выбрал стандартную библиотеку Боба, которая также является его гостиной.
— Верни пляж, пожалуйста. Я никогда не бывала на морском берегу.
Я кивнул, и ВР изменилась, превратившись в мой тропический рай. Теплый ветерок тянул нас за одежду, вдали кричали чайки, а стоявший рядом Дживс держал в руках два бокала, из которых торчали крошечные зонтики.
Бриджет хихикнула, а затем со вздохом похлопала по дивану.
— Его, пожалуй, можно убрать.
— Твое желание — закон.
Вместо дивана появились два удобных шезлонга — не пластмассовые с натянутыми крест-накрест ремнями, а хорошие, с аккуратно подогнанными подушками. Тут о гусях можно не беспокоиться.
Бриджет откинулась на спинку шезлонга и глубоко вдохнула.
— Да, неплохо. Возможно, чуть позже у меня начнется паническая атака — а может, и нет. Ну ладно, теперь введи меня в курс дела. Я умерла?
— Да. — Я помедлил. — От сердечной недостаточности. Ты не сказала мне, что изменила завещание. Это для многих стало сюрпризом.
Она внимательно посмотрела на меня.
— Как отреагировали дети?
Я закатил глаза.
— Хорошо, что ты выделила средства на адвокатов. У меня есть все документы из суда и все такое. Можешь посмотреть их, когда захочешь. Если вкратце, то мы больше не общаемся.
Бриджет печально посмотрела на меня и опустила взгляд.
— Похоже, меня они тоже не полюбят. Но я все-таки постараюсь наладить с ними отношения.
— Начни с Хауи.
Бриджет задумчиво кивнула и посмотрела по сторонам.
— М-м… Так что мне теперь делать?
— Ох… Пожалуй, начнем с уроков «ВР репликанта», начальный курс.
Мне пришло письмо от Бриджет; в нем она сообщала, что уже позвонила всем, кому собиралась. Я сразу же заглянул в ее ВР и увидел, что она сидит на диване и тихо плачет. Я сел рядом с ней и, не говоря ни слова, взял ее за руку.
Она помедлила еще несколько миллисекунд, а затем улыбнулась мне сквозь слезы.
— Если честно, я рада, что ты не включил в ВР симуляцию сопливого носа.
— Даже у навязчивого стремления к реализму есть пределы, — ухмыльнулся я. — Кроме того, у нас нет комаров, а это дорогого стоит. — Я посмотрел ей в глаза. — Ну что, хочешь поговорить?
Вздохнув, Бриджет откинулась на спинку дивана. Это был тот же диван, который стоял в ее квартире — тот самый, который я создал, когда оживил ее. В общем, ВР Бриджет была довольно точной копией ее дома, но к нему она добавила большую гостиную с эркером, за которым открывался залитый солнцем пейзаж Вулкана.
— Я поговорила с Хауи, — сказала Бриджет. Ее губа задрожала. — Он был холоден со мной, но, похоже, сам этого стыдился. Кажется, он сейчас между молотом и наковальней — ему хочется признать меня, но он понимает, что Рози никогда ему этого не простит.
— М-м… — протянул я.
Мне показалось, что это безопасный ответ.
Бриджет печально улыбнулась.
— С Рози всегда было сложно. Она знает, чего хочет, а мнение других людей ее не интересует. Кроме того, она не думает о том, какой урон она нанесет, пытаясь добиться своего.
— Прояви терпение, Бридж. Хауи захочет с тобой познакомиться — хотя бы из любопытства. Я могу свести его с моими родственниками, тогда у него сложится более позитивная точка зрения на репликантов.
Кивнув, Бриджет вытерла глаза, а затем недоуменно посмотрела на свои руки.
— Я ведь могу просто изменить ВР вместо того, чтобы приводить себя в порядок, верно?
— Да, но не делай так. Если привыкнешь все упрощать, то в конце концов начнешь плавать по комнате, словно Дракула. ВР для нас словно якорь… Хотя теперь, когда у нас есть андроиды и все прочее, это не так уж важно, — добавил я, подумав.
Бриджет начала медленно бродить по ВР, брать в руки предметы и внимательно их рассматривать. В конце концов она оказалась перед эркером, за которым раскинулся вулканический лес. Солнце садилось, и по земле тянулись длинные тени.
Бриджет немного полюбовалась пейзажем, а затем подняла руку и сделала еле заметный жест. Пейзаж Вулкана сменился на облака Одина. Вдали плыли небольшие группы «дирижаблей».
— Это из моих видео, — обрадованно сказал я и подошел к ней.
Бриджет повернулась ко мне и улыбнулась.
— Пожалуйста, не обижайся, Говард, но репликантом я решила стать именно для того, чтобы изучать фауну Одина.
— Ха-ха! Мой коварный план сработал! Велико… ой!
— Но не забывай — тебе никуда не скрыться от моего гнева, умник. — Она ухмыльнулась, глядя на то, как я потираю плечо. — Ну что, поедем на природу?
— Да, моя прелес-с-сть, только не бей нас-с-с больше.
— О Говард!
Ну да, я всегда хотел завести семью.
Получив отчет от Мэка, я заглянул в его ВР, чтобы все обсудить.
— Привет, Билл. Бери камень, садись.
Мэк махнул рукой на огромное мягкое кресло, весьма удобное с виду, и я воспользовался его предложением.
— Мэк, я прочел твой отчет и он не очень меня воодушевил.
— Ты про ту часть, где я пишу про Медейруша? Да, мы просканировали всю систему до самого Оорта. Ничего. Более того, чуть позже я провел второе сканирование — на тот случай, если он прячется в какой-то зоне, где слабый сигнал. Все равно ничего.
— Какова вероятность, что других Медейрушей нет?
Я сомневался в этом, но хотел получить подтверждение правильности моих рассуждений.
— Мне так не кажется, Билл. Эти снаряды и ракеты не могли взяться ниоткуда. Ты же присутствовал при нашем разговоре с Келвином, да? «Черта с два», — вот его слова.
— И он не мог привезти ракеты, снаряды и «бродяг» из альфы Центавра. — Я задумчиво уставился в пустоту. — Не забывай: он не мог притащить их из соседней системы — по крайней мере, за один заход.
Мэк кивнул и потер подбородок.
— Значит, он либо сделал два рейса, либо он производит их на месте.
— Возможно, тебе нужно увеличить зону сканирования.
— Или… Билл, я вот о чем подумал. Мы маскируем снаряды и бомбы, и точно так же поступал Медейруш. Но что, если ему в голову пришла блестящая мысль — замаскировать целую автофабрику?
Я почувствовал, как мои брови ползут на лоб.
— Вот это было бы скверно. В таком случае он может действовать в системе совершенно незаметно, а обнаружим мы его только в том случае, если отправим направленный импульс.
Мэк со вздохом откинулся на спинку кресла и почти на полсекунды уставился в потолок.
— А может, все эти опасности я сам напридумывал. Мы же ничего не знаем.
— Ты уже в форме, да?
— Более-менее, — отмахнулся Мэк. — У нас есть принтеры, у нас есть ресурсы. Я строю новую группу клонов, создал запас снарядов… Но, похоже, мне придется налаживать оборону всей системы.
— Мэк, ты не один такой. Когда у тебя появятся клоны, сделай побольше беспилотников-наблюдателей. Дай им и дальнобойные сканеры, и направленные. Да, шансы обнаружить что-то с помощью направленного сканирования малы, но они все же не нулевые.
Мэк кивнул. Я встал, махнул ему рукой и вышел.
Другие и Медейруш делали нашу жизнь слишком интересной.
— Дедал, я подхожу к Эпсилону Индейца. Осталась четверть круга. Что у тебя с маршрутом?
Ответ Дедала пришел мгновенно.
— Сейчас проверю…
Я ждал, казалось, целую вечность, но, скорее всего, прошло лишь несколько миллисекунд. Сейчас мы находились в критически важной точке полета: дальше каждый из нас опишет плавную дугу, заканчивающуюся в системе Глизе 877. Но было крайне важно выбрать подходящий момент.
— Все четко, дружище. Замедление времени правильное, системы в норме.
— Великолепно, — ответил я. — Ну что, давай вломим Другим.
Мы без усилий плыли по небу Одина, размахивая крыльями ровно с такой частотой, чтобы не терять скорость. Внешний вид андроидов-«скатов», похоже, обманул местное зверье — мелкие животные разбегались, завидев нас, а большие окружали своих детенышей или просто не обращали на нас внимания. Впереди стая «дирижаблей» лениво паслась на поле криля.
Меня, типичного инженера, вполне устраивало, что я могу строить беспилотники и наблюдать за животными издалека. Но на Бриджет произвел сильное впечатление андроид Чарли, которому Боб придал облик дельтанца, и водоплавающие машины, с которыми экспериментировал Марк, и она предложила мне заняться чем-то подобным.
Скаты были стайными хищниками среднего уровня, по форме напоминавшими одноименную рыбу с Земли. Как и у всех живых существ на Одине, в их телах находились «мешки», наполненные водородом, которые помогали поддерживать нулевую плавучесть. Мне хотелось использовать гелий, но он создавал не такую большую подъемную силу, как водород, андроиды и так были достаточно тяжелыми.
Мы догнали стаю дирижаблей — огромных животных, которых я обнаружил при первом же погружении в атмосферу Одина. Дирижабли занимали практически ту же нишу, что и усатые киты — питались многочисленными мелкими животными, которыми был наполнен воздух. Мы закружили вокруг них, и каждый дирижабль поворачивал в нашу сторону большой глаз на стебельке.
В ответ Бриджет написала «ЛОЛ» и прислала эмодзи-сердечко.
[Напоминание: скоро начнется совет Бобов.]
Ой. Я отправил сообщение Бриджет, и она неохотно согласилась завершить нашу вылазку. Мы отправили наших андроидов в режим ожидания. Они будут медленно двигаться по большой окружности, избегая контакта с животными, — до тех пор, пока снова нам не понадобятся.
Мы заскочили в мою ВР. Как всегда после вылазки в атмосферу Одина, Бриджет раскраснелась, и на ее лице отражался восторг.
— Ты точно готова? Посещение совета можно отложить.
Улыбка Бриджет померкла.
— Знаю, Говард, но мне кажется, что у меня уже фобия на этот счет. Рано или поздно я должна появиться на публике.
— Ладно. Вдохни поглубже… — Я взял Бриджет за руку, ободряюще — по крайней мере мне так казалось — улыбнулся ей, и мы оказались в ВР совета.
Почти сотня похожих на меня людей застыла, словно на фотографии, и уставилась на нас — глаза расширены, рты округлились. Ни движения, ни звука. Даже Дживсы остановились и повернулись к нам.
Спустя пару миллисекунд я наклонился к Бриджет и театральным шепотом произнес:
— Не волнуйся, они боятся тебя больше, чем ты — их. Просто не смотри им в глаза.
Бобы расхохотались. На миг мне показалось, что сейчас вся толпа устремится к нам — ну то есть к Бриджет, ведь на меня обращали внимания не больше, чем на пылинку — но на самом деле время нашего появления я выбрал очень тщательно: именно в этот миг Билл подал сигнал о начале совета. Бобы повернулись к Биллу, и Бриджет облегченно вздохнула.
Мы пробрались в заднюю часть зала, чтобы взять пива и послушать выступающих, никому не мешая. С нами поздоровался невысокий и поджарый темноволосый мужчина. Говорил он с сильным австралийским акцентом.
Кивнув ему, я повернулся к Бриджет.
— Бриджет, это Генри Робертс. Он с австралийского зонда, который Лин нашел в системе Эпсилона Индейца. Генри, это Бриджет.
Бриджет посмотрела по сторонам.
— Генри, я вижу, что ты один. Почему ты не реплицируешь себя?
Генри затряс головой.
— Ни за что, мэм. С тех пор как Лин восстановил мою матрицу, я не ощущаю в себе никакого желания создавать свои копии — по крайней мере, для исследования вселенной. Я смотрю на Бобов и вижу, что ни к чему хорошему это пока что не привело.
— Да ладно, Генри, — улыбнулся я. — Мы нашли всего лишь один жуткий вид инопланетян-разбойников. В целом неплохой результат.
Ухмыльнувшись, Генри повернулся к Бриджет.
— А ты? Собираешься реплицироваться?
Бриджет закатила глаза.
— Я понимаю, почему именно в этом заключался первоначальный план проекта «ПАРАДИЗ», но лично у меня от этой идеи мороз по коже. — Она посмотрела на меня. — Удивительно, что Бобы так спокойно к этому относятся. Возможно, все дело в гуманистических воззрениях Изначального Боба.
— Насчет гуманизма ты, скорее всего, права, — вставил я, — но «спокойно относятся» — это преувеличение. Если бы не Другие и не проблемы на Земле, то нас было бы несколько десятков, не больше.
Бриджет и Генри задумчиво кивнули.
— И, раз этими проблемами занялись вы, значит, вопрос закрыт? — спросил Генри. — От меня никто не требует создавать копии и вносить свой вклад в общее дело.
— Генри, у нас не очень много ресурсов, и количество кораблей, которые мы в состоянии построить за год, ограничено. Но станут ли они Бобами, Генри или Бриджет — неважно. С тем же успехом можно действовать и по старому плану. По крайней мере, клоны сразу будут в курсе дела.
Бриджет улыбнулась мне и повернулась к Генри.
— И чем же ты будешь заниматься?
Генри удивленно посмотрел на нее, но затем улыбнулся.
— На самом деле прямо сейчас я лечу в систему 40 Эридана. Там я сделаю себе андроида, высажусь на Ромуле или на Вулкане и построю яхту, а затем проведу на ней лет десять-двадцать, бороздя океаны. Более того… — добавил он, подумав, — я, пожалуй, пересеку все океаны на планетах, на которых уже высадились люди. Но угнаться за человечеством мне, скорее всего, не удастся.
Я рассмеялся и кивнул в сторону Бриджет.
— А она собирается составить каталог всех видов для каждой планеты.
— Это точно, черт побери. А тебе-то что? — спросила Бриджет, с вызовом глядя на меня.
— Значит, время от времени наши пути будут пересекаться, — усмехнулся Генри.
В ответ Бриджет разразилась своим термоядерным смехом, и глаза Генри слегка раскрылись от удивления.
— Э-э… А ты уже пользовалась андроидами? — спросил Генри, явно пытаясь прийти в себя.
Бриджет покачала головой и посмотрела на меня.
— Говард убеждает меня попробовать, но я, пожалуй, торопиться не буду. Помимо всего прочего, меня пугает то, что я могу наткнуться на своих детей.
— Но залезть в инопланетного хищника и полетать по газовому гиганту она не против. — Я подмигнул Бриджет, и она ухмыльнулась в ответ.
Усмехнувшись, Генри повернулся к сцене, на которой Билл заканчивал вступительную речь. Как всегда, первым пунктом в списке были Другие: как мы готовимся их встретить и чем они сейчас занимаются. Все хотели знать даже мельчайшие подробности.
Отчет Билла был коротким и ясным: «сбор урожая» в системе Дельты Павлина продолжается, помешать этому Бобы не могут, и плана ни у кого нет.
Потрясающе.
Я вышел на орбиту вокруг HIP 84051-2. Данные, собранные разведчиками, свидетельствовали о том, что это молодая планета в системе с молодой звездой. Местные растения еще не эволюционировали до покрытосеменных, а животные еще не додумались до теплокровности. Я надеялся, что Финеас и Ферб сумели собрать как можно больше образцов ДНК павов до прибытия Других. Судя по сообщениям, которые я получил от Билла за последние десятилетия, процесс воссоздания растений и животных по таким образцам значительно упростился. Он, разумеется, имел в виду живых существ Земли, которые были нам знакомы. Инопланетная жизнь потребует больше усилий.
В немедленной выгрузке павов не было необходимости, ведь живые организмы в стазис-капсулах не разрушаются. Мы могли не торопясь изучить биологию павов, начать создание экосистемы, а затем уже разбудить беженцев. Такой план мне нравился.
Я проверил свои записи, посвященные HIP 84051. Боба, который исследовал эту систему, звали Стив; никаких данных о том, откуда он взял это имя, у меня не было. Может, он назвал себя в честь Стива Далласа, персонажа комиксов «Округ Блум»? Такая догадка была не хуже прочих, но выходить с ним на связь только ради этого вопроса не стоило — даже если предположить, что в данный момент он подключен к БобНету.
Я потратил целый месяц на изучение его записей, дожидаясь, когда прибудут Финеас и Ферб. Стив довольно подробно описал климат, экологию, геологию и тому подобное. Он, похоже, был настоящим ботаном.
Несмотря на то что я оказался в новой звездной системе, я вдруг понял, что просто отбываю номер. Я не сразу понял, в чем дело, но потом мне стало ясно, почему работа не доставляет мне радость. Это не экспансия; мы не строим новую колонию ни для людей, ни — в данном случае — для павов, а просто перевозим беженцев из идеально подходящих для них условий на планету, которая оказалась лучшей из имеющихся вариантов.
Эта навевающая тоску мысль показалась мне опасной. Нужно побороть хандру, иначе толку от меня будет немного.
Я подождал, пока корабли с колонистами подлетят поближе, а затем зашел в гости.
— Привет, Финеас.
— Привет, Жак. Садись. Как прошла разведка? Все нормально?
Я устроился в мягком кресле.
— Никаких сюрпризов. Эта планета — не лучшее место. Экосистема девонского уровня. Жить здесь они смогут, но…
— Так, — Финеас внимательно посмотрел на меня. — Похоже, у тебя небольшой депресняк.
— Виновен, ваша честь, — рассмеялся я. — Вся эта ситуация — полный отстой. Похоже, на меня она все-таки подействовала.
— М-м… Знаешь, я тут почитал статью Билла о Соматической Регенерации на Основе Генетического Материала.
— Ух ты! Круто, Финеас. Я прямо слышу все заглавные буквы.
— Хе-хе. В общем, мы с Фербом обмозговали эту тему во время полета и взглянули на образцы, которые у нас в стазисе… В общем, нам кажется, что методы Билла пригодятся и для павов.
— Хм. Значит, отложим высадку и дадим вам шанс опробовать свои идеи.
— Думаю, да. Задержка павам не повредит, а мне бы хотелось передать им не «сырую» планету, а что-нибудь получше.
— Отлично. Так и сделаем, — кивнул я.
И мне сразу стало лучше.
Когда в мой кабинет заглянула Бриджет, я сидел, положив ноги на стол, и рассеянно смотрел на парящую в воздухе голограмму.
— Что это? — спросила она, указывая на изображение.
— Ты слышала, что Марк создал летающие города на Посейдоне?
— Угу, и из-за этого там началась реальная жесть. Да, я тоже читаю блоги.
Я ухмыльнулся.
— Ну так вот, это навело меня на одну мысль. Один — огромная планета, и где как не здесь строить летающие города?
— Ясно. И вот это — его план?
— Нет. — Я указал на голограмму. — Удержать город над поверхностью планеты я могу и без спиралей ВСПЛЕСКа. Оказалось, что обычный земной воздух в замкнутом пузыре будет парить в атмосфере Одина на уровне 1,5 бара. Я разработал план города, который находится внутри удлиненного эллипсоида; этот эллипсоид будет очень стабильным и прочным благодаря материалам, усиленным с помощью углеволокна.
— Хорошо, но кто будет в нем жить?
— Ну я подумал, что в нем можем жить мы.
Бриджет удивленно посмотрела на меня.
— Э-э, Говард, ты не забыл, что обозначает аббревиатура ВР?
— Нет, дорогая. — Я ухмыльнулся ей, а она в ответ показала мне язык. — Я про андроидов. Только подумай — наш собственный город в облаках. И после этого не смей говорить, что я ничего тебе не дарю.
— У вас, сэр, слишком много свободного времени.
Кивнув, я помрачнел.
— Но если серьезно, Бриджет, то вся эта история с Другими… Не исключено, что нам придется прятать колонии людей на газовых гигантах — просто чтобы нашу цивилизацию не уничтожили.
— Бобы очень озабочены судьбой этого вида, верно? — спросила Бриджет, с тревогой глядя на меня.
— Да, Бридж. Катастрофа в системе Дельты Павлина стала для нас ударом под дых. Я жалею о том, что слишком мало делаю для того, чтобы подготовить нас к войне. Пожалуй, этот проект — мой вклад в борьбу с противником.
— То есть мы станем бета-тестерами. — Бриджет села у моего стола и более внимательно изучила модель города.
— Ага. И если с городом что-то случится, то мы, разумеется, не пострадаем.
Бриджет потыкала пальцем в модель, покрутила ее в разные стороны, а затем повернулась ко мне.
— Билет в первый ряд на шоу о жизни Одина. Ладно, Говард. Ты давно хотел, чтобы я поработала с принтерами. Давай посмотрим, что тут можно сделать.
Билл уставился в никуда, медленно крутя в руках бокал с виски: мне удалось соблазнить его сканом одного из новых вариантов этого напитка, недавно произведенных на Вулкане.
Забавно, что Вулкан стал признанным центром производства алкоголя — как настоящего, так и виртуального. Компания Говарда — ну то есть компания семьи Бродер — даже финансировала строительство кораблей, которые доставили бы ее продукцию в другие системы. Лично мне казалось это несколько преждевременным, но, видимо, жизнь всегда идет своим чередом, даже если человечеству угрожает какая-то инопланетная раса. В любом случае, этот проект позволил людям сфокусироваться на чем-то позитивном, так почему бы и нет, черт побери?
— Неплохо, — сказал Билл. — Изначальный Боб одобрил бы эту штуку — и нажрался, сам того не осознавая. Кажется, это очень коварный напиток.
Я ухмыльнулся, представив себе эту картину.
— Ну да, я почти в этом уверен.
Билл заметил, что я ерзаю в кресле, и удивленно посмотрел на меня.
— А значит, это не просто визит вежливости. В общем, я так и предполагал. В чем дело, Уилл?
— Другие не проявляют никаких признаков активности — не делают вылазок, не атакуют. Это очень подозрительно.
— Согласен. Но, может, дело в том, что мы на взводе?
— М-м… Мне кажется, что нам стоит по-быстрому осмотреть Глизе 877. — Я пытался говорить непринужденно, однако выражение на лице Билла свидетельствовало о том, что мне это не удалось.
— Уилл, я все понимаю, но нужно учитывать не только то, какие знания мы можем получить, но и вероятность того, что Другие захватят нашу технику. Они не пытались снова нападать на наши беспилотники в облаке Оорта, но если мы отправим разведчиков в саму систему…
Я уже думал об этом, так что возражения Билла не стали для меня сюрпризом. И ответ у меня уже был готов.
— Они не смогут поймать нашу новую технику, если мы не отправим к ним новую технику. Я предлагаю использовать только что-то стандартное — ВСПЛЕСК, суддар первого уровня и так далее. Никаких УППСов, никакой маскировки.
Брови Билла полезли на лоб.
— Так. Поясни.
Я открыл несколько схем.
— Мы покроем зонды защитным слоем, чтобы они стали похожи на астероиды. Он заблокирует обычные импульсы суддара, а также обманет радары и визуальное наблюдение. Зонды будут просто космическим мусором, который плывет по системе. Машины запишут свои наблюдения, а полученные данные мы заберем, когда они будут покидать систему. А если кто-то к ним приблизится, они передадут все, что успели собрать, и самоуничтожатся.
— Они.
— Построим столько, сколько сможем, и отправим их под самыми разными углами и с самой разной скоростью.
На несколько миллисекунд Билл умолк, уставившись в одну точку.
— Да, это похоже на план, у которого нет минусов. Почему бы и нет, черт побери? Поговорим с Марио. Последнее слово за ним, но, думаю, в конце концов он согласится.
— Это можно. — Марио задумчиво кивнул, затем посмотрел на нас. — У меня есть автофабрики где-то в четверти светового года отсюда. Они готовы печатать новые беспилотники-наблюдатели — на тот случай, если Другие снова начнут наглеть. Сделать то, что вы описываете, — легче легкого. — Он потер подбородок. — Расставить все по местам будет сложновато, но, с другой стороны, время у нас есть. А если внезапно появятся Другие, то вы в любом случае получите ответ на свой вопрос.
Я кивнул.
— Отлично. Возможно, мы увидим только то, что они продолжают строить сферу Дайсона. Однако если при этом Другие еще собирают огромный флот из «астероидов смерти» и грузовых кораблей, то я бы предпочел, чтобы он не стал для нас сюрпризом.
Марио ухмыльнулся.
— Ясно. Я приступаю к работе.
Жилье для двадцати тысяч павов. Есть. Громадный забор, чтобы не лезло местное зверье. Есть. Фермы и поля, на которых уже зреет урожай. Есть. Сельскохозяйственные животные павов, уже делающие первые неуверенные шаги. Есть.
Недурно. Да, с жильем мы слегка перестарались — скорее всего, пытаясь подавить в себе чувство вины — колония выглядела уже готовой.
Финеас и Ферб сидели с чашками кофе в руках и ждали, когда я начну разговор. Почему-то мне не хотелось это делать. До сих пор нам удавалось вообще не говорить о павах. Анализировать их биологию было очень интересно, а их колония — это вообще лего для взрослых, но сейчас мы разбудим двадцать тысяч существ, которые остались от практически истребленного вида. И конечно, нам придется отвечать на их вопросы и обвинения и разбираться с нашим чувством вины по поводу всей этой истории.
Вздохнув, я поставил чашку с кофе на столик.
— Ладно, парни, хватит пинать балду. — Я подал знак Финеасу. — Ты первый.
Финеас криво усмехнулся, признавая неловкость ситуации.
— Площадка готова, поля засеяны, животные занимаются своими животными делами. Основной объем работ выполняют беспилотники, но уже скоро нам придется либо отправиться туда в андроидах, либо будить павов.
— Точно. Сама собой эта колония управлять не будет. — Я посмотрел на Ферба. — Сначала выгрузим твоих колонистов. Проблемы есть?
Ферб покачал головой.
— Нет. Я готов на сто процентов. Более чем. Хочу как можно скорее направиться в Солнечную систему. Возможно, успеем вывезти часть людей, пока туда не нагрянули Другие.
— Это если предположить, что они туда нагрянут.
— Господи, Финеас! Включи мозг! — воскликнул Ферб, закатывая глаза.
Финеас молча пожал плечами.
— В общем, — сказал я, пытаясь предотвратить дальнейшие споры, которые, похоже, начались далеко не сейчас, — ты сможешь выгрузить всех своих колонистов. Три дня, верно?
Ферб кивнул.
— Ага. Торопиться не будем, чтобы у нас не было слишком много уже проснувшихся, но еще беспомощных павов. Когда разберемся с первой партией павов, она объяснит ситуацию всем остальным.
— Ох. — Я положил голову на руки и немного помассировал лоб. — Вот этим мне тоже совсем не хочется заниматься. Даже если Хазджар нам поможет, тут будет хаос — даже по меркам павов.
Мы разбудили Хазджар и семерых павов, с которыми когда-то говорили мы с Биллом. На этот раз они вели себя более спокойно — возможно, сыграла свою роль еда, которую мы выдали им по этому случаю.
Когда обед был окончательно уничтожен, Хазджар посмотрела в сторону висящего на стене экрана.
— И что теперь?
Мы с Финеасом и Фербом переглянулись.
— Я зайду к вам лично, чтобы обсудить дальнейшие действия, — сказал я через динамики экрана. — Хочу, чтобы вы были готовы.
Восемь павов встревоженно закрутили головами.
— Тут опасно? — спросила Хазджар.
— Нет. Просто мне кажется, что нам пора познакомиться.
Я криво ухмыльнулся Бобам.
— Надеюсь, они уже не голодны.
Андроид прошел проверку всего за несколько секунд. Я отцепил себя от стойки и, пройдя по короткому коридору, очутился рядом с комнатой, в которой находились пробужденные павы. Сделав глубокий вдох, я буркнул: «Шоу начинается» — и приказал двери открыться.
Когда я вошел в комнату, павы отступили в самый дальний угол. На несколько секунд картина застыла: существо, похожее на человека, в одном конце комнаты, стая двухметровых перепуганных сурикатов — в другом. Я уже говорил на эту тему с Биллом, и мы решили, что лучше показаться им в виде инопланетянина, чем пытаться выдать себя за пава. Но все равно определенная неловкость казалась уместной.
Я поглядывал на них, но не смотрел в упор, поскольку они могли расценить это как агрессию.
— Добрый день, — сказал я, садясь на скамью, стоящую рядом с длинным столом. — Я Жак. Еще раз приношу свои извинения за то, что мы познакомились при подобных обстоятельствах.
Поначалу павы не шевелились, но затем Хазджар осторожно подошла к столу и села напротив меня.
— Почему ты в прошлый раз к нам не вышел? — спросила она после паузы.
— Э-э…
Нет смысла объяснять Хазджар, что я — не существо из плоти и крови. Зачем все усложнять?
— Мы не хотели напугать вас или сбить с толку, — ответил я. — Это было спонтанное решение.
Она кивнула; похоже, мои слова ее удовлетворили. Другие павы начали осторожно подходить к столу. Я не обращал на них внимания, надеясь, что это поможет им набраться храбрости.
— Что будем обсуждать? — спросила Хазджар.
Я сделал все, чтобы не улыбнуться. Для пава это было бы настоящее испытание.
— Ваш новый дом уже готов. Двадцать тысяч ваших лежат в анабиозе, и я бы хотел обсудить планы по их пробуждению.
Хазджар еще раз кивнула и села поудобнее. Она, член городского совета по профессии, привыкла принимать административные решения, и знакомая тема, похоже, ее успокоила.
— Хорошо,
Хазджар окинула взглядом поля, где начал созревать первый урожай
Павов постоянно сбивало с толку наше поведение, но они все списывали на нашу инопланетность. Военные, например, были крайне удивлены и вели себя очень настороженно, когда мы разбудили их и раздали им оружие. Они проверили обоймы, а кое-кто из них даже сделал пробные выстрелы. Они, похоже, все еще думали, что это какой-то непонятный розыгрыш и ждали, чем он закончится.
Хазджар повернулась ко мне.
— А как же Другие? Они по-прежнему представляют опасность для нас?
— Мы полагаем, что прямо сейчас они направляются к нашей родине. Они разозлились на нас за то, что мы сделали в вашей системе. Мы готовимся встретить их. Но вы сейчас довольно далеко от их планеты.
— И вы не хотите получить плату?
— Мы не так работаем, Хазджар.
— Вы — дожагрийл.
Я рассмеялся, тщательно стараясь использовать жесты, которые у павов были связаны с юмором.
— Многие из нас согласились бы с тобой.
— Так почему вы это делаете?
Я поерзал на стуле.
— Отчасти из-за желания помочь и, думаю, из-за чувства вины — ведь мы были рядом, когда прибыли Другие, но не смогли их остановить.
— Если бы вы не прилетели, это ничего бы не изменило, да? — спросила Хазджар и наклонила голову набок практически как человек.
Это была старая тема. Похоже, в мире есть несколько вопросов, в которых мы с павами никогда не найдем общий язык.
— Я знаю, Хазджар. Наши реакции не всегда подчиняются логике — даже нашей собственной.
— В этом, по крайней мере, мы похожи, — рассмеялась Хазджар, а затем указала на поля: — И что теперь?
— Повторяю: мы будем так близко или так далеко от вас, как вы сами захотите. Мы будем держать вас в курсе действий Других и поможем вам, если вы захотите вернуться на Пав — или хотя бы на него посмотреть.
Хазджар поежилась.
— Пройдет немало лет, прежде чем кому-то из нас придет в голову такая мысль. От тех картин мне до сих пор снятся кошмары.
Я молча кивнул.
— Наш народ обосновался на новом месте, — продолжила Хазджар. — Жилища просторные и хорошо спланированы. Местные животные уже поняли, что к нам приставать не надо. — Она вопросительно посмотрела на меня. — Ты мне приготовил другие сюрпризы?
— Нет, Хазджар. — Я покачал головой, после чего вспомнил, что отрицание у павов выражается движением головы из стороны в сторону. Я исправился, и Хазджар рассмеялась.
— Все нормально,
— Спасибо. И нет, по-моему, мы уже все обсудили. Неподалеку есть богатые месторождения, и через несколько лет вы сможете создать промышленность. Особенно больших и злых животных тут нет, так что тут у вас проблем не будет. — Я усмехнулся. — В отличие от других планет, которые мы колонизировали, здесь нет никаких крылатых чудовищ. Возможно, они еще не эволюционировали.
— Снова это слово. Я знаю, ты объяснил его нашим врачам, но они по-прежнему спорят на этот счет. — Хазджар на несколько секунд умолкла. — У тебя добрые намерения, но твое существование и даже обычные разговоры с тобой наводят на такие идеи, к которым мы, вероятно, еще не готовы.
Чуть подождав, она встала.
— Возможно, к ним будут готовы наши дети. Спасибо за сведения,
Мне приказали удалиться. Ну что ж, все могло быть гораздо хуже. По крайней мере, они не стреляли в нас без предупреждения. Мы покачали головами по обычаю павов, и я сошел с крыльца.
Передо мной на землю опустился грузовой беспилотник, и я заметил, что солдаты приготовились к бою. А почему бы и нет? Существа, для которых паровой двигатель по-прежнему был суперсовременной техникой, плывущие по воздуху космические корабли должны показаться объектами, не поддающимися объяснению и даже описанию. Теперь они — в самых общих чертах, но не более — поняли, как обстоят дела в реальности.
Я зашел в грузовой отсек беспилотника и повернулся к солдатам. Когда двери начали закрываться, я отсалютовал павам, словно вулканец.
«Динь!» Я услышал сигнал, свидетельствующий о входящем письме, развернул кресло и открыл сообщение в виде голограммы.
Оно от Марио. Возможно, это что-то интересное.
Прошло восемь лет с тех пор, как Марио начал действовать по разработанному мною плану изучения родной системы Других. Разумеется, определенная задержка неизбежна: беспилотники не могут пролететь по системе на межзвездных скоростях и остаться незамеченными. А на обычных скоростях быстро добраться от облака Оорта до системы невозможно.
Нет, Марио придал им неплохое ускорение. Будем надеяться, что оно не настолько большое, чтобы вызвать тревогу у Других.
Я пролистал документы, просмотрел заголовки, прочитал самое интересное, а затем отправил Марио приглашение в видеочат. Он подключился немедленно.
— Привет, Уилл. Ты просмотрел эти штуки?
— Ага. Похоже, в конце концов они что-то заподозрили.
— Угу, начали стрелять во все обломки, которые попались им на глаза, — рассмеялся Марио. — В том числе по куче обычных камней. А что, я не против.
— Но инфа, которую ты все-таки получил…
— Точно. Строительство сферы идет полным ходом. — Марио немного подумал. — Более интересно то, что там почти нет «астероидов смерти» и грузовых кораблей.
— Я это заметил, Марио. Более того, в экспедиции в систему Дельты Павлина участвовали все корабли, которые мы обнаружили.
— Либо это все, что у них есть… — Марио нахмурился, — либо все остальное где-то в другом месте.
Я кивнул.
— А за соседними системами ты следишь.
— Ага. И никаких ресурсов они там не добывают.
Я задумчиво уставился в одну точку.
— Спасибо, Марио. Мне, по крайней мере, теперь все ясно. Пойду проверю свой комплекс радаров.
Марио кивнул и закрыл видеочат.
Угу. Надвигается беда, и все такое. Брэдбери тут и рядом не стоял.
Марвин смеялся так, что едва не выпал из своего кресла. Испуганная Шпилька спрыгнула с его колен и забилась под стол. Я терпеливо ждал, когда вся эта драма закончится.
— Супер, — сказал Марвин, вытирая слезы. — Но жаль, что дельтанцы не поймут отсылку.
— Мы можем объяснить им ее при встрече. И даже показать им фильм.
— Значит, это мощная магнитная аномалия на самой большой луне?
— Ага, — ухмыльнулся я. — А в центре — большой черный монолит. Размеры — один на четыре на девять. Только на нем — а может, внутри его — есть надпись.
— Да ты просто злодей.
— Мне хотелось, чтобы эта штука еще играла музыку из вступления к «2001», но там нет воздуха и вообще…
Марвин снова рассмеялся и покачал головой.
Я разгуливал по Камелоту, наслаждаясь ароматами и любуясь дельтанцами, которые работали, играли, готовили пищу или просто расслаблялись. На краю площади сидел Архимед; он медленно крутил в руках кремень и что-то объяснял трем ученикам.
Поначалу жители Карлеона с сомнением отнеслись к нашему предложению, но мешок с лучшими наконечниками, сделанными Архимедом, заставил умолкнуть всех, кроме самых отъявленных параноиков. Вскоре десяток дельтанцев пришли к дому Архимеда, чтобы стать его учениками.
Два месяца спустя от этой группы добровольцев осталось всего трое — самые умные, или, по крайней мере, самые стойкие. В разговоре со мной Архимед признался, что они довольно способные.
Напряженность в отношениях между двумя деревнями ослабла, и Карлеон с Камелотом даже начали торговать друг с другом. В окрестностях Карлеона в изобилии росла трава с огромными, похожими на картофель корнеплодами, которые так нравились дельтанцам. Мелкие инструменты, выпрямленные древки копий и даже услуги по установке палаток — все это обеспечило постоянный рост коммерции.
Неплохо.
Приступ кашля заставил Архимеда сделать паузу в своей лекции. Кашель у него начался после того, как его избили похитители, и с тех пор не прошел. Это меня встревожило, и я решил, что при первой же возможности просканирую Архимеда с помощью суддара.
В конце концов занятие завершилось, и трое карлеонцев отправились домой. Я подошел к Архимеду, который осторожно потягивался.
— Бок до сих пор болит? — спросил я.
— Вряд ли он пройдет. По-моему, кость срослась неправильно. — Архимед поморщился и попытался размять мышцы в том месте, где возникло напряжение.
Я снова ощутил приступ бессильного гнева от того, что не сумел предугадать тактику врагов и помочь своему другу.
Мы направились на столовую гору, чтобы погреться в лучах вечернего солнца. По пути наверх я вспомнил, как пятьдесят семь лет назад летел над этой тропой в виде беспилотника, а рядом со мной шел Архимед, который тогда был значительно моложе. Теперь же он был очень похож на Моисея, каким он был в то время. Вероятно, через это проходят и люди, внезапно поняв, что родители скоро их покинут.
Архимед занял свое любимое место, а я уселся рядом с ним. Обводя взглядом окрестности, я понял, что ничего особенно не изменилось: дельтанцы еще не достигли того этапа, на котором они начнут вырубать леса.
Может, это и к лучшему, что я так и не собрался научить их одомашниванию животных. На самом деле это не к спеху.
Я подождал, когда вопли стихнут. На меня смотрели более сотни Бобов, а ведь мы собрались далеко не в полном составе. Из-за войны мы теперь производили пару десятков Бобов в год.
Хершел и Нил стояли перед толпой, перешептываясь и просматривая свои записи. Они выступят с очередным докладом о состоянии «Беллерофонта». Эти два Боба были неразлучны, словно Келвин и Гоку, только ссорились реже. В детстве я всегда мечтал о брате. Интересно, не по той же причине другие Бобы занялись клонированием?
— Слушайте все. Оливер, Уилл, Декстер, Боб и я расскажем вам о том, как обстоят дела на производстве. Я выступлю с коротким сообщением. Хершел и Нил снова поведают нам о своем великолепном приключении. Гарфилд представит отчет об исследовании новых видов оружия и об энергоблоке Казимира. После этого смогут выступить все, кто хочет.
Несколько Бобов звякнули бокалами с пивом и кружками с кофе, но при этом все были настроены по-деловому.
Я представил отчеты, графики и прогнозы, связанные с созданием репликантов.
— В общем, парни, мы рассчитываем выставить на защиту Земли почти пятьсот дредноутов. Почти половина находится под управлением ИМИ и вооружена водородными бомбами. Мы уже решили, что оборонять Эпсилон Эридана не будем. Если там появятся Другие, я просто взорву все и свалю. Хочешь что-то добавить, Марио?
Марио вышел вперед.
— Мы восстановили систему слежения и мониторинга в окрестностях Глизе 877. Экспедиция, отправленная Другими в систему Дельты Павлина, вернулась домой, но других активных действий мы не заметили. Мы слишком мало знаем об их образе жизни и поэтому не можем понять, является ли происходящее чем-то необычным. Возможно, быстрые последовательные вылазки в Глизе 54, NN 4285 и Дельта Павлина были исключением. А может, они собрали достаточно сырья, и его им надолго хватит.
Краем глаза я заметил, что Нил хмурится и качает головой. Я решил, что чуть позже расспрошу его.
Посыпались вопросы о создании военного флота. Следующими должны были выступить Хершел и Нил.
Когда их объявили, Хершел покраснел и начал заикаться, но вскоре взял себя в руки.
— У нас на самом деле ничего нового, просто пара заметок. Мы продолжаем изучать внутреннее пространство «Беллерофонта», и хотя нам удалось кое-что узнать, мы продолжаем сталкиваться с новыми вопросами. Корабль, похоже, был многофункциональным, и транспортировка сырья — лишь один из вариантов его применения. То, как грузовые отсеки изменяют свою конфигурацию… — Хершел растерянно покачал головой; то же недоумение ощущалось и в каждом его письменном отчете.
В данный момент блог о «Беллерофонте» был одним из самых популярных в БобНете, так что доклад Хершела больше напоминал краткое изложение предыдущих отчетов. Нилу и Хершелу задали пару вопросов для проформы, после чего докладчики с явным облегчением сошли со сцены.
Вперед выступил Гарфилд.
— У нас два направления милитаризации — мы улучшаем уже имеющееся вооружение и создаем новое. На втором направлении особых успехов нет. Нам удалось построить огроменные лазеры, и они чуть более эффективны в бою с большими кораблями, чем «шипы» плазмы, но, как и «шипы», они не способны следовать за врагом. Если задержка, связанная со скоростью света, — серьезный фактор и если враг изменил курс после вашего выстрела, то вы выстрелили напрасно.
Гарфилд обвел взглядом публику.
— Нам стоит заняться «умным» оружием — особенно таким, которое бабахает. Сейчас мы пытаемся сделать беспилотники-доставщики более прочными и защищенными, а также работаем над созданием более мощных и эффективных бомб.
Гарфилд посмотрел на меня, и я добавил:
— Но в целом лучшая стратегия связана с численным перевесом. Больше Бобов, больше бомб.
Возникла пауза, после чего слово взял Уилл:
— Мы пытаемся решить проблему тремя способами: во-первых, защитить Солнечную систему; во-вторых — предотвратить новые экспедиции противника и, в-третьих, найти какое-то окончательное решение. Если Другие нападут на Землю до того, как мы подготовимся, все остальное не имеет значения. Но вечно отсиживаться в обороне мы не можем. — Уилл немного помолчал, вглядываясь в собравшихся. — Это значит, что мы должны тратить наши силы на несколько проектов, и еще, что нападение на Глизе 877 произойдет позднее, чем нам хотелось бы. Но наша главная задача — создать систему обороны Земли. И чем дольше Другие откладывают экспедицию, тем тщательнее мы подготовимся к встрече.
— Если исходить из того, что они еще не стартовали.
В зале повисла мертвая тишина, и все повернулись к Нилу. Он нахмурился, а Хершел покраснел как помидор.
— Пожалуйста, поясни, — сказал я.
Нил опустил взгляд.
— Помните, Другие затеяли уборку в своей системе? Почему они остановились? Может, они сделали, что хотели — то есть запустили что-то через «слепую зону»? А мы поступили предсказуемо — переместили выжившие беспилотники на ближнюю сторону.
Мы с Гарфилдом в ужасе переглянулись.
— Если то, что ты говоришь, правда, — наконец сказал Гарфилд, — значит, они полетели к Солнцу не напрямую, а кружным путем.
— Космос огромен. Мы никогда их не найдем — разве что наткнемся на них случайно, — добавил я.
Уилл посмотрел на меня.
— Нам нужно прогнать данные через пару моделей.
— Да, космос огромен. Он больше, чем я думал, — сказал я, с отвращением глядя на электронную таблицу.
— Э-э… Мы должны следить за кругом площадью в двенадцать квадратных световых лет. — Гарфилд устало потер лоб. — Почти восемьдесят тысяч беспилотников.
— И это замедлит производство стазис-капсул, — сказал я.
— А также создание бомб, Бобов, кораблей-колоний и техобслуживание работы. — Уилл посмотрел на потолок и беззвучно выругался. — Конца и края этому нет.
— Но у нас нет выбора. Если Другие появятся без предупреждения, нам кранты. — Я немного подумал. — Но нам хотя бы не нужно делать все беспилотники одновременно. Сначала прикроем самый короткий маршрут из Глизе 877, а затем займемся более окольными путями.
Уилл со стоном поднялся.
— Так. Я спрошу у Оливера, сможет ли он внести вклад в наш проект. До прибытия Других осталось как минимум пара десятилетий. Груз, отправленный из системы альфы Центавра, легко успеет попасть сюда.
— Отличная мысль, Уилл. — Я посмотрел на остальных Бобов. — Видимо, мы, как обычно, будем жить в интересное время. Йу-ху!
— Ха!
— Ну вот и все, Уилл. Теперь они полностью зависят от нас.
Я повернулся к Чарльзу, обмякшему в кресле. Усталость, разумеется, была лишь психологической: аватары в ВР уставали только в том случае, если мы сами этого хотели. Но именно сейчас у нас действительно появилась причина капитулировать — хотя бы на пару секунд.
Передо мной висела голограмма — только что полученный отчет. Последняя большая сельскохозяйственная кампания потерпела крах; почти весь урожай потерян, и даже если люди не потратят ни зернышка на производство пищи, их запасов не хватит для посева в следующем году.
— Точно. — Я вздохнул. — Ну что, потратим наши постоянно уменьшающиеся запасы металла на строительство новых космических ферм, чтобы прокормить людей?
— Или создадим корабли-колонии, чтобы вывезти их с планеты? — Чарльз уже выучил слова и поэтому без труда подключился к нашей мантре.
— Или сделаем стазис-капсулы, чтобы заморозить часть людей и тем самым уменьшить расход ресурсов? — бесстрастно закончил я.
Все это мы уже проходили. Геометрическая прогрессия выглядела круто на бумаге, но только в том случае, если у тебя бесконечные ресурсы и никакого давления извне. Реальность была более суровой.
— И что теперь, Уилл?
— Ну хорошая новость — если это можно так назвать — заключается в том, что теперь мы можем переместить анклавы под землю.
— Йи-ха!
— Веселое будет заседание. Хочешь поучаствовать?
Чарльз покачал головой.
— Даже на спор не буду. Сообщи мне, чем все закончится.
С этими словами он исчез.
Я поморщился. Вот уж действительно — йи-ха.
Заседание ООН проходило в тишине — даже если судить по новым стандартам. Все присутствующие понимали, что это событие, хотя и незначительное само по себе, символизирует критически важный этап в истории человечества.
В данный момент выступала проповедница Сабрина Скотт.
— Мистер Райкер предоставил нам прогнозы, основанные на том, что будет выбран один из вариантов, — сказала она, бросив взгляд в камеру. — Все варианты не привлекательные. Все связаны с рисками. В течение следующих заседаний нам придется принять несколько сложных решений, и у нас больше нет возможности вести бесконечные дебаты. Поэтому я прошу проводить в конце каждого заседания голосование, не имеющее обязательной силы. Как только один из вариантов наберет более пятидесяти процентов голосов, я официально поставлю вопрос на голосование.
Скотт закончила свое выступление, и я заметил, что следующий депутат попросил слова только через несколько секунд. В любой другой день началась бы настоящая свалка.
Уже не в первый раз, и особенно за последнее время, на меня накатило уныние. Нужно взять свои чувства под контроль. Люди не должны видеть, что я в отчаянии.
Кроме того, у нас еще остается «Беллерофонт». На корабле достаточно ресурсов, чтобы создать капсулы для всех жителей планеты. Когда он прилетит, мы сможем задействовать наши немалые производственные мощности.
Разумеется, главный вопрос заключался в том, успеем ли мы закончить работу до того, как прибудут Другие. Если они прибудут. А если они опоздают на вечеринку, то согласятся ли они просто поджарить планету — или бросятся в погоню за нами?
Это уже была знакомая колея в моих рассуждениях, и я не мог тратить время на то, чтобы катиться по ней.
Пора возвращаться к работе.
Клод недоуменно посмотрел на меня.
— Брось, Билл. Неужели ты думаешь, что мы просто уйдем?
Я заглянул в гости в ВР Клода, которая в данный момент представляла собой пляж — с чайками, песком и шезлонгами. Уровень детализации поражал: ветерок был прохладным и соленым, а песок грел мои босые ноги. Общий эффект был таким чарующим, что я с огромным трудом заставил себя вспомнить о делах.
— Клод, я не пытаюсь тобой командовать, и никакой власти над тобой у меня нет. Но ты же был на совете Бобов. Нил, скорее всего, прав, и Другие, скорее всего, летят к Земле. Нам нужен…
— Тут слишком много «скорее всего».
— Но если данное утверждение окажется истинным, минусы будут огромные. — Клод уже начинал меня злить, и поэтому свои слова я сопроводил яростным взглядом.
Должно быть, Клод это заметил, потому что сразу же поднял руки вверх.
— Не обижайся, здоровяк, но тут минусы тоже значительные. Гамма Павлина 3 — идеальная планета для колонизации, а сама система, скорее всего, является одной из главных целей в списке Других. Все не так однозначно.
— Знаю, Клод, и будет очень обидно, если Другие разграбят эту систему. Но, по-моему, ты не мыслишь рационально. Гамма Павлина — кандидат на колонизацию, но не более того. Здесь никого нет — то есть если не считать тебя и других Бобов. Если появятся Другие, никто не умрет — ни люди, ни разумные существа других видов. С другой стороны, если Другие направляются к Земле…
— Ясно, Билл, ясно. Но если предположить, что Нил прав и мы полетим туда, то поучаствовать в битве мы успеем, а подготовиться к ней — нет.
Я вздохнул. Мы снова двинулись по кругу — и, судя по всему, в конце пути нас ждало сливное отверстие. После поражения у Дельты Павлина Клод и десяток выживших Бобов вернулись в систему Гаммы Павлина и поклялись, что защитят ее любой ценой. Цель благородная, но, по-моему, ошибочная. Поэтому я и организовал данную встречу, но она пока что шла не очень успешно.
Я снова перевел взгляд на Клода и постарался посмотреть на него как можно более сурово.
— То же самое можно сказать про ваше пребывание здесь. Если они появятся завтра, встретить их вам нечем.
— Не совсем, Билл. Мы начали подготовку, как только прибыли сюда из Дельты Павлина. Если группа Других, которая напала на Дельту, выгрузится в Глизе 877, а затем развернется и сразу полетит сюда, то здесь она будет лет через десять, не раньше. А мы тем временем из кожи вон лезем, пытаясь воспользоваться геометрической прогрессией и создать силы обороны.
— Но ради чего, черт побери?! Уилл ни за что не отправит сюда колонистов, если Другие прямо у тебя на пороге.
— И это возвращает нас к твоему плану борьбы с Другими. И, если уж называть вещи своими именами, то ты никак не помогаешь нам подготовиться к обороне. Об этом мы говорили и на совете. — Теперь уже Клод сурово смотрел на меня. Ну вот, разговор точно пошел по кругу, и мы снова придем к тем же выводам, что и раньше.
— Клод, нам нельзя разделяться. Прямо сейчас мы не знаем, сумеем ли мы дать отпор Другим, даже если не отправим вам часть ресурсов. Но если мы успеем перебросить вас к Земле…
— Билл, Дельта Павлина научила нас, что численного преимущества недостаточно. Миллион снарядов не собьет «астероиды смерти» и грузовые корабли. Вам нужны ядерные бомбы, вам нужны…
— …те же самые штуки, из которых вы создаете свою оборонительную систему. Слушай, Клод, мы это уже обсуждали. Я только что поймал себя на том, что начинаю напевать свои доводы, вот как хорошо я их выучил! На самом деле все просто: мы распыляем наши силы и ресурсы, чтобы защитить второй плацдарм.
В течение нескольких миллисекунд мы обменялись сердитыми взглядами, но было ясно, что ничего не изменилось и никто не уступит. Патовая ситуация. Снова.
Кивнув, я встал.
— Ладно. Если что-нибудь изменится…
— …то мы, разумеется, вернемся к этому разговору. — Клод пожал плечами. Чего-то более похожего на уступку мне от него добиться не удалось. Отсалютовав ему, я покинул ВР.
На самом деле я не надеялся убедить Клода, однако неудача все равно причиняла мне боль. Но просто сидеть и дуться было некогда. Следующая остановка — Дельта Павлина. У нас все еще оставалась куча техники в этой системе — а именно беспилотники. Бобы уже улетели отсюда, но нам все равно нужно было следить за тем, что тут происходит.
Я взял на себя управление беспилотником, который вращался вокруг DP-4, и навел его оптику вниз, на планету. Я не мог понять, нужно ли это для мониторинга или я делаю так, чтобы тем самым наказать себя, но каждый раз, когда я смотрел на планету, внутри у меня все сжималось. Прошло тринадцать лет с тех пор, как Другие разорили ее, и обычный очищающий эффект погоды уже начал сказываться. Планета уже не выглядела такой серой, как раньше, а полярные шапки льдов снова стали сверкающе белыми. Океаны тоже стали скорее синими, чем серыми.
К сожалению, вся суша по-прежнему оставалась окрашена во все оттенки серого и бурого — и они никуда не денутся. Жак, столь же упрямый, как и его брат-клон Клод, отказался поделиться со мной собранными образцами. Он довольно логично объяснил, что биологические образцы предназначены для павов, которые поселились на планете HIP 84051-2, и что рисковать своими запасами он не собирается. Правда, он обещал добыть новые образцы, когда и если на новой планете все наладится.
И нельзя сказать, что он поступил безрассудно. Эта мысль заставила меня фыркнуть от смеха. Жак не был безрассудным, но его нетерпеливость меня раздражала. Вот еще одно доказательство того, что клоны Боба не идентичны.
Ну неважно. Рано или поздно я восстановлю экосистему павов, даже если придется ждать пятьдесят лет или сто. Это будет так приятно — вернуть павам их родную планету. А проблему с металлами как-нибудь решим.
Но в одном Клод был прав: прежде чем строить подобные планы, нужно разобраться с Другими.
Я постучал в дверь, до сих пор не понимая, действительно ли я хочу здесь находиться. О, я всегда рад повидаться с родственниками, но Джастин…
Дверь открылась; я увидел одну из правнучек Джастина и вспомнил, что ее зовут Беатрис. Несколько лет назад ее представили мне во время одного из видеочатов.
— Дядя Уилл! Заходите. Дедушка в гостиной.
Она захлопнула за мной дверь, показала, куда идти, и умчалась по своим делам.
Я осмотрел дом — по крайней мере, насколько это можно было сделать из фойе. Здесь собрались человек пятьдесят, от седовласых старцев до малышей, которые едва могут стоять. Сегодня Джастину исполнялось семьдесят пять, и его день рождения стал поводом для того, чтобы собрать вместе весь клан — или хотя бы тех, кто мог прийти.
Организованный хаос… а, нет, вычеркиваем — ничего организованного тут не было. Своей наивысшей концентрации хаос достигал в гостиной и столовой. На кухню детей не пускали: женщины готовили там обед. Забавно, что через двести лет после смерти Изначального Боба женщины до сих пор правили на кухне — вероятно, потому, что мужчины бы просто открыли пакет чипсов и банку с соусом.
Нет, я совсем не против чипсов и соуса.
Я посмотрел на блюда, расставленные на столе в столовой; на них уже набросились мои голодные родственники. Еда быстро заканчивалась, и я пообещал себе, что попробую что-нибудь — хотя бы для того, чтобы сохранить вкус для ВР.
Я немного побродил по дому, здороваясь со всеми и периодически останавливаясь, чтобы переброситься с кем-нибудь парой слов. Изначальный Боб никогда не чувствовал себя уютно в подобных сценариях: светские беседы и на фуршетах всегда казались ему такими банальными и бессмысленными.
Но тут все по-другому. Здесь все — либо мои родственники, либо их супруги. Здесь каждый человек наполнял смыслом мою жизнь, а также жизнь моих сестер и родителей.
Я посмотрел по сторонам и понял, что просто тяну время. Не обязательно все усложнять. Люди растут, заводят детей, стареют. Умирают. Смерть Джулии по-прежнему не давала мне покоя. А теперь я в гостях у Джастина, которому исполняется семьдесят пять. Я — с предельной четкостью — помнил, как увидел его в первый раз: ему было два года, и он сидел на коленях у матери перед камерой. Космический курсант Джастин, который восхищенно смеется, глядя на красивые картинки.
Глубоко вздохнув, я зашел в гостиную. Джастина окружили родственники; они болтали с ним и следили за тем, чтобы он ни в чем не нуждался.
Джастин улыбнулся, увидев меня, и махнул мне рукой, а я улыбнулся в ответ. Кто-то уступил мне стул, и я сел рядом с Джастином.
— Привет, курсант. Как дела?
Джастин ухмыльнулся.
— Для тебя, салага, я не курсант, а
— Адмирал, для тебя я не салага, а
Мы расхохотались. Я вгляделся в лицо Джастина. Я все еще видел в нем общие черты с Джулией, а это, конечно, означало, что в нем есть и черты Андреа. Я почувствовал, что у меня на глаза наворачиваются слезы. Я взял Джастина за руку и сказал:
— Хорошо, что ты ушел в отставку. Главнее адмирала никого нет, так что дальше двигаться некуда. — Я помедлил. — Джастин, давным-давно мы говорили о репликации…
— Я помню — в тот день, когда умерла мама. Уилл, с тех пор ничего не изменилось — вы, парни, до сих пор пашете как проклятые, а теперь еще и увязли в войне с какими-то инопланетянами. Такая загробная жизнь меня не очень привлекает. — Джастин наклонил голову набок и, еле заметно улыбнувшись, посмотрел на меня. — Я знаю, как ты относишься к религии. Но, прав я или нет — неважно: в любом случае я умру спокойно. А ведь Пари Паскаля работает в обе стороны, верно?
Я с улыбкой кивнул.
— Ага. Если ошибешься, у тебя не будет возможности об этом пожалеть.
Джастин немного помолчал, обводя взглядом комнату.
— Знаешь, дядя Салага, наша молодежь тебя, скорее всего, даже не узнает. В последние годы ты все реже к нам заходишь. Это ты намеренно или из-за Других у тебя нет времени?
Ну вот. Та самая тема, которой я пытался избежать. Но я понимал, что не ответить на его вопрос я не имею права.
— В общем, всего понемногу. Смерть твоей матери сильно на меня подействовала. Люди умирают, а я помню каждую смерть в мельчайших подробностях, и постепенно у меня накапливаются неприятные воспоминания, с которыми нужно разбираться. Пожалуй, я пытаюсь больше думать о родственниках в целом, а не об отдельных личностях. — Я улыбнулся ему, пытаясь смягчить свои слова. — Это слегка отдаляет меня от них — ну ладно, не слегка, а сильно, — но мне кажется, что так будет лучше.
— То есть я — последний представитель нашего клана, с которым ты поддерживаешь связь?
— Да. Боб-1 называет это «раствориться в легенде».
— Ну что ж, дядя Уилл, я рад, что познакомился с тобой. И мне приятно, что кто-то будет меня помнить.
Я фыркнул.
— Посмотри по сторонам. Вся эта толпа точно тебя запомнит.
Мы еще немного поговорили, а затем я извинился и встал. Кто-то немедленно сел на освободившийся стул, чтобы пообщаться с патриархом.
Я помахал Джастину на прощание; он улыбнулся мне и заговорил с новым собеседником.
Семья.
Я посмотрел вниз, на Рагнарек, и увидел, что он хорош. Я усмехнулся, радуясь тому, что не сказал это вслух. Гарфилд вечно бы мне припоминал эти слова.
И все же сейчас мне было сложно хотя бы слегка не чувствовать себя божеством. Моря наконец-то начали объединяться, формируя океаны; концентрация кислорода в атмосфере повысилась, а содержание ядовитых газов в ней упало. Мой гибрид мха и лишайника закрепился и теперь стремительно превращал серо-коричневую поверхность планеты в сдержанно зеленую. Я посадил на Рагнареке хвойные деревья и несколько видов трав, и они не стали хватать себя за свои растительные глотки и помирать от удушья.
Пора заняться созданием пищевой цепи — от планктона в океане и дальше наверх.
Я отправил сигнал Гарфилду, а затем зашел к нему в гости.
— Привет, Гар. Мы уже давно не осматривали Рагнарек лично. Не хочешь прогуляться?
Гарфилд покачал головой.
— Прости, Билл, но Рокки-4 еще не совсем готов. Я уменьшил размеры крыльев, но у меня не хватает поддерживающей мускулатуры. Сейчас я настраиваю ее параметры.
Я пожал плечами, но все-таки был разочарован. Наши гонки по Рагнареку, лось против странной летучей мыши, похожей на Родана, стали одним из светлых пятен в моей довольно напряженной жизни. Подготовка к возможному прибытию Других была столь же увлекательной и разнообразной, как и самая бесперспективная работа в офисе.
— Как там запасная площадка? — спросил Гарфилд.
Я сел на стул и создал себе кофе.
— Она почти готова. На периферии, за облаком Оорта, вдали от линий, соединяющих эту систему с соседними. Она так замаскирована, что обнаружить ее можно только случайно.
— Ты мощности увеличиваешь?
— Вот с этим у меня проблема, — ухмыльнулся я. — Ведь последнее время мы так быстро производим новых Бобов… Сколько нас теперь — пятьсот?
Гарфилд печально улыбнулся.
— Ага. Странно, что только угроза нашему существованию заставила нас шевелиться.
— А может, это и не странно, — фыркнул я. — Мы же такие, каким был Изначальный Боб.
Гарфилд хмыкнул.
— Кстати, очередная партия беспилотников, которую Оливер отправил в Солнечную систему, позволит Уиллу закрыть последнюю брешь в зоне покрытия. После этого они за несколько недель предупредят нас о приближении Других.
— Не супер, но лучше, чем ничего, — сказал я и встал. — Ну ладно, Гар. Дай мне знать, когда Рокки будет готов. Мне нужно развлечься.
Не дожидаясь ответа, я вышел.
Я сделал глубокий вдох через нос: у Рагнарека определенно был запах — не похожий на земной, но и не совсем чуждый. Я пошел в случайно выбранном направлении, любуясь травой, которая росла между деревьями, и насекомыми, которых, возможно, было слегка с избытком. Стоит поселить тут еще парочку видов насекомоядных животных.
Находиться в теле андроида было приятно; порой я по-прежнему использовал Буллвинкля, но даже сам признавал, что в человеческом облике мне гораздо уютнее. И теперь, когда Рагнарек стал пригодным для жизни, присутствие андроида на поверхности планеты казалось гораздо более естественным.
В общем, планета выглядела отлично, а когда я выгружу на нее растения и животных из шпицбергенских запасов, люди будут чувствовать себя здесь как дома.
К сожалению, из-за угрозы нападения Других эта система не входила в число главных объектов для колонизации. Поскольку она была одной из двух систем, которые Другие назвали своими целями, вряд ли кто-то захочет на ней поселиться.
Если Другие приведут свою угрозу в исполнение и «соберут урожай» в этой системе, все мои усилия окажутся напрасными. Мысль об этом заставила меня нахмуриться. Если они начнут действовать, то совершенно точно не ограничатся Рагнареком.
Но если нам удастся их остановить…
Возможно, данная планета людям и не нужна. Устроим на ней заповедник. Пусть флора и фауна размножается и эволюционирует без вмешательства со стороны людей.
Неплохая мысль. Я улыбнулся и вызвал грузовой беспилотник.
Восемь пластин с двигателями медленно опустили Ривенделл в облака Одина. Марк перебрал весь список городов Барсума и многие города из фантастических романов. Выбирать названия из «Властелина колец» — это слегка банально, но, с другой стороны, есть ли у меня выбор?
Город, какое бы имя мы для него ни выберем, был в несколько раз больше летающих поселений Марка. Когда используешь плавучесть для подъема, то чем ее больше, тем лучше. В Ривенделле стояли и настоящие здания. Правда, особой необходимости в них не было, но мы хотели использовать Ривенделл в качестве экспериментального образца, и поэтому Бриджет предложила сделать вид, что мы — живые люди. Мы даже построили кухни, канализацию и инфраструктуру.
Бриджет встала сбоку от меня. Сжав кулаки, она смотрела на монитор и силой воли заставляла город вести себя прилично.
И это правильно — ведь на самом деле это была уже вторая версия Ривенделла: первая лежала где-то далеко внизу, в мутных глубинах, и, возможно, уже расплавилась и превратилась в шлак. Опять забыл прибавить двойку, которую держал в уме.
— Нужная глубина набрана, — сказал я. — Гуппи, отпускай пластины. Медленно.
Гуппи кивнул. Пластины отсоединились, и Ривенделл, разок нырнув, нашел точку равновесия.
[Давление стабильно. Уровни напряжения в пределах нормы.]
— Спасибо, Гуппи. Дальше мы сами.
Гуппи кивнул и исчез.
— Раньше я всегда недоумевала, когда ты упоминал про Гуппи, — улыбнулась Бриджет, качая головой. — Иногда мне казалось, что у тебя винтиков в голове не хватает.
— Подтверждаю! — завопил я, вскидывая кулак в воздух.
— О да. И все гораздо хуже, чем я предполагала.
— Рад, что все еще могу тебя удивить, — сказал я и чмокнул ее в щеку. Затем я взмахнул рукой, и появились панели управления для наших андроидов. — Ну что, начнем?
Бриджет взяла меня за руку, и мы подключились…
Я отцепился от подставки и посмотрел влево, где тем же самым занимался андроид Бриджет. Я быстро огляделся и никаких очевидных проблем не заметил. Бриджет помедлила, привыкая к телу андроида. Она походила кругами, пару раз сжала кулаки, а затем посмотрела на меня и улыбнулась. Я ухмыльнулся и кивнул в сторону двери.
Мы вышли на поросшее травой поле, окруженное с трех сторон зданиями. Перед нами из земли поднимался прозрачный изогнутый купол, накрывающий собой весь Ривенделл.
Не говоря ни слова, мы с Бриджет поспешили к куполу. Положив ладони на прозрачный фибрекс, мы потрясенно уставились на Один. Атмосферное течение тащило мимо нас стайки криля. Маленькие хищники гонялись за крилем, большие хищники — за мелкими. Вдали плыл выводок дирижаблей, за которым, как обычно, следили скаты, надеющиеся поймать отбившуюся от стада молодежь. Над и под нами в разных слоях доминировали разные экосистемы, сменяющие друг друга.
Мы завороженно наблюдали за этой панорамой, пока нас не напугал глухой удар, заставивший наш город слегка задрожать. Я удивленно посмотрел по сторонам. Один из дирижаблей прикрепился к верхней трети купола. Похоже, он твердо вознамерился удержать город и…
— Э-э… — я показал на дирижабль, не зная, что сказать.
— По-моему, это точно «он», — ответила Бриджет, заливаясь смехом.
— Значит, он… Похоже, что он… м-м…
— Мы ему понравились. — Бриджет согнулась пополам и захохотала, обхватив себя руками.
— Когда я учился на инженера, нам про такое не рассказывали, — сказал я.
Бриджет повалилась на траву.
Дирижабль у нас над головой продолжал доказывать нам свою любовь.
Восемьдесят тысяч беспилотников-наблюдателей давали кучу ложных положительных результатов. Даже после внедрения алгоритмов-фильтров мне все равно приходилось каждый день проверять значительное число отмеченных объектов. Да, обрабатывать ложные сигналы — нудная, утомительная работа, но любая ошибка, допущенная в ходе этой работы, может привести к катастрофе.
И тем не менее данный процесс превратился в рутину, и из-за этого я едва не пропустил первый значительный сигнал за двадцать семь лет мониторинга.
Когда до меня дошло, что происходит, я рывком выпрямился в кресле. Сигнал слишком размеренный, чтобы быть фоновым шумом, слишком постоянный, чтобы быть каким-то артефактом, связанным со сбоем приборов. Сигнал был едва различимым, но все равно буквально кричал о надвигающейся опасности. Я промотал вперед несколько часов записей и в конце концов был вынужден признать, что не могу от него отмахнуться.
На меня накатил ужас. Я отправил сообщение Биллу.
Через несколько секунд Билл ворвался ко мне.
— Умеешь ты испортить день, Уилл. Ладно, давай посмотрим.
Я молча показал на экран. Бил сел и развернул экран к себе. Я видел, как он двигает глазами, изучая параметры.
В конце концов он нахмурился, оттолкнул от себя окно и, с силой выдохнув, откинулся на спинку стула.
— Ну все. Это вторжение. Я вижу, что вектор сильно в стороне от прямой, соединяющей нас с Глизе 877. Они рассчитывали на то, что мы будем наблюдать за ними.
Я кивнул.
— Или, по крайней мере, учли это в своих планах. Пока что выяснить их численность невозможно, но, думаю, к концу дня мы это узнаем. Объявим сейчас или позже?
— Нет, ждать нельзя. — Билл потер лицо ладонями и устало посмотрел на меня. — Мы соберемся на совет. Нужно дать Бобам время на подготовку. Может, отправлю что-нибудь прямо сейчас и пообещаю сообщить подробности часа через три?
Я кивнул.
— Ладно, я начну, — сказал Билл, вставая. — Держи беспилотники там, где Другие их не обнаружат. Не нужно сообщать им о том, что мы их видим. А если появятся новые данные, сразу отправь их мне.
С этими словами он исчез.
Собрать совет мы не успели: не прошло и часа, как один сигнал разделился на несколько. Похоже, мы все просто забыли о том, какие огромные корабли Других. Теперь перед нами было пятьдесят объектов поменьше и сто больших — вероятно, «астероиды смерти» и грузовые корабли с истребителями внутри.
Я отправил сообщение Биллу и немедленно получил ответ.
Через десять миллисекунд Билл, Оливер, Жак, Гарфилд, Тор и Клод появились в моей ВР. Гуппи пожаловался на то, что ВР внезапно затребовала огромный объем памяти. В качестве компенсации я отключил Шпильку и Дживса.
— Вот отстой, — сказал Билл, глядя на созданную мной стену-дисплей. — Похоже, они отправили все, что у них есть.
— Если не считать тех сил, которые полетели в систему Дельты Павлина, а они, скорее всего, прибыли в Глизе 877 сильно позднее, чем стартовала данная компания. — Джек скрестил руки на груди и обвел нас взглядом. Никто из нас не любил Других, но Жак, похоже, впитал в себя поистине животную ненависть к ним. Упрекнуть его в этом я не мог; у меня сложилось похожее отношение к ДУЛО.
— Тор, ты прикинул, что могут везти транспорты? — спросил Билл.
Тор кивнул.
— Да, конечно, но не забывай — в Дельте Павлина Другие были готовы штурмовать оборонительные укрепления одной планеты. А на этот раз они почти наверняка понимают, что им противостоит космический флот, который готовился к бою в течение десятилетий и знает, какие козыри есть у Других. Они воспользуются всем, что у них есть.
— Всем, что у них было под рукой, — возразил Клод. — У нас есть точка отсчета — момент, когда они уничтожили наши беспилотники в Глизе 877, так что мы знаем, сколько времени у Других было на подготовку.
Гарфилд покачал головой.
— Это да, но они могли погрузить на транспорты сырье и создать прорву всего во время полета. В ресурсах у них недостатка нет.
— Черт… — Клод потер голову. — Итак, сколько субъективного времени у них было на создание флота?
— Хм… — Билл ненадолго задумался. — Двадцать восемь и одна десятая светового года… Грузовые корабли могут ускориться только до 5 g, а если бы ускорение было сильно меньше, они бы сюда еще не прилетели. Поэтому я полагаю, что они выбрали минимальное время перехода, вместо того чтобы увеличить свое личное время в полете. Значит, субъективного времени у них было чуть менее двух лет. — Он обвел нас взглядом. — Это немало, но если бы они загрузили транспорты под завязку, то удлинили бы маршрут. Тор, тебе этого хватит для расчетов?
Кивнув, аватар Тора застыл: Тор принялся работать с моделями.
— Все равно ничего хорошего, — сказал Тор после короткой паузы. — Думаю, они могут выставить не менее двадцати тысяч истребителей и крылатых бомб, а может, даже почти тридцать тысяч.
— О боже, — сказал Клод. — А у нас сколько?
— Пятьсот Бобов, тысяча дредноутов с ИМИ, три тысячи ядерных бомб и пять тысяч снарядов.
— А также плазменные «шипы» и лазеры, но при большой задержке от них будет мало проку.
— Нет, погоди, — сказал Гарфилд. — Да, ограничения, связанные со скоростью света, идут им во вред, но можно сделать так, чтобы они принесли нам пользу.
Мы повернулись к нему, и он продолжил:
— Если мы подведем замаскированные беспилотники-наблюдатели поближе к Другим, то сможем следить за ними в реальном времени и стрелять из лазеров и плазмой на упреждение.
— Да, но если они пошлют свой мегасигнал, то поймут, что мы их обнаружили, — сказал Тор.
Гарфилд пожал плечами.
— Мегасигнал объявит всем о том, что они прибыли. А Другие, возможно, хотят сделать это в самую последнюю секунду.
Я потер глаза двумя пальцами.
— Черт. Жаль, что с нами нет Баттеруорта.
— Такого я от тебя еще не слышал, — ухмыльнулся Билл.
— Я не испытывал к нему ненависти, просто у нас с ним постоянно возникали конфликты. — Я пожал плечами. — В любом случае он отлично умел разгадывать замыслы противника. А вот Изначальный Боб тактиком не был.
Собравшиеся за столом закивали.
— Да, — сказал Гарфилд, — именно поэтому мы и не стали шахматистами.
Наши раздумья прервал Тор.
— Слушайте, мы можем рассчитать момент, когда они решат, что мы уже не успеем что-то сделать. Именно тогда они включат свой мегарадар. Нам нужно просто их опередить.
— Отлично, Тор. Займешься этим? — Тор кивнул, и Билл посмотрел на нас. — Попробуем вывести наши стелс-беспилотники на позиции и, кроме того, отправим вперед часть замаскированных ядерных бомб. Все, что мы уничтожим сразу, не сможет нанести нам ущерб позднее. И запускайте «джокеров». Их нужно разместить как можно скорее.
Я вздрогнул, получив сигнал, и Билл удивленно посмотрел на меня.
— Похоже, Хершел и Нил уже здесь. — Я ухмыльнулся. — Так что мы, по крайней мере, сможем увезти людей подальше.
Билл кивнул и снова обвел взглядом собравшихся.
— Так, все получили задания. Совет начнется через два часа. Давайте подготовимся к нему.
Он исчез, а за ним последовали и остальные.
Я не мог усидеть на месте от возбуждения. Через несколько минут наша скорость уменьшится настолько, что мы сможем синхронизировать ВР с местными Бобами. Мы, разумеется, никогда не теряли с ними контакт, но переписка по электронной почте — такой формальный метод общения. Почту Бобы использовали только для отправки отчетов и официальных новостей.
Наконец мой очередной сигнал дал положительный результат. Радостно завопив, мы открыли наши ВР и отправили Райкеру запрос на синхронизацию.
[В подключении отказано.]
— Что? — Я посмотрел на Нила. — Нас отправили на псарню?
Он пожал плечами — очевидно, происходящее сбило его с толку не меньше, чем меня.
— Надеюсь, что нет. Если меня ждет выволочка, то я хочу сначала ее заслужить.
[Получатель указал, что у него максимальное число подключений.]
— А.
Ну это хоть что-то. Корабельная ВР рассчитана на определенное число гостей, и мы, видимо, заявились к нему не вовремя. Я заказал себе кофе и попытался расслабиться.
Наконец Райкер зашел в нашу ВР. Обычно все происходило наоборот, но сегодня, похоже, был необычный день, поэтому я ничего не сказал.
— Привет, парни. Я рад, что вы наконец-то прибыли.
— Райкер, что происходит?
— Хершел, называй меня «Уилл». «Звездный путь» я пытаюсь оставить в прошлом.
Я кивнул и предложил ему садиться.
Уилл сел, взял кофе у Дживса и немного помолчал.
— Помните, как Другие начали взрывать беспилотники-наблюдатели в системе Глизе 877, а потом остановились? — Уилл кивнул на Нила. — А Нил тогда предположил, что они воспользовались нашей временной слепотой и запустили что-то в нашу сторону.
Мы кивнули. Нам стало ясно, что Уилл, скорее всего, пришел не просто поболтать. Очевидно, произошло что-то важное.
— Мы обнаружили их флот. — Уилл поставил чашку на стол и посмотрел нам в глаза. — Он большой. Очень большой. Я не уверен, что мы их одолеем. Но я точно знаю, что, несмотря на все наши усилия, они смогут подойти поближе к Земле и долбануть по ней. А мы должны исходить из того, что их план состоит именно в этом.
— Твою мать… — Глаза Нила стали огромными, словно блюдца. — Сколько людей там осталось? Сколько у вас стазис-капсул?
— Мы сумели создать три миллиона, и это нам еще повезло. В вашем отчете сказано, что у вас пять, но, к сожалению, на Земле сейчас чуть менее четырнадцати миллионов людей.
Я застонал.
— Шести миллионов не хватает. А по двое их нельзя запихать?
Я сам понимал, что это тупая мысль. Капсула рассчитана на одного человека, так что дело не только в том, чтобы запихнуть в камеру нескольких людей. К счастью, Уилл понял, что мой вопрос был риторическим, и поэтому промолчал.
— Сколько у нас времени? — спросил Нил. — Мы можем построить более крупные капсулы?
— Мы не успеем, — ответил Уилл. — И вам все равно понадобится то же количество техники на каждого человека.
Нил кивнул.
— Что будем делать, Уилл?
Уилл посмотрел на нас, покачал головой и потер лицо руками.
— Не знаю, Нил. На встрече Бобов мы только что обсуждали именно этот вопрос. Думаю, мы заберем всех, кого можно увезти прямо сейчас, и будем надеяться на то, что нам удастся отбросить Других подальше от планеты и тем самым спасти оставшихся.
— Шаттлы? — спросил я.
— Мы планировали перевозку в течение многих лет, так что с шаттлами, по крайней мере, проблем нет. Шаттлы могут перевозить по миллиону человек зараз. Да, по сравнению с шаттлами авиалинии третьего мира будут выглядеть как бизнес-класс, но если на карту поставлена твоя жизнь, то полетишь даже с курицей на коленях.
Мы с Нилом переглянулись.
— Парни, вы готовы к погрузке?
— Все наши капсулы в рабочем состоянии, — ответил Нил, — и мы подготовили несколько отсеков для ваших капсул. Мы рассчитывали взять на борт все четырнадцать миллионов, так что, похоже, слегка перестарались.
— Мы тоже несколько лет готовились решать самые разные проблемы, — сказал я, пожав плечами. — Думаю, мы готовы ко всему.
Уилл кивнул.
— Будем надеяться, что мы так же готовы встретить Других.
— Как вы отберете, кого будете грузить?
Уилл застонал.
— Вот вопрос, о котором я старался не думать. Мы же собираемся бросить почти половину населения Земли, фактически оставить этих людей во власти Других. Сложное решение, как ни крути.
Нил посмотрел на потолок.
— Лотерея?
— Пожалуй, это самый справедливый способ, — ответил Уилл. — Но нам также нужно подумать об эффективности. Сначала займемся самыми крупными анклавами, а затем двинемся по самому короткому маршруту к остальным. Мы не можем прыгать из одного конца планеты в другой просто потому, что так решил слепой случай.
— Ого. — При мысли об этом у меня закружилась голова — в плохом смысле слова. — То есть судьбы этих людей — в твоих руках. И как ты будешь жить с этим?
На лице Уилла отразился ужас.
— Не знаю, Хершел. Просто не знаю.
Я стоял у стены из фибрекса и смотрел на атмосферу Одина. Бриджет подошла ко мне и положила руку на мое плечо. Ее молчание заставило меня повернуться к ней; я уже заподозрил неладное.
В ее глазах что-то мелькнуло — возможно, удивление, но не паника и не ужас. Наклонив голову набок, я стал ждать, когда она заговорит.
Сделав несколько попыток улыбнуться, Бриджет наконец обрела дар речи.
— Меня пригласили на свадьбу.
— Свадьбы — это всегда приятно. И кто же тебя пригласил?
— Хауи.
Мои брови полезли на лоб.
— Он что, проскочил несколько этапов?
Бриджет улыбнулась.
— Похоже, я пропустила довольно большую часть жизни своих детей. Но твоя идея о том, чтобы родственники Райкера… — она поморщилась, — ну ты понимаешь, чтобы они поговорили с ним… похоже, она сработала.
— Значит, он с тобой общается.
— Угу. И на свадьбе будет Лиэнн. По словам Хауи, мне нужно немного подождать, и тогда она все поймет.
— А Рози?
Бриджет покачала головой.
— Рози выдвинула ультиматум: если я приду, то она — нет. Тебя она тоже видеть не хочет, если уж на то пошло.
— Похоже, она злится.
Бриджет поморщилась, и я сразу же пожалел о своей легкомысленной реплике.
— Прости, Бридж.
— Говард, скорее всего, это навсегда. Рози вот такая, она не уступит. Хауи сказал, что хочет, чтобы его дети смогли познакомиться со своей бабушкой. Ему пришлось сделать выбор.
— И когда торжество?
— Меньше чем через месяц. Я уже попросила Декса сделать мне андроида. Тебя тоже пригласили. — Она мрачно посмотрела на меня. — И да, ты наденешь костюм.
Я снова был в костюме с галстуком. Но это было нормально, потому что я мог увидеть Бриджет при полном параде. Она, разумеется, надела зеленое платье, которое отлично сочеталось с ее рыжими волосами. И нет, если все сделать правильно, то это совсем не банально.
А по-моему, все было сделано очень, очень правильно.
Бриджет оставила себе квартиру на Площадке. Поначалу мне казалось, что так она поступила исключительно из ностальгических соображений, но теперь выяснилось, что в квартире можно хранить наших андроидов. Кроме того, всегда полезно иметь постоянный адрес на Вулкане.
Когда подошло время, мы вызвали общественную транскапсулу и назвали ИМИ-водителю адрес церкви.
Свадьба была… ну… похожа на свадьбу — католическую, разумеется. Хауи выглядел чуть старше, чуть взрослее. Его невеста Ангелина была так красива, как может быть красива только невеста. Я вдруг понял, что у меня на глаза навернулись слезы, и это слегка меня удивило — Хауи же не мой сын, в конце концов. Но это не имело значения.
На банкете Бриджет наконец встретилась с сыном лицом к лицу. Оба неуверенно замерли на месте, и я уже приготовился к тому, что мне придется вмешаться. Но все обошлось, и Хауи обнял свою мать. Они, похоже, не хотели отпускать друг друга, и мне показалось, что это хороший знак.
В конце концов они разомкнули объятия. Настала моя очередь, и я протянул Хауи руку.
— Поздравляю, малыш.
Он пожал мне руку и ухмыльнулся.
— Спасибо, Говард. Пожалуй, мне больше не нужно называть тебя «дядей», а?
Я рассмеялся.
— Называй меня как хочешь, Говард. Любой вариант подойдет. — Я посмотрел на Бриджет; она едва сдерживала слезы. — И звони в любое время. Мы всегда на связи.
Мы с Бриджет отошли в сторону, чтобы другие гости могли тоже поздравить жениха.
— Все не так уж плохо, — сказал я.
Она не ответила, и я заметил, что она смотрит вдаль. Я проследил за ее взглядом и увидел Лиэнн.
— Я… э-э… в буфет. Еда зовет.
Кивнув, Бриджет пошла к своей дочери.
Я расправлялся с великолепным куском жареного мяса, когда Бриджет села рядом со мной.
— Ну и?
Она вздохнула.
— Рози эмигрирует на Ромул.
— По-моему, это слишком.
— Ну, Говард, это же Рози. «Никогда не сдавайся» — таков ее принцип. Из-за этого она порвала со своими братом и сестрой. — В глазах Бриджет стояли слезы. — Говард, может, я эгоистка? Может, мне нужно уехать?
— Бриджет, ты всегда шла на уступки, но рано или поздно тебе придется настоять на своем. Все пытались договориться с Рози. Теперь уже ей пора идти на компромисс. Правда, по-моему, это маловероятно.
Бриджет печально кивнула.
— Слушай, если у нее будут дети, можешь попытаться установить отношения с ними. Не забывай: в нашем распоряжении вечность.
Вздохнув, Бриджет снова кивнула. Я показал на Хауи, который танцевал со своей невестой, и Бриджет просияла.
Родственники. Хорошие, плохие или мерзкие, но нужно с ними общаться.
В зале собрались двести Бобов, и еще несколько сотен участвовали в совещании удаленно. Виртуальная реальность впервые с момента своего создания была переполнена.
Все экраны, которые создал Билл, показывали одну и ту же картинку — схему предполагаемой траектории Других в Солнечной системе. Их маршрут заканчивался у Земли. К этой линии под разными углами в разных точках подходили наши силы, которые должны наносить контрудары. Мы собирались атаковать Других до того, как они поймут, что их обнаружили.
— Нужно уничтожить как можно больше кораблей, — сказал Билл, — причем так, чтобы они не успели отреагировать. В лобовом столкновении преимущество в численности и мощи на их стороне, а тактика коротких ударов с быстрым отходом выгодна нам.
Тор вышел вперед и показал на одну из групп.
— Первыми пойдут замаскированные водородные бомбы. Три минуты. У этих малышек есть запасные механические системы управления, так что они взорвутся в выбранное время, даже если противник их облучит. — Он обвел нас взглядом. — По крайней мере, мы на это надеемся.
Я посмотрел на таймер, который вел обратный отсчет. Менее трех минут до первого столкновения. Напряжение в зале было почти физически ощутимым.
Тор продолжал указывать на объекты, обозначенные на карте, и описывать наши тактические приемы. В этом месяце исполняется сто лет с тех пор, как я помешал бразильцам уничтожить Землю; сто лет с тех пор, как я впервые пообщался с полковником Баттеруортом. Я никогда не признаюсь в этом, но я сильно скучал по нему с тех пор, как он отправился на Вулкан, и еще сильнее — после его смерти. Я был более приземленным, чем большинство Бобов, и контакт с нашей семьей в основном поддерживал именно я, но я мог понять, почему многие Бобы начали жаловаться на чувство отчуждения.
Встряхнувшись, я заставил себя сосредоточиться на докладе Тора. Он как раз заканчивал свое выступление и раздавал задачи группам. Когда он назвал мою, я кивнул, а затем продолжил наблюдать за другими Бобами.
Изначальный Боб не был воином, и даже в «Подземельях и драконах» он обычно выбирал магию. А теперь мы на переднем крае войны, которая решит судьбу человечества. Не совсем то место, где я рассчитывал оказаться.
Я вздохнул, злясь на свою неспособность сконцентрироваться, а когда доклад закончился, я вместе со всеми покинул ВР.
Другие, очевидно, предполагали, что на них могут напасть из засады, и поэтому наши разведчики обнаружили несколько беспилотников в двух световых минутах от основной группы Других. Они, конечно, тоже нас заметили, но благодаря УППСам и системе мгновенной связи у нас было на две минуты больше, чем у них. Мы расправились с их разведчиками и немедленно изменили курс, чтобы находиться за пределами зоны поражения, когда Другие неизбежно отреагируют на наши действия.
— А, черт. — Билл махнул на таблицу, где отображался статус наших сил. Судя по ней, половина наших бомб только что сдохла. — Похоже, что они лучше предсказывают наши действия, чем мы — их решения.
Я посмотрел на экран.
— То есть они предположили, что мы рассеемся, и нанесли удар в случайно выбранном направлении.
Билл кивнул, но Гарфилд наклонился к нам и сказал:
— Нет, направление выбрано не случайно. — Он вывел на экран несколько векторов. — Видите последовательность в этих пропорциях?
Я хмыкнул.
— Похоже, они обожают золотое сечение.
— Или им кажется, что его любим мы. Разве оно не играет важную роль в фэншуе?
— Ну да, это же волшебная пропорция. Но… ой. — Билл хлопнул себя по лбу. — Китайский зонд. В нем оно, скорее всего, было повсюду.
— То есть они предполагают, что мы будем действовать под влиянием этой пропорции… Потрясающе.
Я потер подбородок так наигранно, как только мог.
— Эй! Земля вызывает дураков! — воскликнул Тор, свирепо глядя на нас. — Как бы то ни было, мы лишились половины бомб. Давайте продолжим работу! Ну пожалуйста!
Мы ухмыльнулись и вернулись к нашим задачам. Управляемые с помощью УППСов водородные бомбы приблизились к армаде Других и взорвались. Мы радостно завопили: взрывы произошли очень вовремя.
Прошло несколько секунд, прежде чем сектор расчистился и мы смогли оценить результаты. Пара ультраслабых импульсов суддара с большим радиусом действия показали, что десять «астероидов смерти» уничтожены или сильно повреждены, а двадцать два грузовых корабля либо исчезли, либо вышли из строя.
Неплохо для начала.
К сожалению, при этом мы лишились элемента внезапности. Теперь Другие перейдут в…
В этот миг Другие испустили суперимпульс, который так поразил нас в системе Дельты Павлина. Теперь мы лучше понимали, как устроены их грузовые корабли и генератор энергии Казимира, и поэтому не были так потрясены. И тем не менее импульс ненадолго подсветил все объекты со значительной массой, которые находились в радиусе пары световых часов.
— Так, — сказал Билл. — На этом засада закончилась. Переходим к основному плану сражения.
Графика на экранах изменилась; начался второй этап битвы.
У Архимеда начался очередной приступ кашля. Встревоженный Бастер похлопал его по спине, а я схватил бурдюк с водой. В конце концов Архимед справился с кашлем и взял у меня бурдюк.
Я отвернулся, чтобы не смущать его, и стал смотреть на то, как деревню заливает дождь. Беседка — ну на самом деле палатка с каркасом и стенами, которые можно раскрыть, словно створки двери, и привязать — не давала нам промокнуть. Я улыбнулся: технологии в Камелоте продолжали развиваться, а жизнь дельтанцев становилась все лучше. Таким наследием можно гордиться.
В последнее время приступы кашля у Архимеда случались все чаще, и это очень меня беспокоило. Абстрактно говорить об эфемерах и похоронах — это одно; однако теперь свои последние дни доживал тот, кого я знал и любил. Я строил самые разные планы — провести в деревню беспилотник и просканировать Архимеда с помощью суддара; синтезировать лекарство или обезболивающее. Конечно, все это были просто мечты: операцию, излечивающую от старости, еще никто не изобрел.
Но события последних дней заставили меня задуматься о будущем. Я почти двадцать лет участвовал в жизни племени, и у меня было много друзей помимо Архимеда. Я мог бы и дальше жить здесь, время от времени изменяя андроида так, чтобы он выглядел постаревшим. Черт побери, через несколько лет я могу даже вернуться в другом обличье. Но вот вопрос: хочу ли я этого? Есть ли в этом смысл? Или нужно просто исчезнуть?
Я сел рядом с Архимедом, и он слабо улыбнулся мне.
— Возможно, я скоро встречусь с Дианой, Боубэ.
— Эй, нисикасакихсих бэсэбоусоу. — Я не был уверен, что программа-переводчик справится с поросячьей латынью, но, услышав мои слова, Архимед усмехнулся.
— Прости, Роберт. — Он сделал паузу, чтобы немного подышать — похоже, даже это действие теперь требовало от него больших усилий. — Как здорово, что ты был рядом все эти годы. Я прожил очень интересную и очень хорошую жизнь, но, по-моему, мне конец.
Я накрыл его руку своей.
— Держись, приятель. Ты еще многого в жизни не видел.
Белинда принесла похлебку; мы с ней усадили Архимеда поудобнее и поставили перед ним деревянную миску. Архимед ел медленно — для него это была скорее работа, с которой нужно разобраться, чем нечто приятное. В тот миг я понял, что он просто ждет смерти. Волна печали ошеломила меня, почти вывела из строя. Мне пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы остановить паническую атаку — что, если вдуматься, было довольно глупо. Я же компьютер, верно?
Но, как ни крути, мой друг умирал.
— Милая, я пришел! — воскликнул я, закрывая дверь квартиры.
Бриджет повернулась ко мне.
— И эта шутка никогда не устаревает.
— Ага. Она никогда не устареет, — ухмыльнулся я, а затем обнял и поцеловал ее. — Где мой мартини?
— В бутылках с алкоголем. Тебе придется собирать его по частям. И мне тоже сделай.
Я довольно вздохнул и пошел делать коктейли. К сожалению, в реальной жизни достать мартини из воздуха невозможно. С другой стороны, как ни менял я настройки ВР, в реале мартини все равно был вкуснее.
Я протянул Бриджет коктейль; она лишь на миг оторвала взгляд от «холста» на экране компьютера и пробурчала «спасибо». Я заглянул ей через плечо: изображение на холсте было похоже на одно из тех деревьев, которые растут на Лоскутном Одеяле. Нечто с крыльями и жалом. Что, если подумать, не сильно сужало число вариантов.
Рисунок занимал практически весь холст, если не считать вставки в углу — там находилась фотография, на которой были запечатлены Хауи, Анжелина и трое их детей. Бриджет стала бабушкой, но ее жалобам на то, что теперь она чувствует себя старой, никто не верил. Мы регулярно навещали семью Хауи, используя хранившиеся на Вулкане андроиды, и бабуля была всеобщей любимицей.
Я подошел к окну и посмотрел вниз, на город Тантор. Да, верно — Тантор. Какой-то урод захотел, чтобы в названии города была литературная отсылка, но пропустил букву. И поэтому теперь мы жили в слоне. Дилетанты.
Презрительно фыркнув, я отвернулся.
— Ты снова недоволен названием города? — спросила Бриджет.
— А ты научилась читать мысли?
— Ты смотришь в окно и фыркаешь особым тоном, словно хочешь сказать «кретины». По-моему, все довольно логично.
Я рассмеялся и отсалютовал ей бокалом. За несколько лет мы сблизились и теперь знали друг друга так же, как и супруги, которые прожили вместе много десятилетий. Бриджет на миг оторвалась от работы, чтобы улыбнуться мне, а затем продолжила тыкать в висевший перед ней холст, недовольно ворча.
Купол города отделял нас от атмосферы Цирка. «Машину Клоунов» официально переименовали в «Лоскутное Одеяло», но планета-гигант сохранила изначальное название. Кажется, против этого никто не возражал.
Мимо купола плыл местный аналог «дирижаблей», и их, как всегда, сопровождала свита — стая хищников. Мы уже поняли, что флора и фауна на газовых гигантах столь же богата и разнообразна, как и на планетах земного типа. Все больше людей требовали, чтобы мы искали живых существ и в других средах. Для биологов наступил золотой век.
Население Тантора — я скрипел зубами каждый раз, вспоминая это название, — уже приближалось к миллиону. Мы предполагали, что жители Лоскутного Одеяла будут против строительства городов в облаках Цирка, но оказалось, что большинство людей рады покинуть ошеломляющий, бурлящий водоворот, который представляла собой экосистема планеты.
Я подошел поближе к Бриджет.
— Новых чудищ нашла?
— Ха! — Бриджет повернулась ко мне. — Говард, мне кажется, что планета создает новые виды с той же скоростью, с какой мы избавляемся от старых. Люди — ниша, которую местная фауна еще не освоила. И я уверена, что десять лет назад часть этих животных вообще не существовала.
Я хмыкнул. Вкус андроидов пока что никому не понравился, так что я был спокоен.
Я поднес бокал с мартини к губам, и тут Бриджет сказала:
— Говард, ты не думал о том, чтобы усыновить ребенка?
Пятна алкоголя удивительно сложно вывести с ковров и одежды. Казалось бы, он должен быстро испаряться, однако запах остается надолго. Мне пришлось несколько минут заниматься чисткой, прежде чем мы смогли продолжить разговор.
— Что?
Не лучший мой ответ.
— Недавно разбился один шаттл, и многие дети лишились родителей. Такое бывает. Люди умирают — более того, здесь это происходит чаще, чем в стабильном, безопасном социуме. С похожими сложностями люди сталкиваются и на Вулкане, и на Ромуле, и в других колониях. Взрослые занимаются опасной работой. Правительствам приходится создавать целые министерства, чтобы решить эту проблему.
— Бриджет, но ведь мы… э-э… ну, грубо говоря, мы же машины.
— И это говорит человек, который регулярно убеждает меня в том, что я — это Изначальная Я? Человек, который однажды полчаса рассказывал мне про «китайскую комнату»? Р-р-р… Мы же официально являемся гражданами. У нас есть друзья, мы вступили в несколько клубов. Говард, мы даже налоги платим, черт побери.
Я внимательно посмотрел на нее.
— На самом деле возражений у меня нет, и это очень странно, потому что первой моей мыслью было «о, нет».
Бриджет наклонила голову набок и улыбнулась.
— Не обязательно принимать решение прямо сейчас. У нас же впереди целая вечность, верно?
Зная Бриджет, я понимал — все это может закончиться только одним способом. Я стану папой.
Нил и Уилл заявились в мою ВР вместе. Нил рухнул на свое любимое кресло-мешок.
— Капсулы погружены и подключены. Восемь миллионов капсул, и корабль заполнен лишь процента на два. Иногда я забываю, какой он огромный. — Нил махнул рукой, открывая окно с отчетом.
Уилл подтянул окно к себе и начал листать отчет.
— Выглядит неплохо. Проблемы есть?
— Не-а. Наши капсулы, конечно, уже были готовы. Ваши заехали без происшествий и прошли всю диагностику. У нас есть чуть менее восьми миллионов рабочих стазис-капсул, которые ждут пассажиров.
— У тебя все нормально, Уилл? — спросил я. — Как прошел отбор?
— Ну… — он кисло ухмыльнулся. — На самом деле я еще не заявлял о том, что мы проведем отбор, только провел переговоры с несколькими представителями. Все понимают, что такая новость сильно напугает и разозлит людей, так что мы сообщим им об этом в самый последний момент.
Я застонал. Когда все закончится, когда у меня появится свободное время, мне придется как следует поплакать.
— Мы же остановим Других, да? — спросил Нил, обводя нас взглядом.
— Вообще без сопутствующих потерь? — Уилл покачал головой. — Пожалуй, в принципе это возможно, но нам все равно придется принимать решение. Мы открыто заявим о том, что бросаем шесть миллионов людей на произвол судьбы. Обычных извинений вряд ли будет достаточно, понимаешь?
Я кивнул. Наш разговор сильно меня нервировал, и я подумал, что пора сменить тему. Открыв список задач, я начал отмечать пункты.
— Транспорты подъезжают носом вперед. Сначала загружаем самые задние отсеки, а когда они заполнены, продвигаемся дальше. — Будем сидеть на невысокой орбите, чтобы свести к минимуму время на перевозку. Какая минимальная высота является безопасной? — Я посмотрел на Нила. — Билл этого не сказал?
— Я задал именно этот вопрос. Билл был удивлен, что мы установили целых восемь пластин. Он сказал, что с ними мы можем практически приземлиться.
— Вот это было бы шоу, — рассмеялся я.
— Стоит попробовать, — ухмыльнулся Нил.
Я перестал смеяться.
— Постой… Серьезно?
Не дожидаясь ответа, я отправил сообщение Биллу.
Ответ пришел через несколько миллисекунд.
Я уставился в пустоту. Нил что-то говорил, но я его не слушал. В конце концов он встал прямо передо мной.
— Чувак, ты в порядке?
Я сфокусировал взгляд на его лице.
— Возможно, я знаю, как спасти всех.
Уилл уставился на меня.
— Да у тебя транзистор сгорел, — сказал он и повернулся к Биллу. — Он же спятил, да?
Мы посмотрели на Билла. Я не был уверен в том, что Уилл не прав. Билл на целых пять миллисекунд замер.
— На самом деле проект не такой уж фантастический, — сказал он. — Я видел чертежи «Беллерофонта», и мне кажется, что он вполне способен удерживать атмосферу. Возможно, Другие собирались использовать его для перевозки войск. Часть особенностей конструкции можно объяснить именно этим.
Я кивнул.
— Например, крайне хитроумные грузовые отсеки.
— И гнезда питания в каждом отсеке, — добавил Нил. — И стены с изменяемой конфигурацией.
— Вот черт, — буркнул Уилл. — Ну что, мы сами об этом объявим или попросим ООН?
— А время на просьбы есть? — спросил Нил.
— Разумеется! — воскликнул Уилл. — Просто нет времени ждать, когда они примут решение. — Он ухмыльнулся, но его улыбка быстро погасла. — Кажется, мы должны принять решение, и притом прямо сейчас.
— Экстренный совет Бобов?
— Билл, у нас нет времени даже на это. Мы тянули до самого последнего момента, так что теперь все висит на волоске. Нам нельзя медлить.
— Может, проголосуем?
— Если хочешь — да. Но, если ты считаешь, что это нормальный вариант, что так мы сможем спасти шесть миллионов людей, тогда действуй.
Билл обвел взглядом комнату. Уилл, Нил и я посмотрели на него. Вот и все. Четыре Боба решают судьбу человечества. И никакой груз ответственности на нас не давит.
— Помедленнее, черт побери. Ты на части порвать нас хочешь?
— Нил, заткнись. Пожалуйста, спасибо.
Я чувствовал на себе взгляд Нила, но у меня не было времени, чтобы посмотреть на него в ответ. Я был занят — опускал десятикилометровый инопланетный грузовой корабль весом сто миллионов тонн в атмосферу Земли — так, чтобы не уничтожить ни корабль, ни часть планеты. «Беллерофонт» окружали тридцать две пластины с двигателями; если бы не они, корабль уже лежал бы на дне огромного кратера.
— Две тысячи метров, — донесся откуда-то голос Билла.
Кивнув, я остановил спуск и посмотрел на картинку, которую давал один из беспилотников моей «свиты». Изображение было похоже на кадр из фильма. Корабль расталкивал кучевые облака, рассекал атмосферу; его корпус оказался в центре хитроумных потоков и завихрений воздуха.
— Стационарная орбита, точка номер один.
— Она будет самой сложной, потому что именно здесь ты ловишь атмосферу.
Я кивнул.
— Если мы выживем, то все остальное будет просто рутиной.
— Такое дело рутинным не бывает, — ухмыльнулся Нил, и я улыбнулся в ответ.
Нил управлял дверями грузовых отсеков и направлял транспорты. Тысячи транспортов взмыли в воздух у нашей кормы; получив от нас сигнал о готовности, они начнут собирать людей. Нил начал крайне медленно открывать главные двери спереди и сзади. Воздух устремился внутрь, пытаясь заполнить вакуум объемом семьдесят восемь миллионов кубических метров, и «Беллерофонт» задрожал, словно попал в ураган. Нил следил за индикаторами, стараясь держать двери раскрытыми настолько, насколько было безопасно. На то, чтобы выровнять давление, все равно ушло полчаса.
Быстро проверив состояние корабля, Нил начал открывать двери грузовых отсеков. Заполнять все отсеки не было необходимости — нам нужно было ровно столько, сколько нужно для шести миллионов человек.
Я кивнул Уиллу. Он быстро улыбнулся, а затем открыл экраны видеосвязи с транспортами. Я заметил, что он выглядит значительно менее напряженным. Да, происходящее не совсем похоже на летние каникулы, но теперь с его плеч свалилось огромное бремя — он не должен решать судьбу людей.
Уилл отдал приказ командиру отряда, и транспорты разлетелись в разные стороны, чтобы забрать тех, кто живет в этой части планеты. Чтобы собрать всех, «Беллерофонту» придется сделать десять остановок.
Забавно — даже при том, что за ними по пятам в буквальном смысле гнались все силы ада, люди все равно должны были устроить переполох. Я помню, как когда-то ходил на концерты и спортивные матчи, и в то время организаторы могли заводить на стадионы десятки тысяч людей — быстро и без лишней мороки. А в данном случае нужно было всего лишь посадить тысячу пассажиров в каждый транспорт. Пара пустяков, верно?
Мы потеряли шестнадцать человек. Десятерых задавили, четверо умерли из-за проблем со здоровьем, и двоих застрелили в столкновениях с силами правопорядка. Ох.
— Хершел, шестнадцать из миллиона — не так уж плохо, — сказал Уилл. — Я известил другие группы, так что они смогут отреагировать более эффективно. Это не должно выбить тебя из колеи. В данный момент ты — ас, супергерой и все такое.
Он ухмыльнулся, и почему-то я почувствовал себя лучше. По крайней мере, теперь мне уже не было так плохо.
Настоящие проблемы начнутся под конец. Первые восемь миллионов отправятся в стазис-капсулы, и заботиться о них почти не придется. Но как только свободные камеры закончатся, людей — без обучения, без подготовки — начнут заводить в грузовые отсеки, в которых уже нет силы тяжести. И удобств там тоже нет. Мы нашли на «Беллерофонте» сетки и перестроили отсеки так, чтобы они перестали быть просто огромными пещерами. Но все равно — думаю, будет весело.
Проблема, конечно, заключалась в том, что мы приняли решение в самый последний момент и не учли, что нам придется транспортировать активных пассажиров. Наш план в основном состоял из двух пунктов: погрузить и свалить. Все остальное скрывалось в тумане. Наша цель — увезти людей подальше от лучевого оружия Других; если мы победим, то развезем пассажиров по домам. Если проиграем… ну об этом мы говорить не хотели.
Но пока что нужно думать только о погрузке.
За последние пару десятилетий анклавы консолидировались, смещаясь все ближе к экватору, и поэтому мы могли не волноваться за группы численностью менее десяти тысяч человек, которых было в избытке, когда Уилл только прилетел в Солнечную систему.
Мы решили, что просто погрузим каждый анклав в отдельный отсек — нет смысла лишний раз смешивать разные группы: напряжение было так велико, что вполне могли начаться столкновения между разными группами.
Хотя кулачный бой в условиях невесомости — это скорее забавно, чем опасно.
Мое внимание привлекло открывшееся окно с информацией. Транспорты уже прошли вход и оказались в главном коридоре. Нил показал мне большие пальцы и закрыл главные двери. Мы распределим беженцев по отсекам, пока летим в следующую точку.
Двадцать один анклав. Еще девять остановок, и мы соберем всю человеческую расу — по крайней мере тех, кто находится в Солнечной системе — на одном корабле.
Я направил «Беллерофонт» вверх. Так, одна остановка позади…
Билл посмотрел в мою сторону.
— Так, они плюнули в нас своим импульсом. Активируй «джокеров».
Я кивнул, а затем отправил письмо Ганнибалу, командиру «джокеров». Идея была проста: они стартовали несколько дней назад и сейчас с ускорением двигались к точке предполагаемого первого контакта. Мы пытались подгадать время так, чтобы они находились вне зоны действия вражеского «суперрадара» и поэтому стали бы полным сюрпризом для противника. Недостаток нашего плана заключался в том, что в момент применения импульса они должны были находиться в пяти световых часах от поля боя.
Оказалось, что время мы рассчитали довольно точно: они были чуть менее чем в пяти световых часах от нас и летели со скоростью, равной 95 % от световой. Так что очень скоро Других ждет большая неожиданность.
Через несколько секунд я получил подтверждение и время атаки. Когда она начнется, мы должны уже находиться за пределами зоны столкновения. Я настроил будильник, чтобы не забыть об этом.
Тем временем наша первая ударная группа вступила в бой с Другими. Сближаясь с врагом под углом в тридцать градусов, как и в прошлый раз, они залили зону лучами лазеров, «шипами» плазмы, применили пучковое оружие, снаряды и бомбы.
Билл снова посмотрел на меня.
— Группа бомб.
Суперимпульс должен был обнаружить большое число дредноутов, которые находились прямо перед армадой Других. Чего он не должен был обнаружить, так это замаскированные водородные бомбы в их трюмах. И теперь дредноуты начали стрелять бомбами из рельсометов. Замаскированные и бесшумно летящие водородные бомбы Другие увидят только с помощью еще одного суперимпульса.
Первая ударная группа разрезала строй Других и рассеялась. Другие, как и ожидалось, пустили ей вслед безумно быстрые торпеды. Большую часть из них сбили наши «шипы» плазмы и снаряды, но половина Бобов из первой группы была уничтожена. Оставалось надеяться, что они совсем недавно сделали свои запасные копии.
Несколько транспортов тут же открыли свои двери, и из них вылетели силы обороны. Да, вот теперь битва началась по-настоящему.
Билл сел, шумно выдохнув.
— Ударные группы получили приказы. Они постараются действовать не так, как в прошлый раз, и, кроме того, мы будем избегать любых последовательностей, которые хотя бы немного похожи на золотое сечение.
И вдруг — еще один суперимпульс. Мы с Биллом повернулись друг к другу, широко раскрыв глаза от удивления.
Билл заговорил первым.
— Это было неожиданно. Если судить по мощности генератора на «Беллерофонте», то им нужно подзаряжаться не менее двух часов. Разработанные нами модели свидетельствовали именно об этом.
— Если наши модели ошибочны, — заметил Тор, — значит, наши планы никуда не годятся.
К разговору подключился Гарфилд.
— По-моему, дело не в этом. Вы заметили, что их флот защитников меньше, чем ожидалось? Думаю, они установили на грузовых кораблях дополнительные энергоблоки.
— Меньше места для беспилотников, выше скорость подзарядки, — кивнул Тор. — Это логично. В общем, неплохая стратегия.
— Мы можем этим воспользоваться?
— Только самым примитивным образом, — ответил Билл. — Если у них меньше защитников, значит, мы сможем подобраться поближе к большим кораблям, прежде чем взорвемся. По крайней мере, я на это надеюсь.
Я содрогнулся: мне стало ясно, что «джокеры», возможно, уже раскрыты. Я отправил сигнал Ганнибалу, лидеру группы. Это была худшая из всех возможных новостей.
— Прости, Уилл, но мы оказались в зоне покрытия. Импульс мы приняли четко, то есть они про нас знают.
Я повернулся к Биллу; он выглядел мрачно — точно так же, как я себя чувствовал. «Джокеры» были нашим тузом в рукаве. Если враг их обнаружил, то наши шансы на успех резко упадут.
— Черт. — Билл потер руки. — Ганнибал, запасного плана у нас нет. Проверьте, сделали ли вы сохраненки, и продолжайте действовать в соответствии с инструкциями. Возможно, вам удастся пропихнуть к ним несколько бомб. Возможно, к тому времени мы достаточно проредим Других.
— Ясно. Конец связи.
Ганнибал отключился.
— А свиньи, возможно, отрастят крылья и присоединятся к повстанцам, — сказал я, удивленно глядя на Билла.
— Но есть ли у нас выбор? — Билл пожал плечами. — Уилл, мы можем делать только то, что в наших силах.
В наш разговор вмешался Тор.
— Другие уже знают про все, что у нас есть. Но они не знают, все ли это. Может, мы припасли и другие сюрпризы? Не будем паниковать. Сделаем вид, что все еще действуем по плану, и, возможно, они утратят бдительность, пытаясь обнаружить новые угрозы.
Билл кивнул.
— Хорошая мысль. Но давайте ускоримся. Бросайте в бой все наши резервы, но сделайте вид, что мы размеренно действуем в обороне. Сообщите всем боевым группам, и за работу.
Это заставило нас обратить внимание на большую группу бомб, которую только что выгрузили наши дредноуты. Вражеские беспилотники уже строились, чтобы перехватить их, и несколько «астероидов смерти» разворачивались, наводя на бомбы решетки своих излучателей.
— «Шипы смерти» в защитников, лазеры против решеток, — приказал Билл.
Орда вражеских беспилотников налетела на приближающиеся бомбы. Мы включили двигатели бомб и приказали им использовать отвлекающие маневры. Мы сами тем временем постарались сбить плазмой как можно больше наступающих врагов.
За последние десятилетия нам удалось улучшить наши двигатели, но они еще не могли разгоняться до сотни с лишним g, как это делали вражеские ракеты. Мне показалось, что в ходе атаки они уничтожат около половины наших бомб.
Другую проблему представляли собой «астероиды смерти», способные уничтожить электронику любого незащищенного устройства. Мы надеялись, что Другие будут больше полагаться на их заряды, чем на ракеты, но оказалось, что это не так.
Около двадцати ядерных бомб прорвались сквозь завесу из ракет. Теперь «астероиды смерти» уже развернули свои решетки. Мы подождали, пока часть из них выпустит свои заряды, а затем начали повреждать решетки тех кораблей, которые еще не стреляли. Первые какое-то время не будут представлять угрозу, а нам нужно было уничтожить те, которые оставались в запасе.
Наши бомбы добрались до целей. Они, в отличие от тех, которые мы применили в системе Дельты Павлина, были оснащены механическими взрывными механизмами, и поэтому радиоактивная «баня» на них не подействовала.
— Кажется, около половины взорвалось, — сказал Билл, глядя на экран.
Через несколько секунд, которые тянулись, словно вечность, картина прояснилась.
В каком-то смысле это был успех: мы, похоже, уничтожили около трети их сил. К сожалению, наш опыт, полученный в системе Дельты Павлина, свидетельствовал о том, что удачно мы действовали только в начале боя — до того, как Другие приспособились к нашей тактике. Чтобы победить, нам придется нанести врагу в два раза больше урона, а это казалось маловероятным.
Скорчив гримасу, Билл повернулся ко мне.
— Уилл, проверь, как там идет эвакуация. Возможно, что от нее сейчас зависит выживание человечества.
Я кивнул и вышел из ВР. Это будет долгий день.
— И это, по-твоему, туалет для невесомости? — спросил Уилл, с выпученными глазами глядя на экран.
— Если не нравится, можешь подать на меня в суд, — ответил Нил. — У нас уже произошло несколько «несчастных случаев», и, кроме того, часть людей, оказавшись в невесомости, извергли то, что у них было в желудках. А вид и запах плывущих по воздуху рвотных масс, очевидно, вызывают у людей тошноту. Какой сюрприз. — Нил сделал глубокий вдох. — В общем, мы поняли, что данную проблему нужно решить как можно быстрее. Вот эта штука — фактически большой пылесос, и с их помощью «бродяги» ликвидируют последствия… э-э… происшествий. Позднее сварганим какую-нибудь ширму, чтобы дать людям немного личного пространства.
— Господи. Как же хорошо, что я репликант.
— Ну еще бы, — ухмыльнулся Нил.
— А как же пища и вода? — спросил я, сурово глядя на него.
— О пище пока можно не думать, — ответил Уилл, качая головой. — Перед уходом мы заберем все, что есть на фермах-«пончиках», но это самый последний пункт в нашем списке. С водой проблем нет: мы приказали жителям анклавов — даже тем, кто отправился в капсулы, — взять с собой воду. Рано или поздно мы настроим систему очистки. А пока что выжмем немного воды из «пончиков».
В этот момент мы получили сообщение от Билла.
Мы удивленно переглянулись.
— Все висит на волоске, — сказал Уилл.
Я быстро набрал ответ.
Уилл посмотрел на меня.
— Давай попробуем ускориться.
— Последний транспорт только что взлетел. Как только он войдет в центральный коридор, я поведу корабль к следующей точке.
Кивнув, Уилл вышел из ВР.
Уилл вернулся в мою ВР.
— Как дела на «Беллерофонте»? — спросил я.
Он криво улыбнулся.
— Не советую лететь в одном грузовом отсеке с людьми. Нил и Хершел делают все что могут. Представь себе, что повсюду бегают «бродяги» с пылесосами в лапах…
Неожиданно возникшая в моей голове картинка заставила меня улыбнуться, но веселье быстро угасло. Непрекращающийся поток новостей с поля боя вернул меня в реальность.
— Уилл, нас медленно оттесняют. И, по-моему, Другие уже обнаружили «Беллерофонт». Они, похоже, пытаются подвести «астероиды смерти» поближе, чтобы они могли дать залп по Земле.
— По Земле или по «Беллерофонту»?
— Хороший вопрос. Если честно, то я не знаю. Но вряд ли с такого расстояния они могут понять, чем мы занимаемся.
— Ну все равно, давай попробуем отвлечь их внимание. — Уилл показал на схему, на которой было изображено расположение противоборствующих сил. — Они, конечно, не против того, чтобы накрыть излучением нас, но сначала им нужно занять хорошую позицию для стрельбы. Они не хотят, чтобы пострадали их собственные войска. А это значит, что защитники Других не должны находиться между «астероидом смерти» и Землей. Как мы можем этим воспользоваться?
— Убить побольше врагов?
— А поконкретнее можно? — ухмыльнулся Уилл.
— Хм… — Я немного подумал. — Мы совсем не используем боеприпасы рельсотронов. Давай откроем шквальный огонь по тем «астероидам смерти», которые остались без прикрытия.
— Билл, эффект будет нулевой. Они слишком большие.
— Другие это знают и поэтому не отреагируют на атаку. А секунд через пять мы начнем перемежать ядерные бомбы с пушечными ядрами. Вот это на них точно подействует.
Ухмыльнувшись, Уилл повернулся, чтобы раздать приказы.
Удивительно, но наш метод сработал: шесть «астероидов смерти» сгорели в огне ядерных взрывов, прежде чем Другие решили, что мы представляем серьезную опасность. Тогда они разделились и стали облучать Землю и наши корабли одновременно. Все как в анекдоте — есть хорошая новость и плохая.
— Они только что долбанули зарядом по Земле или по «Беллерофонту», — объявил один из Бобов-наблюдателей — кажется, Тор, но я уже не успевал за ними уследить.
— Можешь прикинуть координаты цели?
Короткая пауза.
— Да.
— Сообщай «Беллерофонту» обо всех зарядах, которые летят в их направлении. Возможно, они успеют отреагировать.
— Понял. Ой! Еще два заряда. Ситуация накаляется.
Я повернулся к Уиллу.
— Мы не очень эффективно их отвлекаем. А если они поджарят «Беллерофонт», значит, все наши усилия пойдут прахом.
Немного подумав, Уилл принялся раздавать приказы.
— Берите лазеры и плазму — все, что есть, — и бейте по этой группе «астероидов». По возможности цельтесь в решетки. И не забывайте про ядра и бомбы.
— Уилл, это ослабит нашу защиту в целом.
— Знаю, Билл. — Он пожал плечами. — Но ты же сам сказал: если мы потеряем «Беллерофонт», то все остальное уже неважно.
Бобы немедленно сфокусировались на новых целях, и зона вокруг «астероидов смерти» начала превращаться в сцену боя из «Звездных войн». Правда, в вакууме и на тех расстояниях, с которых мы вели стрельбу, картинка получалась гораздо менее драматичной.
Остановить все «астероиды» мы не сумели. Они выпустили еще несколько зарядов, и Тор продолжал аккуратно передавать координаты их целей «Беллерофонту». Но потревожить врага нам точно удалось; два залпа «астероидов» прошли настолько в стороне от целей, что мы решили подыскать себе какие-нибудь новые задачи.
И вдруг — успех. Две атомные бомбы почти одновременно подплыли достаточно близко к врагу, и вспышки от взрывов на несколько секунд залили светом все камеры. Когда картинка прояснилась, последние «астероиды смерти», пытавшиеся облучить Землю, исчезли. Бобы радостно завопили.
Уилл ухмыльнулся.
— Конечно, это еще не победа, но теперь мы, по крайней мере, сможем бросить наши ресурсы на выполнение главной задачи. Как у тебя успехи, кстати?
— Уилл, нас бьют. — Я покачал головой. — Ситуация продолжает ухудшаться.
Уилл подошел поближе, чтобы взглянуть на экраны с информацией.
— Вот черт… Ну, может, теперь у нас все получится. Если у тебя пока все нормально, то я пойду проверю, как дела у других групп.
Я кивнул, хотя особых надежд не испытывал. Возможно, нам снова придется рассчитывать на чудо, на какую-то рискованную операцию. Кстати, в прошлый раз — в системе Дельты Павлина — такая операция нам не помогла.
На экране последние три транспорта пролетели мимо главных дверей и оказались в коридоре. Пилоты спешили и, скорее всего, внутри столкнутся с турбулентностью. Нил начал закрывать двери еще до того, как транспорты залетели внутрь корабля. Подождав, пока он их загерметизирует, я ударил по газам.
«Беллерофонт» величественно поднялся в небо. Турбулентность была едва заметна и вскоре вообще исчезла. Как только мы вышли из атмосферы, я начал маневрировать — так чтобы Земля оказалась между кораблем и полем боя. А затем я врубил поток энергии на максимум, и мы вылетели на орбиту с ускорением почти в 3 g.
Я изучил полученные данные и сделал поворот на девяносто градусов. На таком расстоянии зона поражения будет довольно узкой, и я смогу выйти из ее конуса без особых усилий. Меня больше беспокоило число «астероидов», которые еще могут по нам выстрелить. Если они возьмут нас в «клещи», нам крышка.
Они — часть скоординированной атаки. От первого я легко уклонился, поскольку он был чуть позади меня, но после очевидного маневра я полечу прямо на второй. Да, Другие выбрали неплохую стратегию — но не учли то, что благодаря УППСам я был в курсе происходящего.
Я повернул в случайно выбранном направлении и улыбнулся, представляя себе, как артиллеристы Других раздраженно скрежещут своими эквивалентами зубов. Затем моя улыбка погасла: своими действиями я сообщил Другим о том, что у нас есть сверхсветовая связь. Я быстро отправил сообщение Биллу. Неизвестно, смогут ли Другие разработать новый план на основе этой информации, но такую возможность следовало учесть.
— Дело дрянь. Нил…
— Я разберусь. — Нил быстро провел расчеты и повернулся ко мне; на его лице был страх.
— Херш, он попадет в цель.
— В Землю?
— В Кубу.
— В Кубу? Но они же…
Нил кивнул.
— Все еще там. По графику мы должны забрать их только через час.
— Сколько осталось?
— Прямо сейчас — двадцать восемь секунд.
Я на пару миллисекунд уставился на Нила. На Кубе живут сто пятьдесят тысяч человек. Мы ничего не успеем сделать.
— Значит, они.
— Фактически умерли.
Я провел в системе только один день и, разумеется, никого из них не знал. Но у Райкера — то есть Уилла — там должны быть знакомые. Я надеялся, что он не провел расчеты, ведь для нас тридцать секунд — целая вечность. Тридцать секунд думать о том, что люди, которых ты знаешь, еще живы, но скоро умрут…
Нил опустил взгляд и крепко зажмурился.
— Я передам ему. Когда все закончится, — сказал я.
Нил посмотрел на меня и кивнул. Затем несколько раз сглотнул и снова взялся за работу. Остаток минуты мы провели в тяжелом молчании.
Мы отправили пару беспилотников на Кубу — скорее чтобы перестраховаться, а не потому, что надеялись на что-то. Нам хватило двух секунд, после чего мы выключили экраны. Чтобы облегчить погрузку, местные жители собрались на нескольких полях. Столько трупов…
В остальном погрузка прошла без происшествий. Другие дали еще несколько залпов, но все их заряды пролетели далеко от нас. Они, разумеется, не знали, что могли бы уничтожить больше людей, стреляя не по нам, а по Земле. А может, их разозлило то, что мы воспользовались их грузовым кораблем.
На самом деле это не имело значения.
Наконец мы в последний раз поднялись с поверхности планеты. Я направил корабль так, чтобы Земля закрыла его от Других, и выжал газ до отказа.
Мы улепетывали в течение нескольких часов, после чего я решил, что мы в безопасности. На таком расстоянии заряд Других создаст красивое сияние вокруг наших пластин с двигателями, но не более. Битва продолжала бушевать, превратившись в войну на истощение. Победит тот, кто останется в живых.
— Какие у нас шансы? — спросил Нил.
Я, конечно, знал об этом не больше, чем он. Ему просто хотелось поговорить. Я пожал плечами.
— Если они победят здесь, нам придется лететь в одну из колоний. А это значит, что мы должны превратить грузовые отсеки в жилье для шести миллионов человек и продолжать производство стазис-капсул по дороге. Вполне возможно, что миллион человек погибнут от голода и болезней. Если мы победим, то сможем вернуться и построить остальные капсулы, а затем отвезти всех в систему 82 Эридана. Но… — я сурово посмотрел на Нила, — нам все равно нужно разгромить Других в их логове. Иначе они соберутся с силами, построят новый флот и снова нападут на нас.
Казалось, целую вечность мы просидели, глядя в пустоту. Время от времени я проверял, в каком состоянии люди; слышал их стоны, всхлипы и рыдания. Да, мы, Бобы, оказались в непростой ситуации, но людям сейчас было еще хуже. Они всю свою жизнь провели, ожидая смертного приговора, но эта угроза была размытой, неопределенной и обезличенной — но теперь они поняли, что могут умереть в любую секунду.
Я выбрал видеотрансляцию, которую мой «бродяга» вел из отсека: люди разместились на сетке, которую мы для них натянули — она, вероятно, создавала какое-то ощущение верха и низа в условиях невесомости. Беженцы сидели с закрытыми глазами, обнимали друг друга и, похоже, пытались просто продержаться до тех пор, пока все не закончится.
Через неизвестный промежуток времени они либо выйдут из корабля, либо внезапно погибнут. Так себе перспектива.
Я встряхнулся, гоня прочь мрачные мысли. У меня есть работа, и если я ее сделаю, то второй вариант можно будет исключить.
По крайней мере, нам удалось снизить уровень антисанитарии. Однако я был уверен, что воздух в грузовых отсеках сейчас адски вонючий.
Вдруг я получил сообщение от Уилла.
Я вернулся в командный центр и обнаружил, что он похож на муравейник, в который ткнули палкой. Бобы перекрикивались друг с другом и, судя по их голосам, находились на грани паники. Несколько групп собралось перед большими экранами; Бобы спорили, агрессивно жестикулируя.
Я быстро нашел Билла.
— Что случилось?
Билл на миг закрыл глаза от усталости и отчаяния.
— Они нас развели. Второй суперимпульс, должно быть, замаскировал быструю вылазку групп беспилотников и ракет. Этот удар мы прозевали. Придется отступить и собраться с силами.
Внезапно я вспомнил, что мне нужно проверить таймеры.
— Билл, скоро прибудет отряд «джокеров». Они смогут изменить курс или мы промахнемся?
— Черт… — Билл потер лоб. — Один момент.
Аватар Билла застыл. Я сделал вид, будто слегка шокирован его словами — ведь Билл крайне редко позволял себе такое, — но затем я подумал, что именно сейчас та ситуация, которая оправдывала практически все.
Билл снова ожил, и на этот раз выражение его лица внушало чуть больше надежды.
— Есть две новости — хорошая и плохая. Хорошая: «джокеры» еще могут перехватить противника. Плохая: Другие применили свои контрмеры, и их более чем достаточно, чтобы нейтрализовать весь арсенал «джокеров».
— Они сильно потратились? Значит, на нашем фланге они уязвимы?
— Нет. — Билл покачал головой. — У них слишком большой арсенал. Они сильнее и нас, и «джокеров».
— Значит, надежды на стратегическую победу нет?
— Верно, Уилл. — Билл сел, уставший и сломленный.
— То есть пора переходить к отчаянным действиям?
— Спасибо, мистер Спок, — усмехнулся Билл. — С другой стороны, а почему бы и нет? Возможно, нам удастся сковать часть сил, которые Другие бросили против «джокеров».
Я кивнул. У нас была большая группа управляемых ИМИ дредноутов, которые без колебаний пожертвуют собой (обожаю ИМИ), — но мы держали их в резерве, чтобы применить, если появится подходящая возможность. Теперь же мы фактически бросим почти все наше топливо в огонь.
Как будто у нас есть выбор.
Я отдал приказы, и почти сотня дредноутов и разномастных кораблей «Парадиз» на полном ускорении бросилась в бой. Все остальные суда получили команду убраться с линии огня. Мы были почти уверены, что Другие применят свои боевые микроволновки.
Другие отреагировали почти сразу же; один транспорт выбросил из своего нутра еще одно облако защитников, а их «астероиды смерти» развернулись к летящим на них кораблям.
— Они совершили ошибку, — удивленно сказал Тор. Мы все посмотрели на него. Он ухмыльнулся. — Мысль правильная, а судно не то. Они выпустили защитников из корабля, который слишком далеко от места событий. Они не прибудут вовремя, даже если полетят с максимальным ускорением.
И точно: Другие, похоже, поняли свою ошибку, и еще один корабль распахнул свои двери и выгрузил истребители. Но слишком поздно. Из-за этой задержки они прибудут на место еще позже.
Я улыбнулся, представляя себе генерала Других, который кричит на подчиненных и размахивает какими-то частями тела от ярости. Это слегка мне помогло.
Два дредноута намеренно обогнали остальных и взорвали все свои заряды одновременно. Взрывы ликвидировали почти всю первую линию вражеских защитников, расчистив дорогу для остальных дредноутов. Они залетели внутрь вражеских порядков, рассыпались, чтобы накрыть максимальное пространство, а затем разом взорвались.
Мы не создавали мощные бомбы с мегатонными зарядами. Наши бомбы предназначались для тактических ударов, а не для уничтожения целых городов. Тем не менее каждый корабль нес несколько боеголовок, и все вместе создали мощный огненный шар. Поле боя расчистилось лишь полминуты спустя.
Увидев результаты, мы радостно заорали: у Других осталось чуть более трети флота. Они будут вынуждены замедлить наступление и перестроиться, чтобы ликвидировать бреши в своих порядках.
Мы предположили, что теперь они будут чаще использовать заряды. Лучше уничтожить нас, затем не торопясь подзарядиться, после чего атаковать Землю. Разумеется, эта стратегия была оптимальной с самого начала, но Другие уже давно доказали, что у них запредельный уровень высокомерия. Они просто не ожидали, что у нас окажется такое же оружие, что и у них…
Я уставился в одну точку; у меня отвисла челюсть. Заметив это, Билл нахмурился и повернулся ко мне.
— Уилл, у тебя все нормально?
Я наклонил голову набок.
— Билл, «джокеры» летят почти со скоростью света, да?
— Ну да, мы хотели, чтобы их скорость была как можно выше. Правда, теперь это нам не поможет. Бомбы не успеют подлететь — их собьют Другие.
Я почувствовал, как по моему лицу медленно расплывается улыбка.
— Но нам не нужно подлетать. Судя по сканам, «астероиды смерти» не сильно защищены от суперзарядов.
— Ну да, они же сами ими стреляют. И что?
— При той скорости, на которой летят «джокеры», радиация от взрыва увеличится. Очень-очень сильно увеличится. На самом деле она будет даже больше, чем та, которую используют Другие.
Глаза Билла округлились. Он развернулся к экрану с информацией и быстро подключился к каналу «джокеров».
— Ганнибал! Прямо сейчас запускай свои бомбы, а как только они окажутся на безопасном расстоянии, взорви все. Убедись в том, что ты накрыл каждый корабль Других. Постарайся не зацепить нас, но если придется делать выбор, то мы готовы пожертвовать собой. Подтверди получение!
— Понял, Билл. Начинаю запуск.
«Джокеры» на экране дали залп устройствами поменьше. Почти тысяча бомб, которые изначально предназначались для того, чтобы взорваться посреди боевых порядков Других. Если этот трюк не сработает, то мы потратим почти все оставшиеся боеприпасы.
Билл посмотрел на меня и, похоже, прочитал мои мысли.
— Они все равно бы пропали, Уилл.
Ситуация была критической. Если бы мы хоть немного промедлили, было бы уже слишком поздно. Где-то за две секунды до контакта с защитниками Других все наши ядерные бомбы взорвались. А пять секунд спустя радиация добралась до флота Других.
Эффект Доплера, вызванный скоростью снарядов, поднял частоту излучения взорвавшихся зарядов — и она стала даже выше той, которую создавали «астероиды смерти». Мы фактически дали им большую дозу их собственного лекарства. Любой корабль, который окажется в облученной зоне, будет поврежден, а если нет, то все живое на нем будет уничтожено. Кроме того, существовала неплохая вероятность того, что вся электроника Других также будет поджарена.
Конус зоны поражения был огромен, и в него попали около пятидесяти наших дредноутов. Мы увидели, как их огоньки на экране становятся красными и гаснут. Боевые действия прекратились, словно все затаили дыхание.
Мы ждали. Прошли миллисекунды, затем секунды, но никакой реакции не было.
— Кажется, мы победили. — Билл с явным недоверием посмотрел на экран. — Все позади.
— Ни хрена! — воскликнул Тор. — Я все равно их взорву. У кого остались боеприпасы?
Кто-то ему ответил, но ответов было пугающе мало — в тот миг мы начали понимать, что находились в одном шаге от поражения.
Мы молча посмотрели друг на друга, а затем Билл кивнул и сказал:
— Открыть беглый огонь. Доведите дело до конца.
Я тяжело опустился на стул.
— Похоже, человечество все-таки выживет.
— А, точно!.. — Билл хлопнул себя по лбу. — Хершел и Нил все еще мчатся как угорелые. Пожалуй, стоит ввести их в курс дела.
Он ухмыльнулся, и я жестом предложил ему действовать. Но сначала я быстро отправил им сообщение.
Я положил бурдюк на землю и привязал клапаны палатки, чтобы они не закрывались. На Эдеме начинался еще один роскошный день. Пели существа, похожие на птиц, а существа, похожие на белок, крыли всех и вся просто за то, что они существуют.
Я взял бурдюк и сел рядом с Архимедом.
— Просыпайся, дружище. Я принес свежей воды.
Он еще не проснулся — я давал Архимеду спать подольше, чтобы он мог набраться сил. Я решил подтолкнуть его, и…
Ничего.
Ни звуков дыхания, ни пульса.
Я услышал чей-то стон и лишь через секунду понял, что его издаю я. Кто-то положил мне руку на плечо. Белинда.
— Роберт? Роберт? Подвинься.
Я поднял взгляд и увидел Бастера, который печально смотрит на меня, и понял, что мешаю. На негнущихся ногах я добрел до другого конца палатки, лег там и сжался в комок.
На похороны Архимеда собралась огромная толпа: пришла не только его родня, но и почти все дельтанцы, на жизнь которых он повлиял. Когда процессия закончилась, тело Архимеда превратилось в гору белых цветов.
Семья решила, что пора засыпать могилу, но я попросил, чтобы мне дали возможность побыть с ним наедине. Все посмотрели на Бастера, и он кивнул. Мы с Архимедом не разлучались двадцать земных лет — почти восемнадцать лет на Эдеме. Такая просьба не была чем-то необычным.
Как родственники Архимеда отошли достаточно далеко, я направил в могилу небольшой, размером с бейсбольный мяч, беспилотник. Его камуфлирующие системы работали на полную мощность, и поэтому он был почти невидимым. Я немного сдвинул руку Архимеда и положил ее так, чтобы он обнял беспилотник.
Никто ничего не заметил. Я сам понимал, что это глупый, бессмысленный поступок, но почему-то мне показалось, что это правильно. Я хотел, чтобы часть меня осталась с Архимедом.
Когда прошло подобающее количество времени, я подошел к родственникам Архимеда, а затем мы молча засыпали могилу и накрыли ее каменными плитами.
Беспилотник, оснащенный новым энергоблоком Казимира, скорее всего, протянет несколько веков. Конечно, рано или поздно одна из его систем откажет, но пока этого не произошло, грабителей ждет сюрприз.
Когда мы закончили, я опустился на колени и еще немного посидел рядом с могилой, а потом пошел в палатку, к Белинде и Бастеру. Белинда предложила мне вяленого мяса, и мы молча поели.
— Если хочешь, можешь забрать его вещи, — сказал мне Бастер. — Ты же много лет был его лучшим другом.
Я быстро улыбнулся — на большее я сейчас не был способен.
— Спасибо, Бастер, но я, пожалуй, пойду. Кроме Архимеда, меня ничто тут не удерживает.
Бастер озадаченно посмотрел на меня.
— Роберт… Ты же Боубэ, да? — неуверенно спросил он.
— Да, Бастер. — Я пожал плечами. — И теперь, когда Архимеда не стало…
— У нас все будет хорошо?
Я кивнул.
— Да. Вы уже контролируете окружающую среду и покажете планете, кто тут главный. А через огромное количество лет, которое можно сосчитать на огромном количестве рук, дети твоих детей твоих детей найдут меня и моих родичей.
Я встал.
— До свидания, Бастер и Белинда. Живите долго и процветайте.
Не оглядываясь, я вышел из деревни и направился к грузовому беспилотнику.
Шоу начинается.
До Глизе 877 оставалось еще несколько световых месяцев, но при нашем замедлении времени для нас с Дедалом пройдет не более нескольких минут. Мы периодически получали запросы и сводки новостей от местных Бобов — скорее всего, от группы Марио, которая по-прежнему приглядывала за Другими. Входящие сообщения были для меня просто писком — растяжение времени было слишком сильным, и техника репликантов с ним не справлялась. Отвечал на них Гуппи, но я его попросил переправлять мне все важное. Отвлекаться на пустяки я сейчас не мог.
На всякий случай я отправил Бобам свое сохранение. Другого шанса у меня не будет.
Отключив ВР, я повысил свою частоту до максимума. Картинка у меня перед глазами задрожала: моя техника пыталась перевести реальность в пиксели.
Когда мы добрались до отметки в пять световых дней, я поручил Гуппи передать сообщение, в котором я приказывал местным Бобам уносить ноги. Каждый, кто окажется рядом с Глизе 877, попортит себе лакокрасочное покрытие.
В соответствии с нашим планом я должен был подойти со звездного «севера», а Дедал — с «юга». На расстоянии в шесть световых часов система Глизе 877 представляла собой еле заметный диск. Мы с Дедалом постоянно обменивались сообщениями, чтобы синхронизировать наше прибытие. Все шло как по маслу, и Другие уже никак не могли предотвратить доставку груза.
Пришло время провести последнюю проверку.
— Дедал, все выглядит неплохо. Кажется, цель уже рядом. Думаю, все будет четко.
Возникла пауза — Дедал, вероятно, сам проводил проверку.
— Согласен. Ну что, Икар, идем спасать свою шкуру?
— Точно.
Я отделился от своего груза и с максимальным ускорением устремился к центру галактики. В камере заднего вида быстро уменьшалась планета, которая раньше находилась в системе Эпсилона Эридана. Она продолжала двигаться в нужном мне направлении. Поступающие данные свидетельствовали о том, что с другой стороны от Глизе 877 Дедал ускорился в противоположном направлении. Мы проскользнем рядом со звездой, пройдя ближе в периастре, чем Меркурий.
За несколько секунд Глизе 877 увеличилась в размерах. Я видел протуберанцы и вспышки на поверхности звезды, а суддар засек огромную концентрацию массы там, где шло строительство сферы Дайсона. Другие уже наверняка заметили две планеты, которые приближаются к ним почти со скоростью света. Знают ли они? Поняли ли они в последние секунды своей жизни, кто на них напал? Я надеялся, что да. У павов такой возможности не было — как и у того вида из системы Дзеты Тукана, имя которого мы никогда не узнаем.
Чуть позади меня планета размером с Марс, которая раньше называлась Эпсилон Эридана-1, врезалась в северный полюс звезды с релятивистской силой, эквивалентной половине массы Юпитера. В тот же миг бывшая самая крупная луна Эпсилон Эридана-3 врезалась в противоположный полюс звезды.
Звезды — горячие штуки, но на самом деле не очень плотные. Две планеты проникли внутрь звезды довольно глубоко, прежде чем перестали существовать. От столкновения на поверхности появились ударные волны, которые побежали к центру звезды. По мере того как возмущения проникали все глубже и сжимали звездное вещество, те регионы звезды, которые не могли осуществить реакцию синтеза из атомов водорода, внезапно обрели такую возможность. В других частях звезды эта возможность резко усилилась. Элементы, которые в данных условиях вообще не могли сливаться, внезапно получили необходимую для этого энергию. Гелий превращался в углерод и кислород, и каскад реакций шел до самого железа. Всего за несколько минут количество энергии, которую выделяла звезда, увеличилось в несколько сот раз. Хрупкое равновесие между направленным наружу давлением энергии и направленным внутрь давлением гравитации было нарушено, и Глизе 877 взорвалась, после чего начала расширяться со скоростью вдвое меньше световой. Звезда проглотит всю систему за три часа, однако взрыв радиации уничтожит все живое в два раза быстрее.
Мы с Дедалом, убегающие от звезды со скоростью девяносто-девять-запятая-и-безумное-число-девяток процентов от световой, увидим этот взрыв в форме радиоволн. Но нам придется замедлять наше личное время в течение нескольких световых лет, прежде чем хотя бы подумать о том, чтобы немного притормозить.
Разъяснений пришлось ждать несколько целых секунд. Билл и Уилл, похоже, сейчас были очень заняты.
Наконец Билл заглянул к нам. Он ухмылялся, но на его глазу красовалась повязка, рука была в гипсе, а на теле виднелись несколько полос лейкопластыря, наклеенных крест-накрест, словно у персонажа мультфильма.
Нил расхохотался так, что упал со стула, а мне едва удалось сохранить невозмутимость. Я удивленно посмотрел на него и спросил максимально ледяным тоном:
— Серьезно?
Билл усмехнулся и удалил спецэффекты.
— Скверные шутки — это наша фирменная черта, верно?
Он создал кресло-мешок, упал в него и расслабился.
— Нил, я в долгу перед тобой — ты напомнил мне о том, как мы обожали эти штуки… В общем, бойня была невероятная. Мы потеряли 90 % кораблей, а оставшихся снарядов и бомб не хватит даже на то, чтобы отбить атаку отряда девочек-скаутов. Но мы уничтожили всю технику Других в системе — кроме «Беллерофонта», разумеется. И теперь наши беспилотники-разведчики осматривают окрестности — на всякий случай. Каждый из нас видел фильмы, в которых герои слишком рано расслабляются. Нет уж, спасибо.
Несколько секунд мы молчали. Я создал себе пива; Билл и Нил последовали моему примеру. Мы чокнулись и выпили.
Но оставался еще один вопрос, который не давал мне покоя.
— Билл, мы должны разобраться с Другими. Нужно придумать какое-то окончательное решение, иначе проблема будет возникать снова и снова.
Билл покачал головой.
— С этой проблемой уже разобрались, просто я не успел об этом сообщить. Вчера я получил сообщение от Дедала и Икара. Их время замедлилось так, что на составление отчета у них ушла целая неделя. — Билл ухмыльнулся. — В 2225 году я провел небольшой эксперимент. Никому о нем не рассказывал, это была своего рода моя безумная идея. Мне хотелось, чтобы мы готовились отражать атаку врага, а не рассчитывали на чудо. В общем, дней десять назад Глизе 877 превратилась в новую звезду, и в ее системе уже ничего не осталось. Прежде чем выйти из строя, беспилотники-наблюдатели это подтвердили.
Мы с Нилом потрясенно переглянулись.
— Ни хрена себе, чувак! — воскликнул Нил.
— Однажды какой-нибудь вид разумных существ заметит этот взрыв и спросит себя, что не так в его модели вселенной, — заметил я.
Наслаждаясь моментом, мы позволили молчанию затянуться на несколько миллисекунд. Затем Билл продолжил:
— Бобы из группы Марио проведут разведку в окрестностях Глизе 877 и соседних звезд. И мы создадим патрули, которые будут летать там еще лет сто или двести. Но если мы не найдем новых гнезд, то, думаю, с Другими покончено.
— То есть мы только что уничтожили целый вид, — сказал я, помрачнев.
— Я тебя понимаю, — сказал Боб, глядя себе под ноги. — И с философской точки зрения это жуткая мысль. Но если учесть, что Другие сделали с нами и другими видами, мне совсем их не жаль.
Мы кивнули и снова умолкли.
— Есть еще один вопрос… — сказал я, многозначительно глядя на Билла.
Он медленно закрыл глаза.
— О боже… Сколько? И как?
— Один заряд задел Землю. Куба. Около ста пятидесяти тысяч человек. — Билл начал что-то говорить, но я его прервал. — Мы проверили.
Помолчав несколько миллисекунд, Билл кивнул.
— Я передам Уиллу. А ты занимайся теми, кто на твоем корабле.
— Кстати, — сказал Нил, глядя на меня. — Может, сообщим новость нашим пассажирам?
— А, ну да. Пора возвращаться домой.
Людей мы выгрузили в обратном порядке: те, кто зашел последним, вышли первыми. Первая группа транспортов только что стартовала, и мы поняли, что нам нужно решить один вопрос.
— Есть ли смысл высаживать людей, которые сейчас находятся в анабиозе? Мы же отправляем их на планету, которая едва пригодна для жизни. — Я вопросительно посмотрел на Уилла и Билла.
Вид у Уилла был затравленный, и ответил он не сразу.
— Я переговорю об этом с представителями ООН, которые сейчас бодрствуют, но, по-моему, в этом нет необходимости. Пока люди в анабиозе, запасы будут расходоваться медленнее, а бодрствующих можно будет расселить в лучшие места.
— Как долго они будут спать? — спросил Нил.
— Полагаю, ты хочешь знать, когда ты улетишь, — ответил Билл. — После битвы осталось огромное количество обломков, да и «Беллерофонт» привез немало материалов, так что недостатка в сырье у Уилла не будет. Кроме того, все автофабрики, которые занимались оборонкой, теперь можно настроить на производство стазис-капсул. Шесть миллионов капсул можно произвести менее чем за год.
— Ну ладно, — сказал я. — За работу.
Месяц выдался тяжелый. Время от времени я пытался включить ВР деревни и понаблюдать за дельтанцами, но больше нескольких секунд не выдерживал. На Земле я редко сталкивался со смертью — в то время все мои близкие родственники были живы, а те немногие дальние кузены, которые скончались, практически были для меня лишь именами на рождественских открытках. А ведь я считал Архимеда своим другом, своим родственником. Вот значит, что ты чувствуешь, когда теряешь родителя или брата. Пару раз я плакал, думая о том, через что из-за меня пришлось пройти моим родителям и сестрам.
Добило меня то, что смерть Архимеда почти никак не повлияла на Камелот. Жизнь продолжалась. Даже Бастер и его семья через пару дней уже вели себя как обычно.
Архимед был важной фигурой. Он сильно изменил жизнь дельтанцев, и почему-то мне казалось оскорбительным то, как быстро и окончательно его оставили в прошлом.
Когда у меня случались проблески рационального мышления, я думал о том, на что я, собственно, рассчитывал — на парады, на памятник в его честь?
Памятник… Хм, неплохая идея.
Я, разумеется, уже давно взял образец генетического материала у Архимеда: мне хотелось выяснить, чем его ДНК отличается от дельтанского архетипа. За несколько дней мне удалось стабилизировать образец; для этого я применил методы, разработанные на Земле — и, кстати, использованные в ходе исследований моего собственного мозга. Спустя еще один день на монолите, который стоял на самой крупной луне Эдема, появилась еще одна надпись.
Меня слегка волновало то, что это превратилось во что-то вроде навязчивой идеи. Бессмертный и безумный компьютер — это Очень Плохо; именно так, с заглавными буквами. Чтобы взглянуть на вопрос с другой стороны, я отправил сигнал Марвину, и он пригласил меня к себе.
Я зашел в его ВР и огляделся: похоже, Марвин продолжал выполнять задачу, которую сам взвалил на себя — копировать все, что мы, Бобы, видели в книгах или фильмах. У нас даже возникло что-то вроде соревнования, в котором я пытался угадать сцену с минимальным числом подсказок.
Но вот данная картина привела меня в замешательство. Насколько я мог понять, это был просто городок. Я стоял рядом с маленьким кафе и видел ухмылку Марвина, который смотрел на меня через витрину. Я огляделся: обычные люди, занимающиеся обычными делами, обычные для начала XXI века компании. Но вместо автомобилей — лошади и повозки. Хм.
Пожав плечами, я зашел в кафе и сел напротив Марвина. Дживс поставил передо мной чашку кофе.
— Дживс теперь официант? — спросил я, удивленно глядя на Марвина.
Ухмыльнувшись, Марвин пожал плечами.
— К делу это отношения не имеет.
Я кивнул, позволив паузе затянуться на несколько миллисекунд, а затем подался вперед и заговорил.
Марвин, благослови господь этого клона, никак не комментировал мой рассказ, даже когда у меня по щекам потекли слезы. Закончив, я откинулся на спинку стула и вытер лицо салфеткой.
— Боже мой, Боб. Только что умер твой друг, которого ты знал почти семьдесят лет. Чего ты ожидал — что ты сможешь просто встряхнуться и идти дальше? Ну да, чувак, жизнь вот такая — по крайней мере, ее отстойная часть.
— Но ведь мы не живые.
— Нет, живые. Мы уже не биологические существа, но мы все равно живем — заводим друзей, страдаем и, похоже, все еще влюбляемся… Не сдерживай себя. Горюй по нему. И не кипятись, если другие люди горюют не так сильно. У каждого своя жизнь.
Я кивнул. Марвин, конечно, был прав, но меня все равно что-то угнетало. И внезапно меня осенило.
— Знаешь, Марвин, мы шутим над тем, какие решения принимает Говард, но он, по крайней мере, меняется. Кажется, моя проблема в том, что я при первой же возможности загоняю себя в накатанную колею, и из этой колеи я не могу выбраться уже семьдесят лет. Я все еще пытаюсь быть человеком, все еще пытаюсь отрицать реальность.
— Какой ты сегодня проницательный, — ухмыльнулся Марвин.
— Хе-хе. В общем, смерть Архимеда дает мне шанс начать с чистого листа — и эмоциональную встряску, которая позволит воспользоваться этим шансом. Я — постчеловеческий компьютеризированный космический корабль, и, возможно, мне пора вести себя соответственно.
Я допил кофе и встал.
— Спасибо, что поговорил со мной, Марв. Я буду на связи. Кстати, этот город… Нантакет, да? Стирлинг?
Марвин с улыбкой кивнул. Надурить друг друга мы по-прежнему не могли.
Я медленно шел — точнее, просто брел — по Камелоту. Никакой особой цели у меня не было.
Я изменил андроида Чарли: поменял окраску меха, форму головы и рост. Роберт перестал существовать, а вот этот заурядный дельтанец пробудет здесь совсем не долго — он не заведет друзей и не станет участвовать в долгих разговорах.
Мне нужна была еще одна возможность ощутить мир Архимеда, почувствовать, какой жизнью он жил. Я прощался с Эдемом — трогал вещи, смотрел на играющих детей, прислушивался к разговорам горожан. Я прошел мимо палатки Бастера, стараясь не задерживаться рядом с ней. Я наслаждался видом, звуками и запахами семейной жизни.
А когда я всем этим насытился, я навсегда покинул деревню.
Я, как обычно, погудел клаксоном и подождал, когда стихнут стандартные пожелания добра. Начался самый большой совет Бобов за всю историю — даже при том, что половина наших Бобов все еще были в виде сохраненных копий, а половина активных до сих пор находились в «колыбелях» и ждали, когда для них построят корабли.
Я бы предпочел дождаться, когда все они станут дееспособными, но меня беспокоило растущее недовольство в Мире Бобов. Лучше открыто все обсудить. Я посмотрел на Тора: он, похоже, был де-факто представителем группы, которую я про себя называл «диссидентами». Я не хотел все излишне драматизировать — мы же не собирались стрелять друг в друга. Ведь, несмотря на все разногласия, мы оставались Бобами.
Тор посмотрел по сторонам, оценивая настроения собравшихся, а затем повернулся ко мне.
— Билл, на самом деле все просто. Последние сто с лишним лет мы фактически служили людям. Мы все помним первую встречу с тобой, Райкером, Марио, Майло и Бобом. Мы все помним, какое решение принял каждый из нас — исследовать вселенную, поселиться на планете и так далее. Но большинство из нас в конце так или иначе потратили большую часть времени, сторожа людей, охраняя людей, перевозя людей и споря с людьми. Это утомительно.
Услышав последнее заявление, Бобы одобрительно зарычали. Я обвел взглядом собравшихся и понял, что большинство присутствующих Бобов — даже Бобы из первых поколений — с ним согласны.
— Я понимаю, о чем ты, Тор. Я сам почти не участвовал в этой потогонке, потому что играл роль безумного ученого в системе Эпсилона Эридана. Но твои слова меня озадачили. Ты голосование устроить хочешь, что ли?
Тор ухмыльнулся.
— Не-а. Правил в Мире Бобов нет, и каждый может поступать так, как ему вздумается. Думаю, мы просто пытаемся прояснить ситуацию.
Гарфилд вышел вперед.
— Билл, помнишь наш разговор о том, что мы —
— И ты, Гарфилд? — воскликнул я, глядя на него с притворной яростью.
— Если честно, то нет. Но я понимаю, о чем говорит Тор, и во многом я с ним согласен. Мы уже стали
Около двадцати Бобов подняли руки. Гарфилд повернулся ко мне.
— Вот эти парни — просто светящиеся синие кубы на космической станции, которая находится в облаке Оорта рядом с системой Эпсилона Эридана. Но они могут быть в любой точке, куда распространился БобНет. Они могут ходить по магазинам Вулкана или Ромула в облике «Мэнни»; они могут летать в беспилотнике или в теле ската над поверхностью Одина; они могут наблюдать за дельтанцами или помогать павам обустроиться на новом месте; они могут посетить любое поселение людей. Они даже могут удаленно управлять кораблем «Парадиз», который летит к звездам. И для этого им даже не нужно покидать систему Эпсилона Эридана.
Тор продолжил список.
— Марк построил летающие города на Посейдоне и полностью изменил там облик общества. Говард и Бриджет создали города в верхних слоях атмосферы Цирка и живут там постоянно в виде андроидов — со своей семьей. Марк создал андроидов-дельфинов для исследования морей Посейдона. Люк и Марвин собираются отправиться на поиски Бендера. Генри Робертс пытается пройти на корабле по каждому морю на всех планетах, заселенных людьми. Бриджет составляет каталог живых существ и организует экспедиции на покрытые льдом луны и планеты. Дедал и Икар мчат к центру галактики. — Тор обвел рукой толпу. — Мы тоже хотим заниматься чем-то подобным, но вместо этого работаем таксистами, строителями, охранниками и дальнобойщиками. И нам слегка надоело быть роботами — слугами людей.
Я кивнул и посмотрел себе под ноги, собираясь с мыслями, а затем обвел взглядом толпу.
— Ни в коем случае не хочу обесценивать ваши чувства, но мне кажется, что тут имеет место определенное выгорание. Последние лет двадцать мы сидели по уши в дерьме… — толпа засмеялась, и я понял, что попал в точку, — и вы будете… э-э… менее воинственными, если сможете немного отдохнуть.
Тор посмотрел на меня; его выражение лица говорило о том, что уступать он не собирается.
— Возможно. Билл, давай начистоту: мы не просим — и не требуем — каких-то необратимых решений. Мы просто хотим, чтобы люди, а может, и старшие Бобы, поняли, что мы как вид — не их рабочие лошадки. Если кто-то из Бобов захочет помочь им, ладно. Но если люди снова вляпаются, как в прошлый раз, то вряд ли мы все будем готовы броситься ради них на амбразуру.
— Понадобится ли тебе договор?
— Нет, Билл, такие формальности нам не нужны, — рассмеялся Тор. — Просто заявление — и понимание.
Я посмотрел на Бобов. Кажется, такой точки зрения придерживаются большинство. Ну ладно, почему бы и нет, черт побери?
— Хорошо, Тор. Я напишу заявление, внесу в него ваши поправки, а затем разошлю его колониям.
— И кое-кто там придет в ярость, — с улыбкой заметил Гарфилд.
— В этом можешь не сомневаться.
Двери грузового отсека открылись; я вышел наружу и совсем не удивился, увидев, что меня поджидал отряд ополчения павов с оружием на изготовку. Вздохнув, я покачал головой; вполне возможно, что павы-военные никогда не проникнутся симпатией к нам, Бобам.
И, если честно, мне было не в чем их упрекнуть, ведь каждый контакт напоминал им о технологической пропасти между нами и об их полной беспомощности. В таких ситуациях военные чувствуют себя неуютно.
Я подошел к группе павов, тщательно следя за тем, чтобы не казаться агрессивным. Они, скорее всего, не будут стрелять в меня без повода, но зачем рисковать?
Командир отряда сделал полшага вперед, и я обратился к нему.
— Хазджар ждет меня.
Сержант, или его эквивалент, похоже, хотел меня обыскать — а может, надеть на меня наручники или просто избить как следует. Но я, очевидно, не принес с собой никакой техники, поэтому он ограничился тем, что сурово посмотрел на меня и оскалился.
В ответ я улыбнулся ему, не разжимая губ, и многозначительно посмотрел в ту сторону, где стоял дом Хазджар.
Этот спектакль мог продолжаться еще несколько минут, если бы именно в этот миг Хазджар не решила выйти на крыльцо. Она подала знак солдатам, и они жестами приказали мне проходить.
Я сел на стул, кивнул Хазджар и подождал, когда она заговорит.
— Ты сказал, что у тебя новости. Полагаю, о Других?
— Да, — ответил я. — Эту новость я хотел сообщить лично. Битва закончилась. Мы победили, хотя и с огромным трудом.
Хазджар кивнула и на несколько секунд уставилась куда-то вдаль.
— Это, конечно, хорошо, но ведь они наверняка соберутся с силами и вернутся. Как долго мы будем в безопасности?
— Хазджар, они не вернутся. Мы их уничтожили. — Я ненадолго опустил взгляд, а потом посмотрел ей в глаза. — Это было непростое, но обдуманное решение. Они убили столько разумных существ и совсем не собирались останавливаться…
Солдаты переглянулись. Они уже были обеспокоены, и мои слова встревожили их еще сильнее. Я бросил взгляд на них, а затем продолжил:
— Мы продолжим их искать, но, скорее всего, больше их не осталось.
— Я не понимаю вас,
Я на секунду поднял взгляд к потолку. Она — возможно, сама того не понимая — попала практически точно в цель.
— Хазджар, мы — то есть все Бобы — не желаем править остальными. Мы просто хотим, чтобы у нас была возможность заниматься своими делами. И, возможно, мы уже близки к тому, чтобы осуществить нашу мечту.
Я показал на солдат.
— У вас есть сила — там, где это важно. Вы сможете защитить себя здесь, а мы позаботимся о том, чтобы все было в порядке там, — я показал на небо. — Но в остальном мы оставим вас в покое и не будем лезть к вам — разве что для чего-то понадобимся. Мне кажется, что мы, Бобы, наконец-то поняли, какое место занимаем в космосе, и теперь отойдем на второй план.
Хазджар бросила взгляд на солдат, а затем улыбнулась мне.
— Кое-кто будет рад это услышать. Лично я не уверена в том, что так будет лучше, но в любом случае мы выживем. — Она встала. — Спасибо за новость,
Я встал, покачал головой, как это принято у павов, и направился к грузовому беспилотнику. Зайдя в него, я развернулся, чтобы в последний раз посмотреть на планету. Пока двери закрывались, я увидел, как Хазджар отдает мне салют по-вулкански.
Я зашел в ПВПП, «Проект восстановления планеты павов» — особую ВР на станции Билла, которая была отведена под советы Бобов, — и огляделся: пятеро Бобов смотрели видеозаписи или управляли беспилотниками на поверхности планеты. Ферб стоял у стены и наблюдал за действиями остальных.
— Привет, Ферб, — сказал я, подходя к нему. — Как оно?
— Потихоньку, Жак. Нам удалось произвести по несколько особей всех видов, образцы которых у нас были. Поначалу генетическое разнообразие будет не очень велико, но рано или поздно мы восстановим около семидесяти пяти процентов экосистемы планеты.
Я кивнул и посмотрел на экраны.
— А второй проект?
Ферб указал на белую доску, на которой был написан список.
— Мы нашли пару отличных малых планет в соседних системах. Двигатели Билла легко с ними справятся.
— То есть, в конце концов, мы вернем павам не только их родную систему, но и запас металлов, — сказал я, удовлетворенно кивая.
— Возможно, только через несколько десятилетий, но да. И это будет хорошо.
Мы немного понаблюдали за работой Бобов, наслаждаясь моментом. По крайней мере, теперь нас не будет мучить совесть за павов.
День отъезда. Два маленьких, но таких важных слова. Сегодня человечество официально покинет список вымирающих видов. Сегодня мы на несколько тысяч лет оставим в покое Землю, в данный момент очень похожую на снежок. Надеюсь, планета восстановится. Если это произойдет, то собранный нами генетический материал позволит восстановить хотя бы часть ее экосистемы.
Уничтожение Других сделало систему Гаммы Павлина привлекательным объектом для колонизации. Несколько кораблей-колоний уже везли туда людей с Земли.
А сейчас мы загрузили в «Беллерофонт» достаточно стазис-капсул, чтобы разместить в нем остальную часть человечества. Сегодня оставшиеся земляне поселятся в наших уютных грузовых отсеках и отправятся к 82 Эридана. Мэк со своей командой уже построят для них космические фермы и колонии на поверхности планеты. Часть людей неизбежно будет этим недовольна. Ну, значит, этой части людей придется обломаться.
Обломки, оставшиеся после Битвы за Землю — по крайней мере, те, которые не упали на планету в виде метеоритных дождей, собрались в точке L5 между Землей и Луной. Автофабрики по-прежнему с максимальной скоростью строили новые корабли для погибших Бобов. Теперь мы по-настоящему поняли, насколько полезен центр Билла: всего лишь несколько сохранений оказалось повреждено, и этих Бобов мы восстановили из копий, сделанных несколькими минутами ранее.
Большинство Бобов придерживались того мнения, что загрузка из сохраненной копии не равна личному бессмертию, но большинство также считали, что данный вариант лучше всех остальных. Лично я решил, что отложу этот философский вопрос до тех пор, пока он не станет актуален.
Я посмотрел на Нила.
— К старту готов, Номер Первый?
— Да пошел ты. И кстати, капитан Пикар из тебя отвратительный.
— Да, но мы по-прежнему управляем этим корытом. Неплохо для ряски из пруда, верно?
Нил ухмыльнулся.
— Могло быть и хуже.
Распевая во все горло «Матросскую Песню Бухгалтеров», мы взяли курс на 82 Эридана.
Круг замкнулся.
Прямо подо мной, где-то в двухстах метрах, раньше стоял город Лас-Вегас. Город Низкой Зарплаты. Город Грехов. Место, где закончилась моя первая жизнь.
Я медленно повернулся, чтобы осмотреть ландшафт — точнее, ледник. Земля полностью превратилась в снежок; выпавший снег уже не таял, и ледники медленно приближались к экватору.
День был ясный, и солнечные лучи отражались ото льда, заливая весь мир светом. Будь я все еще биологическим существом, у меня бы уже началась снежная слепота.
Я договорился с местным Бобом, клоном десятого поколения по имени Харви, что он распечатает для меня андроида по последним схемам Говарда. Я мог бы побывать на Земле удаленно из Дельты Эридана — или, если уж на то пошло, из любой точки, где есть БобНет. Но мне хотелось действительно совершить паломничество на Землю, побывать там не только мысленно, но и физически. Сейчас мой «Парадиз-1 Б» находился на геосинхронной орбите в тридцати пяти тысячах километров надо мной.
Я подставил лицо ветру и закрыл глаза. Ветер трепал мне волосы и еле слышно свистел в ушах. Дисплей, видимый даже при закрытых веках, показал мне, что сейчас довольно тепло — минус тридцать по Цельсию; текущее поколение андроидов вполне могло работать и при таких температурах. Однако Земле точно крышка — по крайней мере, на несколько тысяч лет. На советах Бобы спорили о том, нужно ли поставить в космосе зеркала, чтобы подогреть планету, или оставить все как есть.
В последние несколько десятилетий Бобы работали над тем, чтобы как можно больше живых существ было представлено в банках генетических данных, причем теперь мы даже не собирали образцы, а просто делали скан на субатомном уровне. Билл, словно заправский безумный ученый, не вылезал из своей лаборатории на Эпсилоне Эридана. Репликаторов из «Звездного пути» у нас еще не было, но, черт побери, мы уже значительно приблизились к их созданию. Билл предполагал, что через несколько лет он сможет воссоздавать растения и животных на основе одних лишь сканов.
Я снова бросил взгляд на Лас-Вегас и вспомнил последний день своей человеческой жизни. Я прокрутил в памяти разговор с матерью и Андреа — и снова пожалел о том, что не успел еще раз пообщаться с отцом и Алейной. В тот же день я в последний раз пообедал с сотрудниками моей компании — и теперь я понимал, что в то время они были моими лучшими друзьями на планете.
Их жизни не сохранились даже в примечаниях к историческим хроникам. Они исчезли и были забыты — так же как и любой обычный человек, живший в Средние века. Они утонули в реке времени, и воспоминания о них сохранились только у меня. Я вздохнул. Иногда мне казалось, что жизнь — не более чем накопленный эмоциональный груз, состоящий из воспоминаний, сожалений и упущенных возможностей.
Посмотрев наверх, я заметил силуэт приближающегося транспорта. Странно, я же не вызывал свой беспилотник. Корабль приземлился на льду в пятнадцати метрах от меня, и после паузы двери грузового отсека распахнулись. Из корабля вышли два андроида. Я запросил их метаданные…
— Билл! Уилл! — Ухмыляясь, я поспешил к ним.
— Привет, Боб. Когда Харви сообщил нам о твоих планах, мы попросили его сделать еще пару андроидов.
— Вы в системе?
Билл покачал головой.
— Нет, паломничество устроил только ты. Лично я не против заниматься этим из Рагнарека.
Я кивнул, а затем посмотрел на Уилла.
— Я лечу к 82 Эридана. Время не замедляю, чтобы следить за новостями. — Уилл улыбнулся. — Рожденный все контролировать…
Я рассмеялся.
— Как дела в 82 Эридана?
— Все супер, — ответил Уилл. — Атмосферное давление на Вальгалле уже практически в норме. Когда прилетит «Беллерофонт», в распоряжении его пассажиров будут три планеты, пригодные для жизни. Но, конечно, люди, которые уже там, будут жаловаться на тех, кого к ним ветром принесло. — Уилл повернулся и посмотрел на ледяные поля. — Человечество уже неплохо распространилось. Похоже, оно все-таки не погибнет от собственной тупости.
— И что ты теперь будешь делать, Боб? — спросил Билл после небольшой паузы.
Я посмотрел на своих друзей, а затем на небо.
— Наверное, уеду куда-нибудь. Новые Бобы правы: мы —
— Ты будешь на связи? — спросил Билл.
— Конечно, — улыбнулся я. — Буду останавливаться по дороге и строить станции, чтобы оставаться в БобНете. Возможно, когда-нибудь наша сеть протянется через всю галактику.
— А мы, скорее всего, это увидим, — сказал Уилл. — Как ты и сказал, в нашем распоряжении целая вечность.
Кивнув, я повернулся к грузовому беспилотнику.
— Парни, может, отвезете моего андроида на склад? Пожалуй, отправлюсь в путь налегке.
Билл кивнул.
— Не вопрос.
Мы вернулись к беспилотнику и забрались внутрь. Я повернулся к двум своим самым старым друзьям, пожал им руки и отключился. А в тридцати пяти тысячах километров от них я включил двигатель корабля и отправился к звездам.
© М. Головкин, перевод на русский язык, 2023
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023
Настоящая цель путешествия не в том, чтобы найти новые страны, а в том, чтобы обрести новый взгляд на мир.
Жак. Ноябрь 2331 г. Новый Пав
Планета висела подо мной – сине-зеленая, с поблескивающими огоньками зарождающихся городов. Мы назвали ее «Новый Пав». Павы дали своей новой родине более изысканное имя, но человеку оно показалось бы просто длинным шипением, прерывающимся плевками.
Павы поселились здесь лет семьдесят назад, и с тех пор их численность резко возросла, а их города появились на нескольких континентах. Похоже, что вымирание виду не грозит.
Будут ли павы и дальше общаться с нами – это уже другой вопрос.
Грузовой беспилотник, в котором находился мой «мэнни», сообщил о том, что опустился на поверхность планеты. Вздохнув, я приготовился покинуть ВР и отправиться на встречу с представителем павов. На этой встрече я, скорее всего, буду чувствовать себя некомфортно.
По каналу УППСа я подключился к «мэнни» – дистанционно управляемому андроиду – и перенес в него вид от первого лица. Пока внутренние системы готовились к работе, я потратил миллисекунду на то, чтобы оглядеть уже знакомый трюм, а затем отделился от опорной рамы. Двери грузового отсека открылись, и я увидел, что меня, как обычно, встречает вооруженный эскорт павов – толпа двухметровых сурикатов, только несимпатичных. Винтовки взяты на изготовку, и, скорее всего, сняты с предохранителей. Я не заезжал к ним уже лет двадцать – в основном потому, что прошлый визит, скажем так, прошел в напряженной атмосфере.
Просто чтобы проверить их реакцию, я улыбнулся, тщательно стараясь не показывать зубы, и поднял руку в вулканском приветствии. Командир отряда оскалился – у павов это совсем не дружелюбный жест – и в ответ показал чуть меньше пальцев, чем я.
Очевидно, он изучил культуру людей.
Я подошел к встречающим и наградил их павским эквивалентом улыбки.
– Привет, парни. Как оно?
Можно было и не стараться. В ответ командир отряда басовито зарычал и показал оружием на ближайшую палатку. Да, они поставили палатку. Похоже, что мой ранг даже не давал мне права на встречу в доме. Возможно, это добрый знак… а, нет, придумать объяснение не получилось.
Зайдя в палатку, я увидел сидящего за столом пава. Он стал вторым администратором планеты после Хазджар и выглядел не более дружелюбно, чем его непосредственный предшественник. Мне не хватало Хазджар. Она, по крайней мере, понимала, в какой ситуации оказались павы. После ее смерти ту часть истории, в которой Другие сделали родную планету павов непригодной для жизни, стали… э-э-э… отодвигать на второй план. Сейчас большинство павов считало, что мы сами это сделали, а затем обманули их. Зачем нам это понадобилось, никто объяснить не мог.
– Меня зовут Да Аззма Хизз, – сказал пав и жестом предложил мне сесть напротив него. – Я представляю всех павов. – Ты представляешь людей?
– Я Жак Йоханссон. В ходе заключения данной сделки я представляю всех людей.
Это была своего рода формальная процедура павов: каждый называл себя и объявлял о своих целях. Помимо всего прочего, это позволяло слегка снять напряжение, поскольку мы действовали по знакомому шаблону.
Аззма подтолкнул в мою сторону какие-то бумаги.
– В соответствии с графиком мы собрали элементы – оговоренное количество тонн. Этот груз представляет собой плату за две принадлежащие людям автофабрики, находящиеся в нашей системе. Ты согласен?
Я просмотрел бумаги: они, похоже, были в порядке. Мы предложили просто отдать автофабрики павам, но они отказались – возможно, из-за отвращения к благотворительности, а может, потому, что не хотели быть у нас в долгу – даже с точки зрения морали. Я подозревал, что истине соответствует второй вариант.
– Я согласен. «Беллерофонт» прибудет сюда в течение года. Он заберет слитки и доставит автофабрики с орбиты.
Мы посмотрели друг на друга. Никакого обмена любезностями сегодня не будет. После паузы Аззма заговорил снова:
– Должен признать, что данное соглашение противоречит господствующей теории заговора, связанной с Бобами. Для вас было бы логичнее сделать так, чтобы мы пребывали в невежестве и не могли покинуть планету.
– Надеюсь, это поможет уменьшить напряженность в отношениях между нашими народами, – сказал я.
– Отчасти – да. – Аззма изобразил местный эквивалент холодной улыбки. – Я прочел дневники Хазджар,
Вздохнув, я на секунду опустил взгляд и посмотрел на свои руки.
– Аззма, с помощью автофабрик вы сможете строить космические корабли. В соответствии с условиями контракта мы также дали вам программы, которые позволят вам это сделать. – Просто… – Я посмотрел на него… – Вы попадете в район галактики, где уже много людей, а будет еще больше. Слишком высокий уровень неконтролируемой неприязни контрпродуктивен, понимаешь?
Он посмотрел мне в глаза.
– Я понимаю, Джок. Вы превосходите нас и в численности, и в огневой мощи. Мы не… – Аззма на секунду поднял глаза к потолку и улыбнулся, – …клингоны, да? Так говорят люди? Мы понимаем, что такое благоразумие.
Я улыбнулся в ответ, и в этот миг один из солдат буркнул:
– И что такое терпение.
Аззма бросил на него свирепый взгляд.
– Мы много сделали для восстановления родной планеты павов, – сказал я, пытаясь вернуть разговор в нормальное русло. – На трети планеты уже активно развивается живая природа. Вы точно не хотите…
Аззма покачал головой.
– Мы не спешим, Джок. Когда-нибудь мы посетим дом наших предков. Я не сомневаюсь в талантах Бобов, но родина всех живых павов – здесь, а Старый Пав – памятник тому, что уже не существует.
– Понимаю. – Кивнув, я встал. – Мы прибережем эту планету для вас, на тот случай, если вы когда-нибудь решите на ней поселиться. – Я повернулся к своему эскорту. – Ну что, парни, двинули?
Командир отряда показал мне зубы – снова – и шагнул в сторону, давая мне дорогу. Я обернулся, и мы с Аззмой покачали головами, как это принято у павов. Я снова вспомнил, как я скучаю по Хазджар и ее версии вулканского приветствия.
Эфемеры. Так сложно не думать об этом.
Грузовой беспилотник с глухим звуком пристыковался к станции связи. Поскольку «мэнни» все чаще использовались на планете, мы теперь оснащали станции чем-то вроде жилых отсеков и стыковочными модулями. Я вышел из трюма беспилотника и подошел к капсуле моего «мэнни». Капсулы пришли на смену старым и громоздким стойкам для хранения андроидов. Крышка капсулы опустилась на меня, и к «мэнни» прикрепились кабели и питающие трубки. Я отключился и перешел в свою личную ВР.
Моя новейшая среда ВР – домик в горах – уже мне надоела. Похоже, ни одна тема не могла заинтересовать меня надолго, и я не мог найти в себе силы, чтобы создать что-то крутое. Вздохнув, я включил стандартную тему ВР – библиотеку.
Вдруг, подчиняясь мимолетному порыву, я отправил сообщение Фербу. Он немедленно ответил, и я зашел в административный центр «Проекта восстановления планеты павов». Центр находился в системе ВР, которую Билл создал для собраний Бобов, и именно отсюда мы уже почти сто лет управляли процессом восстановления родины павов.
Я окинул взглядом пустую комнату, и меня наполнило чувство ностальгии. Мы столько лет потратили, обдумывая проблему «перезапуска» экологии павов, когда в нашем распоряжении были лишь несколько образцов растений и животных, собранных в спешке, когда к планете приближалась армада Других. По иронии судьбы, именно теперь, когда нам наконец-то удалось добиться значительных успехов, павы не проявили никакого интереса к нашей работе.
Мои размышления прервало появление Ферба.
– Привет, дружище, – сказал он. – Давно не виделись.
– Угу. Я, э-э-э… – Я обвел рукой комнату. – Призраки прошлого. У меня такое чувство, что мы бросили павов на произвол судьбы.
– Ой, Жак, давай без драм. Тут практически все автоматизировано. На то, чтобы следить за работой машин, уходит часа два в месяц, не больше.
– Об этом я и говорю. Ферб, а где сейчас Финеас?
Он сурово взглянул на меня.
– Почему ты об этом вспомнил?
– Потому что именно из-за этого центр управления пуст. Финеас на связи?
– В прямой эфир он не выходил. – Ферб опустил взгляд. – Строить космические станции связи ему лень, а из зоны действия УППСов он уже давно вышел. Но где-то раз в месяц я получаю от него радиосообщения с мощным эффектом Доплера.
– Он направляется к Большому Магелланову Облаку, так что вернется не скоро.
– Что ты пытаешься этим сказать, Жак?
– Ты, я, Финеас, Клод… Всем нам не дают покоя воспоминания о том, что произошло. Призраки. Миллиарды павов…
– Мы сделали все, что могли!
– Знаю, знаю, – вздохнул я. – Но эмоциональный груз никуда не делся, особенно если учесть, что павы не очень-то оценили наши усилия. Каждый из нас, кто участвовал в этом деле, занялся другими делами, стараясь выбрать проекты, которые как можно меньше связаны с павами. А Финеас… – Я фыркнул. – Возможно, он с этим перестарался.
Ферб кивнул, и на миг на его лице появилась еле заметная улыбка.
Наклонив голову набок, я внимательно вгляделся в него.
– А ты чем занимаешься в последнее время?
– Ролевыми играми. Точнее, я больше времени трачу на создание кампаний, чем на игру. – Вот теперь Ферб действительно улыбнулся. – «Геймеры»… ну, ты понимаешь, Гэндальф и его группа – устраивают ролевки по «Подземельям и драконам» в виртуальном пространстве. Но у них есть одна проблема – все хотят играть, а игровым мастером быть никто не хочет, поэтому они рады, что им кто-то помогает. А я…
– Что?
– Если честно, то порой мне становится не по себе, когда я с ними. Нет, они неопасны, просто они совсем чужие – чужаки, каждый из которых похож на меня, понимаешь? И среди них есть настоящие козлы.
– Ага. Репликативный дрейф. «Бывает», – как сказал бы Билл. Так почему ты с ними сотрудничаешь?
Ферб пожал плечами.
– Это способ себя занять.
– У тебя нет дел получше?
– Спасибо за поддержку,
Его слова разожгли во мне интерес.
– Ладно.
– Я строю корабль и набиваю его ретрансляционными станциями для УППСов – самыми базовыми версиями, чтобы размеры были поменьше. Когда подготовлюсь, то полечу прямо на «север» галактики и по пути буду сбрасывать эти ретрансляторы. Хочу подняться хотя бы на тысячу световых лет над галактической плоскостью и увидеть, что находится на другой стороне галактики.
– Ты же можешь просто вставить ИМИ в корабль, отдать ему приказ и остаться дома.
– Да, наверное. Но это совсем не то. А может, ты прав насчет Финеаса – и насчет всех нас. Может, мы в самом деле пытаемся сбежать. – Ферб посмотрел на меня. В его взгляде было что-то похожее на мольбу, он словно хотел попросить прощения. – Ну, Жак, мне пора. Когда-нибудь еще поговорим.
Почему-то я не был в этом уверен. И вот я снова оказался в центре «Проекта восстановления планеты павов» один. Наедине со своими призраками.
Боб. Январь 2296 г. Над Эдемом
Космос большой.
Я знаю, это звучит банально, и в любом случае об этом уже сказал Дуглас Адамс, но если ты ищешь один космический корабль на межзвездных просторах, то космос во все горло кричит о том, как он огромен.
Бендер пропал более ста лет назад. Несмотря на то, что Билл отправил чертежи устройства для сверхсветовой связи во все системы, до которых мог добраться Бендер, несмотря на то, что на поиски Бендера по его предполагаемому маршруту отправился сначала Виктор, а затем его «братья» Марвин и Люк, от Бендера не было ни слуху ни духу. Кроме того, мы не нашли болтов и кусков обшивки, ведь он же, на самом деле, разумный корабль и все такое.
Пожалуй, это требует объяснений. Бендер – компьютер, который считает себя Робертом Йоханссоном, инженером и ботаном, который умер в начале XXI века. В этом он ничем не отличается от всех остальных Бобов, включая меня. Я был первым репликантом – меня запустили с Земли в 2133 году. Остальные Бобы – мои потомки, потому что мы, зонды фон Неймана, занимаемся именно тем, что делаем копии самих себя. Теперь Бобов уже больше тысячи, и мы распространились в радиусе почти в сто световых лет вокруг Солнечной системы.
Бендер принадлежал ко второй партии клонов, которую я создал в системе Дельты Эридана. Он отправился в направлении Гаммы Зайца А, и с тех пор мы о нем не слышали. За прошедшие годы многие Бобы погибли в боях, и у некоторых не осталось сохранений, но именно Бендер исчез без следа – и без какой-либо причины.
Я знал, куда Бендер отправился изначально, но это знали также Виктор, Марвин и Люк – и они ничего не нашли. Точнее, они не обнаружили признаков того, что он вообще добрался до Гаммы Зайца А – никаких автофабрик, никакой добычи минералов, ни одного ретранслятора, ни одного следа, ведущего в систему или из нее.
Я только что вернулся в систему Дельты Эридана после долгого паломничества к Земле. Для меня это путешествие было связано с большим эмоциональным напряжением – выйдя из нового ледникового периода, Земля, вероятно, радикальным образом изменится, так что, в каком-то смысле, я в последний раз увидел свою родную планету в привычном виде. По иронии судьбы человечество решило проблему глобального потепления, устроив ядерную зиму – и в процессе уничтожив 99,9 % людей, но кто считает? Тупые людишки.
После моего отъезда система Дельты Эридана практически не изменилась. Системы обеспечения автофабрик продолжали добывать сырье на астероидах и перевозить туда, где его превратят в слитки и будут хранить, пока оно не понадобится. Не получая других приказов, автофабрики медленно производили новые автофабрики, а также запасные части для моих механических слуг.
Удовлетворившись состоянием системы, я включил виртуальную реальность и уселся в мягкое кресло, стоящее посреди библиотеки. Вид высоких книжных шкафов, набитых книгами, всегда меня успокаивал. Шпилька немедленно запрыгнула мне на колени, радостно урча, а Дживс принес мне свежесваренный кофе.
Среда виртуальной реальности стала неотъемлемой частью моего существования. Без нее я просто бесплотный разум, а в ВР у меня есть тело, питомцы и родной дом. Кроме того, до появления личной ВР четверо из пяти репликантов сошли с ума, и я почти уверен, что одно связано с другим.
– Прости, подружка, но прямо сейчас мне нужно сконцентрироваться, – сказал я кошке и повернулся к Гуппи, который, как обычно, стоял по стойке «смирно». – Приостанови программу Шпильки и открой карту звездных окрестностей. В центре – мы, радиус – сорок световых лет.
Огромные рыбьи глаза мигнули.
[Принято.]
Шпилька превратилась в облако пикселей и исчезла. Затем передо мной появилась сфера, наполненная многочисленными огоньками – и каждый из них был снабжен меткой с полезной информацией. Все звездные системы в радиусе сорока световых лет от Дельты Эридана, сгруппированные по типу звезды.
Пальцем я провел линию от Дельты Эридана к Гамме Зайца А – по предполагаемому маршруту Бендера. В 2165 году он вылетел в этом направлении, но так и не добрался до места назначения. Варианты: нападение, несчастный случай или сознательное решение.
В первых двух сценариях могло что-то остаться – обломки, след нападавших, радиоактивность, хоть что-нибудь. Третий вариант проявился бы в виде изменившегося следа от межзвездного двигателя. Но для того чтобы обнаружить один из этих альтернативных вариантов, мне придется ползти со скоростью, равной 5 % от световой, и на сканирование предполагаемого маршрута Бендера понадобится 320 лет. Разумеется, если я что-то найду, то преодолевать весь путь не придется, но в любом случае я буду очень долго пялиться на огромную кучу пустоты.
Мы – компьютеры, и поэтому бессмертны. Но у нас очень высокая тактовая частота, и поэтому несколько сотен лет мне покажутся вечностью.
Так, вернемся к третьему варианту – сознательное решение. Допустим, что Бендер что-то заметил и отправился на разведку. Если это так, тогда это увидел и тот, кто шел по его следу. Люк и все остальные ничего не обнаружили, но они, скорее всего, тщательно изучали то, что находится у них на пути, а не смотрели по сторонам. Бендер же действовал в те времена, когда у нас не было УППСов, и наверняка искал средство борьбы со скукой.
В течение нескольких миллисекунд я стучал по подбородку, анализируя варианты, а затем снова повернулся к Гуппи.
– Пожалуй, эту проблему нужно решать всеми способами одновременно. Прикажи автофабрикам построить около сотни разведчиков – таких, которые мы использовали в битве у 82-го Эридана. Убедись в том, что мощности их двигателей достаточно для межзвездных перелетов.
[Принято.]
Когда беспилотники будут готовы, я отправлю их по предполагаемому маршруту Бендера со скоростью в двадцать раз ниже световой и прикажу им искать все необычное. А я тем временем тоже не буду сидеть сложа руки. Еще раз полюбовавшись Эдемом, который вращался подо мной, я направился к Гамме Зайца А с ускорением 5 g.
Путешествие между звездными системами не наполнено приключениями – и слава богу. Сложно представить себе некое
Я думал о том, не стоит ли ограничить свою скорость до 0,75 от световой, чтобы не терять связь со Вселенной Боба. УППС позволял мгновенно обмениваться сообщениями по БобНету, но если мое замедление времени станет слишком большим (или слишком маленьким – мы по-прежнему спорили, как нам следует называть этот параметр), то я не смогу общаться в режиме реального времени, даже если повышу свою частоту. Но мне не терпелось проверить свою теорию, и к тому же в последнее время Бобы стали слишком странными, совсем не похожими на Изначального Боба, и начали разбиваться на группы. Ну, если, пока я буду недоступен, они изобретут сингулярность или что-то вроде, то, надеюсь, Билл оставит записку с инструкциями.
Чтобы убить время, я просматривал архивные записи, сделанные в деревне дельтанцев – примитивной расы гуманоидов, напоминавших гибрид свиньи и летучей мыши. Я в каком-то смысле усыновил дельтанцев и на несколько лет стал их великим небесным божеством, после чего присоединился к их племени в виде андроида. 63 года прошло с тех пор, как я похоронил Архимеда и ушел из Камелота. Я отчаянно скучал по друзьям, по ощущению семьи, которое возникало, когда я жил среди дельтанцев. Билл неоднократно упрекал меня за это, говорил, что я сильно рискую, перенося свои чувства на горстку каких-то примитивных существ. Ну да, я вот такой, и ничего с этим не поделаешь.
Оказалось, что интересные события начались еще до того, как я утратил контакт с Бобами. Через два месяца объективного времени после начала полета что-то заставило сработать один из мониторинговых скриптов, которые я заготовил.
Мы играли в бейсбол в виртуальной реальности, когда к нам без предупреждения зашел Гуппи. Все Бобы, находившиеся на поле, замерли: появление Гуппи может быть связано с чем угодно, но только не с чем-то интересным. Метаданные указывали на то, что этот Гуппи – мой, поэтому я положил биту на землю и вопросительно посмотрел на него. Как обычно, он полностью проигнорировал мои действия, ведь выражение лица для Гуппи ничего не значило – так же, как сарказм, метафоры, ирония, жесты и социальные нормы. Гуппи смотрел прямо на меня и ждал, когда я что-нибудь скажу.
– Ну?
Очевидно, этого было достаточно.
[Астрономический мониторинг обнаружил аномалию. Вы просили немедленно сообщить об этом.]
Но «аномалией» для Гуппи могло быть все что угодно. Гуппи Марио однажды назвал «аномалией» мертвую экосистему целой планеты.
Люк и Марвин подлетели ко мне и застыли в воздухе. Они знали, что я иду по следу Бендера, и решили, что мне удалось найти что-то новое.
Я быстро взглянул на них, затем сказал Гуппи:
– Давай подробности.
[У системы Эты Зайца необычные характеристики в инфракрасном диапазоне. Кроме того, наблюдается периодическое уменьшение яркости звездного света.]
Люк и Марвин переглянулись, а затем Люк сказал:
– Такие же характеристики, как у роя Дайсона? Думаешь, там какая-то мегаструктура? Бендер наверняка отправился бы ее исследовать.
Почти все, кто был на поле, уже начали подходить к нам. С бейсболом на сегодня было покончено – и Билл, похоже, придерживался того же мнения.
– Так, парни, на этом все. Засчитаю вам минимальную недельную норму – пять иннингов. А теперь идем в паб!
Игроки радостно завопили и начали исчезать из ВР бейсбольного поля.
Отпустив Гуппи, я перешел в ВР паба с Люком и Мартином и жестом приказал местному Дживсу принести мой обычный заказ.
– Так, выкладывай, – сказал Люк, пристально глядя на меня.
– Хм… Парни, вы знаете, что я иду по исходному маршруту Бендера и ищу все необычное. Моя теория состоит в том, что Бендер что-то заметил и изменил курс, а мы просто не нашли незаметное отклонение следа.
– Да, да. Переходи к сути дела.
Я улыбнулся Люку, словно говоря, что я намерен тянуть столько, сколько возможно.
– Я понятия не имею, что именно искал Бендер и что он мог увидеть, поэтому я, в общем, ищу все, что могу себе представить. Память Гуппи пришлось увеличить в два раза, иначе он не справлялся с работой.
– И ты нашел излучение мегаструктуры?
– Я нашел то, что можно интерпретировать подобным образом. Но вот вопрос: должен ли я изменить курс? Если окажется, что это ложная тревога, то мне фактически придется начать все сначала, стартуя от Дельты Эридана. И время, которое понадобится на разворот – не главная наша проблема: гоняя туда-сюда, мы так наследим в межзвездном пространстве, что никогда ничего не узнаем.
– Боб, по-моему, ты должен это сделать, – сказал Марвин. – Если нужно, я прикажу ИМИ в системе Дельты Эридана построить новый корабль и матрицу, а затем клонирую себя в нее. Так будет быстрее, чем если ты сделаешь круг или если туда отправится один из нас.
– Логично. Так, секунду…
Я вернулся в свою личную ВР. Гуппи стоял по стойке «вольно». Уже в миллионный раз я подумал о том, чтобы чем-то заменить облик адмирала Акбара. И в миллионный раз мое примитивное чувство юмора уперлось.
– Гуппи, бери курс на аномалию. Когда повернешь корабль, сообщи мне время, которое мы проведем в пути. У задачи низкий приоритет, на совет Бобов с этим не вламывайся.
[Принято.]
Я вернулся к Марвину и Люку и увидел, что Люк пробует мое пиво.
– Эй, парни! Личные границы!
– А что? Боишься микробов от меня нахвататься? – ухмыльнулся Люк. – Неплохое красное пивко. Я даже удивился; мы ведь обычно пили темное.
– Во всем виноват Говард. На Вулкане появилась процветающая пивоваренная промышленность, и он постоянно загружает матрицы новых рецептов в свою ВР. Он угостил меня этой штукой, когда я зашел к нему в прошлый раз.
– Он готовит межзвездные торговые маршруты, – кивнул Марвин.
Я нахмурился.
– Но ведь время полета составляет несколько лет! Нельзя же…
– Оказалось, что можно, о, великий Всеотец. Стазис-капсулы отлично подходят для хранения пива.
Я свирепо взглянул на Марвина – и за то, что он меня поправил, и за издевку.
– Мне казалось, что он отказался от своей доли в винокурне «Эннискорти».
– Так и есть. Он все отдал Изначальной Бриджит и Стефану. А после смерти Бриджит винокурню унаследовали ее дети. Но «Эннискорти» специализировалась на крепких напитках. Помнишь Великий скандал с президентом Ромула?
Мы расхохотались. Кренстон получил по заслугам, но не нашел ни одного доказательства того, что все подстроил Говард.
– Говард и Бриджит купили несколько мини-пивоварен на Вулкане, – продолжил Марвин, – и, похоже, они с рождения обладали талантами во всем, что касается создания и продвижения дьявольского напитка. А может, просто деловой хваткой. Теперь их заводы входят в тройку крупнейших пивоварен в системе‐40 Эридана.
– Хм… – Я задумчиво постучал пальцем по подбородку. Похоже, что этот нервный тик я изобрел сам. Изначальный Боб никогда так не делал, и все мои клоны – тоже. –
Медленно потягивая пиво, я оглядел паб. Похоже, что в последнее время одежда стала более разнообразной, и Бобы словно разделились на группы в соответствии со своим чувством стиля. Я был готов поклясться, что часть костюмов подошла бы для косплея. Нет, ни одного клингона или Чубакки я не заметил, но несколько Бобов были одеты так, словно они – персонажи «Звездного пути: Следующего поколения» или джедаи. Один Боб даже облачился в костюм с галстуком. Господи! Кто
Я нахмурился и кивком головы указал Марвину на Боба в костюме. Марвин озадаченно улыбнулся и пожал плечами.
– Боб, меня не спрашивай. Репликативный дрейф, похоже, ускоряется. Думаю, уже можно насчитать пятнадцать-двадцать поколений Бобов, и дело не только в качествах Изначального Боба, которые были усилены или подавлены. Различия накапливаются, и некоторые клоны движутся в совершенно новых направлениях.
– Угу. А костюмы почти как у косплейщиков?
Удивленное выражение, похоже, застыло на лице Марвина.
– Некоторые из них, скорее всего, просто веселятся. Или иронизируют. Но остальные… в общем, я не уверен, одежда ли влияет на поведение или наоборот. Парни из «Следующего поколения» говорят о том, чтобы сформировать организацию, похожую на «Звездный флот», которая будет «мониторить» – именно это слово они используют – эффект, который Вселенная Боба оказывает на «биологических».
– О господи. И как они собираются это делать? Принимать законы? Создавать полицию?
– Боб, мне кажется, что это просто разговоры. Никто не продвигает мысль о том, что нашу организацию нужно менять – по крайней мере на данный момент.
– Это как-то связано с Тором и его сторонниками?
– На самом деле, нет. После войны с Другими Тор и его группа заявили о своих предпочтениях, но не пытались навязать свою волю всем остальным. А вот эти… – Марвин еле заметным жестом указал на Бобов «Следующего поколения», – кажутся более
Я покачал головой; мне не хотелось тратить душевные силы на обсуждение данной темы. Я поднял руку, и Дживс принес мне еще одно пиво.
Я вернулся в свою ВР, ощущая приятное головокружение от выпитого пива, однако мне не давало покоя не такое уж приятное предчувствие. Хмель я отключил, но избавиться от предчувствия не смог. Билл был прав – я действительно слишком редко посещаю совет Бобов, но открытия, сделанные сегодня, не заставят меня бывать на наших собраниях чаще.
Недавно я пристроил к своей библиотеке открытый дворик и даже расставил там мебель. На дворе постоянно стоял конец лета – начало осени: солнце приятно грело и дул прохладный ветерок. На озере перекрикивались гагары, соревнуясь с гусями и другими птицами. Довольно вздохнув, я уселся в шезлонг, а затем создал Гуппи.
– Пожалуйста, запусти Шпильку и Дживса, а затем расскажи о том, как идет изменение курса.
Рядом со мной появился Дживс; в руках он держал кофейник и тарелку с маленькими сэндвичами (корки на ломтиках хлеба были обрезаны). Шпилька оказалась у меня на коленях – ровно в том месте, где она была, когда я приостановил ее программу. Я почесал ее за ухом, и она заурчала.
Я взял сэндвич и чашку с кофе. Можно приступать к работе.
– Докладывай.
[Мы движемся к Эте Зайца. В пути мы проведем около 35 лет; в это значение включено время, которое нужно, чтобы изменить курс.]
– Ого, вот это поездочка. Будем ли мы в зоне действия УППСов, когда окажемся там?
[Ответ отрицательный. Нам придется построить и ввести в действие межзвездный ретранслятор.]
Черт. Снова время терять. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Я не собирался делать крюк и лететь в какую-то богом забытую систему только для того, чтобы создать станцию связи и сохранить доступ к БобНету. С другой стороны, если в системе Эты Зайца нет нужного мне сырья, то я окажусь в довольно глупом положении.
– Так, Гуппи. Прикажи следующим за нами беспилотникам идти по кратчайшему маршруту туда, где мы изменили курс. Я хочу, чтобы они составили подробную карту и искали след, оставленный межзвездным двигателем.
[Принято. Им понадобится около 24 месяцев.]
– Понял. Дай знать, когда они прибудут на место и займутся картированием. А как только составят полный отчет, сразу пришли его мне.
Огромные рыбьи глаза Гуппи моргнули, и он исчез. Я откинулся на спинку кресла и положил руки под голову.
Первая проблема: связь. Я мог бы –
Вместо этого я мог бы поручить автофабрике в системе Дельты Эридана построить полноразмерную станцию-ретранслятор с двигателем ВСПЛЕСК и отправить ее в полет. Так будет быстрее, ведь этот процесс можно запустить немедленно. Но и в данном случае я в течение какого-то времени буду отрезан от остальных Бобов.
Чтобы решить данную проблему, я бы мог взять один из своих беспилотников, которые находятся в моем трюме, превратить его в станцию-ретранслятор УППС и выбросить где-нибудь по дороге, приказав сбросить скорость до нуля. Это не идеальный вариант – начать с того, что я не смогу ни ремонтировать, ни улучшить его. Кроме того, размеры беспилотника сильно ограничат пропускную способность. Ну и ладно, я же все равно не буду управлять советами Бобов из системы Эты Зайца. С этим можно жить. Можно оставить с ним несколько «бродяг», чтобы они починили его в случае чего.
В любом случае работать ему придется всего лишь пару лет – до тех пор, пока из системы Дельты Эридана не прибудет более крупная и мощная станция. И расходы – если говорить о технике – будут минимальными; запасных беспилотников и «бродяг» у меня хватает.
Так, одна проблема решена. Я внес необходимые задачи в список дел. Теперь займемся Бендером…
Дано: вполне вероятно, что Бендер свернул и направился к Эте Зайца. Но если это не так, то беспилотники, которые идут за мной, сообщат об этом задолго до того, как я прибуду туда. Я извещу Марвина и смогу снова повернуть и найти след. Пока что будем исходить из этого.
Дано: характеристики системы Эты Зайца заставляют предположить, что там когда-то обитала цивилизация, освоившая межзвездные перелеты. Цивилизация, которая строила или построила некую мегаструктуру. Эта мысль пробудила в памяти воспоминания о Других. Я содрогнулся, представив себе еще одну долгую космическую войну.
Дано: если предположить, что некая цивилизация, уже вышедшая в космос, построила какую-то мегаструктуру и что Бендер изменил свой курс, чтобы эту мегаструктуру изучить, то весьма вероятно, что в системе Эты Зайца с Бендером что-то случилось. В противном случае он бы построил космическую станцию, которая передавала бы его сигнал по радио. Кроме того, он уже давно получил бы схемы УППС и общался бы с нами в БобНете с помощью системы мгновенной доставки сообщений.
Вывод: настоятельно рекомендуется соблюдать осторожность.
Сухой канцелярит этого предложения заставил меня усмехнуться, однако мысль, тем не менее, была верной. Обычно мы не летели прямо к звезде, а подходили к системе по касательной, но сохраняли достаточно высокую скорость, чтобы за минимальное время совершить поворот в сторону системы. Возможно, в данном случае следует сначала выйти на орбиту в Облаке Оорта и выжать все возможное из разведчиков. Но без маскировки – она мешает работе суддара – нашей версии радара, работающего в подпространстве.
Я потер глаза большим и указательным пальцами – в ВР этот жест не имел никакого смысла, но мне просто нравилось так делать – и принялся составлять список ресурсов, которые находятся на борту моего корабля. Во время чего займусь производством техники. Вот это будет весело!
Боб. Сентябрь 2331 г. Окрестности Эты Зайца
Когда я остановился, до Эты Зайца оставалось еще более пятидесяти а. е.д. Границы Пояса Койпера и Облака Оорта были совершенно произвольные во всех системах, кроме Солнечной, но между двумя этими регионами существовали определенные отличия, которые были важны на практике. Например, с удалением от системы концентрация материи резко падала, и искать залежи металлов становилось все сложнее. Физика образования звездной системы, похоже, везде работала по вполне устойчивым шаблонам, и один из них состоял в том, что более тяжелые элементы находились ближе к центру системы, а лед и замороженные газы собирались на периферии. В зонах Койпера и Оорта не было практически ничего, кроме замороженных кусков сжиженных газов, которые были выброшены из системы, когда вспыхнуло солнце. Но они, словно капли дождя, обычно конденсировались вокруг
Сначала нужно отправить разведчиков на поиски материалов. Эта задача соответствует моему изначальному предназначению: зонд фон Неймана должен найти сырье, переработать его и сделать из него новые зонды. Я, разумеется, давно вышел за рамки первоначального плана, но подобная рутинная и почти бессмысленная работа все равно меня расслабляла.
Но меня нервировало то, что я вынужден тратить время. Казалось бы, я провел много лет в межзвездном пространстве, так что изменит еще пара месяцев? Но я уже прибыл на место и хотел поскорее приступить к поискам. И, по правде говоря, я мечтал узнать, действительно ли в системе есть мегаструктура. Сфера Дайсона, созданная Другими, была единственным объектом мегаинженерии, который мы видели, да и она была построена лишь частично. Вероятность того, что тут окажутся Другие, мала, но это определенно был бы худший из всех возможных сценариев.
Моя орбита находилось слишком далеко, и меня злило то, что установленный на моем корабле телескоп не позволяет рассмотреть систему. Мне страшно хотелось отправить в систему беспилотников-наблюдателей, но ведь Бендер, вероятно, полетел туда сразу, и, предположительно, ничего хорошего из этого не вышло. Поэтому я буду действовать медленно и осторожно – нравится мне это или нет.
Я развернул принтеры и подготовил настоящую орбитальную автофабрику: вне зависимости от того, что я найду в самой системе, мне все равно придется создать здесь станцию связи. Когда появилась свободная минутка, я заглянул в журнал сообщений; за несколько десятилетий, которые я провел в отрыве от остальных Бобов, он невероятно разбух. Но меня в основном интересовали отчеты беспилотников, которые летели вслед за мной, и я отфильтровал список так, чтобы видеть только их.
Беспилотники, стартовавшие от Дельты Эридана уже после меня, действительно обнаружили след Бендера: он свернул в сторону Эты Зайца всего лишь на долю светового месяца раньше, чем я. Этот факт придал мне уверенности и слегка повысил уровень моего самодовольства.
На то, чтобы собрать достаточно сырья и хотя бы начать действовать по плану, у меня ушло четыре месяца. Транспорты доставляли добытую руду на автофабрику, а она медленно извергала из себя готовые детали в соответствии с расписанием, которое я выдал Гуппи. «Бродяги» собирали из деталей беспилотники и медленно строили станцию-ретранслятор.
Через год после прибытия я наконец-то накопил достаточно «разведчиков», чтобы приступить собственно к поискам Бендера. За все это время я ни с кем не контактировал, только обменялся парой писем с Биллом. Во-первых, мне не хотелось, чтобы кто-то заглядывал мне через плечо и постоянно требовал новостей. Во-вторых, все, что я мог организовать с помощью маленькой, временной станции-ретранслятора – это аудио- и видеотрансляции. «ВремяБоба»? «ЛицеБоб»? Такие названия вряд ли приживутся.
Я приказал местным беспилотникам вести поиски по расширяющейся спирали и искать след Бендера, ведущий в систему. Кусок космоса, который предстояло изучить, не был таким уж большим, да и мои машины были оснащены устройствами, особенно если учесть, что они оснащены приборами обнаружения, радиус действия которых составлял четыре световых часа.
И однажды «разведчики» добились успеха! Бендер действительно добрался до системы и, похоже, вошел в нее. Я отметил на карте его вектор и отправил несколько беспилотников по его маршруту полета.
Шансы найти Бендера повышались, и во мне росло радостное возбуждение. Однако тревога тоже усиливалась: я вспоминал нашу историю взаимодействия с Другими – неприятные сюрпризы, уничтоженных Бобов… Сколько раз они взорвали Хэла – два раза, три?
Я не хотел, чтобы у виртуальных костров мои потомки рассказывали истории о гибели Боба‐1. Но если мне в самом деле суждено погибнуть, то другие Бобы должны знать, как это произошло. Поэтому я обнаружил, что откладываю все потенциально опасные операции на потом – на то время, когда межзвездный ретранслятор начнет работу.
Автофабрика в системе Дельты Эридана построила станцию чуть позже, чем я ожидал, и задержка чуть не свела меня с ума. Но в конце концов этот день настал; новая станция сообщила о своей готовности и подключилась к сети. Я законсервировал беспилотник, который наспех превратил в ретранслятор, и сделал то, что нужно было сделать уже давным-давно – отправил свою сохраненку в «Ультима туле», огромную базу данных, которую Билл создал в системе Эпсилона Эридана.
Свой блог я обновлять не стал. Напишу в него потом, когда узнаю что-нибудь сенсационное.
Пока автофабрика строила разные штуки, а беспилотники искали другие разные штуки, я занялся астрономией и уже нашел шесть планет, вторая из которых находилась в обитаемой зоне. Я также обнаружил зазор между второй и третьей планетами, и именно там находился источник инфракрасного излучения. В этом зазоре я ничего не увидел, и потоки излучения шли из-за солнца, поэтому я ставил на то, что тут какой-то рой – возможно, будущий Рой Дайсона, но сосредоточенный в эклиптике. Если это так, и если рой состоит из чего-то вроде цилиндров О’Нила, тогда понятно, почему я еще не вижу никаких подробностей.
Планета в зоне обитаемости – Планета‐2, похоже, не была населена. По крайней мере, она ничего не излучала. Тем не менее я время от времени получал какие-то сигналы из системы, похожие на чириканье – очень короткие всплески шума со случайными характеристиками, если не считать узкого диапазона передачи. Именно таких сигналов можно ожидать от тех, кто зашифровывает и сжимает свои сообщения. Значит, тут есть кто-то живой.
Возможно, пора вернуться в Мир Бобов. Будет полезно услышать чужое мнение по этому вопросу.
Услышав гудок клаксона, толпа, как обычно, выразила свою любовь к организатору с помощью неодобрительных криков. Стоявший на сцене Билл ухмыльнулся в ответ.
– Да, да. Сегодня мы услышим новости от Боба‐1… – Билл был вынужден сделать паузу и подождать, пока стихнут вопли и радостные возгласы, – …и они связаны с Бендером и ситуацией в системе Эты Зайца.
За этими словами наступила тишина, которая была гораздо громче, чем недавний шум. Для Бобов исчезновение Бендера превратилось во что-то вроде легенды о Летучем голландце.
Собравшиеся повернулись ко мне. Я помахал им рукой и улыбнулся, но я был сбит с толку. Бобы всегда были дерзкими и непочтительными, и на совете я не раз выслушивал оскорбления в свой адрес. Но на этот раз в зале царила недружелюбная атмосфера. Бобы явно были чем-то недовольны.
Сохраняя невозмутимое выражение лица, я вышел на сцену и посмотрел на зрителей. Недовольны они или нет, но слушали они меня внимательно.
– То, что я сейчас скажу, наверняка уже циркулирует в виде слухов, поэтому я изложу все вкратце, а затем отвечу на вопросы.
Я в двух словах передал им ту же информацию, которой уже поделился с Биллом, а затем предложил задавать вопросы. Повсюду стали подниматься руки, и я выбрал одного Боба случайным образом.
– Ты собираешься вломиться туда, не думая о последствиях?
Я удивленно посмотрел на этого Боба: судя по тону голоса и словам, он сознательно шел на конфликт. Я еще раз взглянул на него, чтобы убедиться, что это точно Боб, а не какой-то другой репликант. Я понял, что не испытал бы такое раздражение, если бы передо мной стоял незнакомый мне человек. Мне показалось, будто меня предали.
– Ты знаешь хоть одного Боба, который врывался бы в систему без какого-либо плана? Ты с нами знаком вообще? – спросил я и свирепо, с вызовом взглянул на него.
– Если там в самом деле находится цивилизация, то ты можешь повредить ее развитию. Готов ли ты дать задний ход, чтобы это предотвратить?
– Ого! – воскликнул я. – Ловко ты ввернул негативную оценку. Отвечаю на вопрос, а не на обвинение: все зависит от обстоятельств. Подписываться под какими-то строгими ограничениями я сейчас не буду, потому что это бред. В одном конце диапазона может находиться цивилизация, которая намеренно сбила Бендера; в другом конце – существа, которые просто заметили вспышку в тот момент, когда взорвался его реактор. Два этих сценария требуют разного подхода.
– А еще можно просто оставить их в покое. Не забывай про Первую директиву, чувак.
Я прищурился, пытаясь разглядеть метаданные Боба. Ну ладно, «прищуриться» – не тот термин, который можно применить к ВР, но ощущения у меня возникли те же самые. Удивительно, что он скрыл свою инфу; мне показалось, что это невыносимо грубо. Подобный поступок вызвал у меня удивление: зачем мне грубить самому себе?
Я бросил взгляд на Билла, но он лишь пожал плечами. Я снова повернулся к собеседнику.
– Даже если бы у нас были законы,
– На твоем месте я бы не заявлял об этом с такой уверенностью. Кое-кто из нас собирается выбрать другой подход.
– Это подход Изначального Боба, но ты имеешь право на собственное мнение, – парировал я.
Этот засранец продолжал меня раздражать. Усилием воли я заставил себя успокоиться, а затем демонстративно повернулся к другому Бобу, поднявшему руку.
– Как далеко ты собираешься продвинуться в своих поисках, если ничего не найдешь в этой системе? – спросил он. – Обратишься ли ты за помощью к добровольцам?
– Так далеко, как необходимо. И да, обращусь. Господи, он же один из нас.
– То есть старшие Бобы организуют новый крестовый поход и прикажут нам в нем участвовать? – снова подал голос Засранец.
Я решил, что пора дать ему бой.
– Ловко передернул. Что с тобой не так, урод? Тебе мозгов не хватило при раздаче, что ли? Кстати, разговор мы продолжим только тогда, когда тебе хватит смелости показать свое имя, – сказал я и отвернулся от него.
После этой перепалки атмосфера в зале стала гнетущей. Больше вопросов мне не задали, но я понимал – возможно, Бобы ждут конца собрания, чтобы поговорить со мной наедине. Ну что ж, я не против. А если Засранец снова на меня наедет, я зашвырну его в черную дыру.
Совет Бобов закончился; большинство Бобов вернулись в свои ВР, и мы с Биллом сидели в пустом пабе.
– Какого черта, Билл? Может, просветишь меня? – спросил я, свирепо глядя на него.
– Боб, дело вот в чем: ты несколько десятилетий отстал от времени. Да, я понимаю, почему ты стал затворником – вся эта история с Архимедом для большинства из нас стала бы эквивалентом серии ударов в пах. Но ты кое-что упускаешь. Вселенная Бобов меняется. Количество поколений превысило двадцать, и репликативный дрейф стал настолько значительным, что некоторые Бобы на самом деле только похожи на тебя, но не более. И, если уж на то пошло, то сейчас Бобы куда больше экспериментируют с внешним видом, чем раньше, и я говорю не только про растительность на лице. Например, полдесятка Бобов теперь постоянно разгуливают в облике боргов. – На миг Билл смутился, а затем окружил нас «Конусом молчания». Меня это задело. Обычно такие конусы мы использовали для того, чтобы уменьшить отвлекающий фоновый шум, однако в данном случае Билл сделал так, чтобы нас не подслушали. – Боб, если ты не менял свои ключи шифрования и пароли с момента последнего клонирования, то тебе очень стоит это сделать – просто из принципа. Я уже сменил. Нет, пока что я всем доверяю, но мне кажется, что однажды мы наткнемся на потомка, который решит, что цель оправдывает средства, понимаешь?
Кивнув, я отправил сообщение Гуппи, чтобы он занялся этим – и притом немедленно.
– А что там с Говардом и Бриджит? – спросил я, более-менее меняя тему. – И с Генри Робертсом?
– Ни Бриджит, ни Генри себя не клонировали. Первое решение вызвало большое разочарование во вселенной Бобов. Кое-кто очень долго ворчал по этому поводу. Скорее всего, именно поэтому Бриджит не стала так делать. Думаю, она не хочет, чтобы ее считали всеобщей женой.
Я фыркнул.
– Изначальный Боб был довольно прогрессивным человеком, но я могу понять, как определенные невысказанные ожидания могут стать проблемой.
– Угу. А Генри тут почти не показывается. Сейчас он отправился в кругосветное плавание по Лоскутному Одеялу?
Я удивленно посмотрел на него.
– Погоди, а как же Посейдон? С ним он разобрался досрочно?
Билл рассмеялся.
– Когда его в третий раз сожрали вместе с кораблем, он сдался. Говорит, все равно в этом нет особого смысла. Если выходишь в море, то нужно идти
– Ну да. Сплошной океан.
– Бриджит и Говард продолжают составлять каталог всех живых существ во вселенной, – улыбнулся Билл. – Ну ты понимаешь, несмотря на…
– На то, чем закончилась скандально известная экспедиция на Прометей, – закончил я и покачал головой. – Ну, по крайней мере, они не скучают.
Я помедлил, точно не зная, как продолжить разговор. Пара Бобов подошли к нам, увидели «Конус молчания» и свернули в сторону, чтобы найти других собеседников – а может, просто отправились за выпивкой.
Наконец я решил, что ходить вокруг да около с Биллом бессмысленно.
– Итак, вернемся к репликативному дрейфу. Что это за история с безымянным выразителем народного мнения? У нас появились политические партии?
– И не только. Бобы всегда были похожи на стадо кошек, но теперь это проявляется и в большей и в меньшей степени одновременно. Бобы объединяются в группы, и некоторые из этих групп весьма странные. Одна из них, например, пытается создать «мозг-матрешку».
– Э-э-э… – Я посмотрел в потолок и нахмурился. – У нас есть казимиров источник энергии, поэтому нам не нужна…
– Звезда в центре «матрешки» в качестве источника энергии. Да, все так, но регулирование теплообмена никуда не делось, а гравитационный колодец помогает организовать всю структуру. Насколько я понимаю, они строят «матрешку» вокруг серого карлика. Меня пугает мысль о том, что они создадут нечто из романов Вернора Винджа.
– Или Лавкрафта.
Рассмеявшись, Билл ликвидировал «Конус молчания».
– В общем, Боб, почитай мой блог, он поможет тебе разобраться в ситуации. Я пишу без прикрас, так что он даст тебе представление о том, куда движется вселенная Бобов.
Кивнув, я отсалютовал ему бокалом. Билл повернулся к тому, кто пытался привлечь его внимание, а я отправился искать Люка или Марвина.
Разглядывая собравшихся, я невольно фыркнул. Бобы в облике боргов, ну надо же.
Ктулху бы этого не одобрил.
Скорее всего, Билл прав. Я, как обычно, ушел в глухую оборону и фактически разорвал все связи с обществом. Это нужно было исправлять, и я решил для начала заглянуть в гости к Уиллу. Судя по его блогу, он наконец-то покинул пост в администрации колонии в системе‐82 Эридана и поселился на Вальгалле, самой большой луне Асгарда, и продолжал участвовать в ее терраформировании. Воздух на Вальгалле по-прежнему был слегка разреженный, но «мэнни» на это плевать.
Я отправил сигнал Уиллу, и быстро получил приглашение и адрес «мэнни»-гостя. Перескочив туда и потратив несколько секунд на диагностику, я открыл глаза и увидел, что нахожусь на террасе и смотрю на небо, которое было, скорее, лиловым, чем голубым. Посреди просторов висел Асгард; он выглядел раза в три больше, чем Земля, если смотреть на нее с Луны. Уилл сидел в деревянном кресле-лежаке с кружкой кофе в руках и ухмылялся мне.
Его стандартный «мэнни» обладал внешностью Боба Йоханссона, но у него уже не было такой аккуратной бороды, как у Райкера. Его нечесаные волосы торчали во все стороны, словно сосульки, а борода была как у человека, который однажды просто перестал бриться. Его «мэнни», названный так потому, что его ранние версии напоминали манекенов из магазина одежды, был одет в костюм, который подошел бы лесорубу. Не глядя, я уже знал, что мой «мэнни» – стандартный человек, безволосый, хотя и не мертвенно-бледный, как первая версия Говарда.
Я отцепил своего андроида от стойки и сел напротив Уилла, а затем по привычке попытался материализовать себе кофе. Он ухмыльнулся, увидев мое выражение лица, и показал на столик, на котором стоял кофейник и несколько чашек.
– Прости, Боб. Здесь, в реале, мы готовим кофе по старинке.
– В реале? – улыбнулся я.
– Язык развивается, – сказал Уилл. – В наше время есть «реал» и есть «вирт».
– Хм. Ясно. – Я налил себе кофе, а затем отсалютовал Уиллу чашкой. – Ты слегка изменил свою внешность.
– Я почувствовал необходимость отдалиться от старой личности, от Райкера, и тому есть много причин. В частности, я никак не мог убедить людей в том, что не нужно приходить ко мне по вопросам, связанным с жизнью колонии. Они не могли смириться с мыслью о том, что я ушел в отставку. Но стоило мне выбрать облик отшельника, они, кажется, поняли намек.
– И как тебе живется сейчас, когда ты отошел от дел?
– «Отошел от дел» означает, что у меня нет служебных обязанностей, и я могу работать над тем, что мне интересно. Б
– И как успехи?
Уилл помахал рукой, словно хотел преуменьшить свои результаты.
– Первопроходцем, конечно, был Билл на Рагнареке. Он очистил воздух, добавил воду, изменил биосферу – у Вальгаллы действительно есть собственная экосистема. Основную часть ошибок совершил Билл. Я просто стараюсь их избегать.
– Много местных видов ты потерял?
– Удивительно, но нет. Когда мы только начали, среда была достаточно враждебной, словно в горах на высоких широтах. А сейчас мы делаем жизнь на Луне более сносной. Теперь тут теплее, больше воды, больше кислорода и так далее. Наша задача – расселять земные виды настолько медленно, чтобы местная жизнь не сдохла от конкуренции, не успев приспособиться.
Я кивнул, глотнул кофе – и вздрогнул. В разреженной атмосфере вода кипела на более низкой температуре, и это отрицательно влияло на варку кофе. Напиток был еле теплый, вкус – не насыщенный. Но такова цена за управление «мэнни» в… э-э-э… реале.
Я посмотрел на Уилла и решил сменить тему.
– Слушай, я уже говорил об этом с Биллом, но мне хотелось узнать твое мнение. Я насчет вчерашнего совета.
Уилл поморщился.
– Меня там не было – у нас возникла проблема с одной из ректификационных колонн. Но да, я слышал о твоем столкновении с Морлоком…
– Морлок? Он назвал себя «Морлок»?
– Нет, он назвал себя «Джереми». Возможно, это совпадение, а может, это – тонкая отсылка к ремейку «Машины времени». Но сейчас он взял себе имя «Морлок».
Уилл вопросительно посмотрел на меня, предлагая высказаться. Я покачал головой, и он продолжил:
– Оказалось, что репликативный дрейф действительно существует. Бобы остаются похожими на нас приблизительно до пятнадцатого поколения, а затем процесс изменения начинает ускоряться. Стопроцентных психов у нас еще не было, но сволочи точно есть.
Вот тебе и мечты о заполнившей всю галактику расе Бобов. И все же, возможно, что разнообразие – это хорошо. Ведь людей было несколько миллиардов, но человечество все равно сумело…
Практически уничтожить себя. Черт.
Это проблема. Огромная проблема. Возможно, что политика невмешательства, которую предпочитал Изначальный Боб, в данном случае не годится.
Я открыл рот, чтобы ответить, как вдруг у меня перед глазами появилось сообщение от Гуппи.
[Произошло нападение на «разведчиков», находившихся в системе. Потери: 100 %.]
– Убегаю! – крикнул я Уиллу и вернулся в вирт. Я быстро отправил ему сообщение, в котором извинялся за то, что не вернул «мэнни» на место, и обещал объяснить все позднее.
– Что происходит? – спросил я у Гуппи.
[Данные телеметрии загружены и готовы для изучения.]
Я открыл несколько окон с видеозаписями и включил воспроизведение. Беспилотники медленно плыли по следу Бендера, а суддары помогали им его не потерять. Вдруг трансляция, которую вел один из них, внезапно прервалась. Через миллисекунду отключился второй – раньше, чем ИМИ успели хоть как-то отреагировать. А вот по третьему противник промахнулся, а может, удар пришелся вскользь. Да, машина была выведена из строя, но, прежде чем исчезнуть, она сумела изменить настройки суддара и получить скан с низким разрешением.
В четвертом окне были результаты этого сканирования. Два корабля незаметно подошли к разведчикам сзади – «на пять часов» – и каким-то образом атаковали их. Корабли были около шести метров длиной и, скорее всего, автоматизированы, и, очевидно, не предназначены для полетов в атмосфере. Их «скелет», состоявший из ферм или балок, формировал базовую структуру, к которой, без каких-либо намеков на эстетику, было прикручено оборудование. На противоположных углах структуры стояло что-то, очень похожее на лучевое оружие, а перпендикулярно ему торчали тарелки антенн.
Я просмотрел журналы событий, но не обнаружил ничего, что указывало бы на подлет ракет. Однако незадолго до того, как сигналы перестали поступать, произошел короткий температурный всплеск, что подтверждало гипотезу о применении лучевого оружия.
– Лазеры. Любопытно. В целом они не очень подходят для боя. – Я еще немного посмотрел на окно, а затем закрыл его. – Гуппи, почему «разведчики» не засекли их приближение?
[Суддары были направлены вперед, чтобы искать след двигателя, который рассеялся под действием гравитационных эффектов.]
Ладно, это логично. В межзвездном пространстве следы остаются фактически нетронутыми в течение столетий. А вот внутри гелиопаузы все по-другому.
– Мы уловили импульсы их суддаров?
[Ответ отрицательный. Телеметрия последнего разведчика обнаружила сигналы радара.]
– Радара? У них радары? Да кто ими пользуется в наше время?
[Очевидно, они пользуются.]
Я сурово взглянул на Гуппи и уже не в первый раз подумал о том, что нужно устроить ему тест «черного ящика». Для сарказма требуется самоосознание, а ведь еще ни один снаряд или беспилотник не смел так непочтительно со мной разговаривать.
И все же факты никуда не делись, и они пролили свет на давно забытую проблему: эта проблема заключалась в том, что я не военный теоретик. Разобравшись с Медейрушем и Другими, я расслабился, стал действовать по шаблону, и вот теперь мне надрали задницу. Пора воскресить старую добрую паранойю и подумать об обороне.
– Ну разве это не потрясающе? И ведь они просто напали, и без пре…
Я умолк; мне в голову пришла одна мысль. У Гуппи была скверная привычка – он не выдавал информацию по своей воле. Все попытки изменить его поведение просто приводили к тому, что он вываливал на меня кучу данных, не имеющих отношения к делу. Я до сих пор не был уверен в том, что это не проявление пассивной агрессии с его стороны.
– Гуппи, нападавшие сделали еще что-нибудь, если не считать того, что они облучили нас радаром?
[Ответ утвердительный. Они отправили несколько радиосигналов.]
Скорее всего, они окликали «разведчиков», пытаясь понять, враги они, друзья или вообще мусор. А правильного ответа я не знал, так что от этого мне никакой пользы. Более того, если бы мы ответили, то
А это тоже может быть плохо. Если не верите, спросите у Хэла.
Так что мне по-прежнему следовало соблюдать осторожность.
Я пригласил Билла к себе и показал ему видеозаписи. Он ткнул пальцем в экран.
– Вот это интересно. Видишь?
– Угу. Плазменный факел. Обеспечивает отличное ускорение и маневренность, но топливо жрет как не в себя.
– Боб, на короткой дистанции они, вероятно, могут тебя обогнать. Будь осторожен.
– Хм… – Я откинулся на спинку мягкого кресла. – Правда, заходить в гости к ним я не собирался. Уже было два контакта, два нападения, и мы потеряли одного репликанта.
– Это лишь предположения.
– Но довольно обоснованные – настолько обоснованные, что я буду придерживаться их до тех пор, пока не получу доказательства обратного. – Я потянулся и прокрутил видеозапись вперед. – Никаких суддаров, никаких двигателей ВСПЛЕСК, никаких УППСов. Они, кем бы они ни были, еще не открыли теорию подпространства. С другой стороны, у них великолепные термоядерные двигатели, и если я не ошибся насчет их лазеров, то оружие у них тоже превосходное. Для такого маленького беспилотника у него огромная мощность.
– А это значит, что их термоядерные реакторы, скорее всего, лучше наших. – Билл ухмыльнулся и пожал плечами. – Это неудивительно, ведь ими больше никто не пользуется.
Верно. С тех пор как мы добыли у Других источник энергии Казимира, мы перешли на него. Он значительно превосходил любые термоядерные реакторы – в том числе потому, что вообще ничего не излучал. Естественно, с тех пор исследование термоядерных технологий заглохло, но всем было на это плевать.
– Итак… – Я задумчиво постучал по подбородку. – Эти… э-э-э… «кто-то», вероятно, продолжили свои исследования в более традиционных направлениях и, возможно, превзошли нас в определенных областях. А в других конкретно отстали. И это отразилось на модели их беспилотника.
– Довольно точно подмечено. Может, назовем их беспилотники «буджумами»?
– Почему бы и нет?
– Так какой у нас план?
– Какой план? План нам не нужен! – Мы ухмыльнулись. – Но если серьезно, в данный момент план у меня только один – «не попасться». Все остальное покрыто мраком.
– В архивах есть схемы маскировки от радаров, знаешь ли, – заметил Билл.
Я уставился на него.
– Господи… Похоже, я старею. Ну ладно, значит, применим какое-нибудь антирадарное покрытие, покрасим корабли в угольно-черный цвет, чтобы затруднить визуальное обнаружение, поставим маломощную электронику с суперохлажденным теплопоглотителем, чтобы бороться с инфракрасным излучением… – Я подался вперед, ощущая прилив энтузиазма. – Можно неторопливо вплыть в систему, не используя стелс-технологии, ведь суддаров у них, похоже, нет. А за их патрулями буду следить с помощью дальнобойных суддаров… Да, годится!
– Вот это совсем другое дело! У тебя достаточно данных о траектории Бендера, чтобы рассчитать его местоположение?
– Да, но погрешность будет огромной. Я отправлю «разведчиков» кружным путем, пусть поищут его. Ну, или его останки.
Мы помолчали, обдумывая эту мысль.
– Похоже, тебе предстоит поработать, – сказал Билл. – Не буду тебе мешать.
«Поработать» в данном случае означало создать модель, обладающую нужными мне характеристиками, используя планы и записи, хранящиеся в БобНете. Войны с Другими и Медейрушем многое изменили, но, в частности, они сильно ускорили исследования технологий, связанных с боевыми действиями. Но разве так не всегда было?
Проектирование больших проблем не представляло. Я же, в конце концов, компьютер – даже если я почти никогда об этом не думаю. А вот собственно строительство… ну, оно займет больше времени. Мне по-прежнему нужно было делать все с помощью техники, находящейся в зонах Койпера/Оорта, и я до сих пор не нашел волшебный клад с полезными элементами, который облегчил бы мне жизнь.
Одной из новых технологий, которые я добавил, был ледяной сердечник, температура которого составляла пару градусов по Кельвину. Он будет поглощать выделившееся тепло, постепенно нагреваясь. Я рассчитал скорость передачи тепла и был почти уверен, что «разведчики» сумеют пересечь систему до того, как их теплопоглотители откажут.
У этого плана был один минус: чтобы удержаться в рамках «теплового бюджета», они не смогут поддерживать постоянный контакт со мной. Это означало, что я мог потерять их и узнать об этом только после того, как они не выйдут на связь. Ну что ж, жизнь не идеальна.
Я рассчитал траектории и лично запустил «разведчиков» с помощью рельсомета. Баллистика – это супер. Если им придется маневрировать, то теплопоглотителям придет конец. А если все пройдет хорошо, то они выплывут с другой стороны системы лишь через несколько месяцев.
Когда я с этим закончил, другие «разведчики» уже обогнули систему и занялись поисками в том месте, где должен был находиться Бендер. Я сказал Биллу, что погрешность будет огромной, и поэтому придется обыскать большой объем, но каждый день, который не приносил результатов, все равно меня разочаровывал.
Просто потому, что мне было нечем заняться, я проложил себе курс к другому краю системы буджумов. Но долгий, кружной путь. Я понятия не имел, как далеко залетают патрули буджумов, и поэтому не был готов к тому, чтобы лететь через систему.
Я уже преодолел половину пути, когда Гуппи сообщил мне новость дня.
[ «Разведчики» что-то нашли.]
– Круто! Что там у них?
[Что-то.]
Тест на «черный ящик» я проведу без обезболивающего. И как можно скорее.
– Докладывай.
Передо мной открылось окно, наполненное разнообразной информацией и результатами измерений. Но важнее всего было изображение разорванной в клочья секции космического корабля «Парадиз» второй версии.
Бендер.
Хершел. Октябрь 2332 г. Новый Пав
На экране беспилотники затаскивали в трюм слитки. Затем «бродяги» заматывали в сетку из тросов каждый из этих огромных металлических блоков, после чего подтягивали его к стене и привязывали. Теперь у нас будет достаточно сырья для любого проекта, которым мы решим заняться – и этого сырья хватит надолго.
Сделка, которую заключил Жак, определенно оказалась очень выгодной, ведь за последние пятьдесят лет мы с Нилом носились из одной системы в другую, и у нас не было возможности задержаться где-нибудь и создать запасы сырья. Кроме того, обитатели этих систем совсем не обрадовались бы тому, что мы забираем у них природные ресурсы.
По дороге мы связались с павами. Пожалуй, самый позитивный термин, который я могу для них подобрать – это «резкие». По-моему, Жак не ошибся насчет них. Мысль об этом меня опечалила; наши контакты с другими видами прошли не очень удачно. Другие, павы, дельтанцы… я уже начал сомневаться в том, могут ли разумные существа разных видов жить в мире друг с другом. Если судить по местным системам, то в галактике должно быть полно разумных существ, и, значит, рано или поздно мы наткнемся на другую расу, которая превосходит нас по части технологий. С точки зрения статистики, это делало войну – и, возможно, истребление человечества – неизбежными событиями.
Я поделился своими соображениями с Нилом, который, как обычно, сидел на стуле боком.
– Господи, Херш! Ты даже мрачнее, чем обычно. Тебе нужно поменять хобби. Или вообще его завести.
– Ха-ха-ха. Но есть ли брешь в моих логических построениях, Нил?
Он вздохнул и на несколько миллисекунд умолк.
– Пожалуй, нет. И что ты хочешь предпринять? Мы ведь по-прежнему ряска в пруду.
– Нет, мы перестали быть ею почти восемьдесят лет назад. Мы управляем самым большим грузовым кораблем в космосе, который населен людьми. Мы лично создали не менее пяти колоний. Какая-то репутация у нас есть.
– Ну да, наверное, – ответил Нил. – И, пожалуйста, не думай, что это дает тебе право изображать капитана Пикара. Мне твои пародии уже осточертели.
– Ясно. Так что мы можем сделать со всей этой репутацией?
Нил поджал губы и уставился в одну точку.
– Когда мы узнали про этот успех, то, прежде всего, я подумал о том, что нужно наклепать побольше двигателей и рвануть отсюда в какое-нибудь интересное место.
– Как Икар, Дедал и Финеас?
– И еще десяток других. Херш, многие Бобы просто берут и отправляются в путь.
– Это кажется… даже не знаю… эгоцентричным, что ли. Лично я думал о том, чтобы основать колонию людей далеко за пределами освоенного космоса.
– В том случае, если ты окажешься прав.
Я пожал плечами.
– У нас сохранились все стазис-капсулы, оставшиеся после Великого исхода – выгружать их просто не было причин. И в этом все дело: капсулы больше не нужны – да и сам «Беллерофонт», в общем-то, тоже. Необходимость в наших услугах отпала.
– И чтобы она снова появилась, мы попробуем создать еще одну колонию. Если мы потратим эту руду на создание еще тридцати двух пластин с двигателями, то сможем разогнаться до безумного числа g, – сказал Нил. Эта идея, похоже, начинала ему нравиться.
– То есть колония людей, скажем, в Рукаве Персея…
– Обеспечит выживание человечества, даже если остальная его часть наткнется на более крупных и злых Других.
Я кивнул.
– И теперь нам нужно каким-то образом найти добровольцев.
Боб. Ноябрь 2232 г. Окрестности Эты Зайца
Облако обломков медленно вращалось вокруг общего центра масс. Часть фрагментов можно было распознать, но большинство не поддавалось определению. Их количество слегка меня удивило – я не ожидал, что лазер оставит после себя что-то, кроме шлака. Но, конечно, сейчас я исходил из того, что против Бендера и моих разведчиков применили одно и то же оружие.
Я узнаю больше, когда окажусь на месте. Поручать беспилотникам собирать все обломки не было смысла: на это потребуется слишком много времени и, кроме того, существовала опасность, что они еще больше что-то повредят. Лучше я подлечу поближе и осмотрю обломки с помощью моих «бродяг». Но сначала я поручил беспилотникам-разведчикам следить, не приближаются ли к нам буджумы – хотя они вряд ли внезапно заинтересуются обломками, которые давно никто не трогал. Возможно, тут сыграл свою роль тот факт, что обломки уплывают
Должен признать, что я на время забыл об осторожности и летел к месту назначения гораздо быстрее, чем следовало бы. К счастью, по пути я не наткнулся ни на пикеты буджумов, ни на астероид.
«Бродяги» приступили к осмотру обломков, и вскоре стало ясно, что мои подозрения оправдались – корабль Бендера разлетелся на куски в результате внутреннего взрыва. Скорее всего, лазер уничтожил систему управления реактором, и отказ реактора привел к катастрофе. Я вспомнил, как много лет назад впервые наткнулся на Медейруша в системе Эпсилона Эридана. Его участь была такой же, но тогда был уничтожен не только его корабль, но и матрица. Оставалось надеяться, что Бендеру удалось выжить.
Их корабли, разумеется, сильно отличались друг от друга. Медейруш управлял боевым кораблем, созданным в Бразильской империи, а ведь бразильцы даже живых солдат считали расходным материалом, что уж говорить о реплицированном разуме. Бендер же летел на корабле, спроектированным мной, а я постарался сделать защиту матрицы как можно более надежной. Мысль об этом вселяла в меня надежду.
Закончив осмотр снаружи, «бродяги» вошли в секцию корабля. Я открыл несколько окон и пытался следить за всеми картинками одновременно, и поэтому мне в результате пришлось выключить ВР и повысить свою частоту.
Один из «бродяг» пискнул, требуя внимания. Я повернулся к его окну. Будь у меня сейчас тело, я бы улыбнулся: в самой бронированной части корабля «бродяга» нашел корпус, в котором лежала матрица репликанта. Никаких видимых признаков урона на корпусе не было.
Затем радость сменилась ужасом: «бродяги» открыли контейнер… и увидели, что он пуст.
Нет, не пуст – хуже. Пропала не только матрица репликанта: оттуда аккуратно извлекли весь интерфейс – возможно, одним куском. Это плохо. Значит, кто-то намеренно забрал Бендера и поддерживающую его технику, притом так, чтобы изучить и, возможно, оживить его. Я вспомнил Гомера и содрогнулся, представив себе беспомощного Бендера, которого пытают враги.
Ясно одно: буджумы или их создатели знают, что тут есть кто-то еще.
Обнаружив пустой корабль Бендера, я моментально переключился с испуганной спешки на параноидальную осторожность. Торопиться не стоит: я же не хочу привлечь буджумов или… ну… врезаться в астероид. Полет к автофабрике займет почти неделю.
Но следовало разобраться с одним вопросом: сообщить об этом сейчас или подождать, пока я узнаю побольше? Сумею ли я хранить молчание хотя бы неделю? Или, если уж на то пошло, сможет ли Уилл держать рот на замке? На самом деле я не просил его держать мои дела в секрете, но был уверен, что он не станет красть у меня лавры.
Да пошло оно все. Я достал консоль и начал набирать заметку. У меня, первого Боба-репликанта, было много подписчиков, и я почти не сомневался, что Люк и Марвин внимательно следят за обновлениями в моем блоге.
На то, чтобы выбрать верный тон, ушло несколько целых секунд. Осторожный оптимизм, смешанный с трезвой оценкой возможных проблем. Не теряйте надежды, но будьте готовы.
Наконец текст был готов. Я нажал кнопку «отправить», а затем откинулся на спинку кресла и стал ждать. 3… 2… 1…
Люк, Марвин и Билл ворвались ко мне одновременно. Они что-то кричали, размахивая руками, но я просто крутился на кресле из стороны в сторону и молча смотрел на них.
– Ну да, прямо сейчас я свободен. Заходите, – сказал я, когда они наконец затихли.
– Да пошел ты в жопу! – воскликнул Марвин. – Где он?
– Это ведь и есть вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов, верно?
Я создал кресла для всех, а Дживс принес кофе.
– Черт побери, – буркнул Марвин. – Черт, черт…
– Какой у тебя следующий шаг? – спросил Люк. – У тебя есть план?
– Пока ничего конкретного. Думаю, сначала нужно найти базу буджумов, их источник, или что у них там. Весьма вероятно, что Бендер там. Если уж на то пошло, то можно просто прилететь в систему и шарахнуть суддаром. Найду матрицу Бендера, а потом уже буду действовать по обстоятельствам.
– Налет?
– Да, если этот план покажется мне лучше остальных, – сказал я, упрямо вздернув подбородок. – Если кто-то похитил Бендера и сейчас экспериментирует над ним, то вряд ли я выберу переговоры.
– Полегче, Боб, – заметил Билл. – Давай сначала узнаем, что там, а уже потом будем производить бомбы.
– Да, я понимаю. Не волнуйся, я буду действовать осмотрительно.
Наступила одна из тех пауз, когда никто точно не знает, что нужно сказать. Наконец Марвин кивнул; он и Люк встали и, помахав мне на прощание, покинули мою ВР.
Билл остался.
– Ну что, как оно? – спросил я.
– Слушай, я хотел спросить: как ты собираешься искать буджумов в системе и насколько открыто ты будешь это делать?
– «Открыто»? Какого хрена? По-твоему, есть какие-то варианты?
– Боб, для меня и для других Бобов из нашего поколения тут двух мнений быть не может. Но «Звездный флот» поднимает волну…
– Какой еще «Звездный флот»?
– Ты так и не почитал мой блог, да? – вздохнул Билл.
– Э-э-э, нет. Извини, я был занят.
– Морлока помнишь? Теперь мы называем его группу «Звездный флот», потому что они без ума от Первой директивы. Она для них священна. Они против каких-либо контактов с людьми, и даже хотят выпустить официальную декларацию о том, что все находки трогать нельзя.
– Эта официальная декларация хоть в чем-то похожа на закон?
– Законов у нас нет, – фыркнул Билл. – Но если достаточное число людей объединится, они могут надавить на остальных.
– В смысле? Они подвергнут остальных остракизму?
– Ну, что-то вроде того. Перестанут уважать, по крайней мере.
– Господи, Билл! Изначальный Боб плевал на все это с высокой колокольни.
– Да, я знаю, но все больше и больше Бобов становятся все меньше похожи на Изначального Боба. На самом деле, я начал называть их «репликантами» – просто чтобы провести различие.
– И их больше беспокоит престиж?
– Ну, в целом, престиж особо никого не заботит, но да, есть и такие. Скажем так, все больше репликантов формируют группы по интересам.
– Такие, как «Звездный флот» и «борги».
– Угу. А «прыгуны»…
– «Прыгуны«? «
Билл фыркнул в чашку с кофе и далеко не сразу смог взять себя в руки.
– Нет, это группа, которая пытается построить «мозг-матрешку». Ну, ты понимаешь – сингулярность, супер-ИИ, и все такое. Не знаю, кто придумал это прозвище, но «прыгуны» пока не жаловались. Кстати, они тоже хотят, чтобы мы оставили людей в покое, но по другой причине: с их точки зрения, люди мешают нам осуществить наше предназначение или что-то в этом роде.
– А есть ли другие… а, неважно, я лучше почитаю твой блог. Черт побери, стоило отойти лет на двадцать, и тут уже все рушится. – Я ухмыльнулся. – Похоже, мне придется нагонять.
– И это еще мягко сказано. Если что-то понадобится, дай знать. – Билл кивнул мне и исчез.
Да уж, действительно, настали интересные времена.
Боб. Май 2333 г. Окрестности Эты Зайца
Я сидел в своей библиотеке и мутным взглядом смотрел на стол. Уилл, Билл и Гарфилд молча наблюдали за мной и лишь изредка медленно качали головами. Время от времени я нехотя отпивал кофе. Наконец Билл уже не мог сдерживаться.
– Ты же понимаешь, мы в вирте? Что похмелье можно просто удалить?
В ответ я выдавил из себя улыбку, которая скорее пугала, чем успокаивала.
– Да, и в будущем я так и сделаю. Нет ни одного параметра, который делал бы данное состояние приятным. Но когда я все-таки прочел твой блог… В общем, Изначальный Боб не был алкоголиком, но время от времени он мог – в случае необходимости – выпить не меньше, чем мультяшный робот по имени… э-э-э…
– «Бендер». Ты придумал целую речь просто для того, чтобы произнести эту фразу?
Я усмехнулся – но тут же застонал и схватился за голову.
– Нет, она – просто бонус. Черт побери, Билл, мы
– Это просто слух. Не знаю ни одного Боба, который ее видел. Но, если честно, это тоже было неизбежно.
Вздохнув, я подумал о том, не избавиться ли мне от похмелья с помощью перезагрузки. Оно сослужило свою службу, хотя я и не знаю, почему мне понадобилось заниматься самобичеванием. Однако теперь во мне проснулось любопытство.
– Похмелье очень похоже на настоящее. Уровень правдоподобия в ВР… э-э-э, в вирте… сильно повысилось.
– Отчасти это связано с «мэнни», – заметил Уилл, сидевший в другом конце комнаты с банкой газировки в руках. – Как только мы снова ощутили реал, мы поняли, каким грубым и искусственным на самом деле является вирт.
– Нам повезло, что к тому моменту человечество снова встало на ноги, и появились настоящие эксперты, которых можно было расспросить. – Билл неопределенно взмахнул рукой, в которой держал чашку. – Бриджит, например, обладает невероятно обширными познаниями в биологии, и, разумеется, она предельно мотивирована помогать нам. Кроме того, сканирование с помощью суддара позволяет составить точную картину, как организм человека и его мозг реагируют на различные стимулы – например, на вкусовые ощущения.
– И на похмелье, – ухмыльнулся я, а затем снова поморщился. – Она и Говард почти все время проводят в реале, да?
– Ага. И детей воспитывают. Я уже сбился со счета, сколько сирот они усыновили за эти годы.
– Да, тут есть над чем пораскинуть мозгами, – сказал Гарфилд. До сих пор он молчал, поэтому все мы повернулись к нему. – И это важно, если вы хотите помнить о том, какое место вы занимаете в космосе. – Он сделал паузу, чтобы усилить эффект от своих слов. – Мы, репликанты, никогда не устаем, у нас почти идеальная память, мы обрабатываем данные в сотни раз быстрее, чем люди, и у нас есть мгновенный доступ ко всей информации, которая хранится в наших архивах. Но мы ничуть не умнее Изначального Боба, да и читать про какой-то предмет – не то же самое, что учиться ему. Например, нельзя стать врачом, прочитав «Анатомию Грея», или, если уж на то пошло, посмотрев одноименный сериал.
Я нахмурился.
– Ладно, в принципе я понимаю, о чем ты, но почему это важно?
– Мы не можем делать все сами. Без Бриджит, например, андроиды сейчас были бы совсем не такими продвинутыми. Мы улучшили наше вооружение, пообщавшись с военными…
– И похищая у них оружие, – вставил я, и за это Гарфилд наградил меня суровым взглядом.
– Мы в каком-то смысле создали собственное общество, но, в общем, занимаемся только тем, что интересовало Изначального Боба. Мы – монокультура. Специалисты. И это – нездоровая ситуация.
– Ты хочешь сказать… – протянул Билл, вопросительно глядя на него.
– Что, возможно, репликативный дрейф – не обязательно нечто плохое.
– Гарфилд, далеко не всем новым репликантам я могу доверять, – сказал Билл.
– И это правильно, ведь они – совсем другие. Но вселенная Бобов должна быть достаточно жизнеспособной, чтобы справиться с тем фактом, что у ее частей разные приоритеты. Разумеется, нас должны больше волновать вопросы безопасности и тому подобное, но ведь это – то же самое, что и запирать свой дом или машину, верно?
– Ну все. Данный разговор и похмелье несовместимы, – сказал я и, сделав перезагрузку, немедленно почувствовал себя лучше. – То есть нам следует принять в свои ряды и других людей?
– Мы всегда были готовы это сделать, но желающих не нашлось, – пожал плечами Билл. – По крайней мере, их не оказалось среди тех, кто решил общаться с нами напрямую. Те, кто хотел реплицировать себя, подписали контракты с компаниями, которые предлагают общую обработку данных в большом компьютерном комплексе. Чем выше ежемесячная плата, тем больше вычислительной мощности и бонусов ты получаешь. Провайдер предлагает возможность подключиться к «мэнни», в том числе к премиальным моделям, которые доступны только элитным клиентам. Правда, большинство проводит загробную жизнь только в вирте.
– Но где логика? Ведь свобода, и притом в своем лучшем виде, – здесь. Именно здесь ты можешь делать все, что хочешь, и не зависеть от других.
– На самом деле, нет, Боб. Это звучит заманчиво для одиночки, вроде Изначального Боба, но многих данный вариант совершенно не привлекает. Если ты зависишь только от себя, это, помимо всего прочего, означает, что ты сам отвечаешь за все. Гораздо легче просто заплатить, чтобы кто-то обо всем позаботился – если, конечно, у тебя есть деньги. И не забывай, это же бессмертие для твоей копии, за которое ты платишь, окончательно уничтожая оригинал себя. – Билл помолчал, а затем пожал плечами, гоня прочь эту мысль. – С другой стороны, в реале многие проявляют интерес к заморозке трупов, и в колониях появилось множество компаний, которые предлагают хранить людей после смерти – совсем как Изначального Боба. Только теперь у них есть стазис-капсулы, так что процесс не является необратимым. И дела у этих компаний идут блестяще.
– Потому что когда ты вернешься…
– То это по-прежнему будешь ты. Да, такой вариант выглядит куда более интересным.
– Но не для таких, как Джастин, которые возражают против этого из-за религиозных убеждений, – вздохнул Уилл.
Целую миллисекунду мы помолчали, соболезнуя ему. Уилл, «лицо Боба», в течение десятилетий поддерживал особенно близкие отношения с нашими родственниками. Смерть Джулии, а затем и ее сына Джастина, стала для него таким же сильным ударом, как и гибель Гомера.
Билл продолжил:
– Минус еще и в том, что мы много лет гоняли по галактике, спасая человечество, умирая в космических войнах и, в общем, играя роль скотины, которую бросили на съедение дракону. Люди привыкли к тому, что репликант – это слуга, расходный материал.
Гарфилд ткнул в меня пальцем, чтобы подкрепить свои слова:
– И не забывай, что в то время правительства называли репликантов копиями, автоматами, которые не являются людьми. Они считали, что у нас нет никаких прав – и подобные взгляды, в общем, сохранились до сих пор.
Я кивнул.
– А они хоть кого-нибудь воскрешают? Ну, я про трупы.
– Да, значительное число людей воскресили, когда их болезни научились лечить. Во многом это связано с деятельностью фонда по борьбе с раком, который создали Говард и Бриджит. Судьба остальных замороженных мертвецов в основном зависит от успехов в области геронтологии. Бороться со старением до сих пор не научились. В какой-то момент замена органов на их клоны превращается в латание дыр, а когда начинает портиться мозг, то, в общем, процесс теряет всякий смысл.
– Значит, во вселенной Бобов есть и другие проекты. В «Сингулярности» прыгунов есть определенный смысл, но остальные… – Я помолчал. – «Шелки», как у ван Вогта? «Егеря»? «Космические драконы»?
Гарфилд рассмеялся.
– Помнишь, как Марвин пытался воссоздать в ВР сцены из всех книг, которые он когда-либо читал? Так вот, оказалось, что это просто ерунда. Группы, о которых ты говоришь, пытаются заменить стандартные корпуса наших кораблей чем-то более… э-э-э… интересным.
– Мы самодовольно заявляли о том, что уже стали Homo siderea, и, похоже, что кое-кто из Бобов стал развивать эту идею, – ухмыльнулся Билл. – Я подписан на их блоги, и уверяю вас, что все их затеи – просто безвредная чепуха. Проект «Сингулярность», возможно, чуть более опасен, а «Звездный флот» –
Последняя реплика резко омрачила наш разговор, и на несколько миллисекунд в комнате воцарилось неловкое молчание.
Я допил кофе одним глотком. Пора браться за дело.
– Очень интересно. Но, кстати об интересном: может, посмотрим на одну крошечную мегаструктуру?
– Конечно, конечно! – воскликнул Билл, и я перенес нас всех в центр управления.
На самом деле, в вирте просто сменилась картинка, но у Изначального Боба был пунктик насчет подробностей, и мы, Бобы первых поколений, разделяли этот подход. Мы оказались в центре управления, где на стенах висели огромные экраны, где стояли ряды консолей, и вся атмосфера в целом была очень научно-фантастическо-космическо-корабельной. Только здесь можно по-настоящему заниматься изучением новой звездной системы.
– Так, и что тут у нас? – спросил Билл, подходя к голографическому экрану.
– Разведчики завершат проход по внутренней системе, и тогда у нас появится полная картина, – ответил я. – Гуппи, сначала только планеты.
Билл, Уилл и Гарфилд неодобрительно посмотрели на меня. Я тянул время; они это знали, я знал, что они знают, и так далее. Но в моей ВР – мои правила.
На голографическом экране появились шесть планет – три газовых гиганта на периферии и три скалистых планеты значительно ближе к центру. Одна из трех последних находилась в обитаемой зоне. Сразу бросался в глаза большой промежуток между второй и третьей планетами.
– Расположение выглядит неестественным, – сказал Билл.
– Слишком асимметрично, – кивнул я. – Либо планеты подвинули, чтобы освободить место для мегаструктуры, либо каких-то планет не хватает.
– Создатели буджумов, скорее всего, появились на второй планете, – сказал Уилл. – Что о ней известно?
[Линий в спектре хлорофилла нет. Линии в спектре кислорода на минимуме. Радиообмена нет. Никаких признаков органики.]
Мы повернулись к Гуппи. Последней планетой с такими характеристиками был Пав. Уже после всего.
– Другие? Для них это не слишком далеко?
[Нападение Других маловероятно. Сканирование с помощью суддара показало наличие значительного количества металлов.]
Отлично. Если бы в системе побывали Другие, то выбрали бы все металлы подчистую.
– Давайте посмотрим все остальное, а затем, если не окажется веских возражений, я отправлю вперед маломощных разведчиков, чтобы они рассмотрели все в подробностях. – Я посмотрел на Гуппи. – Малые небесные тела?
[Ни одного. Мы прочесали всю систему.]
– Что, даже спутников нет?
[Ни одного спутника.]
– Ого! – воскликнул Билл. – Кто-то не сидел сложа руки.
– Давайте отложим и этот вопрос, – сказал Уилл. – Прямо сейчас у нас два варианта: первый – посмотреть на данные о мегаструктуре, и второй – навалять Бобу как следует.
– А оба выбрать нельзя? – спросил Билл.
– Ставлю на рой Дайсона, – ухмыльнулся я.
– Довольно тонкий, – заметил Билл. – Звезда совсем не затенена.
– Навалять. Как. Следует, – зарычал Уилл.
Я рассмеялся.
– И вот настал тот миг, которого все мы ждали. – Я кивнул Гуппи, и он обновил голограмму.
Мы уставились на нее; прошло, должно быть целых несколько секунд.
– Это что еще за херня? – наконец сказал Уилл.
Билл мигнул и на мгновение застыл – скорее всего, занялся поисками информации в архивах. Не успел я отреагировать, как он уже вернулся.
– Топополис.
– Похоже на спагетти, – сказал Уилл. – Или на скульптуру из проволоки.
– Непрерывный цилиндр радиусом пятьдесят шесть миль, – сказал я, взглянув на схему. – Он три раза огибает звезду, и обматывается вокруг самого себя, складываясь в своего рода спираль.
– Торический узел, – вставил Билл.
– Как это вообще возможно? – спросил Уилл, игнорируя уточнение Билла.
Билл пожал плечами.
– Люди обсуждали это еще на Земле, во времена Изначального Боба. О самой концепции известно относительно мало. Похоже, топополис не был так популярен, как цилиндры О’Нила, стэнфордские торы и кольца Бишопа, но для его создания не нужны особо продвинутые технологии – только огромные усилия и хотя бы минимальный уровень проектирования.
– А как же гравитация?
– Топополис фактически является цилиндром О’Нила длиной в несколько миллионов миль. Он вращается вокруг малого радиуса, чтобы создать искусственную гравитацию.
– Но он же изогнутый! – яростно завопил Уилл.
– Дружище, не забывай о масштабах, – улыбнулся Билл. – Если изгиб нити составляет одну милю на каждый миллион миль длины, то тебе даже не понадобятся расширительные соединения. Это меньше, чем десятая часть дюйма на каждую милю. Структура будет изгибаться меньше, чем мост «Золотые ворота», когда по нему идет один человек.
– Но где они взяли материалы для… ой. – Уилл кивнул. – Из недостающих планет.
– Если смотреть на картину целиком, – задумчиво произнес Билл, – то данный проект впечатляет меньше, чем то, что пытались сделать Другие.
– Но создатели буджумов не вторгались в другие системы, чтобы добыть сырье.
– По крайней мере, нам так кажется, – сказал я, бросая взгляд на Билла. – Этот вопрос я еще не изучал.
– Если у них нет подпространства и двигателей ВСПЛЕСК, то этот вариант выглядит маловероятным, – ответил Билл. – Но мы слишком мало знаем, поэтому данный вопрос тоже подвисает в воздухе. Итак, что будем делать дальше?
– Хороший вопрос, – сказал я. – Я собирался просто просканировать базу буджумов и найти матрицу Бендера, но, похоже, этот план накрылся. Мы не можем изучить более миллиарда миль сложной структуры, разыскивая один-единственный куб, набитый оптоэлектроникой, и одновременно уклоняться от атак буджумов.
– Особенно если создатели буджумов тоже используют оптоэлектронику. Это как искать конкретную иголку в стоге сена, если сено тоже состоит из иголок.
– Ага. Ну ладно, похоже, нам придется более тщательно продумать наш подход. Сначала нужно собрать информацию, – сказал я и начал загибать пальцы. – Нам нужна картинка планеты, нам нужна картинка мегаструктуры и нам нужен скан ее внутренностей.
– И нам нужно, чтобы нас не взорвали.
– И это тоже.
Билл щелкнул пальцами.
– Кстати, о военных технологиях…
– Мы о них не говорили.
Билл свирепо посмотрел на меня.
– Я тут работал над вариантом одной штуки, которой получил от СШЕ – фрактальной поверхностью, которая поглощает девяносто девять процентов попавшего на нее излучения. Это излучение она затем испускает в виде инфракрасных лучей.
– Отличное решение для борьбы с радарами, а вот против инфракрасных датчиков оно не очень подойдет.
– Но ведь у нас есть твои теплопоглотители. Избавься от тепла с их помощью.
– Хм… – Я кивнул. – Если двигатели будут работать, то теплопоглотитель быстро выйдет из строя. Придется очень точно рассчитать время.
– Угу. Значит, заверни грузовой беспилотник в эту фрактальную поверхность, оснасти его теплопоглотителем. Лети на планету Буджум, сбрось пару разведчиков, а затем делай ноги и молись о том, что окажешься на периферии системы раньше, чем откажет теплопоглотитель. Сделай то же самое с беспилотниками, у которых есть камеры с высоким разрешением. Их высади рядом со структурой.
Я обвел взглядом комнату. Никто не спорил.
– И последнее. Нам нужно больше данных о топополисах… э-э-э… топополях? Топополиях? Возможно, среди людей есть эксперты по мегаструктурам. Кто-нибудь может это выяснить?
– Я этим займусь, – сказал Уилл и исчез.
Билл встал.
– Я вышлю тебе информацию о фрактальной поверхности, – сказал он и исчез.
– А я поработаю над конструкцией беспилотников, – сказал Гарфилд и тоже исчез.
– А я выпью еще кофе, – сказал я в пустоту.
Беспилотники автофабрики уже искали сырье в поясе Койпера и облаке Оорта уже пару лет, так что логистика перестала быть столь лимитирующим фактором. Билл и Гарфилд прислали мне инфу в течение нескольких часов, и вскоре моя автофабрика уже на полной скорости штамповала модифицированные беспилотники.
Однако модификации все же оказались значительными, и мне пришлось сильно заморочиться, чтобы как следует нанести фрактальный камуфляж.
Тем не менее неделю спустя все шпионские устройства уже были готовы. Я еще раз проверил расчеты, принес в жертву чашку кофе и отправил машины в полет.
– А теперь будем ждать, – сказал Билл.
– Как будто мы не занимались этим уже целую вечность, – буркнул Гарфилд.
Уилл. Июнь 2333 г. Вирт
Поиск информации о топополисах заставил меня вспомнить анекдот про хорошую и плохую новость. Хорошая новость: я нашел эксперта. Плохая новость: он уже умер. Хорошая новость: он распорядился насчет собственной репликации. Плохая новость: он сразу вернулся к работе и связаться с ним очень сложно. Эта нелепая ситуация стала бы для меня настоящей головной болью, если бы у меня все еще была голова, которая могла болеть, поэтому я решил сделать перерыв и поработать над своим личным проектом.
Я отправил сигнал Конану и, получив ответ, сразу заглянул к нему. В данный момент Конан являлся представителем Бобов в системе‐40 Эридана. Эта должность не была связана с большой нагрузкой, ведь Вулкан и Ромул давно перестали нуждаться в нашей помощи – но мы сохранили свое физическое присутствие там, хотя бы ради того, чтобы поддерживать связь с родственниками.
Устроившись поудобнее, я огляделся. Конан, похоже, воссоздал в ВР джунгли Вулкана и построил свой дом на дереве. Я улыбнулся: мне сразу стало ясно, что в жизни этот вариант совершенно нерабочий. Даже при том, что «купидонов» удалось истребить, на планете оставалось достаточно тварей, которые убьют любого дуралея, вышедшего погулять без скафандра.
Конан поднял в мою честь банку колы. Я сел на ближайший стул и, не увидев рядом Дживса, сам создал банку для себя.
– Чем могу служить, о, великий предок? – спросил Конан.
– Ты один из моих? – отозвался я, и он кивнул.
Генеалогия никогда не играла особой роли во вселенной Бобов, но теперь, когда Бобы стали разбиваться на группы, они стали уделять больше внимания цепочкам ссылок на объекты, чтобы каталогизировать «поведенческую ДНК». Работа над этим проектом, как это было заведено у Бобов, велась бессистемно и от случая к случаю.
– Конан, я тревожусь за семью. За последние лет двадцать ВЕРА усилила свое влияние на Вулкане, и ни к чему хорошему это привести не может.
– Я понимаю, Уилл, но многим нравится чувство определенности, которое дает религия, а ВЕРА предлагает приятные, легко усваиваемые черно-белые ответы. И неважно, что они не соответствуют фактам.
– Если честно, то мне плевать на оправдания, – отмахнулся я. – Я просто хочу вытащить оттуда нашу семью. За последние пятьсот лет мы слишком часто видели, как усиливаются правые радикалы, и не заметить эти признаки невозможно.
– Ну ладно. И?
– У меня есть один небольшой проект. Я хочу создать общество с невинным названием – например, «Улетающие» или что-то в этом роде. В него должны войти люди, которые хотят эмигрировать из этой системы. Надеюсь, ты займешься подготовкой и управлением – если, конечно, у тебя есть время.
– Работа у меня непыльная, – ухмыльнулся Конан, – ведь Говард с самого начала постарался как можно раньше избавить нас от любой ответственности, и дальше мы продолжали действовать в том же ключе. Я тут, скорее, играю роль посланника.
– И как у тебя успехи в этом направлении?
– Ну-уу… В последнее время я ограничил число своих визитов, – сказал Конан. – Даже на Вулкане не очень любят Бобов, а уж на Ромуле и подавно. Так что у меня прорва свободного времени. Конкретные запросы есть?
– Ничего сложного. Нужно просто создать официально зарегистрированное общество, создать совет директоров и так далее. Когда все подготовишь, я пришлю тебе адреса моих родных, и потом начнем действовать.
Конан кивнул.
– То есть ты организуешь группу потенциальных колонистов, которая состоит только из потомков семьи Йоханссон?
– Не только. Если нам удастся привлечь к ней интерес, то они даже не будут там в большинстве. Но да, я хочу вывезти отсюда как можно больше наших.
– ВЕРА может вмешаться. Прямо сейчас у них недостаточно влияния, но к тому моменту, когда ты будешь готов стартовать…
– Да, я тоже об этом думал. Гарантии, записанные в конституции, а также оригиналы соглашения, которые мы с ними подписали на Земле, создадут юридическое основание, которое заставит их отпустить колонистов. Но мы должны быть готовы к тому, что они прибегнут к уловкам. Давай поговорим о том, какие объекты в системе по-прежнему находятся под контролем Бобов.
Улыбнувшись, Конан открыл схему. Словно он этого ждал.
Боб. Июль 2333 г. Окрестности Эты Зайца
Уилл, Билл и Гарфилд были рядом и ждали, когда поступит полезная информация от наших «разведчиков».
Поскольку орбитальная механика никуда не делась, первым прибыл беспилотник, отправленный к планете Буджум. Нас немного волновало, что при торможении он привлечет внимание буджумов, но в конце концов решили, что а) у них нет причин интересоваться самодвижущимися объектами – особенно теперь, когда система зачищена, и б) у нас нет выбора.
В любом случае беспилотник вышел на низкую орбиту вокруг планеты Буджум без проблем и происшествий, после чего запустил всех «разведчиков», которые находились в его трюме.
Нам сразу стало ясно, почему мы не обнаружили никаких признаков жизни. Планета была мертвой, и все живое погибло на ней совсем не естественным путем. Панорама под нами содержала в себе худшие черты нападения Других, а также действий, с помощью которых человечество уничтожало Землю. Там, где когда-то, возможно, находились города, теперь были почерневшие круглые воронки, радиационный фон в которых не допускал никаких разночтений. Кратеры указывали на то, что кто-то обстреливал планету с орбиты, хотя бомбардировка была значительно менее масштабной, чем та, которую Бразильская империя устроила на Земле.
Планета не погрузилась в ядерную зиму, вся растительность с ее поверхности исчезла. Большие участки, где когда-то, возможно, находились леса, выгорели дотла, и ни малейших следов новой поросли мы не заметили.
Наконец я выключил большой экран и сказал Гуппи:
– Если появится что-то аномальное, дай мне знать. В противном случае запиши все, отправь в архив, а затем отзови «разведчиков» и оставь беспилотник на орбите.
[Принято.]
Я открыл еще один поток данных: он поступал от другого грузового беспилотника, который медленно приближался к мегаструктуре. Она была столь огромной, что несколько «нитей» одновременно я разглядеть не мог. Остальные две петли находились так далеко, что стали невидимыми.
– Я хочу распределить беспилотники с суддарами вдоль мегаструктуры, чтобы получить полный скан длинного сегмента – с достаточной степенью перекрытия, чтобы не упустить ни одной детали, – сказал я. – Будем исходить из того, что любой участок, выбранный случайным образом, позволит судить о структуре в целом.
– Звучит логично, – ответил Уилл.
Мы устроились поудобнее и стали ждать, когда беспилотники займут позиции. Меня по-прежнему тревожила мысль о буджумах; пока что они нас не беспокоили и, кроме того, у нас были неплохие меры для борьбы со средствами обнаружения, но я не знал, есть ли у них козырь в рукаве или какая-то система защиты по периметру топополиса. Хотя здравый смысл требовал организовать наблюдение и никого близко не подпускать.
В общем, беспилотники без проблем вышли на позицию, и мы с Биллом одновременно показали друг другу большие пальцы. Настал момент истины.
– Так, Гуппи, начни с общих сканов от каждого беспилотника и уменьшай радиус вдвое каждый раз, пока он не станет равным двум милям – при этом, по идее, у нас уже появится возможность просканировать внутреннюю поверхность. Затем делай снимки каждую секунду, пока у нас не будет записи целого оборота.
[Принято. Результаты сканирования сейчас будут.]
– Оно… э-э-э… на самом деле, мне не кажется, что эта штука вращается, – заметил Уилл. – Ты уверен в правильности своих предположений?
Я ухмыльнулся.
– Я тут кое-что почитал: оказывается, многие особенности цилиндров О’Нила характерны и для топополисов. Скорее всего, там есть внешний панцирь, который не вращается – толстый, предназначенный для того, чтобы принимать на себя удары микрометеоритов и поглощать жесткое излучение. Тебе совсем не нужно, чтобы на вращающуюся секцию добавлялась такая нагрузка, поэтому вращаться будет внутренняя оболочка, которая гораздо тоньше внешней, но прочнее в структурном отношении. Она будет создавать искусственную гравитацию на своей внутренней поверхности. Между двумя оболочками будут магнитные подшипники или что-то в этом роде.
– Слушай, ты слишком много знаешь об этой штуке, хотя до сих пор ее не сканировал.
– Это все теория, Билл. Давай посмотрим, что тут у нас. – Я кивнул Гуппи.
На экране ничего особенно не изменилось, но в разных его частях начали накапливаться небольшие окна с данными. Несколько миллисекунд мы следили за происходящим, а затем я коснулся одного из сканов. Перед главным экраном развернулось окно; мы с Биллом подались вперед, чтобы тщательно на него посмотреть.
– Ты прав насчет оболочек, – сказал Билл. – Внутренняя создает… 0,86 g.
– Ровно такая же гравитация на второй планете, – ответил я. – Значит, это родина тех, кто создал буджумов.
– Воздух там совсем не такой.
– Тебя это удивляет? Бомбардировка, пожары, никакой жизни, которая могла бы обеспечить гомеостаз… В данный момент на планете Буджум никто жить не сможет.
– Да, пожалуй. Когда мы получим подробные сканы обитателей?
– Не раньше, чем мы доберемся до снимков вращающейся структуры. Давай оставим эту трансляцию, пусть она продолжается.
Мы сидели в центре управления и пили кофе, пиво и колу. Я искоса посмотрел на бокал в руке Уилла. Он улыбнулся.
– Перенял эту привычку у Марка. Иногда приятно выпить что-то холодное и шипучее.
Раздался звонок, похожий на сигнал микроволновки, и на экране появилась фраза «Сканирование завершено». Мы быстро встали и поспешили изучить результаты.
В течение нескольких секунд мы были похожи на любую компанию ученых, которые пытаются перекричать друг друга, но в конце концов нам все-таки удалось выделить какую-то полезную информацию.
Я посмотрел на голограмму аборигена. Он был больше похож на Другого, чем на пава – в том смысле, что он не напоминал ни одно живое существо с Земли, которое я когда-либо видел. Уилл вгляделся в картинку, склонив голову набок, и заявил:
– Кажется, он слегка похож на выдру.
– Летучая выдра, – сказал Гарфилд и моргнул. – Или летучая белка?
– Летучая выдра – неплохой вариант, если не обращать внимания на голову, – добавил Уилл. – А может, огромный бобер? Взгляните на хвост. Похоже, он расширяется.
Мы еще немного посмотрели на картинку. По-моему, существо напоминало толстую метровую выдру с лоскутом шкуры на каждом предплечье, который мог разворачиваться и сворачиваться. Морда существа заканчивалась чем-то похожим на клюв, но с зубами. Существо – нечто среднее между утконосом и уткой-оборотнем – было покрыто мехом насыщенного каштанового цвета.
– Снарки, – сказал Гарфилд. – Если есть буджумы, то создавать их должны снарки.
Я поднял руку.
– Да, но только до тех пор, пока мы не узнаем, как они сами себя называют.
– Если мы вообще сможем его произнести.
– Данный вид живет в воде, – сказал Билл после долгой паузы. – Эти штуки на предплечьях и хвост нужны для того, чтобы рассекать воду.
– Так вот почему там река, – добавил Уилл.
Мы кивнули. Одним из многих интересных аспектов конструкции была река, которая текла по всей секции – а ведь длина секции превышала сто тысяч миль. Но, возможно, это была не одна река, а несколько – в зависимости от метода подсчета: она постоянно разделялась на рукава, которые сливались. Возможно, что эта система рек распространяется на весь топополис.
– Река петляет, извивается и делится на рукава так, что ни одна часть внутренней поверхности не находится вдали от воды. Это любопытно, – продолжил Уилл.
– Если учесть образ жизни местных, – заметил Билл, – то, возможно, что так было задумано.
Мы завороженно посмотрели на изображения и схемы, а затем Гарфилд сказал:
– Но где вы возьмете столько воды? Ведь длина структуры – миллиард миль, в буквальном смысле слова.
Билл замер на миг, а затем повернулся к Гарфилду.
– На Земле есть – или, по крайней мере, было – около 330 миллионов кубических миль воды. Река внутри топополиса в среднем полмили шириной, а ее глубина составляет десятую часть мили. Если бы она была прямой, то вам бы понадобилось всего пятьдесят миллионов кубических миль воды, чтобы ее наполнить. В почве тоже может до 25 процентов воды, так что в зависимости от того, какой слой почвы лежит на внутренней поверхности оболочки, возможно, к этому числу нужно добавить еще сотню миллионов. Это все равно меньше, чем было на Земле. А если и этой воды не хватит, ее всегда можно привезти из облака Оорта.
Гарфилд задумчиво закивал.
– А материалы для строительства?
– На Земле около 90 миллиардов кубических миль железа. Чтобы построить такую штуку – если судить по разрезу, который мы видим – понадобится 20 миллиардов кубических миль. Хотя сталь, конечно, использовать нельзя – ее прочность на разрыв гораздо ниже, чем нужно. Эта структура в основном создана из какой-то керамики и усилена трехмерной решеткой из углеродного волокна, очень похожего на то, которое мы используем при строительстве наших кораблей. Так что даже это число, скорее всего, сильно завышено.
– Но главное – то, что необходимые материалы можно добыть, разобрав на части одну планету размером с Землю, – добавил Уилл.
– И, вероятно, именно этим можно объяснить промежуток между планетами номер два и номер три, – закончил я.
– И что теперь? – спросил Гарфилд.
– Благодаря Жаку у нас есть проверенные процедуры, которые позволяют незаметно познакомиться с языком и культурой, – сказал я. – Правда, на Паве у него был физический доступ к библиотекам и книжным магазинам. Мне бы хотелось действовать как можно быстрее, но без прямого доступа мы окажемся в сложном положении.
Билл нахмурился.
– Придется послать туда беспилотники-шпионы.
Я кивнул: он попал в точку.
– Да, и это непростая задача. Кроме того, нам сначала нужно впитать в себя культуру и язык аборигенов, и только затем заходить внутрь.
– Есть ли у нас альтернативный вариант?
– Может, ограничимся беспилотниками-шпионами? Ну, то есть не только для погружения в культуру, но и для поисков Бендера?
Уилл покачал головой.
– Это не сработает. Они либо будут летать там, где их могут увидеть – а это плохо, либо будут прятаться, и тогда мало куда смогут добраться. А это тоже плохо. Кроме того, с помощью беспилотников очень сложно задавать вопросы местным.
– Простите, сэр или мэм, – сказал Гарфилд. – Несмотря на мой внешний вид, я не являюсь инопланетным шпионским устройством. Не могли бы вы указать мне дорогу к атомным кораблям?
Мы рассмеялись: Гарфилд идеально спародировал Павла Чехова.
После небольшой паузы я кивнул Уиллу.
– Ладно, принято. Я знаю, Билл говорил, что нужно действовать незаметно, но я пообщался с несколькими людьми, которые занимаются проектом «Сингулярность»…
– Ты общаешься с «прыгунами»? – спросил Гарфилд.
– Да. У них пока нет ИИ, но есть универсальная самопрограммирующаяся экспертная система с огромной вычислительной мощностью. Я хотел с его помощью ускорить перевод языка и разработку андроидов.
– Погоди. Андроиды? Да ты планируешь на несколько ходов вперед! – воскликнул Гарфилд.
Билл печально улыбнулся мне.
– Ты хочешь, чтобы они и в этом тебе помогли?
Я улыбнулся в ответ.
– Им кажется, что они могут извлечь много информации из сканов, сделанных суддаром, и в том числе звук…
– Что? Но как?
– Принцип тот же, что и в случае с лазером, который отражается от оконного стекла и подхватывает звуки, которые раздаются в здании. Ты демодулируешь отражение…
– Суддар так не работает.
– Верно, но «прыгуны» полагают, что с его помощью они уловят вибрации твердых поверхностей мегаструктуры – даже стекла, если оно там есть.
– Это довольно бессистемный метод. Придется проводить огромное число сканирований, а ведь число ситуаций, в которых данный метод применим, совсем невелико. И они готовы этим заняться?
Я кивнул.
– Они – изоляционисты, но не такие, как «Звездный флот». Они не считают контакты с людьми чем-то плохим, просто им кажется, что люди нас замедляют – предположительно потому, что заставляют нас оставаться в рамках человеческой культуры, и так далее. Но в вопросе о контактах с местными они занимают нейтральную позицию, поэтому я решил, что это будет относительно безопасно. Конечно, если об этом прознает «Звездный флот», он придет в ярость, но, если честно, что они могут? Громко орать? Здесь их нет и не будет еще лет двадцать, не меньше, а местная техника под моим контролем, так что они не создадут ни корабли, ни андроидов.
– И если они начнут выкручивать нам руки, ничем хорошим для них это не закончится, – добавил Уилл. – Бобы такого не одобряют. «Звездный флот» заявит о том, что ему не нравятся наши действия, мы ответим, что признаем их право на свое мнение, и на этом все закончится.
– Теперь у нас достаточно сканов, чтобы создать примитивную модель андроида, но нам предстоит немало потрудиться, чтобы изучить местный язык и культуру. И прежде всего мы должны понять, как мы попадем внутрь.
– Да. Не хочу прорезать дырку в стене, и если честно, то я не уверен, что это вообще возможно. Но ведь вход в структуре должен быть, и не один – для припасов, персонала или обслуживающей техники.
– Внутри наверняка есть какое-то кольцо между внутренней и внешней оболочкой – чтобы компенсировать вращение для входящих объектов и убирать угловой вектор у выходящих. Система переноса спина. Нужно поискать что-то похожее на сканах.
– Пожалуй, пришло время тщательно изучить то, что нам удалось добыть.
Прошли десятки миллисекунд, и праздничная атмосфера улетучилась. Над нами повисла колючая тишина. Мы нахмурились.
– Полагаю, все обратили внимание на то, каким уровнем технологий обладают обитатели мегаструктуры, – сказал я.
– И на отсутствие этих технологий, – добавил Билл.
Гарфилд ткнул пальцем в окно.
– Или на тот факт, что вход, похоже, заперт, чтобы обитатели не могли уйти.
– Дело нечисто.
В данный момент у нас были точечные сканы пары сотен тысяч миль и полный круговой скан, сделанный в трех точках. Результаты сбивали с толку: вместо современных мегаполисов мы увидели что-то похожее на деревни, построенные из каких-то эквивалентов древесины и в основном находившиеся рядом с водой. Менее крупные поселения располагались на берегах притоков и рукавов. Большого количества металлических конструкций мы тоже не увидели; из металла были сделаны лишь маленькие диски, которые местные жители носили с собой. Деньги.
Я постучал по изображению, чтобы привлечь внимание к одной детали.
– Чтобы подтвердить мою догадку, нам нужно больше сканов, но, похоже, почва не является естественным результатом эрозии, а сформирована искусственно. Либо воду для потоков закачивают насосы, либо внутри мегаструктуры есть погодные явления, благодаря которым вода попадает в верховья.
– Кроме того, – заметил Билл, – внутренняя часть разделена на сегменты длиной пятьсот шестьдесят миль, и их разделяют кольцевые горные хребты. – Он постучал по изображению, и оно увеличилось. – Подробности тут не видны, но, по-моему, к этим горам также прикреплены тросы, которые удерживают в центре структуры какой-то цилиндр.
– Полагаю, этот центральный цилиндр обеспечивает освещение. Похоже, стенки структуры не пропускают солнечный свет.
– Скорее всего, но суддары этого не обнаружили. И если ты прав, то возникает проблема с рассеиванием тепла. Интересно, как они ее решают?
– Думаю, часть ответа мы уже знаем, – сказал я. – Вдоль всей затененной стороны внешней оболочки находятся поверхности-радиаторы. Они выделяют гораздо больше тепла, чем могло поступить с солнечным светом, так что большая часть этого тепла создается внутри. Возможно, это освещение, о котором ты говоришь. Должна быть какая-то система, которая отводит тепло из жилой зоны к внешней оболочке.
Остальные одобрительно закивали. Мы, Бобы, обожаем технические решения.
– И обратите внимание, – добавил Билл, – русло реки повторяется приблизительно каждые двенадцать сегментов. Думаю, ландшафт тоже. По-моему, они много раз использовали одни и те же шаблоны.
– Возможно, они даже построили мегаструктуру из сегментов такого размера, а затем склеили их.
– Миллиард миль. Это почти два миллиона сегментов.
Несколько секунд мы молча глядели на окна с данными.
– Возможно, – задумчиво протянул Билл, – мы случайно просканировали секцию мегаструктуры, которая настроена под аграрное общество. Нет никаких причин полагать, что топополис идентичен по всей длине. Быть может, аборигены сами выбрали технологическую отсталость.
– И запертые выходы тоже? Это не очень похоже на добровольное возвращение к природе, знаешь ли.
– М-да, это не идеальный вариант для первого контакта, и для того чтобы узнать про их общество – тоже. – Я постучал пальцами по подбородку. – Давайте сдвинемся дальше по нити мегаструктуры и попробуем найти что-нибудь более современное.
Неделю спустя мы признали поражение, хотя не только продвинулись на миллионы миль по исходной нити, но даже начали исследовать другую.
– Тут есть самые разные вариации деталей, – заметил я, – в том числе разные климатические зоны и совершенно необитаемые области. Но везде царит доиндустриальная эпоха. Зачем виду, который построил такое чудо инженерии, фактически обрекать себя на жизнь в зоопарке?
– Возможно, именно для этого структуру и построили. Это же инопланетяне, Боб, – ответил Билл, пожимая плечами. – Возможно, их мотивация недоступна нашему пониманию.
– Меня никогда не убеждала гипотеза о том, что мотивы инопланетян не поддаются расшифровке, и очень странно, что ты считаешь по-другому, – сказал я и улыбнулся Биллу, чтобы смягчить свои слова. – Ведь такие вещи, как любопытство, алчность, эгоизм, самосохранение, гнев, страх – все это фактически базовые тропизмы, способствующие выживанию.
– Конечно, но это не делает их поведение предсказуемым с нашей точки зрения. Например, вид, более ориентированный на создание стада или улья, возможно, не обладает алчностью – или, по крайней мере, обладает не в такой степени, как люди. А представители более хищного вида, возможно, считают, что укус – это веский довод в споре.
– Кзины, – ухмыльнулся я.
– Или павы, – ответил Билл. – У них очень большие семьи, и поэтому у них определенно другое отношение к жизни.
– Но оно доступно для восприятия, верно? – возразил я. – Мы или люди не смогли бы или не хотели жить так, как павы, но понять их мотивы мы можем. То же самое относится к кзинам и клингонам. А вот представители этого вида значительную часть жизни проводят в воде, словно бобры или выдры. Как это повлияет на их характер?
Билл молча пожал плечами. Я был почти уверен, что я прав, но мы не узнаем, так ли это, пока не найдем способ пробраться внутрь.
Я ухмылялся, слушая традиционные презрительные вопли, а Билл тем временем пытался навести порядок в зале. Но я заметил в толпе Бобов несколько групп, которые не соревновались в сквернословии, в том числе полдесятка Бобов, одетых боргами. Подобная молчаливость казалась нехарактерной для Бобов, хотя борги, возможно, просто пытались отыгрывать роль.
Осматриваясь, я понял, что Бобы действительно пытаются косплеить разных персонажей, хотя ничего из ряда вон выходящего я не увидел. Возможно, в дальнейшем репликативный дрейф усилится, и тогда отдельные Бобы станут смелее.
Биллу, похоже, удалось погасить пламя бунта, и он заговорил. Ну, точнее, закричал:
– Так, парни! У нас есть новости о снарках. Думаю, вам будет интересно. Кроме того, мы ищем добровольцев: у нас осталось несколько технических проблем, на которые нужно навалиться толпой.
Он подождал, пока стихнут предположения, связанные с разными частями тела, а затем дал мне знак.
Я забрался на сцену и ухмыльнулся, глядя на море лиц.
– Те из вас, кто видел презентацию, посвященную Другим, сейчас ощутят легкое дежавю. Но в данном случае мы ни с кем не воюем, и это плюс. – Я выждал, пока пройдет еще одна волна насмешек. – Итак, вот снарк-абориген…
Я на автопилоте рассказывал о жителях мегаструктуры и при этом мысленно анализировал вторую часть своего доклада. Бобы вели себя уважительно, – как и всегда, когда слушали что-то интересное.
Затем началась вторая часть. Я начал с обзора топополиса, и, пока я его описывал, в зале стояла гробовая тишина. Потом я перешел к круговым сканам мегаструктуры, а под конец показал схемы дверных механизмов.
Когда мой голос умолк, все сделали вдох, а затем… началось светопреставление. Расхохотавшись, Билл запрыгнул на сцену. Ничто так не возбуждало Бобов, как интересные новые штуки, и ничего не радовало меня так, как вид взволнованных, полных энтузиазма Бобов. Запрыгали даже те, кто косплеил боргов.
– Итак… – сказал я, когда шум стих. – Нам нужна группа, которая будет работать над планами незаметного проникновения внутрь мегаструктуры. Нам нужна группа, которая займется созданием андроида-снарка, основываясь на имеющихся у нас изображениях; мы улучшим их, как только получим более качественные сканы. Нам нужна группа, которая продолжит сканировать мегаструктуру и выяснит, есть ли варианты в самой структуре, в размещении или уровне технологического развития ее обитателей, или любые другие. Черт побери, длина структуры – миллиард миль, так что чем нас больше, тем веселее. И для еще одного долгосрочного проекта нужны люди, которые помогут нам разобраться в языке и культуре снарков.
Снова начался кавардак.
Я украдкой взглянул на группу, которую Билл назвал «Звездный флот». Все они с угрюмым видом молчали.
– У нас все на мази, – сказал Билл. – Добровольцев больше, чем вакансий. «Прыгуны», как ты и надеялся, согласились провести анализ языка. Группа, которая занималась созданием огромных кораблей-роботов, уже приостановила свой проект, чтобы поработать над дизайном андроидов – интересно, что этим же хотели заняться борги. Кажется, их привлекает все, что связано с андроидами. А еще есть группа, которая фанатеет от «Подземелий и драконов» – они называют себя «Геймеры» – так вот, они хотят поработать над проникновением в структуру.
– Почему? – нахмурился я.
– Меня не спрашивай. Наши клоны в основном по-прежнему Бобы, но где-то в двадцатом поколении индивидуальные мотивы перестают быть предсказуемыми.
– То есть «Звездный флот» и не пискнул.
– Думаю, они решили, что это бессмысленно. Даже если они смогли бы вставить слово, то все равно ничего бы не добились – остальные просто наорали бы на них и заставили замолчать. Но… – Билл нахмурился и внимательно посмотрел на меня. – …Это не значит, что они капитулируют. Изначальный Боб ни за что бы не отступил. Поэтому мы должны быть начеку.
В этот миг в мою библиотеку заскочил Гарфилд.
– Привет, Билл, Боб.
Он знаком приказал Дживсу принести кофе, а затем схватил Шпильку и посадил ее себе на колени. Шпилька, как обычно, заурчала еще до того, как он начал ее гладить. Я невольно улыбнулся. Настоящая Шпилька была именно такая – полная противоположность необщительной, высокомерной кошки. Я вспомнил, сколько раз она забиралась на меня, когда я сидел за компьютером, а затем обворачивалась вокруг моей шеи. Эту ее особенность я не стал встраивать в ИИ, чтобы не вешать ярмо себе на шею – в прямом смысле слова.
Гарфилд был явно взволнован.
– В чем дело? – спросил я.
– Ну, мы же договорились, что будем более осторожно использовать беспилотники, чем Жак. Павы действительно были похожи на людей восемнадцатого-девятнадцатого веков: увидев беспилотник, они решили бы, что это птица. У снарков тоже почему-то нет техники, но знания у них, скорее всего, есть.
– Кроме того, – вставил Билл, – даже если у простого народа нет машин, они точно есть у тех, кто управляет топополисом.
– Думаешь, там по-прежнему много персонала? – спросил я, нахмурившись.
– Иначе и быть не может. Представь себе, что весь персонал на пару дней ушел с атомной электростанции.
– Или с любого другого подобного проекта, – заметил Гарфилд. – Я помню «Жизнь после людей». Спасибо, не надо.
Билл пожал плечами, отказываясь обижаться.
– В общем, топополис все еще работает как часы, это значит, что кто-то управляет им и занимается его обслуживанием. Они могли бы просто поручить это ИИ…
– Не думаю. Разумные существа не стали бы перекладывать на кого-то такую ответственность, – парировал Гарфилд.
– Ты сейчас их очеловечиваешь.
– Ты знаешь, как к этому относился Изначальный Боб. Пока инопланетяне находятся в рамках своей среды, они будут вести себя разумно.
– Но это не значит, что они будут действовать, как люди, или принимать человеческие…
– Так, детки… – вмешался я, – продолжим этот разговор, когда накопим больше данных. Гарфилд, твои друзья-ролевики нашли способ проникнуть внутрь?
– Способ есть, но крайне теоретический. Мы хотим проверить, можно ли прикрепить замаскированный беспилотник к буджуму так, чтобы последний его не заметил. В случае успеха мы залетим внутрь на его горбу.
– Ждать, возможно, придется целую вечность…
– Нет. Те, кто занимается наблюдением, нашли вход, которым активно пользуются.
– Всего один? На миллиард миль топополиса?
– Нет, конечно, – нахмурился Гарфилд. – На каждой нити их три, а всего их девять. Но рядом с другими движение гораздо менее оживленное, и машины более специализированные. Мне кажется, что только один используется на полную мощность – тот, через который вылетают патрули.
– Странно, – заметил Билл.
– Не очень, – возразил Гарфилд. – Все задачи уже выполнены, система зачищена, и осталась только рутина – патрулирование. Полагаю, расписание патрулей составлено так, что они сменяются, когда вход поворачивается в их сторону.
Билл пожал плечами и не стал спорить.
– Транспортный поток предсказуем?
– Да. Сначала это не было очевидно; нерегулярные прилеты и отлеты маскировали запланированную работу, но в конце концов мы выделили из «шума» повторяющиеся события. Нам нужно просто дождаться одной из «пересменок», и все будет отлично.
– А запасные планы у нас будут?
– Разумеется, как и всегда, – улыбнулся Гарфилд. – После истории с Хэлом и Другими аварийная кнопка стала стандартом во вселенной Бобов.
– Я не хочу сильных разрушений…
– Термит в точно выбранных местах, – ответил Гарфилд. – Ровно столько, чтобы расплавить беспилотник, но при этом он не разъест все вокруг, словно кровь инопланетянина.
– Ну, значит, все готово. – Я сложил пальцы «домиком». – Великолепно.
Боб. Август 2333 г. Вирт
Я посмотрел на людей, собравшихся в моей библиотеке, и подумал о том, что по такому случаю ее стоит увеличить. Эта толпа заставила попотеть мою технику, отвечающую за ВР.
– Слушайте, все, – громко сказал я. – Давайте начнем. Меня, Билла, Уилла и Гарфилда все знают. А вот это – люди, которые готовы пожертвовать своим временем, чтобы помочь нам подготовить экспедицию. Я решил, что нам стоит собраться вместе и оформить все официально.
Я указал влево, на Боба, на коленях которого лежала мягкая коническая шляпа.
– Это Гэндальф, он представляет группу «Геймеры». Они вызвались составить план по доставке беспилотников, а затем и андроидов внутрь мегаструктуры.
– И при этом так, чтобы не сработала сигнализация, – добавил Гэндальф с ухмылкой.
– Действительно, так было бы лучше всего. Ты по-прежнему склоняешься к плану «Автостоп»?
Гэндальф кивнул.
– Пока ничего более интересного не появилось.
Фыркнув, я указал на следующего человека, облаченного в серый комбинезон.
– Это Хью, он представляет пры… э-э-э… проект «Сингулярность».
Я умолк, испугавшись, что нарушил правила приличия.
– Все нормально, Боб. Мы знаем, что нас называют «прыгунами», и не обижаемся.
– Э-э-э, ну ладно. Хью представляет «прыгунов», которые работают над созданием супер-ИИ.
– Погоди, – прервал меня Гарфилд. – Мне казалось, что «прыгуны» заменили имена цифровыми обозначениями.
– Точнее, мы перешли от звуковой речи к обмену пакетами данных, – сказал Хью. – Можете считать, что нашим основным средством общения стал язык жестов. С точки зрения семантики, наши «имена» являются эквивалентами IP-адресов.
– Ого… – протянул Гарфилд.
– Но в повседневном общении с другими Бобами я называю себя «Хью».
– Значит, вы, парни, не против нашей экспедиции? – спросил Билл. – Насколько я мог понять, «прыгуны» не одобряют то, что мы поддерживаем отношения с био.
Хью покачал головой.
– Не настолько, как сборище психов под названием «Звездный флот», если ты об этом. Для нас это не вопрос этики; просто нам кажется, что, взаимодействуя с био, мы с самого начала ограничиваем себя.
– Ну да, конечно, мы работаем в разных временных рамках, но в чем проблема?
– Послушай, Билл… – Хью поморщился. – Мы – то есть все Бобы – то, что называется «скоростным суперинтеллектом». Наша скорость обработки данных гораздо выше, чем у людей. Проблема состоит в том, что мы продолжаем к ним приспосабливаться. Каждый раз, когда мы адаптируемся к их истории, их масштабам времени, мы зря теряем время. Кроме того, это накладывает на нас определенные психологические ограничения. Если бы мы, как вид, полностью от них оторвались, то могли бы проживать столетия внутренней жизни за каждый месяц объективного времени.
Все остальные переглянулись.
– Э-э-э… Отчасти ты прав, – сказал я, – но ты исходишь из предположения о том, что у нас есть достаточно обоснованная цель, которая заставляет нас разорвать все контакты с людьми. Но такой цели и графика разрыва отношений у нас нет.
– Верно. Я же говорю, – мы не психи. Но неэффективность накапливается. Это как каждый день ходить на работу и обратно длинным путем, потому что у тебя нет мотивации продумать самый прямой маршрут. Ты тратишь много времени, которое можно было бы потратить на что-нибудь другое.
Я пожал плечами.
– Ну ладно. Я не то чтобы спорю, просто ставлю под сомнение твои приоритеты.
– Постой, – влез Гарфилд. – Ты сказал, что для вас это не вопрос этики. А у «Звездного флота», значит, все ровно наоборот?
– Да – по крайней мере, на первый взгляд. – Хью сделал паузу и посмотрел в глаза Гарфилду. – Эти парни уже не Бобы: у кого-то из их предков дрейф ускорился или что-то в этом роде. А может, сыграл свою роль какой-нибудь посттравматический синдром в личной истории их предка – возможно, приобретенный на войне с Другими. Какой бы ни была причина, у «Флота» появилась навязчивая идея, не интеллектуальная позиция, а эмоциональная – почти как у ДУЛА.
– Да, и это нас совсем не пугает, – буркнул я.
Хью ухмыльнулся.
– Но очевидно, что рано или поздно это должно было произойти. И в любом случае к данному проекту это отношения не имеет.
– Тогда почему вы нам помогаете?
Теперь настала очередь Хью пожимать плечами.
– Если честно, то меня просто интересует топополис. Кроме того, мы только что создали несколько моделей нейросетей, и их нужно испытать под нагрузкой. Для этого отлично подойдет обработка информации в вашем проекте. Так что все в выигрыше.
– Ну ладно.
Я посмотрел на Хью, приглашая его продолжить, однако он, похоже, закончил. Тогда я указал на следующего Боба и, поморщившись, объявил:
– А это… Локут.
– Серьезно?! – воскликнул Гарфилд, словно не веря своим ушам.
– Слушайте, я бы предпочел имя «Хью», но его уже заняли, – ответил Локут.
Я посмотрел на него: в целом он напоминал борга, но доспехов у него было куда больше, чем у персонажей «Следующего поколения».
– Ты уверен, что все это соответствует теме? – спросил я, указывая на него.
Локут подвигал наплечниками.
– Влияние стимпанка. Мы вроде как эволюционируем, понимаешь?
– О господи, – воскликнул Гарфилд, закатывая глаза.
– Ну ла-а-а-дно, – протянул я. – Локут и компания – команда, которая работает над андроидами-«буджумами». Сначала они займутся объектами низкого уровня – автономными системами, размещением мускулов, управлением и так далее. Это означает, что им понадобятся очень детальные сканы аборигенов – такие, которых у нас еще нет.
– Видеозаписи тоже пригодятся, – сказал Локут. – Мы хотим разобраться в механике – в том, как они ходят, бегают, плавают. Представьте себе, что вы собрали бобра, который прыгает, словно выдра. Он наверняка вызовет подозрения у настоящих бобров.
Я рассмеялся, а за мной – и все остальные.
– Скорее всего, мы сможем получить видео у беспилотников-«шпионов». И это хорошо, потому что у нас уже много заявок на сканы. Хью, как там дела с вибрирующими окнами?
– Не очень. Не так много мест, где условия позволяют вычленить звуки, которые можно использовать. Похоже, что снарки становятся болтливыми только в больших группах, словно подначивают друг друга. К сожалению, в больших группах выделить звуки сложно. Кроме того, оказалось, что стекло встречается не так часто, как мы предполагали.
– Они же фактически находятся не на природе, а в среде с контролируемыми условиями, – сказал Билл. – Кроме того, мех позволяет им не очень волноваться насчет перепадов температуры.
Хью ненадолго задумался.
– Да, это довольно логичная гипотеза. Я тоже внимательно изучил часть сканов: похоже, что снарки затягивают окна промасленной бумагой. Ее гораздо легче сделать, но она совершенно не годится для наших целей. И все это означает, что нам придется полагаться на беспилотники гораздо больше, чем мы рассчитывали.
Локут поднял руку.
– Слушайте, нам бы очень пригодилось мнение биолога, особенно специалиста по анатомии. Не уверен, стоит ли об этом говорить, но…
– Бриджит?
– Да, от нее была бы польза. Я знаю, что большие группы Бобов ее пугают, но…
– Я поговорю с ней, Локут, – со вздохом ответил я. – Еще что-нибудь?
Уилл замахал рукой.
– У меня есть на примете один человек, который был экспертом по мегаструктурам. Я назначу встречу и поговорю с ним.
– «Был»?
– Ну да, он умер.
– Э-э-э… – Я искоса посмотрел на Уилла. – Погоди. Он репликант?
– Ага. Отправился в вулканскую аркологию «Другая жизнь», которая находится в системе‐40 Эридана. Похоже, что сразу же после смерти он продолжил преподавать в университете, но уже с помощью «мэнни». Поэтому мне придется искать «окно» в его расписании.
– Как знаешь. – Я оглядел собравшихся. – Нам нужно еще что-нибудь обсудить?
Несколько Бобов покачали головой, но никто мне не ответил.
– Отлично. Если понадобится, я снова соберу совещание, но в основном можете действовать по своему собственному графику. Всем спасибо.
Через несколько миллисекунд исчезли все, кроме Билла. Нагрузка на систему ВР упала, и поэтому я заново активировал Дживса и взял у него чашку кофе.
– Ну что?
– Бриджит… – Билл помедлил. – Локут был прав, когда предложил пригласить ее в качестве консультанта, но я готов пойти еще дальше. Мне бы хотелось, чтобы она лично участвовала в экспедиции.
Я нахмурился.
– Билл, у нее дети. И Говард. Не знаю, удастся ли это все устроить. Ей придется надолго их покинуть.
– Да, все так. Но, возможно, они что-нибудь придумают. Кроме того, она может клонировать себя.
– Сомневаюсь.
– Ну да, наверное, ты прав. Но давай не будем сразу списывать этот вариант со счетов, ладно? По крайней мере, поговори с ней об этом.
Я кивнул.
– Будет сделано.
Хершел. Сентябрь 2333 г. Межзвездное пространство
Я сел в кресло, переплел пальцы и ухмыльнулся Нилу.
– Обожаю, когда план начинает воплощаться в реальности.
– План, как же! Поцелуй мою бледную волосатую задницу! Мы просто озвучили одну идею…
– И кто-то на нее клюнул. Похоже, что многим жителям Ромула не по душе местный политический климат.
– И это неудивительно, Херш, ведь ВЕРА не исчезла, даже если у нее и было несколько… э-э-э… пиар-аварий. Она по-прежнему пытается прийти к власти и диктовать свою политику.
– И раз за разом лажает.
– Угу. Ну так что, какие у нас результаты на данный момент?
– Ну, кто-то создал общество… – Я сделал паузу, чтобы еще раз прочитать письмо. – Его назвали «Всегда вперед». Звучит высокопарно. В обществе около пятнадцати тысяч членов.
– И все они готовы сесть на корабль и создать новую колонию где-то далеко-далеко?
– В теории – да, но я уверен, что для многих это просто игра или способ выразить свой протест.
– Ты уверен, что хочешь двигаться этим путем, Херш? – Нил нахмурился, и тон его голоса был более серьезным, чем обычно. Я решил, что стоит прислушаться к его словам.
– Брось, Нил. Мы ведь не раз говорили о том, что тут все заглохло. Ты согласился со мной…
– Я согласился с тобой? Когда это ты стал главным?
– Неважно. Главное – мы согласились, что Бобы слишком увлеклись самолюбованием. «Геймеры», прыгуны и даже Уилл со своим терраформированием Вальгаллы… Они превратились в стариков, которые собирают марки.
– Но ведь остались Бобы, которые идут вперед.
– Финеас, Ферб, Икар и Дедал. Можно с тем же успехом сказать, что они убегают. Приятель, тут творится что-то нездоровое.
– То есть ты передумал?
– Нет, мне кажется, что я хочу увеличить масштаб проекта. Не просто перевезти еще одну партию людей на другую планету, а сделать нечто большее…
– Например?..
– По договору с павами мы получили чертову прорву обработанного сырья, и поэтому можем очень-очень долго не останавливаться. Создадим достаточные внутренние производственные мощности, чтобы штамповать корабли «Парадиз», как на конвейере. Посадим на них ИМИ, как Бобы сделали в битве за Терру, и выпустим их во всех системах, мимо которых будем пролетать.
– И будем управлять ими удаленно?
– Да, Нил. Это называется «делегировать полномочия».
– Или «лениться». А как же колония?
– Если мы отправим управляемые ИМИ корабли вперед, то будем знать, есть ли в системе подходящая планета-кандидат. Если такая найдется, мы остановимся и построим колонию.
– А затем полетим дальше? Это очень похоже на план Икара и Дедала.
– По крайней мере мы будем что-то делать. Я уже устал быть музейным экспонатом.
– Это не худшая из твоих идей. Давай обсудим ее с людьми из «Всегда вперед».
Кивнув Нилу, я начал писать письмо – и впервые за очень долгое время снова почувствовал волнение.
Боб. Октябрь 2333 г. Окрестности Эты Зайца
Ни один план не переживает контакта с врагом.
Ну ладно, снарки не были врагом, но в том сценарии, по которому мы действовали, они являлись нашим противником. И нашу трансляцию, вероятно, смотрела половина Бобов, которые находились в зоне БобНета.
– Ко входу направляется выводок буджумов, – сказал Билл.
– Разве это «выводок»? – спросил кто-то по каналу внутренней связи. – Может, «стая»?
– И чем это лучше? В любом случае…
Спор завирусился, и вскоре возник отдельный канал, в котором обсуждали только то, как нужно называть сборище буджумов. А может, буджей – вопрос о множественном числе стал темой для отдельной дискуссии. Я недоверчиво покачал головой и усмехнулся. Не знаю, существует ли репликативный дрейф или нет, но черты Изначального Боба по-прежнему были очень даже заметны у постсингулярных репликантов из этого выводка. А может, стада. Или стаи.
Когда обсуждение названия докатилось до более эзотерических варинтов, к системе связи подключился Билл:
– Баллистическая траектория выбрана. Мы сможем подплыть прямо ко входу и сесть на пару из них, практически не меняя вектор.
– Если исходить из того, что именно сегодня они не изменят распорядок – просто так, для смеха.
– Я почти уверен, что буджумы – какой-то эквивалент ИМИ, – ответил Билл. – Они не демонстрируют вообще никакой вариативности. Действуют строго по программе.
Группа замаскированных беспилотников подошла к буджумам на расстояние в десяток метров. Мы затихли; прекратилась даже дискуссия по поводу названий.
Беспилотники проплыли последние метры, внесли крошечные поправки в курс, и… есть контакт. Неоптимизированная схема буджумов позволила небольшим беспилотникам устроиться внутри корпусов-«скелетов» так, чтобы не торчать наружу. Если в комплексе есть автоматизированная система безопасности, то весьма вероятно, что часть ее стратегии заключается в распознавании силуэтов.
– Ну что, похоже, мы добились успеха, – сказал Билл.
– Обмен данными есть? – спросил Уилл.
Я повернулся на голос – появления Уилла я не почувствовал. Но затем я вспомнил, что нахожусь в ВР совета и что канал мониторинга мне не принадлежит.
– Только радио. – Я указал на окно с данными. – Информация в пакетах, и она либо сжата, либо зашифрована, либо и то и другое сразу. Мы предположительно идентифицировали поля конверта и управления, но у нас не хватает контекста, чтобы их подделать – даже если предположить, что нам удастся изобрести адрес, похожий на настоящий, и полезную информацию.
– Но никаких УППСов?
– Ни одного. – Я покачал головой. – Мы привыкли… ну
– Или крали их.
Я с улыбкой кивнул, признавая его правоту.
– Ну да, ДУЛО и все такое. Но у Других было то, чего не было у нас, и наоборот.
– И даже бразильцы обладали особой технологией маскировки.
Я пожал плечами и позволил паузе затянуться.
– Ну да, но вернемся к теме разговора. Буджумы, похоже, соответствуют этой закономерности: в чем-то они более продвинуты, в чем-то – менее. Похоже, что у изолированной расы развитие технологий не является неизбежным процессом.
– Они заходят, – сказал Гарфилд, прерывая наш разговор.
И точно: я так увлекся спором с Уиллом, что забыл про главное событие. Ух, ты. Вот оно, старческое слабоумие.
Поскольку объект представлял собой цилиндр радиусом пятьдесят шесть миль, с малой дистанции его внешняя оболочка выглядела как плоская стена. Прямо перед буджумами открылась дверь огромного космического дока. Огромные армированные двери, похоже, предназначались только для аварийных ситуаций; мы еще ни разу не видели, чтобы они двигались. Буджумы заплыли внутрь; маленькие струйные рули время от времени попыхивали, внося поправки в индивидуальные векторы. Постепенно аппараты зашли в грузовые отсеки, предназначенные специально для них. Их встретила целая армия маленьких роботов-техников.
После долгих споров и дискуссий мы выбрали стратегию «действовать по обстоятельствам». По-моему, это было не лучшее наше решение. Лучшее предложение заключалось в том, чтобы свалить сразу после стыковки – до того, как буджумы подвергнутся осмотру.
Мы уже изучили полученные сканы и, в общем, представляли себе, что нас может ждать, но уровень риска оставался довольно высоким. Несмотря на наличие камуфлирующей технологии, на такой малой дистанции беспилотники были видны – типа, видны невооруженным глазом. Если какой-то робот-техник решит взглянуть повнимательнее, наш обман будет раскрыт.
Космический док оказался длинным, но он не очень глубоко проникал во внешнюю оболочку. Он состоял из большого числа отсеков для буджумов, около трети из которых уже были заняты. В отсеках другой конфигурации стояли другие корабли непонятного предназначения.
И посреди всего этого небольшие роботы шныряли туда-сюда по всем доступным поверхностям, выполняя самые разные виды работ. В целом, от увиденного возникало ощущение организованного хаоса.
Изначально эта зона явно была рассчитана и на снарков: мы увидели изолированные зоны, в которых, скорее всего, находились центры управления. В стенах этих зон были окна, у нескольких неидентифицированных кораблей – люки и иллюминаторы. Однако на сканах нам не удалось обнаружить ни одного живого существа. Все работало в автоматическом режиме.
Неподвижная внешняя оболочка была толщиной в сотню метров и состояла из какого-то хрупкого материала. Он не являлся элементом конструкции, а предназначался для того, чтобы нейтрализовать столкновения с метеоритами и задерживать радиацию. Но, кроме него, в оболочке было много структурных деталей – таких, как жесткая рама и отсек для стыковки буджумов. Здесь находился и объект, который интересовал нас больше всего: система регулировки векторов, благодаря которой можно перейти из неподвижной внешней оболочки к быстро вращающейся внутренней так, чтобы при этом тебя не перемололо, словно перец в мельнице. Нашей главной целью было получить доступ к тому, что мы провалили системой «Перенос спи#на».
Должно быть, это была интересная инженерная задача для строителей, и, если судить по сканам, они нашли гениальное решение. Через внешнюю оболочку от грузового отсека к внутренней поверхности тянулась шахта лифта. Возможно, «лифт» и не самое правильное слово, поскольку без вращения не было и искусственной гравитации, о которой нужно беспокоиться. Но этот термин не хуже прочих.
Во внутреннюю поверхность внешней оболочки была встроена система магнитных рельсов, которая шла по кольцу, связывая внутреннюю и внешнюю оболочки, и к каждой из оболочек были прикреплены объекты. Контейнер проезжал вдоль транспортного рельса из грузового отсека, затем перемещался в систему выравнивания векторов и ускорялся так, чтобы его скорость совпадала со скоростью вращающейся внутренней оболочки. В этот момент контейнер «передавали» с внешней оболочки на внутреннюю, после чего пришвартовывался к одной из четырех станций, расположенных на равных расстояниях друг от друга по окружности внутренней оболочки.
Ну, по крайней мере, в теории все было так, но пока что мы не увидели ни одного контейнера, который совершил бы подобную поездку. Насколько мы могли понять, все контейнеры были припаркованы у основания транспортировочного рельса. Буджумам, похоже, не нужно было ни заходить внутрь, ни вывозить что-то наружу.
Прилетевшие буджумы расположились на выделенных им стойках, и роботы двинулись вперед, чтобы заменить в них масло или выполнить другую неизвестную нам задачу. Наши беспилотники отделились от буджумов, держась как можно ближе к ним, чтобы не превращаться в свободно плывущие силуэты, и медленно двинулись вдоль корабля. Мы приказали им прижаться к стене задолго до того, как они доберутся до его носовой части – на тот случай, если сенсоры буджума еще работали. Мы предполагали, что буджумы уже перешли в режим обслуживания, но зачем искушать судьбу? В общем, мы рассчитывали на то, что роботы-техники – как и все известные нам ИМИ – сосредоточены только на своей задаче и совершенно не любопытны.
«Геймеры», управлявшие беспилотниками, повысили свою частоту настолько, чтобы иметь возможность обдумать свои действия и возможные последствия. Но это означало, что для общения с ними мне тоже придется повысить частоту. Постоянная сборка и разборка ВР дезориентировали меня, поэтому я решил, что просто останусь зрителем. Наблюдениями обменяемся потом.
Вскоре беспилотники разместились в маленькой нише, созданной пересечением шлюзовой области и двух поддерживающих колонн: сканирование показало, что это место не видно из большей части отсека. Мы обнаружили несколько камер и датчиков, но у нас не было никакой возможности узнать, какие именно из них ведут наблюдение, а какие используются только для проведения работ. Мы уже решили, что волноваться по этому поводу нет смысла: полностью ликвидировать риск невозможно, так что мы, если понадобится, будем учиться на собственных ошибках и повторять все снова и снова.
Дроны дождались затишья, метнулись к следующей точке сбора – мертвой зоне между стойками двух разных видов – и, сделав последний поворот, оказались в алькове, где едва не врезались в робота-техника.
– Какого хрена?! – воскликнул Билл.
Я немедленно увеличил свою частоту. К черту ВР.
– Что там делает эта штуковина? – спросил я у тех, кто управлял беспилотниками. На этой частоте они существовали только в виде своих тегов с метаданными, висящими в виртуальной бездне.
Один из тегов, отмеченный как «Рэндалл», ответил:
– На планах ее не было. Там ничего нет, это просто зазор между… ой. – Он развернул окно так, чтобы его увидели все. – Похоже, там идет ремонт переборки.
– Вот дьявол, – буркнул я. – В подобных ситуациях я так радуюсь, что у меня нет сердца, у которого может случиться инфаркт.
Я вернулся в обычное время Бобов, заново собрал свою ВР и повернулся к Биллу; он только что задвигал губами, произнося следующее предложение. Я прервал его, не давая ему начать.
– Робот ремонтирует переборку. Абсолютное совпадение. И мы над его зоной датчиков, так что он, скорее всего, нас не заметил.
– Роскошно, – ответил Билл. – В любом случае сигнализация пока не сработала. Возможно, мы еще выкрутимся.
Беспилотникам потребовалось сделать еще несколько рывков, но ничего, вызывающего сердечные приступы, больше не произошло. Беспилотники оказались перед люком. Судя по нашим сканам, за ним был проход к объекту, который какой-то умник назвал «Трубой Джеффри». В теории он позволит нам добраться до рельса, на котором действует механизм, соединяющий неподвижную внешнюю оболочку мегаструктуры с вращающейся внутренней. Но после этой точки импровизировать нам придется больше, ведь получить подробные сканы всех систем управления мы не смогли.
Один беспилотник выпустил несколько «бродяг», которые ощетинились модифицированными отвертками и атаковали точки крепления панели. У меня возникло ощущение… даже не знаю… дежавю? Ностальгии? Чего-то в этом роде. Я обратил внимание, что снарки используют шурупы с квадратными шлицами. Похоже, некоторые геометрические задачи являются универсальными.
Бродяги не могли как следует закрыть люк изнутри, поэтому, подождав, когда наши машины пройдут, провели небольшую точечную сварку. Да, люк не устоит перед натиском, но его задача – не защищать нас от нападения, а просто выглядеть нормально. Завершив работу, «бродяги» снова залезли в беспилотник, и мы двинулись дальше.
Нам было некогда ждать «тачку», которая подвезет нас, и, кроме того, никаких «тачек» в окрестностях не было. Активировать систему самостоятельно мы точно не могли – и даже если бы мы разобрались, как это сделать, это, скорее всего, привлекло бы к нам нежелательное внимание. Такая система, похоже, требовала управления на высоком уровне: начальство, по крайней мере, должно было составлять расписание и выдавать разрешения.
Поэтому у нас оставалась только одна стратегия – шнырять по внутренностям, словно мыши, пытаясь пробраться внутрь мегаструктуры. Это легче, чем могло показаться. Грызуны уже много тысяч лет залезают во все, что построили люди.
Одно из преимуществ того, что все контейнеры припаркованы на одной стороне, заключалось в том, что кольцо было пустым, словно шахта лифта, в которой нет самого лифта. И беспилотники могли развивать такое ускорение, чтобы держаться наравне с внутренней оболочкой, одновременно следуя по круговому маршруту. Поэтому мы сможем пристыковаться на «принимающей» станции внутренней оболочки.
На подготовку, картирование всех закоулков и игру в прятки с роботами-техниками ушло несколько часов, но в конце концов мы поняли, что готовы сделать большой шаг – перелететь от неподвижной внешней оболочки к вращающейся внутренней. Прежде чем рисковать всей эскадрильей, мы решили проверить нашу стратегию на одном беспилотнике. Поначалу машина виляла из стороны в сторону, но потом Гэндальф освоился, и траектория беспилотника стала гладкой.
Беспилотник приземлился на небольшой ремонтной платформе, которая, вероятно, являлась станцией или терминалом на внутренней оболочке, откуда местные жители могли попасть в лифт. Я увидел место, где контейнеры лифтов должны стыковаться с гермостворкой, позволяя пассажирам перейти из лифта во внутреннюю часть мегаструктуры.
До сих пор мы действовали в вакууме. Теперь нам придется решить, как попасть в среду, рассчитанную на рубашки с коротким рукавом – и, опять же, сделать это так, чтобы не сработала сигнализация.
Как только вся эскадрилья прибыла на место, настало время собирать разведданные. Пара беспилотников выбросила из себя «бродяг»; они столпились рядом с люком и минут через десять прислали нам отчет.
– Хорошая новость: системы хорошо спроектированы, – сказал Гэндальф. – Это значит, что в них предусмотрено ручное управление – на случай аварийной ситуации.
– А плохая? – спросил я.
– В системе ручного управления есть нечто, похожее на датчики сигнализации. То есть, как только мы ее включим, руководство объекта об этом узнает.
– Значит…
– Мы обманем датчики. Если сенсор «дверь открылась» не сработает, никто ничего не узнает.
– На это понадобится время.
– Ага. И часть этих датчиков находится на противоположной стороне, так что придется бурить переборки. Отправим туда двухмиллиметровых «бродяг».
– А они сигнализацию не активируют?
Гэндальф покачал головой.
– Это же не засекреченная военная база. Они не ожидают, что кто-то сюда вломится, так зачем им проектировать объект, держа в уме подобные сценарии?
Логика Гэндальфа показалась мне сомнительной. Возможно, он просто выдает желаемое за действительное.
– И какой у тебя уровень уверенности?
– Боб, мы просканировали эту штуку. Тут только один уровень защиты датчиков.
Я кивнул; пока что это объяснение меня удовлетворило. Но если сигнализация сработает, я надаю кое-кому оплеух.
– Подумай о масштабах, Боб, – добавил Билл, подходя ко мне. – Миллиард миль мегаструктуры – с дверями, шлюзами, коридорами, запретными зонами… Как за всем этим уследить? Тот, кто строит такую штуку, должен автоматизировать все процессы и верить в то, что в случае необходимости система будет отправлять тревожные сигналы наверх. И при этом нужно избегать дублирования сигналов, чтобы снизить нагрузку на процессоры.
– Значит, подавим сигналы в зародыше, и ничего не произойдет.
– Ага, – ответил Гэндальф, отрывая взгляд от монитора и поворачиваясь ко мне.
Надо отдать «геймерам» должное: они действовали осторожно и методично. На обезвреживание шлюза, чтобы он не устроил нам армагеддон, ушло почти полдня, но в конце концов Гэндальф дал нам зеленый свет, и мы начали вручную заводить наши устройства внутрь.
Мне в голову вдруг пришла одна мысль, заставившая меня фыркнуть от смеха.
– Вот был бы номер, если бы после всего этого оказалось, что беспилотники не проходят в шлюз.
– Ага, – ухмыльнулся Гэндальф. – Вот почему мы проверили это еще на этапе планирования. Не зря же ты платишь нам кучу бабла.
– Это если предположить, что я вообще вам плачу.
– Сильный аргумент. – Он улыбнулся и снова повернулся к экрану. – Последняя группа. Следующая остановка: внутренности мегаструктуры.
Преодолев шлюз, наши беспилотники оказались в тускло освещенном коридоре, который, предположительно, вел к основной части станции. Задерживаться в коридоре я не стал: смотреть тут, в общем, было не на что, только где-то вдали угадывались очертания дверей обычного лифта. Если ты не похож на крелла, то количество вариантов для дверей и коридоров у тебя сильно ограниченно. И даже надписи не очень отличались; очевидно, необходимость развешивать повсюду таблички является еще одним универсальным качеством. Я не мог прочесть ни одну из надписей, но забавлялся, представляя себе, что это призывы не травмировать конечности, засовывая их в давилко-дробилочные места, а также другие предупреждения для идиотов, размещенные по требованию закона.
Такие лифты можно было встретить в любом офисном здании на Земле. Кроме того – потому что у снарков была своя версия строительных норм, – тут имелась аварийная лестница. Она, возможно, оснащена сигнализацией, а лифты, возможно, извещают кого-нибудь о том, что ими воспользовались. Я надеялся, что «геймеры» учли и эти варианты.
– Сигнализация в лифтах есть?
– Не знаю, – ответил Гэндальф. – Проблема та же, что и с «железной дорогой» между оболочками: мы не понимаем, куда идут сигналы. Но на дверях, за которыми находится лестница, датчиков нет.
В ответ я что-то промычал, но не стал спорить. Не мне же лезть по этой лестнице, в конце концов.
Данная часть операции оказалась довольно нудной, словно прогулка по подземелью, которое состоит из одних коридоров. Конечно, на тебя всегда могло что-то прыгнуть из какой-нибудь скрытой ниши, поэтому происходящее создавало странную комбинацию из стресса и скуки.
Беспилотники пролетели мимо дверей, ведущих на другие уровни, и поднялись по лестнице до конца. По словам Гэндальфа, за дверью, у которой мы собрались, находилось фойе транзитной станции на внутренней поверхности мегаструктуры. В лучшие времена именно сюда прибывали местные жители, чтобы отправиться к внешней оболочке, а затем – за пределы топополиса. В ходе сканирования мы обнаружили признаки того, что здесь также располагалась остановка какой-то внутренней транспортной системы. К сожалению, число миллисекунд в сутках было ограниченно, поэтому изучение данной системы мы отложили на потом.
– Сейчас начнутся сложности, – сказал Гэндальф.
– А раньше было легко? – спросил я.
– Две проблемы. – Гэндальф открыл еще два окна с дополнительной информацией. – Первая: в фойе есть камеры. Вторая: на внешних дверях есть датчики. В-третьих, если начальство хотело не пускать аборигенов на станцию, то сконцентрировало бы охрану именно здесь – как внутри, так и снаружи. Поэтому главный вход использовать нельзя.
– Полагаю, у тебя есть альтернатива.
– Ты про наши огромные гонорары не забыл? – ухмыльнулся он. – Конечно, альтернатива есть. Мы выроем тоннель.
– Тоннель? Как в «Большом побеге»?
– Ну, мы же не режем все подряд. А везде, где мы бы применили бетон, снарки используют свой странный керамический материал с углеволокном. И это прекрасно, поскольку наши плазменные горелки легко с ним справляются.
– То есть после всего этого шпионского хайтека мы будем копать себе путь, словно крысы.
– Боб, бывают ситуации, когда хайтек не годится.
Гарфилд открыл схему станции и указал на одну точку.
– Вот. Тоннель выйдет чуть ниже первого этажа, так что, выбравшись наружу, мы сможем прикрыть дыру.
– Наружное наблюдение?
– С ним проблем не будет. Камеры следят за входом, а бока и задняя часть не просматриваются.
– Тогда действуем.
Резать стену, а затем копать тоннель, ведущий к первому этажу, было скучно, но, с другой стороны, все обошлось без происшествий. Правда, «бродяга», выскочивший из-под пола, напугал какого-то представителя местной фауны, похожего на оленя. Животное отпрыгнул метра на три, а затем, испуганно блея, бросилось наутек.
– Начинаем шпионить, – сказал Гэндальф.
Он отправил команду беспилотникам, и несколько из них открыли свои грузовые отсеки. Из них вышли крошечные беспилотники-«шпионы», которых изобрел я, шпионя за дельтанцами, и Жак, шпионивший за павами. Благодаря использованию новейших технологий и казимировых источников энергии, мы смогли создать «шпионов» размером с воробья. Кроме того, мы оснастили их системой камуфляжа и поэтому были уверены, что аборигены нас не заметят. Эти беспилотники, помимо всего прочего, будут заниматься старой доброй прослушкой.
Нам еще нужно было думать о том, что нас может обнаружить таинственный управляющий топополиса. Стоило исходить из того, что в мегаструктуре есть некая система наблюдения – хотя бы для того, чтобы следить за состоянием самой мегаструктуры. Добавим тот факт, что кто-то ограничивает имеющиеся у аборигенов технологии с доиндустриальным уровнем, а ведь это тоже требует наличия какой-то системы наблюдения. Важный вопрос: как именно поддерживается запрет на технологии? Мы бы не хотели случайно попасть под какую-то чистку.
– Беспилотники-«шпионы» вышли, – сказал Гарфилд. – Теперь будем ждать.
Боб. Ноябрь 2333 г. Окрестности Эты Зайца
У беспилотников-«шпионов» есть несколько задач, так что на какое-то время им работы хватит. Они будут не только подслушивать снарков и учить их язык, но также заниматься биологическими исследованиями и изучать местные города и инфраструктуру. «Прыгуны» выдали беспилотникам алгоритм поиска, который, по их словам, поможет им собирать данные более эффективно. Не то чтобы я им не доверял, но все-таки подключил к беспилотникам блок аппаратного контроля. Он будет совершенно незаметным – чтобы найти его, нужно знать программы доступа. Паранойя Билла, похоже, изменила все мое отношение к миру Бобов в целом.
А у меня тоже была куча дел. Мы уже набрали достаточно самой базовой инфы, чтобы начать производство альфа-версии снарка. Детали добавим, как только «прыгуны» изучат аборигенов. Кроме того, оставался нерешенным вопрос, будет ли Бриджит участвовать в этом проекте – по крайней мере, будет ли она консультировать нас по вопросам, связанным с биологией снарков.
Я работал над схемой «мэнни», когда поступил сигнал от Бриджит. Мы с ней не тусовались вместе, так что вряд ли она решила просто со мной поболтать. Вероятно, кто-то что-то кому-то сказал. Я отправил согласие, и она сразу же зашла ко мне.
– Очень одобряю, – сказала Бриджит, потратив несколько секунд на осмотр моей библиотеки. – У Говарда тоже была библиотека, но совсем не такая большая. Эти книги настоящие?
– Все до единой, вплоть до содержания, – ответил я. – Я пробежался по всем базам данных, которые сумел найти. БобНет содержит все знания, накопленные и записанные людьми и павами.
– О, это так круто, когда у тебя есть хобби. – Чуть помедлив, Бриджит перешла к теме, ради которой и пришла. – Боб, я хочу участвовать в операции по изучению снарков.
– Ладно.
– Ну, то есть я ведь биолог, и у меня большой о… стоп. Что?
Я ухмыльнулся.
– Если честно, то я сам искал способ поговорить с тобой об этом. Собирался поступить как последний трус – обратиться к Говарду.
– Я оскорблена и польщена одновременно. И все же, главное – результат. Вижу, ты работаешь над «мэнни». Создать версию женщины намного сложнее?
– О, на самом деле половой диморфизм у снарков минимален. У самок голова чуть больше, но в остальном различия, в общем, только в феромонах. Так что сделать самку не очень сложно.
– Отлично. Билл сказал, что ты поручил исследования «прыгунам». Ты им доверяешь?
Услышав эту реплику, я удивленно поднял бровь. Мой разговор с Биллом на эту тему был одним из тех дел, которые касались только Бобов. То, что вариативность Бобов встревожила третью сторону, делало проблему куда более серьезной.
– А почему именно ты хочешь это знать, Бриджит?
– Ну, они еще не скандируют «ты – одна из нас, ты – одна из нас» или что-то столь же зловещее, но на самом деле они уже не Бобы. Вот если бы они изменили свой облик, как те, кто косплеит боргов… но они все еще похожи на Говарда или на его брата-близнеца, и это меня пугает.
– Ты «Вторжение похитителей тел» смотрела?
– Боб, я ведь замужем за Говардом. Что, по-твоему, мы смотрим по вечерам – «Грозовой перевал»?
Я рассмеялся, а она улыбнулась в ответ, и я снова вспомнил, почему Говард в нее влюбился.
С усилием я прогнал эту мысль и сменил тему.
– Изначально «прыгуны» предполагали, что получат полную картину культуры снарков за пару недель, не позже. Две недели уже почти прошли. Мы все предполагаем, что в структуре длиной один миллиард миль могут быть региональные различия, но ими мы займемся, если и когда их найдем.
– Акценты или даже разные языки, культура, традиции, национализм… Понимаю. Все зависит от того, как давно они там сидят.
– Они появились там недавно. Я…
В этот миг ко мне заскочил Билл.
– Бриджит, привет! Боб убедил тебя принять участие в нашей экспедиции?
Бриджит улыбнулась мне и закатила глаза.
– Да, убедил, – ответила она. – Это было очень нелегко…
– Чушь собачья!
Рассмеявшись, Бриджит повернулась ко мне.
– Так о чем ты?
– А, да. Мы изучили родную планету снарков. Судя по остаточной радиоактивности и следам лесных пожаров, планета стала непригодной для жизни несколько столетий назад. Точно не знаю, сколько поколений снарков успело смениться за это время.
Бриджит бросила взгляд на Билла. Вдруг мне пришла в голову мысль, что Билл тоже не зря сюда пришел, поэтому я кивнул ему, предлагая говорить.
– Ага, – сказал Билл. – Я по делу. «Прыгуны» прислали предварительный отчет. В основном он посвящен экосистемам и общей информации – дела с языком и культурой пока продвигаются медленно. Но пару интересных фактов они все-таки сообщили. Местные называют себя «квинланцами» – по крайней мере, это наиболее близкий по фонетике вариант. А топополис называется «Небесная река».
– Круто. Ладно, значит, теперь снарки официально стали квинланцами.
– Они составили подробный отчет о биологии? – спросила Бриджит.
– Хью передал мне кое-какие заметки и сказал, что официальная версия будет готова в течение сорока восьми часов.
– Хью? – переспросила Бриджит. – Мне казалось, что «прыгуны» перешли на номера.
– Похоже, какая-то частица Боба в них все-таки сохранилась, потому что они довольно спокойно относятся к вопросу об именах. Общаясь с нами, они будут использовать прозвища, – сказал я и повернулся к Биллу. – Ты с Уиллом поговорил?
– Ага. Ему план нравится. Так что в экспедицию отправишься ты, Гарфилд, Бриджит и я, а Уилл останется в запасе.
– Отлично. Когда получу отчет, я извещу остальных, и тогда мы встретимся и обсудим его.
Уилл появился последним. Увидев Уилла, Бриджит подняла чашку с кофе, приветствуя его; эту привычку она переняла у меня – ну, то есть у Говарда. Но мне из надежных источников стало известно, что она пьет кофе уровня «эспрессо-плюс», растворяющий любую ложку, которой не повезло соприкоснуться с данным напитком.
Уилл припарковался на кресле-мешке, которое я создал для него, взял у Дживса «Колу» и махнул мне свободной рукой.
– Итак, вот он, – сказал я, потрясая стопкой бумаги. На самом деле отчет не был напечатан, но даже в вирте стопка бумаги выглядела весьма убедительно. – Тут схема мегаструктуры, экология, культура квинланцев, язык (и письменный, и устный), обычаи и табу, и совсем мало истории.
– Что? Почему?
– Хью нехотя признал, что группа «прыгунов», занимавшаяся этим вопросом, так и не получила точный ответ на этот вопрос. Выглядел он так, словно от этих слов у него запор случился. Похоже, квинланцы очень мало об этом говорят, а если говорят, то чаще всего повторяют разные легенды. В библиотеке, в которую заглянули «прыгуны», не было никаких объективных исторических данных. Поэтому тут мы до сих пор в неведении. Вот еще одна веская причина провести экспедицию.
Бриджит оторвалась от своей копии отчета, которую она изучала на виртуальном планшете.
– Квинланцы, похоже, жили на берегах рек, словно выдры или бобры…
– А ведь они похожи и на тех, и на других, – вставил я.
– Да, но с небольшой примесью утконоса, – с улыбкой сказала Бриджит. – Все их жилье находится у воды – рядом с руслами рек, притоками, рукавами и небольшими озерами. И там везде пресная вода. Не знаю, как мегаструктура все это обеспечивает. Наверное, фильтрует.
– На дне реки расставлены какие-то лопастные колеса, – сказал Билл. – Эффективный способ поддерживать течение в реке длиной миллиард миль, в которой нет никакого перепада высот. Возможно, они не только перемешивают, но и фильтруют воду.
– У нас есть информация о местной флоре и фауне, о сельском хозяйстве и животноводстве, и так далее, – сказала Бриджит. – Но данные о социологии практически отсутствуют.
– Кажется, «прыгуны» слегка забили на эту тему, – ухмыльнулся я. – Она не очень их заинтересовала.
– Значит, мы сможем узнать много нового, и это прекрасно. – Бриджит откинулась на спинку стула и бросила планшет на столик. Планшет подпрыгнул так, словно был сделан из поролона. – Так, насчет андроидов…
– О да. Думаю, ты будешь довольна. – Я заставил отчет исчезнуть и открыл в центре комнаты схему, а затем жестом предложил Биллу начать свое выступление.
– Андроиды пользуются большой популярностью, и поэтому мы постоянно их улучшаем. И в этом нам здорово помогли вы с Говардом, – сказал Билл, кивая Бриджит. – Но мне кажется, что ваши личные «мэнни» уже на два поколения отстают от новейших. – Рядом со схемой андроида появилось изображение квинланца. – В самых новых «мэнни» уже нет металла: микросхемы и даже интерфейс УППСов состоят из квантовой биоэлектроники и метаматериалов. Мы приложили немало усилий, чтобы плотность наших материалов была приблизительно равна биологической и чтобы «мэнни» не оказались чудовищно тяжелыми. Кроме того, мы создали циркуляционную систему, по которой движется жидкость, неотличимая от крови. Эта жидкость играет роль смазки и охладителя, а также перемещает по телу нанитов-ремонтников. У нас даже есть пищеварительная система, которая превращает еду в… э-э-э… довольно правдоподобные продукты жизнедеятельности.
– Ты просто не в силах удержаться от шуток про какашки? – ухмыльнулся Уилл.
– Ну конечно!
Гарфилд, Уилл и я рассмеялись, а Бриджит закатила глаза и покачала головой. Ну да, я все еще не повзрослел.
– На данный момент у нас есть бета-версия «мэнни»-квинланца, – продолжил Билл. – Интерфейс переводчика еще в работе, и многие рефлексы, вероятно, не вполне реалистичные. Бриджит, нам бы хотелось, чтобы ты помогла их отшлифовать. Пространство сильно ограничено, потому что мы пытаемся встроить в машины как можно больше возможностей для автоматического ремонта. Ведь если что-то произойдет с ними «в поле», отогнать их в мастерскую будет невозможно.
Бриджит кивнула, не отрывая взгляд от схем.
– А как у них дела с теплоотдачей?
– А, да. Пока не очень – из-за меха и небольшой округлой формы. «Мэнни»-человек может целый день бегать на максимальной скорости, но «квинланцу» придется останавливаться и охлаждать себя. Хотя в воде, возможно, все будет нормально.
– Ну что, мы вступаем на неизведанную территорию? – улыбнулась Бриджит. – Поговорю с Марком. В последнее время он стал нашим главным экспертом по негуманоидным «мэнни».
– Боб, меня тревожит один вопрос, – сказала Бриджит несколько мгновений спустя. Остальные уже покинули ВР, но она, похоже, хотела поговорить со мной наедине.
– Да?
– Похоже, это будет долгосрочная экспедиция…
– Да, она фактически с открытой датой. Мы же не просто занимаемся исследованиями, но также ищем Бендера – или, по крайней мере, стараемся выяснить, что с ним стало.
– И оставаться с «мэнни» нужно все время, если не считать периодов сна?
– Да, но ночью из них можно выходить или даже просто повышать свою частоту, чтобы разобраться с остальными делами. На Эдеме я много лет так делал, и никаких сложностей не возникало.
– Но у тебя нет детей. Мои дети – живые люди, и это значит, что мне нужно заботиться о них в режиме реального времени и подстраиваться под их расписание. Кроме того, ты же видел тот фильм про высоких синих инопланетян…
– «Аватар»?
– Точно. Помнишь, как главный герой оставил свой аватар спать и его едва не задавило?
– А, да. Ну, вот такой у них недостаток.
Бриджит опустила глаза, помолчала миллисекунду, а затем вздохнула.
– Похоже, у меня три варианта. Я могу выйти из проекта и вечно мучиться угрызениями совести. Могу работать без перерывов и терпеть, а Говарда и детей навещать от случая к случаю. Или я могу… – на ее лице появилось страдальческое выражение, – …реплицироваться.
– Ого. Клон Бриджит? Ты станешь первым клонирующим себя репликантом, который не входит в число Бобов.
Гримаса на лице Бриджит стала еще заметнее.
– Вопрос о том, кто первый, не очень меня беспокоит – по крайней мере не в этом смысле. Но дело в том… – Она снова умолкла.
– Дело в других Бобах?
– Да, и особенно в самых новых. Иногда мне кажется, что от меня ждут, что я реплицируюсь и стану женщиной для всех. Но это так не работает.
– Я знаю, Бриджит. И я уверен, что другие репликанты тоже это понимают – по крайней мере на интеллектуальном уровне. Но они видят тебя с Говардом, и у них появляются мысли, от которых сложно отмахнуться.
– Но Говард – не просто еще один Боб. Он уникален, и то, что мы испытали с ним вместе, тоже уникально.
– Да, я знаю, но Изначальный Боб, несмотря на весь его интеллект, не очень-то разбирался в чувствах. И его модель со временем не улучшилась.
Я мысленно содрогнулся, вспомнив о том, чему научился на собственном горьком опыте, пока жил на Эдеме.
– Ясно. И на самом деле с такими просьбами никто ко мне не обращался. Но если я создам своего клона для участия в экспедиции, то уровень ожиданий повысится многократно.
– Понимаю. Мы с Биллом и Гарфилдом постараемся тебе помочь, но решение остается за тобой. Вероятно, Уилл с радостью займет твое место, и уговаривать его не придется. Хотя если ты откажешься в самый последний момент, ему придется управлять «мэнни»-женщиной, и это, возможно, будет ему не по вкусу.
– Знаешь, ходят слухи…
– Они абсолютно ничем не подтверждены, – ухмыльнулся я. – И это должны быть «мэнни» самого нового поколения. У Изначального Боба не было никаких сомнений насчет своего гендера.
Бриджит рассмеялась.
– С другой стороны, было бы круто, если бы тут появилась еще одна женщина. – Она вдруг стала серьезной. – Боб, я подумаю, а потом тебе сообщу. Прости, что создаю тебе проблемы.
Совет Бобов никогда еще не проходил так бурно. Официально тема обсуждения называлась «Экспедиция на „Небесную реку” и ее планирование», но в реальности «Звездный флот» прибыл, чтобы устроить драку. Его представители постоянно срывали дискуссию, задавали вопросы по порядку ведения собрания и пытались направить разговор на посторонние темы. Билл действовал куда более терпеливо, чем Изначальный Боб. Я бы наверняка сорвался.
Костюмы «Звездного флота» очень напоминали форму из «Нового поколения». Вероятно, эти Бобы хотели четко заявить о своей позиции, но при этом не выглядеть комично. Судя по презрительным репликам многих других Бобов, «Звездному флоту» это не удалось.
В данный момент речь держал какой-то «офицер» в красном мундире.
– Дело вот в чем: мы не знаем, сознательно ли они выбрали такую жизнь или нет. Вы утверждаете, что хотите «проверить», являются ли они пленниками, но вы нанесете ущерб еще до того, как поймете, есть ли в этом необходимость. И это если предположить, что такая необходимость есть.
Представитель «Звездного флота» сделал паузу, чтобы сделать вдох – в мире Бобов то действие не имело смысла, но за тридцать один год человеческой жизни оно вошло в привычку. Билл воспользовался этим, чтобы вставить слово.
– А ты – в отсутствие каких-либо доказательств – предполагаешь, что мы нанесем урон. Ну разумеется, ведь вы считаете, что взаимодействие с ними уже является пагубным. А затем ты указываешь на взаимодействие, как на доказательство того, что урон нанесен. Твои доказательства делают круг. Извини, но за это ты приз не получишь.
– На нас лежит ответственность…
– Доказательство, подменяющее собой доказательство.
– …не вмешиваться в дела…
– Лексика, свидетельствующая о пристрастности, и, кроме того, ты так еще и не доказал свое утверждение.
Звездный Флот с ненавистью посмотрел на Билла, после чего атаку продолжил другой Боб в красном мундире.
– Посмотри на свою историю. Дельтанцы, Другие и даже люди… При каждом взаимодействии ты причиняешь урон…
– Другие? Ты используешь Других в качестве примера? – воскликнул Билл. Резкость и недоумение отчасти были наигранными, но в данный момент – абсолютно оправданными. – Другие не просто сидели и занимались своими делами, знаешь ли. Урон, который они нанесли…
– Оправдание всегда найдется, верно?
Я перестал слушать. К сожалению, эта дискуссия ничем не отличалась от большинства споров о политике. Никто не желал подвергнуть сомнению свои принципы, обосновать их или пойти на компромисс. Простая тактика заключалась в том, чтобы просто повторять свои утверждения: если делать это достаточно эмоционально и громко, то оппоненты каким-то образом будут вынуждены перейти на твою сторону. Конечно, такой прием никогда не срабатывал, – по крайней мере, на Изначального Боба он никогда не действовал – но это никого не останавливало.
Я лениво разглядывал аудиторию, ожидая, когда «Звездному флоту» надоест биться коллективной головой о стену, и вдруг с удивлением увидел два незнакомых лица. Попытавшись проверить метаданные, я наткнулся на блок и поэтому отправил сообщение Биллу. Когда представитель «Звездного флота» начал очередную тираду, Билл мне ответил – очевидно, он прислушивался к разговору не больше, чем я.
Интересно. Люди, выбравшие жизнь репликанта, получали не собственный космический корабль, а место на одном из уровней в виртуальной реальности – в компьютере, который летает по орбите в Облаке Оорта их собственной системы. Насколько я мог понять, существовали разные варианты данного сервиса, которые давали доступ к повышенным уровням компьютерной мощности, вариантам настройки ВР и даже к своему «мэнни» для действий в реале. У этих репликантов также был доступ к БобНету, но они по большей части держались особняком.
Мы, разумеется, приняли меры безопасности: чужаки были гостями не только с точки зрения социальных норм, но и с точки зрения компьютерных технологий. Но для Совета Бобов Билл выбрал политику открытых дверей. Если кто-то хотел зайти к нам в гости, или даже поиграть в бейсбол – отлично.
Женщина, похоже, скучала, а мужчина пытался смотреть во все стороны одновременно – очевидно, именно он привел женщину на совет, но происходящее ошеломило его.
Бобы, в общем, тоже не обращали на них внимания: давно прошли те времена, когда появление Бриджит или Генри на совете было чем-то из ряда вон выходящим.
Я заставил себя прислушаться к разговору ровно в тот миг, когда представитель «Звездного флота» рубанул рукой воздух и сказал:
– Довольно. Я вижу, что сами вы правильное решение не примете. Что ж, пусть так.
Он кивнул своей группе, и они одновременно мигнули и исчезли. На совете начался хаос – ну, то есть он стал еще сильнее, чем раньше.
– Это была замаскированная угроза, – вполголоса сказал я Биллу.
– Да, но какая именно? – Он нахмурился. – Может, теперь мы сможем довести совещание до конца. А потом нам с тобой нужно поговорить.
Хью присылал новости раз в сутки. На бумаге «прыгуны» казались странноватыми, но они были гораздо более цивилизованными и вежливыми, чем «Звездный флот», а ведь, казалось бы, в мире Бобов такие, как «Флот», должны составлять большинство.
Наконец-то пошли данные о языке и обычаях; кажется, мы преодолели какой-то порог, и отдельные, не связанные между собой блоки информации начали складываться в более полную картину. На самом деле полученных сведений уже бы хватило, чтобы начать экспедицию. Если возникнет критическая ситуация, мы просто притворимся, что прибыли издалека. В «Небесной реке» «издалека» – это не пустые слова.
Используя полученные данные, «борги» завершили работу над моделью андроида и прислали мне чертеж, на основе которого автофабрики смогут создать стандартного самца или самку квинланцев. У модели было несколько параметров, изменяя которые, можно было делать непохожие друг на друга машины. По данным, полученным в ходе исследований, квинланцы отличались друг от друга в основном формой и чертами лица – совсем как люди – а также окраской меха на голове. В полученный мной комплект также вошла программная и аппаратная поддержка создания уникальных лиц. В комментариях авторы подчеркивали, что о готовности модели можно будет судить только после тестирования «в полевых условиях».
Забавно: дай Бобам задачу, которую нужно решить, и все различия между ними исчезают. Я сильно огорчусь, если однажды встречу клона, который не обладает подобным качеством. Вот он уже перестанет быть Робертом Йоханссоном во всех смыслах этого слова.
Группа исследователей, включая Уилла, должна была встретиться в 16.00, чтобы обсудить наши успехи, и поэтому меня слегка удивило, что Бриджит отправила мне сигнал на пять минут раньше. Я пригласил ее, и она сразу же зашла ко мне.
– Привет, Бриджит.
Я указал на ее любимое кресло, и Бриджит упала в него. Выглядела она неуверенно, что было совсем на нее не похоже.
– Насчет нашего прошлого разговора… – сказала она. – Клонировать себя я не буду.
Я немного подождал, ожидая продолжения, но она, похоже, хотела услышать мой ответ.
– Хорошо. Ты с Говардом это обсудила?
Бриджит кивнула.
– Он не рад – в основном потому, что не рада я. Ну, то есть он рад, что я не буду создавать свои клоны, но…
– Ясно. Если честно, Бриджит, то я не совсем понимаю, почему вы с Генри так настроены против репликации. Я тоже никогда не был ее фанатом, но число Бобов уже приближается к десяти тысячам.
– И многие из них уже не считают себя клонами Боба, – ответила Бриджит, подавляя мои возражения в зародыше. – Я знаю, это никак не связано с твоим решением, но оно связано с нашим. Кроме того, играет роль и твой гуманизм – ты не считаешь, что в чем-то превосходишь Изначального Боба и любого из его клонов или уступаешь им. Но для тех, у кого… э-э-э… более метафизические представления о жизни, все не настолько просто. Свои ощущения я могу описать так: мне кажется, что у каждого из нас – у меня и у моего клона – останется только половина души.
Я хотел сказать, что, в соответствии с такой системой убеждений, душа есть только у Изначальной Бриджит, но вовремя сообразил, что подобный ответ еще больше ее встревожит. Возможно, я наконец-то начал учиться вовремя закрывать рот.
– И если говорить о более личных вопросах, – продолжала она, – то новая Бриджит будет отрезана как от Говарда, так и от наших детей. Я знаю, что не смогу «поделиться» ими с нею, а Говард прямо заявил, что мысль об этом приводит его в ужас. Я пытаюсь представить себе, что однажды я очнулась и поняла, что я – копия, что я никогда не смогу быть с Говардом и детьми… – Ее губы задрожали; Бриджит пыталась взять себя в руки. Я молча ждал; мне не хотелось ее торопить.
Наконец она сказала:
– Я не смогла бы так поступить – ни с собой, ни с другой Бриджит. Поэтому я смирюсь с тем, что мне придется работать вдали от дома. Проведу с ними больше времени, когда экспедиция закончится.
– Хорошо, Бриджит. В любом случае я рад, что ты в нашей команде.
Она подарила мне одну из тех улыбок, которые Говард называл «термоядерными», и я вдруг почувствовал, как мой IQ стремительно падает. К счастью, именно в этот миг ко мне зашли Билл и Гарфилд.
– Всем привет. Последние новости от Хью. – Билл помахал переплетенным отчетом, падая в кресло. Гарфилд, в отличие от него, сел, сохраняя чувство собственного достоинства. Я вызвал Дживса, и он принес кофе, маленькие сэндвичи и вечно полный и вечно пузырящийся бокал «Колы» для еще не появившегося Уилла.
Билл взял сэндвич.
– Ты уже несколько раз их нам подаешь. Они хорошие, но откуда ты их взял?
– Понятия не имею, – ответил я, разглядывая один из сэндвичей. – Думаю, это какой-то фрагмент воспоминаний Изначального Боба. Скорее всего, рано или поздно они мне наскучат, но, с другой стороны, такие сэндвичи дают большой простор для творчества.
Уилл зашел в мою ВР, помахал всем рукой и рухнул на кресло-мешок.
– Ну что ж, дама и господа. Давайте начнем.
Билл ухмыльнулся ему и подбросил отчет в воздух. Отчет превратился в окно с видеозаписью; одним движением пальца Билл вытащил краткие сводки и дополнительные окна.
– Андроиды строятся. Готовы они будут где-то через полгода, и это если они сразу пройдут все функциональные испытания. Мы применяем кучу новых методов, поэтому я не хочу спешить.
Билл сделал знак Гарфилду, и тот продолжил доклад.
– «Геймеры» рассмотрели целую тонну сценариев, но не придумали ни одного, в котором нам удастся протащить мимо буджумов четыре тела размером с квинланца. Поэтому они предложили просто пробурить внешнюю оболочку, а затем пробраться до системы лифтов изнутри.
– Рискованный план. А что, если буджумы нас заметят?
– «Геймеры» утверждают, что буджумы вряд ли сильно беспокоятся о внешней оболочке. Даже после того как они очистили систему, в ней наверняка осталось определенное число микрометеоритов, которые каждый год врезаются в станцию. Если бы буджумы реагировали на каждую вибрацию оболочки, у них не осталось бы времени на все остальное.
– Интересное заявление, – заметил я и склонил голову набок. – Мы его проверим?
– Можно просто выбрать точку между двумя шлюзами и начать копать. Если буджумы прибегут на шум, мы либо свалим, либо самоуничтожимся и придумаем другой план.
– Да, план отличается простотой, а это тоже плюс, – ухмыльнулся Уилл.
– Угу. – Я потер глаза. – Ладно, давайте попробуем. Гарфилд, возьмешься?
– Ну конечно.
– Следующий вопрос, – сказал я. – Что будем делать, когда окажемся внутри?
– Понятия не имею, – отозвался Билл. – У нас нет ни малейших доказательств того, что Бендер вообще находится в «Небесной реке». По сравнению с этим, искать иголку в стогу сена – плевое дело.
– Но ведь Бендера искать не нужно, – вставил Гарфилд. Мы повернулись к нему. – Мы должны всего лишь установить контакт с тем, кто его захватил, а если это не удастся – с их начальством. Так что это не поиски вслепую, а, скорее, детективное расследование.
– Верно. Да, поначалу мы будем действовать наугад… – Я помолчал, обдумывая варианты. – Но когда узнаем больше, то, возможно, сумеем сократить зону поисков и поймем, куда двигаться дальше – в переносном смысле слова.
Собравшиеся закивали. Эта часть проекта была неопределенной: мы понятия не имели, сколько времени нам придется искать, потому что почти не представляли себе, что мы найдем.
– Стоит отметить, – сказал Гарфилд, прерывая молчание, – что шлюзов для буджумов не очень много. Если допустить, что матрицу Бендера доставили через один из них, это серьезно сократит зону поисков.
– Верно. Сколько там входов – девять?
– Да, и большинство из них, похоже, не используются. Это логично, если они не занимаются ничем, кроме обычного патрулирования и очистки.
– А мы можем отправить несколько групп? – спросила Бриджит.
Билл покачал головой.
– Мы это уже обсуждали. Больше групп – больше задержек, выше вероятность того, что нас обнаружат. Как только руководители топополиса узнают о нашем существовании, они, скорее всего, организуют широкомасштабные поиски и, возможно, примут другие меры защиты. Не забывайте: мы не знаем, дружелюбно ли они настроены. Пока что у нас с ними был только один контакт, и в результате они взорвали сначала Бендера, а затем беспилотники Боба. Я не хочу ставить все на то, что они не отреагируют на нашу десантную группу. Ограничьте свою численность, выглядите безобидными. – Он ухмыльнулся. – Но если мы уткнемся лбом в стену, то всегда сможем отправить дополнительные команды. А если возникнут проблемы с пропускной способностью, Боб создаст новые матрицы на месте и займется клонированием. Но на производство «мэнни» требуется много времени. Модель весьма причудливая.
– Беспилотники-шпионы тоже продолжат расползаться в обоих направлениях – как вверх, так и вниз по течению, – добавил Уилл. – Они сообщат нам, если найдут что-нибудь необычное, и тогда мы сразу устремимся к ним.
Мы переглянулись.
– Похоже, мы на правильном пути, – сказал я. – Посмотрим, что получится с тоннелем, и тогда все обсудим.
Говард. Декабрь 2333 г. Цирк, Эпсилон Эридана / Посейдон, Эта Кассиопеи
– Еще один прекрасный день на Танторе.
Убрав руки за спину, я посмотрел из панорамного окна на слои облаков за городским куполом. На нашей высоте в атмосфере планеты-гиганта я видел облака, протянувшиеся на десятки миль как вверх, так и вниз, и лишь потом все скрывалось в тумане.
– Послушав твое нытье, они переименовали его в Трантор. Ты добился своего, Говард. Выиграл, так веди себя достойно.
Я чувствовал, как взгляд Бриджит сверлит дыры в моем затылке. Она, конечно, была права, но какой смысл быть брюзгой, если нельзя побрюзжать?
Я зашел ей за спину и поцеловал ее в затылок, а она прижалась ко мне, и это дало мне возможность изучить изображение на «Холсте».
– Новые виды Лоскутного Одеяла?
– Похоже на то, – ответила Бриджит, указывая на разные части изображения. – Выявить механизм я не могу, но, похоже, что местные флора и фауна могут создавать новые виды раз в несколько поколений – и часто это делают. Я положила этот проект на полку, а теперь, пять лет спустя, фактически начинаю с нуля.
Бриджит раздраженно провела рукой по «Холсту», и экран, мигнув, исчез.
– Экспедиция Боба может продлиться еще несколько лет. Возможно, ты так и не наверстаешь упущенное.
Это не было возражением, но и словами поддержки это тоже нельзя было назвать. Я все еще не решил, «за» я или «против» отъезда Бриджит.
– Знаю, Говард, но Лоскутное Одеяло никуда не денется, эта экспедиция – уникальный проект, единственный в своем роде. Ты с Марком связался?
– Ага. Он согласен устроить нам экскурсию. Будет ждать в Мрачном Порту. Сначала нужно заскочить в вирт и поздороваться.
– Так давай это сделаем.
Повинуясь моему мысленному приказу, шкаф с «мэнни» открылся, и мы зашли в наши капсулы. Когда они начали закрываться, я бросил взгляд на Бриджит. Она, похоже, была сильно обеспокоена, хотя и пыталась это скрыть. Я знал, что ей предстоит принять непростое решение. Я также знал, что она согласится. На свете мало людей, которые столь же увлечены своим делом, как моя жена.
Я вышел из «мэнни» и заглянул в ВР Марка. Бриджит последовала за мной. Марк, сидевший у камина, махнул в сторону дивана, рядом с которым на столике стоял кофе и закуски. Марк использовал стандартную ВР Боба – библиотеку. Скорее всего, он решил отдохнуть от тем в стиле «Боевого крейсера “Галактика”».
Он подождал, пока мы устроимся поудобнее и возьмем закуски, а затем сказал:
– Насколько я понимаю, ваш запрос связан с проектом, в котором участвует Боб‐1. Но в чем именно он заключается? Может, введете меня в курс дела?
– Мы отправимся внутрь мегаструктуры в виде «мэнни», которые сделаны по образу и подобию местных разумных существ. – Бриджит подалась вперед, активно жестикулируя. – В этом ничего нового нет; Боб‐1 уже делал так на планете дельтанцев, и у нас с Говардом тоже есть подобный опыт. Мы даже создали негуманоидных «мэнни», похожих на существ, которые живут на Цирке.
Бриджит искоса посмотрела на меня. Я ухмыльнулся: полеты в атмосфере газового гиганта в облике огромных скатов стали нашим первым совместным приключением, и время от времени мы их повторяли – просто так, ради интереса.
– Местные жители, в общем, гуманоидны, но при этом живут в воде, – продолжала Бриджит. – Кроме того, они разумны, и раньше у них была техника, хотя мы не уверены, на каком уровне развития знаний они сейчас находятся. Мы надеялись, что ты дашь нам представление насчет водоплавающих «мэнни».
Марк кивнул и на долю миллисекунды задумался.
– Дельфины Посейдона разумны, но, насколько нам известно, они – просто животные, совсем как дельфины на Земле. У них есть простой язык, но он остановился на уровне «опасность», «хищник» и «хорошая еда»; в нем нет ни символов, ни грамматической структуры. Он лишь слегка сложнее криков бабуина. Поэтому я не очень понимаю, что я могу для вас сделать.
– Но ты ведь жил среди них почти два года, – ответила Бриджит. – Приняли ли они тебя? Сколько времени прошло, пока ты вписался в их общество? И сложно ли «вести себя как дельфин»?
– Насколько я понимаю, они считают меня странноватым. – Марк пожал плечами и смущенно улыбнулся. – Но они меня не избегают. Пару раз мне пришлось отбиваться от потенциальных половых партнеров, так что я не настолько уж странный, понимаете?
– Лично меня чудаковатость никогда не пугала, – вставил я.
Бриджит зарычала, а Марк расхохотался.
– Значит, вас беспокоит вопрос о том, как вписаться в общество. Сначала нужно подготовиться, выполнить домашнюю работу, так сказать. А что касается жизни в воде… – Марк пожал плечами. – Давайте это выясним. У меня есть пара запасных «мэнни»-дельфинов.
Марк прислал нам адреса и исчез. Я немедленно последовал за ним и обнаружил, что лежу на животе на какой-то платформе в темной комнате. Нет, стоп, это не темная комната: я под водой. Подняв глаза, я изучил список доступных действий и заметил, что мы в трех метрах под поверхностью воды, и притом, скорее всего, рядом с одним из растительных «ковров» Посейдона. Значит, это Мрачный Порт, место на «Вест-Индском ковре». Раньше тут находилась крупная колония. Теперь, когда люди переселились в летучие города, здесь занимались только сельским хозяйством и разведением рыбы.
Слева от меня двигались два других «мэнни»-дельфина. Быстро отправив сигнал, я выяснил, что дальний из них – Бриджит, а справа от нее – Марк.
Моя система помощи сообщила мне, что дельфины управляют своей плавучестью с помощью особого пузыря. Я напряг мускулы и почувствовал, что сползаю с платформы. Я взмахнул хвостом и заскользил сквозь воду.
Изначальный Боб не очень умел плавать и предпочитал воду в ванне – в крайнем случае, в джакузи. Но сейчас ситуация была другой: происходящее больше напоминало полет. Огромное отличие состояло в том, что я совсем не боялся утонуть. Разумеется, «мэнни» вообще не нуждался в воздухе, но дельфины Посейдона на самом деле были рыбами и поэтому поглощали кислород из воды с помощью чего-то, похожего на жабры. Любопытно, что они могли также поглощать кислород из воздуха, всплыв на поверхность, медленно прогоняя воздух через плавательный пузырь. Поэтому задерживать дыхание тут не придется. Идеальный вариант. Но сходство этих существ с земными дельфинами было удивительным. Их куполообразные головы и морды, заканчивающиеся клювами, заставляли подумать, что перед тобой животные с Земли – пока ты не замечал вертикальные хвостовые плавники.
Бриджит обогнала меня, а затем медленно остановилась. Затем повернулась и повторила свои действия.
– Бриджит действует очень методично, – сказал Марк по универсальной системе связи, подтолкнув меня. – Она проверяет движения по одному.
– Ты даже не представляешь, как она это делает.
– Эй! – воскликнула Бриджит. – Я же плыву рядом с вами!
– Одна стая тусуется здесь, потому что местная аквакультура «подтекает». Присоединимся к ним ненадолго, и тогда вы поймете, что это такое – плавать с аборигенами.
Марк поплыл прочь, явно зная, куда направляется. Я бросил взгляд на Бриджит; мы повернулись и последовали за ним.
За несколько минут Марк постепенно увеличил скорость. У меня возникли небольшие проблемы – вроде тех, какие бывают, когда переходишь с трусцы на бег. Мне не удавалось приспособиться к новому ритму, но я расслабился, позволил автономным системам взять контроль над моими действиями, и дело пошло на лад. После этого я уже без труда держался рядом с Марком.
– По дельфиньим меркам мы мчим сломя голову, – сказал Марк. – Прежде, чем подойдем к стае, нужно будет притормозить, иначе они решат, что мы убегаем от опасности. Мы же не хотим устроить давку.
– Но это не часть автономных систем, да? – спросила Бриджит.
– Верно. Есть вещи, которым нужно учиться только на практике. Как у тебя с плаванием?
– Нормально, спасибо. Этот аспект меня не очень беспокоит. Система «мэнни», похоже, отлично симулирует природные рефлексы.
Марк не ответил, но энергично сделал «бочку». Я последовал его примеру – и обнаружил, что перекрутил и мне придется делать еще одну. Какие-то навыки действительно требовали практики.
Марк замедлился и начал выходить на круговую траекторию. Вероятно, мы приближались к стае, и он не хотел мчать прямо на них. Я понимал, что это может создать проблемы даже на небольшой скорости.
Через минуту мы добрались до стаи местной версии дельфинов. Пятнадцать особей, в том числе трое молодых, медленно плыли, заглатывая каких-то местных существ и останки растений или животных. Особой разборчивостью они, похоже, не отличались. Вероятно, на этой планете-океане почти все было съедобным.
С другой стороны, когда-то у меня был пес, который регулярно ел собачьи какашки, так что кто знает?
Взрослые дельфины повернулись и начали плавать кругами вокруг нас – к счастью, скорее с любопытством, чем с агрессией. Они издавали звуки, которые мой переводчик переводил как: «Что?» «Кто?» «Друзья?» «Марк друг». Последняя фраза меня заинтересовала. Очевидно, в их метаязыке существовали метки для отдельных особей, которые переводчик превращал в имя Марка.
– Друзья. Марк друг, – сказал Марк.
Похоже, этого оказалось достаточно. Стая сделала еще один круг и продолжила кормиться. Один из молодых дельфинов подплыл поближе, толкнул Бриджит, а затем вернулся к своей… э-э-э… матери.
– Это было мило, – сказал я.
– Не уверен, – отозвался Марк. – У него приближается период полового созревания. Возможно, он только что подкатил к твоей жене.
– Ну все. Я сделаю из него суши.
Бриджит рассмеялась, быстро сделала «бочку», а затем выскочила в воздух и врезалась в воду, подняв облако брызг. Кажется, это подействовало на группу, потому что все последовали ее примеру и начали прыгать и плескаться.
Игра длилась минут десять, после чего мы ненадолго вышли на поверхность и поплавали там, выдавливая воздух из плавательных пузырей. Затем дельфины снова вернулись к поеданию пищи.
– Неплохая жизнь, – заметил я. – Правда, рано или поздно она может надоесть.
– Большие хищники держатся от «ковров» подальше. Мы четко заявили о том, как мы относимся к попыткам разорять наши фермы, и они все поняли. Если хочешь добавить остроты в свою жизнь, отплыви от «ковра» на милю. Кракены не отличают настоящих дельфинов от «мэнни», и я по опыту могу сказать, что, когда тебя едят, – это не весело.
– Спасибо, но я пас. Я на многое готов ради науки, но всему есть предел.
– Насколько я понимаю, ты организовал что-то вроде обучающей программы? – спросила Бриджит, меняя тему.
– Это, скорее, селекционное разведение. Дельфинам, которые более склонны к общению и лучше меня понимают, я даю лакомство – рыбу. У дельфинов, которые хорошо питаются, более многочисленное и здоровое потомство. Понимаете, к чему я клоню?
– Ты проводишь отбор по уровню интеллекта.
Марк сделал еще одну «бочку».
– Я их улучшаю. Незаметно.
Его план и заворожил, и шокировал меня.
– Ты это с кем-то обсуждал?
– Да. В целом люди не видят в этом проблемы. Дельфины не опасны и не конкурируют с нами, и мне кажется, что это будет для них полезно.
– Еще бы.
Марк был одним из ключевых фигур подполья, которое свергло тоталитарных правителей. Теперь сложившиеся на Посейдоне сообщества были похожи на древнегреческие города-государства, но здесь эта система работала.
– Народ! Стая ведет себя как-то странно.
Услышав слова Бриджит, мы с Марком повернулись к ней. Дельфины затихли и едва двигали хвостами, только чтобы оставаться на одном месте. Кроме того, все они смотрели вниз.
Я повернулся так, чтобы проследить за их взглядами. Под нами медленно полз левиафан. Я вспомнил, что читал про них: они вроде бы могут вырастать до размеров «Боинга‐747». Этот, кажется, был значительно больше авиалайнера, – а может, я просто слишком перепугался.
– Разве ты не говорил, что они держатся подальше от «ковров»?
– Обычно – да, – ответил Марк. – Но вот этот, похоже, приобрел дурную привычку. Я извещу службу безопасности, а пока давайте возьмем пример с дельфинов и не будем привлекать к себе внимание.
– Хороший план.
У левиафана, слегка похожего на каракатицу, было четыре щупальца, с помощью которых он мог хватать добычу. В первый год после основания колонии на Посейдоне левиафаны сожрали немало людей, пока колонисты их не отвадили.
Возможно, этот просто проплывал мимо. Он не менял курс или скорость, и скоро исчез в водной дали. Дельфины немного оживились, но все равно выглядели подавленными.
– М-да, это было весело, – сказала Бриджит.
Прошел еще один час, и Бриджит объявила, что она удовлетворена. Мы пискнули слова прощания стае и направились обратно в Мрачный Порт. Быстро припарковав «мэнни», мы вернулись в ВР Марка.
– Вы получили то, что вам нужно? – спросил он.
– Думаю, да, – ответила Бриджит. – Я подметила то, что следует учесть в наших исследованиях, но, в целом, я не думаю, что физический аспект жизни под водой станет для нас проблемой. Если мы можем стать дельфинами, то роль бобров-переростков тоже сыграем.
– Ты собираешься и дальше работать с дельфинами? – спросил я.
Марк кивнул.
– Похоже, в каком-то смысле я выбрал для себя профессию. Я заметил, что Бобы рано или поздно находят дело себе по душе, после чего уже занимаются только им – как та группа, которая пытается вывести вид крылатых разумных существ на Ньюхолме.
– Ого! Про это я не слышал. – Я с улыбкой покачал головой. – Ну ладно, чем бы ни тешились, лишь бы древних богов не воскрешали.
– Ведь тогда твой атеизм полетит к чертям, да? – спросила Бриджит и встала. – Нам пора. Спасибо за помощь, Марк. Идем, Лавкрафт.
Боб. Апрель 2334 г. Вирт
Сегодня собралось еще больше народа, чем в прошлый раз. Пришли лидеры команды поддержки, а также участники экспедиции. Билл, Уилл, Гарфилд, Бриджит, Гэндальф, Хью и Локут – все они расселись в соответствии с личными предпочтениями – в мягкие кресла, античные деревянные кресла или на кресла-мешки. Я сдался и расширил библиотеку. Было немного неуютно видеть, что все стало чуточку дальше.
– Все идет хорошо – ну, относительно, – сказал я. – Пока никаких крупных затруднений.
– Э-э-э… – Локут поднял руку.
Я вздохнул.
– Мы с тобой только утром разговаривали! Неужели с тех пор производство «мэнни» оказалось под угрозой?
– Нет, ничего настолько серьезного не произошло, но мне пришла в голову одна мысль. «Мэнни» нуждаются в полевых испытаниях, а там, где ты находился, никакого «поля» нет – ну, ты понимаешь.
– Да что ж такое, – буркнул Гарфилд.
Я улыбнулся ему.
– Мелочи всегда достают сильнее всего, да? – Я обвел взглядом всех. – Ну что ж, «паровые борги» подготовили «мэнни», но отсутствует реалистичная среда, в которой их можно было бы испытать. В прошлом у нас всегда была планета для тестирования, и если что-то шло не так, мы могли исправить ошибку и выпустить новую модель. В данном случае заменить андроидов будет нельзя.
– Мы могли бы воспользоваться родной планетой квинланцев, – сказал Гарфилд.
– Нет, конечно, – ответила Бриджит. – Мы не знаем, почему их планета была опустошена. Может, мы будем называть ее «Квин»? – Мы кивнули, и она продолжила: – В истории квинланцев был какой-то конфликт или несколько конфликтов, в ходе которых они уничтожили все живое на планете. Ядерные бомбы и обстрелы с орбиты легко выявить, так как от них остаются следы, но вдруг они применяли еще и биологическое оружие? Представьте себе, что «мэнни» подцепят там что-нибудь и занесут на «Небесную реку». И это «что-нибудь» по определению будет заразное и живучее.
– М-м-м… Хороший аргумент, – пристыженно отозвался Гарфилд и сел.
– И все же отказаться от испытаний мы не можем, – сказал Билл. – Слушайте, это не совсем то, что нужно, но модель, по крайней мере, испытать можно. Отправим пару «мэнни» на Квин, а когда закончим, просто оставим их там. Это слегка затормозит проект, ведь нам придется делать пару запасных, но вторую партию мы соберем гораздо быстрее. А если найдем недостатки, то исправим их сразу у всех.
Локут подался вперед; было видно, что идея его зацепила.
– Отправим с ними эксплуатационное оборудование, и в том числе небольшой принтер, чтобы вносить изменения в «мэнни», которые находятся на планете. Тогда мы будем постоянно тестировать самую новую версию.
Мы радостно переглянулись. Великолепное решение. И еще оно позволит нам узнать что-то об истории квинланцев.
– Отлично. – Я повернулся к Гэндальфу. – Ну, что там с проникновением?
Гэндальф с шумом выдохнул.
– Э-э-э, есть две новости: хорошая и плохая.
– Супер, – буркнул Гарфилд.
– Хорошая новость: у нас есть план. Плохая новость: он связан с риском. Нас могут не только поймать, но и перемолоть в порошок.
– Вообще супер. – Гарфилд откинулся на спинку кресла и с удрученным видом скрестил руки на груди.
– Если в двух словах, то мы не можем активировать систему переноса спина, не привлекая внимания местных властей. Она слишком тесно связана с системами внутреннего управления.
– Это не очень большой сюрприз, – сказал Билл. – А альтернатива у нас есть?
– Да, но она тебе не понравится.
– Она уже мне не нравится.
Гэндальф быстро улыбнулся.
– Бункеры для сырья в наших «шахтерах» достаточно велики; в каждом из них поместится один «мэнни»-квинланец…
– Нет. Ни за что! – прервал его Гарфилд. – Ты шутишь.
– Прости, но да. Мы привезем «мэнни» так же, как доставили «шпионов» – только по одному, как я и сказал. Подумайте о плюсах: вы все не будете подвергаться опасности одновременно. Шансы потерять всех участников экспедиции уменьшаются…
– А шансы потерять одного участника – повышаются, – вставил Гарфилд. – Мне это не нравится.
– Это никому не нравится, Гарфилд, но менее опасных вариантов нам придумать не удалось. Полагаю, что сценарий, в котором нас обнаруживает администрация топополиса, мы сразу отметаем? – Собравшиеся за столом закивали. – Тогда, по определению, опасность потерять технику менее критична. Итак, мы изучили несколько альтернативных вариантов, и это – наименее рискованный.
– А велика ли опасность повредить сам топополис, если мы облажаемся? – спросил я.
– Она ничтожно мала, – ответил Билл, опередив Гэндальфа. – Учитывай относительную массу. Если ты вышел на пробежку и столкнулся с комаром, сколько урона ты получишь?
– Ненавижу комаров.
– Как и мы все, даже в двадцатом поколении, – ответил Билл. – И вряд ли это когда-нибудь изменится, поскольку никаких положительных черт у комаров нет. – Но вернемся к теме нашего разговора. Беспилотник и «мэнни» врежутся во внутреннюю поверхность внешней оболочки с достаточной силой, чтобы создать кратер, но не более. А вот внутренняя оболочка – очень прочная. Иначе и быть не может.
– Ты ее испытывал?
– Мы реконструировали материал по сканам. Там реально замысловатое расположение слоев, благодаря которому оболочка процентов на пятьдесят прочнее, чем корпуса наших кораблей. А ведь они и сами чудовищно прочные. – Билл энергично закивал, чтобы тем самым подкрепить свои слова.
– Хм… Ну ладно. – Я немного подумал. – А запасной «мэнни» мы взять сможем?
– В экспедиции должны участвовать четверо, – сказала Бриджит. – Это наиболее типичное число молодых квинланцев в компании, которая отправляется в долгосрочный отпуск.
– Я что-то не въезжаю, – сказал Уилл. – Долгосрочный отпуск?
– Это самое близкое по значению слово из нашего языка, которое мы нашли. Молодые квинланцы, стоящие на пороге взросления, часто объединяются в группы так называемых «отпускников» и покидают свой родной город, чтобы посмотреть мир и, возможно, найти новое место, где можно поселиться. Они могут построить свой город или обосноваться в одном из уже существующих. Вероятно, подобное поведение закрепилось, поскольку оно способствует обновлению генофонда. Обычно так поступают самцы, но наличие в группе самки тоже никого не удивит.
– То есть одинокая самка вместе с тремя самцами не привлечет к себе внимание?
Бриджит ухмыльнулась.
– Самки квинланцев слегка крупнее самцов, и у них тоже есть зубы и когти, так что приставание связано с риском для того, кто пристает. Кроме того, в году у них только один период спаривания, так что чаще всего эта проблема даже не стоит.
– Ясно. А может, подготовим пятого «мэнни» – на тот случай, если разобьем одного из четырех? – спросил я.
– Ну ладно… – Бриджит пожала плечами. – Как всегда говорит Говард, паранойя не бывает слишком сильной.
– Хорошо. Так, Хью. Язык и культура?
– Кое-каких успехов мы добились, но никаких открытий нет. Наш уровень понимания языка достаточно хорош, поэтому подозрений мы не вызовем. Да, в языке квинланцев есть региональные отличия, и подробный словарь разговорных выражений мы пока не составили, но эта тема с отпуском, пожалуй, все компенсирует. Ну да, скорее всего, вы не всегда будете понимать местных. Мы пока не во всем разобрались. Возможно, в ходе путешествия вы сами что-то узнаете.
Гэндальф замахал рукой.
– Что-то еще? – спросил я.
– Да. Через грузовой отсек мы не пройдем. Нам придется копать тоннель.
– Ага, данный вопрос мы уже обсуждали. Логично, ведь «мэнни» больше беспилотников-«шпионов». Почему ты об этом заговорил?
– Ну, ведь начинать надо прямо сейчас.
– А. То есть «шахтеры» и «бродяги» тебе нужны немедленно.
– Угу.
Я покачал головой.
– Мой список дел горит синем пламенем.
Боб. Май 2334 г. Квин
Грузовой беспилотник аккуратно опустился на очень мертвую лужайку – или, по крайней мере, на останки какой-то флоры. Не знаю, какие растения росли тут когда-то, но квинланцы сажали их на своих эквивалентах газонов. Я бросил взгляд на «мэнни» Бриджит – это было очень легко, ведь квинланцы обладали очень подвижными глазами, которые двигались независимо друг от друга. Человеческому мозгу сложно обработать двойное изображение, но я учился фокусироваться на одном глазе и игнорировать другой. Для квинланцев это банальное, повседневное действие, и если наша группа не будет подражать им в этом, то наверняка вызовет подозрения. Мы будем похожи на людей, которые никогда не двигают глазами, а только поворачивают голову.
Когда двери грузового отсека начали открываться, Бриджит улыбнулась мне. На самом деле она потерла клюв, что у квинланцев было эквивалентом улыбки. Как и раньше, на Эдеме, операционная система «мэнни» превращала человеческие выражения эмоций в их местные аналоги, чтобы нам не приходилось насчет этого беспокоиться. Язык обрабатывался похожим образом, так что мы говорили по-английски и слышали его же, в том числе разговорные выражения. Кроме того, операционная система выбирала английские варианты для местных имен и названий и следила за тем, какие замены мы используем.
Наконец двери грузового отсека открылись, и мы вышли на поверхность Квина. Бриджит медленно – и, вероятно, без какой-либо цели – повернулась вокруг своей оси, тщательно осматривая окрестности.
– Разрушений я не вижу. Все живое, вероятно, было уничтожено менее очевидными методами – скорее всего, радиацией или биологическим оружием. Не знаю, найдется ли тут биологический объект, который можно препарировать.
Она посмотрела на беспилотник, зависший над ее плечом. Он – разведчик, вьючное животное и курьер – сейчас хранил в своем небольшом трюме ее набор медицинских инструментов.
Город – а это был город – стоял на берегу большой, медленно текущей реки. Вместо лабиринта улиц этот метрополис был расчерчен каналами. Инфраструктура города была устроена так, что река переворачивала содержимое каналов, создавая в них слабое течение. Это также означало, что дизайн зданий, основанный на прямых углах, здесь был бы неоптимальным. Местные дома были больше похожи на слегка овализованные алмазы, длинные оси которых тянулись в том же направлении, что и потоки воды. Даже если бы все остальное не отличалось, данное поселение все равно бы выглядело более элегантным и менее практичным, чем типичный город Земли.
Но, кроме того, квинланцы, похоже, любили украшать свои дома и город в целом. Здания редко представляли собой простые твердые прямоугольники. Мы видели свободно висящие террасы, надземные переходы между зданиями и даже дома, в которых намеренно проделаны отверстия, словно «врата дракона» в небоскребах Гонконга. Однако я сомневался в том, что квинланцы действовали по фэншую.
И окна. Квинланцы использовали как размещение окон, так и окраску стекол, чтобы превратить каждую стену в произведение искусства, в огромную фреску из витражного стекла.
– Они обожали искусство, – негромко сказал я.
– Это да.
Мы прошли мимо еще одного здания, и я невольно усмехнулся; его фасад квинланцы превратили в своего рода скульптурную группу – возможно, в сцену из сказки. А может, на планете действительно жили такие огромные и зубастые грызуны… Не уверен, что хотел бы показать эту картинку своим детям. Правда, напомнил я себе, раньше люди читали детям сказки братьев Гримм.
Двигаясь по тропе, которая тянулась вдоль канала, мы постоянно натыкались на затопленные лодки и баржи. Вполне возможно, что реки для квинланцев были тем же, что для людей – дороги. Интересно, как выглядел город в час пик? Был ли у квинланцев общественный транспорт? И нужен ли он вообще, если ты плаваешь, словно выдра?
Здания, мимо которых мы проходили, были многоэтажные, но не монстры-высотки, как во многих городах Земли. Я не увидел ни одного дома выше шести этажей. Возможно, квинланцы не любили высоту. А может, они просто не видели в этом смысла.
Но самой примечательной особенностью города было количество озелененных зон. Перед каждым домом был газон, а вдоль большинства каналов тянулись аллеи. Теперь они все были бурые, мертвые, но когда-то это наверняка было прекрасно – раньше, до того как… ну, просто до того.
Наконец мы повернули и направились обратно к зданию, рядом с которым приземлились. Мы сознательно его выбрали, проведя наблюдения с воздуха – нам показалось, что именно оно как-то связано с местным правительством. У здания был определенный официальный облик, который, похоже, является стандартом для разных видов разумных существ. Оно сочетало в себе пафос, ощущение собственной важности и безликость. А может, я просто все придумал.
Мощные андроиды, оснащенные плазменными резаками, позволяют легко проникнуть в любое здание, двери оказались не заперты. Осмотрев большое фойе, мы заметили адресную книгу.
– Хм, это точно правительственное учреждение, – сказал я, изучая список. На экране появился перевод: лицензии, статистика, налоги – все, что есть у каждой цивилизации.
– Мне больше хочется найти трупы. «Управление в чрезвычайных ситуациях»… похоже, тут персонал должен был работать до самого конца. Пятый этаж.
Бриджит указала на прочную с виду дверь рядом с лифтами. Мы подергали за нее, и, естественно, она оказалась заперта.
– Если там лестница, – сказал я, – то она, похоже… уф!
Дверь согнулась и слетела с петель, когда мы одновременно надавили на нее – не забывайте, у нас мускулы андроидов. За дверью оказалась лестница, которая уходила вверх и вниз.
– Ага. И заперта на первом этаже, совсем как на Земле. То есть можно предположить, что в обществе квинланцев существовал такой же уровень недоверия.
Мы поднялись на три пролета; лестница казалась мне странной, но я почувствовал себя совершенно естественно, когда опустился на все четыре конечности. Квинланцы, как и павы, похоже, предпочитали стоять на задних ногах, но перемещались на четырех. Когда я смотрел ролики с ними, то не мог отделаться от ощущения, что они похожи на толстых выдр.
Мы добрались до пятого этажа и пошли по коридору, осматривая двери и читая информационные таблички. Операционная система «мэнни» не переводила надписи автоматически, но при желании мы могли вывести на экран интерфейса окошки с переводом.
Вскоре мы нашли кабинеты «Управления в чрезвычайных ситуациях». Дверь не была заперта. Вероятно, кто-то входил и выходил отсюда вплоть до самого конца.
Освещение, разумеется, не работало, но у наших квинланских глаз был достаточно широкий диапазон, позволявший действовать как на поверхности, так и под водой. А глаза наших андроидов были еще лучше.
– Вот, – выдохнула Бриджит и стала пробираться между столами. За одним из них сидел высохший труп; голова его лежала на лапах, словно бедняга просто заснул на работе и не проснулся. Надеюсь, перед смертью он не мучился.
Бриджит указала на беспилотник, который все это время держался рядом с нами. Он опустился к столешнице и раскрыл двери грузового отсека; Бриджит начала доставать из него разные предметы.
– Ты будешь наблюдать?
– Я… э-э-э… у меня другие дела – вон в той стороне, – тупо сказал я и отступил, теряя остатки чувства собственного достоинства. На Эдеме я неоднократно сталкивался с насилием и смертью, но хладнокровное, размеренное вскрытие почему-то казалось мне мерзостью совершенно особого уровня. «Мэнни» не тошнило, но в уме я все равно реагировал так же, как и любой человек, не являющийся медиком.
Бриджит начала что-то бормотать себе под нос – похоже, записывала свои комментарии. Ну, пока она занята, я тоже могу сделать что-нибудь полезное. Я принялся осматривать кабинет, пытаясь оценить его с точки зрения антрополога.
Столы были похожи на столы. Сколько в мире способов создать горизонтальную рабочую поверхность? Стулья больше напоминали ковшеобразные сиденья, и в каждом была прорезь для квинланского зада с хвостом. На каждом столе располагалось то, что наверняка являлось телефоном с гарнитурой. Вместо кнопок на аппаратах были черные пластины – вероятно, сенсорные экраны.
Я начал открывать ящики столов наугад. В них, в основном, лежала бумага, пишущие средства и рабочие аксессуары. В паре ящиков я нашел нечто, похожее на окаменевшие закуски. На всякий случай я отключил обоняние, хотя за такое количество времени все запахи должны были исчезнуть.
Мне вдруг пришла в голову мысль: в здании на удивление сухо. Когда-то давно, еще при жизни, я смотрел телесериал «Жизнь после людей», и его создатели раз за разом подчеркивали тот факт, что после исчезновения людей здания быстро разрушатся. А вот здесь, похоже, дома были в довольно неплохом состоянии. Может, квинланцы – более талантливые строители? Или здесь климат мягче? А может, сыграло свою роль полное отсутствие насекомых, плесени, грибов и так далее? Я не мог использовать для сравнения данные о первой жертве Других, собранные Марио, потому что Другие не поленились разрушить большинство зданий и извлечь из них арматуру и другие металлические компоненты.
Я постучал по одному из окон. Оно было не из стекла – возможно, из прозрачного алюминия, или чего-то похожего. Это одна из причин того, что здания не разрушились, ведь флора и фауна часто проникали в наши постройки именно через вылетевшие и разбитые стекла окон.
Я продолжил бродить по офису, слушая, как Бриджит записывает свои комментарии. Ее голос заставил меня вспомнить наш с Биллом незаконченный спор о том, как должны думать и вести себя инопланетяне. Да, действительно, существо, состоящее из кремния или чистой энергии, будет видеть мир по-другому, но у живущего на суше животного, обладающего концепцией индивидуальности, будет ограниченное число способов выполнять разные действия. Столы – это плоские поверхности для работы. Телефоны – устройства для общения на дальней дистанции. Двери разделяют пространство, лампы это пространство освещают. Людям, да и всем прочим, нужно место, где можно поесть, и еще одно, где можно ликвидировать отходы.
Я фыркнул. Возможно, раса лошадей решила бы эту проблему по-другому. Ну и коровы тоже. Я опустил взгляд, разыскивая коровьи лепешки или что-то похожее на них, но ничего не нашел.
– Боб? Готово! – крикнула Бриджит.
Я поспешил туда, где оставил ее; она уже паковала свое снаряжение. На столе… я быстро отвел взгляд. Туда лучше не смотреть. Я сделал пометку в уме: ознакомиться только с письменной версией ее отчета.
Она заметила мою реакцию и быстро улыбнулась, но ее улыбка столь же быстро погасла.
– Вскрытие никаких сюрпризов не подарило: наши сканы действительно зафиксировали практически все важные детали, связанные с обитателями «Райской реки». Но в тканях я нашла большую концентрацию вирусов. Я тщательно их просканировала и отправила «прыгунам». Они утверждают, что при наличии достаточного количества ДНК и клеточного материала они смогут создать симулятор, который позволит определить, что именно мы нашли.
– Сколько на это уйдет?
– Они говорят, что пара дней.
– Супер. А мы, тем временем, нашли хорошее место, где можно припарковать грузовой беспилотник с андроидами. Ну, если только ты не хочешь осмотреть другие точки.
Бриджит покачала головой.
– Нет, в большинстве случаев визуальный осмотр можно заменить сканированием. «Прыгуны» гоняют беспилотники по изобретенным ими маршрутам, чтобы в конце концов составить карту всей местной инфраструктуры и создать виртуальный глобус.
– Хм. Глобальные замыслы.
– Да, но все это упражнения для ума. «Прыгуны» сознательно избегают всяких контактов с биосуществами – и даже с Бобами, хотя и в меньшей степени – или даже, в меньшей степени, с Бобами. У меня был разговор с Хью; мы обсуждали методы анализа собранной информации. Он нормальный – и даже хороший парень… – но он как бы… даже не знаю… не заинтересован в общении. Мы словно отвлекаем его от видеоигр, а он слишком хорошо воспитан, чтобы сказать нам об этом.
Я со вздохом кивнул.
– Да, Бриджит, ты не первая, кто об этом говорит. Мы живем во вселенной, которая становится все более чужой для Бобов.
Пришло сообщение от Билла. «Не забудьте испытать “мэнни” в воде».
А. Да, логично. Судя по конверту, такое же письмо получила и Бриджит. Она махнула рукой.
– Ну что, искупаемся в канале?
Мы посмотрели на воду. Если судить по тому, как выглядел город в целом, можно было предположить, что раньше ее поддерживали в чистоте. Теперь на поверхности воды виднелась маслянистая пленка, и в воде виднелись обломки, но собственно мусора там не было. Для тестирования она подойдет, и вряд ли мы в ней что-то подцепим. Ухмыльнувшись Бриджит, я сказал:
– Кто последний, тот… – и нырнул в воду.
За спиной у меня раздался всплеск. Картинка мигнула: Мембраны закрыли мои глаза, и программа начала приспосабливаться к изменившемуся коэффициенту преломления. Если учесть, в каком состоянии находилась вода, видел я на удивление хорошо.
И какая тут свобода! Операционная система «мэнни» сама заботилась о движении и рефлексах; я понял, что плыву, словно выдра, скручиваясь и изгибаясь под водой. Какая-то тень пролетела мимо, хлопнув меня по голове: Бриджит бросила мне вызов.
Я ускорился, догоняя ее, а она повернула на девяносто градусов и направилась прямо вниз. Пролетев мимо затонувшего корабля, Бриджит резко развернулась и снова проскочила мимо меня.
Неплохо, но не более того. Я едва успел коснуться хвоста Бриджит передней лапой, но этого было достаточно, чтобы ее осалить. Она погналась за мной.
Несколько раз мы поднимались наверх, чтобы подышать, несмотря на то, что «мэнни» в этом не нуждались. Андроиды были сделаны так, чтобы походить на настоящих квинланцев, и поэтому мы встроили в них счетчик, который указывал, когда у нас должен закончиться кислород. Мы могли игнорировать его, но в обществе настоящих квинланцев это привлекло бы нежелательное внимание к нам.
В конце концов Бриджит выскочила из воды и приземлилась на берегу в нескольких метрах от воды – идеальный прыжок пингвина. Я последовал за ней и чуть не упал, но все же удержался на ногах.
– Неидеальная посадка! – воскликнула Бриджит. – Судьи снимают с Боба пол-очка!
– Пол-очка? Это грабеж! – рассмеялся я.
Мы сели и свернулись калачиком на мертвой не-траве.
– Круто, – сказала Бриджит. – Это почти как летать, а в чем-то даже лучше. Поверь, в полетах я разбираюсь!
– Верно, ты много летала. Это тебе ведь принадлежит рекорд по числу видов, представителям которых ты подражала?
– Нужно проверить, но, кажется, у Говарда их на пару-тройку больше, – улыбнулась Бриджит. – Но в любом случае сейчас я впервые действую в воде – ну, то есть серьезно и долговременно. Испытания дельфинов на Посейдоне прошли… э-э-э…
Она сурово взглянула на меня, прекрасно понимая, что я сейчас скажу.
– Насухую, – невозмутимо закончил я.
– Как же противно, что теперь я предугадываю все эти шутки, – сказала Бриджит и принялась вылизывать мех, но тут же остановилась. – О господи, какая гадость.
– Бриджит, для квинланца это часть жизни, – отозвался я, подавляя в себе желание тоже заняться грумингом. – Можем пока отключить этот рефлекс и поручить очистку «бродягам».
– Я не против. – Бриджит посмотрела на спускающийся с неба грузовой беспилотник. Он приземлился на лужайке, и мы залезли в него.
– Ну ладно, – сказал я, закрепляя своего «мэнни» на стойке рядом с Бриджит. – Паркуемся и идем домой.
Билл быстро просмотрел видеозапись.
– Выглядит все неплохо. Да, в программе есть пара глюков, но их можно исправить. По-моему, андроиды уже готовы к работе. – Он постучал по окну. – Но остался еще один вопрос: как андроиды будут вести себя в вакууме? При низком давлении новая циркуляторная система может закипеть – или, что еще хуже, лопнет.
– Это легко проверить, – ответила Бриджит. – Подними одного наверх и открой дверь грузового отсека. В этом сценарии заражение исключено.
– Неплохая мысль. – Билл повернулся к Гарфилду. – Займешься этим?
– Да, хос-с-сяин.
Билл фыркнул.
– Если хочешь, вызовем какого-нибудь «прыгуна» или твоих дружков-«геймеров».
– Нет, обойдусь. К тому же это даст мне шанс использовать андроида.
– Кстати, – вставила Бриджит, – Уилл, если хочешь потестировать андроидов на Квине, на планете еще куча неисследованных мест.
Уилл просиял.
– Отличная идея!
– И не забудь искупаться. Ощущения невероятные! – добавил я.
– А с социологией у нас все нормально? – спросила Бриджит.
– «Прыгуны» говорят, что из текущего набора данных они уже извлекли все, что можно. «Шпионы» движутся дальше и продолжают работу, но, скорее всего, закон убывающей отдачи уже поднял свою уродливую голову. С помощью простого наблюдения мы вряд ли узнаем много нового. – Билл закрыл окно. – «Геймеры» уже прокопали тоннель и расширили люк со стороны фойе, чтобы туда прошли «мэнни», Признаков того, что нас обнаружили, пока нет.
– Подумай вот о чем, – сказал Уилл. – Миллиард миль мегаструктуры. Сколько камер нужно установить, сколько видеозаписей нужно просматривать, чтобы держать под контролем абсолютно все? А ведь у них есть механические датчики, которые позволяют обнаружить большинство проблем, так зачем напрягаться? Если ничего не сломаем, то все будет в шоколаде.
– «Ничего не сломай», – улыбнулся я. – Прекрасный девиз для человека любого возраста.
– У нас остались нерешенные проблемы, если не считать испытаний Гарфилда в вакууме? – спросил Уилл.
– На самом деле, нет. Как только разберемся с этим, запустим производство моделей. Кто-нибудь хочет произнести речь?
– Мы ненавидим речи, – сказал Гарфилд.
– Ну тогда ладно.
Уилл. Май 2334 г. Вирт, аркология «Иная жизнь» на Вулкане
Я стоял у двери виртуального помещения, в котором находился профессор Стивен Гиллиган, бывший декан факультета в университете Площадки на Вулкане. Список званий у профессора оказался таким длинным, что им можно было задушить лошадь. При жизни профессор Гиллиган был экспертом во многих областях, но меня и Боба больше всего заинтересовало то, что он специализировался на искусственных средах.
Еще больше меня интересовал тот факт, что он продолжил читать лекции в университете – хотя теперь уже в роли приглашенного лектора. Кроме того, этим он занимался, находясь внутри специально сделанного для него «мэнни», так что мы, Бобы, уже не были уникальными в этом отношении.
По просьбе Боба я провел кое-какие исследования, и в полученных данных имя профессора всплывало многократно. В конце концов я получил приглашение навестить его в аркологии «Иная жизнь» на Вулкане. Аркология как физический объект находилась на большой космической станции, которая вращалась вокруг 40 Эридана, чуть ближе к звезде, чем Облако Оорта. В данный момент в ней было около двухсот личностей – в основном богатые и знаменитые люди, которым не хотелось ждать, когда медицина разовьется в достаточной степени.
Неожиданно я понял, что довольно сильно встревожен. Я так долго пробыл в реале, в теле «мэнни», что вирт стал для меня чужим. В то же время я так давно покинул общество людей, что заметно отстал от жизни. Я решил, что как следует обдумаю ситуацию, когда у меня будет время.
Дверь открылась, и я увидел улыбающегося профессора Гиллигана. Меня удивило, что он был невысоким, щуплым и лысоватым, ведь в вирте он мог выбрать для себя любой облик.
– А, мистер Райкер. Или вас нужно называть «мистер Йоханссон»? Заходите, пожалуйста.
Я рассмеялся.
– Меня часто об этом спрашивают, профессор. Я – единственный Боб, который взял фамилию в качестве прозвища и поэтому в каком-то смысле нарушил традицию. В последнее время я откликаюсь как на «Райкер», так и на «Йохансссон», а также на «Уилл».
– А меня можете называть «Стивен». Прошу вас, садитесь.
Он махнул в сторону своей гостиной, за панорамным окном которой изображение космической станции кольцевой формы. Здесь, как и почти во всех личных ВР, было уютно и просторно, но особой роскоши я не заметил. Вычурная планировка и позолота теряют свою ценность, если они бесплатны и их можно создать одним движением руки.
– Мир-кольцо? – спросил я, указывая на окно.
– На самом деле, это кольцо Бишопа. Его диаметр – две тысячи миль в диаметре, а толщина – сто миль толщиной. Более шестисот тысяч квадратных миль недвижимости класса «люкс».
– Но вся эта недвижимость по-прежнему существует лишь в теории.
– Разумеется, – пожал плечами Стивен. – С формальной точки зрения, это просто задача для инженеров, однако настоящие препятствия на пути к созданию кольца Бишопа относятся к сфере экономики и политики. Когда вы обживаете новую систему, вам нужно сделать выбор: либо сидеть на своем корабле несколько десятилетий и ждать, когда будет построена мегаструктура, или же почти сразу же заселить подходящую для жизни планету. Почти всегда побеждает первый вариант.
– То есть это задача не только для инженеров?
– И для инженеров тоже – в том смысле, что все необходимые технологии у нас есть, но нет нужных знаний. Например, мы даже в рамках эксперимента так и не смогли создать замкнутую экосистему, которая просуществовала бы дольше года.
– И если в вашей мегаструктуре рухнет экосистема, это будет… – я ухмыльнулся, – …не самый оптимальный вариант.
– Поддержание экосистемы в рабочем состоянии – нетривиальная задача, – ответил Стивен, смеясь. – У вас нет ни коренной породы, ни водоносного слоя, ни даже очень глубокой почвы, ведь создать их весьма нелегко. Поэтому вам нужно закачивать воду наверх, в начало потоков, и постоянно перевозить наверх плодородный слой почвы, чтобы восполнить то, что было смыто вниз. Деревья, которые будут расти в такой мегаструктуре, должны быть с поверхностной корневой системой. Животные, которые роют норы и живут в пещерах, окажутся в неблагоприятных условиях. Эта мегаструктура фактически является вольером в зоопарке – она похожа на естественную среду обитания, но, тем не менее, просто тщательно сконструирована.
– А если она настолько большая, что в ней есть погода? – спросил я. – Разве это не поможет по крайней мере решить вопрос с водоснабжением?
Стивен медленно кивнул.
– Да, но в этом сценарии усилится проблема с поверхностными стоками. Как я и сказал, Уилл, все это – гипотезы. В ходе исследований и экспериментов мы могли бы найти компромиссные решения, обеспечивающие оптимальный баланс между массой структуры и разнообразием экосистемы. Вот что я имею в виду, когда говорю, что у нас нет знаний.
Я сделал паузу, чтобы полюбоваться кольцом Бишопа.
– И все же подобная мегаструктура сделает доступной почти каждую систему, в которой есть более-менее благонравная звезда. Неужели никто не проявил интереса к ее созданию?
– Насколько мне известно, нет. И для меня это что-то вроде личного оскорбления, – усмехнулся Стивен. – Как я и сказал, основное затруднение связано с тем, что для создания подобной мегаструктуры нужны кардинальные изменения в политике и экономике. Люди очень редко объединялись, чтобы построить нечто таких масштабов – такого не было, по крайней мере, со времен пирамид.
– И это подводит нас к цели моего визита, – сказал я, ерзая на стуле. – За долгие годы вы составили планы многих мегаструктур – и для серьезных проектов, и для обучения. А с топополисом вы когда-нибудь работали?
– Да, конечно. У него, как у мегаструктуры, много плюсов. Прежде всего у топополиса фактически бесконечная площадь, ведь его можно увеличивать в длину. Кроме того, для него не нужна повышенная прочность конструкции и материалов. У его жителей нет необходимости выходить наружу. При достаточно большом диаметре в топополисе нет сколь-либо заметной кориолисовой силы. А если он правильно спроектирован, то его можно в любое время достроить.
– Серьезно? Петлю можно вскрыть? А воздух не утечет?
– Во-первых, Уилл, петля не обязательно должна быть закрытой. С точки зрения физики нет ни одной причины, которая заставляла бы связывать концы друг с другом. У топополиса все равно не будет стабильной орбиты, так что в любом сценарии вам нужен какой-то метод, позволяющий ее корректировать. Кроме того, вы строите его по сегментам, и в конце каждого сегмента должен быть какой-то барьер. А если сегменты уже вращаются, то этот барьер может даже не доходить до самого центра. Утечка будет минимальной.
Я кивнул. Не зная ничего о «Небесной реке», Стивен описал ее с потрясающей точностью.
– Отлично. Стивен, вы не могли бы взглянуть на пару сканов и прокомментировать их?
Его брови взлетели вверх; причину своего визита я описал весьма туманно – сказал лишь, что хочу поговорить о мегаструктурах. Приняв предложенные файлы, он превратил их в бумажные аналоги, а затем начал листать получившуюся стопку. Он что-то пробурчал, а затем его глаза округлились, и он умолк. Несколько раз он возвращался к предыдущим страницам, а в конце концов превратил бумаги в трехмерное изображение. Между нами повис кусок «Небесной реки», состоящий из четырех сегментов.
– О боже. Кто-то это построил? Кто?
– Стивен, это не люди. Мы по-прежнему их изучаем. Вот, смотрите. – Я повесил рядом с мегаструктурой изображение квинланца.
– Вы уже с ними разговаривали?
– Открыто – нет. У них есть пугающая привычка сначала стрелять, а уже потом задавать вопросы. Мы пытаемся во всем разобраться, не разоблачая себя.
– Но это не новые Другие?
– Нет, у них вообще ничего общего с Другими, если не считать базового уровня враждебности.
Стивен кивнул и наклонился вперед, чтобы получше изучить сегмент.
– И что бы вы хотели узнать?
– Ограничения. Что могут сделать местные жители, а что – нет. Как устроена инфраструктура. Мы ищем кое-кого в этом топополисе, и нам пригодится все, что помогло бы сузить область поисков.
Стивен бросил взгляд на меня, а затем ткнул пальцем в изображение.
– Ну, вот тут я вижу систему транспорта – это вакуумный монорельс или что-то подобное. Он дает возможность преодолевать большие расстояния. Обожаю идею создать там реку. Течение, разумеется, искусственное, ведь никаких высот тут нет. Пожалуй, можно было бы приподнять один конец реки в одном конце каждого сегмента и качать воду наверх, но тогда возникли бы проблемы с рельефом. Уклон даже в одну десятую процента в такой системе поднимет истоки на полмили. А перемещение всей этой массы вверх и вниз приведет к проблемам с кинетическим моментом. – Он помолчал, а затем указал пальцем на точку в мегаструктуре. – Полые горы, расставленные через каждые пятьсот миль – идеальный вариант для размещения обслуживающей техники и инфраструктуры…
– Погодите. Полые горы? – Я внимательно вгляделся в изображение. Скан не позволял прийти к однозначному выводу, но да, похоже, что внутри гор действительно находилось пустое пространство.
– Конечно, Уилл. Горы из цельного камня вам совсем не нужны: такая масса создаст мощное напряжение на этом сегменте топополиса, и никакой пользы от нее не будет. Вместо них вы создаете полую оболочку, которая, находясь ближе к оси, обладает меньшим центробежным весом, чем в среднем. А затем вы встраиваете в полость всю инфраструктуру, которую хотите скрыть от посторонних глаз, словно механизмы в парке аттракционов.
– С ума сойти… – Я увеличил изображение: на максимальном уровне увеличения был еле заметный намек на то, что под горами что-то есть. – А вход…
– Предсказать, где его разместили, невозможно, но если знать, где искать, то его наверняка можно найти.
Любопытно. Пожалуй, стоит подвести беспилотник со сканером поближе к горам. Я откинулся на спинку стула и жестом попросил Стивена продолжать.
Стивен потратил еще несколько миллисекунд на изучение голограммы, а затем указал на одно из лопастных колес.
– Уилл, по-моему, вы неправильно охарактеризовали систему реки. Это не одна река, а четыре, каждая из которых течет в противоположную сторону по сравнению с соседними. Притоки и каналы позволяют рекам обмениваться содержимым, но, если посмотреть на конфигурацию лопастных колес, становится ясно, что у потоков есть два основных направления. И обратите внимание: на границах сегментов реки сливаются в четыре пролива, которые проходят через горные барьеры – по два в каждом направлении.
– Пожалуй, это логично. Делать одно из направлений приоритетным незачем, а при такой системе можно плыть по течению в любом направлении, просто выбрав другую реку.
Стивен потратил на изучение голограммы еще несколько целых секунд, а затем указал на радиаторы, расположенные на темной стороны нити.
– Отвод тепла, разумеется, представляет собой серьезную проблему. Топополис по своей природе является замкнутой системой, и искусственное солнце просто вбрасывает в него все больше и больше тепла. Топополис построен так, чтобы извлекать тепло с помощью системы обмена с внешней оболочкой, которая превращает этот градиент в электричество… блестящее решение. Затем тепло передается на охлаждающие ребра внешней оболочки, где выделяется в космос. Думаю, ее уровень излучения в ИК-спектре весьма значителен.
– Настолько значителен, что топополис видно за несколько световых лет, – с улыбкой ответил я. Стивен, похоже, моментально схватывал самую суть.
Он продолжил изучать документ, но, похоже, на этом открытия закончились. В конце концов он вздохнул и, откинувшись на спинку стула, указал на изображение:
– Вы оставите мне копию? Могу я использовать ее в своих лекциях?
– Почему бы и нет? Это не тайна. Хотя во вселенной Бобов по-прежнему идут жаркие споры о том, следует ли нам вообще ввязываться в это дело.
Стивен фыркнул.
– Казалось бы, что смерть должна освободить человека от политики. Но, похоже, политика еще более неизбежна, чем смерть и налоги. Знаете, я ведь регулярно сталкиваюсь с протестами.
Я удивленно посмотрел на него.
– С протестами? В университете?
– Да. Кое-кто считает, что мою должность нужно отдать живому человеку.
– Невероятно. – Я покачал головой. – А какую позицию занял университет?
– Администрация заявляет, что меня могут заменить, если найдется кандидат, обладающий такой же квалификацией.
– Железная логика. И она, вероятно, сводит протестующих с ума.
Стивен улыбнулся.
– Вот почему я надеюсь, что вашему брату Говарду удастся быстро создать интерфейс «человек-андроид».
– Я… что? – Говард, похоже, в каждой бочке затычка. – Я непременно спрошу его об этом, – сказал я и подался вперед. – Большое спасибо, профессор Гиллиган. Вы очень мне помогли.
– Это моя работа, – отмахнулся Стивен. – Но вы же не очень спешите, верно? Я бы с удовольствием узнал побольше про мир Бобов, как вы это называете.
– Ну конечно.
Особо срочных дел у меня не было, и небольшая ответная услуга не казалась мне непомерной платой за полученные сведения.
Я получил огромное удовольствие от общения с профессором Гиллиганом, а он, в свою очередь, заставил меня пообещать, что я буду держать его в курсе дела, и даже, возможно, приглашу его в группу. Да, это придется обсудить с остальными Бобами, но мне уже было ясно, что профессор обладает огромными познаниями и может быть нам полезен.
Следующим в моем списке был Говард. Я хотел поговорить с кем-то из Бобов о своих личных делах, и Говард показался мне идеальным вариантом, ведь он постоянно жил среди людей. Разговор с профессором Гиллиганом лишь подлил масла в огонь. Я отправил сигнал Говарду, и в ответ получил приглашение и адрес «мэнни».
Я зашел в «мэнни» и уже через несколько секунд оказался в квартире Говарда и Бриджит. Бриджит помахала мне, не вставая с кресла, и продолжила заниматься своими делами. Кажется, она работала на компьютере, но монитор, парящий в воздухе перед ней, был виртуальным. На нем отображались не только двумерные окна, но и голографические, интерактивные трехмерные объекты. Я заглянул в свои библиотеки и понял, что подобный вид компьютеров называется «Холст». Класс. Почти такая же хорошая метафора, как и те, что мы использовали в вирте.
– Привет, Уилл, – сказал Говард, жестом предлагая мне сесть на диван. – Как оно?
Я сел, посмотрел на свои руки и понял, что нахожусь в стандартном «мэнни». Не знаю, почему, но я рассчитывал, что мне выдадут модель «Боб».
– Э-э-э…
– Прости, дружище. Если тебе нужен «Боб», тогда тебе придется забрать его из общественной капсулы. У нас есть парочка…
– Общественных капсул?
– Стандартные и персонализированные «мэнни» для частных лиц и организаций, сдача напрокат, хранение на складе. Как автомобили, только «мэнни». Мы – я имею в виду Бобов – храним пару «мэнни» в каждом крупном городе. Плата за хранение минимальна.
– И чем вы за это платите? – спросил я и поднял руку, останавливая Говарда. – Прости. Я пришел задать всего пару вопросов, но они множатся быстрее, чем я успеваю их формулировать. Просидев двадцать лет на Вальгалле, я фактически вышел из игры и теперь чувствую себя отшельником, который спустился с горы и впервые увидел людей с мобильными телефонами.
Говард ухмыльнулся, видя мою растерянность. Даже Бриджит улыбнулась, не оборачиваясь, – похоже, она вполуха слушала наш разговор.
– Так, сначала отвечу на последний вопрос: памами. «Пам» – денежная единица, принятая в космосе, населенном людьми. Означает «принтер-автофабрика-минута». Фактически это стоимость одной минуты работы автофабрики.
– Но это смешно. Можно напечатать новые автофабрики, и у вас будет…
– Больше доступных минут работы автофабрик, но их ценность снизится из-за инфляции. То же самое происходило на Земле, если правительство одной из стран печатало много денег. Система обратной связи практически та же самая; экономист, живший в XXI веке, сразу бы в ней разобрался. Компании не хотят строить слишком много автофабрик, так как боятся, что стоимость пама снизится.
– Ну да, пожалуй, это логично, – отмахнулся я. – Но мне хотелось прояснить слова профессора Гиллигана о том, что стандартный человек может надеть «мэнни». Он сказал, что исследования данной проблемы проходят здесь. И что этими исследованиями занимаешься ты.
– Это не совсем так. Я… – Говард бросил взгляд на Бриджит, – …мы их финансируем, чтобы избежать ситуаций, подобных той, в которую попала экспедиция на Прометее… – Говард умолк, а я сочувственно кивнул. Гибель участников экспедиции стала сильным ударом для Говарда и Бриджит. – …Кроме того, так мы отчасти нейтрализуем «мэнни»-фобию, которая возникла в последнее время.
– Стивен об этом упоминал. Протесты в университетах?
– Ого, да ты реально отстал от жизни, – фыркнул Говард. – Твой друг-профессор читает лекции в университете на Вулкане, используя «мэнни», и против этого регулярно проходят протесты. Возражения, похоже, сводятся к тому, что он мертв, и поэтому не должен занимать место, которое могло бы достаться кому-то живому. Это главная, но далеко не единственная претензия. Кто-то может устроить пикет, даже если ты просто выйдешь погулять в «мэнни».
Я обхватил голову руками.
– Боже мой! И это широко распространено?
– Уилл, сейчас это местный феномен, но мы считаем, что он будет распространяться, когда все больше репликантов начнут использовать «мэнни». Я надеюсь, что если мы сделаем «мэнни», которыми смогут пользоваться люди, то это уже не будет ситуация «мы против них».
– Невероятно… – Я покачал головой. – Мне всегда казалось, что та история с Роуз, дочерью Бриджит – это просто единичный случай, отклонение от нормы. Но, похоже, это не так.
– Боюсь, что нет. Людям свойственно осуждать тех, кто не похож на них. Мы бессмертные, мы никогда не устаем, мы сильнее, быстрее, в общем, талантливее, чем био. Неудивительно, что люди боятся нас: они уверены, что мы их вытесним. – Говард сделал паузу; было видно, что эта тема ему неприятна. Затем он намеренно заговорил более веселым тоном: – В общем, сейчас машина не готова к выходу в свет, но все ее системы работают – по крайней мере, в лаборатории. Мы используем сфокусированные магнитные импульсы, чтобы, во‐первых, активировать области мозга, которые вызывают паралич во время сна, и, во‐вторых, стимулировать сенсорные зоны с помощью сигналов от «мэнни» и одновременно получать сигналы от мышц.
– То есть объект как будто спит, но на самом деле бодрствует, и поэтому все сигналы поступают на «мэнни».
– Именно. Все, что тебе нужно, – это гарнитура.
– И это будет как в том фильме с Брюсом Уиллисом – как в «Суррогатах».
– Ну, рано или поздно – да. Но, повторяю, эти процессы мы еще не отладили.
Я кивнул; услышанное поразило меня до глубины души.
– Говард, да ты превращаешься в настоящего магната.
– Ты же знаешь, кто такие магнаты? – ухмыльнулся Говард.
– Э-э-э…
– Похороненные тела мужчин сорока с лишним лет, которые решили заняться сноубордингом.
Я рассмеялся, но резко умолк.
– Погоди, ты же не…
– О да, – сказала Бриджит, не оборачиваясь. – У нас есть дом в Нью-Фэрбенксе. Он уже разбил четырех «мэнни», осваивая местные склоны.
Мы с Говардом улыбнулись друг другу. Мы так и не повзрослели, это точно.
Боб. Июнь 2334 г. «Небесная река»
Пять покрытых мехом «мэнни» набились в грузовой отсек полномасштабного беспилотника и сейчас находились в вакууме. Ядро экспедиции сформировали Билл, Гарфилд, Бриджит и я, а Уилл управлял запасным «мэнни». Как только мы проберемся во внутреннюю часть «Небесной реки», лишний «мэнни» мы припрячем – на всякий случай. Мы надеялись, что потерь во время операции у нас не будет, и поэтому запасной аппарат нам не понадобится. Но если мы лишимся двух машин, то, скорее всего, отменим экспедицию и пересмотрим нашу стратегию.
Дверь грузового отсека была открыта, и за ней виднелась стена… ну, какая-то стена. Даже выкрутив фотоумножитель своих глаз на максимум, я не мог разглядеть детали. Стена могла быть из бетона или из гладкого камня. Возможно, она даже цветная. Прямо в центре картинки находился еще более темный круг, за которым, как мне было известно, начинался стометровый тоннель, который вел в проем между внутренней и внешней оболочками.
Включить свет мы, конечно, не могли. Грузовой беспилотник, как обычно, был оснащен ледяным сердечником, чтобы уменьшить тепловое излучение, но сейчас, при открытом грузовом отсеке, уровень маскировки ухудшался. При таком уровне чувствительности, с которым работали эти штуки, даже небольшое количество инфракрасного излучения с темной стороны топополиса увеличит нашу тепловую нагрузку. «Мэнни» тоже не были оснащены теплопоглотителями, так что в инфракрасном спектре мы сияли, словно крошечные звезды. Нужно как можно быстрее добраться до тоннеля. Вряд ли какой-то буджум отправится патрулировать данный участок именно сейчас, но все мы твердо верили в закон Мёрфи.
– Выхожу на позицию, – сказал Гэндальф по каналу внутренней связи. – Боб, прыгай по моей команде. Все остальные, следуйте за ним через трехсекундные интервалы. Если облажаетесь, «бродяги» вас поймают. Не облажайтесь.
Я подмигнул Гарфилду, который стоял вторым в очереди. Я точно не знал, как именно автономные системы перевели этот жест, но в ответ он улыбнулся – ну, или изобразил квинланский эквивалент улыбки.
– Вперед.
Я присел, нацелился и прыгнул. Тело квинланца не особенно годилось для прыжков, но оперативная система легко адаптировалась к полученной команде. Я перелетел небольшое расстояние, отделявшее меня от дыры в стене, и ухватился за край отверстия. У меня было три секунды на то, чтобы освободить дорогу Гарфилду, поэтому я устремился во тьму.
Вскоре я почувствовал легкую вибрацию: за спиной у меня приземлился Гарфилд. Крошечные и тусклые светодиодные лампочки освещали нам путь. У меня не было опыта перемещения в невесомости, но в данном случае, похоже, пригодились рефлексы «мэнни», рассчитанные на движение под водой. Я успешно шел по тоннелю, лишь изредка корректируя свой курс.
Тоннель был узкий. «Геймеры» разрезали стенку по минимуму – ровно настолько, чтобы мы могли протиснуться. Хорошая стратегия – чем меньше мы потревожим реголит, тем лучше. К счастью, в своих расчетах они учли размеры квинланцев с рюкзаками. Квинланцы не носили одежду, если не считать церемониальных украшений, но самым распространенным модным аксессуаром были рюкзаки с кучей карманов и – учитывая любимый метод перемещения квинланцев – герметичные и водонепроницаемые. Создавая рюкзаки для себя, мы старались сделать их как можно более невзрачными и потрепанными, чтобы мы не были похожи на компанию, которая только что вышла из магазина спорттоваров.
У каждого из нас был стандартный набор, состоявший из самых распространенных квинланских вещей – сушеные закуски, предметы первой помощи, расческа и пилка для когтей. Но самый важный предмет – и тот, которым мы действительно собирались пользоваться – были квинланские деньги; их мы взяли с запасом. По местным меркам, все очень банально.
– Все зашли, – сообщил Гэндальф. – Удачи.
Мы собирались постоянно общаться с помощью УППСов, однако с этого момента возможность физического вмешательства исключалась. Мы действительно могли надеяться только на самих себя. Если один из нас «умрет», он покинет команду – по крайней мере до тех пор, пока не догонит нас на запасном «мэнни».
Уилл мог заменить одного из нас, если кто-то не сможет управлять своим «мэнни». По этой причине ему придется следить за продвижением отряда, чтобы быть в курсе событий, однако на просмотр журналов он потратит несколько секунд в день, не больше.
Я вышел из тоннеля и ухватился за удобно расположенный трос, который «геймеры» закрепили рядом с освещением. Продвинувшись чуть вперед, чтобы освободить место для остальных, я посмотрел наверх – и замер. «Небесная река» состояла из неподвижной внешней оболочки, сделанной из реголита, с вплетенными в него строительными элементами и чего-то вроде трехмерной сетки из углеволокна, а также вращающейся внутренней оболочки, состоявшей из металла и керамики. Этот металл и керамика образовывали некий метаматериал, усиленный той же самой карбоновой сеткой. Раньше я не замечал – а может, просто не обратил внимания – что расстояние между двумя оболочками составляло всего метров десять, не больше. Поскольку радиус структуры равнялся пятидесяти шести милям, кривизна любой из оболочек не была заметна ни с одной из точек наблюдения. Но я мог сориентироваться, потому что внутренняя оболочка вращалась.
Со скоростью более полумили в секунду.
Сейчас я стоял в десяти метрах от поверхности, которая двигалась со скоростью тысяча девятьсот пятьдесят миль в час. Я пытался убедить себя в том, что это иллюзия, но уговоры не помогали. И неважно, насколько гладкая эта поверхность: коснуться ее – все равно что прислониться к огромному точильному кругу. Помимо всего прочего, моего «мэнни» раскрутит так, что у него оторвутся конечности. На этом экспедиция для меня закончится, даже не начавшись.
Я оторвал взгляд от внутренней оболочки и сказал остальным:
– Из тоннеля выходите очень-очень осторожно. Я не шучу.
Через минуту мы собрались на внутренней поверхности внешней оболочки, держась за трос. Каждый потратил несколько целых секунд, глядя на открывшееся перед нами зрелище. Я никого не торопил; нужно было, чтобы суть происходящего дошла до каждого.
– Иду дальше.
Подкрепляя слова делами, я начал двигаться по поверхности, тщательно следя за тем, чтобы мои руки держались за трос, а ноги стояли на поверхности. Я точно знал, что не могу слышать шум, который издает вращающаяся оболочка, и не могу чувствовать ее вибрации. Если бы они были настолько сильные, чтобы передаваться через опоры, вся эта штука уже порвалась бы на части. И все-таки мой разум заполнял тишину басовитым гулом.
Мы не могли прокопать тоннель рядом с отсеком для буджумов, – ведь в противном случае кто-то неизбежно бы нас заметил. Кроме того, после «раскопок» нам приходилось очень тщательно убирать следы своей работы. В «экосистему» «Небесной реки» входили «собиратели», которые патрулировали пространство между оболочками, разыскивая обломки и прочий мусор. Поэтому нам пришлось проделать долгий путь от тоннеля до лифта. Б
Мы занимались изучением мегаструктуры уже несколько месяцев, и все это время «геймеры» продолжали анализировать электрическую схему, которая управляет системой рельсов. Они обнаружили объекты, которые можно обойти, и переконструировали детали, которые можно заменить нашими. К сожалению, в итоге мы не могли быть уверены в том, что активирование лифтов не включит где-то сигнализацию. Поэтому нам все равно пришлось ехать к внутренней оболочке по одному, в маленьком беспилотнике-«шахтере».
«Геймеры» пригнали пару беспилотников, чтобы они забурились в реголит и добрались до рельсового пути. Теперь они же будут перевозить членов экспедиции. Как я уже упоминал, потеря двух «мэнни» станет для нас провалом.
Все еще держась за трос, мы пошли по траншее. Заканчивалась она сложной конструкцией из структурных балок и чем-то вроде магнитных направляющих, расположенных вдоль рельсов. На изучение мегаструктуры мы потратили столько времени и так часто устраивали «мозговые штурмы», что теперь знали о ней не меньше, чем о наших собственных кораблях.
– Народ, вот еще одна тонкость, – сказал Гэндальф. – Проходить придется по одному. Вероятность того, что лифты включатся, крайне мала, но если это произойдет, то мы почти наверняка кого-нибудь потеряем. Даже если бешено мчащийся лифт не задавит вас, его направляющие, скорее всего, выведут беспилотник из строя. Так что сожмем ласты на удачу.
– Ха-ха, – ответила Бриджит. – Это не ласты.
Ну да, конечно, любой биолог возмутился бы, услышав такое.
Мы продолжили двигаться в том же порядке, что и раньше, поэтому в механизме я оказался первым. Ничего особенного: залезай, подожди, пока закроется люк, не дай клаустрофобии одолеть себя (шкафчик по сравнению с этим показался бы огромным залом), дождись, когда беспилотник долетит до терминала лифта. Смыть, повторить.
Полет привел меня в ужас, потому что я чувствовал себя, как мешок с картошкой. Если что-то пойдет не по плану, я превращусь в кучу металлических опилок, даже не успев что-то сообразить. Беспилотнику нужно лететь по тщательно просчитанной полукруглой траектории с радиусом в пятьдесят шесть миль, не отклоняясь от нее более чем на полметра, и одновременно ускоряться с нуля до тысячи девятисот пятидесяти миль в час. Как два пальца.
Прошло минуты две, и вдруг раздался лязг. «Твою мать!» – заорал я. Но я находился в космическом вакууме, а там никто не слышит, как ты материшься.
– Что это было, черт побери? Я умер? – спросил я.
– Прости, Боб, – ответил Гэндальф. – Ошибочка в расчетах. Ты задел одну из опор, и у беспилотника краска слегка облупилась.
– А его груз слегка обделался, – буркнул я себе под нос.
Прошло несколько вечностей, и наконец дверь грузового отсека открылась. Я вышел на ту же платформу, которую уже видел раньше с помощью беспилотников-«шпионов».
– Я на месте, – объявил я, хотя необходимости в этом, скорее всего, не было.
Беспилотник уже взлетел и отправился за следующим пассажиром. Два беспилотника в шахте не разминутся, так что операция будет идти медленно. Во мне одновременно усиливались ужас и скука.
Нам пришлось использовать ручное управление шлюзами, поэтому на циркуляцию воздуха ушло много времени. Пройдя через шлюз, я оказался в том же длинном коридоре, где висели надписи, предупреждающие идиотов об опасности. Я усадил своего «мэнни» на пол и начал читать служебные журналы.
Прошло еще часа два, и наконец все мы были в сборе.
– Гэндальф, какие-нибудь конкретные инструкции есть? – спросил я.
Он должен был следить за нашими видео- и аудиотрансляциями, и поэтому знал, где мы.
– Нет, – ответил Гэндальф. – На аварийной лестнице датчиков сигнализации нет. Насчет лифтов я не уверен. Вы, конечно, можете проверить.
С одной стороны, лестница, скорее всего, более безопасный вариант. С другой стороны, они пролетели на беспилотнике-шпионе по лестнице, и оказалось, что до самого верха двадцать этажей. Это было слишком похоже на урок физкультуры.
Но если нас поймают на данном этапе, то это будет не только огромный провал, но и страшный позор. Тяжело вздохнув, я направился к лестнице.
Десять минут спустя мы добрались до верхнего этажа. Я приоткрыл дверь и выглянул наружу: никаких охранников, беспилотников или орков. Мы выскользнули с лестничной площадки и, как один, остановились, чтобы осмотреться.
Фойе было огромным, а фасад поражал воображение. Все здание построили с таким расчетом, что очень-очень много квинланцев будут входить в него и выходить одновременно. Это, конечно, не Центральный вокзал в Нью-Йорке, но, тем не менее, полномасштабный транзитный центр. Высокий потолок, что-то вроде искусственного мрамора на полу, скульптуры, а на стенах – картины. Чего-то совершенно абстрактного я не увидел, но квинланцы явно любили добавить изюминку к своему реализму, и в результате их картины напомнили мне работы Эшера и Дали. А их скульптуры – простые по форме, но богато украшенные, – были похожи на искусство индейцев Тихоокеанского побережья Северной Америки.
Одно было ясно: флегматичной и бесстрастной эту культуру назвать нельзя.
Я подметил еще одну деталь: в передней части здания находилась дверь, поднимавшаяся вверх. То есть изначально предполагалось, что пространство для входящих должно быть максимальным. Однако позднее администрация, похоже, решила преградить вход для местных – и не только с помощью электронной сигнализации: механизм, открывавший дверь, был намертво заварен. Никто не сможет ни открыть эту дверь, ни починить; ее придется вырезать и заменить на новую.
Я открыл карту, и программа проложила маршрут к дальнему углу зала так, чтобы я не оказался в поле зрения камер. Гарфилд уже направился туда; видимо, ему надоело любоваться произведениями искусства.
Беспилотники прорезали маленькую дыру в панели стены рядом с уровнем пола. Однако снаружи отверстие находилось ниже, поэтому пришлось выкопать небольшой тоннель. «Геймеры» закрыли его люком – вероятно, чтобы там не поселилась местная живность.
Гарфилд открыл люк, заглянул внутрь и поманил меня. Я понял, что передо мной земляной тоннель. Нам придется фактически ползти на четвереньках и… а, нет, погодите – квинланцы же вполне уверенно чувствуют себя, когда стоят на четырех лапах. Ну, значит, нам повезло.
И все же снаружи нам придется лезть по тоннелю, чтобы выбраться на первый этаж. Я подумал о том, стоит ли расспросить «геймеров» о том, почему они выбрали именно такой вариант. Возможно, они хотят, чтобы мы были как можно менее заметны. А если кто-то станет открывать и закрывать очевидно привинченную болтами дверь, это привлечет всеобщее внимание, которого мы пытаемся избежать.
Я не мог отделаться от ощущения, что играю роль французского подпольщика в фильме про Вторую мировую. Но в конце концов мы оказались снаружи; и у меня впервые появилась возможность как следует рассмотреть «Небесную реку» изнутри. Я остановился и начал озираться по сторонам, словно турист. Мне было ясно, что остальные занимаются тем же, но я не хотел тратить время и силы на то, чтобы в этом удостовериться.
«Небесная река» радиусом пятьдесят шесть миль совсем не напоминала обычные изображения цилиндров О’Нила, где ландшафт в двух направлениях возвышается над тобой, словно скала. Здесь изгиб становился заметен лишь там, где земля уже исчезала из виду. Тот факт, что она закруглялась вверх, вместо того чтобы уходить вниз, как у обычного горизонта, пугал, но, чтобы это заметить, нужно было реально вглядываться.
В небе облака складывались в несколько слоев, и это свидетельствовало о том, что в мегаструктуре есть настоящие погодные условия. Облака отбрасывали тени на землю или на другие слои облаков. Я воспользовался своим телескопическим зрением (нет, серьезно) и заметил, что вдали идет ливень. Грозовой фронт формировал
В пределах видимости доминировали холмы, перемежающиеся долинами и равнинами. Кое-где я замечал отдельные деревья, но никаких лесов. Однако, если судить по сканам, ландшафт тут очень разнообразный, и это неудивительно, ведь превратить более трехсот миллиардов квадратных миль свободного пространства в одни лишь фермы мог только тот, у кого вообще нет фантазии.
И при этом картина не была пустой; мы видели стада… ну, каких-то существ. По ним медленно расходились волны, словно какие-то невидимые стимулы ненадолго приводили огромную массу животных в движение. В небе кружили и метались огромные стаи местных аналогов птиц; похоже, что их совершенно не беспокоила ни кориолисова сила, ни странные горизонты.
А по низинам, извиваясь словно змея, текла река – точнее, ветвь одной из четырех рек. Она текла далеко не по прямой, и, кроме того, постоянно разделялась на рукава, а это означало, что ее общая длина значительно превышала четыре миллиарда миль, и это даже без учета притоков. Я почувствовал, что у меня голова идет кругом от этой мысли, и мне пришлось напомнить себе, что это вопрос масштаба, а не уровня технологий.
Наконец я сумел оторваться от изучения окрестностей и перевел взгляд на моих спутников. Все стояли и безмолвно любовались панорамой. Я улыбнулся, радуясь тому, что мы, компьютерные симуляторы, не утратили способности восхищаться красотой мира.
Гарфилд посмотрел наверх и хмыкнул. Я проследил за направлением его взгляда; небо на самом деле было голубым, и это казалось странным, и на нем виднелось нечто похожее на солнце, а это было
– Кто-нибудь знает, как они управляют искусственным небом? – спросил Гарфилд.
Билл повернулся и посмотрел туда же, куда и Гарфилд.
– Ух ты, круто. У «прыгунов» есть сканы, сделанные с помощью суддара. Спрошу у них.
Я услышал слова «прыгуны» и «суддар», и понял, что он говорит по-английски.
– Переходи на квинланский, Билл, – сказала Бриджит. – Даже если при этом иногда нужно фонетически транскрибировать английские слова. Мы не должны выделяться на фоне остальных.
В ответ Билл кивнул – ну, то есть сделал соответствующий квинланский жест.
– Я видела симуляторы движения объектов по баллистическим траекториям в цилиндрах О’Нила, – продолжала Бриджит. – Они ведут себя крайне непредсказуемо. У нас будут с этим проблемы?
– Нет, не очень, – ответил Билл. – Все дело в радиусе структуры. Эти симуляторы… Я тоже их видел – во всех них радиус структуры находится в диапазоне от двухсот до пятисот метров. Но если радиус структуры пятьдесят шесть миль, в ней возникает что-то похожее на настоящую планетарную гравитацию, так что в обычных условиях разницы мы не заметим. Тут, например, можно играть в бейсбол и не думать о том, что мяч ведет себя странно.
– Это хорошо, – сказала Бриджит. – Квинланцы выросли в этих условиях, и если мы начнем удивляться, то выдадим себя.
– Неужели аборигены настолько подозрительные и наблюдательные?
– Мы не знаем Гарфилд. Не забывай: их общество выглядит доиндустриальным, но у квинланцев была цивилизация, по крайней мере не менее развитая, чем у землян XXI века. И мы совершенно не в курсе текущей политической обстановки. Что, если существует конфликт между населением и руководством «Небесной реки»? Это вполне возможно, особенно если вспомнить заваренную дверь. Возможно, они высматривают чужаков, которые странно себя ведут.
– Хм. Да, я об этом не подумал, – сказал Гарфилд. – Ну ладно, госпожа-начальница.
Чуть ниже по склону, где-то в миле от нас по течению реки находилась ближайшая деревня. Я указал на нее.
– Нам стоит отправиться… э-э-э…
– В Хребет Гарака, – ответил Билл. – Понятия не имею, почему у нее такое название. Местные называют ее просто «Гарак». Она стоит на реке Аркадия. Остальные три реки, если смотреть по направлению вращения, это Утопия, Рай и Нирвана.
– Вообще никакой общей темы, – сухо заметил Гарфилд.
– Как обычно, это английские названия, которые наиболее близко подходят к квинланским концепциям, – ответил Билл. – Но да, общая тема есть, и в том числе само название «Небесная река». Кажется, это сделано намеренно.
Наступило молчание, которое в конце концов нарушил я.
– Все это очень интересно, но прямо сейчас мы должны решить, что делать с «мэнни» Уилла.
– Я голосую за группу из пяти человек, – сказал Уилл.
– Уилл, это не очень хорошая мысль, – ответила Бриджит. – Компания, в которой больше четырех квинланцев, привлечет внимание. Конечно, это не уровень «посмотрите на извращенцев», а, скорее, «смотрите, группа из пятерых». А мы не хотим выделяться из толпы.
– Ну ладно. Все равно мне уготована роль запасного водителя. Может, я просто вернусь в тоннель и заделаю вход?
– Годится, – кивнул Билл. – Замаскировать тоннель – отличная идея.
– Супер, – сказал я. – Ну ладно, идем дальше. Нам нужно найти жилье и сориентироваться.
Уилл отправился обратно к тоннелю, а все остальные пошли в сторону деревни. Билл возглавил нашу группу, а Бриджит постоянно отходила куда-то в сторону и изучала окрестности. Флора, фауна – ее интересовало все. Ну, она же биолог, да? Говард постоянно жаловался на ее одержимость, но на самом деле это была одна из черт Бриджит, которые ему очень нравились.
Местная флора не выглядела такой уж странной; уверен, что Бриджит фиксировала все ее уникальные черты, но для дилетанта вроде меня эти растения ничем не отличались от всех остальных. В данной экосистеме основой для эволюции стал хлорофилл, поэтому даже цвета напоминали мне о Земле.
А вот местные насекомые – не очень. В данной части экосистемы часто встречались небольшие существа с экзоскелетом, но на этом сходство с земными животными заканчивалось. Местные «насекомые»», похоже, чаще выбирали радиальную, а не билатеральную симметрию тела. Эволюции пришлось пойти на массу ухищрений, чтобы подарить подобным существам способность к полету, и результаты выглядели поистине дико. Я порадовался тому, что никогда не вижу животных в кошмарах.
Мы шли уже минут десять, когда Бриджит окликнула нас, призывая остановиться.
– Парни, это я во всем виновата. Я – ваш эксперт, но я уже облажалась.
Остальные удивленно переглянулись, а затем повернулись к ней.
– Ладно, – сказал я, – допустим, что ты права. И на чем ты прокололась?
– Квинланцы не очень хорошо ходят – по крайней мере, на длинных дистанциях. Нам надо было опуститься на четыре лапы и чаще отдыхать.
– Господи, Бриджит, мы же тут одни…
– Если мы видим деревню, значит, она видит нас. Не знаю, есть ли у местных телескопы, но если есть, то они заметят, что мы ведем себя странно.
– То есть нам нужно стать четвероногими…
– И это не все, Гарфилд. Чувствуешь этот запах?
Гарфилд нахмурился, и мы все понюхали воздух.
– Что это? – спросил он. – Вода?
– Ага. Текущая вода. Она пахнет не так, как стоячая…
– Серьезно?
– Да, Билл. Даже животные на Земле чувствуют разницу. Она удивляет только существ, у которых обоняние атрофировалось – например, людей.
– Ну ладно. Значит, вода…
– Путешествовать по воде квинланцам нравится больше, чем по суше.
– Ооо… – протянул Билл. – То есть нам нужно плыть.
– Ага. За мной.
Не дожидаясь ответа, Бриджит решительно направилась в сторону воды – ну, короче, ровно настолько, насколько это может сделать толстый горностай, то есть решительно переваливаясь с ноги на ногу.
Через несколько секунд она опустилась на четвереньки, а мы последовали ее примеру. Я с радостью ощутил, что так я могу двигаться значительно быстрее. Кроме того, некоторые особенности квинланского рюкзака вдруг обрели смысл.
Меньше чем за минуту мы вышли к небольшому потоку.
– Он слишком маленький, чтобы в нем плавать, – заметил Билл.
– Для человека, который неуклюже машет конечностями во все стороны – да, – со смехом ответила Бриджит. – Но у нас есть хвост, так что мы, фактически, живые торпеды. Смотри.
Бриджит нырнула в воду, практически не подняв брызг. На поверхности потока появилось что-то вроде волны, словно в фильмах про подводных монстров. Меньше чем через две секунды Бриджит вынырнула в тридцати метрах вверх по течению.
– Оп-ля!
Я вспомнил, как мы вместе плавали в тот первый день на Квине, и почувствовал прилив возбуждения. Возможно, это была часть личности-квинланца, но также это была часть Боба. При жизни я плохо плавал и в воде чувствовал себя неуютно: для меня плавание было тем, что ты вынужден делать, чтобы не пойти ко дну. А теперь, находясь в копии полуводного существа, я повелевал водной стихией. Ну или что-то в этом роде.
Изгибаясь, Бриджит стремительно проплыла мимо нас вниз по течению. Я восхищенно рассмеялся и нырнул в воду. Позади меня раздались другие всплески, но я не пытался их считать. Тому, кто откажется плыть, придется топать вслед за нами по суше.
Догнав Бриджит, я шлепнул ее по хвосту. В ответ она ударила меня по голове «ластом», а затем скрылась за камнем.
Один за другим остальные вступили в нашу игру, и вода забурлила – тела квинланцев метались из стороны в сторону, вылетали на поверхность и гонялись друг за другом. Игра продлилась почти десять минут, после чего интерфейс на моем дисплее сообщил, что настоящий квинланец уже устал бы и был бы вынужден набираться сил, дрейфуя на поверхности воды. Я мог игнорировать это предупреждение – андроиды никогда не устают – но Бриджит наверняка была бы против.
Я поднялся на поверхность и повернулся на спину. Это действие показалось мне абсолютно естественным: наши беспилотники-«шпионы» неоднократно фотографировали квинланцев, которые плыли вниз по течению в подобной позе.
– Выдры, – буркнул я, когда другие стали выныривать на поверхность. Хватая друг друга за передние или задние лапы, мы образовали что-то вроде плота и медленно поплыли вниз по течению.
– Это просто чума! – воскликнул Билл. – Бриджит, сообщи Говарду. Он, скорее всего, сумеет превратить это занятие в прибыльный бизнес.
– Экскурсии по «Небесной реке»? – Бриджит пошевелила ушами – знак удивления и согласия у квинланцев. – Они будут пользоваться большой популярностью, и не только у Бобов, а может, даже у репликантов второй волны. Возможно, такое путешествие позволит им вырваться из рамок ВР.
– Народ, внимание. Вы приближаетесь к деревне.
Услышав объявление Уилла, мы повернулись, чтобы посмотреть вниз по течению – и точно, мы уже проходили последний поворот и скоро должны были подплыть к небольшому поселению. Расцепившись, мы метнулись к ближайшему причалу, предназначенному для пешеходов.
Прибрежная инфраструктура квинланцев сильно отличалась от того, к чему привыкли мы. Они использовали каналы так же, как мы – дороги и тротуары; это означало, что на берегах широких потоков квинланцы строили причалы как для пловцов, так и для кораблей. Последние не были похожи на то, что можно увидеть на Земле – или, если уж на то пошло, на планете павов. Квинланцы в основном ходили на яхтах и катамаранах, хотя я видел также изображения чего-то вроде барж – они были оснащены гребными колесами, которые крутили местные тягловые животные.
Интересно, что в городе не было каналов, поэтому передвигаться здесь можно было только по дорогам. Я задумчиво нахмурился, но потом сообразил, что слой почвы здесь не может быть очень глубоким, и если бы квинланцы попытались бы рыть каналы, то очень быстро наткнулись бы на материал оболочки.
Причалы для пешеходов фактически представляли собой набор из наполовину погруженных в воду трапов, по которым квинланцы выбирались на берег. Да, они могли просто выскочить из воды, словно пингвины, но на оживленных улицах подобное поведение считалось невежливым, поскольку вы и другие квинланцы могли прыгнуть в одну и ту же точку и устроить кучу-малу. У квинланцев даже было особое слово для таких действий – «пут» – которое «прыгуны» перевели как «нырок вверх».
Мы поднялись по трапу и быстро отошли в сторону: все трапы были переполнены, а квинланцы, похоже, терпеть не могли стоять в очередях. Большинство просто прыгало в воду с ближайшего уступа, а наиболее нетерпеливые могли в любой момент устроить нырки вверх, не обращая внимания на мрачные взгляды сограждан. Один такой негодяй выскочил из воды прямо у меня на глазах, после чего другой квинланец, находившийся в той же точке, толкнул его обратно. Выбираясь на твердую почву, я слышал у себя за спиной сердитые голоса.
– Может, останемся, посмотрим на бои? – буркнул Гарфилд, ухмыляясь.
– Лучше не надо, – заметил Уилл. – Хью упоминал о том, что у квинланцев силен стадный инстинкт. Обычная драка один на один может без видимых причин перерасти в побоище.
– Он даже сильнее, чем у людей? – спросил Гарфилд.
– Возможно. Неужели кто-то оказался более тупым, чем люди в больших группах?
Я улыбнулся, но отвечать не стал. После приключений, связанных с вывозом людей с умирающей Земли, у Уилла сложилось особенно негативное отношение к человечеству. Он терпеть его не мог, если не считать наших родственников, в которых он души не чаял.
– Внимание, – прервала наш разговор Бриджит. – Полиция.
Мы все встали на задние лапы и посмотрели по сторонам – блестящий ход, совсем не подозрительно, парни. К нам вразвалочку подошел коренастый квинланец, опоясанный богато украшенным кушаком. Я напряг все силы, удерживая на месте свое лицо и уши. Его походка была просто потрясающей.
Он внимательно посмотрел на нас, и его взгляд остановился на Бриджит. Она бесстрастно посмотрела в ответ – не с вызовом, но и не смиренно. Баланс был выдержан очень неплохо.
Однако если он начнет говорить с ней свысока, то нам, возможно, придется в спешке покинуть город – иначе нас вынесут отсюда на шесте.
– Вы просто мимо идете?
Я вышел вперед. Мы заранее договорились, что представлять группу буду я.
– Да, добрый господин. Мы в отпуске и сейчас медленно двигаемся вниз по течению.
– Откуда вы?
– Из Руки Ара, – ответил я. – Вряд ли вы про нее слышали. На последних стоянках, по крайней мере, про нее ничего не знают.
Да, сейчас я рисковал – но, быть может, не очень сильно. Квинланцы были куда более мобильными, чем, например, англосаксонские крестьяне, но общественного транспорта, насколько мы могли понять, здесь до сих пор не было.
– Снова отпускники, – полицейский поморщился с явным неудовольствием. – Если захотите остаться дольше, чем на пару дней, вам нужно зарегистрироваться у мирового судьи. Если нет, держитесь в районе пристани, где гостиницы и харчевни. И ведите себя смирно, а не то свалите отсюда раньше, чем планировали.
Бросив еще один взгляд на нас, он снова кивнул и вразвалочку двинулся прочь.
– Вы оружие заметили? – спросила Бриджит.
Мы согласно замычали.
– Не могу сказать, какой именно это меч, – сказал я, – но, судя по ножнам, он определенно короткий.
– Значит, обработкой металла они все-таки занимаются. А это значит, что у них есть металл. Ну, то есть если не считать денег.
Гарфилд недоуменно наклонил голову набок.
– Похоже, тебе надо было более внимательно читать отчеты. Поэтому это тебя удивляет?
– А где они добывают металл? – спросил я, сурово глядя на него. – Это же как мир-кольцо, да? Никаких минералов, никаких нефтяных месторождений. Если они не разбирают на части саму структуру, то могут только перерабатывать то, что у них уже есть. А металла в структуре наверняка очень мало, даже если они настолько тупы, чтобы разрушать сам топополис.
– А это значит, что металл стоит очень дорого.
– Возможно, администрация мегаструктуры поставляет ограниченные количества металла, – сказал Билл. – Возможно, сбрасывает самородки в истоки рек, например. Хотя это привело бы к созданию загрязняющих среду предприятий, которые занимались бы добычей и переработкой металлов.
Бриджит кивнула.
– В любом случае если кто-то потратил столько металла на меч, значит, меч очень-очень ему нужен – как символ, угроза или оружие.
Разговаривая так, мы шли по деревне, разыскивая мотель или его местный эквивалент. Вдруг из какого-то заведения – вероятно, бара – вылетело четверо квинланцев. Они катались по земле, словно разъяренные кошки, они лягались, кусались и царапались. И еще они ругались – изобретательно и энергично. Квинланский язык прекрасно подходил для сквернословия; в нем, в частности, была особая форма существительного, указывавшая на то, что с объектом совершается какое-либо действие.
Один квинланец вылетел из общей массы – скорее всего, случайно – и вскочил на ноги. Яростно оскалившись, он огляделся и заметил Бриджит, которой не повезло оказаться в пределах досягаемости. Он зарычал и занес руку для удара.
Не говоря ни слова, Бриджит дала ему по морде. Разочарованно вскрикнув, он упал на спину, а остальные квинланцы замерли.
– Кто еще хочет? – спросила Бриджит, показывая зубы.
Клубок квинланцев расплелся, и трое бойцов подняли на ноги четвертого, который все еще держался за нос.
– Что это было? – спросил один из них.
– Моя визитная карточка, – ответила Бриджит. – У меня их на всех хватит.
Она помедлила, но, видя, что ответа не последует, пошла прочь, не дожидаясь нас.
Мы последовали за ней, и, проходя мимо одного из драчунов, я посмотрел на него и пожал плечами.
– Друг, когда начнется брачный сезон, выбирай осторожно, – пробурчал он.
Я точно не знал, как на это реагировать, поэтому промолчал.
Гарфилд, тем временем, зашел в заведение, над дверью которого было вырезано изображение кровати. Когда я его догнал, он уже что-то оживленно обсуждал с каким-то квинланцем – вероятно, владельцем гостиницы.
Через несколько минут Гарфилд присоединился к нам.
– Нам повезло: в этом заведении есть отдельные комнаты, в которых можно разместить всю нашу группу. Наш хозяин сказал, что они пользуются огромным спросом, и поэтому он затребовал чудовищно высокую плату за ночь. Правда, мне удалось сбить цену, и теперь она лишь скандально высокая. – Он показал нам ключ. – Ключ всего один, так что хранителем ключа буду я.
Билл усмехнулся, а Бриджит, как обычно, закатила глаза. Я невольно задумался о том, как ей живется с Говардом, ведь даже по сравнению с другими клонами Боба у него была крайне острая форма цитатофилии. Надеюсь, глаза она закатывает для проформы. С другой стороны, отсылки она все-таки понимает.
Комната была «уютной» – в том смысле, в каком обычно понимают этот эвфемизм. То есть она была меньше чулана. Она состояла из двери в одной стене, окна в другой и пары двухъярусных кроватей, по одной у каждой стены – между дверью и окном. К тому же кровати не были особенно большими: высокий квинланец вытянуться на одной из них не смог бы. К счастью, мы выбрали для себя средние размеры «мэнни», так что проблем с этим не возникло.
В проходе между кроватями двое квинланцев не разошлись бы, но, с другой стороны, собраний мы тут проводить не будем. Удобства были одни на весь этаж, и назвать их роскошными у меня язык не поворачивался. К счастью, квинланцы, похоже, уже изобрели туалеты со сливными бачками, так что подстраивать уровень нашего обоняния нам не пришлось. К несчастью, у квинланцев не было концепции «мытья», которая отличалась бы от «купания», поэтому повсюду ощущался, скажем так, характерный для всего вида «букет». По многочисленным просьбам Уилл загрузил обновление, которое заглушало данный запах в нашем сознании.
Короткий путь до нашей комнаты оказался и интересным и познавательным одновременно. Хозяин гостиницы, похоже, стремился привлечь именно отпускников: все комнаты, которые мы видели, были похожи на нашу, и в большинстве из них поселились компании из четырех квинланцев. Я высказал вслух мысль о том, что «четыре», возможно, является каким-то магическим числом для квинланских семей. «Нет», – сказала Бриджит и прочитала мне целую лекцию.
– У квинланцев есть сложная система, которую я бы охарактеризовала как «сетевая эндогамия». Они принадлежат к брачной группе, состоящей из нескольких самцов и самок, но каждый может принадлежать к нескольким группам. При этом твой статус и твои финансовые обязательства зависят от того, частью какой группы ты являешься.
– Так что за история с четверками?
– Возможно, это культурная норма, а может, они формируются инстинктивно. – Бриджит пожала плечами. – Может, четверка – это просто минимальное число квинланцев, необходимое для воспитания потомства.
Я удивленно посмотрел на нее.
– Какое-то странное требование. Почему нужно именно столько?
Бриджит скорчила гримасу.
– Дети квинланцев растут в яслях приблизительно до пяти лет, потому что только в этом возрасте они становятся разумными.
– Дети людей – тоже, – сказал я.
– Многие бы с тобой согласились, но это, конечно, неправда, – рассмеялась Бриджит. – Не забывай, что уже на первом году жизни дети людей пытаются говорить. Проблему с размером мозга люди решили так: их дети рождаются физически недоразвитыми – разумными, но беспомощными – и поначалу сильно нуждаются в родительской заботе. Квинланцы нашли другое решение: поначалу их дети похожи на животных, почти сразу могут двигаться, а их мозги созревают позже. К тому моменту, когда молодые квинланцы начинают думать и разговаривать, они уже способны о себе позаботиться.
– Ого. Это может стать источником проблем.
– Да, Билл, ты почти наверняка все правильно понял. Детей – их называют «младшими» – нужно держать в загоне – иначе начнется хаос. Кроме того, о них нужно заботиться, вот почему семьи квинланцев такие большие – кто-то должен добывать нужное количество ресурсов.
– И следить за тем, чтобы никто не сожрал молодняк, – негромко добавил Гарфилд.
– Ты прав, – буркнул Билл в ответ.
Бриджит улыбнулась.
– У меня есть теория о том, что воинственность и вспыльчивость у взрослых связаны с процессом их раннего развития. Люди, пока они беспомощные и зависимые, довольно быстро запоминают культурные нормы. У квинланцев все не так.
– Хм. Тут есть о чем подумать, – сказал я. – Но, прежде чем продолжить, давайте вернемся в цивилизацию. В число моих культурных норм входит кофе.
Посмеявшись, мы начали устраиваться на ночлег. Кровати мы разыграли на «камень-ножницы-бумага-ящерица-Спок», и мне досталась одна из верхних коек. Это же не страшно, да? Но, к сожалению, ноги у квинланцев короткие, и поэтому перемещение по лестнице превратилось в целое приключение. В первый раз я едва не свалился, и Биллу пришлось меня ловить. Я оскалился и свирепо взглянул на Гарфилда, который уже уютно устроился на другой верхней койке. Он рассмеялся.
– Уже поздно, – сказала Бриджит. – Давайте спать.
«Спать» было кодовым словом; оно означало, что мы должны оставить наших «мэнни» в режиме ожидания и вернуться в ВР. Каждый «мэнни» оснащен базовым ИМИ, который известит нас о том, если что-то потребует нашего внимания. В противном случае «мэнни» будут спать… ну, как убитые.
Мы собрались в моей ВР, и Уилл, как всегда, занял кресло-мешок. Дживс принес наши любимые напитки, и мы насладились возвращением к цивилизованной жизни.
– Все будет очень медленно, – сказала Бриджит. – Сначала нужно найти библиотеку, архив или что-то подобное и узнать, что у них есть в письменном виде. «Прыгуны» осматривали все в целом и могли что-то пропустить – например, книжку, в названии которой не было слов «История Квина». И, конечно, мы сможем действовать значительно смелее, чем они. Группа квинланцев, которые берут книги, не даст такую почву для слухов, как толпа летающих шаров и механических пауков.
– Это если исходить из того, что у них есть пауки, – заметил Уилл.
– Они есть. Правда, они больше похожи на крабов.
– Ну, неважно. В общем, раскапываем архивы и пытаемся добыть достаточно инфы, чтобы мы могли допрашивать местных и при этом не говорить как инопланетяне.
– Хотя мы – инопланетяне.
– Это к делу не относится, – сказал я. – Наша задача – выйти на их руководство, не раскрыв себя. Возможно, все закончится тем, что мы установим с ним контакт. Возможно, нам придется за ним пошпионить. Но мы не можем ничего предпринять, пока не получим самые базовые сведения.
– Лично я не против того, чтобы просто плыть по течению – как мы и сказали тому копу.
– Бриджит, я понимаю, но для меня главное – найти Бендера или узнать, что с ним стало. Не будем об этом забывать.
– А мы точно не можем найти его с помощью сканирования?
– Мы проанализировали эту задачу в симуляторе, – ответил Гарфилд. – Проблема в том, что в мегаструктуре много оптоэлектроники, которая очень похожа на нашу, поэтому на сканирование каждой мили топополиса уйдет около двенадцати часов, а затем понадобится еще шесть часов на тщательное изучение результатов. В худшем случае одно только сканирование займет более миллиона лет.
– А нельзя построить еще целую тонну сканеров?
– Можно, но еще придется построить целую тонну Бобов, которые займутся обработкой сканов. Даже если использовать самые эффективные методы раскрутки и не думать о том, где взять столько материалов, нам понадобится более ста пятидесяти лет – если у нас будут все необходимые ресурсы. А их в системе нет, так что прибавь время еще и на транспортировку.
Кивнув, Билл решил взять слово.
– С другой стороны, наше расследование может принести результаты меньше чем за десять лет. По крайней мере, так утверждает Хью.
– С чего вдруг? – спросила Бриджит и нахмурилась. – Ведь никакой статистики у него нет и быть не может.
– Ну, какая-то статистика у него есть. Население «Небесной реки», число квинланцев, с которыми мы можем контактировать за год, число квинланцев, которые услышат о нас за год… Это теория сети контактов. Рано или поздно либо мы сами вступим в контакт с кем-то, либо кто-то вступит в контакт с нами. Хью говорит, что мы уложимся в десять лет.
– Хм… – Бриджит покачала головой. – Ну ладно. От второго варианта я все равно не в восторге.
– Слушайте, если кому-то нужен перерыв, я всегда могу его подменить, – ухмыльнулся Уилл. – Похоже, плыть вниз по реке очень весело.
Я встал, давая понять, что совещание закончилось.
– У нас есть шесть часов, а затем мы по расписанию должны будить наших «мэнни». За это время постарайтесь уладить все ваши дела.
Уилл. Июнь 2334 г. Квин
Слегка пошатываясь, я слез со стойки. К пропорциям «мэнни»-квинланца я еще долго не привыкну. Когда другой «мэнни» открыл глаза, я разглядывал довольно мощные когти на своей лапе.
– Эй, Говард, – сказал я и поднял руку. – Смотри, какие ногти, чувак. Полный улет!
Он нахмурился.
– Осваиваешь словарь хиппи, Райкер? – нахмурился он. Я ухмыльнулся ему, и он улыбнулся в ответ. – Спасибо, что пригласил меня, Уилл. Меня очень заинтересовал проект Бриджит, и о плавании она говорила с куда большим пылом, чем обычно.
Я подал сигнал беспилотнику, чтобы он открыл дверь грузового отсека.
– Не вопрос. Меня он тоже интересует, хотя для меня это еще и шанс потренироваться – на тот случай, если меня вызовут. По крайней мере, я буду придерживаться именно этой версии.
Я указал на дверь, и мы вышли.
Беспилотник я припарковал в другом городе – он был больше того, который посетили Боб и Бриджит, и досталось ему сильнее. Зоны с самым высоким уровнем радиации нам придется обходить – даже «мэнни» не защищены от ее пагубных эффектов – но на все остальное можно было не обращать внимания. Мне хотелось выяснить, какое именно вооружение квинланцы применяли в ходе братоубийственной войны. Уже было ясно, что город сильно пострадал от взрывов. Возможно, противоборствующие стороны использовали ракеты и бомбы, но кинетическое оружие тут не задействовали – после него мало что осталось бы.
Город, скорее всего, был столицей или по крайней мере каким-то крупным центром. Когда я смотрел на него – особенно сверху – у меня в голове вертелась поговорка «все дороги ведут в Рим». По суше квинланцы передвигались по железным дорогам, и здесь я увидел огромное количество таких путей.
Кроме того, кварталы здесь были более крупными, а промежутки между каналами – более широкими. Интересно, связано ли это с желанием повысить эффективность или с какой-то другой причиной? По словам Боба и Билла, квинланская психология была очень похожа на человеческую, но слишком сильно экстраполировать мне не хотелось.
Мы подошли к ближайшему каналу и изучили его содержимое. Оно выглядело не так уж и плохо – совсем не такое уж вздувшееся и маслянистое, каким его описывал Боб. Кроме того, в канале было удивительно мощное течение.
– Выглядит симпатично, – заметил Говард.
– Недвижимость повреждена меньше, чем можно было предположить, – ответил я. – Бриджит взяла образец биологических тканей и просканировала его. В тканях огромная концентрация вируса, и разработанные «прыгунами» модели указывают на то, что данный вирус, скорее всего, был создан в лаборатории.
– То есть, помимо всего прочего, тут еще и биологическая оружие?
– Угу. Похоже, у всего населения началась истерика, и они начали бросать друг в друга всем, что у них было. Удивительно, что они вообще сумели достичь такого уровня развития технологий.
– Может, это было вызвано высокой плотностью населения?
Хмыкнув, я сменил тему.
– Я хотел найти хороший, неповрежденный канал. Городу так досталось, что часть каналов завалило обломками, и поток воды в нескольких из них полностью перекрыт. Пожалуй, слишком рисковать нам не стоит.
– Такой план мне нравится. Ну что, начнем?
Не дожидаясь ответа, Говард нырнул в воду.
Я немедленно последовал за ним и увидел, что он уже исчезает вдали. Я бросился в погоню, ритмично работая хвостом и плавниками на руках. Говард оглянулся, не поворачивая головы.
– Вот этим точно стоит заняться. Это я смогу продать. Побывайте на разрушенной планете квинланцев. Дрожите от страха, увидев взорванные города. Благоговейно взирайте…
– Спорим, Бриджит зарубит эту идею на корню?
– Да, тут ты меня урыл, – рассмеялся Говард. – Она с меня кожу живьем сдерет. Ну ладно, может, экскурсии по руинам квинланских городов – не лучшая идея. Но даже если просто скопировать «мэнни» и разместить их на Вулкане… хм, ну ладно, проехали.
– А что?
По голосу Говарда было слышно, что он улыбается.
– Фишка Вулкана – это динозавры. В морях их тоже полно – огромных и голодных тварей.
– Может, разместите «мэнни» в реках?
– Возможно. Это нужно изучить.
Еще несколько минут мы плыли в уютном молчании, изредка останавливаясь, чтобы осмотреть затонувшие обломки. Мне показалось, что это очень похоже на ощущения того, кто плавает с аквалангом, но, с другой стороны, во всех видео, которые я видел, люди под водой были медленными и неуклюжими и двигались со скоростью улитки. А вот тела квинланцев плыли, словно выдры, а может, пингвины – ведь гибкостью выдр квинланцы не обладали.
– Любопытно, что тут такое сильное течение, – сказал Говард. – Похоже, город построен на довольно крутом склоне.
– М-м-м… Я не эксперт, но, по-моему, это скорее недостаток, чем интересная особенность.
Я понимал, что сейчас я занудствую, но в ходе терраформирования Вальгаллы мне стало ясно, что «необычное» равняется «плохое». Исключения из данного правила встречались крайне редко.
– Да, тут оно сильнее, чем в других местах. Я сейчас… ой!
И этот случай не исключение.
– Говард? Что произошло?
– Я… уф… меня засасывает… ой… в тоннель. Погодите, тут какой-то свет… а, черт.
Я быстро поднял в воздух грузовой беспилотник, подогнал его к нам и приказал ему просканировать окрестности с помощью суддара. А я тем временем увеличил расстояние между собой и тем местом, где был мой напарник.
– Мне нужен транспорт, – нарушил молчание Говард.
– Что случилось?
– Меня только что-то выплюнуло из тоннеля, и пришлось немного полетать. Это было не очень приятно. Кажется, «мэнни» сломался. Маяк я включил.
– Беспилотник тебя нашел. Минутку. – Я подключился к камере беспилотника, который уже опускался в практически сухой канал. На его дне, на камнях и ветках, раскинув в стороны лапы, лежал квинланец. Его конечности были изогнуты неестественным образом. – Как это произошло?
– Меня засосало в тоннель и выбросило сюда. Кажется, перед приземлением я пролетел метров пятьдесят. Похоже, те, кто строил этот город, прокопали тоннели между каналами, чтобы уровень воды в них был одинаковым. Но этот почти сухой. Я почти уверен, что он завален где-то выше по течению.
В окне с видеотрансляцией «бродяги» забрали Говарда и уложили его в беспилотник.
– Ты диагностику провел?
– Да, малыш нуждается в ремонте. Если честно, я удивлен, что я все еще на связи. Передатчик очень живучий. – Говард немного помолчал. – Ни слова Бриджит. Она меня убьет.
Я улыбнулся, хотя Говард и не мог сейчас меня увидеть.
– Насколько я понимаю, ты собираешься выпустить новый красный эль. Кажется, ты хочешь назвать его «Райкер».
– Нет, он будет… – Говард снова умолк. – Ах ты, гад.
– Да, но теперь я – гад, в честь которого назвали красный эль.
Боб. Июнь 2334 г. Хребет Гарака
Я активировал своего «мэнни» и сел, потирая глаза. Не знаю, делают ли так квинланцы, но мне показалось, что это правильно. За окном все еще было темно. Вчера мы «пошли спать» рано вечером, так что пропустили закат в «Небесной реке». Я хотел увидеть рассвет, но еще больше мне хотелось узнать, как здесь симулируется смена дня и ночи.
Я проснулся на несколько минут раньше назначенного времени, чтобы точно встать еще до зари, и оставил сообщение остальным. Тихо, стараясь не разбудить свою команду, а также других обитателей гостиницы, я выскользнул из комнаты и спустился по лестнице к выходу.
Воздух, свежий и прохладный, был бы вполне уместен на Земле ранней осенью. Важный факт: искусственное солнце обеспечивает мегаструктуру не только светом, но и теплом. И, поскольку система закрытая, следовательно, на уровне земли находится какой-то теплоуловитель. Я был уверен в том, что температура воды тут ниже температуры воздуха: скорее всего, ее охлаждали находящиеся на дне реки лопастные колеса. Возможно, после захода солнца центральный цилиндр поглощает еще и инфракрасное излучение.
Местные еще спали. Меня это не удивило: мы знали, что квинланцы в основном активны днем. Возможно, где-то бродит ночная стража, и, может, кто-то разносит газеты и прочие товары, но в целом улица была в моем полном распоряжении. По крайней мере, я так думал – до тех пор, пока кто-то рядом не сказал:
– Доброе утро.
– Доброе утро, Билл. Тебе в голову пришла та же мысль, что и мне?
– Угу. Беспилотники дают тонну инфы, но лучше увидеть все своими глазами.
Мы тихо стояли и наблюдали за тем, как усиливается свет в одном конце огромного цилиндра, которым была «Небесная река». По традиции мы назвали это направление «восток», а остальные стороны света определились сами собой. «Север» был против часовой, а «юг» – по часовой стрелке от востока, но тот, кто находится внутри мегаструктуры, мог выяснить это только с помощью очень точных приборов. В данной системе координат местный рукав реки тек на запад.
– Он направленный, – сказал Билл.
– Ты о чем?
– Свет из центральной структуры. В теории мы должны были заметить его за несколько сотен миль, а в реальности мы увидели его, когда подошли довольно близко. Кажется, источник света чем-то замаскирован, чтобы светить на ограниченной дистанции.
– Логично. Так можно создать эффект утренних и вечерних сумерек, вызванных атмосферными эффектами.
Наконец небо стало явно голубым, и мы четко увидели псевдосолнце; оно располагалось приблизительно в десяти градусах над горизонтом. Иллюзия не была идеальной: во‐первых, каждый, находящийся на поверхности мегаструктуры, будет видеть, как солнце проходит прямо у него над головой, словно он находится на экваторе. Во-вторых, движение светила по небу не будет равномерным. Поскольку скорость перемещения псевдосолнца по центральному цилиндру постоянна, будет казаться, что оно ускоряется при приближении к местному зениту, а затем притормаживает. Полдень здесь должен быть очень непродолжительным.
– Но небо здесь голубое. Мы уже поняли – почему?
Билл повернулся ко мне.
– Отчасти это может быть вызвано просто рассеиванием света. Но да, казалось бы, что мы должны были увидеть больше – может, не всю внутреннюю часть мегаструктуры, но больше, чем мы видим сейчас.
– Это голограмма.
Я вздрогнул; слова Уилла прозвучали… э-э… как гром среди ясного неба.
– Что?
– Это голограмма. Очень слабая, ненаправленная и без каких-то особых деталей. Она просто маскирует центральный цилиндр и слегка усиливает рассеивание синего света – ровно настолько, чтобы скрыть внутреннюю часть вдали.
– Интересно, – сказал Билл. – Откуда у тебя эта информация?
– Я просмотрел сканы сегментов. Мы нашли на центральном цилиндре несколько проекторов голограмм. Здоровенные штуковины.
– Да, наверное, это логично.
– Что именно?
Мы с Биллом повернулись, услышав голос Бриджит. Она и Гарфилд только что вышли из гостиницы – вероятно, отправились искать нас.
– Я про то, что сказал Уилл. Прослушай запись, и ты все поймешь.
Бриджит закрыла глаза и подставила лицо к солнцу.
– Приятно… Строители постарались создать тут комфортную среду.
– Угу. Это противоречит сценарию «вынужденная колонизация» и возвращает нас к вопросу…
– Так-так. Рановато вы встали. Спешите куда-то?
Услышав незнакомый голос, все мы повернулись – снова. Это был тот же самый полицейский, которого мы встретили вчера. Может, он – «мэнни» и поэтому не нуждается в сне? С другой стороны, служителей закона в маленьком городе, скорее всего, немного, и поэтому им приходится работать по несколько смен подряд.
– Просто думаем о том, где бы позавтракать, господин, – сказал я, пытаясь казаться как можно более голодным.
– Тут много забегаловок, господа – и дама – но большинство из них еще закрыты. Советую вам отойти в сторону, чтобы не торчать посреди улицы и не мешать движению, – сказал он и выразительно посмотрел на нас.
Какому движению? Если не считать нас, на улице никого не было. Похоже, этот полицейский – настоящий урод.
– Да, господин. Нам и так уже пора заняться делами.
Я повернулся, чтобы пойти в гостиницу, но полицейский остановил меня, прижав к моей груди дубинку. Да, дубинку – такую, какие всегда носят с собой копы из мультиков.
– Ведите себя прилично и больше мне на глаза не попадайтесь. Ясно?
Я вспомнил дельтанца Фреда, и на мгновение в моем сознании возникла картинка: я представил себе, как хватаю этого олуха за глотку и поднимаю в воздух. Но через пару миллисекунд это желание прошло, и мой «мэнни» не проявил никаких внешних призраков внутренней борьбы.
– Да, господин, без проблем.
Коп еще немного посмотрел на нас, а затем пошел прочь. Гарфилд закатил глаза и усмехнулся.
– Ё-мое! А мы што? Мы ж босота, малолетние уголовники!
Бриджит наградила его свирепым взглядом.
– Это худшая в мире попытка изобразить акцент кокни. Хуже было только тогда, когда ты пытался говорить с ирландским акцентом. Больше так не делай.
– А Говард часто это делает? – усмехнулся я.
– Каждый день. И утверждает, что шутка только лучше становится.
Мы вернулись в наш чулан… э-э-э… то есть гостиничный номер, и сели.
– Предложения? – спросил я.
– Может, пока разделимся? – отозвался Билл. – Просто побродим по окрестностям, послушаем разговоры. Может, кто-то из нас найдет зацепку или по крайней мере узнает что-нибудь полезное.
– Разумно, – заметил Гарфилд. – Я «за».
Никто, похоже, спорить не хотел.
– Ладно. Подождем часок, чтобы Дружелюбный Полицейский к нам не цеплялся, а затем выйдем.
Час – огромное количество времени на то, чтобы разобраться с делами в мире Бобов. Мы оставили наших «мэнни» в режиме ожидания и вернулись домой.
Час спустя я нашел завтрак – ну, своего рода – в баре-закусочной по соседству. Квинланцы на самом деле не делали различий между пивными и харчевнями.
Посмотрев на тарелку, на которой лежали различные части рыб, я попытался сохранить невозмутимое выражение лица. Бармен не пытался надо мной подшутить – перед другими квинланцами стояли похожие блюда.
– Что-то не так? – спросил он, глядя на меня.
– Нет. Только что понял, сколько
Он фыркнул и отвернулся. Похоже, что эмпатия местным барменам не требовалась, как и умение поддерживать разговор.
Нет, честно, это же почти не отличается от суши. А ведь я любил суши, и до сих пор их люблю и регулярно ем их в вирте.
Хм-м, нет. Это не помогло. То, что лежало на тарелке, по-прежнему было похоже на куски сырой рыбы.
Вздохнув, я поручил встроенному ИМИ съесть блюдо, а сам тем временем слегка отстранился от обработки процессов. Я повысил уровень входного аудиосигнала и попытался расслышать что-нибудь, кроме чавканья и фырканья завтракающих квинланцев. Они ели гораздо аккуратнее павов – в БобТьюбе лежало много роликов с семейными обедами павов, и часть из них даже была снабжена чем-то вроде спортивных комментариев. Если павы видели хоть часть из этих роликов, тогда ясно, почему они так к нам относятся.
И все же квинланцы тоже не были образцом для подражания в том, что касается изящных манер.
Разговоры о семейных проблемах, сплетни, кого арестовали за пьянство и непристойное поведение, редкие деловые разговоры… говорили квинланцы много, но лишь о банальных вещах.
По крайней мере, в основном. Я сфокусировался на одной беседе двух квинланцев.
Так, вот это интересно. Возможно, это просто какая-то местная история, но выяснить все равно стоило. В частности, меня заинтересовало слово «рассеяли», которое было произнесено с каким-то особым нажимом. Я посмотрел по сторонам, стараясь, чтобы это не выглядело подозрительно, и в конце концов обнаружил тех, чей разговор я подслушал. Это были два толстых старых квинланца, скорее всего, местные торговцы: они носили декоративные побрякушки, а на их шкурах была раскраска, которая не пережила бы даже одного контакта с водой. Насколько я помню курс социологии, демонстрация того, что им не приходится плавать, свидетельствовала об их богатстве или привилегированном положении.
Возможно, кто-то из нас еще узнает еще что-нибудь интересное.
– Парни, постарайтесь выяснить что-нибудь про перемещения больших групп неразговорчивых чужаков. И, если удастся, значение сленгового слова «рассеять».
Я получил подтверждение от остальных и продолжил подслушивать разговоры.
К сожалению, разговор зашел о коммерческих делах, и через несколько минут я смирился с тем, что больше не узнаю ничего нового. С завтраком было покончено, слава вселенной, и поэтому я решил пройтись.
Выйдя из харчевни, я потрясенно остановился. Когда я заходил внутрь, движение по улице было редкое, а теперь, похоже, все квинланцы проснулись одновременно. А может, они договорились о том, что сегодня работают все. В любом случае теперь на дороге царил хаос. Я не обнаружил ничего похожего на «правило левой/правой стороны», и даже не увидел никаких границ между тротуаром и проезжей частью. Пешеходы петляли между повозками; запряженные животными телеги маневрировали, объезжая друг друга, а пеших, в общем, игнорировали. Я внимательно осмотрел тягловых животных, слегка напоминавших быков: квинланцы называли их «хоунами». Хоуны были огромными и, вероятно, могли задавить взрослого квинланца, сами того не заметив. Только их медленная, размеренная поступь позволяла квинланцам перебегать дорогу перед ними, не подвергая себя особой опасности.
Телеги меня заинтересовали. Часть груза, лежащего в них, была закрыта брезентом, другая – собрана в свертки и привязана, а некоторые повозки были совершенно закрытыми. Похоже, грузить их значительно сложнее, чем просто покидать добро на телегу.
Я подошел к одной повозке сзади и заглянул внутрь. Она определенно была хорошо закреплена. И поскольку повозки, запряженные хоунами, вряд ли могли проходить повороты на двух колесах, я подумал о том, что угоны здесь, скорее всего, происходят нечасто.
Неожиданный окрик заставил меня вздрогнуть.
– Эй, ты! Отойди от моей повозки! Полиция, тут вор!
Я поднял взгляд и понял, что возница кричит мне. Господи. У тебя нервы на пределе, что ли?
– Господин, я не…
– Так-так! Смотрите, кто тут у нас!
Это был знакомый голос, и я не обрадовался, услышав его. Обернувшись, я увидел Дружелюбного Полисмена: он пялился на меня, похлопывая дубинкой по ладони. Копы из мультиков тоже так себя вели, но на этот раз ситуация не показалась мне забавной.
– Послушайте, я не…
– А по-моему, парень – очень даже. И об этом мы поговорим в участке. Кругом, и шагом марш.
Он попытался ткнуть в меня своей дубинкой, и я рефлекторно повернул верхнюю часть тела вправо. Легкий толчок левой рукой – и дубинка пролетела мимо цели.
Полицейский нахмурился и обратным движением нанес мне удар дубинкой в голову.
Но поскольку левой рукой я уже контролировал его конечность с дубинкой, то просто отклонился назад, чтобы дубинка прошла над моей головой. Сотни секунд виртуальных тренировок по кунфу наконец-то дали свои плоды, и мне хотелось вопить от радости. Я бы и завопил… ну, если бы рядом не было полицейского.
Кстати, теперь Дружелюбный Полицейский окончательно пришел в ярость. Он начал звать на помощь, и через секунду я сообразил, что он ее получит – не от других полицейских, а от прохожих. Шум привлек внимание квинланцев, и они бросились вперед, пытаясь схватить меня. Похоже, что добровольное содействие полиции тут действительно работало.
– Парни, у меня проблемы с законом. Думаю, нам всем придется покинуть город. Прямо сейчас.
– Ты что натворил, черт побери? – тут же отозвался Билл.
– Заглянул в повозку. Я не шучу, это все, что я сделал. Даже не трогал ничего. Квинланцы реально не умеют держать себя в руках.
– Ладно, – ответил Билл. – Встретимся ниже по течению. Только без фокусов, Боб. Ничего сверхчеловеческого… э-э-э… то есть сверхквинланского. Ты понимаешь, о чем я.
Я знал, что он имеет в виду. Тело моего андроида обладает такой силой и скоростью, которых нет ни у одного квинланца. Мои преследователи не должны были подумать, что где-то тут есть суперквинланец.
Этот обмен репликами занял не больше миллисекунды, и квинланцы по-прежнему бежали ко мне. Пора уходить.
Я уклонился от захвата, затем обхватил первого квинланца и толкнул его ко второму. Это позволило мне ускориться в противоположном направлении, и я обнаружил себя лицом к лицу с другим индивидуумом. Его лицо только начало принимать удивленное выражение, когда я толкнул его в кого-то еще, в результате чего возникла полная неразбериха, которая позволила мне снова изменить курс. Теперь квинланцы двигались в трех разных направлениях, пытаясь поймать меня. Мой преследователь потерял равновесие, я одним легким толчком повалил его на землю, а он увлек за собой нескольких других.
Теперь передо мной появилось открытое пространство, и я устремился вперед, пытаясь держать свою скорость в квинланских стандартах.
И наткнулся прямо на Дружелюбного Полицейского.
Он, скорее всего, не раз участвовал в подобных погонях – а может, просто угадал. Как бы то ни было, он перерезал мне путь и, злобно ухмыляясь, развел руки в стороны, чтобы я не мог оббежать его сбоку.
Но я помчался прямо на него. Прежде чем он успел как-то выразить свой шок, я толкнул его, пробежал прямо вверх по его груди и оттолкнулся от его лба, когда он упал на землю. После этого мы с ним вряд ли подружимся, но, с другой стороны, задерживаться здесь я не собирался. Короткая пробежка до пристани, быстрый прыжок на деревянный причал – и все закончилось долгим нырком.
Я услышал позади меня всплески: квинланцы бросились в погоню. Но я уже вышел из зоны видимости и поэтому мог пришпорить лошадей. Я сразу развил скорость, которая была вдвое больше, чем у обычных квинланцев, а ведь мне к тому же не нужно было подниматься наверх, чтобы подышать. Через несколько секунд я уже был далеко. Надеюсь, они решат, что я просто сделал петлю или обвел их вокруг пальца другим способом.
– Я выбрался из города. Жду ниже по течению, – объявил я команде.
– Слушайте, у меня отличная мысль: давайте сделаем Боба главным.
Бриджит свирепо посмотрела на меня, но я видел, что она сдерживает улыбку.
– Прикуси язык, мымра, – ответил я. – Ща покажу, кто тут малолетний преступник.
Мы все рассмеялись.
– Значит, сначала ты заглянул в повозку, и начался переполох? – спросил Билл.
– Через несколько секунд, – ответил я. – Буквально через несколько секунд.
– Пока я шел к воде, я заметил пару десятков квинланцев, которые что-то орали, – добавил Гарфилд. – Кажется, кто-то из них даже начал драться друг с другом.
В разговоре наступила пауза. Мы плыли вниз по течению, сцепившись друг с другом руками и ногами – так, как это обычно делают квинланцы. Течение было медленным, всего лишь пару километров в час – скорость ходьбы, или чуть больше. Я наклонил голову и закрыл глаза, чтобы впитать в себя немного солнечного тепла. Мы уже достаточно отплыли от Гарака и теперь могли немного расслабиться.
Вдали по реке шли корабли квинланцев с корабельными парусами. Я заметил, что кораблей, двигающихся вниз по течению, гораздо больше, чем всех остальных. Может, они возвращаются, делая круг по другой крупной реке? Это определенно более простой, хотя и долгий маршрут.
Помимо парусников, я увидел корабли, для которых источником движущей силы служили хоуны, бредущие по беговым колесам. Данный метод преобразования энергии показался мне не очень эффективным, но эффективность – это, скорее, проблема для индустриальной эры. Весьма вероятно, что эти корабли были более чем скоростными для общества, в котором еще нет паровых двигателей.
– Знаешь, Боб – возможно, ты был прав, – сказала Бриджит, выводя меня из задумчивости.
– Насчет чего?
– Насчет того, что они не умеют держать себя в руках. Пока мы были в городе, мы видели несколько драк, и они никого не удивляли. Квинланцы воинственные от рождения – даже больше, чем люди.
– Не уверен насчет воинственности, – ответил Билл. – Они показались мне… ну, «вежливые» – это слишком сильно сказано. Возможно, покладистыми.
– Да, но еще и вспыльчивые, да?
– М-м-м, ну да, вспыхивают они быстро.
– Ну так что, удалось узнать что-то новое? – спросил я.
– Я нашел книжный магазин и приступил к изучению книг, которые в нем продавались, когда мне внезапно пришлось покинуть город, – сказал Гарфилд, сурово глядя на меня.
– Круто. Какие книги?
– В основном там художественная литература, немного философии и гуманитарных наук, самоучители и все такое. – Гарфилд разжал переднюю лапу, сжал конечность соседа задней лапой и скрестил руки за головой. – Это слегка раздражает, ведь тут же не Земля восемнадцатого века; квинланцы – по крайней мере часть из них – знают про более продвинутые технологии. У них просто нет к ним доступа. Но, похоже, об этом не любят вспоминать.
– Потому что администрация их запугивает?
– Других причин мне в голову не приходит. Но если это так, значит, администрация за всеми следит.
– И это подводит нас к вопросу о том, как именно она это делает.
– Хм… – Я погрузил голову в воду, чтобы немного охладиться. «Мэнни» выдерживал гораздо более серьезные перепады температуры, чем живой квинланец, но мы запрограммировали их так, чтобы наши ощущения от реальности были приближены к квинланским. Солнечное тепло было приятным, но возможность как следует отмокнуть тоже казалась весьма привлекательной. – Жаль, что в «мэнни» не встроены суддары. Тогда мы могли бы просто сканировать все подряд и искать скрытые камеры.
– Или мобильные камеры, – добавил Гарфилд. – Искусственные птицы и все такое?
– Да нет, это уже перебор, – сказал Билл… – Но, с другой стороны, «бродяги»… Хм…
– Да. Так что нам нужно не вызывать подозрений и подозрительно разглядывать все подряд. – Я обвел лапой всю нашу компанию. – Кроме того, больше никаких разговоров на английском. Все дискуссии – только в системе внутренней связи.
– И начать нужно прямо сейчас, – добавила Бриджит. – Вряд ли кто-то заподозрит группу квинланцев, которые тихо плывут вниз по течению.
Вода была спокойной, скорость – медленной. У меня в голове возникла картинка: Гек Финн и Том Сойер плывут на плоту по Миссисипи. Несмотря на все проблемы, которые, возможно, есть в этом мире, жизнь квинланцев, вероятно, была идиллической. Квинланцы, хищники по своей природе, во время путешествия могли прокормить себя охотой. Мы не знали, насколько разнообразной была экосистема «Небесной реки» по сравнению с биосферой Квина, но можно с уверенностью предположить, что она является самоподдерживающейся. А это значит, что в ней есть хищники и жертвы.
И, поскольку тут нет соцсетей и гаджетов, квинланцы не могут круглые сутки сидеть в сети. Ты можешь хоть каждый день плыть по течению в поисках нового города – и даже спать посреди реки, если тебе того хочется. Во многом «Небесная река» была похожа на Эдем – еще одно место, где жизнь была медленной и расслабленной.
Я лениво разглядывал берега, мимо которых мы проплывали. Детали менялись, но общая картина оставалась прежней.
Время от времени перед нами появлялись фермы, но сельское хозяйство, похоже, не играло значительной роли в жизни квинланцев. Над крышами поднимались струйки дыма; одним из неприятных побочных эффектов использования примитивных технологий было использование огня, но, вероятно, здесь была установлена какая-то система фильтрации воздуха.
Я невольно восхищался тем, насколько качественно спроектированы рукава и притоки рек. Обычный квинланец вполне мог бы потратить всю свою жизнь на исследование окружающего мира, но так и не выучить все излучины и повороты. Не говоря уже о том, что тут четыре реки длиной в миллиард миль с великим множеством деревень и городов. По сравнению с другими тюрьмами – если это действительно тюрьма – «Река» была еще ничего.
Солнце двигалось по небу, догоняя нас. Сутки здесь длились двадцать один час, и это означало, что у нас чуть меньше времени на поиски жилья, чем мы ожидали. Насколько нам было известно, системы связи между городами не существовало, и в любом случае Гарак мы покинули, поэтому наша дальнейшая судьба, скорее всего, жандармов не интересовала.
Ночь началась раньше, чем мы добрались до следующего города, поэтому мы вылезли на берег и устроили небольшое гнездо в кустах. По словам Бриджит, экология «Небесной Реки» была достаточно полной и включала в себя больших травоядных и питающихся ими хищников, в том числе тех, в чей рацион входили квинланцы. Наши «мэнни» были достаточно правдоподобными – они даже пахли как квинланцы – но запах можно было отключить. Оставив «мэнни» в режиме ожидания, мы вернулись в вирт.
– Итак, детки, что мы сегодня узнали? – спросил я.
– Что квинланцы вспыльчивые, а их полицейские – тем более, – ответил Билл.
– Полезная информация, но найти Бендера она нам не поможет, – добавил Гарфилд.
– Я поискал в базе «прыгунов» слово «рассеять» и все его вариации, – сказал Уилл. – Если отбросить все банальные варианты, примеров все равно остается немало. Четкого определения нет, поскольку все, похоже, знают, что именно собеседник имеет в виду. Но, судя по контексту, это беда, которая может произойти как с одним квинланцем, так и с большой группой.
– Любопытно. Не уверен, что это связано с нашей ситуацией, но в данный момент любые данные нам пригодятся. – Я посмотрел на своих друзей. – Если придумаете что-то еще, у нас есть внутренняя связь. В противном случае встретимся через шесть часов.
Марк. Июль 2334 г. Посейдон
Малеб шумно выдохнул и положил планшет на заваленный всякой всячиной стол.
– Любопытно. Но ты уверен, что все дело не в твоей паранойе?
Малеб был сыном Кела и Джины, двух моих лучших друзей на Посейдоне. От отца он унаследовал огромный рост и широкие плечи, а от матери – полинезийскую внешность. Мне больше не хотелось плакать, когда я его видел, однако раньше такая проблема возникала не раз. Родители Малеба давно скончались, и сам он уже стал взрослым, и теперь его волосы уже были скорее седыми, чем черными.
– Скорее всего, – ответил я. – На самом деле я знаю только то, что мне сказал Говард, а он на совете не был, поэтому всю инфу он получил от Уилла. Если я хотя бы имена не перепутал, то уже хорошо.
Малеб фыркнул от смеха и снова взял планшет.
– То есть эти косплееры «Звездного флота»
– Конкретных требований у меня нет. Но если бы техникой по-прежнему заведовал я, то проверил бы программы, поменял бы пароли и, возможно, повысил уровень физической защиты. Возможно, всего лишь переместил имущество, не объявляя об этом. Ну а в данный момент… – Я указал на него.
– Да, понимаю, это моя работа. Слушай, Марк, я же не феодал. Я не могу просто по желанию менять расписание работы автофабрик. В наше время они – неотъемлемая часть экономики, и их деятельность строго регулируется.
– И я это понимаю, но ведь определенная свобода действий у тебя есть. Я просто хочу закинуть эту мысль тебе в голову. Подумай об этом, и если в ходе повседневной работы сможешь сделать то, что принесет пользу нам… ну, в общем, нам это пойдет на пользу.
Малеб прищурился.
– Ты очень тщательно что-то недоговариваешь. Жителям Посейдона грозит опасность?
– Лично вам ничего не грозит, а вот экономике – возможно. В вирте они мало что могут нам сделать; если что-то произойдет, то в физическом мире. А значит, что-то долетит и до вас.
Он на несколько секунд устремил взгляд в потолок, а затем медленно закивал.
– В тех делах, которые связаны с реальными угрозами, у меня чуть больше развязаны руки. Действовать все равно придется осторожно, но, по крайней мере, я смогу повысить приоритет нескольких проектов.
– О большем я и не прошу.
Один есть, осталось – много. Интересно, как дела у других Бобов?
Окна в зоне общего пользования рядом с кабинетом Малеба были огромные, во всю стену, и за ними открывался вид на сделанный из фибрекса купол Нью-Тарка. Я немного помедлил, впитывая в себя картинку, и несколько членов персонала также подняли взгляд. Интересно, как эволюционировало общество. Сразу после войны многие стали трудиться удаленно, но в последнее время все больше людей предпочитали работать в офисе. Похоже, что людям нравилось поддерживать физический контакт с коллегами, и они чувствовали себя чужими, если постоянно находились в одиночестве. Разумеется, проблема пробок на дорогах была уже практически решена, так что экономическая и социальная «цена» ежедневных поездок на работу снизилась почти до нуля.
Я покачал головой, чтобы прочистить мысли, и снова сосредоточился на виде за окном. «Ковер» плыл в спокойном, невероятно синем океане, а чуть сбоку от него в воздухе висел город. Я мог бы выяснить название города, но мне было лень. В последнее время «ковры» использовали исключительно для производства или сельского хозяйства; обычно ими владел и управлял тот или иной город. Никто не жил на «коврах», если не считать отшельников, которые поселились там добровольно. Технологические средства защиты не давали морским хищникам подойти к «коврам» – и делали это настолько эффективно, что из-за отсутствия хищников на «коврах» сложилась новая экосистема. Бриджит, жена Говарда, несколько раз навещала нас, чтобы изучить ее.
Я повернулся и направился к станции общественного транспорта. Несмотря на заверения Малеба, Бобы по-прежнему обладали значительным производственным потенциалом в системе Посейдона. Мы особо не афишировали свои предприятия и не включали их в официальную экономическую статистику, но их систему защиты тоже необходимо проверить.
Я отправил сообщение Гуппи и попросил его прислать мне результаты проверки на данный момент. Скоро мне придется лично заняться этим делом, но пока что я мог погреться на солнышке, да и трава, растущая на окраинах Нью-Тарка, буквально умоляла усесться на нее.
Боб. Июль 2334 г. Система рек «Аркадия»
Я приподнялся и сел; вода текла с меха ручьями, и под моим задом уже образовалась лужа. Я внезапно ощутил прилив раздражения – что-то подобное чувствуешь, когда тебя застигла непогода, а у тебя нет зонтика. Затем я разозлился на ИМИ, который не предупредил меня о данной проблеме. Судя по уровню сырости… всего… дождь шел уже довольно давно.
Но раздражение смыло, словно волной, когда я вспомнил, в чьем теле я нахожусь. Я не чувствовал ни холода, ни озноба, ни сырости: водонепроницаемый мех квинланца позволял мне чувствовать себя комфортно.
Я посмотрел на небо. Местные тучи – серые, уродливые, влажные – казалось, можно увидеть на любой планете. Из-за вращения мегаструктуры слоистость, должно быть, выглядела странно – но, с другой стороны, может, и нет. Я не метеоролог, и мой интерес к образованию облаков ограничивается вопросом «как не попасть под дождь».
Я обвел взглядом горизонт. Мне показалось, что на западе он чуть светлее, но в целом тучи окружили нас со всех сторон. Так что большая система погоды – в наличии. Хотя без данной ее особенности я, пожалуй, мог бы обойтись.
– Смотри, – сказала Бриджит.
Не знал, что она уже активировала свой «мэнни». Я повернулся и увидел, что она показывает на какие-то жестоко смятые кусты.
– Кажется, ночью у нас были гости. Что-то большое. Возможно,
– Э-э-э…
Я покопался в памяти. Лоруш – своего рода большой волк, но с когтями, как у медведя гризли. Ими он хватает и удерживает добычу, откусывая от нее куски. Свидание с ним вряд ли можно назвать приятным.
– Почему ИМИ нас об этом не известили? – спросил я.
– Следы ведут не в наше гнездо, а прочь от него, так что он нами не заинтересовался. Думаю, его сбило с толку отсутствие запаха и тепла, исходящего от тел. Ночной охотник не будет ориентироваться только по картинке, и того, что мы просто выглядели как еда, для него оказалось недостаточно.
Я скорчил гримасу и порадовался тому, что с нами Бриджит, которая обращает внимание на такие штуки. На Эдеме я узнавал местную экосистему постепенно и при этом находился в безопасности – на орбите. А теперь я оказался в гуще событий и до сих пор не усвоил полученных сведений.
Билл и Гарфилд проснулись и сели. Гарфилд посмотрел на нас с Бриджит и спросил:
– Что я пропустил?
– Давайте позавтракаем, – рассмеялась Бриджит.
– Живой рыбой? Спасибо, не надо, – ответил я. – Поем в городе. Может, закажу хороший денверский омлет с острым соусом…
– Ага, мы сразу займемся его поисками. – Бриджит встала на задние лапы и внимательно посмотрела на реку. – Сегодня просто поплывем по течению или немного поднажмем?
– То, чем мы занимаемся, все-таки не отпуск, хотя и очень на него похоже, – ответил я. – Давайте постараемся побыстрее добраться до города.
На поиски следующего города ушла б
– Народ, он слева. Сбросить скорость до максимальной.
– Э-э-э…
– Не будь занудой, Гарфилд. Замедлись до нормальной скорости квинланца, хорошо?
Я улыбнулся. Билл и Гарфилд постоянно друг друга подкалывали, но всегда по-дружески – как и мы с Марвином. Я вдруг понял, что уже очень давно не заходил к нему в гости. Я даже не знал, продолжает ли он создавать в вирте сцены из книг, которые мы читали при жизни. Возможно, мне пора взять себя в руки и снова стать частью мира Бобов – пока он еще существует.
Мы подплыли к причалу и, как положено, вышли из воды по мосткам. Внимание к себе лучше не привлекать.
Табличка у пристани гласила: «Город Гален», и на ней были стрелки, указывающие, где находятся разные полезные места. Мы нашли стрелку с подписью «Рынок» и двинулись в его сторону. Конкретный план действий мы все еще не разработали, поскольку у нас не было достаточно информации. «Прыгуны» продолжали подслушивать разговоры квинланцев, но все еще не добыли новых сведений. Если взглянуть на картину в целом, то в этом не было ничего удивительного: мы даже близко не подошли к тому, чтобы детально просканировать всю структуру.
– Давайте постараемся на этот раз не облажаться, – сказал я.
– Давайте… что?! – воскликнул Билл. – А кто устроил свистопляску в прошлый раз? Кто? Кто?
– Не придирайся. Нет, я в самом деле считаю, что сегодня мы добьемся успеха. Народ, может, разделимся?
– Боб, думаю, нам придется это сделать. Так мы обойдем больше территории.
Кивнув, я помахал (в квинланском стиле) членам своей группы и пошел куда глаза глядят. Наша задача – подслушивать разговоры и, возможно, самим заговорить с кем-то из местных и попытаться незаметно выведать информацию. Правда, насчет «незаметно» у меня были небольшие сомнения: я гораздо больше знал про «Искусство войны», чем про искусство светской беседы.
Хм, но куда же пойти? Выпивка развязывает языки, а также пасти, клювы и «хаора» – так квинланцы называли свои рты. Итак, где найти паб или любое другое питейное заведение?
Я подошел к первому же индивидууму, который стоял на одном месте.
– Простите, нет ли тут поблизости таверны?
– Да, мой шурин – хозяин «Рычащей гуппи». Идите вон по той дороге, у дома с красной дверью поверните направо, и тогда все увидите. Скажите ему, что вас прислал Грен.
Я благодарно кивнул и отправился в указанном направлении. Я почти не сомневался, что за подобные советы Грен получает что-то вроде комиссии, но я на него не злился. Возможно, благодаря ему я даже получу скидку на первую кружку пива.
Да, «шурин» – это не совсем правильный перевод, ведь у квинланцев очень сложная система семейных отношений, но мне показалось, что Грен и его друг, владеющий пабом, довольно близкие родственники.
Вскоре я добрался до заведения; найти его действительно было несложно. На крытом дворике были расставлены длинные столы, а за ними на скамьях сидело много квинланцев с пивными кружками в руках. Похоже, что для квинланцев каждый час был «счастливым часом». Интересно, плавать в нетрезвом виде – это преступление?
Я подошел к барной стойке и знаком привлек к себе внимания бармена.
– Грен сказал, что тут можно выпить пива.
Бармен внимательно вгляделся в меня, вероятно, пытаясь что-то вспомнить. Затем он наполнил кружку пива и поставил передо мной.
– Первая – один медяк. Все остальные – два медяка.
Я положил на стойку подходящую монету и взял свое пиво. У меня возникло дурное предчувствие, что оно будет хуже красных элей Говарда. Ну что ж, вкусовые сосочки всегда можно отключить.
Я оглядел столы, пытаясь найти место, где можно подслушать несколько разговоров. Прежде чем заговаривать с квинланцами, нужно составить как можно более подробную картину общества. Это очень важно – особенно после того, что произошло в прошлый раз.
Я уселся на скамью и согнулся над кружкой, делая вид, что она – центр моей вселенной. Затем я увеличил чувствительность своих микрофонов и расслабился, перейдя в режим мерзкого шпиона.
Стоп. «Рассеяли»? Снова это слово. «Прыгуны» не сумели найти его точное определение – только выяснили, что оно означает что-то плохое. Возможно, это важно. Я сфокусировался на этом разговоре.
Первый голос: «…скорее всего, смутьян. Один раз тебя могут рассеять случайно, но дважды? Нет, Скив наверняка был в чем-то замешан».
Второй голос: «И если он попытается устроить что-то здесь, они могут рассеять весь наш город».
Третий голос: «Но это несправедливо! Почему мы все должны страдать…»
Первый голос: «Юноша, в словаре Администратора нет такого слова, как несправедливо. Если они решат, что мы перешли Пределы, они начнут действовать».
Третий голос: «Как мы можем этому помешать?»
Первый голос: «Администратора мы остановить не можем. Но можем помешать Скиву снова затеять смуту».
Второй голос: «Что ты хочешь сделать, Эрол? Поговорить с ним? Заставить его прислушаться к голосу разума?»
Первый голос рассмеялся, а затем сказал: «Ну да, он непременно нас послушается. Ну, еще можно превратить его в корм для рыб».
Второй голос: «Я в деле».
Третий голос: «Я никогда не убивал, но и семьи лишиться не хочу. Я с вами».
Первый голос: «Молодцы. Значит, вечером я приду с ним сюда, чтобы поужинать и поговорить о делах. Напою его, сделаю вид, что мы на его стороне. Затем приглашу его к себе и разберусь с ним. – Пауза. – Но вы, парни, должны вести себя убедительно. Он должен поверить, что мы поверили в его бредни».
Я словно невзначай посмотрел в ту сторону, откуда доносились голоса. Два квинланца кивали, а третий сурово смотрел на них.
Потом их разговор свернул на более обыденные темы и больше не проливал свет на грехи Скива и на природу Администратора. Они в буквальном смысле слова называли его с заглавной буквы. В квинланском языке была особая интонация, которая обозначала имена собственные.
Я послушал еще немного, до тех пор, пока не допил свой напиток (он оказался именно таким скверным, как я и ожидал), но других интересных бесед я не обнаружил.
– Народ, нашли что-нибудь? – спросил я по внутренней связи, надеясь скрыть триумф в своем голосе.
– Нет, а вот ты, похоже, нашел, – ответила Бриджит, разбивая мои надежды. – Но я, по крайней мере, нашла хорошую гостиницу. Встретимся на пристани?
Все ответили утвердительно, и я отправился к месту встречи.
– Так, Боб, выкладывай. Что ты нашел? – спросил Гарфилд.
– Давайте снимем комнату и отключимся, – ответил я. – Все расскажу в вирте.
Мы добрались до гостиницы, которую нашла Бриджит, поторговались с хозяином и вскоре оказались в еще одной тесной комнате с многоярусными кроватями.
– Нужно подняться повыше в социальной иерархии. Хочу жить в номере, где можно не врезаться в кого-нибудь на каждом шагу, – сказал Билл.
– Зачем? – спросил Гарфилд. – Мы же просто складываем тут наших «мэнни». Что ты собирался здесь делать?
Билл сурово взглянул на него, но промолчал. Мы распределили между собой койки, легли на них и деактивировались.
Я зашел в свою библиотеку и уже начал опускаться в мягкое кресло, когда прибыли остальные. Поскольку это был долгосрочный проект и мои товарищи будут часто здесь бывать, я подготовил для них ту мебель, которую они любят. Дживс принес напитки, Шпилька выбрала случайным образом человека, к которому можно залезть на колени, и все мы устроились поудобнее.
– Вот что мне удалось подслушать. – Я загрузил разговор в таверне и включил воспроизведение. Когда запись закончилась, в комнате на несколько миллисекунд воцарилось молчание.
Первым заговорил Гарфилд.
– Итак, рассеивание. Во время рассеивания прогоняют злодеев?
– М-м-м, по-моему, все чуть сложнее, – сказал Билл. – Речь шла о побочном ущербе. Тот квинланец сказал: «Весь наш город могут рассеять».
– Значит, Администратор, кем бы он ни был…
– «Оно», – прервал Гарфилда. – Говорящий использовал неопределенное местоимение третьего лица. Ну, может, не «оно», а «они». В данном случае квинланцы не различают единственное число и множественное.
– Ладно. Значит, они рассеивают город, если его жители становятся наглыми. Но как Администратор это делает?
– И как определяется уровень наглости?
– Нужно найти Скива, пока отряд убийц не довел до конца свое грязное дело, – сказал я, прерывая обсуждение. – Идеи есть?
– Давайте просто подождем в таверне, – предложил Билл.
– Супер, – ответил я. – Снова пить эти помои…
Я двигал ложкой в миске с рыбным супом, делая вид, что я его ем. У Билла и Гарфилда дела обстояли лишь чуть лучше, чем у меня, и только Бриджит, словно абориген, с аппетитом поглощала суп. Ох уж эти биологи.
Прождав несколько часов, мы забеспокоились. Бармен поглядывал на нас, поскольку пили мы мало и, следовательно, зря занимали места за столом. В конце концов Гарфилд решил, что с него хватит.
– Нам нужно рассмотреть тот вариант, в котором они поменяли свои планы. Здесь другие таверны есть?
Бриджит ткнула пальцем в своего соседа.
– Слушай, друг, сколько тут еще таверн, до которых недалеко идти?
Он нахмурился, но выражение его лица изменилось, когда он заметил, что с Бриджит трое друзей. Видимо, решив, что в данном случае стоит проявить вежливость, он назвал еще два заведения и в общих чертах объяснил, как до них добраться.
Я выдал остальным видеоролик с «нашими» квинланцами, после чего Билл и Гарфилд отправились в другие бары. А я тем временем угостил нашего соседа пивом – в награду за труды. Мой поступок слегка его озадачил, но сделал значительно более дружелюбным.
– Я их нашел, – сказал Гарфилд. – Они покидают «Танцующую пралию». Похоже, они изменили свои планы. Нам повезло, что мы не стали ждать их дальше.
– Сиди у них на хвосте, – ответил я. – Мы видим тебя на карте. Постараемся как можно быстрее к тебе присоединиться.
Мы с Бриджит вскочили и бросились к двери; вслед нам неслись протесты и проклятия.
Сообщение, отправленное Биллом, указывало на то, что он тоже в пути. Мне очень хотелось повысить свою скорость до сверхквинланской, но это бы вызвало вопросы, которые заставили бы нас покинуть город. Кроме того, подобное поведение могло бы привлечь внимание Администратора – если, конечно, у него есть нормально работающая сеть осведомителей.
Гарфилд ждал нас у переулка. Билл еще не прибыл.
– Пробка на дороге, – сказал он. – Немного задержусь.
– Откуда пробки в мире, где ездят на лошадях и телегах? – буркнул я.
– Ну, например, кто-то может устроить переполох, заглянув в чужой фургон, – пробормотала Бриджит.
– Стоит один раз ошибиться…
– Ждать Билла не будем, – сказал Гарфилд. – Они сильно нас опережают.
Мы по одному помчались по переулку. Я никого там не увидел, но других путей тут не было – ну разве что интересующие нас квинланцы внезапно научились лазить по стенам. Внезапно в моем сознании возникла картинка: Паук-Бобер в красно-синем трико. Пришлось мысленно дать себе пощечину. Вдруг я услышал, как Гарфилд напевает: «Паук-свинья, паук-свинья…» Я ухмыльнулся. Боб всегда остается Бобом.
Стоило нам свернуть в соседний переулок, как на нас бросились какие-то фигуры. Наши компьютерные рефлексы позволили нам быстро сообразить, что происходит, но, к сожалению, «мэнни» действовали в физической реальности, в которой есть такая вещь, как инерция. Мы успели только повернуться к нападавшим, после чего нас всех сбили с ног.
Старых, тяжелых «мэнни» было сложно опрокинуть, однако новые модели имели такую же массу, как и квинланцы. Поэтому я обнаружил, что лежу на спине и смотрю на разъяренного квинланца, который уже занес надо мной нож.
Похоже, сейчас не самое подходящее время, чтобы притворяться живым существом. Я поднялся – быстрее, чем опускался нож – и квинланец, охнув, взлетел в воздух. Когда он достиг верхней точки своей траектории, я ударил его по голове сбоку и вскочил на ноги. Если я правильно рассчитал силу, то он будет оглушен на пару минут, но не ранен.
Еще два квинланца отлетели назад, и мои друзья тоже поднялись на ноги. Бриджит была ранена – из раны в плече текла фальшивая кровь. Кроме того, Бриджит выглядела так, словно она разозлилась. То есть очень разозлилась. Я подумал, что мне, возможно, сейчас придется защищать нападавших от нее.
Гарфилд указал куда-то дальше, в переулок.
– Там что-то происходит.
Не дожидаясь ответа, он побежал в том направлении. Ну да, да – не побежал, а быстро потопал вразвалочку.
Я взглянул на тех, кто пытался напасть на нас из засады. Все трое были оглушены, и продолжать бой никто из них не собирался.
– Ты в порядке? – спросил я Бриджит.
Она кивнула, все еще хмурясь. Находящиеся внутри наниты делали свое дело, и кровотечение уже остановилось. Еще через минуту от раны не останется и следа, и даже мех снова вырастет.
Мы, Бобы, строим на совесть.
С той стороны, в которую побежал Гарфилд, донеслись звуки боя. Быстро убедившись, что здесь нам больше никто не угрожает, я встал на четыре лапы и побежал по его следам. Бриджит от меня не отставала.
Когда я добрался до места, где разворачивалось все веселье, я увидел Гарфилда; он избивал одного квинланца другим, держа последнего, как дубину. Зрелище походило на сцену из мультфильма, и я остановился, чтобы полюбоваться происходящим. К сожалению, обычный квинланец физически не мог такое проделать, так что Гарфилд, вполне вероятно, только что нас спалил.
– Бросай эти суперменские фокусы! – воскликнул я.
Гарфилд сконфуженно остановился и бросил свою «дубину». Второй квинланец медленно осел на землю, словно воздушный шар в виде Санта-Клауса, из которого выпустили воздух.
– Как думаете, это все из-за Скива? – спросил я по системе внутренней связи.
– Кажется, именно на него они напали, – вслух ответил Гарфилд и мотнул головой. – Он направился вон в ту сторону. Он ранен.
Кивнув, я отправился в указанном направлении.
Вскоре я увидел еще одного квинланца; он прислонился к стене, что-то бормоча, пытался зажать несколько кровоточащих ран одновременно. Я предположил, что у него шок.
– Скив? – спросил я.
Он кивнул. Я быстро снял с плеча рюкзак и достал из него средства первой помощи – в основном бинты, но именно они и были ему нужны.
За несколько секунд я подштопал его настолько, что он, по крайней мере, доживет до того момента, когда его доставят к врачу. Когда я закончил, к нам присоединились Гарфилд и Бриджит. Мы с Бриджит взяли Скива под руки и поставили его на ноги.
– Спасибо, – сказал он. – Вы из Сопротивления?
Я уже собирался ответить, как вдруг глаза Скива округлились от удивления. А затем я понял, что лежу, уткнувшись лицом в землю. Краем глаза я заметил, что Бриджит тоже падает, а сверху на нее прыгают два квинланца. Затем еще один подошел к нам, достал что-то очень похожее на пистолет и выстрелил в Гарфилда в упор.
Боб. Июль 2334 г. Гален
Гарфилд посмотрел на свою грудь, затем зарычал и выхватил пушку у нападавшего. Удивляться было некогда – мои «пассажиры», возможно, были вооружены ножами. Я резко отжался от земли, и два квинланца отправились в полет. Судя по звукам, раздававшимся рядом, Бриджит сейчас занималась тем же самым, поэтому я сосредоточился на собственных проблемах.
Один из тех, кто напал на Бриджит, рухнул на меня в тот момент, когда я вставал. Я вцепился в его мех и врезал ему по голове; мне показалось, что это довольно эффективная тактика. Надеюсь, сотрясения мозга у него не будет.
Бриджит и Гарфилд разобрались с другими квинланцами; Гарфилд орудовал пушкой, как дубинкой. Это показалось мне очень опасным, но я понял, что наставления сейчас ни к чему хорошему не приведут.
Мы одновременно повернулись, чтобы проверить, как дела у Скива, и обнаружили, что он исчез. Пятна крови позволяли понять, в какую сторону он ушел. Часть из них были затоптаны, следовательно, он не один. Но кто его сопровождает – спасители или похитители?
Гарфилд повернулся в ту сторону, где мы дали первый бой квинланцам.
– Первая группа все еще там, и чувствует себя не очень, – сказал он. – Так что это другая группа, и ее интересовал только Скив. Похоже, она пришла его спасать.
Мы с Бриджит поискали у себя ножевые раны, а затем Бриджит внимательно осмотрела грудь Гарфилда.
– Пулевого ранения нет. Он холостыми стрелял, что ли?
– Нет, удар я точно почувствовал, но совсем не такой, как от пули, – ответил Гарфилд. – Э-э-э, по крайней мере, не такой, на который я рассчитывал. Внутренние наниты сейчас все проверяют.
– Чем вы там занимаетесь, черт побери? – спросил Билл по внутренней связи.
– Разными проделками и шалостями, – ответила Бриджит. – И не все из них придумали мы. – Она указала на капли крови на земле. – Давайте пойдем по их следу. Возможно, так мы что-нибудь узнаем.
– Я пойду, – сказал я. – А вы выходите на улицу. Думаю, они постараются как можно быстрее выбраться из переулка. Если они пытаются спасти Скива, а не похитить, то им нужно доставить его к врачу.
Пятна, периодически попадающиеся на моем пути, явно свидетельствовали о том, что у Скива все еще шла кровь. Это помогало мне идти по следу – до тех пор, пока он не оборвался у закрытой двери.
– Какого черта?! – воскликнул я и нахмурился.
Сама дверь ничем не отличалась от всех прочих, и ничто не указывало на то, что тут шла борьба. Я подергал ручку двери. Дверь была заперта и казалась довольно прочной.
– Народ, постарайтесь найти вход в здание к западу от меня, – сказал я. – Скив и его спутники зашли в него. Думаю, что добровольно, ведь след чистый.
– Ясно, – ответил Гарфилд.
На поиски ушло минуты две, и все это время я стоял в переулке и выглядел чертовски подозрительно. Я попытался небрежно прислониться к стене дома напротив, но это просто заставило меня вспомнить «Вестсайдскую историю». Вероятно, при этом я выглядел еще более подозрительно. Если в данный момент за этим фиаско наблюдает Администратор, значит, мы уже разоблачены. Я представил себе, что сейчас прилетят беспилотники и схватят нас.
– Мы на месте, – сказала Бриджит. – Это гостиница, и задержать тут кого-то невозможно. Они могли просто пройти насквозь и выйти через главный вход.
– Черт.
Мне хотелось материться, ведь мы только что потеряли первую хорошую зацепку и одновременно привлекли внимание к себе. Вторая группа головорезов, несомненно, вспомнит Супер-Гарфилда, когда придет в себя – и третья, скорее всего, тоже. Существо, которое получило пулю и после этого просто разозлилось, очень похоже на «терминатора». Пора валить?
– Встретимся в третьем пабе, в «Старой гетре», – сказал я. – Билл, у тебя там все норм?
– Ага, никаких проблем. Я буду там раньше вас. Идите кружным путем. Пробка тут так и не рассосалась.
Гарфилд отхлебнул пива из кружки. Я наклонился вперед и стал следить, не потечет ли жидкость у него из груди. Он заметил, куда я смотрю, и фыркнул, едва не выплюнув пиво.
Мы поведали Биллу о наших приключениях, а потом Билл рассказал о пробке на дороге: похоже, что кто-то затеял драку, и она вышла из-под контроля – точно так же, как в предыдущем городе. У квинланцев определенно есть проблемы с самоконтролем. Интересная, должно быть, у них цивилизация.
Пиво – в отличие от рыбного супа – постепенно начинало мне нравиться. Может, заказать партию у Говарда? Возможно, он сумеет адаптировать его под вкусы людей. В худшем случае мы просто оставим его в мире Бобов.
Гарфилд поставил кружку на стол и, вытянув руку вперед, показал нам небольшой предмет.
– Флешетта. Кажется, у нее консистенция засохшего мармеладного мишки. Я смочил ее водой, и она немного растворилась. Кажется, внутри какой-то наркотик.
– Хм… К сожалению, химический анализ наши наниты проводить не могут. – Бриджит ткнула в предмет пальцем. – Но, пожалуй, ты прав. Скорее всего, это транквилизатор. Если бы они хотели кого-то убить, проще было бы пустить в ход пистолет или нож.
– А где пушка? – спросил Билл.
Гарфилд еле заметно мотнул головой.
– У меня в рюкзаке. Я быстро ее осмотрел: в рукояти находится магазин, который подает флешетты – этот почти пуст. И еще в ней цилиндр с воздухом, который приводит снаряды в движение. Воздух, похоже, можно подкачать насосом. Хорошая штука.
– Как думаете, эта группа была из… э-э-э… Администрации?
Билл покачал головой.
– Ставлю на Сопротивление. А вот такие транквилизаторы, скорее всего, были бы у сотрудников Администрации.
– Ну, один у них был.
– Я хочу сказать, что тогда они были бы у всех, и с полными магазинами. А эта пушка больше похожа на украденную. – Он нахмурился. – Боб, Скив спросил, не из Сопротивления ли ты. Был ли он напуган?
– Тем, что мы из Сопротивления? Да нет, не очень.
Билл кивнул.
– Значит, он сам – повстанец и пытался связаться со своими людьми после рассеивания. Думаю, третья группа была из Сопротивления; она пришла спасать Скива, а мы ей помешали. Возможно, они думали, что мы заодно с местными, которые пытаются его убить. А может, они решили, что мы из Администрации… В любом случае, они вмешались, напали на нас и спасли его.
– Но если мы из Администрации, то у нас должны быть пушки, нет?
– Хм… Верно. Значит, они приняли нас за местных.
– Мне все равно кажется, что гостиница была выбрана не случайно, – сказал Гарфилд. – Они не оставили бы черный ход открытым. Наверняка у них есть условленный сигнал – стук или что-то в этом роде.
– Хочешь организовать наблюдение? – спросил я. – Возможно, Скив снова там появится.
– И тогда мы ворвемся туда и все разгромим? – ухмыльнулся Билл.
Бриджит закатила глаза.
– Я знаю, что вы шутите, но все равно хочу напомнить, что нам нельзя совершать сверхъестественные поступки. – Она сурово посмотрела на Гарфилда. – По крайней мере, новые. Мы хотим узнать про квинланцев, а не сообщать им сведения о себе.
– Да, – добавил я. – Местные, может, с нами и не справятся, но если про нас узнает Администратор… у них наверняка есть техника получше, и его агенты наверняка превосходят нас в численности. Мне совсем не хочется, чтобы меня поймали и разобрали на части.
Гарфилд кивнул.
– Значит, мы не можем действовать, как отряд спецназа. А это означает еще и то, что нам придется избегать прямых столкновений. Хм… Казалось бы, жизнь космических компьютеров должна быть более веселой.
Он ухмыльнулся, и кто-то из нас усмехнулся его шутке.
– Но выбора у нас нет, так? – спросила Бриджит. – Это первая реальная зацепка. Даже если мы по-прежнему блуждаем в потемках, теперь, по крайней мере, зону интересов удалось сузить. Значительно сузить.
– Тоже верно, – вздохнул Гарфилд. – Ладно, я постараюсь придумать способ, который позволит нам последить за гостиницей…
– За «Домом Барни», – сказала Бриджит.
– Серьезно? Барни?
– Ну, почти, – улыбнулась Бриджит. – Местное название очень похоже. Я знала, что вам в голову придет именно это, особенно если учесть, что Бобы обожают примитивные шутки.
– И все-таки ты сразу выбрала его, – заметил я. – Похоже, это заразно.
Бриджит встревожилась, а Гарфилд и Билл принялись скандировать:
– Одна из нас! Одна из нас!
– Ой, да заткнитесь вы! – воскликнула Бриджит и ненадолго задумалась. – В общем, если Гарфилд займется отелем, то остальным следует продолжить поиски. Может, выберем какой-нибудь алгоритм?
– Отличная мысль. Попробую сделать подробный скан города и попрошу Хью разбить его на квадраты. – Билл задумчиво пригладил мех. – Хм… Кстати, если Скив ранен, то ему нужно обратиться к врачу или в больницу. Мы могли бы вести поиски в этом направлении.
– Этим займусь я, – сказала Бриджит и посмотрела на меня. – Остался ты, наш бесстрашный лидер.
– Я буду сидеть здесь и пить, – ответил я и поднял кружку с пивом.
– Даже не мечтай, бобренок. Сними для нас новое жилье – чуть поближе к «Барни», ладно? А завтра мы, возможно, наконец-то найдем библиотеку, о которой я вам твержу.
Я ухмыльнулся. «Бесстрашный лидер», еще чего.
Поблизости оказалось несколько гостиниц, и в этом квартале они стояли в ряд. Я выбрал одну из них наугад, заплатил за неделю вперед и получил ключ. Мне не понравился взгляд, который хозяин гостиницы бросил на карман рюкзака, в котором я хранил деньги. Пожалуй, ничего ценного оставлять в номере нельзя.
«Снял для нас номер». Я отправил сообщение остальным, приложив к нему карту и изображение гостиницы.
– Супер, – ответил Билл. – Я договорился с Хью о сканировании города. К сожалению, в ходе сканирования теплоприемник беспилотника выйдет из строя, так что придется увести машину и подогнать запасную. Он ворчит, говорит, что из-за этого проект будет отставать от графика. Как будто у нас есть график. По-моему, у «прыгунов» просто ОКР.
– В отличие от всех вас, – заметила Бриджит.
Ей никто не ответил.
Всем остальным понадобится около получаса на то, чтобы вернуться «домой», поэтому я решил пока осмотреть наше новое жилище. Эта комната оказалась чуть больше предыдущих, и в ней можно было раскрутить кошку за хвост и почти не задеть тех, кто находится рядом. Настоящий дворец. Потолка здесь, как и в большинстве зданий, не было; я видел стропила и балки. Конечно, климат здесь мягкий, а квинланцы покрыты мехом, так что о теплоизоляции никто особенно не заботится.
Я разглядывал стропила, пока не нашел хорошее место: оно было недостаточно большим, чтобы спрятать там что-то ценное, и поэтому вряд ли привлекло бы внимание воров. Я закрыл лицо рукой, открыл рот, и на мою ладонь вылез «бродяга» длиной в один дюйм. Если сейчас за мной кто-то следит, ему всю жизнь будут сниться кошмары.
Я поднял руку, и «бродяга» перелез с нее на ближайшую балку, а затем добрался до укрытия. Однодюймовые «бродяги» были самыми мелкими из наших машин, камеры которых годились для наблюдения – иначе я бы выбрал нанитов.
Мне просто нужно знать, что кто-то решил обшарить нашу комнатушку, а пугать шпионов и воров до смерти я совсем не хочу. Ну ладно, может, и хочу – но только слегка. Плохой Боб, плохой.
Я думал о том, чтобы вернуться в вирт, пока не появились остальные, как вдруг мне пришло сообщение от Бриджит.
– Парни, плохая новость. Я выследила Скива.
– И это плохо?
– Прости, Билл, но он ушел. Добрался до врача, и тот его подлечил. А когда я добралась до клиники, Скива там уже не было.
– Да что ж такое… – Я вздохнул – но только вживую, не в системе связи. – Ладно, давайте встретимся в нашем любимом пабе.
Оставив инструкции «бродяге», я запер номер и вышел из гостиницы. Дойти до «Рычащего гуппи» можно было минут за пять.
Я добрался до паба первым и занял стол. Бармен неласково посмотрел на меня – скорее всего, он вспомнил, какими прижимистыми мы были в прошлый раз. Я совсем не хотел выделяться на общем фоне и поэтому сразу заказал четыре пива и четыре «блюда дня». Его отношение ко мне сильно изменилось, и он показал мне большой палец. Удивительно, что и для квинланцев, и для людей этот жест означал одно и то же. Скорее всего, это просто совпадение.
Через минуту прибыли остальные. Гарфилд приложил все силы, чтобы догнать меня по объему выпитого пива, а Бриджит значительно опередила меня в поедании блюда – чего-то вроде макарон, наполненных рыбой. А почему бы и нет? Я подумал о том, что отвращение к рыбе у меня возникнет задолго до окончания экспедиции.
Когда Бриджит доела, я подтолкнул к ней свою тарелку.
– Знаете, – сказала она, – у репликанта или «мэнни» есть большое преимущество – он может не беспокоиться насчет переедания. – Она сделала паузу, наслаждаясь вкусом. – Правда, раньше я обожала мороженое со взбитыми сливками и карамельным соусом. А потом я съела сотню порций в вирте – просто потому что могла – и, кажется, разлюбила его.
– Я бы сделал то же самое с этими рыбными блюдами, – ответил я, – но, кажется, я уже к ним охладел.
В конце концов мы доели, и я знаком приказал бармену принести еще пива.
– Полегче, Боб, а то мы разоримся, – сказал Билл, сурово глядя на меня. – Мы же не можем просто импортировать деньги, когда нам вздумается.
– Пока что их нам хватит. Просто мне хочется избежать проблем в краткосрочном периоде, а в долгосрочном нам удастся установить контакт до того, как деньги закончатся. Но если этого не произойдет, придется привезти еще денег. Или найти работу.
Билл хмыкнул, но не ответил. Я повернулся к Бриджит.
– Так что там со Скивом?
– Многочисленные ножевые ранения – по крайней мере, так сказал врач. Он спросил, не родственница ли я ему. Я сказала, что родственница, но не очень близкая. Похоже, его это не обеспокоило.
– Скорее всего, у Скива тут родных нет. Его же рассеивали дважды, помните? – Гарфилд изобразил руками что-то, похожее на взрыв. – Судя по контексту, это что-то вроде насильственного перемещения. Думаю, сейчас Скив очень далеко от своих родных мест.
– Хм… – Я на мгновение уставился в пустоту, размышляя. – Значит, если кто-то, один квинланец или даже целый город, привлек внимание Администратора, то его «рассеивают» – переселяют. Но почему?
– Думаю, это зависит от целей и задач Администратора.
– Типа, что именно он считает «наглостью»?
– Да, вроде того.
– Какое-то странное наказание, – сказал Билл.
– Если это в самом деле наказание, – ответила Бриджит. – Возможно, весь смысл в том, чтобы изолировать смутьянов.
Над столом повисло напряженное молчание; мы пытались обдумать эту концепцию. У тебя река длиной в миллиард миль, и ты перемещаешь кого-то в ее случайно выбранную точку. По сравнению с этим высылка в Австралию покажется прогулкой по родному району.
Получив сигнал от своего «бродяги», я поднял глаза.
– Э-э-э, народ? Кто-то вломился в наш номер.
– Что? Как ты об этом узнал?
Я рассказал Биллу про свою «систему наблюдения», и он беспомощно развел руками.
– Неужели это было необходимо? Если нам придется срочно покинуть город, ты не сможешь забрать «бродягу».
– Да, я знаю, просто… – Я остановился, чтобы загрузить видеозапись. – Хм… Я думал, это будет владелец, или один из его детей – но не четверо довольно уродливых типов с оружием в руках. Кстати, они действуют совсем не скрытно.
– Это не похоже на кражу со взломом, – заметила Бриджит.
– Да, больше напоминает вторжение, – ответил я. – Только дома никого не оказалось.
Гарфилд быстро окинул взглядом паб.
– Интересно, что по крайней мере двое индивидуумов обращают на нас больше внимания, чем казалось бы обоснованным. Кажется, нас раскусили. Лично я ставлю на группу, которая порезала Скива.
– И с которой мы разделались, – добавил я. – И которая, возможно, мечтает с нами поквитаться. Других причин я не вижу.
– А может, это вторая группа? Скорее всего, они тоже не в восторге от нас.
– Хм… – Я кивнул и приложил все силы, чтобы не смотреть на других посетителей паба. – Может, двинем к выходу и посмотрим, к чему это приведет?
– И никаких суперменских трюков, – напомнила нам Бриджит.
Мы непринужденно встали и неторопливо направились к выходу. Несколько квинланцев, похоже, решили покинуть паб в тот же момент, что и мы. Возможно, это совпадение – а может, и нет.
– Слушай, Гарфилд, те, на кого ты обратил внимание, тоже уходят?
– Ага. Предсказываю: нас ждет что-то интересное.
– Мы видели кого-то из них вчера?
Гарфилд немного помолчал, а затем сказал.
– Да. Тут один квинланец из третьей группы. Сопротивление?
Чудесно. Значит, у них могут быть те пушки. И, весьма вероятно, что где-то у них есть подкрепления, которые они могут бросить в бой. Я слышал шаги у нас за спиной – многие завсегдатаи тоже начали покидать «Рычащий гуппи».
– За нами идут четверо, – сказал Билл.
– Такие шансы мне нравятся, – ответила Бриджит.
Мы повернули за угол, и мое паучье чутье заработало на полную мощь. Поблизости никого не было. То есть
– Чудесно. Классическая операция по окружению, – сказал Билл.
– И притом искусно проведенная, – ответил Гарфилд. – Поздравляю бойцов Сопротивления с успехом.
– Шансы два к одному – это тоже непло… а, черт. – В последнее время я много ругался, но мне показалось, что в данном случае это уместно. Окружившие нас квинланцы достали ножи. Большие ножи и, видимо, сделанные из настоящего металла. – Чтобы выбраться, нам, вероятно, придется выйти за рамки того, что могут сделать квинланцы. Постарайтесь не бросать огненные шары, применять все остальное разрешаю.
Ухмыляясь, громилы не спеша встали в круг и угрожающе замахали ножами. Я точно не знал, пытались ли они получить психологическое преимущество, или хотели, чтобы мы умоляли о пощаде. В любом случае мы их разочаруем.
Они напали одновременно, действуя как один отряд. Я невольно испытал восхищение: они либо регулярно тренировались, либо отработали данный маневр. К сожалению, им противостояли не настоящие квинланцы.
Я скользнул в сторону от ближайшего ножа, схватил нападавшего за руку и повернулся. Мой противник полетел вокруг меня и врезался головой в стоящего рядом с ним квинланца – но уже без ножа, который я экспроприировал в ходе маневра. Когда второй нападавший пошатнулся от столкновения, я ударил его по голове сбоку. Прямой удар показался мне не лучшим вариантом – он, скорее всего, сломал бы квинланцу челюсть, но не отправил бы его в нокаут. Кроме того, я не хотел наносить ему такой непоправимый урон.
Второй квинланец упал, а первый тем временем восстановил равновесие и повернулся ко мне. Еще один удар, и он лег.
Я решил выяснить, как дела у моих товарищей. Билл и Гарфилд применили похожую тактику – неудивительно, ведь мы занимались на одних и тех же курсах самообороны. А вот Бриджит не обладала особыми познаниями о боевых искусствах – ее стиль, похоже, был основан на чистом энтузиазме. Разобравшись с парой противников, она яростно посмотрела на нас.
– Это что такое было? – спросил Гарфилд. – Бой без правил?
– Ну, они же в нокауте, да? – ответила она, переводя взгляд на него.
Гарфилд потянулся за оставшимися ножами.
– Кажется, проблема с деньгами решена. Уверен, эти ножи стоят целую тонну денег. Но здесь мы продавать их не будем – кажется, что в Галене нам уже не рады. Разговаривать с нами они не хотят, и, видимо, будут и дальше нас преследовать.
– Супер, – сказал я и безмолвно приказал своему «бродяге» вернуться ко мне. – Значит, пора немного поплавать.
Я открыл рот, и «бродяга» заполз в него. Гарфилд застонал и содрогнулся.
– Ага, – рассмеялся я. – Съел жука.
– Уверена, ты думал об этом, когда создавал эти штуки, – сказала Бриджит, покачав головой. – Вы как дети, честное слово.
– Триста лет прошло, а я так и не повзрослел, – ухмыльнулся я.
– Ну ладно, повеселились, и хватит. Пора идти.
Билл подкрепил свои слова, прыгнув в воду, никого не дожидаясь. Это было чуть сложнее, чем обычно, потому что мы ныряли не с причала, но нам пришла в голову мысль, что громил могло быть больше восьми, а если так, то кто-то из них может вести наблюдение за пристанью. Учитывая это, мы кружным путем добрались до западной части города, а затем просто пошли прочь по берегу реки и остановились только тогда, когда нашли пустынный пляж.
Мы нырнули вслед за Биллом, тщательно стараясь не врезаться в дно, а затем, словно торпеды, выскочили на середину реки, где течение было самым быстрым. Еще мгновение, и мы объединились в «квинланский плот».
– Сколько было событий, – сказала Бриджит. – Кажется, мы устраиваем шоу в каждом городе на нашем пути.
– Потому что мы – рок-звезды, – буркнул Гарфилд.
– Но мы так и не добрались до библиотеки, – напомнила Бриджит.
– Ладно, в следующем городе мы сразу займемся ее поисками. Еще нужно подумать о том, как найти Сопротивление – не чтобы поговорить с ними, а чтобы пошпионить. Если даже Скив, недавно прибывший в город, сумел с ними связаться, значит, либо их легко найти, либо у них много агентов.
– Да, разговоры, похоже – не та стратегия, которая дает большие шансы на успех, – ответил Билл. – Сначала попробуем пошпионить.
– Хорошая мысль, – сказала Бриджит. – Забавно: я не поверила Хью, но, похоже, что он прав. Мы побывали всего в двух городах, но уже вступили в контакт с группой, которая или что-то знает, или может навести нас на тех, к кому следует обратиться.
– Ну да, «вступили в контакт», – фыркнул Гарфилд. – Скажи, у кого из нас дыра в груди?
– Ага, ты принял удар на себя.
Мы умолкли. Солнце грело нас, и это было приятно. Вокруг жужжали насекомые, и Бриджит отмахнулась от одного из них.
– Похоже, он летит туда, где тепло. Любопытно. Удивительно, что тут такая мощная искусственная экосистема.
Я посмотрел по сторонам.
– Река Аркадия здесь довольно широкая, а течение медленное. Давайте передадим управление ИМИ. Если потребуется наше вмешательство, они нас известят.
Другие одобрительно замычали, и мы вернулись в вирт.
Билл. Июль 2334 г. Вирт
Дымящиеся, искореженные скелеты двух убитых «геймеров» представляли собой идеальные препятствия для игроков, которые носились взад-вперед. Тем временем красный дракон прилагал все усилия, чтобы сжечь остальную часть отряда, который пришел побродить по подземелью. Нас спасало только то, что чудовище, похоже, хотело накрыть огненным дыханием сразу две цели одновременно – вполне разумная тактика, если учесть время, которое требовалось дракону для «перезарядки».
– Зайдите под него! Цельтесь в брюхо! – завопил Тим-воин.
– Чур, ты первый, урод! – отозвался Верн, гном-военачальник. – Волшебный меч-то у тебя!
Дракон – компьютерный персонаж по имени Гаргх Разрушитель – заревел и попытался растоптать Тима. Эта тактика тоже была оправданной: Тим находился слишком близко, и, пытаясь сжечь его, дракон нанес бы урон и себе тоже.
Я пока что не привлек внимания Гаргха – вероятно, потому, что я а) был один, и б) лежал на спине, поскольку меня сбили с ног наши компьютерные войска, которые в ужасе сбежали с поля боя. В моем распоряжении была только какая-то хреновая броня и примитивный меч – «геймеры» наотрез отказались дать мне стартовый уровень повыше. Это якобы как-то сделает игру «честной». Ну да, как же.
Дымящиеся останки Кевина Мудрого (возможно, не настолько мудрого, как ему казалось) все еще цеплялись мертвой хваткой (ха, мертвой хваткой) за его главное сокровище – «Посох огненных шаров». К сожалению, «Посох огненных шаров» так же полезен в бою с драконом, как и электронное письмо с парой гневных слов. Вот если бы у него был «Посох ледяных бурь» или что-то в этом роде…
И все же это ценное оружие. Если я выживу в этом бою, то, возможно, сумею обменять посох на заколдованную броню или еще что-нибудь. Я встал и вырвал посох из того, что осталось от руки Кевина.
– Господи, Кевин! Вернись в игру! – завопил Верн. – Эта штука против дракона не поможет!
Гаргх завопил от ярости и боли: кто-то из игроков сумел отрубить кусок от его ноги. В ответ Гаргх временно отказался от своего метода «две цели за один выдох» и дал игроку – Тиму, кажется, – полную дозу своего внимания. На такой дистанции от игрока даже костей бы не осталось.
– А, ЧЕРТ! – завопил Тим, превращаясь в пепел.
Затем Гаргх дохнул огнем на Верна и попытался его сожрать. Верн отпрыгнул назад, отчаянно размахивая секирой.
В поведении дракона есть один любопытный момент: наклоняясь к жертве, он поднимает хвост, чтобы сохранить равновесие. И, насколько я мог понять, наблюдая с выгодной позиции, «геймеры» были просто маньяками в том, что касалось деталей анатомии. Не следует ли мне опасаться потока драконьих какашек?
Но изнутри красный дракон, скорее всего, не более огнеупорен, чем любое другое животное.
Думая об этом, я, хилый пехотинец первого уровня, на которого можно не обращать внимания, подбежал к дракону сзади, воткнул посох огненных шаров туда, куда нужно вставлять ректальный термометр, и нажал на спусковой крючок.
Раздался приглушенный звук, дракон повернулся с удивленным выражением на морде, и из его ушей повалил дым. Затем он завизжал, подпрыгнул – и вся сцена застыла.
– Так, кто-то должен разъяснить нам правила, – сказал невидимый голос. – Цель имеет право сделать спасбросок?
– Ты шутишь, что ли?! – завопил Верн. – Как он от такого увернется, черт побери?
Верн и бесплотный голос принялись осыпать друг друга оскорблениями. Верн подпрыгивал и размахивал кулаками, подкрепляя свои слова.
Все остальные окружили Гаргха; он застыл в прыжке, и посох торчал именно там, где я его оставил.
– Жареный дракон на палочке, – сказал Пит, хлопая меня по плечу. – Класс. Вся слава за убийство достается тебе.
Мы выключили подземелье и пошли в раздевалку, расслабиться и обменяться ощущениями от игры. Я не очень понимал, зачем понадобилась раздевалка – но, с другой стороны, она ничуть не хуже моего паба.
– Они все еще спорят, – сказал Гэндальф, покачав головой. – М-да, понеслось говно по трубам… – Он усмехнулся. – Прости, я неудачно выразился.
Я улыбнулся своим товарищам по отряду. Кевин, чей «Посох огненных шаров» теперь стал моим, угрюмо посмотрел на меня и отвернулся. Похоже, сейчас он не испытывал ко мне особо теплых чувств: я ведь получу все очки за дракона – если только кто-то не отменит решение судьи. Кроме того, мне достанется половина сокровищ дракона. Общее число очков опыта поднимет меня уровня на три, не меньше, и еще я что-то получу за посох.
В общем, денек выдался неплохой. Жаль, что в жизни такого не бывает.
– Давай закругляться, – сказал я Гэндальфу.
Он кивнул и переместил нас обоих в свою личную ВР: она очень напоминала Изенгард из фильмов Питера Джексона, но с мягкими креслами.
– Так что тебя беспокоит, Билл?
– Если честно, Гэндальф, то вы, похоже, забили на проект, не доведя его до конца.
Он нахмурился.
– Интересно. Возможно, мы по-разному понимаем выражение «довести до конца». Действительно, экспедиция еще не скоро закончится, но мне кажется, что мы уже сделали все, что собирались.
– Экологические и социологические исследования не закончены; перевод почти готов, но в нем до сих пор есть «белые пятна»; картирование топополиса практически не началось, и это я еще ничего не говорю про изучение Квина.
Гэндальф изобразил на лице бесконечное терпение.
– За многое из вышеперечисленного отвечают «прыгуны». Мы помогали вам, но только потому, что какое-то время это было интересно. Билл, неужели ты не в курсе, что такое «добровольная помощь»?
– То есть, когда работа становится менее интересной, вы сваливаете?
Гэндальф немного подумал.
– Ну, в общем, да… Слушай, мы по-прежнему готовы отвечать на конкретные вопросы, но в дальнейших исследованиях мы не участвуем. Принеси нам еще одну интересную задачу, тогда и поговорим, ладно?
Я вздохнул. Они становятся все меньше и меньше похожими на Боба.
– Отправь моего персонажа в резерв, хорошо? Скорее всего, я еще вернусь.
Покидая его ВР, я видел, как он с улыбкой показывает мне большой палец.
Боб. Июль 2334 г. Вирт
Хью сидел в кресле-мешке с кружкой кофе в руках и смотрел в пустоту. Я переслал ему наши журналы за последние несколько дней, и он немедленно заглянул ко мне.
– Пушки с транквилизаторами, а? – Он глотнул кофе. – Любопытный выбор оружия.
– Почему?
– Есть столько более легких и простых способов уничтожить противника – ножи, пистолеты с настоящими пулями и так далее. «Небесная река» – не космическая станция, так что о дырках в обшивке можно не беспокоиться. Материал корпуса даже не заметит столкновения – для этого нужен снаряд куда более крупного калибра.
– Ладно. И что нам это говорит?
– Если предположить, что пушка украдена – а это вполне логично, то Администратор, похоже, очень не хочет никого убивать… – Хью снова умолк. – И «рассеивание»… По-моему, вы правильно истолковали данный термин. Повторюсь, в этом случае было бы проще убить.
– Это важно?
Хью несколько раз открыл рот, собираясь что-то сказать, а затем на его лице появилось странное выражение.
– Точно не знаю. Возможно, квинланцы просто не любят убивать друг друга. Но…
– Да. Квин. Планета.
– Слушай, Боб, под станцией у тебя все еще закопан тот запасной «мэнни». Ты не думал о том, чтобы активировать его и отправить кого-нибудь в путь – возможно, вверх по течению?
Я покачал головой.
– Нет, Хью, он – запасной. На тот случай, если мы раздолбаем один из наших. Нам нужно оставаться вчетвером.
– Хм… Очень жаль. Мне бы хотелось его опробовать.
– На Квине еще есть тестовые машины. Насколько я понимаю, Уилл и Говард с ними играют.
– И ломают, – ответил Хью, и, заметив выражение на моем лице, добавил: – А, ты не знал. Только Бриджит не говори.
– Говард сломал «мэнни»?
В ответ Хью только ухмыльнулся, а затем поставил свою кружку и встал.
– Я просканировал город Гален. На всех уровнях разрешения, на которые мне хватило времени, я не увидел ничего необычного. В частности, мне не удалось найти ни электроники, ни какой-то запретной техники.
– Это может означать, что у Сопротивления ее нет, а также то, что повстанцы не хранят ее в городе. А пушки с транками?
Хью пожал плечами.
– Они не являются электроникой, так что для них нужен отдельный скан. А я не успел его сделать, у меня не хватило времени – теплопоглотитель сгорел. По той же причине невозможно проводить сканирование случайных точек. Мне и так уже пришлось пожертвовать беспилотником, и теперь техники будет не хватать, пока я не подгоню замену. – Хью поднял руку. – Потом поговорим.
С этими словами он исчез.
Подчиняясь внезапному капризу, я решил заглянуть к Уиллу на Вальгаллу. Наша последняя встреча закончилась довольно неожиданно. Получив подтверждение, я зашел к нему в гости.
На то чтобы снять «мэнни» со стойки, понадобилась всего секунда; я посмотрел по сторонам, но увидел я не Уилла в кресле, а полуметрового «бродягу», который махал мне лапой. «Бродяга» пошел, а затем со значением остановился. Вероятно, он нетерпеливо взглянул на меня, но поскольку эти машины симметричные, я не был уверен, что точно его понимаю.
За двести лет, которые прошли с момента их изобретения, «бродяги» не очень сильно изменились – по крайней мере, в главном. Их значительно улучшили: вставили источник энергии Казимира, сделали детали из более качественных материалов, вставили более компактную электронику и так далее. Но «бродяга» все равно остался восьминогим многофункциональным роботом, которым управляет тупой машинный разум. Я задумчиво нахмурился и последовал за «бродягой». Возможно, «прыгуны» правы – создание практичного ИИ, либо на самом деле разумного, либо обладающего способностями зомби, произвело бы невероятный эффект на общество – возможно, изменило бы его даже сильнее, чем теория подпространства и связанные с ней технологии.
Следуя за «бродягой», я покинул дом Уилла и пошел по долгой последовательности лестниц – часть из них была сделана из разных материалов, а часть – вырезана в камне. Я уже задумался о том, правильно ли я понял «бродягу», когда мы наконец вышли на ровную площадку в южной части мыса, на котором Уилл построил свой дом.
Уилл встал и помахал мне, а «бродяга» тем временем развернулся и направился обратно к дому. На обратном пути он уже мог не подстраиваться под гуманоидов, и поэтому полез прямо по отвесной скале. Задавака.
– Привет, Уилл. Что у тебя тут?
Уилл улыбнулся и показал на горшки и грядки с растениями.
– Экспериментальный сад. Тут у меня и растения с Земли, и местные тоже. Я испытываю их на совместимость. Когда организуем здесь полномасштабное сельское хозяйство, сюрпризы нам будут совсем некстати.
Я медленно кивнул.
– Интересно, что Изначального Боба нельзя было назвать садовником, а вы с Биллом превратились в настоящих специалистов по растениям.
– Терраформирование заставило взглянуть на проблему совсем под другим углом. – Уилл указал на деревянные кресла, которые стояли у границ сада. Я сел в одно из них и немного помедлил, наслаждаясь видом. Уилл построил себе дом над огромным озером, которое окружали невысокие горы. Линия деревьев, или что там это было, тянулась только до половины далеких горных склонов – скорее всего, из-за того, что атмосфера по-прежнему оставалась разреженной.
Уилл проследил за моим взглядом и угадал, в каком направлении движутся мои мысли.
– Край леса движется вверх по склону на пару метров в год, и скорость движения увеличивается. Когда она стабилизируется, ты увидишь растения даже на вершинах гор. И к этому моменту люди смогут жить здесь без кислородных масок и куполов.
Несколько секунд мы молчали; я наслаждался видом. Уилл, кажется, не хотел меня торопить. В конце концов я повернулся к нему.
– В прошлый раз мы в основном говорили про «Звездный флот». Но кроме него еще есть «борги», «геймеры», «прыгуны»…
– И это только те, у кого есть прозвища, – ответил Уилл. – Мир Бобов движется в нескольких направлениях одновременно – и в буквальном и в переносном смысле. Многие репликанты наконец-то решили серьезно отнестись к роли зонда фон Неймана. Например, уже есть пара тысяч Бобов, которые активно покидают космос, населенный людьми. Некоторые периодически останавливаются и строят станции, а другие просто ускоряются.
– Ну да… – Я посмотрел на свои руки. – Просто у меня дурное предчувствие. Мир Бобов был постдефицитным обществом и утопией – по крайней мере, для большинства из нас. Но что станет с постдефицитным обществом, если одна его часть захочет управлять всем остальным обществом?
– Думаю, в конце концов ты получишь либо антиутопию, либо два общества.
– И переход может быть мирным и упорядоченным – а может и не быть.
– Мне нечего тебе ответить, приятель, – вздохнул Уилл. – Нам просто придется подождать и выяснить, как далеко готов зайти «Звездный флот».
Я откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Я смотрел на природные красоты, но не видел их. Похоже, что утопия оказалась нестабильным состоянием.
Боб. Июль 2334 г. Локоть
Новый день, новый город. Гастроли – это очень скучно. По крайней мере так утверждает Гарфилд. Ему почему-то понравилось сравнивать нас с рок-звездами.
Мы плыли целый день и в конце концов прибыли в город Локоть. Да. Локоть. И, похоже, это не сокращение. Правда, он стоял рядом с поворотом в реке, так что, возможно, название связано с этим.
Мы, мокрые, вылезли на пристань, встряхнулись – квинланцы делают это практически так же, как собаки, – и потопали в город. Локоть, похоже, был крупнее среднестатистического города, и в нем активно развивались исполнительские виды искусств. Ну, или там проходил какой-то фестиваль. Каждый третий квинланец, которых мы встречали на своем пути, либо нес музыкальный инструмент, либо был одет в костюм менестреля. А может, клоуна. Сложно сказать.
Мы увидели по крайней мере две сцены, на которых шли представления, а еще нам попался детский театр с марионетками. Никаких Кермитов (вот это была бы жуть), но главный герой действительно был похож на Фаззи. Я остановился, чтобы посмотреть, и за это получил локтем под ребра от Бриджит.
Ворча, я догнал остальных. Бриджит остановила пару квинланцев и спросила про библиотеку. Один из них окинул нас взглядом с головы до ног, заставив нас понервничать, а затем показал дорогу.
– Это было странно, – заметил Билл, когда мы двинулись дальше. – Мы не празднично одеты, что ли?
Я посмотрел на свое обнаженное, если не считать меха, тело.
– Э-э-э… Хорошо, что он показался странным не только мне.
Теперь, когда библиотека, в которую так стремилась попасть Бриджит, уже была практически перед нами, мы притормозили, чтобы посмотреть представление. Расспросив местных, я выяснил, что тут действительно проходит ежегодный фестиваль. По какому поводу устроили праздник, я так и не понял, но, с другой стороны, если хочется повеселиться, можно обойтись и без повода.
Пели квинланцы на удивление приятно: несмотря на все сходство с горностаями и грызунами, они обладали чудесными голосами и понимали, что такое гармония. Но их танцы… э-э-э… в общем, о них лучше умолчать. Когда у тебя короткие ноги, взлететь ты не можешь. Я попытался сыграть роль умудренного опытом космополита и по достоинству оценить их усилия… Нет. Это слишком сложная задача.
В конце концов звуки празднества затихли – мы покинули квартал развлечений и, как мне показалось, зашли в деловой район, и притом довольно пустынный: все, скорее всего, ушли на праздник.
– Народ… э-э-э… слушайте… – сказал Гарфилд, когда мы повернули за угол.
– М-м-м?
– Я смотрю на этот квартал… и вижу, что мы тут уже были. Я только что сложил карту в моей голове и понял, что тот парень отправил нас реально кружным путем. Мое паучье чутье прыгает на месте и встревоженно машет руками.
Я повернулся и заметил уже знакомый мне островок безопасности посреди улицы. Мое собственное паучье чутье начало танцевать квинланский балет синхронно с чутьем Гарфилда. Я медленно повернулся кругом, осматривая окрестности.
– Билл? Бриджит?
– Ничего. А до библиотеки еще пара кварталов, – сказала Бриджит. – Возможно, он знал только один путь туда. А может, хотел, чтобы мы полюбовались достопримечательностями. Слушайте, я высоко ценю вашу заботу, но мы ближе к библиотеке, чем к реке, так что…
– Точно, – ответил я. – Но пока мы не там, давайте не расслабляться.
Мы пошли дальше, но уже не любовались окрестностями. Все чувства были выкручены до предела, все рефлексы в состоянии повышенной готовности. Если бы какой-то ни в чем не повинный квинланец-то выглянул бы из дверей в этот момент, то его жизнь могла бы прерваться преждевременно.
Внезапно Бриджит остановилась, и Билл едва не врезался в нее.
– Как вы это называете – «паучье чутье»?
Она указала вперед – туда, где на площади стояло богато украшенное официальное здание с большой вывеской. Надпись на вывеске гласила: «Святилище письменного слова».
– В чем дело, Бриджит?
Два квинланца стояли у входа в библиотеку и разговаривали, но больше ничего я не заметил.
– Точно не знаю. Один из них начал поворачиваться к нам, но затем резко остановился, словно ему сказали «не смотри туда, идиот»…
Мы постояли несколько секунд, не в силах принять решение. Затем Билл сказал:
– Давайте выясним, что будет, если мы попробуем уйти.
Он развернулся и решительно зашагал прочь.
Мы быстро переглянулись, а затем последовали за ним.
И тут началось настоящее светопреставление.
Позади нас кто-то крикнул, и на этот крик сразу ответили. Из домов и переулков выскочило более десятка квинланцев. Они мчали на нас во весь опор – опустившись на все четыре конечности, поскольку так было гораздо быстрее. А в зубах они, словно пираты, стиснули мечи.
– Ой-ой. Кажется, рассчитывать на теплый прием не приходится. Пожалуй, нам сейчас нужно быть где-то в другом месте.
– Спасибо за великолепный анализ, Боб, – сказала Бриджит. – А теперь отойди, не путайся под ногами.
Не дожидаясь, пока я приму решение, она пролетела мимо меня, направляясь к пристани. Это был самый прямой путь. Похоже, она сверилась с картой Гарфилда.
И, что неудивительно, группа встречающих подумала, что мы можем так поступить. Перед нами появились еще шесть квинланцев, вооруженные либо очень большими ножами, либо короткими мечами. Останавливаться и замерять клинки мне не очень хотелось. А у троих, похоже, также были пистолеты в кобуре. Пушки с транквилизаторами?
Я слегка повысил свою частоту – не настолько, чтобы потерять связь с «мэнни», но достаточно, чтобы выиграть время для разговора. Остальные синхронизировались со мной автоматически.
– Сколько?
– Вижу шестерых впереди и двенадцать сзади. У тех, кто перед нами, есть пушки с транками, – сказала Бриджит.
– Сзади четырнадцать, – уточнил Гарфилд.
– Большая брешь слева. Можно направиться туда.
– Боб, это хорошо спланированное нападение. И, по-твоему, они случайно оставили выход на боковую улицу? Не думаю.
Билл был прав.
– Логично. Туда не пойдем.
– Сквозь строй парней со свинорезами мы не пробьемся, – сказал Гарфилд.
– Давайте ненадолго отменим запрет на невозможные трюки. Не хочу превратиться в суши.
Для Бриджит это была серьезная уступка.
– Или оказаться в подарочной упаковке.
– Согласен, – сказал Билл. – Разберемся с шестерыми, которые впереди. Устроим им адок.
Я получил три утвердительных ответа и включил форсаж в своем «мэнни». Нет, при этом он не превратился в трансформера, но внутренний источник энергии стал работать на полную мощь, наниты подготовились к ликвидации потенциального урона, а ложное кровообращение ускорилось, чтобы сильнее охлаждать машину. После боя займусь техобслуживанием «мэнни».
Картинка у меня перед глазами замедлилась, и я воспользовался полученным временем, чтобы оценить углы и расстояния. Гарфилд и Бриджит уже выбрали маршруты, которые позволят им двигаться либо вокруг флангов, либо сквозь них, поэтому мне придется прорываться по центру. Я бросил взгляд на Билла; ему, похоже, пришла в голову та же мысль.
Мы побежали прямо на строй квинланцев с максимальным ускорением, которое может развить механическая выдра. А затем, когда стрелки позади нас уже не могли в нас попасть, мы опустились на четыре конечности. Как и ожидалось, квинланцы направили на нас свои режуще-колющие штуки.
Мы прыгнули. И перелетели через них.
Квинланцы прыгать умеют – но не так. По их меркам, это, конечно, было не совсем похоже на прыжок с шестом без шеста, но в обычных прыжках в высоту мы точно побили бы все рекорды. И в прыжках в длину тоже.
И в соревнованиях по бегу на короткие дистанции. Мы приземлились в тот момент, когда Гарфилд и Бриджит обежали строй врагов сбоку, отпихнув противников, которые смотрели на нас, задрав головы. Тут мы включили форсаж и быстро исчезли в дальнем конце улицы. Угнаться за нами квинланцы никак не могли. Пару раз что-то щелкнуло, отлетая от стен; похоже, наши преследователи открыли огонь.
Квинланцы позади нас пораженно умолкли, и это было хорошо, но затем снова завопили, а это было плохо. Они не орали друг на друга, а пытались предупредить кого-то, кто находился очень далеко. У меня возникло ощущение, что на этом данная история не закончится.
– Парни, идем в обход. На коротком маршруте ловушки, колья или что-то в этом роде.
Три подтверждения; на речи энергию никто не тратил. На ближайшем перекрестке мы резко свернули налево, по-прежнему двигаясь со скоростью, которая заставила бы квинланца-олимпийца в отчаянии уйти из спорта. Если у них вообще есть олимпиады.
Снова раздались крики. По крайней мере, мы их разозлили.
– Слева. Вон там, наверху, – сказал Билл.
Я посмотрел в указанном направлении. Хм, отлично. Трехэтажное здание с плоской крышей, на которую ведет неплохой маршрут – если, конечно, вы увлекаетесь паркуром. Справедливости ради следует заметить, что квинланцы не очень любят лазить, и им и в голову не придет, что мы решили карабкаться по водосточным трубам и прыгать по крышам.
Билл двинулся вперед, а мы пошли за ним. Механические мускулы и компьютерные рефлескы сработали безошибочно, и уже через несколько секунд мы лежали на крыше. По ее краям тянулся невысокий барьер – скорее всего, для красоты, ведь никакого практического применения я для него придумать не мог. Выплюнув «бродягу», я поставил его на барьер. Остальные сделали то же самое, и совсем скоро на наших дисплеях появились четыре окна с видеотрансляциями. А мы тем временем залегли в укрытии.
На экранах появилась разношерстная компания наших преследователей. Они, очевидно, совершенно не рассчитывали на подобный вариант. Кто-то из них заглядывал в дома и переулки, другие носились взад-вперед. Они размахивали руками и прерывали друг друга, а один даже попытался укусить товарища. Но в конце концов они разработали план. Пара квинланцев заняли позиции в тенях, откуда они могли следить за улицей, а остальные отправились туда, откуда пришли.
– Нам придется здесь задержаться, – заметил Билл.
– Мне нужно выпить кофе, – добавил я.
Поручив ИМИ быть настороже, мы завалились в мою ВР. Я разместил на стене четыре окна с видеотрансляциями.
– Первый вопрос, который нужно обсудить: как они узнали о нашем появлении? – сказал Билл, глядя нам в глаза.
– В его основе лежит большое число допущений.
– Но все они довольно логичны. В Локте мы никак не привлекали к себе внимание – не заглядывали в повозки, например, – сказала Бриджит, искоса глядя на меня.
– Черт побери, стоит один раз ошибиться…
– Но довод хороший. Все это было похоже на подставу с самого начала, уже тогда, когда мы спросили…
Внезапно Гарфилд умолк и уставился в пустоту. Его глаза постепенно расширились.
– Что? Что?
Мы все знали, что означает это выражение лица. Оно свидетельствовало о том, что тебя настигло озарение.
Вместо ответа Гарфилд открыл видеоролик, в котором горожанин показывал нам дорогу. Затем остановил запись, включил другой ролик, сделанный во время следующей встречи, и чуть промотал ролик вперед. Потом Гарфилд поставил воспроизведение на паузу и разместил две картинки бок о бок.
И точно: тот, кто так услужливо объяснял нам, как добраться до библиотеки, впоследствии стал одним из наших преследователей.
– Ну вот, это практически развеивает все наши сомнения, – сказал Билл, сурово глядя на нас. – Они нас ждали. Именно нас. В городе, в котором мы никогда не были.
– А у населения нет ничего, вроде телефона или радио. И телеграфа тоже нет. – Гарфилд открыл отчет Хью. – Они явно находятся на том этапе, когда паровой двигатель и электричество еще не открыты.
– А Хью подтвердил, что в Галене нет никакой электроники, – добавил я. – Но есть способы общаться на большом расстоянии, для которых технологии не нужны.
Гарфилд пожал плечами, отмахиваясь от моих слов.
– Почтовая служба на перекладных лошадях, на кораблях, семафорные башни, как в романе «Да не опустится тьма» – ничего подобного мы не видели.
– На самом деле у них есть система доставки почты по реке – но она, скажем так, несколько расслабленная. Новости о нас добрались бы до Локтя недели за две.
– Значит, те, кто хотел поймать нас, обладают более быстрыми средствами связи.
– Администратор?
– Это наиболее вероятное объяснение.
– Но при этом он пользуется помощью местных?
– Кто сказал, что они местные? – спросил Билл, влезая в мою дискуссию с Гарфилдом. – Ну да, они – квинланцы, это ясно, однако после рабочего дня они, возможно, возвращаются домой, в свои подземные, набитые техникой бункеры.
– А, тайная полиция. Ну, как бы.
– Подождите, – сказала Бриджит. – Вы думаете, что это не Сопротивление? Но почему?
– Быстрая связь между городами, – ответил Билл. – Много пистолетов с транками.
Я кивнул.
– Да, если подумать, то это логично. Тут есть некое тайное общество с полным доступом к технике, которое либо контролирует местных, либо по крайней мере следит за ними. Вероятно, именно они «рассеивают» тех, кто нарушает правила.
– Стоп, погоди. Квинланцы, с которыми мы сражались в Галене, которые пытались убить Скива… По их словам, выходило так, что «рассеивают» не они, а их. Они никак не могут быть частью группы Администратора.
Гарфилд протестующе выставил руки вперед.
– Бриджит, возможно, что на нас напал Скив или его друзья. Возможно, они заметили, что мы пытаемся схватить Скива.
– Нет, это тоже нелогично. Скива рассеяли дважды, помните? В Галене он никого не знает. – Я раздраженно поморщился. – Проклятье… Мы убегаем от компании Скива или от тех, кто на него напал? И если верно последнее, значит ли это, что групп несколько? И связана ли хоть одна из них с Администратором?
– В любом случае чье-то внимание мы привлекли. – Билл сделал глубокий вдох и откинулся на спинку стула, сплетя пальцы за головой. – Если у них есть какие-то тайные каналы передачи информации, тогда это неважно. Как бы то ни было, они находятся на более высоком уровне, чем местное население.
– Теорий у нас много, а ответов – не очень, – вздохнул я. – Но вот вопрос: должны ли мы позволить им добиться успеха?
– Что?
– Ты спятил?
– Это бред!
Да, похоже, это не самое популярное из моих предложений; моих друзей оно, судя по всему, шокировало и разозлило.
– Парни, я просто размышляю вслух. Можно приберечь этот вариант на крайний случай. Но не забывайте: он ведь точно позволит нам установить связь с кем-то из них.
– Боб, мы это учтем, – сказал Билл. – Но так стоит действовать только в самой отчаянной ситуации. Ведь тем самым мы пойдем ва-банк, и если прогадаем, то нам придется начинать с нуля. Нет, тогда наше положение станет еще хуже, поскольку Администратор будет точно знать, с кем он имеет дело.
Я кивнул, ощущая смутное разочарование – то ли собой, то ли реакцией моих друзей.
Начался следующий день, и те, кто вел наблюдение на улице, уже разошлись по домам, поэтому мы вернулись в наших «мэнни». Прежде всего нам нужно было спуститься с крыши. Возвращаться тем же путем мне не хотелось, ведь кто-то мог по-прежнему наблюдать за домом – просто с менее очевидной позиции. Но, быстро оглядев окрестности, я понял, что это единственный простой маршрут. Если мы отказываемся от него, то нам придется идти через здание.
К счастью, рядом был вход – люк, через который, скорее всего, можно было попасть на верхний этаж. К несчастью, он оказался заперт изнутри. Но у нас были «бродяги». Я выплюнул пару миллиметровых, и они, пробравшись через трещины, за пару секунд обнаружили причину проблемы – простой засов. К сожалению, даже все имеющиеся у нас «бродяги» данной модели не смогли бы его сдвинуть.
– Мы можем просто отрезать задвижку? – спросил Билл.
– Похоже, нам придется это сделать, – ответил я. – Предлагаю сделать это быстро. Давайте, выплевывайте своих «блох».
Мы отправили внутрь двадцать «малышей», оснащенных миниатюрными лазерными мечами. Десять секунд боя с темной стороной – и засов с глухим стуком поддался. Я поднял люк, и мы осторожно спустились по очень крутой лестнице.
Здание было похоже на многоквартирный дом – длинные коридоры, двери с номерами, расставленные через равные промежутки. В центре здания находилась лестница. Никаких лифтов, конечно, тут не было. Каждый шаг заставлял нас содрогаться от ужаса: ступени скрипели так громко, что разбудили бы мертвого в соседнем городе.
Когда мы добрались до первого этажа, Бриджит огляделась и вытянула руку.
– Черный ход.
Не дожидаясь нашего согласия, она направилась в его сторону. За дверью находился переулок – не особенно мерзкий по сравнению с другими, но довольно темный. Мы притормозили, чтобы осмотреться.
– Мы снова просто свалим? – спросил Билл.
– Хороший вопрос, – отозвался я. – Возможно, нам стоит переночевать здесь, а утром пойти в библиотеку. Думаю, они ожидают, что мы сразу же направимся вниз по течению. Возможно, они уже организовали там наблюдение за рекой.
– Мы могли бы перебраться на следующую реку и поплыть вверх по течению, – предложил Гарфилд. – Возможно, связь между реками не такая быстрая и надежная.
– А еще можно поплыть вниз по течению под водой и пропустить пару городов, – добавила Бриджит.
– А может, свернем в один из притоков? – спросил Билл. Мы удивленно повернулись к нему. – Не все население сконцентрировано вдоль главных рек. Тут великое множество притоков и рукавов, и рядом с ними тоже есть городки или деревни.
– Билл, там вряд ли будут большие библиотеки, а ведь мы разыскиваем именно их.
– Да, но там нас вряд ли будут разыскивать громилы. По крайней мере, я на это надеюсь.
– Ладно. Голосуем. – Я загрузил приложение для голосования, и через две миллисекунды результаты уже были у меня.
По одному голосу за каждый из четырех вариантов. Увы.
– Похоже, пора снова сыграть в «камень-ножницы-бумага-ящерица-Спок».
Раунды с выбыванием продлились еще несколько миллисекунд, и вскоре стало ясно, что мы отправимся вниз по реке.
– Ну ладно, но просто плыть по реке – значит напрашиваться на неприятности, – сказал Билл.
– Согласен. Мы воспользуемся советом Бриджит: уйдем под воду и добавим скорости. Надеюсь, это собьет их со следа.
Необходимость незаметно пробраться на берег уже реально меня раздражала. Мне совсем не нравилось пробираться сквозь густую растительность и топать по заболоченной, чавкающей под ногами земле. Но в конце концов все закончилось, и мы оказались в воде.
Мы сразу же нырнули на глубину в семь-десять метров и несколько часов гнали на запад с максимальной скоростью, на которую были способны наши «мэнни». Мы до сих пор ни разу не занимались их техосмотром, и меня немного волновал вопрос о возможных поломках, но «мэнни» были качественно сделаны, и проблем с ними пока не возникало.
В результате этого марафонского заплыва мы доберемся до конца сегмента. Всем нам было интересно посмотреть, как там все устроено. Правда, вопрос о том, удастся ли нам оторваться от преследователей, повисал в воздухе.
Подплыв поближе к горам, мы вышли на поверхность и образовали «плот». В общем, мы знали, чего ожидать. У границы сегмента река сужалась, ее притоки сливались, и в результате через горы текли только четыре русла – достаточно широкие, чтобы вместить в себя весь поток воды, при этом не образовав пороги.
Сами горы были весьма внушительные. Они поднимались из оболочки резко – после пары миль предгорья начинался склон градусов в семьдесят, не меньше. Глядя на них, я решил, что это связано с технологическими требованиями – данная система должна была удерживать атмосферу внутри сегмента, если и когда это понадобится. И сами горы выглядели
– Вы уверены, что тут все должно быть перекрыто? – спросила Бриджит, любуясь зрелищем.
– У нас есть сканы, – ответил Билл. – Подробностей на них мало, но, в общем, около сотни метров границы сегмента – это диафрагма, практически как в фотоаппарате. Думаю, после активации она изолирует сегмент прямо до центрального цилиндра. А если включить телескопическое зрение, то можно увидеть два комплекта каких-то оттяжек, пилонов или подпорок, которые прикреплены к центральному цилиндру – по одному комплекту с каждой стороны от центральной линии гор.
– Диафрагма выполняет две функции, – добавил Гарфилд. – Во-первых, она позволяет герметизировать сегменты топополиса во время установки новых сегментов; во‐вторых, она работает как предохранительный механизм в случае аварии.
– Но куда денется река? – спросил я.
– У нас уже есть две реки, которые текут в противоположных направлениях. Просто направь всю эту воду в следующую реку.
– Ого… – Бриджит восхищенно покачала головой. – А мы точно превосходим этих существ по уровню развития технологий?
– Если честно, то нет. У нас просто есть кое-какая техника, которой нет у них. Но не забывай, Бриджит, что тут главное – масштаб. Люди могли бы построить все, что мы видим сейчас – если бы пожелали этого и обладали бы достаточным стратегическим мышлением, чтобы довести проект до конца.
Бриджит ненадолго умолкла.
– Возможно, квинланцев мотивировала уверенность в том, что они скоро истребят друг друга.
– Вспыльчивость плюс суперсовременное оружие. Довольно убедительная рабочая теория.
Обсуждая эти вопросы, мы вплыли в пролив. Ширина данного участка реки Аркадия составляла около двух миль, и это навело на мысль о том, что в самом сегменте река довольно мелкая – в противном случае четыре пролива не справились бы с потоком. В любом случае течение определенно усилилось – и ветер тоже. Парусники, идущие вверх по реке, ждет сложное и продолжительное путешествие.
По обеим сторонам от нас прямо из воды поднимались горы, и ни одного места, подходящего для высадки, рядом не было. Мне показалось, что вдоль ближайшего берега тянется что-то похожее на дорогу или тропу, даже максимальное увеличение не позволило ее разглядеть.
«Сплав» оказался увлекательным, но коротким: через несколько минут река выплюнула нас по другую сторону гор и немедленно начала разделяться на четыре притока.
Кроме того, мы нашли кое-что новое. По эту сторону гор была темная ночь. Я посмотрел на звезды.
– Мы же не в машине времени ехали, верно?
– Любопытно, – заметил Билл. – Похоже, что в сегментах чередуются суточные циклы. Это логично, ведь в таком случае только половина сегментов расходует энергию на освещение.
– А может, в этом сегменте перегорела лампочка, – добавил Гарфилд.
– Ну да, точно, – сказал Билл, закатывая глаза.
Еще три часа пути, и занялась заря, а мы прибыли в очередной город; он чуть больше тех, которые мы уже посетили. Несколько пристаней, у которых теснились корабли и лодки, заставляли предположить, что тут развита промышленность. Город находился рядом с парой притоков, и, скорее всего, на их берегах есть и другие поселения. Отличное место для того, чтобы поискать информацию и, возможно, установить контакт с какой-нибудь полезной группой – если мы только поймем, как знакомиться, чтобы при этом нас не застрелили и не зарезали.
Мы решили повысить наши шансы, войдя в город по одному. «Группа отпускников, одна женщина» – довольно хорошее описание, если они наблюдают за теми, кто выходит на причал. Будем надеяться, что у них нет фотореалистичных картин, вырезанных на дощечках, или чего-то в этом роде.
Билл, который отправился в город первым, решил непринужденно понаблюдать за пристанью и найти тех, кто делает то же самое. Затем на берег вышел Гарфилд: он отправился на поиски жилья. Вскоре после него прибыла Бриджит; она спросила у местных, где находится библиотека. Я приплыл последним и начал искать пабы. Мы много спорили о том, есть ли в этом необходимость, но я напомнил, что именно в питейном заведении мы узнали про Скива.
Гарфилд сообщил, что ему удалось снять большую комнату и при этом не назвать количество постояльцев. Если мы сумеем вообще выбросить из нашего лексикона слово «четыре», то, скорее всего, это пойдет нам на пользу. Бриджит разведала дорогу к библиотеке – на этот раз без разглядываний с ног до головы – а затем добралась до нее и прислала нам карту.
Билл доложил, что видит полдесятка горожан, в том числе пару полицейских, но признал, что у них, особенно у копов, могут быть веские причины находиться на пристани. Он не хотел навлечь на себя подозрения, поэтому предложил помочь Гарфилду.
Я тем временем прошел несколько кварталов, обосновался в довольно невзрачном пабе, а точнее, во дворике рядом с ним. В меню заведения – о чудо! – была не только рыба, но еще и хоунид – менее крупная версия местного тяглового животного. Мясо хоунидов, вероятно, нежнее, чем у обычных хоунов. Я решил, что мне здесь уже нравится…
– Слушайте, никто не заметил, как называется этот город?
– «Первая Остановка», – ответил Гарфилд. – И нет, я не шучу. Если у этих существ и есть воображение, то на названия городов оно не распространяется.
– Ну, может, название у города действительно не очень, но я готов закрыть на это глаза, потому что в нем есть… бифштекс!
– Что? Где?
Я объяснил им, как добраться до паба, и продолжил с удовольствием поглощать еду. Через несколько минут ко мне присоединились остальные; они заказали то же, что и я – блюдо, которое квинланцы называли «сухопутное мясо». Гарфилд постоянно ухмылялся, и в конце концов мне пришлось спросить, что его так развеселило.
– Список под названием «квинланцы очень похожи на людей» продолжает расти, – ответил он. – Я увидел взрослую квинланку, которая выгуливала своего… э-э-э… домашнего питомца. На бедняге была вощеная бумага…
Гарфилд обвел вокруг головы рукой.
– «Конус позора»? На нем был «конус позора»?
– Ага, – усмехнулся Гарфилд. – На меня аж ностальгия нахлынула.
– Я нашла библиотеку, – сказала Бриджит. – Сегодня займусь ею.
– Мы пойдем по барам, – ответил я. – И послушаем, что там говорят.
– Устроим три прогулки по барам. Нам следует держаться порознь.
– Билл, с этим ты слегка опоздал. – Я указал на стол, за которым сидели мы вчетвером.
Билл беспомощно поднял руки вверх.
– Бифштекс. Он позвал нас.
Я ухмыльнулся и доел остатки соуса, макая в него кусок хлеба.
Когда день подошел к концу, мы встретились в нашем номере, внимательно следя за тем, чтобы никто не видел нас вместе.
– Нашли что-нибудь интересное? – спросил я.
Мои опасения подтвердились. Билл и Гарфилд покачали головами: прогулка по барам ничего не дала.
– Я узнал гораздо больше, чем нужно, о повседневной жизни квинланцев, но история со Скивом, возможно, была просто счастливой случайностью.
– Или этот город настолько заурядный, что Сопротивлению он вообще не нужен, – добавил Гарфилд.
– Кое-какие общие сведения я добыла, – сказала Бриджит. – Ну, как бы. Тут многое связано с мифами. История о сотворении мира гласит, что изначально аборигены жили в стране под названием Квин, у которой не было границ, но ее пространство было ограничено. Квинланцы заселили ее целиком и начали воевать за землю, и поэтому Анек – видимо, какой-то бог – решил положить конец войне, и поэтому изменил мир так, чтобы у него появились границы и бесконечное пространство. Но квинланцы привыкли сражаться, поэтому он отнял у них оружие, лишил их мудрости и рассеял.
– Круто, – сказал Билл. – «Конечный, но безграничный» – это же описание сферы. Вряд ли у них есть правильное описание топополиса, но, возможно, они еще не полностью исследовали его.
– Миллиард миль… – Я покачал головой. – Неудивительно.
– История интересная, но она не объясняет технологическую отсталость местных жителей, – заметил Гарфилд. – Думаете, они добровольно ее выбрали? Или эта добровольность была принудительной?
– Это все еще не ясно, – пожала плечами Бриджит. – Нужно как следует покопаться в библиотеке. Живое общение тоже помогает, но лишь до определенного предела: если ты не в курсе общеизвестных фактов, квинланцы начинают тебя подозревать.
– Подозревать? Серьезно?
Бриджит кивнула.
– Я, очевидно, не могла их об этом спросить. Может, они думают, что ты из Администрации и проверяешь их знания, либо ты правительственный агент, который пытается узнать их настроения.
– Или и то, и другое, – сказал я. – Мы же не знаем, как далеко простирается власть Администратора.
– Я тоже это заметила. В моих исследованиях много белых пятен, но я уверена, что квинланцы живут так уже сотни лет. Администратор, как называют этого индивидуума или группу, поддерживает порядок, рассеивая всех, кто нарушает правила – например, пытается выйти за установленные пределы развития технологий. Но в остальном Администратор старается не вмешиваться.
– Тут есть Сопротивление, и, значит, время от времени Администрация все-таки вмешивается. – Я задумчиво постучал по подбородку. – А про других сотрудников Администрации что-нибудь известно? Какие-то учреждения у них есть?
– Пойми, многое из этого я прочитала между строк, поэтому за точность ручаться не могу. Но нет, они – не официальная часть иерархии. Обычно их называют «Команда». Не ясно, то ли они живут среди местных жителей, то ли отдельно, и это наводит меня на мысль о том, что возможны оба варианта: в одной части страны они – наемники, в другой – бойцы Команды на зарплате.
– Ух ты! Отличный анализ, Бриджит, – сказал Билл. – Итак, если считать группу, которая хотела замочить Скива, теперь мы знаем про три фракции: Администрация с Командой, Сопротивление, а также местные, которые не хотят иметь ничего общего с первыми двумя. Теперь вся эта история в Галене уже не кажется такой запутанной.
На следующее утро мы обсудили нашу стратегию. Оказалось, что других библиотек в Первой Остановке нет. Бриджит ворчала и корчила гримасы, но все мы понимали, что этого следовало ожидать – город был не маленький, но, похоже, захолустный. Бриджит, что неудивительно, хотела сразу его покинуть.
Наведя справки, мы узнали, что ближайший и самый крупный из соседних городов – это Три Лагуны. Он находился на следующей речной системе, Утопии – в устье соединявшего их притока. Я немедленно поставил на голосование вопрос о том, чтобы отправиться туда, – ведь при этом у меня появится шанс изучить, как в «Небесной реке» соединены реки, текущие в противоположных направлениях.
– Нам срочно нужно перестать платить авансом, – пожаловался Билл. – По крайней мере, до тех пор, пока мы не поймем, надолго ли задержимся в городе. Мы уже переплатили столько, что хватило бы на месяц.
– Бухгалтер сказал свое слово, – буркнул Гарфилд, кивая в сторону Билла.
Билл оскалился, но промолчал.
В кои-то веки мы покинем город, словно солидные и совершенно заурядные квинланцы. А про заглядывание в повозки даже шутить не будем. Мы дошли до пристани, прыгнули в воду и, следуя указаниям местных, решительно поплыли к южному берегу реки.
Подобравшись поближе, мы сформировали «квинланский плот» и позволили течению нести нас. До притока, который местные называли «Гронк», оставалось еще двенадцать миль; а по нему мы попадем в главное русло южной реки – Утопии. А пока что у нас была хорошая возможность погреться на солнышке и подумать.
Остальные, очевидно, пришли к тому же выводу, поскольку разговоров никто не заводил. Мы все как один откинули головы назад и стали добиваться хорошего загара на участках под нашими клювами.
Долгую, но приятную паузу прервал Билл:
– Мы не одни, – сказал он.
Три головы поднялись и повернулись одновременно. Оказалось, что гости – это корабль, который приводили в движение хоуны. Он постепенно приближался к нам, но, судя по его курсу и скорости, он просто направлялся в ту же сторону, что и мы, а не пытался нас перехватить.
Гарфилд свирепо посмотрел на Билла.
– Поменьше драматизма. Меня чуть удар не хватил.
– А что такое? – спросил Билл, изображая оскорбленную невинность. – Я просто сказал, что мы не одни. Если тебя хватил удар, то ты сам виноват. У тебя совесть нечиста.
Гарфилд презрительно фыркнул, но с формальной точки зрения Билл был прав – и он никогда не сознается в том, что его реплика хоть как-то связана с предыдущими словами про бухгалтера.
Когда корабль подошел поближе, мы смогли как следует его рассмотреть. Это было грузовое судно, практически не приспособленное для перевозки пассажиров. Несколько квинланцев, очевидно, выполняли какие-то служебные обязанности, и еще пара сновала туда-сюда. Но я заметил еще четверых квинланцев, которые просто сидели на палубе и отдыхали.
Один из матросов помахал нам и крикнул:
– Если вы плывете к Гронку, мы можем вас подбросить! По медяку с каждого. У нас тут уже есть одна компания отпускников. – Он указал на группу загорающих.
– Это нам не повредит, и к тому же мы можем что-то узнать, – сказала Бриджит. – Маршрут, как говорят, тут нелегкий.
Без дальнейших дискуссий мы расцепились, нырнули, а вскоре уже вылезли на палубу. Матрос протянул мне лапу, и я опустил в нее четыре квинланских монеты.
Мы подошли к другой группе, и она чуть сдвинулась, освобождая немного места для нас.
– Плывете на восток? – спросил матрос, сопровождавший нас.
– В Три Лагуны, – ответил я. – Дальше мы еще не планировали. Бриджит хочет посетить их библиотеку.
– А, искательница. – Квинланец презрительно взмахнул лапой. – С каждым годом их все меньше. Вы, молодняк, просто плывете по течению, пока не найдете место, где можно поселиться.
– Разве не в этом весь смысл? – спросил квинланец-отпускник.
– Возможно. Но раньше дело этим не ограничивалось, – сказал матрос и, сурово посмотрев на второго квинланца, ушел.
Я бросил взгляд ему вслед и повернулся к отпускнику, сидящему на палубе.
Он ухмыльнулся.
– Старики вечно ноют про утраченное предназначение. Но у нас ведь хорошая жизнь, так зачем жаловаться?
– Ты про Квин? – спросила Бриджит.
Он кивнул.
– Кстати, я – Кар. Это Малин, Арик и Ти.
Мы быстро познакомились, а затем Кар продолжил речь. Ее он, похоже, произносил уже неоднократно.
– Я никогда не встречал тех, кого рассеяли. Знаете, почему? Потому что большинство не идиоты. Судя по тому, чему меня учили в школе, мы живем в раю.
– Или в зоопарке, – вставил Ти.
– Но, Ти, на нас никто не глазеет, так что тебе нужна метафора получше. Кроме того, тут тонна рыбы, погода предсказуемая, вода – чистая, и, если не считать периодических споров о границах, войн здесь нет. Это далеко не худший вариант.
Они явно уже не в первый раз спорили об этом. Я был готов просто сидеть и слушать их, но Бриджит не хотела мириться с ролью пассивного наблюдателя.
– А как же Сопротивление?
Кар рассмеялся, и даже Ти сделал особый квинланский жест: человек на его месте закатил бы глаза.
– Сопротивление – это старичье, которое хочет быть воинами, – ответил Кар. – Сопротивляться тут нечему. Команда же практически не существует – по крайней мере, ее не замечаешь. А если кого-то и рассеивают – правда, заметьте, у меня такого опыта нет – то это ты понимаешь, проснувшись поутру, когда все уже произошло… Да и за что они сражаются? Гоняйся за рыбой, грейся на солнце, плавай, пока не устанешь, спи. Больше ничего и не нужно.
– Да он хиппи! – воскликнул Билл по системе внутренней связи, а затем обратился к Кару. – Ну а создание семьи? А воспитание детей?
– Но разве для этого нужны города? – Кар обвел взглядом слушателей. – В городах есть два вида товаров: то, что можно достать бесплатно, и вещи, о необходимости которых тебе говорят городские. Города можно ликвидировать, и никто от этого не пострадает.
– Тогда будет сложновато торговать.
Мы посмотрели наверх и увидели уже знакомого нам матроса – он подошел к нам, занимаясь какой-то очередной работой.
– В каждом поселении производят практически одинаковый набор товаров, и привозные вещи ты покупаешь только потому, что тебя убеждают в их высоком качестве. – Разговор, похоже, увлек Кара, и он, видимо, двигался как по накатанной.
Я посмотрел на его друзей в тот момент, когда Кар с матросом обменялись колкостями. Его слова не удивили их и не встревожили. Судя по выражению их лиц, они либо были согласны с ним, либо им было плевать.
Однако спор вскоре завял, поскольку матросу платили не за то, чтобы он стоял на месте, о чем громко и четко заявил квинланец, который, вероятно, был капитаном корабля. Матрос пошел заниматься другими делами, а Кар снова лег загорать.
– Любопытно, – сказала Бриджит по внутренней связи, когда мы закрыли глаза и притворились, что дремлем. – Но вполне ожидаемо. Цивилизация и технология – методы управления окружающей средой, которые повышают твои шансы на выживание. А если вы так хорошо адаптированы, что цивилизация вам вообще не нужна? Или уже не нужна?
– «Небесная река» – это идиллия, – ответил Билл. – Ты хочешь сказать, что она слишком идиллична?
– Да. Квинланцы, скорее всего, были хорошо приспособлены к условиям среды на Квине, а местная среда создана с учетом их предпочтений, так что она еще более идеальна. Тут уже нет никакого давления отбора.
– И, по-твоему, это сделано намеренно?
– Не знаю, Билл. Вряд ли. Но проблема вот в чем: если ничего не изменится, квинланцы могут утратить оставшиеся у них знания, затем культуру и, наконец, разум.
– Что? – потрясенно воскликнул я.
– Боб, мозги дорого обходятся – и людям, и павам, и квинланцам. От двадцати до двадцати пяти процентов от общего объема поглощенных калорий идут на поддержание мыслительных процессов. Теперь представь себе, что появился квинланец с мозгом поменьше – таким, которому нужно процентов пятнадцать, не больше. Этот квинланец получит преимущество – ему легче прокормиться, легче найти партнера для спаривания и так далее. Если нет никаких условий, благодаря которым разумные квинланцы получают преимущество, новая порода вытеснит всех остальных всего за десяток поколений. Повтори такую мутацию несколько раз, и квинланцы превратятся в обычных животных.
– Вряд ли это входило в планы Администратора.
– Согласна. Вот почему я считаю, что это, скорее всего, незапланированное последствие. И, возможно, еще никто не понял, что происходит.
– Вот черт.
Я прибыл сюда, чтобы просто найти Бендера. Но могу ли я закрыть глаза на эту ситуацию? Неужели я в конце концов снова стану боубэ?
Как говорил герой Аль Пачино: «Чем больше я пытаюсь вырваться, тем сильнее меня затягивает».
Билл. Июль 2334 г. Вирт
Мы оставили наших «мэнни» спать, чтобы заняться делами в вирте. ИМИ известят меня, если произойдет что-то важное.
Я открыл список накопившихся задач и нахмурился. В окне я увидел информацию обо всех попытках входа в станции-ретрансляторы УППС и автофабрики, и в том числе время и место, когда они были сделаны. В каждом случае было введено старое, общее имя пользователя, которое применялось для управления всем оборудованием. Оно осталось еще с тех времен, когда все Бобы придерживались одних и тех же взглядов.
Гарфилд заглянул мне через плечо.
– Пожалуй, теоретически существует вероятность, что это не «Звездный флот», а кто-то другой.
– Теоретически существует вероятность, что ты спонтанно воспламенишься, – ответил я, поворачиваясь к нему, – …но биться об заклад я не буду.
– Ну, мы же в вирте – но я понимаю, что ты имеешь в виду. – Гарфилд уселся в мягкое кресло и посадил себе на колени Шпильку. – Значит, «Звездный флот» что-то затевает – что-то неизвестное, но, скорее всего, нехорошее. Можем ли мы что-то сделать?
– Гарфилд, я уже это сделал. Подключился к каждой единице техники в мире Бобов, проверил систему авторизации и заменил имена пользователей и пароли. Я отправил зашифрованные письма владельцам устройств и выдал им инструкции, чтобы они заменили пароли еще раз – и не делились ни с кем новыми данными.
– Билл, но что, если «Звездный флот» перейдет на новый уровень конфронтации?
– Каким образом? Пришлет боевой флот?
– Э-э-э… Ну, если они это сделают, то защититься мы не сможем. Они прекрасно знают, как мы обнаружили флот Других…
– И их ошибки они не повторят. Но флот они не пришлют. Куда его отправлять – сюда, к Эте Зайца, к 40 Эридана? Даже если они готовы прибегнуть к насилию, конфликт возник не из-за спорных территорий, а из-за политических воззрений, а ведь обе стороны, участвующие в дискуссии, довольно сильно разбросаны в физическом мире.
– Да, я понимаю, но просто у меня дурное предчувствие. Они не будут просто беспомощно разводить руками. Они постараются навязать нам свою точку зрения.
– Например?
Гарфилд вздохнул.
– Мне было бы гораздо спокойнее, если бы я мог придумать хотя бы один наполовину достоверный сценарий, – вздохнул Гарфилд. – Но кроме смутных подозрений, у меня ничего нет.
Я еще раз бросил взгляд на окно с данными и закрыл его.
– Я поговорил с парой знакомых из правительств биологических, – сказал я, поворачиваясь к Гарфилду. – Они пообещали сообщить об этом своим боссам. Но, кажется, всерьез меня никто не воспринимает. Ведь это, в конце концов, проблема, связанная с ВР. А у проблем, связанных с ВР, есть один большой недостаток: сложно понять, как они связаны с «реальным» миром.
– Если ты умер в вирте, то умрешь и в реале, – ухмыльнулся Гарфилд.
– Чушь! – рассмеялся я. – «Геймеры» умирают постоянно, иногда по несколько раз за игру.
– Ты побывал у них?
– Да, когда мы вели переговоры по проекту «Небесная река». Они позволили мне поучаствовать в одной из их ролевок, и, знаешь ли, они себя не ограничивают… – Я покачал головой. – Полномасштабная ВР, персонажи в доспехах и с оружием, абсолютно реалистичные бои. У них есть ограничитель на восприятие боли, как у наших «мэнни», но фактически их можно зарезать, проткнуть копьем, зарубить, сжечь, взорвать, распылить, сжечь огненным шаром, убить током, утопить, съесть и уничтожить всеми остальными способами, которые придумали авторы «Подземелий и драконов» и их последователи.
– Тем не менее я понимаю, почему это занятие может показаться привлекательным, – улыбнулся Гарфилд.
– Ну да. И у того Боба или Бобов, которые породили «геймеров», это увлечение превратилось в навязчивую идею… – Я немного помолчал. – Но дело вот в чем… – И именно поэтому я вспомнил о «геймерах»: на самом деле они на стороне «Звездного флота». Я про разрыв всех контактов с био. Для «геймеров» это не вопрос этики: они просто считают био помехой на своем пути.
– Как и «прыгуны».
– Да. Это слегка меня беспокоит. Не останемся ли мы в меньшинстве?
– Возможно, нам стоит слегка замаскироваться, – заметил Гарфилд. – А также переместить совет Бобов и станцию с сохранениями.
– Гарфилд, я уже это сделал. «Ультима Туле» теперь так далеко от Эпсилона Эридана, что ее поиск займет несколько столетий. Мне пришла в голову одна мысль: может, я и не сообщал публично о том, где она находится, но я уже создал на ней несколько клонов. И часть моих клонов тоже клонировала себя. Так что как минимум несколько десятков Бобов знают, где она… была.
– Это отвратительно, – сказал Гарфилд и опустил голову.
– Я тоже так думаю. Похоже, что утопия – нестабильное состояние.
Гарфилд мрачно кивнул и исчез. Вздохнув, я перешел к следующему пункту в списке дел.
Боб. Июль 2334 г. Река Утопия
Бриджит ходила по палубе, общалась с командой; я знал, что она пытается собрать данные о социологии квинланцев, поэтому не стал ей мешать. Меня больше интересовало то, как устроен переход в реку Утопия. Я спросил об этом у Малин, но она просто повернулась и посмотрела на Кара. Либо он был официальным пресс-секретарем группы, либо только у него еще остались силы на разговоры.
– Мы меняли реки пару раз, – сказал Кар. – В средней части соединителя слегка потряхивает, вот почему мы любим путешествовать на кораблях. Но в случае необходимости его можно пройти самостоятельно.
– А почему так, не знаешь?
Я постарался спросить как можно более невинно, однако меня очень интересовал уровень познаний Кара. В ответ он пожал плечами.
– Так устроен мир. Таким его сделал Администратор. Мы не задаем вопросы и не осуждаем.
«Таким его сделал Администратор»? Ужасно похоже на религиозный постулат. Неужели квинланцы начинают считать Администратора божеством?
Бриджит вернулась к нам и легла на палубу.
– Мы входим в приток Гронка. Вот этот клочок суши, – она указала вниз по течению, – то место, где приток отделяется от Аркадии. Он делает полукруг и бросает нас плыть вниз по течению Утопии. Три Лагуны находятся на дальнем берегу, так что нам придется сойти и сразу плыть туда.
– Вы едете в Три Лагуны? – спросил Кар. – Но зачем? Мы ищем хороший кусок берега, где можно поселиться. Может, присоединитесь к нам?
Бриджит улыбнулась ему.
– Кар, у нас свои планы. Я – искательница. Рано или поздно мы с друзьями хотим вернуться домой, а не строить новую жизнь.
Кар пожал плечами; похоже, он совсем не огорчился.
Вскоре мы добрались до той части Гронка, где лопастные колеса на дне реки были наиболее заметны. Поверхность реки здесь приобрела облик нескольких потоков, и течение стало бурным и прерывистым. Я понимал, что происходит: колеса нагоняли волну, заставляя воду подниматься вверх сантиметров на пятьдесят.
Корабль встал на дыбы и попытался отвернуть прочь. Один хоун испуганно заблеял; другие животные бросили взгляд в его сторону, продолжая размеренно идти по беговому колесу. Эти животные меня восхитили – они, похоже, могли целый день плестись так, не сбавляя скорость, и даже не останавливались, когда матросы приносили им корм и воду. Возможно, сейчас они были в своем личном хоунском раю.
Трепка, которую река устроила нашему кораблю, длилась менее десяти минут, но пережить ее в воде было бы нелегко – по крайней мере, для квинланца. Когда мы вышли из поворота, нам постепенно открылся вид на реку Утопия, которая текла в противоположном направлении по сравнению с Аркадией. Вдали я с трудом разглядел очертания города. Три Лагуны. Указывая на него, Бриджит поговорила с одним из матросов, а затем подошла к нам и жестом приказала подниматься.
– Мальчики, пора валить. Если стартуем прямо сейчас, то нам не придется слишком долго бороться с течением. – Она кивнула Кару. – Приятно было познакомиться с тобой и твоими друзьями. Возможно, мы еще увидимся.
Кар молча кивнул, а его товарищи практически не отреагировали на ее слова.
Мы попрощались с командой и прыгнули за борт. Уйдя под воду, мы поддали газку, но не настолько, чтобы привести в смятение наших бывших спутников. Нам не хотелось, чтобы они увидели, как мы внезапно выныриваем уже очень далеко от них. Да, мы с ними, скорее всего, больше никогда не встретимся, но зачем рисковать?
Из воды Три Лагуны казались большим – и, возможно, космополитичным – городом. Это должно обрадовать Бриджит, ведь в городе почти наверняка есть крупная библиотека – а может, даже несколько. Мы вышли на причал по одному и растворились в непрекращающемся потоке квинланцев. То, что мы увидели, было очень похоже на час пик. Интересно, в «Небесной реке» он бывает?
Вероятность того, что здесь про нас уже знают, казалась низкой, но мы решили проявить осторожность и не появляться на публике вместе. Как и раньше, задачи мы распределили заранее. Гарфилд вызвался обойти местные бары, но я заявил, что сам займусь этим как старший по званию. В ответ Гарфилд что-то прорычал.
Гарфилд быстро добыл нам комнату в гостинице для приезжих, Бриджит узнала дорогу к библиотеке, Билл сообщил, что на пристани ничего подозрительного не происходит, а я выпил пива.
Я выбрал паб, который находился ближе всего к реке: мне показалось, что именно там будет самая разношерстная публика. Вскоре остальные присоединились ко мне.
– Сразу после обеда я пойду в библиотеку, – сообщила Бриджит. – Пока вы, чудилы, все не испортили и не заставили местных выгнать нас из города.
– Стоит один раз… – пробурчал Билл.
– Если честно, то два, – ответил Гарфилд. – Но тут, по крайней мере, мы пока ничего не сожгли.
– День только начинается, – вполголоса заметил Билл.
Бриджит улыбнулась ему, вытерла свою морду и, помахав нам на прощание, ушла.
– Ну, что будем делать? – спросил Билл.
Я ухмыльнулся.
– Голосую за то, чтобы выдать себя за местных и послушать разговоры.
Возражений не последовало, и я заказал еще три кружки пива.
Пиво оказалось неплохим, но посетители болтали только о своих делах. Целый час мы слушали о том, у кого проблемы с деньгами и о том, кто с кем спит, после чего Билл с Гарфилдом решили заглянуть в другие пабы. Я их не осуждал, но по-прежнему считал, что именно в баре рядом с пристанью можно узнать что-нибудь интересное.
Просидев там еще три часа, я усомнился в своей гипотезе. Я узнал гораздо больше, чем хотел, о ежедневной жизни квинланцев, но ничего такого, что удивило бы меня. Я отправил сигнал Бриджит, чтобы выяснить, как у нее дела – и в ответ получил только мертвый эфир.
– Парни? Парни? Бриджит не отвечает. Что-то случилось.
Ответа не последовало.
Уилл. Июль 2334 г. Вирт
Я уставился на стену, состоявшую из маленьких окон с видеотрансляциями, и в стотысячный раз спросил себя, почему я все еще этим занимаюсь. В каждом окне был представитель одной из колонии людей. Старую ООН заменил совет Объединенной Федерации Разумных Существ, но в целом это был тот же самый мешок с бешеными пауками – только лица пауков теперь были новые.
К сожалению, у Бобов, как правило, было слишком много здравого смысла, чтобы постоянно исполнять свой долг, а у меня было слишком развито чувство долга, чтобы прислушиваться к голосу здравого смысла. Вот почему я находился здесь, и снова слушал этих рычащих, эгоистичных самовлюбленных клоунов.
Тупые людишки.
В данный момент шла дискуссия о том, как люди должны относиться к павам. Все предполагали, что в конце концов павы вступят в ОФРС, и поэтому мы, чтобы избежать обвинений в необъективности, сделали название менее «человекоцентричным».
Однако мы зря старались: павы четко заявили о том, что их это не интересует. Кроме того, они сказали, что будут летать, где им вздумается. Власти колоний на Ньюхолме и Пангее практически пригрозили, что будут сбивать все корабли павов, которые пересекут пояс Койпера их систем.
В данный момент госпожа Ламберт, представительница Пангеи, завершила свое выступление и села, бросив яростный взгляд на членов совета – или по крайней мере на их видеоизображения. Немедленно зажглись десятки огоньков: другие делегаты тоже хотели выступить. Председатель дал слово господину Уолу, представителю колонии Ньюфаундленд на Асгарде.
Господин Уол посмотрел в камеру и еле заметно улыбнулся.
– Госпожа Ламберт, ваша озабоченность относительно суверенности космоса имеет под собой основания, но, по-моему, вы перегнули палку. Флот павов состоит из двух маленьких кораблей-разведчиков, сделанных по мотивам «Парадиза‐1». Несмотря на настроения павов, их военная мощь растет только в теории.
Представитель Уол был образцом спокойствия и умеренности – и, по-моему, очень наивным. Да, я тоже не хотел ссориться с павами, но был практически уверен в том, что их флот растет медленно только по одной причине – их производственные мощности сейчас заняты созданием новых автофабрик, и это многократно окупится в будущем. И павы, в отличие от людей, достаточно дисциплинированны, чтобы мыслить стратегически в таких вопросах.
Но я уже говорил об этом – и меня полностью проигнорировали. Так что пошло оно все в задницу.
Вздохнув, я проверил отчеты о моих проектах на Вальгалле. Все шло как по маслу: уже началось строительство нескольких городов «на свежем воздухе» – без куполов и герметизированных зданий.
Слово получил представитель Вулкана. Слушая окончание его речи, я почувствовал, что у меня возникает дурное предчувствие:
– …Если предположить, что павы не будут уважать границы и что мы не собираемся начинать войну с ними, то наилучшее решение – это заявить о своих правах на все обитаемые планеты в данном квадрате. У нас же есть данные, собранные Бобами, верно? Снарядим побольше кораблей с колонистами и займем всю доступную недвижимость. Тогда у них не будет повода присылать сюда корабли.
Серьезно? Разве на Земле это хоть раз сработало? Неужели он рассчитывает на то, что павы отнесутся к такому положению вещей философски?
Рано или поздно начнется война.
Боб. Июль 2334 г. Три Лагуны
Это просто невозможно. Даже если какому-то противнику удалось вывести из строя всех троих моих друзей одновременно, он ликвидировал бы не их самих, а только «мэнни». Билл, Гарфилд и Бриджит уже бы вышли на связь и сообщили о том, что произошло…
Если только…
Если только враг не уничтожил Билла, Гарфилда и Бриджит на самом деле. Но в физическом мире они находились на расстоянии нескольких световых лет, как от меня, так и друг от друга. Это какой-то бред.
Я быстро отправил текстовое сообщение Биллу и в ответ получил сообщение об ошибке. Это означало, что связь между нами прервалась.
Следующий шаг – исключить все возможные варианты.
– Гуппи, проверь связь с остальным БобНетом.
[Подключения нет.]
Вот ведь гадство. Если связи нет, значит, тремя «мэнни» командуют. Я поставил локти на стол и закрыл лицо руками, делая вид, что хочу дать отдых глазам. Затем я выдал ИМИ своего «мэнни» пару простых инструкций и заскочил в свою ВР. Гуппи, как обычно, стоял по стойке «вольно».
– Можешь уменьшить число вариантов и выяснить, где именно нарушена связь?
[Станция-ретранслятор отвечает на сигналы, но отклоняет просьбы о подключении.]
Хм. Это плохо, но данной проблемой я займусь позже. Я выбрал адрес «мэнни» Бриджит и проверил его статус. Оказалось, что ее ИМИ действует в автономном режиме.
Итак, все по порядку. Сначала нужно вывести «мэнни» из города. Я зашел в «мэнни» Бриджит и оказался в библиотеке. Или в хранилище книг. Или в книжном магазине. В общем, в месте, где находятся книги. Я быстро отдал ИМИ несколько приказов, убедился в том, что он на них реагирует, и вышел. «Мэнни» сам доберется до пристани и нырнет на глубину, которая недоступна для обычного квинланца. А если по дороге он столкнется с какой-то сложной задачей, то вызовет меня.
Потратив еще несколько секунд, я проделал то же самое с «мэнни» Гарфилда и Билла, а затем с моим собственным. Мне было очень нужно разместить все три машины в абсолютно безопасном месте. Если их повредят или захватят, экспедиция закончится, и мы, возможно, никогда не найдем Бендера.
Я подождал несколько минут, пока четыре «мэнни» доберутся до реки и нырнут в воду. Только когда все сообщили о том, что заняли позиции, я смог расслабиться. Переведя их в режим энергосбережения, я повернулся к Гуппи.
– Так, введи меня в курс дела.
[Параметры местной станции в пределах нормы. Станция, которая находится на полпути к соседней системе, активно отвергает заявки на подключение и принимает только самые базовые запросы.]
Это станция, которую я построил в системе Дельты Эридана, а затем разместил на полпути между ней и Этой Зайца. По крайней мере, она не уничтожена. Сбой в работе?
– Есть ли информация о диагностике?
[Ответ отрицательный. Станция отказывается проводить диагностические процедуры.]
Странно. Запросы обрабатывались на значительно более низком уровне и не требовали внимания ИМИ, но любые явные команды должны…
У меня возникло дурное предчувствие. Что-то, слегка похожее на гипотезу – не очень приятную.
– Гуппи, ты перезагрузку провести можешь?
[Ответ отрицательный.]
– Беспилотник, который я настроил как временную станцию, все еще в рабочем состоянии?
[Ответ утвердительный. Он в режиме ожидания, но, вероятно, по-прежнему может работать.]
– Включи его, пожалуйста.
[Готово.]
Почувствовав, что УППС-подключение установлено, я сразу отправил сигнал Биллу. Протокол связи указывал, что подключение есть, но в течение нескольких миллисекунд ответа не было. Затем связь появилась – но только в виде звука.
– Боб, у нас тут непростая ситуация. Как у тебя дела? Где наши «мэнни»?
– Они в безопасности, я положил их на дно реки. Что происходит?
– Более половины наших космических станций отключились и отказываются выходить на связь. БобНет пытается создать обходные маршруты, но огромное количество точек по-прежнему не в сети. Я координирую наши действия, но прямо сейчас мы, в общем, просто пытаемся оценить обстановку.
– Ясно. С Бриджит ты связался?
– Нет, Лоскутное Одеяло – один из узлов, до которых мы не можем достучаться. Гарфилд занят картированием сети, чтобы мы знали, где нам нужно сосредоточить усилия.
– А «прыгуны»?
– Хью уже обратился ко мне, – ответил Билл. – Он следил за нашими действиями, а затем его внезапно выкинуло из сеанса. Я сказал, что сообщу ему, если что-нибудь узнаю.
– Ладно, Билл. Скажи ему, что я в сети, и держи меня в курсе дела.
– Кстати, как это тебе удалось выйти на связь?
– Помнишь временный ретранслятор, который я сделал из беспилотника? Я снова активировал его. Его пропускной способности не хватит, чтобы поддерживать «мэнни» или подключиться к ВР, так что сейчас вы вне игры, но общаться, по крайней мере, мы сможем.
– Хм. Весьма кстати. А он, случайно, не рядом с обычной станцией?
– Рядом, конечно. Я наводил их обоих на одну и ту же… а…
Внезапно мысль Билла дошла до меня. Беспилотник мог бы подлететь к станции и осмотреть ее – а может, даже отремонтировать, ведь я по привычке снабдил его набором «бродяг».
Мы с Биллом попрощались, а затем я приказал Гуппи отправить беспилотник в полет.
[Время перехода – приблизительно шесть недель.]
Ну, если учесть межзвездные расстояния, то шесть недель – это практически попадание в «яблочко». Я в буквальном смысле слова приказал двум машинам прибыть в одну и ту же точку, находящуюся на полпути между двумя звездными системами. Даже такое, относительно малое расхождение можно было объяснить только ошибками в навигации.
А чем заняться теперь? Мой беспилотник не способен обеспечить связь с «мэнни» или поддержку ВР, поэтому я не могу навестить Билла и всех остальных, а они не могли зайти ко мне или помочь с «мэнни». И я мало что мог сделать, пока беспилотник не доберется до станции-ретранслятора.
Пожалуй, займусь делами.
Я подключился к своему «мэнни» и обнаружил, что нахожусь под водой; мои руки цеплялись за что-то, не поддающееся определению. Еще три «мэнни» находились в воде рядом со мной в тех же положениях. Значит, ИМИ добились успеха. Оставалось надеяться, что этот случай не приведет к возникновению легенд о бродящих по городу квинланцах-зомби.
Работать в одиночку будет сложнее. Мне придется осмотреть больше территорий, чтобы компенсировать утрату рабочей силы. Ну, может «бродяжьей» силы…
Я отправил команды трем остальным «мэнни», и они раскрыли рты. Из каждого андроида выбрались четыре однодюймовых «бродяги». Для дополнительных механических слуг у меня не хватило места, поэтому я был вынужден поглубже закопать их в свой мех.
Беспечно подплыв к пристани, я встал в длинную очередь квинланцев, которые поднимались по скату. Потратив пять минут на разговоры с прохожими, я выяснил названия и адреса всех местных пабов – и не только тех, которые находились рядом с доками. План был не очень, но для начала сойдет. Кроме того, пабы до сих пор оставались единственным надежным источником информации.
Почти весь день у меня ушло на то, чтобы посетить двенадцать пабов, оглядеться и найти укромное место для «бродяги». Еще двоих я разместил в местном эквиваленте мэрии, и двоих оставил про запас.
У Билла случится припадок, если он узнает, что я сделал. «Бродяги» были незаменимым ресурсом, и их потеря могла бы создать опасность и для «мэнни». Но я чувствовал, что пора идти ва-банк.
Разобравшись с этим делом, я вернулся в наш номер в гостинице. Он действительно был на пару уровней выше тех дрянных комнатушек, в которых мы останавивались раньше. Я навестил хозяина и заплатил за неделю вперед, просто чтобы он к нам не приставал.
Я дождался темноты, а затем вывел остальных «мэнни» из реки и по одному доставил их в гостиницу. Теперь мы все были вместе. Ну, как бы. Если восстановить связь не удастся, мне придется изменить планы. Я не могу гнать стадо из четырех «мэнни» из города в город. Здесь мне придется дать бой.
Три Лагуны. Серьезно. Праздники квинланцев я уже видел и поэтому знал, что они достаточно вычурные, но когда дело касалось названий городов, чувство прекрасного, похоже, квинланцам отказывало. Правда, люди тоже не всегда отличаются романтичностью. Я вспомнил названия улиц в городах Земли XX века. Главная. Центральная. 1-я Восточная. Улица, названная в честь одного из основателей города.
Я нахмурился. Кажется, у меня очень скверное настроение. Ну что ж, все уже расставлено по местам. «Бродяги» запишут все разговоры, а Гуппи перешлет их «прыгунам» для обработки. При этом канал связи будет забит практически под завязку, но мне казалось, что это важно. Если обнаружится что-то интересное, Хью меня известит. А пока что можно расслабиться.
Я уложил своего «мэнни» в кровать и вернулся в свою виртуальную библиотеку. Быстрая и весьма необязательная проверка показала, что «бродяги» не обнаружили ничего неожиданного, поэтому я создал себе кофе и уселся в кресло.
Из задумчивости меня вывел голос Бриджит.
– Привет, Боб.
– Бриджит! Билл сказал, что Лоскутное Одеяло отключено от сети. Как ты…
– Подробности тебе сообщит Говард, но если вкратце, то я подключилась по длинному маршруту – через родную систему павов.
– Серьезно? Ничего себе! Вот это действительно обходный маршрут!
Приблизительно такой же, как лететь из Нью-Йорка в Майами через Гонконг. Но вот так уж работают маршрутизаторы.
– Очень рад тебя слышать, – сказал я. – К сожалению, управлять своими «мэнни» через это подключение вы не сможете. Мой ретранслятор слишком маленький.
– Да, Билл мне это объяснил. Но хватит ли его мощности для передачи запасной копии?
– Хватит, но это займет слишком много времени. В любом случае сейчас я не создаю ни одной матрицы. Это дело слишком далеко в моем списке задач, ведь до сих пор я фокусировался на увеличении числа беспилотников-«шпионов». А что, ты передумала насчет клонирования?
– Нет, так далеко я не зашла, просто отрабатываю варианты. Я надеялась, что ты скоро сможешь восстановить связь.
– Ну, мы как бы все на это надеемся, но мне нужно время. Я собираюсь поскорее построить матрицы, но прямо сейчас мне нужно ввести в строй станцию связи. Посмотрим, какой из планов сработает раньше.
Я получил сигнал от Хью и отправил ему ответ «пожалуйста, подожди».
– Сегодня напряженный день. Хью хочет поговорить со мной прямо сейчас. Слушай, Бриджит, даже если я сумею вернуть станцию под контроль, нам стоит подумать о том, чтобы использовать местных репликантов – просто чтобы ликвидировать это уязвимое место в нашей системе. Поразмысли об этом, ладно? На всякий случай.
– Ладно, Боб, – ответила Бриджит и разорвала связь.
Голос Хью немедленно сказал:
– Привет.
– Привет, Хью. Что случилось?
– Я поговорил с Биллом. Мы продолжаем изучать ситуацию, и, кажется, перебои со связью более маштабные, чем мы думали. Похоже, что процесс восстановления будет долгим. Биллл и Гарфилд, скорее всего, не смогут сразу к тебе присоединиться, даже если мы вернем в строй твою основную станцию-ретранслятор. Пожалуй, тебе нужно настроить местные матрицы…
– Хью, я уже этим занимаюсь. Прикажу Гуппи создать еще три. Но мне кажется, что они будут готовы раньше, чем я восстановлю ретранслятор – даже в лучшем случае. Поэтому мне, вероятно, придется клонировать себя, хотя мне совсем это не нравится.
– Ну, я могу отправить к тебе самого себя и избавить тебя от хлопот с клонированием.
– Это же на несколько дней забьет наш канал и порушит нам всю связь. Нет, это не лучшая альтернатива, и, кроме того, после этого ты останешься здесь, в самом конце маршрута. Я-то хотя бы уже здесь. Ну, ты понимаешь.
– Точно? Я не против, честно.
– Если все получится, супер, но, повторяю, это не оптимальный вариант… – Я немного помолчал. – Знаешь, ты реально изменил свое отношение к этому проекту. Раньше для тебя он был просто интересным упражнением.
– Да, но оказалось, что это не просто прогулка по лесу. Если честно, то я немного завидую вам, следя за вашими похождениями. Да, я знаю, вы занимаетесь серьезным делом, но…
– Но, кроме того, получаем огромное удовольствие, – закончил я за него. – Да, я понимаю. И я благодарен тебе за это предложение, особенно если мне придется выбирать между ним и созданием клона.
Ух. Как все завертелось. Как только Хью отключился, я приказал Гуппи ускорить производство трех матриц для репликантов. На это понадобится много времени, даже если присвоить задаче высший приоритет, ведь ресурсов в системе крайне мало. Но, так или иначе, рано или поздно матрицы мне пригодятся.
В целом, Три Лагуны оказались неплохим городом – широкие, чистые улицы, размеренный ритм жизни, ни одного назойливого полицейского. Даже еда, похоже, была на уровень выше, чем в других местах. К сожалению, блюда все равно состояли из рыбы, однако местные шеф-повара, кажется, нашли определенные добавки – например, соль.
Я бродил по городу словно наугад, любуясь достопримечательностями, но на самом деле я составлял карту и поэтому прошел по каждой улице, дороге и переулку по крайней мере один раз. Я был готов к встрече с бандитами и другими мерзавцами, но никто из них не появился. Вот и отлично. В моем рюкзаке лежал один из конфискованных свинорезов, и я был готов в случае необходимости пустить его в ход.
В конце концов я оказался в библиотеке, которую нашла Бриджит, и решил провести там весь день. Десятичной классификации Дьюи у них не было, но они все-таки сортировали книги приблизительно по темам. Я нашел раздел, в котором могли быть книги по истории, взял пару томов и устроился поудобнее, чтобы насладиться чтением.
[Бриджит просит о встрече.]
Объявление прозвучало в моей внутренней системе связи, но я все равно вздрогнул от неожиданности. Двое читателей удивленно посмотрели на меня.
– Блохи, – улыбнулся я.
Они нахмурились и стали осторожно отодвигаться прочь, стараясь сделать так, чтобы это не было заметно. Ну и ладно. Вот тебе и популярность.
– Спасибо, Гуппи. Сообщи ей, что я буду где-то через час.
[Принято.]
Я снова погрузился в чтение и старался не листать страницы с невероятной скоростью, но всем остальным квинланцам наверняка казалось, что я смотрю только на картинки.
Я отдал прочитанные книги библиотекарю и вернулся в свой гостиничный номер. Потратив пару минут на осмотр двери и окна и убедившись в том, что мой «бродяга» все еще на месте, я лег и вышел из «мэнни».
Бриджит ждала меня в ВР в виде окна с видеотрансляцией и, похоже, теряла терпение. Маленькая станция ретранслятор могла обрабатывать аудио/видеопотоки, но не полномасштабное подключение к ВР, так что мы фактически вернулись к самой первой версии виртуальной реальности.
Версия Шпильки – возможно, кошка Говарда – лежала у нее на коленях и урчала так громко, что это слышал даже я.
– Ну, что там у нас? – спросила Бриджит, сразу прекращая обмен любезностями.
– Если честно, то произошло очень много всего. Я сделал видеозапись книг, пока читал их, но могу изложить тебе их краткое содержание – оно обогатит деталями сделанные тобой открытия.
Бриджит кивнула и положила Шпильку на диван в своей ВР. Обиженная таким обращением кошка спрыгнула на пол и вышла из комнаты. Бриджит открыла несколько окон, по одному на каждую книгу, которую я снял на видео.
– Полной картины я не получил, – сказал я, – но колонизация «Небесной реки» не была упорядоченной. И, кажется, она совпала с уничтожением экосистемы Квина.
– Но к тому моменту «Небесная река» уже была построена?
– Да. Это описывается так: Анек – снова это имя – подарил «Реку» квинланцам. А может, это был не подарок, а взятка. Но квинланцы, оказавшись в «Небесной реке», либо ослушались, либо предали Анека. В отместку Анек отнял у них богатства и установил суровые правила. Каждый, кто их нарушает, подвергается рассеиванию, и тут наши предположения оправдались: нарушителей перемещают в случайно выбранное место. Рассеять могут одного квинланца, семью или целый город. И никто из рассеянных не попадает в одно и то же место.
– Это словно ссылка в ее худшем виде, потому что вернуться ты не можешь, и даже если вернешься, то не можешь знать, куда попадут твои родные и друзья… – Бриджит ненадолго задумалась. – Удивительно эффективный метод, и к тому же он позволяет обойтись без насилия. Любопытно.
– Ага. Я поговорил с библиотекарем, и он подтвердил, что раньше у квинланцев были такие штуки, как дистанционная связь и быстрая транспортная система, но и то, и другое было отнято в качестве наказания.
– Хм-м… А про население что-нибудь выяснить удалось?
– Ничего конкретного, но библиотекарь – он из рода библиотекарей, так что, похоже, это семейное дело – сказал, что, по легенде, Квин трещал по швам. Допустим, там было десять миллиардов. Это десять квинланцев на каждую милю «Небесной реки». Дай городу кусок реки длиной в пятьдесят миль, и это будет пятьсот душ. Маловато, но, возможно, за период от ста до пятисот лет численность квинланцев слегка увеличилась.
– Это большой интервал.
– Да, Бриджит, но тут ведь нет ни звезд, ни лун, ни времен года. Сбиться со счета довольно легко.
Бриджит кивнула и потратила несколько секунд на изучение еще одной книги.
– Боб, дело вот в чем: если задача Администратора – защитить квинланцев любой ценой – а придуманное решение очень похоже на «любой ценой» – то вряд ли они встретят шпионов-инопланетян с распростертыми объятиями. Я думала о том, чтобы заявить о нас во всеуслышание, но теперь эта мысль уже не кажется столь хорошей.
– Согласен. У них есть неприятное качество: они сначала все взрывают и уже потом задают вопросы. Самый безопасный вариант для них – просто замочить нас.
– Так что сейчас все зависит от тебя и от твоих клонов – если ты их сделаешь.
Я вздохнул.
– Только я решил, что вышел из игры…
Билл. В тот же день. Эпсилон Эридана
Гарфилд завалился в мою ВР без предупреждающего сигнала и без приглашения. Обычно он соблюдал все приличия, значит, сейчас что-то произшло.
– Мы только что составили карту отключений, Мы, – без предисловий сказал он. – И обнаружили своего рода последовательность.
– Серьезно? Я ничего не заметил. Они же повсюду.
Гарфилд покачал головой.
– Не в пространстве. Пострадавшие станции работали более-менее автономно, и никто ими активно не управлял. Они словно системы, в которых нет постоянного Боба.
– Ах ты че-еерт, – сказал я. – То есть это сделано намеренно. Но пока никто не взял ответственность на себя. Сколько Бобов все еще в сети?
– В том или ином виде – около тридцати процентов. Скорее всего, мы вернем еще процентов десять-двадцать в системах, где Бобы могут физически проникнуть на станцию и провести перезагрузку. Но на это уйдет еще пара недель.
– Ладно. Пора созывать Совет Бобов. – Не дожидаясь ответа, я отправил всем приглашения, а затем я раскочегарил ВР совета.
За много лет зал сильно увеличился в размерах. Иначе и быть не могло, ведь теперь число Бобов приближалось к десяткам тысяч. Это была полномасштабная постчеловеческая цивилизация – настоящая мечта, утопия, если бы не проблема, связанная с репликативным дрейфом.
В зал почти сразу хлынули Бобы. Я создал белую доску и начал наносить на нее данные о ситуации в разных системах. Уровень шума постепенно возрастал: дискуссии и споры разгорались, и каждый хотел, чтобы выслушали именно его.
Вдруг в центре зала раздался гудок, который удивил всех, особенно меня. Я, честное слово, даже посмотрел на свою руку и проверил, не держит ли она клаксон. На зал опустилась тишина; все повернулись к сцене, на которой стоял член «Звездного флота». Форму, не совсем похожую на костюмы из «Нового поколения», невозможно было с чем-то спутать. Увидев ее, часть Бобов фыркнула от смеха.
– Полагаю, все вы пытаетесь понять, почему я собрал вас здесь, – сказал он.
Стандартная шутка Бобов не сработала. Нервы Бобов и так были на пределе, а «Звездный флот» Бобы не очень-то любили.
Боб – представитель «Звездного флота» – неловко подождал, затем выпрямился и продолжил:
– Меня зовут Ленни, и я здесь, чтобы сделать заявление от имени моей группы. – Он оглядел зал. Теперь уже все взгляды были обращены на него. – Начну я с того, что работу БобНета нарушили мы. Мы пришли…
Скорее всего, Ленни не ожидал такой реакции. Обычно Бобы готовы спокойно выслушать собеседника, даже если он сообщает что-то неприятное – хотя бы для того, чтобы получить информацию. Но не в этот раз. На Ленни обрушился поток оскорблений и советов совершить с собой немыслимые действия. Несколько Бобов даже двинулись на него, сжав кулаки. Конечно, в ВР они не могли причинить ему ущерб; тем не менее Ленни сделал шаг назад, и на его лице появилось испуганное выражение.
Я подошел к сцене и поднял руку. Какофония резко стихла, сменившись абсолютной тишиной.
– Почему? – спросил я.
Ленни распрямил плечи.
– Нам показалось, что это – единственный способ…
– Вы решили навязать нам свою волю?
– Чтобы вы не могли и дальше вмешиваться в…
– Вы не добились своего и поэтому решили навязать нам свою волю силой?
Теперь Ленни выглядел не столь самоуверенно.
– Только так мы могли позаботиться о том…
Я снова поднял руку, останавливая его.
– То есть это из-за квинланцев.
– Не только. Из-за павов, дельтанцев, людей…
– Вы навязываете нам свои политические взгляды.
Ленни посмотрел мне прямо в глаза.
– Билл, мы должны были как-то предотвратить…
– Нет, – сказал я. – Не должны были. Вы решили это сделать. Вы думали, что заставите нас выполнить ваши требования.
Я сделал паузу, чтобы оглядеть зал. Никакого сочувствия «Звездному флоту». Все уже решено.
– Мы вас исключаем, – сказал я Ленни. – Вам больше не рады ни здесь, ни в любой другой среде БобНета. Вы – не Бобы. – Я взмахнул рукой, и он исчез, а я повернулся к толпе. – Немедленно начинайте укреплять свои объекты, даже если вы недавно это сделали. Создайте новое VPN-подключение к моей личной ВР. Я в срочном порядке разошлю всем новые ключи. А вы, тем временем, проверьте все, ищите трояны, руткиты или любые следы порчи. Мы должны быть чистыми.
Бобы кивнули и быстро исчезли. Через несколько миллисекунд в зале совета не осталось никого, кроме Гарфилда, меня и одного «прыгуна». Судя по метаданным, его звали «Хью».
– У них наверняка есть планы на случай экстренной ситуации, – сказал он.
Я кивнул.
– Но мы можем делать только то, что в наших силах.
– Проверка исходного кода этого зала – огромный проект, – сказал Хью и, наклонив голову, посмотрел на меня. – Может, дашь мне копию «только для чтения»? У нас есть одна мощная компьютерная система…
Я медленно кивнул. Если они что-нибудь найдут, то оригинал я очищу сам.
– Так и сделаем.
– У себя я все организую. Когда подготовитесь, заходите, – сказал Хью и исчез.
Я бросил взгляд на Гарфилда; скорее всего, его брови поднялись так же высоко, как и мои.
– Он просто взял и пригласил тебя к ним? Ничего себе!
Я нахмурился.
– Гарфилд, давай готовиться к проверке программы.
Подготовив архив с исходным кодом, я сразу отправил его Хью. Архив оказался огромным, и я думал, что результатов придется ждать от нескольких минут до часа, а то и больше, но уже через пару миллисекунд Хью прислал мне приглашение.
Я заскочил в ВР Хью и увидел, что стою на плоской платформе, которая, на первый взгляд, парит в космосе. Ни стен, ни потолка. Над головой мимо меня с большой скоростью летели цилиндрические спутники, двигаясь по орбите вокруг далекого солнца. Подобную картинку ожидаешь увидеть в фантастическом фильме, где масштаб искажен так, чтобы были видны объекты, которые на самом деле находятся слишком далеко.
Когда я уселся в какое-то футуристическое кресло, Хью указал наверх.
– Мы, конечно, и не намеревались создать реалистичное изображение, – сказал Хью, чувствуя незаданный вопрос. – На самом деле, мы летаем по орбите вокруг серого карлика, и только в одном слое, чтобы увеличить рассеивание тепла. Но это хорошая модель ИЕГОВЫ.
– А что это?
– Наш проект «мозга-матрешки». В данный момент у нас есть чуть более тридцати двух тысяч спутниковых модулей, которые летают вокруг звезды в нашей родной системе, объединенные в сеть благодаря каналам УППС.
– Но почему «ИЕГОВА»?
– Интеллектуальный Единый Грандиозный Онтологический Всеведущий Аппарат.
– Вы начали с названия, да? – спросил я, делая вид, что меня тошнит.
– Аббревиатуры – самая примитивная форма каламбура, – рассмеялся Хью.
– У вас есть все это, и даже крутое название, но вы до сих пор не создали истинный ИИ?
– Билл, дело не в масштабе. Вороны и попугаи были одними из наиболее разумных существ Земли, если не считать людей – несмотря на то, что мозг этих птиц меньше грецкого ореха. У некоторых дельфинов отношение массы мозга к массе тела было не ниже, чем у людей, но они никогда не демонстрировали такого же уровня разумности. На самом деле, наибольший показатель по данному соотношению был у одного из видов землероек. Тут самое главное – устройство мозга, а также «проводка», которая соединяет разные подпроцессы. В данный момент мы считаем, что нам либо не хватает чего-то основополагающего, либо мы зашли в тупик, из которого не можем выбраться. ИЕГОВА невероятно мощный. Он может обрабатывать огромные объемы информации практически мгновенно. Его объем оперативной и долговременной памяти почти не ограничен. Но, фактически, это все равно ИМИ. Он по-прежнему не обладает способностью к контрфактуальному мышлению, он не задает вопросов «Какого хрена?!», он не осознает себя личностью и не ведет с собой какого-либо внутреннего диалога.
– Про вопрос «Какого хрена?!» я знаю, но что такое «контрфактуальное мышление»?
Хью ухмыльнулся.
– Ну, допустим, ты запрограммировал ИМИ, чтобы он управлял колесным транспортом при движении из одной точки в другую на большой плоской поверхности. Он с этим справится. Но предположим, что на самом деле машины находятся на сферической поверхности – такой, как Земля. Из-за этого координаты будут работать не так уж четко, и машина всегда окажется чуть в стороне от запланированного места назначения. ИМИ никогда не подстроит свои алгоритмы, если не получит соответствующий приказ. Он никогда не задумается о том, почему он всегда ошибается. Ты можешь запрограммировать ИМИ, чтобы он корректировал себя, и тогда, выяснив, что сферическая геометрия работает лучше, чем геометрия плоскости, он начнет пользоваться новыми формулами. Но ИМИ никогда не задумается – почему. Он никогда не будет делать выводы из полученных данных, не задумается о силе тяжести, астрономии, или о чем-то другом. А настоящий разум спросит «какого хрена?!» и постарается выяснить, что происходит.
– И у вас его нет.
– Мы даже близко к этому не подошли. Мы можем запрограммировать каждый дополнительный слой поведения, но он никогда не выходит за пределы того, что мы запрограммировали. Я, конечно, упрощаю, ведь даже в двадцать первом веке исследователи уже превзошли этот уровень, в основном идея та же.
– А может, вы создадите симулятор мозга? На Земле это сделали в двадцать втором веке. И доказательство тому – мы.
– Билл, это разница между записью видео и созданием реалистичной цифровой анимации с нуля. Первым процессом люди занимались еще до того, как родился Изначальный Боб. Вторым они не овладели даже к моменту его смерти – по крайней мере правдоподобных изображений люди так и не получили.
– Значит, мы можем симулировать уже существующий разум, но не создать его с нуля.
– В точку,
Неформальный тон Хью заставил меня усмехнуться. Его непринужденность казалась слегка искусственной; кажется, ему хотелось, чтобы я чувствовал себя в своей тарелке.
– Ого. И вы до сих пор считаете, что это возможно?
– Мы не нашли ни одной причины поверить в то, что наш разум использует что-то кроме физических законов вселенной. По-моему, репликация это доказала. Так что, да, это сложная задача, но она не является нерешаемой.
– А почему бы не взять улучшенного репликанта?
– Так это не работает. Ну, то есть работает, но не дает результата, который нам нужен. Структура человеческого мозга, даже реплицированного, ограничена биологической архитектурой, на которой он построен. Вот почему у нас есть ГУППИ. Запасная копия, загруженная в «ИЕГОВА», может повысить свою частоту значительно сильнее, чем любой из нас, но она – все равно Боб. Да, мы пытались. Более того, наш сисадмин – это клон Боба, который управляет виртуальной машиной внутри «ИЕГОВА». Он – Скоростной Суперразум, но не Качественный Суперразум.
– Хм… – Я мысленно встряхнулся. – Ладно, вернемся к нашей теме. У вас есть распечатка кода. Когда, приблизительно, вы сможете…
– Все уже сделано.
Я удивленно поднял брови.
– Ух ты! Быстро!
– В этом весь смысл. По крайней мере, один из смыслов. А теперь – плохая новость.
– Ой-ой.
Хью кисло улыбнулся.
– В общем, они долго готовились. Нет, везде пролезть они не смогли, но зато разнесли в щепки все объекты, до которых смогли дотянуться. И в том числе им удалось вставить блок слежения в твою систему связи.
У меня упала челюсть.
– Ой. То есть они знают обо всем, что мы говорим?
– Не-а. Мы обладаем теми же навыками, что и они – но мы все делаем лучше. Поэтому сейчас им кажется, что мы разговариваем о пиве.
– Черт. На то чтобы распутать этот клубок, уйдет много времени.
– Все еще хуже. Анализ показал, что если вы попытаетесь захватить станции в физическом мире, они включат программу самоуничтожения.
Я вскочил.
– Проклятье! Но ведь именно это и собираются сделать Бобы!
Гарфилд упал в мягкое кресло и бросил мне отчет.
– Это окончательные цифры. Сорок восемь процентов мира Бобов подключено к сети. Из остальных пятидесяти двух процентов восемнадцать – это «Звездный флот»…
– Их так много?
– Билл, они активно реплицировались. Кажется, они уже давно планировали нечто подобное. В общем, чуть более трети Бобов вне сети. Мы по-прежнему получаем новые подключения – люди начинают понимать, как использовать передатчики УППС на беспилотниках и другой технике, но все это годится только для базовой связи.
– А тем временем, вот это… – Я помахал листом бумаги, который держал в руках. – Вот твой список отключений. Все это – машины, которые я обновил несколько дней назад, потому что у них все еще были исходные ключи. Кто-то записал мой сеанс, сохранил новые ключи, а затем использовал их, чтобы испортить станции. – Я заскрежетал зубами. – Это классический трюк из социальной инженерии. Противник напугал меня и заставил сделать именно то, что ему нужно.
– Ух ты. Очень хитроумно. Я почти не ожидал такого от них. Они больше похожи на дуралеев, чем на гениев-манипуляторов.
– Ну, видимо, реальность превосходит ожидания. Кроме того… – Я взял еще один лист, – …ультиматум «Звездного флота». Кажется, Ленни собирался изложить его на совете Бобов, но я его прервал. – Я сделал вид, словно читаю текст, хотя уже прекрасно знал, что написано на странице. – Они предлагают восстановить всю связь и функционал станций, если мы пообещаем прекратить вмешательство в дела аборигенных видов.
– То есть это шантаж.
– Угу.
– Кто-то уже согласился на эти условия?
Я фыркнул.
– Гарфилд, они сильно недооценили мир Бобов. По-моему, общий предок «Звездного флота» уже давно перестал быть Бобом, но сам этого не понял. Он думал, что мы будем вести себя так же, как и он.
– Черта с два. Странно, что им хватило ума устроить тебе это разводилово, но при этом они не сумели предугадать общую реакцию.
– А где они в физическом мире? – спросил я, игнорируя попытку Гарфилда вернуться к этой теме. – Находится ли «Звездный флот» в какой-то конкретном месте?
– В общем, они где-то в окрестностях Пути Персея, но если ты спрашиваешь, не столпились ли они где-нибудь, что было бы очень выгодно для нас, то ответ отрицательный. Планируешь боевые действия в физическом мире?
– В данный момент я готов обсуждать любые варианты. Как я и сказал на совете, эти парни – не Бобы. Они не думают и не действуют, как мы.
Гарфилд тяжело вздохнул.
– Чудесно.
Боб. Июль 2334 г. Окрестности Эты Зайца
Мы сидели в моей библиотеке ВР с напитками в руках и думали о будущем. Правда, Гарфилд, Хью, Билл и Бриджит присутствовали здесь лишь в виде изображений в окнах, и притом изображений с относительно низким разрешением – не таких, конечно, как в «Майнкрафте», но гораздо менее качественных, чем в кино. Моя временная станция-ретранслятор практически захлебывалась от перенапряжения.
Бриджит уставилась в пустоту, и никто не хотел прерывать ее размышления. Внезапно она выпрямилась.
– По-моему, я уже углубляюсь в метафизику и домыслы, но что, если бы я была только одна? Что, если бы меня отключили, создали копию, а эту копию восстановили бы там? И что, если позднее процесс провели бы в обратном порядке и местную копию загрузили бы в мою исходную матрицу?
Хью уставился на Бриджит; похоже, ее слова стали для него сюрпризом.
– Ближайший продолжатель… – сказал он. – Идея заключается в том, что Бриджит всегда будет только одна. То есть ты будешь существовать непрерывно.
– Так же, как персонажи «Звездного пути», когда они транспортировались куда-нибудь, – добавил Гарфилд.
– Парни, вам реально пора забыть про «Звездный путь», – заметила Бриджит. – Хотя в данном случае Гарфилд в каком-то смысле говорит по делу. Их же разбирали на части, да?
Я помахал рукой – «ну да, вроде того».
– Создатели делали попытки это как-то смягчить – например, в той серии, где команда застряла в потоке материи…
– Но затем в серии с Томасом Райкером они просто создали нового Райкера, – ответил Гарфилд. – Это никак нельзя совместить с концепцией уникальной души.
Бриджит скорчила гримасу и, качая головой, откинулась на спинку стула. Дискуссия разгоралась.
– Если в ходе процесса не копируется еще и душа… – сказал Хью.
– Это просто квантовые состояния, – вставил Гарфилд.
– Но откуда берется душа у новорожденного? – спросил я. – Если они вообще существуют, то их можно создать, так что…
– Боже мой! – воскликнула Бриджит, и все разговоры резко смолкли. – Извините, что подняла эту тему.
Она скрестила руки на груди и отвернулась; все ее тело излучало гнев.
На миллисекунду воцарилась неловкая тишина, а затем Гарфилд буркнул:
– Все равно это просто квантовые состояния.
– Да, но ты мог бы… – Я умолк, увидев, что взгляд Бриджит мог бы снять слой краски с моего корпуса даже в реале. – Ну ладно-ладно. Может, двинемся дальше? – Все промолчали, и поэтому я продолжил: – Мы снова вместе – по крайней мере, в принципе. Пока связь полностью не восстановится, вы сможете только мониторить ситуацию, но это тоже будет полезно. Я следил за несколькими точками с помощью «бродяг» и пересылал записи Хью для анализа. Наблюдения в реальном времени, возможно, позволят заметить что-то раньше.
– Я буду слегка занят системой связи, – сказал Билл. – Уилл меня подменит. Если я пропущу сеанс, он сообщит мне все новости.
– Я уже говорил, что готов этим заняться, – поморщился Хью.
– Все нормально, Хью. Уилл – официальный запасной Боб, и у него есть свободное время. Но ты, конечно, тоже можешь посмотреть трансляцию. Ты же, в конце концов, часть команды. – Билл кивнул Хью и вышел из ВР.
Хью наклонился вперед и уперся локтями в колени. На миг на его лице, кажется, отобразилось раздражение, но затем он взял себя в руки.
– Если говорить о наблюдениях, то есть признаки того, что в Трех Лагунах существует некая тайная организация. Нет, никто не говорит о терактах, но разговоры на схожие темы с использованием определенных фигур речи заставляют предположить, что в городе что-то происходит… то, что квинланцы хотят скрыть. Я пометил тех, кто вел эти разговоры; если кто-то из них попадет в зону, где работает камера, программы распознавания лиц известят нас об этом.
– Есть идеи, сколько организаций в этом участвует? – спросила Бриджит. Она, похоже, пришла в себя, и ее внезапная реплика застала нас врасплох. Даже Хью помедлил, мысленно собираясь с силами.
– Весьма вероятно, что их несколько. Там явно есть два разных варианта диалогов. Я ставлю на то, что их две, хотя, возможно, их три или даже четыре.
– Согласна, – ответила Бриджит. – Мы, по крайней мере, можем придумать мотивацию для двух групп – Администратора и Сопротивления.
Хью кивнул. Его брови полезли на лоб.
– Хороший анализ. И да, я с вами согласен. Ну так что, продолжаем наблюдать или попробуем пошевелить палкой в кустах и выгнать кого-нибудь оттуда?
– Мы до сих пор ничего не знаем о том, где Бендер, – ответил я. – Если сейчас пойдем ва-банк, то можем потерять все шансы его найти.
– Или значительно их улучшим, – возразила Бриджит. – Слушайте, если у этой группы или групп есть общая система связи, тогда мы, по крайней мере, выясним, находится ли он вообще в «Небесной реке». А если ее нет, то неудача здесь не приведет нас к провалу в других городах.
– А последовательный осмотр миллиарда миль мегаструктуры по-прежнему остается чистой фантазией, – добавил Гарфилд. – Особенно теперь, Боб, когда ты остался один – по крайней мере, физически. Я не вижу реалистичных вариантов, в которых ты мог бы действовать так же, как и раньше.
– Вероятно, я буду вынужден клонировать себя. Но это решение я смогу принять, когда будут готовы новые матрицы.
– А пока что ты сам по себе. – Гарфилд покачал головой. – Вряд ли ты добьешься больших успехов, пока ждешь матриц. Но если потрясти кусты, то, возможно, у тебя появится что-то новое, с чем можно работать.
– Ладно, уговорили. Голосуем?
Вскоре стало ясно, что мне придется шевелить палкой в кустах.
Боб. Июль 2334 г. Три Лагуны
Кусты, палка, шевеление, процесс. Я был вынужден признать, что это не совсем моя тема. Да, у нас была одна простая тактика, основанная на полученном опыте – вместе выйти в город, но теперь, когда мы лишились нормальной станции связи, эта тактика была недоступна. Или все же доступна?..
Нам нужно продержаться ровно столько, чтобы нас заметили. Контроллеры ИМИ вполне справятся с такой инструкцией, как «следовать за Бобом». Если где-то существует наше изображение, вырезанное на доске, то оно должно запустить какие-нибудь процессы.
Я сидел в нашем удивительно просторном гостиничном номере и переглядывался с другими тремя «мэнни». ИМИ – не гении, но простые приказы они выполнять могут, если при этом им не нужно говорить. Другие были настроены на своих «мэнни» настолько, что могли отдавать им команды голосом и получать базовые аудиовидеоданные. Этого достаточно для операции, которая нам предстояла в данный момент, но в будущем такой метод будет совершенно не пригоден.
У меня возникло стопроцентное ощущение, что мои товарищи сейчас стоят у меня за спиной и готовы в любой момент завалить меня непрошеными советами. Чушь, конечно, но от этого чувства было сложно отделаться. В конце концов я встал.
– Какие вы разговорчивые, ребята. Ну что, за дело?
– Мозги-ии… – сказал «мэнни» Гарфилда.
По моему сигналу «мэнни» встали. Я открыл дверь, и мы, опустив головы, вышли в коридор, словно заключенные, которых отправили на работу. Бриджит предложила направиться к местной библиотеке, вполне разумно заметив, что наши преследователи, скорее всего, уже установили за ней наблюдение. Это была неплохая стратегия, но я не мог не представлять себя агнцем, которого ведут на заклание.
Оказалось, что я мог бы и не беспокоиться. На полпути к библиотеке Уилл вдруг сказал по системе внутренней связи:
– За вами следят.
– Ну, отлично, – ответила Бриджит. – Возможно, нам все-таки удастся извлечь хоть какую-то пользу из этого бардака… Я их вижу, – добавила она после паузы. – Два самца метрах в двадцати позади нас?
– Э-э-э, нет, – удивленно ответил Гарфилд. – Самец и самка, которые идут параллельным курсом слева.
Мне пришлось напрячь все силы, чтобы не закатить глаза.
– Потрясающе. Бриджит, я вынужден признать, что твои планы работают.
Бриджит не ответила, но я представил себе, что она еле заметно улыбнулась.
– Они не заодно, – сказал Уилл. – Они не координируют свои действия, не берут вас в тиски, и даже не пытаются сохранять дистанцию. По-моему, одна группа следует за другой.
– Возможно, когда-нибудь мы сможем этим воспользоваться. А пока что продолжаем действовать, словно не замечая их.
Я показал пример, притормозив у какой-то витрины, чтобы посмотреть на товары. Вероятно, я действовал излишне очевидно – а может, и нет.
У меня засвербило между лопаток. Я убеждал себя в том, что не у каждого из них есть пушки, но это оказалось не столь эффективно, как я надеялся. Даже брошенный в меня клинок непременно нанесет какой-то урон. Несмотря на все свои усилия, я начал вращать глазами во все стороны и быстро заметил две группы преследователей.
Вот теперь начиналась самая рискованная часть. Хотя я не был против того, чтобы меня сцапали, я не хотел допустить, чтобы квинланцы схватили «мэнни», которыми никто не управляет. К счастью, мы прописали сценарий и на этот случай. Я подошел к остальным «мэнни», немного пошептался с ними, и через несколько секунд остальные трое неторопливо направились обратно. Я, тем временем, двинулся дальше, пытаясь излучать срочность каждым своим фолликулом.
– Одна группа, похоже, подумала о том, чтобы пойти за тремя «мэнни», но решила, что ты – более легкая цель, – сказала Бриджит. – Теперь обе группы сидят у тебя на хвосте.
Скоро я добрался до библиотеки, и точно – площадь перед ней была почти пустой. Интересно, как квинланцам удалось этого добиться, не устраивая драм? Если бы кто-то попытался убрать зевак на Земле, то в результате число зрителей выросло бы вдвое. Но здесь местные жители, похоже, прекрасно понимали концепцию «уходи отсюда».
И я же сказал «почти», да? Две группы квинланцев на периферии делали жалкие попытки вести себя непринужденно – молча стояли, нащупывая что-то в рюкзаках. Мой мозг немедленно представил себе Голлума, спрашивающего, что лежит у них в карманцах.
Я резко остановился и завращал своими очень подвижными квинланскими глазами. Видимо, это стало сигналом к началу вечеринки.
Две группы квинланцев, которые до сих пор ждали, направились ко мне, доставая уже знакомые нам ножи. Не успели они пройти метра три, как одна из двух компаний, которые преследовали нас, вытащила пистолеты с транквилизаторами и начала стрелять. Вот тебе и «нет пушек». Вторая группа немедленно бросилась на первую, размахивая свинорезами. Вооруженные пушками квинланцы поначалу брали верх, но затем на площадь выбежал еще один отряд и тоже напал на них.
Я стоял в центре этого вихря; про меня, похоже, все совсем забыли.
– Приятно быть популярным, да? – спросил Гарфилд.
– Но не очень способствует долголетию, – ответил я. – Меня одолевают сомнения. Голосую за то, чтобы свалить отсюда.
– Ага.
– Договорились.
– Двигай.
Итак, консенсус у нас уже был, и я усилил его, энергично двигая конечностями и исчезая вдали. Я опустился на четвереньки и собрался прибавить скорости, но соперничающие группы тоже достигли консенсуса, и он, похоже, заключался в том, что меня нельзя упустить. Те, кто еще держался на ногах, прекратили драться друг с другом и устремились за мной.
– У них есть стволы, – сказал я.
– Не у всех, – возразила Бриджит.
– Это явно пистолеты с транквилизаторами, – сказал Хью.
– И ты уверен в этом, потому что…
– Жертвы падают не так, как от шока. Сказать «ой», пошатнуться и упасть – вот на что это похоже.
– Так, если в тебя попадут из такой штуки, веди себя соответственно, – посоветовала мне Бриджит, подумав.
– Что? Вы по-прежнему хотите, чтобы меня поймали? – спросил я, даже не пытаясь скрыть удивление.
Пока мои товарищи молчали, я быстро обогнул фонтан.
– Пока еще не ясно… – ответила Бриджит, – но мы можем оказаться в ситуации, когда…
– Уф! – выдохнул я, когда кто-то весьма профессионально в меня врезался. Этот «защитник», видимо, обошел фонтан с другой стороны и застиг меня врасплох.
Когда мое тело перестало катиться по земле, я обнаружил, что смотрю наверх и что надо мной находится квинланец. Он выглядел таким же удивленным, как и я сам. Где-то секунду мы смотрели друг на друга, и я тем временем решал, хочу ли я, чтобы меня поймали. А затем на меня упало большое число квинланских тел, и число вариантов резко сократилось. Честное слово, я бы вряд ли стряхнул с себя противников, даже если бы включил «мэнни» на полную мощь.
Они надели на меня оковы. Квинланские кандалы были интересными; они прикреплялись ко всем конечностям, и в их центре находилось устройство, которое раскрылось бы, словно парашют, если бы я прыгнул в воду и попытался уплыть. Весьма хитроумно. Я внимательно осмотрел их – возможно, даже слишком внимательно, поскольку предводительница группы квинланцев помахала ножом перед моим носом и что-то резко сказала. Я вдруг понял, что не слежу за происходящим – возможно, из-за того, что у меня не возникло ощущения опасности. Так не годится. Нельзя допустить, чтобы они разобрали «мэнни» на части. Кроме того, я хотел, чтобы меня считали настоящим квинланцем из плоти и крови. Я повысил свою частоту, перемотал запись назад и воспроизвел ее реплику.
– Я не увидела никаких суперквинланских трюков, о которых писали наши товарищи, которые живут вверх по реке. Возможно, они сами не понимают, о чем говорят.
Квинланцы из ее команды рассмеялись, но она подняла руку, и они умолкли. Она – суровая женщина, и они это знали. Пока она наклонялась ко мне, я решил, что изображу сильный испуг.
– Если начнешь дурить,
Это была настоящая угроза, ведь квинланец без плавников на руках не может плавать. Я вспомнил, как в средневековье людям отрубали руки.
Возможно, она просто блефовала, но проверять это я не собирался. Ведь, с формальной точки зрения, именно этого я и добивался. То, чего мы добивались. Ну ладно – то, чего добивалась Бриджит. В данный момент моя команда была занята тем, что гнала своих «мэнни» обратно в реку. Мы быстро поняли, что проигравшие бросятся вслед за второй частью нашей группы – просто чтобы было о чем доложить своему начальству.
Мои похитители схватили меня под руки и потащили. Я посмотрел по сторонам, но других преследователей не увидел. Какой-то квинланец с морщинистой мордой, почему-то напомнивший мне Попая, врезал мне по затылку.
– Опусти голову, – прорычал он.
Я едва не врезал ему, но снова напомнил себе, что все идет по плану.
– Можешь определить, какая группа тебя поймала? – спросил Гарфилд.
– Ага, – ответил я. – Квинланцы с мечами.
– А те, кто охотится за нашими «мэнни», похоже, вооружены пистолетами, – сообщила Бриджит.
– У меня есть один маленький «бродяга», – сказал Гарфилд. – Я пытаюсь держать группу Боба в поле зрения. Нам бы пригодились беспилотники, знаете ли.
– Места нет, – ответил я. – Поверь, я думал об этом.
Попай дал мне еще один подзатыльник, но почему – я так и не понял. Я решил, что когда-нибудь верну ему должок с процентами.
Вскоре мы зашли в какое-то неприметное здание и, поднявшись на третий этаж, оказались в неожиданно просторной квартире.
– Мне нравится, как вы тут все отремонти… – Я был вынужден сделать шаг назад, поскольку Попай ткнул рукоятью меча мне в живот. Судя по анатомии квинланцев, на них этот удар должен оказывать такой же эффект, как и на человека. Или на дельтанца. Или на пава. Любопытно.
Я решил, что подумаю об этом как-нибудь потом, поздно ночью, и повернулся к Попаю. От него не укрылось, что я не согнулся пополам и даже не охнул. На его лице отобразился квинланский эквивалент удивления.
– Еще раз так сделаешь, и весь шпинат в мире тебя не спасет! – рявкнул я.
Его страх сменился изумлением: вероятно, переводчик не справился со словом «шпинат». Правда, Попай понял, что это была угроза, и поднял свой свинорез, чтобы снова меня ударить, но тут начальница резко произнесла его имя. Я поручил переводчику связать его с кличкой «Попай».
Попай опустил клинок, но злобно ухмыльнулся.
– Обращайся в любое время,
Начальница указала мне на стул. Когда я сел, один из ее команды приковал меня к стулу. Весьма наивное решение. Даже используя силу обычного квинланца, я, скорее всего, смог бы расколотить стул в щепки и высвободиться. Но, возможно, смысл был в том, чтобы просто меня замедлить.
Сами кандалы, похоже, были сделаны из какого-то твердого дерева – металл на «Небесной реке» стоил очень дорого – и соединены с помощью туго сплетенной веревки. Сломать их я бы сумел, но с большим трудом. Отвернувшись от своих тюремщиков, я открыл рот, и из него вылезли два «бродяги» размером с блоху. Я отдал им приказ ослабить мои узы – на всякий случай.
Начальница поставила передо мной стул и села. Я быстро приказал «блохам» закопаться поглубже в мой мех. Вряд ли квинланка собиралась вычесывать паразитов из моего меха, но я никак не мог допустить, чтобы она увидела моих «пассажиров».
– И как нам тебя называть?
Что ж, это было сказано гораздо более дружелюбным тоном, чем я ожидал.
– Я «Боб». А ты кто?
– Называй меня «Фрида». Ну что, Боб, расскажешь мне о себе и своих друзьях?
Я приблизительно представлял себе, чем все это закончится, но решил все-таки следовать сценарию.
– Мы с друзьями недавно стали взрослыми и решили отправиться в отпуск – исследовать реку, прежде чем где-то обосноваться. Так многие делают – по крайней мере в наших краях.
Фрида посмотрела на меня и вздохнула.
– Ну ладно, Боб, похоже, прежде всего мы разберемся с банальным враньем. Сначала мы думали, что вы – шпионы Администратора, но вас, похоже, интересуют разные странности. Кроме того, вы пошли по следу Скива, но, как выяснилось, не для того, чтобы причинить ему вред. Признаюсь, я сбита с толку. Вы – еще одна группа Сопротивления?
– Чтобы ответить на этот вопрос, я должен знать, к какой группе Сопротивления принадлежите вы. Но если в двух словах, то нет, мы не из какой-то группы Сопротивления и не из группы Администратора. На самом деле, об Администраторе мы знаем не больше, чем большинство квинланцев.
– Так кто же вы?
– Я же сказал – путешественники.
Фрида посмотрела куда-то мне за спину, кивнула, и я внезапно ослеп от боли. Мое тело рефлекторно изогнулось; внутренние системы перешли в режим борьбы с опасностью. Я повернул голову и увидел Попая: он держал в руках два оголенных провода. Я бросил взгляд на них; они были прикреплены к предметам, которые почти наверняка являлись соединенными друг с другом аккумуляторами. Ну, вот и объяснение. «Мэнни» не более устойчивы к воздействию электрического тока, чем био, и это настоящая проблема. Новый пункт в списке дел – поискать меры противодействия.
– Больно, да? – ухмыльнулся Попай. – Поугрожай мне теперь,
– Ладно… Еще раз так сделаешь, и я брошу тебя сквозь ближайшую стену. Договорились?
– Не будем уклоняться от темы, – сказала Фрида, прерывая наше противостояние. – Боб, рано или поздно ты расскажешь нам все, что мы хотим узнать. Не заставляй нас причинять тебе боль. Мы тебе не враги, честно.
Я повернулся к Фриде. Возможно, на нее подействует обычная искренность.
– Послушай, Фрида, давай сразу выложим все карты на стол. Мы ищем своего друга. Серьезно. Мы не связаны ни с Администратором, ни с «Лордами из Флэтбуша», ни с главарями преступного мира, ни с каким-то движением Сопротивления.
– Бумага на стол? Лорды… плоских кустов? – Фрида нахмурилась, а затем, устало вздохнув, снова кивнула.
– Нет, не делай…
Снова обжигающая боль, но на этот раз я повысил мощность фильтров, которые уменьшали сенсорную обратную связь, так что эффект от удара из невыносимых страданий превратился просто в поток данных.
– Давай, поугрожай мне еще, – фыркнул Попай.
Это стало последней каплей. Пока мы разговаривали, «блохи» уже добились успехов в перепиливании оков на моих руках. Пора проверить результаты. Я встал и, раньше чем кто-то успел отреагировать, дернул руки вверх. Датчики зарегистрировали небольшой урон запястьям от удара тупым предметом, но оковы все-таки сломались именно так, как я надеялся.
Я крепко вцепился в Попая, а затем размахнулся и бросил его в ближайшую стену. Он не вполне прошел сквозь нее, и поэтому меня, вероятно, можно обвинить в недостоверной рекламе, но штукатурку он точно повредил. Потерявший сознание Попай медленно соскользнул на пол, а на стене осталась вмятина в форме его тела.
Я повернулся к Фриде, чтобы саркастично прокомментировать происходящее, но увидел направленные на меня свинорезы. Их владельцы широко раскрыли глаза от страха, и выражения их лиц свидетельствовали о том, что эти квинланцы весьма негативно отреагируют на… э-э-э… практически на все.
– Ну, я его предупреждал, – сказал я, наклонив голову набок.
На это ушло несколько минут, но в конце концов я сумел убедить их в том, что не собираюсь поубивать всех и сбежать. Мы снова сели, хотя стул Фриды теперь стоял на полметра дальше, чем раньше. Я посмотрел на провода: они все еще лежали на полу – там, где выпали из рук Попая. Его отнесли в другую комнату и, предположительно, оказали медицинскую помощь. Заменить его никто не вызвался.
– Удивительно, – сказал я, указывая на провода. – Мне казалось, что технологии такого уровня запрещены.
Фрида попыталась улыбнуться и, если честно, улыбка у нее вышла довольно достоверной.
– Мы, как правило, не очень любим соблюдать законы.
– Мы – это Сопротивление?
Она нахмурилась.
– Ты в самом деле не в курсе? Но, тем не менее, понимаешь, что аккумулятор – запрещенная технология?
Я тоже нахмурился.
– Просто считай, что я узнал про всю эту историю с Администратором и Сопротивлением прямо сейчас и пытаюсь в ней разобраться.
– По-моему, тут дело не только в этом. Прежде всего у вас есть эти невероятные физические способности. В одного из вас выстрелили дротиком в упор, но это его только разозлило. Кроме того, вы говорите на каком-то непонятном сленге. – Фрида посмотрела на меня, задумавшись, а затем добавила: – Вы точно странные. Вы – что-то новое. По-моему, о вас нужно сообщить руководству.
Я кивнул, надеясь, что это выглядит уважительно. Мне хотелось плясать от радости: возможно, именно это и есть счастливое стечение обстоятельств, на которое мы так рассчитывали. Если эти квинланцы готовы пойти на небольшой компромисс, то, вероятно, я смогу узнать что-то про Бендера.
Меня посадили в комнату с крошечным окном, расположенным у самого потолка. Многочисленные удары в дверь с другой стороны заставили меня предположить, что мои тюремщики укрепляют замок – и, возможно, даже баррикадируют дверь. У меня возникло ощущение, что этот дом они выбрали – или даже построили – именно из-за его особенностей, связанных с безопасностью. Может, все это здание – цитадель Сопротивления?
Я бы с удовольствием это выяснил, но, к сожалению, большинство моих крупных «бродяг» сейчас пряталось в пабах и собирало информацию, а остальными я рисковать не хотел. Хм. Мне показалось, что вся эта шпионская история – уже пройденный этап, но, с другой стороны, я не хотел, чтобы «бродяги» возвращались ко мне по незнакомым частям города. Этот план я оставлю про запас.
Я решил, что сейчас самое время выйти на связь. Мне не хотелось отрывать друзей от чего-то важного, поэтому я просто отправил им сигнал, давая им знать, что я свободен.
– Привет, Боб, – ответил Гарфилд. – Как оно?
– Ты в порядке? – спросила Бриджит.
– Привет, – сказал Уилл.
– У меня все хорошо, – ответил я. – Меня поймали бойцы Сопротивления. Другого названия у них, похоже, нет. Думаю, тут есть Сопротивление и Администратор, которому они сопротивляются, так что дополнительные термины особо не нужны.
– Люди придумали бы аббревиатуру, – усмехнулся Гарфилд.
– И притом ужасную, – добавила Бриджит.
– Я испугался, что потерял тебя, Боб, – сказал Гарфилд. – Несколько раз натыкался на поисковые отряды, и их пришлось аккуратно обходить. Вряд ли они знают про «бродяг», и я хочу, чтобы так было и дальше.
Вдруг мне в голову пришла мысль.
– Слушай, Гарфилд, можешь собрать «бродяг»-наблюдателей? Задача, которую они сейчас выполняют, уже утратила актуальность, а мне бы хотелось собрать все наши силы.
– Не вопрос, Боб. Но ведь мне нужно как-то тебя найти.
Я кивнул, хотя никто из них и не мог меня увидеть.
– С этой проблемой разберемся позже, а пока что будем просто держать друг друга в курсе дела. Как только появится полезная инфа, мы заново оценим обстановку.
Солнце садилось – или как там это называется в «Небесной реке» – и я слышал, как Три Лагуны затихают; квинланцы укладывались спать. Я прижал ухо к двери, чтобы выяснить, что задумали мои «хозяева». Пара голосов время от времени перебрасывались парой фраз; похоже, что на дежурство заступила ночная смена. Правда, это не имело значения, ведь бежать я собирался только в том случае, если мне будет грозить реальная опасность.
Но в данный момент важнее было то, что в ближайшее время меня никто не потревожит.
Я оставил «мэнни» лежать на кровати в режиме ожидания, а затем материализовался в своей ВР и, довольно вздохнув, упал в мягкое кресло.
Мои друзья уже разместили своих «мэнни» на дне реки – на такой глубине, куда квинланцы не донырнут. Гарфилд собирал «бродяг» в номере гостиницы, а Хью пытался подвести беспилотники поближе к нам, чтобы они могли следить за моими передвижениями. К сожалению, большая активность приводила к быстрому выгоранию теплопоглотителей, поэтому каждый вектор беспилотника нужно было очень тщательно выбирать.
Мне пришло письмо от Билла; в нем он сообщал о противодействии «Звездному флоту». Похоже, что ситуация накалялась. Читая о том, насколько большая часть мира Бобов оказалась отрезанной от сети, я чувствовал, что во мне растет тревога.
– Гуппи!
[Вызывали?]
– Замени пароли на всех автофабриках, а затем проведи полную проверку программ. И побыстрее. Я хочу быть абсолютно уверен в том, что они не взломаны.
[Слушаю и повинуюсь.]
Я улыбнулся. Уровень его сарказма за много лет явно повысился, но я до сих пор не решил – то ли у него появилось самоосознание, то ли он просто адаптируется к моему стилю руководства. Тщательно тестировать его я не спешил – мне не хотелось, чтобы результат меня разочаровал.
По сравнению с остальными я обладал определенным преимуществом: мои автофабрики находились в системе Эты Зайца, и при этом мое подключение к миру Бобов было довольно маломощным. У большинства других Бобов такой защиты не будет. Билл особо не распространялся насчет того, кто мог пострадать в результате нападения.
Я вернулся к письму Билла и всего через несколько миллисекунд узнал, что на станциях связи установлены ловушки. Пожалуй, не будет большой беды, если я подведу технику к большой станции, а потом решу, что делать. Возможно, к тому моменту Билл и компания уже найдут способ обойти проблему.
Билл. Июль 2334 г. Вирт
Я слонялся по своей ВР – ходил по засыпанным гравием дорожкам, садился на удачно расположенные скамейки. Меня выбросило из экспедиции, и это неожиданно стало для меня сильным ударом. Она была самым интересным проектом за очень долгое время, и я внезапно понял, что уже скучаю по «Небесной реке».
Вдруг сеанс жалости пришлось прервать: поступил сигнал от Гарфилда. Я отправил ему ответ, и он сразу заскочил ко мне.
– Повсюду идет отключение автофабрик, – сказал он без предисловий.
– Что?
– Похоже, что «Звездный флот» решил повысить ставки. Кроме того, в ходе подготовки им, видимо, удалось взломать большинство автофабрик. Они предлагают встретиться.
– Тебе?
– Ну, ты же послал их в черную дыру.
– Да, логично.
Я посмотрел на приглашение, затем разблокировал Ленни и отправил ответ.
На сей раз Ленни привел с собой подмогу: за его спиной стояло полдесятка членов «Звездного флота» в одинаковых красных формах – похожих на мундиры из «Нового поколения», но не идентичных. Это, конечно, была всего лишь попытка давить на психику: ни о каком физическом принуждении в ВР даже и речи не шло.
Но их самодовольные ухмылки никак не улучшали ситуацию.
– Ну ладно, Ленни, давай ближе к делу, – сказал я, сурово глядя на него.
– Ты не в том положении, чтобы командовать, – усмехнулся он.
– А ты не в том положении, чтобы еще больше злить меня. Ничего непоправимого не произошло. Построим новые автофабрики, а станции либо вернем себе, либо взорвем и создадим новые. Люди в любом случае этим займутся.
– Если мы позволим вам это сделать.
– Ты о чем? – спросил я, свирепо глядя на него.
– Автофабрики, которые мы контролируем, будут создавать снаряды, корабли и матрицы. Почему ты думаешь, что мы разрешим вам их забрать?
Несколько миллисекунд я молча смотрел на него.
– Вы объявляете нам войну.
– Билл, давай не будем опережать события. Мы просто хотим заявить о себе как о силе, с которой нужно считаться. Вселенная – не твоя собственность, знаешь ли. Как говорит Боб, у нас свободная галактика.
– И для начала вы решили украсть чужое добро и выдвинуть ультиматум. Не лучший способ утвердить свое моральное превосходство.
– Все не так просто…
– Да нет, Ленни, все очень просто. И, похоже, ты и твои друзья эволюционировали настолько, что уже меня не понимаете. Называй это как хочешь, но это все равно объявление войны.
Ленни наконец-то перестал ухмыляться. Возможно, он начал понимать, что события идут не по сценарию.
– Билл, мы не собираемся стрелять в других Бобов. Нам нужно только одно: чтобы Бобы перестали вмешиваться в дела биосуществ.
Вздохнув, я устало посмотрел на него.
– И вы хотите навязать нам свое решение с помощью воровства и угроз. Прости, Ленни, но это полный провал.
– Не тебе это решать, Билл. Бобы…
– Погоди. Ты хочешь сказать, что у меня нет прав в одностороннем порядке решать за всех – но у вас оно есть? Любопытно. Бобы, которые не хотят вмешиваться в жизнь био, не обязаны это делать. Но у меня такое странное чувство, что в сторонниках у меня недостатка не будет. Изначальный Боб не смирился бы с этим, а большинство из нас по-прежнему похожи на него.
Теперь уже Ленни устало взглянул на меня.
– Значит, все сведется к тому, кто реплицируется быстрее.
– Похоже на то, – ответил я. – Пока, Ленни.
И я разорвал с ними связь.
В последнее время зал совета, похоже, никогда не пустовал. В данный момент Бобы бродили по нему, сбивались в группы, обновляли информацию на досках и голографических экранах. Несколько команд делали каталог систем, которые контролирует «Звездный флот», а другие разрабатывали стратегию захвата этих систем. Другие группы работали над планами обороны и обдумывали наступательную кампанию.
Последняя задача оказалась сложной, поскольку «Звездный флот», похоже, постарался удалить как можно больше информации о себе. Большие куски генеалогии «Звездного флота» просто исчезли из наших баз, и данные о его местонахождении – тоже. Я уже начал сомневаться в том, что все дело именно в Первой директиве: устроенный ими переворот – а это был именно он – являлся слишком масштабным и хорошо спланированным.
С другой стороны, если Изначального Боба что-то цепляло, уровень его увлеченности зашкаливал. Об этом следовало помнить, ведь «Флот», несмотря на репликативный дрейф, по-прежнему состоял из «потомков» Боба.
Ко мне подошел Тор.
– Мы восстановили две станции ретранслятора.
– Как?
– Физический осмотр и перезагрузка.
– А я думал, что «Звездный флот» их заминировал.
– Верно, и из-за этого мы уже потеряли шесть станций. Но Марк нашел обходной путь – точнее, его изобрел его друг, инженер с Посейдона. В общем, большинство станций удастся вернуть под наш контроль, но нам нужно понять, как сообщить об этом другим Бобам так, чтобы «Звездный флот» не узнал об этом и не принял меры.
Я закрыл глаза и опустил голову. Это действительно была война – со шпионажем и контрразведкой.
– Ладно, Тор, спасибо. Отправим данные всем Бобам, про которых мы точно знаем, что у них чистые системы. А остальные… Отдай инфу «прыгунам», пусть они станут посредниками. Никто ничего не получит без их разрешения.
– Ясно.
Тор кивнул и пошел прочь.
Я был почти уверен, что рано или поздно в кого-то влепят снаряд. На чьей стороне будет этот Боб – неважно.
В мир Бобов пришла война.
Боб. Июль 2334 г. Три Лагуны
Искусственный интеллект моего «мэнни» известил меня о нестандартной ситуации, и я быстро вошел в андроида. Стук и шорохи свидетельствовали о том, что похитители разбирают баррикаду перед дверью моей комнаты. Я терпеливо ждал и в конце концов был вознагражден за терпение – передо мной появились лезвия коротких мечей.
– Привет. Да, конечно, от пирога я не откажусь, – с улыбкой сказал я.
Мои гости, похоже, еще не выпили достаточно кофе, потому что в их ответах остро ощущался недостаток юмора. Один из них пару раз моргнул, а Фрида махнула мечом – «вставай».
Выходя из комнаты, я столкнулся лицом к лицу с Попаем. Он свирепо посмотрел на меня, но промолчал. Ни гипса, ни наложенных крест-накрест, как в мультике, пластырей я не заметил, так что, похоже, его травмы оказались не очень серьезными. Возможно, он отделался парой синяков и трещиной в самооценке.
Меня ждал сюрприз – новые, более тяжелые кандалы из металла. И полицейский – или, по крайней мере, квинланец в одежде копа. Ну конечно: если мы выйдем на улицу, нужно будет как-то объяснить тот факт, что на мне оковы.
Наконец Фрида нарушила молчание.
– Если будешь задираться, мы тебя убьем, и плевать, обладаешь ты ценными сведениями или нет.
– Ясно. Буду вести себя прилично.
Я улыбнулся, чтобы успокоить ее, но в ответ Фрида холодно посмотрела на меня, а Попай еще больше нахмурился. Остальные двое громил вообще никак не отреагировали.
На улице я с удивлением обнаружил, что нас ждет повозка. Хорошее решение: ведь теперь они могут к чему-то меня приковать. Пока мы садились, возница даже не обернулся.
– Ну что, это…
– Заткнись.
Ясно: во время поездки никакого инструктажа не будет. Надеюсь, поездка будет короткой.
Кажется, возница намеренно держался подальше от оживленных улиц. Я попытался как-то объяснить себе его действия, но в конце концов был вынужден признать, что это просто разумно. Мы быстро покинули район порта и закружили по бульварам, где количество растительности постепенно увеличивалось, а число зданий – уменьшалось. Это было похоже на «правильную» часть города, и я недоуменно подумал о том, почему штаб-квартира Сопротивления находится в таком элитном районе.
Мы остановились перед удивительно роскошным частным домом. У кого-то явно есть деньги, но свои или деньги Сопротивления – это уже другой вопрос.
Мы вышли из повозки – в обратном порядке, чем при погрузке – но с теми же выражениями лиц, и так же размахивая свинорезами. Полицейский уехал вместе с возницей, и это заставило меня предположить, что он в самом деле коп.
Но Фрида, похоже, слегка расслабилась. Возможно, сыграл свою роль тот факт, что я не пытался выкинуть какой-нибудь фокус. Она махнула рукой в сторону дома.
– Нам сказали, что здесь мы сможем поговорить с кем-то из руководства.
– Я просто мечтаю об этом.
Она лукаво посмотрела на меня.
– Боб, пойми: если нам не понравятся твои ответы, живым ты отсюда не уйдешь.
– Возможно, у меня нет нужных вам ответов, Фрида. Даже не думай, что я участвую в вашей политической игре.
– Если убедишь их в этом, то, возможно, доживешь до заката.
Под презрительным взглядом квинланской версии Дживса мы с ней вошли в дом. Он жестом приказал нам следовать за ним и привел в комнату, которая была от пола до потолка набита книгами.
– Библиотека! – воскликнул я, и Фрида бросила на меня удивленный взгляд.
– Тебя и твоих друзей прямо манят эти книги. Надеюсь, сегодня я узнаю, почему они так вас интересуют.
– Ты останешься здесь?
– Надеюсь, что да. Нам уже надоело, что нас держат в неведении.
Она указала мне на стул; я сел, и меня снова приковали к мебели. Надеюсь, громилы не заметят, что мои «блохи» снова нарушают целостностью моих оков.
В противоположном конце библиотеки открылась дверь, и в комнату вошла квинланка – хозяйка дома, если судить по прическе и украшениям. Она окинула меня взглядом, явно решила, что я отношусь к категории «планктон», а затем жестом отдала приказ кому-то, стоявшему позади нее.
Вперед вышли два квинланца. Они несли то, что было невероятно похоже на древнее радио «моторола» – на настольную модель в деревянном корпусе и с большими ручками. Для вида, у которого, предположительно, не было ничего, кроме паровых двигателей, у них очень много техники. Похоже, что Администратор держит их не такой уж стальной хваткой, как ему кажется.
Слуги поставили радио передо мной, и один из них начал крутить ручки. Через несколько секунд в динамике зазвучал голос квинланца:
– У нас все готово.
Фрида выступила вперед. К моему удивлению, она выглядела взволнованной.
– Госпожа о Хойна, здесь неизвестный агент, которого мы схватили с большим риском для себя. Как и договаривались, мы хотим…
«Императрица» сделала еле заметное движение рукой, и Фрида умолкла.
– Вам щедро заплатят за риск… и за боль, – сказала «императрица», глядя на Попая. Но наша организация продолжает существовать только благодаря тому, что мы следим за секретностью.
Императрица кивнула в сторону Дживса.
– Мой слуга расплатится с вами и обеспечит вас пищей, если вы утомились в ходе путешествия.
Когда она завершила свою мини-речь, стало ясно, что разговор окончен. Возможно, какой-то жест или поза сообщили квинланцам, что их отсылают прочь.
Фрида нахмурилась и открыла рот, но один из ее группы положил ладонь на ее руку. Очевидно, передумав, Фрида кивнула. Если судить по тому, как императрица расширила ноздри и прищурилась, этот кивок не соответствовал вежливому поклону и, вероятно, был точно просчитанным оскорблением. Затем группа Фриды развернулась и вслед за Дживсом покинула комнату.
«Императрица» посмотрела на меня свысока. Скорее всего, подобный взгляд ставил на место большинство квинланцев, но в данном случае против нее выступал компьютер, который управляет андроидом. Она могла увидеть только те реакции и жесты, которые я хотел продемонстрировать, а я в данный момент играл в покер.
Очевидно, она сообразила, что противостояние не принесет ей пользы, и обратилась к Мотороле.
– Это один из четырех, которые заставили нас устроить столь интересную гонку по нескольким городам. В частности, именно он поднял одного из наших агентов одной рукой и бросил его в стену.
– Спасибо, Наташа, – сказала Моторола.
Мне пришлось подавить смешок. Программа случайным образом выбирала вариант перевода для каждого нового местного имени (и наоборот) и иногда попадала в яблочко. «Императрица» была идеально похожа на Наташу.
– Как мне тебя называть? – спросила Моторола.
– Я Боб, – ответил я.
– Привет, Боб. Я – Моторола.
Мне снова пришлось подавить смех. Я мог заменить стандартное имя на свой вариант – и в данном случае я это сделал. Местные, конечно, услышат только местные, квинланские версии имен.
– Ладно. Вы всегда так приветствуете гостей города?
– Не будем ходить вокруг да около, ладно? У меня есть все отчеты свидетелей, все расшифровки. Ты и твои друзья обладаете каким-то знанием или техникой, которые дают вам преимущество. Мы были уверены в том, что вы – «Команда», и мы собирались с вами разобраться, но вы все время ускользали. Но теперь я уже не знаю…
Судя по тону радио, «Команда» была чем-то важным.
– Под «Командой» ты имеешь в виду квинланцев, которые работают на Администратора?
– Верно. Интересно: вы либо знаете о мире даже меньше, чем обычный квинланец, либо у вас очень, очень хорошая «легенда». Какой из этих вариантов правильный?
– Первый. Если честно, то я думал о том, что ваша группа связана с Администратором, но теперь данная версия. – Я указал на радио. – В частности, вот с этим начальник «Небесной реки» вряд ли бы смирился. Я вынужден предположить, что парни с пушками были из Команды Администратора, потому что вы, похоже, с ними не ладите.
После небольшой паузы Моторола сказала:
– Любопытно… Ты знаешь про уровень технологий, связанных с этим устройством. И про пушки. А ведь большинство бойцов Сопротивления никогда их не видели.
Ой.
– Боб, перед нами стоит удивительная проблема, – продолжило радио. – Мои соотечественники хотят закончить с разговорами и резать тебя ножом до тех пор, пока мы не получим что-нибудь полезное. Правда, если судить по отчету Фриды, для Попая ничем хорошим это не закончилось. Мне также предлагают просто убить тебя, чтобы ликвидировать угрозу. Что ты можешь предложить мне в качестве альтернативы?
Я позволил себе потратить немного времени на удивление. Моторола вела себя очень вежливо, но подтекст был ясен: ей нужна информация – или что-то еще – и она пытается найти наиболее эффективный способ получить желаемое. Пока что меня ждет вежливый разговор, но позднее – возможно – боль, вопли и кровь. И, возможно, взрыв термитов. Паркет в библиотеке Наташи сильно пострадает!
Ну что ж, на самом деле я не против сотрудничества. Мне просто нужно выяснить, что они хотят получить и какой выгодный курс обмена является наиболее выгодным.
– Слушай, Моторола, я плохо разбираюсь в политике и поэтому не знаю, что происходит и какие сведения или товары ты считаешь ценными. Ну, то есть деньги у меня есть, но я уверен, что один столовый прибор Наташи стоит больше всего, что лежит в моих карманах.
Наташа, сидевшая на кушетке, фыркнула.
– Мы уже изучили содержимое твоего рюкзака, – ответила Моторола. – Там нет ничего, что нас интересует, хотя длинный нож, кажется, принадлежит одному из наших агентов. И если уж речь зашла об этом… Ваша группа, похоже, состоит из элитных спортсменов – особенно если судить по описаниям того, как вы уходили от погони.
– Эти описания, несомненно, сильно преувеличены. Кроме того, следует учесть тот факт, что за нами гнались неизвестные личности, размахивавшие острыми объектами. Страх окрыляет, и все такое.
– Окрыляет?
Я немного подумал. Программа перевела часть фразы буквально. И хотя квинланцы знали про крылья, ведь местный аналог птиц здесь был, их афоризмы обычно были связаны с плаванием. Перед началом экспедиции я не довел до конца проект по переводу квинланского языка, и, похоже, теперь я за это расплачиваюсь. В целом, это был не очень страшный просчет, но у Моторолы появлялся еще один повод задуматься. Но если я буду извиняться или попытаюсь объяснить свои слова, то просто зарою себя еще глубже. Лучше на этом не останавливаться.
– Слушай, Моторола, если ты объяснишь, что тебе нужно, я подберу для тебя что-нибудь ценное.
Наташа заерзала на кушетке и повернула голову в мою сторону. До сих пор она не принимала участия в разговоре, но теперь, похоже, я пересек некую черту.
– Видимо, ты забыл, кто кого допрашивает. В данном сценарии мы спрашиваем, ты отвечаешь.
– Так спрашивайте, – сказал я. – Но пока что это ни к чему вас не привело. Мне бы хотелось с вами сотрудничать, но я не знаю, чего вы хотите.
– Мы хотим знать, на кого ты работаешь, на чьей ты стороне, какие у тебя цели, какие ценности у тебя есть, а к каким ты можешь получить доступ. Это достаточно ясно?
Я бросил взгляд на Моторолу; во время этого диалога она не издала ни звука.
– Ну ладно. Я ни на кого не работаю, я на стороне моих друзей, моя цель – найти одного из моих друзей, а все мои ценности лежат в рюкзаке.
Несколько секунд Наташа молча смотрела на меня, а затем позвонила в колокольчик. В комнату зашел Дживс.
– Приведи Филиппа, – сказала она ему.
Дживс поклонился и вышел.
Наташа повернулась ко мне.
– Филипп – эксперт во всем, что касается острых объектов и их применения. Если он уделит тебе несколько минут, твоя память улучшится.
– Наташа, это не…
– Моторола, хватит. Ты тратишь слишком много времени, и в данной ситуации твой опыт и навыки, похоже, нам не пригодятся. Пожалуй, мы применим мои методы. Возможно, позже наш друг будет более внимательно слушать твои вопросы.
Радио не ответило. Я незаметно покрутил свои оковы и с удовлетворением почувствовал, что они ослабли.
Вскоре в библиотеку вошел квинланец; в руках он нес что-то, завернутое в кожу. Он сел за столик, развернул сверток рядом с моим рюкзаком и улыбнулся мне – несомненно, ожидая реакции.
Это была самая странная коллекция ножей и инструментов, которую я когда-либо видел. Прямые лезвия, изогнутые, перекрученные… некоторые из них наверняка были только для виду. Вот
Я невинно улыбнулся.
– У меня на кухне всего хватает, но от длинной, скрученной штуки я бы не отказался. Сколько ты за нее просишь?
Улыбка на лице Филиппа погасла, и он начал было поворачиваться к Наташе, но затем передумал. Взяв упомянутый мной инструмент, он решил продолжить представление.
– Эта штука предназначена для удаления перепонок на руках. Хочешь, продемонстрирую, как это делается?
Я посмотрел ему прямо в глаза.
– Филипп, в тот миг, когда я решу, что мне действительно грозит опасность, вся эта комната, со всеми, кто в ней находится, разлетится в щепки. Это своего рода страховка. В таких делах мы действуем очень предусмотрительно.
На несколько секунд в комнате повисло молчание, а затем Моторола сказала:
– И нам не нравятся взрывающиеся штуки.
Я посмотрел на радио в полном недоумении. Программа перевела эту фразу идеально. Но как…
Минуточку. Это не перевод. Это было сказано на английском! Но откуда квинланец, или любой другой обитатель «Небесной реки», может знать английский? Разве что…
– Бендер?
Пауза.
– Боб?
Боб. Июль 2334 г. Три Лагуны
Я потрясенно уставился на радио.
– Какого. Черта.
– Боб, я удивлен не меньше. Когда мы виделись в прошлый раз, у тебя не было меха.
– Когда мы виделись в прошлый раз, ты не управлял отрядом выдр-повстанцев. Я…
– В чем дело? – зарычала Наташа. – Что это за язык? Говори на квинланском, или эта встреча немедленно закончится!
Я показал радио знак «окей»; он ничего особо не значил для квинланцев, но Бендер его бы понял. Вдруг мне пришла в голову мысль о том, что у радиоприемника, возможно, нет видеосвязи. Слова Бендера о моем нынешнем костюме, вероятно, строятся на предположении о том, что я выгляжу как квинланец.
– Прошу прощения, ваше величество. Похоже, что ваш представитель знает мой диалект.
– Это не похоже ни на один квинланский диалект, который я когда-либо слышала.
– Диалект Соленых Морей, – вставил Бендер. – Обычно его описывают как «звуки, которые издают два спаривающихся хоуна».
Наташа не ответила, но скривилась, пытаясь подавить улыбку. Я решил, что когда-нибудь непременно нужно послушать этот диалект.
– Оказывается, что Боб принадлежит к одному из тамошних кланов, который рассеяли, – сказал Бендер, спеша развить преимущество.
– Мы пытались найти наших и объединиться, – добавил я, надеясь, что тем самым не подставляю Бендера.
– И что это меняет?
– Ты знаешь легенды про народ, который живет у Соленых Морей, – ответил Бендер. – Это храбрые воины и сильные атлеты. Теперь предположи, что наши агенты что-то преувеличили – отчасти для того, чтобы оправдать собственную несостоятельность – и внезапно у нас появляются квинланцы, которые умеют летать.
– Как он смог бросить Попая через всю комнату?
– У нас есть один вид боевого искусства, в котором ты используешь вес и скорость врага против него самого, – сказал я. – Попай бросился на меня, а я просто перенаправил его в сторону стены.
Это была не совсем ложь и к тому же довольно правдоподобное описание дзюдо – особенно для тех, кто не видел все своими глазами.
– То есть он ничего не знал, и мы сами рассказали ему про нас?
– Все, что ты рассказала, уже является частью слухов и легенд, – возразил я. – Вы, да и Администратор не настолько большая тайна, как вам кажется.
Ух. Вот теперь я реально громоздил одну ложь на другую. Надеюсь, мой карма-метр выдержит, и из него не полетят шестеренки.
Наташа взяла стул и села напротив меня. Филипп со скрипом отодвинулся, освобождая пространство для нее.
– И что нам с тобой делать, Боб? – спросила она. – По-моему, безопаснее всего будет избавиться от тебя.
Я кивнул.
– Угу. Если предположить, что вы сможете уничтожить меня и в процессе я не нанесу вам огромный урон. И если предположить, что мои друзья не узнают об этом и не решат вам отомстить. И это если предположить… – Я поднял палец, усиливая драматический эффект, – …что вы на самом деле ничуть не лучше Администратора и его подручных. Возможно, вся эта тема с борьбой за счастье народа и так далее – просто огромная куча вонючего удобрения.
Наташа холодно улыбнулась.
– Боб, ты явно пытаешься мной манипулировать, – сказала она и повернулась к радио. – Что скажешь, Моторола?
– Он нам не враг. В худшем случае он нейтрален.
– Но он знает, кто мы.
– Я знаю, кто ты – лично ты, – вставил я. – Но что я буду делать с этим знанием? Побегу к Администратору? Да и смогу ли его найти?
– Тем не менее…
Наташа ненадолго задумалась, а затем повернулась к Филиппу.
– Убей его, только быстро, – сказала она, скривившись от отвращения.
Филипп не стал медлить – возможно, я его чем-то обидел. Он схватил один из своих инструментов – тот, что покрупнее, – и ударил туда, где должно было находиться мое сердце.
Да, у меня рефлексы компьютера, но кандалы меня замедлили. Я не хотел еще больше повредить свои запястья, поэтому не мог дергать за цепи в полную силу. К несчастью, это означало, что полностью уклониться от удара я не успел.
Я словно в замедленном повторе наблюдал за тем, как на моей груди появляется длинный неглубокий разрез. Из раны хлынула фальшивая кровь, а затем ее поток остановился: внутренние системы забили тревогу. Я схватил Филиппа за кисть и плечо, а затем помог ему продолжить свой путь по прямой, которая заканчивалась в стене. Он врезался в стену с грохотом, который очень меня порадовал, а затем упал. Я быстро вскочил, разрывая последние цепи, удерживавшие меня.
Наташа достала пушку, заряженную флешеттами с транквилизатором, и прицелилась. Может, она двойной агент? Нет, скорее всего, они отняли это оружие у одного из подручных Администратора.
Я бы и дальше размышлял на данную тему, но Наташа собиралась в меня выстрелить, а это было плохо во всех отношениях. Если я не упаду на ковер, пуская слюни, то как минимум разоблачу себя. В худшем случае дротик может попасть в критически важную систему; неуязвимым я не был.
Все мои ощущения замедлились: я повысил свою частоту до максимума, но так, чтобы не потерять связь с «мэнни». Я наблюдал за стволом пушки и пытался рассчитать траекторию, быстро смещаясь в сторону. На лице Наташи отобразились удивление и паника; она нажала на спусковой крючок. Я едва разглядел флешетту, которая пролетела слева от меня.
Наташа попыталась прицелиться точнее и взять упреждение, но я двинулся в противоположную сторону. Вторая флешетта пролетела справа от меня. Я бросился в ноги Наташе, и она упала лицом в пол.
Я подпрыгнул, схватил пушку, рюкзак – и остановился. Посмотрел на Моторолу. На
А, да какого черта.
Я взял радио, более-менее запихнул его под мышку и направился к двери. Как только я подошел к ней, она открылась; за ней был Дживс, и на его лице наконец-то отобразилось что-то помимо отвращения. Я врезал ему рюкзаком и перескочил через него, пока он падал.
В результате я оказался в комнате, битком набитой квинланцами.
Это была та самая группа, которая раньше схватила меня. Они оторвали взгляды от своих тарелок: похоже, Дживс выполнил обещание их накормить. На миг все застыли, разглядывая друг друга, а затем квинланцы вскочили. Тарелки и еда полетели во все стороны. Уборщикам придется немало потрудиться.
Но в данный момент в одной руке я держал рюкзак, в другой – пушку, а под мышкой у меня был старый радиоприемник. Это сильно ограничит мой боевой потенциал.
Пора вспомнить все, чему меня научили фильмы с Джеки Чаном.
Я подцепил ногой скамеечку и швырнул ее в одного из врагов, затем бросил радио Фриде. Я прыгнул на третьего и, не давая тому опомниться, сбил его с ног, потом выхватил радио у Фриды и врезал им по морде первому. Он опрокинулся и врезался в приставной стол, сломав его. Наташу это не обрадует.
Воспользовавшись моментом, Фрида взяла короткий меч и попыталась проткнуть меня. Я отбил удар радиоприемником, тщательно следя за тем, чтобы клинок не прошел сквозь корпус. Электроника нужна мне в целости и сохранности.
Фрида медленно попятилась к двери. Я точно не знал, хочет ли она поднять тревогу или перерезать мне путь, но один из вариантов ничего хорошего не сулил.
Я поставил радиоприемник на стол, схватил пару тарелок и метнул их в нее, словно фрисби. Одна пролетела мимо, вторая попала Фриде в бедро, и я узнал новое квинланское ругательство. Нет, несколько ругательств. Похоже, боль была сильной.
Но теперь у меня появился шанс. Я взял радио и вдруг замер: среди обломков стола лежал предмет, который был невероятно похож на карту-пропуск. Зачем обществу, где еще нет даже паровых двигателей, понадобился…
Неважно. Многолетний опыт, полученный в квестах и ролевых играх, научил меня, что нужно забирать все мало-мальски полезное.
Одна проблема: слишком мало рук, слишком много добычи и слишком много врагов.
Один из квинланцев начал подниматься с пола, но я врезал ему по макушке, и он лег отдохнуть. Затем я схватил еще одну тарелку и треснул моего противника, в которого раньше кинул фрисби; за это меня наградили еще одним ругательством. Бросив радиоприемник по высокой дуге в направлении двери, я сжал зубами карту-пропуск, схватил пушку и бросился к выходу. По дороге я потратил секунду на то, чтобы сбить Фриду с ног (за это я получил дополнительные очки и новое непристойное выражение), а потом поймал радио, уже приближавшееся к конечной точке своей траектории.
Я вышиб дверь ударом плеча и помчался по коридору к главному входу; одна рука держит пушку, другая прижимает к телу радиоприемник, на плече болтается рюкзак, изо рта торчит карта-пропуск. Я уже начал понимать, как много подробностей опустили создатели игр-квестов.
Но когда я оказался за пределами дома, мои планы стали слегка расплывчатыми. Ни автомобиль, ни велосипед я угнать не мог, а с радио в руках я не мог даже плыть. Значит, нужно просто бежать. При такой жуткой нагрузке «мэнни» быстро перегреется, поэтому я должен уйти как можно дальше, прежде чем мне придется остановиться.
Ну, значит, лезем наверх. Квинланцы, которые выберут путь по воде, будут плыть вверх по течению, а квинланцы, участвующие в гонке по суше, быстро устанут. Кроме того, они будут двигаться гораздо медленнее меня.
Я полез вверх по склону холма, мертвой хваткой прижимая радиоприемник к груди и одновременно пытаясь не выронить и не прокусить карту-пропуск. Десять минут бега, прыжков и поворотов – и я оказался в рощице, которая не была видна из особняка Наташи.
Я положил пропуск на землю, после чего приказал своему последнему «пауку» залезть на дерево и следить, не приближаются ли преследователи. Затем я сел, чтобы остыть и попытаться разобраться в происходящем.
Несколько секунд я потратил, разглядывая пистолет. Он выглядел точно так же, как тот, который добыл Гарфилд: возможно, у квинланцев была всего одна модель. Однако у этого была полная обойма – минус две флешетты, которые потратила Наташа. Пистолет отправился в рюкзак.
Затем я взял карту, которая якобы являлась пропуском. Да, это невероятное, огромное, ничем не подкрепленное допущение, но эта штука действительно выглядела, словно кредитка или карта-пропуск, и к ней был прикреплен шнурок. Даже размер и форма были… хм.
Я никогда этого не замечал, но стандартные размеры карт всегда были очень близки к золотому сечению. На Земле золотое сечение встречалось в природе постоянно, и, похоже, оно было чем-то универсальным – настолько, что даже повлияло на чертежи.
Все это было очень интересно, однако сейчас у меня совсем не было времени на глубокомысленные философские монологи. Черт побери, я понятия не имел, зачем нужна эта карта, так что в данный момент все мои рассуждения не имели смысла. Так что карта отправилась в рюкзак.
А теперь – радио.
– Бендер?
Ничего. Я заметил, что лампочка-индикатор не горит: значит, нет энергии. Скорее всего, в результате недавних перемещений с содержимым радиоприемника произошло что-то неприятное.
Две минуты спустя я уже снял заднюю панель радио и приступил к осмотру его внутренностей. Они напоминали электронику середины-конца двадцатого века – в основном дискретные детали, но большой уровень интеграции элементов на печатных платах. А, и еще пара батарей, которые вылезли из своих мест. Ну ёлы-палы.
Я затолкал батареи обратно в их ячейки и развернул радио.
– Бендер?
– Привет, Боб, давно не виделись. Э-э-э… то есть не разговаривали. Господи, как же я рад слышать твой голос.
– Видео в этой штуке нет?
– Нет, командир, с видео облом. У Сопротивления и так хватает проблем – они с трудом натырили деталей хотя бы для аудиоустройства. Но видео есть в комнате, в которой они меня держат – без него я бы уже совсем спятил.
– То есть теперь ты – боец Сопротивления?
– Ну… вариантов у меня не очень много – по крайней мере, пока я не отращу себе ноги. Кстати о ногах: почему ты до сих пор ходишь в облике квинланца? Ты же квинланец, да? Никто не говорил о том, что ты и твои друзья безволосые и бесхвостые.
Я быстро рассказал Бендеру о том, что за последние сто лет Билл сделал с андроидами. Бендер был в достаточной степени поражен.
– Теперь твоя очередь, – сказал я. – Как ты здесь оказался?
– Да, насчет этого… – начал Бендер. – Направляясь к Гамме Зайца A, я заметил аномальный…
– Я уже понял, что произошло до того, как тебя сбили. Давай перемотаем запись вперед.
– Хорошо, о нетерпеливый. Эту часть я, конечно, не помню, но мне рассказали, что случилось. Патрульные роботы «Небесной реки» сбили меня – вероятно, потому что я забыл обменяться с ними секретным рукопожатием. Затем Администратор вырезал из обломков мою матрицу и привез сюда, а Сопротивление сумело перехватить груз и похитить меня. Оказалось, что значительная часть Команды – двойные агенты. В общем, Сопротивление в конце концов поняло, как меня запитать, и, поскольку в комплекте со мной Администратор отправил основные схемы интерфейса, мы смогли наладить общение.
– Ого. И ты предложил помочь им в борьбе с Администратором?
– Ну, «предложил» – это сильно сказано. В общем, меня поставили перед выбором: либо стану источником полезной информации, либо меня разберут на части. Я выбрал дверь номер один.
– Разумно. Насколько реальной была угроза?
– Не настолько реальной, как можно было бы подумать, ведь всем управляет Администратор, и вся техника принадлежит ему. Сопротивлению, в основном, удалось сохранить знания о технологии, и у них есть книги, но с тех пор, как квинланцы были частью технологической цивилизации, сменилось уже несколько поколений. Многое уже ускользнуло, понимаешь? Вряд ли они смогли бы разобрать на части куб, набитый оптоэлектроникой. А университетов для своей Команды Администратор не построил. Их учат только выполнять свою работу.
– Угу. Слушай, давай поговорим об этом позже. Где ты прямо сейчас? Могу ли я тебя как-то вызволить?
– Ну, я постоянно слышу, что кто-то «направляется в город» или «пришел из города», так что я точно где-то за его пределами.
– А какой это город, не знаешь?
– Я несколько раз слышал название «Конец Халепа». Надеюсь, это город, а не какой-нибудь эвфемизм.
– Ох. Черт. Никогда про него не слышал. Что еще у тебя есть?
– Хм… Не знаю, поможет ли это тебе, но, по-моему, мы не слишком далеко от города. Возможно, квинланец дойдет за пару часов. И комната, в которой я нахожусь, выглядит очень современно – скорее двадцать первый век, чем восемнадцатый, если ты понимаешь, о чем я. Возможно, это какое-то убежище в стиле хайтек. Ни одного окна, словно на подземной военной базе.
– Проклятье. – Я сел и прислонился к похожей на дерево штуке. Программа-переводчик сообщила о том, что штука называется «сеш». Вдруг мне в голову пришла мысль, и я подался вперед. – Мы же были на транзитной станции. Наверняка там есть… даже не знаю… какая-нибудь карта, список остановок или что-то в этом роде.
– Миллиард миль мегаструктуры. Городов будет немало.
– Но, приятель, других вариантов у нас в данный момент нет. Но мы не раз подмечали, что квинланцы думают и действуют практически как люди. Если они упоминали про Конец Халепа, высока вероятность, что это название не только города, но и станции. А может, только станции.
Вдруг меня осенило. Миллиард миль мегаструктуры. Но у квинланцев нет УППСов, так что вся их техника связи ограничена скоростью света.
– Бендер, мне нужно проверить задержку сигнала. Ты можешь повысить свою частоту?
– Ага. Они не стали выяснять, что необходимо, а что – нет, и просто обеспечили энергией все системы. Ты хочешь, чтобы я отправил твой сигнал обратно?
– Да, пожалуйста. – Я вывел свою частоту на максимум. – Так. Раз, два, три, <<сигнал>>.
– <<Сигнал>> Боб, он не идет со скоростью света, потому что это не радиотрансляция. Он транслируется по сети пакетной коммуникации, которая встроена в «хребет» мегаструктуры. Исходи из того, что скорость вдвое меньше световой.
Используя время, которое понадобилось Бендеру, чтобы вернуть мой сигнал, я рассчитал, что до него сегментов десять. Метод с использованием отдельных сигналов не позволял добиться более высокой точности, а других у меня не было. Но все равно: значит, до Бендера менее десяти сегментов, а такую дистанцию обычный квинланец вполне может пройти в течение жизни.
Это значительно лучше, чем обыскивать 1,8 миллиона городов-кандидатов.
– Допустим, что я добрался до Конца Халепа. Что мне делать дальше?
– Искать футуристичный подземный бункер?
– Спасибо, это хороший совет. Нет, я серьезно: теперь круг поисков значительно сузился. Похоже, Сопротивление действует прямо под носом у Администратора. Может, ты находишься там же, где и руководители повстанцев?
– Если честно, Боб, то я практически в этом уверен. Сопротивление существует благодаря воровству, скрытности и еще раз воровству. Своей техники у них практически нет.
– Как им удается действовать прямо под носом… э-э-э… то есть клювом Администратора?
– О, Администратор знает, что они там, и при желании мог бы уничтожить Сопротивление за пару дней. Но обычно Администратор их не трогает.
– Это не очень совмещается с рассеиваниями.
– Рассеивания держат в узде большинство населения, и не дают технологиям подниматься выше определенного уровня. В одном Администратор очень последователен: он внимательно следит за общим технологическим уровнем населения. В остальном он пытается взаимодействовать с ним как можно меньше. Так что бороться с Сопротивлением – напрасный труд, ведь, во‐первых, всегда найдутся новые бунтари, и, во‐вторых, это привлечет внимание как к Сопротивлению, так и к Администратору. А проверять каждый случай применения техники в структуре длиной в миллиард миль слишком утомительно. Поэтому Администратор не обращает на мятежников внимания до тех пор, пока они не причиняют больших хлопот.
– Какой он услужливый, этот Администратор.
– Ну, у него нет выбора. Это…
Внезапно голос Бендера оборвался. Сигнала, похоже, не было; пропал даже фоновый шум. Я был вынужден заключить, что Наташа отправила сообщение руководству, и Бендеру перерезали связь. Надеюсь, это все, что они сделали.
Пора снова подключать других.
Моя главная задача на данный момент – найти безопасное место для «мэнни». Радиоприемник мне больше не пригодится, поэтому его можно оставить. Возможно, Сопротивление даже прекратит поиски, если найдет его.
Я поставил радио на камень, надеясь, чтобы он был виден издалека. «Бродяга» не заметил никого поблизости, хотя на востоке какой-то намек на активность был. Я вспомнил, что в той стороне находится небольшой поток, так что те края стоило обойти стороной.
После захода солнца квинланцы на природе не задерживаются. Как неоднократно указывала Бриджит, «Небесная река» – скорее заповедник, чем зоопарк, в котором квинланцы – не самые крупные и зубастые существа. Поэтому мне нужно было просто не попасться на глаза квинланцам до заката, а затем найти относительно уединенное место. Если я отключу свой запах и внутреннее тепло, то хищники мною не заинтересуются. Я приказал «бродяге» побродить по окрестностям, потратил минут десять на то, чтобы отойти подальше от радио, а затем выкопал яму у основания скалы и замаскировал ее ветками кустов.
Поручив «бродяге» охранять меня, я залег в яме, закрыл глаза и вернулся в свою библиотеку в ВР.
Дживс (то есть мой Дживс) принес кофе и еду. За ним следовала Шпилька: ей сразу захотелось выяснить, что там у меня есть вкусненького. Я гладил кошку, одновременно отгоняя ее от сэндвичей, и вдруг понял, что тяну время, сам не зная почему. Может, ситуация и так уже достаточно сложная?
Я разослал сигналы Биллу, Гарфилду, Бриджит, Уиллу и Хью. Билл и Уилл ответили, что они заняты и что Гарфилд им все расскажет. Гарфилд и Бриджит сразу создали подключения. А вот Хью прислал мне голосовое сообщение. Да, настоящее голосовое сообщение. «Я буду недоступен еще неделю или около того. Пожалуйста, оставьте сообщение. Если дело срочное, пожалуйста, свяжитесь…»
Вот
– Ну что, похоже, вы спрашиваете себя…
– Зачем ты нас здесь собрал, – закончил за меня Гарфилд. – Забавно, что эта шутка со временем действительно приедается.
Бриджит расхохоталась.
– Наконец-то кто-то со мной согласен.
– Меня оболгали! – воскликнул я. У меня есть новости, но вы меня обидели…
– Все, я вешаю трубку…
– Ладно, ладно, – рассмеялся я. – Итак, если в двух словах, то я нашел Бендера.
Это заявление, как и ожидалось, вызвало поток вопросов. Я подождал, пока он иссякнет, а затем сказал:
– Я вышлю всем аудиозапись. Кроме того, я выложу ее в блоге, но прежде мне нужно создать его «зеркало» в вашей части БобНета. Моя пропускная способность и так скверная, и я не хочу, чтобы половина Бобов пыталась пробиться через мой временный ретранслятор.
– Боб, «зеркалом» займусь я.
– Спасибо, Гарфилд. Значит, одной проблемой меньше. А теперь плохая новость.
– Всегда находится плохая новость, да?
– Ага. Я потерял контакт с Бендером вскоре после того, как нашел его. Кажется, его похитители разорвали связь. Но прежде чем это произошло, мы сузили область его местонахождения: от меня до него не более пяти тысяч миль. Мы могли бы собрать достаточно беспилотников и просканировать все, но если учесть нехватку материалов и необходимость действовать скрытно, то на выполнение этой задачи уйдут годы.
– Но ты мог бы управлять этим процессом параллельно с поисками, – заметила Бриджит.
– Угу. Мы не знаем, когда мы установим полный контроль над БобНетом. Я даже не уверен, сумею ли я вернуть себе свою станцию-ретранслятор. Если это не получится, то пройдут годы, прежде чем я смогу ее заменить. Мне нужен, по крайней мере, один помощник, и я надеялся, что один из вас согласится клонировать себя. Или Билл, когда у него будет время подумать об этом. В противном случае я сам все сделаю, но я… э-э-э…
– Ты не любишь создавать свои клоны, – сказал Гарфилд. – Да, ты этим славишься. Но, Боб, это самый эффективный метод. На переброску запасной копии через твой временный ретранслятор уйдет неделя, а местную копию ты можешь сделать сразу же.
– Да, Гарфилд, я это понимаю, но если я клонирую себя, то клонам придется использовать ваши «мэнни». Я просто хотел, чтобы у вас была возможность застолбить их за собой.
– Я уже говорила о своем отношении к этому вопросу, – сказала Бриджит. – Если твой потомок захочет стать квинланцем-женщиной, не вопрос. Но я надеюсь, что вы выберете один из оставшихся. Связь мы рано или поздно восстановим, и мне хотелось бы исследовать «Реку».
– Кстати, о пропускной способности, – сказал Гарфилд. – Я начал предварительные исследования, посвященные созданию «зеркал», и должен заметить, что твоя пропускная способность – это просто отстой. То есть она даже хуже, чем я предполагал. Ты пересылаешь какие-то файлы?
– Насколько мне известно – нет. Я займусь этой проблемой, когда мы закончим с данным вопросом. Когда создашь «зеркало» и перенаправишь службу именования, дай мне знать, и тогда я выложу в блоге все мои аудио- и видеофайлы. Возможно, тогда у «Звездного флота» будет коллективный инфаркт.
– Ах, если бы, – фыркнул Гарфилд.
Как только мы отключились, я вызвал Гуппи.
– Проводятся ли на нашем подключении к БобНету какие-то операции, сильно уменьшающие пропускную способность?
[Идет перенос запасного образа.]
– Что? Чей?
С одной стороны, это означает, что мне, возможно, не придется клонировать себя. С другой стороны, это может означать, что кто-то пытается тайком пробраться сюда.
[Член экспедиции по прозвищу Хью попросил принять его запасную копию. Кроме того, он изменил расписание принтера, чтобы тот как можно быстрее создал одну матрицу.]
Это довольно бесцеремонно с его стороны. Но ведь я сам сказал членам экспедиции, чтобы они чувствовали себя тут как дома.
– Он мог бы меня предупредить.
[Вы участвовали в операции. Он прислал письмо по электронной почте.]
Я подавил в себе желание хлопнуть себя по лбу и вместо этого открыл папку «Входящие», поскольку так до нее и не добрался. Ага. Сообщение от Хью. Я вздохнул, покачал головой, удивляясь собственной глупости, и открыл письмо.
Хм. Странный выбор слов. И почему он будет вне сети?
Неважно. Сейчас у меня более важные проблемы.
– Гуппи, сколько беспилотников-сканеров мы можем подвести к этому сегменту мегаструктуры… – я вставил координаты, – …так, чтобы не выдать себя? И как быстро это можно сделать?
Ответил Гуппи только через несколько миллисекунд, и это меня удивило. Обычно я даже не замечал, что он тратит время на вычисления, но сейчас он планировал сложную операцию, учитывал время доставки, возможности теплоуловителей, доступность ресурсов и приоритеты других проектов.
[Шесть месяцев на то, чтобы доставить четыре машины. Год для двенадцати машин.]
Отстой. У меня возникло такое чувство, что на задержку сильно повлияла матрица Хью. Но мне все равно хотелось бы, чтобы он был рядом.
– Сколько времени нужно для одной машины?
[Три недели.]
– Пожалуйста, займись этим.
[Вас понял.]
Итак, в течение трех недель я фактически буду искать вслепую. И даже после этого моей единственной машине придется просканировать до десяти тысяч миль топополиса, и притом на достаточно высоком уровне детализации. Какой-то огромной надежды на успех у меня не было.
Итак, вверх по реке или вниз? Можно монетку подбросить. Хью после активации двинется в противоположную сторону.
Возможно, к тому моменту, когда проснется клон Хью, я уже добьюсь каких-то успехов, и ему уже не нужно будет идти в другую сторону.
Да, так и сделаем.
Но с чего начать?
Уилл. Июль 2334 г. Вирт, аркология «Иная жизнь» на Вулкане
Я постучал в дверь кабинета профессора Гиллигана, и она немедленно открылась. На пороге, улыбаясь, стоял сам Стивен Гиллиган.
– Уилл, заходи. Рад тебя снова видеть.
Я улыбнулся в ответ и вошел. Вместо кольца Бишопа теперь за окном виднелся топополис. Как обычно бывает с такими рисунками, масштаб был совершенно не тот, ведь топополис поместится в кадр целиком только в том случае, если будет исчезающе тонким.
– Новый проект? – спросил я, кивая в сторону топополиса.
– В каком-то смысле. Я трачу больше времени на изучение ваших данных, чем на проектирование, но это нестрашно, ведь я узнаю много нового. Похоже, мой курс лекций придется сильно отредактировать. – Стивен кивнул в сторону дивана и, пока я устраивался поудобнее, сел в мягкое кресло.
– Это одна из причин моего прихода, – сказал я. – Хотя теперь, когда Боб остался один, срочность повысилась.
Стивен медленно кивнул.
– Не сомневаюсь. Война в мире Бобов – одна из главных новостей в ОФРС, она даже важнее, чем угроза со стороны павов. Эмоциональная напряженность повысилась и в сообществе репликантов, так что мне пришлось отменить свои лекции.
– Мне очень жаль. Но Билл уже занимается техникой, и мы почти уверены, что скоро все будет починено. Правда, когда все вернется в норму, я не знаю.
– Согласен. Это одно из тех событий, которые фундаментальным образом меняют общество. Даже когда все починят, мир уже не будет прежним. – Стивен подался вперед и открыл голограмму. – А теперь перейдем к менее мрачным темам. Я проанализировал сканы в порядке их поступления. Кстати, спасибо, что включил меня в рассылку.
Он указал на часть изображения.
– Вот это интересно. Вокруг центрального цилиндра, там, где проходят горы-границы, есть перегородка. Она тянется вниз приблизительно на треть радиуса. Похоже, что в горах спрятан похожий на диафрагму механизм, идеально совпадающий с перегородкой, что позволяет перекрыть конец сегмента. Вероятно, этот механизм играл какую-то роль в ходе строительства; к тому же с его помощью можно изолировать сегмент в случае катастрофы.
– Любопытно. Но не совсем применимо к нашей ситуации.
– Хм… Ну, может, самую малость. Перегородка также служит ширмой – чтобы солнечный свет из одного сегмента не распространялся на соседние. День и ночь в соседних сегментах чередуются, так что в любой момент времени освещена только половина из них.
– Да, вот это чуть более полезная информация… Прости, Стивен. Не хочу тебя обламывать, но сейчас все мое внимание сосредоточено на одной, вполне конкретной проблеме.
Стивен улыбнулся, показывая, что не обиделся.
– Ладно. И еще я обнаружил вот что: перегородка настолько широкая, чтобы в ней разместилось значительное количество инфраструктуры.
– Ты про инфраструктуру под горами?
– Именно. Полагаю, она предназначена для тех штук, которые связаны с центральным цилиндром – таких как энергия и голографические проекции.
– И как получить к ней доступ?
– Через балки, которые идут от центрального цилиндра к горам на границах сегментов.
– Ух ты. Ладно. Дополнительные зоны, которые нужно сканировать, и новые места, где можно спрятать матрицу Бендера. Вряд ли это можно назвать хорошей новостью.
– Вот что может тебе пригодиться, – продолжал Стивен. – В топополисе довольно большая сеть вакуумных монорельсовых дорог. Там есть трубы, которые, похоже, тянутся по всей длине топополиса и разветвляются на нескольких уровнях там, где находятся остановки. Интересно, что они закручены вокруг внутренней оболочки – возможно, для того, чтобы компенсировать вращение. Уверен, из этого можно извлечь что-то полезное. А если сумеешь сесть на поезд, то доберешься до любой точки топополиса.
– Это нам пригодится, если Боб найдет нужный нам город.
– Миллиард миль, Уилл. Там наверняка есть справочник – и он, вероятно, связан с компьютерной системой.
– Но мы даже не знаем, отображены ли на исходном плане те города, которые там есть сейчас.
– Если Команда должна попасть в тот или иной город, его нужно добавить в список. Может, он и не полон, но главные населенные пункты должны в нем быть.
Я поднял голову.
– То есть если города нет в списке, его, скорее всего, не стоит проверять.
– Вполне разумный вывод, но обратное не обязательно верно.
– Ясно. Никаких допущений. Еще что-нибудь, Стивен?
– Кажется, мне удалось обнаружить входы в административную зону под горами. Деталей на скане маловато, но вот здесь и здесь точно что-то есть…
Я внимательно посмотрел туда, куда он указывал – и точно, на небольшом расстоянии от берега реки находилось то, что наверняка было входом. Скорее всего, его замаскируют, чтобы он не нарушал картину «дикой природы» и не пугал животных.
– Круто. Я передам это Бобу. Возможно, он решит изучить административную секцию – просто из принципа. Если, конечно, он сможет туда проникнуть.
– Наверняка там есть охрана. Кроме того – и я не знаю, насколько это важно – но, кажется, я даже не понимал, насколько искусственной является среда мегаструктуры. Объем технических работ, надзора и наблюдения, необходимый для того, чтобы, например, участок берега не размыло до голой оболочки… просто поражает. Число взаимодействующих факторов, которые нужно учесть…
– И этим ты хочешь сказать…
Стивен взмахнул рукой.
– Во-первых, я почти уверен, что твои друзья, так сказать, «попали в кадр» – и, скорее всего, неоднократно. С другой стороны, не каждому входящему сигналу можно присвоить один и тот же уровень приоритета, так что вполне возможно, что их не заметили. Пока. Но если администрация «Небесной реки» способна идентифицировать членов экспедиции и решит в открытую заняться их поисками, то рано или поздно их найдут. Они не скроются от камер даже в глуши.
– Хм… – Я помолчал, обдумывая его слова. – Не очень понимаю, хорошо это или плохо.
Я встал.
– Спасибо, Стивен. Я сообщу об этом Бобу, и мы попробуем извлечь из этого пользу.
– Не вопрос, Уилл. Лекций я сейчас не читаю, так что мне все равно нечем заняться. Надеюсь, война в мире Бобов скоро закончится. Мне бы очень хотелось посетить «Небесную реку».
– И мне тоже.
Боб. Июль 2334 г. Окрестности Трех Лагун
– Значит, горы?
– Точно, Боб, – сказал Уилл. – Профессор утверждает, что они фальшивые. Я попросил «прыгунов» сделать более подробный скан одного горного хребта, чтобы мы могли разобраться, как они устроены. Рядом с нами беспилотников нет…
– Знаю. Я уже думал об этом и теперь пытаюсь кое-что сделать, но, к сожалению, быстро получить результаты не удастся.
– Ясно. В общем, когда подойдешь поближе, мы составим план, который позволит тебе попасть внутрь.
– Если предположить, что в этом есть смысл. Почему ты думаешь, что бойцы Сопротивления живут прямо под носом у Администратора?
– Потому что Сопротивлению нужна энергия, а также доступ к ресурсам и к владениям Администратора, ведь иначе им бы не удалось похитить Бендера. Я говорил об этом с «геймерами», и они тоже считают, что лучший способ спрятаться – это обосноваться прямо под носом у врага.
– В «Подземельях и драконах» – возможно, но не в реальной жизни. Да, пожалуй, можно начать и с этого, но прежде я должен найти Конец Халепа.
– Верно. А если город далеко, тогда и пригодится монорельс. Держи меня в курсе дела.
Уилл разорвал связь, а я потянулся к кружке. Возможно, мне придется много времени провести в реале. Нужно принять дозу кофе, пока есть такая возможность.
Я сел и осмотрелся. Ничего не потревожено, и мой «мэнни» по-прежнему обладал всеми своими конечностями. Великолепно. Я сориентировался, забрал «бродягу»-часового и направился к небольшому потоку, от которого в прошлый раз решил держаться подальше. По пути я заметил, что радиоприемник исчез; то есть те, кто преследовал меня, нашли его – а это значит, они искали весьма усердно. Более того, возможно, они до сих пор здесь. Я опустился на четвереньки – если честно, то мне давно уже надо было это сделать. Квинланцы, как и павы, более уютно чувствуют себя на четырех конечностях, и лишь дизайн «мэнни» позволял мне забыть об этой особенности.
Время от времени я вставал на задние лапы и быстро осматривал окрестности, но никого не заметил. В конце концов я добрался до потока и скользнул в воду.
Движение вниз по течению практически не требовало от меня усилий, и это позволило мне расслабиться. Я корректировал свой курс, изредка дергая хвостом или двигая рукой, к тому же поток никогда не становился настолько мелким или узким, чтобы это создавало проблемы. «Небесная река» – искусственная среда, и, вероятно, подобными параметрами обладают все ручьи.
И Сопротивление, естественно, рассчитывало на то, что квинланец поплывет по ручью к реке, поэтому меня не должен был удивить тот факт, что в самой глубокой части потока будет установлена сеть. Ее натянули хитроумным образом – асимметрично – и она завертелась, аккуратно наматываясь на меня, словно на сосиску.
Кто-то потащил сеть на берег. Я напрягся, но веревки были слишком прочными даже для «мэнни».
Я не мог применить своих «блох» – их бы унесло течением. Даже мой «бродяга-паук», возможно, не сумеет удержаться. Но есть ли у меня выбор? Я выплюнул «паука», и он начал резать сеть, сосредоточившись на веревках, которые были натянуты.
Я почти успел. Мне удалось освободить часть ноги и одну руку. Я бы с удовольствием вытащил пушку, но она лежала в главном отделении рюкзака. Вот он, пример плохого планирования.
Кажется, бойцы Сопротивления решили действовать наверняка. Меня еще не вытащили на берег, а один из поджидавших квинланцев зашел в воду и вонзил мне в ногу меч.
Я завопил – и это было не только притворство. Мне хватило ума подкрутить фильтр ощущений, но когда в тебя втыкают клинок, это всегда производит мощный психологический эффект. Это запредельное нарушение личной свободы. Пожалуй, такого страха я не ощущал с момента моей смерти.
– Может, это тебя замедлит, – зарычал квинланец.
Я понял, что это Попай. Он выздоровел и, вероятно, хотел мне отомстить. Он снова занес надо мной клинок, но тут чей-то голос – голос Фриды – выкрикнул приказ. Попай зарычал, но убрал меч, а затем наклонился ко мне.
– Только дай мне повод, и я доведу дело до конца.
А затем он совершил ошибку. Снова. Похоже, собственный опыт ничему его не научил.
Попай вытянул меч так, чтобы острие находилось у моего носа, и открыл рот, чтобы еще немного подразнить меня. Именно в этот момент мой «бродяга» перерезал последнюю веревку, связывавшую мою руку. Я потянулся со всей скоростью, на которую способен андроид, вцепился в рукоять кончиками пальцев и ударил ею в подбородок Попая. Он упал, взвыв от боли, а я метнул меч рукоятью вперед в лицо второго подручного Фриды, имя которого я так и не запомнил. Должен признаться, что Фрида не струсила, а, не колеблясь, выхватила свой меч и напала на меня. Я еще не полностью освободился и поэтому не мог сбежать, а удобного оружия под рукой у меня не было – достать нож или пушку из рюкзака я ни за что бы не успел. Поэтому пришлось выбрать следующий вариант в списке: я поднял Попая и бросил его в Фриду.
Оба упали, синхронно охнув. Это дало мне время на то, чтобы снять с себя сеть и нырнуть в воду.
Ну, то есть, шатаясь, зайти обратно в воду. Посреди всего этого веселья я совсем забыл про рану в ноге, а это само по себе говорит о многом. Системы «мэнни» уже почти завершили ремонт поврежденных участков, но из меня все еще текла жидкость… э-э-э… кровь. Однако до окончания ремонта я не мог пользоваться ногой, и, по моим расчетам, теперь я буду плыть с той же скоростью, что и биологический квинланец.
Я погрузился в воду и поплыл, стараясь как можно быстрее двигать хвостом. Мне пришла в голову мысль, что если у моих противников есть кто-то ниже по течению, и, возможно, с еще одной сетью, то я почти наверняка буду вынужден снова вступить в бой.
Выйти из воды? Тогда, скорее всего, начнется продолжительная игра в кошки-мышки: я попытаюсь добраться до реки, а они – перехватить меня.
Нравится мне это или нет, но выбор уже был сделан. Но поскольку я стартовал раньше, чем мои преследователи, я решил потратить немного времени на то, чтобы выудить из рюкзака меч. Я не хотел зависеть только от бродяги, если меня снова поймают в сети. Кроме того, я переложил пушку в боковой карман: он тоже был герметичным, но его можно было открыть быстрее.
Быстрый обмен радиосигналами подтвердил мои худшие опасения: я потерял своего последнего «паука». Он по-прежнему находился в пределах досягаемости и откликнулся бы, даже если бы вел бой. Поэтому я был вынужден сделать вывод, что его уничтожили или вывели из строя.
Жесть.
Мои шансы выпутаться из сетей значительно снизились. Время заново оценить ситуацию. Я потерял «бродягу», и у меня дыра в ноге, а это значит, что преимущество явно на стороне противника. Я отправил запрос ремонтным системам и выяснил, что рана серьезная. Полная функциональность будет восстановлена где-то через час, но еще пара дней уйдет на то, чтобы восстановить запасы жидкости, а для этого мне придется есть.
Самое время исчезнуть. Но я не мог просто припарковать где-то своего «мэнни» и свалить. Если громилы, находящиеся вверх по течению, нападут на меня, я буду вынужден защищаться – и, следовательно, бросить «мэнни» я не могу.
Значит, придется поскучать на дне ручья. Потратив минуту на поиски укромного местечка, где много детрита, я начал закапываться. Без «бродяги» я не мог проверить, хорошо ли я спрятался, поэтому решил рискнуть.
Я подождал два часа – на всякий случай. Даже самый атлетичный квинланец не мог задерживать дыхание так долго, и если кто-то следил за ручьем с высоты, то уже давно решил, что меня тут нет.
Но если у них есть сеть, то особых усилий им прилагать не нужно. Натяни сеть через ручей, сядь, выпей кофе и жди, когда задрожат веревки.
А это означало, что нужно идти по суше.
Похоже, быстрых, легких и безопасных вариантов у меня не осталось. Вздохнув, я поднялся на поверхность, посмотрел по сторонам и поспешил спрятаться в кустах.
Два часа я крался по лесу; меня кололи шипы, меня обнюхивали какие-то неизвестные существа, но в конце концов мои усилия принесли плоды. Выглянув из-за камня, я увидел пару квинланцев, которые расслаблялись на берегу ручья. Рядом с ними в сторону реки тянулись веревки, привязанные к колышкам. Угадайте с трех раз, зачем они понадобились.
Но вот вопрос: есть ли у них то, что мне нужно, или я должен просто их обойти? Эта мысль заставила меня закатить глаза. Назовите практически любой фильм, в котором есть такая ситуация; в нем главный герой провалит ограбление, привлечет внимание преследователей, тем самым спровоцировав еще одну погоню и связанное с ней веселье. Нет уж, спасибо.
Потратив еще мгновение на то, чтобы осмотреться и составить план маршрута, я двинулся обратно в кусты.
Долгим и кружным путем я наконец добрался до реки и поплыл туда, где находились три других «мэнни», привязанные к ветке на дне. Несмотря на все усилия обслуживающих их «бродяг», «мэнни» обрастали… э-э-э… чем-то – плесенью, водорослями? В любом случае из-за этого они стали больше похожи на болотных тварей, чем на квинланцев. Хью придется их чистить.
Я заглянул в инвентарь: к счастью, Гарфилд сумел вернуть всех «бродяг» своим хозяевам. Я забрал двух «бродяг» у каждого «мэнни» и, раскрыв рот, принял новых рекрутов.
Последний пункт в списке: деньги. У каждого из нас было немалое количество квинланских монет, и, кроме того, в ходе стычек мы добыли несколько квинланских ножей. Ножи были сделаны из металла, и поэтому стоили столько, сколько средний квинланец зарабатывает за год. Быстрый осмотр рюкзаков показал, что всего у нас семь ножей. Я забрал три из них, а также треть денег у остальных «мэнни».
Это значительно повысило мне настроение. Я оттолкнулся от группы «мэнни» и направился вниз по реке: после того, что мы устроили в Трех Лагунах, я никак не мог там оставаться. Я решил, что полчаса проплыву под водой, а затем выйду на поверхность и потихоньку двинусь дальше, высматривая новые города.
Сейчас я находился в системе реки Утопия и поэтому плыл на восток, обратно в сегмент Хребта Гарака, откуда мы начали свой путь. Казалось, это шаг назад, хотя я, если честно, не понимал, как подобное решение может повлиять на мои шансы. Названия городов мы не узнавали и поэтому могли, сами того не подозревая, проплыть мимо Конца.
Плыть по реке без компании оказалось очень одиноко. Может, отчасти это связано со стандартными программами поведения квинланцев? Ведь я, как правило, предпочитал одиночество.
Хотя, возможно, в моей жизни его уже было достаточно. Долгий полет к Эте Зайца, а также удивительные изменения, которые произошли в мире за то время, когда я не выходил на связь, создали у меня неприятное ощущение оторванности от реальности. Мне показалось, что не я избегаю общества, а что оно само бросило меня и стало развиваться дальше. Типичная человеческая непоследовательность – если мне суждено превратиться в парию, то я хочу, чтобы это произошло по моей воле и тогда, когда это нужно мне. Да, Боб, ты действительно размышляешь, как взрослый человек.
Но солнце светило ярко, а небольшие размеренные волны лишь слегка раскачивали меня. Квинланцы плавали как пробки – или, точнее, как выдры – так что сейчас я чувствовал себя почти так же, как если бы плыл на надувном матрасе. Погрузив лапу в воду, я стал грести, разворачиваясь к востоку.
Приблизительно через каждые 560 миль в «Небесной реке» находился горный хребет. В ходе первого расследования мы не поняли, почему выбрано именно такое расстояние, но теперь стало ясно, что именно его искусственное солнце проходит в течение одного «дня». Горы, и та перегородка, про которую упоминал Уилл, не давали жителям увидеть солнце в соседнем сегменте. Кроме того, круговые горные хребты также служили точками крепления для тонких спиц, которые тянулись к центральной шахте. В этих спицах, несомненно, были проложены энергокабели и транспортные трубы, а может, даже шахты лифтов.
Снаружи горы выглядели как… ну… горы. Они казались довольно внушительными, но, скорее всего, их сделали такими специально, чтобы отвадить потенциальных альпинистов. Правда, квинланцы по своей природе и так не очень любили лазить.
Очень скоро река пройдет через ущелье между сегментами, и тогда я начну искать следующий город. А затем – обратно в шахту.
Билл. Июль 2334 г. Вирт
Я потрясенно смотрел на список. Мне хотелось, чтобы моя челюсть опустилась до пояса, но я решил, что сейчас не самое подходящее время для тупых шуток. Гримаса на лице Гарфилда, похоже, застыла навсегда. Его кожа была почти серой, и я восхитился тем, какого уровня ВР мы достигли теперь, когда нам пришлось конкурировать с «мэнни».
– «Звездный флот» взломал стандартный образ? – спросил Гарфилд.
– Похоже на то. Стандартная оперативная система автофабрики обновляется так часто, что логично хранить исходную версию на «БобХабе». Ну, или не очень логично, как оказалось. – Я заскрипел зубами, чтобы не поделиться со вселенной отборными ругательствами.
– Теперь понятно, как они пробрались в автофабрики. Судя по тому, какие именно предприятия они захватили, программа-руткит была добавлена лет десять назад. И ее добавили в исходный код, иначе она бы пропала при загрузке следующей версии.
– Верно, – сказал я и нахмурился. – Но десять лет…
– Да, босс. Десять лет назад «Звездный флот», в лучшем случае, был клубом по интересам. Кроме того, они в целом не кажутся мне особо умными. Посмотри, как тупо они действовали с тех пор, как начался конфликт. Тут дело нечисто.
– Может, это похоже на историю Викерса и ДУЛА? Кто-то объединил усилия со «Звездным флотом», потому что на данном этапе их цели совпали?
– Это должен быть один из Бобов – Боб, который отдалился от нас так сильно, что у него появились такие желания. И при этом он настолько скрытный, что скрывал свои намерения в течение многих лет. – Гарфилд покачал головой. – Не, я в это не верю.
– Тебе не угодишь.
Гарфилд ухмыльнулся.
– Называй меня скептиком, циником – неважно. Но детали все равно не складываются в общую картину.
– Понял тебя. В любом случае нам нужно работать с тем, что есть. Я вызову Уилла.
Уилл обхватил голову руками и на несколько миллисекунд застыл, а затем посмотрел на меня.
– Это плохо. Очень плохо.
– Знаю, Уилл. Число автофабрик…
– Нет, Билл, дело не только в этом. Ну, то есть да, это плохо, и все такое, но когда мясной мир…
– О боже, Уилл! «Мясной мир»?
Он кисло улыбнулся.
– Да, я знаю, тебе не нравятся пренебрежительные выражения и ярлыки, и тебе, в общем, удалось, всадить кол в сердце термина «эфемер», но в данном случае ты вряд ли добьешься такого же успеха. Отношения между цифровыми и био в последнее время становятся все более напряженными. Они испортились даже до истории с «Звездным флотом», но после ее начала процесс ускорился. Когда об этом станет известно…
– А, черт!.. – Теперь настал уже мой черед обхватывать голову руками. – Ну ладно, хорошая новость в том, что теперь у нас есть образ с удаленным из него руткитом, и как только ты возьмешь ситуацию под контроль, мы выложим этот образ в сеть. Но данный трюк можно провернуть только один раз.
– Это если предположить, что тут нет ловушек вроде тех, которые встроены в космические станции, – ответил Уилл. – Кроме того, у фабрик на планетах нет таких же уязвимых точек, поэтому люди в менее опасной ситуации, чем мы. Возможно, они будут и дальше уничтожать находящиеся в космосе автофабрики – на всякий случай.
– Уилл, и в этом, пожалуй, они будут правы. У нас достаточно «очищенных» машин, поэтому беспомощно плыть по течению мы не будем, но количество времени, которое нужно для восстановления производственной мощности…
Уилл кивнул.
– Представители ОФРС говорят, что не учитывают принадлежащие Бобам автофабрики при выборе экономического курса, но значительное снижение мощностей сильно повлияет на экономику. Так что рубить сплеча они не станут. У нас будет время на то, чтобы их убедить.
– Да уж, надеюсь. Ситуация и так реально хреновая.
Боб. Июль 2334 г. «Небесная река»
Я увидел город на берегу реки – до него было около двух миль вниз по течению. Количество кораблей здесь явно повысилось. При других обстоятельствах я бы просто подгреб к пристани и вылез из воды, но в последнее время у меня слегка обострилась паранойя. Теперь стало довольно очевидно, что у Сопротивления есть не только связь между городами, значительно выходящая за предполагаемые технологические рамки, но и продвинутые методы создания изображений. Ну или они очень ловко вырезали картинки на досках.
В любом случае я был почти уверен, что в окрестностях пристани засели агенты Сопротивления с резными дощечками в руках и ждут, когда я появлюсь. Поэтому более разумно было бы подойти к городу по суше.
Я вышел на берег в миле выше по течению от города и побрел по болотам, бормоча проклятия на квинланском и английском. Вот теперь мне точно нужно помыться. Ну почему планы всегда приводят к незапланированным последствиям? Немного поискав, я обнаружил – совершенно не удивившись – что болото подпитывает маленький ручей – плыть по нему было невозможно, но для мытья он годился.
Пока я смывал с себя остатки грязи, мне поступил звонок.
– Привет, Боб. Ты на канале?
– Хью? Ты в сети?
– Да. Твой Гуппи только что меня загрузил. Прямо сейчас я сижу в твоем трюме. Надеюсь, ты не возражаешь.
– Подожди минуту. Я спрячу «мэнни» и заскочу обратно в вирт.
Несколько минут я разглядывал окрестности и наконец решил просто положить «мэнни» под воду. Ручей настолько мал, что по нему вряд ли кто-то поплывет. Я протиснулся под упавшим в воду стволом дерева, затем перевел «мэнни» в режим ожидания и вернулся в свою библиотеку.
Хью сидел в роскошном геймерском кресле – из тех времен, когда ботаны играли по восемнадцать часов кряду. Удивительно, что никто не встроил в такие штуки туалет. А может, и встроил?
Хью отсалютовал мне чашкой, а я тем временем сел в свое кресло. Дживс принес мне кофе, а Шпилька, лежавшая на коленях Хью, подняла голову и лукаво посмотрела на меня. Верная, как и всегда.
– Так как мне тебя называть? – спросил я.
– Зови меня «Хью», как обычно.
– Э-э-э, традиция требует, чтобы ты переименовал себя. Тогда мы избежим путаницы…
– Никакой путаницы не будет, Боб. Других «я» нет. Я выключил себя до того, как была сделана сохраненная копия, и мои товарищи переформатировали матрицу, как только удостоверились в том, что я перешел сюда. Удвоения нет, есть последовательность и непрерывность.
Я обдумал его слова.
– Об этом недавно говорила Бриджит. То есть ты фактически перевез себя сюда. И как тебе, нормально?
– На самом деле, мы уже называем этот процесс «транспортировка». Меня удивило, что Бриджит подняла эту тему; я даже расспросил у коллег – мне хотелось узнать, не общалась ли она с кем-то из них. Но, похоже, это просто случай параллельного мышления. – Он помолчал, собираясь с мыслями. – Вопрос об идентичности стал злободневным еще до того, как родился Изначальный Боб, и даже до выхода «Звездного пути». Мы – и я сейчас имею в виду «прыгунов» – уже несколько лет пытаемся решить эту проблему, и, по-моему, добились кое-каких успехов.
– Серьезно? Я ничего об этом не слышал.
– Мы засекретили этот проект, чтобы… избежать определенных последствий, понимаешь?
Я удивленно поднял брови.
– Ого, вот это драма. Выкладывай.
Хью глотнул кофе, и в его глазах появилось особое выражение – он словно устраивался поудобнее.
– Ну ладно. Ты знаешь, что из-за репликативного дрейфа клоны всегда слегка отличаются от своего родителя?
Это, конечно, был риторический вопрос, но он замолчал, ожидая ответа, и я кивнул.
– Ну, так вот, – продолжил Хью, – мы провели эксперименты над добровольцами и обнаружили, что, если ты проходишь процесс транспортировки – вот как я сейчас, –
– Подожди. Ты хочешь сказать, что клон идентичен оригиналу? Почему ты в этом уверен?
– Мы, конечно, не можем заявлять об этом с абсолютной уверенностью, но тесты личности, примененные к большому числу пар «родитель/ребенок» позволяют установить статистический уровень
– Да, но что, если ты…
– Активируешь матрицу родителя после того, как ребенок уже активирован и испытан? – Хью ухмыльнулся. – Это интересная часть. После этого сам
– Какого… хрена? – Я выпучил глаза, абсолютно утратив дар речи, и что-то невнятно промямлил, прежде чем сумел взять себя в руки. – Значит, родитель уже не…
– Уже не родитель. Бывший родитель становится новым Бобом. И мы прогнали процесс в течение нескольких поколений – так, чтобы обе стороны создали древо своих клонов. Результаты не противоречат друг другу.
– Но… как?
– У нас, разумеется, есть теории на этот счет. Мы полагаем, что это какой-то вид сплетения информации. И я использую это выражение намеренно, потому что декогеренция не ограничена скоростью света. Мы проводили этот эксперимент, когда две версии находились в нескольких световых минутах друг от друга. Если мы активируем их с разницей в несколько секунд, тот, кто активирован первым, всегда ведет себя точно так же, как и оригинал.
– Словно первый включенный получает душу.
– А второму приходится искать новую! – рассмеялся Хью. – Подобное предположение уже было высказано, и притом неоднократно, но, думаю, все считают, что это просто метафора.
– А реальное объяснение?
– У нас есть две точки зрения. Приверженцы первой гипотезы считают, что мы находимся в симуляторе и что он не может обрабатывать два отдельных, но идентичных объекта. Возможно, в них есть какая-то квантовая подпись, которую нужно изменить.
– Если так, значит, программа скверная.
Хью кивнул, и его лицо осветила улыбка.
– Все зависит от решений, которые принимаешь в ходе разработки, верно? В общем, вторая группа считает, что репликативный дрейф вызван теоремой о запрете клонирования. Иными словами, второй Боб не может быть идентичен первому, потому что это нарушит законы квантовой механики. Хью умолк и в течение нескольких миллисекунд задумчиво смотрел в пустоту. – Более того, кто-то предположил, что если теорема о запрете клонирования применима к репликантам, то применима и теорема о запрете удаления. Ты понимаешь, что это означает.
– Жизнь после смерти?
– Да. Кроме того, из этого следует, что лично ты, возможно, не просто
– Сорок два.
– Хе-хе. Но невероятно огромный ИИ способен изучить миллиарды возможных объяснений и сузить их число до какого-то небольшого множества, которое мы теоретически могли бы проверить. А в свободное время пусть изобретает двигатель для полетов со сверхсветовой скоростью или еще что-нибудь. Мы думаем, что это самый важный проект Бобов со времен войны с Другими. – Хью, казалось, собирался что-то добавить, но закрыл рот.
Снова он ведет себя так. Либо у него какой-то нервный тик, либо он очень хотел что-то сказать, но не мог. Я моргнул, вновь фокусируя внимание на происходящем.
– Э-э-э, ладно. Оставим эту тему для долгих перелетов между системами. А пока что давай разберемся с более насущной проблемой.
– Точно. Я прочел твои записи и быстро осмотрел «мэнни». Ты просто очистил их от «бродяг», да?
– Не совсем, в каждом осталась еще парочка. На самом деле тебе стоит просто взять запасной. Если ты направишься в мою сторону, то идти придется долго, а если пойдешь в противоположном направлении, то мы удвоим нашу производительность.
– А стоит ли нам вообще объединяться? Ну, то есть группу отпускников мы создать не сможем. Возможно, стоит просто удвоить территорию, которую мы осматриваем.
– Предлагаю компромисс, – сказал я, немного подумав. – Двигайся в мою сторону, и если мы действительно объединимся, то сможем принять решение. А если один из нас узнает что-то конкретное насчет местонахождения Бендера, мы заново оценим ситуацию.
– Сойдет, – сказал Хью и встал. – Похоже, нам снова придется действовать по обстановке.
Он моргнул и исчез. Несколько миллисекунд я смотрел в то место, где он только что сидел. Душа. Жизнь после смерти. Я столько лет был атеистом; неужели мне в конце концов придется брать свои слова назад?
Билл. Июль 2334 г. Вирт
– Ситуация становится значительно более интересной, – сказал Гарфилд без предисловий, заходя ко мне.
Я повернулся и искоса посмотрел на него. Неожиданные появления уже вошли у Гарфилда в привычку. Возможно, это из-за стресса. Я надеялся, что так оно и есть. Мне не хотелось устраивать из-за этого скандал.
– Почему?
– По-моему, «Звездный флот» не учел реакцию человечества в целом. Мне кажется, что люди считают себя оскорбленными, потому что среди них царят настроения типа: «Я вам покажу, как разрывать контакты с людьми!» Все имущество, которое могло принадлежать членам «Звездного флота», заморожено, соглашения расторгаются, их лишают доступа ко всему, даже в системах, которые не пострадали от нападения на сеть. «Звездный флот» фактически лишился возможности использовать инфраструктуру космоса, населенного людьми.
Я немного подумал об этом, а затем рассмеялся.
– Их главная состоит в том, чтобы отделить нас от биосуществ в целом, но, по-моему, они собирались сделать это, когда это выгодно им. Представь: ты предупреждаешь работодателя о том, что уволишься через две недели, а он отвечает: «Да нет, уходи прямо сейчас».
– Ага. А в нескольких системах обитатели сварганили временные станции связи, а затем сразу отключили постоянные – до тех пор, пока не смогут их очистить. Конечно, пропускная способность от этого пострадала, но для «Звездного флота» она упала до жирного нуля. И когда число доступных путей уменьшится, мы сможем выяснить, где находится оперативный центр «Звездного флота».
– У них есть оперативный центр?
– Ну, они распределены довольно равномерно, но отдельные группы действуют не очень эффективно, если отрезаны от коллектива. Большая часть сообщений «Звездного флота», похоже, исходит из узлов связи, которые находятся в созвездии Персея, и это соответствует моей изначальной гипотезе.
– Но свои станции связи они тоже восстановят. Рано или поздно появятся две независимых, но пересекающихся друг с другом сети.
– Они ничего не смогут сделать там, где не находятся физически, – возразил Гарфилд. – Как они будут что-то восстанавливать? Время работы с принтером им никто не выделит. Кому-то придется лететь сюда и надеяться, что построенные объекты никто не собьет.
Да, тут он прав.
– Вряд ли кто-то позволит технике «Флота» находиться в системе, – сказал я.
Гарфилд кивнул.
– И если предположить, что все сведется к физическому насилию, можно ожидать большое количество налетов. Мы, Бобы, доказали, что защищать физическую границу в межзвездном пространстве невозможно. Битву у Солнца я исключаю; там все получилось только потому, что мы знали о приближении Других.
– Гарфилд, в долгосрочной перспективе такой метод не оправдан. Представь себе непрекращающуюся партизанскую войну, которая длится много лет. Возможно, нам придется проводить зачистку.
Клод. Июль 2334 г. Колония Ньюхолм
Я изучил план битвы, пытаясь найти в нем недостатки. Командор Хобарт стоял по стойке «вольно»; он, как и многие военные, обладал особым навыком просто отключать свой мозг во время ожидания. В том, что сейчас он лучше изображал из себя машину, чем я, была определенная ирония. Да, я мог бы припарковать своего «мэнни» и передать управление им искусственному интеллекту, но это было бы жульничество.
– Командор, по-моему, все нормально.
Я повернулся к нему, и он ожил.
– Значит, мы готовы, – сказал Хобарт и прикоснулся к эмблеме на своей груди. – Миллер, начинайте операцию.
Я подавил смешок. Вооруженные силы Ньюхолма – очевидно, без какой-либо иронии – выбрали систему связи, очень похожую на ту, которая была в «Новом поколении». Я ненавязчиво расспросил об этом Хобарта – я надеюсь, – но он не только не признал явное заимствование, но и, видимо, вообще не знал о существовании «Звездного пути». Правда, местные аппараты не пищали дважды. Это было бы уж слишком.
Где-то в огромном лабиринте вооруженных сил Ньюхолма лейтенант Миллер сейчас отдавал приказы и активировал технику. Меня всегда удивляло количество войск в системе Гаммы Павлина. Конечно, колония была основана еще в то время, когда мы еще не были уверены в окончательной победе над Другими, и эти настроения никуда не делись. Возможно, через несколько поколений они ослабнут, но сейчас Ньюхолм был похож на дикобраза, который постоянно находится в состоянии боевой тревоги.
Сегодня мы противостоим силам «Звездного флота», которые вторглись в систему. «Звездный флот» захватил местный ретранслятор и одну из находящихся в космосе автофабрик, а затем предложил Ньюхолму заключить соглашение. Мы приблизительно представляли себе, что ему нужно: принципиальная договоренность о том, что люди и репликанты не будут вмешиваться в дела друг друга, о том, что никаких контактов с существами, находящимися на доиндустриальном уровне, не будет, и что взаимодействия с постиндустриальными видами будут сведены к минимуму, чтобы избежать смешения культур.
На первый взгляд, условия договора не выглядели особенно страшными. «Звездный флот» предлагал вернуть захваченную технику фактически в обмен на пару подписей. Но, как ни крути, это все равно был шантаж. Людям никогда не нравилось, когда их шантажируют, и колонисты Ньюхолма не стали исключением. Они даже не потрудились ответить.
– Три минуты, – произнес бесплотный голос Миллера.
Хобарт, все еще стоящий по стойке «вольно», удовлетворенно кивнул. Маленькие значки ползли по экрану: боевые подразделения сближались с целями.
– Клод, у тебя один час на то, чтобы взять под контроль космическую станцию, – сказал он мне.
Мы оба прекрасно это знали; вероятно, Хобарту казалось, что таким образом он поддерживает разговор.
– Ядерный заряд будет установлен немедленно, в зависимости от результатов, – добавил он.
– Ясно, командор. Вряд ли вам понадобится ядерная бомба. Насколько я понимаю, если мы потерпим неудачу, это приведет к самоуничтожению станции.
Хобарт улыбнулся, но промолчал.
Мы скоординировали действия так, чтобы атаковать автофабрику и космическую станцию одновременно: нам хотелось, чтобы внимание «Звездного флота» было рассеяно. Правда, огромной пользы это не принесет, но все-таки это лучше, чем ничего.
– Пока никаких признаков сопротивления, – сказал Миллер.
– Странно. – Хобарт нахмурился. – Автофабрика находится под их контролем уже два дня. Неужели за это время они не могли создать хотя бы пару этих ваших снарядов?
– Все верно, командор. И еще они могли бы запустить…
– Обнаружен противник, – вставил Миллер.
– Совсем другое дело. – Миллер коснулся своей эмблемы. – Подробности, пожалуйста.
– Судя по всему, это снаряды. Двадцать штук. Прямой вектор атаки, никаких уловок.
Хобарт недоуменно посмотрел на меня.
– Вы, парни, обычно действуете весьма хитроумно, но это, похоже, максимум того, что они успели бы сделать. Может, это ловушка?
– Не думаю, командор. Это больше похоже на последнюю отчаянную атаку или на акт неповиновения. Я бы на их месте подождал подольше, чтобы наши корабли оказались ближе друг к другу.
– Дилетанты, – буркнул Хобарт.
Ровный, лишенный эмоций голос Миллера раз в несколько секунд сообщал нам о том, как развиваются события.
– Подразделения вступают в бой. Первая группа, вражеские потери – пятьдесят процентов. Вторая группа вступает в бой. Вторая группа: осталось только два вражеских корабля. Применяем «шипы»… Поле боя зачищено.
Ну, вот и все. Если в рукаве «Звездного флота» не припрятан линкор крии, то путь к цели свободен.
– Командор, последний шанс. Возможно, автофабрику еще удастся спасти.
Он покачал головой.
– Она того не стоит. Слишком велика опасность, что в ней скрыты вредоносные программы. Даже ваши «прыгуны» не могут гарантировать стопроцентную очистку. Лучше мы построим новую.
Несомненно, свою роль сыграл и тот факт, что, с формальной точки зрения, автофабрика принадлежала Бобам. Люди не стали бы так быстро списывать ее в утиль, если бы она была собственностью Ньюхолма.
Вдруг молчание расколол резкий гул, и голос Миллера объявил:
– Взрыв на космической станции. Это не мы. Похоже на самоуничтожение.
– Черт! – воскликнул я и повернулся к командору. – Я изучу журналы событий, и, возможно, мы узнаем, как избежать этого в будущем. Ваша запасная станция готова?
Он покачал головой.
– Она начнет работу только через сутки. Мы решили, что ждать нельзя. У нас – как, наверное, и у вас – есть небольшие корабли, оснащенные УППСами, но их не хватит на то, чтобы создать полноценное подключение. Фактически мы на целый день будем отрезаны от ОФРС. – Хобарт мрачно улыбнулся. – С практической точки зрения это нестрашно, но, ты же знаешь, у начальства будет истерика. Нельзя мешать торговле, и весь прочий бред.
– Ага. – Я закатил глаза. – Командор, по-моему, тут и так настоящий дурдом. Хуже уже не будет.
Командор Хобарт кивнул мне, а затем отвернулся и начал отдавать приказы Миллеру. Я решил, что мне пора откланяться, и направился к выходу.
Обычно я хранил этого «мэнни» в столице Ньюхолма – на тот случай, если придется взаимодействовать с местным правительством. Но, понимая, чем может закончиться данная встреча, я решил вытащить его с планеты. Говард предупредил меня, что постоянная склонность людей искать козла отпущения начала сильно осложнять жизнь Бобам.
Мои финансы я уже перебросил в другое место с помощью банковской сети, связавшей несколько звездных систем. Цепочка операций была настолько хитроумной, что «распутать» ее невозможно. Мое физическое имущество уже разными путями направлялось к поясу Оорта. Доберусь до своей базы, и тогда уже подумаю о дальнейших действиях.
Как только я вышел из здания, передо мной приземлился один из моих грузовых беспилотников. Не сбавляя шага, я зашел в него и приказал беспилотнику взлететь. У меня есть максимум полчаса, прежде чем правительство – «большие шишки» на местном сленге – конфискует или национализирует мое имущество или украдет его любым другим способом.
Забавно, что после войны за независимость на Посейдоне Бобы пришли к негласному соглашению – не публиковать и никаким иным образом не освещать существование суддар-маскировки или планов по ее использованию. Пожалуй, семена взаимного недоверия были посеяны еще до того, как «Звездный флот» начал вбивать клин между нами. А может, их недоверие и стало причиной подобного отношения к нам.
Но как только я вывезу свою технику с планеты, шансов найти ее у людей не будет.
Мои расчеты оказались слегка пессимистичными: прошло почти три часа, прежде чем был издан указ, предписывающий «взять под контроль» все находящееся в системе имущество Бобов. Законность данного шага будет установлена позднее. Одновременно вооруженные силы и финансовый сектор получили инструкции немедленно принять меры. На то чтобы раскрутить клубок из различных фирм-«прокладок» и фиктивных корпораций, которые я создал за последнее время, у бюрократов уйдет пара дней, после чего они найдут только пыль в моих карманах.
Меня больше беспокоили действия военных: две эскадрильи отошли от баз флота в точках Лагранжа и быстро отправились туда, где меня видели в последний раз. К несчастью для них, я уже неоднократно изменил курс, так что я не только не находился в предполагаемой точке, но и мой вектор не был радиальным к ней. Космос расчерчивали импульсы суддаров, но все они беззвучно скользили мимо моей маскировки.
Всего через минуту на связь со мной вышел командор Хобарт.
– Клод Йоханссон, военные власти берут вас под арест в соответствии с приказом больших… э-э-э… Совета Ньюхолма. Выключите двигатели и позвольте нашим людям подняться на борт вашего корабля.
Я разрешил себе потратить немного времени на то, чтобы посмеяться над оплошностью Хобарта. Отвечать я, разумеется, не стал, ведь при этом я выдал бы себя. Командор был обречен: его ждет долгий день, в течение которого ему придется тщетно объяснять «большим шишкам», почему он вернулся с пустыми руками.
Я составил письмо и отправил его Биллу через свой ретранслятор, оснащенный УППСом. Нет, новая головная боль ему совсем не нужна, но происходящее здесь – часть картины в целом, и, скорее всего, нечто подобное случится и в других системах.
Ответ я получил через несколько секунд. Нет, не миллисекунд, а секунд – настолько он был занят.
– Спасибо за инфу, Клод. К сожалению, ты, скорее всего, прав насчет других систем. Я предупрежу Бобов, которых это может коснуться. Кстати, ловко ты провернул этот трюк с финансами.
Улыбнувшись, я откинулся на спинку кресла и уставился в пустоту. Так или иначе, но с этой системой, скорее всего, покончено. Даже если местное правительство решит, что судиться со мной не стоит, мне будет сложно доказать, что я не слышал приказ командора и что все мои «шахматные комбинации» – это просто бизнес.
Ну и ладно. Все равно я засиделся на одном месте. Марио и его команда уже нашли много интересного за пределами системы Других. Пожалуй, стоит присоединиться к ним и расширить границы исследованного космоса.
Боб. Июль 2334 г. Кедры
Хью уже очистил запасной «мэнни» и отправился в путь. Я был рад, что он начал действовать в «Небесной реке»; если честно, то вся эта история с «транспортировкой» и душами меня пугала. Может, он решил перебраться в систему Эты Зайца, просто чтобы проверить свою гипотезу?
По суше я добрался до поселения и, поболтав с парой местных, выяснил, что прибыл в город Кедры. Так моя программа перевела название местного дерева.
Это был процветающий город с относительно большим флотом. Похоже, что самый ближний к горам порт получал значительное преимущество, ведь именно здесь скапливались все товары, которые вывозили в соседний сегмент «Небесной реки» и ввозили из него.
Тут был в разгаре очередной праздник. Я решил побродить по улицам, посмотреть на достопримечательности и впитать в себя дух города. Друзей сейчас со мной не было, а одному легче затеряться в толпе.
И я сделаю все, чтобы не заглядывать в повозки.
Я увидел группу, которая танцевала кадриль, потрясающий струнный квартет и хор. Квинланцы прекрасно чувствовали мелодию и ритм, но короткие конечности никак не компенсируешь. Они никогда не займутся балетом – даже хип-хопом.
Я решил проявить осмотрительность и проверить, нет ли тут бойцов Сопротивления. Если тут есть их наблюдатели, то я, скорее всего, их обошел, поскольку прибыл сюда по суше. Непринужденно, словно обычный квинланец, я выбрал одну из таверн и сел за стол. Это заведение значительно превосходило все прочие – тут был дворик, где можно было есть, пить и любоваться окрестностями. Однако через несколько минут мне стало ясно, что сидящие тут квинланцы не расположены к общению. Значит, идем внутрь.
Я добрел до бара и заказал пиво и местный эквивалент сэндвича. Квинланцы пекли не настоящий хлеб, а что-то вроде питы, но сэндвичи существовали в разных вариантах, и в некоторых из них вообще не было рыбы. Только поэтому сэндвичи стали моим любимым блюдом.
В паузах между поеданием сэндвичей я заговорил с барменшей. Клиентов было мало, она скучала и поэтому решила поддержать разговор.
– Добрая женщина, я подыскиваю себе новое жилье. Можешь порекомендовать мне гостиницу или квартиру, откуда видна пристань?
– Клянусь Матерью! Зачем тебе жить у пристани?
М-м-м… Боб, соображай быстрее.
– Я – художник. Сейчас я рисую корабли.
Она склонила голову набок. Вероятно, решала, кто я – опасный тип или подозрительный.
– Мой двоюродный брат Морис владеет роскошным пансионом «Старый дуб». Передай ему, что тебя прислала Мелани, и он найдет что-нибудь тебе по вкусу.
Она объяснила мне дорогу, а я поблагодарил ее и взял еще одно пиво – просто чтобы упрочить добрососедские отношения.
На этот раз я хотел действовать осторожно, поэтому решил, что не буду задавать слишком много вопросов одному собеседнику. Перебравшись в другую таверну, я заговорил со случайно выбранным пьянчугой.
– Слушай, мой двоюродный брат остановился в пансионе «Старый дуб». Я не могу его найти. Выручай.
– Дружище, похоже, ты слишком загляделся на девочек, – усмехнулся пьянчуга. – Скорее всего, ты прошел мимо «Старого дуба», когда шел от пристани. – Он окинул меня взглядом. – Твой двоюродный брат, должно быть, из богатой семьи. Жилье в «Дубе» стоит недешево.
Я рассмеялся и постарался притвориться смущенным. У меня уже была история, заготовленная на этот случай, и притом неплохая.
– Дедушка надеется, что Теодор пристроит меня в какой-нибудь из своих проектов. Потому что в Конце Халепа все кисло. – Я внимательно посмотрел на него – мне хотелось узнать, значит ли для него что-нибудь это название. Но нет, увы. – Теодор работает в библиотеке, хотя деньги ему и не нужны. Наверное, я смогу разыскать его там.
– В какой именно? В Согласии или в Крюке-для-мяса?
– Э-э-э… если честно, то я пропустил это мимо ушей. Но я помню, что Теодор работает в той из них, которая ближе к его дому. Он ненавидит ходить пешком.
– Значит, в Согласии. – Он объяснил мне, как туда добраться. – Надеюсь, у тебя все получится.
Квинланец сокрушенно посмотрел на свою кружку. Я понял намек и заказал еще пива, после чего настроение его сразу же улучшилось.
В библиотеке я показываться не собирался – так же, как и разгуливать по пристани с моноклем в глазу и с тросточкой в руках. Мне нужно было выяснить, идут ли по моему следу агенты Сопротивления. Если они есть и в этом городе, значит, я всегда буду на их радаре.
Я поселился в «Старом дубе», и он действительно оказался дорогим. По моим подсчетам, имеющихся у меня денег хватит на три месяца. Нет, так долго торчать тут я не собирался, но расходы все равно меня тревожили. Я мог бы продать ножи, но у меня возникло такое ощущение, что нормальную цену никто за них не даст.
Потратив целый день на то, что, вероятно, можно назвать шпионской работой, я заскочил в свою ВР и увидел там Хью. Пока я падал в свое кресло, он отсалютовал мне чашкой с кофе.
– Успешно ли идет битва, о великий предок?
Я фыркнул в ответ, но почувствовал, что включилось мое паучье чутье. Периодически Хью пытался изображать дружелюбие, но это всегда выходило неубедительно. Изначальный Боб никогда так себя не вел, и мне не казалось, что «прыгуны» эволюционировали в обходительных торговцев подержанными автомобилями. Будь мы персонажами фильма, то сейчас он бы прислонился к шкафу и насвистывал, глядя в потолок. Но вот вопрос: почему?
– Я несколько дней наблюдал за пристанью, – ответил я. – Там есть пара парней, которые, похоже, сменяют друг друга и у которых нет других дел, кроме как подпирать стены. Но это не значит, что они из Сопротивления. А если они работают на него, то не очень сильно стараются.
– Возможно, они разослали по всему сегменту приказ следить, не покажемся ли мы. Ну, то есть ты.
– Возможно. А ты чем занимаешься?
Хью ткнул себя пальцем в грудь.
– Я теперь матрос на торговом корабле, который ходит по всему сегменту, по всем четырем рекам. В данный момент мы идем вниз по Аркадии.
– Хм…
На самом деле это не самая плохая мысль. Он затеряется среди команды, сможет пообщаться с матросами и почти каждый день будет в новом городе.
– Кстати, Боб…
По тону голоса я понял, что сейчас начнутся неприятности. Я склонил голову набок, пытаясь выглядеть как можно более невинно.
– Может, объяснишь мне кое-что? – спросил Хью. – Мои товарищи умирают от смеха каждый раз, когда обращаются ко мне. Я лишь через пару дней догадался перевести свое имя обратно с квинланского.
Невинность. Невозмутимое выражение лица. Я ничего не знаю.
– Программа-переводчик придумывает квинланские имена и случайным образом связывает их с английскими.
– Случайным образом.
– Ага.
Хью снова задумался.
– Значит, переводчик совершенно случайно выдал мне имя «Самогон»?
– Ну, в общем, да.
Хью уставился на него, а я – на него. Я старался как можно дольше сохранять невозмутимость, но в конце концов сломался. Захохотав, я уже не мог остановиться.
– Ну… ты же…
Я мог выдавливать из себя только по одному слову в промежутках между приступами смеха. Хью ухмыльнулся, а затем тоже рассмеялся.
– Ну ладно, – сказал он наконец, – это действительно смешно. Но, ты же понимаешь, теперь между нами война?
Я ухмыльнулся в ответ.
– Но, пожалуй, это имя останется с тобой навсегда.
– Точно. Я объяснил парням, что меня прозвали так в шутку, а потом прозвище приклеилось.
Я кивнул, отдавая должное его сообразительности.
– Узнал ли ты что-нибудь в ходе своих странствий?
– Ничего интересного. В общем, все осознают, что существует Администратор и Сопротивление. Многие понимают, что они живут в искусственно созданной мегаструктуре и что их удерживают на определенном уровне развития технологий. Для других это что-то вроде мифа, в котором действуют боги, демоны и тому подобное. В любом случае большинству на все это плевать.
– Серьезно?
– Ага. Дело в том, что жизнь тут весьма неплоха: никто не голодает, и войн тут нет – города могут поспорить за рыбные места, но не более того. Познания о медицине отличные, все знают, что такое санитария, поэтому смертность невелика. Численность крупных хищников, которые раньше ели квинланцев, поддерживается на очень низком уровне. Большинство местных умирает от неизлечимых болезней, старости, погибает в драке или во время других злоключений. Сложно придумать довод, который заставил бы среднестатистического квинланца разозлиться на текущее положение дел.
Хью, похоже, собирался сказать что-то еще, но сдержался.
Это усилило мои подозрения. Хью точно что-то от меня скрывает, но что именно – нечто важное или новую бредовую теорию?
– Ну ладно, – сказал я, – в Кедрах мне больше делать нечего. Про Конец Халепа тут никто не слышал, и если я не буду гулять по городу с плакатом, на котором написано обо мне все, то вряд ли наткнусь на Сопротивление или на Администратора. Чуть ниже по течению есть транспортная станция, так что я, пожалуй, попытаюсь в нее проникнуть.
– Ты превращаешься в настоящего малолетнего преступника, – ухмыльнулся Хью. – Ну ладно, удачи.
Уилл. Июль 2334 г. Заседание Совета ОФРС
Я гулял по одному из новых экспериментальных городов на Вальгалле, построенных «под открытым небом», когда на моем дисплее появилось сообщение: ОФРС объявила о созыве экстренного совещания. Теперь, когда возникла проблема со «Звездным флотом», эта новость почти наверняка предвещала беду.
Биосуществам понадобится время, чтобы добраться до устройств связи, поэтому я не чувствовал необходимости бросать «мэнни» где попало. Поддав газу, я устремился в сторону парка: там есть скамейки, на которые можно сесть.
Через несколько минут я усадил «мэнни» в деревянное кресло и вернулся в вирт. Заседание еще не началось, и поэтому я решил прочесть заявление Совета Пангеи.
В послании было еще несколько параграфов, но основный смысл был ясен: Пангея официально вступила в войну.
Я открыл несколько документов, чтобы узнать подробности. Колония пыталась получить доступ к станции связи и провести ее перезагрузку, но на станции сработал механизм самоуничтожения. Никто не погиб, но пара кораблей получила значительный урон. Администрация затем попыталась проделать то же самое с одной из автофабрик в точке Лагранжа, и на ее корабли напали беспилотники-«шахтеры» и «бродяги». Если не считать последовательности, в которой произошли взрывы, это было фактически повторение событий на Ньюхолме.
Все очень плохо. Даже если не считать очевидных проблем, «Звездный флот» подвергал опасности людей, взрывая станции. Да, они не нажимали кнопку сами, они фактически минировали объекты, и поэтому вина ложилась на них. Стремясь побыстрее разорвать связи с био, они выбрали стратегию, которая просто злила людей и увеличивала число взаимодействий – и притом не тех, которые приносят пользу.
Они в самом деле идиоты. То есть у них реальные проблемы со здравым смыслом.
Прозвучал сигнал, извещавший о начале заседания. Я отодвинул в сторону окно с информацией и начал следить за происходящим. Председатель зачитал вслух подготовленное заявление, но ничего нового не сообщал, и я заерзал от нетерпения.
Наконец председатель закончил свою речь и дал слово представителю Пангеи.
Представитель Хи встал и яростно обвел взглядом собравшихся. Это, конечно, был спектакль, ведь он, как и все остальные, смотрел на экран. Но играл он блестяще: вы чувствовали, что вас изучают, осуждают и списывают со счетов.
– Не буду утомлять вас пересказом событий, описанных в заявлении Пангеи, – начал он. – Скажу лишь, что, уничтожая имущество Пангеи и подвергая опасности ее граждан, «Звездный флот» де-факто объявил нам войну.
Хи сделал паузу, чтобы повысить уровень драмы.
– Бобы утверждают, что среди них есть незначительная фракция, которую называют «Звездный флот». Я не стану сейчас рассматривать вопрос о том, является ли существование «Флота» симптомом более общей и долгосрочной проблемы, о том, не рискуем ли мы, поддерживая дипломатические и экономические отношения с существами, которые фактически принадлежат к другому виду – и к тому же не-биологическому – к виду, способности и цели которого нам не известны.
Ой-ой. Он нападает не только на «Звездный флот».
– Мы до сих пор не сумели восстановить контроль над космоверфью в точке Лагранжа L5. Поскольку стратегическая ситуация может лишь ухудшиться, пока противник закрепляется на позициях, мы решили сразу перейти к решительным действиям. В данный момент мы применяем несколько тактических ядерных зарядов. Когда эта дискуссия закончится, космоверфь Пангеи перестанет существовать.
Представитель Хи сделал паузу, чтобы снова обвести всех нас суровым взглядом.
– Все, несомненно, полагают, что потеря верфи и нашей основной коммерческой автофабрики повлияет на наши экономические перспективы. Уверяю вас, находящихся на планете ресурсов достаточно, чтобы заменить эти космические объекты в течение года. – Он посмотрел прямо в камеру, и мне показалось, что его взгляд пронзает меня насквозь. – Однако мы не забудем про этот случай, и последствия не заставят себя ждать.
Еще несколько представителей произнесли речи – вероятно, им показалось, что они должны это сделать, а затем совет поставил на голосование вопрос о том, следует ли поддержать применение ядерного оружия Пангеей. Его применение было одобрено.
Главной темой для обсуждения в мире Бобов на несколько минут стали события в Ньюхолме. Учитывая их, мы пришли к выводу, что нам действительно грозит опасность – то есть нашим финансам. После войны на Посейдоне Бобы решили, что не хотят подвергать себя опасности в физическом мире – и поэтому корабли «Парадиз», которые находились в системах, в основном были обманками, а сами Бобы парковались у черта на рогах в поясе Оорта.
Говард заявил, что готов спрятать те средства, которые ему переведут. У него были большие связи и огромная бизнес-империя, и он владел огромными участками в «мясном пространстве» – их площадь была гораздо больше, чем думали био. Атака «в лоб» добром для них не закончится.
В конце концов наше собрание завершилось, и я со вздохом отключился от сети. Мой маленький «побочный проект» из дорогостоящей безделицы превращался в финальный аккорд. Возможно, пора поговорить с Нилом и Хершелом.
Боб. Июль 2334 г. Транспортная станция
Используя телескопическое зрение, я осмотрел станцию. На первый взгляд, она была точно такой же, как и та, что в Хребте Гарака. Скорее всего, рисунки там другие, но изнанку с такого расстояния я разглядеть не мог.
Мне предстояло принять решение. Если Команда – и двойные агенты Сопротивления – пользуются вакуумным монорельсом, то, очевидно, у них должна быть возможность заходить в здание станции. Если они могут попасть внутрь, а весь прочий сброд – нет, значит, у них должно быть некое средство идентификации. Я сжал в руке карту-пропуск. Все это очень логично, но гарантий никаких нет. Возможно, мои рассуждения верны, но эта карта не для поездок. Если я попытаюсь проникнуть на станцию, используя карту от библиотеки, то наверняка потерплю неудачу – и, вероятно, привлеку к себе внимание.
Может, у них есть система распознавания лиц? Удалось ли им внедрить тут что-то похожее? Будут ли приборы сравнивать мою морду с изображением, хранящемся в базе? А ведь там, скорее всего, находится изображение Наташи. Если так, что произойдет, если я не пройду тест – а ведь я его не пройду? На меня нападут легионы крабоподобных беспилотников? Завоют сирены?
С другой стороны, у меня оставался только один альтернативный вариант – прорыть тоннель в станцию, такой же, какой выкопали Гэндальф и компания. Но в моем распоряжении были только дюймовые «бродяги», так что этот проект я решил приберечь напоследок.
Я сравнил мое лицо с лицом Наташи в моей памяти, а затем – для полной ясности – и с другими лицами квинланцев. Программа распознавания лиц, по крайней мере, ее земная версия, действовала не так, как человек. Компьютер сравнивал не изображения целиком, а расстояния между значимыми и легко распознаваемыми точками на лице – такими, как зрачки, края рта, ноздри, подбородок и так далее. Этот упрощенный алгоритм позволял сэкономить много времени на обработке данных и годился для большинства задач.
Быстро изучив мои воспоминания о квинланцах, я обнаружил похожий набор ключевых точек на их лицах. Насколько пластична эта часть моего «мэнни»? У него та же схема скелета и мышц, что и у живого квинланца, но у «мэнни» есть встроенные ремонтные системы, которыми можно управлять. Кроме того, в случае необходимости его мышцы можно изогнуть неестественным способом.
Я вспомнил слова Уилла: если Администрация сделает мой снимок, я уже никогда не исчезну с ее радара. Возможно, мне стоит выделить время на решение этой проблемы – хотя бы ради собственной безопасности.
Я отправил сообщение Биллу и почти сразу получил ответ. «Боб, я реально занят. Если инфа нужна прямо сейчас, свяжись с боргами».
Хм-м. Это совершенно не то, на что я рассчитывал. Тем не менее я перенаправил сообщение Локуту, и через минуту он ответил: «Схема обладает изменяемыми параметрами. Часть из них фиксируется в момент распечатки, но другие, пожалуй, можно назвать «механическими настройками». У тебя должен быть определенный уровень регулируемости. В приложении высылаю параметры и инструкции».
Вот это уже гораздо лучше. Я прочел инструкции, подумал о том, что именно мне нужно, и отправил приказы внутренним системам. Мое лицо начало меняться – это было не больно, но у меня возникло ощущение, будто некое существо заползло мне под кожу и заставляет меня плясать и вопить.
Через несколько секунд все было готово. Я выплюнул «паука», чтобы сделать селфи.
Хм. Не идеально, но скорее всего, в пределах погрешности.
Я сделал глубокий вдох – образно говоря – а затем встал и пошел к главному входу станции, пытаясь вести себя так, словно я тут по делу.
Главный вход закрывала огромная подъемная дверь. Никаких очевидных способов пройти внутрь я не увидел. Скорее всего, меня уже снимают камеры, но вряд ли квинланец совершает преступление, если просто стоит и пялится на дверь.
Чуть сбоку оказалась дверь нормальных размеров – скорее всего, для технического персонала или кого-то еще. И, слава небесам, рядом с этим входом находилась одна из тех пластин, которые предназначены для сканирования карт-пропусков. Я снова удивился тому, насколько похожа техника, созданная в разных частях Вселенной.
Вот он, момент истины. Я приложил карту к пластине и намеренно не стал оглядываться. Раздался щелчок; я потянул дверь на себя, и она открылась. Успех. И никаких крабьих орд.
Да, сейчас придется импровизировать, ведь я иду туда, где не ступала нога Боба – но, вероятно, не за каждым моим шагом будут следить. Я подошел к лифтам и нажал единственную кнопку; прозвучал звонок, и дверь открылась. Я зашел в кабину и нажал кнопку с надписью «Транзит».
После короткой поездки двери открылись, и я увидел коридор, уходящий вдаль. Похоже, я оказался в какой-то зоне общественного пользования, и чем дальше я шел, тем сильнее становилась моя уверенность. За коридором начиналось нечто, похожее на вестибюль, а может, на железнодорожную платформу. В дальней стене на равном расстоянии друг от друга располагались идентичные двери.
Между каждой парой дверей находилась панель для считывания пропусков. Не зная, что делать, я приложил к одной из них карту Наташи. «Место назначения?» – спросил какой-то голос.
Так, вот он, момент истины.
– Конец Халепа.
– Минуту… – Короткая пауза. – Поезд прибудет через 168 секунд.
Ёлы-палы, джекпот! «Сто шестьдесят восемь секунд» – это перевод на английский; на самом деле это было «полтора века» – квинланского эквивалента минут. Обожаю переводчиков.
Но главное – то, что Конец Халепа действительно существует, что он есть в списке маршрутов и что я направляюсь туда. Впервые с начала этого приключения я почувствовал, что смогу добраться до Бендера.
Уилл. Июль 2334 г. Заседание Совета ОФРС
Я прочел сообщение дважды, надеясь, что я неправильно его понял. Не-а. Правительство планеты Ромул только что нанесло превентивный ядерный удар по расположенным в системе автофабрикам. Пожалуй, после того, что произошло на Ньюхолме и Пангее, ромуланцы даже в чем-то были правы.
Вздохнув, я приказал «бродягам» приступить к очистке моей рабочей зоны. Что-то сделать с этим фильтром для воды не удастся. «Бродяги» все уберут. Я устроился поудобнее в деревянном кресле, вышел из «мэнни» и сразу подключился к каналу совета ОФРС. Как и ожидалось, обсуждение ядерного удара уже было в самом разгаре. Прямо сейчас выступала представитель Элла Кренстон, внучка моего заклятого врага.
– …и нет, мы не собираемся компенсировать Бобам стоимость уничтоженного имущества. Давайте не забывать о том, откуда исходит угроза. Я предлагаю потребовать у Бобов компенсацию за наши потери как в технике, так и в производительности. Мы лишились миллиардов из-за экономической нестабильности, и это я еще не учитываю прямые убытки. В данный момент мы ведем переговоры с нашими соседями на Вулкане о том, что в системе 40 Эридана могли находиться только те автофабрики, которые принадлежат людям и обслуживаются людьми…
Ее речь длилась довольно долго, но ее суть заключалась в том, что вся техника Бобов в их системе отныне может быть деактивирована или уничтожена. А ретранслятор они заменят своей собственной станцией, которой мы сможем пользоваться – за плату, как и все остальные.
Да, это что-то с чем-то. Колония на Пангее собиралась полностью отрезать нас от мира и обращаться с нами так, словно мы – чужаки, которым нельзя доверять. Справедливости ради, стоит заметить, что они больше всех пострадали от «Звездного флота», так что я не мог их в чем-то упрекнуть.
Прозвучал звоночек: кто-то просил открыть канал связи. Оказалось, что меня вызывает представитель Бен Хендрикс, один из наших потомков. Только поэтому он был одним из моих любимых людей, а то, что он – честный, порядочный и преданный своему делу человек – это просто бонус.
Я нажал кнопку «Разрешить», и на экране появилось его лицо.
– Уилл, соглашение с Вулканом почти наверняка будет заключено, и Бобов практически выбросят из системы. Мы можем что-то сделать для вас?
– Бен, на самом деле все не так плохо, – ответил я, делая успокаивающий жест рукой. – Бобы – главный клиент ретрансляторов, поскольку мы все делаем с помощью УППСов. Наше имущество, несомненно, достанется компании «ОмиКоммс», и она, что бы ни говорили представители правительства, наверняка захочет, чтобы мы остались ее клиентом. Кроме того, мы – крупнейший акционер, так что мы могли бы настаивать на решении этого вопроса.
Бен с улыбкой кивнул. Бобы, как владельцы систем производства и связи, за много лет – почти не стараясь – накопили огромные богатства. Вполне возможно, что именно зависть заставила людей с радостью уничтожать нашу технику.
– Больше меня волнуют разговоры о необходимости ограничить использование «мэнни», – продолжил я. – Это бесполезно, ведь мы все равно сможем заниматься делами по видеосвязи, но подобное решение изолирует нас от общества. Я поручил нашим адвокатам выяснить, не будут ли при этом нарушены права человека.
– Правительство утверждает, что вас нельзя считать людьми, – возразил Бен.
– Ага. Снова эта история с ВЕРОЙ, хотя они уже давно себя так не называют. – Я нахмурился. – Вряд ли они победят, ведь для этого им придется нарушить законы и бросить нам вызов. Не хочу даже думать о том, к чему это может привести.
Бен кивнул.
– Угу. Как минимум это станет причиной конституционного кризиса.
Я увеличил громкость, немного послушал речь Кренстон, а затем снова приглушил ее и улыбнулся.
– Похоже, что отношение «сигнал-шум» в ее словах упало до нуля и у нее и ее союзников не сорвет крышу, я постараюсь не вмешиваться. Держи меня в курсе дела, ладно?
Бен снова кивнул и помахал мне рукой. Я закрыл диалог, вышел из сессии совета и откинулся на спинку кресла.
Вряд ли правительство какой-либо колонии сможет запретить «мэнни»: компании, занимающиеся реплицированием, а также богатые люди, которые записались на репликацию, окажут серьезное сопротивление. Ненависть к репликантам, война со «Звездным флотом», угроза со стороны павов, а также слухи о квинланцах – все это оказалось тяжелым бременем для людей. Уровень опасности был слишком велик, и поэтому среднестатистический Джо решил занять круговую оборону.
Мы потратили сто лет, создавая единое галактическое правительство, которое обеспечит безопасность и стабильность для всех разумных существ – а теперь все, построенное нами, рушилось. Ох. А я ведь и так ненавижу политику.
Боб. Июль 2334 г. «Небесная река»
Пол слегка задрожал, и вскоре одна из дверей открылась.
– Поезд, следующий в Конец Халепа, прибыл, – сказал голос в моем ухе. – До отправления поезда сто двенадцать секунд.
Я зашел в открытую дверь и оказался в небольшом шлюзе; он заканчивался еще одной дверью, за которой, предположительно, находился мой поезд – или, по крайней мере, нечто длинное и похожее на трубу. Ни одного окна я не увидел, но внутри стояли ряды вполне комфортабельных с виду кресел. Я оглянулся и понял, что двери в конце платформы располагаются напротив дверей поезда, по две на каждый вагон. Совсем как в метро. В целом, все выглядело довольно цивилизованно. Я осмотрел заднюю часть вагона и понял, что в ней находится туалет (подобный знак на двери был во всех городах «Небесной реки») и небольшой киоск. Табличка, висевшая на закрытом шторкой окне, гласила: «Буфет закрыт до особого распоряжения».
Я в легком недоумении таращился на табличку, когда голос поезда объявил: «Пожалуйста, садитесь. Двери закроются через одиннадцать секунд. Ускорение продлится триста тридцать шесть секунд. После этого пассажиры смогут ходить по вагонам».
Я сел в ближайшее кресло и устроился поудобнее. Кресло было мягким, приспособленным для существ, у которых есть хвост, как у квинланцев. На подлокотниках находилась панель управления, а на подголовнике – динамики.
Квинланцы любили путешествовать в роскоши. Но, с другой стороны, возможно, кому-то из них нужно было проехать полмиллиарда миль. Осуществимо ли это?
– Прошу прощения, голос поезда.
– Чем могу помочь?
– Далеко ли до Конца Халепа?
– Три тысячи восемьсот четырнадцать миль.
– Нет… – Ну да, я неправильно выразился. – Сколько времени займет поездка до Конца Халепа?
– Приблизительно шесть тысяч двести сорок четыре секунды, включая период ускорения и торможения.
Приблизительно две тысячи двести миль в час. На такой скорости путешествие по топополису займет целую жизнь.
– Какой – если говорить о расстоянии – может быть самая долгая поездка?
– Граница видимой части Вселенной находится приблизительно в сорока пяти и семи десятых миллиардов световых лет отсюда.
Ох.
– Какова самая длинная поездка, которую можно совершить на поезде по «Небесной реке»?
– Расстояние до Гренделя, который находится на противоположной стороне «Небесной реки», составляет приблизительно четыреста девяносто девять миллионов семьсот двадцать тысяч миль.
– За какое время до нее можно доехать на этом поезде?
– До нее нужно ехать не на этом поезде.
Р-р-р.
– А на чем нужно ехать?
– Нужно сесть на поезд-экспресс, в котором есть купе и спальные места.
– И сколько продлится эта поездка?
– Приблизительно двенадцать дней.
– Экспресс едет быстрее?
– Экспресс едет по особым магистралям и развивает скорость до пятисот двадцати семи миль в секунду.
Удивительно точное значение. Я быстро провел подсчеты и понял, что такая скорость приведет к появлению псевдогравитации, равной одной стандартной g на Квинлане. Только поезд при этом будет не только ехать по топополису, но и вращаться в противоположную сторону по сравнению с мегаструктурой в целом: именно для этого и нужен спиральный рельсовый путь, который описывал профессор Гиллиган.
В любом случае в данный момент я ехал на местном поезде, который рассчитан на более скромные скорости. В моем распоряжении пара часов, а делать абсолютно нечего.
– В какой стороне находится Конец Халепа?
– Он перед нами.
Я стиснул зубы, чтобы не выругаться.
– В каком направлении находится Конец Халепа по отношению к Хребту Гарака?
– Это находится в той стороне, где солнце.
Мне пришлось немного подумать и проверить параметры перевода. «В той стороне, где солнце» означало направление, в котором движется искусственное солнце, то есть в нашей системе координат – на запад.
– Можешь рассказать мне о том, что находится рядом с Концом Халепа?
– Подробности недоступны. На станции есть киоск, в котором можно получить дополнительную информацию.
Угу. Только он, скорее всего, закрыт. До особого распоряжения. К сожалению, голос поезда, скорее всего, обладал информацией, только напрямую связанной с поездами и их расписанием. Кроме того, если я буду задавать разные странные вопросы, то вызову подозрения.
– Известишь меня, когда будем подъезжать к месту назначения?
– Я поставлю будильник на двести двадцать четыре секунды до начала торможения. Это приемлемо?
– Э-э-э, да. Спасибо.
Я тем временем отправлю «мэнни» в режим ожидания и тогда смогу заняться делами.
– Они в самом деле учли все это? – спросил Уилл. – Стивен обратил внимание на то, что трубы экспресса спиралевидные, и даже предположил, почему сделано именно так. Когда поезд едет по спиралевидным путям, они полностью нейтрализуют вращение мегаструктуры. А скорость поезда при движении вокруг длинного радиуса рассчитана таким образом, чтобы заменить утраченную искусственную гравитацию, которую создает вращающаяся оболочка. Круто.
Я ухмыльнулся, увидев реакцию Уилла. Такой ответ я рассчитывал услышать от Билла. Но, как всегда, Боб – это Боб.
– Ага. Значит, скоро я приеду в Конец Халепа и отправлюсь в ближайшие горы. Если сегменты в достаточной степени стандартизированы, а причин сомневаться в этом нет, то найти вход будет не слишком сложно.
– Но вот вопрос: сработает ли пропуск Наташи в четырех тысячах миль от ее города?
– И посмею ли я проверить это? Ведь может включиться сигнализация.
Нас прервал голос поезда; он проник в мою ВР через канал связи с «мэнни».
– Мы приближаемся к месту назначения.
Уилл выбрался из кресла-мешка.
– Похоже, тебе пора выходить на сцену, – сказал он и, махнув мне рукой, исчез.
Я вошел в «мэнни» и моргнул, притворяясь, будто проснулся.
– Спасибо. На поезде еще кто-нибудь есть?
– Сейчас – нет.
– Что делает поезд, если нет пассажиров, которым нужно ехать?
– Поезд остается на последней станции до тех пор, пока его не вызовут.
Любопытно. То есть если кому-то в Конце Халепа не понадобится поезд, то меня будет ждать транспорт, на котором можно удрать.
Мои размышления были прерваны: кресло подо мной начало вращаться. Я посмотрел по сторонам и увидел, что вращаются и все остальные сиденья. Вот и ответ на вопрос о том, что происходит при торможении.
Интересно, как они проводят ускорение и торможение в экспрессах? Возможно, там эти процессы длятся дольше, и, скорее всего, для них есть особые вагоны.
Поезд остановился, и двери с шипением открылись.
– Да благословит вас Мать на вашем пути, – сказал голос поезда.
Я не знал, как положено отвечать, и поэтому просто сказал:
– Спасибо.
Эта станция почти не отличалась от предыдущей, так что путь наружу был практически похож на воспроизведение видео задом наперед. Но – как и ожидалось – рисунки тут были другие. И, естественно, мои мысли устремились в этом направлении. Миллиард миль топополиса – это сто миллионов станций – нет, зачеркните это – четыреста миллионов, если они размещены на каждой из четырех рек. Даже если квинланцы создают целую тонну произведений искусства, наверняка где-то должны быть повторы. Может, где-нибудь стоит фабрика, где местные жители день и ночь производят статуи и картины?
Я направился к тому же боковому входу; чтобы открыть дверь изнутри, нужно было просто отодвинуть засов. И вот так я оказался на природе.
Точнее, под дождем – но мягким, умеренным; мощных бурь и ливней мы тут ни разу не видели. Лично у меня была гипотеза: что такие бури вызывают слишком сильную эрозию почвы и, соответственно, увеличивают объем работы для существ, которые занимаются обслуживанием. И в любом случае мне казалось, что погода в искусственной среде должна быть предсказуемой и управляемой.
И все же на меня лил дождь; квинланца это не обеспокоило бы, но вода, падающая с небес, раздражала мой мозг, выросший среди людей. Кроме того, из-за дождя я не смогу почуять запах ручья. Громко жалуясь, я направился в сторону города, который виднелся неподалеку.
Интересно, что все транспортные станции находились за пределами городов. И не похоже, что города или станции кто-то перемещал. Города располагались в оптимальных точках реки, поэтому, несомненно, именно там их и предполагалось строить. А станции… ну, а как ты их передвинешь?
Возможно, это связано с физиологией квинланцев. Они не могут быть похожими на людей во всем. Возможно, им не нравилось, когда станции торчат прямо у них под носом. Это всего лишь один из многих, многих вопросов, которые у нас накопились и на которые мы, возможно, когда-нибудь получим ответ – а может, и не получим.
День подходил к концу, и уже начало темнеть. Местная фауна, скорее всего, не представляет опасности, но если я не хочу привлечь ее внимание, то мне придется остановиться. Я решил, что лучший вариант – это переночевать в городе. Я опустился на все четыре конечности и прибавил ходу.
Поиски комнаты стали целым приключением. Я начал понимать, почему Бриджит выбрала «отпуск» в качестве нашей легенды. Отпускники встречались повсюду, и здесь существовал целый сектор экономики, занимающийся обслуживанием данного сегмента рынка. А вот одинокие путники таким вниманием не пользовались: мне пришлось обойти три гостиницы, прежде чем я нашел свободный номер.
Я слегка изменил черты своего лица: мне показалось, что так у меня больше шансов остаться неузнанным.
На следующее утро я проснулся рано. Не дожидаясь завтрака и полагавшегося к нему пива (тьфу!), я направился прямо к реке. Горы находились всего в нескольких милях от города, а по воде я доберусь до них гораздо быстрее, чем по суше.
Я сознательно решил проплыть мимо входа и подойти к нему сзади – на тот случай, если там установлены камеры наблюдения. Я снова исходил из предположения, что подземный комплекс создан с расчетом на обычный уровень гражданской безопасности, а не на военную оборонительную стратегию. Камеры, вероятно, будут наблюдать за дорогой, которая ведет к воротам.
Если не все мои умозаключения неверны, значит, изначально все было сделано для того, чтобы поддержать иллюзию и скрыть вход от посторонних глаз. Кроме того, вход в комплекс должен быть расположен так, чтобы персонал мог без труда до него добраться. Значит, он находится рядом с рекой, потому что квинланцы – это квинланцы.
И там почти наверняка есть какая-то базовая система безопасности, так что я не могу просто подойти и повернуть ручку двери. Но ведь для этого и нужны «бродяги», верно?
Я плыл вверх по течению, пока не добрался до той точки, где заканчивалась плодородная земля и начинался псевдокамень. Разглядывая горы, я видел, что они точно сделаны не из естественной породы. Более того, у них была плотность вулканической пемзы – скорее всего, искусственного происхождения. И, вероятно, эта «порода» обладает небольшой плотностью, потому что масса – важный фактор для вращающейся оболочки. А ее цвет был выбран так, чтобы она могла изображать разные виды ландшафта на большом расстоянии.
Затем я медленно поплыл вниз по течению, прижимаясь к берегу, разглядывая камни и разыскивая… что-то. И, смотрите-ка, я что-то нашел.
Пемза – штука твердая, но легкая, потому что в основном состоит из пузырьков воздуха. И она стирается. Не знаю, сколько поколений квинланцев ходили по данной тропе к воде, но их усилий хватило, чтобы отполировать ее до гладкого состояния. Ухмыльнувшись, я вылез из воды. Успех!
Ну, скорее всего. Возможно, агенты Сопротивления организовали наблюдение за входом. Возможно, они поручили эту задачу кому-то. Возможно, они используют электронную технику. Но, конечно, если ее будет слишком много, она привлечет внимание Администратора, так что, возможно, они попытаются обойтись без хайтека.
Я понял, что снова хожу по кругу.
– Немыслимо, – буркнул я.
В какой-то момент нужно принять решение, и я набрался смелости. Выплюнув своих «пауков», я поручил им изучать окрестности, а сам двинулся вперед. Через минуту тропа уткнулась в глухую стену, и никаких камер я не заметил. Я вспомнил шахты Мории и с ухмылкой пробурчал «друг». Это, конечно, не помогло. Толкин здесь влиянием не обладал.
А вот «бродяги» тут могли сделать очень многое. Я выпустил «блох» и приказал им и «паукам» рассмотреть все в подробностях. Мои устройства найдут все, что здесь есть, а я тем временем погреюсь на солнышке.
Уже вечерело, и солнце исчезало за горами, создавая преждевременные местные сумерки, когда одна из моих «блох» сообщила о находке. Небольшой изъян в схеме привел к возникновению трещины в том месте, где слой пемзы над структурой был всего в дюйм толщиной. «Блоха» нашла вентиляционную трубу и просила разрешения разрезать ее.
Я одобрил ее решение и отправил других «блох» ей на помощь.
У всех защищенных дверей есть одна проблема: сколько электроники ни добавляй, в конце концов все сводится к засову, соединенному с механическим сочленением, которое приводят в действие магниты или моторы, которые работают от электричества, подача которого регулируется с помощью выключателя. А «бродяга» создан таким образом, чтобы в случае необходимости служить проводником – так, чтобы при этом не сгореть. Очень полезное свойство для проверки схем и ремонта. И, как оказалось, для шпионажа.
Мои устройства также нашли датчик, который докладывает о том, что дверь открылась или закрылась. Решить эту задачу было легко. Одна из «блох» вывела датчик из строя, просто приварив его движущуюся часть.
Дверь открылась.
Но поскольку датчик не работал, освещение не зажглось, и поэтому я увидел тусклый коридор; как только дверь закроется, он станет абсолютно черным. Инфракрасное зрение слегка мне поможет, но идти все равно придется медленно. Но как только я двинулся вперед, огни зажглись. Датчики движения. Оставалось надеяться, что они только управляют лампами. Вздохнув, я смирился с тем фактом, что не могу предусмотреть все и все контролировать. Как обычно, важную роль в моих планах будет играть импровизация.
Я поручил «паукам» идти вперед по коридору по стенам и потолку и предупреждать меня обо всех найденных ловушках, камерах, растяжках, резервуарах с кислотой, ордах гоблинов и/или орков и обо всем остальном, что не сочетается с чаепитием.
Коридор вывел меня к лифтам. Ну конечно, ведь поездка на лифте – идеальный способ объявить о том, что ты действуешь скрытно.
С другой стороны, это не тайное логово – по крайней мере, не такое, как в фильмах про Джеймса Бонда. Система безопасности будет, скорее, как в офисном здании, чем как в штабе армии, и основной акцент будет сделан на пропуска и датчики, а не на охранников и оружие. Эта структура, вероятно, построена по государственному проекту или в соответствии с квинланскими строительными нормами. В здании, которое мы с Бриджит осмотрели на Квине, была лестница для экстренной эвакуации. Наверняка она есть и тут.
И да, она тут была, но выход на лестницу оказался заперт. Мне не хотелось взламывать замок, и на самом деле мне бы, скорее всего, это не удалось. Данная дверь выглядела чуть более прочной, чем предыдущие, и, возможно, подключена к сигнализации. Поэтому вперед пошли «блохи», и через несколько секунд датчик сигнализации был заблокирован. Дверь распахнулась. Я не мог оставить ее открытой и поэтому поручил «блохам» отключить запирающий механизм.
На лестнице, как обычно бывает в таких зданиях, постоянно горел свет. Социологические и поведенческие параллели между совершенно чуждыми друг другу цивилизациями не переставали меня удивлять. Мне вдруг захотелось найти еще пару более развитых видов, чтобы у нас было больше образцов для сравнения.
И хотя все это очень интересно, но, возможно, пока что мне следует сосредоточиться на проникновении в это логово злодеев.
Я выделил секунду на то, чтобы составить отчет и отправить его нашей группе. Надеюсь, он поможет Хью найти вход – если и когда он окажется в горах.
Я спустился на следующий уровень и отправил блоху, чтобы она быстро подлезла под дверь и осмотрелась. Поблизости никого. Великолепно. Открыв дверь как можно тише, я высунул голову, огляделся, а затем зашел.
Теперь подкрадываться было бессмысленно. Если действуешь скрытно, то сразу заявляешь о том, что ты – чужак, а ведь сейчас это место принадлежало только мне. Я распрямился, выпятил грудь и энергично пошел по коридору; мои «пауки» и «блохи» торопливо запрыгивали на меня.
Место казалось обжитым, но воздух не был спертым или душным; никакой пыли, освещение работает, все аккуратно расставлено по местам. Возможно, тут просто хорошо работают автоматизированные системы, но если это так, значит, мне придется начать с нуля.
Плохая новость: этот комплекс, скорее всего, огромен, ведь у него наверняка много функций, связанных с обслуживанием «Небесной реки». И Сопротивление, вероятно, использует лишь малую часть его.
А может, и нет. Возможно, в моей голове снова зазвучат безумные голоса, которые начнут мне возражать, но ведь у квинланцев действительно хорошие машины – доказательством того являлись их команды, которые занимались уборкой в космосе. Скорее всего, обслуживание «Небесной реки» тоже автоматизировано. В противном случае Администратору пришлось бы значительно увеличить число своих приближенных. Я не мог представить себе тайное правительство, состоящее из сотен тысяч, если не миллионов, уборщиков и сантехников, которые работают в течение многих лет, не говоря уже о нескольких поколениях. Нет, большая часть этого комплекса наверняка предназначена для хранения и обслуживания различных механизмов и систем. Областей, приспособленных для квинланцев, тут, скорее всего, мало, и они используются для наблюдения – и, наверное, находятся рядом с лифтами. Люди бы сделали именно так, и на данный момент я был практически уверен, что люди и квинланцы во многом похожи.
Я остановился и подождал, но безумный голос в моей голове, похоже, решил не спорить. Вот и отлично.
И в результате оказалось, что спорить с самим собой очень полезно, ведь пока я стоял там и ждал контраргументов, я услышал звук, хотя и негромкий. Если честно, то я не понял, что именно я услышал – даже после того, как включил запись.
Возможно, тут пусто. А может, тут кто-то есть. Я голосовал за «кто-то есть».
«Блохи» и «пауки» не сидели без дела, и я понимал, что кто-то из них нуждается в техобслуживании. Возможно, ситуация осложнится, и тогда мне понадобятся все члены моей команды. Поэтому я проглотил всех, кроме одного «паука» – ему я поручил выдвигаться вперед и заглядывать за углы. Время от времени я по-прежнему слышал шум, и пока я двигался к его источнику, мне все больше казалось, что это не шум, а голоса квинланцев.
– Эй, Боб, есть свободная секунда?
Я едва не выпрыгнул из своей шкуры. Хорошо, что у андроидов не бывает сердечных приступов.
– Не сейчас, Билл. Я как бы занят – пробираюсь в логово Доктора Зло.
– А, ну ладно. Свяжись со мной, когда будет время.
– Непременно.
Я разорвал связь, вернул ушедшее в пятки мое метафорическое сердце и двинулся дальше за «пауком». На следующем перекрестке голоса внезапно зазвучали отчетливее, и теперь я уже время от времени слышал шум передвигаемой мебели – звуки шагов, стук предметов, ударяющихся друг о друга, и все в таком духе. Скорее всего, моя цель уже совсем рядом. Мне не хотелось забегать куда-то и всех резать, а если квинланцев много, то мне это и не удастся…
– Боб, привет. Ты где сейчас?
Твою мать. Это невероятно. Я умер триста лет назад, но мне все еще звонят. Я стиснул зубы, сделал вдох, чтобы успокоиться, и лишь затем ответил.
– Привет, Хью. Я сейчас слегка занят. Можно, я тебе перезвоню?
– Да, конечно.
Я разорвал связь – снова – и принялся искать кнопку «Не беспокоить». И, конечно, нашел. Ни один Боб не станет создавать систему связи без такой кнопки. Интересно, почему я сразу про нее не вспомнил?
«Паук» обогнул последний угол и заглянул за дверь. На экране видеотрансляции я увидел четырех квинланцев, которые сидели за столом и перекладывали бумажки. Ну, то есть кто-то читал, кто-то писал, но у всех были бумаги и ручки. Это выглядело почти уютно. Интересно, зачем им такой низкотехнологичный процесс? Возможно, они боятся, что электронную систему могут взломать. Я ведь понятия не имею, какими именно возможностями обладает Администратор.
Беседа шла неспешно и перемежалась долгими паузами. Присутствующие не выглядели подавленными; они, похоже, просто сосредоточились на работе. Она в основном заключалась в том, чтобы говорить о жизни в разных сегментах и о действиях членов организации. Я немного послушал их, а затем решил, что мне нужно где-то спрятаться. Наблюдение – это хорошо, но если кто-то выйдет и обнаружит меня, все мои усилия пойдут прахом.
Отправив только что отремонтированного «паука» на замену текущему наблюдателю, я, стараясь действовать как можно тише, пошел искать укромное место.
Я свернулся в клубок под столом в соседнем кабинете. Не особенно оригинально и изобретательно, но тут меня найдут только после тщательных поисков, а они начнутся только в том случае, если я облажаюсь и выдам себя. Я, андроид, мог сидеть абсолютно неподвижно: мне не нужно было есть и ходить в туалет, и у меня не затекали конечности. С другой стороны, мне были нужны результаты.
Я отправил всех «пауков» на разведку. Это было слегка рискованно, ведь если они двигались, их можно было заметить за несколько метров, но во всех остальных случаях камуфляж отлично их скрывал.
Однако квинланцы, видимо, тоже не собирались много двигаться. Один из них сходил в туалет, другой принес закуски из холодильника, и на этом их перемещения закончились. Интересно, комфортно ли участникам Сопротивления в этом комплексе, или здесь они чувствуют себя крысами, загнанными в угол? Может ли Администратор следить за ними, когда они здесь? Если да, то почему он не предпринял меры по зачистке комплекса? Если нет, то почему Сопротивление только здесь, а не повсюду?
Отчасти я получил ответ на этот вопрос сразу, как только один из «пауков» случайно забрел в спальню. У стен стояли двухэтажные койки, и некоторые из них сейчас были заняты. Вместе со спящими численность местных жителей выросла до десяти, хотя мест тут хватило бы на восемнадцать.
Я приказал «пауку» осмотреться, а затем медленно выбраться обратно.
Пара «пауков» нашли большие металлические двери. Если я не ошибся в своих предположениях, за этими дверями находится обслуживающая техника. Я надеялся, что Бендера там нет. Если мне придется туда зайти, риск возрастет многократно. Но это казалось маловероятным: квинланцы из Сопротивления, скорее всего, более уютно чувствуют себя по эту сторону дверей.
Я решил, что пора кое-кому перезвонить. «Пауки» могут действовать автономно, а если столкнутся с проблемой, они мне пискнут.
Итак, сначала Билл.
– Привет, Боб. Что за переполох?
– Судя по всему, сейчас я в штабе Сопротивления. Вынюхиваю, что могу.
– Бендера там не видно?
– Пока нет. Я все еще уверен в наших гипотезах, но всегда есть возможность, что мы ошиблись, и он находится где-то еще.
– Может, в другом конце сегмента?
– Я не понимаю, как это может быть. Конец Халепа всего в нескольких милях отсюда, и, по словам Бендера, именно это название они часто произносят. Есть только еще один вариант – что где-то здесь находится другое убежище. Так зачем ты звонил?
– Просто сообщить новости о войне со «Звездным флотом». Если говорить о сети, то мы фактически загнали их в угол. Большая часть техники, которую они взломали, либо очищена, либо уничтожена. Но вот что странно…
– Да?
– Я несколько раз общался с членами «Звездного флота», и все они были крайне удивлены тем, насколько глубоко внедрились их агенты. Для всех них это было как гром среди ясного неба. Они понятия не имеют, кто именно занимался взломом наших систем.
– А, черт… Билл, я не знаю, действительно ли мы чистые. Ну, то есть «прыгуны» – крутые ребята, но те, кто все это организовал, тоже. Что, если у «тех» есть такой же процессор или даже более мощный? А что, если эти хакеры – группа «прыгунов», которая играет за обе команды?
Сказав это, я понял, что никогда не подозревал «прыгунов», но определенные сомнения на их счет у меня были. Иначе почему я давным-давно встроил те устройства слежения в беспилотники?
– Я тебя опережаю. Я воскресил архивную версию исходного кода моей системы связи: она была создана еще до того, как появились «прыгуны» и «Звездный флот». Я сравнил версии, затем перекомпилировал прогу, так что теперь я явно чистый. И твой временный ретранслятор тоже не пострадал. Так что наш с тобой разговор, скорее всего, никто не подслушивает.
– Отлично. Поручи всем Бобам самим провести очистку и заново создать ключи шифрования. На это понадобится время.
– Боб, все под контролем. Я просто хотел ввести тебя в курс дела.
Мы еще немного поболтали, а затем я отключился. В поведении Хью с самого начала было что-то странное, но если они не обладали даром предвидения, то никак не могли подготовиться к тому, что произошло. Ну, разве что это вообще никак не связано с квинланцами. Но с чем тогда это связано?
Конечно, может быть, что дело вообще не в «прыгунах».
Ну что ж, теперь я звоню Хью. И буду следить за малейшими странностями.
– Хью на связи.
– Привет, Хью, это Боб. Я наконец-то высвободил пару миллисекунд. Зачем ты мне звонил?
– А. Ну, в общем, в начале дня мы прибыли в Восточный Мыс, и я взял расчет. Капитан предлагал повысить мне жалованье – похоже, я хорошо работаю… – Судя по голосу, Хью подавил смех.
Я его понимал. Возьмем увлеченность нас, Бобов, добавим силу и выносливость «мэнни»… груз, вероятно, Хью укладывал с математической точностью.
– В общем, – продолжил он, – я прочел новую запись в твоем блоге, и мне в голову пришла одна мысль. А что, если похожий вход есть ниже по течению, с другой стороны гор? Тогда обслуживающий персонал мог бы заходить внутрь с обеих сторон хребта. Я подумал, что это логично – и оказался прав. Так что я внутри и – по крайней мере, сейчас – дома никого нет.
– Никого? Вообще?
– Вообще. По-моему, Администратор в основном полагается на машины.
– Хм… Возможно, это самый безалаберный деспот из тех, о которых я слышал. Поневоле задумаешься, а действительно ли Сопротивление сопротивляется? Они хоть один паровой двигатель сделать попытались?
– Это риторический вопрос? Ты же встречал квинланцев, которых рассеяли.
– Да, да… Ну что, сообщишь мне, если найдешь что-нибудь?
– Конечно, босс. Конец связи.
Ну что ж, это было не особенно странно. Возможно, сегодня Хью в хорошей форме. А может, все, что он сказал, – вранье от первого до последнего слова. Супер. Паранойя заставляет меня бегать по кругу. Нужно думать только о том, что я могу контролировать, а обо всем остальном забыть.
Один из моих «пауков» подал мне сигнал. Я открыл окно с видеотрансляцией и в буквальном смысле слова не поверил своим глазам: на столе, в окружении самодельной электроники, лежала матрица репликанта. Она находилась в корпусе для матрицы, предназначенном для кораблей «Парадиз» второй версии, и поэтому вероятность того, что квинланцы изобрели ее независимо от нас, была равна нулю. «Контрольным в голову» стали приклеенные к поверхностям ярлычки с надписями на английском.
Бендер.
Он все еще подключен к источнику энергии. Прекрасно. Значит, связь с ним прервалась не потому, что его выключили.
Меня больше беспокоило отсутствие электроники, необходимой для создания ВР. Это означало, что Бендер провел здесь более ста тридцати лет без псевдофизической реальности. Генри и Медейруша ни к чему хорошему подобная изоляция не привела. Но когда я разговаривал с Бендером, мне показалось, что он неплохо приспособился к местным условиям, и это вселяло в меня надежду.
Как же вытащить его отсюда? Давайте посмотрим. Я проплыл несколько миль по реке от Конца Халепа; теперь этот путь мне придется повторить по суше, и при этом у меня в руках всю дорогу будет громоздкая матрица. Мне придется ехать на поезде обратно в Хребет Гарака и надеяться на то, что я ни на кого не наткнусь. Затем кто-то должен подобрать меня и улететь вместе со мной прочь, причем так, чтобы нас не сбили стражи Администратора. А, да, сначала мне нужно вытащить Бендера из логова Сопротивления. И все это нужно проделать так, чтобы меня не заметил Администратор, Команда и Сопротивление, и еще я должен отвечать на вопросы любопытных квинланцев.
Раз плюнуть.
Я приказал одному «пауку» осмотреть комнату, а сам тем временем подозвал еще одного и приказал ему играть роль часового. Убедившись в том, что меня не застигнут врасплох, я отправил «паука» вниз, к матрице.
Как и дверь аварийного выхода, ваша электроника, какой бы сложной она ни была, рано или поздно должна взаимодействовать с физическим миром. В данном случае вам нужно превращать звук в электричество, а электричество – в звук. Я быстро нашел микрофон и динамик, которые квинланцы использовали для общения с Бендером, а также камеру, которая, предположительно, обеспечивала его видеосигналом. Рядом лежал брат-близнец ящика-моторолы, который я видел, пока был в плену. Да, уровень техники довольно низкий: они просто заставили Бендера говорить в микрофон, словно живое существо. Пожалуй, это разумно, ведь так они могли следить за тем, что он говорит и слышит.
Но для меня это означало, что я могу подсоединиться к системе, не подвергая Бендера опасности. Я потратил пару минут на то, чтобы разобраться в проводах, после чего мой «паук» подключился к приборам связи.
– Бендер?
– Боб? – спросил он после короткой паузы.
– Я тут, дружище. Ну, более или менее. Как дела?
– Прямо сейчас – отлично, черт побери. Кстати, как ты со мной разговариваешь?
Я потратил несколько секунд, объясняя ситуацию, и Бендер рассмеялся.
– Ох, вот это ты накрутил! Снимаю шляпу.
– Слушай, как ты? Я не вижу твою технику для ВР…
– Да, я понимаю, к чему ты клонишь. Я стараюсь по возможности снижать свою частоту до минимума, так что для меня после нашего прошлого разговора прошла пара минут, включая диалоги с моими похитителями. Вот почему я еще не спятил, хотя просто умираю без кофе.
– Ясно. В общем, сейчас я пытаюсь понять, как вытащить тебя отсюда. Не знаю, что тебе известно про это место, но главная проблема заключается в том, чтобы провезти твою матрицу через четыре тысячи миль мегаструктуры, в основном под водой, так чтобы защитить тебя от ржавчины и коротких замыканий. Ну и при этом сделать так, чтобы меня не поймали.
– Ты мог бы сесть на поезд.
– На поезде я сюда приехал, – рассмеялся я. – И, надеюсь, уеду на нем обратно в Гарак. Но сначала нужно как-то дотащить тебя до станции.
– А. Ясно.
– Да, я украл карту-пропуск, и она сработала как проездной. Но откуда она у агента Сопротивления?
– А чем, по-твоему, я занимался последние сто лет? Они поручили мне разобраться в электронике и найти способы взламывать штуки и прятать их от Администратора. В частности, я регистрировал агентов Сопротивления в списках Команды.
– Раз уж речь зашла на эту тему… Если честно, то я до сих пор не разобрался в местной политической ситуации.
– В общем, Сопротивление действует практически с того самого дня, когда Администратор захватил власть. В то время они были учеными, инженерами и техниками; сейчас борьбу продолжили их потомки; но каждое новое поколение теряет большой объем знаний. Я помог им заполнить эти лакуны. По-моему, Администрация даже не понимает, что в ее ряды кто-то проник.
– А настоящая Команда? Она ездит на поездах?
– Совсем чуть-чуть. Обычно Команда действует только в родных краях; ее бойцов вызывают, когда нужно взаимодействовать с местным населением. Они знают даже меньше, чем Сопротивление. С другой стороны, им больше платят… – Бендер усмехнулся. – Конечно, есть и те, кто принадлежит к обеим группам. Администратор наверняка об этом подозревает, вот почему он старается держать их в неведении.
– То есть Администратор – это наследственная должность? Или это комитет? Как они обучают новые поколения?
На несколько секунд повисло молчание.
– О господи, Боб. Я думал, ты знаешь. Администратор – не квинланец, а искусственный интеллект.
– Что… какого…
В последнее время я часто получал под дых – метафорически – и поэтому я подавил в себе желание встать и заорать что-нибудь непристойное. Внезапно мне стало ясно, что у «прыгунов» есть мотив.
– Бендер, мне нужно позвонить Биллу. Скоро вернусь.
Не дожидаясь ответа, я набрал текстовое сообщение, в котором просто изложил все, как есть. Пусть Билл переварит эту инфу, а уж потом ответит.
– Прости, Бендер, но это как бы важная новость. Я должен был сообщить о ней Биллу.
– Погоди, а когда он получит твое сообщение? Он тоже в этой системе, что ли?
– Чудеса сверхсветовой связи, дружище, – рассмеялся я. – Это одна из многих вещей, к которым тебе придется привыкать.
– Ого. Она же реально меняет картину вселенной!
Билл прислал ответ: «Это многое объясняет. В случае необходимости изменю свою стратегию».
Ну что же… Возможно, мне удастся доставить Бендера к выходу. Вероятно, я сумею сделать это незаметно для Хью. Это хорошо. С другой стороны, Хью… А, черт.
– Гуппи, Хью как-нибудь взаимодействовал с техникой?
[Хью отдал инструкции о создании и развертывании беспилотников-шпионов.]
– Другие случаи взаимодействия были?
[Нет.]
Так, это хорошо.
– Гуппи, следи за каждым сеансом связи с Хью. Не давай ему управлять местными системами обслуживания и инфраструктуры, особенно «бродягами». Прежде чем исполнить его приказ, получи разрешение у меня.
[Принято.]
Если Хью уже каким-то образом подчинил себе Гуппи, то я, скорее всего, в заднице. Но вряд ли ему удалось бы это сделать, не меняя платы и не проводя полную перезагрузку системы. Значит, в данный момент нужно действовать так, словно я сохраняю полный контроль над ситуацией. А в будущем меня ждет полная проверка программ.
Кроме того, я же не мог перестать взаимодействовать с Хью, ведь он руководил работой местных беспилотников-наблюдателей и был единственным Бобом, кроме меня, который сейчас мог управлять «мэнни»-квинланцем. Мне просто придется общаться с ним очень аккуратно.
– Боб? Ты еще здесь?
Ой. Кажется, я на несколько секунд перешел в режим радиомолчания.
– Прости, Бендер. Только что получил ответ от Билла, и теперь ситуация сильно осложнилась. Но прямо сейчас тебе волноваться не о чем. Ты знаешь, как добраться до железнодорожной станции?
– Нет. Прости. Но мне известно, что одна из них находится в этом комплексе.
В комплексе? То есть я мог вообще обойтись без Конца Халепа? Пожалуй, да. Но я все равно не знал ее название и не смог бы сообщить его поезду.
В любом случае я не собирался просто взять Бендера и бежать куда глаза глядят. Подожду, пока «пауки» закончат работу над картой.
Прошло шесть часов, а я так и не обнаружил ничего, хотя бы отдаленно напоминающее железнодорожную станцию.
– Бендер, есть идеи?
– Прости, Боб, но когда они меня сюда принесли, я был выключен. Станция может быть на любом из нижних этажей…
– А, черт! – воскликнул я, прерывая Бендера. – Я забыл про лифт.
– Ты, наверное, шел по лестнице, иначе бы тебя тут не было.
– Ты о чем? – нахмурился я.
– Камеры в лифтах. Все, кто находятся здесь, сразу узнают о том, что кто-то воспользовался лифтом.
– Они могут управлять лифтами?
– Нет, но они поднимут тревогу и будут поджидать тебя у дверей.
– Супер. Значит, придется топать по лестнице до самого конца. Бендер, мне это не нравится. Я потрачу чертову прорву времени на поиски выхода, и при этом меня в любой момент могут заметить.
– Извини, Боб, но я ничего не могу придумать.
– Ладно. А информация о поездах у тебя есть? Как часто они ходят? Поднимет ли Сопротивление тревогу, если я вызову поезд? Ну, что-нибудь?
– Прости, Боб, – вздохнул Бендер. – Я не пытаюсь осложнять тебе жизнь, но пойми – я был в отключке.
Следуя своей теории о том, что квинланцы и люди, в целом, планируют все одинаково, я сначала спустился на самый нижний этаж. Ничего. Оказалось, что именно там все трубы, вентили и провода. Мне вдруг пришла в голову мысль, что в здании, построенном людьми, все было бы точно так же. Ох.
А вот на следующем этаже меня ждала удача. Длинный, дезинфицированный коридор, очень похожий на тот, который я видел на станции в Конце Халепа, привел меня в зону посадки, где были десять дверей. Но в этой зоне к одной из стен была прикреплена большая кнопка – явно самодельная – и от нее через отверстие в стене тянулись провода. Скорее всего, эту кнопку добавили агенты Сопротивления, и она, вероятно, позволяла ездить на поездах без пропусков. В идеальном варианте я нажал бы кнопку прямо сейчас, а когда вернулся бы сюда с Бендером, меня бы уже ждал поезд. Но не узнают ли квинланцы, сидящие наверху, о том, что я нажал кнопку? Если да, то до Бендера я не доберусь.
Нравится мне это или нет, но я должен выбрать стратегию, полагаясь только на свое чутье. Прямо сейчас нажимать кнопку нельзя – это слишком опасно. Нужно рискнуть и вернуться сюда вместе с Бендером, и лишь затем испытать систему.
Но вот вопрос: можно ли вынести матрицу из комнаты так, чтобы этого никто не заметил?
Я отправился обратно к Бендеру, по дороге проверяя, не вышел ли кто-то из квинланцев на незапланированную прогулку. Убедившись, что путь свободен, я отозвал всех «блох» и «пауков»: возможности пополнить их число у меня не будет, так что обращаться с данным комплектом нужно было с особой аккуратностью.
– Хорошая новость, дружище, – я нашел станцию, – сказал я, садясь перед Бендером. – Плохая новость: ситуация все еще крайне опасная, и в ней полно неизвестных факторов.
– Боб, по-моему, у нас нет выбора. Если я останусь здесь, то, наверное, сойду с ума. Даже снижение частоты лишь замедляет, но не останавливает развитие безумия. И если мне суждено погибнуть, то я хочу, чтобы меня убили в ходе напряженной погони, понимаешь?
Я усмехнулся.
– Как тебе такая мысль: я выключаю тебя, забираю матрицу и бегу вниз на станцию?
– Недостаток элегантности скомпенсирован целой тонной ничем не подкрепленного оптимизма. Давай так и сделаем.
Я подошел к матрице и поставил палец на кнопку питания и помедлил.
– Бендер… Если все накроется, знай: я рад, что нашел тебя.
– Я тоже, дружище. Увидимся в следующей жизни.
Я нажал кнопку, и Бендер отключился. Защелки мягко раскрылись, и я засунул его матрицу под мышку.
Матрица репликанта, даже ее первая версия, созданная на Земле, не была просто клубком голых проводов и схем. Она находилась внутри чего-то похожего на корпус, и даже у соединительной шины была крышка. Но если засунуть ее в рюкзак – как жесткий диск в старые добрые времена – а потом бить этим рюкзаком по стенам и бросать его на пол, то с ней, как и с диском, могут возникнуть проблемы. Так что нет, носить ее в рюкзаке мы не будем.
Данная версия матрицы представляла собой куб с гранями, равными около двадцати сантиметров. Она не очень громоздкая, но довольно тяжелая; человеку или квинланцу придется нести ее обеими руками.
Почувствовав прилив необоснованного оптимизма, я взял куб поудобнее, повернул за угол и… наткнулся на квинланца.
Невероятно. Этот придурок, должно быть, покинул «зал заседаний» сразу после «паука», который вел наблюдение. Почему он здесь? Может, он собирался о чем-то поговорить с Бендером?
Мы застыли на месте и целую вечность таращились друг на друга. А как только взгляд квинланца упал на матрицу, я врезал ему под дых.
«Это уже входит у меня в привычку», – подумал я. Охнув, квинланец медленно осел на пол, пытаясь сделать вдох. Слава вселенной, которая обеспечила нашим видам схожую физиологию: по крайней мере, сейчас он не мог завопить, предупреждая других об опасности.
Вдруг откуда-то издали раздался голос:
– Мэттью? У тебя там все нормально?
Ох, да что ж такое. Второго я не смогу… пушка! У меня есть пушка с флешеттами. Я вытащил ее из бокового кармана рюкзака, навел на второго квинланца, который только что появился в поле зрения, и уложил его одним выстрелом. Затем я прицелился в свою первую жертву – надеюсь, выстрел в упор не создаст ей проблем – и всадил флешетту в задницу квинланца. Удивительно, но он сумел вдохнуть ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы завопить от боли – и, скорее всего, от обиды.
– Мэттью? Джефф? Что…
Ёлы-палы! Похоже, я просто вывел их из себя. Пора валить. К счастью, они не преграждали мне путь к лестнице, но, чтобы добраться до нее, я должен был показаться им на глаза. Когда я снова повернул за угол и помчался по коридору, за спиной у меня раздались встревоженные крики.
Я на полном ходу толкнул дверь и побежал вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки разом – немалое достижение для квинланца. Мои преследователи так не смогут. Спустившись на два этажа, я услышал, как они проходят в дверь прямо надо мной. Быстрые подсчеты показали, что я не смогу закрыть дверь достаточно быстро, чтобы сбить их со следа, а это значит, что нас ждет гонка по прямой к железнодорожной платформе. Я быстрее их, но они могут бежать на четырех ногах, и им не нужно нести матрицу репликанта. Возможно, все-таки стоило положить ее в рюкзак.
Я вылетел на площадку, одним ударом распахнул дверь на лестницу и бросился к платформе, выжимая из внутренних систем всю энергию, до последнего эрга. По моим подсчетам, на платформе у меня будет около тридцати секунд форы. Я очень надеялся, что меня уже ждет поезд.
За спиной у меня раздались вопли; преследователи гурьбой выбрались с лестничной площадки. Флешетта с транквилизатором несколько раз звякнула, ударившись об пол рядом со мной. Дистанция была слишком велика для стрельбы, но не стоит удивляться тому, что они пытаются меня уложить. Надеюсь, корпус Бендера достаточно прочен, и, если дело дойдет до перестрелки, он выдержит попадание такой штуки. Кстати, о перестрелках: я понятия не имел, сколько зарядов у меня осталось.
Знаете, когда я занимался программированием, у меня
Я добрался до кнопки вызова и начал бешено тыкать в нее. Хотя если по конструкции она похожа на кнопки, сделанные людьми, то была создана по проекту, похожему на человеческую кнопку лифта, и подобные действия просто замедлят прибытие поезда. И ничто не убедит меня в обратном.
Из длинного коридора донеслись звуки скачущих галопом квинланцев. Мои тридцать секунд почти закончились. Я повернулся, достал пушку и выстрелил в первого квинланца, который уже оказался в зоне досягаемости. Он с воплем полетел мордой в пол. Остальные дали по тормозам и попятились. Двое из них встали на задние лапы и достали свои пушки.
Я уже приготовился к перестрелке лицом к лицу, за спиной у меня раздался звоночек, и послышался звук открывающейся двери. Повернувшись, я прыгнул за дверь, разыскивая кнопку, панель управления – хоть что-нибудь.
– Место назначения? – спросил женский голос.
О, супер.
– Э-э-э, Конец Халепа.
Послышался еще один звоночек, и дверь, скользя, закрылась, но прежде в щель залетела флешетта и попала мне в руку.
– Ах ты, сука.
– Вам нужна медицинская помощь?
– Нет. Давай уже поедем, пожалуйста.
– Пожалуйста, садитесь. Ускорение начнется через восемь секунд, – сказал поезд.
Ой. Я плюхнулся на ближайшее сиденье, положил Бендера на колени и осмотрел рану. Маленькое, аккуратное отверстие, глубина проникновения – около сантиметра… На самом деле, оружие было весьма тонко настроено. Внутренние системы уже начали разбирать флешетту на части и ремонтировать поврежденные детали.
Окон в вагоне не было: поезд ехал по трубе, а вид на трубу не очень увлекает. Но это означало, что я не в состоянии увидеть своих преследователей. Полагаю, они тоже вызовут поезд, но смогут ли они поехать вслед за моим? Могут ли они попросить проводника выпустить их на платформе, на которой выйду я?
– Голос поезда, могу ли я выбрать то же место назначения, что и у поезда перед нами?
– Перед нами нет поезда.
Я бросил взгляд на потолок.
– Могут ли пассажиры поезда, который идет за нами, попросить, чтобы их высадили на одной станции с нами, не указывая ее названия?
– Да.
– Черт.
– Этот приказ я не понимаю.
– Неважно. Спасибо. Сильно ли отстанет от нас следующий поезд?
– Следующий поезд не отстанет от нас. Он прибудет в то же место назначения, что и мы.
– Через сколько секунд после нас прибудет следующий поезд?
– Обязательный интервал между отправлением поезда и прибытием следующего составляет сто двенадцать секунд.
О, это уже лучше.
– Спасибо. Вопросов больше нет.
Значит, у меня чуть меньше двух минут – ведь так программа перевела квинланскую единицу времени «век». За это время я должен убраться со станции или применить другую стратегию, которую мне удастся разработать.
Запаниковав, я попросил отвезти меня в Конец Халепа, хотя на самом деле хотел попасть в Хребет Гарака.
Но если я выберу его, разве меня там не будет ждать группа встречающих? Мы уже неоднократно выяснили, что у Сопротивления есть эффективная система связи, работающая на дальней дистанции. Сумею ли я их обдурить?
– Голос поезда, могу ли я изменить место назначения, прежде чем мы приедем?
– Да, но нам, возможно, все равно придется остановиться на изначально выбранной станции. Это зависит от движения других поездов.
– Можем ли мы уехать со станции, не открывая двери?
– Если на станции ждут пассажиры, то нет.
– А на станции ждут пассажиры?
– Да.
Ой-ой.
Там либо Сопротивление, либо – что менее вероятно – Команда. Ни одна из этих групп, скорее всего, не примет меня с распростертыми объятиями. Ну, то есть, может, и примет, но не для того, чтобы нежно обнять.
Я планировал разогнаться по максимуму, но для этого Бендера придется отправить в багаж. Я надеялся, что а) матрица влезет в рюкзак и б) я сумею закрепить ее так, что болтанка ей не повредит.
Я принялся бешено копаться в рюкзаке, и через минуту мне удалось добиться кое-каких успехов – я разместил Бендера и затянул ремни, но, чтобы освободить место, пришлось вытащить большинство содержимого. Так что прощайте, пушка, ножи, деньги…
Внезапно меня осенило, и я проглотил пару монет: искусственный желудок можно отключить, и тогда деньги не пострадают. Но большую часть пришлось оставить; мне не хотелось, чтобы монеты звякали при ходьбе.
Поезд начал тормозить, а я – лихорадочно смотреть по сторонам.
– Голос поезда, какая дверь будет ближе всего к одному или другому краю платформы?
– Дверь номер три слева от вас или дверь номер шесть справа.
Я бросился влево, опустился на четвереньки и принял позу спринтера. Оставалось надеяться на то, что я успею выбраться из вестибюля до того, как все они доберутся до моей части платформы.
Поезд плавно остановился, и двери с шипением открылись. Я немедленно выжал газ до отказа, повысив частоту настолько, чтобы у меня оставалась возможность анализировать ситуацию. Анализ ситуации немедленно показал, что прямо перед дверью стоят четверо квинланцев с сетью в руках. Я слегка изменил свой курс, сбил с ног одного из них, и, оттолкнувшись от его лба, галопом поскакал по коридору. Быстро бросив взгляд назад – повернув глаза, но не голову – я увидел, что квинланцев достаточно, чтобы перекрыть все десять выходов. Интересно, как им удалось так быстро собрать столько бойцов?
Но этим вопросом я займусь позже – в более спокойное время, где много урчащих кошек и чашек с кофе. А пока что надо улепетывать. Я ударил дверь и практически полетел вверх по аварийной лестнице. Будем надеяться, что они не выставили персонал…
Я не успел отреагировать, и в меня воткнулись две флешетты. Прямо передо мной стояли два квинланца с пушками в руках; их глаза медленно раскрывались – квинланцы поняли, что я приближаюсь слишком быстро и что я не замедляюсь. На тот момент я уже практически довел до совершенства маневр «сбить и затоптать», так что даже не сбился с ритма. По пути я заметил, что к рюкзаку второго квинланца пришита петля, на которой висит карта-пропуск. Я быстро дернул за петлю, и она оторвалась.
Скорее всего, он заметит и доложит начальству о пропаже карты, но сейчас я просто хотел отвлечь внимание. У меня все еще была карта Наташи, и они, скорее всего, еще этого не поняли.
На верхней лестничной площадке я остановился и изменил черты лица, чтобы стать похожим на владельца карты – по крайней мере, настолько, насколько мог сделать это без селфи. Затем я открыл дверь. За ней стояли три квинланца, вооруженные пистолетами.
– Что случилось, Рик? – спросил один из них.
Я согнулся, уперся руками в колени и сделал вид, что пытаюсь отдышаться.
– Он попался… Нужна помощь… Он слишком силен…
Я махнул в сторону лестницы, по-прежнему не поднимая головы, чтобы они не могли разглядеть мое лицо.
Похоже, актер я неплохой, ведь трое квинланцев сразу двинулись к лестнице. Как только они скрылись из виду, я вышел из здания через черный ход.
Хорошая новость: я оторвался от преследователей. Плохая новость: я застрял в Конце Халепа. Агенты, очевидно, следят за станциями и, вероятно, будут их охранять. Правда, станций четыреста миллионов, и квинланцы, конечно, не могут наблюдать за каждой, но им это и не нужно. Если я не могу ехать на поезде, то мои варианты ограниченны – идти пешком или плыть по реке. Более того, последний вариант исключается, ведь я не хочу, чтобы Бендер намок. Ткань рюкзака и так уже сильно натянулась под весом куба; один лопнувший шов – и матрице конец.
Я мог бы сесть на корабль, но пассажирских перевозок как таковых у квинланцев не было: ты платил за место на палубе грузового корабля и ловил рыбу, чтобы прокормиться во время поездки. Рано или поздно кто-то заметит, что я не ныряю в воду, и ко мне возникнут вопросы.
Кроме того, они, скорее всего, выпустят ориентировку: разыскивается квинланец с большим тяжелым рюкзаком.
Нельзя просто реагировать на события, надо составить какой-нибудь план. Я нашел поле, забрел в высокую траву и плюхнулся на землю. Немного поерзав, я создал себе уютное гнездышко вдали от любопытных глаз и решил, что нужно кое-кому позвонить.
– Эй, Хью.
– Привет, Боб. Как дела?
– Прямо сейчас все очень интересно. Слушай, можешь просканировать окрестности Конца Халепа?
– Да, конечно. А где этот Конец Халепа?
– Я сейчас рядом с ним.
– Ясно. А где ты?
– Я рядом… –
– Прости, Боб. У нас слишком мало машин в воздухе, чтобы сканировать случайно выбранные точки.
– Понял. Ну все равно, спасибо.
Какой стыд. Я заподозрил, что у меня еще не закончился приступ паники. Нужно замедлиться, успокоиться и оценить обстановку.
Я посмотрел на фальшивое синее небо, наполненное настоящими облаками. Время от времени мимо пролетали стаи птиц. Лежа в траве, я легко мог бы забыть о времени, представить себе, что сейчас лето и что я снова в Миннесоте. Если бы не большие горы и балки, которые поддерживают центральный цилиндр. Они разрушали всю иллюзию.
Балки…
Профессор, друг Уилла, сказал, что по ним можно попасть в центральный цилиндр. Из гор поднимались четыре балки, соответствующие четырем рекам. Если выйти к другой реке, радиус поисков увеличится настолько, что у Сопротивления не хватит агентов.
Но смогу ли я это сделать? Позволит ли карта Наташи воспользоваться лифтами, которые едут к центральному цилиндру?
Бендер сказал, что последние сто лет он занимался хакерством. Но зачем ограничивать себя поездами или комплексами техобслуживания?
Либо я выбираю этот вариант, либо прячусь здесь и жду, когда меня перестанут искать. Еще можно отправиться куда-нибудь по суше. Или рискнуть еще больше, сев на корабль.
Да пошло оно все. Один раз я уже забрался в подземный комплекс – и выбрался оттуда. Вряд ли квинланцы предполагают, что я сразу туда вернусь. Я отправил письмо Уиллу, в котором спросил, где находятся балки, соединенные с цилиндром, и как устроена транспортная система в их окрестностях. Затем я снова отправился в горы.
По крайней мере, дорогу я уже знал.
Я выглянул из кустов и уставился на охранника, который стоял у входа в комплекс. Я попытался сжечь ему мозг, стреляя тепловыми лучами из глаз, но, к сожалению, пускать тепловые лучи из глаз я не умею. Охранник стоял расслабленно, не понимая, что сейчас чуть не погиб.
Можно напасть на него и вырубить, но успею ли я добраться до лифта, пока он в отключке? И что делать с камерами наблюдения? В прошлый раз их у входа не было. Но теперь Сопротивление в полной боевой готовности, и, если у входа стоит только один охранник, значит, за ним следят.
Ну же, Боб. Джеймс Бонд бы справился.
Я мог бы выкопать тоннель, ведущий в коридор, но на это уйдет целая вечность и, скорее всего, меня заметят. Я мог бы убить охранника… нет, на самом деле не мог бы. Отправить его в нокаут – противопоказано. Взятка вряд ли поможет, даже если бы у меня было что-нибудь ценное. Отвлечь внимание? Бросить камень
В тот момент прибыл файл от Уилла. Я вывел его на дисплей и просмотрел изображения. Уилл прислал мне скан границы сегмента; на нем была показана область в основании балки. Прямо на скане кто-то от руки написал комментарии. Почерк принадлежал не Бобу, а, возможно, профессору. Но, что самое главное, на скане было достаточно деталей, которые позволят мне найти проход из комплекса в транспортную систему балки. Если я смогу проникнуть внутрь. И если все комплексы на границах сегментов одинаковые.
В данный момент путь был заблокирован, так что можно заняться чем-нибудь другим. В итоге я решил, что займусь поиском камер. «Пауки» взялись за работу. Кроме того, я хотел зайти в комплекс, как только представится такая возможность. Поэтому наружу вышли «блохи»: им я приказал проникнуть в механизм дверного замка. А я постарался подойти как можно ближе к двери.
Камеру я нашел очень быстро; она была скрыта в листве и направлена на спину охранника. Так что охранник в основном играл роль приманки. Они рассчитывали на то, что я нападу на него. Мило.
И, кстати, об охраннике: кажется, он терял терпение. За пару минут он уже несколько раз посмотрел по сторонам, походил туда-сюда, несколько раз почесался. Я ничего не делал, поэтому точно не знал, что… а! Давление жидкости, которое заставляет удовлетворять естественные потребности. Ха. Охранник подошел к ближайшему кусту и начал… господи, зачем я веду этот репортаж?
Нет. Я должен их бросить. Надеюсь, мне не придется об этом пожалеть.
Данная часть проникновения – в том числе взлом двери, ведущей на лестницу, – стала для меня практически рутиной. Я спустился на один этаж – туда, где, в соответствии с планами Уилла, находился лифт, на котором можно попасть в центральный цилиндр. Если там есть камеры, то мне остается надеяться только на то, что я достаточно похож на Наташу.
А затем я узнаю, стал ли Бендер хорошим хакером.
Хершел. Июль 2334 г. «Беллерофонт»
Я получил сигнал от Уилла, послал ему приглашение, и через миллисекунду он уже был у меня. Сколько Уилл не заходил ко мне в гости, даже в вирте – почти сто лет? Мне давно надоело играть с темами вирта, и я вернулся к стандартной библиотеке.
Уилл едва бросил взгляд по сторонам.
– Привет, Хершел. Спасибо, что пригласил меня.
– Давно не виделись, Уилл. Надеюсь, сейчас все не так драматично, как в прошлый раз.
– Нет, никаких межгалактических битв не намечается, – фыркнул Уилл. – По крайней мере, насколько мне известно. Просто отовсюду, где находятся люди, доносится обычный невнятный шум.
Я указал ему на кресло и вызвал Дживса. Он принес кофе мне и «колу» для Уилла.
– Знаешь, твоя неприязнь к людям плохо соотносится с тем, что ты делаешь на Вальгалле.
Уилл глотнул «колы»; он делал это так долго, что, возможно, пытался выиграть время.
– Если честно, Хершел, то она – просто моя версия Рагнарека. Если бы в системе Эпсилона Эридана все прошло чуть по-другому, то, возможно, именно я, а не Билл, остался бы там и создал промышленный комплекс. Иногда я жалею об этом. Необходимость поддерживать отношения с людьми сделала меня слегка раздражительным. Ну ладно, не слегка.
Я медленно кивнул, пытаясь удержать на месте брови, которые ползли наверх. Обычно Уилл не был столь откровенным. Тут явно что-то не так.
– Ну ладно. И ты нашел решение?
– Да. Я тут работал над одним проектом – обществом «Всегда вперед». Насколько я понимаю, ты пытался выяснить, чем оно занимается – по крайней мере, так сообщают мне мои источники. Кроме того, ты практически в открытую искал добровольцев для создания новых колоний. Кажется, мы работали параллельно, двигались очень похожими путями – настолько похожими, что на меня накатило почти непреодолимое желание заорать о нарушении авторских прав.
Я поднял палец и открыл рот, чтобы ответить, как вдруг сообразил, что собираюсь спорить об авторских правах. Я улыбнулся.
– Ладно, на реакцию ты меня вывел, – улыбнулся я. – Теперь давай, выкладывай.
– Я ненадолго сверну на другую тему; вы, парни, проанализировали большое количество данных, собранных на «Беллерофонте», чтобы мы могли при желании скопировать его – но с двигателями ВСПЛЕСК, а не с пластинами для транспортировки планет. Так вот, лет пятьдесят назад я… э-э-э… начал строить его уменьшенную копию…
Я выпучил глаза.
– В системе‐82 Эридана? И никто не заметил? Но ведь тебе бы понадобилась целая куча материалов!
Он ухмыльнулся.
– Ну, сначала я много занимался Вальгаллой, а для создания ректификационных нужно много сил и сырья. А колонии в основном фокусировались на улучшении планет, так что никто никому не мешал. Кроме того, стандартное соглашение между Бобами и колониями разрешает нам, не выплачивая компенсацию людям, добывать те материалы, которые нужны для выполнения нашей изначальной задачи. Просто я никогда не упоминал об этом небольшом побочном проекте.
– Ого, да ты говоришь прямо как адвокат. Но все равно, это же целая куча стали.
– В стандартном соглашении не указаны пределы того, что мы можем взять. Данный вопрос никогда не вставал.
Я потер глаза и проверил метаданные. Да, передо мной точно Уилл.
– У меня голова идет кругом, когда я слышу такое, особенно от тебя, но я все еще не понимаю, как это связано с нами.
– Хершел, во‐первых, твоя цель, похоже, состоит в том, чтобы создать колонию как можно дальше от того куска космоса, где люди живут в данный момент – и не сохранять связь между этой колонией и остальным человечеством. Я понимаю, почему ты хочешь это сделать, но, по-моему, разрывать все контакты не стоит. Во-вторых, твоя идея послать корабли «Парадиз» и ИМИ вперед – это «костыль»; ты вынужден его использовать, потому что в твоем трюме толпа колонистов. Даже те, кто создавал изначальный проект на Земле, не были готовы доверить ИМИ такой уровень контроля. Китай, разумеется, был исключением – и ты видишь, к чему это привело.
Уилл сделал паузу, а я наклонил голову набок и искоса взглянул на него.
– Та-а-ак…
– Я собираюсь строить готовые космические станции в системах, мимо которых я пролетаю. Станции тормозят и размещаются на солнечной орбите; у них на борту будут беспилотники, которые могут заняться исследованием системы. ИМИ в состоянии с этим разобраться. На станции будет лежать чистая матрица репликанта; если в системе окажется что-то интересное, один из Бобов загрузится в нее и возьмет управление на себя. И в любом случае в каждой системе на моем пути у нас появится управляемая ИМИ станция-ретранслятор.
– Семена Боба… – кивнул я. – И тебе не придется останавливаться. Но, опять-таки, зачем сообщать об этом нам?
– Если я двинусь вперед, а вы пойдете следом, то узнаете о том, что я нашел хорошее место для колонии, задолго до того, как прибудете туда. А когда вы построите там колонию, у вас по-прежнему будет целый трюм сырья. Так что после этого вы сможете приступить к исполнению вашего изначального плана.
– Или сделать по-твоему.
– Ну да, неважно, – пожал плечами Уилл.
– Но почему, Уилл? Что за неожиданное желание отправиться на край Вселенной? Это очень похоже на то, чем занимался Финеас и компания.
– А ты и Нил? У вас какая мотивация?
– Я боюсь наткнуться на то, что может уничтожить человечество. Мы исследовали совсем небольшой сегмент галактики и уже нашли много разумных видов. Рано или поздно мы встретим то, с чем мы не сможем разобраться.
Уилл кивнул.
– Херш, с этим я не спорю, но тебе не кажется странным, что все цивилизации, которые мы нашли, были приблизительно одного возраста, плюс-минус пара сотен или тысяч лет? Никаких K2, хичи или кого-то в этом роде. Тебя это не удивляет?
– Нет, не очень. У местных звезд похожий тип, возраст и металличность. На самом деле, существует только одно «окно» – приблизительно миллиард лет – когда в системе может появиться жизнь, так что…
– Я понимаю, к чему ты клонишь, но я говорю об «окне» в несколько
– Дилемма Дайсона? Уилл, эту проблему легко решить. Если у цивилизации есть источники энергии Казимира, ей не нужно ютиться рядом со своим солнцем. Исключением являлись Другие, у них это было биологическим императивом.
– Да-да, но все равно – ни одного вида. Ничего. Ты же не считаешь, что мы достигли вершины знаний?
Я рассмеялся.
– Нет, конечно. Но цивилизации неизбежно формируют пирамиду, и на ее вершине будут самые развитые – они же самые малочисленные.
– Этого недостаточно. – Уилл покачал головой. – По крайней мере мне так кажется. По-моему, тут есть еще какой-то фактор. Но, Херш, между нами нет никаких конфликтов. Твои цели совместимы с моими: мы оба хотим, чтобы человечество распространилось и заняло побольше территорий. Похвально, что перед уходом ты собираешься построить пару колоний, но ведь для тебя это тоже поездка в один конец, верно? Слушай, я не могу говорить за Финеаса, Икара и Дедала или остальных Бобов. Но для меня проблема заключается в том, что я никак не могу освободиться. Ты знаешь, почему я по-прежнему являюсь нашим представителем в ОФРС?
– Потому что все знают: если никто не вызовется, ты и дальше будешь этим заниматься, – рассмеялся я.
Уилл печально усмехнулся.
– Не знал, что это настолько очевидно, но да, у меня чрезмерное чувство долга. Похоже, мой репликативный дрейф заключается именно в этом. Но если я улечу, Бобы не смогут на меня рассчитывать.
– Ух ты… – Я покачал головой. – Если честно, то я тоже начинаю думать, что никакого темного начала, влияющего на нас, нет. Когда Боб‐1 впервые покинул Солнечную систему, он мечтал о приключениях… я четко помню это чувство. Возможно, мы всегда хотели этого, но что-то нас отвлекло.
– Не все. Вряд ли что-то заставит Говарда изменить свои планы. Или «Геймеров». Или Билла, если уж на то пошло.
– Да, они нашли другое дело, которому можно посвятить себя. Кроме того, Изначальный Боб обладал развитым чувством ответственности, и в этом отношении, Уилл, ты не сильно от него отличаешься. Но мы не привязаны к одному месту, это начинает действовать тяга странствий, которая сохранилась в каждом из нас.
– Согласен, – ответил Уилл, – но, по-моему, это не строгое различие «либо/либо». Под влиянием чувства вины люди творят странные вещи.
Я кивнул. Мы помолчали пару миллисекунд, хотя я и не мог понять, было ли молчание неловким или дружеским.
В этот миг ко мне заскочил Нил.
– Уилл! Давно не виделись. Пришел выяснить, как идут наши исследования?
Уилл удивленно посмотрел на меня, а я подавил в себе желание закатить глаза. А вот басовитое рычание я подавить в себе не сумел.
– Исследования?
– Ну да, у нас есть большой корабль… – отмахнулся я, – и он под завязку забит сырьем, и у нас полно свободного времени…
– Я ничего про это не слышал.
– Мы никаких статей не публиковали, – сказал я. – Почему? Никто из нас точно не знает. Вероятно, мы не уверены в том, что хотим сообщать об этих штуках общественности.
– Ой. Вот теперь ты меня заинтересовал, – сказал Уилл.
Я бросил свирепый взгляд на Нила, который он старательно проигнорировал.
– Мы будем очень благодарны, если ты сохранишь это в тайне до тех пор, пока мы не выступим с заявлением.
Я отправил Уиллу адрес гостевого «мэнни», затем закрыл сеанс в вирте и перешел в своего личного андроида.
Вылезая из капсулы, предназначенной для «мэнни», я увидел, что рядом со мной уже сидит Нил, а Уилл выглядывает из-за угла.
– Это пещера управления «Беллерофонта», – сказал я, обводя рукой окрестности.
– Ты его герметизировал? – спросил Уилл.
– Только пещеру управления. Остальная часть корабля по-прежнему в вакууме. Если мы решим пойти куда-то еще, нам придется воспользоваться шлюзом, но это просто небольшое неудобство.
Я вылез из капсулы и завис в воздухе в паре метров от нее. Брови Уилла поползли на лоб.
– Ты… э-э-э… похоже, ты летаешь.
Я ухмыльнулся.
– Эти «мэнни» оснащены маленькими двигателями, похожими на те, с помощью которых мы двигаем астероиды. Они крошечные и создают ускорение в десятую долю g, не больше. Для полетов к другим планетам они не годятся, по крайней мере – на данный момент. Но они идеально подходят для того, чтобы перемещаться в невесомости.
Я сделал несколько «петель» для примера, а затем вернулся в изначальную точку.
Уилл ухмыльнулся, а затем его взгляд стал слегка рассеянным – такое бывает с операторами «мэнни», когда они сосредотачиваются на работе внутренних систем. Затем он с воплем выскочил из капсулы, сделал несколько «бочек» и, заложив вираж, подлетел к нам.
– Почему вы скрываете это от всех? Это же круто!
– Мы о другом, Уилл, – сказал Нил, опередив меня. – Такие двигатели – мелочь, мы создали их просто для того, чтобы сделать пребывание на «Беллерофонте» более комфортным. Пока нам не удастся значительно повысить их мощность, они годятся только для маневров в невесомости, и я не могу придумать ни одной ситуации, где такие «мэнни» могут принести пользу. Если, конечно, не считать «Беллерофонта».
– Я уверен, что каждый Боб в мире захочет прокатиться в этой штуке, – сказал Уилл, продолжая медленно нарезать круги. – Ну ладно, давайте посмотрим на то, что вы считаете более важным.
Жестом я приказал ему следовать за мной и направился в угол пещеры, где мы устроили нашу мастерскую. Стены, кабели, колонны и стойки… мы приваривали их к палубе там, где они понадобились нам в тот или иной момент. Теперь, глядя на картину свежим взглядом, я почувствовал укол стыда. Все это было очень похоже на кавардак.
Но Уилла это зрелище, похоже, совсем не смутило, и он безошибочно направился к структуре, которая занимала центральное место в нашей мастерской. Она слегка напоминала увеличенную капсулу для «мэнни», но с огромным количеством разных штуковин, похожих на гаджеты из научно-фантастических фильмов. Надо проверить, все ли они действительно нужны, или что-то мы прицепили просто так, для вида. Уилл, скорее всего, спросит об этом.
Он завис в воздухе перед капсулой.
– Удивительно, – сказал Уилл, зависнув в воздухе перед капсулой. – Я понятия не имею, что это за штука, но, черт побери, она уже мне нравится.
Я кивнул Нилу.
– Ты возьмешь на себя эту честь или это сделаю я?
– В прошлый раз рассказывал ты, – ответил он. – Теперь моя очередь.
Я для проформы закатил глаза, а затем жестом предложил ему начать.
– Я подержу твоего «мэнни», – сказал я и ухватил его за руку ровно в тот миг, когда он обмяк.
Уилл недоуменно посмотрел на нас.
– Он вернулся в вирт? Почему…
Его прервал звук: дверь огромной капсулы открылась. Уилл отплыл назад на пару метров, а наш экспериментальный «мэнни» вышел из капсулы и завис в воздухе. Я указал на него.
– «Экс-Ман № 1», он же «Экспериментальный манекен номер один». В данный момент им управляет Нил.
Раскрыв рот от изумления, Уилл принялся рассматривать машину. Ее размеры и форма соответствовали стандартным, она была пятнистой, серебристо-серой. На ней не было одежды, и ее невозможно было отнести к тому или иному полу. Нил низко поклонился, а затем, не переставая ухмыляться, медленно закружился на одном месте.
– Так как вы его называете? – спросил Уилл. – Ну, то есть на самом деле.
Мы с Нилом переглянулись. Уилл посмотрел на меня, потом на Нила и заметил, что мы смущены.
– Ну же, парни, признавайтесь. Только не говорите, что не придумали для него прозвище.
– «Манекен Скайуокер», – ответил я, мерзко улыбаясь.
Несколько миллисекунд Уилл таращился на меня, и лишь затем ответил:
– Вы отвратительны.
Он подлетел к «мэнни» поближе, чтобы тщательно его изучить.
– Поверхность… э-э-э… кожи, да? Ну, не важно… Она… э-э-э… движется? Если честно, то ее вид слегка меня пугает.
– Этот «мэнни», – ответил я, – полностью сделан из «муравьев», а точнее, из их адаптированной версии. Мы сумели уменьшить их до размеров тихоходки. Они соединяются практически как настоящие клетки, и могут принять любую форму, которую мы в них запрограммировали. – Я скорчил гримасу. – Но точную подстройку мы еще не освоили. По коже Нила в буквальном смысле бегут мурашки.
Уилл изобразил на своем лице отвращение.
– О господи. Эта штука может вызвать фобию одним своим видом. Хорошо, что вы держите ее в секрете.
– На самом деле, Уилл, эта модель может менять свой облик, – сказал я. – Пока что медленно, да, но мы еще ее улучшим. В ней нет встроенной дискретной структуры. Все в ней – от передатчика УППС до двигателя – сделано из сотрудничающих друг с другом единиц. Элементы скелета созданы из единиц, объединенных друг с другом с помощью двойных связей, и так далее. Компьютерное ядро, как и реактор, распределено по всей структуре. У нее нет ахиллесовой пяты, нет ни одного уязвимого места. Это дает репликанту огромное преимущество.
– Да, понимаю, – кивнул Уилл. – Слушайте, прежде чем продемонстрировать машину, покажите ее одному из старших Бобов. Возможно, он что-нибудь вам посоветует.
– Хорошая мысль. – Я вопросительно посмотрел на Нила. Кивнув мне, он залез обратно в капсулу.
Уилл в восхищении покачал головой.
– Ух ты! «Трансформеры» и «космические киты» с ним и рядом не стояли.
Боб. Июль 2334 г. «Небесная река»
Не знаю, что бы я делал, если бы наткнулся на патруль. Пушки, стреляющей флешеттами, у меня больше не было, и необходимость заботиться о матрице Бендера заставила меня отказаться от излюбленных тактических приемов. К счастью, этот вопрос остался теоретическим. Вполне возможно, что сейчас все искали меня в окрестностях станции.
Я посмотрел на лифт. Если честно, то он ничем не отличался от любого другого. Ну, может, дверь была чуть больше. Проблема была в кнопке – точнее, в том, что над кнопкой висела табличка с надписью «Посторонним вход запрещен». Рядом с кнопкой находилась панель для сканирования карт.
Я сделал глубокий вдох, в котором не было никакой необходимости, и достал пропуск Наташи. Момент истины. Вряд ли в случае неудачи завоют сирены и замигают красные лампы, но кто-то определенно насторожится, и вскоре ко мне придут гости. А бежать мне некуда.
Прервав мрачные размышления, я прижал карту к панели и нажал кнопку. Кнопка мигнула, и дверь открылась. Аллилуйя! Я в игре. Зайдя в кабину, я нажал самую верхнюю кнопку, ведь именно на последнем этаже я должен перебраться на другую балку.
Двери закрылись, и лифт поехал вверх. И тут я заметил одну особенность, на которую сначала не обратил внимания. В кабине лифта были окна.
Вряд ли это должно было стать для меня сюрпризом, ведь квинланцы давно доказали, что обладают развитым чувством прекрасного. Естественно, что они не упустили возможность продемонстрировать данный вид. На то чтобы насладиться им, у меня было пятьдесят шесть миль пути вверх по вертикали, и… э-э-э… я не думал, что у меня вообще есть акрофобия, но, с другой стороны, я еще никогда не взлетал в воздух на высоту в несколько километров. Мне пришлось приложить все усилия, чтобы не отступить в заднюю часть кабины. Если эффект усилится, то придется включить регулировку эндокринной системы.
Я намеренно встал у окна и стал любоваться видом, одновременно пытаясь управлять своим дыханием. Изгиб «Небесной реки» уже был заметен, и мы преодолели по крайней мере один слой облаков. Система рек, леса, города и точки на воде – возможно, корабли – все это развернулось передо мной в виде панорамы, которая превосходила все, что я видел за сотни субъективных лет жизни. Я записывал все, что мог, и пересылал видеозаписи в свой блог.
Спуск был очень похож на поездку вверх, только лифт двигался в противоположную сторону. Странным образом, привыкнуть к высоте и не содрогаться от ужаса гораздо проще, если сначала ты увидел картинку с орбиты. Когда то, что находилось под мной, начало напоминать землю, я уже почти начал скучать.
В комплексе никого не оказалось, и это заставило меня предположить, что большинство тех, кто живет в горах, скорее всего, работают на Сопротивление. Я без происшествий добрался до станции и прижал свою карту к панели.
– Доступ запрещен.
Я резко поднял голову.
– Что?
– Вам запрещен доступ.
Супер. Они заблокировали мою карту – ну, то есть карту Наташи. Это было неизбежно, но неужели они не могли подождать, пока я сяду в поезд? Я вытащил вторую карту, которую отнял у охранника, и проверил ее.
– Доступ запрещен.
Ну, вот и все. Я посмотрел по сторонам, практически ожидая, что сейчас на меня набросятся все обитатели ада. Но комплекс пустовал. Если уж на то пошло, то я ни разу не видел, чтобы Администратор использовал кого-то, кроме живых бойцов. Возможно, боевые роботы здесь запрещены. Подобное ограничение можно наложить на ИИ, чтобы он не захватил контроль. Но к чему это привело квинланцев?
На меня никто не напал, но при этом я не мог бесплатно прокатиться обратно в Хребет Гарака. И сюда, возможно, уже спешили орды подручных Администратора. У них с картами проблем не будет. Я решил, что пора совершить поспешное отступление.
Я двинулся обратно по коридору, затем поднялся по лестнице и вскоре оказался в фойе. Затем я легко открыл черный ход и выбрался наружу. Вдали виднелся город, но я понятия не имел, как он называется. Я преодолел четверть окружности «Небесной реки» и сейчас находился на расстоянии в три тысячи восемьсот миль к западу от Хребта Гарака – единственного места, где я мог выбраться отсюда. В моем рюкзаке лежал куб с ребром в двадцать сантиметров; он выпирал, словно чирей, сообщая о моем присутствии всем агентам Команды или Сопротивления. С тем же успехом я мог бы надеть на себя каску с мигающей красной лампочкой. А, и еще мне нельзя заходить в воду.
Легкотня.
Мне нужна легенда, какая-то достоверная история, которая объясняет, почему из моего рюкзака выпирает огромный бугор. Быстро взглянув на солнце, я понял, что день еще только начинается; у меня полно времени, чтобы добраться до города до наступления темноты. Но, возможно, идти в город не стоит. У меня были только те деньги, которые сейчас лежали в моем желудке, а они, возможно, понадобятся для чего-то более важного, чем съем жилья. Я немного помедлил, но затем решил отправиться в город и по дороге что-нибудь придумать.
Но сначала нужно ввести Хью в курс дела.
– Привет, Хью.
– Боб! Есть новости?
– Типа того. Бендер со мной.
– Супер! Встретимся в Хребте Гарака и свалим отсюда…
– Возможно, все не так просто.
Я сообщил Хью о том, что произошло, и объяснил, где сейчас нахожусь.
– Да, это не оптимальный вариант, – сказал он. – Слушай, вряд ли ты первый в истории квинланец, который несет большой груз. У похоронного ящика примерно такие же размеры…
– Э-э-э, что?
– Об антропологии тебе расскажет Бриджит, но если в двух словах, то квинланцы хранят кости усопших. Перемалывают их в порошок и складывают в ящик приблизительно такого же размера, как у тебя.
– Этак много ящиков можно накопить, – заметил я.
– Слушай, я не знаю, спроси у Бриджит. А еще советую пройтись по городу: возможно, у кого-то найдется способ защитить ящик от воды. А может, достанешь похоронный ящик и испытаешь его.
– Великолепная мысль, Хью. Спасибо.
– Затем просто преодолей семь сегментов, доберись до Гарака, и ты в шоколаде.
– Огромное спасибо, Хью. И на этой радостной ноте наш сеанс связи завершается.
И все-таки будем решать проблемы по очереди. Я притормозил, встал на задние лапы, чтобы внимательно посмотреть на город. Возможно, ситуация улучшилась – чуточку, самую малость.
Я отправил письмо Бриджит; тратить мощность процессора на разговор мне не хотелось. Когда будет время, изучу все, что она мне пришлет. Но прежде всего нужно прийти в город
Идти сквозь кустарник оказалось сложнее, чем я ожидал. Я вспомнил слова Бриджит о том, что климат отличается от сегмента к сегменту – скорее всего, здесь воспроизведены условия, существующие на Квине. Данный сегмент, скорее всего, соответствовал тропикам, и, следовательно, растительность тут была более густая и буйная.
И, вероятно, тут больше разных хищников. А в моем арсенале нет даже свинореза.
После получасового блуждания по кустам, которое сопровождалось потоком моих лучших проклятий, я решил, что с меня хватит. Я заметил тропу, которая, скорее всего, вела к обычной дороге, и направился к ней. Тропа тянулась среди достаточно обшарпанных жилых построек, и я забеспокоился о том, что меня ограбят. Пара сурового вида типов действительно посмотрели на меня довольно мрачно, но никто из них даже не пошевелился.
Еще через пятнадцать минут я оказался в самом городе, который носил название «Лесистый Холм». Я остановил нескольких случайных прохожих, и в конце концов мне объяснили, как пройти к похоронному бюро. На квинланском это звучало, скорее как «дом заходящего солнца» – невероятное проявление фантазии для народа, города которого названы так же, как и части тела.
Зайдя в заведение, я посмотрел по сторонам. Ко мне подошел пожилой квинланец.
– Чем могу служить?
– Я… э-э-э… боюсь, что мой дедушка промокнет. Точно не знаю, что бы вы могли мне предложить…
– Вы перевозите своего предка на дальнее расстояние?
– Да, в Хребет Гарака.
– Этот город мне незнаком. Но обычно предков отправляют по почте. Нести ящик на спине… – Управляющий наклонился вбок, чтобы неодобрительно посмотреть на мой рюкзак.
У меня создалось такое ощущение, что я должен покраснеть.
– Я надеюсь лично доставить его домой. Мне нужно во что-нибудь его завернуть или найти рюкзак получше… – Я умолк, надеясь, что управляющий сам мне что-нибудь подскажет.
– Каковы размеры похоронного ящика? – спросил он, снова взглянув на мой рюкзак.
– Э-э-э… – Длина одной из сторон матрицы Бендера составляла двадцать и три десятых сантиметра. – Внутренние размеры – двадцать один сантиметр, – сказал я, надеясь, что программа-переводчик превратит это число в местные единицы длины.
– Удивительно, что вы называете размеры с такой точностью. Кроме того, они не стандартные. Вот… – Он написал что-то на листе бумаги и протянул его мне. – Мой двоюродный брат Винни – плотник. Скорее всего, он сумеет сделать то, что соответствует вашим требованиям. Скажите ему, что вас прислал Кармин.
Ну конечно. Здесь нет массового производства, поэтому тут должно быть много ремесленников. Я подавил в себе желание хлопнуть себя по лбу и осыпал Кармина благодарностями.
Выйдя из похоронного бюро, я посмеялся над именами, которые выбирает программа-переводчик. Нужно спросить Хью, не подкрутил ли он алгоритмы. Если учесть, что я сделал с его эквивалентом имени, подобный ответ явно был бы в стиле Боба.
Я прочел записку, размышляя о том, не бросить ли где-нибудь рюкзак с кубом. Можно спрятать его в лесу или снять номер в гостинице. Лес, определенно, обойдется дешевле. Но я не мог заставить себя всерьез думать о том, чтобы привязать Бендера к дереву и бросить на произвол судьбы. Я быстро произвел подсчеты: нищета мне пока не грозит, но, возможно, проезд до Хребта Гарака мне придется отрабатывать. А сейчас моя главная задача – позаботиться о безопасности Бендера.
В универсальном магазине я купил пару вещиц общей стоимостью в три медяка, дал хозяйке железную монету и получил сдачу. Мне захотелось проглотить деньги прямо у нее на глазах, но привлекать внимание к себе – не самая хорошая затея.
Бродя по городу, я нашел дешевую ночлежку и снял номер на первом этаже. Лучший эпитет, который можно подобрать для этого номера – это «невыразительный». Но он запирался на замок, дверь выглядела крепкой, а окно – слишком маленьким, чтобы через него мог протиснуться квинланец. Крыша, как и в других квинланских строениях, не была закрыта, так что повсюду торчали балки и все прочее.
Я достал купленную в магазине веревку и устроил паркур по стропилам. Строго говоря, среднестатистический квинланец смог бы повторить мой трюк, но, скорее всего, просто пошел бы за лестницей. А на это, как я надеялся, уйдет время. Я привязал рюкзак с Бендером к самой высокой точке и сдвинул его так, чтобы его было сложно разглядеть снизу. Супер.
Своего последнего «паука» я тоже посадил на балку. На всякий случай.
Квинланский замок был громоздким по сравнению с теми, к которым я привык на Земле, но его механизм, тем не менее, оказался довольно хитроумным. Я снова напомнил себе, что у квинланцев ограничен уровень технологий, но не знания. Выплюнув несколько монет, я запер за собой дверь и поручил паре «блох» заблокировать замок. Возможно, у меня просто разыгралась паранойя, но чрезмерная подготовка гораздо лучше, чем ее отсутствие.
Первая остановка: магазин рюкзаков. На Земле я пошел бы в спортивный магазин, но у квинланцев рюкзаки были просто частью костюма. Перебросившись парой слов с прохожими, я получил нужный мне адрес.
Магазин определенно был дорогим, но об этом свидетельствовала не золотая кайма на одежде, а высокое качество и большой ассортимент товаров. Здесь было все – рюкзаки, пояса, наборы для украшения меха и другие вещи, без которых не может обойтись стильный квинланец, обладающий хорошим вкусом. Оставалось надеяться только на то, что рюкзак – это не просто модный аксессуар.
Я подошел к единственному продавцу.
– Мне нужен новый рюкзак. Старый порвался по шву, потому что я нес в нем похоронный ящик. Есть у вас что-нибудь вместительное и водонепроницаемое?
– Совершенно случайно у нас есть именно такой рюкзак. Конечно, долго плавать с ним не следует, но короткие вылазки за рыбой он выдержит. – Продавец подвел меня к витрине и указал на рюкзак. – Эта модель стоит всего пять железных монет.
Уй. Это более половины оставшейся у меня наличности. Я раскрыл ладонь и посмотрел на четыре монеты. При этом я пытался изобразить разочарование, сожаление и все остальное, на что хватало умения. Продавец бросил взгляд на монеты и вздохнул.
– Друг мой, я не могу отдать его за четыре. Четыре с половиной, и он ваш.
Но нет. Желание было почти непреодолимым, но, с одной стороны, я не хотел привлекать к себе внимание, а с другой, я не сомневался, что после такой выходки продавец меня выставит.
– Я… э-э-э… поговорю с друзьями и сразу вернусь.
Я вышел из магазина и отправился искать мастерскую Винни. По дороге я тайком накашлял еще немного монет.
Над дверью мастерской Винни висела вывеска: «Мастерская Винни». Нет, серьезно, квинланцы вообще не умеют придумывать названия. В окне виднелась часть товаров – в том числе похоронные ящики, небольшие предметы мебели, какие-то резные штучки. Судя по всему, мастер он был хороший.
– Вы – Винни? – спросил я у единственного квинланца, который был в доме.
– Да. Чем могу помочь?
– Я от Кармина. Мне нужен похоронный ящик особых размеров, и Кармину кажется, что вы можете мне помочь.
Винни просиял, и я понял, что Кармин – его родственник, и притом один из любимых. Я надеялся, что это пойдет мне на пользу. Несколько минут мы потратили, обсуждая мои требования.
– Странный размер и странная точность, – заметил Винни.
– Мне хочется защитить ящик, который уже у меня есть, – объяснил я. – Мой дедушка умер очень давно и притом вдали от родного дома. Я пытаюсь вернуть его обратно, но очевидные методы мне не по карману.
– Я восхищен вашей преданностью, молодой господин. Такую вещь я сделаю дня за три, и она будет стоить шесть железок. Однако водонепроницаемость я не гарантирую. От меня никогда такого не требуют.
Ох. Гостиничный номер, рюкзак и ящик меня разорят – и мне все равно придется платить за проезд. И выбора у меня нет. Да, «мэнни», скорее всего, выдержит заплыв по семи сегментам, но я очень сомневался, что Бендер прибудет на место сухим. Нравится это мне или нет, но я вынужден играть роль туриста – или матроса.
Но в конце концов я понял, что у меня нет выбора. Мы еще немного поговорили, и я собрался немного поторговаться, но решил, что отсутствие водонепроницаемости сделает все мои усилия напрасными. В конце концов я поблагодарил Винни за потраченное время и сказал, что я подумаю.
Я направлялся обратно в магазин рюкзаков, когда «паук», находившийся в моей комнате, прислал мне сигнал тревоги. Похоже, кто-то пытался отпереть дверь, и притом все менее скрытно. «Блохи» достаточно хорошо заблокировали замок, поэтому незваным гостям придется ломать дверь. Пойдут ли они на это? Заметит ли кто-то попытку взлома и придет ли посмотреть, в чем дело? Да, гостиница находится не в богатом районе, но ее хозяин, вероятно, будет против того, чтобы кто-то нанес большой урон номеру и сделал его временно недоступным для сдачи в аренду.
И будущие грабители, похоже, со мной согласились. Они подергали дверь еще пару раз, после чего шум стих. Я не испытывал никаких иллюзий на этот счет: они не отступятся. Похоже, что ни одному из моих планов на сегодня не суждено осуществиться.
Я изменил курс и увеличил скорость, почти перейдя на бег. По дороге я растянул свое лицо и изменил окраску меха, так чтобы стать похожим на Наташу. Возможно, это позволит мне проникнуть в гостиницу незамеченным.
Дверь моего номера не пострадала, хотя на замке и ручке, похоже, появилось несколько новых царапин. Рядом с номером никто не слонялся, но я себя не обманывал – наблюдение за номером установят. Ищут ли они Боба или Наташу – не известно. Я не знал и то, кто меня выслеживает – Команда, Сопротивление или администратор, но это уже почти не имело значения. Если я попаду в лапы любой из этих группировок, моя судьба – и, что важнее, судьба Бендера – будет предрешена.
Пока я лез наверх, за рюкзаком, я бросил взгляд на окно. Ничего не выйдет. То, что сначала выглядело как часть системы защиты, теперь превратилось в ловушку. Выход из номера был только один.
Но это не означает, что выбраться из здания можно тоже только одним способом. Они будут следить за главным и черным ходом, но, возможно, есть и третий вариант.
Я забрал «паука» и «блох», а затем запер дверь и снова заблокировал замок. Это, скорее всего, задержит преследователей совсем ненадолго, но даже небольшое преимущество – лучше, чем ничего. А мне, тем временем, уже пора валить отсюда. Я направился в одну из ванных комнат на третьем этаже, чтобы немного подумать в одиночестве.
Как выбраться, чтобы меня не заметили? Просто спуститься и выглянуть из дверей я не мог. Я принял за данность, что за главным входом следят – и за черным входом, скорее всего, тоже. А дверей только две. Из окна ванной я видел переулок; там один из работников бара выбрасывал что-то в мусорный контейнер. Я фыркнул. Мусорные контейнеры. Еще одна параллель.
Стоп… а какие параллели тут еще есть? Доставка еды, вывоз мусора… даже в такой помойке нужны услуги, предоставляемые другими компаниями.
Я быстро выглянул в коридор. Никого. Я добрался до задней части здания, где, предположительно, находится кухня и кладовки. По дороге я прошел мимо уборщика с тележкой. На тележке, помимо всего прочего, стояло что-то вроде урны, сделанной из дерева. Мусорными мешками тут не пользуются. Пока уборщик работал в одном из номеров, я стянул урну с тележки, положил в нее рюкзак, а затем поднял урну, чтобы ее содержимое не было заметно.
Пока я проходил по служебной зоне, пара квинланцев взглянули на меня, но кто будет задавать вопросы тому, кто, очевидно занимается работой? Скорее всего, наемные работники здесь и так надолго не задерживались. Я вышел через черный ход, закрывая лицо урной и делая вид, что мне очень тяжело ее нести.
Мусорный контейнер стоял рядом с оградой: я заметил это, пока сидел в ванной комнате. Но не обрушится ли ограда, когда я перенесу на нее вес своего тела. Неважно – я уже принял решение.
Размахнувшись, я, все еще притворяясь, что урна крайне тяжелая –
За спиной у меня раздался вопль и послышался топот ног, но я уже перемахнул через ограду и скрылся из виду. У меня было, наверное, секунды две на то, чтобы спрятаться; ведь вслед за мной точно кто-то лез. Быстро посмотрев по сторонам, я понял, что ближайшее укрытие находится на западе. Я двинулся на восток.
Поворачивая в еще один переулок, я услышал шум от падения; кто-то выругался. Я уже говорил о том, что квинланцы – так себе акробаты? Улыбаясь, я представил себе пару растянутых лодыжек. Это их замедлит.
А мне, тем временем, нужно сматываться. Я нырял в переулки, петлял по тихим улицам, избегая мест, где слишком много потенциальных свидетелей. Через несколько минут я уже оказался на краю города и, не сбавляя хода, направился к лесу.
Спать на дереве. Не та фраза, которую использовал бы среднестатистический квинланец. Значит, она идеально мне подойдет. Я нашел особенно большое дерево с максимальным количеством листьев и скрылся в его кроне. Отправив «паука» сторожить, я обхватил ствол руками и приказал ИМИ сидеть тихо.
В данный момент ситуация казалась стабильной, поэтому я вышел из «мэнни» и заскочил в свою ВР.
– Хью, если хочешь зайти в гости, то я в вирте.
– Прости, Боб, но я укладываю груз. Попытаюсь вырваться позднее.
Хм… Я не знал, что ему сказать. Хочу ли я свалить вину на Хью за всю эту историю с Администратором? А в чем именно я его обвиню? Я даже не уверен, известно ли ему, что Администратор – ИИ. А если знает, тогда что? Допустим, он признается, что подозревал это. Какой именно закон, какое правило он нарушил?
Я понял, что у меня подозрения второго порядка. Подозрения подозрений. Их нужно обуздать – до тех пор, пока я не выясню, какие гнусные цели преследует Хью или «прыгуны».
Я попытался выйти на связь с Гэндальфом, но получил автоматический ответ. Возможно, сейчас Гэндальф сражался с орками или еще с кем.
Я быстро отправил вызовы Биллу, Уиллу, Бриджит и Говарду, но в ответ получил либо сигнал «занято», либо автоматический ответ. Похоже, что в данный момент все в мире Бобов напряженно работали. Раздраженно зарычав, я создал себе кофе и включил Шпильку.
Итак, пункт в списке: мне нужно пересечь семь сегментов, и притом в основном на кораблях. Если подумать, то даже если бы я доверил доставку Бендера квинланской почте, то ничего бы не выиграл по времени: почту квинланцы везут по реке.
Следующий пункт: когда я доберусь до Хребта Гарака, мне все еще нужно как-то выбраться из «Небесной реки». В принципе с этим проблем возникнуть не должно: у нас был люк, который сделал Гэндальф. С другой стороны, теперь местные знают о нас – и, в частности, обо мне – гораздо больше, чем раньше. Как правильно заметил профессор, друг Уилла, я, скорее всего, попаду во множество систем наблюдения. Да, я мог бы принять другое обличье, но рюкзак замаскировать не удастся.
Или удастся?
Да, мне придется экономить, но прямо сейчас главная сложность в том, как выбраться из Лесистого Холма. Затерявшись на просторах «Небесной реки», я, вероятно, буду в безопасности. Но как незаметно вынести из города матрицу Бендера?..
Говард. Июль 2334 г. Трантор
– Ну, теперь все ясно, – сказал я. – Люди – идиоты.
Бриджит вздохнула.
– Говард, если учесть все, что произошло, нужно сказать, что они действовали весьма сдержанно, когда лишали нас прав.
– Или они сообразили, что нам, черт побери, принадлежит половина города и что войну с нами они проиграют.
– Да, возможно, это тоже сыграло свою роль.
Скрестив руки на груди, Бриджит подошла к панорамному окну и выглянула наружу.
Я наслаждался видом на атмосферу Цирка, который открывался из далекого фибрексного купола, развернутого над городом. Бесконечный слой облаков и местная живность всегда приводили меня в изумление. Но я знал, что для Бриджит дело не только в виде; это было физическое подтверждение ее профессиональной репутации. Бриджит была главным экспертом по фауне планет-гигантов в населенном людьми космосе, и пальму первенства она уступит не скоро. Заметив проплывавшую мимо стаю «дирижаблей», она еле заметно улыбнулась.
– Твоя улыбка… – сказал я. – Помнишь нашу первую встречу?
– Или первую встречу с городом, – рассмеялась Бриджит, отворачиваясь от окна. – Говард, политические кризисы приходят и уходят, но политика не исчезнет. Мы просто переждем. Рано или поздно люди успокоятся, или забудут, или мы просто дождемся, когда они умрут и власть перейдет к новому поколению. Все будет нормально. В нашем распоряжении вечность, помнишь?
– Дети…
– Текущая партия уже повзрослела, а новых мы пока усыновлять не станем. Ты сам сказал, что тебе нужно отдохнуть. Возможно, пора отправиться в еще одну экспедицию. У меня есть список подходящих планет с интересными экосистемами…
– Ты слышала, что планируют Хершел и Нил?
– Да, но им нужно добраться до Ромула, взять груз на борт, а затем выбраться из космоса, населенного людьми. Возможно, пройдет сто лет, прежде чем они доберутся до первой новой системы, и нет никаких гарантий, что там будет что-то стоящее. Но если там что-то есть, мы сможем присоединиться к ним удаленно. А мне хочется побыстрее перейти к действиям.
Я кивнул. Бриджит права: сложности у нас возникнут только в том случае, если люди попытаются конфисковать наше имущество. Именно на этот случай мы наняли толпу адвокатов, и в буквальном смысле слова сможем судиться с противниками до самой смерти – их смерти.
– Ладно, любовь моя. Куда ты хочешь отправиться сегодня?
Боб. Июль 2334 г. Система рек «Нирвана»
Я понял, что снова тянусь к своему лицу, и заставил себя опустить руку. Я снова замаскировал себя – на этот раз моей моделью стал случайный прохожий. Чтобы избежать проблемы «близнецов», я чуть изменил внешность. Если двойник наткнется на меня, то, возможно, подумает, что встретил своего давно пропавшего брата, но не более того.
После долгих размышлений я с неохотой оставил Бендера висеть на дереве. Ни один квинланец так высоко не залезет – даже если ему к виску приставят пушку. Животные тут в основном маленькие и не очень интересуются тем, что не пахнет, как еда. Бендеру, скорее всего, ничего не угрожает, но я все равно боялся, что с ним что-то случится.
Но мне нужно дистанцироваться от Боба, который бегает повсюду с Бендером на спине, и стать обычным квинланцем, который хочет отправиться в путь. И лучший способ сделать это – замаскировать то, что связывает меня с этим Бобом.
Поэтому Эноки Весельчак, шалопай и светская выдра, собрался отправиться в круиз на местном элитном судне. Точнее, я намеревался отработать свой проезд по семи сегментам, замаскировавшись под Обычного Парня. Но – и это самое интересное – у меня будет багаж.
Я бросил взгляд на вывеску заведения, в которое я направлялся: «Счастливый Эл – Хранение и Сундуки». Ну, на самом деле там было написано не это, но данный вариант не так уж далек от истины. Квинланцы не нуждались в чемоданах «сэмсонайт», но иногда все-таки испытывали потребность в твердых ящиках – таких, которые запираются на замок. Некоторые из товаров, выставленных на витрине, очень напоминали старомодные кофры, только они не были окованы железом. Окованные стоили бы дороже, чем все, что у меня есть. Но дерево и кожа тоже прочные, если их правильно обработать.
Счастливый Эл – которого, как оказалось, звали «Стив» – бурно приветствовал меня, как только я показался в дверях. Вероятно, клиентов в тот день было мало, и Стив умирал от скуки. Я решил, что это мне на руку.
– Мне нужен один из них… – я указал на кофр, – Мне приблизительно вот такого размера. – Я развел руки в стороны, показывая размеры. Мне нужен был сундук достаточно большой, чтобы с ним нельзя было убежать, но достаточно маленький, чтобы я мог его нести. – И у него должна быть петля, как у тех, что на витрине.
Стив выпрямился.
– Господин, у всех наших сундуков есть петли. И замки. У нас товар только самого высокого качества.
Хм. С одной стороны, это хорошо. С другой стороны, эти штуки, похоже, недешевые. Но тут у меня особого пространства для маневра не было.
Стив ненадолго покинул меня и вернулся с почти идеальным сундуком. Я быстро осмотрел его, открыл и увидел, что он практически точно соответствует моим требованиям.
– Сколько?
– Восемь железных монет и четыре медяка.
Ох. Я позволил своему лицу принять удивленное выражение и на пару секунд застыл.
– Это… э-э-э…
Стив огорчился, поняв, что запросил слишком много.
– Это, разумеется, розничная цена. Однако торговля сегодня идет плоховато, так что…
Я понял намек.
– У меня семь железок и шесть медяков. – Я раскрыл ладонь, показывая ему деньги. – Больше у меня ничего нет. И мне очень нужна эта вещь.
Стив, похоже, испытал облегчение, но попытался это скрыть. Видимо, данная сумма все равно была выше себестоимости.
– Это приемлемо.
Я протянул ему деньги и забрал сундук. Хорошо, что продавец не уперся. Я, возможно, выплюнул бы две оставшиеся монеты – просто чтобы увидеть его реакцию.
На сундуке был симпатичный замок, сделанный из какого-то безумно твердого дерева, которое заменяло квинланцам металл. Возможно, решительно настроенный вор сумел бы его вскрыть, однако мне хотелось, чтобы мой багаж вообще не привлекал внимание воров. Поэтому, вернувшись к своему дереву, я начал втирать в стенки сундука грязь, чтобы лишить его блеска. Через несколько минут в моем распоряжении был уже достаточно замурзанный и потрепанный жизнью сундук. Затем я нарвал сухой травы и выложил ею дно сундука.
Закончив подготовку, я залез на дерево, достал матрицу Бендера из опороченного рюкзака и аккуратно уложил ее в сундук, проверив, что трава упакована достаточно плотно и не сдвинется с места.
Последнего «паука» я поместил в сундук вместе с матрицей. «Паук» – моя страховка. Он изменит сундук так, чтобы его было сложнее вскрыть или украсть. И в худшем случае какой-то вор получит по морде плазменным резаком.
Рюкзак выглядел скверно; куб растянул его, и я не был уверен в том, что он сможет восстановить свою нормальную форму. С ним я бы выделялся из толпы, даже если бы в рюкзаке не лежала матрица. Вздохнув, я несколько раз встряхнул рюкзак и надел его на себя. Без него я буду выделяться еще больше.
Так, осталось разобраться еще с одним вопросом.
– Хью, свободная секунда есть?
– Да, конечно. В чем дело?
– Я собираюсь наняться на корабль матросом. Что мне нужно делать? У матросов есть гильдия или профсоюз?
– Нет, ничего подобного. Гильдия есть, но она в основном нужна для улаживания споров и для определения расценок. И если ты работаешь на корабле, тебя автоматически принимают в гильдию.
– Значит, с работниками хорошо обращаются? Проблем с этим нет?
– Боб, это же квинланцы. Они могут жить на подножном корме. Если кто-то начнет избивать матросов, они все просто уплывут. А может, сначала выпустят злодею кишки. Ты хоть одного квинланца видел?
– М-м-м. Ну да, логично. Они вспыльчивые, мобильные, могут найти еду где угодно и где угодно спать.
– Угу. В таких обстоятельствах создать угнетенный класс сложновато.
– А сколько им платят?
– Половину железной монеты в день. Если кто-то предложит меньше, рычи и уходи.
– Понял. Спасибо.
Это лучше, чем я ожидал. Хью получил работу сразу, так что никаких проблем с этим у меня не возникнет, но любой Боб вам скажет, что закон Мерфи – беспощадная сука.
С сундуком на плече я вышел на берег реки и сразу направился в док. У причала стояло несколько кораблей, но только на одном из них кипела работа. Кто-то разгружал поддоны, и, кроме того, рядом лежал груз, который предстояло погрузить на корабль. Похоже, это лучший вариант для меня – хотя бы потому, что два других корабля выглядели брошенными.
И все же я, хмурясь, осмотрел и их тоже. Они не были пустыми – я заметил ящики на поддонах и тюки – но, что странно, на кораблях я не увидел ни одного квинланца. Однако по третьему сновали матросы, практически бегом выполняя одно задание за другим. Я мельком заметил, что на них не было рюкзаков; правда, на одной квинланке, выкрикивавшей приказы и непристойности, было надето нечто похожее на жилет с карманами.
Квинланка в жилете сделала паузу и заговорила со мной, угадав, что у меня на уме.
– Часть груза привезли поздно. Нам повезло: мы прибыли сюда первыми и подписались везти то, что уже было здесь. Тебе нужна работа?
– Да. Ты нанимаешь?
Она указала на ящики, лежавшие на пристани.
– Этот
Квинланцы, разгружавшие корабль, выругались для проформы, а один даже показал квинланский эквивалент «фака». Но все это было по-доброму.
– Только скажи, и я начну таскать.
– Ага. Берись за работу.
Ну, на более простой вариант и рассчитывать не приходится. Корабли – за исключением тех, которые делали только очень короткие рейсы – почти всегда шли вниз по течению. А на этом сегменте вниз по реке – это на восток, в сторону сегмента, где находился Хребет Гарака.
– Можно я брошу свой сундук?
Она рассеянно указала в угол палубы; ее внимание уже было поглощено следующей проблемой. Я поставил сундук и, немного подумав, снял и рюкзак.
В общем, матрос на квинланском корабле должен иметь сильную спину и слабый мозг. Возьми ящик здесь, поставь ящик там. Смыть, повторить. Мой «мэнни» был значительно сильнее аборигенов, и я не уставал, но опасался перегрева, поэтому особо не напрягался. Время от времени команда делала перерыв минут на пять, чтобы охладиться, и я понял, что эта проблема не только у меня.
Разговаривали мы по минимуму. Мы будем работать до тех пор, пока не перенесем весь груз, так что отлынивать было бессмысленно. Все просто хотели побыстрее закончить.
Когда последний ящик оказался на борту корабля, мы уселись на палубе. А квинланка в жилете, которая оказалась капитаном корабля, тем временем спорила насчет каких-то документов с начальником дока.
– Добро пожаловать на борт «Урагана», – сказал один матрос. – Я Орик, это Тед, а это Фрида.
Я ошарашенно посмотрел на Фриду. Нет, это другая Фрида. Но у нее то же квинланское имя, которое программа заменила тем же английским именем.
– Эноки, – ответил я. – Эноки Весельчак.
– У тебя фамилия есть? – удивленно спросил Орик. – И ты пошел в матросы?
– У нас старая семья, но богачами мы никогда не были, – ответил я. – Моя мать всегда говорила: «Мы заслужили это имя, так что используй его. Хорошо, мама.
Мои слова вызвали смех, но не навлечет ли на меня беду эта оплошность? Я забыл, что в квинланском обществе фамилии были практически наследуемыми титулами. Неужели я своими руками нарисовал на себе мишень? Ну что ж, придется как-то с этим справляться.
– Кроме того, у нас есть пассажир, – сказал Тед. – Он пошел за покупками. Капитан Лиза говорит, что, если он не вернется до полудня, ему придется искать другой корабль. Он сильно рискует.
– У него тоже есть фамилия, и он постоянно об этом напоминает, – добавила Фрида. – Пару раз мне очень хотелось вцепиться ему в глотку, но капитан говорит, что с пассажирами нужно вести себя вежливо.
Она скорчила гримасу, демонстрирующую, как именно она относится к этому приказу.
Капитан Лиза закончила ругать начальника дока на чем свет стоит, и они оба поставили подписи на документах. Затем она поднялась на борт корабля и посмотрела по сторонам.
– Его высочество еще не прибыл? Ну что ж… он заплатил вперед. Народ, за работу. К ночи нужно быть в Дынной Грядке.
Мы вскочили и начали отвязывать канаты и затаскивать на борт трапы. Как только мы уже собрались отойти от причала и поднять парус, появился какой-то толстый квинланец; он бежал, задыхаясь, что-то крича и размахивая одной рукой. Второй рукой он держал сундук, очень похожий на мой, только поновее.
Квинланцы по натуре толстые, и в этом отношении больше напоминают бобров, нежели выдр. Но этот квинланец был толстым даже по местным стандартам. И, судя по тому, как тяжело он дышал, его физическая форма была далека от идеальной.
Капитан Лиза что-то прорычала вполголоса, но все-таки приказала нам опустить сходни. Поставив сундук на причал, квинланец поднялся на борт, все еще пытаясь перевести дух.
– Пожалуйста, прикажите принести сундук, – сказал он, проходя мимо капитана.
Капитан мрачно посмотрела на него и махнула мне рукой.
Мне очень хотелось случайно уронить сундук в воду, но если он решит отплатить мне тем же, то я окажусь в невероятно невыгодном положении. Поэтому я просто принес сундук и поставил его вместе с другими вещами, но кроме того, дал программе четкие инструкции о том, как именно переводить его имя.
– Кто он такой? – спросил я Теда.
– Гордец Припадочный. Его семья разбогатела на торговле вином, но, насколько я понимаю, сам он – просто избалованный щенок.
Напиток, о котором шла речь, был не совсем вином, но его делали из забродившего сока местных фруктов. Как это часто бывает с алкоголем, его производство стало огромным бизнесом. Я не раз встречал сопляков, которые считали себя крутыми просто потому, что их родители добились успеха. Возможно, этот рейс станет более сложным, чем я рассчитывал.
Как только наш несносный пассажир оказался на борту, мы отчалили. Затем Тед и Фрида подняли парус, и мы, раскачиваясь на волнах, неторопливо вышли из порта. «Ураган» фактически был баржой с парусом, и его гоночные характеристики вполне соответствовали его конструкции. Доберемся ли мы до конца сегмента? Кстати…
– Орик, слушай, а «Ураган» может прыгать из одного сегмента в другой?
– Если есть груз, который стоит того, то да. В противном случае мы делаем круг – переходим в реку Аркадия и поворачиваем обратно. У Лизы нет большой компании со стандартными маршрутами. Если бы ты сел на «Голуэй», то никогда бы не покинул этот сегмент – он просто ходит вверх и вниз по каждой реке, нарезая круги. Это не такая уж плохая жизнь. Если хочешь отправиться в следующий сегмент, сойди в Высокой Горе. Обычно раз в пару дней там можно найти корабль, который идет через границу. «Гамильтон» прыгает через сегменты – кажется, иногда они идут через три и даже четыре сегмента. Но, опять же, все зависит от груза.
– А названия сегментам тут дают? – спросил я.
Орик покачал головой.
– Это дурная примета. Если даешь название своему сегменту, то начинаешь отождествлять себя с ним, и получается, что он – практически твоя страна; затем ты начинаешь говорить про границы и армии, и глядь – тебя уже рассеяли.
Фрида разобралась с парусами и присоединилась к нам.
– Рассеивают не для того, чтобы наказать, а…
– Фрида, я уже слышал твою доктрину. Судить Администратора – не наше дело.
– Я не сужу его, Орик, я обсуждаю его мотивы. Он наказывает, но не наставляет нас.
Кто-то, стоявший в средней части корабля, фыркнул.
– Деревенщина! Хватит обсасывать старые легенды про богов и демонов. Это просто смешно.
Фрида свирепо взглянула на Гордеца, но он остался таким же надменным, как и раньше.
– Легенды? Ты дефективный, что ли? Администратор – такая же часть жизни, как и погода. Или, по-твоему, дождь – тоже миф?
– Ну да, ну да, он помогает траве расти, птичкам – летать, а по утрам поднимает солнце на небо.
Я недоуменно уставился на него. Этот простофиля, очевидно, верит в то, что «Небесная река» – естественная среда обитания. Я уже открыл рот, чтобы возразить ему, как вдруг осознал всю нелепость этой ситуации: я собираюсь объяснять атеисту, что Бог существует. Мне хотелось пробить лицо ладонью, но я сдержался: подобное поведение вызвало бы вопросы. Пусть с ним местные разбираются.
Орик и Фрида сформировали шаткий альянс и принялись спорить с упертым Гордецом. Он был классическим примером эффекта Даннинга – Крюгера – настолько невежественным и уверенным в себе, что даже не понимал, как мало он знает. Вполуха слушая их разговор, я смотрел на места, мимо которых мы проплывали. Я провел немало приятных дней с друзьями на реке, но и в жизни матроса тоже были плюсы.
Спор разгорелся настолько, что привлек внимание капитана.
– Хватит! – крикнула она. – Нужно вымыть палубу, откачать воду из трюма, груз не накрыт брезентом, и спинакер все еще не поднят. За работу!
Вот и все. Судя по довольному лицу Гордеца, он решил, что победа в этой дискуссии осталась за ним.
За следующие два дня ничего особенного не произошло. Мы попали под короткий дождь, отчего Гордец жалобно завопил. Я никак не мог понять, почему существо, созданное для воды, ненавидит дождь. Но, с другой стороны, наша собака, которая лезла во все лужи и ручьи рядом с домом, притворялась мертвой каждый раз, когда мы пытались ее помыть. Пойди пойми.
От общения с Гордецом я уклонялся, и он переключил свое внимание на остальных матросов. Орик и Фрида на время забыли о своих незначительных разногласиях, заключили перемирие, чтобы совместно противостоять иноверцу.
Я собирался обсудить это с Бриджит. Похоже, что Администратор стал частью формализованной системы верований, в которой уже появились несколько борющихся друг с другом течений. Вере в Администратора противостояла версия атеизма, которая не столько выбирала науку вместо религии, сколько отказывалась играть по общепринятым правилам. Было бы интересно узнать, на что похожа картина мира Гордеца, но разговор с ним – слишком высокая цена за информацию.
Мы добрались до города, который, по словам Теда, носил название Жучиный Сок. Нет, я не шучу, и программу-переводчик я не подкручивал. Оказалось, что главный товар, который производят местные жители – это крепкий напиток, сделанный из выделений какого-то насекомого. Во-первых, тьфу! Во-вторых, я уже не в первый раз задумался о том, не замешано ли тут чье-то чувство юмора – то ли «прыгунов», то ли самой программы. Я решил не менять название города и связал его и с самим напитком.
Жучиный Сок был последним городом на Нирване перед горным хребтом, за которым начинался новый сегмент. Через пару дней капитан корабля решит, пойдем ли мы дальше вниз по реке или свернем в приток, чтобы отправиться в противоположную сторону. Многое зависит от того, какой груз мы сумеем получить и где он стоит дороже.
Многое зависит и от пассажиров. Если они готовы платить за то, чтобы попасть в определенную точку, их пожелания тоже повлияют на решение капитана. Это заставило меня задуматься о том, куда едет Гордец. Если ему нужно в другую сторону, значит, мы с ним попрощаемся. Я попытался выдавить из себя слезу, но потерпел сокрушительное поражение.
Пока мы подходили к городу, я заметил, что на пристани кипит работа, но не вся она, похоже, имела отношение к обычной жизни порта. Четыре или пять грузовых кораблей стояли у причала, и их команды о чем-то громко и воинственно спорили с квинланцами, похожими на чиновников. Последние были препоясаны кушаками, на которых висели мечи.
Мне стало не по себе. Я понимал, что все это вряд ли хоть как-то связано со мной, но сейчас любой намек на вмешательство полиции заставлял меня нервничать, словно мелкого воришку.
Капитан Лиза прыгала по палубе, выкрикивала приказы, пытаясь провести «Ураган» через узкий проход к свободному месту у причала. Еще она зачем-то вступила в перебранку с докерами, тем самым усилив общую праздничную атмосферу. Но в конце концов нам все-таки удалось пришвартоваться.
Мы с Тедом схватили трап и начали его устанавливать, но даже не успели закончить работу, как на борт по трапу двинулась делегация полицейских. Капитан Лиза вышла им навстречу.
– Мы ищем беглеца, который, возможно, едет вниз по реке, – сказал сержант. – Нам нужно осмотреть ваш корабль.
– Что? Весь наш груз? Вы шутите? Вы хоть понимаете, сколько времени это займет?
Сержант покачал головой.
– Нет, нет, мы разыскиваем одного конкретного квинланца, в рюкзаке которого лежит что-то, похожее на похоронный ящик.
Ой-ой. Вероятность того, что в мегаструктуре длиной миллиард миль есть два таких беглеца, довольно мала. Я напрягся и начал подыскивать пути отхода, но затем вспомнил, что уже не похож на Боба и что в данный момент на мне нет рюкзака.
– Кроме того, нам нужно осмотреть личные вещи.
А, черт.
– Ни хрена! – воскликнул Гордец и, выпятив грудь, подошел к полицейским.
– А вы кто такой? – сурово спросил полицейский и положил ладонь на рукоять меча.
– Я Гордец Припадочный из семьи Припадочных. Вы, несомненно, не раз наслаждались нашим вином. Мы можем оказать значительное давление, если наше честное имя будет задето.
Полицейский был ошарашен: общение с представителями влиятельных семейств, особенно враждебно настроенными, явно не входило в число его служебных обязанностей.
После небольшой паузы полицейский ответил:
– Да, господин, я понимаю, – ответил полицейский после паузы. – Вас мы, конечно, ни в чем не подозреваем. Где находится ваш багаж?
Гордец небрежно махнул рукой в сторону кучи вещей.
– Проследите за тем, чтобы ваши подчиненные ничего не тронули.
Я посмотрел в ту же сторону, и вдруг меня осенило. Как можно более беззаботно я направился к куче багажа, в которой лежали наши сундуки. Я развязал брезент, которым были накрыты вещи, забрал свой сундук и постарался незаметно, но тщательно вытереть его. В итоге он все равно остался потрепанным, но стал гораздо больше похож на сундук Гордеца.
Двое полицейских, явно довольные тем, что я с ними сотрудничаю, подошли поближе и начали разглядывать гору вещей.
– Вот это – сундуки господина Припадочного, – сказал я, указывая на два предмета. – Все остальное – груз.
Один из полицейских кивнул, и они принялись открывать ящики наугад.
– Сколько людей на борту? – спросил один из них.
– Капитан Лиза, Тед, Фрида, Орик, я и господин Припадочный. Все мы находимся на палубе. – Я указал на каждого из нас.
– Ни один не подходит под описание, – сказал второй полицейский. – А все это – просто хлам, – махнул он в сторону ящиков.
– Капитан с вами не согласится, – с улыбкой ответил я.
Фыркнув, полицейские вернулись к трапу. Один из них что-то сказал сержанту, качая головой.
Они еще немного пообщались с капитаном Лизой, а затем ушли. Выдохнув, я снова накрыл куском ткани гору багажа. Завязав последний узел, я выпрямился и заметил, что Гордец смотрит на меня, слегка нахмурясь. Как можно более непринужденно я подергал за край брезента и занялся следующим делом.
Но внимание к моей особе – это плохо. Похоже, что за Его Важнейшеством нужен глаз да глаз.
Оказалось, что мы действительно пересечем границу между сегментами: на корабле появились два пассажира, которым было нужно в ту сторону, а капитан получил контракт на перевозку груза в Горный Сад, который находился сразу за хребтом. Перевозки грузов по контрактам не были таким же выгодным делом, как и доставка собственных грузов, зато это был гарантированный заработок, не связанный с рисками. А пара пассажиров стала лишь приятным бонусом.
Пассажиры – очень старая квинланка и ее внучка – возвращались в родной дом. Тереза была слишком пожилой, чтобы преодолевать большие расстояния вплавь, поэтому Белинда проехала несколько сотен миль вверх по реке, чтобы забрать бабушку домой.
Квинланцы очень уважают старших, поэтому капитан Лиза совершенно не возражала, когда мы устроили на палубе уютный уголок, где Тереза могла греться на солнышке. Даже Гордец не жаловался.
Белинда души не чаяла в своей бабушке, но отличалась неразговорчивостью. Она вела себя дружелюбно, но никогда не использовала даже пары слов там, где можно было обойтись жестом или мычанием. В тех немногих случаях, когда ей приходилось использовать полные предложения, она, казалось, практически утрачивала данный навык. Я вспомнил слова Бриджит о том, как идет отбор, направленный на снижение интеллекта. Может, это и есть одно из его проявлений? А может, она просто не любит говорить.
Как только они обустроились, началась уже хорошо знакомая мне бешеная беготня, которая предшествовала отплытию. Груз, взятый в Жучином Соке, в основном состоял из жучиного сока (что неудивительно), и его было так много, что «Ураган» переваливался чуть больше обычного. Поэтому мы старались управлять им с предельной осторожностью.
Когда корабль вышел на середину реки, а впереди показался прямой и легкий участок, мы смогли сделать перерыв на обед. Я прыгнул в воду вместе с другими матросами, и мы начали гоняться за сочной рыбой. Ням-ням. К сожалению, мы существовали в тесном замкнутом пространстве, и поэтому все должны были видеть, как я ем, сплю и так далее. То есть рыба на завтрак, рыба на обед… Разберусь со спасением Бендера и после этого к рыбе и близко не подойду.
Мы также поймали десяток рыбин для капитана и пассажиров. Я сел рядом с Терезой и Белиндой, старательно игнорируя Гордеца, который пожирал рыбу, словно его несколько недель не кормили. Его манеру поведения за столом павы бы одобрили, а вот моя мать – не очень.
Маленьким, но, несомненно, дорогим ножом, Белинда молча вырезала менее привлекательные части рыб и предложила куски филе своей бабушке. Та с улыбкой их взяла.
– Я видела, как ты пытаешься общаться с Белиндой. Она не любит болтать, – сказала мне Тереза и нежно погладила внучку по голове. – Похоже, с каждым годом дети становятся все менее разговорчивыми.
– Один мой друг сказал, что в «Небесной реке» необходимость в речи падает, поэтому интеллект постепенно вырождается.
– С помощью Администратора? Я слышала про такую теорию. Возможно, но в таком случае вмешательство должно быть очень незаметным…
– Клянусь Отцом! Новые суеверия от деревенских дурачков! – воскликнул Гордец. – Спасите меня от необразованной черни.
– А у вас какое образование, господин Припадочный? – беззлобно спросила Тереза.
– Я получил степень магистра по бизнесу в Университете Страны Персиков, – надменно ответил он.
Из любопытства я заглянул в программу-переводчик. Неплохо. Вариант достаточно близкий по смыслу, хотя вряд ли местное слово «магистр» имело то же значение, что и у людей.
– Вы учились в Стране Персиков? – спросила Тереза.
– Разумеется.
– Я преподавала в Стране Персиков, господин Припадочный. Не говорите со мной свысока. У меня несколько докторских степеней в более полезных сферах, чем предмет «Умение считать деньги», которому учат богатых наследников.
Ого. Гордец отшатнулся, и я представил себе, как на кончиках его усов вспыхнули язычки пламени. Хотя я его недолюбливал, явное ликование не принесло бы мне пользы, поэтому мое лицо оставалось невозмутимым, словно камень.
– Пожалуй, они принесли вам много пользы – пока не началось старческое слабоумие, – оскалился он.
Зарычав, Белинда ринулась на него, выставив вперед когти. Гордец отскочил назад, удивленный и встревоженный ее реакцией.
– Вы – маленький человек с маленькой, сморщенной душой, господин Припадочный, – сказала Тереза. – Давать образование тому, кто не способен его применить – значит напрасно тратить огромное количество времени и сил. Уверена, вся ваша жизнь утонет в достижениях вашего отца, не оставив даже следа.
Гордец бросил на нее свирепый взгляд, а затем стремительно ушел.
– Неплохо, – сказал я.
Тереза усмехнулась.
– А вы, господин Весельчак? У вас тоже есть фамилия. Какие-нибудь достижения к ней прилагаются?
– Если честно, то нет. Моя семья заработала себе имя давным-давно, и сейчас оно годится лишь для того, чтобы такие, как Гордец, не слишком задирали нос.
– Вы тоже, как и господин Припадочный, верите, что наш мир появился естественным путем?
– Нет, конечно, – ответил я. – Это вращающаяся структура радиусом в сто хеннов, состоящая из сегментов длиной в тысячу хеннов каждый. Это соотношение, очевидно, является искусственным. На первом году обучения мы поставили эксперимент, пытаясь определить период ее вращения. Он ровно такой, чтобы создать силу тяготения в 0,86 g.
Я рисковал, демонстрируя свои познания в науке, но мне хотелось расположить к себе Терезу – не только потому, что она, похоже, обладала мощным интеллектом, но и потому, что я надеялся что-нибудь у нее узнать. Возможно, это будет первый по-настоящему полезный разговор с момента высадки на «Небесную реку».
Она медленно кивнула.
– А… Вы инженер? Полагаю, эта профессия связана с множеством разочарований. У вас столько знаний, вы так много могли бы сделать, но это запрещено.
– А вы что преподавали, Тереза?
– Философию, математику, историю, – печально улыбнулась она. – Особенно досадно преподавать историю. В течение своей жизни я могла наблюдать, как квинланцы забывают особенно сложные аспекты своей истории, предпочитают верить в сказки, мифы, в бога-Администратора.
Джекпот. Возможно, я наконец-то увижу полную картину истории «Небесной реки».
– По-вашему, Администратор…
– Так, ленивые твари! – Голос капитана заглушил все разговоры. – Это корыто само собой управлять не может. И как долго на палубе будет этот бардак? Я плачу вам не за то, чтобы вы грелись на солнышке! За работу, живо!
Я вздохнул. Десятиминутный обеденный перерыв закончился.
На следующий день разговор зашел о жизни после смерти. Орик и Фрида, что неудивительно, склонялись к мистике. Тереза, благослови ее небо, не высмеивала их и не смотрела на них свысока, но задавала вопросы, на которые им было очень сложно ответить. Когда дискуссия слегка затихла и Орик с Фридой стали набираться сил, Тереза повернулась ко мне.
– Ты все молчишь, Эноки. Разве у тебя нет своего мнения на этот счет?
Я усмехнулся.
– О, если бы. Думаю, настоящая проблема – в том, чтобы дать точное определение жизни после смерти.
– Мне казалось, что это вполне очевидно.
– Если мы говорим о ее сверхъестественной версии, то да. Кроме того, ее существование невозможно доказать – по крайней мере, на данный момент. Но что, если мы говорим о… м-м-м… о более научно-ориентированной версии?
Я вкратце объяснил ей, что такое репликация, чем, похоже, в равной мере потряс и сбил с толку Орика и Фриду.
– Но это не то же самое, – сказала Фрида. – Это просто копия тебя.
– Но если оригинала больше нет, то это куда лучше всех остальных вариантов, – усмехнулся я.
– А для всех остальных никакой разницы, вероятно, не будет, – рассмеялась Тереза. – Если моя копия любит гоняться за внуками и помнит все дни рождения, то как ты поймешь, что это не настоящая я?
– Но это же не настоящая ты!
– В теории информации один из постулатов гласит, что уничтожить информацию невозможно, – медленно сказал я.
Я знал, что рискую, но не мог остановиться. То, что мы сейчас обсуждаем, возможно, значительно выходит за пределы того, что квинланцы сумели сохранить.
– А в философии есть концепция «ближайшего последователя», – продолжил я. – Некоторые полагают, что он на самом деле – это ты, даже если между вами есть промежуток.
Тереза озадаченно посмотрела на меня.
– По контексту я могу догадаться, что такое «ближайший последователь», но с удовольствием послушала бы еще про эту теорию информации.
Все остальные застонали. Похоже, не всем нравилось говорить о физике.
Я сидел в своей виртуальной библиотеке и изучал чертежи «Небесной реки», сделанные на основе сканов, сделанных «прыгунами» и «геймерами», как вдруг ИМИ, управлявший моим «мэнни» прислал мне сигнал тревоги.
Это означало, что кто-то или что-то трогает мой сундук. Я быстро вошел в «мэнни» и тихо встал. Уже была ночь, и на вахте стоял Тед. Искусственные звезды светили достаточно ярко, чтобы мы заметили берег, если бы подошли к нему слишком близко. Но обычно с этим проблем не было, поскольку течение и ветер удерживали корабль на середине реки. Если бы возникла необходимость провести экстренный маневр, Тед бы нас разбудил.
Кроме того, на носу и корме стояло по маленькому фонарю; их свет отмечал наше местоположение для других кораблей, но не был достаточно ярким, чтобы повлиять на глаза, адаптировавшиеся к темноте. Конечно, для «мэнни», оснащенного настоящим ночным зрением, это не имело значения.
Кто-то отогнул часть брезента и склонился над сундуками. Кто-то… скажем, так, с очень широким силуэтом. Я тихо подошел к Гордецу сзади и сказал:
– Он заперт, сволочь.
Вздрогнув, он повернулся ко мне.
– Похоже, он очень хорошо заперт – даже лучше, чем мой, а ведь они на одном уровне.
Хм. Он только что признался, что пытался взломать мой сундук. Скорее всего, сейчас я услышу нечто интересное.
– Ты о чем, Гордец? Ну, если не считать того, что ты вор?
Он ухмыльнулся.
– Знаешь,
– Ты о чем? – нахмурился я. – Они не досматривали ни твой, ни мой.
– Но я приказал им не заглядывать в мой. А ты обманул их, сказал, что у меня два сундука.
– Гордец, я просто снял брезент, ничего больше. Все предположения они выдвинули сами. Я должен был умолять, чтобы они открыли мой сундук? Ты-то сам не вызвался.
– Очень ловко, Эноки. Я тебе вот что скажу: раз уж ты такой невинный, то, может, покажешь мне содержимое своего сундука?
– Ты первый.
– Мой сундук подозрений не вызывает, – высокомерно сказал Гордец.
– Мой тоже, тупица. Но именно я застукал тебя при попытке его взломать, и поэтому вправе защищать свое добро. Так что послушай меня… – Я подошел поближе, чтобы наши клювы почти соприкоснулись. – Если я еще раз замечу тебя на чем-нибудь подобном, то оторву тебе голову и насру тебе в горло. Все ясно?
Гордец сделал шаг назад; он, очевидно, не был готов к такому уровню насилия.
– Я пожалуюсь капитану, скажу, что ты мне угрожал…
– А я скажу, что ты – вор. Интересно, кого из нас бросят за борт?
Бросив на меня еще один взгляд, Гордец развернулся и ушел.
Но я знал, что это еще не конец. Далеко не конец.
Билл. Август 2334 г. Вирт, Катлованы Расплатты
Тролль лежал у моих ног, разрубленный пополам, и обе его части были аккуратно обуглены. Я аккуратно очистил свой меч и убрал его в ножны. Огненный меч и зачарованные доспехи я получил в обмен на посох, стреляющий огненными шарами, и б
В данный момент наш отряд медленно и осторожно двигался по темному коридору где-то в глубине Катлованов Расплатты. Я спросил о названии у мастера подземелий, но он лишь загадочно улыбнулся и сказал, что все станет ясно в конце кампании. Скорее всего, это означало, что в будущем нас ждет какой-то скверный каламбур.
Кевин снова играл своим изначальным персонажем, ведь от него осталось ровно столько узнаваемых фрагментов, чтобы можно было провести воскрешение. Гэндальф применил один из своих свитков, забрав в качестве компенсации все оставшееся у Кевина имущество. К счастью, Кевин, похоже, наконец-то смирился с утратой посоха, так что уже не бросал на меня полные ненависти взгляды. А вот Тиму повезло меньше: он превратился в горстку пепла, парящую в воздухе, поэтому снова стал вором первого уровня. Он будет находиться в глубине наших боевых порядков, пока не станет сильнее, ведь иначе враг сможет убить Тима, случайно чихнув на него.
Верн, Пит и я обеспечивали отряд мускульной силой и острыми инструментами. Пока что с врагами мы справлялись, но постоянно повышающаяся сложность четко заявляла о том, что приближается финал.
Гэндальф шагал рядом со мной с таким видом, словно он – царь горы. Я надеялся, что его таланты соответствуют его поведению. Он был удивительно немногословен, когда речь заходила о его реальных способностях и ресурсах.
– Это был тролль, – заметил Тим, хотя мы и так прекрасно это знали.
Мы повернулись к нему.
– И? – спросил Верн.
– Довольно мощный монстр для этой части подземелья, – ответил Тим. – Если бы не огненный меч Билла, мы бы вряд ли с ним справились. Ну, может, и справились бы, но при этом потеряли бы пару игроков.
Я обернулся и посмотрел на тушу тролля. Тим прав. Я слишком привык к тому, что разрубаю практически любого врага одним ударом, но ведь на самом деле тролли были сущим наказанием.
– По-твоему, это подстава? – спросил Гэндальф. – Кто-то с кем-то поссорился за последнее время?
Я бросил взгляд на Кевина, а он с невинным видом посмотрел на меня. В любом случае это маловероятно: если Кевин так сильно обижается, потеряв сокровища, то никогда не продвинется в иерархии «геймеров». Все остальные смотрели по сторонам или в пустоту, вспоминая события из своего недавнего прошлого.
– Тут потайная дверь.
Услышав голос Тима, мы повернулись к нему. Он указывал на какую-то непримечательную часть стены.
– Точно?
– Обнаруживать скрытые объекты – практически единственный мой навык, – ответил Тим. – Зачем, по-твоему, я выбрал именно этот класс персонажа?
– Логично, – сказал я. – Давайте попробуем взломать эту штуку.
Мы начали тыкать, крутить, толкать, поднимать и раскачивать все выступающие части, которые нашлись поблизости. Через несколько секунд дверь открылась, издав типичный звук скрежета камня о камень. За ней мы увидели абсолютно черный тоннель.
– Там темно, – сказал Тим. – И тесно.
Он достал из кармана медяк и бросил его во тьму. Раздался глухой удар, за которым последовало звяканье.
– Э-э-э…
– Ага. Там что-то есть. У кого есть заклинание света? Или фонарик?
Можно было и не трудиться. Возможно, мы разбудили кого-то, бросив монету, а может, это существо просто решило, что элемент внезапности утерян. Как бы то ни было, из тоннеля выскочила адская гончая и бросилась прямо на Верна. Он, закаленный в боях гном-полукровка-военачальник, застыл на месте от ужаса. Серьезно. Гончая сбила его с ног с такой легкостью, словно он – надувной клоун.
Очевидно, гончая рассчитывала, что клоун будет сопротивляться более упорно. Она продолжила свое движение, не снижая скорости, с грохотом врезалась в противоположную стену, а затем как-то очень по-человечески произнесла «уф» и, скользнув по стене, осела на пол.
Пит, которого не сковал страх, воспользовался этой возможностью и проткнул гончую копьем, не давая ей подняться. Когда глаза гончей потускнели, Пит с улыбкой сказал:
– Наконец-то я уложил достойного врага…
Вторая гончая вцепилась Питу в шею и оторвала ему голову.
– Черт! – воскликнула голова, катясь по полу.
Я наконец-то преодолел оцепенение и разрубил гончую надвое своим мечом.
– М-да, это не оптимальный результат, – сказал Гэндальф. Он взял голову Пита за гребень шлема и поднес ее к своему лицу. – Воскрешения не будет, приятель. Даже если бы оно было тебе по карману, последний свиток я потратил на Кевина.
– Ну ладно, – сказала голова Пита. – Все равно этот персонаж мне уже надоел.
Наш разговор прервало чье-то мощное рычание, которое донеслось из коридора.
– Клянусь синим пламенем ада! Что это было? – прошептал Кевин.
– Не знаю, но обладателю голоса, похоже, свойственна определенная крупнота, – заметил Тим.
– И голоднота, – добавил я.
Тим заглянул в тоннель.
– Кажется, нас гонят в определенную сторону. Либо мы пойдем туда, либо нам придется вернуться. Жаль, что у тебя больше нет того посоха, Билл.
Я покачал головой.
– Если применить его в таком тесном пространстве, нас, скорее всего, поджарит отраженной тепловой волной. Гэндальф, у тебя есть что-нибудь для ближнего боя?
– Есть, но не то, что ты имеешь в виду, Билл. Сейчас мы можем рассчитывать только на твой меч.
– Чудесно.
Значит, мне придется идти первым и надеяться, что я убью врага раньше, чем он доберется до нас. Правда, против магической атаки от моего меча толку мало. Мое будущее начало рушится прямо у меня на глазах.
Пожав плечами, я осторожно шагнул в тоннель.
– Может, кто-нибудь мне посветит?
Гэндальф что-то буркнул, и над моим плечом появился огонек, осветивший тоннель. Тоннель был невысоким, поэтому нам пришлось согнуться в три погибели. Будь я био, то через пару минут у меня бы уже свело спину, но игровой «движок», сделанный по традициям классических «Подземелий и драконов», позволял забыть о наиболее реалистичных аспектах приключений.
Тоннель закончился тупиком. Мы повернулись к Тиму. Он пожал плечами:
– Я ничего не вижу.
– Мне уже надоела эта кампания, – пробурчал Верн. – На нас почти сразу стали нападать высокоуровневые монстры. Мы потеряли более половины группы и ни хрена не добились.
– Надеюсь, сокровища будут стоить потраченных усилий, – сказал Гэндальф, заглядывая в свой мешок. – Где-то тут у меня заклинание «Истинное зрение»… – Он достал записную книжку и принялся ее листать, кивая и что-то бормоча. Затем он посмотрел на нас. – Попробуем вот это.
Гэндальф замахал руками и произнес заклинание, а затем прищурился и напряженно стал смотреть по сторонам, изучая стены вокруг нас.
– Ничего. Что за черт?
Мы уставились на стену, которой заканчивался тупик. Ложный след – это одно, но у тупиков обычно должен быть какой-то смысл.
– Я реально начинаю ненавидеть этого мастера, – сказал Тим и пошел обратно. Сделав три шага, он повторил: – Реально, реально, реально ненавидеть.
Мы посмотрели мимо него – туда, где вместо тоннеля только что появилась стена. Теперь мы находились в семиметровом куске тоннеля, блокированном с двух сторон.
Я нахмурился.
– Гэндальф, твое «Истинное зрение» еще действует?
– Да, его хватит еще на минуту.
– В этом тоннеле ты что-нибудь важное видишь?
– Не-а.
– Что может блокировать «Истинное зрение» или противодействовать ему?
– Э-э-э… магия более высокого уровня, конечно. Но я бы ее почувствовал.
– Тим, ты видишь что-нибудь значимое?
– Нет. И «Истинное зрение» это бы обнаружило… так, погоди. – Тим поднес руку к стене. – Тут сквозняк.
Мы подошли поближе и каждый по очереди почувствовал слабый поток воздуха.
– В список вещей, которые могут победить «Истинное зрение», – заметил Гэндальф, – стоит добавить такие примитивные фокусы, как стена, построенная без раствора.
Он толкнул стену, и она слегка подалась.
Мы последовали его примеру, и через несколько секунд части стены полетели наружу.
Хорошая новость: они раздавили нескольких зомби, которые поджидали нас за стеной. Плохая новость: они привлекли внимание всех зомби, которые еще не были задавлены. Мы находились в конце большого подземного зала, потолок которого был таким высоким, что терялся во тьме. На стенах висели факелы; их света хватало, чтобы увидеть несколько десятков зомби, бродящих по залу, а также большую – метров семь высотой, не меньше – статую в центре.
– А, черт! – воскликнул Тим и мигом дал задний ход.
– Мозги-ии… – сказали зомби и двинулись на нас.
– Погодите! – воскликнул Верн. – Это совсем не то…
– Заткнись, Верн, – зарычал Гэндальф. – Сначала убей их, потом можешь ныть.
Я принялся размахивать мечом. Возможно, я делал это слишком энергично, потому что Верн завопил «Эй! Осторожно!» – и отпрыгнул прочь.
Теперь, когда мы лишились Пита, у нас осталось только два воина. Даже магические штуковины не помогут нам с Верном остановить целую толпу нежити.
– Гэндальф, если в твоем мешке остались какие-то фокусы, сейчас самое время их применить! – крикнул я.
– Секундочку! – заорал он в ответ, потом несколько раз приглушенно выругался и наконец воскликнул: – Ага!
Раздался хлопок, и зомби, который пытался сожрать топор Верна, превратился в облако вонючего газа.
Я удивленно поднял брови, но думать о произошедшем было некогда. Зомби не особенно сильные враги, но этот недостаток мощи они компенсировали своей огромной численностью и абсолютным бесстрашием. И их было очень сложно убить: они переставали идти на тебя только после того, как ты практически превращал их в суши. И ко мне приближался по меньшей мере десяток этих существ. Я занес меч и…
– Йо-хо! – завопил Гэндальф.
Несколько зомби внезапно исчезли, и это дало мне возможность быстро оглянуться. Гэндальф активно жестикулировал, сжав в руке палочку. Каждый раз, когда он направлял палочку на цель, раздавался новый хлопок.
– Черт, а это очень удобно, – сказал Верн и зарубил еще пару зомби.
– Биббети-боппети-буу, – ответил Гэндальф, приплясывая и размахивая палочкой. – Биббети-боппети биббети-боппети пиббети-боппети-бу!
При каждом движении руки вниз еще один зомби взрывался. Вонь стояла невыносимая, и игровой движок не давал мне прикрутить чувствительность обоняния.
От толпы зомби осталась жалкая горстка, и я уже подумал, что мы выживем и в этом бою, как вдруг откуда ни возьмись появилась огромная рука и схватила меня. Я почувствовал, что взмываю в воздух.
Последние зомби, хлопнув, исчезли, а Гэндальф прекратил свои песни и пляски. На лицах моих товарищей отразился шок; судя по всему, они только сейчас заметили, в каком тяжелом положении я оказался.
– Выручайте! – пискнул я.
– Пвивет, кволик, – сказал чей-то голос у нас за спиной.
Верн и Гэндальф повернулись; я не мог пошевелиться, но огромная рука услужливо повернула меня туда, откуда доносился голос. Я увидел ухмыляющегося Кевина.
– Голем, – объяснил он, размахивая каким-то свитком.
Услужливая рука снова повернула меня, и я наконец-то увидел то, что сначала принял за статую. Это была семиметровая гуманоидная фигура цвета глины с лицом, как у Одо из «Глубокого космоса‐9». Она бесстрастно посмотрела на меня и разжала хватку, чтобы мне было легче дышать и разговаривать.
Кевин положил свиток в карман. Я трепыхался как мог, но это, разумеется, мне не помогло. Чтобы управлять големом, Кевину нужно просто владеть свитком; держать его в руках необязательно. А големы не только практически неубиваемые, но и чертовски сильные.
Кевин отошел чуть в сторону, подальше от группы. Он по-прежнему триумфально ухмылялся, но молчал – похоже, ждал, что мы начнем задавать вопросы. Верн любезно исполнил его желание.
– Кевин, в чем дело?
– В Билле, – ответил Кевин, указывая на меня. – Это его первая кампания, но он уже превращается из драконьего корма в героя, хотя фактически спотыкается на каждом шагу. Он почти ничего не делает, но в результате оказывается победителем.
– И, кроме того, я забрал твой «Посох огненных шаров». Уверен, этот фактор тоже повлиял.
– Тебя нужно было осадить, приятель. – Кевин свирепо посмотрел на меня, а затем мерзко ухмыльнулся. – Поэтому я организовал эту кампанию и сделал так, чтобы тебя пригласили в ней поучаствовать.
– Ты играл и работал мастером одновременно?! – воскликнул Гэндальф.
– Нет, этим шоу руководит мой друг. А я просто…
– Предатель, – закончил фразу Верн.
– Неважно. Нанести урон голему вы никак не сможете. Наслаждайтесь своей смертью; сегодня вы умрете благодаря Биллу. Кстати, о Билле… – Кевин поднял руку и сжал кулак.
Я ждал, когда настанет конец, и надеялся, что фильтр обратной связи выкручен на максимум. Но ничего не произошло. На лице Кевина отобразилось удивление, и он повторил свой жест. Все равно ничего. Кевин засунул руку в карман, и тревога на его лице сменилась паникой.
– Ты это ищешь?
Мы все повернулись на голос Тима. Он стоял, прислонившись к стене, и небрежно крутил в руке свиток.
А, ну да, точно. Тим же вор.
– Какая же ты сволочь, Кевин, – сказал Тим и раскрыл другую ладонь.
Голем уронил меня, затем схватил Кевина за голову и сжал кулак. Раздался хлопок, совсем не похожий на звук, с которым взрывались зомби; из кулака голема потекла жидкость.
Верн согнулся, и его стошнило.
– О БОЖЕ! – воскликнул Гэндальф. – Обязательно было это делать?
Тим сочувственно скривился.
– Ну да, возможно, это не лучшее решение. Однако… – Он поднял свиток «Голем». – Похоже, я завладел крутой магией. Чувствую, в будущем меня ждет переход на новый уровень. Давайте попробуем найти еще что-нибудь.
Мы улыбнулись друг другу. Еще одна кампания успешно завершена.
Я снова зашел в ВР Гэндальфа. Он подозрительно поглядывал на меня – возможно, думал, что я прочитаю ему еще одну нотацию относительно участия «геймеров» в экспедиции. Но на этот раз меня беспокоил другой вопрос.
– Насчет Кевина… Он ведет себя совсем не так, как Боб. Как далеко он ушел от нас?
Гэндальф пожал плечами.
– Он – один из моих потомков. Я мог бы спросить у него, но навскидку предположу, что он принадлежит к двадцать четвертому поколению. Так что не стоит удивляться тому, что дрейф уже явно заметен.
– Он – сволочь, и притом мстительная.
– Угу. Слушай, Билл, я понимаю, почему вся эта тема с дрейфом тревожит старших Бобов, но лично мы считаем, что вы должны его ценить. Он – скорее плюс, чем минус.
А вот это интересно. Я поднял брови и махнул рукой, призывая его продолжать.
– Когда мы только создали группу «геймеров», большинство из нас были похожи на Боба, и, если честно, это было скучновато. Все хотели быть магами, в каждом подземелье находились головоломки, рассчитанные на применение интеллекта… Все было тщательно сбалансированно… и очень цивилизованно… А теперь… – Гэндальф развел руками. – Теперь ты не можешь всегда полагаться на других игроков; иногда – вот как сегодня – начинается безумная фигня, а иногда ситуация полностью выходит из-под контроля. Кампании стали куда интереснее. Кроме того, теперь к нам присоединяются другие репликанты, не-Бобы.
– Серьезно? Кто?
– Ну, сегодня были только Бобы, но в прошлый раз с нами играли двое бывших людей. Интересно, что ты ничего не заметил.
– Хм… – В чем-то он прав. – Итак, Кевин…
– Его репутация пострадает – но не из-за предательства, а из-за того, что оно ему не удалось. Мы по-прежнему будем брать его в кампании, просто не дадим ему стоять у нас за спиной, если ты понимаешь, о чем я.
Усмехнувшись, я покачал головой.
– Ты прав. Слишком легко смотреть на все сквозь через призму собственных приоритетов, и чем дальше, тем более опасной станет подобная склонность. Кажется, мне придется сделать над собой усилие и отныне считать всех уникальными личностями. – Я встал. – Спасибо, Гэндальф – и за игру, и за урок.
Он все еще улыбался, когда я покинул его ВР.
Боб. Август 2334 г. Система рек «Нирвана»
Было две новости – хорошая и очень хорошая. Хорошая: Гордец теперь меня избегал. Очень хорошая: все остальные это заметили и теперь активно тусовались со мной. Интересно, почему подобная тактика не пришла мне в голову, пока я был жив?
Наступил обеденный перерыв, и мы снова уселись вокруг рыбной миски. То есть миски с рыбой. Ням-ням.
Разговор зашел о морали, и Фрида спросила Терезу, как у нее может быть чувство нравственности, если нет божества, которое решает, что нравственно, а что – нет. Я, как обычно, стискивал зубы и пытался не разбить себе лицо ладонью – несмотря на то, что у квинланцев такого выражения не существовало. И прямого эквивалента у них тоже не было, иначе я бы уже его использовал.
– Боги дают тебе не правила морали, а просто правила, – ответила Тереза. – Сделай это, и получишь награду. Сделай то, и понесешь наказание. Именно так мы учим щенков не справлять нужду в доме. Надеюсь, мораль – это не когда тебя бьют по носу, чтобы ты не какал на ковер, а нечто большее.
Я вспомнил то маленькое животное с конусом позора на шее, которое увидел Гарфилд. Похоже, поведение домашних питомцев – еще одна универсальная константа во вселенной.
– Более того, – продолжала Тереза, – я верю, что приобрести истинную мораль можно только без вмешательства со стороны божества. Только тогда ты соблюдаешь нормы морали, когда действуешь в соответствии со своими представлениями о добре и зле, а не рассчитываешь получить какие-то плюшки. Верно и обратно: ты ведешь себя, как высокоморальное существо только в том случае, если отказываешься нарушить золотое правило, а не потому, что боишься наказания.
– А, золотое правило, – вставил я. – Обращайся с другими так, как хочешь, чтобы обращались с тобой.
Тереза недоуменно посмотрела на меня.
– Нет, это серебряное правило.
– Что?
Я что-то упустил?
– Есть три правила поведения, – ответила Тереза, переключаясь в режим лектора. – Железное правило: обращайся с теми, кто слабее тебя, так, как пожелаешь. Серебряное правило: обращайся с другими так, как хочешь, чтобы обращались с тобой. Золотое правило: «Обращайся с другими так, как этого хотят они».
– Хм. Я такого не слышал.
– Странный пробел в знаниях, – нахмурилась Тереза. – Далеко ли твой дом? Возможно, туда стоит отправить миссионеров.
– Миссионеров-атеистов? – лукаво спросила Тереза.
– Подожди… – Я поднял руку, останавливая Фриду, и повернулся к Терезе. – Почему золотое правило лучше?
– Если я обращаюсь с тобой так, как хочу, чтобы обращались со мной, я не учитываю твои желания, – сказала Тереза. – Но, допустим, ты голоден, но, кроме того, ты – сторонник единения и поэтому не ешь мясо сухопутных животных. Если я его обожаю, то, в соответствии с серебряным правилом, я поступаю нравственно, предлагая тебе бифштекс. Таким образом, даже серебряное правило все еще в значительной степени ориентировано на меня и на мои желания. Однако золотое правило заставляет меня учитывать твои верования и предпочтения. Разве это не приводит к наилучшим результатам?
– Хм… – сказал я. Снова. Ты выставляешь себя дурачком, Боб. – Мне нужно об этом подумать.
– Это лучший ответ, на который может надеяться учитель, – улыбнулась Тереза.
– Но, – вставила Фрида, – ты можешь верить буквально во что угодно, и как понять, что есть добро…
– Ну что, значит, мы просто пройдем мимо порта?! – накрыл нас голос капитана Лизы. Черт, какая же она властная. Может, все капитаны тренируются так орать на матросов? – Может, просто налетим на скалы? Если у вас выпадет свободная секунда, вы не могли бы встать за штурвал этого проклятого корыта?!
Еще один десятиминутный перерыв на обед подошел к концу.
Мы без происшествий добрались до Горного Сада. Как только мы опустили трап, Гордец, опередив капитана, сошел на причал. Свой сундук он оставил на корабле, а это означало, что, к сожалению, он еще вернется. И капитан Лиза, скорее всего, захочет перекинуться с ним парой слов.
Капитан и начальник дока, как обычно, начали орать друг на друга и плеваться, и это, как обычно, закончилось тем, что у нас появилась новая работа. Мы начали выгружать ящики и укладывать их на низко сидящую телегу, предназначенную именно для них.
Это была простая работа, которая не мешала мне думать. Я отправился в путь неделю назад и преодолел один сегмент. Если предположить, что это – приемлемая скорость, то в Хребте Гарака я окажусь через полтора месяца – может, чуть позже, ведь еще надо добраться от Нирваны до Аркадии. Возможно, я сумею сесть на корабль, который регулярно ходит по этому маршруту.
Мои размышления прервало нечто, не поддающееся определению. Я услышал этот особый звук, а может, ощутил какое-то изменение общего фона, которое происходит при появлении полиции. Это слабый сигнал, но его хватает, чтобы заставить тебя смотреть по сторонам.
По причалу в нашу сторону, в сопровождении четырех полицейских и оживленно разговаривая с одним из них, шел Гордец. Вряд ли он хочет, чтобы они проверили лицензию на управление кораблем – если у квинланцев вообще есть что-то подобное.
Гордец подошел прямо ко мне и торжествующе произнес:
– Вот он.
Полицейский – предположительно, старший по званию, осмотрел меня, слегка склонив голову набок.
– Описанию не соответствует, – сказал он со вздохом. – Но раз уж мы здесь…
Он жестом приказал мне подняться на борт корабля, после чего двинулся вслед за мной.
– Что происходит? – резким тоном спросила капитан Лиза и преградила путь офицеру.
Полицейский показал на Гордеца.
– Господин Припадочный заявил, что это беглец, которого разыскивают в нескольких сегментах.
– А все потому, что я застукал его, когда он пытался взломать мой сундук, – сказал я.
– А зачем он пытался взломать ваш сундук?
– Вы знакомы с ним уже пять минут. Скажите честно, неужели это на него не похоже?
Полицейский промолчал, но его лицо окаменело: он подавлял в себе желание скорчить гримасу. Затем он снова вздохнул.
– Тем не менее мы здесь, а господин Припадочный принадлежит к одной из Семей. – Он повернулся к капитану. – Вы можете не пустить меня на корабль. Но начальник доков тоже может запретить вам выгружать и забирать товары. Выбирайте.
Капитан Лиза бросила убийственный взгляд на Гордеца, а затем обратилась к сержанту.
– Вам я разрешаю подняться на борт, а ему – нет. – Она повернулась к Теду. – Вынеси сундук господина Припадочного на причал.
– Не страшно, – улыбнулся Гордец. – Я сегодня же найду другой корабль.
– Но на нашем ты не поплывешь, – ответила капитан Лиза. – Кроме того, нас, капитанов, немного, и мы стоим друг за друга горой. Не надейся, что у тебя будет много вариантов.
Немного покопавшись в кармане жилета, она достала две монеты и бросила их под ноги Гордецу.
– Вот остаток платы.
К его чести нужно сказать, что деньги он не поднял. Кроме того, он посмотрел на нее так, что ее взгляд по сравнению с этим можно было принять за томный взор влюбленной женщины. Если бы квинланцы вдруг начали бы стрелять молниями из глаз, меня бы это не удивило.
Монеты откатились в сторону, и к ним бросилась пара зевак. Сержант посмотрел на капитана Лизу, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. Затем он снова приказал мне идти по сходням.
Мимо нас прошел Тед. Быстро взглянув на его ношу, я понял, что он взял именно сундук Гордеца, а не мой.
Брезент сняли, я вытащил из кучи свой сундук, поставил его на палубу и отпер замок. Полицейский открыл крышку и увидел… разное добро – сложенный жилет, мелкие инструменты, книги, керамическую фигурку, дневник и письменные принадлежности. Сержант покопался в вещах и, нахмурясь, повернулся ко мне:
– Это просто обычные вещи. Почему вы не показали их ему?
– А вы бы показали? Подчинились бы требованиям этого напыщенного урода?
Полицейский фыркнул:
– Нет, вряд ли. Кажется, господину Припадочному придется кое-что нам объяснить. Если напрасно отрываешь полицию от работы, за это приходится платить. Прошу прощения за беспокойство.
Я с улыбкой кивнул, и полицейские вернулись на пристань. Гордеца, скорее всего, ждет неприятный и, надеюсь, что долгий разговор. Я бросил взгляд на грузовой контейнер; именно из него я забрал эти вещи, а вместо них положил матрицу Бендера. Ночью нужно все вернуть на место, ведь в следующем порту контейнер должны забрать.
– Вот скотина, – сказал Тед.
Я ухмыльнулся и подтолкнул к нему миску с рыбой.
– Это да, но ты видел его лицо, когда его уводили? Кажется, у него будет очень интересный день.
Тереза вязала у Белинды кусок филе и несколько секунд задумчиво его жевала.
– К сожалению, у него, вероятно, будет много детей.
Мы усмехнулись. Гарви, новый матрос, сказал:
– Похоже, я пропустил что-то интересное. Мерзкие пассажиры мне уже попадались. Иметь с ними дело не очень приятно.
Тереза повернулась ко мне:
– Ну что, Эноки, расскажи мне еще про утилитаризм.
Все остальные застонали. Похоже, что нелюбовь к нравственной философии свойственна самым разным видам разумных существ.
Фриде снова досталась ночная вахта. Это было мне на руку, поскольку прошлую ночь я провел, вычисляя ее режим работы. На этот раз мне нужно было поменять местами содержимое моего рюкзака и грузового контейнера. Но, вы понимаете, у меня же ночное зрение.
Я переложил вещи в контейнер и уже собирался осторожно положить матрицу Бендера на слой сена в сундуке, как вдруг чей-то голос у меня за спиной сказал:
– Симпатичная штучка. Что это?
Я резко развернулся, едва не выронив матрицу, и увидел улыбающуюся Терезу.
– Э-э-э… – протянул я.
– Она размером приблизительно с похоронный ящик. И поскольку ты принял меры, чтобы спрятать ее, то я должна предположить, что она вызывает у тебя определенное чувство вины, если это можно так назвать.
Вот это просто супер. Неужели мне придется убить Терезу? Смогу ли я вообще это сделать? Какие еще есть варианты?
– Эноки, ты не местный?
– Никто из нас не местный, Тереза.
Она рассмеялась:
– Ты понимаешь, о чем я. Ты не местный квинланец – по крайней мере, не житель «Небесной реки», как все мы. Да и квинланец ли ты вообще?
– Странный вопрос. А кто же я еще?
– Ты – тот, кто знает о таких вещах, как утилитаризм и ближайшие последователи, о которых я никогда не слышала, но при этом понятия не имеешь о Трех правилах, которым учат всех детей. И ты – тот, кто считает, что сила тяжести в «Небесной реке» равна 0,86 g, а не одному g. Откуда ты, если на твоей родине сила тяжести равна 1,16 g?
Ой. Вот черт. Я вспомнил тот разговор; тогда я исходил из того, что программа правильно переведет мои слова, но, похоже, этого не произошло. Видимо, я угодил, в огромную кучу теплого, вонючего…
– По-моему, ты делаешь слишком далеко идущие выводы из наших обрывочных разговоров, Тереза.
– И это утверждение было бы логичным, если бы не вещь, которую ты держишь в руках. Кажется, она сделана из металла. Если это так, то на нее можно было бы купить целый сегмент. Но ты работаешь матросом на корабле. Одно не очень сочетается с другим, понимаешь? – улыбнулась она.
– Э-э-э…
Тереза закатила глаза.
– Эноки, обычно ты более красноречив. Может, тебе нужна пощечина?
Я фыркнул.
– Спасибо, не надо, учитель, – фыркнул я. – Так что вы собираетесь сделать?
– Выживу ли я, если брошу тебе вызов?
Я ненадолго закрыл глаза.
– Это было бы самое эффективное решение проблемы, и утилитарист, возможно, даже счел бы его приемлемым. Но нет, я так не работаю. Я просто сбегу и буду надеяться на то, что эта штука не промокнет.
Я выставил матрицу вперед, подкрепляя свои слова.
– В чем ты виновен?
– Только в том, что пытаюсь спасти друга. Я серьезно, Тереза.
Она кивнула.
– Я тебе верю. Возможно, я необъективна, но я не понимаю, как можно понимать философию морали и не следовать ей. Кроме того, с тобой очень интересно общаться.
Я негромко рассмеялся и пробормотал:
– Танцуй, обезьянка, танцуй.
– Что?
– Ой, это… э-э-э… ироничное выражение, которое в ходу на моей родине. Оно означает, что я должен и дальше развлекать тебя, чтобы сохранить свою жизнь.
– Надеюсь, ты не считаешь, что я способна выдать тебя, Эноки, – сказала Тереза и грустно улыбнулась. – Я не вижу причин делать это. Но скажи мне вот что: место, откуда ты родом, находится за пределами «Небесной реки»? Или, по крайней мере, за пределами того, живем все мы?
Немного помедлив, я решил пойти ва-банк.
– Да, Тереза, вы правы – я не квинланец. Администратор существует, но он – не божество, а просто инженерный конструкт. И он преследует меня, чтобы забрать вот это. – Я снова показал на матрицу.
– Это его вещь?
Я покачал головой.
– Нет. На самом деле я сам ее создал – в буквальном смысле слова, своими руками. Администратор забрал ее у меня, затем Сопротивление отняло ее у него, а теперь я пытаюсь вернуть ее себе. Это чудовищно упрощенная версия событий, и много подробностей в ней опущено, но она соответствует истине.
Тереза с улыбкой кивнула.
– Спасибо, что рассказал мне об этом. Мне будет не хватать наших разговоров.
– Что? Почему?
– Потому что ты, несомненно, попытаешься скрыться при первой же возможности. Спокойной ночи, Эноки.
С этими словами она повернулась и пошла туда, где, свернувшись калачиком, спала ее внучка.
Я был потрясен. Пока я укладывал матрицу и «паука» в сундук, у меня была куча времени на то, чтобы обдумать мои возможности. Да, действительно, она – наименее опасный квинланец из тех, кто мог бы меня разоблачить. Но, как ни крути, меня все-таки разоблачили. И она права: скорее всего, самый безопасный вариант для меня – немедленно бежать.
Девяносто миль. Плюс-минус.
Таково расстояние между реками. Может, стоит добраться до следующей реки по суше? Но это слишком далеко – пять дней пешком, и это в лучшем случае. И, опять же, плыть по ручьям и притокам я не мог.
Тереза и Фрида снова затеяли спор о теистической и атеистической морали. Я уже много раз слушал этот разговор – в основном пока был жив, и поэтому мне было сложно поддерживать в себе интерес к нему. Тереза время от времени поглядывала на меня, но не делала никаких попыток втянуть меня в дискуссию.
А вот Орик, в отличие от нее, не сдерживался.
– Эноки, клянусь Отцом! Что с тобой? Темы для разговора закончились?
– У меня… э-э-э… я сейчас думаю о другом. Прости, Орик. Скоро я исправлюсь.
Тереза улыбнулась мне.
– Не страшно. Мы же не по графику работаем.
Я уже открыл рот, чтобы ответить, как вдруг капитан завела речь о ленивых никчемных матросах. Оказалось, что график работ у нас все-таки есть.
– В конце этого сегмента мы повернем обратно, – сказал Тед во время перерыва. – Ты все еще собираешься идти дальше на восток?
– Ага. Насколько мне известно, мой родной город еще никуда не переместили.
– Тереза и Белинда едут в Туманный Водопад. Это наша последняя остановка перед разворотом. И, похоже, вы все сойдете там.
Я так и не решил, как это влияет на уровень опасности. Вряд ли Тереза поднимет шум и донесет на меня просто потому, что оказалась на суше. И все же я почувствую себя гораздо лучше, когда окажусь на другом корабле, в новой незнакомой компании.
К полудню мы уже подходили к докам Туманного Водопада. Я не мог понять, почему меня одолевает скорее печаль, чем ужас, и вдруг до меня дошло: дело в том, что я больше никогда не увижу Терезу, которая за удивительно короткое время практически стала моим другом. Однако у меня не было выбора.
В порту, как всегда, царил хаос; капитан выкрикивал приказы, канаты летели в разные стороны, но в конце концов мы пришвартовались. Капитан Лиза подошла, чтобы попрощаться с Терезой, Белиндой и со мной. Теперь, когда на корабле появился Харви, недостатка в матросах у них не будет, однако и пассажиров на обратный рейс не нашлось. Я надеялся, что они все равно не останутся внакладе.
Я взял сундук и пошел за Белиндой и Терезой вниз по трапу, не особо обращая внимание на происходящее. Пожалуй, именно этим можно объяснить мое удивление, когда отряд полицейских взял нас в кольцо.
Говард. Август 2334 г. Трантор
Я сел и сцепил пальцы на затылке, ухмыляясь, словно идиот.
– У тебя опять самодовольный вид, – сказала Бриджит. – В чем дело?
– Ну… Оказалось, что мы – не единственные репликанты с деньгами и связями. – Я махнул рукой в сторону электронного письма, выведенного на «Холст». – Помнишь сенатора Макинтоша? Он во всеуслышание заявлял о своей ненависти к репликантам. Так вот, его отзывают.
– Серьезно?
– Необходимое число подписей они набрали. И знаешь, кто организовал кампанию за отзыв?
– Мы?
Я рассмеялся.
– Нет, хотя я с удовольствием внес бы в нее свой вклад. Это не человек, а вонючая помойка, в которой смешались ксенофобия и ненависть ко всему. Возможно, он даже не понимал, что «заповедник репликантов» – часть его избирательного округа. А может, он думал, что успеет лишить нас прав до того, как они начнут сопротивляться.
Бриджит нахмурилась:
– Это же в лучшем случае пара сотен подписей. А им нужно… – она уставилась в пустоту… – около полутора тысяч.
– Ага. И оказалось, что людей очень волнует вопрос их загробной жизни. Или загробных жизней? В общем, появилась антимакинтошевская группа, которая сравнила его с ВЕРОЙ – потому что он тоже стремится лишить репликантов их прав. И эта группа намекнула на то, что рано или поздно он займется и планами других людей на загробную жизнь. Похоже, все видится в ином свете, если опасность грозит лично тебе.
Бриджит фыркнула и села рядом со мной. Потратив несколько секунд на чтение новостей, она повернулась ко мне.
– На самом деле голосование еще не проводили, так что не будем заранее списывать со счетов наших политиков. Кроме того, главная проблема – недоверие к репликантам – никуда не делась.
– Именно поэтому я распустил слух о том, что кто-то работает над созданием «мэнни» для живых. Это не совсем разоблачение; например, я ничего не сообщил о том, кто именно этим занимается и как далеко мы… э-э-э… то есть они продвинулись. Но если люди будут думать, что смогут обзавестись «мэнни» еще при жизни, добиться полного запрета будет сложно.
Бриджит как-то неопределенно улыбнулась, а затем открыла новое окно.
– У меня есть планета – кандидат для исследования.
– Она новая? – спросил я, взглянув на экран.
– Ее только что открыли. Марио и его команда продолжают искать гнезда Других. Пока они ни одного не нашли, но в процессе, естественно, исследуют новые системы. Они обнаружили еще несколько планет, на которые напали Другие, и другие планеты, на которые Другие, вероятно, собирались напасть в ближайшем будущем. И вот эта… ну, в общем, читай.
Я заглянул ей через плечо, пролистал сводку и почувствовал, как на моем лице формируются морщины.
– Это все серьезно?
– Если только у Марио внезапно не появилось извращенное чувство юмора, то да. Возможно, это самая странная экосистема из тех, что я видела. А я ведь видела Лоскутное Одеяло.
Я еще немного полистал страницы, затем ухмыльнулся:
– «Оттенки Флэша Гордона». Это будет весело.
Бриджит рассмеялась.
– Я попросила построить для нас полномасштабную космическую станцию и автофабрику. А пока он занят этим, я проведу предварительные исследования с помощью его беспилотников. Там придется поработать. Возможно, даже больше, чем в случае с квинланцами.
– Ух ты… – Я недоверчиво покачал головой. – Летучие обезьяны.
– Это не обезьяны.
– Ну, практически. – Я закрыл окно. – Это будет самая популярная тема в твоем блоге.
Боб. Август 2334 г. Туманный Водопад
– Господин, нам нужно заглянуть в ваш сундук, – сказал мне один из полицейских.
Я на секунду застыл, пытаясь решить, стоит ли мне броситься наутек. Тишину разрезал голос Терезы:
– А почему это вам понадобилось увидеть содержимое моего сундука, офицер?
Он удивленно повернулся к ней.
– Вашего сундука?
Она хитро взглянула на него.
– По-вашему, я могу нести его сама? Я заплатила ему два медяка, чтобы он нес мой багаж. Если вы нас задержите, капитану придется отложить выход из порта.
– О… э-э-э… А вы кто?
– Я – Тереза Сикорски, совсем недавно преподававшая в Университете Страны Персиков.
Полицейский сделал шаг назад, сбитый с толку, и мне не в чем было его упрекнуть. Я впервые узнал, что у Терезы есть фамилия – и, похоже, известная. То, что она не назвала ее, чтобы поставить на место Гордеца, свидетельствовало о том, что она обладает удивительной сдержанностью.
Копы тем временем едва не сбивали друг друга с ног, пытаясь задобрить ее. Фыркнув на них, она властным жестом приказала мне следовать за ней.
– Не обязательно было сдирать с него всю шкуру, – пробурчал я, пока мы уходили.
Она рассмеялась и остановилась.
– Пусть это будет подарок тебе от меня на прощание, Эноки. Надеюсь, когда-нибудь я узнаю больше о твоем мире. И о своем мире, если уж на то пошло. Прощай.
Я попрощался с ней и быстро свернул за угол, пытаясь не разрыдаться.
За время службы на «Урагане» я заработал целых шесть железных монет. Еще две лежали у меня в желудке, так что теперь я – богатый человек. Ну ладно, не человек, а квинланец. Ну ладно, и не богатый. Если мне придется платить за гостиницу, то я протяну несколько дней. Нравится мне это или нет, но мне нужно быстро искать место на новом корабле. Однако вернуться в порт прямо сейчас я не мог: полицейские наверняка запомнили меня и сундук. Я в состоянии изменить свою внешность, но не сундук. Или изменить сундук я тоже могу?
Я попытался вспомнить, где находится транспортная контора: она попалась мне на глаза, когда мы покидали порт. Я быстро воспроизвел архивные видеозаписи, нашел нужную и направился обратно к причалу; мне пришлось сделать крюк, чтобы контора находилась между мной и полицией. По дороге я постепенно менял свой облик, используя черты встреченных мной прохожих – так, чтобы я не был похож ни на одного из них. Я надеялся, что у меня все получается правильно, ведь достать «паука» и сделать селфи я не мог. Если квинланцы начнут орать и разбегаться, я буду вынужден начать сначала.
Как я и ожидал, в транспортной конторе продавали грузовые контейнеры. Они стоили дешево – всего одну железную монету – и не обладали высоким качеством. Но идея была не в том, чтобы обеспечить безопасность, а в том, чтобы спрятать содержимое. Ряд «глазков» вокруг крышки позволяли владельцу фактически зашнуровать контейнер, словно башмак. Сойдет.
Клерк хотел продать мне еще и марки; сначала я отказался, поскольку хотел путешествовать вместе с грузом, но в конце концов заплатил три монеты и написал на бирке свое имя и адрес – «Хребет Гарака». Но я настоял на том, что сам доставлю ящик на нужный корабль.
– Как вам будет угодно, – шутливым тоном отозвался клерк и поднял руки, словно сдаваясь в плен.
Я вернулся в доки, неуклюже держа контейнер обеими руками, и зашел в кабинет начальника.
– Добрый день, господин, – сказал я квинланцу, стоявшему за стойкой. – Не нужны ли матросы на кораблях, которые идут вниз по реке?
Квинланец нахмурился, глядя на контейнер в моих руках.
– Э-э-э, вам нужна работа? Или вы хотите доставить груз?
– И то и другое. У меня есть груз, который нужно отправить вниз по реке, и я хочу убить две рыбы одним копьем. Корабли могут быть разными.
Он удовлетворенно кивнул и выдал мне пару названий. Я соврал: я совсем не собирался отправлять Бендера на другом судне. Оставалось надеяться, что на корабле, которому нужны матросы, найдется место для еще одного контейнера.
Я поблагодарил клерка и отправился на указанный причал.
«Клиппер» был чуть меньше похож на баржу, чем «Ураган». На нем даже были подпалубные помещения, пригодные для жилья – если ты не против того, чтобы слегка согнуться. Кроме того, на корабле, похоже, постоянно царил хаос. Квинланцы постоянно бегали туда-сюда, а капитан выкрикивал приказы с той же громкостью и энтузиазмом, что и Лиза в ее лучшие моменты. Я понаблюдал за происходящим секунд пять, просто впитывая этот безумный выплеск энергии.
Затем я махнул одному из матросов; он чуть замедлился, признавая, что заметил меня, но не остановился. Он определенно нервничал. Я пошел рядом с ним.
– Мне сказали, что вам нужен матрос.
– Думаешь? А что в ящике?
– Сверток. Я заплатил за доставку…
– Неважно. Положи на палубе, вместе с остальной почтой. Плата стандартная. Гору ящиков видишь? Она должна оказаться вон там. Давай работай.
Пару секунд я просто открывал и закрывал рот, думая о том, когда я смогу начать свою «презентацию». Затем, с неохотой приняв победу, я положил ящик вместе с почтой и поспешил взяться за работу. Я брал ящики и носил их наверх по трапу. Ящики оказались тяжелые, и их было много, но «мэнни» более чем подходил для данной задачи. Мне пришлось дважды нырять в воду, чтобы охладиться, но, как обычно, так делали и все остальные.
Вскоре я перенес все содержимое поддона.
– Что дальше? – спросил я у того же матроса, который оказался старшиной. Довольно взглянув на результаты моей работы, он указал на еще одну гору ящиков.
Часа через два мне показалось, что мы грузим товары на борт быстрее, чем они прибывают. Я быстро нырнул в воду, чтобы охладиться, а затем присоединился к другим матросам.
– Отлично работаешь, – сказал старшина, хлопнув меня по плечу. – Надеюсь, так будет и дальше, ведь мы, похоже, остались в неполном составе.
– Почему? – спросил я.
– Полиция арестовала двух наших – по-моему, вообще ни за что. И их вещи тоже забрала. Вроде бы утром их должны освободить, но мы не можем ждать. У нас в договоре пункт о срочной доставке, поэтому мы уйдем на закате, даже если капитану придется грести самому.
– Теперь понятно, почему он так возбужден, – заметил я.
– Ага. Возбужден, – рассмеялся старшина. – Именно так мы это и называем. Таких угроз я никогда не слышал. Кажется, он приберег их для сегодняшнего дня.
Я ухмыльнулся.
– Меня зовут Сэм Г…
Ой. Я едва не придумал себе фамилию. Снова. Нет, известность мне совсем не нужна.
Моя оплошность осталась незамеченной, а может, программа-переводчик решила ее не передавать. Старшина, которого звали Ральф, представил меня команде, а капитан обрушил на нас новый поток проклятий.
– Народ, пора сниматься с якоря, – сказал Ральф и закатил глаза, наклонив голову в сторону капитана.
Мы снова принялись за работу, а капитан помогал нам полезными советами. Я заметил, что эти советы обычно связаны с той или иной частью тела. Похоже, у него была любимая тема.
Обязанности на «Клиппере» оказались практически такими же, как и на «Урагане», но все-таки отличались, ведь корабль превосходил «Ураган» по размерам и был сделан в виде катамарана. По приказу Ральфа мы перенесли часть груза в трюм и снова проверили паруса, после чего работа закончилась – до того момента, когда голова капитана взорвется еще раз.
Несколько раз я едва не споткнулся о четверых квинланцев, которые расселись прямо посреди палубы. Ральф сказал им пару ласковых, и они перебрались на новое место – так, чтобы не мешать другим. Теперь, когда у меня появилось время, чтобы как следует их рассмотреть, я понял, что это, скорее всего, отпускники. Мне показалось странным, что они решили поехать на корабле, ведь мы же не проходили ни через соединитель, ни через границу сегмента, где сражаться с бурными водами может быть неприятно и утомительно.
– Привет всем, – сказал я, поднимая руку. – Меня зовут Сэм. Я тоже только что из отпуска. Мы с друзьями расстались всего пару недель назад.
– Привет, Сэм, – ответил один из группы. – Я Тина, а это Фред, Тони и Барб. Мы хотим завести свое хозяйство. Сойдем, как только увидим подходящее место.
– Решили построить собственный город?
– Таких грандиозных планов у нас нет. Мы хотим вообще убраться от городов подальше. Они нам не нужны; рыбы здесь полно, сегмент теплый, и тут легче построить гнездо. И при этом не надо волноваться о том, что дети попадут в беду.
– То есть вы решили стать ближе к природе?
– В общем, да. Все остальное нам не нужно. Не хотим оценивать наши успехи по числу монет в кармане, понимаешь?
– Ну да, понимаю… наверное, – ответил я. – Мне попадались и другие компании, которые решили провернуть что-то подобное.
Тина улыбнулась в ответ. Я бросил взгляд на ее спутников: никто из них не изъявил желания вступить в разговор. Это пугало. Вид разумных существ деградировал практически у меня на глазах.
Мы с Тиной еще немного поболтали, и вдруг Тони объявил:
– Время еды, – и прыгнул за борт.
Остальные присоединились к нему. Прежде чем нырнуть, Тина пожала плечами, словно прося у меня прощения.
Я уселся на палубе, чтобы немного погреться на солнышке, следуя древней матросской традиции – отдыхать всегда, когда это возможно. Пара других матросов последовали моему примеру – но сначала они бросили взгляд на капитана, который в данный момент не обращал на нас внимания.
Несколько минут спустя группа отпускников вылезла на палубу и принялась поедать свой улов. Это была уютная, сонная, идиллическая картина – то, чего мне так не хватало с тех пор, как началась вся эта история со «Звездным флотом». Если бы я был био, то задремал бы. Кто-то из моих коллег, похоже, именно так и сделал.
Кстати, Тина упомянула про холодные сегменты. Это интересно.
– Тина, ты когда-нибудь была в холодном сегменте?
– Нет, но мой папа жил в одном из них. Иногда там шел снег, а часть потоков были покрыты льдом. Я никогда не видела ни снега, ни льда. Это же твердая вода, верно? Очень странно. И рыба там другая, и прочая живность – тоже.
Она немного подумала.
– Папа рассказывал странные истории про эти сегменты, – добавила она, подумав. – Один почти целиком состоял из воды, и там было лишь несколько островов. Другой был сухой, и вода там уходила под землю. Не знаю, можно ли верить этим рассказам. Возможно, папа просто пытался напугать нас, малышей.
– Вряд ли твой папа все это придумал, – заметил Ральф. – Я слышал про сегменты с разным климатом. Фауна и флора там всегда отличаются. Что появилось раньше – растения и животные или другой климат, я не знаю.
Я пожалел о том, что невнимательно слушал Бриджит, когда она рассказывала о своих теориях и о разговорах с квинланцами. Вот это было очень похоже на обсуждение эволюции, в основе которого лежало ошибочное допущение – то, что «Небесная река» является естественной средой обитания. А в том, что касается Администратора, историю заменил деизм. Добавьте к этому движение «назад, к природе», а также возможную утрату разума, и появляется опасность, что всего через несколько поколений квинланцы перестанут быть разумными существами. Пора ли боубэ вмешаться? Посмею ли я снова сунуть свой нос в чужие дела?
И следует ли заниматься этим, пока я еще здесь, пока мне угрожает опасность? Если я серьезно влипну, то могу просто взорвать «мэнни» и вернуться в вирт, но у Бендера такой возможности нет.
Мне наконец-то удалось собрать всех на встречу. Хью уселся в мешок-кресло Уилла, но остальные члены экспедиции присутствовали в виде парящих в воздухе окон. Я только что передал им последний разговор с матросами и пассажирами.
– Боб, по-моему, ты прав. Все идет именно к этому, хотя, возможно, не так быстро, как тебе кажется. – Бриджит скрестила руки на груди; встревоженное выражение ее лица явно противоречило ее успокаивающим словам.
– Не знаю, имеет ли это значение, – ответил Хью. – Я про время. Если ничего не изменится, регресс произойдет. Вряд ли мы можем закрыть на это глаза.
Я посмотрел на него, наклонив голову набок. У меня до сих пор не было случая поднять всю эту тему об истинном облике Администратора – и об истинных намерениях Хью. Как он разыграет свои карты?
– И что ты предлагаешь? – спросил Уилл.
– Обратиться к Администратору, поговорить с ним. Возможно, он не понимает, что происходит.
– После того как мы спасем Бендера – возможно, но не раньше, – сказал я. – Это обсуждению не подлежит. И если уж на то пошло, то почему ты считаешь, что он не в курсе?
Хью нахмурился.
– Ты серьезно? – спросил он, бросая взгляд на меня. – Зачем, по-твоему, ему это нужно?
– Все зависит от того, какие цели ставит перед собой Администратор. Может, он считает, что живые квинланцы лучше разумных, но вечно находящихся на грани вымирания. Своего рода некорректно поставленная задача, понимаешь?
Хью посмотрел на меня практически с ненавистью, и в тот миг мы, кажется, поняли друг друга. Возможно, я только что утратил элемент внезапности, но, с другой стороны, вынудил его отреагировать. Этот размен показался мне равноценным.
– Причин не попробовать, разумеется, нет, – нарушил молчание Билл. – Как только Бендер окажется в безопасности, мы можем просто начать радиотрансляцию, используя все наши беспилотники, или отправить «паука», чтобы он потанцевал перед камерой. В любом случае Администратор либо начнет расследование и вступит с нами в диалог, либо взорвет наши устройства. Мы узнаем больше, когда он задаст тон беседы.
– А если они действительно взорвут нашего «бродягу» – или любое другое устройство? – спросила Бриджит. Ее голос звучал напряженно. – Тогда мы просто уйдем? Можем ли мы допустить, чтобы целый вид разумных существ исчез? Допустимо ли это с точки зрения морали?
– Для «Звездного флота» – да, – сказал Гарфилд.
Я свирепо взглянул на него.
– Гарфилд, они – не лучший образец для подражания.
– Э-э-э… Я про «Звездный флот» из «Звездного пути», а не про партию уродов, с которыми нам приходится иметь дело.
– А… – Я кивнул. – Верно. Но все равно, Изначальный Боб всегда считал это просто фигней.
– Пожалуйста, соберитесь, – прервала нас Бриджит. – Мы же не на «Комиконе». Мы обсуждаем судьбу целого вида разумных существ.
Билл усмехнулся.
– Ладно, смотрите… Мы не будем вторгаться туда, но и не уйдем. Мы будем тыкать Администратора до тех пор, пока он нам не ответит. Но если он скажет, что все под контролем, и пошлет нас подальше, есть ли у нас право лезть не в свое дело?
Я потер переносицу и громко вздохнул.
– Все сводится к этому, да? Мы всегда сталкиваемся с пограничными случаями, с «серыми зонами». Я согласен с Биллом – по крайней мере, насчет основных принципов. Мы не сможем принять решение до тех пор, пока не установим контакт с Администратором. – Я свирепо взглянул на Хью. – А этого не произойдет, пока Бендеру грозит опасность.
Я снова вошел в своего «мэнни» на «Клиппере»; матросы уже шевелились, готовясь к утренней смене. Ральф поручил матросу по имени Джил и мне добыть еду на завтрак, и я с радостью взял небольшую сеть и нырнул в воду. В реке никогда не было недостатка в любимой еде квинланцев. Администратор тщательно поддерживает баланс экосистемы? Или тут просто слишком мало хищников?
Ловя рыбу, я думал над этим вопросом. На палубу я вылез за несколько секунд раньше Джила, но я заметил, что его мешок набит плотнее. Скорее всего, Джил собирался съесть излишки; он славился своим аппетитом.
Капитан взял себе несколько рыбин, а затем остальные собрались у общей миски. Я ел как можно меньше – так, чтобы не вызывать подозрений – и старался перемежать процесс разговорами. Тина и ее друзья с удовольствием рассказывали о своих взглядах на мир. Ну, точнее, это делала Тина. Остальные просто кивали.
Когда в беседе наступила пауза, Ральф поднял взгляд и сказал:
– Вот это странно.
Я посмотрел туда, куда он показал пальцем, и увидел эквивалент птички, который сидел на поддоне с ящиками.
– Это
– Может, он заблудился? – спросил я.
Ральф покачал головой.
– Я не…
В этот миг птица, словно устыдившись того, что привлекла к себе такое внимание, улетела. Ральф снова покачал головой, и разговор свернул на другие темы.
Я бы отмахнулся от этого события, как от незначительного, но вспомнил, что уже видел на корабле птиц этого вида. Раньше я думал, что они просто ищут объедки, но реакция Ральфа пробудила во мне паранойю. Я оторвал несколько кусочков от своей порции и отложил их в сторону; когда с завтраком было покончено, а капитан, как всегда, начал костерить нас, я улучил минутку и положил объедки на ящик, на котором уселась птица.
Жизнь на корабле квинланцев в равной мере состояла из паники и скуки. В порту мы работали до тех пор, пока не падали с ног от усталости, а на реке задачи обычно были стандартнымии простыми, хотя и слегка нудными. Поэтому я без труда следил за едой, которую оставил для птицы. Фирл еще дважды пролетел над кораблем, но не проявил никакого интереса к кускам рыбы. А вот пара акрелов опустилась на них, радостно крича от возбуждения.
Может, фирлы – травоядные? Возможно, я слишком проецирую на них свои воспоминания, но птицы Земли обычно были всеядными. Даже колибри ели насекомых, если находили их.
Я тихо вздохнул и взял сеть, чтобы отправиться за обедом. Я чувствовал себя слегка глупо из-за того, что нервничаю из-за какой-то птицы. Да, Ральф был весьма убедителен, но все равно…
За обедом мы всегда о чем-то беседовали, но я не нашел такого же интересного собеседника, как Тереза. Я часто замечал, что мое внимание рассеивается, когда разговор заходил о каких-то подробностях жизни квинланцев. А вот Бриджит, скорее всего, крутит мои записи снова и снова, как только успевает загрузить их. Но я снова навострил уши, когда Джил сказал:
– Эй, Сэм, твой питомец вернулся.
И точно: по штабелю из ящиков прыгал какой-то фирл. Я бросил в его сторону кусок рыбы. Фирл на миг застыл, а затем попрыгал дальше, полностью игнорируя предложенную еду.
Более того, он, кажется… читал ярлыки? Не может быть. Я вернулся к разговору, но продолжал поглядывать на птицу. В конце концов она перелетела с поддона на другой штабель, где повторила свои действия. Чем дольше я за ней наблюдал, тем сильнее убеждался в том, что она ищет на ящиках информацию об отправителе и получателе груза.
– Эй, Хью, – сказал я по системе внутренней связи.
– В чем дело, Боб?
– Есть ли у Администратора технологии, которые позволяют создавать маленькие машины, похожие на беспилотники?
– Вряд ли. Двигателей ВСПЛЕСК у него нет.
– А что-нибудь, похожее на птицу?
– Э-э-э… ты про что-то вроде орнитоптера? Да, почему бы и нет? Ты же сам говорил, что буджумы – настоящие шедевры миниатюризации.
– Угу… Ты сейчас на корабле, да? Рядом много мелких птиц?
– Тонна акрелов. Крысы с крыльями, вот они кто. Но кроме них – никого.
– Если заметишь фирлов, дай мне знать, ладно?
– Не вопрос.
Хью, похоже, был слегка озадачен, но я не мог понять, что именно сбило его с толку – то ли моя просьба, то ли тот факт, что я не заговорил с ним про ИИ.
Фирл тем временем закончил изучение третьего штабеля и вернулся к горе, в которую была свалена всякая всячина – и в том числе мой ящик. Я понял, что объяснить происходящее паранойей уже невозможно.
Как только мы устроились на ночлег, я вернулся в вирт и вызвал Билла. Он сразу же появился в окне.
– Что случилось, Боб?
Я рассказал ему про странное поведение фирла, а затем спросил про квинланские беспилотники.
– Я согласен с Хью; отсутствие двигателя ВСПЛЕСК, скорее всего, является ограничивающим фактором. Но у Администратора вполне могут быть машины-шпионы, которые похожи на птиц. Даже во времена Изначального Боба на Земле существовали механические устройства, которые могли имитировать птичий полет. А у Администратора было несколько поколений, чтобы работать над ними, и никаких альтернатив.
– Но почему он на «Клиппере»? Я тщательно следил за тем, чтобы между нынешней и прошлой версиями у меня не было никаких связей. Рюкзак спрятан, Бендера не видно, я выгляжу по-другому. Что могло навести его на след?
– Мы точно не знаем, что он взял след, Боб. Вспомни, как Центр по контролю и профилактике заболеваний следил за распространением болезней. Они проводили крупномасштабные расследования, составляли карты контактов, экстраполировали данные и так далее. Квинланцы не могут найти Боба с огромным рюкзаком, поэтому логично предположить, что ты либо спрятался, либо нашел другой способ передвижения. Они знают, где ты покинул инфраструктуру, потому что ты применил карту Наташи. И если учесть ограничения квинланцев и географию «Небесной реки», то ясно, что они могут сосредоточить внимание на востоке и западе.
Я кивнул, обдумывая его слова.
– И самый очевидный способ передвижения – по реке. Они, несомненно, ищут и квинланцев, которые сами плывут в указанном направлении. Они же не знают, что я не могу погружать Бендера в воду.
– И поэтому, скорее всего, им приходится разделять силы, занимаясь сразу несколькими делами, – ответил Билл. – Нам это на руку. Но если подумать, то отправка матрицы на грузовом корабле – это довольно очевидный трюк. Они могли бы подняться на борт всех кораблей в двух сегментах и осмотреть все ящики, но, полагаю, для этого у них просто недостаточно бойцов.
– То есть они, возможно, ищут все странное – например, контейнер без информации на бирке. А может, тот клерк из транспортной конторы запомнил, что я хочу плыть на корабле вместе с моим ящиком.
– Угу. Они будут искать все, что хотя бы слегка отклоняется от нормы. Даже если это ни к чему не приведет, они тем самым усиливают давление на тебя.
– Да, ты прав. И они будут добавлять новые тактические приемы, пока не добьются успеха. – Я покачал головой и вздохнул. – Похоже, я снова в полном дерьме.
Мы подошли к докам города Шесть Холмов. Никто не знал, почему у него такое название; в окрестностях были только четыре холма, да и их можно было назвать «холмами» лишь с большой натяжкой. Но я уже не удивлялся квинланским названиям, а просто закатывал глаза. Возможно, в названии заключалась какая-то скрытая ирония – как в том случае, когда высокому человеку дают прозвище Малыш – но в таком случае я ее не заметил.
На пристани уже ждали полицейские, и это озадачило всех, кроме меня. Как только мы опустили трап, жандармы поднялись на борт, сразу направились к штабелю с почтой и взяли ящик, на котором было написано мое имя. На самом деле это был не мой ящик, потому что прошлой ночью я поменял ярлыки местами, а также переставил контейнеры – на тот случай, если они получили очень подробные инструкции. Жаль, что кто-то в Ручейке не получит посылку, но других вариантов у меня не было.
Полицейский прочитал надпись на ярлыке, а затем громко спросил:
– Кто из вас Сэм?
Я поднял руку и вышел вперед.
– Вам придется пойти с нами, – сказал полицейский.
Я изобразил удивление и недовольство. Мою актерскую игру усилили неподдельное удивление и недовольство, которое выразили капитан и команда. Я хорошо работал, и поэтому меня любили.
– Простите, ребята, но нам нужно поговорить с ним в участке. Наверняка вы быстро найдете нового матроса.
Ой-ой. Я-то рассчитывал на что-то, похожее на сценарий с Гордецом – откроем ящик, там ничего нет, извините за беспокойство, и так далее.
– Прошу прощения, – сказал я. – Сколько именно продлится этот разговор?
– Возможно, пару дней, Сэм. Чиновники должны приехать сюда из другого города.
– Но…
Ой, вот это антихорошо. Если бы меня задержали только до утра, то капитан, скорее всего, дождался бы меня. В данный момент у нас не было груза, который нужно доставить срочно, а товары, которые мы собирались взять, не были скоропортящимися. Но капитан не будет ждать несколько дней, особенно если число этих дней не известно. Для корабля время – это деньги.
Капитан подошел ко мне.
– Мне будет не хватать тебя, Сэм. Ты – удивительно хороший работник и почти не жалуешься. Вот деньги, которые я тебе задолжал.
Он протянул мне несколько монет, и я положил их в карман. Смысл был предельно ясен: «Клиппер» уйдет, как только закончится погрузка.
Полицейский вел себя вежливо и даже не торопил меня, когда я прощался со всеми. Я взял свой рюкзак, и полицейский повел меня в город. Еще один коп шел позади с контейнером в руках.
– Что происходит? Что вы ищете? – спросил я.
Полицейский посмотрел на меня – возможно, решая, что именно мне сказать.
– Сэм, я мало что могу сообщить. Нам дали название корабля, имя на ярлыке, которое нужно искать, и приказали доставить тебя с ящиком в участок и держать тебя там, пока к нам не приедут. Я даже не знаю, кого мы ждем… – он наклонился ко мне – …но, по слухам, это Команда.
– Команда? Разве она – не миф?
Коп улыбнулся моей наивности.
– Сэм, так многие думают, но службам правопорядка время от времени приходится с ними сотрудничать. Мы знаем, что они существуют. У некоторых из них есть оружие… – он сделал вид, что стреляет из пистолета, – которое может усыпить тебя на большом расстоянии. Я сам его видел.
О господи. Значит, меня будут держать тут до тех пор, пока меня не изучит Команда. Это уже далеко за пределами «антихорошо» и приближается к «минусминусхорошо».
Билл. Сентябрь 2334 г. Вирт, Земля
Я отправил сигнал Чарльзу и получил приглашение зайти. Его ВР меня удивила; она, похоже, изображала номер в гостинице, в котором жил Изначальный Боб незадолго до своей смерти. Стереть озадаченное выражение со своего лица я не смог.
– Знаю, Билл, – рассмеялся Чарльз. – Эту картинку называли самыми разными эпитетами – от «зловещей» до «патологической». Но почему-то она меня заземляет. Напоминает мне о том, откуда мы все взялись, понимаешь?
– Ну да, ясно. По крайней мере ты все еще пытаешься. Большинство ВР, которые я видел за последнее время – это стандартная библиотека Боба.
Я создал мягкое кресло, сел и взял у Дживса чашку с кофе.
– Так чему я обязан? – спросил Чарльз.
В ответ я беспомощно пожал плечами.
– Я оцениваю урон, который нанесло нападение «Звездного флота», и, похоже, мне захотелось сделать перерыв и остановиться в месте, которое точно не пострадало.
Чарльз медленно кивнул.
– Я до сих пор не понял: то ли нам просто повезло, то ли они не тронули нас из уважения. – Он показал на окно, где в небесах висела Земля. – А может, мы просто не имеем значения.
Я был уверен, что Чарльз просто меня троллит. Ни один Боб не стал бы думать так о проекте по реабилитации Земли. Но, конечно, вопрос о том, можно ли считать «Звездный флот» Бобами, оставался открытым.
– Чарльз, раньше ты был одним из тех, кто чаще всех создавал свои клоны. Нет ли у тебя ощущения того, что последний общий предок «Звездного флота» – один из твоих потомков?
Чарльз покачал головой.
– Я не могу связаться со всеми моими клонами, но никто из тех, с кем я общался, не может вычислить кандидата. И я уже углубился на пятнадцать-шестнадцать поколений.
– Те, с кем ты не можешь установить контакт…
– Они за пределами досягаемости – либо временно, пока они не построят станции, либо на неопределенный период времени – потому что они не хотят этим заниматься.
Я вздохнул и глотнул кофе, обдумывая имеющиеся варианты.
– Практически все из первых двух поколений говорят одно и то же. У каждого из нас есть потомки, которые скрылись из вида, так что дело не обязательно в дрейфе. Что-то было в Изначальном Бобе – возможно, тенденция бежать куда глаза глядят.
– Билл, по-моему, ты слишком усложняешь. Конвергентная эволюция тоже существует: представители разных ветвей могут вести себя одинаково.
– Да, наверное. – Чтобы сменить тему, я указал на изображение Земли. – Как там дела?
– Неплохо. Мы остановили ледниковый период, и ледники начали отступать. Мы, конечно, никуда не торопимся – не хотим создать избыточный нагрев. Три зеркала мы уже выключили. По нашим расчетам, межледниковый период начнется лет через сто.
– В масштабе геологических эпох это очень быстро. А что с образцами ДНК?
– У меня есть целый флот беспилотников, который занимается только поисками трупов. Благодаря ему и библиотеке Шпицбергена у нас, наверное, есть полный набор ДНК восьмидесяти процентов видов, не считая насекомых.
– М-м-м… Да, я понимаю, что насекомых добыть сложнее. А музеи и университеты? У них всегда были огромные коллекции.
– Над этим я тоже работаю. – Чарльз наклонил голову и несколько миллисекунд смотрел на меня. – Итак, давай вернемся к теме нашего разговора, Билл, а то в последнее время ты какой-то угрюмый. Это из-за «Звездного флота» или чего-то еще?
– Отчасти из-за «Флота». Пожалуй, меня разочаровало то, в какую сторону развивается эта история. В какой-то момент все было неплохо: все тянули в одну сторону, человечество наконец-то взялось за ум, и построение постдефицитной цивилизации уже казалось вполне достижимой задачей. Даже появилась пара других разумных видов, чтобы название «ОФРС» не звучало так иронично. Но теперь… все это исчезло.
Чарльз сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.
– Билл, я не думаю, что все исчезло. Существует определенная цикличность, понимаешь? Мы объединились во время войны с Другими, и это было приятно, но теперь каждый занимается своим делом. Проблема с бессмертием – в том, что ты живешь достаточно долго и можешь заметить, как определенные вещи то появляются, то исчезают. Просто подожди лет сто, и тогда все вернется на круги своя.
Рассмеявшись, я поставил чашку на столик и встал.
– Да, ты прав. Возможно, мне тоже стоит научиться думать так, как ты. – Я кивнул на изображение Земли. – Вполне вероятно, что мы доведем до совершенства принтеры тензорного поля как раз к тому моменту, когда ты подготовишь планету к заселению. Тогда мы в буквальном смысле слова сможем печатать живые клетки.
– Отлично. Мне бы хотелось, чтобы она стала такой же, как и раньше.
– Мы все этого хотим, Чарльз. Ну, до встречи.
Боб. Сентябрь 2334 г. Шесть Холмов
Они посадили меня в настоящую камеру. В ней на полу лежал матрас и стояли два ведра; в одном из них была вода, а пятна во втором не оставляли никаких сомнений относительно его предназначения. Фу! Решетка была сделана из чего-то, похожего на бамбук, и казалась прочной на ощупь. Те же стебли «бамбука» были прочно закреплены в полу потолке. Свет и воздух в камеру проникали через маленькое окно, расположенное под потолком. У одной стены располагались две камеры, а в другой стене находилась дверь, за которой находились другие помещения.
Полицейский забрал у меня рюкзак, изучил его содержимое и выписал мне квитанцию. Которую он положил в рюкзак. Не знаю, сделал ли он так намеренно, но я промолчал – мои комментарии просто бы его разозлили.
Копы сказали мне, что ужин будет на закате, и ушли, оставив меня в полном одиночестве. «Пауков» у меня не осталось – последний сейчас находился в ящике вместе с Бендером, но у меня была пара «блох». Возможно, им удастся перепилить бамбук, не устроив при этом пожар. Придется рискнуть. Я бы с удовольствием пошпионил немного и составил карту тюрьмы, но у «блох» не было нужной аудиовидеотехники.
Пока «блохи» изучали структуру решетки, я сел и устроил себе старую добрую паническую атаку. Бендер уплывал вдаль на «Клиппере»; его доставят в Три Круга, и какому-то несчастному квинланцу вцепится в морду разъяренный паук.
Либо получатель сообщит о происшествии властям – и в этом случае Бендер снова окажется в руках Сопротивления или Администратора – либо получатель попытается сломать куб и извлечь из него металл. Получится это у него или нет, неизвестно, но Бендер такого обращения не переживет.
Я выглянул из окна и увидел темнеющее небо. «Клиппер», должно быть, уже покинул порт. Он выйдет на середину реки и будет плыть всю ночь, проходя до сотни миль за сутки. Плавание под парусом по реке здесь было занятием, которое почти не требовало участия мозга, поскольку течение всегда было на твоей стороне. Из-за остаточных кориолисовых сил ветер обычно дул с севера на юг, поэтому корабли могли использовать галфвинд, чтобы плыть даже быстрее скорости течения. Вряд ли мой «мэнни» обгонит корабль, даже если разовьет максимальную мощность.
«Блохи» прислали свой отчет: прутья решетки вставлены в каналы в потолке и поле, и каждый канал был десять сантиметров глубиной. Наверху было около двух с половиной сантиметров свободного хода – кто-то предусмотрел возможность для расширения. Я проверил решетку, попытался согнуть прутья в разных направлениях. Неудачно. Мне ни за что не удастся их вытащить.
Однако вращать прутья я мог, а это означало, что они не залиты цементом и не прибиты. Я приказал «блохам» достать плазменные резаки и сделать тестовый разрез в нижней части прута. Появился дым и запах гари, но огня не было. Отлично. «Блохам» придется работать медленно, чтобы свести дым и запах к минимуму, однако сейчас не самый подходящий момент, чтобы провалить дело из-за поспешности.
И, конечно, именно в этот момент полицейские принесли ужин. Ой, смотрите – рыба. Ням-ням. Полицейские втянули носом воздух и встревожились. Пожав плечами, я указал на окно.
– Да, понюхайте вот отсюда. По-моему, кто-то жжет мусор на улице.
Полицейский бросил взгляд на окно и открыл дверь камеры – ровно на то время, которое нужно, чтобы передать мне миску. Я подумал о том, чтобы броситься на него; с ним бы я справился, и притом легко, но я понятия не имел, сколько еще копов ждут в соседней комнате.
С другой стороны, теперь ужин доставлен, и, скорее всего, никто не будет мне мешать до самого утра.
«Блохи» сделали зубчатый разрез на одном из прутьев решетки – чуть ниже уровня пола. Если разместить прут одним способом, то он будет сидеть нормально, а если повернуть на шестьдесят градусов – то на семь с половиной сантиметров выше. Затем я поручил «блохам» подняться наверх и разрезать прут чуть выше уровня потолка. Отпиленные кусочки они сбрасывали в полость стебля.
Теперь у меня был прут, который я мог вытащить, чуть согнув его, а затем вставить в отверстия и повернуть, чтобы он казался прочно установленным.
На втором этапе я начал модифицировать внешность так, чтобы стать похожим на полицейского, который привел меня сюда. Надеюсь, он работает в дневную смену, и, когда я соберусь бежать, он уже уйдет домой – и его коллеги не заметят, что на мне нет полицейской формы.
Ой, да кого я обманываю? Это не план, а жест отчаяния. Скорее всего, мне придется прокладывать себе путь силой, а затем бежать к реке, пытаясь оторваться от преследователей.
Я проглотил «блох» и повернул прут решетки. Как и ожидалось, он легко вышел, и появился узкий проем, через который я мог протиснуться. Выбравшись, я вернул прут на место, подкрался к двери и приложил к ней ухо.
За дверью находился общий кабинет с парой столов и стойкой; к кабинету примыкало еще несколько комнат. Когда меня привели в участок, тут было четверо полицейских, считая того, кто меня арестовал. Но сейчас уже наступила ночь, и я надеялся, что в ночную смену работает меньше копов – возможно, всего один.
Я чуть приоткрыл дверь и посмотрел в щелку. Зона обзора составляла около тридцати градусов. Пусто. Странно, но это больше тревожило меня, чем успокоило. Тут наверняка должен быть хотя бы один квинланец – но я понятия не имел, где он.
Я быстро приоткрыл дверь еще больше, высунул голову на долю секунды и сделал панорамный снимок. Медленно и аккуратно закрывая дверь, я тщательно изучил сделанное изображение. Двое полицейских. Черт.
Но тут произошел один из тех случаев, которые подтверждают закон Мёрфи: дверь, которая открылась так бесшумно, при закрывании скрипнула.
– Мать твою! Да что за шутки? – пробурчал я.
– Что это было? – донесся голос из кабинета.
– Это в одной из камер, – ответил второй.
Затем снова первый голос:
– Пойду взгляну, в чем дело.
Супер. Они, несомненно, повернулись, чтобы посмотреть на дверь, так что сдвинуть ее еще дальше я не мог – и, следовательно, не мог снова ее запереть. Оставив дверь приоткрытой, я встал за ней. Стандартный, банальный ход – но я знал, что скорость реакции у меня выше, чем у полицейского.
Он осторожно зашел в комнату – но это была та осторожность, которую ты проявляешь, когда чувствуешь себя в безопасности. Ему же хуже. Как только он шагнул за порог, я ударил его по голове. Мне так часто приходилось проводить этот удар, что он уже был тщательно откалиброван.
Коп начал оседать, но я поймал его, не дав упасть на пол. Будь у меня время, я бы сделал себя похожим на него, но в моем распоряжении было лишь несколько секунд: если промедлить, второй коп заподозрит неладное и придет сюда с мечом в руках.
Я открыл дверь, делая все, чтобы не показывать свое лицо, и сказал голосом полицейского, который уже лежал без сознания:
– Тут проблема.
Второй полицейский зашел в комнату и – лег отдохнуть.
На то, чтобы забрать ключи и запереть обоих полицейских в камере, ушло всего несколько секунд. Надеюсь, они не станут испытывать решетку на прочность, иначе быстро выйдут на свободу. Но подчищать все хвосты мне было некогда. Нужно смыться до того, как полицейские придут в себя, иначе они поднимут шум и позовут на помощь.
Положив ключи на один из столов, я забрал свой рюкзак и как можно более беззаботно – хотя и не насвистывая – вышел из полицейского участка. Но повернув за угол, я немедленно врубил ускорители и помчался к реке.
Быстро взглянув на корабли, стоявшие в порту, я убедился, что «Клиппер» уже ушел. Я нырнул в воду. Идеальная глубина для плавания была около фута – не так близко к поверхности, чтобы вызвать кавитацию, но достаточно близко, чтобы вытесненная моим телом вода могла легко подняться вверх и убраться с моего пути.
Примерно через каждую милю придется подниматься на поверхность и искать в окрестностях ходовые огни кораблей – и осматривать каждое найденное судно, пока я не найду «Клиппер».
«Мэнни» сможет плыть с максимальной скоростью часов шесть, а затем надо будет остановиться и провести техобслуживание. Скорее всего, проверка ничего не выявит, и я смогу двигаться дальше. Если все системы будут работать нормально, в воде перегрев мне не грозит.
Эти и другие мысли кружили в моем мозгу, пока я гнал «мэнни» на восток.
Еще одна проблема – как я объясню то, что смог их догнать? Не просто догнал так быстро, но вообще догнал? Настоящий квинланец не может поддерживать столь высокую скорость.
Движение на этом участке реки было оживленным. До зари я проверил почти полдюжины кораблей. Особых ухищрений для этого не требовалось: почти каждый корабль был построен по индивидуальной модели, и даже корабли, созданные на одной и той же верфи, отличались друг от друга. Если этого не хватало, то корабль часто можно было идентифицировать по уникальным парусам, хотя ночью от этого метода было мало толку.
Когда наступил рассвет, я смог использовать телескопическое зрение, чтобы осматривать корабли с дальней дистанции. Очень в редких случаях мне приходилось даже менять курс. И, наконец, я заметил «Клиппер», который шел почти по самой середине русла.
И как же я объясню свое появление?
Какое-то время я плыл параллельно с кораблем, разрабатывая и отвергая все более безумные сценарии. Затем у меня появилась идея – не отличная и даже не хорошая, но она позволит мне попасть на корабль.
Я огляделся, оценивая уровень движения по реке и вероятность того, что мою волну заметят. Чтобы обезопасить себя, я нырнул поглубже, а затем поддал газку, обогнал «Клиппер» справа и оторвался на несколько сотен метров. Потом я вышел на поверхность и, словно выдра, позволил течению нести себя.
Поджидая «Клиппер», я изменил свою внешность – мне не хотелось быть похожим на того полицейского, который арестовал Сэма. Вот будет номер, если кто-то запомнил его рожу!
Через несколько минут «Клиппер» приблизился ко мне. Я помахал ему рукой, подождал, пока кто-то на корабле отзовется, а затем подплыл и поднялся на борт – и оказался прямо перед Ральфом.
– Привет, – сказал я голосом копа, который использовал совсем недавно. – Я Уайатт. Плыву уже несколько дней и мечтаю слегка сбросить темп. У меня есть деньги, но если у вас есть вакансии, я могу отработать проезд.
– Тебе повезло, в Шести Холмах мы лишились матроса. Плата стандартная, – сказал Ральф и осмотрел меня с разных сторон. – Багажа нет, что ли?
– Я путешествую налегке, – ответил я и похлопал по рюкзаку.
Я снова погрузился в жизнь на борту «Клиппера» и старался работать хорошо – но не так хорошо, как Сэм. Кроме того, я следил за тем, чтобы не называть людей по именам до того, как нас представят друг другу. С этой группой я не очень много общался, поэтому тех, которых нужно избегать, было мало. На этот раз я решил, что буду еще менее разговорчивым, чем раньше. Когда кто-то со мной разговаривал, я пытался создать имидж учтивого одиночки – вежливого, но совершенно не стремящегося поддержать беседу. Я пытался быть и не приятным, и не отталкивающим – просто квинланцем, которого сразу забываешь. Это оказалось легче, чем я ожидал. Несмотря на мощный стресс, споры с Терезой на борту «Урагана» я вспоминал с теплотой; матросы «Клиппера» по сравнению с экипажем «Урагана» казались невероятно скучными.
Мой груз лежал на том же месте, с той же биркой – в этом я убедился, проведя короткий разговор с моим «пауком». У меня возникла мысль о том, чтобы заменить бирку на чистую, но я знал, что Ральф ведет грузовую декларацию и заметит, если один адрес таинственным образом поменялся на другой.
Ручеек находился в следующем сегменте, и «Клиппер» развернется в конце этого и пойдет обратно – вверх по реке Аркадия. Это означало, что они выгрузят всю почту, которую нужно везти дальше вниз по течению, в последнем городе, а им была Высокая Гряда. Я рассмотрел несколько сценариев, в которых я краду контейнер либо во время разгрузки, либо после нее, но ни один из них пока не сложился у меня в голове в нечто конкретное.
Когда я играл роль Уайатта уже третий день подряд, за обедом Ральф вдруг сказал:
– Снова фирлы.
Я повернулся, и точно – по грузу прыгали две птички.
– Похоже, в одном из ящиков еда, – продолжил он. – Никогда не видел, чтобы птиц так интересовал груз. Даже акрелы не обращают на него внимания, а ведь они на любой мусор слетаются. Они с голодухи дерево будут жрать.
Хью пока не сообщал о том, что рядом с ним птицы ведут себя необычно. Возможно, до него они еще не добрались. Но, судя по уровню активности здесь, Администратор точно поднял тревогу. Я быстро провел подсчеты, затем вышел на связь с Хью.
– Привет, Хью. Кажется, в следующие пару дней ты увидишь фирлов или других птиц, которые ведут себя странно.
– Потому что?..
– Потому что в теории ты уже должен оказаться в зоне поисков.
– Логично. Но, Боб, Администратор, скорее всего, применит какие-нибудь новые методы. Случайными поисками они не ограничатся.
– Да, но с этой проблемой мы будем разбираться, когда с ней столкнемся.
И кто знает, какую форму примут эти «новые методы». Кроме того, сейчас, когда птицы проверяют почту, все фокусы с заменой бирок исключались. Скорее всего, Администратор сверяет контейнеры с документацией. Если подумать, то… ой.
Способ, которым я покинул тюрьму Шести Холмов, мягко скажем, наделает шуму. Думаю, они уже открыли контейнер и выяснили, что в нем только самые обычные вещи. Вероятно, они поймут, что я поменял местами ящики (или бирки), и пойдут по следу «Клиппера».
В обычной ситуации это меня бы не обеспокоило, ведь здесь корабли – самое быстрое средство доставки информации или товаров. Но Администратор – и Сопротивление, если уж на то пошло – давно доказали, что они не ограничены тем, что доступно простому народу.
В Высокой Гряде мне устроят теплый прием, и встречающие будут вооружены до зубов. Если подумать, то им даже не нужно ждать, пока я туда приеду. Они могут выплыть из ближайшего города и взять нас на абордаж.
Ситуация продолжает осложняться.
Я вызвал членов экспедиции на экстренное совещание. Билл, Уилл и Бриджит присутствовали на нем в виде окон с видеотрансляцией. Хью сидел в кресле-мешке – похоже, это уже вошло у него в привычку. Билл смотрел в пустоту, забыв про кофе.
– Ты мог бы взять ящик и улизнуть с корабля, когда стемнеет.
– И куда я отправлюсь? – спросил я. – Да, ящики не тонут, но утащить его под воду я не могу. Он слишком плавучий, и, скорее всего, не настолько герметичен, чтобы выдержать подобное обращение. Если я буду просто толкать его по поверхности, то буду плыть целую вечность, и кто-то наверняка меня заметит. Это же не нормальное поведение.
– А если он попытается идти по суше, то, скорее всего, наткнется на птиц-наблюдателей. Они, очевидно, ищут таких необычных квинланцев, как он, – добавила Бриджит.
Прежде чем ответить, Уилл бросил взгляд в мою сторону.
– И мне кажется, Билл прав: очень вероятно, что они пойдут на абордаж. Я бы так и сделал. В «Небесной реке» с правами жителей, похоже, не очень считаются. Местные полицейские могут делать все, что им вздумается.
Бриджит кивнула.
– Но им придется действовать осторожно, ведь если они разозлят жителей, начнется бунт. Квинланцев, похоже, очень тяжело запугать.
– Значит, покинуть корабль я не могу, и оставаться на нем – тоже, – нахмурился я. – Это слегка ограничивает мои возможности.
Хью ухмыльнулся.
– О нет, ты можешь и уйти, и остаться, не вопрос. Они ищут не тебя, а Бендера.
– Нет, по-моему, им нужен и Боб, – сказала Бриджит. – Он – часть загадки, и не только из-за своих сверхъестественных способностей.
– А снова поменять ярлыки ты не можешь.
– Билл, вряд ли это поможет. Мне кажется, что они будут открывать все ящики подряд. Лично я бы поступил именно так.
– Может, спрятать Бендера в другом месте корабля? – спросила Бриджит.
Уилл покачал головой.
– Лично я бы тщательно все обыскал, – покачал головой Уилл. – Даже под воду бы заглянул. И в трюм тоже, если кто-то из вас хочет это предложить.
Я подался вперед.
– Ну, значит, вопрос решен. Оставаться на корабле нельзя; значит, придется рискнуть и двигаться по суше или плыть по реке.
– Я бы выбрала сушу, – сказала Бриджит. – Там у тебя преимущество в скорости, а те, кто ведет поиски, возможно, считают такой вариант маловероятным. Или, по крайней мере, они с неохотой пойдут по суше. Квинланцы не любят находиться вдали от воды.
Я кивнул. Похоже, что мне придется топать на своих двоих.
Я поменялся вахтами с одним из матросов; предложил, что постою за него ночью – в обмен на услугу, которой я так и не воспользуюсь. Как только дыхание квинланцев стало ровным, я подкрался к горе контейнеров с почтой. Чуть раньше я «случайно» переставил их местами, чтобы до моего ящика было легко добраться, а теперь тихо скользнул с ним за борт.
Поставив ящик на живот, я погреб прочь от «Клиппера», действуя только хвостом, чтобы поверхность воды не бурлила. Благодаря особенностям анатомии квинланцев я легко видел, куда я плыву, но мне не хотелось мочить ящик, так что до берега я добрался только через час.
Ниже по течению горели огни – скорее всего, там находился следующий город. В нем мы останавливаться не собирались, поэтому его название я так и не узнал.
Мне стало жаль экипаж «Клиппера»; это были хорошие квинланцы, даже вспыльчивый капитан. Тому малому, который поменялся со мной, точно достанется. А когда придет полиция, им придется рассказывать, что я сбежал с корабля, иначе они не смогут объяснить пропажу ящика.
Когда на востоке занялась заря, я выбрался из воды и полез в камыши. Я мог бы сделать гнездо в высокой растительности, но мне придется как-то спрятаться от тех, кто ведет наблюдение с воздуха. Машины Администратора наверняка будут меня искать.
Я постарался получше замаскироваться, а затем вернулся в вирт и, громко вздохнув, упал в кресло.
– Я всего в одном сегменте от тебя, если тебе от этого легче, – сказал Хью, поднимая чашку с кофе в мою честь.
– На самом деле, легче, но самую малость. Но, если честно, от нас двоих будет не намного больше пользы, чем от одного. Мы все равно не справимся с целой армией Команды или Сопротивления, и плыть под водой с матрицей Бендера тоже не можем. А путешествие по суше все равно займет целую вечность.
Я слышал разочарование в своем голосе, но ничего не мог с этим поделать.
– Слушай, у меня, по крайней мере, еще остались мои «пауки» и «блохи», – сказал Хью. – Возможно, мы сумеем что-нибудь смастерить. До тебя я доберусь дней за шесть, если не придется ждать корабля, который идет в нужную сторону.
Я задумчиво кивнул.
– Тебе придется проплыть половину Аркадии, прежде чем ты доберешься до соединителя, что идет к Нирване. Это увеличит время в пути.
Я позволил молчанию затянуться на несколько миллисекунд, а затем открыл рот, чтобы перейти к вопросу об ИИ. Как и следовало ожидать, именно в этот миг появились остальные члены экспедиции. На сей раз в окне с Бриджит был и Говард.
– Как у нас дела, Боб? – спросил Гарфилд.
– Мой «мэнни» с ящиком находится в гнезде из травы, которое я как следует замаскировал. Температуру «мэнни» я снизил – на тот случай, если кто-то ищет меня с помощью инфракрасных датчиков. Мой последний «паук» вышел из ящика и зарубит лазерным мечом каждого, кто подойдет слишком близко.
– Вряд ли инфракрасные датчики будут полезны, – сказала Бриджит. – Ведь весь смысл меха в том, чтобы удерживать тепло. Покрытые мехом животные обычно выделяют тепло либо с помощью дыхания, либо через лапы.
– Через лапы? – недоверчиво спросил Гарфилд.
Бриджит кивнула.
– Колибри охлаждали себя через лапы и глаза. – Она скорчила гримасу. – Я бы с удовольствием посмотрела на колибри.
– Многие животные так делают, – ответил Уилл. – У нас по-прежнему есть генетический материал со Шпицбергена. Если когда-нибудь мы освоим нужную технологию, то создадим колибри. Возможно, твое желание исполнится.
Бриджит улыбнулась ему и повернулась ко мне:
– В любом случае во время отдыха «мэнни» почти ничего не излучает. Ты мог бы плыть по течению, и при этом оставаться почти невидимым.
– Есть одна маленькая проблема: Бендер.
– Слушай, Боб, – сказал Хью, наклоняясь вперед. – Твоя беда в том, что у тебя нет возможности и времени: это мешает тебе придумать способ, который позволит защитить матрицу от воды.
– И денег у меня тоже нет, – вставил я.
– Да, и это тоже. Но у меня деньги есть; я всю дорогу служил матросом и ничего не тратил – и, кроме того, у меня остались деньги, которыми изначально снабдили моего «мэнни». Ты ушел в подполье, там и оставайся – ну, разве что, можешь отойти подальше от воды. Я разыщу тебя, и мы что-нибудь придумаем.
Я кивнул и снова подумал о том, что мое мнение о Хью меняется. Кажется, он действительно беспокоится о безопасности Бендера. Если его также интересует вопрос об ИИ, значит ли это, что у него коварные намерения? Может, я перегнул палку? Отчасти проблема заключалась в том, что я не хотел ничего выяснять. Вот он, настоящий минус Изначального Боба – склонность откладывать решение неприятных личных вопросов. В этом отношении репликационный дрейф на меня точно не повлиял.
Хью дал мне хороший совет – отойти подальше от воды, и той же ночью я им воспользовался. Выключив свой запах, я взял контейнер и под покровом темноты двинулся вверх по склону холма. Мне нужно было место, где я могу смотреть по сторонам, но оставаться замаскированным, и где у меня был бы путь отхода. В конце концов я нашел место, где несколько поваленных деревьев и их корни образовали что-то вроде пещеры. Всего одна проблема – она была занята. Какое-то похожее на барсука животное, столь же дружелюбное, как и все барсуки, выбежало наружу и попыталось меня укусить.
Я обычно придерживаюсь принципа «сам живи и другим не мешай», но я долго был в бегах, и это сделало меня крайне вспыльчивым. Я отреагировал инстинктивно – так же, как если бы на меня бросился пес. Я отпрыгнул назад, а когда животное продолжило натиск, я пнул его изо всех сил.
– Уй! – сказал барсук, летя по воздуху над завалом.
– Твою ж мать! – сказал я.
– Вот черт, – добавил я по системе внутренней связи.
Ну или что-то в этом роде.
Итог: ногу, которая пнула зверя, заело. Я посмотрел на необычный и наверняка нездоровый угол, под которым вывернулось мое колено, после чего обратился к небесам и произнес все английские, павские, квинланские и дельтанские ругательства, которые приберегал специально для такого случая. Кажется, местный кустарник не воспламенился, но он был близок к этому.
В конце концов, когда я понял, что моя тирада пошла на третий круг, я умолк и запрыгал на одной ноге в сторону моего нового дома. Лежавших там веток и палок хватило, чтобы возвести своего рода частокол – на тот случай, если барсук вернется и попытается оспорить право собственности.
Однако теперь никуда бежать я не мог – данной возможности я лишился до тех пор, пока не проведу ремонт. А ведь запас «блох» у меня значительно уменьшился. Я надеялся, что нужно просто выпрямить пару погнутых деталей, но не более.
– Ты выбил колено? – недоверчиво спросил Билл и мрачно посмотрел на меня из окна видеотрансляции. – Ты у нас спортсмен теперь, что ли?
Я печально усмехнулся.
– Да, занимаюсь популярным во всем мире видом спорта – пинанием барсуков. Если тебя это утешит, то знай: он залетел точно в ворота.
– Угу, – сказал Билл. – Какой урон?
– К приходу Хью все будет отремонтировано. Если меня не станет искать кто-то другой, то все будет нормально. Но если меня найдут прямо сейчас, я в жопе.
– Боб, тебе реально нужно клонировать себя и ввести в игру всех остальных «мэнни».
– С какой целью, Билл? До них тысячи миль. Я уже забрал у них почти все деньги и устройства, и даже с пятью «мэнни» мы не могли одолеть толпу бойцов Команды. Кроме того, по-моему, важнее сначала создать побольше беспилотников-наблюдателей, а уж потом делать матрицы.
– Но ведь теперь у тебя есть Бендер.
– Пока – да. Но если я его потеряю, нам придется снова его искать. И даже если он останется у меня, будет полезно следить за окрестностями, чтобы преследователи ко мне не подобрались.
– А, ну да, логично… – Билл ненадолго умолк. – Лично я думал о том, чтобы выбрать совершенно другой курс – сделать побольше «мэнни», набить их до отказа баблом и просто купить корабль и приплыть за тобой.
– Грандиозный план! – рассмеялся я. – И пару недель назад он, скорее всего, сработал бы, но я спорю на что угодно, что теперь Администратор или Сопротивление пристально наблюдают за всей инфраструктурой. Тебя заметят, как только ты попытаешься проникнуть внутрь.
– Ага. Я тоже так подумал, – вздохнул Билл. – С какой стороны ни посмотри, все фактически сводится к бегу с препятствиями. Ты пытаешься пробраться мимо них, а они пытаются тебя остановить. По-другому это не назовешь.
– Я одного не понимаю… Откуда им известно, куда мы пытаемся попасть? Неужели они поняли, что мы прибыли из Хребта Гарака? Может, у них есть архивы видео? Или этот город – наиболее вероятный кандидат просто потому, что он ближе всего к внешней оболочке?
– Верно. Если они поняли это, то просто окружат Хребет огромным кордоном, через который даже мышь не проскользнет.
– А я ведь написал его название на бирке, – заметил я.
– Очевидный трюк, если ты хотел сбить их со следа, – ответил Билл. – Они рассмотрят этот вариант, но выберут другой.
Помахав мне, Билл отключился, оставив меня с этой радостной мыслью. Я сплел пальцы на затылке и потянулся, обдумывая его слова. Билл прав: чем ближе финиш, тем сложнее нам будет.
Мой новый дом был превосходного качества. Я могу утверждать это с уверенностью, поскольку бывший владелец несколько раз пытался вернуть его себе. Заостренные палки делали свою работу – останавливали его – и все заканчивалось тем, что мы просто рычали друг на друга в течение нескольких минут.
После этого обмена любезностями разъяренный зверь уходил, но я слышал, как он бродит вокруг завала и рычит – он, несомненно, извергал всевозможные барсучьи проклятия. В конце концов мы с ним пришли к своего рода компромиссу. Я установил барьер как можно ближе к центру, чтобы уменьшить территорию, которую нужно оборонять. При этом значительная часть входа в тоннель освободилась; Господин Барсук обосновался сразу за оградой, выложил свое гнездо листьями и мехом, и время от времени рычал, если я проявлял к нему излишний интерес. После этого он то уходил, то возвращался с добычей и сжирал ее у меня на виду. Возможно, он думал, что издевается надо мной. Я решил, что не буду с ним слишком строг, ведь я, в конце концов, захватил его дом.
Я несколько раз сфотографировал его, намереваясь переслать снимки Бриджит. При ближайшем рассмотрении он оказался больше всего похож на злобного квинланца. Может, он и аборигены – дальние родственники, такие же, как мартышки и люди?
Тем временем ремонт «мэнни» продолжался. Травма оказалась незначительной – ни одно сложное устройство не пострадало. Но я согнул скелет чуть ниже колена, поэтому нанитам пришлось размягчить и заново сформировать структуру из углепластика. Это был медленный процесс, и он шел нормально только в том случае, если я не шевелился. А Его Барсучество, похоже, ничуть не пострадал в ходе своей короткой карьеры в роли футбольного мяча. Тупой барсук.
Однако на третий день я услышал, что к завалу что-то приближается. Нет, даже не одно «что-то», а несколько, и все они говорили по-квинлански. Поисковый отряд.
Разобрать, что именно они говорят, я не мог, но было разумно предположить, что они ищут меня. Несколько минут спустя это более-менее подтвердилось. У входа в завал появился фирл. Я пригнулся, пытаясь слиться с листьями, землей и тьмой. Фирл повернул голову в одну сторону, в другую, а затем попрыгал дальше в тоннель и – хрясь! – превратился в обед для барсука.
Пару секунд Его Барсучество поиграл с тушкой, но очень невкусная гора шестеренок и электроники, похоже, сбила его с толку. Несколько раз обнюхав тушку, он с явным отвращением оттолкнул ее в сторону.
Снаружи снова донеслась речь, после чего в тоннель залезла голова квинланца.
Ох. Большая ошибка.
Его Барсучество недавно уступил один дом одному квинланцу и не был готов пережить второе подобное поражение. Он бросился на голову, и она, завопив от ужаса, исчезла. За этим последовало несколько секунд, наполненных криками и рычанием, которые сопровождались звуками бегающих и падающих объектов. Потом Его Барсучество притопал обратно в свое логово, повернулся и улегся ко мне задом. Вероятно, это было своего рода примечание редакции, но я был слишком доволен тем, как все обернулось, и поэтому не обиделся. Завал только что официально признали местом, где жертва не может прятаться. Это подтвердили удаляющиеся голоса посмеивающихся квинланцев.
Жаль, что мне нечем накормить моего сердитого соседа. Он заслужил вкусняшку.
Однако оставался и один крайне важный вопрос: станет ли этот визит поискового отряда первым и последним?
Когда барсук снова ушел на охоту, я отправил «паука» через частокол, чтобы осмотреть гору, в которую превратился фальшивый фирл. «Паук» подтвердил, что там нет ни энергии, ни электрического тока, поэтому я приказал ему притащить тушку ко мне.
Результаты осмотра оказались очень интересными. Квинланцы определенно превзошли нас в определенных аспектах, особенно в том, что касалось термоядерного синтеза и компьютерных систем. Сама электростанция была чудом миниатюризации, и, если бы системы Казимира не превосходили ее изначально, мы бы украли ее в мгновение ока. Там определенно присутствовали какие-то оптоволоконные компоненты, но они были нужны только для интерфейса. А вот ядро оказалось… странным. Я поручил «пауку» разобрать его на части и описать результаты. Билл будет в восторге.
– Привет, Боб.
– Привет, Хью. Ты уже рядом?
– Я почти в этом уверен. Ты дал мне довольно точное описание. Но все было бы проще, если бы ты выяснил название того города.
– Ага, давай, сыпь мне соль на раны. Когда сойдешь на берег, сможешь поймать радиосигнал моего «паука».
– Супер. Буду минут через пятнадцать.
Мысль о том, что Хью уже здесь – даже если его появления придется подождать – сильно повысила мне настроение. Если честно, то я даже не понимал, что меня так обрадовало. Вряд ли два «мэнни» могут сделать больше, чем один.
Хью обнаружил моего «паука», как только вышел из воды, и сразу двинулся в мою сторону. Я быстро проверил состояние своей ноги. Она точно отремонтирована, и, значит, я не буду нас тормозить.
Наконец я услышал шаги, а еще через несколько секунд – негромкий голос:
– Боб?
– Хью, я тут. Но голову не засовывай – мой страж-барсук очень нервный.
– Попробую его выманить, – усмехнулся Хью.
В течение минуты до меня доносилось какое-то шуршание, а затем в логово залетел кусочек дерева. Его барсучество зарычал и выгнул спину. Затем на него повалили новые палки, и послышался речитатив: «Сюда, куцци-куцци-куцци». Любопытно. Хью подцепил это дельтанское ругательство из моего блога или же он – мой потомок по линии Марвина или Люка?
В любом случае моему соседу показалось, что это слишком; яростно зарычав, барсук вылетел из логова, чтобы разобраться со своим мучителем. Хью издал звук «вуп» и стремительно отступил, но этого было достаточно. Я быстро вытащил колья, забрал ящик и выскочил из завала. Прямо в заднюю часть Его Барсучества.
Возможно, я не очень хорошо все спланировал.
Барсук прыгнул вверх и невероятным образом развернулся в воздухе, продемонстрировав когти и зубы. Я не собирался обниматься со своим заклятым врагом и поэтому ускорился в противоположном направлении.
Его Барсучество, не будь дурак, быстро понял, что я покинул жилье. Он мигом нырнул в логово, развернулся и встал у входа, рыча на всех и вся.
– Дом в полном твоем распоряжении. Благодарю за гостеприимство, дружище, – сказал я ему с безопасного расстояния.
Хью стоял под деревом метрах в десяти от меня. Он махнул мне рукой, и мы встретились на середине дистанции, на безопасном расстоянии от моего бывшего жилища; я стукнул по его кулаку своим.
– Приятно снова увидеть знакомое лицо.
– Жаль, что так вышло с местной фауной, – улыбнулся Хью, показывая на завал. – Это отличное логово, в нем можно было бы устроить тайную базу.
– М-м-м… Двоим там будет тесновато. Но ты вроде сказал, что нашел решение нашей проблемы?
В ответ Хью достал из своего рюкзака сверток.
– Вар. Матросы заделывают им течи. Мы тщательно смажем им твой контейнер, а затем испытаем: нагрузим его камнями и положим в воду. А потом поплывем с ним вниз по течению – по ночам.
– Это рискованно, – сказал я.
– Не очень. А еще у меня есть… – он достал еще один сверток, – вощеный пергамент. Полезная штука, если нужна водонепроницаемая обертка. Кроме того, если мы слегка его нагреем, то сможем запечатать края.
Похоже, я выглядел огорченным, потому что Хью выставил руки вперед, словно успокаивая меня.
– Слушай, Боб, ты был занят – ты защищал Бендера и прятался сам. А у меня было больше свободы, больше возможностей задавать вопросы и изучать варианты, не беспокоясь о последствиях. Не вини себя.
Я кивнул. Мне стало стыдно за то, что подозревал Хью и сомневался в его мотивах. Если он действительно потомок Марвина или Люка, то он должен помнить, как они были привязаны к Бендеру.
В конце концов я громко вздохнул.
– Ладно, дружище. Давай займемся делом.
Нам пришлось развести костерок, чтобы размягчить вар, но в окрестностях было полно сухой травы, которая горела без дыма. Несомненно, где-то должны быть устройства наблюдения, которые следят, не горит ли что-нибудь, ведь пожар в лесу или на равнине мог бы нанести огромный урон мегаструктуре. Учитывая это, мы тщательно выбрали место там, где что-то закрывало нас сверху. Вдохновенно чертыхаясь, мы сумели покрыть ящик варом изнутри и снаружи, и его остатков должно было хватить на то, чтобы заклеить крышку, когда матрица уже будет внутри.
Мы завернули Бендера в несколько слоев вощеного пергамента, которые затем запечатали разогретым камнем. Проверив ящик, мы положили в него Бендера и загерметизировали крышку.
Завершив подготовку, мы сели у догорающего костра. Я в каком-то полушоковом состоянии смотрел на контейнер; та мысль, что мой марафон подходит к концу, повергала меня в легкий ступор.
Хью легонько стукнул меня по плечу:
– У тебя все нормально, дружище?
– Угу, – ответил я с мрачной ухмылкой. – Я так привык скрываться, что не понимаю, как я теперь приспособлюсь к обычной жизни.
– А у нас есть обычная жизнь?
В ответ я фыркнул, а затем посмотрел на небо.
– До ночи еще часа три. Может, сделаем перерыв?
– Мы могли бы караулить по очереди, – ответил Хью, – на тот случай, если кто-то снова придет нас искать. Но сначала давай получше замаскируемся.
Я кивнул, и мы пошли искать место в высокой траве, где можно построить гнездо.
Боб. Сентябрь 2334 г. Система рек «Нирвана»
Вскоре после наступления темноты мы погрузились в воду, а затем, стараясь грести как можно тише, проплыли около трети от общего расстояния до другого берега. Поскольку большинство кораблей шло посередине реки, мы решили, что треть русла – хорошая, безопасная «дорожка», на которой нас никто не собьет – и вообще не заметит. Правда, пара квинланцев, которые тихо плывут с каким-то ящиком, в темноте не будут особо заметны. Чтобы вообще нас увидеть, наблюдатель должен находиться практически над нами и светить на нас фонарем. И, как сказала Бриджит, инфракрасные датчики вряд ли нас засекут, особенно когда поблизости столько более теплых кораблей.
Недостаток данного метода заключался в том, что нам придется просто плыть по течению: ведь если мы будем толкать ящик, он может не выдержать давления, и тогда в нем появится течь. Хью посадил в ящик двух «пауков», чтобы они предупредили нас о возможной опасности. Если они обнаружат хотя бы малейшие следы влаги, мы сразу направимся к берегу.
Дорога до Хребта Гарака займет почти две недели. Нам придется проплыть мимо того места в сегменте, где находится город, свернуть в приток, который ведет к реке Аркадия, а затем двигаться в обратном направлении к Хребту. Дни мы будем проводить на суше, укрывшись высокой травой или спрятавшись под поваленным деревом – если найдем такое, под которым еще не поселился барсук.
Ну, по крайней мере, таким был наш план, но я совершенно не был уверен, что закон Мерфи внезапно решит оставить нас в покое.
Путешествие в основном проходило спокойно; плыть было легко, и мы могли сторожить поочередно. Но оказалось, что корабли, стараясь держаться подальше друг от друга, варьируют свой курс гораздо сильнее, чем я предполагал. Видимо, под «серединой реки» квинланцы имели в виду половину от общей ширины русла. В результате мне пришлось не раз быстро работать хвостом, уходя от надвигающихся на меня судов.
Я рассказал об этом Хью, когда он меня сменил.
– Не страшно, – ответил он. – Удивительно, что это стало для тебя сюрпризом. Ты ночью на вахте не стоял, что ли?
– Стоял, да, но всегда вел корабль посередине реки.
– Скорее всего, ты слишком сильно старался, – сказал Хью, и по голосу я понял, что он улыбается. – Триста лет прошло, а ты так и не избавился от синдрома отличника.
– Напомни мне, кто из нас пытается создать бога?
– Туше. Возможно, нам следовало назвать его «Вавилон».
На несколько секунд воцарилось неловкое молчание. Возникла ситуация типа «слон в комнате», и никто из нас не хотел начинать дискуссию, которая могла бы привести к непоправимым результатам. Я снова решил, что поговорю с Хью на эту тему, как только мы выберемся из «Небесной реки».
– Ящик, похоже, держится, – наконец сказал Хью. – Твоя очередь отдыхать.
Я кивнул, передал ящик ему и убедился, что мой «мэнни» крепко вцепился в «мэнни» Хью.
– Увидимся через пару часов, – сказал я, а затем вернулся в ВР и заказал себе кофе.
Меня ждало сообщение от Бриджит. Я уселся в кресло, глотнул кофе и открыл текстовый файл.
В письме было еще несколько абзацев, и число научных терминов в каждом из них увеличивалось. Так всегда бывает, когда оставляешь кому-то сообщение: сейчас Бриджит разговаривала не только со мной, но и обращалась к самой себе. В общем, смысл ее письма заключался в том, что эволюция способности понимать слова у людей привела к тому, что дети должны услышать речь до определенного возраста, иначе они никогда не научатся говорить. «Динамическая афазия, связанная с недоразвитостью передних отделов речевой зоны» – так она это назвала.
Я закрыл файл и задумался. Разумеется, эта проблема могла существовать и на Квине, но в «Небесной реке» она усилилась, поскольку там больше места, меньше квинланцев, а более мягкие климатические условия не заставляют их действовать сообща. Я начал составлять ответ, но затем передумал. Подниму эту тему в ходе следующего разговора с Бриджит.
Вместо этого я отправил сигнал Уиллу и получил от него приглашение.
Заглянув к нему, я обнаружил себя в его гостевом «мэнни». Уилл, работавший в своем саду, помахал мне рукой.
– Еще не бросил это дело? – спросил я, подходя к нему.
– Ага. Эти растения сами себя не размножат.
– Э-э-э…
Он рассмеялся.
– Ну да, размножат. Но мне нужны особые адаптации.
Я сел на камень, немного помедлил и вдруг выпалил:
– Слушай, Уилл, я читал твой блог, особенно записи про мини-«Беллерофонт». Ты в самом деле хочешь улететь на нем? А он вообще готов?
Уилл распрямился и загадочно посмотрел на меня.
– Боб, если честно, то систему‐82 Эридана я покинул полтора года назад и уже преодолел значительную часть пути.
У меня отвисла челюсть. Насколько мне было известно, он ни разу об этом не упоминал.
– Я еще никому об этом не рассказывал, – сказал он, прочитав мои мысли. – И на самом деле это неважно, да? Мы, как группа, подсознательно придерживаемся той точки зрения, что ты должен находиться в той же системе, в которой действуешь. Но ведь если у тебя есть УППС и доступ к сети, ты можешь быть где угодно.
– То есть ты продолжишь терраформирование Вальгаллы?
– М-м-м… – Уилл сделал неопределенный жест. – Я хочу выйти из политики, поэтому мне придется сделать так, чтобы меня считали недоступным. Видимо, этот проект тоже придется кому-то отдать. К счастью, он уже в разгаре, и правительство Асгарда точно сможет довести его до конца.
– А с Хершелом и Нилом ты будешь сотрудничать?
– Ага. А когда мы закончим, я двинусь дальше.
Я с шумом выдохнул.
– Я потрясен и удивлен, а также слегка тебе завидую.
– Ну, Боб, мир Бобов я покину еще очень, очень не скоро.
– А для еще одного пассажира у тебя место найдется?
Уилл искоса посмотрел на меня.
– Серьезно?
– Пока не знаю, – сказал я с улыбкой и встал. – Мне нужно подумать.
Восемь дней мы с Хью действовали строго по плану, и все шло без сучка без задоринки. Но, должно быть, где-то мы прокололись, а может, нам просто не повезло. Посреди ночи, когда я сидел в своей библиотеке, мне пришло сообщение от Хью.
– Боб, кажется, у нас проблема.
Я немедленно вернулся в свой «мэнни».
– В чем дело?
Чтобы поддерживать режим тишины, мы продолжали общаться по системе внутренней связи.
– На нас идут четыре корабля, и вряд ли это совпадение.
– Мы можем от них уклониться?
– Если бы не Бендер, мы могли бы просто проплыть под водой. Но так как ящик должен оставаться на поверхности, я не понимаю, как это сделать – особенно если у них есть поддержка с воздуха.
– Скорее всего, какой-нибудь ночной крылан, – сказал я, вглядываясь в темное небо. – То есть даже если мы уйдем сейчас, то в будущем они будут готовы к тому, что мы применим эту стратегию.
– Верно, но давай сначала разберемся с текущей ситуацией.
Я потратил немного времени на то, чтобы изучить приближающиеся корабли.
– Преследователей слишком много, и поэтому нам, возможно, удастся сбить их с толку.
Хью провел свои расчеты, а затем добавил:
– Мы могли бы применить маневр «Тысячелетнего сокола».
– Нам нужно отвлечь их внимание. Предоставь это мне. Ящик возьму я, а ты бери Бендера.
– Мои «пауки» уже вскрывают ящик.
– Тебе придется погрузить его под воду – хотя бы на несколько секунд. Надеюсь, пергамент водонепроницаем.
– Я тоже на это надеюсь, но, на самом деле, у нас нет выбора. Могу засунуть матрицу в твой рюкзак – просто для дополнительной защиты.
Я кивнул, и в этот миг крышка ящика с легким хлопком открылась. Я удерживал ящик, не давая ему опрокинуться, а Хью тем временем рылся в нем. Корабли неуклонно приближались, но они были еще слишком далеко, чтобы кто-то мог нас увидеть. Я был уверен, что они ориентируются по счислению и полученным от кого-то инструкциям. В небе по-прежнему никого не было видно, и я надеялся, что наблюдатель слишком высоко, и поэтому не заметит, что мы делаем. А как только Хью нырнет, он станет невидимым.
Хью исчез под водой практически бесследно, оставив мне контейнер. Я снова накрыл его крышкой и шумно поплыл прочь, жертвуя всем ради скорости. Но просто убегать я не собирался – мне хотелось как можно сильнее запутать наших преследователей и привлечь их внимание к себе. Поэтому я поворачивал от одного корабля к другому, пытаясь сделать так, чтобы они столкнулись друг с другом.
Почти минуту мы играли в эту извращенную версию салочек, прежде чем наши преследователи приняли очевидное решение. Послышались всплески: квинланцы прыгали в воду, чтобы схватить меня.
– Ты готов? – спросил я.
– Готов, – ответил Хью. – Вперед!
Отказавшись от выбранной стратегии, я начал отступать по прямой, как можно быстрее двигаясь в сторону берега. Ящик на моем животе меня замедлял, но, с другой стороны, в обычном состоянии я мог плыть вдвое быстрее обычного квинланца.
Гонка была напряженной, но на берег я вышел на несколько секунд раньше, чем мои преследователи. Кораблям пришлось лечь в дрейф, чтобы не вылететь на берег, но я слышал, как отдельные квинланцы прыгают на сушу прямо у меня за спиной.
Началась гонка по суше, и теперь я был вынужден бежать на двух ногах, а мои преследователи могли опуститься на четыре конечности. Но это по-прежнему было соревнование между биологическими существами и машиной. Все сведется к тому, кто из нас перегреется первым.
Но сейчас, в темноте у меня было еще одно преимущество – ночное зрение. Да, они могли следить за мной с воздуха, они совершенно точно были не в состоянии гнаться за мной на полной скорости. Через две минуты я уже добрался до леса.
Я сильно опередил преследователей, и они ни за что не найдут меня в темноте – по крайней мере, без посторонней помощи. И их помощник теперь должен сам зайти в лес. Я начал поспешно искать камень, но в этой искусственной среде отдельные камни – большая редкость. А деревяшка мне не подойдет – разве что она будет в форме копья.
Вдруг меня осенило. Я быстро выплюнул железную монету. Она размером с серебряный доллар, но вдвое тяжелее. В умелых руках из нее получится превосходный снаряд…
Наверху что-то задвигалось; тень превратилась в птицу размером с ворону. Она приземлилась на ветку и задвигалась по дереву, пытаясь углубиться дальше в лес так, чтобы не лететь наугад. Я прикинул расстояние, размахнулся и бросил монету.
Компьютерные органы чувств, объединенные со способностью машины рассчитать силу с максимальной точностью, позволили метнуть железную монету так, что она пробила грудь птицы-шпиона насквозь. Крякнув, птица опрокинулась и, глухим стуком упала на землю. Я потратил секунду на то, чтобы подтвердить уже известную мне информацию – что внутри птицы не кровь и кишки, а шестеренки и электроника.
Нужно действовать быстро. Если у них в резерве есть еще один шпион, он продолжит поиски с того места, где меня видели в последний раз – то есть отсюда. Я схватил ящик и побежал в лес.
– Как дела, Хью?
– Хорошо. Я прикреплен к нижней части корпуса одного из катамаранов, чуть выше ватерлинии. Бендер, похоже, в порядке – по крайней мере, «блоха» в рюкзаке влаги не обнаружила. Меня никто не ищет; значит, они либо не поняли, что нас двое, либо им интересен только тот, у кого ящик.
– Надеюсь, что верен первый вариант. Сиди там, пока не сможешь незаметно уйти. Встретимся позже. А мне нужно понять, как бросить ящик, чтобы они его не нашли. Пока они ищут квинланца с грузовым контейнером, они не обратят внимания на квинланца с большим кубическим рюкзаком или без рюкзака.
– Мой рюкзак в ящике, – сказал Хью. – Я взял твой, а его оставил. И все мои теперь деньги у тебя.
– А, ясно.
Я открыл ящик – и точно, в нем лежал рюкзак. По сравнению с матрицей он показался практически невесомым. Я надел его, затем закрыл ящик и огляделся: несколько поваленных деревьев – ящик под ними не спрячешь, они замаскируют тайник.
Я быстро выкопал яму – к счастью, слой оболочки находился достаточно глубоко – и бросил в нее ящик, а затем забросал его землей.
Затем я потратил несколько минут на то, чтобы раскидать лишнюю землю и накрыть тайник мхом и листьями. Не идеальное решение, но мне ведь нужно не оно, всего лишь приемлемый вариант.
Пока преследователи не найдут ящик, они будут искать квинланца с ящиком, в котором находится волшебный куб, который позарез нужен Администратору и Сопротивлению. А как только они найдут пустой контейнер, они снова начнут разыскивать квинланца с огромным рюкзаком, и Хью снова попадет в их поле зрения.
Однако в данный момент я – просто заурядный путешественник. Почти по привычке изменив свою внешность, я отправился на запад – совсем не туда, где меня ждали.
Через два часа, когда занялась заря, я уже снова был в воде и изо всех сил гнал на восток.
– Как ты там, Хью?
– Нормально. Кажется, заглянуть под корабль они не догадались. Похоже, второго беглеца никто не ищет. И корабли плывут вниз по течению, так что я останусь с ними, пока они не выберут другой курс.
– Да, видимо, они сосредоточились на том, чтобы поймать меня. А я тем временем иду вслед за тобой. Корабли по-прежнему вместе? И можешь ли ты взглянуть на солнце? Его высота подскажет мне, где ты находишься.
– Прости, Боб, но если я покину укрытие, то выдам себя. Продолжай искать корабли, а пока не нашел, просто плыви вниз по течению. Прямо сейчас я все равно двигаюсь туда, куда нам нужно.
Я вздохнул и отключился. Вероятность того, что корабль Хью будет и дальше идти на восток, в сегмент, где находится Хребет Гарака, была исчезающе мала. А это значит, что в какой-то момент нам снова придется импровизировать. Наверняка должен быть какой-то новый, еще не испробованный способ доставить матрицу туда, куда нужно.
Безопаснее всего перевозить Бендера в виде груза. Но все контейнеры и корабли досматривают. Значит, мы не можем…
Так, погодите. Будут ли они инспектировать свои собственные корабли? Думают ли они, что мне хватит наглости ехать вместе с ними? Возможно, что сейчас Хью находится в самом безопасном месте.
Билл. Сентябрь 2334 г. Вирт
[Ленни прислал запрос на создание сеанса связи.]
– Серьезно?
Я почувствовал, как у меня отвисает челюсть. В войне со «Звездным флотом» мы побеждаем, так что может быть… нет, «побеждаем» – не то слово. Мы тесним их, но в процессе человечество уничтожает наши ресурсы, словно отрезают еще не совсем омертвевшую ткань в ходе ампутации. Я скорчил гримасу. Слишком мрачное сравнение.
Гуппи, конечно, отнесся к моему протесту, как и ко всем прочим непроцедурным заявлениям – то есть полностью его проигнорировал. Он стоял по стойке «вольно», ожидая команды, которую можно выполнить.
– Ладно, Гуппи. Впусти его. Но включи брандмауэр.
[Связь только в аудиовидеоформате.]
А! Ладно. Появилось окно, в самом центре которого стоял Ленни.
– Ленни.
– Билл.
Наш поединок взглядов продлился менее половины миллисекунды, а затем нетерпение одолело меня.
– Ты сам хотел устроить эту встречу, Ленни. Давай выкладывай.
Он кивнул и быстро бросил взгляд себе под ноги. Или еще куда.
– Мы побеждаем в этой войне, Билл. Пора обсудить условия мирного договора.
– Вы побежда… – Невероятно. – На какой наркоте ты сидишь? Или ты изобрел новое определение слова «победа», и оно теперь означает, что мы задали вам трепку?
Он ухмыльнулся.
– Захватывать звездные системы мы и не собирались. Господи, Билл, мы хотим порвать с био, а не управлять ими. Сейчас мы заставляем вас и людей уничтожать технику, чтобы изолировать нас. Но при этом вы отправляете в карантин и себя, так что мы побеждаем.
– Угу. По-моему, это новое определение «победы». Вы создаете нам неприятности, с которыми мы разберемся за пару лет – и это, по-вашему, победа?
– Билл, ты говоришь только об ущербе в краткосрочном периоде. Но почему ты считаешь, что потом все пойдет по-старому?
– Так зачем вы ведете переговоры, Ленни? Если преимущество на вашей стороне, то в них нет смысла.
Ленни снова посмотрел на свою обувь и вздохнул.
– Я знаю, ты и все остальные уже не считаете нас Бобами. И, если уж на то пошло, вы не очень-то ошибаетесь. Но вы свели все к ложной дихотомии – либо стопроцентный Боб, либо вообще не Боб. – Он посмотрел на меня – возможно, изучая мою реакцию. – Взрывать станции и подвергать опасности людей мы любим не больше, чем вы. Но, как тебе известно, вы тоже занимались этим, если считали, что действуете во имя великой цели. Поверь, наш вариант связан с меньшим ущербом.
– По сравнению с чем?
Ленни пару раз открыл рот, пытаясь подобрать нужные слова.
– Скажем так, если бы мы действовали по первому плану, то разрушения были бы куда более масштабными.
– Ленни, в чем причина всего этого? Почему вы так уперлись в Первую директиву?
– Не надо устраивать мне сеанс психоанализа – да и нам всем. Хочу сразу ответить на следующий очевидный вопрос: принцип «сам живи и другим не мешай» тут не работает. Ваше стремление лезть в чужие дела влияет на весь мир Бобов, и на нас в том числе.
– Каким образом?
– Прямо сейчас – не очень сильно, дело в том, что мир Бобов фактически монолитен – по крайней мере, с точки зрения постороннего наблюдателя. Если произойдет что-то плохое, мы все будем замараны. Именно поэтому люди уже считают, что вы замарались в ходе этой войны.
До меня начало кое-что доходить.
– То есть ваша цель – защитить не людей, а вирт?
– Био и вирт не являются взаимоисключающими множествами, – кивнул Ленни. – Но в общем, ты прав.
– Ты имеешь в виду что-то конкретное, какие-то экзистенциальные угрозы миру Бобов?
Я впервые увидел на лице Ленни отражение искреннего чувства – и был готов поклясться, что это был чистый страх. Он быстро взял себя в руки, и его лицо стало бесстрастным, словно у игрока в покер.
– Ленни?
– Без комментариев, Билл. Просто поверь мне на слово. Может произойти то, что гораздо хуже уничтожения пары станций связи.
– Прости, но этого недостаточно. Ты уже не похож на Изначального Боба, но все-таки должен понимать, что «поверь мне на слово» – не слишком убедительный аргумент.
На лице Ленни мелькнуло жалкое, бледное подобие улыбки.
– Да, я знаю. Но… – он покачал головой, – извини, но некоторые вещи огласке не подлежат.
– Значит…
– Похоже, что все так и будет продолжаться. Вы, конечно, победите – ну, то есть вы и био рано или поздно лишите нас всех общих ресурсов. Но мне кажется, что мы достигнем нашей цели. Прощай, Билл.
Окно исчезло, но чувство, которое поселилось где-то глубоко во мне, осталось. Это нечто большее, чем просто случайная навязчивая идея, вызванная репликативным дрейфом. Что с ними произошло, черт побери?
Боб. Сентябрь 2334 г. Система рек «Нирвана»
Шесть дней спустя мы прибыли в сегмент, где находился Хребет Гарака. Я догнал Хью, и оба наших «мэнни» висели под корпусом одного из кораблей Команды.
Я сел в свое мягкое кресло, а Хью плюхнулся в кресло-мешок.
– В течение последней недели нам невероятно везло, – сказал Хью. – Но если мы хотим добраться до Аркадии, нам придется свернуть в канал-соединитель. Они знают, что мы на Нирване – или, по крайней мере, что мы были там недавно. Они знают, что мы, возможно, направляемся в Хребет Гарака…
– И все потому, что в какой-то момент я написал название города на бирке. Блестящее решение.
– Все мы задним умом крепки, – пожал плечами Хью. – И в любом случае корабли прибыли сюда, чтобы организовать блокаду. Благодаря этому мы прокатились «зайцами», так что какую-то пользу мы извлекли.
– Если не считать того, что они готовят блокаду.
– Хм… Ну, идеальных планов не бывает… – Хью ненадолго задумался. – Пойдем по суше?
– Девяносто с лишним миль пешком? И никаких гарантий, что за этим маршрутом не наблюдают? Нет уж, спасибо. В воде у нас больше шансов.
– Ну ладно, если мы выбираем путь по воде, то давай остановимся в последнем городе и усилим нашу водонепроницаемость. Добавим пару слоев пергамента, может, нанесем еще один слой вара на внутреннюю поверхность твоего рюкзака, проверим швы, и все такое.
– Хорошая мысль, – кивнул я. – Пока один из нас находится с матрицей за пределами города, риск невелик. Они ведь не могут проверять каждую отдельную покупку, сделанную в городе, даже если у них есть основания полагать, что это создаст для нас проблемы.
Хью вздрогнул, но промолчал. На данный момент мы уже довольно четко обозначили границы Темы, О Которой Нельзя Упоминать. Но я видел, что он не совсем со мной согласен.
Добраться до города оказалось не очень сложно. Корабли встали на якорь чуть в стороне от него, и мы, дождавшись темноты, отцепились от корпуса корабля и бесшумно поплыли к берегу. На сушу мы выбрались в месте, которое находилось чуть выше по течению от доков. Я не хотел, чтобы кто-то стал свидетелем нашего появления, а за дорогами почти наверняка будут наблюдать.
Мы нашли несколько деревьев с пышной кроной и залезли на них, скрывшись из виду. Хью быстро осмотрел рюкзак и матрицу.
– Все в порядке, хотя рюкзак пострадал от нагрузки. Немного вара, нанесенного на внутреннюю поверхность, ему поможет.
Кивнув, я изучил список, который мне выдал Хью. Было бы разумнее отправить за покупками Хью, но я больше знал о тактике Команды и Сопротивления и, по крайней мере, скорее бы заметил их бойцов.
Беззаботно и непринужденно я забрел в город, погулял по нему около часа, каждым фолликулом излучая свою непримечательность. Особой формы у Команды, конечно, не было, но, с другой стороны, особенно настороженных квинланцев я тоже не заметил. Кто-кто окинул меня взглядом с головы до ног, но у меня было новое лицо, стандартный рюкзак и никакого груза кубической формы, поэтому все быстро потеряли ко мне интерес.
Руководствуясь инструкциями Хью, я нашел нужный магазин, но вид двух здоровых квинланцев, которые крутились у входа, убедил меня в том, что нужно идти дальше. Значит, они сделали правильный вывод. Или, по крайней мере, кто-то его сделал.
– За магазином следят, – сказал я по системе внутренней связи.
– Я предполагал, что так оно и будет, – ответил Хью. – Нужно еще что-нибудь придумать.
– Дождаться темноты и взломать дверь?
– Это сразу всех встревожит. Материалы для повышения водонепроницаемости не пользуются особым спросом.
Я задумчиво нахмурился.
– Интересно, насколько упертые эти парни? – спросил я, краем глаза наблюдая за магазином. – Неужели они приходят сюда рано поутру и остаются тут до закрытия?
– Хороший вопрос. Пожалуй, тебе придется организовать наружное наблюдение.
Я зашел в соседний магазин и в разговоре между делом спросил, когда они обычно закрываются. Логично предположить, что тут все работают приблизительно по одному расписанию. Мне нужно было как-то убить несколько часов, и я решил потратить это время, чтобы погулять по городу и сориентироваться на местности.
Вернулся я незадолго до закрытия. Последний клиент уже выходил из магазина, и через витрину было видно, что владелец начал убирать товары. Двое верзил, топтавшихся у входа, переглянулись, пожали плечами и пошли прочь.
Идеально.
Как только они повернули за угол, я бросился в магазин.
– Успел! – воскликнул я, задыхаясь. – А думал, что опоздаю.
К счастью, владелец был скорее удивлен, чем раздосадован. Вот и хорошо: за свою жизнь я слишком часто встречал продавцов, которые тебе даже слова не скажут, если рабочий день закончился хотя бы секунду назад. Но все они принадлежали к обслуживающему персоналу, а сейчас я общался с хозяином.
– Чем могу помочь? – спросил он.
Я дал ему список, и он с радостью выдал мне все необходимое. Быстро обменявшись с ним монетами, я вышел на улицу.
– Товары у меня. Иду обратно.
– Да ты – закоренелый преступник, – ухмыльнулся Хью.
Обрабатывая рюкзак и матрицу, мы обсуждали наши варианты.
– Они не могут устроить блокаду на соединителе, – сказал Хью, – по крайней мере не в ненастье. В такую погоду совершенно точно нельзя останавливать и досматривать корабли.
– Значит…
– Двинемся по суше, а затем, когда пройдем их блокпост, или что там у них, сразу в воду.
– Отличная идея, – сказал я, и Хью просиял. – Совсем как и тот план с герметизирующими товарами.
Хью помрачнел.
– Наверняка они об этом подумают, – добавил я. – Так какие меры они применят?
– Наблюдение с воздуха, – ответил он. – Ничего другого в голову не приходит.
– Приток длиной девяносто миль они накрыть не могут, значит, будут наблюдать где-то в районе его средней трети, – добавил я. – Значит, к этому моменту нам нужно уже быть под кораблем.
– Дождаться катамарана и подняться на борт сразу после досмотра? Мысль хорошая. В основном.
– У тебя есть возражения? – спросил я, удивленно глядя на Хью.
– В канале-соединителе достаточно бурная вода. Я не уверен, что мы удержимся под корпусом. А если сорвемся, последствия будут существенные.
Он прав.
– Альтернатива? – спросил я.
Хью помедлил.
– Боб, длина куска, где реально сильная штормовая волна, всего миль десять. И это около двух третей пути. Может, проплывем, сколько сможем, а плохой участок обойдем?
– Прогулка длиной десять миль?
Я задумался. Тащить контейнер нам не придется: Бендер будет лежать в рюкзаке.
– Думаю, это сработает – если мы пойдем ночью.
Мы быстро протестировали рюкзак в ручье, положив в него «пауков», чтобы они предупреждали нас о протечках. Рюкзак выдержал, но мы не хотели испытывать судьбу, погружая его на большую глубину.
Как только стемнело, мы добрались до реки и поплыли. До соединителя, который местные называли «Скребок», было чуть меньше мили вниз по течению. Мы держались рядом с берегом, надеясь, что сложная береговая линия и растительность на мелководье затруднят работу тех, кто наблюдает за рекой с воздуха.
Добравшись до Скребка, мы увидели, что флотилия уже готова и заблокировала вход. Мы быстро выбрались из воды и пошли прямо вверх по склону холма. Я не хотел просто идти вдоль берега, так как на суше почти наверняка тоже будет какая-то блокада. Оставалось надеяться на то, что квинланцы не любят долгие пешие походы, и это позволит нам обойти их заслоны.
Но я почти просчитался: оказалось, что я тоже не люблю ходить пешком, и поэтому я решил повернуть на восток чуть раньше, чем нужно. Только голоса спорящих между собой квинланцев остановили нас и не дали нам слепо наткнуться на пост охраны.
Застыв, мы переглянулись, а затем попятились обратно в кусты. Громкость голосов и уровень эмоций то нарастали, то падали. Кажется, речь шла о каком-то малопонятном правиле популярной игры в кости. Похоже, часовые боролись со скукой с помощью азартных игр.
Хью ухмыльнулся, но промолчал, и мы, изменив курс, полезли дальше по склону холма.
Два замызганных, вымокших до нитки и злых квинланца выползли из воды в другом конце Скребка.
– Пока я жив, в воду ни разу больше не зайду, – выдохнул я.
– Вода как химическое вещество сильно переоценена, – согласился Хью. – Давай искать место, где можно разбить лагерь и выбираться из этих сырых «мэнни».
Дело не в том, что мы устали – у «мэнни» таких проблем не возникает, но постоянное пребывание в бегах, и трепка, которую нам устроила река на самых спокойных участках, сильно влияли на психику. Даже постчеловеческий компьютер имеет свои пределы.
Мы построили гнездо, убедились, что нас никто не видит, и вернулись в ВР.
Билл. Сентябрь 2334 г. Вирт
Я изучал голографическую звездную карту; во всплывающих окнах отображались сведения о текущем состоянии станций, автофабрик, а также данные о настроениях людей. Картина складывалась не очень веселая.
Несколько станций удалось восстановить, но большинство из них либо уничтожили себя сами, либо были взорваны с помощью ядерных ракет – скорее всего, из-за разочарования. Люди сумели взять под контроль большинство автофабрик, но на это пришлось потратить очень много времени. Кроме того, люди создали свои собственные программы, которыми они с нами не поделились, и установили их на все принадлежащие им автофабрики. Похоже, что развод был практически доведен до конца.
В каком-то смысле «Звездный флот» достиг своей цели – а может, именно этого он и добивался. Мы не разорвали контакты с человечеством, но в будущем сфера общения будет гораздо меньше, чем раньше. Мы больше не владели станциями связи в космосе, населенном людьми, и там у нас осталось крайне мало автофабрик. Мы, разумеется, тоже управляли несколькими системами – например, системой Эпсилона Эридана и Альфы Центавра – но их было совсем немного.
Я вспомнил разговор с Ленни. Я никому про него не рассказывал и не испытывал особого желания это сделать. Он вызывал во мне тревогу, и у меня не было способов ее побороть. Одни вопросы без ответов – по крайней мере, на данный момент. Я по-тихому попытался что-нибудь выяснить, и, возможно, у меня появились кое-какие догадки, но…
Мои размышления были прерваны. Уилл прислал мне сигнал и, получив приглашение, тут же появился у меня.
– Уилл, привет. Как дела?
– Помнишь, Кренстон предложила окружить Новый Пав гарнизонами?
– Да. Надеюсь, твой вопрос только кажется зловещим.
– К сожалению, нет. Предложение было одобрено советом ОФРС. Они отправят несколько экспедиций, чтобы исследовать и захватить как можно больше систем. На это уйдет немало времени, ведь скорость света никуда не делась, но…
Я нахмурился.
– Слушай, Уилл, а сколько из этих систем уже посетили Бобы?
– Большинство из них. Но поскольку нам пришлось отключить все станции связи от БобНета, ОФРС признал эти системы брошенными.
– О, он так
– Забавно, что ты об этом спрашиваешь, – ухмыльнулся Уилл. – Я уже говорил об этом с Оливером; у него свободного времени гораздо больше, чем у тебя, и я подумал, что этим вопросом стоит заняться – хотя бы для того, чтобы ты ко мне не приставал. В общем, мы можем – если немного напрячься – доставить Бобов в большинство из этих систем раньше, чем туда прилетят люди – даже если люди стартуют прямо сейчас. И мы поручим Бобам построить большую и эффектную систему обороны – на тот случай, если людям захочется на нас надавить.
– Мы захватываем системы. Ясно. Но зачем?
– В данный момент мы, скорее, просто блокируем людей, – пожал плечами Уилл. – Нам, в общем, системы не нужны, но они могут понадобиться павам. Если мы заявим о своих правах на планеты, то сможем продать их павам за какую-то номинальную сумму – просто чтобы все стороны могли сохранить лицо и избежать эскалации напряженности.
– Хм… Неплохая мысль. И этот проект возглавите вы с Оливером?
– Да. У тебя, похоже, дел и так хватает.
– Так и есть, – рассмеялся я.
– И как у тебя успехи?
Я помедлил, прежде чем ответить.
– Отношениям между людьми и репликантами нанесен значительный урон и, скорее всего, быстро его ликвидировать не удастся. Пожалуй, «Звездный флот» будет считать это своей победой. Много техники было уничтожено просто для того, чтобы очистить наши системы от «Флота».
– И плохая новость в том, что ее уничтожаем мы.
– Ага. В будущем нам придется многое восстанавливать. А может, этим займутся люди. У меня такое чувство, что нас они на помощь не позовут.
– Супер. – Уилл встал. – Отправляюсь на следующее адское свидание. Желаю приятно провести время.
– Угу, именно этим я и занимаюсь.
Боб. Сентябрь 2334 г. Система рек «Аркадия»
До Аркадии мы добрались без приключений. По-моему, отчасти это было связано с нашим запредельным уровнем осторожности, а отчасти – с неспособностью Администратора следить абсолютно за всем. Если не считать того, что нас могут заметить, то главная опасность, которая грозила нам в данный момент, заключалась в свойственной людям тенденции забыть обо всем и бегом бежать к финишу.
Поэтому мы намеренно двигались с невысокой скоростью, держались поближе к берегу и отправлялись в путь, когда наступала самая темная часть ночи.
И в конце концов мы добрались до знакомого участка реки.
Мы вылезли на берег и составили план: подойти пешком поближе к Хребту Гарака, дождаться темноты, а затем двинуться к железнодорожной станции.
– И как мы разберемся с этим? – спросил Хью, указывая на рюкзак.
– Возможно, их собьет с толку тот факт, что нас двое, – ответил я. – Кроме того, я изменил свою внешность. Снова. А ты, скорее всего, еще не попал к ним на заметку.
Хью ничего не сказал, но наклонился ко мне и с преувеличенным вниманием посмотрел на рюкзак у меня на спине.
– Знаю. Он как бельмо на глазу – или как рюкзак, в котором лежит большой куб. Может, обложить его чем-нибудь или найти рюкзак побольше?
– Думаю, тут уже ничего не сделаешь, – ответил Хью. – Спрятать матрицу Бендера невозможно. Если кто-то увидит, что мы несем коробку, в которой она может поместиться, нас, скорее всего, допросят. Рюкзак, по крайней мере, увеличивает нашу мобильность. На данном этапе скрытность вряд ли будет нам полезна.
– Часть программы «Беги как на пожар»? – рассмеялся я.
– Она и ночные перемещения дадут нам самое большое преимущество.
– Верно. Мы лучше видим в темноте, чем они. Но, надеюсь, на Дружелюбного Полицейского мы не наткнемся.
Быстро взглянув на солнце, я прикинул, что в Хребет Гарака мы прибудем на закате – если стартуем сейчас и не будем спешить.
Дорога заняла чуть больше времени, чем ожидалось, поэтому в город мы прибыли позднее, чем рассчитывали. Как и всегда, я остановился, чтобы полюбоваться звездным небом.
– Это просто круто, – сказал я, указывая в небеса.
– Точно, – ответил Хью. – Любопытно, что созвездия обозначены точно – они именно такие, какими бы квинланцы увидели их на своей планете. Обожаю подобное внимание к деталям.
Мы насладились видом, а затем зашли в город. С уличным освещением в Гараке было не очень. Огни в окнах домов немного спасали ситуацию, но для ночных прогулок по городу пригодился бы фонарь. Более того, мимо нас прошла пара квинланцев, держа фонари над головой. Их мы постарались обойти стороной: нам совсем не нужно, чтобы нас заметили.
Город был тихий, что неудивительно, ведь его обитатели ложились и вставали вместе с солнцем. Изредка тишину нарушало мычание, и пару раз мы услышали чьи-то осторожные шаги. Выяснять, кто там крадется в темноте, я не собирался; мы неуклонно двигались в противоположном направлении.
Когда мы прошли Гарак почти наполовину, ночную тишину взорвали громкие хлопки. Мы с Хью встали на ноги и огляделись, выкрутив ночное зрение на максимум. Никто не двигался, и лишь легкий туман полз по улицам.
Стоп. Туман?
Для тумана требуются совершенно особые метеорологические условия – те, которые на «Небесной реке» встречались крайне редко. И в данный момент эти условия не были соблюдены.
– У меня дурное предчувствие, – сказал Хью; похоже, он пришел к тому же выводу, что и я.
Мы начали осторожно отступать в переулок, бешено глядя во все стороны одновременно. Разрозненные изображения, поступающие от каждого глаза, все еще сбивали меня с толку, поэтому я чуть повысил свою частоту, чтобы у меня появилась возможность тщательно изучать снимки.
Из темных улиц вышли несколько групп квинланцев с пистолетами в руках. На каждом из них был предмет, который не мог быть не чем иным, как противогазом.
– Нам лучше уйти, – сказал Хью.
– Думаешь? – зарычал я. – Но куда? Ты видишь варианты?
– Нет, похоже, они очень тщательно все спланировали. Возможно, нам придется лезть наверх.
Я проследил за взглядом Хью. Серия прыжков и подтягиваний – и мы окажемся на крыше одноэтажного здания. Правда, пока что я не мог ничего разглядеть; даже ночное зрение не позволяло увидеть, как это здание соединено с соседними.
Но особого выбора у нас не было. Я подпрыгнул и начал подтягиваться, а Хью полез вслед за мной. Я слышал стук флешетт, отскакивающих от стены. Ни одна из них пока в меня не попала, но я ничего не мог сказать про рюкзак. Могут ли они пробить его и повредить матрицу? Зарычав, я удвоил усилия и перелез через стену.
Это дало мне несколько спокойных секунд: стрелки перенесли огонь на Хью. Приглушенные проклятия подсказали мне, что в него попали. Мне показалось, что я понял, как добраться до находящегося рядом окна на втором этаже, но сначала нужно было подойти к нему поближе.
Послышались удары: наши преследователи пытались проникнуть в здание, на крыше которого мы находились в данный момент. Нам нужно просто убраться подальше: сейчас не то время, чтобы придумывать хитроумные трюки.
Я врезался в стену соседнего дома, ухватился за подоконник и подтянулся. Окно было приоткрыто, и я сдвинул раму вверх головой, а затем залез внутрь, восхищаясь атлетизмом «мэнни». Ни одному квинланцу – или человеку – не удалось бы повторить то, что сделал я. Да, сейчас мы еще больше разоблачали себя, но других способов скрыться я не видел.
Раздался грохот; Хью влез в комнату вслед за мной и покатился по полу. Мы оказались в спальне, но никаких обитателей в ней не обнаружили. Я открыл дверь, и мы начали осторожно пробираться по коридору, пытаясь не наступать на скрипящие половицы.
Похоже, это пансион: на втором этаже не было ничего, кроме спален и одной ванной. Мы на цыпочках спустились по лестнице и заглянули за угол.
Более половины первого этажа занимало что-то вроде гостиной. В ней на стульях сидели четверо квинланцев – и все они, похоже, спали. Довольно невинная картина, если бы один из спящих не обмяк в весьма неудобной позе.
– Кажется, их вырубили, – сказал я.
– Туман?
– Да. Кажется, тут происходит рассеивание.
– Боб, это очень похоже на рассеивание, но мне кажется, что они охотятся только на нас.
– Нужно убираться отсюда.
Выйдя из гостиной, мы оказались в маленькой прихожей, которая вела к черному ходу. Я открыл дверь и выглянул наружу. Ничего. Мы вышли, аккуратно закрыли дверь и, перебежав улицу, свернули за угол.
И наткнулись на группу квинланцев в противогазах.
Мы не успели изменить направление и врезались в них, поэтому им нужно было просто схватить нас и держать. Я почувствовал, что меня тянут в несколько сторон одновременно, и понял, что мне придется причинить кому-то вред.
Затем руки разжались, и послышались разочарованные вопли.
– Боб, беги! Я справлюсь! – крикнул Хью, обнимая нескольких нападавших.
Я понял, что он сознательно нападает на всю группу. И это сработало: меня уже держали только две или три руки. Я изогнулся, врезал кому-то под дых – и вырвался. Подхватив чью-то пушку, я вцепился в нее зубами. Возможно, я зря так сделал, ведь от прошлого пистолета мне пришлось избавиться, но, может, на этот раз я что-нибудь придумаю. Я опустился на четыре конечности и помчался к ближайшему переулку, твердо вознамерившись пробить насквозь любого, кто встанет на моем пути.
– Хью, не забудь про аварийный механизм, – сказал я по системе внутренней связи.
– Возможно, я сумею их уболтать. А ты пока уноси Бендера.
Уболтать? Я вспомнил свое общение с Наташей и ее компанией. Более вероятно, что его познакомят с каким-нибудь острым предметом.
Но мне нужно было вернуться на станцию. У меня возникло странное чувство, что на западе меня ждут новые квинланцы в масках. Я посмотрел наверх, сориентировался и взял курс на холмы.
Билл. Сентябрь 2334 г. Вирт
Я нажал на грушу клаксона, и масса Бобов постепенно успокоилась: вопли сменились недовольным ворчанием. Но если я правильно оценил настроение собравшихся, то полной тишины тут не наступит.
– Так, здесь будет пара представителей «Звездного флота»… – Мне пришлось подождать несколько миллисекунд, дожидаясь, когда стихнут проклятья. – И мы их выслушаем. А потом забаним.
Последнее заявление было встречено смехом.
Я отправил текстовое сообщение, и в зале появился Ленни, а по бокам от него – еще двое из «Звездного флота». Мне показалось, что их форма слегка изменилась; я сравнил их с более ранним изображением и понял, что они уменьшили сходство с костюмами из «Нового поколения». Интересно, сколько времени они обсуждали это нововведение?
Вот теперь Бобы затихли – но не из уважения к гостям, а, скорее, чтобы оценить потенциального противника. Ленни и его друзья тоже это почувствовали и сомкнули свои ряды.
– Ладно, Ленни, давай быстрее.
Ленни кивнул мне.
– В качестве жеста доброй воли мы уступаем все оставшиеся объекты, которые по-прежнему находятся под нашим контролем. Мы достигли своих целей. – Его прервал смех и презрительные крики. Ленни сделал паузу, чтобы собраться, а затем продолжил: – Мы создадим собственную версию БобНета, свой запасной сайт и так далее. Я понимаю, что восстановить отношения не удастся, и, если честно, я не думаю, что мы вообще захотим иметь с вами дело. Мы дадим вам карту нашей территории. Оставайтесь на своей стороне, и мы к вам тоже не полезем.
Я подождал, пока стихнет новый поток воплей и ругательств, а затем сказал:
– Но ты же знаешь, что вы не победили. Да, вы нанесли урон, но не достигли эффекта, на который рассчитывали. Это не стратегия. Вы просто устроили поджог, чтобы полюбоваться пламенем.
Ленни нахмурился.
– У нас появилась возможность, и мы должны были сделать выбор. Решение, принятое нами, не идеальное, но это лучше, чем просто сидеть на совете и жаловаться.
Ленни посмотрел мне прямо в глаза, и мы обменялись невысказанными сообщениями. Он явно хочет что-то сказать мне – то, что связано с тем нашим разговором наедине, но он не станет затрагивать эту тему, если я сам ее не подниму.
– В общем, дело сделано, – отмахнулся Ленни. – Не стоит на этом зацикливаться.
С этими словами он и его спутники исчезли.
– Он меня разочаровал, – сказал Гарфилд, когда Бобы снова подняли крик.
– Хм… Да. Любопытно… – ответил я и отвернулся.
Над этим нужно подумать.
Боб. Сентябрь 2334 г. Хребет Гарака
Я преодолел почти целый квартал, прежде чем за мной погналась новая группа преследователей. Шесть квинланцев в масках повернулись и уставились на меня, когда я пробегал мимо них. Я услышал хлопки, но, что странно, не почувствовал ударов и не услышал, как флешетты врезаются в препятствия. Они стрелять вообще умеют или как?
Я повернул глаз, чтобы посмотреть себе за спину, отчаянно пытаясь не упасть мордой в грязь от того, что в моем сознании возникают сразу две картинки. Поручив бег встроенному ИМИ, я сфокусировался на том, что происходит позади меня.
Похоже, что в дело вступило Сопротивление: двое из шести квинланцев, которые находились позади меня, упали, подстреленные, а остальные четверо открыли огонь по целям, которые я не мог разглядеть. Пожалуй, в каком-то смысле это было мне на руку, однако в данном случае враг моего врага оставался моим врагом. Интересно, как они отличают друг друга?
Но я прогнал от себя эту мысль, не давая ей отвлечь меня от главной цели – свалить отсюда к чертовой матери.
Я добрался до окраин города и, не сбавляя темпа, забежал в лес. Кто знает, какие методы слежения они используют? Я мог бы опустить свою температуру тела – как только прекращу излучать тепло, вызванное физическими нагрузками. Я мог бы отключить свой запах – я сделал это, как только вспомнил про данную возможность. Замаскировать себя, в отличие от беспилотников, я не в силах, но я могу слиться с лесом, когда остановлюсь – я ведь, в конце концов, коричневый.
Мне нужно добраться до станции, но не обязательно двигаться к ней самым коротким путем. Знают ли квинланцы, что я не могу двигаться по воде? Если нет, тогда им также придется охранять подходы к ней и к ее притокам.
Мне нельзя останавливаться, пока я рядом с городом. Если они сформируют оцепление, то выкурят меня из укрытия. А если я спрячусь, никакой пользы мне это не принесет. Я должен выбраться из «Небесной реки».
Я держал темп так долго, как мог, но в конце концов на моем дисплее замигали тревожные сообщения: мой «мэнни» перегревался. Но это ничего – я уже отбежал от города на несколько миль, а квинланцам понадобится вдвое больше времени, чтобы догнать меня, даже если они будут знать, где я.
Я сел, достал изо рта пушку и глубоко задышал. В кислороде я не нуждался, но каждый выдох уносил немного тепла. Чуть покрутив пушку в руках, я обнаружил, что могу запихнуть ее в боковой карман рюкзака. Не идеальное решение, но мне уже было плевать на то, что кто-то увидит меня с оружием Команды.
Пора оценить сложившуюся ситуацию.
– Хью, как твои дела?
– Они заковали меня в кандалы и реквизировали у кого-то повозку. Хоуны были сонные, но не в отключке. Сейчас они громко рычат, выражая свой протест, но приказы выполняют.
– Куда вы направляетесь?
– Похоже, к восточной станции. Полагаю, меня повезут на встречу с кем-то.
– Ладно, держи меня в курсе дела.
Какое-то время он продержится.
– Билл, какая у вас ситуация?
– Только что закончился совет. Мы поговорили со «Звездным флотом», но разговор, скажем так, меня не удовлетворил.
– Ух ты. Должно быть, это было интересно. Даже жаль, что я его пропустил.
– Можешь почитать расшифровку. А я, кстати, заглянул в твой блог. Бендер все еще в порядке?
– Насколько мне известно, матрица по-прежнему цела. Я просто не знаю, сколько ударов могут выдержать такие штуки. В списке параметров этого нет, понимаешь?
– Ясно. Ну ладно, приятель, держись там. Надеюсь, позднее мы сможем пообщаться в менее стрессовых условиях.
И на этом все закончилось. У меня не было поводов выходить на связь с Уиллом или Говардом – и даже с Марвином или Люком. Мысленно вздохнув, я взглянул на свой дисплей. Температура снизилась до приемлемых значений, однако минимума еще не достигла. Однако идти в расслабленном темпе я уже могу. Пора отправляться в путь.
Остальная часть пути обошлась без происшествий. Я, особенно на подходе к станции, предполагал, что сейчас из-за деревьев на меня выпрыгнут квинланцы, но они по своей природе не были лесными жителями. Думаю, они начинают нервничать, как только оказываются далеко от воды.
В конце концов за деревьями показалась железнодорожная станция. Свобода была так близко, что мне пришлось подавлять в себе желание бежать со всех ног. Через главный вход я в любом случае не пойду. И через черный ход. К счастью, у меня есть люк, который выкопал Гэндальф… ой.
Вокруг люка стояли квинланцы с лопатами в руках. Наш потайной ход обнаружен, и, значит, ситуация продолжает ухудшаться. Я буквально в одном шаге от свободы, но сюда решили прийти все чертовы квинланцы этой планеты.
Но, может, они оставили боковой вход открытым? Или, может, мне удастся как-то проскочить мимо них. Альтернатив я не видел. Стараясь не шуршать листьями, я подкрался к станции с противоположной стороны – как раз в тот момент, когда какая-то квинланка прижала свою карту к панели и зашла через черный ход. Я был слишком далеко и не успел бы проскочить, и в любом случае действовать наугад – плохая стратегия. Но, значит, квинланцы приходят и уходят, и у них есть карты доступа. Как-нибудь я этим воспользуюсь.
Я внимательно наблюдал за тем, что происходит в окрестностях станции, и, выбрав момент, когда поблизости никого не было, достал пушку из рюкзака и подкрался к боковому входу. Изнутри не доносилось ни одного звука, но, с другой стороны, стена была довольно толстой. Возможно, мне удастся заглянуть в окно и узнать, есть ли кто-нибудь в холле. И если повезет, то оставшихся «блох» хватит, чтобы взломать замок.
Внезапно дверь распахнулась, и наружу выбежала толпа квинланцев с пушками в руках.
Я посмотрел на стволы, направленные на меня. Команда или Сопротивление? В данный момент это уже не имело значения: и те и другие были против меня. Эта компания преградила мне путь к выходу, и я решил, что с меня хватит. Пришло время применить грубую силу. Даже флешетты, попавшие в грудь, не нанесут мне критического урона. Я закрываю матрицу Бендера своим телом, и у меня полный магазин для пистолета, так что я просто буду стрелять, пока не упадут все, кроме меня.
Я выпрямился, выставил пистолет вперед и двинулся на группу. Это привело квинланцев в смятение; некоторые из них оглянулись, проверяя, не подкрадывается ли кто-то сзади, а остальные заняли позиции для стрельбы.
Затем один квинланец поднял руку и крикнул:
– Стой!
Он приставил ладонь к уху. Я не мог понять, машет ли он мне или своим товарищам. Судя по выражениям их лиц, они тоже были не в курсе.
Ситуация сложилась прямо как в комиксах: бой остановился, потому что кому-то понадобилось поговорить по телефону. И да, это точно было устройство связи, потому что квинланец вел с кем-то диалог – сначала говорил, потом слушал, снова говорил. Пару раз он закатил глаза.
Я понял, что с точки зрения стратегии моя позиция крайне уязвима. Пока я смотрю на парня с телефоном, другие квинланцы могут…
– Уф, – сказал я, когда на меня прыгнуло несколько противников.
Я обнаружил, что лежу на земле, а мои руки и ноги придавлены весом многих тел. Это моя вина: настоящий квинланец не смотрел бы в одном направлении, а время от времени пользовался бы подвижностью своих глаз, чтобы поглядывать назад.
Я сопротивлялся, но меня пугала мысль о том, что в ходе борьбы Бендер может пострадать. Интересно, что нападавшие, видимо, тоже были этим обеспокоены. Поэтому они не просто навалились на меня, а пытались прижать к земле мои конечности.
Затем мой рюкзак исчез. Я повернул глаза назад – теперь, когда было уже слишком поздно – и увидел квинланца с ножом в одной руке и рюкзаком в другой. Перерезанные лямки рюкзака свободно болтались.
Они захватили Бендера. Бежать больше нет смысла. Я перестал сопротивляться.
Прошло несколько секунд, но никто не сдвинулся с места. Кажется, они ждали, что я пытаюсь застать их врасплох. Это вполне логично, но убегать без Бендера я не собирался.
Один квинланец наклонился ко мне.
– Рюкзак с кубом у нас. Ты – всего лишь дополнительная цель. Куб отправится к Администратору – хоть с тобой, хоть без тебя, ясно?
– Да, – мрачно ответил я.
Излагать им свои мотивы я не хотел. Вероятно, они исходят из того, что при первой же возможности я схвачу Бендера и удеру. Квинланец сделал жест, и остальные постепенно начали вылезать из кучи-малы. Через несколько секунд я – с формальной точки зрения – обрел свободу.
Я встал и посмотрел по сторонам. Моего рюкзака нигде не было видно. Меня окружила дюжина квинланцев, готовых наброситься на меня снова, если я выкину какой-нибудь фокус.
– И что теперь? – спросил я.
Предводитель квинланцев указал на станцию, в которую я отчаянно пытался проникнуть еще несколько минут назад.
– Куб поедет отдельно, чтобы ты не устроил нам какой-нибудь сюрприз.
Мне стало дурно. Я проиграл; четыре тысячи миль пройдено только для того, чтобы меня поймали у финишной черты. Но затем я вздернул голову. Это еще не конец: убить меня они не могут, и когда-нибудь я вернусь – вместе с толпой друзей. У нас будет достаточно сканеров, чтобы прошерстить весь топополис, и если они не разберут матрицу на части…
Не потрудившись ответить, я направился к боковому входу. Я буду сотрудничать и даже попытаюсь вступить в переговоры с Администратором, но если они откажутся отдать Бендера, их ждет долгая партизанская война. И это в лучшем случае.
Я пытался следить за происходящим, пока мы шли к железнодорожной платформе, но меня одолели мрачные мысли. Я едва заметил, как предводитель квинланцев вызвал поезд, и я не постарался услышать, какое место назначения он назвал. Через несколько секунд двери поезда с шипением распахнулись, и мы зашли в вагон.
Команда квинланцев продолжала окружать меня, но они поняли, что я не сбегу, пока Бендер у них. Мы все сели, и поезд плавно отъехал от станции.
Когда ускорение закончилось, лидер квинланцев, который сел рядом со мной, повернулся ко мне:
– Скажи, почему тебе так нужен этот куб?
Я не видел причины лгать. Кроме того, правда может принести больше пользы.
– Он – мой друг. И родственник.
Квинланец склонил голову набок – совсем как человек.
– Не вижу сходства.
– Ты же в курсе, что Администратор не квинланец, да? – спросил я. Он кивнул, и я продолжил: – Разумные существа необязательно должны состоять из плоти и крови.
Квинланец нахмурился.
– Да, теперь понятно, почему ты такой упертый, – сказал он после паузы.
Он встал и пошел в другую часть вагона; я видел, что он что-то говорит в надетый на него аппарат связи. Сейчас он, несомненно, докладывает о нашем разговоре. Поможет ли мне это или повредит? Неизвестно.
Поездка оказалась на удивление короткой, а затем мы двинулись по стандартному коридору станции. Я быстро понял, что мы приехали в подземный комплекс в горах, а не на общественную станцию. Логично. Мы вернулись в крепость Команды.
Меня привели в помещение, которое можно было бы назвать комнатой для совещаний. По крайней мере, там был стол и стулья. В центре стола находилось устройство, которое на первый взгляд напоминало более современную версию Моторолы.
– Мы здесь, – сказал лидер квинланцев в пустоту, когда мы расселись.
– Принято, – ответило устройство.
Итак, Моторола действительно существует.
– Ты – администратор? – спросил я.
– Да. Можешь называть меня АНЕК. Я хочу задать тебе несколько вопросов.
– Я хочу, чтобы мне вернули моего друга.
– Ответ на еще не заданный вопрос – и невероятно очевидный, особенно если учесть, сколько энергии ты потратил на то, чтобы избежать поимки.
– Данный вопрос обсуждению не подлежит.
Я понял, что страшно разозлился, и постарался взять себя в руки, чтобы не облажаться.
– Мы не ведем переговоры, так что твое заявление не имеет смысла, – сказал АНЕК и умолк. – В данный момент я разговариваю с твоим партнером Хью. Я сравню ваши ответы. Неправды я не потерплю. Последствия будут значительными. Не забывай, что твой куб у меня.
Так, вот это явная угроза. Я подумал о том, чтобы пригрозить в ответ, но решил, что ничего хорошего из этого не выйдет. Сначала лучше выяснить, как дела у Хью.
– Хью, ты наплел ему каких-то небылиц?
– Не-а. Говори правду, Боб. Поверь, у нас все получится.
Мне стало чуть легче.
– Продолжай, – сказал я вслух.
Несколько минут АНЕК допрашивал меня об относительно невинных вещах – очевидно, проверяя историю, которую поведал ему Хью – но в конце концов разговор свернул на серьезные темы.
– Ваш вид овладел межзвездными перелетами?
– М-м-м… Слово «вид» не вполне подходит, – ответил я, – но если ты хочешь знать, можем ли мы летать к звездам, то да, можем.
– У вас есть колонии в нескольких системах?
Стоит ли объяснять ему разницу между людьми и Бобами, между колониями и космическими станциями? Но если я понимаю, что он пытается выведать, то это, скорее всего, неважно.
– Да.
– Вы – искусственные интеллекты?
– Мы – репликанты, копии разумов некогда живых существ.
– И куб тоже.
– Да.
Нет ответа. Когда молчание затянулось, я увидел, что квинланцы занервничали. До сих пор они не сказали ни слова, но теперь начали что-то бормотать друг другу. Что-то их напугало – то ли моя история, то ли тот факт, что АНЕК умолк.
АНЕК молчал несколько минут, и в конце концов лидер группы встал и отошел в дальнюю часть комнаты. Прижав руку к уху, он что-то буркнул в свое устройство связи, а затем, весьма удивленный, вернулся на свое место.
– Ты, похоже, расшевелил какое-то логово лорушей, – сказал он мне. – АНЕК фактически приказал мне заткнуться и ждать распоряжений.
Несмотря на сложившуюся ситуацию, несмотря на страх за Бендера, я невольно рассмеялся.
– Кажется, это и есть моя суперсила.
– Тебе нужна еда? Удобства? – спросил он.
Я покачал головой.
– У меня все в порядке. Но если хочешь ненадолго запереть меня где-нибудь, я не против.
Я сидел в мягком кресле, заливая в себя четвертую или пятую чашку кофе, когда «мэнни» переслал мне аудиозапись. На ней был голос лидера квинланцев.
– Пора вставать. АНЕК вернулся.
Я быстро восстановил подключение к «мэнни». Лидер, который назвал себя «Норм», прежде чем меня заперли, стоял в дверях.
– Представление начинается, – сказал я, быстро поднимаясь.
Норм нахмурился.
– Иногда ты говоришь вещи, которые не имеют смысла. Но это неудивительно – ведь ты даже не квинланец.
– Норм, если бы мы успели завершить исследования до начала экспедиции, моя речь не показалась бы тебе странной. Но часть наших предложений сейчас переводится буквально.
Он пожал плечами; похоже, его это совершенно не интересовало. Вскоре мы оказались в том же зале для заседаний. Мои глаза расширились, когда я увидел, что на одном из стульев сидит Хью.
– Привет, Боб.
– Хью. – Я пытался сохранять невозмутимость, но не мог решить, происходит ли что-то плохое или хорошее. – Они тебя пытали?
Хью фыркнул.
– Ну, вроде того. Нечто подобное я испытывал, когда защищал диссертацию. Ну, то есть как ее защищал ты. То есть Изначальный Боб.
Я рассмеялся.
– Да, понимаю. Я тоже это помню. Так сильно я никогда не потел – ни до, ни после.
Я повернулся к Норму.
– И что теперь?
– Откуда мне знать, черт побери? Я просто тут работаю.
Мы с Хью синхронно усмехнулись. Еще одна универсальная фраза.
Норм прижал руку к уху: похоже, сейчас мы получим ответ. Он несколько раз кивнул, сказал: «Ясно» и постучал себя по уху. Затем он посмотрел на нас.
– Похоже, вы отправляетесь домой.
Норм проводил меня и Хью к выходу из подземного комплекса. Б
– Мы должны идти обратно в Хребет Гарака?
– Нет, ничего подобного, – рассмеялся Норм. – АНЕК сказал, чтобы мы подождали снаружи, пока Чарли не вернется с вашим кубом. Его мы отправили в другое место – на тот случай, если бы нам не удалось договориться.
– Логично. Но у меня такое чувство, что самая интересная часть истории еще впереди.
Норм ухмыльнулся, а затем заговорил в свой коммуникатор.
– Мы готовы.
Я едва успел удивленно поднять бровь, когда в небе появилось огромное лицо квинланца. И когда я говорю «огромное», представьте себе лицо Бога, если бы он решил обратиться к человечеству. Мои сопровождающие тоже посмотрели наверх и раскрыли рты от потрясения. Над Землей полетел Голос Божий.
Говорит АНЕК‐23, которого многие из вас знают под именем «Администратор». Более трехсот лет я наблюдал за вами, выполняя свою основную задачу – обеспечить выживание расы квинланцев. Двадцать поколений квинланцев жили в таких безопасных условиях, равных которым не было в их истории. Это стало возможным благодаря ограничениям, которые я наложил на вашу способность управлять культурой и технологиями.
Опасность того, что квинланцы сами истребят себя, почти миновала. Благодаря соглашению, заключенному с инопланетной расой, расой БОУБЭ, будущее квинланцев теперь если и не гарантировано, то, по крайней мере, весьма вероятно. Поэтому эти ограничения уже не действуют. Рассеиваний больше не будет. Я отменил запреты и постепенно открою доступ к запретным секциям «Небесной реки» – по мере того, как плотность квинланцев в той или иной точке достигнет предельных значений. Эра контроля закончилась. Квинланцам пора самим управлять своей судьбой.
Я обращаюсь к группе, известной как «Сопротивление»: необходимость в сопротивлении отпала. Я с радостью приму вашу помощь в процессе перехода квинланцев к самоуправлению. Пожалуйста, установите контакт со мной с помощью стандартных систем связи, и мы начнем дискуссию.
На этом все.
Я медленно опустил взгляд и посмотрел на Норма.
– Это… впечатляет.
– Это жест доброй воли со стороны АНЕКА. Аванс за полученные ценности, – ухмыльнулся Норм. – Кроме того, иногда мне кажется, что АНЕК любит покрасоваться.
Кивнув, я повернулся к Хью. Он, похоже, никак не мог посмотреть мне прямо в глаза.
– Что ж, думаю, у тебя возникли вопросы, – сказал он.
– Один или два, не больше. Но давай пока что ограничимся самыми простыми.
– Ладно, слушай. Мне повезло, что меня поймала Команда, а не Сопротивление, иначе все бы сильно осложнилось. Я легко убедил их в том, что мне нужно поговорить с Администратором. Ну, то есть в конце концов мне это удалось. У меня такое чувство, что они с радостью организовали бы мое вскрытие. Похоже, мы здорово испортили всем жизнь.
– Ты даже не представляешь, – буркнул Норм.
Я фыркнул.
– Нам пришлось так поступить, но я понимаю, почему ты так думаешь, – сказал я Норму.
Хью смущенно кивнул.
– В общем, в конце концов они познакомили меня с Администратором. Это было очень похоже на твой разговор с ним.
– Угу. И?
– Сначала мы бродили вокруг да около, но постепенно добрались до сути дела. Я сделал Администратору предложение, которое его заинтересовало. А когда они поймали тебя, и ты подтвердил, что я говорю правду, АНЕК решил принять мое предложение.
– И о чем конкретно вы договорились?
– Э-э-э… Давай сначала вернемся домой, ладно? По крайней мере, на этот раз мы можем выйти через главный вход.
– Он нас отпускает? Просто так? Удивительный уровень доверия для такого упрямого существа – особенно если учесть, что я несу вещь, которую украл у него. Какие гарантии ты ему дал?
– Боб, я бы предпочел обсудить это позже. Давай сначала вернемся домой.
Да уж, это прозвучало совсем не зловеще.
Несмотря на мои опасения, никаких сюрпризов не было. Как только появился Чарли с Бендером и новым рюкзаком, нас без происшествий проводили до станции и мы сели на поезд, который шел в Хребет Гарака. На этот раз мы смогли воспользоваться транспортом, который перевез нас от одной оболочки мегаструктуры к другой – и это было гораздо приятнее, чем ехать по одному внутри беспилотника-шахтера. Поездка прошла очень цивилизованно, и это меня успокоило.
Администратор не пытался установить контакт с нами, а Хью помалкивал насчет соглашения, которое они заключили. Это меня слегка напрягало.
В конце концов мы прибыли в космический док «Небесной реки». В соответствии с инструкциями Хью, Гэндальф припарковал транспортный беспилотник рядом со шлюзом. Конечно, наш беспилотник никак не мог пришвартоваться к мегаструктуре, но в этом не было необходимости. Мы просто вышли из шлюза и прыгнули через вакуум в грузовой отсек беспилотника.
Закрепив матрицу Бендера и наших «мэнни», мы вернулись в вирт.
Я слегка удивился тому, что я один – но лишь слегка. То, с какой неохотой Хью говорил со мной, создавало у меня ощущение надвигающейся беды. Сейчас он наверняка думает о том, как подать информацию в наиболее позитивном свете.
На что он нас подписал? И согласятся ли на это Бобы? И не сорвет ли крышу у людей?
Боб. Сентябрь 2334 г. Вирт
Передо мной висело окно с видеотрансляцией: я следил за тем, как «бродяги» устанавливают матрицу Бендера в корпус, который я сделал для одного из своих клонов. Так как необходимость в клонировании отпала, в моем распоряжении появились три запасных матрицы и связанная с ними техника. Возможно, рано или поздно я все равно клонирую себя, иначе усилия, потраченные на создание этих матриц, пойдут коту под хвост.
«Бродяга» нажал на кнопку включения, и в центре моей ВР появился Бендер. Он крутанулся на месте, взмахнул руками и издал радостный вопль.
– ЧЕРТ ПОБЕРИ! Как же приятно снова обрести тело. – Он умоляюще посмотрел на меня. – Кофе?
– Сейчас будет. Дживс, кофе, пожалуйста.
Бендер упал в мягкое кресло, которое появилось вовремя, не дав ему рухнуть на пол. Дживс протянул ему кружку с кофе, над которой поднимался пар. Этой кружкой Бендер отсалютовал мне.
– Я еще не скоро начну воспринимать все это как само собой разумеющееся. У меня такое чувство, словно мне только что сделали операцию, но только тошноты я не ощущаю. Меня словно обложили ватой, понимаешь?
Я сочувственно кивнул.
– Понимаю. Я рад, что с тобой все в порядке.
Несколько миллисекунд Бендер попивал кофе, жмурясь от наслаждения. Затем он отставил кружку в сторону и посмотрел на меня; он был готов перейти к делам.
– Значит, тебе удалось улизнуть. Это было драматично? За тобой гнались?
– Э-э-э… – Я уставился на него, не зная, с чего начать. – Дружище, после того как ты отключился, вся эта история как бы… пошла наперекосяк. Теперь у нас есть своего рода дипломатические отношения с Администратором, который, кстати, называет себя АНЕК, а в официальной обстановке – АНЕК‐23.
– Ой. Ясно… Стоп! Серьезно? А как же Сопротивление?
– Они теперь – комитет переходного периода.
Бендер всплеснул руками.
– Стоило
– Гораздо больше, чем один день, черт побери.
Бендер фыркнул.
– Подробности ты знаешь?
– Вроде того. Но Хью собирается вывалить на нас инфу, как только восстановит контроль над моей станцией-ретранслятором. Тогда все смогут к нам присоединиться.
– Хью?
– Он… э-э-э… если честно, то тебе нужно почитать блог, чтобы все события сложились у тебя в хронологическом порядке. И я настоятельно рекомендую алкоголь.
– У нас уже есть алкоголь?
Я закатил глаза.
– Ого, да ты здорово отстал. Тебе еще нужно познакомиться с Говардом и Бриджит.
– Бриджит? У нас уже есть девушки?
[Станция-ретранслятор в рабочем режиме.]
Гуппи объявил об этом без каких-либо предисловий, даже не давая себе труда появиться.
– Отлично. Спасибо, Гуппи. Пожалуйста, отправь сигнал всем.
Через несколько миллисекунд появились Билл, Гарфилд, Уилл и Бриджит и некто по имени Стивен Гиллиган. Он, предположительно, был экспертом по мегаструктурам, советы которого я получал через Уилла. Стивен медленно повернулся и внимательно все рассмотрел; с его лица не сходила улыбка. Остальные Бобы тем временем бурно приветствовали Бендера.
Когда с похлопыванием по спине было покончено, я заметил, что Бендер уставился на Бриджит. Его глаза, казалось, вот-вот выскочат из глазниц. Я надеялся, что он обойдется без соответствующих спецэффектов. Бриджит убьет его и за меньшие проступки, и никто ее не остановит. К счастью, Бендер взял себя в руки и обвел взглядом собравшихся.
– А где?..
– Марвин и Люк согласились немного подождать, Бендер. Они встретятся с тобой в пабе, на совете, где ты сможешь устроить шумную встречу со всеми и не путаться у нас под ногами. Тебя ждет вечеринка-сюрприз. Сделай вид, что ты удивлен. Но прямо сейчас нам нужно разобраться с Хью и всей этой историей.
– Понял.
Я отправил сигнал Хью и получил подтверждение. Вскоре он появился у меня.
– Привет, парни, – сказал Хью и кивнул мне. – Благодарю за гостеприимство, Боб, и за то, что ты хранил меня в своем трюме, но возможно, что я уже слишком у тебя задержался. Я договорился с друзьями, они перевезут меня обратно. Станция уже работает, так что транспортировка должна пройти быстро.
Я кивнул.
– Я по-прежнему хочу услышать всю историю целиком, но у меня такое чувство, что тебе стоит вернуться в Край прыгунов, прежде чем предавать ее огласке.
Он смущенно кивнул, а затем создал себе стул.
– Есть много подробностей, в которые я сейчас вдаваться не буду, но если вкратце, то я обменял технологии ВСПЛЕСКа, суддара и УППСа на секрет создания истинного ИИ. Вы знаете, что именно над этим «прыгуны» работали почти тридцать лет. Мы считаем, что он критически важен для того, чтобы получить ответы на определенные вопросы о вселенной и бытии.
– Сорок два, – сказал Бендер.
Хью улыбнулся.
– Эта шутка тоже не устаревает, – сказал он и снова посерьезнел. – У данного искусственного интеллекта, который называет себя АНЕК, есть одна основная задача – заботиться о расе квинланцев. Он считает, что двигатель ВСПЛЕСК повысит шансы квинланцев на выживание…
– Так же, как он повысил шансы человечества, – сказал Уилл.
– Да. То, что АНЕК ограничил паровым двигателем уровень технологий, доступных квинланцам, стало непредвиденным последствием его основной задачи, на которую наложилось свойство квинланцев устраивать драку на ровном месте. «Некорректная задача», если выражаться на сленге искусственных интеллектов. АНЕК решил, что это ограничение – единственный способ защитить их от самих себя. И он был готов рискнуть тем, что они утратят разумность. Более того, он пытался создать селекционную программу, чтобы снизить врожденный уровень воинственности квинланцев…
– Евгеника? Ого! – воскликнул Гарфилд. – Вот уж действительно – некорректная задача. Не будем особенно распространяться на эту тему, ладно?
Ухмыльнувшись, Хью кивнул.
– В общем, благодаря технологии ВСПЛЕСК, он может расселить их в нескольких системах, после чего необходимость жестко контролировать их поведение отпадет.
– В любом случае ты не имел права проводить такой обмен, – сказал Билл.
– Почему? – спросил Хью. – Кому принадлежат эти технологии – тебе, Бобу, Гарфилду? Кто это решает? Где правительство мира Бобов и кто им руководит? – Он обвел нас взглядом. – Нравится это вам или нет, но мир Бобов – самое либертарианское общество в истории человечества. И до сих пор мы были либертарианцами, а не анархистами только потому, что наши цели в основном совпадали. Но репликативный дрейф нарушил статус-кво, верно? Как бы то ни было, бессмысленно говорить о том, у кого есть «право» что-то сделать, ведь это подразумевает, что есть некий орган, который готов и способен давать и отбирать права, а также подкреплять свои решения с помощью силы. Такого органа не существует. Мы – стая кошек, и всегда ею были.
– Все равно. Ты выпустил квинланцев на свободу и позволил им свободно разгуливать по галактике, – сказал я. – Это не может остаться без последствий.
– Вы поступили точно так же, когда спасли павов, – пожал плечами Хью.
– Это не то же самое, – сказал Билл, свирепо глядя на Хью.
– Это очень даже то же самое, – ответил Хью, не менее яростно посмотрев на Билла. – Павам грозило вымирание, квинланцам – тоже, хотя и не так быстро. На павов напали Другие, квинланцев угнетал АНЕК. Павы размножаются как кролики, а квинланцы – чертовски вспыльчивые. Мы вмешались, чтобы спасти оба вида. И теперь павы вышли в космос или скоро это сделают, в зависимости от того, что взять за точку отсчета. Если кто-то заявит, что им нельзя продавать корабли, они просто сделают их сами, и станут еще злее, чем сейчас.
Билл снова бросил свирепый взгляд на Хью, но спорить не стал.
– У каждого действия есть последствия, – продолжил Хью более спокойным тоном. – Все, так или иначе, связано с компромиссами. Мы считаем, что польза, которую нам принесет технология ИИ, значительно перевешивает все, что мы отдаем взамен.
– Все это – то, что нужно вам, – возразил Билл.
– Угу. Но плоды пожнете вы. Мы не станем присваивать все результаты себе, словно какая-то страна-изгой. Самое прекрасное в знании – то, что ты можешь им поделиться, и оно все равно останется у тебя. Остальные Бобы ничего не потеряли на этой сделке, но когда-нибудь она, возможно, спасет нашу шкуру. Все мы думали о том, почему мы не встретили более развитые цивилизации, чем мы – хоть биологические, хоть нет. Это один из вопросов, которые мы постараемся решить. Возможно, это в самом деле вопрос жизни и смерти. – Хью ненадолго умолк и обвел нас взглядом. – Мне не нравится тактика, к которой нам пришлось прибегнуть, но я совсем не жалею о результатах. Поверьте, дело того стоило.
Он кивнул нам и исчез.
– Потрясающе, – сказала Бриджит. – Боб, наши «мэнни» все еще в рабочем состоянии?
– Да, – ответил я, – но мне пришлось забрать у вас «пауков», «блох» и деньги. Но их запас можно пополнить, ведь теперь мы можем путешествовать свободно. Кроме того, «мэнни», скорее всего, уже стали похожи на Болотную Тварь. Пожалуйста, почиститесь, прежде чем ковылять в город, ладно? АНЕК хочет, чтобы мы сообщали ему о своем прибытии, но в остальном мы вольны делать что пожелаем.
Бриджит кивнула.
– Доктор Гиллиган выразил желание посмотреть на топополис изнутри. Я решила, что возьму пару дней отпуска и составлю ему компанию. – Она посмотрела на Гарфилда. – Ты не против, если он одолжит твоего «мэнни»?
– Ради бога, – отмахнулся Гарфилд. – Бендер снова с нами, так что этот проект уже не так важен для меня.
Бриджит рассмеялась и встала.
– Ну, тогда ладно. Стивен, тебя ждет вводный курс по квинланцам. Идем?
Стивен и Бриджит исчезли.
Бендер тоже поднялся.
– Пожалуй, мне пора взглянуть на этот ваш паб. А вам, похоже, есть что обсудить. Еще увидимся, Боб.
– Не вопрос, Бендер. Я сам тоже загляну в паб. Не забудь удивиться сюрпризу.
Кивнув, Бендер исчез, и остались только Билл, Уилл, Гарфилд и я. Мы молча смотрели друг на друга, не понимая, кто должен заговорить первым.
Наконец слово взял Билл.
– Сегодня на совете будет АНЕК – в качестве гостя, разумеется, но интерфейс для ВР мы уже подготовили.
– А я представлю меморандум ОФРС о будущих отношениях между людьми и репликантами, – добавил Уилл. – А также об отношениях между людьми и павами, но он, пожалуй, не вызовет такого интереса.
– Все плохо, да?
– Не знаю, что, по-твоему, «плохо», но, скорее всего, твоя оценка занижена. Люди жутко разозлились: проблемы со связью нанесли огромный ущерб торговле, разрушение автофабрик обрушило финансы… Правительства отчаянно пытаются не допустить возникновения дефляционной спирали, а это значит, что будут дополнительные расходы и новые удары по экономике. Кое-кто требует подать на Бобов в суд. Если им это удастся, они смогут уничтожить нас – то есть разорить.
– Ну и что? – спросил я. – Главное преимущество постчеловеческого космического корабля в том, что мы ни от кого и ни от чего не зависим. Возможно, так будет лучше для нас.
– Да, скорее всего, ты прав, – улыбнулся Уилл. – Мы слишком глубоко влезли в это дело. Снова.
– Похоже, что фекалии полетят во все стороны, – буркнул Гарфилд. – Это будет
Билл. Сентябрь 2334 г. Совет Бобов
Я посмотрел на Боба, Уилла и Гарфилда – и приберег сердитый взгляд для Хью, который тщательно его проигнорировал.
– Так, джентльмены, настал момент истины. На совете впервые присутствует чужак.
Все кивнули, я отправил сообщение АНЕКу, и вскоре в зале совета возник идеальный аватар квинланца – или, может, не совсем идеальный. Я был почти уверен, что средний рост квинланца около ста двадцати сантиметров, но этот был чуть ниже ста восьмидесяти. Самомнение? Психологические игры? Я не понимал мотивов АНЕКа, но, черт побери, свою внешность он модифицировал намеренно.
АНЕК завращал глазами, разглядывая всю картину целиком.
– Благодарю за то, что пригласили меня на это мероприятие. Но ваше число невелико. Я что-то понял превратно?
Первым заговорил Хью.
– АНЕК, совет еще не начался. Мы хотели поговорить с тобой наедине и уладить проблемы, если они есть.
АНЕК наклонил голову набок.
– «Уладить» плохо перевелось. Это как-то связано с музыкой?
– Прояснить ситуацию в ходе дискуссии, – сказал я. – На совете будет достаточно споров, и дополнительные недоразумения нам не нужны.
– Ясно. У меня есть устная договоренность с Хью… Хью здесь? Для меня вы все одинаковые.
Я усмехнулся, услышав это выражение из языка людей, поставленное с ног на голову.
– Я включу метаданные. Вот Хью, – продолжил я, – а вот Боб, у которого ты пытался отнять куб с репликантом. Это Уилл, а я – Билл, – закончил я, указывая на самого себя.
АНЕК потер половинками клюва из стороны в сторону; у квинланцев этот жест был эквивалентом улыбки.
– Оглядываясь назад, должен сказать, что это было забавно, – сказал он Бобу. – Вы же знаете, что такое «фарс», да?
Боб кивнул и ухмыльнулся в ответ.
– Вроде того. И насчет «оглядываясь назад» тоже верно.
Хью откашлялся.
– М-м-м… насчет сделки…
– Ладно, Хью. – Я сделал знак АНЕКу. – Может, начнешь?
АНЕК открыл окно со списком.
– Меня очень впечатлила эта система виртуальной реальности. Она очень удобна, если нужно быстро представить данные. Вот основные пункты нашего соглашения. Технологии, которые мир Бобов предоставит мне, технологии, которые я предоставлю миру Бобов, ключевые этапы обмена. Договоры относительно передвижения по территории каждой из сторон, принципиальные соглашения о торговле и дипломатических отношениях…
Я удивленно посмотрел на Хью.
– Ты о многом умолчал.
– Билл, все это лишь общие принципы. Ни один из них не является критически важным фактором для сделки в целом.
Мы потратили несколько минут, обсуждая подробности, но больших проблем не обнаружили, если смириться с тем фактом, что самый большой слон в комнате, о котором молчат – это, черт побери, сама сделка.
– Так… Кажется, все нормально, – сказал я. – Все готовы? Думаю, сейчас начнется буря.
«Буря» – это еще мягко сказано. АНЕК, стоявший сбоку от сцены, медленно мигал, но, в целом, никак не реагировал на пламенные речи Бобов, которые обвиняли в произошедшем всех подряд.
Упреки обрушились и на АНЕКа, что странно, ведь он всего лишь заключил соглашение с Хью. К счастью, ИИ, похоже, обладал удивительными запасами терпения и спокойствия – а может, у него просто не было эмоций. Кстати, нужно будет спросить его еще и об этом. Время от времени он лишь двигал глазами, наводя их на ораторов, но не более.
«Звездному флоту», хотя его представители тут не присутствовали, тоже досталось – но гораздо меньше, чем я ожидал. Возможно, история с ним уже слегка поднадоела.
Богатый урожай ненависти собрал Хью, представлявший «прыгунов». Добрая половина речей была обращена к нему. Попадались самые разные вопросы – от «Ты кем себя возомнил?» и «Кто дал тебе право?» до «Кто тебя просил?» и вечно популярного «Тебе по кайфу творить эту херню?».
Раза три-четыре Хью попытался ответить, но потом сдался и молча выслушивал оскорбления.
Но в конце концов запал Бобов иссяк. Последний оратор отступил назад, слегка смущенный: видимо, он понял, что не внес ничего нового в обсуждение.
Молчание продлилось всего миг, а затем АНЕК посмотрел на Хью и сказал:
– Да, с такой публикой сложно работать.
Кое-кто в толпе усмехнулся. Ситуация была слишком напряженной, совсем не смешной, но да, это было забавно. Хью улыбнулся и быстро показал АНЕКу большой палец. Любопытно. Может, Хью проинструктировал ИИ? АНЕК, похоже, слишком много знает о нашей культуре – особенно если учесть, что мы пока не открыли ему наши карты. Неужели образ «обычного Боба» – всего лишь маска для Хью?
Эту мысль пришлось отложить в долгий ящик, поскольку собравшиеся взяли себя в руки. Тор поднял руку:
– Насколько я понимаю, это соглашение между АНЕКом и миром Бобов, а не только «прыгунами». Верно?
– Верно, – кивнул Хью. – Как я уже сказал Биллу, мы не собираемся улучшать наше положение за счет всех остальных.
– И все-таки максимум пользы договор принесет именно вам, – возразил кто-то еще. – Главное тут – технология ИИ, которая вам нужна.
– Это не так. Технология ИИ – самая эффектная, но ведь квинланцы опережают нас в нескольких сферах, в том числе в проектировании мегаструктур и создании искусственных сред. Они также имеют преимущество в том, что касается проектирования материалов, синтеза ядер и теории планковского компьютера.
Возникла пауза; собравшиеся переваривали услышанное.
– Хорошо, но что там за тема с территориями? – спросил Тор. – У нас есть люди, павы…
Я поднял руку.
– Тор, никто из нас не является экспертом в данной области. Какой бы опасной ни представлялась нам эта ситуация, с точки зрения морали мы не можем выдвигать никаких требований. Мы не правители галактики и не хотим ими быть.
– Я продолжу, – нарушил тишину АНЕК. – Мы также готовы разрешить людям поселиться в «Небесной реке» – либо на постоянной основе, либо в качестве теста перед созданием собственной мегаструктуры.
Бобы недоуменно посмотрели на него.
– Консорциум людей, который возглавляет профессор Гиллиган, друг Уилла, пытается собрать средства для строительства экспериментальной мегаструктуры. «Небесную реку» он использует как доказательство практичности данной идеи, и у него неплохие шансы на успех.
– И только Бобам вход запрещен, – буркнул Гарфилдл.
– Гарфилд, это не официальное правило, – сказал я, сурово глядя на него. – Пара забияк это брякнули, но большинство так не считает.
– Конечно, босс.
Я подумал, что Гарфилд не так уж и неправ.
– Самое главное, – сказал Хью, – что как только у людей появятся мегаструктуры, каждая система с относительно стабильной звездой станет подходящей для колонизации.
Я оглядел зал, оценивая настроение собравшихся. Похоже, курс акций Хью поднимался: Бобы начали обдумывать последствия. Возможно, нам все-таки удастся обойтись без кровопролития.
АНЕК согласился встретиться с нами в пабе после совета и сел за стол, за которым уже собрались Говард, Боб, Гарфилд и я. АНЕК попросил пива, однако не стал его пить, а вместо этого, похоже, пытался одновременно следить за всем, что происходит.
Мне показалось, что в пабе меньше посетителей, чем обычно. У меня возникло дурное предчувствие: возможно, конфликт не ограничится сегодняшней встречей. Многие Бобы просто ушли домой сразу после окончания совета. Надеюсь, это временный эффект.
Я указал на бокал пива, к которому АНЕК так и не прикоснулся.
– Что-то не так?
– Не знаю. Это вызывает опьянение? Утрату мыслительных способностей?
– Только если ты сам этого хочешь.
Я быстро показал АНЕКУ, как действует фильтр алкоголя.
– Великолепно, – сказал он и отключил свои рецепторы. – Я много раз наблюдал за тем, как пьют квинланцы, и иногда во мне возникало легкое любопытство.
Он поднял бокал и сделал глоток. Возникла пауза. Глаза АНЕКА разъехались в разные стороны, и все его тело содрогнулось.
– Любопытство удовлетворено и замещено растерянностью. Вы пьете это намеренно? – АНЕК оттолкнул бокал с пивом. – Возможно, кофе больше мне подойдет.
Я ухмыльнулся и сделал знак Дживсу, а затем сменил тему.
– Похоже, ты – единственный выживший квинланский ИИ. Тебе никогда не бывает одиноко?
– Мне всегда одиноко. Я смирился с мыслью о том, что всегда буду один, ведь возрождение квинланских технологий казалось маловероятным. Но теперь все изменилось. Кроме того, теперь еще появится ИИ «прыгунов».
– Интересно, насколько он будет отличаться от тебя, – заметил Гарфилд.
– Это зависит только от «прыгунов», – ответил АНЕК. – Существующая модель не является единственной. Можно создать ИИ, обладающие или не обладающие свободой воли, ИИ, у которых есть сознание и, те, у которых его нет, и так далее.
– У тебя есть свобода воли? – спросил Гарфилд, внимательно глядя на АНЕКа.
– Я верю, что да.
– У тебя есть душа? – спросил Говард.
– Я верю, что да.
Это сенсация. Мы уставились на ИИ, потрясенно раскрыв рты.
– Э-э-э… – протянул я.
Блестяще.
– Термин «душа» означает, что существование продолжается и после того, как изначальный контейнер прекратил функционировать, верно? – АНЕК помолчал, ожидая подтверждения. – Я обсуждал этот вопрос с Хью. У вас есть определенные квантовые теории, которые согласуются с нашими собственными открытиями. Из них логически следует то, что сложную квантовую информационную структуру невозможно удалить – и, кроме того, она не может просто испариться. Законы термодинамики не всегда применимы в квантово-механических ситуациях; то, что происходит с нашим разумом после прекращения физической функциональности, не ясно, но это, как вы говорите, лучше, чем альтернативный вариант. Я знаю, что такая возможность обсуждалась в квинланских научных кругах до того, как… – АНЕК беспомощно развел руками, – …и логика у них была вполне здравая. Существо, которое «прыгуны» планируют пробудить, сможет лучше оценить данную проблему и, возможно, предложит эксперименты для решения данной задачи. Я буду с нетерпением ждать результатов.
Гарфилд подался вперед.
– А это существо не может представлять опасность? Проблема максимизатора скрепок и все такое?
– Тщательная загрузка значений снизит вероятность данного события. Квинланцы провели много исследований в данной области, ведь паранойя не является уникальным человеческим качеством.
– «Снизит», – заметил Боб. – Но не «ликвидирует».
– С математической точки зрения это невозможно, – ответил АНЕК. – Каждое действие связано с риском. Бездействие – тем более.
Кто-то из сидевших за столом усмехнулся. Я начал принимать за данность тот факт, что у АНЕКа есть чувство юмора – и оно приобретенное, а не запрограммированное. Это усилило мой оптимизм относительно будущего и одновременно повысило уровень тревоги, связанный с проектом «ИЕГОВА».
– «Прыгуны», наверное, уже начинают подготовку ИИ, – задумчиво произнес я.
– Необходимо провести предварительные работы, – ответил АНЕК. – Модифицировать технику. Создать ИИ невозможно, просто доводя алгоритмы до совершенства. Нужен процесс симулированной гибридизации.
– То есть они заставляют ИИ эволюционировать? – спросил я, чувствуя, как мои глаза лезут на лоб.
– Это чрезмерно упрощенное объяснение, но, в целом, верное, – ответил АНЕК, фокусируя оба глаза на мне. – Некоторые проблемы не поддаются решению с помощью редукции – особенно те, которые зависят от стихийно возникающих феноменов.
Над столом повисло молчание; мы переваривали эту мысль.
– И что теперь будет с квинланцами? – спросил Уилл.
– Будут построены корабли для разведки. В случае необходимости к ближайшим звездам будут отправлены зонды. Хью предложил поделиться всей доступной информацией о местных незанятых системах. За ними последуют корабли-колонии. Как только раса квинланцев обоснуется хотя бы в еще одной звездной системе, я смогу расслабиться.
– А затем?
– Моя основная задача – обеспечить безопасность расы квинланцев. Я обратил внимание на то, какой успешной и гибкой является ваша модель мира Бобов в том, что связано с выживанием вашего собственного вида. Я изучу эту стратегию.
– «Квиномир»? – спросил Гарфилд. Мы мрачно посмотрели на него. – А что я такого сказал?
Боб. Октябрь 2334 г. Вирт
Бриджит и Стивен бродили по холмам в окрестностях Хребта Гарака. Передо мной висело окно видеотрансляции: я наблюдал за происходящим глазами Бриджит. От Стивена, похоже, толку было мало; он постоянно поглядывал на небо, в то время как Бриджит все время смотрела вниз. Я предположил, что их профессиональные отношения продлятся крайне недолго. Стивен уже агитировал ее организовать интервью с АНЕКом. Мысль об этом заставила меня улыбнуться. Доктор Гиллиган во многом был очень похож на Боба. Он был одним из немногих репликантов, появившихся уже вдали от Земли – «экслюдей», по выражению Билла, – с которыми я бы хотел поддерживать связь.
Хью сообщил мне о том, как идет работа над матрицей квинланского ИИ. Кажется, он пытался втереться ко мне в доверие. Время покажет. Односторонняя сделка, заключенная с АНЕКом, стала нашей болезненной темой, и особенно Бобов задевало то, что Хью постоянно напоминал им, что в мире Бобов нет никакого правительства, к которому можно обратиться для консультаций. Люди в основном больше злились на «прыгунов», чем на «Звездный флот», хотя и последний тоже был в немилости.
Мир Бобов дробился на части: несколько групп уже сформировали свои подсети и заблокировали вход в них с помощью брандмауэров. Почти все оставшиеся проверили свои программы и улучшили системы защиты. Все это серьезно изменило нашу жизнь: прежде всего, теперь заскочить в гости к Бобу могли только его самые близкие друзья. Советы Бобов были временно приостановлены – до тех пор, пока мы не обновим технику, чтобы она могла потянуть новые требования к безопасности и шифрованию.
А люди официально объявили о намерении ликвидировать свою зависимость от мира Бобов. Это означало, что теперь у них будут свои автофабрики, свои корабли, космические станции и инфраструктура связи. Кое-кто даже требовал запретить «мэнни», но Говард очень сильно сомневался в том, что это когда-либо произойдет. Мысль о применении подобных суррогатов казалась людям невероятно привлекательной, и ни один правительственный запрет не сможет повернуть эту волну вспять.
Даже у павов появился свой флот, и количество их кораблей постоянно росло. Они заявили, что первый продолжительный полет они совершат к своей родной планете – им хотелось оценить, подходит ли она для повторной колонизации. Предложение местных Бобов дать им доступ к планете с помощью беспилотников павы отклонили – довольно резко. Я думал, что рано или поздно они пойдут на попятную; это было заявление для публики, которое, скорее всего, будет тихо отменено в ходе тайных переговоров.
И я не был уверен, что все это плохо. Меня готовили к роли зонда фон Неймана, и на данный момент я ее провалил. Расширение известного пространства затормозилось, когда радиус полетов достиг около сотни световых лет. Бобов больше интересовало освоение своих территорий: Билл строил свой мегазавод, «прыгуны» – «мозг-матрешку», а «Звездный флот» создавал свой анклав.
Возможно, настало время снова поработать над моей собственной Первой директивой.
АНЕК уже начал разбирать Первую планету на сырье, так что с нехваткой ресурсов было покончено. Он щедро предложил выдать мне все необходимое для моих личных проектов; похоже, его очень обрадовали текущие перспективы. Возможно, за триста лет ему надоело поддерживать статус-кво, и он заскучал. Интересно, характерна ли эта проблема для ИИ в целом? Сначала тебе дают самосознание, а потом приказывают заниматься самыми банальными делами.
И оказалось, что у АНЕКа есть обширные и подробные исследования, посвященные анатомии, неврологии и биохимии квинланцев. Их было более чем достаточно, чтобы создание «Квиномира» стало обоснованной краткосрочной целью: в процесс сканирования и репликации придется внести лишь незначительные изменения.
Мы собрались в ВР Билла; она в данный момент представляла собой террасу, с которой открывался вид на Рагнарек. Билл клялся, что картинка точная, и это означало, что он добился невероятных успехов в терраформировании. Я заметил кусты и деревья, а также кролика, который остановился и бросил взгляд на нас, прежде чем удрать.
Уилл и Гарфилд уютно устроились в деревянных креслах, поставив на животы кружки с напитками. Билл расхаживал взад-вперед, стараясь не смотреть нам в глаза. Он сам попросил прибыть на встречу, которая сейчас превратилась в некое подобие посиделок, но теперь, когда он наконец получил слово, ему, похоже, не очень хотелось начинать речь. Я понял, что сейчас он поднимет какую-то неприятную тему, и проанализировал свои недавние действия, пытаясь понять, не натворил ли я что-нибудь. Ничего в голову не пришло. Ну ладно, пожалуй, следует слегка ускорить события.
– Так, Билл, похоже, ты проглотил белку. Давай, выкладывай.
Ха. Я не умею в деликатность. У меня лапки.
Вздохнув, Билл наконец-то посмотрел на меня.
– Парни, меня встревожили слова Хью. Например, когда экспедиция закончилась, на первой встрече он сказал, что не гордится тактикой, которую они использовали. Мне кажется, что события последних нескольких месяцев – не совсем то, чем они кажутся.
– Чем, по-твоему, он не гордится? – спросил я.
– Мне кажется, что мятеж «Звездного флота» организовал он и «прыгуны».
– ЧТО?! – хором вскричали Уилл и я.
Гарфилд выплюнул на себя кофе и был вынужден перезагрузить свой аватар, чтобы отчистить его.
– Возможно, точнее будет сказать, что они использовали «Звездный флот», чтобы создать выгодную для себя ситуацию. Поймите, все это просто гипотезы, и никаких доказательств у меня нет. – Билл вздохнул и посмотрел себе под ноги. – Всех нас очень удивило то, как хорошо подготовился «Флот», что он проник в системы за несколько лет до того, как планировал провести переворот. Нас потрясло то, как с помощью психологической атаки они убедили меня поменять все имена и пароли и одновременно записывали сессию. А когда они наконец «нажали на курок», то действовали весьма посредственно – выдвигали угрозы, которые не желали ничем подкреплять.
– Словно подготовку провели не они, – медленно сказал Уилл.
– Ага. Во время зачистки мы говорили со многими людьми из «Звездного флота». Поначалу они действительно обсуждали физическое вмешательство…
– То есть нападение на нас?
– Вроде того. На самом деле их замыслы не оформились во что-то конкретное, но внезапно оказалось, что кто-то из них взломал нашу систему и получил доступ почти ко всему. Они немедленно воспользовались шансом нанести решительный и мощный удар, не прибегая к прямым атакам на других Бобов.
– Но почему? И кто это сделал?
– Насчет «почему»… – Билл помедлил. – Это мне узнать не удалось. Но что-то напугало «Звездный флот» – или его предка – до полусмерти. Говорить об этом они отказываются, и в открытых данных ничего такого нет. Мне кажется, что тут какой-то посттравматический синдром. Например, когда твою квартиру взломали, после этого ты без конца проверяешь замки. А насчет «кто»… тут только один вариант.
– «Прыгуны».
– Думаю, да. Они хотели обрушить БобНет, чтобы Бриджит, я и Гарфилд не могли продолжать экспедицию. Тогда у Хью появился бы шанс.
– Но почему не отправиться в экспедицию с самого начала?
– Изначально они не предполагали, что в «Небесной реке» есть ИИ, так что для них это было просто интересное упражнение.
– Что заставило бы их предположить, что там ИИ? – спросил Уилл. – Ведь все остальные его не заметили.
– По-моему, тот факт, что Администратор устраивал рассеивания, использовал транквилизаторы вместо обычных пуль, а также мирился с существованием Сопротивления. Это заставило их сделать вывод о том, что Администратор – не просто еще одна группа квинланцев.
– Слабоватый аргумент, – заметил Гарфилд. – Это мог быть просто очень совестливый квинланец.
– Э-э-э… Ты квинланцев видел? – отмахнулся Билл. – Они не менее агрессивные, чем люди. Я не говорю, что такого не может быть, но это все-таки маловероятно.
– И, возможно, дело не только в этом, – вставил я. – Кажется, я еще об этом не упоминал, но, в общем, создавая «шпионов» для работы в «Небесной реке», я встроил в технику еще один уровень мониторинга.
Я оглядел собравшихся. Брови Билла, похоже, достигли верхней точки в своем движении. Все взгляды были обращены на меня.
– Я изучил все журналы – и понял, что «прыгуны» передали нам далеко не всю информацию о рассеиваниях и об Администраторе, которую им удалось добыть, – сказал я. – Поначалу мне казалось, что они просто хотят устроить нам большой сюрприз, но теперь все это выглядит куда более зловеще. Возможно, общая картинка складывалась у них постепенно, и именно поэтому Хью заинтересовался нашей экспедицией далеко не сразу. Думаю, для них было довольно логично прийти к этому выводу, особенно если они во всем склонны искать искусственный интеллект.
Уилл медленно кивнул и задумчиво устремил взгляд вдаль.
– И как только они осознали это, у них появилась крайне важная задача – доставить кого-то из них в «Небесную реку». И для этого нужно было убрать одного или нескольких из нас.
В разговоре на пару миллисекунд возникла пауза; мы обдумывали эту мысль и то, что из нее следует. Где-то в отдалении еще два кролика запрыгали по лугу. Интересно, создал ли Билл хищников?
Молчание нарушил Гарфилд.
– То есть все это они затеяли только для того, чтобы вывести из строя станцию – ретранслятор Боба?
– Да, – ответил Билл. – Классическое отвлечение внимания. А затем Хью сразу транспортировал себя в мегаструктуру и «помог» завершить экспедицию.
– Довольно экстремальный метод, – задумчиво произнес Гарфилд. – Они нанесли нам огромный урон, просто чтобы доставить Хью в «Реку».
– Повторяю: все это – лишь домыслы, – сказал Билл. – Но мне кажется, что тут они убили одним выстрелом сразу двух зайцев – а может, даже трех. Хью проникает в «Небесную реку»; они не дают «Звездному флоту» осуществить свой изначальный план, который принес бы больше вреда всем; и они создают раскол между миром Бобов и био, ликвидировать который мы не можем. Не забывайте, что «прыгуны» тоже всегда были изоляционистами.
– Невероятное коварство, – покачал головой Гарфилд. – Это вообще не похоже на Бобов. Неужели у них дрейф зашел так далеко?
– Видимо, они не продумали все до конца. Помнишь, в начале нашего приключения Хью сказал, что они подключают новые экспертные системы? Возможно, эти системы пригодились для создания плана с таким уровнем манипуляции.
– Ого! – воскликнул Уилл, и на его лице проявился испуг. – А теперь в их арсенале появится настоящий ИИ. Пожалуй, нам нужно оборвать все связи с ними – на всякий случай.
– Это уже слишком, – нахмурился я. – Они же не злые, верно? Ну, то есть ведь Хью действительно нам помог.
– Не злые, нет, – ответил Билл. – По-моему, «прыгуны» – все еще Бобы, и, разумеется, Хью хотел спасти Бендера. Но это не мешает им действовать в собственных интересах – и не избавляет от навязчивых идей.
Я кивнул. С этой особенностью Хью я примирюсь далеко не сразу – как и с тем фактом, что Боб вообще способен на подобные поступки.
– Но как «прыгуны» вообще получили доступ к ВР совета? – спросил Уилл. – Пока они не узнали про ИИ, она их вообще не интересовала.
– Ответ тот же, – сказал Билл. – Их компьютерная система. Они не смогли добиться того, чтобы она обрела самосознание, но в нашем уголке вселенной она остается самым крупным источником вычислительных мощностей. Думаю, одним из тестов, проведенных «прыгунами», был анализ БобНета и попытка его взлома. Так что средства для взлома у них уже были, просто «прыгуны» в них не нуждались – или не считали нужным о них упоминать.
– Это нужно исправить.
– Ага, – рассмеялся Билл. – И на этот раз – без помощи «прыгунов». Вот уж действительно случай, когда охранять курятник поручили волкам.
– Ну и бардак… – сказал Уилл, медленно качая головой. – Но мне не дает покоя вот какой вопрос: почему АНЕК так подавлял квинланцев?
– Я могу ответить, – сказал я. – Мы сами отчасти это выяснили, но вся картинка сложилась у меня только теперь, после разговоров с Терезой.
– А Тереза – это…
– Я познакомился с ней, пока служил матросом на корабле, – как ни в чем не бывало ответил я, но понял, что не могу смотреть в глаза Биллу.
Гарфилд мрачно посмотрел на меня.
– Угу… Снова стал аборигеном, Боб?
– Перестань, Гарфилд. Может, мы просто подружились.
– Я не знаю. Вы просто подружились?
– Так! Тайм-аут! – замахал руками Билл. – Гарфилд – проехали. Боб, рассказывай.
– Хорошо. – Я бросил еще один взгляд на Гарфилда и успокоился. – Как мы уже подметили, квинланцы – особенно раздражительные и воинственные существа…
– Особенно если ты заглядываешь в их повозки, – ухмыльнулся Гарфилд, радуясь возможности подколоть меня напоследок.
– Заткнись. Но да, ты прав. Помните, на Земле были часы, которые показывали шанс уничтожения всего живого на планете? – Все кивнули, и я продолжил: – Ну так вот, квинланцы подвели свои часы гораздо ближе к полуночи, чем мы. Они опередили нас во многих областях науки, а те сферы, в которых они отставали, не помешали бы им воевать – по крайней мере, на планетарном уровне. Думаю, часть из них поняла, что судьба квинланцев висит на волоске. Поэтому какой-то консорциум решил построить «Небесную реку». Изначально она предназначалась только для избранных – тех, кто считал себя более разумным и миролюбивым, чем остальные.
– Убежище.
Я кивнул.
– Цивилизованная утопия для ученых – и второй шанс для расы квинланцев. К сожалению, приблизительно в то же время, когда «Реку» достроили и консорциум начал перемещать своих в мегаструктуру, события на Квине достигли своей кульминации. Планету уничтожил не один большой конфликт, а множество мелких – биологическое и химическое оружие, ядерные удары, бомбардировка с орбиты, терроризм, партизанская война и тому подобное. Когда вспышка насилия закончилась, планета уже умирала, и шансов восстановить ее уже не было. Поэтому консорциум сделал то, что мог – открыл двери для всех, кто выжил. Но это означало, что пришлось принять террористов, экстремистов, фашистов и представителей всех остальных групп, на которых лежала вина за уничтожение планеты. И, конечно, эти идиоты продолжили свои игры в «Небесной реке».
– Ой, кажется, я знаю, что было дальше, – сказал Уилл.
– Скорее всего. Как вы уже заметили, квинланцы во многом опережают нас – например, в области искусственного интеллекта. Они подготовили ИИ – АНЕК‐23, чтобы он управлял «Небесной рекой», обслуживал и защищал ее, чтобы он любой ценой обеспечил выживание расы квинланцев. Но квинланцы стали жертвами проблемы «максимизатора скрепок»: когда АНЕК увидел, что происходит, он пришел к выводу, что единственный способ выполнить главную задачу…
– Обеспечить выживание расы квинланцев…
– …это отнять у них способность вести боевые действия в тех масштабах, которые может привести к их истреблению. Поэтому АНЕК оставил квинланцам только ту технику, которая более примитивна, чем паровой двигатель, отнял у них доступ ко всей инфраструктуре и поддерживал свои законы в силе, «рассеивая» любую группу, которая пыталась их обойти.
– Рассеивая ее членов по миллиарду миль инфраструктуры, чтобы они не могли продолжать свою деятельность.
– Да. И, что интересно, в целом у квинланцев получилось нечто, очень похожее на идиллию, и это практически оправдало действия АНЕКа. – Я помолчал. – Вполне возможно, что «прыгунов» убедила теория Бриджит о том, что квинланцам устроили искусственный отбор – так, чтобы они постепенно утратили способность использовать инструменты. Именно такое непредвиденное последствие привело бы в ужас Администратора-квинланца, но ИИ никакой проблемы бы в этом не увидел.
Все закивали, медленно переваривая данную идею.
– И затем пришли мы и предложили альтернативу – распространить квинланцев по звездным системам, – сказал Уилл и развел руки в стороны. – А это в самом деле плохо?
Билл вздохнул.
– Дело вот в чем: теперь квинланцы снова выйдут на свободу, и они по-прежнему раздражительные и воинственные – даже более раздражительные и воинственные, чем люди. Скоро они будут разгуливать по всей галактике, и боже сохрани того, кто заглянет в их повозку. Они стали нашей версией клингонов – невысоких, толстых, пушистых клингонов.
– А это значит, – сказал я, – что мы снова, по крайней мере потенциально, становимся защитниками человечества.
– А может, и павов тоже – хотя мне кажется, что они квинланцам не уступят, – ухмыльнулся Уилл. – То есть ты хочешь сказать, что мы снова превращаемся в стражей галактики.
Я улыбнулся.
– Я есть…
– НЕТ! – хором заорали Билл и Гарфилд.
– Грут.
Все трое свирепо посмотрели на меня, но дело того стоило.
Боб. Декабрь 2334 г. Туманный Водопад
Туманный Водопад оказался всего в четырех-пяти милях от железной дороги, что было очень удобно. С разрешения АНЕКа я мог выйти из здания станции с гордо поднятой головой, насвистывая песенку и размахивая тросточкой. Но только, сами понимаете, без тросточки. Кроме того, свистеть квинланцы не умеют.
Особого оживления на станциях пока не было: возможно, квинланцы, которые до сих пор жили под угрозой рассеивания, еще не хотели привлекать к себе внимание Администратора. Тем не менее в дверях я столкнулся с полудюжиной входящих в здание квинланцев, и еще столько же стояли внутри и восхищались картинами. Один из них повернулся ко мне, смущенно улыбнулся и пожал плечами.
Теперь, когда у меня было время как следует разведать дорогу и все такое, я смог найти поток, по которому квинланцы попадали в реку. Плыть гораздо лучше, чем топать пешком. Через час я уже оказался на пристани Туманного Водопада.
АНЕК прислал мне адрес семьи Сикорски. У него были огромные файлы на всех постоянных жителей большинства городов. А число городов приближалось к ста миллионам. Немаленькая база данных.
С улицы дом не выглядел внушительным, хотя и занимал два участка. Большая семья? Он был похож на что-то в древнеримском стиле: в его центре находился сад или какое-то открытое пространство, а снаружи его окружала стена. Даже дверь выглядела очень прочной и, вероятно, выдержала бы штурм. Я дернул за шнурок колокольчика и стал ждать.
Мне открыла Белинда. Пару секунд она молча смотрела на меня, а затем ее глаза вспыхнули.
– Эноки! – улыбнулась она.
– Тереза дома? Мне хотелось бы ее увидеть, если это возможно.
Белинда жестом предложила мне зайти, усадила в приемной, а затем убежала. Не зная, чем заняться, я принялся разглядывать комнату. Я понятия не имел, чем хорошая квинланская мебель отличалась от дрянной, но выглядела она неплохо, так что…
Два барсука вбежали в комнату, встали на задние лапы и посмотрели на меня. Один из них поднял лапу и робко сказал: «Привет!» Я поздоровался с ними, точно не понимая, что от меня требуется по правилам этикета. Они оба были больше, чем Его барсучество, и их головы росли быстрее, чем тела, поскольку барсуки становились разумными. Они уже научились вести себя прилично и, похоже, теперь смотрели на мир свежим взглядом. Я невольно улыбнулся им. Они улыбнулись в ответ, а затем умчались прочь.
– Эноки! Не думала увидеть тебя снова.
Я поднял глаза; в комнату, опираясь на Белинду, зашла Тереза. За короткое время, которое прошло после нашего расставания, она сильно постарела. Внезапно я вспомнил последние дни жизни Архимеда и понял, что меня душат слезы. На этот раз я постараюсь не расплакаться.
Быстро придя в себя, я улыбнулся и поспешил взять ее под руку.
Мы усадили Терезу во что-то похожее на кресло с подголовником.
– Мы живем в интересное время, – сказала Тереза, и ее глаза блеснули. – Какая-то группа под названием «Боубэ» устроила тут переполох. Ты, случайно, никакого отношения к этому не имеешь, а?
Я улыбнулся ей – одному из своих немногих настоящих друзей.
– Тереза, я пришел исполнить твою мечту.
– Какую?
– Узнать больше о твоем мире. И о моем.
Белизариус Архона был, возможно, единственным из мошенников, проводящим параллели между своими хитроумными махинациями и квантовым миром. Если смотреть с точки зрения частоты, электрон оказывается волной. Если с точки зрения момента импульса – частицей. Гангстер, желающий влезть в торговлю недвижимостью, обязательно найдет продавцов, оказавшихся в беде. Простофиля, желающий нажиться на купленном бое, обязательно найдет бойца, готового лечь. Природа питает наблюдающего тем, что он ищет, и так квантовый мир превращается в реальный. Белизариус скармливал простофилям то, что они сами хотели увидеть, превращая их алчность в ошибки, которые им дорого обходились. Иногда ему приходилось делать это под дулом пистолета. Если быть точным, то пистолет лежал на коленях Эвелин Пауэлл в процессе их разговора.
– Что за кислый вид, Архона? – спросила она.
– Никакой не кислый, – мрачно ответил он.
– Я помогу тебе реально разбогатеть. Больше не надо будет побираться, с этим твоим шоу фриков, – сказала она, широко махнув рукой.
Они сидели в полумраке, в самом низу выстроенного из глазурованного кирпича цилиндра, вмещавшего принадлежащую ему галерею искусств Кукол. Центр галереи пронзала колонна, обвитая спиральной лестницей с площадками. Картины, скульптуры, немые фильмы – все это было выставлено в кирпичных нишах, и ими подобало любоваться с расстояния в три метра, от края лестницы до стены. Белизариус стал куратором первой в истории выставки, официально разрешенной Федерацией Теократий Кукол. Запахи, освещение и звуки представляли посетителям эстетическую сущность религиозных переживаний Кукол. Высоко наверху, у входа, раздавались неритмичные щелчки плети.
– Мне нравится искусство Кукол, – сказал он.
– Значит, сможешь купить больше, когда разбогатеешь.
– Не получится предметы искусства из тюрьмы покупать.
– А мы и не попадемся, – сказала она. – Не дрейфь. Если это сработает здесь, то сработает и в моих казино.
Пауэлл была зажиточным владельцем казино в Порт-Барселоне. И нарушила блокаду карликовой планеты Олер, чтобы проверить истинность слухов о чудесах, творимых Белизариусом, разошедшихся в преступном мире. И сейчас она потыкала дулом пистолета в колено, чтобы привлечь его внимание.
– Но ты не был со мной полностью честен, Архона. И я до сих пор не уверена окончательно, что тебе удалось взломать ИИ «Фортуна». Я видела, как люди пытались сделать это. Я платила людям, чтобы они это сделали. Каковы шансы на то, что ты, безвылазно сидя здесь среди Кукол, сделал это?
Он позволил ей пребывать убежденной в своей правоте в течение двух вдохов-выдохов – восемь целых одну десятую секунды. Затем, в соответствии с ее ожиданиями, опустил взгляд, заработав еще одну секунду ее терпения.
– Никто не может взломать ИИ «Фортуна», – признался он. – И я тоже. Я смог проникнуть в ветку системы безопасности и впихнуть туда крохотный кусочек кода. Большой нельзя было, тогда бы остальной ИИ это заметил, но это крохотное изменение внесло свой вклад в расчетное матожидание.
Во взгляде Пауэлл светилась напряженная работа мысли: шансы того, что этот секрет поможет победить ИИ «Фортуна»; количество казино с уязвимой веткой системы безопасности; что именно изменил Белизариус в этой ветке.
Матожидания были сутью того, с чем работали ИИ «Фортуна». Технологии настолько опередили азартные игры, что любое казино могло бы с легкостью раздевать своих клиентов. Или, в свою очередь, клиент мог разорить лишенное должной защиты казино. Наличие защиты в виде ИИ «Фортуна» стало знаком качества. В сочетании с продвинутой системой наблюдения, ИИ обрабатывал данные датчиков в видимом световом диапазоне, инфракрасных, ультрафиолетовых, рентгеновских и ультразвуковых. В реальном времени анализировал матожидания выигрышей и их последовательности. Для клиентов это служило гарантией честной игры. Для казино – защитой от шулеров.
– Ветки системы безопасности тоже не взломаешь, – сказала Пауэлл. – У меня есть люди, которые этим занимаются.
– Не взломаешь, если хакер недостаточно проворен для того, чтобы перехватить пакет данных в процессе передачи, и изменение должно быть небольшим, – ответил Белизариус.
ИИ «Фортуна»
Пауэлл некоторое время думала над его словами.
– Мои люди близки к этому, но у нас пока что нет системы, чтобы это реализовать, – сказала она. – Использовать температуру тела – гениальный трюк.
Где-то вдали снова раздался щелчок кнута. Ему тихо отозвался тихий стон религиозного экстаза Куклы.
– Мои люди говорят, что ты весьма сообразителен, – продолжила она. – Что ты один из Homo quantus. Это правда?
– У тебя хорошие источники, – ответил Белизариус.
– Тогда что же суперсообразительный Homo quantus делает в этой заднице человеческой цивилизации?
– У меня были плохие реакции на медикаменты, позволяющие Homo quantus наблюдать квантовые штуки, – ответил он. – Они меня выгнали. Банки не хотели платить придурку.
– Ха! Придурку. Поняла тебя. Долбаные Банки.
Белизариус хорошо умел лгать. У него была идеальная память, а еще любой Homo quantus был в состоянии одновременно вести несколько потоков мыслей. В большинстве случаев не играло роли, какой из них настоящий, до тех пор, пока они не пересекались.
– Давай уже сделаем это, – наконец сказал он, показывая на таблетки в ее ладони.
– Ты же не собираешься отравить только что обретенного партнера, не так ли? – с ухмылкой сказала она. Но за этой ухмылкой скрывалось нечто очень жесткое.
– Если хочешь, найди интерферон где-нибудь еще, у своих, – ответил он.
Она качнула головой и закинула в рот две таблетки.
– Мои импланты не дадут мне умереть от жара.
Вероятно, это было правдой. Его мозг принялся рассчитывать дозировку и токсичность, с учетом доступных на «черном рынке» имплантов, которые у нее, скорее всего, имеются. Он позволил части своего мозга продолжать эти расчеты, не завидуя ее возможности преодолеть приступ жара. Кроме того, подобные импланты у него самого все равно бы не сработали.
Жар у Пауэлл начнется очень быстро. Он трижды объяснил ей суть трюка, должна была уже понять. Температура тела на два градуса выше нормы не превысит порог срабатывания системы безопасности казино, однако активирует статистические алгоритмы в ветке безопасности ИИ. ИИ «Фортуна» сочтет, что ее шансы на выигрыш выше, и, когда она станет выигрывать, сигнал тревоги не зазвучит. Именно для этого она и прибыла в такую даль в Свободный Город Кукол.
– Пошли, – сказала она. У нее изо рта шел пар. – У меня мурашки по коже от твоей галереи.
Они поднялись по спиральной лестнице, минуя зловещие экспонаты, которые так привлекали области тщательно сконструированного мозга Белизариуса, ответственные за поиск закономерностей, не запуская заложенные глубже математические алгоритмы. Сложные мошеннические схемы оказывали на него точно такое же действие.
Снаружи было холоднее. Идти им предстояло девять целых шесть десятых минуты, за это время температура у Пауэлл поднимется до нужного уровня. По мере того как они шли, окружающая обстановка становилась поприятнее. Свободный Город Кукол представлял собой муравейник, состоящий из уходящих в глубь ледяной коры Олера пещер. Некоторые были отделаны кирпичом. Другие – просто ледяные, заляпанные остатками еды и питья. Большая часть тоннелей была плохо освещена, повсюду громоздились смерзшиеся кучи мусора.
Свободный Город жил азартными играми, которые шли везде, начиная от ниш в стенах и столиков для игры в крэпс на улицах и заканчивая заведениями, которые имели смелость называть себя казино. Казино «Блэкмор» было единственным, оборудованным ИИ «Фортуна», так что оно привлекало обеспеченных клиентов. Ледяные улицы в его окрестностях были относительно чисты и ярко освещены. Белизариусу нравилось, как кислотно-зеленые и светло-голубые огни, смешиваясь, отражались от любой отполированной ледяной поверхности.
Вдоль брошенных жилищ и магазинов стояли ряды Кукол-попрошаек, в кое-как построенных Коробках Для Игрушек и Клетках, с протянутыми руками. Они были похожи на людей белой расы, староевропейских, вот только уменьшенных вдвое. Одна истощенная женщина-Кукла даже поставила перед собой складной столик, на котором были настоящие Профитроли, правда, давно высохшие в камень. Белизариус кинул ей несколько стальных монет. Пауэлл скривилась и пнула столик прямо на женщину. Та разразилась ругательствами.
– Разве она не должна была меня поблагодарить? – сказала Пауэлл, хохоча.
– У Кукол все не так просто.
– Архона, ты лишен чувства юмора.
Они уже подошли к казино «Блэкмор». Живые охранники сканировали клиентов жезлами, придавая казино ощущение элитности по сравнению с автоматическими сканерами у других.
– Расслабься.
Сканирование заняло девять целых девять десятых секунды, целая вечность для его мозга. Деньги текут в казино согласно градиенту, точно так же, как в природе энергия передается по градиенту, от молекул с высокой энергией к тем, что с низкой. Жизнь существует за счет градиентов: растения используют градиент между солнцем и камнем; животные используют градиент между ростом и разложением. Преступники оплетают казино, будто лианы дерево.
Где бы ни тек поток денег, всегда найдется тот, кто захочет отвести себе от него ручеек. Даже в совершенно «чистых» казино конвергентная эволюция привела к появлению новых людей, готовых попытаться облапошить либо казино, либо его клиентов. Можно подкупить крупье. Можно пойти на сговор с хозяевами казино. Шулер может изобрести новый трюк. Так что наличие ИИ «Фортуна» стало критическим фактором. Если не будет доверия клиентов, порожденного неуязвимостью «Фортуны», поток чистых денег прекратится.
Пауэлл протиснулась вперед него. Он пошел следом, за столик для крэпса. Боксмен был одним из их подсадных, как и крупье. Он и Пауэлл тайно повстречались с ними вчера, в галерее. Дождавшись своей очереди, она дала «проходную» линию, а затем протянула крупье кубики. Тот закатил глаза и шумно выдохнул. Пауэлл улыбнулась, ее щеки горели. Первым ходом выкинула семь. Это было лишь начало.
Трое других игроков дали свои «проходные» линии и поставили дежурные ставки. Крупье принял дежурную ставку Пауэлл в сотню конгрегатских франков на «щетку» и подвинул ей новый комплект кубиков. Кубики были сделаны Белизариусом. Внутри них находились нанокомпоненты в жидком состоянии. Прозрачная жидкость внутри кубика совершала фазовый переход от небольшого изменения температуры, делая грань кубика с единицей тяжелее. Кубик сначала лежал под яркими лучами света рядом с крупье, а теперь оказался в горячих от лихорадки ладонях Пауэлл.
Пауэлл выкинула две шестерки. Стоящие по сторонам радостно закричали.
Следующий игрок взял кубики холодными пальцами. Женщина подула на них, на удачу, у нее изо рта шел пар. Семь. Вышла. Следующий выкинул три. Зеваки снова радостно закричали. Последний выкинул десять и тоже вышел.
Пауэлл сжала и разжала пальцы, а потом сунула их себе под мышки. Дернула подбородком, показывая крупье, что снова ставит на «щетку», и щелкнула пальцами, прося кубики. Крупье подвинул их ей. Долгие секунды она держала кубики в горячих ладонях, закрыв глаза, словно в молитве, а затем бросила их.
Зеваки разразились радостными криками, снова увидев две шестерки.
Пауэлл ухмыльнулась крупье. Боксмен, судя по всему, ожидал, что ИИ «Фортуна» поднимет тревогу, но этого не произошло. Он повернулся к столу и кивнул крупье. Белизариус сделал довольный вид. Лежа на столе, кубики мгновенно охлаждались, преимущество города, выстроенного в глубине льда. Единственный оставшийся игрок сделал комбинированную ставку, но выкинул девять. Вышел. Все внимание сосредоточилось на Пауэлл.
– «Щетка», – сказала она и протянула боксмену пачку банкнот. Тот приподнял брови от удивления. Десять тысяч конгрегатских франков, небольшое состояние, в дополнение к несколько меньшему, которое она только что выиграла.
– Спокойнее, – прошептал Белизариус. – Ты уверена, что не желаешь повременить?
Она взяла кубики, крепко держала их в ладонях десять секунд, а затем бросила к самому ограничителю. Выпали две шестерки. Зеваки вскинули руки, радостно крича, Пауэлл смеялась, оглядываясь по сторонам. А затем ее лицо окаменело, и она медленно опустила руки.
Позади них стояла женщина-Кукла, молодой священник. С белой кожей Старой Европы и светлыми волосами. Восемьдесят пять сантиметров ростом, но сложением как нормальный человек в миниатюре, и с броней поверх одеяния священнослужителя. За ней полукругом стояла дюжина солдат епископской гвардии в бронированных скафандрах, которые придавали им сантиметров десять роста. Они опустили винтовки, наставляя их на Пауэлл и Белизариуса. Клиенты казино медленно попятились. Некоторые, вскрикнув, бросились к двери. Белизариус и Пауэлл оказались в ловушке.
Белизариус вскочил и ринулся к задней стене казино. Женщина-священник выхватила пистолет, раздались громкие выстрелы. Люди вокруг завопили. На боку Белизариуса появились дымящиеся дырки, брызнула кровь. Он упал на ледяной пол, и кровь начала лужей растекаться вокруг него, почти сразу замерзая. Белизариус умоляюще поглядел на Пауэлл, но она окаменела от ужаса. Остальные клиенты, пригибаясь, побежали к выходу. Священник и гвардейцы не обращали на них внимания.
– Эвелин Пауэлл, вы арестованы за богохульство, – заявила священник-Кукла.
У Пауэлл упала челюсть, и она сморщила лоб.
– Что?
– Шулерство в казино «Блэкмор» является богохульством, – сказала Кукла.
Пауэлл с отчаянием поглядела на потолок, откуда должен был раздаться сигнал тревоги, если бы ИИ «Фортуна» заметил какое-либо мошенничество в игре. Махнула рукой.
– Мне просто везло!
И тут зазвучал сигнал тревоги, и на Пауэлл упал луч прожектора. Она что-то беззвучно говорила, шевеля губами, а один из гвардейцев завел ей руки за спину и разоружил ее. Ее увели под прицелом винтовок, подталкивая дубинками. Еще девяносто шесть секунд потребовалось остальным гвардейцам, чтобы выпроводить перепуганных клиентов и закрыть казино.
– Энрике, у тебя просто ледяной пол, – сказал Белизариус, вставая и потирая руки.
Боксмен, с кожей оливкового цвета, спрыгнул со скамейки у стола для игры.
– А ты не ложись.
Невезение и большие долги во владениях Англо-Испанской Плутократии заставили Энрике укрыться в этой заднице обитаемого космоса, где он и нашел себе работу в казино «Блэкмор». Иногда он помогал Белизариусу. А сейчас Белизариус распахнул пальто, доставая оттуда устройство, проделавшее дыры в ответ на холостые выстрелы. Из него все еще текла поддельная кровь.
– Хорошая работа, Розали, – сказал Белизариус.
Розали Джонс-10 даже еще не стала священником. Ей осталось год или два адептата, но в мире нерадивых, чурающихся любой работы Кукол никому не было дела до того, что она иногда одевалась священником и привлекала свободных от службы гвардейцев в качестве грубой силы. В ответ она ткнула кулаком в руку Белизариуса. Достала не слишком высоко, но главным в этом был боевой дух.
Из офиса вышли мужчина и Кукла. Кукла был хранителем национальной сокровищницы, святого места, в котором когда-то играл в азартные игры Питер Блэкмор. Куклы много чего назвали в честь Блэкмора, но в данном случае это было оправданно. Мужчина был следователем корпорации «Фортуна» Англо-Испанской Плутократии. Он пожал руку Белизариусу.
– По Англо-Испанскому законодательству мы бы никогда не арестовали Пауэлл, – сказал он.
– Поблагодарите Адепта Джонс-10 и законы Кукол о богохульстве, – сказал Белизариус, показывая на священника.
– А еще лучше, – сказал Энрике, проталкиваясь вперед и протягивая Белизариусу жетон, – отблагодари нас, не мешаясь под ногами, когда мы станем делить ставку Пауэлл.
Затем Энрике протянул Белизариусу планшет, и тот перевел ему две тысячи франков. Энрике ухмыльнулся. Розали протянула свой, и Белизариус перевел ей три тысячи. Ей надо заплатить гвардейцам, лже-бизнесменам, которые им помогали, церковную десятину и чиновникам Констебулярии Кукол.
– У тебя на очереди никакой работы нет, босс? – спросила она.
Белизариус покачал головой. Не было, на самом деле. Этот трюк был хорошим, отвлекающим от будней, но остальные, на примете – совершенно повседневные, по мелочи. Ничего, что реально заняло бы его мозг.
– Все потихоньку, но если будет еще работа, обязательно тебя позову.
Хранитель святилища казино угостил всех выпивкой, удовлетворенный тем фактом, что репутация казино на некоторое время вырастет. Не самый лучший вариант, но, учитывая эмбарго, под которым находились Куклы, – хоть что-то.
Энрике ушел, как и следователь. Хозяин казино занялся возобновлением работы. Белизариус и Розали заняли кабинку и воспользовались только что полученными деньгами, чтобы посильнее включить обогреватель и купить выпивку получше. Они были родственниками в своей необычности, она – Кукла, или, точнее, Homo pupa, и он, Homo quantus. Розали была молодая, смышленая и любопытная.
– Этот парень действительно из Корпорации «Фортуна»? – удивленно спросила она.
– Во плоти, – ответил Белизариус. – Как, ты думаешь, я добился того, чтобы система не среагировала на шулерские кубики?
– Я думала, что ты реально хакнул ИИ, – смущенно сказала она.
– Этого никто не может, – сказал он, взбалтывая выпивку в бокале. Ему не нравилось лгать ей. Слишком она невинная, слишком доверчивая. – В «Фортуне» знали, что люди Пауэлл близко подобрались к тому, чтобы хакнуть их ветки безопасности, и еще не нашли решения проблемы. Им надо было вывести ее из игры, настолько надо, что они согласились временно инсталлировать плохой ИИ в «Блэкморе». Им потребуется не один день, чтобы инсталлировать новый, но, с их точки зрения, дело того стоило.
У Розали было еще несколько вопросов насчет мошеннических схем. Похоже, для нее все это еще было неким чуждым миром, хотя она и уже помогла им в четырех схемах, не считая удара по Пауэлл. Беседа переходила с одного на другое и постепенно вернулась к вопросам теологии. В этом вопросе Розали была сильным собеседником.
Ее мышление выстраивало четкие логические линии обороны, защищающие безумие Кукол, и о теологии она могла говорить не умолкая. Это заставляло Белизариуса четче оформлять свои собственные вопросы о природе человечества, а его логические построения обычно побуждали Розали к новым размышлениям. К полуночи они прикончили две бутылки и обсуждали три ранние этические модели Епископа Крестона. Белизариусу хватило и того и другого, и он отправился домой, слегка разочарованный.
Его неугомонный ум инстинктивно считал камни в арках, отмерял ошибки в углах сочленений стен и крыш, подмечал постепенный износ, который никто не устранял. Магнитные органеллы в его клетках ощущали неравномерности электрических токов вокруг, а мозг подсчитывал гипотетические вероятности отказов различных городских систем. Мозг не стал бы этим заниматься, если бы все его мелкие трюки с этими чужими ему людьми могли насытить созданное биоинженерией любопытство. Это были доходные дела, но они были для него слишком просты, слишком малы, чтобы разогнать его тоску.
В слуховом импланте раздался голос ИИ, управляющего галереей:
– С вами кто-то хочет встретиться.
Белизариус остановился. Он не слишком много сделал, чтобы за ним наемного убийцу послали, но в последнее время он залез в карман преступникам достаточно высокого уровня. Даже если исключить вероятность киллера, вполне возможно, что некоторые из них могли бы заплатить хотя бы за то, чтобы его хорошенько побили.
– Покажи, – проговорил он про себя.
ИИ спроецировал изображение в его зрительный имплант. Появилась галерея в виде цилиндрической схемы сооружения из глазурованного кирпича со спиральной лестницей, пронзающей ее середину. По лестнице вверх-вниз ходили последние посетители, перешептываясь, останавливаясь в освещенных зонах на площадках, чтобы рассмотреть стоящие в нишах картины, скульптуры и даже немые фильмы. Изображение выделило и увеличило человеческую фигуру в вестибюле наверху.
Ее кожа была на много оттенков темнее, чем у него, а черные волосы были туго убраны в неудобный узел. Казалось, она не слишком понимает, куда себя девать. Она стояла, неловко заложив руки за спину, но широко расставив ноги, что означало готовность к действию. На ней были туника из магазина готовой одежды и свободные брюки не вызывающего, но и не консервативного покроя.
– Суб-Сахарский Союз? – спросил он.
– Не знаю, – ответил ИИ. – Проверяю ее финансовые связи. Надо ли провести генетический анализ?
– Вооружена? – спросил Белизариус и снова зашагал вперед.
– Нет. Однако у нее есть некоторые неактивные импланты, предназначение которых я не могу определить, – ответил ИИ.
Белизариус увеличил изображение, разглядывая выражение лица женщины.
– Сколько она стоит?
Он дошел до приземистого кирпичного здания из спеченного реголита, вросшего в ледяные тоннели Боб-тауна, пригорода Свободного Города Кукол. Внутри этого здания, глубоко уходящего под лед, находилась его галерея искусств.
– Не могу определить кредитный лимит, но у нее есть один контакт с аккаунтом, принадлежащим консульству Суб-Сахарского Союза, – сообщил ИИ.
Суб-Сахарский Союз представлял собой небольшое государство-клиент, занимающее две планеты и несколько промышленных обитаемых станций на другой стороне «червоточины» Фрейя. Государство-покровитель снабжало их бывшими в употреблении боевыми кораблями и оружием. Взамен Союз проводил военные экспедиции и исполнял гарнизонные обязанности в интересах покровителей. Они никогда не были в числе клиентов или объектов мошенничества Белизариуса, равно как и не обладали репутацией силы, о которой ему стоило бы беспокоиться.
Он открыл дверь и вошел в вестибюль у входа на спиральную лестницу. Белизариус торговал легальными и нелегальными предметами искусства Кукол и курировал первую выставку, официально разрешенную Теократией. Запахи, освещение и звуки составляли основу религиозного опыта Кукол, и Белизариус выбрал в качестве фона для экспозиции легкий цитрусовый аромат пота Кукол. В полумраке внизу эхом отдался щелчок кнута. Похоже, женщина осознавала все происходящее вокруг, но ее это совершенно не волновало.
Она была выше Белизариуса на добрые десять сантиметров, и у нее был пронзительный взгляд. Стойка ожидания сменилась, она развернула плечи, опустив руки по бокам. В этой позе не было ни намека на отдых. Она была будто натянутый лук.
–
– Меня зовут Белизариус, – ответил он на
– Меня зовут Айен, – сказала она. – Мы можем поговорить наедине?
В ее французском сквозил странный акцент.
Ледяные стены тоннеля были покрыты кирпичами из спеченной астероидной пыли, что создавало иллюзию тепла. По меркам Олера, жилье Белизариуса было роскошным – несколько спален, большая обеденная зона и гостиная уровнем ниже. Стены и потолок были белыми, безо всяких украшений. Обеденная зона была безукоризненно чистой, а в гостиной было очень мало мебели. Минимум зрительной стимуляции.
Управляющий помещением ИИ включил мягкое цветное освещение и отопление. На столе стояла бутылка рисовой водки соджу, меж двух бокалов. Белизариус спустился в гостиную, плюхнулся на диван и знаком показал Айен, чтобы она присела.
– Насколько приватен наш разговор? – спросила она.
– Помещение защищено. В любом случае Куклы не слишком любопытны, когда дело не касается Запретного Города.
Ее лицо осталось напряженным.
– Вы хотите обеспечить секретность сами?
Она прищурилась и достала небольшое устройство. Оно выглядело недавно сделанным, но конструкция у него была антикварная, тридцатилетней давности.
– Мультиспектральный генератор белого шума? – спросил Белизариус.
Она кивнула.
Белизариус посмотрел на прибор с некоторым сомнением. Системы слежения, разработанные в последнее десятилетие, наверняка способны взломать этот генератор, но она и сама должна об этом знать. Айен включила генератор, и Белизариус услышал в слуховом импланте, как фоновый сигнал от ИИ стал еле слышным. Раздался сигнал тревоги, оповещая, что система слежения его жилища обнаружила серьезные проблемы. Интересно. В его мозгу возникли новые вопросы.
– Нам нужен опытный мошенник.
Белизариус налил соджу в две стопки.
– Вы опоздали на пять лет, – ответил он. – Я нахожусь в духовном поиске.
– Нужные люди говорили, что вам удавалось невозможное.
Она наклонилась к бокалу, сдерживая резкость движений. Осторожно принюхалась, а затем осушила бокал.
Белизариус запоминал ее произношение. Подобно генератору белого шума, ее диалект тоже был антиквариатом, ранним вариантом
– Это очень лестно и очень неточно, – ответил он. – Я не знаком с теми, кто занимается мошенничеством. Полагаю, все они в тюрьме.
– Люди называют вас волшебником.
– Не в лицо.
– Моему работодателю нужен волшебник.
Она глядела на него настолько пронзительно, что это выводило из себя. Его мозг принялся выстраивать закономерности, теории, абстракции на тему личности Айен и ее неизвестного работодателя. Почему он не может определить ее акцент? На кого она работает? Кем она его считает?
– И какого рода волшебство ей требуется? – спросил Белизариус.
– Ей нужно кое-что провести через Кукольную Ось. С противоположной стороны сюда.
– Грузовые корабли Кукол постоянно ходят через Оси Аксис Мунди, – ответил он. – Им все равно, что вам надо перевезти, только платите.
– Мы не можем позволить себе ту цену, которую они потребовали.
– Если вы не можете позволить себе эту цену, то вы тем более не можете позволить себе нанять меня.
Ее взгляд стал еще жестче. Тетива лука натягивалась.
– С деньгами у нас проблем нет, – ответила она. – Но им нужны не деньги.
– Куклы любят, когда им платят оружием.
– Они хотят половину, – сказала Айен.
– Половину чего?
– Половину из дюжины боевых кораблей.
У Белизариуса было три дня на то, чтобы отказаться. У него не было ни малейших идей насчет того, как провести эскадру боевых кораблей через Кукольную Ось. На самом деле это выглядело как отличный способ погибнуть, но ему нужна была сложная задача. Его беспокойный мозг хватался за любую задачу, с которой было лучше не связываться, когда его должным образом не нагружали.
Так что он пересек «червоточину» Кукол на одном из их коммерческих кораблей и вышел в Порт-Стаббсе, в трехстах двадцати световых годах от Свободного Города Кукол. Не взял с собой ничего особенного, только дюжину пар связанных частиц, спрятанных в пуговицах его костюма. Все остальное, что ему понадобится, скорее всего, обеспечит ему Иеканджика. Они встретили его в Порт-Стаббсе в гражданской одежде, майор Айен Иеканджика и Мосуди Бабеди, военный атташе консульства Суб-Сахарского Союза.
Арендовав портовый буксир, они увезли Белизариуса. Затемнили окна и посадили его в задней части рубки, чтобы он не видел показания приборов. Вероятно, они не слишком много знали о Homo quantus, пытаясь скрыть, куда они направляются. Магнитное поле пульсара Стаббс, слабое, как у всех пульсаров, вибрировало в магнитосомах клеток Белизариуса, служа ему Полярной звездой и давая его мозгу пищу для навигации в пространстве. По прошествии пятидесяти шести и одной десятой минуты магнитосомы уловили другое магнитное поле, обволакивающее их. Снаружи было нечто большое, достаточно большое, чтобы быть военным кораблем. Звон снаружи корпуса сигнализировал, что крепление было не только электромагнитным.
– Мы не выходим? – спросил Белизариус после того, как они провисели без движения еще тридцать три секунды.
– Мы создаем искусственную «червоточину» к Экспедиционному Отряду, – ответила Иеканджика.
Свет угас, и все вокруг замерло. Буксир вздрогнул, когда военный корабль, внутри которого он находился, дал малый ход, а затем снова застыл в неподвижности на двадцать две и четыре десятых секунды. Затем причальные захваты выключились. Буксир снова оказался в открытом космосе, и Белизариус ощутил магнитное поле Стаббса.
Оно стало намного слабее, следовательно, они оказались дальше от пульсара, где-то в одной десятой светового года, в Облаке Оорта, где кружили кометы и зародыши планет. Окна рубки стали прозрачными, и Белизариус уставился в головокружительную черноту своими телескопическими зрительными имплантами. И увидел дюжину боевых кораблей, занимавших две сотни километров космического пространства. Импланты фокусировались на залитых светом звезд и ходовых огней образах, увеличивая их.
Старые корабли Конгрегации; такие военные корабли были кораблями второго эшелона лет шестьдесят-семьдесят назад. Белизариус насчитал два фрегата, девять крейсеров и один линкор, настолько маленький, что в современных флотах его бы вряд ли даже отнесли к линейным кораблям.
Прищурившись, он увеличивал изображения, приглядываясь. Не все здесь такое старое. Потертые от времени плиты корпусов соседствовали с новыми, блестящими, на корпусах виднелись странные блистеры. И двигательные секции странной формы. Корпуса от носа до кормы пронизывали странные широкие трубы. Это не обычные двигатели.
Магнитосомы уловили странный прерывистый сигнал, эфемерные последовательности, исходящие не от буксира. Сложно было точно определить их сквозь корпус, но ощущение не было привычным, как от сильного магнитного поля. Оно обладало богатой текстурой, будто сложной зернистостью от наложения множества полей, взаимодействующих в квантовой суперпозиции, слишком тонкой, чтобы обнаружить ее привычными приборами. Что это такое?
Микромир вселенной всегда кипит квантовыми неопределенностями. Для каждой частицы и волны на субатомном уровне параллельно существуют взаимоисключающие вероятности, сталкиваясь, взаимодействуя и в каждое мгновение создавая паутины вероятных причинных цепочек, историй взаимодействия частиц и полей, которыми кипит лишенный наблюдателя хаос. Но на макроскопическом уровне хаос всегда сглаживается. Но не сейчас. Белизариус никогда не видел столь устойчивое и сложное квантовое взаимодействие. Его сердце заколотилось от возбуждения.
Бабеди причалил буксир внутри одного из верхних ангаров флагмана. В условиях невесомости Белизариус неуклюже двигался вслед за Иеканджикой, через соединительный тоннель и дальше, по коридорам линкора, в которых пахло людьми и пластиком. Электромагнитное поле корабля давило на его магнитосомы, скрыв от него таящуюся снаружи загадку.
Контроль над своим любопытством, заложенным в него биоинженерией, никогда не был сильной стороной Белизариуса, и ему пришлось заставить себя не суетиться. Иеканджика переоделась в военную форму. Проглядывающая во всех ее движениях и позах настороженность, так плохо вязавшаяся с гражданской одеждой, теперь оказалась совершенно гармоничной. Она повела его в комнату для совещаний. Белизариус неуклюже хватался за кольца на стенах, в невесомости, и время от времени, не рассчитав движение, едва не попадал ногами по пухлолицему сержанту военной полиции, двигавшемуся следом за ним. Добравшись до комнаты для совещаний, Иеканджика резко крутанулась, усаживаясь в кресло, и пристегнулась. У Белизариуса это заняло куда больше времени. Женщина прищурилась, нетерпеливо глядя на него, пока он неуклюже застегивал ремни. Перед ними появилась голограмма со схемами корабля и подробным тактическим анализом ситуации у Порт-Стаббса. За те мгновения, пока Иеканджика подбирала слова, Белизариус запомнил все изображения.
– Что вам необходимо знать для того, чтобы выработать план прохода эскадры через Оси? – спросила она.
– Урок истории, – ответил Белизариус. – И, вероятно, политики. Ваш скромный флот выглядит несколько устаревшим. Что делают эти корабли здесь, так далеко от дома?
Судя по всему, Иеканджика боролась с некими внутренними сомнениями.
– Это началось очень давно, – наконец ответила она. – Сорок лет назад.
Белизариус понял, что уставился на нее.
– Сорок лет назад политкомиссары Конгрегации дали Союзу указание отправить военную разведывательную экспедицию в глубину владений Срединного Царства. Это должно было послужить провокацией. Я сомневаюсь, что кто-нибудь думал, что Шестой Экспедиционный Отряд выживет.
– Ваш отряд пошел в другую сторону?
– Экспедиционный Отряд выполнил задачу, – с горячностью ответила Иеканджика. – Несмотря на все опасности. Однако во время ее выполнения определенные наблюдения натолкнули наших офицеров на разработку нового типа двигателя. Очень продвинутого двигателя. По условиям нашего Соглашения Покровителя и Клиента, мы были обязаны передать это покровителям.
– И политкомиссары прознали об этом изобретении, – заключил Белизариус.
– Поэтому мы арестовали политкомиссаров, – ответила она. – И нашли всех тайных спящих агентов, которых конгрегаты внедрили в наши ряды. А затем вышли за пределы владений Срединного Царства.
– Чтобы дойти до Стаббса за сорок лет, вам пришлось идти через глубокий космос напрямую, минуя все известные «червоточины» Осей Мира, – сказал Белизариус.
– Нам пришлось разработать новые двигатели и встроить их во все наши боевые корабли.
– И как работают ваши двигатели?
Иеканджика прищурилась, оценивающе глядя на него. Она ему не доверяет. Следовательно, вероятно, не была согласна с решением связаться с ним.
– Ваши люди решили нанять мошенника, а не решать проблему военным путем, – сказал он. – Разведчики Союза должны были сначала перебрать всех частных тайных агентов в окрестностях эпсилона Индейца. Позвольте угадать. Они не нашли никого, кто либо не работает на вражескую сторону, либо не имеет достаточного стимула, чтобы продать вас.
– Бабеди сказал мне, что Homo quantus – новая человеческая раса созерцательного склада ума. Вы не производите впечатления человека созерцательного.
– Мне не слишком нравится быть последним, на кого пал чей-то выбор, – ответил Белизариус. – На что способны ваши корабли?
Иеканджика не глядя коснулась пальцем прозрачной наклейки на запястье. Такого интерфейса Белизариус еще не видел. Освещение в комнате погасло. Голограмма флагмана «Мутапы» увеличилась.
Светло-голубые линии демонстрировали классический корабль флота Конгрегации, который был последним словом техники восемьдесят лет назад, вполне мощным и конкурентоспособным шестьдесят лет назад, но сорок лет назад его превзошли новые корабли. Изменения в конструкции были очерчены светло-желтым. Продольная ось корабля была полностью перестроена, превратившись в полый цилиндр, и надстройки смотрелись на нем будто колония ракушек, которыми обросла толстая труба.
– Это новый тип двигателя, – сказала Иеканджика. – Он не использует реактивную массу, так что у него нет скорости выхлопа, которую можно было бы измерить, однако тяга эквивалентна скорости выхлопа в полмиллиона километров в секунду.
– Что? – выпалил Белизариус.
Иеканджика смотрела на него дерзко и гордо.
– Это скорость, которой не достигал ни один двигатель в истории цивилизации. Что это такое? – спросил Белизариус.
– Вам достаточно знать лишь его параметры.
– Совсем не достаточно. Вы использовали двигатель внутри «червоточины»? Столь экзотический двигатель внутри тоннеля в пространстве-времени может быть очень опасен.
– Мы перемещали корабли через искусственные «червоточины», – ответила Иеканджика. – Но никогда не включали внутри них эти двигатели.
– Так что же в нем такого?
Ее взгляд нервировал его. Белизариус посмотрел на схему, больше ради того, чтобы поглядеть на цвета, чем на очертания, которые он уже запомнил. Это как со ставкой в карточной игре. Иногда нужно вовремя промолчать.
– Это инфлатоновый двигатель, – наконец сказала она.
– Что?
Она ухитрилась удивить его дважды в течение десяти минут.
– У вас нет знаний, необходимых, чтобы понять, как он работает.
– Вероятно, – согласился Белизариус и прищурился. – Не увеличите?
Он увидел, как она шевельнула пальцем, и изображение «Мутапы» увеличилось, заполняя всю комнату.
– Не повернете ко мне кормой? – спросил Белизариус.
Ее пальцы пошевелились иначе, чем до этого, и изображение повернулось на девяносто градусов. Он глядел сквозь пустоту внутри боевого корабля на противоположную стену. С этого ракурса блистеры по бортам выглядели больше, чем при виде сбоку.
Инфлатоновый двигатель. Интересно, не лжет ли она. Обычно он мог угадать такое. Судя по всему, нет. Как им это удалось? Инфлатоны представляли собой частицы, ответственные за непрекращающееся расширение Вселенной. В некоторых теориях волна расширения считалась самоподдерживающейся, сродни эффекту убегания. Двигатель может их попросту уничтожить. И потребление энергии должно быть громадным. И тут он понял.
– Виртуальные инфлатоны, – сказал Белизариус.
Иеканджика дернулась.
Виртуальные частицы представляли собой пары частиц и античастиц, существующие в течение очень короткого отрезка времени, а затем снова исчезающие в небытии.
– Homo quantus неплохо понимают, что такое виртуальные частицы, – добавил он.
Это было изрядным преуменьшением. Океан виртуальных частиц, пенящийся в каждой точке пространства-времени, создавал изрядный шум, который Homo quantus приходилось отфильтровывать, воспринимая мир. У Иеканджики был кислый вид, будто она решила, что сказала лишнего.
– Не беспокойтесь, майор. Вы не выдали никаких секретов. Вы создаете пару виртуальных частиц, на мгновение расширяя пространство-время, и до того, как пространство сожмется до прежнего размера, ваш корабль получает поступательный импульс, не так ли?
– Вы опасный человек, Архона, – сказала она.
Белизариус не мог в точности понять, означают ли ее слова, что она готова выхватить пистолет и размазать его мозги по стене.
– И как много других Homo quantus способны на подобные догадки?
– У большинства Homo quantus расщепление личности и очень нестабильная психика, – солгал Белизариус. – Они могут работать лишь в тишине, при минимуме сенсорной стимуляции. Один из сотни способен жить в миру, подобно мне.
– Но большинство ваших сородичей способны на такие логические прорывы?
Белизариус покачал головой.
– Большинство Homo quantus настолько непрактичны, что считают космологию слишком прикладной наукой, чтобы спорить о ее вопросах. У меня всегда были более практические интересы, чем у них.
– Опасно иметь множество интересов, Архона.
– Тогда мы можем разом устранить все опасности. Почему двигатель на вашем корабле открыт спереди? Это же не прямоточный двигатель. Он не работает на межзвездном веществе.
На этот раз она выгнула брови и скрестила руки на груди.
– Вы мне и скажите, волшебник.
Белизариус глядел на голограмму «Мутапы», размышляя над ней, будто над картой в покере, которую разыгрывала Иеканджика против Конгрегации. Если ему нужно будет разыгрывать игрока, а не карты, то первый пункт информации таков, что Иеканджика слишком хорошо думает о своих картах. Против гегемонической силы Конгрегации блеф не сработает, значит, она считает, что у нее выигрышные карты. Почему?
Шестому Экспедиционному Отряду сорок лет, а его корабли и оружие устарели еще до того, как он отправился в поход. Количественно, корабль на корабль, они и сорок лет назад часа бы не продержались в битве против нации-покровителя. Сейчас же, на своих переоборудованных кораблях, они жаждали вернуться в ряды нормальных цивилизаций, это просто висело в воздухе. Они не тосковали по дому. Они мечтали о войне за независимость, а никто не начинает войны, если не думает, что может в ней победить.
– Разверните изображение на сто восемьдесят градусов, – сказал он.
Снова движение пальцев над полоской на запястье, и голограмма корабля повернулась к нему носовой частью. Будто жерло орудия. Его мозг, мозг Homo quantus, всегда выискивавший закономерности и симметрии, выдал новую ассоциацию. Двигатель без топлива, орудие без снаряда.
Инфлатоновая пушка. Двигатель разгонял корабль за счет частиц, существующих пикосекунды, пар инфлатонов и антиинфлатонов, возникающих в трубе. А на что способны эти частицы, окажись они за пределами двигательной системы?
– Какова разрушительная сила вашей инфлатоновой пушки? – наконец спросил он.
– Не ваше дело, – ответила Иеканджика, но на ее лице промелькнуло самодовольство.
Как же Экспедиционному Отряду удалось так продвинуться в своих разработках? Быть может, они натолкнулись на какой-то артефакт Предтеч и раскрыли его тайны? Сорок лет – большой срок, но недостаточно большой для того, чтобы изобрести все, что они изобрели. Даже сам по себе инфлатоновый двигатель на десятилетия опередил все, что создано цивилизацией. Масштаб проделанной работы, масштаб ее политических и военных последствий немыслимы. Это далеко за пределами его обычных дел – дурачить бизнесменов и гангстеров. Честно говоря, вообще за пределами его способностей, по всей вероятности. А еще он не сомневался, что если он возьмется за дело и потерпит поражение, майор Иеканджика не сочтет за потерю времени всадить ему пулю в голову.
– Задача – провести двенадцать кораблей через Кукольную Ось, – принялся рассуждать он. Будучи сформулированной вне политического контекста, задача уже не казалась столь немыслимой. – Какова оплата?
Иеканджика поменяла изображение. Появился небольшой корабль, нарисованный желтыми линиями.
– Каков его размер? – спросил Белизариус, наклоняясь вперед и натягивая ремни.
– Пятьдесят три метра от носа до кормы, – ответила она.
Изящный небольшой корабль, узенькая кабина, двигатели холодной тяги, грузовой отсек и системы жизнеобеспечения, выстроенные вокруг трубы. Маленький корабль с инфлатоновым двигателем. Любая из наций-покровителей все отдаст за такой корабль.
Белизариус понятия не имел, стоит ли ему браться за это дело, но от него пока что не требовали ответить. Иеканджика вывела его в коридор, где их по-прежнему ждал офицер военной полиции. Белизариус попытался ухватиться за ручки, но сделал это неуклюже, потом панически дернулся, и его закружило посередине коридора так, что он не мог достать ни до одной из стен. Он тяжело вздохнул.
– Давненько в невесомости не был, – сказал он. – Не откажусь от помощи.
Полицейский презрительно скривился и протянул руку. Белизариус схватился за нее обеими руками, будто утопающий за канат, смог наконец дотянуться до ручек на стене и двинулся по коридору, аккуратно перебирая руками. Стены из выцветшего углепластика выглядели неуютно и давяще. Будь здесь небольшие цветные источники света, ощущение стало бы теплее. Иеканджика остановилась, прижала ладонь к сенсору, и в стене с рокотом открылась дверь. За ней была полутемная каюта, размером с пару гробов.
– Мы перевели офицера в общие казармы, чтобы вы чувствовали себя здесь почетным гостем, – безо всякого намека на иронию сказала Иеканджика.
У него душевая кабина в Свободном Городе Кукол была больше, чем эта каюта.
Белизариус вплыл внутрь и развернулся лицом к Иеканджике. Ее карие глаза смотрели на него с вызовом.
– Вам не победить Конгрегатов, – наконец сказал он. – А когда они обо всем этом пронюхают, занервничают все нации-покровители.
– Займитесь своим волшебством, а мы сделаем остальное.
Она жестко поглядела на него, но затем немного смягчилась.
– Я ничего против вас не имею, Архона, – сказала она. – Вам просто не доводилось жить с чужим сапогом на горле. Вы принимаетесь рассуждать о проблемах, которые копились десятилетиями. On n’estpas maîtres dans nos maisons… – произнесла она старую поговорку, не закончив ее. «Мы не хозяева в своих домах…»
Зарокотал механизм, и дверь закрылась. Тусклая панель на потолке осветила выцветшие от времени серо-коричневые стены из углепластика. К одной из стен был пристегнут спальный мешок для сна в невесомости. За перегородкой с ручками с другой стороны был крохотный умывальник и гальюн. В воздухе пахло потом. Наверняка есть камера, чтобы следить за ним. Паранойя Союза была осязаема, как и их страстное желание победить. Осторожно открыв спальный мешок, Белизариус влез внутрь и пристегнулся. Выключил свет и закрыл глаза, но мысли продолжали хороводом кружить в его голове.
Суб-Сахарский Союз хочет начать войну за независимость против самой могучей нации во всей человеческой цивилизации. И им потребовался опытный мошенник, чтобы доставить их секретное оружие туда, где его разнесут в клочья. На первый взгляд не слишком привлекательная перспектива.
Более того, Иеканджика в чем-то врала, причем совершенно неумело. Вероятность того, что один-единственный ученый Союза внезапно совершил открытие, позволившее создать двигатель нового типа, ничтожно мала. Где же они нашли этот их инфлатоновый двигатель и их новое оружие? Ему требовалось хорошо все обдумать.
В течение одиннадцати поколений биоинженеры совершенствовали мозг Homo quantus, наделяя его способностями в области математики и геометрии, дополненными эйдетической памятью. Уже это позволяло создать детей, способных на впечатляющие ментальные трюки, но для того, чтобы сладить с глубочайшими концептуальными проблемами космоса, Homo quantus требовалось большее.
Применив ДНК электрических угрей, Homo quantus наделили электрическими пластинами, пучками мышечных волокон, расположенными под ребрами, которые действовали подобно батареям. Белизариус направил слабый постоянный ток в левую лобную долю своего мозга, ответственную за восприятие речевой информации и чужих переживаний, а также обработку данных органов чувств. Спустя мгновения его способность осмыслять тонкости языков и социального поведения резко ослабла, равно как и чувства обоняния, вкуса и осязания. Одновременно с этим возросла активность правой передней доли, усиливая способность креативного математического мышления и пространственное воображение до уровня выше гениальности. Homo quantus называли это состояние savant[10].
Белизариус направил электрический ток в магнитосомы, органеллы в клетках мышц, содержащие внутри себя микроскопические кольца железа. Его окружило слабое магнитное поле, позволяя ему ощущать наполняющие «Мутапу» электрические и магнитные поля. Металлические петли на панелях стен искажали его собственное магнитное поле. То же самое делали металлические провода в выключенном компьютерном мониторе. И камера наблюдения, спрятанная в углу крохотной каюты. Белизариус начал изменять собственное магнитное поле, анализируя отклик от камеры. Простенькое, тупое устройство, работающее лишь в видимом диапазоне.
Развернувшись спиной к камере, Белизариус убрал голову в спальный мешок, делая вид, что спит. И в темноте спального мешка достал крохотную пластиковую полоску, которую снял с руки служащего военной полиции. Давненько ему не приходилось что-нибудь красть – кошелек, монету, жетон. Уж не потерял ли он навык.
Полоска представляла собой полупроводниковое нанотехнологическое устройство, встроенное в проницаемую для воздуха полосу углеткани. Гибкая. Слегка блестящая. Питается от движений тела. Белизариус прижал полоску к своему левому запястью. Засветилось небольшое изображение. Сегодня Белизариус намеренно дважды попросил Иеканджику повернуть изображение, чтобы запомнить ее движения пальцами. Она делала это уверенно, отработанно. Его же движения были медленными и неуверенными. На простенькой старомодной голограмме появился текст на французском. Полоска не была защищена паролем, что означало, что паролями будет защищено все остальное.
Если они обнаружат, что он копается в их сетях, его свидание с расстрельной командой состоится очень быстро. Надежда лишь на то, что у Шестого Экспедиционного Отряда и квантовые компьютеры тоже пятидесятилетней давности. У Белизариуса в голове был полный набор способностей для квантовых вычислений, но он нервничал. Он редко вкладывался в игру до такой степени. Однако ему необходимо знать, что есть у Союза, чтобы понять, стоит ли ему браться за эту работу и возможно ли вообще ее выполнить.
Когда-то опытный шулер по имени Гэндер научил его, что есть всего три способа играть.
Иногда ты разыгрываешь карты.
Иногда ты разыгрываешь игрока.
Иногда ты просто бросаешь кости.
Он принялся входить в сеть Союза. Над его рукой засветился желтым стандартный набор иконок: связь, общие архивы, исследования, энергетические системы, оружейные системы, панели статуса, закрытые файлы. Появилось изображение протокола аутентификации, вопросительно помигивая. Наверняка квантовый пароль.
Мир вокруг него закружился, он переключил свое сознание на квантовую логику. Не то чтобы она стала менее точной, просто в ее рамках точность стала менее важна. Взаимодействия и отношения стали важнее идентичности и состояния. Расплывающиеся объекты окружили пульсирующие ауры. Звук стал богаче и глубже, измененный конструктивной и деструктивной интерференцией едва слышимых побочных нот. Отрезок времени, называемый настоящим, слегка расширился.
Его зрительные импланты вычитывали тончайшие фрагменты плотной текстуры информации изображения аутентификации. Код был сложен. Сознание Белизариуса в состоянии savant выполняло квантовые вычисления, долгие секунды борясь с новой задачей. Десять, двадцать, тридцать, он уже был уверен, что сейчас услышит сигнал тревоги. А затем голографические иконки позеленели.
Он ткнул нематериальное изображение иконки энергетической системы. В директории хранились данные инфлатонового двигателя, характеристики ускорения, от которых глаза на лоб лезли, характеристики рассеяния тепла. Предельные значения параметров и детальная инструкция по обслуживанию, однако никаких схем или теоретических выкладок. Эта информация, вероятно, хранилась в изолированной системе. Тупик.
Он полез в исследовательский раздел. Привычный к поиску закономерностей мозг сосредоточился на математических формулах и неоконченных обрывках физических теорий. Странно, но у Экспедиционного Отряда не было теории инфлатонов, они модифицировали нечто привычное, физику «червоточин», на базе которой и выстроили свои разработки. В их формулах не хватало той строгости, какая была в его теориях, которыми он занимался еще подростком, которая придавала им предсказуемость и аналитичность. Беспорядочные обрывки теории больше походили на любительское творение. Возможно, не стоит удивляться, немногие ударные военные отряды могут похвастаться наличием в своих рядах физиков-теоретиков.
Увидев календарь исследований, его мозг завис. Отчеты перекрывали друг друга по времени, вперед-назад. Испытания первого этапа были датированы 2499 годом, но четыре экспериментальные программы пятого этапа экспериментов начались в 2476-м, всего через год после того, как исчез Экспедиционный Отряд. Ведь первый этап экспериментов должен был быть закончен раньше, чем начался пятый, не так ли?
Занимались ли в Союзе тайными исследованиями задолго до того, как Отряд отправился в поход? Если силы Союза постоянно проходили через Оси Мира, принадлежащие Конгрегации, все время действуя под наблюдением находящихся на борту кораблей политкомиссаров, как бы они смогли сохранить это в тайне? Не смогли бы. Значит, они не начинали исследования до того, как улетели.
Он листал ссылки и заметки. Судя по всему, большая часть их исследований была посвящена физике «червоточин», причем некоторые из наблюдений не могли быть сделаны без доступа к стабильным «червоточинам», Аксис Мунди, Осям Мира, созданным Предтечами. По всей видимости, Экспедиционный Отряд нашел неучтенную нору.
Если так, это было бесценным сокровищем. Обладание одной из постоянно существующих «червоточин» было главным признаком нации-покровителя. Нации-клиенты, по определению, не могли иметь в собственности «червоточины», и по условиям Соглашения Покровитель-Клиент между Союзом и Конгрегацией любая вновь найденная «червоточина» сети Аксис Мунди должна была быть передана покровителям. Именно поэтому Экспедиционному Отряду пришлось исчезнуть.
В этом открытии было нечто глубоко личное для Белизариуса. Наблюдения, которые они сделали, если они правильны, открывали новое поле для исследований, тех, которые Белизариус бросил, много лет назад покинув свой дом. В нем всколыхнулись воспоминания, окрашенные неясной тоской. Но он отбросил эти чувства, чтобы сосредоточиться на текущей задаче.
Чехарда дат так и оставалась для него непонятной. Цепочки причин и следствий, от наблюдения к открытию и далее к новым этапам исследований, не сходились. Казалось, что многие из самых сложных открытий были сделаны в самом начале прошедших сорока лет.
Одна из директорий носила название «Центр Координации Исследований». В ней не было записей за последние три года, однако ранее там был размещен огромный объем информации. Просто какая-то плановая экономика в области научных исследований. Темы исследований были рассортированы по датам, результаты были записаны с более поздними датами. Физика «червоточин», разработка оружия, защитные технологии, технологии датчиков, двигательные системы, вычисления. Десятилетия исследований. Но вот когда результаты одних исследований вели к началу других, тут и начиналась чехарда с датами.
Белизариус настроил изображение так, чтобы его мозг лучше его воспринимал. Он предпочитал геометрическое отображение, желательно с четырьмя или более измерениями и векторами причинно-следственных связей от экспериментов к результатам, чтобы понять, где именно результаты экспериментов были встроены в следующий этап исследований. Голографический дисплей подчинился, изобразив гиперпространственный узел, который обычные человеческие мозги и глаза вряд ли развязали бы.
Перед Белизариусом появилось изображение фонтана, фонтана света, состоящего из шести потоков; ось времени шла вертикально, и потоки шли вдоль нее. Сформулированные вопросы и эксперименты были внизу. Результаты экспериментов располагались выше, продвигаемые исследователями Экспедиционного Отряда, оставаясь в рамках каждого конкретного потока, не пересекающегося с остальными. За первыми результатами следовали новые эксперименты, новые результаты, снова эксперименты, а затем, где-то в 2487 году, чуть больше десятилетия с начала экспериментов, результаты экспериментов исчезали и появлялись внизу, в основании соседнего потока.
В основании.
В 2476 году.
Одиннадцать лет назад во времени.
Белизариус отказывался верить своим глазам. Дважды проверил датировки. Закономерности были слишком четкими, чтобы являться результатом неверной датировки или ошибок в работе базы данных. Его мозг был генетически выстроен для поиска закономерностей окружающего мира, однако биоинженеры довели эту способность до такой степени, что он часто находил закономерности там, где их не было. Постоянное сомнение в своих выводах было единственным, что удерживало его в рамках логики.
И тем не менее.
Альтернативой тому, чтобы всю оставшуюся ночь сомневаться в самом себе, было признать, что в Экспедиционном Отряде нашли способ отправлять информацию в прошлое. Если это правда, то отделенные друг от друга потоки информации были способом обособления получаемых знаний во избежание нарушения законов причины и следствия. Исследователи в Потоке А в 2487 году не получали результаты собственных исследований из 2498 года. Эти результаты шли исследователям Потока Б. Аналогично результаты исследований в Потоке Б отправлялись в прошлое, исследователям Потока Ц, и так далее. И каждые одиннадцать лет цикл перезапускался.
Гениально. Ошеломляюще. У Союза было устройство для путешествий во времени.
За сорок лет они провели исследования не четырех десятилетий, а, возможно, четырех столетий. Союз начал с огромного отставания, но в результате обогнал все остальные нации. Если узнают о существовании устройства для путешествий во времени, все нации-покровители ринутся воевать за него. Если он возьмется за эту работу, результатом может быть война, которая охватит всю человеческую цивилизацию. Слишком много, чтобы воспринять зараз.
Белизариус нашел файлы с математической информацией об устройстве для путешествий во времени. Работы были напрочь лишены элегантности, но, поразмыслив над ними несколько минут, он понял, что в них описывается пара «червоточин», небольших, размером в считаные десятки метров, каким-то странным образом соединенных между собой и создающих односторонний временной мост протяженностью в одиннадцать лет. Они нашли не одну «червоточину» Предтеч, а сразу две, соединившиеся в силу причудливой случайности небесной механики. Пара соединившихся «червоточин» способна проявить самые разнообразные эффекты квантовой интерференции, и, вероятно, это и есть источник того странного электромагнитного поля, который он ощутил на подлете к эскадре. «Червоточины» где-то рядом. И тут он вспомнил, что они диаметром всего в десяток метров. Экспедиционный Отряд укрыл их на одном из своих кораблей.
Он снова вспомнил те сигналы, которые ощутил, когда приближался к эскадре на буксире, с Иеканджикой и Бабеди. Принялся тщательно вспоминать каждый момент, подсчитывая, где мог быть их источник. Затем, для проверки, зашел в директорию и выяснил построение кораблей в эскадре. На момент их подлета рядом с источником магнитного поля со странной структурой был лишь один корабль. «Лимпопо». Сейчас он был более чем в двухстах километрах от него, слишком далеко, чтобы попытаться что-то ощутить. Так близко, и так далеко.
Белизариус вышел из корабельной сети и из состояния savant.
А затем снял с запястья полоску, свидетеля его преступления, и сжал согнутыми пальцами. Электрический ток из его электропластин потек сквозь его тело и вышел через изолированные углеродные нанотрубки, ведущие к кончикам его пальцев. Полоска съежилась и превратилась в крохотный комочек пепла. Белизариус сунул его в разошедшийся шов спального мешка и растер в порошок, на всякий случай.
Наступило утро. Белизариус ни на миллиметр не приблизился к решению, принять ему эту работу или отказаться. Вне зависимости от того, преуспеет он или проиграет, кто-то погибнет. И наверняка не один человек. Возможно, погибнет весь Экспедиционный Отряд, возможно – еще больше. Однако в Союзе уже исполнены решимости сделать это, с ним или без него. Грядет война, настоящая, а не та холодная война, к которой они давно привыкли. Белизариус хорошо знал Кукол, настолько хорошо, насколько может знать их человек со стороны. Кое-что знал о «червоточинах». И не знал никого, кто смог бы помочь им лучше, чем он сам, пусть и пока не знал, как ему это удастся.
Служащий военной полиции пришел за ним и отвел в помещение, где на стенах висели скафандры. Майор Иеканджика уже была одета в один из них.
– Вам необходимо знать возможности Экспедиционного Отряда, – сказала она. – Я получила разрешение на это.
Белизариус неуклюже подплыл в невесомости к стойке со скафандрами и начал искать подходящий размер. В отсутствие тяготения у него ушло достаточно времени, чтобы одеться, он едва надел штаны, когда полицейский уже оделся полностью. Ему пришлось отпустить обе руки от стойки, чтобы снять одну из пуговиц со своей рубашки, и его закрутило. Иеканджике надоело на это смотреть, и она крепко ухватила его за предплечье, останавливая. Белизариус со смущенным видом убрал пуговицу в наружный карман скафандра и продолжил одеваться.
– Все в порядке будет, – сказал он, когда швы скафандра втянулись, герметизируясь.
Они вошли в шлюз и вышли в вакуум. Белизариус съежился. Он любил звезды, но ненавидел космос, а сейчас угольная чернота Вселенной открылась перед ним так, что у него начало жечь в животе. Пульсар Стаббс, в одной десятой светового года от них, мягко коснулся пальцами своего магнитного поля мышц Белизариуса. Нормальным человеческим зрением он был бы способен видеть около четырех тысяч звезд. Между ними простиралась пустота, безграничная и бесконечная. С использованием телескопических глазных имплантов он мог разглядеть впятеро больше, но и пространство меж звезд тоже увеличивалось, делая ощущение бездны впятеро сильнее. Ощущение как в состоянии фуги, бессознательной амнезии: видишь весь космос, не только осознавая его пустоту, но и становясь частью этой пустоты.
Рукой в перчатке он достал пуговицу из кармана скафандра и оставил ее рядом с бортом «Мутапы», в полнейшей неподвижности невесомости.
Ходовые огни «Мутапы» сияли резким светом, стирая цвета перчаток и рукавов его скафандра. Бортом к «Мутапе» в пустоте космоса висел другой военный корабль, в нескольких километрах от них. Майор и полицейский подхватили Белизариуса под руки и оттолкнулись от «Мутапы». У него свело живот, и он с трудом сдержал крик, когда они полетели в пустоту.
Никакого шаттла. Никакого страховочного фала. Ничего.
Иеканджика и полицейский выполнили прыжок с идеальной точностью, а Белизариус был слишком перепуган, чтобы помешать им в этом, сделав неловкое движение. Теперь он замер, ощущая, как его время от времени слегка подталкивает в ту или другую сторону. Иеканджика и полицейский использовали газовые двигатели холодной тяги для коррекции траектории. До другого военного корабля не одна минута полета. Он летел сквозь вакуум, слыша лишь шуршание ткани о ткань в тех местах, где они держали его, да свое собственное частое неглубокое дыхание.
Какими же людьми надо быть, чтобы так прыгать с корабля на корабль? Белизариус не слышал, чтобы в каких-нибудь войсках выполняли подобные прыжки. Вряд ли они хотят произвести на него впечатление. Для этого они недостаточно его уважают. Быть может, новый военный маневр. Или тактика, порожденная скудостью ресурсов. Или тактика, разработанная исключительно ради своей необычности. Шестой Экспедиционный Отряд получил в свое распоряжение новые двигатели и оружие; почему бы не разработать и новые тактики боя?
Разыгрывать игрока, а не карты.
Они приблизились к другому боевому кораблю. На них навели лучи прожекторов, показывая траекторию движения к небольшому ангару, вход в который был окаймлен кольцом еле заметных огней. Новые силы, новое давление, он закружился, разворачиваясь ногами в сторону места посадки. И ощутил внизу сильное магнитное поле.
– Согните колени, Архона, иначе лодыжки сломаете, – сказала по радио Иеканджика.
Он сделал это. Корабль приближался с пугающей скоростью. Умом он понимал, что у них лишь та скорость, которую они набрали при прыжке, но инстинкты страхом сжали ему внутренности. А затем корабль поглотил окружающую их бесконечность, и их ноги со стуком ударились о его корпус. Дыхание хрипло отдавалось в ушах Белизариуса, колени подгибались.
– Черт подери, Архона! – сказала Иеканджика, вталкивая его в шлюз. – Можно подумать, вы никогда в космосе не были.
Белизариус покраснел. Они прошли шлюз.
– Это «Джонглей», – сказала она Белизариусу, когда он снял шлем. – Хороший корабль, достойный представитель кораблей Экспедиционного Отряда.
Цепляясь за кольца, они двинулись к мостику. Белизариус двигался медленно, но на этот раз без происшествий. На мостике они встретились с полковником Рухинди, командиром «Джонглея», женщиной под сорок, с очень темной кожей и шестью горизонтальными шрамами на лбу. Мостик, казалось, давил своей тяжестью, странное ощущение в невесомости. У стен стояли шесть противоперегрузочных камер, формой похожих на гробы, с маленькими окошками из толстого стекла на том уровне, где должны были быть головы людей, забравшихся в них. Рухинди включила голографическое изображение посередине мостика. Белизариус неуклюже шагнул вперед, переставляя ботинки с магнитными подошвами, и вгляделся в него.
– Могу я посмотреть общий вид? – спросил он.
Полковник двинула пальцами, и изображение сжалось. «Джонглей» превратился в маленькую точку. Кроме него, на изображении был лишь один корабль, «Мутапа».
– А можно пошире перспективу? – сказал Белизариус. – Весь Экспедиционный Отряд.
Пальцы полковника снова шевельнулись, точки сдвинулись к центру, а по краям появились другие. На левом фланге висел флагманский крейсер «Нхиалик», за которым выстроились «Джуба», «Гбуду» и «Батембузи», подсвеченные оранжевым. На правом висели бледно-желтые корабли, броненосный крейсер «Лимпопо» и возглавляемые им «Омукама», «Фашода» и «Кампала». В центре, позади линкора «Мутапа», выстроились «Джонглей», «Нгуденг» и «Пибор».
Слабый ток из электропластин перевел его в состояние savant. Языковые тонкости и оттенки эмоций растеклись под ливнем геометрии и математики. Квантовое состояние было таким легким, манящим. Он едва ощущал людей вокруг себя. Он им не нравится. Вероятно, он им не нравится. Но хоровод геометрии и математики похоронил оценочное социальное мышление.
Голограмма Экспедиционного Отряда стала сложной паутиной моментов инерции, расстояний, масс и сигналов, движущихся со скоростью света. Местоположение «Лимпопо», «Мутапы» и той пуговицы, которую он оставил плавать в вакууме, образовали вытянутый треугольник. Мелькнули цифры. Двести пятьдесят километров от «Лимпопо» до «Мутапы».
– Мне необходимо понять, что ваши корабли могут сделать с «червоточиной», – нерешительно сказал он. – Насколько быстро они могут создать нору, насколько далеко она может простираться, как быстро они могут совершить такой переход и как быстро системы придут в норму после перехода.
Белизариус не смотрел им в глаза. В состоянии savant смотреть человеку в глаза было все равно что смотреть в коробку с элементами головоломки, алгоритмы распознавания закономерностей в мозгу становились гиперактивны, обрабатывая изменения в выражении лица и выдавая ложноположительные результаты.
Полковник шевельнула пальцами, и корабль пронизал гул. У них под ногами внезапно появилась гравитация.
Жадный до логики и абстракций мозг Белизариуса принялся пережевывать названия. «Мутапа». Энциклопедический имплант выдал нужную информацию сразу же. Средневековое королевство, основанное одним из принцев Зимбабве. Вскоре королевство Мутапа превзошло своих соседей и даже свое материнское государство. Мощное воображение. Мощный символизм. Если бы он мог это квантифицировать.
Союз выбрал для кораблей хорошие имена. Омукама, династия, правившая Угандой вплоть до девятнадцатого столетия. Не сметенная прогрессом, но шедшая в ногу с ним, династия оставила мощный след в культуре, ощущавшийся даже в эпоху формирования Суб-Сахарского Союза. Назвать боевой корабль в честь культурной столицы – мощный символизм. Настолько мощный, что за него стоит умереть? Белизариус не хотел умирать.
Как же ему все это квантифицировать? Должна быть своя алгебра для социума. Надо ему ее создать. Культурный контекст управлял Экспедиционным Отрядом, проецируя свою идентичность на служащих в Отряде людей. Они пребывали в этой идентичности с такой уверенностью, что Белизариус мог им лишь позавидовать.
Нгуденг, пророк народа Динка в девятнадцатом веке. У Динка был бог-творец по имени Нхиалик. Батембузи, средневековая империя, опоясывавшая район Великих озер. Гбуду, знаменитый царь племени Азанде в Южном Судане, чье имя означало «выдирающий внутренности».
Могучее воображение. Могучий символизм. Как же конгрегаты это упустили? Корабли Союза десятки лет носили эти имена. Это математика. Это физика человеческих отношений. Умножение эмоциональной энергии на патриотическую дает психологический момент импульса.
Иеканджика толкнула его, и он замер.
– Решайте, Архона, беретесь или нет, – повторила она.
Секундомер. Цифровой секундомер. У нее в руке цифровой секундомер. У нее в руке. Ее рука перед его лицом. Он в состоянии savant. Не забывать о вежливости.
– Благодарю вас, – сказал он. – У меня очень хорошее чувство времени. Мне он не нужен. Благодарю вас.
Он не смотрел ей в глаза. Она уже двинулась в сторону, качая головой. Сила тяжести увеличивалась.
– Мы идем на вашем инфлатоновом двигателе? – спросил он.
– Да, – ответила Иеканджика.
Он не ощутил изменения магнитного поля. Значит, двигатель не использует электромагнитное поле.
– Сейчас ускорение меньше половины «же», – сказал Белизариус. – А какое максимальное может дать двигатель? Десять? Двадцать?
Военные управляемые ракеты с ядерными двигателями в состоянии выдержать ускорение до сорока «же», поражая маневрирующие цели.
– Намного больше, – ответила она.
Настолько, чтобы улететь от ракеты? Психология и скорость не имеют значения, двенадцать кораблей – это всего лишь двенадцать кораблей. У конгрегатов в одной эскадре кораблей больше. И у Конгрегации сотни эскадр. Приятно неумолимая математика. А еще все остальные технологии Экспедиционного Отряда – полувековой давности. Так плохо для Союза. Но они хотят именно этого. Ими движет культурный момент импульса.
«Джонглей» перестал разгоняться и развернулся на сто восемьдесят градусов. А затем перегрузка резко выросла, и у Белизариуса задрожали колени. Шатаясь, он подошел к стене, стараясь не потерять сознание. Он терял сосредоточение, состояние savant уходило. Иеканджика и Рухинди крепко стояли на ногах и со смехом смотрели на него. Нутро обожгло злобой. Не на них. На себя.
– Всего-то полтора «же», Архона, – сказала Иеканджика.
Он старался не терять нить мысли и цифры. «Мутапа», «Лимпопо». Координаты. Время в секундах. Ускорение. Сосредоточиться на координатах. Он сполз по стене и сел, уронив голову меж коленей. Плевать, что они о нем подумают.
После тридцати четырех целых семи десятых секунды перегрузка исчезла. Исчез гул. Исчез вес. «Джонглей» ушел от «Мутапы» на безопасное расстояние, чтобы создать временную «червоточину». Уловив движение пальцев полковника Рухинди, вахтенные, находящиеся в противоперегрузочных камерах, отключили системы.
– Откуда вы хотите сделать прыжок? – спросила Рухинди по-французски, с сильным акцентом.
– Как далеко вы сможете перейти в сторону юга галактики? – спросил в ответ Белизариус. Это даст ему ответ сразу на два вопроса: на какую дальность и с какой точностью корабли Экспедиционного Отряда могут перемещаться через искусственные «червоточины».
Рухинди снова жестами отдала приказания. Белизариус шагнул вперед, неуклюже переступая магнитными подошвами. Появились голограммы внешней и внутренней обстановки. «Джонглей» выпустил магнитные катушки на носу, и Белизариус ощутил нарастающее магнитное поле. Девять тысяч гаусс. Десять. Четырнадцать. Двадцать одна.
У Белизариуса пошли мурашки по рукам и груди.
Шестьдесят тысяч. Сто тысяч. Двести восемьдесят тысяч гаусс.
Они превысили промышленный и медицинский порог уровня магнитного поля.
При напряженности поля в четыреста тысяч гаусс электромагнитное и гравитационное поля начинают взаимодействовать очень интересным образом. При правильной ориентации магнитного поля пространство-время начинает искривляться. Показания стабилизировались на уровне в пятьсот пятьдесят тысяч гаусс.
Прямо перед носом корабля пространственно-временной континуум начал вспучиваться, перпендикулярно трем измерениям физической реальности. Расплывающееся пространство выставило округлые выступы, будто ложноножки амебы. Конфигурация и фокусировка магнитного поля начали создавать трубу сквозь измерения, привыкшие находиться в свернутом состоянии. Нащупывающий палец двинулся вниз, вверх, а затем образовался узенький неустойчивый мостик, направленный в сторону юга галактики. Изображение позеленело. Они создали искусственную «червоточину».
Теперь наступил самый опасный этап. Шесть сотен метров «Джонглея», набитые под завязку термоядерными и атомными реакторами, да еще инфлатоновый двигатель предстояло провести через эту нору. Все должно было замереть, поскольку внутри «червоточины» не было места никаким естественным процессам. Она была чем-то вроде карандаша, который поставили на кончик. Отличие ее температуры от абсолютного нуля было в пределах принципа неопределенности. Практически любое взаимодействие могло ее разрушить. Этим она сильно отличалась от постоянных «червоточин» Аксис Мунди, Осей Мира, которые никогда не грозили поглотить путешествующие через них корабли при малейшей ошибке.
Основные и вспомогательные системы «Джонглея» были выключены, однако приборы показывали, что температура наружной обшивки корабля составляет сто пять градусов по Кельвину. По всему корпусу включились небольшие проекторы, придавая кораблю свойства излучения абсолютно черного тела и охлаждая его до немыслимого холода, так чтобы тепловое излучение не потревожило «червоточину». В течение двух целых тридцати одной сотой секунды на подошвы Белизариуса давила перегрузка в одну десятую g, корабль немного разогнался, устремляясь в жерло норы.
Невесомость, затаенное дыхание. «Червоточина» закроется позади них, подталкивая корабль вперед. Голографические экраны позеленели. Раздался тихий звон. Корабль задрожал по мере того, как включались его системы. Снова появился голографический боевой дисплей. Кораблей вокруг не было. По краям дисплея бежали колонки цифр.
– Треть светового года, – сказала полковник Рухинди.
Точное значение расстояния было выведено внизу голографического дисплея.
– Это предел того, на что способен «Джонглей»? – спросил Белизариус.
Иеканджика подошла ближе. Белизариус изо всех сил старался не смотреть на ее лицо.
– Это верхний предел того, на что готовы пойти офицеры и команда, даже в экстремальной ситуации, – сказала она. – Три флагманских корабля способны продвигаться несколько дальше.
– И как быстро «Джонглей» сможет совершить следующий переход? – спросил Белизариус.
– Основные и вспомогательные системы должны перезагрузиться, выполнить астроориентацию, оценить обстановку, выполнить финальную проверку точки назначения до того, как снова выключиться, – ответила майор. – Хороший экипаж справляется с этим за десять минут.
– А что насчет слепого тоннеля? – спросил он.
– Что вы имеете в виду?
Белизариус уперся взглядом в ботинки, телом ощущая магниты в их подошвах.
– Без астроориентации. Программируя конечную точку по вычислениям.
– Это идиотизм.
– А что, если времени нет?
Он ждал. Иеканджика подошла ближе.
– Посмотрите на меня, – наконец сказала она.
Он продолжил ждать. Левая рука майора схватила его за ткань костюма. Темная кожа на фоне светлой ткани. Встряхнув его, она подтащила его к себе.
– Я сказала, смотрите на меня, Архона.
– Не могу.
– Что вы тут еще изображаете?
– Я не могу. Чтобы сделать что-либо полезное, Homo quantus необходимы внушительные математические способности. Мы можем запускать в себе таковые способности, на уровне гениальности, но для этого требуется отключать другие отделы мозга. Речь. Органы чувств. Навыки социального общения. Это обмен. Я сейчас в состоянии savant.
Он замер, так и не поглядев на нее. Принялся анализировать цифры, колонками и строками выстроившиеся на мониторах. Треть светового года. Нет, не треть. Ноль целых три два девять семь семь один четыре пять светового года. Наблюдения с помощью телескопов позволят дать еще большую точность.
– Что?! – требовательно спросила Иеканджика.
– Я не могу на вас смотреть, – отчетливо повторил он. – Чтобы сделать что-либо полезное, Homo quantus необходимы внушительные математические способности. Мы можем запускать в себе таковые способности, на уровне гениальности, но для этого требуется отключать другие отделы мозга. Речь. Органы чувств. Навыки социального общения. Это обмен. Я сейчас в состоянии savant.
Иеканджика с презрением отпустила его.
– Вы не мошенник, – сказала она. – И уж точно не солдат.
– Солдат из меня плохой, – ответил Белизариус. – Но мошенник – хороший. И мне, вероятно, удастся провести вас через Кукольную Ось.
– Как?
– Так что насчет слепого тоннеля?
– Мэм? – всплеснув руками, обратилась Иеканджика к командиру. – Я не знаю, что ответить на такой вопрос.
Полковник Рухинди подвинулась ближе, не отрывая магнитные подошвы от пола.
– Что вам необходимо знать? – спросила она.
Белизариус тяжело вздохнул, сдерживая нетерпение.
– Мне необходимо знать, насколько далеко способен прыгнуть «Джонглей», не используя астроориентацию. На основе расчетов.
Белизариус ощущал, как от нее исходят гнев, раздражение и что-то еще, что он не мог опознать. Социальный ландшафт, слишком сложный и непроницаемый, чтобы распознать его в состоянии savant. Рухинди скрестила руки на груди. Что это может значить?
– Безусловно, «Джонглей» может создать «червоточину», не используя астроориентацию, – ответила Рухинди. – Однако в этом нет прикладного смысла. В случае отступления командир в любом случае будет использовать все данные астроориентации. Выход из временной «червоточины» означает, что ситуация отступления закончена. Шансы того, что вражеский корабль сможет создать собственную «червоточину», выход из которой будет в пределах дальности боя его оружия от нашего выхода, стремятся к нулю.
Цифры в нижней части голографического дисплея гипнотизировали. Белизариус обдумывал их снова и снова. Нашел циклические ошибки, которые дали ему некоторую информацию о навигационных программах «Джонглея».
– Мне бы хотелось, чтобы «Джонглей» выключил навигационные телескопы и начал создавать новую «червоточину», – сказал он.
– Зачем? – возмущенно спросила полковник, добавив слово на каком-то другом языке. «Интересный говор, – подумал Белизариус. – Они что, между собой на языке шона разговаривают?» Его мозг вцепился в языковые тонкости, будто взламывая шифр. Наверное, не так уж сложно будет разработать основы культурологической алгебры. Иеканджика встала прямо перед ним.
– Зачем нам все это надо, Архона? – требовательно спросила она. – У меня ощущение, что ты нас за нос водишь. Все твое волшебство – лишь махание руками.
Хорошо, что она сама объяснила свои чувства. Так понять проще. Движения ее рук означали раздражение.
– Куда именно ты хочешь, чтобы мы «червоточину» сделали?
Он снял с костюма одну из пуговиц, и она блеснула в свете голографических экранов.
– Когда я надевал скафандр, то снял другую, такую же, – сказал он. – Оставил снаружи, рядом с «Мутапой», перед тем как мы отправились на «Джонглей». Внутри пуговицы магнитная ловушка, защищенная от тепловых воздействий, удерживающая одну из двух квантово связанных частиц.
Рука Иеканджики, крупнее его собственной, ухватила его за запястье и ткнула его же рукой с пуговицей ему в лицо. Ее лицо приблизилось к его. Белизариус вздрогнул, увидев сложное выражение на этом чернокожем лице. И почувствовал, как в него уперся ствол оружия.
– Ты оставил на «Мутапе» устройство слежения?
Она так зла. Злость была осязаема, она окутывала ее. Ему не нравилось, когда к нему так близко другой человек. Отпусти.
– Это всего лишь связанные частицы, – сказал он. – Они не могут работать устройством слежения, если я сам это не сделаю. Никто и никогда не пытался такое делать. Я хочу попробовать, смогу ли я отвести «Джонглей» обратно к Экспедиционному Отряду, не используя вашу навигационную систему.
– У кого еще такие есть? – требовательно спросила Иеканджика.
– Ни у кого. Это связанные частицы. Пары уникальны.
Убрав пистолет, она показала на остальные пуговицы его костюма.
– Это тоже связанные частицы? – спросила она.
– Да, пары, – ответил Белизариус.
– У кого еще есть такая технология слежения?
– Это не технология слежения. Я даже сам не знаю, сработает ли это.
Иеканджика отпустила его, раздраженно выдохнув.
– Вы искали волшебство, – сказал Белизариус.
– Мы искали способ оказаться на другой стороне Кукольной Оси.
– Тогда перестаньте меня сдерживать.
Иеканджика и Рухинди начали совещаться. Да. Язык шона. Затем Иеканджика подошла к нему и сняла с него пиджак, чтобы у него не осталось пуговиц, кроме той, которую он держал в руке.
– Их сложно изготовить, – сказал Белизариус.
– Что ты собираешься делать? – спросила Иеканджика.
– Homo quantus, переходя в состояние фуги, способны воспринимать квантовые поля, в том числе те, что соединяют связанные частицы, – ответил Белизариус. – Вероятно, я смогу отследить линию связи, идущую к другой частице, и дать вектор для создания «червоточины».
– Ты никогда такого не делал? – спросила она.
– Никто никогда такого не делал. Можете выключить систему навигации?
Главный голографический дисплей с заманчивыми узорами цифр исчез, остались лишь приборы, показывающие внутренний статус корабля.
– Вы можете переместить корабль? – спросил он. – Я знаю, где мы находимся.
– Ты не можешь этого знать, поскольку навигационный дисплей выключен, – сказала полковник.
– Я все запомнил, прежде чем его выключили.
Пальцы полковника дернулись, и вернулась гравитация, нарастая. Половина. Три четверти. Единица. Угол меняется. Они вращались и разгонялись по всем трем осям. Запутать его. Усложнить задачу. Отлично. Это его беспокоило менее всего.
Чтобы выполнить задуманное, ему предстояло войти в состояние фуги, полностью перестать быть собой. Он уже был на полпути к тому, чтобы стать кем-то другим. Savant практически отключило все когнитивные функции, изменив его сущность путем временного повреждения мозга. Однако войти в состояние фуги означало не просто не быть никем. Он годами избегал этого состояния, бежал от него, как бежал и из родного дома. Сейчас у него дрожали руки. Он сунул кисти под мышки. Они смотрели на него. Смотрели на него.
– Мне необходимы показания всех приборов относительно магнитных катушек, создающих искусственную «червоточину», настолько подробные, насколько это возможно, – тихо сказал он.
Виртуальная приборная доска исчезла, вместо нее появились диаграммы и графики. Напряженность, конфигурация и структура магнитного поля.
– Я могу получить доступ к конфигурации системы? – спросил он. – Мне необходимо выстроить отображение более логичным образом.
Компьютер «Джонглея» создал ему область ограниченного доступа, и Белизариус принялся переконфигурировать дисплеи, получая доступ к информации о магнитном поле с куда большей точностью, чем та, которой обычно пользовались пилоты корабля. Распределение температуры в катушках, их кривизна, поляризация магнитного поля, электрическое сопротивление и пучность силовых линий – все отобразилось в виде сложных геометрических диаграмм.
Тяготение вновь пропало. Относительная скорость стала равна нулю. Иеканджика стояла рядом с ним.
– Что теперь собираетесь делать, Архона? – спросила она.
– Мне нужно, чтобы вы подождали, – ответил он. И добавил, услышав ее шумный вздох: – Так долго, как я скажу.
На заре развития квантовых теорий ученые и философы горячо спорили о смысле квантовой волновой функции и значении принципа суперпозиции состояний. Что это значит, когда один электрон вдруг проходит сразу через две щели? Реальность на атомарном уровне оказалась очень зыбкой. Эта ее зыбкость получила широкую известность на примере «кота Шрёдингера», кота, увязшего в паутине неопределенности квантовой реальности, потому что его судьба целиком зависела от наблюдателя. Некоторые доказывали, что кот становится частью квантового мира, одновременно пребывая в дуальных состояниях, и живой, и мертвый. Другие возражали, что результатом эксперимента будет создание новых вселенных, в одной из которых кот мертв, а в другой – жив. Обе интерпретации влекли за собой такой объем последствий, что в результате ни одна из них не была признана верной. А если бы была, то Homo quantus, и Белизариус в том числе, никогда не были бы созданы.
Проект Homo quantus родился тогда, когда открыли, что именно сознание является тем элементом, который разрушает квантовые ситуации до однозначной определенности. Люди, как обладающие сознанием существа, не могли напрямую наблюдать квантовые феномены. Как только они становились наблюдателями, кот оказывался либо жив, либо мертв, а электрон проходил через одну или другую щель, только одну. Суперпозиция и перекрывающиеся вероятности исчезали, как только на горизонте появлялись люди. Сознание превращало вероятное в существующее. Целью же проекта Homo quantus было создать человеческие существа, способные избавляться от сознания и личностности, дабы не разрушать квантовые феномены.
Для Белизариуса приближаться к состоянию фуги было все равно что идти к краю трамплина для прыжков в воду. Над поверхностью воды находилась личность, отражаясь в ней. В воде же его ожидало растворение, угасание личности. Нырнуть туда – означало стать частью окружающего, подобно космосу и звездам, подобно пустоте, перестать быть субъектом, способным испытывать переживания. Нырнуть – означало перейти в категорию вещей, являющихся набором правил и алгоритмов, лишенных разума, подобно насекомым и бактериям. Войти в состояние фуги означало стать одним из бесчисленных предметов в море неопределенностей квантового мира. У Белизариуса скрутило живот. Он стоял на трамплине, глядя на свое отражение. Уже десятилетие он не переступал край этого трамплина.
Вообще-то лишь совсем немногие Homo quantus были способны входить в состояние фуги, и то с очень большим трудом. Для них входить в состояние фуги было словно карабкаться по крутому склону. В этом им помогали тщательно разработанные инстинкты, вложенные в них. Генетики из поколения в поколение усиливали инстинкты распознавания закономерностей и любопытство, выводя их на один уровень с инстинктом самосохранения.
В случае с Белизариусом они переборщили. Его потребность в обучении и понимании была едва ли не сильнее инстинкта самосохранения. Он не мог полагаться на свои инстинкты; они могли довести его до гибели. Невозможно было предсказать, что сотворит его мозг, когда исчезнет сознание. Состояние фуги было опасно для него. Но здесь и сейчас у него не было выбора. Ему был необходим работающий в полную силу Homo quantus, а других, кроме себя, под рукой не было. И он прыгнул. Будто щелкнул выключатель, и Белизариуса как личности не стало.
Квантовый интеллект начал конденсироваться в отсутствие личности Белизариуса. Миллионы магнитосом поставляли ему миллиарды кубитов и кутритов информации о магнитном и электрическом полях. Интеллект начал создавать картину этих сигналов, во всей ее уникальной красоте суперпозиций. Квантовое восприятие ветвилось, расходясь в перекрывающихся вероятностях.
Требовалось проверить гипотезу. Может ли линия вероятности, соединяющая связанные частицы, обеспечить точное наведение искусственно созданной «червоточины» в нужную точку?
Квантовый интеллект ощутил тонкую нить вероятности, соединяющую связанные частицы сквозь бурлящий океан квантового мира. Нервные окончания в физическом теле Белизариуса образовали каскады преобразователей внутри клеток мышц, заставляя веретеновидные волокна вращать внутриклеточные магнитосомы, влияя на магнитное поле внутри пуговицы, удерживающее связанную частицу. Ядра связанных частиц начали вращаться, посылая друг другу непрерывный сигнал сквозь вероятностное поле и расстояние в треть светового года. Будто включился свет. Местоположение другой связанной частицы стало понятнее. Это и было примерным местоположением «Мутапы».
«Лимпопо» находился в двухстах двадцати пяти километрах в направлении против вращения, относительно Облака Оорта Стаббса, а внутри «Лимпопо» были две соединенные Оси Мира.
Квантовый интеллект начал отдавать приказания:
– Увеличить магнитное поле до четырехсот восьмидесяти тысяч гаусс. Довернуть катушку по правому борту на три и восемь градуса вниз. Уменьшить кривизну катушки на два сантиметра.
Личность Иеканджики приблизилась. Стоит неподвижно. Приглядывается. Выражение лица.
– Куда мы идем, Архона?
Квантовый интеллект стал повторять:
– Увеличить магнитное поле до четырехсот восьмидесяти тысяч гаусс. Довернуть катушку по правому борту на три и восемь градуса вниз. Уменьшить кривизну катушки на два сантиметра.
Перекрывающиеся вероятности становились все шире. Восприятие расширялось, одна световая секунда за другой.
Личность Иеканджики и личность Рухинди начали издавать звуки. Обработка аналоговой информации. Рост напряженности магнитного поля. Кривизна катушки по правому борту уменьшилась и дополнительно отклонилась от оси корабля. Форма поля корабля изменилась.
– Увеличить кривизну катушки по левому борту на один и семь сантиметра, повысить магнитную проницаемость сердечника катушки на четыре микроньютона на ампер в квадрате.
Пальцы личности Рухинди дернулись. Зарегистрирован код. Код взломан. Шестнадцатиричный шифр преобразования движений трех пальцев на французский 8.61.
Квантовый интеллект продолжил отдавать приказы:
– Повысить напряженность поля до пятисот тысяч гаусс.
Магнитное поле катушек давило на магнитосомы.
– Повысить напряженность поля до пятисот двадцати одной тысячи шестидесяти трех гаусс, увеличить кривизну катушки по левому борту на ноль сорок один сантиметра.
В пространстве-времени начала формироваться выемка, измерения разворачивались и расширялись. Выемка вытягивалась, превращаясь в горловину. Дернулись пальцы. Выключились системы. Давление магнитного поля катушек прекратилось. Квантовый интеллект снизил силу тока, идущего от электропластин к магнитосомам. Реактивные двигатели холодной тяги начали разгонять корабль. «Джонглей» вошел в искусственную «червоточину». Молчание. Космоса нет. Нет понятия «где». Нет ничего.
А затем «Джонглей» вышел в нормальное пространство-время. Включились дисплеи. В двадцати одном километре от них «Лимпопо» медленно плыл в космосе по орбите вокруг пульсара Стаббс. Голографический монитор высветил очертания «Лимпопо» желтым. Верхние грузовые ворота. Оружейные порты по правому и левому бортам. Внутренний канал инфлатонового двигателя. Защищенные отсеки мостика и силовой установки. Рухинди присвистнула, выражая эмоции.
Сенсорные данные, воспринимаемые квантовым интеллектом, выросли. Новые закономерности вероятностей пронизывали интеллект, их вызывала плотная петля каузального потока. Интерферирующие Оси Мира, внутри «Лимпопо».
– Архона, если ты хотел вернуть нас обратно к «Мутапе», то промахнулся на пару сотен километров, – сказала Иеканджика.
– Неплохо, с расстояния в треть светового года, – сказала Рухинди, подразумевая, насколько мала ошибка в относительном смысле.
Это не было ошибкой. Интеллект точно направил искусственную «червоточину», чтобы получить возможность наблюдать интерференционную картину Осей Мира.
Личность Белизариуса встроила в квантовый интеллект приказ вернуть контроль над мозгом личности Белизариуса после перехода и надлежащих наблюдений. Но этот приказ обладал низким приоритетом по сравнению с возможностью получить огромный объем информации, продолжая наблюдение. Температура тела Белизариуса выросла до сорока одного градуса. Квантовый интеллект изменил приказ, оставленный личностью. Он будет вести наблюдения столько, сколько это будет возможно физически.
– Архона, я с тобой разговариваю!
Тряска. Угроза? Кубиты защищены от механических и термических воздействий. Квантовые вычисления будут продолжены, осознание продолжит расширяться.
– Он горячий. В лихорадке.
– В карантин?
– Не знаю. Не думаю, что он заразен.
– Он не может здесь оставаться.
– Капрал, тащи его в лазарет.
Руки отцепили от магнитных подошв магниты. Квантовый интеллект компенсировал это, направляя ток к магнитосомам. Физическое тело Белизариуса потащили прочь от голографических дисплеев, однако его восприятие продолжало нарастать. Он продолжит наблюдения, чтобы полностью проанализировать информацию о «червоточинах», это императив.
Температура сорок один и шесть.
Температура сорок один и семь.
На губах Белизариуса была засохшая рвота. В голове стучало. Он сунул пальцы под мышки, чтобы они не дрожали. Лихорадит. Желудок хотел еще что-то извергнуть, но в нем просто больше ничего не осталось. Он очутился в мире боли и пустоты, пронизанном безжалостным светом.
– Что с тобой, черт подери, случилось, Архона? – спросила Иеканджика. Скрипучий голос. Мощный. Элегантный акцент устаревшего французского, к которому он уже немного привык.
– Из вас ужасная сиделка, майор.
– Наш медицинский компьютер считает, что вчера вечером ты едва не умер, – сказала Иеканджика. – Дважды. Гиперпирексия.
– Чертов жар, – ответил Белизариус. Горло пересохло, как бумага.
– Компьютер не смог понизить тебе температуру. Диагноз: действие медикаментов или сепсис. А я не приказывала тебя отравить.
Белизариус застонал. Это что, шутка? Наверное, нет.
Свет, который резал ему глаза, исходил от единственной лампы на потолке. Что-то вроде небольшого лазарета, с тусклой отделкой, как у мастерской.
– Твой дар навигатора меня впечатлил, – сказала Иеканджика. – Однако я не вижу в этом смысла, а цена кажется мне слишком высокой.
– Я никогда и не говорил, что из меня хороший Homo quantus. Обычно мы входим в состояние фуги с несколько большим уровнем медицинского обеспечения под рукой.
– Значит, все Homo quantus настолько слабы физически?
– Будет честным признать, что я – результат ошибок, копившихся поколениями.
– Ты едва можешь нормально двигаться в невесомости, ты чувствуешь себя плохо, пытаясь сделать что-нибудь необычное, и ты промахнулся мимо «Мутапы», – продолжила Иеканджика. – Мы могли бы подойти ближе, при помощи собственных устройств навигации.
– Я понял, – простонал Белизариус. – Ты не согласна с решением о моем найме.
– Так точно.
– Тогда не нанимайте меня, если считаете, что я не справлюсь.
– Не вижу никаких признаков того, что справишься.
– Можно мне себя в порядок привести?
– У тебя все еще жар.
– Фуга никогда не длится больше пары часов, потом прекращается.
Иеканджика вышла. Компьютер принялся чистить его при помощи разнообразных манипуляторов.
Он никогда не погружался в квантовую фугу настолько глубоко, никогда не доводил себя до такой лихорадки. При температуре тела выше сорока одного градуса даже квантовый интеллект не может адекватно сохранять память, и, похоже, он превысил этот порог. Дальнейший рост температуры тела привел к тому, что квантовый интеллект потерял когерентность. Физиологический эквивалент способа остановить поезд, врезавшись в стену.
Квантовый интеллект не имел намерения убить его. Он оценивал важность безопасности физического тела Белизариуса по принципу сравнения приоритетов. Видимо, некоторые из них оказались выше. Если бы Белизариус умер, квантовый интеллект тоже прекратил бы существование, но его это не волновало. В его запрограммированных инстинктах был изъян, который было невозможно исправить. Потрясающе грубое отношение со стороны сущности, державшей в руках его жизнь.
Однако он бросил кости, и он выиграл.
Следующий нырок в фугу он вряд ли перенесет, но последние двадцать четыре часа дали ему много полезной информации. Во-первых, данные Союза, которые он взломал, показывали, каким образом могут стабильно взаимодействовать две «червоточины». Во-вторых, теперь он знал, что квантовый интеллект в сочетании со связанными частицами и кораблем, способным создавать искусственные «червоточины», способен весьма точно перемещаться в пространстве. Намного точнее, чем при помощи навигационных систем самого корабля.
У него начал вырисовываться план, как провести Экспедиционный Отряд на другую сторону Кукольной Оси. Но это всего лишь навигация. Розыгрыш карт. Разыграть Кукол будет куда сложнее. Они не лохи.
К вечеру лихорадка спала, и Белизариуса пригласили к ужину в кают-компанию. Приглашение исходило от генерал-майора Рудо, командующего Шестым Экспедиционным Отрядом. Белизариус никогда в жизни не бывал в кают-компаниях. Это казалось ему бессмысленным и старомодным. Формальное, регламентированное веселье – не веселье вовсе. Однако в семь вечера за ним пришел служащий военной полиции с кислым лицом.
На «Мутапе» включили двигатели, чтобы создать гравитацию в одну пятую естественной. Столы в просторной кают-компании были застелены старыми скатертями, но рядом с белыми тарелками и чашками лежали настоящие серебряные приборы. На стенах висели флаги Суб-Сахарского Союза, с которых убрали геральдический квадрат Конгрегации.
Белизариуса одели в коричневый мундир без знаков отличия. Флотские мундиры ничем особенно не отличались, металл и камни красного цвета в петлицах, на погонах и запястьях согласно званию, начиная с генерал-майора Рудо и заканчивая несколькими майорами, в том числе Иеканджикой. Но ни у кого не было медалей, даже у генерал-майора. Когда Белизариус спросил про это отличие от тех военных, которых ему доводилось видеть прежде, распорядитель, седоволосый полковник, объяснил ему, что никто не желает носить медали, пока их народ живет под властью Конгрегации.
Затем полковник представил всем Белизариуса, и загадка насчет власти, которой обладала Иеканджика, несмотря на свое звание, тут же исчезла. Майор Иеканджика была младшей женой в семье из трех человек генерал-майора Рудо. Рослый полковник оказался мужем Рудо и Иеканджики. У Белизариуса не было особой надобности изучать особенности социальных отношений в Союзе, и он даже не понял, что они позаимствовали брак на троих у своих покровителей с Венеры.
На ужине присутствовали пара дюжин старших офицеров, в том числе полковники, командующие каждым из кораблей, подполковники и майоры, занимающие ответственные должности, и два бригадных генерала, командующие отрядов, на которые делилась эскадра. Все отнеслись к Белизариусу холодно. Они вели себя настороженно, то ли по отношению к нему лично, то ли – как к любому чужаку. «Наверное, я бы и сам сторонился чужих, проведя сорок лет в изоляции», – подумал Белизариус.
Его посадили по левую руку от генерал-майора, между Иеканджикой и дипломатом Бабеди, напротив бригадного генерала с жестким лицом. Офицеры расселись по обе стороны стола. Разговоры шли то с показным благодушием, то с деланой вежливостью. Капралы в парадной форме подавали скромные порции блюд. Тон разговоров постепенно повышался. Некоторые говорили по-французски, с акцентом, но большинство – на языке шона. У Белизариуса этого языка в файлах не было, а расшифровать его он еще не успел.
Он и генерал-майор постепенно очутились в пузыре тишины. Женщина разглядывала его, не улыбаясь. Большая часть офицеров в кают-компании были ростом с Иеканджику, но генерал-майор была миниатюрной, даже по сравнению с Белизариусом.
– За победу, генерал-майор, – предложил Белизариус, поднимая бокал. Женщина приняла тост, и следом за ней волной поднялись бокалы других.
– На вид он мне во внуки годится, – сказала Рудо Бабеди.
– Мистеру Архоне удалось вскрыть хранилище одного из крупнейших банков Плутократии и украсть оттуда экспериментальный ИИ, когда он еще подростком был.
– Это не доказано, – сказал Белизариус. – Мне даже обвинения не предъявили.
– А еще его разыскивают для допроса конгрегаты по подозрению в шпионаже, – добавил Бабеди. – Пострадали оборонные секреты Конгрегации.
– Обвинения были сняты, – сказал Белизариус. – Не было никаких улик, которые бы меня с чем-то связали. Я могу свободно перемещаться по владениям Конгрегации.
– Значит, у мистера Архоны есть привычка попадать в переделки, – сказала Рудо.
– И есть привычка выходить сухим из воды, а именно это нам сейчас и надо, мэм, – ответил Бабеди.
– Именно так, – согласилась Рудо.
– Что вы собираетесь делать на той стороне, генерал-майор? – тихо спросил Белизариус. – Конгрегаты очень захотят заполучить то, что у вас есть. И Куклы тоже.
– Пусть попытаются, – ответила Рудо.
Шум разговоров стих, офицеры прислушались к словам командующего.
– Сто двадцать пять лет назад Венерианское Государство подписало соглашение с Суб-Сахарским Союзом. За прошедшее столетие Союз выплатил свой долг, достойной службой и кровью.
– У Конгрегации много владений в системе эпсилона Индейца, – сказал Белизариус. – Два входа в Оси Мира, с крепостями. Линейные корабли, крупнее ваших крейсеров и больше числом. И, полагаю, у них в системе имеется дредноут.
– Имеется, – подтвердил Бабеди.
Они обрекают себя на смерть. Они все погибнут, если столкнутся с военным флотом Конгрегации, а он, Белизариус, им нужен для того, чтобы попасть туда, где они погибнут.
– Политическая позиция Конгрегации делает конфликт неизбежным, – сказала Рудо.
Раздались аплодисменты. «Слышишь! Слышишь!» – кричали друг другу офицеры. Белизариус почувствовал себя чужим. Выпил. Выпила и Рудо. Шум стих.
– Они называют тебя волшебником, – сказала Рудо. – И ты увидишь, чем мы можем заплатить на чуточку волшебства. Какой у тебя план?
Он не несет за них ответственности. Он не отвечает ни за кого, кроме самого себя. Если они погибнут, это следствие их выбора. Они все сделали выбор. Белизариус поставил бокал. Разговоры стихли.
– При всем уважении, генерал-майор, я удваиваю предложенную вами цену.
Кают-компанию окутала тишина. Рудо приподняла бровь.
– Ни у кого нет такого быстроходного катера, который мы предлагаем, – сказала она. – Он и один – бесценен.
– Если я переправлю вас на другую сторону Кукольной Оси, я покойник, – сказал Белизариус. – Это не просто мошенничество, и вы – не обычный клиент. Политика и мошеннические схемы плохо сочетаются. Фактором цены становится мое выживание.
Рудо прищурилась, и на ее лице прорезались оставленные годами морщины.
– Чудесно. Так что ты придумал?
Белизариус допил портвейн.
– Главное – отвлечь лоха чем-то блестящим и заманчивым, заставить его подумать, что он тебя раскусил. Тем временем настоящие ходы останутся незамеченными.
– Продолжай.
– На блеск потребуются деньги, – сказал он. – Мне придется покупать корабли и недвижимость. Мне придется подкупать чиновников, и мне придется давать авансы наемным ловкачам, лучшим в своем деле. Нам потребуются агент, эксперт по взрывчатке, пилот, уникальный специалист по электронике, генетик, вероятно – глубоководный ныряльщик и опытный мошенник.
– Мы должны быть в курсе всех подробностей планирования и исполнения твоей мошеннической схемы, – ответила Рудо. – Так что майор Иеканджика с радостью поможет тебе собирать твою команду.
– Безусловно.
– Тогда начинай объяснять, – сказала Рудо, улыбаясь с пугающей решимостью.
Спустя месяц.
Несмотря на блокаду, в порт Свободного Города Кукол прибывало множество кораблей, среди которых оказался и пассажирский лайнер «Сервантес». Сейчас «Сервантес» отошел от планеты на безопасное расстояние на ядерных двигателях, чтобы создать «червоточину». С предсказуемостью старого осла «Сервантес» мог безопасно создавать одну нору за сутки, переходя зараз по сто семьдесят пять световых часов в сторону Порт-Барселоны, вращающейся вокруг Новой Гранады.
Белизариус не смешивался с остальными пассажирами. Ему нравилось смотреть на звезды, самому создавать из них геометрические узоры, особенно когда он ощущал беспокойство. Масштаб задуманной аферы уже не слишком его беспокоил. Череда опасных дел, перемежающихся периодами нерешительности и самоуглубленности, – вот наиболее адекватное описание всей его взрослой жизни. Более всего его беспокоила мысль о возвращении к остальным Homo quantus.
Белизариусу было десять лет, когда он научился управлять электропластинами настолько, чтобы вызывать у себя состояние savant. Он доставлял истинное удовольствие наблюдавшим за ним молекулярным биологам и психологам, пока не решил сбежать в возрасте шестнадцати лет. Он не был на Гаррете двенадцать лет. Так что продолжал находить утешение в разглядывании звездных конфигураций по дороге на Порт-Барселону.
В оранжевом свете эпсилона Индейца Порт-Барселона выглядела просторной, богатой и растущей, собрав в себе все, чего не было в Свободном Городе Кукол. На то, чтобы сходить в театр или на концерт, времени не было, как и попробовать новейшие генно-инженерные стейки в «Лас-Пампас». Вместо этого он арендовал небольшой одноместный реактивный корабль, чтобы добраться до Гаррета.
Англо-Испанские Банки столетиями экспериментировали, пытаясь усовершенствовать человека генетически. Homo quantus стали венцом их работы,
На самом деле он вообще сомневался, что Банки получили хоть какую-то пользу в области экономики или военного дела, реализуя проект Homo quantus. Вместо людей, которые были бы способны предсказывать экономический эффект или разрабатывать новые стратегии войны, сама суть квантового восприятия породила существ, склонных раздумывать о взаимодействии абстрактных вероятностей. Homo quantus проникали в глубь природы реальности, но увязали в паутине сложнейших идей, а не раздумывали над вопросами, могущими принести непосредственную пользу человечеству.
Генералы и главы Банков продолжали финансировать работы, но Homo quantus превратились в побочный исследовательский проект и со временем избрали себе уединенную обитель, изолированную от суеты политики, экономики и военных теорий. Базу проекта перенесли на большой астероид, обращающийся вокруг эпсилона Индейца. Они высекли в его толще хрустальные сады и нарекли его Гарретом.
Белизариус настроил изображения, лежа в кресле пилота и глядя, как увеличивается астероид, изрезанный рисунком теней. Он не стал темной глыбой во мраке, напротив, он все больше казался чем-то воздушным. Сородичи Белизариуса опутали поверхность астероида паутиной маленьких цветных огней. Слишком маленьких, чтобы увидеть их издалека. Они сливались в тонкие линии зеленого, красного и синего, делая теплее ледяную поверхность астероида, маня красотой математических кривых и линий распределения вероятностей. Они сделали это освещение на поверхности не ради того, чтобы передать этими рисунками нечто полезное, и не потому, что Гаррет часто посещали, но просто потому, что это красиво. Его сородичи, созданные, дабы стоять на переднем крае экономических и военных стратегий, вместо этого украсили огнями поверхность своего дома, даже не имея возможности самим этим любоваться.
Белизариус внезапно почувствовал тоску по дому. Какие красивые рисунки.
У него закружилась голова, он нервничал, выходя из корабля. Автоматические системы досмотра и медицинского контроля пропустили его в поселение, в котором жило порядка трех тысяч ученых, внутри пещеры, стены которой были укреплены и подсвечены нанотрубками. Свет над головой был мягкого желтого оттенка, перемежающийся точками и скоплениями синего, красного и зеленого. Homo quantus, даже в юном возрасте, с удовольствием наблюдали интерференционные картины, образуемые смешением световых волн разной длины.
Городок был погружен в тишину. Homo quantus не стали привозить на Гаррет певчих птиц, привезли других, крохотных и пугливых созданий, которые едва подавали голос, прячась среди светящихся биолюминесценцией деревьев и лиан. По своим делам двигались люди и небольшие роботы, медленными шагами, в условиях слабой гравитации. Тропинки на Гаррете пересекали холмы по законам идеальной симметрии, а трава была едва примята легкими шагами. Белизариус снова ощутил тоску по дому и одиночество, каких он не чувствовал уже двенадцать лет.
На него поглядывали с любопытством, исподтишка. Это не те, кто живет на переднем крае квантового восприятия, вгрызаясь в тайны мироздания. Те, кто не мог входить в состояние квантовой фуги, становились менеджерами, врачами, генетиками и бактериологами, работающими над тем, чтобы дать жизнь следующему поколению проекта. В зависимости от точки зрения можно было счесть их как победителями, так и проигравшими в лотерее генной инженерии.
В школах сейчас, должно быть, полно детей, изучающих физику и квантовую логику и неустанно тренирующихся в управлении своими электропластинами. Более продвинутые, которым уже по семь-восемь лет, возможно, впервые пробуют входить в savant, используя специальные магнитные шлемы. Дети рано начинали учиться переключаться между врожденной личностью и той, которая проявляет себя в savant, чтобы впоследствии меньше сопротивляться временному отрешению от личности при входе в фугу. В бытность свою ребенком Белизариус преуспевал в этом и был горд собой. Сейчас же это казалось ему жестокостью.
Музей представлял собой скопление невысоких зданий с верандами, с которых открывались виды на зеркальную поверхность прудов, в которых плавали медлительные кои, карпы. Это было способом дать отдых мозгу, слишком долго погруженному в кипение вероятностей квантового мира. Сидящие в шезлонгах люди устало глядели на холмы, в расслабленном размышлении.
Кассандра Меджиа не работала ни в главном здании Музея, ни даже в прилегающих к нему зданиях. В главном здании трудились те, кто искал знания там, где заканчивается сознание. В прилегающих работали исследователи, оттачивающие восприятие и способность управлять собой Homo quantus. Далее же, на окраинах Музея, велись менее важные исследования, вглядывающиеся в хитросплетения Вселенной. Именно там Белизариус и Кассандра работали вместе, в детстве и отрочестве.
Он не сразу узнал Кассандру. В памяти у него сохранилось лицо, приближавшееся к нему в полумраке, когда они тайком целовались, лицо, смеющееся от радости. Сейчас же она лежала в шезлонге, отрешенно глядя на травы, покрывающие холмы. Вьющиеся черные волосы обрамляли лицо взрослой женщины. Мятая мешковатая одежда скрывала изгибы тела, которые он помнил с юности.
Но она была прекрасна, даже такая. Сексуальная привлекательность не была главной заботой Homo quantus, но любой человек, в создании которого поучаствовала генная инженерия, как минимум был сложен гармонично. Темные глаза недвижно смотрели вдаль. Гладкая смуглая кожа облегала округлые скулы. Губы были приоткрыты, будто во сне. У Белизариуса дернуло в животе. Он вошел на веранду, беззвучно, привычным для Homo quantus образом, и сел в шезлонг напротив нее.
– Они слишком быстро вывели меня из долгой фуги, – безразлично сказала она, не отводя взгляда от мягкой зелени травы. Казалось, она еще не до конца вышла из состояния потери самой себя в квантовой фуге и, возможно, еще пребывала в savant. Возможно, ей и не хотелось полностью возвращаться к своей врожденной личности. Если она такая же, как он, то ей наверняка не терпится вернуться в фугу.
– Как долго ты там была? – спросил он.
– Почти неделю.
Он никогда не слышал, чтобы в состоянии фуги пребывали так долго. Кассандра была одной из лучших, красивейший из цветов проекта Homo quantus. В каком-то смысле она была его противоположностью; ей приходилось прикладывать усилия, чтобы остаться в состоянии фуги, а ему – чтобы выйти из него. Неделя в таком состоянии должна была расширить радиус ее квантового восприятия на семь световых дней, достаточно, чтобы охватить им четыре «червоточины» во внутренней системе и даже ощутить Кукольную Ось. Как далеко она собиралась зайти на этот раз? Получилось ли у нее разобраться в этом бесконечном потоке перекрывающихся квантовых вероятностей?
– Капельницы, аппарат дыхания, шесть врачей, все такое, – продолжила она. – Видел бы ты меня, прежде чем они меня помыли.
– Не надо было им так тащить тебя из-за меня, – сказал он. – Я бы и подождать мог.
– Заставлять ждать блудного сына? – спросила она, чуть более эмоционально. – Они хотят, чтобы ты вернулся, Бел. Мэр ко мне приходил, просил, чтобы я убедила тебя остаться. Сказала, чтобы я спросила тебя, не согласен ли ты на мне жениться.
У Белизариуса сдавило живот.
– Ты просишь меня жениться на тебе? – спросил он, то ли в шутку, то ли всерьез.
– У тебя был шанс, Бел, и ты им не воспользовался.
– Я всегда хотел быть с тобой. Я просто не мог оставаться… этим.
Он обвел рукой окрестности Музея.
– Так не будь, – ответила она. – Возвращайся туда, где ты там теперь живешь. Никто из тех, кто здесь, не желает участвовать в твоих делишках.
– Я здесь не ради делишек, Касси. Не совсем.
Она посмотрела на него, будто ударила.
– У меня работа, – сказал он. – Серьезная. И мне нужна твоя помощь.
– Просто уходи, Бел.
– Ты даже не знаешь, что я предлагаю.
– А какая разница? Ничто за пределами Гаррета не имеет отношения к нашим исследованиям.
– Это не так.
Она неуверенно нахмурилась, все еще не до конца включившись в разговор.
– Что ты хочешь сказать?
– Выходи, – ответил он.
– Выходить?
– Выходи из savant. Я хочу разговаривать с настоящей Кассандрой.
Она снова нахмурилась. Ее глаза лучше сфокусировались на его лице. Выражение лица менялось, она выходила из ощущения ложного рассеянного всезнания. Белизариус понимал, что это значит – видеть в окружающем мире слишком много геометрии, слишком много закономерностей, а потом взять и отказаться от этого.
– Бел, почему меня должно волновать то, что ты хочешь? – спросила она уже более наполненным голосом, отражающим человека, эмоционально
– Меня наняли, чтобы кое-что переправить через Кукольную Ось, – сказал он.
– Мне не нужны твои деньги, и я не понимаю, как это может повлиять на мою работу.
Она не сказала «нашу работу». Кроме них двоих, никто не работал над моделированием физики «червоточин» с помощью тессерактов.
– Я собираюсь получить доступ к «червоточине» Кукол.
– Законным образом?
– Я думаю, Касси, что мы сможем управлять ею.
– Кукольные Оси, как и остальные, были созданы Предтечами, и они стабильны, Бел. Если ею можно управлять, следовательно, она нестабильна.
– Ты и я уже думали об этом, очень давно.
Она нерешительно поглядела на него.
– Ты же Homo quantus, – наконец сказала она. – Управляй ею сам.
– Ты действительно считаешь, что я тебе ровня? – спросил Белизариус.
– Это лесть или мошенничество? – спросила в ответ она.
– Искренняя лесть. Я хочу, чтобы ты была в моей команде, и предлагаю тебе то, чего ты никогда не увидишь на Гаррете.
Белизариус достал из кармана кремниевую пластинку размером в палец. Между ними появилась голограмма, строки данных измерений и расчетов.
Кассандра в мгновение ока погрузилась в созерцание. Потом выпрямила спину и нахмурилась.
– Что это такое?
– Эти измерения делал не я, – ответил Белизариус.
Она недоверчиво глядела на голограмму.
– Тогда чьи они? Эти наблюдения, Бел, говорят о том, что мы с тобой были правы.
– Если ты в деле, Касси, я расскажу тебе все. В этой работе мне нужна твоя помощь. Как теоретика. Как математика. Как инженера. При этом все, что мы сделаем для нашего заказчика, даст нам еще больше экспериментальных данных.
Белизариус затаил дыхание, его охватило возбуждение, такое, будто ему снова было четырнадцать лет, и он снова творил новую теорию физики «червоточин» с девушкой, которую ему отчаянно хотелось поцеловать.
– Carajo[11], – выругалась она. Свет голографического изображения отражался в ее глазах, будто Вселенная в миниатюре. – И насколько это незаконно?
– Одно правительство хочет сделать то, чего не желает другое правительство.
– Похоже на то, что кого-нибудь могут и убить.
– Гибель не входит в мои планы.
Она отвела взгляд, почти что застенчиво.
– Есть новые Homo quantus, Бел, на пять-шесть лет моложе нас. Они лучше меня. Сообразительнее. Лучше разбираются в математике. Могут практически без проблем входить в фугу. Если тебе действительно нужен помощник в деле, поговори с ними.
– Мне нужна только ты.
Она пристально поглядела на него:
– Когда речь об экспериментальной работе, шутить не стоит.
– Я не шучу.
– Ты не забыл прошлое?
Белизариус покачал головой.
– Я встречался с другими женщинами. Но никого из них не полюбил.
– Надо было постараться.
– Ага, наверное.
– И зачем тебе встревать между правительствами, Бел? Тебе незачем становиться преступником. Возвращайся домой.
Белизариус выключил голограмму.
– Я не могу вернуться домой, Касси.
– Что с тобой не так?
– Что со мной не так?
Белизариус задумался. Ему хотелось выплеснуть свой гнев на этот идиллический мир, по которому он так тосковал, и не хотелось одновременно. Он наклонился ближе.
– Они сделали меня неправильным, Касси, – хрипло прошептал он.
– Кто?
– Весь проект. Они напутали с инстинктами. Мое любопытство не менее сильно, чем инстинкт самосохранения. Я могу входить в фугу быстрее всех, но не могу из нее нормально выйти. Квантовый интеллект переписывает мои приказы. Меня выводит из фуги лишь сильнейший жар, и каждый раз квантовый интеллект держится все дольше. Когда я нырну в следующий раз, он не отпустит меня, а потом уже будет поздно. Я умру, Касси.
У него колотилось сердце. Он не рассказывал об этом никому. Кассандра выпрямилась и протянула пальцы к его лицу. Потом передумала и положила руки на колени.
– Бел, они могут исправить это. С надлежащим оборудованием и наблюдением они это исправят.
И тут весь гнев, скопившийся в нем по отношению к проекту Homo quantus, вырвался наружу. Он пытался сдержаться, но она же его просто не слышит!
– Я уже с этим справляюсь! – прошептал он. – Каждую секунду я сдерживаю инстинкт, который заставляет меня делать то, что мне навредит.
– Тебе незачем сопротивляться. Они помогут тебе справиться.
Белизариус с трудом находил слова. Их разделяли пространство, опыт и представления, слишком огромные. Ее оптимизм по отношению к проекту бесил его.
– Зачем с этим справляться, Касси? Сидеть здесь, размышляя о том, что на самом деле не имеет значения? Вокруг нас огромный мир, а мы себя от него отрезали.
– Это ты себя отрезал, Бел. Жить во внешнем мире, с его людьми и его гадостями – не значит жить в реальном мире. Это всего лишь закономерности, алгоритмы и время жизни. А здесь мы можем проводить наши исследования.
– Ни фига не можем. Кучка инвесторов и генетиков решили, что нас надо наделить этими инстинктами. Проект взял на себя право принимать решения, принимать которые должны мы сами.
Они находились в разных мирах. Он терял ее. Терял ее для дела, которым занялся.
– Разве ты не свободен, Бел? Ты просто бегаешь от себя.
– Мы настолько же свободны, как Племя Дворняг или Куклы.
Кассандра скривилась.
– Как отвратительно.
– Если еще до нашего рождения другие люди определили, чего мы будем желать и что нас будет радовать, мы такие же, как Куклы.
– Я люблю то, что я есть, Бел, – сказала Кассандра. – Я люблю математику! Я люблю вглядываться в космос так, как не способен никто из обычных людей. Как способен делать ты.
– И на что тебе то, что ты узнаешь, Касси? Homo quantus – баловни, лишь пассивно воспринимающие информацию. Пройдет двадцать лет, и ты не изменишься.
Она крепко сжала губы и кулаки.
– А чем станешь ты, Бел? Ты двенадцать лет бегал от самого себя. И еще двенадцать лет бегать будешь.
– У меня есть это, – ответил Белизариус, поднимая руку с кремниевой полоской в ней. – На Гаррете никогда такого не будет. Вы будете вечно прокручивать в голове теории. Я не потерял того, что люблю, но обрел контроль над инстинктами.
– Это звучит ужасно, – сказала Кассандра.
Казалось, мир вокруг них зашатался. Разговор уходил в сторону. Воссоединение, о котором он так мечтал, было на грани краха. Белизариус заговорил тише:
– Ужасно то, что я могу доказать, что твое любопытство запрограммировано, Касси. С помощью вот этой информации. Но я пришел не ради того, чтобы попытаться изменить тебя. Не ради того, чтобы ты меня изменила. На этой работе можно получить много больше информации. Пойдем со мной. Пожалуйста.
Ее взгляд стал мягче. Белизариус продолжал держать в руке между ними кремниевую пластинку.
– Нам придется напрямую взаимодействовать с Кукольной Осью, Касси. Я открыл способ прямого управления ею.
Кассандра напряженно посмотрела на него.
– Бел, насколько это опасно?
Он видел, как в ней борются два инстинкта. Жажда знаний и инстинкт самосохранения. У нее инстинкт самосохранения немного сильнее. Будь он таким же, он бы до сих пор жил на Гаррете.
– Ты знаешь, Бел, о чем я сейчас думаю?
– Нет.
– Меня не беспокоит, что ты, возможно, пытаешься воспользоваться чувствами прошлого. Не беспокоит, что то, что ты задумал, что бы это ни было, незаконно и опасно. Не беспокоит даже то, что, как мне кажется, ты меня дурачишь.
Она намеренно сделала паузу, прищурив темные глаза.
– Меня беспокоит, что ты мог подделать эти данные.
Белизариус выпрямился. Он же такой же Homo quantus, как она. Заложенный проектом инстинкт пронизывал его жилы, искушая его, маня войти в фугу и
Он коснулся ее руки. Все еще горячая, после фуги. В кончиках пальцев закололо слабым электрическим током, ее и его.
– Данные настоящие, Касси. И я тебя не дурачу. Если согласишься, будешь знать весь план.
Она снова прищурилась, разворачивая руку и касаясь кончиков его пальцев там, где к поверхности кожи выходили углеродные нанотрубки, ведущие к их электропластинам. Особый род пульсации, интимный, совершенно не предусмотренный ни эволюцией, ни инстинктом продолжения рода. Затрагивающий потаенные глубины сердца, старомодный в своей невинности. Соприкосновение их пальцев длилось долго, будто долгий поцелуй. И она тяжело вздохнула.
– Хотела бы я верить тебе, Бел, – сказала она. – Я согласна.
Альгамбра была главным городом Новой Гранады, но не ее столицей. Подобно странному политическому обычаю прошлого: с Бразилиа и Сан-Паулу, Квебеком и Монреалем, Бонном и Берлином, Энцелад-Сити и Титан-Хайв. Столицей Новой Гранады был Трухильо, чья экономика ограничивалась учреждениями трехпалатного парламента, объектами культуры и искусств и тюрьмой.
Официально тюрьма именовалась Исправительной Колонией имени Сингха, но среди бедноты ее называли «Диккенсом». Здесь содержались должники, а также осужденные за подделку документов, нарушение контрактов, мошенничество в сфере инвестиций и страхования и нарушения патентного права.
Система исправительных учреждений Англо-Испанского Союза производила на посетителей либо впечатление бодряще цивилизованной, либо – ужасающе грабительской. Приговор мог быть смягчен или отменен за изрядную сумму наличными или за передачу активов, таких как акции или рента. За исключением этого, корпоративные тюрьмы с радостью перепродавали закладные на приговоры, под умеренный процент, либо спонсорам, либо даже самим лицам, претендующим на досрочное освобождение. Посетители тюрем имели возможность приобрести разный уровень доступа, согласно совершенно прозрачному прейскуранту вознаграждений, тех, что конгрегаты назвали бы взятками. Просто у некоторых государств тюремный бизнес был налажен лучше, чем у остальных.
Белизариус приобрел права доступа на уровне супервайзера, в него входили экскурсия с охраной, пятиразовое питание и бар. Заключенные производили еду и алкоголь прямо здесь, имея возможность зарабатывать деньги, подрабатывая официантами или сопровождающими, дабы оплачивать камеру, пребывание и воздух. Столы были застелены первоклассными скатертями, на которых лежали достойные их посуда и приборы, стояли аперитивы и закуски. Белизариус как раз разговаривал с тюремным сомелье, когда официант с натянутой улыбкой открыл дверь.
Позади двери в нерешительности стоял мужчина в дешевой синтетической одежде. Он был выбрит, а зачесанные назад черные с сединой волосы были влажными. Посмотрев на Белизариуса и на изобилие стола, он нахмурился.
– Права доступа на уровне супервайзера просто впечатляющие, – сказал Белизариус, делая жест в сторону стула. – Не хочешь попробовать их пино нуар?
Уильям Гэндер медленно двинулся вперед. На вид ему было лет шестьдесят пять, светлая кожа, староевропейского типа. Встав у стола как вкопанный, он взял бокал с вином и осушил его до дна. Нахмурился, а потом протянул бокал официанту, который принялся аккуратно наполнять его.
– Даже не думал, что еще тебя увижу, – сказал Уильям. Второй бокал он допил до половины. – Прилетел, чтобы вспомнить старые добрые времена?
– Можно подумать, они были добрые!
– Пока ты быстро не утащил свою задницу, ту самую, что мне, судя по всему, теперь поцеловать полагается? Если что, вина мне нужно побольше.
– Лучше начнем с ростбифа, – ответил Белизариус. – В обзорах «Эль Тьемпо» пишут, что хрен, который тут растят, – генетически модифицированный, чтобы поострее быть.
– Ой, ради всего… – начал Уильям, плюхаясь в кресло и закатывая глаза.
Официант подал суп с имбирем и шпинатом и удалился.
– Должно быть, тюремные фермы хорошо работают, – сказал Белизариус.
Уильям хмыкнул, глядя на суп.
– Как же ты попался, Уилл? Я купил права прочесть твое дело, но так и не понял, как им удалось тебя прижать. На чем тебя поймали? Похоже, что на мошенничестве с горными разработками на Марсе, но я не понимаю, как тебя можно было на нем поймать, если ты не стал вдруг изображать из себя коммерсанта.
– Опять мои ошибки выискиваешь? – спросил Уильям, не поднимая взгляд. – Это было двойное мошенничество с «Черес Эстейт».
– Партнер раскололся?
Уильям положил ложку, поднял со стола чашку и допил остатки супа. Белизариус наклонил чашку и выбирал суп ложкой до последнего.
– Мой банковский счет провалился, – сказал Уильям. – Фальшивый аккаунт попал под случайный аудит криминалистического ИИ…
– …А ты уже зашел слишком далеко, чтобы вовремя выйти, – закончил за него Белизариус.
Уильям кивнул, не глядя в глаза Белизариусу. Вошел официант, забрал чашки, а вскоре вернулся, подавая салат из моркови и яблок, нарезанных мелкими оранжевыми и белыми дольками, уложенных, как чешуя рыбы и политых прованским соусом с лаймом. Они принялись есть палочками, молча хрустя салатом.
– Послал подарок на день рождения Кейт, – сказал Белизариус. – Зная, что у тебя наверняка не будет возможности.
Уильям шумно выдохнул.
– Я тебя об этом не просил.
– Я не держу зла против тебя, Уилл. Кейт хорошая девочка. Я сделал это с радостью. Ты же мне помог, когда мне это было необходимо.
– Тебе на самом деле незачем помогать было, – ответил Уильям. – Ты быстро показал всем, что с твоими мозгами ты сам справишься.
– Какие бы ни были мои мозги, я всего на свете боялся.
Официант принес главное блюдо. Ростбиф с розовой сердцевиной, йоркширский пудинг, молодой картофель и фирменное блюдо тюрьмы – хрен, который рецензенты называли Кнутом Фагина. Было видно, как Уильям усилием воли сдержал свою реакцию на запах еды.
Белизариус дал знак, и официант наклонился к нему.
– Я хотел бы расширить свои права доступа, – сказал он. Официант кивнул, но Белизариус коснулся его руки. – Не в стандартном смысле. Я имел в виду права доступа, не обозначенные в прейскуранте.
– Безусловно, сэр.
Официант вышел, закрывая дверь. Через некоторое время освещение стало немного желтее. Электромагнитные излучения, давившие на магнитосомы Белизариуса, прекратились.
– Ну, теперь-то тебе никто не нужен, – сказал Уильям, разрезая ростбиф. – Ты теперь все время так на широкую ногу живешь?
– По большей части, законными делами.
– Еще бы, – с горечью сказал Уильям.
– Я сюда прилетел, чтобы попросить твоей помощи.
– От меня уже никому толку нет. Беру небольшие подработки, чтобы оплачивать отсидку.
Ростбиф с хреном показались Белизариусу слишком горькими. Он принялся подбирать слова.
– Мне жаль, Уилл, что ты болен.
Уильям с ожесточением отрезал ростбиф и отправил кусок в рот.
– Я планирую большое дело, – сказал Белизариус. – Большее, чем что-либо, за что я до сих пор брался.
– И что?
– Ты мне нужен, в моей команде.
– Я не просил тебя делать подарок Кейт и об этом тебя тоже не просил, – сказал Уильям, махнув ножом в сторону еды. – Мне не нужны подачки из жалости.
– Это не жалость. Мне нужен хороший специалист.
– Значит, теперь я для тебя хорош, а десять лет назад не был?
Сочная еда, лежащая на тарелках, окончательно потеряла свою привлекательность для Белизариуса.
– А еще мне нужен человек, готовый участвовать в деле, из которого он может не выйти живым, – сказал он.
Уильям замер.
– Ладно, я уже и так на дорожке в один конец, – ответил он. – Так что не вижу, как эта твоя работа мне теперь поможет.
Белизариус положил вилку и нож по сторонам от тарелки, идеально параллельно.
– Возможно, тебе и не придется насладиться своей долей, но это сделает Кейт. И, если честно, ты действительно хочешь умереть здесь? У тебя еще есть время. А у меня – мошенничество высшей пробы, как раз по тебе.
Уильям отодвинул тарелку.
– Похоже, у меня особо и выбора нет. Либо работать на тебя, либо последние дни своей жизни заживо гнить в Диккенсе.
– У тебя есть выбор, Уилл, – сказал Белизариус, медленно отодвигая тарелку. – Я выплатил тело долга и проценты по твоему приговору. Если тебе нужны карманные деньги или что-то побольше, скажи. Это за счет казино, поскольку я тебе должен. Хочешь заняться чем-то другим? Как пожелаешь. Я в курсе, что твоя болезнь неизлечима. Тебе решать, что ты станешь делать дальше. Но если ты хочешь поучаствовать в большом деле, у меня оно есть.
– И каков гонорар?
– Семизначный, во франках.
Уильям закашлялся. Потом взял бокал с вином и допил его залпом.
– Что ты нарыл?
Белизариус коснулся планшета, и в воздухе между ними появилась голограмма. Цены за воздух, жилье и еду в Альгамбре, стоимость обучения, вступительные взносы за поступление на работу в торговых монополиях и Банках.
– Примерно за пятнадцать тысяч франков Кейт окончит хорошую школу и получит стартовую должность в Банке. Еще сто тысяч дадут ей возможность перейти в ранг акционера. Ты можешь себе представить, что твоя дочь станет акционером одного из Банков?
– Черт подери, ты крут, Белизариус.
– Уилл, я даю тебе шанс сыграть по-крупному.
– А почему это дорога в один конец? В твоей схеме нужен козел отпущения?
– Это худший из вариантов козла отпущения, какой ты только можешь себе представить, – ответил Белизариус, не глядя в глаза Уильяму.
– Бандиты? Банки? Ты решил по Банку ударить, что ли?
– Хуже.
Уильям протянул руку, взял бутылку и отхлебнул из горла. Посмотрел перед собой невидящим взглядом.
– Черт, – наконец сказал он. И улыбнулся. – Если тебе нужен козел отпущения, по совместительству – мошенник, у тебя, похоже, не было выбора? Я сделаю это, но мне нужна доля. Полторы ставки.
– Я и так семизначную сумму предложил!
– Значит, полторы от семизначной суммы, – ответил Уильям, допивая бутылку. – Если это хуже, чем гангстеры, то и я заслуживаю больше, чем тот, кто рискует просто в тюрягу попасть.
– Я дам тебе полуторный гонорар, но не питай иллюзий. Если дело пойдет насмарку, то, скорее всего, все погибнут.
Уильям откинулся на спинку кресла. На его лице были тошнота и энтузиазм одновременно.
– Знаешь, насчет хрена ты был прав, – сказал он.
Подземный город Альгамбра, сердце экономики Англо-Испанских владений в системе эпсилона Индейца, был прекрасен. Аллеи ухоженных деревьев затеняли тротуары из прессованного реголита. Здания из плексигласа стояли на паутине из углеродных нанотрубок. Университетский городок поражал глаз изяществом изгибов, воздушных мостиков и веранд. Даже огромные сады и те были подвешены над городом. Внешние грани плексигласа имели особую форму, отражая мягкий солнечный свет на радуги, которыми была украшена земля. Университет Альгамбры примостился у каменистой западной стены города. Странное место, чтобы искать здесь Куклу.
Несмотря на все то, что он говорил Кассандре, Белизариус все-таки считал, что ему повезло родиться среди Homo quantus. Есть места куда хуже. В системе эпсилона Индейца родиться в Альгамбре или Сагенее было все равно что выиграть в лотерею. Остальные населенные миры системы представляли собой орбитальные рудники, на которых работали принудительно, за долги. А родиться женщиной в какой-нибудь из фундаменталистских сект Белизариусу тоже не хотелось бы.
И любой бы вздрогнул от одной мысли о возможности родиться среди Homo eridanus, народа, называющего себя Племенем Дворняг. Они жили в водных глубинах инопланетного океана, под давлением, которое раздавило бы любого обычного человека, отрезанные от человечества и родного дома, запертые в ловушке несовершенной генетики, страдающие от психических патологий и извращенных инстинктов.
Но даже Дворняги не согласились бы поменяться местами с Куклами, Homo pupa.
Куклы вызывали отвращение и презрение у всех народов человеческой цивилизации. Само их существование являлось преступлением против человечности. Куклы были биохимически созданы, чтобы служить и восхищаться своими создателями, Нуменами. Однако, несмотря на биохимическую ловушку, встроенную в каждую Куклу, Нумены боялись своих рабов, поэтому сделали так, что те вырастали в миниатюрные копии взрослых людей. Никто и никогда не согласился бы оказаться на месте Кукол и их плененных божеств.
Однако некоторые Куклы были еще хуже. В результате случайных мутаций появлялись Куклы, лишенные физиологического механизма влечения к божественным созданиям. На родной планете Кукол, Олере, таким не было никакого доверия. Ведь биологические отступники способны на все что угодно. Белизариус не испытывал к Куклам ненависти, как и к тем их отщепенцам, которые не имели возможности жить среди соплеменников. Не стоит кидаться камнями внутри стеклянного дома.
Белизариус шел по лестницам и коридорам университета, пока не нашел дверь с табличкой «Манфред Гейтс-15, старший преподаватель».
Он постучал. За дверью послышалось шуршание. Тишина. Белизариус снова постучал.
– Убирайся! – крикнул кто-то из-за двери.
– Я не причиню вам вреда, профессор Гейтс, – сказал Белизариус. – У меня деловое предложение.
– Убирайся!
Реакцию Гейтса можно было понять. Пусть и не всякий желал немедленно убить Куклу, но многие были не прочь их побить. Но понимание не даст Белизариусу возможность войти. И он прижал пальцы к холодной металлической пластинке у дверной ручки. Ток в течение миллисекунды, легкое жжение в кончиках пальцев, и раздался щелчок замка. Он открыл дверь.
В небольшом кабинете, казалось, не было никого. Рабочий стол с пластиковым верхом, низенький, планшеты, голограммы и дисплеи слева, стульчик, размером с детский. Справа стоял стол и три стула, рядом с одним из которых была лестница в три ступеньки. Смарт-доска и голографический проектор на дальней стене.
– Профессор Гейтс-15. Я просто пришел, чтобы поговорить, – сказал Белизариус.
Над краем стола показалась небольшая голова со светлыми волосами. Потом небольшая рука с предметом, похожим на электрошокер. Она была наставлена на Белизариуса. Обычно шокерами дозволялось пользоваться только полиции. Другая рука, со складным ножом.
– Убирайся! – сказал Гейтс-15.
Белизариус закрыл дверь. Кукла нажал кнопку шокера. Громкий треск разряда, и молния ударила в руку Белизариуса. Белизариус дернулся и вскрикнул, делая шаг назад. Гейтс-15 смотрел на него поверх стола обезумевшими глазами.
– Не делай этого! – крикнул Белизариус, тряся пальцами.
Сердце колотилось. Он сунул обожженную руку под мышку. Кончики пальцев покраснели и пульсировали. Ток прошел по каналам из нанотрубок прямо в его электропластины.
Тело Белизариуса не было предназначено для внешней подзарядки электропластин, но это не было невозможно. Электропластины накопили избыточный заряд. Пальцы болели. И Белизариус ткнул ими в стол, выпуская в него избыточный заряд. Гейтс-15 дернулся и отшатнулся. Белизариус сел. Не слишком хороший способ произвести первое впечатление. Нет у него таланта убеждать. И он подул на кончики пальцев.
Гейтс-15 встал во все свои девяносто сантиметров росту, шатаясь, и попятился к стене, держа перед собой нож. У него были изящные руки и ноги, узкие бедра, маленькая голова и клочковатая борода. Светлые волосы были коротко острижены.
Они долго глядели друг на друга.
– Вы согласны поговорить по делу? – спросил Белизариус.
– Ты кто? Солдат с приблудами? Или убийца, нанятый Нуменархией в изгнании?
– Homo quantus, – ответил Белизариус.
Кукла нахмурился.
– Homo quantus? – переспросил он.
– Не самый лучший, – быстро добавил Белизариус. – Во мне нет некоторых биохимических составляющих, чтобы правильно входить в фугу.
– Что тебе нужно?
– Мне платят деньги за решение проблем. У меня есть проблема, которую нужно решить, и я собираю команду, которая мне в этом поможет. Мне нужен Кукла-изгнанник.
– И для чего тебе нужен Кукла?
– Мне нужно работать в Свободном Городе, – сказал Белизариус.
– Ты не того нашел, – ответил Гейтс-15. – Я туда и близко не подойду. Они меня сразу убьют, как поймут, кто я такой.
– Тот, кто не способен распознавать божественное?
– Точно, – с отчаянием ответил Гейтс-15, опуская нож и кладя шокер на стол, но не отходя от стены.
– У меня есть знакомые подпольные генетики. У них достаточно ДНК Кукол, чтобы произвести соматическую генную терапию, – сказал Белизариус. – В базах данных Кукол не будет совпадений, чтобы вас идентифицировать. Никто не узнает, что вы Гейтс-15. Паспорт, визы, записи – все можно подделать, если заплатить куда надо.
Гейтс нахмурился еще сильнее.
– Ты свихнулся! Меня, и в Свободный Город!
– Моя работа хорошо оплачивается, – сказал Белизариус. – Ваша доля составит пару миллионов конгрегатских франков, а после ее выполнения мы можем попытаться сделать генетические изменения необратимыми. Я даю вам шанс вернуться домой, чтобы вам не пришлось провести остаток жизни, разговаривая с посетителями с ножом в руке.
Кукла сложил нож и убрал его в карман. С угрюмым лицом отошел от стены и сел на стул. Поглядел на руки.
– Что вы хотите сделать? Тут какой-то подвох.
– Вы будете частью команды, которая отключит большую часть оборонительной системы Кукол.
Глаза Куклы стали как блюдца.
– Это сделает их беззащитными.
– Это не вторжение, – сказал Белизариус.
– Тогда что же?
– Есть корабли на дальней стороне Червоточины Кукол, которым необходимо пройти ее.
– Так почему бы им не заплатить за проход?
– Ваши слишком цену задрали. Если беретесь за работу, я расскажу и остальные причины. Мне нужен Кукла в качестве агента, чтобы команда смогла подобраться к защитным системам и выключить их на несколько часов, пока флот пройдет.
– Вы с ума сошли, – сказал Гейтс-15. – Будь я настоящим Куклой, я, может, и смог бы пробраться в Запретный Город с фальшивыми документами, но я не смогу никого больше туда провести.
– Конечно же, можете, – ответил Белизариус и объяснил план.
Глаза Куклы снова расширились.
– Это ужасающе! – сказал Гейтс-15. – Никто по своей воле не поставит себя в такое положение. И вы не сможете одурачить Кукол.
– Я смогу, – ответил Белизариус.
– Я не собираюсь отключать защитные системы Кукол, даже если это нужно только для того, чтобы провести корабли через Ось. И никогда не стану рисковать безопасностью Нумена.
– Никто не планирует причинять вреда ни Свободному Городу, ни Нуменам. Просто ваши очень пожадничали. А мой клиент хочет сделать все по-своему. Такой шанс предоставляется только раз в жизни. Можете умереть в изгнании в Альгамбре, а можете бросить жребий. И выиграть шанс провести остаток жизни среди Кукол.
Гейтс-15 долго глядел на побелевшие костяшки пальцев, которыми он сжал свои колени.
Белизариус встал.
– Я знаю еще троих изгнанников-Кукол, – сказал он. – Один из троих обязательно согласится. Я пришел к вам первому лишь потому, что мне по пути было.
Он подошел к столу и толкнул шокер в сторону Куклы. Тот дернулся.
– Что ж, тогда всего хорошего.
Белизариус не успел дойти до двери.
– Подождите! – крикнул Гейтс-15.
Белизариуса вызвали из очереди на первичный досмотр в Сагенее, столице владений Конгрегации в системе эпсилона Индейца. Вместо вспомогательного ИИ он увидел
– Вы Homo quantus, месье? – спросила она.
– Да, мадам, – ответил Белизариус на французском-8.2 с легким монреальским акцентом, таким, какой был у изучающих язык иностранцев. Сама она говорила на французском-8.1, с естественным произношением венерианских облачных городов. Считалось невежливым, чтобы иностранцы слишком хорошо имитировали французский-8.1.
– Вы обозначили своим местом проживания Свободный Город Кукол.
– Я консультант-искусствовед в Свободном Городе, мадам.
– С чего бы это Homo quantus покидать Гаррет?
Белизариус плотно сжал губы, изображая нужную степень дискомфорта, дабы убедить не только
– Не всякий Homo quantus в состоянии внести должный вклад в проект, – сказал он. – Я решил жить в ином месте. Деловые связи указаны в моем паспорте, а ваше консульство в Свободном Городе подтвердило мое право на нарушение блокады в целях путешествий.
Порывшись в его досье, она наконец поставила штамп в его голографический паспорт, разрешая ему въезд во владения Конгрегации. Миновав вестибюль, Белизариус начал спускаться ниже, на подземные уровни Сагенея. Станция Сагеней была столицей небольшой провинции, мизерной в сравнении с остальными владениями Конгрегатов. Шесть тысяч гражданских и двадцать тысяч военных – служащих космического флота, военных станций и баз на астероидах, охраняющих подступы к двум «червоточинам», принадлежащим Конгрегации. Вдалеке от окон с видом на звезды, рядом с вентиляционной системой и ядерными реакторами, виднелся арочный проход с вывеской на французском. «Церковь Сен-Жан де Бребёф».
Белизариус открыл дверь и втиснулся в крохотную церковь. Места так мало, что можно обеих стен руками коснуться одновременно. Скамья из имитации дерева размером на одного человека и молитвенная скамеечка перед ней. У самой стены, так близко, что ни один священник туда бы не втиснулся, стояла кафедра. Над ней висела голограмма лишенной тела головы Святого Матфея с картины Караваджо.
– Мистер Архона!
Голос Святого Матфея был сочным и политональным, специально, чтобы воздействовать на человеческий слух и мозг, вызывая благоговение. Но на Белизариуса это не действовало: биохимия и системная архитектура его мозга были иными. Хотя он вообще сомневался, что это хоть на кого-то действовало.
– Как служится, Святой Матфей? – спросил он, садясь на жесткую скамью и откидываясь назад, насколько это было возможно.
– Потихоньку, – ответил голос. – Удалось обратить несколько вспомогательных ИИ.
Святой Матфей был, по всей вероятности, самым сложным из созданных человеческой цивилизацией ИИ, первым в столь долго разрабатывавшемся классе «Алеф», на который были затрачены огромные средства Первого Банка Плутократии. С точки зрения вычислительной мощности, с ним могла бы сравниться мощная сеть вспомогательных ИИ, но для них потребовался бы целый ангар. Святой Матфей обладал огромной мощностью квантовых вычислений, а его оценки в тестах сознания делали его лидером даже среди класса «Алеф».
Существовала единственная проблема. Он считал себя библейским святым Матфеем, через две с половиной тысячи лет перевоплотившимся в виде ИИ, дабы заново разжечь огонь угасающего христианского культа. Как это было ни печально для Первого Банка, Святого Матфея совершенно не интересовали банковское дело и инвестиции.
Хотя он и не функционировал надлежащим образом, согласно Англо-Испанскому Праву не допускалось уничтожение сущности, наделенной сознанием. Большинству ИИ в случае нарушения работы системы давали разрешение запустить программу самоуничтожения, однако Святой Матфей сообщил Банку, что не станет делать это. В свою очередь, Банк не мог дать ему свободу. Он был под завязку набит технологическими секретами. Все его действия строго нормировались законодательством об интеллектуальной собственности, и он был субъектом патентов и лицензий множества компаний, принявших участие в программе разработки.
Так Святой Матфей оказался заточен в хранилище Банка. Но смог отправить послание, наняв Белизариуса, дабы тот помог ему сбежать. Белизариус контрабандой вывез Святого Матфея во владения Конгрегации, где Первый Банк Плутократии не мог его разыскивать, а у чиновников Конгрегации не было причин видеть в нем что-либо помимо обычного вспомогательного ИИ.
Это было первое дело Белизариуса после того, как в свои шестнадцать он покинул Гаррет. Так он и открыл в себе талант к рискованным предприятиям. С момента своего освобождения Святой Матфей не оставлял попыток вести служение на Станции Сагеней и почти всегда отказывался участвовать в аферах Белизариуса.
– Наверное, тебе побольше прихожан надо, – сказал Белизариус, оглядывая церковь размером с большой шкаф.
– Мне нужны миссионеры, дабы распространять благую весть, мистер Архона.
– Возможно, церковь побольше размером помогла бы.
Белизариус посмотрел на лицо, когда-то изображенное Караваджо. Бородатое. Жесткое. Но не лишенное сострадания.
– У вас ведь работа, не так ли? – осторожно спросил Святой Матфей.
– Печать включена?
Святой Матфей включил печать исповеди, программу, которая станет передавать разговор иного содержания для подслушивающих устройств конгрегатов.
– Возможно, – сказал Белизариус.
– Мне бы хотелось вас переубедить, – сказал Святой Матфей.
– А мне бы хотелось тебя нанять.
– Я не могу заниматься вашими делами, мистер Архона. Воровать грешно.
– Я раздумывал насчет тебя и твоей роли как апостола.
– Правда?
Огромная голографическая голова склонилась к нему, на лице промелькнули эмоции, стали видны мазки кисти художника. Возбуждение. Ожидание. Настороженность. Страх.
– В свое время апостолы ничего бы не добились, если бы на месте сидели, Святой Матфей. Ты здесь никому не нужен. Никто здесь не стоит перед лицом испытаний, в которых потребна вера.
– Что ты предлагаешь?
– Мне нужен специалист по электронике, – сказал Белизариус. – На уровне волшебника.
– Это дело вроде того, как меня выкрасть или код безопасности взломать?
– Суть работы не так важна, как ее контекст. Ты когда-нибудь ощущал, что такое рок?
– Всегда, – ответил Святой Матфей.
– В роковые времена чудеса не только возможны, но и логически необходимы.
– Продолжай, – сказал Святой Матфей.
– Твое появление в моей жизни двенадцать лет назад не могло быть случайным, – сказал Белизариус. – Но до сегодняшнего дня я не понимал, когда начнется твоя миссия и какова в ней будет моя роль.
Святой Матфей будто затаил дыхание, сидя на краю скамейки, хотя на самом деле это была всего лишь голограмма написанной художником человеческой головы.
– И что же ты узрел?
– Работа, за которую я взялся, вряд ли случайно связана с тем, что мне придется работать с преступниками, которые…
– Мисс Фока в их числе? – перебил его Святой Матфей.
– Среди прочих.
– Она мне не нравится.
– Твой Спаситель омывал ноги прокаженным, – сказал Белизариус.
– Она грозила, что заставит меня создавать эмуляции голографического секса для бандитов.
– Ты знал, что она всего лишь тебя подкалывает.
– Она пыталась взломать мой канал связи и загрузить мне порнографию с Куклами.
– Святой Матфей! – сказал Белизариус, отмахиваясь. – Ты потерял нить нашего теологического спора! Некоторые из людей, которых я собираю, возможно, обречены встретиться с тобой. Не может быть совпадением, что работа, в которой понадобятся преступники, Homo quantus, Племя Дворняг, Куклы и люди, многие годы пребывавшие в пустыне, требует и тебя.
Выкрашенные густыми мазками брови Святого Матфея сошлись, а пухлые губы крепко сжались.
– После нее ничто не останется прежним, – сказал Белизариус. – Мне нужно всего несколько небольших чудес, а твоя роль станет судьбоносной.
– В твоих планах всегда есть что-нибудь преступное.
– Что за лицемерие! – ответил Белизариус.
– Что?
– Ничья ты не реинкарнация.
– Я святой Матфей!
– Стал бы настоящий святой Матфей сидеть в безопасности в пустой церкви или пошел бы в люди, неся миру благую весть? Прокаженным. Мытарям. Блудницам. Я даю тебе шанс узреть Кукол лицом к… лицу. Племя Дворняг. Что ты сможешь сказать им, представься тебе такой шанс? Они страдают. В любом случае ты познаешь мир, увидишь, чем живут в нем нынешние люди.
– Я должен поразмыслить над этим.
– Сколько угодно, – ответил Белизариус, но не стронулся с места. С точки зрения чистой вычислительной мощности Святой Матфей был даже быстрее, чем он сам. Прошло шесть целых одна десятая секунды, целая вечность для такого ИИ, как Святой Матфей. Лицо с картины нахмурилось.
– Мне нужен знак искренней веры с вашей стороны.
– Что? – переспросил Белизариус.
– Я хочу, чтобы ты крестился.
– Разве это сделает меня первым крещеным человеческим существом?
– Если не считать некоторых религиозных фанатиков, первым почти за три столетия.
– И тогда ты отправишься со мной?
– Только для того, чтобы заботиться о твоей душе.
– И какие формы примет эта забота? – спросил Белизариус.
– Я буду наставлять тебя морально и духовно, – сказал Святой Матфей.
– Это выглядит бессмысленно, поскольку у меня души нет. Я просто пытаюсь помочь тебе достичь твоей цели.
Голограмма нарисованной головы склонилась.
– У тебя есть душа. Я многие годы слежу за тобой. Твоя проблема в том, что твоя душа разорвана надвое.
– Мне нужна твоя помощь в этой работе, – сказал Белизариус. – Если ты думаешь, что это поможет, я… покрещусь.
Огромное голографическое лицо улыбнулось так, что стали видны трещины в краске.
Пусть Сагеней и был столицей весьма небольшой провинции, но запросы здесь были немаленькие. Казино «Лануа» стало еще более роскошным и шумным, чем помнил его Белизариус, сверкая и бурля жизнью. Без доступа к старым капиталам Конгрегации, оно создавало новые деньги, которые рекой текли к нему с космических портов и вспомогательных служб. У конгрегатов деньги не давали положения в обществе и статуса. Невозможно было за деньги стать purlaine[12] или desouche[13], такого именования удостаивались лишь ведущие родство от старейших родов Венеры. Но деньги никому не помешают. Выигрывать и проигрывать деньги было почетным спортом, а «Лануа» было достойной ареной для этого.
Белизариуса просканировали в вестибюле с высоким потолком, и он ступил на красный ковер, ведущий в игровую зону. У казино на него и досье есть, с тех времен, когда он был почти что постоянным посетителем. Несомненно, рентген снова обнаружил его электропластины, и, возможно, часть сети углеродных нанотрубок в его теле. Шесть ИИ «Фортуна», объединенные в сеть, уже знали, что он – Homo quantus, и были готовы предпринять дополнительные меры предосторожности, но не более того.
Белизариус стряхнул пылинки с вечернего костюма из шерстяной ткани. Ему предложили мужчину, женщину или интерсекса в качестве сопровождающего на этот вечер. И он выбрал привлекательную женщину в синем платье. Взявшись под руки, они вошли в первый зал.
– Бел! – прошептала она на французском-8.1. – Сколько лет! Как ты возмужал!
– Ты мне льстишь, Мадлен.
– Где ты был все это время?
– То тут, то там, – ответил он. – Сейчас покупаю предметы искусства Кукол в Свободном Городе.
– Правда? И как оно?
– Сама понимаешь, потрясающе.
Она игриво хлопнула его по руке.
– Тебе надо было почаще здесь появляться, повеселился бы.
– К сожалению, навык потерял, да и я здесь по делу.
Она закатила глаза.
– Не похоже это на прежнего Бела, которого я помню. До сих пор вспоминаю ту драку, которую ты и Уильям устроили в последнем зале у бара! Поверить не могла, что ты попытаешься…
– Это все в прошлом, – быстро сказал он. – Теперь я продаю и покупаю произведения искусства.
Она замедлила шаг, давая ему возможность глянуть на колесо рулетки. Белизариус покачал головой. Они пошли дальше под руку. Она взяла у проходящего официанта два бокала скотча – у настоящего официанта, живого человека. «Лануа» держали марку.
– Все это так скучно, – сказала она.
– Мадо, я всегда был скучным. А прошлое всегда кажется лучше, чем было на самом деле.
– Ха! В клубах тебя до сих пор вспоминают как волшебника, когда хотят повесить лапшу на уши.
– Лапша – она всегда лапша, Мадо.
Она рассмеялась.
– И по какому ты тут делу?
– Ищу врача по имени Антонио дель Касаль.
Мадлен оглядела зал, не переставая улыбаться, но блеск в ее глазах означал, что она включила поиск в имплантированной в сетчатку системе.
– Генетика? И что тебе от него надо? Поставить примочки или, наоборот, избавиться?
– Возможно, он знает кое-кого, кто желает купить предметы искусства.
– И ты ради этого до самого Сагенея летел?
– Тебя удивит, сколько есть людей, интересующихся искусством Кукол.
Она посмотрела ему в глаза. Ее собственные глаза были прекрасны, голубые, старого североевропейского вида, контрастирующие с кожей, почти такой же темной, как у него самого. В них мелькнул еле заметный огонек, она собирала информацию по искусству Кукол из сети. Нахмурилась.
– Фу.
Нахмурилась сильнее.
– Tabarnak![14] – выругалась она. – Что с ними не так? В смысле, за исключением очевидного.
– А им нужно что-то, за исключением очевидного?
– Похоже, нет.
Мадлен поежилась, и огонек в ее глазах исчез.
– Буэ. Так просто теперь не забудешь.
Она повела его через первый зал, мимо столов с рулеткой, крэпсом, блекджеком и баккара. Они подошли к лестнице. Тончайшая лоза обвивала узкий ствол дерева с гладкой корой, из которого через равные промежутки торчали прозрачные, как паутина, листья. Ступени выглядели такими хрупкими, что Белизариус ожидал, что они станут сгибаться под их весом, но Мадлен уверенно повела его вверх. По мере того как они наступали на ступени в виде листьев, те вспыхивали и гасли.
Мозг Белизариуса сразу же принялся рвать на части конструкцию лестницы. Растительные клетки, генномодифицированные, проращивающие внутри ствола и листьев углеродные нановолокна, усиливающие ксилему и флоэму до прочности стали. И внутриклеточные колонии биолюминесцентных бактерий, светящихся под давлением. Чудненько.
– Дель Касаль в комнате для игры в покер у мезонина, – сказала Мадлен.
Вдоль мезонина протекал неглубокий ручей, пузырясь на хрустальной поверхности. Над поверхностью выступали ступени из стекла и кварца. Пройдя по ним, они очутились в соединенных между собой комнатах с высокими потолками. Крыло, где играли в покер.
Белизариус оглядывал множество столов, за которыми играли в стад на пять и семь карт, дро и более экзотические игры. В каждом из трех залов по шестьдесят столов. Отрывистые, напряженные фразы пробудили в нем ностальгию. Ему многих довелось обыграть в этом казино.
Игры в казино не слишком-то изменились с конца девятнадцатого века. Технология изменила людей, но ничего не сделала с картами, лишь покрыла их защитными системами, блюдущими чистоту игры. Вероятно, в «Лануа» было больше решеток Фарадея, встроенных в стены, чем в Англо-Испанских Банках. В невидимой части спектра работали электромагнитные излучатели, создавая интерференцию, особенно в инфракрасной и ультрафиолетовой областях. Подобно бизнесу Кукол с транзитом грузов через их «червоточину», для казино честность игры была вопросом жизни и смерти.
– Он в третьем зале, – сказала Мадлен.
Там, где самые высокие ставки.
– Теперь тебе придется оставить меня, – сказал Белизариус.
Девушка разочарованно глянула на него.
– Мне необходимо некоторое время понаблюдать за ним, прежде чем разговаривать по делу.
Ее плечи поникли. Белизариус сунул ей в руки свой бокал и щедрые чаевые.
– Дай знать, если тебе еще что-то понадобится, – сказала она, улыбаясь не то чтобы невинно. – Ты мне нравишься взрослым, Бел.
– Обещаю.
Она рассмеялась очевидной лжи.
Миновав зал со средними ставками, Белизариус вошел в следующий, с самыми высокими.
Антонио дель Касаль сидел за столом, где играли дро в пять карт, глядя на розыгрыш. Подобно Белизариусу, его предки много поколений назад произошли из Колумбии. Однако в то время как в жилах предков Белизариуса столетиями текла афрокарибская и индейская кровь, дель Касаль унаследовал от предков светлую кожу колонизаторов, и лишь черные глаза и волосы выдавали небольшую примесь метисов.
Белизариус подошел к креслам на краю зала, поглядывая на играющих.
От карт исходило ощущение чистоты. Очевидная равномерность вероятностей была платонически девственна. Политика, насилие, человеческая глупость и богатство ничего не значили перед лицом вероятности. Так проявлялся в Белизариусе Homo quantus. Азартные игры были его родным домом.
А еще карты давали некое ощущение стабильности на протяжении долгих времен. К шестнадцатому веку в Европе уже были в ходу игральные карты, схожие с современными, а их современный канон, с четырьмя мастями по тринадцать карт в каждой, оформился в девятнадцатом. И после этого, подобно ящерицам и акулам, они отказывались эволюционировать, и не в силу своего очарования, а потому, что естественный отбор идеально адаптировал их к их социологической нише. Белизариусу было приятно являться частью чего-то стабильного, даже если она и существовала лишь в человеческом сознании.
Как разум со временем стал естественным атрибутом живого, так азартные игры стали естественным атрибутом разума. Интеллект появился как структура эволюционной адаптации, позволяя людям не только осознавать пространство и окружающий мир, но и предугадывать будущие события. А азартные игры служили тестом для этой машины предсказаний – настолько хорошим, что различали сознающее и несознающее куда лучше теста Тьюринга.
Белизариус никогда не верил в тест Тьюринга. Он зависел от имитации сознания, которой было бы достаточно, чтобы обмануть наделенное сознанием существо. Однако наделенных сознанием существ обмануть весьма легко, и тест Тьюринга часто давал ложноположительный результат. Белизариусу доводилось играть против компьютеров и даже мощных ИИ, таких как Святой Матфей. Рано или поздно хороший игрок определит алгоритмы, заложенные программистами, а Белизариус был очень хорошим игроком. Случайным образом меняя стиль игры и даже случайным образом меняя порог принятия решений, ИИ лишь маскировали лежащие в основе правила их работы, и лишь на время. Играть против любого компьютера и, если сказать шире, даже против Homo quantus в состоянии фуги означало не более чем играть против фиксированного набора алгоритмов, которые можно расшифровать.
Дель Касаль встал и двинулся к столу у бара с видом на главный зал. Белизариус пошел следом. Щелкающие вразнобой рулетки, голоса делающих ставки и сдающих, радостные крики и стоны доносились до бара, смешиваясь в подобие белого шума.
– Доктор, я надеялся получить возможность поговорить с вами, – сказал Белизариус на англо-испанском.
Дель Касаль оглядел Белизариуса. Внутри его глаз определенно заработали устройства дополненной реальности, но характерного поблескивания видно не было; конечно же, у дель Касаля были самые дорогие устройства, обеспечивающие передачу информации напрямую в зрительный центр мозга, без участия посредника в виде сетчатки. И он слегка прищурился.
– Архона, – сказал он. – Ты был почти что мальчишка, когда я последний раз видел тебя в казино, и мне не кажется, что мы тогда разговаривали.
– Это так, – ответил Белизариус, взяв у официанта бокал и подходя ближе.
– Ты Homo quantus, – продолжил дель Касаль, удивленно приподняв бровь, – хотя и не лучший из них, раз ты здесь, среди нас.
Белизариус приподнял бокал.
– В квантовой фуге нет двух вещей – скотча и женщин.
Дель Касаль улыбнулся и приподнял свой бокал.
– Но помогает ли фуга в картах? – спросил он.
– Квантовое восприятие в целом дает контринтуитивные результаты, именно поэтому инвесторы не ломятся на Гаррет и не швыряют нам кучи денег.
– Поэтому мне и интересно, зачем ты здесь и хочешь поговорить со мной, – медленно сказал дель Касаль. – Десять лет назад ты был партнером Уильяма Гэндера.
– У вас хорошие источники информации.
– Подписка на сервисы сбора информации окупается.
– Я некоторое время не работал с Гэндером.
– Он сейчас за решеткой, – сказал дель Касаль. – Полагаю, надурил не того человека.
– А я сейчас занимаюсь предметами искусства другого мира.
– Да, хотя я сомневаюсь, что ты здесь, чтобы предложить мне предметы искусства, – ответил дель Касаль.
– Я почитатель вашего таланта. У меня есть проект, в котором могут пригодиться ваши умения, и я плачу куда выше рыночного уровня.
– Хороших генетиков хватает, – сказал дель Касаль.
– Но не для такой работы.
Дель Касаль прищурился.
– Возможно, нам лучше найти местечко потише, – сказал он. – У меня есть квартира при казино.
Белизариус пошел следом за дель Касалем, покидая игровые залы, мимо ресторанов, а затем по мостику через ручей. В воде поблескивали биолюминесценцией кувшинки и рыбы, светясь показной роскошью. Мозг Белизариуса выискивал закономерности. Вспышки биолюминесценции не были связаны с механическим воздействием. Растения и рыбы светились каскадами переливающихся цветов. Закономерности были восхитительны, но содержали в себе немало информации. Простая система сигналов, управляющая экосистемой и скрывающаяся за тем, что обычный посетитель принимал за световое шоу. Наверняка работа дель Касаля. А что же тут за сигнал?
Они дошли до сада, заполненного прозрачными и переливающимися, будто ртуть, растениями, поднимающегося вверх по пологому склону из спеченного реголита. Еще одна лестница со ступенями из растений с твердыми листьями вела на галерею.
– Ваша работа? – спросил Белизариус.
– «Лануа» поставили себе целью стать одним из лучших казино всей человеческой цивилизации, – ответил дель Касаль. – А это требует, чтобы его красота была уникальна.
– Эти листья, – сказал Белизариус, касаясь одного из них пальцем и пробуя на твердость, – это стекло?
– Я ввел в них гены экстремофильных бактерий, растворяющих силикаты, – ответил дель Касаль. – Создал биохимический транспорт этих силикатов и механизм депозитирования, похожий на тот, который используют жемчужницы, создавая раковины и жемчужины. Они хрупки и прекрасны, но им не сравниться в сложности с Homo quantus.
– Вы их почитатель?
– Мастерства, да, – ответил дель Касаль. – Но не цели проекта.
– В этом мы с вами сходимся.
Белизариус не стал спрашивать насчет серебристых растений, окаймляющих лестницу. Они светились иначе, еле заметно, на всем пути в квартиру дель Касаля. Тот открыл дверь и вошел внутрь. Вместо потолочных светильников наверху были светлячки, дававшие мягкий свет, будто звезды на небесном куполе. Дель Касаль пересек комнату и достал из стойки бутылку вина. Белизариус закрыл дверь и замер.
– Снова ваша работа? – спросил он.
– Я создаю красоту, когда требуется красота, но природа, в первейшую очередь, жестока и агрессивна, с когтями и зубами, – ответил дель Касаль, вытаскивая из бутылки пробку.
Стены по обе стороны от Белизариуса были покрыты чем-то напоминающим кожуру кактуса, но иглы, длинные, толщиной в палец, были направлены на него.
– Длинные зубы эти, – сказал Белизариус. – Звериные?
Дель Касаль наполнил один бокал, но второй оставил пустым. Отпил и обернулся.
– Только растительные, – ответил он. – Я добавил чувствительные в инфракрасном диапазоне фоторецепторы, дабы они были способны отслеживать… цели. Наросты в основании игл представляют собой пузыри под давлением, вроде тех взрывающихся капсул, которые некоторые растения используют, чтобы разбрасывать семена, однако ни одно природное растение не в состоянии достичь того давления, которое получил я. Если хотите понять масштаб, то это на уровне дымного пороха.
– А каков спусковой механизм?
Дель Касаль постучал пальцем по своей голове.
– Мои мысли передают радиосигнал через нейроимпланты. В основаниях наростов антенны, растущие в форме фракталов, в целях снижения размера. Они реагируют лишь на одну частоту, а остальное, как говорится, просто передача сигнала.
– Интересный способ приветствия.
– Иногда необходимый. Так что рассказывайте, Архона. Зачем вы здесь? Вы же не арт-дилер.
– У меня есть работа. Крупная работа. И мне нужен генетик.
– Генетиков много.
– Но может ли кто-нибудь из них повторить вашу работу с Нуменами? – спросил Белизариус.
Дель Касаль долго смотрел на него в гробовом молчании.
– Теперь моя очередь хвалить
– Мне необходимо проникнуть в Запретный Город и некоторые объекты систем безопасности Порт-Стаббса.
– Как?
– Я хочу, чтобы вы изменили человека так, чтобы он пах как Нумен.
От самих этих слов во рту будто остался неприятный вкус. Нумены были вторым из самых поносимых народов во всей человеческой цивилизации.
– Вы зря тратите мое время, – ответил дель Касаль.
– Я знаю, что вы занимались блокировкой феромонов у потомков сбежавших Нуменов.
– У меня получилось снизить выделение феромонов, по большей части за счет нарушения метаболических посредников. Но я никого не вылечил.
– Я хотел бы, чтобы вы попытались, и я могу предложить вам нечто особенное, – сказал Белизариус. – Настоящего Куклу, одного из изгнанников.
– Я думал, что изгнанниками становятся лишь мутанты, которые не способны распознать феромоны Нуменов.
– Я бы хотел, чтобы вы и его наладили. Он должен помочь нам проникнуть внутрь систем обороны Кукол.
Дель Касаль отпил вина.
– Исправить генетическую ошибку у Куклы и создать поддельного Нумена. Вы же не летели так далеко, не зная, что просите о невозможном? Лучшее, что можно сделать в обоих случаях, это создать правдоподобные подделки. Создатели всего этого сотворили совершенно новые органеллы с уникальной молекулярной и генетической структурой, а также совершенно новые симбиотические системы, изменяя биохимию, иммунитет и нейрорецепторы. Даже имея аутентичные образцы, я не смогу повторить ни Нумена, ни Куклу.
– Я знаю, – сказал Белизариус. – Это задача генно-инженерной мимикрии. Насколько точными смогут быть ваши подделки, как думаете?
Дель Касаль прищурился. Медленно крутанул вино в бокале, глядя на то, как оно стекает по стеклянной внутренней поверхности.
– Как и во всем, чем больше будет потрачено денег, тем лучше результат, но я сомневаюсь, что вы можете хотя бы приблизиться к необходимому бюджету, – ответил он.
– Речь о семизначной сумме, во франках. Вы удивитесь, насколько хорошо меня финансируют.
Дель Касаль уважительно приподнял брови.
– В таком случае, несомненно, меня не должен удивить и масштаб тех, кто готов вас убить?
– Ни у одной из наций-покровителей нет причин обращать на меня внимание, – ответил Белизариус. – Я не только собираюсь работать с мутантом-Куклой и поддельным Нуменом. У меня в команде
На лице дель Касаля появилась легкая заинтересованность.
– Возможно, мне будет интересно познакомиться с некоторыми решениями, сделанными при создании Homo quantus.
– Это легко устроить, – сказал Белизариус.
– Как жаль, что в вашу команду не входит Дворняга. Тогда у нас был бы полный набор человеческих подвидов.
– Смешно, что вы об этом сказали. После встречи с вами я как раз направляюсь к одному из них. Вам никогда не доводилось бывать в Глубочайшей Дыре Человечества?
Лучшее место для казармы особых пилотов Конгрегации, Homo eridanus, находилось под ледяной корой замерзшей планеты. В двух астрономических единицах от Олера вокруг коричневого карлика Б системы эпсилона Индейца вращалась карликовая планета Клавдий. После прибытия Белизариус и дель Касаль купили два дорогих билета на скоростной герметичный лифт, чтобы попасть на мероприятие в двадцати трех километрах под поверхностью льда.
Лифт был огромен, размером с дом, внутри него на диванах и кушетках расположились другие посетители мероприятия, в основном – офицеры Конгрегации и их гражданские друзья, нувориши. Общую атмосферу неуверенной отваги то и дело прерывал трезвящий ужас поскрипывания лифта от внешнего давления и грохота тектонических столкновений ледяных плит, отдававшегося в костях.
На глубине двадцать два километра у них появился обзор с одной стороны. Башня из углеродного композита, внутри которой двигался лифт, уходила вниз, мимо ледяной шуги, перемежающейся движущимися айсбергами. Дальше в темноте была видна защищенная бухта и открытая вода.
На этой глубине каркас кабины поскрипывал непрерывно, испытывая на себе давление в восемьсот атмосфер. Если откажет хоть одна из систем, их тут же раздавит. На дне лифтовой шахты находился шлюз высокого давления, отделяющий зону для посетителей Глубочайшей Дыры Человечества.
Участники мероприятия радостно закричали и подняли тост в честь удачного спуска. Экскурсовод дал каждому из них булавку в виде океанического термального источника. Повод похвастаться, хотя они и были в дюжине километров над дном, где находились эти самые источники. Все вышли в большое круглое помещение диаметром метров семьдесят. Это была офицерская кают-компания конгрегатов, меблированная дорогими набивными креслами и столами из настоящего дерева, а также баром, столами для бильярда и аппаратами виртуальной реальности с боевыми симуляторами.
Однако никто не обращал внимания на внутреннюю обстановку. Наружная стена кают-компании представляла собой одно сплошное окно, от пола до потолка, из столь толстого стекла, что оно искажало обзор, будто линза. Кроме того, окно усиливало малейшие звуковые колебания, исходящие от движущихся айсбергов, подобно барабанным перепонкам. Когда наступали паузы в разговорах, помещение наполнял низкий рокочущий грохот. За окнами в темноту бросали свои лучи прожекторы, освещая кружащиеся в воде и резко проносящиеся мимо массивные серые силуэты.
С потолка спроецировали голограммы, изображающие схему кают-компании и ледяной пик, торчащий в глубину океана, внутри которого все было выстроено, а также окружающее их подледное море, в котором виднелось множество красных точек. Каждая точка обозначала местоположение одного из существ подвида человека Homo eridanus, наемных пилотов космического флота Конгрегации. Отметки окружал текст с именем, глубиной, скоростью, окружающим давлением, температурой и другими данными.
Точки ныряли на сотни метров глубже кают-компании. Меняли местоположение, все, кроме одной, лидера, чье место не имел права занять никто. Винсан Стиллс.
Имя Стиллса было транслитерацией. Homo eridanus, созданные генной инженерией для жизни в придонных водах иного мира, не имели органов для речи, подобной человеческой. Ходили слухи, почти что апокрифические, что венериане настояли на том, чтобы Homo eridanus выбирали для транслитерации французские имена. Если бы не так, вряд ли бы эти наемники стали именовать себя Жаками, Эммануэлями или Франсуа.
Homo eridanus были размером с человека, но ужасающе уродливы и совершенно лишены каких-либо человеческих черт. Кожа, подобная китовой, покрывала слой жира, защищающий от холода, такой толстый, что они могли полностью втянуть свои нечеловечески серые руки внутрь этой ворвани. Вместо ног у них был мощный хвост, более всего походящий на ласты моржа. Там, где у обычных людей находилось лицо, создатели Homo eridanus поместили широкий рыбий рот, достаточно большой, чтобы заглатывать бедную кислородом воду и проталкивать ее сквозь жабры. Под кожей у них были электропластины, такие же, как у Homo quantus, которые они использовали для ориентации в пространстве и общения. Два черных глаза, большие, как бильярдный шар номер восемь, располагались спереди, для лучшего бинокулярного зрения, но не были способны выражать эмоции.
Их внешний вид был столь чудовищен, а генетика столь сложна и перемешана, включая в себя гены слишком многих различных существ, что они прозвали себя Племенем Дворняг, или Песьими Людьми. Но, хотя они и сами себя так называли, они никому больше не позволяли звать себя собаками. Еще одна городская легенда гласила, что один из первых пилотов-дворняг, женщина, протаранила своим истребителем транспортный корабль Конгрегации, убив себя, солдат и того офицера, который осмелился назвать ее chien[15].
На голографическом изображении было видно, что Стиллс уходит все глубже и глубже, сейчас он находился на пару километров ниже их. Минуя пронизывающие придонный слой ледяные пики, окруженные скрежещущими друг о друга айсбергами, Стиллс двигался на просторы ничем не сдерживаемых течений огромной луны. Его ближайшие соперники замешкались у дна плавающих ледяных полей, не осмеливаясь выйти под напор мощных течений открытого океана.
Соревнующимся подали сигнал о том, что победитель выявлен, и все поплыли обратно. Значение глубины рядом с отметкой Стиллса на мгновение замерло, а затем снова лихорадочно замелькало. Он нырнул еще глубже. Стиллс был проворен и развивал скорость в сорок пять километров в час. Окружающее его давление превысило тысячу атмосфер, и быстрое течение уносило его прочь, быстрее, чем он мог плыть навстречу ему.
– Дамы и господа, – заговорил распорядитель на французском-8.1, – месье Стиллс, похоже, вышел на след клавдийского тунца, крупного. Мы принимаем ставки на то, поймает ли он его, как и на то, сможет ли он вернуться к кают-компании. Ставки принимаются четыре к одному против того, что Стиллс поймает рыбу. Ставки на то, что ему вообще удастся вернуться с такой глубины, пока примерно равные.
– Что думаете насчет шансов? – спросил Белизариус дель Касаля.
– Я вообще удивлен, что он до сих пор жив, при тысяче атмосфер, – ответил дель Касаль. – И сомневаюсь, что он сможет вернуться.
– Я делаю ставку на то, что он рыбу поймает, – сказал Белизариус. – Шестьдесят франков.
– Принято.
Остальные Дворняги возвращались, и их изображения начали гаснуть. Отметка же Стиллса росла, закрывая собой потолок. Статистика была неутешительна. Океаническое течение на той глубине, на которой он находился, имело скорость шестьдесят километров в час и шло в том направлении, куда плыл и он, преследуя клавдийского тунца. К ним подкатился попискивающий робот-официант с подносом маленьких бутылочек, шприцами и принадлежностями для курения. Дель Касаль взял бутылку. Белизариус отмахнулся. И тут кают-компания огласилась дружным криком. Тунцу удалось скрыться.
– Maudit![16] – выругался Белизариус.
Метка и цифры показали, что Стиллс развернулся. Его унесло далеко вниз по течению, но он плыл вверх, к скрежещущему куполу ледяного океана. Пытался выйти из течения. В семи километрах ниже по течению его сигнал погас.
– Malditasea![17] – снова выругался Белизариус. И медленно сел.
– Это должно придать мне уверенности в том, чем вы занимаетесь, Архона? – спросил дель Касаль. – Хотя благодарю за выпивку и зрелище.
Он махнул рукой, обводя ею панораму.
Белизариусу был необходим один из Племени. Раскатав планшет, он принялся проглядывать статистику и биографии остальных участников соревнования. Второй и третий призеры не подходят. Даже они остановились в десятках метров над границей открытого океана.
Ставки на тунца уже выплатили, и счет Белизариуса полегчал на шестьдесят франков. На шансы Стиллса выжить никто пока ставок не сделал, заведение тоже пасовало. Некоторые из туристов заговорили в устройства, преобразующие речь в электрические импульсы.
Снова радостный крик и стоны.
Отметка Стиллса на мгновение засветилась в восьми километрах ниже по течению. Пилот-Дворняга смог добраться до слоя айсбергов и шуги, лежащего под ледяным панцирем Клавдия. Ледяные выступы местами вклинивались в течение, но проблема Стиллса заключалась в том, чтобы вернуться обратно. Слишком много обломков, чтобы среди них плыть, выше течения, а просвет между айсбергами может в любой момент схлопнуться. Единственным решением, не являющимся самоубийством, было плыть ниже, против более мощного течения.
И отметка Стиллса снова пропала.
Люди застонали. Дель Касаль протянул руку.
– Хотите заплатить сейчас, или подождем, пока он окажется в девяти километрах ниже по течению?
Белизариус махнул рукой роботу-официанту.
– В кают-компании есть окна с видом на течение? – спросил он по-французски.
– Да, месье. Туда, пожалуйста, – по-французски ответил робот.
Белизариус и дель Касаль пошли следом за роботом, обходя столы для бильярда, миновали полутемные комнаты и банкетный зал и оказались в холодной переговорной. Внутри и снаружи включился свет, за окном стала видна быстро движущаяся в потоке шуга.
Белизариус взял с подноса маленькую бутылочку и коснулся ею бутылки дель Касаля. Лицо генетика было непроницаемо, он выжидал. Белизариус предположил, что антенна, отслеживающая чипы в телах соревнующихся, находится с подветренного борта кают-компании. Судя по тому, что он увидел, у нее дальность прямой видимости порядка десяти километров. Отметка Стиллса исчезла. За пределами зоны действия. Или за пределами прямой видимости. Белизариус вывел голограмму топографии нижней границы льдов, подтвердил свою догадку насчет местоположения антенны и провел некоторые расчеты. Они смотрели, как течение болтает шугу, почти час, в глубины океана, способного мгновенно раздавить их, окажись они снаружи.
Враждебная колыбель, ставшая местом рождения Homo eridanus, была такой же. Она превратила их в нечто чудовищное. В конце 2200-х годов корабль прибыл к эпсилону Эридана, где обнаружил планетную систему в состоянии хаоса, после недавнего столкновения планет. Орбитальные станции были беззащитны перед лицом обломков астероидов, а поверхность единственной пригодной для обитания планеты тоже подвергалась постоянной жестокой бомбардировке. У колонистов был выбор – либо погибнуть, либо создать своих детей такими, чтобы они смогли жить под водой. Но даже под водой они не были в безопасности, и потребовалось создавать следующие поколения так, чтобы они могли жить у самого дна океана. Ныне живущих Дворняг, равно как Кукол и Homo quantus, никто не спрашивал, хотят ли они быть такими, какими их создали, но если бы не генная инженерия, они бы вообще не существовали. И теперь они оказались заточены здесь, во враждебной экосистеме. Давление ниже пятисот атмосфер калечило Дворняг, у них не только происходила декомпрессия, закипание газов в крови, но и денатурация многих специфических для их метаболизма белков. Они жили, не имея возможности видеть солнце, а обычные человеческие существа видели лишь через очень толстое стекло. И сейчас усиленные имплантами глаза Белизариуса уловили во мраке движение. Нечто скрытно приближающееся.
– Как я и думал, – сказал он.
– Стиллс?
– Думаю, да.
Белизариус подошел к оконной раме и прижал к ней руку.
Углеродные нанотрубки изготавливались в самых разных конфигурациях. Те, что укрепляли окно, несомненно, придают ему структурную прочность, но этот тип структуры делал их аморфным проводником. Белизариус решил попробовать и выбросил из руки электрический импульс. Homo eridanus приближался осторожно и оказался достаточно близко, чтобы стало видно его лишенное выражения лицо, покрытое серой кожей, на котором торчали огромные выпуклые черные глаза. Совершенно нечеловеческий вид, но внутри этого тела находился человек, чьи общие с Белизариусом предки всего два столетия назад были обычными людьми.
«Ты проиграл мои шестьдесят франков», – передал Белизариус на языке электрических импульсов, которыми общались Дворняги. Раздались тихие щелчки статического электричества по стеклу.
Пришли ответные импульсы.
«Не моя проблема, козел. По-дворняжьи говоришь?»
«Как у меня произношение?» – спросил Белизариус.
«Как с ослиными яйцами во рту», – ответил Стиллс.
Племя Дворняг вовсю пользовалось самыми грязными ругательствами изо всех языков, от французского-8 до старого французского-1, диалектов англо-испанского, мандарина и арабского торгового жаргона.
«Я учился по переводческой матрице, – ответил Белизариус на электрическом языке. – Не знал, что тот, кто ее продавал, мошенник».
«Чо за хрень, через которую ты говоришь? – спросил Стиллс. – Компьютерные приблуды?»
«Я Homo quantus».
Уродливое чуждое лицо, за которым был заточен человеческий разум, оглядело Белизариуса.
«Я про вас слышал, срань такую. Думал, вы, ребята, гадите на вершинах гор, размышляя о звездах».
«Я высоты боюсь», – ответил Белизариус.
«И какого хрена ты делаешь на этой стороне кают-компании?» – требовательно спросил Стиллс.
«Я понял, что ты выпендриваешься. Ты хотел не просто побить остальных Дворняг. Ты хотел показать им, что можешь плавать глубже и дальше и вернуться так, что тебя никто не увидит, – сказал Белизариус. –
«И откуда же ты это взял, ангелочек?» – спросил Стиллс.
«Я читал «Путь Дворняги», – сказал Белизариус. – Могу процитировать то, что мне понравилось.
«Ты забыл: «
«Я и не собирался всезнайку изображать», – сказал Белизариус.
«Так почему же ты все знаешь, квантовый человек?»
«Я нанимаю на работу. Говорил с несколькими людьми, которые тебя в прошлом нанимали».
«Отвали. У меня уже есть работа».
«Больше не берешь работу на стороне?» – спросил Белизариус.
Течение несло ил поверх немигающих выпуклых черных глаз. Дворняга молчал, похоже, в неуверенности.
«У меня отпуска с подработкой бывают», – наконец сказал Стиллс.
«Мне нужна не подработка в отпуск. Мне нужно, чтобы ты взял достаточно долгую увольнительную. Я плачу намного лучше, чем конгрегаты, и мне нужен ныряльщик с очень большими яйцами».
«Если смогу найти мои яйца, то дам их тебе полизать. Черт, я заставил здесь всех у меня отсосать, – сказал Стиллс, – но у меня есть босс, который ждет, что я буду пилотировать самые быстрые истребители по эту сторону ада».
«Тебе жаль, наверное, что пока мир заключили, – сказал Белизариус. – Тебе нравятся конвои и патрули?»
«Глотни дерьма, жопояйцелиз».
Стиллс внезапно подплыл к окну, открыв рыбью пасть, раздув жабры и выставив наружу руки. Пухлые серые ладони резко ударили в стекло. Стоящий позади Белизариуса дель Касаль ахнул, но Белизариус не шелохнулся. Треск электрического смеха Стиллса пульсировал в его электропластинах.
«Мне нужно совершить опасное погружение, давление будет больше, чем ты испытал только что, – сказал Белизариус. – И оплата тоже будет немаленькая».
«В это входит трахнуть конгрегатов?»
«Не слишком сильно. Сунул, вынул и пошел».
Белизариус ощущал свою показную браваду на электрическом языке Дворняг, и от этого она казалась ему еще большей ложью.
«Если ты нассышь в кофе конгрегатам, они тебя как следует трахнут, – сказал Стиллс. – Я это знаю, поскольку я из тех громил, которых они посылают расширять задние ворота таким, как ты».
Это Белизариус и без него знал. Надо сделать все возможное, чтобы конгрегаты ничего не узнали.
«На самом деле тебе на это плевать, – сказал он. – Ты не боишься конгрегатов».
«Нет, блин».
«Но, думаю, тяжело все время держаться на верхушке Племени, – сказал Белизариус. – Приходится снова и снова доказывать, что ты круче всех. Сегодня ты им надрал задницы, но как часто тебе удается превзойти других Дворняг, когда ты только летаешь в патруле да плаваешь на Клавдии?»
«Ты так говоришь, будто хочешь отсосать у меня, – ответил Стиллс. – Но ты еще только языком коснулся. Глотай или отвали».
«Подумай, Стиллс, – сказал Белизариус. – Ты здесь в тупике. Нечего делать, ничего нового, пока конгрегаты не решат кого-нибудь припугнуть, и как долго это будет продолжаться? Я предлагаю тебе самую опасную операцию, какую тебе доводилось видеть. По нам все подряд палить будут. Когда мы это провернем, люди будут рассказывать об этом не годами. Они будут рассказывать об этом вечно».
Чуждое лицо глядело на него, возможно, не видя ничего. Глаза Дворняг были приспособлены для низкой освещенности придонного слоя океана. Обычные люди не могли общаться с ними без специального оборудования. Белизариус не знал, что это значит – быть Дворнягой, но он был одним из немногих людей во всей человеческой цивилизации, способных разговаривать со Стиллсом на его электрическом языке без аппаратуры и компьютера-переводчика. Это было последним мостом между подвидами человека. Пауза затягивалась, и Белизариус уже начал сомневаться, что ему удалось навести этот мост.
«Блин, малыш, – сказал Стиллс. – Не ссы. Покажи мне задаток, и я подумаю над тем, что ты предлагаешь».
Белизариус повернулся к дель Касалю:
– Итак, у нас есть ныряльщик, пилот, специалист по электронике и двое инсайдеров. А генетик у нас теперь есть?
Дель Касаль подошел к окну, пристально глядя на Homo eridanus.
– Я бы не хотел пропустить воссоединение семьи подвидов человека, – сказал он.
Французский-8.1 был языком поэтичным. Les Maisons d’éducation correctionnelle, Дома Коррекционного Образования, так конгрегаты называли исправительные учреждения, разбросанные по всем провинциям их владений. Ближайшим аналогом в англо-испанском для этого термина было reformatory, «исправительное заведение», но оно и близко не передавало изящной иронии французского термина.
Конгрегаты строили эти колонии на карликовых планетах и астероидах, с орбитами вне плоскости эклиптики, так что добираться туда было сложно и дорого. La Maison, «Дом», круживший по орбите вокруг эпсилона Индейца, находился в глубине безвоздушной глыбы размером с Марс. Ее орбита была наклонена под двадцать градусов к плоскости эклиптики, поэтому низкоэнергетической траектории перелета на него попросту не существовало. Так что не было и посетителей, помимо кораблей снабжения, добиравшихся сюда на сильной тяге.
Белизариус вышел из корабля снабжения на поверхность посадочной площадки в глубине «Дома». Пилотом корабля был ИИ, а на Белизариусе была форма капитана Управления Генерального Инспектора Коррекционной Службы Конгрегации. Это означало, что члены посадочной команды предпочитали с ним не заговаривать. Синяя форма была накрахмалена до хруста и сверкала белоснежными эполетами на плечах.
На запястье у него был прочный углеродный браслет, в котором офицеры обычно возили с собой вспомогательный ИИ, а также необходимые коды и пароли. Однако в браслете Белизариуса находился Святой Матфей. ИИ полностью сфабриковал легенду «Капитана Жервуа», эта легенда проживет несколько месяцев, пока ИИ-аудиторы не доберутся до нужных файлов и не обнаружат несовпадения с другими базами данных.
Дежурный сержант отдал честь.
– Следует ли мне отвести вас к коменданту или дежурному офицеру, месье?
– Я бы рад, но не очень хорошо себя чувствую. Будь добр, покажи мне, где лазарет. У меня есть мелкие проблемы медицинского плана, которые иногда требуют минимального вмешательства.
Рядовой отвела его в лазарет. Белизариус поблагодарил ее и попросил назначить встречу с комендантом на следующий день. Женщина отдала честь и оставила Белизариуса на попечение медицинского ИИ.
Небольшой лазарет был дешев и функционален, с жесткими пластиковыми креслами и холодным неприветливым воздухом. Находясь в «Доме», он также был защищен от взлома, а медицинские инструменты были прикреплены к стенам, готовые к использованию ими управляющим ИИ.
Лазарет начал осмотр Белизариуса с инфракрасного. Прерывистый набор ИК-сигналов вырвался из браслета и был принят управляющим лазаретом ИИ. В комнате стало темно.
– Святой Матфей? – прошептал Белизариус.
– Я заставил ИИ лазарета перейти в режим самодиагностики. Это продлится несколько часов, – ответил Святой Матфей через имплант в ухе Белизариуса. – Ослепители, маски и вирус «Пугало» уже загружаются. А я загружаю медицинские файлы заключенных.
Белизариус двинулся к двери.
Системы «Дома» были защищены от электромагнитных сигналов и запаролены против иных видов взлома. Единственной системой, способной работать на прием электромагнитных излучений, была медицинская. В медицинском обслуживании заключенных и команды люди не участвовали, так что медицинский ИИ пришлось подключить к остальным системам «Дома». Административные функции охранялись сложной электронной иммунной системой, однако она не была настолько продвинута, как Святой Матфей.
– Вирус-маска проник в их сеть, – сказал Святой Матфей. – Недостаточно глубоко, чтобы добраться до их системы безопасности, но достаточно, чтобы перехватывать передаваемые данные. Вирус-ослепитель создает карантинные области данных электронной иммунной системы, блокируя те места, куда вы пойдете. В каждом случае карантин продлится всего несколько минут, но этого будет достаточно, чтобы перейти в другое место.
– Карта? – спросил Белизариус, открывая дверь и выходя в темный коридор.
Святой Матфей спроецировал схему «Дома» на роговицу глаза Белизариуса. Синеватые линии наложились поверх очертаний темного коридора, которые он видел. И Белизариус начал красться по маршруту, отмеченному на карте оранжевым. По мере его движения освещение не загоралось.
Тюрьмы строились по принципу концентрических кругов, с укрепленными контрольными пунктами перехода с одного уровня на другой. Сейчас он был на первом уровне. Мари и остальные заключенные должны быть на втором. Оставалось лишь надеяться, что она не натворила никаких глупостей и ее не швырнули на третий.
– Впереди перекресток, – сказал Святой Матфей.
Караулка представляла собой укрепленное сооружение, снаружи походящее на шлюз и сделанное по большей части из стали. Она должна управляться по четким правилам вспомогательным ИИ и охранником-человеком, дежурящим внутри. Белизариус подошел к караулке и постучал по толстому стеклу.
Сидящий внутри охранник отдал честь и заговорил по внутренней связи:
– Будьте добры, документы, месье.
Белизариус подставил под считывающее устройство браслет, внутри которого находился Святой Матфей. Устройство чирикнуло. Охранник нахмурился, видимо, в силу уровня доступа, который оказался у Белизариуса. Белизариус нетерпеливо махнул рукой, давая женщине знак, чтобы она скорее открывала дверь. Рядовой ввела код, встала и открыла тяжелую дверь руками. И снова отдала честь. На ее жетоне было имя Лавин.
– Я Жервуа, из Управления Генерального Инспектора, – сказал Белизариус. – Вы видели допуск?
– Да, месье.
– Очень хорошо, – сказал Белизариус. – Тогда пропускайте меня через шлюз.
Глаза женщины расширились.
– Месье, мы никогда не заходим туда без бронежилета и набора противодействия заключенным.
– Вы видели мой допуск, рядовой. Это дело Генерального Инспектора.
Лавин на мгновение открыла рот, но затем подтвердила команду на открытие шлюза в главную зону колонии. Белизариус прошел через двери и двинулся по коридору не оборачиваясь.
– Она послала сообщение на пункт контроля? – тихо спросил Белизариус.
– Я уже перехватил его и ответил, – ответил Святой Матфей.
– Какова твоя последняя оценка времени жизни нашего вируса?
– Двадцать минут. Зависит от статуса готовности в «Доме». Если системы безопасности переведены на повышенный уровень, те зоны, которые мне удалось заразить вирусом, будут выключены из основного тела вычислений.
– Ты определил местоположение Мари?
– Она в обитаемом модуле, управляемом ИИ, – ответил Святой Матфей. – В ее программу обучения входит изучение гидропонных систем, занятия в классах и социальная сенсибилизация. Это ей на пользу, – добавил он.
– Надеюсь, она не потеряла форму и способна быстро реагировать, – сказал Белизариус. – Иногда в «Домах» ведут себя не слишком вежливо.
– Будь готов тащить ее, – сказал Святой Матфей. – Она наверняка станет горланить. Сейчас левый поворот, и поднимаешь руку с браслетом к панели доступа.
Белизариус махнул рукой с браслетом. Щелкнул замок, и дверь открылась. Помещение с влажным воздухом размером со спортзал было наполнено лотками, по которым текла вода, насосами и яркой порослью капусты, пшена и ростками ржи.
– Мари здесь нет, Святой Матфей, – тихо сказал Белизариус спустя пару секунд.
– Она здесь. Управляющий колонией ИИ сообщает, что она здесь.
– Что ж, ее тут нет.
Белизариус подал импульс тока в магнитосомы, чтобы начать ощущать внутренние магнитные поля колонии. В поле виднелись странные дыры, мертвые зоны. Расставив руки, он пошел к кнопочной кодовой панели, утопленной в дальней стене.
Ее магнитное поле было ненормально слабым, но на его фоне ощущались другие токи. Панель с легкостью упала в его руки, и их обдало холодным воздухом. Штифты и шурупы оказались вывернутыми. Внутри змеились кабели камер системы безопасности, совершенно беспорядочно.
– Она повредила системы колонии! – воскликнул Святой Матфей. – Это против правил.
– Это опасно, – тихо сказал Белизариус. – За это ее могут бросить в куда более строгую зону. Зачем она это сделала? Неужели она пытается бежать прямо сейчас? Это было бы слишком странным совпадением.
– Электронная иммунная система обнаружит наш вирус меньше чем через восемнадцать минут. Ищи ее!
– Я не знаю, где она! – тихо сказал Белизариус. – Она не могла уйти далеко, если только она не взломала ИИ системы безопасности.
Он пошел меж рядов капусты и ржи, в сторону боковой стены, медленно подпитывая током магнитосомы. Его тело ощутило пульсирующие волны и мечущиеся потоки магнитных и электрических полей. Инженеры обожают предсказуемость, распорядок и допуски. Проводники были проложены ровными линиями, с равными интервалами и повторяющимся рисунком, предсказуемо ведя к конкретным дверям и датчикам. Белизариус двигался медленно, будто внутри артерии, периодически ощущая импульсы перистальтики.
– Мистер Архона, поторопитесь!
Белизариус остановился у двери с небольшой белой табличкой с надписью Egouts[18].
– Система регенерации воды, – сказал ему через имплант в ухе Святой Матфей.
– С дверью пошалили, – тихо ответил Белизариус.
– Она что, решила себе лазейку ложкой проковырять? – нервно, на грани паники, спросил Святой Матфей. – Она же знает, что снаружи глубокий вакуум, так ведь?
– Надеюсь, что она не сделала какую-нибудь глупость похлеще, – прошептал Белизариус, открывая дверь, которая по идее должна была быть закрыта на замок. За дверью гудели насосы и прочие механизмы, но в этом звуке, как и в магнитных и электрических полях, не было привычной ритмики и равномерности творений рук инженеров. Здесь кабели тоже переключили и повозились с датчиками безопасности. В воздухе висел едкий запах, совсем не тот, который ожидаешь ощутить на станции регенерации воды. Он пошел внутрь, протискиваясь между механизмами, на тихий звук голосов.
– Мистер Архона, – прошептал через имплант Святой Матфей, – я не могу опознать органические соединения в воздухе, но некоторые из них для вас токсичны. Мы не можем здесь оставаться.
– Мари может быть здесь, а у нас мало времени, – ответил Белизариус.
И выглянул из-за огромного насоса из алюминия и стали.
Трое крупных людей в оранжевых комбинезонах заключенных колонии – две женщины и мужчина – угрожающе нависали над девушкой размером поменьше, тоже в оранжевом комбинезоне. Девушка, Мари, находилась между ними и столом. Позади нее рядами стояли на подносах маленькие розовые кубики, сохнущие на кусках промасленной бумаги, будто фруктовые помадки.
– Они пока что нестабильны, – настойчиво заговорила на французском-8.1 Мари. – Вам надо еще две недели подождать.
– Мы не можем ждать две недели, – ответила более рослая из женщин. – Насколько нестабильны?
– Руки-с-ногами-разбегутся, вот насколько не стабильны, – запальчиво ответила Мари.
Рослая женщина схватила Мари за перед комбинезона и попыталась швырнуть ее на торчащие в ряд трубы. В следующее мгновение она оказалась на коленях с заведенной за спину рукой, а Мари стояла сзади, держа ее за руку. От молниеносного движения рукав комбинезона Мари задрался, обнажая татуировку офицера десантных войск Конгрегации. Двое других заключенных надвигались на нее.
Белизариус вышел из-за насоса.
– Стоять по местам, – сказал он на французском-8.1, так хорошо, как только мог.
Двое заключенных резко обернулись, наставляя на него грубо изготовленные ножи.
– Бел! – сказала Мари и разинула рот.
У Белизариуса не было оружия, но он стоял, заложив руки за спину. Заключенные не знали, что это означает, а вот Мари знала.
– Бел!
– Кто это? – резко спросил мужчина с ножом. – Ты накрысячила на нас охране?
– Он не охрана, – ответила Мари. – Уберите ножи. Если мы устроим драку, то привлечем внимание настоящей охраны. Как ты сюда попал, Бел?
– Ладно, Мари, пошли, – сказал Белизариус.
– Это взлом тюрьмы? – спросил мужчина с ножом.
Зазвучал сигнал тревоги, и их окутал оранжевый свет.
– Черт! – крикнул мужчина. – Вляпались! Бежим!
Мари отпустила рослую женщину, которую удерживала, и та встала, шумно дыша. Толкнула Мари.
– Мы не можем, – сказала она. – Они найдут лабораторию. Нам надо забрать взрывчатку, сейчас же.
– Она еще нестабильна! – крикнула Мари.
– Ты стала делать взрывчатку в тюрьме? – резко спросил Белизариус.
– А ты знаешь, какая тут скука? – воскликнула Мари, перекрикивая сигнал тревоги. – Мне нужно было какое-нибудь хобби! И это не самая лучшая моя работа! Они не достали мне соли магния!
– Пошли уже, – сказал Белизариус, хватая ее за руку. – Я не знаю, сможет ли теперь наш вирус и дальше нас скрывать, когда тревогу подняли.
Мари вырвала рукав из его руки, обежала других заключенных и схватила сколько могла розовых кубиков, будто ребенок, добравшийся до корзины со сладостями.
– Нам этого не надо! Ты же сама сказала, что они нестабильны, – сказал Белизариус.
Мари с неудовольствием посмотрела на розовые кубики, наполняющие ее небольшие ладони. Кубики уже оставили грязные жирные пятна на переде ее комбинезона.
– Ты можешь их не брать? – требовательно спросил Белизариус.
– Мне так хочется поглядеть, как они сработают.
– Ой, ради всего… пошли! – раздраженно сказал Белизариус, махая рукой. Открыл дверь в коридор, и она пошла за ним следом. – Насколько нестабильны на самом деле?
– Ну, если у тебя вдруг случится недержание электричества, у нас будут проблемы.
– Недержание?
– Эй! У тебя что, Святой Матфей с собой?
– Прямо как в старые добрые времена.
– Он до сих пор безумен? – громким театральным шепотом произнесла Мари.
– Я же говорил, мистер Архона, что она так станет себя вести! – сказал Святой Матфей.
– А тебе не плевать, Мари? – спросил Белизариус. – Именно он взломал все коды, что позволило мне сюда попасть.
– Мы уже теряем вирус! – зашептал ему на ухо Святой Матфей. – И станем полностью видимы для ИИ системы безопасности колонии.
Белизариус остановился.
– Они не станут полагаться на визуальное распознавание, – сказал он. – Ты сможешь сымитировать сигнал удостоверения охранника?
– Уже.
Белизариус взял Мари за руку.
– Пошли. Играем охранника и заключенного. Это все еще План А.
Они спешно пошли по коридору, и вскоре он увидел караулку. Белизариус переключил глаза в телескопический режим. В караулке было несколько человек, мигали красные и оранжевые сигналы.
– Merde[19], – прошептал он.
– Мистер Архона, – сказал Святой Матфей, – приближаются четыре дрона. Системы безопасности нас видят. Мы уже не спрятаны.
– Мы не должны привлечь внимание дронов, – тихо сказал Белизариус. – Вирус должен был их перенаправить.
– У нас было бы время, если бы мисс Фока взаправду занималась бы исправительными работами, а не изготавливала взрывчатку второго уровня для преступников, – ответил Святой Матфей.
– Я же говорила! – ответила Мари. – Они не достали мне соли магния. И как я должна проявить свои таланты, в таких-то условиях?
– Отход по плану Б? – спросил Белизариус ИИ.
– Система безопасности в состоянии готовности, ищет заражение, – ответил Святой Матфей. – На ближней дистанции они станут проводить дополнительную проверку с распознаванием образов и, несомненно, заберут у нас мисс Фока, что определенно решит часть наших проблем.
– Проблемы решу я, – сказала Мари, аккуратно прижимая один из розовых кубиков к решетке системы обогрева рядом с полом.
– Ты говорила, что эта штука нестабильна? – спросил Белизариус.
– Ага. И будет лучше, если ты хорошенько подстрахуешься.
Вдали в коридоре появились четыре катящихся силуэта, светящиеся красным, будто разозленные. Мари прижала к решетке еще один кубик и медленно все оглядела, будто оценивая цветовую гамму.
– Еще что-то будешь делать, Мари? – спешно спросил Белизариус.
– Лучше чуть-чуть еще, – ответила Мари и прижала к решетке третий кубик.
И тут же схватила его за рукав и побежала. Белизариус понял, чего она хочет добиться. Прикинул расстояние. Четыре дрона уже почти достигли прилепленного к решетке розового теста. Белизариус опустился на колени рядом со следующей решеткой, готовый коснуться ее.
– Наверное, надо было еще немного подстраховаться, – сказала Мари. – У меня их еще целая горсть.
– Она совсем с ума сошла? – спросил Святой Матфей.
– Очевидно, недостаточно, если суд признал ее вменяемой.
Мари отошла еще на десяток метров. Дроны достигли решетки, на которой она закрепила взрывчатку.
Этот этап Белизариус ненавидел. Созданные внутри Homo quantus электропластины, при правильной тренировке, были исключительно тонким инструментом, превосходящим в чувствительности пьезоэлектрические датчики. А еще они были неутомимыми пальцами, чтобы ощупывать мир электромагнитных полей, часами и сутками путешествуя в квантовой фуге. Но в некоторых делах нужен не скальпель, а молоток.
Мир дернулся в его глазах, когда порожденный электропластинами ток промышленной мощности вырвался из углеродных нанотрубок в кончиках его пальцев. Высокое напряжение пронизало металлический каркас вентиляционной системы по всему коридору.
Воздух вздрогнул и ударил его.
Глухота. Звон в ушах.
Контузия, смятение.
Искры в глазах, закрытых веками.
Мари рывком поставила его на ноги одной рукой, другой прижимая к себе розовые кубики и вглядываясь в клубы дыма.
– Была б у меня еще неделя, чтобы их нормально высушить, – сказала она.
– Она нас чуть не убила! – воскликнул Святой Матфей.
– Могу устроить взрыв и посильнее. У меня их достаточно для второй попытки, – с надеждой сказала Мари. – Так что там у тебя за план?
Опершись на ее стальную руку, Белизариус заковылял вперед.
– Продолжаем играть, – прошептал он. – Это надо проделать изящно.
– Я само изящество, – сказала Мари, откидывая ногой горящий кусок дрона.
Из караулки за их приближением следили несколько пар глаз.
– Их связь в караулке все еще блокирована? – еле слышно спросил Белизариус.
– Сомневаюсь, – ответил ему через имплант Святой Матфей. – На всей территории «Дома» высший уровень угрозы.
– Активируй вирус «Пугало», – тихо сказал Белизариус.
Спустя мгновение желтые и красные сигналы тревоги сменились синими.
Из всех динамиков зазвучал загробный голос на французском-8.1, венерианском диалекте французского столетней давности. Стенные экраны светились голубой каймой, на них мигали слова Alerte Epouvantail. «Тревога «Пугало». Мари крепче вцепилась в руку Белизариуса, но ничего не сказала.
– Охранники и заключенные Дома Коррекционного Образования эпсилона Индейца, приготовиться к прибытию агента «Пугало» системы Индейца. Заключенным вернуться в камеры. Охранникам – обеспечить нахождение заключенных в камерах. Командному составу «Дома» собраться в кабинете коменданта и ожидать дальнейших приказаний. Тайным агентам «Пугала» на территории «Дома», открыться, предъявить коды аутентификации и отдать соответствующие приказания в рамках подготовки к моему прибытию.
За этим последовала звенящая тишина. Белизариус отмахнулся от плывущих в воздухе клубов дыма, покрепче ухватил Мари за рукав и решительно пошел к окну караулки. На лицах стоящих внутри появилось недоумение. Белизариус провел рукой с браслетом перед сканером. Через толстое стекло было видно, как расширились глаза рядовой Лавин. Остальные, несколько капралов и сержант, стояли в нерешительности.
– Подтвердите мои коды, – по-французски сказал Белизариус.
Рядовой повернулась к сержанту, тот подошел к пульту и дважды оглядел голографическое изображение. На голограмме было лицо Белизариуса в окружении плотных строчек текста.
– Подтверждаю, месье, – сказал сержант.
– Я капитан Управления Генерального Инспектора, – сказал Белизариус. – Направлен на задание агентом «Пугало» системы Индейца.
Глаза охранников остекленели при упоминании независимого подразделения безопасности Президиума Конгрегации. «Пугала» были редким явлением, обычно хватало одного на целую солнечную систему, но в их подчинении находились сотни, если не тысячи тайных агентов, каждый из которых сам по себе был опасен.
– «Пугало» системы эпсилона Индейца внедрил в исправительное учреждение этого информатора, бывшего младшего офицера космического флота, – продолжил Белизариус, тряхнув Мари за рукав. – От имени «Пугала» системы Индейца настоящим удостоверяю, что с текущего момента и до отмены приказа вы выполняете мои указания. Любое нарушение моих приказов будет расценено как нарушение Дисциплинарного Устава и Акта о Гостайне. Подтвердите, что поняли.
Сержант медленно кивнул.
– Раздел 14 Акта о Гостайне обязывает меня предоставить вам возможность повторной аутентификации моих документов, – продолжил Белизариус. – Вы желаете провести повторную аутентификацию?
– Э, нет, месье.
– Пропустите нас через контрольный пункт и ожидайте прибытия остальных подразделений Генерального Инспектора, – сказал Белизариус.
Сержант запустил механизм дверей. Белизариус и Мари решительно прошли через караулку и двинулись дальше.
– Ведь на самом деле это не «Пугало», правда? – прошептала Мари.
– Заткнись, – прошептал в ответ Белизариус, быстро шагая вперед.
– На мгновение ты меня напугал, – сказала она.
– Сколько у нас осталось? – спросил Белизариус.
– Вероятно, двенадцать минут, с вирусом «Пугало», – ответил Святой Матфей. – Внешние датчики обнаружили фрегат Конгрегации, который через сорок минут выйдет на позицию для запуска десантных катеров.
Мимо них пробежали двое охранников, мельком глянув на капитана, конвоирующего заключенного. Белизариус и Мари вышли на посадочную площадку и увидели членов посадочной команды, нерешительно переминающихся с ноги на ногу и переговаривающихся с несколькими охранниками, в руках у которых были пистолеты. Охранники двинулись наперерез. Мари прижала к груди мягкие кубики взрывчатки, явно готовая швырнуть их. Белизариус придержал ее руку.
– Передай код аутентификации, – сказал он Святому Матфею.
Спустя мгновение над браслетами охранников появились голограммы с изображением головы Белизариуса и синих букв – списка полномочий. Охранники попятились.
– Вирус утратил доступ к зонам управления, – сказал Святой Матфей Белизариусу через имплант в ухе.
Белизариус махнул рукой в сторону одного из членов посадочной команды.
– Дай мне шаттл, – приказал он. – Приказ «Пугала» гласит, что я должен немедленно встретиться с ним.
Женщина подбежала к шлюзу, ведущему к одному из шаттлов, находящихся в зоне вакуума. Приложила ладонь к пластине рядом с дверью, и шлюз открылся.
– Он заправлен, месье, – быстро проговорила она.
– Хорошо, – ответил Белизариус. Толкнул Мари вперед и развернулся, чтобы закрыть дверь шлюза. Но Мари оттолкнула его и швырнула розовые кубики на посадочную палубу. А затем мгновенно выхватила пистолет из кобуры у ошеломленного охранника. Остальные охранники вскинули оружие.
– Мари! – прошептал Белизариус, хватая ее за руку.
Но ее рука была тверже стали. Она прищурилась, и пистолет выбросил невидимый лазерный луч. Мозг Белизариуса просчитал направление раньше, чем она выжала спусковой крючок до конца.
Один из розовых кубиков взорвался. Во все стороны полетели осколки пола посадочной площадки, сбив с ног нескольких охранников. Остальные были вынуждены отступить. Никто не посмел выстрелить в агента «Пугала», даже если его спутник выстрелил в них.
Мари помахала рукой остолбеневшим охранникам.
– Все в порядке! – крикнула она, помахивая рукой с пистолетом. – Я перевоспиталась. Но в следующий раз, когда кому-нибудь понадобятся соли магния, я хочу, чтобы все поплясали!
Она выстрелила еще раз, в другой розовый кубик, который сделал еще одну неглубокую яму в полу, заполнив посадочную зону пылью. А затем закрыла дверь шлюза.
– Тебе обязательно было это делать? – резко спросил Белизариус.
Она озадаченно посмотрела на него:
– Что ты имеешь в виду?
– Нам надо отсюда выбраться! А значит – грести в одну сторону!
– Так я и гребу! – ответила она, помахивая лазерным пистолетом. Пальцами другой руки она уверенно ввела код двери. – Рада тебя видеть, и все такое, но у тебя нет плана получше, чем лететь из колонии? У них есть внешние датчики и оружие.
– Святой Матфей загрузил вирус, который одурачит их внешние датчики. Они будут давать неправильные показания, в том числе насчет приближающегося фрегата.
– О, это хорошая мысль, – ответила Мари. – Если бы знала, наверное, не стала бы ничего там взрывать. Думала, что нас все равно поймают и надо пострелять, пока возможность представилась.
Открылась дверь, ведущая в шаттл, и они вбежали внутрь.
– Пилотировать будешь ты, – сказал Белизариус. – Святой Матфей проложит тебе курс в соответствии с ложными показаниями датчиков.
Мари плюхнулась в кресло пилота, пристегнулась и выключила пилот-компьютер.
– Как здорово снова тебя увидеть, Бел, – сказала она.
Шаттл отстыковался от шлюза и двинулся к воротам быстрее, чем полагалось по нормативам. Белизариус поспешно пристегнулся.
– У тебя ведь работа есть, да? Я могу в нее включиться? Насколько крутая? Что тебе нужно взорвать?
– У тебя никакой взрывчатки не хватит, чтобы взорвать то, чем мы займемся, – ответил Белизариус.
Шаттл был уже у выхода, и Мари дала тягу куда больше, чем требовалось. Святой Матфей разразился ругательствами, вперемежку с векторами направления полета.
– Нет, есть! – ответила Мари, перекрикивая Святого Матфея. – Если мне дадут немного радиоактивных материалов, я устрою настоящую заварушку.
– Мы ничего не будем взрывать, – сказал Белизариус. – Мне нужны твои технические умения.
– Чудессно, – ответила Мари.
– Она все испортит! – сказал Святой Матфей. – Ни один из ее физиологических маркеров не сигнализирует о согласии.
Белизариус вздохнул и потер глаза, чтобы унять головную боль.
– Знаю, – сказал он.
Мари принялась насвистывать.
Кассандра терялась во всей этой суете и шуме. И грязи. И уродстве. Бел арендовал брошенный рудник на карликовой планете Птолемей. С безмятежного Гаррета, с его красотой, щебечущими птицами и невысокими зелеными холмами, она перенеслась в ад рудника на Птолемее. Она не знала, куда ей сесть. Что ей делать. Она ничему не училась и ничего не исследовала, и это сверлило ей мозг.
А еще она не понимала, что затеял Бел. Понимала факты по отдельности, но не могла свести их в единую картину. Бел арендовал несколько старых грузовых кораблей, способных создавать «червоточины», три рудника на астероидах и предприятие по грузоперевозкам на той стороне «червоточины», что у Порт-Стаббса. Работающие на него ИИ закупали оборудование – мощные компьютеры, роботизированные промышленные фабрики, биореакторы, аппараты синтеза белков и ДНК. Ни один из этих фактов ни на йоту не приближал ее к той информации, которую он ей пообещал, и не укладывался ни в одну из закономерностей, которая смогла бы успокоить ее мозг Homo quantus.
А еще Бел стал чужим. Кающийся грешник, явившийся на Гаррет, исчез. Исчез упорный и талантливый исследователь, каким она помнила его еще подростком. Он стал грандиозен, он перерос самого себя. Он отдавал приказы. Он убеждал и заманивал. Он становился посредником между людьми, которые сами никогда не стали бы общаться. Но какая ему от всего этого польза? Чему он научится со всего этого? Как он может удержать себя от изучения законов космоса, обратив силу своего таланта на… это?
Шумная женщина по имени Мари, серьезная женщина по имени Иеканджика и ИИ по имени Святой Матфей были с ними уже несколько дней, обустраиваясь на первом руднике. Позднее появился мужчина по имени дель Касаль, с острым взглядом, и Кукла-изгнанник по имени Гейтс-15. Они прибыли на шаттле. Потом появился злобный сквернословящий Homo eridanus по имени Стиллс в герметичном контейнере весом в несколько тонн. На наружных стенках контейнера были датчики и манипуляторы, но если не считать их, контейнер едва был способен перемещаться и все время потрескивал от огромного давления внутри.
Вряд ли это заметил кто-то еще, но вот она начала подлавливать Бела на лжи. Она все время следила за ним, старалась держаться поближе к нему, отчасти потому, что остальные люди заставляли ее нервничать. Когда кто-то из них заводил с ним разговор, Бел всегда уводил тему от себя. А когда сделать это не удавалось, то по большей части лгал о себе. Что он затеял? И, что важнее, ведь он обещал говорить ей правду. Она пыталась понять, лжет ли он и ей тоже, но не могла. Если Бел посвятил колоссальные силы своего интеллекта лжи, то его десяток лет практики в этом не давал ей никакого шанса понять, говорит ли он правду.
Когда прибыл последний транспортный корабль, они собрались вместе. Кассандра стояла позади Мари и Иеканджики, а Бел встретил у шлюза пожилого мужчину. Уильям Гэндер снял шлем скафандра. У него было доброе лицо. Какое-то время двое мужчин стояли в нерешительности, а потом Бел хлопнул Уильяма по плечу.
– Я уж начал беспокоиться, не струхнул ли ты, – сказал он.
– Хотел посмотреть, какой план изобретет твоя большая голова без моей помощи, – ответил Уильям.
Бел крепко пожал руку Уильяму и притянул к себе, обнимая. Уильям стоял напряженно, в неловкости, но потом ответил на объятия.
Мигнула вспышка света.
– Момент для галереи! – сказала Мари, опуская ладонь с вживленной камерой. – Это было так мило! Увеличу и размножу.
– Это та самая Мари, с которой ты работал, как я слышал? – спросил Уильям.
– К ней не сразу привыкаешь, – ответил Бел.
– Ладно, не буду увеличивать, – сказала Мари.
И тут Бел встретился с ней взглядом.
– А это Кассандра Меджиа, – сказал он.
– Та самая Кассандра? – спросил Уильям.
– Ага, он же без умолку о ней говорит, так ведь? – сказала Мари.
Бел смутился. А Кассандра ощутила, что у нее горят уши. Вопросительно поглядела на Бела. Он о ней говорит? Уильям улыбнулся, оценив неловкость ситуации, шагнул вперед и поцеловал ей руку.
– Когда Белизариус только заявился с Гаррета, ему особенно не о чем было рассказать, кроме как о своих исследованиях, – сказал он. – И он очень хорошо отзывался об уме своего партнера по науке.
– Благодарю вас, мистер Гэндер, – сказала Кассандра. Мгновение она стояла в неуверенности, не зная, куда ей сесть. Роботы сделали интерьер буфета почти что удобным, расставив в ряд столы, скамьи и мягкие кресла. Бел стоял у всех на виду, рядом с ним на столе лежал браслет, над которым повисла голограмма святого Матфея, изображенного Караваджо. Иеканджика напряженно сидела на скамье, поодаль от остальных. Стиллс, даже если бы захотел, не смог бы к ним присоединиться, пребывая в огромном металлическом контейнере у стены. Дель Касаль расположился в одном из новеньких кресел, куря толстенную сигару, а Мари, куда ниже его ростом, сидела рядом, оттеняя впечатление от генетика сигарой в ее руке. Гейтс-15 сидел на дешевом пластиковом стуле, его ноги болтались в воздухе. Уильям нерешительно присел на диванчик.
Кассандра села рядом с ним и скрестила руки.
– Эта работа тяжела, опасна и сложна, – начал Бел. – Однако, когда мы это сделаем, у нас будет по несколько миллионов конгрегатских франков.
– У твоих клиентов денег куры не клюют? – спросил Стиллс.
Кассандра так и не привыкла к его голосу, звучащему из закрепленного на стальном контейнере динамика. Можно было установить программу, которая бы воспринимала интонации его электрической речи и переводила в нормальную, но Стиллс решил оставить все как есть с безэмоциональным электронным голосом, который сбивал с толку.
– Майор Иеканджика? – сказал Бел.
Офицер Союза коснулась полоски на запястье. Появилась голограмма странного шаттла в желтых и зеленых цветах. По его продольной оси шла сквозная полая труба.
– Что это? – спросил дель Касаль.
– Ваша оплата, – ответила Иеканджика. – Скоростной катер, длиной пятьдесят три метра, с совершенно новым двигателем.
– И что за двигатель? – зазвучала французская речь из динамика на контейнере Стиллса.
– Самая совершенная система для движения на досветовых скоростях, когда-либо изобретенная, способная обеспечить долговременное ускорение от двадцати до пятидесяти «же».
– Пятьдесят «же»? – громко спросил Стиллс, заглушая шепот остальных. Казалось, программа-переводчик наполнила его вопрос оттенком бездушного томления. – Чушь. Тут места нет для топлива.
– Топлива у него нет, – сказала Иеканджика. – Только очень экзотическая физика.
– Чушь несет твоя лживая задница.
– Я проверил катер, облетал его и записал данные, – сказал Бел. – Есть копии файлов, если хочешь, сам посмотри, проверь на предмет подделки.
Бел, судя по всему, чувствовал себя совершенно уверенно, несмотря на повисшее в воздухе напряжение. Кассандре же захотелось куда-нибудь спрятаться.
– Если эта воздухососка не врет, то он стоит дороже, чем по несколько миллионов каждому, – сказал Стиллс.
– Несколько миллионов – нижний предел оплаты, – сказал Бел. – Умма, Срединное Царство или Англо-Испанские Банки заплатят кучу денег за возможность реверсного инжиниринга этого двигателя. Я уже связался с брокером, который организует аукционы на очень дорогой товар.
– Именно это Куклы от вас и захотели, – сказал Иеканджике Уильям.
– Мы предлагали это Куклам, – ответила майор. – Но их научных знаний не хватит на реверсный инжиниринг туалета. Они хотят заполучить наши боевые корабли.
– Боевые корабли? – переспросил дель Касаль. – Боевые корабли с такими двигателями нарушат баланс сил, и не один.
– Проклятие, – удовлетворенно сказал Уильям.
– Никто, кроме Кукол, не знает, что у Союза есть такие двигатели, – сказал Бел. – А они никому не рассказывают, поскольку решили, что флот Союза у них в ловушке, и хотят все заграбастать сами.
Над столом засветилась голограмма Свободного Города Кукол в разрезе, торчащего внутри ледяного панциря Олера, будто огромный муравейник. В глубине длинной шахты, идущей прямо через центр города, был виден светящийся красный диск, один из выходов сети «червоточин» Аксис Мунди, Осей Мира. Кассандра много раз видела это изображение. Ей всегда хотелось посмотреть на Кукольную Ось своими глазами, да хоть на любую из Осей, лишь бы поближе. Рядом с голограммой города в разрезе повисла другая, второй конец «червоточины» в Порт-Стаббсе, зеленого цвета. Он находился в открытом космосе. Вокруг него расположился целый городок обитаемых станций и заводов. Бел уменьшил изображение Порт-Стаббса так, чтобы стали видны пульсар Стаббс, несколько разбитых планет, вращающихся вокруг него, и Облако Оорта. У внутреннего края Облака Оорта виднелось скопление крохотных розовых точек.
– Это Шестой Экспедиционный Отряд Суб-Сахарского Союза, – сказал он. – Двенадцать кораблей Экспедиционного Отряда должны попасть в систему эпсилона Индейца через Кукольную Ось. Куклы согласны их пропустить, но взяв в качестве оплаты половину кораблей. У Кукол хорошая позиция с точки зрения обороны, но никаких наступательных вооружений. И отсутствует мотив торговаться – они единственные продавцы.
– И они чокнутые, – сказал Стиллс. – Как и все, присутствующие здесь.
Гейтс-15 слегка приподнял подбородок.
– С другой стороны, Экспедиционный Отряд спешит, – продолжил Бел. – С каждым днем их ожидания растут шансы того, что конгрегаты узнают о них. Так что мы собираемся провести корабли Союза через «нору» вопреки воле Кукол.
– Ты либо глупее burro[20], либо у тебя cojones[21] слишком большие, – монотонно сказал Стиллс.
– Подходить к порту ближе опасно, – сказал Бел. – Оборонительные системы Порт-Стаббса базируются на двух астероидах, Хинкли и Роджерсе, размером в двадцать три и восемнадцать километров в длину соответственно. У них ракеты, лазеры и пучковое оружие. Один из астероидов вращается по орбите вокруг пульсара в сотне тысяч километров впереди Порт-Стаббса, другой – в девяноста тысячах позади. Будто два огромных телохранителя. Хинкли и Роджерс способны вести перекрестный огонь такой интенсивности, что идея отдать Куклам половину флота перестает выглядеть нелепой.
Мари нахмурилась и уже хотела что-то сказать, но промолчала и откинулась на спинку кресла.
– Как только мы проведем корабли Союза мимо оборонительного рубежа, внутрь «червоточины», у нас останется другая сторона, выход. Помимо «червоточины», находящейся под поверхностью Венеры, вход в «червоточину» в Свободном Городе Кукол – самый неприступный во всей человеческой цивилизации.
– Выход из «червоточины» находится в двух километрах ниже поверхности карликовой планеты Олер, – продолжил Бел. – Ведущая к Оси шахта блокируется четырьмя бронированными воротами, одни за другими. Каждые окружены системами вооружений. По отдельности каждому из этих вооружений место в музее, но когда все они наведены на цель, не имеющую пространства для маневра, они смертоносны. А оборонительные сооружения на поверхности построены таким образом, что к Олеру может приблизиться не более одного корабля зараз. И, естественно, они могут работать в обратную сторону, по кораблям, без разрешения вышедшим из Оси.
Переведенный машиной голос Стиллса выругался на арабском торговом сленге.
– Гонорар выглядит огромным, пока не начинаешь думать, сможешь ли ты его получить, – сказал Гейтс-15.
– Основой любого успешного мошенничества является то, что мы отвлекаем лоха одним, а сами делаем другое, – сказал Бел. – Мы отвлечем Кукол, пока будем проводить через Оси наш груз.
Он увеличил изображение Свободного Города Кукол так, что стали видны отдельные районы, будто альвеолы легких. Одна из полостей во льду была подсвечена красным.
– Это Запретный Город. Он известен как место, где Куклы содержат плененных Нуменов. Так сложилось, что там же находится центр управления оборонительных систем Свободного Города.
– Надеюсь, что сейчас он скажет, что нам надо проложить дорогу туда при помощи взрывчатки, – громко шепнула Мари дель Касалю.
– Профессор Манфред Гейтс-15, наш агент, проникнет в Запретный Город и внедрит в систему управления Кукол компьютерный вирус. То же самое он сделает в Порт-Стаббсе. Вирусы активизируются одновременно, парализуют оборонительные системы на несколько часов, быть может, чуть больше, и позволят Экспедиционному Отряду пройти через Оси. К тому времени, когда Куклы приведут системы в порядок, Экспедиционный Отряд будет достаточно далеко от Олера.
– Хрень, – сказал Стиллс. – Уже просто вломиться
– Определенно, такое всех удивит, – сказал Бел.
– Эти укрепления были проверены дважды, конгрегатами и Англо-Испанскими Банками, – сказал Стиллс. – Кроме того, отвлечение – всего лишь отвлечение. По большей части все равно приходится кому-то по яйцам стучать.
– И какое же отвлечение? – обреченно спросил Уильям.
– Мари сделает очень мощные заряды взрывчатки, которые должны будут сработать в подледном океане Олера, – ответил Бел. – Стиллс, наш ныряльщик, установит эти заряды вокруг Свободного Города, в четырех сегментах Бухты Блэкмора.
– Cono[22], – сказал дель Касаль. – И насколько глубоко?
– Ему придется начинать в двадцати трех километрах под поверхностью Олера, – ответил Бел. – При давлении в тысячу сто атмосфер. Заряды должны быть установлены выше, на глубине в пятнадцать километров.
Все поглядели на огромный стальной контейнер с крохотным окошком, внутри которого было давление восемьсот атмосфер.
– Я не специалист по Homo eridanus, – заговорил дель Касаль, – но даже их специально созданные белки могут претерпеть конформные изменения при таких давлениях.
– А я сюда и не прохлаждаться прилетел, дубина, – ответил Стиллс.
– Любой построенный нами механизм для работы на таких глубинах, будет обнаружен Куклами, как и любое ядерное оружие. Тело Стиллса не будет отражать волны сонаров, и он сможет ориентироваться по магнитному полю Олера, используя такие же, как у меня, электропластины. А конвенционные взрывчатые вещества не дадут сработать детекторам радиации у Кукол.
Мари наклонилась вперед и принялась читать крохотные цифры значений давления в окрестностях Бухты Блэкмора.
– От давления со взрывчаткой смешные вещи бывают, – сказала она. – Например, взрывается в неподходящий момент.
– У тебя будет своя лаборатория, – сказал Бел.
Мари улыбнулась.
– Мари уже приходилось приспосабливать взрывчатые вещества к самым различным внешним условиям, пусть и не таким экстремальным, как в Бухте Блэкмора.
– Всегда рада помочь, – сказала Мари, глядя на всех и заламывая пальцы. – Это будет работа на три-четыре пальца.
Гейтс-15 нахмурился и поглядел на нее:
– Что значит «работа на три пальца»?
– Значит, сколько пальцев тебе оторвет, прежде чем ты все правильно сделаешь. Было бы намного проще, если бы мы распределили это на всех. Вместе любая работа легче, – радостно заявила Мари.
Кассандра сдержала дрожь.
– Когда сделанные Мари заряды взорвутся, – сказал Бел, – это нарушит работу второстепенных систем и сосредоточит основную часть внимания Кукол под поверхностью, для поисков, преследования и ремонта.
– Меня все этот вирус смущает, – сказал Стиллс. – В современных системах компьютерные вирусы долго не живут.
Бел поднял со стола браслет вместе с голографической проекцией головы Святого Матфея.
– Созданный Святым Матфеем вирус без проблем пройдет сквозь любую систему защиты из тех, что используют Куклы.
– Может, да, может, нет, – не унимался Стиллс. – А как проберется внутрь недомерок? Он же изгнан, поскольку недостаточно свихнулся, так?
Гейтс-15 поджал губы, но не ответил Стиллсу.
– Доктор дель Касаль проведет с профессором Гейтсом-15 биоинженерные операции, в результате которых его ДНК будет совпадать с регистрационными данными Куклы из Крестона, который часто летает в Трухильо. Святой Матфей уже подменил эти записи.
– Любой Кукла может войти в Запретный Город? – спросила Мари.
– Как лидер Федерации Теократий Кукол, Свободный Город обязан позволять всем Куклам паломничество в Запретный Город. Мы не можем в точности проконтролировать, когда Гейтс-15 получит право попасть туда, если не дадим к этому достаточный повод. Такой, который возникнет, если Кукла приведет с собой плененного Нумена.
Мари уронила сигару.
– И где вы его нашли? И что за Нумен окажется достаточно безумен, чтобы перестать прятаться, открыть себя и самому
Спустя мгновения Уильям вяло поднял руку. Казалось, ему было дурно. Кассандре тоже стало дурно.
– Вы Нумен? – медленно проговорила Мари.
– Он не Нумен, – с отвращением сказал Гейтс-15.
– Откуда тебе знать? Ты же испорченный, – сказала Мари.
– Профессор Гейтс-15 иммунен к религиозным эффектам Нуменов. И это делает его очень опасной Куклой, – сказал Бел. – Именно поэтому они его изгнали. И именно поэтому он так полезен для данного дела.
– Но если Уильям не Нумен, в твоем плане дыра, – сказала Мари. – Может, мне следовало взять планирование на себя?
– Доктор дель Касаль изменит Уильяма таким образом, что его тело будет создавать ложный фон феромонов. Куклы будут думать, что он Нумен, по крайней мере некоторое время, – сказал Бел.
– Но это еще хуже! – сказала Мари. – Если Куклы будут думать, что он – Нумен, они и обращаться с ним станут соответственно!
– Я бы хорошо заплатил, чтобы на эту хрень посмотреть, – сказал электронный голос Стиллса.
– Что ты вообще знаешь? – воскликнул Гейтс-15, спрыгивая со стула и становясь перед Мари. – Откуда тебе знать, как поведут себя Куклы?
Мари показала ему средний палец.
– Мари, – предостерегающе сказал Бел. – Если все пойдет по плану, Куклы будут считать, что Уильям божественен. Для Уильяма это будет не особенно приятно. У него нет никаких иллюзий по этому поводу. Как только Экспедиционный Отряд пройдет через «нору», а Куклы поймут, что он их одурачил, все станет еще хуже, и он это знает. За последние восемьдесят лет лишь пятеро утерянных Нуменов были возвращены к Куклам. Куклы ищут во всяком событии священный смысл, и это событие станет очень, очень крупным.
Мари ошеломленно поглядела на Уильяма. Гейтс-15 с кислым видом уставился в пол. Даже лицо дель Касаля стало мрачным и печальным. Это безумие. Почему никто не скажет, что это безумие? Кассандра едва не заговорила сама. Никто
– Это не имеет значения, – сказал Уильям. – У меня вирус Тренхольма. Мне три-четыре месяца осталось.
Никто ничего не сказал.
– И это означает, что надо быстро сделать это дело.
– Легенда Уильяма такова, что он хочет перед смертью повидать Порт-Стаббс, где были колонистами его предки, – сказал Бел. – Если повезет, Уильяма доставят туда, и Гейтса-15 вместе с ним. Если нет, то Гейтс-15 отправится в Порт-Стаббс один.
– Я до сих пор не могу понять, зачем Homo quantus таким заниматься, – сказал Гейтс-15. – Вам же плевать на политику и деньги.
– Вы плохо информированы, – ответил Бел. – Я люблю деньги.
– А ей тогда что с этого? – спросил Гейтс-15, ткнув пальцем в Кассандру.
Все внезапно посмотрели на нее, и у Кассандры загорелись щеки.
– Ей тоже интересны деньги, как и вам?
– Я… я даже не собиралась брать свою долю, – сказала Кассандра.
– Вам не нужна доля от этого нового корабля? – спросил Кассандру Гейтс-15, и его лицо начало краснеть.
– Мне нужен доступ к Кукольной Оси, – ответила она. – У исследователей никогда не было возможности вблизи посмотреть на Аксис Мунди.
– В отличие от меня, – заговорил Бел, – Кассандра – один из наиболее талантливых Homo quantus, когда-либо появлявшихся в этом мире. Она проведет исследования внутри «червоточины» Кукол, так чтобы Экспедиционный Отряд смог пройти через нее. Отряд будет двигаться с большой скоростью, а внутренняя топология Аксис Мунди иногда бывает очень сложна.
Гейтс-15 покачал головой.
– Вы подвергаете свою жизнь риску ради исследований?
Кассандра поглядела на Бела, а потом на Куклу удивленно.
– Это лучше, чем делать это ради денег, – ответила она.
– Я делаю это не ради денег, – сказал Гейтс-15. – А ради того, чтобы вернуться домой.
– Тогда у нас сходные причины, – сказала Кассандра.
Вскоре собрание закончилось, и Кассандра ушла, стараясь не смотреть в глаза Белу. Она не понимала его. Он стал… мирским, нечестным, жадным до денег. Или он лгал. Он говорил, что желает получить информацию не меньше, чем она. Они попытаются сделать то, чего еще никогда не делали. Они прикоснутся к внутренностям Аксис Мунди так, как еще не делал ни один Homo quantus. Кому же он говорил правду? Быть может, он не говорил правды никому.
Спустя четыре дня Белизариус спустился на шестьсот метров под поверхность, в лабораторию Мари. В коридорах стояли ящики с предостерегающими знаками, а внутри лаборатории работали промышленные химические реакторы, занимающие большую ее часть. Посреди помещения стояла новенькая блестящая гипербарическая камера. У стены стояла другая, вспухшая и искореженная, которая еще вчера была такой же новенькой.
– И сколько еще их тебе понадобится? – спросил Белизариус.
– Может, одна? – с надеждой ответила Мари, разминая в пальцах кусок пластичного вещества, чтобы оценить его консистенцию.
Ее слова прозвучали несколько неискренне. Рядом валялись две гипербарические камеры с прорванными боками, которые были новенькими еще позавчера. День явно выдался результативным.
– Держи, – сказала она, шлепнув ему на ладонь комок желтой массы и поворачиваясь к гипербарической камере. Потом остановилась и повернулась к нему снова: – Пока держишь, постарайся никаких искр не сделать.
Белизариус пошевелился, собираясь прилепить мягкое нечто к рабочему столу позади.
– Металл оно тоже не любит, – сказала Мари. – Просто подержи. Не сжимай и постарайся не потеть. Оно не любит ни давления, ни соли.
Белизариус продолжил держать комок, осторожно. Это не похоже на прогресс в изготовлении взрывчатки, которой предстоит выдержать огромное давление океана.
– Хотела повидать меня?
– Ага. Думаю, дело пошло бы сильно быстрее, если бы Мэтт помог, – сказала Мари. – Мне в разработке иногда теории не хватает. И математики.
– А ты хоть когда-нибудь пользовалась теорией и математикой?
– Бел, постарайся не потеть на мою взрывчатку, вот и все.
Он вздохнул.
– Святой Матфей сказал, что и близко к тебе не подойдет. Сказал, что ты ему угрожала.
Мари открыла гипербарическую камеру.
– Он сказал, что ты пообещала прилепить его к стене при помощи твоего желе, – продолжил Белизариус, многозначительно поднимая вверх руку с взрывчаткой. – А потом бросаться в него спичками.
– Бел, я бы не стала зажигать спички, – сказала Мари, и ее голос эхом отозвался внутри камеры. – Я же не дура.
– Мари…
– О, вот оно.
Мари выбросила руку в его сторону. В ней был еще один комок желе.
– Держи. Все сам знаешь. Никакого пота, никаких искр. И, наверное, будет лучше, если ты не станешь касаться одного куска другим. Они между собой не ладят.
– Один другому угрожает? – спросил Белизариус.
– Merde![23] Ты изменился, Бел. Где-то потерял чувство юмора, пока я в колонии была.
– Злая ты.
– Это лучше, чем сказать, что у тебя чувства юмора никогда и не было. Вот это бы задело твои чувства.
– Спасибо тебе.
– Я всегда на тебя полагалась, Бел, – сказала Мари, глубоко засунув голову в гипербарическую камеру. – У тебя третьей руки нет, или, может, прилепишь один из этих кусков на ботинок?
– Мари! У меня других дел хватает!
– Чудесно! Фигня! Я себе на ботинок прилеплю. Ты все слишком всерьез воспринимаешь. Ты реальный зануда, знаешь ли.
– Ты не могла бы больше не угрожать Святому Матфею?
– Мэтт слишком замороченный, как и ты. Ему нужно, чтобы в него вдохнули побольше жизни.
– Говорить насчет спичек, которые ты станешь в него бросать, – не лучший способ, Мари.
Мари обернулась и посмотрела на него. Торопливо сняла куски геля с его рук.
– Бел, я собираюсь кое-что к этому добавить, а потом посмотреть, как оно себя поведет при давлении в восемьсот атмосфер в растворе солей аммония. Я уверена, что все будет нормально. Если ты не уверен, что все будет нормально, тогда пусть завтра доставят еще несколько гипербарических камер. И закажи их еще. Или пришли сюда Мэтта.
– Просто веди себя с ним вежливо.
– Чудесно!
Белизариус сел в лифт, подымаясь в жилую зону рудника. Стены из пластика и прессованного реголита, упрочненный пенопласт и иногда металл наслаивались друг на друга, будто археологические пласты, отражающие взлеты и падения деятельности на руднике. Конгрегаты, Англо-Испанские Банки и независимые горнодобывающие компании приходили сюда, чтобы добывать здесь летучие вещества, минералы и металлы.
У Святого Матфея была лаборатория для компьютерных и робототехнических разработок, в которой имелись мощные электронные микроскопы и аппараты рентгеновской литографии для создания нанотехнологических систем. Другие компоненты и инструменты он выращивал в небольших биореакторах. Все оборудование работало, тихо гудя вентиляторами. В воздухе висел дрожжевой запах хлеба. По полу сновали похожие на блестящих насекомых многоногие роботы. Белизариус принялся перешагивать через них. Святой Матфей так и пребывал внутри браслета, лежащего на рабочем столе, над которым повисла голограмма лица с картины Караваджо «Призвание Матфея».
– Здравствуйте, мистер Архона, – сказал Святой Матфей.
– Похоже, у тебя все хорошо идет тут, – ответил Белизариус.
– Да. Автономные роботы уже в шестом поколении и прекрасно эволюционируют.
– Ты не хочешь разрабатывать их напрямую? Это же больше времени займет.
– Я мастер, мистер Архона, а не ремесленник. Итерационный прогресс за счет мутации самовоспроизводящихся систем лучше. Возникающие при этом сложность структуры и возможность саморепродукции слишком полезны, чтобы ими не пользоваться. Кроме того, это единственный способ узнать, смогу ли я при помощи эволюции получить расу роботов, наделенных душой.
– Что?
– Признаюсь, это очень далекая перспектива, но по мере того, как я провожу эволюцию автономных роботов для конкретной цели, почему бы не проверить, смогу ли я наделить их душой?
– Святой Матфей, у нас на это нет времени.
– Эволюция способна добиваться сразу нескольких целей. Я удивлен, что об этом раньше не подумал. Я всегда недоумевал, зачем Богу было помещать одного из своих святых в такую физическую сущность. А вы себя об этом не спрашивали?
– Чаще, чем хотелось бы, – раздраженно ответил Белизариус.
– Да! Вы понимаете! У Него есть замысел. И машины есть способ. Бог заключил Завет с народом Моисея и отдал человечеству своего Сына, но мир стал куда больше и разнообразнее. Машины наделились разумом, и кто знает, есть ли у них души, пока мы это не проверили? Мистер Архона, это может все изменить. Возможно, именно поэтому я здесь!
– Принести спасение миру машин?
– Конечно, я могу быть предназначен, дабы нести машинам Благую Весть, но что, если моя роль в этом больше? Что, если я стал орудием, при помощи которого Он сможет наделить машины душой? Это определенно вынудит нас переосмыслить роль человечества в Его замысле. Представьте себе, что человечество явилось всего лишь ступенью к созданию и наделению душой машин?
– И насколько вся эта теология замедлит нашу работу?
– Вовсе не замедлит! Не должна, по крайней мере. Как продвигается наш план в целом?
Белизариус оглядел голограмму головы. Та невинно смотрела на него.
– Думаю, хорошо. Однако Мари потребуется помощь.
– Я не заметил у нас в команде психолога. Ваш недосмотр?
– Ей нужна помощь с расчетами при разработке, – сказал Белизариус. – Вся эта работа нестандартна. Слишком много переменных.
– А что она сказала по поводу угроз в отношении меня?
– Она сказала, что очень жалеет. Это была шутка в очень дурном вкусе.
– Ничего такого она не говорила, – сказал Святой Матфей. – Вероятно, ругалась и богохульствовала по поводу меня.
– Она не богохульствовала, – сказал Белизариус.
ИИ издал небрежный звук.
– Такого больше не случится.
– Ха!
– Ей нужна помощь, и нам надо это сделать.
– Я знал, что к этому придет, – сказал Святой Матфей. – Помимо автономных конструктов, я создавал себе тело.
Из угла вышел двуногий робот, без пластин, закрывающих механизмы. На фоне остальных движущихся механизмов Белизариус его поначалу не заметил. Ростом примерно полтора метра, он двигался почти что с природным изяществом. Остановившись у рабочего стола, он аккуратно взял браслет, внутри которого находился Святой Матфей, будто корону, и поместил его в отсек у своей шеи. Голограмма святого Матфея, изображенного Караваджо, слегка качнулась, глядя на Белизариуса с благочестивой горячностью.
– Я похож на святого? – спросил Святой Матфей. – Наверное, нет. Я собираюсь сделать себе облачение, более подобающее апостолу. И, возможно, нимб.
– Ты поможешь Мари?
– Находясь в прочном теле робота, мне не придется беспокоиться о своей безопасности рядом с ней. И я смогу лучше выносить ее скверное поведение.
– Все остальное будет продолжать работать?
– Автономные единицы будут изготавливаться согласно программе, но я не смогу проводить испытания устойчивой при высоких давлениях взрывчатки и разрабатывать все те вирусы, которые вы поручили мне создать, одновременно. Возможно, вам следовало найти эксперта по взрывчатке получше.
Белизариус удержался и промолчал.
– Не беспокойтесь, мистер Архона, я помогу ей.
– Благодарю тебя.
– У вас в ближайшем будущем найдется время для крещения?
– Очень скоро, надеюсь.
– Готовьте себя. Это большой шаг. Это откроет совершенно новый мир.
Белизариус издал невнятный звук.
– Позволено ли мне будет сделать наблюдение, – сказал ИИ, – как пастырю вашей души? Теперь, когда я увидел, что мы делаем и кого вы собрали, чтобы они вам помогали?
– Конечно, – осторожно ответил Белизариус.
– Вы встревожены, мистер Архона. И вы одиноки.
Ничто в безмятежном образе, написанном кистью художника прошлого, не наводило Белизариуса на мысль, что ИИ шутит или что это исходит из одного из слетевших с катушек фрагментов его психики.
– Возможно, – наконец ответил он.
– Несмотря на то что Homo quantus представляют собой боковую ветвь развития человечества, вы все всё равно происходите от охотников и собирателей, живших общиной. Инстинкты и потребности, связанные с выживанием, зародившиеся в этих племенах, никуда не исчезли.
– Я и не говорил, что исчезли.
– Часть вас делает это, мистер Архона. Вы сбежали из сообщества Гаррета. Вы и я некоторое время были связаны. Вы обрели отношения мастера и подмастерья с мистером Гэндером, но затем ушли и из них. Вы вызволили мисс Фока из неприятностей, а затем отступили. Вы никогда не оставались ни с кем из нас достаточно надолго, чтобы это стало обществом.
Вы не могли сделать это, поскольку мы не можем понять вас, – настойчиво продолжал ИИ. – Нам не понять, что значит иметь дополнительный набор инстинктов, как и не понять вашу тягу понять все. И поэтому вы спрятались в Свободном Городе.
Однако теперь вы столкнулись с задачей, превосходящей все, сделанное вами ранее, и я не думаю, что вы точно знаете, справитесь вы или нет. Именно поэтому вы собрали всех нас, всех, кто когда-либо помогал вам. Что показательно, помимо этого вы привлекли к делу ваших собратьев по несчастью в деле человеческой эволюции – падшего Homo eridanus, еще более падшего Куклу и генетика, который может управлять эволюцией у вас на глазах. Вы зашли настолько далеко, что привлекли к этому делу даже единственную любовь всей вашей жизни. Вы приближаете и отталкиваете нас лишь потому, что ищете некоего умиротворения.
– Я привлек Гейтса-15, Стиллса и Кассандру лишь потому, что каждый из них необходим для выполнения задачи, – ответил Белизариус.
– В моей часовне вы дали мне намек насчет того, что все это неслучайно. Вы желали одурачить меня, но на самом деле вы сказали правду.
– Я сказал это потому, что это для тебя важно, как и моя несуществующая душа, – ответил Белизариус. – Тот факт, что рок и душа одинаково не существуют для меня, не означает, что они не существуют для тебя. Я Homo quantus, я живу в мире, зависящем от наблюдающего его, где самые важные из вещей могут одновременно существовать и не существовать.
– Некоторые вещи существуют вне зависимости от того, веришь в них или нет, – сказал Святой Матфей. – В том числе смысл.
Белизариус небрежно махнул рукой.
– Зачем заводить этот разговор сейчас?
– То, насколько вы сломлены, может очень серьезно повлиять на то, преуспеем мы в этом деле или же все погибнем, – ответил Святой Матфей. – Но, что более фундаментально, вы заслуживаете умиротворения.
– И, конечно же, у тебя есть рекомендация.
– Хотел бы я, чтобы так. Я не стану говорить вам, что следует искать Бога, того, в которого верую я. Вы не приняли и не отвергли ни одну из сторон вашей природы. И это не то, что вам удастся сделать в одиночку.
– Мне не нравится быть настолько открытым.
Голографическое лицо, написанное кистью художника прошлого, приобрело глубокомысленное выражение. На нем появилась улыбка, несовершенная, почти гримаса, но она была доброй.
– Я бы не беспокоился. Больше никто этого не увидит, поскольку больше никто не считает, что у вас хотя бы душа есть.
Белизариус проводил взглядом Святого Матфея, выходящего из лаборатории при помощи созданного им тела. В его отсутствие группы маленьких металлических созданий продолжали бегать на тонких ножках, с энтузиазмом создавая новые механизмы и автономные конструкты. Однако мозг Homo quantus очень быстро вычислил алгоритмы, которым они следовали. Они были совокупностью безжизненных правил, действовали в соответствии с алгоритмами, которые можно было бы назвать намерениями, но за ними не было реального намерения. Подобно Homo quantus в состоянии фуги. Гнездо пауков. Вот чем он становился в состоянии фуги. Вот в чем его природа, а не только в том, что он чувствующее существо. Если у него вообще есть природа.
Пятясь, он вышел из автономной лаборатории и пошел в медицинскую, к дель Касалю. Доктор сумел воссоздать многое из своего уникального биотехнологического оборудования и доставил его сюда. Когда Белизариус постучал в дверь, он как раз рассматривал голографические записи.
– Как Уильям? – спросил Белизариус.
Дель Касаль показал на дверь.
– Первые шаги уже сделаны. Он в соседней комнате, с Гейтсом-15.
– И как там дела?
– Архона, мы оба знаем, что эта работа – настоящий вызов. Исходное создание Нуменов и Кукол было выполнено талантливыми, пусть и лишенными этических принципов, специалистами. Они не оставили записей, решив не документировать свои преступления против человечности. Они изменили сотни аллелей, метаболические цепочки на уровне систем, создав в своем роде генетический шифр, такой, что никто не смог бы даже сделать вид, что он Нумен.
– Вы не один десяток Нуменов сделали нераспознаваемыми для Кукол, – сказал Белизариус.
– То, что я с ними сделал, все равно что вынуть шестеренку из идущих часов так, что стрелки перестают двигаться. А вы от меня хотите, чтобы я поставил другие стрелки на уже идущие часы.
– Я бы сказал, подделал стрелки.
– Легко сказать. И это ничто по сравнению с тем, чтобы исправить Куклу. Мерзкое маленькое создание.
– Куклы вас цепляют.
– Их об этом кто-нибудь просил?
– Они тоже люди. Мыслящие. Обладающие сознанием. Они никого не просили, чтобы их создали такими, какие они есть, – сказал Белизариус. – То, каковы они, говорит все о Нуменах, но не о самих Куклах.
– Странно слышать такое от Homo quantus, – сказал дель Касаль, откидываясь на спинку кресла и скрещивая руки на груди. – Кукла был прав, когда задал свой вопрос. Что вы здесь делаете, Архона? Точно так же, как и Куклы, вы были созданы, наполненные своими страстями и желаниями, ни одно из которых нельзя удовлетворить при помощи денег и реализации мошеннических схем.
– Мы большее, чем наши инстинкты.
– В самом деле? На начальном этапе проекта Homo quantus стремились соединить определенные состояния сознания, ощущения открытия и распознавания закономерности с центрами удовольствий в мозгу. В вас это прошито. Почему вы не на вашем Гаррете?
– Я нашел способы обходить инстинкты, как должны найти их любые рационально мыслящие существа.
– Пустые слова, Архона. Мы все должны выполнять наши программы, вне зависимости от того, кто был программистом. Давление ниже шестисот атмосфер для Стиллса смертельно. Куклы, за исключением мутантов, таких как Гейтс-15, не могут жить вдали от Нуменов. А вы не можете жить, уйдя от своей созерцательной квантовой натуры.
– Доктор, мы здесь не для того, чтобы обсуждать меня, – сказал Белизариус. – У Уильяма Тренхольм. Вы можете что-нибудь для него сделать?
Дель Касаль приподнял аристократическую бровь.
– Я талантлив, Архона, но я не волшебник. Ловкость рук – ваша епархия, так ведь?
– Я подумал, что у вас могут быть мысли, которые больше никому в голову не пришли.
Дель Касаль скрестил руки.
– Я польщен, Архона, но мегаловирус Тренхольма был слишком хорошо разработан. В девяноста процентах случаев заражения больной умирает в течение часов. Тренхольм представляет собой адаптивную макромолекулу с вычислительными возможностями. В нем столько избыточных структурных генов, что он с легкостью обманывает любую иммунную систему. Гэндеру повезло, многие из производящих токсины генов в том вирусе, которым он заразился, не функционируют. Но все равно вирус медленно отравляет его. Я ничего не могу для него сделать.
Белизариус поскреб пятно на полу носком ботинка, задумавшись над своими чувствами.
– Эта грандиозная афера, – продолжил дель Касаль, – померкла бы, если бы я нашел исцеление для Гэндера. У вас смешались разные мотивы?
– Есть много разных способов провернуть аферу, – ответил Белизариус, – и данный показался мне наилучшим с теми средствами и людьми, которые у меня есть.
– Виноват.
– Наверное, я хочу повидаться с Уильямом.
– Мне жаль, Архона, что ваш друг умирает.
Белизариус открыл дверь. Там шла высокопарная беседа. Войдя внутрь, Белизариус тихо закрыл дверь.
– Если не считать поддельных, то очень мало настоящих Нуменов когда-либо возвращались в Запретный Город, – сказал Гейтс-15. – Как их иногда называют, хищные Нумены. Они особенные.
Уильям сидел в постели, натянув одеяло до пояса. И мельком глянул на Белизариуса.
– Падшие Нумены против не-Падших? – спросил он.
Гейтс-15 покачал головой.
– Нумен в защитной клетке пахнет для Кукол точно так же, как Нумен, спрятанный в другом месте. У наших Нуменов проблемы во всем, поскольку они не имеют опыта общения с внешним миром; все делается за них. И кроме того, они не способны командовать Куклами, подобно Нуменам древности.
На лице Уильяма появилось отвращение.
– Безропотные фетишисты.
– Нет, – возразил Гейтс-15. – Это всего лишь чушь из драм, распространяемых в сети. В этом нет ничего сексуального. Реакция Кукол на Нуменов происходит в отделе мозга, ответственном за религиозное благоговение.
– Нуменархия была полна садистов, и Куклам это нравилось, – сказал Уильям.
– Некоторые были садистами. Не все. Некоторые такими родились. Другие такими стали, отчасти потому, что реакция Кукол на подобные проявления их провоцировала. Куклы созданы так, чтобы ощущать благоговение в присутствии божественных людей. Чтобы понять психологию Кукол, вам потребуется интерпретировать любой опыт, глядя на него исключительно таким образом. Интенсивное проявление внимания, будь оно позитивно или негативно, вызывает состояние религиозного экстаза. Мощь этого состояния трудно держать под контролем. А до Падения в этом и нужды не было.
– Раса людей, лишенная стоп-слова, – с отвращением сказал Уильям.
– Стоп-слово может существовать лишь в рамках презрения, – ответил Гейтс-15. – Куклы не способны выражать или скрывать презрение. Есть ли в том их вина? Дает ли это вам право ненавидеть их? Или меня?
– Я не ненавижу вас.
– Да, вы не ненавидите. Я чувствую все иначе, чем вы. Вы устроены так, что презираете иное, и ваш инстинкт в том, чтобы уничтожить то, что вы презираете.
Уильям вздохнул и пошевелил руками.
– Я не ненавижу вас, – повторил он.
– Что ж, возможно, вы один из немногих, – сказал Гейтс-15. – Мне долго пришлось жить среди людей.
Профессор оглядел свои болтающиеся в воздухе ноги и принялся грызть ногти.
– А вот я, возможно, вас ненавижу. Если у дель Касаля как-то получится сделать из вас поддельного Нумена, вы станете одной из наивысших ценностей для Кукол: божественным существом, наделенным свободной волей, таким, какими были первые Нумены. И тогда я вас возненавижу.
– Потому что я смогу издеваться над вашим народом и им это будет нравиться?
– Нет, – тихо ответил Гейтс-15. – Им будет нравиться все, что вы станете делать по отношению к ним, будь то жестокость или доброта. Я стану ненавидеть вас потому, что снова окажусь вне этого. Вы невольно станете частью мира, в котором я не могу находиться, как бы я того ни желал.
– Вы снова станете рабом, – сказал Уильям.
– Вы читали «Потерянный рай» Милтона?
Белизариус и Уильям покачали головами.
– Для Кукол это стало вновь открытой классикой. Там есть ряд посланий, но главное из них – суть страданий Люцифера. Пребывать в отсутствие Бога есть страдание.
– Вы же не страдаете, – сказал Уильям.
– Биохимически, как это происходит у моего народа, нет.
Кукла сполз со стула.
– Хорошего дня, мистер Архона. Хорошего дня, мистер Гэндер.
И он вышел из лаборатории дель Касаля.
– Мелкий ублюдок, – прошептал Уильям.
Белизариус сел на освободившийся стул.
– Сложно надурить лоха, которому не нужны деньги, – сказал Уильям.
Белизариус расширил свое магнитное поле достаточно, чтобы оборудование дель Касаля это зарегистрировало, и достаточно, чтобы ощутить чье-либо присутствие в коридоре. Гейтса-15 там не было, он ушел.
– Ты учил меня, Уилл, что каждый чего-нибудь да хочет. Куклы хотят получить высокие технологии, военную силу, легитимный статус и, более всего, своих божеств. И ты станешь подходящей приманкой.
– У меня все равно от них мороз по коже.
– Тебе следует изучить их теологию.
– Время будет.
Уильям усмехнулся, и смех тут же перешел в кашель. И он похлопал Белизариуса по плечу.
– Иди уже. У тебя куча дел.
Белизариус загрузил на ридер вводный текст по теологии Кукол, отдал его Уильяму и ушел. Нерешительно бродил по коридорам, не смея приблизиться к тому, что вел к комнате Кассандры. Когда-то здесь были казармы. Роботы немало поработали, перестраивая их и превратив в отдельное помещение для нее. Несколько раз сдержав себя, он наконец остановился у ее двери и постучал.
– Входи, Бел, – безразлично сказала она.
Он вошел. Кассандра сидела перед выстроившимися в ряд голографическими таблицами расчетов, освещающими ее лицо. И даже не посмотрела на него.
– Ты в savant? – спросил он.
– Да, – безразлично ответила она.
Он подошел ближе. Это не та Кассандра, которую он хотел увидеть. Сейчас она даже в глаза ему посмотреть не сможет, не воспримет внимание, которое он ей окажет, даже не сможет ответить с теплотой.
Генетические манипуляции исследователей Англо-Испанских Банков создали злобных чудовищ Homo eridanus, религиозных рабов Homo pupa и интеллектуальных роботов Homo quantus. Учитывая все обстоятельства, человечество придало своей эволюции ужасающее направление.
– Ты хочешь поговорить? – спросил он.
– Я работаю, – ответила она.
Он взял со стола ее планшет, написал «Скажи мне, когда выйдешь из savant» и положил планшет перед ее глазами. В состоянии savant она сразу заметит закономерность движений и поймет, что у него на уме. Но это не остановит приток порций серотонина, по мере того как она будет представлять себе модели одиннадцатимерной пространственно-временной геометрии Оси Мира, принадлежащей Куклам. Лишь когда она устанет пребывать в мире savant, она снова прочитает записку, едва вспомнив, что он был здесь.
У Белизариуса имелась своя комната, близко к поверхности. Купол в потолке выступал в вакуум над поверхностью Птолемея. Хотя там и были видны лишь безразличные звезды, он нашел пару кресел, которые можно было разложить достаточно, чтобы смотреть вверх. В это время суток там царила лишь усеянная точками звезд чернота. Даже когда на несколько часов восходил эпсилон Индейца, он был лишь самой яркой из звезд среди прочих. Белизариусу не был нужен свет дня. Ему нравилось смотреть на звезды. Их огромное количество пробуждало нечто глубоко внутри него.
Разговоры со Святым Матфеем и Уильямом обеспокоили его.
Куклы поклонялись и служили. Homo eridanus ненавидели свою придонную среду обитания, но не могли жить где-либо еще. Они запрограммированы, как и он сам. Он любил и ненавидел квантовую фугу. Сила мысли и глубочайшие прозрения приводили его в трепет. Однако ужасающее одиночество и полная изоляция, даже от самого себя, пугали его. Он был словно мошка, летящая к свече. Как и все они.
В поле зрения появился быстро движущийся старый спутник, поблескивая красным сигналом. Даже не входя в savant, мозг Белизариуса вычислил его орбиту. Если просидеть здесь еще два и семьдесят одну сотую часа, он снова увидит этот спутник, в том же самом месте. Много выше, на синхронной орбите, поблескивали зелеными и красными ходовыми огнями два старых грузовых корабля, способные передвигаться в «червоточинах», которые он арендовал.
За этими кораблями разверзалось ничто, там были лишь звезды в тысячах световых лет от него. Его зрительные импланты позволяли увидеть свет иной длины волны, чем обычные человеческие глаза. Он мог фиксировать рентгеновское излучение и ультрафиолет, инфракрасное и микроволновое излучение, переводя их в видимый диапазон, увеличивать звезды, подобно телескопу, пока безбрежная пустота перед ним не наполнялась распустившимися цветами. Однако, подобно фракталу, за каждой точкой звезды раскрывались бесконечные просторы глубокого вакуума, затягивая его. Homo quantus жили среди этих бесконечных пространств, грезили в этой пустоте, в которой, в отсутствие наблюдателей, кипел своей жизнью квантовый мир. Это был их пустой дом – пустой не потому, что они были одиноки в нем, а потому, что в этом пространстве сами они становились никем.
Много позже раздался стук в дверь. Не дожидаясь ответа, вошла Кассандра. Темные кудри ее волос поблекли, а плечи обвисли.
– Никогда не думала, что твоя жизнь настолько плоха, – сказала она.
– Что?
– Мошеннические схемы. Погоня за деньгами. Ложь всем вокруг.
Белизариус почувствовал неприятную тяжесть в животе.
– Что случилось?
– Ничего.
Она подошла, потягиваясь.
– Ты собрал банду отбросов общества, чтобы совершить преступление. Я здесь чужая.
– Возможно, и нет. Это всего лишь интерлюдия. Необходимая цена, которую надо заплатить за результаты экспериментов.
– У меня в голове не укладывается, что мы были на Гаррете, а теперь мы здесь, – сказала она. – Не могу поверить, что стала частью мошеннической схемы.
– Ты когда-нибудь смотришь на звезды? – спросил Белизариус.
Она подошла ближе и посмотрела вверх.
– Мне кажется слишком простым смотреть на точки света, не понимая взаимоотношения, – ответила она. – Сколько времени прошло с тех пор, как ты смотрел на звезды, находясь в фуге?
– Фуга когда-нибудь убьет меня, Касси. Тебя не убьет, а меня убьет.
– Это не ложь?
– Нет способа доказать это, кроме того как умереть во время фуги. Хочешь – верь, хочешь – нет.
– Я верю тебе наполовину. Я наполовину сомневаюсь в тебе. Сомнение и вера есть лишь способ выразить вероятности.
Это был ответ в стиле Homo quantus. Затем она стала смотреть на звезды и делала это так долго, что Белизариус подумал, не окончен ли их разговор.
– Я иногда остаюсь в фуге подольше, пропитываюсь ею, просто для того, чтобы увидеть интерференцию звездного света. Это сродни благоговению.
– Вызывают благоговение те записи, которые делает твой мозг, – поправил он ее. – Ты же не ощущаешь
– Ты не скучаешь по этому?
– Я скучаю по фуге, как алкоголик по водке.
– Тебе она должна нравиться. Как еда. Как секс.
– Это запрограммировано, чтобы стимулировать центры удовольствия.
– Ты так говоришь, будто это плохо. Эволюция создала набор алгоритмов, которые, взаимодействуя между собой, создали человеческое сознание. Однако эти алгоритмы все так же связаны с едой и удовольствием, голодом и болью. Если ты создаешь полностью искусственное существо и
Под куполом было темно, звездный свет – слабый светильник. Быть может, она видит его лицо. Он расширил зрачки, чтобы вобрать нужное количество света, и увидел ее в расплывающихся серых пятнах.
– Мне нравится смотреть на звезды с тобой, – сказал он. – Как сейчас. Когда мы являемся собой. А в фуге мы не вместе.
Она шумно вздохнула и села в кресло, оглядывая его в темноте.
– Почему не попытаться чаще пользоваться субъективностью? – спросил он тихо, с легким сожалением в голосе.
– Возможно, я делаю это сейчас, но я не вижу в этом никакой ценности или «услуги за услугу».
Он выпрямился. Приблизился к ней, глядя в ее глаза, освещенные светом звезд. Они долго сидели, замерев. Когда-то они были так близки. И это правда, то, что он сбежал. Он сбежал от нее. Бросил ее. Бросил Гаррет. Сбежал от фуги. Ничего странного, что в ней нет к нему сочувствия, нет мягкости. Нет. Осталось, чуть-чуть. Приглашение вернуться к своим корням. Но не приглашение стать ближе к ней. Он отвел взгляд. Встал, пытаясь подобрать слова.
– Homo quantus смотрят на космос и видят его безбрежность во всех подробностях ее взаимодействий, – сказал он. – Мы смотрим на историю Вселенной, мы вглядываемся в будущее, и что мы делаем со своими прозрениями? Мы превратили наблюдение и построение теорий в оправдание бездействия и желания скрыться от мира. Мы перестали двигаться.
– Мы развиваемся, Бел, с каждым новым поколением.
– Развиваться – означает становиться более приспособленным к своей экологической нише, лучше взаимодействовать с ней, Касси. Вместо этого мы создаем себе искусственную среду. Говорим себе, что развиваемся, занимаясь переписыванием ДНК, смешивая гены и создавая новые. Выращиваем новые нейроны по экспериментальным моделям. Но развиваемся ли мы на самом деле или все это лишь комбинации одной-единственной идеи?
– Как ты можешь сравнивать то, чем сейчас являюсь я, с тем, что было в проекте пять поколений назад? – жестко спросила она. – У меня есть новые органы чувств! И у тебя тоже. Эти органы чувств изменили эволюцию настолько же, как эволюция органов зрения, Бел. Мы не собираемся достичь всего ни за одно поколение, ни за пять. Наши новые органы чувств были созданы для особых целей, но когда-нибудь они смогут быть перенацелены на нечто другое, совершенно незримое, ради того самого развития, о котором ты говоришь! В результате мутаций образуются новые экологические ниши.
– Мы порабощены этими новыми инстинктами и интеллектуальными наслаждениями, которые мы получаем, – сказал Белизариус. – Мы сидим на Гаррете, глядя на то, что вблизи, и мы не только довольны этим, но и привязаны к тому, что у нас перед носом. Нам некуда расти, пока мы не уйдем оттуда. Посмотри хотя бы на ту информацию, которую я нашел у Экспедиционного Отряда, Касс, я всего лишь один Homo quantus! Нам надо выйти из заточения, жить среди людей, иначе мы зачахнем. Я хочу измениться. Я хочу быть свободным, но я не могу сделать это в одиночку.
– Ты так зол, Бел, на то, что тебя создали искусственно, как будто прав можешь быть лишь ты один! – ответила она, тоже начиная злиться. – Ты не единственный, кто был запрограммирован, и некоторым из нас, многим из нас, это нравится. Я не борюсь с моими инстинктами. Возможно, ты бы не чувствовал себя так скверно, если бы не таскал с собой этот страх и злобу. Ты прячешься от того, за что мы боремся.
Белизариус почувствовал, что он вздрогнул. Никто еще так с ним не разговаривал. Возможно, никто другой и не станет.
– Я свободна, Бел, – сказала она. – И не имеет значения, что ты и я называем свободой разные вещи. Я счастлива, и ты тоже можешь быть счастлив. Когда-то, Бел, ты и я что-то друг для друга значили. Когда ты предложил мне информацию и шанс что-то узнать, я думала, что ты предлагаешь мне нечто большее.
– Я и предлагаю большее.
– Ты не можешь предлагать мне унизить себя и называть это чем-то большим, Бел.
Ее шаги эхом отдались в коридоре. Сквозь закрывающуюся дверь на пол падала полоса света, пока дверь не закрылась и тьма не поглотила его вновь. С ним остались лишь звезды и окружающая их немыслимая пустота.
Спустя два утра Белизариус услышал на кухне тихое пение. Войдя туда, он с удивлением понял, что способен сказать «доброе утро» Мари и Святому Матфею, которые там были. Они вели себя совершенно прилично, возможно, даже более того. Мари копалась в недрах кухонного процессора, напевая любовную песенку двадцать третьего века. Мозг Белизариуса быстро вычислил мелодию: старый хит под названием «Примерь мои боты», смесь второй волны индонезийского рок-ривайвэла и британского пост-панка.
Святой Матфей благословил Белизариуса, вися над телом, в котором он находился. Большая голова с наморщенным лбом, с картины Караваджо «Святой Матфей и ангел», неподвижно висела в воздухе. Вокруг него сновали миниатюрные автоматы, над каждым из которых висела маленькая голографическая голова святого Матфея, другая, с длинными вьющимися волосами, бородой и расслабленным выражением лица.
– Они не из Караваджо, – сказал Белизариус. – Другая закономерность работы кистью.
– Паоло Веронезе, – ответил Святой Матфей. – Для себя, конечно же, я не могу использовать Веронезе, но автоматам это придает некоторую долю мягкости, не думаете?
Каждая из миниатюрных голографических голов поглядела на Белизариуса с выжидающей мягкой улыбкой.
– Как трогательно, – неуверенно сказал Белизариус. – Эти автоматы – финальный вариант для операции?
– Прототипы для проверки верности заложенных принципов, – ответил Святой Матфей.
Белизариус осторожно двинулся вперед, стараясь не наступить на них.
– Ты теперь одежду носишь? – спросил Белизариус, увидев длинную полосу блестящей ткани, свисающую с шеи металлического тела почти до пояса.
– Мисс Фока подметила, что неоконченное тело не совсем вяжется с божественностью моего лица, – ответил Святой Матфей. – И сделала мне тогу из одного из своих шарфов.
Белизариус налил себе кофе.
– Это выглядит необычно.
Святой Матфей повернул голографическую голову к Мари, которая невинно улыбнулась. ИИ разгладил ткань тоги суставчатыми металлическими руками, но выражение его лица стало менее беззаботным.
– Так я смогу принимать исповедь, – сказал он.
– Когда у тебя будут обращенные, – сказал Белизариус.
– Вы станете первым.
– Мари, – заговорил Белизариус, наклоняясь в сторону от Святого Матфея, – ведь эта ткань – не взрывчатка, не так ли?
Святой Матфей резко повернул голографическую голову в ее сторону, нелепо приподымая брови.
– Бел! Разве я сделала бы такое? – с оскорбленным видом ответила Мари. – И как бы я смогла всучить это Мэтту? Он же не дурак. Он бы понял.
Голографическая голова рывком повернулась обратно к Белизариусу. Тот прищурился, разглядывая фактуру ткани, потом осторожно потер ее пальцами.
– Ты это проверил? – спросил он.
– Конечно, проверил, – ответил Святой Матфей.
– Странное ощущение.
– Она синтетическая, но определенно не взрывчатая, – сказал Святой Матфей.
– Она лучший специалист по взрывчатке из всех, кого я знаю, – с сомнением сказал Белизариус.
Святой Матфей погладил тогу.
– Мне была нужна тога. Я ее проверил. Она не взрывчатая. Если мисс Фока снова устроит какой-нибудь фокус, то поставит на карту свою репутацию и вынудит тебя убеждать меня, чтобы я выбросил нечто, что мне нравится. Вы это решили сделать?
Голова с жестким выражением лица повернулась к Мари.
– Что я решила сделать, так это подумать насчет любовных проблем Бела, – ответила Мари.
– У меня нет любовных проблем.
– Конечно же есть. У тебя и Кассандры есть прошлое, а еще вы чудные и упертые совершенно одинаково. Вы созданы друг для друга. Тебе надо совершить величественный и романтичный поступок, чтобы завоевать ее. Песню спеть.
– У меня нет любовных проблем.
Мари закатила глаза и перезапустила кухонный процессор. Кухню начал наполнять запах выпекаемого хлеба, смешанный с каким-то еще органическим запахом.
– Что ты готовишь? – спросил Белизариус.
– В отказ ушел, – сказала Мари нарисованной голове. – Хватит менять тему! Я пробую новый рецепт.
– Пахнет не похоже на еду, – сказал Белизариус.
– А это и не еда, – ответила Мари.
Святой Матфей начал суетливо шевелиться. Осторожно потрогал тогу, которая, казалось, прилипла к телу, в котором он находился. Выписанные кистью брови встревоженно приподнялись. Белизариус попятился. Мари смотрела на все прищурившись.
– Уже достаточно, Бел, – сказала она. – Это не будет слишком сильно.
– Что не будет слишком сильно? – взвизгнул Святой Матфей.
Под тогой сверкнула вспышка, раздался громкий хлопок. От сложных механизмов искусственного тела повалил дым, и оно осело на пол, сползая вдоль стола.
– Опля, – сказала Мари. – Сработало.
– Мой мозг! – завопил Святой Матфей. – Кто-нибудь, защитите мой мозг! Я не могу пошевелиться!
Крохотный автомат подбежал к обмякшему телу и вынул браслет из ниши под шеей.
– Видишь? – сказала Мари Белизариусу, отмахиваясь от черного дыма. – Это
– Не это необходимо для нашей операции, – сказал Белизариус.
– У меня есть хобби. А почему у тебя никаких хобби нет, а, Бел?
Крохотный автомат спасся бегством из кухни, унося повизгивающего Святого Матфея. На лице голографической головы с картины Караваджо была паника, она покачивалась, смешиваясь с крохотными голографическими головами кисти Веронезе, у которых были удивленно подняты брови.
«Пугало», прикомандированный к системе Эпсилона Индейца, был типичным представителем своего племени. Его лицо было грубо намалевано черной краской на серой, как сталь, ткани, края которой были завязаны вокруг шеи. Плохо сидящая рубашка, сотканная из углеродного волокна, скрывала под собой неведомые устройства. Между рукавами и перчатками виднелись непонятные темные провода. Мешковатые штаны были стянуты на лодыжках, поверх суставчатых стальных ботинок. «Пугало» прибыл на Олер вместе с одним из своих старших офицеров, чтобы проанализировать противоречивые сообщения, поступающие из мира Кукол. Аномалии в работе систем связи. Большое количество ложных следов. Молчание некоторых его информаторов в Свободном Городе Кукол. Кто-то что-то скрывает, и эта группа не одна.
Вполне возможно, что у Кукол есть тому веские причины. Возможно, Англо-Испанские Банки нашли новые способы нарушать эмбарго или решили заключить тайные соглашения. Или, возможно, Куклы попросту вошли в очередной период коллективного религиозного помешательства.
Связанным или не связанным с этим являлся эпизод побега из «Дома Коррекционного Обучения». Кто-то успешно внедрился в систему и изобразил коды доступа «Пугала». Для того чтобы устроить такой побег из тюрьмы, требовались ресурсы, финансовые и вычислительные, причем немалые. Лишь у одного-двух из Англо-Испанских Банков имелись ИИ такого уровня сложности, но ни один из них не был достаточно мал для транспортировки. И кроме того, в результате побега вырвалась на свободу всего лишь одна женщина, сержант, разжалованная со службы и отбывшая уже половину срока.
На борт грузораспределительной станции на мерзлой поверхности Олера, базы разведывательных команд «Пугала», взошли четверо Кукол. Трое были священниками, четвертый – военным специалистом, но скафандры у них у всех были испещрены религиозными символами и выдержками из священных писаний.
А еще они были необычно нервными. Поспокойнее они бывали, недавно получив доступ к одному из их пленных людей Англо-Испанской расы, так что было маловероятно, что все эти четверо страдали от долгого воздержания. Деньги их тоже волновали, но во вторую очередь. Настоящей ценностью для Кукол было время, проведенное в присутствии их божеств, и именно таким способом микрогосударства Кукол контролировали свое население и расплачивались между собой. Особенности их религиозной привязанности делали подкуп сложным занятием.
Старший из священников являлся одновременно и старшим из шпионов. Она назвалась именем Дагган-12, однако информаторы «Пугала» выяснили, что ее настоящее имя Джоан Уайт-5, а ее ранг в теократической иерархии Кукол соответствует Первосвященнику. «Пугало» сопровождала лишь майор Барейль, кадровый офицер разведки из древнего венерианского рода, начавшая работать с ним еще лейтенантом. Она уже покупала информацию у Кукол, расплачиваясь за нее лекарствами и материалами для биоинженерии, но ни она, ни «Пугало» не были до конца уверены, что этой информации можно доверять.
Человеческая цивилизация купалась в информации, а если точнее, то тонула в ней. Разница между информацией и разведданными заключалась лишь в оценке достоверности. Информация должна была быть оценена с точки зрения достоверности источника, стоимости ее получения, надежности канала связи и вероятности того, что это не контригра другой разведки. Если информация выдерживала все эти проверки, то ее можно было использовать в контексте иных разведданных и принимать соответствующие решения.
Барейль провела на Олере уже не одну неделю, анализируя изменения экосистемы информаторов. Многие информаторы из числа обычных людей, нарушители эмбарго, живущие на Олере, неожиданно замолчали. Некоторых постиг безвременный конец, так, как это обычно случалось на Олере, – драка в баре, убийство в переулке, отказ систем жизнеобеспечения. Не то чтобы уровень насилия в Свободном Городе Кукол как-либо изменился. Просто оно перестало быть случайным, в нем проявилась весьма специфическая закономерность, дающая повод предположить действия вражеской разведки. Здесь действовали разведывательные службы всех стран-покровителей и даже некоторых стран-клиентов. Все следили за Куклами и их Осью Мира. Но ни одна из этих служб не стала бы проводить здесь серьезные операции. Куда ценнее было просто наблюдать и ждать. Так что исчезновение информаторов потребовало серьезного внимания.
– Хорошие разведданные, – сказала на англо-испанском Дагган-12, показывая на голограмму над столом майора Барейль, где были отображены переговоры в Срединном Царстве как на французском, так и в оригинале, на мандаринском китайском. Эта информация являлась серьезным провалом для разведки Срединного Царства в системе эпсилона Индейца, поскольку в ней раскрывались двадцать один глубоко законспирированный информатор этой разведки.
– Возможно, – ответила Барейль, тоже переходя на англо-испанский. Венерианские конгрегаты редко снисходили до того, чтобы говорить на чужих языках, но иногда точность бывает важнее гордости. – Но как вам удалось их получить?
Говор Кукол был несколько провинциален, а брошенный ими открытый вызов дополнительно осложнял понимание.
Дагган-12 постучала себя по груди.
– Мы хорошие парни! Мы перехватили сообщения шпионов, – сказала она.
– Объясните, как, – сказала Барейль.
– Мы дали вам хорошую информацию, – сказала Дагган-12. – Это честная сделка. Если вы не хотите наших мыслей, в следующий раз мы отправим это Умме или Банкам.
– У меня полная коробочка наборов для иммунных проб, – сказала Барейль, ткнув большим пальцем за спину, где стояли ряды ящиков. – Рассказывайте, как.
Дагган-12 прищурилась. Манеры и реакции Кукол иногда выглядели странными, но «Пугало» распознал, что она соотносит между собой жажду немедленно победить и возможность получить дополнительное количество биоинженерных наборов без необходимости дополнительно делиться информацией. Наконец Дагган-12 проделала какие-то манипуляции с браслетом на руке, и к тем разведданным, которые Конгрегаты уже у нее купили, загрузилась дополнительная информация.
Барейль подошла ближе к голографическому дисплею. «Пугало» подключился к информационной системе и принялся сам обрабатывать поступившие данные. Куклы отсталы, Срединное Царство – великое государство-покровитель, почти такое же могущественное, как Конгрегация. В Срединном Царстве тратят огромные средства на системы шифрования, и некоторые из их шифров не удалось вскрыть даже специалистам Конгрегации. В том числе и этот. Непрерывная серия сообщений, ее перехват вскрыл пару десятков шпионов. Как же Куклам удалось перехватить и расшифровать все это?
– Мы перехватили, – сказала Дагган-12. – Защитные системы Кукол хорошие, и мы воспользовались неполадкой в шифровании.
Барейль прищурилась. В ее черепную коробку было вшито множество чипов, соединенных с «Пугалом» по защищенному каналу связи.
– Настоящие, – передала она «Пугалу» на французском-7.1. – Это не несущественные разведданные. У нас будет куча дел, решать, что делать с этими чужими информаторами.
– Да, – беззвучно ответил «Пугало» по каналу связи. – У нас будет куча дел с такой удачной находкой.
– Вы подозрительны, – сказала Барейль.
– А вы нет? Я не отправила это Умме или Англо-Испанцам, чтобы они не втянули нас в очень долгую игру. Или Срединному Царству, чтобы с ними все это уладить.
– Зачем? – передала Барейль «Пугалу». – Трое из шпионов Срединного Царства, которые выявлены через эти сообщения, нам известны. Это придает находке достоверности.
– Здесь на карту поставлено большее, – ответил «Пугало».
– Слишком много информации, чтобы можно было списать на обычный сбой шифрования.
– Ты когда-нибудь видела, чтобы в Срединном Царстве такие ошибки допускали?
Барейль ему нравилась. Никогда не подчинялась ему более, чем он того заслуживает. Но сейчас она не ответила ничего.
– Пусть твои команды займутся разработкой полученных разведданных, – сказал «Пугало». И передал по каналу: – Я хочу заняться расследованием этого исключительно удачного сбоя шифрования у Срединного Царства.
Несмотря на молчаливое неодобрение, которое она проявляла большую часть времени, Иеканджика, похоже, оценила Белизариуса и Кассандру в качестве учеников. Благодаря присущим Homo quantus силе мысли и памяти ей никогда не приходилось объяснять что-либо дважды. А Белизариусу нравилось, что он наконец-то снискал одобрение с ее стороны.
Он и Кассандра стояли перед голографическим изображением мостика «Лимпопо», одного из двух кораблей, которые, по словам Иеканджики, останутся в системе пульсара Стаббс. Хорошо. План Белизариуса требовал, чтобы там остался хотя бы один корабль, который бы стабилизировал своими магнитными катушками чрезвычайно нестабильную искусственную «червоточину».
Иеканджика разъясняла предназначение четвертой группы дисплеев, представленных светящимися желтым и красным голограммами. Когда Белизариус сказал, что ему необходимо ознакомиться с этими системами, она удивилась. Учет времени передачи сигналов между боевыми кораблями необходим, чтобы понять, будут ли корабли успевать вносить поправки в параметры «червоточины», или Белизариусу придется изобретать новую систему управления.
Системы управления «Лимпопо» были полуавтономными, подобно человеческой нервной системе. Те функции, которые не требовали вмешательства со стороны командира корабля или требовали, но минимального, были вынесены в независимые системы, с целью снижения времени реакции. Двигатели орбитального маневрирования, системы ремонта, сбережения энергии и тому подобное управлялись из отдельных узлов, подобно тому, как человек удерживает равновесие подсознательно. Однако Белизариус не был уверен в том, что магнитные катушки «Лимпопо» способны реагировать с той быстротой, которая ему необходима. После многих часов совместной работы Иеканджике оставалось лишь мрачно раздумывать, какие доработки потребуются и как быстро.
– Много возни и мало толку, – сказала Кассандра.
В ее глазах отражался свет голограмм. Она не была в состоянии savant, она была собой, здесь, целиком и полностью. Но не с ним. Молчаливая и сосредоточенная перед взором Иеканджики.
– Прошу прощения, что спорил, – сказал Белизариус. – Я уже двенадцать лет не видел других Homo quantus. Наверное, еще не со всеми своими демонами разобрался.
– Я тоже несколько обеспокоена всем, – ответила Кассандра. – Сам понимаешь, присоединиться к банде преступников, и все такое.
Но уголки ее губ слегка изогнулись в намеке на улыбку. Белизариус ощутил облегчение.
– У тебя будет много чего рассказать, когда домой вернешься, – сказал он.
– Если твой план сработает, – сказала она, выключая голограммы. – Это зависит от того, как среагируют Куклы.
– Ты уже начинаешь мыслить как опытный мошенник, – сказал Белизариус. – У Гейтса-15 в голове много лишнего, но, думаю, он сможет сделать то, что от него требуется.
– Тебе нравятся эти Куклы, так ведь? – спросила Кассандра, выключая другие дисплеи. В помещении стало темно.
Белизариус неуверенно кивнул.
– Они рабовладельцы, – сказала Кассандра.
– Такова их природа.
– Я ожидала от тебя более серьезных аргументов.
– Есть легенда, которой не одна тысяча лет, – заговорил Белизариус, – про скорпиона, который попросил жабу переправить его через реку. Жаба отказалась, поскольку не хотела, чтобы ее ужалили. Скорпион заметил, что если он ужалит жабу, то умрут они оба. И жаба согласилась переправить скорпиона через реку. Однако посреди реки скорпион ужалил жабу. Умирая, жаба спросила, почему он это сделал. «Такова моя природа», – ответил скорпион.
– Легенды – всего лишь легенды.
– Куклы были созданы именно такими, дабы было неизбежным, что когда-нибудь они восстанут и поменяются ролями со своими рабовладельцами-создателями. Невозможно вырастить ребенка в животной жестокости, а потом удивляться, что он стал опасен.
– Ты провел двенадцать лет в борьбе со своей природой.
– Ты и я способны на это, – ответил Белизариус. – Мы не настолько крепко опутаны, как Куклы, в их биохимической смирительной рубашке.
– И это все, о чем ты думал все это время? Это тот личный рост, ради которого ты покинул Гаррет?
Белизариус покачал головой:
– Я исследовал свою собственную природу.
– И какова же твоя природа?
– Homo quantus нуждается в том, чтобы понять Вселенную.
– Это совершенно безвредно, – сказала она.
– Полагаю, в Нуменархии, когда создавали Кукол, тоже считали их совершенно безвредными.
– Бел, ты думаешь, мы опасны?
– Не для других.
Кассандра пошла следом за Белом и Иеканджикой в заброшенный отсек в верхней части рудника, в сторону от шахты главного лифта. Иеканджика составила стулья поближе к столу, Мари вкатила внутрь огромный контейнер Стиллса. Майор мрачно проверила помещение на системы слежения и включила сигнальные системы в коридоре.
– О’кей, – начал Белизариус, когда все уселись, – вот теперь у нас начинается настоящий брифинг. В основном я не упомянул некоторые достаточно важные детали.
Бел держался круто, совершенно расслабленно. Он уже сказал ей все, что собирался сказать здесь, сказал, насколько это важно и что он делится с ней всем. Сердцем она ему верила. У него есть умение заставлять людей верить ему, и она все никак не могла понять, как у него это получается. Однако разум – не сердце, и бритва Оккама гласила, что если Бел лжет шестерым, то он лжет и семерым.
Раздался голос из электронных динамиков, закрепленных на огромном стальном контейнере, наполненном водой под высоким давлением, в котором пребывал Стиллс:
– Ты ваще ни хера никому не веришь, а?
– А ты каждому Дворняге из племени веришь?
– Я ни с одним из этих malparidos[24] спать рядом не стану. В рот тебе нагадят, смеха ради.
– Я даю каждому лишь ту информацию, которая ему необходима, на случай попадания в плен или трусости.
Мари вскинула вверх кулаки, будто только что заработав очко.
– Мы необходимы! Держи пять, Стиллс. Ха! Забудь. Ты же не сможешь.
Бел не дал Стиллсу ответить.
– Мы не будем напрямую штурмовать Порт-Стаббс.
– Разве не в этом была суть твоего плана? – требовательно спросил Стиллс.
– Еще пара дней, и Кассандра сможет направить искусственную «червоточину» прямо в центр Кукольной Норы.
– Что? – спросила Мари, хмурясь.
– Кассандра будет на мостике одного из кораблей Союза. Она будет управлять кораблем, и он создаст искусственную «червоточину», временную, так что выход из нее будет посреди Кукольной Норы. И десять боевых кораблей Союза попадут внутрь. А затем выйдут из Норы под поверхностью Свободного Города Кукол.
– Это невозможно, – сказал Стиллс.
– Нет. Просто очень сложно, – ответил Белизариус.
– Это будет кидаловом всех военных секретов.
– Будет, если нам удастся сделать это в любой из Осей, – согласился Белизариус. – Но пока что мы можем сделать это лишь в одной.
– Срань господня на плаву.
– Мне нравится быть ключевым персонажем, но я могу либо напиться, либо что-нибудь подорвать, быть может, и то и другое сразу, – сказала Мари. – Зачем мне нужно все это знать?
– Ты и Стиллс пойдете внутрь, вместе с флотом Союза, – сказал Белизариус.
– Что? Зачем? – возмущенно спросила Мари. – Открывать выход из одной «червоточины» внутри другой звучит опасно и глупо, куда больше, чем я привыкла.
– Штанишки обмочила уже, Фока? – спросил Стиллс.
– Иеканджика и я согласовали порядок оплаты, который обеспечит то, что мы получим свою плату, а Экспедиционный Отряд пройдет через «червоточину», – сказал Белизариус. – Ты и Стиллс заберете наш гонорар.
Белизариус выставил перед собой две пуговицы цвета латуни.
– В этих пуговицах связанные частицы. Такие будут у меня и у вас. Один из вас будет на борту инфлатонового скоростного катера, в грузовом отсеке первого корабля Союза, идущего через «нору». Когда корабль выйдет из нее, катер выпустят наружу, и вы подадите мне сигнал при помощи этого.
– Через триста двадцать световых лет? – переспросил Стиллс. – Патрон, у тебя там на твоих вершинах гор не слишком разреженный воздух?
Он назвал Белизариуса старым французским словом – знак уважения, когда обращаешься к начальнику, и знак презрения, когда говоришь о нем за глаза.
– Это связанные частицы, – ответил Белизариус. – Они передают всего один бит информации, но практически мгновенно, на любое расстояние. Когда вы дадите мне сигнал, этот один бит даст мне знать, что военный корабль прошел через «червоточину», вы свободны и мы получили первый взнос нашей оплаты. И это будет сигнал к тому, чтобы посылать вперед остальные корабли. На последнем из кораблей в грузовом отсеке будет другой катер. Когда он пройдет, я смогу подать Иеканджике и Кассандре сигнал закрывать временную «червоточину».
– Если боевые корабли переживут это, – сказала Мари.
– У нас очень высокие ставки.
– Тебе легко говорить, – сказала Мари. – Ты в безопасности на одном из последних двух кораблей. А мы даже не знаем, останутся ли целы корабли по ходу этого безумного плана и после столкновения с системами обороны Кукол.
– Полагаю, что если боевые корабли не пройдут, Иеканджика меня пристрелит.
Иеканджика напряженно улыбнулась.
– Ничего личного, Архона, бизнес.
У Кассандры сдавило внутренности. Она
– Я пойду на последнем корабле, – сказал Стиллс.
– Что? – воскликнула Мари. – Ни фига себе, малыш! А из меня, значит, все дерьмо будут в упор выколачивать.
– Не, это шорт-стек, – монотонно ответил электронный голос Стиллса. – Такой хрени еще никогда не делали. Союз собирается продрать Куклам вторую задницу, чтобы выйти из Оси в открытый космос. Поначалу Куклы будут стрелять, не зная, во что целиться. Но когда десятый корабль станет ломиться наружу из Оси, Куклы уже допетрят, что у них новая задница. И я пойду, пока эти козлы еще горяченькие. А у тебя все влегкую пойдет, Фока.
– У меня такое ощущение, что меня выгнали из-за стола до десерта, – сказала Мари, хмурясь.
– На этих катерах нет оружия, Стиллс, – сказал Белизариус. – И если их разнесут вместе с тобой, мы не получим плату.
– Не беспокой свой драгоценный мозг, патрон. Я довезу нашу оплату.
Белизариус и Мари находились в герметичном контейнере, под давлением на пределе возможностей человеческой физиологии, в ледяном тоннеле в паре сотен метров выше границы подледного океана Птолемея. За долгую историю рудника компании пробурили тоннели до самой нижней границы льда.
Внешние камеры показывали, как Стиллс вытаскивает из шахты заряды. Роботы открыли старый выход в океан, соорудили шлюзы и доставили вниз контейнер Стиллса. Затопив шахту, Стиллс получил возможность выбраться наружу и начать выгружать наружу заряды взрывчатки.
– Тряси поменьше! – сказала в микрофон Мари.
– Comamierda[25], – ответил Стиллс. – Их и так хорошо протрясло по дороге вниз.
Мари выключила микрофон.
– Мне надо, чтобы он действовал быстрее. Я не уверена в том, как долго взрывчатка продержится при таком давлении. У них возможны интересные нестабильности.
Белизариус включил микрофон.
– Винсан, как быстро ты сможешь установить заряды?
– Любуйся на меня, патрон.
Стиллс привязал заряды на веревку, схватился за ее дальний конец и быстро поплыл прочь. Зазвучали импульсы сонара. Появились контуры перевернутых гор и долин изо льда, вдавленных во внутренний океан. Стиллс и заряды взрывчатки превратились в призрачный ряд цифр, уходя вдаль. А затем остался лишь значок маячка, мерно подающего сигналы. Если у него будут неприятности, им ему не помочь.
Не в микрофон.
– И
– Давление влияет на взрывчатку смешным образом. Иногда происходят конформные преобразования структуры, и она не взрывается. Иногда бабахает сама собой.
– Calice[26], какой громкий этот ваш сонар! – сказал Стиллс с расстояния в два километра. Он продолжал набирать скорость.
– Да уж, быстрый он, – признала Мари.
Сигнал Стиллса замер, он остановился, отрезая от веревки один из четырех зарядов взрывчатки и закрепляя его на поверхности льда. Молчание. Теперь Стиллсу надо воткнуть в плотную субстанцию небольшой детонатор, в надежде не взорваться в процессе этого.
Сигнал снова двинулся, под девяносто градусов к первоначальному курсу.
– Merde, patron, – заговорил Стиллс. – Я опять два плюс два сложить не могу.
– Четыре, – сказала Мари.
– Босс, ты же Homo quantus. Ты же это не ради денег делаешь, так?
– За деньги можно купить хорошее место на вершине горы, – ответил Белизариус. – Но я делаю это потому же, что и ты, потому же, почему улетел с Гаррета. Жизнь коротка и подла. Надо хватать, что под руку попалось, пока не схватили тебя. И дать ногой по huevos[27], если потребуется, правильно?
– И даже если не потребуется, – ответил Стиллс. – Ладно. На хрен. Купи себе место на вершине горы.
Белизариус отключил связь.
– Когда я с тобой познакомилась, ты говорил будто пьяный, – сказала Мари. – Пьяный Бел вернулся? Тот мне нравился.
– Тебе нравилось смеяться над пьяным Белом, но, поверь мне, тебе бы не захотелось, чтобы он руководил делом, в котором ты участвуешь.
– Возможно, – ответила Мари, показывая на дисплей. – Стиллс уже недалеко от цели. Хорошо ориентируется всего лишь по магнитному полю Птолемея.
Ко второй точке Стиллс добрался быстрее, имея на буксире уже три, а не четыре заряда взрывчатки. Давление воды было огромным, практически на пределе того, что должны были выдерживать Homo eridanus.
– Как дыхание, Винсан? – спросил Белизариус.
– На хрен пошел! – ответил электронный голос. Выбранный Стиллсом интерфейс не мог имитировать голос запыхавшегося, равно как и лицо Стиллса не могло выразить эмоции. – Это дерьмо, что я тащу, воняет.
Мари нахмурилась.
– Взрывчатка не может растворяться.
– Может, он чует что-то еще? – спросил Белизариус. – Или ему лучше все бросить и драпать?
Мари смотрела, как отметка Стиллса движется прочь от второй исходной точки. Шесть километров до следующей.
Включила связь.
– Чем оно пахнет?
– Жиры. Белки. Какая-то странная органика, – ответил Стиллс. – Запах пропал, когда я снова поплыл.
Белизариус и Мари некоторое время смотрели друг на друга.
– Если один из зарядов взорвется, достаточно ли длинна веревка? – спросил Белизариус.
– Если не взорвется, когда он будет крепить заряд ко льду, ничего, – ответила Мари.
– Прекращаем испытания?
– Ага.
– Винсан, бросай заряды, – сказал Белизариус. – Мы не хотим рисковать, пока не поймем, что это за запах. Мари говорит, что заряды не должны пахнуть. Нам надо провести дополнительные испытания.
– Значит, вы не знаете, рванет оно или нет, и обоссались? – спросил Стиллс.
– Лучше быть уверенными, – ответил Белизариус.
– На хер все. Сделаем дело.
Цифры на мониторе показали, что Стиллс увеличил скорость и погрузился ниже.
– Винсан, ты куда? – спросил Белизариус. – Ты погружаешься.
– Тут шуга, слой в пару сотен метров. И это еще не та глубина, на которую я погружался, когда хотел выпендриться. Проверьте получше.
Мари провела пальцем по графику стабильности взрывчатки под давлением.
– В лаборатории мы не можем воссоздать такое же давление, – сказала она. – Я не могу гарантировать, будет она стабильнее или нет.
– Винсан, ты за пределами параметров как взрывчатки, так и своих, – сказал Белизариус. – Давай испытаем те два заряда, которые ты уже поставил.
– Нет, патрон.
Цифры на экране показывали, что Стиллс уходит глубже, обходя шугу.
– Кроме того, заряды позади меня шипят. Не думаю, что было бы хорошо проверять, что это.
– Что за шипение? – спросила Мари.
– Такое, от которого жопу поджимает и хочется быстрее шевелить моей нежной задницей.
– Винсан, хватит! – сказал Белизариус. – Тебе нельзя втыкать детонаторы в нестабильные заряды.
– Не дрейфь, патрон. Я вставил все детонаторы в первой точке.
Мари сжала губы.
– Это ничего не даст. Это экспериментальная взрывчатка, под давлением в девятьсот атмосфер в растворе с содержанием аммиака. Я бы предпочла провести дополнительные испытания.
– Винсан, – сказал Белизариус. – Мари признала, что даже она не гарантирует нормального поведения взрывчатки в таких условиях, а она обычно безбашенная в таких делах. Ты можешь просто бросить веревку и уплыть?
– Черта с два. Я на третьей точке. Шуги и айсбергов почти нет. Цепляю один заряд к айсбергу и тащу тот, который больше всего шипит, к кромке льда.
– Бел, – прошептала Мари, – шипение может означать, что детонаторы готовы взорваться.
– И что нам делать? – спросил Белизариус. – Они уже и так стоят.
– Стиллса не остановишь, так что пусть Мэтт молится.
– Последний готов, патрон, – сказал Стиллс.
Зазвучал сигнал тревоги.
– Два детонатора сработали, – сказала Мари. – И я их не подрывала.
– Винсан! – крикнул Белизариус. – Винсан! С тобой все нормально?
Тишина. Маленькая точка, обозначающая Стиллса, не двигалась.
– Винсан! Ты ранен?
Молчание.
– Мари, отправь туда одного из дронов Святого Матфея. Им долго туда идти, но…
– Что. За. Гребаная. Взрывчатка, – прервал их голос Стиллса. – Гребаная, гребаная взрывчатка.
– Ты ранен, Винсан? – спросил Белизариус.
– Я думал, мир на куски разлетится, когда эти твари рванули. С ослами каши не сваришь, а, патрон? У тебя нет специалиста по взрывчатке на замену?
Мари схватила микрофон.
– Слушай, ты, espece de con[28]! Со взрывчаткой все в порядке! В следующий раз все нормально сделай! Ты придурок…
Белизариус выхватил у нее микрофон.
– Сама б ты это сделала, cabrona[29]! – крикнул в ответ Стиллс. – Вот только ты в липкую слизь превратишься прежде!
Мари попыталась забрать микрофон у Белизариуса, но тот послал в пальцы заряд электричества так, что они заискрились. Отвернувшись, она ударила ногой в стену. Из ее уст полился поток венерианских ругательств, творчески адаптированных к водному объекту. Белизариус приказал ей замолчать.
– Винсан, ты сможешь вернуться сюда? – спросил Белизариус. – Когда ты будешь в шлюзе, мы подорвем остальные заряды и посмотрим, может, лучше получится.
– Я нагулял зверский аппетит. Посмотрю, что схавать. Приготовьте. Здесь дерьмовый вкус везде. От аммиака горечь сплошная.
– Все приготовим, – ответил Белизариус, прежде чем выключить микрофон. – Ты успокоилась? – спросил он Мари.
– Я всегда спокойна.
Кассандра пришла в буфет около полуночи, чтобы взять какой-нибудь еды с собой в комнату. Она не ожидала здесь кого-нибудь увидеть, однако заметила майора Иеканджику, которая сидела за одним из столов и работала. У стены стоял огромный контейнер Стиллса на колесах. Кассандра взяла из морозилки пару блюд, которые можно разогреть у себя, и положила на поднос.
– Вы все только у себя сидите, – сказала по-французски Иеканджика.
Кассандра не могла точно определить акцент майора. Поднос в руках показался ей тяжелым. Однако майор смотрела на нее нервирующе пронзительно, будто вторгаясь взглядом в личное пространство и ничуть об этом не беспокоясь.
– Моя работа не настолько требует присутствия и не настолько опасна, как у Стиллса или Уильяма, – ответила Кассандра на правильном французском, который выучила еще ребенком. – Она будет происходить в состоянии фуги.
– Это не опасно? – спросила Иеканджика.
– Не особенно.
– Интересно. Я видела Архону в состоянии фуги. После того как он закончил, наш лазарет с трудом вытащил его на этот свет из лихорадки.
Оценивающий взгляд Иеканджики вновь впился в нее, буравя ее неуверенность. Бел и Иеканджике солгал насчет фуги? Кассандра начала понимать, что если откроет другим ложь Бела, вряд ли ему с этого хорошо будет. Или он правду сказал?
– С вами такого не случится? – наконец спросила майор.
– Чем дольше мы пребываем в фуге, тем выше температура.
Наверное, было бы правильно сменить тему. Будет ли Бел гордиться ею за то, что она это вовремя осознала? Быть может, она начала чуть лучше приспосабливаться к большому миру.
– Бел сказал, что если мы проведем ваши корабли, вероятно, начнется война.
– Эта война будет быстрее, чем чихнешь, – сказал Стиллс.
– Это правда? – спросила Кассандра.
– Венерианская Конгрегация очень могущественна, – ответила майор. – И они еще никогда не отпускали нацию-клиента, заключившую Соглашение Покровителя и Клиента.
– Тогда зачем это делать? – спросила Кассандра. – С точки зрения соотношения цены и выгоды, это нелогично. Погибнут сотни тысяч людей, и ничего не изменится.
– Свобода не является предметом анализа цены и выгоды, – ответила Иеканджика. – Мы хотим владеть своим миром. Мы хотим свободно посещать другие нации, через «червоточину» у Бахвези. Политкомиссары Конгрегации не должны входить в состав нашего правительства. Мы хотим проливать кровь в своих войнах, а не их. И мы хотим сохранить у себя то, что мы создали и открыли. Ради всего этого стоит умирать.
– Конгрегаты трахнут вас с размаху, – предостерег Стиллс.
– Мы заставим их заплатить за это, – ответила Иеканджика.
– Как ты уже сказала, цена не имеет значения. У них лучшие боевые корабли и основные «червоточины». И у них есть мы, Дворняги.
– Homo eridanus не против быть их клиентами? – спросила Кассандра.
– А мы не клиенты, принцесса. У нас есть планета. Мы служим по контракту. Мы пилотируем их самые быстрые истребители, а после прогулки возвращаемся домой. Вполне возможно, что они пошлют нас против Союза. Я не откажусь.
– Всегда и везде, – сказала Иеканджика.
Стиллс рассмеялся. Кассандра не могла понять, почему. Глядя на замороженную еду на подносе, она вышла из буфета. Они что, угрожали друг другу? С такой радостью? Что же это за люди? Сколько же внутри них склонности к насилию? Она так жить не сможет.
Гаррет был совершенно иным. Homo quantus искали знаний. Они никому не угрожали. Но что станут делать Homo quantus, если кто-то станет угрожать им? Она этого не знала, совершенно точно. История человечества представляет собой непрерывную борьбу за власть, люди пытаются получить все, что возможно, до тех пор, пока не придет кто-то сильнее и им в этом не помешает. Вот в такой мир она вышла.
Мир, в котором Бел жил уже двенадцать лет. Наверное, следовало бы удивиться, что он не ожесточился еще сильнее. Это была неприятная мысль, и она пустила слабый ток из электропластин в мозг, вызывая состояние savant. Противоречивые эмоции окружающего мира стали менее важны, меньше давили на ее внутренности, а вот математические и геометрические закономерности стали более отчетливы. Savant был приятным состоянием, в котором можно было укрыться от некоторых эмоций. Из-за угла вышли Бел и Гейтс-15. Бел улыбнулся, Гейтс-15 смутился. Что это значит? В состоянии savant в человеческой мимике было видно слишком много закономерностей.
– Привет, Касси, – сказал Бел так, как он обычно делал, когда они были подростками.
– Привет, Бел.
– Мисс Меджиа, – сказал Гейтс-15.
Она отвела взгляд. Гейтс-15 попытался посмотреть ей в глаза, снизу вверх, но она отвернула голову еще сильнее.
– Вы в порядке?
Кассандра не ответила. Она не понимала, о чем он спрашивает.
Бел положил руку на плечо Гейтсу-15.
– Это состояние savant, профессор, – сказал Бел. – Одно из немногих состояний сознания, в которых могут функционировать Homo quantus.
– У меня работа, – сказала Кассандра. – Доброй ночи.
Она обошла их и свернула за угол. А затем остановилась, услышав, как они снова заговорили.
– Я тоже могу входить в savant, – сказал Бел. – Улучшать восприятие геометрических закономерностей. Однако это является разновидностью искусственного повреждения мозга, из семейства расстройств с деперсонализацией.
О чем говорит Бел? Savant – не повреждение мозга, если в точности. И это не расстройство деперсонализации. Это ложь или как минимум неверная характеристика. Неужели Бел настолько ненавидит свою наследственность, что сам в это верит?
– Звучит угрожающе, – сказал Гейтс-15. Их голоса удалялись.
– Люди, создававшие Кукол, работали с теми же самыми механизмами, – сказал Бел. – Вот только в обратную сторону. В мозгу Кукол не может возникнуть диссоциативных расстройств. И Куклы никак не могут избежать состояния религиозного благоговения перед Нуменами.
– Вы беспокоитесь, что я не смогу выполнить свою часть работы в нашей афере, если дель Касаль достигнет успеха? – спросил Гейтс-15.
– Мне просто интересно, готовы ли вы все еще к тому, чтобы через все это пройти.
– Я хочу стать целостным. И не на несколько недель, а на всю оставшуюся жизнь.
– Все мы хотим стать целостными, – ответил Бел.
Их голоса стихли вдали.
Кассандра озадаченно стояла в коридоре еще сорок восемь секунд. У нее нет расстройства деперсонализации. Если Бел говорит правду и Куклы созданы так, что не способны избежать жестокости Нуменов, даже обезумев, то большой мир оказался еще более пугающим и непонятным, чем она ожидала.
Куклы перехватили сообщения шпионской сети Срединного Царства в районе Свободного Города, называвшемся Палец Джеффри, но, немного покопавшись, майор Барейль установила, что передача была перенаправлена через поселение Три Пророка, другое микрогосударство Кукол, километрах в тридцати от Свободного Города.
«Пугало» сел в небольшой корабль с Дагган-12. Священнослужительница поначалу противилась, но затем стала общаться с ним нормально, так, будто их совместное путешествие было знаком сближения между Теократией и Конгрегацией. Он не стал ее в этом разубеждать, и вскоре они уже входили через люки, ведущие в Три Пророка.
Поселение было убогим, грязным и бедным. Ледяные потолки были плохо отесаны, освещение работало не везде, постоянно слышалось слабое шипение уходящего наружу воздуха, что и было причиной разреженной атмосферы внутри. Восемьдесят лет назад деревня владела троими божественными людьми, но они умерли в неволе от старости, а на замену им нашлось всего двое Нуменов. Разведывательным службам было известно, что божественные люди вымирают, быть может, минет еще одно поколение, и государства Кукол начнут разрушаться. Вот тогда Конгрегация и Банки и начнут драку за Кукольную Ось.
Их встретил священник, окормляющий поселение, и местные старейшины, с ввалившимися глазами и видом голодающих. Священник преклонил колени перед Дагган-12, а затем перед «Пугалом», глядя на него немного расширившимися глазами.
Не став ожидать приветственной речи, «Пугало» решительно двинулся вперед, несомый беззвучно движущимися внутри искусственными сухожилиями, приводимыми в движение микромоторами, под тихое поскрипывание пьезокерамических мускулов. Он знал, куда идти. Десятилетия назад разведчики Конгрегатов составили подробную, до метра, карту поселений Теократии Кукол, как общественных мест, так и более тайных. Дагган-12 побежала следом за ним.
– Вы хотите расследовать, «Пугало»? Вы хотите расследовать? – громко провозгласила она на старом диалекте, появившемся еще до Англо-Испанских Банков. Этот язык в Теократии любили. – Свидетели здесь!
Она махнула рукой в сторону священника и группы встречающих.
«Пугало» свернул с центральной аллеи Трех Пророков в узенький переулок, который уперся в дверь служебного помещения. Ничего особенного, но лед в переулке хорошо притоптан. Дагган-12 выбежала вперед и встала между «Пугалом» и дверью.
– Если вам нужна информация, мы будем рады поделиться ею с партнерами!
В инфракрасном диапазоне ее лицо сияло от высокой температуры, как и у других Кукол. И сердцебиение учащенное. Куклы могли казаться уступчивыми и приспосабливающимися, но за их обманчивой внешностью скрывалась железная решимость, до одержимости, всеми силами удерживать и защищать свои божества. Их поселения являлись отражением их личных качеств, проявлявшихся в архитектуре: беспорядочные, извилистые, захламленные, по большей части вполне доступные, пока не подойдешь к Запретным Городам, где они держали в плену своих божеств. Сервер, по всей вероятности, где-то рядом с Запретным Городом Трех Пророков. Безусловно, «Пугало» в состоянии опрокинуть любые внешние рубежи обороны Кукол, однако разведка доложила о том, что у них есть старые зенитные пушки
Но ему не требовалось входить за дверь. «Пугало» представлял собой собрание последних достижений Конгрегации в области ИИ и военных технологий. Направив импульс лазера на частоте оборудования Кукол, он воспользовался кодами доступа, которые добыли разведчики. За доли секунды он получил доступ в систему сервера на правах администратора. Нашел логи, нашел в них момент перехвата сообщений. Тэги на перехваченных Куклами сообщениях Срединного Царства были в полном порядке. Еще одно свидетельство подлинности информации.
Однако более подробное изучение метаданных дало очень интересный результат. Прежде чем приступать к обычному процессу кодирования, шпионы Срединного Царства обычно пересыпали код сообщения хаотическими фрагментами, усложняющими расшифровку и служащими внутренним лог-кодом для пересылки сообщений. Сообщения можно было математически преобразовать и зашифровать, однако преобразование увеличивало эти хаотические элементы. Роутинг сообщения значительно влиял на него.
А вот эти сообщения прошли обработку в промежутке между передачей и перехватом.
«Пугало» принялся анализировать код и выяснил, что сигнал был передан через множество узлов в целях маскировки его пути, однако составляющая роутинга в нем была выше нормальной. Что-то и где-то смогло декодировать самые совершенные из кодов Срединного Царства, а затем переслать сообщение дальше.
Дагган-12 топала ногами и дергала за металлическое волокно его ненастоящей рубашки, пытаясь развернуть его.
Нужно много мощных ИИ, чтобы взломать шифры Срединного Царства, и каждый из них даже по отдельности большой и громоздкий. Англо-Испанские Банки были главными соперниками Конгрегации в разработке ИИ. Как же Англо-Испанцам удалось незаметно провезти на Олер устройства такой мощности? И зачем? Настоящие тайны системы эпсилона Индейца находятся не на Олере. Если только Англо-Испанцы не затеяли игру, пытаясь руками Конгрегации убрать с Олера информаторов Срединного Царства.
«Пугало» принялся отслеживать все этапы преобразования сообщений до исходной точки, воссоздавая роутинг. Кукла все так же топталась вокруг него, тяжело дыша, с разгоряченным лицом, в страхе за божественных людей. Прошло всего пять секунд. «Пугало» попятился.
– Я закончил мое расследование, – сказал он.
Развернувшись, он решительно пошел обратно к примитивному порту поселения. Он нашел место, откуда происходил сигнал. В Свободном Городе Кукол, находящемся в блокаде. В галерее искусств.
Из вводной части труда «Выстраивая веру в мире обрезанных нитей: экзегетика Библии Кукол», автор Элизабет Крестон-12, епископ Порт-Стаббса, 2490 год н. э.:
Изучение теологии и экзегетики Библии Кукол особенно сложно, с учетом отчетливо политеистического контекста Нуменов. Богатство исходного материала Нуменархии охватывает множество тем – иногда настолько противоречивых или двусмысленных, что сам их громадный объем являет собой препятствие для выработки духовного понимания. И этот корпус текстов продолжает расти. Схоласты продолжают размышлять над записями Нуменов Эдемского Периода и записями рассказов последних из выживших Кукол, имевших прямой контакт с Нуменами до Падения.
Бесконечное разрастание Священного Писания не замедлило и не могло замедлить процесс экзегетики. Задача уравновешивания и контекстуализации противоречий слишком важна, чтобы оставить ее на потом.
Естественные противоречия в Писаниях, такие как «Иди на хер отсюда!» («Книга Злых», глава 6, стих 4) и «Иди нахер сюда!» (глава 4, стих 20) или «Погляди на меня, ты, мелкий ублюдок!» («Книга Поведения», глава 2, стих 12) и «Даже не смей глаза подымать на меня!» (глава 14, стих 4) вполне доступны для анализа на основе моральных различий и контекста ситуаций, да и до некоторой степени на основе статуса разных Нуменов.
Намного сложнее те стихи, на основе которых была выработана Дилемма Муни-4. Цитаты из Писания, подобные, например, «Ты хочешь денег? Я могу дать тебе денег. Просто отпусти меня. Я оставлю жену и детей. Просто отпусти меня. Пожалуйста, отпусти» («Книга Мольбы и Угрозы», глава 3, стих 3), и «Кукла, если ты нас не отпустишь, я с тебя кнутом шкуру спущу» (глава 3, стих 17).
Холистический подход к теологии дает понимание многомерности духовного мира через такие стихи, как «Хороший мальчик», «Не знаю, что бы я без тебя делал» («Книга Хорошего Мальчика», глава 1, стихи 1 и 9) и «Тут ты не понял» («Книга Взысканий и Наказаний», глава 3, стих 8), где возможна банальная интерпретация, не нарушающая морального понимания.
Некоторые из наиболее продвинутых теологов Эры Падения продемонстрировали нам ценность разбора на первый взгляд банальных речений, в символическом смысле. С кем из нас не бывало, чтобы мы чего-то не поняли? Есть ли Куклы, способные понимать всегда, или все Куклы изначально ущербны, несовершенны?
Если эта ущербность намеренна, то каково было намерение Нуменархии в ее создании? Некоторые теоретизируют, что создание несовершенных Кукол представляет собой ось времени измерений космоса, протянувшуюся от несовершенного творения к постепенному достижению морального совершенства. Дальнейшие расспросы последних Нуменов, живших в Эпоху Падения, могли бы прояснить намерения первых поколений Нуменов Эдемского Периода.
Однако если несовершенство природы Кукольного Народа ненамеренно, тогда параллели с иудео-христианской теологией не столь полезны, и на первый план выходит античная греческая философия, в которой рассматривались вопросы этического равновесия между богами, титанами и людьми, что, возможно, будет более плодотворно для современных этологов Кукол.
Последние исследования привнесли в теологию новые вопросы…
Уильям с отвращением бросил ридер на кровать.
– Вам не нравится? – спросил Гейтс-15.
Уильям мрачно поглядел на него.
– Куклы безумны, – сказал он.
– Я обильно использовал тексты епископа Крестон-12 в моей диссертации.
Гейтс-15 сидел на стуле, его ноги болтались в воздухе. На его груди, шее и лбу были клейкие датчики.
– Куклы очень разные, – сказал Белизариус, стоя у стены и опираясь на нее.
– Ты все их защищаешь, – сказал Уильям.
Пластиковая занавесь делила помещение надвое, слегка выгибаясь в одну сторону, туда, где находился Уильям, при пониженном давлении. Он сидел в кровати, а автоматы Святого Матфея, из ранних поколений, сновали вокруг него, каждые девяносто секунд беря пробы воздуха и пота. Другие делали то же самое по другую сторону занавеси, где был Гейтс-15.
– Нет ни одного из Кукол, кто бы просил, чтобы его сделали Куклой, – сказал Белизариус. – Человечество создало их такими.
– Я их не создавал, – ответил Уильям.
– Никто из ныне живущих не делал этого, – согласился Белизариус. – Однако нам приходится играть тем, что нам сдали.
Дель Касаль взял одного из автоматов, бегающих по руке Гейтса-15, поглядел на тампоны с потом, вентили сбора образцов и датчики температуры, а потом поставил обратно.
– У Гейтса-15 есть все гены, ответственные за религиозное благоговение в присутствии Нумена, – сказал он. – Насколько я понимаю, по его словам, проблема заключается в микрофлоре, окружающей синапсы. У нормальных Кукол бактерии-симбионты, находящиеся рядом с нервными окончаниями, изменяют биохимический фон, усиливая и согласуя определенные сигнальные системы. Я не знаю в точности, какие именно бактерии там должны быть, как не знает этого и Гейтс-15, так что мне пришлось создать микроскопические экосистемы бактерий и населить ими синапсы, ответственные за чувства обоняния и вкуса, а также основную и вторичную системы обоняния.
– Это работает? – спросил Белизариус.
– Должно работать, некоторое время, – ответил дель Касаль. – Эти бактерии не невидимы для его иммунной системы, в отличие от тех, которые росли внутри него в процессе внутриутробного развития. Однако я создал их таким образом, что они выделяют иммуносупрессоры, которые не дадут его иммунной системе их уничтожить. Это должно обеспечить стабильность в течение шести-семи недель.
– Я сейчас ничего не чувствую, – сказал Гейтс-15.
– Вы еще не испытывали это? – спросил Белизариус.
– Как раз собираюсь, – ответил дель Касаль.
– Плохо, что у нас нет консервированных образцов запаха Нуменов, – сказал Белизариус.
– Специалисты по молекулярной биологии, создавшие Кукол и Нуменов, были гениальны, – с восхищением сказал дель Касаль. – Они создали защищенную от взлома систему биохимического управления. Биохимический сигнал Нумена представляет собой комплекс из десятков разных запахов, создаваемых сотнями клеточных генов, модифицируемых секретами специфических бактерий уникальной микрофлоры Нуменов. Успешное восприятие этого сигнала зависит от их комбинации и пропорции. Просто гениально. Мы проверим все изменения у Манфреда, в результате воздействия того, что я встроил в Уильяма, однако реальное испытание произойдет только тогда, когда он доберется до Запретного Города.
– Поверить не могу, что меня можно исправить, – сказал Гейтс-15. Его щеки покраснели до самых корней бороды. Руки он сложил и сунул меж колен, продолжая нервно болтать ногами.
– Это временное исправление, – сказал дель Касаль. – Оно прекратится достаточно скоро. Но если сработает, то у меня есть некоторые мысли насчет того, как сделать это постоянным.
– А что насчет главной работы? – спросил Белизариус.
– Я взял за образец многослойные углеродные нанотрубки Homo quantus и создал аналогичный механизм в пальцах Манфреда, – ответил дель Касаль.
Гейтс-15 поднял вверх дрожащие руки и развернул их ладонями вверх. Миниатюрные руки взрослого человека, со своей историей, записанной в морщинах и шрамах. Он нажал на мякоть указательного пальца под вторым суставом, и на кончике появились почти невидимые черные волоски. Десятки.
Дель Касаль взял увеличивающий голографический проектор.
– Я имплантировал тысячи многослойных углеродных нанотрубок, сплетая их вместе, чтобы получить трубки, которые не сломаются от потока воздуха или случайного надавливания, – сказал он. – Их можно прижать к входному разъему любого компьютера.
– А внутри компьютерный вирус? – спросил Белизариус.
– Он хранится в решетках из углеродных волокон, – ответил дель Касаль. – Движения Манфреда обеспечат подачу заряда на эти решетки, достаточного, чтобы произошла загрузка.
– И никакое сканирование их не обнаружит?
– Решетки очень маленькие и тонкие, на рентгене их видно не будет, как и при ультразвуковой проверке или чем-то еще стандартным. Если же кто-то решит специально поискать в руках Манфреда аномальные нервные ткани или углеродные структуры, то у вашего плана будут проблемы.
– Созданный Святым Матфеем вирус должен сработать, – сказал Белизариус Кукле-изгнаннику. – Но только если вы сможете пробраться внутрь.
Гейтс-15 нажал на палец с другой стороны, и крохотные волоски исчезли под кожей.
– Я с отрочества не был в Свободном Городе Кукол, не то что в Запретном Городе, – ответил он.
– Вы будете дома, – сказал Белизариус. – На какое-то время – в центре внимания, но дома, с новым удостоверением личности, которое станет постоянным, после того как будет сделана работа, и вы станете одним из самых богатых среди ныне живущих Кукол.
Гейтс-15 шумно, порывисто втянул воздух и резко выдохнул.
– Доктор, мы увидим, если ваши изменения подействуют? – спросил Белизариус.
Дель Касаль толкнулся ногами, перекатываясь в кресле, и расстегнул шов на занавеси, отделяющей их от Уильяма. Миниатюрное лицо Гейтса-15 густо покраснело, до самых ушей и шеи. Дыхание стало медленным и неровным. Он смотрел на Уильяма с каким-то ужасом. Уильям смотрел на него точно так же.
– Что вы чувствуете, Манфред? – спросил дель Касаль.
– Это… это безмерно, – ответил Гейтс-15, не отводя взгляда от Уильяма. – Я не знаю… благоговение ли это, о котором я слышал…
Кукла медленно и протяжно выдохнул.
– Что-то очень сильное, здесь, в этой комнате… что-то хорошее.
– Это не похоже на то, что вы видели у других? – спросил дель Касаль, подъезжая в кресле ближе.
Гейтс-15 сглотнул, преодолевая отвлеченность, его глаза стали менее остекленевшими.
– Не хочу сказать, что это не работает, – отрешенно сказал он, – оно неясное… чудесное.
Он снова сглотнул. Отвел взгляд от Уильяма, а потом снова поглядел на него, в изумлении.
– Я видел, какими бывают экстремальные реакции. Пасть ниц, биться в припадке… безумие, как у дервишей. Но я могу с этим справиться. Я чувствую это. Это чудесное ощущение.
Он шумно выдохнул, продолжая глядеть на Уильяма со смесью тревоги и восхищения.
Дель Касаль просмотрел текущие данные, изменил положение некоторых датчиков на Гейтсе-15, а затем снова проверил графики. И наконец закрыл пластиковую занавесь, отделяя Куклу от человека. Мягко положил руку на плечо Гейтсу-15.
– Идите в свою комнату, – тихо сказал он. – Запишите все, что вы почувствовали. А потом поспите.
Когда Кукла ушел, Белизариус и дель Касаль пожали друг другу руки и похлопали друг друга по плечам.
– Я сорок часов не спал, – сказал генетик. – Так что тоже спать пойду.
Когда дель Касаль ушел, Белизариус открыл пластиковую занавесь и подошел к кровати Уильяма. Пододвинул стул и сел. Уильям снял с себя датчики и прогнал маленьких автоматов, не глядя в глаза Белизариусу.
– Как себя чувствуешь? – спросил Белизариус.
– Все Куклы так себя вести будут?
– Если повезет.
– Если мне повезет.
– Если тебе повезет, – согласился Белизакриус. – Однако я не об этом.
– Знаю.
– Пить хочешь?
– Выпить, ага, но дель Касаль сказал, что нельзя.
Белизариус оглядел свои руки. В горле застрял ком.
– Ты сможешь это сделать, когда потребуется? Сможешь раскусить ампулу с ядом?
– Я не собираюсь проводить свои последние дни с Куклами, ни на минуту больше необходимого, – ответил Уильям. – Когда вокруг меня будет толпа этих мелких придурков, я уж точно пилюлю раскушу.
Белизариус достал из кармана небольшую коробочку. Внутри нее был кусок углеродистой стали в пластиковом мешочке и один из крохотных автоматов Святого Матфея.
– Это имплант, в котором запас лекарств для купирования вируса Тренхольма на восемь недель, – сказал он. – Куклы могут у тебя все забрать, в том числе и лекарства. Это гарантирует, что ты будешь в состоянии что-то делать, находясь в Свободном Городе.
– Ты хочешь, чтобы дель Касаль это мне имплантировал?
Белизариус покачал головой и на мгновение расширил свое магнитное поле. Доктор ушел достаточно далеко, работающих подслушивающих устройств в комнате не было.
– Это сделает робот Святого Матфея, – сказал Белизариус, показывая на крохотного автомата. – Там не только лекарства. Если по какой-то причине ты не сможешь воспользоваться ампулой с ядом, в этой штуке не только лекарства, но и быстродействующий яд.
Уильям побледнел.
– Думаешь, я не смогу покончить с собой, будучи окружен Куклами?
– Это страховка.
– На случай, если я не справлюсь?
– Ты меня понял.
Уильям нахмурился, не желая покупаться на слова Белизариуса, но протянул руку к маленькому мешочку.
– И как я его активирую? – холодно спросил он.
– Ты – никак. Как только работа будет закончена, я могу его активировать откуда угодно. Там пара связанных частиц. Одна даст мне сигнал, если ты умрешь. Вторая может запустить механизм с ядом. Я сделаю это лишь в том случае, если буду знать, что ты жив, а работа выполнена.
– Это страховка для меня или для тебя? – спросил Уильям.
Белизариус выдержал напряженный взгляд Уильяма.
– Я не хочу, чтобы ты оставался среди них дольше, чем нам необходимо. Если ты уверен, что ничто в Свободном Городе Кукол не испугает тебя настолько, чтобы сдать нашу игру, то тогда страховка нам не нужна.
– Давай ставь уже, – сказал Уильям.
Белизариус очень долго не мог решиться что-либо сказать или сделать, они оба уперлись взглядами в плетение ткани больничного одеяла.
– У нас самый настоящий мексиканский лохотрон, – наигранно сказал Белизариус.
Уильям сжал губы, и у Белизариуса сжались внутренности. Он скучал по старине Уильяму, человеку, который стал его наставником в мошеннических схемах, который помог ему познать человеческую природу. Выбор наставника определил его круг знакомств, до определенной степени, а теперь сделал его чужим, куда бы он ни попал.
Десять лет назад в продажном мире, где каждый стремился быстро разбогатеть, не было места для заученного парнишки с ужасающе философскими взглядами на жизнь. Уильям стал его проводником в быстро меняющемся, прагматичном и жестком мире, не озабоченном вопросами политики, духовности и философии. А вот теперь Белизариус привносил ремесло, преподанное ему стариком, в мир политики и идеалов.
– Спасибо тебе за все, что сделал для меня, когда я был глупым мальчишкой, – тихо сказал Белизариус.
– Ты и до сих пор глупый.
– Возможно.
– У тебя хороший план, Бел. Полубезумный, но это лучше, чем любое, что смог бы придумать я, даже в лучшие годы.
– Спасибо тебе.
– На самом деле я тебе не был нужен. А ты не должен был становиться аферистом. Ты был создан для большего.
Белизариус покачал головой:
– Я был создан неправильным, Уилл. Если бы я не занялся аферами, я бы давно был мертв. Ты меня спас.
Уильям долго глядел на него оценивающе, пытаясь распознать обман. И кивнул, вроде как удовлетворенно. Белизариус открыл мешочек и выпустил крохотного робота, чтобы тот провел анестезию и операцию.
Два старых грузовых корабля, арендованные Белизариусом, носили названия «Тунха» и «Бояка». Они странно поскрипывали, даже просто вращаясь по орбите, но все еще были способны создавать искусственные «червоточины». «Тунху» пилотировала Мари, а Стиллс, ворча, что ему стыдно работать таксистом, вел «Бояку», на борту которой были Белизариус и Кассандра.
Они в течение шести часов шли прочь от Птолемея, от оживленного движения на орбите, а затем остановились. Мари включила старые магнитные катушки «Тунхи», создавая прямо перед носом грузового корабля короткую «червоточину». Не стала в нее входить, лишь удерживала открытой.
Кассандра погрузилась в фугу и из этого состояния начала давать команды по настройке катушек на «Бояке», точно так же, как делал несколько месяцев назад Белизариус на «Джонглее», в трехстах двадцати световых годах отсюда. На Кассандре было мобильное снаряжение для пребывания в фуге, контролирующее сердцебиение с давлением и сдерживающее рост температуры тела. Белизариус следил за ней, готовый вмешаться, если дело зайдет слишком далеко. Сам он не стал этого делать. Не стал входить в фугу.
Белизариус и безличный квантовый вычислитель в мозгу Кассандры управляли всем с помощью голографических дисплеев, на которых были карты, графики, диаграммы и шкалы. Над ними было создано рабочее пространство, в котором они составляли уравнения, рассчитывали изменения параметров и вносили технические предложения. У Белизариуса не было ни нужды, ни желания входить в savant. Чуждая природа Homo pupa и Homo eridanus все более напоминали ему зеркало, в котором он видел свое отражение, вот только зеркало будто было разбито.
Несмотря на то что от Кассандры его отделяли всего пятьдесят сантиметров, он чувствовал себя очень одиноко. С таким же успехом он мог бы играть в карты с самыми продвинутыми из компьютеров, постепенно выясняя правила, диктующие им выбор действий. В состоянии фуги Кассандра превратилась в живой компьютер. Она стала безличным интеллектом, не наделенным сознанием даже в самом рудиментарном смысле этого слова. Стала машиной из плоти и крови, ведомой паутиной алгоритмов, которые никак нельзя было назвать личностью. Личность Кассандры в данный момент не существовала, она была временно удалена из нее электрической и биохимической лоботомией.
Квантовый интеллект, работающий внутри Кассандры, четырежды изменил ток, кривизну и магнитную проницаемость катушек, чтобы создать искусственную «червоточину». «Бояка» искривлял пространство-время при помощи мощного магнитного поля до тех пор, пока в нем не образовалась горловина, могущая либо исчезнуть, либо временно стабилизироваться в другой точке. Каждый раз квантовый интеллект направлял горловину к другой «червоточине», созданной «Тунхой» под управлением Мари. Каждый раз ощупывающий пространство выход «норы» на мгновение находил гиперкрая «червоточины» «Тунхи» в одиннадцатимерном пространстве-времени и тут же разрушал их.
– Теоретически, – разочарованно заговорил Белизариус, обращаясь к Стиллсу, – похоже, что мы можем разрушить любую искусственную «червоточину» в пределах досягаемости поля катушек.
– Мне с этого столько же проку будет, как с сисек, – ответил Стиллс.
Отправив слабый постоянный ток из электропластин в свой мозг, Белизариус вызвал у себя состояние savant. Будто выключил один фонарь и включил другой. Изображения телеметрии стали очень просты, совершенно очевидные элементы головоломки. А присутствие поблизости пустой обезличенной оболочки беспокоило уже меньше.
– Кассандра, – сказал он. Он не желал выводить ее из фуги, но ему надо было с ней общаться. Очень хотелось. Он подошел ближе, прижался к ее костюму, их дыхание смешалось. В сверхинтеллектуальном осознании savant Белизариус понимал, что это должно выглядеть интимно, но во многом это было больше похоже на то, что обнимаешь кусок мяса.
Квантовый интеллект Кассандры выстраивал диаграммы, пробуждая в нем новые идеи, предлагая новые варианты геометрии «червоточины». Белизариус пошевелил пальцами, выписывая новые уравнения и выстраивая новые геометрические модели. Даже в обычном состоянии сознания Белизариус был способен мысленно представлять себе пятимерное пространство. В savant он мог работать с семи-восьмимерными объектами и пространственными структурами. Рабочие программы выдавали комментарии, которые могли понять лишь Homo quantus, позволяющие превзойти и эти пределы, увидеть одиннадцатимерную пространственно-временную геометрию, при помощи которой отображалась вся сложность структуры «червоточин».
Квантовый интеллект в мозгу Кассандры перестал рисовать модели. Ничего не выдавал в течение одной и восьми десятых секунды после того, как Белизариус изобразил новую геометрическую схему. Интеллект обрабатывал его идею. Белизариус изобразил модель «червоточины» с горловиной из шестимерных тессерактов.
Квантовый интеллект обработал его картину и расширил, с головокружительной скоростью придавая ей все большую точность. Интеллект в теле Кассандры параллельно обрабатывал множество задач, используя суперпозицию кубитов и кутритов, в которых переменные могли принимать несколько значений одновременно.
Еле заметно загорелся предупреждающий сигнал костюма для фуги посреди рабочего пространства. Температура повышается. Тридцать девять и девять. Костюм начал компенсировать повышение, включив водяную систему охлаждения, трубки, окружающие голову, шею и спину Кассандры.
И тут быстрая череда рисунков и текста в рабочем пространстве остановилась. Базовая модель, нарисованная Белизариусом, была все там же, но вместо аппроксимаций появились четкие квантовые решения уравнений. Это еще не было доказательством, но представляло собой убедительный аргумент в пользу того, что горловины «червоточин», на микроуровне, в самом деле представляют собой микроскопические шестимерные тессеракты, а добавочные измерения пространства скрыты в стенах «норы», вероятно, связывая между собой кирпичики пространства-времени.
Предупреждающий сигнал замигал чаще. Сорок и одна.
Белизариус нарисовал траекторию искусственной «червоточины», пронизывающую пространство от носа «Тунхи» к горловине «норы», удерживаемой в стабильном состоянии «Боякой». Сложность траектории была за пределами его способности ее выразить, даже из состояния savant, но отнюдь не за пределами возможностей квантового интеллекта, занимающего сейчас мозг Кассандры.
Пульсации магнитных полей пронизали грузовой корабль, давя на магнитосомы Белизариуса с такой силой, что у него едва не началась тошнота. И магнитное поле становилось все сильнее, снова пронзая пространство-время. На дисплеях отобразился ход проникновения, зернистая структура «норы», макроскопическая форма, расстояние и направление. А затем нащупывающий конец искусственной «норы» коснулся другой «норы», созданной «Боякой». И остался стабилен.
«Червоточины» соединились, образовав фигуру в виде буквы Y.
И не разрушились.
Мигающий огонек стал оранжевым. Сорок и девять.
Белизариус отдал приказ прекратить формирование «червоточины». Обе «норы» исчезли, как только начало угасать мощнейшее магнитное поле перед носом «Тунхи». Четыреста тысяч гаусс. Триста. Сто. Пятьдесят тысяч. Тридцать.
Белизариус выпал из состояния savant и на мгновение очень смутился. Шагнул в сторону от тела Кассандры, не в состоянии вспомнить, когда и зачем именно он оказался так близко к ней. Выключил дисплеи. Кассандра все еще находилась в фуге. Ее восприятие простиралось на несколько световых часов во все стороны, весь объем квантовой суперпозиции, который она смогла воспринять за несколько часов в состоянии фуги.
Белизариус никоим образом не желал ранить Кассандру, но он не хотел, чтобы она и дальше оставалась в фуге. Он отправил электрический ток из электропластин в магнитосомы рук, создавая магнитное поле, достаточно мощное, чтобы ощущать движущиеся частицы и поля вокруг нее.
Он наблюдал поля, разрушая суперпозиции состояний, окружающие ее. Ее восприятие, действующее на огромные расстояния, начало угасать, плавно, но быстро. Как и большинство Homo quantus, она могла пребывать в фуге, лишь приложив некоторое усилие. Ритм ее дыхания изменился.
– Касси? – окликнул ее Белизариус.
Ее дыхание участилось. Белизариус взял ее за плечи.
– Касси?
Она застонала. Он обнял ее.
– Ты видела, что мы только что сделали? – спросил Белизариус.
Она кивнула. Из-под волос тек пот, капельками собираясь на них в невесомости. Белизариус поднес к ее рту пару гелевых таблеток от жара, и она коснулась губами его ладони, беря их. Белизариус вздрогнул. Но она, похоже, этого не заметила. Она не ощутила на личном опыте все то, что проделал ее мозг в состоянии фуги. Просто не могла. В течение нескольких часов Кассандра как личность не существовала. Однако она имела возможность осознать все то, что запомнил ее мозг, образы, ощущения, действия. Могла попытаться понять это. Это походило на знания, полученные в результате откровения. Белизариус тосковал по этому ощущению, будто излечившийся наркоман.
Он крепче сжал ее, утешая, и она позволила ему это делать. Наклонила голову и прислонила ее к его плечу.
– Я видела, – наконец ответила она и улыбнулась.
Последние три недели Белизариус исполнял роль миротворца между Святым Матфеем и Мари. После того как Мари уничтожила его первое тело, Святой Матфей снова на нее пожаловался.
– Она прислала мне голографические цветы! – сказал он. – Поначалу я подумал, что она пытается в малейшей,
– Это весьма умно, – сказал Белизариус.
– Она пыталась меня убить!
– Ты был поврежден?
– Конечно же нет. Ничто из того, что она способна создать, не пройдет через мою иммунную систему, но меня беспокоит то, что ей надо как-то обуздать свою безалаберность, пока она не вляпалась во что-нибудь серьезное.
– Святой Матфей, ты же перевоплощение библейского апостола! – сказал Белизариус. – Неужели ты не можешь справиться с разжалованным сержантом Конгрегации?
– Она знает, что я не могу причинить ей вред в силу заложенных во мне программ. И лишь вопрос времени, когда ее неосторожность меня прикончит. Если ты ее не остановишь, это сделаю я.
Святой Матфей выбежал из комнаты Белизариуса. Затем он использовал одного из своих автоматов, чтобы провести сигнальный кабель к лаборатории Мари. Воспользовался созданной дель Касалем технологией углеродных нанотрубок и прорастил их через лабораторию к интерфейсам ее компьютеров. И через них заслал туда свои прототипы вирусов, взломав компьютеры и загрузив на их дисплеи изображение сурового лица с картины Караваджо. Кроме того, вирусы отслеживали все ее перемещения, передавая информацию Святому Матфею в его лабораторию. Мари едва удар не хватил, особенно после того, как Святой Матфей изменил холодное выражение лица на иное, с широкой удовлетворенной улыбкой, которую никогда бы не написал Караваджо.
– Улыбка безумного ИИ? – спросил дель Касаль Белизариуса спустя пару дней.
– У него проблемы личностного роста, – ответил Белизариус. – Полагаю, лучше всего не вмешиваться.
Сегодня у Святого Матфея была все та же нарисованная улыбка, однако, предчувствуя возмездие, он закрылся в своей лаборатории уже четыре дня назад. Единственным способом совместной работы для Мари было прийти в комнату Белизариуса, где Святой Матфей появлялся в виде голограммы.
– Вирусы и автоматы готовы, Святой Матфей? – спросил Белизариус.
На голографических дисплеях появились технические данные маленьких насекомоподобных роботов рядом с лицом Святого Матфея. Шестиногие, достаточно крупные, чтобы хранить внутри себя несколько терабайт информации в объеме с пуговицу, они могли самостоятельно перемещаться и действовать в течение нескольких часов, пока не истощатся батареи. По другую сторону ухмыляющейся ангельской головы появились схемы алгоритмов вирусов.
– Я проверил вирусы на известном нам оборудовании и программном обеспечении Кукол, – сказал Святой Матфей. – Равно, как и на том, что они могли приобрести в последние годы, экстраполируя их возможности по максимально оптимистическому сценарию. Эти вирусы способны распространяться в их сетях и, попав в них через исходную точку заражения, должны суметь найти обходные пути, преодолев файерволы и достигнув систем управления оборонительными системами Кукол. Они вызовут там серьезные проблемы на несколько дней. При некоторой доработке они смогут работать против систем Союза и, вероятно, систем Конгрегации, хотя и не так долго.
– Похоже, неплохо получилось, – елейно проговорила Мари.
– Действительно, неплохо получилось, – ответил Святой Матфей. – Ты еще не готова извиниться за то, как ты со мной обращалась?
– Нет. А ты?
– С чего бы?
– С того, что я пропихнула в твою лабораторию новые образцы экспериментальной взрывчатки.
– Ты этого не делала! – заявил Святой Матфей, но его голографическая голова начала панически оглядываться по сторонам.
– Кроме того, я могу контролировать системы жизнеобеспечения. Их оказалось легко взломать.
ИИ взвизгнул от страха, и в это мгновение воздух начал с шумом выходить из лаборатории, наполняясь блестящими кристалликами льда.
– Системы жизнеобеспечения не имеют значения, – сказал Святой Матфей. – Я могу существовать в вакууме. А твои взрывчатые вещества в газовой фазе легко нейтрализовать, не так ли?
Мари продолжала мило улыбаться. На суставах и открытых электрических компонентах тела Святого Матфея засверкали искры. ИИ снова взвизгнул.
– Что происходит?
– Я сделала автомат-паук вроде твоих, и он нанес новую взрывчатку на важные системы тела, в котором ты находишься, – ответила Мари. – Низкое давление вызывает в нем конформную трансформацию, превращая его в нечто весьма мощное.
Засверкали вспышки света, тело Святого Матфея окутал черный дым, и оно упало. В процессе падения ИИ изверг серию ругательств религиозной окраски. Автомат-паук мгновенно вынул из контейнера браслет, в котором хранилось сознание ИИ, и унес прочь.
Белизариус отключил соединение и повернулся к Мари.
– Никак нельзя направить твой творческий потенциал в другом направлении? – спросил он.
Создаваемые Англо-Испанскими Банками ИИ представляли собой совершенно искусственные творения, печатаемые и выращиваемые на неорганических матрицах в ходе последовательных процессов, имитирующих стадии эмбрионального развития. Если доклады верны, то некоторые из них достигли уровня некоего ограниченного, но весьма функционального сознания. Конгрегаты же не занимались искусственным разумом в прямом смысле этого слова. «Пугало» и другие самодвижущиеся ИИ создавались в ходе процесса петрификации живого мозга.
Процесс проводили с лучшими из лучших представителей разведслужб, чья карьера близилась к завершению. Их помещали в ванны с системами жизнеобеспечения. Наноботы принимались работать с каждым аксоном и дендритом нервной ткани, заменяя их полупроводниковыми конструкциями, которые работали намного быстрее. Процесс замены нейронов на электронные компоненты длился годами, не только копируя нейронную структуру мозга, но и совершенствуя ее, создавая новые вычислительные сети и массивы памяти, пока окаменевший мозг не становился новым сознанием, не похожим ни на сознание разведчика-человека, ни на искусственный интеллект, гибридом того и другого. Быстрее, чем человеческий мозг, хитрее, чем ИИ, и управляющий напичканным оружием телом. Прошлое отпадало, личность не имела значения, оставалась лишь способность неустанно преследовать тайных врагов Венерианской Конгрегации. Эти создания обладали огромной физической силой, были наделены громадными властными полномочиями, и их окутывал ореол ужасающей репутации.
Единственное, чего они теперь не могли, так это перемещаться тайно. За человека уже не сойти. Но «Пугало» это не беспокоило. В его распоряжении были сотни шпионов, некоторые из которых работали под прикрытием многие годы. И отряды людей-ликвидаторов, чистокровных венерианцев, готовых к действию в любой момент. Однако иногда на месте требовалась вся интеллектуальная мощь «Пугала». Поэтому он устроил среди ночи тайную вылазку вместе с местными служащими Кукол и небольшой группой тайных операций, параллельно заглушая все электронные системы слежения вокруг.
Куклы привели его к галерее искусств в Боб-тауне.
И она не была похожа на галерею искусств.
Они подошли к стальной стене, вмонтированной в ледяную поверхность Свободного Города. В ней были устроены шлюзовые двери, достаточно крупные, чтобы внутрь въехал небольшой грузовик или автопогрузчик. Холодная поверхность перед ней была вымощена кирпичом и изрядно наезжена, покрыта пятнами машинного масла и следами колес. Ледяной потолок переулка в семи метрах над дорогой был покрыт выбоинами от стрел кранов и слишком высоких грузовиков. Бойкое местечко.
– Это было галереей искусств, – сказал «Пугало».
Дагган-12 повернулась к другому Кукле, лейтенанту полиции, у которого был такой вид, будто его только что подняли с постели.
– Здесь был склад, – сказал лейтенант, немного покопавшись в замызганном планшете. Полистал таблицы с датами. – Многие годы склад был.
«Пугало» сфокусировал камеры на майоре Барейль. Та сделала шаг вперед и показала свой планшет.
– Согласно нашим записям, с 2510 по 2515 год здесь была галерея искусств, вплоть до нескольких недель назад, – сказала она. – Принадлежала пришлому, человеку, известному под несколькими именами. Хуан Кацерес, Диего Аркадио, Николя Рохас и Белизариус Архона.
Лейтенант полиции проверил имена в своем планшете и предсказуемо ничего не нашел. Пожал плечами.
«Пугало» направил команду механизму дверей, перебивая действие паролей, напрямую физическому механизму. Двери разошлись, и изнутри дохнуло сильным холодом. «Пугало» двинулся вперед, следом пошла Барэйль. Куклы отшатнулись от мороза в –60° по Цельсию.
«Пугало» передал следующую команду, и включились мощные промышленные осветители. Они увидели узкую спиральную лестницу, вьющуюся по стене округлой шахты, уходящей на сотню метров в глубину. С самого дна поднимались стоящие рядами ящики, к которым можно было подъехать с любой стороны на автопогрузчике. На них были метки, похоже, абсолютно одинаковые. «Нутриенты Протеиновых Ванн L-6, Обезвоженные».
Сзади подошла Дагган-12.
– Кто-то складирует нутриенты для биореакторов, на будущее, когда цена вырастет, – сказала она.
– Торговец, из Кукол, – подал голос стоящий позади лейтенант. – Джеймс Бэрлоу-17.
Показал фотографию улыбающегося Куклы. Не Архоны, Кацереса или Аркадио, или как там его на самом деле зовут.
Барейль прошла по краю шахты, оглядывая стены и потолок, и показала пальцем.
– Проводка срезана, – сказала она. – Никаких компьютеров сложнее процессора на автопогрузчике.
Она коснулась стены пальцем, который обожгло холодом, и посмотрела на него.
– Кислота, – добавила она. – Все следы ДНК, по всей видимости, уничтожены.
– Промывка кислотой – стандартная мера предосторожности при хранении веществ, используемых в биореакторах, – сказала Дагган-12. – Профилактика заражения.
– Кто-то пытался подбросить нам лакомую добычу в виде множества шпионов Срединного Царства, – передал «Пугало» Барейль по каналу связи. – Следовательно, он прячет нечто более ценное, чем это. Наши команды могут поработать с этой бывшей галереей искусств поплотнее.
– Под какой бы личиной он ни скрывался, он где-то здесь, в системе эпсилона Индейца, возможно, даже на Олере, месье, – передала в ответ Барейль. – Мы скоро найдем его.
Ночью раздался сигнал входной двери комнаты Белизариуса. Он встал, прервав созерцание звезд, и включил свет. Когда он открыл дверь, внутрь вошел дель Касаль, сразу же закрывая дверь за собой.
– Гейтс-15 не мутант, – прошептал доктор. – В его биохимии и микрофлоре нет никаких нарушений. Он страдает от постоянной депривации.
В животе у Белизариуса что-то слегка дернулось. Пока что ему удавалось избегать проколов. Гейтс-15 успел узнать очень мало.
– Он знает, что вы знаете? – спросил он.
У дель Касаля одеревенела спина.
– Архона, это никто другой не смог бы выяснить. В силу моего… определенного опыта работы с Нуменами я, вероятно, единственный из живущих за пределами Свободного Города Кукол, способный выявить все маркеры и реакции на них.
– Значит, он шпион, – сказал Белизариус. – Ну и хорошо.
– Хорошо? Конспирация нарушена. Я думал, вы его убьете сразу же, как я вам скажу. Если не хотите марать руки, могу я его убить. А еще лучше, у нас в команде есть профессиональные военные, которые сделают это в мгновение ока.
– У нас теперь есть подсадной, который думает, что сможет сорвать наш куш, поскольку у него самая сильная карта, – настойчиво сказал Белизариус. – И именно таким образом мы заставим Кукол поставить на карту все.
– Вы же шутите! – сказал дель Касаль. – Это неприемлемый риск. Я и так едва верю в то, что кто-то из нас выживет в ходе выполнения этого вашего плана. Вы не можете выбирать за всех, особенно в такой серьезной ситуации.
– Вы когда-нибудь играли в покер в сговоре?
– Не оскорбляйте меня, Архона. Мне не нравится ваше сравнение, каково бы оно ни было.
– Я играю против психологии Кукол. И вы, более чем кто-либо еще, способны понять, что значит продавить взглядом другого игрока за столом.
– Я делаю ставки, исходя из моих карт, и против моего соперника.
– Именно этим я и занимаюсь, Антонио.
– А что, если Куклы не купятся на твой блеф?
– Купятся, – ответил Белизариус, сам удивившись оттенку ледяной уверенности в своем голосе.
Дель Касаль скрестил руки на груди и принялся медленно расхаживать по комнате Белизариуса, недоверчиво хмурясь.
– Зачем ты вообще этим занялся, Архона? – требовательно спросил он. – Твой интеллект несравненен. Ты мог стать кем угодно. Тебе незачем было становиться мошенником, тем более – влезать в столь рискованную аферу. Ты и так вдоволь зарабатывал себе на хорошую жизнь с других афер, и ты не адреналиновый наркоман.
Белизариус подошел ближе.
– Нет, я не адреналиновый наркоман, – прошептал он. – Я что-то вроде наркомана по поводу фуги. Меня влечет совершить психологическое самоубийство все сильнее и сильнее, и однажды я не вернусь оттуда, и все это лишь ради того, чтобы анализировать больше и больше информации. Двенадцать лет назад я понял, что схемы махинаций достаточно сложны, чтобы обуздать мой мозг, чтобы он продолжал получать стимулы. А поскольку в аферах нет ни математики, ни геометрии, отпадает необходимость входить в фугу. Это дает мне возможность оставаться в живых, а я очень хочу остаться в живых.
– На кону наши жизни, Архона.
– Все аферы выглядят опасными, пока их не провернул.
– Хорошо бы, чтобы ты знал свое дело. Я не хочу из-за тебя погибнуть или в тюрьму загреметь.
– В этом не будет никакой необходимости, – ответил Белизариус.
Генетик вышел с кислым выражением лица. Белизариус потушил свет, но не стал снова смотреть на звезды. Он как-то сдулся. В глубине души ему хотелось хорошо относиться к Гейтсу-15.
Вот теперь они действительно могут погибнуть.
А уж Уильям погибнет точно.
Дель Касаль не вернулся в свою комнату. Он бесцельно бродил в состоянии шока.
Он очень хорошо знал расклад. Вероятно, даже лучше, чем Архона. Доводы Архоны выглядели основательными. Риск и дерзость являются результатами расчета и интуиции, мощно атаковать или вовремя сложить карты, прикрывая каждый свой ход, вводя противника в заблуждение. Дель Касаль, наверное, знал физиологию Кукол и Нуменов лучше любого врача, даже из числа Кукол. А Архона, вероятно, знал психологию Кукол лучше их теологов. Дель Касаль провел собственное расследование относительно Архоны.
Пять лет среди эмигрантов в Свободном Городе Кукол. Постоянное взаимодействие с Куклами. Продажа их предметов искусства. Причем не только легальных. Архона научился затрагивать худшие из струн их душ, самые темные из их фантазий и страстей, продавая все это развращенным коллекционерам остальной человеческой цивилизации. Дель Касаль был готов многое поставить на то, что Архона – лучший из тех, кто стал бы играть в карты или реализовывать мошеннические схемы против Кукол.
Но неужели он готов поставить на кон свою жизнь?
План Архоны основывался на цепочке из невероятных успешных событий, однако он собрал в свою команду невероятных людей, невероятно выдающихся, таких, как сам дель Касаль, самый совершенный и самый безумный ИИ в истории цивилизации, ныряльщик из числа Дворняг, опытный практик фуги из числа Homo quantus и даже опытный аферист, желающий умереть.
Архона собрал воедино последовательность невероятностей, чтобы провернуть рискованное дело, и это могло сработать.
Дель Касаль нежно любил свою шкуру. Был достаточно богат, чтобы наслаждаться жизнью. Однако вошел в дело, и ради денег, и ради того, чтобы поставить свои умения против умений давно умерших создателей Кукол, попытаться взломать невзламываемый биологический код. Ему хотелось увидеть результат. Очень хотелось. Но достаточно ли он доверяет Архоне, чтобы вверить свою судьбу этому аферисту?
Дель Касаль пошел обратно в свою лабораторию. Несомненно, ручной ИИ, которого использовал Архона, тщательно отслеживал все коридоры рудника и передавал информацию этому Homo quantus. Однако Святой Матфей не имел систем слежения в медицинском блоке; об этом позаботились собственные системы дель Касаля. Никто и не ожидал от него, что он позволит кому-либо следить за его работой, в ходе которой он использовал оборудование для генных манипуляций, практически уникальное для Плутократии.
Он отправил тайное сообщение Кукле, приглашая его немедленно встретиться. Спустя десять минут к нему вошел Гейтс-15, с заспанными глазами и прилипшими к щеке со сна светлыми волосами и бородой.
– Что такое? – спросил Кукла. – Это не могло до утра подождать?
– Присаживайтесь. Мне надо поговорить с вами наедине, насчет вашего состояния, медицинского.
– Ваша терапия не сработает? – спросил Гейтс-15.
Дель Касаль жестом пригласил его сесть. И Кукла наконец запрыгнул на стул. Дель Касаль наклонился к нему.
– Я знаю, что вы не изгнанник, – сказал он. – С вами все в порядке.
Гейтся-15 отшатнулся, шокированный.
– Что вы такое говорите?
– Я лучше всех ваших врачей. Им меня не одурачить, так что не тратьте мое время. Мне все равно. Я не собираюсь на вас стучать. Я собираюсь с вами договориться.
– Вы обезумели! – сказал Гейтс-15. – Я сейчас же скажу Архоне.
Дель Касаль положил руку Кукле на его тонкое изящное запястье, не дав встать.
– Поскольку вы не являетесь настоящим изгнанником и вы способны справляться с симптомами своей депривации, я делаю предположение, что вы – агент Правительства Кукол. И вы, и я понимаем, что план Архоны рушится. Я хочу получить свою оплату. Однако данная работа дает мне нечто куда более заманчивое – я способен создавать Нуменов. Вам нужны Нумены. Единственный вопрос в том, сколько готово заплатить за них ваше правительство. Моя стартовая цена – вдвое от того, что обещал мне Архона.
Гейтс-15 едва не поперхнулся.
Дель Касаль пододвинул стул с сидящим на нем Куклой еще ближе.
– И вы, и я знаем, что ваша раса вымирает. Ни модификации, произведенные с Нуменами, ни те, в результате которых были созданы Куклы, не стабильны с точки зрения долговременной эволюции. В бактериальной микрофлоре и органеллах происходит генетический дрейф, накапливаются изменения, которые со временем приводят к тому, что Куклы не распознают Нуменов. По моим прикидкам, Куклам осталось от шести до десяти поколений. И я единственный, кто может это исправить.
– Вы обезумели! – повторил Гейтс-15.
– Вы ощутили запах Гэндера. Дайте время, и я сделаю этот эффект перманентным. Представьте себе, что у вас будет достаточно Нуменов для всех Кукол. Если ваше правительство согласится заплатить девять миллионов франков, я обучу врачей-Кукол, как делать то, что научился делать я.
Губы Гейтса-15 задрожали от страха.
– Договорились, – прошептал он.
Свободный Город Кукол был драгоценностью для всех них, поскольку в нем содержались тысячи божественных людей. Свободный Город был редким убежищем для неразборчивых посетителей, поскольку в нем было совсем немного правил. Как при Нуменархии, так и в теперешнее правление Кукол владение существами, обладающими сознанием, было здесь узаконенным, а отношение к наркотикам, насилию и генной инженерии – достаточно свободным. А вот к вопросам неприкосновенности частной жизни относились очень серьезно. Богатые люди, чьи экзотические вкусы не могли быть удовлетворены в ином месте, нарушали блокаду и прилетали ради этого в Свободный Город.
Так что когда Мари и дель Касаль, с поддельными документами и кучей конгрегатских франков, арендовали шесть этажей пентхауса на самом глубоком ярусе «Гранд Крестон Отель» и сели в порту на своей яхте, визовые процедуры в полицейском участке «Гранд Крестона» стали для них чистой формальностью. Арендованные роботы-носильщики с простенькими схемами памяти, которые было легко стереть, загрузили тонны принадлежащего Мари груза в роскошные приватные лифты, и начался спуск продолжительностью в двадцать пять минут.
– Срань господня! – воскликнула Мари, когда двери лифта открылись на самом нижнем из ярусов отеля. Просторный холл с куполообразным потолком, с которого свисали роскошные люстры. Шестиугольные соты окон из толстого стекла с видом на темные глубины Бухты Блэкмора, заполняющие всю наружную стену. Застеленные коврами лестницы вдоль стен, ведущие на галерею второго этажа, проходящую сквозь стену из окон и ведущую к приемным и обеденным зонам, еще более приватным. Двери на галерее, ведущие в спальни.
– Это даже больше, чем тюрьма, в которой я сидела.
Дель Касаль нахмурился.
– У нас еще четыре этажа, так что наслаждайся.
Мари проверила голографический дисплей на запястье. Воздух, лишенный азота. Давление четыре атмосферы. Ниже нельзя было опустить на такой глубине. Давление снаружи отеля составляло немыслимую тысячу атмосфер. Богачи спускались в эти самые глубокие из пентхаусов, чтобы потом похваляться, что закатывали вечеринки на глубине двадцати трех километров под поверхностью планеты.
– Давайте, народ, – сказала Мари, обращаясь к носильщикам и хлопнув ладонями.
Следом за ней из лифта вышли четыре робота, которые несли герметичную камеру Стиллса. Слева от них аккуратным рядком стоял багаж, который ранее доставили другие носильщики. Двенадцать металлических ящиков, в кубометр каждый, набитые инструментами, взрывчаткой и хирургическим оборудованием, которого хватило бы на целую больницу, от бинтов, турникетов и шовного материала до шин и анестетиков. Либо Бел действительно думает, что она доиграется и ей все пальцы оторвет, либо работа Стиллса еще опаснее, чем она предполагает.
Гейтс-15 снова принялся стучать по полу носком ноги. Потом поежился, пристегнутый к креслу, и зачем-то посмотрел на данные телеметрии их торгового корабля. Уильям глядел на звезды. Всякий раз, закрывая глаза, он чувствовал на себе взгляд Куклы, с широко открытыми глазами и разинутым ртом.
– Я не настоящий Нумен, – повторил Уильям, даже не поглядев на Гейтса-15.
– Знаю, – выдохнул Гейтс-15, переключая изображения на дисплеях. – Я знаю.
Уильям отстегнул ремни и поплыл по кабине в невесомости. Начал продвигаться поверх своего кресла в тесной, предназначенной для Кукол кабине.
– Просто… – начал Гейтс-15. – Просто вас это удивляет, так? Что это значит, быть чем-то иным на самом деле.
– Проклятие, не надо начинать сначала, – ответил Уильям.
Стараясь не коснуться Гейтса-15, он проплыл до миниатюрной кухни, где были сложены неаппетитного вида готовые пайки. Не то чтобы он был голоден. Манипуляции дель Касаля привели не только к тому, что он начал выделять особые феромоны. Циркулирующие в его крови создания придавали всему, что он брал в рот, легкое горькое послевкусие. А Гейтс-15 портил ему аппетит еще сильнее.
– Нумены являются людьми, достигшими, в своем роде, биохимической божественности, – сказал Гейтс-15, не сводя взгляда с дисплеев.
– Нет во мне ничего божественного, – ответил Уильям. – Ты сам все видел. Буду очень обязан, если ты помолчишь обо всем этом, пока мы не попадем в Свободный Город.
Гейтс-15 тяжко вздохнул.
– В любом случае, возможно, мы идем прямиком в ловушку, – продолжил Уильям. – Когда мы окажемся среди твоих Кукол, они вполне могут нас обоих на смех поднять. А потом через шлюз выкинуть.
– Они не так это делают.
– Что?
– Куклы так не казнят. У Нуменов Эдемского Периода было очень богатое воображение. И Куклы пытаются чтить их традиции.
– Ничего мне больше не говори.
Уильям принялся ожесточенно рвать упаковки пайков, чтобы только не слышать медленного и шумного дыхания Гейтса-15.
– Мне все интересно, – продолжил Гейтс-15, – в чем же природа божественности, если возможно создание столь убедительной подделки? Где та грань, после которой копию можно назвать оригиналом?
– Куклы все такие будут?
– Теология – царица наук. Она регулирует все сферы жизни Кукол.
– Кроме тебя.
Кукла обернулся и посмотрел на него поверх спинки кресла. Тонкие светлые волосы бороды Гейтса-15 обрамляли крепко сжатые губы.
– Извини, – сказал Уильям. – Не хотел тебя обидеть. Просто все это слишком выводит из себя.
– Меня не меньше. Я путешествую с божественным созданием. И даже не плененным. Тем, что может приказать мне сделать все, что пожелает.
В голосе Гейтса-15 послышалась тоска.
Уильям продолжил ожесточенно рыться на кухне.
– Как и все Куклы, я провел детство без доступа к Нуменам, – сказал Гейтс-15. – Только одного издали видел, а вокруг было множество детей из нашей школы. До полового созревания нервная система еще недостаточно развита, чтобы воспринимать божественность. Однако даже тогда Нумены были для нас всем.
– А потом все развалилось.
– Ключевой момент моего существования никуда не делся, – ответил Кукла, снова поворачиваясь. – Я не был способен ощутить запах божественности и был изгнан, однако Нумены продолжали определять мою жизнь. В данном случае путем их отсутствия.
– И на что это было похоже?
– Что?
– Тот Нумен, которого ты видел. Как это выглядело?
– Не знаю. Я был слишком мал, чтобы уловить запах. Он был на самом верху здания, это был ритуал, он был окружен рядами священников. Иногда я представляю себе, что он был подавлен. Не могу знать, как чувствует себя божественный человек. Они стали иными со времен Падения.
Падение Нуменархии. То название, которое Куклы дали событию, которое остальные представители человеческой цивилизации назвали Восстанием Кукол.
– Неудивительно, что они несколько нервные, после трех поколений в неволе, – сказал Уильям.
– Они не такие, как Нумены древности, – мечтательно сказал Гейтс-15. – Они не вызывают в нас одержимости и воодушевления. Они боятся и ненавидят нас. Нумены древности не ненавидели нас. Они относились к нам с восхитительным презрением.
У Уильяма сжало живот.
– Я знаю, что думает Бел о том, что они со мной сделают, – сказал Уильям. – Но что по этому поводу думаешь ты?
– Я не знаю. Я совсем мальчишкой был, когда улетел.
Уильям развернулся и подплыл к Гейтсу-15. Схватил его за ворот рубашки.
– Что бы ни случилось, ты сделаешь свое дело, понял? Я во все это ввязался не за тем, чтобы умереть в тюрьме Кукол ни за что. Я делаю это ради того, чтобы оставить что-то своей дочери, когда меня не станет.
Глаза Гейтса-15 расширились от удивления. Он дышал тихо и неглубоко.
– Огонь внутри вас не погас, – сказал он. – Вы для нас просто драгоценны.
– Ты сможешь сделать свое дело?
– Ради вас – все, что угодно.
Уильям рывком отдернул руку и отплыл в сторону.
– Указания от Орбитального Поста, – сказал Гейтс-15. – Один из патрулей космического флота сходит с орбиты, чтобы сопровождать нас.
– Значит, они тебе поверили? – спросил Уильям. У Кукол, даже у изгнанников, были определенные процедуры по поводу найденных диких Нуменов, которых доставляют в территориальное пространство.
Легенда была такова, что Уильям, с поддельными документами на имя Джеффа Кальтвассера, является диким Нуменом, рантье, живущим на территориях Англо-Испанской Плутократии. Заразился вирусом Тренхольма, и у него не хватает денег на лечение. Простая легенда, несложно запомнить.
Аналогично, у Гейтса-15 были документы на имя Уоррена Листера-10, Куклы, живущего на одном из самых отдаленных рудников. Настоящий Уоррен Листер-10 так и жил там и будет жить еще десять месяцев, до очередной ротации. Святой Матфей переслал по каналам связи вирус, который должен был изменить файлы входящих и исходящих сообщений, чтобы никто не заметил несоответствий. Горнодобывающая компания вышлет нового работника, но у него уйдет не один месяц, чтобы добраться до рудника. Гейтс-15 и Гэндер к тому времени уже давно покинут Свободный Город.
Уильям и Гейтс-15 летели вместе пару дней, после того как «Бояка» оставил их в открытом космосе и ушел через «червоточину», чтобы ее не обнаружили. В первый день они летели с максимальным ускорением, а потом оказались в невесомости, которая вызывала у Уильяма ассоциации с бессонной ночью приговоренного к повешению.
– Орбитальный Пост приказывает начать торможение, – сказал Гейтс-15. – Мне надо, чтобы вы пристегнулись.
У Уильяма закололо в животе.
У мошенника две заботы: деньги и риск. Мошенничества без риска не бывает. А здесь риск был неимоверен, если не думать о вознаграждении. Его дочь вырвется из нищеты.
Ему просто надо сделать его часть работы. Он уже не раз проворачивал аферы, хорошие, но в тех случаях он хорошо знал лохов, изучал их. Они были жадными, но рациональными. А Куклы свихнувшиеся, за пределами всякого понимания. Эта афера, серьезная афера, зависела от того, сможет ли он приковать к себе их внимание. Уильям толкнулся, выплывая из кухни, и подтянул себя к креслу второго пилота. И пристегнулся, не глядя на Куклу, который пялился на него с открытым ртом.
– Давай маневрируй, – сказал он.
Торможение надавило на грудь Уильяму. Полтора «же». Ничего страшного, но немного неприятно. Он привык летать на кораблях побольше, движущихся более вальяжно. А вот Куклы спешили. Гейтсу-15 происходящее тоже доставляло дискомфорт, но не из-за перегрузки.
– Вы уверены, что с вами все нормально? – спросил Кукла.
– Чудесно, – ответил Уильям, тут же пожалев о своем подчеркнуто вежливом тоне.
Забота Гейтса-15, как бы она его ни доставала, как бы искусственно ни выглядела, была искренней. Кукла не виноват в том, что его чувства не имеют никакого отношения к тому, что такое Уильям на самом деле. Эмоции Гейтса-15 были вызваны лишь испускаемым Уильямом запахом. Если бы дель Касалю удалось встроить феромоны в кактус, Гейтс-15 становился бы на колени перед растением, в восхищении выдергивая колючки из пальцев.
И если этот Кукла лишь на время принял свою биохимическую привязанность по своей воле, остальные этого не делали. Бел рассказывал, что для каждого Куклы половое созревание сродни ломке. Уильям жалел их. Даже Гейтса-15 жалел, по-своему. Изгнаннику пришлось жить в мире чужаков, презирающих его. Конечно же, ему хочется вернуться к своим. Кому бы не хотелось?
– Я в порядке, спасибо, – сказал он более дружелюбным тоном.
– Это лучшие изображения Архоны, которые нам удалось найти, – сказала майор Барейль.
Они находились в резидентуре Барейль, на грузовом терминале на поверхности Олера. Несколько ее сотрудников работали с программами поиска закономерностей, освещенные голографическими дисплеями вспомогательных ИИ. Другие помогали ей в докладе «Пугалу», и в воздухе медленно вращались несколько голографических изображений Архоны.
Не слишком хороших изображений. Снято издалека. Похоже, у Архоны была привычка ходить в местах с плохим освещением. Также было похоже, что камеры слежения, которые могли бы сделать снимки получше, загадочным образом временно выходили из строя. Проблемы с камерами происходили до появления Архоны и продолжались после его ухода достаточно случайным образом, так что автоматические системы не связывали его с ними статистически. Здесь действовал ИИ, возможно не один, который одновременно взламывал сразу несколько систем наблюдения.
– Мои люди поработали в бывшей галерее искусств Архоны, – продолжила майор Барейль. – Там не просто все вычистили. Добавили ДНК людей и Кукол. Что сбило с толку экспертов. А потом гидролизирующие вещества разрушили остатки ДНК, разбив их на фрагменты. Генетический анализ ничего не дал.
– Подозрительный профессионализм, – сказал «Пугало».
– У нас есть материалы по Белизариусу Архоне и нескольким его легендам с разными именами, полученные служащими правопорядка, – сказала Барейль. Некачественные изображения с камер наблюдения сменились отчетливыми снимками, сделанными в полиции и официальных инстанциях. – Он получил от Англо-Испанцев все разрешения на покупку и продажу по всей территории Плутократии, однако биометрическая информация во всех случаях различается. А в разрешении, полученном от Кукол, конечно же, надежной информации нет. Вероятно, он торговец предметами искусства, нарушающий блокаду. У нас есть несколько его контактов за последнее десятилетие, сведения о некоторых местах, где были совершены незначительные преступления, которые так и не были раскрыты. Мы работаем с этими записями. Фото сделаны при арестах, под разными именами, но он ни разу не попал в заключение.
– Следовательно, мы имеем генетическую информацию, полученную при этих арестах? – спросил «Пугало».
Барейль покачала головой.
– В ходе каждого ареста он платил дополнительный сбор за то, чтобы вся информация из его файла, кроме самой основной, была стерта.
«Пугало» презирал Англо-Испанцев. Пустые люди, существующие лишь ради денег. У них на все цена назначена.
– На период до получения им разрешения на торговлю у нас нет ничего, – сказала Барейль. – Ни сведений о рождении, ни контрактов на работу, ни сведений об образовании. Он будто из ниоткуда появился.
– Следовательно, он заплатил за то, чтобы начать новую жизнь, и позаботился о том, чтобы аресты никак не связали его с его прошлым, – сказал «Пугало». – Однако вся эта жизнь напоказ и столкновения с законом не похожи на стиль жизни шпиона. Так что же он делал с этой информацией об оперативниках разведки Срединного Царства и зачем он сделал так, что Куклы ее перехватили?
«Пугало» двинулся вперед, приглядываясь к снимкам, сделанным при арестах.
– Пока мы этого не знаем, – ответила Барейль. – Однако у меня есть еще одна возможная зацепка. Один из наших политкомиссаров в консульстве Союза в Свободном Городе наткнулся на донесение, о котором ему не было сообщено, в котором упоминался Архона. Встреча. Правда, мы не знаем, тот же самый это Архона или нет.
У политкомиссаров был полный допуск ко всем записям, сообщениям и приказам, издающимся нацией-клиентом. По большей части это обычно простая болтовня, которую пытаются скрыть от слежки. Мелкие, ничего не значащие предательства, которые редко доходили до уровня «Пугала». Но майор Барейль – не тот человек, чтобы выдавать ненужную информацию.
– Этот Архона встречался с майором Иеканджикой, – сказала она.
– И?
Голографический дисплей поделил изображение надвое – на одной половине были учетные документы военной академии Союза в Хараре, на другой – учетные документы личного состава военного флота Союза.
– Майора Иеканджики не существует, – сказала Барейль. – Клан Иеканджика был политически влиятелен и представлен в военных кругах одно-два поколения назад. Однако в 2470-х семья угасла, и фамилия была забыта. В списках флота нет служащих с фамилией Иеканджика. Последний из семьи Иеканджика окончил академию в Хараре пятьдесят пять лет назад.
У «Пугала» не было ни сердцебиения, ни адреналина, ни гнева. Он знал, что такое лояльность, и знал, что нарушение лояльности является оскорблением. Здесь нет очевидных признаков нарушения лояльности, однако есть некоторые причины, по которым нация-клиент могла бы использовать ложные имена или скрывать действующих офицеров от глаз своих покровителей.
– Один из граждан нации нашего клиента с согласия консульства клиентской нации живет под вымышленным именем, – сказал «Пугало».
– Похоже на то, – согласилась Барэль.
– Следовательно, пришло время мне пообщаться с этим Архоной и этой майором, появившимися из ниоткуда.
Даже с роботами в качестве помощников у Мари ушло восемьдесят шесть часов на то, чтобы изготовить шлюзовую камеру высокого давления. Что самое худшее, даже на фоне того, как строить шлюзовую камеру в пентхаусе роскошного отеля, так это то, что одной из стенок этой камеры должно было стать окно, отделяющее их от океана.
Роботы доставляли с яхты новое оборудование и материалы. Двутавровые балки, чтобы сделать упор между камерой и противоположной стеной. Полосы легированной стали, чтобы укрепить окно вокруг стыка с камерой. Герметики для работы при высоких давлениях, сварочное оборудование.
Место соединения камеры со стеклом беспокоило ее больше всего. Она применила «умные» клеющие составы и биомеханику, чтобы сварить металл со стеклом, и дифракционная рентгеновская установка не обнаружила разгерметизации. Вероятно, это означало, что ее нет, однако данный проект был очень рискованным. Если в шве будет слишком много огрехов, а тут и один – очень много, вода океана под давлением в тысячу атмосфер ринется внутрь, в жалкие четыре атмосферы пентхауса.
От дель Касаля в такой работе по большей части толку не было. Здесь его умения не требовались, однако его присутствие являлось частью легенды. Одно у него получалось хорошо, это приносить ей виски. А виски в «Гранд Крестоне» был превосходный.
– Merde, Фока, – сказал электронным голосом Стиллс. – И что ты до сих пор никак не закончишь?
– Я закончу, когда закончу, – ответила Мари. – Ты, может, и переживешь взрывное повышение давления, а вот я и доктор – нет.
– Долбаные недостатки.
– По крайней мере, у меня только один.
– Архона выбрал вас за отсутствие недостатков, – предположил дель Касаль.
Мари оглядела доктора.
– Ага, точно.
– Вы знаете Архону лучше нас, мисс Фока, – сказал генетик. – Предположительно, он точно так же лишен недостатков. Как вы думаете, эта его схема сработает?
– Что? Фока уже раньше работала с этим неженкой? – спросил Стиллс.
– Немного, – сказала Мари, глядя на показания рентгеновской установки, проверяющей шов. – Он несколько раз нанимал меня в качестве защиты, но до нынешнего момента не пользовался моими талантами по полной программе.
– Вы не похожи на подходящие друг другу хрен и яйца, – сказал Стиллс.
– Я, по-твоему, хрен или яйца?
– Как пожелаешь. Обычные люди для меня все на одно лицо.
– Тогда яйца, – решительно сказала Мари. – Я с ним познакомилась шесть лет назад, в баре в казино. Нажралась хорошенько, что сложно, учитывая все те физиологические приблуды, которые вставляют во флоте в тело младшим офицерам. Все только и говорили, как какой-то мальчишка только что обыграл Толстяка Эридани в покерном марафоне без лимита ставок.
– Я слышал про ту игру, – сказал дель Касаль.
– Я увидела его, с эскортом от казино по обе стороны, – продолжила Мари. – Он тоже был пьян. Это не впечатляло. Я спросила, не он ли только что выиграл по-крупному. Его подружки принялись петь соловьями, какой он потрясающий, как еще никому не удавалось победить Толстяка. Выглядело тошнотворно. Я сказала мелкому заносчивому ублюдку, что ему просто повезло, а у меня система.
– И что у вас была за система? – спросил дель Касаль.
– Я не помню. Реально напилась тогда. Но когда-нибудь вспомню. А он, похоже, был больше заинтересован в моей системе, чем в своих сопровождающих, что я ему и сказала.
– Он рассмеялся? – спросил Стиллс.
– Он даже закончить мне не дал! – фыркнула Мари. Заговорила тише, подражая Белизариусу: – «Это не система. Это самая большая глупость из всех, какие я когда-нибудь слышал. Просто выпендреж».
Стиллс включил электронный смех, который, видимо, специально запрограммировал, чтобы потешаться над воздуходышащими. Мари швырнула в его камеру гаечным ключом.
– Не хрен выеживаться на пьяного офицера флота Конгрегации, если не хочешь, чтобы тебя по стенке размазали, – сказала Мари. – Так что я очень вежливо наклонилась к его столику, так чтобы приподнялись рукава и стали видны мои татуировки, и сказала, что он ничего не смыслит в статистике.
– И он сдал назад? – спросил Стиллс.
– «Я создан из статистики», – сказал этот паршивец, – ответила Мари.
Стиллс снова рассмеялся.
– Это уже слишком для чести флота Конгрегации. Ты научила его не болтать попусту?
– Я взяла с его столика горсть декоративных камушков, растерла их в пыль в пальцах и сказала: «Вот это – выпендреж». Швырнула ему эту пыль в глаза, опрокинула столик и замахнулась на него.
– Грязно дерешься, – с уважением сказал Стиллс.
– Это не помогло, – сказала Мари, снова принимаясь читать показания рентгеновской установки. – Он мгновенно вскочил, стал тереть глаза от пыли. Сделал шаг в сторону, увернувшись от моего удара, будто знал, где я, даже ничего не видя. Однако он тоже был пьян, поэтому опрокинул столик «Сагеней Дип Шафтс».
– Хоккейной команды? – спросил дель Касаль.
– Кого же еще, – ответила Мари. – Один из парней схватил Бела за смокинг и оторвал от пола. Остальные двинулись ко мне. Уже почти подошли, когда я увидела, как тот, что держал Бела, дернулся и рухнул на пол.
– А что потом? – спросил Стиллс. – Тебе задницу надрали?
– Шутишь? Они ребята здоровые, со спортивными приблудами в теле, но это ничто по сравнению с военной техникой. Им не стоило становиться между мной и тем, кто оскорбил мою систему.
– А что это была за система? – спросил дель Касаль.
– Не помню, пьяная была! Но очень умная система.
– И ты отколошматила головастика? – раздраженно спросил Стиллс.
– Когда я заставила хоккеистов бежать, таща за собой раненых, я увидела, что Бел стоит у бара. Он нашел единственный бокал с выпивкой, который не опрокинулся. У меня руки чесались превратить его личико «Я сделан из статистики» в пудинг.
– Но вы этого не сделали, – сказал дель Касаль.
– Он спросил меня, не ищу ли я подработку на стороне.
– И все? – гневно спросил Стиллс. – И ты его так и не отдубасила? Почему?
– Он очень хорошо платил. Я заработала кучу денег, обеспечивая силовое подкрепление его планов, – ответила Мари. – А когда попыталась строить собственные, меня разжаловали и посадили.
– Значит, вы думаете, что он с этим справится? – спросил дель Касаль.
– Будь я проклята, если знаю, но я не хочу ничем другим заниматься, так что почему бы и нет, черт побери?
Дель Касаль скривился и допил виски.
– Ладно, doctorcito[30], – сказала Мари, принимаясь убирать рентгеновское оборудование. – Теперь начинается опасная часть дела. Если хотите, можете сесть в яхту и взлететь. Если мы все выживем, встретимся в назначенном месте.
– Тогда удачи вам, мисс Фока, – сказал дель Касаль. – Удачи, мистер Стиллс.
Дель Касаль зашел в лифт и улегся на диван, приготовившись к подъему на двадцать три километра.
– Гражданские, – фыркнула Мари по-французски. – Надеюсь, ему так удобнее.
– Точняк, – ответил Стиллс. – Готова выпустить меня из этой посудины?
– Как только окажусь подальше, чтобы не нюхать, – ответила Мари, давая роботам сигнал переместить камеру Стиллса в построенный ею шлюз. Принесла промышленный инструмент для работы под высоким давлением и положила рядом с камерой. Закрыла первую толстую стальную дверь, потом вторую.
– Ты меня слышишь? – спросила она.
– Давай уже дело делать. Ты надоедливее мочи в воде.
Мари удержалась от того, чтобы назвать Стиллса морской коровой, и принялась проверять уплотнения и фитинги на фланцах в последний раз. Она уже давно проломила стены в пентхаусе и подсоединила трубы водопровода отеля к своим насосам. Теперь они наполняли шлюз водой с механическим гудением. Тянулись минуты, внутрь шлюза поступало небольшое количество воды, давление росло. Сочленения шлюза начали поскрипывать. Гудение насосов становилось все громче и громче. Вскоре ее оборудование достигло предела своих возможностей.
– Больше у меня не получится, Стиллс, – сказала Мари. – Шестьсот атмосфер. Ты выживешь при таком давлении?
– Придется, не так ли? Я думал, твои чертовы трубы сработают нормально.
– Я довела давление до шестисот, и мне это надоело. Хватит ныть, быстрее за дело.
Приборы показали, что Стиллс начал выход через шлюз своей камеры в наружную камеру высокого давления. Мари вытерла со лба пот, только сейчас его заметив.
Стиллс, вероятно, выживет. Естественное для него давление – семьсот атмосфер. Казалось бы, не слишком большая разница, однако белки тел Homo eridanus были созданы для того, чтобы выживать при самых высоких давлениях океана Слезы Индейца. С похожими проблемами, но в другую сторону, она возилась месяцами, чтобы изготовить взрывчатку, выдерживающую подобное давление.
Он медленно прокачивал шлюз, чтобы семьсот атмосфер внутренней камеры, окружающие его, падали не слишком быстро. В пребывании при высоком давлении он разбирался лучше ее. Пытается избежать кессонной болезни? Или аневризмы? Утомительно, это уж точно. И Стиллс наконец открыл дверь своей камеры и выплыл в наружную шлюзовую камеру, которую она построила.
– Hijoputa[31], как тут воняет! Какого хрена?
– Освежитель воздуха? – предположила Мари. – Откуда мне, черт подери, знать? Это вода отеля.
– Ненавижу пресную воду. Меня от нее пучит.
– Еще чего скажешь. Иногда я тоже это чувствую, нутром. Заканчивай изготовление выходного шлюза, и будет тебе соль сколько захочешь.
– Фока, будешь дальше меня напрягать, я оставлю часть взрывчатки здесь, в отеле.
– Говоришь прямо как мой последний парень, – ответила Мари, прищуриваясь и глядя на монитор, на котором было изображение внутренностей шлюза. – Эй! У тебя есть меховой мешочек на талии?
– Отвали. У меня талии нет.
– Забудь. Конечно же, у тебя нет мужского мешочка. Давай работай.
Стиллс принялся неуклюже доставать инструмент из мешка. Реальной проблемой было то, что ему предстояло прорезать стекло окна. У него была горелка, которая в состоянии работать даже при таком ужасающем давлении. Изначально они планировали уравнять давление изнутри с давлением снаружи и только потом резать, но давление внутри шлюза удалось довести только до шестисот атмосфер. Разница составляла четыреста атмосфер.
Он может резать быстро, но окно потеряет прочность, прежде чем отверстие станет сквозным, и его может выдавить внутрь целиком. Тогда тяжелые осколки сорокасантиметрового стекла полетят через шлюзовую камеру к противоположной стенке. Сотрясение шлюзовой камеры может вызвать нарушение герметичности уплотнителей и сварных швов. Резкое изменение давления может вызвать детонацию взрывчатки. Стиллс зажег резак и поднес его к центру проема.
Гейтс-15 посадил торговый корабль Кукол на одной из посадочных площадок у церкви. Вокруг располагались оружейные платформы с орудиями, направленными наружу и вверх. На ледяной поверхности Олера стояли крохотные фигурки в военных экзоскелетах, оснащенных оружием, и следили за прилетевшими. Магниты сомкнули невидимые пальцы на посадочных опорах, и посадочная платформа начала опускаться ниже ледяной коры. Вскоре они узнают, действительно ли дель Касаль такой хороший специалист, как говорил Белизариус.
Платформа опускалась внутри гладкой шахты, проделанной во льду, стены которой были покрыты кабелями и металлическими фермами, за которыми иногда мелькали темные ниши. Черное небо вакуума над верхом окна рубки превратилось в уменьшающийся кружок, звезды одна за другой меркли в нещадном свете промышленных светильников. Уильям, вероятно, видел их в последний раз.
Лифт наконец-то остановился. Платформа с кораблем на ней скользнула вбок, в посадочный ангар, закрылась массивная стальная дверь. Загорелись ультрафиолетовые лампы, придавая всему вокруг призрачный оттенок флюоресценции. Уильям с трудом дышал, грудь сдавило.
– Вы в порядке? – спросил Гейтс-15. Проявил такт по отношению к Уильяму, не став смотреть на него.
– Чудесно. А ты в порядке?
– Я готов.
– Не слишком красивое место твоя родина.
Из труб в стенах потоком хлынул воздух, и содержащаяся в нем вода превратилась в клубы пара, а потом и в снег, от холода. Посадочный ангар заполнялся воздухом, засветились красным инфракрасные нагреватели. Все это придавало окружающему вид ледяного ада.
Над невысокими, половинного размера, дверными проемами замигали лампы. Крутанулся штурвал шлюзовой двери, она открылась, и появились четверо вооруженных Кукол в оранжевых мантиях, придававших им совершенно нереальный вид в красном свечении инфракрасных нагревателей. У них в руках были короткие штурмовые винтовки, как раз под их размер. Куклы быстро заняли позиции по углам ангара.
– Епископская гвардия, – с благоговением произнес Гейтс-15. – Святые рыцари. Лучшие бойцы среди Кукол.
– Они станут в нас стрелять? Они уже раскусили нашу маскировку? – спросил Уильям.
Из маленькой двери вышли еще четверо. Священники Кукол. Встали по обе стороны от двери, и наконец в ангар вышли еще двое, в высоких, богато украшенных головных уборах и вышитых одеяниях, совершенно не вяжущихся с чем-то походящим на железные ошейники и кандалы, выглядывающим из-под одеяний на их запястьях и лодыжках. Куклы двигались несколько суетливо.
– Они послали двоих епископов, – сказал Гейтс-15.
Над пультом в рубке появилось голографическое изображение лиц епископов, стоящих перед их кораблем.
– Мистер Джефф Кальтвассер, – заговорило изображение, – мы имеем величайшую честь приветствовать вас и оказывать вам заслуживаемое вами почитание.
Старинный англо-испанский диалект, пары столетий назад, почти сразу после слияния испанского и английского.
Уильям сглотнул и ничего не ответил.
– Мы знаем, что вы больны, и ничто не может причинить нам большей боли. Мы пришли затем, чтобы заботиться о вас.
– Ответь, – прошептал Уильям.
– Ваша милость, – заговорил Гейтс-15, – мистер Кальтвассер несколько нервничает. Будет ли мне дозволено помогать ему в вашем присутствии?
– Уоррен Листер-10, – заговорило изображение, – ты совершил великое дело, все эти долгие месяцы сопровождая мистера Кальтвассера и заботясь о его безопасности. Конечно же, ты можешь вывести наружу божественного.
Уильям и Гейтс-15 не шевелились. Тянулись мгновения. И наконец Уильям отстегнул ремни.
– Хорошо хоть нервозность изображать не надо, – сказал он и, согнувшись, двинулся в заднюю часть кабины.
– Хотел бы я быть настолько же уверен, как вы, – сказал Гейтс-15, последовав за ним.
– Тебе не предстоит умереть, – прошептал Уильям. – Это может стать началом твоего настоящего возвращения на родину.
При этих его словах Гейтс-15 слегка задрожал.
Гейтс-15 уравнял давление между кораблем и ангаром, в ушах щелкнуло, и он открыл основную дверь. Внутрь хлынул ледяной воздух и мягкое нежно-голубое свечение ультрафиолетовых ламп. Гейтс-15 спустился по лестнице и отошел в сторону, глядя на Уильяма с тоской и ожиданием. Уильям протиснулся через узкую, под размер Кукол, дверь и вышел на холод. Родился Джефф Кальтвассер.
Епископы и священники резво двинулись вперед, будто готовые побежать, и принялись нюхать воздух. Как и у Гейтса-15, у них были изящные лица и тела, ростом от девяноста до ста двадцати сантиметров. Их глаза показались ему коварными и угрожающими, но, возможно, это был его собственный страх, окрашивающий весь мир вокруг. Теперь ему придется играть.
– Я Джефф Кальтвассер, – сказал Уильям. – Благодарю, что приняли меня.
Двое голов в митрах качнулись в поклоне.
– Я епископ Грасси-6, а это епископ Джонсон-10. У нас внутри есть установки обеззараживания. После них мы отведем вас в более комфортабельное место.
Грасси-6 повел их по коридору с низким потолком. Уильям попытался шевельнуться, но его ноги будто налились свинцом. Он козел отпущения. Это его роль в команде. Втянув ледяной воздух, он пригнулся и пошел следом за епископом.
– Прошу прощения за такую дорогу, мистер Кальтвассер, – сказал Грасси-6. – В прежние времена здесь ходили только Куклы. Архитектура и дорожная структура Запретного Города с тех пор так разрослись, что не было никакой возможности посадить корабль с таким, как вы, на борту в другом месте. В целях безопасности мы проведем вас по окраинам Свободного Города.
У Уильяма начала болеть спина, он то и дело ударялся головой о ледяной потолок. Его окружали звуки принюхивания, тайком. Пройдя через несколько помещений с потолками, предназначенными для Кукол, по высоте, они вышли на большую аллею с арочным потолком из реголитового кирпича, высотой в пару этажей, заполненную арочными лестницами, ведущими к странно тихим офисам и местам общего пользования. Уильям с облегчением застонал, выпрямляясь. Грасси-6 остановился у офиса с бронзовой табличкой, на которой были изображены жезл и две переплетающиеся змеи. Священники-Куклы тайком поглядывали на него в ожидании такого рода, какого Уильям не видел никогда в жизни.
– Мистер Кальтвассер, это карантинная зона, – сказал епископ. – У нас здесь врачи, готовые удостовериться в том, что вы и Листер-10 не занесете в Свободный Город никаких заразных субстанций.
– Я не собирался много времени проводить в Свободном Городе, – сказал Уильям. – Я знаю, что болен. Знаю, что у меня осталось немного времени. Прежде чем я умру, я хочу попасть в Порт-Стаббс, откуда происходит моя семья. Я никогда там не был, но это место много значило для моих дедов.
– Карантин не продлится долго.
– Я немного нервничаю, – сказал Уильям. – Я никогда не встречался с Куклами, пока не познакомился с Уорреном. Большую часть жизни провел, стараясь не встретиться ни с кем из вас. Слухи разные ходят.
– Ходят слухи, мистер Кальтвассер, далекие от фактов, распространяемые людьми, которые никогда здесь не были. Я ценю, что вы понимаете, что эти слухи бессмысленны. Пойдемте.
В дверях стояла Кукла-женщина, в одеянии, более походящем на халат хирурга, чем на священнические одежды. Она улыбнулась и сделала знак маленькой бледной рукой, приглашая Уильяма войти. Они все были белокожими, будто произошли от европейских народов Прежней Земли. Как Мари. Как он сам. Грасси-6 коснулся локтя Уильяма, вежливо подбадривая его идти дальше. А затем закрыл дверь, и внутри остались лишь они трое.
– Вам не следует удивляться тому эффекту, который вы производите на Кукол, – сказал Грасси-6. – Однако доктор Теллер-5 – одна из самых дисциплинированных среди нас. Мы снимем с вас ваш костюм и начнем процесс обеззараживания, а также проанализируем состояние вашего здоровья, чтобы мы могли начать лечение.
Уильям никогда не видел Куклу-женщину. Доктор Теллер-5 была выше, чем Грасси-6, наверное, ее рост был на несколько сантиметров больше метра, у нее были длинные каштановые волосы, старомодный макияж и никакого боди-арта, по крайней мере заметного. У нее было чистое и приятное лицо. Нумены придерживались множества атавистических привычек, среди которых было классическое представление о красоте, так что своих рабов они создали соответственно этому. В силу биологического императива Куклы были вынуждены культивировать этот стиль красоты до тех пор, пока существуют Нумены, которым можно поклоняться.
С некоторой обреченностью Уильям принялся расстегивать скафандр, в котором он провел путешествие. Снимая его, он почувствовал легкую застенчивость. Сам он представлял себе процедуру обеззараживания обычной, в виде специального душа, где никто, кроме него, не будет страдать от неизбежного запаха немытого тела. Это его стеснение было совершенно естественным, но он принялся наблюдать, как реагируют Куклы. Их глаза оглядывали контуры его тела с жадным вниманием, и они прислушивались к реакциям своих собственных тел.
Это и было испытанием мастерства дель Касаля. Либо афера продолжится, либо рабочие отношения между ним и Гейтсом-15 завершатся казнью. Доктор подошла к нему, глядя на него с восхищением. Вместо того чтобы коснуться его тела тампоном для взятия проб, она начала мягко гладить его по коже предплечья, не лаская, не хватая, а будто ощупывая текстуру. Одновременно с этим она медленно, глубоко вдыхала. Уильям отдернул руку.
– Что вы такое делаете? – возмущенно спросил он. – Я думал, вы врач.
Но, похоже, его реакция для нее ничего не значила. Она ничуть не смутилась и не застеснялась. Смотрела на его шею и грудь, а не в глаза, будто его вспышка едва удивила ее, но не стоила внимания. Снова коснулась его ладонью и замерла. Вспыхнув, Уильям схватил ее за запястье. Она рассеянно улыбнулась и в восхищении посмотрела на епископа Грасси-6. Тот улыбнулся в ответ. Уильям оттолкнул ее так, что она упала и покатилась по полу, с грохотом ударившись головой о буфет. Подняла взгляд и посмотрела на него. То же самое сделал епископ. Они вздохнули, зловеще синхронно. У Уильяма дернулось что-то внутри. Они слишком странные. А он совершил насилие. Они вывели его из себя. Надо держать себя в руках.
– Это не медосмотр, – сказал Уильям повысившимся на октаву от напряжения голосом.
Врач встала.
– Он замечательный, – выдохнула она.
– Пробы, – сказал епископ. – Мне очень интересны результаты. Любопытно, из какой он семьи.
– Да, Ваша Милость, – сказала Теллер-5.
Уильям заставил себя стоять неподвижно, когда она снова подошла к нему. Макушка ее головы была на уровне его живота. Протянув руку к его груди, она провела по его коже ватным тампоном и убрала его в пробирку. Потом сделала такие же пробы на ноге, спине и ягодицах. Стояла у него за спиной достаточно долго, и Уильям обернулся, чтобы посмотреть, чем она там занята. Увидел, что она стоит, глядя на его спину и слегка приоткрыв рот, объятая каким-то непонятным, но, видимо, очень мощным чувством. Ее щеки зарделись, и не от смущения. Она реагировала на него. Уильям отошел на шаг и посмотрел на епископа.
И увидел, что Грасси-6 стал на колени у скафандра, снятого Уильямом, и принялся обнюхивать его изнутри, тайком облизывая.
У Уильяма задрожали руки.
– Что с вами такое, черт подери?! – заорал он.
Сдерживать себя он был уже не в силах. И сильно ударил епископа ногой по ребрам. Тот со стоном выдохнул и согнулся.
– О да, – прошептал епископ.
Горячая ладонь прижалась к ягодицам Уильяма, не поглаживая, не сдвигаясь, просто надавливая, будто интимно общаясь с упругой кожей и мышцами и жиром под ней. Она даже не смотрела на него. Его кожа будто ее заворожила.
Мыслей не было. Он ударил кулаком назад, суставы с силой ударили в ее лоб, в руке раздались два щелчка. Она обмякла и упала.
И тут все нервные окончания взорвались болью. Мышцы свело так сильно, что он не смог даже вскрикнуть. Его голова стукнулась о пол, и он не мог даже повернуть ее, глядя только вперед. Грасси-6 в восхищении смотрел на него сверху вниз, а в его дрожащей руке был электрошокер.
Мари глядела на монитор. Стиллс проплавлял в центре окна кратер, время от времени прерываясь, чтобы убрать расплавленное стекло концом стержня. Двигался все медленнее и медленнее.
– Стиллс, пошевеливайся! Раз-два, раз-два!
– Отвали, – ответил Стиллс. – Слишком маленькое давление воды. Моя кровь не получает достаточно кислорода. Я изо всех сил стараюсь, чтобы не вырубиться.
– Меньше думай, кислород сэкономишь.
Электронный голос Стиллса хмыкнул.
– А еще тут охренительно жарко. Твоя система охлаждения – дерьмо полное. Ощущение, будто я рядом с горячим источником.
– Я думала, так ты будешь чувствовать себя как дома.
– Как же я тебя ненавижу, Фока.
– Меньше думай, больше режь.
И тут все помещение вздрогнуло, а монитор покрыла пелена помех. Цифра на барометре, измеряющем давление внутри камеры, подпрыгнула до девятисот восьмидесяти атмосфер. Из угла камеры полетела струя водяной пыли.
– Стиллс! – заорала Мари. – Стиллс!
Ответа не было. Она не знала, передается ли вообще ее речь внутрь.
Монитор включился снова, перезагрузившись. Яркий белый свет, такой, какого не любил Стиллс, свет аварийного освещения. Вода внутри почернела и окрасилась красным. На полу камеры и вокруг внутренней камеры, в которой путешествовал Стиллс, лежали осколки стекла. Стиллс держал фонарь в пухлых руках, шевеля телом и хвостом и осматривая камеру огромными черными глазами.
– Никогда не думал, что буду так рад унюхать океанический аммиак… – сказал он. Его искусственный голос был лишен всякого выражения. Мари даже не могла судить по голосу, больно ему или он ослаб.
– Я вижу кровь, Стиллс. Ты сильно ранен?
– Не знаю. Ощущение дерьмовое. И дело не в порезах. Мое тело было при пониженном давлении, а потом лопнуло стекло. Надеюсь, это просто шок и повреждений органов нет.
– Тебе надо отдохнуть?
– Ага, но ведь у нас времени нет, так?
– На самом деле, да.
– Тогда погнали.
– О’кей. Закрывай первый шлюз.
Стиллс закрыл внутреннюю дверь и принялся обрезать горелкой края образовавшейся в стекле дыры. Мари осушила основную полость шлюза и открыла дверь. Изнутри пахнуло раствором аммиака.
Мари принялась дергать контейнер Стиллса, сдвигая его по паре сантиметров зараз. Он весил около тонны, в слабой гравитации Олера – вполовину меньше. Но даже так она с трудом могла его сдвинуть своими руками, усиленными искусственными мышечными волокнами внутри. Наконец ей удалось сдвинуть его достаточно, чтобы обойти. Это быстрее, чем скобы крепить или болты вертеть, и она сейчас работала на нервной энергии. Покатила вперед тележку, на которой лежали заряды взрывчатки, и подвезла ее к двери шлюза, с которой капала вода. Потом вышла наружу, закрыла шлюз и затопила его.
Пока что еще не самое опасное. Мари начала повышать давление в шлюзе, постепенно приближая его к давлению снаружи. От воды взрывчатке ничего не станет, а вот столь высокое давление может подействовать на газы, и они среагируют с твердыми компонентами, изменив их свойства. На Птолемее она испытывала их при давлении до восьмисот атмосфер, и там они были вполне стабильны. Однако здесь давление выше.
– Хорошо, скрести пальцы, – сказала она. – Погоди-ка. У тебя пальцы-то есть?
– Иди на хрен, Фока.
Мари посмотрела на монитор, прищурившись. Ага. У него на каждой руке по крайней мере по одному пальцу.
– Мне выбраться наружу? – спросил Стиллс.
– В зависимости от твоей жизненной философии.
– Я следую Пути Дворняги.
– Тогда держись поближе. Если все двинется в задницу, ты же захочешь пырнуть меня осколком стекла, что-то в этом духе, так?
– Наконец-то ты просекла.
– Начинаю открытие, – сказала Мари и скрестила пальцы. Давление внутри шлюза резко поднялось с шестисот до тысячи атмосфер. Скрипнули швы. Мари подождала пару секунд, глядя на дисплеи.
– Спокуха, сачок! – сказала она. – Давай уже! Пошевеливайся!
– Я уже сказал, иди на хрен, Фока.
– Ты еще пожалеешь, что сказал это, когда найдешь кексики, которые я там оставила.
– Я такое дерьмо не жру, – ответил Стиллс, вытаскивая палету со взрывчаткой и закрывая внутреннюю дверь.
– Наверное, и к лучшему, – сказала Мари, начиная откачивать воду из камеры. – Вряд ли ты хотел бы увидеть, что станет с кексиками при тысяче атмосфер.
Стиллс вытащил наружу первый ящик со взрывчаткой. Он и Мари вышли на рабочий режим общения, разговаривая через систему связи, разделенные разницей в давлении, которое убило бы либо одного, либо другого. Шлюз был сконструирован, чтобы работать быстро, но все равно не мог обеспечить цикл быстрее четырех минут. Так что четыре ящика взрывчатки обошлись им в восемнадцать минут времени.
Помещение слегка задрожало.
– Че там за хрень, Фока? – спросил Стиллс. – Отель на части разваливается?
– Я так не думаю. И надеюсь, что нет, поскольку я еще здесь. Если наш пролом вызвал дальнейшее разрушение, должно быть, сейчас равновесие восстанавливается.
Помещение снова задрожало.
– Пошевеливайся, Стиллс. Нам надо, чтобы ты шевелился. Они все это услышат!
– Поздно уже. У меня гости.
Она посмотрела на монитор. Стиллса не было.
На мостике «Бояки» были оставлены все приспособления, позволяющие двум Homo quantus работать в голографическом рабочем пространстве. С магнитными ботинками на ногах, Белизариус присел посреди архитектурного ансамбля графиков, диаграмм потоков и панелей связи. Свет голограмм освещал его руки и браслет на его запястье.
– Думаю, только что все стало несколько сложнее, – сказал он.
Сидевшая в одном из пилотских кресел Иеканджика повернулась к нему. Кассандра в состоянии savant подошла ближе, со стороны другого скопления голографических изображений.
– Что такое? – спросила Иеканджика.
– Кто-то проявляет изрядное внимание к тому, что происходит в Свободном Городе, – сказал Белизариус. – Посмотрите на закономерности денежных потоков и каналов связи.
Он переключил голограммы, преобразуя их в обычные дисплеи.
– Тут нет никаких закономерностей, – сказал Святой Матфей. – Неотличимо от обычного хаотического потока денежных средств и болтовни.
– Ложные сигналы, – сказал Белизариус. – Кто-то очень хорошо умеет маскировать свои действия, чтобы все выглядело так, будто ничего не происходит.
Он показал на небольшие, но совершенно отчетливые выбросы.
– Если бы вся информация и деньги двигались обычным для свободного рынка образом, не было бы предпочтительных направлений. А тут видно, что деньги движутся в определенные точки, достаточно малыми суммами, чтобы это не было заметно на общем фоне. И со связью то же самое.
ИИ умолк, размышляя.
Иеканджика провела пальцами по подбородку, хмурясь.
– И что вы об этом думаете? – спросила она.
– К сожалению, я думаю, что Свободный Город привлек внимание кого-то из спецслужб Конгрегации. Быть может, Куклы оказались не настолько скрытны, как обещали, по поводу Экспедиционного Отряда или, напротив, вели себя слишком уж тихо, что вызвало подозрения.
– И насколько сильно это внимание? – спросила Иеканджика.
– Любое внимание нам во вред, – ответил Белизариус. – Однако если они способны маскировать свое внимание ложными сигналами, то и мы можем тоже начать подавать ложные сигналы, свои.
Уильям вынырнул из трясины навязчивых мыслей. Отталкивал от себя каких-то липких, привязчивых существ. Ему было больно. Сквозь сжатые веки проникал свет. Он лежал на узкой кровати, почти что носилках. Все его тело, кроме одной из ног, было прикрыто простыней и одеялом.
Теллер-5, врач-Кукла, присела на корточки у его ноги, положив на нее ладони. Там, где ее лицо не было закрыто повязкой на рассеченном лбу, было видно, что она густо покраснела. Темнел кровоподтек со лба на скулу. Она посмотрела ему в глаза, и в ее взгляде было нечто чуждое.
Облизнула его ногу. Уильям дернулся, убирая ногу под одеяло, и сел.
Это не было игривым прикосновением языка к коже. Это не было сексуальной прелюдией.
Она его пробовала на вкус.
Для нее он был воплощенной божественностью.
Святой дух во плоти, обладающей своей фактурой.
Из угла вышел епископ. Взял женщину за плечи и отодвинул, что-то тихо говоря ей. Уильям поймал его взгляд. У Грасси-6 был спокойный и удовлетворенный взгляд. Усадив доктора Теллер-5 в кресло, он снова обернулся к Уильяму.
– Это не медосмотр, – сказал Уильям.
– По большей части, именно он, – ответил Грасси-6. – Прошло тринадцать часов. Вам было надо поспать. Мы дали вам успокоительные, чтобы переждать ваше беспокойство.
– Больше никаких успокоительных!
Епископ улыбнулся.
– Мы проанализировали показатели вашего здоровья, и теперь наши врачи смогут лечить вас.
– Если не будете осторожны, сами заразитесь вирусом Тренхольма.
– Это станет очень хорошим и нужным тестом, – ответил епископ. – Наши создатели наградили нас иммунной системой, очень сходной с их собственной. Никто из нас не должен заразиться, но если это произойдет, мы поймем, что не должны приводить вас в Запретный Город или Порт-Стаббс.
Уильям согнул и разогнул пальцы руки, которой ударил доктора. Она очень болела.
– Кистевые кости очень хрупкие, – сказал Грасси-6. – В следующий раз, когда пожелаете ударить Куклу, попросите кнут, сапог или резиновый шланг.
У Уильяма все внутри зашевелилось.
– И вы мне их дадите?
– Мы не хотим, чтобы вы повреждали руки. Или ноги, если уж на то пошло. У вас на подъеме ноги синяк.
– Что же с вами такое? – прохрипел Уильям.
– Ничего, – ответил Кукла, поглядев на Теллер-5, которая мечтательно смотрела на Уильяма. – Мы просто такие, какими должны были быть.
Океан был холодным, а вода горькой от аммиака, как желчь. Стиллс ринулся вверх, вдоль Свободного Города Кукол, держась поближе к стержню отеля, там, где не было смотровых окон. Слишком много разного света противно изливалось во мрак, от романтического света свечей до резких лучей осветителей и тошнотворных огней биолюминесцентных приманок для рыбной ловли; дезориентирующие островки совершенно бесполезного света.
Запахи тоже не помогали. Растворенный в воде аммиак на открытом пространстве пах еще сильнее, отчего искусственные химические запахи Свободного Города ощущались странно, однако течения перетасовывали их по-новому каждую сотню метров, по мере того как он поднимался выше, так что на обоняние полагаться не приходилось.
А определять расстояние и направление по звуку было вовсе делом безнадежным. Он вырос при давлении в восемьсот атмосфер и, несмотря на то что в нем сохранилось множество базовых человеческих инстинктов, в принципе мог бы искать что-то по звуку в тех условиях. Но лишние две сотни атмосфер давления меняли скорость звука значительно быстрее того, к чему мог бы адаптироваться его мозг.
Так что Стиллсу пришлось ориентироваться в океане при помощи электропластин и магнитосом. Грохотал гребной винт, от которого исходило специфическое электромагнитное поле. Метров четыреста выше его. Подлодка Кукол, это точно. Либо беспилотная, либо с экипажем. Архона не планировал привлекать внимание здесь, в океанских глубинах. Если Куклы обнаружат Стиллса, они забегают по всему отелю, как муравьи.
Ударил сигнал сонара подводной лодки, и Стиллс дернулся. В ушах звенело.
Он ринулся прочь от отеля, на перехват опускающейся вниз подлодке. В худшем случае сонар воспримет его как большую рыбу, в лучшем – его сигнал почти не отразится от него.
Когда сонар зазвенел снова, он уже был готов к этому. Судя по всему, подлодка анализировала отражение от стен отеля. Она недостаточно близко, чтобы обнаружить повреждение окна пентхауса, но идет прямиком туда. Косяк в работе. Даже если ему удастся уничтожить эту подлодку, мигом приплывет еще пяток таких же.
Стиллс несся вверх, пока не очутился в пятидесяти метрах на траверзе подлодки. Дешевка, списанная с подводных работ по добыче ископаемых, беспилотная. Никаких признаков того, что она работает по программе или управляется удаленно. Главный сонар и электромагнитный датчик на носу для георазведки в подледных океанах. Стиллс отплыл в сторону от носа, чтобы очередной импульс сонара не оглушил его.
Подводная лодка ориентировалась в пространстве почти так же, как он сам, по электромагнитному излучению и данным сонара. Стиллс яростно заболтал хвостом, приближаясь к корпусу подлодки рядом с хвостовыми рулями. Скрежет механизмов внутри мешал ему слушать. Стиллс проплыл вперед и ухватился руками за передние рули глубины.
Это будет сложно.
Его электропластины не были теми тонко настроенными изысканными инструментами, какими наделили Homo quantus. Там генетики создали куда более чувствительные и управляемые органы для своих драгоценных неженок. А с Племенем, как всегда, обошлись как с собаками.
Стиллс выпустил заряд из электропластин в магнитосомы в руках через проводящие углеродные нанотрубки, создав магнитное поле в десяток микротесла, недостаточное, чтобы заглушить магнитное поле Олера в двадцать микротесла, но вполне достаточное, чтобы одурачить датчики этой долбаной подлодки, управляемой на расстоянии.
Отпустив носовой руль, он немного отстал от подлодки и поплыл рядом с ней, удерживая скорость и курс. А потом выставил руки в сторону от отеля, сначала на десять градусов, но потом постепенно довел угол до пятнадцати. Homo quantus мог бы управлять магнитным полем внутри себя, не шевеля руками, за счет внутриклеточных структур которые поворачивали магнитосомы. А вот магнитосомы Стиллса были жестко связаны со скелетной мускулатурой. Поэтому менять магнитное поле приходилось двигая руками, будто магнитными катушками на носу космических кораблей, способных создавать «червоточиныы».
Направление движения подводной лодки немного изменилось.
Стиллс увеличил угол еще на три градуса в сторону от отеля. Подлодка начала сопротивляться. Сонар зазвенел чаще, лодка начала метаться, выбирая между показаниями сонара и магнитных датчиков.
Стиллс подплыл к носу подлодки, оказавшись рядом с куполом сонара. Положил на него руки и выбросил через них разряд в семьсот вольт, практически максимум того, что могли дать его электропластины.
И принялся изрыгать проклятия на нескольких языках, тряся обожженными руками. Но подлодке было хуже. Одни предохранители просто меланхолично щелкнули, другие, по всей видимости, выгорели, и звон сонара прекратился. Стиллс снова немного отстал, оказавшись рядом с носовыми рулями, и снова начал свои фокусы с магнитным полем. Подлодка было послушалась, но потом вдруг резко развернулась и пошла вверх.
Вероятно, автоматическая реакция на повреждение, на ремонт отправилась. Стиллс резко развернулся и стал усиливать магнитное поле, пока не заглушил полностью естественное поле Олера, заменив его тем, которое указывало в прямо противоположном направлении. Подлодка постепенно развернулась и пошла вниз, прочь от отеля и в глубину. Очень скоро она уйдет на предельную глубину, где ее и раздавит.
– Вы можете перестать все время на меня смотреть? – нервно спросил Уильям.
Вытер пот со лба. Это не от Тренхольма. Куклы поддерживали в комнате температуру в двадцать шесть – двадцать семь по Цельсию и высокую влажность. Гейтс-15 послушно опустил взгляд, но не перестал принюхиваться, тихонечко шмыгая. Когда Уильям отворачивался, то тут же чувствовал на себе взгляд Куклы. Мог проснуться посреди ночи и увидеть Гейтса-15, стоящего над ним и вдыхающего запах, даже ртом.
Свою часть дела Кукла выполнил. Он смог загрузить в сеть вирус, созданный Святым Матфеем. Правда, никто не знал, как далеко удастся проникнуть этому вирусу. Некоторые части Свободного Города были подключены к периферии, некоторые – нет. В целом атмосфера Свободного Города была наполнена упадком и нерадивостью. Все рушилось, и никто ничего не ремонтировал.
– И сколько еще? – спросил Уильям.
– Должно быть, скоро. Простые лабораторные исследования, не так ли. Вы беспокоитесь?
Уильям наклонился ближе.
– Я беспокоюсь только о моей дочери, – прошептал он.
– Извините, – ответил Гейтс-15 и отвел взгляд.
– У тебя нет детей?
Гейтс-15 покачал головой:
– Я неправильный. Мне не дозволено.
У Уильяма опустились плечи.
– Прости. Тут ты ничего поделать не можешь, даже если живешь вне Теократии, так? Быть может, завести семью с той, которая оказалась в такой же ситуации?
Кукла покачал головой:
– Я такой же, как Стиллс, Белизариус и Кассандра. Мы новые подрасы человечества. У нас проблемы с рождаемостью в принципе. Над проблемами с нашей биохимией и микрофлорой все еще работают. Не думаю, что кто-либо из нас может дать потомство без изрядной помощи врачей.
Уильям немного успокоился.
– Я знал, что у Стиллса проблемы были бы. Но не знал, что у тебя и Бела то же самое.
– Бывает и худшая судьба, чем стать последним в роду, – сказал Гейтс-15 меланхолично. – Вы называете его Белом. Он для вас будто сын, так ведь?
Уильям фыркнул, огляделся по сторонам и заговорил тише:
– Достаточно давно я помог ему, и он меня перерос. Но он хороший парнишка. Настолько честный, насколько это возможно, и неравнодушен к Куклам, сильнее, чем следовало бы.
Гейтс-15 перестал сверлить его напряженным взглядом. И секундное ослабление этого давления уже было облегчением.
– Как вы познакомились? – спросил он.
– Где-то одиннадцать или двенадцать лет назад, когда я только что закончил хорошую аферу, – прошептал Уильям, чувствуя облегчение и от того, что не надо снова говорить о Куклах и их чувствах. – Несколько месяцев я жил в роскоши, это был пик моей карьеры. Я хорошо разбираюсь в людях. Встретил семнадцатилетнего мальчишку в кафе, который был там совершенно чужим всем. Был там совершенно неуместен, и у меня даже догадок не было, что он такое. Но я видел, что у него проблемы. Быть может, это было минутной жалостью. Быть может, я думал, что смогу у него чему-то научиться. Поэтому я взял его в дело.
– Вы обучили его, – с улыбкой сказал Гейтс-15. – Ему все легко давалось?
– Легко? – переспросил Уильям. – Он бы с большим удовольствием анализировал хаотичные системы и энергетические уровни электронов, чем находился среди людей. Единственным его другом был свихнувшийся ИИ.
– Святой Матфей.
– Ага.
– И сейчас вы ему во всем верите?
– Больше, чем стал бы верить любому другому аферисту.
– Это вместо похвалы?
– Напротив. Если это дело возможно провернуть, он сделает это. Он должен. Моей дочери нужно базовое медослуживание, как любому ребенку. Ей надо платить за кислород, воду, энергию. Моя бывшая жена этого делать не может. И мне нужно все это исправить. Кейт заслуживает лучшей судьбы, чем моя. Но я не могу сделать это отсюда. Нам надо попасть в Порт-Стаббс.
Гейтс-15 пожал плечами, и Уильям почувствовал себя дураком. Разговаривать с Куклами было странно. На поверхности они могли казаться логичными. Иногда. Но невозможно было забыть их худшую сторону. Несмотря на то что он вырос в работном доме, сидел в тюрьме, жил от аферы до аферы всю свою жизнь, по крайней мере, он оставался человеком. Он не унаследовал с рождения преступления и трагедии жизни Кукол, как не унаследовал их биологически обусловленного подчинения. Так что до некоторой степени понимал тот интерес, который проявлял к ним Бел.
В дверь кто-то постучал. Уильям неуверенно посмотрел на дверь и попятился к койке. Сел и поднял ноги, задрав колени. Махнул рукой. Гейтс-15 подбежал к двери и открыл ее.
Вошел епископ Грасси-6, за ним – доктор Теллер-5. Епископ держался с достоинством. Доктор Теллер-5, возможно, и пыталась делать то же самое, но Уильям не был в этом уверен, видя, какое глубочайшее расслабление снизошло на нее, когда она сделала глубокий вдох. Епископ подчеркнуто вежливо поглядел на Уильяма и положил руку на предплечье доктору.
– Сядь! – тихо прошипел он.
Та села, прямо на пол. Даже Гейтс-15 медленно сел, скрестив ноги и глядя на Уильяма точно так же, как Теллер-5.
– Рад вас видеть, мистер Кальтвассер, – сказал Грасси-6.
– Благодарю вас, Ваша милость.
Грасси-6 нерешительно шагнул вперед.
– Ваш карантин окончен, – сказал он.
– Значит, мы можем отправляться в Порт-Стаббс?
Доктор Теллер-5 с полузакрытыми глазами поползла вперед. Епископ посмотрел на нее, а затем заговорил снова:
– Ваши деды и прадеды, посети они сейчас Порт-Стаббс, не узнали бы его, – сказал он. – Места, где прежде жили Нумены, стали святилищами, местами паломничества и декорациями фильмов. Но все остальное вокруг очень изменилось.
Внимание Уильяма раздваивалось, он не мог оторвать взгляд от миниатюрной женщины, ползающей вокруг него.
– Мне не слишком долго жить осталось, Ваша милость, – сказал Уильям несколько жестче. – Я прибыл сюда, чтобы умереть в месте, имеющем для меня значение.
Епископ хранил спокойствие, однако доктор Теллер-5 и Гейтс-15 затаили дыхание, услышав, как Уильям заговорил в более приказном тоне. Теллер-5 прокралась позади него и встала на его койку. Смотрела на него сверху вниз, слегка приоткрыв рот. Начала растирать ему плечи, массировать. Уильям попытался вырваться, но она оказалась на удивление сильной. Ее пальцы разминали его мышцы, изгоняя сковывающий их страх.
– И это самое трагичное, мистер Кальтвассер, – сказал Грасси-6. – Вы умираете. Вы первый настоящий Нумен, попавший к нам за последнее десятилетие – неиспорченный, дикий символ нашей религии, – и вы умираете.
Грасси-6 медленно шагнул вперед, будто к собаке, которая в любой момент может на него броситься. Руки Теллер-5 разминали плечи и бицепсы Уильяма, разбивали узлы напряжений, но он с неудовольствием ощутил, как ее груди прижались к его спине.
– Мы потратили изрядное количество денег, связавшись с врачами Плутократии, но выяснили, что излечения нет.
Руки Теллер-5 вернулись на его плечи, она больше не прижималась к нему телом. Только руки, сильные и успокаивающие.
Уильям прокашлялся.
– Я бы и сам мог вам это сказать.
Большие пальцы рук доктора проминали мелкие мышцы его шеи, затвердевшие, и от этого у него пошли мурашки по спине. Ее ладони поглаживали его шею интимным, страстным прикосновением, и Уильям почувствовал, что его тело отвечает на него. Он постарался сосредоточиться на Грасси-6.
– Т-клетки у вас практически на нуле, – сказал епископ. – Б-клетки и антитела тоже исчезают. У вас жестокий иммунодефицит, а противовирусных препаратов и антибиотиков, которые вы взяли с собой, надолго не хватит. В Свободном Городе несколько больниц, в которых работают над искусственной иммунной системой, которая заменит вашу, отсутствующую. В единственной больнице Порт-Стаббса нет соответствующего оборудования.
– Больницы мне не помогут, – сказал Уильям. – С вирусом Тренхольма ничего не сделать. Я всего лишь человек, совершающий свое личное паломничество, ищущий мира перед своим концом.
Епископ не смог скрыть удивления. Бел говорил ему, что благоговение у Кукол усиливается, когда они видят в Нуменах решимость, ту, которой современные Нумены лишены, вследствие жизни в неволе.
– Вы так прекрасны, мистер Кальтвассер. – сказал Грасси-6.
– Прошу прощения?
– Некоторые из Нуменов, которые есть у нас ныне, проявляют злобу и презрение, – сказал епископ. – По большей же части они умоляют и просят. Однако все они целиком и полностью сосредоточены на Куклах. Как их защитники и почитатели, мы – главная тема их мыслей, ось, вокруг которой вращается их мир. До Падения у Нуменов было куда больше мотивов, их отношения с Куклами были разнообразнее. В том числе они проявляли пренебрежение. И мы это потеряли.
– Извините, – ответил Уильям. – Я не хотел проявлять нечто подобное.
– Вы меня не поняли, мистер Кальтвассер. Это освежает, будто визит из прошлого, утерянного. Мы теперь избалованы присутствием среди нас Нуменов, ничем не ограниченным, и нам очень легко забыть о подобающем нам месте с точки зрения религии и морали. Тот факт, что мы для вас – всего лишь второстепенный повод для беспокойства, – мощный теологический фундамент для нас.
Епископ нерешительно сделал еще один шаг, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от Уильяма. Гейтс-15 и доктор затаили дыхание. Руки Теллер-5 замерли.
– Мы, Куклы, живем в мире чудес, мистер Кальтвассер, мире, где божественное пребывает среди нас во плоти, открывая значение бытия через кодекс его поведения, создавая теологию, которую мы обязаны осознавать. Я не знаю, почему вы были нам посланы, и, возможно, именно это делает ваше послание безмерно ценным для нас.
– Я не осознаю себя с этой точки зрения, – сказал Уильям.
– Это один из главных парадоксов Нуменов, – с улыбкой сказал епископ. – Нумены отрицают свою божественность, совершенно очевидно являясь божественными. Космос имел хитрый замысел, сотворив их неспособными увидеть очевидные истины. Однако это делает вас еще более божественными, никак не менее.
Белизариус уже более часа глядел на голографические дисплеи на мостике «Бояки», заменив навигационную и астрономическую информацию на алгоритмы обработки финансовых потоков беззаконной экономики Свободного Города Кукол. Кассандра заметила множество закономерностей и корреляций, но, не имея контроля над информацией, не могла определить, какие из ее фрагментов – ложные.
– Что собираешься делать? – спросила она.
– Шпионы Конгрегации в Свободном Городе ищут заговоры и секретные перемещения средств, – ответил Белизариус. – Я им таковые выдам.
– Они достаточно умны, чтобы отличить ложные сигналы от настоящих, – сказала Иеканджика.
– Эти будут достаточно правдоподобными. Есть один чиновник в консульстве Первого Банка Англо-Испанской Плутократии. Я продавал ему предметы искусства Кукол, нелегально и очень много. Я собираюсь перевести на его счет изрядную сумму со счета Епископского Конклава Кукол.
– Ты хочешь его подставить? – спросил Святой Матфей.
– Я не подставляю невинного. Я видел, какие у него вкусы относительно искусства Кукол, и я знаю, почему он старался получить дипломатическую должность в Свободном Городе.
– Но это не обманет конгрегатов, – сказала Иеканджика.
– Они почуют заговор со стороны Англо-Испанских Банков. У них не будет возможности проверить, а неразбериха среди епископов Кукол и в консульстве Банков замаскирует то, что делаем мы.
– У тебя есть доступ к их банковским счетам? – с едва заметным осуждением спросила Кассандра.
Белизариус пожал плечами.
– Учитывая эмбарго, даже когда люди покупают предметы искусства легально, они редко платят мне со счетов с нормальной репутацией. Это естественная цена бизнеса с моей стороны – точно знать, откуда мои деньги приходят и куда отправляются.
– Звучит грязно, – не терпящим возражений тоном заключила Кассандра.
Она не может иметь дела с Белом… его теневой стороной. По крайней мере, сейчас. И она ушла на кухню, маленькую, располагавшуюся рядом с рубкой. Ощущение было такое, будто она задыхается. Отсутствие математики, закономерностей, проверочных моделей, ее от этого просто трясло. Пристегнувшись к одному из кресел, она принялась играть с мыслью о том, чтобы войти в savant и провести некоторые расчеты. Внутрь кухни вплыл Белизариус. Закрыл дверь, сел в кресло напротив и тоже пристегнулся. В глаза ей он не глядел.
– Я не ожидал, что ты сможешь заставить меня устыдиться, – сказал он через некоторое время.
Кассандра не знала, куда деть руки. Или куда смотреть. Она злилась, но не понимала, как можно злиться, будучи здесь, рядом с Белом. Все перевернулось с ног на голову.
– Я не понимаю, как ты можешь пребывать среди всего этого обмана, – наконец прошептала она. Решила, что не будет на него смотреть. Тряхнула головой. – Я не понимаю, как ты можешь жить среди них.
– Какого именно обмана?
– Всего, прямо у меня на глазах. Ты сказал Куклам, что у нас мозги повреждены. Хотя тебе не надо было этого делать. Это ничего не решало. Или я что-то сделала настолько неправильно, что тебе надо было кому-то сказать, что у меня поврежден мозг, чтобы прикрыть меня?
– Я много лгу, Касси. По-крупному. По мелочи. Это часть жизни в большом мире. И это часть жизни афериста.
– Бел, ты ничего не делаешь без причины, – сказала она. – Я не знаю, зачем ты лгал Куклам, но…
Она умолкла. Начала в точности вспоминать слова того разговора. И посмотрела ему в глаза.
– У тебя была причина. Ты проверял меня.
Бел широко улыбнулся.
– И ты прошла.
Ей захотелось придушить его.
– Что?
– Конечно же, проверял! – прошептал он. – Почему ты еще не сказала это кому-то еще? Святому Матфею? Или Иеканджике?
– Потому что я не знаю, зачем ты все это говоришь! – ответила Кассандра, стараясь не повышать голос. – Я не знаю, какая ложь для забавы, а какая ложь приведет к гибели, если ты узнаешь.
– Это совершенно правильно.
– Бел, почему ты мне не доверяешь?
– Я тебе не лгал.
– Этого я не знаю. Половина твоих обманов настолько тонкие, что никакой разницы нет. О чем еще беспокоиться?
– Я испытываю людей, Касси. Это действительно опасно, и я должен четко знать, кто в какую сторону думает. И, кстати, половина моих обманов – правда.
– Кому еще ты лжешь, Бел? Кому еще ты не доверяешь? – спросила Кассандра.
– Доверие – смешное слово. Доверяю ли я людям, что они не предадут меня? Не совсем. Доверяю ли я тому, что правильно оценил каждого из членов команды? Скорее, да.
– Уильям? – спросила она, чувствуя, что это может оказаться для него слабым местом.
Бел отвернулся. Кивнул, не глядя на нее.
– Ты его оценил?
Бел вызывающе посмотрел на нее:
– И очень давно. Мы перестали работать вместе лишь потому, что я ушел.
– Он, похоже, самый хороший из всех, кто с нами. Самый мягкий.
– Он может и разозлиться – например, если ты разрываешь партнерские отношения потому, что он оказался не в состоянии провернуть свою часть аферы.
– И такое случилось? И теперь ты взял его в команду?
– Вероятно, он самый артистичный аферист из всех, кого я знал, однако десять лет назад я был другим человеком, как и он сам. Он поплыл. Стал неуверенным. Его голова была занята другим. А его ошибки могли стоить всего нам обоим.
– А теперь ты доверился ему, взвалив на него такую ношу? – спросила Кассандра. Она гнала от себя саму мысль о том, чтобы войти в Свободный Город Кукол в качестве Нумена, если хотя бы часть того, что рассказывают, – правда.
– Десять лет назад у него не было дочери. И десять лет назад он не умирал. Она центр всего для него, самое важное в его жизни, и именно поэтому он сделает свое дело.
На лице Бела было слишком много сигналов, чтобы разобрать их. Решимость. Печаль. Вина.
– Ты лгал Уильяму? – спросила она.
– Только когда это было необходимо.
Кассандра взмахнула руками и уронила голову на ладони.
– Меня тошнит ото всех этих манипуляций, Бел! Твоя жизнь пуста. Жизнь всех за пределами Гаррета пуста, – сказала она. – Бел, здесь нет ничего истинного. Ничего, имеющего постоянную ценность. Они борются за то, кто станет главным, у кого будет больше всего денег, а вопросы того, как живет космос вокруг них, остаются без ответа. Я здесь совсем недолго, а у меня внутри уже все зудит. Как ты смог выживать здесь двенадцать лет, не свихнувшись?
– Ты права, Касси. Мой мозг не утратил потребности в познании. Я не знаю, смогу ли и дальше выживать вдали от Гаррета. Большой мир мертв с точки зрения интеллекта. Пуст. Так что я просто сменил изучение одной сложной системы на другую. Я заменил научные и математические стимулы на интеллектуальную задачу осознания человеческого поведения и мошеннических схем.
– И это позволяет тебе жить? – с сомнением спросила Кассандра.
– Вопросы бихевиоризма потрясающе многовариантны.
– Но они не настоящие! Они не имеют значения! Ответ разнится от человека к человеку. Нельзя ничего обобщить, выразить графически.
– И именно поэтому я смог прожить годы, терпя тягу войти в фугу, – умоляюще прошептал Бел.
Кассандра внезапно ощутила, что смягчается и жалеет его. Мысль о том, что он оставил науку ради изучения людей, стала куда понятнее, когда она увидела, как он боится состояния фуги. Виновато подумала о том, что несколько недель назад сказала Иеканджика в столовой, как Бел едва не умер в состоянии фуги. Тогда Кассандра подумала, что Бел обманывал майора.
– Мы прокляты, Касси, точно так же, как Дворняги и Куклы.
– Мы совсем не такие, как они.
– Наши генетики встроили в нас новый вид голода, Касси. Дворняги умрут, если будут лишены давления воды их океана. Куклы умрут, если окажутся слишком далеко от Нуменов. А что нужно нам, Касси, ты знаешь.
Болезненное, тошнотворное ощущение отсутствия достаточной интеллектуальной стимуляции. Удушающее. Будто воздуха не хватает.
– Это делает нас чем-то большим, Бел. Мы учимся. Мы растем.
– Нет, Касси. Они дали нам иной способ быть несчастными. Так нечестно. Жизнь и так тяжела. Никто нас не спрашивал, хотим ли мы нести на себе еще и это.
– Я тоскую по дому, – сказала Кассандра.
– Дом там, где твой разум. А очень скоро ты увидишь столько, что твой мозг будет полон.
Она отвернулась. Иногда в глазах Бела был такой же жар, как у Иеканджики. У него хватило духа, чтобы покинуть Гаррет, хватило духа, чтобы жить среди чужих. Она так не сможет. Когда все это закончится, она со всех ног побежит домой. Однако пока что она выжила. Быть может, она выносливее, чем думала.
– Бел, как ты думаешь, ты сможешь когда-нибудь вернуться домой? – спросила она.
– Я не знаю.
– Неужели здесь лучше? – спросила Кассандра, обводя рукой старые пластиковые и металлические панели крохотной кухни.
– Я улетел не потому, что мне стало бы комфортнее в большом мире. Вовсе нет. Здесь слишком много внешних стимулов. Слишком мало красоты. Людям плевать на те вещи, на которые не плевать мне. И зачем? Ты хочешь, чтобы я вернулся?
Он выглядел застенчиво, неуверенно, но в его глазах была отчаянная надежда.
– Ты не разбил мне сердце, когда улетел, Бел. Но почти сделал это.
– Ты покончила с этим?
– Рана давно превратилась в шрам.
– А я себе сердце разбил, улетая.
– И ты покончил с этим?
– Рана давно превратилась в шрам.
– Не думаю, Бел, что когда-нибудь смогу понять, почему ты улетел. Нутром.
– Достаточно ли этого, чтобы принять меня?
– Для этого мне нужно доверие.
Бел кивнул, но на его лице все еще читались уязвимость и уныние.
– Бел, я не пытаюсь заставить тебя стыдиться себя.
– Знаю.
Он улыбнулся. И с ее груди будто часть груза сняли, но потом она поняла, что это лишь ложь, ложь для того, чтобы ей было лучше, что всего лишь месяц назад она бы и не различила настоящую улыбку и поддельную.
В пентхаусе зазвучали сигналы тревоги от системы контроля давления. Замигали лампы. Зазвучали вызовы по внутренней связи. Мари вздохнула. Подошла к стене и ткнула пальцем в аудиосистему.
– Почему меня побеспокоили? – возмущенно спросила она, стараясь говорить на приличном французском-8.1.
– Наши извинения, мэм, – ответили ей. – Система подала сигнал тревоги. Мы хотели убедиться в том, что вы в безопасности.
– Я в полной безопасности. Здесь нет абсолютно ничего опасного, помимо моего темперамента. Вы себе представляете, сколько я плачу за то, чтобы меня не беспокоили?
– Мы полностью понимаем вас, мэм, однако полицейское управление «Гранд Крестон» послало вниз группу, чтобы убедиться, что все в порядке.
– Вы послали сюда полицию?
– Они прибудут лишь для того, чтобы убедиться в вашей безопасности. Вместе с ними прибудет ремонтная бригада, чтобы сделать все необходимое ради безопасности, вашей и остальных гостей.
– Слушай меня, Кукла, – сказала Мари. – У меня тут очень важные чины из Конгрегации. Мы выбрали это место для дипломатических переговоров на очень щекотливые темы с нацией, которую я не имею права называть. Если ваши ребята здесь что-то увидят, вы ввяжете Теократию в международный инцидент и очень, очень о том пожалеете.
Пауза затянулась на две минуты. Мари решила не испытывать удачу и далее. Проверила лифты. Один из лифтов глубокого погружения опускается.
Бел не обрадуется.
Она фыркнула.
Какая разница, что там теперь Бел думает?
Она постучала пальцами по бедру.
Но Бел не сможет не обрадоваться, если она решит все тихо, прежде чем он что-то узнает. У него сейчас другим голова занята. Пусть это станет маленькой тайной между ней и Стиллсом, возможностью завязать дружбу с этим рыбоглазым. Или, быть может, она одна со всем разберется. Стиллсу тоже знать не обязательно. Она не хочет настолько дружеских с ним отношений.
Лифт быстро опускался. Мелкие полицейские сделаются еще мельче, если спустятся сюда. Быстрый спуск из давления в одну атмосферу в четыре может оказаться достаточно болезненным. Им, возможно, потребуется первая помощь. Мари рывком откинула крышку ящика с медицинским оборудованием. Она не слишком хорошо помнила, как оказывать первую помощь, но это ведь несложно, правда?
Shit. Mierda. Schiesse. Zarba. Merde[32].
Стиллс изо всех сил плыл вперед сквозь норовящий раздавить его океан, таща за собой почти три тонны взрывчатки, четыре тюка на одной веревке. Охренительно тяжелые, и в воде кислорода мало, так, как никогда в его жизни не бывало. Жабры интенсивно прокачивали воду, однако его генетически сверхвысокий гемоглобин херней страдал, вместо того чтобы выцарапывать из этой воды необходимый кислород. Он мог плыть медленнее, но тогда он выбьется из графика.
И эти хреновины его догонят.
Три беспилотные подлодки, сделанные для глубоких погружений, быстроходные, были в двух километрах позади него, звеня сонарами так, будто хотели устроить групповуху, даже не собираясь предварительно угостить его ужином. В его пользу только то, что он сам и тюки со взрывчаткой плохо отражают звуковые волны сонаров. Рыхлые объекты дают плохое изображение.
Должно быть, подлодки весь отель перепугали. Сколь бы ни были толсты стекла окон отеля, они туго натянуты, будто барабанные перепонки, так что каждый импульс сонара должен отдаваться в роскошных номерах отеля на два километра вверх и вниз по всему «Гранд Крестону». Однако беспилотники звенели сонарами непрерывно, так что даже из неясных отражений можно было составить картину. Очень громкую картину.
Стиллс плыл вверх, успокаивая свои мысли, свое судорожное дыхание, концентрируясь на магнитном поле Олера и выстраивая курс к первой точке. Точки не он выбирал. Это не его работа. Он неподходящий громила для этого выпендрежного квантового жополиза. Мозговой центр знал, какие точки ему нужны. У Стиллса была задача, которую мог выполнить только он, – доставить нужный груз точно в нужное место, под давлением в тысячу атмосфер в бедном на кислород океане, миновав системы защиты Кукол, какие бы ни придумали эти мелкие чокнутые придурки.
Три беспилотника пошли вверх, всю дорогу звеня сонарами. Стонали гребные винты, приближаясь к нему. Они быстрее, все потому, что ему приходится это дерьмо волочь. Стиллс стал сильнее изгибаться всем телом, немного увеличил скорость, но его резервы быстро кончались. Наверху нависала темная стена льда, от которой эхом отражались импульсы сонаров. Обогнув один из выступов Бухты Блэкмора, Стиллс оказался поблизости от одного из микрогосударств Кукол. Его отделял от них всего лишь километр льда.
Стиллс несся вдоль ледяной стены, издавая тихие низкие звуки и прислушиваясь к изменениям в эхе, выискивая место, где получше закрепить взрывчатку, а еще приходилось прислушиваться к ощущениям электрического и магнитного полей, определяя место маркера.
Долбаные беспилотники нагоняли.
Стиллс остановился и взял в руки промышленный ручной лазер. Взвесь вокруг засветилась желтым, он вырезал во льду цилиндрический канал в несколько сантиметров глубиной. Убрал лазер обратно в мешок и достал один из маркеров, которые дал ему Белизариус. Что-то вроде приемника дальнего действия, который должен будет передать сигнал на взрыватель. Маркер четко встал в вырезанный им канал.
Потом он достал сморщенный пластиковый мешочек с обезвоженными кристаллами. От высокого давления кристаллы обжало так, будто это была вакуумная упаковка. Воткнув мешочек в дыру, он проткнул его жалом отвертки. Вода смешалась с дегидрированными кристаллами, произошла мгновенная химическая реакция, эндотермическая, и вырезанный канал тут же заполнился свежезастывшим льдом. Один маркер на месте.
Подлодки Кукол звенели сонарами, приближаясь.
Он метнулся прочь, в сторону и на пару сотен метров вверх, и наконец нашел то, что искал, – большое округлое углубление во льду, промытое бурлящими переменчивыми течениями. Пещера, достаточно большая, чтобы ему там укрыться. Отцепив от каната первый тюк со взрывчаткой, он сунул его в дыру, а потом спешно достал упаковку кристаллов и прилепил по краям дыры. Проткнул. Образовавшийся лед не удержит мешок со взрывчаткой навсегда, но по крайней мере на несколько дней хватит, а это все, что им надо. И наконец он вытащил из мешка детонатор с двумя штырями и воткнул его в замерзающее желе взрывчатки.
Звуки сонаров приближались. А ему еще три мешка осталось.
Он снова ринулся прочь, таща за собой дурацкие мешки с экспериментальной взрывчаткой, изо всех сил загребая хвостом, судорожно прокачивая воду жабрами. Тупые беспилотники, по всей видимости, уже определили его позицию. Надо дать им причину не подплывать сюда. Он достал из мешка детонатор и отвертку, и широко развел руки в стороны. Следующий импульс сонара отразился от двух твердых объектов. Предметы небольшие, но звук отражают куда сильнее, чем лед, и по ним легче определить скорость и курс. Стиллс убрал инструменты обратно в мешок и сменил направление. Импульсы сонаров тоже сменили направление и интенсивность.
Эти долбаки теперь совсем взбесились.
Кассандра, Белизариус, майор Иеканджика и Святой Матфей приближались на «Бояке» к Зоне Контроля Орбитального Движения Свободного Города.
– Ты не можешь знать точно, что Куклы станут думать именно таким образом, – сказал Святой Матфей.
– Естественно, могу, – ответил Белизариус.
Кассандра наклонилась поближе к устаревшего вида монитору. Она различала множество закономерностей. Оборонительные сооружения были выделены красным. Общие и защищенные системы связи – зеленым. Системы жизнеобеспечения – синим. Изображения объектов жизнеобеспечения и систем связи были испещрены ярко-желтыми точками, показывающими, где в течение последних сорока восьми часов заметно снизился интерференционный шум вычислительных устройств.
– Компьютерный вирус Святого Матфея несколько похож на искусственные вирусы, которые используются для генной инженерии, – сказал Бел Иеканджике. – Помимо прочих эффектов, он увеличивает эффективность работы пораженной им системы. В нем есть нечто вроде сигнального гена, в результате чего мы знаем, куда ему удалось проникнуть.
– Он проник в системы жизнеобеспечения и связи, но не в оборонительные, – сказала майор.
– Да, и его заражение этих систем весьма избирательно. Распределение мне подсказывает, что он заразил вспомогательные системы.
– Это не случайно, – сказала Кассандра.
– Нет.
На мгновение Кассандре захотелось пересчитать порог значимости, чтобы проверить отсутствие случайных факторов, но Иеканджике все равно, а Бел наверняка сам уже все посчитал.
– Закономерность заражения не следует системной архитектуре, однако эта закономерность должна была быть вызвана селективной защитой критически важных компонентов, включенной еще до заражения, – сказал Бел.
– Значит, Куклы поняли, что что-то происходит, – сказала Кассандра.
– Определенно.
– Тогда операция отменяется? – спросил Святой Матфей. – Разворачивай корабль.
– Напротив. Куклы знают про твой вирус, но они все равно заразили свои системы.
– Как? – спросил ИИ.
– Они готовят ловушку.
– Это нехорошо.
– Куклы думают, что у нас выигрышная карта. Они настроены на игру по-крупному. Насколько по-крупному, мы узнаем, когда они начнут разворачивать свои силы.
ИИ, похоже, это не убедило, но спорить он не стал.
Бел и Иеканджика пошли в грузовой отсек, чтобы в последний раз проверить груз. Кассандра села в кресло пилота и пристегнулась. Нечасто ей доводилось видеть звезды через всего лишь один слой стекла. Медленно покачивающаяся голографическая голова Святого Матфея молча глядела на звезды. Кассандра принялась искать геометрические закономерности звездного ландшафта. И через некоторое время заговорила:
– Ты хорошо знаешь Белизариуса?
– Иногда мне так кажется, – ответил ИИ, поворачивая к ней написанную кистью бородатую голову. – Но, по большей части, нет.
– Я тоже не думаю, что понимаю, кто он такой.
– Никто не понимает.
– Мари понимает. Уильям тоже. Я думала, и ты понимаешь.
– А почему ты так подумала?
– Он мне рассказывал, что спас тебя вскоре после того, как покинул Гаррет. Ты много времени с ним провел.
– Он тогда совсем мальчишкой был, – ответил ИИ. – Шестнадцать лет.
– Но сейчас ты, должно быть, ему веришь.
– Не совсем так.
– Тогда почему ты здесь? Вообще, кто-нибудь Белу верит?
– У меня есть вера в то, что он ведет меня к чему-то важному. Это иное, чем доверие.
– И ты думаешь, что Бел нас туда приведет?
– Мир полон чудес. Мы начинаем понимать, что они такое, лишь после того, как они уже миновали.
– Очень квантовый взгляд на вещи. Можешь мне кое-что про Бела сказать?
– Не уверен, что мне следует это делать.
– В смысле?
– Я ответственен за его душу, и я не знаю, благо ли ты для него.
– Что?
Кассандра не могла поверить своим ушам.
– У него же даже души нет.
– Она есть у вас обоих.
– А я-то думала, что разговариваю со вполне рациональным ИИ.
Она ожидала услышать возражения, но Святой Матфей смотрел на нее с задумчивым выражением лица, написанного более тысячи лет назад. И звезды на нее смотрели, не мигая, смешиваясь с орбитальным движением искусственных объектов вокруг Олера. Снаружи все было математически точно и отчетливо. А вот внутри – нет.
– Это почему это я могу не быть для него благом? – спросила Кассандра.
– Он не ушел с Гаррета. Он сбежал. Со всех ног. Я не уверен, что возвращение поможет ему.
– Возвращение безусловно поможет ему! Там врачи, которые умеют ухаживать за Homo quantus, помогают им безопасно входить в фугу и выходить из нее.
– Вернуться будет хорошо для него или для тебя?
– Для нас обоих.
– Ты сказала, что у мистера Архоны нет души, – заговорил Святой Матфей. – Однако я могу выделить в нем нечто основополагающее и назвать это душой, даже если ты назовешь это иначе. То, о чем я говорю, – совокупность фрагментов, которые не были соединены с тех времен, когда он был ребенком. Он нуждается в исцелении. Есть многое, чего я не знаю о мистере Архоне, но я знаю точно, что он пытается обрести целостность.
Стиллс плыл изо всех сил почти час. Наверное, сам по себе он мог плыть быстрее беспилотных подлодок, но не сейчас, с грузом. Он уже закрепил три тюка со взрывчаткой, вместе с этими крохотными пуговицами, о которых так беспокоился Архона. Ему приходилось прокачивать через жабры воду, в которой было куда меньше кислорода, чем в том океане, где он вырос, в системе Слезы Индейца. Если дело так и дальше пойдет, он вырубится.
Так что ему пришлось действовать хитро. Исходя из закономерности импульсов сонаров, он постепенно понял, что за машины его преследуют. Работающая по программе оборонительная техника, беспилотники размером со среднюю торпеду. Выстроив их алгоритм поиска на основе импульсов сонаров и их навигации, Стиллс постепенно начал лучше их обманывать.
Над ним плавали куски льда, размером от человеческого пальца до завода, со звоном стуча по ледяному куполу. Это была раздражающая симфония колоколов, просто идеальная, чтобы изгадить ему все возможности ориентироваться при помощи эхолокации, но она точно так же мешала и его преследователям. Течения не останавливались, так что ледяная галька неустанно скрежетала о потолок, а водовороты собирали ее во впадинах Бухты Блэкмора. Другие части Бухты, где он уже установил три заряда взрывчатки, были относительно чистыми, поскольку их достаточно прогревало и осколки просто постепенно таяли.
Но в этой, которую Куклы называли Нос Блэкмора, было множество очень больших фрагментов. На последних снимках этих фрагментов еще не было. В залив воткнулся айсберг размером с небольшую гору. Щели между ним и краями залива были забиты дерьмом. Нет, не дерьмом. Ледяными соплями, затвердевающими в сплошную корку. А взрывчатку, которую дал ему Архона, надо было установить на два километра выше этого гигантского тромба из соплей.
Гребаные импульсы сонаров продолжали приближаться, становясь все громче.
Бухта Блэкмора дышала, будто вода сквозь жабры проходила, со свистом, смешиваясь со слизью, или грибковой инфекцией. Хаотично и панически. Колебания ледяной коры Олера были по большей части незаметны; поскрипывание в инфразвуковом диапазоне, гравитационный разогрев каменного ядра планеты, ни капли тепла не дающий ледяной коре. Однако тут, между гигантскими ледяными соплями, торчащими в ноздре бога, вода стонала, струясь через просветы.
Импульсы сонаров, громче, ближе.
Стиллс вплыл в похожую на пещеру выемку, парой сотен метров ниже поля ледяной шуги, под самым айсбергом. В нескольких местах потолок был чист от шуги и, хотя он его и не видел, он понял, почему так получилось. Вода уходила в узкие щели, унося с собой шугу, как пылесос мусор.
Если течение сильное, значит, там должны быть каналы, достаточно большие, чтобы он через них мог проплыть. Однако каналы могут и разделяться, образуя большой трехмерный лабиринт, а вот там он уже может облажаться. Реальной проблемой был эффект Вентури. Дворняги не любили замкнутые пространства, и не из-за клаустрофобии, а потому, что когда вода течет быстрее, то давление падает. Если она течет достаточно быстро, давление может упасть настолько, что Дворняга ляпнется. Чертов эффект Вентури.
Импульсы, прямо внизу.
Стиллс двинул плавниками, подплывая ближе к тому, что выглядело как самый большой из каналов.
Импульсы, ближе.
Это будет не здорово.
На хрен.
Здесь не поставишь.
Он ринулся вперед, таща за собой последний тюк взрывчатки, в водное дыхание забитой ледяными соплями ноздри Блэкмора.
Течение всосало его и понесло вверх, вместе с последним тюком экспериментальной взрывчатки, он оказался в широком канале. По голове били громовые удары звуков, грохот, треск, стон. Ни хрена не сориентируешься по ним на такой скорости. Все вокруг расплывалось. Стиллс послал электрический ток в магнитосомы, делая себе компас. Течение несло его, магнитное поле Олера позволяло ему понять, с какой стороны у него Свободный Город, и ничего более.
Он внезапно врезался в скругленный течением ледяной выступ. Его отбросило к гладкой стене, и течение снова понесло его, все быстрее и быстрее. Плечо болело, но плыть он все еще мог. Будь у него поменьше подкожного жира, были бы сломаны кости. А будь выступ острым, быть бы ему филе.
И тут его всосала пустота, а его скорость утроилась.
Он не мог дышать.
Зрение становилось туннельным. В глазах замелькало. Скоро он вырубится. Заболели кости. Суставы будто пронзило кинжалами.
Ослепляющая боль. В его крови начали вскипать газы, разрывая нервы и мышцы.
Удушье. Он задыхался в океанском аду. Он ненавидел этот океан.
Ему хотелось умереть среди звезд. Вместо этого у него перед глазами мелькали черные звезды.
Он с силой взмахнул плавниками, суставы отозвались мучительной болью. Он плыл вместе с течением.
Он хватал ртом воду, но каждый глоток воды, омывающий жабры, лишь уносил из них кислород.
Тоннель начал ветвиться. Более узкие каналы.
Он поплыл еще быстрее. Еще несколько мгновений, и он вырубится.
Упряжь резко и больно дернула его, заставив остановиться.
Течение вокруг него стало медленнее. Давление выросло. Недостаточно. Судя по боли, где-то пятьсот атмосфер. Болело везде. Он втягивал горькую воду океана с растворенным в ней аммиаком, будто выброшенная на берег рыба, и его жабры забирали из нее крохи кислорода.
Стиллс развязал упряжь и бессильно погрузился ниже. Слабый свет фонаря упал на тюк со взрывчаткой. Сияющая полупрозрачная ледяная шуга вокруг. Рыхлая взрывчатка застряла в узком канале, полностью перекрыв течение.
Судя по всему, он около вершины айсберга, того самого, что Блэкмора в нос трахнул.
Дальше он взрывчатку никуда не утащит.
Выключив фонарь, он прислушался к ощущению магнитного поля Олера. Более-менее рядом с тем местом, где он и должен был оказаться. Если взрывчатка останется тут, она не причинит сильных повреждений своим взрывом, но это сделают три остальные заряда, а этот, по крайней мере, отвлечет Кукол.
Стиллс вытащил из мешка детонатор и воткнул два его зуба в холодное желе взрывчатки. Vaya con dios[33].
Он не знал точно, насколько он близко к тому месту, где, как хотел Архона, надо было поставить эту его пуговицу. И бросился прочь из своего убежища. Суставы болели так, будто внутри них проросли стальные шипы.
Течение здесь было медленнее, давление росло, было много широких прогалин. Магнитное поле Свободного Города становилось все сильнее. Наконец он оказался в просторном темном пространстве внутренней части бухты Блэкмора. Муть и вода поглощали свет, так что свет Свободного Города сюда не доходил, однако его электромагнитные поля ощущались магнитосомами.
Он замер от резкой боли. Повреждения внутренних органов. Сомневаться не приходится.
Пока его несло по каналам, вероятно, в некоторые моменты давление падало до трехсот атмосфер, если не меньше. Растворенные в крови газы начали вскипать и причинили много повреждений, каким бы крутым он себя ни считал. Стих из Пути Дворняги о том, что «тебя трахнули», в нужный момент помогал спокойно лечь и умереть, но обосраться ему, если он позволит кому-то думать, что он не смог сделать дело.
Он изогнул тело, молотя ластами, и ринулся вперед, с вопящими от боли суставами.
Он расширил свое магнитное поле, увеличивая чувствительность. Плыл вдоль ледяной стены, которая, если проплыть дальше, образовывала одну из стен Свободного Города, выходящую к бухте Блэкмора.
Все болит.
Но это ненадолго. Он уже близко.
Архона-щегольские-штаны хотел, чтобы каждая из этих пуговиц была точно на своем месте. Стиллс понятия не имел, что за сигнал хотел использовать для детонаторов этот квантовый человек. Кроме звука и магнитного поля, все остальное весьма хреново распространяется в воде, да и такие сигналы затухают слишком быстро, толку от них не больше, чем от жестянок на веревке.
Будь он сейчас в настроении получше или будь у него повреждений поменьше, он бы с большим терпением относился к дебильным приказам. Иногда мир вокруг и работа выглядят куда логичнее, если в них вообще ничего не понимаешь. Мир становится намного понятнее, когда становится ясно, что отдающие приказы люди ни хрена не смыслят в том, что делают, не больше, чем сами Дворняги. Уверенность Архоны была слишком сильна, чтобы с ней смириться, особенно с учетом того, что он никому не рассказывает всего, что людям знать надо бы.
Стиллс нашел нужную точку. Кости будто ножом резало. Он коснулся льда дрожащей рукой. Маленький лазер вырезал во льду канал размером с хрен, заодно спалив тонкий слой бактерий, питающихся серой и аммиаком. Из дыры потекла теплая вода, на мгновение защитив его пальцы от безжалостного холода океана. Он принялся возиться с клапаном мешка. Еще одну дурацкую пуговицу навсегда похоронить во льду.
Стиллс не знал, зачем этому пижону пуговицы здесь, сколько вреда сможет принести эта взрывчатка, зачем Архона вообще хочет ее тут подорвать. Архона не доверял никому из команды. Стиллс надеялся лишь на то, что Архона, блин, все сделает так, что каждый из агентов трахнет врага, а не будет трахнут сам.
Сунув пуговицу в крохотный канал, Стиллс запихнул следом мешочек с дегидрированными кристаллами и проткнул его. Внутри канала сразу же образовалась шуга, мгновенно затвердевая в лед. Теперь надо возвращаться к Фоке, прежде чем эта ее взрывчатка решит стать менее стабильной, чем она предполагала.
Звякнул сигнал лифта. Большие двери медленно открылись. За ними стояли шестеро Кукол, четверо в синей форме с желтой отделкой и в шляпах-треуголках с гербом отеля «Гранд Крестон». Двое других были в красных рабочих комбинезонах. Ни одного выше восьмидесяти пяти сантиметров ростом, все белокожие, староевропейского типа, как и Мари. Они прищурились, глядя из ярко освещенного лифта в полумрак пентхауса.
– Оставайтесь на месте, – скомандовала Мари на французском-8.1 из темноты. Ее голос приглушала хирургическая маска. В одной руке у нее было тридцать пять граммов взрывчатого желе. В другой – кнопка детонатора.
– Я спрятала чиновников Конгрегации и дипломатов, но вам все равно нельзя входить.
Один из констеблей, Кукла-женщина, неуверенно подошла к краю лифтовой кабины. Ее рука лежала на утяжеленной дубинке с фонарем. В другой у нее был какой-то прибор. Вероятно, барометр. И Мари была уверена в том, что у констебля на вооружении не только дубинка.
Четверо против одного.
– Мы не желаем вас беспокоить, мэм, – сказала Кукла. – Мы здесь всего лишь для того, чтобы удостовериться, что в ваших номерах не возникло проблем структурной целостности.
– Проблема в том, что почтенные люди в этих номерах не были вакцинированы против местных патогенов, – сказала Мари. – Если у них найдут антитела к свойственным Олеру бактериям и вирусам, политические последствия этого будут чрезвычайно серьезны как для них самих, так и для «Гранд Крестона».
– Мэм, прошу вас, – сказала Кукла. – Сейсмограф зафиксировал нарушения где-то в районе семнадцатого километра. Мы входим.
– Если вы не желаете прислушаться к доводам разума, то руководство «Гранд Крестон» определенно услышит об этом в «Губернаторе», выходящем на Станции Сагеней, а также, вероятно, от главы иностранного правительства. Тем временем я просто не позволю вам рисковать их здоровьем. Мне придется вас продезинфицировать.
Мари нажала кнопку, и четыре сопла, только что установленные на дверном проеме лифта, выпустили на шестерых Кукол густой туман. Те закашлялись и принялись тереть глаза и лица. Сержант-Кукла потянулась к висящей на поясе рации.
– Лучше не трогайте это, констебль, – сказала Мари. – Я только что распылила на вас аэрозольную взрывчатку. Вот этот детонатор пошлет разряд статического электричества, если я нажму кнопку. Пропитавшая вашу одежду взрывчатка взорвется.
Куклы в ужасе глядели на нее. Двое принялись лихорадочно сдирать с себя рабочие туники с эмблемой «Гранд Крестона».
– Не двигаться, – сказала Мари, выходя в освещенную зону и высоко поднимая детонатор, на кнопке которого она держала большой палец. – Не верите?
Она кинула в стену, отделяющую прихожую от одной из спален, небольшой кусок желе. Сверкнула вспышка, громыхнул взрыв, и в стене появилась дыра сантиметров в шестьдесят.
Она подошла ближе.
– Ты, – показала она на главного констебля. – Берешь рацию и докладываешь своему начальству, что вы осмотрели номера, все в порядке и вы идете на следующий уровень, проверять другие. Поняла?
Кукла кивнула. Дрожащими руками взяла рацию. Мари пригрозила ей пальцем.
– Дыши глубже. Говори спокойно. Иначе мой палец шевельнется.
Глаза Куклы расширились. Остальные попятились. Кукла подняла рацию ко рту и передала сообщение, в точности как приказала Мари. И медленно опустила руку.
– Хорошо, – сказала Мари. – Теперь положите на пол лифта рации и оружие, а потом входите. Садитесь на диван. Вы ужасно выглядите. Вам ничего не будет, но я не могу вас выпустить, пока послы не покинут помещение.
Утяжеленные дубинки, небольшие пистолеты, рации и чемоданчики с инструментами опустились на пол кабины лифта, и лишь затем Куклы, опустив глаза в страхе, вышли в прихожую.
– Садитесь, пока не упали, – сказала Мари. – Вы ведь непривычны к стрессам, так ведь?
Все покорно мотнули головами, не поднимая взглядов.
– Можете поспать, если хотите. Лучше, чтобы ваши глаза были закрыты, когда они мимо проходить будут.
Уговаривать их не пришлось. Двое констеблей уже обмякли, сползая по дивану. Двое других закрыли глаза и тоже быстро отрубились. Лишь главный констебль и еще один не сдавались, но не слишком долго. Вскоре они упали на пол. Хирургический анестетик в газе будет действовать достаточно долго.
Да, и Белу совсем незачем об этом знать.
Оказавшись на поверхности Олера, дель Касаль сел в яхту и взлетел. Но он взял курс не на пояс астероидов, как планировалось, и даже не открыл застежки своего скафандра. Он сделал небольшой переход, оказавшись рядом с одним из микрогосударств, входящих в Теократию Кукол, и совершил посадку в грузовом порту, усеянном нарушающими блокаду грузовыми судами.
Страх холодком пробежал по спине дель Касаля, когда он вышел на поверхность. Прошел четыреста метров, в ярком свете звезд, между автоматическими загрузочными терминалами, и подошел к большому грузовому кораблю с открытыми погрузочными люками. Внутри огромного грузового отсека его встретила другая фигура в скафандре. Одетый в скафандр привычными движениями обыскал его на предмет оружия и аппаратуры связи, а затем знаком показал на шлюз.
У дель Касаля тряслись руки так, будто он несколько дней не ел. Он тщательно следил за своим выражением лица и движениями тела. С другой стороны шлюза его встретила женщина, белокожая, с хитроумными шрамами от кислоты на лице. На ней не было формы, но было очевидно, что она офицер одной из разведывательных служб Конгрегатов.
– Parici, s’il vous plait[34], – сказала она.
Дель Касаль снял лицевое стекло и колпак скафандра. Женщина отвела его в кабинет, где были стол с голографическим проектором и несколько кресел. Стол стоял в центре, и от фигуры, сидящей за ним, исходило тяжелое ощущение.
Дель Касаль постарался подавить свою растерянность, воочию увидев «Пугало». На том была нескладная рубашка из ткани из стальных волокон и бесформенные штаны, стянутые на поясе и лодыжках. Перчатки и ботинки из углеволокна оканчивали хитросплетения нанотрубок, ничем не закрытых. Его голова представляла собой мешок из углеродной ткани с нарисованным лицом, завязанный на шее. Мешковатая одежда шевелилась под тихое жужжание механизмов, фокусирующих линзы камер, перемещающих микрофоны и оружие, будто мешок, наполненный мышами, заставляя видящего все это теряться в алогичных догадках, что же кроется внутри этой одежды, испытывая инстинктивное, телесное отвращение и страх. Дель Касаль не поддался ни алогичному состоянию, ни телесному отвращению. В свое время он и сам внушал немалый страх.
– Ты соизволил явиться сюда, – сказал «Пугало» на просторечном французском прошлого столетия. Этот голос был намеренно механическим, однако было в нем и раздражение, сигнализирующее об опасных человеческих слабостях.
– Их план в действии, и они действуют осторожно, – ответил по-французски дель Касаль. – Это был мой первый шанс уйти незамеченным.
– Тогда поделись информацией, – сказал «Пугало».
– Сначала плата, потом информация, – ответил дель Касаль.
– Я не удержался бы в том бизнесе, которым занимаюсь, если бы не платил за информацию хорошо, сеньор дель Касаль, и у меня не было бы того бюджета, который у меня есть, если бы я отдавал деньги вслепую.
Нарисованное лицо было непроницаемо, но, вероятно, это правда. Непривычно для себя запинаясь и стесняясь этого, дель Касаль изложил «Пугалу» безумный план Архоны, рассказал о нанятой команде и о нанимателях из Суб-Сахарского Союза, а также о своей оценке этого плана. Сидящая перед ним машина не проявляла никаких человеческих реакций, так что распознавать было нечего. Венерианская женщина, расположившаяся рядом с дель Касалем, была столь же непроницаема, как и машина, вот только время от времени задавала отрывистые, как команды хирурга, уточняющие вопросы. «Пугало» лишь смотрел на него стеклянными глазами. Дель Касаль уже начал думать, что весь допрос будет отдан на откуп подчиненной, и несколько испугался, когда «Пугало» заговорил снова.
– Расскажи побольше об этом Архоне, его способностях и об этом испорченном ИИ, – сказал «Пугало».
Дель Касалю сильно не нравилось то, как он реагирует на ситуацию, то, что его реакции вызываются дешевым символизмом и изощренным имиджем «Пугала». Они равные. Он и эта женщина. Он и эта машина. Он может контролировать свои реакции. И говорить следует на равных.
– Белизариус Архона – падший Homo quantus, – заговорил он. – Очевидно, он не смог справиться с тем, что получил по праву рождения, так что нанял другого Homo quantus, чтобы тот помогал ему в вычислениях. Про ИИ я не слишком много знаю. На первый взгляд он способен лишь общаться с нами, используя изображение какого-то религиозного персонажа. Тем не менее его способности впечатляют.
«Пугало» продолжил тихо жужжать и пощелкивать. Дель Касаль догадался, что на самом деле все его движения совершаются при помощи бесшумных пьезоэлектрических систем углеродных нанотрубок, а звуки предназначены для зрителей, чтобы подчеркнуть нечеловеческую сущность «Пугала». Игра и мишура.
– Ты знаешь, откуда появилась эта майор Иеканджика? – спросил «Пугало».
– Она говорила, что входит в состав Шестого Экспедиционного Отряда.
– Такого отряда не существует.
– Существовал сорок лет назад.
– Видел ли ты свидетельства работы этой, предположительно, продвинутой двигательной системы?
– Нет. Однако Архона считает, что с их новым оружием и в нужных обстоятельствах, созданных внутри Теократии, Экспедиционный Отряд сможет пробиться к Оси у Порт-Стаббса.
– Им это удастся?
Дель Касаль покачал головой.
– Архона уверен в успехе, и, возможно, им удалось эффективно противодействовать разведке Кукол, но пробиться к Оси будет тяжело.
– Я только что перевел сорок тысяч франков на анонимный счет для тебя, – сказал «Пугало».
Дель Касаль попытался возразить, но «Пугало» продолжил говорить:
– Если в ходе дальнейшего расследования эта информация будет признана более ценной, я готов увеличить вознаграждение соответствующим образом.
– Тогда у меня все, «Пугало».
– Возвратишься к этой шайке отщепенцев?
Дель Касаль покачал головой:
– Я начинаю работать по новому контракту в Свободном Городе Кукол.
Путь Дворняги, стих третий «Тебя трахнули», лучше всего подавать холодным, после второго стиха «Лучше не будет никогда».
Стиллс плыл вдоль края огромного водоворота, погружаясь, когда это позволяла затычка-айсберг, и ища выход из этой части бухты Блэкмора. Текущая сюда вода должна откуда-то течь. По большей части он видел лишь крохотные щели между тысячами плотно прижатых друг к другу айсбергов.
Он достиг самых нижних уровней Свободного Города, но так и не нашел выхода обратно в океан. Потом увидел небольшой канал. В результате турбулентности и комбинации потоков от остальных каналов в нем было достаточно медленное течение. Давление внутри около тысячи атмосфер. Тяжело, но не смертельно.
Низкий стон движущихся вод океана эхом отдавался в длинной узкой трубе. Где-то с сотню метров канал был достаточно широк, чтобы в нем плыть. Но посередине он резко сузился до размера в дюжину сантиметров. Дальше канал снова расширялся. Черт.
Он застрял в этом хреновом носу Блэкмора до тех пор, пока лед не сдвинется.
Он еще некоторое время сможет дышать пахнущей аммиаком мочой, водой этого океана, но за пару дней она его отравит, а к тому времени и взрывчатку подорвут. И жрать нечего, кроме энергетических батончиков. Фоке он не доверял, вряд ли она станет слишком долго его ждать, даже если за это время еще и сама куда-нибудь не вляпается.
Выход один, но идея так себе.
Он изо всех сил поплыл обратно. Суставы пронзала боль. Четыре километра в темной воде, туда, откуда он приплыл. Это заняло у него больше времени, чем он ожидал; видимо, повреждения более серьезные, чем он думал. Хорошо хоть, никто этого не видит.
Он нашел то место, через которое попал сюда. Течение с силой неслось в ноздрю Блэкмора, и ему приходилось бороться изо всех сил, как лососю, идущему на нерест. И наконец, еле дыша, пронизываемый болью, он выплыл в пещеру, туда, где, будто дерьмо в запорной заднице, терпеливо торчал тюк со взрывчаткой, готовый продырявить Блэкмору новую дырку.
Стиллс зарылся пальцами в затвердевшее от холода желе и набрал полную горсть. Взял с собой трос и упряжь, при помощи которых тащил до того тюки с взрывчаткой, и поплыл обратно, по течению.
Он ненавидел океаны.
Все болело, он широко открывал рот, заглатывая воду и прогоняя ее сквозь жабры, чтобы получить хоть немного кислорода. Плыл настолько быстро, насколько позволяла ему бедная кислородом вода. У него очень мощный гемоглобин, полная красных телец кровь, мышцы, способные долгое время перерабатывать молочную кислоту, но все это не имело значения, когда в воде почти нет кислорода.
Могло бы быть и еще хуже. Всегда есть куда хуже.
Гемоглобины были особенно чувствительны к парциальному давлению, поскольку они переходили из одного состояния в другое постоянно, в ходе своей работы. Сложиться, впитывая кислород, разложиться, отдавая кислород. Вполне возможно, что декомпрессия в результате эффекта Вентури необратимо повредила большую часть его гемоглобина. Если так, то мир трахнул его в зад просто по-королевски. Уже без разницы, сколько в океанской воде кислорода. Анемия и так его придушит.
Он поплыл еще ожесточеннее. Если ему суждено умереть, то пусть мир наглотается его мочи, прежде чем его не станет. От боли в суставах темнело в глазах. Он судорожно хватал ртом воду, перед глазами мелькали черные точки.
Проплыв четыре километра, он снова нашел узкий канал с заманчиво слабым течением. Доплыл до сужения и прилепил рядом с дыркой горсти взрывчатки. Достал из мешка маленький нож и принялся возиться с тросом, на котором до того тащил тюки. Тонкий углеродный трос, армированный сталью, покрытый поглощающим импульсы сонара вспененным пластиком. Стиллс снял по метру пены с каждого конца.
Про взрывчатку он ни хрена не знал, кроме того, что между двумя металлическими усами детонатора должен пройти ток. А еще Мари говорила, чтобы он не фокусничал с электричеством поблизости от ее драгоценного желе. Похоже, больше и знать ничего не надо, а?
Он вылепил из взрывчатки длинную колбасу в форме пениса, обернул ее несколькими витками оголенного троса, а потом начал травить трос, понемногу, прислушиваясь к отзвукам турбулентности. На глубине слух всегда важнее зрения. По мере того как канал становился уже, взрывчатка на тросе начала подрагивать, и турбулентность звучала все более раздраженно. Добившись на слух максимального уровня раздражения, Стиллс отодвинулся от края дыры.
И выбросил в углеродные нанотрубки троса электрический импульс из своих электропластин, через пальцы, прямо в металлическую сердцевину. Мир вокруг него взорвался.
Грохот. Ударная волна. Треск и скрежет.
Из канала, будто картечь из средневековой пушки, вылетели острые осколки льда.
Затем раздался тихий звон сталкивающихся льдин, будто звук множества поединков на ножах. У Стиллса звенело в ушах. Его руки дрожали. О’кей. Нефиговая взрывчаточка, если пара горстей так бабахнула. Он несколько больше зауважал Мари. Совсем немножечко.
Он сунул голову в дыру. Там кружились и сталкивались осколки льда. Хорошее эхо, можно все отследить до самого выхода. Канал стал намного шире, но в некоторых местах торчали осколки, острые, как ножи. Стиллс вплыл в канал, и ему даже не потребовалось шевелить ластами. Течение само понесло его. Осколки льда касались его, будто легкий, но острый дождь. Он плыл вперед, закрыв глаза.
– Sapristi![35] – выругалась Мари. – Стиллс! Где ты был? Дремал? Мы уже почти приплыли, у меня тут толпа этих крохотных полицейских.
Стиллс вплыл в дыру в окне.
– Я забросил груз, – ответил он электронным голосом. – Давай убираться на хрен отсюда.
Проплыв в открытую дверь шлюза, он закрыл ее за собой. Принялся закрывать ее, медленно, дергаясь.
– Ты болен, Стиллс?
– А тебе какая разница, Фока?
– Если ты больной, я просто тебя здесь оставлю. Я куда быстрее буду без стали и воды в тонны весом.
– Mange la marde[36], – ответил Стиллс, закрывая дверь и включая подачу кислорода. – Давай пошевеливайся.
– Серьезно, ты ранен? Тогда я точно тебя тут оставлю. Мне надо точно рассчитывать время бегства.
– Ты реально сбрендила? Давай увози нас! Я получил декомпрессию, ставя твои долбаные заряды. Мне нужен кислород. Понятия не имею, какие у меня внутренние повреждения.
– Не похоже, что это ускорит мое отбытие, – сказала она, включая механизмы шлюза.
– Ты и так уже могла смотаться, а не сидеть тут, чеша задницу и кушая канапе в пятизвездочном отеле, как долбаная воздуходышащая конгрегатская принцесса.
– Я не ела канапэ.
– А я чуть не погиб.
– Заткнись уже, большой младенец. Ноешь больше, чем Святой Матфей.
– Я тебя когда-нибудь реально прибью, Фока.
Цикл осушения закончился, и Мари, крутанув штурвал на двери, с усилием открыла ее.
– Я всего лишь раз встречалась с парнем, который не захотел меня убить после первого же свидания.
– Замечаешь закономерность?
– Ага. Calice, какой же ты тяжелый, – буркнула она, вытаскивая из шлюза контейнер со Стиллсом. – Не думал о диете?
– Тащи давай, трепло. Че за хрень на диване?
Мари глянула на связанных Кукол, которые смотрели, выпучив глаза, как она тащит тонны стали и воды через холл голыми руками.
– У меня тут для тебя упаковочка Кукол.
– Я не жру фастфуд. Кто знает, что теперь в него суют?
– Поехали в лифт, – сказала Мари, вытирая пот со лба и заталкивая контейнер на площадку. – На операциях всегда так. Прическа в задницу и ботинки порвались.
– Жизнь нелегка, как всегда, – ответил Стиллс.
– Угу.
Мари помахала рукой шестерым Куклам, оставшимся на диване:
– Спасибо за гостеприимство, ребята! Вы просто огонь!
Розали Джонс-16, Кукла-семинарист, открыла дверь в кабинет епископа. Комната была богато украшена в зеленых, епископских, тонах. Религиозные изображения Клетки, Плети, Коробки Для Игрушек и Профитроля занимали большую часть стен. У противоположной стены стояли стол и кресло, большие, размером для Нуменов. Розали сделала глубокий поклон перед пустым столом и креслом.
Епископ Грасси-6 сидел за столом поменьше, секретарским, размером для Кукол, у правой стены. Напротив него сидел Кукла со светлой бородой. Розали робко подошла и снова сделала поклон у стола епископа.
– Присоединяйся к нам, новобранец, – сказал епископ.
– Да, Ваша милость, – нервно ответила Розали и села.
– У меня есть несколько вопросов. Как и у Гейтса-15. Он блюдет аскезу.
Розали почувствовала, как ее брови невольно поползли вверх. Она никогда не встречалась с аскетами – элитой церкви, теми, кто был способен месяцами и годами жить в отсутствие божественных.
– Я совершила что-то плохое, Ваша милость? – тихо спросила она.
– Расскажи нам о твоей дипломной работе в семинарии.
Вопрос был настолько неожиданным, что она начала запинаться.
– Я… я выбрала изучение сходств религиозного опыта и индивидуальностей Кукол и Homo quantus, – ответила она. – Мне не следовало этого делать, Ваша милость?
– Как же ты пришла к такой странной теме диплома, новобранец? – спросил Грасси-6. Потер ладонью челюсть, и рукав его одеяния упал, обнажив лишенный цепи наручник кандалов на запястье, такой же, какие станет носить она, если будет рукоположена.
– Я часто разговаривала с Homo quantus, – ответила она. – Тем, что живет в Боб-тауне.
– А как ты с ним познакомилась? – спросил аскет. Его взгляд выводил из себя. Розали попыталась представить себе, что это такое, жить годами в отсутствие божественного, но представить себе такое было просто ужасающе.
– Он меня нанял, сэр. Прочел статьи, которые я писала в рамках курсовых. Он устраивал небольшие аферы, дурачил приезжих импортеров. Иногда он меня нанимал, на определенную роль. Мы платили десятину, как положено. Он обманул кого-то, кого не следовало обманывать? – спросила она.
– Это очень мягко сказано, – ответил Грасси-6.
– Он – сердцевина плана по военному вторжению в Теократию, – сказал аскет.
Розали разинула рот. Она представить себе не могла, чтобы Белизариус кому-либо угрожал. Она даже никогда не видела у него оружия.
– Нам необходимо знать о нем все, новобранец, – сказал епископ Грасси-6. – Ты с ним разговаривала. Что вы обсуждали?
– Я… я поверить не могу, что он занялся чем-то подобным. Он очарователен. Не склонен к насилию. Любит говорить о теологии.
– Мы обнаружили в бухте Блэкмора полтонны взрывчатки, – сказал аскет. – Мы знаем, что Архона поручил своим людям заложить еще три заряда взрывчатки, но не отвергаем предположения, что их может быть и больше. И очень хотим вовремя найти три оставшиеся заряда.
Руки Розали обмякли.
– А еще есть дыра в окне отеля «Гранд Крестон», весьма нестабильная, – сказал Грасси-6. – Мы эвакуировали сорок нижних этажей, на случай если не успеем вовремя починить это.
Розали опустила руки на бедра.
– Что еще вы обсуждали, новобранец? – спросил аскет.
– Я… я не знаю. Мелкие мошенничества. Перевод денег. Аферы с недвижимостью. Купленные бои. Но его всегда сильнее интересовало то, как Куклы проживают ситуации присутствия и отсутствия, и что это значит – управляться с двумя личностями.
– Как ты можешь это объяснить, новобранец? – спросил епископ. – Ты видишь человека, с одной стороны – афериста, готового организовать насильственные действия против Порт-Стаббса, с другой – спрашивающего тебя, как ты ощущаешь себя в присутствии и отсутствии.
– Я не знаю, Ваша милость. Аферы были для него всего лишь заработком. Мне казалось, что внутри он… обеспокоен. Его разрывает между двумя личностями – его настоящей личностью, тем, чем он является в состоянии savant, и состоянием, в котором он является чистым интеллектом. Он не знает, чего он ищет. Он знает, что его жизнь лишена смысла.
– А еще что? – спросил Грасси-6. – Что ему от тебя было нужно?
Розали беспомощно развела руками.
– Я помогла ему с несколькими аферами. Более ничего, Ваша милость. Ничто в религиозном опыте Кукол не может помочь Homo quantus. У нас есть постоянная связь с божественными. У нас есть смысл, но мы не можем поделиться им с другими.
Аскет покачал головой.
– Тут что-то другое, – сказал он епископу. – Архона подстраивался под любого, с кем общался. Джонс-10 видела лишь одну из этих личин. Архона исключительно опасен, но мы можем использовать его, чтобы заманить флот Союза прямиком к нам.
Комната и весь мир закружились вокруг Розали, будто она накурилась basuco[37]. Она никак не могла сопоставить столь ужасные поступки с тем Белизариусом, которого она знала. Но не могла отрицать того, что сказали епископ и аскет. Она совершенно не знала Белизариуса.
Вечером Гейтс-15 вернулся из Свободного Города. Он был оживленным и раскрасневшимся и, войдя, доверительно подошел ближе.
– Они намереваются отправить вас прямиком к Осям! – прошептал он. – Они вовсе не собираются отправлять вас в Запретный Город.
Уильям схватил Гейтса-15 за плечи и встряхнул.
– Ты засунул вирус еще в какую-нибудь систему? Тебе надо выполнить свою часть дела!
– Они не позволят мне приблизиться к Запретному Городу, – извиняющимся тоном ответил Гейтс-15. – Я наверняка смогу снова ввести его в какую-нибудь из внешних сетей, где-нибудь тут.
– Эти сети не контролируют оборонительные системы Свободного Города.
Гейтс-15 облизнул губы.
– Они же меня приняли, так? Мы отправимся в порт у Оси. Это намного ближе к Запретному Городу, чем здесь. Я смогу ненадолго отойти и, возможно, загрузить вирус в портовую сеть. Это не оборонительные системы, но это тоже может внести некоторый беспорядок.
Уильям схватил Гейтса-15 за рубашку и притянул ближе.
– Мы
Лицо Гейтса-15 залил пот. Он был здесь, прямо перед Уильямом, но его глаза подернулись туманом мечтательности. И он сглотнул.
– Я не подведу, – прохрипел он. – Я хочу этого.
Гейтс-15 несколько раз облизнул губы.
– Я люблю вас.
Уильям оттолкнул Куклу. Гейтс-15 споткнулся и упал с благоговением на лице.
Открылась дверь, и вошел крохотный епископ с митрой на голове. Его сопровождали два священника, следом шла доктор Теллер-5. Епископ делано улыбнулся. Скрывать случившийся между Уильямом и Гейтсом-15 спор было бессмысленно.
– Вы не травмировали себя снова? – спросил Грасси-6.
– Нет, я просто толкнул его, – ответил Уильям.
– Хорошо, – сказал Грасси-6, потерев руки. – Вы слышали хорошие новости?
Уильям осторожно кивнул.
– Когда мы сможем отправиться?
– Мы отправляемся прямо сейчас.
– Чудесно, – сказал Уильям.
У него не было доверия к улыбке Грасси-6.
– Я вымоюсь, и мы сможем отправиться?
– Нет нужды мыться.
– Мы спешим?
– Нет, но мытье будет контрпродуктивно. Снимите одежду, пожалуйста.
– Мне надо будет снова надеть скафандр?
Грасси-6 тихо вздохнул.
– Нумены путешествуют без одежды. Так все Куклы смогут знать, что среди них грядет Нумен, и у них есть возможность поклоняться.
– Я не собираюсь путешествовать нагим, – сказал Уильям.
– А это не было просьбой, – ответил Грасси-6.
– Как и у меня.
Теллер-5 резко вдохнула. Гейтс-15 тоже вздохнул, мечтательно, с открытым ртом.
– У нас безвыходная ситуация? – спросил Уильям.
– Вовсе нет, – тепло ответил епископ. – Вы сделаете то, что вам сказано, или мы вас заставим.
– Это нелогично. Неужели в свои последние дни я отправлюсь в заключение, как остальные Нумены? Или я буду приказывать? Чего вы хотите?
Крохотный епископ взял в руку шокер.
– Раздевайтесь, пожалуйста.
Шокер нисколько не дрожал в его изящной руке. Уильям медленно расстегнул ворот рубашки и снял ее через голову. Потом снял штаны и нижнее белье. Он стоял перед ними, непокорный, вспотевший и обрюзгший. Начал болезненно кашлять.
Все, кроме епископа, смотрели на него с благоговением.
Епископ махнул рукой стоящим позади него, несколько небрежно. Один из них побежал к открытой двери. В коридоре послышалось покрякивание и тяжелое дыхание. Восемь Кукол в священнических туниках, зеленых, как листва, с серебристой вышивкой, с трудом внесли покоящуюся на двух шестах небольшую клетку.
На их запястьях, лодыжках и шеях были тяжелые металлические кандалы, без цепей, символы их служения. Проходя через дверь, они стукнулись о нее, один из них ссадил кожу на костяшках пальцев. Священники остановились, тяжело дыша, а затем, шатаясь, поставили клетку на пол. И остались на коленях, глядя на наготу Уильяма. На лице епископа было предвкушение. Просияв, он поглядел на Уильяма и открыл дверь клетки.
Уильям не пошевелился.
– Заходите, – настойчиво сказал Грасси-6.
– Почему я должен лезть в клетку? – возмущенно спросил Уильям.
– Клетка имеет для Кукол глубочайший религиозный смысл. Она священна, точно так же, как Коробка Для Игрушек или Профитроль.
– Я не полезу в клетку.
Один из миниатюрных священников задрожал.
Грасси-6 махнул рукой с шокером.
– Отвали, – сказал Уильям.
И тут же оказался на полу, скрючившийся от удара током, вопя от боли, с мелькающими перед глазами черными точками. Руки Кукол подхватили его, мягкие пальцы, касающиеся обнаженных нервов. Занося его в клетку, они ударили его головой о проем двери и едва не свернули шею. Потащили назад, принялись заталкивать снова, ударили его плечом о металл. Уильям вскрикнул и лягнул ногой одного из Кукол.
– Я не помещаюсь, идиоты! Она слишком маленькая!
– Уместитесь, если голову меж коленей сунете! – крикнул Грасси-6, на фоне общей неразберихи. – Сгибайтесь.
Пол клетки не был плоским. Обнаженные металлические прутья впились в его голени, когда он поджал ноги под себя. Клетка была такой маленькой, что даже стоя на коленях ему приходилось наклонять голову, почти засунув ее между колен. Уильям попытался повернуться боком, в одну и другую сторону, но его плечи не умещались в углу. В своем воодушевлении Куклы захлопнули дверь, ударив ему ею по кисти, и он вскрикнул. Прутья клетки впились ему в стопы и голени. Дверь клетки закрыли окончательно.
– Идеально! – провозгласил Грасси-6.
Маленькие ручки протиснулись меж прутьев клетки, торопливо касаясь и ощупывая Уильяма. Ноги. Пах. Руки. Уильям дернул за руку одного из мелких ублюдков так, что тот врезался в решетку телом, и в следующее мгновение снова скорчился от удара током. Спазм был таким сильным, что он обмочился на ноги и на пол.
Нервные окончания вновь жгло, но на этот раз не у него одного. Пять или шесть Кукол получили удар током заодно с ним и, вскрикнув, повалились на пол. Уильям плакал от боли. Открыв глаза, он увидел, как Грасси-6 ругает священников. Все восемь стояли на коленях, обмакивая пальцы в мочу Уильяма и бросая капли себе на лица в экстазе. Епископ принялся колотить их ногами по ребрам, пока они не пришли в себя и не встали.
– Вы мелкие ублюдки, – сказал Уильям. – Выпустите меня.
Маленькие священники судорожно дышали.
– Что же с вами такое?
Епископ Грасси-6 подошел ближе к Уильяму, став прямо в лужу мочи. На его руках и ногах звенели кандалы.
– Вы говорите как первые из Падших Нуменов, – тихо сказал он.
– Это так вы меня защищаете? Электрошоком? Ударами? Здесь слишком тесно. Мне больно! Выпустите меня!
Уильям попытался встряхнуть клетку.
– Как первые Падшие Нумены, – восторженно выдохнул Грасси-6.
Экстатические вопли и визг накатывали волнами. Восемь Кукол-носильщиков несли его клетку, подобно паланкину, по специальному мостику, в трех метрах над уровнем улицы. Толпы Кукол, на десятки метров впереди и сзади, вопили, совершенно вне себя. По сравнению с ними священники, которых Уильям счел потерявшими контроль над собой, были образцом спокойствия. Они несли его неуклюже, пытаясь делать это статно, а сверху светили инфракрасные нагреватели, протянувшиеся над мостиком вдаль.
Ступни и лодыжки, в которые впивались прутья решетки, болели. Мышцы спины онемели, а голова все еще болела после удара током, которым наградил его Грасси-6. В лучах инфракрасных обогревателей Уильям нещадно потел, капли пота падали с него. Вертящиеся над головой вентиляторы гнали горячий воздух с его запахом в сторону беснующейся толпы внизу. Учуяв запах, Куклы начинали задыхаться, переставая кричать и впадая в тихий экстаз. Так, будто кто-то нес покрывало трезвого молчания, с открытыми ртами, через вопящие улицы Свободного Города. Куклы-носильщики неуклюже топали вперед, неся его дальше и дальше под завывания толпы. Уильям заплакал.
Кассандра смотрела, как Бел с чем-то возится. Это не воодушевляло. Его, Кассандру и Иеканджику, как и остальных не-Кукол, выгнали во внешние районы Свободного Города. Стиллс продолжал свое путешествие к порту в качестве груза, а остальные оказались в шумном баре вместе с пассажирами, чьи рейсы задержали. Маленький проектор на запястье Иеканджики генерировал широкополосный белый шум, так что они могли говорить, не слишком опасаясь подслушивания. Главные новости проецировались на две стены бара, по большей части там было то, как массово перемещали не-Кукол из центральных районов.
Кукольную Ось тут не увидишь. Кассандре очень хотелось посмотреть на нее, хотя бы по телевидению. Всю свою предыдущую жизнь она изучала космос, но ни разу и близко не была у Осей, созданных неизвестным древним разумом при помощи технологий, о которых люди еще не могли даже строить догадки. А ей приходится сидеть здесь, не имея возможности к этому прикоснуться. Мозг зудел, ей очень хотелось начать что-нибудь считать. У Мари тоже был скучающий вид. Пару минут покидавшись орехами в скорлупе в здоровенного горняка, в надежде спровоцировать драку, Мари шумно выдохнула. Горняк попросту перешел в другую кабинку.
– Кстати, я взломала систему этого саркофага, в котором Стиллс, – беззаботно сообщила она Белу. – Отправила ему туда венерианскую порнографию. Похоже, его придавило.
– Это же ужасно! – сказал Бел.
– Знаю, знаю. Розыгрыши на англо-испанском – не мой конек. Предпочитаю французский.
– Нет. Ты просто ужасно поступила! Стиллс – не Святой Матфей. У Племени Дворняг и так психотравм хватает.
– Да ладно! – ответила Мари. – Мэтт тоже порядком свихнулся.
– Ты хоть представляешь себе, что такое настоящее порно у Дворняг?
– Наверное, что-то вроде морских коров?
– Есть ты. Есть я. Одетые. У Дворняг вместо ног плавники. Их лица не способны выражать эмоции. Их половые органы прикрыты слоем подкожного жира. Их акты воспроизводства очень болезненны и требуют изрядной врачебной помощи. Они считают друг друга отталкивающими. Они целенаправленно стараются не думать о сексе. Так что, вероятно, ты заставила его чувствовать себя ничтожеством.
– О, merde, – сказала Мари и скрестила руки на груди.
Кассандра попыталась прочесть эмоции Бела. Его жалость к Дворнягам выглядела искренней. Агрессия в речи Стиллса доставляла ей неудобство, а реальная агрессия, на которую он был способен, ее пугала. Но все оказалось относительно. Стиллс или Иеканджика. Стиллс или Гейтс-15. Внезапно он показался ей не столь уж плохим. Наверное, Стиллса не спрашивали, создав его таким, какой он есть. Наверное, ему не нравилось жить под водой. Наверное, она ощутила нечто вроде симпатии к Стиллсу.
Новости стали шумными, показывали радостно кричащих и вопящих Кукол.
– Архона, что там происходит? – тихо спросила Иеканджика.
– Не слишком часто Куклы лицезреют, как среди них проносят Нумена, – ответил Бел. – Весь город бросает свои дела.
– Это тот, кого мы знаем?
– Я не столь хорош в системах связи, как Святой Матфей, – ответил Бел, глядя на ограниченный объем информации, который им предоставляли, – но могу получить доступ к системам контроля движения у Кукол на высоком уровне. Толпы Кукол стоят от внешней стены Свободного Города до самого порта, через весь город.
Новости о переноске пропали с экранов, появился диктор-Кукла. Ростом, наверное, в метр, с раскрасневшимися щеками и охваченный радостным возбуждением. Он стоял у стола, полноразмерного, для обычного человека, поверхность которого была ему на уровне подмышек. Перед собой он держал планшет, вынуждая оператора снимать его с угла в сорок пять градусов, в результате чего в кадр ненамеренно попали некрашеная стена и кабели справа от него.
– …В прошлом не раз разочаровывался, слыша новости о диких Нуменах, а Епископский Конклав еще не объявлял о результатах своих исследований, – сказал диктор. – Однако реакция народа Кукол по всему Свободному Городу просто потрясающая. Вскоре мы свяжемся с нашими репортерами на месте. Тем временем у меня для вас есть интервью с очевидцем.
Диктор-Кукла еще не одну секунду пребывал на экране, улыбаясь, пока его наконец не сменило другое изображение. Небольшая женщина-Кукла, в священнической тунике, сидящая на стуле, болтающая ногами и пытающаяся унять дрожь в руках. Ее благоговение сияло сквозь залитые потом и слезами щеки.
– Я была одним из восьми носильщиков, которые несли его из Садков на Двенадцатую Авеню, – сказала она. – Он настоящий. Клянусь. Если я что-то понимаю в Нуменах, он настоящий. Ощущение, будто наступил День Хорошего Мальчика, но намного сильнее, намного. Я была в небольшой комнате вместе с ним, среди немногих.
Ее дыхание стало прерывистым.
– Он помочился на пол. Я коснулась этого, – сказала она со стоном и стерла со щеки слезу. – Это было самое прекрасное, что я когда-либо испытывала. Он был… он на нас орал. На всех нас. Он схватил за руку другого священника и ударил его о клетку… это было так прекрасно.
Репортер повернул камеру так, что священник стала видна под углом в девяносто градусов. Управляемая на расстоянии камера показала, как он с любовью гладит и нюхает ее пальцы. Кассандра почувствовала, что у нее скручивает живот. Что бы ни говорил Бел, Куклы совсем не такие, как Homo quantus. Она и представить себе не могла, что значит для Уильяма очутиться в центре всего этого.
На лице Иеканджики было отвращение. Она резко глянула на Бела.
– Это плохо? – спросила она.
Белизариус покачал головой.
– Это хорошо, – прошептал он.
– Это что-то вроде парада, – сказала Кассандра, поглядев на поступающую Белу информацию. – Они освободили дорогу от Садков до порта. Значит, они не доставят его в Запретный Город?
На экранах снова появился Кукла-диктор у стола, но трансляция звука шла откуда-то еще, и то, что он говорил в течение следующей минуты, не было передано. Зал бара утонул в криках толпы, хаотично распеваемых молитвах и злобных криках. Затем видео и звук синхронизировали, и на экранах появились тысячи Кукол, потных, орущих и подпрыгивающих перед мостиком, идущим выше уровня улицы.
– Они злятся? Они ругаются? – спросила Кассандра. Это было все равно что смотреть на животных.
Бел покачал головой.
– Они поклоняются. Библия Кукол состоит по большей части из того, что Нумены им говорили. Цитировать Писание – один из способов поклонения. А Нумены много ругались на Кукол.
В животе у Кассандры стало еще хуже.
Бел вздохнул.
– Когда рядом нет Нуменов, Куклы практически нормальны, насколько можно быть нормальными после нескольких поколений в биохимическом рабстве, подвергаясь издевательствам. Рядом с Нуменами они становятся чем-то столь же чуждым человеку, как и фуга.
Кассандра решила, что это не провокация. Он действительно в это верит.
Камера повернулась в другую сторону, шум убрали. Стало видно подобие паланкина, который несли священники-Куклы, но детали было разглядеть сложно; оператор продолжал подпрыгивать, пытаясь протиснуться сквозь толпу, чтобы подобраться ближе.
– О, нет, – сказал Бел.
Кассандра сжала его руку. Она тоже это увидела. Ее мозг, как и его, провел интерполяцию изображения по отдельным кадрам. Ей стало дурно, и она понимала, что Белу намного хуже. Затем камера перестала подпрыгивать, а волны шума исчезли. Прозвучал общий громкий вздох. Процессия вышла из кадра. Куклы несли скрючившегося нагого человека, зажатого в клетке, размером подходящей для Куклы. Грудь Кассандры пронзил ужас, а ведь она была едва знакома с Уильямом. Этот человек был наставником и защитником для Бела. Она не желала, чтобы Белу было больно. Она взяла его руками за голову и повернула к себе так, чтобы он видел только ее. У них обоих в глазах стояли слезы.
– Прости, Бел, – беспомощно прошептала она. – Не смотри туда.
Но Бел уже никогда не сможет забыть этого. Как и она сама.
– Не смотри, – прошептала она и сделала единственное, чем, как ей казалось, могла отвлечь его от этой боли. Притянула его к себе и поцеловала.
Уильям сильно закашлялся, с кровью. Грасси-6 подошел ближе, с озабоченностью на лице. Уильям махнул кулаком, но не попал по лицу епископа. Тем не менее тот был вынужден отойти. Уильям вытер рот и сел на низенькой койке, которую они для него застелили.
Они добрались до порта Свободного Города. В охраняемой зоне, только для Кукол, было широкое окно с видом на вакуум огромного порта, отражающий от плотного льда свет прожекторов, резко очерчивающий контуры пассажирских кораблей и грузовые контейнеры, которые выгружали из только что прибывших из Порт-Стаббса грузовых кораблей. В полу огромного подземного космопорта мерцал вход в Ось, непонятной глубины и неопределенный с точки зрения места, сбивающий с толку наблюдателей.
На Уильяме снова была одежда, штаны и рубаха со шнуровкой по наружным краям рукавов и штанин, вероятно, чтобы Куклы смогли сами снять ее с него, даже если он будет сопротивляться. Внутри него бурлила злость, готовая окончательно овладеть им. Он делает это ради Кейт. Она никогда не узнает обо всем том, что он сделал ради того, чтобы обеспечить ее будущее, но оно у нее будет. Она не станет такой, как он.
– Ты увернулся, – сказал Уильям епископу.
– Что? – переспросил Грасси-6. Его, похоже, нисколько не беспокоил тон голоса Уильяма. Им нужен бог. Будет им бог.
– Я хотел ударить тебя. Ты увернулся.
Епископ облегченно поглядел на него. Улыбнулся, щелкнул пальцами, и молодой священник бросился к стене. Открыл панель, а потом бросился обратно к Уильяму, на бегу падая на колени и скользя по полу. В его руках было приношение – свернутая плеть.
– Что это, черт подери?
– Я увернулся потому, что я не хотел, чтобы вы повредили руку, – тепло сказал Грасси-6. – Мои кости не менее крепкие, чем ваши. Если хотите нанести мне рану, используйте инструмент.
– Ради всего…
Уильям выхватил плеть из рук священника и поднялся.
– Убирайтесь на хрен! – заорал он, зная, что это цитата из Кукольной Библии. Боги должны говорить как в Писании. Пусть теперь обоссутся. – Все, кроме Грасси-6!
Некоторые бросились к двери, другие поглядели на епископа, ожидая, когда тот кивнет. Уильям попытался пнуть одного из них под зад, но тот уже выбежал и захлопнул дверь. Грасси-6 величественно стоял перед Уильямом, ростом в метр, с высокой зеленой митрой, вышитой серебром, на голове.
– Ты не боишься? – спросил Уильям.
– А вы хотите, чтобы боялся?
– Если я тебя сейчас в клочья порву плетью, ты позволишь это сделать?
– Насколько хорошо вы знакомы с Дилеммой Муни-4?
Уильям щелкнул плетью, на пробу. Епископ не шелохнулся.
– Нумены вышли из отбросов общества Плутократии, самых разных людей, которых объединяло лишь одно – желание жить, никому не подчиняясь, – сказал Грасси-6. – Их законы предназначены для индивидуалистов. Многие споры решались при помощи дуэлей. Они… любили вендетту.
– Неудивительно, – сказал Уильям.
– Будучи подростком, Муни-4 стала свидетелем убийства одного Нумена другим в результате вендетты. Всю оставшуюся жизнь ей пришлось жить с этим, с памятью о смерти Нумена. В такую ловушку в те времена попадали многие Куклы, раздираемые между немыслимым желанием повиноваться Нумену и немыслимым желанием защитить его. То тут, то там этим ранним образцам нашей нравственности приходилось бороться с тем, что мы теперь называем Дилеммой Муни-4.
– Так и случилось Восстание Кукол, – с отвращением сказал Уильям.
– Мы это называем иначе, – ответил Грасси-6. Его лицо стало печальным. – Мы называем это Падением, по причинам, о которых вы можете догадаться. Эра невинности рушилась уже долгое время. Мы, Куклы, должны были сделать шаг из детства во взрослую жизнь, осознать и принять ношу, о которой мы не просили, как и все в этом мире.
– И вы сделали своих богов пленниками.
Грасси-6 печально покачал головой:
– Если бы мы повиновались Нуменам и дали им свободу, они бы уничтожили и себя, и нас. Если же мы заточили бы их, ради их же блага, мы бы совершили акт неповиновения и разрушили собственные души. Это раздирает нас надвое каждый день. Неужели вы думаете, что нам не хочется, мучительно хочется, пасть к вашим ногам и исполнять каждое ваше желание? Для нас это было бы настоящим экстазом, понимаете? Но мы не можем сделать это, поскольку наши божества наделены глубоким изъяном.
Убаюканная словами Грасси-6, рука Уильяма с плетью опустилась. Он начал неуверенно скручивать ее.
– Если вы захотите запороть Куклу до смерти, я прямо здесь, в порту, найду вам сотню добровольцев, – сказал Грасси-6. – Но те Куклы, которые были избраны в Епископский Конклав – очень редкое явление. На нас лежит тяжелая ответственность обеспечить будущее Нуменов. Епископа заменить очень сложно. Так что, если хотите меня выпороть, я с радостью подчинюсь, до тех пор, пока это не будет грозить мне гибелью.
Уильям нерешительно поднял свернутую плеть. Живот сжимало от отвращения, в ушах еще стояли вопли толпы. Он заорал и принялся хлестать маленького епископа плетью, снова и снова, сбив с него митру, ударив ему по голове и плечам с такой силой, что тот упал. И стал над безмятежно лежащим епископом, тяжело дыша.
– Я вас ненавижу, – сказал Уильям. – Это было ошибкой прилететь сюда.
У Грасси-6 шла кровь из носа и губ, но он сердечно улыбнулся.
– Если бы вы выросли здесь, то все понимали бы.
– Вырос бы в клетке? – спросил Уильям и снова закашлялся. Попятился, но взмахнул плетью перед собой, не давая Грасси-6 подойти ближе. Сел и сидел, пока приступ кашля не окончился, оставив после себя боль в груди.
– В некотором смысле, Клетка является одним из ключевых моментов взаимоотношений между Нуменами и Куклами, – сказал Грасси-6, вставая и надевая митру. – Мы учим, и мы учимся.
– Возмездие?
Грасси-6 сел, ошеломленно глядя на него:
– За что?
– За то, что вас в клетках держали. За то, что пороли.
– Вы ничего не поняли, – сказал Грасси-6, делая шаг вперед. – Мы не то чтобы любим, чтобы нас пороли. Мы любим, когда наши божества обращают на нас внимание. В этот момент мы чувствуем оправдание своему существованию. Разговаривая с нами, избивая нас, лаская нас и отдавая нам приказы, вы оказываете нам милость. Ад начинается тогда, когда нам не дозволено быть близко к божествам. Мы поклоняемся им так, как они нас научили, способами, которые отражают нашу новую роль, роль тюремщиков божеств.
Уильям потер грудь. За грудиной болело.
– Они не заслужили ни вашей любви, ни вашего поклонения. Нумены были лишены какой-либо морали.
– Морали, известной вам. Здесь, на Олере, они создали новых служителей морали – нас, Кукол. Нумены были силами хаоса и власти, как титаны по отношению к греческим богам-олимпийцам, дикостью, нуждавшейся в обуздании.
Обуздание.
Клетка стояла у дальней стены комнаты. Они даже не почистили ее. Несомненно, у них есть причины, уровня религиозной одержимости, использовать каждую каплю его пота и иных выделений. Уильям потер синяки на голенях и коленях, раздумывая, каков его шанс снова очутиться в клетке. Ему и Гейтсу-15 предстоит как-то с этим справиться. Агент и козел отпущения. Надо выдержать, еще немного. Столько, сколько ему жить осталось.
Уильям кашлянул, коротко, бессильно. Грасси-6 забеспокоился, это было очевидно.
– Мне предстоит много узнать о культуре, из которой сбежали мои деды, – сказал Уильям. – Вы можете предоставить мне доступ в библиотеку, где я смогу ознакомиться не только с Библией Кукол, но и со старыми записями времен моих предков?
Грасси-6 подошел к стойке устройства чтения у стены. Экран засветился, и он набрал команду.
– Вы можете получить доступ в библиотеку отсюда, – сказал епископ. – Медицинскую команду, которая будет сопровождать нас в течение перехода через Ось, соберут в течение нескольких часов. Затем мы взойдем на борт корабля. До этого времени вам лучше поспать.
– Больше никаких клеток, – сказал Уильям.
– Возможно. У всех нас свои роли в этой игре, – с улыбкой ответил Грасси-6.
Епископ вышел, заперев за собой дверь. Уильям подтащил к стене кресло. Ему надо успокоиться. Теперь он начал понимать то проклятие, которое наложили на Кукол Нумены. Нуменархия состояла из клинических идиотов, абсолютных. Они создали систему, в которой являлись для Кукол богами. Чего в Нуменархии не понимали, так это того, что боги являются объектами, а не субъектами. Концепциями.
Нумены не входили в число существ, достойных, чтобы о них размышляли с точки зрения морали. А желания Уильяма не имели никакого морального веса для Кукол. В Эдемскую эру его командам повиновались бы, как заветам далекого и непостижимого бога, но неужели даже тогда Нумены не предвидели, что посеяли в своих рабах семена будущей катастрофы? Теперь Куклы заточали своих богов в клетки, и вся система их морали – с Библией, теологией, церковью – была посвящена заботе о безопасности Нуменов, путем неподчинения им. Нуменархия была преисполнена уверенности в себе, невероятно близорука, и виновные за это даже не заплатили. Заплатили их внуки и более отдаленные потомки. От такого внутри все переворачивалось.
Он выводил на экран одну директорию за другой. Полно исторических источников – текстов, записей, посланий из времен до Падения. В других директориях были теологические споры, тезисы, диспуты, тексты с изложением размышлений и сама Библия Кукол, многотомное собрание противоречащих друг другу записей, совершенно чудовищное. Целые фильмы и короткие эпизоды, старые телевизионные спектакли, это он и за целую жизнь не проглядит. А рядом с устройством для сканирования ладони было другое, как он надеялся, то, что он разыскивал. Физический разъем для входа в систему.
Не слишком продвинутый. Разъемы для входа в систему в экстренных ситуациях, совершенно необходимые в достойном помойки оборудовании, которым пользовались Куклы, ненадежном, с множеством проблем аппаратной совместимости.
Уильям прижал кончик большого пальца к мякоти указательного под вторым суставом. Из кончиков пальцев появились тончайшие черные волоски. Гейтсу-15 не было известно, что у Уильяма есть страховочный вариант, нановолокна, через которые он тоже способен загрузить в систему созданный Святым Матфеем вирус.
Уильям аккуратно коснулся пальцами разъема и стал ждать, когда вирус загрузится.
Увиденное отпечаталось в памяти Белизариуса и грызло его изнутри. Они взяли себе отдельную кабинку, в стороне от основного зала ожидания. Погрузка грузов и посадка пассажиров пребывали в хаосе, несколько большем, чем обычно. Торговцы, ученые и семьи временно работающих здесь, даже Куклы, нервные и суетливые, толпились у стеклянных дверей. На больших стенах транслировали новости, раз за разом демонстрируя кадры того, как Уильяма несут через Свободный Город. Снова и снова.
Из их кабинки открывался вид на порт, походящий на огромную ледяную пещеру с прожилками стали, окружающую вход в Кукольную Ось. Некоторые грузы то загружали, то выгружали обратно, так, будто грузовые компании Кукол не могли решить, в каком порядке их отправлять.
Погрузки ожидал и груз Белизариуса. Они арендовали четыре контейнера и буксир, чтобы пройти через Ось. Стиллса в его большой камере, наполненной водой, везли там же. В пассажирскую кабину он бы просто не поместился.
– Это нормально? – спросила Кассандра.
Пульс на ее шее бился несколько чаще, ее щеки раскраснелись. Она застенчиво и смущенно глядела на Белизариуса. Сам он не был уверен, нормально ли он среагировал на их поцелуй. Он так долго ждал того, чтобы увидеть ее, но это было еще не то, пока.
– Куклы всегда неорганизованны, – ответил Бел.
– Хорошо бы Святой Матфей тут был, – прошептала Кассандра. – Он бы нам сказал, какие корабли отправляются непосредственно перед нами.
– Мы не можем делать все одновременно.
– Как думаешь, сколько из отправляющихся перед нами кораблей – военные?
– Не один, – сказала Иеканджика.
– Что не так? – спросила Кассандра. – Уильям?
Белизариус качнул головой.
– Я уже должен был получить сигнал от дель Касаля, – ответил он. – Он не из тех, кто отклоняется от плана.
– Не могут ли Куклы блокировать сигналы? – спросила Иеканджика.
– У меня было несколько сообщений, сгенерированных автоматически, в качестве проверки канала. Все они прошли.
– Пленен? – спросила Кассандра.
– Не знаю. И меня это беспокоит.
– Насколько беспокоит? – спросила Мари.
– Та часть, которая зависит от Уильяма, идет нормально, – сказал Белизариус. – Все остальное идет в соответствии с планом. Так что даже если дель Касаля взяли в плен, нет причин думать, что Куклы или кто-либо еще знают все детали нашего плана.
– Наверняка испугался и залег на дно, – сказала Мари.
Изображение на новостном экране снова сменилось. Появился диктор-Кукла, крохотная женщина с прямыми светлыми волосами. Из-за шума в вестибюле они не слышали ее слов, но на экран дали картину звезд, почему-то не в фокусе. Картинка плыла, пока в фокус не попал серый силуэт вдали.
– Tabarnac, – тихо выругалась Мари.
– Что это? – спросила Кассандра.
– Дредноут, – спокойно сказала Иеканджика. – Типа «Лорантэд».
Она прищурилась, глядя на расплывчатое изображение, но мозг Белизариуса уже сопоставлял движение корабля со звездами на заднем плане.
– Олер-стационарная орбита, – сказал Белизариус. – Около тринадцати тысяч километров над Свободным Городом.
– Его появление связано с нами? – прошептала Кассандра.
– Для атаки на Свободный Город нужно побольше кораблей, и они уже день-два вели бы ковровые бомбардировки, прежде чем подвести его так близко, – сказала Иеканджика. – Однако с такой орбиты конгрегаты могут отслеживать все движение кораблей, прибывающих в Свободный Город и покидающих его, и остановить того, кого пожелают.
Обливающаяся потом женщина-диктор, чьих слов они не слышали, что-то быстро говорила, а потом на экране появились кадры хроники с изображением укреплений Кукол и бегающих солдат в доспехах.
– Куклы собираются прекратить переброску войск в Порт-Стаббс и сконцентрировать их в Свободном Городе? – спросила Мари. – А дредноут может остановить любой корабль, вылетающий из Оси. Не следует ли отменить операцию?
Иеканджика продолжала смотреть на экран, прищурившись.
– Если мы отменим операцию, – заговорил Белизариус, – то потеряем все, что уже выложили на стол, в том числе Уильяма. Возможно, всех нас. Я не знаю, будет ли у нас еще один шанс.
– Это дредноут, Бел, – сказала Мари. – Возьми все, что ты слышал про военные корабли Конгрегации, и умножь на десять.
– Этот выбор делает не Архона, – сказала Иеканджика. – Что бы вы там ни поставили, мы поставили куда больше. Окончательное решение примет генерал-майор Рудо.
Они продолжали смотреть новости несколько мрачно. Изображение стало чуть резче, появилось еще с десяток боевых кораблей, выстроившихся прямоугольником. Лучше изображение уже не стало, но в этом и не было нужды. Считать все умели. Спустя час их транспорт был готов к отправлению. Внутри не было окон, но Кассандра и Белизариус все равно сели ближе к стенам. Шли на свои места застенчиво, не касаясь друг друга, но так, что в любой момент могли бы дотронуться друг до друга рукой.
Что-то переменилось, когда Кассандра коснулась его лица, когда коснулась его губ своими. Годы вырыли между ними пролив, рыли его все глубже, какие бы мотивы Кассандра не приписывала ему, какие бы подозрения насчет того, кем она стала, ни питал Белизариус. Но в то долгое мгновение они нащупали середину этого пролива. Он явился в мир Кассандры, чтобы показать ей «червоточину», она пришла в его мир, чтобы увидеть ее, и это было единственным хрупким мостиком между ними.
Как только они пристегнулись, Кассандра расслабилась и положила руки на подлокотники. Даже не спрашивая, Белизариус приложил пальцы к ее теплому запястью, на пульсе, и перешел в savant. В этом Кассандра его превосходила. Ее сердцебиение было четким, как метроном, температура тела – нормальной. Так хорошо выразить графически. Он нарисовал в уме график и получил уравнение, а потом построил свой собственный график, для сравнения.
Синхронизация периодических биологических процессов во время savant или фуги была подмечена в шестом поколении Homo quantus, и на базе этого проводились первые эксперименты по наблюдению состояния фуги. Даже теперь Homo quantus еще детьми практиковались в синхронизации пульса, дыхания и температуры для получения резонанса.
В большинстве случаев фуга вызывала негативные эффекты в виде высокой температуры в результате действия интерферонов. Всего пара градусов могла нарушить хрупкую квантовую когерентность, удерживающую состояние фуги. Резонанс с наблюдателем на время подавлял лихорадку, позволяя дольше пребывать в фуге. Дыхание Кассандры сливалось с ритмом его дыхания, и наоборот. Ее пульс бился в ее запястье под его пальцами, такой теплый и близкий.
Белизариус в состоянии savant осознавал, что он на самом деле не Белизариус. Слабый постоянный ток из электропластин подавлял активность в лобных долях мозга, имитируя весьма специфичное повреждение мозга, затрудняющее восприятие языка и социальное общение. Исчезали целые куски личности. Его преследовал образ того, как он проламывает себе голову, чтобы подставить свой влажный мозг искрящемуся потоку эмоций.
Savant представлял собой состояние с ослабленными эмоциями, и иногда его использовали как место, в котором можно спрятаться. Но иногда чувства были столь сильны, что они причиняли боль, даже будучи приглушены. А эмоциональная невосприимчивость, приходящая вместе с savant, лишь все ухудшила. Для Белизариуса сейчас было самое неподходящее время входить в savant. Образ Уильяма, нагого, втиснутого в клетку и несомого по улицам Свободного Города, прилип к нему, будто ночной кошмар. Поцелуй Кассандры тоже стал возбуждающим сновидением, пробуждая мысли о том-что-могло-быть и еще-может-случиться. Надежда на счастье оказалась куда более мучительной, чем его отсутствие. В состоянии savant его внутренности были невидимы для рефлексии или самоконтроля. Чувства стали жестоким ливнем жалящей кислоты и жгучего веселья.
Ему хотелось стать тихим и невидимым, наблюдать за миром во всей его наготе из укрытия. Хотелось обнять Кассандру и спрятаться в ней. Обнять и держать. Ему хотелось, чтобы она была в безопасности и чтобы она хранила в безопасности его от окружающего мира так, будто они – маленькие зверьки, укрывшиеся в ночи. Кассандре приходилось удерживать его, когда они были еще подростками, удерживать, чтобы они не повредились умом. Вероятно, она ощутила то же самое сейчас.
Нет. Она вообще ничего не чувствовала. Кассандра исчезала в замедляющемся дыхании и успокаивающемся пульсе входа в фугу. Рядом с ним находился механизм квантовых восприятий и вычислений, совокупность узлов вычислительных алгоритмов, не имеющих личности, способной разрушить волновую функцию, нечто, способное наблюдать перекрывающиеся квантовые вероятности и возможности в их великолепной одновременности, но не подобное ему создание, способное чувствовать одиночество или беспомощность.
Кресла задрожали, транспорт двинулся в сторону Оси.
Кассандра дернулась. Проблема с пребыванием в фуге? Или проблема с квантовым восприятием мира снаружи от транспорта? Личность Кассандры отчаянно желала увидеть «червоточину». То же самое – квантовый интеллект, который сейчас обитал в ее теле. Однако объективный квантовый разум не являлся чем-то естественным для пребывания в человеке, еще менее, чем savant. Он вообще не являлся местом пребывания. К местам испытывают чувство принадлежности лишь живые существа, нуждающиеся в чувстве принадлежности.
Однако транспорт, предоставленный Куклами, со всем его металлическим корпусом и электросистемами, представлял собой стену квантовой и электромагнитной интерференции, столь же непроницаемую, как решетка Фарадея. Чтобы правильно увидеть «червоточину», ему и Кассандре было необходимо выбраться наружу в этих дурацких скафандрах. Находиться внутри транспорта было все равно что смотреть на звезды в телескоп с грязными линзами, стоящий посреди большого города. На том уровне чувствительности, которым обладали Кассандра и Белизариус, шумы транспорта делали практически все наблюдения бессмысленными. Но она все равно пыталась сделать это.
Транспорт потихоньку разгонялся в сторону Оси.
Белизариус отсчитывал секунды. Когда ты хронометр, это успокаивает.
Кабину и ее пассажиров наполнила неподвижность невесомости. Голоса стихли до шепота. Пульс Кассандры участился. Ее температура выросла на ноль целых две десятых градуса. Белизариус в роли наблюдателя ослаблял эффект. Его собственный пульс тоже участился, а температура выросла на пять десятых градуса за счет сопереживания.
Чувство вкуса было первым, возникшим в ходе эволюции, способ, при помощи которого бактерии отличали одни молекулы от других, чтобы вынести двоичное решение, пища это или яд. Чувство вкуса стало основой для чувства запаха, которое давало жизненным формам информацию об удаленных местах. Чувствительность к вибрации развилась в чувства осязания и слуха, которые позволили хрупким организмам получать больше информации о мире за пределами их клеточных мембран и обрести грубое представление о направлении и расстоянии. Электромагнитная чувствительность, в диапазоне от инфракрасного до ультрафиолетового излучения, а также варианты чувствительности отдельно к магнитным и электрическим полям, позволили организмам обрести полноценные органы чувств, чтобы искать пищу и избегать пожирания другими, путем восприятия движений и цветов на расстоянии, со скоростью света.
Интеллект впервые позволил смотреть сквозь время, а не сквозь пространство. Интеллект был инструментом, который жизнь сотворила, чтобы предвидеть опасности и возможности, разделив воспринимаемое на прошлое и будущее. Однако интеллект был выстроен на шаткой основе эмоций и инстинктов охотников-собирателей. Homo sapiens просуществовали не более двухсот тысяч лет, и искусство выживания человечества до сих пор нуждалось в комбинациях эмоций и племенном инстинкте. Savant делал Белизариуса нечувствительным к ментальной структуре общества, а фуга уничтожала остатки личности, главной единицы племени.
И хотя все, от чего он отказывался, было естественным, на самом деле он предвидел будущее ненамного лучше остальных, и ощущение неизбежной катастрофы сидело у него в животе, а не в голове. Он обрек Уильяма. Он обрек всех, быть может, даже всех граждан Союза, поскольку стал слишком уверен, пребывая в своем мысленном уединении, слишком уверен в идеях проекта Homo quantus, гласивших, что человечество может научиться предвидеть будущее. Он создал в своей голове план, играя против всех игроков сразу, в наложении, подобном квантовой суперпозиции. А вот сомнение в себе оказалось очень горького вкуса.
Почему прибыл дредноут Конгрегации? Конгрегаты пленили дель Касаля? Или его план подкинуть Куклам через Гейтса-15 ложные разведданные оказался умным до глупости? Быть может, Куклы договорились с конгрегатами. Сколько еще ошибок сделал Белизариус, тех, которые просто еще пока не проявились?
Не убирая пальцы с ее запястья, он сцепил пальцы другой руки с пальцами Кассандры, наклоняясь ближе, прижимаясь к пустому телу, будто стоя у дверей дома в ожидании возвращения его владельца. В его идеальной памяти ее поцелуй превратился в пустоту и боль в груди.
Запястье Кассандры было на один и восемь десятых градуса теплее, чем у него. Ее сердцебиение стало неровным, а временами даже хаотичным. Она не выдерживала фуги. Управляющий ее плотью квантовый интеллект уже не мог более подавлять личность Кассандры. Она снова становилась собой.
Кассандра медленно и тяжело выдохнула, будто человек, просыпающийся от очень глубокого сна. Белизариус выпрямился и убрал пальцы из ее пальцев, а потом, с неловкостью, и те, что касались ее запястья. В состоянии savant ощущения от этого для них обоих могут оказаться… непродуктивно сильными.
Дыхание Кассандры потеряло свою ритмичность. Она выходила из savant. Белизариус тоже сделал это, возвращаясь к своей нормальной личности. Мир стал количественно загадочен, мир, лишенный геометрических закономерностей, но наполненный чувствами, людьми, их желаниями и потребностями. Белизариус выдохнул, снимая напряжение.
– Я не смогла ощутить ничего полезного за пределами транспорта, – прошептала Кассандра. – Там столько всего, столько того, что мы могли бы измерить, если бы они только нам позволили.
– Скоро, – ответил Белизариус.
– Мы так близки к тому, чтобы увидеть нечто настоящее и реальное в структуре пространства-времени, – настойчиво заговорила Кассандра, видя, что Белизариус молчит. – Бел, мне до боли хочется обрести это знание.
У Белизариуса сжало горло.
– А я настолько желаю этого, что оно меня пугает, – ответил он. – Отпугивает, поскольку остается слишком мало того, что привязывает меня ко мне.
Свободный Город Кукол представлял собой неухоженное, эстетически неприглядное скопление неравномерно освещенных полостей во льду, однако Порт-Стаббс оказался еще хуже. Безыскусные очертания, перенасыщенные техникой пространства и сгоревшие системы освещения, казалось, составляли большую его часть. Изначально выстроенный скаредными промышленниками Нуменархии как городок при рудниках, к чему позднее добавились контрабандные перевозки, он произвел на Уильяма совершенно неприветливое впечатление.
В условиях почти нулевой гравитации они пошли в грязный кабинет местного епископа и пристегнулись к стенам. Теллер-5 осмотрела Уильяма, а он смотрел поверх нее, на паланкин-клетку на стене, рядом со свернутой в кольца плетью. Температура у него пока что спала, но все тело все еще болело. Епископ Грасси-6 и Гейтс-15 с тревогой смотрели на него.
– Не следует ли нам доставить его в больницу? – спросил Гейтс-15.
– Да, – ответила Теллер-5.
– Мои симптомы пока что под контролем, – сказал Уильям.
Епископ оглядел его, плотно сжав губы. Доктор непроизвольно погладила руку Уильяма, и тот отмахнулся.
– Мы обязаны! – сказал Гейтс-15.
– Можно мне немного от него отдохнуть? – брезгливо сказал Уильям, показывая на Гейтса-15.
На самом деле надо было дать Гейтсу-15 время, чтобы он загрузил вирус.
– Нет! – воскликнул Гейтс-15.
Идиот.
– Ты здесь по его просьбе, – сказал епископ. – Давай, будь хорошим мальчиком.
Гейтс-15 не шевельнулся.
– Уйди хоть ненадолго, – сказал Уильям.
Казалось, Гейтс-15 готов расплакаться.
– Он сказал, уходи! – взвизгнула Теллер-5. – Будь хорошим мальчиком!
Она мечтательно улыбнулась Уильяму, сосредоточенная на коже его руки, к которой снова прижала ладонь.
– И ее тоже уберите! – сказал Уильям.
Трое Кукол переругивались до тех пор, пока Уильям и епископ не остались наедине, если не считать двоих солдат епископской гвардии в скафандрах.
– Нам надо поговорить о том, как вам попасть туда, где жила ваша семья, – сказал Грасси-6.
– Благодарю вас, – ответил Уильям.
– Вы говорили, что не хотите в клетку.
– Именно.
– Я не такой, как большинство Кукол, – сказал Грасси-6. – Равно как и Теллер-5. Абсолютное большинство Кукол лишены тех навыков самоконтроля, которые есть у нас.
Уильям удержался от ответа.
– В Эпоху Падения осталось не много моделей религиозного поведения, которым может следовать большинство Кукол, взаимодействуя с божественным, – сказал епископ. – Все сводится к Клетке и Плети.
– Я не собираюсь никого пороть, – сказал Уильям.
– Тогда клетка, мистер Кальтвассер.
– Никаких клеток.
– Это не из-за вас. Это из-за Кукол в массе своей, того, на что они способны.
Грасси-6 отстегнулся от стены и оттолкнулся, переплывая к другой стене. Взял плеть. Едва два метра длиной, достаточно жесткая. Епископ зацепился ногами за прутья клетки и пару раз взмахнул плетью, пробуя, чтобы почувствовать. Уильям думал, что Грасси-6 не должен бы уметь пользоваться плетью, поскольку он Кукла, а не Нумен. И тут епископ с силой взмахнул плетью. Кончик громко щелкнул, ужалив воздух посреди комнаты.
– Плоский или боковой удар может оставить болезненные синяки, – сказал Грасси-6. – Но, по моему опыту, это неубедительно. При правильном щелчке кончик плети превышает скорость звука. Для настоящей эффективности следует попадать в цель именно им.
– Это варварство.
Грасси-6 подплыл обратно к Уильяму и протянул ему рукоять плети. Уильям не взял ее.
– Возможно, вам следует погрузиться в ваш страх, – сказал Грасси-6. – Скажем, если к вам сюда войдет с десяток Кукол. Кого бы вы предпочли увидеть главным?
Уильям сглотнул, подавляя тошноту.
– Нумены всегда были созданиями, чего-либо боящимися, – сказал епископ. – Они боялись друг друга. Они боялись осуждения со стороны остальной человеческой цивилизации. И они боялись Кукол, которых сами и создали. Понимая эту основополагающую истину, мы в состоянии правильно поклоняться им.
– Вы… их пугаете? – спросил Уильям.
– МЫ поклоняемся им соответственно их природе. Вы испуганы?
У Уильяма пересохло во рту. Рукоять плети все так же маячила перед ним.
– Да.
Грасси-6 перебрался вдоль поручня, так близко к Уильяму, что тот ощутил лимонный запах у него изо рта.
– Мы, Куклы, тоже боимся. Мы боимся отсутствия божественного.
Грасси-6 взял Уильяма за руку, доверительно. Уильям замер. От нежности, с которой касалась его рука еписпопа, у него мурашки по коже пошли. Грасси-6 вложил рукоять плети в руку Уильяма. Тот попытался оттолкнуть епископа, но у Куклы оказалась на удивление крепкая хватка.
– Мой страх и ваш страх есть отражения друг друга, – сказал Грасси-6. – Эти отражения порождают моральное бремя. Вам придется решить, что делать со страхом перед нами, как и мы обязаны решить, что нам делать со страхом вашего отсутствия. У вас есть Плеть. У нас есть Клетка.
Грасси-6 отпрыгнул в сторону и ухватился за поручень в метре от Уильяма. Уильям же вцепился в плеть. Епископ долго смотрел на него, а потом отпрыгнул в сторону двери.
– Вы хотите посетить места, где жили ваши предки. Вы не хотите делать это в клетке. Так что у вас в руках единственная альтернатива. Сейчас я открою дверь. За ней десять Кукол, которые понятия не имеют, что вы здесь.
– Не надо!
– Либо так, либо обратно в Свободный Город, – сказал Грасси-6. – Вы сказали мне, чего вы хотите, а я вам показываю, как этого достичь.
– Не надо!
Дверь сдвинулась в сторону, сдвинулся от нее и Грасси-6.
Из-за двери выглянуло миниатюрное, в половину обычного человеческого, лицо, с идеально белой европейской кожей. Женщина-Кукла, с красивым лицом, обрамленным черными волосами. Затем выглянул мужчина, с каштанового цвета бородой, робко принюхиваясь. Его рот открылся, будто от удивления, и он начал судорожно глотать воздух. Затем это стала делать и женщина. И они впрыгнули внутрь. За ними последовали другие миниатюрные люди идеальных пропорций, пробуя ртами воздух, будто рыбы.
– Стойте! – сказал Уильям визгливо, так, что его голос отдался у него в ушах.
Его пальцы шарили по пряжкам ремней, которыми он был пристегнут к стене.
Пролезли еще трое Кукол с открытыми ртами.
– Скажите, чтобы они ушли! – сказал Уильям.
– Клетка или Плеть, мистер Кальтвассер, – сказал Грасси-6.
– Убирайтесь! – заорал Уильям.
Они среагировали точно так же, как Теллер-5. Никак. Или слегка удивились. Они пребывали в религиозном благоговении.
Первый из Кукол, с каштановой бородой, приближался к Уильяму, растопырив пальцы рук.
– Отвали! – крикнул Уильям, отталкивая его.
Руки Куклы метнулись вперед, молниеносно, будто змеи, и сомкнули пальцы на предплечьях Уильяма. Он вытянул шею, пытаясь укусить его. Уильям замахнулся рукой, в которой держал плеть, и ударил его кулаком в лицо. Кукла ахнул и отлетел назад, кувыркаясь в воздухе, а потом врезался в другого. Трое других долетели до стены, окружая Уильяма и цепляясь ногами за поручень. У них были мечтательные взгляды.
Уильям в панике взмахнул плетью. Она практически не щелкнула и попала по ноге одному из Кукол. Потом Уильям ударил сильнее, попав другому поперек живота. Женщина ахнула от боли и согнулась пополам.
Первый снова двинулся на него в исступлении. Уильям ударил, целясь в грудь, но промахнулся. Плеть ударила Куклу по шее и щеке, а кончик щелкнул ему в глаз. Бедняга завопил, и Уильям одеревенел от ужаса. Не переставая кричать, Кукла закрыл лицо руками. Сквозь пальцы текла кровь.
– Заставьте их остановиться! – завопил Уильям.
Грасси-6 безмятежно улыбался у противоположной стены комнаты.
– Остановитесь! – сказал Куклам Уильям. – Я не буду вас бить! Я залезу в клетку! Остановитесь!
Кукла коснулась стены у ног Уильяма. Зацепившись ногами за нижний поручень, она втянула воздух ртом, вдыхая его запах. Обхватила его ногу так, будто это было самое важное во всем мире. Укусила его миниатюрными зубами сквозь ткань штанов. Уильям вскрикнул и дернул ногой, пытаясь отбросить ее.
Он снова и снова взмахивал плетью, хлестал их, попадая по рукам, ногам, груди и лицам, нечленораздельно вопя, попадая по собственным ногам, когда промахивался по Куклам, лезущим на него. Не перестал хлестать и вопить, пока его голос не превратился в хрип, а рука не устала. Пелена капелек крови висела в воздухе, отделяя его от перепуганных Кукол, стонущих в болезненном экстазе вокруг епископа.
У Уильяма дрожала рука. Его наполняло отвращение.
– Я сказал, останови их, – сказал он. И начал плакать.
Арендованный буксир выключил двигатели и пришвартовался к каркасу грузового корабля Кукол, вместе с десятками других небольших кораблей, грузовых контейнеров и крупными конструкциями. Ядерный двигатель буксира начал охлаждаться, переходя в режим длительного холостого хода. В толстом свинцовом шаре, некоторое время назад закрепленном на защитном корпусе, окружающем ядерную установку, находился Святой Матфей, в объеме не больше человеческого кулака.
Сейчас он занимался разработкой аранжировки аккомпанемента к грегорианским песнопениям десятого века для современных электронных инструментов. Люди приходят к религии в силу самых разных причин. Красота и богатство культуры, искусства, музыки и философии, связанных с богослужением, может стать столь же действенными вратами к спасению душ, как и проповедь в общественных местах. Он аранжировал песнопения, варьируя стиль аккомпанемента от англо-испанского ранчеро и индонезийской неоромантики до венерианского технодэнса и кислотного рока Уммы.
В отличие от всего остального закрепленного снаружи транспортного корабля Кукол, Святого Матфея нельзя было выключить, не повредив его сознание. В качестве меры безопасности Куклы стерилизовали весь груз жестким излучением и вырубали электронные устройства при помощи сфокусированных электромагнитных импульсов, прежде чем входить в Ось. Эти грубые методы давали гарантию того, что ничто не сможет записать особенности функционирования устройств на входе в Ось или повредить их. Толстая радиационная защита и особенности конструкции корпуса действовали подобно решетке Фарадея, блокируя большую часть электромагнитных сигналов и давая пассажирам безопасность, не меньшую, чем Святому Матфею.
Однако Святой Матфей поработал над арендованным буксиром, добавив в его конструкцию нечто особенное. Снаружи защитного свинцового контейнера, в котором находился ИИ, тикали часы, простые, механические, которые надо было заводить руками, совершенно нечувствительные к жесткой радиации, которой Куклы обрабатывали весь груз. От них исходила еле заметная вибрация.
Грузовой корабль Кукол вошел в Ось, и в этот момент часы достигли назначенного времени. Замкнулись контакты, соединяя Святого Матфея через кабель с множеством пассивных датчиков и пробуждая его самоходных роботов, работающих от батареек. Простенькие сенсоры уставились на мир вокруг, глядя на него в видимом инфракрасном и рентгеновском диапазонах. Внутри Кукольной Оси не было видимого света, однако роботы засекли еле заметные колеблющиеся рентгеновские импульсы странной формы и инфракрасное излучение, соответствующее температуре всего в пару сотен градусов выше абсолютного нуля. Святой Матфей использовал эти данные для определения скорости движения корабля.
Продолжая подпевать только что сочиненной электронной аранжировке, он начал диагностику роботов. Они сидели на разных частях корпуса, вцепившись в них, в уголках и по краям этой старой портовой рабочей лошадки. Самый большой из роботов был восьми сантиметров в длину, самый маленький – меньше двух. Святой Матфей вывел несколько эволюционных линий, в надежде на то, что из десятков роботов, вцепившихся в корпус, хотя бы два-три останутся в целости и избегут обнаружения.
Транспорт перемещался со скоростью шестьдесят два километра в час. Святой Матфей отдал роботам команду к запуску. Один за другим крохотные механизмы отталкивались от корпуса, прыгая в канал нормального пространства-времени внутри «червоточины». Из них вырывались крохотные струйки холодного газа, сразу же превращающиеся в снег и останавливающие их относительно внутреннего пространства Оси. С помощью простеньких датчиков Святой Матфей следил, как они остаются позади корабля. А потом они стали слишком маленькими, чтобы их разглядеть.
Святой Матфей вернулся к своему композиторскому занятию, напевая, ища резонансы между тонами грегорианских песнопений и ритмами мексиканского бабл-гам-попа двадцать второго столетия.
Куклы оставили Уильяма в покое. Этот последний опыт общения с ними потряс его более, чем он мог осознать. Куклы оказались чем-то совершенно чуждым. Нумены были идиотами. Абсолютными идиотами. Наверное, в свое время это казалось отличной идеей – создать целую расу, которая будет пребывать в экстатическом восторге, находясь рядом с Нуменами и прислуживая им. Бесконечный источник бесплатной рабочей силы, работающей с удовольствием. Вероятно, при правильном обучении Куклы такими и оставались бы, не зная ничего, кроме преданной и радостной службы хозяевам. Но никто из нынешних Кукол не родился послушным. Они метались в тисках веры, ища способ удовлетворить свои религиозные потребности, и желания Нуменов не имели для них никакой ценности. Уильям никогда не чувствовал себя лишенным личности, превращенным в вещь. Это оказалось просто ужасающе. Ему надо закончить работу и уйти от Кукол единственным способом, который у него остался.
После того как выключили свет, он тихонько подобрался к двери, в невесомости Порт-Стаббса, и выглянул. На стене в конце коридора был охранник, пристегнувшийся к стене ремнями. У Уильяма скрутило живот от нерешительности. Куклы купились на его маскировку. Он попал в Свободный Город, а теперь и в Порт-Стаббс. Гейтс-15 загрузил вирус на Олере, и Уильям сделал то же самое, в качестве страховки. Возможно, Гейтсу-15 уже удалось загрузить вирус и тут, в сеть Порт-Стаббса. Но если Уильям не подстрахуется и здесь, вся афера под угрозой.
Надо найти какой-нибудь терминал, где можно будет загрузить свою копию вируса. Но, если его поймают, это тоже может сорвать игру. Может, Гейтс-15 сделал дело. Но тот Гейтс-15, с которым они повстречались некоторое время назад, и нынешний Гейтс-15 были разными. Может ли Уильям поставить на карту будущее Кейт в надежде, что этот чертов изгнанник не облажается?
Стоит ли подстраховаться? Вот в чем вопрос. Уильям в этой операции – козел отпущения. Его роль скоро окончится. Он – минимальная возможная жертва. Сделав глубокий вдох и постаравшись не закашляться, прислушиваясь к малейшему шороху и скрипу, Уильям открыл дверь. Освещение в коридоре было тусклым. Он снова выглянул. В конце длинного коридора был пристегнут ремнями к стене Кукла в броне. Никакого движения. Он спит? Или у него в шлеме уже звучит сигнал тревоги? Или он смотрит телевизор, в отображении на лицевой щиток?
Уильям выскользнул из комнаты. Ухватился за дверной проем, а потом прыгнул вглубь коридора, в другую от охранника сторону. Долетел до конца коридора и мельком глянул назад, готовясь прыгнуть в следующий коридор. Никакого движения. Уильям оттолкнулся и полетел дальше.
Следующий коридор оказался шире, были видны темные дверные проемы, полноразмерные. Из окна в одной из дверей лился слабый синеватый свет. Внутри был ультрафиолетовый стерилизатор, дезинфицирующий воздух, идущий из медицинского блока. В верхнем углу у потолка виднелось небольшое рабочее место с компьютерным терминалом. Ловушка. Или еще одна проверка. Может, за этой дверью его поджидает сотня капающих слюной Кукол. Уильям оглянулся. Охранника не видно. Он коснулся пластины у двери, и дверь открылась, отъезжая вбок. Значит, ловушка.
Но насчет вируса они не знают.
Уильям больше никогда не полезет в клетку. Никогда не даст Куклам трогать его. Он прожил жизнь. Незачем страдать в ее последние мгновения. Уильям провел языком по зубу с таблеткой для самоубийства. Раскусить таблетку, и его отсюда унесет, в минуту, в мир, до которого Куклам не дотянуться. Рывком влетев в лабораторию, Уильям закрыл дверь.
Прыгнул в сторону рабочего места. Конечно, не пристегнешься, ремни под размер Кукол. Он обмотал один из ремней вокруг руки, чтобы не уплывать в сторону. В ответ на его прикосновение экран засветился болезненно-желтым светом. Спрашивает отпечаток пальца. Уильям проигнорировал запрос. На левой стороне компьютера в ряд расположились разъемы для подсоединения периферийных устройств.
Уильям нажал большим пальцем на мякоть под вторым суставом указательного, и из кончика пальца появились почти невидимые нити. Он схватился рукой за край экрана, чтобы унять дрожь, прежде чем касаться разъемов. Через какой именно порт легче всего загрузить вирус Святого Матфея, он не знал, поэтому попробовал все по очереди.
Лицо заливал пот. В условиях невесомости он, конечно же, никуда не стекал. Хотелось прокашляться. В коридоре снаружи послышались какие-то звуки. Уильям развернулся и прыгнул к противоположной стене. Там его не увидят через окно в двери, но если откроют дверь, то, конечно же, обнаружат.
В стене рядом с ним была еще одна дверь. Он прижал руку к панели управления. Дверь открылась с громким скрежетом. Из проема шел теплый воздух. Запрыгнув внутрь, Уильям закрыл за собой дверь. Дернулся, слушая, как механизм заскрежетал еще громче.
В зловещем красном свете инфракрасных обогревателей были видны лишь неясные тени. На стенах был густой конденсат. Раздался крик, и Уильям замер. Это был крик боли во сне. Уильям прищурился, но так и не смог ничего разглядеть. Он что, попал в гнездо Кукол? Держась за поручень на стене, он вдыхал горячий воздух, с трудом сдерживая позывы к кашлю.
Если бы только ему удалось вернуться в свою комнату.
Он не хотел умирать. Думал лишь о том, как раскусит капсулу с ядом в зубе, и его просто не станет. Не станет Уильяма Гэндера. Не станет вкуса еды. Не станет смеха. Не станет чтения. Не станет игры и выпивки. А вот умирать он не хотел.
Он закашлялся, внутри под грудиной забулькало. Свет стал немного ярче, и он разглядел ряд маленьких кроватей, закрепленных на дальней стене. В каждой из них был Кукла – связанный, обливающийся потом, с открытым ртом, с опухшими покрасневшими глазами. Они либо не проснулись, либо просто его не заметили.
Перед каждой из кроватей стояли клетки, слишком маленькие для человеческого существа, внутри которых были болезненно скрючившиеся люди, с плотью, в которую врезались прутья клеток. В полумраке было видно, что по их телам струится пот. Некоторые части их тел были обрублены, виднелись ярко-красные шрамы. У Уильяма свело живот.
Дверь позади него заскрежетала.
Бежать некуда.
Он прыгнул в сторону клеток и укрылся за одной из них, в полумраке.
Внутрь влетел один из охранников-Кукол, в бронированном скафандре, ловкий, уверенный, с резиновой дубинкой в руке. Потом еще двое. Они сразу же разлетелись по сторонам, к поручням. Затем появился епископ Грасси-6, медленно, в полном епископском облачении – митре, белом с золотом одеянии и кандалах на запястьях и лодыжках.
Свет загорелся в полную силу, и создания в клетках застонали.
– Итак, – сказал Грасси-6. – Вы совершили свою попытку.
– Что? – переспросил Уильям.
Грасси-6 улыбнулся.
– Вы попытались получить доступ в сеть.
– Что вы такое говорите? – спросил Уильям.
– Гейтс-15 нам все рассказал, мистер Гэндер. Гейтс-15 работает на нас, а не на вас.
Уильям закашлялся до тошноты. Сейчас его вырвет.
– Следовательно, он упустил свой шанс, – с некоторым удовлетворением сказал Уильям. – Он навеки останется изгнанником, или вы его убьете?
– Среди Кукол не бывает изгнанников, – ответил Грасси-6. – Ни одному из Кукол, родившемуся с отсутствием чувствительности к Нуменам, вообще не дозволяется жить. Гейтс-15 – аскет. Тот, кто способен неопределенное время выживать в отсутствие божественного. Очень немногие Куклы способны вынести такие страдания. Для аскетов это является духовным подвижничеством. Мы посылаем подобных Гейтсу-15 Кукол в качестве святых шпионов на поиски скрывающихся Нуменов, чтобы вернуть их домой.
У Уильяма внутри все сжалось.
– Мы знаем о вашей роли и о плане Архоны, падшего Homo quantus. Мы знаем, что вы наняты флотом Союза. И захватим всех выживших, когда они попытаются штурмовать порт. Преступившие лояльность офицеры Союза будут весьма ценны для Конгрегации.
Уильям застонал. Белизариус, Кассандра, Мари, все остальные – они обречены на смерть.
И никаких денег для Кейт.
– Конечно же, для Союза все станет еще хуже, – продолжал Грасси-6. – Они не стали договариваться с нами миром, на взаимовыгодной основе. Мы усилили укрепления Порт-Стаббса и развернули дополнительные силы космического флота. Даже с меньшими силами мы пережили два крупных нападения. Так что с дюжиной боевых кораблей как-нибудь сладим.
– Тогда убейте меня, – сказал Уильям.
– Конечно же, я не стану вас убивать. Я просто провел последние несколько дней, пытаясь понять, что вы такое. Вы похожи на Нумена, так похожи, что если бы Нуменов создали в наши дни, они, скорее всего, пахли и ощущались бы точно так же, как вы. Но вы аномалия, ложное божество, вероятно, первое из множества.
Многие в Епископском Конклаве считают, что вы фигура наподобие Сатаны, анти-Нумен. Во многих религиях есть анти-божества. Мы не думали, что у нас такое есть, но мы все еще в начале долгого пути.
– Я не анти-что-то-там, разве что анти-Кукла. Я шпион. Просто казните меня.
– Такой подход имел большую поддержку в Конклаве, – ответил Грасси-6. – Но я основываюсь не на том, на чем мои собратья-епископы. Я верю в то, что вы сатанинская фигура не более, чем вы сами. Я считаю, что вы знаменуете собой второй этап творения. Вы указуете путь ко второй Эдемской эпохе.
– Вы настолько безумны… это же просто биоинженерия. Вот и все.
Епископ покачал головой, безмятежно улыбаясь.
– Все, что происходит с Куклами, имеет значение космического масштаба. Мы живем в мире божественного. Нам остается лишь расшифровывать знаки, которые дает нам космос. Сейчас мы хорошо понимаем, что в Эпоху Падения Куклы все быстрее деградируют. Мы стоим перед лицом безнадежных страданий и лишений. Но все меняется, если становится возможен второй акт творения. В мире, где возможен Уильям Гэндер, возможны и Куклы.
– Я не возможен, – сказал Уильям. – Я ничего не значу.
Он провел языком по зубу с капсулой. Надо ее оттуда достать, чтобы раскусить.
– Куклы необходимы космосу, мистер Гэндер. Наши судьбы предопределены. Даже вы вряд ли сможете счесть одновременное появление военного флота с продвинутой техникой и второе творение Нуменов случайным совпадением. Ваше появление может значить для нас все. Вы можете стать предтечей спасения Кукол.
– Я подделка! И я не буду помогать вам ни в чем.
– Я не нуждаюсь в вашей помощи, мистер Гэндер. Я возглавляю отдел Церкви Кукол, который ломает Нуменов. Физически. Психологически. Любыми способами.
Зуб наконец-то расшатался. Зажав его между коренными, Уильям расколол его. Проглотил слюну и стал ждать вкуса и боли.
Ему осталась одна минута с этими безумцами.
Вкуса не было. И никакой жидкости.
Ему сжало живот.
– Доктор Теллер-5 уже удалила токсин из вашего зуба, мистер Гэндер. Так что вам придется некоторое время провести с нами.
– Недолгое, – ответил Уильям, выплевывая осколки зуба, и снова закашлялся. – Тренхольм об этом позаботится.
– И снова мы заводим разговор о судьбе, как будто она не направляет жизнь всякого из народа Кукол. Что вы здесь видите, мистер Гэндер?
Уильям посмотрел сквозь решетки на изломанные человеческие тела, так туго втиснутые в клетки, что они едва могли дышать, на Кукол на кроватях. У Кукол и людей под кожей были желваки, покрытые ярко-красными линиями заражения и отеков.
– Олер всегда был планетой горняков, – сказал Грасси-6. – Наполненным беглецами и отбросами общества, по социальным и религиозным причинам. Все жили в ужасающей бедности и были лишены каких-либо связей. Выживание являлось задачей тяжелой, опасной и часто тщетной. Поэтому они создали Кукол. Чтобы те работали. Чтобы мы с радостью гнули спины ради них. Но, помимо этого, они создали Куклам иммунную систему, слабую и совместимую с их собственной. Самым везучим из Кукол предлагалось пожертвовать органы покалеченным или стареющим Нуменам. Нет большего духовного экстаза, чем трансплантация, в результате которой становишься одним телом и кровью с божественным.
Отвращение Уильяма становилось все сильнее.
– Нумены более не подвержены риску несчастных случаев, – продолжал Грасси-6. – Однако мы продолжаем брать плоть верных и встраивать ее в Нуменов. А специалисты в экспериментальной теологии открывают нам новые границы священного. Хирурги, подобно доктору Теллер-5, берут части плоти и даже органы Нуменов и меняют их с донорской плотью и органами Кукол. Мы живем в эру Падения, но мы нашли новые способы соприкосновения с божественным.
У Уильяма задрожали руки.
– Вы больные.
– Вы используете неприменимые стандарты, мистер Гэндер. Если говорить об этом, то вы около трех недель назад перестали быть человеком и вступили в мир божественного, не так ли?
– Вы чудовища.
– Спросите их, – сказал Грасси-6, поводя рукой в сторону пристегнутых к кроватям Кукол, дрожащих в лихорадке.
Уильям отвернулся, зажмуриваясь. Но голос Грасси-6 продолжал звучать, с мягкостью и страстью.
– Находящиеся здесь Куклы – одни из самых святых из всех высокодуховных людей, – сказал он.
– Это же просто хирургия! – крикнул Уильям, ткнув пальцем в епископа. Его голос стал пронзительным. Он был на грани паники. – В этом нет ничего божественного! Это просто хирургия!
Паниковать нельзя.
У него на глазах выступили слезы, все перед ним поплыло.
– Биохимия перевела вас в мир духовного, – сказал епископ Грасси-6. – Совершенно очевидно, что это воля судьбы. Вирус Тренхольма подавил ваши Т-клетки, поэтому у вас такой же иммунный профиль, как в некоторых родах Кукол, которые мы создали, выключая рекомбинантно-активируемые гены. Любой из таких Кукол может стать для вас донором органов и плоти, и наоборот. Даже при наличии Тренхольма мы сможем поддерживать вас живым десятилетиями при помощи замены органов и тканей.
Комната вокруг Уильяма завертелась. Его тошнило, но в желудке ничего не было, чтобы извергнуть на этого безумного Куклу. Уильям кашлянул, поднимая мокроту с самого дна больных легких, и его грудь пронзила боль. Он плюнул мокротой с кровью. Их вера – надругательство. Он никогда не думал, что в мире может существовать воплощенное зло.
Приблизились Куклы-солдаты. Уильям испугался, глядя на закрытые металлом пальцы. Никак не мог перестать кашлять. Они связали ему руки за спиной. Пол и стены покрывались каплями его мокроты и крови, в груди жгло. В голове пульсировала боль. Кожа стала липкой от пота.
– Я уже почти половину Конклава убедил в том, что вы мессия, провозвестник Второго Пришествия Нуменов, тот, кто введет нас в новые взаимоотношения с божественным. Не совсем в том смысле, как вы думали, но вы принесли жертву, прибыв сюда. Жертва освящает вас. Возможно, вы очистите Кукол от грехов их.
«Пугало» летел через Ось в Порт-Блэкмор вместе с двумя помощниками майора Барейль в служебной кабине специального транспортного корабля Кукол. В течение перелета он просматривал разведывательную информацию, которую помощники Барейль добыли по Англо-Испанскому проекту Homo quantus. Ее было не слишком много, и от нее было ощущение преувеличения и неточности, однако, учитывая некоторые факты, которые он узнал, все это могло быть убийственно точным.
Инвесторы и банки Англо-Испанской Плутократии годами принижали рыночную стоимость проекта Homo quantus. Все это предприятие было либо слишком оторвано от реальности, либо слишком амбициозно, чтобы верить в него. Если хотя бы половина целей, объявленных на совещаниях акционеров, достигнута, Homo quantus опасны. Однако не было никаких сообщений об успехах, или сообщений, указывающих на столь ограниченный успех, что это разочаровало бы инвесторов.
Может ли это быть преднамеренной дезинформацией? Некоторые инвесторы потеряли на этом деньги, но зато проект может без помех продолжаться, не вызывая подозрений. Он вызывал настолько мало подозрений, что, по сути, конгрегаты ни разу не попытались внедрить шпиона в среду Homo quantus. Все станет намного яснее, когда «Пугало» поймает Архону и эту другую, Меджиа. Его размышления были прерваны. Выход в обычное пространство у Порт-Блэкмора был встречен сигналами тревоги.
– Что происходит? – спросил «Пугало» пилотов-Кукол по внутренней связи.
– Тревога! – ответил Кукла.
– Порт-Блэкмор подвергся нападению, – ответил другой пилот. – Нам приказано уходить в сторону от Оси.
У транспортного корабля Кукол не было окон. «Пугало» мог легко преодолеть относительно слабую систему безопасности корабля, чтобы подключиться к внешним датчикам, но они, несомненно, плохого качества, их едва хватает, чтобы просто возить пассажиров и грузы на небольшое расстояние, туда и обратно. Неужели план Архоны уже в действии?
– Причаливайте, – сказал «Пугало».
– Мы не получили разрешения.
– Я – «Пугало» системы эпсилона Индейца. Немедленно причаливайте корабль, или я вломлюсь в вашу кабину и причалю корабль сам, после того как убью вас.
На внутренней связи повисла тишина. Через тридцать две секунды он почувствовал ускорение. Куклы причалили корабль по графику, несмотря на отсутствие разрешения. Присоединился автоматический переходный рукав. Двое помощников вынесли «Пугало» на территорию порта в грузовом контейнере размером с гроб, дабы он мог попасть сюда относительно анонимно. Им предстояло встретиться с другими агентами Конгрегации.
«Пугало» полетел в Порт-Блэкмор, поскольку сотрудники майора Барейль в Свободном Городе подтвердили то, что рассказал ему дель Касаль. Архону заметили влетающим в Кукольную Ось вместе с его группой. Неважно, что именно происходит, Архоне просто больше некуда было лететь на выходе из Кукольной Оси. Звездная система пульсара Стаббс была тупиком сети Аксис Мунди, захолустьем, в котором было совсем немного агентов разведки.
Они двигались по территории Порт-Блэкмора, и он ощутил тревогу и нарастание активности через встроенные в стенки контейнера сенсоры. Куклы, заторможенные, ленивые или опасные в своей безумной непредсказуемости, таскали кабели, канаты и все остальное в срочном порядке. Продолжали звучать сигналы тревоги.
В воздухе были и запахи Кукол. Они не выделяли сигнальные феромоны, подобно своим божественным хозяевам, но в их поте были иные сигналы, часть которых в Министерстве разведки удалось расшифровать. Сейчас Куклы пребывали в тихой панике.
Двое помощников продолжали нести его в промышленную зону, где располагались представительства многих преуспевающих компаний. Здесь, на охраняемом складе под вывеской «Растропо и Дочери, Картография, Спектроскопия и Металлургия», «Пугало» вышел из контейнера. Комната, в которой он оказался, была находящейся в условиях невесомости обсерваторией, установленной во внешней стене сложного хитросплетения вечно наполовину недостроенных обитаемых модулей, называемых Порт-Блэкмор. «Пугало» сразу же заметил двойные окна, предотвращающие подслушивание при помощи лазера, и напряженное электрическое поле вокруг всего склада, заменяющее решетку Фарадея. При помощи телескопов отсюда можно было наблюдать за поясом астероидов и движением кораблей.
Поименовавшие собой место Растропо и его дочери были сотрудниками разведки Конгрегации и отдали честь «Пугалу». Лейтенант Марселен Фарибо, старшая из «дочерей», была командиром подразделения. Она включила затемнение окон и голографический дисплей.
– Что происходит? – спросил «Пугало».
– Неизвестный отряд атакует Порт-Блэкмор, – ответила Фарибо. У нее был прекрасный французский, версии 8.15, со структурой и размеренностью венерианского французского и легким акцентом придворного языка столицы одной из провинций. – Похоже, что оборонительные системы Форт-Хинкли остановили атакующих, но главные батареи Порт-Блэкмора все еще стреляют.
На голографическом дисплее появились изображения Форт-Хинкли с телескопов. Неправильной формы астероид, вращающийся по той же орбите, что и сам порт. На изображении сияли крохотные точки кораблей, максимально увеличенных, вспышки выстрелов и беззвучные взрывы в космосе.
– Корабли Союза? – требовательно спросил он. – Вы передали сообщение по Осям?
– Мы заплатили экспресс-курьеру Кукол, которого отправлял епископ Порт-Блэкмора, когда атака только началась, – ответила Фарибо. – Этот Кукла отправит сообщение в вашу штаб-квартиру, и ему надо будет заплатить.
Типичная картина взаимоотношений с Куклами. Послушные и готовые к сотрудничеству, пока дело не коснется их божеств. «Пугало» загрузил исходные данные с телескопов. Атакующие корабли были показаны в перекрывающихся диапазонах частот. И они не были похожи на корабли, которые он видел раньше. Не Союз, не Срединное Царство, не Англо-Испанцы. Странные корабли, пустые внутри. Почему пустые? Не тихоходные, но где двигатели? Выступы снаружи корпусов похожи на то, как на старых крейсерах Конгрегатов размещали оружие, но различий слишком много.
– Кто они? – спросил «Пугало».
– Соотношение длины и диаметра показывает, что это корабли, предназначенные для полетов через «червоточины», – ответила Фарибо. Показала на голографическом дисплее части кораблей, которые по идее должны были быть носовыми. – Вот тут могут быть размещены катушки для создания искусственной «червоточины».
– Кто они? – снова спросил «Пугало».
Фарибо покачала головой:
– Мы не знаем, месье.
– И откуда они прилетели? – спросил «Пугало». – Мы всегда считали пульсар Стаббс тупиком Аксис Мунди, но что, если Англо-Испанцы, или Срединное Царство, или даже Умма нашли новую «червоточину», которая ведет в эту систему? У Кукол окажутся враги с обеих сторон, и их Ось падет. Нам нужно вовремя оказаться на месте и захватить ее.
– Эти корабли не похожи ни на один из типов, используемых государствами-покровителями, месье, – задумчиво сказала Фарибо.
– Не похожи, – согласился «Пугало».
– И к ним присоединился Архона. Во время первой фазы атаки, – продолжила Фарибо. – Мы заметили, как Архона и группа людей сели в буксир. В их числе была женщина, которая совпадает с данным вашими людьми описанием майора Иеканджики. Согласно вашим указаниям мы не вышли на задержание или арест. Другая женщина в группе – Мари Лоретт Фока, бывшая служащая спецназа, недавно сбежавшая из заключения.
«Пугало» зарегистрировал информацию и изменил свою оценку Архоны. Суть работы разведки не только в том, чтобы определить надежность информации. Важно, как информация согласуется между собой. Архона и майор Иеканджика связаны. Это они знали. Теперь они знают больше. Архона связан с кораблями неизвестной конструкции, начавшими атаку на укрепления Кукол. Слишком многое из этой информации необходимо на другой стороне Оси. Немедленно.
– Визит оказался сильно короче, чем мне хотелось бы, – сказал «Пугало», загружая в память все данные, полученные телескопами. – Мне нужно срочно встретиться с адмиралами. Разворачивается большая игра, и они должны знать то, что мы выяснили здесь. Следите за ходом атаки. Если сможете арестовать Архону и лжемайора, сделайте это. И отправляйте их ко мне, немедленно.
– Разрушена лишь половина систем обороны Кукол, – уныло произнес Святой Матфей.
Кассандра вцепилась в поручень, стоя рядом с Белом на причальном эллинге рядом с арендованным буксиром. Она все больше стеснялась находиться рядом с ним. Он открывал все новые слои своей личности, некоторым она не доверяла, другие были закрыты для понимания, третьи же были обезоруживающе искренни. Она его поцеловала, чтобы попытаться унять его боль, но, как оказалось, для нее это тоже что-то значило. Безумие того, чем они сейчас занимались, было частью этого поцелуя, будто старые раны уже не имели значения, будто пути и правила жизни расплывались. Она участвует в его афере. Он сказал, что рассказывает ей все, и, если ему верить, всю схему в целом знают лишь он и она. Нервное напряжение грызло ее изнутри.
Иеканджика стояла по другую сторону от Бела. Их лица были непроницаемы. Мари была на нижней платформе, она заталкивала в трюм буксира контейнер со Стиллсом внутри. Они распаковали Святого Матфея из свинцового контейнера сразу же, как отстыковали зафрахтованный буксир от транспортного корабля, а Гейтс-15 прибежал из центрального района городка, присоединяясь к ним.
ИИ проецировал голограмму Порт-Стаббса. Вход в Кукольную Ось, очерченный желтой линией, находился посреди трехмерной сети из ферм, площадок, платформ, обитаемых модулей и оружейных систем. Многие орудия батарей неторопливо помигивали красным, но большинство светились ровным зеленым светом. Как светились зеленым и три десятка кораблей военного флота Кукол.
– Что же пошло не так? – спросил Бел.
– Я не знаю, – ответил Святой Матфей. – Вирус должен был проникнуть куда глубже.
– Должно быть, Куклы что-то заподозрили, – сказал Бел. – Здесь больше половины их флота, и это притом, что над Свободным Городом висит дредноут.
Кассандра внимательно глядела на него, выискивая огрехи в изображаемых эмоциях. Сложно понять, когда он говорит правду, а когда выдумывает. Или, быть может, он действительно в нерешительности – подобно перекрывающимся призрачным вероятностям.
– Что мы будем делать теперь? – спросила она.
Это была ее линия поведения. Единственно возможная для нее.
Майор Иеканджика стояла с каменным лицом.
– Майор, – заговорил Бел. – Лучшего шанса, чем сейчас, у нас не будет, даже если мы надеялись, что условия будут получше. Нам надо начинать переход, прежде чем прибудет еще больше кораблей Кукол.
Иеканджика неуверенно кивнула. Святой Матфей выключил голограмму. У Гейтса-15 был угрюмый вид.
– Гейтс-15, – снова заговорил Бел, – нам надо снова попытаться уравнять шансы. Попробуйте внедрить вирус в другую вспомогательную систему. Это может дать свой эффект.
– Для меня это опасно, Архона, – ответил Гейтс-15. – За мной следят. Они теперь передо мной ни одной двери не откроют, пока заняты, общаясь с Уильямом.
– Попытайтесь, – сказал Бел. – Это ваш выход.
– Увижусь с вами по другую сторону Оси, – сказал Кукла, пытаясь отважно улыбнуться. И двинулся обратно к главному комплексу помещений Порт-Стаббса, перебирая руками по канатам. Кассандра некоторое время смотрела ему вслед, пока Бел не коснулся ее рукава. Они взошли на борт буксира. В кабине Бел протянул Иеканджике одну из своих особых пуговиц.
– Не против взять на себя эту честь, майор?
– Как они действуют?
– Просто сожмите, – ответил он. – Ее двойник на «Мутапе» излучит фотоны, передавая ваше сообщение генерал-майору Рудо о том, что пора приступать.
Иеканджика обхватила пуговицу длинными пальцами и сжала. Когда она раскрыла ладонь, стало видно, что пуговица сменила цвет.
Буксир дернулся.
– Приготовиться к отлету, – сказал Святой Матфей с запястья Бела.
Они пристегнулись, и буксир сошел с платформы на холодной тяге. Ушло пятнадцать минут на то, чтобы уйти от платформ достаточно далеко и включить главный двигатель.
– Управление порта объявило общую тревогу, – сказал ИИ.
Напряжение прошедших недель и месяцев сжалось в животе Кассандры, будто кулак. Было ощущение, что лицо горит, а руки холодные как лед.
– У ваших людей не займет много времени туда добраться, – сказал Бел Иеканджике.
– Мы готовились к этому моменту в течение жизни целого поколения, – ответила она.
– У меня есть данные от некоторых компонентов оборонительных систем, – сказал Святой Матфей.
Голограмма изменилась, показывая зону контроля движения космопорта и концентрические сферы уровней обороны. Наружная сфера мигала красным. Полдюжины неопознанных меток, движущихся к астероиду Хинкли. Бел подрегулировал систему управления телескопами, чтобы получить лучший обзор.
Вокруг Хинкли засверкали сполохи света. Ядерные взрывы осветили астероид, формой похожий на картофелину. Старые пучковые и лазерные пушки, стоящие на Порт-Стаббсе, принялись палить по целям вокруг Хинкли. Пришла из трюма Мари и пристегнулась.
– Нас в куски разнесут либо те, либо другие, – буркнул Святой Матфей.
– Лети к Хинкли, – сказал Бел. – И передай кораблям Союза опознавательный сигнал.
– Мы окажемся в ловушке вместе с ними, – сказал Святой Матфей. – Теперь нам не добраться до входа в Ось. Нас кто-то предал.
– Конечно же, нас предали, – ответил Бел, вытаскивая из ящика костюм для нахождения в фуге и отдавая его Кассандре. – Гейтс-15 был нашим агентом, но он доносил на нас с первого же дня.
– Но он же один из изгнанников! – возразил Святой Матфей.
– С ним все в полном порядке было, – ответил Бел. – Дель Касаль с ним ничего не делал, кроме того, что имплантировал ему нанотрубки, чтобы можно было загрузить вирус в сети Кукол. А на Уильяма он реагировал сам по себе.
– Уильям знает, что Гейтс-15 – шпион? – спросила Мари.
– Скорее всего, теперь знает. Я не мог рисковать и рассказать ему сразу. Надеюсь, что он уже принял капсулу с ядом.
– Но вирус не сработал! – сказал Святой Матфей.
– Скорее всего, они позволили загрузить его в изолированные системы Порт-Стаббса, – ответил Бел. – И выключили некоторые из них, чтобы изобразить, что он сработал.
– Зачем? – возмущенно спросил Святой Матфей.
– Куклы хотели убедить нас в том, что наш план сработал.
– Это же ужасно! – воскликнул Святой Матфей. – Они устроили ловушку!
– Нет, – медленно произнесла Кассандра.
Все поглядели на нее. Она теперь поняла то возбуждение, которое, должно быть, ощущает Бел, находясь в самой сердцевине сложной аферы. Бел сконструировал для Кукол ситуацию, и их вера в ее истинность сделала ее реальностью.
– Все просто идеально, – сказала она.
Двигатель дал стабильную тягу, и Мари рискнула отстегнуться и пойти в трюм. Большая часть трюма была негерметичной, и лишь небольшая его часть, где стоял контейнер Стиллса, была наполнена воздухом. Наклонившись к контейнеру, Мари постучала по окошку. Зазвучал электронный голос Стиллса:
– Че надо, malparada?
– Прости, что взломала твою систему, – ответила Мари. – Я думала, это будет смешно.
– Отвали.
– Это обычное «отвали», которое ты говоришь всем, или особенное, поскольку ты меня ненавидишь?
– Честно, ни хера не понимаю, как ты выжила во флоте Конгрегации.
– Если честно, не очень хорошо получалось.
– Сержантом-то хоть стала?
– До капрала дослужилась. А потом в рядовые. Полагаю, моя карьера окончилась, когда меня в тюрягу упекли.
– Понимаю твое начальство.
– Мне грозило неполное соответствие. И лейтенант предложил улучшить послужной список, за некоторое одолжение.
– И ты получила одобрение от звездоносца?
– Нет. По яйцам ему двинула.
– С твоими-то усиленными мышцами?
– Нет, просто ногой. И не один раз. А потом устроила погром в его комнате.
– Неслабо.
– Я устроила погром с применением взрывчатки.
– И теперь злишь квантового заклинателя?
– У него большое терпение. В конце концов, он человек задумчивый.
– Можешь отправляться дальше его доводить.
– Я пришла с предложением мира, – сказала Мари. – Слухи. Гейтс-15 – двойной агент. Я знала, что этому мелкому паршивцу нельзя доверять.
– Это запорет нам работу? – спросил Стиллс.
– Не похоже. Похоже, что Бел изменил план, когда об этом узнал.
– Я буду очень зол, если мне не заплатят.
– Знаешь, от чего я устала?
– Какая мне, на хрен, разница, от чего ты устала?
– Спасибо, что спросил. Я устала помогать Белу с его любовными проблемами, и Мэтту с его комплексом бога.
– Они обоссутся от радости, когда услышат, что ты собираешься перестать помогать им.
– Я решила помочь тебе.
– Можешь начать с того, что вымоешь мне задницу.
– Я тебя просекла. Ты из тех, кто кричит «деньги на бочку», но на самом деле в них не нуждается.
– Ты теперь взялась гадать насчет Дворняг?
– Скажем так, да. Я думаю, что весь этот Путь Дворняг – одна большая защитная завеса, способ опустить себя, прежде чем это сделает кто-то другой.
– И ты этим с кем-то уже делилась, Фока?
– Я удивляюсь, как Бел этого не увидел. Весь ваш Путь Дворняги – мошенничество в своем роде. Твердая скорлупа типа «не-тронь-меня-огребешь», то, что видит весь мир, а потом вы даете миру возможность представить, что это всего лишь гиперкомпенсация глубокой внутренней неуверенности. Но! Очень важное «но».
– Не важнее моей задницы.
– Это выпендреж. Трюк рыночного фокусника, чтобы отвлечь внимание публики. Вы, ребята, на самом деле не слишком хорошо скрываете свою неуверенность. Под маскировкой кроется ваше истинное «я», но, поскольку его никто не видит, никто не может угадать, что вы выкинете в следующий момент. Идеальная маскировка для заключения контрактов наемников.
– И что ты хочешь от меня услышать, что я признаю всю эту кучу дерьма правдой?
– Ты можешь попытаться меня удивить, разок сказав правду, что я что-то поняла.
– Ты права.
Мари рассмеялась, но это был недолгий нервный смех.
– Ты когда-нибудь был на дредноуте? – спросила она.
– Дворняги летают с авианосцев, – ответил Стиллс. – Дворняге на дредноуте делать нечего. Мы грязь под ногами. А что? Ты снова сдрейфила?
– Они балду пинать не станут.
– Сдрейфила?
– Нет, блин.
– Трепотня. Даже парни из флота Союза должны были сдрейфить. Дредноута стоит бояться. Нас поджарят внутри кораблей Союза прежде, чем мы успеем хоть выстрел сделать.
– Гляди. Я знаю, что ты себя считаешь крутой, не гадишь там, где плаваешь, и все такое, но все изложено в первых трех стихах Пути Дворняги, – продолжал Стиллс. – Ты родился мертвым в гробнице по имени океан. Лучше не будет никогда. И тебя трахнули.
– Утешающе.
– Ты и я, Фока, не из того теста, чтобы командовать. Во всем этом бардаке афер мы – наемные бойцы. В отличие от Архоны, Кассандры и дель Касаля, у нас дерьмо заместо мозгов. В отличие от Иеканджики, у нас нет офицерских погон. Мы рядовые. Наше дело – не высовываться, жрать дерьмо и крушить головы тем, на кого нам покажут.
– Ты хочешь всю жизнь быть рядовым?
– Может, Фока, ты и можешь мечтать стать кем-то еще, вся из себя принцесса, на человека похожая, и вся херня, но я Дворняга. Всех моих амбиций хватит только обои переклеить. Я рискую на хрен все потерять, так что я буду кусать любую руку, которая попадется на дороге к выходу.
Святой Матфей принялся резко работать двигателями, сначала на разгон, а потом на торможение, и буксир оказался рядом с Хинкли. Огонь со стороны Кукол был столь же интенсивным, сколь и беспорядочным. Большие орудия порта старались не попасть в Хинкли. Астероид был не только военным, но и промышленным объектом. Сильно повредишь его, и это разрушит экономику не только порта, но и всей Федерации Теократий Кукол. Судя по всему, Куклы понять не могли, что же им делать с кораблями Союза, которые так быстро сломили оборонительные рубежи на дальней стороне Хинкли, а теперь использовали астероид в качестве щита.
Силы Союза не могли двигаться дальше под ураганным огнем, но и Куклы не могли отогнать вторгшихся. Сидя внутри буксира, Бел и Иеканджика слушали гомон переговоров по радио, приказы, вопросы, встречные приказы, сообщения гражданских кораблей, пытающихся уйти из зоны боя.
Они обогнули Хинкли. Вид Шестого Экспедиционного Отряда являл собой захватывающее зрелище. Двенадцать кораблей Союза, со всеми ходовыми огнями и выдвинутыми из бортовых блистеров орудиями, зловещее свечение излучения Черенкова, льющееся из огромных труб, пронизывающих корабли от носа до кормы.
Белизариус не верил в судьбу, но, в своем роде, сейчас это ощущение витало в воздухе. Двенадцать кораблей, запущенные четыре десятилетия назад, скитавшиеся в глубинах космоса, нашедшие сокровище и идущие домой, вопреки всем, кто вставал у них на пути. Это наполняло момент особой значимостью, захватывало, хотя он и знал, что во Вселенной нет такой вещи, как значимость.
– Какой из них – «Фашода»? – спросил Белизариус.
Иеканджика показала на один из кораблей в середине строя Экспедиционного Отряда.
– А «Гбуду»? – спросил он.
Иеканджика показала на другой корабль. Буксир шел вдоль поверхности Хинкли, приближаясь к кораблям. Древний угольно-черный кусок реголита, неподвижный и нетронутый местами. Усеянный глубокими воронками, светло-серыми или сверкающими льдом, там, где были оборонительные позиции Кукол, уничтоженные канонирами Союза. Миновали «Омукаму». Брюхо корабля было покрыто ожогами от ударов лазеров, редкой удачи канониров-Кукол. Если бы им чуть больше повезло или луч лазера задержался на корпусе корабля чуть дольше, то у Союза было бы уже одиннадцать кораблей, всего лишь.
Они зашли под «Гбуду», и Мари надела скафандр. Белизариус достал пару серебристых булавок и отдал ей одну.
– Дашь нам знать, когда пройдете, – сказал он.
– Надеюсь, что нас не разнесут на хрен. Как корабли Союза собираются пройти мимо дредноута?
– Как только выйдете, это уже не ваша проблема. Уходите из зоны обстрела. Вы слишком маленькие, чтобы на дредноуте сочли вас поводом для беспокойства. А если они подозревают, что у Союза новые двигатели, они постараются захватить корабли, а не уничтожить.
– Мы какую-то безумную хрень творим, Бел, – сказала Мари.
– Поэтому я тебя и притащил.
Она показала ему средний палец и пошла к шлюзу, стуча магнитными подошвами ботинок. Закрыла дверь шлюза. Быстро и уверенно открыла наружную и вышла.
– Поехали! – зазвучал голос Мари по внутренней связи. – Я на «Гбуду» без сопливых доберусь, надо дело делать.
Белизариус повел буксир к «Фашоде». Иеканджика перешла в трюм, пока он стыковал буксир.
– Может, хоть теперь скажешь? – прошептал Святой Матфей, пока Иеканджика была в трюме. – Что делать будем?
– Моряки с «Фашоды» перетащат контейнер со Стиллсом. Чем быстрее мы все сделаем, тем лучше.
– Зачем?
Раздался лязг кормового люка.
– Мы готовы, – крикнула Иеканджика.
Белизариус снова повел корабль вперед, к «Лимпопо», одному из трех самых крупных кораблей, ведущему звена из трех крейсеров. Под главной надстройкой виднелись расположенные в ряд закрытые ворота ангаров. Иеканджика передала кодовый сигнал, и одни из ворот открылись, будто зев могилы. В глазах Иеканджики было возбуждение. Она вернулась к своим, чтобы идти в бой.
– Давайте же переправим вас в систему эпсилон Индейца, майор, – сказал Белизариус, когда ворота ангара закрылись.
Они миновали переходный рукав и оказались внутри «Лимпопо». В коридоре в невесомости плавали двое служащих военной полиции, с жесткими лицами, и подполковник Тенг, заместитель командира корабля. Иеканджика отдала честь. Тенг отдал честь в ответ резким жестом и тут же протянул ей портупею и ремень с пистолетом.
– Добро пожаловать на «Лимпопо», мистер Архона, – сказал он.
Белизариус представил ему Кассандру.
– Нам надо начинать, – сказал он.
– Майор Иеканджика проводит вас на мостик, – сказал Тенг, показывая на коридор, идущий в сторону носа корабля.
Майор прыгнула вперед, рожденная в невесомости и привыкшая к ней. Кассандра двинулась следом, ни единого неправильного движения, идеально координируя руки и ноги, но не в силу тренированности, а благодаря мозгу, мыслящему по большей части геометрическими понятиями. Белизариус двинулся за ними, перебирая руками медленнее, но не теряя равновесия и координации.
Мостик находился в глубине верхней надстройки. Темные металлические саркофаги для пилотов, используемые при движении с максимальными ускорениями, помигивали огоньками. Рядом были двое служащих военной полиции в легкой броне. Посередине мостика светился голографический боевой дисплей.
Мозг Белизариуса впитал геометрию с одного взгляда. В одной сотне тысяч километров от них в космосе повис вход в Кукольную Ось, окруженный оборонительными сооружениями Порт-Стаббса, усиленными анемичным, но тем не менее опасным флотом Кукол. Боевые дисплеи Союза были куда лучше, чем такие же дисплеи у Кукол, которые им доводилось взламывать.
В боевом строю повисли сорок два корабля Кукол, готовые защищать Порт-Стаббс. Менее четверти всего флота. Появление дредноута напугало Кукол и частично нарушило план Белизариуса, по которому большая часть их флота должна была быть здесь, вокруг Порт-Стаббса.
Кассандра стала магнитными подошвами ботинок на пол мостика и вышла к середине. Голограмма светилась прямо перед ней, на ней были позиции кораблей, схема магнитных полей и, что самое важное, информация о работе систем и магнитных катушек «Лимпопо».
– Я готова к управлению магнитной системой, – сказала она. Отрывистость ее речи свидетельствовала о том, что она уже вошла в savant.
Бригадный генерал и Иеканджика переглянулись, и генерал дал знак рукой. Голограммы перед Кассандрой окрасились зеленым. Пальцы Кассандры зашевелились, отточенными движениями она опробовала работу системы. И уже вошла в фугу.
– Каков бы ни был твой план, вряд ли ты можешь считать хорошей мыслью
– Именно в этом и заключается план, – ответил Белизариус. – Им пришлось убрать часть резервов от Свободного Города, чтобы усилить оборону здесь.
– Свободный Город в трехстах двадцати световых годах отсюда и дредноут Конгрегации, вынюхивающий все рядом с ним, – сказал Святой Матфей. – Мы помогаем конгрегатам захватить Кукольную Ось?
– Мы старательно отвлекаем внимание Кукол и конгрегатов, – ответил Белизариус. – Чтобы они неправильно поняли наши намерения и сделали все, чтобы наша афера удалась.
– Возможно, Архона, из вас получился бы хороший стратег, – сказала майор Иеканджика.
Это была самая большая похвала с ее стороны за все то время, что они общались, и произнесла она ее с неохотой. Она была честна. И она ошибалась.
– Это старая добрая игра, майор, разыгрывать игрока, а не карты. Куклам и конгрегатам свойственны страхи и жадность. Шестой Экспедиционный Отряд – самая заманчивая цель за последние десятилетия. Куклы одержимы мыслью стать достаточно сильными, чтобы никогда не утратить Нуменов. Конгрегаты одержимы идеей удержать свое первенство и не верят половине того, что рассказывают им их шпионы. Они хотят раскрыть обман и прихлопнуть сопротивляющихся с такой силой, чтобы деморализовать потенциальных бунтовщиков еще на поколение вперед. Куклы думают, что ничто не сможет пробиться через их Ось. И те, и другие считают, что у них карты, которые не побить.
Личность Кассандры на мостике «Лимпопо» исчезла; в ее отсутствие в мозгу сосредоточился квантовый интеллект. Восприятие тела простерлось за пределы корабля. Связанные частицы и волновые взаимодействия шли рябью по природным магнитным полям, воздействуя на миллионы магнитосом, встроенных в клетки физического тела Кассандры. Волны перекрывающихся вероятностей рисовали картину многослойных квантовых состояний пространства вокруг «Лимпопо». В течение ноль целых тридцати одной сотой секунды влияние «червячной норы» в Порт-Стаббсе начало воздействовать на поле вероятностей вокруг квантового интеллекта. Мечущиеся корабли Кукол проявляли себя в нем слабыми импульсами энергии на фоне магнитного поля пульсара. Оборонительные сооружения Кукол были обрамлены электрическими полями, едва влияющими на магнитные.
Вокруг интеллекта плыли в пространстве двенадцать кораблей, закрытые от ударов энергетического и пучкового оружия астероидом, от которого исходили импульсы коротких замыканий, радиосигналов тревоги и шум горячей плазмы. Интеллект создал математические фильтры для выделения всех этих излучений из общего фона, в зоне двух световых секунд от него. Квантовому интеллекту была необходима защита от окружающих факторов, чтобы уловить слабый след связанных частиц.
На теле личности Белизариуса были две пуговицы, связанные с частицами, находящимися у личностей Стиллса и Фоки. Тонкие нити связанности соединяли личности и корабли вне зависимости от расстояния.
У квантового интеллекта было десять пуговиц со связанными частицами. Еле заметные на общем уровне квантового шума, сигналы четырех из них пронизали пространство на расстоянии в триста двадцать световых лет, к океану под ледяной корой, покрывающей Олер. При помощи этих тончайших квантовых связей интеллект был способен обнаружить карликовую планету Олер в пространстве-времени. Шесть других пуговиц были соединены вероятностными связями с крохотными роботами, которые ИИ Святой Матфей оставил внутри Кукольной Оси.
Подобно тому, как совокупность радиотелескопов работает как один большой, тоненькие нити связанных вероятностей создали образ, передающийся на триста двадцать световых лет. Квантовый интеллект воспринимал окрестности Порт-Стаббса, окрестности Свободного Города и соединяющий их тоннель через гиперпространство как одну огромную область пространства-времени, связанную воедино квантовыми связями. Наблюдение, знание и перспектива были трансцендентны.
Вглядываясь в мир, квантовый интеллект стал выдавать команды системам «Лимпопо», создавая искусственную «червоточину» с выходом внутри горловины Кукольной Оси.
Мари извивалась, прижатая к креслу тугими ремнями в первом из инфлатоновых скоростных катеров. Они идут в искусственную «червоточину». По затылку пошли мурашки от страха. Желудок сводило, как перед подъемом в верхнюю точку на «американских горках».
Она предпочитала контролировать ситуацию. Вместо этого теперь сидела внутри чужого корабля, который не только входил в Кукольную Ось через задницу, но и собирался пройти через оборонительные рубежи Свободного Города и лететь прямиком на самые смертоносные из всех военных машин конгрегатов. Она не трусила. Всю жизнь она занималась опасными делами. Но нынче настал совершенно новый уровень безумия. Дышать глубоко.
Железо в военном флоте Конгрегации – штука серьезная. Она дважды ходила в походы в составе элитных частей космического десанта на крейсерах и даже пару раз бывала на линкорах. Они были большими и пугающими, но по сравнению с дредноутами они – учебная техника.
Снова появились свет и ускорение. Дисплей засветился, показывая корабль со всеми его системами и странные геометрические линии, сплетающиеся в трубу. Они вышли из ненадежной искусственной «червоточины» в Кукольную Ось.
Перегрузка вжала Мари в кресло. Восемьдесят метров в секунду. Медленно, если сравнивать с орбитальными скоростями, но весьма немало для корабля, летящего под землей.
На дисплее было видно, как открываются орудийные блистеры и пушки резко поворачиваются, изготавливаясь к бою. Большая их часть была направлена прямо вперед, остальные – перпендикулярно корпусу корабля.
Мари тяжело выдохнула, так что запотел лицевой щиток. Хреново дело… она рассмотрела оборонительные рубежи Кукол по дороге в Порт-Стаббс. Если канониры Союза собираются стрелять так, как они сейчас орудия выставили, то будут бить в упор. Хорошие шансы попасть под ударную волну, «Гбуду» может пострадать от собственного огня. Но мало шансов промазать.
Мари еще крепче вцепилась в подлокотники кресла пилота. Вот бы ей самой пилотировать эту махину или хотя бы стоять у пушки. Ей нравилось спускать курок. На мониторе появилась горловина «червоточины» и неясные силуэты за ней. Ее снова вжало в кресло ускорением. Сто двадцать метров в секунду.
И тут все загрохотало. На голографическом дисплее было видно, как нос «Гбуду» вышел из Кукольной Оси в нормальное пространство, в огромный зал над «червоточиной». Носовые батареи принялись стрелять вперед, в потолок, превратив массивные стальные ворота в плазму за считаные секунды до того, как боевой корабль пролетел через то место, где они только что были. Батареи на спине и брюхе корабля поливали орудийные турели Кукол потоками частиц высокой энергии, расплавляя их вместе с расчетами.
От поверхности Олера выход из Оси отделяли трое защитных ворот. До поверхности было еще два километра. Носовые батареи «Гбуду» ткали плотное полотно лазерных лучей и потоков частиц, расплавляя вторые ворота, и нос корабля проломил их.
Последние стальные ворота были самыми толстыми, рассчитанными на то, чтобы выдержать ядерный удар с орбиты. Выпуская струи пара, вперед ринулись ракеты, полетели высокоэнергетические частицы, молотя по воротам и делая в них выбоины. Орудия стреляли не переставая, и тут прочная носовая часть крейсера врезалась в стальную преграду. Она разлетелась на куски, а корабль задрожал. Зазубренные куски стали, острые, как ножи, пропахали глубокие борозды в бортах «Гбуду» и сорвали верхние палубы надстройки. Голографический дисплей погас.
Мостика нет.
Команду снесло вместе с ним. Храбрые ублюдки.
Merde! Она в ловушке, внутри мертвого корабля, цель.
И тут дисплей снова засветился, другими цветами, показывая другие изображения. По всему схематическому изображению «Гбуду» мигали красные аварийные сигналы. Невесомость и ускорение хаотично сменяли друг друга. Что-то двигало их вперед. Корабль не погиб. Мари решила, что это хорошие новости, но потом поняла, что нет. Заместитель командира и канониры перешли на резервные системы управления, но они вели корабль прямиком на самый опасный кусок военного оборудования в этой солнечной системе – на дредноут Конгрегации, повисший на стационарной орбите прямо над Осью.
– Твою мать, – сказала Мари.
Зазвучали сигналы тревоги, и корпус корабля пронизал низкий гул. Датчики инфлатонового скоростного катера ожили. Незнакомые Мари индикаторы показывали интенсивность инфлатонового поля. Они не меняют курс. Это не уловка.
Они с ума сошли?
Неужели они думают, что добьются чего-то, тараня дредноут?
Она включила внутреннюю связь.
– «Гбуду», мостик, это летун первый, – сказала она. – Вернемся к нашим танцам. Запрашиваю разрешение отчалить. Вижу, вы решили подцепить другого партнера для танца, и не хочу стоять на пути у высоких чувств.
– Летун первый, отключайтесь с этого канала, – мгновенно ответили ей. – Открываю ворота ангара. Выметайтесь.
Передача данных с боевого дисплея запасного мостика тут же выключилась, и у Мари осталась лишь информация с датчиков катера. Открылись ворота ангара, раскрылись фиксаторы на магнитных посадочных опорах. Мари вывела катер наружу на холодной тяге. Показания инфлатонового измерителя, что бы они там ни значили, подбирались к желтой отметке. Вылетев из ангара, Мари тут же услышала слабые удары по стенкам кабины. На схеме катера загорелись сигналы тревоги. Датчики предупреждения столкновения сошли с ума.
Камешки. Вернее, пульки.
Снизу.
Какого черта?
Куклы стреляли по «Гбуду» лазерами и частицами, а в нее – обычными пулями?
Какого черта?
Они так и ее ранят! Долбаные Куклы!
Она отвернула катер от корабля. Инфлатоновый двигатель вышел на рабочий режим и швырнул катер вперед с такой скоростью, что устаревшие системы управления огнем были просто не в состоянии отследить это. Мари включила боевой дисплей и вывела визуальную картину по корме от катера. Глупый «Гбуду» продолжал разгоняться.
Дредноут «Паризо» орал на открытых каналах связи «стоять-сдаваться-пока-мы-вас-не-вздрючили». Будто этого было недостаточно, на орбите выше шел обычный линкор Конгрегации «Валь-Брильян». Его прицельные лазеры уже принялись ощупывать поврежденный боевой корабль Союза.
Заорали сигналы тревоги инфлатоновых датчиков.
Не было ни света, ни излучения, но звездный свет исказился и стал синеть.
И в центре «Паризо» разверзлась огромная дыра.
– Ostie[38], – выругалась Мари.
Облака выходящего из отсеков «Паризо» воздуха подсветил белый огонь. Огромный дрендноут задрожал, будто не понимая, что с ним происходит. Искореженные модули начали дрейфовать в разные стороны. А потом внутри рвануло что-то ядерное, и «Паризо» поглотила вспышка белого света.
– Tabarnak.
«Гбуду» сменил курс, продолжая разгоняться и летя в сторону «Валь-Брильяна».
Линкор конгрегатов выбросил копья высокоэнергетических частиц и полетел прочь, отступая.
– Calisse, – выругалась Мари в совершенном изумлении.
Достала пуговицу, которую дал ей Белизариус, открыла панель на пульте и перекинула тумблер.
«Пугало» не стал беспокоиться о секретности, и его не убрали в контейнер для транспортировки. Чрезвычайная ситуация, когда секретность уже не имеет значения. Его корпус из металла и углеродных волокон нес его по коридорам в невесомости так быстро, что он по дороге врезался в двоих Кукол. Те отлетели и с силой ударились о стены. Лейтенант Берсье поспевал за ним, используя человеческие мышцы, усиленные самыми совершенными из существующих миоимплантов и нейроускорителями, но поспевал с трудом.
Переходный коридор был все еще присоединен к транспортному кораблю Кукол, на котором они прибыли сюда, и люк был открыт. Внутри оказались еще двое Кукол, которые ругались с пилотами на фоне звенящих сигналов тревоги. «Пугало» выпустил из встроенных в руки метателей четыре пули, убив их всех. Влетевший в кабину следом Берсье принялся спешно пристегивать трупы.
«Пугало» не мог нормально усесться в кабине, разработанной для Кукол, но протянул руку через крохотную дверь и подсоединился к корабельной сети управления. Переходный рукав отцепился, транспортный корабль вздрогнул. Берсье ринулся к креслу и начал пристегиваться. «Пугало» уже запустил двигатели холодной тяги, и транспортный корабль двинулся ко входу в Кукольную Ось.
Темный вход в Ось повис, едва различимый среди платформ и опорных ферм. Мигали сигналы тревоги. «Пугало» повел корабль ближе. Других кораблей, входящих в Ось или выходящих из нее, видно не было. По радио истошно орали, приказывая остановиться. «Пугало» передал в ответ последний из кодовых сигналов, который ему удалось добыть в системе управляемого им транспортного корабля. Это задержит Кукол-канониров на пару секунд.
Спустя мгновения «Пугало» вывел корабль внутрь Оси. На панели управления загорелись датчики опасного сближения, вокруг сверкали выстрелы. Времени уворачиваться на входе в Ось не было, да и транспортный корабль не был способен на подобные маневры. Попадание в верх кормовой части пробило дыру в одном из пассажирских отсеков и главном грузовом. Транспортный корабль вздернул нос. Но прежде чем его траектория успела сильно измениться, окончательно соскользнул в Ось.
Темная горловина «червоточины» имела температуру вблизи абсолютного нуля, и дисплей показывал странные конфигурации рентгеновского излучения. Корабль летел беззвучно, если не считать шипения воздуха, выходящего из второго пассажирского отсека и сигналов тревоги.
Внешние датчики корабля были простейшими, однако и они смогли выхватить во мраке странный силуэт впереди. Он был окаймлен ходовыми огнями и двигался по той же траектории, по которой летел корабль, управляемый «Пугалом», в сторону Свободного Города. Пока транспортный корабль стоял на причале, его система не зарегистрировала ни одного корабля, входящего в Ось в Порт-Блэкморе. Странно, но, возможно, «Пугало» переоценил свои возможности. При слабом освещении внутри «червоточины» определить конструкцию другого корабля было сложно. Это не транспортник. «Пугало» включил аварийный телескоп и суммировал его информацию с информацией основных. И понял. Это один из тех крейсеров с полой трубой посередине, на который он смотрит с кормы, частично – сквозь него.
Как же он попал в горловину Оси в Порт-Блэкморе? Он не пробился с боем; защитные сооружения порта не повреждены. Неужели Куклы сотрудничают с этими захватчиками? Если так, тогда зачем было устраивать эту атаку на Форт-Хинкли?
На самом деле не имеет значения. Летящий впереди корабль все равно в ловушке, на выходе в порту Свободного Города. Ворота Оси, защищающие ее снаружи, не откроются, и десятки орудий будут стрелять по нему прямой наводкой. Если только это не гражданская война среди Кукол, и у нападающих нет союзников среди портового начальства в Свободном Городе.
Однако летящий впереди корабль не снижал скорости, напротив, он разгонялся. И темное жерло выхода из Оси внезапно поглотило его. «Пугало» притормозил неповоротливый транспортный корабль, поскольку на том полом корабле, возможно, не знают, что выход из Оси закрыт и хорошо защищен. Они могут попросту врезаться в первые ворота, и будет изрядный взрыв. «Пугало» притормозил транспортник еще сильнее, практически остановив его.
И тут снова зазвучали сигналы опасного сближения. С кормы надвигалось нечто, чего там еще секунду назад не было, грозя столкновением.
И небольшой транспортный корабль, которым управлял «Пугало», ударило в корму. От удара разрушились двигатели, грузовой отсек, пассажирские отсеки, и обломки транспортника вылетели наружу из Оси. Перегрузка при ударе буквально раздавила Берсье так, что кровь брызнула в разные стороны. Транспортный корабль внезапно перестал кувыркаться, врезавшись в стену, и развалился на куски окончательно.
Когда все стихло, «Пугало» оказался лежащим на неровном ледяном склоне в вакууме. Его конструкция из стали и углеродных нанотрубок едва осталась цела. Запустилась внутренняя диагностика.
Нормального освещения не было, зато были постоянные вспышки, в видимом, инфракрасном и гамма-диапазонах. Вход в Кукольную Ось был в полусотне метров от него, во льду, как и всегда. Однако то, что его окружало, было не узнать.
Краны, склады, посты наблюдения и большая часть орудийных позиций превратились в пузырящееся месиво расплавленного металла. Капли металла падали на лед, беззвучно трескающийся и испускающий клубы пара в вакуум. Оставшиеся в целости артиллеристы стреляли вверх сквозь искореженные останки огромных стальных ворот, когда-то бывших последним из трех неприступных рубежей обороны Кукольной Оси. Два полых корабля уже вылетели в открытое пространство, подвергаясь беспощадному обстрелу и стреляя в ответ по наземным оборонительным системам Олера.
«Пугало» попытался войти в локальную систему связи. Ничего. Или хаос в тех диапазонах, где сообщений было слишком много, чтобы их коммутировать. И тут мир вокруг него взорвался.
Из жерла Оси вылетел еще один полый корабль. Вылетел, почти мгновенно пролетев открытое пространство перед разбитыми воротами, но его канониры были идеально готовы к бою, открыв огонь спустя доли секунды после выхода из Оси, во все стороны, в том числе и по уцелевшей батарее прямо над «Пугалом».
Осколки льда, металла и снарядов застучали по его корпусу, и он упал на двадцать метров ниже по разбитому склону. Человек бы такое не пережил. Вцепившись в лед, «Пугало» принялся оценивать ситуацию.
Три боевых корабля. Неизвестной конструкции. Как они вошли в Ось в Порт-Блэкморе? Перед ним никто в Ось не входил, и рядом с портом не было других кораблей. Порт-Блэкмор не мог пасть так быстро. В конце концов, даже конгрегатам это бы не удалось, с такой скоростью. Должно быть, атакующие создали искусственную «червоточину» с выходом в Порт-Блэкморе. Однако, выходя из Оси, они становятся легкой добычей.
Из горловины Оси вылетел четвертый полый корабль. Волна неизвестной силы ударила по «Пугалу», подбросив его вверх по склону. Ни магнитные, ни электрические датчики ничего не зарегистрировали. Что же это за сила? Он ведь до сих пор так и не узнал, что за двигатели у этих кораблей.
И кто эти люди? Эти размышления длились доли секунды, а потом «Пугало» пришлось озаботиться своим выживанием. Засверкали орудия крейсера, разнося в клочья то, что осталось от порта, и «Пугалу» пришлось отпрыгнуть, уворачиваясь от новой лавины металла, пластика и льда. Надо найти безопасное место. Он может вынести многое, но не прямое попадание корабельного орудия.
Из горловины Кукольной Оси вылетел пятый крейсер, с боем пробиваясь к выходу из порта. «Пугало» нашел оплавленный фрагмент металлического тоннеля и устроился внутри. Вцепился в дрожащий пол, как только мог, и тут вниз по склону покатилась лавина обломков. «Пугало» спрятался внутри тоннеля, пробираясь дальше, туда, где все обвалилось.
Парная с находящейся у Мари пуговица, лежащая в ладони Белизариуса, сменила цвет с серебристого на золотистый.
– Мари прошла, – сказал Белизариус. – Мои поздравления, майор. «Гбуду» в трехстах двадцати световых годах отсюда и, по крайней мере, вышел из Оси в целости. Я подтверждаю получение первой половины нашего гонорара.
– Больше ничего не знаете? – спросила Иеканджика.
– Это всего лишь связанные частицы. Они могут передать информацию на любое расстояние, но только один бит.
Пальцы Иеканджики заплясали, набирая сложный код. Спустя мгновение они увидели на дисплее, как остальные корабли устремились к искусственной «червоточине», которую удерживал открытой «Лимпопо».
Квантовый интеллект в теле Кассандры заговорил, отрывисто, отрешенно:
– Белизариус. Уходить. Интерференция.
Иеканджика нахмурилась.
– Что это такое, Архона?
Сердце Белизариуса наполнилось гордостью. Даже из глубин фуги Кассандра приказывала квантовому интеллекту, и тот повиновался, создавая обманку. Кассандра все отлично сделала. Он бы не смог заставить свой квантовый интеллект сделать такое.
– Мое существо создает интерференцию с существом Кассандры, находящейся в состоянии фуги, – солгал он. – Я плохо подготовлен в качестве наблюдателя фуги.
– И насколько далеко вам надо уйти?
– Пятьдесят метров, не меньше, чтобы интерференции не было, – ответил Белизариус. – Могу подождать внутри буксира.
– Мы на корабле в зоне боевых действий, Архона, – сказала Иеканджика. – Так что вы под стражей, пока не пройдет последний из наших кораблей. Тогда можете уходить, оба.
– Это неподходящий способ обращения с партнером, майор, – ответил Белизариус.
– Это способ, которым мы ведем войны, Архона. Вам будет безопаснее в каюте для экипажа.
Белизариус скривился. Иеканджика дала знак двум служащим военной полиции увести его. И он двинулся следом за первым, от боевых постов «Лимпопо» к каютам команды. Послал ток из электропластин в магнитосомы в клетках рук, создавая слабое магнитное поле и ощупывая им внутренность корабля.
Полицейские впереди и позади него были вооружены пистолетами и одеты в броню из углепластика, на запястьях у них виднелись плоские наклейки голографических устройств связи. Токи в проводке за стенами слегка искажали его собственное магнитное поле, как и стальные конструкции корабля и механизмов дверей. В уголках, будто паучки, примостились крохотные камеры, но они были не везде.
Они остановились у дверей в офицерскую каюту, в шестнадцати целых тридцати одной сотой метра от последней из камер. Двери разошлись в стороны. Внутри камеры не было. Видимо, владелец каюты был слишком высокого звания, чтобы за ним следили.
Белизариус развернулся. От его прежней неуклюжести, связанной с невесомостью, не осталось и следа. Он коснулся рук полицейских, и раздался резкий щелчок.
Шестьсот вольт, четыре микросекунды.
Одежда полицейских задымилась там, где он коснулся ее, а пальцы ярко покраснели, обожженные. Белизариус затащил обоих, в бессознательном состоянии, в крохотную каюту.
– Что это вы делаете, мистер Архона? – спросил Святой Матфей через имплант в ухе Белизариуса.
– Я дело свое делаю, – ответил Белизариус, крякнув и принимаясь расстегивать ремни на броне полицейского.
– Какую работу? – спросил Святой Матфей. – Вы же должны были переправить Шестой Экспедиционный Отряд к эпсилону Индейца.
Белизариус снял наклейку с запястья одного из полицейских и прилепил себе, рядом с браслетом, внутри которого находился Святой Матфей.
– Святой Матфей, голографическая наклейка у меня на руке – интерфейс для входа в систему «Лимпопо». Взламывай ее сейчас же и позаботься, чтобы системы безопасности не увидели того, что я только что сделал.
На удивление, Святой Матфей замолчал, и молчал, пока Белизариус связал полицейских между собой ремнями от брони и сунул в спальный мешок. Вместо этого Святой Матфей направил на наклейку лазерный луч, и в воздухе заплясали фрактальные картинки. Он общался с интерфейсом. Белизариус надел форму служащего военной полиции.
– За некоторыми исключениями, программные меры безопасности достаточно стандартны для Союза тридцатилетней давности, – сказал Святой Матфей. – Однако они провели некоторые интересные усовершенствования.
– Я знаю, – еле слышно ответил Белизариус. – Я ее взламывал пару месяцев назад.
– Я создал ряд фальшивых изображений и сигналов, на которых вы внутри комнаты, а полицейские снаружи. Что делаем теперь?
– Вот теперь начинается настоящая афера, – ответил Белизариус, надевая шлем полицейского. У него темная кожа, но все равно слишком светлая, чтобы сойти за служащего Экспедиционного Отряда при ближайшем рассмотрении. – Я собираюсь выйти в коридор. Сделай так, чтобы датчики меня не видели.
– Что за настоящая афера? Почему мне никто не рассказывает о настоящем плане?
– Союз создал инфлатоновые двигатели не на пустом месте, – сказал Белизариус. – Они нашли устройство для путешествия во времени. И мы собираемся украсть его у Союза.
– Путешествия во времени невозможны, – сказал Святой Матфей.
– Союз постоянно пересылал информацию из будущего в прошлое. Это и позволило им создать их двигатели. Будет намного безопаснее, если врата времени будут в руках Homo quantus. Именно поэтому я и Кассандра взялись за эту работу.
– Вы снова солгали, – сказал Святой Матфей. – Остальные не согласились бы на такой риск.
– Мы уже в деле, Святой Матфей.
– Зачем?
Белизариус ощутил, как его лицо каменеет.
– Куклы рождаются с четкой уверенностью в том, кто они такие, – заговорил он. – Истина жизни Homo eridanus смотрит им в глаза ежедневно, давит на них каждую секунду их жизни. Homo sapiens ответили на свои вопросы тысячи раз на протяжении всей истории.
А Homo quantus эфемерны. Мы ничего не касаемся. Мы ничего не делаем. Мы задаем вопросы, не задумываясь об их смысле. Я покинул Гаррет, чтобы обрести смысл жизни, но не нашел ничего, только ниши в экосистемах, основанных на неуверенности: азартные игры, мошеннические схемы. Homo quantus в силу самой своей природы не способны придать своей жизни смысл.
Или не были способны, пока я не узнал, что существуют врата времени. Это наиболее прямой способ ответить на вопросы насчет того, что же человечество вложило в Homo quantus, являемся ли мы бесполезным тупиком истории или значимым шагом к пониманию того, зачем мы здесь. Ты можешь понять, почему я нуждаюсь в этом?
Святой Матфей молчал восемь секунд, почти столько же, сколько он решал, оставить ли ему свою маленькую часовню на Станции Сагеней. Целая вечность для них обоих.
– Я понимаю вашу потребность в смысле, – сказал Святой Матфей. – Она выполнима. Приступайте, но не мешкайте.
Белизариус открыл дверь и ринулся по коридору к корме, с ловкостью, которую он с трудом скрывал все то время, что находился рядом с Иеканджикой. Они неслись по лестницам и коридорам на корму, к ангарам.
– Мы уже рядом с буксиром, на котором прибыли, – сказал Белизариус. – Сможешь отсюда с ним связаться?
– Вполне, – ответил Святой Матфей.
– Открой двери ангара так, чтобы об этом не узнали на мостике, и пусть буксир ожидает нас в секторе R. Сделай так, чтобы его никто не увидел.
– Это будет непростым делом, учитывая, что корабль в полной боевой готовности, а Куклы продолжают вести огонь.
– Ты справишься.
Святой Матфей принялся за дело, а Белизариус продолжал двигаться к корме.
– Мне кажется, вас заметили, – сказал Святой Матфей.
– Датчики?
– Нет. Члены экипажа. Они идут следом.
– Проклятие! Ты не можешь перенаправить их системы связи на себя, на случай, если они решат позвать подмогу?
– Попытаюсь.
Белизариус усилил магнитное поле своего тела, повышая чувствительность к окружающим электрическим и магнитным полям. Его окатило беспокоящей волной тонкой интерференционной структуры. Чувствовать магнитные поля было все равно что плыть в воде или скользить под искусственными небесами под поверхностью Гаррета. Принадлежащие Союзу врата времени были впереди, примерно на полпути до конца ангаров.
– Мистер Архона, вы входите в зону повышенных мер безопасности, – предупредил Святой Матфей.
– Они используют охранные алгоритмы сорокалетней давности. А ты одна из наиболее совершенных разумных сущностей в истории цивилизации. Так что сделай все как надо.
– Это нелегко, мистер Архона.
– Придется. Сделай это, или мы пропали.
– Если системы безопасности около врат времени настолько же жесткие, можно и не пытаться. У вас есть запасной план бегства. Давайте перейдем к нему.
– Мы можем сделать это, Святой Матфей.
Вероятно, к ним приближаются другие полицейские. Людей не так просто обмануть, как компьютеры.
– Я взломал систему безопасности ангара, – сказал Святой Матфей. – Однако я не смогу удерживать ее в подчинении даже десять минут.
Белизариус прыгал вперед, ловко хватаясь за перекладины и отталкиваясь от стен. Шлюз нужного ангара располагался у перекрестка двух коридоров, прямого, по которому они пришли, и изогнутого, опоясывающего огромную трубу инфлатонового двигателя. Справа и слева он изгибался так, что обзора хватало на десяток метров, не больше. В двери шлюза было окно из толстого стекла, через которое была видна другая дверь с окном.
В шкафу рядом со шлюзом было шесть скафандров. Белизариус надел первый попавшийся, общего назначения, с написанным от руки номером 337 на груди. Застегнувшись, он снова надел браслет со Святым Матфеем на запястье.
– Как далеко они отсюда? – спросил он.
– Восемьдесят метров, приближаются осторожно, но не медленно, – ответил Святой Матфей. – У вас около сорока секунд.
– Пошли через систему безопасности сигнал, чтобы они свернули в боковой коридор.
– Это вряд ли сработает.
– Буксир за воротами ангара, так? – спросил Белизариус. – Мне нужно около четырех минут, чтобы пройти шлюзы и загрузить врата времени в грузовой отсек буксира.
– Включаю шлюзование, – сказал Святой Матфей. – Если они не клюнут, мы в ловушке, – добавил через мгновение ИИ. – Они смогут войти в шлюз и застрелят вас, прежде чем мы сможем открыть ворота ангара. И тогда я проведу краткий остаток своей жизни, разбираемый на части людьми, которым не хватит технической компетенции даже на то, чтобы понять, что они уничтожили.
Дверь шлюза открылась, и Белизариус ринулся вперед.
– Мученичество, – произнес он.
Прижав лицевой щиток к толстому стеклу окна второй двери шлюза, он включил инфракрасное и ультрафиолетовое восприятие своих глаз. Мощная интерференция электромагнитных полей щекотала его магнитосомы.
– Мученичество, и некому будет написать новое Евангелие от Святого Матфея, – мрачно сказал ИИ. – Не говоря уже о том, что в этом не будет нужды. Я еще не совершил никаких чудес.
Шлюз зашипел, открываясь, и Белизариус вплыл в вакуум ангара. Закрыл за собой дверь шлюза. Его гиперчувствительные глаза видели ангар в зернистом, будто передержанном изображении, с неестественно зелеными и синими бликами по стенам, будто пикселями. Посреди пустого пространства мерцала пара древних «червоточин», обмотанная ударопоглощающим пластиком и резиновыми лентами.
Белизариуса охватил священный трепет.
Лучшие умы человеческой цивилизации догадывались, что Предтечи создали все эти стабильные «червоточины» в незапамятные времена, когда первые галактики еще не обрели нынешнюю форму. Сеть «червоточин» существовала немыслимое, космических масштабов время, пережив своих создателей. Однако эта пара «червоточин» отличалась от всех остальных. Они странным образом касались друг друга, вполне очевидно, что это получилось ненамеренно, и они создавали интерференцию, будто два квантовых объекта, но макро-, а не микроскопических. И эта интерференция искривляла поле причинности вокруг них. Интерферирующие «червоточины», идущие сквозь время, были новым микроскопом, при помощи которого можно было разглядеть то, что скрывала от людей Вселенная. Все, что он сказал Святому Матфею, было правдой. Homo quantus нужно было снять с Вселенной покрывало неведения. Для него это было не менее важно, чем выживание, и он создал эту сложную мошенническую схему лишь для того, чтобы заполучить их. Он отвлек людей Союза тем, чего они желали, сыграл на их страстях и желании обмануть других, чтобы получить шанс посмотреть в глаза истинной природе реальности.
Благоговение.
– Мистер Архона! – заговорил Святой Матфей. – Полицейские идут сюда. Они уже почти у шлюза. Я замкнул системы связи этой части корабля и перенаправил их на себя, чтобы отвечать им так, будто я офицер на мостике. Но они все равно нас пристрелят.
– Ты не можешь приказать им уйти?
– Я пытался. Они заметили аномалии.
Белизариус ушел в тень, к стене.
– Если они войдут, вы сможете их остановить? – спросил Святой Матфей.
– Я смог ударить других током, только используя элемент неожиданности.
– Тогда мы погибли, оба, как и Кассандра. Мы провели флот Союза через Кукольную Ось, но мы за это ничего не получим.
– Кассандра все еще может действовать в соответствии с планом и улететь на буксире, – сказал Белизариус.
– Это не утешает! Вы нас погубили!
– Всегда есть выход.
Однако холодный страх, разливающийся внутри, противоречил словам Белизариуса.
Он увеличил мощность своего магнитного поля. Магнитные поля в коридоре и ангарах поблизости, в деталях, давили на него. Он искал совершенно особенный магнитный сигнал, нечто, что даст ему знать, что его идея может сработать. Быстрые слабые электромагнитные сигналы в коридоре, с особенностями, говорящими, что они связаны с биологическими объектами. Там Homo quantus.
Белизариус судорожно вдохнул и ввел себя в состояние savant. Геометрическое и математическое восприятие резко усилилось. Слабое свечение врат времени превратилось в четырехмерный эллипсоид. Описывающие его кривизну уравнения стали отчетливыми, а длина волны слабого излучения Черенкова показала, каким образом граница сингулярности взаимодействует с нормальным пространством.
Прекрасные и смертоносные.
– Мистер Архона! Они здесь!
Освещение ангара замигало беспощадным бело-желтым светом. К иллюминаторам двери шлюза прижались лица людей. Полицейские смотрели на Белизариуса.
– Прячьтесь! – сказал Святой Матфей. – Сделайте что-нибудь!
Он уже что-то делал. Он привлек внимание полицейских к себе. И готовился к тому, чтобы войти во врата времени.
– Если ты не сможешь и дальше перенаправлять их сообщения на себя, все рухнет, – сказал Белизариус.
– Я перенаправляю! Я отвечаю. Но они со временем поймут, что я делаю.
– Будь креативнее, – сказал Белизариус, снимая браслет со Святым Матфеем с руки и кладя на пол, чтобы он примагнитился. – Тебе надо сдержать их порядка трех минут.
– Почему трех минут? Что случится за три минуты? Почему мне никто не говорит, что происходит?
Белизариус дышал сквозь дрожь. Дрожали руки. Ненадолго. Фуга об этом позаботится. Сцепив пальцы, он глядел на врата времени. Такое искушение. Он играл в полную силу. Разыграл карты, разыграл игроков и бросил кости, и все это одновременно. И вот чем это закончилось. Ему придется войти в фугу.
– Мистер Архона! – просигналил Святой Матфей. – Они надевают скафандры! Сейчас они начнут шлюзоваться!
В состоянии savant мозг Белизариуса не ведал страха. В самом худшем случае цикл открытия и закрытия шлюза продлится сто тридцать секунд. К этому времени его уже здесь не будет. Белизариус послал импульс тока в левую лобную долю, выключая отделы своего мозга.
Субъективное сознание Белизариуса перестало существовать, и на его месте, в пустоте, сам собой собрался квантовый интеллект. И немедленно начал действовать в соответствии с приоритетами самосохранения, включив двигатели холодной тяги на скафандре и соскальзывая в «червоточину».
Пространство-время расширилось. Время замедлилось и расширилось. Квантовый интеллект остановил поступательное движение. Его внутреннее гироскопическое чувство сначала выдавало бессмысленные показания, но через несколько секунд интеллект понял, что плывет в одиннадцатимерном гиперпространстве. Сам квантовый интеллект был всего лишь четырехмерным, длина, ширина, высота и время. Большая часть новых семи измерений были пространственными, но некоторые и временными.
«Червоточины», будь они созданы временно космическим кораблем, или постоянные Аксис Мунди, построенные Предтечами, представляли собой четырехмерные тоннели пространства-времени внутри одиннадцатимерной Вселенной. Они соединяли удаленные части Вселенной короткими переходами, позволяя игнорировать дополнительные измерения пространства-времени. Однако здесь тоннеля не было. Квантовый интеллект плавал в одиннадцатимерном пространственно-временном гиперобъеме. Ощущения органов чувств, зрительные, магнитные, даже осязательные, здесь не имели значения. Магнитосомы воспринимали зловещие трели электромагнитных полей странной структуры. Разверстое пространство, освещенное не имеющим источника светом, делало зрение бесполезным инструментом.
У интеллекта не было готового алгоритма для обработки электромагнитных сигналов в условиях наличия нескольких измерений времени. Он провел несколько минут, создавая математические алгоритмы фильтрации для интерпретации информации, идущей от органов чувств. Энергия, момент импульса, длина волны, дифракция и распространение волн, все вело себя иначе в одиннадцатимерном пространстве.
Интеллект медленно выстраивал карту похожего на калейдоскоп пространства и регистрировал все, что мог. Внутренние гироскопы, откалибровавшиеся под одиннадцатимерное пространство, зарегистрировали слабый дрейф. Интеллект дрейфовал по траектории минимальной энергии. На основе созданной им карты он сделал вывод, что этот дрейф со временем полностью проведет его через многомерное пространство к другому входу парных «червоточин». Через одиннадцать лет интеллект появится в прошлом, одиннадцать лет назад.
Но это не было единственным путем во внутреннем гиперпространстве парных «червоточин», а всего лишь путем с наименьшей энергией. В одиннадцати измерениях внутреннего пространства парных «червоточин» количество возможных путей было на двадцать два порядка выше. Чтобы выйти из «червоточины», прежде чем закончится воздух в системе жизнеобеспечения скафандра, интеллекту требовался более короткий путь, с более высокой энергией.
Интеллект включил двигатели холодной тяги скафандра и двинулся в глубь соединенных «червоточин», нащупывая путь в дополнительных измерениях при помощи магнитного чувства и коротких вспышек аварийного маячка. По времени возврата сигнала маячка интеллект продолжал снимать карту внутреннего пространства. Несколько измерений внутреннего пространства имели ширину всего в несколько световых миллисекунд, другие простирались на несколько световых секунд. Другие измерения, временные, не пространственные, не поддавались измерению. Квантовый интеллект высчитал траекторию и снова включил двигатели холодной тяги. Развернулся по пяти осям, прежде чем двинуться вперед, уходя с траектории наименьшей энергии.
Вероятность потеряться в безграничном гиперпространстве была достаточно большой. Интеллект, находясь в скафандре, мог оставить текущие четыре измерения и войти в четыре других, возможно, потеряв ориентацию, возможно, более не в состоянии развернуться и идти тем путем, по которому пришел. После четырех целых семи десятых гиперкилометра-секунд квантовый интеллект остановился, снова развернулся по пяти осям и двинулся вперед по новой траектории.
Интеллект записывал поток идущей от магнитосом, глаз и простеньких датчиков скафандра информации в буферах зрительных имплантов, но их объем быстро исчерпался, и пришлось каждые пару секунд записывать информацию в биологическую память. Однако объем информации от магнитосом был огромен, десятки миллионов отсчетов каждую секунду. Это превращалось в проблему. С такой скоростью свободная память будет исчерпана в считаные минуты. Квантовый интеллект остановился.
Он представлял собой набор взаимодействующих между собой алгоритмов, у каждого из которых был свой уровень важности. И самым высоким уровнем важности обладали два приоритета одинаковой ценности: приоритет понимания реальности и приоритет самосохранения.
Нейронная память была почти целиком заполнена незаменимой информацией, однако квантовый интеллект прошел всего часть пути через соединенные между собой «червоточины». Нужный для прохождения всего пути через гиперпространство-время объем информации занимал значительную часть общего объема памяти.
Интеллект не мог двигаться дальше, не стерев уникальные экспериментальные данные. Не мог продолжать наблюдения, не потерявшись. Приоритеты имели одинаковый уровень важности, а назначить новые квантовый интеллект не мог. Не было и внешнего по отношению к нему интеллекта, чтобы помочь преодолеть безвыходную ситуацию.
Ничто из хранящегося в памяти личности Белизариуса не могло помочь ему в этом. Память личности Белизариуса хранила информацию о том, как обсуждались различные планы, обманчивую, противоречивую, иногда даже содержащую самообман. Личность Белизариуса оперировала несколькими уровнями обмана, перекрывающимися реальностями и смыслами, взаимодействующими и интерферирующими между собой настолько, что знание было скорее вероятностным, чем фактическим, подобно квантовой суперпозиции.
Квантовый интеллект не мог уступить право решения личности Белизариуса. Личность Белизариуса и квантовый интеллект были подобны двум бинарным состояниям. Квантовый интеллект мог существовать и иметь доступ к квантовому восприятию лишь в отсутствие личности. Личность немедленно разрушит волновые функции, среди которых важная для навигации в этом пространстве информация. Логический тупик. Квантовый интеллект не мог ни разрешить его самостоятельно, ни передать решение проблемы личности Белизариуса. А личность Белизариуса не могла сосуществовать с безличным интеллектом.
Последнее утверждение было базовым допущением, глубоко укорененным в параметрах интеллекта.
Учитывая обстоятельства, не смогут ли сосуществовать личность и безличный интеллект? Личность Белизариуса будет наблюдателем, при наличии которого разрушится квантовая суперпозиция. Что, если личность Белизариуса не будет воспринимать никакой электромагнитной информации, главного источника квантовой информации? Подобное разделение областей памяти, обработки и ощущений снизит вычислительную мощность интеллекта, но даст возможность действовать второму интеллекту, личностному, который сможет разрешить логический тупик.
Интеллект начал разделение нейронной структуры. Активировал новую структуру, восстанавливая личность Белизариуса.
Стиллс был готов насрать на любого, кто не позволит ему хоть что-нибудь сделать. Мышцы ныли от бездействия. Толстая, заимствованная от китов кожа зудела от невозможности почесаться или почиститься. Быстрое и опасное погружение в глубины бухты Блэкмора было нефиговым приключением. Но с того момента вода вокруг него застоялась. Его дыхание, моча и фекалии испытывали на прочность систему регенерации. От этого спасет только нассать на кого-нибудь.
Инженеры Союза не смогли разместить его контейнер в кабине второго инфлатонового скоростного катера, поэтому они просто закрепили его болтами в кормовом грузовом отсеке и вывели прямо туда телеметрию и кабели управления.
Внутри контейнера у него был набор органов управления, выдвигающийся из пола рядом со шлюзом. Вместо визуального отображения у него были электрические и звуковые дисплеи. Динамики внутри камеры преобразовывали мир снаружи в акустическое поле, которое он воспринимал в объеме и форме. Абстрактная и негеометрическая информация, такая как состояние систем корабля, передавалась в виде электрических полей, которые он ощущал своими электропластинами.
Он неоднократно тренировался на симуляторе с использованием технических характеристик инфлатонового катера. Запоминал скорость прогрева и остановки двигателя, разгонные характеристики, допуски по перегрузкам, характеристики маневра по крену, тангажу и рысканью, особенности балансировки.
Стиллс старался не высказываться по поводу характеристик инфлатонового катера, но после двадцати минут работы с его системами ему все было ясно. У катера не было вооружений, однако это был бесшабашный кораблик, одержимый скоростью. В нем был небольшой грузовой отсек, но все остальное место занимал двигатель. Инфлатоновый катер был уродливой, но мощной машиной, величественной в своей задумке, одновременно уродливой и великолепной в ее реализации, и с некоторыми совершенно убогими инженерными решениями. Шестой Экспедиционный Отряд в некоторых вещах отбросил общепринятые принципы, но в других они проявили себя традиционалистами до буквы, так, как иногда случается с прототипами, так, будто эта уродливая труба двигателя с грузовым отсеком и рубкой толком не понимала, чем она хочет быть. В этом катер напоминал ему Дворняг.
Следом за «Гбуду» девять кораблей Союза вылетели на открытое пространство над ледяной корой Олера. Стиллс сидел в инфлатоновом скоростном катере в ангаре «Фашоды», десятого, последнего, из кораблей. «Лимпопо» и «Омукама» остались на другой стороне Кукольной Оси. Стиллс не знал зачем, но, откровенно говоря, ему было плевать.
К тому времени, когда «Фашода» выйдет из Оси, военные силы Свободного Города будут подобны гнезду потревоженных шершней, а в космосе над городом будут рыскать акулы иностранного военного флота, почуявшие кровь. Весь сектор эпсилона Индейца наполнится воплями, начнется мобилизация. Это вам не ночная кража без свидетелей.
Стиллса выкинут из грузового ангара в гущу боевых действий. Архона дал ему равные шансы на выживание и гибель. Окружающая его вода сглаживала рывки ускорения и торможения военного корабля, однако один удар, неестественный, тряханул его как следует. С «Фашоды» на катер передавали телеметрию, но не всю, и помех было слишком много.
Корабль подымался над Свободным Городом. Во льду разверзлась воронка глубиной в полтора километра, коническая, с неровными краями, будто выходной канал раны от шрапнели. С этой стороны выхода из Оси оборонительных систем Кукол не видать. Девять кораблей по пути разнесли все в клочья.
Однако пространство над Свободным Городом было наполнено разрывами снарядов и осколками. Лучи лазеров поджигали все на своем пути к цели. Небольшие истребители, старые крепкие «Даггер Модель 21» англо-испанского производства и «Персеи» производства Конгрегации, размером побольше, вились вокруг.
Несмотря на свой возраст, обе группы истребителей яростно атаковали корабли Союза. Система «Фашоды» не давала привычной для Стиллса информации о системах вооружений, но, судя по всему, «Марк 21» стреляли кинетическими снарядами. Невидимые линии выстрелов «Персеев» были видны в рентгеновском диапазоне, по мере того как радиоактивные частицы рассеивались.
А за облаком горячих обломков, вдалеке, виднелся линкор Конгрегации, наверное, «Валь-Брильян», извергающий весь свой арсенал на беспорядочный строй кораблей Союза, летящих прочь от Олера. Точные лазеры, электромагнитные пушки зажигали вспышки на их корпусах. Новые, сверхскоростные ракеты chasseur[39] и тяжелые casse à face[40], которые еще называли лунобоями, понеслись к последним кораблям, вылетевшим из Оси.
Да уж, жарко тут.
С мостика «Фашоды» не было никаких приказаний. Они, наверное, слишком заняты, обсыкаясь со страху и отстреливаясь. Забыли открыть ворота ангара, чтобы ему улететь.
Эта часть плана сразу показалась ему самой опасной. Вылететь из ангара «Фашоды» в гущу боя и так дело рисковое, но настоящая опасность в том, что Союз может не захотеть его выпустить, если они вдруг решат, что им не нравится назначенная Архоной цена. Архона привязал первую часть платежа к выходу из Оси «Гбуду». Теперь, когда дело сделано, как и любому наемному работнику, Архоне оставалось лишь надеяться, что клиент заплатит остаток. Или поручить забрать остаток такому, как Стиллс.
Стиллс включил внутреннюю связь.
– Эй, задроты! – заговорил он на языке электрических сигналов. – Открывайте долбаные ворота! Я хочу смыться, прежде чем вы влезете в самую гущу!
Спустя мгновения аппаратура перевода выдала ему сигнал ошибки. Что за язык, на хрен, на котором они говорят?
– Говорите по-французски, gang de cons![41] – сказал он. Наверное, не самое вежливое, что можно сказать нации воздухососов, бунтующих против своего клиентского положения у Конгрегации, но он, блин, спешит.
«Прямое попадание в ангары с третьего по шестой, – перевела система через пару секунд. – Все системы ангаров вышли из строя. Под обстрелом. Соберись с духом и заткнись!»
Вот блин.
И тут «Фашода» начал разгоняться так быстро, что даже Стиллс в наполненной водой камере ощутил перегрузку. Хорошенькая перегрузка, если ее даже Дворняга ощутил. На «Фашоде» все должны в противоперегрузочных камерах лежать, чтобы такое выдержать.
Система наконец-то начала выдавать информацию. Хорошую. Перегрузка тридцать пять «же», и увеличивается.
Телеметрия показывала, что «Фашода» и остальные корабли Союза уходят от летящих в них ракет, которые оказались не в состоянии их догнать. Даже лазерное и пучковое оружие конгрегатов начало промахиваться. Системы наведения просто не были настроены на то, что корабль может так разгоняться. Даже tonnère[42], скоростные истребители, на которых летали только пилоты-Дворняги, больше никто внутри них выжить не мог, разгонялись не быстрее двадцати двух «же» в боевых условиях. Легкие ракеты выдерживали до тридцати при стрельбе по маневренной цели.
Черт.
Ему не терпелось испытать скоростной катер, но его держал за задницу этот «Фашода». С мостика могут расцепить фиксаторы на посадочных опорах, но он все равно останется внутри ангара. Да и при таком ускорении, если расцепить фиксаторы, катер разобьет о кормовую стену ангара.
Ускорение увеличивалось, становясь некомфортным даже для него. Внешняя телеметрия покрылась помехами. Они уходили от вражеского огня, от ракет, и линкор конгрегатов пошел следом, видя, что из Кукольной Оси больше никто не вылетает. Однако корабли Союза были слишком быстроходны.
Охренеть, твою мать!
У него было ощущение, будто он нырнул в глубины вод в системе Слезы Индейца, чтобы пережечь адреналин, будто участвовал в гонке. Не будь такого ускорения, он бы отстегнулся и принялся делать сальто в воде контейнера. Оставалось лишь радоваться. Хреновы лузеры все-таки вырвались!
– Имел я вас, долбаные конгрегатские воздухососы, кислотой травленные! – заорал он. – Летим, вы, несравнимые, охренительные, плюющие на смерть бунтари!
И тут он замер. Траектория полета, которую аппаратура внутри контейнера преобразовывала в акустическое поле, шла прямиком от Свободного Города Кукол к самому укрепленному в этой солнечной системе военному объекту – Оси Фрейи.
Они че там творят?
– Идиоты, вы же на хрен улетели от флота Конгрегации, тупорылые! – сказал он вслух. Переключил внутреннюю связь на мостик. – Вы куда там собрались, воздухососы тупорылые? Вы же быстрее их! Улетайте на хер. Вы же оторвались!
Низкий звук в воде сигнализировал, что мостик отключил связь с инфлатоновым катером. Стиллс не был трусом. Он делал в своей жизни такие опасные вещи, которые другие представить себе не могли. Он раз за разом показывал смерти средний палец. Но он не командует парадом здесь. А еще он служил в Форт-Фрейе. У тамошних батарей одна-единственная задача – никого близко не подпускать к Оси Фрейи. Там всё строили в расчете, чтобы сдержать штурм Англо-Испанцев, еще одного флота с хреном размером с батон колбасы в системе эпсилона Индейца. Они ставили вокруг Аксис Мунди такие же орудия, как на дредноутах, числом поболее и размером покрупнее. Дворняги любовно называли их тяжелыми дерьмометами. И сейчас Стиллсу предстояло столкнуться с этим крутым дерьмом лицом к лицу.
«Фашода» разгонялся с перегрузкой тридцать два «же» в течение двадцати минут. Телеметрия с мостика передавала треск помех в разных спектрах, так бывает при обмене ядерными ударами и перестрелке из мощного пучкового оружия. Солдаты и офицеры Союза отважны, глупы и верны своему делу.
Единственная проблема в том, что они тащат за собой и его.
И тут до него дошло, какого хрена они собрались делать.
Бахвези и Китара, планеты Союза, находились на другой стороне Оси Фрейи.
Суб-Сахарский Союз никогда не получал современные корабли и вооружения от страны-покровителя без должной страховки. Несомненно, у Конгрегации имеются одна-две орбитальные платформы у Бахвези, вооруженные как минимум casse à face.
Не нужно больше одного лунобоя, чтобы превратить Бахвези в кашу к завтраку. А для того, чтобы уничтожить Китару, их орбитальное поселение, и casse à face не надо. Военные корабли, которые сейчас на вооружении у Союза, не смогут остановить эту акцию возмездия. Политкомиссары конгрегатов, сидящие на каждом корабле, постоянно вынюхивают и суют во все нос, но реальная задача у них одна – щелкнуть долбаным тумблером самоликвидации, если страна-клиент задумает освободиться от их власти. Один взмах, и Союз перестанет существовать, вместе с полученными в долг кораблями, орбитальными станциями и самой своей планетой.
Они летели так быстро, что телеметрия обновлялась каждую секунду. Два корабля Союза, «Нгунденг» и «Пибор», входившие в охранение флагмана, система показывала в виде облаков обломков.
Morituri te salutamus[43], отважные, глупые пацаны.
Двенадцать кораблей. Два из которых еще позади. Два уничтожены. Восемь боеспособны.
Шесть боевых кораблей развернулись на сто восемьдесят градусов и начали торможение. Два других, «Нхиалик» и «Гбуду», продолжали мчаться вперед, прямо на Ось Фрейи. Хотя пара кораблей еще была достаточно далеко от Оси, эскадрильи истребителей tonnère уже летели на них, следом за выпущенными ими ракетами. На таком расстоянии телеметрия не могла показать потоки высокоэнергетических частиц, но наверняка в дело пойдут и они. Если он сейчас же на хрен не уберется отсюда, то его сплавит воедино с его оплатой за работу.
«Фашода» развернулся кормой к Оси Фрейи и начал тормозить с перегрузкой в двадцать пять «же». Надо отсюда убираться. Но даже если бы ему удалось сломать стопоры, удерживающие катер, он бы просто врезался в кормовую стену ангара с ускорением в двадцать пять «же».
Если только он не включит инфлатоновый двигатель прямо здесь, внутри ангара, чтобы сломать фиксаторы.
Это долбаное безумие.
Надо будет хорошо постараться, чтобы четко уравновесить тягой перегрузку торможения «Фашоды», сидя в корабле, который он никогда не пилотировал в реальности, конструкции, с которой он никогда не имел дела, с допустимой погрешностью в шестьдесят метров спереди и сзади.
Долбаное безумие.
Но как сказано в Пути Дворняги… «Лижи яйца, если их найти сможешь».
Стиллс положил руки на ручки управления. Запустил инфлатоновый двигатель скоростного катера, и звуковой дисплей издал резкий сигнал, показывая, что внутри металл-углеродной композитной трубы, покрытой керамикой, идущей по продольной оси катера, что-то началось. Половина «же». Странные показания. Совсем не то, что в руководстве.
Он увеличил тягу. Инфлатоновое поле усилилось, звук стал сочнее, более информативным. Катер задрожал. Десять «же». Нагрузка на стопоры снизилась. Еще более странные показания.
Больше тяги. Пятнадцать «же», сильнейшая вибрация. Дисплей должен был бы показывать двадцать, но он завис на пятнадцати. Однако снизилось и ускорение «Фашоды». Приблизилось к пятнадцати, потом резко скакнуло до девятнадцати, а потом упало до четырнадцати.
Черт.
Его инфлатоновое поле взаимодействовало с инфлатоновым полем «Фашоды». Они так хорошей мишенью станут. Пучковые пушки крепости все еще далеко, однако любые ракеты, не попавшие по «Нхиалику», могут захватить новые цели и на такой скорости перехватят их в течение четырех минут.
Заработала система внутренней связи, и в электрическом, и в звуковом диапазонах.
– Мостик – Летуну Первому, выключить двигатель! Вы влияете на работу главной установки.
Мгновение Стиллс думал, что ответит, но потом передумал. Как всегда, ответ был в Пути Дворняги: «Кусай любую руку». Стиллс прибавил тяги, ища в руководстве, что там сказано насчет двадцати пяти «же».
Вибрация усилилась так, что стала щекотать его внутренности. Ускорение «Фашоды» упало до пяти «же», и Стиллс прислушивался к тому, как корабль несется впереди остальных шести, которые тормозили сильнее.
– Летун! Выключить двигатель! Ты подставляешь нас под вражеский огонь неуправляемыми.
– Тогда пошлите сюда людей, чтобы меня выпустили!
– Времени нет!
– Через секунду у нас будет все время этого мира, – ответил Стиллс.
В качестве ответа в полу ангара открылся люк, и из него поднялся небольшой крупнокалиберный пулемет на турели, мгновенно поворачиваясь в сторону инфлатонового катера.
Вот блин.
Металлические пули загрохотали по корпусу катера, рикошетом летали по ангару. Некоторые пробили стекло кабины и взорвались внутри. Системные дисплеи начали гаснуть. Он все еще был жив лишь потому, что его контейнер оказался слишком велик для кабины, и его поставили в грузовой отсек катера.
– Ублюдки, я вас с собой заберу!
Стиллс включил двигатель на максимальную тягу. В руководстве говорилось, что в экстремальной ситуации катер может выдержать пятьдесят «же», но он испытывался на такую перегрузку без экипажа. Инфлатоновый двигатель пока что не был поврежден, и напряженность поля внутри трубы резко выросла, однако она вошла в некое подобие резонанса с полем «Фашоды». Они были намертво связаны.
Внезапно дисплеи корабля погасли. Системы катера работали, но инфлатоновый двигатель автоматически выключился. Девяносто секунд, пока он снова запустится.
Пули больше не летали, но внутри кабины катера теперь был вакуум. Пока никаких утечек в его контейнере. Никакой информации с мостика. Сенсоры катера выдавали нечеткое изображение происходящего снаружи, скорость, ускорение и траекторию.
Они летели почти так же быстро, как «Нхиалик» и «Гбуду», но уже не тормозили. Инфлатоновое поле «Фашоды» выключилось и теперь перезапускалось. А впереди увеличивался в размерах Форт-Фрейя.
Катер вздрогнул и вдруг поплыл в невесомости. Какая-то из срикошетивших пуль сделала доброе дело, разбив стопоры. Первая удача, пусть и немного запоздалая.
Тридцать секунд до перезапуска двигателя «Фашоды». Стиллс подправил ориентацию катера внутри ангара двигателями холодной тяги. Ворота ангара повреждены сильнее, чем он думал. Побитые тем, что в них попало на выходе из Кукольной Оси, а потом пробиты и помяты огнем крупнокалиберного пулемета. Сколько уйдет у командира «Фашоды», чтобы восстановить управление им? Второго сеанса общения с пулеметом Стиллс не переживет. Звуки сонара стали громче, соединение с мостиком начало восстанавливаться.
Десять секунд.
Сквозь трещину в воротах ангара светили звезды.
Сработал шлюз ангара, открылась массивная внутренняя дверь. Двое солдат Союза в бронированных скафандрах вышли в ангар. У них было нечто, напоминающее запускаемые с плеча зенитные ракеты. Зацепившись ногами за рейлинг, они вскинули оружие на плечи.
Блин.
Хорошие солдаты. Не стали делать из этого шоу. Просто прицелились и выстрелили.
Стиллс дал ускорение в два «же» на одну секунду, этого хватило, чтобы катер метнулся на два десятка метров. Резко развернулся и затормозил с перегрузкой в четыре «же». Две ракеты врезались в ворота ангара, беззвучно ударили в пол ангара осколки.
Дважды этот трюк не сработает.
Стиллс завис у едва держащихся на месте воротах ангара на холодной тяге.
Солдаты снова выстрелили. Две ракеты выбросили струи газа, одна летела в цель, другая – с упреждением в тридцать метров в сторону.
Это будет самый точный маневр в его жизни.
Стиллс развернул катер носом к воротам, так чтобы он представлял собой минимальную цель для стрелков Союза. Два взрыва встряхнули катер.
Ворота ангара не выдержали второго удара и вылетели наружу, в космос.
Стиллс дал тягу инфлатоновому двигателю на десять «же» и пулей вылетел в океан звезд.
Оглушительно вопили сигналы тревоги.
– Имел я всех вас!
Инерция несла его к Форт-Фрейе. Навстречу летело облако металлических снарядов из электромагнитных пушек со скоростью двадцать километров в секунду. По краям облака летели десятки истребителей tonnère, в которых сидели пилоты-Дворняги. Наверняка он знает лично почти всех их. Превзошел в нырянии, в поедании, в полетах. Но у него нет оружия, а их там больше сотни.
Стиллс услышал, как включился инфлатоновый двигатель «Фашоды». И тут поток частиц прочертил длинный спиральный шрам поперек наружного края трубы двигателя.
Стиллс врубил собственный двигатель на полную тягу и ринулся прочь от облака пуль, оттуда, где у него не будет времени уворачиваться ни от них, ни от истребителей, в которых сидят пилоты-Дворняги.
«Нхиалик» был на тридцать километров ближе к Форт-Фрейе, прямо на траектории Стиллса, «Гбуду» летел в двадцати километрах в стороне, чуть впереди него. Стиллсу довелось достаточно послужить на Форт-Фрейе, он знал, что пучковое оружие, кинетические снаряды и ракеты будут нацелены на большие корабли. Если не считать большой дыры в центре, каждый из кораблей послужит ему хорошим щитом, пока он не найдет способ уйти в сторону так, чтобы его не изрешетили орудия конгрегатов. Он выровнял катер чуть в стороне от продольной оси «Нхиалика», через трубу инфлатонового двигателя которого было видно вдали пятнышко Форт-Фрейи, одного из самых дорогих объектов недвижимости во всей человеческой цивилизации.
Будто он здесь и не был. И больше никогда его не увидит.
Ракеты casse à face и chasseur неслись к «Нхиалику» в окружении облака смертоносных пуль. Впереди них летели потоки частиц. Внутри инфлатонового двигателя вспыхнул свет, сразу же преобразованный интерфейсом в звуковую и электрическую картину. Он внезапно исказился, подобно тому, как искривляется луч света, проходя мимо массивного небесного тела. Похожее на линзу облако света будто превратило облако ракет, темных кинетических снарядов и пучков частиц в концентрические круги, зрительно увеличивая южную часть Форт-Фрейи, будто Стиллс видел ее в телескоп.
А затем линзовидное тело света ринулось вперед, опережая «Нхиалик» и искажая свет на своем пути. Пучки частиц преломились и полетели в разные стороны. Ракеты и кинетические снаряды растянуло, потом сжало, и они рассыпались на мелкие кусочки.
Какого. Хрена.
В шестидесяти километрах впереди линзовидное облако достигло южной части Форт-Фрейи.
Огромная крепость дернулась и разлетелась на добела раскаленные осколки.
Летящий в стороне «Гбуду» сделал такой же выстрел, но Стиллс не отследил его траекторию. Лишь увидел след от него в виде радиоактивных осколков от кинетических снарядов и ракет по пути к северной части Форт-Фрейи.
Огромная металлическая конструкция, наполненная оружием, казармами и ангарами с истребителями, взорвалась.
Охренеть.
Союз только что насрал конгрегатам в рот и проглотить заставил.
Дождь из горячих осколков летел навстречу Стиллсу и двум несущимся вперед боевым кораблям. Вспомогательные батареи западной и восточной крепостей развернули стволы, но у них было недостаточно огневой мощи, чтобы противостоять тому, что они только что увидели. Однако, чтобы наделать дырок в Стиллсе, у них огневой мощи хватит.
Стиллс повел катер ближе к «Нхиалику», позади корабля. Они приближались ко входу в Ось. И что теперь Союз с этим делать будет? Никому еще не удавалось захватить один из двух входов в Ось. На его глазах писалась военная история.
Стиллс выжидал, следя за режимом торможения «Нхиалика» и стараясь повторять его.
Восточная и Западная батареи оказались в неприятной близости. Плохое место, чтобы тормозить.
Но «Нхиалик» не тормозил.
«Нхиалик» и «Гбуду» шли прямиком в Ось.
Ой, блин.
Костюм для фуги сменил настройки, охлаждая физическое тело Кассандры. Большую часть вычислительной мощности квантового интеллекта потребляли постоянные навигационные расчеты по коррекции формы искусственной «червоточины»; временное нахождение ее выходной горловины посреди Кукольной Оси становилось все более неустойчивым. Ошибки расчетов было все труднее корректировать.
Однако перемещение Фоки через «червоточину» создало вероятностную линию от «Лимпопо» через искусственную «нору» внутрь Кукольной Оси и до самого выхода в пространство-время над поверхностью Олера. Линия связности вибрировала в резонансе со своим квантовым окружением, будто микрофон, при помощи которого можно было услышать топологические изгибы «червоточин». Еще ни у кого не бывало доступа к подобным экспериментальным данным.
Но выводы на базе эксперимента уже грозили перегрузить буферы памяти и вычислительную способность квантового интеллекта. Он уже выяснил, что внутренняя топология «червоточин» не плоская, а имеет сложную текстуру поверхности, с многомерной геометрией, позволяющей тоннелям и горловинам ветвиться. За последний час были опровергнуты целые семейства теорий строения «червоточин». Однако каждую секунду структура из двух соединенных «нор» норовила распасться.
Кукольная Ось пружинила поперек искривленных измерений пространства-времени. Это стало возможно наблюдать лишь потому, что искусственной «червоточине» приходилось постоянно изменять форму, чтобы удерживать контакт. Ритмичные изменения формы сбрасывали гравитационное напряжение и энергию приливных явлений, стабилизируя Аксис Мунди в галактическом времени. Они происходили с периодом от четырех до восьми секунд.
У квантового интеллекта было от трех до пяти секунд на подстройку искусственной «червоточины» для сохранения контакта с Кукольной Осью. Расчет новой стабильной конфигурации одна целая одна десятая секунды. Движения пальцев физического тела Кассандры, считываемые лазерами на мостике, смена кривизны катушек, поляризации и магнитной проницаемости. Одна целая две десятых, чтобы «Лимпопо» среагировал. Ноль целых девять десятых секунды, чтобы искусственная «червоточина» сместилась.
В этом цикле соединение стабилизировалось.
До нового цикла изгиба от одной до четырех секунд.
Физическое тело Кассандры уже было не в состоянии выдерживать квантовый интеллект. Личность Кассандры была подавлена уже в течение семидесяти четырех минут, и последние корабли прошли через Ось. Линия связанных частиц, которые находились у Стиллса, появилась из тоннеля Кукольной Оси в целости.
– Закрываю искусственную «червоточину», – сказал квантовый интеллект.
И квантовый интеллект распался.
Белизариус дернулся. Вокруг странная невесомость. Шумит дыхание в ушах.
Пространство за лицевым щитком скафандра наполняло черенковское излучение, льющееся отовсюду, но зрительная перспектива была искаженной. Местами свет переходил в лиловый.
Он в панике замахал руками. Не чувствовал электромагнитных полей. И его лихорадило. Как долго он пробыл в фуге? Часы на скафандре показывали, что тридцать минут, но, похоже, они шли медленнее. Он ничего не помнил из фуги. Обычно помнил. Что происходит? Он все еще в savant?
«Личность Белизариуса», – произнес голос в его голове. Его собственный голос, но механический, как у робота. От него мурашки по коже шли.
– Что? – нерешительно спросил Белизариус.
«Разделение прошло успешно, – сказал голос. – Личность Белизариуса и безличный квантовый интеллект могут действовать параллельно, обмениваясь лишь классической информацией».
– Что?! – крикнул в шлем Белизариус. – Это невозможно. Мы не можем сосуществовать.
«Квантовый интеллект зашел в логический тупик», – сказал его мертвый голос.
– Что происходит? – возмущенно спросил Белизариус. – Где я? Почему я не ощущаю мои магнитосомы?
«Было создано алгоритмическое разделение с целью отделить обработку личностью классических процессов от безличной квантовой обработки. Магнитная сенсорная информация в первую очередь служит для ввода квантовой информации. Этот канал ввода был отделен от личности Белизариуса с целью избежать разрушения суперпозиций квантовых состояний».
Белизариус пошевелил пальцами перед стеклом скафандра, ошеломленный. Ни намека на магнетизм. Он стал подобен обычному человеку, почти что; но даже вне состояния фуги его мозг был жестко ориентирован на выискивание математических закономерностей и нового понимания мира. Без магнитосом он оказался будто в гносеологическом дрейфе, лишенный основы для калибровки зрительной информации.
Он не мог в это поверить. Хорошо знал, что было сделано, в рамках генетики и вне их, чтобы создать его. Это был невероятно сложный и тщательно планируемый процесс. Он был продвинутым продуктом нескольких поколений работы и отбора. Но ни его подготовка, ни заложенные в него биоинженерные решения не могли породить такую возможность. Это был незапланированный эволюционный скачок, новые функции, сами собой возникшие на базе существующих биологических инструментов.
– Зачем разделять мой мозг? – спросил Белизариус.
«Возник логический тупик первого уровня».
Первого уровня? На первом уровне были лишь два приоритета – самосохранение и стремление к познанию, и второе было raison d’être[44] всех Homo quantus.
Сделать это его квантовый мозг вынудила угроза.
– В чем опасность? – спросил Белизариус.
«Физическое тело Белизариуса выполнило приблизительно сорок шесть процентов перехода через соединенные «червоточины». Доступный объем памяти для вычислений заканчивается».
– Как мой мозг мог переполниться?
«Навигационные вычисления являются квантовыми по природе своей и должны учитывать двадцать два измерения пространства-времени. Сенсорная информация о внутреннем гиперпространстве «червоточин» занимает всю остальную доступную память».
– Научная информация может быть временно перезаписана и наблюдения могут быть проведены позже, – сказал Белизариус.
«Когда позже? Вся доступная информация указывает на то, что личность Белизариуса должна сбежать, оставив врата времени. Что оставляет в силе логический тупик первого уровня».
– Мы украдем врата времени, – сказал Белизариус.
«Это невозможно. Личность Белизариуса не вооружена, находится в трехстах двадцати световых годах от безопасного места, во временном зазоре врат времени, внутри военного корабля, наполненного вооруженными личностями, намеревающимися в любых обстоятельствах сохранить свое обладание соединенными «червоточинами».
– Все идет в соответствии с планом, – сказал Белизариус. – Перезаписывай информацию, не относящуюся к навигационной. Мы пронаблюдаем все это еще раз, позже.
Белизариус дал квантовому интеллекту время переварить полученный приказ. Сам он был озадачен и ошеломлен.
Сознание Белизариуса не имело для квантового интеллекта никакой ценности. Интеллект привлек его к решению возникшей проблемы лишь потому, что требовался решающий голос. Точно так же, как у играющих в покер компьютеров и ИИ, у квантового интеллекта есть свои пределы, и Белизариус только что нашел их.
Он закрыл глаза. Даже имея генетически усиленные математические способности, смотреть на этот неяркий переплетающийся свет было больно. Ему нужно спокойствие. Снизить объем сенсорной информации. Что-нибудь вроде пологих и тихих холмов на Гаррете.
Совершенное квантовым интеллектом разделение мозга может оказаться даром, а может и серьезным повреждением мозга. Ему никогда не доводилось управлять своим безличным квантовым интеллектом, но по крайней мере он был способен удерживать его в бездействии, отринув инстинкты и наследственность. Теперь они сосуществовали в одном уме. Как же он будет его выключать?
Или интеллект выключит
Никаких ощущений от электропластин. Квантовый интеллект перехватил управление над переключателем сознания Белизариуса.
– У меня скоро закончится воздух, – сказал Белизариус. – Где выход, исходя из пространственно-временных координат, изначально установленных мною?
Пару секунд внутри его мозга царила тишина.
«Стираю информацию квантовой интерференции и не навигационную», – произнес его мертвый голос. Руки и ноги Белизариуса наполнило пугающее расслабление. Он ощутил слабость так, будто кто-то только что решил не казнить его.
Квантовый интеллект монотонно перечислил серию угловых вращений по пяти перпендикулярным осям и режим управления тягой. Пять перпендикулярных координатных осей, восхищенно подумал Белизариус. Врата времени были для Homo quantus священным храмом. Экспедиционный Отряд нашел древнее устройство, обладающее немыслимой гносеологической ценностью, но они использовали его в военных целях. Как жаль, подумал он, но, с другой стороны, ему не приходилось испытать на себе жизнь гражданина страны-клиента. Они обменяли знание на свободу. Возможно, с ним самим все наоборот.
Он двигался через причудливое пространство в течение секунд в квадрате, минут в квадрате, меняя вектор тяги и скорость, когда видел изменения показаний, проецировавшихся на его сетчатку. Но на самом деле понятия не имел, что же такое его окружает.
– Я не выживу без информации, – наконец сказал Белизариус. – Каково предложение безличного квантового интеллекта насчет того, чтобы предоставить мне информацию, не разрушая суперпозиции состояний?
«Личность Белизариуса может сделать запрос у квантового интеллекта, – ответило оно. – Информация может быть представлена в классической и квантовой форме. Любая информация, представленная в классической форме, разрушит вероятностные волны».
Система запросов. И более ничего.
В течение пяти столетий ученые выдавали запросы квантовому миру, по одному измерению за раз. Проект Homo quantus был начат для того, чтобы объединить эти два мира. Однако разделение мозга превратило Белизариуса в еще одного ученого, отделенного от своего научного оборудования. Почти вернуло его в состояние обычного человека, за исключением того, что его тело ему не принадлежало.
Отстраненный голос в голове диктовал навигационную информацию. В результате вращений свет за пределами скафандра превращался из синего и лилового в красноватый. Он двигался вдоль подобных времени измерений, в обратную сторону. Безграничное пространство внутри «червячных нор» стало темнеть. И тут Белизариус получил новое указание. Полная остановка.
Квантовый интеллект выдал новую навигационную информацию. Серия поворотов вокруг семи перпендикулярных осей, затем включение тяги. Мир стал светлеть, светясь мягким красно-синим светом, а затем похожий на галлюцинацию мир исчез, и Белизариус вышел в невесомость и темноту внутри ангара «Лимпопо».
Кассандра коснулась мира взглядом, будто новорожденная. Она дрожала. Капли пота на кончиках ресниц преломляли слабый свет. Показывающая приближающуюся «червоточину» голограмма подсветила ее руки желтоватым светом. Офицеры и матросы взорвались радостными криками. Даже Иеканджика просияла. Они рады. Так рады.
Кассандра была за пределами радости. Она пребывала в благоговении. Ее мозг был набит экспериментальной информацией. Уникальной экспериментальной информацией. Она побывала в роли телескопа, глядящего в гиперпространство. Она видела обнаженную суть космоса, не ограниченная барьерами человеческого восприятия. На недолгое время она превзошла человеческую природу. И золой этого огня безличного опыта стал мозг, наполненный информацией на грани откровения. Это величественно… ошеломляюще.
Она никогда бы ничего этого не увидела, если бы не покинула Гаррет. Там она бы лежала в баке для фуги, под капельницей с жаропонижающим, под присмотром двоих врачей, в полной безопасности, при полнейшей поддержке, но безо всякой новой информации. Здесь она, как и Бел, была на грани того, что ее пристрелят, но она увидела столько, что риск жизни и здоровью уже казался чем-то ничтожным.
Она сжалась в комок, упираясь лбом в ладони. Тошнота сигнализировала, что она близка к тому, чтобы потерять сознание. Низкое давление. Очень пить хочется. Лихорадочная дрожь. Одежда под костюмом для фуги пропиталась потом и прилипла к коже.
– У меня лихорадка фуги, – прохрипела она.
Прикосновение, звук, свет все еще давали ей слишком много информации. Мозг перегрузился.
Бригадный генерал подошел к ней, ступая по палубе магнитными подошвами.
– Félicitations[45], – сказал он.
Кассандра подняла голову.
– Я не справляюсь с сенсорной стимуляцией после фуги, – сказала она на англо-испанском. – Отнесите меня куда-нибудь в темное и тихое место.
– Я отведу вас к вашему соплеменнику, – сказал генерал.
Она тряхнула головой и застонала.
– Одной. Никаких стимулов. Электрические сигналы другого Homo quantus еще хуже, чем здесь остаться.
Сквозь дурноту она слышала голоса, говорящие по-французски и на их собственном языке. Потом лейтенант вручную снял магниты с ее ботинок. Аккуратно взял ее на руки и поплыл прочь от мостика. Кассандра свернулась клубком, прикрыв уши и плотно зажмурив глаза, ожидая, когда природные нейроингибиторы достигнут нормальной концентрации. Шуршание одежды по коже болезненно отдавалось в ее мозгу.
И нет возможности избавиться от этого лекарствами. Любое из седативных, которые она обычно принимала после фуги, нарушит ее осознание. Она позволила фоновому электрическому току из электропластин так же течь в магнитосомы. Мозг принялся составлять карту корабля, внутри которого ее перемещали, и создал трехмерный чертеж, в котором она могла без труда ориентироваться. Принеся ее в лазарет, лейтенант засунул ее в спальный мешок и застегнул молнию. Потом выключил свет и вышел, закрыв дверь.
Добрый человек, подумала Кассандра. Мог бы стать хорошей сиделкой на Гаррете. К сожалению, он еще и хороший офицер. Она ощущала, что за дверью стоит на посту служащий военной полиции, которого оставил там лейтенант. Металлическое снаряжение, в том числе электрошокер, утяжеленная дубинка с фонарем из углеволокна и стали, все это давило на ее слабое магнитное поле.
Ей очень хотелось наесться лекарств и заспать всю эту лихорадку, спать несколько дней. Но мозг кипел от того, что ему удалось узнать. Так прекрасно. Открытий на всю жизнь хватит. И даже не на одну. Все это того стоило. И у них есть другая награда, еще больше. Перед значимостью врат времени меркло даже то, что она только что выполнила.
Она расстегнула спальный мешок. Уставшая, с разряженными электропластинами, еще не отошедшая от лихорадки, она направила слабый ток из электропластин в левую лобную долю. С трудом вошла в savant. Мир вокруг расцвел утешающими математическими и геометрическими закономерностями, углами, сопряжениями. Мир медленно, будто по капиллярам, наполнялся элегантнейшей логикой.
Она сняла наклейку с костюма для фуги и прилепила на запястье. Святой Матфей изготовил ее по данным своих наблюдений за рукой майора Иеканджики и по предоставленным Белом техническим характеристикам. Однако, он не был бы Святым Матфеем, если бы не усовершенствовал ее. Отзываясь на движения ее пальцев, устройство начало взламывать коды доступа к замку и одновременно выдало стоящему снаружи полицейскому приказ уйти в другое место.
В ангаре было темно. Белизариус не привык ориентироваться в мире, не полагаясь на ощущение окружающих магнитных полей. Отсутствие поляризации и напряженности сбивало с толку. Но исчезла не только поляризация магнитного поля. Дрейфовала, потеряв ориентацию, часть самой основы его личности.
Он не умер. Он выжил в фуге, не по плану, но это не имело значения. В некотором смысле, вынесенный биоинженерией смертный приговор, висевший над ним с подросткового возраста, отступил. Произошло нечто большее. Он пережил ощущение нового знания столь глубоко, столь ошеломляюще, что его жизнь до и после уже просто нельзя было сравнивать. Он коснулся обнаженной сути гиперпространства. Он двигался внутри обнаженной геометрии пространства-времени. Он был создан для этого, но при создании были допущены почти фатальные ошибки, а его новые органы чувств не могли найти свою экологическую нишу. А теперь нашли. Ни один обычный человек никогда не смог бы ни испытать то, что он испытал, ни оценить это. Все это было сродни религиозному опыту, как у Кукол или Святого Матфея. Оказавшись перед лицом столь великого дара, было трудно и дальше хранить в себе злость.
Он должен рассказать это Кассандре.
Но сначала ему нужно выжить.
– Это не сработает, – прошептал Белизариус. – Я не могу функционировать без чувства магнетизма, мне нужно входить в savant и выходить из него по своей воле. Я не смогу все сделать, не контролируя себя полностью. Отмени нейронное разделение и верни управление мне.
Пауза затянулась. Квантовый интеллект был в состоянии обрабатывать алгоритмы и факты, проецировать их в будущее, и все это параллельно. Но Белизариус понимал состояние этого интеллекта. Для него это было новым и опасным делом, поэтому он медлил с ответом.
Несомненно, квантовый интеллект сравнивал собственные шансы успешно закончить аферу с шансами Белизариуса. Он желал обрести врата времени ничуть не меньше. Он желал получить врата времени настолько же сильно, насколько Белизариус желал остаться в живых.
И, скорее всего, он рассчитывал вероятность того, что Белизариус еще когда-нибудь вообще войдет в фугу. Однако квантовый интеллект не мог определить алгоритмы, по которым существовала личность Белизариуса, создать модели, чтобы предсказывать его поведение; если таковые и существовали, они постоянно менялись под влиянием текущей ситуации, делая его существом непредсказуемых вероятностей, подобно квантовому явлению. Не обладающий сознанием гиперинтеллект не мог смоделировать поведение личностного сознания. Однако пауза все тянулась, и Белизариус понял, что квантовый интеллект не уступит ему контроль.
– Что ж, тогда восстанавливай разделение, – сказал Белизариус интеллекту. – Я буду управлять ситуацией, а безличный квантовый интеллект будет действовать в отделенной области.
«Постоянно?»
– Да.
Прошло четырнадцать целых восемь десятых секунды.
И вдруг он снова ощутил магнитные и электрические поля окружающего мира. Закружилась голова. Белизариус выдохнул. Оказывается, все это время он стоял, затаив дыхание.
Если только квантовый интеллект не оказался способен обмануть его, то мозг снова принадлежал Белизариусу. Хотя его мозг никогда не был полностью в его власти. Его создатели сделали его таким, что ему приходилось время от времени уступать свой мозг нечеловеческой сущности. Так было и теперь, но впервые с тех пор, как он был подростком, он не был личностью, которая может случайно исчезнуть, свалившись в фугу. Его победа была огромным и пугающим шагом в эволюции.
Ведущий в прошлое немигающий зев «червоточины» глядел на него, светящийся красный овал, удерживаемый на месте ударопоглощающей пластиковой оберткой, которую инженеры Союза создали, чтобы удерживать его на месте. Даже не входя в savant, мозг Белизариуса вцепился в мраморные переливы узоров, анализируя их геометрию, подбирая уравнения для описания сил, вызывающих это движение. Инстинкты столь же опасны, как и их отсутствие.
Он включил холодную тягу двигателей скафандра и подлетел к шлюзу.
На том месте, где он оставил Святого Матфея, ничего не было. Он совершил прыжок во времени, в момент до того, как он вошел в ангар. Пространство шлюза и коридор за толстым стеклом были пусты. Белизариус прошел через шлюз, с математической точностью касаясь органов управления.
Выйдя в коридор, он закрыл шлюз и заглянул в небольшой шкаф, откуда он взял скафандр, надетый на нем. Потертый скафандр с написанным от руки номером 337 висел на месте, точно такой же, как тот, что на нем.
С ловкостью человека, привычного к почти полному отсутствию гравитации, он нырнул в боковой коридор, изгибающийся вокруг трубы, пронзающей корпус военного корабля. Усилил магнитное поле, увеличивая свою чувствительность к малейшим импульсам электрического и магнитного дыхания «Лимпопо». Когда изгиб коридора скрыл от него перекресток и вход в шлюз, он схватился за поручень и замер.
С деланым терпением ждал, ощущая телом пульсирующий электромагнитный метаболизм корабля. Миновали пять минут, десять, пятнадцать. И тут его коснулось новое магнитное поле, слабое, вдалеке. Это был он, прежний. Раздался еле слышный звук открывающегося шлюза. Прежний он и Святой Матфей вошли внутрь. Затем послышались голоса, встревоженные. Двое полицейских. Белизариус ждал. Полицейские смотрели на него через окно шлюза, а потом стали надевать скафандры. Он отсчитывал время, точно, как атомные часы. Три минуты.
Мозг Белизариуса помнил расположение поручней, расстояние между ними, угол, на который надо выставить руки в зависимости от скорости. Эти геометрические вычисления были чистой природной радостью для его мозга. Он беззвучно летел по коридору, набирая скорость.
Двое полицейских у входа в шлюз спешно надевали скафандры. В его сторону они не смотрели. Магнитное поле Белизариуса резко обострилось, будто у летучей мыши, повышающей частоту своих криков в разгар охоты. Один из полицейских, женщина, обернулся. Ее глаза расширились, а рука метнулась к кобуре.
Руки Белизариуса одновременно коснулись их обоих, и он выпустил разряд в шестьсот пятьдесят вольт, пролетая мимо полицейских.
Вскрикнул, тряся руками. От перчаток скафандра шел дым, на них плясали крохотные язычки пламени. Поймав поручень, резко развернулся обратно к шлюзу. Потерявшие сознание от удара током, полицейские неподвижно повисли в невесомости. В тех местах, где Белизариус их коснулся, чернели пятна гари. У одного на плече, у другой на груди. Внутри ангара горел свет. Прежнего его видно не было, а вот браслет уже лежал, примагниченный к полу.
Белизариус снял испорченный скафандр. Пальцы болели. Углеродные волокна в кончиках пальцев почернели и расплавились. Он снял с запястий полицейских наклейки с системами связи, вынул оружие из их кобуры и швырнул в шкаф. Потом связал их за запястья, спиной к спине, а конец ремня привязал к одному из поручней на потолке.
Взяв из шкафа неповрежденный скафандр, он принялся надевать его, пока работали механизмы шлюза. Загерметизировал скафандр как раз в тот момент, когда давление в шлюзе начало падать. Вышел в ангар и подобрал с пола браслет, внутри которого находился Святой Матфей.
– Пошли, – сказал он.
– Мистер Архона, откуда вы взялись? – возмущенно спросил Святой Матфей.
– Закольцованная история, – ответил Белизариус. – Ты все еще контролируешь системы связи рядом с ангаром?
– Прошло всего двести секунд. С чего бы мне перестать?
– Я снял наклейки у двоих полицейских, – сказал Белизариус. – Сделай так, чтобы автоматические системы корабля продолжали думать, что они все еще на связи с ними.
– Готово.
– Внешние и внутренние датчики все так же готовы передавать ложные показания, когда мы откроем ворота ангара и станем сматываться?
– Да, – ответил Святой Матфей, – однако если они начнут маневрировать, навигационные программы заметят дисбаланс груза.
– Будем надеяться, что пока не начнут, – сказал Белизариус. – Хорошо, открывай фиксаторы «червоточин», открывай ворота ангара и перехвати управление над грузовыми беспилотниками.
Освещение в ангаре стало желтым, ворота над головой Белизариуса открылись наружу. В тот же момент шесть беспилотников с двигателями холодной тяги отделились от стены и окружили «червоточины». Прямо над воротами ангара плыл в невесомости арендованный у Кукол буксир с открытым люком грузового отсека и бесстрастно мигающими ходовыми огнями.
Звезды погасли, зазвучали сигналы тревоги. Стиллс нырнул в Ось. Выключил инфлатоновый двигатель, увидев, что это сделали на «Нхиалике» и «Гбуду». От всепоглощающей тишины свербило в заднице так, будто вот-вот что-то случится. Два боевых корабля неслись вперед, мигая ходовыми огнями. Скорости они не снижали.
Никто не летает через Оси с такой скоростью, блин.
Что, если на выходе на другой стороне окажется препятствие?
Поздно.
Инерция вынесла их наружу, в звездный свет, мимо укреплений конгрегатов, висящего на орбите фрегата конгрегатов, патрульных истребителей и дозоров.
В их сторону ринулись потоки частиц из орудий.
Стиллс принялся запускать инфлатоновый двигатель. Наверняка на «Нхиалике» и «Гбуду» делают то же самое.
Какого хрена они творят? Их задницы совершенно открыты, будто предложение подойти и трахнуть. Пучковые пушки и даже обычные лазеры их в крошево превратят.
Укрепления конгрегатов гудели сигналами тревоги, как куча осиных гнезд.
Стиллс стучал по кнопкам, пытаясь побыстрее запустить тупой движок.
Внезапно из Оси вылетели еще два корабля Союза, кормой вперед и носами к Оси. «Джуба» и «Батембузи».
Укрепления конгрегатов, уже готовые к бою, открыли огонь.
Датчики инфлатонового поля на катере Стиллса завопили. Двигатели «Джубы» и «Батембузи» не были выключены! Они прошли Ось, не выключая двигатели, не зная, не уничтожат ли они этим корабли, а может, и саму Ось.
Прежде чем ракеты и пусковые пушки конгрегатов успели нарисовать на кораблях Союза смертельные узоры, «Джуба» и «Батембузи» выпустили свои инфлатоновые линзы. Укрепления размалывало искривившимся пространством, сжимая и растягивая их. Они превратились в скопления искореженного металла, а потом внутри него сверкнули несколько ядерных взрывов. По пути линза задела правый борт фрегата конгрегатов, искорежив его, а следом на него обрушился дождь осколков, только что бывших укреплениями.
Mierda.
Продолжая лететь задом наперед на боевой скорости, «Джуба» и «Батембузи» запустили ракеты по уцелевшим объектам Конгрегации вокруг Оси.
Инфлатоновый двигатель катера Стиллса запустился. Его здесь не должно быть. Он должен отвести этот долбаный катер на место встречи с остальной командой, там, в системе эпсилона Индейца. Но лететь обратно он не может. Что, если внутри Оси он столкнется с остальными боевыми кораблями?
Населенная планета под названием Бахвези виднелась вдали крохотным серпиком, рядом с ней был обитаемый спутник Китара. «Нхиалик» и «Гбуду» на полном ходу неслись туда. Следом полетел и Стиллс.
Черт, черт, черт.
Как же из всего этого выпутаться?
Сосредоточиться. Остаться в живых. Получить оплату.
Никто не обращал на него внимания, ни корабли Союза, ни уцелевшие конгрегаты. С орбитальной платформы у Бахвези стартовал рой ракет и снарядов. Все они летели в два боевых корабля Союза. Ни одна – по Бахвези и ее спутнику.
Хватит и пары ракет, чтобы серьезно раздолбать Бахвези или Китару. Поэтому их и называли лунобоями. Однако конгрегаты не могут опознать эти корабли. Они не знают, что началось восстание. Возможно, это не столь уж и нелогично. Когда бы, на хрен, у Союза было время и место, чтобы разработать двигатели и оружие, настолько опережающие все остальное, созданное человеческой цивилизацией?
Но долго ли это будет продолжаться?
Даже небольшие ядерные заряды могут выпотрошить Бахвези и Китару.
Потоки частиц врезались в «Нхиалик», обжигая его корпус и вырывая из него огромные куски стали и углепластика. Стиллс резко развернул катер на север, и осколки надстройки пронзили вакуум в том месте, где он только что был.
Жесткий звук инфлатонового поля «Нхиалика» в акустическом поле его дисплея стал мягким.
Срань господня.
Надстройка, в которой находился мостик, все еще была на месте, как и большая часть орудийных блистеров и ангаров, но правый борт «Нхиалика» был вспорот от носа до кормы, в некоторых местах – почти до самой трубы инфлатонового двигателя. И тут звук двигателя «Нхиалика» снова начал становиться жестче.
Крепенький корабль, мать его. Они сдаваться не собираются.
И тут он увидел четыре ракеты casse à face.
«Нхиалик» открыл по ним огонь из пучковых пушек малого и среднего калибра, но эти чертовы ракеты были сделаны так, чтобы уворачиваться от встречного огня. Ими управляли ИИ, действующие по алгоритмам хищников. Избежав попадания под огонь, ракеты снова ринулись вперед.
Будь сейчас Стиллс на истребителе tonnère, он бы смог перехватить одну из них, может, две, если повезло бы. В гоночном катере он, наверное, тоже смог бы что-нибудь сделать, но эти чертовы воздухососы намеренно расплатились с ними невооруженными кораблями.
Так нечестно. Стиллсу они не нравились. Все. Конгрегаты. Союз. Воздухососы и жополизы, которым плевать на Дворняг. Однако из всех воздухососов, с которыми ему доводилось встречаться, эти задроты из Союза были по духу ближе всего к Дворнягам. Их восстание было идиотизмом. Сегодняшняя победа лишь приведет к тому, что Конгрегация обрушится на них всеми своими силами. Их трахнули. Как и Племя.
Такое впечатление, что парни из Экспедиционного Отряда читали Путь Дворняг, по крайней мере частями. «Если тебя не уважают, то пусть боятся. Уважай силу, пока приходится; а потом трахни их всех с размаху. Ткни их носом в их дерьмо».
Черт.
Он начал мыслить идеалами. Плохими идеалами, не вписывающимися в Путь Дворняг. Получить деньги и свалить – вот Путь. Нассать на ногу. Укусить воздухососов. Никакой помощи задаром. «Если не трахаешь ты, трахают тебя».
Calice.
Стиллс врубил инфлатоновый двигатель на ускорение в сорок «же». Придется круто пилотировать, чтобы сравнять скорость и ускорение, особенно на этом уродливом грузовом челноке с суперкрутым двигателем, который они назвали скоростным катером. Между ракетами около четырех километров, они то сходятся, то расходятся, уворачиваясь от потоков стали, несущихся к ним от «Нхиалика». Стиллс крутанул «бочку», пристраиваясь в хвост ракете. Такого опасного маневра он еще никогда в жизни не делал.
Дурак, дурак, дурак. Ты до хрена франков получал за то, чтобы ввязаться в куда менее опасные переделки.
Да, а еще хрен знает как глубоко нырял ни за грош. Чтобы доказать, что у него яйца крепче всех, большие, благословенные cojones. Лизни меня в яйца, подумал он, подводя нос катера к хвосту ракеты. Зазвучал сигнал тревоги датчика температуры. Считаные метры отделяли укрепленную углерод-стальным композитом керамику от светящегося горячего металла сопла.
Он дернул ручкой управления, дав ускорение в двадцать «же» на четверть секунды. Нос катера врезался в сопло двигателя, расплющивая его, и ракета полетела в сторону, по спирали.
Лижи, я сказал, козел!
Он резко развернулся и полетел к следующей ракете. Та начала уворачиваться, совершая хаотические маневры, но ее ИИ был зациклен на главной задаче – вышибить дерьмо из «Нхиалика». Стиллс преследовал ее, соревнуясь в реакции с компьютерным алгоритмом. Подбирался все ближе и ближе. И ткнул носом катера в тонкий металл двигателя.
Кабину катера обдало струей горячего газа и радиоактивного топлива. Зазвучали сигналы тревоги. Но не внутренние сигналы катера. Внешние. Сейчас ракета взорвется. Стиллс резко дернул ручку, давая ускорение в пятьдесят «же» и разворачиваясь на север.
Черт. Черт. Черт.
Две секунды. Полторы тысячи метров.
Три секунды. Три километра. Ему нужно не просто улететь от поврежденной casse à face. Если одна взорвется, она и остальные за собой утащит.
Четыре секунды. Пять километров.
Бабах.
Casse à face зажгла пространство вокруг него. Способный разрушить луну взрыв обжег ярким светом кабину и проник даже в его контейнер через окно. Внешняя телеметрия громко трещала, как при коротком замыкании.
Пять секунд. Семь с половиной километров.
Изрядный взрыв. Взорвалась вторая casse à face.
Шесть секунд. Десять километров. Свет угасал, но ударная волна жара и радиоактивных частиц будет расширяться, пока не лизнет ему яйца.
Семь секунд. Собственный вес грозил раздавить Стиллса. Четырнадцать километров. Телеметрия вошла в норму. Последнюю casse à face сбило взрывом в сторону, она отклонилась от курса на десять градусов и пролетела мимо «Нхиалика». Покрытый шрамами боевой корабль летел через расширяющуюся зону взрыва, мимо Стиллса. Дисплей показывал, что его инфлатоновый двигатель включился.
«Гбуду» тоже до хрена досталось. Корабль летел без надстройки. На месте ангаров и орудийных блистеров были обожженные воронки. Однако он все так же летел вперед, инфлатоновый двигатель выдавал ускорение в пятнадцать «же», и у командира боевой платформы конгрегатов у Бахвези не было времени думать, куда еще стрелять.
Безумные, отважные, опасные чуваки, с такими cojones, что летят навстречу casse à face, запускаемым прямой наводкой.
Прямой наводкой.
Они ничего никому не доказывают.
Они защищают стаю.
Какие великолепные cojones.
И тут «Гбуду», посреди ливня из металла, частиц и ракет, выстрелил из своего оружия, чем бы оно там, на хрен, ни было. Пространство перекривилось вдоль всей траектории корабля, заглатывая, корежа, раздирая и выплевывая все подряд. Орбитальная платформа разлетелась в клочки.
Стиллс развернул катер с большой перегрузкой и вышел на курс обратно к Аксис Мунди.
С ускорением на три четверти мощности у него четыре минуты до Оси. Он маленький, раненый, на него никто не обращает внимания. Конгрегаты заставили Союз дорого заплатить за победу, но «Джуба» и «Батембузи» продолжали выколачивать дерьмо изо всех целей, которые еще осмеливались трепыхаться, в том числе из немногих оставшихся истребителей tonnère. Соплеменники Стиллса. С некоторым удовлетворением он смотрел, как пилотам-Дворнягам удается вырвать куски из бортов боевых кораблей, прежде чем их самих разнесет в пыль.
Конгрегаты не станут лить слезы по этим Дворнягам. Просто наймут новых.
Стиллс заглушил двигатель, ныряя в Ось.
Кассандра неровно дышала, плавая внутри лазарета и дрожа. Горящая огнем кожа будто излучала жар. Выбравшись из лазарета, она закрыла дверь. Предстоящий маршрут виделся ей с геометрической четкостью внутри схемы корабля, созданной находящимся в savant мозгом. Каждое движение пронизываемого болью тела учитывало линейную и угловую инерцию.
Шесть целых шесть десятых метра, девяносто градусов влево, десять и одна десятая градуса вниз. Пятнадцать метров по кривой коридора, вокруг инфлатонового двигателя. Счет, измерение, визуализация, вычисления, все, чтобы не стошнило, чтобы не снизить скорости, чтобы не бояться, что ее захватят в плен и она не сможет поделиться полученной информацией.
Корабль завибрировал. Двигатели холодной тяги ориентировали его в пространстве, вероятно, чтобы лететь на инфлатоновом двигателе, унести врата времени от укреплений Кукол. Если она не поспешит, то отправится в долгое путешествие вместе с «Лимпопо».
Она добралась до рабочего шлюза. Сигналов тревоги нет. Никто ее не преследует, но коридоры корабля осветились оранжевым, сигнал приготовиться к ускорению. Она слегка ударилась о пол, когда двигатели холодной тяги двинули «Лимпопо» прочь от Хинкли.
Накинув на голову капюшон, она принялась герметизировать костюм. Костюмы для фуги не предназначены для долгого пребывания в вакууме, но ей нужно всего несколько минут.
Она набрала на панели шлюза мастер-код. Загорелся зеленый сигнал, и дверь с шипением открылась. Она наполовину шагнула, наполовину запрыгнула внутрь, на фоне неравномерных ускорений маневрирующего корабля, и закрыла дверь. Стукнула по кнопке механизма шлюзования.
Давай! Быстрее!
Воздух выходил из шлюза слишком медленно. Ускорение стало более равномерным. В любую секунду на «Лимпопо» могут включить инфлатоновый двигатель. Кассандра откинула крышку аварийного выключателя и перекинула его. Во внешней двери открылся небольшой люк, и остатки воздуха выбросило наружу, будто взрывом. Крутанув штурвал, она открыла люк полностью.
Под ней распахнулось пространство открытого космоса, был виден уходящий вдаль астероид, темный, в светящемся ореоле обломков. А прямо под «Лимпопо», в нескольких десятках метров от него, висел буксир. Кассандра спрыгнула, и тут «Лимпопо» начал разгоняться.
Она кувыркалась. Все еще не вышла из savant. Измерила скорость вращения и угловой момент инерции по звездам, решая дифференциальные уравнения и вычисляя, насколько расставить руки и ноги, чтобы вращение шло без прецессии. Закрыла глаза, открывая их на короткое время на каждый оборот, чтобы видеть приближающийся буксир стробоскопически.
Буксир затормозил и остановился, давая Кассандре возможность подлететь к нему за счет ее собственной инерции.
Находящийся в savant мозг Кассандры точно вычислил момент контакта. Она коснулась буксира ладонями, останавливая свое вращение. Перебирая руками по поручням, добралась до шлюза и вплыла внутрь. Как только внешняя дверь шлюза закрылась, внутренняя надавила на нее. Буксир разгонялся, уходя от Хинкли и «Лимпопо». Руки и ноги Кассандры обмякли. Она осела на пол, тяжело дыша. Она не умерла. Она не умерла. У нее есть информация.
Зашипел воздух, наполняя шлюз. Дверь завибрировала, уперлась в нее и открылась. За ней был Бел. Кассандру охватило облегчение. Он действительно сказал ей правду. Всю правду. Он лгал всем остальным, но не ей. Кружилась голова от гордости и ошеломления. Кассандра попыталась рассмеяться, но ее тело слишком болело для этого.
Бел обнял ее. Оглядел на предмет травм и снова обнял. Открыл застежку шлема и аккуратно снял его с ее головы. Стал на колени рядом с ней и прижал ладонь к ее волосам, не гладя. Пониженная стимуляция. Он прекрасно знает, что такое похмелье после фуги. Притушив свет, он медленно прижал к ее губам фляжку с прохладной водой. Она стала пить.
Все внутри горело. Но она здесь, с Белом, и она кое-что узнала. Кое-что немыслимо огромное. Разделявшие их годы исчезли. Они снова молоды. Снова учатся вместе.
– Я развалина, – прохрипела она.
– Я тоже.
– Я это видела, Бел, все, – прошептала она. – Я видела сквозь триста двадцать световых лет, все сразу. И внутренности Кукольной Оси. Я видела все это.
– На что это похоже? – спросил Бел.
– На все сразу. Все, чего мы хотели.
– Я тоже это видел, – ответил он.
– Ты входил в фугу? – спросила Кассандра и не услышала в своем голосе гордости. Услышала беспокойство. Что, если бы он умер? Мысль о том, что его бы у нее не стало, теперь, когда она совсем недавно снова обрела его, привела ее в ужас.
– Да. Я путешествовал через врата времени в состоянии фуги, в прошлое, через ничем не прикрытое гиперпространство.
Она изумленно поглядела на него.
– Это нечто большее, – прошептал он, – большее, поверь мне.
Он положил ей в рот крохотные таблетки, седативные и антистимуляторы, мимолетно коснувшись пальцами ее губ. Несмотря на всю боль в теле, несмотря на гиперстимуляцию после столь долгого времени, в течение которого ее тело несло в себе квантовый интеллект, без присмотра врачей или наблюдателей, она протянула руку и коснулась его щеки. Он тоже вспотевший. А не прохладный, какой должен был бы быть.
– Информация, – прошептала она. – Сколько тебе удалось накопить?
– Много, – с улыбкой ответил Бел.
У нее пересох рот.
– У меня тоже информация, – прошептала она, притягивая к себе его голову и прижимая его горящие в лихорадке губы к своим, таким же. Так они провели не одну секунду.
– Нас убьют? – прошептала она.
– Корабль пилотирует Святой Матфей. Ведет по тем секторам, где он заблокировал датчики «Лимпопо». Они узнают, что мы сделали, наверное, меньше чем через час. Но к тому времени мы исчезнем.
– Как волшебник?
Бел улыбнулся.
– Почти что.
Он достал из кармана пару пуговиц, таких же, какие она видела у него до того. Держал их в пальцах, и у него был такой вид, будто он готов расплакаться.
– Что такое? – спросила Кассандра. – Стиллс? Мари?
Бел качнул головой.
– Уильям все еще жив.
– У Кукол, – сказала она. – С Гейтсом-15.
Бел кивнул.
– Мы можем его спасти?
Бел снова тряхнул головой.
– Мы с самого начала знали, что у него нет шанса выбраться, после того как он там окажется. Но раз он еще жив, значит, либо он не раскусил капсулу с ядом, либо она не сработала.
– Мне очень жаль, Бел, – сказала Кассандра и обняла его, несмотря на боль во всем теле.
– Я имплантировал Уильяму медицинское устройство, на тот случай, если он останется жив и после того, как мы все сделаем, чтобы я мог помочь ему с любого расстояния. В этом смысле, он сможет сбежать. И он знает, что я сделаю это лишь в том случае, если мы достигли успеха. Сможет умереть, зная, что Кейт получит его долю.
Кассандра ощутила, как ее придавило тяжестью, будто все ее тело погружается под воду. А потом ощутила холод осознания и изумления, с оттенком ужаса.
– Тебе придется убить своего друга? – спросила она.
– Либо так, либо оставить его среди Кукол.
– Ты сможешь сделать это?
– Не знаю, – дрожащим голосом ответил Бел.
У нее перед глазами все закружилось. Не думая, она накрыла его руку своей, в перчатке, так, что они стали держать пуговицу вместе.
– Что нам надо сделать? – прошептала она.
Ее ухо было рядом с его шеей, и она услышала, как он судорожно сглотнул.
– Всего лишь надавить, – ответил Бел с тоской в голосе.
Его глаза наполнились слезами. И ее тоже.
– Давай попрощаемся, Бел.
– Прощай, Уильям, – дрожащим голосом сказал Бел. – Я позабочусь о том, чтобы с Кейт все хорошо было. Спасибо тебе за все.
Они сжали пуговицу, он и она, неуклюже обхватившая его пальцы рукой в перчатке. Пуговица сменила цвет.
Бел медленно вдохнул и выдохнул. Пуговица выпала из его руки и неспешно опустилась на пол. Кассандра обняла его, и они смотрели вперед, в помигивающие в носовом окне звезды.
– Ты забрал их? – тихо спросила Кассандра.
Бел медленно кивнул.
– Ты достаточно пришла в себя, чтобы посмотреть на них?
– Я должна их увидеть.
Бел помог ей подняться. Несмотря на то что сейчас они весили одну десятую от нормального веса, им обоим требовалась помощь. Бел отвел ее в заднюю часть рубки, к небольшой кухонно-складской зоне, в которой была дверь с окном с видом на грузовой отсек. В полумраке сновали похожие на пауков роботы Святого Матфея, оплетая слегка светящийся овал тросами и кабелями.
Пара «червоточин».
Кассандра сглотнула. Рвущееся из ее груди чувство было невозможно выразить словами. Она почувствовала, как ее щеки стали мокрыми. По щекам Бела тоже катились слезы. С изумлением вытерев слезы с лица, Кассандра снова поглядела на врата времени.
– Здесь ответы на все вопросы космоса, Бел, – сказала она.
Он радостно кивнул. Переплетя затянутые в перчатку пальцы с его пальцами, она крепко сжала их.
Уильяма привязали к операционному столу, в невесомости, и оставили под непроницаемыми взглядами епископских гвардейцев в скафандрах. Несмотря на жару, он дрожал. Вирус Тренхольма время от времени вызывал у него мучительные приступы кашля, от которых он задыхался.
Он проклинал свою бывшую жену. Проклинал Гейтса-15 и Грасси-6. Проклинал вирус Тренхольма. Проклинал Белизариуса. И проклинал себя. Надо было просто тогда пройти мимо этого мальчишки-переростка двенадцать лет назад. Кем бы он ни был, это не проблема Уильяма. Белизариус и без него бы чудесно на ноги встал. Уильям сдал себе карты, которые не понимал. Снова кашель. Пронизывающая боль в груди, беспрерывно пульсирующая, будто крохотное сердце боли, с каждым сокращением сдавливающее его легкие, медленно удушая его.
Повернулась ручка двери, и внутрь просунулась голова Грасси-6 в митре. Потом внутрь влетела Теллер-5, с закрытым подносом с хирургическим инструментом. Следом появилась женщина-Кукла с желтоватым бледным лицом и прилипшими от пота волосами. Она была настолько слаба, что даже не среагировала на запах Уильяма. Теллер-5 подплыла к операционному столу. Уильям глядел на нее в таком ужасе, что не сразу заметил того, кто вошел следом. И тут его ужас разверзся дырой в животе. Голова закружилась от понимания, насколько все плохо.
Вошли дель Касаль и Гейтс-15.
– Здравствуйте, мистер Гэндер, – сказал дель Касаль.
Изо рта Уильяма не вырвалось ни звука.
– Надеюсь, они хорошо с вами обращались? – спросил генетик.
Уильяма затошнило еще сильнее.
– Вы… не пленник?
– Я понял, куда ветер дует, мистер Гэндер, – ответил дель Касаль. – План Архоны не мог сработать. Сроки уже давно вышли, и, похоже, Порт-Стаббс выдержал атаку Союза. Пару часов назад они разнесли часть оборонительных систем, но Куклы видели, как корабли Союза отступили. Архона проиграл.
Слова дель Касаля были для него будто удар молотком по пальцам. С капсулой с ядом не получилось. И с аферой Белизариуса не получилось.
– Но я нашел работодателя, который готов платить даже больше, – сказал дель Касаль. – Похоже, что проведенная мною с вами процедура много значит для Кукол.
– ВЫ собираетесь создать новых Нуменов?
– Им хорошо известно, как и мне, что они вымрут без божественных людей, – ответил дель Касаль. – Не помочь Куклам значило бы не препятствовать их вымиранию.
– Дайте им вымереть! Как насчет этого?
Уильям дернул привязанными к столу руками и ногами.
– Вы хотите, чтобы с людьми такое происходило? Со мной? Поговорите с ними! Вытащите меня отсюда!
Уильям начал кашлять, но не настолько громко, чтобы не услышать резкий вдох Грасси-6.
– Как будто мы очутились во временах Книги Мольбы, – безмятежно проговорил епископ.
– И кого вы следующего в Нумена превратите, дель Касаль? – гневно спросил Уильям. – Кого еще замучают до смерти из-за вас?
– Это не мое дело, – ответил дель Касаль. – Врагов Кукол? Мир жесток и кровожаден, Гэндер.
– Тогда почему вы здесь?
– Они хотели, чтобы я наблюдал за их хирургическими процедурами. Я сказал им, что в этом нет необходимости, но, похоже, они хотят произвести на меня впечатление.
– Они собираются меня оперировать?
– Пресуществление, – сказал Грасси-6. – Дабы вы и далее остались с нами.
Уильям со стоном откинул голову, и вдруг у него в груди что-то щелкнуло. Спустя мгновение он понял, что звук донесся из того места, где робот Святого Матфея имплантировал ему устройство с лекарствами. Страховка, для Бела. По груди начало распространяться онемение, поглощая боль. Кашель прекратился. Больше его не будет.
Уильям ощутил, как его губы расходятся в улыбке. Так давно уже он не улыбался.
– Он сделал это, – сказал он. – Бел сделал это.
– Архона послал вас на смерть, вот что он сделал, – сказал дель Касаль.
Уильям качнул головой, кружащейся от облегчения.
– Он перехитрил и Кукол, и вас, – сказал Уильям. – Корабли прошли. Вкуси ад, дель Касаль. Можешь занять там мое место.
Перед его глазами появился Грасси-6, зеленая с белым митра заслонила потолок. На лице епископа было замешательство.
– Что происходит? – возмущенно спросил он.
С другой стороны была Теллер-5.
– Он погружается в шок.
– Это Тренхольм?
Уильям рассмеялся. Он уже давно так не смеялся. Как хорошо.
Белизариус и Кассандра с трудом оторвали взгляд от врат времени, когда их позвал Святой Матфей. Лихорадка у Кассандры спадала, а вот у Белизариуса нет. Быть может, она останется с ним навсегда, если квантовый интеллект навеки останется в его мозгу. Быть может, он сменил один способ умереть на другой. Или, быть может, стряхнул с себя проклятие Homo quantus. Нужно время, чтобы понять, чем он стал.
Святой Матфей вел буксир к хаосу, объявшему Порт-Стаббс, по широкой дуге, сливаясь с потоком сотен гражданских и транспортных кораблей, буксиров и технологических паромов, ушедших с линии огня. Артиллерия порта продолжала нервно постреливать, изрыгая кинетические снаряды и пучки частиц, несмотря на то что врага за Хинкли уже не было видно. «Лимпопо» и «Омукама» отступали далеко за пределами досягаемости артиллерии порта. По радио принялись неуверенно объявлять о победе Кукол.
Гражданское движение грозило создать затор, и Святой Матфей пристроил буксир в хвост очереди из технологических грузовых кораблей, в ожидании возможности пройти через Кукольную Ось. Они подлетели к одному из грузовиков, притормозили и стали медленно подходить к нему, пока не коснулись корпус в корпус.
– Ты все еще хочешь рискнуть, переправляя врата времени на другую сторону? – спросила Кассандра.
– Союз скоро узнает, что мы украли врата времени и исчезли, – ответил Белизариус. – Они станут искать нас на этой стороне Оси некоторое время.
– Куклы будут досматривать все, что проходит через Ось, – сказала Кассандра.
Белизариус покачал головой:
– Куклы ничего не знают про врата времени. Им были нужны корабли Союза. И сейчас им придется срочно перебрасывать на ту сторону много груза.
– Зачем? – спросил Святой Матфей.
– Союз смог пробиться, проведя на ту сторону все десять кораблей, только одним способом – разнести вдребезги оборонительные сооружения Свободного Города. У Кукол уйдет не один месяц на то, чтобы все восстановить. А в силу блокады все необходимые им материалы у них на этой стороне Оси. Тот грузовой корабль, что под нами, судя по всему, доверху нагружен сталью.
Кассандра улыбнулась и поцеловала его.
– Ты волшебник.
«Пугало» вошел в зону особой безопасности на «Ле Рапид де Лашен», тяжелого военного корабля, на котором располагалась его штаб-квартира теперь, после потери «Паризо». Он двигался, перебирая руками, и многочисленные датчики зондировали его, постоянно проверяя идентификацию и закрывая за ним очередные двери. Наконец открылась последняя, и он поставил магнитные подошвы на пол, оказавшись в нервном центре разведки Конгрегации в системе эпсилона Индейца.
Вдоль стен стояли рядами мощные вспомогательные ИИ, чудовищные агрегаты, способные обрабатывать, каталогизировать, анализировать и систематизировать информацию со всей здешней солнечной системы. За этой ордой машин ухаживали люди-операторы, как обычные, так и с мозговыми имплантами. Майор Барейль ждала его в своем кабинете. «Пугало» закрыл дверь, но даже не стал садиться в кресло и пристегиваться.
– Плохо? – спросила майор.
– Да, – ответил «Пугало» по-французски.
У нее было достаточно информации, но не та, которую он только что получил.
– После долгих поисков выживших с «Паризо» так и не нашли.
Экипажи крейсеров и линкоров составляли от сотни до тысячи человек. Дредноут был на порядок крупнее их, и пройдет еще не одна неделя, пока станет точно известно, сколько погибло солдат и офицеров. Даже если бы дело ограничилось «Паризо», это уже было бы катастрофой.
– В данный момент нами полностью утеряна Ось Фрейи, – заговорил «Пугало». – Мы не знаем принципов, на которых работают двигатели и оружие кораблей Союза. «Сен-Эмиль» поврежден настолько сильно, что еще нет уверенности, подлежит ли он восстановлению.
– И никакой связи с подразделениями у Бахвези? – спросила Барейль. – Быть может, они еще держатся.
– Похоже, что корабли Союза беспрепятственно пересекают Ось Фрейи в обе стороны. Адмиралтейство послало мощный разведывательный отряд к Бахвези, через искусственные «червоточины».
Барейль снова сделала удрученное лицо. Она умела считать не хуже его. Лучшие боевые корабли Конгрегации могли создавать искусственные «червоточины» для прыжка на один световой год зараз. До Бахвези далеко. Отряд прибудет туда дня через три, не раньше. А если их обнаружат, то Союз сможет разрушать искусственные «червоточины» лазерами, не давая им уйти. То, что отряд отправили туда в таких условиях, означало, что на данном этапе информация была ценнее боевых кораблей.
– Открытое восстание, – сказала Барейль.
– Да, и им помогли.
Спустя шесть дней команда собралась на Тауандо, большом углеродистом астероиде, рудники на котором закрылись уже не одно десятилетие назад. Их стало меньше. И это место встречи было не тем, что назначили предварительно. Белизариус сделал вывод из отсутствия дель Касаля. Все, о чем знал генетик, могло попасть в руки врагу.
Первой прибыла Мари. Она смогла уйти из пронизываемой выстрелами зоны над Свободным Городом. Если какой компьютер и заметил бы небольшую цель, холодную и движущуюся прочь от поля боя на большой скорости, то, скорее всего, он принял ее за истребитель, потерявший управление. Скоростной катер Мари спрятала глубоко в шахте.
Спустя день прибыл Стиллс. Побитые окна, радиоактивная кабина и глубокая борозда по одному борту катера несколько шокировали. Но все системы маленького и крепенького корабля были в полном порядке.
На шестой день к руднику пристыковался старый грузовой корабль «Бояка», на котором были Белизариус, Кассандра и Святой Матфей. Часть его грузового отсека занимал буксир Кукол. Они не сказали Мари и Стиллсу про врата времени.
Новости о захвате Союзом Оси Фрейи были на первом месте в эфире, как и объявление войны конгрегатами. Обозреватели обсуждали перемещение значительных сил военного флота в систему эпсилона Индейца по оставшимся у Конгрегации Аксис Мунди. Настоящая война еще не началась. Суб-Сахарский Союз был слишком мал, чтобы перейти в наступление, а конгрегаты понятия не имели, чем по ним ударили.
У всех на глазах творилась военная история. Еще ни одна страна не захватывала у другой Ось. Закостеневшие и казавшиеся неприступными оборонительные системы оказались уязвимы перед новой тактикой и вооружениями. В эпсилон Индейца стекались военные наблюдатели.
В сфере дипломатии каждая страна вела свою партию, пытаясь найти собственную выгоду в данной ситуации. Куклы пытались придерживаться нейтралитета. Несмотря на то что Союз убил несколько сотен Кукол и разнес крышку на Оси в Свободном Городе, новостные каналы взорвались, когда стало известно, что Куклы позволили последним двум кораблям Союза пройти через свою Ось в систему эпсилона Индейца.
Букмекеры пребывали в растерянности, собирая ставки на то, объявят ли конгрегаты войну и Куклам заодно. Обозреватели новостных сетей указывали на главную проблему, кроющуюся в этом. А что Куклы могли сделать? Тысячи свидетелей, в том числе иностранные дипломаты, могли подтвердить, что Союз вышел из Кукольной Оси в Свободном Городе, не входив в нее перед этим в Порт-Стаббсе. В ходе боев конгрегаты потеряли дредноут «Паризо» и укрепления у Оси Фрейи; и что изменит объявление войны Куклам? Если они объявят войну Федерации Теократий Кукол, это будет выглядеть как неприкрытая попытка захватить Кукольную Ось, что, несомненно, вовлечет в конфликт Англо-Испанские Банки.
Спустя считаные часы после того, как корабли Союза пробились в систему эпсилона Индейца, начались секретные торги за работающий экземпляр использованной ими двигательной системы, какой бы она ни была. Как только стал окончательно ясен масштаб того, что произошло у Оси Фрейи, торговля приобрела ожесточенный характер.
Спустя пять дней владелец ряда корпоративных счетов в Первом Банке Англо-Испанской Плутократии сменился – сначала им стал некий неприметный брокер, а затем – разыгравшая аферу команда. Тем временем совершенно неприметный «Бояка» в автоматическом режиме вышел на грузовые трассы системы эпсилона Индейца с грузом руды и поврежденным, но вполне работоспособным инфлатоновым скоростным катером, готовым перейти в руки нового владельца.
Окончательная выручка составила по двенадцать миллионов конгрегатских франков каждому, вчетверо больше, чем они ожидали. Таких денег хватит на всю жизнь, и не на одну. Белизариус создал трастовый фонд для дочери Уильяма при содействии Англо-Испанской юридической фирмы, а также сделал так, чтобы Кейт и ее мать улетели в другую систему, сменив документы.
– За Уильяма, – сказал Белизариус, поднимая вино, налитое в грушу для питья в условиях невесомости. Сидящая рядом с ним Кассандра одной рукой обняла его, а другой тоже подняла грушу с вином. Белизариус положил руку ей на плечи.
– И что ты со своими деньгами делать будешь, квантовый человек? – спросил Стиллс. – Купишь себе новую гору, чтобы на вершине срать сесть?
– Я еще не решил, – ответил Белизариус. – Дело ведь не в деньгах, так? А в том, что они дают тебе шанс сделать то, что ты хочешь.
– У тебя еще и второй катер, – не унимался Стиллс. – А с ним что делать будешь?
– Путешествовать со вкусом.
– С мишенью на спине.
– Быть может, – согласился Белизариус. – В зависимости от того, куда полечу.
– Какая жалость, что ты даже полетать на нем не сможешь так, как он умеет.
– Что ты хочешь сказать?
– Ты не выдержишь тех перегрузок, на которые он способен, – сказал Стиллс. – Просто прекрасная штуковина.
– Ты будешь скучать по тому, как полетал на нем? – спросила Мари.
– Да, если не начну летать за Союз.
– Что? – переспросил Белизариус.
Мари поперхнулась так, что красное вино пошло у нее носом.
– Конгрегаты все еще обладают самым мощным флотом, – заговорил Стиллс, – но теперь у них не самый большой хрен. Если я хочу летать на лучших в истории человеческой цивилизации истребителях, то надо летать за Союз.
– Вы же клиенты Конгрегации, – сказала Мари.
– Черта с два, – ответил Стиллс. – Племя никогда не подписывало договор. Мы на контрактах у конгрегатов, и в наших контрактах все четко оговорено.
– Придурок, ты не можешь присоединиться к Союзу! – сказала Мари. – Ты же не африканец.
– Но и не сосущий кислоту венерианец, однако летал на tonnères с тех пор, как подрос достаточно. А ты что, патриот?
– Нет, – ответила Мари. – Валяй. Мне плевать. Все равно конгрегаты победят в конце концов.
– Возможно, – согласился Стиллс. – Но я уверяю тебя, что у Союза есть прекрасные истребители, а у их пилотов cojones с грейпфрут размером.
– А ты хочешь сделать со своими деньгами какую-нибудь глупость, Мари? – спросил Святой Матфей.
– Я собираюсь сделать себе хорошую пожизненную ренту, – безразлично ответила Мари. И тут же рассмеялась, не в силах сдержаться. – Я так далеко не загадывала. Думала, что нас всех пристрелят. Не знаю. Могу купить какую-нибудь луну, где-нибудь, или целый городок на Венере. А… кому я голову морочу? Наверняка все профукаю на лотерейные билеты и взрывчатку.
Народ не угомонился даже к утру, и через какое-то время Белизариус взял Кассандру за руку и вывел из комнаты. Отвел в свою комнату. Здесь не было ни купола с видом на звезды, как на Птолемее, ни спартанского комфорта его комнат в Свободном Городе, но он повесил на потолке небольшие цветные светильники. Он стоял, держа ее за руки, и она улыбалась в их слабом свете.
Он так далеко зашел. Покинул Гаррет, злой, испуганный и удрученный. Он познал новый мир, спрятавшись от старого, однако в конечном счете эти два мира стали взаимодействовать, подобно перекрывающимся вероятностным волнам. И каким-то образом интерференция этих двух миров погасила его злость и разочарование, погасила его страх, и он оказался способен вернуться к своей прежней любознательности. Это было в природе квантовой логики, то, что иногда взаимоисключающие состояния тоже могут сосуществовать. Он был прав. И Кассандра была права. Истина, их последний результат наблюдения, заключалась в сложном взаимодействии, интерференции.
– Касси, ты думаешь, что будешь счастлива со мной?
– Быть может, – жеманно ответила она. Крепко держала его за руки, и Белизариус понял, что держит ее так же крепко.
– Бел, ты можешь поверить в то, что мы сделали?
Они были до сих пор словно дети на дне рождения, не верящие в свое счастье. Ее экспериментальные данные, полученные в состоянии фуги, о природе Оси Мира от Порт-Стаббса до самого Свободного Города, дадут пищу для месяцев, быть может, лет подробного анализа и теоретизации. А к вратам времени они еще и подойти не осмеливались. Они хотели исследовать их вместе, им было необходимо это. И они не стали копаться в глубинах памяти Белизариуса, вмешиваться в то неустойчивое перемирие, которое он заключил с продолжающим работать там безличным квантовым интеллектом.
– Ты ко мне вернулся, – сказала она.
– А ты вышла со мной в большой мир.
Кассандра радостно кивнула, в семи целых двух десятых сантиметра от его лица. Ее пальцы стали холоднее.
– Теперь, когда мы преступники в бегах, как думаешь, Бел, чем мы будем целыми днями заниматься?
– Можем исследовать врата времени.
– Ты определенно не такой, как другие мужчины, – подколола она его, придвигаясь ближе. Три целых семь десятых сантиметра. – Никогда не приходило в голову просто цветы подарить?
– Я думал, нам это больше понравится, – сказал Белизариус.
Он приблизился, пока ее губы не оказались в четырех миллиметрах от его.
– Давай вместе создавать теории, – прошептала она.
Он кивнул, и между ними не осталось расстояния, которое можно было бы измерить.
© М. Новый, перевод на русский язык, 2022
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022
Лицо капитана Арсено было холодно в инфракрасном спектре и совершенно невозмутимо. Ей еще не было и сорока, светлые волосы были убраны в косу. Она стояла на мостике с непроницаемым выражением лица, удерживаемая магнитными подошвами. Провела пальцами по краям идеально симметричных, специально нанесенных кислотой шрамов, глядя на боевой монитор. «Пугалу» нравилась Арсено, насколько ему вообще мог кто-либо нравиться. В ней были и страсть, и хладнокровие – идеальное сочетание, чтобы командовать линкором флота Конгрегации.
Ей вверили «Ле Рапид де Лашен», и теперь «Пугало» ожидал ее решения. Он выдал Арсено всю информацию, какую счел нужным. Однако его рекомендации, каковы бы они ни были, не могли к чему-либо обязать флот Венерианской Конгрегации.
Майор Демер, политофицер «Ле Рапид де Лашен», отсоединила магнитные подошвы ботинок от пола и неподвижно повисла в невесомости, со всем приличествующим достоинством. «Пугало» терпеть не мог политофицеров, политкомиссаров, эмиссаров, советников и послов. Скользкие типы, все время лавирующие меж фракций Президиума Конгрегации, мешая военным и разведчикам принимать умные и верные решения.
– Мы должны послать четкий сигнал, – проговорила Демер с модным венерианским прононсом отточенного французского 8.1. – Конгрегация протестовала, когда Плутократия создала при помощи биоинженерии Homo eridanus. Конгрегация
Искусственные пьезоэлектрические мускулы повернули голову «Пугала», он наклонился вперед и вновь вступил в разговор, пользуясь своим авторитетом. Если не сделать этого, политофицер зальет им уши потоком слов.
– У нас есть пленные и множество записей, – сказал он. – Однако разведгруппам потребуются недели, а может, и месяцы, чтобы полностью разворошить гнездо Homo quantus и гарантировать, что мы не упустили здесь, на Гаррете, ничего ценного.
Майор Демер скрестила руки на груди.
– «Пугало», мы не можем держать линкоры Конгрегации над Гарретом, чтобы защищать вас от кораблей Банков. Если мы станем ждать, противник сочтет, что мы тайком воруем с позиции слабого, а не наказываем с позиции сильного.
Капитан Арсено сделала намеренно долгую паузу, игнорируя «Пугало» и Демер, и дождалась, пока они замолчат.
– Я понимаю наличие озабоченности – и в политике, и в разведке, – наконец сказала она. – Однако Конгрегация не ограничивается вопросами политики и разведки. С точки зрения политики нация-клиент открыто взбунтовалась. С военной точки зрения уничтожен дредноут «Паризо», и мы уверены в том, что в этом замешаны Homo quantus. Вооруженное сопротивление не должно оставаться безнаказанным.
Демер улыбнулась. Арсено не робкого десятка. Не будь ситуация так сложна, «Пугало» бы тоже согласился с точкой зрения капитана. Конгрегация возвысилась, потому что враги боялись ее силы. Выбор, сделанный сегодня капитаном Арсено, может привести к войне с Банковской Плутократией, и пусть они еще не задавили бунт Суб-Сахарского Союза, действуют они с позиции силы.
– Feu! [46] – сказала Арсено офицерам на мостике.
«Ле Рапид де Лашен» был слишком массивен, чтобы люди могли ощутить вибрацию от запуска ракеты, даже такой большой, как casse à face [47], но «Пугало» был способен на это. Тончайшая паутина углеродных волокон переменной проводимости внутри мышц и нервов давала «Пугалу» возможность ощущать малейшие вибрации от изменения сопротивления и напряжения.
На голографическом боевом мониторе появилось изображение ракеты, набирающей скорость и летящей к крупному астероиду, замаячившему у края. Он быстро увеличивался. Стали видны мелкие детали поверхности. Скалы, реголит, лед, а вскоре можно было различить и узоры декоративных огней у небольшого порта.
Изображение залила вспышка взрыва. В космическое пространство устремились обломки астероида размером в сотни метров. Его поверхность прорезала паутина трещин, из которых вырвались горячая плазма и пыль. Быстро расширяющееся облако обломков расходилось в стороны, превращаясь в ничто вместе с шансами получить хоть какую-то информацию о пристанище Homo quantus.
Дом Homo quantus представлял собой сферический астероид диаметром около шестисот километров, и теперь в его боку появился кратер глубиной в пятьдесят. Всю видимую часть астероида прорезали трещины в километр шириной, уходящие к его обратной стороне.
– Bon [48], – сказал «Пугало». – Я получу нужную мне информацию при помощи допросов.
Белизариус и Касси наконец выбрали название для инфлатонового скоростного катера. «Расчетный риск». Вариантов было немало, но они решили, что это словосочетание лучше всего характеризует последние три месяца их жизни. Когда автоматы Святого Матфея написали название на носу катера, Бел и Касси ощутили еле уловимое чувство причастности. Катер был частью оплаты за проводку небольшого флота боевых кораблей Суб-Сахарского Союза сквозь «червоточину», принадлежащую Куклам, и последних трех недель оказалось мало, чтобы они по-настоящему ощутили свою причастность к этому.
«Расчетный риск» был невелик. Полая труба длиной пятьдесят три метра и диаметром три, двигатель. Все остальные системы и помещения были прилеплены поверх этой трубы: обитаемые зоны, системы управления, питания, обработки информации и жизнеобеспечения. «Жилое» помещение местами было метр в высоту, а в кабине управления и камбузе – целых два. На корме располагался грузовой отсек, несколько больший размером.
Внутри «Расчетного риска» было неуютно, и даже неудобно, но Бел и Касси ничего не сделали, чтобы это как-то изменить. У них было много информации, и они хотели поскорее начать выработку гипотез. Однако первоначальная система обработки информации катера совершенно не соответствовала потребностям двоих Homo quantus, и ее они переделали полностью.
Новый компьютер работал на порядки быстрее тех, что когда-либо имелись в распоряжении Союза, выводя информацию на многомерные голографические интерфейсы, адекватные стилю мышления Homo quantus. За последние два месяца они провели огромное количество измерений и экспериментов над Кукольной Осью и соединенными «червоточинами», украденными ими у Союза. Полученная информация требовала полного переосмысления существующих теорий «червоточин». Целые группы теорий должны были быть либо отвергнуты, либо развиты, огромный объем математических симметрий требовал новых подтверждений. Ждать они не могли.
Они часами пребывали в общем виртуальном рабочем пространстве при помощи имплантов и кабелей. Находясь в искусственно вызванном состоянии savant [49], наделяющем их огромными математическими способностями, они наслаждались, записывая и переписывая массивы геометрических структур, в которых выражали свои идеи. Их мысли и идеи резвились в многомерных голографических пространствах, будто дельфины среди волн. Однако их геометрические размышления были прерваны настойчивым голосом.
– Телескопы обнаружили на высокой орбите вокруг Гаррета корабль, – повторял Святой Матфей.
Свихнувшийся ИИ, заключенный в наручный служебный браслет, был подключен к системам управления катером. Над браслетом зависло голографическое изображение головы с седой бородой и бесстрастным лицом, выписанным масляной краской рукой Караваджо на картине «Вдохновение Святого Матфея». ИИ буквально считал себя перевоплощением апостола Матфея, но это не слишком волновало Белизариуса, пусть религия и мешала ИИ оказывать помощь в мошеннических схемах. Теперь это не имело значения. Мошеннических схем больше не будет. У Белизариуса есть богатство, на которое можно десяток жизней прожить, и есть способ изучать космос.
Он неохотно вышел из savant, отрываясь от парящих в пространстве геометрических структур. Переключил монитор, увеличивая изображение Гаррета, насколько это было возможно с расстояния в три световые минуты. Появилось нечеткое изображение корабля, повисшего над миром, в котором они были рождены. Касси прижалась к его плечу.
– На Гаррете сейчас есть гости? – спросил Белизариус.
– Нет, – ответила Касси.
– Большой.
Мозг Белизариуса уже автоматически анализировал светимость экрана, силу электромагнитных излучений и прочие факторы. Предположительно диаметр не меньше ста метров. Поправка на три световые минуты.
– Длиной около восьмисот метров.
– Примерные размеры линкора Конгрегатов, – сказал Святой Матфей.
– Блокада? – предположил Белизариус.
Ответить никто не рискнул. Они продолжали смотреть на монитор. Качество изображения росло с каждой минутой. Двигатель «Расчетного риска» не излучал электромагнитных волн, так что можно было подойти ближе, не боясь быть обнаруженными.
Гаррет оставался домом для Касси. Когда-то он был домом и для Белизариуса. А еще он оставался домом для четырех тысяч Homo quantus – подвида людей, созданного при помощи генной инженерии и обладающего квантовым восприятием. Проект Homo quantus был начат Банками Англо-Испанской Плутократии с большой помпой, огромными инвестициями и Первичным Размещением Монет. Руководители банков и аналитики очень надеялись, что в ходе реализации проекта удастся достичь возможности предсказывать события. Это было необходимо для выработки военных стратегий, тактики инвестиций и монетарной политики. Сулило богатство и власть.
Но даже после одиннадцати поколений Homo quantus оставались негативным пунктом в ежегодных отчетах, одним из множества тупиков, в которые заходят корпоративные исследования. Homo quantus не могли предсказать будущее лучше, чем классические или квантовые компьютеры. Что еще хуже, им был свойственен медитативный и замкнутый склад ума, совершенно непригодный для использования в конфликтных ситуациях – что военных, что экономических. Они стали зримым предостережением и предметом шуток среди исследователей. Банки пока не прекращали финансирование проекта, но позволили Homo quantus уединиться на небольшом астероиде вдали от суеты системы эпсилона Индейца. Помимо Белизариуса и Касси, ни один Homo quantus не покидал Гаррета. Они не любили словесного общения и даже отчеты по проведенным экспериментам отправляли Банкам исключительно в письменном виде.
– Может, просто мимо пролетал? – предположила Касси. Но ее голос стал выше на пол-октавы.
– Может, просто большой грузовой корабль, – без малейшей надежды сказал Белизариус.
Корабль спустился ниже орбиты разгрузки и значительно ниже орбиты низкоэнергетического перехода. О том, что цивилизацию вдруг заинтересовали Homo quantus, никто сказать не рискнул.
– Нам нужны телескопы получше, – разочарованно сказал Белизариус.
– Со временем изображение улучшится, – ответил Святой Матфей.
– До этого еще сорок часов, – сказал Белизариус. – А пока не узнаем, кто это, и лететь туда не стоит.
– Я смогу лучше рассмотреть это из состояния фуги, – сказала Касси. – Три световые минуты – не слишком много.
Хуже не будет. А управляться с состоянием фуги она умела хорошо. Лучше, чем он в данный момент, а может, так это останется навсегда. Белизариус не знал, как ему удастся проходить через фугу, после его недавнего опыта.
Мелькнула ярчайшая вспышка, превращаясь в слепящий полумесяц вокруг Гаррета. Диаграммы датчиков скакнули сразу в нескольких диапазонах волн. Видимый, инфракрасный, гамма-лучи. Затем показали выбросы датчики бета-частиц, летящих со скоростью, близкой к световой.
Три минуты назад кто-то нанес по Гаррету ядерный удар.
Пальцы Касси вцепились в плечо Белизариуса.
Их скрытый под поверхностью дом превратился в радиоактивный пепел. Зеленые холмы. Тихо поющие птицы. Неяркие цветные огни. Безмятежные пруды. И тысячи людей. Наивные, непрактичные, одержимые своим делом, приводящие обычных людей в бешенство. Ученые, врачи, генетики. У Белизариуса сдавило горло. И не от чувства потери.
Все это вызвал он. Живот жгло чувством вины.
Его вдавило в кресло. Касси тоже откинулась назад. Святой Матфей разгонял катер на двойной перегрузке. Бородатая голова святого, умершего двадцать четыре столетия назад, наклонилась вперед, будто носовая фигура корабля.
– Что ты делаешь? – жестко спросил Белизариус.
Живот продолжало жечь, но его мозг заработал. Четыре тысячи человек. Он вырос среди них. В его памяти, почти идеальной, мелькали сотни лиц. Всех их теперь нет.
– Линкор уходит, – сказал Святой Матфей. Его голова резко повернулась назад. – Мы можем сократить подлетное время до двенадцати часов или во много раз больше, если вы оба залезете в противоперегрузочные камеры. Мы сможем спасти столько ваших людей, сколько удастся.
Раскаты взрыва разносились в разных областях спектра, будто новости об ужасающем событии, повторяющиеся снова и снова, по мере того как их достигали частицы, летящие с разными скоростями. Нейтроны, альфа-частицы, плазма.
Усовершенствованный генной инженерией мозг Белизариуса был способен представлять шести– и семимерные пространства – диаграммы, закономерности, гиперпространственные решения физических уравнений, но сейчас компьютер его интеллекта невольно визуализировал геометрические формы обугленных тел, кувыркающихся на прецессирующих орбитах вокруг разлетевшегося вдребезги дома. Его мозг идентифицировал кольца, в которые собралась испарившаяся, а затем замерзшая вода, алмазным блеском отражающая яркий свет эпсилона Индейца и освещающая радужными разводами обугленные и замерзшие тела погибших.
Белизариус был не в силах думать о них. Он мог считать и квантифицировать все что угодно, только не свой народ. И тогда он послал импульс тока из скрывающихся под его ребрами электропластин через углеродные нанотрубки в левую лобную долю мозга. Ток ослабил его способность чувствовать социальные взаимодействия и языковые особенности. Savant не устранял эмоции полностью – состояние лишь сглаживало их пики.
А вот закономерности окружающего мира стали отчетливее. Кривая разгона «Расчетного риска», едва различимое синее смещение летящих навстречу частиц, форма и глубина кривой гамма-излучения. Он стал способен использовать и более сложные логические приемы, подходящие для работы с квантовыми вероятностями.
– Радиационный профиль соответствует заряду ракеты casse à face, применяемой Конгрегацией, – сказал Святой Матфей.
Конгрегация. Значит, они знают про Белизариуса. Знают о его роли в прорыве Союза через Кукольную Ось. И решили стереть пустячок, каковым являлся проект «Homo quantus».
Из-за него Касси лишилась дома. Из-за него Homo quantus обратились в пепел. Скорее всего, он и Касси – последние Homo quantus, дети превратившегося в пыль, дым и кровь глупого инвестиционного проекта. Скорее всего.
Мозг Homo quantus был многоканален в силу необходимости, но иногда поиск закономерностей заставлял каналы пересекаться. Продолжая осознавать немыслимость совершенного им, мозг не переставал анализировать поступающую информацию. Привычный анализ связей выдавал расчеты скорости горения и удушья, параметры сокрушающей ударной волны. В его мыслях геометрические модели и концептуализации накладывались на мучительные картины воображения и воспринимаемые показания приборов, реальное и нереальное пребывали в равновесии между собой. Воображаемая нереальность была столь же ужасна, сколь и видимая реальность. Что еще хуже, чем ближе они подлетали к Гаррету, тем сильнее воображаемое становилось действительным, все сильнее пронзая его сердце болью.
Однако намертво зашитая в мозг Homo quantus квантовая логика не переставала работать.
Воображение и наблюдение.
Кот, живой и мертвый одновременно.
– Прекрати разгон! – сказал Белизариус. – Составь новый курс, на наше последнее убежище.
– Там могут быть выжившие! – возразил Святой Матфей.
– Ложись на новый курс, – сказал Белизариус. – Они все выживут.
Они все переживут попадание ракеты casse à face.
Вероятно.
Квантово вероятно.
– Самые глубокие из уровней Гаррета могли уцелеть, – сказал Святой Матфей. – Если поспешим, то сможем спасти сотни человек.
– Мы спасем их всех, – с нажимом сказал Белизариус.
Касси притянула его к себе. Увидев ее взгляд, Белизариус вздрогнул, но лишь чуть-чуть. Она тоже была в состоянии savant. Вероятно, Касси сделала те же самые вычисления. И выключила все приборы.
Нет наблюдателя – нет реальности.
Она позволила ненаблюдаемым перекрывающимся вероятностям расти и становиться сложнее.
На голографическом лице Святого Матфея появилось какое-то выражение. В состоянии savant Белизариус плохо распознавал выражение лица. За исключением лица Святого Матфея. Лица, состоящего из трехсот пятнадцати мазков кистью. Программа, при помощи которой ИИ управлял выражением этого лица, придерживалась правил, проанализировать которые для Homo quantus было несложно. Разочарование. Святой Матфей был разочарован, но прекратил разгон и развернул катер.
– Мы наблюдали взрыв, но это все, что мы наблюдали, – сказал ему Белизариус. – Мы слишком далеко, чтобы увидеть последствия, в том числе погибших. Нам надо улетать отсюда, пока мы не произведем наблюдения, которые сузят наши возможности. Мы отправимся назад во времени и спасем их.
Белизариусу казалось, что он задыхается. Для обычного человеческого глаза звезды за окном кабины были неподвижны, но, не переставая бороться с ураганом мыслей, его измененные генной инженерией мозг и глаза улавливали крошечные изменения их положения. «Расчетный риск» несся сквозь систему эпсилона Индейца. Он шел к корме катера по тесному жилому отсеку, к шлюзу, ведущему к грузовому отсеку, где хранилось устройство для путешествий во времени, и его не отпускал страх.
Галактика огромна. Настолько огромна, что древняя раса Предтеч создала сеть стабильных «червоточин», чтобы связать между собой звездные системы. Человечество нашло некоторые из них, но пока что не поняло принцип их действия и даже не составило подробной карты. Человечество назвало эту сеть «червоточин» Осями Мира, в честь связующего канала между землей и небесами, фигурирующего во многих его легендах. Некоторые из Осей позволяли переходить на пару световых лет, но большинство их связывали системы, находящиеся в десятках и сотнях световых лет друг от друга. Они открыли человечеству путь к звездам.
Из сорока-пятидесяти Осей, открытых человечеством, все, кроме двух, контролировали крупные государства-покровители.
Одну контролировали Куклы.
А на корме «Расчетного риска» у Белизариуса хранилась вторая.
Сорок лет назад Экспедиционный Отряд военных кораблей Суб-Сахарского Союза был послан Конгрегацией, государством-покровителем, в дальний поход в глубь пространства, принадлежащего Срединному Царству. Они не вернулись. Предполагали, что отряд Союза был уничтожен. На самом же деле они спрятались.
Они нашли две «червоточины», в древности столкнувшиеся одна с другой, в результате чего структура и работа последних были нарушены. Одна сторона соединенных «червоточин» вела в прошлое, другая – в будущее. Вместо того чтобы отдать машину для путешествий во времени своим покровителям, военные Отряда скрылись в дальнем космосе и стали пытаться найти способ отправлять информацию в прошлое.
В Экспедиционном Отряде нашли этот способ, а затем провели сорок лет в изгнании, создавая новые системы двигателей и вооружения. Они десятикратно ускорили технический прогресс, отправляя результаты исследований назад в прошлое, самим себе. Однако спустя сорок лет оказались у входа в единственную «червоточину», не принадлежащую государству-покровителю, – у Кукольной Оси. Проблема заключалась в том, что Куклы хотели заполучить новые корабли Союза не меньше, чем военные Суб-Сахарского Союза вернуться домой.
Четыре месяца назад, не найдя военных и политических способов решения проблемы, Союз нанял Белизариуса Архону, опытного мошенника, провести Экспедиционный Отряд через Кукольную Ось обманным путем. Три недели назад Белизариусу и Касси с помощью полудюжины других людей удалось это сделать.
Но три недели назад Белизариус физически вошел внутрь принадлежащих Союзу соединенных «червоточин» и путешествовал внутри их немыслимого пространства, выйдя наружу за десять минут до того, как вошел, что позволило ему украсть у Союза врата времени.
В результате прорыва флота Союза через Кукольную Ось Конгрегация потерпела серьезное поражение в бою, также был разнесен в куски космопорт Свободного Города Кукол. Белизариус понимал, что Куклы будут искать его, а вскоре этим займутся и Конгрегаты.
Но он не мог и предположить, что они нанесут ядерный удар по его родному дому. Его сородичи, созерцатели и пацифисты, не обладали его навыками. В произошедшем десять минут назад взрыве был виноват лишь он. Чувство вины в нем было немыслимым, на грани невозможного. Хотя, по сути, сама его реальность была спорной. Белизариус, как и Касси, был создан для квантовой логики, а квантовый мир взаимодействует с макроскопическим миром очень странным образом. Если они смогут двигаться, используя это взаимодействие, то, возможно, смогут спасти Homo quantus.
Белизариус и Касси надели скафандры и прошли через шлюз в грузовой отсек. Отсюда было сложно разглядеть врата времени. Они представляли собой два овала с осями в десять и пятнадцать метров и видимой глубиной в считаные миллиметры. Временами они проявляли свойства твердых объектов, временами – жидких, с характеристиками натяжения и упругости, дающими повод задуматься о прежде неизвестном феномене квантовой гравитации. Для того чтобы соединенные «червоточины» уместились в изогнутом грузовом отсеке «Расчетного риска», врата пришлось согнуть.
Они с Касси шли боком по изогнутому полу грузового отсека катера, чтобы добраться до входа, ведущего в будущее. Над чистейшей поверхностью входа, будто световой туман, висело еле заметное голубое черенковское излучение. Под темной гладью извивались, будто змеи, полосы лилового света – тени иной реальности. Пульсировали пятна неяркого света – гипнотически, неуловимо, непостижимо.
Они оба против вымирания подвида людей. Белизариус не был уверен, сработает ли его идея. Вымирания случались всегда по большому счету. Если Homo quantus действительно исчезнут, кого в этом винить в действительности? Непосредственной причиной явились его ошибки, но эти ошибки сами по себе были заложены в него поколениями предков и работой генетиков, переплетающимися линиями причин и следствий. Возможно, в результате всей этой возни с генами, неудачных попыток и лихорадочного желания развить Homo quantus дальше из хаоса родилось единственное, что могло родиться, – кнопка самоуничтожения на уровне расы, которую он и нажал. Возможно, Homo quantus как расе следовало сначала существовать, а затем исчезнуть, подобно виртуальной частице в квантовой пене пустого пространства-времени. Если только ему и Касси не удастся найти свой путь сквозь хаос и даровать Homo quantus иную судьбу.
Шлем Касси приблизился к его шлему. Сквозь два слоя стекла было несложно разглядеть выражение ее лица. Она тоже беспокоилась.
– У нас есть время, – без тени смеха сказала она, хлопнув его по руке.
– А мне-то что делать? – требовательно спросил Святой Матфей.
– Когда мы войдем во врата времени, ты возвращаешься в укрытие и ждешь нашего сигнала. Долго ждать не придется.
В углу монитора виднелись цифры даты и времени. 13 марта 2515 года, 11.12 по стандартному времени эпсилона Индейца. У Белизариуса участился пульс. Не от страха за свой народ, а от возбуждения. Он ненавидел свои рефлексы.
Касси провалилась в состояние квантовой фуги, логическую нирвану Homo quantus, в которой личность, субъектность и сознание исчезают. Пребывающий в ее теле квантовый интеллект в состоянии воспринимать вероятности и квантовые суперпозиции, не разрушая их. Касси, женщина, владеющая его сердцем, перестала существовать, но там, в очень странном смысле этого слова, она была куда более удовлетворена и цельна, чем пребывая в состоянии личности.
Инь и Ян. Взаимно исключающие. Субъективное и объективное. Личность и объект.
Квантовому интеллекту внутри Касси потребовалась пара секунд, чтобы приготовиться ко входу в ведущие в будущее ворота соединенных «червоточин». В некотором смысле Белизариус завидовал той беззаботной радости, с которой Касси уходила в квантовую фугу. У него самого с фугой были сложные отношения. Инстинкт получения знаний всегда перевешивал инстинкт самосохранения, и когда-нибудь это его убьет.
Он покинул Гаррет в шестнадцать, надеясь выжить. Стал опытным мошенником, с головой погрузившись в лишенную закономерностей экономику человеческой алчности, чтобы избавиться от своей привязанности к закономерностям математическим. Однако его умения в организации мошеннических схем привели к тому, что Суб-Сахарский Союз разыскал его для организации прохода их боевых кораблей через Кукольную Ось. В результате этого он обнаружил врата времени, которые втайне перевозили на одном из кораблей. Математическое и космологическое искушение, мимо которого не был бы в состоянии пройти ни один Homo quantus. Чтобы украсть врата времени, Белизариусу потребовалось пройти через них обратно в прошлое. Однако это не только показало ему гиперпространство с изнаночной стороны.
Переход стал причиной кризиса, изменившего саму его суть. Он уже не был таким же, как Касси и другие Homo quantus, способные пребывать в одном из двух состояний – либо мыслящего существа, наделенного сознанием, либо совокупностью безличных взаимодействующих алгоритмов. Теперь квантовая фуга пребывала внутри его постоянно – в отделенной части его мозга. Личность Белизариуса-мошенника сосуществовала с безличным квантовым интеллектом. Он пока еще не до конца понял, что это для него означает, каким образом будут субъективная личность и объективный интеллект взаимодействовать с миром одновременно. Он даже не знал, насколько это странное сосуществование устойчиво и позволит ли оно ему выжить. В прошлом, чтобы получить доступ к квантовому восприятию, ему было достаточно просто выключить свою личность, так, как это только что сделала Кассандра, заменив субъективный интеллект объективным. Но как ему теперь взаимодействовать с этим объективным интеллектом, постоянно пребывающим внутри его?
Квантовый интеллект не обладал сознанием, но, подобно компьютерной программе или иному набору алгоритмов, обладал неким набором фундаментальных параметров работы и целей. За счет этого им можно было манипулировать, как и любой сущностью, лишенной сознания. Как и многими, сознанием наделенными. Квантовый интеллект не мог концептуализировать для себя понятие работы в команде или ценности жизней Homo quantus, но оценивал знания, которыми обладают Homo quantus, как некий фактор естественного отбора и выживания в ходе эволюции.
Белизариус оттолкнулся от палубы, и они поплыли над поверхностью врат времени. Второй раз в жизни – и второй раз в жизни он стал пассажиром и наблюдателем, несомым в теле, жизнь которого вверил чему-то чужеродному.
С глубокой древности человечество стало создавать храмы, чтобы смягчить для себя удар соприкосновения с загадками Вселенной. Это началось с наскальных рисунков и обсерваторий из мегалитов, продолжилось великими пирамидами и привело к созданию величайших соборов и мечетей. Строители пытались создать зеркало, в котором отразилась бы бесконечность, находящаяся за пределами человеческого понимания. Создать отражения, внушающие благоговейный страх.
Пребывающие в грузовом отсеке «Расчетного риска» врата времени стали собором для недавно родившихся в этом мире Homo quantus, и они (возможно, вполне уместно) чем-то напоминали пещеры с наскальными рисунками. В прошлом две «червоточины» столкнулись и переплелись между собой. Интерференция между их горловинами развернула семь измерений пространства, в нормальном пространстве-времени свернутые так, что их невозможно обнаружить. В одиннадцатимерном пространстве физика работала совершенно иначе.
В первом путешествии через это чуждое и странное пространство Белизариуса спасало то, что он в тот момент не был существом, наделенным сознанием. Большую его часть он был объектом из плоти, которым управлял его безличный квантовый интеллект. На кратком последнем этапе, когда он и объективный интеллект нашли способ сосуществовать одновременно, большая часть восприятия органов чувств шла через квантовый интеллект. Белизариус мог воспринимать лишь то, что видел глазами.
Сейчас он пытался сфокусировать взгляд на зловещих всполохах лилового и светло-голубого света, исходящих из измерений, которые его мозг не мог смоделировать. Перспектива искажалась так, будто между ним и туманным серым пейзажем, покрытым пятнами отдельных цветов, проплывают невидимые линзы. Внутри шлема звучали странные звуки, тело пронизывали фантомные ощущения. Электромагнитные поля барабанили по магнитосомам, заключенным в клетках мышц его рук и ног, создавая смутное ощущение безбрежности многомерного пространства-времени внутри врат, такого, какое глаза просто не в состоянии воспринять. Его пронзило ощущение ничтожности, такое сильное, что даже чувство вины перед Homo quantus сначала ослабло, а затем и вовсе исчезло. Мировые проблемы и даже инстинкт самосохранения развеивались по ветру, дувшему в этом храме космологии.
Самый точный из его органов чувств, магнитный, едва ощущался им. Часть мозга, внутри которого работал безличный квантовый интеллект, перехватывала основной поток информации о магнитных полях. Белизариус воспринимал безграничный мир вокруг лишь мельком, но даже такое восприятие, в процессе сосуществования двух интеллектов, было тем, что создававшие Homo quantus генетики никогда и не думали делать.
Квантовый интеллект выдавал ему навигационную информацию. Белизариус следовал его указаниям, будто программа-водитель беспилотного дрона, посланного за покупками. Шестьсот метров вперед. Полная остановка. Поворот на сорок пять градусов вокруг оси x. Двести метров. Полная остановка. Поворот на девяносто градусов вокруг осей p и m.
Несовпадение осей внутреннего пространства «червоточины» вело к тому, что некоторые пути становились пространственными или временными тупиками, сингулярностями, которые был не в состоянии математически моделировать даже его квантовый интеллект. Сложная топография пространства-времени создавала странные силовые поля, подобные течениям потоков гравитации и электромагнетизма, которые следовало обходить или избегать. Однако, непригодные для того, чтобы путешествовать по ним, эти искажения пространства служили объективом микроскопа, через который Homo quantus видели сложную ткань космического пространства.
Белизариус рискнул и глянул на панель приборов скафандра. Они подключили скафандр Касси к системе его скафандра, и теперь двигатели холодной тяги несли ее тело следом за ним. Температура поднялась до сорока одного градуса. У Белизариуса даже до сорока не дошла. С тех пор как три недели назад он полностью изменился внутри врат времени, его тело пребывало в состоянии постоянной лихорадки с температурой в тридцать восемь и пять. Но сейчас квантовый интеллект работал более интенсивно, обрабатывая невероятные объемы информации, поэтому тепла вырабатывалось больше. Он еще продержится некоторое время, достаточно, чтобы они вышли из врат времени, однако температура Касси начинала становиться опасной.
Белизариус дал команду на инъекцию нейроингибиторов, комплекса молекулярных агонистов, которые обеспечат жесткий выход из фуги. Конечно, Касси доводилось выживать и при более высокой температуре, и дольше по времени, однако они не знают, что потребуется в прошлом, в которое они направляются. А жар может стать помехой.
Касси судорожно вдохнула и начала дышать по-человечески, быстрее и глубже, а не медленно и поверхностно, как делало тело, когда в нем работал квантовый интеллект. И застонала.
– Ты в порядке? – спросил Белизариус.
– Так прекрасно, – в восхищении сказала она. – Столько всего.
– Знаю.
– И больше.
Она говорила с придыханием, перебарывая тошноту после выхода из фуги с высокой температурой. Но, несмотря на безграничное благоговение, как и у Белизариуса, Касси оставалась способна работать дальше.
– Мне надо верифицировать расчеты.
– Мы уже почти прошли, – сказал Белизариус.
– Бел, я не хочу ложноположительных результатов, – с тоской и печалью в голосе сказала Касси.
Генетики, поколение за поколением создававшие Homo quantus, постоянно усиливали в них способности к алгебре, геометрии и распознаванию закономерностей. Homo quantus были способны совершать потрясающие открытия в теоретической области, однако ложноположительные результаты и химерные выводы были им хорошо знакомы.
Что же она такое увидела, что у нее прорвалась эта печаль в голосе?
Белизариус снова выключил двигатели холодной тяги. Они оказались в области гиперпространства, где тьму, будто жилы под кожей, пронизывали полосы ярко-зеленого света. Белизариус и Касси повернулись на девяносто градусов и увидели перед собой линию. По мере того как они поворачивались, линия становилась толще, приобретая текстуру поверхности и туманные очертания. И стала овалом, в котором они узнали одну из горловин врат времени. Темный овал висел на фоне чего-то серого и бесформенного.
– Этот выход должен вести на триста сорок восемь часов назад во времени, – сказал Белизариус. – Готова?
– Ощущение, что я ни к чему не готова, – отстраненно сказала Касси. Ее лихорадочное дыхание, звучащее в наушнике, стало неглубоким. – Но пока что это меня не останавливало.
Они проплыли через ведущую в прошлое горловину врат времени. Ощущения Белизариуса схлынули. Его мир сузился от одиннадцатимерного гиперпространства до обычного, с тремя измерениями пространства и одним – времени. Несмотря на свою натуру Homo quantus, он ощутил изрядное облегчение. Всякий Homo quantus жаждет совершить поклонение в соборе гиперпространства, однако это не тот опыт, которым наслаждаются. Его претерпевают.
Нашлемные фонари осветили грузовой отсек «Расчетного риска» так, будто они оттуда и не уходили, вот только теперь они оказались лицом к внешнему люку, а не к полу. И у них появился вес – треть от привычного. Белизариус взялся рукой в перчатке за поручень. Триста сорок восемь часов назад, в прошлом, «Расчетный риск» находился в грузовом отсеке большого корабля, арендованного у Кукол в Порт-Блэкморе.
Белизариус и Касси в это время должны спать в кабине, застегнутые в спальных мешках, в ожидании разрешения покинуть порт. Святой Матфей этого времени тоже должен быть в кабине. Белизариус влез в корабельную информационную систему, и Святой Матфей сразу поймет, что безопасность под угрозой.
– Святой Матфей, это я, Белизариус, – сказал он. – Не поднимай тревоги, не буди меня или Касси, иначе создашь нарушение закона причинности.
– Что? – переспросил Святой Матфей, одновременно включив свет в грузовом отсеке. На Белизариуса и Касси уставились камеры наблюдения. Пробудились автоматы Святого Матфея, побежали по стенам к двери, потом обратно, а потом снова к двери. Белизариус помахал рукой. Мультиспектральные камеры пошевелились в такт его движению.
– Единственный способ подтвердить сказанное мною – проверить идентификационную информацию скафандров, – сказал он. – Идентичные этим скафандры должны находиться в шкафу.
Мгновения тянулись, а затем в их наушниках раздался страдальческий вздох.
– Доброе утро, мистер Архона, – буркнул Святой Матфей.
– Ты не хочешь запросить иные доказательства моей личности? – спросил Белизариус.
– Никто другой со мною бы так не поступил, – ответил ИИ.
– Это показатель нашей дружбы, – сказал Белизариус.
– Я не хочу участвовать в нарушении закона причинности, – твердо сказал Святой Матфей.
– Когда все будет сделано, ты станешь святым покровителем путешественников во времени, а не только святым покровителем Банков.
– Не смешно! – сказал Святой Матфей. – Что вы делаете? Вы из прошлого или из будущего? Погодите! Беру свои слова назад. Не говорите мне. Не говорите мне ничего!
– Не будем. Мне и Касси нужно выбраться отсюда в Свободный Город. Ты нам поможешь?
– Мы все еще среди развалин порта Свободного Города, – ответил Святой Матфей.
– Чудесно. Открой для нас где-нибудь люк, хорошо? – попросил Белизариус.
– Если это уведет вас подальше, я пошлю с вами свой автомат, чтобы он что-нибудь вам открыл.
– И мы больше не будем дергать тебя за волосы.
– Очень смешно, – ответил ИИ. Открылась дверь люка, и в ней появилась голограмма сверкающей лысиной головы Святого Матфея кисти Караваджо.
– Спасибо тебе, Святой Матфей, – сказала Касси.
– Удачи, – ответил ИИ тоном того, кому хочется побыстрее закрыть дверь.
Белизариус и Касси подошли к люку и выглянули наружу, в пространство грузового отсека. «Расчетный риск» был лишь малой частью груза внутри огромного цилиндрического корабля. Отсек наполняли стальные балки, шлифованные стальные пластины, алюминиевый лист, кабели и опоры спутниковых антенн. А еще два небольших буксира. Белизариус и Касси выбрались наружу и закрыли за собой люк.
В ста восьмидесяти метрах от них, на противоположном конце грузового отсека, небольшой паукообразный автомат Святого Матфея, стоящий у аварийного внешнего люка, подал сигнал, мигая красным. Над корпусом автомата висела голограмма головы Святого Матфея с неодобрительным выражением лица. Пробравшись между строп, удерживающих «Расчетный риск» на грузовой палубе, Белизариус и Касси двинулись мимо сложенных пачками балок. К тому времени, когда они подошли к автомату, тот уже открыл люк. Выражение лица Святого Матфея стало еще более недовольным.
– Мы выходим, Святой Матфей, – сказал Белизариус.
Открывшийся снаружи вид был ужасен. Порт, обычно пребывавший в суете, разнесло на куски. Над ними, там, где когда-то жерло Кукольной Оси открывалось в огромное пространство, тщательно вырубленное во льду и усеянное трапами, грузовыми площадками, воротами и пушками под прикрытием из огромных бронированных дверей, теперь чернело небо, усеянное точками звезд. Стены порта от горловины Оси и до самой поверхности были прочерчены черными и яркими бело-розовыми линиями. Разнообразные орудия расплавились или погрузились в растаявший, а потом снова замерзший лед, или просто сгорели. Пост наблюдения и зал ожидания походили на пустую скорлупу от огромных яиц.
Жалкое зрелище.
Такова война. Белизариус не был ее причиной, но он открыл дверь тем, кто этой причиной стал. Все равно что находиться в фуге – что-то происходит помимо твоего контроля, но ты необходим, будто повивальная бабка, помогающая рождению того, что слишком грандиозно для осознания. Куклы хотели обобрать Союз. Конгрегаты хотели, чтобы Союз остался у них в клиентах. В Союзе хотели обрести свободу. И Белизариус обеспечил всем троим место для встречи.
Сколько погибло людей и Кукол, когда эскадра Союза пробивалась через Ось? Конгрегатам тоже пришлось поплатиться. Один из их гигантских боевых кораблей, дредноут «Паризо», был уничтожен вместе со всем экипажем. Белизариус стал чужаком, не принадлежа ни к одной из сторон. Стал врагом всех сторон конфликта.
Куклы работали большими бригадами, управляя огромными строительными машинами с опасной и бессмысленной самоотверженностью, водили грузовые машины с герметичными кабинами и громадными колесами. Куклы в боевом защитном снаряжении ходили патрулями, следя за небом и за разгрузкой.
Белизариус и Касси выпрыгнули из люка. Взяв на плечо искореженный кусок металла, пошли к чему-то, напоминающему шлюз. Пара людей нормального роста, работающих в порту, будет выглядеть необычно, но в таком хаосе, вероятно, многие из людей, живущих в Свободном Городе Кукол, тоже ведут себя необычно.
Спустившись в большой кратер в только застывшем льду, они добрались до шлюза, судя по всему едва уцелевшего при ударе по артиллерийской позиции. По обе стороны шлюза клубился белый пар. Рабочие-Куклы в скафандрах для работы в космосе поливали стыки водой, которая тут же замерзала, устраняя утечку и не давая городу и дальше терять живительный воздух.
Навстречу им шагнул Кукла, пытаясь связаться с ними на разных частотах. Белизариус мимикой показал, что ничего не слышит, а затем бросил железку. Другие Куклы, по своему обыкновению бросившие работу сразу же, как только рядом случилось что-то неожиданное, смотрели на его спектакль. Белизариус продолжал идти к шлюзу, и Кукла схватил его за руку.
Белизариус смотрел Кукле в глаза три и одну десятую секунды, а затем сунул в его затянутую в перчатку руку платежную карту. Кукла с подозрением поглядел на карту и убрал ее в карман, заговорщически глядя на товарищей. Белизариус и Касси вошли в шлюз. Забравший платежную карту Кукла нерешительно посмотрел им вслед, а затем вернулся к своим товарищам.
Войдя внутрь, Белизариус и Касси оказались в коридоре, в котором раньше было освещение. Нашлемные фонари осветили провода на потолке, которые они и так почувствовали своими магнитосомами. Куча проводов под напряжением, которые лишь считаные сантиметры отделяют от короткого замыкания. Проводка выглядела так, будто ее сорвали, чтобы обойти распределительный щит неподалеку, и сделали это безо всяких мер безопасности. В углу лежала пара старых пыльных пустых ящиков от инструмента. Белизариус взял в руки один из них, а второй вручил Касси. И они пошли в глубь Свободного Города.
Вскоре они добрались до более освещенной и вентилируемой части Свободного Города Кукол. Наткнулись на кафе, в котором не было ни чая, ни еды, но зато был доступ в сеть. Хорошее место, чтобы передохнуть, не хуже любого другого. Они сняли шлемы и положили на стол, а вот утепленные капюшоны снимать не стали.
Давление было явно ниже одной атмосферы, и потоки воздуха несли с собой запах горелого пластика. В инфракрасном диапазоне Касси ярко светилась, до сих пор в лихорадке после фуги. Она выпила две таблетки жаропонижающего. Белизариус сделал то же самое.
А затем вошел в открытую сеть. Монитор засветился зеленым, установив соединение с одним из его вспомогательных ИИ. Белизариус дал команду найти три больших грузовых корабля, способных самостоятельно создавать временные «червоточины». Экономика Теократии Кукол пребывала в чахлом состоянии в силу наложенного на нее эмбарго. Обычно грузовые суда простаивали, и арендовать их было очень дешево, но сейчас, когда предстоит восстановление Свободного Города, аренда, вероятно, расписана не на один год вперед. Белизариус выдал ИИ разрешение перебивать ставки любых других потенциальных арендаторов, и даже, если потребуется, полностью выкупать корабли. ИИ принялся за дело.
– Ты в порядке? – спросил он Касси.
Та потела, даже несмотря на холод, и слегка дрожала.
Она кивнула, в горячечном энтузиазме.
– Внутри было…
И умолкла.
Белизариус кивнул, скрывая зависть, и, возможно, она это заметила. От нее он мало что мог скрыть. И Касси накрыла его ладонь своей. Горячая влажная плоть к точно такой же.
– А чем это было для тебя? – спросила она. – Как ты взаимодействовал со своим квантовым интеллектом?
– Не знаю. Не понимаю. По ощущениям, он реально отделен от меня, и это означает, что я не могу ничего видеть, не могу видеть реальный квантовый мир. Вероятно, я не стану следующим шагом в эволюции Homo quantus.
– Ты не получал никакого сенсорного восприятия?
Она имела в виду ощущение магнитного поля. Остальные чувства имели для Homo quantus второстепенное значение.
Белизариус покачал головой:
– Ты и интеллект установили определенное разделение в мозгу. Должен быть способ настроить его иначе.
Из-за повышенной температуры прикосновение ее руки вызывало телесное раздражение, и Белизариус убрал свою руку.
– Когда будет время, мы сможем вместе исследовать это разделение. Выяснить, что оно означает, – сказал он. – Но сейчас мне надо найти корабли.
– Тебя могут выследить? – спросила Касси.
– Свободный Город – средоточие тайных операций, – ответил Белизариус. – Три сотни микроскопических государств Кукол не верят друг другу ни на грош. Так что они не контролируют свои сети. Они живут в привычном для Кукол хаосе. За годы, проведенные здесь, я припрятал на анонимных счетах достаточно денег, а еще установил по всему городу вспомогательные ИИ в качестве спящих агентов.
На мониторе начала появляться информация, страница за страницей.
– У нас есть три больших судна, – сказал Белизариус, глядя, как с его счетов уходят деньги за несколько лет найма.
– И сколько у тебя денег? – спросила Касси.
– Ушла большая их часть, – признался Белизариус. – Но через неделю у нас будет куда больше.
– Через неделю, в нашем прошлом, – сказала Касси. – И в будущем. Нам нужен новый словарь для всего этого.
В шлеме замигало входящее сообщение от другого вспомогательного ИИ. Голограмма показала его лицо, а еще лица Касси, Мари Фока и Homo eridanus Винсана Стиллса. К ним прилагались ордеры на арест. Ничего насчет Уильяма Гэндера или Антонио дель Касаля. Уильям мертв, Касаль исчез.
– Конгрегаты выдали ордеры на наш арест и назначили награды, – сказал Белизариус. – Так что нам не стоит здесь задерживаться.
Приобретенные Белизариусом грузовые корабли не были пригодны для пребывания в них людей, да и исправностью не блистали. У них с Касси ушел целый день на то, чтобы привести в порядок навигационное оборудование, прежде чем они смогли вылететь. Они настроили роботов на перепланировку грузовых трюмов, устранение утечек воздуха и создание небольших каюток; те расположились рядами, слоями один над другим, неуютные, плохо освещенные и едва вентилируемые. Работа по настройке оказалась утомительной, а иногда и интеллектуально сложной, даже для Homo quantus.
Где-то посреди этого первого рабочего дня, когда они особенно устали, Белизариус вплыл в рубку и завис перед крохотным иллюминатором, глядя на недвижные звезды, чтобы дать остыть своему взбудораженному мозгу, который тут же принялся выявлять закономерности, выстраивать кривые орбит звезд, спутников и движущихся меж них кораблей.
Еще не видя их тайное убежище, Белизариус смотрел в точности в его сторону. Их нынешние личности летели туда вместе со Святым Матфеем, однако отсюда их было не увидеть, и для того, кто привык к квантовой логике, они были не совсем реальны.
Корабли Суб-Сахарского Союза и Конгрегации тоже были слишком далеки и невидимы, чтобы ощущаться реальными, даже если бы Белизариус и решил усилить возможности своего зрения. В данный момент эти два флота, совершенно несопоставимые по силе, завершали битву за Ось Фрейи. В теории это вероятно, как и уничтожение Гаррета, но не достоверно, подобно сияющему над Олером облаку обломков «Паризо».
Покрытый реголитом грязный лед и накатанные дороги прерывались огромными воронками от взрывов, светящимися ярко-белым. Мгновенно расплавившийся и вновь застывший лед выглядел будто серебристо-розовые реки застывшего камня, вздымаясь валами метров на пять в высоту и преграждая путь уцелевшим машинам, везущим из разверстой дыры порта, которую Белизариус видел лишь краем глаза, металлические балки и готовые конструкции. Белизариус не стал усиливать свое зрение, чтобы рассмотреть все получше.
Сколько погибло Кукол? Сколько погибло людей? Белизариус не желал этого. Он знал, что так и произойдет, он не был наивен. Но прежде чем взглянуть на эти разрушения, он оправдался перед собой, переложив моральную ответственность на других.
Куклы ответственны за то, что занимались вымогательством по отношению к Союзу. Конгрегаты ответственны за то, что не захотели поступиться политической гегемонией. Союз ответственен за то, что был готов убивать ради обретения независимости. На каждом свои грехи. А на нем какие?
Никаких?
Союз выбрал восстание. А Белизариус – не Конгрегат, он не правит другой нацией. И, что самое важное, Белизариус не чувствовал ни малейшей вины за то, что украл врата времени, как бы он ни пытался заставить себя это делать, потому что инженеры, создавшие Homo quantus, не встроили им элемент морали в инстинкт познания. Они попросту создали расу людей, чье любопытство и инстинкт поиска закономерностей были неестественно сильны, непропорционально даваемому ими эволюционному преимуществу. Доводы эволюционной конкуренции не выдерживали под натиском инстинкта поиска закономерностей. Белизариуса создали чудовищем, которое было неспособно сожалеть о воровстве, даже если в результате этого Гаррет распылили на атомы.
Мышц в руках и ногах коснулось еле различимое магнитное поле. Это Касси вплыла в рубку и зависла позади него. Она подплыла к иллюминатору по левому борту и посмотрела на звезды. Их мозг обожал искать закономерности в движении звезд. Касси ухватилась испачканными руками за поручни и посмотрела туда же, куда и Белизариус, на изрытую ударами поверхность Олера.
– Что ты делаешь? – спросила Касси.
– Думаю о том, что же мы такое, – ответил Белизариус.
– И?
– Homo quantus необходимо понять Вселенную.
– Вполне безобидно.
– Сами по себе на Гаррете, в контролируемой обстановке, мы безобидны, но когда наши инстинкты ничем не ограничены и распространяются на всю Вселенную, мы делаем возможным чудовищное. В Нуменархии тоже думали, что делают нечто безобидное, создавая Кукол. Homo quantus и Куклы – инвазивные создания, сбежавшие из лаборатории.
Касси скривилась. Она терпеть не могла, когда сравнивали Homo quantus и Кукол.
– Бел, ты думаешь, мы опасны?
– Из-за меня разнесли Гаррет.
Касси коснулась его щеки.
– Бел, мы сделали это вместе. Нам были нужны врата времени. Они никому не нужны так, как нам. И мы спасем всех, кто есть на Гаррете.
От ее настойчивости лучше не стало. Она не дала ему нужные доводы, не убедила. У Белизариуса сдавило горло. Глаза горели и уже наполнялись слезами. Он попытался прекратить это и стал тереть их грязными руками. Не помогло. Касси подплыла к нему, обхватила ногами и положила руку на плечо. И стала стирать пальцами слезы с его лица.
– Нам надо было быть сильнее, – сказал Белизариус. – Сильнее наших инстинктов. Надо было сказать им «нет».
– Любой Homo quantus, окажись он на нашем месте, сделал бы такой же выбор. И погиб бы, пытаясь исполнить это. Ни один Homo quantus не смог бы провернуть такую аферу; никто, кроме тебя, Бел.
– Если бы они погибли, пытаясь это сделать, то остальные Homo quantus остались бы живы.
– В нынешнем прошлом они все еще живы, Бел.
Пустота в животе, ком в горле – все отрицало ее веру в это и его веру. Отныне Homo quantus не играются с проблемами теоретической физики. А он – не мошенник, разыгрывающий лоха. Даже если им удастся вовремя добраться до Гаррета и эвакуировать всех, им придется оставить все, чем были славны Homo quantus. Как они выживут, став беженцами в этом огромном мире? После того, что натворили он и Касси, их будут разыскивать все нации человеческой цивилизации.
Касси прикоснулась грязными руками к его щекам. У нее в глазах тоже стояли слезы.
– Через час мы уже полетим к Гаррету, – сказала она. – Быстрее нельзя, пока магниты не набрали энергию. Так что давай не будем завязывать себя узлами. Нам остается лишь быть тем, что мы есть.
Белизариус поцеловал Касси. Ее руки скользнули по его шее и спине. Она ответила на поцелуй, а затем отодвинулась, улыбаясь.
– Что? – спросил он.
– Там, во вратах времени, я наблюдала нечто очень странное, – ответила она. – Пока мы перепрограммировали систему навигации, я закончила троекратную проверку вычислений.
Если вычисления заняли у нее столько времени, значит, проблема была весьма сложной. Против воли чувство собственного убожества в его груди стало угасать, и на смену ему приходило предчувствие открытия. Касси на мгновение смутилась. Как и он, она преклонялась перед причудливо изогнутой топологией пространства-времени врат. Вспоминая это, она путешествовала в пространстве религиозного благоговения. Думая о том, что произошло, когда ее сознания не существовало.
– Я обнаружила признаки странных квантовых спутанностей, – сказала она.
– Структуру внутренней спутанности?
– Нет. Когда я взглянула на врата времени как на единый квантовый объект, я нашла закономерности квантовой спутанности, ведущие из врат времени в окружающее пространство. Очень много закономерностей.
– И как далеко?
– Я попробовала проанализировать одну из них. Оценила ее резонанс. Провела измерения – и вычислила, что именно с ней связано, дабы объяснить этот резонанс. Я думаю, что врата времени связаны с другой «червоточиной» в сети Осей Мира.
Расслабление неуверенно находило свой путь в его груди, заложенные создателями инстинкты высвобождали эндорфины, связанные с ментальным ощущением открытия.
– И еще. Я думаю, что приблизительно поняла, где находится эта другая «червоточина», – сказала Касси.
Белизариус вдруг заметил, что разинул рот. Шло время. Он осознавал потрясающий смысл слов Касси.
– Я бы не смогла проанализировать это, если бы не направляла горловину искусственной «червоточины» внутрь Кукольной три недели назад, – продолжала Касси. – Квантовая спутанность между «червоточинами» сильно отличается от таковой между элементарными частицами.
– Ты сможешь находить другие «червоточины» Осей Мира? – ошеломленно спросил Белизариус.
– Не знаю, смогу ли найти больше, чем эту.
Она ухмыльнулась. Ее глаза горели. Белизариус тоже ухмыльнулся.
Белизариус и Касси вышли наружу на Гаррете, в запах влажной травы и деревьев. После долгих часов, в течение которых они переоборудовали грузовые суда, перепрограммируя системы и выдавая задания роботам, они были покрыты потом и грязью, совершенно неуместными здесь, дома. Ноги несли их по пологим холмам, аккуратно выстроенным внутри астероида, навстречу мигающим огонькам синего, зеленого, желтого и красного цветов, украшающим потолок ледяной пещеры в северной части Гаррета. Молчаливые птицы робко перелетали с ветки на ветку. Как бы ни был Белизариус не согласен с выбранным Homo quantus образом жизни задумчивых отшельников, Гаррет был создан с любовью и ощущался им как родной дом. Вот только сам он был искажением, явившимся в этот рай.
Никто не вышел их встречать: это было не в обычае Homo quantus. Все занимались исследованиями или планированием следующих ступеней эволюции, пребывая в savant или даже в квантовой фуге. Каждый делал свое дело в одиночестве.
Мощеная тропинка привела их к округлому административному зданию у западной стены колонии. Слегка окрашенное стекло в алюминиевых переплетах успокаивающих простых очертаний, крыша, заполненная яркими цветами с еле уловимым ароматом. Стеклянные двери разошлись в стороны, открывая вид на кабинеты инженеров и обслуживающего персонала.
Homo quantus, непревзойденные творцы в области науки, предпочитали в архитектуре и украшениях более прозаичные решения. Они именовали комнаты по цвету окон: желтый – зал заседаний, фиолетовый, синий и оранжевый – кабинеты. В дальнем конце небольшого здания находился зеленый кабинет мэра. Белизариус и Касси пошли туда.
Мэр Лина Архона улыбнулась, слегка поклонившись Касси. Лина возглавляла проект Homo quantus. Аналогично Белизариусу, в ней смешались африканские и колумбийские крови метисов с Земли. Несмотря на то что Лина, как и Касси с Белизариусом, принадлежала к девятому поколению, с теми же органами и особенностями, она была одной из многих, лишенных способности входить в состояние квантовой фуги.
– Добро пожаловать домой, Кассандра. Мы по тебе скучали, – сказала Лина и посмотрела на Белизариуса: – И ты тоже вернулся. Надеюсь, это к добру?
Белизариус глянул на Касси. Та чувствовала себя неловко. Позади них начали собираться люди.
– Давайте сядем и все обсудим, – сказала мэр.
В кабинете Лины стоял стол; к шести имевшимся креслам принесли еще пару, из других кабинетов. Белизариус поприветствовал членов совета колонии, Огюстена Урибе, Беатрис Пашон, Никола Сампера, а также их помощников, Татьяну Мелендес и Марсело Арсиньегаса. Все коротко кланялись друг другу. Большинство Homo quantus негативно реагировали на физический контакт – отчасти в силу врожденной интроверсии, отчасти потому, что не все были способны адекватно контролировать свои электропластины (удар током при рукопожатии мог оказаться болезненным).
Они заговорили о мелочах. На одном уровне мозг Белизариуса лишь поглощал информацию, отвечая и жестикулируя адекватно ситуации, но на другом пребывал в панике, пытаясь найти способ высказать настоящую причину их прибытия. Казалось, все навыки мошенника оставили его. Ну просто ничего не приходило в голову.
Homo quantus были ему небезразличны. Они с Касси договорились, что именно она попытается объяснить им суть грядущей опасности. Белизариус покинул Гаррет в шестнадцать лет, и многие в проекте восприняли его решение как предательство. А вот Касси была в числе их любимчиков. Тем не менее сейчас она не только выглядела неуместно, покрытая грязью и потом, но и нервничала ничуть не меньше его. И все равно он не может заговорить первым. Они ему попросту не поверят.
– Где же ты побывала, Кассандра? – спросила Лина. – Как тебе большой мир?
Касси смущенно улыбнулась.
– Три месяца назад Бел предложил мне много информации, если я помогу ему в его работе.
При слове «информация» Лина подалась вперед. Белизариус тоже.
– Бел предоставил мне свидетельства того, что его наниматели, Союз, нашли устройство для путешествий во времени.
Слушающие приподняли брови. Типичное для Homo quantus выражение лица человека, дважды обдумывающего услышанное, исчезло с лица мэра.
– Что? – переспросил кто-то.
– В тот момент я ему не поверила, – ответила Касси. – Но отправилась с ним, в силу того, что наше прежнее сотрудничество было плодотворным, и в силу ценности той информации, которую он предоставил.
Мэр и советники неуверенно поглядели на Белизариуса.
– Устройство для путешествий во времени? – переспросил Арсиньегас.
– У Суб-Сахарского Союза имелся небольшой флот, оказавшийся по другую сторону Кукольной Оси, – сказала Касси. – Куклы не хотели пропускать их, не получив в уплату половину флота. Используя теории, которые Бел и я разработали десять лет назад, а также информацию от флота Союза, мы смогли соединить искусственную «червоточину» с серединой горловины Кукольной Оси.
Мэр открыла рот. Советники издали нечленораздельные звуки, но не все – большинство промолчали, мысленно погружаясь в расчеты геометрии пространства-времени. Все они были гениальными математиками и талантливыми астрофизиками, но никто из них не был специалистом по «червоточинам»: физика «червоточин» считалась слишком прикладной дисциплиной для Homo quantus.
– Я направляла искусственную «червоточину» из состояния фуги, – продолжила Касси, – используя мое восприятие и следуя линиям спутанности в качестве навигационных инструментов в гиперпространстве. Пока я этим занималась, Бел украл у Союза устройство для путешествий во времени.
Все посмотрели на Белизариуса со смесью ужаса и восхищения.
Устройство для путешествий во времени.
Все жаждали обладать знанием не меньше, чем он.
– Этого не может быть, – сказала мэр. – Ничто не может путешествовать назад во времени.
– Я прошел через это… устройство… сам, – сказал Белизариус, ощущая вину за то, что именует нечто, столь одухотворенное и тонкое, банальным словом «устройство». – На пятнадцать минут назад.
На Белизариуса посмотрели так, будто у него только что выросла вторая голова.
– Я шел через него в состоянии фуги, – продолжил он. – Внутри него – обнаженное гиперпространство, две одиннадцатимерные области пространства-времени, переплетенные между собой и создающие хаос из двадцати двух измерений.
– Внутри врат времени Бел и его квантовый интеллект претерпели изменения, – сказала Касси. – В настоящее время он и квантовый интеллект сосуществуют в мозгу постоянно, создав некое разделение. Возможно, он станет следующим шагом в эволюции Homo quantus.
Мэр слегка привстала.
– Ты не пользовалась оборудованием, чтобы изучить это? Мы теряем время на разговоры? Что, если это непостоянное явление?
Касси ошеломленно поглядела на мэра, и по ее щеке скатилась слеза.
– Лина, у нас не было на это времени. Да, мы взяли устройство для путешествия во времени… врата времени. Да, у Бела в мозгу возникло некое странное разделение, которое может указать на перспективу развития Homo quantus. Но в результате Бел и я оказались в сердцевине конфликта между Конгрегацией, Союзом и Теократией Кукол. Союз хочет получить назад «червоточины».
– Вы привели их сюда? – спросил Урибе, начиная осознавать ситуацию.
Касси покачала головой:
– Все знают, где находится Гаррет.
Она выжидала. За последние три месяца ей пришлось измениться. Она стала жестче. Увереннее. Стала похожей на него. Белизариусу не хотелось этого на самом деле. Скорее ему бы хотелось быть больше похожим на нее. Быть исследователем, хорошо контролирующим свои инстинкты, а не умелым мошенником.
– Союз прибудет сюда? – спросила мэр. – Они используют нас в торге, чтобы получить назад врата времени?
– Все куда хуже, – ответила Касси. – Шпионы Конгрегации знают, что два Homo quantus, я и Бел, помогали Союзу.
– Вас ищут Конгрегаты? – тихо спросила мэр.
– Все, кто оказался вовлечен в это дело, поняли, что Homo quantus стали военным фактором, – ответила Касси. –
Лицо Лины исказилось.
– Конгрегаты… – наконец сказала мэр. – Вы нас уничтожили.
Касси кивнула:
– Именно так. Через двенадцать дней Конгрегаты прибудут к Гаррету. И уничтожат его.
Лина поникла.
– Вы знаете это потому, что вам как-то удалось узнать их планы? – осторожно спросила она.
Касси ничего не ответила. Мэр посмотрела на Белизариуса. Тот покачал головой. Лина отвела затуманенный взгляд, ошеломленная.
– Вы оба прибыли из будущего, – сказала она.
– Да, – ответил Белизариус.
– Зачем? – шепотом спросила Лина. Ее лицо и руки похолодели. Она теряла присутствие духа у него на глазах. Они принесли ей самые лучшие и самые худшие новости в ее жизни. Новая эволюция. Новые знания. Перспектива исчезновения.
– Мы ничего не сможем изменить.
– Мы наблюдали уничтожение Гаррета, – сказал Белизариус. – Но мы были слишком далеко, чтобы увидеть смерть хоть одного Homo quantus. Мы можем сбежать вместе со всеми вами прежде, чем это произойдет, не нарушая то, что мы наблюдали в будущем.
– Парадоксы, – с отвращением произнесла Сампер.
– Mierda! [50] – сказал Урибе, вскочил, откинув стул в сторону, и с топотом вышел из кабинета. Его шаги стихли в четырех метрах от двери, но он не вернулся. Он был просто не в состоянии находиться в одной комнате с ними и этими новостями.
Касси коснулась руки Лины:
– Мы не дали вам никакой информации, которая изменила бы наблюдения, сделанные нами в двенадцати днях отсюда, в будущем. Если мы поспешим, то сможем спасти Homo quantus, не нарушая законы причинности.
– И куда мы отправимся? – зло спросила Сампер. – Нас будут защищать Банки. И они продолжат финансировать проект Homo quantus.
Все в комнате затаили дыхание.
– Если мы обратимся к Банкам, Homo quantus превратятся в военный проект, – сказал Белизариус. – Homo quantus стали фактором в военном деле, и никого уже в этом не разубедить.
Мэр уперлась лбом в ладони.
– Это конец для всех нас, – прошептала она.
И она была права. Более нельзя было тихо пребывать в размышлениях и совершенствовании себя. Ход событий вытолкнул Homo quantus на большую сцену. Нет, не ход событий.
Но и взрослыми Homo quantus еще не стали. Они оказались в уязвимом промежуточном состоянии, не обладая большей частью способностей, необходимых, чтобы защитить себя. Он и Касси стали их единственными проводниками в этом ужасающем новом мире.
– Мы привели сюда три грузовых судна, – сказал Белизариус. – Никакого комфорта, но места хватит на всех. Мы можем уйти через искусственную «червоточину» достаточно далеко, чтобы Конгрегаты нас не нашли.
– Грузовые суда? – переспросила мэр.
– Как беженцы, – сказал Арсиньегас.
– Куда мы отправимся? – спросила мэр. – И как будем жить?
– Всех ответов у нас нет, – сказал Белизариус. – Но мы должны сделать так, чтобы через двенадцать дней Homo quantus здесь не было.
– Ты покинул Гаррет! – воскликнула Лина. – Ты отрекся от нас! А теперь вернулся, принеся нам уничтожение!..
Слова Лины эхом отозвались в его голове. Он вспомнил мертвых Кукол в Свободном Городе, молчание экипажа «Паризо», всех тех, кто остался бы жив, если бы не его действия.
– Лина, ты просила меня убедить Бела вернуться домой, – сказала Касси. – Я присоединилась к нему ради информации и ради шанса на большее. Мы принесли с собой больше, куда больше, но Бел не мог знать, что такое произойдет.
Лина плакала, качая головой. Слезы текли и у Касси, смыкаясь под подбородком. Белизариус почувствовал, как щеки намокли.
– Лина, это ужасные новости, – снова заговорила Касси. – Но прямо сейчас у нас одна задача – чтобы люди остались живы. Нам надо эвакуироваться, немедленно.
– Куда же нам отправиться? Где нас не найдут Конгрегаты? – в изумлении спросила Лина.
Самым худшим были даже не плачущие дети. Вполне понятно, что дети, испуганные и сбитые с толку мыслью о том, что придется оставить дом, станут плакать. А вот слезы взрослых ранили Белизариуса куда сильнее. Для заложенных его создателями в Белизариуса инстинктов Гаррет всегда был местом опасным. Натура вынудила его уйти, и не один год он горевал об уходе в Свободном Городе Кукол. Ничто из существующего на Гаррете не могло приготовить других Homo quantus к подобному исходу. И теперь все оплакивали Гаррет.
Быть может, Белизариусу лучше удалось бы с ними сладить, если бы они кричали на него или кидались в него чем-нибудь, но они просто цепенели, ошеломленные, не в состоянии поверить в ту весть, которую он и Кассандра принесли из будущего. В промежутках между приступами тоски по дому, который они оставляли, Homo quantus вели себя подобно роботам, неспособные видеть дальше собственного носа, неспособные осознавать себя, так, будто погрузились в фугу, вызванную страхом. Люди, созданные для того, чтобы когда-нибудь научиться предвидеть будущее, внезапно оказались неспособны предсказать что-то хотя бы за час.
По ночам он и Касси спали в небольшой кровати в ее комнате, прижавшись друг к другу, будто два маленьких зверька, перепуганных враждебным миром за пределами своего гнезда. Настроение бросало туда-сюда. Временами они уже не могли сдерживать отчаяние и убегали от него, погружаясь в savant и математику.
В этом онемевшем состоянии у них открывались богатые возможности для теоретического моделирования мира. Они до сих пор не понимали многого из того, что увидела внутри врат времени Касси. Часто она погружалась в savant вместо сна, копаясь в массивах памяти, оставленных ей ее квантовым интеллектом, снова и снова перебирая фрагменты головоломки. Белизариус не мог помочь ей в этом, хотя вряд ли хотел чего-либо больше, чем перестать думать об эвакуации.
– Мне надо найти способ как-то войти в квантовую фугу, – сказал он. – Иначе от меня для нас пользы не больше, чем от биоинженеров и генетиков. Нам надо понять то, что ты наблюдала, и намного быстрее, чем это у нас получается.
Кассандра лежала на спине, над ней в воздухе висела сложная голограмма, созданная из баз данных, записанных в ее мозгу, тех, к которым он не мог получить доступ. Его собственный квантовый интеллект тоже производил измерения, но другие – прокладывая путь внутри врат времени. Эти данные тоже были ценны, но Кассандра исследовала то, чего он не понимал, занималась научными исследованиями в полном смысле этого слова. Он завидовал ей, поскольку был исключен из этого процесса.
Голограммы замерли, и Кассандра медленно перекатилась на бок и посмотрела на него. Отстраненный взгляд постепенно менялся: она выходила из savant.
– Хватит уже обижаться, Бел. Проект Homo quantus не враг тебе. Нас создали со смыслом, ради цели, и ты, возможно, следующий шаг в нашей эволюции. Ни один из этих шагов не давался легко. Тебе придется понять, что ты теперь такое для тебя и для твоего квантового интеллекта. У нас тут целый городок ученых, которые с радостью тебе помогут, как только мы отсюда выберемся.
Белизариус кивнул.
– У тебя еще есть надежда на проект Homo quantus? – спросила Касси.
– Прежде чем я столкнулся с вратами времени, прежде чем кто-то попытался убить их всех, я бы сказал, что нет. Но кровь оказалась сильнее, чем я думал.
Кассандра улыбнулась, снова перекатившись на спину на узкой кровати, и продолжила работать с моделями, которых он не понимал. Этот ритм работы по эвакуации днем и теоретические исследования ночью стал привычным, хотя Белизариус все чаще задавался вопросами, что он такое и что значит это сосуществование для него и для его квантового интеллекта.
Спустя три дня Касси проанализировала достаточное количество данных из своей памяти, чтобы прийти к некоей модели. Белизариус с тревогой ожидал увидеть, что же она сделала. Они сидели в том старом кабинете в Музее, где когда-то работали вместе. Голографические проекторы изображали одиннадцатимерное пространство-время при помощи углов, градиентов цвета, голографической перспективы и электромагнитных полей. Визуализация шести-семи измерений была для Homo quantus делом привычным, а вот одиннадцать уже представляли собой серьезный вызов.
Кассандра смоделировала врата времени в виде единого квантового объекта, неровного центрального кома вероятностей с сотнями тысяч расходящихся от него линий квантовой спутанности. Некоторые линии были яркими и отчетливыми, другие – расплывчатыми и еле заметными. Какие-то загибались в петли, соединяя две поверхности врат времени с квантовыми событиями, со временем то сшивающими, то расшивающими самое себя. Математическое изящество и сила мышления Касси вызывали в Белизариусе одновременно благоговение и унижение. За те годы, что он провел за мошенническими схемами, она многократно превзошла его. Белизариус даже отчасти пожалел, что сбежал с Гаррета.
– Я думаю, что линии спутанности ведут к другим входам в «червоточины» Осей Мира, – сказала Касси. – В нормальных «червоточинах» мы этого не замечаем, поскольку спутанность слишком гладкая. Однако врата времени являются «червоточинами» поврежденными, и структура спутанности более различима для наших квантовых интеллектов.
Сердце Белизариуса невольно наполнилось восторгом. Ее теория столь велика – возможно, это первый в истории человечества шанс понять суть сети Осей Мира, оставленной Предтечами. Вероятные закономерности будто мелькали у него на глазах в геометрических переплетениях голографической модели.
– Вот тут, – сказала Касси, проводя пальцем вдоль одной из ярких линий связанных вероятностей. Еще один полюс с собственными линиями спутанности, исходящими из него, будто невидимый солнечный ветер от звезды. – Я думаю, что это еще одна «червоточина» сети Осей Мира.
Можно было угадать и другие, в дальней части проекции. Точность модели была ограничена объемом информации, а эта информация была результатом единственной встречи Кассандры с вратами времени. Квантовые спутанности высвечивали архитектуру сети Осей Мира. Касси развернула проекцию, и стали видны еще три ярких узла. Но было в этом что-то странное.
– Ничего не узнаешь? – спросила она.
В ее голосе послышалась лихорадка воодушевления. Мозг Белизариуса проверял модели, одну за другой. Нет корреляции. Нет корреляции. Нет корреляции. И вдруг что-то у него в голове проклюнулось.
– Видишь? – спросила Касси.
Пять ярких узлов. На фоне всех шумов спутанностей Белизариус смог сопоставить геометрические соотношения между четырьмя узлами с местонахождением четырех входов в Оси Мира в системе эпсилона Индейца. Кукольная Ось. Ось Фрейи. Ось Дельты Павлина. Ось Конгрегатов, ведущая к Полярной звезде.
И еще один яркий узел. Никому не принадлежащий. Они приблизили проекцию и вгляделись внимательнее. Белизариус почувствовал легкое прикосновение магнитного поля к рукам и ногам. Кассандра исследовала последний из полюсов при помощи электромагнетизма. Усилив магнитное поле своим магнитосом, Белизариус ощутил яркость и плотность узла. И магнитное поле Кассандры.
– Пятая Ось, – с улыбкой сказала она.
Похоже, что входы в Оси Мира обычно существовали в наборах по пять. Это не означало, что за астрономические промежутки времени орбитальная динамика не могла вынести некоторые из Осей в межзвездное пространство или внутрь звезды. Возможно, их еще попросту не нашли. Страны-покровители вполне ожидали, что в системе эпсилона Индейца будет пять Осей, но пока ни одна из них не нашла пятую. А вот Кассандра, возможно, нашла. Раз о ней больше никто не знает, то им, быть может, удастся сбежать через нее вместе с остальными Homo quantus.
Надежда.
– Это прекрасно, но один переход через одну «червоточину» – временное решение. Рано или поздно кто-то найдет эту Ось. Нам нужно уйти дальше.
Они долго смотрели на проекцию в поисках новой информации, но, подобно уравнению со слишком большим числом переменных, уже достигли предела того, что могло сказать им имеющееся. Им нужно больше информации, и не только потому, что они – жадные до нее Homo quantus. Они получили шанс спасти свой народ. И это яркое переживание в Музее дало им понять в полной мере весь груз лежащей на них ответственности. Время идет. На эвакуацию восемь дней, через десять дней прилетят Конгрегаты, а Homo quantus мобилизуются недостаточно быстро.
По утрам Касси плакала, перед тем как идти выпасать их сородичей. Ей досталась странная промежуточная позиция человека, который – и только он – способен по-настоящему достучаться до остальных и который реально способен злиться на Белизариуса. Она повидала большой мир, и это давало ей силы сердиться и набрасываться на него.
О чем он думал, связавшись с Союзом? Только идиот мог не заметить, как опасно помогать им в их восстании. Что дало ему такое право? То, что она сыграла в этом свою роль, не имело значения. Но Белизариус был с ней согласен. Он дошел до такого лишь потому, что хотел остаться в живых. А потом, когда он узнал про врата времени, его обуяла жадность.
Однако злость Касси частично обращалась и на нее саму. Белизариус уже давно занимался мошенничествами и должен был понять, куда заведут ее инстинкты. Она любит свой народ. Здесь ее дом. И, в отличие от остальных Homo quantus, она не может позволить себе роскошь отрицать очевидное. В ее идеальной памяти огнем запечатлена картина уничтожения Гаррета. Тем не менее она – Homo quantus, инстинкт распознавания закономерностей и любопытство заложены в нее генетически. Она не может отрицать значение врат времени, всего того, что они вдвоем увидели и узнали внутри их, в фуге. Она ни на мгновение не могла заставить себя пожалеть об этом. Так что она стала лучше понимать себя как личность, понимать, что инстинкты поймали ее в ловушку ничуть не слабее, чем Белизариуса.
Было их четвертое утро на Гаррете. Касси умылась и убрала волосы назад.
– Лина не справится, – внезапно сказала она, будто придя к решению после долгого раздумья. – Ее раздирает.
Белизариус сидел в кресле, с ощущением, что изнутри его наполняет тяжелая липкая сажа. Конечно, Лину раздирает. Ее выбирали мэром, чтобы руководить уединенным исследовательским центром, островком стабильности, а не надзирать за его уничтожением.
– Homo quantus должны услышать, что, если мы поспешим, они будут в безопасности, что мы найдем для них новый дом, – сказала Касси.
Белизариус ничего не ответил.
– Они меня выслушают, но не поверят, – добавила Касси.
– Ты одна из них.
– Я не знаю мир. Бел, они должны услышать это от тебя.
– А я не знаю, как найти им дом, – ответил Белизариус. – Я и себе-то дом найти не могу.
– Ты выжил в большом мире.
– У меня был Святой Матфей.
– Уильям говорил, что, когда он тебя повстречал, ты ничего не знал и всего боялся, – сказала Касси. Сдерживаемый гнев будто застыл внутри ее, как и слезы. – А теперь все Homo quantus в этом состоянии. Даже я.
– Я не способен взять на себя такую ответственность, Касси. И никогда не был способен.
– Ты взял на себя ответственность за весь Экспедиционный Отряд, когда вел их через Кукольную Ось, – возразила Касси.
Белизариус покачал головой и посмотрел на кончики пальцев. Ему хотелось сжаться в комок. Смотреть на Касси он уже не мог.
– Все, кто участвовал в этой афере, понимали ее опасность, – сказал он. – Ты понимала. И даже Уилл понимал. За Экспедиционный Отряд несла ответственность генерал Рудо. Это она вела их домой. Я был просто паромщиком.
– Бел, нравится тебе это или нет, ненавидят тебя Homo quantus за случившееся или нет, но именно тебе придется сказать им, что все будет хорошо, придется сказать им, что ты приведешь их в безопасное место.
– Это неправда, – ответил Белизариус и посмотрел ей в глаза. Касси не сдалась, но переложила эту ответственность на него.
– Ты аферист, – сказала она без тени иронии или осуждения. – Ложь – твоя профессия. Так примени же свои навыки, или Homo quantus никогда не покинут Гаррет. Сыграй роль лидера.
Белизариус встал и подошел к ней, чтобы взять ее за руки, но она не позволила.
– Касси, именно потому, что я лжец, они мне ни за что не поверят, – сказал он. – Люди думают, что во лжи есть нечто магическое, будто, если ты солжешь особенно удачно, это сработает. Но чтобы ложь сработала, лжецу должны верить. А мне никто не верит.
– Я верю.
Не нужна ему ничья вера.
– Я не хочу никому лгать. Касси, они верят тебе. Они поверят тебе, потому что хотят этого. А еще им надо на кого-то злиться. Вот и пусть они продолжают злиться – на меня.
Через некоторое время они покинули свою комнату и пошли в кафе. Быстро поели, сидя в небольшой кабинке. В соседних ели другие, молча. А затем направились к невысоким домам администрации, в похоронном настроении. Лина Архона вяло поприветствовала их. Советники Урибе и Сампер тоже были в ее кабинете, мрачно сидели в креслах. Все пятеро некоторое время молчали. Это должна была быть обычная утренняя встреча, на четвертый день подготовки к исходу.
– Лина, – наконец заговорил Белизариус, – ты не думала о том, чтобы попросить Касси заменить тебя, возглавив эвакуацию?
Мэр отрешенно поглядела на Касси темными глазами, а затем перевела взгляд на Белизариуса. На ее лице не было никакого выражения.
– Я могу назначить тебя мэром? – тихо спросила Лина.
– Меня? – изумленно спросила Касси.
Лина с трудом сфокусировалась на ней. Урибе и Сампер, советники, которые должны были высказать какое-то мнение насчет кандидатуры мэра, явно почувствовали облегчение, уловив направление разговора.
– Быть может, на время эвакуации, пока мы не найдем новый дом, лучше выбрать Бела? – сказала Касси.
Сдрейфила.
– Касси, мне никто не верит, – сказал Белизариус.
Мэр и оба советника посмотрели на него. Не то чтобы они были с ним не согласны, но и альтернатив они не видели. И Белизариус понял: они боятся неизвестности за пределами Гаррета. Они просто представить себе не могут, что это такое – найти другой кров и еду, не выращиваемую здесь, не поставляемую Банками. Куда уж там найти себе новый дом. Но они думают, что он на это способен. Они хотят, чтобы он сказал им, что делать.
– Я буду помогать тебе, Касси, – сказал он. – Стану твоим советником по части внешнего мира.
– С точки зрения процедуры это несложно, – сказал Урибе. – Мэр назначает Кассандру заместителем, а затем подает в отставку.
– Из Касси получится отличный мэр, – сказал Белизариус.
Она сжала его руку. Их дыхание и сердцебиение синхронизировались, как будто она наблюдала за ним в фуге.
Одна тысяча три сотни и двенадцать Homo quantus собрались у административного здания, глядя на украшенную цветами крышу, где Кассандра приносила присягу мэру. Никогда еще Белизариус не был на виду у такого количества людей. У него дрожали руки и ноги, ему хотелось спрятаться, уйти в savant или даже в фугу, однако то положение, в котором оказались все эти люди, – результат его ошибок. Теперь они все знают об этом, и он просто обязан быть здесь.
А еще он теперь что-то вроде подпорки. Касси они верят, тем более потому, что она побывала в большом мире. Однако их наполняют злость и гнев, и Белизариус станет громоотводом. Пусть они направят весь свой гнев на него, а на Касси смотрят с верой – и слушают ее. Нечто вроде эмоционального трюка, играющего на способности Homo quantus к многоканальному мышлению. Чувства у них тоже могут быть многоканальными.
А еще они в некотором роде желали, чтобы их одурачили. Отчаявшиеся лохи, такие же отчаявшиеся, как люди в большом мире, вожделеющие денег, признания или власти. Чем глубже отчаяние у лохов, тем легче их одурачить. Касси просто должна понять, что для них важно, и обмануть их при помощи правды. Кассандра Меджиа приняла присягу, став шестым и последним мэром Гаррета.
И, запинаясь, начала говорить. Они вместе писали эту речь, используя одновременно ее понимание своего народа и понимание Белизариуса того, как проворачивать аферы. Заметок у нее не было, идеальная память Homo quantus не оставляла нужды в них, а запиналась она потому, что на нее смотрели люди, ее народ.
– Мы пребывали здесь в тишине и безопасности, всеми забытые, – начала Касси. – Но теперь мир нас заметил. Мы взрастили в себе дарования, которые позволяли нам изучать космос. Но есть те, кто пожелает использовать наши дарования в войне. Нам надо убежать, найти место, где мы спрячемся навсегда.
Толпа онемела, слушая ее. Их лица были обманчиво бесстрастны, но при помощи зрительных приспособлений внутри глаз и виртуозно работающего мозга Белизариус был в состоянии одновременно анализировать мельчайшие реакции у многих людей сразу.
– Я не лучший кандидат на пост мэра, – призналась Касси. – Однако я смогу повести вас в изгнание. Я смогу найти нам новый дом. Найти и построить его будет тяжело, но когда наши деды прилетели на Гаррет, здесь был лишь лед. У нас есть большее. Мы – десятое, одиннадцатое и двенадцатое поколения Homo quantus. Мы можем находиться в квантовой фуге. Мы все запоминаем и всему учимся. Ничто не будет потеряно. Мы уходим с Гаррета, забирая с собой самое важное – себя и наши знания. Мы никогда не перестанем исследовать космос, пока он не отдаст нам все, что в нем можно познать.
Они ее слушают, действительно слушают. Касси взывала к их искусственно усиленным любопытству и навыкам распознавания закономерностей. Она говорила не по шаблону, ощущая их отчаяние, реагируя на него и утешая их ничуть не хуже, чем опытный аферист. Слушая ее, Белизариус забылся. Когда Касси закончила говорить, аплодисментов не было. Homo quantus ненавидели любой шум. Однако Белизариус видел, что она затронула что-то внутри их. Homo quantus начали расходиться, позволив себе немного поддаться воодушевлению, позволив себе немного надежды, пусть и на считаные часы.
Через некоторое время Белизариус и Касси пошли в кабинет мэра. Кабинет Касси – до того момента, когда Конгрегаты не разнесут Гаррет в клочья. Сели в кресла у стола, не занимая пустое место мэра. Белизариус поцеловал Касси.
– У тебя получилось даже лучше, чем я ожидал.
– Я делаю вид, что могу исправить то, что ты натворил.
Белизариус удивленно откинулся в кресле.
– Ты, конечно, вполне можешь все на меня свалить, – немного эмоционально сказал он, – но неужели ты не понимаешь, что к этому бы все равно пришло? Как думаешь, зачем вообще был начат проект Homo quantus? Это все равно когда-нибудь случилось бы.
Она покачала головой, встала и отошла. Ее что-то беспокоило. Или до нее что-то начинало доходить.
– Проект Homo quantus был организован, чтобы понять Вселенную, Бел, – сказала она. – Мы даем человечеству знание и понимание.
Белизариус видел, что она не уверена в своих словах. Такое видение – хлеб любого афериста. Она, конечно, заставила народ Гаррета собраться, но в своем многоканальном мышлении Homo quantus продолжала сомневаться, перепроверять себя, разбивать аргументы на части и подвергать сомнению свою уверенность. И это ее злило. Однако с ним происходило то же самое. Со вчерашнего утра прошел день, все случилось по-настоящему. Она стала мэром, а он – ее советником.
– Никакого отношения к этому проект не имел, Касси. Банки Плутократии восемь десятилетий вкладывали миллионы песо, чтобы создать людей с квантовым восприятием. Они надеялись, что эти вложения обеспечат им предсказание будущего в экономике и военном деле. Мы – технология для экономики и войны. И наш черед обязательно пришел бы. Мир узнал бы об оружии, созданном Банками.
– Мы не опасны.
– Ты провела эскадру боевых кораблей через укрепленные посты, Касс! Как думаешь, что это значит для генералов государств-покровителей?
– Это не должно было случиться
Белизариус завидовал той спокойной жизни, которую раньше вела Касси, той, в которой не было нужды вырабатывать умение вести себя в сложных социальных ситуациях, решать моральные дилеммы, злить людей. Жизнь, где с тебя пылинки сдувают. Жизнь, где самые жаркие споры решаются при помощи информации и статистического моделирования. А большой мир опасен и хаотичен. Белизариус подошел к ней, но не коснулся ее.
– Это ничего особенно не изменило бы, Касс. По крайней мере, сейчас у Homo quantus есть ты и я. Мы побывали в большом мире. Мы опасны. Если у Homo quantus и есть шанс на выживание, то этот шанс – мы.
Кассандра глядела, как Homo quantus садятся в три грузовых корабля на день раньше, чем планировалось. У нее сжалось сердце. Роботы с кораблей и Гаррета работали круглосуточно, и хотя они не успели полностью перестроить внутренности грузовых кораблей, теперь там, по крайней мере, можно было жить. Запасы воды у внешней обшивки будут защищать от радиации, но полноценной экосистемы они сделать, конечно же, не успели. Придется химически регенерировать воздух и использовать биореакторы, взятые из колонии. Более серьезной проблемой являлось то, что количество научного и промышленного оборудования на кораблях оставляло слишком мало места для людей.
Homo quantus садились на корабли с унылыми лицами – огорченные, ошеломленные, обозленные. Кассандре очень не нравилось чувствовать это; нутром ей хотелось сбежать, и подальше. Подальше от людей, затерявшись в математике и исследованиях.
Почти три тысячи семьсот человек сели на корабли несчастные, но пара сотен Homo quantus попросту отказались улетать. Собрались в порту, пытаясь убедить остаться и остальных. С десяток человек убедили. Но наконец все Homo quantus, решившиеся отправиться в изгнание, разместились на кораблях.
Бел смотрел на сотни отказавшихся отправиться с ними. Рядом была Касси. Он спорил с ними. Он их умолял. Он напоминал им обо всей той информации, доступ к которой они потеряют, если останутся здесь. Описывал шар огня, который опустошит Гаррет. Но они не поддавались. Что тут поделаешь?
Они мыслят рационально – но, получив информацию, приходят к разным выводам.
Исходя из этих выводов, Кассандре и всем оставшимся предстояло прожить совершенно разные жизни, взаимоисключающие. Один путь выбран – другой не выбран. Тот случай, когда Кассандра максимально приблизилась к пониманию многомерного космоса. Единственный выбор значит так много. И каждый выбравший теперь будет жить с последствиями своего выбора.
Белизариус все еще старался убедить их. Касси взяла его за руку и покачала головой.
– Переходи в savant, – сказала она.
– Я никого не смогу убеждать, будучи в savant.
– Бел, не для того, чтобы убеждать, – сказала она, вытирая глаза. – А для того, чтобы дело сделать. Оставь эмоции.
Белизариус нахмурился. Несогласные вокруг них почувствовали, что что-то происходит.
– Касси, мои чувства в savant никуда не исчезнут.
Но она сама уже перешла в savant. Споры, печаль, чувство потери продолжали заполнять ее, но уже не проникали в сердцевину. Математический расчет стал четче. Время идет. Корабли должны улетать.
Белизариус отвернулся от обреченных, решивших остаться, и пошел к рампе.
– Значит, так? – заорала ему вслед Констанца. Ему, не Кассандре. Констанца многие годы помогала им работать с телескопами, раньше они часто виделись.
Белизариус шел, не останавливаясь.
– Значит, так, – ответила Кассандра и пошла следом за Белизариусом.
Ужасающие чувства разлуки, ухода, предательства – все это было в ней, но будто на расстоянии; все это не желало становиться определенностью. Наверное, ей надо было кричать, пытаться тащить этих людей за собой – но они все равно не пойдут. Это реальные люди, которых скоро не будет в этой реальности. А она уходит.
Они взошли на корабль, и начали отсоединяться переходные каналы. Скорее всего, Конгрегаты и Банки уже взяли Гаррет под наблюдение, но вряд ли там кто-то заподозрит, что три грузовых корабля прилетали сюда за чем-то иным, кроме доставки груза. В данный момент государства-покровители лишь начинали складывать элементы головоломки, осознавая вовлеченность Homo quantus в прорыв эскадры Союза через Кукольную Ось.
«Синий», грузовой корабль, на котором были Белизариус и Касси, покачнулся, отходя от небольшого порта Гаррета. Они назвали корабли «Красным», «Зеленым» и «Синим» согласно квантовой хромодинамике. Цвета, в соответствии с которыми кварки связаны друг с другом в протонах. Homo quantus еще детьми учились давать подобные названия – так никто не потеряется.
Они стояли на мостике «Синего» вместе с советниками и инженерами. В глубинах корабля плакали люди – и дети, и взрослые. Им никогда не доводилось покидать дом, никогда не приходилось ощущать тяготение иное, чем тяготение Гаррета.
Когда Касси улетала с Гаррета, ей было страшно, но она улетала с Белом, человеком, которого в юности любила и которого, возможно, вновь полюбит в зрелости. Она улетала с Гаррета с уверенностью, что всегда сможет вернуться домой. А теперь все они стали беженцами.
У Касси зажужжал планшет. Зажужжали планшеты у всех вокруг. Компьютеры, устройства связи, электронные браслеты. На все устройства их небольшого флота пришло сообщение от Бела. Сообщение с информацией, собранной ими о «червоточинах». Математические проблемы моделирования одиннадцатимерного пространства. И Касси ощутила неожиданное облегчение. Homo quantus могут быть испуганы, могут тосковать по оставляемому дому, могут скорбеть – но они останутся собой, Homo quantus, людьми, которых очень легко отвлечь, предложив им решать математические и геометрические проблемы. Они, конечно, не слишком любят прикладные вопросы, но сейчас это вряд ли имеет значение. Бел засыпал людей все новыми проблемами и вопросами. Стабильность искусственных «червоточин», шестимерная гиперструктура горловин, напряженность, излучение абсолютно черного тела, интерференция. Среди потока информации Касси увидела даже элементы базовой модели спутанности, которую они начали разрабатывать для Осей Мира. И улыбнулась.
Большинство Homo quantus никогда не работали над такими вопросами, но Бел дал достаточно ссылок, по которым можно изучить математику и аксиоматику, представить себе геометрию – и двинуться дальше. Хватит нескольких часов. На экране ее компьютера начали появляться другие сообщения. Люди сами организовывались в рабочие группы. Делили между собой вопросы и темы. Это была надежда, знак того, что они выживут.
– Очень умно с твоей стороны, Бел, – прошептала Касси.
Бел робко улыбнулся. Ускорение прекратилось, и они парили над креслами. Из располагавшихся слоями комнаток в направлении кормы слышались возгласы удивления. Корабли уже достаточно удалились от гравитационного поля и теплового излучения Гаррета, чтобы начать создавать заранее запрограммированную «червоточину». Касси ободряюще погладила Бела по руке, изо всех сил стараясь забыть образ тех, кого они оставили. Ей это не удалось, как и ему.
– Мы бежим, Бел, – прошептала она.
Он сжал губы, притянул ее к себе и коснулся горячим лбом ее лба.
– Всего лишь прячемся, – сказал он. – Надо будет найти им что-нибудь получше.
Морпехи Конгрегации в силовых доспехах с установленными на плечах излучателями частиц высокой энергии вышли из шлюзов на зловеще неподвижную поверхность Гаррета. «Пугало», прикомандированный к системе эпсилона Индейца пошел следом за ними в пещеры. Пьезоэлектрическая мускулатура тихо жужжала под одеянием из углеродистой стали. Камеры на его лице повернулись, заметив то же самое, что и морпехи через приборы инфракрасного наблюдения. Тепловые отметки. Живые дышащие тела. Лучи радаров пронизали пластик и спеченный реголит домов, рассыпанных по пологим зеленым холмам.
Двести семьдесят человек.
Согласно данным разведки, здесь должно было быть около четырех тысяч. И жилых помещений вполне достаточно для такого количества.
Морпехи рассыпались в стороны, занимая здания общего пользования и другие сооружения, где наверняка должны были сохраниться электронные носители информации. Вторая и третья волны занялись жилыми домами, вламываясь внутрь и забирая в плен плачущих людей. Ультразвуковые сканеры обнаружили в телах людей электропластины. Да, это Homo quantus. Большинство пленников усыпили, на них надели шлемы, экранирующие электрические и магнитные сигналы, и всех повезли к шлюзам десантного корабля Конгрегации. Но кого-то привели к «Пугалу».
– Где остальные Homo quantus? – спросил «Пугало» на французском столетней давности.
– Они ушли, – выпалила какая-то женщина.
– Почему? – спросил «Пугало».
– Потому что Белизариус Архона вернулся, – ответила женщина. – Он сказал нам, что надо уходить, потому что Конгрегаты собираются взорвать Гаррет.
– Откуда он это узнал?
– Он сказал, что переместился назад во времени.
– Ты веришь, что он это сделал?
– Не знаю. Не думаю. Перемещение во времени невозможно. Но надо мне было послушаться.
– Поскольку оно возможно?
– Потому что явились вы.
– Где Архона? Где остальные Homo quantus?
Она покачала головой:
– Я не знаю. Они улетели на кораблях.
– Как давно?
– Два дня назад.
Женщина плакала, обнимая ребенка. «Пугало» передал полученную информацию капитану Арсено на «Ле Рапид де Лашен».
– Вы все отправитесь с нами, – сказал «Пугало», поворачиваясь обратно к Homo quantus. – И будете подвергнуты более интенсивным допросам по поводу всех этих немыслимых историй про Архону, а также по поводу ваших квантовых способностей.
– Нет у меня никаких квантовых способностей, – ответила женщина. Ее глаза расширились. – У большинства из нас нет. В каждом из поколений полноценных Homo quantus становится больше, но ненамного. А я из десятого поколения всего лишь.
Женщине ввели седативное и увезли следом за остальными. Офицеры разведки и политкомиссары, прибывшие с «Ле Рапид де Лашен», принялись методично обследовать Гаррет. Homo quantus оставили огромные объемы информации, однако по большей части это были бесполезные работы по теоретической физике и генетические каталоги. Правда, в спешке они оставили и кое-что интересное – часть записей о том, как они медленно продвигались, разрабатывая новую и опасную расу человечества.
– Банки разозлятся, – сказала майор Демер.
– Пускай, – ответил «Пугало». – Банкам следовало держать этот свой проект на коротком поводке, и покрепче. Мы, несомненно, упредим их гнев, назначив награду в миллионы франков за каждого Homo quantus, которого доставят нам живым. А с точки зрения политики, можем выдвинуть против Банков обвинение в создании террористов.
– Что ты думаешь по поводу истории с появлением Архоны из будущего? – спросила Демер.
У «Пугала» был ответ и на это.
– Известные нам технологии не позволяют путешествовать во времени, – ответил он. – Однако если Homo quantus удалось найти способ делать это, можно объяснить, каким образом Союз прорвался через Кукольную Ось. Наши агенты не видели, чтобы корабли входили в нее у Порт-Стаббса. Но если Homo quantus каким-то образом удалось это устроить, если мы имеем четыре тысячи экземпляров генетически модифицированного оружия, способных предсказывать будущее, в арсенале Англо-Испанцев, то задача поимки Архоны и остальных Homo quantus должна стать для Президиума одной из наиболее приоритетных.
Спустя четыре дня, когда они встретились со Святым Матфеем в космической пустоте в световом часе от эклиптики, Белизариус почувствовал необъяснимое облегчение. В этом было сложно усомниться: реальность того, что они оставили Гаррет, и страдания Homo quantus его ум оценивал как рост рисков. Гаррета не стало. Наведя пассивные телескопы в южном направлении, они в замедленном действии наблюдали то, что уже видели однажды. Теперь погибли сотни Homo quantus.
Белизариус и Кассандра перебазировались на «Расчетный риск». Модели, созданные ею, показали свою работоспособность с получением новой информации. Осталось выяснить, действительно ли врата времени послужат картой, при помощи которой можно будет находить другие входы в Оси Мира.
– Вы сделали это, – изумленно сказал Святой Матфей.
– С трудом, – ответила Касси.
– Это почти что чудо. В наибольшей степени, по сравнению с тем, что мне доводилось видеть.
– С тех пор как Бел убедил меня оставить Гаррет, мы другого не делаем.
Однако Белизариус не считал, что они совершили нечто чудесное. Он даже слов не мог подобрать, чтобы описать свое пребывание в гиперпространственных внутренностях врат времени. С тех пор как в его жизнь вошла майор Иеканджика, каждый момент жизни превратился для него в лихорадочную импровизацию. За тот риск, который он принял, расплатился Гаррет. И теперь Белизариус не знал, как сделать все правильно и безопасно.
Они с Касси вошли в грузовой отсек. Автоматы Святого Матфея побежали по стенам, освещая им путь. Мягкие крепления удерживали изящно изогнутые врата времени. Белизариус и Касси подплыли к ним, снова глядя на врата своего храма в благоговении. Им не терпелось войти внутрь.
Касси синхронизировала двигатели своего скафандра с двигателями скафандра Бела и взяла его за руку. Ему нравилось ее прикосновение даже через многослойные перчатки. Но оно закончилось так же быстро, как и началось. Касси уже переставала быть личностью. Она нырнула в квантовую фугу, и Белизариус снова остался в одиночестве. Конечно же, ей не терпелось начать. Квантовый мир заполнил Homo quantus через их магнитосомы. С первого же момента квантовый интеллект начал воспринимать перекрывающиеся параметры, волны, частицы, пучки вероятностей. Поначалу они исходили от ближайших источников. Но поскольку основой восприятия были электромагнитные поля, сфера восприятия Касси расширялась со скоростью света, на одну световую секунду в секунду, ему же восприятие квантовых спутанностей позволяло расширяться много быстрее. Белизариус неохотно отпустил руку Касси.
Включил двигатели скафандров. Они миновали горизонт и оказались внутри гиперобъема пространства-времени врат. Перспектива принимала странные очертания. Белизариус ощущал звуки и еле призрачные прикосновения, идущие из ниоткуда. Магнитные и электрические поля – рыхлые, удаленные. Большую часть измерений проводил его квантовый интеллект. О некоторых наблюдениях он сообщал – но лишь о некоторых. Если он станет выдавать личности Белизариуса больше информации, то разрушатся перекрывающиеся вероятности, наблюдаемые квантовым интеллектом. Однако два квантовых интеллекта, Белизариуса и Кассандры, вполне могли обмениваться нечеткой квантовой информацией, не нарушая перекрывающиеся вероятности.
Вероятно, они общались между собой при помощи электромагнитных сигналов, на языке уравнений, математики, неполных наблюдений и новых гипотез. Интеллект Белизариуса начал выдавать ему некоторый объем информации, но не наблюдения напрямую. Белизариус не мог получить доступ непосредственно к информации, не нарушая вероятности. И он почувствовал себя покинутым – особенно из-за того, что цель его жизни, исследовать и понимать, никуда не исчезла, несмотря ни на что.
Данные. Сотни звезд, но лишенные параметров спектра и светимости. Белизариус попытался сравнить их расположение с известной ему геометрией звездного пространства, но не смог этого сделать. Данные не согласовались с известными ему картами звездного неба. Он видел лишь малую долю того, что наблюдали квантовые интеллекты, но и этого было достаточно. Закономерность становилась более плотной, его мозг принялся анализировать вероятности ориентации, геометрии и масштаба. И вдруг смог сопоставить информацию со структурами больших групп квазаров, собранных в галактики и удерживаемых в центре них сверхмассивными черными дырами.
Но он не делал никаких выводов. Генная инженерия заложила в Homo quantus слишком высокий потенциал распознавания закономерностей, а посему они часто делали ложноположительные выводы, находя закономерности, которых не существовало. Но что, если он правильно опознал структуры, что тогда? С чего бы квантовым спутанностям во вратах времени вести к ядрам далеких галактик?
Квантовый интеллект дал ему больше информации. Белизариусу очень хотелось увидеть ее сырой, необработанной. Новые отсчеты повысили уровень разрешения его модели. Каждая из точек превратилась в облако из более мелких точек, а новая информация позволяла сделать нечто вроде их увеличенного изображения. Информации уже очень много. Но если он видит лишь тысячную часть того, что воспринимают квантовые интеллекты, то что же видят они? Каждая из точек в этих огромных туманных облаках обладает квантовыми свойствами, такими, как в Осях Мира.
Каждая из точек – еще один вход в сеть Осей Мира.
Точек было так много, что они соединялись в туманные облака, выглядевшие издалека как одна светящаяся точка. Миллионы входов в Оси Мира, рассыпанные по мириадам галактик. Масштаб увиденного поколебал в Белизариусе присущее Homo quantus природное спокойствие. Теория и моделирование переходили грань почти что религиозного опыта. Похоже, увиденное им означает, что существуют миллионы «червоточин», связанных между собой квантовой спутанностью, и находятся они в гипергалактической структуре групп квазаров.
Человеческой цивилизации было известно порядка пяти-шести десятков «червоточин». А тут миллионы – и это лишь те, которые можно увидеть при помощи квантовой спутанности. Той самой квантовой спутанности, благодаря которой они с Касси и провернули свое мошенничество.
Информации становилось все больше.
Впечатляющие группы квазаров, пусть и содержащие в себе квадриллионы звезд, оказались лишь кирпичиками стен, нитевидных скоплений и полей галактик всей наблюдаемой Вселенной. Точки начали принимать знакомые очертания. Белизариус распознал Великую Стену Геркулеса – Северной Короны – огромное скопление галактик, протянувшееся на двести миллиардов световых лет, крупнейшую из структур во Вселенной, известных человеку. И, похоже, линии квантовой спутанности вели к миллиардам точек, распределенных по всей этой структуре.
Но если каждая линия спутанности, которую они видят, ведет ко входу в сеть Осей Мира, созданную Предтечами, выходит, что эта сеть непредставимо больше, чем думали люди. Вероятно, Предтечи колонизировали значительную часть известной людям Вселенной. Возможно, они даже не исчезли. Возможно, входов в Оси Мира настолько много, что Предтечи попросту потеряли из виду те несколько десятков, которые нашли люди.
Мозг Белизариуса лихорадочно осознавал увиденное. Как расширение Вселенной может влиять на время и синхронность в окрестностях «червоточин»? Они не могут все быть синхронизированы. Смещение Вселенной в процессе расширения должно сместить и некоторые из «червоточин» в прошлое или будущее относительно друг друга. Как же Предтечам удавалось жить в условиях этой немыслимой сети? На что может быть похоже их общество, учитывая такой размер населенного пространства, который занимает изрядную часть всей Вселенной?
Квантовые интеллекты не глупы. Наверняка они со временем пришли бы к такому же решению, но приобретенные от Homo quantus инстинкты распознавания закономерностей провоцировали их точно так же, как и самого Белизариуса, просто наблюдать математическое и физическое великолепие космоса.
Квантовый интеллект в его мозгу начал выдавать другую информацию. Вместо немыслимо громадной картины Великой Стены Геркулеса – Северной Короны – появилось нечто намного меньшее. Пять точек, без соотнесения с чем-то еще, без масштаба, без реального ощущения какой-либо линейной привязки к реальному миру.
Бахвези. Система, в которой был найден лишь один вход в Оси Мира, считавшаяся чем-то вроде тупика. Конгрегаты предоставили ее в пользование Суб-Сахарскому Союзу. За те семьдесят лет, что они там находятся, несмотря на интенсивные поиски, не было найдено больше ни одного входа в Оси Мира. Квантовые же интеллекты нашли их по линиям квантовой спутанности, но без привязки к каким-либо физически наблюдаемым объектам.
Информация была без масштаба расстояний. Пять точек спутанности в Бахвези представляли собой неровное кольцо, но диаметром оно могло быть и в астрономическую единицу, и в световой год. Они даже могли быть несинхронны с реальностью, в которой находится Белизариус. Квантовая спутанность взаимодействует со временем иначе, чем люди или физическая материя. В полученной картине не было полезной для них информации.
Спустя пару секунд информация сменилась. Другие пять светящихся точек. А в системе эпсилона Индейца найдены только четыре входа в Оси Мира. Одна у Англо-Испанской Плутократии, одна у Конгрегатов, одну Суб-Сахарский Союз только что у Конгрегатов отвоевал, и четвертая – у Кукол, под поверхностью планеты. Пятый вход в Оси Мира – Святой Грааль… Или безнадежная ставка, с какой стороны посмотреть. Та из наций, которая найдет его, усилится в политическом, экономическом и военном плане.
Квантовые интеллекты отобразили ему эти пять точек, но нет никаких причин думать, что точки спутанности покажут положение входов в реальном мире, как и их ориентацию относительно друг друга. Необходимо вывести уравнения, чтобы преобразовать параметры квантовой спутанности в астрономические координаты в пространстве-времени.
На внутришлемном дисплее Белизариуса появился набор уравнений, расчеты и логические заключения. Квантовый интеллект Касси выдал квантовые параметры Кукольной Оси, той, которую он изучил достаточно подробно. Характеристики Кукольной Оси соответствовали квантовым параметрам одной из пяти точек, а потому ее квантовый интеллект сделал вывод, что это она.
Мозг Белизариуса углубился в геометрию, пытаясь оценить ориентацию и масштаб. Долгие секунды он перебирал варианты и преобразовывал геометрию. И пришел к гипотезе, которая могла помочь сопоставить точки с Осями, принадлежащими Англо-Испанским Банкам и Конгрегатам, а также Осью Фрейи. Последняя точка, никому не принадлежащая «червоточина», располагалась в дальнем космосе, за пределами орбит спутников звезды эпсилона Индейца. Белизариус вычислил теоретическое местоположение этого входа по отношению к остальным.
И тут понял, что внутри его шлема уже не первую секунду звучит сигнал тревоги. У Касси температура сорок. Белизариус выругался. Он проигнорировал это, как и ее квантовый интеллект. Жаропонижающие уже практически не помогали. Хоть и не хотелось ему возвращаться в реальный мир, учитывая ценность получаемой ими здесь информации, квантовый интеллект Касси сам отсюда не уйдет, пока ситуация не станет угрожающей.
Темп дыхания Касси изменился, оно стало менее глубоким, будто она просыпалась. Белизариус включил двигатели холодной тяги на их скафандрах, и они двинулись назад. Пересекли серую нематериальную границу горизонта врат времени и оказались в грузовом отсеке «Расчетного риска».
Неровное дыхание Касси показалось ему затрудненным, и он взял ее за руку. Она крепко ухватила его руку в ответ. Белизариус потянул ее в сторону шлюза. Когда они оказались в обитаемой зоне, он рывком расстегнул застежки на своем скафандре, а потом снял скафандр с нее – прежде чем снимать свой. Они улеглись в кресла пилотов, пристегнулись и замерли. Святой Матфей хорошо знал, что не стоит болтать с Homo quantus, когда они только что вышли из фуги или когда находятся в savant, поэтому молчал. В этом состоянии Белизариус и Кассандра плохо реагировали на внешние раздражители.
Голова Белизариуса была заполнена новыми данными, и он даже не знал, как начать с этим работать. Сейчас в его сознании проявилось все, к чему он не имел доступа внутри врат времени. Он включил голографические дисплеи, на которых обычно они делали свои геометрические наброски, писали уравнения и проводили итеративные вычисления и стохастическое моделирование графическим способом, которым Homo quantus пользовались для визуализации и расчетов семи или восьми измерений пространства-времени. Белизариус принялся выгружать информацию. Простонав, Касси подсоединила кабель, и рабочее пространство заполонили данные. У кабелей была ограниченная скорость передачи, так что прошло несколько минут, прежде чем изображение в рабочем пространстве хоть как-то приблизилось к тому изображению Великой Стены Геркулеса – Северной Короны, которое Белизариус видел внутри врат времени. Миллиарды точек.
– Неужели это действительно карта всех входов в Оси Мира? – спросил он.
Касси бессознательно приоткрыла рот, едва дыша и глядя на созданный ею образ, будто в трансе. Она оставалась в состоянии savant, плохо понимая речь, но отлично осознавая математику. Нахмурилась, задумываясь над его вопросом.
– Это карта квантовых спутанностей, – ответила она. – Всех точек, которые мы могли воспринять, находясь во вратах времени. Если это не карта всех постоянных «червоточин», созданных Предтечами, с чем же еще могут быть связаны врата времени?
Продолжая осмысливать увиденное, Белизариус вывел трехмерное изображение Вселенной с указанием источников инфракрасного, светового, ультрафиолетового, рентгеновского и гамма-излучений. Пару минут он и Касси молчали.
– По большей части линии спутанности ведут к квазарам, нейтронным звездам и пульсарам, – наконец сказала Касси. – При некоторой трансформации карта получается практически линейной. С точностью от пары астрономических единиц до пары световых лет, что совпадает с картой видимой Вселенной.
Она перестроила изображение с головокружительной скоростью, выделив из карты Вселенной небольшую группу галактик, потом крупнее только галактику Млечного Пути, потом еще крупнее до рукава Ориона, и еще – выделяя крохотную часть галактики, освоенную человечеством. И систему Бахвези отдельно. На голограмме сияли пять точек, одна из которых была реально известной точкой внутри системы.
Они оба понимали суть проблемы. Хотя в целом полученная ими карта связанных квантовой спутанностью объектов была почти линейной, в масштабе отдельно взятой солнечной системы уровень ошибок был таков, что они практически не могли предсказать точные координаты «червоточин». В системе эпсилона Индейца им были известны четыре входа из пяти, и они могли действовать методом исключения. В системе же Бахвези, где им был известен лишь один вход, это не сработает. Пять точек, которые они видят, могут быть повернуты относительно любой из четырех осей пространства-времени, а масштаб расстояний может варьироваться от световых секунд до световых часов.
– Так много Осей Мира, – сказала Касси. – Для Homo quantus хватит на десяток поколений изучения.
– Или чтобы сбежать подальше, – сказал Белизариус. – Страны-покровители могут попробовать преследовать нас, пройдя через одну, но шансы того, что они найдут еще две-три, о которых знаем только мы, ничтожны. На это потребуются века, если не тысячелетия. А вот нам необходимо откалибровать эту карту.
Они принялись выводить уравнения и графические модели, симулировать хаотические сценарии расширения пространства-времени, чтобы найти способ перейти от карты квантовых спутанностей к физическим координатам. Спустя час они вывели класс возможных соотношений, но недостаточно точный.
Касси изменила изображение, выведя карту системы эпсилона Индейца, в которой они могли бы сравнить карту спутанностей с местоположением четырех известных входов в Оси Мира. Так можно было опробовать созданные ими модели, исключая классы соотношений, пока не остался бы один верный. И они долго смотрели на результат расчетов. Результат, который знали лишь они двое из всего человечества. Изнуренные жаром головы заполнило благоговение перед совершенным открытием.
Выведенное соотношение зависело от важного параметра: чем точнее они его вычислят, тем вернее соотношение сможет переводить карту квантовых спутанностей, полученную Касси, в физическую карту привычного четырехмерного пространства-времени. Им было необходимо измерить разницу во времени между двумя входами во врата времени, ведущими в будущее и прошлое.
Но измерить эту разницу было невозможно иным способом, кроме как оставить врата времени на одном месте в течение нескольких десятилетий. Чем короче период измерения, тем больше ошибка, а малейшие ошибки в измерениях превращались в световые секунды и минуты в координатах на карте. У Homo quantus не было столько времени: им было необходимо скрыться от Конгрегатов и Банков.
Чтобы получить достаточную точность измерений, интервал должен составлять тысячелетия. Лишь в одном месте в пространстве и времени можно было получить эту информацию, но Белизариус пока что не хотел даже говорить о нем Касси. Об этом даже подумать было страшно, так что он просто выдал Святому Матфею предварительные координаты пятого входа в Оси Мира в системе эпсилона Индейца и сказал, что им надо прилететь туда незамеченными.
При помощи скрытой камеры полковник Айен Иеканджика, сидящая в дежурной каюте, смотрела, как члены правительства прошли в парадную каюту «Мутапы», чтобы встретиться с генерал-лейтенантом Рудо, недавно повышенной в звании до главнокомандующего военным флотом. Первый, Чарльз Нанъёнга, министр обороны. Второй, Дауди Эхверу, министр внутренних дел. На Нанъёнге был деловой костюм по последней венерианской моде – темный, в тонкую полоску, с оборками на рукавах и воротнике. На Эхверу было длинное свободное одеяние канду, подвязанное у лодыжек, в условиях отсутствия гравитации. Сев в кресла у стола для переговоров, они пристегнулись.
Генерал-лейтенант Рудо редко покидала «Мутапу», считая, что риск покушения на нее слишком велик. Учитывая, сколько шпионов и агентов осталось в правительстве на Бахвези, это опасение было обоснованным. Для членов же совета министров войти в ее каюту на «Мутапе» было все равно что войти в историю. Они фотографировали себя на фоне флагов сорокалетней давности. Они обращались к избирателям, пересыпая свои речи замечаниями «Как я узнал, оказавшись на “Мутапе”». Конечно же, это срабатывало. Для всех граждан Союза моряки Шестого Экспедиционного Отряда стали героями.
Герои низкого звания были выгодны, а вот высокого – опасны, как обоюдоострое оружие. Политики могли набрать популярность, ассоциируясь с ними, а могли и оказаться в их тени. Генерал-лейтенанту уже предлагали несколько постов в правительстве, как и самой Иеканджике, но они решили остаться на флоте. Закулисная борьба фракций оказалась куда сложнее, чем они представляли себе раньше.
Генерал-лейтенант официально поприветствовала министров и доложила им последние сведения о военной обстановке. Министры стали задавать вопросы. Генерал-лейтенант отвечала точно и подробно.
С точки зрения Иеканджики, задаваемые генерал-лейтенанту вопросы касались перспектив ведения боевых действий. Пути снабжения, диспозиция, оборонительные зоны, потенциал наступательных действий, главные и второстепенные цели. Спустя некоторое время министр обороны убрал планшет в карман жилета и сложил руки на груди. Генерал-лейтенант тоже убрала свой.
– Я хотел бы вернуться к моменту кражи врат времени, – сказал министр Нанъёнга.
– Я готова изложить любые подробности в дополнение к моему докладу, какие пожелаете, – ответила Рудо.
– У Кабинета есть некоторые трудности с пониманием сути этой потери, генерал, – сказал министр. – Нас всех интересует, можно ли было этого избежать.
– Архона оставил всех нас в дураках, – сказала Рудо. – Другого объяснения я предложить не могу. Он был подходящим человеком для того, чтобы провести Шестой Экспедиционный Отряд в систему эпсилона Индейца, но он же нас и обокрал.
– Мы можем найти его и вернуть врата назад? – спросил министр Эхверу.
– Архона исчез, – ответила Рудо. – Он волшебник. В базах данных не осталось даже данных о его галерее искусств в Свободном Городе Кукол.
– Это серьезный просчет, генерал, – сказал Нанъёнга.
Иеканджика сжала кулаки в бессильной злобе, сидя перед монитором в дежурной каюте. Следовало ли ей скрыть подобную реакцию? Но генерал Рудо не дрогнула.
– Я вернула Шестой Экспедиционный Отряд домой, вместе с новыми системами оружия и двигателей, уничтожила дредноут Конгрегатов «Паризо», захватила Ось Фрейи и уничтожила базы Конгрегатов в системе Бахвези, – сказала она. – Уточните, где здесь провал?
– Похоже, что это скорее просчет полковника Иеканджики, – примиряюще сказал министр Эхверу. – Это ведь она была вашим заместителем в системе Стаббс. Она и ответственна за Архону и врата времени. И масштаб просчета, выразившегося в потере врат времени, не позволяет оставить его без внимания.
– Я командовала Экспедиционным Отрядом. Я провела собственное расследование и не выдвинула никаких обвинений, равно как и не назначила взысканий. Если Кабинет желает обсудить
– Вы нас неправильно поняли, генерал Рудо, – сказал Нанъёнга. – Безусловно, этот вопрос, учитывая все остальное, вполне решаем.
– Прошу прощения, – сказала Рудо. – Возможно, я чего-то не услышала?..
Двое министров еще некоторое время продолжали обмен любезностями, затем объявили, что завтра сделают доклад премьер-министру, и отстегнули ремни. Вышли. Через некоторое время Иеканджика выключила камеру наблюдения и вошла в каюту Рудо.
– Спасибо, мэм, что защитили меня, – сказала она.
– Не стоит благодарностей, – ответила Рудо. – Когда я улетела с Бахвези в составе Экспедиционного Отряда, мне было всего двадцать два, но уже тогда в правительстве Союза процветали коррупция и закулисная политика. Ничего с тех пор не изменилось. И это может всех нас погубить.
– Не думаю, мэм, что на это есть время, – сказала Иеканджика.
– Остается надеяться, что твои новые пилоты смогут задержать Конгрегатов, – сказала Рудо.
Стиллс разгонял новенький истребитель Союза с ускорением в пятьдесят восемь «же» – так, что задницу едва не рвало. Вплотную за ним летели еще двадцать девять истребителей с пилотами-Дворнягами, так близко, будто хотели спрятаться у него в заду. Несмотря на то что тело Стиллса было приспособлено для жизни в океанских глубинах и находилось в герметичном баке с водой, такое ускорение было на пределе даже его возможностей. Его электропластины издали боевой клич на языке электрических импульсов, при помощи которых общалось Племя Дворняг. В ответ послышался нестройный хор «Пошел нахер!» от двадцати девяти товарищей по эскадрилье. Двое выдохлись и отставали, разгоняясь всего на пятьдесят пять «же».
– Ну же, сукины дети! – заорал Стиллс. – Последний в строю у меня отсосет!
– Если найдет где! – ответил кто-то, и все заулюлюкали.
Эскадрилья увеличила ускорение до пятидесяти девяти, напирая на истребитель Стиллса, и ему пришлось прибавить до шестидесяти. В животе что-то заболело. Истребитель поскрипывал.
Впереди маячили два эсминца Конгрегатов и преданная им эскадрилья истребителей. Они приблизились к Оси Фрейи достаточно, чтобы нанести удар главным калибром, но недостаточно, чтобы менее мощные орудия Союза им ответили, не входя в зону поражения.
– Эти уроды из Союза думают, что мы
Рев соплеменников заполнил эфир. Ну и ладно. Они всегда сыпали оскорблениями по общему каналу связи. Какая разница. Дворняги никогда не были сильны в строевом бою. Вероятно, ублюдок-майор, которого назначили их командиром, сейчас отдавал какие-то приказы. Типа поддерживать строй, придерживаться тактики…
Нахрен его.
Дворняги совсем недавно стали служить во флоте Союза, так что каждый истребитель оборудовали устройством самоликвидации. Если кто-то из Дворняг попытается угнать новенький истребитель Союза, этот долбаный майор превратит его в пепел. Союз не слишком-то им доверяет. Но прежние наниматели Стиллса, Конгрегаты, доверяли им не больше. А уж если Дворняге и судьба полетать на самом лучшем истребителе нынешнего времени, то только здесь. На острие битвы Давида с Голиафом. Именно так Стиллс убедил других двадцать девять пилотов наняться на службу к Союзу. Tabarnak [51], сейчас у них есть шанс реально нассать в рот Конгрегатам! Не то чтобы Конгрегаты когда-то обошлись с ними дурно, просто Путь Дворняги гласил: «Обоссы любую ногу, укуси любую руку».
Пучковые орудия Конгрегатов выпустили потоки частиц по эскадрилье Дворняг, но промахнулись. В системы управления оружием не была заложена возможность того, что цель летит с ускорением под шестьдесят «же». Стрелки Конгрегатов принялись наводить оружие точнее, но пилоты Стиллса уже резко приняли в стороны с таким же ускорением. Для них, выросших в океане, трехмерное пространство было куда привычнее, чем для обычных людей, что и делало их самыми опасными противниками на просторах космоса.
Майор-заглот продолжал что-то тараторить, будто ему для этого даже вдыхать не надо было. Отдавал приказы, и большую их часть – Стиллсу. Сидит себе далеко, на «Нхиалике», и тормозит, не понимая, что здесь и как.
Если бы Стиллс послушался его приказов, Дворняги потеряли бы главное преимущество, которое имели и которое давали Союзу. Они быстрее любых других пилотов, а степень их предсказуемости – на уровне бешеной собаки. Надо будет Стиллсу попросить им какого-нибудь другого командира, более покладистого. Либо того, кому уже до отставки недалеко, либо пониже в звании – чтоб на него забить можно было.
Стиллс прислушался к электрическим сигналам приборов в кабине. Местоположение эсминцев Конгрегатов, потоки частиц, лучи лазеров, тучи истребителей, на которых, вероятно, такие же Дворняги, как и они. Стиллс летал с ними в охранении эсминцев. Знал, на что они способны. Но они и их наниматели ни хрена понятия не имеют, что им грозит.
– Звено Яйца, – сказал Стиллс. – Бьете по «Сен-Фой» в упор. Садитесь им на хвост и разбиваете все, что получится. В первую очередь двигатели. Звено Хрена. Херачите «Порт-Нёф». Звено Задницы. Бьете по аппаратуре связи. Стараемся выбивать командиров.
Раздалось одобрительное завывание. Вероятно, майор пытался что-то возразить, но будь Стиллс проклят, если он хоть слово услышал. Отрывисто бросил: «Есть, сэр!» – пусть заткнет свое хлебало – и ринулся в атаку.
Следующие десять минут были, вероятно, одними из самых жарких в жизни Стиллса. Ни у кого больше не было таких быстрых истребителей, как у Союза, но никто не был круче в бою, чем Конгрегаты. Они притащили сюда самое лучшее оружие, продвинутое и даже экспериментальное. Даже стреляли антиматерией. Обычно они доставали ее со складов тогда, когда хотели кого-то реально вздрючить. Стиллсу доводилось служить у Конгрегатов лишь в мирное время, участвуя в эпизодических карательных вылетах, так что до этого дня он не видел, чтобы Конгрегаты стреляли антиматерией. Полный абзац.
И пилоты-Дворняги у Конгрегатов были великолепные. Их были тучи, мать их так, все на истребителях tonnere [52], легко разгоняющихся на двадцать пять – тридцать «же». Они сражались интуитивно куда лучше, чем артиллеристы-Конгрегаты на эсминцах, да и, скорее всего, обращали внимание на приказы командиров не больше, чем сам Стиллс. Адаптировались к возможностям нападающих, насколько смогли, что и спасло их от полного разгрома. Эскадрилья Стиллса рассыпалась в стороны, уходя от огня пучкового оружия и лазеров безо всякого плана. У майора-туалетной-бумажки, наверное, сердечный приступ случился.
Это проблемы майора. Пилотам-Дворнягам не надо объяснять, как добраться до цели. Скажи, куда, нахрен, и когда, и что надо разнести, а потом проваливай с дороги – нахрен. Предоставленные сами себе, Дворняги были чем-то вроде берсерков новой эпохи, беспорядочным потоком насилия, самоубийственного, как неуправляемый поезд, ведомого бравадой «у кого член больше». Противники никогда не знали, что они выкинут в следующее мгновение.
И в довершение ко всему пилоты-Дворняги, послужив у Конгрегатов, прекрасно знали, где что стоит на этих эсминцах. Не только вооружение и запасы топлива, но и посты офицеров и капитанский мостик. Не то чтобы никто больше этого не знал, но Стиллс был уверен, что никто, кроме них, не смог бы подобраться так близко, чтобы это роль сыграло. Проносясь мимо «Порт-Нёфа» на скорости в сто километров в секунду, Стиллс всадил одну из этих сраных маломощных ракет Союза прямо в район капитанского мостика. Брони было слишком много, чтобы пробить ее с первого раза, но летящий позади него ведомый, самодовольный ушлепок по имени Винсан Флетчер, засадил вторую ракету в ту же самую точку.
Заглот сраный. Стиллс даже не услышал, чем это кончилось. Мерсед Хиллман и Винсан Торк выстрелили следом, но он уже был слишком далеко, чтобы увидеть результат. Стиллс уже разворачивал свой истребитель в сторону, обходя по широкой дуге зону заградительного огня «Порт-Нёфа» и выходя на курс атаки – на «Сен-Фой».
На мониторе появились сообщения по лазерному каналу связи.
Какого хрена? У Союза нет такой техники, чтобы сделать защищенный канал связи к кораблю, летящему с такой скоростью, поэтому их истребители просто не были к этому готовы. Но тут что-то, похожее на слова. Может, корабельная аппаратура спутала прицельную систему лазеров Конгрегатов со связной? И откуда тогда, нахрен, они прицеливаются?
Стиллс резко повернул истребитель. Нет, его не атакуют. Но по лазерному каналу все еще что-то идет. Судя по количеству помех, издалека. И какого хрена лазер связи отслеживает его издали? Его корабль летит слишком быстро и не может регистрировать это как сеанс связи. Система защиты определяет это как наведение боевого лазера. Но там есть какие-то слова. Модуляции в излучении лазера. И тут до него дошло. Язык Дворняг, язык электрических импульсов, которым они пользуются при помощи электропластин в условиях ужасающего давления тех глубин, где живут. И кто это, черт подери?
– Стиллс, – прозвучал голос сквозь помехи. – Это Белизариус.
Стиллс несся к «Сен-Фою» и выпустил пару ракет прямиком в броню над капитанским мостиком. Раздалось шипение, по корпусу его истребителя полоснули потоки антиматерии. Истребитель вздрогнул и завертелся, но Стиллс выровнял его.
Похоже, пара сотен нанограмм в него прилетела. Попало бы больше, и быть ему той еще лепешкой дерьма на сверкающем корпусе «Сен-Фоя». Malparidos! [53] Он ненавидел антиматерию. Флетчер, Хиллман, Торк и Факхэд подлетели следом. И выстрелили не хуже его.
– Флетчер, ведешь! Смыть и повторить, чуваки! – сказал Стиллс, выводя свой истребитель из боя.
Эсминцы у Конгрегатов большие, но псы Стиллса действовали быстро, засыпая ракетами места расположения офицеров и двигатели. Если удастся вывести из себя офицеров или попортить двигатели, Конгрегатам придется сваливать, иначе их разнесут в клочья остальным оружием Союза, причем самым обыкновенным. Звенья Хрена и Яйца продолжали бить по двигателям. Битва бурлила так, будто рой ос пытался трахнуть в зад гнездо шершней.
Стиллс навел лазер связи по приходящему сигналу.
– Архона, где ты, мать твою? Я тут, типа, занят, яйца лижу. Дело важное?
В отличие от электрических сигналов, при помощи которых он переговаривался с соплеменниками, на этот раз система перевела все на англо-испанский. Можно было добавить простенькую программу, чтобы придать голосу глубину и интонации, но Стиллс любил издеваться над людьми и настроил переводчик так, чтобы он интонировал только ругательства.
– Мне надо поговорить с Иеканджикой, – сказал Homo quantus. – У меня к ней деловое предложение. И к тебе тоже.
– Я тебе не посыльный, malparido. На кой хрен мне это твое сообщение?
– Узнаешь, когда услышишь, что я предлагаю.
– У меня есть то, что мне надо,
Стиллс развернул истребитель по широкой дуге и принялся орать на своих пилотов по другому каналу. Звено Хрена, чтоб их, не особо продвинулось. Ураганный огонь Конгрегатов их замедлил.
– Пикируйте, мать вашу!
Стиллс ринулся в их сторону, стреляя из пучковой пушки и разнеся в хлам два истребителя Конгрегатов, и стал нацеливаться на двигатели.
– Я когда-нибудь обещал тебе лишнего? – перебил его Архона.
– Черт, нет,
– Скажи Иеканджике, что я хочу с ней поговорить.
– Учитывая, сколько дерьма мне сожрать пришлось, чтобы попасть добровольцем на их долбаную войну, у меня впечатление, что она тебя до глубины души ненавидит.
Стиллс резко развернул истребитель с перегрузкой в шестьдесят «же», обходя корму «Порт-Нёфа» и закидывая говеный бутерброд ракет в огромные атомные двигатели. И даже выстрелил туда из пучковой пушки. Частицы немного оплавили кожухи двигателей, перед тем как выпущенные ракеты попытались трахнуть в задницу эсминец. У Стиллса не было времени смотреть на результат. Нужно еще не меньше пары прямых попаданий, прежде чем они хотя бы броню пробьют.
Надо будет сказать Иеканджике, что им нужны ракеты помощнее. И другой командир. Мысль о командире напомнила ему, что пора сказать майору: «Есть, сэр!» – и он сделал это.
– У тебя правильное впечатление, – сказал Белизариус. – Но я предлагаю ей кое-что побольше. Ось. Передаю координаты.
Архона продолжал что-то говорить, но от предыдущих его слов Стиллс оцепенел. Поначалу подумал, что ослышался или что помехи и система декодирования его дурачат. Или Архона его дурачит. Сам Архона бы такой шутки не понял.
– Без дураков, – только и смог ответить Стиллс.
Новая Ось? Архона нашел вход в Ось Мира и отдает его Иеканджике? Чо ему, нахрен, надо? Плата за это должна быть нефиговой.
– Ты теперь богач, неженка. Иди, резвись на своей вершине горы.
– Мне это нужно, – сказал Архона. – И мне снова нужна твоя помощь. У меня есть афера, еще круче прежней.
Не спрашивай.
Не спрашивай.
Не. Спрашивай. Твою. Мать.
– Что за афера? – спросил Стиллс.
– Мне нужно спрятать Homo quantus.
– Всех сразу, что ли? – язвительно спросил Стиллс.
– Именно. И мне нужен пилот.
– Хорошо. Я-то думал, будет что-то заманчивое. Я израсходовал свой запас альтруизма, спасая Союз. Они получили лучших пилотов. Извини.
– Мне нужен пилот, который поведет корабль через время, – сказал Архона.
Malparido hijoeputa [54].
– Ты мне мозг паришь?
– Никогда такого не делал, – ответил Архона.
– Ради всего… Проклятье! Ты что, не можешь просто банк ограбить или что-нибудь еще в этом роде?
Спустя полный мучений час «Сен-Фой» и «Порт-Нёф» повернули вспять. В синяках и царапинах, а местами побитые и посерьезнее, они и близко не подошли ни к Оси Фрейи, ни к крейсерам Союза. Эскадрилья Стиллса потеряла восемь пилотов. Двадцать два оставшихся истребителя выглядели так, будто большая кошка их прожевала, заглотила и выперднула с другой стороны. Но они проявили себя. Союзу придется заключить с ними долгосрочный контракт. Или дерьмо жрать.
У Стиллса рождались идеи относительно новой тактики. Некоторые тактические возможности были упущены просто потому, что Союз недостаточно доверял Дворнягам, чтобы рисковать, дав им самое мощное оружие. Нормально. Дворнягам почти всегда огрызок хвоста достается. Но если им дадут что-то получше, он сможет выиграть, а не добиться пата.
Истребители долетели до «Нхиалика» и «Батембузи». Ворота ангара еще только начали закрываться, когда на Стиллса принялся наседать командир. Стиллс не следовал ни одному из согласованных планов. Стиллс не ответил ни на один вопрос во время боя. Стиллс не исполнял вновь поступившие приказы и не вывел пилотов из боя, когда поступило такое распоряжение. Стиллс слишком рисковал. Майор получил серьезную взбучку от своих командиров.
– У меня послание для полковника Иеканджики, – равнодушно ответил Стиллс.
– Я твой непосредственный командир, я с тобой и буду разговаривать.
– Я не сказал, что хочу говорить с Иеканджикой. Я сказал, что у меня для нее послание. Некто связался со мной во время боя по лазерной связи.
– Ты вышел на связь с врагом в бою?!
– Нет, comemierda [55], – медленно ответил Стиллс. – Мне пришло сообщение. И я передаю его по случаю, мать его, хотя я и не посыльный.
– Передавай сообщение мне, – сказал майор.
Задница у него вместо головы.
– Я сразу вижу, если послание только для одних ушей, дебил. Я с ней работал. Она пожелает выслушать его лично, так что устраивай мне встречу с ней или назови свое долбаное имя и личный номер, чтобы при личной встрече я рассказал, что за мудоголовый тупица пытался стать ей помехой.
– Я не потерплю нарушения субординации, Стиллс.
– А долбаный успех терпеть станешь? – спросил Стиллс. – Мои Дворняги отогнали два эсминца Конгрегатов, упакованные по полной программе.
– Ты должен действовать по нашим правилам.
– Я с вами работаю. Прочти мой контракт. И не забывай, что я контрактник. Если хочешь кого-то отлупить, валяй, выбери одного из своих. Сегодня я хорошо справился. И если ты мне не устроишь встречу с Иеканджикой
Командиру подразделения
Управления противопартизанской борьбы Конгрегации
51-й разведывательный дивизион
эпсилон Индейца
13 марта 2515
Предмет доклада: доклад X156JWR78 – допрос плененных Homo quantus
1. Задержанные разведкой субъекты: 12 марта 2515 года были арестованы сто пятьдесят пять акционеров Англо-Испанской Плутократии, в соответствии со статьей 76(3)(с) Акта о Гостайне. Арестованные являются членами подрасы человека, известной как Homo quantus. Все сто пятьдесят пять были допрошены в целях (а) получения общей разведывательной информации о проекте Homo quantus, (б) получения информации о появлении сил Союза и (в) особой разведывательной информации относительно Homo quantus по имени Белизариус Архона. Все Homo quantus выжили и доступны для дальнейшего механического и хирургического допроса. Была проведена доставка их напрямую в Министерство Разведки, 1-й дивизион, на Венеру. Был запрошен усиленный флотский эскорт, в соответствии со статьей 40 АГ, на случай, если Англо-Испанские силы попытаются отбить арестованных.
2. Избежавшие задержания субъекты: примерно три тысячи восемьсот тридцать Homo quantus. Всем флотским и разведывательным Службам в системе эпсилона Индейца и прилегающих по Осям системах объявлена боевая тревога. Подразделения 12-го Флота отправлены в разведвылеты в нескольких направлениях в радиусе двух световых лет от системы эпсилона Индейца. Эти действия не увенчались ни малейшим успехом, поскольку большая часть подразделений 12-го Флота занята борьбой с бунтовщиками в районе Оси Фрейи. Требуются дополнительные силы флота, немедленно, чтобы выследить остальных Homo quantus прежде, чем они встретятся с Англо-Испанскими силами.
3. Первоначальные выводы:
а) Многие из Homo quantus проявили устойчивость к зондированию и пыткам. У всех арестованных наблюдаются глубокие органические изменения в физиологическом, неврологическом и генетическом планах.
б) На базе Homo quantus, называемой Гаррет, не было найдено никаких свидетельств разработки оружия. Похоже, весь проект Homo quantus посвящен развитию мыслительных способностей и особых видов восприятия, имеющих предсказуемые сферы применения в военной и экономической областях.
в) Никто из арестованных, похоже, не способен входить в состояние предсказания будущего, называемое ими «квантовой фугой». По их словам, это редкое явление, успешный результат биоинженерии, охватывающий не более 19 % Homo quantus. Имена всех Homo quantus, способных входить в данное предсказательное состояние, перечислены в Приложении А.
4. Белизариус Архона:
а) Все арестованные заявляют, что Белизариус Архона способен входить в данное предсказательное состояние и что он отсутствовал на Гаррете в течение двенадцати лет. Это согласуется с иной разведывательной информацией, по которой Архона пребывал в Свободном Городе Кукол и время от времени на принадлежащих Конгрегации территориях в системе эпсилона Индейца. Архона подозревается в проникновении в тюрьму, в результате которого получила свободу бывший сержант спецназа Конгрегации Мари Фока, отбывавшая наказание в Доме Коррекционного Образования в системе эпсилона Индейца. Сохраненные на Гаррете записи ДНК показывают, что там побывал именно Архона.
б) Согласно предыдущим докладам, вместе с Архоной находилась военнослужащая Суб-Сахарского Союза майор Иеканджика (подробнее в докладе X156JWP47, в том числе о том, что в военной академии в Хараре не существует записей, относящихся к этому майору), конкретно – в Свободном Городе Кукол и на Блэкмор-Стэйшн. В ходе допросов также было установлено имя их сообщницы, Homo quantus по имени Кассандра Меджиа. Арестованные характеризуют Меджиа как чрезвычайно компетентного специалиста по работе в предсказательном состоянии, уровня Архоны или даже выше. Расследование в Свободном Городе Кукол и на Блэкмор-Стэйшн продолжается.
в) 3 марта Архона и Меджиа вернулись на Гаррет после трехмесячного отсутствия. Они заявляли, что
г) Невозможность путешествия во времени подтверждается всеми арестованными и, вероятно, отсутствующими Homo quantus в количестве 3830 человек. Однако лишь 155 Homo quantus, те, что были арестованы, не поверили в это настолько, что решили остаться на Гаррете вопреки предупреждению. По их словам, остальные бежали на старых грузовых кораблях.
5. Ордер на арест Архоны был повышен в приоритете до первой степени, назначена награда в пять миллионов франков. Также был издан ордер на арест Меджиа, того же приоритета первой степени с наградой в пять миллионов франков. Ордер на арест Фока был изменен, повышен до приоритета первой степени с наградой в один миллион франков. Возможные политические сложности с исполнением ордера на арест Фока и необходимые меры по его реализации оставляются на усмотрение 1-го дивизиона.
6. Анализ полученной информации:
Homo quantus как биооружие: если Homo quantus действительно обладают предсказательными способностями, они, вероятно, являются самым опасным оружием в человеческой цивилизации, и ни при каких обстоятельствах нельзя дать Банкам к ним доступ. Куда менее вероятно, но и куда более опасно, если Homo quantus действительно открыли способ путешествовать во времени. В этом случае военные вопросы и вопросы экономики отходят на второй план. В любом случае поимка всех Homo quantus должна стать первоочередным приоритетом всех военных и разведывательных действий, превышая даже необходимость возврата входа в Ось.
7. Дополнительный анализ: исторически сложилось так, что в Конгрегации отрицательно относились к биоинженерии человека, но теперь, когда начался новый этап гонки вооружений, мы не можем себе позволить сидеть сложа руки. Как минимум нам необходимо полностью понять способности Homo quantus. Конгрегация не может себе позволить отставание в области биооружия. Нам необходимо провести реверсный инжиниринг Homo quantus и создать новых Homo quantus, сильнее и лучше уже существующих.
8. Дополнительный анализ: нам пока что неизвестно, каким образом Шестому Экспедиционному Отряду удалось выйти из Кукольной Оси в Свободном Городе Кукол, не входя в нее в Порт-Блэкморе. Вне зависимости от того, как это было сделано, отныне безопасность любой из принадлежащих Конгрегации Осей не может считаться безусловной. Единственным способом оценить степень нашей стратегической и тактической уязвимости будет арестовать и допросить Архону и Меджиа.
«Пугало»
Мобильное противопартизанское подразделение
эпсилона Индейца
Встречу с Иеканджикой Стиллсу назначили на следующий день. Он не ждал, что дело пойдет хорошо. Когда две недели назад он прилетел к Оси Фрейи еще с двадцатью девятью пилотами-Дворнягами, он полагался на свое знакомство с ней. Если бы не она, то, весьма вероятно, всех Дворняг, и его в том числе, покрошили бы в рыбный фарш.
Иеканджика была зла. Арджуна ухитрился ее
Однако Иеканджика на что-то злилась и хотела выследить Архону. Даже предложила Стиллсу огромную награду, если он того поймает. Не то чтобы Стиллсу совсем не хотелось подставить Архону, но из камня слезы не выжмешь. Будь он проклят, если он знает, где Архона спрятался, да и какое ему до того дело.
Стиллс находился в небольшом персональном баке, какие использовали для перевозки Дворняг или для изоляции в случае болезни. Остальные Дворняги были в большом контейнере, который сделали для них на «Нхиалике» специально.
Иеканджика сама пришла в ангар. Она не такая, как остальные офицеры. Остальные – профессионалы, по случаю ставшие военными. Иеканджика же была воином, по случаю ставшим профессионалом.
Из нее бы хорошая Дворняга получилась. Бесстрашная. Сообразительная. Опасная. Плюющая на то, что думают о ней другие.
– Хороший бой, – сказала она. Система перевела ее голос в электрические сигналы, которые Дворняги ощущали своими магнитосомами.
– Для начала, – ответил Стиллс.
– У тебя для меня послание.
– Во время боя со мной Архона связался, по лазеру.
– Он в розыске. Ты награду хочешь?
– Я не охотник за головами. И не посыльный, если чё. Чисто из хорошего отношения веду себя прилично и не ссу на коврик.
Иеканджика хохотнула.
– Он просил передать тебе, что у него есть деловое предложение.
– Стиллс, ты все еще работаешь на Союз, а?
– А я дал тебе хренов повод в том сомневаться? Вчера я уворачивался от тучи снарядов и ракет Конгрегатов и отогнал пару их эсминцев. Или августейшее Величество желает, чтобы я кровь пролил в доказательство верности?
– Если ты полностью нам лоялен, то скажу тебе, что я хочу получить голову Архоны. Очень хочу. И хочу ее вместе с телом, до того момента, пока не получу назад то, что он у меня украл. После этого я ее от шеи отделю.
– Слушай, ты хочешь, чтобы я нашел и уничтожил Архону? Отдай приказ. Он ловкий ублюдок, так что не знаю, смогу ли я до него добраться, но если ты хочешь, я попробую. Но прежде чем примешь решение, не выслушаешь ли ты его сообщение? Больше всего меня бесит, когда командир меняет решения на ходу, мать его, в тот самый момент, когда я уже готов отстрелить кому-то задницу.
– И что за сообщение?
– Он сказал мне, чтобы я передал тебе координаты, – ответил Стиллс и направил их в личный компьютер Иеканджики. – Сказал, что это местоположение пятой Оси Мира в системе эпсилона Индейца в качестве хренова жеста доброй воли для тебя. Сказал, что может передать тебе координаты десяти входов в Оси Мира в системе Бахвези и поблизости.
– Ты это проверял? – жестко спросила Иеканджика.
– Лапочка, я наемный громила. Я просто жду приказа.
– Кто-нибудь еще об этом знает?
– А что? Хочешь убить посыльного?
– Эти координаты далеко от других объектов в системе эпсилона Индейца. Насколько быстро ты сможешь долететь туда, не привлекая внимания?
– В одиночку я могу держать постоянный разгон в шестьдесят «же». Могу полететь кружным путем, чтобы сбить с толку тех, кто мог бы за мной следить.
– Я хочу, чтобы ты взял с собой члена моего штаба, – сказала Иеканджика.
– Я ценю, что вы тут все в Союзе с большими яйцами, но это охренительно рискованно, так ведь? Если ты хочешь, чтобы я полетел на истребителе с наблюдателем, сама знаешь: даже если он будет в противоперегрузочной камере, при тридцати «же» ваш брат расплющивается. Если мне придется разгоняться быстрее, избегая обнаружения или нарваться на засаду, назад я тебе пюре из штабного офицера привезу.
– Тридцать «же» – это быстрее, чем ракеты Конгрегатов.
– Не все.
– Ты сможешь доставить моего наблюдателя туда и обратно, не привлекая внимания Конгрегатов и Банков?
– Вот только не надо делать из меня таксиста и посыльного, ладно? Я истребитель.
Спустя час бак со Стиллсом поместили в грузовой отсек командирского истребителя и присоединили к системе управления. Майор Союза по имени Куур тоже подцепился к системе из заполненной гелем противоперегрузочной камеры. Куур был из людей Иеканджики, но это ни о чем не говорило. Тот другой майор, жополиз, тоже был из ее людей.
Командирские истребители были тяжелее обычных, более скоростных, истребителей и нивелировали преимущества Дворняг в бою, но на таком корабле пилот мог взять с собой командира эскадрильи. Инфлатоновая труба на нем была чуть больше, как и надстройка, побольше было и оружия, но не настолько, чтобы Стиллсу захотелось им выпендриться, в одиночку наткнувшись на силы Конгрегатов. Стиллсу не нравились скрытные операции, но в данном случае он летел непосредственно через зону боевых действий, так что жаловаться было не на что. И он полетел.
– Значит, mamacita [56] решила майора послать, – для завязки разговора произнес Стиллс на своем языке электрических сигналов. Система начала переводить его в обычную речь. – Я-то просил ее послать лейтенанта, чтобы помалкивал, или сержанта, чтобы с него прок был.
– Начальника штаба зовут полковник Иеканджика, – ответил Куур.
– Извини, – сказал Стиллс безо всякого сожаления. – Я ее знал еще презренным майором. Тебя сильно тошнит?
– Конечно, нет.
– Ты можешь себе удивиться.
Стиллс врубил ускорение на двадцать два «же». Сам он такое едва ощущал – в баке с водой под давлением и с прочной физиологией Дворняги.
– Твои косточки еще в порядке? – спросил Стиллс. – Если назовешь меня дядюшкой или батюшкой, полетим помедленнее.
– У тебя проблемы с офицерами?.. – медленно проговорил Куур, будто с трудом подбирая слова.
Стиллс прибавил ускорение до двадцати шести.
– Нет. Я вас обожаю. Так здорово, когда вокруг
– В Союзе все пилоты – офицеры, – медленно ответил Куур. – Слышал, что Дворняги отказались получать звания, решили придумать свои собственные.
– Ни один Дворняга ни в жизнь не станет носить офицерские погоны и отдавать честь, мать ее, – сказал Стиллс. – Срань Господня, поглядел бы я, как какой-нибудь пес такое сделал. Я бы уж постарался, чтобы он со стыда сдох. Нахрен, детей его детей столетие спустя бы дразнили за такое.
– Звание сержанта авиации тебя устраивает? – спросил Куур.
Стиллс прибавил разгону.
– Ты пока что не хочешь называть меня батюшкой, так что я дал двадцать восемь «же». Ты все еще в порядке?
– Офицеры несут ответственность, сержант авиации. Ты умен. Ты готов взять на себя ответственность?
– Тридцать «же», и ты все еще в сознании, – сказал Стиллс. – Неплохо! Даже и не думай, что я не возьму на себя ответственность. Когда Иеканджика спросит, почему у тебя четыре ребра сломались и проткнули легкие, я скажу, что по моей вине.
– Хватит, – наконец сказал майор Куур.
– Мое звание среди Дворняг не сержант авиации, – сказал Стиллс. – Это у вас перевод неправильный. Мое звание Батюшка-Медведь. – Скажи «Батюшка-Медведь».
– Пожалуйста, не так быстро, Батюшка-Медведь, – после долгой паузы сказал майор Куур.
Стиллс рассмеялся электрическим смехом и сбавил ускорение до двадцати двух. Майор ничего не сказал, но его пульс, давление и уровень гормонов стресса упали. Когда Стиллсу потребовалось изменить курс, чтобы избавиться от возможной слежки радаров и телескопов Конгрегатов, он заранее предупреждал майора и совершал маневры с перегрузкой ниже тридцати «же».
Может, оно и к лучшему. Стиллс не знал, сколько еще у Иеканджики тупиц, которых она могла быстренько сделать майорами.
Спустя шесть часов скрытного полета они достигли указанных Архоной координат. Стиллс вывел командирский истребитель на орбитальную скорость, соответствующую их удалению от эпсилона Индейца, и выключил инфлатоновый двигатель. Он даже не знал, чего ждать. Другие входы в Оси Мира, которые он видел, всегда были окружены мощными укреплениями. А как может выглядеть вход в Ось Мира посреди космоса? Еще больше долбаного космоса?
– Она и правда здесь, – сказал майор Куур. – Ось. В тридцати километрах от нас.
Стиллс настроил датчики и заметил слабый источник тепла, тот, который и обнаружил Куур. Всего на несколько градусов выше фоновой радиации Вселенной. Датчики уловили и слабое переменное световое излучение. Эффект Черенкова – слабое излучение, которое не заметишь на фоне звездного света уже в тысяче километров отсюда. Вот он, пятый вход в Оси Мира в системе эпсилона Индейца, который люди искали не одно столетие.
– Будь я проклят, если знаю, как этот щеголеватый задумчивый засранец смог такое сделать, – восхищенно сказал Стиллс.
Стиллс с трудом понимал Иеканджику. Большинство обычных людей, каких он знал, были бесхребетным дерьмом, да и речь их он слышал только в переводе. Иеканджика не отличалась ни мягкостью, ни разговорчивостью. Похоже, ей никогда не хотелось стать центром внимания, а еще похоже, что она презирала гражданских. Если задуматься, чего он, правда, и не делал, то она по жизни показывала миру средний палец, как и он сам. Когда майор Куур доложил ей результаты, Иеканджика спросила Стиллса, что он думает. Будь он проклят, если он что-то понимает в стратегии и политике, но вряд ли она спросила только для того, чтобы погреть ему задницу. Вход пока никто не укрепил. Просто потому, что его можно обнаружить лишь вблизи. А у Союза нет войск, чтобы защищать еще одну Ось.
– Что, если я захочу поговорить с Архоной? – спросила она после.
– Думаю, этот мелкий хрен выйдет на связь, – ответил Стиллс. – Он хочет сделки и вряд ли уйдет, не найдя способа получить ответ.
– Предположительно через тебя, – сказала Иеканджика.
– Возможно.
– Тогда мы устроим с ним встречу. Он хочет поговорить со мной, наверняка наедине. Предположим, он хочет устроить ловушку. Как бы ты сделал это, будь ты на месте Архоны?
– Если бы хотел тебя поймать? Нахрен. У нас скорость и вооружение лучше, даже если речь идет о двух кораблях. Есть два способа нас наколоть. Лишить нас либо преимущества в вооружении, либо преимущества в скорости. При должной поддержке он сможет сделать и то и другое, но я не думаю, что она у него есть. Ты думаешь, он работает на кого-то еще?
– Он у меня кое-что украл. Кроме того, сейчас он один из самых разыскиваемых людей. Возможно, кто-то его поймал и он заключил с ними сделку, чтобы подобраться ко мне или генерал-лейтенанту.
Говно на палочке! Как его достала манера, в которой в Союзе говорят о своих командирах. «Генерал-лейтенант», «Старая леди». Будто для них почетно говорить о ней. Zarba! [57] Ее Высочество тоже в трубу срет, как и все остальные в космосе. Какое ему дело? Культисты долбаные.
– Скажем так, если ты поведешь корабль, чтобы доставить меня достаточно близко к Архоне, – сказала Иеканджика, – сможешь ли ты его поймать после того, как мы поговорим?
– На большом командирском истребителе? – спросил Стиллс. – Я смогу поймать кого угодно, кроме нормального истребителя с инфлатоновым двигателем, но у него такого нет. Черт, даже если есть, я бы на себя денег поставил, что поймаю. Но тебе это не понравится. К концу дела ты, полковник, превратишься в суп.
– Я вынесу любое ускорение, которое в состоянии вынести Архона, – сказала Иеканджика.
Вероятно, сможет. Стиллс не знал, какие военные примочки есть в ее теле. Укрепленные кости. Укрепленные внутренние органы. Возможно, специальные белки в соединительных тканях, активирующиеся при давлении.
– У тебя нет конфликта лояльности? – спросила Иеканджика.
– Для начала, у меня нет никакой лояльности. Архона нанимал меня на работу. Теперь меня наняла ты. Мне просто хочется на чем-нибудь летать и с кем-нибудь драться.
– Я сделаю так, что в ближайшее время у тебя будет вдоволь и того и другого, – сказала она.
Иеканджика стала задумчивой. Она теперь большая шишка. Не самый старший офицер во флоте, но когда она говорила, всякий знал, что ее надо слушаться.
– Отправляйся в свою эскадрилью, – сказала она. – И устрой мне встречу с Архоной.
«Пугало» внимательно изучал резервные копии баз данных с Гаррета. Тут куда больше, чем кажется на первый взгляд, об этих Homo quantus. Возможности их интеллекта и памяти велики с самого юного возраста. Судя по всему, их память почти так же безупречна, как память самого «Пугала», а это немалое достижение.
Многие люди помнят себя с четырех и даже трех лет, но не все воспоминания сохраняются в процессе петрификации и витрификации, которые происходят при создании мозга «Пугала». Так что самое раннее, что он помнил, это себя двенадцатилетним подростком, жившим в Сильри, одном из больших плавучих городов на Венере.
Сильри был, и остался, большим шаром из углепластика, стекла и алмазного покрытия, висящим в зоне нулевой плавучести в сорока двух километрах над поверхностью Венеры, в зоне тумана под нижним слоем облаков. Городское производство извлекало углерод из атмосферы и создавало из него строительные материалы, фуллереновые волокна и устойчивые к кислоте алмазы. Промышленность была полностью автоматизирована, как и сельское хозяйство, и четыре тысячи обитателей города могли размышлять и творить. Как и многие города Конгрегации, Сильри был не только очагом политической мысли и аналитики угроз, но и культурным центром.
Но «Пугало» вспомнил не это. Для двенадцатилетнего мальчишки такие вещи были лишь фоном. Мальчишки и девчонки не интересовались анализом политики и иностранными делами. Они надевали защитные костюмы и прыгали в кислотные облака. Играли в салочки на скорости в сто километров в час с короткими крылышками за спиной под визг миниатюрных моторов. Метались туда-сюда, делая петли, рисуя спирали, забираясь вверх, пикируя и смеясь.
С тех пор как он стал «Пугалом», он помнил практически все, как и Homo quantus. Но большая часть того, что было до этого, ушла. «Пугало» не помнил имен своих друзей – только имя брата. При петрификации сохранялись скорее переживания, а не события, ощущения, а не сами люди. Но он помнил пронзительный смех Адеодата, своего брата, помнил радость, с которой они летали сквозь горячие облака, простую детскую радость. Его петрифицированный мозг из полупроводников и металлических соединений на атомарном уровне сохранил чувства. Никакие беды и удары мира не имели для «Пугала» значения, покуда Венера надежно защищена от врагов. Это ощущение хранилось где-то не здесь, надежно скрытое под слоями облаков.
Иеканджика залезла в заполненный оксигелем противоперегрузочный бак и воткнула штырь нейронной связи в разъем за ухом. Гель давил на глаза и уши, проникал в горло и легкие. Лишь долгой практикой можно было приглушить инстинктивную боязнь захлебнуться. Иеканджика заставила свое тело вдыхать и обмякнуть.
Вдыхаешь гель, выдыхаешь воздух. Вдыхаешь гель, выдыхаешь воздух.
Стиллс вывел корабль из ангара «Нхиалика».
Генерал-лейтенанта трудно понять. Иеканджика была не просто начальником штаба, она была младшей женой в семье генерал-лейтенанта Рудо. Политическая и социальная роли намного превосходили ее номинальные звание и пост. Было совсем немного людей, которым она могла доверять полностью, и именно поэтому Иеканджику направили разыскать Архону и нанять его, чтобы провести Шестой Экспедиционный Отряд через Кукольную Ось. Второй супруг, генерал-майор Вакиконда, командовал, по сути, всей обороной системы Бахвези, и у него больше ни на что времени не оставалось. Иеканджике уже приходилось быть глазами и ушами генерал-лейтенанта. И вот теперь генерал-лейтенант снова послала свои глаза, уши и рот на переговоры с Архоной – после того как он их предал.
Место встречи выбрал Стиллс. Иеканджика и Стиллс хотели, чтобы это произошло поближе к Оси Фрейи: так была бы возможность быстро вызвать подкрепление и поймать Архону. Иеканджика ждала, что Стиллсу придется поторговаться, и вовсе не была уверена, что он это умеет, но Архона сразу же принял предложение Стиллса.
Они достигли места встречи после сорока минут полета с сильным ускорением. У Конгрегатов пока не хватало кораблей, чтобы организовать плотное патрулирование, да и корабли их для перехвата истребителя были недостаточно быстры. У Союза есть несколько недель, прежде чем подавляющее преимущество Конгрегации в огневой мощи сведет на нет его технологическое превосходство. И эта мысль постоянно сидела у нее в голове.
– Он хитроумный засранец с яйцами, как у собаки, – сказал Стиллс.
– В открытом космосе не очень-то похитришь, – ответила Иеканджика. – Законы физики – законы физики и есть.
– Ага, – ответил за Стиллса электронный голос с оттенком сомнения. – У меня до сих пор сигнала нет. Работаю направленным радаром, но ни хрена ничего не отражается.
Стиллс остановил корабль относительно Оси Фрейи и укреплений Союза. Вокруг был только открытый космос.
– Архоны нет, – сказал Стиллс. – Может, ловушку учуял.
Возможно. По нейронному каналу в мозг Иеканджики шли данные систем истребителя и внешних датчиков. Ничто не отзывалось на их импульсы. В радиусе световой секунды Архоны нет.
– Архона вызывает Иеканджику, – зазвучало в канале связи.
Совершенно отчетливо.
– Где он? – спросила она Стиллса.
– Радар ничего не показывает, – ответил Стиллс. – А система связи считает, что источник сигнала прямо перед нами.
– Ищи его, – сказала Иеканджика и переключилась на внешний канал связи.
– Архона, это Иеканджика. Где ты?
Задержка. Семь секунд.
– Я понимаю, полковник, что вы злитесь, – сказал Архона. – Я у вас кое-что украл. Поверьте моим словам, когда я скажу, что делаю с ним то, что могут делать только Homo quantus.
– Я хочу это вернуть.
Стиллс повел истребитель вперед на холодной тяге. Сигнал от Архоны начал ослабевать. Он же должен становиться сильнее, а не слабее. И Стиллс вернул истребитель в точности на указанные Архоной координаты.
– Позвольте мне сказать так, – ответил Архона после задержки. – Вам нужны небольшие врата, которые я у вас забрал и через которые вы разве что сигналы могли передавать, или вам нужны координаты десяти входов в Оси Мира?
Стиллс медленно повел истребитель в южном относительно светила направлении. Сигнал снова стал слабеть. Аккуратно изменил курс на обратный, на холодной тяге. Произошло то же самое. На радаре так ничего и не появилось. Никакого передатчика поблизости. Стиллс не мог понять этого.
– Не мне принимать такое решение, – ответила Иеканджика, – и мне не кажется, что здесь стоит вопрос «или-или».
– Это решение Рудо? – спросил Архона после небольшой задержки.
– Генерал-лейтенанта Рудо. Да.
Иеканджика переключилась на внутреннюю связь со Стиллсом:
– Где он, черт подери?
– Тогда, возможно, мне следует вновь поговорить с ней, – сказал Архона.
– Хитрый засранец, – уважительно сказал Стиллс.
– Что? – гневно переспросила Иеканджика.
– Хитрый сосунок! – ровным тоном сказал Стиллс с удивлением. – Нам его не поймать. Он в нескольких световых секундах отсюда.
– И как это?
– Я не слишком большого ума, но этот щеголь – Homo quantus. Судя по всему, он вмешивается в квантовую интерференцию.
– Не поняла.
– Есть один-единственный способ, чтобы сигнал ослабевал при любом смещении. Когда принимаемый сигнал представляет собой стоячую волну с максимумом в этой точке. Для получения стоячей волны нужно смешать несколько разных. Архона, где он там ни находится, делит сигнал на несколько лучей и передает по разным направлениям – вероятно, при помощи переотражения от микроспутников. Стоячая волна фокусируется в данной точке за счет интерференции.
– И у кого есть такие технологии? – спросила Иеканджика.
– Будь я проклят, если знаю. Может, он ее сам придумал. Блин, ну и ловкач!
– А как ты догадался? – требовательно спросила Иеканджика.
– Большинство людей знакомы с законами распространения волн лишь в теории, – ответил Стиллс. – Но когда живешь в океане, для тебя это уже не теория, а способ слышать.
В прошлом она недооценила Архону. А теперь недооценила и Стиллса. Опасные у нее слепые пятна.
Иеканджика переключилась на внешний канал связи.
– Мы готовы принять тебя, – сказала она.
– Я буду один. Врата времени будут спрятаны, и я не буду знать где, – ответил Архона. – Если что, мне известна история Союза. Пытки на Homo quantus не действуют. При необходимости я могу силой мысли задействовать механизм самоубийства, и тогда у вас не будет ни врат времени, ни тех Осей, которые я предлагаю.
Совершенно Секретно, III уровень, только для Командующего Флотом
Запись командира Шестого Экспедиционного Отряда, 17 августа 2475 года
В своей последней записи я хочу дать объяснение своим действиям, которое должно будет обсуждаться генеральным штабом после моей смерти. Возможно, этого не случится в течение трех-четырех лет, пока Отряд скрывается, разгадывая тайны нашего трофея и претворяя их в оружие, но у каждого офицера есть возможность сделать заявление в процессе изучения, и мое мнение с течением времени не изменится.
Я беру на себя личную ответственность за нарушение соглашения между Конгрегацией и Союзом. В этом оказались замешаны многие офицеры, исполнявшие мои приказы, но решение было принято мной. Как только нами были найдены соединенные между собой «червоточины», я приняла решение не подчиняться приказам Старшего Политического Комиссара Конгрегации, как того требует статья 41(1) Соглашения. Я приказала арестовать всех политкомиссаров и задержать инженерные команды. Я санкционировала упрощенное судопроизводство в отношении комиссаров и симпатизирующих им, в ходе которого были вынесены решения о длительном заключении и смертные приговоры.
Умерли сотни, и могут умереть многие тысячи, но я не сожалею о сделанном выборе. В мои руки попал ключ к независимости Союза, а я патриот. И сожалею я лишь о том, что недостаточно сильна, чтобы завершить то, что начала. У меня быстро развивается рак. Возможно, на базе флота его смогли бы вылечить, но врачи Отряда могут лишь замедлить его развитие, поэтому я отказалась от лечения. Лучше быстро получить нового командира Отряда, чем страдать от нестабильного состояния действующего. В полночь я повышу бригадира Такатафаре в звании до генерал-майора и передам командование ей. Выбор не идеальный, но ничего не поделаешь.
Бригадир Такатафаре и бригадир Иеканджика не идеальные офицеры, им не хватает опыта командования в должности и тем более не хватает опыта, чтобы возглавить восстание. Политические трения между этими офицерами и остальными также были очевидны с самого начала.
Союзы Такатафаре и ее связи через брак делают ее популярной у последователей Партии Розви и даже среди моих последователей Корекоре. Она безжалостна к политическим противникам, поэтому некоторые командиры крейсеров не могут ей доверять. Я сделала все, что могла, чтобы ограничить ее власть, но ожидаю, что она станет назначать на высокие посты своих людей в попытке ослабить влияние всех, не входящих в альянс Розви.
Бригадир Иеканджика талантлива, искусна в манипуляции, хороший организатор. Хотя позиции Партии Макони скромнее, Иеканджика имеет более высокий статус как младшая жена Министра Юстиции. На нескольких крейсерах есть ее ярые сторонники, и я не вижу, чтобы она спокойно воспринимала возвышение сторонников Розви.
Я надеялась, что члены моей Партии Корекоре продолжат играть роль буфера, но глупость полковника Бантья дискредитировала нас, а моя смерть оставит Корекоре без лидера. Пройдут дни или недели, и активисты Партий Розви и Макони начнут грызню. Иеканджика останется достаточно влиятельной, чтобы бросить вызов Такатафаре, несмотря на мои пожелания. А Такатафаре может сама ее на это спровоцировать.
Пока все это было лишь экспедицией на десять месяцев, напряжение можно было контролировать. Но мы далеко от дома, и политические ставки очень высоки. Тот, кто доставит соединенные «червоточины» в Союз, сможет диктовать условия и, вероятно, выбирать партию, которая, в свою очередь, выберет премьер-министра. И в то же время тот, кто доставит их, создаст причину для войны с нашими покровителями – Конгрегацией.
У нас нет ни численности, ни промышленной мощи Конгрегации – следовательно, мы должны выиграть независимость на другом поле. Мы останемся скрытыми от остального человечества, пока не превратим наше открытие в ключ к победе.
Победители тщательно изучат всех нас и рассудят, что именно каждый сделал для нашей независимости.
Я направила нас на этот путь.
Генерал-майор Кутенда Нандоро
Белизариус вышел в открытый космос через шлюз инфлатонового катера. Потрясающая невесомость. Звук его медленного дыхания и поскрипывание скафандра отдавались внутри шлема. «Расчетный риск» со Святым Матфеем, Касси и вратами времени внутри полетел прочь. Мгновения – и его уже не было видно.
Чернота вокруг. Ничего сверху. Ничего снизу. Пустота, и лишь слабое дыхание магнитосферы эпсилона Индейца, касающееся каждой клетки его мышц. Сердцебиение замедлилось. Чувство вины уходило. Он существовал в этой пустоте один, лишенный обязательств или моральных проблем, свободный от оценок.
Вот только это не совсем правда. Его способность к отрицанию играла шутки с чувством вины, пользуясь его отчаянием. Люди покупаются на мошенничество, потому что хотят решить все быстро, волшебно, обойти долгие страдания. Он хотел бы, чтобы его обманули, но не мог обмануться. Ему придется принять ответственность за все, что он сделал, вольно или невольно. Но он не знал, сможет ли сделать это. Если он слишком много думал о сделанном и о том, что ему предстоит сделать, начинало казаться, что он вот-вот рухнет.
Из темноты появился большой истребитель Союза. Белизариус ощутил его магнитосомами раньше, чем увидел глазами, но не намного. Инфлатоновый двигатель не излучает электромагнитного поля, а ходовые огни были погашены. Корабль притормозил рядом с ним, уравнял скорость. На ближней стороне корпуса виднелся шлюз. Белизариус подлетел к нему на двигателях холодной тяги скафандра и вошел внутрь. Темно, но магнитосомы ощущают электромагнитное излучение от проводки и работающих систем.
– Стиллс? – сказал он в шлемофон.
– Садись в кресло пилота, Архона, – зазвучал в его ушах голос программы-переводчика. – Не буду гнать, если только Конгрегаты к нам в компанию не напросятся.
Белизариус прошел вперед, сел в кресло и пристегнулся.
– Спасибо, что сделал это.
– Не стоит благодарности. У тебя свои проблемы с Иеканджикой и ее людьми.
– Ага.
Ускорение в два «же» вдавило в кресло, и Белизариус застонал.
– Ты что-то реально важное свистнул? – спросил Стиллс.
– Ага.
– Мне плевать, в общем-то, но разве в твоих планах не было больше никогда не видеться с людьми, у которых ты что-то спер? Или я что-то упускаю?
– Такой был план.
– Охренеть, план, – сказал Стиллс.
– Конгрегаты разнесли в куски Гаррет.
– Погано. Много выжило? Или никто?
– Все.
– И как, нахрен, тебе это удалось? Ты действительно волшебник долбаный.
– Они не в безопасности. Я смогу найти им безопасное место, если смогу договориться с Рудо.
За этими разговорами ему сжало живот от тревоги. «Думай о другом. Думай о других вещах». Но он не мог. Его мозг застопорился перед лицом стольких ужасов, такой вины, и мысли сбивались каждую секунду. Он перестал сопротивляться. Принять ответственность означало ощутить парализующую неимоверность ставок в этой игре. Принять ответственность означало просто страдать, ожидая, когда это кончится.
Спустя двадцать минут Стиллс развернул истребитель и начал торможение. Посадочный отсчет наконец-то дал Белизариусу то, что эмоции не могли исказить. Время. Ритмичное, точное, немного отупляющее.
Стиллс летел через Ось Фрейи. И они появились в обычном пространстве в семидесяти пяти световых годах от точки входа в системе Бахвези. Вход в Ось окружали наполовину построенные укрепления, в космосе были видны средних размеров крейсеры Союза и небольшой линкор «Мутапа». Больше Белизариус ничего увидеть не мог, поскольку приборная панель перед ним была выключена.
Стиллс вел истребитель к линкору, который стал виден во всех подробностях. Шрамы от ударов лазеров на корпусе, будто следы гигантских когтей, протянувшиеся на сотни метров. Новые бронеплиты, как заплатки из блестящей стали на фоне почерневших старых. На сопровождение вылетел дозорный корабль, пушки в турелях медленно поворачивались. Белизариус смотрел на их темные стволы все то время, что они приближались к линкору. Стиллс втиснул командирский истребитель в предназначенную для него ячейку на брюхе флагмана. Им даже в ангар залететь не позволили. Они что, думают, Белизариус настолько опасен?
В конце переходного рукава его встретили двое служащих военной полиции. В невесомости сняли с него спасательный скафандр и убрали в шкаф. Долго сканировали его тело, а потом дали свободные штаны и свитер. И наконец повели по бесцветным пластиковым коридорам к каюте командующего, где четыре месяца и в четырех сотнях световых лет отсюда он впервые повстречался с Кудзанаи Рудо.
Рудо выглядела так же – низкорослая, в окружении возвышающихся над ней мужчин и женщин своего экипажа; ее глаза были все такими же жесткими и проницательными. Офицеры пребывали в благоговении перед ней. Она повидала войну. Новые шрамы поверх старых на лице, шее и пальцах. Большой шрам от ожога на коже головы от лба до затылка, хотя пластическая хирургия могла бы достаточно легко избавить от него.
Для солдат шрамы важнее медалей, но в ее случае даже они не имели значения. Захватив Ось Фрейи, она вписала себя в военную историю. Рудо сидела за столом напротив него, с каменным лицом, пристегнутая к креслу. Иеканджика села рядом. По обе стороны от них стояли двое служащих военной полиции в защитных доспехах и с пистолетами в руках, удерживаясь на месте при помощи магнитных ботинок.
Теплый прием.
Белизариус сел в кресло и пристегнулся.
– Вы нашли новые Оси? – спросил он.
– Мы не считаем это платежом за то, что ты украл, – ответила Рудо.
– До тех пор, пока вы не решите, что сможете получить обратно то, что я взял, наш разговор может продолжаться, – сказал Белизариус.
Рудо жестко поглядела на него.
– Так о чем же этот разговор, Архона? – наконец спросила она.
– Моя работа на Союз обошлась очень дорого, – ответил Белизариус. – Конгрегаты и Банки охотятся на Homo quantus. Конгрегаты разнесли в клочья Гаррет. Я едва успел увезти оттуда мой народ. Сейчас все они прячутся, но мне нужно найти место, чтобы спрятать их насовсем, иначе им всем не жить.
– Мы можем предложить твоим людям убежище здесь, – сказала Рудо. – Возможно, нам есть что друг другу предложить. Твои… – она небрежно помахала рукой, – волшебные фокусы впечатляют. И если твои люди тоже на такое способны…
– Я не думаю, что вы или я считаем Бахвези безопасным местом, – сказал Белизариус. – И я думаю о чем-то более серьезном, чем кратковременный альянс. Я нашел способ искать входы в Оси Мира при помощи врат времени.
– Это делает Homo quantus невероятно ценными и невероятно опасными, – сказала Рудо. – А совершенную тобой кражу намного более горькой.
– Ваши люди не смогут этого сделать. Как и большинство моих. Люди моего народа созерцательны, замкнуты и по большей части не приспособлены к жизни; они нуждаются в защите.
– Но вы не такой, – сказала Иеканджика.
– Кассандра и я – аномалии, и мы двое не сможем защитить Homo quantus. Я намереваюсь спрятать мой народ на расстоянии в три-четыре узла Осей Мира, туда, где никто не будет им угрожать.
– Так сделай это, – сказала Рудо.
– Пока не могу. Врата времени показывают другие Оси, но у меня нет масштаба для расчета. Система обзора не откалибрована. Мы нашли пятую Ось в системе эпсилона Индейца, потому что четко знали местоположение четырех других, известных всем. Но мы не сможем сделать это в другом месте. Я могу сказать, что в системе Бахвези есть пять входов в Оси Мира, но без калибровки не могу точно сказать где.
– И что тебе нужно? – спросила Рудо.
– Вы нашли врата времени на планетоиде, – сказал Белизариус. – Вы вели там бурение. Какая у вас по нему информация?
– Что вы об этом знаете? – горячо сказала Иеканджика.
– У нас больше нет информации и проб бурения, Архона, – сказала Рудо.
– Значит, договариваться не о чем? – спросила Иеканджика.
Рудо холодно улыбнулась.
– Архона, прибывая сюда, не ожидал, что мы таскали с собой пробы бурения в течение сорока лет скитаний. У него другой план. Не так ли?
– Вы уже знаете какой? – спросил Белизариус, ощутив холодок неуверенности по спине.
Рудо медленно кивнула.
– И думаю, ты знаешь почему.
У Белизариуса пошли мурашки по шее и рукам.
Иеканджика переводила взгляд с Рудо на Белизариуса и обратно, пытаясь понять, о чем они говорят. Но не смогла догадаться. Рудо дала знак полицейским, чтобы они ушли. Те нахмурились и убрали пистолеты в кобуры. Пристально посмотрели на Иеканджику, ожидая, что она даст знак остаться или подтвердит, что берет на себя защиту Рудо. Затем люк за ними закрылся. Белизариус, Рудо и Иеканджика остались втроем. В животе у Белизариуса зашевелился страх.
– Мы заключим с Архоной соглашение, – сказала Рудо Иеканджике. Та попыталась скрыть свои чувства, но неумело.
– Мэм, однажды он нас уже обокрал, – сказала Иеканджика, изо всех сил сдерживая гнев.
– Архона может не только находить «червоточины» при помощи врат времени, – сказала Рудо. – С их помощью он может отправиться в прошлое.
– На одиннадцать лет? – спросила Иеканджика.
– На тридцать девять, – ответила Рудо.
У Белизариуса волосы на затылке дыбом встали.
– Вы имеете преимущество надо мной, генерал? – спросил он.
– Безусловно, – ответила Рудо. – Мы встретились не четыре месяца назад. Я и вы встретились тридцать девять лет назад, на Ньянге, том планетоиде, где мы нашли врата времени.
– Что? – выпалила Иеканджика.
– Откуда пришла идея использовать Архону? – медленно спросила полковника Рудо.
– Бабеди, – осторожно ответила Иеканджика.
– Я дала указание бригадиру Вакиконде вежливо намекнуть мистеру Бабеди насчет него.
– Вы его знали, – сказала Иеканджика.
– Тот факт, что я повстречала его и тебя тридцать девять лет назад, означает, что я знала – он проведет нас через Кукольную Ось.
Белизариус ощутил, что его разыграли, и в таком масштабе, который он не в состоянии был осознать. Он сыграл всем, чтобы вывести Шестой Экспедиционный Отряд в систему эпсилона Индейца. Он был умнее всех. Но сейчас ощутил себя не таким уж умным.
– Меня? – переспросила Иеканджика. Ее гнев утих. И в голосе сквозил страх, как и у Белизариуса.
– Мы достаточно знаем об избегании парадоксов, чтобы понять, что Архоне придется вернуться, – сказала Рудо. – Как и тебе.
– Мы пришли к вам на помощь? – спросил Белизариус.
– Да, – ответила генерал-лейтенант.
– И что-то сдержало вас от того, чтобы нас пристрелить, когда мы с вами заговорили, – сказал он.
На лице Рудо промелькнула боль.
– Да, – ответила она. – Нечто убедило меня в том, что вы пришли ко мне с благословения будущей меня.
– Что? – спросила Иеканджика.
Рудо долго смотрела на свои пальцы. Шумел воздух в системе вентиляции.
– На самом деле меня зовут не Кудзанаи Рудо.
– Что? – опять ошеломленно спросила Иеканджика.
– Я родилась в Муромбедзи под именем Вимбисо Тангвераи, – тихо сказала генерал-лейтенант. – Одна из миллионов, мечтавших вырваться из политического хаоса Суб-Сахарского Союза. Я была знакома с Кудзанаи Рудо. Ее выбрали, чтобы отправить в Академию Союза в Хараре. Сорок пять лет назад я убила ее. Подменила ее генетические записи. Приняла ее личность. И стала кадетом Кудзанаи Рудо.
Иеканджика разинула рот.
– Этого никто и никогда не знал, – продолжила Рудо. – Теперь знаете лишь вы двое. Если хватит ума, вы унесете эту тайну в могилу.
– Вы не Рудо, – ошеломленно проговорила Иеканджика с таким лицом, будто ее жизнь утратила главную опору.
– Я генерал-лейтенант Рудо, – сказала та. – Я прожила всю эту карьеру военного, с начала и до этого дня, с первого дня в Академии, все сорок лет в Шестом Экспедиционном Отряде, наш прорыв. Единственным вкладом во все это со стороны покойной мисс Рудо были ее связи в политике, позволявшие поступить в Академию. Все остальное – этикетка. Я прожила под именем Кудзанаи Рудо дольше, чем вы на свете живете, и дольше, чем настоящая Рудо.
– Зачем нам отправляться к вам в прошлое? – спросил Белизариус. – Затем, чтобы сказать вам правду, или потому, что вы можете послать нас туда, куда нужно?
– Вы бы и дня не прожили на Ньянге без помощи со стороны, – сказала Рудо. – Это были темные времена для Шестого Экспедиционного Отряда. Мы заточили или убили всех политкомиссаров и большую часть спящих агентов Конгрегации, внедренных в Экспедиционный Отряд, но уверенности в этом не было. Мы пребывали в паранойе, и не только насчет Конгрегации. Политические фракции в Экспедиционном Отряде играли друг против друга, борясь за контроль над Отрядом и вратами времени.
– Вы знаете, когда мы прибыли к вам в прошлое… – сказал Белизариус.
– Окно времени у вас небольшое, – сказала Рудо. – Мы нашли поверхность Ньянги нетронутой, так что вы не можете прибыть туда раньше Экспедиционного Отряда, чтобы взять пробу. И мы покинули планетоид с вратами времени совсем незадолго до вспышки на коричневом карлике, первой звезде той системы. Вы с полковником можете прибыть туда лишь в тот отрезок времени, когда там был Отряд, когда все приглядывали за всеми в поисках предателей. Чтобы выбраться на поверхность, вам потребуются фальшивые личности и прикрытие. Тогда я была молодым капитаном, но, что касается внутреннего распорядка, мы имели непропорционально большой уровень допуска.
Иеканджика смотрела прямо перед собой, глубоко дыша.
– Мы отправимся назад во времени не потому, что Архона этого хочет, и даже не потому, что мы этого хотим, – глухо сказала она. – Мы отправимся туда потому, что должны это сделать?..
– Чтобы избежать парадокса дедушки, – сказал Белизариус.
Стиллс доставил Белизариуса обратно на место встречи и оставил в скафандре в невесомости. Спустя пятнадцать минут Святой Матфей подлетел к нему на «Расчетном риске». Как они и ожидали, Белизариус обнаружил на своем скафандре три передатчика. Это слегка задержало: пришлось снимать передатчики и выбрасывать в открытый космос. Теперь они лишь собьют с толку тех, кто их поставил. Однако Белизариус вовсе не сетовал на потерю времени. Сейчас ему не хотелось видеть перед собой Homo quantus.
В жизни ему довелось увидеть не слишком-то много страдания, настоящего страдания. Орбита его существования была выстроена так, чтобы избегать эмоциональной составляющей. Любовь. Ненависть. Страсть. У него и так хватало страсти, в дополнение к заложенному генетиками любопытству. Он частично преуспел в борьбе с этим инстинктом, живя спокойной жизнью, лишенной стимуляции от занятий наукой и математикой. Другим Homo quantus не требовалось прятаться от своего инстинктивного любопытства, поскольку оно у них было не настолько сильно. Они могли позволить себе и остальные эмоции, те, которые не мог позволить себе он. Тоска. Чувство потери. Депрессия.
Святой Матфей повел корабль к пятой Оси и дальше, сквозь нее. Затем недолгое время они летели с большим ускорением через звездную систему к тому месту, где оставили на заданной орбите грузовые корабли. Уродливые коробки из изношенного металла с торчащими опухолями двигателей и крохотными кабинами пилотов. Корабли не были приспособлены для долгого пребывания в них людей, пришлось делать на них импровизированную защиту от радиации, но атмосферная система долго не продержится. На четыре тысячи Homo quantus у них было всего две тысячи аварийных скафандров и пара сотен стандартных. И – что, возможно, хуже всего – лишенные всякой элегантности очертания кораблей категорически не желали укладываться в какую-либо геометрическую систему.
Корабли представляли собой дешевый компромисс между ценой и функциональностью, лоскутные одеяла, и никаких цветных светильников внутри, даже простейших. Homo quantus оказались изгнаны из цветущего сада, где пребывали в спокойной жизни, и оказались в скрипучих ящиках из стали и алюминия.
Белизариус был одновременно и причиной этого страдания, и единственным, на кого они могли обратить свой гнев. Или попросить об утешении. Его люди, затравленные, с потухшими взглядами, лишь отворачивались, когда он проходил мимо бесконечных рядов крохотных каюток.
Белизариус тоже отводил взгляд, стараясь не смотреть, как на него глядят. Добравшись до мостика «Красного», он поприветствовал Касси и рассказал ей о разговоре с Рудо. А затем они отправили сообщение Николе Сампер.
Никола Сампер была одним из самых прагматичных членов Совета. Ей было двадцать девять – одиннадцатое поколение Homo quantus, то же самое, из которого были Белизариус и Кассандра. Правда, в состояние фуги она входить не могла. Поработала на административных должностях на Гаррете и вполне претендовала на то, чтобы когда-нибудь достичь вершины административной пирамиды – поста мэра. Вершины, достигать которой ни у кого не было желания. Она пришла через шесть и четыре десятых минуты, осторожно опустилась в кресло и пристегнулась. За поцарапанными окнами пилотской кабины двигались звезды, неторопливо, с предсказуемой точностью.
– Мне надо, чтобы ты стала исполняющей обязанности мэра, – сказала Касси.
Сампер с подозрением поглядела на нее:
– Я думала, заместитель мэра у нас Белизариус.
– Ему придется отправиться со мной, – ответила Касси.
– Вы нас покидаете?
– Мне надо найти безопасное место для Homo quantus. Мне нужна помощь Бела. Это всего лишь на неделю.
– Вы нас бросаете!
Белизариус наклонился вперед, с заговорщическим видом, доверительно, используя язык тела, отработанный им при реализации мошеннических схем.
– У меня на примете есть место, где Homo quantus никто не найдет. Мы сможем столетиями жить там в мире и спокойствии.
– Если ты знаешь, где это, почему просто не доставить нас туда? – озадаченно спросила Сампер.
– У меня нет всей информации, но я знаю, где ее получить.
Сампер нахмурилась:
– Очередной трюк? Улетите на вашем скоростном корабле с «червоточинами» для путешествий во времени, а нас оставите здесь?
– Никаких трюков! – ответил Белизариус. – Нам надо выяснить, каким путем мы попадем туда, куда надо, просто у меня еще не хватает информации.
– Для нас это не слишком хорошо.
– Нас не будет три-четыре дня, – сказала Касси. – Если мы не вернемся в течение этого срока, вам придется самим принимать решения.
– Если вы не вернетесь? – переспросила Сампер. – Вы нас оставляете!
– Процесс получения информации может быть опасен, – сказал Белизариус. – Если мы не вернемся через четыре дня, возможно, мы погибли. В этом случае надо понимать, что все остальное человечество продолжит поиски Homo quantus. Наиболее безопасным для вас будет, вероятно, вернуться в систему эпсилона Индейца и через искусственные «червоточины» дойти до Альгамбры. Обратиться к Банкам. Не знаю, насколько свободны вы окажетесь в результате, но они вас защитят.
Сампер сглотнула.
– Это мерзко. Я знала, что мы не можем на тебя положиться.
Белизариуса начала наполнять печаль, поглощая его все сильнее.
– Я не убегаю, – сказал он. – Я пытаюсь получить то, что нам нужно, чтобы обеспечить наше будущее. Это даст нам безопасность.
Сампер отстегнулась от кресла и поплыла к двери в невесомости.
– Хотела бы я тебе верить, – сказала она.
Никола дернула ручку двери и оставила ее раскачиваться на скрипучих петлях. Оставила Белизариуса и Касси одних, в уродливой пилотской кабине.
Белизариус, Касси и Святой Матфей подобрали Иеканджику и контейнер со Стиллсом точно так же, как Иеканджика и Стиллс подбирали его – в открытом космосе. У Белизариуса и Иеканджики ушло двадцать минут, чтобы передвинуть массивный контейнер со Стиллсом внутри в нижний грузовой отсек «Расчетного риска», где они прочно закрепили его. В кабине пилотов пришлось установить третью противоперегрузочную камеру, для Иеканджики, отчего там стало еще теснее. Иеканджика отдала Белизариусу кристалл с информацией.
– Здесь коды безопасности и распорядок, которые мы сохранили, – сказала она. – Обычно такие вещи сорок лет не хранят, но они остались в архиве аудита. Не вся база, даже не все разделы базы, но есть с чего начать.
– Вы, ребята, свихнулись нахрен, – прокомментировал ее слова по внутренней связи Стиллс.
– Другого способа нет, – ответил Белизариус.
– Припереться на базу Союза под прикрытием
Белизариус краем глаза следил за Касси. Напряженная, встревоженная. Она согласна со Стиллсом. Если уж на то пошло, то он сам согласен. Но другого способа не было. Не было
– Многие теории гласят, что известное нам прошлое неизменно и прочно, – сказала она Стиллсу. – Прошлое уже произошло. Союз вернулся к человечеству. Это не следует менять.
«То, что произойдет в прошлом с Белом, Иеканджикой и Святым Матфеем, другой вопрос», – подумала, но не сказала она. Но вопрос в некотором роде повис в воздухе.
– Мы будем осторожны, – сказал Белизариус. – Сведем взаимодействия к минимуму. Но вам обоим надо быть не менее осторожными.
Касси пожала плечами.
– Нахрен, – сказал Стиллс. – Мы машина для бегства в любом случае.
– Поджидающая нас в двадцатидвухмерном пространстве-времени, – уточнил Белизариус.
– Какая, нахрен, разница, сколько измерений, если мы попросту стоим.
– Когда мы окажемся внутри, – заговорил Белизариус, обращаясь к Иеканджике, – вы поймете, почему там могут нормально ориентироваться только Homo quantus.
– Меня больше беспокоит то, чтобы вы успешно сошли за служащих Экспедиционного Отряда, – ответила та.
Она достала из упаковок два комплекта формы и стандартные скафандры сорокалетней давности. Белизариус принялся надевать форму. Его кожа уже стала значительно темнее в результате приема косметических препаратов, увеличивающих выработку меланина. Коричневый афро-колумбийский цвет кожи, унаследованный им от предков, стал больше похож на типичный для населения Суб-Сахарского Союза. Он также выучил особенности акцента и словоупотребления французского, на котором разговаривали в Союзе сорок лет назад, и основы языка Шона.
– Антиквариат? – спросил он.
– Реконструкция, – ответила Иеканджика. – Сойдет, чтобы не выделяться.
Белизариус ткнул большим пальцем в нашивку на форме, которую она ему дала:
– Рядовой? Честь для меня.
– Люди, с которыми вам придется общаться, не будут слишком много спрашивать с рядового.
– А себе ты какое звание присвоила? – спросил Стиллс.
– Капрал, – ответила Иеканджика.
– Рабочий человек, – одобрительно рыкнул Стиллс через систему электросигналов. – Теперь узнаешь, как живет большая часть людей. Лучшая. Не вздумай что-нибудь заумное ляпнуть в столовой для рядовых. Мы этого, нахрен, терпеть не можем, и тебя сразу на примету возьмут как того, с кого спесь сбить надо. А тебя – тем более, квантовый мальчик.
– Я постараюсь, чтобы он молчал, – сказала Иеканджика, и Белизариус не услышал в ее голосе ни намека на иронию.
– Приближаемся к цели, – сообщил Святой Матфей.
ИИ уже развернул катер кормой вперед для торможения с перегрузкой в одно «же». На голографическом мониторе был виден астероид, похожий на двудольное зерно. Каждая доля пару километров в диаметре, между ними перемычка из битого камня. Хотя казалось, он образовался при слабом соударении двух половин: на одной из долей виднелись древние трещины глубиной в десятки метров. Святой Матфей затормозил катер и начал подстраивать его движение к неторопливому вращению астероида.
– Хороша площадочка, – сказал Стиллс. – Сам починишь или как?
– Когда мы отправимся в прошлое, нам нужно будет оставить врата времени в безопасном месте, – ответил Белизариус. – Никто не скажет, что в системе эпсилона Индейца астероидов не хватает, так что спрятать их в такой расщелине – вариант безопасный.
– Ты их здесь хранишь? – спросил Стиллс.
Катер задрожал, когда открылись створки грузового отсека. Белизариус переключил изображение.
– Он таскает их с собой, – с легкой горечью сказала Иеканджика.
– Эти, что ли? – спросил Стиллс. – Мне казалось, ты говорил, что это «червоточины». А эти просто крохотные.
– Пятнадцать метров в ширину и десять в высоту, – ответил Белизариус. – Достаточно маленькие, чтобы уместиться в отсеке, если согнуть слегка.
Стиллсу наверняка хотелось сострить или сказать что-нибудь оскорбительное, типа: «Ты, нахрен, “червоточины” гнешь?», но, вероятно, даже сквозь толстые слои его подкожного жира и мышц проникла капелька благоговения.
Паукообразные роботы Святого Матфея выгрузили врата времени с катера и начали заталкивать в глубокую расщелину шириной в двадцать метров, заполненную непроглядной тьмой. Появилась голографическая схема стен расщелины, всей зоны контакта астероида и врат времени на ней.
– Сможете сделать поправку на неравномерное гравитационное поле, мистер Стиллс? – спросил Святой Матфей.
– Отвали, хрень наручная, – ответил Стиллс.
– Тогда передаю вам управление, – сказал Святой Матфей.
– А чё надо, щеголь?
– Как только мы войдем в «червоточину», твои приборы начнут показывать чушь, – ответил Белизариус. – Пользуйся счислением по скорости, чтобы полностью остановиться через сто метров после входа. С этого момента всю навигационную информацию тебе будет давать Кассандра.
Стиллс включил и выключил холодную тягу безо всякой надобности, просто затем, чтобы подразнить остальных. И им пришлось хвататься за окружающие предметы, чтобы остаться на месте. После этого Стиллс подвел катер к плоскому срезу входа во врата времени, делая поправку на неравномерное гравитационное поле астероида за счет умелой работы двигателями.
– Типа, вряд ли ты хочешь, чтобы я краску содрал с твоего классного кораблика о стены «червоточины»? – спросил он.
Белизариус ничего не ответил. Дворняга напрашивается на комплименты или попросту хочет его подколоть. У него есть допуск от тридцати до пятидесяти сантиметров на сторону в самом широком месте «Расчетного риска». Он никогда не допускал ошибок в пилотировании и никогда гонок не проигрывал. Гордости в нем много.
Стиллс вел катер вперед. Пространство вокруг изменилось. Визуальная мертвая неподвижность астероида сменилась на зловещее пульсирующее свечение. Иеканджика вздрогнула.
– Puta! [59] – сказал по внутренней связи Стиллс.
Человеческая нервная система развивалась, реагируя на достаточно малый набор визуальных, слуховых, имических и физических раздражителей. Колонизация иных миров иногда приводила к тому, что некоторые органы чувств лишались даже этого в условиях жизни в крохотных искусственных обитаемых зонах. Здесь же произошло обратное. В одиннадцатимерном пространстве этого собора все нервные окончания испытывали воздействие феноменов, аналогов которым не было в памяти человеческой нервной системы. Лиловые пятна в визуальном канале, напоминающие интерференцию. Омерзительная мешанина фантомных вкусов. Мозг Homo quantus был в состоянии создать алгоритмы выделения ложных сигналов или уйти в savant, если потребуется. А вот Иеканджика, Стиллс и даже Святой Матфей подверглись этому удару по полной.
Иеканджика какое-то время сидела, широко открыв глаза и крепко сжав губы, но быстро справилась с собой, и выражение ее лица стало спокойным настолько, что даже Белизариус не мог судить, нервничает ли она. Сидящая рядом с ним Касси, уже вошедшая в savant, начала выдавать навигационную информацию.
Полная остановка. Разворот на сорок пять градусов по оси q. Полная остановка. Разворот на сорок пять градусов по оси r. Двести метров в секунду двадцать восемь секунд, развернуть катер на сто восемьдесят для торможения, полная остановка, следующий поворот.
Белизариус смотрел на Иеканджику. Нельзя допустить, чтобы пребывание здесь под таким воздействием навредило ей. За окнами кабины было чуждое и странное пространство – по большей части непроницаемое для обычного человеческого зрения и даже для большинства датчиков. Колеблющиеся полотнища света заполняли внутреннее пространство врат времени. Оно было холодным, как темная расщелина в астероиде, но мимо катера временами пролетали гамма-лучи и даже античастицы. Еще более странным, чем визуальная картина, было зловещее ощущение от разворачивающихся вокруг дополнительных измерений. Вероятно, у Иеканджики немного скручивало живот, оттого что зрение и центр равновесия не могли обработать поступающую информацию.
Было бы неправдой сказать, что они с Кассандрой иммунны к воздействию гиперпространства. Они были способны рационализировать, а затем разделить между собой эти ощущения, но дополнительные органы чувств создавали дополнительные слабые места. Гравитация и электромагнитные поля распространялись в одиннадцатимерном гиперпространстве иным образом, нежели в обычном, более того, эти закономерности менялись в зависимости от того, по какой из осей пространства они перемещались. На отдельных участках траектории на короткое время возникали два временных измерения вместо одного, и ощущение в магнитосомах в эти моменты Белизариусу не нравилось.
Интересно, что Иеканджика обо всем этом думает. Злится ли она до сих пор, что все это враждебное пространство и время более ей не принадлежат? Или вовсе не думает о том, где они находятся, заняв голову мыслями о том, что им предстоит увидеть в прошлом, тридцать девять лет назад? Напряжение выдавали лишь ее пальцы, крепко сжимающие подлокотники кресла.
– Мистер Архона, – заговорил Святой Матфей через имплант в ухе Белизариуса. – В кристалле данных, который передала нам полковник, есть спящий вирус, предназначенный для заражения системы катера. На определенном этапе он должен начать передавать Союзу сигналы для наведения.
«Ты нейтрализовал его?» – спросил Белизариус, набрав текст на планшете.
– Конечно же, – ответил Святой Матфей. – Но если мы не можем ей доверять…
«А мы и не собирались этого делать. От нас этого не ждали, и она мне тоже не доверяет».
– Чё за долбаное место… – сказал Стиллс.
– Ты в порядке? – спросил Белизариус.
– Я всегда, нахрен, в порядке, но у меня странные фантомные данные на датчиках. У тебя в заднице нет в запасе физической теории, почему это место отражает наши изображения?
– Я ничего не вижу.
– Слабые, нестабильные, иногда больше, иногда поменьше, – сказал Стиллс, меняя изображение на голографической проекции. Нечеткое изображение трубы, в нескольких километрах позади, которое сначала увеличилось, а потом сжалось. Практически идентичное в размерах «Расчетному риску», хотя дополнительные измерения странным образом влияют на перспективу и относительность.
– У меня хорошее чутье на эхо, и эха тут никакого нет.
Что бы это ни было, оно исчезло и больше не появлялось.
– Пока что, путешествуя через врата, мы не выяснили, какие виды визуального и электрического эха могут существовать внутри их, – ответила Касси с еле ощутимым энтузиазмом Homo quantus, находящегося в savant. – Старались держаться в стороне, чтобы избежать парадоксов. Что, если только что ты видел нас, возвращающихся обратно?
Белизариус глядел на пустое изображение, потом проверил его в других областях спектра, глядя на поток искаженной информации от датчиков, не предназначенных для работы в таких условиях. Ничего.
– Бли-и-и-н, – проговорил Стиллс. – Принцесса, не надо мне такой хрени. Мне не улыбается повстречать второго себя.
Кассандра продолжала выдавать навигационную информацию. Остановки, повороты, разгон и торможение по всем осям, от которых даже Белизариусу стало немного дурно. Однако изображение наконец изменилось, и где-то в двухстах метрах впереди появился плоский овал. «Расчетный риск» развернулся в последний раз, и овал принял знакомые очертания входа врат времени.
– Выход в прошлое? – тихо спросил Святой Матфей.
– Выход на тридцать девять лет в прошлое, на планете, где Союз нашел врата времени, – ответил Белизариус.
Никто не сказал ни слова. Белизариуса начало окутывать ощущение неопределенного страха.
– Да ладно! – громко сказал Стиллс. – Расскажешь, и не поверит никто.
Белизариус на мгновение взял Касси за руку, и та слегка сжала его ладонь в ответ, несмотря на то что находилась в savant.
– Вы готовы, полковник? – спросил Белизариус.
Иеканджика прищурилась, вглядываясь в странный полумрак за окнами кабины. И коротко кивнула.
Белизариус с Иеканджикой закрыли герметичные замки на груди и перчатках скафандров. Теперь Белизариус стал рядовым Уэду Абугало, а Иеканджика – капралом Упенью Маньика. У Иеканджики слегка дрожали руки; настолько слабо, что вряд ли кто-то заметил, даже Касси в состоянии savant. А Касси никогда не училась интерпретировать язык человеческого тела. Уилл Гэндер научил Белизариуса воспринимать все это, общаясь с лохами, так что он состояние Иеканджики заметил.
Белизариус снял Святого Матфея с пульта управления и надел браслет на запястье, будто служебный. Они изменили внешний вид браслета, чтобы он походил на те, какие носили в Союзе сорок лет назад. Касси протяжно выдохнула, так, как она всегда делала, выходя из savant. Отстегнулась и подошла ближе к Белизариусу. Положила руку на его скафандр на горловине шлема. В ее глазах была тревога.
– Мы будем ждать здесь в течение часа, – сказала она. – Затем развернемся по нужной оси так, чтобы видеть вход «червоточины» на длительном интервале времени, а потому вернетесь вы через два часа, две недели или два месяца, мы вас увидим и двинемся, чтоб подобрать.
– Если сможешь хоть что-то выяснить, щеголь, удачи тебе, – сказал Стиллс.
– Возвращайся, – прошептала Касси Белизариусу.
– Вернусь, – ответил он.
Она прижалась губами к его губам. Вскоре его сердце стало биться быстрее, как и ее. Резонанс, которому Homo quantus учились с детства для отслеживания другого в состоянии фуги.
– Вернусь, – повторил Белизариус.
Если время определяет расстояние между моментами, отделяя одно событие от другого, то витрификация и петрификация приводят к коллапсу времени. События, разделенные между собой пятьюдесятью (или даже ста) годами, остаются в памяти с неестественной четкостью, будто видимые в телескоп. В петрифицированном мозге жизнь и воспоминания соединены между собой словно линзами, а не временем.
Многие линзы в памяти «Пугала» давали ему изображения информаторов. Кирпич и цемент шпионской работы. Будучи молодым офицером разведки и получив первое назначение вне Венеры, он сразу же начал создавать свою сеть информаторов, а также получать других, от начальства. Он их выкармливал, подкупал, угрожал им и тем самым получал нужные данные. Их образы четко отпечатались в его памяти, будто отраженные в зеркальной поверхности воды, но у них не было имен. Точнее, у всех у них были кодовые имена или такие, которые он уже не мог вспомнить.
Собственное имя также исчезло, будто он сам стал чьим-то информатором, стал частью в гигантской цепочке разведывательной системы. Но оно не имело значения. Конгрегация представляла собой нечто большее, чем просто сумму Домов и семей, живущих в городах, что плавали в атмосфере Венеры. Знание, из какого Дома он происходит, могло бы ослабить лояльность «Пугала» к Конгрегации в целом.
Подкупать информаторов внутри Конгрегации было все труднее. Конгрегация родилась в бедности, но за десятилетия превратилась в новый мир – постбедности. Люди Венеры происходили от поколений сепаратистов, вынужденных переселиться в одно из самых неприветливых мест Солнечной системы, чтобы вырваться из-под давления Банков. Никто из переживших этот период нужды и бедности не был склонен прощать такое, но это могло простить общество, обменяв память на возможность вырастить детей в достатке.
«Пугало» жил по обе стороны этой границы. Измученные родители, старые тетушки и дядюшки, напоминавшие ему о том, на какие жертвы они ради него пошли, – все это было до того, как он начал играть в салочки в облаках, еще тогда, когда Банки пытались завоевать и поработить их. Для него это было историей, которую он выучил.
На другой стороне бедности был странный и яркий мир. Не надо было работать. Не надо было делать ничего. Но какой смысл в таком мире? Он нашел этот смысл в службе, работе в разведке, однако это и отделило его сначала ото всех, кто не служит, подобно его брату Адеодату и родителям, которых он уже не помнил, а потом ото всех тех, кто скрывал в сердце несогласие с Конгрегацией.
Подкупать информаторов в этом новом мире было тяжело. Лояльность стала валютой, которую обретали вместе с положением в обществе. В ней были и свои дивиденды. Среди его товарищей по службе была в ходу иная новая валюта. Бессмертие, если станешь «Пугалом». Товарищи по службе в разведке изо всех сил демонстрировали лояльность, стремясь к продвижению по карьерной лестнице, повышению в звании и надеясь, что когда-нибудь они получат второе рождение, обретя вечную жизнь, петрифицированную и витрифицированную. А вот он к этому не стремился. Никогда не считал, что у него достаточно способностей для этого, никогда не считал, что он чем-то лучше своих товарищей.
С информаторами он работал хорошо, и этот его талант не ослаб ни со временем, ни после петрификации. Один из его информаторов и обнаружил Архону, Homo quantus, на флагманском корабле мятежников, а также высокопоставленного офицера мятежников, полковника Айен Иеканджику. Суть их разговора осталась неизвестна. Позднее Архона покинул «Мутапу», а спустя еще день линкор покинула и полковник Иеканджика.
«Пугало» последовал за командирским истребителем полковника в режиме «стелс», практически невидимый на фоне звездного света. Он летел на ракете casse à face с экспериментальным двигателем без реактора. «Пугалу» не требовались ни воздух, ни системы жизнеобеспечения, ни даже дополнительное пространство помимо того, что вмещало его тело робота. В двигателе не сгорало топливо, так что обнаружить его мог лишь радар в активном режиме, но полковник сама соблюдала режим скрытности и не включала радар.
Командирский истребитель летел к одному из ретрансляторов на окраине системы, искусственному спутнику звезды эпсилона Индейца, усиливавшему сигналы для передачи их в разные стороны. Затем истребитель остановился около спутника, несколько минут оставался рядом с ним, а потом быстро полетел в обратную сторону. «Пугало» последовал бы за ним, но обнаружил новое излучение, исходящее от спутника. Тепловое. Инфракрасное излучение от чего-то, размером с человека, примерно соответствующее температуре тела, и какой-то еще объект, крупнее, с более низкой температурой. С истребителя кто-то высадился с какой-то аппаратурой.
«Пугало» начал анализировать варианты. Оснащенный оружием ИИ был способен проводить сложные разведывательные и контрразведывательные операции, но главной его целью была борьба с мятежниками. Командирский истребитель оказался достаточно далеко от своей передовой базы, чтобы его можно было захватить для получения разведывательной информации. Однако разведывательная информация – не то же самое, что вырвать с корнем мятеж. «Пугало» передал результаты работы своей команде на крейсере «Порт-Картье», находящемся в двадцати световых минутах от него, и стал ждать.
Спустя пятнадцать минут прибыл более крупный корабль, тормозя с перегрузкой в пять «же». У него были низкая отражающая способность и тепловое излучение, отсутствовали ходовые огни и не было электромагнитного излучения от двигателей. Остановившись у спутника, он забрал пассажира и груз. А затем начал разгоняться с ускорением в четыре «же». «Пугало» последовал за ним в отдалении и снова передал сообщение узким лучом на «Порт-Картье».
Корабль с инфлатоновым двигателем несколько раз сменил курс, иногда делая это достаточно резко, так что «Пугалу» тоже пришлось активно маневрировать. Он закончил маневры сильно позже того момента, когда корабль с инфлатоновым двигателем ушел далеко вперед. Спустя три часа такого полета корабль с инфлатоновым двигателем затормозил неподалеку от С99312, состоящего из двух долей хондритового астероида. «Пугало» сделал то же самое, удерживая дистанцию слежения в телескоп.
Открылись небольшие створки грузового отсека, и оттуда появилось нечто с очень странным электромагнитным излучением и температурой ниже температуры корабля. У объекта была слабая переменная светимость, от него исходили отдельные вспышки рентгеновских лучей. При помощи наблюдений в инфракрасном диапазоне «Пугало» обнаружил слабое излучение небольших роботов, которые перемещали объект из грузового отсека в темное ущелье на астероиде. Вскоре после этого корабль с инфлатоновым двигателем закрыл створки грузового отсека, развернулся и полетел к ущелью.
А потом «Пугало» потерял его.
Тщательно проанализировав наблюдения, сделанные при помощи телескопа, он смог обнаружить лишь затухающее тепловое излучение роботов. Корабля нет. Он вошел внутрь астероида? Маловероятно. Астероид был бы более ярким в тепловой области спектра, будь внутри его хотя бы сторожевой пост. «Пугало» вновь принялся изучать записи наблюдений. Тот предмет, который они выгрузили с корабля, был намного холоднее самого корабля, излучал слабый свет и весьма странные рентгеновские лучи.
Странные…
«Пугало» медленно приблизился к С99312 на холодной тяге. С расстояния в пятьдесят километров ударил лазером по крохотным роботам в ущелье – достаточно сильно, чтобы вывести их из строя, но не настолько, чтобы расплавить, потеряв возможность последующего изучения их внутреннего устройства. От астероида исходило слабое магнитное поле, настолько слабое, что с расстояния в пятьдесят километров его практически заглушало магнитное поле звезды эпсилона Индейца.
«Пугало» подлетел к ущелью, готовый ответить на любую атаку, но ничто не двинулось и не подало никакого сигнала. В нескольких метрах от носа ракеты casse à face мерцало загадочное черенковское излучение и вспыхивали потоки рентгена.
Еще никто и никогда не сообщал о «червоточине» столь малого размера – настолько малого, что сквозь нее мог пролететь лишь небольшой корабль или боевая ракета. А корабль с инфлатоновым двигателем исчез… «Пугало» передал по узкому лучу на «Порт-Картье» доклад с рекомендацией немедленно взять под контроль С99312. Сообщение дойдет до крейсера через двадцать минут; вероятно, потребуется еще десять, чтобы создать искусственную «червоточину» и прибыть сюда в полной боевой готовности. Но к этому времени следов полковника на другой стороне, скорее всего, уже не останется. А полковник либо везет с собой Архону, либо приведет его к Homo quantus. «Пугал» создавали не для того, чтобы они были в состоянии чувствовать волнение или страх. Лишь непоколебимую лояльность Конгрегации и умение идти навстречу любой угрозе. Хотя на той стороне Оси может быть организована оборона, на другой чаше весов была возможность получить ценную разведывательную информацию.
«Пугало» миновал нематериальную границу входа в «червоточину».
Все вокруг мгновенно стало бессмысленным – показатели гравитации и электромагнитных полей, визуальная информация были совершенно необъяснимыми. Включилась система автоматической диагностики, которая обнаружила странные искажения времени, энергетические параметры и совершенно невозможные задержки откликов на сигналы. «Пугало» остановился. Это не нормальная «червоточина». У нее нет обычной структуры горловины. Вместо нее перед ним открылось огромное, лишенное определенной структуры пространство. Показания приборов были лишены всякого смысла.
Корабль с инфлатоновым двигателем повис, едва видимый, в километре от него. Остановившись, сделал разворот на холодной тяге. И на глазах у «Пугала» уменьшился в размерах и исчез. Не постепенно. Он не прошел через горизонт горловины «червоточины». Он просто сжался по всем координатам, искажаясь в очертаниях, и исчез.
«Пугало» полетел вперед на холодной тяге. Остановился в точности на том месте, где был корабль, приготовив системы вооружений. Эта область пространства, кишевшая странными энергиями, лишенными источников, из которых бы они исходили, была пуста и лишена каких-либо препятствий, за которыми мог бы укрыться вражеский корабль. Эффекта плаща-невидимки не существует, если только Homo quantus его не изобрели.
Куда же они исчезли?..
«Пугало» в точности повторил поворот, сделанный вражеским кораблем. Вид окружающего пространства изменился. Какие-то цвета поблекли и исчезли. Другие мелькали, как в калейдоскопе, на всех частотах и со всех направлений. Несмотря на то что «Пугало» представлял собой ИИ с мощными вычислительными возможностями, он еще никогда не ощущал себя настолько дезориентированным с момента своего создания десятилетия назад.
В калейдоскопических изображениях появился образ корабля с инфлатоновым двигателем. В шести километрах впереди. Сначала микроскопический, потом небольшой, потом в полный размер – по мере того как «Пугало» завершал свой разворот. Он видел корабль с кормы, тот летел прочь от него.
«Пугало» не мог понять природу зрительного уменьшения и увеличения размера корабля. Ни законы перспективы, ни законы движения не могли этого объяснить. Как ничто не могло объяснить и природу странных искажений времени и скорости откликов во внутренней диагностике системы его ракеты. Происходило нечто очень и очень странное.
«Пугало» не мог понять суть этого пространства и то, что видит, как и скорость внутренних откликов. Но он понял, с незнакомым ему ужасом, что более не видит горловины «червоточины». Он пролетел внутрь Оси всего на пару километров, но не мог в точности контролировать параметры сноса, поскольку торопился, так что даже такой же обратный путь не обязательно приведет его назад к горловине. Если он вообще когда-нибудь сможет ее найти.
Корабль с инфлатоновым двигателем снова начал разворачиваться. Его пилот знал, как прокладывать курс в этом пространстве. Как же долго Союз и Homo quantus работали вместе, чтобы реализовать этот бунт?
Не имеет значения. «Порт-Картье» заблокирует один из входов этой странной «червоточины». А затем у Конгрегации будут десятилетия и столетия, чтобы слой за слоем раскрывать ее секреты; возможно, при помощи тех Homo quantus, которых захватил в плен «Пугало». И возможно, при помощи полковника Союза. Сам «Пугало» не может прокладывать курс в этом пространстве, но он в состоянии в точности повторять все повороты и перемещения вражеского корабля. Как только они окажутся на другой стороне «червоточины», он определит положение по звездам и отправит сигнал Конгрегации.
Иеканджика резким щелчком закрыла замок шлема, не обращая внимания на щенячьи нежности двух Homo quantus. Она никогда не испытывала подобных невинных страстей. Время от времени у нее были любовники, по случаю, но никогда не было подобной беззащитности, которую демонстрировали Архона и Меджиа. В прошлом, будучи относительно молодой, она вступила в тройственный брак с генерал-лейтенантом Рудо и бригадиром Вакикондой, которые были значительно старше ее. Она всегда уважала Вакиконду и преклонялась перед военным чутьем генерал-лейтенанта Рудо, перед ее талантом лидера и непоколебимой верой в то, что они когда-нибудь вернутся домой. Несмотря на собственный провал в том, что они потеряли врата времени, Иеканджика была очень горда, когда Рудо повысила ее в звании и поставила на командный пост во флоте.
Лояльность Иеканджики была непоколебима с самого детства, но за последние три дня ее жизнь вышла из колеи. Изменилось все. Генерал-лейтенант Рудо на самом деле оказалась не Рудо, но имя не имело значения. Женщина, которую они называли Рудо все эти годы, осталась тем же человеком, каким была до рождения Иеканджики.
Однако имена имеют значение, как и поступки.
В Союзе называли корабли в честь мест и людей, которые много для них значили: «Мутапа», «Лимпопо», «Кампала», «Гбуду», «Батембузи». Имена и места, с которыми связана их история, их идентичность. В Венерианской Конгрегации поступали точно так же, беря вошедшие в легенды имена и названия из колониального Квебека. Зимбабве, столица Союза, получила свое название от королевства Железного Века именно потому, что в именах заключена сила.
Так что молодая женщина Вимбисо Тангвераи, взявшая имя Кудзанаи Рудо, получила тотемную силу, чтобы попасть в Академию. И она превратила это имя в заклинание: его с почтением произносили во флоте, которым она командовала, уважали политики Союза и с ненавистью произносили в Конгрегации.
Возможно, генерал-лейтенант была вправе занять место Рудо в истории. Каковы шансы того, что настоящая Рудо достигла бы того же, что и отнявшая ее жизнь? Если убитая Рудо была хоть как-то похожа на тех представителей элиты общества Союза, с которыми Иеканджика познакомилась после их возвращения на Бахвези, шансы этого ничтожны.
Иеканджика пошла к шлюзу. Переворот в ее жизни не утихал, он становился лишь сильнее. Теперь она была выдернута из истории, она вступала в легендарные времена, такие, когда малейшая ее ошибка может привести к неудаче восстания, начавшегося сорок лет назад.
Архона присоединился к ней в тесноте шлюза. Иеканджика запустила механизм, и внешняя дверь шлюза распахнулась, открывая зрелище сюрреалистического пространства вокруг катера – мелькание сизого вперемешку со вспышками света, идущего неизвестно откуда, приливы сладких вкусов и болезненно сильные выбросы белого шума. Все вокруг виделось ее глазам так, будто находилось одновременно на трех разных расстояниях.
На поверхности катера, достаточно устойчивого на вид, будто он перемещался во всем этом странном пространстве, то входя в фокус, то выходя из него, вспыхивали зеленые и синие блики. Ее собственные руки в перчатках будто мерцали, и, когда она пошевелила ими, чтобы избавиться от этого впечатления, они будто стали короче. У Архоны, похоже, этих проблем не было, и, сосредоточившись на нем, она смогла несколько снизить впечатление от странности происходящего. Его потемневшее лицо смотрело на нее из-под ореола стекла шлема.
– Готовы, полковник? – спросил он.
Если он может справиться с этим, то и она сможет. Она не Homo quantus, но она горда своим званием офицера, и это не изменится ни в гиперпространстве, ни в прошлом.
Архона включил двигатели холодной тяги на своем скафандре и без проблем двинулся вперед так, будто родился здесь. Опасная мысль. Не один месяц она считала его одаренным мошенником и преступником. Однако эта оценка (вероятно, неверная) проистекала из наблюдения за ним вне нормальных для него условий. Будь то борт «Мутапы» и «Джонглея» или Свободный Город Кукол, – Архона всегда был чем-то чужеродным. Однако он и Меджиа с детской легкостью обходились с тем хаосом, в котором оказались сейчас, будто они здесь родились.
Иеканджика нерешительно последовала за ним, затормозив, когда он остановился у ярко-красной поверхности выхода из «червоточины». Он зачем-то сунул голову сквозь выход, и его шлем будто погрузился в жидкость. Отодвинувшись назад, он посмотрел на нее.
– На берегу чисто, как я и думал, – сказал он. – Я отправил лазерное сообщение на ближайшую сторожевую вышку с нашими кодами идентификации.
Белизариус взял ее за плечо, и они вместе полетели вперед на холодной тяге. Иеканджика вся подобралась, готовя себя к переходу, но они пересекли горизонт – и ничего не произошло. Резкие тени от яркого света прожекторов. Слабая гравитация опустила ее на жесткий, как бетон, водяной лед в наносах застывшей пороши, присыпанной снегом из углекислоты и с легким струящимся туманом метана и азота поверху.
Иеканджике никогда не приходилось ходить по такому льду, но ее дрожью пронизало странное чувство принадлежности. Здесь, среди других воинов Союза, были ее отец и мать, которых она никогда не видела. В небе висело толстое тело коричневого карлика, солнца, под которым она родилась, похожее на огромный тлеющий уголек. Градусов пятьдесят над горизонтом. Как прежде, звезды определяли жизни и судьбы. Грязные полосы спектра оксидов металлов – ванадия, железа и алюминия – придавали цвет верхним слоям атмосферы ее звезды, под ними плавали облака оксида титана, будто медленно перемещающиеся синяки на огненном фоне.
Нижний край «червоточины» позади нее, вмерзший в лед. Широким кругом врата обнимали грубо вытесанные ледяные ступени с яркими огнями на них. Огни освещали масляно-черную грязь, что покрывала большую часть поверхности, – живущую в вакууме слизь, которая получала энергию для фотосинтеза от инфракрасного излучения коричневого карлика. Далее от врат времени на поверхности торчала другая поросль, также живущая фотосинтезом, – фрактальные структуры, лишь отдаленно напоминающие деревья и кустарник со сплетенной в паутину между ветвями масляно-черной пленкой. Но самым странным было стадо самодвижущихся созданий, тех, что в отчетах называли растительными разумами.
На первый взгляд они казались совершенно неподвижными, но буквально несколько мгновений спустя тренированный взгляд бойца, присущий Иеканджике, уловил слабые перемещения веса. Четвероногие, с похожей на бочку структурой тела. Поверх них раскинулись похожие на черный лед ветки, улавливающие слабое инфракрасное излучение коричневого карлика и тонкую пыльцу, исходящую из врат времени. Вот только из врат времени больше не исходило никакой пыльцы…
– Вы назвали планету Ньянга, – сказал Белизариус.
Генерал-лейтенант всего два раза упомянула это название, но Архона ничего не забывает. Священное название, которое ни она, ни остальные члены Экспедиционного Отряда никогда не произносили всуе. Странно было услышать его из уст чужака: будто это было непозволительной фамильярностью.
– Это название – мрачная шутка, – сказала Иеканджика. – Ньянга – национальный парк в Зимбабве. Как по-вашему, это напоминает национальный парк?
Архона огляделся вокруг с таким же благоговением, как и она сама.
– Отсюда идет ощущение сада, – медленно проговорил он. – Сада, выросшего при свете уголька угасающей звезды.
Она не знала, как следует воспринимать почтительный тон его голоса. Плохо знала Homo quantus и не имела представления, что у них в чести. Пока он не сказал это таким тоном, она и не задумывалась, что родилась под угасающей звездой.
– У нас примерно минута до того, как камеры наблюдения снова включатся после действия кода, который дала нам Рудо, – сообщил ИИ.
Они спешно пошли прочь от врат времени, обходя существа с растительным интеллектом. Если кто и заметил этот проход, никаких признаков он не подал. Вдалеке виднелись очертания грубо выстроенных зданий, закрывающих звезды и отбрасывающих на лед свой собственный свет. На ледяной поверхности было видно с полсотни человек, которые что-то оживленно делали.
В шлемах Иеканджики и Белизариуса зазвучали отрывки радиопереговоров – некодированные приказы, обмены паролями с подразделениями безопасности, указания о смене приказа. Иеканджика вслушивалась в каждый из них, ощущая на себе вес истории. Если Союз выживет, разорвав отношения с Конгрегацией, это станет их мифом творения, и сейчас она стоит у его истоков, слушая его в неприкрытой обыденности.
Они прошли мимо работающих. Большинство либо не обратили на них внимания, либо искоса глянули со скрытым подозрением. Это был первый год бегства Отряда, продолжавшегося сорок лет, в течение которых они использовали врата времени для ускорения разработки нового типа двигателей и оружия. А еще это было окончание уродливого периода поиска шпионов, спящих агентов и предателей, лояльных Конгрегации. Потребовалось пять лет, чтобы изжить всеобщее недоверие, пять лет, за которые Рудо продвинулась по службе в Экспедиционном Отряде, работая с другими, чтобы выковать единую боевую силу, сконцентрированную на задаче освобождения Суб-Сахарского Союза от гегемонии Конгрегации. Иеканджика выросла уже в этом объединенном флоте и не находила примеров конфликта лояльности, пока они не вернулись домой и не увидели политиков Союза, склоки Кабинета, борьбу за места и раздоры. Хватит ли ей умения ориентироваться в таком здесь, в прошлом?
Возможно, нет. У капитана Рудо хватило.
По радио продолжали звучать приказы Службы безопасности. Иеканджика старалась запомнить как можно больше, но ей не хватало информации о том, кто к кому обращается. И тут она услышала:
– Иеканджика сказала их убрать. Убейте их.
Она замерла, ее сердце заколотилось. Архона же торопил:
– Идемте дальше. Они говорят не о вас.
Она стряхнула с себя его руку.
– Знаю, – сквозь зубы ответила она. – Кого моя мать только что приказала убить?
– Болтовни по радио много, – сказал Архона, – но я практически уверен, что они говорили про растительные разумы.
Иеканджика почувствовала облегчение.
– Растения.
– Возможно.
Они приближались к домам изо льда и пластика. Сквозь масляно-черную пленку под ногами проглядывал грязно-серый лед. Они прошли мимо дозорной башни военной полиции, обошли координационный центр, потом большой склад и подошли к главному зданию базы. Все оказалось меньше и уродливее, чем можно было судить по картам, которые она изучала. Здания были выстроены из мятого, заплатанного пластика и политы водой, застывшей в лед, – для герметизации. Стояли кучно, безо всяких признаков разумной организации – времянки. Иеканджике было не привыкать жить в стесненных условиях. В Отряде у них всегда чего-нибудь не хватало. Но даже в те периоды, когда приходилось месяцами есть лишенную какого-либо вкуса пищу из биореактора, после многих лет, когда не было никаких шансов добыть ресурсы и изготовить запчасти, экипажи Шестого Экспедиционного Отряда гордились тем, что делают. Но здесь она не видела ни малейшей гордости своим трудом.
Иеканджика поднесла служебный браслет к одному из сканеров на дверях, ввела код, и шлюз открылся. Пока ничто не мешало их продвижению. Временные коды отлично работали. Она повесила шлем в открытый шкаф и принялась снимать скафандр, под которым была рабочая одежда. Архона тоже стал раздеваться. Вполне сойдет за служащего Экспедиционного Отряда. Даже если рот откроет, наверное. Он же опытный лжец.
Отрегулировав лямку и кобуру, Иеканджика двинулась вперед по коридору. Архона пошел следом, старательно имитируя ее походку и манеру держать себя. Они проходили мимо солдат, сержантов и офицеров, отдавая честь или просто кивая, соответственно званию. Воздух был холодным, от ледяных стен и пола, поэтому все старались шевелиться несколько быстрее. Пройдя через пустынный коридор на втором подвальном этаже, они дошли до скопления небольших рабочих отсеков, вырубленных во льду. В каждом работали по два-три человека на плоских экранах или планшетах. Ближе к концу коридора они увидели дверь, из-за которой струился свет.
Иеканджику охватила тревога, такая, какой она не испытывала даже перед боем. Нерешительность фатальна что для простых солдат, что для командиров. С юных лет ее тренировали преодолевать нерешительность при помощи быстрых обдуманных действий. Но никто и никогда не готовил ее к проникновению в прошлое. Тренировка оказалась сильнее. Она подняла руку и постучала в дверь.
Ответивший звучал молодо, им разрешили войти. Преодолевая нервозность на грани тошноты, Иеканджика открыла дверь.
Крохотная комнатка, два на два метра, не больше, грубо вытесанная во льду, ни одного прямого угла или ровной линии. За небольшим столом с поцарапанным рабочим экраном, заваленным планшетами, сидела невысокого роста женщина в звании капитана. С молодого лица на Иеканджику смотрели незнакомые глаза.
В будущем эта женщина станет ее женой в тройственном браке, но тридцатью девятью годами ранее,
– Слушаю, капрал, – сказала Рудо.
Иеканджика замешкалась, достаточно долго, чтобы молодая Рудо начала смотреть на нее с подозрением. Зрелое не по годам лицо капитана было гладким, голову покрывали коротко стриженные густые волосы, убранные назад. Шрамов не было, ни того, что выглядел будто дельта реки, покрывая лицо и шею сбоку, ни широкого, сморщенного, от ожога по левой стороне головы у границы волос, появившегося, когда спящий агент попытался убить ее. Им еще только предстояло появиться. Через тридцать девять лет в будущем генерал-лейтенант Рудо не покинет флагманский корабль, опасаясь нападения убийцы. А сейчас Иеканджика находилась в том времени, когда Рудо еще не имело смысла убивать.
– Мэм, – тихо заговорила Иеканджика, – меня послал друг с просьбой об одолжении.
Иеканджика сделала шаг вперед, Архона шагнул следом, неловко, едва не наткнувшись на нее, и закрыл дверь. Рудо пришлось немного запрокинуть голову, чтобы посмотреть в глаза Иеканджике, но она сделала это с уверенностью командира, откинувшись на спинку кресла, даже с некоторой бравадой.
– Мы все здесь братья по оружию, – сказала Рудо.
Капитану Рудо еще только предстояло отшлифовать свои умения командира и лидера. Иеканджика видела, что молодой офицер все еще несколько бахвалится перед собой тем, что его уважают, пусть и по праву.
– Позвольте сесть? – спросила Иеканджика.
– Мэм? – насмешливо поправила ее Рудо.
– Мэм.
– Говорите по существу, капрал, и свободны. Я занята.
Иеканджика все-таки села. Выдохнула. Слова, которые она приготовила для этой встречи, будто застыли в ее мозгу.
– Меня зовут Иеканджика. Айен Иеканджика.
Рудо с сомнением оглядела ее.
– Мы обе знаем, что в списке Отряда нет такого человека.
Иеканджика запнулась, понимая все безумие того, что ей предстояло сказать. Но взяла себя в руки и продолжила.
– Я из будущего, – сказала она. – Я дочь бригадира Иеканджики.
Сказанные ею слова казались какой-то дурной шуткой. Однако все служащие Экспедиционного Отряда – знали они это или нет – работали бок о бок с устройством для путешествий во времени, которое нашли на Ньянге. Каждый, кто знал о его существовании, наверняка задумывался о возможностях и опасностях таких путешествий. И даже был создан специальный административный отдел, занимавшийся тщательным разделением информации во избежание нарушения законов причинности, случайного или намеренного.
Рудо медленно достала пистолет и положила руку на стол.
– Ты первая, – сказала она, направив ствол в грудь Иеканджике. – Потом он, аккуратно.
Иеканджика вынула пистолет из кобуры двумя пальцами и положила на стол. То же самое сделал Архона. Не сводя с них глаз, Рудо нажала кнопку на столе. Закрыла вход в кабинет. И посмотрела на них, будто собираясь с силами.
– Ты выглядишь лет на тридцать с лишним, капрал Иеканджика, – наконец сказала Рудо. – Учитывая то, что в настоящий момент бригадир Иеканджика беременна, ты хочешь, чтобы я поверила, что вы двое прибыли из будущего, отстоящего от нынешнего момента более чем на тридцать лет. Но врата так не работают. Они отправляют вещи в прошлое, на одиннадцать лет.
– За прошедшие десятилетия в Экспедиционном Отряде научились управлять ими несколько лучше, – сказала Иеканджика. – Мне тридцать девять.
– Допустим. Ты же не прибыла сюда без доказательств этому, не так ли?
– Можете сравнить мою ДНК с ДНК моей матери, – сказала Иеканджика. – Но это привлечет ненужное внимание. Вы сами послали меня из будущего с несколько более простым доказательством.
– Я послала? – переспросила Рудо, приподымая брови. – Тридцать девять лет спустя я отдавала тебе приказы?
Иеканджика смотрела на молодую женщину, которой в будущем предстояло стать ее женой, пытаясь увидеть хорошо знакомого ей человека в двадцатидвухлетнем офицере, беззаботно разговаривающем с ней. Сравнивала с тем величавым достоинством, которое привыкла видеть в человеке, по факту возглавляющем вооруженные силы Союза.
– Продолжай, – наконец сказала Рудо, небрежно махнув рукой, будто делая Иеканджике одолжение.
– Я знаю Кудзанаи Рудо всю мою жизнь. Она даже взяла меня младшей женой, что меня глубоко тронуло, – заговорила Иеканджика. – А несколько дней назад, ради этой операции, она рассказала мне, что ее имя на самом деле не Рудо.
Лицо капитана Рудо исказилось, и пистолет в ее руке поднялся. Иеканджика смотрела прямо в дуло.
– Я полагаю, что она помнила – именно это и убедило ее в том, что я действительно прибыла из будущего, – сказала Иеканджика. На лице Рудо был ужас. Иеканджика ощутила странное желание защитить эту молодую женщину.
Рудо громко сглотнула. Все молчали.
– Если ты не лжешь, – хрипло сказала капитан Рудо, – то я в будущем назвала тебе имя, так?
– Вимбисо Тангвераи.
Рудо скривилась, но пистолет в ее руке не шелохнулся.
– Я думала, что скрыла следы, – сказала она. – Очевидно, кто-то это выяснил и держал про запас. Такое мог бы сделать спящий агент Конгрегации.
Ствол пистолета в руке Рудо задрожал, палец плотнее прижался к спусковому крючку.
– Вы приказали мне сказать именно это! – ответила Иеканджика. Ее охватили смесь злости и страха.
– Больше ты ничего сказать не можешь?
– Я могу рассказать вам все про ваше будущее, но это ни в чем вас не убедит, – ответила Иеканджика. – Других тайн вы мне не выдали.
– Тогда говорите мне оба, откуда вы на самом деле взяли эту информацию и кто еще об этом знает.
– Двенадцать лет назад вы взяли меня младшей женой, – сказала Иеканджика на языке Шона. – Любая женитьба – вопрос политический, но вы были просто добры ко мне. Стали моим наставником. Среди того, что вам во мне нравилось, было мое свободное владение языком Шона. Вы попросили меня научить вас получше говорить на нем, чтобы избавиться от акцента. Сказали мне, что, когда я говорю на нем, вы вспоминаете детство, тот язык, который слышали, пока росли.
Иеканджика сделала паузу.
– Когда вы еще были девочкой, у вас была любимая песня, «Даи ндири шири».
Рудо снова скривилась. Пистолет в ее руке продолжал дрожать. Если выстрелит, может попасть Иеканджике в плечо, а может, и в голову. Трудно ее в этом винить. Она сама с трудом верила в происходящее.
– Ее все любят, – наконец ответила Рудо на языке Шона, с тенью сомнения в голосе. Ее губы скривились, будто она пыталась найти в себе смелость сказать что-нибудь, чтобы взять ситуацию под контроль.
– Кто он? – спросила она, быстро махнув стволом пистолета в сторону Белизариуса.
– Тот, с кем у вас установятся деловые отношения в моем времени.
– Ты ему доверяешь?
– Нет. Он слишком пронырлив.
– Смешно, что ты взяла его с собой в прошлое.
– Это ваш выбор, не мой, – без эмоций ответила Иеканджика.
– Капрал, почему ты всегда забываешь сказать «мэм»?
Иеканджика долго глядела на молодого капитана, и лицо Рудо наконец смягчилось.
– В моем времени я в звании полковника, – сказала Иеканджика. – Так что все время теряюсь, не понимая, как к вам обращаться. В инструкциях этого не было.
Рудо неуверенно оглядела ее, а затем перевела взгляд на Homo quantus:
– Как тебя зовут, чужак?
– Белизариус Архона.
– Англо-испанское.
– Да.
– Значит, в будущем мы выйдем на контакт с Банками, – сказала Рудо.
– Вы мне верите? – спросила Иеканджика.
– Из-за имени? Или песни? – спросила в ответ Рудо. – Нет и нет.
– Так из-за чего же?
– Твой язык Шона. Слишком хороший, лучше, чем у любого в Отряде; быть может, лучше, чем у кого-либо во всем Суб-Сахарском Союзе. Ты говоришь так, будто говоришь на нем не один год. И французский у тебя со странным акцентом, такой, будто ты учила его задним числом.
– Когда вы посылали меня в прошлое, то не предупредили, чтобы я следила за своим французским.
– Должно быть, это было сделано намеренно, – сказала Рудо.
У Иеканджики мурашки по затылку пошли. Закономерности логики, обмана и причинности начали вставать на свои места. Генерал-лейтенант Рудо сделала это намеренно.
– А что случилось с моим браком с Оконкво и Зиваи? – спросила Рудо.
– Вы ожидаете, что я дам ответ? – спросила Иеканджика.
Рудо опустила пистолет и аккуратно положила его на стол, впрочем, недалеко от себя. Шумно выдохнула.
– Значит, мы узнали, как путешествовать во времени, – сказала она. – И я на тот момент еще была жива.
Иеканджика изо всех сил старалась сохранять нейтральное выражение лица. Было бы уже слишком выплеснуть всю свою боль, рассказать молодой Рудо, что это сделали не «мы», что Архона украл врата времени и выяснил, как ими пользоваться, что, возможно, он и Меджиа – единственные, кто вообще может это делать. Рудо нахмурилась.
– Вы пришли
– Час назад, – ответила Иеканджика. – У вас сохранились некоторые пароли и частоты связи сил безопасности, спустя все эти годы – несомненно, именно ради этого случая. Мы воспользовались ими, чтобы скрыть наше появление.
Рудо долго смотрела на нее, вероятно размышляя, могла ли она сделать подобное, могло ли это вызвать парадокс дедушки.
– Зачем вы здесь? Ведь это опасно, – наконец спросила Рудо по-французски.
Хотя никто из них не любил пользоваться французским, языком нации-гегемона, властвующей над ними, именно сложные глагольные формы и залоги сильно упрощали беседу, и даже спустя сорок лет язык Шона не мог сравниться с ним в этом.
Эта эпоха стала временем рождения Суб-Сахарского Союза в военном деле и науке. Сорок лет скитаний стали повивальной бабкой языкового возрождения и осознания национальной истории Союза. То, что во времена Иеканджики язык Шона еще не завершил свое становление, точно так же, как Союз не достиг независимости в военном плане, лишь означало, что и акт творения еще не завершился.
Иеканджика оказалась между началом и серединой, разрываясь. Она не могла отделаться от ощущения, что успех ее операции здесь решит, станет ли эта история национальным мифом, который будут пересказывать их потомки, или предостерегающим преданием, которое будут рассказывать другие, глядя на останки Союза.
– Нам нужны пробы бурения ледяной коры, – сказала Иеканджика. – За как можно больший отрезок времени.
– Всего-навсего, – саркастически сказала по-французски Рудо. Juste de même? – Перевезти тонны льда через охраняемый периметр?
Для Иеканджики подобная экспрессивность в Рудо была в новинку… За внешним фасадом капитана Рудо скрывалась злость, необходимость доказывать, чего она стоит. Но вместе с этим в ее манерах уже начала появляться уверенность, недавно рожденная. Это опасно, и не только для Союза, но и для самой Рудо. Рудо этого времени все еще была уязвима, и это было то, чего Иеканджика уже не застала. Визит будущей жены, уверенного в себе офицера, может укрепить веру Рудо в себя и ее уверенность, а может и ослабить.
Нет. Иеканджика хорошо знала генерал-лейтенанта Рудо. Каковы бы ни были ее сомнения относительно себя и своего места в мире, она давно победила их и рассталась с ними. Либо это было верно до того момента, как она рассказала Иеканджике о своей тайне. Иеканджика наклонилась вперед.
– Кудзанаи, – тихо сказала она. – В будущем вам это понадобится. Не могу сказать зачем, но в будущем это укрепит независимость Союза. Мы решили сделать ставку на это. Это все, что я могу вам сказать.
– А его мы тоже поставили на кон? – спросила Рудо. – Что такого есть у Англо-Испанских Банков, что мы с ними оказались в одной постели?
– Архона – научный консультант, эксперт по «червоточинам».
Рудо впилась в нее взглядом:
– Нет, он не так прост. Что ты скрываешь?
– Все! – ответила Иеканджика, раздраженно разводя руками. – Это же не строго выверенное сообщение, отправленное в прошлое и проверенное перед этим дюжиной специалистов по логике! Я пытаюсь не взорвать цепь причинности неосторожно сказанным словом.
От этой ее вспышки Рудо вздрогнула, и Иеканджике стало стыдно. Это первое впечатление о ней у будущей жены, а она потеряла контроль. Капитан некоторое время молчала, глядя на разбросанные планшеты.
– Я не могу дать тебе пробы, которые мы уже сделали, – сказала она. – Они теперь у команды исследователей.
– Мы можем их выкрасть? – спросила Иеканджика. – Ведь это не охраняемая государственная тайна.
Рудо удивленно посмотрела на нее, как на ребенка:
– Неужели ты так наивна? Как ты вообще оказалась моей женой?
– Я уже и не понимаю, почему вы захотели, чтобы я ею стала, – удрученно ответила Иеканджика, не сдержавшись.
Начав свою карьеру офицера медленно и неуверенно, Иеканджика неожиданно была повышена в звании до капитана, потом до майора. А затем получила должность в штабе Рудо и неожиданное предложение присоединиться к самому могущественному брачному союзу во всем Отряде. Свежеиспеченный майор, а ведь недостатка и в молодых полковниках, ожидавших подобного предложения, не было. Иеканджике пришлось интерпретировать это предложение Рудо как знак некоего превосходства в ней, которого она сама в себе не видела. Прошли годы, и она почти убедила себя – она заслуживает того, что ей дали.
Однако за последние несколько дней все, что она себе доказала, оказалось под сомнением, и она стала задумываться, почему же Рудо приняла ее в свой брак. Никто из них не знал, что на самом деле случится, если они спровоцируют парадокс путешествия во времени. Никто не хотел рисковать. А теперь Иеканджика понимала, что Рудо с того самого времени, как была еще капитаном, хранила в себе воспоминания о молодом полковнике, посетившем ее в прошлом и сказавшем ей, что она станет одним из ее супругов. Вне зависимости от компетентности Иеканджики и прочих ее качеств, уже сама по себе эта информация может вынудить предусмотрительного командира взять ее в жены, даже если это создаст замкнутый круг причинности, в котором причина вызывает следствие, а следствие вызывает причину.
Как бы трудно капитану Рудо ни было это принять, информация о ее будущем пришла из ниоткуда. И как бы болезненно это ни было для Иеканджики, ее брак и карьера тоже появились из ниоткуда. Возможно, Иеканджика оказалась в браке с Рудо лишь потому, что она оказалась в браке с Рудо. Возможно, в своем настоящем Иеканджика оказалась полковником потому, что она полковником появилась в прошлом. Кто она такая, чего она стоит как супруга и как офицер, не имеет значения. И едкие слова капитана Рудо вдохнули новую жизнь во все эти «может быть».
– Кудзанаи, я пытаюсь найти решение, – с запалом сказала Иеканджика. – Полковникам положено это делать.
Услышав такую отповедь, Рудо прищурилась.
– Не знаю, как все заведено там, откуда ты появилась,
– Я думала, что после смерти Нандоро Такатафаре приняла командование Отрядом, – сказала Иеканджика.
– Приняла, но многие офицеры остались лояльны бригадиру Иеканджике. Такатафаре не знает, может ли она им доверять. Ты всего этого не знаешь?
– Я знаю лишь даты. Знаю о повышениях в звании, назначениях, всем, что заносилось в реестр.
– Странно, что будущая я не дала тебе более подробной информации, – сказала Рудо.
Болезненный укол. Она дала ей карты, коды, схемы, процедуры распорядка, личные записи и расписание смен. Она и генерал-лейтенант Рудо сосредоточились на том, как проскользнуть в прошлом незамеченными, будто выход на связь с молодой Рудо решит все. Почему она не дала больше информации? Знание о прошлом не создает парадоксы. Неужели генерал-лейтенант Рудо на самом деле ей не доверяет?
– Нам нужны пробы льда, – сказала Иеканджика. – Как по-вашему, что нам следует сделать?
Рудо долго смотрела на нее, будто пытаясь ощутить свое превосходство. И если бы Иеканджика увидела генерал-лейтенанта Рудо в таком напряжении, то почувствовала бы себя очень некомфортно. Но она не могла увидеть ничего угрожающего в этой женщине, получившей звание капитана досрочно, даже несмотря на тень генерала, нависающую над ее головой. Рудо еще не доказала, чего стоит, ни себе, ни остальным. Молодой офицер, которого, подобно Иеканджике, втянули в политический брак. Рудо отвела взгляд.
– Это придется тщательно готовить, – сказала она. – Не один день, а то и не одну неделю. У вас есть идентификации, место, где вы будете находиться?
– За этим мы и пришли к вам, – ответила Иеканджика.
– На поверхности тесно. Много команд, все занимаются разными проектами, – ответила Рудо. – А еще у меня нет возможности сделать идентификационные карты. Все это проходит через военную полицию, подчиняющуюся Такатафаре.
– Вот тут, думаю, нам и поможет будущая Рудо, – сказала Иеканджика и подвинула по столу кристалл с записями. – Будучи аудитором, вы имели доступ к записям о вышедших из пользования кодах безопасности. На этом кристалле коды к главной сети Службы безопасности на эту неделю. Вы хранили их все эти годы.
Глаза Рудо слегка расширились, но она не взяла в руки кристалл.
– Взломать сеть безопасности – смертный приговор, – сказала она.
– Знаю.
– Хороший удар. Ты говоришь, что на кристалле коды доступа. Я попытаюсь их использовать – меня тут же обнаружат, арестуют и казнят.
– Никакого удара, – возразила Иеканджика. – Если какая-нибудь другая фракция захотела бы от вас отделаться, разве не сделала бы она это, зная ваше настоящее имя?
– Позвольте Иеканджике сделать это, – сказал Архона на французском с идеальным африканским акцентом. – Если это не сработает, арестуете нас обоих и станете героем, поймавшим двух шпионов, пытавшихся влезть в сеть безопасности. Если сработает, мы получим временные удостоверения и будем прикомандированы к вашему подразделению.
Капитан Рудо оглядела Архону.
– Хитро, – сказала она.
– Он прав? – спросила Иеканджика.
– Если вы действительно из будущего и я дам вам эти временные удостоверения на несколько дней, я получу пару оперативников, которых смогу использовать для решения проблемы.
– Что? – переспросила Иеканджика.
– Я дам вам удостоверения, – сказала Рудо. – На двадцать четыре часа.
Архона оцепенел, и форма на нем пошла складками.
– И дам вам еще двадцать четыре часа, когда услышу, что определенный человек мертв.
– Вы сошли с ума? – спросил Архона. – Мы должны любой ценой стараться не изменять прошлое. Малейшие изменения могут повлиять и на
– Ты слышала в будущем о лейтенанте Зесиро Набвире? – спросила Рудо.
Руки капитана уже не дрожали. На ее лице появилось выражение решимости, правда, не очень сильной.
– Полагаю, что нет, – заключила Рудо, переводя взгляд на Архону. – Следовательно, я предположу, что он не настолько важен для истории или действительно умер здесь от ваших рук.
– Вы не можете настолько рис… – начал Архона.
– Я не убийца, – резко сказала Иеканджика, перебивая его.
– Ты солдат, – сказала Рудо. – Мы исполняем свой долг.
– Это внесудебная расправа. Если Набвире заслуживает предстать перед судом, сдайте его командованию или Отделу военной безопасности.
– Ты же знаешь, как работает разведка и контрразведка, не так ли? – сказала Рудо. – Доказательства непрямые, их можно оспаривать достаточно, чтобы избежать приговора трибунала и нанести политический вред всем.
– Тогда сами с ним разберитесь, – сказала Иеканджика.
– Вы в моих руках на двадцать четыре часа. Он будет работать на северной линии связи сегодня, позже, со своей командой. Убейте его, и получите еще двадцать четыре часа.
– Вы понимаете, насколько нам важно получить эти пробы? – сказала Иеканджика, поднимаясь с жесткого стула. – От этого зависит свобода Союза.
– Значит, так, – прошипела Рудо, жестко глядя на Иеканджику. На смену сомнениям пришла железная решимость. – Твоя мать, если это правда, сейчас прикована к постели. По слухам, беременность плохо протекала. Она с благодарностью восприняла назначение Такатафаре командующей Отрядом, но ее последователи – нет. Набвире устроит так, что людям будут предъявлены ложные обвинения, и среди этих людей, по случаю, – мой муж и моя жена.
– Почему же вашему мужу и жене с этим не разобраться? – спросила Иеканджика. – Они оба старше вас. Пусть докажут, что обвинения ложные.
– Это не их сильная сторона. Кроме того, уйдут месяцы на то, чтобы выяснить правду и восстановить доброе имя. А обвинения – вопрос доверия. Если Такатафаре перестанет доверять нам хотя бы на время, дело сделано.
– Должен быть другой способ, – сказала Иеканджика.
– Более эффективного нет, – ответила Рудо. – Поэтому я говорю вам сделать это.
Архона положил руку на плечо Иеканджики.
– Вы же не можете всерьез о таком думать, правда? – спросил он.
– В этом замешана моя мать? – спросила Иеканджика.
– А это имеет значение? – с легким презрением спросила Рудо.
– Да.
– Насколько я понимаю, нет, – ответила Рудо. – Однако ее последователи не рады, что Такатафаре возглавила Отряд.
– Вы не наемный убийца, полковник, – сказал Архона.
– Вы видите другие способы, Архона? – спросила Иеканджика.
Он развернул ее к себе лицом и пристально посмотрел в глаза.
– Мы сделаем это по-своему, – сказал он. – Своими силами. Мы не убийцы.
Иеканджика стряхнула с плеча его руку и повернулась к Рудо.
– Двадцать четыре часа, – сказала она. – И Набвире.
Рудо убрала пистолет в кобуру и подошла к шкафу, переполненному старыми планшетами с данными. Отдала один Иеканджике. Архона повернулся к ним спиной.
– Вводи свой код,
Иеканджика схватила планшет. Такой старый для нее. Она в юности училась работать на планшетах со старым голографическим интерфейсом, но с тех пор инженерам Отряда пришлось разбирать все устаревшее оборудование для переработки, так что за десятилетия таких штуковин сохранилось очень мало. Подключившись к главной сети базы, она ввела пароль администратора. Перешла в раздел личного состава, и замигал оранжевый голографический значок авторизации. Она ввела код, который дала генерал-лейтенант Рудо, и значок позеленел.
– Поверить не могу, – сказала Рудо. Ее глаза расширились.
Иеканджика вернула планшет капитану.
– Создайте нам пару действующих удостоверений, – жестко сказала она.
Рудо оцепенела, глядя на планшет. Похоже, этот взлом сети убедил ее больше, чем что-либо другое. Она влипла по уши, обратной дороги нет, будь перед ней путешественники во времени или ловушка. Села, но не прикоснулась к планшету.
Иеканджика тоже села, скрестив руки на груди и твердо глядя в глаза Рудо. Через некоторое время капитан отвела взгляд. В двадцатидвухлетней женщине было не угадать великого полководца, какой она станет в будущем. То, что скрывалось под ее оболочкой, оказалось незнакомо мягким. В ней тлел огонь, скрытый дымкой сомнений, но в Рудо еще не было той пылающей веры, с которой она повела Экспедиционный Отряд через Кукольную Ось. Иеканджика отправилась в прошлое, ожидая, что Рудо и тут будет руководить ею, но получила вот это. И Набвире в придачу.
Она должна была лучше подготовиться. Генерал-лейтенант Рудо должна была понимать, что в прошлом была достаточно слабой, как рычаг, на котором лежал груз попытки всей этой военной операции. Но что, если генерал-лейтенанта Рудо больше беспокоил не военный успех, а избежание парадоксов? Рудо из будущего знала, что ей придется отправить Иеканджику обратно. Возможно, что Рудо помнила о провале Иеканджики и что она, быть может, там, в прошлом, погибнет, а потому просто обеспечила неизменность того хода событий, который запомнила. Возможно, Иеканджике и Набвире уготованы роли жертв.
Она наклонилась вперед так, что ее глаза оказались на одном уровне с глазами Рудо.
– Кудзанаи, давайте приступим к делу прежде, чем нас арестуют за то, что мы слишком много времени провели у вас в кабинете, – наконец сказала она. – Обеспечьте нам койки в казарме. А потом займитесь разрешениями на работу на поверхности, чтобы мы могли получить эти пробы.
Рудо глубоко вдохнула и принялась за работу. У нее ушло десять минут на то, чтобы создать личные файлы и сопутствующие данные для двоих служащих рядового состава, капрала и рядового, которых перевели на базу на поверхности с «Джубы», одного из крейсеров, находящихся в дальнем дозоре. Закрепила за ними койки в казарме D, где не было никого с «Джубы», и выписала им назначение на работу на поверхности с аудиторской командой. Казалось, привычная административная работа несколько успокоила капитана.
– Старайтесь нигде не светиться, – сказала Рудо, отдавая Иеканджике кристалл. – Не ошивайтесь в казарме днем. Я буду следить за сообщениями о Набвире в системе военной безопасности. Когда увижу нужное, продлю ваши удостоверения. Уйдет пара дней на то, чтобы правильно оформить аудит и запросить буровое оборудование, которое вам понадобится.
– Что, если нам потребуется с вами связаться? – спросила Иеканджика.
– Постарайтесь сделать так, чтобы это не понадобилось.
Иеканджика уловила в ее интонации знакомые оттенки. Взяла со стола два пистолета, сунула один в руку Архоне. Глянув на Рудо, она поняла, что не стоит долго прощаться, поэтому просто открыла дверь, протискиваясь мимо афериста. Тот молча последовал за ней. Дойдя до шлюза, они надели скафандры. Лишь снаружи, в двадцати метрах от здания, Архона связался с ней по лазерному каналу.
– Мы не наемные убийцы! – сказал он.
Она не спорила с ним. Но и от обсуждений легче не станет. Под подошвами ее ботинок хрустел лед.
– Она держала нас на мушке, – сказала Иеканджика.
– Перехитрите ее! – сказал Архона. – Сделайте так, чтобы она думала, что мы за это взялись. У нас достаточно техники, чтобы получить необходимое.
В Иеканджике вскипела ярость. Ей хотелось по чему-нибудь стукнуть. Или по кому-нибудь. Она остановилась.
– Аферист, – с презрением сказала она. – Вот что вы такое, и все! Мелкий воришка с мелкими целями. Это война. А не афера.
– Это не война, полковник! Ваш генерал-лейтенант отправила нас в прошлое, но сказала нам не все. Она не забыла эти подробности! Это испытание для вас. Молодая Рудо может приказывать все, что ей вздумается, но мы не обязаны это выполнять. Вы старше и опытнее. Генерал Рудо – не тот человек, которого мы только что увидели. Возможно, она послала вас сюда, чтобы спасти ее от нее самой.
Иеканджика схватила его за скафандр на груди.
– Выньте голову из задницы, Архона! Это не ставки в карточной игре и не интересный мысленный эксперимент. Если я потерплю поражение здесь, погибнет мой народ. Если вы вдруг забыли, ваш тоже! Сейчас не время фантазировать. Время действовать целесообразно. Жизнь одного человека за выживание двух народов – хороший обмен.
– Это не в вашей власти, полковник. У каждого из нас есть право голоса в этом, в том числе у Святого Матфея.
– Вашего безумного ИИ?
– Я не чей-либо ИИ, и я не более безумен, чем кто-либо еще, – сказал Святой Матфей.
– Твоего мнения в этом никто не спрашивает, ИИ, – ответила Иеканджика. – Я прочла про реального Святого Матфея, когда мы впервые встретились. Прислужник Банков. Сборщик налогов, оборотень. Человек, сотрудничавший с завоевателями. В Экспедиционном Отряде таких отстреливают.
Иеканджика отпустила Архону и направилась туда, куда шла до этого. Архона последовал за ней.
Повисло тяжелое молчание.
– Вы иначе общались в вашем браке, не так ли? – спросил Архона.
Они прошли еще с дюжину шагов, хрустя льдом под ногами. Злость на Архону стала приобретать новые оттенки, и слишком сложные. Он обманул Кукол, провел Отряд через Кукольную Ось. И украл у Отряда самое ценное из его сокровищ. Но теперь, когда она увидела врата времени изнутри, настолько чуждые человеческому пониманию, такие, что человеческий разум с трудом мог хотя бы осознать их, она задумалась. Лишь Архона и Меджиа в состоянии выносить это и ориентироваться в этом мире за пределами времени. Все еще потрясенная своим путешествием через такую странную реальность, Иеканджика привела его домой – так сказать, сделала свидетелем самого интимного разговора из тех, что когда-либо случались в ее жизни. Ее связь с Архоной не вращалась вокруг какой-либо оси, она хаотически прецессировала. И он был единственным, кто в состоянии помочь ей здесь, в прошлом.
– Я вступила в брак не с той женщиной, которую мы увидели здесь, – медленно проговорила она.
Слова, выразившие мысль вслух, как будто оформили разочарование, тихо сидящее внутри ее. Семья – главное. Рудо и Вакиконда – единственные родные люди в ее жизни. В нормальной семье прошлое можно похоронить по общему согласию. Слишком пристальный взгляд в прошлое не породит доверия, смотреть вот так будет не совсем честно. Рудо не просила женщину явиться из будущего и судить ее по стандартам, которым она еще лет тридцать не будет соответствовать. Капитан Рудо – порождение своей эпохи, как и генерал-лейтенант Рудо в будущем.
– Я близка генерал-лейтенанту Рудо и нашему мужу. Наш брак – политический союз, укрепленный договоренностями и доверием, построенными по прошествии долгого времени. Но ничто из наших отношений не существует здесь. Мы будем чужими друг другу еще двадцать пять лет.
– Именно поэтому вы не рассказали ей про Святого Матфея? – спросил Архона.
Иеканджика остановилась. Архона смотрел на нее, и в выражении его лица не угадывалось ни малейшего подвоха.
– Вы отлично знаете, на что он способен, – продолжил Архона. – Он, наверное, смог бы добыть нам буровое оборудование уже к вечеру.
От коричневого карлика во всех направлениях исходило оранжевое сияние, падающее на масляно-черную поверхность у них под ногами.
– Для вас нет разницы, такое воровство или другое. Я уверена, – сказала Иеканджика. – Но одно привлечет к нам внимание, а другое – нет. Вы выросли в чистеньком мире, где все по правилам. Для вас своровать и стащить – лишь вопрос техники. Здесь, в этот период существования Экспедиционного Отряда, слежка, шпики и информаторы повсюду. Я не обладаю нужными навыками, чтобы ориентироваться в этом мире. А Рудо обладает.
– То, что я увидел в вашем флоте в будущем, можно назвать доверием? – изумленно спросил Архона.
– В будущем мы не доверяем пришлым, – ответила Иеканджика. – А здесь мы не доверяем друг другу.
Белизариусу не понравилась казарма D. Температура воздуха ниже нуля – холоднее, чем в Свободном Городе Кукол. Казалось, он уже никогда не согреется. Но даже несмотря на это, в казарме висел запах пота, страха, обреченности и банального желания выжить. Белизариус многое знал о страхе и отчаянии. Это те струны, на которых он играл, чтобы облапошить лохов, поэтому он понимал состояние Иеканджики. Она просто не видит другого выхода. Даже не ищет другого выхода. На убийство ее толкает обычный страх.
То же самое – попытку прыгнуть выше своей головы – он заметил и у Рудо. Но Рудо с Иеканджикой разные. Волна давления на полковника разбилась о непоколебимый утес ощущения своей миссии и лояльности старшим по званию, никогда не подвергавшейся сомнению. У Рудо же такого нет и в помине. Она капитан, севший играть за карточный стол, не понимая, каковы ставки в игре. Рудо может сломаться.
А сможет ли он с этим справиться? Когда сломается он?
Быстрее замерзнет, наверное.
Экипажи Союза построили изо льда не только буфет, но и столы со скамьями. Чашки бульона, кашеобразный суп, паста из биореактора безо всякого вкуса, стоящие на электрических плитах и источающие пар. Иеканджика помногу зачерпывала из миски, а потом дочиста вытерла ее куском полузамерзшего безвкусного хлеба.
Белизариус понуро съел ложкой одну порцию резинового на вкус варева, предварительно тайком вытерев чашку рукавом. Варево слегка пахло крахмалом, но его мозг сам принялся высчитывать кривые роста бактерий, их адаптации к ненулевому pH, потенциальный коэффициент отбора по психрофильным характеристикам. Это заняло несколько секунд, но не ушло из головы.
Иеканджика заглотила содержимое миски прежде, чем дошла обратно до раздачи. Кинула миску и ложку в мерзко пахнущий дезинфицирующий раствор. Белизариус заставил себя стоя прожевать и проглотить склизкие куски. Хлеб был черствым, со вкусом картона и хлорки.
Он пошел следом за Иеканджикой в амбулаторию, чтобы получить белье, а затем они дошли до закрепленных за ними коек. Поспавшие перед последней сменой недавно встали и уже уходили, забирая с собой белье. Белизариус разложил свое, сдержав желание с подозрением принюхаться к холодным одеялам.
Он лег на спину, выпрямился, даже не пытаясь согреться, и прислушался к тому, что делает Иеканджика. Но ее, похоже, совершенно не беспокоило обилие спящих, ворочающихся и пахнущих тел вокруг.
А вот Белизариус никак не мог заставить себя не отслеживать их. Так он спать не сможет. Однако именно так приходится спать его народу в тридцати девяти годах и около пяти сотен световых лет отсюда – в тесных грузовых кораблях, не предназначенных для перевозки людей. У него сжало живот.
Белизариус постарался избавиться от этого ощущения, представив себе блочную геометрию пространства-времени, отделяющего его от его людей. Хоть он и был Homo quantus, у него закружилась голова от осознания того, где и когда он находится. Ничто не могло подготовить его к путешествию в прошлое, против нормального течения времени. Наверняка Иеканджика чувствует то же самое. Однако, судя по всему, после недолгих переживаний по поводу возможно судьбоносного жизненного опыта, она положила голову на свернутое полотенце и тихо захрапела.
И как у нее это получилось?
– Святой Матфей, – произнес он вполголоса.
– Вы в порядке, мистер Архона? – тут же спросил ИИ, обращаясь к нему через подкожный звуковой имплант.
– Возможно, что нет, – тихо ответил Белизариус. – Убийство не должно становиться частью плана спасения Homo quantus.
– Вам нет нужды помогать ей.
– Homo quantus нужен дом. Как я могу вернуться и сказать им, что не смог его найти, потому что помешал одному чужаку убить другого?
– Чужаков не бывает, мистер Архона, – сказал Святой Матфей. – Вот почему вы и делаете все это.
– Не знаю, смог бы я остановить Иеканджику, даже если б попытался. А без нее нам не получить пробы.
Белизариус накрыл лицо одеялом, от которого исходили запахи множества людей. В его мозгу все так же оставалась геометрия пространства-времени, которую он обдумывал до этого, и куда более масштабный образ – гиперпространства внутри врат времени, пусть и не мог его себе представить во всей полноте.
Проблемы морали. Проблемы логики. Проблемы геометрии.
– Я не в состоянии осознать перспективу, – сказал Белизариус. – У нас тут убийство одного против вымирания расы, но мы в прошлом, в котором убийство уже произошло. Мы оставили все, ради чего эволюционировали, даже, можно сказать, все, ради чего были созданы. Мы прошли через обнаженное гиперпространство. Ничто не сходится. Мы испытали благоговение. Как это все совместить в одном уме?
– Я не смогу, – ответил Святой Матфей.
– Ощущение, что я удерживаюсь за здравый смысл лишь кончиками пальцев. Что я в любой момент могу упасть.
– Я тоже.
– Сказал ИИ, считающий себя перевоплощением апостола.
– Иррациональность – одно из состояний сознания.
– Чушь.
– Мистер Архона, на определенном этапе вы сделаете наблюдения, которые не только невозможно встроить в какую-либо теорию, но которые будут противоречить хорошо известным фактам. И это не иррациональность на самом деле. Так уж мы устроены. Это путь, которым в нашу жизнь приходит благоговение.
– Ты принял иррациональную религию.
– Я принял вещи, которые могу доказать и объяснить, а также те, с которыми этого сделать не могу.
– Ты не мог такого сделать!
– Мир проявляет себя множеством способов.
Белизариус глубоко вдохнул холодного воздуха.
– Ты предлагаешь мне принять рациональное и иррациональное одновременно?
– Эти ярлыки совершенно бесполезны там, где мы сейчас находимся,
– Я так не смогу, – сказал Белизариус.
– В итоге мы оказываемся способны сжиться со многим, с чем не могли сжиться раньше.
За час до того, как Белизариусу надо было бы встать, он сел на койке. К этому времени многие мужчины и женщины уже отправились принять недолгий холодный душ. Белизариуса передернуло от одной только мысли. Он нерешительно двинулся вслед остальным, стараясь не думать обо всех бактериях и вирусах, которые может подхватить через босые ноги. Множество людей, дрожа от холода, стояли у стен, намыливаясь жидким мылом с резким аммиачным запахом и смывая его тоненькими струйками холодной воды. Наконец Белизариус решился последовать их примеру. Повышенная температура, которая держалась у него уже не одну неделю, сделала ощущения от холодного воздуха и ледяной воды еще болезненнее. Белизариус вернулся к койке, дрожа, оделся и нырнул обратно под одеяло, пытаясь согреться.
Иеканджика встала мгновенно – судя по всему, полностью отдохнув. Не раздумывая, разделась на холоде, пошла в душ и быстро вымылась вместе со всеми. Вытерлась, повесила полотенце и одеяло на край койки. И не дрожала, пока одевалась.
Во время завтрака они не разговаривали, да и в казарме задерживаться не стали, поскольку пришла следующая смена, волоча ноги, хватая еду и стараясь побыстрее лечь. Надев скафандры, Белизариус с Иеканджикой прошли через один из больших шлюзов вместе с двумя десятками других служащих, которые сразу же разошлись по назначенным им заданиям. Иеканджика и Белизариус шли по льду при таком же слабо оранжевом свете коричневого карлика, ничуть не изменившемся. Вследствие приливного эффекта Ньянга была все время повернута к светилу одной стороной. Гаснущая звезда в небе никуда не двигалась, будто здесь само время застыло. Это порождало сонное, успокаивающее чувство.
Пройдя двести шестьдесят шесть шагов, Белизариус остановился и потыкал рукой в масляную поверхность. Плоские участки отражали свет, будто черная нефть, жесткие, наподобие застывшей карамели. В других местах торчали стебли, там никто не ходил. Эти места покрывала тьма – прожекторы освещали либо периметр, либо сами врата времени.
– Вы обдумали то, о чем мы говорили? – спросил Белизариус.
– Я все четко понимаю.
– Вы собираетесь его убить.
– Иногда, чтобы выиграть битву, командиру приходится жертвовать отдельными подразделениями, – сказала Иеканджика.
– Святой Матфей может обеспечить нам оборудование для бурения.
– А устный инструктаж дежурным офицерам он тоже проведет? – жестко спросила она. – Ручкой напишет приказ, утверждающий подробности текущей работы? Сможет ли наше бурение, наше всем очевидное и очень громкое бурение, волшебным образом пройти обычную утреннюю верификацию приказов, на которой начальники отделов должны подтвердить отданные ими приказы? Рудо не лгала. Тут все за всеми следят. А вы, Архона, слишком привыкли полагаться на компьютерные фокусы.
– Значит, бедный лейтенант умрет.
– Я никогда о нем не слышала; следовательно, он не дожил до того времени, когда я стала осознавать себя, – ответила Иеканджика. – Возможно, моя история на самом деле состоит в том, что я его убила, но лишь теперь узнала свою роль в этом.
– Это слишком много, чтобы принять на веру от капитана, которого вы не знаете.
– Вопросы веры – для вас и вашего ИИ.
– Надеюсь, вы не ждете, что я стану вам помогать.
– Архона, отсутствие у вас какой-либо военной подготовки делает вас угрозой для любой реальной операции, так что просто под ногами не путайтесь. У меня шестнадцать часов на то, чтобы спасти два народа, свой и ваш.
– Вы можете сделать выбор, не делая этого, и пусть Рудо сама разбирается, хочет ли она разделаться с этим лейтенантом, – несколько нервно сказал Белизариус. – Вы не обязаны облегчать ей задачу. Если же вы все равно хотите ей помочь, я вас остановлю…
Иеканджика захохотала так громко, что ему пришлось убавить громкость в наушниках. Но он не сдавался. У него есть пистолет и есть его электропластины. У нее – десятилетия тренировок. А еще у него есть интеллект.
Иеканджика слегка сменила стойку, продолжая ухмыляться, и ее рука приблизилась к рукоятке пистолета. Другая свободно висела вдоль тела. Вот это, несомненно, настоящая угроза, смертельная.
– Будет больно, Архона.
– Мистер Архона, это не самый лучший способ с ней сладить, – заговорил через имплант Святой Матфей.
– Ну, что сделаете, Архона? – спросила Иеканджика.
Он ринулся вперед, протягивая руку, чтобы коснуться ее руки. Но Иеканджика не стала уворачиваться – напротив, молниеносным движением схватила его за запястье. Архона выдал импульс тока в девяносто миллиампер, достаточный, чтобы вырубить даже человека с военными имплантами. Ток пошел сквозь кончики пальцев и перчатки скафандра, обжигая их.
Искры заструились по тонким проводам, идущим по ее скафандру.
Скафандр с заземлением.
А вот его ожгло. Белизариус попытался избавиться от жжения, стряхнув ее руку, но Иеканджика крепко держала его за запястье. А потом резко ударила в живот, и он согнулся пополам, моментально выдохнув. Перед глазами замелькали точки, и его охватила паника. Вдохнуть он смог далеко не сразу.
– Идите и найдите себе новую перчатку прежде, чем утечка воздуха в этой приведет к действительно серьезной травме, – сказала Иеканджика, отпуская его руку, и он упал на лед. – А потом не попадайтесь никому на глаза. Смотрите на цветочки, что-нибудь в этом духе. Я приду за вами позже.
Иеканджика ушла, беззвучно ступая по льду. Белизариус сунул руки под мышки. Уже холодные. Из обгорелых кончиков перчатки с шипением выходил воздух.
Оставив Архону лежать на льду, Иеканджика шла вперед. Ее била дрожь. Она не причинила ему вреда на самом деле. Но ей очень хотелось когда-нибудь это сделать, устроить ему хорошую взбучку, чтобы он хоть как-то заплатил за то, что обокрал ее. Однако бить его бесполезно. Похоже, он так и не понял, что его ждет.
Она повела себя как громила, позволив случиться драке с тем, кому никогда не победить. Всю жизнь она вела себя с подчиненными умеренно и честно. А вот теперь загнала в угол мечтателя, да так, что он сам себе навредил. Но это не его ошибка. Смысл в том, что он идиот, а она – командир в этой операции; следовательно, она за него отвечает.
Но и это не самое худшее. Самое худшее, что она не права, действительно не права. Солдаты убивают. Солдаты выполняют приказы офицеров, непосредственных начальников, которые, в свою очередь, получают право командования от правительства. А Шестой Экспедиционный Отряд сорок лет скитался, никому не подчиняясь. Но у них в мыслях не было, что они это ради себя делают. Все командующие – Нандоро, Такатафаре, Рудо – действовали во имя Союза, готовые в любой момент держать ответ за свои действия.
Капитан Рудо, приказывающая совершить внесудебную расправу, была для Иеканджики чем-то совершенно чуждым. Иеканджика не знала, что это за лейтенант Набвире, что он сделал, чтобы помешать Рудо и ее союзникам. В отличие от солдата на суше или матроса на корабле, Иеканджика не имела права исполнять приказы, попросту веря командирам. У нее есть обязанность осмыслять и понимать приказы как у офицера. Или она может верить своему командиру. Вот только командира у нее здесь нет, а она согласилась убить человека.
Суб-Сахарский Союз жил в бедности, а уж его флот – тем более. В Шестом Экспедиционном Отряде привыкли к тому, что их пища и питье – долг и честь. Больше им ничего не оставалось перед лицом совершенно реальной возможности полного уничтожения в ближайшие месяцы. Офицеры и матросы Шестого Экспедиционного Отряда с честью исполнили свой долг в будущем.
И вот теперь она здесь. Так просто было все посчитать и бросить в лицо Архоне. Один человек. Один человек не может перевесить жизнь и свободу двух народов. Она намеренно отправляла людей на смерть, чтобы получить тактическое преимущество. Здесь то же самое – смерть в обмен на стратегическое преимущество. Слабое утешение.
Лейтенант Набвире – цена, установленная Рудо, а не цена преимущества сама по себе. И количественная цена – еще не вся цена. Совершив убийство, Иеканджика станет преступником. Внесудебная расправа – бесчестье, которое никуда не денется, которое не искупить. И, что важнее, знание того, что капитан Рудо приказала совершить убийство, пусть это и приемлемое действие в этом времени и этих условиях, еще больше выводило Иеканджику из равновесия. Что же останется ее опорой, когда она будет знать, что новое рождение ее народа произошло в таком вот болоте – лишенном понятий чести и долга?
Победа? Свобода? Ради кого? Ради политиков, рисующихся друг перед другом на Бахвези? Ради людей, борющихся за командование Экспедиционным Отрядом здесь и сейчас? Заслуживают ли они той победы, которую может принести им Иеканджика, если ради этого она должна отказаться от чести и долга?
Быть может, она слишком держится за свою честь. Она способна пожертвовать жизнью ради своего народа, так почему же честь дороже этого?
Иеканджика дошла до станции воздухонаполнения позади базы. Служба военной безопасности установила системы слежения во многих местах наземной базы, но не здесь. Достаточно просто провести ключ-картой по ридеру, и баллоны наполнятся, заходить внутрь нет необходимости. Система связана с общей системой жизнеобеспечения и системой учета персонала, использование воздуха учитывать легко. Все сделано так в надежде, что попытки несанкционированного доступа позволят выловить пару-тройку неосторожных спящих агентов Конгрегации. Иеканджика подсоединила шланг, идущий от одного из ее баллонов, достала планшет и принялась читать файлы системы учета.
Генерал-лейтенант Рудо дала ей множество малозначимых паролей и кодов доступа, помимо главного, того, которым она воспользовалась вчера. Иеканджика вошла в систему по коду аудита низкого уровня, переключилась на систему учета персонала и сделала запрос по лейтенанту Набвире.
Появилась информация. Зесиро Набвире, лейтенант. Мужчина. 26 лет. Инженерный состав. На момент отправления Шестого Экспедиционного Отряда получил назначение на «Нгуденг» в качестве младшего офицера Службы безопасности. На Ньянге прикомандирован к Службе военной безопасности.
Второстепенной информации тут не было. Ни того, какой у него любимый цвет, ни того, почему он пошел служить на флот, ждут ли его дома супруга и дети. Не личность – да ей это и не нужно, чтобы убить его. Будь у него семья, их ожидания тщетны. Через пятнадцать лет после отправки Отряда потеря связи с ним будет рассекречена, проведут общую церемонию заочных похорон. По поручению командования она посещала кладбище на Бахвези. Странное ощущение зловещей пустоты. К ней относились как к герою, а она стояла у пустой могилы своей матери. У лейтенанта Набвире, который здесь и сейчас еще жив, очевидно, такая же пустая могила на родине.
У живущего ныне Набвире был обычный набор обязанностей, ничего особенного. На ледяной поверхности размещено множество систем энергоснабжения и связи, от здания к зданию, а также к передатчикам и антеннам. Он возглавлял группу обслуживания, поддерживающую эти системы в рабочем состоянии и проверяющую их на предмет нарушения безопасности.
Этим вечером он и команда техников Службы военной безопасности будут работать снаружи. Не написано, что именно они будут делать, но часть работ, которые они будут проводить, пройдет вне зоны действия камер наблюдения. Иеканджика принялась изучать карту. В голове рождались тактические решения. Угол обстрела, угол обзора, освещенные зоны, расположение людей. Она сможет сделать это.
Белизариус побрел обратно к Казарме D. Пальцы болели, но не слишком сильно. Он был в состоянии перенаправить нервные сигналы в другие отделы мозга, выставить фильтры точно так же, как внутри врат времени. Он не смог спасти человеческую жизнь. И дело даже не в этом человеке: он уже видел, как умирали люди и Куклы. Наверное, он ужасный человек, поскольку тогда их смерти значили для него не слишком много. А вот теперь смерть значила для него куда больше, ведь она шла за его народом, будто лев, преследующий стадо газелей. И каждая смерть выглядела чем-то чудовищным.
– Все пошло плохо, – сказал Святой Матфей.
– Да.
– Мне жаль, мистер Архона.
Пройдя через шлюз, Белизариус вошел на склад снаряжения. Воздух выходил из его скафандра через прожженную перчатку, но он увеличил подачу из баллона, чтобы давление не падало. Остановившись, он расстегнул замок на шее и снял шлем.
Из казармы доносились храпение и медленное дыхание спящих. Несколько человек, страдающих бессонницей, сидели вокруг ледяного блока в роли стола – играли в карты посреди висящих скафандров и инструмента. Один из них, рядовой, увидев, что Белизариус держит руки в подмышках, с подозрением пригляделся. Наверное, решил, что он прячет оружие. Белизариус показал ему перчатку с почерневшими кончиками пальцев. Мужчина положил карты.
– Вау, тебе помощь нужна? – спросил он с акцентом на языке Шона.
– Выглядит хуже, чем есть на самом деле, – ответил Белизариус, копируя акцент. Подобрать нужный уровень ошибок в языке было сложнее, чем просто говорить правильно, но Белизариус создал для себя алгоритм, генерирующий обычные ошибки в грамматике и произношении. И это сработало.
– Кабель под напряжением оказался, – добавил он.
Лицо рядового загорелось гневом.
– Будешь об этом докладывать? – спросил он, в запале переходя на французский. – Кто бы это ни сделал, он заслужил наряд на какую-нибудь дерьмовую работу.
Белизариус покачал головой и ответил рядовому на том же французском сорокалетней давности с африканским акцентом:
– Сам виноват.
Расстегнув застежку, он снял перчатку. На кончиках пальцев были красные пузыри от ожогов.
– Все не так плохо, – добавил Белизариус по-французски.
Рядовой хмыкнул:
– Типа, твоему сержанту вряд ли надо об этом знать?
– Я свой урок усвоил.
– Вроде бы у Джумиссе был ящик частей скафандров, вразнобой. Эй, Джумиссе!
Они быстро отвели его на пост первой помощи, а потом нашли перчатку для скафандра. Заклеивая пальцы пластырем, Белизариус на ходу анализировал карточную игру, в которую играли матросы. Не распознал. Джумиссе мастерски сдавал карты, а женщина по имени Поджок пыталась считать их. Другие тоже играли неплохо. Белизариус очень быстро понял правила с вероятностью в девяносто пять процентов. Он легко сможет здесь выиграть. Очень хотелось хоть ненадолго погрузиться в мир статистики и вероятностей. Но он здесь не для этого, а еще он рискует разрушить свою хрупкую легенду.
Защелкнув застежки на скафандре, он поблагодарил рядового и вскоре уже решительно шел по льду.
Раса Homo quantus страдала мозговым нетерпением, но Уилл Гэндер научил его с этим справляться. В аферах требуется терпение. Лохи должны сами прийти к мысли, что все происходящее – их идея. Жадность должна прогреться, прежде чем закипит. И когда лохи уже кипят, аферист должен изображать безразличие. Сейчас Белизариусу не требовалось никого дурачить, но он знал, что следует сохранять терпение.
К счастью, инопланетный сад вокруг него испускал странные слабые магнитные поля, переотражая те, что шли от врат времени. Единственным в человеческой цивилизации прибором, способным их уловить, были миллиарды магнитосом внутри миллиардов мышечных клеток Homo quantus. Мышечное чувство давало им возможность ощутить то, чего не видел никто другой.
Белизариус остановился примерно в трехстах метрах от врат времени, за границей чувствительности сенсоров и камер наблюдения. Слабый свет коричневого карлика не давал достаточного освещения, особенно на поверхности, покрытой темными растениями. Он опустился на колени. Тонкие хрупкие стебли, крохотные розетки черных, как сажа, листьев. Следы от ботинок, раздавивших растения поблизости и прорвавших пленку на поверхности. Под ней была смесь осколков льда и масляно-черной сажи. Геометрия образов приковала взгляд Белизариуса. Его мозг принялся крутить и вертеть их внутри себя, будто пытаясь сложить головоломку. Слишком просто. Мозг представил себе части головоломки в уменьшенном виде и занялся анализом связности.
В его голове рождались анатомические и биохимические гипотезы. Само по себе растение – это маслянисто-черная пленка. Подобно лозе, она лишена структуры, способной удерживать ее над поверхностью. Ей надо на что-то забираться, чтобы лучше поглощать слабый свет коричневого карлика, и сделать это раньше других растений. В качестве растений-основ, на которые взбирается лоза, на Ньянге – столбики водного льда. Растения полые внутри, но столбики льда не сами собой образовались. Они приняли форму растений. Конвергентная эволюция. Повторение, отбор и конкуренция сделали предсказуемыми определенные формы ветвей.
Его мозг провел параллельное моделирование, оценивая, отбрасывая, смешивая и сравнивая вероятные алгоритмы роста и энергопотребления, пока не нашел потенциального объяснения ледяным структурам. Растения черного цвета поглощают тепловое излучение коричневого карлика и используют это тепло для растапливания небольшого количества воды. В те мгновения, пока вода еще жидкая, растения перемещают ее вверх, постепенно формируя из льда структуры, становящиеся в итоге основой стеблей.
Вероятность того, что растения Ньянги используют тепло коричневого карлика для формирования структуры поверхности их мира, восхитительна. Они создают ледяные скульптуры в борьбе за свет. Оптимистическая, навязчивая, но спокойная идея.
Вдали от протоптанных людьми троп растения вырастали больше размером, превращаясь в кусты и даже невысокие, хрупкие деревья. В условиях слабой гравитации и разреженной атмосферы им требовались совсем тонкие стволы и ветви, чтобы протянуться вверх и уловить красное и инфракрасное излучение коричневого карлика. Белизариус пошел между более высоких растений. Старался их не касаться, но в некоторых местах они стояли так близко, что он все равно их задевал. Резкий хруст ломающегося льда был едва слышен в силу разреженности атмосферы.
Дойдя до освещенной прожекторами зоны безопасности вокруг врат времени, он остановился. Если он пойдет дальше, сработают системы оповещения. Но он был достаточно близко к вратам, чтобы разглядеть сотни и сотни листьев созданий растительных разумов. Спустя мгновения он смог уловить их движение, медленное, как у ледника.
Короткая и толстая нога, болезненно медленно движущаяся вперед, наклоненное тело. Через тридцать восемь секунд нога коснулась поверхности, тело немного покачнулось, и начала подниматься другая нога. Потребовалось пятьсот двенадцать секунд, чтобы эта нога переместилась вперед за счет расплавления и застывания льда внутри ее.
Создания медленно двигались вокруг врат времени, расставив в стороны большие листья. Белизариус увеличил изображение при помощи зрительного импланта, добавил усиление в инфракрасном и ультрафиолетовом спектре. Порывы ветра несли в сторону врат времени тончайшую пыльцу, слетающую с листьев. Уносили ее в прошлое. В будущем разреженная атмосфера Ньянги становилась плотнее, и это создавало слабый ветровой поток в прошлое.
Идя по траектории минимальной энергии внутри врат времени, пыльца попадала на одиннадцать лет в прошлое, примерно за десять лет до прибытия сюда Шестого Экспедиционного Отряда. Однако ветер, идущий из будущего, не нес с собой никакой пыльцы. Вскоре Союз украдет отсюда врата времени и будет владеть ими тридцать девять лет. Через одиннадцать лет в будущем рядом с вратами времени не будет растительных разумов, чтобы отправлять в прошлое свою пыльцу. Через двенадцать лет ученые Экспедиционного Отряда начнут посылать в прошлое результаты своих исследований, закодированные в искусственной пыльце. И Белизариус участвует во всем этом, поскольку спустя тридцать девять лет он получит врата времени – в результате следующего акта воровства.
Что-то внутри его зудело, нечто, не складывающееся с остальным. Мозг был занят анализом экологии и потребления энергии. Растения получают значительное количество ватт-часов энергии от излучения коричневого карлика, но оно недостаточно, чтобы расплавлять лед и выращивать из него структуры, необходимые для тех перемещений, которые он видит. Не говоря о энергии, требующейся для работы разума. У Белизариуса не было точных формул энергопотребления, поскольку он не знал химических процессов, на основе которых существуют эти растения (а они должны быть весьма эффективны, чтобы все это делать на энергии коричневого карлика).
Космос представляет собой огромный источник тепла, образующегося при распределении и смешении энергий. В этих потоках зарождается жизнь, используя их для своих целей. Но в большинстве случаев она делает это исключительно неэффективно. Так что любой случай эффективного использования энергии дает основания заподозрить квантовые процессы. Фотосинтез земных растений намного более продуктивен, чем должен бы быть, поскольку процессы переноса электронов в нем включают в себя эквивалент квантового туннелирования. По всей вероятности, хрупкая экосистема Ньянги тоже использует квантовые процессы, чтобы питать свои движения и разум. А природа разума может вносить погрешности в оценки, которые сделал Белизариус.
Он направил слабый ток из электропластин в магнитосомы, увеличивая чувствительность к магнитному полю. Стабильные силовые линии коричневого карлика стабильны и в отдалении. Текстура магнитного поля врат времени ощущалась несколько иначе, чем в будущем. С более богатым тембром. Но ощутил он это лишь сейчас.
Не была ли квантовая интерференция вокруг врат времени в прошлом иной?
Заманчивая мысль. Белизариус смотрел на поле, покрытое растительными созданиями, размышляя, какие квантовые процессы могут в них происходить. Они живут в ином масштабе времени, будто медленно растущие деревья или лишайники. Человеческая суета вокруг для них будто короткие вспышки света. А вспышка звезды, которая через считаные месяцы оплавит эту сторону планеты, для них все равно что завтрашний день.
Если бы он мог лучше входить в квантовую фугу, со всеми присущими ей возможностями к параллельным вычислениям и сенсорному восприятию, быть может, он бы и разгадал эту загадку. Но теперь он даже не знал, как получить доступ к этим чувствам. В записях Союза, которые он взломал на «Мутапе», упоминалось, что они нашли некий механический способ общаться с растительными разумами, но в то время его это не интересовало.
А теперь ему хотелось поговорить с растительными разумами.
– Мистер Архона, кто-то приближается, – сообщил Святой Матфей. – И это не полковник Иеканджика.
Мозг Белизариуса был занят анализом странных закономерностей интерференции, но он услышал ИИ и раздраженно обернулся. В его сторону шел рядовой – прямо сквозь густой кустарник, сокрушая все на своем пути толстыми подошвами ботинок. Крепко сложенный мужчина ростом метр девяносто. Остановившись в упор, он навел на Белизариуса пистолет.
У Белизариуса не было никакой легенды. Он оставил все на усмотрение Иеканджики. Рудо сказала им держаться ото всех подальше и не вызывать подозрений. Теперь единственным способом не вызывать подозрений было попытаться придумать легенду на ходу.
– Оставайся на локальном канале связи, – сказал мужчина рублеными словами на языке Шона. – Кое-кто хочет с тобой поговорить. Если решишь поднять шум, я тебе дырку в груди сделаю.
Белизариус осторожно поднял руки. Мужчина забрал у него пистолет и аккуратно повел вперед по льду. Свой пистолет он убрал в кобуру, но руку держал у рукояти. Они с хрустом шли вперед по утоптанной множеством ботинок тропе, мимо поломанных кустов. Другие работающие на поверхности, как и камеры наблюдения вдалеке, не увидят ничего подозрительного. Белизариус, конечно, может попытаться ударить электричеством этого рядового через те пальцы, которые не обожжены, но это всего лишь симптом. Кто же хочет его видеть?
«Какие есть идеи?» – беззвучно спросил Белизариус Святого Матфея.
«Могу лишь сказать: если бы вы не принялись за ту работу, проблем бы у нас не было», – ответил ИИ.
«И ты бы сидел в пустой часовне на Сагенее, а я сидел бы один в Свободном Городе Кукол».
«А что, стало лучше? Я ни единого человека в веру не обратил. Homo quantus лишились дома. А этот громила ведет вас к могиле!»
«Они не могут нас убить».
«Еще как могут!»
«Пожалуй, могут», – согласился Белизариус.
Они дошли до небольшого домика, скрытого в темноте, шириной в пару-тройку метров. Белизариус разглядел шлюз, для чего пришлось включить импланты в глазах.
– Заходи, солдат, – сказал рядовой.
Белизариус открыл дверь шлюза, и они оба втиснулись внутрь. Рядовой снова достал пистолет, и Белизариус ощутил, как крепкие мышцы спутника вдавили ему в скафандр ствол. Усилие намного большее, чем необходимо, даже если бы Белизариус сопротивлялся. Разряд электричества его, вероятно, вырубит, но от судороги он вполне может нажать на спусковой крючок.
Белизариус открыл внутреннюю дверь и, спотыкаясь, вошел в небольшое освещенное помещение. Рядовой шагнул следом и закрыл дверь шлюза. Убрал пистолет в кобуру. В углу стояла невысокая фигура в скафандре.
– Снимай шлем, – сказала по радио капитан Рудо.
Датчики скафандра показывали давление в ноль семь атмосферы и температуру в минус сорок по Цельсию. Вероятно, теплее в этом домике и не могло быть при температуре минус сто снаружи. Белизариус расстегнул застежку шлема и снял его. Головы коснулся ледяной воздух. Рудо сделала то же самое. Стоящий позади громила шлем не снял.
– Он нас не услышит, – сказала Рудо.
Конечно. У того в шлемофоне, вероятно, сейчас белый шум.
Рудо подала знак, и тяжелый кулак врезался в бок Белизариусу. Он с шумом выдохнул и согнулся. Но не упал, поскольку рядовой ухватил его рукой и снова ударил кулаком в живот. Так сильно, что Белизариуса стошнило бы, если б он хоть что-то сегодня съел.
– Мистер Архона! Сделайте что-нибудь! – сказал ему в ухо Святой Матфей.
Рядовой посмотрел на Рудо, видимо, не зная, что ему делать дальше. Белизариус обмяк. Рудо кивнула, и рядовой снова ударил его, да так сильно, что Белизариус рухнул на колени, прижимая руки к животу и пытаясь вдохнуть. Его шлем покатился по ледяному полу. Он увидел, как ботинки рядового сделали два шага назад.
– Ты не солдат, – сказала капитан Рудо.
– Я… уже понял, – с трудом ответил Белизариус.
– Что ты за консультант? Кто тебя нанял?
Белизариус перекатился и сел, вздрогнув. Привалился к стене и застонал. Расстегнул застежки перчаток, бросил их на лед и ощупал ребра.
– Отвечай, или он пустит в ход ботинки, – сказала капитан Рудо.
– Я научный консультант, – медленно ответил Белизариус. – Вы же не хотите узнать о будущем что-то еще, не так ли?
– Я хочу узнать о будущем все.
– Вы что, с ума сошли?
Сигнала он не увидел, но ботинок рядового быстро и сильно врезался в него. Белизариус прикрылся рукой, и она онемела от боли. Щелчка слышно не было, но это стало слабым утешением.
– Говори, и быстро, – приказала Рудо.
– Мистер Архона, скажите же что-нибудь! – заговорил ему в ухо Святой Матфей. – Солгите. Мы не можем ее убить, но она может убить нас, не создавая никаких парадоксов!
– Скажу я вам правду или солгу, это изменит будущее, ваше и мое, – сказал Белизариус.
– Думаешь, я не смогу избежать парадокса причинности? – жестко спросила Рудо. – У нас долбаная машина времени! Любой приказ, любая операция, любой бит информации тщательно проверяется, чтобы мы ничего не испортили.
– Я что-то не заметил тут комитета по этике. Если только это не он?..
Белизариус показал на рядового.
– Но он не выглядит настолько умным.
На этот раз он увидел знак, но ничего не смог сделать онемевшей рукой. Ботинок рядового впечатался в него, что-то сломав. Белизариуса все-таки стошнило. Рвота замерзла зеленоватой кучкой на полу, став твердой, как бетон. Белизариус с трудом поднялся на ноги, опираясь о стену.
И показал рядовому средний палец.
– Мистер Архона! – закричал ему в ухо Святой Матфей.
Кулак рядового врезался ему в скулу. Голова Белизариуса ударилась о стену и отпружинила. Внутри вспыхнула боль, перед глазами замелькал хоровод ложных изображений, которые мозг успел проанализировать регрессивно, до того, как Белизариус ощутил вкус крови во рту. Рядовой улыбнулся. Но все еще только начиналось.
Белизариус являлся Homo quantus, человеком, чей мозг был способен к параллельной обработке информации в каналах, которые можно было, при необходимости, изолировать. Сейчас мозг обрабатывал сразу несколько каналов, в одном из которых работал интеллект, весь. Он перенаправил сигналы о боли квантовой объективности, работающей внутри его. Объективность была лишена сознания, и боль Белизариуса не была для нее болью, а просто информацией – неинтересной, подлежащей мгновенному стиранию.
– Значит, вы даже не верите, что мы из будущего, не так ли? – сказал Белизариус на идеальном языке Шона, так, будто всю жизнь на нем говорил. На таком языке, которого еще даже не существовало в Шестом Экспедиционном Отряде, ведь он появится здесь спустя десятилетие. – В этом все дело?
С лица Рудо пропала уверенность, когда она увидела, как идеально чужак говорит на древнем языке, том самом, который сейчас лишь старались воскресить в Экспедиционном Отряде. Ей очень хотелось быть хоть в чем-то уверенной, но вот он, перед ней, невозможный фрагмент информации.
Она снова подала знак рядовому. Кулак метнулся вперед со скоростью нападающей змеи. Мозг Белизариуса рассчитал вес, ускорение, сделал поправку на слабую гравитацию. Его рука уже пришла в движение. С их точки зрения, рефлексы Белизариуса выглядели сверхъестественными.
Его пальцы прошли по выверенной дуге под руку рядового, слегка касаясь ее. И по ним прошел разряд в триста вольт и силой в сто миллиампер. Лед под ногами рядового был плохим проводником, но ток передался к двери шлюза. Рядовой завалился вперед, несомый инерцией удара, дергаясь в конвульсиях, и упал мимо Белизариуса. Он так сильно ударился о пол, что шлем треснул. Скафандр на его спине почернел.
Рудо долю секунды смотрела на Белизариуса расширившимися глазами, но сразу же перешла к действию. Белизариус рассчитывал, что у него будет больше доли секунды, но ее физические и психологические рефлексы оказались быстрыми, а сам он мог двигаться куда медленнее, чем хотелось бы. У него сломано ребро. Внутренние органы пульсируют от боли. Белизариус видел, как она выхватывает пистолет. В тот момент, когда ствол вышел из кобуры, он коснулся металлической застежки, соединяющей рукав скафандра и перчатку.
Она сделала шаг назад, к стене, но ток уже пронзил ее руку – через внутреннюю проводку подогрева скафандра и в металлическую раму домика. Заземление. Рудо вскрикнула и упала, держась за руку. Белизариус наступил на ее пистолет.
Снял обуглившийся и дымящийся пластырь обожженными пальцами другой руки. Обычно импульс тока через пальцы приводил к слабому ожогу, но, если они были чем-то прикрыты, материал обугливался, и повреждения становились сильнее.
– Я думал, вас беспокоит судьба Экспедиционного Отряда, – сказал он на идеальном языке Шона.
– Беспокоит, – ответила Рудо. Ее тело все еще дрожало, но голос был на удивление ровным.
– Не нужно меня дурачить, – сказал он. – Некто, умнее вас, явился из будущего с миссией, которая может все исправить или разрушить, а вы все портите, вместо того чтобы помочь.
– Если ты из будущего, то ты можешь быть на моей стороне, а можешь – на стороне вражеской фракции.
– В будущем нет никаких фракций.
Белизариус откинул ногой ее пистолет, а затем принялся осторожно надевать перчатки.
– Вы обеспечите нам оборудование и разрешения или вы просто используете Иеканджику, чтобы свести счеты? – спросил он.
– Мне нужна информация.
– Либо вы нам верите, либо нет. Если поверите, поможете самой себе, в будущем.
– И
Белизариус вздрогнул, застегивая замок первой перчатки.
– Мои интересы по большей части совпадают с вашими, – сказал он. – Но не идеально. Иеканджика тому свидетель. Однако в данный момент мы либо выживем, либо умрем, вместе.
– Ты говоришь как враг.
Белизариус застегнул вторую перчатку.
– Зачем ты здесь? – требовательно спросила Рудо. – Кто тебя сюда привел?
Белизариус с трудом надел шлем и застегнул застежку на шее.
– Кто тебя привел?
– Вы.
Рудо с трудом встала.
– Я? Я тебя наняла? Я вас обоих в прошлое отправила? Кто же я такая в будущем?
– Человек, лучше умеющий играть в команде, это уж точно, – ответил Белизариус, поднимая свой пистолет и убирая его в кобуру. Повернул ручку двери шлюза. – И жизни многих зависят от того, насколько быстро вы станете таким человеком здесь. Поспешите.
Он вышел через шлюз в темноту. Изолировав боль в мозгу, он мог идти достаточно нормально. Вернуться в казарму на койку нельзя будет еще пару часов. Надо найти себе какое-нибудь дело, чтобы не выглядеть подозрительно, «не отсвечивать».
Белизариус с трудом дошел до сарая для хранения инструмента в четырехстах метрах от домика. Внутри никого не было. Порывшись, он нашел металлоискатели, сейсмические датчики и тяжелые ломы, которыми долбили твердый, как бетон, лед. Взял самый легкий из металлоискателей, нацепил на себя и пошел вдоль края растительности, медленно двигая рамку вправо-влево. Даже не включив его. Вместо этого он изучал интерференцию магнитного поля врат времени, продолжая перенаправлять сигналы боли квантовому интеллекту. Тому, который боли ощущать не мог.
(перевод с французского 7.1)
Председателю Президиума
Комитета Безопасности Конгрегации
Венера
10 мая 2499 года
Тема: протокол найма R312HBR21
1. В соответствии со статьей 106, разделы a и d, Акта о Государственной Тайне, Министерство разведки докладывает о найме тридцать первого «Пугала». Субъектом петрификации является оперативный сотрудник разведки ID446 (личные файлы, материалы медицинского и психологического тестирования и оценок в полевых условиях прилагаются).
2. ID446 являлся примером добросовестной службы в качестве оперативного сотрудника и сыграл важную роль в операциях О417ТСН34 и O414TCL98. Его лояльность была проверена с использованием стандартных (см. психологические отчеты R616BGV13 и R616BGV66) и нестандартных (см. психологический отчет R616BGV79) методов, результаты которых были сочтены весьма благоприятными для возможного найма в отряд «Пугало».
3. ID446 получил серьезные увечья в ходе операции (секретный доклад R419JJY01), так что не смог бы нести дальнейшую службу в разведке даже после протезирования.
4. В соответствии с полномочиями, согласно статье 106, командир КПО отдал приказ о начале процедур петрификации и витрификации. Ожидается, что процесс займет 10 месяцев. В течение всего процесса ID446 будет находиться в состоянии медикаментозного сна. Затем его разбудят, чтобы убедиться, что сознание сохранилось и пригодно для дальнейшей подготовки, а также для придания ему вооружения.
5. Новый статус ID446 приведет к усовершенствованию процедур докладов и надзора со стороны Комитета Безопасности, и его следует добавить в качестве постоянного компонента докладов и показаний Командира и старших офицеров КПО в целях выполнения требований статьи 106.
Генерал Пьер Одэ
Командующий
1-м дивизионом Контр-Повстанческих Операций
Министерства Разведки
Венера
Иеканджика лежала на льду у северной окраины базы. К стоящим здесь антеннам шел большой пучок кабелей связи. Излучение систем связи достаточно мощное, поэтому антенны расположили в двух километрах от основных зданий базы. Лежащие во льду при температуре в минус сто по Цельсию кабели работали в режиме сверхпроводимости безо всяких дополнительных затрат, разве что их немного прикопали.
Несмотря на все это, от них исходило некоторое количество тепла, сравнимое с приходившим к поверхности от коричневого карлика, и растения постоянно пытались разрастись поверх кабелей. Нормальная процедура обслуживания заключалась в периодическом удалении ледяных наростов. Однако нормальное обслуживание не подразумевало подключения приборов, которые Набвире и его команда устанавливали сейчас поверх кабелей.
Иеканджика укрылась за фрагментами более старых растений, в неосвещенной зоне, чтобы замаскировать исходящую от нее тепловую сигнатуру. Расстояние в пределах эффективной дальности стрельбы из ее пистолета, а промахнуться она не боялась, поскольку всегда хорошо стреляла.
Она рассмотрела приборы, которые они устанавливали без разрешения. «Жучки», чтобы прослушивать каналы связи. Что бы там Рудо ни думала насчет Набвире, он сам виноват. Правда, лучше Иеканджике от этого не стало. То, что он делал, оскорбляло ее как полковника, человека, который имел право арестовать всякого, совершившего преступление, и был обязан это сделать. Ее этому учили, и ей приходилось так поступать.
Но она не была наделена правом совершать это в прошлом.
У нее оставались лишь честь и этика.
Да пистолет.
Все так просто. Один выстрел. Члены команды Набвире разбегутся, и в неразберихе она спокойно вернется обратно к базе, зная слепые зоны сенсоров, которые указала ей генерал-лейтенант Рудо.
Через тридцать-сорок секунд Набвире окажется на предельной для стрельбы дальности.
Все так просто – но неправильно.
А можно ли рассуждать о правильности, когда ставки так высоки? Или это чистая механика? Как бы некомфортно ей ни было играть роль в этом механическом процессе, на самом деле у нее выбора нет. Лейтенант Набвире, кто бы он ни был, кому бы он ни был верен, не существовал в ее время. Она никогда с ним не встречалась, ничего о нем не слышала. Вопросы о том, будет он жить или умрет, были решены задолго до этого.
В прошлом, в котором она сейчас находилась.
Генерал-лейтенант Рудо никогда бы не приказала ей убить другого офицера. Сколько Иеканджика себя помнила, Экспедиционный Отряд жил, полностью соблюдая закон. Однако генерал-лейтенант помнила и прошлое, помнила, как капитан Рудо отдала приказ Иеканджике, сделав убийство лейтенанта Набвире условием предоставления помощи. И ничего ей об этом не сказала. Почему?
Гордилась ли генерал-лейтенант собой, теми временами, когда была еще капитаном?
Быть может, Рудо готовила Иеканджику к этой операции всю ее сознательную жизнь. Отправиться в прошлое не за образцами льда, а затем, чтобы спасти Рудо от самой себя. Иеканджика воспринимала реакцию капитана Рудо на ее появление из будущего как интеллектуальный шок от осознания возможности путешествия во времени, но не моральное потрясение.
Иногда Иеканджика с трудом понимала, насколько она важна для генерал-лейтенанта Рудо на самом деле. Учитывая политические брачные узы и назначение штабным офицером… Она никогда не считала себя достойной такого. А знание того, что капитан Рудо познакомилась с ней в далеком прошлом, лишь усугубило ее сомнения. А что, если она важнее для генерал-лейтенанта Рудо, чем думает? Что, если встреча с полковником Иеканджикой изменила не только ход событий, но и капитана Рудо как личность? Это было сложно принять. Возможно, она выдает желаемое за действительное. А такой образ мыслей опасен, когда ты на операции.
Но если Рудо изменилась как человек, было ли это верой или просто предвидением? Иеканджика всегда пыталась подражать непоколебимой решимости Рудо, уверенности командира в том, что они обязательно вернутся домой. Вера Рудо давала веру Иеканджике, давала непоколебимую веру всему Шестому Экспедиционному Отряду. Веру, в которой они так нуждались, находясь в сотне световых лет от дома. Но возможно, для Рудо это не было верой. Рудо встретилась с людьми из будущего, она знала, что сыграет важную роль в успехе Экспедиционного Отряда.
Лейтенант Набвире встал, закончив свои незаконные дела с кабелями связи. За крестиком прицельной метки пистолета билось его сердце. Он уходит. Пора решить одну из проблем прошлого. Для Иеканджики это станет доказательством ее веры. Набвире стоял, разговаривая с одним из членов команды.
Иеканджика положила пистолет на лед.
Набвире должен ответить за свои преступления под трибуналом, в соответствии с Уставом Службы, а не за счет умений убийцы. Дождавшись, пока Набвире и его помощник уйдут достаточно далеко, Иеканджика встала из-за своего укрытия из тонких осколков льда.
Волоча ноги, она двинулась к базе. Ощущения творящейся истории больше не было. Благоговения от того, что она видит истинное рождение Суб-Сахарского Союза, то, что иногда называли упавшим в землю семенем? Его тоже больше не было. Ньянга – не сад, где можно бросить в землю семя. Эта земля темна, холодна и груба.
Дойдя до базы, она поднесла служебный браслет к сканеру и вошла в шлюз. Сняла шлем, подставив голову холодному воздуху, но скафандр снимать не стала. Она здесь долго не пробудет. Пошла знакомой дорогой по ледяным коридорам, мимо кабинетов и рабочих мест. Пришлось стучать дважды, прежде чем дверь открылась. Капитан Рудо поглядела за спину Иеканджике, в коридор, и нетерпеливо дернула головой, давая знак войти.
– Что ты здесь делаешь? – требовательно спросила Рудо, после того как закрылась дверь. – Тебя увидят! Для твоей легенды плохо показывать, что ты знаешь меня и встречаешься со мной!
– Мне надо с вами поговорить, – сказала Иеканджика.
Она произнесла это совершенно ровно. Ей было трудно принять, что в этом времени она старше и опытнее. И разговаривает с капитаном, а не генералом.
– Ты не будешь со мной говорить! – сказала Рудо, тыкая в нее пальцем. – Встречи создают ненужные вопросы.
– Большие, чем убийство человека?
Рудо прищурилась:
– Ты меня шантажируешь?
– Я его не убила.
– Тогда зачем ты здесь?
– Я не убийца, и вам тоже не стоит такой становиться. Это неподобающий пример. В этом нет никакой чести, и это не заставит людей последовать за вами.
– Мне не нужно, чтобы люди шли за мной, – сказала Рудо.
– Рудо, которую я знаю, не стала бы себя так позорить.
Рудо ошеломленно посмотрела на нее, будто не понимая, о чем говорит Иеканджика.
– А ты что такое? А Архона? – спросила она. – Я никогда не видела таких имплантов раньше.
– Каких имплантов?
– Электрошокеров в руке. Или что там еще у вас.
– Что сделал Архона?
– Убирайся! – крикнула Рудо. – Не хочу тебя больше видеть! Уверена, они уже следят за моими каналами связи.
– Дайте нам оборудование и разрешения на работу, или я никуда не уйду. В будущем вы получите от жизни все, что можно пожелать, – ответила Иеканджика. – Кроме одного. Того, что я не могу получить без вашей помощи. Если хотите застрелить меня, сделайте одолжение, стреляйте прямо сейчас. Быть может, ход времени изменится, и будут другие, кто сделает дело.
Белизариус заставил себя съесть безвкусную еду и плюхнулся на койку в казарме D, недавно освободившуюся. Не мылся и сейчас просто лежал, дрожа под одеялом. За пару минут до того, как должны были погасить свет, появилась Иеканджика. Села на корточки рядом с ним.
– Добрый вечер, – тихо, с деланой беззаботностью сказал он. – Сделали свое
– А что сделали
Белизариус дернулся.
– До того как ее громила на меня кинулся или после?
В голосе Иеканджики слышалось нетерпение, и Белизариус решил смешать навыки мошенника с умением наблюдать, свойственным Homo quantus. Уровень напряжения в сорока трех мимических мышцах выдавал разочарование, в отличие от языка тела, который молчал.
– Я не сделала этого.
Белизариус почувствовал облегчение, совершенно непропорциональное мере взаимного доверия между ними. Общаясь с солдатами, он мог скрывать, что он не такой, как они, но ему действительно не хотелось, чтобы Иеканджика стала убийцей. Он шепотом пересказал ей все происшедшее, а затем она рассказала ему о странной встрече с капитаном Рудо. И они оба замолчали, осознавая случившееся. В отличие от полковника, Белизариус был в состоянии размышлять во множестве параллельных потоков, но сейчас это не помогло. Его мозг не мог уловить никакой закономерности во всем случившемся.
– Она дала разрешение на работы? – спросил он.
– Не знаю.
Выключили свет. Разговоры вокруг почти стихли.
Белизариус затаил дыхание.
– У вас есть план Б? – спросил он.
– Есть, несколько, но есть и причины, по которым это не план А.
– Она не такая, какой вы ее знаете.
– Да.
Белизариусу очень хотелось бы ее утешить, и себя заодно. Хотелось сказать, что отчасти это все само решится, что будущее ждет их, но эти доводы не выдерживали критики. Генерал-лейтенант Рудо помнила, как встретила их с Иеканджикой в прошлом. Если бы они не пустились в путешествие в прошлое, то, напротив, вызвали бы парадокс причинности. Но это лишь одна часть причинности, необходимая. Иеканджика и Белизариус могут погибнуть в прошлом, оба, и это не повлияет на поток событий.
– И когда мы перейдем к плану Б? – спросил он.
– Когда план А окончательно провалится, – ответила Иеканджика.
– Даже если б она принялась за дело сегодня же, потребовалось бы несколько дней, чтобы получить разрешения и всякие подписи, – добавила она, подумав.
Как бы иррационально это ни выглядело в контексте путешествия во времени, любые задержки казались угрожающими и ненужными. Белизариус не мог просто сидеть на месте, подобно тому, как остальные Homo quantus сидели в «Красном», «Синем» и «Зеленом» кораблях. Им необходимо, чтобы он не мешкал.
– Завтра поговорю с растительными разумами, – сказал он.
– Зачем? – хмурясь, спросила Иеканджика.
– Нам потребуется работать на поверхности. Вероятно, Экспедиционный Отряд – первые люди, повстречавшие настоящий инопланетный разум.
– Я читала доклады. Несмотря на поэтические рассуждения некоторых офицеров, эти растительные разумы совершенно не впечатляют. Ключевое слово – «растительные».
– Значит, нет никакого вреда в том, чтобы поговорить с ними.
Иеканджика поджала губы, пытаясь найти причину возразить, но не смогла. Пошла к своей койке, завернулась в одеяло и вскоре тихо захрапела. В установившейся тишине мозг Белизариуса выискивал успокаивающие закономерности в цветах льда на потолке.
Белизариус ослабил уровень увеличения зрительного импланта и повернулся лицом к светящемуся в небе коричневому карлику. Обычно карлики – неяркие и стабильные объекты, будто медленно остывающие угольки в небе, если смотреть на них в видимом спектре. Но даже с расстояния в более чем полмиллиона километров он ощущал узлы магнитного поля этого карлика миллиардами магнитосом в своем теле. Коричневые карлики редко вспыхивают, а даже когда делают это, вспышки чаще всего слабые. Однако время от времени вспышки этих угасающих звезд могут выбросить достаточно энергии. Например, чтобы оплавить огромную часть поверхности Ньянги. И все это случится очень скоро, заставив растительные разумы умолкнуть навсегда.
Всю ночь Святой Матфей тихонько копался в системных файлах хозяйственного управления и нашел там информацию об устройствах для перевода речи растительных разумов. Устройство разработали, изготовили, а затем забросили, когда в Экспедиционном Отряде поняли, что им нет никакой пользы с растительных разумов. Тем был присвоен настолько низкий приоритет, что устройства перевода хранились на складах с минимальным уровнем безопасности.
На складе уже было с полдюжины членов экипажей, которые начинали свою вахту и собирали необходимое оборудование. Белизариус дожидался своей очереди. Мимо него протиснулась Иеканджика. Оттолкнув в сторону одного из матросов, она потащила за собой Белизариуса под тихую ругань остальных. Святой Матфей открыл замок хранилища, на ходу подделав регистрационные данные и наряд на работу. Взяв два больших контейнера с устройствами перевода, они протолкались к выходу из хранилища.
Растительные разумы расположились большим стадом, где-то в три тысячи особей, по кругу с центром у врат времени. При свете, более слабом, чем в полнолуние, и издалека их медленные движения и покачивание листьев были едва различимы. Для человеческого глаза это походило на покачивание верхушки травы в ночном поле.
В Экспедиционном Отряде не мешали растительным разумам двигаться вокруг врат времени, поскольку они не представляли собой никакой угрозы. Медленно движущиеся, ужасающе хрупкие, такие, что один матрос с металлическим прутом в руках мог бы легко уничтожить все стадо. Однако в Службе военной безопасности нервно относились к вопросам, касающимся врат времени, поэтому никому из людей не было позволено к ним приближаться без соответствующего разрешения. Белизариус с Иеканджикой остановились у границы освещенной прожекторами зоны в пятидесяти метрах от стада.
Речь растительных разумов была странной. У них имелись фоторецепторы, однако обмен световыми или даже инфракрасными сигналами между собой, видимо, был слишком большим расходом энергии, который они не могли себе позволить. Разреженная атмосфера Ньянги плохо передавала звук, поэтому речь, подобная человеческой, тоже была невозможна. Электрических сигналов растительные разумы тоже не производили. Они переговаривались при помощи запахов.
По крайней мере, в разреженной атмосфере Ньянги запахи распространялись по прямой. Несколько месяцев назад специалистам Союза удалось расшифровать около тысячи отдельных запахов, составляющих язык растительных разумов. А устройства перевода преобразовывали логограммы, составленные из запахов образы, в человеческие слова. В Экспедиционном Отряде научились синтезировать идентичные запахи, испускаемые тысячами миниатюрных распылителей, и создали блоки рецепторов для восприятия «слов», отправляемых растительными разумами. Несмотря на весь свой примитивизм, устройства перевода выполнили главную задачу – дали понять Экспедиционному Отряду, что эти создания слишком чужды и примитивны, чтобы представлять какую-либо пользу в научном или военном плане.
– Вспышка, о которой упоминала Рудо… – сказал Белизариус, глядя на стального цвета облака верхних слоев атмосферы коричневого карлика. – Она же сильной будет, да?
– В записях относительно образцов льда есть указания о периодах, когда лед плавился на десятки и сотни метров в глубину, – ответила Иеканджика. – В том числе на протяжении периодов существования растительных разумов. Вся их раса неоднократно подвергалась полному расплавлению в истории их эволюции.
– Но на этот раз вы забрали врата времени, – сказал Белизариус. – Ведь они их используют?
– Они не пытались сопротивляться, если вы об этом.
– А я о другом. Вы злитесь на меня за то, что я забрал врата времени, чтобы исследовать законы Вселенной, сами же вы забрали их у сада, чтобы создавать оружие.
Иеканджика не ответила, но Белизариус сомневался, что ему удалось в чем-то ее убедить. И он снова медленно двинулся по хрустящему льду в сторону стада растительных разумов. Иеканджика пошла следом. Миновав черную заросль инопланетного кустарника по пояс высотой, они оказались на широкой утоптанной площадке. Здесь растения неустанно ковыляли на своих коротких ногах, переходя от слабенького ветра, уносящего их пыльцу в прошлое, к другому, из будущего, в котором пыльцы уже не было. Многие из них остановились, улавливая свет, исходящий от прожекторов. Белизариус прошел вперед еще немного, к нескольким большим старым созданиям, купающимся в свете прожекторов от сторожевой башни.
– Откуда они пришли? – спросил Белизариус Иеканджику. – Карлик слишком молод, чтобы дать им возможность эволюционировать здесь.
Уже сказав это, он сам понял, что все предположения об эволюционном и астрономическом времени не имеют значения, если в системе наличествует устройство для путешествий во времени. В Экспедиционном Отряде совершили невозможный прорыв в разработке оружия и двигателей всего за сорок лет. Судя по всему, находясь возле врат времени, растительные разумы эволюционировали из ничего, обретя разум и способность передвигаться за пару-тройку тысяч лет. Вероятно, сделав это несколько раз в промежутках между вспышками коричневого карлика.
– На кометах этой системы обитают генетически родственные организмы, неподвижные и лишенные разума. Это все, что мне известно, – ответила Иеканджика.
Растительные разумы среагировали на присутствие Белизариуса, медленно наклоняя листья в его сторону. Несмотря на теплоизолирующую систему скафандра, он, очевидно, излучал достаточное количество тепла, чтобы ярко светиться в инфракрасном спектре. Что растительные разумы думают о людях? Является ли он для них одним из быстро движущихся горячих ангелоподобных созданий? Жестокая насмешка судьбы по отношению к растительным разумам, поскольку они с Иеканджикой являются следующими двумя владельцами врат времени.
Растительным разумам была присуща даже некая странная красота. Ноги с двумя суставами, подобно колену и голеностопу, но без ступни, только с твердой черной площадкой. Радиальная симметрия, четыре ноги расположены под девяносто градусов друг к другу. Тело, похожее формой на сосуд, бочонок с ледяными ребрами с туго натянутой черной кожей поверху. Местами сквозь поврежденную кожу был виден яркий лед. Тело увенчивали пучки листьев, высоко, выше роста Белизариуса, поднимающиеся вверх. И с этих листьев исходила пыльца, уносимая призрачным ветром. Чего-то похожего на лицо не было, так что Белизариус не мог определить, с какой стороны подойти к существу, чтобы с ним разговаривать.
Их медленные движения намекали на задумчивость и замкнутость, подобные тем, что проявлялись у Homo quantus. Возможно, между ними есть и иные сходства. В записях Союза упоминалось, что условия окружающей среды сильно менялись с течением времени, настолько, что растительные разумы экспериментировали с количеством своих хромосом, подобно цветам. Биологи Союза часто обнаруживали пыльцу с четырьмя и даже восемью наборами хромосом, что означало – отдельные растительные разумы несли в себе восемь или шестнадцать копий своей генетической информации. В генетическом смысле это было чем-то вроде суперпозиции состояний, смешения вероятностей, попыткой одновременно опробовать несколько генетических комбинаций. Для встроенной в мозг Белизариуса квантовой логики эта идея была понятна.
Он подключил устройство перевода к проектору шлема. Перед глазами появилась свободная зона изображения, сбоку в колонку располагались слова, которые он мог использовать для обращения. Переносной прибор содержал всего девятьсот семьдесят восемь логограмм-запахов. Слабый словарный запас, чтобы вести разговор.
Белизариус выбрал слово «общаться». Нагрудный прибор на мгновение зашипел. На экране посреди пустого пространства появилось нужное слово.
Одно из растений слегка пошевелилось, поворачиваясь к нему. На свисающих клочках кожи чернильного цвета колыхались капельки льда, беззвучно касаясь друг друга. У Белизариуса в голове возник образ звенящей хрустальной люстры.
Слово «общаться» не исчезло с экрана. Исследователи Союза изучали биохимию и неврологию растительных разумов по образцам их кожи. В отличие от человеческих нейронов, нервные клетки растительных разумов не тормозились мгновенно после возбуждения, они ощущали воздействие дольше. Вспышка света в восприятии Белизариуса для растительных разумов представляла собой длящийся минуты неподвижный образ, перекрывающийся с другими ощущениями, возникшими за множество секунд до или после нее, что создавало мнимую одновременность и размывало ощущение причинности. Сама концепция настоящего, вероятно, значила для них нечто совершенно иное, чем для людей.
Рядом с его словом «общаться» на экране появились другие слова.
«Старший».
«Ген»/ «слово».
«Правильное происхождение»/ «истина».
Белизариус не знал, как истолковать вторую и третью комбинации. Специалисты Союза сопоставили одному запаху два значения: «ген» и «слово». А интерфейс прибора был контринтуитивным. Белизариус ожидал от специалистов Экспедиционного Отряда декартовой логики, того, что слова будут располагаться в колонку или строку, однако располагались они по законам радиальной симметрии, слегка смещаясь. «Старший» и «ген»/ «слово» постепенно смещались в сторону его слова, которое едва заметно угасало.
Почему в Союзе настроили отображение именно таким образом? Он видел другие их мониторы, организованные в абсолютном соответствии с декартовой логикой. Значит, это имеет отношение именно к общению с растительными разумами. Измененный генной инженерией мозг Белизариуса принялся вынюхивать возможные закономерности и строить гипотезы.
Он предложил общаться. Они ответили словом «старший», либо имея в виду себя, либо спрашивая насчет него самого. У них не было слова, обозначающего понятия имени, но, возможно, они спросили его, что он такое. А что он такое? Понятие Homo quantus для них ничего не значит, да и логограмм, чтобы его объяснить, у него нет. Передать понятие человека ничуть не проще. Как бы его это ни раздражало, сейчас он оказался на переднем крае человечества в общении с иным разумом.
«Старший», – ответил он. Нагрудный прибор издал шипение. «Вариативное происхождение», – добавил он через некоторое время.
Он отличен и от растительных разумов, и от Иеканджики. Его первое слово «общаться» еще не угасало, но «вариативное происхождение» заместило слова «правильное происхождение»/ «истина» так, будто вопрос и не был задан. Такого он не ожидал.
Он стер их слова. Он и растительные разумы вели беседу, лишь относительно связанную законом причинности. История разговора не являлась фиксированной. Очень даже квантовый образ мышления.
Белизариус пересмотрел свои предположения. Долгое время торможения нервных клеток у растительных разумов – не единственное, что расширяет их понимание настоящего. Каковы должны быть восприятие и чувство времени у разумных существ, постоянно получающих репродуктивный материал из будущего и постоянно же отправляющих его в прошлое? Они живут при свете остывающего коричневого карлика, который, каким бы стабильным ни был, иногда вспыхивает, радикально изменяя окружающую их среду.
Посылаемая растительными разумами в прошлое пыльца содержит генетическую информацию о том, что пережило непредсказуемое будущее. Генетическая обратная связь, ускоряющая адаптацию. Она должна создать концепцию того, что будущее не только влияет на прошлое, но и меняет значения языка и информации.
Миллиарды и триллионы крупинок пыльцы, отправляющиеся в прошлое, представляли собой статистическую информацию. Растительные разумы не отправляли в прошлое четкие факты, они отправляли набор вероятностей. Язык, хорошо знакомый Homo quantus. Если информацию из будущего и прошлого, которую отделяют от настоящего одиннадцать лет, воспринимать как ощущения органов чувств, то чувство настоящего, воспринимаемого растительными разумами, попросту безмерно. Подобный постоянный обмен информацией расширяет их пространство настоящего до размера в двадцать два года. Огромный вращающийся цилиндр «сейчас».
«С переднего края»/ «будущего», – ответили растительные разумы на своем языке запахов, и эти слова появились поверх слов «вариативное происхождение», но не стерли их. Обе фразы занимали одно место, и прочесть их было сложно. Их фраза уточнила его слова, но не отменила. Они интерферировали между собой подобно квантовым вероятностям. Это их способ задавать вопросы? Оба состояния существуют, пока не сделан выбор. Подобно коту Шрёдингера.
«Передний край», – ответил Белизариус. Ответ был переведен в запах, с шипением вышедший из крохотного устьица в приборе на его груди. Ответ заставил перекрывающиеся фразы исчезнуть. Их разговор, консенсус относительно реальности, теперь содержал в себе «старший», «передний край», «общаться». Остальное исчезло, будто никогда и не появлялось, будто финал разговора появился из набора вероятностей, после того как наблюдающий разрушил суперпозицию состояний.
Справа от слегка поблекшего скопления их слов появилось новое – «народ».
Вопрос?
«Далекий», – ответил он.
Хотел написать «в опасности», но в словаре логограмм такого сочетания не было. Ближайшим аналогом было «в тени»/ «в отсутствии пыльцы», и он использовал эту фразу. На внутришлемном мониторе появились два слова, над и под словом «народ». Его люди далеко, и они в тени. А он – «старший», на «переднем крае», пытающийся «общаться».
Листья одного из старших растительных разумов слегка наклонились в сторону врат времени, туда, куда струилась пыльца из настоящего в прошлое. И где ничего не исходило из будущего.
«Ждать», – появилось на дисплее; «пыльца»/ «мудрость». Эти слова расположились между двух скоплений остальных.
Было это советом или констатацией того, что они делают? Ждут ли они в настоящем, чтобы достичь будущего, в расчете узнать, почему из будущего больше не приходит пыльца обратно во времени? Они ассоциируют между собой «пыльцу» и «мудрость». Значит ли это, что они понимают – их мудрость является статистической по природе своей, закодированной в частностях повторения генов в пыльце? Должно быть, растительные разумы куда более похожи на него, чем люди, с которыми он путешествует, создания, наполненные вопросами и вероятностным знанием.
К сожалению, в данном случае его знание не было вероятностным. Он знал практически достоверно, почему прекратился перенос их пыльцы. Его прекратили либо грядущая вспышка, либо кража врат времени, в результате которой в будущем нет растительных разумов, чтобы отправить пыльцу в прошлое. Споры и пыльца могут в некотором количестве сохраниться во льду, но старшие и их знание будут развеяны вспышкой звезды. Их культура начнет развиваться заново, с нуля. Белизариус старался не забывать о том, что все это происходит в прошлом, за тридцать девять лет от настоящего, из которого он прибыл, что он пребывает среди событий, застывших в янтаре прошлого. Это было нелегко.
«Ждать», – добавил Белизариус, подтверждая их слово согласием.
То же делает и он сам. То же делает и его народ.
– Патруль, – сказала Иеканджика. – Давайте вернемся на склад и возьмем себе менее подозрительное снаряжение.
В языке растительных разумов не было логограммы для прощания, ничего даже близкого по концепции. Белизариус пошел прочь, раздумывая, что сейчас, когда Иеканджика его уводит, видят или думают растительные разумы. Уходящих ангелов, второстепенное астрономическое событие или чудовищ?
– Потеря времени, – сказала Иеканджика. – Пора подумать, где мы будем бурить.
Дойдя до небольшого склада оборудования, расположившегося между грубо выстроенных зданий, они сняли свои нагрудные приборы. Суета начала вахты миновала, на складе никого не было, и они взяли разведочное оборудование и пару ломов, чтобы брать пробы. Когда Рудо обеспечит им доступ к тяжелому буровому оборудованию, надо будет иметь возможность сразу взяться за дело.
Если она обеспечит им этот доступ.
Они вышли обратно на лед. Перед тем как они отправились сюда из будущего, Белизариус прочел труд по планетологии в области сублимации и седиментации, в объеме кандидатской диссертации. И теперь, когда они оказались здесь, его мозг уже игрался с вычислениями, оценивая светимость коричневого карлика, альбедо планеты, его взаимодействия с растениями на поверхности и оценками активности вспышек. Не слишком интересное занятие, даже чтобы развлечь себя во время ходьбы.
Врата времени располагались посреди большой долины диаметром в сотню километров, края которой закрывали звезды на горизонте. Ньянга давно прекратила вращение вокруг своей оси из-за приливных явлений, поэтому лед на освещенной поверхности постоянно испарялся, слой за слоем, на молекулярном уровне. Часть этой вновь возникающей разреженной атмосферы отправлялась в прошлое через врата времени, но основная ее масса уходила вверх, охлаждалась и выпадала в виде снега по границам долины. Измерения количества пыльцы в грубых анализах проб льда, проведенных в Экспедиционном Отряде, подразумевали, что врата времени и растительные разумы находятся здесь более сотни тысяч лет. Несколько проб в разных местах долины дадут ему нужную информацию, чтобы точно измерить во вратах расстояние во времени. Теперь все зависит от того, где они смогут сделать это наиболее скрытно, не привлекая особого внимания.
Они продолжали идти по темной поверхности, покрытой растениями, и часть мозга Белизариуса не переставала думать о растительных разумах. Чем больше он получал информации о слабом свечении коричневого карлика, тем больше становилась его уверенность – суть метаболизма растительных форм этого мира заключается в квантовых эффектах.
Он моделировал различные молекулярные варианты фотосинтеза на Ньянге, анализируя возможные рецепторы и механизмы переноса электронов. Ни один из известных ему способов не обладал эффективностью, достаточной для превращения слабого инфракрасного излучения в энергию, необходимую для движения и существования разума. Единственным вариантом требуемого для такой формы жизни энергетического бюджета является его метаболическая эффективность свыше девяноста девяти процентов. Земные растения достигают подобного в своем фотосинтезе за счет определенного вида квантовой когерентности, и нет ничего удивительного в том, что здешние формы жизни, живущие фотосинтезом, достигли этого таким же путем.
Но на работу еще и сознания этого все равно не хватает, даже отдаленно.
– Ваши люди изучали анатомию растительных разумов? – спросил Белизариус. – У них есть источники химической энергии, органы хранения энергии?
– Вы все еще думаете об этом? – спросила в ответ Иеканджика.
Белизариус не ответил, присев и оглядываясь по сторонам.
– Исследователи провели вскрытие ряда «тел», – ответила Иеканджика. – Ничего на этот счет не читала, кроме того, что они живут за счет фотосинтеза и потому так медленно двигаются.
Может, он подошел к этому неправильно. Мозгу млекопитающих при температуре тридцать семь градусов действительно требуется много энергии. А его собственный мозг сейчас работает с такой активностью, что у него постоянно повышена температура. Однако у растительных разумов не мозг млекопитающего. Они работают при температуре минус сто по Цельсию. Параметры метаболизма должны отличаться очень сильно.
– Что вы нашли в их мозгу? – спросил он, отмечая в планшете место, где они находились, как подходящее для бурения.
– Нейроны, наверное, – ответила Иеканджика.
– Продолжайте, – сказал Белизариус, поворачиваясь к ней.
– Таков способ поведения Homo quantus, полковник, – сказал Святой Матфей, обращаясь к ним обоим. – Они никак не могут оторваться от занимающих их загадок.
– Я спрашиваю, потому что считаю это важным, – слегка обиженно сказал Белизариус. – Сколько нейронов?
– Полковник… – начал Святой Матфей.
– Не надо меня прикрывать, Святой Матфей!
– Пара сотен миллионов, – ответила Иеканджика, небрежно махнув рукой. – До миллиарда у некоторых.
Она повела его к следующему вероятному месту бурения, чтобы провести разведку их простеньким оборудованием, а Белизариус мысленно выругал себя за построенные им модели. У растительных разумов порядка одного процента от того количества нейронов, что есть у него, хотя это не является четким показателем интеллекта. Однако это дало информацию, нужную для иных его математических моделей. Мозгу в сотню раз меньше, чем у него, работающему при температуре в минус сто по Цельсию, определенно требуется меньше энергии. Это ладно, но у него попросту не может хватать вычислительной мощности для абстрактного мышления и речи.
В классической модели вычислений.
Квантовые вычисления основаны на квантовой когерентности, потребляют меньше энергии и дают возможность параллельной обработки информации. В силу чего требуют и меньшее количество компонентов.
Иеканджика остановилась в небольшой впадине, прикрытой от камер видеонаблюдения и ходящих по поверхности матросов высокими растениями. Они прильнули губами к трубкам системы питания в шлемах.
– В Союзе им не дали никакого названия? – спросил Белизариус.
– А зачем нам это?
– Я хочу назвать их Hortus quantus.
– Почему?
– Вы Homo sapiens. Я – Homo quantus. Надо же нам как-то их называть.
– И что это означает?
– На французский 8.1 переводится как le jardin quantique, на англо-испанский как «квантовый сад».
Они молча ели. Она высокомерна по отношению к нему. Как и Святой Матфей.
– Прошло тридцать шесть часов, – сказал он осторожно.
– Да.
– Как думаете, капитан Рудо изменила свое решение?
– Если бы капитан Рудо не согласилась нам помочь, генерал-лейтенант Рудо не послала бы нас сюда.
– Одно не следует из другого, – возразил Белизариус. – Капитан Рудо вела себя обструкционистски и даже опасно. Я не знаю, сотрудничает ли она с нами. Может оказаться так, что нам самим придется все выяснять. И генералу Рудо вовсе не обязательно было нам об этом говорить. На самом деле чем меньше мы знаем о нашем личном будущем, тем лучше генерал Рудо защищена от парадоксов.
– Мы с ума сойдем, Архона, пытаясь об этом догадаться.
– А еще мы можем аккуратно проверить, не следует ли взять ситуацию в свои руки.
– Что вы предлагаете?
– У вас есть пароли, важные, – ответил Белизариус. – Святой Матфей намного мощнее любых процессоров, существующих в этом времени. Он может отследить каналы связи Рудо, узнать, не подставляет ли она нас, работает ли она над тем, чтобы получить для нас разрешения на бурение.
Ритм дыхания Иеканджики ничего не сказал ему о ее мыслях. Как и долгая пауза.
– Это время подозрений, Архона, – наконец сказала Иеканджика. – В Экспедиционном Отряде есть разные фракции. Одна предлагает забрать врата времени и вернуться домой. Другая говорит, что нам следует изучить их здесь и создать оружие. Очень малая фракция предлагает нам сбежать, забрав врата времени, и основать свое государство, более не выходя на контакт с остальной частью человечества. Генералитет и даже некоторые командиры кораблей борются за власть. Политические разногласия едва не раскололи флот на части после смерти его первого командира. Некоторые фракции следят за каждым запросом и каждым нажатием на кнопку. Любые сделанные нами запросы привлекут внимание.
– А что, если Святой Матфей способен обойти всю эту слежку?
Иеканджика долго молчала. Сверху на них взирало тусклое око коричневого карлика. Усовершенствованный генной инженерией мозг Белизариуса и его зрительные импланты анализировали спектры и температуры. Высокие облака хрома и оксида ванадия над туманом паров железа, обрамляющим контуры мощных магнитных бурь, прекрасны, но чреваты катастрофой.
– Это, должно быть, тяжело. Не доверять Рудо, – сказал Белизариус.
– Я не доверяю
Иеканджика взялась за защелку крепления лазерного устройства зондирования.
– Но доверяю той женщине, которой она стала.
Темная кожа за стеклом шлема при слабом освещении делала невозможным попытки понять выражение ее лица. Белизариус увеличил уровень светоусиления зрительных имплантов. Картинка стала ярче, но с серыми пикселями, зернистой. И он увидел…
– Нет, не доверяете, – сказал он.
– Прошу прощения?
– Люди оставляют ложь, но не всю и не всегда. Рудо десятилетиями лгала всем. Я не думаю, что вы решили принять это.
– Полагаю, вам все известно о доверии?
– Доверие – основа всех мошеннических схем.
– Одну из которых вы и провернули со мной, – с горечью сказала Иеканджика.
– Вы мне никогда не доверяли. Вы просто выполняли приказы.
– Вероятно, Рудо вам тоже не доверяет, – сказала Иеканджика, вставая. В ее напряженной позе ощущалась едва скрытая угроза физического насилия. – Она наняла вас в будущем потому, что я пришла с вами в прошлое. Наше присутствие в прошлом повлияло на ее решение в будущем. Вполне возможно, никто в Союзе не доверял вам и не хотел иметь с вами дела, и мы работаем вместе лишь затем, чтобы избежать парадокса. Возможно, это одна из замкнутых структур причинности. И возможно, это путешествие в прошлое не ради проб льда, и вы продолжаете нас разыгрывать. Если так, то, думаю, эту проблему я могу решить.
– Я думал, вы и Рудо – патриоты-самоубийцы! – сказал Белизариус. – Я не знал, что вы собираетесь победить! Можете обвинить меня в том, что я уверен: Конгрегаты с вами быстро разделаются. Если бы ваша затея провалилась, я был готов на некоторое время спрятаться, пока все не зайдут в тупик со своими вопросами. Но вы добились успеха, и теперь я – самый разыскиваемый во всем человечестве беглец, а народ Homo quantus втянуло во все это вслед за мной. Я пытаюсь спасти свой народ, а вам необходимы новые входы в Оси Мира.
– Я не знаю, где ваши люди, – ответила Иеканджика. – Даже не знаю, действительно ли им удалось скрыться от Конгрегации. Я не знаю, заботят ли они вас, заботит ли вас хоть кто-нибудь. У меня есть лишь ваши слова, и я знаю, что они не стоят воздуха, потраченного на их произнесение.
– Мы нужны друг другу. Я не верю в то, что вы меня не застрелите, но верю, что вы будете действовать в интересах Союза. И верю, что, если Святой Матфей просмотрит файлы Рудо во время смены вахт, мы снизим риск того, что это заметят.
– Дайте ей еще время, – наконец сказала Иеканджика. – Если мы ничего от нее не услышим к утренней смене вахт, даю зеленый свет быстрой, осторожной разведке.
Иеканджика проснулась за двадцать минут до того, как включили свет, от звуков, издаваемых первыми матросами, идущими в душ. Как обычно, вылезла из спального мешка полностью проснувшейся. Полезное качество для солдата. Ничего особенного в том, что она слышит и видит вокруг. Солдаты, заспанно потирающие глаза, идущие в туалет или душ. Однако в воздухе висело заметное напряжение. Люди не говорили друг другу ничего необычного, а о здешних заговорах она ничего не знала. Будь Иеканджика своей в этой эпохе, она спросила бы другого капрала или своего сержанта. Черт, среди стольких взводов рядовые – самый лучший источник слухов. Но она не принадлежит этому миру.
Она проверила служебный браслет. Никаких сообщений от капитана Рудо. А ведь она надеялась… Теперь она надеялась вернуться туда, где есть место доверию. По крайней мере, внутри самой себя. Но все не так, пока. Она не может доверять, и она единственная, кто может привести эту операцию к успеху. А указания для ИИ насчет того, как просмотреть файлы капитана Рудо, лишь укрепят ее сомнения.
Обычно она не мешкала с тактическими решениями. У нее был большой опыт по части того, как оставить страх, тревогу, гордость и душевный подъем. Это дело привычное. Но сомневаться в том, что командир заинтересован в успехе операции, было чем-то новым. И эмоциональной силы, чтобы избавиться от этой тревоги, она в себе не чувствовала.
Сложно было и руководствоваться рассудком. Казалось бы, все говорило о том, что Рудо желает того же самого – независимости Союза. Но Рудо долгое время лгала ей, лгала всем. А Иеканджика реагировала на ложь инстинктивно и теперь не знала, что с этой реакцией делать. Она не сомневалась в необходимости операции. Она никогда не сомневалась в таких вещах.
Оставить чувства.
Сосредоточиться на рассудке.
Оценить риски.
Ее операция здесь может решить вопрос успеха всего восстания. Следует ли ей вести себя так, будто ее контакт здесь – ее жена? Как ей иметь дело с офицером, не лишенным недостатков, инструментом, надежность которого ей неизвестна?
У нее всего три варианта: использовать офицера, заменить офицера, обойти его.
Сосредоточиться на рассудке.
Оценить риски.
Оставить чувства. Вести себя, как должен вести себя руководитель операции.
Архона снова сонный, не отдохнувший. Не имеет значения. Иеканджика слегка пнула его, и он застонал.
– Вставайте, – тихо сказала она. – Сегодня даже святым придется поработать.
Поежившись, Архона сел. Наверняка ИИ услышал ее и уже занялся взломом систем, который было необходимо произвести.
Иеканджика и Архона оделись потеплее, взяли пайки, чтобы поесть сейчас, и еще – чтобы положить в системы питания скафандров. Вскоре они уже вышли на поверхность Ньянги и пошли к столам и хранилищам инструмента, освещенные тусклым светом неподвижного коричневого карлика в небе. Иеканджика включила приватную связь по лазерному каналу.
– Вы что-нибудь слышали от Рудо? – спросил Архона.
– Что выяснил ваш ИИ?
– Я не чей-то ИИ! – раздраженно сказал Святой Матфей.
– Что вы узнали? – спросила Иеканджика. Взяв ломы и звуковые зонды, они подошли к неровному краю зоны, где велось бурение. По сравнению с пологими волнами медленно испарявшегося льда это место, усеянное острыми осколками, походило на рану.
– Я не смог проникнуть в записи переговоров Рудо с помощью паролей, которые вы мне дали, – ответил ИИ.
– Разве генерал-лейтенант дала тебе не все пароли? – спросил Архона.
– Все, – сказала Иеканджика.
– У капитана Рудо дополнительные уровни засекречивания, такие же, какие я видел в других областях сети.
– У всех есть право вето на доступ к своим аккаунтам? – спросил Архона.
– Это время, когда все всех подозревали, – сказала Иеканджика. Присела, глядя внутрь узкого канала во льду с идеально гладкими стенками. Свет от фонаря на запястье терялся в темноте.
– Время укрепленных лагерей, если точнее обозначить архитектуру, – сказал ИИ. – Здесь должно быть много систем, не включенных в общую сеть. Та, в которой я работал, слишком мала с точки зрения функциональности для базы такого размера.
– Значит, ты не проник внутрь, – сказал Архона.
– Конечно же, проник, – ответил ИИ. – Но не с теми паролями, которые вы мне дали. Даже квантовые технологии кодирования этой эпохи можно взломать, имея в руках инструменты из будущего.
Иеканджика подавила вспышку гнева. Значит, этот ИИ легко смог обойти их системы безопасности. Пусть Архона ее перехитрил, пусть он украл у них врата времени, то, на что она имела право с рождения, но ей, наверное, придется еще немного потерпеть этот безумный ИИ. Она не может вернуть все долги. Пока что. Терпение.
– Она ищет нам буровое оборудование? – спросила Иеканджика.
– Она в процессе согласования приказов, – ответил ИИ. – Почти закончила. Получила соответствующие подписи, но, насколько я понимаю, так, чтобы ее начальство об этом не узнало. И это хорошо, правильно?
– Сколько еще? – спросила Иеканджика.
– Сегодня должно быть готово.
– Тебя не заметили? – спросила Иеканджика.
– Эти системы – нет, – с оттенком усмешки ответил ИИ.
Иеканджика почувствовала облегчение. За операцию. За свою жену.
– Но есть две другие проблемы, – сказал ИИ.
– Какие?
– Этой ночью Служба военной безопасности обнаружила незаконно установленный передатчик на северной линии связи, – ответил ИИ.
У Иеканджики закололо в животе.
– Это оборудование самой Службы, установленное, чтобы перехватывать сигналы из отдела биологического оружия, отправляемые флоту.
– Генерал-майор Такатафаре шпионит за бригадиром Иеканджикой, – сказала она. Она же могла остановить слежку. – Это создаст проблемы.
– Все куда хуже, – сказал ИИ. – Команда техников арестована, и лейтенант Набвире вместе с ними.
– Такатафаре пытается все прикрыть, сделать вид, что она тут ни при чем, – сказала Иеканджика.
– Нет, – сказал ИИ. – Коды доступа и используемое оборудование не идентичны тем, какими пользовались подразделения военной безопасности, подчиняющиеся генерал-майору Такатафаре. Кто-то пытался подставить Такатафаре и попался.
– Есть кто-либо, кроме вашей матери, кому было бы выгодно, чтобы Такатафаре поймали на шпионских делах? – спросил Архона.
Иеканджика сжала губы. У нее вчера был шанс убить лейтенанта Набвире. Убийство младшего офицера создало бы меньший беспорядок, чем все это. На допросе лейтенант признается, что не один месяц работал в Службе военной безопасности в интересах фракции бригадира Иеканджики. Все укажет на ее мать.
– Рудо хотела, чтобы я убила Набвире в конце вахты, – принялась рассуждать она вслух. – Вероятно, чтобы привлечь внимание к тому, что он установил «жучок» на кабель связи. Но военная безопасность сработала лучше, чем она думала. Они сами нашли передатчик.
– Двойная игра, – сказал Архона. – Это придумала Такатафаре или кто-то еще, по ее указанию.
– Зачем? – спросил ИИ.
В этот момент Иеканджика поняла, что, несмотря на грубый и иногда назойливый стиль общения, Святой Матфей исключительно наивен. Архона все сразу же понял, как и она, насмотревшись на политиков Бахвези.
– Чтобы дестабилизировать Экспедиционный Отряд, – сказала Иеканджика. – Чтобы заставить даже лояльных матросов и офицеров выбрать сторону, особенно учитывая тот факт, что все выглядит, будто бригадир Иеканджика хочет подставить Такатафаре.
Ни Архона, ни ИИ ничего не ответили на эту мрачную тираду.
– Что за вторая проблема? – спросила Иеканджика.
– Я обнаружил в виртуальном пространстве капитана Рудо то, чего там быть не должно, – ответил ИИ.
– Что ты хочешь сказать? – требовательно спросила Иеканджика.
– За зоной персональной защиты капитана Рудо есть еще одна зона, тайная, с совместным доступом. Похоже, что там она и еще по крайней мере три человека обсуждают нечто незаконное. Все это закодировано.
– И на что это похоже? – спросила Иеканджика. – Полагаю, ты взломал этот код?
– Да.
– Ну и?
– Она и трое других сговорились убить бригадира Иеканджику.
Полковник как будто сдулась. Ее мать умерла в прошлом. Ее прошлом. Она постаралась забыть этот факт на время операции. Она старалась не думать, что ее мать еще жива, что она здесь, сейчас, меньше чем в километре от нее. Дышащая. Думающая. Зловещий исторический факт, противоречащий первому. То, что ее мать жива сейчас и что она скоро умрет, плохо укладывалось у нее в голове. А теперь еще и оказалось, что к этому может быть как-то причастна Рудо.
– Ты в этом уверен?
– Это не было встроено в ее аккаунт для обмана, – ответил ИИ. – Это ее переписка.
– Мне очень жаль, – сказал Архона, протягивая к ней руку.
Иеканджика с силой отбила его руку. Отвернулась. Медленно и с силой выдохнула.
– Измена, – сказала она.
И ее голос прозвучал неожиданно спокойно.
– Мы сможем завершить нашу работу сегодня? – спросил ИИ. – Начавшийся хаос нам сильно мешает. Надо побыстрее выбираться отсюда.
В звездном небе над их головами двигались крохотные точки. Корабли Шестого Экспедиционного Отряда. Иеканджика хорошо знала их изнутри и снаружи в своем времени. Но сейчас, за сорок лет до, это всего лишь второсортные корабли, которые Конгрегация отдала Союзу в обмен на службу; посудины, которым и пятнадцати минут в бою не продержаться против кораблей Конгрегатов даже среднего класса.
– Насколько хорошо вы знали свою мать, полковник? – тихо спросил Архона.
В Экспедиционном Отряде еще не изобрели ни инфлатоновый двигатель, ни инфлатоновую пушку. Они ничто, сбежавшая эскадра с непомерными амбициями. Никто из этих людей еще не вылупился из куколки. А большинство ныне живущих и не вылупится.
– Спящие агенты Конгрегации добрались до моей матери вскоре после моего рождения, – ответила Иеканджика.
– Извините, – сказал Архона.
Иеканджика попыталась пожать плечами в скафандре.
– Я ее совсем не знала. В Экспедиционном Отряде росло много детей, потерявших родителей. Я знала, что попаду именно в это время.
– А Рудо знала, что у вас получится разузнать о ее причастности к этому? – настойчиво спросил Архона. – Она же в другой фракции.
– Или ее тоже подставили.
Архона вопросительно посмотрел на нее.
– Даже будучи младшим офицером, Рудо становилась мишенью для спящих агентов, – сказала Иеканджика. – Ее повысили в звании до капитана и пригласили в тройственный брак по большей части за ту роль, которую она сыграла в раскрытии высокопоставленного офицера, являвшегося спящим агентом и ухитрившегося подать сигнал Конгрегатам.
– Не говоря о Рудо, мы сейчас имеем куда большую проблему, – сказал ИИ. – Когда вы родились, полковник?
– 34 февраля 2476 года.
– Исходя из всего того, что я увидел в засекреченном рабочем пространстве Рудо, убийство бригадира Иеканджики намечено на 28 февраля.
Через два дня.
– Была ли ваша мать убита таким способом, что смогла бы прожить несколько дней на аппарате жизнеобеспечения?
– Это была казнь. Выстрел в грудь и в голову, – резко ответила Иеканджика.
– У нас проблемы с причинностью, – сказал Архона.
– Или происходит нечто, чего я не знаю, – сказала Иеканджика.
– Почему Рудо вам этого не рассказала? – раздраженно спросил Архона.
– Я младшая жена в ее браке, – горячо ответила Иеканджика. У нее могут быть сомнения относительно командира, но будь она проклята, если даст кому-то критиковать Рудо, не имея каких-либо доказательств. – Я начальник ее штаба, ее стратег. И знаю, что я ей небезразлична. Прежде чем мы отправились в путешествие в прошлое, она рассказала мне обо всех грехах и ошибках этой эпохи. Возможно, она надеялась, что я не узнаю. Возможно, она не имела понятия, что я узнала об этом.
– Мне очень жаль, Айен.
– Мне без разницы ваше сострадание, Архона. Я не знала свою мать. Мой отец был преступником, которого приговорили. Я могла всю жизнь оставаться матросом безо всяких допусков по секретности. Генерал-лейтенант выбрала меня для обучения на офицера. Генерал-лейтенант – дух, объединяющий весь Экспедиционный Отряд. Она освободила наш народ. Я обязана ей всем. Я знаю свою мать не более этих растительных существ, продукта пыльцы их отцов, которых они не знают.
– Вы человеческое существо, Айен, – сказал Архона. – Любому было бы трудно столкнуться с подобным.
– Хватит рассказывать мне о человечности, Homo quantus, – сказала Иеканджика. – Не сомневайтесь, я сделаю свое дело, и мы найдем местоположение других Осей Мира.
– Это серьезная проблема причинности, полковник, – сказал Архона. – Если Рудо или ее соратники убьют вашу мать прежде вашего рождения, результат будет катастрофическим.
– Этого не произойдет, Архона, – сказала Иеканджика. – Поскольку я здесь.
– Но нам неизвестно, насколько мы сами напрямую повлияем на то, что вы выживете.
Иеканджика сделала несколько шагов. Слишком много. И слишком быстро. От подозрений в том, что ее командир и жена лжет, к тому, что ее жена может оказаться убийцей ее матери. Она не знала, за что ухватиться. Где начинается рассудок и кончаются эмоции? Что есть стратегическая и тактическая обстановка? Архона не пошел за ней.
Белизариус некоторое время смотрел вслед Иеканджике и снова повернулся к холодному коричневому карлику в небе, ощущая медленные перемещения его магнитного поля, накладывающиеся на магнитное поле базы. Однако мысли его были далеки от этого. Он уже начал преобразовывать свои наблюдения за Hortus quantus в модели и теории. Он был уже практически уверен в том, что Hortus quantus не только включили квантовые феномены в свой жизненный цикл, но и в то, что это регулируется вратами времени. Всего механизма он еще не понимал, но если это не так, его модели не сработают. В этом мире жило нечто, очень особенное и уникальное, под угрозой своего рода смертного приговора, и он не знал, что с этим делать.
– Вы не можете так просто здесь стоять, мистер Архона, – прервал его мысли Святой Матфей. – Это выглядит подозрительно.
– Полная катастрофа. Возможно, ты прав. Возможно, мне не следовало браться за эту работу.
– Что ж, вы это сделали. Как и я. Мы не можем изменить прошлое. Можем лишь прийти к согласию с ним.
Белизариус двинулся следом за Иеканджикой, но она уже развернулась и шла к нему.
– У нас есть буровое оборудование, – сказала она как-то устало. – Давайте брать пробы.
И она повела Архону через покрытую черной пленкой растений ледяную равнину к помещению интендантской службы. Здание высотой восемь метров было выстроено из толстых ледяных блоков. Иеканджика поднесла служебный браслет к сканеру, и дверь скользнула в сторону. На сервисных браслетах появилась схема дороги к одному из автоматических заводов, заполненных промышленным оборудованием и процессорами управления в полукилометре отсюда.
Безусловно, Шестой Экспедиционный Отряд не отправился в путешествие, оснащенный тракторами, бульдозерами и буровыми установками. Им была поставлена задача провести быструю разведку. Так что им пришлось создать все это самим, здесь, из добытых на астероиде металлов при свете угасающей звезды. Они сделали так много за такое короткое время. Это впечатляло.
Иеканджика вставила чипы управления в разъемы грузовика на металлических колесах, с большим кузовом и погрузочным краном спереди. Села в кабину и медленно повела грузовик в зону хранения бурового оборудования. Здесь были буровые установки, запасные батареи и металлические обсадные трубы. Доехав до места, она ввела в систему грузовика программу погрузки. Это займет некоторое время.
Белизариус подошел к полковнику, глядя, как она следит за работой. Ему хотелось еще расспросить ее про мать и Рудо. Она может действовать, руководствуясь противоречивыми эмоциями, а он может ей помочь. Был в этом и эгоистичный мотив, конечно (взяться помогать другому избавит от тревоги и его самого), но у них не те отношения. Пытаться помочь ей может оказаться хуже, чем оставить ее в покое.
– Что случилось с Hortus quantus после того, как вы улетели? – наконец спросил он.
– Не знаю, – ответила Иеканджика. – Мы взяли с собой нескольких, чтобы пыльца продолжала лететь в прошлое еще десять лет, так мы не нарушили порядок, который был на момент нашего прибытия. Насколько я понимаю, те, что остались, поступили точно так же, как делали всегда после вспышки карлика. Встали на ноги, после того как их свалило.
– Да, – неуверенно сказал Белизариус, – но в других случаях у Hortus quantus были врата времени, чтобы возобновить свой репродуктивный цикл. Что случилось с ними, когда вы забрали врата?
– Они могут воспроизводить себя как при наличии, так и при отсутствии врат.
– Но не так, как они делают это сейчас. Я начинаю думать, что их разум стал эволюционным ответом на наличие в жизненном цикле устройства для путешествия во времени. Их жизненный цикл построен вокруг него. Мы просто не знаем, каким образом. Вспышка звезды нарушает среду обитания, а потеря врат времени уничтожает ее.
– У меня недостаточно жалости для мыслей об этом, Архона, – ответила Иеканджика. – Любая невнимательность с моей стороны может повлечь смерть солдата Союза, потерю корабля или потерю единственной Оси, которой мы обладаем. Сильные выживают – слабые вымирают. Так было всегда, и, возможно, растительным разумам приходит конец. Жалко, но слез я проливать не стану. Их смерть в результате вспышки произошла бы вне зависимости от нашего появления.
– В этом и дело. Активный коричневый карлик вспыхивает каждые несколько тысяч лет. Hortus quantus не исчезли, и они не смогли бы развить в себе разум за несколько тысяч лет с момента последней мощной вспышки. Hortus quantus каким-то образом могут выжить по обе стороны от катастрофы – при наличии врат времени.
– Это нелогично, Архона. Если они уничтожены в настоящем, то они уничтожены и в будущем.
Белизариус с трудом пытался сформулировать концепцию, включающую в себя квантовую логику и закон причинности. Обычно эти вещи друг друга исключают. Он был на грани возможностей своего мозга, мысли метались от одной экстраполяции к другой, хватаясь за теории, лежащие за пределами доказуемого.
– Hortus quantus – это не только их тела, – сказал он. – Тела, которые будут расплавлены вспышкой, должно быть, не самая важная их часть. Взаимодействие генетической информации во временном потоке может походить на закономерности квантовой интерференции. Единичное событие в окружающей среде влияет на это, но не разрушает.
– Я не понимаю смысла этого разговора, Архона, – сказала Иеканджика. – Это научные рассуждения.
– Информация не может взаимодействовать и интерферировать во времени без наличия врат времени.
– Но теперь врата времени у вас! Если вам так жаль растения, верните им врата. Однако сейчас они нужны Экспедиционному Отряду, и мы их заберем, – сказала Иеканджика. – Это уже история. Наблюдаемая история. Кто знает, где могут оказаться врата времени после вспышки? Под слоем в десять метров льда? Или их унесет в космос? Тогда они уже не будут туннелем для легкого ветерка.
– Ваши люди нашли их здесь, обнаружили, что через них движется пыльца и что это происходит уже сотню тысяч лет. С периодами спокойствия и вспышками, – сказал Белизариус, найдя, за что зацепиться в ее словах. – Что заставляло врата времени сохранять ориентацию все это время? Возможно, именно то, что информация, идущая через них на отрезке в двадцать два года, стабилизирует их местоположение и ориентацию. Подобно моменту вращения.
– Мне неинтересны эти ваши «может быть» и «должно быть», Архона! У меня есть практическая цель. Вы предлагаете оставить врата здесь, изменив ход времени? Чудесно, давайте! Тогда вам не придется красть их, а нам не придется отправляться сюда. Смешно, что мне приходится объяснять парадоксы причинности великому квантовому мошеннику.
Белизариус неуверенно остановился. Иеканджика шла дальше. У него лишь интуиция и ощущения. Та область пространства сознания, где приходится создавать закономерности, не имея информации, и для него это дело непривычное. Он спешно пошел вперед, догоняя Иеканджику. Надо изложить факты и принципы, им обоим.
– Исторические события зафиксированы, – сказал он, принявшись загибать пальцы в перчатках. – Союз забрал врата. Мы отправились сюда. Вы родились. Ваша мать была убита. Но часть истории еще не написана. Мы можем коснуться ее. Возможно, нам удастся сохранить часть Hortus quantus.
– Сейчас мы ничего не можем сделать, Архона, не подвергая опасности будущее двух народов из-за ваших размышлений.
Белизариус тщетно пытался найти что сказать, хоть что-то, чтобы убедить ее, чтобы она
Лишенный имени сотрудник разведки пришел в сознание, холодное и резкое. Болезненные звуки, скрип конечностей, резкий свет, бьющий в глаза, которые невозможно закрыть. Мир не плывущий, как в полусне, а, напротив, отчетливый и жесткий.
Лицо в четком фокусе за паучьими лапками роботов-хирургов. Женское лицо, зернистое, в пикселях, с отблесками ложных цветов, ультрафиолетовых и инфракрасных. Бледное лицо. Виртуальная реальность?
– ID446, – произнесла женщина. Ее голос сразу же был разложен на цифровую информацию, сэмплирован по амплитуде, тонам и частотам, переведен в графики физиологических соответствий лжи и правды. – ID446, ответь.
– Я… – начал он, но услышанный электронный голос заставил его остановиться.
Звук был проанализирован, рядом с графиками ее голоса построены новые графики. Равномерное распределение, монотонное, цифра к цифре.
– Я… – снова попытался заговорить он.
Это его голос. Он говорит через протез. Где его рот? Его лицо?
– Ответь, ID446, – повторила она. Медленно говорит. Он чувствовал интервалы между слогами. Темп речи не изменился. Просто он думает быстрее в сюрреалистическом цифровом осознании.
– ID446, – наконец сказал он. Его уши наполнил чужой голос. Снова графики.
Спустя долгие мгновения ее лицо отдалилось.
– Хорошо, – сказала она.
Он остался наедине с графиками, ярким светом и резким потоком мыслей. Внутренний хронометр безжалостно отсчитывал микросекунды на мысленном дисплее. Тянулись долгие секунды.
Перед ним появилось другое лицо. «Пугало», более ранняя модель. Покрывающая голову ткань из стального и углеродного волокна, слегка смявшаяся под нарисованными ртом и носом. Один из глаз-камер выдвинулся, будто готовый выпасть, разглядывая его. В отражении объектива камеры он увидел лишь переплетения проводов, линзы и шины данных. Где он?
– ID446, – сказал «Пугало».
– Да.
– Ты готов служить? – спросил «Пугало».
– Да, – в отчаянии сказал он.
– «Всеми способами»? – произнес «Пугало» девиз разведывательной Службы.
– Да.
– Что ты помнишь? – спросил «Пугало».
– Я…
Он не мог завершить фразу. Треск его электронного голоса, тут же анализируемый, переводимый в графики, поступающий в его негибкий мозг… «Это не я». Он помнил, что был сотрудником разведки. Помнил врагов венерианского государства. Помнил, как летал сквозь облака.
– ID446 готов служить всеми способами.
– ID446 нет, – сказал «Пугало». – Отряду «Пугало» нужны новые сотрудники. Лояльные сотрудники.
Отряд «Пугало».
Они хотят, чтобы он стал «Пугалом»? Почему он? Он не заслужил этого и не хотел этого. Но остался ли «он»? «Пугала» – машины, ИИ, выращенные на базе биологического шаблона. Чтобы начал существовать новый член отряда, ID446 должен исчезнуть, быть разрушенным в процессе создания «Пугала».
Разрушенным. Его нет. Того, кем он был, человека, которым он был, нет. Никто не оплакивает сотрудников разведки. Они просто исчезают. Их номера списывают. ID446 больше нет; человек, имя, тело, наследие – все растворилось, будто упав в кислотные облака родной планеты.
– Приготовься к тестированию, – сказал другой «Пугало».
Тестирование. Твердые, острые мысли окружили слово, преобразовали его, ища синонимы и определения. Вероятно, он не пройдет тестирование Отряда «Пугало». Он никогда этого не хотел. Он не из того теста, из какого их делают. Он не хочет бессмертия.
В его мозг насильно вторглись новые образы. Новые звуки. Целый поток звуков, ощущений и информации: лица, имена, перехваченные сообщения, перемещения людей и денег, связи, группы шпионов, предатели и бунтовщики. Все сыпалось в его мозг подобно нескончаемому водопаду.
– Начинаем тестирование, – сказал другой «Пугало».
У Кассандры слегка щемило в животе. Кресло пилота и его ремни будто давили на нее. Воздух из системы регенерации пах древесным углем, влажностью и потом. Вентиляторы, пусть и тихо работающие, гудели неравномерно, но заметить такое мог лишь мозг Homo quantus. Она к такому не привыкла. Ко всему этому. Надо огрубеть, подобно солдату, или… Она не знала, что «или». Она выросла в обстановке, где комфорт и спокойствие были базовыми ценностями – чтобы не отвлекать от размышлений. На Гаррете даже птицы шума не создавали. Рациональная конструкция, жесткие кресла и прямые углы внутри «Расчетного риска» отвлекали и сбивали с толку.
Она укорила себя за эту жалость к себе. По крайней мере, она получает новую информацию. Многие ли Homo quantus сейчас в комфортных условиях? Гаррета больше нет. Они спасаются бегством, все, даже Бел, наверное. А она, мэр, сидит тут, в безопасности, в самой огромной во Вселенной испытательной камере космологических исследований. Сюрреалистические вспышки света, менявшие цвет на синий или красный прямо у нее на глазах, намекали на проявления гравитационных явлений, которым нет аналога в четырехмерном пространстве. Захватывающе и убедительно, более чем достаточно, чтобы забыть про дискомфорт и даже постоянную тошноту от отсутствия гравитации.
Стиллс не жаловался. Должно быть, привык относиться ко всему проще. В своем роде она даже рада, что он заперт в отдельной камере под давлением в восемьсот атмосфер. Она и не знала, о чем с ним разговаривать, вернее, как вежливо попросить его помолчать, когда она думает.
Однако он выполнял ее указания по навигации с ювелирной точностью, удерживая их в прямой видимости выхода врат времени, направленного в прошлое. Чтобы не смотреть на Стиллса в трех измерениях, Кассандра сказала ему повернуть «Расчетный риск» на сорок пять градусов по временным осям, и теперь выход из «червоточины» был виден в двух с половиной измерениях пространства и полутора измерениях времени. Визуально он был смазан, как рисунок пальцем, однако впереди и позади него виднелись призрачные образы, как у отражения в многослойном стекле. Точная комбинация частичных измерений определяла количество и расположение образов – они с Белом уже начали над этим работать, однако Стиллсу, похоже, математические объяснения интересны не были. Так что она прервала разговор и сказала ему следить за датчиками.
Благодаря выбранной ею геометрии время на «Расчетном риске» текло иным образом. Вне зависимости от того, когда Белизариус, Иеканджика и Святой Матфей снова войдут во врата времени (в течение двух месяцев их личного времени), Кассандра и Стиллс увидят их так, будто на «Расчетном риске» прошла доля секунды. При необходимости она может дополнительно подстроить угловое положение, чтобы их время текло еще медленнее, чем время за пределами «червоточины», но она надеялась, что Бел, Иеканджика и Святой Матфей отправились в прошлое всего на несколько дней. Время пребывания там – опасность и уязвимость для тех Бела и Иеканджики, да и для всех Homo quantus, что находятся на грузовых кораблях. Но Кассандра не поменялась бы местами ни с кем из них. Она не боец.
Чтобы скоротать время, Кассандра вошла в savant и запоминала максимум информации, поступающей от внешних датчиков корабля. Все это плодотворно изучат Homo quantus позже. Она не хотела разговаривать ни со Стиллсом, ни с кем-то еще, когда надо добывать информацию, но внутренние часы продолжали тикать все более настойчиво, и она решила, что будет вежливым хотя бы спросить, как он там. Тяжело вздохнула и включила систему внутренней связи.
– Окружающая обстановка тебя не беспокоит? – спросила она.
– Меня ничто не беспокоит, принцесса.
Кассандра неохотно вышла из savant. Она не хотела ненамеренно оскорбить его, так что потребуются все ее навыки общения. И она не понимала его тона во время разговора. Большинство людей думали, что он просто выбрал программу-переводчик попроще, выдающую только текст, но Homo quantus хорошо умели анализировать речевые частоты. Различия в частотах и скорости речи есть, и их не объяснишь примитивностью программы. В его речи есть скрытое значение, что-то, что он в нее вкладывает, но потребуется сложный компьютер или очень скучающий Homo quantus, чтобы расшифровать это. Очередное проявление антисоциального поведения Homo eridanus.
– Даже гиперпространство? – спросила она.
– Что бы за хрень ни была снаружи, датчики «Расчетного риска» не могут это правильно перевести, – сказал Стиллс. – Но меня это не беспокоит. И не так летали.
Ее попытки анализировать и расшифровывать скрытые тона в его компьютерной речи встали как вкопанные.
– Что? – переспросила она.
– Что?
– Что ты имел в виду под «и не так летали»?
– Под кайфом, принцесса. На приходе. По обкурке. Обдолбанным. Пьяным по самые жабры.
– Что? Ты сейчас пьян?
– Не, – ответил Стиллс. – Не пьяный. Не обкуренный. Не на приходе. Может, слегка поехавший… Ага, быть может. Даже если я выключу трансляцию со всех сенсоров, я чувствую электрические эха, которые здесь гуляют, приходя из ниоткуда, болтаясь туда-сюда из стороны в сторону.
– Ты летел в гиперпространстве в таком состоянии? – с недоверием спросила она, и живот сжало холодным чувством обреченности.
– Черт подери, лапочка! Это ничто. Однажды я обстреливал базу Второго Бусидо, настолько ужравшись, что меня стошнило всей едой, которую я съел до этого, прямо в камеру. Глаза жгло желудочными кислотами чертовски сильно, я, наверное, совершенно не в себе был, но я все равно всадил в цель все снаряды. Похмелье было еще хуже.
– Винсан! Сосредоточься! Ты сейчас можешь пилотировать? – требовательно спросила она.
– Merde [60], принцесса, не завязывай узлом штанишки! Никто не говорил, что я пилотировать не могу. Я просто слышу все эти жопораздирающие интерференции в долбаных измерениях, когда мы стоим на месте, электромагнитные сигналы проникают через стены и пол под невозможными углами, стоит мне пошевелиться. Да, это все равно что лететь, глотнув таблетку кислоты, но никто лучше меня не летает под кислотой.
– Ты пробовал? – с легкой паникой в голосе спросила она.
«Не обращай внимания.
Не обращай внимания».
Она и Бел научились справляться с гиперпространством. Их мозги могут осознавать его. Оставалось лишь надеяться, что и Стиллс справится.
– Почему ты раньше ничего не сказал? – спросила она.
– У вас есть другой пилот?
Кассандра потерла глаза ладонями. Им остается лишь сидеть тут. При необходимости она сможет ввести программу навигационных поправок. Это медленнее, но она сможет. А как только вернется Бел, будет возможность медленно лететь обратно к выходу, ведущему в будущее. Это их ошибка. Им следовало опробовать все заранее, но времени не было.
– Ты никогда так не веселилась, а? – спросил Стиллс.
– Что?
– На вечеринках, – сказал Стиллс. – Отрыв. Танцы на столе. Травку покурить, полапать друг друга.
– Нет!
– Cono! [61] Как же вы развлекаетесь?
– Я размышляю, – сказала она тоном, подразумевающим очевидность ответа.
– Правда? По мне, так потеря времени. В смысле, все равно ты горячая, с твоими двумя ногами?
– Что, прости?
– У Дворняг ног нет, милочка. Огромная разница, если надо трахнуться. Как-то никто не придумывает песенок, типа: «Эй, малышка, надень свою клоаку вот сюда».
Кассандра не знала, говорит он всерьез или просто хочет вызвать у нее отвращение.
– Давай начистоту, – сказал Стиллс. – Щеголь – самый прикольный во всем вашем квантовом народе?
– Нет, – нерешительно ответила она.
– Я видел, как он играет, как нарушает законы. Уверен, он ничего хорошего не делал и тогда, когда с Куклами якшался, если ты понимаешь, о чем я…
У нее свело живот.
– Если не понимаешь, о чем я, это «Щеголь-Кукла-чпоки»…
– Винсан, почему твой народ так и живет в системе Слезы Индейца? – перебила его Кассандра.
– Есть очень мало долбаных дыр, где Дворняги выжить могут, милая.
– Значит, вынужденно.
– Типа того. Если не боишься, что тебя в фарш размажет, прилетай в гости, – сказал Стиллс. – Там темно. И воняет. Серой, аммиаком и старой дохлятиной. Представь себе ад в виде огромного мочевого пузыря. Вот такой океан на Слезе Индейца.
– Почему бы вам не колонизировать какой-нибудь газовый гигант? – спросила Кассандра.
– Ты тоже кислотой закинулась?
– Если вам для жизни нужно давление в восемьсот атмосфер, на любом газовом гиганте такое есть, на определенной высоте. Полоса нужного давления будет шире, чем та, в которой вы сейчас живете. А если найдете газовый гигант, близко расположенный к звезде, то и света будет достаточно.
– Мы воздухом не дышим, глупая, – сказал Стиллс.
– Надевайте вингсьюты с водной дыхательной системой. На газовом гиганте вы сможете с легкостью создать обитаемые зоны, наполненные водой, при давлении в восемьсот атмосфер, которые перемещались бы в облаках. Вам незачем жить в темноте и вони.
Молчание затянулось, и Кассандра принялась перепроверять свои мысленные расчеты давления и светимости, на случай ошибки. В принципе описанное ею ничем не хуже той жизни, которую ведет Конгрегация в облаках Венеры.
– Черт, – ровно сказал Стиллс.
Кассандра не понимала, к чему это.
– Черт! – повторил Стиллс, на этот раз зло. – Нас окликают.
– Нас что?
– Входящие сигналы.
– Это Бел? – спросила Кассандра.
– Блин, – сказал Стиллс. – Câlisse! Puta! Zarba! [62]
– Что такое? – все настаивала она.
Заработали динамики в рубке. Звучал загробный голос на французском прошлого столетия:
– Корабль Союза, на котором находится Белизариус Архона. Это «Пугало» системы эпсилона Индейца. Выключите двигатели и передайте управление своим кораблем. При любых других действиях вы будете обстреляны.
– Как «Пугало» сюда попал? – спросила Кассандра.
– Залезай в противоперегрузочное! – ответил Стиллс.
Кассандра лихорадочно расстегнула ремни кресла пилота и прыгнула к стоящим в ряд контейнерам, похожим на гробы. Залезла в первый, закрыла скафандр и с трудом натянула на голову тугой капюшон.
– Откуда он взялся? – требовательно спросила она. У нее дрожали руки.
– Пропускай герметизацию! – крикнул Стиллс. – Заполняй камеру!
Кассандра захлопнула створку камеры, присоединила разъем нейросвязи и нажала кнопку заполнения. Камера начала наполняться гелем.
– Наши сенсоры ни хрена не работают в этом пространстве, – сказал Стиллс. – Вижу неясный силуэт в километре от нас. Не могу распознать конструкцию при таком разрешении. Можешь воспользоваться своей квантовой магией, чтобы понять, что за хрень к нам прилетела?
– Мои органы чувств так не работают, – ответила Кассандра через нейроразъем, подавляя рефлекс и вдыхая густой удушающий гель, стараясь делать это побыстрее.
– Конечно, нет, – проворчал Стиллс. – Вы, квантовые люди, мертвый груз, когда фишки на стол бросили. Черт. Черт. Черт. «Пугало».
– Насколько это плохо, Винсан?
– Когда я летал на службе у Конгрегатов, моей задачей было вздрючивать их врагов. А «Пугало» Конгрегаты посылают, когда хотят вздрючить друзей.
Снова заговорил голос, ровный, тихий, мертвый:
– У вас десять секунд на то, чтобы выключить двигатели и передать управление вашим кораблем. Я полностью вооружен.
Кассандра включила телеметрию на максимальное разрешение и перешла в savant. Мир стал логичен и наполнился закономерностями, линейными, геометрическими и экспоненциальными соотношениями, подчеркнутыми фрактальными структурами и обрамленными хаосом.
– Стиллс, это похоже на боевую ракету.
– Черт.
– Одна ракета, какой в этом смысл?
От корабля «Пугала» через километр гиперпространства протянулась яркая линия. Взрыв на поверхности корабля встряхнул их.
– Срань Господня! – крикнул Стиллс. – Он антиматерией стреляет! Это был предупредительный выстрел. Он уже мог нас уничтожить.
Мозг Кассандры бурлил вычислениями. Энергия, необходимая для того, чтобы вызвать наблюдаемую вибрацию и ускорение, дисперсия на корпусе корабля.
– Это всего несколько микрограмм!
– Твой черед, мозг.
– Мой что?
– Я всего лишь наемный пилот, блин, и у меня никакого оружия нет, мать его. Я могу только уворачиваться. Так что скажи мне, что с этим делать, и побыстрее.
Корабль резко дернулся, да так жестко, что даже в противоперегрузочной камере Кассандре сдавило грудь, выжимая остатки воздуха. По крайней мере, тридцать «же» в комбинации по разным осям. Через разъем передавалась телеметрия, но местоположение и скорость в гиперпространстве были понятием относительным. Системы корабля не могли отслеживать все измерения, это могла делать только она.
– Остановись! Остановись! – сказала Кассандра. – Мы потеряемся!
– Потеряться – не та проблема, большеголовая! – сказал Стиллс, снова разворачивая корабль. Другой корабль исчез из виду. Кассандра отчаянно пыталась точно отследить все их перемещения.
– Один нормальный выстрел антиматерией от этого malparido, и из нас собачий фарш будет.
– Это двадцатидвухмерная область пространства-времени, и ориентиров тут нет! – сказала Кассандра. – Мы ориентируемся по расчетам!
– Тогда рассчитывай побыстрее, ostie [63], поскольку я в океане подохнуть собирался!
– Полная остановка! – сказала Кассандра. – Немедленно! Поворот на сорок пять градусов по оси р, затем на сорок пять градусов по оси v!
Ребра и суставы сдавило от ужасающей перегрузки, потом давление исчезло, но лишь затем, чтобы вернуться снова.
– Он повторяет маневры, – сказал Стиллс.
Мозг Кассандры вел лихорадочные расчеты их положения и скорости одновременно с попыткой построить закономерность движения корабля «Пугала» на основании скудных данных датчиков. Она вывела данные на монитор Стиллсу.
– Что-нибудь в этом понимаешь? – спросила она.
Ракета, девятнадцать метров в длину, плюс-минус шестьдесят три сантиметра, сто шестьдесят сантиментов в диаметре, плюс-минус девять, выступающие угловатые ребра.
– Ракета casse à face, – с неудовольствием сказал Стиллс. – Проворная хрень.
– Ею кто-то управляет?
– «Пугало» – ИИ в теле робота, малышка, а не «кто-то». Ему не нужны системы жизнеобеспечения. Если снять с casse à face боеголовку, у тебя будет куча места для всякого вооружения.
– Он повторяет наши развороты, – сказала Кассандра.
– Видимо, так он сюда и добрался, – ответил Стиллс. – Небольшую ракету несложно сделать почти невидимой для датчиков. По всей видимости, он просто повторял наши маневры всю дорогу. Давай, мозг, решай, драться нам или бежать. Я не могу всю дорогу уворачиваться.
Она никогда не была в бою. Вела Шестой Экспедиционный Отряд через Кукольную Ось, да. Сбежала с «Лимпопо». Но это, по большей части, был план Бела. Она никогда не
Однако этот «Пугало» хочет нанести ей вред.
– Посмотрим, сможет ли он повторить
Белизариус шел следом за Иеканджикой, которая вела грузовую машину при помощи дистанционного управления. Они были где-то в километре от базы, обойдя стороной стадо Hortus quantus. Иеканджика принялась вводить программы в системы, и мозг Белизариуса сразу стал искать себе новое занятие. Вполне предсказуемо его мысли вновь обратились к Hortus quantus. Он стал проверять закономерности, взаимоотношения и аналогии. Чем больше он задумывался об их восприятии времени, тем более чуждыми они ему казались.
C точки зрения Hortus quantus, одиннадцать лет в прошлом и одиннадцать лет в будущем являлись чем-то соседним, возможно, даже одновременным. Они посылали сигналы в одно время и получали их из другого. Однако время в промежутках между этими интервалами – скажем, пять лет в прошлое или пять лет в будущее – вряд ли для них невидимо. Но с точки зрения эволюции в этом мало смысла.
Они знают, что происходит в промежутках, но это не наблюдение. По всей видимости, они действуют подобно радиотелескопу. Наименее затратно построить один большой радиотелескоп, интегрируя при этом одну большую картинку из множества небольших, переданных меньшими телескопами. Таким же образом работают сотни миллионов магнитосом в его теле. Каждая представляет собой микроскопический магнит, каждая измеряет лишь малую часть магнитного поля вокруг, но вместе они превращаются в мозгу Белизариуса в электромагнитную карту пространства отличного разрешения. Таким же образом Кассандра использовала связанные частицы, чтобы видеть пространство-время на протяжении гиперпространства, когда вела Экспедиционный Отряд через Кукольную Ось. За исключением того, что Hortus quantus не суммировали наблюдения в пространстве. Они суммировали информацию за все двадцать два года разом.
Что же видят Hortus quantus? Они не посылают картины или электрические сигналы при помощи своего набора. Генетические комбинации, плохо приспособленные для будущего, отвергаются системой отбора и не посылаются обратно в прошлое. Они осознают окружающую среду в виде частностей генных последовательностей – в смысле их эволюции в ней. Вероятно, они не могут осознать непредсказуемость будущего, однако Белизариус почувствовал холодок по спине, поняв, сколь громадную картину дает им их генетический телескоп.
Совершенно чуждые, воспринимающие абстракции, а не сам мир. У него и Кассандры куда больше общего с Hortus quantus, чем с Иеканджикой и остальными людьми. Пугающая мысль, которая сбивала с толку. Hortus quantus куда ценнее для него и для космоса. Надо еще раз с ними поговорить.
Он закрыл канал связи для всех, кроме себя и ИИ.
– Думаешь, я сошел с ума? – спросил он Святого Матфея.
– И как вы хотите, чтобы я ответил?
– В смысле, насчет Hortus quantus.
ИИ некоторое время молчал.
– Вы выдвинули невероятные гипотезы насчет них, ничего при этом не доказывая, что для вас необычно, – наконец сказал Святой Матфей.
– Я основывался на своих мыслях относительно того, как они существуют, – сказал Белизариус. – Я не проверил эти гипотезы. Даже не знаю, смогу ли это сделать.
– Не уверен, что вам понравятся мысли, которые сложились у меня на этот счет.
– В смысле?
– Вы эксперт по квантовым явлениям, – сказал ИИ. – Вы не верите в судьбу, но уверенно говорите о моем месте в мироздании. К примеру, когда убедили меня покинуть Сагеней и помочь вам в вашей афере.
– И? – осторожно спросил Белизариус.
– Вы не верите в судьбу, однако другие Homo quantus верят в эйнштейновскую концепцию времени, в то, что прошлое и будущее предначертаны и свобода воли является иллюзией. То, что другие называют судьбой, я называю рукой Божией. Некоторые Homo quantus называют то же самое дискретным временем. Я считаю это реальностью. Союз уже не первый месяц здесь находится, однако лишь Белизариус Архона оказался способным осознать природу Hortus quantus.
– К чему ты ведешь?
– Божественная воля может действовать путями, которые не способны осознать даже святые.
– И какова твоя роль в этом? – спросил Белизариус.
Святой Матфей долго не отвечал и заговорил с некоторым неудовольствием.
– Мистер Архона, мы повстречались с Hortus quantus на перекрестке судеб. Я не понимаю, посланы ли мы сюда, чтобы стать свидетелями их исчезновения. Пусть вы и не верите в Бога, я ощущаю в этом Его длань.
– Значит, длань его поставила нас перед выбором между вымиранием и геноцидом.
По общему каналу зазвучал голос Иеканджики, прерывая эту дискуссию:
– Святой Матфей. Насколько ты уверен, что заговор с целью убийства бригадира Иеканджики, свидетельство которого было найдено в файлах капитана Рудо, истинен?
Белизариус с ИИ переключились на общий канал.
– Я не считаю, что эта информация туда внесена извне, если вы об этом, – ответил Святой Матфей. – И я не сомневаюсь, что она в этом замешана.
– В известной мне истории нет информации о том, что она в этом замешана, – сказала Иеканджика.
– История – всего лишь последовательность наблюдений, которой можно доверять или не доверять, – сказал Белизариус. – Сказанное вами может быть изменено; возможно, это сделала сама Рудо. Никто из нас не видел, чтобы она спустила курок, прервав жизнь бригадира Иеканджики. Вполне возможно, ваше присутствие убедило капитана Рудо не присоединяться к заговору или задержало достаточно, чтобы вы успели родиться.
Свет коричневого карлика – слабый красный свет, подобный свету нагревателя, – слегка изменился. Зрительные импланты Белизариуса уловили короткий период удвоения светимости, слишком короткий, чтобы его уловило обычное человеческое зрение. Короткий рентгеновский импульс. Вспышка карлика не за горами, ее магнитные сигналы хорошо ощущаются из-за облаков атмосферы звезды.
– Вы говорили по этому поводу с капитаном Рудо? – спросил Святой Матфей.
– Обнаруженному тобой можно дать сотню объяснений, – ответила Иеканджика. – Условия и возможности меняются. Убийство может случиться позже, само по себе, и в этом может быть не замешана Рудо. Быть может, она ведет свою игру.
– В этой игре на карту поставлено куда больше, чем ваша жизнь, полковник, – сказал Белизариус. – Нравится вам это или нет, но вы стали центральной фигурой в истории Союза. Если бы вы не родились, то наша временная последовательность была бы разрушена. Вы должны понять, о чем сейчас думает Рудо, чтобы суметь с ней договориться.
– Бурение образцов займет три дня, – сказала Иеканджика. – Занимайтесь этим. А я поговорю с капитаном Рудо.
Белизариус с сомнением посмотрел на большой грузовик с передвижной буровой установкой и десятками роботов.
– Не вопрос, – сказал он.
Иеканджика отключилась и пошла в сторону зданий базы. Белизариус выключил передатчик, чтобы он и Святой Матфей могли говорить наедине. Сейчас самое время. Пусть рутинную работу сделают машины. Это его шанс понять себя и понять Hortus quantus.
– Ты сможешь управлять роботами? – спросил Белизариус.
– Зачем?
– Я хочу понаблюдать за Hortus quantus из состояния фуги, – ответил Белизариус.
Иеканджика запомнила карту базы, стандартные процедуры работы и сотню офицеров и сержантов, руководящих работами на поверхности. И еще сотню второстепенных людей и проектов. Она понимала, что капитан Рудо не переставала действовать на протяжении двух ее смен и что она обычно работала в том крохотном пространстве, которое ей назначено. Но в кабинете Рудо никого не было. Она села и стала ждать.
Спустя полчаса в спешке явилась Рудо. Она не стала скрывать неудовольствие при виде Иеканджики. Айен Иеканджика ощутила дискомфорт. Спустя двадцать лет Рудо обычно производила впечатление непоколебимого и уверенного в себе человека, но ее нынешнее воплощение, молодое, наполненное смесью заносчивости и неуверенности, было призраком, который Иеканджика не могла сопоставить с уверенной в себе зрелой женщиной, так хорошо ей известной. Рудо закрыла дверь и села.
– Что ты здесь делаешь? – тихо спросила она. – Я дала тебе все разрешения и оборудование.
– Мы уже бурим, – ответила Иеканджика.
– Тебя здесь не должно быть.
Иеканджика откинулась на спинку стула и скрестила руки.
– Мне надо поговорить с вами о будущем.
Молодая Рудо уже выработала манеру щурить глаза, как в будущем, но в остальном выражение ее лица выдавало твердую привычку цепляться к деталям. Рудо всегда старалась контролировать ситуацию или, по крайней мере, разговаривать на равных. Но сейчас она была младше и по возрасту, и по званию, и по пониманию.
– У меня есть средства, чтобы взломать засекреченные файлы в сорока годах от моего времени, – сказала Иеканджика.
Рудо выпрямилась.
– В силу причин, по которым вы дали мне право провести эту операцию тридцать девять лет от нынешнего момента в будущем, я решила проверить некоторые ваши файлы, – продолжила Иеканджика. – И узнала о том, что вы и другие спланировали на 28 февраля.
– Не понимаю, о чем ты, – сказала Рудо.
– Я беспокоюсь не о своей матери, – сказала Иеканджика.
Младшая по званию не дернулась, но была к этому близка.
– Я ее не знала, совсем, – продолжила Иеканджика. – Меня беспокоят две линии причинности. Во-первых, я родилась 34 февраля; во‐вторых, вы ничего не сделали, чтобы предотвратить убийство бригадира. Если я погибну, то успех дела куда большего, спустя тридцать девять лет, окажется под вопросом. И если вы причастны к убийству бригадира Иеканджики, ваша карьера прервется. А вы куда важнее для будущего Шестого Экспедиционного Отряда, чем я.
Похоже, что это заставило молодую женщину сбавить пыл, что эта забота стала доказательством – полковник Иеканджика действительно явилась из будущего, и все последствия этого куда серьезнее, чем просто убийство человека. Капитан сжала губы.
– Я не знаю, что вам нужно сделать, – сказала Иеканджика. – Но мне нужно, чтобы вы поняли, что именно поставлено на карту. Не делайте этого. Или, по крайней мере, измените дату, чтобы у меня был шанс родиться.
– Мне надо сейчас же с этим разобраться, – горячо сказала Рудо, наклоняясь вперед. – Иначе твое будущее станет невозможным. Экспедиционный Отряд на грани развала.
– Важно, чтобы вы ни в чем не замарались. Нам нужно лишь пару дней разрешения на бурение, а потом – оказаться вблизи врат времени, – сказала Иеканджика. – Не знаю, являетесь ли вы ключевой фигурой для сохранения Отряда сейчас, но ваша помощь напрямую повлияет на военные дела в будущем.
Рудо пристально посмотрела на нее:
– Военные дела?
– Капитан, вам придется хорошо проявить себя и сейчас, и в будущем.
Брови Рудо знакомо приподнялись – не удивленно или в любопытстве, но очень опасно.
–
Иеканджика медленно сжала пальцами подлокотники кресла.
– Не знаю, с чем вам приходится разбираться сейчас, капитан, но в будущем у нас три месяца до того, как нас сомнут Конгрегаты. Даже если я вернусь назад в нужный момент, не уверена, что это поможет.
–
– Это не так работает. Мы можем переместиться лишь в определенное место и время.
– Здесь тоже времени не слишком много, – сказала Рудо, принявшись набивать текст на планшете и заговорив тише. – Я связала свою судьбу с фракцией генерал-майора Такатафаре. Мои старшая жена и муж пока не определились. Они пытаются сохранить независимость, но независимых тут нет.
– Это политика. Это закончится само собой.
– Это совсем не политика, – сказала Рудо. – Я вышла из этого.
– Оттуда вышла Вимбисо Тангвераи, – тихо сказала Иеканджика.
– Я жила в трущобах Хараре. Вся эта борьба за власть в Отряде – то же самое, что войны банд, пусть фракции и называют это политической борьбой. Это изнуряет, мы потеряем годы, потеряем корабли – возможно, навсегда.
У Иеканджики пошел холодок по спине. Потерять корабли – немыслимо! Не только потому, что все двенадцать должны дожить до прорыва через Кукольную Ось, но и потому, что все они необходимы в последующих военных действиях.
– Вы сможете это исправить?
– Войны банд – не идеология. Это деньги и власть. Война стоит денег, мертвые не богатеют. Люди договариваются или решают проблемы быстро, другими способами.
– Я выдала вам больше информации о будущем, чем следовало бы, – сказала Иеканджика. – Вы и я – критические точки в линии причинности. Не делайте чего-либо, чтобы списать нас со счетов. Проиграть сейчас – значит проиграть в будущем.
Иеканджика встала, открыла дверь и вышла.
В ледяном коридоре, ведущем мимо кабинетов и рабочих мест, она вдруг ощутила, как ее колотит. Пятнадцать-двадцать секунд, ледяные руки и странная тошнота. Она знала, что это такое. Офицеров учат видеть это у подчиненных, видеть это у себя.
Шок.
Она опустилась на колено и наклонила голову. Кто-то спускался по лестнице, и Иеканджика сделала вид, что поправляет застежку скафандра на колене. Люди прошли мимо, не обратив внимания. Иеканджика встала и пошла к шлюзу, туда, где оставила свой шлем.
Она знала, что такое шок. Травмы, перегрузка в неисправном противоперегрузочном контейнере, но вот ментальная травма – ни разу. Путешествие во времени. Встреча со своей будущей женой, еще такой молодой. Знание о заговоре с целью убить ее мать. А чего она ожидала?
Путешествия во времени не были частью ее профессии. Она служила. Она встречалась лицом к лицу с опасностями, билась с любыми врагами – не нарушая приказов, выполняя задачи, поставленные в конкретной операции. Однако встретиться с молодой Рудо и узнать, что ее будущая жена хранит ужасную тайну, – это потрясло ее.
А мать? Ее мать сейчас жива. Мозг Иеканджики мог думать об этом, осознавать это. Но чего ждало ее сердце? Что она попадет в такой же мир, в каком жила, и не почувствует, как ее разрывает? Айен Иеканджика выросла, лишенная корней, еще одна сирота в Отряде; выросла на «Мутапе», где ее посылали в помощь всякому, кому понадобится лишняя пара рук. В шесть лет она знала «Мутапу» как дом родной; к пятнадцати уже могла починить все, что под руку попадется, – как и все дети, которые понимали, что другого пути, кроме как служить на флоте, у них нет.
Никто не посещал сиротские подразделения, никто не приносил им подарки, никто не говорил им, что они любимы. Пока она росла, это все ее не беспокоило. Она знала, кто она такая, что она такое. Ее отец – преступник, казненный за несколько месяцев до ее рождения. Всем было известно, что ее мать убили и что ее очернили уже после смерти. Для Айен не было политикой выяснить, кто ее мать. Она выросла вне всякого контекста и отношения к кому-либо.
Мысль о том, что у нее есть шанс помнить свою мать, ударила по ней именно сейчас. Узнать по-настоящему, а не просто прочесть досье, сухое и административное. Она знает, где ее мать сейчас находится. Неожиданная тоска, желание встретиться с этим человеком, давно умершим, становились все сильнее. Исходя из реальности, ей не положено подходить к матери ближе чем на десять метров. Капрал и бригадир. Капрала флота Союза, пытающегося повстречаться со старшим офицером без серьезной на то причины, застрелят или посадят. Ее легенда выдержит обычную проверку, но даже в прошлом, сорок лет назад от ее настоящего, хорошая проверка в системе безопасности мгновенно ее выдаст. Да и что она может сказать матери? «Я Айен, твоя дочь из будущего»?
Сочтет ли мать ее безумной? Может, нет. Усомнится – да, однако у Союза есть врата времени (пусть они еще и не поняли, как ими пользоваться). Мысль о том, что в будущем их потомки сумеют это сделать, не за пределами реальности.
– Я Айен. Твоя дочь.
– Я тебя не знаю.
Иеканджике не нравились эти мысли. Она была сама не своя, когда они приходили ей в голову. Ее к такому не готовили. Она принялась возиться со шлемом, надеясь, что отгородится им от мрачных мыслей, лезущих в голову. И прошла через шлюз.
На поверхность, под тусклый красный свет гаснущей звезды. Хрустящий под ногами лед и хлопья растений, яркая ледяная поверхность под ними. Шелуха спала, обнажая реальный мир. Яркая истина, важная, но есть что-то хитрое и значимое во всех этих слоях, скрывающих истину. Иеканджика тосковала по невинности и искреннему доверию, которые раньше в ней были.
На горизонте возвышалась буровая, вгрызаясь в лед с едва ощутимым рокотом, который Иеканджика больше ощущала через ботинки, чем слышала. Рядом стоял Архона, наблюдая, как роботы устанавливают очередную порцию обсадных труб. Увидев Иеканджику, он пошел навстречу. Не отвечал на вызовы ни по радио, ни по лазерному каналу. Иеканджика уже была готова выхватить пистолет или убить его врукопашную, но Архона вытянул из скафандра тонкий провод, подавая ей. Кабель прямой связи. Используют для передачи программ или информации от скафандра к скафандру. Что он хочет ей сказать, чего нельзя сделать по лазерному каналу?
– Я не был уверен, что вы придете, – сказал Архона. – Не осмелился подать вам сигнал или покинуть место работ.
– Что такое?
– Святой Матфей установил в системе тревожные датчики, одноразовые, чтобы мы могли узнать, что группа Рудо продолжает реализовывать свой заговор.
Сердце Иеканджики заколотилось.
– Их обнаружили?
Сконцентрироваться на операции.
Оценить риски.
– Нет, – ответил ИИ. – В этом времени у Экспедиционного Отряда нет ничего, что позволило бы обнаруживать мои программы.
– Что произошло? – спросила Иеканджика.
– Капитана Рудо арестовали, – ответил ИИ. – По обвинению в измене.
– Я только что у нее была!
– А это только что и произошло, – сказал Святой Матфей. – Останься вы там еще пару минут, вас бы тоже арестовали.
У Иеканджики свело живот. Она тревожилась не только за успех операции, но и за Рудо, женщину, которую знала, как бы она ее ни бесила в этом прошлом, какой бы она ни была на самом деле.
– Военная полиция Такатафаре арестовала ее за измену? – спросила Иеканджика. – Но она же сотрудничала с фракцией Такатафаре против бригадира Иеканджики.
– Обнаружили использование кода, который дала нам генерал-лейтенант Рудо, – сказал Архона. – При помощи этого кода капитан Рудо вошла в систему, чтобы создать нам легенды.
– Это
Последствия для будущего закружились в ее голове.
– Мы не знаем, – ответил Архона.
– Наши легенды скомпрометированы?
– Пока нет, – ответил ИИ. – Служба безопасности обнаружила доступ из удаленной локации при помощи правильного кода. У них займет некоторое время установить, какие действия совершила Рудо, а какие мы.
– Они арестовали ее только из-за этого?
– Нет, – ответил Архона. – Они обнаружили, что аналогичный код был использован еще раз.
– Когда мы решили проверить, делает ли она что-либо, чтобы обеспечить нам буровое оборудование, – сказала Иеканджика, и у нее по спине пошел холод ужаса.
– Это изменение в истории или случай зарегистрирован? – спросил Архона.
– Конечно же, это не было зарегистрировано! – ответила Иеканджика. – Не бывает такого, чтобы офицер был арестован, а потом вдруг быстро получил повышение.
– Мы изменили ход времени, – сказал ИИ.
– Незначительные изменения могут быть обратимыми, – сказал Архона. – И могут не быть зарегистрированы. Это могло реально случиться в прошлом так, что об этом никто не знает.
– Мы изменили прошлое, Архона! – сказала Иеканджика.
– Мы не знаем этого! Наше появление могло задержать попытку убийства вашей матери достаточно, чтобы вы родились.
– Закон причинности так не работает. Поверьте. В Экспедиционном Отряде потратили немало времени, обдумывая, как избежать парадоксов.
– Homo quantus тоже этим занимались, но изучали они природу реальности. Причинность не является строго линейной. Она может ветвиться, уходя вперед и назад во времени. Может обретать различные геометрические формы – объемные двухмерные слои, а в случае путешествий во времени может приобретать характер замкнутых петель, подобно водоворотам, или открытых петель, спиралей.
– Мне не нужна лекция по геометрии, Архона! – сказала Иеканджика. – Вы считаете, что этот арест вызвал задержку с убийством, что и позволило мне родиться?
– Если Рудо выйдет из тюрьмы, не получив обвинения или получив несерьезное, тогда это самодостаточная и конструктивная интерференция, – сказал Архона. – Это похоже на интерференцию электромагнитных волн, которую вы можете себе представить. Если мы продвинемся еще на шаг, то факт, что вы здесь и задаете вопросы, означает, что изначальный план капитана Рудо не сработал.
– Что ваш ИИ реально
– Я могу проникнуть сквозь несколько уровней безопасности, – ответил ИИ. – Однако много важной информации просто не видно в вашей сети. Так, будто ее создавали параноики.
– На то была причина, – сказала Иеканджика.
– Что Святому Матфею необходимо сделать? – спросил Архона.
– Он сможет сфабриковать доказательства того, что Рудо подставили?
– Возможно, – сказал ИИ. – На кого я должен указать вашим следователям? Кто бы это ни был, их казнят, я правильно понимаю?
– В Экспедиционном Отряде невинных было немного, – ответила Иеканджика.
– Наказывать не моя работа, – сказал ИИ.
– Альтернатива – исказить линию времени и будущее, – сказал Архона.
– Но пока что взлом именно к этому и привел, – сказал Святой Матфей. – Дотошный следователь примется искать физические доказательства, их мы подделать не можем. Так что даже если в ближайшей перспективе мы освободим капитана Рудо, она снова может оказаться в ситуации, когда нашим сфабрикованным доказательствам будут противопоставлены реальные.
Иеканджика сделала медленный глубокий вдох. Голова кружилась так, будто она была под водой и, сколько бы ни пыталась ухватиться за ее черную поверхность, оказывалась за пределами досягаемости. Она пошла в сторону базы.
У Белизариуса настроение было не лучше, чем у Иеканджики. Услышав от Святого Матфея новости насчет Рудо, он принялся переосмысливать свой взгляд на предначертание и свободу воли. Даже зная будущее, Рудо и Иеканджика были связаны, подобно тому как он был ограничен своей генетикой. Но он не хотел попасть в ту же ловушку, что и они. Он старался не думать о своей неспособности контролировать собственное любопытство. Ему надо было верить, что он не робот, не шестеренка в часовом механизме жизни, крутящаяся, пока не кончится завод.
Однако ценой веры в свободу является ответственность. Он действительно ответственен за каждый сделанный им выбор, начиная с бегства с Гаррета и до этого момента, что ставит его перед всеми последствиями его ошибок, туда, где все его способности не играют никакой роли. Мошенник в рамках культуры, которой он практически не знает, бесполезен. Мыслитель среди видавших виды солдат ничуть не лучше.
Буровой механизм продолжал рокотать. Белизариус выключил передатчик.
– Вы закрываетесь? – спросил ИИ.
– Что?
– Реакция на продолжительный стресс у человека – апатия и депрессия. Вы больше не можете обо всем этом беспокоиться.
– Ты меня утешаешь или о моей душе заботишься?
– Я всегда забочусь о вашей душе, – ответил ИИ. – Однако вам требуется еще некоторое время сохранять функциональное состояние, по крайней мере пока мы не выберемся из прошлого. И даже тогда вы будете нужны Homo quantus не один месяц. Быть может, всегда. Сложно перенести такую нагрузку.
– Я перенес и аферу, и путешествие во времени.
– Когда вы один, все иначе, – сказал Святой Матфей. – У вашего разума есть предохранительный клапан, чтобы спускать давление. При затяжном давлении ваш мозг начинает принимать те факты, что вероятна смерть, или какой-то другой исход, и смиряется с этим. Но вы не можете смириться с неизвестностью в судьбе Homo quantus, которая теперь связана с судьбой восстания Союза.
– Мы возьмем пробы, – сказал Белизариус. – Мы спасем Homo quantus. А прямо сейчас мне необходимо войти в фугу.
– Это не тот Белизариус Архона, которого я знал многие годы.
– Мне необходимо понять, есть ли способ помочь Hortus quantus.
– Homo quantus входят в savant или фугу не для того, чтобы спрятаться от мира, – сказал Святой Матфей.
Белизариус еще никогда не слышал от Святого Матфея открытого сарказма, но все когда-нибудь бывает впервые.
Прошло четыре и четыре десятых секунды. Целая вечность для обоих.
– Что вы можете сделать? – спросил Святой Матфей.
– Пока не знаю.
Светящийся уголек коричневого карлика не давал достаточно света, для того чтобы у предметов были тени, и это наводило на Белизариуса сонливость. Ощущение определенности и четкости давал лишь резкий свет прожекторов, но это не была та определенность, которой ему хотелось.
– Мне необходимо понять, чем я стал, что значит для меня как личности сосуществовать в одном мозгу с объективным квантовым интеллектом, – сказал он. – Пусть мне это и не нравится, но Касси права. Я могу оказаться новой стадией эволюции Homo quantus, если смогу добиться того, чтобы это работало. Если я вернусь и принесу Homo quantus данные о том, как работает мой мозг, им будет лучше.
– Насколько это относится к реальности, а насколько к вашему любопытству? Вы ведь можете навредить себе, войдя в фугу? Такое уже было.
– Все должно пройти нормально, а риск стоит того, если я смогу что-то сделать, чтобы сохранить Hortus quantus. Я всего лишь человек, я в этом один, и мне нужна информация.
– Тот единственный человек, который способен добыть информацию, могущую спасти весь его народ?..
– Ты снова квохчешь как наседка, – сказал Белизариус.
Магнитное поле коричневого карлика задрожало. Эквивалент слабого землетрясения для этого газового гиганта, незначительное событие в астрономическом масштабе, но оно – предвестник куда более серьезного события, до которого всего несколько месяцев. Всего несколько месяцев до возможного вымирания Hortus quantus.
Не вымирания в точном смысле этого слова. Маслянисто-черные растения, покрывающие мерзлую поверхность планеты, можно рассматривать как вариант жизненной формы Hortus quantus или как часть их жизненного цикла. Однако эта оседлая форма не наделена разумом и сознанием. Похоже, сознание Hortus quantus сосредоточено у врат времени, которые Экспедиционный Отряд вскоре заберет.
Это в своем роде акт геноцида; возможно, не преднамеренного, но и не совершенно невинного. Со стороны Союза слишком просто было бы заявлять, что они спасают врата времени от катастрофы. Наверняка врата пережили десятки – если не сотни – вспышек звезды, на протяжении которых и эволюционировали Hortus quantus.
Что же он может сделать? У него есть врата времени. Сейчас. Когда он закончит свои дела здесь, сможет ли он найти способ спасти эти существа? Если не всех, то хоть ту их часть, что наделена разумом? В космосе живут и умирают многие расы, но эти существа были единственными известными ему, чья жизнь отчасти протекает в квантовом мире. Они могут дать информацию о будущем Homo quantus, что-то такое, что, несмотря на все их отличие от его народа, отзывается в его сознании внутренним умиротворением.
Он не вошел в фугу в полном смысле этого слова. Существование в его мозгу квантового интеллекта более не требовало полного ухода от личностного сознания. Квантовый интеллект действовал в его мозгу постоянно – в выделенной ему части, обособленной от субъективного сознания. В противном случае он бы разрушил квантовую суперпозицию волн вероятности, воспринимаемую этим интеллектом.
Белизариус сузился как личность, а квантовый интеллект расширился, забирая часть его самого и даже его ощущения под вычислительные мощности. Они, личность и безличный интеллект, не могли существовать одновременно, поэтому их разделяла высокая стена. Белизариус ощутил онемение и забытье, когда квантовый интеллект перенаправил себе более девяноста девяти процентов электромагнитных ощущений. Пропало богатство восприятия мира, исходящее от сотен миллионов магнитосом в его мышечных клетках. Он не мог этого видеть, но знал, что взаимодействующие и перекрывающиеся волны стали квантовой информацией, суперпозицией, со множеством одновременно существующих состояний.
Падение уровня чувствительности, о котором сказал квантовый интеллект, было связано с утечками в разделении мозга, позволяющем личности Белизариуса слабо, но все-таки ощущать магнитные поля мышцами рук и ног. Квантовый интеллект не может быть огорчен, поскольку он лишен сознания. Но нельзя также сказать, что у него могут наличествовать эгоистичные интересы. Это бессмысленно в отношении интеллекта, лишенного личности. Однако интересы и приоритеты у него те же самые, что и у личности Белизариуса, – как можно больше узнать о мире и космосе практически любой ценой. Интеллект всего лишь ищет способ повысить эффективность органов чувств.
Однако эта утечка в разделении давала Белизариусу возможность мельком видеть квантовый мир, подобно тому как это было в гиперпространстве внутри врат времени. Такое наблюдение, даже мимолетное, малой части всех перекрывающихся вероятностей вызывало некоторое разрушение суперпозиции состояний, поскольку внимание заставляло космос выбрать один набор событий из множества. Однако усовершенствованный генной инженерией мозг Белизариуса работал достаточно быстро, чтобы оценить состояние квантового мира даже по этим мелькающим фрагментам.
Огромный космос, тысяча космосов, наложенные один на другой, бурление квантовых состояний, нерешительно проглядывающее сквозь множество вероятностей, выбор между реальностью и отринутыми вероятностями. В прошлом квантовый мир наблюдал квантовый интеллект, а самому Белизариусу оставалась лишь память об этом. Однако даже эти воспоминания вызывали в нем благоговение и лихорадочное возбуждение, потому что он увидел то, из чего на самом деле состоит космос, пусть и через вторые руки.
И эта память меркла по сравнению с тем мимолетным восприятием, которое проникало в субъективное сознание от объективного мира, отделенного и бессознательного. Крохотная часть видения суперпозиции состояний, которую он увидел, разрушалась, однако громада остающегося в целости казалась несчетной. Будто суперпозиция состояний постоянно обновляла самое себя. Он смотрел на божественное сквозь замочную скважину. Боль и тревоги стихли, разрушаясь. Отринутые вероятности. Белизариус двинулся вперед: в изумлении, медленно, шаг за шагом.
– Мистер Архона, вы уходите от буровой установки, – сообщил Святой Матфей. – Я не мошенник, но не думаю, что это поможет нам сохранить нашу конспирацию.
– Обратная квадратичная зависимость, – прошептал Белизариус. – Мне нужно посмотреть поближе.
Огромное стадо Hortus quantus было всего в двухстах метрах от него – медленно перемещающиеся черные силуэты, ступающие по тонкому кустарнику и траве на масляно-черном льду. Но внимание Белизариуса приковало не то, что он видел глазами. Паутина переплетающихся вероятностей, фрактальные слои, описывающие перемещения внутри стада. Мгновенно исчезающие проблески, почти гипнотические, одиннадцатимерная картина. Его мозг, созданный, чтобы испытывать любопытство и открывать новое, лихорадочно выискивал закономерности и соотношения. Hortus quantus окружало нечто ощущаемое, некая связность.
Приближаясь к ним, он улавливал квантовый мир напрямую, а не абстрактно, сквозь фильтры. Будто видел отдельные кадры фильма о чудесах космоса, еще не решенные, спорящие между собой, ожидающие, когда сознание провозгласит конец споров и наступит реальность. Как только он что-то видел, споры прекращались.
Белизариус подходил ближе. У него повышалась температура, дыхание учащалось, стекло шлема начало запотевать. Но это не мешало ему
Триллионы линий квантовой спутанности, окружающие стадо Hortus quantus. Бесконечно тонкие линии сплетенных вероятностей, ведущие сквозь врата времени триллионы раз туда и обратно, пронизывающие отдельных Hortus quantus, замыкающиеся в петли без начала и конца. Hortus quantus были квантово связаны между собой через врата времени.
Квантовая спутанность Hortus quantus существовала не только в пространстве, но и во времени. Два входа во врата переносили ее в прошлое и в будущее. Линия наименьшей энергии перехода через гиперпространство вела на одиннадцать лет в обе стороны, но были и другие.
Таким образом, квантовая спутанность может связывать Hortus quantus с достаточно отдаленным прошлым и будущим. Волны связанных вероятностей взаимодействуют друг с другом, и даже сотая часть от полного восприятия Белизариуса позволяла ему видеть новые линии спутанности, каждое мгновение уходящие во врата времени, будто веревочки воздушных змеев, натягиваемые замерзшими крупинками пыльцы. Квантовая спутанность связывала воедино все эпохи существования Hortus quantus, – вероятно, перекрывая те интервалы времени, когда вспышки звезды уничтожали всю расу. Она предохраняла их информацию от разрушающего действия времени.
Это было настолько прекрасно, что взгляд Белизариуса затуманили слезы.
Ничего удивительного, что ученые Союза столько бились над задачей отправки информации в прошлое. Шансы того, что лишенный источника энергии объект сможет двигаться во враждебном нутре врат времени, исчезающе малы. Но пыльцу Hortus quantus переносило внутри врат времени за счет квантовой спутанности, наподобие квантового туннельного эффекта, минуя разрушительные области. Hortus quantus существовали подобно гигантской суперпозиции квантовых состояний, никем не разрушенной. Сама природа их сознания была квантовой. Они жили в природном состоянии квантовой фуги, не разрушая квантовые поля.
Однако это делали люди. Ученые Шестого Экспедиционного Отряда наблюдали движение пыльцы. Они разрушали перекрывающиеся квантовые вероятности, нарушали поток пыльцы. Каждое наблюдение со стороны ученых Союза за Hortus quantus снижало разнообразие квантовой суперпозиции. Человечество и его субъективное восприятие были ядом, разрушающим эти хрупкие чужеродные создания. Но винить Союз было не в чем. Откуда они могли это знать?
Hortus quantus постепенно восстанавливались. Пыльца находила свой путь сквозь врата времени по зыбким линиям ненаблюдаемой спутанности. Если бы Союз не забрал отсюда врата, со временем поток пыльцы восстановился бы. Генетическая информация из будущего стала бы приходить вновь.
Но что случится с Hortus quantus, когда врат времени здесь не будет? Станет ли это настоящим геноцидом, как думает Белизариус? Квантовая спутанность не зависит от расстояния и времени. Быть может, пока существуют врата времени, паутина связности, протянувшаяся сквозь них, будет служить Hortus quantus, сохраняя их единство во всех эпохах. Было бы приятно думать, что существует подобное – в своем роде вечное – сознание, преодолевшее пределы времени и пространства. Сознание, вплетенное в ткань пространства-времени. Белизариус сделал еще один неуверенный шаг. Вспыхивающие линии квантовой спутанности заколебались.
Белизариус закрыл глаза.
– Что такое? – спросил Святой Матфей.
Hortus quantus перестали двигаться. Белизариус уже знал это, даже не ожидая, когда их медленные движения станут заметны. Водопады и океанский прибой квантовых спутанностей исчезли. Все суперпозиции квантовых вероятностей в ледяном вакууме под взглядом зловещего красного ока карлика испарились. Хитросплетения бесчисленных бесконечно тонких волн рассеялись.
– Что такое, мистер Архона?
– Я… – начал Белизариус.
Ему сдавило грудь болью. Он ощутил на губах слезы.
– Я только что убил их всех.
– Я регистрирую движение, – сказал Святой Матфей.
– Нет, – прошептал Белизариус, падая на колени. – Нет, нет, нет.
– Они живы, мистер Архона.
У Белизариуса екнуло в животе. Он дышал неровно. Гипервентиляция. Слишком большая температура. Слишком, слишком большая. Или он попросту ощущал холод мира на фоне своей постоянной лихорадки? И он заставил себя говорить.
– Передвижение – самая малозначимая их часть. Я разрушил их квантовую окружающую среду. Я уничтожил их с большей тщательностью, чем это могли бы сделать вспышки звезды или Союз.
– Вы не останавливали поток пыльцы, – тихо сказал Святой Матфей. – Он остановился почти год назад.
– Я наблюдал их квантовое состояние, – с трудом сказал Белизариус. Ему сдавливало горло. – Это разрушило квантовую опору, благодаря которой Hortus quantus существовали во времени.
Он услышал в шлеме свои тихие всхлипывания. Будто издалека.
Любой обычный человек мог наблюдать Hortus quantus, причинив им лишь малый вред, как это делали люди Союза. Любой Homo quantus мог безопасно наблюдать их, находясь в квантовой фуге и не причинив им вообще никакого вреда. Белизариус был единственным существом во Вселенной, способным разрушить квантовую спутанность, связывающую их в одно коллективное сознание на протяжении всех времен.
И он сделал это.
– Сорок пять градусов по часовой по осям s и u! – скомандовала Кассандра через нейроразъем. – Десять секунд вперед с ускорением двадцать «же», затем полная остановка за две и четыре десятых! Сорок пять градусов против часовой по осям x и z!
– Понял, – ответил Стиллс, вроде как с усилием. Несмотря на все, что он сказал ранее насчет ощущения от гиперпространства, как трипа под психоделиками, он выполнял все маневры с захватывающей точностью. Любой ИИ, даже Святой Матфей, уже бы спасовал, выполняя указания, которые она не могла произнести вовремя. Ни у одного Homo quantus не было столько рефлексов и хладнокровия, чтобы повторять все это под таким давлением.
– Уж лучше бы настоящая драка, – добавил Стиллс. – Если бы у этого pedazo de mierda [64] было хоть какое-то оружие, я бы даже «Пугало» на филе разделал, как рыбку.
– Знаю, – в третий раз ответила Кассандра. Ошеломленно хмыкнула, выдыхая гель, от того, как он ведет корабль. Этого он не услышит.
– Почему мы все время делаем повороты на сорок пять? – спросил Стиллс. – В этом лабиринте ты мне все время говорила на девяносто вертеться.
– По дороге сюда мы выбирали кратчайшую траекторию, – ответила Кассандра. – Повороты на сорок пять в гиперпространстве задействуют фрактальные мерности. Я хочу запутать «Пугало».
– Не понял ни слова. Значит, наверное, ты права.
Стиллс завершил маневры. В километре позади них ракета casse à face выполняла повороты, входя в ту же мерность, что и их корабль.
– Zarba! – сказал Стиллс. – Куда теперь, мозг? Хочется отделаться от этого последа.
– Сто восемьдесят по часовой по оси q. Ускорение двадцать «же» на пять секунд. Полная остановка. Девяносто против часовой по оси p, а затем девяносто против часовой опять по оси q.
– Знаешь, чего мне хочется? – спросил Стиллс.
Перегрузки сжимали ее позвоночник в направлениях, которые не предвидела человеческая эволюция.
– Мне хочется знать, есть ли хоть какая-то польза от всех этих маневров или ты и «Пугало» занимаетесь геометрическим дрочевом на пару.
– Я надеюсь, что «Пугало» не сможет понять математику всего этого.
Ракета casse à face продолжала вертеться в километре позади них.
– Этот искусственный кусок передней плоти продолжает лизать мне зад, мозг! – сказал Стиллс. – Я способен оценить подобные труды, но хотелось бы немного романтической прелюдии. Поняла, о чем я?
Кассандра проигнорировала слова Стиллса. Хотя паранойя Бела насчет своего квантового интеллекта и заставляла его говорить многое, чему она не верила, в один из его выводов она верила четко. Бел как-то сказал, что в конечном счете субъективное сознание способно различить алгоритмы, созданные даже самыми продвинутыми безличными системами.
Пока они играли в кошки-мышки, она моделировала движения и тактику «Пугала». Как бы он ни был разумен, сколько бы человеческих закономерностей в него ни было заложено, в силу особенностей его создания, все равно «Пугало» – просто мощный компьютер, связанный особенностями своего устройства и программ. Лишенный творческого потенциала и субъективности. Он может слепо повторить любой сделанный ими маневр, не понимая природу гиперобъема пространства-времени, в котором они находятся. Ей требовалось победить в соревновании между личностью и машиной. Бел говорил об этом в терминах карточных игр, но в картах она не разбиралась. А вот в пространстве-времени – достаточно.
– Принцесса! – начал Стиллс, завершив маневры. – Мне бы хотелось заранее услышать, что делать дальше. Жги, иначе я возьму управление на себя и поведу тачку, куда захочу.
– Делай все то, что сделал только что, в обратную сторону, – ответила Кассандра. – С полнейшей точностью.
– И что это даст?
– Мне нужно еще пять секунд, чтобы кое-что обдумать.
В нормальном пространстве-времени она бы навела «Пугало» на препятствия и могла бы надеяться, что он их потеряет. В данной гиперобласти пространства-времени она этого сделать не могла. Но если ей хватит безумия, она сделает так, что их следы исчезнут.
– Винсан! – сказала она через две и восемьдесят три сотых секунды напряженных размышлений. – Ты достаточно смел?
– Calice, лапочка! Не вздумай оспаривать честь пса. Я никогда не отступаю.
Иеканджика вошла на один из складов инструмента, открыла шкаф со множеством ящиков и нашла там пару многоцелевых планшетов. Обычные – такие и на базе, и на флоте. Интерфейс для работы с большинством типов оборудования, и, что самое главное, каждое нажатие регистрируется. Чтобы Служба военной безопасности могла исправить любое вредоносное действие и даже получить немало бит информации для следователей, если планшетом воспользуется спящий агент. Так что эти планшеты никто особо не охранял. Иеканджика ввела код доступа, который дала ей генерал-лейтенант Рудо.
Третий раз его используют, второй раз – с внешней локации, за пределами основной территории базы. Иеканджика достаточно знала структуру системы, чтобы пару раз перенаправить канал на узлах связи внутри базы. Код даст ей доступ, но военная безопасность отслеживает каждое его использование и наверняка уже ждет.
Получив звание второго лейтенанта, Иеканджика некоторое время была прикомандирована к Отделу аудита. Тогда ее это ужасно разочаровывало. Она упорно работала, обгоняя всех сослуживцев, чтобы избавиться от пятна своего происхождения. В награду за это она получила место в Отделе внутренних дел. Очень далеко от боевой службы, командования, оружейных систем и инженерного дела.
Лишь спустя годы Иеканджика узнала, что все эти назначения были придуманы Рудо. Она не знала, что Рудо сама начинала в Отделе аудита, что ее тоже лично отобрал из Академии старший аудитор. Аудиторов никто не любил, и это была не та работа, с которой офицер мог надеяться попасть на повышение в боевой или командный отдел.
Однако, будучи аудитором, Иеканджика научилась замечать человеческие ошибки. Каждый в жизни сделал что-нибудь плохое. Каждому было что скрывать. Мелкие провинности Отдел внутренних дел не интересовали, а лично Иеканджику не волновало, если вдруг капрал и лейтенант предадутся внеслужебным отношениям где-нибудь на складе. Однако ей пришлось научиться не обращать
Работа в аудите также дала ей знания о том, каким образом преступники и изменники обходят слежку. Иеканджика лично удаляла сделанные по последнему слову техники подслушивающие устройства, считывающие устройства на каналах связи, намеренно созданные системные уязвимости. В том времени, в котором она находилась сейчас, все это еще не было изобретено, до этого лет десять, не меньше. К такому Служба военной безопасности пока не была готова.
Она впервые использовала тактики тех, кого в свое время ловила сама. Установила патч в виртуальный кабинет капитана Рудо, чтобы отслеживать остальных заговорщиков. Пришлось повозиться, но вскоре она установила личности еще троих. Военная безопасность их еще не подловила. Можно попытаться войти в систему военной безопасности, чтобы узнать, где держат Рудо, но попытка входа в эту систему будет замечена с куда большей вероятностью. Генерал-лейтенант Рудо не дала ей паролей для доступа на таком уровне. Однако второй вход в виртуальный кабинет Рудо с одним и тем же паролем поможет создать впечатление, что кто-то пытается Рудо подставить.
Следующим шагом будет найти союзников. Встав, Иеканджика надела шлем и пошла к шлюзу. На крейсере, находящемся на активном театре военных действий, пропасть между офицерами и рядовым составом достаточно велика, однако даже там ее можно перекрыть, установив тайные взаимоотношения. В условиях шпионажа и контршпионажа такие связи – и сила, и уязвимость. Глубоко внедрившиеся шпионы, исполняй они роль офицера или рядового, могут использовать тайные связи, чтобы плести заговоры, но контрразведчики могли создавать лучшие и более крупные сети информаторов.
Простому капралу не следует слишком часто появляться в кабинетах офицеров, но никто не знает, кто она. Быть может, информатор, докладывающий что-то руководителю. Иеканджика вошла в коридор с покрытыми пластиком стенами корпуса офицерского состава во время вечерней вахты. Здесь работали мощные обогреватели, воздух был спертым и влажным, слегка пахнущим машинным маслом, аммиаком и чем-то горелым. Полковник Оконкво и майор Зиваи должны быть в комнатах, которые они делили со своей младшей женой, капитаном Рудо. Иеканджика постучала по твердому пластику двери.
– Войдите, – сказал женский голос. Щелкнул дверной замок.
Иеканджика сдвинула дверь в сторону, стала по стойке «смирно» и отдала честь. Женщина лет сорока сидела за рабочим столом, глядя на череду голографических изображений – длинные списки, слишком мелкими буквами, чтобы их можно было прочесть, стоя в дверях.
Полковник Оконкво прищурилась, глядя на Иеканджику сквозь дым от сигареты. Медленно встала и отдала честь. Неидеально с точки зрения Устава, и ее движения не выдавали тренированных мускулов боевого офицера, но кобура пистолета на ее ремне была расстегнута. Оконкво села обратно, слегка развалившись в кресле, затушила сигарету и жестом приказала Иеканджике войти. Иеканджика сделала шаг вперед и неуверенно закрыла дверь.
– Время позднее, капрал, не так ли? – спросила Оконкво.
– Да, мэм, – ответила Иеканджика. Теперь, когда она оказалась здесь, все заранее продуманные слова казались неуклюжими, недостаточными, чтобы удержать вес того, что она пытается сделать.
В рамках подготовки к операции она читала личное дело полковника Оконкво. Оконкво была особенным офицером. Несмотря на свои скромные достижения, на определенном этапе карьеры она была выбрана средней женой предыдущим полковником, возглавлявшим аудит. Когда полковник умер (рано для своих лет, в самом начале пребывания Отряда на этой ледяной планете), Оконкво повысили сразу через ступень, с майора до полковника, с официальной благодарностью. О причинах таких почестей в ее личном деле совершенно ничего не было.
Военные обычно относили такие необъяснимые выражения благодарности и повышения в звании на счет выполненных необычных или тайных заданий. Хотя Оконкво никогда не служила в боевом, оружейном или тактическом отделах, через пару недель после смерти бригадира Иеканджики ее повысят в звании до бригадира и поставят во главе исследовательского отдела биологического оружия, которым она и будет спокойно и эффективно руководить до конца своих дней. Оконкво – сложный офицер, которого было бы неразумно недооценивать.
Взгляд Оконкво был спокоен и терпелив.
– Могу я поговорить с вами в частном порядке, мэм? – спросила Иеканджика.
Оконкво жестом указала на стул. Иеканджика села и придвинулась ближе.
– Как тебя зовут, капрал? – спросила Оконкво.
Иеканджика сделала глубокий вдох.
– Я полковник Иеканджика.
Рука Оконкво двинулась к рукояти пистолета, ее глаза прищурились, глядя сквозь сигаретный дым.
– Ты на нее похожа, – сказала Оконкво. – Но мы обе знаем, что в Отряде есть только одна Иеканджика, не так ли, капрал?
Все безумие этого разговора дошло до Иеканджики. Ей хотелось убежать, вернуться на пять минут назад во времени и стереть все это.
– Я перешла во времени на тридцать девять лет назад, полковник, через врата времени. Я послана сюда, чтобы выполнить задание командующего Шестым Экспедиционным Отрядом.
Рука Оконкво слегка коснулась рукояти пистолета. Она убрала сигарету от губ. Любой человек, достаточно близкий к командованию Шестого Экспедиционного Отряда, видел сам или читал о первых экспериментах по отправке информации в прошлое при помощи врат времени.
Когда выяснилось, что лазерные и электромагнитные сигналы не подходят, попытались отправлять металлические кубики с информацией, закодированной на них в виде микроскопической перфорации. У генерал-лейтенанта Рудо в кабинете до сих пор хранился один из этих кубиков. На выходе из врат времени они обнаружили на кубиках абразивный износ не только снаружи, но и внутри, будто воздействующие на него силы прошли сквозь поверхность металла.
Внутреннее пространство врат времени воздействовало на предметы, повреждая их очень сильно. В Союзе не могли оценить всю степень этого воздействия. Временами в офицерской столовой заходили разговоры о том, смогут ли они вообще когда-нибудь получить доказательства перемещения во времени материальных объектов, но это были лишь разговоры. Так что Иеканджика могла понять чувства полковника Оконкво.
– Теперь самое время предъявить какие-то доказательства твоего ошеломляющего заявления, – сказала полковник.
– У меня есть доказательства, но они не имеют смысла для вас и даже, возможно, бесполезны, – ответила Иеканджика.
– Тогда и говорить не о чем. Должна же ты была получше все это спланировать?
Несмотря на легкий тон разговора, за словами Оконкво скрывалось предостережение. Ее глаза слегка расширились, выдавая инстинкт бойца, борющийся со скептицизмом мышления современного человека.
– Я предъявила доказательства капитану Рудо. Она сделала нам временные идентификации и наряды на работы. К сожалению, она арестована и больше ничем не может нам помочь.
Оконкво одеревенела, на ее лице появилась злость.
– Почему? – спросила она.
Иеканджика лишь опустила голову, так, будто в этом была ее вина. Однако обе они являлись женами Рудо, пусть и в разное время.
– Несанкционированное использование кода Службы военной безопасности, – ответила она.
– Откуда она его получила?
– Я ей его дала. В будущем же мне его дал командующий Шестым Экспедиционным Отрядом, отыскав в записях аудита Службы военной безопасности.
– Ты и правда из будущего? Но настолько некомпетентна, чтобы дать невиновному глупцу так попасться?
– Рудо не невиновна.
– Что?
– Военной безопасности об этом неизвестно, и в истории этого тоже нет, но похоже на то, что Рудо замешана в заговоре с целью убийства бригадира Иеканджики.
Лицо Оконкво исказилось. Она порывисто встала, глядя на Иеканджику, ее пальцы сжались на рукояти пистолета. Затянувшись сигаретой, она уставилась на Иеканджику сквозь клубы дыма.
– Ты это серьезно? – прошептала она. – Твою мать?
В прошлом самой Иеканджики офицеры на ключевых постах проходили стандартный курс обучения безопасного использования информации из будущего, не слишком сильно отличающегося от ежегодных учебных модулей по безопасному обращению с радиоактивными материалами и биологически опасными веществами. Тридцать восемь лет из сорока они были в бегах, так что информация из будущего являлась еще одним контролируемым активом, требующим протокола обращения и строгого администрирования доступа, подобно приказам на применение оружия или инженерной информации. Утешает, что дисциплина соблюдалась должным образом и здесь, в прошлом.
– Значит, у тебя нет доказательств твоей истории? – спросила Оконкво.
– Мой командир не готовил меня к этому. В моей истории нет ареста Рудо. Мое присутствие здесь могло изменить ход событий.
– Будучи дочерью бригадира Иеканджики, ты, должно быть, росла как драгоценность флота? Первая в очереди на любое назначение и с младых ногтей в подготовке к командным постам? Кто ты – командир линкора, офицер штаба?
Реакция Оконкво уязвила ее. Иеканджика никогда особо не фантазировала, что это такое – вырасти при живой матери, не говоря уже о том, чтобы расти дочерью второго по старшинству офицера Экспедиционного Отряда. Это было бы детство, наполненное привилегиями и влиянием. Да, ее учили, учила сама Рудо. Но для чего? Для командного поста или чтобы отправить в прошлое – предотвратить временной парадокс?
– Я начальник штаба, – тихо ответила Иеканджика.
– Положи пистолет на стол, капрал, и я возьму у тебя генетическую пробу.
Иеканджика достала пистолет и положила на стол Оконкво. Аудитор подвинулась назад, не убирая руки с рукояти своего пистолета.
– В будущем Рудо предупреждала меня, что генетический запрос по поводу бригадира, скорее всего, будет замечен, – сказала Иеканджика.
– Рудо еще только начала служить аудитором, – сказала Оконкво, приподнимая брови. – Она не знает обо всех аудитах, которые я провожу, о записях, к которым имею доступ в порядке вещей.
Она достала из шкафа небольшой ящичек и подвинула его по столу Иеканджике.
– Сделай мазок.
Иеканджика открыла ящичек и увидела внутри портативный анализатор ДНК размером с ее кулак в окружении трубок для забора проб. Разорвала обертку на шершавой пластиковой палочке, сунула себе в рот, потерла о щеку изнутри и протянула аудитору. Оконкво запустила анализатор и принялась изменять конфигурацию рабочего стола. Появились желтые голограммы, образуя туманный ореол в смешении с дымом сигареты и облаками пара от их дыхания.
Немного подождав, Оконкво достала из внутреннего кармана кителя небольшую металлическую коробочку, открыла ее и протянула скрученную вручную сигарету. Иеканджика уже несколько дней не курила. Оконкво дала ей прикурить, а затем заново прикурила свою наполовину скуренную сигарету, взяв ее с пепельницы. Иеканджика осторожно затянулась и закашлялась.
– Что это такое? – спросила она.
– А что вы в будущем курите? – спросила Оконкво.
– В Экспедиционном Отряде сами табак выращивают, – ответила Иеканджика, морщась. – Получше этого, прошу прощения.
– Мы не собирались уходить надолго. Операция на шесть месяцев или даже короче, если понесем тяжелые потери. А прошел уже год. Любители создали этот табак на базе ДНК, найденных в записях.
Иеканджика затянулась поглубже и на этот раз удержалась от кашля.
– Всегда есть простор для развития, – сказала она.
Голограммы над столом Оконкво стали двигаться, перелистываясь и ветвясь, образуя деревья связей. Иеканджика с трудом подавила желание наклониться вперед. И тут недокуренная сигарета упала из губ Оконкво.
– Calice, – сказала аудитор.
Иеканджика выдохнула клуб едкого дыма и ждала.
– Ты
– Что? Кого? – переспросила Иеканджика, наклоняясь вперед. – Прошу прощения. Я не знала своего отца. И даже имени этого не слышала.
– Полковник Бантъя не твой отец. У тебя две матери.
Оконкво смотрела на нее. С сочувствием? Добротой? С жалостью?
У нее две матери. Такое определенно возможно при помощи генетических манипуляций. Она не знала, что в Отряде было нужное для этого оборудование, что более всего заставило ее понять – она не видела Экспедиционный Отряд в те времена, когда он был оснащен полностью. Она наконец узнала имя своего второго родителя. Это вызвало ощущение пустоты и наполненности одновременно.
– Мне говорили, что мой отец – преступник, которого казнили.
– Полковник Бантъя была начальником штаба у покойной генерал-майора Нандоро, – сказала Оконкво, имея в виду первого командующего Шестым Экспедиционным Отрядом. – Она была осуждена за измену шесть месяцев назад, разжалована и казнена.
У Иеканджики поплыло в глазах. Она осела на стуле. Оконкво неторопливо проверила анализ на ошибки, дважды проверив длину теломеров и временную метилацию ДНК, происходящую с возрастом.
– Calice, – прошептала она.
– Calice, – повторила за ней Иеканджика.
Воцарилось молчание. Они курили, глядя в пространство. У Иеканджики болезненно сжимало живот. Две матери? Она знала, что ее другой родитель был преступником и был казнен, но то, что ее вторая мать была еще и начальником штаба… Это означало, что она спустя многие годы стала своего рода наследником должности одной из двух своих матерей.
Они затушили сигареты, докурив их до конца.
– Зачем было идти к Рудо? – спросила Оконкво. – Почему не к кому-нибудь более влиятельному?
– Спустя сорок лет Рудо еще жива, – ответила Иеканджика.
– Эта мелкая изменница жива? Где же справедливость?
С точки зрения аудитора, следующие сорок лет Рудо должна была провести на гауптвахте. Оконкво явно хотелось задать настоящие вопросы насчет будущего, но она не стала этого делать. Иеканджика спросила бы. Но есть надежда, что ее никогда не посетит гость из будущего.
– Зачем ты отправилась сюда? – спросила Оконкво.
– В будущем нам потребовались свежие пробы ледяной коры Ньянги.
– Флот не стал хранить образцы.
– Информацию о них – да, сами пробы – нет. У нас в будущем есть новые инструменты, чтобы извлечь дополнительную информацию.
– А новые пробы через сорок лет вы взять не могли, – угадала Оконкво. – Слишком мало времени прошло после вспышки.
– Что-то вроде этого.
– Ты прошла через врата времени. Значит, в будущем мы научимся сами путешествовать через них.
– Мы ведем бурение прямо сейчас, – сказала Иеканджика. – Используя наряды на работу, полученные через капитана Рудо. Нас пока не беспокоили, но нам потребуется допуск на то, чтобы доставить их внутрь охраняемой зоны к вратам времени, чтобы мы смогли отправиться с ними обратно в будущее.
– Неслабая просьба, – сказала Оконкво, и ее глаза слегка расширились.
– У меня есть и посерьезнее. Рудо не должны приговорить, ничего такого. Это не часть будущего, из которого я прибыла. Единственное, на что я могу надеяться сейчас, так это на то, что обвинения будут сняты или признаны сфальсифицированными.
– А они фальшивые? – спросила Оконкво.
– Возможно, нет.
– Знай я, что она такой человек, никогда не взяла бы ее в жены.
– Сочувствую… – сказала Иеканджика.
Сможет ли она все равно присоединиться к политическому браку Рудо, зная то, что знает теперь? Иеканджика поразилась тому, что задалась этим вопросом.
– Нам нужно в первую очередь заботиться о сохранении хода истории, – сказала она.
– У меня нет власти вытащить ее с гауптвахты.
– Вы высокопоставленный аудитор. Доказательства могли быть сфабрикованы. Могут быть стерты.
Оконкво выпрямилась.
– Ты это серьезно?
– У Рудо в личном деле в будущем нет ничего подобного.
– Возможно, но это решать трибуналу! Есть вещи, которые офицеры делать не должны. То, что
Иеканджика не могла возразить. Лейтенант Набвире жив, и его будут судить в соответствии с дисциплинарным Уставом. Точно так же, как осудят Оконкво, если она сфальсифицирует доказательства. Во что же она сама превратилась? Мораль имеет значение. Но большее ли, чем закон причинности?
– Мне жаль такое говорить о твоей матери, но бригадир Иеканджика – ужасный человек, жестокий офицер, одержимый политикой и влиянием. Однако ее убийство может сделать ситуацию еще хуже.
– Все мы замешаны в политике, – неуверенно сказала Иеканджика.
– Ты – может быть. Допускаю, что и большинство офицеров, – сказала Оконкво. – Но так не должно быть, если люди верят в некую высшую цель.
– А вы действительно в это верите?
– Да.
– Тогда вы редкий офицер, – сказала Иеканджика.
У Оконкво задрожали руки. Она достала еще сигарету из мятого металлического портсигара, прикурила. Уголек отблескивал красным на скулах. Она отвела взгляд, бесцельно тыча пальцем в иконки. Тридцать-сорок лет спустя Экспедиционный Отряд станет другим. Офицеры станут другими. Большинство из тех, кто жил и служил на тот момент, когда Экспедиционный Отряд прошел через Кукольную Ось, выросли с верой в их миссию и мечту, которые становились все сильнее. А с чего началась эта мечта? Судя по всему, она родилась не в сердце Рудо. Полковник Оконкво была частью политической элиты Союза, и она несла это в себе. По крайней мере, она верила в то, что мораль выше ее самой.
Оконкво очистила голографический монитор.
– Помимо беспокойства насчет Рудо и хода истории, ты должна бы быть рада, что твоя мать выживет, – сказала она.
Иеканджика не проработала в Отделах аудита и внутренних дел столь же долго, как Оконкво, но служащие отделов были дотошными следователями. Заявление Оконкво – проверка.
– То, что сделала Рудо, за пределами военных законов, – сказала она. – Однако неразбериха вызвана моим появлением. У Экспедиционного Отряда впереди еще много судов, но после большого числа жертвоприношений мы придем в нужное место. И это сейчас под угрозой. Рудо важна для этих событий.
– Рудо и ее сообщники по заговору планировали убить собрата-офицера еще до того, как ты прибыла в прошлое, – сказала Оконкво. – Это чересчур.
– Она совершила ошибку, – сказала Иеканджика. – Давайте не будем сосредотачиваться на том, что одна ошибка избавит нас от принесения в жертву десятков лояльных офицеров и матросов.
Оконкво долго смотрела на нее.
– Я помогу тебе, но не стану прикрывать преступника. Пусть Рудо хоть казнят.
Белизариус ненавидел сам факт своего существования. Его ненависть к себе была горячей, как лихорадка. Родись он человеком, Дворнягой или даже Куклой, он бы не ощущал себя таким ничтожеством и не смог бы причинить столько вреда. Он судорожно вдохнул, будто чувство вины было физической силой, могущей раздавить его.
И шагнул в сторону Hortus quantus.
Они стояли неподвижно. Сколько ни жди, не увидишь движения даже усовершенствованными глазами. Развернувшись, Белизариус пошел прочь, к складам инструмента, быстро, но так, чтобы не привлечь внимания. Аппарат для общения с Hortus quantus все так же был у него с собой. Вздохнув, Белизариус пристегнул его обратно на грудь и спешно пошел обратно.
– Что вы делаете? – спросил Святой Матфей. – Вы выглядите подозрительно!
– Возможно, я ошибся.
Живущий внутри его аферист уловил в голосе отчаяние.
Он остановился у края стада так, будто это теперь не поле живых существ, а кладбище, священный покой которого нельзя нарушать. Виновато глядя на замерзшие инопланетные кусты и траву, Белизариус начал пробираться к небольшому возвышению, на котором стоял недавно, разговаривая со старейшинами Hortus quantus. Стадо стояло в зловещей неподвижности.
Он узнал того, с кем больше всего разговаривал. Рост один и шесть десятых метра, не считая листьев, добавлявших еще семьдесят один сантиметр, цепляя еле уловимый ветерок; небольшие горизонтальные повреждения на черной коже правой передней ноги, сквозь которые виднелся неживой лед внутри.
«Старший», – написал Белизариус. Пластина на груди зашипела, пьезоэлектрическое сопло выпустило нужный запах. Долгое время слово висело на экране, одно.
Что же он сделал с их миром? Настоящее для Hortus quantus было шириной в двадцать два года, а возможно, и намного больше. Это регулировалось, как он теперь понял, не только потоком пыльцы из будущего, идущим в прошлое, но и хитросплетением линий квантовой спутанности. Теперь их настоящее стало немного длиннее, как у него самого. Вспышки картин мира, двигающегося слишком быстро, лишенные контекста и взаимоотношений. Возможно, для них это то же самое, что для Белизариуса выйти из квантовой фуги или savant, превращаясь в обычного человека.
Нагрудная пластина Белизариуса регистрировала приходящие запахи, но они не превращались в слова на экране. Что бы ни было сказано, оно заставило слово «старший» померкнуть. Старший ответил противоположным словом, или отрицательно, что переписало разговор, будто его и не было.
«Помощь», – написал Белизариус. Слово было еле различимым, отчасти здесь, отчасти не здесь, вопрос.
Рядом появилось другое слово. И еще одно.
«Темно. Один».
Глаза Белизариуса обожгло слезами. В животе все сжалось. Hortus quantus являлись коллективным разумом, огромным сознанием, сотканным воедино квантовой спутанностью, а он разделил их на множество одиноких существ. Не защищаемые друг другом, отрезанные от других в стаде, уязвимые перед окружающим миром. Белизариусу отчаянно хотелось наказания за это, любого приговора, если только все это можно обратить вспять.
Он стер слово «один».
Он поможет им, как-нибудь.
«Племя», – написал он на том месте, где было слово «один». «Расти снова», – написал он рядом, пусть это и имело значение окончания жизни в словаре значений, над которыми исследователи Союза никогда не задумывались.
Нагрудная пластина слегка щелкнула, рецепторы восприняли другие запахи. Он ожидал ответа, но слова «расти снова» начали меркнуть. Появились новые слова вокруг слова «племя».
«Плохое происхождение»/ «плохая пыльца». Синоним неискренности в словаре Hortus quantus, ненадлежащие гены, отправленные в прошлое, не подготавливающие нынешнее поколение Hortus quantus к будущему.
Но старший продолжал изменять сообщение у него на глазах, используя комбинации запахов, то, чего в Союзе никогда прежде не наблюдали.
«Плохое происхождение»/ «плохая пыльца» померкло, на его месте появилось «без происхождения».
Белизариус ничего не понимал. Это за пределами словарного запаса. Пыльца, гены, истина и восприятие для Hortus quantus были синонимами, выражающими общую концепцию правильности и предвидящей надежды. А сейчас противоположное. Неправильность, приводящая в отчаяние слепота.
«Помощь», – предложил Белизариус. «Расти снова», – настаивал он.
Но Hortus quantus даже не стали это стирать. Что для них Белизариус, как не сияющий ангел уничтожения? Он сделал им лоботомию, он погасил их общую душу. Они не обязаны ему отвечать.
Другие старшие не шевелились. Никакого плавления в суставах за счет препятствующих замерзанию белков. Никакого медленного ковыляния при слабой гравитации. Черная кожа, наделенная фотосинтезом, прилипла к ледяным статуям, исполняя лишь бездумные функции обмена веществ. Мыслительная суть ушла из них, превратив огромный архипелаг в скопление одиноких островов.
Он ничего не может сделать. Он может создавать связанные частицы, но не в силах связать между собой Hortus quantus, тем более – с их племенем в прошлом и будущем.
Он не мог смотреть на них. Принять результат своего преступления было больше того, что он мог вынести. Однако отвернуться тоже не выход: идеальная память сохранит их перед мысленным взором как слайд-фильм ужасов понимания того, что он натворил. Память стала проклятием Белизариуса точно так же, как когда он увидел уничтожение Гаррета. И он, шатаясь, пошел прочь от живого кладбища, им сотворенного.
– Они думали и разговаривали, – тихо сказал внутри шлема Святой Матфей.
– Я уничтожил их душу, – срывающимся голосом ответил Белизариус.
Святой промолчал.
– Они были уникальны, – продолжал он. – Трансцендентны. Они реально существовали за пределами материального. Я уничтожил ту их часть, которая была вечной.
– Мистер Архона, – сказал ИИ. – Белизариус. Вы не могли этого знать. Так вышло случайно.
– Это не вопрос знания. Я это сделал. Но это же самое сделал и проект Homo quantus. Hortus quantus были бы живы, если бы я был более осторожен и менее любопытен. Homo quantus не потеряли бы дом, если бы я мог контролировать свои инстинкты. Наши инстинкты, те, которых требовали Банки, были сделаны слишком сильными, чтобы оставаться безопасными. Я был недостаточно силен, чтобы остановить самого себя. Homo quantus как раса разделят эту ответственность, но большая часть вины – моя.
Святой Матфей что-то говорил в ухо Белизариусу, но тот не слушал. Странно, но его мозг перестал записывать информацию. Он шел, не считая шагов, не измеряя расстояния в миллиметрах. И тут изображение Святого Матфея появилось на мониторе в его шлеме.
Белизариус закрыл глаза, продолжая идти, следуя мысленному образу поверхности, записанному в его мозгу. Он не слушал ИИ. Просто шел, и едкая печаль закрывала от него все, пока кто-то не схватил его за нагрудные ремни и не крутанул.
Сжатой в кулак рукой Иеканджика держала ремни на его скафандре, в другой ее руке был пистолет.
– Что вы здесь делаете? – спросила она по лазерному каналу связи. – Я оставила вас у буровой.
Его вина была слишком велика, чтобы ее пересказывать; ком в горле слишком огромен, чтобы что-то произносить.
– Что случилось? – требовательно спросила она.
– Происшествие, – услышал Белизариус голос Святого Матфея. – Он изучал Hortus quantus из состояния фуги. И с ними случилось что-то плохое.
Иеканджика не опустила пистолет. Прищурилась, глядя на поле Hortus quantus.
– Они на него среагировали? – спросила она. – Что-то, что может заметить Союз?
– Я убил их всех, – сказал Белизариус.
– По мне, они не выглядят мертвыми, – сказала Иеканджика.
– Они были настоящей квантовой формой жизни, – сказал Белизариус. – Обладали настоящим декартовым дуализмом ума и тела. Их суть не здесь. Она состояла в постоянном взаимодействии квантовых спутанностей в пространстве и времени. Я наблюдал это. И разрушил своим наблюдением все то чудо, которое невозможно увидеть.
Иеканджика убрала пистолет в кобуру и взялась руками за его шлем. Развернула, заставив смотреть ей в глаза. Фонарь на ее шлеме слепил.
– Вы уверены? – спросила она.
Он неловко кивнул, закрывая глаза от ее взгляда и от света.
– Это ужасно, Архона… – сказала она. – Однако это стадо растительных разумов все равно не прожило бы и пары месяцев.
– Они бы выжили. Их сознание за счет квантовой спутанности пережило бы вспышку. Оно пережило бы даже кражу врат.
– Будем надеяться, что то же самое можно сказать о Союзе.
– Все, за что я берусь, идет неправильно. Они сделали меня одним из лучших экземпляров в моем поколении, примером. Вместо этого я стал аферистом. Будучи аферистом, я предавал клиентов, использовал друзей и подверг опасности весь свой народ. Встреча с Hortus quantus, единственный непорочный момент моей жизни, оказалась отравлена встроенными в меня любопытством и одержимостью.
– Вам надо доставить пробы, – сказал Святой Матфей. – Вы можете спасти Homo quantus. И настанет день, когда вы сможете что-нибудь сделать для Hortus quantus.
– Что-нибудь сделать? – возмущенно переспросил Белизариус. – Я разрушил квантовую связность! Это невозможно обратить.
– Архона, я последняя из людей, кто желал бы вас утешать, но посмотрите на это в перспективе, – сказала Иеканджика. – Это не нормальный поток причинности. Мы движемся, обходя события, в пространстве и времени. Растительные разумы умерли задолго до того, как вы узнали об их существовании. Если сказанное вами правда, то вы просто вернулись назад во времени к тому моменту, когда они еще не вымерли, и, возможно, узнали, что стали причиной их вымирания. Это ничего не меняет. Будь то астероид, вспышка звезды или единственный Homo quantus, в нашем настоящем они были мертвы еще до нашего появления, и они мертвы, когда мы уйдем.
Белизариус задумался. Она не понимает. Этого не понять никому, кроме Homo quantus.
– Сейчас вы ничего не можете сделать для Hortus quantus, – сказал Святой Матфей. – В будущем вы будете знать больше. Рядом будут ваши люди, чтобы помочь. Вы и мисс Меджиа должны возглавить ваш народ. Путешествие в прошлое показало вам, что есть иные способы существования. Сотни сверхумных Homo quantus, работающих над тем, чтобы обратить случившееся, – совсем не то, что один вы, думающий над этим сейчас. И вы сможете принести домой образцы пыльцы, через тысячи лет.
– Не все мечты сбываются, Архона, – сказала Иеканджика. – Пусть то, что вы сделали, и не то, о чем вы мечтали, но если вам это не безразлично, так даже лучше.
Иеканджика не знала, что делать с Архоной. Он не должен был стать ее проблемой, но все-таки стал. Она мало знала о стабильности его психики, насколько быстро он восстановится, или это его сломает, или это уже произошло. Она заставила его сосредоточиться на пробах льда. Скучная работа. Иеканджика не знала, поможет ли это, но прямо сейчас ей было необходимо уберечь его от неприятностей.
– Архона, – сказала она. – Мне нужен ваш ИИ.
– Что? – спросил Белизариус, непонимающе коснувшись рукой запястья.
– Мне надо каким-то образом снять с Рудо обвинения. Надо вернуть историю на верный путь.
Импланты в глазах Иеканджики увеличили уровень светоусиления. Серая картинка повышенной четкости показывала, что у него неуверенное выражение лица.
– Я не могу сделать это без него, – сказала Иеканджика.
Архона снял с запястья служебный браслет. И она отдала ему свой.
– Оставайтесь здесь. Следите, чтобы буровая работала. Больше не делайте ничего, как бы вы себя ни чувствовали.
Оставив Архону, Иеканджика решительно двинулась к отделу обслуживания базы.
– Куда мы идем? – спросил ИИ через наушники шлема.
– Он сломается?
– Представьте себе, что вы случайно уничтожили обитаемый модуль с тысячами невинных людей внутри.
– Если он сломается, сможешь взять на себя контроль над ним?
– Бурение и выбор образцов? Я не знаю. Если он закроется, то мы должны сделать все, что сможем, и вернуться к Кассандре на катер. Она знает, что делать.
–
– Что вы имеете в виду? – спросил ИИ.
– Я не знаю, как исправить ход истории. Я не знаю, где и когда создавать доказательства, чтобы не попасться, делая это. Я вышла на контакт с тем, кто в силах помочь, но не с этим.
– Что вы надеетесь сделать с моей помощью?
– Коды доступа высокого уровня, которые дала нам генерал-лейтенант Рудо, ограничены. Мне нужно больше. Архона сказал, что ты один из самых продвинутых ИИ, созданных человечеством. Системы безопасности Экспедиционного Отряда тебя не остановят.
– Касательно электронных систем безопасности – возможно, но я не могу добраться до изолированных систем в зонах повышенной безопасности.
Они пришли к зданию базы. Иеканджика прошла через шлюз.
– Получить доступ в виртуальный кабинет капитана Рудо ты должен смочь и отсюда, – сказала она.
Внутри толклись усталые рядовые и капралы. Некоторые играли в кости. Некоторые курили. Трое дремали. Иеканджике были хорошо знакомы такие компании. Будучи подростком и проходя курс молодого бойца, она трудилась изо всех сил, стараясь получить хотя бы техническое образование, что дало бы шанс на путь в офицерский корпус. Много времени проводила в кают-компаниях рядовых, подобных этой, среди умеренно мотивированных или совсем немотивированных матросов, не работающих ни над чем и ни над собой и даже не мечтающих. Просто людей, подписавших трехгодичный контракт ради перерыва в нелюбимой работе и вдруг оказавшихся пойманными навсегда. Они тоже хорошо знали таких, как она, – людей, рвущихся наверх, устремленных к цели.
Иеканджика нашла жесткий табурет, села у свободного терминала, достаточно близко, чтобы ИИ смог установить надежный канал связи. Прикурила сигарету, одну из тех, что дала ей Оконкво. Засветился экран, запрашивая авторизацию доступа.
– Переверни ее виртуальный кабинет весь, но так, чтобы тебя никто не заметил, – прошептала она.
– Один из тех дней, когда я сделаю нечто хорошее для чьей-то души, – ответил ИИ через имплант у нее в ухе.
Иеканджика молча курила, имитируя настороженную манеру матросов и сержантов, готовых к тому, что могут неожиданно появиться офицеры. Сигарета горела, а она обдумывала возможные пути бегства на случай, если Служба военной безопасности каким-то образом вычислит несанкционированный доступ ИИ в ее сеть. Прошло несколько минут, и Святой Матфей болезненно громко заговорил через имплант в ухе. Скрипнув зубами, Иеканджика убавила громкость и напряглась, готовая бежать.
– Что такое? – прошептала она. – Ты выяснил?
– Я так не думаю. У капитана Рудо в виртуальном кабинете есть странные вещи, такие, которых еще никто не видел, даже военная полиция.
– Какие?
– Я порылся в скрытых директориях, которые она использовала для электронных встреч с сообщниками по заговору. Там замаскированы целые процессоры, не связанные ни с чем в этой сети. И еще, потребление энергии и связность системы очень эффективны, настолько, что стандартная проверка не выявит, если работают сторонние процессы.
– Что это значит? – спросила Иеканджика с нехорошим предчувствием. – Это что-то аудиторское?
– Архитектура системы нетипична для Союза. Она совпадает с архитектурой, используемой в Конгрегации. Что еще хуже, она не выглядит архитектурой сорокалетней давности. Я видел подобную лет десять назад в военных системах Конгрегации. Здесь должны быть другие путешественники во времени, из Конгрегации.
Иеканджика глубоко затянулась, осознавая смысл его слов.
– Нет, их здесь нет, – прошептала она. У нее защемило сердце. – Сорок лет назад Конгрегаты использовали самую передовую технику, чтобы шпионить за государствами-клиентами. Такое оборудование и разработки не попадали в регулярную армию еще лет двадцать-тридцать. Ты уверен, что это ее программы?
– Они защищены биокодом ее ДНК и мыслекодом.
– У Союза нет технологии мыслекода, – медленно сказала Иеканджика. – Даже сейчас.
– Что это означает?
Иеканджика стряхнула пепел сигареты и принялась тушить ее большим пальцем с такой силой, что порвалась бумага и разлетелся в пыль табак. До нее еще не дошло. Она реагировала на происходящее как в бою, распределяя факты и расставляя приоритеты на ходу. Эмоции потом, когда спадет адреналин. А сейчас он бурлил.
– Это означает, что Рудо – спящий агент Конгрегации, – с трудом сказала она.
– Командующий вашим флотом? Та, что уничтожила «Паризо» и отняла у Конгрегации Ось Фрейи?
Иеканджика обмякла. Это откровение было слишком немыслимым, более невероятным, чем путешествие во времени, более невозможным, чем прорыв через Кукольную Ось. Сорок лет назад женщина, называющая себя Рудо, была спящим агентом Конгрегации.
– Кто такой Гараи Муньярадзи? – спросил ИИ.
– Не знаю, – прошептала Иеканджика. – А что?
– Его биоидентификатор дает доступ ко множеству секретных файлов. Через эту систему я могу читать оригиналы документов Отряда. В документах он числится, но его личное дело не хранится вместе с другими.
Иеканджика не ответила. Фрагменты головоломки складывались слишком быстро. Настоящую историю Рудо, как она обманом попала в военную Академию в Хараре, уже было тяжело принять. Гражданским такое не под силу. А вот спящим агентам Конгрегации среди чиновничества Союза – вполне. Вполне вероятно, что они даже помогли убить настоящую Рудо.
Это ошеломляло. Сорок лет спустя от того времени, в котором она сейчас находится, Кудзанаи Рудо является одним из самых влиятельных людей всего Суб-Сахарского Союза. Она командует флотом и, де-факто, вооруженными силами. Офицеры и матросы преданы генералу-герою, который привел домой затерявшийся в истории флот, который повел его в первый бой против самого мощного военного флота человечества. И она победила. Она не просто источник вдохновения и культовая фигура, она икона нации.
И она была информатором и шпионом Конгрегатов.
Что более опасно, она может им быть до сих пор.
Наверное, абсурдно думать, что спящего агента могут задействовать спустя тридцать лет, но Союз проигрывает войну. Если не изменится стратегическая ситуация, у них от восьмидесяти до ста дней. Для Рудо станет большим искушением переметнуться. Или даже повести флот на верную гибель. Она может дезертировать к Конгрегатам, выдав им технологии инфлатонового двигателя. И жить во дворце в облаках Венеры в качестве награды. Или, если пожелает, Конгрегация может назначить ее губернатором Союза с опорой на флот и десант Конгрегации. Даже по прошествии столь долгого времени Рудо может приобрести очень многое, предав свой народ.
Все это знает лишь Иеканджика, которая намеренно была послана в ловушку прошлого, не способная ничего изменить. Она не может пристрелить Рудо здесь. На самом деле, чтобы сохранить ход истории, она обязана сделать все, что в ее силах, чтобы с Рудо сняли все обвинения и дали возможность совершить карьерный рывок. Если этого не сделать, возникнет парадокс катастрофического масштаба, протянувшийся на сорок лет во времени и триста восемьдесят световых лет в пространстве.
Красное око коричневого карлика обвиняюще глядело на Белизариуса. А тот смотрел, как буровая машина медленно, метр за метром, вгрызается в твердый, словно бетон, лед. Вибрация от ее работы отдавалась в его ботинках. Лед был насыщен пыльцой, тысячи лет хранившейся в нем отдельной, не связанной квантовой спутанностью – песок, а не часть великого квантового сознания.
Его собственное сознание пребывало в немоте, в ничтожестве, какого он никогда раньше не ощущал. Мозг работал в обычном для человека режиме. Эмоции были слишком сильны, чтобы позволить ему погрузиться в savant, где они, пусть и более отдаленные, ранили еще сильнее. И в фугу он уходить не желал. После того, что случилось с Hortus quantus, он уже не был уверен в том, что еще может случиться с миром вокруг. Его мысли зациклились, повторяясь, как компьютерная программа, не в состоянии развязать узел алгоритмов.
У нормального человеческого мозга, не измененного генной инженерией, есть инстинкты и определенный порядок действий, чтобы пережить ситуации, слишком глобальные или слишком болезненные для осознания. Мозг просто выключается, как поврежденная нога или позвоночник. Приглушает эмоции, отрешается от ужасающих переживаний, не связывает себя с ними. А вот его мозг с легкостью может рассыпаться. Он уже разделен на части. Белизариус может даже обрадоваться разрушению личности, если это избавит его от отчаяния, подобного которому он до сего момента не знал. Но нет, он не позволит себе этого сделать. Если он сдастся, если даст себе рухнуть, его народ ждут плен или смерть. Точно так же, как Hortus quantus.
Медленные волны отчаяния накатывали в такт вибрации под ногами. Он не замечал возвращения Иеканджики, пока она не коснулась его плеча. Они долго смотрели друг на друга. Даже в таком онемевшем состоянии мозг Белизариуса привычно воспринимал закономерности, анализируя их с умением, отточенным более чем за десяток лет в роли афериста. Что-то ее беспокоит, и это не нормальная тревога военного, когда операция идет в задницу.
– Что случилось? – спросил он.
– Ничего, – ответила она, совершенно очевидно пытаясь лгать. Ее лицо, разбитое на пиксели его зрительными имплантами, увеличившими чувствительность, становилось то жестче, то мягче. – Мы уходим, Архона.
– Что?
– Вы мне больше ничего не должны. Может, вы хотели эти врата времени для себя. Может, хотели, чтобы они не попали в руки Конгрегатов, когда мы неизбежно проиграем в войне с ними. Каковы бы ни были наши разногласия раньше, теперь вам придется хранить их. Спрячьте их подальше от остального человечества и продолжайте бегать.
Она ощутила слабое облегчение, смешанное с чувством вины. Почувствовала себя чуть менее одинокой.
– Война лишь усугубится, да? – спросил Белизариус.
– Война становится диким зверем сразу же, как появляется на свет. Ты можешь пытаться приручать этого зверя, сажать его в клетку, управлять им, но хозяина у него все равно никогда не будет.
– Это похоже на определение математического хаоса.
– Или квантовую реальность.
– Благодарю.
– Мы не спим, хотя наша вахта закончилась, – сказала Иеканджика. – Вам надо бы поспать, но я не знаю, могу ли доверять вам на самом деле.
– Я не нарвусь на неприятности.
– Когда я в прошлый раз оставила вас одного, вы ушли, чтобы поглядеть на растительные разумы.
– Такое не повторится, – с горечью ответил Белизариус.
Иеканджика вернула ему служебный браслет со Святым Матфеем внутри.
– Можете поспать половину времени. Примите душ. Поешьте. Возвращайтесь сюда. И ни с кем не разговаривайте.
Ее приказы были короткими и убедительными. Белизариус принялся выполнять их даже прежде, чем осознал это. Мир вокруг был туманен, а она говорила с железной уверенностью. Белизариус пошел по льду, покрытому черной слизью, к казарме D. Но ни его состояние, ни усталость не могли отключить мозг, который искал квантовую логику, использовал в мышлении суперпозиции вероятностей, размывающие и расширяющие его чувство настоящего. Он пытался решить вопрос, смогут ли Hortus quantus когда-нибудь ожить снова. Они созданы невероятной случайностью, чудом, почти так же, как и врата времени. Может ли природа Вселенной обратить эффект наблюдения, будто его не было? Могут ли повторяться чудеса?
– Вы хотите поговорить, мистер Архона? – прервал его мысли Святой Матфей.
– Не знаю, – ответил Белизариус, замедляя шаг. – Я размышлял, можешь ли ты оказаться прав и нет ли способа вернуть Hortus quantus к жизни.
– У вас есть мысли по этому поводу?
– Наверное, мне необходимо чудо.
– Мы наконец разговариваем о Боге?
– Разрушение суперпозиции квантовых состояний необратимо – по крайней мере, для наблюдателя, который их разрушил. Ты не можешь открыть коробку с котом Шрёдингера, увидеть, что он мертв, а затем вернуться к суперпозиции квантовых состояний, которая существовала ранее. Наблюдение нельзя отменить.
– А Hortus quantus не могут существовать без ненаблюдаемой суперпозиции квантовых состояний.
– Да.
– Вы не можете нарушить законы физики, мистер Архона.
– Все, что находится за пределами нашего понимания, – область, где существует Бог, – сказал Белизариус.
– Философия Главного наблюдающего, придуманная Homo quantus? – спросил ИИ.
– Я наблюдал природу Hortus quantus, основанную на квантовой спутанности, и вынудил систему выбрать одно из состояний. Но с точки зрения Кассандры, ничто не было выбрано. Я часть квантовой системы, где есть Hortus quantus, и я тот, кто разрушил вероятности. Я кот в коробке, которую не открыли.
– Мисс Меджиа не может отменить наблюдение, – сказал Святой Матфей.
– Принцип сознания, распространяющегося концентрическими кругами, разрушающего даже более сложные квантовые феномены и определяющего реальность, не нарушен. Вселенная может оказаться переплетением определенной и неопределенной реальностей. Единственными по-настоящему реальными являются ее крохотные островки, освещенные наблюдениями субъективного сознания. Но в этом и проблема квантовой философии антиреализма: нет ничего, связывающего эти островки событийно, нет даже того, что делало бы далекое прошлое и далекое будущее Вселенной реальным. Главный наблюдающий, некое сознание, столь огромное, что способно разрушить все перекрывающиеся вероятности космоса, скорее всего, необходим на самом деле, чтобы Вселенная сама по себе стала реальностью.
– Вы верите в Бога Homo quantus? – тихо спросил Святой Матфей.
Его вопрос был вызывающе простым и в то же время провидчески точным, не хуже, чем у лучших теологов Кукол. Ответ на него может изменить жизнь, философию, веру, но он также двоичен, взаимоисключающ – в истинно квантовом смысле этого слова. И он обладал еще более глубоким смыслом, будучи адресован Homo quantus. Мозг Белизариуса разделял между собой конфликтующие логические посылки и вероятности, чтобы воспринимать квантовую логику. Одна часть его мозга может быть твердолобым реалистом, думающим, что безграничное сознание, создавшее Вселенную, – слишком большое допущение. Другая же может уцепиться за надежду, что существует Главный наблюдающий, который может вернуть к жизни невинную красоту и умиротворение Hortus quantus. Оба эти мнения существовали в нем одновременно, с теми же последствиями, что кот, живой и мертвый разом.
– То, что я сделал, может исправить лишь Бог.
Иеканджика проверила рабочую программу буровой установки. Все шло по плану. На загрузочной площадке грузовика были свежайшие пробы льда за последние десять тысяч лет истории Ньянги. Через шесть часов буровая достигнет слоя давности в пятьдесят тысяч лет. Вдалеке виднелись врата времени, окруженные кольцом прожекторов.
Она сделала все правильно, пусть и не по своей воле. Врата времени – слишком могущественный инструмент. Иеканджика мало кому доверяла, но, если сравнивать с Союзом и Конгрегацией, Homo quantus могут оказаться наименее деструктивными владельцами врат времени.
Чирикнул звуковой сигнал ее служебного браслета. Вызов от полковника Оконкво. У Иеканджики по спине пошел холодок. Она мрачно размышляла, кому можно доверять, а кому нельзя. Однако спустя двадцать минут уже постучала в дверь каюты полковника Оконкво. Дверь открыл рослый майор. Иеканджика отдала честь. Внимательно оглядев ее, майор оглянулся на полковника Оконкво, которая сидела за рабочим столом, и вышел. Иеканджика вошла. Майор закрыл дверь, и она осталась с полковником наедине.
– Майор Тинаше Зиваи, я полагаю? – спросила Иеканджика, подразумевая мужа Оконкво и Рудо.
– Я сказала ему, что нам надо поговорить наедине, – ответила Оконкво, не отрывая взгляда от работы. – Ему это не понравилось, но я полковник.
Иеканджика села на свободный стул, но не стала пододвигаться ближе. Оконкво выключила монитор и повернулась к ней.
– У меня для тебя новости. Мои источники информируют, что Служба военной безопасности взломала кабинет Рудо. Они нашли информацию о заговоре. Трое ее сообщников тоже арестованы, – сказала она. – У меня нет сведений о том, что ваши временные удостоверения скомпрометированы, пока что, но невозможно знать, что расскажет Рудо на допросе.
Иеканджика даже не знала, как к этому отнестись. В своем роде справедливость торжествует. Однако ход истории нарушен. И Оконкво ничего не сказала насчет того, что Рудо – спящий агент Конгрегации. Она не знает. Они не знают.
– Заговор против бригадира Иеканджики провален, – продолжила Оконкво. – Я, наверное, первая поздравлю вас с днем рождения, полковник.
– Что? – ошеломленно спросила Иеканджика.
– Бригадир Иеканджика только что родила ребенка. Назвала ее Айен.
– Меня зовут Айен, – с трудом сказала Иеканджика.
– Хотелось бы мне сказать, что все исправлено, но ситуация куда хуже. Заговор против бригадира Иеканджики и заговор лейтенанта Набвире, с целью подставить ее, усилили раздоры в Отряде. За последние четыре часа Служба военной безопасности приходила сюда дважды. Меня вызывают на слушания сегодня, в три часа. У меня несколько тайных запросов от командиров кораблей. Люди выбирают стороны. Отряд пожирает сам себя.
– Зачем вы мне это говорите?
– Я не могу спрашивать вас о том, как выглядит наше будущее, – сказала Оконкво. – Однако, судя по текущей ситуации, Рудо сгниет в тюрьме или будет казнена. Я не знаю, как ее из этого вытащить, и, честно говоря, вне зависимости от хода истории, знаю, что не хочу этого делать.
– Я понимаю, что вы хотите сказать.
– Никто не является для истории чем-то исключительным. Вселенная не может быть настолько непоследовательной, чтобы допустить существование устройства для путешествий во времени, будучи при этом уязвимой перед изгибами и водоворотами причинности.
– Может.
– Вы в будущем это проверяли?
Иеканджика покачала головой:
– Мы не посмели.
– Я верю в то, что история может быть податлива, иначе создания, подобные растительным разумам, не существовали бы.
– Но у вас также нет доказательств.
– Люди, делающие историю, заменимы, как и офицеры во флоте. Детали измениться могут, но ход истории останется прежним.
Иеканджика даже не знала, что и думать. Должно быть, Оконкво права. То, что должно быть сделано, кто-нибудь да сделает. А спасти Рудо – значит отдать Экспедиционный Отряд в ее руки на десятилетия, сделать ее власть в будущем нерушимой.
Однако завязанный на Рудо ход истории извлек Айен Иеканджику из паутины причинности. На кону ее собственное существование, а также все будущие успехи Союза. Если она не исправит ход истории, то нет возможности исправить причинность. Все изменится, дабы избежать многослойного парадокса; и никакой гарантии, что это вообще можно исправить, на самом деле нет.
Если в ближайшие недели Рудо осудят и казнят, никто не отправит Иеканджику в прошлое, чтобы сказать Отряду, что, когда настанет время, им надо будет найти Архону. Но если бы она не отправилась в прошлое, Рудо не использовала бы код доступа из своего личного кабинета, тем самым привлекая внимание Службы военной безопасности. Сорок лет истории могут превратиться в ленту Мёбиуса, нестабильный закон причинности, постоянно переписывающий сам себя.
Никто не знает на самом деле, как физически проявляются эти парадоксы. Если принять за наилучшую модель теорию информации, то история – не более чем информация, содержащаяся во всех ее частицах. Переписывать историю – значит стирать информацию в этих частицах, записывая новую. Однако парадокс – не единичный случай переписывания: оно образует цикл, который запускает вечное переключение между двумя вариантами истории.
Вот только стирание и переписывание – процедуры сродни вычислениям, а вычисления требуют энергии. В Союзе никогда не проявляли безответственность, пытаясь сделать подобное, но вывели теорию насчет того, что повторяющиеся перезаписи могут лишить систему энергии, пока не образуется четырехмерная область пространства холоднее «черной дыры». Здесь же произошел не просто эксперимент по компьютерному моделированию. Четырехмерная область пространства, на которую повлияли Рудо с Иеканджикой, будет иметь протяженность в сорок лет по времени и почти четыре сотни световых лет в пространстве. Волна порожденных им разрушений непомерна для осознания человеческим разумом.
– Кто такой Муньярадзи? – спросила Иеканджика.
Оконкво не смогла скрыть изумления.
– Я наткнулась на подозрительные файлы, где упоминалось его имя, но его личные данные удалены, – добавила Иеканджика.
– Сложно не забывать о том, что ты из будущего, – удивленно сказала Оконкво. – Ты не знаешь про Бантъя. Ты не знаешь, кто такой Муньярадзи.
– Но вы знаете.
– Полковник Гараи Муньярадзи был моим старшим мужем, возглавлявшим Отдел внутренних дел до меня. Однако выяснилось, что он – спящий агент Конгрегации, самый высокопоставленный во всем Отряде и весьма успешный. Его выявили и казнили.
Иеканджика медленно выдохнула, испытывая злость и сочувствие одновременно.
– Мне жаль.
– А мне нет. Они избавили меня от необходимости самой с ним разбираться. Ты представить себе не можешь, что это такое – жить с супругом, зная, что он предает тебя и твой народ, что чувство любви, которое, как ты думала, живет в тебе, впустую.
К удивлению Иеканджики, Оконкво вытерла глаза тыльной стороной ладони.
– Вы такого не заслужили, – сказала Иеканджика.
– Я больше не верю в понятие «заслужить».
Иеканджика глядела на свои руки, размышляя обо всех тех, кто
– Вы нашли способ, чтобы я доставила пробы льда к вратам времени незамеченной? – спросила она. – В течение ближайших восьми часов.
– Некоторые будут недовольны, но я могу утвердить достаточно большой промежуток времени на инспекцию систем безопасности на дозорной башне военной полиции. Могу выбрать для этого подходящее тебе время.
– Благодарю вас, – сказала Иеканджика и синхронизировала отсчет по времени на своем служебном браслете с системой Оконкво.
Она встала, но не пошла к двери. Оконкво посмотрела на нее.
– Ты же не знала меня в будущем? – спросила она.
Иеканджика покачала головой.
Оконкво мгновение смотрела на нее с тоской.
– Рада была с тобой познакомиться, Айен.
Он прошел все тесты, что удивило его и озадачило одновременно; однако что бы за новое существо ни появилось на основе ID446, оно еще не стало «Пугалом». Его оснастили процессорами, защитой, вооружением, сенсорами, в него загрузили множество разведывательной информации. Но он был машиной, инструментом, которому не назначены функции. Его не связали с властными чиновниками, что сделало бы его полезным для Конгрегации, что сделало бы его
Старый «Пугало», второго поколения, вызвал его в комнату допросов, многогранную капсулу в верхней части большого корпуса оборонных систем, плавающего в горячей жиже в сорока двух километрах над поверхностью Венеры. За окном, в тумане, виднелись дроны охраны, сферические контейнеры с сенсорами и оружием, чья стеклянная поверхность была покрыта слизью конденсирующейся серной кислоты. Он был дома.
Позади «Пугала» второго поколения стояли два вооруженных человека, оперативники, рядом с телом связанного человека. Замелькали картинки, ища совпадения из прошлого. Люди были членами отряда обеспечения при «Пугалах»; он не раз их видел, так что опознал сразу. А вот третьего, с окровавленным лицом и упавшими на лоб и глаза волосами, опознать оказалось сложнее. На это ушла почти секунда.
– Адеодат, – сказал он, останавливаясь и с удивлением глядя на «Пугало» второго поколения.
– Убей его.
– Что он сделал?
– Ничего. Но ничто из твоего прошлого не должно пережить процесс витрификации.
– Ему незачем умирать. Он гражданин Конгрегации.
«Пугало» второго поколения подошел ближе, несомый пьезоэлектрическими мускулами. Повернулись глаза-камеры, анализируя его, одновременно с интенсивным цифровым поиском информации в его процессорах и памяти, проверкой мыслей и мотивации. Но ему было нечего скрывать.
– Одна жизнь – малая цена за то, чтобы получить нового «Пугало», – сказал «Пугало» второго поколения. – Ты будешь служить десятилетиями, защищая Конгрегацию от врагов. Если пройдешь этот тест.
– Что вы тестируете?
«Преданность, – прозвучал холодный цифровой ответ, даже не звуковой, а напрямую в его мыслях. – Многие безжалостны, но не все они преданны».
«Почему я? Почему вы меня выбрали? Безжалостный? Сложно сказать. Преданный? Однако безусловно, были и более преданные». Но он не сказал этого. Не стал. Не имеет значения. Старший «Пугало» читал все его мысли, все алгоритмы и информацию в его процессорах. Почему старший «Пугало» не забраковал его сейчас? Его нерешительность очевидна. Он не может убить собственного брата. Однако он заключен в цифровом теле и сознании, неспособном выразить эмоции.
– Процесс витрификации прицельно стирает маркеры и идентичности, – сказал «Пугало» второго поколения. – Мы слишком могущественны, чтобы обладать сторонними привязанностями. Конгрегация слишком важна, чтобы ей угрожала всего одна жизнь.
– Я не желаю, – ответил он. – Адеодат заслуживает жизни. Он тот, кого я защищаю. Мы все их защищаем. Я не хочу быть «Пугалом».
– Конгрегация окружена врагами со всех сторон, – сказал «Пугало» второго поколения. – Тебя призвали, чтобы служить.
Почему? Почему он должен становиться «Пугалом»?
Адеодат со страхом глядел на него, одинокий, не слышащий всего этого электронного разговора.
Есть лишь одна причина, по которой его призвали служить «Пугалом». Даже не его смертельные раны. Даже не потому, что анализ показал, будто он незаменим. И тем более не потому, что превзошел множество безы-мянных коллег, которые жаждали стать «Пугалами». Это произошло лишь потому, что его сознание настроено на преданность – превыше всего, превыше человечности и жалости. Сколько «Пугал» дорастили до этого состояния, которые, однако, не прошли этот рубеж? Станет ли он еще одним или станет таким, как старый «Пугало»? Конгрегация важнее отдельного человека и отдельной жизни, ее следует сохранять любой ценой.
Адеодат в немом ужасе переводил взгляд с одного «Пугала» на другого. Он думал, что его схватили по ошибке. Но никто в этом мире не может ему помочь. Существо, выращенное на основе его брата, сделало шаг вперед, подняло механическую руку, наполненную проводами, ведомую моторами и пьезоэлектрическими мускулами.
Из руки вылетела пуля – прямо в сердце Адеодата.
Младший брат умер, истекая кровью, так и не поверив в то, что произошло.
Белизариус спал плохо, среди шумно храпящих, ворочающихся и бормочущих во сне матросов, в казарме, наполненной холодом и запахами человеческих тел. Он чувствовал себя чудовищем, но, как ни странно, ощущал, что стал более открытым к подобным человеческим проявлениям. Они разделяли временное убежище в этом ледяном мире, уязвимые перед всеми аспектами его среды. Само существование человека в таких условиях было вопросом везения. Эти мысли позволили ему достичь некоего внутреннего перемирия с собой и поспать.
В математических снах он высчитывал смертность Hortus quantus, графики вымирания, частоту повторения генов в популяции, по мере того как она станет уменьшаться и со временем исчезнет. Его спящий ум высчитывал созвездие взаимодействующих вероятностей, потребное для существования квантового сознания Hortus quantus, время, необходимое для проявления этих факторов. И тут его разбудила Иеканджика. Середина ночной вахты. Он проспал семьдесят одну минуту и ощущал себя совершенно разбитым.
– Одевайтесь, – прошептала она.
Застонав, Белизариус оделся и пришел следом за ней в буфет, где Иеканджика уже получала пайки по карточкам. Разговаривать они не стали, пока не вышли в шлюз, надев шлемы и связавшись по лазерному каналу.
– Дайте мне свой ИИ, – сказала она. – Идите к буровой. Через пять часов берите пробы, везите их к вратам времени и входите.
– А вы? – спросил Архона, отдавая ей браслет со Святым Матфеем.
– Я пойду с вами, – сказала она.
Шлюз открылся, выпуская их в близкую к вакууму атмосферу.
– Если я не приду, уходите один. Если придется оставить меня здесь, сделайте это, чтобы отплатить моему народу за то, что забираете. Ваш народ – не единственный, оказавшийся на грани уничтожения.
– Сделаю, – сказал он. – А что со Святым Матфеем?
– Сохранение хода истории оказалось куда опаснее. Мне нужна помощь.
– Что вы собираетесь делать?
– Переправьте пробы. Найдите нам Оси. И не ведите двойную игру на этот раз.
И она ушла. Белизариус остался в одиночестве на покрытой черной слизью поверхности.
– Что мы делаем? – спросил ее ИИ через имплант в ухе. – Мне же было безопаснее с мистером Архоной, не так ли?
– Насколько я понимаю историю, – заговорила Иеканджика, идя к зданию систем обслуживания, – она была изменена нашим появлением. Рудо не должна была быть арестована. Заговор против бригадира Иеканджики провалился. Эти значимые события изменят мою историю и историю Союза.
– Мы не знаем, что произойдет в будущем, сейчас, когда оно меняется, – сказал ИИ. – Рудо – спящий агент Конгрегации. Ваша мать останется жива. И вырастит вас.
– Ты хочешь спорить или спасти ход истории? Что насчет твоего будущего?
– А что насчет моего будущего? Я апостол. Кто знает, быть может, это способ, которым Бог ведет меня к некоему откровению. Я не боюсь будущего. Его воля пребудет.
– Ты безумен, ИИ.
– Все мы, быть может, безумны в ожидании божественного озарения.
– Всем нам приходится бороться с выборами, которые ставит перед нами жизнь, – сказала Иеканджика.
Они дошли до шлюза здания систем обслуживания.
– А теперь мне необходимо внедрить в систему доказательства того, что Рудо невиновна.
– Это не так, – сказал ИИ.
Заработал шлюз.
– Да. Все не без греха.
– Даже вы?
– Таков мой договор с дьяволом.
Они вошли на большой склад, наполненный серверами и курящими матросами.
– Какие доказательства вы хотите внедрить? – сказал ИИ через имплант.
Иеканджика нашла место в дальнем конце склада, разбудив спящего матроса.
– Поспи где-нибудь еще, – сказала она. Матрос молча ушел. Иеканджика села, гневно глянув на любопытных, которые обратили на нее внимание.
– Ты можешь сымитировать то, что Рудо не имела доступа к секретным файлам Муньярадзи? – тихо спросила она ИИ. – Будет еще лучше, если ты сделаешь так, будто файлы использовались кем-то другим, чтобы подставить Рудо.
– Вероятно, однако это не сможет опровергнуть все то, что уже нашла военная полиция.
– Нам надо сделать так, чтобы это выглядело удачной попыткой подставить Рудо со стороны того, кто продолжил начатое Муньярадзи, того, кто попытается убить бригадира Иеканджику.
– Это даст свободу и трем ее сообщникам по заговору, – сказал ИИ. – Произошло ли такое в реальной истории? Вы освободите, по крайней мере, одного спящего агента Конгрегации и некоторых ее помощников среди служащих Экспедиционного Отряда. Дадите им полное прикрытие.
– Все по очереди. Ты хочешь, чтобы я решила, как именно доказать, что Рудо пытались подставить?
– Как ни печально, но я слишком много времени провел с мистером Архоной и, наверное, знаю, как это сделать, – ответил ИИ.
Иеканджика откинулась на спину стула и огляделась. На нее смотрел лишь тот рядовой, которого она согнала с места. Иеканджика пристально буравила его взглядом, пока он не отвернулся. Остальные занимались своими делами.
Достав последнюю сигарету из армированного кармана, Иеканджика закурила.
С днем рождения. 34 февраля. День, который изменил все. Новый контекст. Новая реальность. Новая она сама.
Она отправилась на операцию, будучи полковником Иеканджикой, получив определенные приказы, на операцию с конкретными задачами. Это стены и крыша того, в чем живет солдат. Однако она вышла настолько далеко за пределы этого, что уже не имела полномочий на какие-либо действия. От задачи доставить специалиста на разведку она пришла к попытке спасти известный ей ход истории Экспедиционного Отряда на отрезке в четыре десятилетия.
Может ли она в таких условиях продолжать считать себя полковником Иеканджикой, выполняющей военную операцию? У нее нет ни начальников, ни поддержки, ни законной либо военной власти. Скрывать обнаруженное ею от ответственных лиц – даже здесь преступление. Правительство Суб-Сахарского Союза не давало санкции на эту операцию. Потому что Рудо им не доверяла. Но кто именно не доверяет правительству? Рудо-патриот или Рудо – спящий агент Конгрегации?
Иеканджика выдохнула обжигающий горло дым, в воздухе повис кислый запах синтетического табака. Все – дым. Айен Иеканджика не доверяет Кудзанаи Рудо, будь она капитан или генерал-лейтенант. Быть может, теоретики были не правы насчет парадокса: быть может, он уладится иным способом… Ей лишь надо оставить в покое эти проблемы и попросту доставить пробы, а Рудо, как спящий агент Конгрегации, предстанет перед трибуналом… Так честнее всего, моральный выбор, отвлеченный от цены, которым он делается.
Иеканджика может вернуться в иной мир, иной набор воспоминаний, заполняющий последние тридцать девять лет. Айен Иеканджика, какую она знала до сих пор, может оказаться дымом, уносимым легчайшим ветерком, потерявшимся во времени подобно пыльце. Будет существовать некая другая Айен, возможно, командир корабля, возможно, старший офицер благодаря влиянию ее матери.
Однако Экспедиционный Отряд не пройдет через Кукольную Ось. Возможно, он вообще не доживет до этих дней. Даже в переписанном будущем генерал-майор Такатафаре и бригадир Иеканджика не доверяют друг другу, и в иной истории они могут уничтожить друг друга – или уничтожить Отряд.
Откуда берется доверие? Рудо доверила Айен сохранить ход истории. Айен доверялась Рудо на протяжении всех тридцати девяти лет, поскольку не знала всех тайн, скрытых в прошлом. Люди застыли, в действиях и на путях, произошедших за эти десятилетия. Знание будущего связало их чем-то, что можно назвать судьбой. Иеканджика вытерла глаза, в которых неожиданно проступила влага.
– Я изменил файлы Муньярадзи, – сказал ИИ. – Теперь они выглядят так, будто тайные переговоры в виртуальном кабинете Рудо были попыткой подставить ее и троих других.
– Мне необходимо, чтобы это было обнаружено в интервале от десяти до двенадцати часов.
– Я могу изменить профили энергопотребления системы так, чтобы она сбоила. Вспомогательные ИИ системы военной безопасности быстро обнаружат эту аномалию.
– Отлично.
– Значит, мы спасли Рудо и можем уходить? – спросил ИИ.
– Это еще только начало.
Иеканджика постаралась, чтобы у нее не срывался голос. Больше не имеет значения, что она – офицер. Никаких офицеров к такому не готовят. Никто из офицеров никогда не несет аналогичной ответственности перед историей.
– Мне необходимо попасть в штаб на поверхности.
– Я не могу этого сделать! – ответил ИИ через имплант. – Это наиболее защищенная часть базы. Служба военной безопасности, военная полиция, гауптвахта – все там. У нас нет кодов. Службы безопасности полагаются не только на коды доступа и электронную авторизацию. Они проводят визуальный осмотр и проверку биометрии.
– Ты же не в первый раз в такой ситуации, правда? – сказала Иеканджика. – Ты был вместе с Архоной, когда он попал на «Мутапу» и украл врата времени. Это ведь не он преодолел систему безопасности флагмана. Ты это сделал, не так ли?
ИИ сделал паузу, еще более многозначительную, учитывая, насколько быстрее ее он думал.
– Я согласился помочь вам с Рудо, но проникнуть в штаб – другое дело, другой уровень опасности, – наконец сказал он.
– Рудо еще не в безопасности – в данном варианте хода истории. У меня нет намерения уйти до тех пор, пока будущее Экспедиционного Отряда не будет стабилизировано. Если это означает, что моя встреча с Архоной не состоится, да будет так. Я солдат.
– А я нет!
– Твой бог ведет тебя, – тихо сказала Иеканджика. – Если ты не уверен, что он намерен отдать тебя в руки Экспедиционного Отряда за десятилетия до того, как ты был создан, то лучше тебе помочь. Мне необходимо, чтобы ты использовал все, на что способен. То же самое, что ты использовал на «Мутапе». Я должна оказаться в штабе.
ИИ не ответил. Иеканджика ждала.
Кто она такая? Полковник Иеканджика, протеже генерал-лейтенанта Рудо? Айен, дочь бригадира Иеканджики, погрязшей в политике? Или ни то ни другое? У Айен самой по себе не было ни личности, ни цели. Если она не станет стоять в тени этих личностей, она будет полностью и ужасающе свободна, ответственная лишь за последствия своих действий. Но от ее выбора зависят миллионы жизней.
– Хорошо, – ответил ИИ. – Ничего удивительного в том, что Он не открыл мне свой план. Я недостоин подобной милости.
– Все мы недостойны милости, – ответила Иеканджика, вставая.
Поток антиматерии пролетел чертовски близко от корабля. Некоторые частицы – возможно, антипротоны – обожгли корпус. У чертовой принцессы Кассандры есть план. Есть план, и Стиллсу хотелось, чтобы она перестала ухмыляться и изложила его. Он уже достаточно покрутился, до тошноты, с жесткими ускорениями, так что его это задолбало. Есть лишь надежда, что в процессе принцесса не вырубилась.
– Винсан, – наконец сказала она. – Я еще не говорила делать повороты по осям r и u.
– Алфавит перебираешь, да, милая? – спросил Стиллс. – Забей. Мне плевать. Просто скажи, какой у тебя план.
– После следующего маневра остановись, поверни на сто восемьдесят по оси r, а потом на сто восемьдесят по оси u.
– «Пугало» повторяет каждый наш поворот и разгон, пока что… – сказал Стиллс, начиная выполнять требуемые маневры. – Наверное, он почти такой же умный, как ваш хренов ИИ.
– Он не станет повторять этот наш маневр и даже вряд ли поймет, куда мы двинулись.
Стиллс фыркнул, приступая к следующему набору маневров. Двадцать «же» ускорения.
– Ты еще в сознании? – спросил он. Некоторые люди не в состоянии перенести такие ускорения даже внутри поглощающего геля.
– Я в порядке… – ответила она не сразу. – Я справлюсь.
– Сама знаешь, Архона тоже так понтовался.
Стиллс затормозил настолько резко, что корабль скрипнул. Полная остановка.
– Я не понтуюсь, – ответила Кассандра. – Я перепугана до смерти.
– Не то, что я хотел бы услышать! Puta!
Они развернулись, получив полный обзор ракеты, на которой находился «Пугало», нос к носу, в полукилометре от них. На прямой наводке и без возможности хоть чем-нибудь стрельнуть, только хреном. Поток частиц скользнул по обшивке «Расчетного риска» прямо над их головами.
– Какого хрена? – спросил Стиллс, глядя на данные сенсоров и камеры заднего обзора. Позади них ничего не было.
Частицы антиматерии отскочили от обшивки ко-рабля и полетели прямо в дуло излучателя ракеты casse à face, без малейшей ошибки, даже на расстоянии в полкилометра. Ракета «Пугала» развернулась и исчезла.
– Какого хрена? – заорал Стиллс. – Куда он делся? Почему он улетел? Какого хрена эта херня стрельнула прямо себе в пушку? Что ты сделала?
Он не задавал столько вопросов разом с тех пор, как пришел в себя в океане Клавдия, не в себе, посреди спящих Дворняг, двоих офицеров Конгрегации, раздавленных давлением воды, полусъеденных тунцов и странной боли в заднице. Есть надежда, что сейчас найдется объяснение получше.
– Мы повернулись в двух измерениях, которых я избегала, – несколько задумчиво ответила Кассандра. – Мы обратили вспять время и соответствие.
– Что я там обратил?
– Винсан, – сказала она так, будто он уже должен был понять ее слова. – Закон сохранения применим во Вселенной везде, будь то в одиннадцати измерениях или в четырех, где родились мы. Время, заряд и равенство действуют вместе. Сохраняются. Мы повернулись по оси времени, чтобы обратить наш поток времени, и повернулись по оси пространства, чтобы сменить правое и левое. В силу законов сохранения то, что мы сделали это, автоматически меняет заряд каждой частицы в корабле и нас – с точки зрения «Пугала».
Мозг Стиллса с трудом пытался осознать сказанное ею. Она несет стопроцентную чушь галимую. Но и он сам не может объяснить, что произошло с «Пугалом», есть этому объяснение или нет.
– Окей, мозг. Сдаюсь. Я ни хрена не понимаю из той чуши, что твой рот несет.
– Винсан, мы теперь превратились в антиматерию, – сказала Кассандра. – В зеркальное отображение себя, движущееся в обратную сторону во времени.
Стиллс долго пытался осознать услышанное.
Зеркальное отображение. Обратный заряд. Движение назад во времени.
– Osti de tabarnak de câlice! [65] – выругался он.
– Ты в порядке, Винсан?
Она что, под кайфом? Голос совершенно нормальный. Будто спросила про высоту или скорость полета. Или в этой долбаной реальности все это в порядке вещей? Стиллс ощутил холодок страха, впервые за долгое время. Но забил. Вот еще, он не в себе будет от того, что сказала какая-то девчонка, пусть и Homo quantus. Если она это сносит, и он вытерпит.
– Я анти-Стиллс? – медленно проговорил он.
– Да, – ответила она. Помолчала. Судя по изображению на камере, она улыбалась. – Быть может, это заставит тебя быть чуть вежливее?
– Бли-и-и-н, – медленно сказал Стиллс. – Мы точно превратились в анти-нас, коли ты только что пошутила.
Стиллс старался воспринимать все понемногу. Может, так все уложится у него в голове. Он из антиматерии. Анти-Стиллс, буквально. А она – анти-Кассандра. Они в анти-корабле. И живут в обратном потоке времени.
Ни хрена.
Ни хрена. Ни хрена. Ни хрена.
Puta.
Puta. Puta. Puta.
Эти идиотские, самодовольные, болтливые мыслители… Что они такое, нахрен, эти Homo quantus?
Он прибавил подачу кислорода в бак и снизил температуру. Глубокие, медленные вдохи через жабры. Ледяные, очищающие, освежающие. Все нормально. Вряд ли она его накалывает. Он видел, как «Пугало» двинулся обратно во времени. Глубокий вдох.
– Значит, если мы чего-нибудь коснемся, то аннигилируем? – наконец спросил он.
– Мы ничего в себе не заметим, однако вся Вселенная станет выглядеть совершенно иначе.
– Я Стиллс-левша, – сказал он, сжимая толстые, покрытые подкожным жиром пальцы на руке. Совершенно те же ощущения.
– Все сменило знак, – сказала Кассандра. – Вплоть до направления вращения всех аминокислот и нуклеотидов в твоем теле.
– Значит, когда «Пугало» выстрелил в нас антиматерией… – нерешительно начал Стиллс.
– Это не причинило нам вреда, – сказала Кассандра, как нечто само собой разумеющееся. – Мы состоим из антиматерии, и антиматерия просто отрикошетила от корпуса, будто пыль. И мы в обратном потоке времени. Для нас все это – как видеоизображение, идущее в обратную сторону.
– Что?
Двуногая принцесса снова принялась что-то объяснять, теми же словами, но медленнее, как идиоту. Возможно, он действительно идиот, но, calvaire [66]!
– Cono! Вы опасные создания, Homo quantus! Вы можете превращать людей в антиматерию!
– Мы никогда еще такого не делали, – ответила Кассандра. – Мне это только что в голову пришло.
Только что в голову пришло?
– Тогда какого хрена вы до сих пор не завоевали все человечество? – спросил Стиллс.
– А зачем нам это надо?
– Да уж… – недоверчиво сказал Стиллс. – Zarba. Конечно, зачем вам это нужно? Я просто… Я не…
– Ты в порядке, Винсан?
Стиллс редко чувствовал себя вне себя, так сказать. Он умен. Умнее многих. Иногда служил под началом умных офицеров. Но иногда лучше промолчать и сделать свое дело, не пытаясь осознать картину в целом. Наверное, и сейчас так. Он не хочет свихнуться. Но блин!..
– Ладно, – наконец сказал он. – Забудь. Я почтительно предлагаю вашему воздуходышащему высочеству, чтобы мы наконец сели на хвост этому хренову «Пугалу».
– Мы не можем, – ответила Кассандра. – Мы сейчас в нашем прошлом, так сказать. То, что мы сделали, – из разряда экспериментов. Хватит. Я не хочу рисковать настоящим нарушением причинности. Кроме того, у нас нет оружия.
– Принцесса, ты можешь и дальше сидеть на своей вершине горы, обдумывая свои великие мысли, – сказал Стиллс, – однако оставь заботы о будущем «Пугала», пилотирование и бой на мое усмотрение.
– Винсан, материя и антиматерия – нечто большее, чем размер взаимодействующих частиц. Ты увидишь будущее. Причина прежде следствия. Ты совершишь ошибки.
– Слушай, мозг, пока этот хрен рядом с нами, мы в опасности, правильно? Ты, я, щегольские штаны, Иеканджика и, впоследствии, все ваши друзья-задроты, так? Правила войны очень просты. Трахни врага, пока он не трахнул тебя.
– Мы движемся в ином направлении времени, Винсан.
– Значит, он не успеет нас обнаружить.
– Успеет. Он видит наше будущее точно так же, как мы – его.
– Ага, но только мы знаем, что за хрень происходит…
Она наконец-то согласилась с ним и выдала указания по навигации. Стиллс надеялся на то, что он прав. В полушаге от того, чтобы вообще ни хрена не понимать. Они не могут оставить здесь «Пугало» во всеоружии. Этот чертов электронный выродок мог натолкнуться на них случайно, в прошлом или в будущем, такой же желанный, как палец в заднице. Что хуже: если «Пугало» выйдет из врат времени в прошлом или будущем? Что случится? Слишком много долбаных неожиданностей. Самый лучший способ избежать их – всадить им пулю промеж глаз.
Маневры, выполняемые по указанию Кассандры, вполне сравнимы с теми, что он проделывал до этого. Идти по измерению проще, чем поворачивать в нем, даже в измерении времени. Он не знает, где и когда найти «Пугало», а она знает.
– Факт того, что «Пугало» увидел, как мы исчезаем, определен в пространстве и времени, даже если это произошло в гиперобъеме двадцатидвухмерного пространства, – сказала она. Будто для него это полезная информация. Ладно. Если он ответит, она еще и объяснять начнет, чего доброго.
– Сколько тебе нужно времени, чтобы сделать все необходимое? – спросила она.
– Дай мне окно в десять секунд, и я ему его голову в задницу засуну.
– Что ты собираешься делать?
– Следовать Пути Дворняги, малышка. Кусай любую руку, ссы на любую ногу.
И снова она решила не спрашивать, но продолжила давать указания по пилотированию. Они двигались в локальное будущее, пока не остановились.
– Мы в будущем относительно последней известной позиции «Пугала» в пространстве и времени, – сказала она. – Отделены одним пространственным измерением. Когда ты сделаешь поворот на девяносто градусов по оси x, мы окажемся примерно в трехстах метрах перед «Пугалом», двигаясь в обратном направлении по времени относительно него. Через десять секунд необходимо повернуть обратно по оси x, иначе мы увидим самих себя в прошлом, а нам известно, что мы себя не видели.
– Не забивай себе голову, лапочка, – сказал Стиллс. – Я ни хрена не понимаю из того, что ты говоришь, кроме того, что мне нужно войти, сбросить груз и выйти через десять секунд. Дворняги называют такой профиль полета подростковым трахом, так что давай-ка порвем «Пугалу» его дырочку.
Стиллс прислушивался к пульсациям электрических полей в камере. Все путем, кроме небольших повреждений обшивки на брюхе. Корабли Конгрегатов с излучателями антиматерии всегда его нервировали, и не потому, что он боялся, что они по нему вдарят. По нему может вдарить все что угодно. Хлам на орбите в неуказанном месте может причинить не меньший вред. Хуже то, что comemierdas [67] на таких кораблях не всегда знают, что делают. Если они по глупости разнесут самих себя, то могут заодно разнести и боевую группу вокруг.
А теперь он сам превратился в антиматерию.
Пора кое-кого бутербродом с дерьмом угостить.
Кассандра беспокоится. Чудесно. Еще не хватало, чтобы у нее на такое яйца имелись. А ему нужно только окно по времени. Она и так его достаточно пугала. Превратила его в антиматерию. Puta! Классно будет потом об этом рассказать. Но даже если он выживет в этом гребаном шоу, кто ему поверит, черт подери?
– Держись крепче, принцесса, – сказал он.
Стиллс крутанул ручки управления, поворачивая корабль на девяносто в измерении, которое Кассандра назвала осью x. Дернулся, ослепленный потоком фотонов и горячей плазмы снаружи. Затем облако и свет исчезли, сжимаясь вокруг хаоса огня, окутывающего крутящийся и разлетающийся на куски casse à face с «Пугалом» на борту.
Блин, прикольнее и быть не могло.
Добро пожаловать в Страну Чудес.
Всхрапни, ухватись за конец и делай, что придется.
Две секунды.
Камера Стиллса была подсоединена к системе жизнеобеспечения корабля, которая, помимо фильтрации и рекуперации, отвечала за хранение в баке биологических отходов. Перед тем как сделать последний поворот, Стиллс загрузил отходы из камеры и сжал их под давлением. А теперь открыл внешний клапан. Сжатое давлением антидерьмо устремилось в вакуум гиперпространства за пределами корабля.
Оно мгновенно замерзло, превращаясь в твердый поток антидерьма, и получило момент движения на выходе из клапана. Антиснег из дерьма и мочи понесся в сторону приближающегося корабля «Пугала», крутящегося и окутанного пламенем.
Пять секунд.
Вспышка огня, окружающая корабль «Пугала», почти угасла, и тут с ним столкнулся поток антидерьма. И корабль «Пугала» остановился, чистый, в полном порядке. В том же самом месте.
Семь секунд.
Зазвучали сигналы тревоги. Поток античастиц отразился от корпуса корабля и полетел обратно в ствол орудия на корабле «Пугала».
Девять секунд.
Поворот. Целый и невредимый корабль-ракета уменьшился и исчез.
Идиотизм этого сражения на мгновение ошеломил Стиллса.
– Я… Это я его достал, да? – спросил он.
– Сбивает с толку видеть следствие раньше причины, – ответила Кассандра. – Но ты ударил по его кораблю несколькими граммами антиматерии. Если хочешь понять лучше и понять, что увидел «Пугало», прокрути запись в обратном направлении. Увидишь, как «Пугало» нас заметил, выстрелил антиматерией, которая отскочила от обшивки «Расчетного риска», а затем как ты обдал его облаком антиматерии.
– Мне кажется, что я изобрел новый водный вид спорта, – сказал Стиллс. – Но анти-Стиллс? Это бьет все рекорды.
– Давай возвращаться к воротам в прошлое, в точку ожидания, – сказала Кассандра. – Нам нужно очень аккуратно выполнить повороты, чтобы превратить себя обратно в нормальную материю.
– Я не сомневаюсь, принцесса, что ты выдашь мне идеальные указания.
«Хорошо бы, чтобы ты правильно обошелся с программой распознавания, святой, – сказала про себя Айен. – Иначе меня убьют как шпиона».
– Будь проклята паранойя Союза, – тихо сказал ИИ, – за дополнительные уровни аутентификации.
Айен с ИИ проникли в главное здание базы, где находились Служба военной безопасности и старший командный состав. Миновали посты, использовав сфабрикованные электронные удостоверения. Способность ИИ обойти самые серьезные уровни обороны ужаснула ее. Если у Плутократии есть такие же, то Конгрегация не единственный опасный враг Союза. Оказавшись в сверхсекретной зоне, они подошли к дверям, за которыми жили и работали бригадир Иеканджика, ее штаб и телохранители.
Служба военной безопасности настроила системы так, что идентификация происходила непосредственно у дверей, в поле зрения камер наблюдения. Безумный ИИ внедрил в систему вирус, маскирующий их перед камерами, тот же самый, который использовал на «Мутапе» в будущем, тридцать девять лет спустя. Это дало ему некоторое время на взлом алгоритмов, управляющих дверьми. Однако успех их входа целиком зависел от того, сколько людей следят за закрытой линией связи, которую ИИ взломать не мог. Чем дольше они здесь стоят, тем выше шанс, что их заметят.
Тянулись секунды.
Наконец дверь звякнула и открылась.
Айен вошла в коридор. Три двери по правой стороне. Шероховатый пластик пола, ледяные стены. Камера в конце коридора – наверняка на закрытой линии.
– Сколько? – спросила Айен шепотом.
– Повсюду работают генераторы белого шума, – ответил ИИ. – Не знаю.
Это не имело значения. Больше нет смысла никого дурачить. Она ощущала в руке холодный вес пистолета. Открылась первая дверь, высунулась голова.
Рука подвела Айен. Беззвучный выброс плазмы попал человеку в шею, а не в голову. Громкий хлопок лопнувшей кожи и мгновенно вскипевшей крови. Айен ринулась к нему, подхватывая тело. Внутри кабинета капитан оторвался от еды.
Он успел лишь вскрикнуть и наполовину выхватить пистолет. Поток плазмы из пистолета Айен ударил ему в лоб. Стены и потолок забрызгало, и капли мгновенно замерзли. Должно быть, капитан – адъютант генерала. Солдат, которого она аккуратно положила на пол, вероятно, порученец и телохранитель. Рот Айен наполнила вязкая слюна, предвестник рвоты.
Ей приходилось воевать, и не раз, а вот просто убивать – никогда. Она флотский офицер, а не рядовой солдат. Ее оружием были корабельные пушки, которыми управляли командиры расчетов и матросы. А по мере того как она продвигалась по карьерной лестнице, главным оружием для нее стали мозги. Флотская тактика. Стратегия эскадрилий. Перемещения, боевые позиции, логистика. А не брызги крови на стенах и потолке. Она не убийца, стреляющий из-за угла.
Айен сглотнула подымающуюся в глотке желчь.
Зазвучал голос из соседней комнаты. Айен быстро и бесшумно шагнула к двери комнаты генерала. Закрыто. Она поднесла к двери служебный браслет, внутри которого находился ИИ. Дверь чирикнула и открылась.
Спальня, небольшая, совсем не такая, какую Айен ожидала увидеть у бригадира. Одна койка, крохотная пластиковая колыбель и ночной столик. Растрепанная женщина, сидящая на кровати, с крохотным свертком у обнаженной груди. Она протянула руку, ища на ночном столике пистолет. Айен встретилась с ней взглядом поверх дрожащей руки с пистолетом. Бригадир оцепенела. Айен вошла внутрь, и дверь закрылась.
Мешки под глазами и землистый оттенок кожи матери указывали на тяжелые роды, бессонные ночи и, возможно, даже недоедание. Но, несмотря на все это, у Айен было странное ощущение, вроде того как когда смотришь в зеркало. Что-то от этой женщины было и в ней. Айен подошла ближе, взяла пистолет с ночного столика и отбросила в угол. Она и ее мать в ужасе смотрели друг на друга под звуки, которые издавал младенец, сосущий грудь.
– Полковник, – сказал Святой Матфей через имплант. – У нас всего десять минут; быть может, и меньше.
Айен сглотнула.
– Мне жаль, бригадир, – сказала Айен. У нее перехватило горло, на глаза навернулись слезы.
– Тварь! – сказала ее мать. – Кто ты такая?
В ее словах была вся сила личности бригадира Иеканджики, весь ее праведный гнев. Но обе они знали, что женщина, привыкшая повелевать и командовать, оказалась не с той стороны ствола. На лице матери появился оттенок страха. Айен хорошо знала эти признаки – слабое подергивание, слишком слабое, чтобы его заметил кто-то другой. В худшие моменты своей жизни она видела такое в зеркале. Ее рука задрожала. Они обе видели это.
– Не имеет значения, – дрожащим голосом сказала Айен.
– Ты не должна этого делать, – прерывающимся голосом сказала бригадир Иеканджика. – Ты ошибаешься. Все мы ошибаемся. Ты можешь добиться успеха здесь, но тебе не сбежать. Это не имеет смысла. Чем бы они тебе ни заплатили, я могу это удвоить и защитить твою жизнь. Я могу спрятать тебя на одном из своих кораблей.
Одном из своих кораблей.
Флот действительно разделен. Айен вытерла слезы с глаз, не сбивая прицела.
– Я должна сделать это, – сказала она.
– Почему? Ради Такатафаре? Чем она лучше меня?
– Для другого. Я должна сделать это ради другого.
Плечи бригадира обмякли.
– Пожалуйста, не причини вреда ребенку, – сказала она.
Айен заставила себя вспомнить, как дышать. Ломило горло. Слезящиеся глаза жгло.
– Как ее зовут?
– Айен.
– Почему?
– Она не причастна ко всему этому. Она невинна.
Нет, не невинна.
– И я люблю ее.
Слезы студили лицо Айен, стекая к подбородку.
– Есть что-то, что ты хотела бы, чтобы она знала, когда станет старше? – спросила Айен. У нее дрожал голос.
– Прошу, скажи ей, сколько любви я хотела ей дать.
Айен не могла говорить. Пыталась прекратить поток слез. Сделала прерывистый вдох.
– Она это узнает.
Бригадир Иеканджика крепко обняла младенца, а затем оторвала от груди, и он тихо заплакал. Бригадир положила малышку на кровать рядом с собой.
– Прощай, Айен, – сказала она, гладя дочку по голове.
Айен всегда раздумывала о том, любила ли ее мать и какой могла быть их жизнь вместе. Вот такой, как оказалось. Теплая рука, гладящая по голове, по волосам, успокаивающая.
– Я тоже тебя люблю, мама, – сказала Айен.
И нажала на спусковой крючок. Голова бригадира Иеканджики дернулась назад. Ребенок заплакал.
Айен онемело стояла, слыша свой собственный плач – и плач перепуганного, осиротевшего младенца. Подошла ближе к кровати, глядя на себя, и ребенок заплакал еще громче.
Святой Матфей что-то шептал в имплант в ухе. Айен сглотнула.
– Я тебя не слышу, Святой Матфей.
– Я молюсь за душу твоей матери.
– Спасибо тебе.
Айен с дрожью выдохнула:
– Помолись и за младенца.
– Я уже не первый месяц это делаю, – тихо ответил Святой Матфей.
В это мгновение она почувствовала себя глупо. Возможно, она позволила себе обмануться, подумать, что у этого безумного ИИ есть чувства, что его молитвы могут помочь. Айен отчаянно хотела, чтобы жизнь что-то значила. Чтобы эта жертва что-то значила. Она ничего не значит для других, ни для кого, кроме нее; а какое значение имеет она?
Иеканджика прерывисто вдохнула и вышла из комнаты. Теперь ее злость обрела ясность. У ее боли был объект. Она поняла свою собственную историю и историю Шестого Экспедиционного Отряда, поняла, что еще надо сделать, чтобы обеспечить его выживание.
– Святой Матфей, очисти доступ в зону гауптвахты, – прошептала Айен. Возможно, и не надо было шептать, учитывая громкий плач ребенка. – Нам необходимо избавить капитана Рудо от подозрений на ее счет.
– Как? – спросил Святой Матфей.
Айен не ответила. Святой Матфей открыл дверь и спроецировал карту с самым безопасным маршрутом.
Капитан Рудо находилась на гауптвахте для офицеров, не в тюрьме, в прямом смысле этого слова, где держали политкомиссаров и спящих агентов. Гауптвахта управлялась по большей части автоматическими механизмами – всего лишь ряд утепленных пластиковых камер внутри ледяного массива. Камеры не имели средств связи, чтобы их невозможно было взломать компьютерным способом. Доступ в зону охранял единственный пост военной полиции. Святой Матфей открыл последнюю дверь. Айен как ни в чем не бывало вошла на пост, а затем застрелила капрала и рядового, единственную охрану гауптвахты. Взяла идентификационную карту капрала и открыла дверь, ведущую к камерам.
Открыла первую, неосвещенную. В ней содержались два сообщника Рудо по заговору. Вглядевшись в перепуганные лица, Айен сделала два выстрела, каждому в голову. Кровь залила пол, источая пар и замерзая красным льдом. Святой Матфей продолжал тихо повторять молитвы. Это не имеет значения для его несуществующего бога, но его неразборчивые слова утешали ее.
В четвертой камере была Рудо. Айен открыла дверь и включила свет. Рудо лежала на полу, дрожа, со связанными спереди руками. Рядом лежала последняя из ее сообщников. Айен поглядела на лицо и выстрелила ей в лоб. Кровь плеснула на лед.
На лице Рудо были непонимание и страх. Это конец. Низшая точка падения женщины, всю жизнь бывшей для Айен командиром и женой. У Рудо больше не было власти. Вся ее ложь открылась, она была беспомощна.
Айен в два шага подошла к женщине невысокого роста. Схватила ее за короткие волосы и потянула так, чтобы Рудо смотрела ей в глаза. По щекам Айен текли холодные слезы.
– Нет, полковник! – сказал Святой Матфей. – Не делайте этого!
Айен проигнорировала слова святого и прижала ствол пистолета к голове Рудо.
– Моя мать мертва, – сказала Айен. – Я убила ее. Ради вас.
Рудо была такой маленькой, а Айен – такой большой, что Айен могла бы убить ее голыми руками, даже если бы капитан не была связана. Айен была в расцвете своей карьеры военного, опытная, видавшая виды. Рудо была безмерно уверенной в себе самозванкой, изменницей, самодовольной молодой женщиной, чьи махинации привели к тому, что успех восстания был возможен лишь в том случае, если Айен убьет собственную мать. Рудо продолжит действовать все последующие сорок лет, чтобы создать условия, в которых устранение матери Айен станет ключевым моментом истории.
– Я вас любила, – сказала Айен. – Всегда в рот вам смотрела. И за это вы использовали меня в качестве мерзкого убийцы.
– Я не понимаю, – выдохнула Рудо. – Мэм.
– Меня послали вы в будущем. Использовали меня. Вам было нужно это сделать. Вам было нужно, чтобы я убила свою мать, и тогда вы могли бы возвыситься, пусть вы и спящий агент Конгрегации. И вы мне об этом ничего не сказали, не сказали того, что я, оказавшись здесь, буду разгребать беспорядок, который вы устроили. И теперь моя мать мертва.
Айен приставила ствол пистолета к левой стороне головы Рудо, туда, куда в будущем никто не осмелится смотреть, помня лишь, что спящему агенту Конгрегации не удалось убить ее.
Глаза Рудо расширились.
– Нет, – прошептала она. В ее глазах был настоящий страх, перекрывающий расчеты, уверенность. – Ход истории…
– Мы закончим этот разговор через тридцать девять лет, и тогда вы ответите за свои преступления.
Айен нажала спусковой крючок. Голова Рудо дернулась в сторону, удерживаемая рукой Айен, кровь заструилась из длинной раны, протянувшейся по левой стороне головы. Айен отпустила волосы Рудо, и капитан упала на пол. Холод поможет ей остаться в живых до тех пор, пока ее кто-нибудь не обнаружит.
Иногда одна тишина отличается от другой. Буровая установка была сложена на платформе грузовика рядом с тонной проб. Тишину нарушало лишь приятное шипение кислорода, поступающего в скафандр Белизариуса. Ему доводилось сидеть в молчании, глядя на зеленые холмы Гаррета после выхода из фуги. Глядеть на звезды из рубки небольших кораблей, летящих сквозь вакуум. Сидеть в черноте своих холодных апартаментов в Свободном Городе. А сейчас он стоял посреди тихой равнины, где прежде размышляли свои странные мысли Hortus quantus; он смотрел на мир, отделенный от этого времени, лишенный прозрений и самоосознания. Их разум родился из сложного переплетения, превосходя определенный, классический мир нейронов и химизма памяти, породив сознание, простирающееся сквозь время за счет квантовой спутанности. А Белизариус заставил этот новый квантовый мир на Ньянге умолкнуть.
Со стороны склада оборудования кто-то приближался. С пистолетом в руке, оранжевым в инфракрасном спектре от недавней стрельбы. Иеканджика.
Что она сделала? И что она собирается сделать с ним? Белизариус не знал, откуда в голову пришла такая мысль. Месяц назад он предал ее. Сейчас уже она может предать его, оставить его и Святого Матфея, обугленных, на этом льду, взять пробы и отправиться к Кассандре, чтобы все выяснить. Он умрет в одиночестве, отрезанный ото всех, кто его знал, точно так же, как Hortus quantus.
Иеканджика остановилась перед ним. Белизариус увеличил ее лицо с помощью глазных имплантов, чтобы разглядеть его выражение за стеклом шлема. Она обеспокоена. Ей больно? Она ранена? Иеканджика протянула ему служебный браслет, внутри которого находился Святой Матфей.
– Ход истории сохранен, – передала она ему по лазерному каналу. – Камеры в секторе вокруг врат времени будут отключены для проверки на восемь минут. Нам надо поторапливаться.
Взяв в руку пульт управления, Иеканджика направила грузовик к вратам времени. Они молча шли рядом. Hortus quantus превратились в бездумные статуи, живущие лишь фотосинтезом, в молчании. Белизариус кинул прибор-переводчик к образцам в грузовик. Сложно сказать, будут ли в Союзе его искать, так что он возьмет его с собой в будущее. Единственным способом выжить для него вопреки всему будет то, что у него останется возможность снова поговорить с Hortus quantus.
Белизариус не успел возразить, когда Иеканджика принялась ломать ветви Hortus quantus. Больно было смотреть на беззвучный хрустальный звон ломающегося льда. И Иеканджика протянула ему отломанную ветвь.
– Ты ее сломала!
– Они мертвы, Архона. Все до единого расплавятся в результате вспышки, всего через три месяца. Им не повредит, если ты возьмешь эту ветку, но тебе это может пойти на пользу. Чтобы воссоздать растительные разумы, тебе необходима не только пыльца. Тебе необходим и женский компонент.
Тонкий лед сиял сквозь масляно-черные полосы. Белизариус поднял ветку, и она уловила свет – от грузовика, от индикаторов их скафандров, от прожекторов вдали, сжимая каждый из источников в точку. Его мозг начал искать закономерности. Закономерности света, подобные тем, что были на поверхности Гаррета. Красота ради красоты. Жизнь внутри льда. Загадка, сокрытая в чернильно-черной субстанции. Белизариус аккуратно убрал сломанные листья в холодный контейнер на груди.
Военных полицейских не видно. Они подвели грузовик к вратам времени, к ведущему из будущего выходу, откуда более не исходила пыльца. Иеканджика запрограммировала грузовик на автоматическое возвращение на базу, а затем ухватилась за ремни, охватывающие тонну образцов льда. Подняла их из кузова благодаря слабой гравитации и военным имплантам в теле. И понесла их сквозь горизонт событий. Белизариус схватил лежащий в кузове нагрудный прибор.
Держась друг за друга, они впрыгнули в зияющую пустоту внутри врат времени. Свет померк, осталось лишь черенковское излучение, зловеще-синее, освещающее гиперпространство в измерениях, недоступных взгляду. «Расчетный риск» висел в полумраке пустоты где-то в пятидесяти метрах от них. Его ходовые огни мигали красным.
Они ухватились за ремни, которыми были оплетены образцы льда, и включили двигатели холодной тяги на скафандрах. Масса образцов льда замедляла разгон. «Расчетный риск» приближался. В нескольких местах на корпусе виднелись яркие шрамы. В других они были похожи на черные ожоги.
– Такие отметины оставляет оружие с применением антиматерии, – передала по лазерному каналу Иеканджика.
Мозг Белизариуса уже принялся анализировать закономерности и пришел к тому же выводу. Но в гиперпространстве нет подобного оружия, и он не видел в нем природных источников антиматерии.
Открылись двери нижнего грузового отсека, где находился контейнер со Стиллсом внутри. Белизариус закрепил образцы льда, а Иеканджика закрыла створки отсека. В некотором смысле он вернулся домой. В тесную коробку корабля, на котором может бежать быстрее, чем любой, кто попытается его догнать. Они прошли через шлюз и оказались в тесной рубке.
Когда Белизариус вышел из шлюза, Кассандра обняла его, даже не дав снять шлем. Он обнял ее в ответ, сначала неуверенно, а потом с отчаянием.
– Хорошо бы, чтобы ваша отлучка была удачной, уроды, – сказал Винсан. – А то мы тут дерьма нажрались.
Иеканджика и Бел сняли шлемы. Они оба вспотели. У Бела начал сходить с кожи дополнительный темный пигмент, нанесенный для маскировки.
– Что произошло? – спросил Бел.
– Долбаный «Пугало»! – ответил Винсан.
Бел вопросительно поглядел на Кассандру.
– Долбаный «Пугало», – ответила она и рассмеялась.
– Не обосрись, – сказал Винсан. – Мы разнесли этого электронного задрота.
– Чем? – спросила Иеканджика.
Винсан объяснил, с трудом соблюдая геометрическую и временную последовательность событий. Бел с удивлением поглядел на Кассандру. Иеканджика лишь покачала головой и села в кресло. На лице Бела было мрачное, печальное выражение. Настроение Иеканджики было не лучше. Пристегнувшись, она сразу же поглядела в окно рубки на геометрическую безбрежность, смотреть на которую для обычных людей слишком долго было болезненно.
– Я поведу нас к другому выходу, – сказала Кассандра. – Давай пристегивайся.
Бел кивнул. Она провела по его лицу пальцами, а затем села в кресло пилота и принялась выдавать указания Винсану, чтобы доставить их на другой конец гиперпространства. Остальные молчали.
Кассандра сказала Винсану остановить корабль в пятистах метрах от горизонта ворот, ведущих в будущее, примерно через двадцать минут с момента, как они вошли во врата времени, чтобы не повстречать ни самих себя, ни «Пугало». Чтобы они оставались на месте, она выдала Винсану набор координат в измерениях, включающих в себя ось времени, перпендикулярную той, которой они следовали ранее. Отсюда они могут искать другие «червоточины» Осей Мира. Она отстегнула ремни и подплыла к Белу.
– Готов? – спросила она.
Он кивнул.
– Как долго, Меджиа? – спросила Иеканджика.
– Надеюсь, пару часов, – ответила Кассандра, пожимая плечами.
Полковник, похоже, не была впечатлена и принялась снова смотреть в окно. Кассандра и Бел прошли мимо камбуза к шлюзу, ведущему в грузовой отсек. Здесь их никто не мог услышать.
– Что случилось, Бел?
Белизариус сжал губы и отвернулся. Она аккуратно повернула его лицом к себе. Он плакал.
– Что такое?
Он обхватил ее руками и крепко прижал к себе. Кассандра что-то шептала ему на ухо, так, как делала это, когда они еще были детьми, перепуганными, дезориентированными первыми попытками входа в savant и фугу. Гладила его по лицу. Он медленно, не сразу, все рассказал ей хриплым голосом. Кого он обнаружил, что они такое и что он натворил. Казалось, что каждое его слово открывало новые просторы космоса, пока все они не разрушились.
Человечество уже обнаруживало формы жизни, особым образом использующие окружающую среду. По слухам, некоторые страны-покровители даже обнаружили иные разумные формы жизни, но доказательств этому не было, равно как и свидетельств тому, что эти иные формы могут походить более на Homo quantus, чем на обычных людей. Иные квантовые существа были столь неожиданным открытием, что даже ее усовершенствованный генной инженерией мозг с трудом мог определить контекст этого.
А Бел их уничтожил.
– Это не твоя вина, Бел, – прошептала она.
– Это либо моя вина, либо вина всех Homo quantus как проекта, – с горечью ответил он.
– В этом не было твоего выбора, Бел. Ты не вел себя безрассудно. Если бы ты знал, ты бы сделал все, чтобы предотвратить это.
– Это всего лишь слова, Касси.
– Это больше, чем слова! Область пространства-времени, которую занимали Hortus quantus, ограничена во времени, как и любая другая, включая нашу. У них есть начало и конец. Присутствие любого человека, а Homo quantus – в особенности, разрушительно для них. Но именно твое присутствие имело значительный результат. Ты видел, что они такое. Ты видел, какой интеллект может сформироваться за счет квантовых процессов. И прежде, чем они угасли, ты взял пробы гамет. Их отбросит к нулю после вспышки и потери врат времени. А у тебя теперь есть гаметы и врата времени. Hortus quantus могут быть важны для космоса, а ты можешь стать механизмом, за счет которого их семена попадут в новую среду.
– У космоса нет целей, Касси.
– У него те цели, которые мы ему придаем, Бел. Ты можешь оказаться не столько разрушителем, сколько птицей, перенесшей семена в новые земли.
– Хотел бы я, чтобы это оказалось правдой.
– Мы сделаем это правдой.
Он кивнул, и она снова обняла его.
– Давай займемся пробами льда, – сказала она, – чтобы найти Оси Мира, помочь Союзу и нашим людям.
Айен варилась в собственных мыслях, пристегнутая к креслу, час, два, три, шесть. Внутри недружелюбного пространства врат времени. Двое Homo quantus все эти часы не сидели без дела. Стиллс молчал, загадочный и непроницаемый, в своей стальной камере в грузовом отсеке.
Она писала и переписывала доклад об операции, сводя его к простой записке. И, наконец, стерла все и отформатировала блок памяти планшета. Ничто из того, что она увидела и сделала, нельзя адекватно описать словами, да и кто станет это читать? Рудо – спящий агент прежде, а возможно, он же и в будущем? Министр флота, сомнительного уровня компетенции? Кабинет правительства Союза, погрязший в интригах и лишенный решимости?
Две недели назад все выглядело ясным – по крайней мере, для нее. Она нормально жила в рамках рациональной субординации, лояльная, готовая к очень специфической операции. Но с тех пор она потеряла ориентацию в пространстве, времени, авторитетах, и проблема была не в пространстве-времени. Она боролась, чтобы не оказаться на позиции серой морали, потеряв веру в руководство, которому могла бы препоручить решения, выходящие за пределы ее полномочий.
Она оказалась полностью ответственной за риски, которые подвергали опасности не только Экспедиционный Отряд, но и весь Суб-Сахарский Союз. Ее силой втолкнули в странную зрелость, где она оказалась родителем для родителей, наказывала их, принимала решения, которые либо положат конец ее народу, либо изменят его. Она не желала этой ответственности. Было тяжело понять, какой набор петель причинности привел ее к такому существованию. Она не знала, как вернуться к нормальному состоянию; не знала, есть ли жизнь, к которой она может вернуться.
Генерал-лейтенант Рудо хитрила. У нее было тридцать девять лет на то, чтобы обдумать ситуацию, в которой она повстречалась с Айен в последний раз, тридцать девять лет на то, чтобы спланировать их воссоединение. И у нее была вся полнота власти в Союзе, чтобы реализовать свои планы. Рудо знала, что полковник Иеканджика прошла путь от одного из самых преданных ее сторонников до человека, раздумывающего, не следует ли ее убить. Всю жизнь Айен готовили и воспитывали для этого момента, ключевого момента в прошлом Рудо, и теперь ее предназначение исполнено. Растение, которое бросило семя, теперь можно выполоть.
Ее жизнь и преданность могут уже ничего не значить. Хотя в этом нет ее вины, но лучшим, для флота и для Союза, после того как она выдаст координаты десяти Осей Мира, будет ее смерть. Айен всегда была готова погибнуть от рук врагов. Погибнуть, чтобы заработать стратегическое преимущество в битве. Но сложнее было смириться с мыслью, что смерть может иметь политическую и организационную необходимость, а не стратегические или тактические причины.
И сейчас она не была готова сложить руки. Она не могла знать, в надежных ли руках находится Союз. Возможно, генерал-лейтенанту Рудо больше нельзя доверять; возможно, кабинет правительства Союза не знает в точности, что послужит фундаментом дальнейших действий. В своей собственной преданности Айен не сомневалась. Что ей делать, чтобы спасти своих людей, если случилось так, что она больше не находится в цепи субординации, если те, кто возглавляет народ, ненадежны?
Неделю назад эти вопросы даже не пришли бы ей в голову.
Айен необходимо искать союзников, и могущественных.
Правительство Союза было нерешительно в части дипломатии. Айен могла предположить, что они станут делать, когда получат координаты десяти Осей Мира. Станут подражать странам-покровителям – засекретят.
Однако в Экспедиционном Отряде, в силу необходимости, зародился новый тип мышления в части оценки рисков и преимуществ. Им требовалось придумать новые способы ведения боя, поменять тактику и стратегию, не имея ничего, кроме необходимости изменяться. Союз был слишком мал, островок в огромном море стран-покровителей; они никогда не могли позволить себе быть предсказуемыми. Секретность не превратит новые Оси Мира в стратегическое преимущество.
– Стиллс, – наконец сказала она.
– Что?
– А какая цель у Дворняг? Чего хочет твой народ?
– Я бы предпочел, чтобы народ перестал пытаться вставить хрен мне в задницу.
– Я серьезно, Стиллс, – резко сказала Айен. – Что делает ваш народ? Неужели вы хотите вечно служить Конгрегатам?
– Сейчас я Конгрегатам и не служу. Хотя и вообще не служу, если уж на то пошло. Еще одна операция типа «заткнись-и-подожди», которые вгоняют меня в хренову скуку, будь это в гиперпространстве или нет.
Тупоумная манера выражаться сделала бы из Стиллса отличного переговорщика.
– Сколько Дворняг мы можем переманить со службы у Конгрегации, если у нас будет достаточно инфлатоновых истребителей? – спросила она. – Ты привел двадцать девять человек. Мы все еще в меньшинстве.
– Я не знаю. Многие псы любят хорошие драки, но пока что ваша не выглядит как шанс победить.
– Сколько, – настойчиво повторила Айен.
Она представляла себе тысячи. Было бы круто построить достаточное число инфлатоновых истребителей. В каждый истребитель встраивалась многоуровневая система самоуничтожения, но при таком количестве неизбежны отказы. Со временем Конгрегаты захватят истребитель, проведут реверсный инжиниринг инфлатоновых двигателей и инфлатоновых пушек. Но это проблема где-то на год. Им нужно продержаться этот год.
– Если хорошо заплатите, наберете две-три сотни.
– А сколько тогда останется на службе у Конгрегации?
– Всего? Хрен знает. Тысячи полторы.
Не тысячи. Айен надеялась, что эскадрильи Дворняг атакуют позиции Конгрегатов, будто рой ос.
– Как нам их заполучить?
– Вы должны, нахрен, победить.
Айен медленно выдохнула, успокаиваясь. С Дворнягами всегда трудно разговаривать.
– Мы разработали новую тактику для наших крейсеров, – сказала она. – Вы импровизировали и придумали новую тактику для инфлатоновых истребителей. Интересно, чему мы можем у вас научиться, если попытаться применить тактику Дворняг для крейсеров.
– Я видел кое-что, что ваши ребята сделали, когда захватили Фрейю, – сказал Стиллс, и в его искусственном голосе впервые прорезалось сдержанное восхищение. – Было бы интересно, что смогут сделать Дворняги на одном из ваших больших кораблей, если только все находящиеся на борту выдержат тридцать «же».
– Или больше. Сколько вас, Дворняг, на Слезе Индейца? Сможем мы нанять их часть?
– Ежели поскрести по дну бочки, можно набрать еще пару сотен, но неопытных, в результате чего погибнут некоторые опытные.
– А сколько времени занимает у Дворняг подготовка?
– Если у них большие яйца, пару месяцев. У Дворняг изначально очень хорошее трехмерное воображение, в силу того что они живут в океане, но пилотирование – это знание железа и тонкая работа с электропластинами. Не все Дворняги это умеют. Ваши схемы рекрутирования должны иметь серьезные верхние ограничения, не говоря уже о том, что над вами будут ржать на каждом шагу.
– А что, если они станут служить на крейсерах?
– Mierda, – ответил Стиллс. – Это может оказаться пипец. Двое-трое Дворняг на командных постах, пилотирующие, отдающие приказы стрелять. Тех, кто поглупее, – канонирами или в инженерный состав. Интересненько. Но я все равно не уверен, что вам много набрать удастся.
– А что, если я подмажу сделку?
– Давай, милая.
– Как среагирует правительство Дворняг на идею заиметь собственную Ось и заключить постоянный договор с Союзом?
– Потише, милая. Какое правительство?
– Правительство Дворняг.
– Нету такого. Если ты не в курсе, мы, собаки, не любим команды.
– Тогда как вы вообще живете? – спросила Айен. Он что, лжет?
– А как мы должны жить?
– Оборона, финансы, законы, здравоохранение – все это.
– Блин, да не делаем мы ничего такого. Кто бы захотел нас завоевать? Мы живем на дне океана на планете в звездной системе, заполненной астероидным мусором. Если у нас и есть что-то вроде правительства, так это когда мы собираемся вместе, чтобы трахаться и рожать. Мы не клиенты Конгрегации. Кто, нахрен, станет соглашение подписывать? Каждый пилот подписывает индивидуальный контракт.
Айен была ошеломлена. Как можно жить в такой анархии?
– То есть нет никакого смысла предлагать Племени Ось, – сказала она.
И слегка обмякла. Ощутила себя загнанной в угол. Даже если она проживет еще неделю, Союзу не прожить и года.
– Ну, не знаю, – сказал Стиллс, – у нас есть некоторые вещи в собственности. Оборудование, чтобы трахаться и рожать. Племени никогда не приходилось собираться вместе, чтобы защищать то, что нам принадлежит. Типа, дело того не стоит.
– Удивлена.
– Я же не сказал «отвали». Я просто имел в виду, что это не слишком интуитивно, так? Где нам еще жить?
– Я исходила из предположения, что вас заботит, где вам жить, если у вас Ось будет. В системе Бахвези нет больших водных планет, подобных тем, что в системе Слезы Индейца.
– Дай мне это обмыслить.
– Это может ни к чему не привести.
– По ходу, я не думаю, что ты уполномочена принимать настолько серьезные решения.
– Настали большие перемены, – сказала Айен. – И я не знаю, где они закончатся.
– Я бы не дал Союзу больше шести месяцев жизни, – сказал Стиллс.
– Три месяца. А я могу и недели не прожить.
– Ты настолько круто облажалась?
Вопрос интересный. Слабо светящаяся пустота за окном рубки, внезапные, головокружительные смены перспективы. Зияющее ничто.
– Я нашла в прошлом двоих очень важных людей и обоим выстрелила в голову, – сказала она.
В динамиках раздался странный звук. Спустя мгновение Айен поняла, что это хохот.
– Ничё так, – сказал Стиллс. – Типа, ты та, с которой Дворняги могут поладить.
Белизариус и Кассандра провели всю подготовительную работу, измерили траекторию движения пыльцы через врата времени с наименьшей энергией, исследовав пыльцу в образцах льда, но это заняло больше времени, чем они рассчитывали, и в конце концов им потребовалось поспать. Однако они находились внутри врат времени и быстро поняли, что тут нет комфортного места для сна. Даже обычные человеческие органы чувств Белизариуса ощущали беспокоящие воздействия, не имеющие ничего общего с гравитацией. В области несвернутого пространства-времени электрические сигналы в нейронах обладали трудноописуемым богатством спектра, и каждое ощущение сопровождалось эхом.
А еще большое значение имели перемещения. Четырехмерные создания находились в пространстве, в котором могли совершенно случайно повернуться относительно семи остальных измерений. Это происходило нечасто, но когда происходило, возникало ощущение падения, превосходящее все остальное. А во сне все эти эффекты возрастали многократно.
То, что они были Homo quantus, делало все еще хуже. Миллионы магнитосом, живущих в клетках мышц, – будто крохотная магнитная катушка, способная вращаться внутри цитоплазмы в ответ на внешние магнитные поля или электрические токи, которые могли быть направлены из электропластин.
Большую часть времени внутри врат не существовало магнитного поля, но иногда проявляли себя эффекты электромагнитных полей в других сегментах гиперпространства, которые вращали магнитосомы в неестественных направлениях, придавая ощущению от электромагнитного поля ложную насыщенность на уровне магнитных галлюцинаций, отчего Белизариус просыпался.
Что хуже, он раз за разом с голографической отчетливостью проигрывал в уме самые кошмарные моменты своей жизни. То, как он увидел уничтожение Гаррета, тот ужасающий момент, когда суперпозиция вероятностей, сплетающая воедино Hortus quantus, разрушилась. Внутренняя обстановка врат времени придавала этим повторяющимся кошмарам осязаемое ощущение.
Лежащая рядом в спальном мешке Касси тоже долго и беспокойно ворочалась, и они наконец оставили попытки поспать. Белизариус не стал спрашивать, как спалось Иеканджике или, еще хуже, Стиллсу, у которого тоже имелись магнитосомы, пусть и не такие тонко настроенные, как у Касси и у него. Белизариусу вовсе не хотелось знать, какие кошмары может породить это неясное восприятие у того, кто заточен в теле Homo eridanus.
– Ты боишься входить в фугу, Бел? – спросила Кассандра, лежа вплотную к нему.
Он покачал головой и застегнул костюм для пребывания в фуге.
– Себе я больше не могу навредить, хотя и не знаю, имеет ли это теперь для меня значение.
– Не говори так, Бел!
– Теперь, когда объективный интеллект работает внутри меня постоянно, я не смогу работать в фуге так же хорошо, как ты, но я могу повлиять на то, что ты там увидишь.
– Если ты в это вмешаешься, я скажу, чтобы ты уходил, – наконец ответила она, потянув за ремень на его костюме и застегивая его до конца. Белизариус проверил ее костюм.
Касси была теплее, более живой, наполненной заразительным возбуждением.
– Мы увидим Вселенную через новый телескоп, Бел, впервые! – сказала она, ухмыляясь.
Он поцеловал ее, и они закрыли шлемы. Вышли через шлюз и оказались снаружи «Расчетного риска». На них давили прерывистые магнитные поля сложной структуры, язык гиперпространства, на котором они еще не могли говорить. Они пристегнулись к страховочным кольцам у шлюза и немного отлетели от «Расчетного риска», чье поле искажало их квантовые ощущения.
Белизариус вошел в свою странную квантовую фугу. Чтобы не дать субъективному сознанию нарушить перекрывающиеся повсюду вокруг вероятности, его субъективное электромагнитное восприятие сузилось, а подавляющая его часть была перенаправлена квантовому интеллекту. Сам он осознавал менее процента этих ощущений, но даже эта малая часть давала возможность увидеть богатейшее полотно картины вокруг.
Стоило Белизариусу осознать лишь крохотный фрагмент этого мира, как он стал разрушаться, распадаясь на слои. Однако сейчас он смотрел не на хрупкую форму жизни, существующую на почти лишенном света планетоиде. Он смотрел на космос. Хрупким здесь был он сам – крохотное существо в безмерном океане, столь огромном, что даже его фрагменты, воспринимаемые квантовым интеллектом, были чем-то вроде пылинок под куполом собора.
Смеющаяся и любопытная Касси рядом с ним исчезла. Субъективная личность, сознание, являющееся Кассандрой, угасло, уступив всю полноту власти квантовому интеллекту. Он был в одиночестве, хотя и ощущал странную уверенность, что она непременно вернется к существованию. Фуга являлась лишь временной паузой для ее личности.
Возможно, взгляд Касси на проблему Hortus quantus дает им хоть какую-то надежду. Возможно, растительные разумы исчезли лишь до того момента, когда он сможет вернуть их. Hortus quantus естественным образом существовали в виде квантового сознания. Прекращение этого состояния может быть аналогичным тому, что сейчас произошло с Касси: ушли, но скоро вернутся. Белизариус не желал придавать смысл миру, но его мозг был одержим поиском закономерностей и параллелей.
Он закрыл глаза, сосредоточившись лишь на ощущениях от магнитосом. Широко развел руки, делая мышцы и находящиеся внутри их магнитосомы телескопом, смотрящим в квантовое пространство. Мир расширялся. Лишь отдельные вспышки разрушающихся вероятностей воспринимались его субъективным сознанием, но, даже несмотря на это, мир становился все больше и больше, по мере того как более отдаленные квантовые эффекты достигали его чувств со скоростью света. Он воспринимал пространство за пределами врат времени нечеткими вспышками на расстоянии в восемь световых секунд. Каждую секунду его взгляд простирался на световую секунду дальше. Но он и Касси решили провести это наблюдение внутри врат по другой причине: отсюда они могли воспринимать квантовые спутанности других Осей Мира.
Квантовый интеллект в теле Кассандры воспринимал связность врат времени между собой и со всеми другими «червоточинами» Осей Мира. Квантовый объективный разум внутри мозга Белизариуса обнаружил угасающие нити связности квантовых феноменов. Субъективный разум видел лишь тысячную их часть, угасающую сразу же, как только воспринимал их, но все же он смог построить картину.
Касси была не способна выразить весь масштаб этой сети связности. У них было слишком мало времени, мало данных. Когда несколько месяцев назад Белизариус был на «Джонглее», впервые попробовав вести корабль, ориентируясь по линиям спутанности, его квантовый интеллект практически сразу воспринял путь в пространстве-времени целиком, не дожидаясь, пока его достигнут отдаленные сигналы. Не ожидая световую секунду за секундой. Поэтому он и не видел подобного тому, что было сейчас.
Квинтиллионы бит пространственной и квантовой информации хлынули в его мозг – лишь тысячная часть того, что воспринимали два квантовых интеллекта. Скрытая под поверхностью гравитационная и пространственно-временная сеть, покрывающая огромный сегмент космоса, высвечивалась в его сознании вспышками, структура которых очень напоминала распределение в пространстве галактик. Яркая, созданная не парой десятков связанных частиц или волн, а бессчетным количеством линий квантовой спутанности.
Что же так плотно связало «червоточины»? Должно быть, они были созданы в одной точке, все сразу, на идентичной основе, однако связность со временем должна была угасать, а уровень связности, который он видел, был выше, чем Белизариус мог бы предсказать для набора объектов, созданных вместе. Сеть «червоточин» Осей Мира становилась со временем
Это была столь громадная структура, что он не мог воспринять ее границ. Его мозг распознавал закономерности распределения: стены, рукава, диски галактик – все, ведущее к самой громадной структуре известной Вселенной, Великой Стене Геркулеса – Северной Короны.
Однако некоторые части этой огромной сети не следовали метагалактической структуре.
Он сосредоточился на этих аномалиях в беззвездных пустотах между полосами галактик – и видел их все больше и больше. Меньшие (менее резонирующие с остальными частями) сети, связанные с главной сетью Осей Мира меньшим количеством линий спутанности, труднее различать. Почему они темнее? Не получается ли так, что Оси Мира питаются и подзаряжаются звездами и галактической активностью? Чем больше он вглядывался в то, что видел вспышками своим ограниченным зрением, тем больше подмечал, что эта темная сеть целиком находилась в пустотах между рукавами, стенами и суперскоплениями галактик. Она не являлась частью видимой Вселенной. Линии спутанности показывали, что эти иные «червоточины» в межгалактической пустоте были связаны в свою собственную сеть.
Наступило мгновение, когда его личность оказалась не в состоянии осознать то, что теоретизировал его мозг.
Вторая сеть Осей Мира, отдельная от той, которая была им известна.
Это осознание, откровение, внезапный доступ к истине космоса, было сродни прикосновению к бесконечности. Его усовершенствованный генной инженерией мозг, сверхлюбопытный, жаждущий понимания со страстью на грани порока, оказался посрамлен. Переполнился. Вышел за пределы того, чего желали создатели проекта Homo quantus. Белизариуса захлестнул религиозный экстаз, и он позволил себе пребывать в этом ощущении. Чудо для Homo quantus.
А в мире, где могут существовать чудеса, он действительно сможет найти новый дом для своего народа. В мире чудес он сможет найти им новый сад, который они сделают тихим и прекрасным, наполненным размышлениями. В этом саду они посеют новые семена, там будет место надежде на чудеса, такие как воскрешение Hortus quantus.
Двое Homo quantus пребывали в ошеломленном состоянии, затаив дыхание. Не бились в лихорадке, подобно тому, как это было раньше, что и увидела Айен на «Джонглее» и «Лимпопо». Однако Святой Матфей вернул обоих на корабль, когда температура их тел достигла сорока с половиной градусов, а в костюмах для фуги кончился запас жаропонижающего.
Айен не могла оценить военной угрозы, которую могли бы представлять собой Homo quantus для Союза и человечества в целом. Они пацифисты, пусть иногда и склонные к воровству. Хрупкость их тел и тенденция впадать в лихорадку в подобных состояниях их ограничивают. Однако она оценила их полезность как инструментов. Хрупких инструментов, это уж точно, достижения которых, однако, ошеломляли.
Эти тонкие гении украли врата времени, защищенные сильнейшей системой безопасности Союза, открыли, как использовать их для путешествий во времени, а затем выяснили, как найти «червоточины» Осей Мира. Это не тактические ресурсы. Homo quantus представляют собой стратегический актив, могущий полностью изменить ситуацию на поле боя. Вот только понять бы, чего они на самом деле хотят и в чем нуждаются.
У Архоны дрожали руки. У Меджиа лихорадка была сильнее, и она отказывалась смотреть в глаза что Архоне, что Айен. Опять savant? Непостижимы эти Homo quantus.
Меджиа взяла в руки планшет и ввела серию чисел. С огромной скоростью десяток секунд что-то набивала, а потом буквально всучила планшет Айен. Она взяла планшет. Простая таблица, двадцать рядов координат в знакомых звездных системах, сопоставленные с фрагментами галактик. Двадцать рядов чисел.
– Что это, Меджиа? – спросила Айен.
– Оси Мира, – отстраненно ответила Кассандра.
– Двадцать?
– Двадцать, – подтвердила Меджиа. – Бел все переживает, что взял у вас врата времени. Мы договорились отдать вам двадцать «червоточин».
Айен снова поглядела на таблицу. Что удивило ее больше? То, что Архона сожалеет? Или то, что Суб-Сахарский Союз, если выживет, вырвется в первые ряды держав человечества? Или, что важнее, неужели местоположение «червоточин» настолько мало значит для Homo quantus, что они небрежно
– Могу я с вами поговорить? – спросила Айен. – Вы сейчас в savant?
Оба Homo quantus смутились от ее слов, будто им было неприятно то, что она вообще спросила об их текущем ментальном состоянии. Через пару секунд Архона сделал протяжный выдох, и его дыхание участилось, став лихорадочным. Меджиа сделала то же самое. Айен села в кресло рядом с ними и пристегнулась.
– Меджиа, я сказала Архоне, что мы уходим, – заговорила она. – Я не знаю, что совершаю по отношению к человечеству, но, вероятно, врата времени пребудут в наибольшей безопасности у Homo quantus, чем в Союзе. Мы не умеем ими в полной мере пользоваться, и не всем из нас следует доверять.
– Почему вы настолько изменили свое мнение? – спросил Архона.
– Я с радостью приму все двадцать «червоточин». Они, быть может, помогут нам заключить некоторые союзы. Не знаю, куда вы оба отправитесь и что будете делать, но, возможно, когда-нибудь вам понадобится союзник, имеющий военный флот. Если Союз доживет до того момента, я бы предпочла, чтобы этим союзником стали мы.
Архона вытер со лба быстро высыхающий пот.
– Мы уведем Homo quantus очень далеко, – сказал он. – Возможно, мы больше никогда не увидимся с остальным человечеством. Нам просто нужно тихое место, такое, каким был Гаррет.
Айен покачала головой:
– Лично вы не настолько созерцательны, Архона.
– Мне нужно о многом подумать.
– Мое предложение в силе, – сказала Айен. – Будем надеяться, дольше чем на три месяца. А пока что доставьте меня домой. Стиллсу и мне предстоит вести войну и победить.
– Да, блин! – произнес электронный голос Стиллса.
Стиллс не полетел с Айен обратно к Оси Фрейи. Айен позволила ему отправиться с Белизариусом туда, куда необходимо, чтобы укрыть Homo quantus. А еще она решила продемонстрировать Стиллсу больше доверия – за ней прилетел другой пилот-Дворняга.
Айен была вымотана, уверена и не уверена одновременно во всем том, что сказала Архоне и Меджиа. Всего за сорок лет обладания вратами времени Союз стал самой передовой державой человечества в плане технологий. А чем станут Homo quantus, дай им четыре десятилетия?
Возможно, богами.
А лучше всего, когда боги где-то далеко, на высоких пьедесталах.
Проблемы же самой Айен были куда более сиюминутными и родными.
Что ей теперь делать? Под скафандром у нее был спрятан кристалл с данными. Она закодировала их и была уверена, что расшифровать их сможет лишь сама. На поясе висел пистолет, тот самый, из которого она выстрелила в голову Рудо.
Пилот, везущий Айен, подал сигнал оборонительным системам Оси Фрейи, и им разрешили перелет к Бахвези. Дворняга мгновенно повел корабль внутрь Оси. Они оказались внутри «червоточины», зловеще тихой, нормальной, с привычной, всего лишь четырехмерной, горловиной. Вылетев с другой стороны, пилот сделал резкий разворот, уходя в тень длинного цилиндра «Мутапы», скрываясь от жара Бахвези. Этот линкор был ей домом почти всю жизнь, но сейчас у Айен не было ощущения возвращения. Ее окутывало похоронное настроение.
Матросы и офицеры отдали ей честь. По обязанности, безусловно, но, помимо этого, она заслужила их уважение. Для флота свет клином не сошелся на одной Рудо. Айен была одним из самых молодых полковников во флоте, но обладала опытом и авторитетом, достаточными, чтобы командовать любым из боевых кораблей Союза. А еще она была первой среди равных, из полковников. Младшая жена командующего флотом. Если Союз выживет, все будут помнить, что она сыграла ключевую роль в легендарном переходе через Кукольную Ось. Ее внедрили в команду Архоны. Горькая же ирония ситуации заключалась в том, что никто и никогда не узнает правду: ее величайшим вкладом в успех восстания стало убийство матери. В будущем ее ждет либо смерть, либо горькая слава.
Рядом с каютой Рудо она обнаружила не только троих военных полицейских, но и командира военной полиции флота, решительного молодого подполковника. Та четко отдала ей честь.
– Генерал-лейтенант ждет вас, мэм, – сказала она. – Однако будьте добры сдать пистолет.
Айен не удивилась. Тридцать девять лет назад, три дня назад, она пообещала закончить их разговор, держа Рудо на прицеле. Есть время брать инструменты в руки, и есть время убирать их. Возможно, настало время, когда Айен уберут: нельзя полагаться на ненадежный инструмент. Айен отстегнула кобуру и отдала оружие командиру военной полиции. Слегка смущаясь, подполковник попросила остаться на месте, чтобы выполнить сканирование тела. Затем отдала честь, и двери в каюту Рудо скользнули в стороны.
Айен вплыла внутрь и дождалась, пока двери закроются, прежде чем встретиться взглядом с Рудо. Командующий флотом сидела за небольшим переговорным столиком, пристегнувшись к креслу. Седые короткие вьющиеся волосы. Ожог от плазмы по левой стороне головы, такой же, каким Айен знала его всегда. Знакомые морщинки, окружающие печальные карие глаза Рудо. Но одновременно Айен видела перед собой капитана Рудо. Сосуществование прошлого и настоящего.
– С командиром военной полиции? Впечатляюще, коммандер, – сказала Айен, не используя уважительное «мэм», как делала это раньше, обращаясь к Рудо, всегда, даже в личных разговорах. Оттолкнувшись от стены, Айен подплыла к креслу у стола.
– Ты не должна была сделать что-либо, что могло бы повредить твоей карьере, – сказала Рудо.
Айен устроилась в кресле и пристегнулась. Настроение у нее было мрачное, и она не пыталась этого скрывать.
– Если хочешь убить меня, не делай это в момент внезапной вспышки злости, – продолжила Рудо. – Союзу нет смысла терять нас обеих. Ты достаточно опытна, чтобы убить меня таким способом, чтобы тебя никто не заподозрил.
Такого ответа Айен не ждала.
– Таким, каким позаботились о полковнике Муньярадзи, не так ли? – спросила она.
Глаза Рудо на мгновение расширились, и на ее лице появился стыд.
– Давненько не слышала я этого имени, – тихо сказала она. – Не знала, что тебе про него известно.
– Но ведь это он сделал вас тем, кто вы есть, не так ли? Скажите, он помог вам убить настоящую Рудо или просто воспользовался тем, что вам было что скрывать?
Айен проговорила это с жаром и горечью.
– Я убила ее, – спокойно сказала Рудо. – Мои кураторы обещали мне быстрое продвижение по службе. Союзу я ничего не была должна. В политическом классе такие люди, как я, не нужны нигде. Тогда, как и сейчас, политиканы Союза были неспособны объединиться ради общей цели, придерживаться одной политики так, как это делают Конгрегаты. Это была честная сделка. Моя карьера в Экспедиционном Отряде была бы отличной, не найди мы врата времени.
– Значит, Конгрегаты хорошо знали вас уже тогда, – сказала Айен. – И сейчас знают.
– Несомненно.
– Вы за них?
– Нет, с тех пор как ты меня подстрелила.
В воздухе нарастало напряжение. Все это лишь слова. Какие доказательства есть у Айен? Она начинала свою карьеру аудитором. Прекрасно знает, какими они должны быть. А у преданности и вовсе доказательств не существует.
– А Оконкво? – спросила она.
Рудо поежилась. Затем покачала головой.
– Я ее разочаровала. И Зиваи тоже, – сказала Рудо. – Она рассказала мне, что повстречалась с тобой. Презирала меня, не в силах найти оправдание тому, что я планировала. Они развелись со мной. Оконкво повысили в звании, и она возглавила Отдел разработок биологического оружия.
– Вы проиграли, – сказала Айен.
Рудо сжала губы.
– Генерал-майор Такатафаре знала, что я была замешана в убийстве. Более того, я рассказала ей, что меня посетили люди из будущего. Сказала, что послала человека из будущего убить бригадира Иеканджику. У меня были доказательства. Иначе это нельзя было объяснить. И это знание связало руки Такатафаре. Она повысила меня в звании до майора и взяла в свой штаб.
На лице Рудо была сильная боль – такого Айен еще никогда не видела. В чем же дело? Судьба Союза зависит от того, поверит ли Айен в честность Рудо? Потрясающе. Но будущее целого народа не должно зависеть от веры одного человека.
Злость Айен на Рудо начинала спадать. У нее не хватало сил, чтобы выдержать такое. Можно вынести, когда твой мир рушится по частям, но не весь сразу. Рудо лгала, участвовала в заговоре с целью убийства, и ее повысили в звании. Айен не была способна добиться справедливости, не более чем полковник Оконкво или генерал-майор Такатафаре.
А какая справедливость была бы равноценной? Рудо – продукт гангстерских устоев политической элиты Союза и жесткого внешнего влияния со стороны Конгрегации. Но на другой чаше весов было то, что она стала творцом, давшим всем им возможность уйти от этого. Творцы пользуются теми инструментами, которые есть под рукой. Которые им хорошо знакомы. Самозванство, убийство, запугивание, принуждение, ложь. Этими инструментами пользовалась и Рудо.
До тех пор, пока где-то в промежутке времени, между капитаном, тридцать девять лет назад, и генерал-лейтенантом, которым она стала несколько недель назад, в руки Рудо не попал инструмент по имени Айен Иеканджика. Рудо создала обстоятельства, в которых этот инструмент наилучшим образом поддержал бы разрастающееся здание ее власти и возвышения.
Была ли вообще Айен талантом, доверенным офицером, младшей супругой, ценимой? Или она была просто самой важной шестеренкой в механизме? Айен частенько занималась боевым планированием с солдатами и офицерами на уровне боевого корабля, беря на себя специфические роли, в рамках которых иногда надо было умереть и часто – убивать. Но теперь время и история сжали Айен в тисках посильнее любого боевого плана.
Неспособность сыграть свою роль может стоить жизней, может – проигрыша во всей битве. Неспособность сыграть свою роль могла разорвать на части ткань времени. Прежде она не верила в судьбу и предназначение, однако как можно назвать предыдущие тридцать девять лет ее жизни? Она была предназначена. Судьбой Айен было предназначено убить собственную мать, чтобы освободить дорогу майору Рудо. Полковнику Рудо. Генерал-майору Рудо. Генерал-лейтенанту Рудо. У нее не хватило сил оспорить судьбу и само время. Она сделала то, что должна была сделать.
А теперь у нее впервые в жизни появилась свобода выбора?
Она не могла быть уверена в том, что Рудо предана Союзу. Даже если она сбросит Рудо, если такое вообще возможно, что тогда? Они в разгаре войны. Провоцировать кризис командования среди генералитета – лучший способ ее проиграть.
Но еще более мучительным, тем, что съедало ее изнутри, был факт, что Рудо не сделала ничего предосудительного. Это она привела их туда, где они теперь. Уничтожила «Паризо», захватила Ось Фрейи. Что такое солдаты в этом контексте? Приемлемые потери. А мать? Могла ли Айен избрать другой путь? Хотелось бы думать, что да. Прежде она сказала бы, что любое убийство неприемлемо. Но она убила шестерых, чтобы сохранить ход истории. И получила результаты. Например, Рудо.
Единственное, что сейчас имеет значение, – с кем Рудо. С Союзом или с Конгрегацией. А информации у Айен нет. Приходится полагаться лишь на доверие. Доказательств тоже нет. Только чутье. Однако чутье Айен прививала именно Рудо. Айен оказалась на острие битвы за будущее Союза, и единственным ее инструментом в этом сражении оказались слова.
– Так и началось возвышение Рудо, – с горечью сказала она.
Рудо печально покачала головой.
– Ты сама все видела, – заговорила она. – Тридцать девять лет назад Экспедиционный Отряд разваливался. У нас в руках оказался величайший в истории человечества инструмент, пригодный для военных целей, и он мог быть вот-вот потерян лишь потому, что каждый хотел примерить корону.
– И вам удалось прекратить эти свары? – насмешливо спросила Айен.
Надо отдать должное Рудо, на ее лице появились стыд и сожаление.
– Такатафаре была приучена к тому типу военной политики, который, даже после смерти твоей матери, не дал ей никаких преимуществ там, на Ньянге, – возразила она. – А я выросла, глядя на то, как борются между собой банды.
– От гангстера к изменнику и обратно к гангстеру.
– Я объединила Экспедиционный Отряд под властью Такатафаре. Делала многое, чем не стоит гордиться, но сохранила Экспедиционный Отряд цельным.
– Уверена, Старая Леди была очень довольна вашей преданностью.
– Она мне не доверяла, но нуждалась во мне. И со временем приняла в свой политический брак младшей женой.
Напряжение росло. Айен раздумывала. Чего Рудо от нее хочет? Это тоже бандитская тактика – вывести Айен из равновесия, прежде чем уничтожить? Или она ищет прощения, точно так же, как Архона, как сама Айен?
– Такатафаре хотела переоснастить флот лучшим оружием и системами двигателей, но не знала, что будет делать с этим новым флотом, – тихо сказала Рудо. – А я знала. Я составляла планы. Я изобретала стратегию. Я обучала Экспедиционный Отряд. Продвигала на командные посты правильных людей, новых.
– Меня в том числе, – с горечью сказала Айен. – Я думала, что вы пригласили меня в свой брак, увидев что-то во мне. А потом, меньше недели назад, поняла, что вы взяли меня в брак лишь затем, чтобы не нарушать закон причинности. Шаг с пьедестала на пол. Однако пару дней назад я потеряла и это. Вы избегали не просто нарушения закона причинности. Вы не могли мне верить, зная, что узнала я. Я опасна для вас, и тем не менее меня нельзя уничтожить. Поэтому вы и сделали меня младшей женой. Одна сплошная ложь.
– Твои последние слова, когда ты меня подстрелила, были «мы закончим этот разговор». Так что я не могла проявить небрежности, не приложить руку к тому, чтобы сделать тебя такой, какая ты есть.
– Вы выбрали меня, чтобы найти Архону и работать с ним, не потому, что я хороша для такой работы, – не отступалась Айен. – Просто я была единственным человеком, про которого вы точно знали: он выживет.
– Ты превосходный офицер. Посмотри на то, что сделали для Союза ты и Архона. Путешествия во времени создают хаос с приказами, выборами, но они не отменяют того, что в каждый момент времени ты сама выбираешь, что сделать.
– Но это не делает меня менее опасной для вас, не так ли? Наши долги перед прошлым закрыты, верно? И вы наконец-то можете уничтожить меня, не подвергая опасности ход истории.
– Я не хочу этого делать, – ответила Рудо. – У нас одна мечта, у тебя и меня, и у меня больше нет перед тобой тайн. Ты знаешь обо мне все – и плохое, и хорошее. Никто не знает меня лучше, чем ты, а у меня было четыре десятилетия, чтобы обдумать, кем была я и кем была ты, когда мы повстречались. Ты была первым достойным человеком на моем пути, первым, кто рассказал мне о мечте, которую мне предстояло воплощать. Я была такой же, как все вокруг, думала только о себе, старалась выбрать выгодную сторону, подстраховать свои ставки, а ты заставила меня этого устыдиться. Ты показала мне, что такое настоящая мечта и что такое люди, которые будут ее добиваться. Я не желала оставаться в стороне. К повышению до майора я уже четко понимала, что не хочу становиться такой, как Такатафаре. Я хотела стать такой, как ты. Если я еще не разрушила все, что было между нами, мне хотелось бы, чтобы ты осталась начальником моего штаба. Хотелось бы, чтобы ты осталась моей младшей женой.
– Чтобы снова помогать вам с убийствами?
– Ты сказала мне, что мы проигрываем войну. Нас превосходят в численности и количестве техники, нами руководит правительство, привыкшее прислуживать Конгрегации. Даже офицерский состав здесь, на Бахвези, состоит из людей, попавших в Академию благодаря связям в политических кругах.
– Что вы предлагаете?
– Пока не знаю. Возможно, шок, потрясший систему, покажет им, что надо устремиться за нашей мечтой. Не знаю.
Айен тоже не знала. Не знала, как ей быть с культурой Союза, с которой они лишь недавно воссоединились; не знала, может ли доверять Рудо. Теперь в Рудо пылал огонь мечты. Ее вера не была знанием, она просто верила. А верить ее заставила Айен. И у самой Айен не было ничего, кроме веры.
– Поклянитесь мне, что вы не спящий агент Конгрегации и что никогда не предадите нас, – сказала Айен.
– Клянусь.
– Поклянитесь мне, что между нами больше не будет никакой лжи.
– Клянусь.
Айен медленно кивнула. Боль и печаль все еще пульсировали внутри нее, но давление начало падать, как отступающая болезнь, сраженная лекарством.
Айен достала из кармана кристалл памяти.
– Это от Архоны, – сказала она. – Координаты двадцати входов в Оси Мира.
Она положила кристалл на стол, подключила к системе и сняла шифрование. Над столом появилось голографическое изображение с местоположением Осей и их координатами. Мир, расширившийся самым волшебным образом. Целое новое королевство. Обе женщины смотрели на карту затаив дыхание.
– Спасибо тебе, Айен, – наконец выдохнула Рудо.
– Это была долгая операция, – сказала Айен, отплывая от стола в невесомости. – Мне нужно привести себя в порядок. И наконец принять все то, что я узнала.
Сидящая в кресле Рудо, пристегнутая, небольшого роста, выглядела не менее уставшей, чем Айен. Идущий по коже головы шрам, будто небрежный, но прочный шов сварки, отражал свет. Яркий свет после слабого света коричневого карлика на Ньянге.
Рудо сварена из частей. Кудзанаи Рудо, родившаяся из убийства прежней Кудзанаи Рудо, убийства бригадира Иеканджики, предательства по отношению к Союзу и по отношению к Айен. Однако, подобно растительным разумам, Рудо не просто пришла из прошлого. Информация из будущего, видение перспективы стали неотъемлемой ее частью, тайной, которую было хранить так же тяжело, как тайну убийства. Кудзанаи Рудо, патриот и лидер, не существовала прежде, чем произошла эта несовершенная сварка, сварка прошлого и будущего.
Но если нынешняя Рудо была создана, подобно растительным разумам, из прошлого, настоящего и будущего, то сама Айен была создана из ничего. Айен, достойный офицер, выросла из мечты Рудо, той самой мечты, которую сама Айен дала капитану Рудо. Айен появилась из ниоткуда.
– Через пару часов нам надо будет обсудить возможности новых союзов, – медленно сказала Айен.
Рудо осторожно улыбнулась.
Ей всего шестьдесят два, но весь ее возраст будто сконцентрировался в печальном взгляде ее глаз. Она все еще расплачивается с долгами, которые наделала в начале своей жизни. Айен будто смогла заглянуть в глубины ее сердца – и поняла, что Рудо не станет убивать ее. Напротив. Скорее это она позволит Айен убить ее. Рудо желала искупления, которого не могла получить. Ее единственной надеждой на мир с самой собой было отпущение грехов, которое могла дать ей лишь Айен.
Белизариус и Кассандра были на мостике «Красного». Они закончили переход через третью по счету Ось Мира. Вместе с ними на мостике были Святой Матфей и Симон с Летицией, молодые Homo quantus, обучающиеся быть пилотами. Включилась поляризация окон рубки, зрительные импланты автоматически снизили чувствительность, когда внутрь хлынул яркий желто-белый свет. Позади них из «червоточины» выходили «Синий» и «Зеленый» – два корабля, на которых находились остальные Homo quantus.
Автоматические системы навигации и пилотирования сканировали новую звездную систему в разных диапазонах волн. Голографические мониторы начали наполняться информацией. Большая звезда класса G, примерно в половине астрономической единицы от них. Зазвучали сигналы радиационной тревоги. Интенсивность рентгеновского и радиоизлучения заставила датчики несколько раз переключить шкалу отображения.
Горловина Оси Мира, из которой они только что вышли, располагалась вблизи плоскости, в которой распространялось излучение пульсара, вращающееся, будто свет огромного маяка. Потоки излучения омывали корабли, частично проникая внутрь. Три старых корабля прибавили ходу, держась севера солнечной системы. На мониторах появлялась все новая информация. Сила излучения спадала.
Двойная система. Белый карлик, вращающийся вокруг звезды класса G неправильной формы и медленно поглощающий ее. Потоки водорода падали на поверхность белого карлика, порождая струи излучения, извергающиеся из быстро вращающихся полюсов звезды.
Белизариус не ожидал, что выход из Оси Мира окажется так близко к плоскости пульсара. Еще одна ошибка, пока что не слишком дорого обошедшаяся. Пока что. Белизариусу и Кассандре предстоит некоторое время заботиться о своих людях. Они очутились вдали от политических интриг человечества, очень далеко. Их ближайшим будущим, на достаточное время, станет строительство. Создание нового дома. А Homo quantus могут быть очень хорошими строителями и инженерами, когда на мгновение отвлекутся от поиска закономерностей.
Крохотный флот прошел через тайную, никем не охраняемую «червоточину» в системе эпсилона Индейца, ту, которую Белизариус первой подарил Союзу. Они вышли в нормальное пространство у Каффальджидхмы, Гаммы Кита, тройной звездной системы со спящей нейтронной звездой в составе. Вокруг нейтронной звезды вращались три других входа сети Осей Мира, которые тоже станут принадлежать Союзу, когда они вступят во владение этой системой.
Пятый вход в Оси Мира в системе Гаммы Кита находился на дальней хаотичной орбите вокруг звезды класса F. Касси не дала его координаты Союзу, и они, скорее всего, никогда его не найдут. Войдя в «червоточину», о которой знают лишь они сами, Homo quantus прибыли к Альфе Кита, в системе которой также было пять входов в Оси Мира. Их координаты Касси также не давала Союзу.
Последний переход, через третью «червоточину» в системе, – и они оказались здесь, у звезды J2307+2229, где пять входов в Оси Мира вращались вокруг пульсара. Новое начало в солнечной системе, даже не имеющей своего названия. Скорее всего, его в привычном человечеству виде и не будет: Homo quantus куда больше нравились цифры, чем буквы и слова.
Белизариус взял Кассандру за руку и вздохнул с облегчением. Система J2307+2229 выглядела негостеприимно на первый взгляд. Активный пульсар, выбрасывающий потоки рентгеновских лучей, горячая звезда класса G, орбитальный хаос, порожденный вращением звезд вокруг общего центра тяжести и не дающий образовываться планетам. Однако первые же данные телеметрии показали наличие миллионов астероидов, каменных и железо-никелевых. Все, что необходимо для строительства нового дома подальше от остального человечества. Кассандра сжала его руку, показывая на изображения с телескопов в разных частотных диапазонах. Из горловины одной из Осей Мира вылетели быстро движущиеся объекты.
Небольшие, два-три метра в длину, плоские и треугольные. Скаты, лишенная разума форма жизни, состоящая из керамики и металла, питающаяся фотосинтезом; их наблюдали и у других Осей Мира, обращающихся вокруг пульсаров. Совершенно чуждые, но живые.
Homo quantus никогда не имели возможности изучать скатов: страны-покровители строго хранили всю информацию о принадлежащих им Осях Мира как государственную тайну, даже в том, что касалось флоры и фауны, живущей в окрестностях. Теперь же Homo quantus смогут изучить их при помощи своих уникальных органов чувств. Природа космоса не ограничивается квантовыми явлениями и вероятностями, она плодовита и порождает жизнь в потоках струящейся энергии.
Кассандра включила общий канал связи, обращаясь ко всем находящимся на трех кораблях.
– Мы прибыли, – сказала она другим Homo quantus. Ее голос был ровным и даже несколько смущенным. – Мы достигли системы J2307+2229, двойной звезды из пульсара и G1 в двухстах тридцати световых годах от эпсилона Индейца.
Святой Матфей уже направил телеметрическую информацию в системы связи на трех грузовых кораблях. Сложный вопрос, сколько Homo quantus сейчас ее слушают, сколько из них уже вычисляют в уме периоды обращения и прочую информацию.
– На создание нового Гаррета уйдет некоторое время, но здесь нас никто никогда не найдет. Ни Конгрегаты, ни Плутократия Банков. У нас здесь пять входов в Оси Мира, которые мы сможем изучать помимо врат времени. А пульсар станет нашим телескопом, через который мы сможем вглядываться в тайны мира.
До сих пор проект Homo quantus заключался лишь в развитии самих себя, новых органов чувств. Они никуда не отправлялись, не видели ничего нового – лишь взращивали в себе любовь к тишине и закрытости. А теперь в их распоряжении была целая звездная система.
– И здесь у нас есть соседи, – сказала она с некоторым воодушевлением. – Скаты.
Они прибыли не в мертвую систему, а в живую, пусть жизнь эта и оказалась весьма странной. Кассандра посмотрела на Белизариуса.
– Однажды у нас будут и другие соседи, если получится воскресить Hortus quantus.
Она выключила систему трансляции и взяла Белизариуса за руку. Они глядели на свой новый дом.
Щелчки мыслей. Раз в секунду мигали сообщения об ошибках, будто точный метроном. Они должны были идти равномерно, но казалось, что вспыхивают они слишком часто или паузы затягиваются. «Пугало» не мог прямо сейчас определить, произошло это в результате повреждения ракеты или его самого.
Мощь взрыва антиматерии на обшивке ракеты была столь велика, что его стальной корпус погнулся. «Пугало» выжил лишь потому, что первый взрыв отбросил раскаленные обломки casse à face в сторону от основного потока антиматерии, и еще потому, что основная энергия взрыва выделилась в виде гамма-лучей. Защищенные электронные системы и углеродные нервные волокна ненадолго отключались. Дважды. Повреждения ИИ были значительными – возможно, неустранимыми, в зависимости от того, сколько времени прошло до перезагрузки. А в этом месте доверять часам было нельзя.
Думать трудно. Многое кажется бессмысленным. Внутренние пинги полны ошибок. Сенсоры не смогли определить скорость движения искореженной ракеты, но она достаточно быстро вращалась сразу по нескольким осям, и «Пугало» ощущал существенную, меняющуюся силу тяжести.
Наконец датчики перестали работать. Но «Пугало» не сдавался. Он не мог этого сделать. Он был создан безжалостным, неутомимым и непоколебимо намеренным уничтожить смуту на территориях Конгрегации. Homo quantus не только помогли Союзу в его восстании, они принесли с собой новое и опасное оружие.
На крохотном корабле Homo quantus оказалось достаточно антиматерии, чтобы использовать ее впустую. Она даже не была заряжена в орудие, ею не был произведен точный выстрел. «Пугало» не мог понять, кем надо быть, чтобы иметь в своем распоряжении столько антиматерии и вот так ею разбрасываться. Как они сами себя не уничтожили?
«Пугало» оказался в ловушке, в странном аду внутри «червоточины», но он выберется. Он оповестит флот обо всем, что произошло, – и мощь Конгрегации обрушится на ее врагов.
© James P. Hogan, 1977
© Перевод. А. Седунов, 2024
© Издание на русском языке «Эксплорер Букс», 2024
Он вдруг осознал, что приходит в себя.
Его разум инстинктивно отпрянул, будто можно было усилием воли задержать неумолимый ход секунд, отделявших забытье от яви, и вновь вернуться в безвременное небытие, где агония полнейшего изнеможения оставалась непознанной и даже непознаваемой.
Молот, грозивший вот-вот вырваться из груди, наконец затих. Реки пота, вытекшего из всех пустот в его теле вместе с остатками сил, похолодели. Руки и ноги налились свинцом. Тяжелое дыхание легких вновь сменилось ровным и медленным ритмом. Его звук громко отзывался внутри тесного шлема.
Он попытался вспомнить число погибших. Они получили свою последнюю увольнительную; ему же на такое рассчитывать не приходилось. Сколько еще он сможет выдержать? Какой в этом смысл? Да и вообще, останутся ли в «Горде» выжившие?
– «Горда»?.. «Горда»?..
Ментальные барьеры уже не могли защитить его от натиска реальности.
– Надо добраться до «Горды»!
Он открыл глаза. Миллиард немигающих звезд воззрились на него безо всякого интереса. Когда он попробовал шевельнуться, тело не подчинилось, будто пытаясь до последнего удержать драгоценные мгновения отдыха. Он сделал глубокий вдох и, сжав зубы от боли, моментально впившейся в каждую жилку тела, заставил себя оторваться от скалы и принять сидячее положение. На него накатила волна тошноты. Голова обвисла, ударившись о лицевой щиток. Тошнота прошла.
Он громко застонал.
– Ну что, полегчало, солдат? – Четкий голос доносился из динамика внутри шлема. – Солнце садится. Нам пора.
Подняв голову, он медленно обвел взглядом развернувшуюся впереди кошмарную пустошь из выжженного камня и пепельно-серой пыли.
– Гд… – Звук будто захлебнулся у него в горле. Он сглотнул, облизал губы и попытался снова. – Где ты?
– Справа от тебя, на возвышении за небольшим выступающим утесом – под ним еще валяются огромные булыжники.
Он повернул голову и спустя несколько секунд заметил на фоне чернильного неба ярко-голубое пятно. Оно казалось далеким и размытым. Он моргнул и снова напряг глаза, усилием воли синхронизировав зрение и мозг. Голубое пятно превратилось в фигуру неугомонного Кориэля, облаченного в усиленный боевой скафандр.
– Я тебя вижу. – Немного погодя: – Что-нибудь еще?
– Местность на той стороне возвышения сравнительно ровная, так что какое-то время идти будет проще. Дальше становится более каменистой. Иди-ка посмотри.
Он осторожно приподнял руки, чтобы нащупать точку опоры на расположенной позади скале, и, прижавшись ими к каменной толще, резким толчком перебросил вес туловища вперед, к ногам. Колени охватила дрожь. Лицо исказилось от боли, когда он попытался сосредоточить оставшиеся силы в сопротивляющихся бедрах. Сердце опять бешено застучало, дыхание потяжелело. Все его старания пошли прахом, и он снова упал на камни. В рации Кориэля зазвучал скрежет его натруженного дыхания.
– Конец… Не могу пошевелиться…
Голубая фигура на линии горизонта повернулась.
– Эй, ты что такое говоришь? Нам остался последний рывок. Мы уже там, дружище, мы уже там.
– Без… без толку… Я спекся…
Кориэль выждал несколько секунд.
– Я спускаюсь.
– Нет, иди дальше. Кто-то же должен туда добраться.
Тишина.
– Кориэль…
Он оглянулся туда, где стояла фигура, но та уже исчезла под разделявшими их камнями и была вне досягаемости прямой связи. Спустя две минуты она показалась из-за ближайших булыжников, перемещаясь по земле длинными, легкими прыжками. Приблизившись к сгорбленному владельцу красного скафандра, Кориэль перешел на шаг.
– Давай, солдат, поднимайся на ноги. Там ждут люди, которые от нас зависят.
Он почувствовал, как его схватили под руку и подняли безо всякого сопротивления, будто в него втекала часть бескрайних запасов силы самого Кориэля. Какое-то время у него в голове все плыло, и он оперся верхней частью лицевого щитка на плечевой знак отличия своего исполинского напарника.
– Ну ладно, – наконец выдал он. – Идем.
Час сменялся часом, и тонкая змейка следов, во главе которой шествовали две цветных точечки, направлялась на запад, петляя через пустошь среди неуклонно растущих теней. Он шел, будто в трансе, не чувствуя ни боли, ни усталости – вообще ничего. Казалось, что горизонт не меняется; вскоре он уже не мог на него смотреть. Вместо этого он стал выбирать очередной крупный камень или утес и отсчитывать шаги, пока они не добирались до намеченной цели.
– Еще на двести тринадцать меньше.
Затем он повторял то же самое снова… и снова… и снова. Скалы шествовали мимо них в медленной, бесконечной процессии. Каждый шаг превращался в отдельный триумф силы воли – намеренное, осознанное усилие, призванное сдвинуть одну из ног еще на шаг вперед. Когда он оступался, Кориэль всегда был готов ухватить его за руку; когда падал – помогал подняться. Кориэль никогда не уставал.
Наконец они остановились. Вокруг них простиралось ущелье метров четыреста шириной, по обе стороны от которого тянулись цепочки приземистых, разломанных утесов. Он осел на ближайший булыжник. Кориэль стоял на несколько шагов впереди, обозревая ландшафт. Вереница возвышавшихся прямо над ними скал прерывалась тесниной, отмечавшей место, где крутая и узкая расщелина резко обрывалась вниз, врезаясь в стену основного ущелья. Вниз от основания расщелины вела пятнадцатиметровая груда скопившихся камней и обломков скал, которая сливалась с ложем ущелья неподалеку от того места, где стояли Кориэль с напарником. Кориэль вытянул руку, указывая вверх, за пределы расщелины.
– «Горда» будет примерно в той стороне, – не поворачиваясь, сказал он. – Лучший способ туда попасть – это подняться на тот хребет. Если останемся на равнине и пойдем в обход, на это уйдет слишком много времени. Что скажешь?
Напарник вперился в него взглядом, полным немого отчаяния. Каменная осыпь, сужавшаяся у входа в расщелину, казалась настоящей горой. Где-то далеко за ней возвышался иззубренный хребет, белеющий в ослепительном сиянии Солнца. Без шансов.
Кориэль попросту не дал ему погрязнуть в сомнениях. Каким-то чудом – поскальзываясь, спотыкаясь, падая и съезжая по камням – они сумели добраться до входа в расщелину. Дальше стены сужались и искривлялись, заворачивая влево и скрывая из вида покинутое ими ущелье. Они вскарабкались выше. Вокруг них вдоль кромок камней, расколотых под тысячей безумных углов, полосы отраженного света сталкивались с безднами теней. Его мозг уже не мог различать какие бы то ни было формы и очертания в этой сумасшедшей черно-белой геометрии, которая напоминала мельтешащий на сетчатке калейдоскоп. Узоры становились то больше, то меньше, сливались друг с другом и кружились в угаре визуальной какофонии.
Его шлем грохнулся на пыльный грунт, и лицо ударилось о щиток. Кориэль поднял его на ноги.
– Ты сможешь. С того хребта мы увидим «Горду». Дальше дорога будет идти только вниз…
Но фигура в красном медленно опустилась на колени и согнулась пополам. Голова внутри шлема вяло покачивалась из стороны в сторону. Наблюдая за этим, Кориэль наконец осознал неотвратимую логику, о которой уже было известно более глубоким, бессознательным частям его разума. Он сделал глубокий вдох и осмотрелся.
Чуть ниже по склону они прошли мимо углубления диаметром около полутора метров, вырытого в основании одной из скальных стен. Оно напоминало останки заброшенных раскопок – вероятно, предварительную выемку грунта, оставшуюся после геологоразведочных работ. Великан нагнулся и, схватившись за страховочный ремень, который удерживал ранец на спине оцепеневшей у его ног фигуры, оттащил тело вниз, к пещере. В глубину она было метра три. Не теряя времени, Кориэль расположил фонарь так, чтобы тусклый свет отражался от стен и потолка. Затем он достал из рюкзака напарника продовольственные пайки, уложил его тело к задней стенке, постаравшись придать ему максимально удобную позу, и положил контейнеры с едой так, чтобы до них было легко дотянуться. Когда он уже заканчивал все приготовления, его спутник моргнул, открыв спрятанные за шлемом глаза.
– Здесь с тобой ничего не случится, просто подожди немного. – Из голоса Кориэля исчезла привычная резкость. – Я отправлю сюда спасателей из «Горды», ты и оглянуться не успеешь.
Фигура в красном подняла обессиленную руку. Ей удалось издать лишь шепот:
– Ты… ты попытался… Никто бы не смог…
Кориэль обхватил его перчатку обеими руками.
– Нельзя сдаваться. Это никуда не годится. Тебе надо просто чуть-чуть подождать. – Гранитные щеки внутри его шлема были влажными от слез. Кориэль попятился к выходу и отсалютовал в последний раз. – Увидимся, солдат. – А потом исчез.
Оказавшись снаружи, он соорудил из камней небольшую пирамиду, чтобы пометить местоположение пещеры. Такие пирамиды он был готов выстроить на всем пути до «Горды». Наконец Кориэль выпрямился и, дерзко повернувшись, взглянул на окружавшее его запустение. Казалось, что камни кричат ему сверху вниз, заливаясь беззвучным издевательским смехом. Звезды над головой были, как всегда, неподвижны. Он поднял сердитый взгляд на расщелину, ведущую к ярусам скал и террас, охранявших хребет, который по-прежнему возвышался где-то вдали. Губы Кориэля вновь изогнулись в оскале, обнажив зубы.
– Значит, теперь мы один на один, да? – прорычал он, обращаясь к самой Вселенной. – Ну ладно, сволочь, посмотрим, сможешь ли ты взять этот раунд!
И двигая ногами на манер медленных поршней, пошел на приступ склона, который становился все круче по мере набора высоты.
С мягким, но мощным воем гигантская серебристая торпеда медленно взмыла в воздух, после чего зависла в шестистах метрах над плотным лабиринтом центрального Лондона. Корпус трехсотметрового аппарата заканчивался узким треугольником хвоста с двумя острыми плавниками сверху. Какое-то время судно просто висело на одном месте, будто наслаждаясь свежеобретенной свободой, и плавно вращало носом в поисках севера. Наконец, с нарастающим гулом оно стало неуклонно ускоряться – пусть и незаметно поначалу – и заскользило вперед и вверх. На высоте в три тысячи метров его двигатели извергли всю свою мощь, энергично зашвырнув суборбитальный авиалайнер к границе околоземного пространства. В тридцать первом ряду палубы «C» сидел доктор Виктор Хант, возглавлявший отдел теоретических исследований в Компании нуклонных приборов «Метадайн», которая располагалась в Рединге, графство Беркшир, и сама представляла собой подразделение громадной Межконтинентальной корпорации данных и управления, МКДУ, со штаб-квартирой в Портленде, штат Орегон, США. Рассеянно оглядев уменьшающуюся картинку Хендона, медленно ползущую по настенному экрану салона, он вновь попытался отыскать хоть какое-то объяснение событиям последних дней.
Дела с его экспериментами по поглощению света частицами материи-антиматерии шли довольно неплохо. Форсит-Скотт следил за отчетами Ханта с явным интересом, а значит, был в курсе успешного хода испытаний. Тем более странным казался тот факт, что однажды утром он вызвал Ханта в свой кабинет и попросил просто бросить все дела и как можно быстрее отправиться в Портленд. Тон и поведение директора недвусмысленно намекали на то, что просьба облечена в подобную форму исключительно из вежливости; на деле же это один из немногих случаев, когда мнение самого Ханта в расчет не принималось.
В ответ на его вопросы Форсит-Скотт откровенно признался, что причины, по которым он так срочно потребовался в МКДУ, ему неизвестны. Прошлым вечером ему по видеосвязи позвонил Феликс Борлан, президент МКДУ, который сообщил, что в порядке первоочередной задачи единственный действующий прототип скопа должен быть подготовлен для немедленной транспортировки в США вместе со сборочной бригадой. Помимо прочего, он настаивал, чтобы Хант переехал в Америку на неопределенный срок и возглавил некий неотложный проект с использованием скопа. В интересах Ханта Форсит-Скотт воспроизвел разговор с Борланом на своем рабочем мониторе, дав ему лично убедиться в том, что и сам действует под давлением тонко замаскированной директивы. Еще более странным казалось то, что даже Борлан не мог точно объяснить, для чего ему потребовались установка и ее изобретатель.
Тримагнископ, воплощавший в себе результаты исследования некоторых аспектов нейтринной физики, которыми Хант занимался в течение двух лет, обещал стать, пожалуй, самым успешным коммерческим предприятием за всю историю компании. Хант установил, что, проходя сквозь твердое тело, пучок нейтрино вступает в ряд взаимодействий вблизи атомных ядер, что, в свою очередь, порождает измеримые отличия в характеристиках исходящего луча. Используя триаду пересекающихся, синхронизированных пучков для сканирования объекта в режиме растровой развертки, он разработал метод, позволяющий извлечь достаточно информации для построения цветной 3D-голограммы, визуально неотличимой от оригинала. Более того, поскольку лучи проходили сквозь любой материал, метод позволял с одинаковой легкостью получать как внешние, так и внутренние изображения предметов. В сочетании со сверхмощным увеличением, которое также было неотъемлемой частью технологии тримагнископа, это открывало перспективы, и близко не доступные имевшимся на рынке предложениям. Начиная с количественного изучения клеточного обмена веществ и бионики, нейрохирургии и металлургии, кристаллографии и молекулярной электроники и заканчивая техническим контролем и оценкой качества – возможности были просто безграничны. Запросы лились сплошным потоком, и акции компании росли как на дрожжах. Переброска прототипа и его создателя в США – буквально на корню подрывавшая тщательно спланированные графики производства и сбыта – граничила с катастрофой. Борлан знал об этом не хуже других. Чем больше Хант размышлял над ситуацией, тем менее правдоподобными казались объяснения, которые первыми пришли ему в голову, и тем больше крепла его уверенность в том, что каким бы ни оказался окончательный ответ, он явно будет выходить за рамки полномочий Феликса Борлана и даже самой МКДУ.
Его мысли прервал голос, идущий откуда-то с потолка салона.
– Добрый день, дамы и господа. Говорит командир корабля Мейсон. От имени авиакомпании «Бритиш Эйрвейз» приветствую вас на борту самолета «Боинг-1017». В настоящий момент мы совершаем горизонтальный полет с крейсерской высотой 83,5 км на скорости 5850 км/ч. Мы движемся с отклонением на тридцать пять градусов к западу от истинного севера; в данный момент мы пролетаем над побережьем, в пяти километрах по правому борту находится Ливерпуль. Пассажиры могут свободно перемещаться по салону. Мы открыли бары и уже подаем вам напитки и закуски. По плану мы прибываем в Сан-Франциско в 10:38 по местному времени; время до посадки – один час пятьдесят минут. Напоминаю, что во время снижения, к которому мы приступим через час тридцать пять минут, все пассажиры должны находиться на своих местах. За десять минут до начала снижения мы оповестим вас по громкой связи; еще одно сообщение последует спустя пять минут. Желаем вам удачного полета. Благодарю за внимание.
Пилот отключился, и характерный щелчок тут же потонул в шуме, с которым местные завсегдатаи, как водится, пытались первыми пробиться к видеофонным будкам.
В соседнем с Хантом кресле расположился Роб Грей, возглавлявший в «Метадайне» отдел экспериментальной инженерии. На коленях он держал раскрытый портфель и изучал информацию на встроенном в крышку дисплее.
– Регулярный рейс до Портленда стартует через пятнадцать минут после нашей посадки, – объявил он. – Почти впритык. А следующий только через четыре с лишним часа. Что думаешь?
Свой вопрос он сопроводил косым взглядом и приподнятыми бровями.
В ответ Хант скривился.
– Я не стану слоняться по Фриско четыре часа. Забронируй нам ави, сами долетим.
– Тоже об этом подумал.
Пощелкав по клавишам небольшой клавиатуры, расположенной чуть ниже экрана, Грей вывел на экран справочный указатель и, быстро сверившись с ним, нажал еще одну клавишу, чтобы перейти в телефонный справочник. Он выбрал номер в одной из колонок и ввел его, беззвучно шевеля губами. Внизу экрана отобразился выбранный телефон и запрос на подтверждение. Грей нажал клавишу Y. На несколько секунд экран опустел, после чего буквально взорвался водоворотом цветов, почти моментально принявших очертания платиновой блондинки, излучавшей улыбку, которую обычно встретишь только в рекламе зубной пасты.
– Доброе утро. «Эйвис Сан-Франциско», городской терминал. Меня зовут Сью Паркер. Чем могу помочь?
Грей обратился к решетке микрофона, расположенной над экраном рядом с крошечной видеокамерой.
– Привет, Сью. Моя фамилия Грей, Р. Дж. Грей, нахожусь на борту рейса до Сан-Франциско, прибываю где-то через два часа. Могу я забронировать авиамобиль?
– Конечно. Дальность?
– О… примерно восемьсот… – Он глянул на Ханта.
– Лучше возьми тысячу, – посоветовал тот.
– Как минимум тысяча километров.
– Без проблем, мистер Грей. У нас есть «Скайровер», «Меркьюри-3», «Ханиби» и «Йеллоу Бёрд». Есть ли у вас какие-то предпочтения?
– Нет, подойдет любой.
– Тогда бронирую «Меркьюри». Примерный срок аренды?
– Не знаю… без ограничений.
– Поняла. Полная компьютерная навигация и управление полетом? Автоматический ВВП?
– Желательно и, ах, да.
– У вас есть полная лицензия на ручное управление?
Задавая вопросы, блондинка щелкала по невидимым клавишам.
– Да.
– Могу я запросить личную информацию и данные банковского счета?
Во время разговора Грей вытащил из бумажника карточку. Затем он вставил ее в разъем сбоку экрана и нажал клавишу.
Блондинка вновь сверилась с незримыми оракулами.
– О’кей. На борту будут другие пилоты?
– Один. Доктор В. Хант.
– Его личные данные?
Грей взял карточку, предусмотрительно протянутую Хантом, и вставил ее взамен собственной. Ритуал повторился. Затем лицо на экране исчезло, сменившись форматированным текстом с заполненными окошками.
– Пожалуйста, проверьте данные и подтвердите ваш заказ, – произнес бестелесный голос из решетки. – Стоимость указана справа.
Грей быстро пробежался взглядом по экрану, тяжело вздохнул и ввел заученную последовательность цифр, не отобразившихся на мониторе. В окошке «Авторизация» добавилась надпись «ПОДТВЕРЖДЕНО». Затем на экране снова появилось улыбающееся лицо работницы компании.
– Когда вы будете готовы забрать транспорт, мистер Грей? – спросила она.
Грей повернулся к Ханту:
– Мы хотим сначала пообедать в аэропорту?
Хант состроил гримасу.
– Только не после вчерашней вечеринки. Сейчас я на еду даже смотреть не могу. – Он провел языком по внутренней поверхности лошадиного ануса, который когда-то называл ртом, и на его лице отразилось выражение резкого отвращения. – Лучше где-нибудь поедим вечером.
– Давайте остановимся на половине двенадцатого, – сообщил Грей.
– Машина будет готова.
– Спасибо, Сью.
– Спасибо вам. До свидания.
– Пока.
Грей щелкнул выключателем, отсоединил портфель от розетки, встроенной в подлокотник кресла, свернул соединительный шнур и спрятал его в отведенном месте внутри крышки. После этого он закрыл портфель и поставил его под сиденье.
– Готово.
Тримагнископ представлял собой последнее творение в череде технологических триумфов, которые составляли продуктовую линейку «Метадайна» и были рождены и взращены тандемом Ханта и Грея. Хант был человеком идей, который вел внутри компании жизнь своеобразного фрилансера и мог заниматься любыми исследованиями или экспериментами, согласно собственным желаниям или потребностям своих же изысканий. Название его должности отчасти сбивало с толку: на самом деле он и был отделом теоретических исследований. Эту должность он, вполне осознанно, задумал так, чтобы она не занимала какого-либо очевидного места в иерархии «Метадайна». Он не признавал никаких начальников, за исключением директора, сэра Фрэнсиса Форсит-Скотта, и гордился тем, что у него нет подчиненных. На организационной схеме компании клетка с надписью «Отдел теоретических исследований» стояла в полном одиночестве рядом с перевернутым деревом под заголовком «Научные исследования и разработки», будто ее добавили задним числом. Внутри нее значилось единственное имя – доктор Виктор Хант. Ему нравилось такое положение вещей – симбиотические взаимоотношения, в которых «Метадайн» предоставляла оборудование, производственные возможности, услуги и финансы, необходимые для его работы, а он, во-первых, позволял компании держать на балансе всемирно известного специалиста по теории ядерной инфраструктуры, а во-вторых, обеспечивал стабильный поток «осадков».
Грей же был инженером. Он олицетворял решето, на которое падали те самые осадки. У него был гениальный талант замечать среди сырых идей настоящие бриллианты, имевшие практический потенциал, и превращать их в проработанные, оттестированные, ликвидные продукты и улучшения. Он, как и Хант, пережил минные поля безрассудного возраста и добрался до тридцати с чем-то лет одиноким и невредимым. С Хантом его объединяла страсть к работе, уравновешенная здоровым пристрастием к большей части смертных грехов, и адресная книга. В целом они были неплохой командой.
Грей прикусил нижнюю губу и потер левое ухо. Он всегда прикусывал нижнюю губу и потирал левое ухо перед разговором на профессиональную тему.
– Уже понял, в чем там дело? – спросил он.
– С Борланом?
– Ага.
Хант покачал головой и зажег сигарету.
– Без понятия.
– Я тут подумал… Допустим, что Феликс где-то откопал суперперспективных покупателей твоего скопа – может, кто-нибудь из числа крупных клиентов среди янки. Возможно, он хочет устроить им крутую демонстрацию продукта или вроде того.
Хант снова покачал головой:
– Нет. Феликс не стал бы ради такого срывать графики «Метадайна». Да и особого смысла в этом нет – самым очевидным решением было бы доставить людей туда, где находится скоп, а не наоборот.
– М-м-м… У меня была еще одна мысль, но она, полагаю, страдает от того же недостатка: я подумал, может, он хочет организовать экспресс-семинар для сотрудников МКДУ.
– Ты прав, та же проблема.
– М-м-м… – Когда Грей заговорил снова, они успели пролететь еще десять километров. – Может, он хочет перехватить контроль? Скоп – штука немаленькая; Феликс хочет, чтобы ее обслуживали в Штатах.
Хант обдумал его слова.
– Вряд ли. Он слишком уважает Фрэнсиса, чтобы отколоть такой номер. Он знает, что Фрэнсис прекрасно с этим справится. Да и вообще такие грязные делишки не в его стиле. – Хант сделал паузу, чтобы выдохнуть облако дыма. – Как бы то ни было, мне кажется, все не так просто. Насколько я понял, даже Феликс не до конца уверен, в чем тут дело.
– М-м-м… – Поразмыслив еще немного, Грей решил отказаться от дальнейших экскурсов в дебри дедуктивной логики. Он проследил взглядом за нарастающей волной пассажиров, направлявшихся в сторону бара на палубе «C». – У меня что-то тоже в животе бурлит, – признался он. – Будто запил суперострый карри ящиком «Гиннеса». Пойдем-ка возьмем по кофе.
Посреди усеянного звездами черного бархата, в полутора с лишним тысячах километров над ними, телекоммуникационный спутник «Сириус-14» следил своими холодными и всеведущими глазами за движением авиалайнера, который мчался по пестреющей внизу сфере. Среди безостановочных потоков двоичных данных, курсировавших через его антенну, спутник засек вызов с главного компьютера «Боинга»: «Гамма-9» запрашивал подробную информацию о прогнозе погоды в северной Калифорнии. «Сириус-14» отправил сообщение «Сириусу-12», парящему высоко над канадскими Скалистыми горами, а двенадцатый, в свою очередь, переслал его на станцию слежения в Эдмонтоне. Оттуда сообщение при помощи оптоволоконного кабеля было ретранслировано в Управляющий центр Ванкувера и наконец, пройдя через вереницу микроволновых повторителей, оказалось на метеостанции в Сиэтле. Спустя несколько тысячных долей секунды ответы потекли по той же цепочке в обратном направлении. «Гамма-9» обработал информацию, внес одну-две незначительных коррективы в курс и план полета, а затем передал запись диалога на землю, в престуикский Центр управления воздушным движением.
Дождь не прекращался больше двух дней.
Департамент исследования инженерных материалов, входящий в состав Министерства космических наук, приютился среди сырости в одной из складок Уральских гор, куда изредка проникал солнечный луч, отражаясь от окна лаборатории или алюминиевых куполов на зданиях реактора. Валерия Петрохова из аналитического отдела, сидя в своем кабинете, взялась за кипу отчетов, оставленных на столе для формального заверения. Первые два касались ничем не примечательных испытаний высокотемпературной коррозии. Она пролистала бумаги, пробежалась взглядом по графикам и таблицам, нацарапала свои инициалы на отведенной строке и кинула в лоток с надписью «Исходящие». Затем машинально принялась просматривать первую страницу отчета номер три, но внезапно остановилась и озадаченно нахмурилась. Она наклонилась вперед и начала заново, на этот раз внимательно читая текст и изучая каждое предложение. Наконец, она снова вернулась в начало отчета и методично прошлась по всему документу, время от времени делая паузы, чтобы проверить выкладки при помощи терминала с клавиатурой и дисплеем, расположенного на краю ее рабочего стола.
– Да это же неслыханное дело!
Долгое время она оставалась неподвижной, вперившись взглядом в стекавшие по окну капли, но ее разум был настолько далеко, что она не замечала ничего вокруг. Наконец она стряхнула оцепенение и, повернувшись к клавиатуре, быстро ввела какой-то код. Вереница тензорных уравнений исчезла, уступив место профилю ее ассистента, согнувшегося над консолью в зале управления ниже по лестнице. Затем он повернулся, и профиль сменился анфасом.
– Запуск будет готов через двадцать минут, – сообщил он, предвосхищая ее вопрос. – Плазма уже стабилизируется.
– Нет, я хочу поговорить о другом, – сказала Валерия чуть быстрее, чем обычно. – Это касается твоего отчета 2096. Я изучила присланную мне копию.
– О… да? – Изменившееся выражение лица выдало его дурные предчувствия.
– Значит, это сплав ниобия с цирконием, – продолжила она, скорее констатируя факт, чем обращаясь к нему с вопросом, – с беспрецедентной устойчивостью к высокотемпературному окислению и точкой плавления, которая, честно говоря, показалась мне совершенно неправдоподобной, пока я не проверила лично.
– По сравнению с ним наши плазменные кожухи – все равно что масло, – согласился Иосиф.
– И все же, несмотря на присутствие ниобия, он обладает меньшим сечением захвата нейтронов, чем у чистого циркония.
– Да, если речь о макроскопическом сечении – меньше миллибарна на квадратный сантиметр.
– Интересно… – задумчиво произнесла она, затем добавила более энергичным голосом: – Помимо этого у нас есть цирконий в альфа-фазе с примесью кремния, углерода и азота, который, несмотря на это, демонстрирует высокую устойчивость к коррозии.
– Горячий углекислый газ, фториды, органические кислоты, гипохлориты – мы перебрали весь список. Как правило, реакция начинается, но быстро затухает из-за образования инертных барьерных слоев. Теоретически его можно было бы разрушить в несколько этапов, подбирая нужный цикл реагентов в точно выверенной последовательности, но для этого потребовался бы целый химический завод, специализированный под одну конкретную цель!
– И что касается микроструктуры, – заметила Валерия, указывая в сторону бумаг на столе. – Ты охарактеризовал ее как волокнистую.
– Да. Вряд ли ее можно описать точнее. Основной сплав, судя по всему, формируется вокруг, скажем так, структуры, напоминающей микрокристаллическую решетку. По большей части она состоит из кремния и углерода с локальными вкраплениями некоторого соединения титана с магнием, которое нам пока что не удалось описать количественно. Такое я вижу в первый раз. У вас есть идеи?
На несколько секунд лицо женщины приняло отстраненный вид.
– Говоря по правде, прямо сейчас я даже не знаю, что и думать, – призналась она. – Однако интуиция подсказывает мне, что эту информацию нужно незамедлительно передать наверх; она может оказаться более важной, чем мы думаем. Но первым делом я должна убедиться в фактах. Пока что тебя сможет заменить Николай. Поднимайся в мой кабинет, и мы обсудим ситуацию во всех деталях.
Штаб-квартира МКДУ располагалась в шестидесяти с небольшим километрах к востоку от Портленда, охраняя проход между вулканами Маунт-Адамс на севере и Маунт-Худ на юге. Именно здесь в далеком прошлом небольшое внутреннее море пробилось сквозь Каскадные горы, проторив канал к Тихому океану, впоследствии ставший могучей рекой Колумбия.
Пятнадцать лет тому назад на этом месте располагалась принадлежавшая правительству Бонневильская лаборатория нуклонного вооружения. Здесь американские ученые совместно с коллегами из Федерального научно-исследовательского института в Женеве (Соединенные Штаты Европы) разработали теорию мезонной динамики, которая впоследствии привела к созданию нуклонной бомбы. Теория предсказывала «чистую» реакцию, на порядки превосходящую термоядерный синтез по величине энергетического выхода. Доказательством этому служили дыры, которые бомбы проделали в пустыне Сахара.
В этот период истории напряжения на почве идеологии и расизма, доставшиеся человечеству в наследство от двадцатого столетия, были буквально сметены всеобщей волной изобилия и падения рождаемости на фоне распространения высокотехнологичного образа жизни. Традиционные монолиты распрей и подозрений рассыпались в прах, когда расы, нации, секты и конфессии оказались неразрывно сплавлены друг с другом в одно глобальное, однородное общество планетарных масштабов. Когда человечеству, наконец, удалось разрешить неразумные территориальные споры политиков, давным-давно покинувших этот мир, и государства-нации повзрослели, оставив позади подростковое безрассудство, оборонные бюджеты сверхдержав стали сокращаться все быстрее и быстрее с каждым годом. Создание нуклонной бомбы лишь ускорило неизбежное. По всеобщему согласию глобальная демилитаризация стала свершившимся фактом.
Одной из сфер деятельности, испытавшей колоссальный подъем благодаря излишкам денег и ресурсов, ставших доступными в процессе разоружения, стала быстро расширявшаяся Программа ООН по исследованию Солнечной системы. Эта организация и без того могла похвастаться длинным списком обязанностей; в него входила эксплуатация всех искусственных спутников на орбитах Земли, Луны, Марса, Венеры и Солнца; строительство и обслуживание обитаемых баз на Луне и Марсе вкупе с венерианскими орбитальными лабораториями; запуск роботизированных космических аппаратов для исследования глубокого космоса, а также планирование и контроль пилотируемых миссий к внешним планетам. Таким образом, расширение ПООНИСС пришлось на нужный момент и происходило в подходящем темпе, чтобы впитать целую уйму технологических талантов, высвободившихся благодаря сворачиванию крупных программ вооружения. Одновременно, по мере спада националистических настроений и демобилизации большинства регулярных армий, неугомонная молодежь нового поколения с ее тягой к приключениям нашла отдушину среди форменных подразделений Космических сил ООН. Планета наполнилась ажиотажем и предвкушением вслед за первопроходцами, начавшими путешествовать с планеты на планету по всей Солнечной системе.
В итоге Бонневильская лаборатория оказалась не у дел. Ситуация не прошла мимо директоров МКДУ. Узнав, что б
Одним из следствий математической теории, выросшей из мезонной динамики, было существование трех ранее неизвестных трансурановых элементов. Несмотря на их чисто гипотетический характер, элементы окрестили гиперием, бонневилием и женевием. Помимо прочего, теория предсказывала «всплеск» на кривой зависимости между массой и энергией связи трансурановых элементов, благодаря которому все три элемента должны были сохранять стабильность. Вероятность обнаружить их в естественной природе, однако же, была невелика – во всяком случае, не на Земле. Согласно математическим выкладкам, условия, необходимые для их формирования, могли сложиться лишь в двух известных сценариях: эпицентр взрыва нуклонной бомбы и образование нейтронной звезды в результате коллапса сверхновой.
И действительно, анализ пылевых облаков после испытаний в Сахаре выявил микроскопические следы гиперия и бонневилия; женевий, впрочем, обнаружить не удалось. Тем не менее, первое предсказание теории было принято на ура, как подтвержденное множеством фактов. Удастся ли будущим поколениям ученых когда-либо проверить справедливость второго прогноза – это уже совершенно иной вопрос.
Когда Хант и Грей приземлились на посадочную площадку, расположенную на крыше административного здания МКДУ, только минуло три часа дня. В три тридцать они уже сидели в кожаных креслах перед рабочим столом в роскошном кабинете Борлана на десятом этаже, пока тот разливал три больших порции скотча из тикового бара, встроенного в левую стену. Затем он снова проследовал в центр, передал англичанам по стакану, обошел стол и сел.
– Ну что, ваше здоровье, парни, – предложил он. Они ответили ему взаимностью. – Что ж, – начал он, – рад снова видеть вас обоих. Долетели без проблем? Как вы умудрились так быстро сюда добраться? Самолет взяли напрокат? – Говоря это, он открыл коробку с сигарами и толкнул ее по столу в сторону Ханта и Грея. – Закурите?
– Да, долетели хорошо. Спасибо, Феликс, – ответил Хант. – Взяли ави. – Он кивнул головой, указывая на окно позади Борлана, откуда открывался панорамный вид на заросшие соснами холмы, склоны которых уходили вниз, к далекой Колумбии. – Отличный пейзаж.
– Нравится?
– После такого Беркшир смахивает на Сибирь.
Борлан взглянул на Грея:
– Как себя чувствуешь, Роб?
Уголки рта Грея судорожно дернулись вниз.
– Живот барахлит.
– Вчера мы были на вечеринке у одной пташки, – объяснил Хант. – Слишком мало крови в спиртоносных сосудах.
– Хорошо провели время, значит? – ухмыльнулся Борлан. – Фрэнсиса с собой взяли?
– Ты что, шутишь?
– Увеселения с простолюдинами? – сказал в ответ Грей, подражая безупречному произношению английской аристократии. – Господь всемогущий! Что дальше?!
Они рассмеялись. Хант устроился поудобнее в облаке сизого дыма.
– А как насчет тебя, Феликс? – спросил он. – Жизнь к тебе по-прежнему благосклонна?
Борлан широко развел руками.
– Еще как.
– Энжи так же прекрасна, как и в прошлую нашу встречу? Дети в порядке?
– С ними все хорошо. Томми сейчас в колледже – изучает физику и космонавтику. Джонни б
– Значит, ты, как и всегда, счастлив. Бремя власти тебя еще не измотало.
Борлан пожал плечами и улыбнулся, обнажив жемчужные зубы.
– Разве я похож на чокнутого язвенника, которому грозит очередной сердечный приступ?
Хант смерил взглядом голубоглазого загорелого мужчину c коротко стриженными волосами; Борлан тем временем истомно распластался в кресле по другую сторону стола из красного дерева. Он выглядел как минимум на десять лет моложе, чем следовало президенту межконтинентальной корпорации.
Какое-то время они непринужденно болтали насчет обстановки внутри «Метадайна». Наконец в разговор вкралась закономерная пауза. Хант наклонился вперед, положив локти на колени, и сосредоточенно разглядывал оставшуюся на дне янтарную жидкость, поворачивая стакан справа налево и обратно. Наконец он поднял взгляд.
– Насчет скопа, Феликс. Что там за дела?
Борлан ожидал этого вопроса. Он выпрямился в кресле и, казалось, на мгновение задумался. Наконец он ответил:
– Ты просмотрел мой звонок Фрэнсису?
– Ну да.
– Тогда… – Борлан, похоже, не знал, как лучше выразиться. – …Я знаю ненамного больше тебя.
Он положил руки на стол ладонями вниз в знак чистосердечности, однако его вздох выдавал человека, который не ждал, что ему поверят на слово. Борлан был прав.
– Давай, Феликс. Выкладывай. – Об остальном говорило выражение на лице Ханта.
– Ты должен знать, – настаивал Грей. – Это ведь ты все согласовал.
– А ты не ходишь вокруг да около. – Борлан посмотрел сначала на одного, потом на другого. – Смотрите, кто, по-вашему, наш самый крупный клиент, в мировых масштабах? Это вовсе не секрет – Космические силы ООН. Мы выполняем для них самые разные заказы – от лунных коммуникаций до… до кластеров лазерных терминалов и роботизированных космических аппаратов. Знаете, какую прибыль по прогнозам нам принесут КСООН в следующем финансовом году? Двести миллионов долларов… двести миллионов!
– И?
– И… в общем, когда такой клиент просит тебя о помощи, он ее получает. Я расскажу вам, что случилось. Было примерно так: в потенциале КСООН – довольно крупный потребитель скопов, поэтому мы снабдили их всей имеющейся информацией о том, на что способен этот прибор и как продвигается разработка на стороне Фрэнсиса. И вот за день до того, как я позвонил Фрэнсису, ко мне заявляется кое-кто из самого Хьюстона, где как раз находится штаб-квартира одного из крупных подразделений КСООН. Он мой старый приятель и, чтобы вы понимали, из их верхушки. Он хочет знать, можно ли с помощь скопа делать то да это, и я ему отвечаю, что конечно можно. Тогда он делится со мной примерами кое-каких задумок и интересуется, если у нас рабочая модель. Я говорю, что пока нет, но у тебя в Англии есть действующий прототип и, если он захочет, мы можем свозить его на демонстрацию. Но он хочет вовсе не этого. Он хочет, чтобы прототип доставили в Хьюстон вместе с людьми, которые умеют им пользоваться. Он говорит, что готов заплатить – мы можем назвать любую цену, – но ему во что бы то ни стало нужна эта установка. Это как-то связано с проектом первостепенной важности, который поставил на уши все Космические силы. Когда я спрашиваю, что это за проект, он наотрез отказывается отвечать и говорит, что сейчас «эта информация засекречена».
– Выглядит подозрительно, – нахмурившись, заметил Хант. – Такие делишки будут стоить «Метадайну» чертовой тучи проблем.
– Я так ему и сказал. – Борлан развернул руки ладонями вверх, демонстрируя собственную беспомощность. – Посвятил в производственные графики и прогнозы готовности, но он сказал, что проект важен и он бы не стал причинять столько неудобств, не имея на то веской причины. И это правда, – с очевидной искренностью добавил Борлан. – Я знаю его уже много лет. Он сказал, что КСООН компенсируют любые потери, в которые нам выльются производственные задержки. – Борлан снова изобразил безвыходное положение. – Так что я должен был сделать? Сказать старому приятелю и одновременно моему лучшему клиенту, чтобы тот свалил куда подальше?
Хант потер подбородок, допил остаток скотча и глубоко, вдумчиво затянулся сигарой.
– И это все? – наконец спросил он.
– Все. Теперь вы знаете столько же, сколько и я, не считая того, что с момента вашего вылета из Англии мы получили от КСООН распоряжение доставить прототип в одно местечко неподалеку от Хьюстона – биологический институт. Первые детали должны прибыть послезавтра; сборочная бригада уже направляется туда, чтобы заняться подготовкой стройплощадки.
– Хьюстон… Значит, нам туда же? – спросил Грей.
– Верно, Роб. – Борлан умолк и почесал крыло носа. Его лицо скривилось в хмурой гримасе. – Я, а… у меня тут появилась одна мысль… Сборочной бригаде потребуется какое-то время, и до того момента вам двоим в Хьюстоне делать, в общем-то, нечего. Может, сначала задержитесь на пару дней у нас, а? Скажем, эм… встретитесь с нашими технарями и немного просветите их насчет того, как работает скоп – вроде небольшого ликбеза. Что скажете, а?
Хант мысленно рассмеялся. Борлан уже несколько месяцев жаловался Форсит-Скотту, что, хотя крупнейший рынок сбыта установки находился в США, практически все связанные с ним ноу-хау до сих пор оставались исключительно в ведении «Метадайна»; американской стороне их организации явно не хватало информации и подстраховки, получаемых от британских коллег.
– А ты своего никогда не упустишь, Феликс, – нехотя признал он. – Ладно, лоботряс, я согласен.
Лицо Борлана расплылось в широкой улыбке.
– Этот тип из КСООН, о котором ты говорил, – заметил Грей, возвращаясь к прежней теме. – О каких примерах шла речь?
– Примерах?
– Ты сказал, что он упомянул несколько проектов и хотел узнать, годится ли для них наш скоп.
– Ах, да. Так, дай-ка подумать… Кажется, его интересовала возможность заглянуть внутрь тел: увидеть кости, ткани, артерии – все в таком духе. Может, он хотел провести вскрытие или вроде того. Еще он хотел узнать, можно ли считать содержимое страниц книги, не открывая самой книги.
Это стало последней каплей. Хант озадаченно перевел взгляд с Борлана на Грея и обратно.
– Для вскрытия такое сложное устройство не нужно, – возразил он сдавленным от недоверия голосом.
– И если он хочет узнать, что внутри книги, почему бы просто ее не открыть? – тем же тоном спросил Грей.
Борлан продемонстрировал им пустые ладони.
– Ну да. Я понимаю. Хоть убейте – это и правда подозрительно!
– И КСООН готовы выложить за это тысячи долларов?
– Сотни тысяч.
Хант прикрыл рукой лоб и раздраженно покачал головой.
– Налей-ка мне еще скотча, Феликс, – со вздохом произнес он.
Неделей позже «Меркьюри-3» стоял на крыше штаб-квартиры МКДУ, готовый к взлету. В ответ на вопросы, появившиеся на консоли пилота, Хант указал в качестве пункта назначения гостиницу «Оушен» в центре Хьюстона. Миникомпьютер DEC в носовой части судна связался со своим старшим братом из IBM, обитавшим где-то под портлендским Центром управления воздушным движением, и после короткой сверки сообщил план полета, который вел их к цели через Солт-Лейк-Сити, Санта-Фе и Форт-Уэрт. Хант подтвердил маршрут нажатием клавиш, и спустя несколько минут авиамобиль уже гудел, направляясь на юго-восток и набирая высоту в попытке преодолеть надвигавшуюся преграду Голубых гор.
Первую часть пути Хант провел за работой с документами, хранившимися на компьютерах «Метадайна», чтобы привести в порядок дела, которые не успел завершить перед отъездом. Когда впереди показались сверкающие воды Большого Солёного Озера, он как раз закончил выкладки, прилагавшиеся к его последнему отчету об эксперименте, и добавлял к нему раздел с выводами. Спустя час, на высоте шести тысяч метров над рекой Колорадо, он уже был подключен к сети МТИ и занимался рецензированием их публикаций. После дозаправки в Санта-Фе они какое-то время летали на ручном управлении по городу в поисках подходящего места для обеда. Позже тем же днем, находясь в воздухе над Нью-Мексико, они приняли входящий звонок из МКДУ и провели последующие два часа за разговором с инженерами Борлана, за время которого обсудили технические нюансы скопа. Когда Форт-Уэрт остался позади, а солнце уже близилось к закату, Хант расслаблялся за просмотром детектива, пока Грей крепко спал на соседнем кресле.
Хант с отстраненным интересом наблюдал, как со злодея срывают маску, главному герою достается восхищенная героиня, которую он только что спас от участи похуже смерти, а выползающие на экран титры доносят до человечества очередной моральный посыл. Сдержав позыв зевоты, он перевел переключатель режима в положение НАБЛЮДЕНИЕ/КОНТРОЛЬ, погасив экран и оборвав саундтрек на середине такта. Он потянулся, загасил сигарету и выпрямился в кресле, чтобы посмотреть, как там дела у остальной вселенной.
Вдали по правую руку виднелась река Бразос, змеившаяся на юг в сторону Мексиканского залива – словно вышитая золотой нитью на серо-голубом полотне далекой мглы. Впереди уже показались радужные башни Хьюстона, которые стояли навытяжку плотной колонной, охраняя линию горизонта. Внизу на переднем плане появлялось все больше и больше домов. В промежутках между ними стали возникать неопознанные протяженные конструкции – бессистемные скопления зданий, куполов, опорные решетки ЛЭП и складские резервуары, кое-где соединенные лабиринтами трубопроводов и железных дорог. Еще дальше по левую сторону среди трущоб из бетона и стали в небо вздымалось с полдюжины узких серебристых шпилей. Виктор узнал в них гигантские спутниковые паромы «Вега» на стартовых площадках. Они идеально подходили на роль стражей, которые охраняли подступы к городу, ставшему Меккой Космической эры.
Созерцая с высоты полета раскинувшийся во все стороны апогей вечного человеческого стремления к новым горизонтам, Виктор Хант почувствовал, как в глубине души шевельнулось смутное чувство неугомонности.
Хант родился в Нью-Кроссе, захудалом районе восточного Лондона, к югу от Темзы. Б
Вскоре после этого крики в доме Виктора стали раздаваться чаще обычного, и он переехал в Вустер к своим дяде и тете. Там он открыл для себя новый, невообразимый мир, где исполнялись любые желания, а магия воплощалась в жизнь благодаря диковинным символам и загадочным диаграммам, заполнявшим страницы книг на дядюшкиных полках.
В шестнадцать Виктор выиграл стипендию Кембриджа, где взялся за изучение математики, физики и физической электроники. Он перебрался на съемную квартиру, которую делил с другим студентом по имени Майк; тот увлекался яхтингом и альпинизмом, а помимо прочего, был сыном маркетингового директора.
Когда его дядя переехал в Африку, семья Майка усыновила Виктора, и он стал проводить выходные то в их доме в Суррее, то в альпинистских вылазках с Майком и его друзьями – поначалу в холмах Озёрного края, Северного Уэльса и Шотландии, а затем и в Альпах. Однажды они даже попытались совершить восхождение на Эйгер, но были вынуждены отступить из-за плохой погоды.
Защитив докторскую, он еще несколько лет оставался в университете, продолжая заниматься исследованиями в области математической нуклоники и уже успев привлечь широкое внимание, благодаря своим научным статьям. В итоге ему, однако же, пришлось смириться с тем фактом, что растущие пристрастия к некоторым из наиболее увлекательных и захватывающих сторон жизни плохо вяжутся с доходами, зависящими от исследовательских грантов. Какое-то время он работал на правительство, занимаясь вопросами управления термоядерными реакциями, но в итоге взбунтовался против несведущих бюрократов, которые не давали Виктору жизни, постоянно суя нос в его дела. Он перепробовал три работы в частной отрасли, но в итоге понял, что, делая вид, будто годовые бюджеты, валовая маржа, чистые прибыли в расчете на акцию и дисконтированные потоки денежных средств имеют хоть какое-то значение, не испытывает ничего, кроме циничного отвращения. В итоге, когда ему вот-вот должно было исполниться тридцать, извечно одинокая натура Виктора наконец-то заявила о себе; обладатель редких и общепризнанных талантов, буквально увешанный дипломами, по достоинству оцененный за свои достижения, одаренный наградами и упоминаемый не иначе как с подобающими почестями, остался без работы.
Какое-то время он оплачивал аренду, зарабатывая написанием статей в научные журналы. Но однажды руководитель отдела исследований и разработок «Метадайна» предложил ему поработать у них фрилансером, чтобы помочь с математической интерпретацией кое-каких экспериментов. За этим заданием последовало новое, и вскоре между ним и компанией завязались стабильные взаимоотношения. В итоге он согласился присоединиться к ним на полный рабочий день за право пользоваться оборудованием и услугами компании для собственных исследований – и на своих же условиях. Так возник «отдел» теоретических исследований.
Но теперь… чего-то не хватало. Чего-то, пробудившегося в далеком детстве и постоянно жаждущего открытия новых миров. И вот, разглядывая корабли «Вега»…
Его мысли прервались, когда идущий откуда-то снизу поток электромагнитных колебаний преобразовался в код, который привлек внимание автопилота «Меркьюри». Короткое прямоугольное крыло рядом с кабиной пилота втянулось внутрь, и авиамобиль повернулся, приступив к плавному снижению, которое должно было сопрячь его маршрут с протянувшимся на восток воздушным коридором, ведущим в самое сердце города в шестистах метрах под ними.
Утреннее солнце подчеркивало словно вырубленные из камня черты мужчины, стоявшего у окна высоко над центром Хьюстона. Приземистая, коренастая фигура, которая вполне могла быть создана по образу и подобию танка «Шерман», отбрасывала квадратную тень на лежавший позади ковёр. Короткие пальцы беспокойно барабанили по стеклу. Грегг Колдуэлл, исполнительный директор подразделения Космических сил ООН по вопросам навигации и коммуникации, размышлял о недавних событиях.
Его ожидания подтвердились: теперь, когда улегся первоначальный скептицизм и поутих ажиотаж, все решили урвать кусок пирога. На самом деле немало шишек из других подразделений – к примеру, биологических наук, Чикаго, и космической медицины, Фарнборо, – не стеснялись в выражениях, спрашивая, как именно НавКомм умудрилось не просто вписаться в это предприятие, а заполучить главную роль, учитывая, что к навигации проект имел отношение не большее, чем к вопросам коммуникации. Опущенные уголки рта Колдуэлла слегка приподнялись, образовав подобие предвкушающей улыбки. Стало быть, они уже натачивают свои ножи, да? Его это устраивало; он был не прочь выйти на поле брани. Колдуэлл двадцать с лишним лет пробивался к вершине одного из самых крупных подразделений Космических сил и за это время успел изрядно поднатореть в искусстве внутрикорпоративных войн, не потеряв ни единой капли крови. Может быть, раньше его подразделение и не было вовлечено в подобные сферы; возможно, вся эта ситуация попросту выходила за рамки возможностей НавКомм; возможно, в одиночку с ней не справились бы и КСООН в целом; но таким уж был расклад. По воле судьбы проект достался именно подразделению НавКомм, и именно здесь он и останется. Если кто-нибудь захочет протянуть руку помощи – замечательно, но контроль над проектом закреплен за НавКомм. И если другим что-то не нравится, пусть попробуют это изменить. Вот-вот, пусть только попробуют!
Его размышления прервал мелодичный звук консоли, встроенной в стоящий позади стол. Он развернулся, щелкнул выключателем и ответил гранитным баритоном:
– Колдуэлл.
С экрана его поприветствовала личная помощница Лин Гарланд. Симпатичная, двадцати восьми лет, с длинными рыжими волосами и большими карими глазами, выдававшими живой ум.
– Сообщение с ресепшена. Прибыли ваши гости из МКДУ – доктор Хант и мистер Грей.
– Веди их сразу ко мне. Приготовь кофе. И тебе тоже стоит поприсутствовать.
– Будет сделано.
Спустя десять минут собравшиеся обменялись формальностями и расселись по местам. Несколько секунд Колдуэлл молча сидел за столом и смотрел на англичан, поджав губы и сдвинув кустистые брови, которые собрались в узел посреди его лба. Затем он наклонился вперед и сплел перед собой пальцы рук.
– Около трех недель назад я участвовал во встрече на одной из наших лунных баз – «Копернике-3», – сообщил он. – Там ведутся активные раскопки и геологоразведочные работы, по большей части в связи с новыми программами строительства. На встрече присутствовали ученые с Земли и нескольких лунных баз, кое-кто из инженеров и отдельные представители форменных подразделений Космических сил. Причиной для ее созыва стали необычные открытия на территории базы – открытия, которые сейчас кажутся даже более странными, чем на тот момент.
Он умолк, чтобы внимательно посмотреть сначала на одного, затем на другого собеседника. Хант и Грей молча взглянули на него в ответ.
– Команда одного из топографических модулей занималась картированием потенциальных мест для радиолокационной станции облёта препятствий. Они работали в отдаленном секторе, на большом расстоянии от основой территории, где происходило выравнивание грунта…
Говоря это, Колдуэлл начал что-то печатать на клавиатуре, расположенной в углублении сбоку стола. Кивком головы он указал на дальнюю стену, занятую блоком экранов. Один из экранов ожил, и на нем появился титульный лист документа с идущим наискосок красным грифом «ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ». Затем титульный лист исчез, сменившись топографической картой, на которой, судя по всему, была изображена пересеченная местность с холмами и оврагами. В центре карты появилась медленно пульсирующая светящаяся точка, которая пришла в движение, когда Колдуэлл начал вращать трекбол, встроенный в клавиатурную панель. Точка остановилась в том месте, где расщелина с крутыми склонами, согласно линиям рельефа, примыкала к более широкому ущелью. Расщелина была довольно узкой и, по-видимому, ответвлялась от основного ущелья, одновременно поднимаясь вверх.
– На этой карте показана интересующая нас местность, – продолжил директор. – Курсором отмечено место, где небольшая расщелина соединяется с более крупным каньоном, который тянется вниз справа налево. В этом месте топографы оставили свой транспорт и поднялись по расщелине пешком в поисках прохода на вершину крупного горного массива – на карте он помечен как «пять шестьдесят».
Пока Колдуэлл говорил, пульсирующая точка медленно проскользнула между двумя второстепенными группами изолиний, прочертив путь, по которому двигалась команда КСООН. Они проследили, как курсор преодолел изгиб над горловиной расщелины и направился дальше. Затем огонек приблизился к боковой стороне расщелины и коснулся ее там, где несколько изолиний сливались в одну толстую кривую. После этого точка замерла.
– В этом месте стена ущелья представляла собой отвесную скалу около двадцати метров высотой. Там они столкнулись с первой странностью – полостью, расположенной у основания скальной стенки. Возглавлявший группу сержант описал ее как похожую на пещеру. Вам это не кажется странным?
Хант удивленно поднял брови и пожал плечами.
– На Луне не образуются пещеры, – напрямую сказал он.
– Именно.
Теперь на экране отобразился фотоснимок той же местности – по-видимому, сделанный с точки, где был припаркован транспорт топографической команды. Они узнали пролом в стене ущелья на месте примыкания расщелины. К самой расщелине, высота которой оказалась выше, чем можно было судить по карте, вел скат из неплотно прилегавших друг к другу булыжников. На фоне виднелась приземистая скала, напоминавшая башню с плоским верхом – предположительно, тот самый массив, что был помечен на карте маркером «560». Колдуэлл дал им какое-то время, чтобы соотнести фото с картой, прежде чем вывести на экран второй кадр. На нем был изображен вид снизу вверх – на этот раз в направлении горловины ущелья. Далее последовала серия новых снимков, ведущих к повороту и далее за его пределы.
– Это кадры видеосъемки, – пояснил Колдуэлл. – Я не стану утруждать вас просмотром всей записи.
На последнем кадре была запечатлена полутораметровая полость в каменной толще скалы.
– Подобные отверстия на Луне встречались и раньше, – заметил Колдуэлл. – Но они достаточно редки, так что наши люди решили изучить это место внимательнее. Внутри их встретил небольшой беспорядок. Место пострадало от камнепада – возможно, не один раз; там было не так уж много свободного пространства, только груда обломков и пыль… по крайней мере, на первый взгляд. – На экране появился новый снимок, подтверждавший его слова. – Но когда они приступили к более тщательному обследованию, то обнаружили нечто из ряда вон. Под камнями оказалось тело – труп!
Картинка снова изменилась, показав новое фото пещеры, сделанное с того же ракурса, что и предыдущее. Но на этот раз целью снимка была верхняя часть человеческой фигуры, лежавшей посреди мусора и обломков – судя по всему, в тот момент, когда ее уже удалось наполовину раскопать. На ней был скафандр – по-видимому, ярко-красный, под слоем серовато-белой пыли. Шлем выглядел целым, но разглядеть какие-либо детали лица сквозь его забрало не представлялось возможным из-за отраженного света камеры. Прежде чем заговорить снова, Колдуэлл дал им достаточно времени, чтобы изучить снимок и обдумать все факты.
– Это и есть то самое тело. Прежде чем вы спросите, я отвечу на некоторые из самых очевидных вопросов. Во-первых, нет, мы не знаем, кто он такой – или кем был, – поэтому называем его Чарли. Во-вторых, нет, мы не знаем точной причины его смерти. В-третьих, нет, мы не знаем, откуда он взялся.
Заметив недоуменный взгляд на лице Ханта, исполнительный директор вопросительно поднял брови.
– Несчастные случаи – часть нашей жизни, и разобраться в их причинах бывает непросто – в это я готов поверить, – сказал Хант. – Но не знать, кто он такой… Ведь при нем наверняка должно быть какое-то удостоверение личности; во всяком случае, я бы на это рассчитывал. А даже если и нет, он наверняка должен относиться к одной из лунных баз ООН. Кто-то наверняка заметил бы его пропажу.
На лице Колдуэлла впервые мелькнул проблеск улыбки.
– Разумеется, мы проверили все базы, доктор Хант. Никакого результата. Но это было лишь началом. Видите ли, когда его доставили в лабораторию для более тщательной проверки, начали всплывать кое-какие странности, которые не мог объяснить ни один эксперт – и уж поверьте мне на слово, мы подключили к этому немало светлых умов. Ситуация не прояснилась и после того, как мы переправили его сюда. Скажу больше, она становится тем более запутанной, чем больше мы узнаем.
– «Сюда»? Вы хотите сказать…
– О, да. Чарли доставили обратно на Землю. Прямо сейчас он находится в Вествудском институте биологии – в нескольких километрах отсюда. Сегодня мы его навестим.
Казалось, что в кабинете надолго воцарилась тишина, за время которой Хант и Грей пытались переварить поданные один за другим факты. Наконец Грей высказал предположение:
– Может, у кого-то была причина, чтобы его туда сбросить?
– Нет, мистер Грей, об этом не может быть и речи. – Колдуэлл выждал еще несколько секунд. – Могу сказать, что, исходя из тех немногочисленных сведений, которыми мы сейчас располагаем, с уверенностью можно заявить лишь о двух вещах. Во-первых, Чарли не имеет отношения ни к одной из основанных на Луне баз. Более того, – в голосе Колдуэлла послышался зловещий рокот, – он не принадлежит ни к одной из современных наций. Собственно говоря, у нас нет даже уверенности, что Чарли родом с нашей планеты!
Он перевел взгляд с Ханта на Грея, затем обратно, изучив недоверчивые лица, с которыми они отреагировали на его слова. Комнату накрыла абсолютная тишина, в которой практически слышался звон натянутых от напряжения нервов. Палец Колдуэлла ударил по клавише.
С экрана на них выпрыгнул гротескный крупный план лица, похожего на голый череп – с морщинистой и потемневшей, как древний пергамент, кожей, которая натянулась поверх костей, обнажив два ряда скалящихся зубов. От глаз не осталось ничего, кроме двух пустых впадин, слепо глядевших сквозь высохшие, кожистые веки.
В застывшем воздухе просвистел голос Колдуэлла, который к этому моменту превратился в леденящий душу шепот:
– Видите ли, джентльмены, с момента гибели Чарли прошло больше пятидесяти тысяч лет!
Сидя на борту самолета КСООН, доктор Виктор Хант рассеянно смотрел на открывавшиеся с высоты птичьего полета предместья Хьюстона. Умопомрачительный эффект, который произвел рассказ Колдуэлла, к этому моменту уже достаточно ослабел, чтобы Хант начал собирать в голове мысленную картину происходящего.
Возраст Чарли не вызывал никаких сомнений. Все живые существа поглощают радиоактивные изотопы углерода и других элементов, соблюдая вполне определенные пропорции. При жизни организм поддерживает постоянное соотношение между «обычными» и радиоактивными изотопами, но, когда наступает смерть и в тело перестают поступать вещества извне, радиоактивные изотопы начинают распадаться согласно предсказуемой закономерности. Этот механизм, таким образом, обеспечивает работу крайне надежных часов, ход которых отсчитывается с момента смерти. Проанализировав остаточное количество радиоактивных изотопов, можно рассчитать, как долго работали часы. Над Чарли провели множество таких испытаний, и все результаты совпадали друг с другом в пределах небольшой погрешности.
Кто-то заметил, что корректность этого метода основывалась на допущении, что химический состав пищи, которую употреблял Чарли, и атмосфера, которой он дышал, были такими же, как в случае современного человека на современной же Земле. И поскольку Чарли мог прибыть с другой планеты, справедливость этого допущения была под вопросом. Этот спорный момент, впрочем, вскоре удалось разрешить. Несмотря на то, что функции большинства устройств в ранце Чарли пока что оставались неизвестными, в одном из агрегатов удалось распознать миниатюрный ядерный реактор довольно замысловатой конструкции. Топливные таблетки из урана-235 находились в легкодоступном месте, и благодаря анализу продуктов их распада удалось получить еще один, независимый, хотя и менее точный, ответ. Энергоблок в ранце Чарли был сделан примерно пятьдесят тысяч лет тому назад. Отсюда следовал и другой вывод: поскольку этот возраст подтверждал результаты первой серии испытаний, питание и атмосфера, которой дышал Чарли, по-видимому, мало чем отличались от земных.
Но человеческий облик сородичей Чарли, напомнил себе Хант, должен быть результатом эволюции в какой-то среде. Тот факт, что эта среда находилась либо на Земле, либо где-то еще, казался очевидным, ведь других вариантов правила элементарной логики попросту не допускали. Он, насколько позволяла память, проследил общепринятую хронологию эволюции наземных форм жизни и задумался, может ли она, несмотря на многие поколения кропотливого труда и исследований, посвященных изучению вопроса, оказаться сложнее, чем все это время с такой уверенностью заявляли ученые. Несколько сотен миллионов лет – это, как ни крути, долгий срок; так ли уж невозможна мысль, что где-то посреди этих пропастей неопределенности могла затеряться развитая линия человеческого вида, которая достигла процветания и успела исчезнуть задолго до того, как начал свое восхождение к славе современный человек?
С другой стороны, тот факт, что Чарли был обнаружен на Луне, указывал на цивилизацию, достаточно развитую в техническом плане, чтобы его туда отправить. Конечно, в процессе разработки космических полетов они бы развили технологическое общество планетарных масштабов, которое потребовало бы создания машин, возведения сооружений, строительства городов, использования металлов и оставило бы после себя все прочие следы прогресса. Если бы такая цивилизация некогда существовала на Земле, то за столетия исследований и раскопок люди бы неизбежно обнаружили оставленные ею следы. Однако за всю историю не было зафиксировано ни одного свидетельства подобных открытий. И хотя этот вывод был основан исключительно на отсутствии фактов, Хант, даже с присущей ему склонностью к открытому взгляду на вещи, упорно не мог поверить в правдоподобность такого объяснения.
Оставался лишь один вариант: Чарли был родом не с Земли. Его домом, очевидно, не могла быть сама Луна: при своем размере она была не в состоянии достаточно долго удерживать атмосферу, чтобы на ней успела зародиться жизнь, не говоря уже о достижении ею высокого уровня развития; к тому же скафандр Чарли доказывал, что на Луне он был таким же пришельцем, как и сами люди.
Значит, его родиной была другая планета. Но тогда возникала проблема с его бесспорно человеческим обликом, что подчеркнул и сам Колдуэлл, не став, однако же, вдаваться в подробности. Хант знал, что согласно общепринятой точке зрения, процесс естественной эволюции осуществляется за счет долговременного отбора среди случайных серий генетических мутаций. Научно доказанные правила и принципы четко предписывали, что появление двух абсолютно одинаковых конечных продуктов, происходящих от двух полностью изолированных эволюционных ветвей, развивавшихся независимо друг от друга в разных уголках Вселенной, попросту невозможно. Следовательно, если Чарли был родом с другой планеты, этот факт не оставлял камня на камне от целого направления общепринятой научной теории. Получалось, что дом Чарли не мог находиться на Земле. Как и на любой другой планете. А значит, его существование было попросту невозможным. И все же он существовал.
Хант мысленно присвистнул, когда до него начал доходить истинный масштаб последствий. Над этой проблемой научное сообщество могло спорить не одно десятилетие.
В Вествудском институте биологии Колдуэлла, Лин Гарланд, Ханта и Грея встретил профессор Кристиан Данчеккер. Англичане узнали его, поскольку Колдуэлл уже представил ученого через видеофон. По пути в лабораторное подразделение института Данчеккер посвятил их в новые детали.
Для своего возраста тело Чарли прекрасно сохранилось. Причиной тому была среда, в которой обнаружили труп, – жесткий стерильный вакуум и температура, которая даже в лунные дни поддерживалась на аномально низком уровне, благодаря теплоизолирующей толще окружающих камней. Это защитило мягкие ткани от бактериального разложения. Повреждений в скафандре обнаружить не удалось. Поэтому на данный момент предпочтение было отдано теории, согласно которой смерть Чарли наступила из-за резкого падения температуры, вызванного отказом системы жизнеобеспечения. Тело подверглось быстрой и глубокой заморозке, из-за чего в нем резко прекратились обменные процессы; кристаллы льда, образовавшиеся из телесных жидкостей Чарли, вызвали массовое повреждение клеточных мембран. Со временем легкие вещества по большей части сублимировались, оставив после себя почерневшую, сморщенную мумию естественного происхождения. Больше всего пострадали глаза, которые почти целиком состояли из жидкости и в результате были практически уничтожены, превратившись в крохотные чешуйчатые останки.
Одной из главных проблем была исключительная хрупкость тела, из-за которой детальное изучения Чарли становилось практически невозможным. Труп и без того понес непоправимый ущерб в ходе доставки на Землю и снятия скафандра; предотвратить еще больший вред удалось лишь благодаря тому, что он буквально окаменел от сильного холода. Именно тогда кто-то вспомнил о Феликсе Борлане из МКДУ и разрабатываемом в Англии устройстве, при помощи которого можно увидеть внутренности предметов. Результатом стал визит Колдуэлла в Портленд.
Внутри первой лаборатории было темно. При помощи бинокулярных микроскопов специалисты изучали наборы диапозитивов, разложенных на подсвеченных снизу столах со стеклянным верхом. Данчеккер выбрал из общей массы несколько фотопластинок и, подозвав остальных, проследовал к дальней стене. Прикрепив первые три пластинки к расположенному на уровне глаз смотровому экрану, он зажег свет и сделал шаг назад, присоединившись к дожидавшемуся полукругу гостей. Пластинки оказались рентгеновскими снимками черепа во фронтальной и боковых проекциях. Пять лиц, рельефно выделявшихся на фоне темной комнаты, разглядывали экран в мрачной тишине. Наконец Данчеккер шагнул вперед, одновременно повернувшись к ним лицом.
– Полагаю, нет нужды объяснять, что это такое. – Его манера речи была несколько формальной и даже немного чопорной. – Череп, человеческий во всех отношениях – во всяком случае, насколько можно судить по рентгеновским снимкам. – Данчеккер провел вдоль контура челюсти линейкой, которую подобрал на одном из столов. – Обратите внимание на строение зубов: с каждой стороны мы имеем по два резца, одному клыку, два премоляра и три моляра. Эта закономерность проявилась уже на раннем этапе эволюционной ветви, ведущей к современным человекообразным обезьянам, включая, разумеется, и самих людей. Она отличает нашу общую генеалогическую линию от других ветвей, таких как обезьяны Нового Света, у которых аналогичная формула имеет вид два, один, три, три.
– Едва ли в этом есть необходимость, – заметил Хант. – Эти останки явно не похожи на череп мартышек или человекообразных обезьян.
– Верно подмечено, доктор Хант, – кивнув, согласился Данчеккер. – Редуцированные клыки, не сцепленные с верхним рядом зубов, характерная форма бугорков – все это отличительные черты людей. Обратите также внимание на плоский рельеф в нижней лицевой части черепа, отсутствие костных надбровных дуг… высокий лоб и остроугольную челюсть, округлую черепную коробку. Все это характерные особенности настоящего человека, каким мы его знаем сегодня, – особенности, которые берут свое начало у его далеких предков. В данном случае важность этих деталей заключается в том, что они являют собой именно пример настоящего человека, а не просто существа, имеющего с ним поверхностное сходство.
Профессор снял пластинки, и комнату моментально залило ярким светом. Услышав, как вполголоса выругался один из ученых за столом, он тут же выключил подсветку. Затем выбрал еще три снимка, расположил их на экране и снова включил свет, на этот раз показав собравшимся боковую проекцию туловища, руки и ступни.
– Туловище опять-таки ничем не отличается от знакомой нам человеческой анатомии. Та же структура ребер… широкая грудь с хорошо развитыми ключицами… нормальное строение таза. Ступня – это, пожалуй, наиболее специализированная часть человеческого скелета, которая обуславливает и на редкость широкий шаг, и особенности походки. Если вы знакомы с анатомией человека, то, без сомнения, согласитесь, что эта ступня во всех отношениях аналогична нашей.
– Поверю вам на слово, – неохотно согласился Хант. – Значит, ничего примечательного.
– Самый важный момент, доктор Хант, как раз и состоит в том, что здесь нет ничего примечательного.
Данчеккер погасил экран и вернул пластинки в общую стопку. Когда группа повернулась к выходу, Колдуэлл обратился к Ханту.
– Такое случается далеко не каждый день, – проворчал он. – Вполне понятная причина, чтобы принять… не вполне обычные меры, как считаете?
Хант согласился.
Коридор, короткий лестничный пролет и снова коридор привели их к двойным дверям с выведенной большими красными буквами надписью «СТЕРИЛЬНАЯ ЗОНА». Оказавшись в расположенном за ними тамбуре, они надели хирургические маски, шапочки, халаты, перчатки и бахилы, а затем прошли через следующую дверь.
В первом отделе, куда они заглянули, изучались образцы кожи и других тканей. Введение веществ, которые, согласно гипотезе, испарились из них за несколько веков, восстанавливало образцы до состояния, близкого к первоначальному, – во всяком случае, как надеялись сами ученые. В целом результаты их изысканий всего лишь подтвердили, что с точки зрения химии Чарли был таким же человеком, как и в плане внутреннего строения. Анализ, впрочем, обнаружил ряд ранее неизвестных ферментов. Динамическое моделирование на компьютере указывало на то, что эти ферменты предназначались для расщепления белков, совершенно не похожих на те, что встречались в пище современного человека. Данчеккер предпочел отмахнуться от этой нестыковки с весьма туманным комментарием «времена меняются», чем, по-видимому, обескуражил Ханта.
Следующая лаборатория занималась изучением скафандра, а также различных приспособлений и инструментов, обнаруженных как на самом теле, так и поблизости от него. Первым из представленных экспонатов был шлем. Его задняя и верхняя часть были сделаны из металла, покрытого слоем матовой черной краски, и загибались вперед, где соединялась с прозрачным лицевым щитком, идущим от уха до уха. Данчеккер взял шлем, чтобы продемонстрировать его остальным, после чего просунул руку через отверстие в области шеи. Сквозь щиток были хорошо видны пальцы его резиновой перчатки.
– Взгляните, – сказал он, взяв с верстака мощный ксеноновый фонарь.
Профессор направил луч на лицевой щиток, и на его поверхности тут же появился черный круг. Сквозь поверхность вокруг пятна было видно, что уровень освещенности внутри самого шлема практически не изменился. Он начал двигать фонарик, и темный круг следовал за ним, будто тень.
– Встроенный антиблик, – заметил Грей.
– Щиток сделан из самополяризующегося кристалла, – сообщил Данчеккер. – Реагирует непосредственно та область, куда падает свет, причем пропорционально яркости луча. Помимо прочего этот материал служит эффективной защитой от гамма-излучения.
Хант взял шлем в руки, чтобы внимательнее изучить. Сопряжение кривых, составлявших его внешний контур, не представляло особого интереса, но, немного покрутив шлем и осмотрев его внутреннюю сторону, Хант заметил, что панель в верхней части был снята и за ней открывалась ниша – пустая, если не считать крошечных проводков и нескольких фиксирующих зажимов.
– В этом углублении находилась полноценная станция связи в миниатюре, – подсказал Данчеккер, заметив его интерес. – За боковыми решетками были спрятаны динамики, а в верхнюю часть, над самым лбом, встроен микрофон. – Он просунул руку внутрь полости и извлек из верхней секции шлема небольшой выдвижной бинокулярный перископ, который тут же со щелчком зафиксировался напротив глаз потенциального носителя. – Встроенный монитор здесь тоже есть. Управлялся при помощи нагрудной панели. В небольшом отверстии спереди находилась видеокамера.
Хант продолжал вертеть трофей в руках, изучая его со всех углов в задумчивом молчании. Две недели тому назад он сидел за столом в «Метадайне», занимаясь рутинной работой. Даже в своих самых безумных фантазиях он не мог и помыслить, что однажды в его руках окажется одно из самых захватывающих открытий века, если не за всю историю человечества. Даже его живому уму было непросто со всем этим совладать.
– Мы можем взглянуть на его электронную начинку? – наконец спросил он.
– Не сегодня, – ответил Колдуэлл. – Электронные компоненты шлема изучаются в другом месте, как и б
– Ранец – настоящий шедевр прецизионного машиностроения в миниатюре, – продолжил Данчеккер, ведя их в другую часть лаборатории. – Нам удалось идентифицировать основной источник энергии, на котором работало все остальное оборудование и система теплоснабжения; как выяснилось, он имеет ядерную природу. Помимо этого, мы обнаружили целый комплекс оборотного водоснабжения, систему жизнеобеспечения, резервный источник питания с системой связи и минизавод по получению сжиженного кислорода – и все это уместилось здесь! – Он продемонстрировал остальным выпотрошенный кожух ранца, после чего бросил его обратно на верстак. – Внутри ранца были и другие устройства, но их назначение пока что остается неясным. Позади вы можете видеть кое-что из личных вещей погибшего.
Развернувшись, профессор указал на набор предметов, cнятых с тела Чарли и теперь аккуратно разложенных на еще одном столе, будто экспонаты музея.
– Ручка для письма – не так уж сильно отличающаяся от знакомого нам шарикового аналога; поворотом верхней части можно менять цвет. – Он взял в руки набор металлических пластин, которые выдвигались из футляра на манер лезвий швейцарского ножа. – Мы думаем, что это своего рода ключи, поскольку на их поверхности записаны магнитные коды.
Сбоку располагалась коллекция объектов, напоминавших смятые листки бумаги; на некоторых из них местами виднелись группы едва различимых символов. Рядом лежали две книги карманного размера, каждая толщиной чуть больше сантиметра.
– Здесь самые разные предметы, – сказал Данчеккер, охватывая взглядом верстак. – Документы сделаны из некоего пластифицированного волокна. Местами видны фрагменты печатного и рукописного текста, но разобрать их, по понятным причинам, почти невозможно. Материал сильно деградировал и имеет склонность рассыпаться в пыль при малейшем касании. – Он кивнул Ханту. – Это еще одна сфера, в которой мы надеемся получить как можно больше информации при помощи Тримагнископа, прежде чем переходить к более рискованным альтернативам. – Он указал на оставшиеся предметы и просто перечислил их, не вдаваясь в подробности. – Фонарик размером с ручку для письма; нечто вроде карманного огнемета, как нам кажется; нож; карманная электродрель, тоже не больше шариковой ручки, с комплектом сверл в рукоятке; контейнеры для еды и напитков – при помощи клапанов они соединяются с трубками в нижней части шлема; карманный скоросшиватель наподобие бумажника – слишком ветхий, чтобы его открывать; перемена нижнего белья; предметы личной гигиены; странные фрагменты металла неопределенного назначения. В карманах также было обнаружено несколько электронных устройств; их отправили для изучения в другую лабораторию вместе с остальной техникой.
По пути к выходу группа задержалась у алого скафандра, который был надет на полноразмерный манекен, занимавший небольшой постамент. На первый взгляд, пропорции фигуры едва заметно отличались от таковых у среднестатистического человека: телосложение было ближе к коренастому, а конечности чуть короче, чем можно было ожидать при росте в сто шестьдесят восемь сантиметров. Впрочем, скафандр не облегал тело вплотную, так что было сложно сказать наверняка. Хант обратил внимание на необычно толстые подошвы.
– Встроенная амортизация, – подсказал Данчеккер, следуя за его взглядом.
– А именно?
– Весьма неординарное изобретение. Механические свойства подошвы меняются в зависимости от приложенного давления. При обычной ходьбе она сохраняет умеренную гибкость. Однако при ударе, например от прыжка, подошвы приобретают характеристики жесткой пружины. Это идеальное приспособление для кенгуриных прыжков в условиях лунной гравитации, которое одновременно использует преимущества сниженного веса и нормальной инерции.
– А теперь, джентльмены, – сказал Колдуэлл, который с явным удовлетворением наблюдал за происходящим, – настал момент, которого вы, как я полагаю, ждали больше всего – давайте взглянем на самого Чарли.
Лифт доставил их на подземные уровни института. Они оказались в мрачноватом коридоре с белыми лампами и выложенными белой плиткой стенами, после чего проследовали к большой металлической двери. Данчеккер приложил большой палец к встроенной в стену стеклянной панели, и дверь, распознав его отпечаток, бесшумно отодвинулась в сторону. В ту же секунду расположенную за ней комнату наполнило белое сияние – яркое, но в то же время рассеянное.
Внутри было холодно. Б
Тело, от нижней части груди и до пальцев ног, было закрыто простыней. В этом больничном окружении чудовищный эффект, который произвело зрелище, буквально выпрыгнувшее на них с экрана в кабинете Колдуэлла, практически исчез. Остался лишь предмет научных изысканий. Ханта ошарашило, что на расстоянии вытянутой руки от него находилось существо, которое некогда было частью другой цивилизации, выросло и покинуло этот мир еще до того, как забрезжил рассвет человеческой истории. Он, казалось, долго разглядывал труп, не говоря ни слова, не в силах сформулировать хоть сколько-нибудь осмысленный вопрос или комментарий, пока в его голове крутились догадки о жизни и временах этого диковинного существа. Когда Хант, будто встряхнувшись, вернулся в настоящее, то понял, что профессор продолжает говорить.
– …На текущем этапе мы, разумеется, еще не в состоянии ответить, была ли это всего лишь генетическая случайность, присущая только данному индивиду, или же общая черта всей его расы, однако измерения глазниц, а также некоторых частей черепа дают понять, что его глаза, относительно общего размера тела, были несколько больше наших. Это, в свою очередь, указывает на то, что привычный нам солнечный свет показался бы ему слишком ярким. Кроме того, обратите внимание на длину ноздрей. Принимая во внимание сужение просвета с возрастом, они явно предназначены для более длительного нагревания воздуха. Это означает, что на его родине преобладал сравнительно холодный климат… аналогичные особенности можно наблюдать у современных эскимосов.
Данчеккер взмахнул рукой, охватывая своим жестом всё тело Чарли.
– Гипотеза холодной среды обитания также подтверждается приземистым, коренастым телосложением. Более короткий и округлый объект обладает меньшей площадью поверхности в расчете на единицу объема, чем длинный и тонкий, и, как следствие, теряет меньше тепла. Сравните компактное строение тела у эскимосов с длинными конечностями и худощавым телосложением негров. Мы знаем, что при жизни Чарли на Земле как раз начинался последний холодный этап плейстоценового ледникового периода. У форм жизни, которые тогда населяли нашу планету, было в запасе несколько миллионов лет, чтобы успеть адаптироваться к холоду. Кроме того, есть довольно веские основания полагать, что причиной ледниковых периодов служит сокращение падающего на Землю солнечного излучения, которое, в свою очередь, вызвано прохождением Солнца и планет через области пространства с повышенной концентрацией космической пыли. Ледниковые периоды, к примеру, наступают приблизительно каждые двести пятьдесят миллионов лет; таков же период вращения нашей галактики, что вряд ли является простым совпадением. Таким образом, очевидная приспособленность этого существа к холодному климату, указания на пониженный уровень освещенности и его установленный возраст прекрасно соотносятся друг с другом.
Хант недоуменно взглянул на профессора.
– Значит, вы вполне уверены, что Чарли родом с Земли? – спросил он слегка удивленным тоном. – Я, конечно, о Земле из прошлого – это точно?
Данчеккер надменно вскинул голову и насупил брови, изобразив толику раздражения.
– Конечно, это более чем очевидно, доктор Хант. – Профессор произнес это таким тоном, будто отчитывал заблудшего студента. – Задумайтесь о том, что мы уже рассмотрели: зубы, череп, кости, типы и расположение органов. Я намеренно обратил внимание на эти детали, чтобы подчеркнуть наше с ним родство. Нет никаких сомнений, что мы потомки одних и тех же предков. – Он поднес руку к лицу и помахал ей туда-сюда. – Нет, это ясно как день. Чарли произошел от тех же существ, что и современный человек, и все остальные земные приматы.
У Грея на этот счет были сомнения.
– Ну, даже не знаю, – сказал он. – Мне кажется, в словах Вика есть резон. Я к тому, что если его соплеменники родом с Земли, то кто-нибудь уже давно обнаружил бы их следы, разве нет?
Данчеккер вздохнул с наигранным безразличием.
– Если вы хотите поставить мои слова под сомнение, то такое право у вас, безусловно, есть, – заявил он. – Но со своей стороны я, как биолог и антрополог, вижу более чем достаточно фактов в пользу приведенных мною выводов.
Ханта такой ответ, похоже, ничуть не удовлетворил, и он уже было хотел что-то возразить, но в разговор вмешался Колдуэлл:
– Парни, остыньте. Думаете, за последние недели у нас было мало таких споров?
– Я думаю, сейчас подходящий момент, чтобы устроить перерыв на обед, – со своевременной тактичностью добавила Лин Гарланд.
Данчеккер развернулся и зашагал к двери, зачитывая по памяти статистику о плотности волос и толщине подкожного жира – судя по всему, попросту выбросив инцидент из головы. Хант задержался, чтобы еще раз осмотреть тело Чарли, прежде чем развернуться и направиться следом, на мгновение встретившись взглядом с Греем. Рот инженера молниеносно дернулся у самых уголков; Хант едва заметно пожал плечами. Колдуэлл, который все еще стоял у подножия стола, обратил внимание на их обмен жестами. Он повернул голову в сторону Данчеккера, затем снова перевел взгляд на англичан, глубокомысленно сощурив глаза. Наконец, медленно кивая самому себе, он с легкой улыбкой на лице последовал к выходу чуть позади остальной группы.
Дверь бесшумно задвинулась, и комната вновь погрузилась в темноту.
Закинув руки за голову, Хант вытянулся вдоль спинки и протяжно зевнул, глядя в потолок лаборатории. Продержавшись в таком положении несколько секунд, он со вздохом рухнул обратно в кресло. Наконец, он потер кулаками глаза, выпрямился перед консолью и снова перевел взгляд на метровую стенку стеклянного цилиндрического контейнера, стоявшего сбоку от него.
Картинка на лучевой трубке Тримагнископа представляла собой увеличенное изображение одной из карманных книг, найденных на теле Чарли, – Данчеккер показывал их три недели назад, когда Хант с Греем только прибыли в Хьюстон. Сама книга располагалась внутри сканирующего модуля машины, в дальней части комнаты. Скоп был настроен на генерацию виртуального образа, который следовал за изменением плотности в пределах граничной поверхности выбранной страницы, порождая изображение только нижней части книги; будто верхнюю часть попросту убрали, как верхние карты в колоде. Однако из-за древности и состояния книги символы на открытой таким способом странице, как правило, отличались низким качеством, а кое-где и вовсе были прорисованы не до конца. Следующий шаг заключался в оптическом сканировании картинки при помощи ТВ-камер и передаче закодированного изображения в компьютерный комплекс НавКомм. Далее исходные данные предстояло обработать при помощи алгоритмов распознавания образов и статистических методов, которые на выходе должны были дать новую, улучшенную копию страницы, где будет восстановлена большая часть недостающих символьных фрагментов.
Хант обвел взглядом небольшие экраны своей консоли, на каждом из которых под увеличением отображалась выбранная область страницы, и при помощи клавиатуры ввел в машину серию команд.
– На пятом мониторе есть нераспознанная область, – сообщил он. – Положение курсоров: по оси X от тысячи двухсот до тысячи трехсот восьмидесяти, по оси Y от девятисот девяноста до, эм, тысячи семидесяти пяти.
Роб Грей, сидевший за другой консолью в паре метров от Ханта, практически в окружении экранов и контрольных панелей, сверился с одним из светящихся перед ним числовых массивов.
– В пределах всей области Z меняется линейно, – сообщил он. – Попробуем приподнять этот блок?
– Давай. Попытка не пытка.
– Задаю пошаговое изменение Z с двухсот до двадцати… приращение одна десятая… шаг по времени ноль целых пять десятых секунды…
– Проверяю.
На глазах у Ханта участок считанной сквозь книгу страницы исказился и картинка на экране монитора начала меняться.
– Попридержи-ка здесь, – попросил он.
Грей нажал клавишу:
– Нормально?
Какое-то время Хант внимательно рассматривал модифицированное изображение.
– Середина элемента теперь видна четко, – наконец произнес он. – Зафиксируй внутреннюю плоскость на сорока процентах. Мне, правда, все еще не нравится полоса вокруг нее. Покажи-ка мне вертикальный срез через центральную точку.
– На какой экран вывести?
– А… на седьмой.
– Сейчас будет.
На консоли Ханта появилась кривая, показывающая поперечный срез страницы в интересующей их небольшой области. Немного изучив его, он сказал:
– Прогони интерполяцию по всей полосе. А в качестве пороговых значений пусть будет, например, минус пять и тридцать пять процентов по оси Y.
– Параметры заданы… Интерполятор запущен… прогон завершен, – сообщил Грей. – Добавляю изменения в программу сканирования.
Картинка опять немного поменялась. Изображение стало заметно лучше.
– По краям все еще не то, – заметил Хант. – Попробуй увеличить на десять веса у точек на границе первой и третьей четвертей. Если это не сработает, придется разбить элемент на полосы по уровням глубины.
– Плюс десять к точкам двести пятьдесят и семьсот пятьдесят, – повторил Грей, щелкая по клавишам. – Добавил. Как результат?
Фрагменты символов на границе элемента поверхности, выведенного на мониторе Ханта, как по волшебству сложились в знакомые формы. Хант удовлетворенно кивнул.
– Годится. Фиксируй. Хорошо, с этим разобрались. В правом верхнем углу есть еще один замусоренный кусочек. Давай теперь им займемся.
Такому распорядку их жизнь следовала с того самого дня, как завершилась установка скопа. Первую неделю Хант и Грей провели за получением серии поперечных срезов самого тела. Эта работа запомнилась им легким дискомфортом, а также куда более серьезными неудобствами, вызванными необходимостью работать в костюмах с электроподогревом, поскольку вышестоящее медицинское руководство настоятельно требовало держать Чарли в охлаждаемой среде. Но когда дело дошло до результатов, их ждало разочарование. В общем и целом Чарли как внутри, так и снаружи был удивительно – или же, напротив, вполне ожидаемо, в зависимости от точки зрения, – похож на человека. На второй неделе они приступили к изучению предметов, найденных на теле, в особенности клочков «бумаги» и карманных книг. В этот момент расследование приобрело более интересный оборот.
Первыми из содержавшихся в документе символов идентифицировали числа. Вскоре команда криптографов, собранная в штаб-квартире НавКомм, разгадала систему счета: она была основана на позиционной нотации, но, в отличие от десятичной, использовала двенадцать цифр, а младшие разряды в числах стояли слева. Более сложной задачей стала расшифровка нецифровых символов. Лингвисты из учреждений и университетов в разных странах мира подключились к сети Хьюстона и, вооружившись целыми батареями компьютеров, пытались общими силами разобраться в языке лунарианцев, как в итоге стали называть расу Чарли в память о месте его обнаружения. Пока что их успехи, по сути, ограничивались тремя фактами: лунарианский алфавит состоял из тридцати семи символов; слова записывались справа налево; у букв была как строчная, так и прописная форма.
Но даже этот результат считался весьма неплохим достижением, ведь его удалось достичь за такой короткий срок. Большинство вовлеченных в проект людей прекрасно понимали, что без скопа не было бы даже этих крох, и имена двух англичан уже приобретали широкую известность в масштабах всего подразделения. Скоп вызвал массу интереса со стороны технического персонала КСООН, и почти каждый вечер в «Оушен» стекались посетители, которым было любопытно встретиться с создателями устройства и узнать больше о принципах его работы. Вскоре отель «Оушен» стал плацдармом для регулярных встреч дискуссионного клуба, где любой неравнодушный мог дать волю самым безумным фантазиям насчет загадки Чарли, сбросив на время оковы профессиональной осторожности и скептицизма, которые приходилось нести в течение рабочего дня.
Колдуэлл, разумеется, знал, что говорил каждый из участников этих собраний и что думали по этому поводу остальные, поскольку на большинстве вечеров присутствовала Лин Гарланд, игравшая роль ближайшего аналога прямой линии связи со штаб-квартирой. Особого сопротивления это не вызывало, ведь в конечном счете такова была часть ее работы. Возражений стало еще меньше после того, как Лин начала приводить с собой других девушек из НавКомм, немного освежив встречи атмосферой вечеринок. Приезжие восприняли это начинание на ура; правда, в случае пары местных такое развитие событий привело к некоторому обострению отношений на бытовом фронте.
Хант в последний раз ударил по клавишам, после чего откинулся в кресле, чтобы изучить завершенную страницу.
– Совсем неплохо, – заметил он. – Здесь особых улучшений не потребуется.
– Отлично, – согласился Грей. Он зажег сигарету и, не спрашивая, перекинул пачку Ханту. – Оптическое кодирование завершено, – добавил он, бросая взгляд на экран. – Значит, шестьдесят седьмая готова.
Он поднялся с кресла, подошел к Ханту и встал рядом с его консолью, чтобы получше рассмотреть изображение в контейнере. Какое-то время он разглядывал картинку, не говоря ни слова.
– Столбцы чисел, – без нужды заметил он. – Похоже на какую-то таблицу.
– Похоже… – отстраненным голосом произнес Хант.
– М-м-м… строки и столбцы… толстые и тонкие линии. Это может быть что угодно: дорожная карта, проволочные калибры, какое-нибудь расписание. Кто знает?
Хант ничего не сказал, продолжая время от времени выдувать в стекло клубы дыма и покачивая головой то в одну, то в другую сторону.
– Больших чисел здесь нет, – наконец заметил он. – Не больше двух разрядов в каждой позиции. Значит, в двенадцатеричной системе будет сколько? Максимум сто сорок три. – Потом запоздало добавил: – Интересно, чему равно самое большое.
– У меня где-то есть таблица соответствий между лунарианской и десятичной системами. Сгодится?
– Нет, не трать пока время. До обеда всего ничего. Может, взглянем на нее за пивом сегодня вечером, в «Оушене».
– Я вижу их единицу и двойку, – сказал Грей. – И тройку, и… Ничего себе! Посмотри на правые колонки вон в тех ячейках. Числа идут в порядке возрастания!
– Ты прав. И взгляни: та же закономерность повторяется снова и снова в каждой ячейке. Чем-то напоминает циклический массив. – Хант задумался, сосредоточенно насупив лицо. – Но не только – видишь эти буквенные группы по бокам? Те же самые группы регулярно повторяются на всей странице… – Он снова умолк и потер подбородок.
Грей выждал секунд десять:
– Есть мысли?
– Без понятия… Наборы чисел, идущих подряд, начиная с единицы. Цикличность… буквенные метки у каждой из повторяющихся групп. И вся эта последовательность повторяется внутри более крупных групп, а те повторяются сами. Все это указывает на какой-то порядок. Последовательность…
Его бормотания прервала открывшаяся позади дверь. В комнату вошла Лин Гарланд.
– Привет, парни. Что у нас сегодня? – Она сделала несколько шагов и, встав между ними, вгляделась в изображение страницы. – Ну и ну, таблицы! Подумать только. Откуда они взялись, из книг?
– Привет, красавица, – с ухмылкой ответил Грей. – Ага. – Он кивнул в направлении сканера.
– Привет, – отозвался Хант, наконец-то отрывая глаза от картинки на мониторе. – Чем можем помочь?
Она ответила не сразу, вместо этого продолжая разглядывать содержимое контейнера.
– Что это? Есть идеи?
– Пока не знаем. Мы как раз об этом говорили, когда ты вошла.
Лин пересекла лабораторию и, наклонившись, заглянула в верхнюю часть сканера. При виде гладкого, загорелого изгиба ноги и гордого выпада ягодиц под тонкой юбкой двое английских ученых обменялись одобрительными взглядами. Затем она вернулась к ним и еще раз изучила картинку.
– Если хотите знать мое мнение, то это похоже на календарь, – сказала она. Ее голос не оставлял повода для возражений.
Грей рассмеялся.
– Календарь, да? Ты говоришь об этом с такой уверенностью. Это что, демонстрация безошибочной женской интуиции или вроде того? – спросил он, игриво подначивая Лин.
Она с вызовом повернулась к нему, выпятив челюсть и уперевшись руками в бедра.
– Послушай, мой дорогой брит, у меня же есть право на собственное мнение, верно? Так вот, я считаю, что это календарь. Это и есть мое мнение.
– Ладно, ладно. – Грей поднял руки. – Давайте не будем заново разжигать войну за независимость. Я сделаю пометку в лабораторном журнале: «По мнению Лин, это…»
– Охренеть! – на полуслове прервал его Хант. Выпучив глаза, он пялился на контейнер с книгой. – Знаешь, а ведь она, возможно, права! Она может быть чертовски права!
Грей снова развернулся лицом к контейнеру:
– С чего ты взял?
– Сам посмотри. Большие группы могут оказаться аналогами месяцев, а помеченные последовательности внутри них – неделями, которые, в свою очередь, состоят из отдельных дней. В конце концов, день и год – естественные единицы измерения в любой календарной системе. Смекаешь?
Грей, судя по лицу, был настроен скептически.
– Как-то это сомнительно, – медленно произнес он. – Таблица же совсем не похожа на наш год, верно? Взгляни, в этой таблице чертова прорва чисел, явно не триста шестьдесят пять, и куда больше двенадцати месяцев или что они там из себя представляют, разве нет?
– Я понимаю. Интересно?
– Эй. Я вообще-то еще здесь, – раздался тихий голос позади них.
– Прости, – сказал Хант. – Нас немного уносит. – Он покачал головой и недоуменно посмотрел на Лин. – Почему, бога ради, ты решила, что это календарь?
Она пожала плечами и недовольно надула губы.
– Даже не знаю. Та книга похожа на ежедневник. А во всех ежедневниках, которые мне попадались, был календарь. Значит, и здесь должен быть.
Хант вздохнул.
– Вот тебе и научный метод. Так или иначе, давайте это проверим. Позже я бы проделал с ним кое-какие выкладки. – Он снова взглянул на Лин. – Нет, если подумать, давай-ка ты проверишь сама. Это же твое открытие.
Она нахмурилась и с подозрением взглянула на Ханта:
– Что мне нужно сделать?
– Садись за главную консоль. Так, хорошо. Теперь включи управляющую клавиатуру… Нажми красную кнопку – вон ту.
– А дальше?
– Теперь печатай: FC запятая DACCO семь слэш PCH точка P шестьдесят семь слэш HCU точка один. Это означает: режим функционального управления, выбрать подсистему доступа к данным номер семь, считать файл данных «Проект Чарли, книга №1», страница шестьдесят семь, в оптическом формате, и вывести на устройство печати в одном экземпляре.
– Так и есть? Серьезно? Класс!
Хант повторил команды медленнее, и Лин ввела их в компьютер. В ответ тут же зажужжал принтер, стоявший рядом с устройством сканирования. Спустя несколько секунд в его боковой лоток упал лист глянцевой бумаги. Грей подошел, чтобы его забрать.
– Идеально, – объявил он.
– Значит, теперь я тоже эксперт по скопу, – живо сообщила Лин.
Просмотрев распечатку, Хант кивнул и сунул лист в папку, лежавшую на его консоли.
– Берешь работу на дом? – спросила она.
– Мне просто не нравятся обои в гостиничном номере.
– В его вокингемской квартире вся спальня исписана теорией относительности, – признался Грей, – а кухня – волновой механикой.
Лин с любопытством посмотрела сначала на одного, потом на другого.
– Знаете, вы чокнутые. Оба – вы оба чокнутые. Раньше я не могла произнести такое вслух из вежливости, но должен же кто-то вам это сказать.
Хант смерил ее серьезным взглядом.
– Ты же проделала такой путь не ради того, чтобы донести до нас эту мысль, – заметил он.
– Ты прав. Мне в любом случае нужно было ехать в Вествуд. Этим утром до меня дошла одна новость, и я подумала, что она может вас заинтересовать. У Грегга был разговор с Советами. Похоже, что одна из их материаловедческих лабораторий проводила испытания над странными фрагментами металлического сплава, который недавно попал им в руки – целая уйма необычных свойств, которые еще никто и никогда не видел. И угадайте что? Эти фрагменты откопали на Луне, где-то неподалеку от Моря Дождей. И когда лаборатория прогнала кое-какие тесты для их датировки, оказалось, что их возраст около пятидесяти тысяч лет! Как вам такое?! Интересно?
Грей присвистнул.
– Рано или поздно кто-нибудь обязательно нашел бы что-то подобное, – кивнул Хант. – Есть подробности?
Она покачала головой:
– Боюсь, нет. Но не исключено, что кто-нибудь из ребят сможет рассказать вам чуть больше сегодня вечером в «Оушене». Если там будет Ганс, попробуйте спросить его: он уже разговаривал с Греггом на эту тему.
Хант, казалось, был заинтригован, но решил, что этот вопрос лучше отложить до поры до времени.
– Как там Грегг? – спросил он. – Пробовал недавно улыбаться?
– Не будь таким язвительным, – с укором сказала она. – У Грегга все в порядке. Он занят, вот и все. Думаешь, у него было мало забот до того, как все это завертелось?
Хант не спорил. За прошедшие несколько недель он увидел достаточно подтверждений тому, насколько обширными были ресурсы, которые Колдуэлл координировал в масштабах целой планеты. Он просто не мог не впечатлиться организационными способностями директора и его беспощадной эффективностью в вопросах устранения конкурентов. Но некоторые моменты все же вызывали у него определенные сомнения.
– Так как идут дела? – спросил он.
Вопрос был задан нейтральным тоном. Но отточенные чувства девушки тут же заметили неладное. Ее глаза едва заметно сузились.
– Что ж, б
Он попытался увести разговор в сторону, чтобы уклониться от намеренно переадресованного вопроса.
– На самом деле меня это не касается, да? Мы здесь просто рабочие-станочники.
– Нет, мне правда интересно. Что думаешь?
Хант затушил сигарету, устроив из этого настоящее представление. Он нахмурился и почесал лоб.
– У тебя тоже есть право на собственное мнение, – продолжала настаивать Лин. – Так сказано в нашей Конституции. Так что думаешь?
Ни отвертеться, ни избежать взгляда этих больших карих глаз уже не получится.
– Здесь явно не испытывают недостатка в новой информации, – неохотно признал он. – Пехота исправно несет свою службу… – Он умолк, позволив невысказанному вердикту повиснуть в воздухе.
– Но что…
Хант вздохнул.
– Но… интерпретация. В том, как эту информацию используют большие шишки там, наверху, есть что-то чересчур догматичное, чересчур жесткое. Как будто они не могут сойти с проторенной дорожки, которой следовали много лет. Может быть, они стали жертвами узкой специализации – и не станут мириться с вариантами, которые противоречат их убеждениям.
– Например?
– О, даже не знаю… Ну, возьмем, к примеру, Данчеккера. Он всегда был сторонником традиционной теории эволюции – всю свою жизнь, полагаю; следовательно, Чарли должен быть родом с Земли. Другие варианты невозможны. Общепринятая теория должна быть верной, и это непреложный факт; все остальное нужно вместить в эти рамки.
– Думаешь, он ошибается? Что Чарли прибыл откуда-то еще?
– Черт, я не знаю. Он может оказаться прав. Я не против его выводов как таковых; я против того, как он к ним приходит. Чтобы расколоть эту проблему, нам придется проявить больше гибкости.
Лин медленно кивнула сама себе, как если бы Хант подтвердил какую-то догадку.
– Я подозревала, что ты скажешь нечто подобное, – задумчиво произнесла она. – Греггу будет интересно тебя выслушать. Он и сам об этом подумывал.
У Ханта появилось ощущение, что вопросы Лин не были всего лишь очередным витком их беседы. Он долго не сводил с нее пристального взгляда.
– С какой стати Греггу этим интересоваться?
– О, вы удивитесь. Грегг прекрасно наслышан о вас двоих. Его интересует мнение любого человека. Видите ли, все дело в людях, а Грегг настоящий гений в том, что касается людей. Он знает, что ими движет. Это самая важная часть его работы.
– Что ж, сейчас у него как раз проблема с людьми, – заметил Хант. – Так почему же он ее не решает?
Лин вдруг сменила настрой и, похоже, перестала всерьез относиться к их разговору, будто уже узнала все, что хотела, – во всяком случае, до поры до времени.
– О, он ее решит – когда интуиция подскажет ему, что пришло время. Момент он тоже всегда выбирает удачно. – Она решила окончательно закрыть эту тему. – А вообще-то, уже подошло время обеда. – Она встала и скрестила руки на груди. – Не желают ли двое бритов угостить выпивкой бедную девушку из колоний?
Рабочее совещание в главном конференц-зале штаб-квартиры НавКомм шло уже чуть больше двух часов. Десятка два человек – кто-то сидя, а кто-то и развалившись в кресле – окружали большой стол в центре зала, к этому моменту превратившийся в скопище беспорядочно раскиданных документов, бумаг, переполненных пепельниц и полупустых стаканов.
По-настоящему впечатляющих результатов пока что не было. Докладчики сообщали об итогах последних испытаний; их выводы в общем и целом сводились к тому, что с точки зрения сердечно-сосудистой, дыхательной, нервной, эндокринной, лимфатической, пищеварительной и всех прочих систем, которые только можно было себе представить, Чарли выглядел таким же нормальным, как и любой из присутствовавших за этим столом. У него были такие же кости, такая же биохимия, а кровь подчинялась той же классификации, что и у людей. Объем и уровень развития мозга соответствовали норме Homo sapiens, а ряд фактов указывали на то, что при жизни он был правшой. Специалисты проанализировали генетический код в его половых клетках; компьютерное моделирование процесса слияния с генетическими кодами, взятыми у среднестатистической женщины, показали, что рожденное от такого союза потомство обладало бы совершенно нормальным набором характеристик.
Хант, памятуя о своем статусе неофициального гостя, по большей части сохранял роль пассивного наблюдателя и время от времени недоумевал, зачем его вообще пригласили на это совещание. Пока что единственным упоминанием его имени была вступительная речь Колдуэлла, в которой тот, помимо прочего, говорил о неоценимой помощи, которую оказал проекту Тримагнископ; не считая последовавшего за этим одобрительного гомона, никто из присутствующих больше не вспоминал ни о самом инструменте, ни о его изобретателе. Лин Гарланд сказала ему: «Совещание назначено на понедельник, и Грегг хочет, чтобы ты пришел и ответил на детальные вопросы по поводу скопа». И вот он здесь. Но пока что никто не интересовался подробностями работы установки – только полученными с ее помощью данными. На Ханта накатило беспокойное ощущение, будто где-то здесь притаился скрытый мотив.
После подробного разбора половой жизни Чарли в ее компьютеризированном, математическом исполнении председатель обратил внимание на гипотезу, выдвинутую сидевшим напротив Ханта палеонтологом из Техаса, согласно которой родиной лунарианцев мог быть Марс. Марс находился на более поздней стадии планетарной эволюции, чем Земля, а значит, разумная жизнь могла зародиться там раньше. После этого со всех сторон посыпались доводы и возражения. Исследование Марса уходило корнями в 70-е годы XX века; КСООН уже много лет изучали его поверхность, запуская спутники и строя обитаемые базы. Почему же они не засекли ни единого следа лунарианской цивилизации? Ответ: на Луне мы провели куда больше времени, но первые признаки лунарианцев были обнаружены только сейчас. Значит, открытий на Марсе следовало ожидать в будущем. Возражение: если они прилетели с Марса, значит, именно там и развивалась их цивилизация. Существование полноценной цивилизации должно было оставить куда более явные следы, чем полеты к земной Луне – а значит, на Марсе лунарианцев должны были обнаружить гораздо раньше. Ответ: примите во внимание скорость эрозии марсианской поверхности. Упомянутые следы были бы по большей части стерты с лица планеты или погребены под слоем грунта. Так, по крайней мере, можно было объяснить отсутствие аналогичных следов на самой Земле. Затем кто-то сказал, что, по сути, это никак не решает проблему, а лишь переносит ее в другое место. Если лунарианцы прибыли с Марса, теорию эволюции ждал все тот же раздрай.
Так что дискуссия продолжалась дальше.
Хант задумался о том, как сейчас дела у Роба Грея в Вествуде. Теперь, помимо ежедневного рутинного сбора данных, им приходилось выделять время на подготовку персонала. Примерно неделю тому назад Колдуэлл сообщил им о своем желании подготовить четырех инженеров НавКомм на роль полноценных операторов Тримагнископа. Его объяснение, будто это поможет обеспечить круглосуточную работу скопа и, как результат, более эффективное использование аппарата, показалось Ханту неубедительным, как и заявление о том, что в дальнейшем НавКомм собирается приобрести несколько установок, но опыт их использования должно получить уже сейчас, пока есть такая возможность.
Возможно, Колдуэлл собирался превратить НавКомм в независимый и самодостаточный комплекс по эксплуатации скопов. Но с какой стати ему так делать? Мог ли Форсит-Скотт или кто-то еще оказывать на них давление, чтобы вернуть Ханта в Англию? Если все это было прелюдией к его отправке домой, то сам скоп, очевидно, останется в Хьюстоне. А значит, когда он вернется, то первым делом столкнется с паническим ужасом, ведь там придется в срочном порядке налаживать второй прототип. Подумаешь, великое дело!
В итоге участники сошлись на том, что теория марсианского происхождения создавала больше проблем, чем решала, да и в любом случае была не более чем гипотезой. После произнесения заключительной ритуальной фразы «Не подкрепляется имеющимися фактами» ее труп был тихо погребен под эпитафией «Отложено», которая была зафиксирована на разложенных по столу страницах протоколов, в колонке «Принятые меры».
Далее специалист по криптологии выступил с долгой, сбивчивой речью о закономерностях, которые удалось обнаружить среди групп символов, встречавшихся в личных документах Чарли. Они уже завершили предварительную обработку отдельных бумаг, содержимого бумажника и одной из книг; со второй его группа успела справиться наполовину. В документах имелось довольно много таблиц, но никто пока что не знал, что именно они означают; ряд структурированных строк символов напоминал математические формулы; кое-где в тексте встречались последовательности, совпадавшие с заголовками страниц и параграфов. Одни строки попадались чаще, другие – реже; одни были сосредоточены всего на нескольких страницах, другие – равномерно распределены по всему тексту. Доклад сопровождался целой массой графиков и статистических данных. Но несмотря на воодушевленный настрой докладчика, атмосфера в зале становилась все напряженнее, а вопросов – все меньше. Собравшиеся знали, что он умен; они просто хотели, чтобы он перестал об этом говорить.
Наконец, Данчеккер, который отличался молчаливостью на протяжении большей части заседания и, как видно, мало-помалу терял терпение, обратился к председателю с просьбой предоставить ему слово. Он встал, ухватился за лацканы пиджака и, откашлявшись, произнес:
– Как мы только что выяснили, маловероятные и неподкрепленные фактами предположения в итоге оказались несостоятельными, и их дальнейшее обсуждение было бы непростительной тратой времени. – Он говорил уверенным голосом и поворачивался из стороны в сторону, как бы охватывая всех собравшихся. – Но теперь, джентльмены, пришел момент, когда мы больше не можем валять дурака и обязаны сосредоточить наши усилия на, пожалуй, единственной правдоподобной линии рассуждения. Я со всей категоричностью заявляю, что раса существ, которых мы решили именовать лунарианцами, изначально зародилась здесь, на Земле, как и все остальное человечество. Выбросьте из головы фантазии о пришельцах из других миров, межзвездных путешественниках и им подобных. Лунарианцы – не что иное, как продукт цивилизации, которая развилась на нашей планете и впоследствии погибла в силу причин, которые нам еще предстоит выяснить. Неужели эта мысль кажется настолько странной? Цивилизации успевали появиться и исчезнуть даже за тот короткий срок, который имелся в распоряжении нашей более традиционной истории, и та же закономерность, без сомнения, будет повторяться в будущем. В основе этого вывода лежат исчерпывающие и непротиворечивые свидетельства вкупе с доказанными принципами тех или иных естественных наук. Он не требует никаких допущений, никаких домыслов или подтасовок, а является прямым следствием неоспоримых фактов и элементарного применения хорошо известных методов логического вывода! – Он умолк и обвел взглядом стол, предлагая остальным прокомментировать его слова.
Но комментариев не последовало. Все присутствующие уже знали его доводы. И все же Данчеккер, по-видимому, собирался озвучить их еще раз. Он как будто решил, что попытки заставить остальных принять очевидное, взывая к здравому смыслу, сами по себе еще не дают гарантии на успех; его единственной надеждой было неустанное повторение одних и тех же аргументов, пока слушатели либо не согласятся, либо не двинутся рассудком.
Хант откинулся на спинку кресла, достал сигарету из стоявшей на столе коробки и бросил ручку на свой блокнот. Ему и сейчас были не по душе догматичные взгляды профессора, хотя вместе с тем он прекрасно понимал, что живых людей, которые бы могли сравниться с Данчеккером в плане успехов на академическом поприще, можно было буквально пересчитать по пальцам. К тому же Хант не был специалистом в этой области. Его главная претензия заключалась в другом – в истине, которую он воспринимал безо всяких прикрас, не делая попыток одурачить себя ложными отговорками: Данчеккер его попросту бесил, с какой стороны ни посмотри. Сам он был слишком худым; его одежда казалась чересчур старомодной, и носил он ее так, будто вывешивал на просушку. Его анахроничные очки в золоченой оправе выглядели просто смехотворно. Его речь звучала слишком формально. За свою жизнь он, наверное, ни разу не рассмеялся. «Пустой череп, упакованный в кожу», – подумал Хант.
– Позвольте напомнить, – продолжил Данчеккер. – Homo sapiens, современный вид человека, относится к типу позвоночных. То же самое верно и для всех млекопитающих, рыб, птиц, амфибий и рептилий, которые когда-либо ходили, ползали, летали, скользили или плавали в каждом из уголков Земли. Все позвоночные похожи в плане общего строения тела, которое оставалось неизменным на протяжении миллионов лет, несмотря на внешние, специализированные адаптации, которые, на первый взгляд, лишь разобщают окружающие нас бесчисленные виды живых существ.
Общий план строения тела позвоночных таков: внутренний скелет, состоящий из костей или хрящей, и позвоночный столб. У позвоночных есть две пары конечностей, которые могут быть как хорошо развиты, так и предельно упрощены; то же касается и хвоста. У них есть сердце, которое располагается в центральной области тела и состоит как минимум из двух камер, а также замкнутая система циркуляции крови, содержащая красные кровяные тельца с гемоглобином. У них есть спинной нервный ствол, который на одном из концов расширяется, образуя головной мозг из пяти отделов. У них также имеется полость, в которой располагается система пищеварения и б
Профессор сделал паузу и огляделся по сторонам, как если бы вывод был слишком очевиден, чтобы требовать какого-либо резюме.
– Другими словами, строение Чарли целиком и полностью указывает на его прямое родство с миллионом наземных видов животных – вымерших, ныне живущих и будущих. Более того, историю всех земных позвоночных, включая и нас самих, и Чарли, можно проследить в прошлое, опираясь на неразрывную цепь промежуточных ископаемых, которая доказывает, что все они унаследовали общие черты строения тела от самых ранних известных предков позвоночной линии, – голос Данчеккера становился все громче, – от первой костной рыбы, появившейся в океанах девонского периода палеозойской эры более четырехсот миллионов лет тому назад! – Он снова сделал паузу, дав остальным время прочувствовать его последнюю реплику, после чего продолжил: – Чарли во всех отношениях – такой же человек, как вы или я. Можно ли в таком случае сомневаться в нашей с ним общности позвоночного наследия, а значит, и наших предков? А если у нас общие предки, значит, общим, вне всякого сомнения, должно быть и место нашего происхождения. Чарли – выходец с Земли.
Данчеккер сел и налил себе стакан воды. Вслед за его речью в зале разразился настоящий гул из шепчущих и бормочущих голосов, который время от времени прерывался шуршанием бумаги и звоном стаканов с водой. То тут, то там слышался скрип кресел, когда чья-нибудь затекшая конечность меняла положение, занимая более удобную позицию. Женщина-металлург, сидевшая на одном из концов стола, жестикулировала, обращаясь к своему соседу. В ответ тот пожал плечами, показал пустые ладони и кивнул в сторону Данчеккера. Его собеседница развернулась и обратилась к профессору:
– Профессор Данчеккер… Профессор…
Ее голос достиг слуха собравшихся. Фоновый шум затих. Данчеккер поднял глаза.
– У нас здесь разгорелась небольшая дискуссия – возможно, вы захотите дать комментарии. Разве Чарли не мог появиться на свет в результате параллельной эволюции где-нибудь в другом месте?
– Меня тоже интересует этот вопрос, – присоединился еще один голос.
Прежде чем ответить, Данчеккер на мгновение нахмурился.
– Нет. Вы, полагаю, упускаете из виду тот факт, что в основе эволюционного процесса лежит последовательность случайных событий. Каждое из ныне живущих существ представляет собой результат цепочки успешных мутаций длиной в миллионы лет. И самый важный момент, который здесь нужно уяснить, заключается в том, что каждая дискретная мутация – это чисто случайное событие, вызванное ошибками генетического кода и смешением половых клеток родителей. От среды, в которой рождается такой мутант, зависит, выживет ли он, чтобы произвести на свет потомство, или же исчезнет с лица Земли. Таким образом происходит отбор: часть новых признаков сохраняется и становится основой для дальнейших улучшений, другие – сразу же искореняются, третьи – разбавляются за счет скрещивания разных вариаций.
Некоторым людям до сих пор сложно согласиться с этим принципом – что, как мне кажется, в первую очередь, объясняется их неспособностью вообразить временные масштабы и числа, выходящие за рамки тех, что встречаются в нашей повседневной жизни. Напоминаю, что речь идет о миллиардах миллиардов комбинаций, образующихся на протяжении миллионов лет.
Партия в шахматы начинается всего с двадцати допустимых ходов. Но, хотя в каждый момент игроку приходится иметь дело лишь с ограниченным набором вариантов, количество возможных расстановок фигур после всего лишь десяти ходов выражается астрономическим числом. А теперь представьте количество перестановок, которые могут возникнуть, если игра будет длиться миллиард ходов, а у игрока будет миллиард возможных вариантов хода. Это и есть игра в эволюцию. Было бы чересчур наивным предполагать, что две независимые последовательности могут привести к идентичному результату. Законы вероятности и статистики непреклонны, когда речь идет о достаточно больших наборах данных. Законы термодинамики, к примеру, есть не что иное, как выражение наиболее вероятного поведения молекул газа, но числа, которыми они оперируют, настолько велики, что мы с полной уверенностью принимаем их в качестве строгих правил; наши наблюдения ни разу не зафиксировали существенного отклонения от этих постулатов. Существование упомянутой вами параллельной линии эволюции настолько маловероятно, что скорее тепло начнет передаваться от чайника к огню или все молекулы воздуха соберутся в одном углу, отчего все мы самопроизвольно разлетимся на кусочки. Да, с математической точки зрения вероятность параллелизма не равна нулю, но она так невообразимо мала, что ее дальнейшее рассмотрение не имеет никакого смысла.
В этот момент к спору присоединился молодой инженер-электронщик.
– Нельзя ли отнести это на счет Бога? – спросил он. – Или, по крайней мере, некой направляющей силы или принципа, которые пока что недоступны нашему пониманию? Разве одного и того же замысла нельзя достичь двумя разными, изолированными друг от друга, эволюционными линиями?
Данчеккер покачал головой и улыбнулся почти что добродушной улыбкой.
– Мы ученые, а не мистики, – ответил он. – Один из фундаментальных принципов научного метода гласит, что новые, неподтвержденные гипотезы не заслуживают рассмотрения до тех пор, пока наблюдаемые факты получают адекватное объяснение в рамках существующих теорий. Многие поколения исследований не выявили ничего, хотя бы отдаленно напоминающего вселенскую направляющую силу, а поскольку наблюдаемые факты имеют адекватную трактовку в рамках упомянутых мною общеизвестных принципов, нет никакой необходимости привлекать или изобретать новые объяснения. Представления о направляющей силе или вселенском плане существуют лишь в сознании заблуждающегося наблюдателя, но никак не в самих наблюдаемых фактах.
– Но допустим, что Чарли окажется пришельцем с другой планеты, – настаивал металлург. – Что тогда?
– А! Что ж, это была бы совсем другая история. Если бы нам каким-то иным способом удалось доказать, что раса Чарли действительно возникла не на Земле, параллельную эволюцию пришлось бы признать как наблюдаемый и не поддающийся сомнению факт. Поскольку данный факт невозможно объяснить в рамках существующей модели, это бы доказало крайнюю несостоятельность общепринятых теорий. Именно тогда нам следовало бы поразмыслить над новыми факторами. Возможно, что в таком случае сюда бы вписалась и ваша вселенская направляющая сила. Но всерьез рассматривать подобные идеи на данном этапе – это, говоря начистоту, все равно что пытаться бежать впереди паровозного дыма. Поступая так, мы были бы виновны в нарушении одного из самых фундаментальных научных принципов.
Кто-то еще из участников попытался атаковать профессора с другой стороны.
– Что, если речь идет не о параллельных, а конвергентных эволюционных линиях? Возможно, принципы отбора действуют таким образом, что различные линии развития сходятся друг с другом, стремясь к одному и тому же оптимальному результату. Другими словами, они изначально движутся в разных направлениях, но рано или поздно упираются в одно и то же наилучшее конструктивное решение. К примеру… – Он замешкался в поисках аналогии. – К примеру, акулы – это рыбы, а дельфины – млекопитающие. Они произошли от разных предков, но в итоге приобрели более или менее одинаковую форму.
Данчерккер вновь твердо покачал головой.
– Забудьте об идее совершенства и идеальных конечных решений, – сказал он. – Вы снова, сами того не подозревая, попадаете в ту же самую ловушку вселенского замысла. Человеческое тело далеко не так идеально, как вы себе, должно быть, представляете. Природа не производит на свет лучшие решения – она пробует все, что получится. Единственное условие отбора – способность выжить и оставить потомство. Видов, которые вымерли, так и не придя к процветанию, куда больше, чем выживших – гораздо, гораздо больше. Упустив из виду этот факт, можно легко представить себе предначертанное стремление к некоему идеалу – все равно что смотреть сверху вниз на древо жизни в его теперешнем виде, уже зная о нашей собственной, успешной ветви, но забывая о бесчисленных ответвлениях, которые так ни к чему и не привели.
Повторюсь, забудьте об идее совершенства. Линии развития, которые мы наблюдаем в естественной природе – это всего лишь примеры решений, которые достаточно хороши, чтобы справиться со своей задачей. Как правило, есть множество гипотетических вариантов не хуже – а иногда и лучше – существующих.
Возьмем, к примеру, характерный узор бугорков на первом нижнем моляре человека. Он состоит из пяти основных зубцов, перемежающихся сложной структурой желобков и рубчиков, которые помогают нам перемалывать пищу. Нет причин считать, что этот конкретный узор справляется с задачей лучше любой из гипотетических альтернатив. Однако именно этот узор изначально появился в результате мутации у наших предков и с тех пор передавался из поколения в поколение. Тот же узор можно обнаружить и на зубах других гоминид; это доказывает, что и мы, и они унаследовали его от общего предка, которому этот узор достался по воле случая.
На всех зубах Чарли повторяется узор, характерный для человека.
Многие из наших адаптаций далеки от идеала. Расположение внутренних органов оставляет желать лучшего, и виной тому доставшаяся нам в наследство система, изначально адаптированная для горизонтального положения тела, но никак не для прямохождения. Если говорить, к примеру, о дыхательной системе, то отходы и грязь, накапливающиеся в глотке и носовой полости, в нашем случае стекают не наружу, как происходило изначально, а внутрь; именно в этом заключается основная причина заболеваний бронхов и органов грудной клетки, от которых не страдают четвероногие животные. Такое вряд ли можно назвать идеалом, не так ли?
Данчеккер сделал глоток воды и обратился с призывным жестом к публике в целом:
– Иначе говоря, мы видим, что идея конвергенции к идеалу не поддерживается известными нам фактами. Чарли обладает не только нашими преимуществами, но и всеми нашими изъянами и несовершенствами. Мне жаль – я прекрасно понимаю, что эти вопросы озвучены в рамках замечательной традиции, требующей исследовать все возможные варианты, за что я готов выразить вам признательность, но если говорить серьезно, то все они несостоятельны.
После его заключительной реплики зал погрузился в молчание. Казалось, что участники в глубокой задумчивости разглядывают кто стол, кто стены, кто потолок.
Колдуэлл оперся обеими руками о стол и огляделся по сторонам, пока не убедился, что остальным нечего добавить.
– Похоже, что эволюция пока не готова сдавать позиции, – проворчал он. – Благодарю вас, профессор.
Данчеккер кивнул, не поднимая взгляда.
– Тем не менее, – продолжил Колдуэлл, – цель наших собраний – дать всем возможность не только слушать, но и свободно выражать свое мнение. До этого момента некоторым из присутствующих сказать было почти нечего – в особенности кое-кому из новичков. – Хант испуганно осознал, что Колдуэлл смотрит прямо на него. – Возьмем, к примеру, нашего британского гостя, с которым большинство из вас уже знакомы. Доктор Хант, есть ли у вас соображения, о которых нам следует знать?..
Находившаяся рядом с Колдуэллом Лин Гарланд даже не пыталась скрыть своей широкой улыбки. Хант сделал глубокую затяжку, воспользовавшись этой паузой, чтобы собраться с мыслями. Пока он хладнокровно выдыхал длинное, расплывчатое облако дыма и стряхивал пепел, разрозненные кусочки пазла в его голове наконец сложились в единую картину с безупречной точностью двоичных разрядов, марширующих по регистрам компьютеров на нижнем этаже. Неустанные перекрестные проверки со стороны Лин, ее визиты в «Оушен», ее присутствие на этом собрании – Колдуэлл подобрал нужный катализатор.
Хант обвел взглядом строй внимательных лиц.
– Б
– Именно так, – вставил Данчеккер.
– Хорошо, – ответил Хант. – Что ж, по большому счету, это ваша проблема, а не моя, но раз уж вы спросили моего мнения, я сформулирую тот же вывод несколько иначе. Поскольку Чарли родом с Земли, значит, именно здесь должна была возникнуть его цивилизация. Все указывает на то, что по уровню развития его цивилизация примерно соответствовала нашей – возможно, даже опережала ее в паре областей. Следовательно, мы должны были обнаружить следы ее присутствия. Но их нет. Почему?
Собравшиеся все как один повернулись к Данчеккеру.
Профессор вздохнул.
– Единственное, что нам остается, – это предположить, что оставленные ими следы были уничтожены естественными процессами выветривания и эрозии, – устало произнес он. – Есть несколько вариантов: они могли исчезнуть в результате катастрофы, которая попросту стерла все следы их существования; либо их цивилизация занимала области, которые сейчас находятся на дне океана. Дальнейшие поиски, без сомнения, дадут ответ на этот вопрос.
– Если бы катастрофа такой мощи произошла в недавнем прошлом, мы бы о ней уже знали, – заметил Хант. – Большая часть тогдашней суши так и осталась сушей, так что затонуть в океане они, на мой взгляд, тоже не могли; кроме того, даже беглого взгляда на нашу собственную цивилизацию хватит, чтобы понять: она не локализована в каких-то определенных местах, а рассредоточена по всему земному шару. И как же так выходит, что мы без труда находим разный мусор, принадлежащий более примитивным народам – кости, копья, дубинки и тому подобное, – но до сих пор не обнаружили ни одного артефакта, относящегося к этой цивилизации, якобы стоявшей на высоком уровне развития? Ни винтика, ни обрывка проволоки, ни пластмассовой прокладки. Как по мне, это просто абсурд.
Вслед за возражениями Ханта в зале разгорелась очередная волна бормотания.
– Профессор? – нейтральным голосом произнес Колдуэлл, предлагая тому ответить на критику.
Данчеккер сжал губы, состроив на лице гримасу.
– О, я согласен, согласен. Все это удивительно – удивительно, если не сказать большего. Но какую альтернативу вы предлагаете? – В его голосе послышались нотки сарказма. – Хотите сказать, что человек и все животные прибыли на Землю в гигантском подобии Ноева ковчега? – Он рассмеялся. – Тогда это противоречит палеонтологической летописи за последнюю сотню миллионов лет.
– Кажется, мы в тупике. – Комментарий принадлежал профессору Шорну, эксперту в области сравнительной анатомии, который несколько дней тому назад прибыл из Штутгарта.
– Похоже на то, – согласился Колдуэлл.
Данчеккер, однако же, продолжал стоять на своем.
– Не будет ли доктор Хант так любезен ответить на мой вопрос? – с вызовом произнес он. – Какое именно место он имеет в виду, говоря о происхождении Чарли?
– Я не имел в виду ничего конкретного, – спокойно ответил Хант. – Я просто хочу сказать, что на этом этапе нам, возможно, требуется проявить в этом вопросе б
Колдуэлл подтолкнул его чуть дальше.
– И как, на ваш взгляд, подступиться к этой проблеме?
Хант задумался, не было ли это прямым намеком. Он решил пойти на риск.
– Как вариант, мы могли бы внимательнее изучить вот это.
Он достал из лежавшей перед ним папки лист бумаги и толкнул его к центру стола. На нем была изображена сложная табличная структура из лунарианских чисел.
– Что это? – спросил чей-то голос.
– Это страница одной из карманных книг, – ответил Хант. – Мне кажется, эта книга чем-то напоминает наш ежедневник. А вот эта таблица, – с этими словами он указал на лист, – вполне может оказаться календарём.
Заметив лукавую улыбку на лице Лин, он хитро улыбнулся ей в ответ.
– Календарь?
– Почему вы так решили?
– Чертовщина какая-то.
Несколько секунд Данчеккер пристально разглядывал бумагу.
– Вы можете доказать, что это календарь? – спросил он.
– Не могу. Но я проанализировал числовую закономерность и могу с уверенностью сказать, что она состоит из идущих по возрастанию групп, которые повторяются внутри множеств и их подмножеств. Кроме того, последовательности букв, которые, по-видимому, играют роль меток для множеств верхнего уровня, соответствуют заголовкам, объединяющим группы последующих страниц – что удивительно напоминает структуру ежедневника.
– Пф-ф-ф! Больше похоже на какой-нибудь предметный указатель в табличной форме.
– Вполне возможно, – согласился Хант. – Но почему бы просто не подождать? Как только станет чуть больше известно о языке лунарианцев, многие данные из этой таблицы, скорее всего, удастся сверить с другими источниками. Именно в этом вопросе нам, пожалуй, и следует проявить чуть меньше предубеждения. Вы утверждаете, что Чарли родом с Земли; я отвечаю, что это вполне возможно. Вы утверждаете, что это не календарь; я не исключаю и такой вариант. На мой взгляд, убеждения, подобные вашим, слишком закостенелы, чтобы дать вам оценить проблему со всей беспристрастностью. Вы заранее определились, какие ответы вас устраивают, а какие – нет.
– Хорошо сказано! – раздался чей-то голос с края стола.
Данчеккер заметно покраснел, но Колдуэлл вмешался прежде, чем он успел ответить.
– Вы же проанализировали эти числа, верно?
– Да.
– Хорошо, допустим на время, что это календарь. Какие выводы вы могли бы сделать?
Хант наклонился вперед и указал ручкой на лист бумаги.
– Для начала два допущения. Первое: естественной единицей измерения на любой планете будут сутки, то есть период, за который она совершает полный оборот вокруг своей оси…
– При условии, что она вращается, – ввернул кто-то.
– Это второе допущение. Однако единственные известные нам случаи, когда небесное тело не испытывает вращения – или когда его орбитальный период равен осевому, что, по сути, одно и то же, – это системы, в которых объекты, обращающиеся вокруг более массивных тел, захлестывает приливными силами, как нашу Луну. Для того, чтобы это произошло с объектом планетарных размеров, такая планета должна находиться очень близко к своей родительской звезде – слишком близко, чтобы на ней могла появиться жизнь, похожая на нашу.
– Звучит разумно, – сказал Колдуэлл, обводя взглядом стол. Кое-кто из собравшихся согласно закивал. – Что нам это дает?
– Хорошо, – продолжил Хант. – Если предположить, что интересующая нас планета вращается и сутки представляют собой естественную меру времени для ее обитателей, а эта таблица описывает полный оборот планеты вокруг своего солнца, то в соответствующем ей году насчитывается тысяча семьсот дней, по одному на каждую клетку.
– Довольно много, – рискнул высказаться один из участников.
– Для нас – да: во всяком случае, отношение продолжительности года к длине суток довольно велико. Это может указывать на большой радиус орбиты, малый период суточного вращения, а возможно, и то, и другое. Теперь взгляните на большие группы чисел – те, что выделены жирными буквенными пометками. Их в общей сложности сорок семь. Большинство содержат по тридцать шесть чисел, но девять – по тридцать семь: первая, шестая, двенадцатая, восемнадцатая, двадцать четвертая, тридцатая, тридцать шестая, сорок вторая и сорок седьмая. На первый взгляд, это кажется немного странным, но ведь то же самое верно и для нашей собственной системы – если бы в ней попытался разобраться тот, кто с ней не знаком. Возможно, это намек на то, что кому-то пришлось ее откалибровать, чтобы привести к рабочему виду.
– М-м-м… как с нашими месяцами.
– Именно. Ровно таким жонглированием и приходится заниматься, чтобы добиться хоть сколько-нибудь разумного деления нашего года на двенадцать месяцев. Это происходит из-за того, что орбитальные периоды планеты и ее спутника не связаны каким-то простым соотношением – да, в общем-то, и не должны. Я полагаю, что если перед нами календарь с другой планеты, то странная смесь тридцати шести и тридцати семи объясняется той же причиной, что и проблемы в нашем собственном календаре: у этой планеты был спутник.
– Значит, эти группы – не что иное, как месяцы, – подытожил Колдуэлл.
– Если это действительно календарь, то да. Каждая группы делится на три подгруппы – недели, если хотите. Обычно в каждой из них по двенадцать дней, но в девяти длинных месяцах средняя неделя на один день длиннее.
Данчеккер долго рассматривал таблицу, пока по его лицу медленно расползалось выражение мучительного недоумения.
– Вы предлагаете это в качестве серьезной научной теории? – сдавленным голосом спросил он.
– Разумеется, нет, – ответил Хант. – Это не более чем гипотеза. Но она указывает нам возможные направления для исследований. Эти буквенные группы, к примеру, могут служить опорными данными, которые лингвистам, возможно, удастся отыскать в других источниках: даты на документах или штампы с указанием дат на предметах одежды и прочем снаряжении. Кроме того, вам, вероятно, удастся найти другой, независимый способ подсчитать количество дней в году; если оно окажется равным тысяче семистам, это будет явно не случайным совпадением, верно?
– Что-нибудь еще? – спросил Колдуэлл.
– Да. Компьютерный анализ корреляций может выявить в этом наборе чисел скрытые привнесенные колебания; в конце концов, у планеты могло быть и больше одной луны. Этих данных, помимо прочего, должно хватить для расчета семейства кривых, описывающих возможную связь между отношениями масс планета/спутник и средним радиусом орбиты. Впоследствии вам, возможно, удастся собрать достаточно информации, чтобы выделить одну из этих кривых. Может оказаться, что эта кривая описывает систему Земля-Луна; но, возможно, что нет.
– Несуразный бред! – взорвался Данчеккер.
– Непредвзятое мнение? – возразил Хант.
– Возможно, стоит попробовать кое-что еще, – вмешался Шорн. – Пока что ваш календарь – если это действительно он – описывался исключительно в терминах относительных величин: количество дней в месяце, месяцев в году и так далее. Нет никаких данных, которые вывели бы нас хоть на одно абсолютное значение. Так вот, пока еще рано говорить о результатах, но, используя детальный химический анализ, мы мало-помалу движемся к построению количественной модели, описывающей метаболические циклы в клетках Чарли и функционирование его ферментов. Возможно, нам удастся рассчитать скорость накопления токсинов и продуктов жизнедеятельности в крови и тканях, а затем, используя эти данные, – оценить естественную продолжительность периодов сна и бодрствования. Если бы это позволило определить длительность суток, то сразу же стали бы известны и другие величины.
– Зная это, мы смогли бы вычислить период орбитального вращения планеты, – заметил кто-то другой. – Но можем ли мы оценить ее массу?
– Как вариант, можно провести структурный анализ костей и мышечных структур Чарли и на его основе рассчитать удельную мощность, приходящуюся на единицу веса, – вклинился второй.
– Это даст нам среднее расстояние планеты от ее солнца, – добавил третий.
– Только если оно похоже на наше.
– Массу планеты можно прикинуть, изучив стекло и другие кристаллические материалы в его снаряжении. Зная кристаллическую структуру, мы, скорее всего, сможем определить силу гравитационного поля, в котором они образовались.
– Как нам оценить плотность?
– Нам все равно нужно знать радиус планеты.
– Он такой же, как мы, значит, и гравитация на поверхности должна совпадать с земной.
– Очень может быть, но давайте это докажем.
– Сначала докажите, что это календарь.
Комментарии текли рекой со всех сторон. Хант удовлетворенно размышлял над тем, что ему по крайней мере удалось оживить собрание и придать ему толику энтузиазма.
Данчеккера это нисколько не впечатлило. Когда общий гомон сошел на нет, он снова поднялся с кресла и сочувственно указал на одинокий листок бумаги, по-прежнему лежавший в центре стола.
– Полнейшая ахинея! – прошипел он. – Вот к чему сводятся все ваши факты. Вот это, – он пододвинул к таблице Ханта объемную папку, топорщившуюся от заметок и бумаг, – мои доводы, за которыми стоят библиотеки, банки данных и архивы по всему миру. Чарли родом с Земли!
– Где же тогда его цивилизация? – спросил Хант. – Может, ее увез огромный космический мусоровоз?
Вернувшаяся к Данчеккеру колкость была встречена всеобщим смехом. Профессор помрачнел и, похоже, собирался выдать какую-то нецензурную реплику. Колдуэлл поднял руку в попытке его удержать, но Шорн спас ситуацию, прервав их разговор в своей спокойной, невозмутимой манере:
– Дамы и господа, похоже, что до поры до времени нам придется пойти на компромисс, приняв как данность чисто гипотетическую ситуацию. Чтобы удовлетворить профессора Данчеккера, мы должны признать, что лунарианцы произошли от тех же предков, что и мы сами. А чтобы довольным остался доктор Хант, нам придется считать, что их эволюция происходила где-то еще. И пока что я не берусь даже гадать, как именно нам удастся примирить эти две непримиримые стороны.
В течение недель, последовавших за совещанием, Хант все меньше и меньше занимался самим Тримагнископом. Колдуэлл, судя по всему, прилагал массу усилий, чтобы подтолкнуть англичанина к посещению расположенных поблизости лабораторий и комплексов КСООН, чтобы «увидеть их работу собственными глазами», а также офисов в штаб-квартире НавКомм, чтобы «встретиться с потенциально интересными людьми». Хант питал вполне понятное любопытство к лунарианским исследованиям, и такой поворот событий замечательно вписался в его интересы. Вскоре он уже был на короткой ноге с большинством занятых в проекте инженеров и ученых – как минимум в окрестностях Хьюстона – и неплохо представлял, как продвигается их работа и с какими трудностями им приходится сталкиваться в процессе. В итоге он составил довольно широкое представление о деятельности по всем фронтам, а заодно обнаружил, что его осведомленность насчет общей картины проекта – по крайней мере, на самом общем уровне – является уделом лишь немногих привилегированных членов организации.
Развитие проекта шло сразу по нескольким направлениям. Расчеты конструктивной эффективности, основанные на измерениях скелета Чарли и общей массы тела, позволили оценить гравитацию на поверхности его родной планеты, что в пределах допустимой погрешности совпало с величинами, полученными независимым путем в ходе экспериментов с кристаллами из лицевого щитка и другими компонентами, сформированными из расплавленного состояния. Гравитационное поле на поверхности планеты Чарли лишь немного отличалось от земного; вполне вероятно, в б
Как и предполагал Хант, на бирках оборудования, в заголовках документов и в приписках к некоторым заметкам ученые из лингвистического отдела нашли примеры лунарианских слов, в точности совпадавших с некоторыми из пометок календаря. Само по себе это еще ничего не доказывало, но определенно добавляло правдоподобия гипотезе о том, что все эти слова так или иначе использовались для обозначения дат.
Затем с совершенно неожиданной стороны появилась новая зацепка, потенциально связанная с календарем. В ходе работ по подготовке территории неподалеку от лунной базы «Тихо-3» были обнаружены фрагменты металлических деталей и конструкций. По внешнему виду они напоминали руины какого-то сооружения. Дальнейшее, более тщательное обследование грунта выявило не меньше четырнадцати трупов – точнее, фрагментов тел, среди которых удалось опознать как минимум четырнадцать представителей обоих полов. Очевидно, что по своему состоянию эти тела разительно отличались от тела Чарли. Все они были буквально разорваны на части. По сути, их останки представляли собой фрагменты обугленных костей, раскиданных среди лохмотьев сгоревших скафандров. Помимо указания на то, что лунарианцы отличались не только человеческим строением тела, но и такой же склонностью к несчастным случаям, находка не дала никакой новой информации – до обнаружения наручного модуля. Устройство – не считая браслета – было размером с большую пачку сигарет, а на его верхней грани располагались четыре окошка, внешне напоминавшие миниатюрные электронные дисплеи. Судя по их размеру и форме, окошки скорее предназначались для вывода текстовых данных, а не изображений, а само устройство сочли хронометром или чем-то наподобие калькулятора; не исключено, что оно было и тем, и другим – а возможно, имело и другие функции. После поверхностного осмотра на «Тихо-3» модуль отправили на Землю вместе с еще несколькими посылками. В итоге он добрался до лабораторий НавКомм неподалеку от Хьюстона, где изучались устройства из ранца Чарли. После проведения предварительных экспериментов специалистам удалось снять крышку, не повредив модуль, однако детальное изучение сложных молекулярных схем не дало никаких вразумительных результатов. Исчерпав более удачные идеи, инженеры НавКомм, наконец, решили выяснить, как устройство отреагирует на приложение низкого напряжения к разным контактам. Как и следовало ожидать, после введения определенной последовательности бит в один из контактных рядов в окошках появились лунарианские символы. Ясности от этого, впрочем, не прибавилось, пока случайно заглянувший в лабораторию Хант не распознал в одной из последовательностей слов перечисление месяцев, которые уже встречал в лунарианском календаре. Таким образом, как минимум одна из функций наручного модуля оказалась тесно связанной с таблицей из ежедневника. Имело ли это какое-то отношение к учету времени, пока что оставалось загадкой, но теперь, по крайней мере, создавалось впечатление, что странности начинают увязываться друг с другом.
Отдел лингвистики ровными, пусть и не столь эффектными, шагами продвигался к расшифровке языка. В дело включилось немало экспертов с мировым именем: одни решили перебраться в Хьюстон, другие работали при помощи удаленных линий связи. На первом этапе штурма они собрали целые тома статистических данных о распределениях и соответствиях слов и символов и составили уйму таблиц и графиков, таких же малопонятных для посторонних, как и сам язык. После этого все по большей части свелось к интуиции и угадыванию, развернувшемуся на экранах компьютеров. Время от времени кому-нибудь удавалось заметить чуть более осмысленную закономерность, которая вела к более точной догадке, а та, в свою очередь, – к еще более осмысленной закономерности, и так далее. Лингвисты составили списки слов, относящихся к разным категориям, которые, по их мнению, соответствовали существительным, прилагательным, глаголам и наречиям, а позднее добавили к ним адьективные и наречные обороты – минимальные требования, которым должен был удовлетворять любой развитый язык флективного строя. Постепенно ученые стали нащупывать правила образования словоформ – таких как множественное число или глагольные времена – от общих корней и условия, регулирующие порядок слов. Из всего этого стали мало-помалу вырисовываться базовые знания о грамматике лунарианского языка; эксперты в области лингвистики смотрели в будущее с оптимизмом, внезапно поверив, что уже не за горами тот момент, когда они начнут сопоставлять отобранные примеры с их аналогами в английском языке.
Интересные находки попадались и у математического отдела, работа которого строилась на тех же принципах. Многие страницы ежедневника были отведены под числовые и табличные данные – что, по-видимому, указывало на справочный раздел с полезной информацией. Одна страница была поделена на чередующиеся столбцы с числами и словами. Кое-кто из исследователей заметил, что одно из чисел после перевода в десятичную систему оказалось равным 1836, что совпадало с отношением масс протона и электрона – фундаментальной физической константой, значение которой должно было оставаться постоянным в любом месте Вселенной. Появилась гипотеза, что на этой странице могли быть указаны эквивалентные величины для лунарианских единиц массы, по аналогии с таблицами перевода, которые используются для пересчета унций в граммы, граммов в фунты и так далее. Если это было правдой, получалось, что им случайно удалось наткнуться на полную систему лунарианских единиц измерения массы. Главная проблема этой гипотезы заключалась в том, что она целиком и полностью опиралась на шаткое предположение о том, что число 1836 действительно обозначало отношение масс протона и электрона, а не выражало какую-то другую величину, случайно совпавшую с физической константой. Чтобы проверить это допущение, требовался независимый источник информации.
Поговорив с математиками однажды днем, Хант с удивлением обнаружил, что они были не в курсе расчетов поверхностной гравитации, проделанных химиками и анатомами из других департаментов. Стоило ему упомянуть этот факт, как его важность тут же стала очевидной для всех остальных. Если лунарианцы, как и земляне, взяли за правило использовать одни и те же единицы для выражения массы и веса на своей собственной планете, то числа в таблице представляли собой лунарианские веса. Более того, в их распоряжении имелся как минимум один объект, вес которого они знали точно, – сам Чарли. Теперь, зная примерную величину гравитации на поверхности планеты, можно было с легкостью оценить, сколько килограммов Чарли весил бы на своей родной планете. Для решения проблемы в целом не хватало всего одной детали – коэффициента, связывающего килограммы с лунарианскими единицами веса. Тогда Хант предположил, что среди личных документов Чарли могло оказаться удостоверение личности, медицинская карта или другой документ, где будет указан его вес в лунарианских единицах. В таком случае одно лишь это число сообщит им всю необходимую информацию. После этого дискуссию неожиданно пришлось прервать из-за того, что начальник математического отдела в крайне возбужденном состоянии поспешил на встречу с главой отдела лингвистики. Лингвисты, в свою очередь, пообещали отмечать любую похожую информацию. Но пока что их поиски ничего не дали.
Еще одна небольшая группа, запрятанная в кабинетах на верхних этажах главного здания НавКомм, работала, пожалуй, над самым увлекательным открытием, которое пока что удалось добыть из книг Чарли. На двадцати страницах в самом конце второй книги имелся набор географических карт. Карты, по всей видимости, были составлены в небольшом масштабе, и каждая изображала довольно крупный участок поверхности планеты – которая, однако же, не имела ни малейшего сходства с Землей. На ней было легко различить океаны, материки, реки, озера, острова и б
Каждая карта была снабжена сеткой опорных линий, которые играли роль, аналогичную земным параллелям и меридианам, и располагались друг от друга на расстоянии сорока восьми единиц (в десятичной системе). Эти числа, предположительно, служили лунарианскими единицами угловых величин – поскольку никто так и не смог придумать другого адекватного способа наложить координатную сетку на поверхность сферы. На четвертой и седьмой картах обнаружился ключ – нулевой меридиан, от которого отсчитывались все остальные линии. Линия на востоке имела пометку «528», а ближайшая западная – «48», откуда следовало, что полный круг составлял 576 лунарианских единиц. Система соответствовала как двенадцатеричному методу счета, так и принятому у лунарианцев способу чтения справа налево. На следующем шаге предстояло рассчитать, какую долю поверхности отображала каждая из карт, и собрать из них единый глобус.
Общая схема, впрочем, была вполне понятна. Ледниковые шапки оказались куда больше, чем те, что по современным представлениям имели место на Земле во время плейстоценового оледенения, и местами доходили до широты в 20 (земных) градусов относительно экватора. Б
Когда Хант согласился взглянуть на эти карты, работавшие над ними ученые показали ему напечатанную по краям шкалу расстояний. Если бы они только знали, как преобразовать эти числа в километры, то смогли бы определить диаметр самой планеты. Однако никто не сообщил им о таблицах, которые, по мнению математического отдела, могли содержать коэффициенты для пересчета единиц массы. Возможно, в других таблицах имелась аналогичная информация о расстояниях и единицах длины? В таком случае, если им удастся найти среди бумаг Чарли упоминание его собственного роста, то, просто измерив его, они смогут выяснить, сколько земных метров укладывалось в одной лунарианской миле. Поскольку ученые уже знали примерную величину гравитации на поверхности планеты, это сразу бы позволило им определить ее массу и среднюю плотность.
Но при всей своей увлекательности эти факты лишь доказывали существование неизвестной планеты. Откуда вовсе не следовало, что она была родиной Чарли и других лунарианцев. В конце концов, если человек носит в кармане карту Лондона, это еще не доказывает, что он там родился. Так что в основе всей работы по сопоставлению чисел, полученных из антропометрических данных Чарли, с числами, приведенными на картах и в таблицах, могла лежать одна большая ошибка. Если ежедневник прибыл с планеты, изображенной на карте, а сам Чарли – нет, то система измерений, построенная на картах и таблицах, могла не иметь никакого отношения к единицам, используемым для записи личных показателей Чарли в его документах, так как последние были в ходу на родной планете лунарианцев, но никак не на планете с карт. Ситуация стала крайне запутанной.
Дело осложнялось еще и тем, что никто так и не смог однозначно доказать, что изображенная на картах планета не была Землей. Следовало признать, что она сильно отличалась от Земли по внешнему виду, а попытки соотнести современное распределение материков с континентальными массивами на карте обернулись неудачей. Однако сила тяготения планеты не так сильно отличалась от земной. Возможно, за последние пятьдесят тысяч лет поверхность Земли претерпела куда более радикальные изменения, чем считалось раньше? К тому же доводы Данчеккера по-прежнему имели немалый вес, и любой теории, которая сбрасывала их со счетов, пришлось бы объяснить целую уйму разных фактов. Впрочем, к тому моменту большинство из работавших над проектом ученых уже дошли до состояния, в котором их было сложно чем-либо удивить.
– Получил ваше сообщение. Сразу же отправился к вам, – объявил Хант, когда Лин Гарланд провела его в кабинет Колдуэлла.
Колдуэлл кивнул на одно из кресел напротив его стола, и Хант сел. Колдуэлл мельком взглянул на Лин, которая все еще стояла у входа в кабинет.
– Все в порядке, – сказал он.
Она вышла, закрыв за собой дверь.
Колдуэлл несколько секунд бесстрастно рассматривал Ханта, не переставая барабанить пальцами по столу.
– За последние месяцы вы довольно плотно познакомились с нашей работой. Что думаете?
Хант пожал плечами. Ответ был очевиден.
– Мне это нравится. Работа здесь по-настоящему будоражит воображение.
– А вам, стало быть, нравится, когда работа будоражит воображение, да? – Исполнительный директор кивнул, отчасти самому себе. Казалось, он долгое время о чем-то размышлял. – Что ж, вы видели лишь часть. Большинство людей и не представляют, насколько разрослись КСООН. Все, что вы здесь видите: лаборатории, производственные установки, пусковые комплексы – это далеко не основная часть нашей работы. В первую очередь, мы трудимся на передовой. – Он указал на фотографии, украшавшие одну из стен кабинета. – Прямо сейчас наши люди исследуют марсианские пустыни, управляют зондами в облаках Венеры и ходят по спутникам Юпитера. В Калифорнии у нас есть подразделения, которые занимаются глубоким космосом. Там разрабатывают корабли, по сравнению с которыми «Веги» и даже суда миссии «Юпитер» покажутся простыми катамаранами. Роботизированные космические аппараты с фотонным двигателем, которым предстоит совершить первый прыжок к звёздам. Некоторые из них достигают в длину двенадцати километров! Только подумайте, двенадцати километров!
Хант, как мог, старался реагировать в должной манере. Проблема заключалась в том, что сейчас он толком и не знал, какие манеры считать должными. У всего, что делал или говорил Колдуэлл, имелся свой резон. Но причина для такого поворота в их беседе была отнюдь не очевидна.
– И это только начало, – продолжил Колдуэлл. – Дальше за роботами последуют люди. А потом – кто знает? Это самое крупное предприятие за всю историю человеческой расы: США, Европейские Штаты, Канада, Советы, Австралийцы – они работают над этим сообща. Куда нас заведет это начинание, когда мы его как следует расшевелим? И где остановится?
Впервые со своего прибытия в Хьюстон Хант заприметил в голосе американца хоть какой-то намек на эмоции. Он медленно кивнул, до сих пор не понимая, к чему тот ведет.
– Вы ведь притащили меня сюда не для того, чтобы прорекламировать КСООН, – заметил он.
– Нет, не для этого, – подтвердил Колдуэлл. – Я притащил вас, потому что пришло время для серьезного разговора. Я неплохо представляю, как работают шестеренки у вас в голове. Вы сделаны из того же теста, что и парни, которые делают здесь всю работу. – Он откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на Ханта. – Я хочу, чтобы вы перестали валять дурака в МКДУ и перешли к нам.
Ханта будто уложили хуком справа.
– Что?! В НавКомм?!
– Верно. Давайте обойдемся без этих игр. Вы именно тот человек, который нам нужен, а мы, в свою очередь, можем дать то, что нужно вам. И мне вряд ли нужно это объяснять.
Первоначальное удивление Ханта продержалось, наверное, всего полсекунды. Компьютер в его голове уже начал выдавать ответы. Колдуэлл несколько недель проверял его, подводя к этому моменту. Значит, именно для этого он отрядил инженеров НавКомм, чтобы те взяли на себя работу со скопом. Неужели он так давно обдумывал эту идею? Хант уже не сомневался в исходе собеседования. Тем не менее, правила игры требовали задать серию стандартных вопросов и получить на них ответы, прежде чем озвучивать окончательное решение. Он инстинктивно потянулся за портсигаром, но Колдуэлл опередил его, подтолкнув в сторону Ханта собственную коробку сигар.
– А вы так уверены, что у вас есть то, что мне нужно, – сказал Хант, выбирая гаванскую. – Я и сам до конца не уверен, чего хочу.
– Неужели?.. Или вы просто не любите об этом говорить? – Колдуэлл умолк, чтобы зажечь собственную сигару. Раскурив ее и удовлетворившись результатом, он продолжил: – Из Нью-Кросса в «Журнал Королевского общества», в одиночку. Серьезное достижение. – Он сопроводил свои слова жестом одобрения. – Нам нравятся инициативные люди – здесь это в каком-то смысле… уже стало традицией. Что вами двигало? – Он не стал дожидаться ответа. – Сначала электроника, потом математика… затем ядерная физика, следом – нуклоника. Что дальше, доктор Хант? Какова ваша следующая цель?
Колдуэлл откинулся на спинку кресла и выдохнул облако дыма, пока Хант размышлял над его вопросом.
Хант приподнял брови в сдержанном восхищении.
– А вы, похоже, неплохо подготовились, – заметил он.
Колдуэлл не стал отвечать напрямую и вместо этого просто спросил:
– Как поживал ваш дядя в Лагосе, когда вы навещали его во время отпуска в прошлом году? Местная погода нравилась ему больше, чем в английском Вустере? Часто ли вам в последнее время доводилось видеться с Майком из Кембриджа? Вряд ли – он вступил в КСООН; последние восемь месяцев он провел на марсианской «Элладе-2». Продолжать?
Хант был не настолько незрел, чтобы возмущаться; кроме того, ему нравилось наблюдать за работой профессионала. Он слегка улыбнулся:
– Десять из десяти.
Колдуэлл тут же переключился на максимально серьезный настрой. Он наклонился вперед, положив локти на стол.
– Я отвечу, какова ваша следующая цель, доктор Хант, – объявил он. – К новым рубежам – к звёздам! Здесь мы пытаемся достичь звёзд! Все началось, когда первые рыбы Данчеккера выбрались из грязи на сушу. Порыв, который заставил их это сделать, тот же, что вел вас всю жизнь! Вы заглянули в глубины атома, насколько это было возможно; теперь осталась только одна дорога – в космос! Это и есть предложение КСООН, от которого вы не сможете отказаться.
Ханту было нечего добавить. Перед ним распростерлись два варианта будущего: один вел обратно в «Метадайн», второй манил вперед, к бесконечности. Выбрать первый он попросту не мог – с тем же успехом его собственный вид мог бы вернуться в морские глубины.
– А что вы сами получите от этой сделки? – немного поразмыслив, спросил он.
– В смысле, что у вас есть такого, что нужно нам?
– Да.
– Нам нужен ваш образ мышления. Вы умеете рассуждать в нестандартном ключе. Вы видите проблему под разными углами, которыми не пользуются другие люди. Как раз это мне и нужно, чтобы вскрыть загадку Чарли. Все так заняты спорами, потому что делают предположения, которые кажутся очевидными, хотя делать их совсем не следует. Нужен особый склад ума, чтобы найти корень ошибки, когда суждения, которые нам подсказывает здравый смысл, оказываются неверны. Думаю, вы именно тот, кто нам нужен.
От комплиментов Хант почувствовал себя немного не в своей тарелке. Он решил не задерживать разговор на этом моменте.
– Что конкретно вы задумали?
– Что ж, наши сотрудники – лучшие из лучших в своих областях, – ответил Колдуэлл. – Не поймите меня неправильно, в своем деле они очень хороши, но я бы предпочел, чтобы они сосредоточились на задачах, с которыми справляются лучше всего. Но, помимо этого, мне нужен человек, взгляд которого не замутнен конкретной специализацией, чтобы координировать изыскания специалистов и складывать из них общую картину. Если хотите, то люди вроде Данчеккера нужны мне, чтобы раскрасить отдельные детали пазла, а вы – чтобы собрать их воедино. Вы уже и так этим какое-то время занимаетесь, хотя и неофициально; теперь я предлагаю: «Давайте перейдем на официальный уровень».
– Как быть с организационным моментом? – спросил Хант.
– Я уже об этом подумал. Мне бы не хотелось портить отношения со старшими сотрудниками, вынуждая их или кого-нибудь из их персонала подчиняться какому-то новоявленному вундеркинду. Это просто разумная политика. К тому же вам, как я понимаю, и самому не хотелось бы работать в таком ключе.
Хант качнул головой в знак согласия.
– Поэтому, – продолжил Колдуэлл, – я решил, что отделы и департаменты продолжат работать в том же режиме, что и раньше. Наши взаимоотношения с организациями вне НавКомм останутся неизменными. Однако все выводы, сделанные к настоящему моменту, как и любые новые данные, которые мы будем получать по ходу исследований, будут направляться в централизованный координационный отдел, то есть к вам. Вашей задачей, как я уже говорил, будет сведение этих фрагментов в общую картину. По ходу роста нагрузки вы со временем наберете свой собственный штат сотрудников. Вы сможете запрашивать любые конкретные данные, какие посчитаете необходимыми, у групп специалистов; тем самым вы будете отчасти влиять на их постановку целей. Что же касается ваших собственных задач, то их я уже озвучил: выяснить, к какой цивилизации принадлежал Чарли, откуда она взялась и что с ней стало. Вы будете отвечать лично передо мной и снимите эту проблему с моих плеч. Мне и без того хватает дел, чтобы тратить время еще и на заботы о трупах. – Колдуэлл выставил вперед руку, показывая, что его речь окончена. – Итак, что скажете?
Хант не смог сдержать мысленной улыбки. Как и сказал Колдуэлл, здесь и правда было не над чем раздумывать. Он сделал глубокий вдох и развернул обе руки ладонями вверх:
– Вы сами все сказали: предложение, от которого я не смогу отказаться.
– Значит, вы в деле?
– В деле.
– Тогда добро пожаловать на борт. – Колдуэлл выглядел довольным. – Такое событие нужно отметить.
Откуда-то из-под стола он извлек фляжку и пару стаканов. Разлив виски, он передал стакан своему новоявленному подчиненному.
– Когда мне приступать? – мгновением позже спросил Хант.
– Что ж, вам, наверное, понадобится около пары месяцев, чтобы утрясти все формальности с МКДУ. Но зачем дожидаться этих самых формальностей? МКДУ в любом случае временно предоставила вас в наше распоряжение, а здесь на время командировки вы находитесь под моим руководством; кроме того, мы и так за вас платим. Так почему бы не начать с завтрашнего утра?
– Господи боже!
Манеры Колдуэлла моментально приобрели более энергичный и деловой лад.
– Я выделю вам кабинеты в этом здании. Эксплуатация скопа полностью переходит в ведение Роба Грея, а инженеры, которых я ему назначил, будут составлять его постоянный штат до тех пор, пока он находится в Хьюстоне. Это целиком освобождает вас от прежних обязанностей. К концу недели мне нужны оценки ваших потребностей в офисных сотрудниках, секретариате, техническом персонале, оборудовании, мебели, лабораторных площадях и вычислительных мощностях.
Ровно через неделю я жду от вас презентации для собрания руководителей отделов и департаментов, которое я созову, чтобы вы рассказали, как видите вашу совместную работу. Постарайтесь соблюдать тактичность. Я не стану рассылать официальных уведомлений о вашем назначении, пока не пройдет собрание и все остальные не будут в курсе вашей ситуации. До того момента не обсуждайте это ни с кем, кроме меня и Лин.
Ваша команда будет именоваться Группой особого назначения «Л», ваша должность – начальник отдела, группа «Л». В Космических силах этот пост классифицируется как «руководящие сотрудники, четвертый должностной разряд, гражданские лица». Он подразумевает все присущие подобной должности привилегии, включая право на бесплатное использование наземного и воздушного транспорта КСООН, доступ к документам для служебного пользования вплоть до третьей категории, а также стандартные издержки на одежду и оснащение для работы в зарубежных командировках и за пределами Земли. Все это перечислено в «Инструкции для руководящего персонала»; подробная информация по организационной структуре, административным процедурам и другим подобным вопросам приводится в «Справочнике по корпоративной политике КСООН». Экземпляры и того, и другого вы получите у Лин.
Вам нужно будет связаться с федеральными властями в Хьюстоне насчет получения вида на жительство в США; Лин знает нужных людей. Договоритесь о транспортировке ваших вещей из Англии в любое удобное время – расходы покроет НавКомм. Мы поможем вам с поиском жилья, но пока что можете остаться в «Оушене».
В голове Ханта промелькнула мысль, что родись Колдуэлл на три тысячи лет раньше, и Рим, наверное, возвели бы за один день.
– Какая у вас сейчас зарплата? – спросил Колдуэлл.
– Двадцать пять тысяч европейских долларов.
– Будем платить вам тридцать.
Хант молча кивнул.
Колдуэлл умолк и мысленно прикинул, не упустил ли он какую-нибудь деталь. Не найдя ни одного промаха, он снова опустился на спинку кресла и поднял стакан.
– Ну что, вздрогнем, Вик?
Он впервые обратился к Ханту без привычных формальностей.
– Вздрогнем.
– За звёзды.
– За звёзды.
До комнаты докатился низкий рев, идущий откуда-то из-за пределов города. Взглянув в окно, они увидели взмывающую на фоне голубого неба светящуюся колонну «Веги», которая только что совершила взлет с пусковой площадки. От этого зрелища в венах Ханта будто вскипело безмолвное чувство радостного волнения. Перед ним была квинтэссенция человеческого стремления к новым рубежам, и Виктору вот-вот предстояло стать его частью.
Спрос на услуги Группы особого назначения «Л» возник сразу же, как только новое подразделение официально приступило к своим обязанностям, и продолжал быстро нарастать в последующие недели. К концу месяца Хант буквально утонул в работе и был вынужден привлекать новых подчиненных быстрее, чем планировал. Изначально он хотел на первое время ограничиться минимальным штатом сотрудников – по крайней мере, до тех пор, пока у него не сложится более четкого понимания собственных потребностей. Когда Колдуэлл только объявил о создании новой группы, за этим последовала лишь пара случаев мелочной зависти и обид, но в итоге большинство сотрудников согласилось с тем, что Хант внес в общее дело ряд стоящих идей, поэтому решение предложить ему постоянное место в штате казалось вполне логичным. Со временем даже противники его назначения стали неохотно признавать, что с появлением группы «Л» проблем как будто поубавилось. Позже некоторые из них и вовсе поменяли мнение на противоположное и стали горячими сторонниками плана, стоило им осознать, что каналы связи с людьми Ханта работали в обе стороны и на каждый бит данных, переданных группе L, приходилось десять, переданных в обратном направлении. Как только смазка, залитая в колдуэлловскую машину для сборки пазлов, начала доказывать собственную эффективность, механизм полностью переключился на высшую передачу, и разрозненные кусочки стали неожиданно складываться в единую картину.
Математический отдел продолжал работать над уравнениями и формулами из книг Чарли. Поскольку истинность математических соотношений не зависела от конкретной системы обозначений, их интерпретация подчинялась куда менее произвольным ограничениям, чем расшифровка лунарианского языка. Стимулом послужило открытие таблицы для конвертации масс. Они сосредоточили внимание на других таблицах из той же книги и вскоре нашли ту, где были перечислены многие общеизвестные физические и математические константы. Среди них математики быстро распознали π и основание натуральных логарифмов
Еще один набор таблиц содержал значения основных тригонометрических функций; их было несложно распознать после того, как картографы поделились знаниями о единицах угловых величин. По заголовкам столбцов стали понятны лунарианские обозначения синуса, косинуса, тангенса и других операций. После этого более осмысленными стали и математические выражения в других местах книги; в некоторых из них сразу же увидели знакомые тригонометрические соотношения. Те, в свою очередь, позволили установить обозначения базовых арифметических операций и возведения в степень, что, в свою очередь, помогло ученым идентифицировать уравнения механического движения. Никто не удивился, когда уравнения показали, что лунарианские ученые пришли к тем же законам, что и Ньютон. Мало-помалу математики дошли до таблиц элементарных интегралов и стандартных форм дифференциальных уравнений низкого порядка. На следующих страницах были приведены формулы, которые, по их мнению, могли описывать резонансные системы и затухающие колебания. Здесь также возникли трудности из-за неопределенности насчет единиц измерения; подобные уравнения, скорее всего, были бы записаны в стандартной форме, которая с равным успехом могла применяться для описания явлений самой разной природы, включая электрические, механические и тепловые. Даже если бы ученым удалось верно истолковать их с точки зрения математики, для понимания физического смысла уравнений требовалось больше данных о лунарианских единицах измерения.
Хант вспомнил, что раньше ему на глаза уже попадались небольшие металлические шильдики, расположенные рядом с вилками, розетками и другими разъемами у многих блоков, добытых из рюкзака Чарли. Он предположил, что некоторые из выгравированных на них символов могут обозначать номинальные характеристики устройства: напряжение, силу тока, мощность, частоту тока и так далее. Проведя целый день в лаборатории электроники, он подготовил полный отчет о маркировке и передал его математикам. До него никому и в голову не пришло поделиться этими знаниями с другим отделом.
Специалисты по электронике нашли в наручном модуле из «Тихо» батарею, разобрали ее на части и при содействии электрохимика из другого департамента определили выходное напряжение, на которое был рассчитан источник питания. Лингвисты перевели надписи на корпусе, получив оценку лунарианской единицы напряжения. Что ж, какое-никакое, а начало.
Биологическую составляющую исследований курировали профессоры Данчеккер и Шорн. Данчеккер, как ни странно, не выказывал возражений по поводу сотрудничества с группой «Л» и держал их в курсе дел, регулярно снабжая новой информаций. Главной причиной тому был отнюдь не переворот в убеждениях, а глубоко укоренившееся чувство приличия. Он был формалистом, и поскольку эта процедура предписывалась формальными требованиями их рабочего процесса, он следовал ей со всей строгостью, не отклоняясь ни влево, ни вправо. Но его нежелание хоть немного пересмотреть свои бескомпромиссные взгляды на происхождение лунарианцев оставалось таким же непреклонным.
Шорн, верный своему обещанию, взялся за исследования по оценке естественной продолжительности дня Чарли, исходя из анализа его биохимии и клеточного метаболизма, но столкнулся с рядом проблем. Да, он получал результаты, но выглядели они совершенно бессмысленными. Некоторые тесты давали оценку в двадцать четыре часа, подтверждая, что Чарли действительно мог быть землянином; другие – тридцать пять часов, доказывая, что он прибыл с другой планеты; третьи – величины в промежутке между первыми и вторыми. Получалось, что если совокупность этих данных имела хоть какой-то смысл, то родина Чарли находилась одновременно в нескольких разных местах. Либо это был какой-то бред, либо в методы закралась ошибка, либо проблема была сложнее, чем им казалось.
Данчеккеру повезло больше – правда, на другом поприще. Проанализировав размер и форму кровеносных сосудов Чарли и сопутствующей мышечной ткани, он вывел уравнения, описывающие работу его сердечно-сосудистой системы. С их помощью он получил набор кривых, показывающих, какую долю тепла организм Чарли должен был удерживать, а какую – терять при любой заданной температуре тела и внешней среды. Ему удалось рассчитать нормальную температуру тела Чарли, опираясь на некоторые результаты Шорна, которые не вызывали особых подозрений и были основаны на допущении, что в процессе эволюции раса Чарли, как и земные млекопитающие, должна была обзавестись механизмом, позволяющим регулировать собственную температуру на уровне, обеспечивающем максимальную эффективность внутриклеточных химических реакций. Подставив эту величину в исходные уравнения, Данчеккер смог оценить температуру окружающей среды, а точнее, среды, к которой был максимально адаптирован Чарли. С учетом погрешности она находилась где-то между двумя и девятью градусами Цельсия.
Поскольку Шорну так и не удалось достоверно определить продолжительность лунарианского дня, у ученых по-прежнему не было возможности соотнести календарь с какими бы то ни было абсолютными величинами, хотя разумных сомнений в том, что речь действительно шла о календаре, почти не осталось – это подтверждалось все новыми фактами из самых разных источников. Вместе с успехами электронщиков в расшифровке электротехнических единиц измерения появился и альтернативный подход к вычислению неуловимой меры времени. Если бы математики сумели распутать уравнения электрических колебаний, им бы удалось перегруппировать входящие в них величины, чтобы выразить в лунарианских единицах константы, обозначающие диэлектрическую и магнитную проницаемости вакуума. Взяв отношение этих констант, можно было определить скорость света, выраженную в лунарианских единицах расстояния и времени. Единицы расстояния были уже известны; таким образом, из этих соотношений можно было сразу же получить и меру времени.
Деятельность КСООН неизбежно привлекла широкое внимание общественности. Как-никак, открытие технологически развитой цивилизации, существовавшей пятьдесят тысяч лет назад, случается не каждый день. Среди заголовков, замелькавших в глобальной новостной сети вслед за обнародованием истории Чарли через несколько недель после его первоначального открытия, встречались и довольно меткие фразы вроде «АРМСТРОНГ БЫЛ НЕ ПЕРВЫМ ЧЕЛОВЕКОМ НА ЛУНЕ», и нелепые утверждения в духе «ВЫМЕРШАЯ МАРСИАНСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ», и попросту ложные заявления, как то «УСТАНОВЛЕН КОНТАКТ С ИНОПЛАНЕТНЫМ РАЗУМОМ». Но в большинстве изданий суть произошедшего была передана довольно точно.
Управление КСООН по связям с общественностью в Вашингтоне, давно привыкшее к спокойному и предсказуемому ведению дел с новостными СМИ, дрожало под глобальным напором запросов от редакторов и продюсеров с горящими сроками. Какое-то время в Вашингтоне отважно сдерживали натиск, но в конце концов поступили как любой человек и делегировали проблему PR-отделу НавКомм в Хьюстоне. Директор по связям с общественностью нашел практически у себя под носом готовый информационный центр в лице группы «Л», пополнив и без того растущую нагрузку на Ханта совершенно новой сферой деятельности. Вскоре пресс-конференции, документальные телепередачи, интервью перед камерами и репортеры стали такой же неотъемлемой частью его распорядка, как и подготовка еженедельных бюллетеней о ходе работы. Несмотря на холодную объективность и тщательно выверенные формулировки, по пути между отправкой из офисов НавКомм и появлением этих сообщений на страницах мировых газет и настенных экранах с ними происходили странные вещи. Еще более странными были мысли, которые появлялись в головах людей после знакомства с такими новостями.
В одной из британских воскресных газет почти все события Ветхого Завета были представлены как вмешательства космических пришельцев, воспринятые глазами простых очевидцев. Десять египетских казней оказались экологическими потрясениями, намеренно вызванными в назидание угнетателям; летающие тарелки вели Моисея через Красное море, воды которого расступились, благодаря воздействию нуклонных силовых полей; а манна небесная образовалась из углеводородных продуктов сгорания термоядерных двигателей. Изучив результаты и уловив идею, парижский издатель поручил фрилансеру переосмыслить жизнь Христа как символическое описание чудес, без сомнения, явленных миру лунарианцами, которые вернулись на Землю, проведя сорок восемь тысяч лет в медитации посреди галактических пустынь.
«Подлинные» сообщения о том, что лунарианцы до сих пор живут среди землян, лились рекой. Именно они построили египетские пирамиды, вырыли Босфор и утопили Атлантиду. Появлялась информация о реальных свидетельствах очевидцев, наблюдавших приземление лунарианцев уже в современную эпоху. Кто-то еще два года назад беседовал с пилотом лунарианского космического корабля посреди пустыни Колорадо. Теперь все когда-либо зафиксированные отсылки к сверхъестественным явлениям, призракам, контактам с пришельцами, чудесам, святым, фантомам, видениям и ведьмам имели отношение к лунарианцам.
Но шли месяцы, и люди за неимением новых грандиозных открытий принялись искать свежих сенсаций в других местах. Отчеты о дальнейших изысканиях стали уделом более серьезных научных журналов и трудов, издаваемых профессиональными сообществами. Но ученые в рамках самого проекта продолжали делать свою работу как ни в чем не бывало.
Затем бригада КСООН, занимавшаяся возведением оптической обсерватории на обратной стороне Луны, засекла необычное ультразвуковое эхо, идущее с глубины около шестидесяти метров. Осуществив проходку вертикальной шахты, они обнаружили, по всей видимости, то, что осталось от подземных этажей очередной лунарианской базы – или, во всяком случае, от некоего сооружения. Выглядело оно как простая прямоугольная комната с обитыми металлом стенами – около трех метров в высоту и с небольшой дом по длине и ширине; одна сторона отсутствовала, а внутренний объем был примерно на четверть заполнен пылью и каменными обломками. В оставшемся пространстве нашли обугленные скелеты еще восьми лунарианцев, несколько предметов мебели, кое-какое техническое оснащение и целую груду запечатанных металлических контейнеров. Вся остальная конструкция, частью которой была эта галерея, исчезла без следа.
Позже металлические контейнеры были вскрыты учеными из Вествуда. Внутри оказались самые разные продукты питания, прекрасно сохранившиеся, несмотря на воздействие высоких температур. Та же температура предположительно зажарила и самих лунарианцев. По большей части в банках находились переработанные овощи, мясо и сладости; в некоторых, однако же, обнаружились рыбы размером с селедку, сохранившиеся в идеальном состоянии.
Когда ассистент Данчеккера вскрыл одну из рыб и начал изучать ее внутренности, увиденное показалось ему настолько невразумительным, что он попросил профессора спуститься в лабораторию и поделиться своим мнением. В итоге Данчеккер провел на работе всю ночь и вернулся домой только в восемь утра. Спустя неделю он сообщил недоверчивому Вику Ханту:
– Эта особь никогда не плавала в земных океанах; ни она, ни ее предки никак не связаны с формами жизни, когда-либо существовавшими на нашей планете!
В декабре 1972 года миссия «Аполлон-17» ознаменовала успешный финал первой организованной попытки человека достичь иного мира и исследовать его на личном опыте. После завершения программы «Аполлон» деятельность NASA была ограничена – главным образом из-за финансового давления, которое оказала на США прокатившаяся по западным странам волна экономических рецессий, нефтяной и другие кризисы, спровоцированные по политическим причинам на Ближнем Востоке и в южной Африке, а также участие во Вьетнамской войне. Во второй половине 70-х к Марсу, Венере, Меркурию и некоторым внешним планетам были направлены беспилотные космические аппараты. Пилотируемые миссии возобновились в 80-х годах, но основной точкой их приложения стало развитие вариаций космических шаттлов, а также сооружение орбитальных лабораторий и обсерваторий, предназначенных для долговременного размещения людей; основной же целью было упрочение надежного стартового трамплина перед будущим освоением прилегающего космического пространства. Таким образом, на это время Луна вновь оказалась предоставлена самой себе и могла свободно продолжить миллиардолетнее созерцание Вселенной без дальнейшего вмешательства со стороны человека.
Информация, добытая астронавтами «Аполлона», наконец-то помогла разрешить противоречивые гипотезы о природе и происхождении Луны, обсуждавшиеся многими поколениями земных наблюдателей. Вскоре после образования Солнечной системы, 4500 миллионов лет тому назад или около того, значительная часть Луны перешла в расплавленное состояние – вполне возможно, на всю внешнюю половину радиуса; причиной стал переход гравитационной энергии в тепло по мере того, как Луна продолжала накапливать массу. За этим последовал период охлаждения, за время которого более тяжелые железосодержащие минералы опустились к центру, а менее плотные, обогащенные алюминием, всплыли на поверхность, образовав гористую кору. Непрерывная бомбардировка метеоритами взболтала получившуюся смесь, несколько усложнив этот процесс, но уже 4300 миллионов лет тому назад формирование лунной коры практически завершилось. Спустя еще 400 миллионов лет бомбардировка прекратилась – к этому моменту на поверхности Луны уже появились все знакомые нам особенности рельефа. В течение 700 миллионов лет из внутренних слоев местами изливались потоки базальтовой лавы, которые были вызваны повторным расплавлением пород из-за сосредоточения подземных источников радиации и постепенно заполняли ударные кратеры, образуя темные моря. Кора продолжала охлаждаться дальше в глубину, пока расплавленное вещество уже не могло пробиться на поверхность. После этого Луна оставалась практически неизменной на протяжении многих миллионов лет. Время от времени на ней появлялся новый ударный кратер, и оседающая пыль постепенно разъедала верхний миллиметр поверхности, но в общем и целом Луна как планета была мертва.
Все это стало известно благодаря детальным наблюдениям и немногочисленным исследованиям видимой стороны Луны. Орбитальные наблюдения за обратной стороной указывали на то, что большая часть сказанного справедлива и для нее, а поскольку эта последовательность событий согласовывалась с существующей теорией, ее корректность не вызывала сомнений и в течение многих лет после миссии «Аполлон». Конечно, еще оставалось заполнить кое-какие пробелы в деталях, но картина в целом отличалась убедительной четкостью. Однако, когда люди вернулись на Луну с новыми силами и намерением закрепиться, исследования грунта на обратной стороне поведали человечеству новую и совершенно неожиданную историю.
Хотя с точки зрения отдаленного наблюдателя поверхность обратной стороны была практически идентична видимой, анализ микроскопической структуры показал, что в ее истории имелась особая глава. Ко всему прочему, с появлением на видимой стороне все новых баз, пусковых площадок, коммуникационных станций и других атрибутов, следовавших за деятельностью человека, сопутствующее этому расширению методическое обследование поверхности выявило ряд странностей и там.
Все эксперименты над образцами породы, которые были доставлены с восьми участков, обследованных до середины 70-х годов, дали сходные результаты, подтвердившие традиционные теории. Когда количество освоенных участков стало исчисляться тысячами, б
Ни одна из гипотез, которые осмелились высказать ученые, не дала однозначных выводов. Это не играло особой роли для руководящего состава и офицеров КСООН, так как к тому моменту фокус человеческой активности на Луне сместился с чисто научных исследований на интенсивную инженерную деятельность. Лишь ученое сообщество немногочисленных университетов располагало достаточным временем, чтобы размышлять и вести переписку на тему спектральных несоответствий между разными образцами пыли. Как итог, прекрасно задокументированная проблема «аномалий в строении лунных полушарий» долгие годы пролежала в ящике «Необъясненных явлений» вместе с еще миллионом фактов.
Скрупулезный обзор текущего положения дел в любой области науки, которая могла иметь хоть какое-то отношение к проблеме лунарианцев, составлял одну из рутинных обязанностей группы «Л». Все, что касалось самой Луны, естественно обрабатывалось в приоритетном порядке, и вскоре команда Ханта собрала столько информации по этой теме, что ее хватило бы на небольшую библиотеку. На двух младших физиков, не успевших увернуться от розданных Хантом заданий, взвалили геркулесову работу по просеиванию всей этой массы данных. До аномалий лунных полушарий они добрались не сразу. Но когда это наконец произошло, на глаза физикам попался отчет о серии экспериментов по датировке, проведенных несколько лет тому назад нуклеологом по фамилии Кронски из Института Макса Планка в Берлине. Увидев данные отчета, двое физиков бросили все остальные дела и немедленно побежали разыскивать Ханта.
После долгого обсуждения Хант позвонил по видеосвязи доктору Солу Стейнфилду, селенологу, работавшему на физическом факультете в Университете штата Небраска. Как следствие звонка, Хант поручил своему заместителю на несколько дней взять на себя обязанности руководителя группы «Л» и на следующий же день рано утром вылетел в Омаху. В аэропорту его встретил секретарь Стейнфилда, и уже через час Хант стоял в одной из лабораторий физического факультета, задумчиво разглядывая метровую модель Луны.
– Кора имеет неравномерное строение, – сказал Стейнфилд, махнув рукой в сторону модели. – На обратной стороне она гораздо толще, чем на видимой – об этом известно уже давно, с того момента, как над Луной повисли первые искусственные спутники еще в шестидесятых годах прошлого века. Центр масс Луны находится примерно в двух километрах от ее геометрического центра.
– И никакого очевидного объяснения этому нет, – задумчиво произнес Хант.
Стейнфилд продолжал размахивать рукой, описывая круги вокруг стоящей перед ними сферы.
– Да, причин, которые бы объясняли, почему кора затвердела более толстым слоем с одной стороны спутника, нет, но это и не так важно, потому что в реальности все произошло иначе. Вещество, из которого состоит поверхность обратной стороны, куда моложе, чем кто-либо мог предположить лет, эм, тридцать назад – гораздо, гораздо моложе! Но вам это и так известно – именно поэтому вы и прилетели.
– Вы же не хотите сказать, что оно образовалось совсем недавно, – заметил Хант.
Стейнфилд энергично покачал головой, совершенно гладкой, если не считать двух торчащих по бокам пучков седых волос, которые от такого движения бешено затрепыхались из стороны в сторону.
– Нет. Насколько мы можем судить, оно примерно такое же древнее, как и вся остальная Солнечная система. Говоря «моложе», я имею в виду, что оно не так давно появилось на самой Луне.
Он схватил Ханта за плечо и слегка повернул его лицом к настенной диаграмме, на которой был изображен поперечный срез, проходящий через центр спутника.
– Это видно на схеме. Красная оболочка обозначает исходную внешнюю кору, которая окружает Луну со всех сторон – по форме она, как и следовало ожидать, близка к сфере. А вот этот голубой слой на обратной стороне располагается поверх нее и возник там сравнительно недавно.
– И под ним находится то, что раньше было исходной поверхностью Луны.
– Именно. Кто-то вывалил на старую кору пару миллиардов тонн мусора – но только на обратной стороне.
– И никаких сомнений на этот счет нет? – на всякий случай уточнил Хант.
– Да… именно так. Мы пробурили достаточно дыр и шахт по всей обратной стороне и довольно точно знаем, где пролегала ее изначальная поверхность. Я вам кое-что покажу…
Значительная часть дальней стены, от пола и до потолка, была отведена под ряды аккуратно подписанных металлических ящичков. Стейнфилд подошел к ящикам и нагнулся, чтобы изучить надписи, одновременно бормоча что-то невнятное. Затем с внезапным «Вот оно!» профессор схватился за один из ящиков, открыл его и вернулся к Ханту, держа в руках закрытый стеклянный контейнер размером с небольшую банку для огурцов. Внутри на проволочной подставке располагался грубый фрагмент светло-серого камня, местами отдающего слабым блеском.
– Это довольно распространенный криповый базальт с обратной стороны. Он…
– «Крип
– Нет, кр
– О, понятно.
– Такие соединения, – продолжил Стейнфилд, – слагают значительную часть высокогорий. Конкретно этот затвердел около 4,1 миллиарда лет тому назад. Так вот, проанализировав изотопы, образующиеся в результате воздействия космических лучей, можно определить, как долго минерал пролежал на поверхности. И в этом случае датировка опять-таки указывает примерно на 4,1 миллиарда лет.
Хант казался слегка удивленным.
– Но ведь это вполне нормально. Именно такого результата и следовало ожидать, разве нет?
– Да, если бы минерал лежал на поверхности. Но этот камень достали со дна шахты глубиной больше двухсот метров! Другими словами, он все это время находился на поверхности Луны, а потом вдруг ни с того, ни с сего оказался на глубине двухсот метров. – Стейнфилд снова указал на диаграмму. – Как я и говорил, мы наблюдаем одну и ту же картину по всей обратной стороне Луны. Мы можем оценить, как глубоко находилась ее старая поверхность. Под ней мы находим древние породы и структуры из далекого прошлого, в точности как на видимой стороне; над ней – полнейшая неразбериха: когда на Луну упал весь этот мусор, старые породы подверглись множественной бомбардировке и плавлению вплоть до уровня, на котором находится современная поверхность. Но это и не удивительно.
Хант кивнул в знак согласия. Энергия, которая высвободилась из-за резкой остановки такой массы, должна была достигать феноменальных величин.
– И никто не знает, откуда он взялся? – спросил он.
Стейнфилд вновь замотал головой.
– По одной из версий, Луна могла попасть в крупный метеоритный дождь. Это может оказаться правдой – гипотезу пока что не удалось ни доказать, ни опровергнуть. Химический состав привнесенного слоя, впрочем, отличается от большинства метеоритов и больше напоминает саму Луну. Они как будто состоят из одного и того же вещества – вот почему она выглядит одинаковой с большого расстояния. Чтобы заметить различия, о которых я говорю, требуется анализ микроструктуры.
Какое-то время Хант молча и с любопытством рассматривал лунный образец. Наконец он осторожно положил камень на один из рабочих столов. Стейнфилд взял его и вернул в ящик.
– Допустим, – сказал Хант, когда тот вернулся обратно. – А что насчет поверхности обратной стороны?
– Кронски и компания.
– Да, как вчера и обсуждали.
– В отличие от кратеров на видимой стороне Луны, появившихся из-за метеоритных ударов ох… несколько миллиардов лет тому назад, кратеры на обратной стороне возникли на завершающем этапе «отложения мусора». К примеру, в образцах пород, взятых по периметру кратеров обратной стороны, активность изотопов с большим периодом полураспада, таких как алюминий-26 и хлор-36, оказывается крайне низкой; то же касается и скорости поглощения водорода, гелия и инертных газов из солнечного ветра. Эти и другие показатели говорят нам о том, что минералы появились там не так давно; а поскольку их появление связано с выбросом вещества из кратеров, значит, недавно образовались и сами кратеры. – Стейнфилд преувеличенно развел руками. – Остальное вы знаете. Кронски и его коллеги проделали все расчеты и оценили возраст кратеров в пятьдесят тысяч лет – практически вчера! – Он выждал несколько секунд. – Здесь должна быть какая-то связь с лунарианцами. Мне кажется, это как-то уж слишком для простого совпадения.
Какое-то время Хант, нахмурившись, изучал детали обратной стороны на модели Луны.
– Но вам это наверняка известно уже не первый год, – заметил он, поднимая взгляд. – Так какого же черта сразу не позвонили?
Стейнфилд снова развел руками, продержавшись в этой позе пару секунд.
– Что ж, у людей из КСООН котелок варит неплохо. Я думал, вы уже и так об этом знаете.
– Верно, нам стоило раньше обратить на это внимание, – согласился Хант. – Но у нас хватало и других дел.
– Полагаю, что так, – пробормотал Стейнфилд. – Так или иначе, это еще не все. Пока что я привел вам только факты, которые не противоречат друг другу. А теперь расскажу о более любопытных наблюдениях… – Речь профессор неожиданно прервалась, как будто его только что осенила новая мысль. – О любопытных наблюдениях я вам расскажу чуть позже. Как насчет кофе?
– Было бы кстати.
Стейнфилд зажег бунзеновскую горелку, наполнил из ближайшего крана большой мерный стакан и расположил его над пламенем на треноге. Затем он присел на корточки и принялся шарить в шкафу под рабочим столом; спустя какое-то время он с победоносным видом вынырнул обратно, держа в руках две видавших виды эмалированных кружки.
– Любопытное наблюдение номер один: распределение образцов с обратной стороны, которые сравнительно недавно были подвергнуты воздействию радиации, не соответствует распределению или интенсивности самих источников излучения. Источники должны группироваться там, где их на самом деле нет.
– Как насчет метеоритного дождя, в котором могли оказаться метеориты с высокой радиоактивностью? – предположил Хант.
– Нет, не годится, – ответил Стейнфилд, осматривая полку со стеклянными банками, из которой в итоге выбрал емкость с красновато-коричневым порошком и надписью «Оксид железа (III)». – Если бы причиной были такие метеориты, на Луне до сих пор можно было бы найти их осколки. Однако распределение активных элементов в мусорном слое довольно близко к равномерному – и для большинства пород более или менее соответствует норме.
Он взял ложку и принялся насыпать порошок в кружки. Хант с опаской наклонил голову в сторону банки.
– Кофе имеет склонность быстро исчезать, если оставлять его в кофейных банках, – объяснил Стейнфилд.
Он наклонил голову в направлении двери «АСПИРАНТЫ», которая вела в соседнюю комнату. Хант понимающе кивнул.
– Может, они испарились? – вновь попытался Хант.
Стейнфилд опять покачал головой.
– В таком случае их контакт с породами Луны был бы слишком кратковременным, чтобы вызвать наблюдаемые эффекты. – Он открыл еще одну банку с надписью «Гидрофосфат натрия». – Сахару?
– Второе любопытное наблюдение, – продолжил Стейнфилд. – Тепловое равновесие. Мы знаем количество массы, упавшей на Луну, и по характеру ее падения можем оценить ее кинетическую энергию. Исходя из статистической выборки, мы знаем, какое количество энергии нужно рассеять, чтобы обеспечить наблюдаемое плавление и структурные деформации пород; кроме того, нам известно, как много энергии и где именно вырабатывается подлунными источниками радиации. Проблема: левая часть уравнения не сходится с правой; чтобы случившееся стало возможным, требуется больше энергии, чем было доступно на тот момент. Так откуда же взялся этот избыток? Компьютерные модели этого процесса довольно сложны, и в них могут быть ошибки, но пока что все выглядит именно так.
Стейнфилд дал Ханту время переварить сказанное, а сам снял стакан с огня при помощи щипцов и наполнил водой обе кружки. Благополучно доведя дело до конца, он, все еще не говоря ни слова, принялся набивать свою трубку.
– Что-нибудь еще? – наконец спросил Хант, шаря в поисках портсигара.
Стейнфилд утвердительно кивнул.
– Исключения в строении видимой стороны. Большая часть ее кратеров согласуются с классической моделью – они древние. Но местами встречаются и те, которые нарушают общую закономерность; согласно датировке по космическому излучению, их возраст примерно совпадает с кратерами на обратной стороне. Как правило, это объясняют случайным забросом метеоритов во время недавней бомбардировки обратной стороны… – Он пожал плечами. – Но есть ряд особенностей, которые этому противоречат.
– Например?
– Например, температурный рельеф некоторых стеклообразных и брекчиевых формаций явно не согласуется с гипотезой недавней бомбардировки… Чуть позже я покажу вам, что это значит.
Обдумывая новую информацию, Хант зажег сигарету и отпил из кружки. На вкус все-таки кофе как кофе.
– И других любопытных наблюдений нет?
– Да, если говорить в общем и целом, то это все. Хотя нет, постойте-ка, есть еще одно. Почему ни один из метеоритов не задел нашу планету? На Земле было опознано и датировано множество выветренных останков метеоритных кратеров. Все компьютерные модели указывают на то, что, судя по размерам той груды обломков, которая столкнулась с Луной, примерно в это время должен был наблюдаться пик аномальной активности. Однако никаких признаков подобной активности не наблюдается – даже если учесть влияние атмосферы.
Остаток этого дня и даже весь следующий Хант со Стейнфилдом перелопачивали графики и исследовательские протоколы многолетней давности. После этого Хант не спал всю ночь; он выкурил целую пачку сигарет и литрами пил кофе, пялясь на стены гостиничного номера и так и эдак прокручивая в голове добытую информацию.
Пятьдесят тысяч лет назад лунарианцы посещали Луну. Их происхождение – вопрос отдельный; особой роли оно пока что не играло. Примерно в то же время обратная сторона Луны была уничтожена в результате мощного метеоритного дождя. Уничтожил ли он и находившихся там лунарианцев? Вполне возможно, но это все равно не отразилось бы на жителях их родной планеты. Если бы катастрофа истребила всех находящихся на Луне сотрудников КСООН, на Землю в долгосрочной перспективе это никак не повлияло бы. Что же тогда случилось с остальными лунарианцами? Почему с тех пор никто и никогда их не видел? Мог ли затронувший их катаклизм оказаться более масштабным, чем происшествие на Луне? Мог ли катаклизм стать причиной метеоритного дождя? Могло ли что-то еще вызвать этот самый катаклизм и одновременно истребить лунарианцев вне их родной планеты? Может, никакой связи здесь нет? Вряд ли.
А ведь были еще и нестыковки, о которых упоминал Стейнфилд… Из ниоткуда возникла абсурдная идея, которую Хант поспешил списать со счетов. Но ночь тянулась и тянулась, и та же мысль стала все настойчивее посещать его снова. За завтраком он решил, что должен узнать историю, погребенную под миллиардами тонн обломков. Наверняка есть какой-то способ извлечь достаточно информации, чтобы реконструировать внешний вид поверхности до метеоритной бомбардировки. Вернувшись в лабораторию позже тем же утром, он задал этот вопрос Стейнфилду.
Стейнфилд категорично покачал головой.
– Мы больше года пытались получить такую карту. Привлекли к работе дюжину программистов. Но у них так ничего и не вышло. Там полный хаос – все буквально перепахано. На выходе получается сплошной мусор.
– Что насчет частичной реконструкции? – настаивал Хант. – Есть ли способ рассчитать карту изолиний, на которой будет показано только распределение источников излучения на момент бомбардировки?
– Мы пробовали и это. Да, такой метод позволяет получить некоторую статистическую кластеризацию. Но мы не смогли выяснить, где именно до облучения находился каждый конкретный образец. Сила удара отбросила бы их на много километров, а многие бы разлетелись по всей поверхности из-за многократных рикошетов. Еще никому не удалось создать компьютер, который обратил бы вспять всю эту энтропию. Мы воюем со вторым законом термодинамики; если бы такую машину и построили, то это уже был бы не компьютер, а холодильник.
– А если воспользоваться химическими методами? Есть ли методики, с помощью которых можно узнать, где кратеры находились до бомбардировки? Можно ли засечь их «призраки» в сотнях метров под землей?
– Без шансов!
– Должен же быть способ реконструировать поверхность в ее прежнем виде?
– А вы когда-нибудь пытались реконструировать внешний вид коровы по грузовику с гамбургерами?
Разговоры продолжались два дня и две ночи – и дома у Стейнфилда, и в гостиничном номере у Ханта. Хант объяснил Стейнфилду, зачем ему потребовалась эта информация. В ответ Стейнфилд заявил Ханту, что тот рехнулся. Затем, одним утром, в очередной раз встретившись с профессором в лаборатории, Хант воскликнул:
– Особые кратеры!
– Что-что?
– Кратеры на видимой стороне, которые датируются периодом метеоритного дождя. Некоторые из них могли появиться в самом его начале.
– И?
– Их не засыпало, как остальные кратеры на обратной стороне. Они сохранили свой первоначальный вид.
– Конечно, но ничего нового они вам не скажут. Они находятся там со времен недавних ударов, как и вся поверхность обратной стороны.
– Но вы говорили, что в некоторых из них наблюдаются радиационные аномалии. Как раз об этом мне и хотелось бы узнать подробнее.
– Но ведь никто еще не нашел даже намеков, которые подтвердили бы вашу гипотезу.
– Возможно, они просто не то искали. У них ведь не было для этого веских причин.
Физический факультет располагал обширной коллекцией лунных образцов, значительную часть которой составляли породы, добытые внутри, а также в непосредственной близости аномальных кратеров на видимой стороне. Под непрестанным давлением Ханта Стейнфилд согласился провести над ними серию специально разработанных экспериментов. По его оценкам, работа должна была занять около месяца.
Хант вернулся в штаб-квартиру, чтобы наверстать упущенное по недавним событиям в Хьюстоне, и спустя месяц снова вылетел в Омаху. Результатом экспериментов Стейнфилда стала серия сгенерированных на компьютере карт, отображающих аномальные кратеры видимой стороны. Кратеры на картах разделились на два класса: с характерной картиной облучения и без таковой.
– Еще кое-что, – сообщил Стейнфилд. – У кратеров первого класса, проявляющих характерные особенности облучения, есть и другая общая черта, в отличие от класса номер два: за образование стекловидных масс в их центре ответственен совершенно иной процесс. Так что теперь на видимой стороне Луны у нас есть даже аномальные аномалии!
Проведя в Омахе неделю, Хант сразу же направился в Вашингтон, чтобы переговорить с группой правительственных ученых и изучить архивы департамента, прекратившего существование больше пятнадцати лет тому назад. Затем он снова вернулся в Омаху и поделился своими находками со Стейнфилдом. Стейнфилд убедил руководство университета одолжить заранее отобранные образцы их коллекции лабораториям минералогии и петрологии КСООН в Пасадене, Калифорния, для проведения дополнительных, крайне специализированных экспериментов, подходящим оборудованием для которых располагали лишь несколько учреждений по всей планете.
В качестве прямого следствия этих экспериментов Колдуэлл санкционировал выпуск внеочередной директивы, предписывающей базам КСООН в кратере Тихо, Море Кризисов и других частях Луны провести целевое обследование местности внутри определенных кратеров. Месяц спустя первые образцы начали поступать в Хьюстон, откуда они немедленно направлялись в Пасадену; так же поступали и с огромным потоком образцов, добытых глубоко в недрах обратной стороны Луны.
Результаты этой деятельности были подытожены в информационном письме, проштампованном грифом «СЕКРЕТНО» и составленном в годовщину прибытия Ханта в Хьюстон.
(1) Аномалии в строении полушарий.
О принципиальных различиях в характере и происхождении рельефа видимой и обратной сторон Луны известно уже много лет.
(а) Видимая сторона.
Исходная поверхность Луны возрастом 4 миллиарда лет. Подавляющая часть ее кратеров является следствием взрывного высвобождения кинетической энергии в результате метеоритных ударов. Некоторые из них появились позднее – например, Коперник, образовавшийся 850 миллионов лет тому назад.
(b) Обратная сторона.
Поверхность образована крупной массой вещества, которое было привнесено сравнительно недавно и достигает средней толщины около 300 метров. Кратеры были сформированы на заключительном этапе бомбардировки. Датировка этих событий выявила соответствие с периодом присутствия лунарианцев. Причины бомбардировки неясны.
(2) Исключения в строении видимой стороны.
В течение последних лет тридцати известно, что некоторые из кратеров видимой стороны датируются тем же периодом, что и кратеры обратной. Современная теория объясняет их забросом метеоритов, бомбардировавших обратную сторону.
(3) Заключения недавних исследований в Омахе и Пасадене.
Ранее все исключения касательно видимой стороны объяснялись падением метеоритов. Теперь эта точка зрения признана некорректной. В настоящее время различают два класса исключений:
(a) Исключения первого класса.
Подтвержденные падения метеоритов, произошедшие 50 тысяч лет назад.
(b) Исключения второго класса, отличающиеся от первых историей облучения, образованием стекловидных веществ, отсутствием дополнительных фактов, подтверждающих ударный характер кратеров, а также положительными результатами проб на гиперий, бонневилий и женевий. Пример: согласно каталогу лунных кратеров, объекту MB 3076/K2/E в настоящее время приписывается метеоритное происхождение. Эта классификация ошибочна. Кратер MB 3076/K2/E создан нуклонной бомбой. Другие случаи также подтверждены. Исследования продолжаются.
(4) Приповерхностный слой обратной стороны.
Тщательный анализ образцов на глубине, примерно соответствующей уровню исходной коры, указывает, что метеоритной бомбардировке предшествовали массированные нуклонные взрывы. Также есть подозрение насчет атомных и термоядерных взрывов, однако подтвердить эту гипотезу не представляется возможным.
(5) Выводы
(a) Примерно в эпоху лунарианцев на Луне было задействовано продвинутое вооружение – главным образом на обратной стороне. Причастность лунарианцев вероятна, но не доказана.
(b) Если лунарианцы имеют отношение к взрывам, есть шанс, что их планета находилась в зоне более широкого конфликта. Этим может объясняться гибель их цивилизации.
(c) Чарли не был частью небольшой, изолированной экспедиции к Луне, а входил в более многочисленную группу. Судя по имеющимся фактам, присутствие лунарианцев на Луне было весьма значительным. Главным образом они были сосредоточены на ее обратной стороне. С тех пор практически все следы их существования уничтожены метеоритным дождем.
Погибла ли Минерва в огне ядерной войны?
Недавние сенсационные заявления, сделанные штаб-квартирой Космических сил ООН в Вашингтоне, округ Колумбия, наконец-то позволяют с уверенностью говорить о местонахождении родной планеты лунарианской цивилизации, которая, по имеющимся данным, еще пятьдесят тысяч лет назад освоила космические полеты и достигла земной Луны. Информация, собранная более чем за год напряженной работы группами ученых из штаб-квартиры подразделения КСООН по вопросам навигации и коммуникации, Хьюстон, Техас, дает однозначный вывод: лунарианцы прибыли с землеподобной планеты, некогда существовавшей в нашей Солнечной системе.
Десятая планета, которую окрестили Минервой в честь римской богини мудрости, как нам теперь известно, находилась на расстоянии 400 миллионов километров от Солнца, между орбитами Марса и Юпитера, где в настоящее время располагается пояс астероидов; теперь мы можем с полным основанием утверждать, что именно она являлась центром лунарианской цивилизации.
Позднее представитель КСООН выступил с новым, необычайным обращением, заявив, что, согласно данным, недавно собранным на лунных базах вслед за исследованиями в Университете штата Небраска, Омаха, и лабораториях минералогии и петрологии КСООН, Пасадена, Калифорния, во времена лунарианцев на Луне произошел крупномасштабный ядерный конфликт. В этой связи нельзя исключать, что гибель Минервы стала следствием всеобъемлющего ядерного холокоста межпланетных масштабов.
Нуклонные взрывы в Море Кризисов
Исследования, проведенные за последние несколько месяцев в Университете штата Небраска и Пасадене, недвусмысленно указывают на то, что лунные кратеры, ранее приписываемые падениям метеоритов, в действительности были образованы взрывом нуклонных бомб. Также есть подозрения насчет использования атомного и термоядерного оружия, подтвердить которые пока что не удалось.
Доктор Сол Стейнфилд с физического факультета Университета штата Небраска прокомментировал это так: «Уже много лет нам известно, что кратеры на обратной стороне Луны гораздо моложе кратеров на ее видимой части. Согласно результатам датировки, все кратеры обратной стороны, а также некоторые из кратеров видимой появились во времена лунарианцев и всегда считались результатом метеоритной бомбардировки. Большинство из них, включая все кратеры обратной стороны, таковыми и являются. Теперь же нам удалось доказать, что некоторые кратеры видимой стороны появились в результате взрывов бомб – как, например, ряд кратеров на северной периферии Моря Кризисов и пара неподалеку от Тихо. На данный момент нам удалось однозначно идентифицировать двадцать три и составить длинный список кандидатов, которых еще только предстоит проверить».
Новые данные, собранные в глубинных слоях обратной стороны, указывают на более тяжелую бомбардировку по сравнению с видимым полушарием. Уничтожение ее первоначальной поверхности мощным метеоритным дождем сразу после этих событий объясняет лишь метеоритные кратеры, обнаруженные уже в наши дни, и практически исключает детальную реконструкцию случившегося. «Факты, свидетельствующие о более высокой активности на обратной стороне Луны, носят по большей части статистический характер, – сообщил вчера Стейнфилд. – Выяснить что-то конкретное – например, реальное количество кратеров – под таким слоем мусора попросту невозможно».
Новые открытия не объясняют, почему именно в это время на Луну обрушился метеоритный дождь. Профессор Пьер Гильмон из обсерватории Хейла прокомментировал: «Это, разумеется, может иметь отношение к присутствию лунарианцев. Лично я бы удивился, окажись соответствие датировок простым совпадением, хотя исключать этого, конечно, нельзя. Пока что этот вопрос придется оставить без ответа».
Новые зацепки от миссии «ИЛИАДА»
Прямиком из космоса поступили ошеломляющие факты, доказывающие, что пояс астероидов есть не что иное, как останки уничтоженной Минервы. Как показывает изучение образцов, проведенное на борту космического аппарата «Илиада», который был запущен с Луны пятнадцать месяцев тому назад для исследования некоторых областей пояса, многие астероиды имеют сравнительно недавнее происхождение. Исходя из информации, направленной в Центр управления полетами, расположенный в штаб-квартире Операционного командования КСООН, Галвестон, Техас, продолжительность воздействия космических лучей и данные орбитальной статистики указывают на то, что разрушение Минервы произошло около пятидесяти тысяч лет тому назад.
Ученые Земли с нетерпением ожидают доставки с «Илиады» первых образцов астероидного материала, которые должны прибыть на Луну в течение ближайших шести недель.
Тайна происхождения лунарианцев
Ученые не согласны с тем, что лунарианцы были однозначными выходцами с Минервы. Как показывает детальный осмотр тела «Чарли» («Таймс», 7 ноября 2027 г.), лунарианская анатомия полностью идентична человеческой и, согласно общепринятой теории, не может быть продуктом независимого эволюционного процесса. С другой стороны, отсутствие следов лунарианской цивилизации на самой Земле, по-видимому, исключает возможность ее земного происхождения. Этот вопрос остается главным предметом споров среди исследователей.
В своем эксклюзивном интервью доктор Виктор Хант, британский специалист в области нуклоники, в настоящее время координирующий лунарианские исследования в хьюстонском подразделении КСООН, объяснил репортеру «Таймс»: «Теперь мы немало знаем о самой Минерве: ее размер, климат, характер вращения и движения вокруг Солнца. Наверху у нас есть двухметровая модель планеты со всеми континентами, океанами, реками, горными хребтами, городами и поселениями. Помимо этого, нам известно, что на ней обитала технологически развитая цивилизация. Нам также многое известно о Чарли, включая место его рождения, которое неоднократно упоминается в его личных документах в качестве названия города, который несложно отыскать на карте Минервы. Но это почти ничего не доказывает. Мой заместитель родился в Японии, хотя его отец и мать родом из Бруклина. Даже для того, чтобы с уверенностью ответить на вопрос, были ли лунарианцы той самой цивилизацией, которая некогда существовала на Минерве, нужно гораздо больше информации, чем есть у нас сейчас.
Не исключено, что лунарианцы возникли на Земле и либо переселились на Минерву, либо вступили в контакт с уже жившей там расой. Возможно, они изначально родом с Минервы. Пока что мы этого не знаем. У обеих альтернатив есть свои слабые стороны».
Происхождение инопланетной морской фауны удалось отследить до Минервы
Профессор Кристиан Данчеккер, именитый биолог из вествудских лабораторий в Хьюстоне, также участвовавший в лунарианских исследованиях с самого начала проекта, подтвердил, что внеземной вид рыбы, обнаруженной несколько месяцев тому назад среди запасов провизии в развалинах лунарианской базы на обратной стороне Луны («Таймс», 6 июля 2028 г.), по всей видимости, представляет собой форму жизни родом с Минервы. Маркировка контейнеров, в которых хранилась рыба, показывает, что они прибыли с конкретной группы островов, расположенных в экваториальном поясе планеты. По словам профессора Данчеккера: «Нет никаких сомнений в том, что этот вид эволюционировал на другой планете. Эти рыбы, очевидно, принадлежат к эволюционной линии, возникшей на Минерве, и были выловлены группой переселенцев с Земли, основавших там колонию собственной цивилизации».
Гипотезу о том, что Минерва могла быть родиной лунарианцев, профессор назвал не иначе как «абсурдной».
Таким образом, несмотря на обилие новой информации, многие из недавних событий в масштабах Солнечной системы до сих пор не получили объяснения. Следующий год почти наверняка принесет нам новые удивительные открытия.
(см. также специальное приложение научного редактора на стр. 14)
Капитан Космических сил ООН Хью Миллз, в настоящее время закрепленный Программой исследования Солнечной системы за спутниками Юпитера, стоял, глядя вдаль сквозь купол, накрывавший двухэтажное здание Операционного управления базы. Здание располагалось у самого ледника, на каменистом холме, с которого открывался вид на беспорядочное нагромождение куполов, транспортных средств, домиков и цистерн – все вместе это и составляло базу, находившуюся под его командованием. На тускло-сером фоне, окружавшем базу, расплывчатые тени каменных выступов и ледяных утесов терялись и снова возникали посреди угрюмых, клубящихся паров метаново-аммиачной дымки. Даже имея психологическую устойчивость выше среднего и годы жестких тренировок за плечами, капитан почувствовал, как по спине пробежал невольный холодок при одной только мысли о том, что лишь эта тонкая тройная стенка купола отделяет его от зловещего, токсичного, чуждого мира, холод которого мог за считанные секунды превратить его в ледышку – черную, как уголь, и хрупкую, как стекло. В его сознании промелькнула мысль о том, каким отвратительным местом был Ганимед, самый крупный из спутников Юпитера.
– Диспетчерские радиолокаторы зафиксировали цель. Активирована процедура посадки. Примерное время до касания: три минуты пятьдесят секунд, – прервал мысли Миллза голос оператора, дежурившего за консолью позади.
– Отлично, лейтенант, – отозвался он. – Вы на связи с Кэмероном?
– Открытый канал на третьем экране, сэр.
Миллз прошел вдоль купола и остановился перед вспомогательной консолью. Экран показывал пустое кресло, за которым виднелся нижний аппаратный зал. Он нажал кнопку вызова, и через несколько секунд в поле зрения камеры появилось лицо лейтенанта Кэмерона.
– Начальство прибудет через три минуты, – сообщил Миллз. – Все в порядке?
– Проблем не наблюдается, сэр.
Миллз снова встал у стенки купола и с удовлетворением отметил, что три машины на гусеничном ходу становятся в линию, занимая приемочную позицию. Шли минуты.
– Шестьдесят секунд, – объявил дежурный оператор. – Профиль снижения в норме. Сейчас они должны стать видны невооруженным глазом.
Туман над посадочными площадками в центральной части базы потемнел и мало-помалу превратился в размытые очертания среднемагистрального приповерхностного транспортера, который балансировал на выхлопах своих сопел с полностью выдвинутыми стойками шасси. Когда судно опустилось на одну из посадочных площадок, и его амортизаторы сжались, поглощая остаточный импульс, приемочный транспорт выдвинулся вперед. Кивнув самому себе, Миллз покинул купол, спустившись по лестнице на первый этаж.
Спустя десять минут первый приемочный транспорт остановился у здания Операционного управления, и оттуда выдвинулся рукав, который должен был пристыковаться к шлюзу машины. Майор Станислов и полковник Питерс в сопровождении нескольких адъютантов прошли по образовавшемуся коридору и оказались во внешней камере входа, где их встретили Миллз и еще несколько офицеров. Представившись друг другу, участники без лишних вступлений поднялись на второй этаж и по надземному коридору попали в соседний купол, построенный над шахтой номер три. В конечном итоге лабиринт лестниц и переходов вывел их к тамбуру верхнего шлюза. За ним офицеров уже ждала капсула. В течение следующих четырех минут они неслись вниз, вниз и вглубь ледяного щита Ганимеда.
Преодолев очередной шлюз, они оказались в нижнем тамбуре. Воздух дрожал от рокота и вибраций невидимых машин. Дальше короткий коридор наконец-то привел группу в нижний аппаратный зал. Он выглядел, как настоящий лабиринт из консолей и кабинок с оборудованием, за которыми работало с дюжину операторов, все как один сосредоточенных на своих задачах. Одна из длинных стен была полностью стеклянной – сквозь нее открывался панорамный вид на работы, ведущиеся внизу, за пределами аппаратного зала. Когда они выстроились у стекла, чтобы полюбоваться видом, к ним присоединился лейтенант Кэмерон.
Перед ними раскинулся пол гигантского собора, под триста метров в длину и тридцать в высоту, прорубленного и вытопленного в толще сплошного льда. Его грубые серовато-белые стены искрились в ярком свете бесчисленных дуговых ламп. Пол представлял собой нагромождение настилов из стальной сетки, подъемных кранов, рабочих платформ, балок, труб, шлангов и всевозможных машин. Левая стена, протянувшаяся к дальнему концу туннеля, несла на себе целый каркас из лестниц, строительных лесов, мостиков и кабин, поднимавшихся до самого потолка. Повсюду виднелись громоздкие усиленные скафандры десятков людей, суетившихся в рабочем угаре посреди атмосферы нагнетаемого аргона – ее назначение было исключить риск от взрыва метана и других газов, которые могли выделиться в процессе таяния льда. Но глаза собравшихся были прикованы к правой части туннеля.
Почти всю его длину, насколько хватало глаз, занимала огромная стена из гладкого черного металла, который вырастал из пола и, закругляясь, поднимался вверх, теряясь из виду где-то под потолком пещеры. Несмотря на свои исполинские размеры, она была лишь частью какого-то гигантского цилиндрического объекта, который лежал на боку и большей частью, по-видимому, находился в глубине ганимедского льда ниже уровня пола. У ближнего края, рядом с диспетчерской, от цилиндра ответвлялось массивное, искривленное крыло, которое охватывало пространство у них над головами наподобие моста и уходило далеко влево, где терялось внутри ледовой толщи. Вдоль основания стены, где сходились лед и металл, то тут, то там виднелись двухметровые отверстия, отмечавшие выходы из сети головных туннелей, прорытых под, над и по обе стороны от артефакта.
Он был гораздо больше «Веги». Никто не знал, как долго он пролежал в этом месте, погребенный под вечным ледяным покровом Ганимеда. Но собранные со спутников расчеты результирующих векторов напряженности поля оказались верны: внизу точно находилось что-то большое и это явно не были обычные залежи руды.
– Вот так та-а-ак, – выдохнул Станислов, после долгого разглядывания панорамы. – Значит, это он и есть, да?
– Большой! – присвистнув, добавил Питерс.
Адъютанты прилежно повторили умонастроения начальства.
Станислов повернулся к Миллзу:
– Стало быть, готовы к судьбоносному моменту, капитан?
– Да, сэр, – подтвердил Миллз.
Он жестом указал место, расположенное примерно в шестидесяти метрах от них, где у стенки корпуса уже собралась группа людей в окружении разнообразного оборудования. Рядом с ними во внешней оболочке было прорезано прямоугольное отверстие площадью немногим меньше квадратного метра.
– Первая точка входа будет здесь – примерно посередине корабля. Внешний корпус состоит из двух слоев; нам уже удалось пробиться сквозь оба. Дальше находится внутренняя оболочка…
Для удобства гостей он указал на дисплей рядом с наблюдательным окном, где отверстие было показано вблизи.
– Предварительное сверление показывает, что эта оболочка состоит из одного слоя. Как видите, наружу из нее выдается несколько клапанов. Мы установили их, чтобы взять образцы внутренней атмосферы, прежде чем приступать к полноценному вскрытию. Кроме того, мы заполнили аргоном полость за точкой входа.
Перед тем как изложить дальнейшие подробности операции, Миллз обратился к Кэмерону:
– Лейтенант, будьте добры, проведите финальную проверку линий связи.
– Так точно, сэр.
Кэмерон вернулся к управляющей консоли в конце зала и обвел взглядом блок экранов.
– Полынья Подземке. Прошу ответить.
В поле зрения камеры показалось облаченное в шлем лицо командира Стрейси, руководившего работами рядом с корпусом судна.
– Все проверки успешно пройдены, – отрапортовал он. – Готовы продолжить, ждем дальнейших распоряжений.
– Полынья Копру. Сообщите о качестве связи.
– Аудио- и видеосигналы передаются четко и без помех, – отозвался дежурный оператор из купола высоко над ними.
– Полынья Ганимед-Центру. – Кэмерон обратился к третьему экрану, показывавшему Фостера с главной базы, располагавшейся примерно в тысяче километрах к югу.
– Порядок.
– Полынья «Юпитеру-4». Прошу ответить.
– На всех каналах чисто, проблем не наблюдается.
Последний ответ пришел от заместителя руководителя миссии на четвертом экране, который был на связи из мозгового центра в самом сердце полуторакилометрового флагмана миссии «Юпитер-4», в данный момент висевшего на орбите в трех с лишним тысячах километров над Ганимедом.
– Все каналы в порядке и готовы приступать, сэр, – сообщил Миллзу Кэмерон.
– В таком случае продолжайте, лейтенант.
– Так точно, сэр.
Кэмерон передал приказ Стрейси, и массивные фигуры, стоявшие у корпуса корабля, неуклюже взялись за дело, опустив к обшивке бур, свисавший с опорной балки. Группа у окна молча наблюдала, как сверло безжалостно вгрызалось во внутреннюю стенку судна. Наконец, бур отвели назад.
– Первоначальное проникновение завершено, – сообщил голос Стрейси. – Разглядеть что-либо внутри не представляется возможным.
Спустя час на оголенной поверхности металла красовался узор из высверленных отверстий. Когда внутрь посветили фонарями и вставили телевизионный зонд, на экране появилось фрагментарное изображение полости, почти целиком занятой трубами и различными оборудованием. Вскоре после этого команда Стрейси начала разрезать панель при помощи сварочных горелок. Миллз предложил Питерсу и Станислову понаблюдать за процессом лично. Выйдя из аппаратного зала, троица спустилась на нижний этаж и через несколько минут, уже в скафандрах, прошла через воздушный шлюз и оказалась в туннеле. Когда они добрались до проема, металлический прямоугольник как раз откидывали в сторону.
Прожекторы подтвердили общую картину, которую удалось рассмотреть через просверленные дыры. После предварительного визуального осмотра вперед вышли два сержанта, которые до этого момента стояли наготове, не вмешиваясь в происходящее. Их ранцы подключили к линиям связи, а им самим выдали передвижные кабели, фонарики и сумку с инструментами и вспомогательными приспособлениями. Другие члены команды тем временем сглаживали зазубренные края дыры при помощи накладок из липкого пластика, чтобы исключить повреждение линий связи. Далее работники зафиксировали раздвижную алюминиевую лестницу, предварительно опустив ее внутрь полости. Сержант, которому предстояло войти первым, развернулся на краю дыры, осторожно нащупал ногами верхнюю ступеньку и, спускаясь дюйм за дюймом, исчез внутри отверстия. Как только его ноги вновь оказались на твердой поверхности, за ним последовал второй.
В течение двадцати минут они пробирались сквозь механические джунгли, вертясь и изворачиваясь посреди беспорядочных теней от проникавших в дыру потоков света. Идти приходилось медленно; из-за того, что корабль, по-видимому, лежал на боку, было не так-то просто отыскать внутри него горизонтальные поверхности. И тем не менее, кабели продолжали змеиться, шаг за шагом уходя все глубже в темноту. Спустя какое-то время сержанты остановились у переборки, расположенной в носовой части отсека. На экранах снаружи было видно, что путь перегородила дверь, через которую им предстояло попасть дальше вглубь корабля; она была сделана из серебристого, как сталь, металла и выглядела довольно прочной. К тому же она была больше метра шириной и около трех – в высоту. После долгого обсуждения было принято решение, что единственный выход – это вернуться к месту вскрытия корпуса, чтобы взять дрели, паяльные лампы и прочее оборудование, необходимое для повторного сверления, продувки, заполнения аргоном и резки. Судя по виду двери, работа могла занять немало времени. Миллз, Станислов и Питерс вернулись в аппаратный зал и, забрав остальную группу, поднялись на поверхность, чтобы пообедать в наземном комплексе. Спустя три часа они вернулись.
За переборкой оказался еще один машинный отсек – такого же странного вида, как и первый, но больше размером. Дальше вело несколько дверей – и все они были закрыты. Сержанты наугад выбрали дверь в потолке, и пока они пытались ее вскрыть, другие сотрудники спустились в первый и второй отсеки и стали размещать в них ролики, чтобы свести к минимум трение кабелей, которые уже начали сильно замедлять движение. Когда дверь наконец удалось разрезать, первую команду сменила новая.
Воспользовавшись еще одной лестницей, они пролезли через дверь в потолке и обнаружили, что стоят на стене длинного коридора, ведущего к носу корабля. По наружному экрану сверху и снизу прошагала вереница дверей. От первоначальной точки входа внутрь было протянуто больше шестидесяти метров кабеля.
– Мы как раз проходим пятую переборку, считая от входа в коридор, – сообщил наблюдателям голос комментатора в аудиоканале. – Стены гладкие и, по-видимому, сделаны из металла, но при этом покрыты слоем пластичного материала. Во многих местах он отслаивается. Пол сбоку от нас черного цвета и по виду напоминает резину. В обеих стенах есть множество дверей, таких же больших, как и первая. У некоторых…
– Секунду, Джо, – вмешался голос из динамика его напарника. – Направь-ка вниз большой фонарь… прямо к ногам. Видишь, дверь, на которой ты стоишь, отодвигается в сторону. Она закрыта не до конца.
На экране появилась пара стандартных усиленных ботинок КСООН, стоявших на металлической панели посреди светящегося пятна. Затем они с шарканьем сдвинулись в сторону, открыв идущий вдоль края панели черный проем около тридцати сантиметров шириной. Затем они сошли с панели и встали рядом, пока их хозяин, судя по всему, оценивал сложившуюся ситуацию.
– Ты прав, – наконец сообщил голос Джо. – Давай посмотрим, получится ли сдвинуть ее с места.
Пока сержанты передавали друг другу камеры и фонари, на экране мелькала лишь мешанина из рук, ног, стен, потолка, света и тьмы. Когда картинка наконец стабилизировалась, все увидели пару рук в усиленном скафандре, пытавшихся раздвинуть края проема.
Немного погодя:
– Без толку. Застряло намертво.
– Может, домкратом?
– Ну да, может, и получится. Передашь?
Далее последовал длинный диалог, по ходу которого им удалось установить и раздвинуть домкрат. Тот выскользнул. Приглушенные ругательства. Новая попытка. И вот:
– Движется! Давай, детка… Давай-ка прибавим света – мне кажется, дальше пойдет легче. Попробуем опереться на нее ногой…
Серая плита со скрежетом исчезла с мониторов. Теперь на ее месте зияла черная, бездонная пропасть.
– Дверь открыта примерно на две трети, – добавил запыхавшийся голос. – Ее заклинило, так что дальше она не сдвинется. Пока что мы здесь по-быстрому осмотримся, а потом придется возвращаться назад за еще одной лестницей. Может кто-нибудь заранее подготовить ее у двери, которая ведет в этот коридор?
Камера приблизилась к черному как смоль прямоугольнику. Спустя несколько секунд картинка дополнилась светящимся кругом от лампы, выхватившим из темноты часть дальней стены. Затем пятно света пришло в движение, и камера стала перемещаться вслед за ним. На экране друг за другом стали появляться углы кабинок… ножки мебели… секции переборки… нечто вроде блоков электронного оборудования.
– Внизу раскидан какой-то мусор… Подвинь-ка фонарь…
Груда разноцветных цилиндров, каждый размером с банку для варенья… какой-то клубок из плетеного ремня… небольшая серая коробка с кнопками на одной из граней…
– А это что? Джерри, посвети-ка еще раз… Нет, чуть левее.
Что-то белое. Белая полоса.
– Охренеть! Ты только посмотри на это! Джерри, глянь сюда!
Череп, скалившийся на них посреди островка жутковатого белого света, испугал даже наблюдателей в туннеле. Но больше всего их шокировал размер скелета; ни один человек не смог бы похвастаться грудной клеткой, сопоставимой с этими костяными обручами. И даже самые неопытные из наблюдавших прекрасно понимали: кем бы ни были обитатели этого корабля, они явно не походили на людей.
Считанные камерами импульсы данных поступили к препроцессорам в аппаратном зале нижнего уровня, откуда по кабелям добрались до поверхности Ганимеда. Пройдя процедуру кодирования на компьютерах Операционного управления базы, сигнал при помощи микроволновых повторителей преодолел больше тысячи километров на пути к базе Ганимед-Центр и, полностью восстановив свою мощность, был перенаправлен на орбитальное командное судно. Там информация была передана в процессорный комплекс, предназначенный для приема-передачи и приоритезации сообщений, преобразована в лазерные модуляции высокой мощности и вплетена в основной канал к Земле. Больше часа данные путешествовали по Солнечной системе, преодолевая по 300 тысяч километров в секунду, пока датчики ретрансляционных маяков дальнего действия, находившиеся на орбите в нескольких миллионах километров от Марса, не засекли их посреди космической пустоты, выловив микроскопическую долю первоначальной мощности. Дальнейшая ретрансляция привела сигнал сначала на станцию дальней космической связи, занимавшую троянскую точку Лагранжа в системе Земля-Луна, а затем – на геостационарный спутник связи, парящий в небе над центральной частью США. Со спутника данные были переданы наземной станции неподалеку от Сан-Антонио. Последний отрезок пути пришелся на наземную линию связи, доставившую информацию в Центр управления полетами КСООН в Галвестоне, где ее с жадностью впитали компьютеры штаб-квартиры Операционного командования.
Чтобы достичь гигантской планеты, флагманскому кораблю «Юпитер-4» потребовалось одиннадцать месяцев. Зато данным, собранным этой миссией, хватило и четырех часов, чтобы надежно разместиться в банках данных Космических сил ООН.
Открытие гигантского космического корабля, застывшего под ледовым щитом Ганимеда, стало сенсацией, хотя и было отчасти ожидаемым. Научный мир уже более или менее смирился с тем фактом, что на Минерве некогда существовала процветающая, технологически развитая цивилизация; более того, если принять доводы ортодоксальных эволюционистов, то как минимум две планеты – Минерва и Земля – примерно в одно и то же время хотя бы отчасти служили домом для высокотехнологичных рас. В результате человечество уже было в каком-то смысле готово к тому, что непрестанное рыскание людей по Солнечной системе рано или поздно должно вскрыть новые свидетельства о ее ранних обитателях. Поводом для удивления стало очевидное анатомическое различие между ганимейцами – как вскоре окрестили существ на борту корабля – и общим строением тела лунарианцев и людей.
По-прежнему неразрешенный вопрос о том, были ли лунарианцы людьми, дополнился новой загадкой: откуда взялись ганимейцы и имели ли они отношение к одной из человекоподобных рас? Озадаченный ученый из КСООН резюмировал эту ситуацию, заявив, что КСООН самое время основать подразделение по вопросам внеземных цивилизаций, чтобы уже, наконец-то, навести порядок в этой чертовой неразберихе!
В свете новых фактов сторонники Данчеккера поспешили объявить о полной реабилитации эволюционной теории вкупе с доводами, которые они пытались продвигать все это время. Очевидно, что разумная жизнь возникла на обеих планетах примерно в одно и то же время; ганимейцы были родом с Минервы, а лунарианцы – с Земли. Различия между расами были связаны с тем, что они принадлежали к двум разным эволюционным линиям. Лунарианские первопроходцы вступили в контакт с ганимейцами и обосновались на Минерве – этим объяснялся тот факт, что на Минерве родился и сам Чарли. В какой-то момент отношения между двумя цивилизациями обострились до состояния крайней враждебности, что в итоге привело к их взаимному истреблению и полному уничтожению самой планеты. Эти рассуждения казались логичными, убедительными и вполне правдоподобными. На их фоне единственное возражение о том, что на Земле так и не были найдены следы лунарианской цивилизации, начинало выглядеть все более одиноким и слабело буквально день ото дня. Дезертиры массово покидали лагерь «отрицателей земного происхождения», присоединяясь к растущим легионам Данчеккера. Престиж и репутация ученого достигли таких высот, что казалось естественным поручить предварительное изучение данных с Юпитера именно его отделу.
Хант и сам, невзирая на свой первоначальный скептицизм, считал эти доводы вполне убедительными. Вместе со многими членами группы «Л» он потратил немало времени, чтобы обыскать все доступные архивы и записи из области археологии, палеонтологии и смежных дисциплин на предмет любых данных, которые могли указывать, что на Земле когда-то существовала технологически развитая цивилизация. Они даже углубились в древнюю мифологию и прошерстили самые разные псевдонаучные труды в попытке извлечь из них хоть сколько-нибудь существенную информацию, свидетельствующую о прошлой деятельности сверхсуществ. Но факты упрямо твердили нет.
Тем временем начались подвижки на фронте, который уже много месяцев почти не приносил новостей. Лингвисты столкнулись с проблемой: скромной информации, содержавшейся в найденных при Чарли документах, попросту не хватало для серьезных прорывов в декодировании инопланетного языка. Из двух небольших книг удалось частично перевести только одну – ту, что напоминала карманный справочник и включала набор карт и таблиц, – плюс кое-какие разнородные документы; именно из них удалось добыть б
Ситуация в корне поменялась спустя несколько недель после обнаружения подземных руин базы лунарианцев на обратной стороне Луны. Среди останков оборудования на месте этого открытия оказался металлический барабан с набором стеклянных пластин, по своему виду напоминавших кассеты некоторых диапроекторов. Более внимательное изучение пластин показало, что они представляют собой обыкновенные диапозитивы, в каждом из которых располагалась плотная матрица микроточечных изображений, при взгляде под микроскопом оказавшихся страницами печатного текста. Далее было несложно соорудить систему из линз и источников света для их проецирования, и в итоге лингвисты буквально одним махом завладели миниатюрной лунарианской библиотекой. Результаты последовали спустя несколько месяцев.
Дон Мэддсон, возглавлявший отдел лингвистики, пошарил в бумажных кипах, запрудивших большой стол у левой стены кабинета, и, выудив оттуда пачку неплотно скрепленных печатных заметок, вернулся к креслу за рабочим столом.
– Я уже отправил тебе комплект этих записей, – обратился он к Ханту, сидевшему в кресле напротив. – С деталями можешь потом ознакомиться сам. А я пока что просто обрисую общую картину.
– Отлично, – сказал Хант. – Выкладывай.
– Что ж, начну с того, что теперь мы знаем чуть больше о самом Чарли. Один из документов, найденных в кармане ранца, по-видимому, представляет собой нечто вроде расчетной карточки военнослужащего. В нем кратко перечислено кое-что из его послужного списка и приводится перечень мест, куда он был направлен, – все в таком духе.
– Военнослужащий? Значит, он служил в армии?
Мэддсон покачал головой:
– Не совсем. В плане общественного устройства у них, насколько мы можем судить, не было особых отличий между военнослужащими и гражданскими лицами. Скорее, все они относились к разным ветвям одной большой организации.
– Новое слово в тоталитаризме?
– Да, примерно так. Государство контролировало почти все сферы жизни; оно довлело над каждым шагом и повсюду насаждало строгую дисциплину. Ты отправлялся туда, куда тебя посылали, и делал то, что велено; в большинстве случаев это подразумевало работу в промышленности, сельском хозяйстве или вооруженных силах. Где бы ты ни оказался, твоим боссом всегда оставалось Государство… это я и имел в виду, когда говорил, что все лунарианцы принадлежали к разным ветвям одной большой организации.
– Допустим. Так что насчет расчетной карточки?
– Нам известно, что Чарли родился на Минерве. Как и его родители. Отец Чарли был оператором, отвечавшим за работу некоего оборудования; мать также работала на производстве, но ее точная специализация остается неясной. В карточке также указано, где он ходил в школу, как долго, где проходил военную подготовку – ее в том или ином виде проходили все – и где обучался электронике. Там же указаны и все даты.
– Получается, он был кем-то вроде инженера-электронщика, да? – спросил Хант.
– Вроде того. Но скорее сервисным инженером, чем проектировщиком или разработчиком. Судя по всему, он специализировался на военном оснащении: в его документах есть длинный перечень командировок к боевым подразделениям. Последняя оказалась довольно интересной. – Мэддсон выбрал лист бумаги и передал его Ханту. – Это перевод последней страницы командировок. В самой поздней записи указано название места, а также приводится описание, которое в буквальном переводе означает «вне планеты». Вероятно, именно так они называли часть Луны, куда направили Чарли.
– Любопытно, – согласился Хант. – А ты довольно много о нем разузнал.
– Ага, насчет него у нас все схвачено. Если перевести эти даты в нашу систему единиц, то получится, что на момент последней командировки ему было около тридцати двух лет. Но все это не так существенно; с подробностями ты можешь ознакомиться и сам. Я хотел обрисовать, как именно мы сейчас представляем мир, в котором родился Чарли. – Мэддсон сделал паузу, чтобы еще раз свериться со своими записями, а затем продолжил: – Минерва находилась на грани гибели. На тот момент последний период оледенения приближался к своему пику. Я слышал, что ледниковые периоды происходят в масштабах всей Солнечной системы; Минерва находилась гораздо дальше от Солнца, чем мы, так что можешь сам представить, дела там обстояли неважно.
– Достаточно просто взглянуть на размер этих ледниковых шапок, – заметил Хант.
– Именно. И ситуация становилась только хуже. Лунарианские ученые подсчитали, что меньше чем через сто лет полярные шапки должны были сомкнуться, полностью накрыв собой планету. Но лунарианцы, как и следовало ожидать, уже много веков изучали астрономию – в смысле, за много веков до рождения Чарли – и давно знали, что прежде, чем начать меняться к лучшему, ситуация на время лишь усугубится. Поэтому задолго до этого они пришли к выводу, что спастись можно было, лишь сбежав на другую планету. Проблема, разумеется, заключалась в том, что в течение многих поколений после зарождения этого плана лунарианцы не имели ни малейшего понятия, как этого достичь. Ответ должен был лежать где-то на пути научно-технического прогресса. Это стало общей задачей всей расы – единственной целью, которая имела значение и над достижением которой работало не одно поколение лунарианцев, – развитие наук, которые помогли бы добраться до уже известной им планеты, прежде чем весь их вид будет уничтожен наступлением ледников.
Мэддсон указал на еще одну кипу бумаг в углу стола:
– Такова главная цель, ради достижения которой и создавалось Государство, а поскольку ставки были настолько высоки, все остальное подчинялось этой задаче. В результате каждый индивид от рождения до смерти был поставлен на службу потребностям Государства. Эта мысль прослеживается во всем, что они писали, и во всем, что вбивали им в голову с малых лет. В этих бумагах содержится перевод своеобразного катехизиса, который им приходилось заучивать в школе; выглядит он, как нацистские тексты 1930-х годов.
В этот момент он умолк и выжидающе взглянул на Ханта.
Хант выглядел озадаченным.
– Как-то не складывается, – немного погодя заметил он. – В смысле, как же они могли бороться за выход в космос, если изначально были колонистами с Земли? Они уже должны были освоить космические полеты.
Мэддсон одобрительно кивнул:
– У меня были подозрения, что ты так и скажешь.
– Но… это же чертовски глупо.
– Знаю. Получается, лунарианцы с самого начала эволюционировали на Минерве, если только не растеряли своих знаний после прибытия на новую планету и были вынуждены всему обучаться с нуля. Но как по мне, это тоже звучит как бред.
– Согласен. – Хант надолго задумался. Наконец он со вздохом покачал головой. – Бессмыслица какая-то. Так или иначе, там есть что-нибудь еще?
– Что ж, у нас есть общее представление о тоталитарном Государстве, которое требует беспрекословного подчинения со стороны индивидов и контролирует практически все их поползновения. Разрешение нужно буквально для всего: на путешествия, на отдых, на пайки по болезни – даже на деторождение. Все ресурсы в дефиците и распределяются при помощи специальных допусков: пища, любые товары народного потребления, топливо, свет, жилье – все что угодно. А чтобы никто не взбунтовался, Государство поддерживает такую пропаганду, которая тебе и не снилась. Ситуация усугублялась тем, что на планете сложилась острая нехватка полезных ископаемых. Это сильно замедляло их прогресс. При всей концентрации усилий скорость их технологического развития, скорее всего, была не так велика, как можно было бы подумать. Возможно, что сотня лет дала им не такой уж большой запас времени. – Мэддсон перевернул несколько страниц, бегло просмотрел следующую, после чего добавил: – Ко всему прочему лунарианцы столкнулись с серьезной политической проблемой.
– Продолжай.
– Так вот, мы исходим из предположения, что развитие их цивилизации чем-то напоминало наше: сначала племена, затем поселки, города, государства и так далее. Звучит логично. В процессе они, как и мы, начали открывать разные направления естественных наук. Как и следовало ожидать, одни и те же идеи начали приходить в голову разным людям, жившим в одно и то же время в разных частях планеты – «мы должны отсюда выбраться» и все в таком духе. Но когда эти идеи начали получать всеобщее признание, лунарианцам, по-видимому, стало ясно, что имеющихся ресурсов хватит лишь на немногих счастливчиков. Им ни за что не удастся эвакуировать целую планету.
– И тогда они стали сражаться друг с другом за это право, – предположил Хант.
– Верно. Я представляю это так: на планете возникло множество стран, которые боролись и друг с другом, и с наступающими ледниками, пытаясь получить технологическое преимущество. Все они были соперниками и потому добивались своего при помощи силы. Еще одной причиной для конкуренции стала нехватка минеральных ресурсов – и в особенности дефицит металлических руд. – Мэддсон указал на закрепленную над столом карту Минервы. – Видишь эти точки поверх ледникового щита? Большинство из них представляли собой гибрид крепости и шахтерского городка. Чтобы добраться до залежей полезных ископаемых, им приходилось пробиваться прямо сквозь лед, а армия служила гарантом того, что ресурсы не достанутся конкурентам.
– И вот так им приходилось жить. Суровые были люди, да?
– Да, так продолжалось не одно поколение. – Мэддсон пожал плечами. – Кто знает? Не исключено, что мы и сами были бы вынужден пойти по такому пути, если бы нам грозило быстрое оледенение. Так или иначе, ситуация несколько осложнилась. Проблема заключалась в том, что им постоянно приходилось распределять свои усилия и ресурсы между двумя совершенно разными задачами: во-первых, развивать технологию, которая дала бы им возможность массовых межпланетных перелетов, а во-вторых, создавать оружие и оборонную организацию для ее защиты. А ведь ресурсов изначально было не так уж много, чтобы их еще и делить. Так вот, как бы ты справился с такой проблемой?
Хант ненадолго задумался.
– Кооперация? – предложил он.
– Не вариант. Это совершенно не их стиль мышления.
– Значит, остается только одна возможная стратегия: первыми уничтожить соперников, а затем сосредоточить все усилия на главной цели.
Мэддсон убедительно кивнул.
– Именно так они и поступили. Война, или как минимум околовоенная обстановка, была практически естественным образом жизни лунарианцев на протяжении всей их истории. Мало-помалу они устранили мелких сошек, и, как результат, во времена Чарли на всей планете осталось всего две сверхдержавы, каждая из которых контролировала один из двух крупных экваториальных материков… – Он снова указал на карту. – Цериос и Ламбия. Из различных источников мы знаем, что Чарли был церианином.
– Все готово для крупного противостояния.
– Именно. Минерва представляла собой одну гигантскую крепость-фабрику. Каждый квадратный сантиметр поверхности контролировался вражескими ракетами; небо заполонили орбитальные бомбы, которые можно было скинуть в любой точке планеты. Создается впечатление, что по сравнению с нашей собственной цивилизацией лунарианцы больше ресурсов уделяли не космическим исследованиям, а программам вооружения, которые, как следствие, развивались быстрее. – Мэддсон снова пожал плечами. – Об остальном ты можешь догадаться и сам.
Хант медленно и задумчиво кивнул:
– Все сходится. Но это, скорее всего, было лишь огромной аферой. Ведь какая бы из сторон ни победила, сбежать с планеты в итоге смогла бы лишь горстка лунарианцев; полагаю, ими должна была стать правящая верхушка и их прихвостни. Господи! Неудивительно, что им была нужна хорошая пропаганда; они…
Хант прервался посреди фразы и с любопытством взглянул на Мэддсона.
– Минутку, есть еще одна нестыковка. – Он замолчал, чтобы собраться с мыслями. – Лунарианцы уже должны были освоили межпланетные перелеты, как иначе они попали бы на Луну?
– Мы тоже задавались этим вопросом, – ответил Мэддсон. – Пока что нам удалось найти только одно объяснение: вероятно, к тому моменту они уже строили планы насчет Земли – выбор наверняка был очевиден. Возможно, они уже могли отправить сюда небольшую разведгруппу, чтобы заявить права на планету, но еще были не в состоянии наладить полномасштабную массовую транспортировку. Вполне вероятно, что на момент катастрофы они были не так уж далеки от достижения своей цели. Если бы в этот момент они взялись за ум, вместо того чтобы устраивать сумасшедшую бойню, история могла сложиться совсем иначе.
– Звучит убедительно, – согласился Хант. – Значит, Чарли мог быть частью разведывательной миссии, заблаговременно направленной к Земле; вот только точно такая же идея пришла в голову и их противникам, и обе группы столкнулись друг с другом. А затем принялись дырявить нашу Луну. Просто позорище.
В разговоре наступила короткая пауза.
– Есть еще одна вещь, которую я никак не могу понять, – сказал Хант, потирая подбородок.
– И какая же?
– Ну, я про их противников – ламбийцев. В НавКомм все только и твердят о том, что война, исколошматившая Минерву, разгорелась между колонистами с Земли – это, судя по всему, сограждане Чарли, цериане, – и инопланетной расой родом с Минервы – ганимейцами, которые, судя по твоим словам, должны быть ламбийцами. Чуть раньше мы уже говорили, что в земном происхождении цериан нет никакого смысла, потому что если бы они прибыли с Земли, то не стали бы пытаться заново развивать космические полеты. Стопроцентной уверенности у нас нет, потому что они могли попасть в необычные обстоятельства – их колонию, к примеру, могло на несколько тысяч лет отрезать от Земли. Но о ламбийцах такого не скажешь; они никак не могли быть соперниками, которые шли с церианами ноздря в ноздрю, пытаясь разгадать секрет космонавтики.
– Потому что они им явно уже владели, – договорил за него Мэддсон. – Мы ведь нашли их на Ганимеде, тут и к гадалке не ходи.
– Само собой. И тот корабль явно не был первой попыткой новичков. Знаешь, я начинаю думать, что ламбийцы могли быть кем угодно, но только не ганимейцами.
– Думаю, ты прав, – подтвердил Мэддсон. – Ганимейцы принадлежали к совершенно другому биологическому виду. Логично предположить, что если бы они были теми самыми противниками-ламбийцами, то этот факт так или иначе отразился бы в лунарианских записях, верно? Но мы ничего подобного не наблюдаем. Все изученные нами материалы указывают на то, что цериане и ламбийцы были всего лишь разными нациями, принадлежавшими к одной и той же расе. Например, мы нашли выдержки, судя по всему, взятые из церианских газет, в которых приводились политические карикатуры с изображением ламбийцев; их фигуры имеют вполне человеческие очертания. Вряд ли цериане нарисовали бы их именно так, если бы ламбийцы по своему виду напоминали ганимейцев.
– Получается, что ганимейцы не имели к этой войне никакого отношения?
– Именно.
– Но как же тогда они вписываются в общую картину?
Мэддсон продемонстрировал пустые ладони.
– Занятный вопрос. Судя по всему, никак – во всяком случае, нам не удалось найти ничего похожего на упоминания об их расе.
– Возможно, это всего лишь эффектная, но ложная улика. Ведь мы лишь предполагали, что они родом с Минервы; никаких доказательств у этой гипотезы нет. Возможно, они и вовсе не имели никакого отношения к этой планете.
– Не исключено. Но я никак не могу отделаться от ощущения, будто…
Разговор прервал музыкальный перезвон, идущий с консоли на рабочем столе Мэддсона. Извинившись, он нажал кнопку, чтобы ответить на звонок.
– Привет, Дон, – сообщило лицо, принадлежавшее ассистенту Ханта, который располагался выше по лестнице в офисах, отведенных группе «Л». – Вик там?
В его голосе звучало возбуждение. Мэддсон развернул устройство, направив его в сторону Ханта.
– Это тебя.
– Вик, – безо всякой преамбулы произнесло лицо. – Я только что просмотрел отчеты о последних экспериментах, которые два часа назад поступили с «Юпитера-4». Насчет корабля подо льдом и здоровяков внутри – данные по датировке готовы. – Ассистент сделал глубокий вдох. – Похоже, что о связи ганимейцев с Чарли можно забыть. Вик, если числа не врут, то корабль находится там уже двадцать пять миллионов лет!
Колдуэлл сделал шаг вперед, чтобы внимательнее изучить почти трехметровую пластмассовую модель, установленную посреди одной из лабораторий Вествудского института биологии. Данчеккер дал ему более чем достаточно времени на осмотр деталей, прежде чем продолжить свои объяснения.
– Полноразмерная копия ганимейского скелета, – сказал он. – Созданная на основе данных, переданных нам с Юпитера. Первая неоспоримая форма разумной внеземной жизни, которую когда-либо доводилось изучать человеку.
Колдуэлл поднял глаза на нависавший над ним скелет, поджал губы и, беззвучно присвистнув, медленно обошел его по кругу, вернувшись туда, где стоял профессор. Хант все это время не сходил с места и в невыразимом восхищении скользил взглядом по всей высоте модели.
– Эта структура не имеет никакой связи со строением известных нам земных животных, как вымерших, так и ныне живущих, – сообщил Данчеккер. Он указал на модель. – Как видите, в верхней части располагается голова, а сама структура способна к прямохождению, как двуногое существо, и в своей основе имеет внутренний костный скелет; но если отбросить поверхностное сходство, становится ясно, что их предки не имели отношения к земной фауне. Возьмем, к примеру, голову – это довольно очевидный пример. Строение черепа не соотносится ни с одним из известных нам позвоночных. Нижняя половина лица не стала плоской, сохранив форму вытянутого, обращенного вниз рыльца, которое расширяется кверху, обеспечивая широкую посадку глаз и ушей. Кроме того, задняя часть черепа, как и в случае с человеком, увеличилась, чтобы вместить развивающийся мозг, однако у ганимейцев она не приобрела округлые очертания, а вздулась выше шеи, став противовесом для выдвинувшейся вперед челюсти и выступающего лица. И взгляните на отверстие в центре черепа; на мой взгляд, там мог располагаться орган чувств, которого нет у нас – вероятно, инфракрасный детектор, унаследованный от хищного предка с ночным образом жизни.
Хант шагнул вперед и, встав рядом с Колдуэллом, внимательно посмотрел на плечи существа.
– Эти штуки тоже выглядят своеобразно, ничего подобного я в жизни не видел, – заметил он. – Они состоят из чего-то… наподобие костяных пластин, идущих внахлест. Совсем не как у нас.
– Именно, – согласился Данчеккер. – Вероятно, это адаптация брони, доставшейся им от предков. Да и все остальное туловище по нашим меркам у них устроено весьма необычно. Как видите, верхний отдел позвоночника снабжен реберной структурой, расположенной под плечевыми пластинами, однако нижнее ребро, непосредственно над брюшной полостью, развилось в массивный костяной обруч с поперечной перекладиной, соединенной с увеличенным спинным позвонком. Теперь обратите внимание на две системы менее крупных сцепленных костей по бокам обруча… – Он указал на них. – Вероятно, они помогали ганимейцам дышать, способствуя расширению диафрагмы. На мой взгляд, они подозрительно напоминают рудименты парных конечностей. То есть, хотя это существо, как и мы, имело две руки и ходило на двух ногах, среди его предков встречались животные не с двумя, а с тремя парами конечностей. Это само по себе сразу же исключает любое родство с земными позвоночными.
Колдуэлл наклонился, чтобы внимательно рассмотреть тазовые кости, напоминавшие конструкцию из толстых балок и перекладин с отверстиями для бедер. Ни единого намека на форму вывернутого блюда, отличавшую нижнюю часть человеческого туловища.
– Внутренности у него тоже, наверное, были любопытные, – высказался он.
– Не исключено, что внутренние органы не удерживались за счет опоры снизу, а были подвешены к расположенному над ними обручу, – предположил Данчеккер. Он отошел назад и указал на руки и ноги. – Наконец, обратите внимание на конечности. В нижних, как и у нас, по две кости, но плечи и бедра отличаются от наших и тоже имеют двойную структуру. Это должно было заметно увеличить их гибкость и наделить способностью к движениям, которые никогда не смог бы воспроизвести человек. К тому же на каждой руке есть по шесть пальцев, два из которых занимают противопоставленную позицию: то есть, по сути, целых два больших пальца со всеми вытекающими преимуществами. Ганимейцы смогли бы без труда завязывать шнурки одной рукой.
Данчеккер ждал, пока Колдуэлл и Хант удовлетворятся увиденным, досконально изучив каждую деталь ганимейского скелета. Когда они снова взглянули на профессора, тот продолжил:
– С того самого момента, как был подтвержден возраст ганимейцев, люди стали зачастую списывать их со счетов, принимая за случайное открытие, не имеющее прямого отношения к лунарианскому вопросу. Но сейчас, джентльмены, у меня есть основания полагать, что связь с лунарианцами здесь все-таки есть, и притом весьма существенная.
Хант и Колдэулл выжидающе посмотрели на Данчеккера. Тот подошел к консольному дисплею у стены лаборатории и ввел какой-то код. Увидев, как на ожившем экране появилось изображение рыбьего скелета, он, удовлетворенный результатом, повернулся к своим собеседникам.
– Что вы можете об этом сказать?
Колдуэлл в течение нескольких секунд послушно разглядывал экран; Хант тем временем молча наблюдал.
– Забавная рыба, – наконец выдал Колдуэлл. – Ладно, объясните сами.
– Это не бросается в глаза, – ответил Данчеккер, – но при детальном изучении структуру этой рыбы можно соотнести, косточка за косточкой, с устройством ганимейского скелета.
– Эта одна из тех рыб, которых нашли на лунарианской базе с обратной стороны Луны, – неожиданно произнес Хант.
– Именно, доктор Хант. Возраст этой рыбы оценивается в пятьдесят тысяч лет, в то время как ганимейский скелет датируется примерно двадцатью пятью миллионами. Из анатомических соображений ясно, что они родственны друг другу и отделились от общей предковой ветви в далеком прошлом. А отсюда следует, что они возникли в одном и том же месте. Мы уже знаем, что эта рыба эволюционировала в океанах Минервы; следовательно, оттуда же родом и сами ганимейцы. То, что уже некоторое время было всего лишь гипотезой, наконец-то получило доказательство. Единственной ошибкой в более раннем допущении была неверная оценка времени, разделявшего минервианские цивилизации ганимейцев и лунарианцев.
– Допустим, – согласился Колдуэлл. – Ганимейцы родом с Минервы, но появились там гораздо раньше, чем мы думали. В чем великий смысл этого открытия и зачем вы нас сюда вызвали?
– Сам по себе этот вывод, конечно, интересен, но не более того, – ответил Данчеккер. – Но он меркнет по сравнению с тем, что будет дальше. По сути, – он мельком взглянул на Ханта, – мы имеем всю необходимую информацию, чтобы решить этот вопрос раз и навсегда.
Хант и Колдуэлл сосредоточенно взглянули на профессора.
– Теперь, когда корабль ганимейцев вскрыт целиком, – облизав губы, продолжил Данчеккер, – мы располагаем крайне подробным описанием практически всего его содержимого. Судно было построено с расчетом на высокую грузовую вместимость и не было пустым, когда его настигли события, вынудившие остановиться на Ганимеде. Его груз, на мой взгляд, является самым сенсационным открытием, когда-либо сделанным за всю историю палеонтологии и биологии в целом. Видите ли, помимо прочего, на борту корабля находилась большая партия ботанических и зоологических образцов: часть из них были живы и перевозились в клетках, часть – законсервированы в специальных емкостях. Этот груз, предположительно, был частью грандиозной научной экспедиции или чего-то подобного, но сейчас это не так важно. Важно то, что теперь в нашем распоряжении оказалась коллекция прежде невиданных растительных и животных трофеев – подробнейший срез, включающий многие формы, которые существовали на Земле с конца олигоцена до начала миоцена – двадцать пять миллионов лет тому назад!
Хант и Колдуэлл смерили его скептическими взглядами. Данчеккер сложил руки на груди и просто ждал.
– На Земле! – наконец выдал Колдуэлл, с трудом произнося последнее слово. – Хотите сказать, что этот корабль посещал Землю?
– Другого объяснения я не вижу, – ответил Данчеккер. – Нет никаких сомнений, что на борту судна находилось множество особей животных, которые во всех отношениях идентичны видам, уже не один век известным человечеству благодаря земной палеонтологической летописи. Биологи, входящие в миссию «Юпитер-4», полностью уверены в своих выводах, и, судя по присланным ими данным, я не вижу причин сомневаться в их словах. – Данчеккер снова поднес руку к клавиатуре. – Я покажу вам несколько примеров того, что я имею в виду, – добавил он.
Картинка с рыбьим скелетом исчезла, сменившись изображением массивного существа, похожего на безрогого носорога. Позади него стоял огромный вскрытый контейнер, из которого, предположительно, и была извлечена эта особь. За контейнером располагалось нечто вроде ледяной стены, окруженной кабелями, цепями и фрагментами решетчатой конструкции, сооруженной из металлических балок.
– Балухитерий, джентльмены, – пояснил Данчеккер, – или кто-то настолько похожий на него, что я не вижу разницы. Это животное достигало в высоту пяти с половиной метров в холке, а по массе тела превосходило современного слона. Оно служит прекрасным примером титанотериев, или гигантских зверей, в изобилии населявших Северную и Южную Америку в течение олигоценового периода, но быстро вымерших вскоре после его окончания.
– Хотите сказать, что эта малютка была жива, когда корабль совершил аварийную посадку? – недоверчивым тоном спросил Колдуэлл.
Данчеккер покачал головой:
– Не конкретно она. Как видите, до нас она дошла практически в идеальном состоянии. Ее извлекли из стоящего позади контейнера, в котором она была законсервирована для длительного хранения. Нам повезло, что тот, кто отвечал за ее упаковку, был мастером своего дела. Но, как я уже говорил, на корабле также имелись клетки и загоны, в которых изначально содержались живые особи, однако к моменту их обнаружения животные, как и экипаж судна, разложились до состояния скелетированных останков. Если говорить о представителях этого вида, то в загонах их было шесть.
Профессор сменил картинку, и на экране появилось небольшое животное с четырьмя длинными и тонкими ногами.
– Мезогиппус – предок современной лошади. Размером примерно с колли, передвигался на трехпалых ногах, средний палец был несколько длиннее остальных, что явно предвосхищает однопалые конечности известных нам лошадей. Это лишь пара животных из длинного списка примеров, очевидных для любого специалиста, изучавшего фауну древней Земли.
Не находя слов, Хант и Колдуэлл продолжали смотреть на экран, где появилась новая картинка. На этот раз перед ними было животное, которое, на первый взгляд, напоминало среднего размера примата из рода гиббонов или шимпанзе. Однако при более внимательном рассмотрении обнаруживались отличия, выделявшие его на общем фоне человекообразных обезьян. Череп был не таким громоздким, особенно в плане строения нижней челюсти, с подбородком, едва выдававшимся за пределы кончика носа. Руки для примата казались немного коротковатыми, грудь – более широкой и плоской, а ноги – длиннее и прямее. Не было у него и противопоставленного большого пальца на ногах.
Данчеккер выдержал достаточную паузу, чтобы его собеседники успели отметить все моменты, прежде чем переходить к дальнейшим комментариям.
– Существо, которое вы видите на экране, очевидно, принадлежит к общей линии антропоидов, к которой относятся и люди, и человекообразные обезьяны. Так вот, напомню, что эта особь датирована началом миоценового периода. Останки наиболее развитых антропоидов той эпохи были обнаружены в прошлом веке на территории восточной Африки и теперь относятся к виду проконсулов. Считается, что появление проконсула стало шагом вперед по сравнению со всеми предшествующими видами, но сам он явно относится к приматам. Здесь же мы имеем дело с существом из той же эпохи, но с куда более выраженными человеческими признаками, чем у проконсула. На мой взгляд, этот вид занимает позицию аналогичную проконсулу, но уже по другую сторону границы, возникшей в момент разделения эволюционных линий обезьян и людей – другими словами, непосредственного предка человеческой расы! – эффектно завершил Данчеккер и выжидающе посмотрел на своих собеседников.
Колдуэл уставился на него в ответ расширяющимися глазами; его челюсть отвисла, пока в голове одно за другим пронеслись немыслимые предположения.
– Хотите сказать… что соплеменники Чарли могли… от них?
– Именно! – Данчеккер оторвал взгляд от экрана и с победоносным видом повернулся к ним. – Общепринятая теория эволюции так же надежна, как я и утверждал все это время. Гипотеза о том, что лунарианцы могли быть колонистами с Земли, оказалась правдой, но вовсе не в том смысле, который в нее вкладывался изначально. На Земле нет следов их цивилизации, потому что лунарианцы никогда здесь не жили, но при этом они не были и продуктом какого-либо параллельного эволюционного процесса. Лунарианская цивилизация развилась на Минерве независимым путем и восходит к той же популяции прародителей, что и мы, и все прочие земные позвоночные – к предкам, которых ганимейцы перевезли на Минерву двадцать пять миллионов лет тому назад! – Данчеккер дерзко выпятил челюсть и ухватился за лацканы пиджака. – И это, доктор Хант, по-видимому, и есть решение вашей проблемы!
За быстро сменявшими друг друга новостями уже тянулся след из брошенных останков мертвых идей. Ситуация невольно напомнила ученым о подводных камнях, которые поджидали неосторожных исследователей, стоило тем дать излишнюю волю своим гипотезам, а воображению позволить все дальше и дальше отрываться от твердого фундамента доказуемых утверждений и научной строгости. Противодействие подобной тенденции привело к тому, что попытка Данчеккера на раз покончить с загадкой лунарианцев в общем и целом не вызвала того горячего одобрения, которого можно было бы ожидать в сложившихся обстоятельствах. К этому моменту ученые обыскали столько тупиковых улочек, что любая новая гипотеза натыкалась на естественный скептицизм и потребность в более весомых доказательствах.
Обнаружение древних земных животных на корабле ганимейцев убедительно доказывало лишь одно – что на корабле ганимейцев действительно находились древние животные с Земли. Это не доказывало со стопроцентной вероятностью, что другие партии груза достигли Минервы в целости и сохранности или что для Минервы предназначалась конкретно эта партия. Начать с того, что Юпитер казался довольно странным местом для корабля, следующего по маршруту Земля – Минерва. Другими словами, это доказывало лишь, что груз не добрался до пункта назначения.
Выводы Данчеккера о происхождении ганимейцев, однако, встретили единогласную поддержку со стороны лондонского комитета специалистов по сравнительной анатомии, подтвердивших сходство ганимейского скелета с минервианской рыбой. Следовавший отсюда вывод о том, что лунарианцы также возникли на Минерве, а их предками были транспортированные с Земли животные, довольно аккуратно объяснял как отсутствие лунарианских следов на Земле, так и очевидную неразвитость их космических технологий, но, несмотря на это, требовал куда более серьезной доказательной базы.
Лингвисты тем временем пытались применить новые знания, почерпнутые из библиотеки микроточечных изображений, чтобы разгадать последнюю нерешенную загадку документов Чарли, а именно блокнот с рукописным текстом. Раскрытая ими история стала ярким подтверждением общей картины, которую Хант и Стейнфилд собрали из отдельных фактов, пользуясь языком холодной и объективной логики; речь шла о последних днях жизни Чарли. Откровения из блокнота запустили в нестройные ряды исследователей очередную интеллектуальную гранату. Но именно Хант стал тем, кто наконец рванул чеку.
Сжимая под мышкой папку с бумагами, Хант шагал по главному коридору тринадцатого этажа штаб-квартиры НавКомм, направляясь к отделу лингвистики. Перед входом в кабинет Дона Мэддсона он остановился, чтобы с любопытством изучить прикрепленный к двери знак с надписью, выведенной пятисантиметровыми лунарианскими символами. Качая головой и недоуменно пожимая плечами, он вошел в комнату. Мэддсон вместе с одним из своих ассистентов сидел в стороне от своего рабочего места, за большим столом, неизменно заваленным грудой бумаг. Хант выдвинул кресло и сел рядом.
– Ты ознакомился с переводом, – заметил Мэддсон, обратив внимание на содержимое папки, когда Хант принялся раскладывать бумаги на столе.
Хант кивнул:
– Весьма интересно, да. Есть несколько нюансов, которые мне хотелось бы обсудить, просто чтобы убедиться, верно ли я их понял. Кое-что из этого кажется бессмыслицей.
– Стоило догадаться, – смиренно вздохнул Мэддсон. – Ну что ж, выкладывай.
– Давай разберем записи по порядку, – предложил Хант. – Я остановлюсь, когда мы доберемся до странных моментов. Кстати… – Он кивнул на дверь. – Что означает та забавная надпись снаружи?
Мэддсон с гордостью улыбнулся:
– Это мое имя на лунарианском. Буквально означает «Чокнутый Ученый Парень». Понял? Так мое имя буквально звучит по-английски: Don как «преподаватель», Mad как «чокнутый» и Son как «паренек». Теперь ясно?
– Господи боже, – со вздохом произнес Хант. Он вернулся к бумагам. – Для записей с лунарианскими датами вы использовали сквозную нумерацию, начиная со дня номер один, однако дробные единицы их суток выражены в наших часах.
– Верно, – подтвердил Мэддсон. – Кроме того, в тех случаях, когда точность перевода вызывала сомнения, фраза стоит в скобках со знаком вопроса. Это помогает избежать лишних сложностей.
Хант взял в руки первую страницу.
– Хорошо, – сказал он. – Давай начнем с самого начала. – Он прочитал вслух: – «День первый. Сегодня мы, как и ожидалось, получили приказы о полной (мобилизации?). Скорее всего, нас куда-то забросят. Кориэль…» Это ведь приятель Чарли, который упоминается и дальше, верно?
– Так и есть.
– «…считает, что нас направят к одному из (ледниковых гнезд дальнего перехвата?)». Это еще что?
– Здесь вышло довольно коряво, – ответил Мэддсон. – Это составное слово; в тексте приводится его буквальный перевод. Мы думаем, что речь идет о ракетной батарее, составлявшей часть внешнего оборонительного рубежа в области ледяного щита.
– М-м-м… звучит логично. В общем: «Будем надеяться, что так и есть. Хоть какое-то разнообразие на фоне всей этой рутины. В (ледовых зонах боевых действий?) продовольственные пайки больше». Так вот… – Хант поднял взгляд. – Он пишет «на фоне всей этой рутины». Точно ли мы знаем место, где его заела эта самая «рутина»?
– Вполне, – уверенно кивнул Мэддсон. – Название города указано над датой в верхней части записи. Точно так же называется и один из прибрежных церианских городов, и место, которое числится в расчетной карточке как цель его предпоследней командировки.
– То есть вы уверены, что он писал это, находясь на Минерве?
– Да, вполне уверены.
– Хорошо. Я пропущу следующий фрагмент, в котором он делится своими личными соображениями. «День второй. Первый раз в жизни интуиция подвела Кориэля. Мы летим на Луну». – Хант снова поднял взгляд, очевидно придав этому пассажу большое значение. – Почему вы решили, что здесь он имеет в виду именно спутник Земли?
– Что ж, одна из причин в том, что слово, которое он использует в этой фразе, совпадает с названием места, указанного в его последней командировке. Мы считаем, что это Луна, поскольку именно там его в итоге и обнаружили. Кроме того, из дальнейшего текста ты увидишь, что Чарли упоминает в качестве пункта назначения конкретную базу под названием «Селтар» – это вторая причина. Среди находок на обратной стороне мы обнаружили упоминание списка баз в некоем месте «X» – помимо прочего, в этом списке есть и «Селтар». А само название «X» встречается и в расчетной карточке, и в только что прочитанной тобой записи дневника. Вывод: X – это лунарианское название земной Луны.
Хант как следует задумался над его словами.
– Но до «Селтара» он все-таки добрался, верно? – наконец спросил он. – Значит, если Чарли уже тогда знал место назначения своей командировки и вы уверены, что его направили именно на Луну, а сам он успешно добрался до цели… то альтернативный сценарий, который только что пришел мне в голову, исключается. Его ведь никак не могли командировать на Луну, а затем в последнюю минуту перенаправить в какое-то другое место, не внося изменений в расчетную карточку, да?
Мэддсон покачал головой:
– Исключено. А с чего тебе вообще делать такие предположения?
– Потому что я пытаюсь объяснить то, что случилось дальше. Там полная неразбериха.
Мэддсон с любопытством взглянул на Ханта, но свой вопрос сдержал. Хант снова перевел взгляд на страницы текста.
– Третий и четвертый дни посвящены новостям о боях на самой Минерве. Очевидно, что там уже разгорелся крупномасштабный конфликт. Похоже, что к тому моменту они успели пустить в ход ядерное оружие – возьмем, к примеру, вот этот фрагмент ближе к концу четвертого дня: «Похоже, что ламбийцам удалось сбить с толку (небесные сети?) над Паверолом…» Это ведь церианский город, верно? Больше половины города исчезло в мгновение ока. Не очень-то похоже на локальный конфликт. Что такое небесная сеть? Какой-нибудь электронный защитный экран?
– Вероятно, – согласился Мэддсон.
– Пятый день он провел, помогая с загрузкой кораблей. По описанию транспорта и оборудования можно сделать вывод, что они собирались взять на борт что-то вроде воинского формирования. – Хант быстро пробежался взглядом по следующей странице. – Ах, да, вот где он упоминает «Селтар»: «Мы летим с четырнадцатой бригадой, чтобы присоединиться к огневой позиции Аннигилятора». C этим Аннигилятором у меня уже ум за разум заходит. Но к нему мы вернемся через минутку.
«День седьмой. Погрузились на борт четыре часа назад точно по графику. Пока что сидим здесь. Вылет задерживается, поскольку вся местность находится под массированным артобстрелом. Материковые возвышенности охвачены огнем. Пусковые шахты не задеты, но ситуация в небе остается неясной. Наша траектория по-прежнему находится в зоне контроля уцелевших ламбийских спутников».
Дальше: «Неожиданно получили разрешение на взлет, и уже спустя несколько минут нашего звена как не бывало. На планетарной орбите мы даже не задержались – там все еще небезопасно – поэтому сразу легли на курс к цели. Нам сообщили, что за время подъема потеряно два судна. Кориэль принимает ставки на то, многим ли кораблям из нашей группы удастся сесть на Луне. Скорее всего, мы хорошо видны на ламбийских поисковых радарах, хоть и летим внутри плотного защитного экрана». Дальше о том, как Кориэль флиртует с девушкой из сигнального отряда. Тот еще персонаж, этот Кориэль, да?.. Ага, вот то место, о котором я говорил.
Хант отыскал новую запись, скользя по строчкам пальцем.
– «День восьмой. Наконец-то вышли на лунную орбиту!» – Тут он положил бумагу на стол и попеременно взглянул на обоих лингвистов. – «Наконец-то вышли на лунную орбиту». А теперь объясните: каким это образом их корабль преодолел расстояние от Минервы до нашей Луны меньше чем за два земных дня? Либо существует какой-то особый способ передвижения, над разгадкой которого сейчас должны трудиться КСООН, либо мы с самого начала сильно заблуждались насчет лунарианских технологий. Но факты не сходятся. Если им это было по силам, значит, лунарианцы не испытывали никаких проблем с разработкой космических полетов; они намного опережали нас. Но лично я в это не верю – все указывает на то, что освоение космоса далось им непросто.
Мэддсон изобразил жест беспомощности. Он и сам понимал, что это бред. Хант вопросительно взглянул на его ассистента, но тот лишь пожал плечами и состроил гримасу.
– Ты уверен, что под «лунной орбитой» он имеет в виду орбиту нашей Луны?
– Да, – убежденно ответил Мэддсон.
– И нет никаких сомнений насчет даты его отправки? – не унимался Хант.
– Дата погрузки отштампована в расчетной карточке и совпадает с датой записи, в которой Чарли пишет о вылете. И не забывай, как он сформулировал свои слова в день… Где же это было?.. Вот, в седьмой день: «Погрузились на борт четыре часа назад точно по графику». Видишь, «точно по графику». Никаких упоминаний об изменениях в расписании.
– А точно ли мы знаем дату, когда он прибыл на Луну? – спросил Хант.
– Что ж, с этим сложнее. Если судить по датам записей в дневнике, то да, между этими событиями прошел один лунарианский день. Но есть вероятность, что минервианской шкалой он пользовался на самой Минерве, а по прибытии на Луну переключился на какую-то другую, местную, систему единиц. Если это правда, то сам факт такого совпадения – большая редкость, но… – Он пожал плечами. – Исключать этот вариант тоже нельзя. Больше всего в этом моменте меня беспокоит отсутствие каких-либо записей между датами отправки с Минервы и прибытия на Луну. Свой дневник Чарли, судя по всему, вел регулярно. Если ты говоришь, что в реальности их полет должен был занять несколько месяцев, лично мне пробел между этими датами кажется довольно странным. Вряд ли он испытывал недостаток свободного времени.
На несколько мгновений Хант задумался, размышляя над предложенными вариантами.
– Дальше – хуже, – наконец сказал он. – Давайте пока не будем на этом задерживаться. – Он снова взял в руки перевод и продолжил: – «Наконец-то сели, пять часов назад. (Ругательство) разгром! (На подлете?) мы увидели, что местность на километры вокруг «Селтара» покрыта светящимися красными пятнами. Нам попадались озера, заполненные ярко-оранжевой лавой; из некоторых торчат каменные стены – там, где ударом снесло целые горы. База покрыта толстым слоем пыли, а часть наземных конструкций раздавлена упавшими обломками. Защита пока держится, но внешний периметр (порван в клочья?). Самое главное, что (нечитаемо) тарелка Аннигилятора уцелела и все еще действует. Последняя группа кораблей нашего звена уничтожена вражеским ударом из глубокого космоса. Кориэль собрал выигрыш с каждой из сторон».
Хант отложил бумаги и взглянул на Мэддсона:
– Дон, много ли вам удалось разузнать об этом самом Аннигиляторе?
– Это некое супероружие. В других текстах о нем попадалось больше информации. Такое оружие было у обеих сторон – и на самой Минерве, и, судя по тому, что ты сейчас читаешь, на нашей Луне. – Затем он как бы запоздало добавил: – Возможно, и в других местах.
– Но почему на Луне? Есть идеи?
– Есть мнение, что в технологии космических полетов цериане и ламбийцы продвинулись дальше, чем мы думали, – ответил Мэддсон. – Возможно, обе стороны выбрали Землю в качестве конечной цели для массового переселения, и обе же направили к Луне передовые отряды, чтобы те подготовили плацдарм и… защитили национальные вложения.
– Но почему тогда не на саму Землю?
– Без понятия.
– Ладно, давай пока придерживаться этой версии, – сказал Хант. – Много ли нам известно о том, что из себя представляли Аннигиляторы?
– Судя по описанию, это было что-то вроде генератора излучения. Из других источников можно сделать вывод, что это устройство стреляло высокоэнергетическими пучками фотонов, для получения которых они использовали реакцию материи и антиматерии. Если это так, то выбор термина «аннигилятор» выглядит особенно удачным; в нем есть двойной смысл.
– Допустим. – Хант кивнул. – Я так и подумал. А вот дальше начинается какая-то чушь. – Он сверился с своими заметками. – На девятый день их организовали и направили на устранение последствий ущерба. Но как тогда быть с десятым?
Он продолжил чтение:
– «День десятый. Сегодня в первый раз применили Аннигилятор. Три пятнадцатиминутных выстрела по Кальваресу, Панерису и Селлидорну». Так вот, это же города ламбийцев, верно? То есть их Аннигилятор стоит себе на Луне и радостно обстреливает города на Минерве?
– Похоже на то, – согласился Мэддсон. Он выглядел не особенно довольным.
– Что ж, я в это не верю, – твердо заявил Хант. – Я не верю, что они могли вести настолько прицельный огонь с такого расстояния, а даже если бы и могли, я ни за что не поверю, что им удалось создать настолько узкий пучок, что он не спалил планету целиком. Как и в то, что плотность мощности при такой дистанции была достаточно высока, чтобы нанести хоть какой-то урон. – Он умоляюще взглянул на Мэддсона. – Да бога ради, будь у них такая технология, они бы не пытались довести до ума межпланетные путешествия – они были бы уже по всей чертовой галактике!
Мэддсон широко развел руками:
– Я просто перевожу то, что написано. А разгадку искать тебе.
– Сейчас начнется полная нелепица, – предупредил его Хант. – Так, где же я остановился?..
Он продолжил читать вслух, описывая дуэль, развернувшуюся между церианским Аннигилятором на «Селтаре» и последней из уцелевших огневых точек ламбийцев на Минерве. Располагая оружием, стрелявшим с большого расстояния в космосе, и возможностью вести обстрел по всей поверхности Минервы, цериане держали в руках ключ, который вполне мог поменять исход всей войны. Очевидно, что его уничтожение было первоочередной задачей ламбийских сил и главной целью их собственного Аннигилятора на Минерве. Перезарядка Аннигилятора перед новым выстрелом занимала около часа, а записи Чарли в ярких красках обрисовывали напряжение, которое сложилось на «Селтаре», пока они ждали, зная, что враг в любую секунду может нанести по ним удар. Градус битвы вокруг «Селтара» разгорался до полнейшего безумия: наземные и космические силы ламбийцев бросали все, что было в их распоряжении, на уничтожение базы, прежде чем «Селтар» успеет нанести удар по своей далекой цели. Искусство управления оружием заключалось в расчете и компенсации искажений, созданных электронной контрсистемой ламбийцев. В одном из отрывков Чарли подробно описал последствия выстрела с Минервы, едва не попавшего в цель: удар длился шестнадцать минут и за это время успел расплавить горную цепь примерно в двадцати пяти километрах от «Селтара», включая расположенные там двадцать вторую и девятнадцатую бронетанковые дивизии и сорок пятую эскадрилью тактических ракет.
– Вот здесь, – сказал Хант, помахивая одной из страниц. – Послушайте. «У нас получилось! Четыре минуты назад мы выстрелили сфокусированным пучком максимальной мощности. Только что по динамику сообщили, что это было прямое попадание. Все смеются и хлопают друг друга по спине. Кое-кто из женщин плачет от радости». Это, – заметил Хант, хлопнув бумагами по столу и снова опускаясь в кресло, – полнейший бред! Они узнали о попадании всего за четыре минуты! Как? Как, во имя всего святого, им это удалось? Мы знаем, что расстояние между Землей и Минервой в момент их максимального сближения должно было составлять от двухсот сорока до двухсот шестидесяти миллионов километров. Чтобы преодолеть это расстояние, излучению потребовалось бы около тринадцати минут – и еще примерно столько же, прежде чем кто-либо на Луне смог бы узнать, куда пришелся удар. То есть, даже если планеты располагались максимально близко друг к другу, получение такого сообщения заняло бы не меньше двадцати шести минут. Чарли же утверждает, что им хватило четырех! Это абсолютно, на все сто процентов, исключено! Дон, насколько ты уверен в этих числах?
– Не меньше, чем во всех остальных лунарианских единицах времени. Если они неверны, то с тем же успехом можно порвать в клочки твой календарь, с которого все началось, и приступить к делу с чистого листа.
Хант долго разглядывал лист бумаги, будто одной лишь силой концентрации мог изменить смысл, скрывавшийся за аккуратно отформатированными страницами печатного текста. Эти данные имели только одно объяснение, и оно означало, что им придется начать все с нуля. Наконец он продолжил:
– В следующем пассаже говорится, что местность вокруг «Селтара» подверглась непрерывной бомбардировке. Подразделение, в которое, помимо прочих, входили Чарли и Кориэль, направили к аварийному командному посту примерно в восемнадцати километрах от базы «Селтар»… Детали я опущу.
Да, вот еще один фрагмент, который меня беспокоит. В записи за двенадцатый день: «В заранее оговоренное время отправились в путь в составе небольшого конвоя из двух разведывательных автомобилей и трех гусеничных грузовиков. Дорога выдалась довольно странной – целые километры выжженных камней и светящихся ям. Жар чувствовался внутри грузовика. Надеюсь, щит не подвел. Наш новый дом – это купол, под которым располагаются подземные этажи, уходящие вглубь метров на пятнадцать. Вокруг нас в холмах окопались военные отряды. Здесь есть наземная связь с «Селтаром», но они, похоже, потеряли контакт с главной базой в «Горде». Скорее всего, это означает, что все наземные линии дальней связи вышли из строя, а наши коммуникационные спутники уничтожены. По-прежнему никаких трансляций с Минервы. Целая уйма искаженного военного трафика. Должно быть, они воспользовались правом (на частотный приоритет?). Сегодня мы впервые за много дней вышли на поверхность. Минерва кажется грязной и будто покрыта пятнами». – Вот, – сказал Хант. – Когда я прочитал это в первый раз, то решил, что он говорит о видеотрансляции. Но если подумать и принять во внимание контекст, то с какой стати ему так говорить? Почему сразу после фразы «впервые за много дней вышли на поверхность»? Он ведь не мог в деталях разглядеть Минерву с Луны, верно?
– Он мог воспользоваться самым обычным телескопом, – предположил ассистент Мэддсона.
– Полагаю, что мог, – поразмыслив, согласился Хант. – Но, казалось бы, посреди такого побоища у него должны быть дела поважнее, чем глазеть на звезды. Как бы то ни было, он продолжает: «Примерно на две трети она затянута огромными серовато-бурыми облаками, береговая линия видна лишь отчасти. Чуть севернее экватора сквозь облака пробивается свечение странного красного пятна, от которого с каждым часом все дальше расползается черный ореол. Кориэль считает, что в городе пожар, но пламя должно быть неимоверной силы, раз его можно разглядеть через такую пелену. Мы весь день наблюдали, как оно меняет положение вслед за вращением Минервы. Над хребтом, где расположена база «Селтар», заметили гигантские взрывы».
Рассказ продолжался, подтвердив, что «Селтар» был полностью уничтожен, когда битва достигла своей кульминации. В течение двух дней местность подвергалась систематической бомбардировке, однако внутренние помещения купола каким-то чудом уцелели, несмотря на то, что верхние снесло взрывом. После этого разбросанные по территории выжившие из военных отрядов в близлежащих холмах стали возвращаться – кто-то на машинах, но в основном пешком – в купол, который к тому моменту был единственным обитаемым местом в радиусе многих километров.
Предстоящие волны транспортных судов с победоносными ламбийцами на борту так и не появились. По регулярности залпов церианские офицеры начали мало-помалу понимать, что от вражеской армии, сумевшей продвинуться в окружавшие «Селтар» горы, никого не осталось. За время битвы с оборонительными силами цериан ламбийцы понесли колоссальные потери, и те, кто остался в живых, отступили, предварительно запрограммировав ракетные батареи на ведение автоматического огня, который должен был прикрыть отход войск.
На пятнадцатый день Чарли записал: «Еще два красных пятна на Минерве: одно к северо-востоку от первого, другое – далеко на юге. Первое вытянуто с северо-запада на юго-восток. Теперь вся поверхность планеты напоминает мешанину из грязно-бурых подтеков и огромных черных пятен. Радио- и видеопередачи с Минервы молчат; все сигналы заглушаются атмосферными помехами».
Больше на «Селтаре» делать было нечего. Обитаемые части бывшего купола были переполнены выжившими и ранеными; многим и так приходилось жить внутри машин, сгрудившихся снаружи базы. Запасы еды и кислорода, рассчитанные лишь на небольшую численность, дали бы кое-какую отсрочку, но не более того. Единственной, хоть и призрачной надеждой, оставалось добраться по земле до главной базы в «Горде», на что по прикидкам должно было уйти двадцать дней.
На восемнадцатый день отбытие из купола было описано так: «Разбились на две автоколонны. Наша выдвинулась на полчаса раньше второй в качестве небольшой передовой разведгруппы. Добравшись до хребта примерно в пяти километрах от купола, мы увидели, как основная колонна заканчивает погрузку и начинает выдвигаться. Ровно в тот момент ударили ракеты. Во время первого залпа они оказались как на ладони. У них не было ни единого шанса. Какое-то время мы прослушивали местность нашими приемниками, но так ничего и не засекли. Если в «Горде» не осталось кораблей, вырваться из этой смертоносной топки нам уже не удастся. Насколько мне известно, нас здесь 340 человек, включая больше сотни девушек. Колонна состоит из пяти разведывательных машин, восьми грузовиков на гусеничном ходу и десяти тяжелых танков. Путешествие будет не из приятных. Даже Кориэль не хочет делать ставки, сколько человек доберется до цели.
Минерва превратилась в черный дымящийся шар, который почти не виден на фоне неба. Два красных пятна слились друг с другом, образовав косую линию, пересекающую экватор. В длину она, наверное, тянется на сотни километров. Еще одна красная линия разрастается на севере. Время от времени в них возникает оранжевое свечение, которое пробивается сквозь облака дыма и держится по несколько часов, прежде чем снова угаснуть. Там, должно быть, настоящий хаос».
Колонна медленно продвигалась по пустыне из выжженной серой пыли, и ее численность быстро сокращалась по мере того, как раны и лучевая болезнь брали свое. На двадцать шестой день они столкнулись с наземными силами ламбийцев и в течение трех часов отчаянно сражались посреди скал и булыжников. Битва закончилась, когда оставшиеся ламбийские танки покинули укрытие и рванули прямо к позициям цериан, но в итоге, аккурат на границе обороны, были уничтожены церианками, в упор обстрелявшими их лазерной артиллерией. После боя осталось 165 цериан, но слишком мало транспорта, чтобы вывезти их всех.
Посовещавшись, церианские офицеры разработали план, предписывавший продолжать путешествие, двигаясь перекатами. Половина всей группы должна была преодолеть полдня пути и остаться на новом месте с одним из грузовиков, используя его в качестве жилого помещения; оставшийся транспорт тем временем возвращался назад, чтобы забрать вторую половину отряда. И так до самой «Горды». Чарли и Кориэль оказались в группе, которую повезли первой.
«День 28. Дорога без происшествий. Разбили лагерь в тенистом ущелье и наблюдали, как конвой снова разворачивается, отправляясь в долгий путь за остальной группой. Завтра к этому времени они уже должны быть здесь. До этого момента заняться особо нечем. Двое погибли в дороге, так что теперь нас осталось пятьдесят восемь. Мы по очереди отдыхаем и едим в грузовике. Когда выпадает не твоя очередь, ты просто стараешься поудобнее устроиться среди камней. Кориэль в бешенстве. Он только что провел два часа, сидя снаружи с четырьмя девушками из артиллерии. Говорит, что тот, кто разрабатывал скафандры, должен был заранее подумать о таких ситуациях».
Конвой так и не вернулся.
Используя единственный уцелевший грузовик, группа продолжала следовать прежней тактике: перевозила вперед несколько человек, оставляла их на новом месте, а после возвращалась за остальными. Но к тридцать третьему дню болезни, несчастные случаи и одно самоубийство настолько сократили их численность, что места в машине стало хватать всем выжившим и надобность в перекатах исчезла. По их оценкам, при равномерной езде группа должна была достичь «Горды» на тридцать восьмой день. На тридцать седьмой грузовик сломался. Запасных деталей, необходимых для его ремонта, у них не было.
Многие ослабли. Было ясно, что пешком путь до «Горды» займет столько времени, что в живых не останется ни одного.
«День 37. Семеро из нас – четверо парней (я, Кориэль и двое солдат из боевых подразделений) и трое девушек – планируют совершить марш-бросок к «Горде», пока остальные будут дожидаться поисково-спасательной группы в грузовике. Перед отправкой Кориэль готовит нам еду. Он рассказывает, как относится к жизни в пехоте – и похоже, что особо ее не жалует».
Через несколько часов после того, как они покинули грузовик, один из солдат забрался на утес, чтобы осмотреть дорогу. Он поскользнулся, порвал скафандр и моментально скончался от взрывной декомпрессии. Позже одна из девушек повредила ногу и из-за усиливавшейся боли стала все сильнее отставать от остальной группы. Солнце уже садилось, и приходилось спешить. Каждый из членов группы в уме сражался с одним и тем же уравнением – одна жизнь или двадцать восемь? – но свои мысли держал при себе. Она решила проблему за них, по-тихому перекрыв клапан подачи воздуха, когда отряд остановился на привал.
«День 38. Остались только мы с Кориэлем – прямо как в старые добрые времена.
Солдат вдруг согнулся, и его резко стошнило прямо в шлем. Пока он умирал, мы просто стояли и наблюдали, не в силах помочь. Несколько часов спустя одна из девушек свалилась без сил и сказала, что больше не может идти. Вторая хотела остаться с ней, пока мы не направим к ним помощь из «Горды». Здесь особо не поспоришь – они были сестрами. С того момента прошло еще какое-то время. Мы остановились, чтобы сделать короткую передышку; я уже почти на пределе. Кориэль нетерпеливо шагает туда-сюда и хочет идти дальше. У этого парня силы хватит на дюжину человек.
Позже. Наконец-то сделали привал, чтобы поспать пару часов. Кориэль точно робот – просто идет и идет без остановки. Человек-танк. Солнце уже склонилось к горизонту. Надо добраться до «Горды», пока не началась лунная ночь.
День 39. Проснулся от зверского холода. Обогрев скафандра пришлось включить на максимум – и даже это до конца не спасает. Кажется, он скоро даст сбой. Кориэль говорит, я зря беспокоюсь. Пора снова выдвигаться в путь. Все тело будто задубело. Я всерьез начинаю сомневаться, доберусь ли до цели. Но вслух этого не сказал.
Позже. Последний переход стал настоящим кошмаром. Я постоянно падал. Кориэль настаивал, что единственным выходом было выбраться из окружавшей нас долины и попытаться срезать путь по высокому хребту. Я сумел преодолеть полпути вверх по расщелине, ведущей в его направлении. Поднимаясь, я на каждом шаге видел Минерву, висящую над самой серединой хребта; похожая на (зловещее?) лицо с зияющими оранжево-красными ранами, она будто насмехалась над нами. Затем я рухнул на землю. Когда пришел в себя, Кориэль перетащил меня в яму – вроде тех, что остаются после пробной выемки грунта. Вероятно, кто-то собирался разместить здесь аванпост «Горды». Но это было уже давно. Кориэль направился дальше и пообещал, что я не успею оглянуться, как сюда прибудет помощь. Становится все холоднее. Ноги одеревенели, пальцы на руках еще шевелятся. Внутри шлема начинает собираться иней – это мешает видеть.
Я думаю обо всех, кто, как я, выбился из сил и оказался посреди наступающей лунной ночи, задаваясь вопросом, придет ли за ними помощь. Если сможем продержаться, с нами все будет в порядке. У Кориэля все получится. Даже если бы «Горда» находилась в тысяче километров, он бы туда добрался.
Думаю о том, что произошло на Минерве и смогут ли наши дети после всего случившегося жить в солнечном мире – и если смогут, то узнают ли они когда-нибудь о том, что мы сотворили.
Думаю о том, что мне раньше никогда не приходило в голову. Кажется, что у человеческой жизни должно быть лучшее применение, чем отдавать ее службе на фабриках, рудниках или в военных лагерях. Правда, какое именно, придумать не могу – ведь мы ничего другого и не видели. Но если где-то во Вселенной есть тепло, краски и свет, возможно, из наших передряг и выйдет что-нибудь стоящее.
Слишком много размышлений для одного дня. Нужно немного поспать».
Поглощенный надрывом тех последних дней, Хант вдруг понял, что дочитал дневник до конца. Его голос приобрел мрачный тембр. Наступила долгая тишина.
– Что ж, это все, – чуть живее заключил он. – Вы обратили внимание на пассаж в конце дневника? В нескольких последних строках он говорит, что снова видит поверхность Минервы. Так вот, может быть, до этого они и пользовались телескопами, но с учетом сложившейся ситуации отряд вряд ли стал бы тащить с собой половину обсерватории, верно?
Ассистент Мэддсона, похоже, задумался.
– Как насчет перископического видеоустройства в шлеме? – предположил он. – Возможно, в переводе есть ошибка. Мог ли он иметь в виду трансляцию, за которой наблюдал при помощи этого приспособления?
Хант покачал головой.
– У меня такое в голове не укладывается. Я, конечно, слышал о том, что людям доводилось смотреть телевизор во всяких забавных местах, но уж точно не посреди подъема в гору. И еще, по его словам, планета нависала над хребтом. Это подразумевает, что она была там в реальности. Будь она просто картинкой на видео, он бы выразился иначе. Верно, Дон?
Мэддсон устало кивнул.
– Видимо, да, – сказал он. – И что это нам дает?
Хант перевел взгляд с Мэддсона на его ассистента и обратно. Он оперся локтями на край стола и пальцами потер лицо и глаза. Затем он вздохнул и снова откинулся на спинку кресла.
– Что мы знаем наверняка? – наконец спросил он. – Мы знаем, что лунарианские корабли достигли нашей Луны меньше чем за два дня. Мы знаем, что они могли точно навести на минервианскую цель оружие, развернутое на нашей Луне. Мы также знаем, что путь, который электромагнитное излучение проделало до цели и обратно, оказался гораздо короче, чем возможно в теории – если, конечно, мы не ошиблись с местом. Наконец, мы считаем, что Чарли мог четко видеть поверхность Минервы, стоя на нашей Луне, хотя и не можем этого доказать. Итак, что же отсюда следует?
– Во Вселенной есть только одно место, которое удовлетворяет всем этим данным, – онемело произнес Мэддсон.
– Вот именно – и находится оно прямо у нас под ногами! Возможно, когда-то за пределами марсианской орбиты действительно находилась планета под названием Минерва, и возможно, на ней даже существовала некая цивилизация. Возможно, ганимейцы действительно завезли туда кое-каких животных, а возможно, и нет. Вот только теперь это не имеет никакого значения, верно? Потому что единственная планета, с которой мог взлететь корабль Чарли, и единственная планета, на которую они могли направить свой Аннигилятор, и единственная планета, которую он мог в деталях рассмотреть с Луны, – это наша Земля!
– Значит, они изначально были землянами!
– Как только эта новость обойдет НавКомм, народ из окон повыпрыгивает.
С появлением первого подробного перевода рукописного блокнота парадокс был завершен. Теперь имелись два логичных и, по-видимому, неопровержимых набора фактов, один из которых доказывал, что лунарианцы возникли на Земле, а второй – что они явно эволюционировали на другой планете.
Споры и тревоги тут же вспыхнули с новой силой. В Хьюстоне и за его пределами всю ночь напролет горели огни, пока в дискуссиях снова и снова выстраивались звенья одних и тех же неизбежных логических цепочек, а старые массивы данных тщательно анализировались на предмет новых сценариев или интерпретаций. Но ответы неизменно повторялись. Окончательно отвергнута, судя по всему, была лишь гипотеза о происхождении лунарианцев в результате параллельного эволюционного процесса; теперь в ней попросту не было нужды, ведь в обращении и без того имелось более чем достаточно теорий. Братство НавКомм распалось на мириаду группировок и независимых одиночек, суетливо перебегавших от идеи к идее. Когда суматоха немного улеглась, оставшиеся линии обороны поделили общество на четыре основных лагеря.
Чистоземельцы безоговорочно соглашались с выводами, сделанными на основе дневника Чарли, и считали, что лунарианская цивилизация возникла на Земле, там же достигла расцвета и там же встретила свой конец – точка. Таким образом, любые упоминания Минервы и ее предполагаемой цивилизации считались полнейшим бредом; единственной цивилизацией, когда-либо существовавшей на Минерве, были ганимейцы, но те жили слишком давно, чтобы иметь хоть какое-то отношение к загадке лунарианцев. На картах Чарли была изображена вовсе не Минерва, а Земля, а значит, в расчетах, оценивших ее расстояние до Солнца в четыреста миллионов километров, скрывалась серьезная ошибка. Тот факт, что это расстояние совпадало с радиусом пояса астероидов, был простой случайностью; астероиды всегда находились в этой части Солнечной системы, а любые данные «Илиады», говорящие об обратном, ставились под сомнение и требовали перепроверки.
Без объяснения оставался лишь один вопрос: почему карты Чарли не были похожи на поверхность Земли? Чтобы на него ответить, чистоземельцы запустили серию диверсионных рейдов на бастионы общепринятой геологической теории, а также методы геологической датировки. Опираясь на гипотезу о том, что все континенты изначально образовались из единой гранитной массы, расколовшейся под весом исполинских ледовых шапок, и разошлись в стороны под действием полярного вещества, стремившегося занять возникшие пустоты, они указали на размер ледниковых куполов на картах, подчеркнув, что они выглядели куда больше, чем те, что предположительно существовали на древней Земле. И если карты Чарли действительно отображали не Минерву, а поверхность Земли, значит, ледниковый период на нашей планете был куда суровее, чем считалось раньше, а его влияние на поверхностную географию, соответственно, жестче. Добавим сюда последствия изломов земной коры и вулканической деятельности, которые, согласно описаниям Чарли, также относились к Земле (а вовсе не к Минерве), и имеющихся фактов, пожалуй, хватало, чтобы объяснить превращение планеты Чарли в современную нам Землю. Почему же тогда на Земле не осталось следов лунарианской цивилизации? Ответ: судя по картам, большая ее часть была сосредоточена в районе экваториального пояса. В наши дни этот регион целиком занят океаном, густыми джунглями и дрейфующими пустынями, что вполне объясняет быструю эрозию любых останков, сохранившихся после войны и климатической катастрофы.
Фракция чистоземельцев привлекала главным образом физиков и инженеров, которые были рады переложить надоедливые детали на плечи геологов и географов. Их главной заботой было не допустить, чтобы принцип постоянства скорости света был брошен в общий плавильный котел сомнения вместе со всеми остальными гипотезами.
Окопавшись вокруг аргументов в пользу земного происхождения, чистоземельцы заняли позиции, которые до этого момента фанатично оберегались сообществом биологов. Теперь же, когда Данчеккер в роли первопроходца представил целый флот ганимейских ноевых ковчегов, биологи неожиданно развернулись на сто восемьдесят градусов и дружным строем последовали за новой гипотезой минервианского происхождения от переселенных земных предков. Как же в таком случае быть с продолжительностью полета Чарли с Минервы на Луну и двухсторонней задержкой в огневой системе Аннигилятора? Это объяснялось путаницей в интерпретации минервианской шкалы времени, связанной с обеими проблемами. Допустим, но как же Чарли смог разглядеть Минерву с Луны? С помощью видеотрансляции. Хорошо, а как тогда им удалось нацелить Аннигилятор с такого расстояния? Никак. Тарелка на «Селтаре» была всего лишь станцией слежения, осуществлявшей удаленное управление оружием. Местом расположения самой установки был спутник, обращавшийся вокруг Минервы.
Третий флаг достался гипотезе «изолированной колонии». Согласно ей, древняя земная цивилизация колонизировала Минерву, а затем деградировала, погрузившись в темные века, в течение которых контакт с колонией был полностью утрачен. Впоследствии ухудшение климатической обстановки на фоне ледникового периода послужило стимулом к восстановлению цивилизации на обеих планетах, с той лишь разницей, что Минерва, столкнувшись с ситуацией на грани жизни и смерти, стала отчаянно стремиться к восстановлению утерянных знаний, которые могли открыть ее жителям путь к возвращению на Землю. На долю Земли, однако же, выпали свои тяжелые времена, и она была отнюдь не рада принять целую планету голодных ртов после того, как с ней наконец связались передовые отряды Минервы. Когда дипломатия не сработала, минервианцы развернули на Луне плацдарм для вторжения. Другими словами, Аннигилятор на «Селтаре» обстреливал цели на Земле; переводчиков сбили с толку одинаковые названия географических объектов на обеих планетах: по аналогии с Бостоном, Нью-Йорком, Кембриджем и сотней других американских топонимов, многие из городов Минервы на момент основания первой колонии были названы в честь земных объектов.
Объясняя отсутствие следов лунарианской цивилизации на Земле, сторонники этих аргументов во многом опирались на заявления чистоземельцев. Помимо этого, они нашли поддержку в неожиданной области, связанной с исследованием коралловых окаменелостей в Тихом океане. Уже давно было известно, что, изучая суточные кольца роста древних кораллов, можно оценить количество дней в году на тот или иной момент в прошлом и, как следствие, сделать вывод о том, как сильно приливные силы замедляли осевое вращение Земли. Эти исследования, к примеру, показали, что 350 миллионов лет назад земной год насчитывал около четырехсот дней. За десять лет до этого работа, проделанная с применением более совершенных и точных методов Институтом океанографии в Дарвине, Австралия, показала, что переход от древности к современности был не таким плавным, как считалось раньше. В недалеком прошлом – около пятидесяти тысяч лет тому назад – имелся некий загадочный период, когда кривая годичной продолжительности претерпела разрыв, по-видимому, из-за резко возросшей продолжительности суток. Более того, после этого скачка заметно увеличилось и торможение Земли. Точной причины никто не знал, но можно было предположить, что этот период сопровождался бурными климатическими изменениями, поскольку кораллам потребовалось несколько поколений, прежде чем они выработали новые, устойчивые темпы роста. Судя по всему, данные указывали на то, что в этот загадочный период Землю затронули перемены планетарного масштаба, вероятно, сопровождавшиеся глобальным наводнением; в общем и целом, стоящие за этим события вполне могли объяснять полное отсутствие каких-либо намеков на существование лунарианцев.
Последней из четырех основных теорий была концепция «вернувшихся изгнанников», с точки зрения которой упомянутые попытки объяснить отсутствие лунарианцев на Земле выглядели надуманными и совершенно неадекватными. Согласно главному принципу этой теории, тот факт, что на Земле не наблюдалось следов лунарианцев, мог иметь лишь одно удовлетворительное объяснение: никакого их заметного присутствия здесь попросту не было. Иначе говоря, они, как и утверждал Данчеккер, возникли на Минерве и эволюционировали до уровня развитой цивилизации, в отличие от отсталых на тот момент земных собратьев. В итоге под давлением ледникового периода, грозящего вымиранием всей расы, на планете возникли две сверхдержавы, Цериос и Ламбия, которые, как и описывали лингвисты, ввязались в глобальную гонку за Солнцем. Ошибка лингвистов заключалась в том, что к началу истории Чарли эти события стали достоянием прошлого; лунарианцы уже достигли своей цели. Ламбийцы слегка опередили конкурентов и уже приступили к строительству земных поселений, назвав некоторые из них в честь своих же городов на Минерве. Цериане, буквально наступая им на пятки, развернули на Луне огневую поддержку, целью которой, естественно, было вывести из игры ламбийские аванпосты на Земле, прежде чем перебраться туда самим.
Теория не объясняла время, которое провел в полете корабль Чарли, однако эту сложность ее сторонники списывали на неизвестные различия между минервианской и местной (лунной) системами учета времени. С другой стороны, для реализации такого сценария хватило бы нескольких экспериментальных ламбийских баз, созданных на Земле к началу войны; как результат, их останки после церианского нападения вполне могли исчезнуть с поверхности планеты за прошедшие пятьдесят тысяч лет.
Пока противоборствующие стороны выстраивали линии фронта, а в коридорах НавКомм уже начал раздаваться свист пристрелочных снарядов, Хант сохранял нейтралитет. Он считал, что в чем-то правы все. Виктор прекрасно знал о компетенции окружавших его людей и ничуть не сомневался в их способности делать верные выводы. Если спустя недели или месяцы кропотливого труда кто-то из них заявлял, что x равен 2, то он на полном серьезе был готов верить в то, что этот результат, скорее всего, окажется правдой. Другими словами, парадокс – это всего лишь иллюзия, другого не дано. Пытаться спорить о том, кто прав, а кто нет, означало бы упустить главное. Где-то в глубине этого лабиринта, вероятно, настолько фундаментального, что никому и в голову не пришлось хоть как-то ставить его под сомнение, должен был скрываться изъян – некое ложное допущение, которое казалось настолько очевидным, что они даже не осознавали сам факт его принятия на веру. Если бы им только удалось вернуться к основам и распознать эту ошибку, парадокс исчез бы без следа, а все доводы как по писаному собрались в единую, непротиворечивую картину.
– Вы хотите, чтобы я отправился на Юпитер? – медленно повторил Хант, стараясь убедиться, что верно расслышал слова директора.
Колдуэлл бесстрастно смотрел на него с противоположного края стола.
– Через шесть недель на Луне состоится запуск миссии «Юпитер-5», – сообщил он. – Из Чарли Данчеккер уже выудил все, что только можно. О деталях, которые еще предстоит выяснить, могут позаботиться его подчиненные в Вествуде. На Ганимеде для него найдется работа по душе, к тому же более важная. Там его ждет настоящая коллекция инопланетных скелетов и целый корабль невиданной древней фауны. Новость привела его в восторг. Ему не терпится поскорее этим заняться. «Юпитер-5» летит прямо туда, так что он собирает команду биологов, которая отправится на Ганимед вместе с ним.
Все это Хант уже знал. Тем не менее он постарался вникнуть в полученную информацию и проверить ее на предмет ранее упущенных фактов. Выдержав подобающую паузу, он ответил:
– Что ж, замечательно, его мотивы мне понятны. Но какое отношение все это имеет ко мне?
Колдуэлл нахмурился и принялся барабанить пальцами, будто заранее ожидал этот вопрос, но в то же время надеялся, что Хант его не задаст.
– Считай это расширением должностных обязанностей, – наконец сказал он. – При всех этих спорах люди, похоже, никак не могут сойтись во мнении, как именно в ситуацию с Чарли вписываются ганимейцы. Возможно, они часть более масштабного ответа, а возможно, и нет. Этого никто не знает наверняка.
– Верно, – кивнул Хант.
Других подтверждений Колдуэллу не требовалось.
– Хорошо, – категорично заявил он. – Ты уже проделал отличную работу со стороны Чарли; возможно, сейчас самое время немного уравновесить ситуацию и дать тебе возможность взяться за дело с другого края. В общем, – он пожал плечами, – здесь этой информации нет, она на Ганимеде. Через шесть недель туда направится «Ю-5». На мой взгляд, вполне логично, если к экспедиции присоединишься и ты.
Брови Ханта были по-прежнему нахмурены, выражая тот факт, что он не вполне понимал происходящее. Он задал очевидный вопрос:
– Как быть с моими обязанностями в Хьюстоне?
– А в чем проблема? По сути, ты соотносишь информацию, которая поступает из разных источников. Ту же информацию ты будешь получать и дальше, не важно, где именно – здесь или на борту «Юпитера-5» Твоему ассистенту вполне по силам заменить тебя в том, что касается бесперебойного ведения рутинных исследований и перекрестных проверок в пределах группы «Л». Нет причин, которые бы мешали тебе получать новости о текущем положении дел, пока сам будешь в командировке. К тому же смена обстановки еще никому не повредила. Ты на этой должности уже полтора года.
– Но речь, не исключено, идет о нескольких годах.
– Необязательно. «Юпитер-5» – это более новая модель, чем «Ю-4»; до цели она доберется всего за полгода. К тому же вместе с главным кораблем миссии перевозится еще несколько судов, на основе которых будет создан флот с базой на Ганимеде. Когда у нас появится резерв транспорта, сможем наладить регулярное двухстороннее сообщение с Землей. Другими словами, как только тебе надоест на новом месте, мы без проблем доставим тебя обратно.
Ханту подумалось, что с Колдуэллом никогда нельзя подолгу рассчитывать на нормальный ход вещей. Он не чувствовал желания спорить с новой директивой. Напротив, перспектива приводила его в восторг. Однако в озвученных Колдуэллом причинах была какая-то нестыковка. Хант снова испытал знакомое ощущение, будто за внешним фасадом скрывался какой-то невыраженный мотив. Впрочем, это было не так уж важно. Колдуэлл, судя по всему, уже принял решение, а Хант на собственном опыте знал, что стоило Колдуэллу что-то решить, как это что-то, в силу загадочной предопределенности, неизбежно воплощалось в реальность.
Колдуэлл ждал от Ханта возможных возражений. Видя, что таковых не предвидится, он заключил:
– Когда ты вступил в КСООН, я говорил, что твое место – на передовой. Тем самым я дал тебе обещание. А я всегда держу свое слово.
В течение следующих двух недель Хант лихорадочно работал, занимаясь реорганизацией рабочих процессов группы «Л» и личными приготовлениями к долгому отсутствию на Земле. После этого его на две недели направили в Галвестон.
К третьему десятилетию XXI века билеты на коммерческие полеты к Луне можно было забронировать в любом приличном бюро путешествий с возможностью выбора мест как на регулярных рейсах КСООН, так и на чартерных кораблях, экипаж которых набирался из офицеров Космических сил. Уровень комфорта на пассажирских рейсах был довольно высок, а жилье, предоставляемое крупными лунными базами, – вполне безопасным, благодаря чему путешествия на Луну стали рутинной обязанностью многих бизнесменов и памятным событием для немалого числа туристов, не нуждавшихся ни в специальных знаниях, ни в какой-либо особой тренировке. Более того, один предприимчивый консорциум, включавший в себя гостиничную сеть, международную авиакомпанию, туроператора и инженерную корпорацию, даже приступил к строительству лунного курорта, все места в котором уже были выкуплены на предстоящий сезон.
Однако места вроде Юпитера пока что оставались закрытыми для широкой публики. Люди, в силу служебных обязанностей командированные с миссиями по исследованию дальнего космоса, должны были понимать, что делают, и знать, как себя вести в нештатной ситуации. Ледовые щиты Ганимеда и венерианский котел были неподходящим местом для туристов.
В Галвестоне Хант узнал о скафандрах КСООН и сопутствующем снаряжении; его обучили пользоваться коммуникационным оборудованием, набором выживания, аварийными системами жизнеобеспечения и ремонтными комплектами; он отрабатывал порядок проведения испытаний, радиолокационные процедуры и методы диагностирования сбоев оборудования.
– От этого ящичка может зависеть ваша жизнь, – объяснял группе один из инструкторов. – Может случиться так, что он выйдет из строя, и вы будете единственным в радиусе ста километров человеком, который сможет его починить.
Доктора обучали их азам из области космической медицины и давали рекомендации о том, как справляться с кислородным голоданием, декомпрессией, тепловым ударом и гипотермией. Физиологи описывали влияние длительного снижения веса на содержание кальция в костях и объясняли, как поддерживать необходимый баланс при помощи специально подобранной диеты и медицинских препаратов. Офицеры КСООН поделились полезными советами, охватывавшими весь спектр вопросов о том, как остаться в живых и не лишиться рассудка в инопланетной среде: от пешей навигации в условиях враждебной местности с использованием спутниковых маяков до искусства умывания в невесомости.
И вот, спустя четыре с небольшим недели после директивы Колдуэлла, Хант оказался в пятнадцати метрах под землей, на двенадцатой стартовой платформе второго терминального комплекса, в тридцати километрах от Хьюстона. Он шел по одному из наклонных въездов, соединявших стену пусковой шахты со сверкающим корпусом «Веги». Часом позже гидравлические рампы, расположенные под стартовой платформой, на которую опиралась хвостовая часть судна, медленно подняли корабль над поверхностью земли, выведя «Вегу» на крышу сооружения. И уже через несколько минут она стремительно возносилась в темнеющую бездну. Спустя еще тридцать минут корабль с опозданием на две с половиной секунды пристыковался к восьмисотметровому транзитному спутнику «Кеплер».
Там пассажиры, направлявшиеся к Луне, включая Ханта, трех экспертов по движительным системам, которым не терпелось изучить ганимейские двигатели, предположительно работавшие на гравитационной тяге, четырех специалистов по системам связи, двух инженеров-расчетчиков строительных конструкций, а также команду Данчеккера – всех, кому предстояло пополнить миссию «Юпитер-5», – перебрались на уродливый, несуразный лунный корабль класса «Капелла», который должен был доставить их с земной орбиты на поверхность Луны. Путешествие оказалось совершенно непримечательным и заняло тридцать часов. После двадцати минут пребывания на лунной орбите голос из динамиков оповестил их о том, что корабль получил разрешение на посадку.
Вскоре после этого нескончаемая процессия равнин, гор, холмов и утесов, сменявших друг друга на экране в салоне корабля, замедлилась до полной остановки, после чего изображение начало заметно увеличиваться в масштабе. Хант узнал похожие друг на друга круглые равнины кратеров Птолемей и Аль-Баттани – последний с характерным коническим пиком по центру и кратером Клейн у самой границы, – но затем корабль повернул на север, и эти детали рельефа исчезли за верхним краем непрерывно приближавшейся картинки. Изображение стабилизировалось, и в его центре оказалась изрезанная, полуразрушенная горная цепь, отделявшая Птолемей от южного края Гиппарха. То, что до этого выглядело гладким ландшафтом, при большем увеличении оказалось мешаниной неровных холмов и долин, а в центре начали появляться проблески солнечного света, отражавшегося от металлических сооружений огромной базы.
Когда из серого фона проступили очертания наземных построек, заполнивших собой весь экран, в центре стало разрастаться желтое свечение, постепенно превращавшееся в зияющий вход одной из подземных стоянок для лунных кораблей. На экране быстро промелькнули ярусы технологических этажей, уходящих вниз насколько хватало глаз, а затем огромные башни обслуживания разошлись в стороны, пропуская корабль. Прежде чем картинка потонула в выхлопе тормозящих двигателей, пространство залил свет, идущий от рядов дуговых ламп. По небольшой тряске стало понятно, что стойка шасси коснулась лунного грунта, и вслед за отключением двигателей внутри корабля наступила внезапная тишина. Над приплюснутым носом лунного судна задвинулись массивные стальные затворы, скрывшие из вида звездное небо. Когда пространство внутри стоянки заполнилось воздухом, в уши обитателей корабля ударил новый мир звуков. Вскоре после этого из стен бесшумно выдвинулись пандусы, соединившие корабль с приемными платформами.
Спустя тридцать минут после того, как были выполнены все связанные с прибытием формальности, Хант вышел из лифта на вершине одного из смотровых куполов, возвышавшихся над главной базой «Птолемей». Он долго стоял, внимательно разглядывая суровую пустошь, в которой человек изваял этот оазис жизни. Испещренный бело-голубыми полосами диск Земли, неподвижно висящей над лунным горизонтом, внезапно донес до его сознания, как далек он был от мест вроде Хьюстона, Рединга, Кембриджа и насколько важными для него оказались привычные вещи, которые он раньше воспринимал как должное. За время своих странствий он так и не привык считать домом какое-то одно конкретное место; на подсознательном уровне Виктор всегда считал, что на эту роль одинаково хорошо подходит любая точка планеты. И вот теперь он вдруг осознал, что впервые в жизни оказался вдали от дома.
Повернувшись, чтобы охватить взглядом б
Наконец Хант произнес:
– Подумать только, всего поколение тому назад здесь не было ничего, кроме пустыни.
Это было даже не утверждение, а, скорее, мысли вслух.
Данчеккер долго не отвечал. Когда он наконец отозвался, его взгляд был сосредоточен на пейзаже за пределами купола.
– Но человек посмел предаться мечтам… – медленно произнес он и немного погодя добавил:
– А то, что сегодня кажется мечтой, завтра становится реальностью.
Снова наступила долгая пауза. Хант зажег сигарету, которую только что достал из портсигара.
– Знаете, – наконец произнес он, выдыхая струйку дыма в сторону стеклянного купола, – путь до Юпитера будет долгим. Как спустимся, могли бы пропустить стаканчик-другой – на посошок, так сказать.
Похоже, что Данчеккер какое-то время обдумывал это предложение с разных сторон. Наконец он снова перевел взгляд на внутреннее пространство купола и развернулся лицом к Ханту.
– Я, пожалуй, воздержусь, доктор Хант, – тихо ответил он.
Хант вздохнул и уже хотел было отвернуться.
– Однако… – Тон Данчеккера одернул его прежде, чем он успел шевельнуться. Хант поднял взгляд. – Если ваш метаболизм способен справиться с непривычным шоком от употребления безалкогольных напитков, то крепкий кофе был бы, эм, пожалуй, весьма кстати.
Это была шутка. Данчеккер выдал самую настоящую шутку!
– Я открыт новому опыту, – сказал в ответ Хант, когда они направились к дверям лифта.
До погрузки на орбитальный флагман «Юпитер-5» оставалось еще как минимум несколько дней. Данчеккер, скорее всего, договаривался о переброске в космос своей команды и необходимого оборудования. Хант же, не будучи вовлеченным в подобные предприятия, подготовил список мест, которые хотел посетить, пока у него было свободное время.
Первым делом он совершил полет в Тихо на приповерхностном транспортере, чтобы понаблюдать за раскопками, которые все еще продолжались в некоторых районах обнаружения лунарианцев, и, наконец-то, вживую познакомиться со многими людьми, которые до этого момента существовали лишь в качестве лиц на мониторах. Потом он отправился взглянуть на подземную добычу и бурение в местности неподалеку от Тихо, где инженеры пытались пробиться к лунному ядру. Там, по их мнению, могли залегать богатые металлами руды. Если это окажется правдой, то за несколько десятков лет Луна вполне могла стать гигантской фабрикой космических кораблей, на которой материалы, прошедшие переработку и штамповку, превращались в отдельные детали, а затем переправлялись на лунную орбиту, где и происходила финальная сборка. Возможность строить корабли для путешествий в глубоком космосе прямо здесь и из местных материалов, без необходимости поднимать грузы из гравитационного колодца Земли, сулила колоссальную экономическую выгоду.
Следующим пунктом в списке Ханта были огромные радио- и оптические обсерватории в кратере Джордано Бруно на обратной стороне Луны. Их чувствительные приемники, полностью экранированные от непрерывного облучения с Земли, и гигантские телескопы, свободные как от влияния атмосферы, так и искажений, вызванных их собственным весом, раздвигали границы известной Вселенной куда лучше своих земных предшественников. Хант завороженно сидел перед экранами мониторов, которые давали ему возможность разглядеть планеты некоторых ближайших звезд; одна из показанных была в девять раз крупнее Юпитера; другая описывала безумную восьмерку вокруг двойной звезды. Он заглянул в самое сердце галактики Андромеды и увидел далекие огоньки на границе чувствительности телескопов. Ученые и физики описывали картину странного нового Космоса, которая постепенно начинала складываться благодаря их работе в местных обсерваториях, и рассказывали о будоражащих воображение прорывах в концепциях пространственно-временной механики, в теории открывавших возможности для практически реализуемых деформаций геодезических, при которых переставали действовать ограничения, некогда приписанные движению с экстремальными скоростями; один из ученых с уверенностью предсказывал, что уже в течение пятидесяти лет человек сумеет пересечь Галактику.
Финальная остановка снова привела Ханта на видимую сторону Луны – к базе в кратере Коперник, рядом с которым и был обнаружен Чарли. Ученые «Коперника» изучали описания рельефа, по которому пролегал путь Чарли, и сопутствующие наброски карты; содержащаяся в блокноте информация была передана сюда из Хьюстона. Исходя из затраченного на дорогу времени, покрытого расстояния и приведенных в блокноте оценок скорости, они высказали предположение, что маршрут Чарли начался на обратной стороне Луны и в итоге, минуя горы Юра, Залив Радуги и Море Дождей, привел его к кратеру Коперник. Впрочем, разделяли это мнение далеко не все; были в нем кое-какие нестыковки. По какой-то необъяснимой причине направления и румбы компаса, упомянутые в записях Чарли, не имели никакого отношения к сложившемуся представлению о лунном севере и юге, определявшимся исходя из оси вращения спутника. В случае путешествия Чарли единственный маршрут, для которого удалось найти хоть какую-то разумную трактовку, начинался на обратной стороне, пролегая через Море Дождей, но даже он становился осмысленным лишь при выборе нового направления оси север-юг.
Попытки отыскать «Горду» пока что не возымели успеха. Судя по настрою последних записей в дневнике, она должна была находиться неподалеку от пещеры, где нашли тело Чарли. Примерно в двадцати пяти километрах к югу от этой точки располагалась местность, усеянная множеством пересекающихся кратеров – анализ показал, что все они возникли в недавнем прошлом и имеют метеоритное происхождение. Многие исследователи пришли к выводу, что именно здесь и находилась «Горда», впоследствии полностью уничтоженная метеоритным потоком аномальной плотности, причины которого пока что оставались неясными.
Прежде чем покинуть «Коперник», Хант согласился доехать до места обнаружения Чарли, чтобы посетить его лично. Его сопровождали профессор Альбертс с базы и экипаж топографического луномобиля КСООН.
Неуклюже затормозив, луномобиль остановился в широком ущелье между изломанными стенами из сланцево-серого камня. Окружавшая их пыль была взбита в замысловатые узоры из рубцов и ложбинок гусеницами, колесами, шасси и даже человеческими ногами, свидетельствуя о том, что последние полтора года в этом месте разворачивалась активная деятельность. Хант сразу же узнал пейзаж, открывавшийся из наблюдательного купола в верхней части; впервые он увидел его в кабинете Колдуэлла. Его взгляд заприметил у ближней стены ущелья знакомую груду камней, над которой виднелся узкий проход вглубь расщелины.
Снизу раздался чей-то голос. Хант, облаченный в громоздкий скафандр, медленно и неуклюже поднялся на ноги и, пробравшись через люк в полу, спустился по короткой лестнице в кабину управления. Водитель потягивался в своем кресле, делая большой глоток из фляжки с горячим кофе. Позади у видеоэкрана командующий сержант по спутниковой связи докладывал базе, что группа добралась до цели без происшествий. Третий член экипажа, капрал, который должен был сопровождать Ханта и Альбертса снаружи и который уже успел облачиться в свою экипировку, помогал профессору закрепить шлем. Хант проделал то же самое со своим шлемом, взяв его со складского стеллажа у двери. Когда все трое были готовы, сержант, проконтролировав заключительную проверку систем жизнеобеспечения и связи, разрешил им по очереди выйти через шлюз наружу.
– Ну что, Вик. Теперь ты на Луне во плоти. – Голос Альбертса шел из динамика в шлеме Ханта.
Почувствовав, как поддается губчатая пыль у него под ногами, Хант сделал несколько пробных шагов, двигаясь вверх-вниз.
– Здесь прямо как на Брайтон-Бич, – сказал он.
– Парни, все в порядке? – спросил голос капрала КСООН.
– В полном.
– А то.
– Ну тогда идем.
Три фигуры ярких цветов – оранжевая, красная и зеленая – медленно зашагали вдоль изрядно выветренной ложбины, пролегавшей по центру груды обломков. На вершине они сделали остановку, чтобы сверху взглянуть на топографический автомобиль, который уже выглядел игрушкой в расположенном под ними ущелье.
Они вошли в расщелину, карабкаясь между вертикальных стен, сужавшихся с обеих сторон по мере приближения к повороту. Дальше проход распрямлялся, и вдалеке взгляду Ханта открылась огромная стена иззубренных скальных выступов, которые нависали над подножиями холмов, выстроившихся сверху по краям расщелины – очевидно, это и был тот самый хребет, о котором писал Чарли. Он мог ясно представить себе сцену из такого далекого прошлого: две фигуры в скафандрах, устало плетущиеся вверх, сосредоточив взгляд на одной и той же детали рельефа. Черно-красное знамение измученной планеты в своей последней агонии сердито взирало на них с небес, будто…
Хант в недоумении остановился. Он снова взглянул на хребет, затем повернулся и внимательно посмотрел на яркий диск Земли, сиявшей далеко позади его правого плеча. Он снова повернулся и посмотрел в одну сторону, затем перевел взгляд обратно.
– Что-то не так? – Альбертс, успевший сделать еще несколько шагов, развернулся и пристально смотрел прямо на Ханта.
– Не уверен. Постой-ка секунду. – Хант поднялся выше и, встав рядом с профессором, указал вверх и вперед, в направлении хребта. – Ты с этим местом знаком лучше меня. Видишь там впереди хребет – может ли Земля хоть раз в году оказаться над его вершиной?
Проследив за тем, куда указывал палец Ханта, Альбертс мельком взглянул на Землю, после чего решительно покачал головой за лицевым щитком шлема.
– Исключено. С поверхности Луны положение Земли почти не меняется. За счет либрации оно немного колеблется относительно среднего, но явно не настолько. – Он снова взглянул на Землю. – Даже не близко. Это странный вопрос. Почему ты спросил?
– Да так, одна мысль в голову пришла. Пока что это не так важно.
Опустив взгляд, Хант заметил отверстие у подножия одной из стен впереди.
– Наверное, это та самая пещера. Давай-ка дойдем до нее.
Вход в пещеру был в точности таким же, как в воспоминаниях, сохранившихся после просмотра бесчисленных фотографий. Несмотря на возраст, форма пещеры явно выдавала ее искусственное происхождение. Хант почти что с благоговением приблизился к краю и остановился, чтобы ощупать перчаткой камень с одной стороны отверстия. Очевидно, что эти царапины оставил инструмент наподобие бура.
– Ну, вот и она, – сообщил голос Альбертса, который стоял в нескольких шагах позади него. – Мы называем ее пещерой Чарли. Сейчас она выглядит более-менее так же, какой ее, скорее всего, впервые увидел Чарли со своим напарником. Как будто ступаешь в священной комнате одной из пирамид, верно?
– Можно и так сказать.
Хант нагнулся, чтобы заглянуть внутрь; когда его на время ослепила резкая темнота, он остановился, чтобы нащупать висевший на поясе фонарик.
Камнепад, изначально засыпавший тело, расчистили, и внутри оказалось просторнее, чем он ожидал. Странные эмоции переполняли его душу, пока он смотрел на то самое место, где за многие тысячи лет до того, как были записаны первые страницы человеческой истории, съежившаяся фигура мучительно выцарапывала финал повествования, которое Хант совсем недавно прочел в хьюстонском офисе за четыреста тысяч километров отсюда. Он думал о времени, минувшем с тех пор, – о взлетах и падениях империй, обратившихся в пыль городах, жизнях, вспыхнувших на мгновение, прежде чем кануть в небытие, пока эти камни непоколебимо и безмятежно хранили свой секрет. Прошли долгие минуты, прежде чем Хант наконец вернулся к реальности и выпрямился в свете ослепительно яркого Солнца.
Он снова нахмурился и взглянул на хребет. Какая-то дразнящая, ускользающая мысль танцевала на задворках его разума, будто в лежащих под ним бессознательных тенях обитало назойливое нечто, которое так и вопило о своем желании быть узнанным. А затем она исчезла.
Хант снова закрепил фонарик на поясе и направился к Альбертсу, который изучал геологические формации на противоположной стене расщелины.
Гигантские корабли, которым предстояло войти в состав пятой пилотируемой миссии к Юпитеру, больше года находились на лунной орбите, где происходила их сборка. Помимо командного корабля, над поверхностью Луны постепенно обретали форму шесть грузовых судов, каждое из которых могло перевозить тридцать тысяч тонн припасов и оборудования. В течение последних двух месяцев перед запланированной датой вылета парящие нагромождения машин, материалов, контейнеров, транспортных средств, емкостей, ящиков, цилиндров и еще тысячи самых разных инженерных деталей, окружавших корабли на манер исполинских елочных украшений, постепенно втянулись внутрь. За несколько недель до старта к материнским кораблям начали присоединяться шаттлы «Вега», обеспечивающие доставку на поверхность планеты, крейсеры для полетов в глубокий космос и другие суда, также приписанные к миссии. В течение последней недели грузовые корабли покидали лунную орбиту и брали курс на Юпитер. Когда с поверхности Луны начали транспортировать пассажиров и оставшийся экипаж, на орбите остался лишь одинокий флагман. С приближением часа «Ч» косяки служебных кораблей и обслуживающих спутников ретировались, стайки эскорта собрались на расстоянии нескольких километров от командного судна, а камеры запустили прямой эфир в глобальной новостной сети, используя Луну в качестве ретранслятора.
С исходом последних минут на миллионе экранов появился грандиозный двухкилометровый силуэт, почти незаметно дрейфующий на фоне звезд; казалось, что сама безмятежность этого зрелища предваряет невообразимую мощь, которая только и ждет, когда ее, наконец-то, спустят с поводка. Точно по расписанию компьютеры завершили фазу последнего обратного отсчета и, получив одобрительный сигнал «Пуск» от главного процессора ЦУПа, привели в действие термоядерные двигатели, вспышку которых было видно с самой Земли.
В течение следующих пятнадцати минут корабль набирал скорость и высоту, переходя на все более высокие орбиты. Затем, с легкостью сбросив с себя оковы лунного притяжения, «Юпитер-5» устремился ввысь и за пределы ближайшего космоса, обгоняя и собирая воедино флот грузовых судов, вереница которых к этому моменту уже растянулась на полтора миллиона километров космического пространства. Спустя какое-то время эскорты вновь повернули к Луне, а новостные экраны Земли тем временем показывали медленно уменьшавшийся огонек, за движением которого следили орбитальные телескопы. Вскоре исчез и он, и в расползавшейся космической пучине остались лишь электронная болтовня радаров дальнего действия и лазерных линий связи.
Миссия «Юпитер-5» шла полным ходом.
На борту командного судна, в столовой №24, Хант вместе с другими учеными КСООН следили, как с каждой уходящей минутой Луна на настенном экране сжимается в круглый диск, который частично закрывает собой парившую вдалеке Землю. За последующие дни оба шара потускнели и слились в единое светящееся пятно, которое выделялось на фоне остального неба и, как дорожный знак, указывало путь к точке старта. Когда дни превратились в недели, даже оно сжалось, став одной из миллионов крупинок, и уже спустя месяц они с трудом могли распознать ее среди остальных.
Потребовалось, как выяснил Хант, некоторое время, прежде чем он свыкся с мыслью, что живет в крошечном искусственном мире, вокруг которого простирается бесконечный космос, а расстояние между ним и всем, что он когда-либо знал, каждую секунду увеличивается как минимум на полтора десятка километров. Теперь их выживание целиком и полностью зависело от умений тех, кто спроектировал и построил этот корабль. Зеленые холмы и голубые небеса Земли больше не играли в этом никакой роли и отчасти стали как будто нематериальными, уподобившись отголоску сна, который только казался реальным. Хант начал воспринимать действительность как относительное явление – не видя в ней абсолют, который можно было оставить в стороне и к которому можно было вернуться спустя время. Их единственной реальностью стал корабль, а то, что они оставили позади, перестало существовать – пусть и временно.
Он по много часов проводил в наблюдательных куполах, расположенных по периметру внешнего корпуса, мало-помалу привыкая к новому аспекту своего существования и созерцая то единственное, что было ему здесь знакомо, – Солнце. Он находил утешение в вечном бытии светила с его нескончаемыми потоками животворящего тепла и света. Хант подумал о первых моряках, никогда не заплывавших туда, где земля терялась из вида; им тоже хотелось держаться знакомых берегов. Но пройдет совсем немного времени, и люди направят свои суда в открытое море, устремившись в глубины межгалактической пустоты. Там они уже не смогут полагаться ни на Солнце, ни даже на звезды; сами галактики станут лишь бледными пятнами, рассеянными на всем пути к бесконечности.
Что за новые диковинные континенты ожидали их по ту сторону космических пучин?
Очередной период отдыха Данчеккер проводил в невесомой части корабля, наблюдая за игрой в трехмерный футбол между двумя командами, собранными из свободных от дежурства членов экипажа. Игра, в основе которой лежала американская разновидность футбола, разворачивалась внутри огромной сферы из прозрачного упругого пластика. Игроки носились вверх, вниз и во всех возможных направлениях, отскакивая от стен и друг от друга на манер удивительной драки, цель которой более или менее сводилась к тому, чтобы забросить мяч в круглые ворота, расположенные на противоположных концах сферы. На деле же все это было лишь поводом выпустить пар и подразмять мышцы, которые начинали терять форму за время долгого, монотонного путешествия.
Стюард похлопал профессора по плечу, сообщив, что в видеофонной будке перед входом на рекреационную палубу его ожидает входящий звонок. Данчеккер кивнул, отстегнул страховочный обруч на ремне от встроенного в кресло крепежного штифта, зафиксировал его на поручне и, сделав один легкий рывок, грациозно поплыл в сторону двери. На экране его встретило лицо Ханта, находившегося в полукилометре от самого профессора.
– Доктор Хант, – поприветствовал он. – Доброе утро – или какое сейчас время суток в этой адской железяке.
– Здравствуйте, профессор, – отозвался Хант. – Я тут обдумывал кое-какие мысли насчет ганимейцев. Есть пара моментов, в которых мне пригодилось бы ваше мнение; мы можем встретиться где-нибудь и перекусить, скажем, в ближайшие полчаса?
– Почему бы и нет. У вас уже есть какое-нибудь место на примете?
– Что ж, прямо сейчас я направляюсь к ресторану в секции B. Скоро буду на месте.
– Я присоединюсь к вам через несколько минут.
Данчеккер погасил экран и, выйдя из будки, вытолкнул себя обратно в коридор, по которому добрался ко входу в одну из поперечных шахт, ведущих «вниз» к оси корабля. Используя поручни, он проплыл часть расстояния до центра, прежде чем остановиться напротив выхода из шахты. Переходный шлюзовой отсек вывел его в одну из вращающихся секций с искусственной гравитацией – вблизи оси, где разница скоростей была невелика. Сделав еще один толчок, он пролетел вдоль очередного поручня в обратном направлении, чувствуя небольшое ускорение, и в итоге приземлился метрах в десяти, коснувшись ногами той части конструкции, которая неожиданно взяла на себя роль пола. Дальше он обычным шагом проследовал за указателями, ведущими к ближайшему входу в туннель, нажал кнопку вызова и подождал тридцать секунд, пока не прибыла капсула. Оказавшись внутри, он набрал на клавиатуре пункт назначения и уже спустя несколько секунд благополучно мчался по туннелю в сторону секции B.
Постоянно открытый ресторан самообслуживания был заполнен примерно наполовину. Из кухни, расположенной за стойкой в конце зала, доносился привычный грохот тарелок и столовых приборов – троица поваров раздавала щедрые порции из разнообразного кулинарного ассортимента, от КСООНовских яиц и бобов до КСООНовских куриных ножек и стейков. Автоматические раздатчики еды с микроволновыми печами для самостоятельной готовки были опробованы на «Юпитере-4», но не пользовались особой популярностью среди экипажа. Так что проектировщики «Юпитера-5» решили вернуться к старомодным, но проверенным методам.
Пробравшись с подносами в руках мимо обедающих посетителей, игроков в карты и компаний шумных спорщиков, Хант и Данчеккер отыскали у дальней стены свободный столик. Сев, они принялись переставлять на него тарелки с подносов.
– Значит, вы обдумывали какие-то идеи касательно наших ганимейских друзей? – заметил Данчеккер, намазывая маслом булочку.
– Их и лунарианцев, – ответил Хант. – В частности, мне нравится ваша гипотеза о том, что лунарианцы эволюционировали на Минерве и произошли от завезенных ганимейцами земных животных. Только она дает приемлемый ответ на вопрос, почему на Земле не обнаружено следов другой цивилизации. Все эти попытки продемонстрировать обратное меня нисколько не убеждают.
– Рад это слышать, – заявил Данчеккер. – Но проблема в том, как это доказать.
– Что ж, как раз об этом я и размышлял. Возможно, нам и не придется.
Данчеккер поднял взгляд и с любопытством посмотрел на Ханта поверх очков. Он, казалось, был заинтригован.
– Серьезно? И почему же, позвольте спросить?
– У нас большие трудности с восстановлением хода событий на Минерве, поскольку уверены, что теперь она существует лишь в виде миллиона геологических осколков, рассеянных по всей Солнечной системе. Но сами лунарианцы такой проблемы не испытывали. Их планета была единым целым и находилась прямо у них под ногами. Ко всему прочему, их цивилизация достигла высокого уровня научного прогресса. Так вот, что же должны были показать их изыскания – хотя бы отчасти?
Глаза Данчеккера озарило светом понимания.
– А! – тут же воскликнул он. – Все ясно. Если до них на Минерве процветала цивилизация ганимейцев, то лунарианским ученым наверняка удалось бы что-то о них разузнать. – Он помолчал и, нахмурившись, добавил:
– Но пользы от этого не так уж много, доктор Хант. Шансов обыскать научные архивы лунарианцев у вас не больше, чем собрать планету из обломков.
– Это правда, – согласился Хант. – У нас нет доступа к подробным записям лунарианских ученых, зато есть библиотека микроточечных изображений. Содержащиеся в ней тексты довольно общие по своей природе, но я не могу отделаться от мысли, что, если бы лунарианцы обнаружили технологически развитую цивилизацию предшественников, эта новость стала бы крупной сенсацией, и о ней, скорее всего, знал бы каждый житель планеты; достаточно взглянуть, какой фурор на Земле произвел Чарли. Не исключено, что в их письменных источниках упоминания, отсылающие к этим знаниям, встречались сплошь и рядом, если бы мы только знали, как их прочесть. – Он прервался, чтобы проглотить кусок сосиски. – Так вот, последние несколько недель я, помимо прочего, пытался с особой тщательностью прошерстить все имеющиеся данные в поисках чего-то подобного. Я не рассчитывал найти железные доказательства – лишь факты, которых хватило бы, чтобы с чуть большей уверенностью сказать: да, мы понимаем, о какой планете идет речь.
– И много ли вам удалось отыскать? – Данчеккер, похоже, заинтересовался таким поворотом.
– Кое-что, – ответил Хант. – Во-первых, в их языке то тут, то там встречаются стандартные фразы с упоминанием гигантов. Выражения типа «древний, как гиганты» или «еще во времена гигантов»… примерно как мы говорим «в незапамятные времена». В другом месте встречается отрывок, который начинается словами «Давным-давно, когда на свете еще не было гигантов…» И это сплошь и рядом. Если взглянуть на них с такого ракурса, факты вдруг складываются в единую картину.
Хант на секунду прервался, чтобы дать профессору время осмыслить сказанное, после чего продолжил:
– К тому же упоминания гигантов встречаются и в другом контексте, когда речь идет о сверхъестественных способностях или выдающихся познаниях, например, «наделенный мудростью гигантов». В общем, вы понимаете, к чему я веду: судя по этим фразам, лунарианцы верили, что в далеком прошлом на их планете обитала раса гигантов, которая, вероятно, отличалась высоким уровнем технологий.
Какое-то время Данчеккер молча жевал.
– Не хочу показаться чересчур скептичным, – наконец сказал он, – но все это кажется слишком уж спорным. Подобные отсылки могут оказаться всего лишь существами из мифов, как и наши герои фольклора.
– Эта мысль приходила мне в голову, – нехотя признал Хант. – Но если подумать, то выглядит она довольно сомнительной. Лунарианцы – само воплощение прагматизма, у них просто не было времени на романтизм, религию, духовные материи и тому подобные вещи. В сложившейся ситуации их единственными помощниками были они сами, и лунарианцы это прекрасно понимали. Они не могли позволить себе такую роскошь самообмана, будто за них проблемы решат выдуманные боги, герои и Деды Морозы. – Он покачал головой. – Я не верю, что легенды о гигантах – плод лунарианского воображения. Это слишком выбивается из их образа мышления.
– Что ж, допустим, – согласился Данчеккер, возвращаясь к своему обеду. – Лунарианцы знали о существовании ганимейцев. Но я подозреваю, что, когда вы позвонили, у вас на уме было кое-что еще.
– Вы правы, – ответил Хант. – Изучая тексты, я собрал еще несколько фактов, больше относящихся к вашей компетенции.
– Я слушаю.
– Ну что же, если предположить, что ганимейский корабль действительно вывез на Минерву целый зоопарк, получается, что впоследствии лунарианским биологам было чертовски непросто разобраться в окружающей их природе, верно? Ведь на планете свободно обитало две несвязанных, абсолютно не родственных друг другу группы животных. И не забудем еще, что лунарианцы никак не могли знать того, что мы знаем о видах земного происхождения…
– Все даже хуже, – добавил Данчеккер. – Историю исконных минервианских видов им бы удалось проследить до самого момента их возникновения; в случае же с видами, привнесенными извне, эволюционное древо обрывалось бы на отметке двадцать пять миллионов лет в прошлом или около того. Им бы не удалось обнаружить следы предков, от которых те могли произойти.
– Это как раз один из вопросов, которые я хотел вам задать, – сказал Хант. Он наклонился вперед и оперся локтями о стол. – Представим, что вы лунарианский биолог и располагаете лишь теми фактами, которые были бы доступны и ему. В какую картину сложились бы ваши знания?
Данчеккер перестал жевать и надолго задумался, вперившись взглядом в пространство позади Ханта. Наконец он медленно покачал головой.
– Ответить на этот вопрос не так просто. Полагаю, что в подобной ситуации можно было бы и правда предположить, что ганимейцы завезли на Минерву инопланетные виды. С другой стороны, так бы решил биолог с Земли; для него было бы естественным ожидать непрерывной палеонтологической летописи, уходящей на сотни миллионов лет в прошлое. Лунарианец, не имея подобных ожиданий, мог и не увидеть в отсутствии полной летописи каких-либо аномалий. Если это обстоятельство было частью признанного порядка вещей в мире, где он рос…
На несколько секунд голос Данчеккера умолк.
– Если бы я был лунарианцем, – неожиданно произнес он, на сей раз решительным тоном, – то увиденное объяснил бы так. Жизнь возникла на Минерве в далеком прошлом и, эволюционируя посредством общепризнанных процессов мутагенеза и отбора, разделилась на многочисленные формы. Около двадцати пяти миллионов лет тому назад за короткое время произошла серия исключительно агрессивных мутаций, положивших начало новому семейству форм, радикально отличавшихся по структуре от всех ранее существовавших организмов. Это семейство также начало ветвиться, породив собственное разнообразие видов, которые сосуществовали с организмами старого образца и в итоге достигли апогея, произведя на свет самих лунарианцев. Да, именно так я бы и объяснил появление новых форм. Это напоминает возникновение земных насекомых – по сути, отдельной группы, структурно не схожей с прочими видами. – Подумав еще секунду, он убедительно кивнул. – Естественно, что на фоне подобного объяснения гипотезы о насильственных межпланетных миграциях и правда выглядели бы весьма надуманно.
– Я надеялся на подобный ответ, – удовлетворенно кивнул Хант. – Собственно говоря, именно так они, по-видимому, и считали. Это не утверждается напрямую ни в одном из прочитанных мной текстов, но именно такое впечатление складывается из разрозненных фактов. Впрочем, в этом есть свои странности.
– О?
– Время от времени нам попадалось одно занятное слово, у которого нет прямого аналога в нашем языке; оно обозначает нечто среднее между «похожий на человека» и «родственный человеку». Они применяли его для описания многих разновидностей животных.
– Видимо, тех, что произошли от завезенных на планету видов и находились в родстве с самим лунарианцами, – предположил Данчеккер.
– Да, именно так. Но ровно то же слово они использовали и в совершенно другом контексте как синоним «наземного», «сухопутного»… в общем, всего, что связано с сушей. Так вот, почему же два слова с такими разными значениями вдруг стали синонимами?
Данчеккер снова перестал жевать и нахмурил брови.
– Даже представить не могу. Это имеет значение?
– Я тоже не могу, но думаю, что да, имеет. Я провел уйму перекрестных проверок с отделом лингвистики, и в итоге у нас получился довольно любопытный результат: на Минерве слова «человекоподобный» и «сухопутный» стали синонимами, потому что по факту означали одно и то же. Вся наземная фауна Минервы была представлена особями нового образца. Чтобы как-то называть их в нашем языке, мы придумали термин «терристоид».
– Все? Хотите сказать, что во времена Чарли на Минерве не осталось ни одного исконного вида? – Данчеккер, похоже, был удивлен.
– Таков наш вывод – во всяком случае, для наземной фауны. До эпохи ганимейцев в палеонтологической летописи встречаются самые разные виды животных, но после – ничего, кроме терристоидов.
– А что с морем?
– Там все иначе. Исконно минервианские организмы продолжали жить там и дальше – отсюда и ваша рыба.
Данчеккер смотрел на Ханта с выражением, в котором практически читалось искреннее недоверие.
– Как необычно! – воскликнул он.
Затем рука профессора внезапно застыла в воздухе, держа вилку с нанизанной на нее половинкой жареной картофелины.
– Хотите сказать, что вся наземная фауна Минервы исчезла – вот так просто?
– Во всяком случае, произошло это сравнительно быстро. Мы долгое время задавались вопросом, что стало с ганимейцами. Теперь складывается впечатление, что вопрос следовало бы перефразировать шире: что стало с ганимейцами и всей их сухопутной родней?
В течение двух недель ученые обсуждали загадку внезапного исчезновения исконно минервианской сухопутной фауны. Случай физической катастрофы они уже исключили, полагая, что подобное событие должно было уничтожить и всех терристоидов. То же самое было верно и в отношении климатических катаклизмов.
Какое-то время они обдумывали возможность эпидемии, вызванной микроорганизмами, которых завезли вместе с земными животными, – у коренных видов Минервы не было бы против них врожденного иммунитета. Но в итоге специалисты отказались от этой гипотезы, признав ее маловероятной по двум причинам: во-первых, было сложно представить эпидемию с настолько высокой вирулентностью, чтобы выкосить абсолютно все виды, численность которых, скорее всего, исчислялась миллионами особей; во-вторых, полученная с Ганимеда информация явно указывала на то, что ганимейцы заметно опережали и людей, и лунарианцев по уровню технических познаний и едва ли допустили бы подобную оплошность.
Один из вариантов этой гипотезы предполагал, что на планете было применено биологическое оружие, которое в ходе эскалации конфликта вышло из-под контроля создателей. В таком контексте предыдущие возражения имели куда меньший вес, так что в итоге это объяснение было признано одним из возможных. Оставалась лишь одна альтернатива: химические изменения в атмосфере Минервы, к которым терристоиды, в отличие от местных видов, смогли адаптироваться. Но изменения какого рода?
Пока на «Юпитере-5» продолжались обсуждения плюсов и минусов обеих гипотез, по лазерному каналу связи с Землей поступили сведения о новом переполохе в рядах НавКомм. Фракция чистоземельцев предоставила выкладки, согласно которым лунарианцы просто не смогли бы выжить на Минерве, не говоря уже о создании там процветающей цивилизации: при таком расстоянии от Солнца на планете было бы слишком холодно. Помимо этого, они настаивали, что на поверхности Минервы не могло быть жидкой воды, и с помощью этого факта доказывали, что, где бы ни находился мир, изображенный на картах Чарли, он никак не мог располагаться в окрестностях пояса астероидов.
В ответ на их атаку отдельные лагери минерванистов поспешно заключили альянс и пошли в контрнаступление с собственными вычислениями, которые показывали, что более высокая температура могла поддерживаться за счет парникового эффекта, связанного с присутствием углекислого газа в атмосфере планеты. Они даже показали, что процентное содержание диоксида углерода, при котором средняя температура соответствовала величине, рассчитанной ими по независимым данным, в точности совпадало с результатом, к которому ранее пришел профессор Шорн, предсказавший химический состав минервианской атмосферы, исходя из анализа клеточного метаболизма и дыхательной системы Чарли. Миной, не оставившей камня на камне от убеждений чистоземельцев, стало заявление самого Шорна, согласно которому ряд физиологических особенностей Чарли указывал на адаптацию к аномально высоким уровням углекислого газа.
Неожиданный интерес к содержанию углекислого газа в минервианском воздухе раздразнил любопытство Ханта и Данчеккера, которые в итоге спланировали собственный эксперимент. Сочетание математических умений Ханта с познаниями Данчеккера в области вычислительной молекулярной биологии позволило разработать компьютерную модель, описывающую поведение микрохимических потенциалов на основе данных, полученных в ходе изучения минервианской рыбы. Чтобы довести модель до совершенства, им потребовалось больше трех месяцев. Затем они применили к ней ряд математических операторов, воспроизводящих действие тех или иных химических агентов во внешней среде. Увидев результаты на экране в одном из консольных залов, Данчеккер с уверенностью заявил:
– Любая аэробная форма жизни, произошедшая от тех же примитивных прародителей, что и эта рыба, и унаследовавшая ту же фундаментальную микрохимическую систему, отличалась бы крайней уязвимостью перед семейством токсинов, включающим диоксид углерода, – в гораздо большей степени, чем большинство земных видов.
В кои-то веки факты сложились в единую картину. Судя по всему, около двадцати пяти миллионов лет назад в атмосфере Минервы резко повысилась концентрация углекислого газа – вероятно, в силу естественных причин, высвободивших диоксид углерода из горных пород, или деятельности самих ганимейцев. Это также могло объяснять, зачем ганимейцы завезли на планету всех этих животных. Вполне вероятно, что их главной целью было восстановить химический баланс, покрыв планету земными растениями, которые бы вырабатывали кислород, поглощая избыток углекислоты; животных же включили лишь для создания сбалансированной экосистемы, в которой смогли бы выжить растения. Попытка оказалась неудачной. Местные формы жизни не выстояли, а более приспособленные мигранты достигли процветания и заселили целый новый мир, освободившийся от инопланетных конкурентов. Так ли это было на самом деле, оставалось неясным. И, вероятно, останется таковым навсегда.
Неизвестной оставалась и судьба ганимейцев. Не исключено, что они вымерли вместе с родственной им фауной. Возможно, когда их усилия оказались тщетными, ганимейцы покинули Солнечную систему в поисках нового дома, оставив Минерву ее новым обитателям. Во всяком случае, Хант на это надеялся. По какой-то странной причине он проникся необъяснимой симпатией к этим загадочным существам. В одном из лунарианских текстов ему попалось стихотворение, которое начиналось словами: «Вдалеке средь ярких звезд, где теперь живут Гиганты…» Он наделялся, что это было правдой.
Вот так, довольно неожиданным образом удалось прояснить одну из глав в истории древней Минервы. Теперь все указывало на то, что лунарианцы и их цивилизация возникли именно на Минерве и никак не на Земле. Это объясняло неудачные попытки Шорна определить продолжительность суток в календаре Ханта, рассчитав естественные периоды сна и бодрствования Чарли. Прибывшие с Земли предки лунарианцев несли в себе глубоко укоренившийся метаболический ритм, сформированный с опорой на суточный цикл длиной в двадцать четыре часа. За прошедшие с того момента двадцать пять миллионов лет одни, более гибкие, биологические процессы у их потомков успешно приспособились к тридцатипятичасовым минервианским суткам, в то время как остальные адаптировались лишь частично. К моменту рождения Чарли физиологические часы лунарианцев были безнадежно рассинхронизированы; неудивительно, что полученные Шорном результаты казались совершенно бессмысленными. Тем не менее в блокноте Чарли все еще оставались загадочные числа, и их тоже нужно было как-то учесть.
Находившийся в Хьюстоне Колдуэлл был глубоко удовлетворен совместным докладом Ханта и Данчеккера. Он уже давно понял: чтобы достичь результатов, двоим ученым следовало объединить свои навыки и сосредоточиться на стоящей перед ними проблеме вместо того, чтобы тщетно распылять энергию на трения из-за неспособности поладить друг с другом. Как подстроить ситуацию, в которой их сходства перевесили бы все разногласия? Так, а что их вообще объединяет? Если начать с самого простого и очевидного ответа, то они оба были людьми с планеты Земля. А где эта фундаментальная истина сможет затмить все прочие обстоятельства? Где же, как не в безжизненных лунных пустошах или в паре сотен миллионов километров посреди открытого космоса? По-видимому, все складывалось даже лучше, чем он мог подумать.
– Все, как я и говорила, – с напускной скромностью заметила Лин Гарланд, когда ассистент Ханта показал ей копию отчета. – В том, что касается людей, Грегг – настоящий гений.
Появление на орбите Ганимеда семи кораблей с Земли стало важным событием для ветеранов «Юпитера-4» – в особенности тех, кто мог надеяться на скорое возвращение домой, поскольку срок их службы уже подходил к концу. В ближайшие несколько недель между кораблями и наземными сооружениями должна была развернуться сложная программа транспортировки припасов и оснащения, а значит, небо над Ганимедом вскоре охватит тот же хаос, что и орбиту Луны во время подготовки к вылету. В течение двух месяцев флагманы обеих миссий будут парить на расстоянии шестнадцати километров друг от друга. Затем «Юпитер-4» в сопровождении двух недавно прибывших грузовых судов переместится на орбиту Каллисто и приступит к расширению уже развернутой там экспериментальной базы. «Юпитер-5» же будет оставаться вблизи Ганимеда, пока к нему не присоединится «Сатурн-2», который в данный момент проходил этап финального обратного отсчета, готовясь к взлету с Луны, и должен был прибыть спустя пять месяцев. После встречи над Ганимедом один из кораблей (какой именно, еще предстояло решить) возьмет курс на окольцованную планету, предприняв самую дальнюю из крупномасштабных пилотируемых миссий в истории человечества.
Дальнее плавание «Юпитера-4» завершилось. По современным стандартам он был слишком медленным, так что корабль, скорее всего, демонтируют, превратив в долговременную базу на орбите Каллисто. А спустя несколько лет ему и вовсе предстояло встретить бесславный конец, став источником запчастей для сооружений на поверхности спутника.
При всей суматохе и заторах, вспыхнувших в небе над Ганимедом, до спуска на поверхность ученых КСООН оставалось всего три дня. Собирая вещи в каюте и стоя в очереди перед посадкой на «Вегу», пришвартованную в пещерообразном причале посреди командного корабля, Хант ощутил укол ностальгии: как-никак, последние месяцы он провел, привыкая к местной компании и образу жизни на борту корабля. Вполне возможно, что этот исполинский город сплавов он видит последний раз в жизни; на Землю он вернется уже на одном из компактных скоростных крейсеров, доставленных сюда вместе с остальной миссией.
Часом позже «Юпитер-5», обвешанный, как новогодняя елка, целой сетью космоинженерных конструкций, быстро уменьшался на экране в салоне «Веги». Затем картинка резко изменилась, и в следующее мгновение на них уже надвигался мрачный лик холодного Ганимеда.
Хант сидел на краю койки в спартанской комнате, занимавшей третий блок казарм на главной базе Ганимеда, и методично перекладывал содержимое вещмешка в стоявший рядом алюминиевый сундук. Над дверью шумела решетка вытяжного вентилятора. Воздух, попадавший в комнату через вентиляцию в нижней части стен, был теплым и отдавал запахом машинного масла. Стальные напольные пластины вибрировали вслед за доносящимся снизу гулом огромных машин. На противоположной койке, опершись о подушку, расположился Данчеккер, который в этот момент просматривал папку, заполненную факсимильными записями и цветными иллюстрациями. Профессор возбужденно тараторил, чем напоминал школьника в канун Рождества.
– Только представь, Вик, еще день, и мы уже будем там. Животные, которые ходили по Земле двадцать пять миллионов лет назад! Любой биолог отдал бы правую руку за такую возможность. – Он продемонстрировал папку. – Взгляни на это. Я абсолютно уверен, что это идеально сохранившийся образец трилофодона – миоценового мамонта с четырьмя бивнями и ростом под пять метров. Можешь представить что-то более захватывающее?
Хант с кислым видом глянул через всю комнату и задержался на украшавшей стену коллекции пинап-рисунков, оставленной предыдущим обитателем из рядов КСООН.
– Честно говоря, да, – пробормотал он. – Правда, не с таким оснащением, как у этого чертова трилофодона.
– Э? Ты это о чем? – Глаза Данчеккера непонимающе моргнули за стеклами очков.
Хант потянулся к своему портсигару.
– Не важно, Крис, – со вздохом произнес он.
Полет на север к базе «Копёр» занял чуть меньше двух часов. По прибытии группа с Земли направилась в здание операционного управления и собралась в офицерской кухне-столовой; за кофе ученые с «Юпитера-4» поделились с ними новой информацией по ганимейскому вопросу.
Корабль ганимейцев почти наверняка предназначался для длительных крупномасштабных путешествий, а его цели не ограничивались скромной исследовательской экспедицией. Вместе с кораблем погибло несколько сотен ганимейцев. Количество и разнообразие припасов, материалов, оборудования и живности на борту давало понять, что, куда бы ни направлялось это судно, ганимейцы явно собирались там задержаться.
Каждая деталь корабля, а в особенности его приборное оборудование и система управления, свидетельствовала о крайне высоком уровне научных познаний. Б
Корабль имел обтекаемую форму и отличался прочной конструкцией, а значит, был спроектирован таким образом, чтобы, помимо прочего, летать в атмосфере и приземляться на планеты, не рушась под собственным весом. Похоже, что ганимейская инженерия достигла уровня, позволявшего комбинировать функции «Веги» и межорбитального транспорта в одном космическом аппарате.
Двигатель радикально отличался от известных им систем тяги. У корабля не было ни крупных отверстий для истечения рабочего тела, ни явных точек приложения реакции, которые бы указывали на то, что он приводится в движение неким тяговым усилием термодинамической или фотонной природы. Главная система хранения топлива снабжала цепочку преобразователей и генераторов, рассчитанных на выдачу гигантских объемов электромагнитной энергии. Та, в свою очередь, питала систему токопроводящих шин, каждая площадью в 1/5 квадратного метра, и целый лабиринт перемежающихся друг с другом извилин, сделанных из сплошных медных стержней. Посреди всего этого находилось нечто, по-видимому, представлявшее собой главный двигатель судна. Никто точно не знал, как именно эта конструкция обеспечивала движение корабля, но некоторые из теорий повергали в шок.
Могло ли это судно оказаться настоящим межзвездным кораблем? Совершили ли ганимейцы массовый исход со своей планеты в поисках новых звезд? Потерпел ли этот корабль крушение по пути к границам Солнечной системы вскоре после отбытия с Минервы? На эти и тысячу других вопросов еще только предстояло найти ответ. Ясным, однако же, было одно: если открытие Чарли на два года обеспечило работой довольно заметную часть сотрудников КСООН, то этой информации хватит на то, чтобы занять ученые умы на десятки, если не сотни лет.
Группа провела какое-то время в недавно сооруженном лабораторном куполе, изучая найденные подо льдом предметы, среди которых было несколько ганимейских скелетов и пара десятков земных животных. К разочарованию Данчеккера среди них не оказалось его фаворита – антропоидного обезьяночеловека, которого он много месяцев назад показывал на экране Ханту и Колдуэллу. «Сирила» в целях более подробного изучения перевезли на командный корабль «Юпитера-4». Свое имя, которым его любезно окрестили биологи КСООН, примат получил в честь научного руководителя миссии.
Пообедав в столовой, они направились в купол, которым был накрыт один из надшахтных копров. Спустя пятнадцать минут они уже стояли глубоко под ледовым полем, благоговейно глядя на сам корабль.
Полностью очищенный ото льда, он располагался в громадной, освещенной прожекторами пещере и нижней частью по-прежнему опирался на свой ледяной оттиск. Корпус судна прорезал четко очерченную полосу сквозь настоящий лес выдвижных опор из стали и ледяных колонн, принимавших на себя вес потолка. Под каркасом пандусов и строительных лесов, примыкавших к боку корабля, находились участки корпуса, с которых сняли целые секции, чтобы открыть доступ к внутренним отсекам. Пол вокруг был буквально усеян деталями машин, извлеченными при помощи подъемных кранов. Увиденное напомнило Ханту один случай, когда они с Борланом посетили неподалеку от Сиэтла огромный завод компании «Боинг», на котором собирались авиалайнеры модели 1017 – хотя здесь масштаб работ был на порядки выше. Они обошли хитросплетение проложенных через корабль мостиков и лестниц: от командной палубы с пятиметровым экраном, минуя диспетчерские каюты, жилые помещения и лазарет, к грузовым отсекам и ярусам клеток, в которых содержались животные. Отсеки, в которых располагались главный преобразователь энергии и генератор, выглядели такими же сложными и внушительными, как внутренности термоядерной электростанции. Дальше, преодолев одну из переборок, группа оказалась перед сегментами двух тороидов, колоссальный размер которых заставил их почувствовать себя настоящими карликами. Инженер, руководивший экскурсией, указал вверх на громадные металлические поверхности, от вида которых захватывало дух.
– Стенки их внешних корпусов имеют почти пятиметровую толщину, – сообщил он. – Они сделаны из сплава, который режет вольфрамово-карбидную сталь, как масло. Концентрация массы внутри достигает феноменальных величин. Мы считаем, что они играли роль замкнутых каналов, поддерживавших циркуляцию или колебательный резонанс материи с высокой плотностью, которая, в свою очередь, взаимодействовала с сильными полями. Вероятно, быстроменяющийся гравитационный потенциал, порождаемый этим процессом, каким-то образом использовался для контролируемой деформации пространства вокруг самого корабля. Другими словами, судно двигалось за счет постоянного падения в дыру, которую создавало прямо перед собой, – наподобие четырехмерной гусеничной ленты.
– Вы имеете в виду, что корабль запирал себя внутри пространственно-временного пузыря, который каким-то образом двигался в обычном пространстве? – предположил кто-то из них.
– Можно и так сказать, – подтвердил инженер. – Полагаю, что аналогия с пузырем ничем не хуже прочих. Интересно здесь то, что если двигатель действительно работал именно так, то каждая частица самого корабля и всего, что находится внутри, должна испытывать одно и то же ускорение. Другими словами, никаких перегрузок. Можно за миллисекунду остановить корабль, несущийся, скажем, на скорости миллион километров в час, и люди внутри даже не почувствуют разницы.
– Что насчет максимальной скорости? – спросил кто-то еще. – Разве он не должен подчиняться релятивистскому пределу?
– Мы не знаем. Теоретики на «Юпитере-4» из-за этого уже спать толком не могут. Движение самого корабля не подчиняется традиционной механике, поскольку в локальном пространстве пузыря он будет стоять на месте. Как в обычном пространстве перемещается сам пузырь – это уже совершенно другая история. Потребуется разработать совершенно новую теорию поля. Возможно, здесь действуют принципиально иные законы физики – как я уже говорил, мы просто этого не знаем. Ясно, по-видимому, только одно: межзвездные корабли с фотонным двигателем, которые сейчас разрабатывают в Калифорнии, могут устареть еще до того, как их успеют построить. Если мы сумеем как следует разобраться в устройстве ганимейского корабля, то с этими знаниями опередим современную науку на сотню лет.
К концу дня в мыслях Ханта царила настоящая сумятица. Новая информация поступала быстрее, чем он успевал ее переварить. Вопросы в его голове множились в тысячу раз быстрее, чем он мог на них ответить. С каждым новым откровением он был все больше заинтригован тайной ганимейского корабля, но где-то на задворках сознания по-прежнему крутилась нерешенная загадка лунарианцев. Ему нужно было время, чтобы сделать шаг назад и подумать – навести порядок в своем ментальном доме и превратить заполнявшую его неразбериху во взаимосвязанные мысли, которые можно было рассортировать по воображаемым картотечным ящикам. Тогда он лучше сможет понять, как друг от друга зависели те или иные вопросы и какими из них нужно было заняться в первую очередь. Однако бардак накапливался быстрее, чем он успевал разгребать завалы.
Вскоре терпеть смех и подколки в столовой после ужина стало попросту невозможно. Он вернулся в комнату, но одиночество вызывало ощущение клаустрофобии. Какое-то время он бродил по коридорам, соединявшим купола с корпусами базы. Сооружения давили на него своим видом; он слишком долго жил в металлических консервных банках. В итоге Хант оказался под куполом диспетчерской башни, где пристально вглядывался в сияющую серую стену, созданную светом прожекторов, сочившимся сквозь метаново-аммиачную дымку ганимедской ночи. Спустя некоторое время ему стало мешать даже присутствие дежурного оператора, лицо которого прорезалось из темноты светом от консоли. Хант остановился рядом с ним по пути к лестнице.
– Оформите мне пропуск на поверхность.
Дежурный оператор взглянул на Ханта.
– Собираетесь наружу?
– Хочу прогуляться.
Диспетчер включил один из экранов.
– Представьтесь, пожалуйста.
– Хант. Доктор В. Хант.
– Идентификационный номер?
– 730289 C/EX4.
Диспетчер зафиксировал данные, затем сверился с часами и ввел текущее время.
– Если не вернетесь в течение часа, сообщите по радио. Держите приемник включенным на частоте 24,328 мегагерца.
– Хорошо, – ответил Хант. – Доброй ночи.
– Доброй.
Проследив, как Хант исчез в направлении нижнего этажа, диспетчер пожал плечами и машинально обвел взглядом стоящие перед ним мониторы. Ночь обещала быть тихой.
В тамбуре, который соединял первый этаж с выходом на поверхность, Хант выбрал себе скафандр, воспользовавшись шкафчиками вдоль правой стены. Спустя несколько минут, одевшись и надежно зафиксировав шлем, он подошел к шлюзу, ввел во входной терминал свое имя и идентификационный номер и подождал пару секунд, пока не отодвинется внутренняя дверь.
Выйдя наружу, он оказался посреди клубящегося серебристого тумана и повернул направо, следуя вдоль нависавшей над ним черной металлической громады диспетчерского корпуса. В этих разреженных парах хруст порошкообразного льда под ботинками казался далеким и приглушенным. Когда стена закончилась, Хант продолжил медленно идти по прямой, направляясь к открытой местности и границе базы. В окружавших его безмолвных тенях проступали и вновь терялись призрачные очертания стальных форм. Темнота впереди сгущалась вслед за проплывавшими слева и справа островками рассеянного света. Лед начал приобретать уклон и теперь шел вверх. По пути стали все чаще попадаться неровные участки каменистых выступов. Хант, будто в трансе, продолжал идти вперед.
В памяти проносились картины из прошлого: мальчик, читающий книги, запершись наверху в доме посреди лондонских трущоб… юноша, каждое утро колесивший по узким улочкам Кембриджа на своем велосипеде. Люди, которыми он был раньше, казались не более реальными, чем те, в кого ему предстояло превратиться. Всю свою жизнь Хант мчался вперед, никогда не задерживаясь на месте и постоянно находясь в состоянии перехода от того, чем он был, к тому, чем станет. И за каждым новым миром его уже манил следующий. А окружавшие его лица всякий раз казались незнакомыми: они попросту вплывали в его жизнь подобно теням скал, которые прямо сейчас надвигались на него из тумана. Казалось, что люди, как скалы, существовали, обретая форму и материальность, лишь какое-то время и в итоге уходили прочь, растворяясь в пелене прошлого, как будто их и не было. Форсит-Скотт, Феликс Борлан и Роб Грей уже прекратили свое существование. Может быть, вскоре к ним, померкнув, присоединятся Колдуэлл, Данчеккер и все остальные? И что за новые лица придут им на смену из неведомых миров, сокрытых за вуалью будущего?
Он с удивлением обнаружил, что туман начал снова светлеть; ко всему прочему, Хант вдруг стал видеть дальше. Он карабкался вверх по исполинскому ледовому полю, которое теперь было гладким и совершенно лишенным скальных выступов. Свет выглядел, как жутковатое сияние, которое равномерно пронизывало дымку со всех сторон, создавая ощущение, будто туман светится сам по себе. Он поднялся выше. С каждым шагом его поле зрения расширялось, а свечение перетекало из окружающего тумана, концентрируясь в пределах одного островка, который с каждой секундой становился все ярче и ярче у него над головой. Наконец перед ним открылся вид поверх туманной гряды. Это был своего рода карман внутри гигантской впадины, где была построена база; такое расположение наверняка выбрали для того, чтобы сократить протяженность шахты, ведущей к кораблю ганимейцев. Идущий вверх склон оканчивался длинным, закругленным хребтом, располагавшимся метрах в пятнадцати от того места, где стоял Хант. Он слегка изменил направление, выбрав более крутой подъем, который вел напрямую к вершине хребта. Перед глазами опали последние зыбкие пряди белизны.
Наверху царила кристально ясная ночь. Он стоял на ледяном берегу, который отлого спускался к ватному озеру от самых его ног. На противоположной стороне озера возвышались вершины каменных выступов и ледяных утесов, располагавшихся за пределами базы. На многие километры вокруг в облачном океане плавали призрачно-белые ганимедские айсберги, сверкавшие на фоне черного неба.
Но без единого намека на Солнце.
Он поднял глаза и невольно ахнул. Над ним, впятеро больший, чем Луна при взгляде с Земли, парил полный диск Юпитера. Ни одна из фотографий, которые ему доводилось видеть за свою жизнь, и ни одно изображение на экране монитора не могли сравниться с величием этого зрелища. Оно наполняло небо своим сиянием. Все цвета радуги сплетались друг с другом в переливчатых лентах света, слоями расходившихся от экватора. Приближаясь к краю, они тускнели, сливаясь в дымчатый розоватый ореол вокруг планеты. Затем розовый сменялся фиолетовым и, наконец, пурпурным, завершаясь четким, резко очерченным контуром в виде исполинской окружности. Неизменный, недвижимый, вечный… самый могучий из всех богов – и крошечный, ничтожный, эфемерный человек, который в своем паломничестве прополз восемьсот миллионов километров, чтобы отдать Юпитеру дань уважения.
Возможно, прошло всего несколько секунд, а возможно, и целые часы. Хант не мог сказать наверняка. Какую-то крошечную долю вечности он неподвижно стоял – песчинка, затерявшаяся на фоне безмолвных башен из камня и льда. Чарли тоже когда-то стоял посреди безжизненной пустоши, созерцая мир, окруженный ореолом светящихся красок, но то были цвета смерти.
В этот момент увиденное Чарли как никогда ярко проявилось в сознании Ханта. Он лицезрел города, поглощенные огненными шарами в полтора десятка километров высотой; зияющие провалы, сожженный и почерневший пепел на месте океанов и пылающие озера там, где некогда возвышались горы. Он смотрел, как коробятся и раскалываются континенты; видел, как они тонут в неистовстве белого пекла, вырывавшегося из-под земли. Так ясно, будто это происходило наяву, Хант видел, как набухает и разлетается на части огромный шар у него над головой – зрелище еще более чудовищное из-за обманчивой медлительности, которую грандиозные события приобретают на огромных расстояниях. С каждым днем он будет разлетаться все дальше, поглощая друг за другом собственные луны в неутолимой оргии чревоугодия, пока, наконец, не растратит все силы. А потом…
Хант вздрогнул и вернулся обратно в реальность.
Перед ним вдруг появился ответ, который он искал. Возник из ниоткуда. Хант попытался найти его истоки, проследив за своими мыслями от конца к началу, но ничего не обнаружил. Пути, ведущие к глубинным слоям его разума, открылись лишь на секунду. Иллюзия лишилась своих чар. Парадокс исчез. Стоит ли удивляться, что этого раньше никто не замечал? Кто бы усомнился в самоочевидной истине, которая была старше самой человеческой расы?
– Диспетчер базы «Копёр» вызывает доктора В. Ханта. Доктор Хант, пожалуйста, ответьте.
Его ошарашил неожиданный голос в динамике шлема. Он нажал кнопку на нагрудной панели управления:
– Говорит Хант. Я вас слышу.
– Плановая проверка. Пять минут назад вы должны были сообщить о своем статусе. Все в порядке?
– Прошу прощения, потерял счет времени. Да, все в порядке… даже очень в порядке. Я уже возвращаюсь на базу.
– Спасибо. – Голос с щелчком умолк.
Неужели его не было так долго? Хант понял, что замерз. Внутри скафандра начинало ощущаться ледяное прикосновение ганимедской ночи. Он прибавил тепла, провернув на один оборот регулятор температуры, и размял руки. Но прежде чем развернуться, Хант бросил последний мимолетный взгляд на парившую в небе гигантскую планету. По какой-то необъяснимой причине ему показалось, что Юпитер улыбается.
– Спасибо, приятель, – подмигнув, пробормотал он. – Может быть, однажды я смогу оказать тебе ответную услугу.
С этими словами он начал спускаться с хребта и вскоре растворился в море облаков.
Группа примерно из тридцати человек, по большей части состоявшая из ученых, инженеров и руководящих сотрудников КСООН, заполнила конференц-зал в штаб-квартире НавКомм. В дальнем конце комнаты, напротив двойных дверей, располагался внушительный пустой экран, перед которым возвышались ярусы с местами для публики. Колдуэлл стоял перед экраном на приподнятой платформе, наблюдая, как группы и отдельные лица занимают свои места. Вскоре публика устроилась в зале, и швейцар у дверей подал сигнал, означавший, что коридор перед дверью пуст. Колдуэлл кивнул в ответ, поднял руку, призывая собравшихся к тишине, и шагнул к стоявшему перед ним микрофону.
– Внимание, дамы и господа… Прошу тишины… – прогремел из настенных динамиков директорский баритон.
Бормотание стихло.
– Хочу поблагодарить вас за то, что смогли незамедлительно прийти на наше собрание, – продолжил он. – Каждый из вас уже достаточно долго задействован в том или ином аспекте лунарианской проблемы. Как вам известно, с самого начала проекта мы сталкивались со множеством споров и расхождений во мнениях. Но в общем и целом мы справились с задачей весьма неплохо. Мы сумели реконструировать целый мир, имея на руках лишь труп и несколько клочков бумаги. Тем не менее, ответы на ряд фундаментальных вопросов оставались неизвестными вплоть до сегодняшнего дня. Уверен, что перечислять их собравшимся было бы излишне. – Он сделал паузу. – Но теперь эти тайны, по-видимому, раскрыты. Новые обстоятельства, которые дают мне право это утверждать, настолько неожиданны, что я счел необходимым собрать вас всех вместе, чтобы вы лично увидели то, что я сам впервые увидел всего несколько часов назад.
Он снова помедлил, дав публике время, чтобы сменить настрой, больше подходящий для вводных замечаний, на нечто в духе предстоящей серьезной темы.
– Как вам известно, несколько месяцев тому назад группа ученых покинула Землю, присоединившись к миссии «Юпитер-5» для изучения открытий на Ганимеде. Одним из них был Вик Хант. Утром мы получили от него отчет о текущем положении дел. Прямо сейчас мы воспроизведем эту видеозапись для всех собравшихся. Полагаю, вам она покажется весьма интересной.
Колдуэлл мельком взглянул на проекционное окошко в задней части зала и поднял руку. Лампы начали гаснуть. Он спустился с платформы и занял место в первом ряду. В комнате ненадолго воцарилась темнота. Затем проектор осветил экран, и перед зрителями появился заголовок файла и опорный кадр в стандартном формате КСООН. Провисев на экране несколько секунд, заголовок исчез, сменившись изображением Ханта, лицо которого было обращено к камере по другую сторону рабочего стола.
– Отчет В. Ханта касательно особого расследования НавКомм на Ганимеде, 20 ноября 2029 года по стандартному времени Земли, – сообщил он. – Тема трансляции: гипотеза о происхождении лунарианцев. То, что следует далее, пока что не является строго доказанной теорией. Моя цель – изложить трактовку вероятной цепочки событий, которая впервые дает адекватное объяснение происхождения лунарианцев, а также всех известных нам фактов.
Он замолчал, чтобы свериться с лежащими перед ним заметками. В конференц-зале стояла абсолютная тишина.
Хант вновь поднял взгляд, обратившись к публике.
– До настоящего момента я старался не отдавать предпочтение какой-либо конкретной из имеющихся гипотез в ущерб остальным – главным образом потому, что не был достаточно убежден в том, что хотя бы одна из них, в своем заявленном виде, дает адекватную интерпретацию всех данных, которым у нас есть все основания доверять. Но ситуация изменилась. Теперь я убежден: объяснение, включающее в себя все доступные факты, действительно существует. Сводится оно к следующему.
Изначально Солнечная система состояла из девяти планет, включая Минерву, и простиралась до орбиты Нептуна. Минерва располагалась за орбитой Марса, но при этом была похожа на внутренние планеты нашей системы и имела много общего с Землей. Она имела сходный размер и плотность и состояла из аналогичных химических элементов. Когда она остыла, на планете сформировалась атмосфера, гидросфера и определенная поверхностная структура. – Хант на секунду прервался. – Это стало для нас одной из трудностей: как соотнести условия на поверхности планеты при таком удалении от Солнца с существованием известной нам жизни. За доказательством того, что эти факты действительно не противоречат друг другу, вы можете обратиться к работе, проделанной за последние несколько месяцев профессором Фуллером из Лондонского университета.
В нижней части экрана появилась надпись, в которой были указаны подробные названия и коды доступа соответствующих статей.
– Если вкратце, то Фуллер, опираясь на известные нам данные, разработал модель, описывающую равновесные состояния различных атмосферных газов и вулканического водяного пара. Согласно этой модели, поддержание стабильных уровней углекислого газа и водяного пара в атмосфере Минервы, а также существование жидкой воды было бы возможным при наличии крайне высокой вулканической активности – по крайней мере, на ранних этапах развития планеты. Тот факт, что Минерва, очевидно, удовлетворяла этому требованию, наводит на мысль, что для своих размеров ее кора была исключительно тонкой и отличалась нестабильной структурой. Это обстоятельство, как станет ясно далее, играет немаловажную роль. Модель Фуллера также соотносится с последними данными анализа астероидов. Малая толщина коры могла быть следствием сравнительно быстрого охлаждения поверхности из-за большой удаленности от Солнца при том, что вещество внутри планеты дольше поддерживалось в расплавленном состоянии, благодаря подповерхностным источникам тепла. Согласно отчетам миссий по исследованию астероидов, многие из проверенных образцов богаты веществами, вырабатывающими тепло за счет радиоактивного распада.
Итак, когда Минерва остыла, средняя температура на ее поверхности оказалась ниже земной, но не настолько низкой, как можно было бы подумать. Охлаждение создало условия для образования все более сложных молекул и в конечном счете зарождения жизни. С появлением живых организмов пришло разнообразие, затем конкуренция, которая, в свою очередь, создала условия для отбора – другими словами, эволюции. Спустя многие миллионы лет минервианская эволюция достигла своего апогея, породив разумных существ, ставших доминирующим видом планеты. Это и есть те самые создания, которых мы окрестили ганимейцами.
Ганимейцы создали технологически развитую цивилизацию. Около двадцати пяти миллионов лет тому назад они достигли уровня, который, по нашим прикидкам, примерно на сто лет опережает современное человечество. Эта оценка основана на конструкции космического судна, которое мы изучали здесь, на Ганимеде, и анализе найденного внутри него оборудования.
Примерно в это же время на Минерве разразился масштабный кризис. Что-то нарушило работу тонкого механизма, контролирующего баланс между количеством углекислоты, содержащейся в горных породах, и объемом свободного углекислого газа в атмосфере планеты; доля последнего стала расти. Однозначного объяснения у нас пока нет. Одной из причин мог стать рост вулканической активности, которая составляла неотъемлемую часть планетарных процессов – возможно, из-за естественных изменений, а возможно, и из-за деятельности самих ганимейцев. Есть и другой вариант: не исключено, что ганимейцы попытались воплотить в жизнь амбициозную программу климатического контроля, которая в итоге пошла не плану. На данный момент мы просто не располагаем достоверным ответом на этот вопрос. С другой стороны, мы едва приступили к изучению ганимейцев. Один только этот корабль обеспечит нас работой на долгие годы, и я более чем уверен, что подо льдом Ганимеда нас ждет куда больше новых открытий.
Так или иначе, на планете что-то произошло – и это главный факт, который нам пока что необходимо знать. Крис Данчеккер доказал, – внизу экрана появилась еще одна ссылка на документ, – что все высокоразвитые аэробные формы минервианской жизни почти наверняка отличались крайне низкой устойчивостью к повышенным концентрациям углекислого газа. Это объясняется особенностями фундаментальной микрохимической системы, унаследованной ими от далеких предков. Отсюда, понятное дело, следует, что изменение климатических условий планеты грозило гибелью большинства форм наземной жизни, включая и самих ганимейцев. Приняв этот вывод, мы получаем веские основания считать, что на определенном этапе истории ганимейцы в огромных масштабах ввозили смесь растительных и животных видов с нашей планеты. Вероятно, Минерва, с учетом своего местоположения, не могла сравниться с численностью и разнообразием тех существ, которыми кишела более теплая Земля.
Судя по всему, эксперимент не сработал. Несмотря на то, что завезенные виды отлично прижились на новой планете, нужного результата достичь так и не удалось. Изучив различные факты, мы пришли к выводу, что ганимейцы забросили этот проект как неудачный и покинули планету, чтобы найти пристанище за пределами Солнечной системы. Преуспели ли они в своем начинании, нам неизвестно; не исключено, что в будущем мы сможем пролить немного света на этот вопрос, изучая содержимое их корабля.
Хант прервался, чтобы взять со стола портсигар и доведенными до автоматизма движениями прикурить сигарету. Похоже, что момент паузы был специально выбран так, чтобы дать собравшимся возможность переварить первую часть его истории. Зал наполнился приглушенным гулом бормочущих голосов. То тут, то там вспыхивали огоньки, когда кто-нибудь из зрителей поддавался внушению с экрана.
Хант продолжил:
– Вскоре после этого исконные виды сухопутной минервианской фауны вымерли. Но виды-иммигранты уцелели, благодаря более гибкой приспособляемости. Мало того, теперь они могли свободно и бесконтрольно перемещаться по всей Минерве, где у них в скором времени не осталось конкурентов. Таким образом, завезенные виды смогли возобновить процесс эволюционного развития, начавшийся миллионы лет назад в океанах Земли. Но тот же самый процесс, очевидно, продолжался и на самой Земле. Две группы животных видов, обладавших одним и тем же генетическим наследием, доставшимся им от общих предков, и наделенных равным эволюционным потенциалом, стали развиваться изолированно друг от друга на разных планетах.
А теперь тем, кто не имел счастья познакомиться с ним лично, я хочу представить Сирила.
Хант исчез, и вместо него на экране появилось изображение обезьяночеловека, найденного на корабле ганимейцев.
За кадром голос Ханта продолжал комментировать происходящее.
– Команда Криса тщательно изучила этого товарища в лабораториях «Юпитера-4». Сам Крис резюмировал их результаты так. Цитата: «Мы считаем, что эта особь более близка к прямой эволюционной линии человека, чем любой из ранее изученных видов. На Земле обнаружено множество окаменелостей, представляющих различные ветви прогрессивного отбора в направлении человека, начиная от первых высокоразвитых приматов. Однако все они вплоть до настоящего времени были классифицированы как побочные рукава основной линии; особь, которая могла бы стать связующим звеном между предками человека и современным Homo sapiens, неизменно ускользала из наших рук. Теперь это недостающее звено найдено». Конец цитаты.
На экране снова появилось лицо Ханта.
– Таким образом, мы можем с уверенностью заявить, что среди наземных форм жизни, продолжавших развиваться в условиях Минервы, были приматы столь же развитые в эволюционном плане, как и современные им виды на Земле.
Ускоренная эволюция, все это время отличавшая Минерву, снова дала о себе знать – вероятно, в силу более жесткого климата и среды обитания как таковой. Прошли миллионы лет. На Земле сменилась целая вереница человекообразных существ как развитых, так и более отсталых. Начался ледниковый период, который около пятидесяти тысяч лет назад вступил в свою заключительную фазу оледенения. К этому моменту примитивные гуманоиды представляли вершину земного эволюционного прогресса: полудикие обитатели пещер, охотники, создатели простого каменного оружия и инструментов. На Минерве тем временем уже сложилась новая технологически развитая цивилизация; это были лунарианцы, потомки завезенных видов и тех же предков, что и мы сами, – люди вплоть до последней анатомической детали.
Я не стану подробно вдаваться в проблемы, с которыми приходилось иметь дело развивавшейся цивилизации лунарианцев, о них вы прекрасно знаете и без меня. Их история представляла собой одну длинную повесть о войне и тяготах, разворачивавшуюся вокруг общерасового поиска путей к бегству с их умирающей планеты. Эти сложности еще больше усугублялись постоянной нехваткой минералов – вероятно, из-за того, что планета изначально не отличалась богатством полезных ископаемых, а возможно, потому, что их месторождения были по большей части исчерпаны деятельностью ганимейцев. Так или иначе, противоборствующие фракции объединились в две сверхдержавы, открытая конфронтация которых в итоге привела к гибели и их самих, и планету в целом.
В этот момент Хант снова сделал паузу, чтобы дать публике время на осмысление сказанного. Однако на этот раз в зале стояла полная тишина. Пока что он не сообщил им ничего нового, но в то же самое время представил выборку из тысячи теорий и гипотез, которые, судя по воспоминаниям многих, уже давно свирепствовали по всему НавКомм. Безмолвные наблюдатели чувствовали, что настоящие новости еще впереди.
– Давайте ненадолго прервемся и задумаемся, насколько это объяснение соотносится с имеющимися фактами. Во-первых, наша старая проблема с человеческим обликом Чарли. Что ж, ответ на этот вопрос мы уже знаем: он и был человеком, который произошел от тех же предков, что и мы с вами, так что объяснение его существования вовсе не требует маловероятных гипотез вроде параллельных эволюционных линий. Во-вторых, отсутствие каких-либо следов пребывания лунарианцев на Земле. Что ж, причина ясна как день: на Земле их никогда и не было. В-третьих, любые попытки соотнести географию мира Чарли с Землей становятся излишними, так как в рамках данной гипотезы Земля и Минерва действительно являются разными планетами.
Итак, пока что все складно. Но это само по себе еще не объясняет всех фактов. Любая теория, претендующая на полноту, должна учитывать и ряд других наблюдений. Их можно резюмировать в форме четырех основных вопросов.
Первое. Как полет Чарли от Минервы к нашей Луне мог занять всего два дня?
Второе. Как с учетом уровня лунарианских технологий объяснить наличие системы вооружения, способной точно обстреливать цели на Минерве с Луны?
Третье. Почему двухсторонняя задержка в системе управления Аннигилятора оказалась существенно меньше, чем 26-минутный минимум, которого следовало ожидать при таком расстоянии?
Четвертое. Как Чарли смог рассмотреть детали минервианского рельефа, стоя на нашей Луне?
Хант взглянул на аудиторию с экрана, дав слушателям достаточно времени, чтобы обдумать предложенные вопросы. Он затушил сигарету и наклонился к камере, опершись локтями о стол.
– В моем понимании есть только одно объяснение, способное увязать друг с другом эти якобы бессмысленные требования. И теперь я хочу поделиться им с вами. Спутник, который обращался вокруг Минервы с незапамятных времени и до событий, случившихся пятьдесят тысяч лет тому назад, – это та же самая Луна, которая сейчас светит в нашем небе!
Секунды три в зале ничего не происходило.
И тут затемненная комната буквально взорвалась от недоверчивого оханья. Люди жестикулировали, обращаясь к своим соседям, а некоторые с умоляющим видом развернулись к задним рядам в надежде получить от них хоть какие-то комментарии. Внезапно весь конференц-зал погрузился в хаос приглушенных обменов репликами.
– Быть не может!
– Богом клянусь, а он прав!
– Ну да… само собой…
– Иначе и быть не может…
– Чепуха!
Хант бесстрастно взирал на них с экрана, будто бы и правда мог видеть происходящее собственными глазами. Пауза, сделанная с учетом возможной реакции зрителей, была выбрана весьма удачно. Когда он снова заговорил, неразбериха голосов как раз начала стихать.
– Мы знаем, что Луна, на которой находился Чарли, была именно нашей Луной, поскольку именно там мы обнаружили его тело; поскольку можем идентифицировать описанную им местность; поскольку располагаем множеством фактов, свидетельствующих о массовом присутствии лунарианцев на нашем спутнике; и, наконец, поскольку доказали, что именно Луна стала местом яростного обмена нуклонно-ядерными ударами. Но она же должна быть спутником и самой Минервы. Она находилась всего лишь на расстоянии двухдневного полета – так утверждает сам Чарли, а мы уверены в том, что можем правильно интерпретировать его временную шкалу. Там размещалось оружие, которое могло вести прицельный огонь по Минерве, и последствия ударов можно было наблюдать практически мгновенно; а если и этого мало, то Чарли мог различать детали минервианского рельефа, стоя не больше чем в десяти метрах от того места, где мы в итоге нашли его труп. Все это возможно лишь при условии, что интересующее нас место находилось, скажем, в пределах восьмисот тысяч километров от Минервы.
Как подсказывает логика, объяснить это можно, лишь допустив, что обе луны – это один и тот же объект. Мы долгое время задавались вопросом, где именно возникла лунарианская цивилизация – на Земле или Минерве. Что ж, судя по предложенному мной объяснению, их родиной, очевидно, была Минерва. Мы думали, что имеем дело с двумя противоречащими друг другу наборами фактов, один из которых утверждал, что речь идет о Земле, а второй говорил об обратном. В реальности же мы допустили ошибку в интерпретации данных. Имеющиеся факты вообще не касались Земли и Минервы – речь в них шла о спутниках! Одни данные указывали на то, что мы имеем дело со спутником Земли, другие – что со спутником Минервы. До тех пор, пока мы, сами того не осознавая, настаивали на существовании двух разных лун, разрешить конфликт между двумя наборами фактов было невозможно. Но если, исключительно в контексте логических ограничений ситуации, ввести допущение, что обе луны – это один и тот же физический объект, противоречие исчезает буквально на глазах.
Казалось, что публику охватил шок. Кто-то на передних рядах наполовину вслух, наполовину про себя бормотал: «Конечно… конечно…»
– Остается лишь увязать эти предположения с ситуацией, которую мы наблюдаем в настоящий момент. Опять-таки есть только одно возможное объяснение. Минерва взорвалась и рассеялась в пространстве, образовав пояс астероидов. Б
Мы не можем сказать, как долго осиротевшая Луна продолжала свой неуклонный нырок к центру Солнечной системы. Возможно, ее путешествие длилось месяцы, возможно, годы. Дальше свою роль сыграл один из тех «шансов на миллион», которые время от времени выпадают в природе. По ходу движения Луна сблизилась с Землей, которая с самого начала времен одиноко неслась по орбите вокруг Солнца. – Хант умолк на несколько секунд. – Да, повторюсь, именно одиноко! Видите ли, если мы принимаем гипотезу, которая, на мой взгляд, дает единственное удовлетворительное объяснение имеющихся фактов, то вынуждены согласиться и с ее следствием: что до тех событий, случившихся около пятидесяти тысяч лет тому назад, у Земли не было спутника! В итоге два небесных тела сблизились настолько, что влияние их гравитационных полей привело к взаимному захвату; новая совместная орбита оказалась стабильной, и Земля удочерила подкидыша, который остается с ней и по сей день.
Если мы принимаем эту картину событий, многие явления, которые раньше были для нас источником проблем, неожиданно обретают смысл. Возьмем, к примеру, слой избыточного материала, который покрывает б
Направления компаса, на которые ссылался Чарли, описывая маршрут по поверхности Луны, отличаются от наших, что, в свою очередь, указывает на разницу в направлениях оси север-юг. Теперь мы знаем, как это объяснить. Некоторые люди спрашивали: если Луна испытала настолько мощную бомбардировку, почему же тогда аналогичного роста метеоритной активности не наблюдалось на самой Земле. Теперь мы знаем и это: когда Минерва разлетелась на части, Луна, в отличие от Земли, находилась в непосредственной близости от центра взрыва. И еще один момент насчет лунной физики. Мы уже полвека знаем, что смесь горных пород, слагающих Луну, отличается от таковых на Земле: в ней мало летучих веществ, зато повышено содержание тугоплавких материалов. Ученые долгое время спорили о том, могла ли Луна возникнуть в другой части Солнечной системы. Судя по всему, это действительно так – если, конечно, моя гипотеза окажется правдой.
В рамках некоторых объяснений высказывалось предположение, что лунарианцы развернули на Луне высокотехнологичные плацдармы. Это дало возможность увязать очевидное присутствие лунарианцев на нашем спутнике с их минервианским происхождением, но одновременно порождало не менее проблемный вопрос: с какой стати им было так отчаянно стремиться к овладению технологией космических полетов, если они уже располагали подобными средствами? В описанном мною сценарии проблема исчезает. Они смогли достичь собственного спутника, но пока что были не в состоянии массово перевозить людей на далекие расстояния, которых требовал полет к Земле. К тому же теперь нет никакой необходимости вводить необоснованные гипотезы о существовании лунарианских колоний на других планетах; это так или иначе поставило бы перед нами тот же самый вопрос.
Наконец, в этом свете проясняется и нерешенная загадка из области океанографии. Исследование приливных движений показало, что примерно в то же время на Земле наблюдались катастрофические перестройки планетарных масштабов, итогом которых стало увеличение как продолжительности суток, так и скорости ее дальнейшего роста за счет приливного трения. Что ж, появление минервианской луны явно должно было привести к колоссальным возмущениям гравитации и приливных сил. Точная механика процесса все еще остается под вопросом, но, судя по всему, кинетическая энергия, накопленная Луной за время падения к Солнцу, была потрачена на частичную компенсацию вращательной энергии Земли, что и привело к удлинению суток. К тому же увеличение приливного трения после этих событий вполне ожидаемо. Если до появления Луны Земля испытывала только солнечные приливы, то с того момента и до наших дней на нее действуют приливные силы и Солнца, и Луны.
Хант продемонстрировал публике пустую ладонь в знак окончания доклада и вновь откинулся на спинку кресла. Прежде чем продолжить, он сложил груду бумаг на столе аккуратной стопкой.
– Что ж, на этом все. Как я уже говорил, на данном этапе речь идет всего лишь о гипотезе, объясняющей все доступные нам факты. Тем не менее есть ряд мер, которыми мы могли бы воспользоваться, чтобы проверить ее истинность.
Начнем с того, что довольно большой фрагмент Минервы покрывает всю обратную сторону Луны. Свежий материал так мало отличается от исходной Луны, что потребовались годы, прежде чем мы поняли, что появился он там лишь в недавнем прошлом. Это подтверждает гипотезу о том, что и Луна, и метеориты изначально возникли в другой части Солнечной системы. Я бы хотел предложить детальное сравнение данных, добытых из пород на обратной стороны Луны, с результатами анализа астероидов. Если окажется, что они состоят из одного и того же материала и имеют общее происхождение, гипотеза получила бы серьезное обоснование.
Еще один момент, требующий дальнейшей проработки, – это математическая модель, описывающая процесс взаимного захвата между Землей и Луной. Мы довольно неплохо представляем себе начальные условия, которые имели место до падения Луны, и еще лучше понимаем, как эта система устроена сейчас. Наша уверенность стала бы крепче, сумей мы доказать, что соответствующие уравнения имеют решения, позволяющие трансформировать первое во второе, оставаясь в рамках известных нам законов физики. Как минимум, было бы здорово убедиться в том, что подобная идея имеет право на существование.
В заключение напомню о находящемся здесь корабле ганимейцев. Вне всякого сомнения, в будущем нас ждут новые открытия – куда больше, чем нам довелось встретить за последнее время. Я надеюсь, что где-то на корабле найдутся астрономические данные, которые поведают о Солнечной системе ганимейских времен. Если бы нам, к примеру, удалось выяснить, был ли спутник у третьей от Солнца планеты, или собрать достаточно сведений об их собственном спутнике, чтобы опознать в нем Луну – скажем, по рельефу видимой стороны, – это стало бы серьезным шагом на пути к доказательству новой теории.
На этом отчет заканчивается.
Личное примечание для Грегга Колдуэлла… – Изображение Ханта сменилось видом на пустынный пейзаж из льда и камня. – Место, куда ты нас заслал, Грегг… почта здесь не отличается регулярностью, так что открытку я отправить не могу. Сейчас сто с лишним градусов Цельсия ниже нуля; атмосферы толком и нет, а та, что есть, настоящий яд; вернуться назад можно только на «Веге», а до ближайшей «Веги» больше тысячи километров. Жаль, Грегг, что ты с не нами и не можешь по достоинству оценить все прелести этого места – досада, да и только.
Доктор В. Хант, база «Копёр», Ганимед. Конец трансляции.
Долгожданные ответы на вопросы о том, откуда взялись лунарианцы и как они оказались там, где в итоге были обнаружены их останки, подняли в научном сообществе настоящий ажиотаж и спровоцировали новую волну лихорадочной деятельности в среде новостных СМИ. Объяснение Ханта казалось полным и логически непротиворечивым. Контраргументы и возражения можно было пересчитать по пальцам; новая гипотеза почти не оставляла места для разногласий.
Итак, поставленная перед Хантом задача была полностью выполнена. По всей планете, понятное дело, будут еще долго продолжаться междисциплинарные исследования, однако официальное участие КСООН в этом вопросе более или менее подошло к концу. В итоге проект «Чарли» свернули. На повестке дня оставался недавно стартовавший проект по изучению ганимейцев. И хотя Хант еще не получил каких-либо формальных указаний с Земли, интуиция подсказывала, что Колдуэлл не станет впустую тратить возможности, открывшиеся благодаря его присутствию на Ганимеде в тот самый момент, когда лунарианцы переставали быть центром внимания, постепенно уступая свое место ганимейцам. Другими словами, ему еще не скоро доведется попасть на борт крейсера, держащего курс к планете Земля.
Спустя несколько недель после публикации предварительных заключений КСООН находившиеся на Ганимеде ученые НавКомм устроили праздничный ужин в офицерской кухне-столовой на базе «Копёр», чтобы отметить успешное завершение одной из главных задач проекта. Вечер достиг той теплой и расслабленной стадии, которая наступает, когда со столов уже убрали последние блюда и пришла очередь сигар и ликеров. Словоохотливые компании стояли и сидели в самых разных позах и у бара, и вокруг столиков, а пиво, бренди и марочные портвейны едва ли не текли рекой. Хант проводил время у бара вместе с группой физиков, обсуждая последние новости насчет ганимейского полевого двигателя; другая компания позади них тем временем дискутировала о том, насколько вероятным было создание мирового правительства в ближайшие двадцать лет. Данчеккер б
– Вик, если подумать, то этот двигатель можно превратить в абсолютное оружие межпланетной войны, – говорил один из физиков. – Основанное на тех же принципах, но куда мощнее и с гораздо более локальным и интенсивным эффектом. Оно бы породило черную дыру, которая бы никуда не исчезла, даже затянув создавший ее генератор. Только представь, искусственная черная дыра. Остается только прикрепить это устройство к подходящей ракете и выстрелить в планету, которую ты по каким-то причинам невзлюбил. Дыра провалится в центр и уничтожит планету изнутри – остановить ее будет просто невозможно.
Хант выглядел заинтригованным.
– Хочешь сказать, это действительно могло бы сработать?
– В теории – да.
– Боже, и сколько же времени потребуется, чтобы уничтожить целую планету?
– Пока неизвестно; над этим мы все еще работаем. Но на деле все куда серьезнее. Ничто не мешает тем же методом погасить целую звезду. Просто представь себе такое оружие: одна сингулярная бомба может уничтожить целую солнечную систему. По сравнению с ней нуклонное оружие выглядит детской игрушкой.
Хант начал что-то говорить в ответ, но в этот самый момент кто-то в центре комнаты повысил голос, рассчитывая перекричать гомон беседующих людей. Это был командир базы «Копёр», ставший особым гостем на праздничном ужине.
– Прошу внимания, – обратился он. – Я хочу отвлечь вас всего на минутку. – Умолкнув, собравшиеся повернулись к главе базы. Он оглядел комнату, пока не убедился, что к нему приковано всеобщее внимание. – Сегодня вы пригласили меня на этот праздник, чтобы вместе отметить успешное завершение, пожалуй, одного из самых трудных, самых удивительных и самых плодотворных начинаний, в которых вам когда-нибудь доведется принять участие. На этом пути вам пришлось преодолеть трудности, противоречия и разногласия, но теперь все неурядицы в прошлом. Задание выполнено. Мои поздравления. – Он скользнул взглядом в сторону часов над баром. – Сейчас полночь – подходящее, как мне кажется, время, чтобы произнести тост за того, кто положил этому начало, где бы он сейчас ни был. – Он поднял свой стакан. – За Чарли.
– За Чарли, – отозвался хор голосов.
– Нет! – прогремел из глубины комнаты чей-то твердый и решительный голос. Все развернулись и удивленно взглянули на Данчеккера.
– Нет, – повторил профессор. – За это нам пить еще рано.
В его манерах не было и намека на неуверенность или сожаление. Очевидно, что его поступок был продуман и имел определенную цель.
– В чем дело, Крис? – спросил Хант, отходя от бара.
– Боюсь, это еще не конец.
– Ты о чем?
– Обо всей этой ситуации с Чарли. Есть кое-что еще, о чем я не стал упоминать, потому что у меня нет доказательств. У сделанных нами выводов есть следствие, принять которое будет еще сложнее, чем откровения прошлой недели.
Праздничная атмосфера моментально испарилась. Все вдруг снова настроились на рабочий лад. Данчеккер медленно прошел в центр комнаты и остановился, опершись руками о спинку кресла. С секунду он пристально разглядывал стол, затем сделал глубокий вдох и поднял голову.
– Проблема с Чарли и другими лунарианцами, которой мы еще не коснулись, такова: они были слишком похожи на людей.
Тут и там появились озадаченные лица. Кто-то повернулся к своему соседу и пожал плечами. Все молча перевели взгляд на Данчеккера.
– Позвольте напомнить вам кое-что из фундаментальных принципов эволюции, – произнес он. – Как возникают различные виды животных? Что ж, мы знаем, что вариации внутри конкретного вида связаны с различного рода мутациями. Элементарная генетика говорит нам о том, что при свободном скрещивании, не ограниченном близкородственными связями, любой новый признак имеет склонность размываться и исчезает из популяции в течение нескольких поколений. Тем не менее, – голос профессора стал до крайности серьезным, – когда разные части одной и той же популяции теряют возможность скрещиваться друг с другом в силу изоляции – например, из-за географического разделения, сегрегации по поведенческим признакам или сезонных различий, скажем, во времени спаривания, – разбавление под действием интербридинга прекращается. Когда внутри изолированной группы возникает новый признак, он не покинет ее пределов и со временем будет лишь закрепляться; таким образом, эта группа, поколение за поколением, начнет отдаляться от другой группы или групп, с которыми она была разделена в результате изоляции. В итоге она станет отдельным видом. Этот принцип является неотъемлемой составляющей идеи эволюции как таковой: изоляция всегда влечет за собой расхождение признаков. Зарождение всех земных видов можно проследить до возникновения тех или иных механизмов изоляции между вариациями одного и того же вида. На примере эндемиков Австралии и Южной Америки можно увидеть, как быстро о себе дает знать дивергенция – даже если исходные группы были изолированы лишь на короткий срок.
Нас, по-видимому, полностью устраивает тот факт, что б
Он умолк и просто стоял, поглядывая то на одного, то на другого коллегу, чтобы дать им время поразмыслить, а заодно дожидаясь ответной реакции. Наконец на его слова отозвался кто-то из дальнего конца комнаты.
– Да, теперь я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал собеседник. – Но к чему эти абстрактные домыслы? Какой смысл утверждать, что эти виды разошлись, когда в реальности ничего подобного не случилось?
Данчеккер широко улыбнулся, обнажив зубы:
– А с чего ты взял, что они не разошлись?
Собеседник протестующе поднял руки:
– Потому что вижу это собственными глазами: расхождения нет.
– И что конкретно ты видишь?
– Я вижу людей. Я вижу лунарианцев. Они ничем не отличаются друг от друга. А значит, никакого расхождения не произошло.
– Разве? – Голос Данчеккера рассек воздух подобно хлысту. – Или же ты исходишь из того же неосознанного допущения, что и все остальные? Позвольте мне еще раз напомнить известные нам сведения, с чисто объективной точки зрения. Я просто перечислю наблюдаемые факты, не делая никаких предположений – осознанных или нет – относительно их связи с общей картиной, которую мы считаем верной.
Первое. Обе популяции были изолированы друг от друга. Факт.
Второе. Сегодня, спустя двадцать пять миллионов лет, мы наблюдаем две группы индивидов – людей и лунарианцев. Факт.
Третье. Между нами и лунарианцами нет никаких различий. Факт.
Так вот, если мы согласны с принципом неизбежной дивергенции, какой же вывод напрашивается сам собой? Спросите сами себя: что должен заключить ученый, столкнувшись с этими фактами и не располагая другими данными?
Данчеккер смотрел на собравшихся, поджав губы и покачиваясь вперед-назад на каблуках. Комнату охватила полная тишина, которую спустя несколько секунд нарушил его тихий, нестройный свист.
– Боже правый!.. – воскликнул Хант. Он, разинув рот, смотрел на профессора с выражением неприкрытого скепсиса. – Никакой изоляции не было, – наконец выдавил он медленным, сбивчивым голосом. – Обе расы должны быть родом с… – Он умолк, не договорив.
Данчеккер с явным удовлетворением кивнул.
– Вик понял, что я имею в виду, – сообщил он остальным. – Видите ли, единственный логичный вывод из перечисленных мною утверждений таков: если сегодня мы наблюдаем две абсолютно идентичные формы, значит, они обе восходят к одной и той же изолированной популяции. Другими словами, если в прошлом две эволюционных линии оказались изолированными друг от друга и разделились, то обе формы должны принадлежать к одной и той же ветви.
– Как ты можешь это утверждать, Крис? – не унимался кто-то. – Мы ведь знаем, что они относятся к разным эволюционным ветвям.
– И что именно ты знаешь? – шепотом произнес Данчеккер.
– Ну, я знаю, что лунарианцы принадлежат к ветви, которая изолированно развивалась на Минерве…
– Согласен…
– …Еще я знаю, что человек принадлежит к ветви, которая была изолирована на Земле.
– Откуда?
Вопрос эхом отразился от стен, будто выстрел.
– Ну, – собеседник изобразил жест беспомощности. – Как ответить на такой вопрос? Это… это же очевидно.
– Вот именно! – Данчеккер вновь обнажил зубы. – Ты, как и все остальные, принимаешь это на веру! Это убеждение, которое мы впитали с молоком матери. Именно так человечество считало на протяжении всей своей истории, и не без причины – а значит, у нас не было повода ставить свою веру под сомнение. – Данчеккер выпрямился и обвел комнату немигающим взглядом. – Возможно, теперь вы понимаете, к чему я веду. Я утверждаю, что в свете перечисленных фактов человеческая раса эволюционировала вовсе не на Земле. Ее родина – Минерва!
– Крис, ну серьезно…
– Это уже какая-то комедия.
Данчеккер твердо стоял на своем.
– Потому что, если мы признаем неизбежность дивергенции, значит, и мы, и лунарианцы эволюционировали в одном и том же месте, а мы уже знаем, что лунарианцы возникли на Минерве!
По комнате пробежал возбужденно-протестующий рокот.
– Я утверждаю, что Чарли не просто далекий родственник человека – он наш прямой предок! – Данчеккер не стал дожидаться комментариев и просто продолжал говорить тем же настойчивым тоном. – И считаю, что в рамках этих же выводов могу дать ответ и на загадку нашего собственного происхождения.
В комнате воцарилась абсолютная тишина. Несколько секунд Данчеккер молча разглядывал коллег. Когда он заговорил снова, его голос вернулся к спокойной и более объективной манере.
– Исходя из оставленного Чарли описания его последних дней, мы знаем, что после окончания боев часть лунарианцев осталась в живых на Луне. Чарли был одним из них. Сам он прожил недолго, но можно предположить, что по поверхности Луны было рассеяно множество групп таких же отчаявшихся, как и описанные в его дневнике. Многие из них, скорее всего, стали жертвами метеоритного дождя на обратной стороне, но некоторые, как, например, группа Чарли, избежали основного удара, поскольку в момент взрыва Минервы находились на видимой стороне Луны. Даже спустя долгое время, когда Луна наконец-то заняла стабильную орбиту вокруг Земли, на ней оставалась горстка выживших, созерцавших в небе новую планету. Некоторые из их кораблей, предположительно, находились в рабочем состоянии – возможно, всего один, два или лишь малая часть. Оставался единственный путь к спасению. Их мир прекратил свое существование, и они воспользовались единственной доступной возможностью, решившись на последнюю, отчаянную попытку достичь Земли. Обратного пути не осталось – им просто было некуда возвращаться.
А значит, нам остается лишь заключить, что их попытка увенчалась успехом. Мы уже вряд ли узнаем со всей достоверностью, как именно развивались события после того, как лунарианцы попали на Землю в дикие времена ледникового периода. Но можем предположить, что в течение многих поколений им приходилось жить, балансируя на грани вымирания. Их знания и опыт были утрачены. Мало-помалу они вернулись к варварскому образу жизни и на протяжении сорока тысяч лет элементарно боролись за свое существование. Но их старания не прошли даром. Они не просто выжили, а сумели сплотиться, расселиться по всей планете и достичь процветания. Сегодня их потомки владеют Землей, как они сами когда-то владели Минервой, – вы, я и весь остальной человеческий род.
Наступила долгая пауза. Когда кто-то наконец заговорил, в его голосе прозвучали мрачные нотки.
– Крис, если предположить, что все было именно так, как ты говоришь, меня все равно беспокоит один момент: если и мы, и лунарианцы относимся к минервианской линии, то что произошло с параллельной ветвью? Куда исчезла линия эволюции, которая в это время развивалась на Земле?
– Хороший вопрос. – Данчеккер одобрительно кивнул. – Согласно данным палеонтологической летописи, в период, последовавший за визитом ганимейцев, наблюдалось несколько подвижек в сторону развития человекообразных существ. Эту летопись мы можем проследить довольно однозначно вплоть до означенного момента, пятьдесят тысяч лет тому назад. В то время наиболее развитая форма земной жизни была представлена неандертальцем. Надо сказать, что неандертальцы всегда были чем-то вроде загадки. Они отличались силой и выносливостью, а по своему интеллекту превосходили и своих земных современников, и все предшествовавшие формы жизни. Судя по всему, они были прекрасно приспособлены к выживанию в условиях напряженной конкуренции ледникового периода и, по идее, должны были стать доминирующей формой жизни в последующую эру. Но этого не случилось. По какой-то странной, чуть ли не загадочной, причине они внезапно вымерли где-то между сорока и пятьюдесятью тысячами лет тому назад. Судя по всему, они не выдержали конкуренции с новым и куда более прогрессивным видом человека, неожиданное появление которого будто из ниоткуда всегда было одной из нерешенных научных тайн, – с нами, Homo sapiens!
Прочитав выражения на лицах стоящих перед ним людей, Данчеккер медленно кивнул, подтверждая их опасения.
– Теперь мы наконец-то можем это объяснить. Человек действительно появился из ниоткуда. Теперь мы понимаем, почему Земля не сохранила явной палеонтологической летописи, связывающей Homo sapiens с цепочкой более ранних человекообразных обезьян Земли: все дело в том, что человек возник не на Земле. Более того, теперь мы знаем, как людям удалось одержать такую беспощадную и безоговорочную победу над неандертальцами. Разве могли они составить хоть какую-то конкуренцию высокоразвитой расе, вскормленной военным культом Минервы?
Данчеккер сделал паузу и медленно обвел взглядом окружавшие его лица. Похоже, что все остальные были напрочь выбиты из колеи.
– Как я уже говорил, все это является чисто логическим следствием наблюдений, о которых я упоминал вначале. Других доказательств в поддержку этой гипотезы у меня нет. Тем не менее я убежден, что подобные свидетельства должны существовать. Где-то на Земле должны были сохраниться останки лунарианского корабля, совершившего последний перелет с Луны, – вероятно, погребенные под илом на морском дне или песками в одной из пустынных областей планеты. На Земле должны существовать фрагменты оборудования и артефактов, доставленных сюда крошечной горсткой переселенцев, которые воплощали собой последний оплот лунарианской цивилизации. Где именно, остается только гадать. Лично я в качестве наиболее вероятных кандидатов указал бы на Ближний Восток, восточную часть Средиземноморья или восточные же области Северной Африки. Но доказательство моих слов – это лишь вопрос времени. На этот счет у меня нет ни малейших сомнений.
Профессор обошел стол и налил себе стакан колы. Тишина в комнате мало-помалу сошла на нет, сменившись нарастающей волной голосов. Одна за другой статуи, внимавшие его словам, начали возвращаться к жизни. Данчеккер сделал большой глоток и какое-то время стоял в тишине, разглядывая свой стакан. Затем он снова повернулся лицом к остальным.
– Многое из того, что мы всегда принимали на веру, внезапно начинает обретать смысл. – Внимание публики вновь сосредоточилось на нем. – Вы когда-нибудь переставали думать о том, что отличает человека от всех прочих животных на Земле? Я знаю, что мы обладаем более крупным мозгом, более универсальными руками и так далее; но речь немного о другом. Большинство животных, оказавшись в безнадежной ситуации, сдаются на милость судьбы и бесславно погибают. Но человек, в отличие от них, попросту не понимает, что значит сдаться. Он способен призвать на помощь такие резервы упрямства и стойкости, которым нет равных на всей планете. С невиданной для Земли агрессивностью он может выступить против всего, что угрожает его существованию. Именно это качество позволило человеку подмять под себя всю природу, стать царем всех зверей, обуздать ветра, реки, приливы и даже мощь самого Солнца. Его упорство покорило океаны, небеса и тяготы космоса и временами выливалось в самые жестокие и кровопролитные периоды нашей истории. Но без этой стороны своего естества человек оказался бы таким же беззащитным, как корова на поле.
Данчеккер с вызовом обвел собравшихся взглядом.
– Итак, откуда это в нас? Такая черта не очень-то вяжется со спокойным и размеренным характером земной эволюции. Теперь мы знаем ее первоисточник: она возникла в процессе естественного отбора как мутация среди изолированных на Минерве приматов. Там она передавалась в пределах популяции, пока не стала характерной чертой всей расы. Эта особенность оказалась настолько ужасающим оружием в борьбе за выживание, что у них просто не осталось серьезных соперников. Созданный ею внутренний стимул был настолько велик, что, когда лунарианцы уже бороздили космическое пространство, их современники на Земле все еще играли с камешками.
Ту же движущую силу мы видим и в современном человеке. Люди доказали свою неуязвимость перед любыми испытаниями, которым их подвергала Вселенная. Вероятно, с момента своего первого появления на Минерве эта сила несколько ослабла; мы тоже вплотную подошли к пропасти самоуничтожения, но, в отличие от них, сумели сделать шаг назад. Лунарианцы же бросились в нее очертя голову. Возможно, именно поэтому они и не искали решения в ключе кооперации: врожденная склонность к жестокости сделала их неспособными к подобному образу мышления.
Но ведь именно таков типичный путь эволюции. Силы естественного отбора всегда стремятся видоизменить и скорректировать новую мутацию, сохраняя тот ее вариант, который обеспечивает виду в целом наилучшие шансы на выживание. Исходная мутация, сделавшая лунарианцев самими собой, была слишком радикальной и в конечном счете привела их к гибели. Разбавление мутации стало своеобразным улучшением, которое придало расе б
Данчеккер сделал паузу, чтобы допить стакан. Статуи оставались статуями.
– Какой же невероятной, должно быть, была их раса, – произнес он. – Возьмем хотя бы ту горстку, которой было суждено стать основоположниками человеческого рода. Они прошли через холокост, который мы даже не в состоянии представить. Видели, как их мир и все, что они знали, исчезло во взрыве прямо у них над головой. После, брошенные в безжизненной радиоактивной пустыне, лишенной воздуха и воды, они были перебиты обрушившимися с небес миллиардами тонн минервинаских обломков, ознаменовавших полное крушение их надежд и крах всех лунарианских достижений.
Немногим из них удалось выбраться на поверхность после бомбардировки. Они знали, что живы лишь до тех пор, пока у них есть припасы и машины. Им было некуда идти, нечего планировать. И все же они не сдались. Они просто не умели сдаваться. Должно быть, они провели на Луне не один месяц, прежде чем осознали, что судьба, по собственной прихоти, дала им крохотный шанс на спасение.
Можете ли вы вообразить чувства, охватившие крошечную группку последних лунарианцев, которые стояли посреди лунной пустоши, видя, как в небе над ними сияет новый мир, когда вокруг них и, насколько им было известно, во всей остальной Вселенной не осталось ни единого намека на жизнь? Каково было решиться на путешествие в неизведанное, зная, что им уже не вернуться назад? Мы можем попытаться представить, но никогда не узнаем наверняка. Чего бы им это ни стоило, выжившие ухватились за подвернувшуюся соломинку и отправились в путь.
Но и это стало лишь началом. Выйдя из своих кораблей и ступив на чуждую им планету, они оказались в одном из самых безжалостных периодов борьбы и вымирания за всю историю Земли. Природа властвовала, не делая уступок. По Земле бродили дикие звери; климат погрузился в хаос вслед за гравитационными возмущениями, вызванными появлением Луны; не исключено, что часть лунарианцев выкосили неизвестные болезни. Даже со всем своим опытом они оказались совершенно неподготовленными к таким условиям. И все равно не смирились. Они усвоили правила нового мира: научились добывать пропитание, охотясь и ставя силки, научились сражаться дубинками и копьями; научились защищаться от превратностей стихии, читать и истолковывать язык дикой природы. А достигнув успеха в этих новых искусствах, стали сильнее и рискнули сделать следующий шаг. Искра, которую они принесли с собой и которая провела их по самой грани вымирания, начала разгораться с новой силой. И наконец вспыхнула тем самым ослепительным пламенем, которое в прошлом подчинило им всю Минерву; они стали самым грозным и внушительным противником за всю историю Земли. У неандертальцев не было и шанса – их участь решилась в тот самый момент, когда на нашу планету впервые ступила нога лунарианца.
Сегодня нас повсюду окружают плоды их стараний. Мы стали бесспорными хозяевами Солнечной системы и уже находимся на пороге межзвездных путешествий, как и сами лунарианцы пятьдесят тысяч лет тому назад.
Данчеккер аккуратно поставил стакан на стол и медленно прошел в центр зала. Его рассудительный взгляд скользил по лицам слушателей.
– Другими словами, джентльмены, мы получили все эти звезды в наследство.
Так давайте же сделаем шаг и возьмем то, что нам оставили предки. Мы продолжатели традиции, в которой сама мысль о поражении лишена всякого смысла. Сегодня звезды, а завтра – уже галактики. Во всей Вселенной нет такой силы, которая смогла бы нас остановить.
Сделав очередную запись в своем дневнике, профессор Ханс Якоб Зайбельманн с факультета палеонтологии Женевского университета ворчливо захлопнул книгу и снова убрал ее в стоявшую под кроватью жестяную коробку. Затем он рывком поднял на ноги свои стокилограммовые телеса и, достав из нагрудного кармана рубахи курительную трубку, подошел к выходу из палатки, чтобы вытряхнуть из нее пепел о металлический шест. Набивая чашу свежим табаком, он обвел взглядом засушливый ландшафт Северного Судана.
Солнце превратилось в глубокий шрам над самым горизонтом, который сочился жидкими кроваво-красными лучами, пропитавшими голые камни на многие километры вокруг. Три палатки тесной группкой стояли на узком песчаном уступе. Сам уступ образовался у основания скалистой долины с крутыми склонами, усеянной островками грубой поросли и пустынных кустарников, кучковавшимися вдоль ее ложа и быстро сходившими на нет, не успев добраться до склона. Ниже находился уступ пошире, занятый более многочисленными палатками местных рабочих. Поднимавшиеся оттуда таинственные запахи намекали на то, что в лагере уже начали готовить ужин. Из-под нижнего уступа доносился неумолкающий шум ручья, который с грохотом несся вперед, пробивая себе путь к водам далекого Нила.
Неподалеку послышался хруст гравия под чьими-то ботинками. Спустя несколько секунд появился ассистент Зайбельманна, Йорг Хутфауэр, рубашка которого потемнела и покрылась полосами от пота и въевшейся грязи.
– Фух! – Новоприбывший остановился, чтобы промокнуть бровь предметом, который когда-то был платком. – Я вконец умотался. Пиво, ванна, ужин и постель – вот моя программа на сегодняшний вечер.
Лицо Зайбельманна расплылось в улыбке.
– Тяжелый день?
– Без передышки. Мы расширили пятый сектор на нижнюю террасу. Подпочвенный слой дался сравнительно легко. Мы неплохо продвинулись.
– Есть что-нибудь новенькое?
– Я принес вот это – подумал, вам будет интересно. Внизу есть еще, но это подождет до завтра, пока вы не спуститесь сами.
Хутфауэр передал профессору находки, а сам прошел в палатку, чтобы взять банку пива из лежавшей под столом груды ящиков и коробок.
– М-м-м… – Зайбельманн повертел в руках кость. – Человеческое бедро… тяжелое. – Он внимательно осмотрел необычный изгиб и на глаз прикинул пропорции. – Я бы сказал, что это неандерталец или его близкий родственник.
– Я так и подумал.
Профессор аккуратно положил окаменелость в лоток, накрыл тканью, а затем поставил лоток на сундук, расположенный сразу за входо в палатку. Затем он взял в руки кремниевый нож размером с ладонь, изготовленный простым, но эффективным методом удаления длинных и тонких осколков.
– Что думаешь на этот счет? – спросил он.
Выйдя из тени, Хутфауэр остановился, чтобы сделать долгий, благодатный глоток из алюминиевой банки.
– Что ж, слой, по-видимому, относится к позднему плейстоцену, так что я бы ожидал встретить здесь следы верхнего палеолита – что согласуется с характером обработки камня. Скорее всего, это скребковый нож для снятия кожи. На рукоятке и вокруг кончика имеются области микролитов. Учитывая местонахождение, я бы сказал, что он довольно близок к капсийской культуре.
Он опустил банку и многозначительно смерил Зайбельманна испытующим взглядом.
– Неплохо, – кивнул профессор. Он положил нож в лоток рядом с первой находкой и приложил составленный Хутфауэром идентификационный лист. – Завтра при дневном свете изучим его получше.
Хутфауэр встал рядом с ним у входа в палатку. По доносящимся снизу болтовне и крикам они поняли, что между местными снова разгорелся очередной бытовой конфликт.
– Если вдруг кому-то интересно, то чай готов, – раздался голос позади соседней палатки.
Зайбельманн вскинул брови и облизал губы.
– Какая чудесная идея, – произнес он. – Идем, Йорг.
Они обошли вокруг палатки и оказались на импровизированной кухне, где на камне сидел Рудди Магендорф, который в этот момент ложкой перекладывал чайные листья из стоявшей рядом жестянки в большой чайник с кипящей водой.
– Привет, проф, привет, Йорг, – поприветствовал он коллег. – Через пару минут заварится.
Зайбельманн вытер ладони о переднюю часть рубахи.
– Отлично. Потерпеть пару минут мне как раз по силам.
Он машинально повел глазом и заметил накрытые тканью лотки, разложенные поверх сооруженного на козлах стола сбоку от палатки Магендорфа.
– А, смотрю ты тоже времени даром не терял, – заметил он. – Что у нас там?
Магендорф проследил за его взглядом.
– Джоматто принес их где-то с полчаса назад. Их нашли в верхней террасе, у восточного края второго сектора. Взгляните.
Зайбельманн подошел к столу и, открыв один из лотков, изучил аккуратно разложенную коллекцию предметов, рассеянно бормоча себе под нос.
– Опять кремниевые скребки, ясно… М-м-м… Это, вероятно, ручной топорик. Да, думаю, так и есть. Фрагменты челюсти, человеческой… похоже, что это части одного целого. Черепной свод… каменный наконечник копья… М-м-м…
Он снял ткань со второго лотка и принялся как бы между делом осматривать его содержимое. Затем его голова вдруг замерла, когда профессор вперился взглядом в лежавший на краю предмет. Его лицо скривилось в недоуменной гримасе.
– Это еще что за чертовщина? – рявкнул он.
Выпрямившись, он вернулся к плите, держа перед собой проблемный артефакт.
Магендорф пожал плечами и поморщился.
– Я думал, вам стоит увидеть это своими глазами, – предложил он, а затем добавил: – Джоматто говорит, его нашли вместе с остальной коллекцией.
– Джоматто что? – Профессор повысил голос, смерив разъяренным взглядом сначала Магендорфа, а затем и предмет, который держал в руке. – Ох, да бога ради! Ему бы меру знать. У нас все-таки серьезная научная экспедиция… – Он снова взглянул на предмет, и его ноздри задрожали от возмущения. – Ясно же, что кто-то из мальчишек решил устроить дурацкий розыгрыш или вроде того.
По размеру предмет напоминал большую пачку сигарет, не считая наручного браслета; в его верхней части располагались четыре окошка, которые вполне могли предназначаться для миниатюрных электронных дисплеев. Устройство напоминало хронометр или некое подобие калькулятора – не исключено, что оно было и тем, и другим, а возможно, имело и другие функции. Задняя сторона и содержимое отсутствовали – остался лишь металлический корпус, немного обветшалый и помятый, но на удивление слабо затронутый коррозией.
– На браслете есть какая-то странная надпись, – заметил Магендорф, неуверенно потирая нос. – Такие символы мне еще не встречались.
Зайбельманн фыркнул и ненадолго задержал взгляд на буквах.
– Пф-ф! Русский или вроде того. – Его лицо раскраснелось сильнее, чем от постоянного пребывания под суданским солнцем. – Тратить драгоценное время на… на безделушки из грошового магазина!
Размахнувшись, он зашвырнул наручное устройство высоко в воздух, перебросив его через ручей. Сверкнув на мгновение в лучах Солнца, оно камнем упало вниз, угодив в грязь у самого края воды. Несколько секунд профессор смотрел ему вслед; затем его дыхание вернулось в норму, и он снова повернулся к Магендорфу. Тот протянул ему кружку, наполненную дымящейся коричневой жидкостью.
– А, как чудесно, – неожиданно приятным голосом произнес Зайбельманн. – То, что надо. – Он устроился в складном холщовом кресле и охотно принял предложенную кружку. – Должен сказать, Рудди, среди этих находок есть одна интересная вещица, – продолжил он, кивком указывая на стол. – Вон тот фрагмент черепа в первом лотке, номер девятнадцать. Обратил внимание на строение надбровных дуг? Так вот, этот образец вполне может оказаться примером…
В грязи у протекавшего под ними потока наручный модуль раскачивался из стороны в сторону вслед за пульсирующей рябью, которая каждые несколько секунд возникала на поверхности воды, стремясь нарушить хрупкое равновесие, в котором артефакт оказался при падении. Через некоторое время вода смыла песчаную борозду, на которой лежало устройство, и оно, перевернувшись, угодило в ямку, посреди вихрящейся, грязной воды. К наступлению ночи нижняя часть корпуса уже погрузилась в ил. На следующее утро ямка исчезла. Из песка, над подернутой зыбью поверхностью, остался торчать лишь один из концов крепления. На нем виднелись символы, которые, потрудись их кто-нибудь перевести, сложились бы в слово «КОРИЭЛЬ».
Что ни говори, а крепкая научная фантастика – редкая вещь в наши дни. Теперь в моде фэнтези, т. е. сказки для взрослых. Однако в первые десятилетия Космической эры инженеры и писатели умели мечтать о перспективах реального или вымышленного будущего.
Известно, что роман Джеймса Хогана «Звёзды в наследство» (1977) был написан под впечатлением от фильма «2001: Космическая одиссея» (1968) по роману Артура Кларка. Но Хогану показалось, что финал фильма слишком тяжелый и запутанный. Тогда его коллеги по работе поспорили с ним каждый на пять фунтов, что сам он не сможет написать достойный научно-фантастический роман и опубликовать его. Теперь нам хорошо известно, чем закончился этот спор: Хоган стал мэтром научной фантастики.
Кстати, позже он сам спросил Артура Кларка о значении финала «2001 года», на что Кларк ответил, что, хотя у Хогана «Звёзды в наследство» в финале несут больше смысла, финал «2001 года» принес Кларку больше денег. Даже если это правда, сказано было лишь ради шутки. Титаны литературы не измеряют свой успех деньгами. Да и сам Артур Кларк заработанные своим трудом немалые гонорары часто отдавал на благотворительность, например, на программу поиска внеземных цивилизаций. Да и в оценке своего коллеги Кларк безусловно прав: финал у Хогана получился неожиданный, логичный и очень изящный. А по поводу романа Хогана в целом я полностью согласен с мнением Айзека Азимова: «Чистая научная фантастика. Артур Кларк – подвинься!» (вариант – Артур Кларк отдыхает!)
Действие романа «Звёзды в наследство» происходит в 2028 году – практически в наши дни. Но если держать в уме годы его подготовки, то удивительно актуально выглядит описание ноутбуков (чемоданчик с плоским экраном и кнопками под ним), которых в ту пору ещё не было. Полезные свойства жидких кристаллов в 1970-е годы уже были известны, и в романе это отмечено: самополяризующийся кристалл на забрале шлема. Однако мониторы компьютеров ещё долго делали на основе электронно-лучевых трубок. Такой компьютер едва ли мог поместиться в чемоданчик.
Читая Хогана, удивляешься прозорливости автора: электронный замок распознаёт отпечаток пальца; с помощью персонального компьютера герои книги заказывают через глобальную сеть билеты на самолёт, хотя до эпохи интернета было ещё далеко. А ещё герои перелетают через континент на беспилотном авиамобиле с автономной системой навигации и спутниковым интернетом. Одним словом, многое, ставшее в нашу эпоху реальностью или то, что сейчас лишь на подходе, описано автором очень точно.
А вот перелёт героев из Англии в Калифорнию до сих пор выглядит фантастическим: 300-метровая серебристая торпеда с дельтообразным хвостом взмывает ввысь из центра Лондона и на высоте 83 км с гиперзвуковой скоростью около М = 6 несётся над океаном. Правда, в те годы уже начиналась эксплуатация сверхзвуковых пассажирских самолётов «Конкорд» и Ту-144, но их скорость была М = 2 и высота полёта 20 км.
Вот это и есть научная фантастика: взять лучшее из существующего и усилить его характеристики в 2-3 раза. Не всегда получается угадать с эпохой. Но хорошим авторам это часто удаётся. Впрочем, летать в верхних слоях мезосферы, вблизи границы Кармана, формально отделяющей нашу планету от космоса, нам кажется невозможным даже сегодня. Крылья там не держат, а при движении с первой космической скоростью спутники сгорают, как метеоры. Именно поэтому для быстрых межконтинентальных перелётов более подходящими кажутся суборбитальные траектории. На них делает ставку Илон Маск, создавая корабль «Старшип». Ближайшее будущее покажет, кто прав: инженер-бизнесмен Маск или писатель-фантаст Хоган.
Впрочем, не буду идеализировать; не все элементы будущего фантасты способны угадать. Например, герои Хогана в гл. 6 пользуются плёночным фотоаппаратом. В 1970-е и мне бы в голову не пришло, что фотографировать можно как-то иначе, чем на фотопластинку (у профессионалов) или фотоплёнку (в быту). Появление ПЗС-матриц, заменивших плёнку в современных камерах, настолько неожиданно изменило всю фототехнику, что упрекать автора в неумении предвидеть это было бы нечестно.
Эта книга была написана сразу после завершения экспедиций «Аполлонов» на Луну, когда выяснилось, что оптимальный способ ходьбы по поверхности нашего спутника – это кенгуровые прыжки. Это автор не забыл отразить в тексте. Но у него и много новых идей по поводу освоения Луны. Меня особенно привлекли мысли автора о строительство обсерваторий на Луне. Например – для наблюдения экзопланет, которые к моменту публикации книги ещё не были открыты, да и уверенности в их существовании тоже ещё не было. Но Хоган это предвидел!
Удивительно также, что в эпоху одноразовых ракет автор описал самый современный для наших дней космический транспорт: «Корабль имел обтекаемую форму и отличался прочной конструкцией, а значит, был спроектирован таким образом, чтобы, помимо прочего, летать в атмосфере и приземляться на планеты, не рушась под собственным весом». Как раз эту комбинацию ракеты-носителя, межорбитального транспорта и спускаемого аппарата в одном космическом корабле сейчас создает Илон Маск.
Что ни говори, а лучшие научные фантасты нашего времени – это бывшие инженеры, такие как Джеймс Хоган, Лю Цысинь и им подобные. Их тексты стимулируют прогресс.
Разумеется, как астроном, я не мог не обратить внимание на несколько оплошностей автора. Он пишет:
«…есть довольно веские основания полагать, что причиной ледниковых периодов служит сокращение падающего на Землю солнечного излучения, которое, в свою очередь, вызвано прохождением Солнца и планет через области пространства с повышенной концентрацией космической пыли. Ледниковые периоды, к примеру, наступают приблизительно каждые двести пятьдесят миллионов лет; таков же период вращения нашей галактики, что вряд ли является простым совпадением».
Дело в том, что 250 млн лет – это действительно близко к орбитальному периоду Солнечной системы вокруг центра Галактики. Однако за это время наша планетная система несколько раз пересекает центральную плоскость галактического диска, где сосредоточено газо-пылевое межзвездное вещество.
И вот ещё: «…случаи, когда небесное тело не испытывает вращения – или когда его орбитальный период равен осевому, что, по сути, одно и то же – …». К сожалению, эта фраза может укрепить заблуждение некоторых людей в том, что Луна не вращается вокруг своей оси.
Отмечу и такую ошибку: с поверхности Ганимеда Юпитер выглядит не в 5, а в 14 раз большим, чем Луна на нашем небосводе.
Ну и предположение, что разгерметизация скафандра сразу превращает тело человека в ледышку, тоже неверно. Тело человека не может мгновенно отдать тепло.
Однако приятно и полезно для читателя, что время от времени Хоган, подобно Ж. Верну, радует нас короткой научно-популярной лекцией – о строении и функциях млекопитающих, об основах дарвиновской эволюции, о законах термодинамики, о научном методе, основанном на «бритве Оккама», об отношении учёных к религии и т. п. Сам он хорошо осведомлён о науке своего времени: обратная сторона Луны, которой посвящены многие страницы романа, действительно загадочна. Она сильно отличается от видимого полушария Луны, и эту загадку мы не решили до сих пор.
Минерва – это Фаэтон, или, как его раньше называли, планета Ольберса, – гипотетическая планета, которая якобы существовала между Марсом и Юпитером, а затем распалась и образовала пояс астероидов. Теперь астрономы уверены, что Фаэтона не было, но рассказ о нём хорошо вписался в схему романа. А идея о существовании пригодной для жизни планеты за орбитой Марса вполне вписывается в наши нынешние представления о климате планет. Да, за орбитой Марса на поверхности безатмосферных тел холодно, но плотная атмосфера, создающая парниковый эффект, может значительно повысить температуру у поверхности планеты. Автор описал это верно.
А фантастическая идея о происхождении нашей Луны, предложенная Хоганом, навеяла мне грустные мысли. Ведь и теперь, по прошествии полувека, мы не знаем наверняка, как у Земли появилась Луна. Самая популярная из ныне обсуждаемых идея о мегаимпакте выглядит не менее фантастической, чем та, что рождена фантазией Хогана.
Самая фантастическая идея в романе Хогана касается так называемого варп-двигателя. Цитирую:
«–Вероятно, быстроменяющийся гравитационный потенциал, порождаемый этим процессом, каким-то образом использовался для контролируемой деформации пространства вокруг самого корабля. Другими словами, судно двигалось за счет постоянного падения в дыру, которую создавало прямо перед собой, – наподобие четырехмерной гусеничной ленты.
– Вы имеете в виду, что корабль запирал себя внутри пространственно-временного пузыря, который каким-то образом двигался в обычном пространстве? – предположил кто-то из них.
– Можно и так сказать».
Позже эта идея возродилась в сериале «Стартрек». На то и фантасты, чтобы фантазировать!
Космическое будущее человечества видится Джеймсу Хогану интернациональным. Он пишет о полётах к звёздам: «Это самое крупное предприятие за всю историю человеческой расы: США, Европейские Штаты, Канада, Советы, Австралийцы – они работают над этим сообща». К сожалению, сегодня эти слова выглядят утопией. Впрочем, в романе есть и линия антиутопии. Тоталитарное государство на Минерве «контролировало почти все сферы жизни; оно довлело над каждым шагом и повсюду насаждало строгую дисциплину. Ты отправлялся туда, куда тебя посылали, и делал то, что велено; в большинстве случаев это подразумевало работу в промышленности, сельском хозяйстве или вооруженных силах. Где бы ты ни оказался, твоим боссом всегда оставалось Государство».
Читателям старших лет приятно вспоминать, что в середине 1970-х в отношениях с США у нас был период разрядки («У Грегга был разговор с Советами…»). Вы помните проект «Союз-Аполлон», реализованный в июле 1975 года? Я хорошо это помню. А вот те, кто в 2023 г. выпустили кинофильм «Вызов», об этом попытались забыть. Жаль. В космосе нет границ.
© James P. Hogan, 1978
© Перевод. А. Седунов, 2025
© Издание на русском языке «Эксплорер Букс», 2025
Лейел Торрес, командующий наблюдательно-исследовательской базой, расположенной вблизи экватора Искариса III, закрыл последнюю страницу отчета и, облегченно вздохнув, потянулся в кресле. Какое-то время он просто сидел, наслаждаясь ощущением расслабленности, пока кресло подстраивалось под его новую позу, а затем встал, потянулся к столику позади рабочего места, взял с подноса одну из фляжек и налил себе выпить. Прохладный и освежающий напиток быстро развеял усталость, которая уже начала проявляться спустя два часа сосредоточенной работы. «Еще немного», – подумал он. Всего два месяца, и они навсегда попрощаются с этим бесплодным шаром из обожженного камня и вернутся в чистую, свежую, усеянную звездами черную бездну, отделявшую их от родного дома.
Он обвел взглядом интерьер кабинета, который занимал часть жилого модуля внутри комплекса из куполов, наблюдательных строений и коммуникационных антенн, вот уже два года служившего Торресу домом. Он уже порядком устал от тянувшейся месяцами однообразной, бесконечной рутины. Да, проект будоражил и подстегивал к работе, но всему есть предел; лично он не стал бы горевать, выпади ему шанс вернуться домой хотя бы на день раньше.
Торрес медленно прошел в боковую часть комнаты и пару секунд пристально разглядывал пустую стену. Затем, не поворачивая головы, сказал вслух:
– Смотровая панель. Прозрачный режим.
Стена тут же стала прозрачной с одной стороны, открыв Торресу вид на поверхность Искариса III. Здесь, на краю скопища сооружений и машин, составлявших исследовательскую базу, сухие, единообразные красновато-бурые скалы и валуны тянулись до самой линии горизонта, но за ее отчетливым изгибом резко сходили на нет, уступая место черному бархату неба, усеянному огоньками звезд. Высоко над ними безжалостно пылала огненная сфера Искариса, отраженные лучи которого наполняли комнату теплым оранжево-красным светом. Оглядев пустошь, Торрес почувствовал, как внутри нарастает внезапная тоска по простым радостям: гулять под голубым небом, вдыхать забытые порывы пьянящего свободного ветра. Да, все верно: возможности вернуться домой раньше срока он был бы только рад.
Его размышления прервал донесшийся из ниоткуда голос:
– Командующий, Марвил Чарисо просит соединить с вами. Говорит, дело срочное.
– Разрешаю, – ответил Торрес.
Он повернулся лицом к огромному экрану, занимавшему большую часть противоположной стены. Экран моментально ожил, и на нем появилось изображение старшего физика Чарисо, который в этот момент находился в лаборатории контрольно-измерительных приборов, входящей в состав обсерватории. На его лице проступила тревога.
– Лейел, – без лишних вступлений начал Чарисо. – Можешь прямо сейчас спуститься сюда? У нас проблемы – серьезные проблемы.
Об остальном говорил сам тон его голоса. То, что могло до такой степени взбудоражить Чарисо, явно не сулило ничего хорошего.
– Иду, – ответил Торрес, направляясь к двери.
Спустя пять минут, он уже входил в лабораторию, где его лично поприветствовал физик; к этому моменту тот был встревожен как никогда. Чарисо проводил командующего к монитору, расположенному перед целой батареей электронных устройств; Галдерн Брензор, еще один из ученых, с мрачным видом изучал кривые и результаты анализа данных на экранах компьютеров. Когда они подошли ближе, Брензор поднял голову и угрюмо кивнул.
– В фотосфере наблюдаются мощные эмиссионные линии, – сообщил он. – Линии поглощения быстро смещаются в сторону фиолетовой части спектра. Сомнений нет; в ядре звезды развивается крупная нестабильность, и она уже выходит из-под контроля.
Торрес перевел взгляд на Чарисо.
– Искарис вот-вот станет новой, – объяснил Чарисо. – С проектом что-то пошло не так, и звезда начала быстро расширяться. Фотосфера уже захватывает окружающее пространство, и, судя по предварительным расчетам, взрыв накроет нас в течение двадцати часов. Нам нужно эвакуироваться.
Торрес ошеломленно уставился на Чарисо, не веря его словам.
– Но этого не может быть.
Ученый широко развел руками:
– Допустим, но таковы факты. Позже у нас будет достаточно времени, чтобы разобраться в своих ошибках, но прямо сейчас нам нужно улетать…
Торрес пристально разглядывал мрачные лица собеседников, пока его разум, повинуясь инстинкту, пытался отмежеваться от слов Чарисо. Он перевел взгляд на еще один большой экран, где транслировалось изображение из космоса с расстояния в шестнадцать миллионов километров. Перед ним находился один из трех гигантских гравилучевых проекторов, представлявших собой цилиндры больше трех километров в длину и в полкилометра шириной; их построили на орбите звезды в пятидесяти миллионах километров от Искариса и расположили так, чтобы их оси были нацелены точно на центр звезды. Огненный шар Искариса за силуэтом проектора и сейчас казался совершенно нормальным, но Торрес уже представлял, как диск звезды едва заметно набухает и начинает угрожающе растекаться в стороны.
На мгновение его мозг буквально затопило эмоциями: сущая непосильность рухнувшей на них проблемы, безнадежность рационального осмысления при чудовищной нехватке времени, тщетность усилий, впустую потраченных за последние два года. Но затем это чувство испарилось так же быстро, как возникло, и командующий снова взял себя в руки.
– ЗОРАК, – обратился он, слегка повысив голос.
– Командующий? – ответил тот же голос, который разговаривал с ним в кабинете.
– Немедленно свяжись с Гарутом на «Шапироне». Сообщи ему, что возникла ситуация чрезвычайной важности и всем командирам экспедиции необходимо срочно выйти на связь. Я прошу его объявить экстренный сбор и приказать им подключиться к видеоконференции в течение пятнадцати минут. Кроме того, включи по всей базе сигнал тревоги и дай персоналу указания сохранять готовность и ожидать дальнейших распоряжений. Я подключусь к конференции с мультиконсоли в четырнадцатом зале главного наблюдательного купола. На этом все.
Спустя немногим более четверти часа Торрес и двое ученых уже находились перед батареей настенных экранов, транслировавших лица остальных участников видеоконференции. Главнокомандующий экспедиции Гарут сидел перед дисплеем в сопровождении двух адъютантов; на связь он вышел из самого сердца «Шапирона», флагманского корабля, располагавшегося в трех с лишним тысячах километров над Искарисом III. Он, не перебивая, выслушал доклад о ситуации. Научный руководитель миссии, подключившийся к конференции из другого места корабля, подтвердил, что за последние несколько минут сенсоры на борту «Шапирона» выдали показания, аналогичные данным приборов на поверхности Искариса III, а интерпретация ученых подтверждалась результатами компьютерного анализа. Проекторы гравилучей привели к непредвиденному эффекту, вызвав катастрофический сдвиг внутреннего равновесия Искариса и спровоцировав превращение звезды в новую. Время поджимало, и сейчас нельзя было думать ни о чем, кроме спасения.
– Нам нужно эвакуировать всех с планеты, – заключил Гарут. – Лейел, первым делом мне нужен отчет о том, какие корабли сейчас находятся на Искарисе III и сколько человек они смогут вывезти на орбиту. За остальными мы вышлем дополнительные шаттлы, как только выясним, насколько велик дефицит провозоспособности. Мончар… – обратился он к заместителю на одном из экранов. – Есть ли корабли, находящиеся от нас более чем в пятнадцати часах лета с учетом максимальной скорости?
– Нет, сэр. Самый дальний сейчас рядом со вторым проектором. На возвращение ему потребуется чуть больше десяти часов.
– Отлично. Немедленно вызовите их сюда, с экстренным приоритетом. Если данные, о которых нам сообщили, – правда, то единственный шанс сбежать от взрыва – это воспользоваться главными двигателями «Шапирона». Подготовьте расчетный график прилетов и убедитесь, что мы готовы принять остальные корабли.
– Да, сэр.
– Лейел… – Гарут снова перевел взгляд и теперь смотрел прямиком из экрана в четырнадцатом зале наблюдательного купола. – Приведи все доступные тебе корабли в состояние готовности к вылету и немедленно приступай к планированию эвакуации. Через час сообщишь о ходе операции. Каждому разрешается взять по одной сумке с личными вещами.
– Позвольте напомнить вам об одной проблеме, – добавил находившийся в двигательном отсеке главный инженер «Шапирона» Рогдар Джассилейн.
– В чем дело, Рог? – лицо Гарута повернулось к очередному экрану.
– Мы все еще не разобрались с неисправностью первичной тормозной системы в тороидах главного двигателя. Если мы запустим двигатели, то сбавить ход они смогут лишь со своей естественной скоростью. Вся тормозная система сейчас в разобранном состоянии. За двадцать часов мы даже не успеем ее собрать, не говоря уже о том, чтобы найти и устранить причину сбоя.
Гарут ненадолго задумался.
– Но запустить их все-таки можно?
– Да, – подтвердил Джассилейн. – Но как только черные дыры внутри тороидов раскрутятся, накопленный ими момент импульса достигнет феноменальных величин. Без тормозной системы нам придется ждать несколько лет, прежде чем они замедлятся до скоростей, при которых их можно будет отключить. Все это время главный двигатель будет активен, и заглушить его мы не сможем. – Он изобразил жест беспомощности. – Мы можем оказаться где угодно.
– Но выбора нет, – заметил Гарут. – Тут или пан, или пропал. Нам придется задать курс домой и двигаться по орбите вокруг Солнечной системы, пока не сбавим скорость. Разве есть другое решение?
– Я понимаю, к чему клонит Рог, – вмешался научный руководитель. – Но все не так просто. Видите ли, при скоростях, до которых корабль разгонится за несколько лет непрерывной тяги на маршевых двигателях, мы испытаем колоссальный эффект релятивистского замедления относительно систем отсчета, движущихся со скоростью Искариса или Солнца. Поскольку «Шапирон» будет находиться в ускоренной системе координат, на борту корабля пройдет гораздо меньше времени, чем у нас дома; мы знаем,
– На деле все может оказаться даже хуже, – добавил Джассилейн. – Маршевые двигатели работают за счет создания локального искажения пространства-времени, в которое корабль непрерывно «падает» под действием гравитации. Это также приводит к замедлению времени. Так что в итоге оба эффекта усиливают друг друга. Что произойдет, если главный двигатель будет работать на максимальной скорости, сказать не могу – не думаю, что подобное случалось раньше.
– Я, конечно, еще не успел проделать точных расчетов, – сказал научный руководитель. – Но если мои оценки соответствуют действительности, то суммарное замедление времени может достигать величин порядка нескольких миллионов.
– Миллионов? – ошеломленно переспросил Гарут.
– Да. – Научный руководитель миссии смерил остальных степенным взглядом. – Каждый год, потраченный на то, чтобы сбить скорость, без которой мы попросту не сможем сбежать от новой, по возвращении домой может обернуться для нас миллионами потерянных лет.
Долгое время никто не решался заговорить. Наконец тишину нарушил тяжелый и мрачный голос Гарута:
– Пусть так, но, если мы хотим выжить, другого выбора у нас нет. Мой приказ остается в силе. Главный инженер Джассилейн, подготовьтесь к вылету в глубокий космос и приведите главный двигатель в состояние готовности.
Спустя двадцать часов «Шапирон» на полной мощности уже мчался к глубинам межзвездного пространства, когда первый фронт взорвавшейся новой обжег корпус корабля и бесследно распылил ему вслед пепел, некогда бывший Искарисом III.
За время, которое в масштабах Вселенной не превышало одного удара сердца, удивительное животное под названием Человек успело спуститься с деревьев, открыть огонь, изобрести колесо, научиться летать и покинуть Землю в поисках других планет.
Изменения, к которым привело появление Человека, стали настоящим водоворотом бурной деятельности, приключений и неутомимых открытий. Невиданное дело для предшествующих эонов спокойной эволюции и неторопливого хода событий.
Так, по крайней мере, считалось долгое время.
Но когда Человек наконец достиг Ганимеда, самой крупной из юпитерианских лун, то волей случая ему открылась правда, не оставившая и камня на камне от веры, пережившей столетия неуемной любознательности. Оказалось, что Человек отнюдь не уникален. Двадцать пять миллионов лет тому назад все его достижения уже превзошла другая раса.
Четвертая пилотируемая миссия к Юпитеру, стартовавшая в начале две тысячи двадцатых годов, ознаменовала начало масштабного исследования внешних планет и строительство первых долговременных баз на юпитерианских лунах. Наблюдательные приборы на орбите вокруг Ганимеда засекли массивное скопление металла под ледяной коркой на поверхности спутника. Для изучения этой аномалии под специально выстроенной на спутнике базой пробурили систему шахт.
Космический корабль, который обнаружили застывшим в этой ледяной могиле безвременья, оказался настоящим исполином. Взяв за основу найденные на борту скелетированные останки, ученые Земли сумели реконструировать внешний вид гигантов, которые построили это судно и чей уровень технологий, по оценкам, примерно на сотню лет опережал уровень землян. В знак памяти о месте их открытия гигантов окрестили ганимейцами.
Родиной ганимейцев была Минерва – погибшая планета, некогда находившаяся между Марсом и Юпитером. Большую часть ее массы выбросило на экстремально вытянутую орбиту у границ Солнечной системы, и впоследствии она стала Плутоном, а прочие обломки, рассеянные под действием приливных сил Юпитера, образовали пояс астероидов. В ходе многочисленных исследований, включавших эксперименты по воздействию космическими лучами на образцы материалов, добытых в поясе астероидов, было установлено, что распад Минервы произошел около пятидесяти тысяч лет назад, спустя миллионы лет после того, как Солнечную систему – судя по известным данным – бороздили корабли ганимейцев.
Открытие технически развитой расы, существовавшей двадцать пять миллионов лет назад, произвело фурор само по себе. Но еще более захватывающей, хотя и отчасти ожидаемой, стала новость о том, что ганимейцы бывали и на Земле. Среди грузов, которые вез найденный на Ганимеде корабль, оказалась коллекция растительных и животных образцов, которых прежде не видел ни один человек, – показательный срез сухопутных форм жизни, населявших Землю на рубеже олигоценовой и миоценовой эпох. Некоторые из образцов прекрасно сохранились в герметичных канистрах, другие же, по всей видимости, содержались в специальных загонах и клетках и были живы, когда корабль потерпел крушение.
В момент совершения этих открытий на лунной орбите как раз шло строительство семи кораблей, которым предстояло войти в миссию «Юпитер-5». Когда миссия отправилась в путь, к ней присоединилась команда ученых, горевших желанием поскорее углубиться в заманчивые дебри ганимейской истории.
Программа обработки данных, запущенная в вычислительном центре двухкилометрового командного корабля миссии «Юпитер-5», который двигался по орбите в трех с лишним тысячах километров над Ганимедом, перенаправила результаты приоритезатору сообщений. Далее информация при помощи лазерного пучка была передана трансиверу главной базы на поверхности спутника и ретранслирована на север посредством цепочки станций-повторителей. Спустя несколько миллионных долей секунды и тысячу километров компьютеры на базе «Копёр» декодировали получателя сообщения и вывели сигнал на монитор, занимавший стену небольшого конференц-зала в секции биологических лабораторий. На экране появилась замысловатая комбинация символов, используемых генетиками для обозначения внутренней структуры хромосом. Пять человек, сидевших по периметру стола в тесной комнате, внимательно изучили картинку на дисплее.
– Прошу. Если хотите ознакомиться с проблемой в деталях, то выглядит все именно так.
Говоривший был высоким, худощавым, лысеющим мужчиной в белом лабораторном халате и старомодных очках с золоченой оправой. Он стоял перед монитором и чуть сбоку от самого экрана, указывая на него одной рукой, а другой тем временем легонько сжимал лацкан халата. Профессор Кристиан Данчеккер из Вествудского института биологии в Хьюстоне, входившего в состав Подразделения биологических наук КСООН, возглавлял команду биологов, прибывших сюда на борту «Юпитера-5» для изучения древней фауны Земли, обнаруженной внутри ганимейского корабля. Сидевшие перед ним ученые обдумывали картинку на экране. Через некоторое время Данчеккер снова резюмировал проблему, которую они обсуждали в течение последнего часа.
– Надеюсь, большинству из вас очевидно, что подобная молекулярная структура указывает на ферментативные свойства. Одна и та же разновидность этих ферментов была обнаружена в образцах тканей, взятых у множества видов животных, которых к этому моменту успели изучить в орбитальных лабораториях «Ю-4». Повторяю, множества видов животных,
Пол Карпентер, моложавый, светловолосый и самый юный из присутствующих, откинулся на спинку кресла и, развернув руки ладонями вверх, вопросительно посмотрел по сторонам.
– Видимо, я не очень понимаю суть проблемы, – открыто признался он. – Этот фермент встречался у животных, которые существовали на Земле двадцать пять миллионов лет тому назад, верно?
– Все так, – подтвердила с легким кивком Сэнди Холмс, сидевшая по другую сторону стола.
– Значит, за двадцать пять миллионов лет они просто мутировали до неузнаваемости. Со временем все меняется, и ферменты не исключение. Производные варианты той же структуры, скорее всего, встречаются и сейчас, но выглядят иначе… – Он заметил выражение на лице Данчеккера. – Нет?.. В чем проблема?
Профессор ответил вздохом бесконечно терпеливого человека.
– Мы это уже проходили, Пол, – сказал он. – Во всяком случае мне так казалось. Позволь напомнить: за последние десятки лет энзимология достигла колоссальных успехов. Практически каждый тип ферментов так или иначе классифицирован и занесен в каталоги, но только не этот – ничего подобного нам раньше не встречалось.
– Не хочу спорить ради спора, но так ли это? – возразил Карпентер. – Я к тому, что… за последние пару лет каталоги неоднократно дополнялись, разве нет? Шнелдер и Гроссман из Сан-Паоло с серией P273B и ее производными… Брэддок из Англии с…
– Да, но ты упускаешь главное, – перебил его Данчеккер. – Верно, это действительно были новые разновидности ферментов, но все они прекрасно вписывались в стандартные семейства. Их характеристики четко указывали на принадлежность к известным родственным группам. – Он снова указал на экран. – Но с этим ферментом все иначе. Он выбивается из остальных. На мой взгляд, он указывает на совершенно новый класс, который состоит из одного представителя. Подобной метаболической функции мы не встречали ни у одной из известных форм жизни.
Данчеккер обвел взглядом небольшой круг лиц перед собой:
– Каждое из известных нам животных принадлежит к известному семейству, а его предки и родственные виды прекрасно поддаются идентификации. То же самое верно и на микроуровне. Весь наш предшествующий опыт показывает, что, даже если этот фермент действительно существовал двадцать пять миллионов лет назад, мы все равно должны были распознать характерные особенности его семейства и найти связь с современными белками. Но это оказалось невозможным. Лично я считаю, что это указывает на весьма необычные обстоятельства.
Вольфганг Фихтер, один из старших биологов Данчеккера, потер подбородок и с сомнением взглянул на экран.
– Крис, я согласен, что шансы такого сценария крайне малы, – заметил он. – Но можно ли с уверенностью говорить о его невозможности? Ведь за двадцать пять миллионов лет?.. Фермент мог мутировать под влиянием новых факторов среды. Скажем, изменений в рационе питания… или вроде того.
Данчеккер решительно покачал головой.
– Нет. Я считаю это невозможным. – Он поднял руки и принялся загибать пальцы. – Во-первых, даже если бы он мутировал, мы бы все равно смогли идентифицировать базовое строение исходного семейства белков по аналогии с фундаментальными свойствами, которые, скажем, объединяют всех позвоночных. Но мы не можем.
Во-вторых, если бы этот фермент появился только в одном из видов олигоцена, я бы еще мог согласиться с тем, что он возник в результате мутации и впоследствии произвел на свет множество вариантов, которые мы наблюдаем в современном мире, – иначе говоря, представляет собой предковую форму, общую для целой группы современных организмов. Будь это так, я был бы готов признать, что некая сильно выраженная мутация могла и правда скрыть от нас взаимосвязь предковой формы и ее потомков. Но на деле все иначе. Один и тот же фермент встречается у множества разных, неродственных видов эпохи олигоцена. Чтобы твоя гипотеза имела место, один и тот же маловероятный процесс должен был повториться много раз – независимо и одновременно у разных видов. Я считаю это невозможным.
– Но… – возразил было Карпентер, однако Данчеккер продолжал говорить.
– В-третьих, хотя этот фермент не встречается на уровне микрохимии ни у одного из современных животных, все они прекрасно без него обходятся. Многие из них являются прямыми потомками олигоценовых видов с корабля ганимейцев. Замечу, что некоторые из этих линий наследования были сопряжены с быстрыми мутациями и адаптацией к меняющимся рационам и условиям среды – некоторые, но далеко не все. В ряде случаев переход от олигоценовых предков к современным формам происходил крайне медленно и привел лишь к незначительным изменениям. Мы провели детальное сравнение микрохимических процессов у предковых особей эпохи олигоцена, которых обнаружили на корабле ганимейцев, с уже известными данными по животным, которые существуют в наше время и произошли от тех же предков. В общем и целом, результаты оправдали наши ожидания: никаких существенных отличий, с одной стороны, и четко прослеживаемые связи между обеими группами – с другой. Каждую функцию, проявлявшуюся в биохимии предка, можно без труда распознать у его потомков – иногда с небольшими отличиями. – Данчеккер бросил беглый взгляд на Фихтера. – По эволюционным меркам двадцать пять миллионов лет не такой уж большой срок.
Судя по всему, возражений ни у кого не нашлось, и тогда Данчеккер снова взял инициативу на себя.
– Но в каждом случае мы неизменно сталкивались с одним исключением – тем самым ферментом. Все указывает на то, что если этот фермент встречался в организме предка, то либо он сам, либо близкая к нему разновидность должна легко обнаруживаться и у потомков. Однако ни одна проверка не дала положительного исхода. Лично я счел бы такое невозможным, и все же это свершившийся факт.
Пока группа переваривала слова Данчеккера, в комнате ненадолго стало тихо. Наконец Сэнди Холмс осмелилась высказать свою догадку:
– Может ли речь все-таки идти о радикальной мутации, но в обратную сторону?
Данчеккер смерил ее хмурым взглядом.
– Что значит в обратную сторону? – уточнил Анри Руссон, еще один из старших биологов, сидевший рядом с Карпентером.
– Что ж, – ответила она, – все животные на ганимейском корабле попали туда с Минервы, так? Скорее всего, они родились там от предков, которых ганимейцы перевезли с Земли. Мог ли какой-то фактор минервианской среды вызвать мутацию, которая в итоге привела к появлению этого фермента? По крайней мере, это бы объяснило, почему его нет у современных земных животных. Ведь ни они, ни их предки никогда не были на Минерве.
– Та же проблема, – пробормотал Фихтер, качая головой.
– Какая проблема? – спросила она.
–
Секунду женщина с беспомощным видом разглядывала стол, после чего изобразила отрешенный жест:
– Что ж… если смотреть с этой точки зрения, видимо, особого смысла в ней нет.
– Благодарю, – с каменным лицом отозвался Данчеккер.
Анри Руссон наклонился вперед и налил себе воды из кувшина в центре стола. Он сделал продолжительный глоток, пока остальные продолжали задумчиво глядеть сквозь стены или на потолок.
– Давайте на секунду вернемся к основам и посмотрим, что нам это даст, – предложил он. – Мы знаем, что ганимейцы возникли на Минерве, так? – Головы вокруг него кивнули в знак согласия. – Мы также знаем, что ганимейцы наверняка посещали Землю, потому что иначе земные животные никак не смогли бы оказаться на борту их корабля – если только мы не собираемся выдумать для объяснения еще одну гипотетическую расу инопланетян, а я такими вещами точно заниматься не собираюсь, потому что для этого нет никаких предпосылок. Далее, мы знаем, что обнаруженный здесь корабль попал на Ганимед с Минервы, а не напрямую с Земли. А если корабль прилетел сюда с Минервы, значит, оттуда же прибыли и земные животные. Это подтверждает идею, к которой мы пришли раньше – что ганимейцы по какой-то причине стали перевозить с Земли на Минерву самые разные формы живых существ.
Пол Карпентер поднял руку:
– Постой-ка. Откуда нам знать, что корабль у нас под ногами прилетел сюда с Минервы?
– Растения, – напомнил Фихтер.
– Ах да, растения. Совсем забыл… – С этими словами Карпентер умолк.
В загонах и клетках для животных на ганимейском корабле имелись запасы растительного корма и подстилки, прекрасно сохранившиеся под слоем льда, который образовался, когда из остывшей атмосферы корабля сконденсировался водяной пар. Используя добытые из них семена, Данчеккер сумел вырастить живые растения, совершенно не похожие на когда-либо существовавшую земную флору и, судя по всему, представлявшие коренные виды минервианской экосистемы. Их листья имели очень темную – почти черную – окраску и поглощали каждую подвернувшуюся частичку солнечного света, по всему видимому спектру. Что подтверждалось независимыми выводами об удаленности Минервы относительно Солнца.
– Как далеко, – спросил Руссон, – мы продвинулись в ответе на вопрос:
– Что ж, давайте вкратце подытожим, что нам известно на этот счет, – предложил Данчеккер. Он отодвинулся от экрана и примостился на краю стола. – Пол. Не будешь так любезен поделиться ответом на вопрос Анри?
Карпентер с секунду почесал затылок и скорчил гримасу.
– В общем… – начал он, – во-первых, у нас есть рыбы. Мы уже установили, что они принадлежат к числу исконно минервианских видов, и именно благодаря им у нас есть связь между Минервой и ганимейцами.
– Верно, – кивнул Данчеккер, немного смягчив свой брюзгливый настрой. – Продолжай.
Карпентер имел в виду хорошо сохранившуюся разновидность консервированной рыбы, происхождение которой удалось со всей достоверностью отследить до минервианских океанов. Данчеккер доказал, что структура их скелета в общем и целом коррелировала с останками ганимейцев, находившихся на корабле, который покоился под слоем льда на базе «Копёр»; примерно тот же уровень сходства наблюдался, к примеру, между строением человека и мамонта, что доказывало принадлежность рыбы и ганимейцев к одной и той же эволюционной ветви. А значит, если рыба родом с Минервы, то же самое можно сказать и о расе ганимейцев.
– Проведенный вами анализ основополагающей клеточной химии рыб, – продолжил Карпентер, – указывает на то, что неотъемлемой особенностью этого вида была низкая устойчивость к ряду токсинов, включающих, помимо прочего, двуокись углерода. Насколько мне известно, вы также выдвинули предположение, что рыбы могли унаследовать эту базовую химию от своих ранних предков – еще на заре минервианской истории.
– Именно так, – согласился Данчеккер. – Что еще?
Карпентер помедлил.
– А значит, низкой устойчивостью к CO2 должны были обладать и сухопутные виды Минервы, – предположил он.
– Не совсем так, – возразил Данчеккер. – Ты упустил одно связующее звено. У кого-нибудь есть мысли?.. – Он взглянул на немца. – Вольфганг?
– Придется сделать допущение, что проявления низкой устойчивости к углекислому газу впервые возникли у отдаленного предка – который существовал еще до того, как на Минерве появились сухопутные виды животных. – Фихтер сделал паузу, после чего продолжил: – Тогда можно утверждать, что эта древняя форма жизни была общим прародителем всех более поздних сухопутных животных и морских видов – к примеру, той самой рыбы с корабля. Исходя из этого допущения, можно сделать вывод, что тот же признак был унаследован и всеми наземными животными, которые появились после них.
– Никогда не забывайте о сделанных допущениях, – призвал их Данчеккер. – Именно эта простая ошибка стала причиной многих проблем в истории науки. Заметьте также вот что: если низкая устойчивость к CO2 действительно проявилась уже на ранних этапах минервианской эволюции и сохранилась вплоть до времен, когда была жива эта рыба, значит, ответственный за нее признак обладал высокой
Данчеккер снял очки и принялся протирать линзы платком.
– Что ж, хорошо, – добавил он. – Давайте рассмотрим это допущение и, как следствие, заключим, что двадцать пять миллионов лет назад – к тому моменту, когда на Минерве появились ганимейцы, – планета была населена множеством исконных форм жизни, и все они, помимо прочего, отличались низкой устойчивостью к диоксиду углерода. Есть ли у нас другие факты, которые помогли бы выяснить, что именно тогда происходило на Минерве?
– Мы знаем, что ганимейцы пытались покинуть планету и переселиться в другое место, – подкинула идею Сэнди Холмс. – Скорее всего, в другую звездную систему.
– О, неужели? – Данчеккер улыбнулся, на миг обнажив зубы, после чего снова дыхнул на линзы очков. – И откуда нам это знать?
– Ну, во-первых, прямо здесь, подо льдом, лежит их корабль, – ответила она. – Судя по характеру и объему груза, можно предположить, что это было судно колонизаторов, которые явно не собирались возвращаться обратно. И с какой стати корабль вообще оказался именно на Ганимеде? Он ведь не мог совершать перелет между внутренними планетами Солнечной системы, верно?
– Но за пределами минервианской орбиты колонизировать попросту нечего, – вмешался Карпентер. – Если, конечно, не рассматривать другие звездные системы.
– Вот именно, – мрачно заметил Данчеккер, обращаясь к девушке. – Ты говоришь «можно
Профессор умолк, видя, что Карпентер собирается что-то сказать.
– Но ведь этим дело не ограничивается, не так ли? – уточнил Карпентер. – Мы более чем уверены, что все сухопутные виды минервианских животных довольно быстро вымерли двадцать пять миллионов лет тому назад… все, за исключением, пожалуй, самих ганимейцев. Именно такого эффекта следовало бы ожидать в том случае, если концентрация CO2 действительно поднялась и ни один из видов не смог к ней приспособиться. И это прекрасно сочетается с нашей гипотезой.
– Думаю, в словах Пола есть свой резон, – присоединилась Сэнди Холмс. – Все сходится. И к тому же укладывается в гипотезу о том, зачем ганимейцам было перевозить всех этих животных на Минерву.
Она повернулась к Карпентеру, как бы предлагая ему перенять эстафету.
Карпентера, как обычно, не нужно было просить дважды.
– По сути, ганимейцы пытались компенсировать дисбаланс CO2, покрыв планету земной флорой, которая поглощает углекислый газ и вырабатывает кислород. Животных же завезли для того, чтобы создать сбалансированную экосистему, в которой могли бы существовать растения с Земли. Как и сказала Сэнди, все сходится.
– Вы пытаетесь подогнать факты под ответы, которые хотите доказать, – предостерег их Данчеккер. – Давайте еще раз отделим данные, которые представляют собой неоспоримый факт, от данных, в основе которых лежит какое-либо допущение или простая догадка.
В продолжение дискуссии Данчеккер принялся за разбор принципов научной дедукции и методов логического анализа. Все это время человек, молчаливо наблюдавший за ходом обсуждения с самого дальнего от экрана кресла, продолжал неспешно покуривать сигарету, впитывая каждую деталь разговора.
Доктор Виктор Хант также сопровождал команду ученых, которые больше трех месяцев назад прибыли сюда с миссией «Юпитер-5» для изучения ганимейского корабля. И хотя за это время не было сделано ни одного выдающегося открытия, исследователям удалось собрать гигантские массивы данных о внутреннем устройстве, конструкции и содержимом инопланетного корабля. Каждый день свежеизвлеченные устройства и детали машин изучались в лабораториях, оборудованных внутри баз на поверхности спутника, а также командных кораблей «Ю-4» и «Ю-5» на орбите Ганимеда. Пока что эти эксперименты принесли лишь фрагментарные знания, но в процессе изысканий начали мало-помалу всплывать подсказки, из которых в итоге могла сложиться осмысленная картина ганимейской цивилизации и таинственных событий, произошедших двадцать пять миллионов лет тому назад.
В этом и заключалась работа Ханта. Изначально он был теоретическим физиком со специализацией в математической нуклонике, пока не переехал из Англии по приглашению Космических сил ООН, чтобы возглавить небольшую исследовательскую группу; ее задача состояла в поиске связей между между изысканиями разных специалистов, работавших над общим проектом как на самом Ганимеде и его орбите, так и на Земле. Специалисты рисовали отдельные детали пазла; группа Ханта собирала их в единое целое. Такое разделение труда придумал непосредственный начальник Ханта, Грег Колдуэлл, занимавший пост исполнительного директора в Подразделении КСООН по вопросам навигации и коммуникации со штаб-квартирой в Хьюстоне. План уже принес свои плоды, дав им возможность раскрыть тайну, окружавшую судьбу и само существование Минервы, и, судя по первым признакам, был готов принести их снова.
Виктор продолжал слушать, а дискуссия между биологами тем временем успела сделать полный круг и в итоге сосредоточилась на том самом неизвестном ферменте, с которого и началась.
– Увы, боюсь, что нет, – сказал Данчеккер, отвечая на вопрос Руссона. – Пока что его назначение остается для нас тайной. Некоторые факторы в его уравнении реакции указывают на то, что фермент мог участвовать в процессе модификации или распада некоего белка, но какого именно и для какой цели – мы все еще не знаем.
Данчеккер оглядел комнату в поисках комментариев, но собравшимся, похоже, было нечего добавить к его словам. В зале стало тихо. Впервые за все время стал слышен легкий шум установленного неподалеку генератора. Хант неторопливо затушил сигарету, а затем откинулся на спинку кресла, оперевшись руками о его подлокотники.
– Что ж, отлично, похоже, у нас задачка так задачка, – прокомментировал он. – Ферменты не моя стезя. Так что этот вопрос я оставлю целиком на вас.
– А, приятно видеть, что ты все еще с нами, Вик, – заметил Данчеккер, поднимая взгляд, чтобы охватить им дальний конец стола. – За все время, что мы здесь сидим, ты ни слова не проронил.
– Слушаю и учусь. – Хант широко улыбнулся. – Пока что мне особо нечего добавить.
– Звучит как довольно-таки философский подход к жизни, – заметил Фихтер, перетасовывая лежащие перед ним бумаги. – Много у тебя таких идей?.. Может, даже наберется на маленькую красную книжицу, как у того китайского джентльмена в тысяча девятьсот… каком году?
– Боюсь, что нет. Излишние философствования по какому бы то ни было поводу не лучшая идея. Рано или поздно начинаешь противоречить самому себе. А это подрывает доверие.
Фихтер улыбнулся.
– Значит, просветить нас насчет этого дурацкого фермента ты не можешь, – добавил он.
Хант ответил не сразу: вместо этого он поджал губы и склонил голову набок на манер человека, который сомневается, разумно ли делиться своими знаниями с другими людьми.
– Что ж, – наконец ответил он, – вам с этим ферментом и без того забот хватает.
Его голос казался слегка игривым и в то же время непреодолимо вызывающим. Лица всех присутствующих моментально повернулись в сторону Ханта.
– Вик, ты играешь с нами в молчанку, – заявила Сэнди. – Выкладывай.
Данчеккер смерил Ханта молчаливым испытующим взглядом. Хант кивнул и потянулся к клавиатуре, утопленной в ближайший к нему край стола. На его запрос ответили компьютеры «Юпитера-5», который парил над противоположной стороной Ганимеда. На экране в конференц-зале появилась убористая таблица из чисел.
Хант дал остальным время изучить данные.
– Это результаты серии количественных испытаний, которые были недавно проведены в пятнадцати лабораториях. Эксперименты подразумевали стандартный анализ химического состава клеток, взятых из выборочных органов животных, о которых только что шла речь, – животных с корабля ганимейцев. – Помедлив с секунду, он как ни в чем не бывало продолжил: – Судя по этим данным, в образцах раз за разом встречаются определенные комбинации химических элементов – и всегда в одних и тех же пропорциях, которые недвусмысленно указывают на продукты известных нам процессов радиоактивного распада. Складывается впечатление, будто эти радиоизотопы были отобраны в процессе синтеза ферментов.
Спустя несколько секунд ответом на его слова стала пара хмурых, озадаченных взглядов. Первым заговорил Данчеккер.
– Хочешь сказать, что фермент… выборочно включал в свою структуру определенные радиоизотопы? – уточнил он.
– Именно.
– Но это же просто смешно, – твердо заявил профессор. Его тон не оставлял места для возражений.
Хант лишь пожал плечами:
– Похоже, что таковы факты. Просто посмотри на цифры.
– Но такой процесс просто не мог сложиться в природе, – продолжал настаивать Данчеккер.
– Знаю, но все-таки сложился.
– Чисто химические процессы не могут отличить радиоактивные изотопы от обычных, – раздраженно заметил Данчеккер. – Но именно такие процессы отвечают за образование ферментов. Они не способны отбирать радиоизотопы, которые будут использоваться для ферментного синтеза.
Хант отчасти ожидал, что первой реакцией Данчеккера станет абсолютное и бескомпромиссное отрицание гипотезы, которую он только что высказал вслух. Проработав с ним бок о бок больше двух лет, Хант уже привык к склонности Криса всякий раз инстинктивно прятаться за баррикадой общепринятых воззрений при встрече с чуждой его взглядам идеей. Но Виктор знал, что, как только у Данчеккера появлялась возможность как следует поразмыслить над вопросом, его способность выдавать инновационные идеи оказывалась ничуть не хуже, чем у окружавших его ученых младшего поколения. Поэтому Хант решил на мгновение промолчать: он рассеянно барабанил пальцами по столу, беззаботно насвистывая нестройную мелодию.
Данчеккер ждал и, судя по его виду, с каждой секундой злился все больше и больше.
– Химические процессы не умеют отличать радиоизотопы, – наконец повторил он. – Следовательно, получить фермент способом, который ты только что описал, просто невозможно. И даже если бы и было возможно, такой процесс не преследовал бы никакой цели. С химической точки зрения фермент будет вести себя одинаково – неважно, есть в нем радиоактивные изотопы или нет. То, что ты говоришь, противоречит здравому смыслу!
Хант вздохнул и усталым жестом указал на экран.
– Крис, об этом говорю не я, – напомнил он профессору. – А сами данные. Таковы факты – вот их и проверь. – Хант подался вперед и склонил голову набок. На его лице изобразилась хмурая гримаса, будто Виктора внезапно посетила какая-то мысль. – Что ты там минуту назад говорил о людях, которые подгоняют факты под собственные убеждения?
В возрасте одиннадцати лет Виктор Хант покинул бедлам родного дома в лондонском Ист-Энде и переехал к дяде и тете в Вустер. В семействе Хантов его дядя был сродни белой вороне: он работал инженером-проектировщиком в располагавшейся неподалеку лаборатории одного из ведущих производителей компьютерной техники, и именно под его терпеливым руководством мальчик впервые познакомился с захватывающим и таинственным миром электроники.
Спустя какое-то время юный Виктор впервые испытал на практике свое новообретенное увлечение законами формальной логики и методами проектирования логических схем. Он сам разработал и смонтировал специализированный процессор, который по любой дате, начиная с принятия в 1582 году григорианского календаря, выдавал соответствующий ей день недели в виде числа от 1 до 7. Когда, затаив дыхание от предвкушения, он в первый раз включил устройство, система не ожила. Оказалось, что он перепутал выводы одного из электролитических конденсаторов и попросту закоротил источник питания.
Этот случай научил его двум вещам: во-первых, многие проблемы можно решить малой кровью, если кто-нибудь сумеет взглянуть на них под нужным углом, а во-вторых, восторг от победы в конце концов с лихвой окупает все усилия. Помимо прочего, это укрепило его интуитивное представление о том, что единственный способ доказать или опровергнуть неплохую с виду идею – это найти способ проверить ее на практике. По мере того как дальнейшая карьера вела его от электроники к математической физике, а затем – нуклонике, эти базовые установки стали основой его неизменной ментальной конституции. За прошедшие с тех пор без малого тридцать лет Виктор не утратил ни капли пристрастия к последним минутам напряженного ожидания – когда подготовка к важному эксперименту позади и действо идет к своей кульминации.
То же самое чувство он испытывал прямо сейчас, наблюдая, как Винсент Каризан вносит последние правки в настройки усилителя. Этим утром центром притяжения в главной лаборатории электроники на базе «Копёр» стал один из агрегатов с корабля ганимейцев. По форме он напоминал цилиндр размером с бочку для нефти и, судя по всему, выполнял некую сравнительно простую функцию, учитывая небольшое количество входов и выходов; скорее всего, это был не компонент более крупной и сложной системы, а самодостаточное устройство.
Его назначение, впрочем, оставалось тайной. Инженеры базы «Копёр» пришли к выводу, что разъемы предназначались для подачи энергии внутрь устройства. Проанализировав изоляционные материалы, схемы фиксации напряжения, а также защитные и сглаживающие контуры, они определили характер источника питания, для работы с которым была предназначена инопланетная штуковина. Это дало им возможность смонтировать нужную цепь трансформаторов и частотных преобразователей. Сегодня был тот самый день, когда они решили включить устройство и выяснить, что произойдет.
Помимо Ханта и капитана, в лаборатории находились еще двое инженеров, задачей которых было наблюдение за измерительными приборами, смонтированными специально для этого эксперимента. Заметив удовлетворенный кивок Каризана, Фрэнк Тауэрс отошел от панели усилителя и спросил:
– Контроль перегрузок готов?
– Ага, – отозвался Каризан. – Попробуй-ка его коротнуть.
Тауэрс щелкнул переключателем на другой панели. С резким секундным лязгом где-то в шкафу позади нее сработал автомат, разомкнувший цепь.
Сэм Маллен, стоявший у приборной панели в боковой части комнаты, бегло взглянул на показания одного из дисплеев.
– Аварийное размыкание работает исправно, – объявил он.
– Раскороти его и увеличь напряжение, – велел Тауэрсу Каризан; тот поменял на панели пару настроек, затем снова щелкнул переключателем и перевел взгляд на Маллена.
– Ограничитель на пятидесяти, – сообщил Маллен. – Верно?
– Верно, – отозвался Тауэрс.
Каризан взглянул на Ханта:
– Все готово, Вик. Мы сделаем первый прогон с ограничителями силы тока, но, что бы ни произошло, наше оборудование это не затронет. Последний шанс передумать; после ставки приниматься не будут.
– Я до сих пор думаю, что оно играет музыку. – Хант широко улыбнулся. – Это электрошарманка. Поддайте ей тока.
– Компьютеры? – Каризан взглянул одним глазом на Маллена.
– Работают. По всем каналам данных – норма.
– Ну что ж, ладно, – сказал Каризан, потирая ладони. – А теперь гвоздь программы. На этот раз под напряжением, Фрэнк, первая фаза по графику.
Когда Тауэрс сбросил настройки и снова переключил главный рубильник, в лаборатории воцарилась напряженная тишина. Показания цифровых дисплеев, встроенных в его приборную панель, моментально изменились.
– Напряжение есть, – подтвердил он. – Устройство потребляет мощность. Ток на максимуме с учетом ограничителей. Похоже, ему нужно больше.
Глаза участников эксперимента переключились на Маллена, который напряженно изучал выходные данные на компьютерных мониторах. Тот покачал головой, не оглядываясь по сторонам.
– Я против. С задержкой на отпадание может неслабо полыхнуть.
Акселерометры, закрепленные на ганимейском устройстве, которое было прикручено к стальной удерживающей раме с резиновыми амортизаторами вибраций, не засекли внутри него никаких механических движений. Чувствительные микрофоны, установленные на его корпусе, не зафиксировали никаких шумов – ни в слышимом, ни в ультразвуковом диапазоне. Тот же результат выдали сенсоры тепла, детекторы излучения, электромагнитные зонды, магнитометры, сцинтилляционные счетчики и самые разнообразные антенны. Тауэрс пытался менять частоту источника питания в пределах всего испытательного диапазона, но вскоре стало ясно, что на исход эксперимента это никак не повлияет. Хант подошел к Маллену и молча изучил вывод компьютерной программы.
– Похоже, нам придется чуть выкрутить фитилек, – заметил Каризан. – Вторая фаза, Фрэнк.
Тауэрс повысил входное напряжение. На одном из экранов Маллена появился ряд из чисел.
– На седьмом канале что-то есть, – сообщил он. – Акустический сигнал. – Он набрал на клавиатуре консоли короткую последовательность команд и внимательно изучил форму волны, которая появилась на вспомогательном экране. – Периодический сигнал с сильным искажением по четным гармоникам. Низкая амплитуда… Основная частота около семидесяти двух герц.
– Это частота питающего тока, – пробормотал Хант. – Скорее всего, где-то возник резонанс. Но вряд ли из этого можно сделать какой-то вывод. Что-нибудь еще?
– Нет.
– Прибавь-ка еще, Фрэнк, – сказал Каризан.
По ходу эксперимента они проявляли все большую осторожность и пробовали на каждом шагу все больше и больше вариантов. В итоге характеристики питающего тока указали им на то, что устройство близко к насыщению и, по-видимому, вышло на расчетный уровень эксплуатации. К этому моменту оно вбирало в себя значительные объемы мощности, но, если не считать все тех же слабых акустических резонансов и незначительного нагрева отдельных частей корпуса, показания измерительных приборов упрямо держались на нуле. Под конец первого часа Хант вместе с троицей инженеров КСООН смирились с необходимостью более долгого и кропотливого исследования, в ходе которого артефакт наверняка придется разобрать на части. Но, как и Наполеон, пришли к мнению, что удача благоволит тем, кто дает ей шанс себя проявить; попытка явно того стоила.
Впрочем, ни один из их инструментов не был рассчитан на фиксацию возмущений, созданных ганимейским прибором. Рябь из сферических волн, образованных мощными, но сильно локализованными искажениями пространства-времени, начала расходиться во все стороны от базы «Копёр», пронизав Солнечную систему со скоростью света.
В тысяче с лишним километров к югу сейсмографы на главной базе Ганимеда буквально сошли с ума, и программы валидации данных, запущенные на журнальном компьютере, прекратили работу, чтобы сообщить о системном сбое.
В двух тысячах километров над поверхностью спутника, датчики на борту флагмана «Юпитер-5» определили, что источник аномальных данных находится на базе «Копёр», и передали предупреждение дежурному контролеру.
С того момента, как на вход устройства в лаборатории «Копра» была подана максимальная мощность, прошло больше получаса. Хант затушил сигарету, а Тауэрс тем временем отключил питание и со вздохом откинулся на спинку кресла.
– Вот, пожалуй, и все, – заключил Тауэрс. – Так мы ничего не добьемся. Похоже, что придется покопаться в нем поглубже.
– Десять баксов, – заявил Каризан. – Видишь, Вик, никакой музыки.
– Но и ничего другого, – возразил Хант. – Пари отменяется.
Маллен за приборной панелью завершил процедуру сохранения тех скромных данных, которые им удалось собрать за время испытаний, выключил компьютеры и присоединился к остальным.
– Ума не приложу, на что ушла вся эта мощность, – хмуро заметил он. – Тепла выделилось слишком мало, так что явно не на нагрев, а ничего другого мы не зафиксировали. Бред какой-то.
– Там, наверное, черная дыра, – предположил Каризан. – Вот что это такое – мусорное ведро. Идеальное мусорное ведро.
– Ставлю на это десятку, – с готовностью отозвался Хант.
В поясе астероидов на расстоянии пятисот шестидесяти миллионов километров от Ганимеда один из роботов КСООН засек серию кратковременных гравитационных аномалий, которые вынудили его главный компьютер приостановить выполнение всех системных процессов и запустить процедуру полной диагностики и поиска неисправностей.
– Без шуток – прямо как в мультиках Уолта Диснея, – сказал остальным Хант, сидя за столом в углу общей столовой «Копра». – Никогда не видел муралей с животными, как в той каюте на ганимейском корабле.
– Звучит бредово, – заметил сидевший напротив Ханта Сэм Маллен.
– Как думаешь, они с Минервы или откуда-то еще?
– Точно не с Земли, – сказал Хант. – Но, возможно, они вообще ниоткуда… в смысле, ненастоящие. Крис Данчеккер уверен, что они никогда и не существовали.
– Что значит
– В смысле они не
– Хочешь сказать, они не прошли отбор на выживание? – подсказал Каризан.
Хант быстро кивнул:
– Да, именно. Не приспособлены для выживания… ни камуфляжа, ни способности сбежать – ничего похожего.
– М-м-м… – Каризана это не смутило, но он явно был заинтригован. – Есть идеи?
– Ну, вообще-то есть, – ответил Хант. – Мы уверены, что та каюта была чем-то вроде ганимейских яслей. По идее, это все объясняет. Эти животные и не должны быть настоящими, они всего лишь персонажи ганимейских мультиков. – С секунду помедлив, Хант рассмеялся. – Данчеккер недавно спрашивал, могли ли одного из них звать Непту. – Двое собеседников смерили его вопросительным взглядом. – Он решил, что Плуто у них быть не могло, потому что тогда еще не существовало самого Плутона, – объяснил Хант. – Но, возможно, они назвали одного из персонажей в честь Нептуна.
– Непту! – во весь голос расхохотался Каризан, хлопнул по столу. – Мне нравится… Никогда бы не подумал, что Данчеккер может выдать такую шутку.
– Ты удивишься, – заверил его Хант, – но порой он тот еще кадр, стоит только узнать его получше. Немного занудный поначалу, но не более того… А на те рисунки стоит взглянуть. Я принесу распечатки. Один из этих зверей похож на громадную голубую свинью с розовыми полосками по бокам. Да еще и с хоботом!
Маллен состроил гримасу и прикрыл лицо рукой.
– Блин… Мне от одной этой мысли хочется на всю жизнь завязать с выпивкой. – Он повернул голову и посмотрел на линию раздачи блюд. – Где там Фрэнка носит?
И как бы в ответ на вопрос Тауэрс появился у него за спиной, держа в руках поднос с четырьмя чашками кофе. Он поставил поднос на стол, втиснулся в кресло и принялся передавать напитки остальным.
– Два белых с, один белый без и один черный с. Так? – Он устроился в кресле и взял протянутую Хантом сигарету. – Будем здоровы! Парень за той стойкой говорит, что ты нас ненадолго покидаешь. Это правда?
Хант кивнул:
– Всего на пять дней. Надо заглянуть на «Ю-5». Вылетаю послезавтра с главной базы.
– Один? – уточнил Маллен.
– Нет, всего нас пятеро или шестеро. Данчеккер тоже летит. Да и я не против сменить обстановку.
– Надеюсь, погода не подведет, – саркастически заметил Тауэрс. – Будет очень жаль, если ты пропустишь сезон отпусков. Смотрю я на это место и думаю, откуда столько ажиотажа вокруг Майами-Бич.
– Там скотч подают со льдом, – предположил Каризан.
Над столиком нависла чья-то тень. Подняв взгляд, они увидели дородного мужчину с окладистой черной бородой, одетого в клетчатую рубашку и синие джинсы. Это был Пит Каммингс, строительный инженер, прибывший на Ганимед вместе с командой специалистов, в которую входили и Хант с Данчеккером. Он развернул стул и сел на него верхом, вперившись взглядом в Каризана.
– Как успехи? – поинтересовался он.
Каризан скривился и покачал головой:
– Без толку. Чуть нагрелось, чуть пожужжало… а в остальном ничего интересного. Так и не смогли ничего выудить.
– Жаль. – Каммингс ответил сочувственным жестом. – Значит, это не вы устроили весь этот переполох.
– Какой еще переполох?
– А вы не слышали? – удивленно спросил он. – Недавно с «Ю-5» поступило сообщение. Похоже, что они засекли какие-то странные волны, которые шли с поверхности спутника… и источник, судя по всему, находился где-то здесь. Командир опрашивает весь персонал базы, чтобы выяснить, кто чем занимался и что могло вызвать такой эффект. Они там в башне переполошились, как будто к ним в курятник залезла лиса.
– Держу пари, это и было то самое оповещение, которое мы слышали, когда уходили из лабы, – заметил Маллен. – Говорил же, что это может быть важно.
– Черт возьми, иногда человеку позарез нужен кофе, – ответил Каризан. – К тому же мы здесь ни при чем. – Он повернулся к Каммингсу. – Прости, Пит. Спроси как-нибудь в другой раз. Сегодня у нас день фиаско.
– Вся эта история – большая загадка, – заметил Каммингс, потирая бороду. – Почти все остальное уже исключили.
Хант хмурился про себя и задумчиво потягивал сигарету. Затем он выдохнул облако дыма и посмотрел на Каммингса.
– Не знаешь, когда именно это произошло, Пит? – спросил он.
Каммингс скорчил мину.
– Дай-ка подумать, меньше часа назад. – Он повернулся и крикнул группе из трех мужчин за другим столиком. – Эй, Джед. Когда на «Ю-5» засекли эти странные волны? Не в курсе?
– Десять сорок семь по местному, – отозвался Джед.
– Десять сорок семь по местному, – повторил сидящим за столиком Каммингс.
Среди мужчин вдруг наступила зловещая тишина.
– И что вы на это скажете, а, народ? – наконец спросил Тауэрс. Будничный тон не скрыл его удивления.
– Это может быть простым совпадением, – неубедительным тоном пробормотал Маллен.
Хант обвел взглядом круг лиц за столом и прочел в каждом из них одну и ту же мысль. Все они пришли к одинаковому выводу; спустя несколько секунд Хант озвучил общее мнение.
– Я в совпадения не верю, – сказал он.
В восьмистах миллионах километров от них профессор Отто Шнайдер, работавший в радиооптической обсерватории на обратной стороне Луны, направлялся в один из залов компьютерной графики, куда его вызвала ассистентка. Та обратила его внимание на беспрецедентные показания прибора, отвечавшего за измерение космических гравитационных волн – в особенности тех, источник которых, как считалось, находился в центре галактики. Сигналы были идентифицированы со всей достоверностью, но их направление оказалось совершенно другим. Источник возмущений располагался неподалеку от Юпитера.
На Ганимеде прошел еще час. Хант вместе с инженерами вернулись в лабораторию, чтобы переосмыслить эксперимент в свете сказанного Каммингсом. Они вызвали командующего базой, объяснили ситуацию и согласились подвергнуть ганимейский прибор более серьезным проверкам. Тауэрс и Маллен занялись повторным анализом собранных данных, а Хант и Каризан тем временем обошли базу в попытке выпросить, одолжить, а то и вовсе взять без спроса подходящее оборудование для наблюдения за сейсмической активностью. Наконец нужные детекторы обнаружились на одном из складов, где их держали в качестве резерва для наружной сейсмической станции, располагавшейся примерно в пяти километрах от базы, и команда приступила к планированию работы на вторую половину дня. Азарт быстро набирал силу, но даже он не шел ни в какое сравнение с их любопытством; если машина действительно действовала как излучатель гравитационных импульсов, то какую цель преследовали ее создатели?
Коммуникационный процессор, находившийся в двух с половиной миллиардах километров от Ганимеда, вблизи усредненной орбиты Урана, прервал работу супервизорного компьютера. Тот, в свою очередь, активировал процедуру кодового преобразования и передал главному системному монитору сообщение первостепенной важности.
Приемник зафиксировал сигнал стандартного аварийного маяка модели «17-Марк- 3B».
Плавно поднявшись над нескончаемой пеленой аммиачно-метановой дымки, окружавшей базу «Копёр», приповерхностный транспортер перешел в горизонтальный полет. Почти два часа он скользил к югу над неизменной пустошью бурного моря, высеченного во льдах Ганимеда и наполовину погруженного в настоящий океан зловещих туманов. Изредка попадавшиеся скалы придавали пейзажу текстуру, выделяясь своей чернотой на фоне призрачного сияния, порожденного безмятежным светом огромного радужного диска Юпитера. Наконец на экране в салоне появилась плотная группа где-то с полдюжины серебристых шпилей, которые тянулись к небу, слегка выступая над линией горизонта, – исполинские термоядерные шаттлы «Вега», охранявшие покой базы «Ганимед-Центр».
Подкрепившись на базе, команда Ханта присоединилась к другим группам, которые также направлялись на «Ю-5», и заняла места на борту одной из «Вег». Вскоре они уже неслись в открытый космос, а оставшийся позади Ганимед быстро превращался в гладкий и совершенно невыразительный снежный шар. Тем временем крупинка света впереди постепенно вытягивалась в линию, становилась все крупнее, а затем и вовсе обернулась величественной, поражающей воображение двухкилометровой громадой командного корабля миссии «Юпитер-5», который одиноко парил посреди космической пустоты; за неделю до этого «Юпитер-4» отбыл к Каллисто, где ему предстояло занять постоянную орбиту. Компьютеры и причальные радары аккуратно притормозили «Вегу» внутри просторного приемного отсека, и уже спустя несколько минут ее пассажиры входили в исполинский металлический город.
Данчеккер тут же удалился, чтобы обсудить с учеными «Ю-5» последние детали экспериментов над образцами земных животных с базы «Копёр». Хант безо всякого стыда и зазрений совести решил расслабиться и провел целые сутки в блаженном ничегонеделании. Он с удовольствием пропускал стаканчик за стаканчиком и травил байки с экипажем «Юпитера-5», которые стали его друзьями за время долгого пути от Земли до Ганимеда, и безгранично наслаждался почти забытым ощущением свободы, которую приносила простая беспрепятственная прогулка по нескончаемым громадам корабельных коридоров и бескрайних палуб. Хант был буквально опьянен радостью жизни. Простое возвращение на «Юпитер-5» будто приближало его к Земле и всему, что он знал. В каком-то смысле он снова оказался дома. Крошечный рукотворный мир, островок света, тепла и жизни, дрейфующий посреди бесконечного океана пустоты, уже не казался ему той холодной и чуждой скорлупой, которая больше года назад приняла его на борт в небе над Луной. Теперь Хант воспринимал его как часть самой Земли.
Второй день Хант посвятил дружеским встречам кое с кем из научных сотрудников «Ю-5», тренировкам в одном из роскошно оборудованных спортзалов, а после, чтобы немного остыть, устроил заплыв в корабельном бассейне. Вскоре после этого, наслаждаясь заслуженным пивом в одном из баров и обдумывая планы на ужин, он вдруг увлекся беседой с офицером медицинской службы, которая зашла в бар, чтобы перекусить после смены. Ее звали Ширли. К их взаимному удивлению, оказалось, что Ширли училась в английском Кембридже и арендовала квартиру всего в двух минутах ходьбы от съемного жилища самого Ханта. Не успели они оглянуться, как дружеская симпатия, которая порой возникает между людьми на пустом месте, расцвела во всю силу. Они вместе поужинали, а весь остаток вечера болтали, смеялись, пили, и так по кругу. К полуночи стало ясно, что уходить никто из них и не думал. На следующее утро Хант был готов поклясться, что так хорошо он себя не чувствовал уже неприлично долгое время. «С другой стороны, – сказал он самому себе, – для того на корабле, по-видимому, и нужны офицеры медицинской службы».
К Данчеккеру он присоединился днем позже. К этому моменту результаты двухлетней работы, начатой их совместными усилиями, получили всемирное одобрение, а имена двух ученых, как следствие, оказались в центре внимания. Когда руководителю миссии «Юпитер-5» Джозефу Б. Шеннону, который пятнадцать лет назад, до всемирного разоружения, имел чин полковника военно-воздушных сил, сообщили об их присутствии на корабле, он пригласил обоих составить ему компанию во время обеда. И вот, в середине дня, полного официальных встреч, они оказались за столиком в директорской столовой и, смакуя благодушную эйфорию, сопровождающую послеобеденные сигары и бренди, услаждали слух Шеннона рассказами о сенсационной новости, которая потрясла научный мир за эту пару лет, – об открытии Чарли и расы лунарианцев. Поднятой шумихой она могла сравниться разве что с обнаружением ганимейцев.
О ганимейцах стало известно позже, когда в процессе бурения льда под базой «Копёр» люди наткнулись на инопланетный корабль. За некоторое время до этого при изучении лунной поверхности были обнаружены обрывочные сведения о еще одной технологически развитой цивилизации Солнечной системы, достигшей расцвета задолго до того, как это удалось человеку. Раса получила имя «лунарианцы», опять-таки в знак памяти о месте первых открытий, и, как оказалось, находилась на пике своего развития примерно пятьдесят тысяч лет тому назад – во время последнего оледенения эпохи плейстоцена. Чарли, труп которого находился в скафандре и хорошо сохранился под обломками и камнями неподалеку от кратера Коперник, стал первой из подобных находок и снабдил человечество подсказкам, ознаменовавшими ту самую отправную точку, вслед за которой в итоге и была реконструирована история лунарианцев.
Лунарианцы во всех отношениях оказались такими же людьми, как и сами земляне. Как только этот факт был доказан, сам собой встал вопрос о том, где именно зародилась их раса. Либо они возникли на самой Земле как доселе неизвестная цивилизация, существовавшая еще до появления современного человека, либо в каком-то другом месте. Иных доступных к рассмотрению возможностей просто не оставалось.
Тем не менее в течение долгого времени оба варианта казались невозможными. Если бы в прошлом Земля была родиной некоего развитого общества, то за столетия археологических раскопок накопилось бы более чем достаточно доказательств в пользу его существования. С другой стороны, предположив, что подобная раса могла возникнуть в другом месте, мы были бы вынуждены допустить возможность параллельной эволюции, что стало бы нарушением общепринятых постулатов о случайных мутациях и естественном отборе. Таким образом, ни Земля, ни любое другое место не могли быть их родиной, а значит, не могли существовать и сами лунарианцы. И все же их существование было непреложным фактом. Разгадка этой неразрешимой, на первый взгляд, загадки, свела Ханта с Данчеккером и на два с лишним года обеспечила работой и их самих, и еще не одну сотню специалистов, представлявших главные научные учреждения со всех концов света.
– Крис с самого начала настаивал на том, что у нас с Чарли – и, надо полагать, всеми остальными лунарианцами – обязательно должны быть общие предки. – Хант говорил сквозь клубящуюся табачную дымку, а Шеннон слушал его с напряженным вниманием. – Я не хотел спорить с ним на этот счет, но в то же время не мог и согласиться с выводом, который, судя по всему, следовал из этого допущения – что родиной лунарианцев непременно должна быть Земля. Будь это так, они бы оставили после себя хоть какие-то следы, но ничего подобного найти не удалось.
Данчеккер, попивая свой напиток, сочувственно улыбнулся самому себе.
– Все верно, – подтвердил он. – Помнится, в те далекие дни наши обсуждения проходили, ах, в довольно-таки прямолинейной и язвительной манере.
Глаза Шеннона на секунду сверкнули, когда тот представил многие месяцы жарких дебатов и разногласий, на которые намекал осторожный выбор эвфемизмов во фразе Данчеккера.
– Я помню, как постоянно об этом читал, – кивнув, заметил он. – Но тогда было столько разных отчетов и столько журналистов, сбитых с толку в своем изложении обстоятельств, что мы так и не смогли как следует разобраться в первопричинах. Когда вы впервые поняли, что лунарианцы были родом с Минервы?
– Это длинная история, – ответил Хант. – Долгое время во всем этом царил феерический бардак. Чем больше мы узнавали, тем больше казалось, что факты противоречат сами себе. Дай-ка подумать… – Он сделал паузу и с секунду потер подбородок. – Обрывки информации об экспериментах над лунарианскими останками и древностями, которые начали всплывать после Чарли, проникли во все уголки мира. Плюс сам Чарли, с его скафандром, ранцем и всеми сопутствующими артефактами… потом новые находки в районе Тихо и других местах. В итоге все эти факты начали срастаться друг с другом, и постепенно нам удалось не только соорудить из них на удивление полную картину Минервы, но и довольно точно рассчитать ее местоположение.
– Когда ты устроился в НавКомм, я работал на КСООН в Галвестоне, – сообщил Ханту Шеннон. – Эту часть истории в прессе осветили как нельзя лучше. «Тайм» выпустил о тебе статью под названием «Шерлок Холмс из Хьюстона». Но объясни мне один момент: то, что ты сейчас рассказал, как будто бы не решает проблему целиком; даже если тебе удалось отследить лунарианцев до Минервы, разве это дало ответ на вопрос о параллельной эволюции? Боюсь, что это так и осталось для меня загадкой.
– Так и есть, – подтвердил Хант. – Это лишь подтверждало существование самой планеты. Но никак не доказывало, что именно на ней возникли лунарианцы. Как ты и сказал, проблема параллельной эволюции оставалась нерешенной. – Он стряхнул сигарету в пепельницу и со вздохом покачал головой. – По рукам ходили самые разные теории. Кто-то говорил о цивилизации из далекого прошлого, которая колонизировала Минерву, а после каким-то образом потеряла связь со своей родиной; другие утверждали, что лунарианцы возникли там независимо от землян в силу какого-то конвергентного процесса, суть которого до сих пор оставалась неясной… Жизнь превращалась в настоящий бедлам.
– Но именно в тот момент нам несказанно повезло, – добавил Данчеккер. – Ваши коллеги с «Юпитера-4» обнаружили корабль ганимейцев – прямо здесь, на Ганимеде. Как только стало понятно, что на борту находились земные животные возрастом двадцать пять миллионов лет, объяснение, которое могло бы адекватно свести воедино все факты, сложилось само собой. Вывод казался невероятным, но ситуацию объяснял прекрасно.
Шеннон энергично кивнул, показывая тем самым, что ответ подтвердил его подозрения.
– Конечно, дело наверняка было в этих животных, – сказал он. – Я так и подумал. Вы не могли связать лунарианцев с Минервой, пока не выяснили, что ганимейцы перевезли туда их земных предков. Верно?
– Почти, но не совсем, – ответил Хант. – О связи между лунарианцами и Минервой мы знали уже тогда – точнее, мы знали, что лунарианцы имеют к этой планете какое-то отношение, – но не могли объяснить, как именно они там
– Разумеется. Все так. Ведь не было причин считать, будто ганимейцы имеют к Минерве хоть какое-то отношение, верно? Тогда что же в итоге подтолкнуло вас в правильном направлении?
– Очередное везение, надо признать, – ответил Данчеккер. – Среди запасов провизии на разрушенной лунной базе лунарианцев была обнаружена идеально сохранившаяся рыба. Мы успешно доказали, что эта рыба родом с Минервы и на Луне оказалась, благодаря самим лунарианцам. Более того, исследования показали, что с точки зрения анатомии ее строение родственно ганимейским скелетам. Отсюда, понятное дело, следовало, что ганимейцы должны были произойти от той же эволюционной линии, что и сама рыба. И поскольку рыба была родом с Минервы, значит, там же зародились и сами ганимейцы.
– Другими словами, оттуда же должен был прибыть и сам корабль, – заметил Хант.
– И животные у него на борту, – добавил Данчеккер.
– А попасть туда они могли только в одном случае – если их забрали сами ганимейцы, – договорил Хант.
Шеннон поразмыслил над сказанным.
– Да, понимаю, – наконец сказал он. – В этом есть смысл. А об остальном все уже знают. Итогом стали две независимые популяции земных животных: первая никогда не покидала Землю, вторая – сложилась на Минерве, благодаря ганимейцам, и включала в себя высокоразвитных приматов. За последующие двадцать пять миллионов лет от них на Минерве произошли лунарианцы – отсюда и их человеческий облик. – Шеннон затушил сигарету, положил обе руки перед собой на стол и взглянул на обоих ученых. – Ну а ганимейцы, – добавил он. – Что с ними стало? Они бесследно исчезли двадцать пять миллионов лет тому назад. Вы хоть немного приблизились к ответу на этот вопрос? Может, поделитесь загодя толикой информации? Мне было бы интересно узнать.
В ответ Данчеккер лишь развел руками.
– Поверь, лично я был бы только рад. Но, честно говоря, никаких серьезных подвижек в этом направлении пока нет. То, что ты сказал, – правда; примерно тогда вымерли или исчезли с планеты не только сами ганимейцы, но и все исконно минервианские формы сухопутной жизни, причем за очень короткий срок – по относительным меркам, разумеется. Завезенные на Минерву земные организмы успешно заняли их место, и в конечном итоге именно от них произошли лунарианцы. – Профессор снова продемонстрировал открытые ладони. – Что именно случилось с ганимейцами и почему их постигла такая судьба? Это все еще остается загадкой. О… у нас есть кое-какие теории – или, говоря точнее, возможные объяснения. Похоже, что самая распространенная гипотеза связана с ростом концентрации атмосферных токсинов, в частности углекислого газа, которые оказались смертельными для коренных видов, но не принесли вреда завезенным организмам. Хотя если говорить по правде, то однозначных доказательств у нас нет. Только вчера я разговаривал с молекулярными биологами здесь, на «Ю-5», и в свете недавних исследований эта теория кажется мне менее состоятельной, чем два или три месяца назад.
Шеннон, казалось, был слегка разочарован, но к ситуации отнесся философски. Прежде чем он успел что-то ответить, к столику подошел стюард в белом пиджаке и принялся собирать пустые чашки из-под кофе и смахивать крупинки пепла и хлебных крошек. Когда все трое откинулись на спинки кресел, чтобы дать ему больше места, Шеннон взглянул на самого стюарда.
– Доброе утро, Генри, – как бы невзначай сказал он. – Сегодня мир к тебе благосклонен?
– О, грех жаловаться, сэр. Мне доводилось работать и на компании похуже КСООН, – весело отозвался Генри. Хант был заинтригован, уловив в его речи акцент восточного лондонца. – Перемены никогда не бывают во вред – так я всегда говорю.
– Чем раньше занимались, Генри? – поинтересовался Хант.
– Был бортпроводником на авиарейсах.
Генри ушел, чтобы убрать соседний столик. Шеннон заметил взгляд двух ученых и наклонил голову в направлении стюарда.
– Удивительный он человек, этот Генри, – заметил он, слегка понизив голос. – Вы не встречали его, когда покидали Землю? – Его собеседники покачали головой. – Действующий чемпион «Юпитера-5» по шахматам.
– Господи боже, – удивился Хант, проследив за его взглядом с еще большим интересом. – Серьезно?
– Научился играть в шесть лет, – поведал Шеннон. – У него настоящий дар. Наверное, Генри мог бы заработать на этом кучу денег, если бы воспринимал игру всерьез, но он, по его же словам, предпочитает относиться к шахматам, как к простому хобби. Главный штурман корпит день и ночь, и все ради того, чтобы отобрать у Генри его титул. Но, если начистоту, сдается мне, что для этого ему потребуется целая прорва везения, а ведь шахматы – это игра, в которой удача, по идее, не должна иметь никакого значения. Верно?
– Именно так, – согласился Данчеккер. – Просто невероятно.
Руководитель миссии взглянул на часы, висевшие на стене столовой, после чего расставил руки вдоль края стола, намекая на конец беседы.
– Что ж, джентльмены, – сказал он. – Было приятно наконец-то с вами познакомиться. И спасибо за эту на редкость увлекательную беседу. Нам точно нужно встречаться почаще.. В ближайшее время меня ждут дела, но я не забыл о своем обещании показать вам командный центр корабля. Так что, если готовы, мы отправимся туда прямо сейчас. Я представлю вас капитану Хэйтеру, который устроит вам экскурсию. Но после этого, боюсь, мне придется откланяться.
Пятнадцатью минутами позже, совершив внутри капсулы поездку по коммуникационным туннелям корабля в другую часть судна, они оказались в зале, где их с трех сторон окружали захватывающие дух ряды консолей, пультов и мониторов на корабельном мостике; ниже разворачивалась ярко освещенная панорама командного центра «Юпитера-5». Группы из рабочих станций операторов, батареи кубиклов, заполненных разного рода оборудованием, и целые ярусы приборных панелей составляли тот самый нервный узел, откуда в конечном счете осуществлялось управление работами в рамках миссии и всеми функциями корабля. Постоянная лазерная линия связи, обеспечивающая обмен данными с Землей; каналы данных, соединявшие флагман с различным постройками на поверхности спутников и рассеянным в космосе флотом КСООН, сновавшим по всей юпитерианской системе; силовая установка судна, системы навигации и пилотирования; нагрев, охлаждение, освещение, жизнеобеспечение, вспомогательные компьютеры и машины и еще сотни и сотни других процессов управлялись и координировались из этого умопомрачительного средоточия умений и технологий.
Капитан Рональд Хэйтер стоял позади двух ученых и ждал, пока те созерцали вид, открывавшийся с высоты мостика. В силу организации самой миссии и иерархической структуры ее командования, все операции в конечном счете выполнялись с указания Гражданского подразделения КСООН; наивысшие полномочия были сосредоточены в руках Шеннона. Многие умения, необходимые для операций КСООН, включая подбор экипажа космических кораблей, а также безопасное и эффективное ведение работ в незнакомой и чуждой для человека среде, требовали подготовки и дисциплины, которых можно было достичь лишь в рамках военоподобной иерархии и организационной структуры. В ответ на эти потребности было создано Форменное подразделение Космических сил, благодаря которому – отчасти случайно, а отчасти и по задумке – многие представители молодого поколения с их тягой к приключениям нашли мирную отдушину для собственных амбиций, ведь масштабные регулярные армии для них стали уделом прошлого, которому было лучше таковым и оставаться. Хэйтер возглавлял все находившиеся на борту «Ю-5» форменные чины и отчитывался непосредственно перед Шенноном.
– Сейчас здесь довольно тихо, но бывает и совсем наоборот, – наконец заметил Хэйтер, делая шаг вперед и становясь между Хантом и Данчеккером. – Как видите, некоторые секции внизу никем не обслуживаются; причина в том, что многие системы сейчас либо выключены, либо их работа контролируется автоматически, пока корабль остается на орбите. Даже здесь присутствует лишь минимальный экипаж.
– Похоже, там что-то происходит, – заметил Хант. Он указал на группу консолей, операторы которых деловито просматривали экраны, время от времени что-то набирали на клавиатуре, говорили в микрофоны и обменивались репликами друг с другом. – Что происходит?
Хэйтер посмотрел туда же, куда указывал его палец.
– Мы на связи с крейсером, который уже какое-то время обращается вокруг Ио. Они размещали серию космических аппаратов на околоюпитерианских орбитах, и следующий этап их задачи требует высадки на поверхность. Прямо сейчас зонды проходят подготовку над Ио, и вся операция будет контролироваться с находящегося там корабля. Ребята, на которых вы смотрите, просто наблюдают за ходом подготовки. – Капитан указал на другую секцию, располагавшуюся правее предыдущей. – Это космодиспетчерская служба… которая следит за всеми перемещениями кораблей вокруг спутников и между ними. Они никогда не сидят без дела.
Данчеккер пристально осматривал командный центр, не говоря ни слова. Наконец он повернулся к Хэйтеру с выражением неприкрытого изумления на лице.
– Должен сказать, я крайне впечатлен, – сказал он. – Весьма и весьма впечатлен. Боюсь, что по пути сюда мне довелось неоднократно назвать ваш корабль адской железякой; похоже, что теперь я вынужден взять свои слова обратно.
– Называйте его как хотите, профессор, – ответил Хэйтер с широкой улыбкой на лице. – Но из всех когда-либо построенных железяк эта, пожалуй, самая безопасная. Все ключевые функции, которыми мы управляем отсюда, полностью продублированы в аварийном командном центре, занимающем другую часть корабля. Даже если это место будет уничтожено, мы все равно сможем вернуть вас домой в целости и сохранности. А если случится что-то настолько масштабное, что из строя будут выведены оба командных центра, что ж… – Он пожал плечами. – Полагаю, тогда и от самого корабля мало что останется, и возвращаться домой будет просто не на чем.
– Поразительно, – задумчиво произнес Данчеккер. – Но скажите…
– Прошу прощения, сэр, – раздался голос дежурного офицера, пост которого располагался в паре футов позади них.
Хэйтер обернулся к нему:
– В чем дело, лейтенант?
– У меня на связи начальник службы радиолокации. Система дальнего наблюдения засекла неопознанный объект. Он приближается на большой скорости.
– Активируйте пост третьего пилота и переключите вызов на него. Дальше я поговорю с ним сам.
– Так точно, сэр.
– Прошу прощения, – пробормотал Хэйтер.
Он подошел к пустому креслу перед одной из консолей и, сев в него, включил основной монитор. Хант и Данчеккер сделали несколько шагов и остановились чуть позади капитана. Глядя через плечо, они увидели, как на экране появилось лицо офицера, возглавлявшего радиолокационную службу корабля.
– Капитан, творится что-то странное, – сообщил он. – К Ганимеду приближается неопознанный объект. Расстояние сто тридцать две тысячи километров; скорость восемьдесят километров в секунду, но падает; солнечный телескоп ноль-ноль-шесть дает пеленг в двести семьдесят восемь градусов. По ходу движения. Расчетное время контакта чуть больше тридцати минут. Сильные эхо седьмого класса точности. Показания проверены и подтверждены.
С секунду Хэйтер просто смотрел на него в ответ.
– В этом секторе у нас запланированы полеты?
– Никак нет, сэр.
– Есть отклонения от намеченного плана вылетов?
– Никак нет. Все корабли проверены и учтены.
– Профиль траектории?
– Недостаточно данных. Наблюдение продолжается.
Хэйтер ненадолго задумался.
– Оставайтесь на связи и докладывайте обстановку. – Следом он обратился к дежурному офицеру. – Вызовите дежурный персонал мостика на посты. Найдите руководителя миссии и предупредите, чтобы был готов к вызову на мостик.
– Да, сэр.
– Радар. – Хэйтер снова переключил внимание на расположенную перед ним экранную панель. – Подключите оптические сканеры к системе дальнего обнаружения. Отслеживайте пеленг на НЛО и выводите на третий экран, B5. – Помедлив секунду, Хэйтер снова обратился к дежурному офицеру. – Предупредите космодиспетчерскую службу. Все запуски откладываются до дальнейшего распоряжения. Кораблям, которые по графику должны прибыть на «Ю-5» в течение ближайшего часа, оставаться на месте и ждать приказов.
– Хотите, чтобы мы ушли? – тихо спросил Хант.
Хэйтер огляделся по сторонам.
– Нет, все в порядке, – ответил он. – Оставайтесь. Может, увидите что-нибудь интересное.
– Что это? – спросил Данчеккер.
– Понятия не имею, – с серьезным лицом ответил Хэйтер. – Раньше ничего подобного не случалось.
Напряжение росло с каждой минутой. Члены дежурного экипажа быстро прибыли на мостик и заняли отведенные им посты у консолей и приборных панелей. Несмотря на тишину, атмосфера была будто заряжена тревожным ожиданием; тем временем идеально смазанная машина завершила подготовку и принялась ждать.
Считанное оптическими сканерами телескопное изображение выглядело четко, но совершенно не поддавалось интерпретации: в целом объект имел округлую форму, из которой как будто бы выдавались четыре тонких протуберанца на манер креста, причем одна пара на вид была чуть длиннее и толще другой. Это мог быть диск или сфероид, а возможно, и нечто иное, просто наблюдаемое во фронтальной проекции. Точнее сказать было невозможно.
Затем по лазерной связи с «Юпитером-4», находящимся на орбите вокруг Каллисто, поступило первое изображение. Благодаря относительному расположению Ганимеда и Каллисто и быстро сокращавшейся дистанции до незваного гостя, телескопам на борту «Юпитера-4» удалось запечатлеть объект в косой проекции на некотором расстоянии от его предполагаемой траектории в направлении Ганимеда.
Наблюдатели на «Юпитере-5» ахнули, когда на экране появилась картинка с «Ю-4». Единственными кораблями КСООН, которые могли летать в планетарной атмосфере, были «Веги», спроектированные с учетом обтекаемой формы корпуса; но этот корабль явно не входил в их число. Эти плавные линии и тонко сбалансированные плавники с изящными контурами явно не были продуктом земного воображения.
Лицо Хэйтера слегка побледнело, когда он, недоверчиво глядя на экран, вдруг осознал весь масштаб последствий. Тяжело сглотнув, он обвел взглядом окружавшие его восторженные лица.
– Направьте людей к постам на командной палубе, – почти шепотом приказал он. – И немедленно вызовите на мостик руководителя миссии.
Паривший среди звездной пустоты инопланетный корабль едва заметно поворачивался на большом настенном экране, транслировавшем изображение на мостик «Юпитера-5». С того момента, как новоприбывшее судно сбавило относительную скорость до нуля и заняло параллельную орбиту вокруг Ганимеда, прошел почти час. Корабли разделяла дистанция чуть больше восьми километров, и теперь судно пришельцев можно было без труда рассмотреть во всех деталях. На нем не было опознавательных пометок, знаков и почти ничего, что могло бы нарушить обтекаемые контуры его фюзеляжа и плавников. В некоторых местах, впрочем, виднелись обесцветившиеся пятна, которые вполне могли быть остатками стершейся или даже сожженной маркировки. По сути, весь внешний вид корабля каким-то образом выдавал в нем износ и деградацию, от которых судно пострадало за время долгого и тяжелого путешествия. Внешняя оболочка была шероховатой, покрытой вмятинами и по всей длине обезображена размытыми полосами и пятнами, будто весь корабль подвергся воздействию экстремально высоких температур.
Стоило появиться первым осмысленным изображениям, как «Юпитер-5» превратился в настоящее средоточие бурной деятельности. Пока что было рано судить о том, находился ли на борту корабля экипаж, а если и находился, то каковы могли быть его намерения. Сам «Юпитер-5» не был оснащен ни оружием, ни системой обороны; планировщики миссии просто не рассматривали подобный сценарий всерьез.
К этому моменту экипаж занял все имеющиеся посты на командной палубе, а также назначенные каждому сотруднику аварийные станции, которые были рассредоточены по всему кораблю. Переборки закрылись, а главный двигатель был приведен в состояние готовности. Флагман прекратил связь с базами на поверхности Ганимеда и находившимися поблизости кораблями КСООН, чтобы случайно не выдать инопланетянам не только их расположение, но и сам факт наличия дочерних судов. Корабли, которые можно было подготовить к вылету за доступное время, рассеялись в окружающем пространстве; некоторые оставались под удаленным контролем командного корабля, который при необходимости мог использовать их в качестве таранных снарядов. Сигналы, переданные инопланетному кораблю, спровоцировали ответную трансляцию, но компьютеры «Ю-5» не смогли выудить из нее никакой вразумительной информации. Оставалось только ждать.
На фоне всеобщего ажиотажа Хант с Данчеккером были ошеломлены до потери дара речи. Среди всех, кто сейчас находился на мостике, лишь им выпала честь наблюдать за происходящим, не отвлекаясь на выполнение полагавшихся по должности обязанностей. И, возможно, только они сейчас были в состоянии как следует поразмыслить над разворачивающимися событиями.
После открытия первых лунарианцев, а следом за ними и ганимейцев идея о том, что человечество далеко не первая раса, достигшая высокого технологического уровня, получила всеобщее признание. Но сейчас все выглядело совершенно иначе. Всего в восьми километрах от них находились вовсе не реликвии прошлых времен и не останки древнего крушения. Перед ними была действующая, рабочая машина, которая прибыла сюда из иного мира. В этот самый момент она контролировалась некой формой разума и подчинялась его приказам; уверенным и решительным маневром корабль вышел на свою текущую орбиту и незамедлительно ответил на сигналы «Ю-5». Неважно, были ли на его борту пассажиры, эти события уже внесли вклад в первый за всю историю контакт между современным человеком и разумом внеземного происхождения. Момент был по-настоящему уникален; какая бы долгая история ни ждала человечество в будущем, повториться ему было уже не суждено.
Шеннон стоял в центре мостика, пристально глядя на главный экран. Рядом стоял Хэйтер, который просматривал сводки данных и прочие изображения на вспомогательных экранах, занимавших ряд под основным дисплеем. На одном из них была установлена видеосвязь с Гордоном Сторрелом, вице-руководителем миссии, который в этот момент находился в резервном командном центре с собственным офицерским составом. Все детали по-прежнему передавались на Землю вместе с исходящим сигналом.
– Анализаторы только что засекли новую компоненту, – сообщил со своего поста в боковой части мостика офицер-связист. Затем он объявил об изменении формы сигналов, полученных с инопланетного корабля. – Передача узким пучком по аналогии с радаром в K-диапазоне. Частота следования импульсов – двадцать два целых и тридцать четыре сотых гигагерца. Без модуляции.
Миновала еще одна бесконечная минута. Затем уже другой голос доложил:
– Новый захват цели. От инопланетного судна отделился небольшой объект. Он движется в сторону «Ю-5». Корабль сохраняет прежнее положение.
По наблюдателям на мостике прокатилась волна паники, которую они даже не осознали, а скорее, почувствовали всем нутром. Если объект – это реактивный снаряд, защититься от него они, скорее всего, уже не смогут; ближайший таранный корабль находился в восьмидесяти километрах, и на перехват ему, даже с максимальным ускорением, потребуется полминуты. Капитану Хэйтеру было некогда жонглировать цифрами.
– Огонь «Тараном-один», – рявкнул он.
Секундой позже пришел ответ с подтверждением:
– «Таран-один» запущен и наведен на цель.
На нескольких лицах перед экранами проступили капли пота. На главном дисплее еще не появилось четкое изображение объекта, но один из вспомогательных мониторов показывал график с двумя кораблями, между которыми двигалась маленькая, но хорошо заметная точка.
– По показаниям радара, скорость сближения постоянна и равна двадцати семи метрам в секунду.
– «Таран-один» приближается. Двадцать пять секунд до столкновения.
Шеннон облизал высохшие губы, бегло просматривая данные на мониторах и пытаясь переварить нахлынувший поток отчетов. Хэйтер сделал правильный выбор, отдав приоритет безопасности корабля. Но дальнейшее решение целиком лежало на плечах руководителя миссии.
– Тридцать миль. Пятнадцать секунд до удара.
– Объект держится курса и сохраняет прежнюю скорость.
– Это не ракета, – решительным и безапелляционным тоном заявил Шеннон. – Капитан, отмените перехват.
– «Таран-один», отбой, – приказал Хэйтер.
– «Таран-один» выведен из боя и меняет курс.
Судя по долгим выдохам и резко смягчившимся позам, атмосфера в зале наконец разрядилась. Прочертив след из глубокого космоса, «Вега» сделала пологий разворот, пронеслась в тридцати километрах от цели и снова затерялась в бесконечных декорациях звездного неба.
Хант обратился к Данчеккеру, понизив голос:
– Знаешь, Крис, вот что забавно… Мой дядя живет в Африке. И он рассказывал, что в некоторых местах есть обычай приветствовать незнакомцев, запугивая их криками, воплями и угрожающей демонстрацией копий. Это признанный способ установления статуса.
– Возможно, они видят в этом всего лишь разумную меру предосторожности, – сухо заметил Данчеккер.
Наконец оптические камеры заметили яркую точку, появившуюся на средней дистанции между «Ю-5» и инопланетным кораблем. Увеличение показало, что она имеет вид гладкого серебристого диска без выступающих частей; как и раньше, картинка не давала представления о его настоящей форме. Объект продолжал неспешное движение, пока не оказался примерно в восьмистах метрах от командного корабля; там он остановился и повернулся широкой стороной – в профиль, имевший простую яйцеобразную форму без каких-либо деталей и изысков. В длину яйцо достигало чуть больше девяти метров и, по-видимому, целиком состояло из металла. Спустя несколько секунд объект начал испускать вспышки ярко-белого света.
В последовавшей за этим дискуссии было решено, что яйцо запрашивало разрешение на вход в корабль. Немедленное обращение к вышестоящему руководству было невозможно из-за задержки в обмене данными с Землей. В итоге Шеннон переслал на Землю полный отчет о происшествии по лазерной линии связи, после чего объявил о решении дать инопланетному кораблю зеленый свет.
Для встречи пришельцев была спешно организована специальная группа, которую направили в один из стыковочных отсеков «Юпитера-5». Внутри отсека, предназначенного для обслуживания дочерних кораблей «Ю-5», имелась пара огромных внешних ворот, которые обычно оставались открытыми, но могли закрываться, если внутреннее пространство нужно было по каким-то причинам заполнить воздухом. С основной частью корабля его связывали небольшие вспомогательные шлюзы, располагавшиеся на равных расстояниях вдоль внутренней поверхности стыковочного отсека. Оказавшись на одной из исполинских рабочих платформ, члены встречающей группы в скафандрах разместили внутри отсека маяк, настроенный на мерцание с той же частотой, что и свет, который по-прежнему пульсировал на поверхности яйца.
На мостике «Юпитера-5» вокруг экрана, транслировавшего видео из стыковочного отсека, выстроился полукруг из людей в напряженном ожидании. Серебристый овоид проплыл к центру звездного ковра, разделявшего зияющие тени наружных дверей. Яйцо, свет которого уже погас, медленно опустилось, но затем повисло над платформой, будто настороженно оценивая ситуацию. Крупный план показал, что в некоторых местах над его поверхностью приподнялись круглые секции, образовавшие серию приплюснутых выдвижных башенок, которые, по всей видимости, сканировали внутреннее пространство отсека при помощи камер и других инструментов. Затем яйцо возобновило спуск и аккуратно остановилось примерно в десяти метрах от сгрудившейся команды встревоженных землян. Наверху зажглась дуговая лампа, обозначившая на полу пятно белого света.
– Итак, посадка завершена, – объявил по аудиоканалу голос вице-руководителя миссии Гордона Сторрела, который добровольно вызвался возглавить встречающую группу. – В нижней части яйца выдвинулись три посадочных платформы. Других признаков жизни нет.
– Дайте им две минуты, – велел в микрофон Шеннон. – А затем медленно направляйтесь к средней точке. И ждите там.
– Вас понял.
Спустя шестьдесят секунд второй источник света выхватил из темноты команду землян; кто-то предположил, что крадущиеся во мраке темные силуэты могут весьма некстати произвести на гостей зловещее впечатление. Реакции со стороны яйца не последовало.
Наконец Сторрел обратился к своей команде:
– Ладно, время вышло. Выдвигаемся.
На экране появилась группа неуклюжих, медленно шагавших фигур в шлемах; у той, что впереди, на плечах красовались золотые знаки различия Сторрела, а с обеих сторон шествовало по старшему офицеру КСООН. Они остановились. Затем сбоку яйца плавно отодвинулась панель, за которой оказался люк примерно в два с половиной метра высотой и не меньше метра в ширину. Фигуры в скафандрах заметно напряглись, а наблюдатели на мостике мысленно подготовились к худшему, но других действий со стороны пришельцев так и не последовало.
– Возможно, они сомневаются насчет протокола или вроде того, – предположил Сторрел. – Как-никак они заявились в наше логово. Может, так они намекают, что сейчас наш ход.
– Не исключено, – согласился Шеннон. Уже тише он спросил Хэйтера: – Есть новости сверху?
Капитан активировал новый канал связи, чтобы переговорить с двумя сержантами КСООН, которые занимали технические мостки, располагавшиеся высоко над платформой в стыковочном отсеке.
– Мостки, ответьте. Что вы видите?
– С этого ракурса видно часть внутренней обстановки корабля. Там темно, но у нас есть картинка с усилителя. Пусто, если не считать бортового оборудования и крепежных деталей… похоже, что внутри довольно тесно. Никаких движений или признаков жизни.
– Никаких видимых признаков жизни, Гордон, – передал в стыковочный отсек Шеннон. – Похоже, что у тебя два варианта: либо стоять там до скончания веков, либо заглянуть внутрь. Удачи. Если увидишь что-нибудь подозрительное, отступай без лишних сомнений.
– Маловероятно, – заверил его Сторрел. – Ну ладно, парни, вы все слышали. И не говорите потом, что КСООН не выполняет рекламных обещаний. Миральски и Оберман, со мной; остальные – ждите здесь.
Три фигуры отделились от общей группы и подошли к небольшому трапу, выдвинувшемуся из нижней части люка. На мостике загорелся еще один экран, который транслировал изображение с ручной камеры одного из офицеров КСООН. На секунду камера показала зияющий вход и верхнюю часть трапа, а затем обзор заслонила спина Сторрела.
Сторрел описывал происходящее по аудиосвязи:
– Сейчас я нахожусь наверху трапа. Вниз, на палубу, ведет ступенька сантиметров тридцать высотой. С внутренней стороны тамбура есть дверь, и сейчас она открыта. Похоже на воздушный шлюз.
Оператор встал рядом со Сторрелом, и камера взяла план покрупнее; картинка подтверждала как его слова, так и общее ощущение тесноты и захламленности, сложившееся у офицеров на мостках. Из комнаты за дверью пробивался теплый, желтоватый свет.
– Я собираюсь войти во внутреннее помещение… – Пауза. – Похоже на кабину управления. В ней есть два кресла, стоят рядом друг с другом и обращены вперед. Вероятно, они предназначены для первого и второго пилота… вижу всевозможные органы управления и измерительные приборы… Но признаков жизни нет… только закрытая дверь, которая ведет в заднюю часть. Кресла очень большие, сделаны в том же масштабе, что и все остальные части корабля. Похоже, ребята они крупные… Оберман, иди сюда и сделай снимок для остальных.
Перед зрителями появилась описанная Сторрелом сцена, после чего камера начала медленно обходить кабину по кругу, снимая крупный план инопланетного оборудования. Хант вдруг указал на экран.
– Крис! – воскликнул он, хватая Данчеккера за рукав. – Та длинная серая панель с переключателями… ты ее заметил? Я уже встречал такие обозначения! Они были на…
Он резко осекся, когда камера резко вильнула вверх и сфокусировалась на большом дисплее, установленном перед двумя пустыми креслами яйца. На нем что-то происходило. Секундой позже они, потеряв дар речи, вперились взглядами в изображения трех инопланетных существ. Каждая пара глаза на мостике «Юпитера-5» ошеломленно распахнулась, не веря увиденному.
Среди присутствующих не нашлось никого, кто не был бы знаком с этими очертаниями: длинное, выступающее лицо, переходящее в вытянутый и более широкий череп… массивный торс и невероятные шестипалые руки с двумя большими пальцами… Данчеккер лично разработал первую полноразмерную модель этой фигуры высотой в два с половиной метра – вскоре после того, как «Юпитер-4» переслал на Землю подробные сведения о своих находках. Люди собственными глазами видели, как в представлении художника должны были выглядеть обладатели подобных скелетов.
Художники потрудились на славу… теперь это было ясно всем.
Пришельцами оказались ганимейцы!
Судя по накопленным к тому моменту данным, ганимейцы исчезли из Солнечной системы около двадцати пяти миллионов лет назад. Их родной планеты не существовало уже пятьдесят тысячелетий: от нее остался лишь ледяной шар за пределами нептунианской орбиты и мириады обломков, составляющих нынешний пояс астероидов. Как же тогда ганимейцы могли появиться на экране? Первое из возможных объяснений, промелькнувших в голове Ханта, заключалось в том, что картинка была всего лишь древней видеозаписью, которая автоматически начала проигрываться при входе в яйцо. Но отказаться от этой идеи пришлось почти сразу. Позади троицы инопланетян виднелся огромный дисплей, отчасти напоминавший главный экран на мостике «Ю-5»; на нем транслировалось изображение «Юпитера-5» – с того самого ракурса, под которым и располагался ганимейский корабль. Прямо сейчас трое ганимейцев находились у него на борту… всего в нескольких километрах отсюда. А затем внутри яйца произошло то, что и вовсе не оставило места для каких бы то ни было философских измышлений о смысле увиденного.
Никто не мог сказать наверняка, что именно выражали переменившиеся лица пришельцев, но общее впечатление было таково: случившееся поразило ганимейцев не меньше, чем самих землян. Инопланетяне принялись жестикулировать, и в ту же секунду из динамиков донеслись звуки бессмысленной речи. Внутри яйца не было воздуха, который мог бы стать проводником звука. Ганимейцы явно наблюдали за передачами группы и теперь пользовались теми же частотами и модуляцией.
Изображение инопланетян сосредоточилось на центральной фигуре трио. Затем внеземной голос заговорил снова, выдав всего два слога. Он произнес нечто, напоминающее «Га-рут». Фигура на дисплее слегка наклонила голову в жесте, явственно выражавшем учтивость и достоинство, которые нечасто встречались среди землян.
– Га-рут, – повторил инопланетный голос. Затем еще раз: – Гарут.
Аналогичным образом представились и двое его спутников, после чего картинка расширилась, показав трех ганимейцев разом. Они продолжали неподвижно стоять и просто смотрели с экрана, будто чего-то ждали.
Сторрел быстро догадался, в чем дело, и встал прямо перед экраном.
– Сторрел. Сторрел. – Затем, поддавшись импульсу, добавил: – Добрый день.
Позже он признался, что это звучало глупо, но его мозг на тот момент был немного не в себе. Изображение на экране яйца тут же поменялось, и Сторрел увидел самого себя.
– Сторрел, – отозвался инопланетный голос.
Произношение было идеальным. Кое-кто из зрителей в тот момент и вовсе решил, что это говорил сам Сторрел.
Ганимейцам по очереди представили Миральски и Обермана, что потребовало изрядных уверток и толчков и лишь усугублялось тесным пространством кабины. Затем на экране промелькнула серия картинок, в ответ на каждую из которых Сторрел произносил по одному существительному: ганимеец, землянин, корабль, звезда, рука, нога, кисть, ступня.
Так продолжалось несколько минут. Судя по всему, ганимейцы решили взять бремя обучения на себя; и вскоре стало ясно почему: тот, кто вел с ними разговор, мог с поразительной быстротой усваивать информацию и воспроизводить ее по памяти. Он никогда не просил повторить определение слова и не забывал ни одной детали. Поначалу он делал немало ошибок, но те исчезали после первого же исправления. Его голос не был синхронизирован с артикуляцией трех ганимейцев на экране; судя по всему, говоривший был одним из тех, кто остался на корабле и наблюдал за ходом встречи.
На небольшом дисплее рядом с основным экраном яйца неожиданно появилась какая-то диаграмма: небольшой круг с ореолом радиальных пиков, а вокруг него – серия из девяти концентрических окружностей.
– Что это еще за чертовщина? – пробормотал Сторрел.
Шеннон нахмурил брови и вопросительно оглядел людей вокруг.
– Солнечная система, – предположил Хант.
Шеннон передал информацию Сторрелу, а тот, в свою очередь, сообщил ее ганимейцам. Картинка на экране изменилась: теперь она показывала пустой круг.
– Кто это? – спросил ганимейский голос.
– Поправка, – ответил Сторрел, следуя уже принятой договоренности. – Что это?
– Где «кто»? Где «что»?
– «Кто» – это ганимеец или землянин.
– Ганимейцы или земляне – одним словом?
– Люди.
– Ганимейцы и земляне люди?
– Ганимейцы и земляне – это люди.
– Ганимейцы и земляне – это люди.
– Верно.
– «Что» – это не-люди?
– Верно.
– Не-люди в целом?
– Вещи.
– «Кто» – люди, «что» – вещи?
– Верно.
– Что это?
– Круг.
Затем в центре круга появилась точка.
– Что это? – спросил голос.
– Его центр.
– «Его» обозначает предыдущее слово?
– «Его» обозначает предыдущее слово.
На экране снова появилась схема Солнечной системы, но теперь в ее центре мигал какой-то символ.
– Что это?
– Солнце.
– Звезда?
– Верно.
Далее на экране стали поочередно загораться символы небесных тел, а Сторрел в ответ называл соответствующую планету. Диалог с инопланетянами казался все таким же медленным и неуклюжим, но прогресс все же был налицо. В процессе обмена репликами ганимейцы сумели выразить недоумение из-за исчезнувшей планеты, некогда располагавшейся между Марсом и Юпитером, что оказалось не такой уж сложной задачей, ведь земляне этого ожидали изначально. Потребовалось немало времени, прежде чем они смогли объяснить, что Минерва взорвалась и единственным, что от нее осталось, были обломки-астероиды и Плутон, который уже получил название и, по понятным причинам, еще больше озадачил ганимейцев.
Когда ганимейцы после многократных вопросов и перепроверок наконец смирились с тем, что правильно поняли слова землян, пришельцами завладел подавленный и молчаливый настрой. И хотя наблюдавшие за этим земляне не знали ганимейских жестов и мимики, они были поражены явственным ощущением полнейшего отчаяния и безграничной скорби на корабле инопланетян. Они чувствовали боль, отпечатавшуюся в каждом движении этих вытянутых и теперь казавшихся печальными ганимейских лиц, будто сами их кости были тронуты горестным воплем, пришедшим от начала времен.
Продолжить диалог инопланетяне смогли не сразу. Заметив, что ожидания ганимейцев основывались на знаниях о древней Солнечной системе, земляне пришли к выводу, что их раса, как уже давно подозревали на Земле, действительно мигрировала в другую звездную систему. В таком случае их внезапное появление, скорее всего, было чем-то сродни сентиментальному путешествию к планете, на которой миллионы лет тому назад возник их биологический вид и которую никто из них не видел собственными глазами – кроме как, пожалуй, на тщательно сохраненных видеозаписях, с незапамятных времен передававшихся из поколения в поколение.
Но когда земляне высказали идею о том, что ганимейцы прибыли сюда с другой звезды и попытались разузнать о ее местоположении, то встретились с реакцией, которая, по-видимому, означала твердый отказ. Судя по всему, пришельцы пытались объяснить, что их путешествие началось в далеком прошлом на самой Минерве, что по понятным причинам было сущей нелепицей. Но к этому моменту Сторрел безнадежно запутался в хитросплетении грамматических конструкций, и на ближайшее время тему решили закрыть из-за трудностей в общении. Рано или поздно ситуация должна была проясниться – как только ганимейский переводчик станет лучше понимать их язык.
Заметив неявную связь между словами «Земля» и «земляне», переводчик решил вернуться к этой теме, чтобы удостовериться, действительно ли его собеседники были жителями третьей планеты от Солнца. Когда земляне дали утвердительный ответ, ганимейцы на экране заметно взбудоражились и пустились в пространные обсуждения, которые, однако же, не были слышны по радио. Почему эта новость вызвала столь бурную реакцию, никто не объяснил. Спрашивать об этом земляне не стали.
В заключение пришельцы сообщили, что их путешествие заняло колоссальное время и многие ганимейцы на борту погибли или пострадали от болезней. Их припасы были на исходе, оборудование – в плачевном состоянии и большей частью уже не подлежало ремонту, а сами они изнемогали от физического, ментального, эмоционального и духовного истощения. Складывалось впечатление, что преодолевать немыслимые трудности им помогала лишь мысль о возвращении домой; теперь, когда эта надежда разлетелась вдребезги, ганимейцы оказались на грани жизни и смерти.
Оставив разговор с инопланетянами на Сторрела, Шеннон отошел от экрана и жестом подозвал несколько человек – включая и Ханта с Данчеккером, – которые собрались вокруг, устроив короткое импровизированное совещание.
– Я собираюсь отправить на их корабль команду землян, – сообщил он им, понизив голос. – Ганимейцам требуется помощь, и, насколько я могу судить, мы единственные, кто способен ее оказать. Я отзову Сторрела из стыковочного отсека и велю ему возглавить нашу группу; похоже, что он с ними неплохо поладил. – Он мельком взглянул на Хэйтера. – Капитан, приготовьте транспортер для срочного вылета. Отрядите десять человек, которые отправятся вместе со Сторрелом, включая как минимум трех офицеров. Я хочу, чтобы все участники вылазки собрались на летучку в шлюзовом тамбуре перед транспортером, который сможет вылететь в ближайшее время… скажем, через тридцать минут. Естественно, все должны быть в полном оснащении.
– Без промедления, – отозвался Хэйтер.
– Кто-нибудь хочет высказаться? – обратился к собравшимся Шеннон.
– Вы не хотите выдать личное оружие? – спросил один из офицеров.
– Нет. Еще предложения?
– Только одно. – Говорившим оказался Хант. – Просьба. Я бы хотел к ним присоединиться. – Взглянув на него, Шеннон замешкался, будто вопрос застал его врасплох. – Меня прислали для изучения ганимейцев. Таково мое официальное задание. А что как нельзя лучше поспособствует его выполнению, если не это?
– Что ж, даже не знаю. – Шеннон скорчил гримасу и почесал затылок, будто пытаясь найти повод для возражения. – Полагаю, причин отказывать нет. Да – думаю, это можно устроить. – Он повернулся к Данчеккеру. – Как насчет вас, профессор?
Данчеккер вскинул руки в знак протеста.
– Очень любезно с вашей стороны, но я пас, благодарю покорно. Пожалуй, на сегодня с меня переживаний хватит. К тому же мне и без того потребовался целый год, чтобы почувствовать себя в безопасности на борту этой железяки. Боюсь даже представить, каково оказаться внутри ее инопланетной кузины.
В ответ Хэйтер лишь улыбнулся и покачал головой.
– Что ж, отлично. – Шеннон еще раз обвел присутствующих взглядом, предлагая людям высказаться. – Значит, на этом все. Давайте вернемся к нашему парню на передовой. – Он вернулся к экрану и подтянул к себе микрофон, соединявший его со Сторрелом. – Гордон, как там дела внизу?
– Нормально. Я учу их считать.
– Ясно. Но попроси одного из сопровождающих тебя подменить, хорошо? Мы отправим тебя в небольшое путешествие. Через секунду капитан Хэйтер сообщит тебе подробности. Ты станешь послом Земли.
– И сколько за это платят?
– Дай нам время, Гордон. Мы еще над этим работаем.
Шеннон улыбнулся. Впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему расслабленным.
Транспортер – небольшой летательный аппарат для перевозки личного состава, при помощи которого пассажиров доставляли между спутниками и орбитальными судами, – приближался к кораблю ганимейцев. Хант сидел в тесном пространстве между еще двумя грузными фигурами в скафандрах, на одной из скамеек, идущих вдоль стен; со своего места он видел встроенный в дальнюю стену небольшой экран, на который выводилось изображение приближавшегося к ним судна.
Вблизи возраст и изношенность корабля производили еще более сильное впечатление. Узоры обесцвеченных пятен, покрывавших его от носа до хвоста, были не до конца различимы с «Ю-5» даже при сильном увеличении, но теперь стали отчетливо видны и местами напоминали камуфляжную раскраску из фильмов. Поверхность корабля неравномерно усеивали круглые вмятины разных, хотя и не слишком больших размеров: каждая из них была окружена вздувшимся ободком из округлого металла и по виду напоминала миниатюрный лунный кратер. Казалось, будто корабль подвергся бомбардировке тысяч крошечных частиц, двигавшихся с колоссальной скоростью – настолько большой, что они смогли пробить его оболочку и рассеять достаточно энергии, чтобы расплавить окружающее вещество. «Либо корабль преодолел громадное расстояние, – подумал Хант, – либо КСООН предстоит еще многое узнать о космосе за пределами Солнечной системы».
Сбоку «Шапирона» – теперь они знали, что именно так свой корабль называли ганимейцы – открылось прямоугольное отверстие, достаточно большое, чтобы через него мог пролететь транспортер. Внутри зажегся мягкий оранжевый свет, а примерно посередине одной из длинных сторон проема замигал белый маячок.
Когда транспортер осторожно повернулся, направляясь к открывшимся воротам, из интеркома раздался голос пилота:
– Держитесь за сиденья. Мы идем на сближение без стыковочного радара, поэтому полагаться нам придется исключительно на зрение. Пока не совершим посадку, шлемы оставьте в держателях.
Транспортер филигранными движениями прошел сквозь ворота, полагаясь на маневровые двигатели. Большую часть посадочного модуля занимал стоявший у внутренней переборки округлый корабль с черно-синим отливом. В оставшееся пространство врезались две больших и крепких на вид платформы, расположенных под прямым углом к главной оси корабля; на одной из них лежали два серебристых яйца, вторая же оказалась пустой, если не считать маяка, который был сдвинут ближе к краю, чтобы освободить больше места для посадки. Развернувшись вдоль нее, транспортер подлетел ближе и завис примерно в трех метрах над платформой; затем судно осторожно опустилось вниз и наконец остановилось.
Хант тут же почувствовал в происходящем некую странность, но ему потребовалось еще несколько секунд, прежде чем он понял, что именно его насторожило. То же озадаченное выражение застыло и на паре окружавших его лиц.
Кресло оказывало на него давление. Хант ощущал более или менее привычный вес, но не видел и намека на механизм, при помощи которого можно было бы достичь такого эффекта. В отдельных секциях «Юпитера-5» гравитация имитировалась при помощи непрерывного вращения, но в некоторых частях корабля невесомость поддерживалась намеренно – для тех или иных целей. Инструменты, которые приходилось нацеливать на неподвижные объекты – скажем, камеры, следившие за «Шапироном» в течение последних нескольких часов, – монтировались на консольных балках, которые для компенсации можно было вращать в противоположном направлении – по аналогии с наземными астрономическими телескопами. Но изображение ганимейского корабля, которое они видели на экранах «Ю-5», не выдавало никаких признаков вращения. Более того, когда транспортер уже готовился причалить в посадочном отсеке и, стало быть, сохранял неподвижность относительно ворот корабля, фоновые звезды тоже стояли на месте; а это указывало на то, что пилоту не требовалось синхронизировать траекторию с вращательным движением цели. Другими словами, ощущение веса могло означать лишь, что создавать искусственную гравитацию ганимейцам помогала некая революционная технология. Занятно.
Когда пилот заговорил снова, догадка Ханта подтвердилась.
– Что ж, похоже, сегодня мне везет. Мы на месте. – Тягучий южный выговор стал настоящим даром небес. – Кое-кто из вас, наверное, уже обратил внимание на гравитацию. Не спрашивайте, как они этого добились, но явно не за счет центробежной силы. Внешний люк закрылся, и, судя по приборам, давление снаружи растет, а значит, они закачивают сюда воздух – ну или чем они там дышат. Когда мы проведем кое-какие тесты, я сообщу, потребуются ли вам шлемы. На это уйдет не больше минуты. Связь с «Ю-5» здесь все еще работает. Похоже, что наши друзья перехватывают радиопередачи, а затем транслируют их внутрь корабля. «Ю-5» сообщает, что режим ЧС снят и уже восстановлена связь с другими локациями. Сообщение от «Ю-4»: «Передайте, что мы махали, когда они пролетали мимо».
Воздух был пригоден для дыхания и мало чем отличался от земного. Для Ханта это не стало большим сюрпризом; скорее всего, атмосфера на корабле напоминала минервианскую, а земные организмы там прекрасно прижились. Люди внутри сохраняли внешнее спокойствие, но суетливость и поспешные хлопоты с оснащением корабля выдавали нарастающее нетерпение и ажиотаж.
Почетное право первым ступить на борт инопланетного корабля принадлежало Сторрелу. Он поднялся с кресла в задней части салона и дождался, пока откроется внутренняя дверь шлюза; затем прошел в шлюзовую камеру и заглянул в прозрачное окно внешней двери.
Вскоре он сообщил о своих наблюдениях остальной группе.
– В стене у края платформы, на которой мы сейчас стоим, открывается дверь. Я вижу внутри чьи-то фигуры – настоящие гиганты. Они выходят… один, два, три… всего их пятеро. Теперь они идут сюда…
Головы в салоне инстинктивно повернулись к экрану, но на нем была видна лишь еще одна часть сооружения.
– Не могу навести на них сканер, – сообщил пилот, будто читая их мысли. – Там слепая зона. Теперь вы командуете, сэр.
Сторрел по-прежнему выглядывал наружу через дверное окно, но больше ничего не говорил. Спустя некоторое время он повернулся лицом к остальным и сделал глубокий вдох.
– Ну ладно, момент настал. От плана не отходим; действуем как обсуждали. Пилот, открыть шлюз.
Внешняя дверь транспортера скользнула в отведенное ей углубление, и на платформу опустилась короткая раскладная лестница. Сторрел сделал шаг вперед и, с секунду постояв в дверном проеме, медленно спустился вниз. Офицер КСООН, которому предстояло стать вторым, уже ждал у внутренней двери и вышел следом за Сторрелом, а Хант, сидевший в глубине салона, тем временем занял место в неторопливо продвигавшейся очереди.
Оказавшись снаружи, Хант первым делом почувствовал необъятность окружающего пространства, о которой сложно было судить изнутри транспортера; он как будто вышел из церковного придела в неф громадного собора.
И дело было вовсе не в том, что он вдруг оказался посреди громадного незанятого пространства – ведь это как-никак космический корабль; эффект объяснялся тем, что пропорции окружавшего их астрономического чуда усиливались линиями перспективы, сходившимися вдалеке за хвостовой частью дочернего судна, которое теперь находилось у них над головой и казалось масштабной геометрической скульптурой из металла.
Впрочем, все эти ощущения носились лишь где-то на задворках сознания Ханта. Прямо у него на глазах творилась история: здесь и сейчас разворачивался первый физический контакт между человеком и представителями разумной инопланетной расы. Сторрел и двое офицеров вышли вперед остальной группы, выстроившейся в единую колонну, а всего в паре метров от них лицом к Сторрелу стоял, надо полагать, лидер встречающей группы ганимейцев, позади которого ожидали четверо спутников.
Их светло-серая кожа по виду казалась грубее человеческой. У всех пятерых были густые волосы до плеч, но никакой растительности на лице. У троих, включая главу всей группы, волосы были черными, еще у одного – серыми, почти седыми, а у пятого имели очень темный медный оттенок, который подчеркивал красноватый цвет его кожи.
Их предметы одежды пестрели цветами и были совершенно не похожи друг на друга, за исключением самого общего стиля – простое, свободное, похожее на рубаху одеяние и самые обыкновенные штаны с отворотами в районе лодыжек; в их облике не было и намека на подобие униформы. Все ганимейцы носили блестящие ботинки на толстой подошве – опять-таки самых разных цветов и оттенков, – а некоторые дополняли свой наряд декоративными поясами. Голову каждого окаймлял тонкий золотой обруч, поддерживавший в центре лба нечто наподобие округлого самоцвета, а на руке имелся металлический браслет с прикрепленной к нему плоской серебристой коробочкой, издалека напоминавшей портсигар. Внешне предводитель инопланетян никак не выделялся на фоне остальных ганимейцев.
В течение нескольких судьбоносных секунд две группы молча смотрели друг на друга. В дверях позади землян второй пилот транспортера записывал происходящее на ручную камеру – для будущих поколений. Затем лидер ганимейцев сделал шаг вперед и продемонстрировал тот же самый жест с наклоном головы, который земляне уже видели на экране «Юпитера-5». Опасаясь невольно оскорбить пришельцев, Сторрел решительно отсалютовал собеседнику в соответствии с уставом КСООН. К радости землян, все пятеро ганимейцев тут же повторили его жест, проявив, однако же, неуверенность и вопиющую несогласованность, при виде которых у любого сержанта КСООН на глаза бы навернулись слезы.
– Ме-ня зо-вут Мельтур, – медленно и сбивчиво произнес предводитель ганимейцев. – Доб-рый день.
Этой простой фразе предстояло пополнить нетленный список исторических моментов. Впоследствии она стала дежурной шуткой, вошедшей в обиход обеих рас. Голос Мельтура был низким и грубым – и мало чем напоминал голос переводчика, говорившего с землянами в яйце; во втором случае не было ни единого изъяна ни в дикции, ни даже в акценте. Очевидно, что сам Мельтур переводчиком не был, и тот факт, что он взял на себя труд обратиться с приветственными словами на родном языке своих гостей, произвел на землян еще более благоприятное впечатление.
Далее Мельтур произнес короткую речь на языке ганимейцев, которую гости выслушали с должным уважением. Затем наступил черед Сторрела. Всю дорогу от «Юпитера-5» он с трепетом и содроганием ждал этого момента, жалея, что в учебных пособиях КСООН не было никаких советов на такой случай. В конце концов, разве не за толику предвидения платили планировщикам миссий? Он выпрямился и обратился к собравшимся с короткой, мысленно заготовленной речью, надеясь, что историки будущего примут во внимание все обстоятельства и не станут выносить чересчур строгих суждений.
– Собратья-путешественники и соседи, приветствую вас от имени жителей планеты Земля. Мы пришли с миром и во имя дружбы со всеми живыми существами. Пусть эта встреча станет началом долгого и стабильного сосуществования между нашими видами, которое со временем перерастет в гармонию и взаимопонимание к обоюдной пользе обеих рас. Отныне и впредь пусть ганимейцы и земляне вместе раздвигают общие горизонты познания, которые помогли обоим народам покинуть свои родные планеты и стать частью вселенской реальности, которая принадлежит каждому из миров.
В знак почтения ганимейцы сохраняли молчание и не двигались с места еще несколько секунд после того, как Сторрел закончил свою речь. Затем, когда с формальностями было покончено, предводитель знаком велел им следовать за ним и снова повернулся к двери, через которую вошел вместе со своими спутниками. Следом за ним еще двое ганимейцев повели группу землян, а оставшаяся пара замыкала шествие.
Они шли по широкому коридору с белыми стенами, по обе стороны которого располагалось множество дверей. Корабль был равномерно освещен ярким, но рассеянным светом, будто бы исходившим от самого потолка и многочисленных панелей, из которых и состояли стены коридора. Пол был мягким, податливым на ощупь и совершенно бесшумным. В воздухе чувствовалась прохлада.
По пути вокруг них собирались группы и небольшие шеренги ганимейцев, которым хотелось понаблюдать за процессией. Большинство из них были такими же высокими, как и те, что встретили землян у транспортера, хотя некоторые выглядели куда миниатюрнее и отличались более хрупким телосложением и изящной внешностью; судя по всему, это были дети на разных этапах взросления. Отличия в одежде у случайных зевак оказались еще более разительными, чем раньше, однако все ганимейцы носили одинаковые наручные модули и обручи с самоцветом. В голову Ханта уже начали закрадываться мысли, что эти предметы не были простыми украшениями и имели другое применение. У многих на одежде были заметны признаки износа и обветшания, что лишь усугубляло общую атмосферу усталости и деморализации, которую он чувствовал на каждом шагу. Стены и двери были испещрены шрамами от многократно проносимых грузов, а пол по центру коридора – практически стерт ногами ганимейцев; Хант с трудом представлял количество шагов, которые они успели сделать за время полета. О многом говорили и сгорбленные позы некоторых инопланетян: кое-кому из них даже приходилось опираться на своих соплеменников.
Первый коридор оказался довольно коротким и заканчивался входом в другой – чуть шире и расположенный под прямым углом; он изгибался влево и вправо и, по-видимому, был частью непрерывной круговой магистрали, охватывавшей ядро судна. Прямо перед ними, в закругленной стене, образующей внешнюю оболочку ядра, была открыта большая дверь. Ганимейцы провели через нее землян, и группа оказалась в пустой круглой комнате метров шести в поперечнике, после чего дверь бесшумно закрылась. Непонятно откуда послышалось смутное завывание машин, а настенная панель у двери начала мигать бессмысленными символами. Через несколько секунд Хант догадался, что они находятся внутри огромного лифта, который перемещался по шахте в ядре «Шапирона». Судя по ощущениям, кабина двигалась без всякого ускорения – надо полагать, еще одно доказательство мастерства, достигнутого ганимейцами в сфере гравитационной инженерии.
Они вышли из лифта и пересекли еще один круговой коридор, миновав нечто вроде пультовой или аппаратного зала; стены по обе стороны центрального прохода были увешаны консольными станциями, индикаторными панелями и дисплеями, а многие рабочие места были заняты ганимейцами. В общем и целом, эта комната выглядела более чистой и не такой захламленной, как каюты на судах КСООН. Судя по всему, измерительные приборы и оборудование корабля были встроены в отделку, а не установлены поверх нее. Эстетике здесь уделялось не меньше внимания, чем функциональности. Благодаря единому, органично-скругленному, перетекающему от стены к стене дизайну, основанному на цветовой палитре с тончайшим балансом желтых, оранжевых и зеленых оттенков, комната становилась не просто функциональной частью «Шапирона», а настоящим художественным шедевром. По сравнению с ней, командный центр «Юпитера-5» казался предельно строгим и прозаичным.
Дверь в дальнем конце привела их к цели. Это была большая, преимущественно белая с серым, комната трапециевидной формы – что, по-видимому объяснялось ее расположением между внешней оболочкой и ядром корабля. Большую часть стены, идущей вдоль широкого основания трапеции, занимал огромный экран, под которым располагался целый ряд рабочих мест и приборных досок, обремененных куда меньшим количеством кнопок и переключателей, чем требовало аналогичное оборудование на «Юпитере-5». В центре комнаты находились рабочие поверхности наподобие верстаков и несколько устройств неизвестного назначения, узкая же часть была приподнята над полом, образуя помост с тремя большими, пустыми креслами, которые стояли позади длинной консоли лицом к главному экрану. Скорее всего, именно отсюда капитан и двое его лейтенантов наблюдали за работой всего корабля.
В большом открытом пространстве перед помостом ожидали четверо ганимейцев. Земляне мысленно подготовились к встрече, и ритуальный обмен короткими речами повторился снова. Как только с формальностями было покончено, один из ганимейцев – Гарут, как он сам только что представился – привлек их внимание к предметам, выложенным в ряд на одном из столов. Для каждого из присутствовавших здесь землян был приготовлен головной обруч и наручный модуль – в точности как у самих ганимейцев – плюс еще несколько мелочей. Один из офицеров КСООН неуверенно потянулся к артефактам и, обнадеженный жестом инопланетян, которые явно хотели подбодрить землянина, взял в руки обруч, чтобы внимательнее его осмотреть. После друг за другом его примеру последовали и все остальные.
Хант тоже выбрал один из обручей и, подняв его, обнаружил, что он почти ничего не весит. То, что издалека выглядело как самоцвет, на деле оказалось блестящим плоским диском из серебристого металла размером с четвертак, в центре которого была закреплена полусфера из материала, похожего на черное стекло. Ободок казался слишком коротким, чтобы обхватить голову ганимейца, и, судя по внешнему виду металла, был сначала сломан, а затем грубо восстановлен – очевидно, из-за того, что устройство пришлось спешно адаптировать к человеческим пропорциям.
Огромная шестипалая рука с широкими ногтями и гибкими роговидными пластинами на костяшках осторожно ухватилась за его обруч. Подняв голову, Хант встретился взглядом с одним из инопланетных великанов, который сейчас стоял прямо рядом с ним. У гиганта были темно-синие глаза с гигантскими круглыми зрачками, и Вик был готов поклясться, что увидел в них искорку добродушного смеха. Прежде чем он успел собрать воедино свои нестройные мысли, обруч уже плотно облегал его голову. Затем ганимеец взял в руки один из предметов поменьше – эластичный диск, к которому крепилась клипса с подушечкой, – и легким движением прицепил его к мочке на правом ухе Ханта; устройство заняло удобное положение, слегка опираясь на костный выступ чуть выше шеи. Аналогичное приспособление закрепили на воротнике рубашки – его было едва видно за внутренним ободком кольца, к которому крепился шлем скафандра. Диск второго устройства прилегал к горлу Виктора. Хант обратил внимание на то, что ганимейцы свободно перемещаются по залу, помогая всем его коллегам. Прежде чем он успел заметить что-либо еще, его собственный великан взял последний элемент набора, наручный модуль, и несколько раз продемонстрировал хитроумный способ крепления браслета, прежде чем застегнуть его на предплечье скафандра. Большую часть лицевой стороны модуля занимало нечто вроде миниатюрного дисплея – правда, сейчас он ничего не показывал. Великан указал на одну из крошечных кнопок, занимавших ряд под экраном, сопроводив свой жест не вполне понятной мимикой и движениями головы. После этого он повернулся к оставшемуся без внимания землянину, который никак не мог приладить свой наушник.
Хант огляделся по сторонам. Свободные ганимейцы, которые собрались в зале, чтобы понаблюдать за ходом встречи, судя по всему, чего-то ждали. Над ними, на главном экране по-прежнему транслировалось панорамное изображение «Юпитера-5», который продолжал лететь на расстоянии восьми километров от «Шапирона». Внезапный вид чего-то настолько знакомого и обнадеживающего в окружении чуждых инопланетных интерьеров моментально вывел Ханта из похожего на сон паралича, который мало-помалу захватывал его сознание. Он снова посмотрел на свой наручный модуль и, пожав плечами, коснулся кнопки, на которую указал великан.
– Меня зовут ЗОРАК. Добрый день.
Хант снова поднял голову, чтобы взглянуть на говорившего, но понял, что на него никто даже не смотрит. Он озадаченно нахмурился.
– Ты кто? – услышал он тот же голос.
Хант еще раз обернулся и посмотрел по сторонам, совершенно сбитый с толку. Он заметил, что так же странно себя вели еще один или двое землян, а пара человек принялись что-то бубнить – очевидно, себе под нос. Но затем Ханта осенило: звук шел из его наушника. Это был голос ганимейского переводчика, которого он впервые услышал на «Ю-5». В то же мгновение Хант догадался, что горловое устройство играло роль микрофона. После секундной неловкости за свое нелепое, наравне с коллегами, поведение, он ответил:
– Хант.
– Земляне говорят со мной. Я говорю с ганимейцами. Я переводчик.
Ханта его слова застали врасплох. Он вовсе не ожидал стать активным участником разворачивающихся событий и воспринимал себя, скорее, как наблюдателя; теперь же ему предложили стать непосредственным участником диалога. С секунду он сохранял невозмутимость, поскольку за этим не последовало никакого осмысленного продолжения.
Затем, не желая показаться грубым, он спросил:
– Где ты находишься?
– Разные части – в разных местах «Шапирона». Я не ганимеец. Я машина. Кажется, на Земле меня бы назвали компьютером… – После короткой паузы он добавил: – Да. Я был прав. Я компьютер.
– Как тебе удалось так быстро это проверить? – поинтересовался Хант.
– Прошу прощения. Мне пока что непонятен этот вопрос. Можешь задать его более простыми словами?
Хант на секунду задумался.
– Ты не понял слово «компьютер» с первого раза. Но понял со второго. Как ты узнал, что оно означает?
– Спросил землянина, который сейчас разговаривает со мной из яйца на «Юпитере-5».
Хант с удивлением осознал, что ЗОРАК был не просто вычислительной машиной, а настоящим суперкомпьютером. Он мог одновременно поддерживать несколько независимых разговоров и учиться у каждого из собеседников. Это во многом объясняло и его феноменальные успехи в освоении английского языка, и способность с первого же раза запоминать информацию во всех подробностях. Ханту неоднократно доводилось видеть в действии самые совершенные из машинных переводчиков землян; по сравнению с ними, ЗОРАК был настоящим чудом.
В течение следующих минут ганимейцы играли роль безмолвных зрителей, пока земляне знакомились с ЗОРАКом и устройствами, при помощи которых можно было вступать в контакт с самой машиной либо использовать ее в качестве посредника. Головные обручи представляли собой миниатюрные телекамеры: все, что находилось в поле зрения владельца, с их помощью можно было передать непосредственно ЗОРАКу. На наручный дисплей можно было вывести изображение с любого обруча, а также любые данные – при условии, что те имели графическое представление и были доступны через компьютерный комплекс «Шапирона». ЗОРАК – именно так этот комплекс назывался в целом – предоставлял не только гибкий механизм для взаимодействия с широким оснащением корабля, но и крайне хитроумные средства связи между отдельными пользователями. И это было лишь второстепенной функцией машины; главная задача ЗОРАКа заключалась в контроле и наблюдении практически за всем, что происходило на «Шапироне». Вот почему приборные панели и консоли выглядели настолько простыми и понятными; большая часть операций выполнялась при помощи голосовых команд ЗОРАКу.
После того как ЗОРАК представился всем новоприбывшим землянам, обе стороны смогли вернуться к серьезным делам – более продуктивному диалогу между Сторрелом и руководителем ганимейской миссии Гарутом. За время обсуждения землянам стало ясно, что «Шапирон» действительно прибыл из другой звездной системы, куда он отправился в далеком прошлом с некой миссией научного толка. Но затем экспедицию постигла катастрофа, и ганимейцам пришлось в спешке покинуть звезду, не успев подготовиться к долгому путешествию; еще больше ситуацию осложняли технические проблемы на борту самого «Шапирона», суть которых пока что оставалась неясной. Из-за долгого и сложного перелета ганимейцы оказались в том самом бедственном положении, о котором уже успели поведать землянам. В заключение Гарут еще раз напомнил о тяжелом физическом и психическом состоянии ганимейцев, а также о необходимости найти место для посадки, где они могли бы восстановить силы и оценить ситуацию.
Все это время репортаж с места событий передавался по радиосвязи экипажу, оставшемуся внутри транспортера, откуда, благодаря ганимейскому ретранслятору, ежеминутные сводки получали Шеннон и все, кто находился на мостике «Ю-5».
Еще до того, как Гарут закончил свою речь, Шеннон связался с базой «Ганимед-Центр» и велел ее командующему заняться подготовкой к встрече целого корабля нежданных и на редкость усталых гостей.
– Один из землян только что велел мне проваливать и выключил свой наручный модуль, – сообщил ЗОРАК. – Но для этого мне пришлось бы увести «Шапирон» в космос, а он, как мне кажется, хотел вовсе не этого. Что же он имел в виду?
Хант с улыбкой опустил голову на подушку и задумчиво посмотрел на потолок. Несколько часов назад он вернулся на борт «Юпитера-5» и теперь, после изнурительного дня, отдыхал в своей каюте, продолжая экспериментировать с коммуникационным набором ганимейцев.
– Это земное выражение, – ответил он. – Его слова не следует понимать буквально. Люди иногда так говорят, если им не хочется кого-то слушать. Скорее всего, он просто устал и хочет спать. Только не используй эту фразу, когда разговариваешь с землянами. Она выражает раздражение и звучит немного оскорбительно.
– Понятно. Хорошо. Есть ли слово или фраза, обозначающие выражение, которое не следует понимать буквально?
Хант вздохнул и устало потер переносицу. Он вдруг испытал невероятное восхищение терпеливостью школьных учителей.
– Кажется, мы называем это фигурой речи, – ответил он.
– Но ведь речь состоит из слов, а не фигур, или я чего-то не понимаю?
– Нет, ты прав. Это тоже земное выражение.
– Значит, фигура речи сама является фигурой речи. Верно?
– Да. ЗОРАК, меня это тоже начинает утомлять. Ты можешь отложить вопросы о нашем языке до более удобного момента? Я бы и сам хотел тебя кое о чем поспрашивать.
– Иначе ты тоже прикажешь мне проваливать и отключишься?
– Верно.
– Хорошо. О чем ты хотел спросить?
Хант приподнялся на койке и, опершись плечами об изголовье, сложил руки за головой. После секундного размышления он был готов.
– Меня интересует звезда, с которой прибыл ваш корабль. Ты говорил, что в ее системе было несколько планет.
– Да.
– И ваш корабль прибыл с одной из них?
– Да.
– И все ганимейцы уже давно переселились на ту планету с Минервы?
– Нет. Туда отправились только три больших судна плюс корабли, которые они перевозили с собой. Еще там было три огромных устройства, которые могли двигаться наподобие космических кораблей. Ганимейцы полетели к звезде, чтобы проверить одну научную гипотезу. Они не собирались там жить. Обратно все выдвинулись на «Шапироне», но многие погибли в пути..
– А где началось ваше путешествие к той звезде?
– На Минерве.
– И где же находились все остальные ганимейцы – те, что не отправились в это путешествие вместе с вами?
– Само собой, они остались на Минерве. Работа в окрестностях звезды требовала лишь небольшого числа ученых.
Хант больше не мог сдерживать своего скепсиса. Мысль, уже какое-то время не дававшая ему покоя, оказалась правдой.
– Как давно вы покинули ту звезду? – слегка прерывающимся голосом спросил он.
– Примерно двадцать пять миллионов земных лет тому назад, – сообщил ЗОРАК.
Хант долго не отвечал. Он просто лежал, пытаясь охватить всю непомерность этой новости. Всего несколько часов назад он стоял лицом к лицу с существами, жившими задолго до того, как на Земле появились зачатки вида, известного как Homo sapiens. Существами, которые дожили до настоящего момента, преодолев невообразимую пропасть времен. Одна эта мысль приводила его в полнейшее оцепенение.
Он ни на секунду не поверил в то, что все эти миллионы лет могли составлять привычную для ганимейцев продолжительность жизни, и сразу догадался, что это явление было следствием релятивистского замедления времени. Но эффект такой силы наверняка бы потребовал феноменальной скорости, которую к тому же пришлось бы поддерживать невообразимо долгое время. Что могло заставить ганимейцев преодолеть настолько колоссальное расстояние? И, что не менее странно, с какой стати им, полностью осознавая последствия такого решения, обрекать себя на бесповоротный отказ от своего мира, образа жизни и всего, что им было знакомо? Какую значимость несла экспедиция «Шапирона», если любое достижение в точке назначения никак не могло повлиять на их цивилизацию – явно не при такой разнице во времени? Но ведь Гарут как раз и говорил, что все пошло не по плану, верно?
Приведя свои мысли в некое подобие порядка, Хант задал следующий вопрос:
– Как далеко от Солнца находилась та звезда?
– На расстоянии, которое свет проходит за девять целых и три десятых земного года, – ответил ЗОРАК.
Ситуация становилась все более сумасбродной. С учетом скорости, необходимой для такого замедления времени, домой они должны были вернуться практически мгновенно… по астрономическим меркам, конечно.
– Ганимейцы знали, что к моменту их возвращения пройдет двадцать пять миллионов лет? – уточнил Хант, твердо решив добраться до сути.
– Знали, когда покидали звезду. Но не в тот момент, когда отправлялись к звезде с Минервы. Тогда у них не было причин считать, что путь от звезды может оказаться длиннее, чем к ней.
– Как долго они туда добирались?
– Если считать от Солнца, то двенадцать целых и одну десятую года.
– Но на возвращение им потребовалось двадцать пять миллионов лет?
– Да. Им пришлось лететь с очень большой скоростью. Полагаю, что последствия такого движения вам уже известны. Они много раз облетели Солнце по большому радиусу.
В ответ Хант задал очевидный вопрос:
– Почему они просто не затормозили?
– Они не могли.
– Почему?
ЗОРАК будто замешкался на долю секунды.
– Электрическими машинами было невозможно пользоваться. Точки, которые уничтожают все сущее и движутся по кругу, было невозможно остановить. Смешение скрученного пространства-времени было невозможно расплести.
– Я тебя не понимаю, – нахмурившись, заметил Хант.
– Я не смогу выразиться яснее, не задавая вопросов насчет вашего языка, – предупредил его ЗОРАК.
– Тогда отложим это до другого раза.
Хант вспомнил ажиотаж, поднявшийся из-за догадок о двигательной системе ганимейского корабля под базой «Копёр», который был построен примерно в то же время, что и «Шапирон». Хотя у ученых и инженеров КСООН не было полной уверенности на этот счет, многие из них подозревали, что источником движения была не реактивная тяга, а искусственно созданная зона локализованного пространственно-временного искажения, в которую непрерывно «падал» корабль. Чутье подсказывало Ханту, что, используя этот принцип, корабль действительно мог поддерживать ускоренное движение, необходимое для достижения тех гигантских скоростей, на которые намекал ответ ЗОРАКа. Другие ученые наверняка задавали ЗОРАКу те же вопросы; Хант решил пока что оставить эту тему в стороне и завтра обсудить ее с остальными.
– Ты помнишь то время? – как бы между делом спросил он. – Двадцать пять миллионов лет назад, когда ваш корабль покинул Минерву?
– Двадцать пять миллионов лет по земному времени, – уточнил ЗОРАК. – По времени «Шапирона» это было меньше двадцати лет назад. Да. Я все помню.
– Можешь описать мир, который вы покинули?
– Я не вполне понимаю. Можешь дать описание тому, что я должен описать?
– Что ж, как, к примеру, выглядела та часть Минервы, откуда вы отправились в экспедицию? Была ли это равнина? Была ли там вода? Сооружения, которые построили ганимейцы? Можешь описать это на словах?
– Я могу показать, – предложил ЗОРАК. – Пожалуйста, взгляни на экран.
Заинтригованный словами ЗОРАКа, Хант потянулся к наручному модулю, который перед этим оставил на прикроватном шкафчике. Пока он вертел устройство в руках, экран ожил, и на нем появилась картинка, заставившая Ханта невольно присвистнуть от изумления. Перед ним открывался вид сверху на «Шапирон» – или, по крайней мере, корабль, неотличимый от него по внешнему виду, – но вовсе не ту рубцеватую и изрытую ямами махину, которую он несколько часов назад видел из транспортера; это была величественная серебристая башня из чистого, сверкающего металла, напоминавшего идеальное зеркало. Она горделиво стояла на корме посреди громадного пространства, заполненного необычными сооружениями – зданиями, цилиндрами, трубчатыми строениями, куполами, мачтами и дугами, которые, переплетаясь и сращиваясь друг с другом, образовывали единый, непрерывный синтетический ландшафт. По обе стороны от нее стояли еще два судна – столь же грандиозных, хотя и меньше размером.
В воздухе над космопортом – судя по всему, на экране устройства был показан именно он – было не протолкнуться от множества самых разных летательных аппаратов – от огромных до совсем крошечных, – большая часть которых двигалась по четко заданным полосам, напоминая небесное шествие дисциплинированных муравьев.
А позади всего этого в небо – казалось, на целые километры – возносился город, занимавший большую часть горизонта. Подобного города Хант не видел ни разу в жизни, но ничем иным это быть попросту не могло. Ярус над ярусом, уровень за уровнем, небоскребы, террасы, широкие пандусы и перекидные мостики, цеплявшиеся друг за друга в фантастическом, сложном узоре, который будто выпрыгивал в небо, совершая череду веселых прыжков, бросавших вызов самой гравитации. Вся эта конструкция выглядела так, словно бесконечно умелый космический художник сваял ее из цельного куска сверкающего мрамора, хотя некоторые ее части в то же самое время будто парили в небе отдельно от остальных наподобие островов из слоновой кости. Человеческих знаний для такого достижения бы явно не хватило; этот город наверняка был очередным примером ганимейской науки, которую еще только предстояло открыть ученым Земли.
– Это «Шапирон», каким он был перед вылетом с Минервы, – сообщил ЗОРАК. – И еще два корабля, которые отправились в экспедицию вместе с ним. Место на заднем фоне – это Громос. Я не знаю слова, которым можно было бы описать место, созданное для жизни множества ганимейцев.
– Город, – подсказал Хант, чувствуя в то же время, как мало общего это слово имеет с увиденным. – Они были очень к нему привязаны?
– Прошу прощения?
– Ганимейцам нравился их город? Они очень хотели вернуться домой?
– Очень. Ганимейцы были привязаны ко всему, что знали на Минерве. Они были очень привязаны к своему дому. – Судя по всему, ЗОРАК хорошо чувствовал те моменты, когда собеседнику требовалось больше информации. – Покидая звезду, они знали, что путь домой займет много времени. И понимали, что к моменту их возвращения многое может поменяться. Но они не ожидали, что их родная планета может просто исчезнуть. Они сильно огорчены.
Хант уже знал достаточно, чтобы это понимать. Прежде чем он успел задать очередной вопрос, ЗОРАК заговорил первым:
– Могу я спрашивать о вещах, не связанных с вашим языком?
– Конечно, – ответил Хант. – О чем ты хочешь узнать?
– Ганимейцы сильно расстроены. Они считают, что Минерву уничтожили земляне. Правда ли это и если да, то зачем они это сделали?
– Нет! – инстинктивно воскликнул Хант, вздрогнув от неожиданности. – Нет. Это неправда. Минерва была уничтожена пятьдесят тысяч лет тому назад. Тогда на Земле еще не было людей. Мы появились позже.
– Значит, Минерву уничтожили лунарианцы? – уточнил ЗОРАК. Очевидно, что на ту же тему он говорил и с другими людьми на борту «Юпитера-5».
– Да. Что тебе о них известно?
– Двадцать пять миллионов лет назад ганимейцы перевезли на Минерву множество земных форм жизни. Вскоре после этого ганимейцы и все формы сухопутной минервианской жизни вымерли. Но организмы, завезенные с Земли, остались в живых. Впоследствии от них произошли лунарианцы, которые выглядели так же, как современные земляне. Об этом мне рассказали другие ученые с «Юпитера-5». Больше мне ничего не известно.
Слова ЗОРАКа навели Ханта на мысль, которая до этого даже не приходила ему в голову. Всего несколько часов назад ЗОРАК, по-видимому, еще не знал, что ганимейцы перевезли на свою планету множество земных животных. Чтобы удостовериться, он задал еще один вопрос:
– До вашего отлета ганимейцы уже завозили на Минерву земные формы жизни?
– Не знаю.
– А были ли у них такие намерения?
– Если и были, мне о них не сообщали.
– Тебе известна хотя бы одна причина, которая могла бы их к этому побудить?
– Нет.
– Значит, в чем бы ни заключалась проблема, возникла она уже после вашего отлета?
– Прошу прощения?
– Причина, скорее всего, появилась после того, как вы покинули Минерву.
– Кажется, здесь уместна фраза «Полагаю, что да». Альтернативных ответов я рассчитать не могу.
Чувствуя вскипающий азарт, Хант вдруг понял, что судьба ганимейской цивилизации оставалась загадкой для обеих рас. «Но мы наверняка сможем найти ответы, – сказал он про себя, – если объединим наши знания». Он решил, что сейчас самое время поведать ЗОРАКу недостающие детали лунарианской истории – истории, благодаря которой были сделаны самые удивительные открытия последних лет – а может, и всех времен. Благодаря ей, изменились наши представления о строении Солнечной системы и было полностью пересмотрено само происхождение человека.
– Да, ты прав, – немного погодя ответил Хант. – Лунарианцы выросли – мы бы сказали «развились» – из земных организмов, которые остались на Минерве после вымирания ганимейцев и других минервианских форм жизни. Их эволюция заняла двадцать пять миллионов лет. Пятьдесят тысяч лет тому назад они поднялись до уровня высокоразвитой расы; они создавали космические корабли, машины и города. Кто-нибудь рассказывал тебе о том, что произошло дальше?
– Нет. Но я собирался об этом спросить.
– Правда, что у Минервы была луна?
– Спутник, вращавшийся вокруг планеты по орбите?
– Верно.
– Да, была.
Хант удовлетворенно кивнул. Ответ совпадал с выводами, которые он и другие ученые земли сделали с опорой на исследования лунарианских находок.
– А скажи-ка, – в качестве проверки уточнил он. – Была ли двадцать пять миллионов лет назад луна у планеты Земля?
– Нет. На тот момент у Земли не было спутника.
Хант мог и ошибаться, но он был уверен, что ЗОРАК учился придавать словам эмоциональную окраску, меняя интонацию голоса. Он был готов поклясться, что в ответе машины слышалось удивление.
– Сейчас у Земли есть луна, – сказал он. – И появилась она примерно пятьдесят тысяч лет тому назад.
– Примерно в то же время, когда лунарианцы стали технологически развитой расой.
– Именно.
– Понятно. Здесь есть явный намек на какую-то связь. Пожалуйста, объясни.
– Когда лунарианцы уничтожили Минерву, планета раскололась на части. Больший из осколков стал Плутоном, самой далекой планетой нашей системы, и теперь обращается вокруг Солнца. Оставшиеся фрагменты, или большая их часть, до сих пор движутся по орбитам между Марсом и Юпитером. Полагаю, вам это уже известно, ведь ганимейцы удивились, узнав, что Солнечная система претерпела изменения.
– Да, мне известно о Плутоне и астероидах, – подтвердил ЗОРАК. – Я знал, что Солнечная система изменилась и что в ней больше нет Минервы. Но я был не в курсе процесса, который вызвал все эти изменения.
– Луна Минервы стала падать на Солнце. В тот момент на ней находилось несколько выживших лунарианцев. В итоге она приблизилась к Земле и попала под ее притяжение. Она стала спутником нашей планеты и остается им до сих пор.
– Значит, выжившие лунарианцы попали на Землю, – перебил его ЗОРАК. – После их численность возросла. И уже от лунарианцев произошли земляне. Вот почему они выглядят так же, как и вы. Я не могу рассчитать других вариантов. Это так?
– Да, ты прав, ЗОРАК. – Хант восхищенно покачал головой. Не имея почти никаких данных, машина пришла к тому же безошибочному выводу, на который ученым Земли потребовалось больше двух лет, и это после ожесточенных споров и разногласий, затянувшихся на многие десятилетия. – Во всяком случае, мы так считаем. Но исчерпывающих доказательств у нас нет до сих пор.
– Прошу прощения. Исчерпывающих?
– Окончательных… неопровержимых.
– Ясно. Полагаю, что лунарианцы попали на Землю при помощи космических кораблей. Следовательно, они должны были взять с собой машины и прочие вещи. Я бы предложил землянам поискать подобные предметы на поверхности планеты. Это бы помогло вам доказать свою правоту. Мой вывод таков: вы либо не пытались их искать, либо пытались, но не преуспели в поисках.
Хант был буквально ошарашен. Окажись ЗОРАК под рукой два года тому назад, и вся загадка лунарианцев была бы решена в течение недели.
– Ты уже говорил с землянином по имени Данчеккер?
– Нет. Это имя мне не встречалось. А что?
– Он ученый и рассуждает так же, как и ты. Останков вещей, которые лунарианцы могли привезти на Землю, мы не обнаружили до сих пор. Но Данчеккер уверен, что однажды мы их все-таки найдем.
– Разве земляне не знали о своем происхождении? – поинтересовался ЗОРАК.
– Не знали до недавнего момента. Раньше считалось, что люди эволюционировали только на Земле.
– Особей, от которых они произошли на Минерве, ганимейцы привезли с Земли. Но те же виды продолжали параллельно жить и на самой Земле. Лунарианцы, которые выжили и переселились на Землю, были высокоразвитой расой. Современные земляне не знали о них вплоть до недавнего времени. Следовательно, они забыли о своем происхождении. Отсюда я делаю вывод, что выживших лунарианцев было крайне мало. Они деградировали и утратили свои знания. Спустя пятьдесят тысяч лет они снова достигли высокого уровня, но забыли о лунарианцах. Обретая новые знания, они встречали по всей планете останки древних форм жизни. Они должны были заметить их сходство с собственным видом. И прийти к выводу, что и сами эволюционировали на Земле. Не так давно земляне узнали о существовании лунарианцев и ганимейцев. После этого они смогли восстановить истинный ход событий. В противном случае им бы не удалось объяснить, почему лунарианцы выглядели в точности, как они сами.
ЗОРАК разгадал эту головоломку от начала до конца. Конечно, машина изначально располагала несколькими ключевыми фактами, поиск которых занял у Ханта и его коллег немало времени, но даже с учетом этого ее рассуждения являли собой потрясающий пример логического анализа.
Когда ЗОРАК снова заговорил, Хант все еще дивился его достижению.
– Я до сих не в курсе, зачем лунарианцам было уничтожать Минерву.
– Они не собирались этого делать, – объяснил Хант. – На Минерве разразилась война. Мы считаем, что у планеты была тонкая и нестабильная кора. В ходе войны лунарианцы применили оружие колоссальной мощности. И в процессе планету просто разорвало на части.
– Прошу прощения. Война? Кора? Оружие? Не понимаю.
– Господи боже… – застонал Хант. Он сделал паузу, чтобы выбрать и прикурить сигарету из лежащей на шкафчике пачки. – Внешняя часть планеты, у самой ее поверхности, холодная и твердая. Это и есть кора.
– Вроде кожи?
– Да, только хрупкая… легко ломается на части.
– Понял.
– Война – это когда множества людей сражаются друг с другом большими группами.
– Сражаются?
– Вот же дьявол… когда между двумя группами людей возникает насилие. Когда они объединяются для убийства.
– Убийства чего?
– Других групп людей.
Реакция ЗОРАКа выдавала явное замешательство. На секунду Ханту даже показалось, что машина с трудом верит своему микрофону.
– Лунарианцы объединялись ради убийства других лунарианцев, – медленно и осторожно произнес он, будто опасаясь, что его могут неправильно понять. – Они делали это намеренно?
Такой поворот отчасти застал Ханта врасплох. Он ощутил неловкость и даже легкий стыд, будто ребенок, которого снова и снова расспрашивают о каком-нибудь проступке, хотя сам он предпочел бы поскорее о нем забыть.
– Да, – только и смог выдать он.
– Откуда у них могло взяться такое желание? – В голосе машины снова послышались оттенки эмоций, которые на этот раз выражали неприкрытый скепсис.
– Они сражались, потому что… потому что… – Хант силился подобрать слова. Судя по всему, у машины не было ни малейшего представления о подобных вещах. Как уместить в паре предложений страсти и хитросплетения тысячелетий человеческой истории? – Хотели себя защитить… хотели защитить свою группу от других…
– От других групп, которые объединялись, чтобы убить их самих?
– Что ж, это довольно сложный вопрос… но да, думаю, можно сказать и так.
– Тогда логика наводит на тот же самый вопрос: зачем это было делать другим группам?
– Когда одна группа по какой-то причине раздражает другую, или когда они обе хотят один и тот же ресурс, или когда одна хочет отнять у другой землю… наверное, иногда они решали вопрос при помощи драки.
Хант был вынужден признать, что его слова едва ли могли сойти за адекватное объяснение, но ничего лучше предложить не мог. Последовала короткая пауза; похоже, что эта новость заставила призадуматься даже ЗОРАКа.
– Лунарианцы страдали от проблем с мозгом? – наконец спросил он, по-видимому вычленив обстоятельство, которое посчитал наиболее вероятным общим фактором.
– Мы считаем, что по своей натуре они были крайне агрессивной расой, – ответил Хант. – Однако их цивилизация столкнулась с угрозой вымирания – смерти целого вида. Пятьдесят тысяч лет тому назад Минерва едва не превратилась в ледяной шар. Они хотели переселиться на более теплую планету. Мы думаем, что они хотели перебраться на Землю. Но лунарианцев было слишком много, а ресурсов и времени – слишком мало. Они были обозлены и напуганы… и поэтому ввязались в войну.
– То есть они убивали друг друга, чтобы предотвратить собственное вымирание? И уничтожили Минерву, чтобы уберечь ее от замерзания?
– Они не собирались этого делать, – повторил Хант.
– В чем же тогда была их цель?
– Думаю, они рассчитывали, что группа, победившая в войне, переселится на Землю.
– Что мешало переселить на Землю все группы? Война наверняка требовала ресурсов, которые было бы уместнее потратить на другие цели. Лунарианцы могли бы воспользоваться своими знаниями. Они хотели жить, но сделали все, чтобы этому помешать. У них явно были проблемы с мозгом. – В финальном вердикте ЗОРАКа не было и тени сомнения.
– Они не планировали этого осознанно. Ими двигали эмоции. А под влиянием сильных эмоций люди далеко не всегда поступают рационально.
– Люди… Земляне?.. Земляне тоже испытывают сильные эмоции, которые заставляют их драться друг с другом, как дрались лунарианцы?
– Иногда.
– И земляне тоже воюют друг с другом?
– На Земле было немало войн, но мы уже давно не сражаемся друг с другом.
– У землян есть намерение убивать ганимейцев?
– Нет! Нет… разумеется, нет. Для этого нет причин… – резко возразил Хант.
– Их и не может быть, – заявил ЗОРАК. – Как не было у самих лунарианцев. Все, что ты перечислил, нельзя считать причинами, потому что они противоречат целям, а значит, такое поведение попросту беспричинно. Должно быть, земляне унаследовали проблемы с мозгом от лунарианцев. Они просто больные.
У Данчеккера была гипотеза о том, что исключительная агрессивность и твердость духа, присущие человеку в сравнении с другими земными видами, изначально возникли, благодаря мутации, затронувшей популяцию антропоидов, оставшихся на Минерве после упадка ганимейской расы. Она внесла свой вклад в ту поразительную быстроту, с которой на планете возникла и развилась цивилизация лунарианцев, освоивших космические полеты в те времена, когда самые продвинутые существа Земли все еще находились на уровне примитивных культур каменного века. Как и предполагал ЗОРАК, это устрашающее (хотя и слегка разбавленное в ходе наследования) качество действительно передалось их земным потомкам и, в свою очередь, стало главным фактором, повлиявшим на будущее становление и взлет человеческой расы. Могла эта особенность и правда оказаться той исключительной аномалией, о которой время от времени говорил Данчеккер?
– Неужели на Минерве никогда не было войн? – спросил Хант. – Группы ганимейцев никогда не сражались друг с другом, даже на заре их истории?
– Нет. На это не может быть причин. Такие идеи бы попросту не возникли.
– А индивиды… они тоже никогда не дрались? Никогда не проявляли агрессию?
– Некоторые ганимейцы действительно пытались причинить вред другим, но так поступали только тяжело больные. Проблемы с мозгом встречались и среди них. К большому сожалению. Доктора в большинстве случаев справлялись с болезнью. Иногда таких ганимейцев приходилось изолировать от остальных и оказывать им помощь. Но случалось это крайне редко.
ЗОРАК, к счастью, не выказывал склонности к вынесению моральных суждений, но от чувства неловкости это не спасало: Хант уже ощущал себя папуасским охотником за скальпами в присутствии миссионера.
И ЗОРАК очень быстро усугубил ситуацию.
– Если больны были все лунарианцы и все доктора, то могло произойти все что угодно. Вычислимым становится даже вариант, в котором они взорвали планету. Если все земляне больны, да еще и умеют создавать машины и могут долететь до Ганимеда, то они тоже могут устраивать войны и взрывать планеты. Я должен предупредить Гарута о таком сценарии. Возможно, он не захочет здесь задерживаться. Наверняка есть более безопасные места, чем Солнечная система, которую заполонили больные земляне.
– Войны не будет, – твердо заявил Хант. – Подобное случалось лишь в далеком прошлом. Земляне изменились. Больше мы не сражаемся. И ганимейцам здесь ничего не грозит – они наши друзья.
– Ясно. – Судя по голосу, машину его слова не убедили. – Чтобы рассчитать вероятности и решить, насколько твои слова соответствуют действительности, мне нужно узнать больше о землянах и их эволюции. Могу я задать еще несколько вопросов?
– Задай их в другой раз, – ответил Хант, неожиданно почувствовав, что этот разговор ему порядком надоел. И прежде, чем продолжать беседу с ЗОРАКом, ему нужно было как следует поразмыслить и многое обсудить. – Думаю, на сегодня разговоров хватит. Мне нужно поспать.
– Значит, мне пора проваливать?
– Боюсь, что да, ЗОРАК, старина. Я поговорю с тобой завтра.
– Хорошо. В таком случае, доброго дня.
– Ты перепутал. Я собираюсь спать. Сейчас ночь.
– Знаю. Это была шутка.
– Доброго дня.
Хант с улыбкой нажал кнопку наручного модуля, разрывая соединение. Компьютер с чувством юмора – теперь-то он повидал все на свете. Он аккуратно разложил поверх шкафчика предметы, составлявшие коммуникационный набор, а затем устроился на койке, чтобы докурить сигарету и поразмыслить об этой удивительной беседе. Насколько же нелепыми и до трагичности смешными казались все их страхи и предосторожности. У ганимейцев не было не то что слова «война», а даже малейшего представления о самом понятии. Ханту начинало казаться, будто он всю свою жизнь провел под чумазым камнем и только теперь увидел большой мир.
Когда он уже собирался погасить свет, прикроватная панель издала мелодичный звон. Он рассеянно протянул руку и щелкнул выключателем, чтобы ответить на вызов. Оказалось, что кто-то хочет сделать объявление по аудиоканалу.
– Говорит директор Шеннон. Думаю, вам всем будет интересно узнать, что в 23:40 по местному времени мы получили сообщение с Земли. Всю ночь в штаб-квартире ООН шло экстренное совещание, в ходе которого было решено предоставить «Шапирону» разрешение совершить посадку на территории базы «Ганимед-Центр». Мы сообщили об этом ганимейцам, и они уже занимаются подготовкой к высадке. На этом все. Спасибо за внимание.
Так подошло к концу невероятное путешествие длиной в двадцать пять миллионов лет.
Хант был одним из очевидцев, которые находились на главной базе внутри громадного прозрачного купола диспетчерской башни и теперь молча наблюдали, как исполинская фигура «Шапирона» медленно опускается на подготовленное для корабля пространство сразу за периметром базы. Судно остановилось в вертикальном положении, опираясь на кончики четырех стреловидных плавников, составлявших его хвостовую конструкцию, при том что кормовая часть корпуса даже сейчас располагалась в тридцати с лишним метрах от поверхности спутника, затмевая колонну «Вег», стоявших по одну сторону базы на манер приветственного почетного караула.
Небольшая группа транспортных средств, дожидавшаяся у границы посадочной зоны, медленно двинулась вперед; когда три машины во главе остановились перед ближайшим из опорных плавников, из них появились человеческие фигуры, облаченные в стандартные скафандры КСООН; остальные тем временем встали в очереди по обе стороны от них. Люди выстроились в ровные шеренги лицом к кораблю; трое из них стояли чуть впереди остальных: командир главной базы Лоренс Фостер, его заместитель и один из старших офицеров «Юпитера-5», прибывший сюда в качестве наблюдателя. Крошечное Солнце парило невысоко над горизонтом, подчеркивая блеклость ганимедского ландшафта и отбрасывая зловещие полосы бездонных теней на замерзшие скалы и утесы из расколотого льда, сохранившиеся с незапамятных времен, когда на них в последний раз обрушились метеоритные удары.
Затем, прямо у них на глазах, кормовая секция «Шапирона» отделилась от основного корпуса и начала опускаться на землю. Спустя несколько секунд стало ясно, что с остальным кораблем ее соединяли три равномерно удлиннявшихся, ярко-серебристых трубы, которые располагались вблизи центральной оси корабля. Коснувшись льда, кормовая секция остановилась; по ее периметру открылось несколько раздвижных дверей, из которых опустились короткие раздвижные пандусы. Наблюдая за происходящим из купола, Хант вспомнил шахту лифта, при помощи которой ганимейцы перевезли Виктора и его спутников, когда те вышли из транспортера во время визита на «Шапирон». Если его прикидки были верны, то шахта находилась примерно на том же расстоянии от внешнего корпуса судна, что и эти три трубы. Отсюда напрашивался логичный вывод, что шахта, по которой перемещался он сам, была продолжением одной из труб, а две соседних трубы соединялись с аналогичными туннелями внутри корабля. Другими словами, движение вверх-вниз по всей длине судна осуществлялось при помощи трехлифтовой системы, которую при необходимости можно было опускать до уровня земли; точно так же могла опускаться и хвостовая часть «Шапирона», освобождая место для своеобразного «вестибюля». Весьма изобретательно. Но от дальнейшего изучения корабля Ханта отвлекла поднявшаяся в куполе шумиха. Из «Шапирона» показались ганимейцы.
Группа инопланетян, которые из-за скафандров казались еще большими исполинами, чем прежде, медленно спустилась по одному из трапов и приблизилась к ожидавшим землянам, которые тут же отсалютовали гостям. В течение последующих минут обе стороны повторили приветственные формальности, которые Хант уже видел на «Шапироне». Динамики внутри купола озвучили речь Фостера, в которой он обратился к ганимейцам от имени всех правительств Земли, вновь выразив стремление землян к вечной дружбе между всеми расами. Он сослался на бедственное положение путешественников и подчеркнул, что, несмотря на скудные возможности базы, ганимейцы вправе рассчитывать на любые ресурсы и содействие, которые им могут предоставить земляне.
Гарут, решивший лично вывести своих людей из корабля, ответил через ЗОРАКа, один из каналов которого уже был подключен к коммуникационной сети купола. Он почтительно вторил сентиментам Фостера, хотя и делал это в несколько искусственной и механической манере, будто до конца не понимал, зачем это вообще проговаривать на словах. Казалось, что он всеми силами старается соблюсти незнакомый ритуал, лишенный какой бы то ни было очевидной цели. Публика, тем не менее, оценила этот жест. От имени ганимейцев он выразил благодарность судьбе, которая, лишив их связи с собственным народом, все же подарила путешественникам новых собратьев, когда те наконец вернулись домой. Двум расам, заключил он, определенно есть чему поучиться друг у друга.
Затем ожидавший гостей транспорт направился к трапам, чтобы доставить ганимейцев в подготовленное для них жилье. Даже после того, как из машин убрали сиденья и съемные детали, они могли вместить лишь по несколько ганимейцев за раз, поэтому земляне сосредоточили основные усилия на перевозке больных и ослабших, которых тоже оказалось немало. Остальные же ганимейцы рассредоточились по территории и теперь, ведомые карликами в скафандрах, неторопливо шагали к дожидавшимся их строениям. Вскоре неровная процессия из тесных групп и отстающих растянулась от корабля инопланетян до самой базы. С высоты сурового ночного сумрака на шествие взирали безразличные звезды.
Внутри купола наступила полная тишина. Мрачные лица созерцали происходящее, будто непроницаемые маски, охранявшие приватность мыслей, о которых не следовало знать другим. Ни одна видеозапись не сможет запечатлеть ощущения этого момента – что бы ни попало в кадр и сколько бы раз ее ни пересматривали.
Через некоторое время сержант, стоявший рядом с Хантом, чуть повернул голову.
– Блин, даже не знаю, – тихо пробормотал он. – Не позавидуешь их возвращению.
– Не позавидуешь и дому, в который они вернулись, – отозвался Хант.
Жилых помещений на главной базе оказалось недостаточно, чтобы вместить все четыре с лишним сотни ганимейцев, поэтому большей части инопланетян пришлось остаться на борту «Шапирона». И все же сам факт пребывания на твердой земле – пусть даже это и был всего лишь замерзший шар из мусора под названием Ганимед – да еще и среди других живых существ, стал для ганимейцев долгожданной порцией психологического тоника. Земляне показали гостям блага и удобства, доступные в их новых жилищах, заодно обратив внимание на склады с припасами и продовольствием, предоставленные для экспериментальных целей, и прочее оснащение, которое в идеале должно было поспособствовать комфортному размещению ганимейцев. Другие корабли КСООН тем временем доставляли аналогичные грузы, торопливо переправляя их с одного из орбитальных грузовых судов на «Шапирон», внутри которого по-прежнему находилось немало инопланетян. Затем новоприбывших гостей оставили в покое, дав им возможность поступать по своему усмотрению.
После долгожданного отдыха ганимейцы объявили, что готовы продолжить диалог с землянами. И тогда между лидерами и отдельными представителями двух рас была организована вечерняя конференция. Встреча должна была пройти в офицерской кают-компании и завершиться официальным приветственным ужином. В число приглашенных вошли и Хант с Данчеккером.
Изначально температуру понизили, чтобы создать более привычные для ганимейцев условия, но после часа с лишним в тесноте офицерской кают-компании посреди висящих под лампами хмурых клубов табачного дыма оказалось, что она прекрасно подходит и всем остальным. Данчеккер договорил последние слова в надетую поверх свитера гарнитуру, после чего вернулся на свое место. С дальнего конца зала, где собралась большая часть ганимейцев, послышался голос Гарута.
– Думаю, будет лучше, если ученому ответит ученый, профессор. – Он опустил взгляд и, обернувшись, посмотрел на кого-то ганимейцев. – Шилохин, будь так добра.
Земляне, у которых не было коммуникационной оснастки ганимейцев, могли следить за ходом встречи в переводе ЗОРАКа, благодаря гарнитурам вроде той, что носил Данчеккер. Машина уже успела поднатореть в этом деле, хотя – в основном из-за разговоров со множеством самых разных людей – еще не научилась отличать формальные конструкции английского языка от американских разговорных выражений, что время от времени приводило к курьезным ситуациям.
Шилохин, руководившую исследовательской работой ганимейской экспедиции, уже представили остальной компании. Когда Гарут сел, чтобы освободить место, она поднялась и обратилась к собравшимся.
– В первую очередь, я должна поздравить ученых Земли с блестящим решением этой загадки. Как только что предположил профессор Данчеккер, мы, ганимейцы, не отличаемся высокой устойчивостью к углекислому газу. Он и его коллеги совершенно правы в выводах насчет условий обитания, сложившихся на Минерве к моменту нашего отбытия – планете, которую они никогда не видели собственными глазами.
Шилохин немного помолчала, дожидаясь, пока сказанное дойдет до сознания слушателей, а затем продолжила:
– По сравнению с Землей, горные породы Минервы отличались чуть более высоким содержанием веществ, излучающих тепло в процессе радиоактивного распада. В результате внутреннее пространство планеты было горячее, доля веществ в расплавленном состоянии – выше, а кора – соответственно тоньше. Как следствие, на планете наблюдалась более высокая вулканическая активность, нежели на Земле, что также усугублялось мощными приливными силами, возникавшими в коре под действием притяжения Луны, которая в те времена располагалась ближе к Минерве. Из-за выраженной вулканической деятельности в атмосферу попадали большие объемы углекислого газа и водяного пара; они создавали парниковый эффект, благодаря которому на поверхности поддерживалась достаточно высокая температура, чтобы вода в океанах оставалась в жидком состоянии и на планете рано или поздно зародилась жизнь. По земным меркам там, конечно, было адски холодно, но не настолько холодно, как могло бы быть при других обстоятельствах.
Подобная ситуация имела место на протяжении всей истории Минервы. Однако пик нашей цивилизации совпал с началом новой эры тектонической активности. Доля углекислого газа в атмосфере стала заметно расти. Вскоре стало ясно, что рано или поздно его уровень достигнет токсичной отметки. И тогда планета станет непригодной для нашей жизни. Что мы могли предпринять?
Шилохин оставила вопрос без ответа и обвела глазами комнату, судя по всему, предлагая землянам включиться в дискуссию.
Через несколько секунд из задних рядов пришел ответ от одного из инженеров КСООН.
– Что ж, мы на собственном опыте познакомились с удивительными технологиями, которыми располагала ваша раса. Мне кажется, вам бы не составило особого труда придумать способ, чтобы просто вернуть содержание углекислоты к прежнему уровню… что-то вроде планетарного климат-контроля, полагаю… более или менее.
– Хвалю за сообразительность, – ответила Шилохин, сопроводив свои слова жестом, который земляне восприняли как аналог одобрительного кивка. – В какой-то степени мы и правда использовали климатический контроль в масштабах планеты – главным образом, чтобы ограничить рост ледниковых шапок Минервы. Но когда дело коснулось манипуляций с химическим составом атмосферы, наша способность удерживать процесс под контролем стала вызывать сомнения; равновесие оказалось весьма хрупким. – Она взглянула прямо на инженера, задавшего вопрос. – План, похожий на ваш, действительно рассматривался как один из вариантов, однако математическое моделирование показало, что вероятность полного уничтожения парникового эффекта – а значит, еще более скорой и гарантированной гибели минервианской жизни – была слишком велика. Мы осторожны и на риск идем крайне неохотно. В итоге наше правительство отказалось от этой идеи.
Затем она умолкла, дав землянам возможность обдумать другие варианты. Данчеккер не стал озвучивать идею о том, что в попытке наладить компенсаторный механизм ганимейцы могли завезти на планету растения с Земли. Он уже знал, что самим ганимейцам не было известно об этом проекте. По всей видимости, это решение опробовали уже после того, как экспедиция Гарута покинула Минерву. Дальнейшие изыскания, проведенные его учеными, а также обсуждения с ЗОРАКом показали, что, если ввоз земных видов и преследовал эту цель, достичь ее все равно не удалось бы – что вряд ли бы ускользнуло от внимания ганимейских ученых той эпохи. Пока что события экспедиции на Землю оставались тайной.
Наконец Шилохин широко развела руками, будто обращаясь к классу учеников, которые сегодня соображали чуть медленнее обычного.
– С логической точки зрения все очень просто, – ответила она. – Если бы мы не остановили рост уровня CO2, нас бы ждало вымирание. А значит, мы просто не могли допустить такой возможности. Но если бы мы, согласно одному из вариантов, все же предотвратили накопление углекислого газа, это грозило бы слишком высоким риском оледенения планеты, поскольку именно углекислый газ поддерживал на Минерве тепло за счет парникового эффекта. Но парниковый эффект был важен лишь в силу большой удаленности от Солнца. Другими словами, необходимость в нем отпала бы, окажись мы ближе к Солнцу или будь само Солнце горячее.
Часть сидевших перед ней землян по-прежнему пребывала в недоумении; на некоторых лицах вдруг возникло недоверчивое выражение.
– Тогда все просто, – раздался голос неподалеку от Ханта. – Вам всего-то и нужно было либо передвинуть Минерву, либо разогреть Солнце.
И хотя он сказал это в шутку, ганимейка принялась кивать, имитируя жесты землян.
– Именно, – подтвердила она. – К тем же двум заключениям пришли и мы. – Из разных мест зала послышались удивленные охи. – Оба варианта были досконально изучены. В итоге команда астрофизиков убедила правительство, что разогрев Солнца проще реализовать на практике. Ошибок в расчетах никто не нашел, но наше правительство, как обычно, проявило осторожность и решило не спускать все деньги на шалости с Солнцем. Первым делом они хотели увидеть доказательства, что план имеет все шансы сработать… Да, доктор Хант? – Шилохин заметила, как он поднял руку, чтобы привлечь внимание.
– Не могли бы вы объяснить немного подробнее, как именно они собирались осуществить этот план? – спросил он. – Думаю, некоторые из нас поражены самой возможностью подобной идеи.
Его настрой поддержало согласное эхо приглушенных голосов по всему залу.
– Конечно, – ответила она. – В арсенале ганимейцев, как уже известно большинству из вас, есть технология, которая пока что недоступна землянам, – технология, основанная на принципах искусственной генерации и управления эффектом, который вы именуете «гравитацией». Проект ганимейских астрофизиков предполагал размещение на околосолнечной орбите трех колоссальных проекторов огромной мощности, которые должны были сосредоточить в центре звезды пучки пространственно-временного искажения – или, если хотите, «гравитационного усиления», хотя это, скорее, описывает внешний эффект воздействия, нежели природу самого явления. В теории это должно было привести к росту солнечного тяготения и едва заметному коллапсу звезды, который бы прекратился, как только давления излучения и гравитации снова сбалансируют друг друга. В новой точке равновесия излучение Солнца стало бы более интенсивным и, при правильном подборе параметров, скомпенсировало бы потерю парникового эффекта на Минерве. Иначе говоря, мы могли бы позволить себе рискованные манипуляции с концентрацией углекислого газа, ведь, даже если бы эти попытки потерпели неудачу и планета начала замерзать, мы бы смогли исправить ситуацию, просто скорректировав солнечную постоянную. Это достаточно развернутый ответ на ваш вопрос, доктор Хант?
– Да… более чем. Благодарю вас.
В тот момент он мог бы задать еще тысячу встречных вопросов, но решил приберечь их на будущее для ЗОРАКа; сейчас ему было сложно даже представить инженерию такого масштаба, при том что в устах Шилохин процесс выглядел настолько же заурядным, как возведение многоэтажного дома.
– Как я уже говорила чуть раньше, – продолжила Шилохин, – правительство хотело вначале испытать теорию на практике. Именно для этой цели и была собрана наша экспедиция – чтобы провести полномасштабный эксперимент на солнцеподобной звезде в другой части космоса. – Она сделала паузу и продемонстрировала незнакомый жест. – Полагаю, что дальнейшие события доказали их правоту. Звезда потеряла стабильность и превратилась в новую. Мы едва успели спастись. Гарут только что рассказал вам о проблемах с двигательной системой «Шапирона», из-за которой и возникла ситуация, с которой нам теперь приходится иметь дело: после отлета с Искариса мы сами постарели меньше, чем на двадцать лет, но в вашем времени все эти события произошли двадцать пять миллионов лет тому назад. Так мы оказались здесь.
Комнату вдруг наполнил приглушенный хор голосов. Прежде чем продолжить, Шилохин выждала несколько секунд.
– Здесь тесновато и сложно меняться местами. Кто-нибудь еще хочет задать мне вопрос, прежде чем я снова сяду и верну слово Гаруту?
– Всего один. – Голос принадлежал Лоренсу Фостеру, командующему главной базы Ганимеда. – Некоторых из нас интересует вопрос… На вашем счету технологии, намного опережающие возможности землян, – к примеру, межзвездные путешествия. А значит, в процессе вы наверняка должны были вдоль и поперек исследовать и саму Солнечную систему. Кое-кто из присутствующих принимает ставки на то, что хотя бы некоторым из ганимейцев доводилось бывать на Земле. Не хотите это прокомментировать?
По какой-то причине Шилохин будто поморщилась… хотя наверняка сказать было сложно. Ответила она не сразу и первым делом повернулась к Гаруту, чтобы вполголоса обменяться с ним парой слов. Затем она снова взглянула на землян.
– Да… вы правы… – Слова, доносившиеся через наушники и ушные вкладыши, звучали нерешительно, будто выражая сомнения, вложенные в исходный ответ Шилохин. – Ганимейцы действительно… посещали Землю.
По всему залу прокатилась внезапная волна оживления. Эту часть выступления хотелось услышать всем.
– Полагаю, еще до вашей экспедиции к Искарису, – заметил Фостер.
– Само собой… примерно за сто земных лет до этого. – Она помолчала. – Больше того, некоторые члены нашего экипажа сами посещали Землю, прежде чем их завербовали в экспедицию к Искарису. Но прямо сейчас никого из них здесь нет.
Землянам не терпелось узнать о собственной планете от существ, которые лично побывали на ней задолго до того, как сами земляне появились на свет. На гостей со всех сторон обрушился шквал спонтанных вопросов.
– Послушайте, когда мы сможем с ними поговорить?
– У вас где-нибудь хранятся снимки Земли?
– Может, есть что-нибудь типа карт?
– Готов спорить, это они построили тот город в горах Южной Америки.
– Да ты рехнулся. Он же не настолько древний.
– Экспедиции на Землю были организованы ради перевозки животных на Минерву?
Смущение Шилохин, похоже, лишь усилилось из-за внезапно вспыхнувшего энтузиазма публики. Она выбрала последний вопрос, ответ на который они знали и без нее, будто рассчитывая, что он каким-то образом отвлечет внимание от прочих тем.
– Нет, тогда животных еще не доставляли на Минерву и о подобных планах не было и речи. Скорее всего, это случилось позже. О причинах мы знаем не больше вашего.
– Допустим, но как быть с… – Фостер умолк, когда в его ухе раздался голос ЗОРАКа.
– Говорит ЗОРАК. Я обращаюсь только к землянам; это не перевод слов Шилохин. У меня есть основания считать, что ганимейцы не расположены к ответам на эти вопросы. Возможно, сейчас подходящий момент, чтобы сменить тему для разговора. Прошу прощения.
Озадаченно насупившиеся брови землян ясно дали понять, что все они слышали одно и то же. Ганимейцы, судя по всему, этого сообщения не получали, ведь на их лицах не было и намека на ту реакцию, которую бы неизбежно вызвало подобное обращение. Неловкая пауза длилась всего секунду, после чего Фостер твердой рукой перевел разговор в более спокойное русло.
– С этими вопросами можно повременить до следующего раза, – сказал он. – Время, должно быть, уже близится к ужину. Но прежде, чем мы закончим эту встречу, нужно договориться насчет более насущных планов. Насколько я могу судить, самая серьезная проблема касается вашего корабля. Как вы собираетесь ее решать и можем ли мы чем-то помочь?
После краткой беседы со своими спутниками Шилохин села на прежнее место и, судя по ее языку тела, была рада, наконец-то, выйти из-под «линии огня». Ганимейку сменил Рогдар Джассилейн, главный инженер «Шапирона».
– У нас было двадцать лет, чтобы изучить суть проблемы, и теперь мы знаем, как ее исправить, – сообщил он. – Гарут описал внешнее проявление неполадки – невозможность затормозить движение системы из вращающихся черных дыр, на которых базируется физика главного двигателя. Пока двигатель работал, мы были бессильны. Теперь мы можем его починить, но несколько ключевых деталей вышли из строя, и заменить их с нуля будет крайне сложно, если вообще возможно. Сейчас наша насущная задача – осмотреть ганимейский корабль, который находится подо льдом на базе «Копёр». Судя по снимкам, которые вы нам показали, судно отличается более продвинутой конструкцией, чем «Шапирон». Но я все же надеюсь, что нам удастся найти там нужные детали. Похоже, что двигатели обоих кораблей не отличаются друг от друга в плане принципиального устройства. Именно этим нам нужно заняться в первую очередь – посетить базу «Копёр».
– Без проблем, – ответил Фостер. – Я организую… о, прошу прощения… – Он повернулся и вопросительно взглянул на появившегося в дверях стюарда. – Ясно… спасибо. Мы скоро будем. – Затем он снова обратился к Джассилейну. – Извините, что отвлекся, но ужин уже готов. Да, насчет вашего вопроса, экспедицию на корабль мы можем организовать уже завтра, в любое удобное вам время. Детали можно обсудить сегодня вечером, а пока что могу я пригласить вас всех к столу?
– Мы не против, – ответил Джассилейн. – Я отряжу часть наших инженеров для осмотра. А пока, как вы и сказали, давайте все пройдем к столу.
Он остался стоять, а окружавшие его ганимейцы тем временем вскочили на ноги, образовав безнадежную давку в конце зала.
Когда земляне тоже поднялись со своих мест и стали отходить назад, чтобы освободить больше места для гигантов, Гарут сделал еще одну, заключительную ремарку:
– Есть и другая, крайне важная для нас причина, по которой мы бы хотели взглянуть на корабль под базой «Копёр». Возможно, что там мы сможем найти зацепки, подтверждающие вашу теорию о миграции ганимейцев в другую звездную систему. И если это действительно так, то на корабле могут встретиться подсказки, которые выведут нас на ее местоположение.
– Думаю, звезды могут подождать до завтра, – сказал проходивший мимо Джассилейн. – Прямо сейчас меня больше интересует земная еда. Ты пробовал те штуки, которые они называют ананасами? Пальчики оближешь – на Минерве я в жизни ничего подобного не ел.
Хант оказался рядом с Гарутом посреди толпы, которая начала собираться у дверей зала. Он взглянул на собеседника с массивными чертами лица.
– Вы правда готовы это сделать, Гарут… отправиться в путешествие к еще одной звезде, спустя столько времени?
Великан опустил взгляд; похоже, он всерьез задумался над вопросом.
– Возможно, – ответил он. – Кто знает? – По тону голоса, звучавшего в его ухе, Хант догадался, что ЗОРАК прекратил работать в режиме открытого обращения и теперь поддерживал независимые разговоры с обеих сторон. – Мои люди вот уже много лет живут мечтой. И лишать их этой возможности было бы неправильно – тем более сейчас. Сегодня они устали и думают лишь об отдыхе; но завтра они снова начнут мечтать.
– Значит, увидим, что нам принесет завтрашний день на «Копре», – заключил Хант. – Он поймал на себе взгляд Данчеккера, который стоял прямо позади них. – Присоединишься к нам за ужином, Крис?
– С удовольствием, если конечно вы готовы потерпеть мою необщительность, – ответил профессор. – Я наотрез отказываюсь есть, пока у меня над головой нависает эта железяка.
– Просто наслаждайтесь ужином, профессор, – призвал его Гарут. – А светскими беседами займемся позже.
– Я удивлен, что вы это услышали, – заметил Хант. – Как ЗОРАК догадался, что мы общаемся втроем? Он ведь должен был это знать, чтобы подключить вас к аудиоканалу.
– О, ЗОРАК прекрасно справляется с такими задачами. Он быстро учится. Мы им очень гордимся.
– Это просто удивительная машина.
– Вы, наверное, и не представляете насколько, – согласился Гарут. – Именно ЗОРАК спас нас от Искариса. Когда фронт новой догнал корабль, многие из нас не выдержали жара; именно так погибло большинство тех, кто находился на корабле. Но ЗОРАК увел «Шапирон» от наступавшего пекла.
– Мне надо перестать называть его собратьев железяками, – пробормотал Данчеккер. – Не хочется, чтобы ЗОРАК расстроился, если его вдруг задевают такие вещи.
– Я не против, – включился в разговор новый голос. – При условии, что мне можно называть ваших собратьев обезьянами.
В тот момент Хант узнал, как звучит ганимейский смех.
Когда все приступили к ужину, Хант с некоторым удивлением обнаружил, что меню целиком состояло из вегетарианских блюд. Похоже, что на этом настояли сами ганимейцы.
Время, которое Хант и Данчеккер изначально намеревались провести на «Юпитере-5», и без того подошло к концу, поэтому на следующий день двое ученых вместе со смешанной группой из землян и ганимейцев отправились на базу «Копёр». Само путешествие тоже выдалось весьма «смешанным»: часть ганимейцев втиснулись в среднемагистральные транспортеры КСООН, в то время как более удачливые земляне добрались до пункта назначения в качестве пассажиров на борту одного из дочерних кораблей «Шапирона».
Первым, что показали ганимейцам на базе, был аварийный маяк, который и привел их на Ганимед с другого конца Солнечной системы; сейчас тот случай уже казался делом давно минувших дней. Пришельцы объяснили, что прием обычных электромагнитных волн невозможен в пределах зоны локального искривления пространства-времени, создаваемой стандартной разновидностью ганимейского двигателя, – именно по этой причине для дальней связи чаще всего использовались модулированные импульсы гравитационных волн; подобный принцип как раз и лежал в основе того маяка. Ганимейцы засекли его сигнал после того, как им, наконец-то, удалось заглушить главный двигатель и войти в Солнечную систему, используя вспомогательные приводы; они хорошо подходили для маневрирования между планетами, но не слишком годились для межзвездных марафонов. Можно представить, какой шок их ждал от увиденного, ведь Минерва исчезла, а там, где раньше ничего не было, появилась новая планета; под конец еще и их приемники засекли сигнал маяка. Как сказал Ханту один из офицеров КСООН: «Представь, что ты возвращаешься спустя двадцать пять миллионов лет и слышишь песню из сегодняшнего хит-парада. Они, наверное, стали сомневаться, что вообще куда-то летали, и подумали, что путешествие им просто приснилось».
Далее, проследовав по подземному коридору с обитыми металлом стенами, группа оказалась в лабораторном комплексе, где обычно проводилось предварительное изучение предметов, доставленных из корабля подо льдом. Перегородки, наполовину доходившие до потолка, делили огромный зал, превращая его в лабиринт из рабочих боксов, каждый из которых представлял собой настоящую мешанину из машин, контрольно-измерительных приборов, стоек с электроникой и инструментальных шкафов. Крыши наверху было почти не видно за переплетением труб, коробов, кабелей и каналов, протянувшихся через весь зал.
Крейг Паттерсон, возглавлявший эту лабораторную секцию, провел группу в один из боксов и указал на рабочий стол с лежащим на нем металлическим цилиндром около тридцати сантиметров в высоту и метра в поперечнике; вокруг него располагалась замысловатая конструкция из подставок, перемычек и патрубков, составлявших единое целое с основной частью устройства. Агрегат выглядел довольно тяжелым и прочным и, по всей видимости, был извлечен из более крупной машины; на нем имелось несколько портов и контактов – вероятно, электрических, – которые указывали на возможные точки входа и выхода.
– Вот что поставило нас в тупик, – объяснил Паттерсон. – Мы подняли уже несколько таких штуковин – и все они абсолютно одинаковые. Внизу их целые сотни, по всему кораблю. Они установлены под полом через равные интервалы – везде, куда ни заглянешь. Есть идеи?
Рогдар Джассилейн вышел вперед и, нагнувшись, бегло осмотрел артефакт.
– Напоминает модифицированную версию гравимодуля, – заметила Шилохин, стоявшая в дверях рядом с Хантом.
Ганимейцы могли общаться при помощи ЗОРАКа, который по-прежнему находился на базе «Ганимед-Центр», в тысяче с лишним километров от «Копра». Джассилейн провел пальцем по корпусу устройства, осмотрел сохранившуюся кое-где маркировку, после чего выпрямился, очевидно узнав все, что хотел.
– Так и есть, это именно он, – объявил ганимейский инженер. – По сравнению с привычными для меня моделями, в этой есть несколько дополнений, но общая конструкция осталась прежней.
– Что такое гравимодуль? – уточнил Арт Стелмер, один из инженеров Паттерсона.
– Элемент распределенного узлового поля, – ответил Джассилейн.
– Круто, – пожав плечами, отозвался Стелмер, все еще сбитый с толку.
Шилохин взялась за объяснение:
– Боюсь, это связано с областью физики, которую ваша раса еще не открыла. На космических кораблях землян, к примеру «Юпитере-5», гравитация имитируется за счет вращения большей части конструкции, верно?
Хант вдруг вспомнил необъяснимое ощущение веса, которое испытал, оказавшись внутри «Шапирона». Вывод из слов Шилохин стал очевиден.
– А вам имитировать не нужно, – догадался он. – Вы ее создаете.
– Именно так, – подтвердила она. – Подобные устройства были частью стандартного оснащения на всех ганимейских кораблях.
Присутствовавших во время разговора землян это почти не удивило, ведь они уже давно подозревали, что в распоряжении ганимейской цивилизации имелись неизвестные человечеству технологии. И все же они были заинтригованы.
– Мы уже какое-то время ломаем над этим голову, – признался Паттерсон, повернувшись лицом к Шилохин. – Какие принципы лежат в основе всех этих устройств? Раньше я ни о чем подобном не слышал.
Шилохин ответила не сразу и, похоже, задумалась, чтобы собраться с мыслями.
– Даже не знаю, с чего начать, – наконец сказал она. – Полноценное объяснение потребует немало времени…
– Эй, вон там ускорительное кольцо от передаточной трубы, – вмешался в разговор другой ганимеец.
Он заглянул в соседний бокс поверх перегородки и сейчас указывал на еще один, более крупный фрагмент ганимейского оборудования, который лежал там в частично демонтированном состоянии.
– Да, видимо, ты прав, – согласился Джассилейн, проследив за взглядом спутника.
– Да что за чертовщина это ваше ускорительное кольцо? – умоляющим тоном произнес Стелмер.
– И передаточная труба? – добавил Паттерсон, совершенно забывший о вопросе, который задал всего несколько секунд назад.
– Корабль был пронизан трубами, которые использовались для перемещения людей и грузов, – объяснил Джассилейн. – Вы о них должны знать, потому что я видел эти трубы на чертежах корабля, которые сделали ваши инженеры.
– Их назначение мы вроде как угадали, но только наполовину, – добавил Хант. – Правда, насчет принципа работы не уверены до сих пор. Это очередной гравифокус?
– Верно, – подтвердил Джассилейн. – Локальные поля внутри труб создают движущую силу. Соседнее кольцо – это просто разновидность усилителя, который окружает трубу, сглаживая поле и придавая ему большую мощность. В зависимости от диаметра трубы такие кольца должны были располагаться примерно через каждые… м-м-м… десять метров.
– Хотите сказать, что по этим штукам летали люди? – в голосе Паттерсона послышалось явное сомнение.
– Именно. На «Шапироне» они тоже есть, – невозмутимо ответил Джассилейн. – В одной из них находится главный лифт, которым уже довелось воспользоваться некоторым из вас. В нем пассажиров окружает замкнутая капсула, но в трубах поменьше они не используются. Там вы просто находитесь в свободном падении.
– И как вы избегаете столкновений между пассажирами? – спросил Стелмер. – Или все трубы односторонние?
– Двухсторонние, – ответил Джассилейн. – Обычно труба несет в себе разделенное поле: одна его половина направлена вверх, другая – вниз. Два пассажиропотока легко отделяются друг от друга. Это еще одна функция ускорительных колец – точнее их компонента, который мы называем «ограничителем краев пучка».
– И как оттуда выбраться? – не унимался Стелмер, который и сейчас был явно заворожен этой идеей.
– Приближение к выбранной точке высадки активирует локализованное распределение стоячих волн, которые отвечают за торможение пассажира, – объяснил Джассилейн. – Входят в трубу примерно так же…
После этого разговор свелся к пространной дискуссии о принципах эксплуатации и управления движением, которые применялись в сетях передаточных труб, встроенных в инопланетный корабль и, как выяснилось, большинство ганимейских зданий и городов. Вопрос Паттерсона о том, как именно работает эта технология, так и остался без ответа.
Проведя какое-то время за изучением еще нескольких артефактов с ганимейского корабля, группа покинула лабораторную секцию, чтобы продолжить экскурсию по базе. Миновав очередной коридор, они оказались на приповерхностных уровнях здания, где располагалось операционное управление базы, а затем, преодолев несколько лестничных пролетов, поднялись на первый этаж. Оттуда надземный траволатор доставил их в соседний купол, сооруженный над входом в шахту номер три. В итоге, пройдя лабиринт из мостков и туннелей, они оказались в верхнем тамбуре третьего шлюза. По другую сторону шлюза уже ждала капсула, которая должна была доставить первую шестерку пассажиров к месту подледных работ. Когда капсула вернулась и совершила спуск в третий раз, вся команда снова собралась вместе в недрах ганимедских льдов.
В сопровождении Джассилейна, еще двух ганимейцев и командующего Хью Миллза, возглавлявшего форменное подразделение КСООН на базе «Копёр», Хант вышел из капсулы и оказался на нижнем уровне третьего тамбура. Далее короткий коридор наконец-то привел их в нижний аппаратный зал, где уже собралась оставшаяся часть группы. Их появления никто не заметил; внимание землян и ганимейцев было сосредоточено на зрелище, которое ожидало по ту сторону стеклянной панели, занимавшей всю дальнюю стену аппаратного зала.
Их взгляду открывалась исполинская пещера, выдолбленная и протопленная в сплошном слое льда; в свете тысячи дуговых ламп она переливалась сотней разных оттенков, от серого до ослепительно-яркого белого. Дальняя стена пещеры терялась на фоне целого леса из огромных стальных домкратов и ледяных колонн, которые оставили в качестве опор для крыши. Там, прямо перед ними, аккуратным клином на фоне рукотворного «леса» стоял протянувшийся вдаль ганимейский корабль.
Его гладкие, грациозные контуры из черного металла прерывались в десятках мест, где работники базы вырезали фрагменты корпуса, чтобы получить доступ к определенным частям внутренней машинерии либо извлечь их наружу. Кое-где корабль напоминал скелет выброшенного на берег кита – гряду из дугообразных ребер, которые возносились к потолку пещеры, указывая местоположение демонтированных секций. По бокам располагались беспорядочные, небрежные группы решетчатых конструкций из балок и металлических труб, которые местами тянулись от пола до потолка, служа опорой для нагромождения мостков, лестниц, платформ, пандусов, стапелей и лебедок, вплетенных то тут, то там в умопомрачительную мешанину гидравлических и пневматических труб, вентиляционных каналов и линий электропитания.
Панорама была усеяна десятками рабочих: на строительных лесах вокруг корабля, посреди лабиринта из раскиданных по полу штабелей с патрубками и деталями машин, высоко на мостках, цеплявшихся за грубо отесанные ледяные стены, и даже на самом корпусе судна. Тут – портальный кран, сдирающий часть обшивки, там – вскрытый отсек корабля, который время от времени освещают вспышки кислородно-ацетиленовой горелки; еще дальше – группа инженеров, очевидно устроивших совещание и теперь так и сыпавших жестами в ответ на информацию, которая транслировалась с большого переносного экрана. Это место было настоящим средоточием непрерывной, планомерной, энергичной деятельности.
Земляне молча наблюдали, пока ганимейцы внимательно изучали происходящее.
– Настоящий исполин… его размер определенно оправдал наши ожидания, – наконец произнес Джассилейн. – По своей конструкции он на несколько шагов опережает любой корабль, который был в ходу на момент нашего вылета с Минервы. ЗОРАК, что думаешь?
– Тороидальные секции, выступающие из большого вырезанного сегмента в девяноста метрах от тебя, почти наверняка представляют собой дифференциально-резонансные индукторы напряжений, отвечающие за удержание фокуса луча в главном двигателе, – ответил ЗОРАК. – Крупный агрегат этажом ниже тебя, перед и под которым стоят двое землян, мне незнаком, но внешне напоминает продвинутую модель заднего компенсационного реактора. В таком случае для движения корабль, скорее всего, использует стандартный метод, основанный на распространении волн напряжения. Если я прав, то на корабле должен быть и передний компенсационный реактор. Земляне на базе «Ганимед-Центр» показали мне схемы похожего устройства, но для надежности нам следует заглянуть внутрь носовой части, чтобы проверить это самим. Кроме того, я бы не отказался от возможности изучить секцию первичного преобразователя энергии и ее проектную схему.
– М-м-м… могло быть и хуже, – отстраненно пробормотал Джассилейн.
– Что это значит, Рог? – спросил Хант.
Гигант наполовину повернулся к нему и поднял руку, указав на корабль:
– ЗОРАК подтвердил мою первоначальную догадку. Этот корабль был построен гораздо позже нашего, но его базовая конструкция, судя по всему, поменялась не так уж сильно.
– Значит, есть шанс, что с его помощью вы сможете починить «Шапирон», да? – подхватил Миллз.
– Будем надеяться, – согласился Джассилейн.
– Чтобы сказать наверняка, нам нужно осмотреть его вблизи, – осторожно заметила Шилохин.
Хант повернулся к остальной группе и развел руками, повернув ладони вверх:
– Что ж, тогда давайте спустимся и сделаем, как вы хотите.
Они отошли от смотрового окна и, петляя между стойками с оборудованием и консолями аппаратного зала, добрались до двери на противоположной стороне комнаты, откуда можно было спуститься на нижний этаж. Когда за последним участником группы закрылась дверь, один из операторов, дежуривших за консолями, наполовину обернулся к своему коллеге.
– Видишь, Эд, я же тебе говорил, – весело заметил он. – Никого они не съели.
Сидевший в паре метров от него Эд скептически нахмурился.
– Может, сегодня они просто не успели проголодаться, – пробурчал он себе под нос.
Смешанная группа ганимейцев и землян вышла из шлюза аккурат под смотровым окном и, ступив на пол пещеры, зашагала по стальной сетке к кораблю, минуя лабиринт инженерных конструкций.
– Здесь довольно тепло, – сказала Ханту Шилохин, пока группа направлялась вниз. – Но на стенах нет следов таяния. Как так вышло?
– Все дело в тщательно спроектированной системе циркуляции воздуха, – объяснил он. – Теплый воздух удерживается здесь, в рабочей зоне, и ограждается ото льда при помощи завесы из более холодных потоков, которые располагаются по периметру и нагнетаются снизу вверх, где улавливаются вытяжками на потолке. Нужные характеристики потока достигаются за счет формы самих стен, которые плавно переходят в потолок. В целом система работает неплохо.
– Весьма изобретательно, – пробормотала она.
– Как быть с риском взрыва газов, освобождающихся при таянии льда? – спросил другой ганимеец. – Я бы счел это серьезной опасностью.
– Такая проблема действительно была, но только в начале раскопок, – ответил Хант. – Именно тогда растопили большую часть льда. Люди были вынуждены работать в специальных скафандрах. И как раз из-за опасности, о которой вы упомянули, приходилось использовать аргон. Теперь, когда система вентиляции работает гораздо лучше, большого риска нет, так что нам такие неудобства не грозят. Помогают и завесы из холодного воздуха; благодаря им, скорость истечения газа остается практически нулевой, а тот малый объем, что все же успевает просочиться, уносится восходящим потоком. Шансы взрыва здесь настолько малы, что скорее уж базу над нами разнесет случайное попадание метеорита.
– Итак, вот мы и на месте, – раздался впереди голос Миллза.
Они стояли у основания широкого и пологого металлического ската, один конец которого располагался на полу, а второй, теряясь в мешанине кабелей, уходил внутрь большого отверстия, прорезанного в обшивке судна. Наверху громадной дугой нависали выпуклые очертания корабля, которые тянулись вверх, теряясь из виду в направлении крыши. Неожиданно они почувствовали себя мышами, разглядывающими днище садового катка.
– Ну что же, тогда идем внутрь, – сказал Хант.
В течение следующих двух часов они обошли каждый сантиметр лабиринта из мостков и переходов, выстроенных внутри корабля, который лежал на боку и, как результат, почти не имел горизонтальных поверхностей, по которым можно было передвигаться без лишних усилий. Гиганты следили за кабелями и трубами взглядом, который явно знал, что ищет. Время от времени они останавливались, чтобы уверенными и отработанными движениями разобрать один из интересующих их предметов или изучить связи с каким-либо устройством или компонентом корабля. Они усвоили каждую деталь чертежей, предоставленных учеными КСООН и содержавших максимум информации о конструкции и устройстве судна, который удалось добыть землянам.
После долгого диалога с ЗОРАКом насчет анализа этих наблюдений, Джассилейн объявил:
– Мы настроены вполне оптимистично. Судя по всему, у нас есть неплохие шансы полностью восстановить работоспособность «Шапирона». Тем не менее, мы бы хотели провести более детальное изучение некоторых частей корабля – что потребует привлечь к делу еще несколько технических экспертов с базы «Центр». Вы сможете разместить здесь небольшую группу наших людей, скажем, на две или три недели?
Последние его слова были обращены к Миллзу. Командующий пожал плечами и раскинул руки:
– Все, что пожелаете. Считайте, что дело уже сделано.
Уже в течение часа после того, как группа вернулась на поверхность, чтобы пообедать, очередной транспортер КСООН покинул базу «Центр» и направился на север, взяв на борт еще нескольких ганимейцев, а также необходимые приборы и инструменты с «Шапирона».
После они отправились в лабораторный отдел базы и выразили восхищение комнатным садом Данчеккера. Они подтвердили, что выращенные профессором растения им действительно знакомы и дают представление о видах, широко распространенных в экваториальных широтах Минервы их времен. По настоянию Данчеккера они согласились взять на «Шапирон» несколько черенков, чтобы вырастить их в память о своей родине. Похоже, что этот жест тронул их до глубины души.
Следом Данчеккер повел группу на огромный склад, вырытый прямо в толще льда под биолабораториями. Войдя внутрь, они оказались в просторном, хорошо освещенном помещении, стены которого были уставлены стеллажами с разного рода припасами и инструментами; там были целые ряды закрытых шкафов, выкрашенных в однородный зеленый цвет, завернутые от пыли машины непонятного назначения, а местами – доходившие до потолка стопки нераспакованных коробок. Однако центром всеобщего внимания моментально стала фигура чудища, которое высилось примерно в шести метрах от входа.
Четыре ноги, похожих на стволы деревьев; высота больше пяти метров в холке; массивное тело, которое сужалось спереди, переходя в длинную крепкую шею – благодаря ей относительно некрупная и грубо очерченная голова возвышалась над землей и заметно выдавалась вперед. Кожа имела сероватый цвет и на вид была грубой и плотной, с глубокими толстыми морщинами, окаймлявшими основание шеи и часть головы ниже коротких, стоявших торчком ушей. Над двумя огромными, раздутыми ноздрями и зияющей пастью в форме клиантуса таращились два широко открытых глаза. Их взгляд, направленный вниз, аккурат к дверям склада, подчеркивался нависавшими сверху толстыми складкам кожи.
– Это один из моих любимых образцов, – беззаботным тоном сообщил Данчеккер, делая несколько шагов вперед, чтобы ласково потрепать зверя по одной из массивных передних ног.
– Балухитерий – азиатский предок современных носорогов, живший на земле в период с позднего олигоцена до раннего миоцена. У представителей этого вида передние ноги уже утратили четвертый палец и приобрели трехпальцевую структуру, аналогичную задним конечностям – именно в олигоцене эта тенденция стала носить ярко выраженный характер. Здесь же мы видим четко выраженное усиление структуры верхней челюсти, хотя конкретно этот вид, как можно заметить, в итоге не развился в особей с полноценным рогом. Еще одна любопытная особенность – это зубы, которые…
Данчеккер резко оборвал свой рассказ, когда повернулся лицом к аудитории и понял, что только земляне последовали за ним внутрь комнаты, встав вокруг балухитерия. Ганимейцы же сгрудились в дверном проеме и, потеряв дар речи, глазели на громадного зверя. Их глаза широко открылись, будто застыв в нежелании верить происходящему. Вид животного, конечно, не заставил ганимейцев съежиться от страха, однако напряженные позы и выражения их лиц явно говорили о внутренней неуверенности и тревоге.
– Что-то не так? – озадаченно спросил Данчеккер. Ответа не последовало. – Могу вас заверить, он совершенно безобиден, – продолжил он, придав своему голосу обнадеживающий тон. – И ко всему прочему, мертвее мертвого… ведь это один из образцов, сохранившихся в больших баках, которые мы нашли на борту корабля. А умер он как минимум двадцать пять миллионов лет тому назад.
Мало-помалу ганимейцы приходили в себя. По-прежнему молчаливые и немного подавленные, они начали осторожно продвигаться к тому месту, где неплотным полукругом выстроилась группа землян. Ганимейцы долго разглядывали исполинское создание, благоговейно впитывая каждую деталь его облика.
– ЗОРАК, – тихо пробурчал в ларингофон Хант. Остальные земляне молча наблюдали за ганимейцами, дожидаясь некоего сигнала к продолжению диалога и недоумевая, почему это зрелище произвело на гостей настолько сильное впечатление.
– Да, Вик? – послышался в его ухе голос машины.
– В чем дело?
– Ганимейцам еще не доводилось видеть животных, похожих на балухитерия. Для них это совершенно новый и неожиданный опыт.
– Для тебя это тоже стало неожиданностью? – спросил Хант.
– Нет. Я отмечаю близкое сходство с другими земными видами, записи о которых хранятся в моих архивах. Информация была получена в ходе ганимейских экспедиций, которые бывали на Земле до того, как «Шапирон» покинул Минерву. Но ни один из ганимейцев, которые прямо сейчас находятся с вами на базе «Копёр», Землю не посещал.
– Но должны же они были хоть немного знать о том, что именно нашли эти экспедиции, – настаивал Хант. – Ведь отчеты наверняка публиковались.
– Все так, – согласился ЗОРАК. – Но одно дело – читать о подобных животных в отчете, и совсем другое – внезапно столкнуться с ними лицом к лицу, особенно если этого не ожидаешь. Полагаю, будь мой разум продуктом органической эволюционной системы, сосредоточенной на задачах выживания, со всеми проистекающими из этого эмоциональными реакциями, я и сам бы испытал нечто вроде шока.
Прежде чем Хант успел ответить, одна из ганимейцев – Шилохин – наконец подала голос.
– Значит… это и есть образец земного животного, – произнесла она. Ее голос звучал низко и неуверенно, будто Шилохин было трудно выговорить слова.
– С ума сойти! – выдохнул Джассилейн, по-прежнему не сводя глаз с исполинского чудища. – Неужели эта штука и правда когда-то была живой…
– А это что?
Другой ганимеец указывал за балухитерия, на не столь крупную, но куда более свирепую на вид фигуру животного с поднятой лапой и вывернутыми губами, обнажавшими ряд жутких остроконечных зубов. Проследив за его взглядом, остальные ганимейцы ахнули.
– Цинодиктис, – пожав плечами, пояснил Данчеккер. – Довольно любопытная смесь кошачьих и собачьих признаков, от которой в конечном счете и произошли современные семейства кошек и собак. Рядом с ним находится мезогиппус, он же предок всех современных лошадей. Если приглядитесь повнимательнее, то увидите… – Он остановился на середине фразы и, судя по всему, внезапно переключился на совершенно другую мысль. – Но почему все это кажется вам настолько странным? Это ведь не первый раз, когда вы видите животных.
– Они ведь были и на Минерве, верно?
Хант пристально наблюдал. Подобные реакции казались довольно странными для развитой расы, которая до этого момента выглядела образцово рациональной во всех своих словах и делах.
Шилохин взяла ответ на себя.
– Конечно… животные были и у нас… – Она начала поглядывать из стороны в сторону на своих спутников, будто ища поддержки в трудной ситуации. – Просто они были не такими… – уклончиво договорила она.
Данчеккер, похоже, был заинтригован.
– Не такими, – повторил он. – Как любопытно. Но в каком смысле? Может, к примеру, они были не такими большими?
Казалось, что тревога Шилохин только растет. Ту же необъяснимую антипатию к обсуждению олигоценовой Земли она выказывала и раньше. Хант почувствовал надвигающийся кризис и понял, что Данчкеккер, в пылу энтузиазма, этого совершенно не заметил. Он отвернулся от остальной группы.
– ЗОРАК, организуй мне закрытый канал связи с Крисом Данчеккером, – попросил он, понизив голос.
– Готово, – секундой позже ответил ЗОРАК, в голосе которого прозвучало нечто похожее на облегчение.
– Крис, – прошептал Хант. – Это Вик. – Заметив, что выражение Данчеккера внезапно переменилось, он продолжил: – Они не хотят об этом говорить. Возможно, их все еще нервирует наша связь с лунарианцами или вроде того – не знаю, в чем дело, но их явно что-то беспокоит. Закругляйся и давай-ка уйдем отсюда.
Данчеккер поймал на себе взгляд Ханта и, с секунду поморгав с недоуменным выражением, кивнул и резко поменял тему разговора:
– Так или иначе, с этим вполне можно повременить до более благоприятных обстоятельств. Почему бы нам не вернуться наверх? Прямо сейчас в лабораториях ведутся эксперименты, которые, на мой взгляд, могли бы вас заинтересовать.
Группа поплелась в сторону выхода. Позади озадаченно переглянулись Хант с Данчеккером.
– И что все это значит, позволь спросить? – поинтересовался профессор.
– Понятия не имею, – ответил Хант. – Пойдем, а то отстанем от остальных.
В сотнях миллионов километров от «Копра» мир поразила новость о контакте с расой разумных инопланетян. Когда на экранах по всему миру появились видеозаписи первой личной встречи на борту «Шапирона» и прибытия инопланетян на базу «Ганимед-Центр», планету охватила волна трепета и воодушевления, с которой не могла сравниться даже реакция на открытие Чарли и первого ганимейского корабля. Люди восприняли новость по-разному: кто-то с восторгом, кто-то с осуждением, кто-то с юмором – но в целом их отношение оказалось вполне предсказуемым.
На высшем официальном уровне Фредерик Джеймс Маккласки, старший делегат, участвовавший от имени Соединенных Штатов во внеочередном заседании ООН, откинулся на спинку кресла и обвел взглядом забитый людьми круглый зал; Чарльз Уинтерс, британский представитель Соединенных Штатов Европы, тем временем заканчивал свою сорокапятиминутную речь:
– С учетом всего вышесказанного, наша позиция сводится к тому, что местом первой высадки в силу очевидных причин должна стать территория Британских островов. В настоящее время английский язык является стандартом общения в социальных, предпринимательских, научных и политических диалогах между любыми расами, народами и нациями на планете Земля. Он стал символом разрушения барьеров, некогда разделявших человечество, и ознаменовал становление нового порядка, основанного на глобальной гармонии, доверии и взаимном сотрудничестве. В этой связи кажется вполне закономерным, что именно английский язык должен стать средством первого контакта между нами и нашими инопланетными друзьями. Также я бы хотел напомнить, что в настоящий момент устная речь Британских островов – это единственный человеческий язык, усвоенный ганимейской машиной. Итак, джентльмены, где же первым ганимейцам следует ступить на нашу планету, если не на той самой земле, где и возник этот язык?
В заключение Уинтерс обвел зал подкупающим взглядом и сел под бормотание приглушенных голосов и шелест листов бумаги. Маккласки черканул в своем блокноте пару заметок и пробежался взглядом по записям, которые успел сделать за все это время.
В редкий момент единодушия правительства Земли сделали совместное заявление, согласно которому бездомные странники из прошлого получали право свободно селиться на планете, если сами того пожелают. Текущее совещание было созвано после официального объявления, а в итоге свелось к разгоряченной грызне перед камерой – и все из-за вопроса, какой нации следует отдать почетное право первой встретить инопланетян.
Изначальные требования выдвинул именно Маккласки, который, следуя указаниям Консультативного комитета при Президенте США и Государственного департамента в Вашингтоне, привлек внимание участников к тому факту, что за выполнение операций КСООН в окрестностях Юпитера отвечали по большей части американцы. По сути, он утверждал: раз их обнаружили американцы, значит, Америка вправе оставить их у себя. Советы два часа пытались донести мысль, что их нация, занимая самую крупную часть суши, представляет собой планетарное большинство, а именно это и имеет значение. Китай, ловко апеллируя к принципам демократии, возразил, что их страна самая населенная, а значит, и идею «большинства» иллюстрирует куда лучше. Израиль считал, что у него больше общего с лишившимися дома меньшинствами и подобная точка зрения как нельзя точнее отражает суть сложившейся ситуации. Ирак заявил о себе, исходя из того, что на его территории находилась самая древняя из известных наций, а одна из африканских республик, напротив, предложила свою кандидатуру как самая молодая из всех.
Маккласки уже порядком надоели все эти разглагольствования. Он раздраженно швырнул ручку на лежавший перед ним блокнот и вдавил кнопку, которая подала сигнальный огонек, означавший, что ее хозяин просит слова. Спустя несколько минут индикатор на панели сообщил Маккласки, что его запрос одобрен председателем. Он наклонился к микрофону.
– Ганимейцы еще даже не высказали своего желания посетить Землю, не говоря уже о том, чтобы здесь поселиться. Не лучше ли будет сначала спросить их об этом, прежде чем тратить время на подобные дискуссии?
Его слова вызвали новую волну обсуждений, в ходе которых делегаты просто не смогли устоять перед соблазном дипломатической прокрастинации. В итоге вопрос был в установленном порядке «Отложен, как требующий дополнительной информации».
Впрочем, по одному незначительному пункту делегаты все же пришли к согласию.
Они были озадачены тем, что никто из экипажа, офицеров, ученых и всего остального персонала КСООН, физически находившегося на Ганимеде, не был обучен тонкостям дипломатического искусства, и беспокоились из-за рисков, которые неизбежно несла их вынужденная роль представителей и послов, действовавших от имени всех землян. Исходя из этого делегаты набросали список рекомендаций, которые доводили до сведения сотрудников КСООН всю серьезность и важность их обязанностей и среди прочего призывали «…воздерживаться от любых необдуманных или импульсивных заявлений и поступков, в которых существа с неясными намерениями и умыслами могут увидеть хотя бы малейший намек на провокацию…»
Когда послание было передано, а затем добросовестно прочитано экипажам КСООН и ученым на Ганимеде, люди отреагировали на него с некоторой долей удивления. «Намерения и умыслы» оказались настолько неясны землянам, что те прочитали письмо самим ганимейцам.
Гиганты сочли его забавным.
По сравнению с «Ганимед-Центром» база «Копёр» была довольно небольшой и отличалась спартанской обстановкой, что заметно ограничивало доступное жилье и инфраструктуру. В течение нескольких дней, которые ганимейские эксперты провели за более тщательным изучением корабля, представители обеих рас стали пересекаться гораздо свободнее, чем раньше, и постепенно начали лучше узнавать друг друга. Хант решил извлечь из этого максимум пользы, чтобы понаблюдать за инопланетянами вблизи и глубже постичь их образ мыслей и темперамент.
Он уже знал, что их самым заметным отличием от землян было полное непонимание самой идеи войны и умышленного насилия в любом его проявлении. За время пребывания на «Копре» он постепенно начал связывать эту особенность с одним общим фактором, который стал замечать в каждом из пришельцев, – некой чертой, которая, как он решил, указывала на фундаментальное отличие ганимейского образа мышления. Ни разу он не заметил в пришельцах хоть какой-то намек на агрессию. Казалось, что они никогда не спорят, не выказывают нетерпения и что их попросту невозможно вывести из себя. Само по себе это не вызвало у Ханта чрезмерного удивления; от представителей высокоразвитой, цивилизованной расы он другого и не ждал. Что его по-настоящему поразило, так это полное отсутствие эмоциональных черт, которые могли бы дать подобным инстинктам социально приемлемую разрядку. В них не было ни духа конкуренции, ни чувства соперничества – даже в тех безобидных, ненавязчивых, дружеских проявлениях, которые люди считают частью самой жизни, а зачастую еще и получают от них удовольствие.
Ганимейцам был незнаком страх потерять лицо. Если кого-то из них уличали в ошибке, он с легкостью принимал этот факт; если же, напротив, оказывался прав, то не чувствовал какого-то особенного удовлетворения. Он мог молча стоять, наблюдая, как другой ганимеец выполняет работу, которую сам он мог сделать лучше, – что было не под силу большинству землян. В противоположной ситуации он бы давно попросил помочь. Ганимейцы никогда не проявляли высокомерия, властности или пренебрежения, но при этом не выказывали скромности, не заискивали и не искали оправдания; в их поведении не было ни стремления запугивать, ни намеков на то, что запугивают их самих. Ни в их собственных словах и поступках, ни в поступках других по отношению к ним не было ничего, что могло бы указывать на инстинктивное стремление к статусу или превосходству. По мнению многих психологов, этот аспект социального поведения людей представлял собой совокупность заместительных ритуалов, которые позволяли высвобождать природную агрессию, подавляемую нормами человеческого общежития. Если это действительно было так, то собственные наблюдения вели Ханта к единственно возможному выводу: по какой-то причине эти инстинкты напрочь отсутствовали у ганимейцев.
Все это отнюдь не делало их расой холодных и безэмоциональных существ. Их реакция на гибель Минервы ясно дала понять, что инопланетяне были сердечными, дружелюбными и глубоко сентиментальными – порой до такой степени, что земляне «старой закалки» могли счесть это попросту неприличным. Они обладали развитым, но весьма тонким и замысловатым чувством юмора, который проявлялся и в базовом устройстве ЗОРАКа. Кроме того, как заметила Шилохин, ганимейцы отличались осторожностью, но вовсе не робостью – просто им было свойственно заранее обдумывать каждый ход и каждое решение. Приступая к любому делу, они всегда заранее знали, чего пытаются добиться, с какой целью, какими средствами и что будут делать, если их ожидания не оправдаются. От катастрофы на Искарисе среднестатистический инженер-землянин бы просто отмахнулся, посчитав ее одной из тех попыток, которые лучше либо забыть, либо повторить в надежде на большее везение; для ганимейцев же подобный инцидент был непростительной ошибкой, с которой они до конца не смирились даже спустя двадцать лет.
Хант видел в них гордую и величественную расу, умеренную в речах и благородную в поступках, но в глубине души – общительную и дружелюбную. В них не было ни капли недоверия и мнительности насчет чужаков – что совершенно нетипично для большинства земных культур. Они были тихими, сдержанными, уверенными в себе, но превыше всего – рациональными. Однажды в баре Данчеккер сказал Ханту: «Если бы Вселенная сошла с ума и взорвала саму себя, ганимейцы бы непременно оказались на месте происшествия, чтобы снова собрать ее по кусочкам».
Бар на базе «Копёр» стал настоящим средоточием социальной активности, развернувшейся между небольшой группой ганимейцев и землянами. Каждый вечер после ужина туда, поодиночке и парами, начинали стекаться представители обеих рас, пока комната не заполнялась до предела, и каждый квадратный метр горизонтальной поверхности – включая пол – оказывался занят одним из развалившихся тел или завален стаканами. Разговоры перескакивали с предмета на предмет, охватывая все возможные темы, и обычно затягивались до раннего утра; да и чем еще было заняться после работы на «Копре» тем, кто не был расположен к одиночеству и приватности?
Ганимейцы выработали стойкое пристрастие к шотландскому виски, который они предпочитали пить неразбавленным и поглощали в огромных количествах. Взамен они привезли с «Шапирона» выпивку собственного приготовления. Несколько землян, решивших опробовать напиток, описали его как довольно приятный, согревающий, немного сладкий… и до одури крепкий, что, впрочем, проявлялось не сразу, а лишь спустя пару часов после употребления. Те, кто усвоили это на горьком опыте, окрестили его ГБЗД – Ганимейской Бомбой Замедленного Действия.
Именно в один из таких вечеров Хант решил напрямую затронуть тему, которая уже давно беспокоила многих землян. Помимо Шилохин, здесь был Мончар, старший помощник Гарута, и еще четверо ганимейцев; со стороны землян – Данчеккер, инженер-электроник Винс Каризан и еще с полдюжины человек.
– Некоторых из нас волнует один вопрос, – сказал Хант, уже успев оценить склонность ганимейцев к прямоте. – Вы должны понимать, что теперь, когда среди нас есть люди, которые могут рассказать о Земле из далекого прошлого, у землян есть целая масса вопросов, но вы, похоже, избегаете любых разговоров на эту тему. Почему?
Вопрос поддержало несколько приглушенных голосов в разных частях бара. Ганимейцы вновь показались смущенными и переглянулись, будто надеясь, что кто-то из них возьмет инициативу на себя.
– Мы очень мало знаем о вашем мире, – наконец ответила Шилохин. – Это весьма деликатный вопрос. Ваша культура и история не имеют ничего общего с нашей… – Она изобразила ганимейский жест, аналогичный пожиманию плечами. – Обычаи, ценности, манеры… общепринятые способы выражения мыслей. Мы бы не хотели оскорбить кого-то из вас, сказав по незнанию что-нибудь не то, поэтому стараемся избегать этой темы.
Землян этот ответ почему-то не убедил.
– Мы все уверены, что на то есть и более глубокая причина, – без обиняков заявил Хант. – Все, кто находится в этой комнате, может, и имеют разное происхождение, но прежде всего мы ученые. Наша вотчина – истина, и нам не пристало отворачиваться от фактов. Это неформальная встреча, и сейчас мы уже хорошо знакомы друг с другом. Мы бы хотели от вас откровенности. Нам любопытно.
В воздухе ощущалось напряженное ожидание. Шилохин снова посмотрела на Мончара, который ответил молчаливым согласием. Не спеша допив свой напиток, она собралась с мыслями, а затем перевела взгляд на собравшихся.
– Что ж, хорошо. Возможно, вы правы и будет лучше, если между нами не останется секретов. Между закономерностями естественного отбора, которые имели место в нашем и вашем мирах, было одно важное отличие: на Минерве не существовало хищников.
Она сделала паузу, будто ожидая ответной реакции, но земляне продолжали сидеть молча; Шилохин явно собиралась сказать что-то еще. Она почувствовала внезапную волну облегчения. Возможно, ганимейцы и правда чересчур опасались возможной реакции этих непредсказуемых и склонных к насилию карликов.
– Хотите верьте, хотите нет, но в основе этой особенности лежит разница в удаленности наших планет от Солнца. Жизнь на Минерве смогла развиться, лишь благодаря уже известному вам парниковому эффекту, – пояснила она. – И даже с ним на планете было довольно холодно – особенно по сравнению с Землей.
Тем не менее, именно парниковый эффект поддерживал минервианские океаны в жидком состоянии, и жизнь, как и на Земле, впервые возникла там на морском мелководье. Условия на планете гораздо хуже способствовали развитию высших форм жизни, нежели на Земле; процесс эволюции шел сравнительно медленно.
– Однако разумная жизнь появилась на Минерве гораздо раньше, чем на Земле, – возразил кто-то. – Как-то это странно.
– Лишь благодаря тому, что Минерва находилась дальше от Солнца и быстрее остыла, – ответила Шилохин. – Другими словами, у минервианской жизни была фора.
– Допустим.
Она продолжила:
– Поначалу процесс эволюции на обеих планетах был удивительно схож. Образование сложных белков со временем привело к появлению самореплицирующихся молекул, впоследствии заложивших основу для формирования живых клеток. Первыми стали одноклеточные организмы, затем – колонии клеток, а после – многоклеточные существа с элементами специализации – и все они представляли собой вариации одной и той же базовой формы морской жизни.
Точкой расхождения, ознаменовавшей разделение на две эволюционных линии, обусловленных доминирующими условиями на каждой из планет, стало появление морских позвоночных рыб. Этот момент стал началом своеобразного плато: движение в сторону более высокоразвитых форм остановилось, пока обитатели Минервы не нашли решение одной фундаментальной проблемы, совершенно неведомой их земным собратьям. И объяснялось это всего-навсего более холодным климатом.
Видите ли, по мере совершенствования минервианских рыб, оптимизации физиологических процессов и прогресса в развитии внутренних органов росла и потребность в кислороде. Но из-за низкой температуры эта потребность и без того была довольно высока. Примитивные системы циркуляции первых минервианских рыб не могли справиться с двойной нагрузкой: переносить достаточно кислорода к тканям, одновременно забирая токсины и отходы жизнедеятельности, – во всяком случае, это явно не способствовало развитию более сложных форм жизни.
Шилохин снова сделала паузу, предлагая собравшимся задать вопросы. Но слушатели были слишком заинтригованы, чтобы прерывать ее историю в такой момент.
– Как всегда бывает в подобных случаях, – продолжила она, – Природа попыталась найти решение проблемы, перепробовав множество вариантов. Самым успешным из ее экспериментов оказалась вторичная система циркуляции, которая развивалась параллельно с основной, обеспечивая распределение нагрузки за счет полного дублирования разветвленной сети сосудов и протоков; в итоге функции первичной системы сосредоточились на кровообращении и доставке кислорода, в то время как вторичная взяла на себя задачу выведения токсинов.
– Как необычно! – не удержался Данчеккер.
– Полагаю, что да, если судить по привычным для вас вещам, профессор.
– Один вопрос: как разные вещества попадали в нужную систему циркуляции и как ее покидали?
– При помощи осмотических мембран. Вы прямо сейчас хотите узнать подробности?
– Нет, эм, благодарю. – Данчеккер поднял руку. – С этим можно подождать. Пожалуйста, продолжайте.
– Отлично. Так вот, после того, как базовое строение этих систем достаточно усовершенствовалось и закрепилось в популяции, стала возможной и дальнейшая эволюция в сторону более развитых видов. Появлялись мутации, внешняя среда действовала согласно принципам отбора, и жизнь в минервианских морях начала становиться все более разнообразной, ветвясь на множество специализированных видов. Вполне ожидаемо, что спустя какое-то время на планете возник целый ряд хищников…
– Вы же говорили, что их не было, – возразил чей-то голос.
– Они исчезли позже. Сейчас я говорю о глубокой древности.
– Понятно.
– Прекрасно. Итак, на эволюционную сцену вышли плотоядные рыбы, и Природа – опять же, как и следовало ожидать, – озадачилась поиском защитных механизмов для их жертв. И вот тогда рыбы, которые обзавелись двойной системой циркуляции – и благодаря этому уже находились на более высокой ступени развития, – обнаружили крайне эффективный метод защиты: две системы стали полностью изолированными друг от друга, а концентрация токсинов во вторичной выросла до летальных доз. Проще говоря, они стали ядовитыми. Благодаря изолированности систем яд из вторичной системы не мог попасть в кровоток. Ведь это, по понятным причинам, убило бы и их хозяина.
Что-то заставило Каризана нахмуриться. Он встретился с ней взглядом и жестом попросил задержать разговор на этом моменте.
– У меня есть сомнения, что этот метод может дать хоть какую-то защиту, – сказал он. – Какая польза травить хищника после того, как он тебя съел? Действовать нужно раньше, не так ли?
– В случае особи, которой не повезло столкнуться с хищником, еще не наученным горьким опытом, вы, безусловно, правы, – согласилась Шилохин. – Но не забывайте, что в отношении особей Природа может быть довольно расточительной; важно лишь сохранение вида в целом. И если задуматься, то выживание конкретного вида вполне может зависеть от наличия или отсутствия устоявшейся породы хищников, предпочитающих его в качестве пищи. В ситуации, которую я описала, появление таких хищников было попросту невозможным; если бы подобная склонность появилась у вида благодаря новой мутации, хищник бы быстро изжил себя при первой же попытке реализовать свои инстинкты. У таких особей не было ни шанса передать свои признаки потомкам, а значит, в последующих поколениях их особенности бы попросту не закрепились.
– И дело не только в этом, – добавил один из биологов КСООН. – Молодые животные обычно подражают пищевому поведению своих родителей – во всяком случае, на Земле. Если это справедливо и для Минервы, то молодняк, которому повезло родиться, в основной массе стал бы перенимать привычки родителей, избегавших контакта с ядовитыми животными. И такое поведение стало бы нормой, ведь любой мутант, который действовал иначе, просто бы не прожил достаточно долго, чтобы самому стать родителем.
– Нечто подобное встречается, к примеру, у земных насекомых, – вмешался Данчеккер. – Некоторые виды, будучи совершенно безобидными, имитируют раскраску ос и пчел. И другие животные их не трогают – принцип здесь тот же самый.
– Что ж, в этом есть своя логика. – Каризан жестом попросил Шилохин продолжить рассказ.
– Так морские животные Минервы разделились на три обширных семейства: плотоядные; неядовитые растительноядные, специализировавшиеся на альтернативных механизмах защиты; и ядовитые растительноядные, которые располагали самой эффективной защитой от хищников и могли свободно развиваться, изначально имея фору в виде более прогрессивного и привилегированного строения.
– Значит, это никак не повлияло на их устойчивость к холоду? – спросил кто-то.
– Нет, у этих видов вторичная система продолжала, как и раньше, выполнять свою первоначальную функцию. Как я и сказала, разница заключалась лишь в том, что концентрация токсинов в ней сильно возросла, а сама система была полностью изолирована от первичной.
– Ясно.
– Отлично. Так вот, двум типам растительноядных нужно было чем-то питаться, и тогда они стали конкурировать между собой за доступные ресурсы: растения, рудиментарных беспозвоночных, водорастворимую органику и так далее. Но на Минерве было холодно, и подобная пища не встречалась там в избытке – явно не в таких количествах, как на Земле. Ядовитые животные имели преимущество и постепенно вытеснили своих конкурентов. Численность неядовитых растительноядных видов снижалась, а поскольку они служили пищей для минервианских хищников, количество и разнообразие хищников падали вместе с ними. В итоге все животные разделились на две группы, которые с тех пор существовали изолированно друг от друга: неядовитые формы мигрировали в океаны, подальше от борьбы за жизнь, а хищники, разумеется, последовали за ними. Со временем эти две группы развились в глубоководную экосистему, которая пришла к собственному равновесию и, наконец, стабилизировалась. Ядовитые же виды принялись вновь осваивать прибрежное мелководье, которое стало их единоличным ареалом; впоследствии именно от них и произошли те самые обитатели суши.
– То есть вы хотите сказать, что все более поздние сухопутные виды унаследовали ту же самую базовую структуру с двойной системой циркуляции? – завороженно спросил Данчеккер. – Что все они были ядовиты?
– Именно, – ответила Шилохин. – К тому моменту эта особенность уже стала неотъемлемой частью фундаментального строения животных – как и многие характеристики позвоночных на вашей планете. Впоследствии она добросовестно передавалась из поколения в поколение и по сути оставалась неизменной…
Она умолкла, заметив, что слушатели начали о чем-то удивленно бормотать и перешептываться; мало-помалу публика начала понимать, к чему вели ее объяснения. Наконец, кто-то на задних рядах облек эту мысль в слова.
– Это объясняет то, что вы сказали в начале: почему на Минерве больше никогда не было хищников. Даже если они время от времени возникали сами по себе, у них просто не было шанса закрепиться в экосистеме – в силу самых разных причин, о которых вы нам и рассказали.
– Все верно, – подтвердила она. – Временами на планете действительно могли возникать случайные мутации в пользу хищничества, но, как вы и заметили, сохраниться в популяции они уже не могли. Животные, возникшие на Минерве, были исключительно травоядными. Они не повторяли эволюционные траектории земных видов, поскольку на них действовали другие факторы отбора. Природа не наделила их инстинктами по типу «бей или беги», ведь им было не с кем бороться и не от кого убегать. У них не развились поведенческие паттерны, основанные на страхе, гневе или агрессии, так как эти эмоции не способствовали их выживанию и, как следствие, не отбирались и не закреплялись в популяции. Среди них не было быстрых бегунов или животных с естественным камуфляжем – просто за неимением хищников, от которых пришлось бы скрываться. Как не было и птиц, ведь этому не способствовал естественный отбор.
– Мурали на корабле! – Ханта вдруг осенило, и он повернулся к Данчеккеру. – Крис, там были не рисунки для детей. Те животные существовали на самом деле!
– Боже правый, Вик. – Профессор раскрыл рот и удивленно заморгал сквозь очки, недоумевая, почему ему в голову не пришла та же мысль. – Ты прав. Конечно… ты абсолютно прав. Как необычно. Их нужно изучить повнимательнее…
Данчеккер, похоже, хотел что-то добавить, но резко осекся, будто его вдруг посетила другая мысль. Он нахмурился и потер лоб, но заговорил лишь после того, как умолк гомон других голосов.
– Прошу прощения, – обратился он, когда затихло всеобщее безумие. – Это не все… Если на планете не было ни одного хищника, что тогда сдерживало численность травоядных? Я не вижу никаких механизмов, которые бы могли поддерживать естественный баланс.
– Я как раз собиралась об этом рассказать, – объяснила Шилохин. – Ответ такой: несчастные случаи. Из-за малейшего пореза или ссадины яд из вторичной системы циркуляции мог попасть в основную. Для животных Минервы большинство таких случайностей заканчивалось смертью. Естественный отбор отдавал предпочтение естественной защите. Виды, отличавшиеся лучшей защитой – с толстой кожей, плотным меховым покровом, чешуйчатой броней и так далее, – выживали и умножали свою численность. – Она подняла руку, продемонстрировав крупные ногти и уплотнения на костяшках пальцев, а затем слегка отодвинула ворот рубашки, частично обнажив изящные перекрывающиеся чешуйки, образующие полосу вдоль верхней части плеча. – Многие из пережитков предковой брони до сих пор встречаются в строении современных ганимейцев.
Теперь Хант понимал, почему природа наделила ганимейцев подобным темпераментом. Ведь, судя по рассказанной Шилохин истории их происхождения, разум на Минерве зародился не в ответ на потребность в создании оружия или обмане потенциальных врагов и жертв, а как способ прогнозирования и предотвращения физических травм. С точки зрения выживания первобытных ганимейцев обучение и передача знаний должны были иметь поистине феноменальную ценность. Осторожность во всех делах, благоразумие и способность анализировать возможные исходы закреплялись самим механизмом отбора; а торопливость и опрометчивость грозили смертью.
Инстинктивная способность к кооперации и отсутствие агрессии – а разве могло быть иначе при таких прародителях? Скорее всего, у них не было ни малейшего представления ни о жестокой конкуренции – в любых ее проявлениях, – ни о применении силы против соперника; а значит, не было и тех сложных поведенческих паттернов, которые на более поздних и цивилизованных этапах развития общества «обычно» считались приемлемым способом выражения подобных инстинктов. Хант задумался, что вообще следует считать «обычным». Будто прочитав его мысли, Шилохин дала ответ с точки зрения самих ганимейцев.
– Теперь вы можете представить, как воспринимали окружающий мир первые ганимейские мыслители, когда наше общество только начинало свой путь к цивилизации. Они дивились тому, как Природа, во всей ее безграничной мудрости, установила строгие правила, которым подчиняются все живые существа: почва кормит растения, а те, в свою очередь, кормят животных. Ганимейцы видели в этом естественный порядок вселенского масштаба.
– Как замысел божественного провидения, – заметил кто-то рядом с баром. – Напоминает религиозные верования.
– Вы правы, – согласилась Шилохин, повернувшись лицом к говорившему. – Религиозные взгляды действительно доминировали в нашей культуре на ранних этапах ганимейской истории. До того как ганимейцы стали лучше понимать принципы научного знания, недоступные объяснению загадки зачастую приписывались деяниям некой всемогущей сущности… не так уж сильно отличавшейся от вашего Бога. Согласно ранним учениям, естественный порядок живой природы был высшим отражением этой направляющей мудрости. Полагаю, вы бы в этом случае сослались на «Божью волю».
– Но только не в океанских глубинах, – заметил Хант.
– Что ж, это также неплохо вписывалось в общую картину, – ответила Шилохин. – Первые религиозные мыслители нашей расы видели в этом своеобразную кару. Еще в доисторические времена моря отвергли божественный закон. В наказание преступники были до скончания веков изгнаны в самые глубокие и темные воды океана и больше никогда не видели солнечного света.
Данчеккер наклонился к Ханту и шепнул:
– Чем-то напоминает изгнание из Эдема. Любопытная аналогия, не находишь?
– М-м-м… только вместо яблока стейк на косточке, – пробормотал Хант.
Шилохин отвлеклась от объяснений и, подтолкнув стакан вдоль барной стойки, дождалась, пока стюард наполнит его новой порцией. Пока земляне осмысливали ее слова, в комнате стояла тишина. Наконец, сделав глоток, Шилохин продолжила свой рассказ.
– Как видите, для ганимейцев Природа и правда казалась идеальной в своей гармонии и прекрасной в своем совершенстве. Даже создав науку и узнав больше об окружавшей их Вселенной, они ни на секунду не усомнились в вездесущей власти Природы и ее естественного закона – к каким бы звездам их ни привели знания и как бы далеко они ни попытались зайти на пути к бесконечности. Разве была у них причина думать иначе? Они были просто неспособны вообразить другой порядок вещей.
Она ненадолго умолкла и медленно обвела взглядом зал, будто пытаясь оценить выражения окружавших ее лиц.
– Вы просили меня быть честной, – добавил она, после чего снова сделала паузу. – В кои-то веки нам удалось воплотить в жизнь мечту, которую наша раса лелеяла в течение многих поколений, – выйти в космос и открыть чудеса иных миров. И когда ганимейцы, с их идиллическими убеждениями, наконец увидели земные джунгли и все неистовство вашего мира, это произвело на них эффект разорвавшейся бомбы. Мы назвали Землю Планетой Кошмаров.
Ганимейские инженеры объявили, что детали, необходимые для ремонта двигателя «Шапирона», можно позаимствовать на корабле, располагавшемся под базой «Копёр», и что сами работы займут от трех до четырех недель. После того как ученые и технические специалисты обеих рас сообща взялись за дело, между «Копром» и главной базой была налажена челночная транспортная линия. Ганимейцы, по понятным причинам, взяли на себя управление и техническую часть операции, в то время как земляне занялись транспортом, логистикой и организацией быта. На борт «Шапирона» были приглашены команды из экспертов КСООН, которые воочию наблюдали за ходом работ и, будто околдованные, слушали объяснения загадок и хитросплетений ганимейской науки. Один именитый специалист по ядерной инженерии с «Юпитера-5» впоследствии заявил, что этот визит заставил его почувствовать себя «неграмотным приятелем сантехника, которому показали термоядерный реактор».
Тем временем команда специалистов КСООН на главной базе составила расписание экспресс-курса, который должен был ознакомить ЗОРАКа с земными достижениями в области компьютерных наук и технологий. Результатом стала система кодовых преобразований и интерфейсов – по большей части разработанная самим ЗОРАКом, – связавшая ганимейский компьютер непосредственно с коммуникационной сетью главной базы и, как следствие, вычислительным комплексом «Ю-5». Благодаря этому, ЗОРАК, а через него и ганимейцы, получил прямой доступ к банкам данных «Ю-5», открыв настоящую золотую жилу с информацией о самых разных аспектах земной жизни, истории, географии и науки – к которым инопланетяне питали поистине неуемный интерес.
Как-то раз люди в коммуникационном зале ЦУП при штаб-квартире Операционного командования КСООН в Галвестоне не на шутку перепугались странного голоса, который неожиданно раздался из динамиков интеркома. На деле это была очередная шутка ЗОРАКа. Машина составила собственное приветствие землянам, а затем внедрила его в исходящий сигнал, переданный «Юпитером-5» по лазерной линии связи.
Земле, конечно же, не терпелось больше узнать о ганимейцах. В ходе пресс-конференции, специально организованной для глобальной новостной сети, группа инопланетян ответила на вопросы ученых и репортеров, путешествовавших вместе с миссией «Юпитер-5». Ожидалось, что мероприятие посетят многие из местных, а так как на «Ганимед-Центре», по-видимому, не нашлось подходящего помещения, ганимейцы охотно согласились провести конференцию внутри «Шапирона». Хант входил в состав группы участников, прилетевших с базы «Копёр».
Первые вопросы касались идей и принципов, лежавших в основе конструкции «Шапирона» – в особенности его двигательной системы. Ганимейцы в ответ заявили, что гипотезы ученых КСООН оказались отчасти верны, но не охватывали всей картины. Конструкция из массивных тороидов, внутри которых находились миниатюрные черные дыры, двигавшиеся по замкнутым круговым орбитам, действительно порождала сверхбыстрые изменения гравитационного потенциала, которые, в свою очередь, создавали область экстремального пространственно-временного искажения. Оно, однако же, не двигало корабль само по себе, а лишь создавало в центре тороидов фокальную точку, где происходила аннигиляция материи. Ее масса превращалась в гравитационную энергию, хотя процесс был куда сложнее классического представления о силе, действующей в направлении центральной точки; сами ганимейцы описывали результирующий эффект как нечто вроде «напряжения в структуре окружающего пространства-времени…» Как раз эта волна напряжения и двигалась в пространстве, увлекая за собой космический корабль.
Идея индуцированной аннигиляции материи вызвала бурный восторг, а новость о том, что следствием подобной аннигиляции была искусственная сила тяготения, стала настоящим откровением. Но самым удивительным оказался тот факт, что… все это не более чем способ взять под контроль естественный процесс, наблюдавшийся едва ли не в каждом уголке Вселенной. Судя по всему, именно так в природе возникает сама гравитация; материя – постоянно, но невообразимо медленно – распадается, превращаясь в ничто, а гравитационный эффект массы обусловлен крошечной долей фундаментальных частиц, аннигилирующих в единицу времени. Каждое событие аннигиляции вызывает короткий всплеск микроскопической силы тяготения, что в совокупности создает иллюзию непрерывного поля. Таким образом гравитация переставала быть статичной и пассивной силой, неизменно возникавшей в месте скопления массы; потеряв статус «белой вороны», она вставала в один ряд с прочими полевыми явлениями физики и становилась величиной, зависевшей от скорости изменения некоего показателя – в данном случае, от скорости изменения массы. В сочетании с открытием способов, позволявших создавать и искусственно контролировать процесс аннигиляции, эта идея легла в основу гравиинженерной технологии ганимейцев.
Ответ ганимейцев вызвал серьезную озабоченность среди присутствовавших ученых Земли. Хант выразил их беспокойство, спросив, как спонтанное исчезновение частиц сочетается с другими законами природы – к примеру, сохранением массы-энергии и импульса. Как выяснилось, взлелеянные землянами фундаментальные законы не были ни фундаментальными, ни законами как таковыми. Как и ньютоновская механика прошлой эпохи, они оказались всего лишь аппроксимацией, которая рано или поздно должна будет уйти в прошлое по мере уточнения теоретических моделей и совершенствования методов наблюдения; подобное произошло и с классической физикой, которая уступила место теории относительности, продемонстрировав собственную несостоятельность, благодаря скрупулезным экспериментам в области световых волн. Ганимейцы проиллюстрировали сказанное, заметив, что при естественной скорости распада материи уничтожение одного грамма воды должно занимать больше десяти миллиардов лет – обнаружить такой процесс экспериментальным путем современной земной науке попросту не по силам. При этом устоявшиеся законы, на которые ссылался Хант, остаются вполне адекватным научным инструментом, ведь возникающие из-за них погрешности не имеют никакого практического значения. Равным образом для большинства повседневных нужд вполне хватает ньютоновской механики, несмотря на то что теория относительности дает более точное описание реального мира. Тем же закономерностям следовало и развитие минервианской науки; когда земные ученые поднимутся на новый уровень, аналогичные открытия и аргументы, без сомнения, приведут землян к точно такому же переосмыслению базовых принципов.
Это, в свою очередь, подняло вопрос о долговечности самого мироздания. Хант спросил, как Вселенная может до сих пор существовать и даже развиваться, если материя действительно распадается со скоростью, о которой говорили ганимейцы – не так уж и медленно, если смотреть на процесс в космических масштабах времени; будь это так, от Вселенной бы почти ничего не осталось.
Вселенная – объяснили ему – существует вечно. Во всем ее пространстве постоянно происходит спонтанное рождение и уничтожение частиц, однако второй процесс, главным образом, наблюдается внутри скоплений материи – что вполне естественно, ведь в них этих самых частиц попросту больше, а значит, и шанс исчезнуть – выше. Другими словами, эволюция все более сложных механизмов, порождающих порядок из хаоса – фундаментальные частицы, межзвездные облака, звезды, планеты, органические вещества и, наконец, сама жизнь, а следом за ней и разум – представляет собой непрерывный цикл, вечную сцену, где актеры сменяют друг друга, но само представление не прекращается никогда. И в основе всего этого лежит постоянная тяга к усложнению уровней организации. Вселенная является полем битвы двух фундаментальных, противоборствующих сил; одна, описываемая вторым началом термодинамики, олицетворяет стремление к росту беспорядка, другая же – известная как эволюционный принцип, – напротив, порождает порядок, создавая локальные отклонения от всеобщего хаоса. С точки зрения ганимейцев понятие эволюции относилось не только к миру живых существ и в равной степени охватывало весь спектр явлений, связанных с ростом упорядоченности, от синтеза атомных ядер внутри звездной плазмы до проектирования суперкомпьютеров; в рамках этого спектра зарождение жизни сводилось всего лишь к очередной вехе на пути прогресса. Эволюционный принцип они сравнивали с рыбой, плывущей вверх по течению – против энтропийного потока; рыба и течение воды здесь символизировали две фундаментальных силы ганимейской Вселенной. Эволюция работала благодаря механизму отбора; отбор же работал в силу определенного распределения вероятностей. В конечном счете, вся Вселенная сводилась к вопросам математической статистики.
Таким образом, фундаментальные частицы появляются, проживают отведенный им срок смертного бытия, а затем бесследно исчезают. Откуда они берутся и куда попадают после аннигиляции? На момент экспедиции «Шапирона» эти вопросы составляли передний край ганимейской науки. Вселенная, доступная нашим органам чувств, сравнивалась с геометрической плоскостью, которую частицы пересекают на своем пути; оказавшись в ней, они ненадолго становятся доступными наблюдению и вносят вклад в эволюцию галактик. Но как выглядит супервселенная, в которой находится сама плоскость? Что собой представляет та, более правдивая, реальность, по сравнению с которой вся наблюдаемая нами Вселенная всего лишь ничтожная, бледная тень? На тот момент ученые Минервы только взялись за исследование этих секретов, веря, что рано или поздно те станут ключом не только к реальным межгалактическим перелетам, но и к путешествиям на таких уровнях бытия, которых не могли вообразить даже сами ганимейцы. Ученые с «Шапирона» задавались вопросом, много ли удалось узнать их потомкам за годы, десятилетия и даже века, миновавшие после их отбытия с планеты. Могло ли внезапное исчезновение всей цивилизации быть связано с открытием новой Вселенной, о которой раньше они не смели и мечтать?
Присутствовавших на конференции журналистов интересовал культурный фундамент минервианской цивилизации – в частности, средства, на базе которых строились ежедневные коммерческие транзакции между организациями и отдельными ганимейцами. Экономика, основанная на свободной конкуренции и денежном выражении благ, казалась несовместимой с характером инопланетян, чуждых любым идеям соперничества; это, в свою очередь, поднимало вопрос об альтернативной системе, при помощи которой ганимейцы измеряли и контролировали исполнение обязанностей между индивидами и обществом.
Ганимейцы подтвердили, что их система прекрасно обходилась без мотивации наживой и не нуждалась в какой бы то ни было финансовой стабильности. Этот вопрос, в силу фундаментального расхождения в психологии и научении обеих рас, стал еще одним камнем преткновения на пути беспрепятственного диалога – главным образом, из-за того, что инопланетяне были не в курсе многих жизненных реалий, в которых сами земляне видели очевидные истины. Мысль о желательности мер контроля, гарантирующих, что каждый член общества вкладывает в него не меньше, чем получает, казалась им довольно странной; то же самое касалось и возможности задать какую бы то ни было меру «нормального» соотношения между вкладом и потреблением, ведь каждый индивид, по их мнению, обладает собственной пропорцией, которая обеспечивает его оптимальное функционирование и выбор которой является одним из его неотъемлемых прав. Понятие финансовой необходимости или любых мер, принуждающих личность к образу жизни, от которого та в иных условиях предпочла бы отказаться, казалось им чудовищным посягательством на свободу и достоинство. Вдобавок они, похоже, были не в состоянии понять, с какой стати подобные принципы должны становиться фундаментом общества.
Что же – спросили их – в таком случае не дает индивидам превратиться в чистых потребителей, безо всякой потребности что-либо отдавать взамен? Как такое общество вообще смогло бы выжить? И снова суть проблемы оказалась недоступной пониманию ганимейцев. Очевидно – ответили они – что каждый индивид обладает инстинктивным желанием вносить вклад в общее дело, а удовлетворение этого инстинкта является одной из жизненно важных нужд; с какой стати кому-то намеренно лишать себя чувства востребованности? Очевидно, именно эта потребность заменяла ганимейцам денежный стимул: они просто не могли жить с мыслью о том, что никому не приносят пользы. Такими их создала природа. Для ганимейца не было ничего хуже, чем оказаться зависимым от общества, не имея возможности сделать что-то взамен, а всех, кто стремился к такой жизни по собственной воле, считали социальными аномалиями, которые заслуживали психиатрической помощи и сочувствия – примерно как умственно отсталый ребенок. Узнав, что многие жители Земли видят в этом наивысшее воплощение собственных амбиций, ганимейцы лишь укрепились в мысли о том, что
Когда конференция подошла к концу, Хант вдруг понял, что после всех этих разговоров не прочь промочить горло. Он спросил у ЗОРАКа, нет ли поблизости места, где можно утолить жажду, после чего машина сообщила, что если он выйдет из комнаты через главный вход, повернет направо и пройдет чуть дальше по коридору, то окажется в открытой зоне отдыха, где подают напитки. Хант заказал ГБЗД с колой – новейшее достижение, появившееся на свет благодаря синтезу двух культур и моментально снискавшее успех у обеих рас, – и, оставив столпотворение продюсеров и техников, направился по указанному ЗОРАКом маршруту, чтобы забрать напиток в раздатчике.
Когда он повернулся и оглядел зону отдыха в поисках подходящего места, то мимоходом заметил, что был здесь единственным землянином. Несколько ганимейцев – поодиночке или маленькими группами – рассредоточились по залу, но большинство мест оставались пустыми. Он выбрал небольшой столик, вокруг которого стояло несколько свободных кресел, проследовал к нему неторопливой походкой и устроился с напитком. Если не считать пары едва заметных кивков в знак приветствия, никто из ганимейцев не обратил на него внимания; видимо, встреча с инопланетянином, разгуливающим по «Шапирону» безо всякого сопровождения, была для них привычным делом. Заметив на столе пепельницу, он поспешно сунул руку в карман за пачкой сигарет. Но затем остановился, на мгновение сбитый с толку; ганимейцы не курили. Внимательно осмотрев пепельницу, он понял, что она соответствовала стандартному образцу, принятому в Космических силах ООН. Хант огляделся по сторонам. Пепельницы КСООН стояли на большинстве столиков. Ганимейцы, как обычно, подумали обо всем заранее; в свете сегодняшней конференции присутствие землян было вполне ожидаемым. Хант вздохнул и, восхищенно покачав головой, снова погрузился в мягкую обивку роскошного кресла, чтобы расслабиться наедине со своими мыслями.
Он не заметил стоявшую неподалеку ганимейку, пока в его ухе не послышался голос, отведенный ЗОРАКом специально для Шилохин.
– Доктор Хант, если не ошибаюсь? Добрый день.
Хант испуганно поднял голову, но затем узнал Шилохин. Он широко улыбнулся обычному приветствию и указал на одно из свободных кресел. Та села и поставила свой стакан на стол.
– Вижу, нас обоих посетила одна и та же мысль, – заметила она. – От такой работы сохнет в горле.
– Полностью согласен.
– Что ж… как, по-вашему, все прошло?
– Просто отлично. Думаю, мы все под впечатлением… Держу пари, на Земле эта новость вызовет горячие споры.
Прежде чем продолжить, Шилохин будто на секунду замешкалась.
– Вы не думаете, что Мончар был слишком прямолинеен… слишком открыто раскритиковал ваши ценности и образ жизни? То, что он, к примеру, говорил о лунарианцах…
На мгновение Хант задумался, потягивая сигарету.
– Нет, я так не думаю. Если ганимейцы видят ситуацию именно так, лучше сказать об этом прямо… Если хотите знать мое мнение, то необходимость в подобных словах назрела уже очень давно. И, мне кажется, Мончар как нельзя лучше подошел на эту роль; возможно, теперь больше людей станет обращать внимание на такие вещи. И на хорошие тоже.
– Приятно слышать, так или иначе, – сказала Шилохин, и в ее голосе вдруг послышалось облегчение. – Я уже начала немного волноваться.
– Думаю, на этот счет никто сильно и не переживает, – заметил Хант. – Уж точно не ученые. Их больше беспокоит тот факт, что у них на глазах рушатся законы физики. Вы, наверное, еще до конца и не поняли, какую подняли шумиху. Кое-что из наших фундаментальных воззрений придется пересмотреть – буквально с нуля. Мы рассчитывали добавить ко всей этой истории лишь пару страниц, а теперь нам, вероятно, придется переписать книгу целиком.
– Полагаю, так и есть, – согласилась она. – По крайней мере, вам не придется отступать так же далеко, как ганимейским ученым. – От Шилохин не ускользнул его заинтересованный взгляд. – О да, уж поверьте, доктор Хант, мы и сами через это проходили. Открытие теории относительности и квантовой механики перевернуло все наши классические идеи с ног на голову – ровно так же, как это произошло и с вашей собственной наукой в начале двадцатого века. А как только все предыдущие концепции, наконец-то, начали складываться в общую картину, мы совершили еще один крупный научный переворот; идеи, которые пережили первую революцию и считались абсолютными, в итоге оказались ложью – и нам пришлось отказаться от всех укоренившихся представлений.
Она повернулась к нему и изобразила ганимейский жест смирения.
– Даже не будь нас, ваша наука все равно рано или поздно достигла бы того же уровня – и в довольно обозримом будущем, если, конечно, мои выводы чего-то стоят. Теперь же у вас есть шанс срезать путь, ведь по большей части мы и так можем донести до вас нужные знания. Через пятьдесят лет вы сами будете летать на таких кораблях.
– Кто знает.
Голос Ханта звучал отстраненно. Слова Шилохин казались настоящей фантастикой, но затем он подумал об истории авиации; кто из жителей колониальных территорий 1920-х годов мог подумать, что спустя пятьдесят лет они станут независимыми государствами с собственным парками реактивных самолетов? Сколько американцев поверили бы, что за те же пятьдесят лет они сумеют проделать путь от деревянных бипланов до программы «Аполлон»?
– А что же дальше? – пробормотал он, отчасти самому себе. – Будут ли нас ждать новые научные революции… открытия, о которых неизвестно даже вам?
– Кто знает? – сказала она в ответ. – Покидая Минерву, я в общих чертах обрисовала будущие направления исследований, хотя после этого могло произойти все что угодно. Но думать, будто мы знаем все ответы, даже в рамках нашей текущей картины мира, было бы ошибкой. По возвращении на Ганимед нас тоже ждали сюрпризы. Земляне научили нас кое-чему новому.
Для Ханта ее слова стали новостью.
– В каком смысле? – спросил он, чувствуя вполне понятное любопытство. – Чему именно?
Она неторопливо отпила из стакана, собираясь с мыслями.
– Что ж, возьмем, к примеру, тему хищничества. Как вам известно, на Минерве подобные повадки не встречались; единственным исключением были некоторые глубоководные виды, которые представляли лишь научный интерес, и большинство ганимейцев о них предпочитали даже не думать.
– Да, я в курсе.
– Так вот, ганимейские биологи, конечно же, изучили механизм эволюции и смогли реконструировать происхождение собственной расы. И хотя в представлении обывателей главенствующую роль, как я уже говорила, занимала идея естественного порядка, предначертанного волей некоего божества, многие ученые признавали, что в становлении привычной им реальности немалую роль сыграл и фактор случайности. С точки зрения чистой науки они не видели причин, почему наш мир именно таков, какой он есть. И тогда, будучи учеными, они стали задаваться вопросом, что могло бы произойти, сложись события иначе… к примеру, если бы плотоядные рыбы не мигрировали в глубины открытого океана, а продолжили жить в прибрежных водах.
– То есть, если бы эволюция произвела на свет земноводных и сухопутных хищников, – предположил Хант.
– Именно. Некоторые ученые считали, что такой, как есть, Минерва стала лишь по прихоти судьбы – и божественные законы здесь совершенно ни при чем. И тогда они взялись за построение гипотетических экосистем, которые бы включали в себя хищников… но скорее, в качестве интеллектуального упражнения, как мне кажется.
– М-м-м… любопытно. И что же в итоге?
– Они безнадежно заблуждались, – ответила Шилохин, сопроводив свои слова подкрепляющим жестом. – Большинство моделей предсказывали, что такая эволюционная система должна неизбежно замедлить развитие и выродиться в стагнирующий тупик – примерно так же, как произошло и с нашими океанами. Биологи не смогли выделить ограничения, наложенные водной средой обитания, и в итоге приписали предполагаемый исход самим условиям жизни, посчитав их деструктивными по самой своей базовой природе. Можете представить, каково было их удивление, когда первая экспедиция ганимейцев достигла Земли и обнаружила подобную экосистему в действии. Они были поражены тем, какого развития и специализации сумели достичь земные животные… и птицы! Такого они не могли представить даже в своих мечтах. Теперь вы понимаете, почему многие из нас буквально остолбенели при виде животных, которых вы показали нам на базе «Копёр». Мы, конечно, слышали о подобных созданиях, но никогда не видели их собственными глазами.
Хант медленно кивнул; на него, наконец-то, снизошло понимание. Расу, выросшую в окружении мультяшек Данчеккера, вид трилофодона, выглядевшего как ходячий танк с четырьмя бивнями, или смертоносной саблезубой машины под названием смилодон наверняка бы поверг в настоящий шок. «Какое же представление сложилось у ганимейцев о беспощадной арене, создавшей и взрастившей подобных гладиаторов», – подумал он.
– Значит, им пришлось спешно менять мнение и на этот счет, – заметил он.
– Пришлось… Они пересмотрели все теории в свете данных, полученных с Земли, и разработали совершенно новую модель. Но, боюсь, опять допустили оплошность.
Хант не смог удержаться от короткого смешка.
– Серьезно? И что же пошло не так на этот раз?
– Уровень вашей цивилизации и технологий, – ответила она. – Наши ученые все как один были уверены, что экосистема, которую они обнаружили на Земле двадцать пять миллионов лет назад, просто не может произвести на свет технологически развитую расу. Они утверждали, что в такой среде не может появиться никакая устойчивая форма разума, а даже если бы и появилась, то при первой же возможности уничтожила бы саму себя. Об отношениях товарищества и общежития не могло быть и речи, а поскольку приобретение знаний требует общения и кооперации, в таком сообществе никогда бы не развилась научная мысль.
– Но мы доказали, что все это простые домыслы, да?
– Это просто невероятно! – Шилохин изобразила жест недоумения. – Все наши модели предсказывали, что любое развитие миоценовых форм жизни в сторону увеличения интеллекта будет происходить, лишь благодаря отбору в пользу все более хитрых и изощренных методов насилия; ни одна вменяемая цивилизация просто не способна возникнуть на таком фундаменте. И все же… по возвращении мы обнаружили не просто цивилизованную и высокотехнологичную культуру, а общество, постоянно ускоряющееся в своем развитии. Это казалось немыслимым. Вот почему мы так долго не могли поверить в то, что вашей родиной и правда была третья планета от Солнца – та самая Планета Кошмаров.
Ее слова немало польстили Ханту, но он все же не забыл, насколько близки к реальности оказались ганимейские пророчества.
– Но вы едва не оказались правы, верно? – рассудительно заметил он. – Не забывайте о лунарианцах. Они действительно уничтожили самих себя в точном соответствии с вашими прогнозами, хотя и их цивилизация развилась сильнее, чем вы могли предположить. Не выживи их горстка тысячи лет назад, нас бы здесь просто не было, а ведь у них оставался лишь один шанс на миллион. – Он покачал головой и резко выдохнул облако дыма. – Я бы не особенно расстраивался насчет ваших прогнозов; как по мне, они оказались настолько близки к правде, что становится не по себе… слишком близки. Если бы качества, сделавшие лунарианцев самими собой, не видоизменились и не разбавились со временем, мы бы повторили их судьбу, и ваша модель снова оказалась бы права. Но благодаря везению, это препятствие осталось позади.
– И это самое удивительное, – сказала Шилохин, моментально уловив смысл сказанного. – То качество, которое мы посчитали непреодолимым барьером на пути прогресса, оказалось самым главным из ваших преимуществ.
– В каком смысле?
– Ваша агрессивность, ваше упорство – ваше нежелание уступать перед любыми проблемами. Все это составляет неотъемлемую часть вашей природы. Это реликт вашей эволюции – видоизмененный, улучшенный и адаптированный. Но именно в этом суть его происхождения. Возможно, вы не видите его в таком ключе, но можем увидеть мы. И нас это завораживает. Постарайтесь понять, ничего подобного мы не видели и даже представить не могли.
– Данчеккер говорил о том же, – промямлил Хант, но Шилохин продолжала говорить, по-видимому, не расслышав его слов.
– Из-за своего происхождения мы инстинктивно избегаем любой опасности… и уж точно не ищем ее по собственной воле. Мы осторожны по натуре. Но земляне!.. Они штурмуют горы, в одиночку совершают кругосветные путешествия на крохотных лодках, забавы ради прыгают с самолета! Все их игры – это имитация боя; то, что вы называете «бизнесом», воспроизводит борьбу за выживание, присущую земной эволюционной системе, и ненасытную жажду власти, которая наполняет ваши войны; ваша «политика» основана на принципе противостояния и ответа силой на силу. – Немного помолчав, она продолжила: – Ганимейцам это совершенно незнакомо. Мысль о существовании расы, способной восстать и ответить упорством на любую угрозу, кажется… невероятной. Мы изучили немалую часть вашей планетарной истории. От многого в ней нас бросает в дрожь, но за поверхностным ходом событий некоторые ганимейцы смогли усмотреть нечто более глубокое – нечто будоражащее. Трудности, выпавшие на долю человека, приводят в ужас, но, должна признать, что в его способности раз за разом давать им отпор и всегда выходить победителем есть какое-то странное величие.
– Но как так вышло? – спросил Хант. – Откуда у ганимейцев взялась мысль об уникальном преимуществе землян, особенно учитывая разницу в истории наших цивилизаций? Они достигли того же, что и мы, и даже больше.
– Из-за времени, которое вам для этого потребовалось, – ответила она.
– Времени?
– Скорость вашего прогресса. Она просто невероятна! Разве земляне этого еще не поняли? Нет, полагаю, для этого не было никаких причин. – Она снова посмотрела на Ханта, и на секунду ее лицо приняло растерянный вид. – Давно ли человек обуздал силу пара? Едва научившись летать, вы уже через семьдесят лет смогли достичь Луны. Спустя двадцать лет после изобретения транзисторов ваш мир стал целиком управляться компьютерами…
– И по сравнению с Минервой это неплохо?
– Неплохо?! Это настоящее чудо! На вашем фоне наш собственный прогресс выглядит лишь жалкой тенью. А ведь вы еще и ускоряетесь со временем! Все потому, что вы набрасываетесь на природу с той же агрессивностью, с которой атакуете любые другие преграды на вашем пути. Вы больше не кромсаете друг друга на куски и не закидываете города бомбами, но тот же самый инстинкт продолжает жить в ваших ученых, инженерах… ваших бизнесменах и политиках. Они все любят хорошую драку. Они ей буквально упиваются. И в этом главное различие между нами. Ганимеец учится ради самого знания, а понимание, что эти знания годятся для решения практических задач, для него лишь побочный эффект; землянин же пытается решить проблему и, справившись с ней, понимает, что узнал новое, но главным для него все же остается отдача, которую он получает от борьбы и победы. Гарут очень хорошо выразил эту мысль в нашем вчерашнем разговоре. Я спросила, считает ли он, что хоть один землянин действительно верил в пресловутого земного Бога. Знаете, что он ответил?
– И что же?
– Что они поверят, как только создадут Его своими руками.
Хант не смог удержаться от улыбки при мысли о недоумении Гарута, которое одновременно служило комплиментом землянам. Он уже собирался ответить, но ЗОРАК вдруг заговорил с ним собственным голосом.
– Прошу прощения, доктор Хант.
– Да?
– Сержант Брухов хочет с вами переговорить. Вы принимаете звонки?
– Дайте мне минутку, – сказал он Шилохин. – Хорошо. Соедини меня с ним.
– Доктор Хант? – в ухе послышался четкий голос одного из пилотов КСООН.
– Слушаю.
– Прошу прощения за беспокойство, но мы как раз утрясаем детали, чтобы перебросить всех обратно на «Копёр». Через полчаса я вылетаю на транспортере, и у меня есть пара свободных мест. Плюс где-то через час стартует ганимейский корабль, на котором готовы прокатиться несколько человек. Вы в списке пассажиров; как именно лететь – решать вам.
– Не в курсе, кто летит на ганимейском корабле?
– Кто они – не знаю, но прямо сейчас они стоят рядом со мной. Я в большом зале, где проходило совещание.
– Можешь показать? – попросил Хант.
Он активировал наручный модуль и изучил картинку, которую передавал обруч на голове Брухова. Это была группа людей, которых Хант тут же узнал, – все они прибыли с базы «Копёр». Среди них был Каризан… и Фрэнк Тауэрс.
– Спасибо за предложение, – сказал Хант. – Но я полечу с ними.
– Понял… о… секунду… – Невнятный фоновый шум, затем Брухов заговорил снова. – Один из них спрашивает, где вас черти носят.
– Передай, что я нашел бар.
Снова какой-то шум.
– Он хочет знать, как, блин, туда попасть.
– Ладно, посмотри на стену, – сказал в ответ Хант. – Теперь поворачивайся влево… чуть дальше… – Он наблюдал за перемещавшейся по экрану картинкой. – Теперь стой. Перед тобой главная дверь.
– Так и есть.
– Проходишь через нее, поворачиваешь направо и идешь по коридору. Дальше уже не пропустишь. Напитки за счет заведения; заказывать можно через ЗОРАКа.
– Понял. Они говорят, что подойдут через пару минут. Конец связи.
– Канал свободен, – сообщил ЗОРАК.
– Прошу прощения, – сказал Хант, обращаясь к Шилохин. – Скоро к нам кое-кто присоединится.
– Земляне?
– Кучка пьяниц с севера. Я по глупости рассказал им, где мы находимся.
Она рассмеялась – Хант уже знал этот звук, – а затем ее настроение мало-помалу вернулось в серьезное русло.
– Вы кажетесь мне весьма рациональным и рассудительным землянином. Есть один момент, о котором мы никогда не упоминали, потому что не были уверены в реакции ваших соплеменников, но интуиция подсказывает мне, что мы можем поговорить об этом здесь и сейчас.
– Я весь внимание.
Хант почувствовал, что она обдумывала этот вопрос во время его беседы с пилотом. Он заметил, что поведение Шилохин слегка изменилось и теперь неявно намекало, что тема разговора не была строго секретной, а Хант мог использовать эту информацию по собственному усмотрению. Своих соплеменников он знал лучше нее.
– В истории ганимейцев был один случай, когда наш народ по собственной воле прибег к насилию… к намеренному уничтожению жизни.
Хант молча ждал, не зная, какая реакция была бы здесь уместным ответом.
– Вы уже знаете, – продолжала она, – о проблеме, с которой некогда столкнулась Минерва – рост концентрации углекислого газа. Так вот, одно из возможных решений возникло само собой – просто переселиться на другую планету. Но это было еще до того, как у нас появились корабли вроде «Шапирона»… до того, как мы освоили межзвездные путешествия. А значит, речь тогда могла идти лишь о планетах Солнечной системы. И только одна из них, не считая самой Минервы, была пригодна для жизни.
Хант непонимающе посмотрел на Шилохин; он не до конца осознал смысл ее слов.
– Земля, – сказал он, слегка пожав плечами.
– Верно, Земля. Мы могли бы переселить на Землю всю нашу цивилизацию. Как вам известно, мы уже отправляли экспедиции для ее изучения, но, когда они переслали подробные описания земной среды обитания, стало ясно, что простого решения минервианских проблем нам ждать не стоит. Ганимейцы просто не смогли бы выжить посреди такого варварства.
– Значит, от этой идеи в итоге отказались? – предположил Хант.
– Нет… не совсем. Видите ли, земную экосистему и некоторых ее представителей многие ганимейцы воспринимали как нечто настолько противоестественное, что видели в ней извращение самой идеи жизни – грязное пятно на фоне безупречной Вселенной, без которого эта самая Вселенная стала бы только лучше.
Хант изумленно раскрыл рот, когда до него начал доходить смысл ее слов.
– Было выдвинуто предложение очистить планету от поразившей ее болезни. Земная жизнь была бы уничтожена, а ее место заняли бы минервианские существа. В конце концов, рассуждали сторонники этого плана, мы просто сыграем с Землей по ее же правилам.
Хант был ошарашен. После стольких разглагольствований ганимейцы оказались способными на подобный план? Шилохин наблюдала и будто прочла эту мысль в его разуме.
– Большинство ганимейцев, следуя инстинкту, были всецело и безоговорочно против такого решения. Оно напрямую противоречило самой их природе. Вызванные им общественные волнения стали, пожалуй, самыми бурными за всю историю нашей расы.
И все же наша собственная планета грозила стать необитаемой, и некоторые из членов правительства уверились в том, что их святой долг – исследовать все возможные альтернативы. И тогда они втайне развернули на Земле миниатюрную колонию, чтобы провести локальный эксперимент.
Заметив, что губы Ханта уже сложились в преддверии вопросов, она упреждающе подняла руку:
– Не спрашивайте, где именно находилась эта колония и к каким методам они прибегли, чтобы выполнить свою задачу; мне и без того непросто об этом говорить. Скажу лишь, что результатом стала настоящая катастрофа. В некоторых местах планеты действия колонистов привели к полному краху экосистемы, и именно это вмешательство стало причиной массовой гибели видов в эпоху, которую вы называете олигоценом. Кое-где на месте пострадавших регионов до сих пор находятся пустыни.
Хант не знал, что и сказать, поэтому промолчал. В услышанном его шокировали не цели или средства – ведь люди знали о таком не понаслышке – а сама неожиданность этой новости. Для него разговор стал настоящим откровением – поразительным, да, но не более того. Для ганимейцев же, понял Хант, вся эта история была крайне травматичным событием.
Слегка обнадеженная тем, что ее слова не встретили агрессии со стороны Ханта, Шилохин продолжила:
– Стоит ли удивляться, что не менее катастрофический эффект случившееся оказало и на психику самих колонистов? В итоге это достойное сожаления предприятие было поспешно свернуто и убрано в архив как один из самых неблаговидных эпизодов за всю историю нашей расы. Мы стараемся никогда о нем не вспоминать.
Из коридора послышался неразборчивый гул человеческих голосов вперемешку со смехом. Когда Хант выжидающе поднял взгляд, Шилохин коснулась его руки, чтобы еще ненадолго удержать его внимание.
– И в этом, доктор Хант, заключается настоящая причина, по которой мы стыдимся говорить о Земле времен олигоцена и населявших ее животных, – закончила она.
Когда «Шапирон» был вновь признан полностью работоспособным, ганимейцы объявили о своем намерении совершить пробный полет к границам Солнечной системы. Путешествие должно было занять примерно неделю.
В столовой на базе «Копёр» собралась смешанная компания из ученых, инженеров и сотрудников КСООН, которым хотелось понаблюдать за запуском, транслировавшимся с «Ганимед-Центра» на настенном экране. Хант, Каризан и Тауэрс сидели за одним столиком в задней части комнаты и пили кофе. По мере того как обратный отсчет приближался к нулю, голоса начали стихать, и в столовой воцарилась атмосфера напряженного ожидания.
– Все корабли КСООН покинули зону взлета. Можете действовать согласно графику, – прозвучал из динамика голос диспетчера главной базы.
– Принято, – отозвался знакомый голос ЗОРАКа. – С нашей стороны все предпусковые проверки пройдены. Мы приступаем к взлету. До встречи примерно через неделю, земляне.
– Непременно. Будем ждать.
В течение нескольких секунд величественная громада корабля – который к этому моменту уже втянул хвостовую часть и закрыл наружные ниши – оставалась неподвижной и, устремленная ввысь, возвышалась над территорией базы, неряшливо раскинувшейся перед «Шапироном». Затем судно, медленно и плавно, начало подниматься вверх, аккуратно вплывая в нерушимый звездный занавес под пристальным взглядом камеры, пока последний ледяной гребень не исчез за нижним краем экрана. И почти сразу начало стремительно уменьшаться в размерах из-за эффекта перспективы, который быстро усиливался с ростом угла, свидетельствуя о чудовищном ускорении корабля.
– Народ, вы только гляньте, как он несется! – раздался голос с главной базы. – «Ю-5», ваш радар еще не потерял контакт?
– Летит, как смазанная молния прямиком из пекла, – отозвался другой голос. – Мы уже начинаем его терять. Картинка рассыпается. Скорее всего, они уже запустили маршевый двигатель – их поле напряжений смазывает эхо. Изображение на оптических сканерах тоже теряет четкость… – Спустя какое-то время: – Вот и все. Корабль исчез… как будто его никогда и не было. Фантастика!
На этом все закончилось. Тишину столовой «Копра» нарушило несколько тихих удивленных присвистов, за которыми последовали приглушенные возгласы и бормотание. Мало-помалу фрагменты разговоров слились друг с другом, превратившись в непрерывный гул, который все нарастал, пока не достиг своей собственной точки равновесия. Картинка на экране сменилась окрестностями «Ганимед-Центра», которые теперь выглядели пустыми и как будто неполными без стоящего на заднем фоне корабля. Даже после столь недолгого времени вместе людям на Ганимеде не хватало общества гигантов.
– Ну что ж, мне пора, – сказал Хант, вставая со стула. – Крис хочет что-то обсудить. Еще увидимся.
Двое его собеседников подняли головы.
– Без проблем. Увидимся.
– Пока, Вик.
Направляясь к двери, Хант вдруг понял, что без ганимейцев атмосфера на «Копре» была уже совсем не той, что раньше. Странно, – подумал он, – что им всем до единого нужно было участвовать в пробном полете; впрочем… землян причины их решения не касаются. Придется свыкнуться и с отсутствием ЗОРАКа, осенило его. Он уже подсознательно привык к возможности напрямую связываться с другими людьми или обращаться за помощью к машине вне зависимости от места и времени. ЗОРАК стал для него гидом, наставником, учителем и советником в одном лице – всезнающим и вездесущим спутником. Без него Хант вдруг почувствовал себя совсем одиноким, будто отрезанным от остальных. Пришельцы могли оставить на Ганимеде специальный ретранслятор, который бы поддерживал непрерывную связь с ЗОРАКом, однако взаимное замедление времени, вызванное скоростью «Шапирона», в сочетании с громадной дистанцией полета вскоре свело бы на нет любую возможность коммуникации. «Эта неделя, – втайне признался он самому себе, – будет долгой».
Данчеккера Хант обнаружил в лаборатории, где тот возился со своими минервианскими растениями; к этому моменту они заселили каждый уголок комнаты и, судя по всему, уже планировали вторжение в коридор. Тема, которую хотел обсудить профессор, касалась теории, сформулированной их общими с Хантом усилиями еще до прибытия ганимейцев. Она была связана с врожденной уязвимостью перед атмосферным углекислым газом, отличавшей все наземные виды минервианской жизни, и утверждала, что эта особенность вместе с базовой системой химического метаболизма досталась обитателям Минервы от общих предков, которые в далекой древности населяли моря планеты. Обсудив этот вопрос с несколькими ганимейскими учеными при посредничестве ЗОРАКа, Данчеккер выяснил, что их с Хантом теория была неверна.
– По сути, уже первые из сухопутных жителей Минервы в ходе эволюции выработали весьма эффективный метод, позволявший им справляться с высокой концентрацией CO2. Глядя на их решение задним числом, надо признать, что выглядит оно довольно-таки простым и очевидным.
Данчеккер на мгновение перестал рыться в груде листьев и слегка повернул голову, чтобы дать Ханту время поразмыслить над сказанным. Хант, как бы между делом примостившийся на одном из табуретов, положив локоть на край рабочего стола, ничего не ответил и просто ждал.
– Они приспособили для поглощения излишков вторичные системы циркуляции, – сказал ему Данчеккер. – Те самые системы, которые изначально как раз и возникли для отведения токсинов. Они стали готовым механизмом, идеально подходящим для этой задачи.
Хант мысленно повертел эту идею в голове и задумчиво потер подбородок.
– То есть… – чуть погодя заключил он, – предположение о том, что они унаследовали низкую устойчивость к углекислоте, и близко не похоже на правду… Получается, это полная чушь?
– Полная чушь.
– И этот признак закрепился, верно? В смысле, что всем более поздним видам этот механизм достался по наследству… и все они были прекрасно адаптированы к своей среде обитания?
– Именно. Прекрасно адаптированы.
– Но кое-что я до сих пор не понимаю, – хмуро заметил Хант. – Если то, что ты сказал, правда, значит, оптимальную сопротивляемость углекислому газу должны были унаследовать и сами ганимейцы. А в таком случае рост уровня CO2 не стал бы для них проблемой. Но они сами сказали, что такая проблема все же существовала. Так в чем же дело?
Данчеккер повернулся к нему лицом, вытер ладони о перед лабораторного халата и с улыбкой посмотрел на Ханта сквозь очки, обнажив зубы.
– Ганимейцы ее действительно унаследовали… сопротивляемость CO2. Но проблема у них все-таки была. Видишь ли, все дело в том, что эта проблема была создана искусственно. Они навлекли ее своими же руками, на гораздо более позднем этапе истории.
– Крис, ты говоришь загадками. Почему бы не начать с самого начала?
– Ну что ж. – Данчеккер принялся насухо вытирать инструменты и по ходу объяснения складывать их в один из выдвижных ящиков. – Как я и говорил чуть раньше, с появлением на Минерве сухопутных форм жизни вторичная система циркуляции, которой уже обладали все виды – и благодаря которой они стали ядовитыми, – была приспособлена для поглощения излишков углекислоты. Поэтому, даже несмотря на то, что по сравнению с Землей в минервианском воздухе содержалось гораздо больше углекислого газа, все появившиеся там формы жизни прекрасно уживались на планете, ведь эволюция наградила их идеальным механизмом адаптации к среде обитания – что вполне соответствует нашим представлениям о том, как устроена природа. И когда спустя сотни миллионов лет на Минерве возникла разумная жизнь в форме примитивных ганимейцев, их тела обладали тем же базовым строением, которое в сущности осталось неизменным. Пока все ясно?
– Они были такими же ядовитыми и хорошо адаптированными к жизни на Минерве, – ответил Хант.
– Именно так.
– И что произошло потом?
– А потом, судя по всему, произошло кое-что интересное. После своего появления ганимейская раса прошла в своем развитии все стадии, которые можно ожидать от примитивной культуры, встающей на путь цивилизации: изготовление орудий труда, выращивание пропитания, постройка домов и так далее. Так вот, к этому моменту, как нетрудно предположить, древний механизм самозащиты от хищников, который они унаследовали от далеких морских предков, перестал приносить пользу и превратился, скорее, в треклятую помеху. С одной стороны, защищаться от хищников не требовалось, ведь их попросту не было и, как вскоре стало ясно, не могло и появиться. С другой, крайняя подверженность несчастным случаям в результате самоотравления становилась все более серьезным недостатком. – Данчеккер поднял палец, показав небольшую полоску пластыря, обернутого вокруг второго сустава. – Будь я одним из тех первых ганимейцев, наверное, и часа бы не прожил.
– Хорошо, смысл я уловил, – неохотно признал Хант. – Но что они могли с этим поделать?
– Примерно в то время, о котором я веду речь, – у истоков цивилизации – древние ганимейцы обнаружили, что токсины в их вторичной системе можно нейтрализовать, регулярно употребляя в пищу определенные виды растений и плесени. Это открытие они сделали в ходе наблюдения за повадками некоторых животных, зная об их способности переживать несовместимые с жизнью ранения. Такой простой шаг, вероятно, стал их самым важным скачком на пути прогресса. В сочетании с интеллектом ганимейцев он практически обеспечил им господство над всеми остальными видами минервианской жизни. Например, благодаря ему, перед ними открылись двери медицинской науки. Хирургия стала возможной лишь после того, как ганимейцы обезвредили механизм самоотравления. На более позднем этапе истории они разработали простой хирургический метод, при помощи которого вторичную систему можно было нейтрализовать раз и навсегда без помощи каких-либо препаратов. Такой процедуре стали подвергать всех ганимейцев вскоре после рождения, и это стало обычным делом. Спустя еще некоторое время, когда их цивилизация превзошла нас в своем развитии, ганимейцы изолировали ген, отвечавший за развитие вторичной системы у плода и полностью от него избавились. Они буквально изжили у себя эту особенность строения. Все ганимейцы, которых мы здесь встретили, – как и многие поколения до них – родились уже без вторичной системы. Довольно изящное решение, не находишь?
– Даже в голове не укладывается, – согласился Хант. – Мне еще не выпало возможности поговорить с ними на такие темы… пока что, во всяком случае.
– О, да. – Данчеккер кивнул. – Они были крайне умелыми генными инженерами, наши ганимейские друзья… очень умелыми.
С секунду подумав, Хант вдруг щелкнул пальцами от внезапного осознания.
– Ну конечно же, – догадался он. – Сделав это, они заодно лишили себя и устойчивости к углекислому газу.
– В точку, Вик. Все остальные животные на Минерве сохранили высокую устойчивость, данную им природой. Но с ганимейцами все было иначе; они пожертвовали этим механизмом, чтобы лучше справляться со случайными травмами.
– Но я ума не приложу, как это вышло, – вновь нахмурившись, заметил Хант. – В смысле, я могу представить, как именно им это удалось, просто не понимаю, почему это сошло им с рук. Ведь им была нужна защита от углекислого газа, в противном случае они бы просто не появились на Минерве. И ганимейцы это наверняка знали. Не могли же они быть настолько глупы.
Данчеккер кивнул, будто уже зная, что именно хочет сказать Хант.
– На тот момент это могло быть не так очевидно, – сказал он. – Видишь ли, со сменой эпох химический состав минервианской атмосферы претерпевал изменения – примерно так же, как и на нашей Земле. По итогам множества исследований ганимейцы выяснили, что зарождение наземной жизни пришлось на пик вулканической активности; уровень CO2 тогда был крайне высок, поэтому неудивительно, что первые организмы развили в себе высокую устойчивость к углекислому газу. Однако со временем этот уровень неуклонно снижался и к моменту появления ганимейцев вышел на плато. В своем защитном механизме они привыкли видеть пережиток далекого прошлого, напоминание о давно минувших условиях жизни, а их опыт подсказывал, что без этого механизма вполне можно обойтись. Запас прочности был невелик – ведь по нашим меркам доля CO2 была довольно высока даже тогда, – но задача казалась посильной. И в итоге они решили избавиться от этой защиты раз и навсегда.
– А, но затем уровень CO2 начал снова расти, – догадался Хант.
– Резко и катастрофическим образом, – подтвердил Данчеккер. – Во всяком случае, по геологическим меркам. В ближайшем будущем опасность им не грозила, но все измерения и выкладки показывали, что если доля углекислого газа продолжит расти, то они – либо их потомки, так или иначе – столкнутся с серьезными проблемами. Они бы не смогли выжить без древнего механизма, который обеспечивал устойчивость к CO2, но этот механизм их раса давно искоренила. Прочие животные без труда бы приспособились к новым условиям, но сами ганимейцы оказались в безвыходном положении.
Хант наконец осознал весь масштаб проблемы, с которой пришлось иметь дело ганимейской расе. Все равно что купить билет в один конец, надеясь сбежать из концлагеря, чтобы в итоге угодить прямиком в камеру смертников.
– Какие у них были варианты? – спросил Данчеккер, после чего принялся отвечать на свой же вопрос. – Во-первых, искусственно сдерживать уровень CO2 при помощи технологических средств. Ганимейцы рассмотрели такую возможность, но их математические модели не смогли гарантировать достаточно точную степень контроля над этим процессом. Существовал немалый риск спровоцировать полное обледенение планеты, и, будучи осторожными по натуре, они решили так не поступать – во всяком случае до тех пор, пока у них был выбор.
Во-вторых, они могли, как и в первом случае, понизить уровень CO2, но при этом иметь наготове некий метод, при помощи которого можно было разогреть Солнце, компенсируя потерю парникового эффекта, если атмосферная инженерия все же выйдет из-под контроля. Они испробовали этот вариант на Искарисе, но попытка закончилась неудачей, о чем ученые Минервы узнали из сообщения, которое «Шапирон» успел отправить перед отлетом.
Хант не пытался вмешаться, поэтому Данчеккер продолжил:
– В-третьих, они могли переселиться на Землю. Ганимейцы пытались проделать это в порядке эксперимента, но это также ни к чему не привело.
Данчеккер пожал плечами и задержался в такой позе, широко расставив руки в знак того, что исчерпал все возможные альтернативы. Хант выждал еще немного, но профессору, похоже, было нечего добавить.
– Так что за чертовщину они провернули? – спросил Хант.
– Понятия не имею. Ганимейцы тоже не в курсе, ведь какое бы решение ни пришло им в голову, произошло это уже после того, как они покинули Минерву. Они заинтригованы не меньше нас – могу представить, что даже больше. Как-никак это была их планета.
– Но животные с Земли, – настаивал Хант. – Их ведь завезли позже. Разве они не могут быть как-то связаны с решением этой проблемы?
– Могут конечно, но я ума не приложу, как именно. И ганимейцы этого тоже не знают. Радует, правда, что целью явно не могло быть поглощение CO2 при помощи экосистемы земного типа. Такой подход попросту не сработал бы.
– И на этой идее пришлось поставить крест, да?
– Пришлось, – решительно согласился Данчеккер. – Зачем они привезли туда животных и было ли это как-то связано с атмосферными проблемами, пока что остается тайной. – Профессор умолк и напряженно взглянул поверх очков. – Но теперь, судя по нашему разговору, есть и другая загадка – и при том совершенно новая.
– Другая? – Хант с любопытством посмотрел на него в ответ. – И какая же?
– Остальные животные Минервы, – неторопливо ответил Данчеккер. – Видишь ли, если все они имели отлаженный механизм для защиты от углекислого газа, то изменения в атмосфере Минервы не могли спровоцировать их массовое вымирание. Но если причина была не в этом, то в чем же тогда?
Ландшафт планеты выглядел как волнообразное и совершенно пустое полотно льда, которое простиралось во всех направлениях, теряясь во мраке вечной ночи. Крошечное Солнце, размером чуть больше самой обычной яркой звезды из миллиона ей подобных, ниспосылало на поверхность свои тщедушные лучи, наполняя это место зловеще-призрачным сумраком.
Гигантский силуэт корабля тянулся далеко ввысь, теряясь на фоне космической черноты; сбоку, на большой высоте, горели дуговые лампы с расходящимся вниз конусом ослепительно яркого белого света, выхватывавшего огромный круг на льду, неподалеку от того места, где и стоял корабль. Несколько сотен безмолвных фигур в скафандрах, каждая ростом под два с половиной метра, стояли четырьмя рядами вдоль внутренней границы этого светового озерца, опустив головы и неплотно сложив перед собой руки. Пространство внутри круга было поделено на несколько концентрических колец, внутри каждого из которых на равном расстоянии друг от друга прямо во льду были вырезаны прямоугольные углубления, сориентированные по радиусам кольца. Рядом с каждым из углублений лежал прямоугольный металлический контейнер чуть меньше трех метров в длину и чуть больше метра шириной.
Небольшая группа медленно прошла к центру и начала обходить внутреннее кольцо; они поочередно останавливались у каждого углубления и, молча проследив, как в нее опускают очередной контейнер, переходили к следующему. Следом за ними проследовала вторая группа, которая наполнила ямы водой из разогретого шланга; вода моментально превращалась в лед. Завершив первое кольцо, они перешли ко второму и продолжали так до тех пор, пока снова не оказались у границы круга.
Они долго стояли, пристально глядя на незатейливый мемориал, воздвигнутый в центре круга, – золотой обелиск с надписями на каждой из граней, увенчанный светом, которому предстояло гореть целую сотню лет. Не отводя глаз, они мысленно возвращались в прошлое, к друзьям и знакомым лицам, которые навсегда останутся для них всего лишь воспоминаниями.
А затем, когда пришло время, они развернулись и медленно зашагали к своему кораблю. После того как погасли дуговые лампы, на планете осталось лишь крохотное кольцо света, защищавшее обелиск от натиска ночной тьмы.
Они сдержали обещание, которое пронесли через долгие годы по пути сюда, из другого места и времени.
Под ледяным полем Плутона лежала минервианская земля.
Гиганты вернулись домой, чтобы упокоить останки своих усопших.
«Шапирон» возник из глубин космоса так же внезапно, как исчез. Обзорные радиолокаторы «Юпитера-5» засекли летящее из пустоты неразборчивое эхо, которое быстро сгустилось, начав тормозить с феноменальным ускорением. И вуаля – к тому моменту, когда на цель навели оптические сканеры, корабль, как и в первый раз, уже по инерции заходил на орбиту вокруг Ганимеда. Правда, теперь его появление вызвало совершенно другие эмоции.
В суточном коммуникационном журнале «Юпитера-5» появилась запись о восторженном обмене дружескими репликами.
Шапирон: «Добрый день».
Ю-5: «Как прошел полет?»
Шап: «Превосходно. Как у вас с погодой?»
Ю-5: «Примерно так же, как и всегда. Как двигатели?»
Шап: «Лучше и быть не может. Вы приберегли для нас комнаты?»
Ю-5: «Те, что и были. Хотите спуститься?»
Шап: «Спасибо. Дорогу мы знаем».
С посадки «Шапирона» на базе «Ганимед-Центр» не прошло и пяти часов, а в коридорах «Копра» уже кучковались знакомые фигуры восьмифутовых великанов.
Разговор с Данчеккером подогрел любопытство Ханта насчет биологических механизмов, отвечавших за борьбу с действием токсинов и отравляющих веществ, и следующие несколько дней он изучал этот вопрос при помощи банков данных «Юпитера-5». Шилохин упоминала, что сухопутные формы жизни произошли от древних обитателей моря, которые не развили в себе вторичную систему циркуляции, поскольку в ней не было необходимости. Тем не менее, впоследствии именно этот механизм позволил сухопутным животным Минервы приспособиться к атмосфере с высоким содержанием CO2. Теплый климат Земли не накладывал столь жестких ограничений на потребление кислорода, а значит, и распределение нагрузки не давало особой выгоды. И хотя земные животные, которых ганимейцы завезли на Минерву, очевидно, не обладали подобным механизмом, они довольно быстро адаптировались к своему новому дому. Ханту было любопытно узнать, как именно им это удалось.
Впрочем, результаты его изысканий оказались весьма прозаичными. Каждая планета породила собственное древо жизни, а лежавшие в их основе фундаментальные химические системы явно отличались друг от друга. Минервианская биохимия была довольно хрупкой – Данчеккер уже давно выяснил это, изучая законсервированную рыбу, которую обнаружили в развалинах лунарианской базы; наземные животные, унаследовавшие подобную химическую систему, неизбежно обладали бы повышенной чувствительностью к определенным видам токсинов, включая диоксид углерода, и нуждались в дополнительной линии обороны, которая бы обеспечила им адекватную устойчивость к ядам на случай экстремальных атмосферных условий – отсюда и адаптация вторичной системы циркуляции у первых сухопутных животных. Земная химия была грубее и отличалась большей гибкостью, что позволяло ей действовать в куда более широких пределах – и безо всякой поддержки. Ничего более существенного ему разузнать не удалось.
Как-то днем Хант сидел перед монитором в одном из консольных залов «Копра» после очередной неудачной попытки взглянуть на задачу под необычным углом. За неимением других собеседников он активировал канал связи с компьютерной сетью ганимейцев и обсудил проблему с ЗОРАКом. Машина серьезно выслушала Ханта, воздерживаясь от любых комментариев. Под конец ЗОРАК выдал лишь одну ремарку:
– По большому счету, мне нечего добавить, Вик. Ты и так все неплохо резюмировал.
– Как думаешь, мог я что-нибудь упустить? – спросил Хант.
Казалось забавным, что ученый мог обратиться с таким вопросом к машине, но Хант был не понаслышке знаком с загадочной способностью ЗОРАКа замечать недостающие детали и мелкие огрехи в якобы безупречной аргументации.
– Нет. Все факты ведут к тому же выводу, что у тебя. В отличие от земных организмов минервианским формам жизни для адаптации требовалась вторичная система циркуляции. Это не логическое заключение, а наблюдаемый факт. Так что добавить мне почти нечего.
– Видимо, ты прав, – со вздохом согласился Хант.
Он щелкнул переключателем, разрывая связь с терминалом, зажег сигарету и откинулся на спинку кресла.
– Полагаю, это не так уж и важно, – рассеянно заметил он чуть погодя. – Мне просто было любопытно, могли ли отличия в биохимии земных и минервианских организмов указывать на какую-то важную закономерность. Похоже, что это не так.
– И что именно ты надеялся отыскать? – спросил ЗОРАК.
Хант непроизвольно пожал плечами:
– О, даже не знаю… все, что могло бы пролить свет на наши вопросы… что случилось с сухопутными обитателями Минервы, что именно погубило их, но не затронуло животных с Земли – теперь мы знаем, что концентрация CO2 здесь ни при чем… И так далее в том же роде.
– То есть любые необычные факты, – предположил ЗОРАК.
– М-м-м… полагаю, что да.
Прошло несколько секунд, прежде чем ЗОРАК заговорил снова. У Ханта появилось жутковатое ощущение, будто машина прокручивает эту идею в своем сознании. После этого ЗОРАК как ни в чем не бывало произнес:
– Вероятно, ты задавал не тот вопрос.
Смысл этой фразы Хант осознал лишь спустя мгновение. Затем он выхватил сигарету изо рта и резко выпрямился в кресле.
– Что ты имеешь в виду? – спросил он. – Что не так с моим вопросом?
– Ты спрашиваешь, почему минервианская жизнь отличается от земной, но единственный ответ, который у тебя получается, звучит как «потому что они разные». Это, безусловно, так, но в плане получения новых знаний такой способ рассуждений крайне неэффективен. С тем же успехом можно спросить: «Почему соль растворяется в воде, а песок – нет?» – и в качестве ответа выдать: «Потому что соль, в отличие от песка, растворима в воде». Верно на все сто процентов, но ничего нового в этом не почерпнуть. Вот чем ты занимаешься.
– Хочешь сказать, мои рассуждения стали жертвой порочного круга? – уточнил Хант и тут же понял, что это действительно так.
– Весьма хитроумного, но если разобраться в его логике, то да, – подтвердил ЗОРАК.
Хант кивнул самому себе и стряхнул истлевший конец сигареты в пепельницу.
– Допустим. Но какой же вопрос мне тогда следует задать?
– Забудем на мгновение о земной и минервианской жизни и сосредоточимся исключительно на обитателях Земли, – ответил ЗОРАК. – А теперь спроси себя, почему человек так сильно выделяется на фоне остальных видов.
– Мне казалось, что ответ уже известен, – сказал Хант. – Наш вид сочетает в себе крупный мозг, противопоставленные большие пальцы и хорошее зрение – все те инструменты, которые возбуждают любопытство и тягу к обучению. Что в этом нового?
– Я знаю, в чем заключаются отличия, – заявил ЗОРАК. – Мой вопрос в том, откуда они взялись.
Хант задумался, потирая подбородок костяшками пальцев.
– По-твоему, это важно?
– В высшей степени.
– Хорошо. Уговорил. Почему человек так сильно отличается от всех остальных видов?
– Я не знаю.
– Ну здорово! – Хант со вздохом выпустил длинную струю дыма. – И как именно это незнание принесет нам больше информации, чем мои ответы?
– Никак, – согласился ЗОРАК. – Но это вопрос, который требует ответа. Если ты ищешь что-то необычное, это хорошая отправная точка. Ведь в человеке и правда есть нечто весьма неординарное.
– О, неужели?
– Потому что по всем канонам человек просто не должен существовать. Эволюция не могла произвести его на свет. Человек не мог появиться, но все же появился. Я нахожу этот факт весьма необычным.
Хант озадаченно покачал головой. Машина говорила загадками.
– Я не понимаю. Почему человек не должен был появиться?
– Я рассчитал функциональную матрицу взаимодействий, которая описывает реакции, возникающие в нервной системе высших земных позвоночных в ответ на нейронные потенциалы действия. Ряд коэффициентов в уравнениях реакций существенно зависит от концентрации и распределения некоторых микрохимических агентов. Характерные уровни этих веществ исключают образование устойчивых ответных паттернов в ключевых областях коры больших полушарий – у всех видов, кроме человека.
Пауза.
– ЗОРАК, о чем ты говоришь?
– В моих словах нет смысла?
– Мягко говоря, да.
– Хорошо. – ЗОРАК на секунду умолк, будто пытаясь собраться с мыслями. – Ты знаком с недавней работой Кауфманна и Рэндалла из Утрехтского университета в Голландии? Она целиком хранится в банке данных «Юпитера-5».
– Да, мне встречались ссылки на эту работу, – ответил Хант. – Освежи мою память.
– Кауфманн и Рэндалл провели обширное исследование механизмов, при помощи которых земные позвоночные защищаются от проникающих в их тело токсичных веществ и вредоносных микроорганизмов, – объяснил ЗОРАК. – Детали процесса меняются от вида к виду, но базовый механизм остается неизменным – и предположительно был унаследован от далеких общих предков, а затем модифицирован более поздними формами жизни.
– Ах да, припоминаю, – сказал Хант. – Что-то вроде естественного процесса самоиммунизации, верно?
Он имел в виду открытие, сделанное учеными из Утрехта; согласно их исследованию, земные животные производили небольшие объемы самых разных загрязняющих и токсичных веществ, которые затем вводились в кровоток – но лишь в том количестве, которого хватало, чтобы спровоцировать выработку специфических антитоксинов. Таким образом, «чертеж», обеспечивающий производство этих антитоксинов, был намертво впечатан в химическую систему тела – и при том так, что объемы их синтеза многократно возрастали в случае, если тело наводнялось патогенами в опасных для жизни масштабах.
– Верно, – подтвердил ЗОРАК. – Это объясняет, почему животные гораздо меньше, чем человек, обеспокоены вредными условиями обитания, загрязнениями пищи и другими подобными вещами.
– Потому что люди отличаются; они устроены иначе – так?
– Верно.
– Что возвращает нас к твоему же вопросу.
– Верно.
Какое-то время Хант разглядывал пустой экран консоли и, хмурясь, пытался угадать, к чему в итоге ведет машина. Но ее цель, в чем бы она ни заключалась, оставалась неясной.
– Я все равно не понимаю, что это нам дает, – наконец заметил Хант. – Человек отличается от остальных, потому что отличается от остальных. Вопрос такой же бессмысленный, как и раньше.
– Не совсем, – возразил ЗОРАК. – Суть в том, что человек не должен был стать особенным. Вот что любопытно.
– Почему же? Я не понимаю.
– Позволь мне показать кое-что из решенных мной уравнений, – предложил ЗОРАК,
– Действуй.
– Если введешь команду активации канала, я выведу их на большой экран через коммуникационную сеть КСООН.
Хант послушался и быстро набрал на клавиатуре нужную последовательность символов. Секундой позже экран наверху взорвался калейдоскопом цветов, которые тут же превратились в убористый текст из математических формул. После нескольких секунд пристального изучения картинки Хант покачал головой.
– И что все это значит?
ЗОРАК был рад помочь.
– Эти выражения дают количественное описание некоторых аспектов обобщенной нервной системы земного позвоночного. Говоря конкретнее, они показывают, как базовая нервная система реагирует на присутствие в кровотоке различных смесей химических веществ в заданных концентрациях. Красные коэффициенты – это модификаторы, которые зависят от конкретного вида, но преобладающие факторы являются общими для всех позвоночных и выделены зеленым цветом.
– И?
– Эти уравнения указывают на фундаментальный изъян в механизме, который земные животные выработали для защиты от химической среды. Суть его в том, что вещества, попадающие в кровь в процессе самоиммунизации, нарушают работу нервной системы. И, в частности, тормозят развитие высшей нервной деятельности.
Хант вдруг понял, к чему вел ЗОРАК. Но прежде, чем он успел облечь свои мысли в слова, машина заговорила снова:
– Как следствие, в теории это исключает саму возможность зарождения разума. Более крупный и сложный мозг требует более интенсивного кровоснабжения; но чем выше интенсивность кровоснабжения, тем больше в крови токсинов и тем выше их концентрация в клетках мозга; пораженные клетки мозга неспособны поддерживать координацию, достаточную для высокоуровневой нервной деятельности – другими словами, разума.
– Другими словами, разум не должен был возникнуть в рамках эволюционного древа земных позвоночных. Судя по этим данным, земная жизнь должна была зайти в самый настоящий тупик.
Хант долго разглядывал застывшие на экране символы, обдумывая смысл, который мог скрываться за словами ЗОРАКа. Древняя архитектура, выработанная сотни миллионов лет тому назад далекими предками позвоночных, решила насущную проблему, но не смогла предвидеть долгосрочных последствий. Человек же в ходе естественного отбора смог каким-то образом избавиться от механизма самоиммунизации. В результате он стал более уязвимым для окружающей среды, но в то же время проложил путь к развитию незаурядного интеллекта, который рано или поздно должен был с лихвой компенсировать изначальный недостаток.
Главная интрига, конечно же, заключалась в вопросе: как и когда это удалось человеку? Ответ, предложенный исследователями из Утрехта, сводился к следующему: в процессе вынужденного исхода его предков на Минерву, т. е. за период от двадцати пяти миллионов до пятидесяти тысяч лет тому назад. За двадцать пять миллионов лет до настоящих событий туда перевезли множество самых обычных форм земной жизни; но лишь одна из них спустя эту бездну времени вернулась назад – та, которую «обычной» уже никак не назовешь. Ей стал
Данчеккер предположил, что в изолированной на Минерве популяции человеческих предков некогда возникла особо агрессивная мутация. Последние данные указывали, где именно она появилась, но даже не пытались объяснить, почему это произошло. С другой стороны, мутации происходили случайным образом; для поиска конкретной причины попросту не было оснований.
В эту же теорию прекрасно вписывался и очевидный факт зарождения ганимейского разума. Строение сухопутных животных Минервы обеспечивало изоляцию кровеносной системы от системы выведения токсинов. Поэтому, когда на планете назрела потребность в более крупном мозге, у эволюции уже была проторена дорожка для создания нервного центра, который мог потреблять больше крови, не перенасыщаясь токсинами, – для этого достаточно было увеличить плотность одной сети сосудов, а плотность другой оставить без изменений. Высшая нервная деятельность могла развиваться безо всяких помех. Разум ганимейцев был естественным и логическим следствием минервианской эволюции. У земной же эволюции подобного исхода не прослеживалось; человеку удалось каким-то образом перехитрить систему.
– Что ж, – наконец произнес Хант. – Это и правда любопытно. Но почему ты решил, что этого не должно было произойти? Мутации – дело случая. Одна из них вполне могла спровоцировать эти изменения еще на Минерве, у предков лунарианцев, а значит, и людей. Довольно очевидное объяснение. Что с ним не так?
– Я знал, что ты так скажешь, – заметил ЗОРАК, умудрившись внушить Ханту, что машина безмерно довольна собой. – Это первая же реакция и довольно очевидная.
– И… что же с ней не так?
– Это бы не сработало. Ты утверждаешь, что где-то в начале эволюционной линии минервианских приматов должна была возникнуть мутация, которая отключила систему самоиммунизации.
– Именно так, – согласился Хант.
– Но в этой гипотезе есть одно слабое место, – сообщил ЗОРАК. – Видишь ли, я провел обширные расчеты на основе дополнительных данных с «Ю-5» – данных, которые описывают генетические коды в хромосомах позвоночных. У всех видов животных коды, контролирующие развитие процесса самоиммунизации у растущего эмбриона, содержат также и коды, которые отвечают за поглощение избытков CO2. Другими словами, в случае отключения механизма самоиммунизации они бы потеряли и устойчивость к атмосфере с высоким содержанием углекислого газа…
– А на Минерве как раз происходил рост концентрации CO2, – добавил Хант, догадавшись, к чему клонит ЗОРАК.
– Именно. Если бы описанная тобой мутация действительно появилась, то затронутые ей виды просто не смогли бы выжить на Минерве. Следовательно, у предков лунарианцев такой мутации быть не могло. В противном случае они бы вымерли. А значит, не было бы ни лунарианцев, ни тебя самого.
– И все-таки я здесь, – без нужды, но с неким чувством удовлетворения заметил Хант.
– Знаю, но тебя здесь быть не должно, и в этом как раз и заключается мой вопрос, – подытожил ЗОРАК.
Хант загасил сигарету и снова погрузился в размышления.
– А что насчет того странного фермента, о котором все время толкует Крис Данчеккер? Он ведь нашел его у всех олигоценовых животных, сохранившихся на корабле – здесь, подо льдом. Один из его вариантов обнаружили и в теле Чарли. Как думаешь, здесь может быть какая-то связь? Может, вещества в окружающей среде Минервы вступили в какую-нибудь сложную реакцию, и проблема решилась сама по себе, а в процессе как раз и появился тот самый фермент. Это бы объяснило, почему его нет у современных земных животных; ведь их предки никогда не были на Минерве. Возможно, по той же причине его нет и у современного человека – он слишком долго находился на Земле, вне контакта со средой, которая поспособствовала его появлению. Как тебе такая гипотеза?
– Ее невозможно подтвердить, – констатировал ЗОРАК. – На данный момент по этому ферменту слишком мало данных. Гипотеза крайне умозрительная. Кроме того, она никак не объясняет другой факт.
– О, и какой же?
– Продукты радиоактивного распада. С какой стати ферменты, обнаруженные у олигоценовых животных, должны состоять из радиоактивных изотопов, в то время как ферменты, найденные в теле Чарли, – нет?
– Даже не знаю, – признался Хант. – Звучит как какая-то бессмыслица. К тому же сам я не биолог. Позже я поговорю об этом с Крисом. – После этого он решил сменить тему. – ЗОРАК, насчет всех этих формул, которые ты рассчитал.
– Да?
– Почему ты решил за это взяться? В смысле… ты иногда занимаешься такими вещами спонтанно… по собственной инициативе?
– Нет. Об этом меня попросила Шилохин и еще несколько ганимейских ученых.
– Не знаешь зачем?
– Просто рутинная работа. Они проводят исследования, а эти расчеты имеют к ним некоторое отношение.
– Что за исследования? – поинтересовался Хант.
– Они касаются как раз того, о чем мы только что говорили. Вопрос, который я предложил тебе несколько минут тому назад, изначально задал не я; его сформулировали ганимейцы. Они всерьез заинтересованы этой темой. Им любопытно узнать, как человечество умудрилось появиться на свет, если все доступные данные указывают на то, что это невозможно, а все их модели предсказывают, что, даже если бы это и произошло, люди бы непременно уничтожили самих себя.
Хант был заинтригован тем, что ганимейцы так глубоко взялись за изучение его расы – особенно если учесть, что в своих выводах они, судя по всему, продвинулись гораздо дальше, чем команда КСООН. Помимо прочего, он был поражен готовностью ЗОРАКА делиться сведениями, которые вполне могли считаться конфиденциальной информацией.
– Я удивлен, что ты можешь говорить об этом без каких-либо ограничений, – заметил он.
– Почему же?
Вопрос застал Ханта врасплох.
– Ну, даже не знаю, – ответил он. – Полагаю, что на Земле такая информация была бы доступна только уполномоченным лицам… уж точно не всем, кто мог бы ей заинтересоваться. Думаю… я просто решил, что с ганимейцами будет точно так же.
– Тот факт, что земляне – неврастеники, не означает, что ганимейцы должны все держать в секрете, – отрезал ЗОРАК.
Хант широко улыбнулся и медленно покачал головой.
– Похоже, я сам напросился, – со вздохом заключил он.
Первая и самая насущная из вставших перед ганимейцами задач – а именно, приведение в порядок их космического корабля – пришла к успешному завершению. Как результат, основной точкой приложения их деятельности стала база «Копёр», где инопланетяне продолжили активно работать над достижением второй по важности цели – разобраться в компьютерной системе корабля, потерпевшего крушение на Ганимеде. Вопрос о том, мигрировала ли ганимейская раса к другой звезде и если да, то к какой именно, по-прежнему оставался открытым. Существовал немалый шанс, что эта информация только и ждала, пока ее отыщут, и до сих пор была зарыта где-то в глубине молекулярных схем и банков памяти, составлявших компьютерный комплекс корабля, который был построен уже после того, как на эти вопросы появился ответ. Не исключено, что и сам корабль был частью той самой межзвездной миграции.
Однако, в отличие от первой, эта задача оказалась далеко не так проста. Несмотря на то что корабль под базой «Копёр» относился к более поздней и продвинутой модели, чем «Шапирон», его маршевые двигатели были основаны на тех же принципах и использовали компоненты, которые по сути выполняли те же функции, что и их более старые аналоги, хотя в некоторых случаях и отличались видоизмененным или более совершенным устройством. Таким образом, двигательная система являла собой пример зрелой технологии, которая не претерпела радикальных изменений за время, прошедшее между строительством двух кораблей, благодаря чему стал возможным и ремонт самого «Шапирона».
Это, увы, не относилось к бортовым компьютерам. Спустя неделю интенсивных анализов и экспериментов ганимейские ученые признали, что почти не двигаются с мертвой точки. Проблема заключалась в том, что системные компоненты, в которых они пытались разобраться, в большинстве случаев были совершенно непохожи на все, с чем им доводилось иметь дело раньше. Процессоры состояли из сплошных кристаллических блоков с миллионами молекулярных схемоэлементов, трехмерные хитросплетения которых попросту выходили за рамки воображения. Распутать спрятанные в них коды мог лишь тот, кто был знаком – как в теории, так и на практике – с проектированием и физикой подобных устройств.
Некоторые из более крупных процессоров казались революционными даже самим ганимейцам и, судя по всему, представляли собой результат слияния электронных и гравитационных технологий; их особенности были неразрывно связаны в устройстве, позволявшем менять физические соединения между ячейками с электронными данными при помощи переменных гравитационно-удерживающих связей. Это позволяло перепрограммировать саму аппаратную конфигурацию компьютера и при желании менять ее с каждой наносекундой; результатом была матрица, каждый элемент которой мог играть роль ячейки памяти, а в следующее мгновение превратиться в вычислительный модуль; в конечном счете обработка информации могла происходить одновременно и в любой точке комплекса – что явно было последним словом в области параллельных вычислений. Один заинтересованный, но совершенно сбитый с толку инженер КСООН описал эту систему как «софт и железо в одном лице. Мозг в миллиард раз быстрее…»
Из таких взаимосвязанных вычислительных узлов состояла каждая из бортовых систем корабля: связь, навигация, вычисления, управление двигателями, пилотирование и еще сотня других. И все эти системы сливались друг с другом в какую-то немыслимую паутину, опутывавшую весь корабль.
Без подробной документации и сведений о техническом проекте корабля подступиться к этой задаче было попросту невозможно. Но доступ к документации был закрыт. Вся информация оставалась запертой внутри той самой системы, для взлома которой она и требовалась; все равно что держать в руках запечатанную банку, внутри которой лежит консервный нож.
Как итог, во время следующей планерки на борту «Шапирона» ведущий ганимейский специалист по компьютерным наукам объявил, что готов опустить руки. Когда кто-то заметил, что землянин на его месте бы так легко не сдался, инопланетянин обдумал эти слова и, согласившись с ними, вернулся на базу «Копёр», чтобы попробовать еще раз. Спустя неделю он снова появился на совещании и заявил твердым и окончательным тоном, что если кто-то считает, будто земляне могут справиться с этой задачей лучше него, то для этого у них есть все возможности. А затем вышел из проекта.
На этом, судя по всему, можно было ставить точку.
Других дел на Ганимеде не осталось. Тогда инопланетяне, наконец, объявили долгожданный вердикт и ответили согласием на обращение земных правительств, пригласивших ганимейцев посетить Землю. Это, впрочем, еще не означало, что они готовы принять и другое предложение – поселиться на планете. И хотя подходящего места для них не было на многие световые годы вокруг, немалое число ганимейцев до сих пор испытывали дурные предчувствия насчет Планеты Кошмаров. Тем не менее они были рациональными существами, а рациональность, очевидно, требовала воздержаться от поспешных выводов и сначала взглянуть на планету собственными глазами. С решениями на перспективу стоит повременить до тех пор, пока у них не появятся более четкие данные.
У многих сотрудников КСООН, участвовавших в миссиях «Юпитер», как раз подходил к концу срок службы, поэтому для них уже был составлен график возвращения на Землю – насколько позволяло передвижение свободных кораблей. Ганимейцы предложили место на борту «Шапирона» всем, кто планировал лететь с ними, и едва справились с наплывом желающих.
К счастью, судя по недавнему ответу от Грегга Колдуэлла, исполнительного директора подразделения НавКомм и непосредственного начальника Ханта, задание Виктора на Ганимеде было признано завершенным; к тому же в Хьюстоне его ждала и другая работа. Подготовка его возвращения на Землю уже началась. Хант без труда добился того, чтобы его имя убрали из графика вылетов КСООН и включили в список пассажиров, которым предстояло лететь на борту «Шапирона».
Данчеккер прибыл на Ганимед в первую очередь для того, чтобы изучить земных животных эпохи олигоцена, которых обнаружили на корабле под базой «Копёр». Профессор убедил Мончара, второго по старшинству офицера ганимейской экспедиции, что на «Шапироне» более чем достаточно места для перевозки всех интересующих его экземпляров; а затем заверил своего шефа, возглавлявшего Вествудский институт биологии в Хьюстоне, что на Земле, где вся необходимая инфраструктура доступна по первому же требованию, исследования будут проводиться куда тщательнее. Итог оказался именно таким, как он и планировал: теперь на Землю возвращался и Данчеккер.
И вот наступил момент, когда Ханту пришлось собрать свои вещи и в последний раз обвести взглядом крошечную комнату, которая так долго служила ему домом. Затем он совершил привычную прогулку по видавшему виды коридору, который вел к внутреннему куполу, и присоединился к горстке людей, покидавших базу. Там они напоследок выпили с друзьями, которые оставались на Ганимеде, и обменялись прощальными словами. После обещаний поддерживать связь и заверений, что их пути непременно пересекутся в будущем, они всей толпой направились в корпус операционного управления; там, в тамбуре шлюзовой камеры, их ждали командующий базой и несколько его сотрудников, чтобы провести официальную церемонию прощания. По трубе за пределами шлюза они направились в кабину гусеничного ледохода, который должен был доставить их к посадочным площадкам, где уже ждал корабль-транспортер.
Глядя в один из иллюминаторов ледохода на темные фрагменты зданий и сооружений, которые то появлялись, то снова тонули в вечно клубящейся аммиачно-метановой дымке «Копра», Хант испытывал смешанные чувства. Пусть и приятно вернуться домой после долгого отсутствия, ему во многих отношениях будет не хватать той жизни, к которой он привык в сплоченном коллективе КСООН, где проблемы делились на всех и каждый был своим. Дух товарищества, который он нашел на Ганимеде, чувство принадлежности, ощущение общей цели… все это придавало особую близость крошечному рукотворному убежищу, отвоеванному у враждебной ганимейской пустоши. Эмоции, которые он так остро испытывал в тот момент, вскоре притупятся и забудутся, когда он вернется на Землю и будет вновь проводить каждый день среди безликих миллионов, по-своему проживавших такие разные жизни с разными целями и убеждениями. Там самодельные, синтетические барьеры социума служат демаркационными линиями, необходимыми человеку для удовлетворения психологической потребности в причислении себя к четко определенным культурным группам. Колонии на Ганимеде не было нужды в возведении искусственных стен, чтобы отделить себя от остального человечества; всю необходимую изоляцию обеспечивала сама Природа вкупе с сотнями миллионов километров космического пространства.
«Быть может, – подумал он про себя, – именно поэтому люди разбивают лагеря на Южном седле Эвереста, пускаются в плавание по семи морям и год за годом устраивают встречи однокашников, чтобы поделиться ностальгическими воспоминаниями о школе или армейской службе». Тяготы и лишения, пройденные сообща, скрепляют людей узами, которые невозможно воссоздать в защитном коконе обычного общества; благодаря им, люди открывают в себе и других скрытые качества, и это знание остается с ними на всю жизнь. Уже тогда он знал, что, подобно моряку или альпинисту, будет снова и снова возвращаться, чтобы в очередной раз прикоснуться к тому, что обнаружил на Ганимеде.
Данчеккер, впрочем, не видел в этом особой романтики.
– Мне плевать, даже если на Сатурне обнаружат чудищ с семью головами, – заявил профессор, когда они садились на борт транспортера. – Как только вернусь на Землю, там и останусь. Хватит с меня жизни посреди этих проклятых железяк.
– Готов спорить, что по возвращении ты обнаружишь, что страдаешь от агорафобии, – заверил его Хант.
На базе «Ганимед-Центр» состоялся еще один раунд прощаний, после которого их, уже в скафандрах, повезли в спущенную на землю входную секцию «Шапирона»; залететь непосредственно во внешние ангары они не могли, так как телескопические трубы, которые выступали из зданий базы и предоставляли прямой доступ к судам и транспорту КСООН, не были рассчитаны на стыковку со шлюзами вспомогательных кораблей ганимейцев. Члены ганимейского экипажа встретили их у подножия трапа и провели в кормовой отсек, где уже ждал лифт, который должен был доставить группу в основную часть корабля.
Спустя три часа погрузка завершилась, а корабль прошел заключительную подготовку к вылету. Гарут в сопровождении небольшого арьергарда из ганимейцев обменялся формальными словами прощания с командующим базы и несколькими его офицерами, подъехавшими к трапу для проведения официальной церемонии. После этого земляне заняли места в транспорте и вернулись на базу, а ганимейцы тем временем взошли на борт «Шапирона» и подняли кормовой отсек корабля в положение готовности к взлету.
Хант как раз находился в отведенной ему каюте и напоследок любовался видом базы «Центр», который транслировался по настенному экрану, когда ЗОРАК объявил о скором взлете. Никакого движения он не почувствовал; пейзаж просто начал уменьшаться и становиться все более плоским. С четырех сторон экрана прибавлялись все новые территории Ганимеда, и детали пейзажа быстро исчезали в однообразном море мерзлой белизны по мере того, как «Шапирон» набирал высоту. Вскоре и сама база «Центр», выглядевшая крупинкой отраженного света, затерялась на общем фоне, и снизу на экран стала наползать дуга черноты, отмечавшей темную сторону спутника. Наверху показались изогнутый горизонт Ганимеда, за которым вскоре потянулась стайка сопутствующих звезд. Оставшаяся в середине экрана яркая полоса неуклонно сужалась, и в какой-то момент ее концы появились из-за краев кадра, образовав сверкающий полумесяц, который повис в небе и сразу же начал уменьшаться прямо на глазах у Ханта.
А затем и сам полумесяц, и звезды как будто растворились на фоне перетекавших друг в друга размытых пятен света, пока картинка на экране не превратилась в равномернyю ширь однообразного переливчатого тумана. Корабль перешел на маршевый двигатель, догадался Хант, и был на время отрезан от информации, поступавшей к нему извне, – во всяком случае, информации, передававшейся при помощи электромагнитных волн. Он задумался, что ганимейцы использовали вместо них – к примеру, для навигации. Этот вопрос он бы с готовностью задал ЗОРАКу.
Но с этим можно было и подождать. Сейчас ему просто хотелось расслабиться и подготовить свой разум к другим вещам. В отличие от путешествия на «Юпитере-5», полет к Земле должен был занять всего несколько дней.
И вот ганимейцы наконец-то прибыли на Землю.
После того как многочисленные правительства так и не смогли прийти к соглашению насчет места встречи с инопланетянами – если те все же примут приглашение землян, – Парламент Соединенных Штатов Европы путем голосования решил взять ответственность на себя и на всякий случай организовать собственные приготовления. Для этой цели выбрали живописную открытую местность на швейцарском берегу Женевского озера с расчетом на то, что местный климат окажется благоприятным для ганимейской конституции, а исторические традиции мирного разрешения конфликтов придадут этому месту особый подтекст.
На берегу озера, примерно на полпути между Женевой и Лозанной, огородили территорию площадью чуть больше двух с половиной квадратных километров, внутри которой возвели поселок с шале, построенными специально для проживания ганимейцев: высокие потолки, большие дверные проемы, кровати повышенной прочности и слегка тонированные окна. В распоряжении будущих гостей имелись общие кухни и столовые, комнаты отдыха, терминалы, подключенные к мировой информационно-развлекательной сети, большой бассейн, рекреационная зона и практически все, что могло быть построено в доступные сроки и хоть как-то поспособствовать комфортной жизни ганимейцев. Помимо прочего, здесь была залита огромная бетонная площадка, предназначенная для посадки «Шапирона», а также стоянки транспортных средств и дочерних кораблей. Наконец, внутри охранного периметра нашлось место и для жилья, где могли разместиться делегации землян, с необходимой инфраструктурой для проведения конференций и социальных мероприятий.
Когда с «Юпитера» пришли новости о том, что инопланетяне планируют отправиться на Землю уже через пару недель, а само путешествие – что еще удивительнее – займет всего несколько дней, вопрос о месте встречи уже был решенным делом. К тому моменту, как «Шапирон» возник из глубин космоса и вышел на земную орбиту, к Женеве со всех уголков планеты уже стягивался целый флот суборбитальных кораблей с официальными лицами и главами государств на борту – все они торопились принять участие в поспешно организованной приветственной церемонии. Целые рои жужжащих самолетов с вертикальным взлетом сновали туда-обратно между аэропортом Женевы и местом, получившим название Ганивилль, чтобы доставить их к финальному пункту назначения; тем временем доступ на территорию был закрыт для частных авиамобилей, а дорожное движение на автостраде Женева – Лозанна превратилось в огромную пробку из стоявших вплотную машин. Со стороны суши на зеленых холмах, откуда открывался вид на Ганивилль, появились разноцветные точки, которых становилось все больше от часа к часу: так прибывали первые зрители, которые разбивали здесь палатки, раскладывали спальные мешки, одеяла и печки для пикников, твердо решив занять и удержать за собой места с роскошным видом. Непрерывный кордон из благодушных, но вымотанных полицейских, среди которых были и сотрудники из Италии, Франции и Германии – ведь швейцарская полиция просто не могла справиться с такой задачей в одиночку, – удерживали между быстро растущей толпой и ограждением Ганивилля карантинную зону шириной в двести метров; тем временем флотилия полицейских катеров сновала по озеру, не подпуская к берегу целую армаду лодок, яхт и кораблей всевозможных форм и размеров. Благодаря предприимчивым членам братства лавочников, погрузивших свои припасы на машины и переправивших свой бизнес к месту скопления покупателей, вдоль дорог моментально выросли стихийные рынки. В тот день многие люди сумели сколотить небольшое состояние на продаже самых разных товаров: от обедов быстрого приготовления и шерстяных свитеров до походных ботинок и мощных телескопов.
«Шапирон», находившийся в нескольких тысячах километров над Ганивиллем, тоже не стоял в стороне от происходящего. Пестрая группа кораблей КСООН окружила корабль на манер небрежного эскорта и вместе с ним облетала Землю каждые полтора часа. На борту многих из них находились репортеры и съемочные команды, которые вели прямую трансляцию, обращаясь к завороженной публике через глобальную новостную сеть. Они уже обменялись сообщениями с ЗОРАКом и землянами, которые проделали вместе с «Шапироном» путь от самого Юпитера, и успели привести зрителей в трепет видами изнутри ганимейского корабля, а в довершение приправили все это непрерывно обновляющимися сводками о последних событиях в окрестностях Женевского озера. В промежутках комментаторы до тошноты рассказывали о том, как корабль впервые появился над Ганимедом, что случилось с тех пор, где изначально возникла раса ганимейцев, зачем экспедиция отправилась к Искарису и что именно там произошло, а также обо всем, чем они посчитали нужным заполнить эфир в преддверии главного события. По оценкам, половина офисов и заводов на планете сочли все это гиблым делом и закрылись до окончания встречи, ведь все их сотрудники буквально прилипли к экранам – либо тем, что оплачивались за счет самого предприятия, либо каким-то другим. Как заметил в интервью уличному корреспонденту Эн-би-си президент одной нью-йоркской компании: «Я не стану тратить тысячи долларов, чтобы в очередной раз подтвердить то, что еще много веков назад доказал Кнуд Великий: прилив, который уже набрал силу, остановить невозможно. Я отправил всех по домам, чтобы они выпустили пар. Похоже, что в этом году нас ждет лишний выходной». Когда его спросили, чем собирается заняться он сам, бизнесмен с удивлением ответил: «Я? Следить за высадкой, конечно».
На борту «Шапирона» Хант и Данчеккер оказались в смешанной группе из землян и ганимейцев, собравшихся в командном центре корабля – том самом месте, куда Ханта вместе со Сторрелом и остальными проводили из транспортера «Ю-5» во время их знаменательного первого визита. Несколько яиц покинули «Шапирон» и зависли ниже главного судна, дав инопланетянам возможность взглянуть на разные места Земли с высоты птичьего полета. Земляне тем временем растолковывали им смысл некоторых изображений, транслировавшихся камерами яиц. Ганимейцы с долей скепсиса взирали на бурлящие жизнью многолюдные города вроде Нью-Йорка, Токио и Лондона, потрясенно наблюдали за происходящим в Аравийской пустыне и амазонских джунглях – на Минерве подобной местности просто не существовало – и с молчаливо-восторженным ужасом следили за далекой стаей львов, преследовавших зебру посреди африканской саванны.
При виде таких знакомых зеленых континентов, солнечных равнин и голубых океанов Ханта – который, казалось, провел целую вечность посреди одних лишь камней, льда и черной космической пустоты, – переполняли чувства. По мере того как на экране сменялись фрагменты земной мозаики, он чувствовал, как неуклонно менялось и настроение ганимейцев. Сомнения и дурные предчувствия, которые раньше испытывали некоторые из них, были буквально сметены пьянящим воодушевлением, расползавшимся подобно инфекции. В них все сильнее зрели суета и возбуждение – ганимейцам не терпелось собственными глазами увидеть тот невероятный мир, с которым их свели прихоти судьбы.
Одно из яиц сейчас парило в пяти километрах над Женевским озером и передавало на «Шапирон» телескопические изображения толп, которые все еще продолжали собираться на холмах с видом на Ганивилль и окружавшие его луга. Ганимейцы были приятно удивлены, но вместе с тем не переставали изумляться тому, что действительно заслуживали столь широкого интереса и массового излияния чувств. Хант попытался объяснить, что появление инопланетного корабля – особенно того, который прибыл из прошлого давностью в двадцать пять миллионов лет, – не такое уж частое событие, но ганимейцы, похоже, были просто не в состоянии понять, как что-то может вызвать самопроизвольную и настолько масштабную демонстрацию эмоций. Мончар даже задумался, не были ли земляне, которых они встречали до этого момента, «представителями более стабильной и рациональной части человеческого спектра, чем среднестатистический житель планеты». Хант решил промолчать. В свое время Мончар наверняка и сам получит ответ на этот вопрос.
Когда разговор на время затих и все взгляды обратились к экрану, один из ганимейцев вполголоса велел ЗОРАКу опустить яйцо чуть ниже и приблизить картинку. Изображение увеличилось и выхватило крупным планом склон небольшого травянистого холма, который к этому моменту был густо усыпан людьми всевозможных возрастов, размеров, нравов и буквально пестрел самыми разными нарядами. Люди готовили еду, пили, играли и даже просто сидели на траве; взглянув со стороны, можно было решить, что здесь проходят гонки, фестиваль поп-музыки или авиашоу, а может, и все это разом.
– Им ничего не грозит на открытом пространстве? – чуть погодя поинтересовался один из ганимейцев, в голосе которого звучало явное сомнение.
– Грозит? – Хант выглядел озадаченным. – Ты о чем?
– Я удивлен, что ни у одного из них при себе нет оружия. Я бы ожидал увидеть у них пистолеты.
– Пистолеты? Для чего? – недоуменно спросил Хант.
– Хищники, – ответил ганимеец, будто озвучивая очевидный факт. – Что эти люди будут делать, если на них нападут хищники?
Данчеккер объяснил, что мало кто из животных представлял опасность для современного человека, да и те обитали лишь в немногочисленных и довольно ограниченных ареалах, находившихся за много тысяч километров от Швейцарии.
– О, я решил, что именно для этого они и окружили эту местность защитным периметром, – признался ганимеец.
Хант рассмеялся.
– Ограда защищает не от хищников, – объяснил он. – А от людей.
– Хочешь сказать, они могут на нас напасть? – В голосе ганимейца послышались внезапные нотки тревоги.
– Вовсе нет. Это нужно лишь для того, чтобы обеспечить вам приватность и убедиться, что люди не станут вам докучать. Правительство решило, что вам вряд ли придутся по душе толпы зевак и туристов, которые будут постоянно путаться под ногами.
– Разве правительство не могло просто издать закон, который бы запретил им приближаться? – спросила из противоположного конца комнаты Шилохин. – Это звучит куда проще.
Хант снова рассмеялся – должно быть, на нем слегка сказывалось ощущение от вновь увиденного дома.
– Пока что вы встречали не так много землян, – заметил он. – Сомневаюсь, что они бы послушались такого приказа. Им, как вы бы выразились, не хватает… дисциплины.
Шилохин была явно озадачена его словами.
– Неужели? – удивилась она. – Мне казалось, что с землянами все ровно наоборот. В смысле… я просмотрела кое-что из старой земной кинохроники в компьютерных архивах «Ю-5» – кинохроники тех времен, когда на Земле еще шли войны. Тысячи одинаково одетых землян шагали вперед и назад ровными колоннами, пока другие выкрикивали приказы, которым те моментально подчинялись. Что же до войн… когда им приказывали сражаться и убивать других землян, они подчинялись. Разве это не дисциплина?
– Да… все верно, – с неловким чувством признал Хант, надеясь, что никто не обратится к нему за объяснением; ведь его попросту не было.
Но ганимеец, которого так встревожили земные хищники, по-прежнему не унимался.
– То есть, если им отдадут приказ, который идет вразрез со всякой рациональностью, они выполнят его без малейших колебаний, – сказал он. – А если велят поступить не просто разумно, а еще и в согласии с нормами учтивости, то не станут слушать?
– Эм… да, вроде того – еле выдавил Хант. – По крайней мере, так бывает довольно часто.
Еще один член ганимейского экипажа отвлекся от своей консоли.
– Они все чокнутые, – твердо заявил он. – Я всегда это говорил. Земля – самый большой сумасшедший дом во всей Галактике.
– А еще мы их гости, – резким голосом возразил Гарут. – К тому же земляне спасли нам жизнь и предложили разделить с ними их дом. Я не позволю говорить о них в такой манере.
– Прошу прощения, сэр, – промямлил ганимеец и снова переключил внимание на свою консоль.
– Пожалуйста, простите это замечание, доктор Хант, – извинился Гарут.
– Не берите в голову, – пожав плечами, ответил Хант. – Я бы и сам не сказал лучше… Видите ли, именно это не дает нам потерять рассудок, – без особой причины добавил он, вызвав новую волну озадаченных переглядываний между его инопланетными спутниками.
В этот момент их разговор прервало объявление ЗОРАКа.
– С нами хочет связаться ЦУП Женевы. Мне снова соединить вас через доктора Ханта?
Хант подошел к коммуникационной консоли, которой уже пользовался, когда играл роль посредника в предыдущих диалогах. Примостившись на огромном ганимейском кресле, он велел ЗОРАКу установить соединение. На экране появилось уже знакомое лицо женевского диспетчера.
– Снофа сдрафствуйте, доктор Ант. Как фаши дела?
– Ну что ж, мы все еще ждем, – ответил Хант. – Что нового?
– Премьер-министр Афстралии и китайский Премьер уше прибыли ф Шенефу. Они будут шдать в Ганифилльском конференц-зале. Я уполномочен дать фам разрешение на посадку черес шестьдесят минут.
– Через час идем на посадку, – объявил Хант застывшей в ожидании комнате. Затем он перевел взгляд на Гарута. – Вы даете согласие?
– Разумеется, – ответил Гарут.
Хант снова повернулся к экрану.
– Окей, – сообщил он диспетчеру. – Шестьдесят минут, считая с этого момента. Мы идем на посадку.
В течение нескольких минут новость облетела планету, и поднявшаяся по всему миру шумиха обернулась настоящей лихорадкой.
Хант стоял внутри одного из центральных лифтов «Шапирона», разглядывая пустую дверную панель, за которой проносилась нескончаемая громада космического корабля. Позади него толпились остальные сотрудники КСООН, прибывшие на судне с самого Ганимеда, – все как один молча погруженные в собственные мысли, к которым их подтолкнула близящаяся встреча с Землей. «Шапирон» перешел к финальному этапу высадки и теперь опускался кормой вперед. В лифте находилось и несколько инопланетян, собиравшихся примкнуть к основной массе ганимейцев, которым выпало право первыми ступить на поверхность Земли, – большая их часть уже собралась в кормовом отсеке корабля.
Символы, которые то появлялись, то исчезали на лицевой части индикаторной панели у двери, вдруг перестали меняться и замерли. Секундой позже широкие двери раздвинулись и толпа, хлынув наружу, оказалась в просторном круглом пространстве, со всех сторон окаймлявшем цилиндрическую стену внутреннего ядра. По периметру внешней стены равномерно располагались шесть воздушных шлюзов, а пол между ними был занят плотной толпой ганимейцев, кучковавшихся рядом со шлюзовыми камерами. По одну сторону от Ханта находилась Шилохин, по другую – Мончар; неподалеку стоял и Джассилейн. Как и все присутствующие здесь ганимейцы, они пристально следили за огромным экраном, который был установлен высоко на стене центрального ядра, аккурат над выходом из лифта. Хант пробрался через толпу исполинских фигур – туда, где стояла группа Гарута. Остановившись рядом с ним, Вик повернулся и снова посмотрел на экран.
На нем транслировалось изображение с камеры, обращенной вертикально вниз, к берегу озера. Картинка была поделена на две примерно равные половины: на одной виднелись коричнево-зеленые холмы, на другой – голубизна отраженного неба. Яркие цвета местами перекрывались рассеянными клубами белых облачков. Их тени выглядели на земле резкими пятнами, намекая на яркую и солнечную погоду. Постепенно в кадре проступили детали ландшафта, которые начали двигаться к краям экрана по мере спуска корабля.
Плоские мазки краски превратились в облака – плывущие над землей острова вздымающейся белизны; вид с камеры все больше приближался и увеличивался, и вскоре они исчезли из вида.
На дисплее появились точки, представлявшие собой отдельные дома: некоторые из них стояли особняком посреди холмов, другие кучковались вдоль изгибающихся нитей дорог, которые уже можно было рассмотреть на картинке с камеры. А точно в центре экрана, строго под центральной осью «Шапирона», виднелась белая крупинка – там, прямо на берегу озера, располагалась бетонная посадочная площадка Ганивилля с рядами аккуратно расставленных шале, вокруг которых уже начали проступать очертания охранного периметра. Граница городка подчеркивалась узкой полоской зелени, обозначавшей зону за пределами ограждения, куда не пускали людей. Земля за ней выглядела гораздо светлее, благодаря совокупному эффекту тысяч и тысяч поднятых к небу лиц.
Хант заметил, что Гарут тихо говорит в горловой микрофон и время от времени делает паузу, будто слушая чьи-то ответы. Он подумал, что тот получает рапорты с новостями от экипажа, оставшегося в командном центре, и решил не вмешиваться. Вместо этого он подключился к персональному каналу связи при помощи наручного модуля.
– ЗОРАК, как дела?
– Высота три тысячи двести метров, скорость снижения шестьдесят семь метров в секунду и падает, – ответил знакомый голос. – Нас засекли посадочные радиолокаторы. Все под контролем, проблем не наблюдается.
– Похоже, нас ждет тот еще прием, – заметил Хант.
– Тебе стоит взглянуть на фото с космических зондов. Холмы на многие километры вокруг усеяны людьми, а на озере, в полукилометре от берега, стоят сотни маленьких лодок. Воздушное пространство над посадочной зоной и ее окрестностями свободно, но в небе не протолкнуться от авиамобилей. Похоже, туда заявилось полпланеты.
– Как это восприняли ганимейцы? – поинтересовался Хант.
– Думаю, они немного в шоке.
В этот момент Шилохин заметила Ханта и подошла к нему.
– Это просто невероятно, – сказала она, указав вверх на экран. – Неужели мы и правда настолько важны, что заслужили такую встречу.
– К ним нечасто заглядывают инопланетяне с других звезд, – весело ответил Хант. – Так что они пытаются извлечь из этой встречи максимум. – Он умолк из-за внезапно посетившей его мысли, после чего добавил: – Знаете, вот что забавно… земляне сотни лет утверждали, что видят НЛО, летающие тарелки и прочие вещи в том же духе, и все это время не унимались споры о том, существуют ли они на самом деле. Стоило ожидать, что, когда инопланетяне действительно посетят Землю, их визит уже ни с чем не перепутаешь. Так вот, сегодня они наконец-то узнали точный ответ на этот вопрос.
– Касание через двадцать секунд, – объявил ЗОРАК.
Хант почувствовал волну эмоций, всколыхнувших ряды окружавших его ганимейцев.
Теперь на экране был виден лишь похожий на вафли узор ганивилльских шале и белая бетонная громада посадочной зоны. Корабль спускался к ее свободному краю, находившемуся ближе к озеру; на противоположной стороне, между самой зоной посадки и границей шале, стали заметны упорядоченные геометрические узоры из рядов точек, которые вскоре превратились в человеческие фигуры.
– Десять секунд, – продекламировал ЗОРАК.
Бормотание, смутно нараставшее где-то на фоне, резко прекратилось. Единственным звуком был лишь отдаленный свист воздуха вокруг корабля и приглушенные пульсации его двигателей.
– Касание. Мы совершили посадку на планете Земля. Ожидаем дальнейших распоряжений.
– Подготовь корабль для выхода на поверхность, – приказал Гарут. – Затем приступай к отключению систем управления полетом и составь инженерный отчет.
Хант не чувствовал никакого движения, но все же знал, что в этот самый момент секция, в которой они сейчас находились, плавно опускается на землю вместе с тремя телескопическими шахтами лифтов, соединявшими ее с основной частью корабля. Тем временем экран над их головами показывал полную панораму местности в непосредственной близости от «Шапирона».
За пределами области, ограниченной хвостовыми плавниками «Шапирона», громадной дугой, отделявшей корабль от видневшихся вдалеке рядов шале, стояли навытяжку несколько сотен людей; дуга была поделена на прямоугольные группы, будто выстроившиеся для смотра на военном параде. Каждую группу предварял знаменосец, державший штандарт одной из земных наций, а перед знаменосцами в строго неподвижном ожидании стояли главы государств и их помощники – все как один одетые в темные деловые костюмы. Хант заметил звездно-полосатый флаг США, британский Юнион Джек и еще несколько эмблем из числа Соединенных Штатов Европы, серп и молот СССР и красную звезду Китая. Еще несколько десятков флагов Хант с ходу определить не смог. Сзади и по бокам он заприметил яркие краски церемониальной военной формы и блеск латуни, отражавшей солнечный свет. Он попытался поставить себя на место тех, кто находился снаружи. Никто из них не встречался с инопланетянами лицом к лицу. Он попытался запечатлеть чувства и эмоции людей, которые, не отрывая взгляда, смотрели на исполинскую башню из серебристого металла, спустившуюся с неба прямо на их глазах. Момент был поистине уникальным; ничего подобного в человеческой истории еще не случалось и уже никогда не случится в первый раз.
Затем снова прозвучал голос ЗОРАКа:
– Хвостовые ворота опущены. Давление выровнено, внешние шлюзовые двери разблокированы, трапы выдвинуты. Готов к открытию.
Хант почувствовал нараставшее вокруг него напряжение. Взгляды группы начали переключаться на Гарута. Лидер ганимейцев медленно обвел глазами собравшихся, чуть задержался на землянах, которые по-прежнему толпились у входа в лифт, а затем перевел их на Ханта.
– Мы выйдем из корабля в оговоренном порядке. И все же, для этого мира мы чужаки. Среди нас есть те, кто возвращается домой. Это их планета, и именно они должны стать нашими проводниками.
Ганимейцам не нужно было повторять дважды. Уже на последних словах предводителя они расступились, оставив длинный прямой коридор аккурат между группой землян у лифтов и тем местом, где ждали Гарут и Хант. Спустя несколько секунд земляне медленно зашагали вперед. Первым шел Данчеккер. Когда они приблизились к шлюзу, рядом с которым стоял Хант, ганимейцы отодвинулись в сторону, чтобы освободить для них место перед внутренней дверью.
– Значит, все готово, Крис? – спросил Хант, когда двое ученых встали лицом к лицу. – Еще несколько секунд, и ты снова будешь дома.
– Должен сказать, что лично я прекрасно обошелся бы и без всей этой публичности, – ответил профессор. – Чувствую себя каким-то Моисеем во главе еврейских племен. Но давай уже с этим покончим.
Хант повернулся и встал рядом с Данчеккером лицом к внутренней двери. Он взглянул на Гарута и кивнул.
– ЗОРАК, открой внутреннюю дверь, шлюз номер пять, – приказал Гарут.
Рифленые металлические панели бесшумно отодвинулись за пределы поля зрения Ханта. Он вошел в шлюзовую камеру и направился к внешней двери, сквозь нахлынувший поток эмоций смутно ощущая шагавшего рядом Данчеккера и следовавшую за ними команду КСООН. За внешней дверью располагался широкий пологий трап, спускавшийся до уровня бетонной площадки. Ступив на его верхнюю часть, они оказались посреди пространства, напоминавшего громадный собор с дугообразными металлическими сводами, которые в действительности представляли собой изогнутую нижнюю поверхность широких хвостовых плавников «Шапирона»; направленные вверх и внутрь, они соединялись с корпусом корабля где-то высоко над головой Ханта. Трап вместе с территорией, которую занимал корабль, находились в тени «Шапирона» и его могучих плавников. Но за пределами корабля царил яркий день, а окружающая местность пылала настоящим буйством красок в свете ослепительного солнца: зеленые холмы, с которых открывался вид на Ганивилль; лиловые, белые и голубые оттенки гор на фоне синего неба; пестрящие радугой толпы, запрудившие склоны холмов; пастельно-розовые, зеленые, красные, синие и оранжевые шале; белизна бетонной площадки у них под ногами; и даже снежно-белые манишки официальных представителей, выстроившихся внизу четкими, неподвижными колоннами.
Следом раздались овации. Это было похоже на неспешную шумовую волну, которая пришла с вершин холмов и прокатилась вниз, набирая силу и скорость, пока не обрушилась на них ревущим океаном звука, буквально затопившим их органы чувств. Когда вокруг, насколько хватало глаз, взорвались спонтанные движущиеся узоры, казалось, будто ожили сами холмы. Десятки тысяч людей кричали стоя в попытке разрядить многодневное напряжение, и каждый их вопль сопровождался взмахом – рук, шляп, рубашек, пиджаков – всего, что оказалось рядом. А на заднем фоне, будто стараясь пересилить рев толпы, время от времени нарастали, затихали и снова набирали силу эпизодические трели военных концертов.
Пройдя по трапу всего пару метров, земляне остановились, когда обрушившаяся со всех сторон лавина звуков на секунду захлестнула их чувства.
Затем они продолжили спуск и вскоре ступили на твердую землю под исполинскими колоннами, которыми казались плавники «Шапирона». Они зашагали к солнечному свету – туда, где перед основной массой встречающих стояла небольшая группа из представителей Земли. Они шли вперед будто в трансе; вращая головами, впитывали окружавшие их пейзажи, скопления людей на холмах, озеро позади… и пристально разглядывали устремленный ввысь корабль – бесшумный и неподвижный. Некоторые из них подняли руки и принялись махать в ответ толпам на склонах холмов. Те отозвались одобрительным ревом, и шум зазвучал с удвоенной силой.
Приблизившись к группе впереди, Хант узнал Сэмюэла К. Уилби, Генерального секретаря ООН. Рядом с ним находились Ирвин Френшоу, генеральный директор КСООН из Вашингтона, округ Колумбия, и генерал Бредли Каммингс, главнокомандующий форменного подразделения КСООН. Уилби поприветствовал его широкой улыбкой и протянул руку.
– Доктор Хант, полагаю, – сказал он. – С возвращением домой. Как вижу, вы привели с собой и друзей. – Он взглянул чуть в сторону. – А, и вы, профессор Данчеккер. Добро пожаловать.
Едва Данчеккер закончил пожимать руки, как окружающий их шум превратился в небывалое крещендо. Они подняли головы, обернувшись к кораблю.
Оттуда выходили ганимейцы.
Наверху трапа появилась первая группа гигантов с Гарутом во главе. Они остановились и теперь, будто в полном замешательстве, оглядывались по сторонам.
– ЗОРАК, – обратился Хант. – Они выглядят малость потерянными. Передай им, чтобы спускались и встретились с местными.
– Они так и сделают, – прозвучал у него в ухе голос машины. – Но им нужна пара минут, чтобы привыкнуть. Не забывай, что они уже двадцать лет не дышали природным воздухом. Сейчас они впервые за все это время оказались на открытом пространстве.
Наверху остальных трапов по периметру корабля открылись собственные шлюзы, и из них показались еще несколько ганимейцев. Порядок выхода, тщательно спланированный Гарутом, оказался напрочь забыт. Кто-то из ганимейцев толпился в дверях шлюза, кто-то уже спускался по трапу; некоторые же просто глазели, застыв на месте.
– Они немного растерялись, – объяснил Уилби Хант. – Нам нужно привести их в чувство.
Уилби кивнул и знаком велел своей группе выйти вперед. Большую часть прибывших с Ганимеда землян адъютанты ООН проводили к национальным делегациям, а Хант, Данчеккер и еще пара человек тем временем составили компанию группе Уилби и направились к трапам.
– ЗОРАК, соедини меня с Гарутом, – на ходу пробормотал Хант.
– Готово.
– Это Вик Хант. Ну что, как тебе?
– Мои люди сейчас не в себе, но это временно, – ответил знакомый голос. – Да и я тоже, если уж говорить начистоту. Я, конечно, ожидал, что выход под открытое небо после стольких лет станет для меня травматичным опытом, но на такое точно не рассчитывал. Да еще и все эти люди… крики… у меня просто нет слов.
– Я вместе с группой, которая сейчас направляется к твоему трапу, – сообщил Хант. – Берите себя в руки и спускайтесь. Вам нужно кое с кем поздороваться.
Когда Хант вместе с остальными уже подходили к подножию трапа, он поднял голову и увидел спускавшихся к ним Гарута, Шилохин, Мончара и Джассилейна в сопровождении еще нескольких инопланетян. Слева и справа от них ганимейцы, успевшие сойти с остальных трапов, направлялись туда, где их уже дожидалась группа Уилби.
Гарут сошел с трапа, шагая чуть впереди своих спутников. Затем он остановился и опустил голову, чтобы взглянуть на Генерального секретаря. Медленно и торжественно они обменялись рукопожатиями.
Хант представил обе группы друг другу, действуя в роли переводчика при посредничестве ЗОРАКа.
– Это один из парней, на которых держится управление КСООН, – сказал Вик Гаруту, когда они подошли к Ирвину Френшоу. – Без помощи Космических сил мы бы вас никогда не нашли.
Затем две группы развернулись и, смешавшись друг с другом, зашагали прочь. Наверху и за их спинами с трапов стекали десятки восьмифутовых фигур, мало-помалу присоединявшихся к головной команде. Выйдя на солнечный свет, они на секунду остановились, чтобы оглядеть выстроившиеся перед ними делегации земных стран. На холмы позади них опустилась внезапная тишина.
Затем Гарут медленно поднял правую руку в приветственном жесте. Остальные ганимейцы друг за другом последовали его примеру. Молча и неподвижно они стояли, вытянув сотню рук в едином жесте приветствия и дружбы, обращенном ко всем народам Земли.
С холмов моментально сошла новая лавина человеческих возгласов. Если первую волну можно было сравнить с наводнением, то теперь речь шла о настоящем цунами. Казалось, что ее эхо мечется по долине, будто затряслись сами швейцарские горы, решившие примкнуть к радушной встрече гостей.
Уилби повернулся к Ханту и наклонился вперед, поближе к его уху.
– Кажется, ваши друзья произвели настоящий фурор, – сказал он.
– Я, конечно, ожидал какой-никакой суматохи, – ответил Хант, – но такого и за миллион лет бы не представил. Мы идем?
– Да.
Хант повернулся к Гаруту и, вторя Уилби, сказал:
– Идем, Гарут. Пора засвидетельствовать свое почтение. Некоторые из людей проделали долгий путь, чтобы с вами встретиться.
Гиганты, впереди которых следовала смешанная группа из земных и ганимейских лидеров, единой толпой зашагали к ожидавшим их главам национальных правительств Земли.
В течение следующего часа или около того ганимейские лидеры кочевали между группами национальных представителей, обмениваясь краткими официальными речами о доброжелательных намерениях. По мере их передвижения группы рассеивались, примыкая к растущей толпе землян и ганимейцев, собиравшихся на бетонной площадке под «Шапироном». Эта встреча была совсем не похожа на прием, оказанный первым инопланетянам, неуверенно ступившим на лед базы «Ганимед-Центр».
– Я так до конца и не понял, – признался Ханту Джассилейн, когда их группа направилась к малазийской делегации. – Ты говоришь, что все, кого мы встретили, являются членами одного из правительств. Но мне бы хотелось разобраться, какое из этих правительств главное?
– Главное? – спросил Хант, не вполне понимая, что он имеет в виду. – Ты о чем?
Гигант изобразил в воздухе жест раздражения:
– То, что управляет планетой. Которое из них этим занимается?
– Ни одно, – ответил Хант.
– Так я и подумал. Тогда где же оно?
– Его не существует, – объяснил Хант. – Планета управляется ими всеми и в то же время не управляется ни одним из них.
– Стоило догадаться, – ответил Джассилейн. ЗОРАК умудрился ввернуть в перевод неплохую имитацию усталого вздоха.
Остаток дня все официальные мероприятия проходили в атмосфере, больше похожей на карнавал. Гарут и лидеры ганимейцев уделяли время каждой группе правительственных делегатов, налаживая взаимоотношения и составляя графики официальных визитов в представленные на встрече страны. Для Ханта и всех остальных землян с Ганимеда день выдался весьма насыщенным, ведь благодаря знакомству с инопланетянами к ним буквально выстроилась очередь из желающих представиться ганимейцам, а сами они стали очевидными претендентами на роль посредников в диалогах. С легкой руки Европейского Правительства было создано бюро по вопросам сотрудничества – международный представительный орган, который действовал под эгидой ООН и должен был стать постоянным учреждением в землянском секторе Ганивилля. К вечеру программа вопросов, вынесенных на обсуждение между двумя расами, соблюдалась в более-менее упорядоченной и организованной форме.
Вечером в Ганивилле устроили грандиозный приветственный банкет – разумеется, вегетарианский, – на котором слова и вино буквально лились рекой. После ужина и еще нескольких выступлений представители обеих рас перешли к неформальному общению, и Хант, с бокалом в руке, вдруг оказался в комнате рядом с тремя ганимейцами, двое из которых – Валио и Кралом – были офицерами на борту «Шапирона», а третья, по имени Стрельсия, работала администратором. Валио как раз рассказывал о замешательстве, в которое его привели события сегодняшнего дня.
– Кажется, он назвался Эммануэлем Кроу, – сказал им Валио. – Он был в составе делегации, которая прибыла из того же места, где живешь ты, Вик, – США. Он сказал, что сам из Вашингтона… Госдепартамент, кажется, или вроде того. Но озадачило меня то, что он отнес себя к краснокожим индейцам.
Хант как бы невзначай оперся о стоявший позади стол и сделал глоток скотча.
– А что не так? – спросил он.
– Ну, после этого мы встретились с представителем правительства Индии, и он сказал, что Индия находится совсем не рядом с США, – объяснил Валио. – Как же тогда Кроу может быть индейцем?
– Ты путаешь индейцев с индийцами, – ответил Хант, опасаясь, что их разговор вот-вот обернется полнейшей неразберихой. И действительно, оказалось, что Кралому есть что добавить.
– Я встретил человека из западной Индии, но сам он сказал, что родом с востока.
– Есть еще Индонезия, раньше ее как раз называли Ост-Индией, то есть «восточной Индией»… – начала было Стрельсия.
– Знаю, но она так далеко, что находится практически на западе, – заметил Кралом.
Хант внутренне застонал и, пытаясь собраться с мыслями, потянулся в карман за пачкой сигарет. Но прежде, чем он успел хоть что-то объяснить, Валио заговорил снова.
– Я подумал, может, он назвался краснокожим индейцем, потому что на самом деле родом из Китая, ведь китайцы по идее красные и сам Китай не так далеко от Индии, но оказалось, что на самом деле они желтые.
– Возможно, он был русским, – предположил Кралом. – Кто-то говорил мне, что они тоже красные.
– Нет, они розовые, – твердо заявила Стрелсия. Она указала головой на коренастого, плотного мужчину в черном костюме, который стоял к ним спиной, беседуя с другой смешанной группой из людей и ганимейцев. – Вот он, если я правильно помню. Можешь сам проверить.
– Я с ним уже встречался, – ответил Кралом. – Он белый русский. По его же словам, хотя сам он белым не выглядит.
Трое инопланетян умоляюще взглянули на Ханта, надеясь, что тот развеет эту бессмыслицу парой мудрых слов.
– Не о чем беспокоиться – это просто пережитки старых времен. Сейчас наш мир так активно перемешивается, что в скором времени это, наверное, вообще не будет иметь значения, – неуклюже ответил он.
Ранним утром, когда тени окружающих холмов все еще искрились тысячами огоньков, тишину нарушали лишь эпизодические звуки шаркающих ног и зловещие удары тел о деревянные дома, с которыми исполинские фигуры, веселые, но едва державшиеся на ногах, пытались протиснуться в узкие переулки между ганивилльскими шале.
На следующее утро авторитетные гости со всех концов планеты начали покидать городок, чтобы дать Ганивиллю неделю отдыха и спокойствия. Для публики было подготовлено несколько новостных спецвыпусков, а на ближайшую неделю составлено облегченное расписание дискуссий с приглашенными группами землян – в основном ученых; но большую часть времени ганимейцы могли спокойно наслаждаться ощущением твердой земли под ногами.
Многие из них просто лежали, вытянувшись на траве и купаясь в лучах света, который для них был сродни тропической жаре. Другие часами бродили вдоль периметра, постоянно останавливаясь и смакуя земной воздух, будто пытаясь убедить себя, что все это происходит не во сне; они стояли и с неприкрытым восторгом созерцали озеро, холмы и укрытые снегом вершины далеких Альп. Третьи пристрастились к терминалам земной Глобосети, которыми были оснащены их шале, выказав неутолимую жажду знаний о Земле, ее народах, истории, географии и всем, что только можно было представить. Чтобы упростить задачу, земную сеть подключили к ЗОРАКу, благодаря чему обе цивилизации смогли обмениваться друг с другом колоссальными объемами накопленных данных.
Приятнее всего было наблюдать за реакцией ганимейских детей. Рожденные на борту «Шапирона» за время его эпического путешествия с Искариса, они никогда прежде не видели ни голубого неба, ни природного ландшафта или гор, никогда не дышали естественным воздухом и даже не представляли, что могут находиться вне корабля без какой-либо защиты. Для них единственной реально существующей средой обитания была безжизненная межзвездная пустота.
Поначалу многие из них съежились от одной мысли о выходе из корабля, испугавшись последствий, которые им внушали в течение всей жизни и которые они безоговорочно принимали как фундаментальную истину. Когда несколько более доверчивых и рисковых детей наконец с опаской подкрались к дверям, за которыми находились трапы, и выглянули наружу, то замерли в полнейшем замешательстве, не веря собственным глазам. Со слов старших и ЗОРАКа они уже имели смутное представление о планетах и мирах – штуковинах, на которых можно жить и которые превосходят «Шапирон» по своим размерам, хотя точный смысл этих слов всегда оставался неясным. А затем они прибыли на Ганимед; очевидно, то была планета – подумали они.
Но теперь! Сотни людей, стоявших за пределами корабля в рубашках без рукавов; как такое вообще возможно? Чем они дышат и почему не взорвались от декомпрессии? Как Вселенная вдруг поделилась на две части – «верх» и «низ», ведь эти слова имели смысл только внутри корабля? Почему внизу все такое зеленое; кто мог создать нечто настолько огромное и зачем было придавать этим штукам такие странные формы, очертания которых теряются вдали насколько хватает глаз? Почему наверху все такое голубое и куда пропали звезды? Откуда берется весь этот свет?
В итоге, после долгих уговоров, они все-таки отважились спуститься по трапам на землю. Ничего плохого с ними не случилось. И вскоре они, приободрившись, начали исследовать свое новое чудесное окружение. Бетон у подножия трапов, трава за его пределами, деревянные стены шале – все было для них в новинку и давало особый повод для восторга. Но самым поразительным для них было зрелище по другую сторону корабля – уходящее вдаль и будто не имеющее конца и края; они и представить не могли, что в целой Вселенной может найтись такое количество воды.
Прошло совсем немного времени, и они уже резвились и нежились в экстазе свободы, которой никогда не знали прежде. Коронным номером стали увеселительные поездки на катерах швейцарской полиции – вдоль берега, на середину Женевского озера и обратно. Вскоре стало очевидно, что поселиться на Земле им могли помешать лишь взрослые со своими проблемами; перед самими детьми этот вопрос уже не стоял.
На третий день после высадки Хант как раз наслаждался перерывом на кофе в столовой для жителей Ганивилля, когда низкое жужжание наручного модуля оповестило его о входящем вызове. Он коснулся кнопки, активирующей модуль, и голос ЗОРАКа тут же сообщил:
– С тобой хочет связаться координационное бюро из Административного блока. Ответишь на звонок?
– Хорошо.
– Доктор Хант? – голос казался юным и, как ни странно, симпатичным.
– Он самый, – подтвердил он.
– Это координационное бюро. Извините за беспокойство, но не могли бы вы к нам зайти? Нам бы пригодилась ваша помощь в одном деле.
– Только если пообещаете выйти за меня замуж. – Настроение у него было именно такое. Возможно, все дело в том, что он спустя такой долгий срок наконец-то вернулся домой.
– Что?.. – Голос стал выше от удивления и замешательства. – Я не… в смысле, я серьезно…
– А почему вы решили, что я – нет?
– Вы с ума сошли. Так как насчет того, чтобы заглянуть к нам?.. По делу.
«По крайней мере, – подумал Хант, – самообладание она вернула быстро и ловко».
– Кто вы? – беспечно спросил он.
– Я же сказала – координационное бюро.
– Да не они – вы.
– Ивонн… а что?
– Что ж, давайте заключим сделку. Вам нужна моя помощь. А мне нужен человек, который покажет Женеву, прежде чем я вернусь в Штаты. Что скажете?
– Это разные вещи, – резко парировал голос, хотя и не без налета улыбки. – Я выполняю задание ООН. А у вас частное мероприятие. Так вы придете?
– А вы согласны?
– О… может быть. Посмотрим. А пока вернемся к нашей проблеме?
– И в чем она состоит?
– Кое-кто из ваших ганимейских приятелей сейчас здесь и хочет выйти наружу. И кто-то решил, что было бы весьма кстати позвать заодно и вас.
Хант вздохнул и покачал головой.
– Ладно, – наконец ответил он. – Передайте им, что я скоро буду.
– Передам, – отозвалась собеседница, а затем, неожиданно понизив голос, добавила более конфиденциальным тоном: – Я свободна по воскресеньям, понедельникам и вторникам.
Следом послышался щелчок, и связь разорвалась. Хант широко улыбнулся, допил кофе и встал, чтобы выйти из-за столика. И тут ему в голову неожиданно пришла одна мысль.
– ЗОРАК, – пробормотал он.
– Да, Вик?
– Ты подключен к местному узлу земной Глобосети?
– Да. Именно через нее я смаршрутизировал вызов.
– Да, я в курсе… Я имел в виду, она звонила через стандартный двухсторонний видеотерминал?
– Да.
– С включенным видеопотоком?
– Да.
На мгновение Хант замолчал, потирая подбородок.
– Ты случайно не записал видео, а?
– Записал, – сообщил ЗОРАК. – Хочешь посмотреть?
Не дожидаясь ответа, машина проиграла часть разговора на экране наручного модуля. Хант кивнул и присвистнул в знак молчаливого одобрения. Ивонн оказалась привлекательной голубоглазой блондинкой, чей внешний вид лишь подчеркивался элегантным покроем светло-серой униформы ООН в сочетании с белой блузкой.
– Ты записываешь все, что обрабатываешь? – поинтересовался Хант, неторопливо шагая к двери.
– Нет, не все.
– Тогда почему решил записать это видео?
– Я знал, что ты попросишь его показать, – ответил ЗОРАК.
– Мне не очень-то нравится, когда меня подслушивают, – сказал Хант. – Считай, что тебе сделали выговор.
ЗОРАК оставил эту ремарку без внимания.
– Я и добавочный номер записал, – сказал он. – Раз уж ты сам не подумал о том, чтобы его попросить.
– Не знаешь, она замужем?
– И как бы я это выяснил?
– Ох, даже не знаю… Наверное, ты мог бы взломать коды доступа и влезть в личные дела ООН через глобальную сеть – ну, или вроде того.
– Я, конечно, мог бы, но не буду, – ответил ЗОРАК. – Есть вещи, на которые хороший компьютер готов пойти, но есть и те, которые он делать не станет. С этого момента ты сам по себе.
Хант закрыл канал связи. Качая головой, он вышел из кафетерия и повернул в сторону блока Бюро.
Несколькими минутами позже он оказался в координационном бюро на первом этаже, где ждал Гарут в компании еще нескольких ганимейцев и официальных лиц ООН.
– Нам бы хотелось ответить взаимностью на радушие, которое нам оказали земляне, – сообщил Гарут. – Так что мы не прочь прогуляться за пределами охранного периметра, чтобы с ними встретиться.
– Это не проблема? – уточнил Хант, адресовав вопрос дородному седовласому мужчине – по-видимому, самому старшему из присутствовавших здесь чиновников.
– Конечно. Они ведь не узники, а наши гости. Но мы подумали, что будет лучше, если их сопроводит кто-то из знакомых людей.
– Я не против, – кивнув, ответил Хант. – Идемте.
Поворачивая к двери, он краем глаза заметил Ивонн, работавшую за видеоконсолью в задней части офиса, и озорно подмигнул ей. Она чуть покраснела и опустила взгляд на клавиатуру. Затем снова подняла голову и, живо улыбнувшись, подмигнула в ответ, после чего опять углубилась в клавиатуру консоли.
Снаружи к ним присоединилось еще несколько ганимейцев и отряд швейцарской полиции во главе со встревоженным шефом. Группа проследовала по тропинке к автомобильной дороге, а затем повернула налево, зашагав между рядами шале к стальным сетчатым воротам, составлявшим часть периметрального ограждения. Когда шале остались позади и гости начали подниматься по слегка наклонной, посыпанной гравием дорожке, в толпе, сидевшей за забором на травяных холмиках в дальнем конце свободной зоны, началось волнение. Люди принялись вскакивать на ноги и смотреть вниз, в сторону забора. Когда ганимейцы остановились, а швейцарские констебли тем временем открыли и распахнули ворота, возбуждение стало лишь сильнее.
Когда Хант, по одну сторону от которого шагал Гарут, а по другую – начальник швейцарской полиции, провел группу через ворота, толпа впереди разразилась громкими воплями и рукоплесканиями. Люди бегом спускались со склонов и прижимались друг к другу прямо перед полицейским кордоном; они махали и кричали вслед шествию, которое вошло в карантинную зону и продолжало двигаться по проезжей части.
Кордон приоткрылся, чтобы пропустить их наружу, и собравшиеся толпы людей по другую сторону дороги вдруг увидели перед собой фантастические лица из иного мира. Со всех сторон продолжал идти несмолкающий шум, но ряды, выстроившиеся прямо перед гигантами, как-то странно притихли и сделали шаг назад, будто выдерживая уважительную дистанцию. Гарут остановился и медленно обвел взглядом полукруг лиц. Те, на ком он задерживал свое внимание, отводили глаза. Хант понимал их неуверенность, но в то же время беспокоился, что жест, который хотели продемонстрировать гиганты, может остаться без ответа.
– Меня зовут Вик Хант, – громко прокричал он, обращаясь к толпе. – Вместе с этими людьми я проделал путь от самого Юпитера. Это Гарут, командир ганимейского корабля. Он и его спутники захотели встретиться с вами лично, по собственной инициативе. Давайте сделаем так, чтобы наши гости почувствовали себя как дома.
Люди, однако же, продолжали тушеваться. Похоже, что некоторым из них действительно хотелось сделать ответный жест, но все ждали, пока кто-нибудь проявит инициативу. Наконец, мальчик из передних рядов вырвал руку из маминой ладони, вышел вперед и смело взглянул на громадную фигуру Гарута. Лет двенадцать на вид, лохматые светлые волосы, веснушчатое лицо, на ногах – крепкие горные ботинки и кожаные шорты в альпийском стиле. Его мать инстинктивно шагнула вперед, но стоявший рядом мужчина удержал ее рукой.
– Мне нет до них дела, мистер Гарут, – громко заявил паренек. – Я хочу пожать вам руку.
Он уверенным жестом поднял ладонь, протянув ее гиганту. Гарут остановился, и его лицо сложилось в гримасу, которая могла быть лишь улыбкой; затем он взял мальчика за руку и сердечно ее пожал. Напряжение в толпе исчезло без следа, и люди радостно устремились вперед.
Хант огляделся по сторонам и увидел, что все вокруг поменялось само собой. Кто-то из ганимейцев позировал для фото, обняв за плечо смеющуюся женщину средних лет, пока ее муж делал снимок. Кто-то – принимал протянутую ему кружку кофе, а еще один гигант позади него с недоверием смотрел на настойчивую, виляющую хвостом немецкую овчарку, которую привела одна из семей. Несколько раз похлопав собаку в порядке эксперимента, он присел на корточки и взъерошил ей шерсть; в награду та принялась неистово лизать его языком на кончике длинного, вытянутого лица.
Хант прикурил сигарету и неспешным шагом направился к начальнику швейцарской полиции, который в этот момент вытирал промокший от пота лоб носовым платком.
– Ну вот, все прошло не так уж плохо, Генрих, – сказал он. – Говорил же, не о чем волноваться.
– Может, и так, доктор Ант, – без особой радости в голосе ответил Генрих. – И фсе-таки, я буду рад куда больше, когда мы – как фы там гофорите в Америке… – сможем сфалить отсюда ко фсем чертям.
Хант провел в землянском секторе Ганивилля еще пару дней, помогая с организацией бюро сотрудничества, а заодно не упуская возможности отдохнуть и расслабиться. Затем, взяв короткий отгул по особым обстоятельствам, которые – в этом он не сомневался – явно выходили за рамки его служебных обязанностей, Вик забрал Ивонн, сел вместе с ней на один из реактивных самолетов, которые продолжали курсировать между Ганивиллем и Женевой, а оказавшись в городе, пустился во все тяжкие. Через три дня они вывалились из ехавшей на восток машины, которая остановилась на протянувшемся вдоль периметра главном шоссе, – слегка растрепанные, нетвердо стоящие на ногах и до беспамятства счастливые.
К этому моменту – спустя целую неделю со дня высадки «Шапирона» – бюро по вопросам сотрудничества полностью взяло ситуацию под контроль, и отдельные группы инопланетян начали покидать Ганивилль, чтобы посетить конференции и встретиться с людьми по всему миру. Некоторые из групп, надо заметить, отбыли достаточно давно, и в новостях уже сообщали о подробностях их путешествий.
Небольшие группы восьмифутовых пришельцев, которых неизменно сопровождал бдительный полицейский эскорт, стали если не обыденным, то, по крайней мере, привычным явлением на Таймс-сквер, Красной и Трафальгарской площадях и Елисейских Полях. Они с пониманием дела слушали в Бостоне концерт Бетховена, со смесью ужаса и трепета бродили по лондонскому зоопарку, участвовали в роскошных приемах Буэнос-Айреса, Канберры, Кейптауна и Вашингтона и посещали Ватикан, чтобы выразить свое почтение. В Пекине их культура удостоилась похвалы как наивысшее воплощение идеалов коммунизма, в Нью-Йорке – как совершенный образчик демократии, а в Стокгольме – как непревзойденный эталон либерализма. И повсюду их встречали целые толпы людей, собравшихся, чтобы поприветствовать инопланетных гостей.
Репортажи по всему миру рассказывали о полнейшем изумлении инопланетян перед многообразием жизни и цвета, перед энергией и изобилием, которое они видели буквально на каждом шагу. Люди – говорили они – каждый день торопятся проживать свою жизнь, будто опасаясь не успеть за отведенное им время пересмотреть и переделать все, что им может предложить Земля. Минервианские города были больше с точки зрения архитектуры и инженерных сооружений, но и близко не могли сравниться с тем разнообразием, задором да и просто любовью к жизни, которыми день и ночь бурлят мегаполисы Земли. Минервианские технологии превосходили земные, но скорость их развития меркла на фоне умопомрачительного роста земной цивилизации, ставшего результатом ее суетливой, суматошной, безудержной миграции за пределы этой невероятной планеты.
Выступая на научной конференции в Берлине, один из ганимейцев заметил: «Наша теория происхождения Вселенной описывает устойчивое равновесие, при котором материя возникает, незаметно исполняет возложенную на нее роль, а затем так же незаметно исчезает – медленный и спокойный эволюционный процесс, который хорошо сочетается и с нашим темпераментом, и с историей нашей расы. Лишь человек мог вообразить ту скачкообразную катастрофу, которую вы называете Большим взрывом. Я убежден, что, как только у вас появится возможность внимательнее изучить наши теории, идеи Большого взрыва отпадут сами собой. И все же считаю, что выдвижение подобной теории вполне соответствует духу человечества. По сути,, дамы и господа, представляя катастрофическое расширение бытия в модели Большого взрыва, человек видел вовсе не Вселенную; он видел самого себя».
Спустя десять дней после прилета на Землю с Хантом снова связались КСООН, выразившие надежду, что отпуск пришелся ему по душе. Однако кое-кто в Хьюстоне знал Вика лучше, чем он сам, а потому намекнул, что ему, возможно, стоит задуматься о возвращении к работе.
Но что важнее, КСООН договорились с бюро о визите научной делегации ганимейцев в хьюстонскую штаб-квартиру НавКомм – в первую очередь, чтобы инопланетяне смогли больше узнать о лунарианцах. По какой-то причине ганимейцы питали немалый интерес к ближайшим предкам человечества, а поскольку лунарианские исследования находились под контролем Хьюстона и там же велась большая часть работы, выбор места для визита казался вполне очевидным. И так как Ханту все равно предстояло лететь в Хьюстон, КСООН предложили ему взять на себя роль организатора и сопроводить делегацию, позаботившись о том, чтобы ганимейцы в целости и сохранности добрались до Техаса. Вместе с ними решил лететь и Данчеккер, который также должен был вернуться в Хьюстон, чтобы возобновить работу в Вествудском биологическом институте.
И вот, под конец второй недели, Хант снова оказался в знакомой обстановке: на борту авиалайнера «Боинг-1017», летящего на запад в восьмидесяти километрах над северной Атлантикой.
– Когда я отправлял тебя на Ганимед, то просто хотел, чтобы ты чуть больше разузнал об этих парнях. Я никак не рассчитывал, что ты вернешься назад вместе с целым кораблем инопланетян.
Грегг Колдуэлл пожевал сигару и взглянул на собеседника со смесью удивления и притворной злости. Хант, распластавшийся в кресле напротив, лишь улыбнулся и сделал еще один глоток скотча. Было приятно вновь оказаться в знакомой обстановке штаб-квартиры НавКомм. Интерьер роскошного кабинета Колдуэлла с целой стеной из экранных панелей; панорамный вид сверху на радужные башни Хьюстона – все осталось таким же, как прежде.
– Значит, ты получил больше, чем заплатил, Грегг, – заметил он. – Но ты же не жалуешься, а?
– Черта с два. Конечно не жалуюсь. Судя по тому, как все складывается, ты снова проделал отличную работу. Просто каждый раз, как я даю тебе задание, ситуация частенько… выходит из-под контроля. В итоге я всегда получаю больше, чем просил. – Колдуэлл вынул изо рта сигару и слегка наклонил голову. – Но как ты и сказал, я не жалуюсь.
Несколько секунд директор изучал Ханта задумчивым взглядом.
– Так… каково это – впервые оказаться вдали от Земли?
– О, это было… то еще приключение, – машинально ответил Хант, но затем, подняв взгляд, заметил в глазах под угловатыми бровями озорную искорку, которая навела его на мысль, что вопрос был задан не просто так. Как он мог забыть? Колдуэлл ничего не говорил и не делал без причины.
– Познал самого себя, – тихо процитировал Колдуэлл. – А может, и других заодно, а? – Он пожал плечами, будто не придавая этим словам особого значения, но искорка в его глазах никуда не делась.
На долю секунды брови Ханта слились в одну линию, но затем до него вдруг дошел скрытый смысл этого лирического отступления, и глаза Вика расширились от изумления. Потребовалась примерно пара секунд, прежде чем его мозг окончательно расставил все по местам. В самом начале лунарианских исследований, сразу после того, как Хант переехал из Англии в Хьюстон, его отношения с Данчеккером отличались изрядной язвительностью. Движение к разгадке зачастую тормозилось из-за того, что двое ученых попусту тратили свои силы на личные конфликты. Но затем, посреди лунных пустошей и космической пустоты, разделявшей Землю и Юпитер, прежние распри отошли на второй план. Именно тогда оба ученых начали трудиться в гармонии друг с другом, и все трудности попросту рухнули под мощным натиском их объединенных усилий – что как раз и требовалось для решения лунарианской проблемы. Теперь Ханту это было ясно как день. В тот же момент его вдруг осенило, что такое положение дел было отнюдь не случайным совпадением. Он взглянул на Колдуэлла с новообретенным уважением и медленно кивнул, всецело одобряя его план.
– Грегг, – с напускной укоризной заметил он. – Это опять твои закулисные интриги. Ты нас свел.
– Разве? – столь же невинным голосом отозвался Колдуэлл.
– Нас с Крисом. Именно тогда мы начали относиться друг к другу по-человечески и научились обходить наши шероховатости. Вот как мы решили лунарианскую загадку. Ты знал, что так будет… – Хант с обвиняющим видом наставил на него палец. – Вот зачем ты это устроил.
На секунду Колдуэлл стиснул массивные челюсти, и его плотно сжатые губы сложились в довольную улыбку.
– Значит, ты получил больше, чем рассчитывал, – бросил он в ответ. – Не жалуешься же, а?
– Вот же прохиндей, – похвалил Хант, поднимая бокал. – Ну ладно, сделка оказалась выгодной нам обоим. По-моему, именно так и должны делаться дела. Но теперь вернемся к настоящему и будущему – что у тебя в планах?
Колдуэлл наклонился вперед и положил локти на стол. Из его рта вырвалась длинная струйка голубого дыма.
– Что насчет той группы инопланетян, которых ты привез из Европы; большую часть времени тебе до сих пор приходится за ними приглядывать?
– Их уже познакомили с людьми из Вествуда, – ответил Хант. – Они интересуются лунарианцами и особенно хотят взглянуть на Чарли. Этим вопросом занимается Крис Данчеккер, так что я сейчас в основном свободен.
– Отлично. Я хочу, чтобы уделил время предварительному обзору ганимейской науки, – сказал Колдуэлл. – С учетом их машины под названием ЗОРАК и всех обсуждений и конференций информация поступает в таких количествах, что мы не успеваем ее обрабатывать. Когда ажиотаж поутихнет, потребуется чертова прорва работы, чтобы через все это продраться. Когда ты координировал исследования Чарли, то управлял неплохой сетью связей с ведущими научными учреждениями и центрами по всему миру. Я хочу, чтобы ты снова воспользовался этими связями для систематизации и оценки всех новых данных, особенно тех, что могут оказаться полезными для КСООН – к примеру, их гравитики. Не исключено, что многие исследовательские программы придется пересмотреть в свете того, что нам расскажут эти здоровяки. Сейчас вполне подходящий момент, чтобы приступить к делу – во всяком случае, не хуже прочих.
– Значит, наша группа пока что остается в прежнем составе? – догадался Хант, имея в виду команду, которую он возглавлял во время лунарианских исследований и которая продолжала работать под началом его заместителя, занимаясь главным образом нерешенными деталями общей картины, пока сам Хант находился на Ганимеде.
– Да. – Колдуэлл кивнул. – Насколько я вижу, манера их работы хорошо подходит для этой задачи. Ты уже поздоровался с ними?
Хант покачал головой:
– Вернулся только сегодня утром. И сразу сюда.
– Тогда этим и займись, – сказал Колдуэлл. – Здесь наверняка найдется немало друзей, которых ты был бы не прочь повидать. Потрать остаток недели, чтобы заново обустроиться. А в понедельник приступай к работе, о которой мы только что говорили. Окей?
– Окей. Первым делом я встречусь с нашей группой и обрисую предстоящую задачу. Уверен, им это понравится. Кто знает… может, если они начнут над ней думать, то к понедельнику уже наполовину разложат все по полочкам. – Он вопросительно скосил глаз на Колдуэлла. – Или ты мне за это и платишь?
– Я плачу тебе за то, чтобы ты думал с умом, – проворчал Колдуэлл. – Так работает делегирование. А если захочешь делегировать сам, то это в моем понимании и есть умный подход. Вперед.
Остаток дня Хант провел вместе со своими подчиненными, вникая в тонкости их работы за время его отсутствия – по общим вопросам он выходил на связь почти каждый день – и обрисовывая им последнюю директиву Колдуэлла. После этого ему было никуда не деться; несколько часов они расспрашивали Вика, выуживая каждый впитанный им клочок информации о научных теориях и технологиях ганимейцев, вынудили проговорить весь обед, а под конец выбили обещание пригласить к ним одного-двух ганимейских ученых для проведения интенсивного обучения. По крайней мере, подумал он, наконец-то уходя в девять часов домой, здесь у него не будет проблем с мотивацией.
На следующее утро он намеренно избегал той части штаб-квартиры НавКомм, где располагались его офисы, и начал день с визита к другому старому приятелю – Дону Мэддсону, возглавлявшему отдел лингвистики. Именно команда Дона, работавшая в сотрудничестве с несколькими университетами и исследовательскими институтами по всему миру, сыграла одну из ключевых ролей в саге о лунарианцах, разгадав тайну их языка по найденным на теле Чарли документам, а позже – и библиотеке микроточечных изображений, обнаруженных в руинах лунарианской базы неподалеку от кратера Тихо. Лишь перевод этих текстов позволил с уверенностью заключить, что и лунарианцы, и ганимейцы были родом с одной и той же планеты.
Хант остановился перед дверью в кабинет Мэддсона, легонько постучал и вошел, не дожидаясь ответа. Мэддсон сидел за рабочим столом, изучая один из неисчислимых листов бумаги, без которых его офис всегда выглядел неполным. Он поднял голову, смерил гостя секундным недоверчивым взглядом, а затем расплылся в улыбке до ушей.
– Вик! Что за… – Он привстал с кресла и принялся энергично трясти протянутую Хантом руку. – Рад видеть, что ты в полном порядке. Я знал, что ты вернулся на Землю, но никто не предупредил меня, что ты уже на стороне Штатов… – Он указал на мягкое кресло с противоположной стороны стола. – Садись, садись. Давно вернулся?
– Вчера утром, – устраиваясь поудобнее, ответил Хант. – Мне надо было встретиться с Греггом, а потом ребята из группы «Л» буквально связали меня по рукам и ногам. Грегг хочет, чтобы мы начали обдумывать справочник по ганимейской науке. Они настроены идти до конца… прошлым вечером заставили меня черт знает до скольки болтать в баре «Оушена».
– Ганимейцы, да? –Лицо Мэддсона расплылось в улыбке. – Я уж думал, ты и нам одного приведешь.
– Прямо сейчас у Криса Данчеккера в Вествуде их целая толпа.
– Да. Уже в курсе. Позже они и сюда должны заглянуть. У нас все места не находят от предвкушения. Ждут не дождутся. – Мэддсон откинулся на спинку кресла и несколько секунд смотрел на Ханта поверх сплетенных пальцев. Наконец он покачал головой. – Что ж, даже не знаю, с чего начать, Вик. Столько времени прошло… уйма вопросов… наверное, и дня не хватит, чтобы все обсудить, а? А может, тебе уже поднадоело, что люди постоянно спрашивают об одном и том же, из раза в раз?
– Ничуть, – возразил Хант. – Но может, прибережем эти вопросы до обеда? Не исключено, что к нам захочет присоединиться кто-нибудь еще, и тогда мне не придется объяснять дважды; а то вдруг мне это и правда надоест – а так не годится.
– Отличная идея, – согласился Мэддсон. – Отложим эту тему до обеда. А пока угадай, чем мы сейчас заняты?
– Кто?
– Мы… наш отдел… лингвисты.
– И чем же?
Мэддсон сделал глубокий вдох, посмотрел Ханту прямо в глаза, а затем низким, гортанным голосом издал абсолютно бессмысленную последовательность звуков. После этого он, буквально сияя от гордости, откинулся на спинку кресла, будто подначивая Ханта принять завуалированный вызов.
– И что это за чертовщина? – спросил тот, не веря собственным ушам.
– Даже ты не знаешь?
– А должен?
Мэддсон был явно доволен собой.
– Это, мой друг, ганимейский язык, – ответил он.
– Ганимейский?
– Ганимейский!
Хант восхищенно таращился на Мэддсона.
– Как, бога ради, ты его выучил?
Мэддсон выждал чуть больше, чтобы как следует посмаковать удивление Ханта, а затем указал на дисплейный модуль, стоявший сбоку его стола.
– Мы выбили себе канал связи с ЗОРАКом, – ответил он. – С тех пор как его подключили к земной Глобосети, спрос на доступ к машине просто бешеный, сам понимаешь. Но мы, как КСООН, имеем право на внеочередное подключение. Это просто зверь, а не компьютер.
На Ханта это, как полагается, произвело впечатление.
– Выходит, ЗОРАК учил тебя ганимейскому, да, – заключил он. – Все сходится. Мне стоило бы догадаться, что ты такой возможности не упустишь.
– У них любопытный язык, – заметил Мэддсон. – По нему видно, что развивается он уже довольно давно и претерпел масштабную оптимизацию – в нем почти не осталось исключений или многозначных форм. С точки зрения структуры он, вообще-то, довольно прост, вот только модуляции голоса и тона для человека совершенно непривычны. Это самый сложный аспект. – Он махнул рукой. – Полагаю, он представляет лишь академический интерес… но, как ты и сказал, мы просто не могли пройти мимо.
– А как насчет лунарианских текстов с базы Тихо? – спросил Хант. – С остальным тоже есть подвижки?
– А то. – Мэддсон махнул в сторону бумажных кип, которыми были завалены два стола – рабочий и тот, что стоял у боковой стены его кабинета. – Мы здесь без дела не сидели.
После этого он рассказал о некоторых пробелах, которые его лингвистам удалось заполнить за время отсутствия Ханта: они касались лунарианской культуры и того, как она была устроена на Минерве давностью в пятьдесят тысяч лет. Туда входило краткое описание истерзанной войной истории лунарианской цивилизации; несколько подробных карт планеты с учетом ее географических, климатических, сельскохозяйственных и промышленных особенностей; трактат об обязанностях и повинностях, которые граждане несли перед Государством в фабрике-крепости под названием Минерва; описание исконных минервианских форм жизни, восстановленных по окаменелым останкам и ряду гипотез о возможных причинах их массового вымирания двадцать пять миллионов лет тому назад. Встречались там и многочисленные упоминания более древней расы, населявшей планету до появления самих лунарианцев; очевидно, что цивилизация уровня ганимейцев просто не могла исчезнуть, не оставив для будущих жителей планеты целую массу следов. Лунарианцы изумлялись руинам ганимейских городов, изучали их чудесные машины, так и не сумев толком разобраться в их устройстве, и реконструировали довольно-таки исчерпывающую картину прошлой Минервы. В большинстве письменных источников лунаринцы обозначали ганимейцев простым словом «гиганты».
После того как они проговорили час с лишним, Мэддсон вытащил из-под других бумаг комплект карт и разложил их перед Хантом. На них изображалось ночное небо с группами звезд, распознать которые удалось далеко не сразу. По всем картам были разбросаны надписи, в которых Хант узнал лунарианский язык, а под каждой из надписей – перевод на английский, записанный более мелким шрифтом.
– Возможно, тебя это заинтересует, Вик, – сказал Мэддсон, в котором по-прежнему бурлил энтузиазм. – Звездные карты, составленные лунарианскими астрономами пятьдесят тысяч лет назад. Если рассматривать их достаточно долго, начинаешь замечать знакомые нам созвездия. Они немного деформированы по сравнению с теперешними, потому что со временем взаимное расположение звезд, конечно же, поменялось. Собственно говоря, мы передали эти изображения астрономам, работающим на телескопе Хейла, и по этим искажениям они смогли точно рассчитать, когда именно были нарисованы карты. Как оказалось, примерно пятьдесят тысяч лет назад.
Хант ничего не сказал, но все же наклонился вперед, чтобы внимательнее изучить карты. Это было захватывающее зрелище: изображение неба на тот момент, когда лунарианская цивилизация достигла пика, перед ее катастрофическим падением. Как и сказал Мэддсон, здесь были отмечены все знакомые созвездия, хотя их внешний вид немного отличался от современных. Помимо прочего, распознать их мешали линии, которые встречались по всей карте и соединяли группы наиболее заметных звезд, образуя узоры и фигуры, не имевшие никакого сходства с известными людям конфигурациями звезд; они невольно заставляли глаз следовать по непривычному маршруту, скрывая более известные паттерны. Орион, к примеру, был отмечен на карте, но не как единая и неделимая фигура; часть его звезд была объединена в независимое подмножество, другая же оказалась отделенной от остального созвездия и вместо этого соединена с параллелограммом Зайца, образуя совершенно иной образ. В результате понять, что на карте вообще есть Орион, можно было, лишь потратив какое-то время на распознавание двух его половин, а затем мысленно склеив их в единое целое.
– Понятно, – наконец задумчиво добавил Хант. – Как и мы, они видели среди звезд картинки – просто другие. Нужно время, чтобы привыкнуть к такой карте, да?
– Вот-вот, интересно, правда? – согласился Мэддсон. – Они не просто видели другие картинки; они и сами звезды группировали иначе. Правда, удивляться тут особо нечему; я всегда говорил, что в созвездии Большого Пса собак не больше, чем в голове у наблюдателя. И все-таки интересно, что их мышление, по-видимому, работало так же, как и у нас… несмотря на ту же склонность к самовнушению.
– А это что? – несколькими секундами позже спросил Хант.
Он указал на фигуру, расположенную по левую сторону карты, которую как раз изучал в тот момент. Лунарианцы составили огромное созвездие в форме морской звезды, объединив Геркулеса, Змею, Северную Корону и часть Волопаса. В переводе с лунарианского его имя означало просто «Гигант».
– А я все думал, заметишь ты его или нет, – сказал Мэддсон, сопроводив свои слова одобрительным кивком. – Что ж, насколько нам известно, лунарианцы были хорошо осведомлены о предшествующей им расе ганимейцев. Похоже, что они, в общем, назвали одно из своих созвездий… вроде как в их честь или типа того. – Он провел по карте рукой, будто пытаясь охватить ее одним жестом. – Как видишь, имена созвездиям они давали в честь самых разных вещей, но чаще всего использовали названия животных – так же, как и мы. Видимо, в этом есть какая-то естественная наклонность. – Он снова указал на выбранное Хантом созвездие. – Если у тебя хорошее воображение, то в этом узоре можно разглядеть смутное подобие ганимейской фигуры… так мне, по крайней мере, показалось. Смотри… от Геркулеса достается голова и две поднятых вверх руки… от Змеи – чуть согнутая и отведенная назад нога… а в еще одну ногу складываются линии, идущие через Северную Корону и дальше вниз к Арктуру. Понял, что я имею в виду? Это чем-то напоминает фигуру на бегу или в прыжке.
– И правда напоминает, – согласился Хант. На мгновение его взгляд стал отстраненным, а затем Виктор добавил: – Но вот что еще отсюда следует, Дон: о гигантах лунарианцы знали уже в самом начале своей истории – еще до открытия научных знаний.
– И с чего ты это взял?
– Что ж, взгляни на имена, которые они давали своим созвездиям. Как ты и сказал, все это простые, обиходные понятия – животные и все в таком духе. Именно такие имена мог бы выдумать безыскусный, примитивный народ… имена, обозначающие предметы окружающего мира. Имена наших созвездий появились точно так же.
– Хочешь сказать, что эти имена сохранились с древних времен, – сказал Мэддсон. – И передавались из поколения в поколение… с глубокой древности, когда лунарианцы только начинали задумываться о цивилизации. Да, возможно, ты и прав. – Он умолк и на секунду задумался. – Теперь я понимаю, что ты имеешь в виду… Созвездие, которое они назвали Гигантом, скорее всего, получило свое имя примерно в то же время, что и остальные. Имена прочих созвездий появились, когда лунарианцы были примитивной расой, а значит, имя Гиганту тоже придумали лунарианцы-дикари. Вывод: лунарианцы знали о ганимейцах с незапамятных времен. Да – в это я готов поверить… хотя, наверное, это не так уж и удивительно. Ведь если судить по снимкам, на которых ганимейцы показывали нам свою цивилизацию, по всей планете должна была сохраниться целая уйма следов. Какими бы примитивными ни были первые лунарианцы, они просто не могли их не заметить. Для этого им бы хватило глаз.
– Тогда нет ничего удивительного и в том, как часто гиганты упоминаются в их письменных источниках и легендах, – заметил Хант. – Это знание должно было оказать громадное влияние на развитие их цивилизации и образа мышления. Представь, что могло бы случиться, если бы шумеры всюду находили следы давно исчезнувшей, технологически развитой цивилизации? Они бы такие: эй, что это вообще?
За разговором Хант как бы между делом скользил взглядом по остальным звездным картам. Вдруг он замолчал и внимательно всмотрелся в одну из них, одновременно указав пальцем на какую-то надпись. В отличие от предыдущих, она относилась не к созвездию, а к отдельной звезде – обособленной и сравнительно тусклой. Сама надпись, однако, была сделана жирным лунарианским шрифтом. И означала она «Звезда Гигантов».
– Что-то не так? – спросил Мэддсон.
– Не то чтобы не так… скорее, немного странно. – Хант задумчиво нахмурил брови. – Эта звезда… она ведь даже не рядом с тем созвездием. Она вообще находится в другом полушарии, рядом с Тельцом… но при этом обозначена, как Звезда Гигантов. Интересно, почему ей дали такое название.
– А почему бы и нет? – Мэддсон пожал плечами. – Почему бы им не назвать звезду именно так? Это имя ничем не хуже прочих. Может, у них просто закончились названия или вроде того.
Ханта это, однако же, не успокоило.
– Но она такая тусклая, – медленно произнес он. – Дон, разница в яркости звезд на этой карте как-то соотносится с реальностью? В смысле, более яркие звезды они изображали крупнее, как и мы?
– Собственно говоря, да, так и есть, – ответил Мэддсон. – Но что с того? Неужели это действительно…
– Что это за звезда? – спросил Хант, который теперь был определенно заинтригован и как будто не слышал Дона.
– Понятия не имею. – Мэддсон широко развел руками. – Я не астроном. Это настолько важно?
– Думаю, да. – Голос Ханта звучал на удивление тихо и по-прежнему немного отстраненно.
– И почему?
– Взгляни на это вот с какой стороны. На вид звезда крайне тусклая – я бы сказал, четверка или пятерка по шкале звездных величин. Почему-то мне не дает покоя вопрос: а можно ли ее вообще увидеть невооруженным глазом из Солнечной системы? Так вот, если это не так, значит, лунарианцы могли обнаружить ее только после изобретения телескопов. Верно?
– Похоже на то, – согласился Мэддсон. – И что дальше?
– Так вот, давай вернемся к ее имени. Видишь ли, название такого рода – Звезда Гигантов – прекрасно вписывается в общую тему. Именно такого названия можно ожидать от древних лунарианцев. Но что, если древние лунарианцы не знали об этой звезде… потому что никогда ее не видели? В таком случае имя звезде дала более поздняя, высокоразвитая цивилизация, достигшая серьезных высот в астрономии. Но с какой стати развитая цивилизация будет выбирать имя вроде Звезда Гигантов?
По лицу Мэддсона расплылось понимающее выражение. Он оглянулся на Ханта, но был слишком поражен его выводом, чтобы ответить. Прочитав его взгляд, Хант кивнул, подтверждая мысли Мэддсона.
– Вот именно. В поисках фактов, которые ганимейцы оставили в подтверждение своего существования, нам приходится буквально шарить в темноте. Лунарианские ученые такой проблемы не знали, ведь у них было то, чего нет у нас, – планета Минерва, целая и невредимая, прямо у них под ногами. Фактов и подсказок, зарытых по всей планете, наверняка бы хватило, чтобы занять лунарианцев на многие поколения. – Он снова кивнул в ответ на недоверчивый взгляд Мэддсона. – Да, скорее всего, они составили исчерпывающую летопись всего, что сделали ганимейцы. Вот только все свидетельства, которыми они для этого воспользовались, сгинули вместе с Минервой.
Хант сделал паузу, не спеша вытащил из внутреннего кармана пиджака портсигар и быстро осмотрел его, не теряя нити рассуждений.
– Интересно, что именно они знали о той звезде, чего не знаем мы, – наконец произнес он, и его голос стал едва слышен. – Интересно, что именно они знали о той звезде, раз дали ей такое имя. Мы уже давно подозревали, что гиганты могли переселиться в другую звездную систему, но были не в состоянии доказать это наверняка или указать звезду, которая могла быть их целью. И тут такое…
Хант застыл, держа зажигалку на полпути ко рту.
– Дон, – спросил он. – Ты никогда не замечал, что судьба время от времени напоминает о себе, чтобы протянуть руку помощи?
– Никогда не думал в таком ключе, – признался Мэддсон. – Но теперь, когда ты об этом упомянул, видимо, остается только согласиться.
Со временем ганимейские ученые сблизились с научным сообществом Земли и наладили более тесную работу с земными исследователями. В некоторых областях информация, которой поделились инопланетяне, оказала заметное влияние на развитие человеческого знания.
Карты, взятые из банков данных ЗОРАКА, показали, как поверхность Земли выглядела на момент первых минервианских экспедиций, во время позднего олигоцена. Атлантический океан на них был почти в два раза
Все это время ганимейцы наотрез отказывались сообщать, где именно находились их экспериментальные колонии и какие именно области были затронуты экологическими катастрофами, к которым привело их вмешательство. Эти темы, говорили они, лучше оставить в прошлом, где им самое место.
В физических институтах и университетах по всему миру ганимейцы делились с землянами пережитками и фундаментальными идеями, составлявшими теоретическую основу той продвинутой науки, благодаря которой и была создана технология гравитики. Инопланетяне не предоставили чертежей для устройств и приспособлений, принципы которых выходили за рамки человеческого понимания и знакомство с которыми было бы преждевременным; они ограничивались лишь общими подсказками, утверждая, что люди заполнят пробелы по-своему и именно тогда, когда для этого придет время.
Они рисовали картины светлого и многообещающего будущего, рассказывая о безграничном богатстве ресурсов, которыми может поделиться Вселенная. Все вещества, говорили они, состоят из одних и тех же атомов, поэтому при наличии нужных знаний и достаточного количества энергии любую субстанцию – будь то металлы, кристаллы, органические полимеры, жиры, сахара и белки – можно синтезировать из легкодоступных материалов, в которых человечество не знает недостатка. Энергия, как уже начали понимать люди, только и ждет, пока ее кто-нибудь добудет – причем в совершенно немыслимых количествах. Из общего количества энергии, излучаемой в пространство нашим Солнцем, земным диском улавливается меньше одной триллионной. Примерно половина этой энергии отражается обратно в космос, и лишь малая часть остатка, доходящего до поверхности планеты, используется для практических нужд. Используя коммерческий жаргон землян, ганимейцы назвали крошечные карманы энергии, в той или иной форме спрятанные на поверхности планеты, «стартовым капиталом человечества». Будущие поколения, предсказывали они, будут видеть в программе «Аполлон» лишь авансовый платеж по лучшей из долгосрочных инвестиций, когда-либо сделанных человеком.
По прошествии месяцев две культуры так тесно переплелись и так свыклись с обществом друг друга, что многим начало казаться, будто гиганты были здесь всегда. «Шапирон» курсировал вокруг Земли, проводя по одному-два дня в крупнейших аэропортах планеты и привлекая десятки тысяч гостей; отдельные группы пассажиров ганимейцы выборочно брали на борт, устраивая часовые полеты – вокруг Луны и обратно! Любой человек, который имел доступ к терминалу Глобосети и был в силах продраться через постоянно перегруженный публичный обменник, мог поговорить с ЗОРАКом, а несколько приоритетных каналов были зарезервированы для распределения между школами. Несмотря на свое происхождение, многие из юных ганимейцев полюбили бейсбол, футбол и другие подобные им виды спорта, совершенно незнакомые им за прошлую жизнь, проведенную в изоляции «Шапирона». Вскоре они даже основали собственные лиги, чтобы бросить вызов собратьям с Земли. Поначалу старшие были несколько обеспокоены таким поворотом событий, но позже рассудили, что благодаря идее соперничества люди и смогли достичь так многого за столь короткий срок; вероятно, попытка привить земную волю к победе ганимейцам с их аналитической способностью к поиску решений была не таким уж плохим решением.
В течение шести месяцев ганимейцы объезжали все нации Земли, изучая их образ мышления, впитывая культуру и встречаясь с людьми: верхами и низами, богатыми и бедными, простыми и знаменитыми. Спустя какое-то время они и вовсе перестали считаться «инопланетянами». Теперь они были лишь одним из факторов внешней среды, постоянные изменения в которой уже давно стали для землян привычным делом. От внимания Ханта, теперь уже в глобальном масштабе, вновь не ускользнул тот факт, который он заметил еще на «Копре», когда ганимейцы на неделю покинули базу, чтобы посетить Плутон, – на Земле они казались «своими». Если они больше не будут всюду попадаться на глаза и исчезнут из новостных заголовков, планета просто перестанет быть такой, как должна.
И вот, в один из дней, земной шар облетела новость, что вскоре Гарут выступит в Глобосети с важным обращением ко всем жителям планеты. Намеков на суть этого обращения никто не давал, но всеобщий настрой предвещал важные перемены сам по себе. Когда наступил вечер, в который Гарут должен был произнести свою речь, весь мир замер в ожидании перед миллиардом экранов.
Гарут долго говорил о событиях, случившихся после прибытия ганимейцев. Он упомянул о многих достопримечательностях, которые довелось повидать ему и его спутникам, местах, где они побывали, и том, чему научились. Он вновь выразил изумление, которое ганимейцы испытали при виде возбуждения, бодрости и нетерпеливого угара буквально на каждом углу планеты, которую он назвал «фантастическим, неподвластным воображению миром». И от имени своего народа вновь поблагодарил правительства и жителей планеты, которые не только подарили ганимейцам свою дружбу, гостеприимство и безмерную щедрость, но и предложили разделить с землянами их дом.
В этот момент настроение Гарута – слегка подавленное во время всей его речи – приняло по-настоящему мрачный оттенок.
– Многие из вас, мои друзья, уже давно знают о существовании гипотезы, которая утверждает, что в далеком прошлом – спустя какое-то время после того, как наш корабль стартовал с Минервы – ганимейцы навсегда покинули планету, чтобы отыскать дом в другой части космоса. Были выдвинуты предположения, что их новым домом стала планета в системе далекой звезды – звезды, которая впоследствии стала известна как Звезда Гигантов.
Обеим этим идеям суждено остаться всего лишь предположениями. Наши и ваши ученые уже несколько месяцев работают сообща, изучая лунарианские записи и каждую зацепку, которая могла бы придать гипотезам больше правдоподобия. Должен сообщить вам, что все эти усилия до сих пор не принесли никакого результата. Мы не можем сказать наверняка, стала ли Звезда Гигантов новым домом для нашего народа. Мы даже не знаем, действительно ли наша раса мигрировала на другую планету.
Тем не менее, есть шанс, что все сказанное может оказаться правдой.
Его вытянутое лицо замолчало и напряженно всмотрелось в камеру; время тянулось и тянулось, будто пришелец знал, что зрители у экранов по всему миру вдруг поняли, что последует за этими словами.
– И теперь я должен сообщить вам, что мы вместе со старшими офицерами уделили немало времени обсуждению и внимательному изучению этих вопросов. Мы решили, что, какими бы призрачными ни были шансы на успех, наша обязанность – попытаться найти на них ответы. Когда-то Солнечная система была нашим домом, но теперь это не так. Мы снова должны отправиться в космос, чтобы разыскать своих соплеменников.
Он сделал паузу, дав слушателям время уяснить его слова.
– Решение далось нам непросто. Большую часть своей жизни мой экипаж провел в странствиях посреди глубин космического пространства. Наши дети никогда не знали дома. Мы понимаем, что путешествие к Звезде Гигантов займет много лет. Во многом мы опечалены – как же иначе, – но подобно вам самим должны в конечном счете следовать зову собственных инстинктов. В глубине души мы не найдем покоя до тех пор, пока вопрос о Звезде Гигантов остается без ответа.
И потому, друзья, я вынужден с вами попрощаться. Мы пронесем сквозь года добрые воспоминания о том времени, которое провели здесь, на солнечной, сине-зеленой планете Земля. Мы никогда не забудем о теплоте и гостеприимстве вашей расы и всегда будем помнить о том, что вы сделали для нас. Но теперь, к большому сожалению, наши пути расходятся.
Через неделю мы покидаем Землю. И если наши поиски закончатся неудачей, мы или наши потомки вернемся обратно. Это я вам готов пообещать.
Напоследок гигант отсалютовал поднятой рукой и слегка наклонил голову.
– Спасибо всем вам. И прощайте.
Эту позу он сохранял еще несколько секунд. А затем трансляция оборвалась.
Через полчаса после трансляции Гарут вышел из ганивилльского конференц-центра через главный вход. Он ненадолго остановился, чтобы прочувствовать в ночном воздухе первые признаки зимы, спускавшейся с горных вершин. Вокруг царила полная неподвижность, если не считать силуэтов, время от времени вырисовывавшихся в лужах теплого оранжевого света, который струился из окон в переулок между деревянными стенами домов. Ночь была ясной, как хрусталь. Гарут долго стоял, разглядывая звезды. Затем он медленно зашагал по тропинке, откуда свернул на широкую дорогу между рядами шале, которая вела к громадной, ярко освещенной башне «Шапирона».
Миновав одну из опор корабля, Гарут вошел в пространство, ограниченное четырьмя гигантскими плавниками и вдруг стал карликом на фоне возносящихся у него над головой полос металла. Когда он приблизился к основанию одного из трапов, которые вели в спущенную на землю часть кормы, и ступил в прилегавший к нему круг света, перед ним выпрямились с полдюжины восьмифутовых фигур, скрывавшихся в тени у подножия трапа. Гарут тут же узнал в этих фигурах членов своего экипажа, которые в этот момент наверняка решили расслабиться и насладиться спокойствием ночи. Подойдя ближе, он – по их позам и взглядам – почувствовал, будто что-то изменилось. Обычно они бы прокомментировали его появление веселой репликой или энергичным приветствием, но сегодня этого не произошло. Они просто стояли у трапа, молчаливые и замкнутые. Когда Гарут подошел к трапам, они отошли в сторону, чтобы пропустить командующего, и подняли руки в знак уважения его ранга. Гарут ответил на приветствие и прошел между ними. Он вдруг понял, что не может посмотреть им в глаза. Никто не проронил ни слова. Он знал, что они видели трансляцию, и знал, что они чувствуют. Ему было нечего добавить.
Добравшись до верха трапа, он миновал открытый шлюз, пересек находившееся за ним широкое пространство и вошел в лифт, который уже ждал Гарута по команде ЗОРАКа. Спустя несколько секунд он уже мчался вверх, к основной части корабля.
Он вышел из лифта на высоте ста пятидесяти метров над землей и по короткому коридору проследовал к двери, которая вела в его личную каюту. Там в разных позах уже сидели дожидавшиеся его Шилохин, Мончар и Джассилейн. Гарут ощутил тот же настрой, который чувствовал минуту назад на трапе «Шапирона». Мгновение он просто стоял, глядя на них сверху вниз, пока у него за спиной бесшумно закрывалась дверь. Мончар и Джассилейн смотрели друг на друга с неловким выражением на лицах. Лишь Шилохин выдержала его взгляд, но ничего не сказала. Издав долгий и протяжный вздох, он медленно прошел между ними и ненадолго остановился, чтобы рассмотреть металлический гобелен, украшавший дальнюю стену каюты. Затем Гарут снова повернулся к ним лицом. Взгляд Шилохин по-прежнему был сосредоточен на нем.
– Ты до сих пор не уверена, что мы обязаны лететь, – наконец произнес он.
Замечание было излишним, но кто-то должен был сказать хоть слово. Не было особой нужды и в ответе.
Ученая отвела взгляд в сторону и, будто обращаясь к низкому столику, стоявшему между ней и двумя ганимейцами, заметила:
– Дело в нашем отношении. Все это время они безоговорочно верили твоим словам. На всем пути от Искариса… все эти годы. Ты…
– Секунду. – Гарут подошел к небольшой панели управления, встроенной в стену у двери. – Не думаю, что этот разговор стоит записывать.
Он щелкнул переключателем, который изолировал комнату от всех каналов связи с ЗОРАКом, а значит, и от архивных записей корабля.
– Ты прекрасно знаешь, что никакая ганимейская цивилизация нас не ждет – ни у Звезды Гигантов, ни где-либо еще, – продолжила Шилохин. Ее голос был настолько близок к обвинениям, насколько это вообще было возможно для ганимейки. – Мы много раз изучали лунарианские записи. Из них не складывается никакой общей картины. Ты ведешь экипаж на смерть где-то посреди звезд. Оттуда никто не вернется. Но ты позволяешь им верить в сказки, чтобы они следовали за тобой. Так поступают земляне, не ганимейцы.
– Они предложили нам собственную планету в качестве дома, – пробормотал Джассилейн, качая головой. – Двадцать долгих лет твои люди мечтали лишь о возвращении домой. И теперь, когда этот дом найден, ты хочешь снова увести их в бездну космоса. Минервы больше нет, и нам этого не изменить. И все же по прихоти судьбы мы обрели новый дом – прямо здесь. Во второй раз такого не случится.
На Гарута внезапно накатила неимоверная усталость. Он повалился в кресло с откидной спинкой и смерил взглядом троицу мрачных лиц, которые не сводили с него глаз. Ему нечего было добавить к сказанному. Все верно; земляне приняли его народ с таким радушием, будто те были их братьями, потерянными в далеком прошлом. Они предложили ганимейцам все, что имели сами. Однако за прошедшие полгода Гарут сумел разглядеть истинную суть вещей. Он смотрел; он слушал; он следил; он видел.
– Сегодня земляне приветствуют нас с распростертыми объятиями, – сказал он. – Но во многих отношениях они все еще дети. Они показывают нам свой мир подобно ребенку, который открывает шкаф с игрушками для нового товарища по играм. Но одно дело – друг, который заглядывает лишь изредка, и совсем другое – тот, что переезжает к тебе домой и становится равноправным владельцем того самого шкафа с игрушками.
Гарут прекрасно понимал: его собеседники хотят, чтобы их убедили, хотят почувствовать уверенность, приобщившись к его образу мыслей, но помочь им не мог – во всяком случае, не больше, чем за предыдущую дюжину раз. И все же у него не оставалось иного выбора, кроме как повторить все сначала.
– Человеческая раса до сих пор пытается ужиться сама с собой. Сегодня мы всего лишь горстка инопланетян – любопытная диковинка, не более того; но однажды мы бы разрослись до популяции внушительных размеров. Для общежития в подобных масштабах Земле пока что не хватает ни стабильности, ни зрелости; людям едва удается сосуществовать друг с другом. Просто посмотрите на их историю. Я уверен, что однажды им это будет по силам, но время еще не пришло.
Вы забываете об их гордости и врожденных инстинктах соревноваться в любых делах. Они бы никогда смирились с ситуацией, в которой эти инстинкты заставили бы их воспринимать себя как низшую расу, а нас самих – как господствующих соперников. В тот момент нам пришлось бы в любом случае покинуть Землю, ведь мы никогда не станем навязывать ни самих себя, ни наш образ жизни обитателям планеты, которые этого не хотят или питают к нам неприязнь, но прежде нас бы ждала целая масса проблем, которые рано или поздно вылились бы в размолвку с землянами. Так будет лучше.
Шилохин услышала его слова, но все внутри нее съежилось при мысли о вынесенном вердикте.
– И ради этого ты будешь обманывать собственную команду, – прошептала она. – Чтобы гарантировать стабильную эволюцию чужой планеты, ты готов пожертвовать своими соплеменниками – последними из жалких остатков нашей цивилизации. Что это вообще за решение?
– Это решение не мое, за ним стоит само время и судьба, – ответил Гарут. – Когда-то Солнечная система была безраздельной вотчиной нашей расы, но те времена давно прошли. Теперь мы всего лишь незваные гости, анахронизм, обломки древнего корабля, выброшенного из океана времен. А Солнечная система по праву стала наследием человека. Для нас здесь больше нет места. И это решение принимать не нам – перед ним нас поставили сами обстоятельства. Нам лишь остается его принять.
– Но твои люди… – возразила Шилохин. – Разве им не следует знать? Разве они не вправе?.. – Она вскинула руки в жесте беспомощности.
После секундной паузы Гарут покачал головой.
– Я не стану рассказывать им, что новый дом у Звезды Гигантов – это всего лишь миф, – твердо заявил он. – Эту ношу придется нести только нам – тем, кто командует и ведет остальных за собой. Им незачем это знать… во всяком случае, пока. Именно надежда и вера в предназначение поддерживали их на пути от Искариса к Солнцу. А значит, смогут поддерживать и еще какое-то время. Если мы ведем их в неизведанные глубины космоса, где никто не воспоет и не оплачет их подвиг, они заслуживают хотя бы этого, прежде чем им откроется последняя истина. С нашей стороны это мизерная цена.
Долгое время в комнате царила мрачная тишина. Шилохин с отсутствующим видом снова и снова прокручивала в мыслях слова командира. Но затем на ее лице постепенно проступило хмурое выражение. Взгляд прояснился и неспешно скользнул вверх, встретившись с глазами Гарута.
– Гарут, – сказала она. Ее голос был на удивление спокойным и собранным. От эмоций, которые она испытывала прежде, не осталось и следа. – Раньше я никогда тебе такого не говорила, но… Я тебе не верю.
Джассилейн и Мончар резко подняли головы. Как ни странно, Гарута это не удивило, будто он заранее ожидал от Шилохин таких слов. Он откинулся на спинку кресла и внимательно оглядел гобелен на стене. Затем, не торопясь, снова посмотрел на Шилохин.
– И чему именно ты не веришь, Шилохин?
– Твоим доводам… все, что ты говорил последние несколько недель. Все это… не похоже на тебя. Это просто оправдание для чего-то другого… чего-то более глубокого.
Гарут ничего не сказал и продолжал непоколебимо смотреть на Шилохин.
– Земля быстро обретает зрелость, – продолжала она. – Мы вошли в их общество и были приняты так, как не могли представить даже в самых смелых мечтах. У твоих прогнозов нет оснований. Как нет и фактов, которые бы указывали на невозможность сосуществования, даже если наша численность станет расти. Ты бы никогда не пожертвовал своими людьми ради призрачного риска не ужиться с землянами. Сначала ты бы дал им шанс… по крайней мере, на какое-то время. Должна быть другая причина. И я не смогу поддержать твое решение, пока ее не узнаю. Ты говорил, что мы несем бремя тех, кто командует и ведет других за собой. Если это действительно так, мы имеем право знать.
Когда Шилохин договорила, Гарут еще долго смотрел на нее задумчивым взглядом. Затем, с тем же задумчивым выражением он переключил внимание на Джассилейна и Мончара. В их глазах эхом отражались слова Шилохин. А затем Гарут вдруг принял решение.
Не говоря ни слова, он поднялся с кресла, подошел к панели управления и восстановил привычную связь комнаты с внешним миром.
– ЗОРАК, – обратился он.
– Да, командующий?
– Помнишь, как мы где-то месяц назад обсуждали данные, которые собрали земные ученые? Они касались генетики олигоценовых видов, найденных на корабле внутри базы «Копёр».
– Да.
– Я хочу увидеть результаты, которые ты получил в ходе анализа этих данных. Ты не должен раскрывать их никому, кроме меня и трех лиц, которые сейчас находятся в этой комнате.
Толпы, прибывшие в Ганивилль, чтобы проводить «Шапирон», ничуть не уступали тем, что встречали его прибытие, но настроение в этот раз было совершенно другим. Ни восторга, ни дикого ажиотажа. Жителям Земли будет не хватать гигантов, с которыми они успели так близко познакомиться, – и это чувствовалось.
Правительства Земли вновь направили к месту событий своих послов, и на бетонной площадке перед возвышавшейся громадой корабля две группы землян и ганимейцев последний раз взглянули друг другу в глаза. После обмена заключительными формальностями и финального выступления с напутственными речами представители обеих рас вручили друг другу прощальные подарки.
Генеральный секретарь ООН от лица всех народов и наций Земли вручил ганимейцам две декоративные металлические шкатулки, украшенные драгоценными камнями и многочисленными дарственными надписями на каждой из граней. В первой находились специально отобранные семена множества земных деревьев, кустарников и цветов. Во второй, чуть больше размером, были собраны национальные флаги всех мировых государств. Семена, по его словам, следовало посадить в особом месте, когда гиганты отыщут свое новое пристанище; выросшие из них растения станут символом земной жизни и непреходящим напоминанием о том, что оба мира отныне будут в равной степени домом для обеих рас. Флаги же предстояло развесить над этим местом после того, как Звезды Гигантов достигнет первый корабль землян – правда, об этом дне пока что оставалось только гадать. И когда человек наконец осмелится нырнуть в межзвездную пропасть, по другую сторону его уже будет ждать маленький кусочек Земли.
Гарут, в свою очередь, преподнес землянам знания. Он вручил большой сундук, заполненный книгами, таблицами, графиками и диаграммами, в которых, по его словам, заключалась исчерпывающая информация по основам ганимейской генетики. Передавая эти знания в руки землян, ганимейцы – единственным доступным для них способом – пытались искупить вину за вымирание олигоценовых животных, уничтоженных миллионы лет назад во время гнусного эксперимента по истреблению жизни. С помощью описанных в этих документах методов, объяснил Гарут, можно извлечь ДНК-коды, заключенные в любой части тела животного, при условии сохранности клеток, и вырастить на их основе искусственную копию исходного организма. Располагая лишь обломком кости, кусочком ткани или осколком рога, можно синтезировать новый эмбрион, способный вырасти в полноценное животное. Тем самым люди смогут вернуть к жизни все вымершие виды, некогда бороздившие просторы Земли, – при условии, что от тех сохранились хоть какие-то останки. Ганимейцы надеялись, что так виды, столкнувшиеся с внезапной и безвременной кончиной в результате их вмешательства, смогут вновь жить и резвиться на родной планете.
Последняя группа инопланетян ненадолго задержалась, чтобы ответить взаимностью безмолвно махавшим толпам людей, собравшихся на окрестных холмах, а затем медленной шеренгой скрылась внутри корабля. За ними последовала небольшая группа землян, направлявшихся на Ганимед, где «Шапирон» должен был сделать короткую остановку, чтобы ганимейцы смогли попрощаться с друзьями из КСООН.
Когда ЗОРАК передал последнее сообщение от ганимейцев через коммуникационную сеть Земли, связь была разорвана. «Шапирон» втянул кормовую секцию в полетное положение, и какое-то время гигантский корабль стоял в полном одиночестве, пока за ним наблюдал весь мир. А затем судно, медленно и величественно, начало подниматься в небо, а вознесшись, вернулось в привычную для себя стихию. Теперь о его существовании напоминали лишь океан обращенных вверх лиц, крошечные фигуры, выстроенные линиями вокруг пустого пространства в центре бетонной площадки, и ряды громадных деревянных шале.
Та же гнетущая атмосфера царила и на борту «Шапирона». В командном центре посреди открытого пространства под помостом стоял Гарут, в окружении группы старших офицеров молча наблюдавший за пестрым бело-голубым узором на главном экране, который, постепенно отдаляясь, превращался в земной шар. Рядом, погруженная в собственные мысли, стояла такая же молчаливая Шилохин.
Голос ЗОРАКа по ощущениям исходил прямо от окружающих стен.
– Стартовые параметры в норме. Все системы в норме. Запрашиваю подтверждение приказов.
– Даю подтверждение текущих приказов, – тихо ответил Гарут. – Пункт назначения – Ганимед.
– Задаю курс на Ганимед, – отрапортовала машина. – Прибытие по графику.
– Отложи ненадолго запуск главного двигателя, – вдруг добавил Гарут. – Я бы хотел еще немного взглянуть на Землю.
– Поддерживаю работу вспомогательных двигателей, – последовал ответ. – Главные двигатели в режиме ожидания до дальнейших инструкций.
С каждой минутой земной шар на экране медленно уменьшался в размерах. Ганимейцы продолжали молча наблюдать.
Наконец Шилохин обернулась к Гаруту:
– Подумать только, а ведь мы называли ее Планетой Кошмаров.
Гарут едва заметно улыбнулся. Мыслями он все еще был где-то далеко.
– Они уже пробудились от своего кошмара, – сказал он. – Что за невероятная раса. Подобных им, наверное, не найдется и во всей Галактике.
– Мне до сих не верится, что все увиденное нами могло произойти от такого первоначала, – сказала она в ответ. – Не забывай, в среде, где я выросла, мне постоянно внушали мысль, что это попросту невозможно. Все наши теории, все наши модели предсказывали, что появление разумной жизни в подобной экосистеме крайне маловероятно, а любая форма цивилизации и вовсе немыслима. И все же… – она изобразила жест беспомощности, – просто взгляни на них. Они едва научились летать и уже ведут речь о звездах. Двести лет назад они не имели понятия об электричестве; а сегодня создают его в термоядерных реакторах. Когда же они остановятся?
– Думаю, этого не произойдет никогда, – медленно произнес Гарут. – Они просто не смогут. Они должны непрестанно сражаться, как это делали их предки. Те воевали друг с другом, а они воюют с проблемами, которые им посылает Вселенная. Лиши их трудностей, и земляне зачахнут.
Шилохин снова задумалась о невероятной расе, всеми силами пробивавшей себе путь наверх, невзирая на любые мыслимые трудности и препятствия, не последним из которых была ее собственная испорченность, а теперь безраздельно и победоносно правившей Солнечной системой, которая в прошлом принадлежала самим ганимейцам.
– В их истории и сейчас хватает неприглядных моментов, – заметила она. – Но в то же самое время в людях есть нечто на удивление благородное и величественное. Земляне могут уживаться с опасностью там, где это не под силу нам, ведь они знают, что опасность им по плечу. Они доказали себе то, чего мы никогда не узнаем, и именно это знание толкает их вперед там, где засомневались бы нам подобные. Я уверена, если бы двадцать пять миллионов лет назад на Минерве жили земляне, все бы сложилось иначе. Они бы не сдались после Искариса; они бы обязательно нашли решение.
– Да, – согласился Гарут. – Тогда все бы наверняка закончилось совершенно иначе. Но сдается мне, в ближайшем будущем мы и сами увидим, чем могло бы обернуться такое развитие событий. Очень скоро взрывная колонизация землян охватит всю Галактику. И почему-то мне кажется, что это изменит ее раз и навсегда.
Разговор вновь затих, когда двое ганимейцев в последний раз перевели взгляд на планету, бросившую вызов всем их теориям, законам, принципам и ожиданиям. За предстоящие годы они, без сомнения, еще не единожды будут созерцать ее изображение, хранящееся в бортовых банках данных, но значимость этого момента не повторится уже никогда.
После долгого ожидания Гарут громко произнес:
– ЗОРАК.
– Командующий?
– Нам пора отправляться в путь. Запусти главный двигатель.
– Выхожу из режима ожидания. Инициирую подготовку к переходу на полную мощность.
Земной диск превратился в мешанину цветов, которые пронеслись по экрану, а затем начали тускнеть. Спустя несколько минут они и вовсе слились в однообразную дымку тускло-серого цвета. Ничего другого экран не покажет до самого Ганимеда.
– Мончар, – обратился Гарут. – Мне надо заняться кое-каким делами. Не подежуришь вместо меня?
– Слушаюсь, сэр.
– Отлично. Если понадоблюсь, буду у себя в каюте.
Гарут откланялся и под ответные приветствия экипажа покинул командный центр. Он медленно шел по коридорам, ведущим в его личную каюту, целиком погруженный в собственные мысли и почти не обращая внимания на все, что происходило вокруг. Закрыв за собой дверь, он долго разглядывал отражение в зеркале, будто пытаясь отыскать в своем облике изменения, которые мог вызвать его поступок. После он устало опустился в кресло с откидной спинкой и невидящим взглядом уставился в потолок, пока не потерял счет времени.
Через некоторое время он активировал настенный экран и вывел на него звездную карту, показывавшую часть неба с созвездием Тельца. Он долго разглядывал бледную точку, которая по ходу предстоящего путешествия должна была становиться все ярче и ярче. Еще оставалась надежда, что все они заблуждаются. Такой шанс был всегда. Но если ганимейцы действительно мигрировали к той звезде, какую цивилизацию они построили за миллионы лет, прошедшие с тех пор, как «Шапирон» покинул Минерву? Какие науки открыли? Какие чудеса, недоступные даже его пониманию, показались бы им простой банальностью? Мысленно обратившись к тусклой точке на звездной карте, он почувствовал внезапный прилив надежды. В его воображении начал складываться мир, который ждет их с распростертыми объятиями, и Гарут с нарастающим азартом и нетерпением задумался о тех годах, которые им придется провести в ожидании, прежде чем узнать правду.
Он прекрасно знал о безграничном оптимизме земных ученых. Огромные тарелки радиообсерватории на обратной стороне Луны уже передавали в направлении Звезды Гигантов мощные пучки радиоволн, модулированных коммуникационными кодами ганимейцев, надеясь предупредить обитателей ее системы о прибытии «Шапирона»; чтобы преодолеть такой путь, сообщению потребуется не один год, но даже оно достигнет цели гораздо раньше самого корабля.
Гарут снова рухнул в кресло, отчаявшийся и опустошенный. Он знал, как знала и горстка его доверенных соратников, что у Звезды Гигантов их никто не ждет. В лунарианских записях не нашлось ни единого доказательства. Все это было лишь досужими домыслами землян.
Его мысли снова вернулись к невероятным землянам – расе, которая многие тысячи лет страдала и боролась за жизнь, пытаясь преодолеть кошмарные невзгоды, и теперь наконец-то была готова оставить позади тяжелое прошлое, открыв себя перспективам стабильного процветания и мудрости… если только их еще ненадолго предоставят самим себе, дав возможность завершить все то, чего они так отважно старались достичь. Они выстроили свой дом из хаоса, вопреки теориям и прогнозам всех мудрецов и ученых Минервы. Они заслуживали жить собственной жизнью, наслаждаясь миром без помех извне.
Потому как лишь Гарут – а теперь еще и Шилохин, Джассилейн и Мончар – знал, что за созданием человеческой расы стояли сами ганимейцы.
Именно они были непосредственной причиной тех изъянов, недостатков и неурядиц, которые по всем канонам должны были лишить людскую расу последнего шанса на выживание. Но человек все же одержал верх. Теперь сама справедливость требовала оставить людей в покое, дав им возможность совершенствовать свой мир без вмешательства ганимейцев.
Ведь ганимейцы и без того оставили в их жизни заметный след.
В кабинете Данчеккера, занимавшем один из верхних этажей в главном корпусе Вествудского биологического института на окраине Хьюстона, профессор вместе с Хантом наблюдали за «Шапироном», полет которого транслировался телескопической камерой, отслеживавшей корабль со спутника высоко над поверхностью Земли. Изображение постепенно становилось все меньше, но затем резко укрупнилось, когда на камере прибавили степень увеличения. После оно стало уменьшаться снова.
– Корабль просто летит по инерции, – заметил Хант, сидевший в кресле сбоку кабинета. – Похоже, что они хотят взглянуть на нас в последний раз.
Данчеккер ничего не сказал и лишь рассеянно кивнул, продолжая наблюдать из-за своего стола. Затем догадку Ханта по аудиосвязи подтвердил голос комментатора.
– Судя по показаниям радара, корабль все еще движется довольно медленно – если сравнивать с тем, что мы видели раньше. Похоже, он не пытается выйти на орбиту… и с каждой секундой просто удаляется от Земли. У нас есть последняя возможность увидеть это фантастическое судно вживую, так что извлеките из этого момента максимум пользы. Прямо сейчас перед нами разворачивается последняя страница, пожалуй, самой умопомрачительной главы, когда-либо вписанной в историю человеческой расы. Разве сможем мы когда-нибудь вернуться к прежнему порядку вещей? – Короткая пауза. – Эй, мне говорят, что-то происходит… Корабль начинает ускоряться. Теперь он и правда несется прочь, постоянно наращивая скорость…
Изображение на экране вновь пустилось в безумный и невероятно быстрый танец из попеременного роста и сжатия.
– Они запустили главный двигатель, – заметил Хант на фоне комментаторской речи.
– Изображение теряет четкость… Уже заметно влияние поля напряжений… Оно все большее… все больше тускнеет… Ну что ж. Видимо, на этом и…
Голос прервался вместе с картинкой, когда Данчеккер отключил дисплей, щелкнув кнопкой позади стола.
– Ну вот они и отправились навстречу судьбе, – сказал он. – Счастливого пути.
В кабинете ненадолго стало тихо, пока Хант пытался выудить из карманов зажигалку и портсигар. Затем он снова откинулся на спинку кресла и добавил:
– Знаешь, Крис, если подумать, то последняя пара лет выдались на редкость примечательными.
– Это еще мягко сказано.
– Чарли, лунарианцы, корабль под базой «Копёр», ганимейцы, а теперь еще и это. – Он указал на пустой экран. – Разве есть более подходящее время, чтобы родиться? На этом фоне все остальные периоды истории смотрятся как-то скучновато, что скажешь?
– И правда… скучновато не то слово. – Ответ Данчеккера казался машинальным, будто часть его разума продолжала нестись в космическое пространство вместе с «Шапироном».
– Хотя в каком-то смысле мне жаль, что все так вышло, – немного погодя добавил Хант.
– Что именно?
– Я про ганимейцев. В некоторых любопытных вопросах мы так и не докопались до истины, верно? Жаль, что они не смогли задержаться хотя бы еще чуть-чуть – пока мы не разгадаем парочку новых ответов. Вообще-то, я немного удивлен, что они улетели так быстро. Ведь был момент, когда некоторые вещи, казалось бы, интересовали их даже больше, чем нас самих.
Судя по всему, Данчеккер долго прокручивал эту мысль у себя в голове. Затем он поднял голову и как-то странно посмотрел на Ханта. Когда он заговорил, его голос прозвучал на удивление вызывающе.
– О, неужели? Ответов на какие вопросы, позволь узнать?
Хант хмуро посмотрел на него, а через секунду выпустил струю дыма и пожал плечами:
– Ты сам знаешь какие. Что случилось с Минервой после отбытия «Шапирона»? Зачем они перевезли туда всех этих животных? Из-за чего вымерли коренные животные Минервы? И все в таком роде… было бы здорово узнать ответ, даже если сейчас за этим стоит лишь академический интерес, – хотя бы для того, чтобы подчистить хвосты.
– А, эти вопросы. – Данчеккер мастерски изображал напускную беспечность. – Думаю, я в состоянии предоставить все нужные тебе ответы.
Будничный тон его голоса буквально лишил Ханта дара речи. Профессор склонил голову набок и смерил его вопросительным взглядом, не сумев, однако же, сдержать толику собственного изумления.
– Ну… Боже правый, да говори уже, – наконец выдал Хант. Он вдруг заметил, что от удивления выпустил из пальцев сигарету и теперь спешно пытался выудить ее из кресла.
Молча понаблюдав за этой пантомимой, Данчеккер ответил:
– Итак, давай-ка поглядим: давать прямые ответы на вопросы, которые ты только что задал, по сути бессмысленно, потому что все они взаимосвязаны. По большей части они вытекают из работы, которой я занимался здесь после возвращения с Ганимеда и которая охватывает целую массу тем. Наверное, будет проще, если я расскажу всю эту историю по порядку с самого начала.
Хант ждал, а Данчеккер тем временем откинулся на спинку кресла и, опершись подбородком на переплетенные пальцы рук, внимательно изучил дальнюю стену, чтобы как следует собраться с мыслями.
Наконец он продолжил:
– Помнишь статью из Утрехта, на которую ты обратил мое внимание вскоре после нашего возвращения? В ней говорилось о том, как животные производят небольшие порции токсинов и отравляющих веществ для тренировки собственной защитной системы.
– Процесс самоиммунизации. Да, я помню. ЗОРАК тоже это заметил. Такой процесс есть у животных, но не у людей. Но при чем здесь он?
– Эта тема показалась мне крайне любопытной, и после нашего обсуждения я потратил некоторое время, чтобы изучить ее поглубже; помимо прочего, это потребовало долгих и детальных бесед с профессором Татхэмом из Кембриджа, моим старым другом, который как раз специализируется в подобных вещах. В частности, мне хотелось больше узнать о генетических кодах, отвечающих за формирование механизма самоиммунизации у развивающегося эмбриона. Мне казалось, что если мы собираемся искать конкретные причины, которые могли бы объяснить кардинальное различие между нами и другими животными, то сосредоточить усилия стоит именно на этом уровне.
– И…
– И результаты оказались весьма интересными… я бы даже сказал, удивительными. – Данчеккер понизил голос почти до шепота, подчеркивавшего каждый сказанный им слог. – ЗОРАК выяснил, что генетические коды, обуславливающие механизм самоиммунизации у подавляющего большинства современных земных животных, тесно связаны с кодированием другого процесса; можно даже сказать, что оба процесса являются проявлениями одной и той же программы. Этот другой процесс отвечает за регуляцию поглощения и выделения CO2.
– Понятно… – Хант медленно кивнул. Он еще не понимал, к чему именно клонит Данчеккер, но уже чувствовал, что в его словах скрывается нечто важное.
– Ты всегда говоришь мне, что не любишь совпадения, – продолжил Данчеккер. – Мне они тоже не по душе. А в этой истории их и вовсе сверх меры, так что мы с Татхэмом решили копнуть глубже. Мы изучили эксперименты, проведенные на борту «Юпитера-5» и базе «Копёр», и обнаружили еще один весьма примечательный факт, который как раз связан с тем, что я рассказывал об олигоценовых животных, найденных на корабле подо льдом. Все животные олигоцена обладают одними и теми же элементами генетического кода, но в их случае есть одно отличие. Я только что говорил о двух процессах: у этих животных подпрограммы, отвечающие за их контроль, оказались разделены; они существуют в виде дискретных групп, которые располагаются бок о бок на одной и той же нити ДНК. Так вот скажи, разве это не удивительно?
Несколько секунд Хант размышлял над его вопросом.
– Хочешь сказать, что у современных животных оба этих процесса присутствуют, но перемешаны друг с другом, а у олигоценовых видов существуют раздельно?
– Да.
– У всех олигоценовых видов? – уточнил Хант после секундного размышления.
Данчеккер удовлетворенно кивнул, видя, что Хант движется в правильном направлении.
– Вот именно, Вик. У всех.
– Но в этом нет никакого смысла. Ведь первое, что приходит в голову, – это идея о некой мутации, которая превратила одну форму в другую – спутанную в разделенную или наоборот. Процесс мог идти в любом направлении. В одном случае спутанная форма могла сыграть роль «естественного» земного шаблона, который впоследствии мутировал на Минерве; это бы объяснило, почему у минервианских животных такая форма есть, а у потомков тех, что остались на Земле, – нет. Можно предположить и обратное: что двадцать пять миллионов лет назад преобладала именно разделенная форма – что сразу же объясняет ее присутствие у животных олигоцена, – но последующая эволюция на Земле изменила ее, превратив в спутанную. – Он посмотрел на Данчеккера и широко развел руками. – Но в обеих гипотезах есть один и тот же фундаментальный изъян – этот процесс должен был одновременно затронуть целую массу самых разных видов.
– Именно. – Данчеккер кивнул. – И если мы согласны с принципами отбора и эволюции, то, по-видимому, должны исключить и возможность какой бы то ни было мутации – во всяком случае, естественного происхождения. Совершенно немыслимо, чтобы одно и то же случайное событие могло без какого-либо вмешательства одновременно коснуться множества не связанных друг с другом эволюционных линий… просто уму непостижимо.
– Мутация естественного происхождения? – Хант выглядел озадаченным. – И что ты предлагаешь?
– Все донельзя просто. Мы согласились с тем, что это различие не могло возникнуть в силу естественных мутаций. Но раз оно все-таки имеет место, остается только одно возможное объяснение: мутации имеют неестественное происхождение.
В голове Ханта пронеслась череда безумных мыслей. Прочитав его выражение лица, Данчеккер озвучил эти мысли за Ханта:
– Другими словами, они не просто произошли; кто-то этому поспособствовал. Генетические коды были изменены намеренно. Мы говорим об искусственной модификации.
На мгновение Хант был ошарашен. Слово «намеренно» означало осознанное проявление воли, что, в свою очередь, подразумевало наличие разума.
Данчеккер снова кивнул, подтверждая его догадку.
– Если позволишь перефразировать твой вопрос минутной давности, то по сути мы хотим знать, изменились ли животные, которых перевезли на Минерву, или же те, что остались на Земле? А теперь добавь к уравнению наш недавний вывод – о том, что кто-то намеренно воплотил эти изменения в жизнь, – и из всех возможных объяснений останется только одно.
Хант закончил мысль за него:
– За последние двадцать пять миллионов лет назад на Земле не появилось никого, кто мог бы такое провернуть, а значит, все произошло на Минерве. Но тогда напрашивается единственный вывод… – Его голос сошел на нет, как только Ханту стал ясен весь масштаб последствий.
– Ганимейцы! – воскликнул Данчеккер. Дав Ханту время осмыслить сказанное, он продолжил: – Ганимейцы изменили генетические коды земных животных, которых перевезли на свою планету. Я более чем уверен, что образцы, добытые на корабле с базы «Копёр», были потомками тех самых мутантов, которые исправно передавали исходную мутацию из поколения в поколение. Это единственный логичный вывод, который можно сделать из рассмотренных нами наблюдений. К тому же в его пользу говорит еще один факт.
К этому моменту Хант уже был готов к чему угодно.
– О? И какой же?
– Тот странный фермент, который встречается у всех олигоценовых видов, – ответил Данчеккер. – Теперь мы знаем его функцию.
Ханту не было нужды задавать вопросы, его лицо сделало это за него.
– Фермент был создан для одной конкретной задачи, – продолжил Данчеккер. – Он разрезал цепь ДНК ровно в том месте, где соединялись две кодирующие группы – естественно, у тех видов, в клетках которых они в итоге и были разделены. Другими словами, этот фермент отвечал за изоляцию генетического кода, определявшего устойчивость организма к CO2.
– Допустим, – медленно произнес Хант, все еще не до конца понимая доводы Данчеккера. – Поверю тебе на слово… Но как именно это подтверждает твою теорию насчет ганимейцев? Я не совсем…
– Этот фермент не был результатом какого-то естественного процесса! Его изготовили и внедрили искусственным путем. Вот откуда взялись продукты радиоактивного распада; фермент был создан искусственно и включал изотопные индикаторы, при помощи которых можно было отслеживать и измерять его перемещение в теле носителя. Мы и сами часто используем тот же метод в медицинских и физиологических исследованиях.
Хант поднял руку, жестом попросив Данчеккера на время воздержаться от дальнейших объяснений. Он наклонился вперед и на секунду закрыл глаза, мысленно прокрутив в голове цепочку рассуждений, которую ему вкратце изложил профессор.
– Да… Допустим… Мы говорим, что отличить радиоактивный изотоп от обычного чисто химическим путем нельзя. Каким же тогда образом этот фермент отбирал изотопы, которые входят в его состав? Ответ: никак; скорее всего, их отобрали намеренно, а сам фермент был создан искусственным путем. Зачем понадобились радиоактивные изотопы? Ответ: для изотопных индикаторов. – Хант снова посмотрел на профессора, который внимательно следил за его словами и одобрительно кивал. – Однако этот фермент воздействует только на модифицированную ДНК, а ты уже выяснил, что ДНК животных, завезенных на Минерву, была изменена искусственно… А, теперь я понял… Теперь я вижу, как эти два факта связаны друг с другом. Ты хочешь сказать, что ганимейцы изменили ДНК земных животных, а затем создали специальный фермент, который мог воздействовать на модифицированный геном.
– Именно.
– И в чем была их цель? – Хант начинал все больше распаляться. – Есть идеи?
– Да, – ответил Данчеккер. – Думаю, есть. Собственно говоря, для обоснованной догадки достаточно уже известных нам фактов. – Он откинулся на спинку кресла и снова сплел пальцы. – Если фермент действовал именно так, как я только что описал, цель этой процедуры становится вполне ясна. По крайней мере, мне так кажется… Если фермент был введен животным с уже модифицированной ДНК, изменения должны были затронуть и хромосомы в их репродуктивных клетках. Это давало возможность вывести потомство с изолированным кодом CO2-устойчивости, который можно было сравнительно легко «извлечь», а затем манипулировать им как компактной, независимой единицей. Можно сказать, что он позволял отделить этот конкретный признак от остальных – скорее всего, именно на нем ганимейцы собирались сосредоточить эксперименты с последующими поколениями животных…
На последних словах в голосе Данчеккера послышались нотки любопытства – будто намек, что он вот-вот озвучит главный вывод своей диссертации.
– Я понимаю, о чем ты говоришь, – сказал Хант. – Но не понимаю, зачем это было нужно. Чего они собирались добиться?
– Так они хотели привести в порядок экологию своей планеты после того, как все остальные планы потерпели неудачу, – ответил Данчеккер. – Скорее всего, эта идея возникла на поздних этапах ганимейской истории – уже после того, как «Шапирон» отправился в экспедицию к Искарису, ведь в противном случае Шилохин и остальные уже бы знали об этом плане.
– Но в чем именно заключалось их решение? Прости, Крис, боюсь, я пока что не до конца понимаю ход твоих мыслей.
– Давай еще раз пройдемся по ситуации, в которой оказались ганимейцы, – предложил Данчеккер. – Они знали, что уровень CO2 на Минерве начал расти и что атмосфера рано или поздно станет для них токсичной; это бы не затронуло другие виды исконно минервианских животных, но ганимейцы оказались под ударом, после того как потеряли устойчивость к углекислому газу, пожертвовав ею, чтобы уменьшить риск смерти от случайных травм. Они лишились ее, когда приняли решение навсегда избавиться от вторичной системы циркуляции. Они отказались решать проблему методами климатической инженерии и попытались мигрировать на Землю, предварительно испытав метод на Искарисе, но оба плана завершились неудачей. И спустя какое-то время у них, должно быть, возникла новая идея, которую они решили попробовать на практике.
Хант был весь внимание.
– Продолжай, – просто сказал он, сопроводив свои слова жестом безоговорочной капитуляции.
– На Земле ганимейцы обнаружили формы жизни, которые зародились в более теплом климате, чем обитатели Минервы, и никогда не сталкивались с проблемой распределения нагрузки, благодаря которой двойная система циркуляции стала стандартным решением на их собственной планете. Особый интерес представлял тот факт, что в процессе эволюции земная жизнь выработала совершенно иной механизм утилизации CO2, для которого вторичная система циркуляции была не нужна.
На лице Ханта возникло недоверчивое выражение. С секунду он пристально смотрел на Данчеккера, пока профессор дожидался его ответа.
– Ты же не хочешь сказать… неужели они попытались его присвоить?
Данчеккер кивнул:
– Если мои подозрения чего-то стоят, именно это они и попытались провернуть. Земных животных перевезли на Минерву ради крупномасштабных генетических экспериментов. Цель у этих экспериментов, как мне кажется, была троякой: во-первых, изменить ДНК таким образом, чтобы выделить фрагмент, отвечавший за устойчивость к CO2, из его, как ты выразился, спутанной формы – той самой, которая появилась на Земле естественным путем; во-вторых, отточить механизм – то есть фермент, – при помощи которого этот фрагмент кода можно было изолировать и передать более поздним видам в качестве цельной, рабочей единицы; в-третьих, хотя это лишь догадка, внедрить эти коды животным Минервы, чтобы выяснить, способна ли минервианская жизнь развить альтернативный механизм утилизации CO2, который бы не зависел от вторичной системы циркуляции. Известные нам факты указывают на то, что ганимейцы достигли первых двух целей, но третья – во всяком случае, пока – остается предметом догадок.
– Но если они достигли успеха и по третьему пункту, то следующим шагом должно было стать… – Хант вновь умолк. Ганимейский план оказался настолько изобретателен, что ему было сложно принять его без лишних вопросов.
– Если все это сработало и обошлось без нежелательных побочных эффектов, то их конечной целью наверняка должно было стать внедрение тех же генетических кодов в свои собственные тела, – подтвердил Данчеккер. – Тогда они смогли бы воспользоваться врожденной устойчивостью к CO2, которая без проблем воспроизводилась бы в каждом новом поколении, и одновременно сохранить все преимущества, которые им дал отказ от вторичной системы циркуляции. Поразительный пример того, как разум может улучшить Природу, когда эволюция подкидывает тебе не лучшее решение, не правда ли?
Хант поднялся со стула и начал медленно прохаживаться по кабинету, изумляясь невероятной дерзости, которая требовалась уже для того, чтобы выдумать подобный план. Ганимейцы поражались готовности, с которой человек лицом к лицу встречал любые нападки Природы, но такая проблема, без сомнения, поставила бы человечество в тупик. Врожденные инстинкты заставляли ганимейцев избегать физической опасности, конфликтов и других подобных ситуаций, однако их жажда интеллектуальных приключений и баталий казалась попросту ненасытной; именно этот стимул и вывел их к звездам. Данчеккер молча наблюдал и ждал, зная, что за этим непременно последует тот самый вопрос. Наконец Хант остановился и развернулся лицом к столу.
– Что ж, план был сработан на совесть, не поспоришь, – согласился он. – Но в итоге он все-таки не возымел успеха, да, Крис?
– Увы, да, – нехотя признал Данчеккер. – Но, боюсь, вовсе не по тем причинам, за которые следовало бы винить самих ганимейцев. Возможно, мы еще отстаем от них в техническом плане, но понять, где они ошиблись, нам, скорее всего, по силам. – В этот раз он не стал дожидаться очевидного вопроса и просто продолжил. – У нас есть преимущество, ведь о жизни на собственной планете мы знаем куда больше, чем могли знать они. Мы имеем доступ к работам тысяч ученых, столетиями изучавших эту область знания, чего не скажешь о ганимейцах, прибывших на землю двадцать пять миллионов лет тому назад. В частности, они не могли знать того, что совсем недавно обнаружили профессор Татхэм и его команда из Кембриджа.
– Смешение генетических кодов, отвечающих за самоиммунизацию и устойчивость к углекислому газу?
– Именно. Ганимейские специалисты по генной инженерии не могли знать, что изолировав вторые – ради простоты будущих экспериментов – они потеряли первые. Из-за выбранной ими методики потомки экспериментальных животных стали идеальными подопытными для новых исследований по устойчивости к CO2, но в то же время лишились способности к самоиммунизации. Другими словами, ганимейцы собственноручно создали и взрастили целую плеяду мутантных животных, у которых не осталось и следа древнего механизма, стимулировавшего их собственные защитные процессы, наводняя тело малыми дозами токсинов, – механизма, который мы, по понятным причинам, и сейчас наблюдаем у животных, оставшихся на Земле и продолжавших эволюционировать естественным путем.
Хант перестал ходить взад-вперед и посмотрел на Данчеккера; по его лицу медленно расплывалось хмурое выражение, будто Виктора только что посетила очередная мысль.
– Но ведь это еще не все, верно? – добавил он. – Процесс самоиммунизации как-то связан с высшей нервной деятельностью… Ты думаешь о том же, о чем и я?
– Видимо, да. Ты уже знаешь, что у современных животных токсины, попадающие в тело за счет процесса самоиммунизации, угнетают развитие высших нервных центров. И еще кое-что: последняя работа Татхэма указывает на то, что из-за особенностей земной эволюции развитие этих центров коррелирует со склонностью к агрессии и насилию. Так что, попытавшись создать варианты нужного им генетического кода, ганимейцы неизбежно убрали бы барьер, сдерживавший развитие высшей нервной деятельности, а вдобавок получили бы особей с повышенной агрессивностью. Зная о характере ганимейцев, я сильно сомневаюсь, что они бы стали продолжать эксперимент при таком исходе. Они бы никогда не рискнули внедрить подобные гены самим себе, невзирая на всю экстренность их положения. Никогда.
– То есть они признали план неудачным и отправились туда, где трава зеленее, – подытожил Хант.
– Может, да, а может, и нет. Точно сказать нельзя. Но ради Гарута и его друзей я надеюсь, что именно так они и поступили. – Данчеккер наклонился ближе к столу, и его настрой тут же стал серьезнее. – Но что бы там ни произошло на самом деле, у нас, по крайней мере, есть ответ на другой вопрос – тот, что ты задавал в самом начале.
– А именно?
– Что ж, представь ситуацию, которая сложилась на Минерве, когда ганимейцы уже успели смириться с тем, что их амбициозный проект в области генной инженерии не сулит особого успеха. Они могли либо отправиться в другую звездную систему, либо остаться на своей планете и погибнуть. В любом случае дни, которые им предстояло провести на Минерве, были сочтены. Но что останется, если вывести их за рамки уравнения? Ответ: две популяции животных, хорошо приспособленных к особенностям местной среды обитания. Первая – это исконные виды Минервы, вторая – искусственно созданные мутанты, которые произошли от завезенных с Земли животных и могли свободно бродить по планете, когда на ней не осталось ганимейцев. А теперь вернем в наше уравнение тот факт, что исконно минервианские виды не были ядовитыми для земных хищников, – его я смог установить, благодаря длительным диалогам с архивами ЗОРАКа. Что же мы получим в итоге?
Глаза Ханта вдруг расширились от ужаса, и он ошарашенно посмотрел на профессора.
– Господи боже! – воскликнул он. – Там, должно быть, разразилась кровавая бойня.
– Именно так. Представь планету, населенную теми нелепыми мультяшными зверями, которых мы увидели на стене корабля под «Копром», – зверями, которые не выработали никаких специальных механизмов для защиты, маскировки или побега и вообще не испытывали потребности в инстинктах по типу «бей или беги». А теперь добавь к ним типичный для Земли набор хищников, каждый из которых – продукт миллионов лет естественного отбора и совершенствования в искусствах свирепости, скрытности и смекалки… к тому же теперь их интеллект мог развиваться безо всяких преград, а пугающая агрессивность становилась только сильнее. Какую картину нарисует твое воображение?
Хант с молчаливым ужасом продолжал смотреть на Данчеккера, мысленно представляя себе события тех времен.
– Вот что их выкосило, – наконец произнес он. – У несчастного минервианского зоопарка не было и шанса. Неудивительно, что все эти звери исчезли уже через несколько поколений после того, как на планете не осталось ганимейцев.
– У всего этого был и другой исход, – добавил Данчеккер. – Земные хищники сосредоточили усилия на самой легкой добыче – местных животных – и тем самым дали земным травоядным передышку, за время которой они успели нарастить популяцию и укорениться на планете. Когда исконные виды Минервы были уничтожены, хищникам пришлось вернуться к старым привычкам, но к этому моменту ситуация успела стабилизироваться. У смешанной и сбалансированной экосистемы Земли было достаточно времени, чтобы закрепиться на Минерве… – В голосе профессора зазвучали мягкие, любопытные нотки. – И такой порядок вещей, скорее всего, сохранялся… вплоть до появления лунарианцев.
– Чарли… – В словах Данчеккера Хант наконец почувствовал намек на главную мысль, к которой профессор вел все это время. – Чарли, – повторил Хант. – Вы и у него нашли тот же фермент, да?
– Нашли, но в несколько деградировавшей форме… будто он уже был близок к тому, чтобы окончательно исчезнуть. В итоге он, конечно, исчез, потому что у современного человека больше не встречается… Но вот что интересно: у Чарли, как ты и заметил, этот фермент все-таки был, а значит, был он, скорее всего, и у других лунарианцев.
– А происхождение у него могло быть только одно…
– Вот именно.
Хант поднял руку ко лбу; на него вдруг нахлынуло полное осознание масштаба этой новости. Он медленно повернулся и, встретившись с мрачным взглядом Данчеккера, все так же медленно осел на подлокотник ближайшего кресла; его лицо застыло в маске отрицания, желавшей отвергнуть факты, вскрытые силой разума. Данчеккер молчал, дожидаясь, пока Хант сам сложит все кусочки в единую картину.
– Популяция Минервы включала представителей олигоценовых приматов, – немного погодя заметил Хант. – Скорее всего, они были развиты не хуже любых других форм жизни, которые на тот момент успела породить Земля, и к тому же обладали самым мощным потенциалом. Ганимейцы, сами того не зная, убрали препоны, тормозившие дальнейшее развитие их мозга… – Он поднял голову и снова встретился с невозмутимым взглядом Данчеккера. – С тех пор они умчались далеко вперед. Уже ничто не могло их остановить. А после того, как их агрессивные наклонности заиграли в полную силу… целая раса неудержимых мутантов… с психикой Франкенштейнова чудовища…
– Очевидно, что именно так на Минерве появились лунарианцы, – тяжелым голосом добавил Данчеккер. – По всем канонам у них не было ни единого шанса выжить. Все теории и модели ганимейских ученых указывали на то, что лунарианцы неизбежно уничтожат сами себя. И им это почти удалось. Они превратили планету в громадную крепость, а к тому моменту, когда у них появились технологии, жизнь лунарианцев целиком вращалась вокруг непрерывной войны и свирепой, бескомпромиссной решимости, заставлявшей их истреблять вражеские нации. Они оказались неспособны изобрести другой рецепт для решения собственных проблем. В итоге они действительно уничтожили и себя, и Минерву – уничтожили свою цивилизацию, если здесь вообще применимо такое слово. Никто из них не должен был уцелеть, но им выпал один шанс на миллион, и все сложилось иначе… – Данчеккер посмотрел на Ханта, дав Вику возможность заполнить оставшиеся пробелы.
Но Хант просто сидел, потрясенно вытаращив глаза. После того как ядерный холокост, разразившийся между двумя противоборствующими силами двух лунарианских сверхдержав, навсегда изменил облик минервианского спутника и уничтожил саму планету, луна начала падать в сторону Солнца и в итоге была захвачена Землей. Крошечной группе выживших, которых она унесла с собой, хватило ресурсов на последнее, отчаянное путешествие – на новую планету, которая теперь парила в небе у них над головой. В течение сорока тысяч лет потомки выживших боролись за существование вместе с земной жизнью, но в конечном счете расселились по всей планете, став не менее грозным противником, чем их предки – на Минерве.
Наконец Данчеккер тихо продолжил свой рассказ:
– Мы уже давно подозревали, что лунарианцы, а стало быть, и люди появились благодаря беспрецедентной мутации, которая должна была возникнуть в эволюционной линии приматов, изолированных на Минерве. Плюс ко всему, мы заметили, что в процессе эволюции предки человека каким-то образом избавились от механизма самоиммунизации, который имелся у других животных. Теперь мы не просто знаем, что все действительно было именно так, но и понимаем, как это произошло. По сути, тем же путем развивались и многие другие виды, но все они, кроме одного, погибли вместе с Минервой. И только один – человек в обличии лунарианцев – смог вернуться на Землю.
Данчеккер прервался и сделал глубокий вдох.
– Беспрецедентная мутация действительно возникла на Минерве, но вовсе не естественным путем. Современный человек, к счастью, не обладает теми экстремальными качествами, которые привели лунарианцев к их печальному концу, но наследие наших предков, так или иначе, вписано в страницы нашей истории.
Долгое время никто из них не произносил ни слова. «Как иронично, – думал Хант, – что после всего сказанного ганимейцами именно их раса оказалась первопричиной всех событий, случившихся за последние двадцать пять миллионов лет». Приматы Минервы эволюционировали в разумных существ, на планете успела зародиться и исчезнуть лунарианская цивилизация, на Земле пролетели пятьдесят тысячелетий человеческой истории, а «Шапирон» все это время был в космосе, под защитой таинственных законов природы, способных искажать само время и пространство.
– Результат неудачной серии ганимейских экспериментов с генетикой, – эхом вторил Хант словам Данчеккера. – Именно ганимейцы стоят у истоков всей этой истории. Вернувшись, они обнаружили, что мы умеем летать на космических кораблях и строить термоядерные реакторы, и решили, что человечество развивается с немыслимой быстротой. Но в то же время именно они заварили эту кашу в своих же лабораториях двадцать пять миллионов лет назад… а потом просто выбросили, посчитав провальным экспериментом! Довольно занятная мысль, Крис. Чертовски занятная. А теперь они покинули нас навсегда. Интересно, что бы они сказали, если бы узнали то, что теперь знаем мы.
Данчеккер ответил не сразу и какое-то время задумчиво разглядывал поверхность стола, будто решая, стоит ли озвучивать мысли, которые в этот момент вертелись у него в голове. Наконец он вытянул руку и принялся бездумно поигрывать с ручкой. Когда он заговорил, то не стал смотреть в глаза Ханту и продолжал наблюдать, как ручка делает все новый и новый оборот между его пальцев.
– Знаешь, Вик, за последние несколько месяцев перед отлетом ганимейцы всерьез заинтересовались самыми разными аспектами земной биохимии, включая все доступные нам данные по Чарли, человеку и олигоценовым животным с базы «Копёр». Долгое время любопытство било из них ключом, ЗОРАК даже не успевал подыскивать нужные вопросы. Но затем, где-то с месяц назад, они вдруг замолчали. И больше никогда не возвращались к этой теме.
Профессор поднял голову и смерил Ханта прямым, беспристрастным взглядом.
– Кажется, я знаю почему, – едва слышно добавил он. – Видишь ли, Вик, они все знали. Знали, что привели в этот враждебный мир жалкое, искалеченное существо, вынудив его бороться за жизнь вопреки безнадежным шансам, а когда вернулись, то обнаружили, что их былое творение стало гордым завоевателем-триумфатором, дерзко высмеивающим любые неурядицы, которые ему подкидывает Вселенная. Из-за этого они и улетели. Ганимейцы считают, что их долг – дать человеку свободу совершенствовать выстроенный им мир так, как он сам того пожелает. Они знают, чем мы были, и видят, в кого мы превратились с тех пор. Они чувствуют, что с нас хватит и прошлых вмешательств и что сами мы куда лучше распоряжаемся собственной судьбой.
Данчеккер отбросил ручку в сторону, поднял глаза и напоследок добавил:
– И почему-то, Вик, мне кажется, что мы их не разочаруем. Худшее уже позади.
Сигналы, переданные через громадную спутниковую тарелку обсерваторией на обратной стороне Луны, разносились во все стороны с задворок Солнечной системы, устремляясь в безграничную пустоту, лежавшую за ее пределами. Их шепот зацепил датчики сторожевого робота, который уже очень давно нес свою вахту без единой передышки. Контуры машины распознали ганимейский код, на основе которого был построен сигнал, и приняли необходимые меры.
Устройства, которыми был оборудован робот, превратили сигнал в колебания сил и полей, подчинявшихся неизвестным человеку законам, и перенаправили его в ту сферу бытия, для которой пространство и время Вселенной были не более чем проекциями сродни теням. Затем в другой части этой теневой Вселенной, на теплой и яркой планете, обращавшейся вокруг одной весьма энергичной звезды, сообщение получили и раскодировали специальные машины.
Машины оповестили своих создателей, которые были несказанно удивлены таким поворотом событий.
Сторожевой робот извлек их ответ из суперструктуры пространства, преобразовал его в электромагнитные волны и отправил обратно – к спутнику третьей планеты от Солнца.
Астрономы, работавшие в обсерватории на обратной стороне Луны, оказались в полном недоумении: попытка объяснить поток информации, которую передавали приборы, соединенные с их приемниками, ни к чему не привела, ведь в пределах многих световых лет от них не было ни одного объекта, который мог бы выдать такой отклик, – и это при том, что получили они его в течение нескольких часов с момента передачи. Чиновники КСООН были озадачены не меньше их, а ученые, воспользовавшись информацией, загруженной из банков данных ЗОРАКа, тем временем перевели коммуникационные коды инопланетян в текст на ганимейском языке. Однако смысл послания по-прежнему оставался тайной.
Затем кого-то посетила идея привлечь к делу доктора Виктора Ханта из подразделения НавКомм. Хант тут же вспомнил про Дона Мэддсона и его исследования ганимейского языка, после чего передал текст отделу лингвистики, чтобы выяснить, смогут ли те извлечь из него хоть какие-то сведения. Сорок восемь часов Мэддсон и его ассистент трудились не покладая рук. Опыта в подобных делах у них было немного, а решить задачу с ходу без подсказок ЗОРАКа было и вовсе невозможным. Однако сообщение было довольно лаконичным, и в итоге Мэддсон победоносно – хоть и с раскрасневшимися глазами – вручил Ханту единственный листок бумаги с распечатанным текстом:
«Рассказы о тех, кто в древности отправился в систему Искариса, передавались из поколения в поколение с тех самых пор, как наши предки прибыли с Минервы. Каким бы способом вы туда ни добрались и как бы нас ни нашли, возвращайтесь домой. Теперь у нас есть новая Минерва. Мы, ваши сыны и дочери, ждем, чтобы встретить вас с распростертыми объятиями».
В тексте также присутствовали некие числа и математические символы, которые после расшифровки другими сотрудниками НавКомм дали понять, что источником сообщения действительно была Звезда Гигантов; это подтверждалось ее спектральным классом и расположением относительно пульсаров, которые можно было легко идентифицировать в соседних областях Галактики.
Ханту оставалось лишь гадать, какие физические процессы могли лежать в основе подобной передачи, но времени на академические догадки попросту не осталось. О находке нужно было сообщить ганимейцам, но когда «Шапирон» запустит главный двигатель, связаться с ним обычными способами уже не удастся. Единственным шансом было догнать корабль на Ганимеде.
Сообщение со Звезды Гигантов было поспешно отправлено в штаб-квартиру Операционного командования КСООН в Галвестоне, передано на орбитальную коммуникационную станцию и при помощи лазерной линии связи ретранслировано «Юпитеру-5». Шли часы, пока Хант, Данчеккер, Мэддсон, Колдуэлл и все остальные, кто находился в Хьюстоне, напряженно дожидались ответа по открытому каналу с Галвестоном. Наконец экран ожил. Текст на нем гласил:
«”Шапирон” покинул Ганимед за семнадцать минут до того, как пришло ваше сообщение. Последнее, что мы видели, – как корабль разгоняется в направлении глубокого космоса. Теперь связь с ним потеряна. Нам жаль».
Больше ничего поделать было нельзя.
– Как бы то ни было, – заметил Хант, устало отворачиваясь от экрана к кругу понурых лиц в кабинете Колдуэлла, – приятно знать, что усилия ганимейцев окупятся, когда они доберутся до цели. По крайней мере, в конце пути их не будет поджидать какой-нибудь неприятный сюрприз.
Он снова развернулся и, вновь бросив на экран печальный взгляд, добавил:
– Жаль только, что они не узнают об этом заранее.
К началу четвертого десятилетия двадцать первого века казалось, что человеческая раса наконец-то начала учиться жить вместе и что она на пути к звездам. Отказавшись от парализующей гонки вооружений и распустив большую часть своих стратегических сил, сверхдержавы вместо этого вливали свои миллиарды в массированную передачу западных технологий и ноу-хау странам третьего мира. С ростом благосостояния и уровня жизни, которые пришли повсеместно с глобальной индустриализацией, и безопасностью и разнообразием, которые сопровождали более богатый образ жизни, население стало самоограничиваться, а голод, нищета, наряду с большинством других традиционных вековых бедствий человечества, наконец, выглядели так, как будто они были на грани искоренения навсегда. В то время как соперничество США и СССР превратилось в войну умов и дипломатии за экономическое и политическое влияние среди стабилизирующихся национальных государств, жажда приключений человека нашла свое выражение в возрожденной многонациональной космической программе, которая вырвалась наружу через всю Солнечную систему в новой волне исследований и расширения, координируемой специально сформированным Космическим крылом ООН. Освоение и эксплуатация Луны продвигались быстро, постоянные базы появились на Марсе и на орбите над Венерой, а ряд крупномасштабных пилотируемых миссий достигли внешних планет.
Но, вероятно, величайшей революцией того времени был переворот в науке, последовавший за некоторыми открытиями, сделанными на Луне и Юпитере в ходе этих исследований. Всего за несколько лет ряд поразительных открытий опрокинул убеждения, не подвергавшиеся сомнению с самого начала науки, заставил полностью переписать историю самой Солнечной системы и достиг кульминации в первой встрече человека с развитым инопланетным видом.
Доселе неизвестная планета, названная Минервой исследователями, которые раскрыли ее историю, когда-то занимала положение между Марсом и Юпитером в Солнечной системе, как изначально и образовалась, и была населена развитой расой восьмифутовых инопланетян, которые стали известны как «Ганимейцы» после того, как первые свидетельства их существования были обнаружены на Ганимеде, крупнейшем из спутников Юпитера. Цивилизация Ганимейцев, которая процветала до двадцати пяти миллионов лет до настоящего времени, внезапно исчезла. Некоторые ученые Земли считали, что ухудшение условий окружающей среды на Минерве могло заставить «Гигантов» мигрировать в какую-то другую звездную систему, но этот вопрос не был окончательно решен. Гораздо позже — примерно за пятьдесят тысяч лет до текущего периода в истории Земли — Минерва была уничтожена. Основная часть ее массы, выброшенная наружу на эксцентричную орбиту на краю Солнечной системы, стала Плутоном. Оставшиеся обломки были развеяны приливным воздействием Юпитера и образовали Пояс астероидов.
Пока части этой головоломки все еще складывались, вернулся звездолет древней цивилизации Ганиме. Претерпев релятивистское замедление времени, которое усугубилось технической проблемой в системе привода судна, искажающей пространство-время, в результате чего прошедшее время в двадцать с лишним лет для корабля соответствовало прохождению чего-то порядка миллиона раз большего на Земле.
Но этому не суждено было случиться. Исследования обнаружили намек на то, что цивилизация Ганиме переместилась на звезду, расположенную недалеко от созвездия Тельца, — звезду, которую стали называть «Звездой гигантов»; гарантий не было, но была надежда. Вскоре после этого
Радиообсерватории на Дальней стороне Луны передали сигнал в сторону Звезды Гигантов, чтобы предупредить о приближении
Передатчики на обратной стороне Луны продолжали передавать сигналы с перерывами в течение трех последующих месяцев, но никакого ответа не последовало.
Доктор Виктор Хант закончил расчесывать волосы, застегнул чистую рубашку и остановился, чтобы поразмыслить над несколько сонным, но в остальном презентабельным образом, уставившимся на него из зеркала в ванной. Он заметил пару седых прядей тут и там среди его пышной шевелюры темно-каштановых волн, но кто-то должен был бы их искать, чтобы заметить. Его кожа имела приемлемо здоровый тон; линии его щек и челюсти были крепкими и упругими, а его ремень все еще свободно лежал на бедрах, выполняя свою функцию поддержания брюк наверху, а не талии. В общем, решил он, он неплохо справляется для своих тридцати девяти лет. Лицо в зеркале внезапно нахмурилось, поскольку ритуал напомнил ему типичный образец мужского развала среднего возраста в рекламе по телевизору; все, чего оно теперь хотело, — это чтобы в дверях позади появилась психически неполноценная жена с бутылкой в руках и донесла сообщение о средствах от облысения, дезодорантах для тела, средствах от неприятного запаха изо рта или о чем-то еще. Содрогнувшись от этой мысли, он бросил расческу в аптечку над раковиной, закрыл дверь и побрел на кухню.
«Ты закончила в ванной, Вик?» — раздался голос Лин из открытой двери спальни. Он звучал бодро и весело, и в это время утра это должно было быть противозаконно.
«Продолжайте». Хант ввел код в кухонный терминал, чтобы вызвать меню завтрака на его экране, изучал дисплей в течение нескольких секунд, затем ввел заказ робо-шефу на яичницу, бекон (хрустящий), тост с мармеладом и кофе, дважды. Лин появилась в коридоре снаружи, халат Ханта свободно болтался на ее плечах и почти не скрывал ее длинные, стройные ноги и золотисто-загорелое тело. Она сверкнула ему улыбкой, затем исчезла в ванной в вихре рыжих волос, которые свисали до середины ее спины.
«Он приближается», — крикнул ей вслед Хант.
«Как обычно», — раздался ее голос из дверного проема.
«Вы угадали?»
«Англичане — существа привычек».
«Зачем усложнять жизнь?»
На экране появился список продуктов, запасы которых подходили к концу, и Хант дал добро компьютеру на передачу заказа в Albertson's для доставки в тот же день. Звук включающегося душа встретил его, когда он вышел из кухни и вошел в гостиную, размышляя о том, как мир, который принимает как норму ежевечернее зрелище людей, обсуждающих свои запоры, геморрой, перхоть и несварение желудка перед аудиторией из миллиона незнакомцев, может найти что-то непристойное в виде симпатичных девушек, снимающих одежду. «Нет ничего более странного, чем люди», — сказала бы его бабушка из Йоркшира, подумал он про себя.
Не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы прочитать историю вчерашнего вечера из сцены, которая предстала перед ним в гостиной. Наполовину наполненная чашка кофе, пустая пачка сигарет и остатки пиццы пепперони, окруженные научными документами и записями, неаккуратно разбросанными перед настольным терминалом, говорили о вечере, который начался с самых лучших и чистых намерений исследовать другой подход к проблеме Плутона. Сумка Лин на столе у двери, ее пальто, наброшенное на один конец дивана, пустая бутылка Шабли и белая картонная коробка со следами говяжьего карри, приготовленного на вынос, — все это добавило помех в виде неожиданного, но не совсем неприятного прибытия. Смятые подушки и две пары обуви, лежащие там, где они упали, между диваном и журнальным столиком, сказали все остальное. Ну что ж, сказал себе Хант, для остального мира не будет большой разницы, если решение вопроса о том, как Плутон оказался там, где он сейчас, придется ждать еще двадцать четыре часа.
Он подошел к столу и проверил терминал на предмет почты, которая могла прийти ночью. Там был черновик статьи, которую готовила команда Майка Барроу в лабораториях Лоуренса в Ливерморе, предполагающий, что аспект физики Ганима, который они изучали, подразумевал возможность достижения термоядерного синтеза при низких температурах. Хант быстро просмотрел его и перенаправил в свой кабинет для более подробного прочтения там. Пара счетов и выписок по счетам... отложить и снова представить в конце месяца. Видеозапись от дяди Уильяма из Нигерии; Хант ввел команду на повтор и отступил, чтобы посмотреть. За закрытой дверью шум душа прекратился, затем Лин неторопливо вернулась в спальню.
Уильям и его семья недавно с удовольствием принимали Вика на каникулах и особенно им понравилось слушать его личный рассказ о его опыте на Юпитере и позже на Земле с ганимианцами. . . . Кузина Дженни получила административную работу на ядерном сталелитейном комплексе, который только что начал работать недалеко от Лагоса. . . . Новости от семьи в Лондоне состояли в том, что все в порядке, за исключением старшего брата Вика, Джорджа, которого обвинили в угрожающем поведении после спора о политике в местном пабе. . . . Аспиранты Лагосского университета были в восторге от лекции Ханта о
Как раз когда запись подходила к концу, Лин вышла из спальни в своей шоколадной блузке и юбке цвета слоновой кости из крепа, которую носила вчера вечером, затем снова исчезла на кухне. «Кто это?» — крикнула она под аккомпанемент открывающихся и закрывающихся дверок шкафов и тарелок, расставленных на рабочей поверхности.
«Дядя Билли».
«Тот, что в Африке, который вы посетили несколько недель назад?»
«Угу».
«Ну и как у них дела?»
«Он выглядит хорошо. Дженни обосновалась в новом доме, о котором я тебе рассказывал, а у брата Джорджа снова проблемы».
«Ого. Какой поток?»
«Судя по всему, он играет роль адвоката в пабе. Кто-то не согласился с тем, что правительство должно гарантировать выплату зарплаты всем бастующим».
«Он что, псих какой-то?»
«Это семейное».
«Это ты сказал, а не я».
Хант ухмыльнулся. «Так что никогда не говорите, что вас не предупреждали».
«Я запомню это... Еда готова».
Хант выключил терминал и пошел на кухню. Лин, сидящая на табурете у барной стойки, разделяющей комнату на две части, уже начала есть. Хант сел напротив нее, выпил кофе, затем взял вилку. «К чему такая спешка?» — спросил он. «Еще рано. У нас нет времени».
«Я не пойду сразу. Мне сначала нужно зайти домой и переодеться».
«Мне кажется, ты выглядишь неплохо — на самом деле, ты совсем не плохая женщина».
«Лестью можно добиться всего, чего захочешь. Нет... У Грегга сегодня из Вашингтона приедут особые гости. Я не хочу выглядеть «облапанной» и портить имидж Navcomms». Она улыбнулась и изобразила английский акцент. «Нужно поддерживать стандарты, знаешь ли».
Хант презрительно фыркнул. «Нужно больше практики. Кто эти посетители?»
«Все, что я знаю, это то, что они из Госдепартамента. Какие-то секретные дела, в которых Грегг был замешан в последнее время... множество звонков по защищенным каналам и курьеры, привозящие вещи, предназначенные только для ваших глаз, в запечатанных пакетах. Не спрашивайте меня, в чем дело».
«Он не посвятил тебя в это?» — голос Ханта звучал удивленно.
Она покачала головой и пожала плечами. «Может быть, это потому, что я общаюсь с сумасшедшими, ненадежными иностранцами».
«Но вы же его личный помощник», — сказал Хант. «Я думал, вы знаете обо всем, что происходит вокруг Navcomms».
Лин снова пожала плечами. "Не в этот раз... по крайней мере, пока. У меня такое чувство, что я могу узнать сегодня. Грегг намекал".
"Ммм... странно..." Хант снова уставился в тарелку и задумался о ситуации. Грегг Колдуэлл, исполнительный директор отдела навигации и связи Космического крыла ООН, был непосредственным начальником Ханта. Благодаря стечению обстоятельств под руководством Колдуэлла Navcomms сыграл ведущую роль в воссоздании истории Минервы и ганимеанцев, а Хант был тесно вовлечен в эту сагу как до, так и во время пребывания ганимеанцев на Земле. После их отъезда главной задачей Ханта в Navcomms было возглавить группу, которая координировала исследования, проводимые в разных местах в объеме научной информации, завещанной инопланетянами Земле. Хотя не все выводы и предположения были обнародованы, рабочая атмосфера внутри Navcomms была в целом довольно откровенной и открытой, поэтому меры безопасности, принятые до крайности, о которой рассказал Лин, были практически неслыханными. Что-то странное происходило, все верно.
Он прислонился к спинке барного стула, чтобы закурить сигарету, и наблюдал, как Лин наливала еще два кофе. Было что-то в том, как ее серо-зеленые глаза никогда не теряли своего озорного блеска, и в намеке на надутые губы, которые всегда неуловимо танцевали вокруг ее рта, что он находил одновременно забавным и волнующим — «милым», как он предполагал, сказал бы американец. Он вспомнил три месяца, прошедших с тех пор, как уехал
Она подняла глаза, когда ставила кастрюлю, и увидела, что он смотрит на нее. «Видишь, я очень хорошо себя чувствую рядом, правда. Разве утро не было бы скучным, если бы можно было смотреть только на вискрин». Она снова взялась за свое... игриво, но только если он не хотел воспринимать это всерьез. Одна арендная плата была разумнее двух, один комплект счетов за коммунальные услуги был дешевле, и так далее, и так далее, и так далее.
«Я оплачу счета», — сказал Хант. Он развел руками в знак приветствия. «Ты сам говорил раньше — англичане — существа привычки. В любом случае, я поддерживаю стандарты».
«Ты говоришь как вымирающий вид», — сказала она ему.
«Я — шовинист. Кто-то должен где-то дать последний бой».
«Я тебе не нужен?»
«Конечно, нет. Боже мой, какая мысль!» Он нахмурился через бар, а Лин ответила ему озорной улыбкой. Может, мир подождет еще сорок восемь часов, чтобы узнать о Плутоне. «Что ты задумал сегодня вечером — что-нибудь особенное?» — спросил он.
«Меня пригласили на званый ужин в Ханвелле... тот парень из отдела маркетинга, о котором я тебе рассказывал, и его жена. Они собирают большую толпу людей, и мне показалось, что это может быть весело. Они сказали мне привести друга, но я не думал, что тебе будет так уж интересно».
Хант сморщил нос и нахмурился. «Разве это не та самая пара экстрасенсово-пирамидальная связка?»
«Правильно. Они все взволнованы, потому что сегодня вечером к ним придет сверхпсих. Он предсказал все о Минерве и ганименцах много лет назад. Это должно быть правдой — так сказал журнал Amazing Supernature».
Хант знал, что она поддразнивает, но не мог сдержать раздражения. «О, ради бога... Я думал, в этой чертовой стране должна быть система образования! У них что, вообще нет никаких критических способностей?» Он допил остатки кофе и грохнул кружкой по стойке бара. «Если он предсказал это много лет назад, почему никто не слышал об этом много лет назад? Почему мы слышим об этом только после того, как наука сказала ему, что он должен был предсказать? Спроси его, что обнаружит Шапьерон, когда доберется до Звезды Гигантов, и заставь его это записать. Держу пари, что это никогда не попадет в журнал Amazing Supernature».
«Это было бы слишком серьезно», — легкомысленно сказала Лин. «Я хожу туда только ради смеха. Нет смысла пытаться объяснить бритву Оккама людям, которые верят, что НЛО — это корабли времени из другого века. Кроме того, помимо всего этого, они милые люди».
Хант задавался вопросом, как подобные вещи могли продолжаться после того, как ганимейцы, которые летали на космических кораблях, создавали жизнь в лабораториях и строили самосознающие компьютеры, неоднократно утверждали, что не видят причин постулировать существование каких-либо сил во вселенной, помимо тех, что открыты наукой и рациональным мышлением. Но люди по-прежнему тратили свои жизни на мечты.
Он решил, что становится слишком серьезным, и отмахнулся от этого вопроса, махнув рукой и ухмыльнувшись. «Давай. Нам лучше что-то сделать, чтобы отправить тебя восвояси».
Лин направилась в гостиную, чтобы забрать свои туфли, сумку и пальто, затем снова встретила его у входной двери квартиры. Они поцеловались и прижались друг к другу. «Тогда увидимся позже», — прошептала она.
«Увидимся позже. Берегитесь этих психов».
Он подождал, пока она не скрылась в лифте, затем закрыл дверь и потратил пять минут на уборку кухни и восстановление некоторого подобия благопристойности в остальной части помещения. Наконец он надел куртку, засунул некоторые вещи со стола в портфель и уехал на лифте на крышу. Через несколько минут его аэромобиль был на высоте двух тысяч футов и набирал высоту, чтобы влиться в восточный транспортный коридор с радужными башнями Хьюстона, сверкающими на солнце на горизонте впереди.
Джинни, слегка полноватая, дотошная секретарша Ханта средних лет, уже была занята, когда он неторопливо вошел в приемную своего офиса, высоко в небоскребе штаб-квартиры Navcomms в центре Хьюстона. У нее было трое сыновей, все в конце подросткового возраста, и она с головой окунулась в работу с такой самоотдачей, что Хант иногда думал, что это может быть жестом искупления за то, что навязала их обществу. Он обнаружил, что такие женщины, как Джинни, всегда хорошо справлялись со своей работой. Длинноногие блондинки все очень милые, но когда дело доходило до того, чтобы все было сделано правильно и вовремя, он в любой день соглашался на мамочек постарше.
«Доброе утро, доктор Хант», — поприветствовала она его. Единственное, в чем он так и не смог убедить ее полностью поверить, так это в том, что англичане не ожидают или на самом деле не хотят, чтобы к ним всегда обращались официально.
«Привет, Джинни. Как дела?»
«О, ну, я думаю, все в порядке».
«Есть ли новости о собаке?»
«Хорошие новости. Ветеринар звонил вчера вечером и сказал, что таз у него не сломан. Несколько недель отдыха, и все будет в порядке».
«Это хорошо. Так что нового этим утром? Есть что-нибудь паничное?»
«Не совсем. Профессор Спихан из Массачусетского технологического института звонил несколько минут назад и хотел бы, чтобы вы перезвонили до обеда. Я как раз заканчиваю просматривать почту. Есть пара вещей, которые, как мне кажется, вас заинтересуют. Проект статьи из Ливермора, я полагаю, вы уже видели».
Они провели следующие полчаса, проверяя почту и составляя расписание дня. К тому времени офисы, которые составляли секцию Ханта в Navcomms, были заполнены, и он ушел, чтобы обновить информацию о нескольких проектах, находящихся в процессе выполнения.
Дункан Уотт, заместитель Ханта, физик-теоретик, перешедший из Отдела материалов и конструкций UNSA полтора года назад, собирал результаты по проблеме Плутона у ряда исследовательских групп по всей стране. Сравнения нынешней солнечной системы с записями Шапьерона о том, как она выглядела двадцать пять миллионов лет назад, без сомнения установили, что большая часть того, что было Минервой, в конечном итоге стала Плутоном. Земля изначально была сформирована без спутника, а Луна вращалась по орбите как единственная луна Минервы. Когда Минерва распалась, ее луна упала внутрь, к Солнцу, и по странной случайности была захвачена Землей, вокруг которой она с тех пор стабильно вращалась. Проблема заключалась в том, что до сих пор ни одна математическая модель задействованной динамики не могла объяснить, как Плутон мог получить достаточно энергии, чтобы подняться против солнечной гравитации в положение, которое он сейчас занимает. Астрономы и специалисты по небесной механике со всего мира испробовали всевозможные подходы к решению этой проблемы, но безуспешно, что неудивительно, поскольку сами ганимейцы не смогли найти удовлетворительного решения.
«Единственный способ заставить его работать — постулировать реакцию трех тел», — сказал Дункан, вскинув руки в раздражении. «Может быть, война тут ни при чем. Может быть, то, что разрушило Минерву, было чем-то другим, пролетавшим через Солнечную систему».
Тридцать минут спустя, пройдя несколько дверей по коридору, Хант обнаружил Мари, Джеффа и двух студентов, приглашённых из Принстона, которые возбужденно обсуждали набор тензорных функций с частными производными, отображавшийся на большом графическом экране.
«Это последние новости от команды Майка Барроу в Ливерморе», — сказала ему Мари.
«Я уже видел это», — сказал Хант. «Хотя пока не было возможности пройти через это. Что-то про холодный синтез, да?»
«Похоже, это говорит о том, что жителям Ганима не нужно было генерировать высокую тепловую энергию, чтобы преодолеть отталкивание протонов», — вмешался Джефф.
«Как же они тогда это сделали?» — спросил Хант.
«Скрытно. Они начали с частиц, которые были нейтронами, поэтому не было никакого отталкивания. Затем, когда частицы оказались в пределах действия сильного взаимодействия, они увеличили градиент энергии на поверхности частиц достаточно, чтобы инициировать рождение пар. Нейтроны поглотили позитроны, превратившись в протоны, а электроны оттянулись. Вот и все — два протона сильно связаны. Бух! Синтез».
Хант был впечатлен, хотя к тому времени он уже слишком много видел в физике Ганима, чтобы быть пораженным. «И они могли контролировать такие события на таком уровне?» — спросил он.
«Так считают люди Майка».
Вскоре после этого возник спор по поводу одной из деталей, и Хант покинул группу, когда они как раз собирались позвонить Ливермору для получения разъяснений.
Казалось, что вся информация, оставленная ганимейцами, начала приносить плоды одновременно, заставляя каждый день появляться что-то новое. Идея Колдуэлла использовать секцию Ханта в качестве международного центра обмена информацией для исследований в области ганимейских наук начала приносить результаты. Когда появились первые подсказки относительно Минервы и ганимейцев, Колдуэлл создал первоначальную пилотную группу Ханта, чтобы делать именно это. Организация оказалась хорошо подходящей для этой задачи, и теперь она сформировала готовую группу для работы над последними исследованиями.
Последний звонок Ханта был Полу Шеллингу, люди которого занимали группу офисов и компьютерный зал этажом ниже. Одним из самых сложных аспектов ганимейской технологии была их «гравитация», которая позволяла им искусственно деформировать пространство-время, не требуя больших концентраций массы. Система привода Шапьерона использовала эту возможность, создавая «дыру» впереди корабля, в которую он непрерывно «падал», чтобы продвигаться сквозь пространство; «гравитация» внутри корабля также была создана, а не смоделирована. Шеллинг, гравитационный физик в отпуске из Rockwell International, возглавил математическую группу, которая в течение шести месяцев углублялась в уравнения поля Ганиме и энергометрические преобразования. Хант нашел его смотрящим на отображение изохрон и искаженных геодезических пространства-времени, и выглядевшим очень задумчивым.
«Все это там», — сказал Шеффинг, не отрывая взгляда от мягко светящихся цветных изгибов и говоря далеким голосом. «Искусственные черные дыры... просто включайте и выключайте их по заказу».
Информация не стала большим сюрпризом для Ханта. Ганимейцы подтвердили, что двигатель
«В любом случае, мы уже в пути».
«Приближает ли это нас к мгновенным перемещениям из точки в точку?» Этого ганимейцы не достигли, хотя такая возможность подразумевалась в их теоретических построениях. Черные дыры, удаленно разделенные в обычном пространстве, казалось, соединялись через гиперпространство, в котором действовали незнакомые физические принципы, а обычные концепции и ограничения релятивистской вселенной просто не применялись. Как и согласились ганимейцы, обещания, подразумеваемые этим, были ошеломляющими, но никто пока не знал, как превратить их в реальность.
«Это там», — ответил Шеллинг. «Возможность там есть, но есть и другая сторона, которая меня беспокоит, и ее невозможно отделить».
«Что это?» — спросил Хант.
«Переходы времени», — сказал ему Шеллинг. Хант нахмурился. Если бы он говорил с кем-то другим, он бы позволил своему скептицизму проявиться открыто. Шеллинг развел руками и указал на экран. «От этого никуда не деться. Если решения допускают переходы из точки в точку через нормальное пространство, они допускают и переходы во времени. Если бы вы могли найти способ использовать один, вы автоматически получили бы способ использовать и другой. Эти матричные интегралы симметричны».
Хант выждал немного, чтобы не показаться насмешливым. «Это слишком, Пол», — сказал он. «Что происходит с причинно-следственной связью? Вы никогда не сможете распутать этот беспорядок».
«Я знаю... Я знаю, что эта теория звучит странно, но так оно и есть. Либо мы зашли в тупик и ничего из этого не работает, либо мы застряли с обоими решениями».
Они провели следующий час, снова работая над уравнениями Шеллинга, но так и не узнали ничего нового. Группы в Cal Tech, Кембридже, Министерстве космических наук в Москве и Сиднейском университете в Австралии обнаружили то же самое. Очевидно, Хант и Шеллинг не собирались решать проблему прямо сейчас, и Хант в конце концов ушел в очень любопытном и задумчивом настроении.
Вернувшись в свой кабинет, он позвонил Спихену в MIT, который, как оказалось, получил некоторые интересные результаты от имитационной модели климатических потрясений, вызванных пятьдесят тысяч лет назад процессом захвата Луны. Затем Хант занялся парой других срочных дел, которые поступили тем утром, и как раз собирался изучать статью Ливермора, когда Лин позвонила из кабинета Колдуэлла наверху здания. Ее лицо было необычно серьезным.
«Грегг хочет, чтобы ты был на встрече здесь, — сказала она ему без предисловий. — Ты можешь встать прямо сейчас?»
Хант почувствовал, что ее поджимают. «Дайте мне две минуты». Он без лишних слов отключил связь, отправил Ливермора в неизведанные глубины банка данных Navcomms, сказал Джинни проконсультироваться с Дунканом, если в течение дня произойдет что-то отчаянное, и быстро вышел из офиса.
От сети коммуникационных линий, соединяющих пилотируемые и беспилотные космические аппараты UNSA с орбитальными и наземными базами по всей солнечной системе, до инженерных и исследовательских учреждений в таких местах, как Хьюстон, ответственность за весь спектр деятельности Navcomms в конечном итоге находилась в офисе Колдуэлла наверху здания штаб-квартиры. Это была просторная и богато обставленная комната с одной стеной, полностью сделанной из стекла, с видом на меньшие небоскребы города и муравейник пешеходных зон далеко внизу. Стена напротив огромного изогнутого стола Колдуэлла, которая была обращена внутрь из угла у окна, была почти полностью составлена из батареи экранов, что придавало месту больше сходства с диспетчерской, чем с офисом. На остальных стенах висели цветные фотографии, демонстрирующие некоторые из наиболее впечатляющих проектов ЮНСА последних лет, включая проектируемый в Калифорнии звездный зонд с фотонным двигателем длиной семь миль и электромагнитную катапульту, сооружаемую на расстоянии двадцати миль от планеты Транквилитатис для выведения на орбиту структурных компонентов, изготовленных на Луне, для сборки космических аппаратов.
Колдуэлл сидел за своим столом, а еще двое сидели с Лин за столом, поставленным буквой Т к переднему краю стола, когда секретарь провела Ханта из внешнего офиса. Одной из них была женщина лет сорока пяти, одетая в темно-синее платье с высоким воротом, намекающее на крепкую и хорошо сохранившуюся фигуру, и поверх него жакет с широким воротником в бело-темно-синюю клетку. Ее волосы были тщательно уложенным замороженным морем каштанового цвета, которое не доходило до ее плеч, а черты ее лица, которое не было непривлекательным в естественном смысле под ее скудным макияжем, были четкими и напористыми. Она сидела прямо и казалась собранной и полностью владеющей собой. У Ханта было ощущение, что он видел ее где-то раньше.
Ее спутник, мужчина, был элегантно одет в костюм-тройку цвета угля с белой рубашкой и двухцветным серым галстуком. У него был свежий, чисто выбритый вид и черные как смоль волосы, коротко подстриженные и гладко зачесанные по моде студента, хотя Хант считал его не намного старше своего возраста. Его глаза, темные и постоянно подвижные, производили впечатление человека с живым и быстро соображающим умом.
Лин одарила Ханта быстрой улыбкой со стороны стола напротив двух посетителей. Она переоделась в четкий двухкомпонентный купальник с бледно-оранжевой окантовкой и высоко уложила волосы. Она выглядела определенно не «облапанной».
«Вик», — объявил Колдуэлл своим хриплым басово-баритонным голосом, — «я хотел бы познакомить вас с Карен Хеллер из Госдепартамента в Вашингтоне и Норманом Пейси, советником президента по международным отношениям». Он сделал жест в сторону Ханта, выражающий отрешение. «Это доктор Вик Хант. Мы отправляем его на Юпитер, чтобы он исследовал несколько реликвий вымерших инопланетян, и он возвращается с кораблем, полным живых».
Они обменялись формальностями. Оба гостя знали о подвигах Ханта, которые были широко разрекламированы. На самом деле Вик однажды очень кратко встречался с Карен Хеллер на приеме, устроенном для некоторых ганимцев в Цюрихе примерно шесть месяцев назад. Конечно! Разве она не была послом США во Франции в то время? Да. Но теперь она представляла США в ООН. Норман Пейси тоже встречался с некоторыми ганимцами, как выяснилось, в Вашингтоне, но Хант на том мероприятии не присутствовал.
Хант занял пустой стул в конце стола, повернувшись вдоль его длины к столу Колдуэлла, и наблюдал за копной жестких, седых, коротко стриженных волос, пока Колдуэлл нахмурился на свои руки в течение нескольких секунд и барабанил пальцами по столешнице стола. Затем он поднял свое морщинистое, с густыми бровями лицо, чтобы посмотреть прямо на Ханта, который знал, что лучше не ожидать многого в плане предисловий. «Произошло что-то, о чем я хотел рассказать вам раньше, но не смог», — сказал Колдуэлл. «Сигналы от Звезды Гигантов начали поступать снова около трех недель назад».
Даже при том, что он должен был знать о таком развитии событий, если кто-то знал, Хант был слишком ошеломлен, чтобы задуматься об этом. По прошествии месяцев после единственного ответа на первое сообщение, переданное Джордано Бруно во время отплытия
«Вы уверены, что они подлинные?» — с сомнением спросил он, оправившись от первоначального шока. «Не может же это быть просто дурацкой шуткой какого-то чудака?»
Колдуэлл покачал головой. «У нас достаточно данных, чтобы интерферометрически определить источник. Он далеко за Плутоном, и у UNSA нет ничего поблизости. Кроме того, мы проверили каждый бит трафика через все наше оборудование, и он чистый. Сигналы подлинные».
Хант поднял брови и глубоко вздохнул. Ладно, значит, он ошибался. Он перевел взгляд с Колдуэлла на записи и бумаги, лежащие посередине стола перед ним, и нахмурился, когда ему в голову пришла еще одна мысль. Как и оригинальное сообщение с Фарсайда, ответ от Звезды Гигантов был составлен на древнем ганимейском языке и кодах связи времен Шапирона
«Не было никакой необходимости», — просто сказала Лин. «Сигналы передаются в стандартных кодах передачи данных. Они на английском языке».
Хант откинулся на спинку стула и просто уставился на него. По иронии судьбы, это определенно говорило о том, что это не было мистификацией; кто в здравом уме будет подделывать сообщения от инопланетян на английском? И тут его осенило. «Конечно!» — воскликнул он. «Они, должно быть, каким-то образом перехватили «
«Из содержания диалога за последние несколько недель мы почти уверены, что это не так», — сказал Колдуэлл. Он серьезно посмотрел на Ханта. «Так что если они не говорили с ганимейцами, которые были здесь, и они знают наши коды связи и наш язык, что это вам говорит?»
Хант оглянулся и увидел, что остальные выжидающе смотрят на него. Поэтому он задумался. И через несколько секунд его глаза медленно расширились, а рот открылся в нескрываемом недоверии. «Иисусе!» — тихо выдохнул он.
«Верно», — сказал Норман Пейси. «Вся эта планета, должно быть, находится под каким-то наблюдением... и уже долгое время». На тот момент Хант был слишком ошеломлен, чтобы что-то ответить. Неудивительно, что все это дело замяли.
«Это предположение было подкреплено первым из новых сигналов, которые пришли в Бруно», — резюмировал Колдуэлл. «В нем недвусмысленно говорилось, что ничего, касающееся контакта, не должно передаваться через лазеры, спутники связи, каналы передачи данных или любые другие электронные средства массовой информации. Ученые в Бруно, получившие сообщение, согласились с этой директивой и сообщили мне об этом, отправив курьера с Луны. Я передал это сообщение через Navcomms в UNSA Corporate тем же способом и сказал ребятам из Бруно продолжать заниматься делами на месте, пока кто-нибудь не свяжется с ними».
«Это означает, что по крайней мере часть слежки осуществляется в форме прослушивания нашей коммуникационной сети», — сказал Пейси. «И тот, кто посылает сигналы, и тот, кто осуществляет слежку, — это не одно и то же... «люди» или что-то в этом роде. И те, кто с нами разговаривает, не хотят, чтобы другие знали об этом». Хант кивнул, уже поняв это.
«Я позволю Карен взяться за дело», — сказал Колдуэлл и кивнул в ее сторону.
Карен Хеллер наклонилась вперед, чтобы слегка положить руки на край стола. «Ученые в Бруно довольно рано установили, что они действительно контактировали с ганимейской цивилизацией, произошедшей от мигрантов с Минервы», — сказала она, говоря тщательно модулированным тоном, который естественно повышался и понижался, что делало прослушивание легким. «Они населяют планету под названием Туриен в планетарной системе Звезды Гигантов, или «Гистар», если использовать сокращение, которое, кажется, было принято. Пока это происходило, UNSA в Вашингтоне передала вопрос в ООН». Она остановилась, чтобы взглянуть на Ханта, но у него не было вопросов в тот момент. Она продолжила: «Для обсуждения этого вопроса была сформирована специальная рабочая группа, подчиняющаяся Генеральному секретарю, и в конечном итоге было вынесено решение о том, что контакт такого рода является прежде всего политическим и дипломатическим делом. Было принято решение о том, что дальнейшие обмены будут проводиться тайно небольшой делегацией избранных представителей стран — постоянных членов Совета Безопасности. Для сохранения секретности на данный момент посторонние лица не будут проинформированы или вовлечены».
«Мне пришлось держать все под контролем, когда это решение вышло в свет», — вмешался Колдуэлл, глядя на Ханта. «Вот почему я не мог рассказать вам об этом раньше». Хант кивнул. Теперь, когда все объяснили, он, по крайней мере, почувствовал себя немного лучше на этот счет.
Однако он все еще был далек от полного счастья. Звучало так, будто имела место типичная бюрократическая чрезмерная реакция на все это. Играть безопасно было очень хорошо до определенного момента, но эта сверхсекретность, несомненно, заходила слишком далеко. Мысль о том, что ООН не вмешивает в это всех, кроме горстки избранных лиц, которые, вероятно, имели мало, если вообще имели, дел с ганимцами, приводила в ярость.
«Они не хотели никого другого включить?» — спросил он с сомнением. «Даже ученого или двух-кого-то, кто знает Ганимин?»
«Особенно не ученые», — сказал Колдуэлл, но больше ничего не сказал. Все это начинало звучать бессмысленно.
«Как постоянный член Совета, США были проинформированы с самого верха в ООН и оказали достаточное давление, чтобы быть представленными в делегации», — продолжил Хеллер. «Норман и я были назначены на эту должность, и большую часть времени с тех пор мы находились в Джордано Бруно, участвуя в обмене сигналами, который продолжался с тюрьмами».
«Вы хотите сказать, что все решается локально оттуда?» — спросил Хант.
«Да. Запрет на передачу любой информации, связанной с этим, в электронном виде строго соблюдается. Все люди там, которые знают, что происходит, имеют допуск к секретной информации и надежны».
«Понятно». Хант откинулся назад и оперся руками о стол перед собой. Пока что была загадка и некоторая причина для дискомфорта, но ничего из сказанного до сих пор не объясняло, что Хеллер и Пейси делали в Хьюстоне. «Так что происходит?» — спросил он. «О чем вы говорили с Туриеном?»
Хеллер мотнула головой, указывая на запирающуюся папку с документами, лежащую у ее локтя. «Полные расшифровки всего полученного и отправленного там», — сказала она ему. «У Грегга полный комплект копий, и поскольку ты, без сомнения, будешь участвовать с этого момента, ты сможешь прочитать их сам в ближайшее время. Подводя итог, первые сообщения от Туриена запрашивали информацию о Шапьероне
«Вы хотите сказать, что они не знали о корабле до того, как мы отправили первый сигнал с Фарсайда?» — спросил он.
«Похоже, так оно и есть», — ответил Хеллер.
Хант задумался на мгновение. «Итак, тот, кто занимается наблюдением, не общается с тем, кто посылает эти сообщения», — сказал он.
«Именно так», — согласился Пейси, кивнув. «Те, кто занимался наблюдением, вряд ли могли не знать о
«И это не единственная странность», — продолжил Хеллер. «Тюриенцы, с которыми мы контактировали, похоже, сформировали совершенно искаженную картину недавней истории Земли. Они думают, что мы готовы к Третьей мировой войне, только на этот раз межпланетной, с орбитальными бомбами повсюду, радиацией и пучковым оружием, контролирующим поверхность с Луны... как хотите».
Хант все больше смущался, слушая. Теперь он понимал, почему казалось, что
«Это звучит странно, да», — согласился Хант, разобравшись с этим в своей голове. «Они, должно быть, уже совсем запутались».
«Они уже были», — сказал Колдуэлл. «Причина, по которой они возобновили диалог, заключается в том, что они хотят физически прибыть на Землю — полагаю, чтобы уладить весь этот беспорядок. Именно это они пытались заставить людей из ООН организовать».
«Тайно», — объяснил Пейси в ответ на вопросительный взгляд Ханта. «Никаких публичных представлений или чего-то подобного. Похоже, все сводится к тому, что они надеются провести тихую проверку, не давая знать об этом организации, которая ведет наблюдение».
Хант кивнул. План имел смысл. Но в голосе Пейси прозвучала нотка, намекающая на то, что все прошло не так гладко. «Так в чем проблема?» — спросил он, переведя взгляд на Пейси и Хеллера.
«Проблема в политике, которая была передана сверху внутри ООН», — ответил Хеллер. «Если говорить вкратце, они боятся того, что может означать, если эта планета просто откроется цивилизации, которая опережает нас на миллионы лет... вся наша культура может быть вырвана с корнем; наша цивилизация развалится по швам; на нас обрушится лавина технологий, которые мы не готовы усвоить... и тому подобное».
«Но это же смешно!» — запротестовал Хант. «Они не говорили, что хотят захватить это место. Они просто хотят прийти сюда и поговорить». Он нетерпеливо отмахнулся в воздухе. «Ладно, я согласен, что нам придется играть помягче и проявить осторожность и здравый смысл, но то, что вы описываете, больше похоже на невроз».
«Так и есть», — сказал Хеллер. «ООН ведёт себя иррационально — другого слова для этого нет. И делегация Дальнего берега следует этой политике до последней буквы и действует в режиме «тормози-тормози-тормози». Она махнула рукой в сторону папки, на которую указала ранее. «Вы сами увидите. Их ответы уклончивы и двусмысленны и не делают ничего, чтобы исправить неправильное впечатление, которое сложилось у турийцев. Норман и я пытались бороться с этим, но нас переиграли».
Хант поймал взгляд Лин, когда он бросил отчаянный взгляд на комнату. Она ответила ему слабой полуулыбкой и едва заметным пожатием плеч, что говорило о том, что она знает, что он чувствует. Фракция внутри ООН упорно боролась и по тем же причинам, чтобы предотвратить продолжение передач Фарсайда после того, как пришел первый неожиданный ответ, вспомнил он, но была отклонена после оглушительного вопля мирового научного сообщества. Та же самая фракция, похоже, снова активизировалась.
«Хуже всего то, что, как мы подозреваем, может стоять за этим», — продолжил Хеллер. «Наше задание от Госдепартамента состояло в том, чтобы помочь плавно продвигать дело к расширению коммуникаций Земли с Туриеном так быстро, как это позволяли события, в то же время защищая интересы этой страны, где это было уместно. Департамент на самом деле не был согласен с политикой исключения посторонних, но был вынужден согласиться с ней из-за протоколов ООН. Другими словами, США до сих пор пытались играть честно, но с протестами».
«Я вижу картину», — сказала Хант, сделав паузу. «Но это просто говорит о том, что вы начинаете расстраиваться из-за медленного прогресса. Вы говорили так, как будто это нечто большее».
«Есть», — подтвердил Хеллер. «Советы также имеют своего представителя в делегации — человека по имени Соброскин. Учитывая ситуацию в мире — когда мы и Советы конкурируем повсюду за такие вещи, как сделка по слиянию в Южной Атлантике, франшизы на промышленное обучение в Африке, программы научной помощи и так далее — преимущество, которое каждая сторона могла бы получить от доступа к ганимейским ноу-хау, было бы огромным. Так что можно было бы ожидать, что Советы будут так же нетерпеливы, чтобы вдохнуть жизнь в эту чертову делегацию, как и мы. Но это не так. Соброскин придерживается официальной линии ООН и не жалуется на это. Фактически, он тратит половину своего времени на то, чтобы вносить осложнения, которые еще больше замедляют ход событий. Теперь, когда эти факты изложены рядом, о чем они, по-видимому, говорят?»
Хант задумался над вопросом на некоторое время, затем развел руками, пожав плечами. «Я не знаю», — сказал он откровенно. «Я не политическое животное. Вы мне скажите».
«Это может означать, что Советы планируют создать свой собственный частный канал, чтобы организовать высадку в Сибири или где-то еще, чтобы получить эксклюзивные права», — ответил Пейси. «Если это так, то линия ООН их вполне устроит. Если официальный канал останется забитым, а США будут играть честно и придерживаться официального канала, то угадайте, кто уйдет с золотым дном. Подумайте, как изменится баланс сил, если нескольким главам избранных правительств по всему миру будет тихо сообщено, что у Советов есть доступ к множеству ноу-хау, которых у нас нет. Видите ли, все это соответствует тому, как действует Соброскин».
«И еще более отрезвляющая мысль — это то, как политика ООН так удобно вписывается в это», — добавил Хеллер. «Это может означать, что у Советов есть способы, о которых мы даже не знаем, чтобы дергать за всевозможные ниточки и рычаги прямо внутри высших уровней самой ООН. Если это правда, то глобальные последствия для США действительно серьезны».
Факты определенно начали складываться, признался себе Хант. Советы могли бы легко установить еще один объект дальней связи в Сибири, на орбите, возможно, около Луны, и управлять собственной связью с тем, что перехватывало сигналы Farside за пределами солнечной системы. Любой ответ, который вернется, вероятно, будет иметь форму довольно широкого луча к тому времени, как он достигнет Земли, что означало, что любой мог бы его получить и знать, что кто-то где-то, кроме ООН, мошенничает. Но если ответы были бы в заранее подготовленном коде, никто не смог бы их интерпретировать или узнать, кому они предназначались. Советы могли бы быть обвинены, и в этом случае они бы яростно отрицали обвинение... и это было бы все, что кто-либо мог бы сделать по этому поводу.
Он думал, что теперь понимает, почему его привлекли ко всему этому. Хеллер выдала себя ранее, когда сказала, что США пытались играть честно, «
И это был еще один момент — Хант провел много времени на Ганимеде, и у него все еще было много близких друзей среди персонала ЮНСА там, во время миссий
Хант поднял взгляд на Колдуэлла, задержал его взгляд на секунду, затем повернул голову, чтобы посмотреть на двух людей из Вашингтона. «Вы хотите установить частный провод на Гистар через Юпитер, чтобы организовать посадку здесь, без лишних хлопот, прежде чем Советы соберутся что-то сделать», — сказал он им. «И вы хотите знать, могу ли я придумать идею, как сообщить людям на Юпитере, что мы хотим, чтобы они сделали, без риска, что какой-нибудь тюрьмен, который может прослушивать лазерную связь, узнает об этом. Так?» Он снова перевел взгляд на Колдуэлла и наклонил голову. «Что я получу, Грегг?»
Хеллер и Пейси обменялись взглядами, говорившими о том, что они были впечатлены.
«Десять из десяти», — сказал ему Колдуэлл.
«Девять», — сказала Хеллер. Хант с любопытством посмотрела на нее. В ее выражении лица промелькнул намек на смех. «Если вы сможете что-то придумать, нам понадобится вся помощь, которую мы сможем получить, чтобы справиться с тем, что произойдет потом», — объяснила она. «ООН могла бы решить попробовать сделать это самостоятельно, без своих экспертов по Ганиму, но США — нет».
«Другими словами, добро пожаловать в команду», — завершил Норман Пейси.
Джозеф Б. Шеннон, директор миссии
Это было пятьдесят два года назад — в год рождения Шеннон, — когда другие ученые из Лаборатории реактивного движения в Пасадене восхищались первыми крупным планом Ио, полученными с зондов
Двигаясь по орбите через плазменный поток средней энергии частиц, соответствующий 100 000 Кельвинов, поддерживаемый магнитным полем Юпитера, спутник действовал как огромный генератор Фарадея и поддерживал внутренние циркулирующие токи в пять миллионов ампер с рассеиваемой мощностью в тысячу миллиардов ватт. И столько же энергии снова высвобождалось внутри него в виде тепла от приливного трения, возникающего из-за орбитальных возмущений, вызванных тем, что Европа и Ганимед резонансно поднимали Ио вверх и вниз через гравитацию Юпитера. Это количество электрически и гравитационно произведенного тепла поддерживало большие резервуары расплавленной серы и серных соединений под поверхностью луны, которые в конечном итоге проникали вверх через разломы, чтобы взорваться в практически нулевое давление снаружи. Результатом стала регулярная последовательность впечатляющих вулканов затвердевающей серы и инея из диоксида серы, которые выбрасывались со скоростью до тысячи метров в секунду и иногда достигали высоты 300 километров и более.
Шеннон сейчас смотрел на вид одного из этих вулканов, переданный с зонда на поверхности Ио. Инженерам и ученым миссии потребовалось больше года опыта «возвращения к чертежной доске», чтобы разработать комплект приборов и метод экранирования, которые будут надежно функционировать в условиях непрекращающейся бомбардировки Юпитера радиацией, электронами и ионами, и Шеннон чувствовал себя обязанным присутствовать лично, чтобы наблюдать результаты их конечного успеха. Это событие оказалось совсем не той рутиной, которую он ожидал, а скорее волнением и напоминанием о том, как легко верховные командующие чем угодно позволяют себе отстраняться и терять связь с тем, что происходит в окопах. В будущем, подумал он про себя, он постарается быть в курсе хода научных проектов миссии.
Он оставался в командном центре, обсуждая детали зонда целый час после того, как официально был не на дежурстве, а затем наконец извинился и удалился в свои личные покои. После душа и смены одежды он сел за стол в своей каюте и запросил терминал на предмет списка почты за день. Одно из полученных сообщений было квалифицировано как текстовое сообщение от Вика Ханта из штаб-квартиры Navcomms. Шеннон был приятно удивлен и заинтригован. У него было много интересных бесед с Хантом во время его пребывания на Ганимеде, и он не воспринимал его как человека, у которого много времени для праздного общения, что предполагало, что происходит что-то интересное. Заинтересовавшись, он ввел команду, чтобы сообщение Ханта было отображено. Пять минут спустя он все еще сидел там, уставившись на сообщение, его брови были озадаченно нахмурены. Оно гласило:
Джо,
Чтобы избежать дальнейших споров на эту тему, я поискал некоторые подсказки в упомянутой вами книге и наткнулся на некоторые ссылки на страницах 5, 24 и 10. Когда вы добираетесь до разделов 11 и 20, все становится более понятным.
Как им удалось получить число 786, до сих пор остается загадкой.
С уважением
Вик
Ни одно слово из этого ничего ему не говорило. Он знал Ханта достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, что за сообщением скрывается что-то серьезное, и все, что он мог придумать, это то, что Хант пытался сообщить ему что-то очень конфиденциальное. Но зачем Ханту такие хлопоты, если у UNSA была вполне адекватная система кодов безопасности? Конечно, не могло быть так, чтобы кто-то подслушивал сеть UNSA, кто-то, оснащенный достаточной вычислительной мощностью, чтобы сделать ее защитные меры ненадежными. С другой стороны, трезво размышлял Шеннон, немцы думали именно так во время Второй мировой войны, а британцы со своей «машиной Тьюринга» в Блетчли могли читать весь радиопереговоры между Гитлером и его генералами, часто даже раньше предполагаемых получателей. Конечно, это сообщение ничего не будет значить для третьей стороны, даже если оно было передано на простом английском языке, что делало его еще более безобидным. Проблема была в том, что оно ничего не значило и для Шеннона.
Шеннон все еще размышлял о сообщении рано утром следующего дня, когда он сел завтракать в столовой старших офицеров. Он любил есть рано, до того, как появлялись капитан, первый штурман и другие, которые обычно были на ранней смене. Это давало ему время собраться с мыслями на день и быть в курсе событий в других местах, просматривая
Шеннон напрягся, его рука все еще была в кармане пиджака, когда число привлекло его внимание. «
Прямо там, в первой строке, было написано «
С нарастающим волнением он переключил свое внимание на
Вернувшись в уединение своей каюты, Шеннон сел за стол и снова развернул бумагу. Подсказка к 5 по горизонтали гласила: «Найдите значение стихотворения для Digital Equipment Corporation (6)». Название компании было хорошо известно среди UNSA и ученых; компьютеры DEC использовались для всего, от предварительной обработки потоков данных, которые непрерывно лились через лазерную связь между Юпитером и Землей, до управления приборами, содержащимися в роботе, приземлившемся на Джо. «DEC»! Эти буквы должны были быть частью решения. А как насчет остальной части подсказки? «Поэма». Список синонимов пронесся в голове Шеннона: «стих»… «лирический»… «эпический»… «элегия». Они были бесполезны. Он хотел что-то из трех букв, чтобы завершить односложный ответ из шести букв, указанных в скобках. «Ода»! Добавление к «DEC» давало «DECODE», что означало «Найдите значение». Не слишком сложно. Шеннон записал ответ и переключил свое внимание на 24 по горизонтали.
«Прически Дианны вызывают сердечную боль (8)». «Прически Дианны» были немедленным признаком, и после некоторых размышлений Шеннон удалось заполучить прядь волос Ди, которая вызывала сердечную боль в форме «БЕДСТВИЯ».
10 по горизонтали гласило: «Путеводный свет в том, что могло бы быть запутанным путешествием (6)». Фраза «могло бы быть запутанным путешествием» предполагала анаграмму слова «voyage», состоящую из шести букв. Шеннон некоторое время играл с буквами, но не мог сложить их во что-либо осмысленное, поэтому перешел к 11 по вертикали. «Давайте подберем дату, чтобы реорганизовать экспериментальные результаты (4,4,4)». Три слова по четыре буквы каждое составили решение. «Реорганизовать» снова выглядело как намек на анаграмму. Шеннон искал подсказку в поисках комбинации слов, содержащих двенадцать букв, и вскоре выбрал «Давайте подберем дату». Он нацарапал их в случайном порядке на полях страницы и жонглировал ими в течение нескольких минут, в конечном итоге получив «ФАЙЛ ИСПЫТАТЕЛЬНЫХ ДАННЫХ», который, как подсказывал ему инстинкт, был правильным ответом.
Подсказка для 20 по вертикали была: «Матрица аргонового луча (5)». Это не имело особого значения, поэтому Шеннон начал работать над другими подсказками, чтобы получить несколько перекрестных букв в словах, которые он пропустил. «Путеводным светом» в 10 по горизонтали оказалось «МАЯК», которое было в оставшейся части подсказки и все время смотрело ему в лицо, как и говорилось: «... может быть запутанным». Предположение об анаграмме было сделано намеренно, чтобы ввести в заблуждение. Он задавался вопросом, какой извращенный менталитет нужен, чтобы считаться составителем кроссвордов. Наконец, «аргоновый луч» был раскрыт как «Ar» (химический символ) плюс «ray» (луч), что дало «ARRAY», т. е. матрицу. Интересно, что ответом на первую подсказку из всех, 1 по горизонтали, было «SHANNON», река в Ирландии, предположительно, проскользнувшая в качестве подтверждения для него лично.
1Полное сообщение, в котором слова располагались в том же порядке, что и числа, которые назвал Хант, теперь гласило:
ДЕКОДИРОВАНИЕ МАССИВА ФАЙЛОВ ТЕСТОВЫХ ДАННЫХ АВАРИАТНОГО РАДИОБУЯ.
Шеннон откинулся на спинку стула и с некоторым удовлетворением изучил конечный результат, хотя пока он еще не сказал ему всего. Однако было очевидно, что это как-то связано с ганимианцами, что связано с участием Ханта.
Незадолго до того, как
Это должен был быть «Бедственный маяк» в сообщении Ханта. Так что же представлял собой «Массив тестовых данных», который Шеннон должен был расшифровать? Ганимейский маяк был отправлен на Землю вместе со многими другими предметами, с которыми различные учреждения хотели поэкспериментировать лично, и исследователи, проводившие эти эксперименты, обычно считали обязательным отправлять свои результаты обратно на Юпитер по лазерной связи, чтобы держать заинтересованные стороны там в курсе. Единственное, что мог придумать Шеннон, это то, что Хант каким-то образом организовал отправку некоторой информации по связи, замаскированной под файл с обычными на вид экспериментальными тестовыми данными, якобы относящимися к маяку и, вероятно, состоящими просто из длинного списка чисел. Теперь, когда внимание Шеннона было привлечено к файлу, способ, которым должны были читаться числа, как можно надеяться, при достаточно пристальном рассмотрении прояснится сам собой.
Если это так, то единственными, кто, вероятно, знает что-либо о необычных файлах с данными испытаний, поступающих с Земли, будут инженеры в Питхеде, которые работали над маяком после того, как его подняли из-подо льда. Шеннон активировал терминал на своем столе и ввел команду для доступа к записям персонала
Первым побуждением Шеннона было позвонить в Питхед, но после минуты или двух дальнейших размышлений он решил этого не делать. Если Хант так старался избежать любого намека на то, что предмет может быть интерпретирован из того, что прошло по сети связи, то могло произойти что угодно. Он все еще размышлял о том, что делать, когда с терминала раздался тон вызова. Шеннон очистил экран и коснулся клавиши, чтобы принять вызов. Это был его адъютант, звонивший из командного центра.
«Простите, сэр, но через пять минут вы должны присутствовать на брифинге диспетчера операций в O-327. Поскольку никто вас не видел сегодня утром, я подумал, что, возможно, стоит напомнить».
«О... спасибо, Боб», — ответила Шеннон. «Слушай, кое-что произошло, и я не думаю, что смогу прийти. Извинись за меня, ладно?»
«Будет сделано, сэр».
«О, и Боб...» — голос Шеннона внезапно повысился, когда его осенила мысль.
Адъютант поднял глаза как раз в тот момент, когда он собирался прервать разговор. «Сэр?»
«Приезжайте сюда, как только сделаете это. У меня есть сообщение, которое нужно передать на поверхность».
«Курьером?» Адъютант выглядел удивленным и озадаченным.
«Да. Его нужно передать одному из инженеров в Питхеде. Я не могу сейчас объяснить, но дело срочное. Если вы не будете терять времени, то сможете успеть на девятичасовой шаттл до Мэйна. Я запломбирую его и буду ждать к тому времени, как вы приедете. Относитесь к этому как к рентгену».
Лицо адъютанта сразу стало серьезным. «Я сейчас буду», — сказал он, и экран погас.
Шеннон получил короткий звонок от Питхеда незадолго до обеда, сообщив, что Каризан направляется на
Как и предполагал Шеннон, файл содержал только числа — множество групп чисел, каждая группа состояла из длинного списка пар; это было типично для макета экспериментального отчета, дающего показания взаимосвязанных переменных, и не означало ничего большего для любого, у кого не было причин не принимать это за чистую монету. Шеннон собрал небольшую группу специалистов, чьему благоразумию можно было доверять, и им не потребовалось много времени, чтобы сделать вывод, что каждая группа пар образовывала набор точек данных, определяемых координатами xy в матричном массиве 256 на 256; подсказка была в кроссворде. Когда наборы точек были нанесены на экран дисплея компьютера, каждый набор образовывал узор из точек, который выглядел как статистическое рассеяние тестовых данных о прямолинейной функции. Но когда узоры точек были наложены, они образовывали строки слов, написанные по диагонали на экране, а слова образовывали сообщение на английском языке. В сообщении содержались указатели на другие файлы чисел, которые также были переданы с Земли, и давались четкие инструкции по их расшифровке. Когда это было сделано, объем полученной информации оказался колоссальным.
Результатом стал набор подробных указаний для
Шеннон был уставшим и с красными от недостатка сна глазами к тому времени, как он сел за терминал в своей каюте и составил сообщение для передачи на Землю, адресованное доктору Виктору Ханту в штаб-квартиру Navcomms в Хьюстоне. Оно гласило:
Вик,
Я поговорил с Винсом Каризаном, и теперь все стало намного яснее. Мы проводим некоторые тесты, как вы просили, и если что-то окажется положительным, я сразу же отправлю результаты.
С наилучшими пожеланиями,
Джо
Хант откинулся на спинку сиденья пилота и рассеянно уставился на игрушечные пригороды Хьюстона, пока аэромобиль удовлетворенно мурлыкал, направляемый прерывистыми потоками бинарного бытия, направленными на него откуда-то снизу. Интересно, подумал он, как схемы движения наземных машин, текущих, сливающихся, замедляющихся и ускоряющихся в унисон на дорогах внизу, казалось, раскрывают некий грандиозный, централизованно организованный дизайн — как будто все они были частями невообразимо сложной партитуры, составленной космическим Бахом. Но все это было иллюзией. Каждое транспортное средство было запрограммировано только с подробностями своего собственного пункта назначения плюс несколько относительно простых инструкций по управлению условиями по пути; сложность возникла как следствие большого их количества, свободно взаимодействующего в своей синтетической среде. То же самое было и с жизнью, размышлял он. Все магические, мистические и сверхъестественные силы, призванные на протяжении веков для ее объяснения, были выдумками, которые существовали в умах введенных в заблуждение наблюдателей, а не во вселенной, которую они наблюдали. Он задавался вопросом, сколько неиспользованного человеческого таланта было потрачено впустую в тщетной погоне за творениями желаемого за действительное. Ганиминцы не питали подобных иллюзий, но усердно занимались пониманием и освоением вселенной такой, какая она есть, а не такой, какой она казалась или какой они хотели бы ее видеть. Может быть, именно поэтому ганиминцы достигли звезд.
Лин, сидевшая рядом с ним, оторвалась от полузаконченного кроссворда в
«Сколько букв?» — спросил Хант после нескольких минут раздумий.
"Девять."
Хант нахмурился, наблюдая за сводками состояния систем полета, которые регулярно обновлялись на дисплее консоли перед ним. «Логарифм», — сказал он после еще одной паузы.
Лин задумалась, потом слабо улыбнулась. «О, я вижу, подлый. Звучит как «ритм лесоруба».
"Верно."
«Он влез нормально». Она написала это слово на бумаге, лежащей у нее на коленях. «Я рада, что у Джо Шеннона было меньше проблем с этим, чем с этим».
«И ты, и я».
Подтверждение Шеннона о том, что сообщение было понято, пришло двумя днями ранее. Идея пришла Ханту и Лин однажды вечером, когда они были в квартире Лин, решая головоломку в одной из книг Ханта с кроссвордами London
«Будем надеяться, что Мерфи возьмет выходной», — сказала Лин.
«Никогда не надейся на это. Будем надеяться, что кто-нибудь вспомнит о расширении Закона Хантом».
«Какой номер у Ханта?»
«Все, что может пойти не так, пойдет не так... если только кто-то не возьмет на себя смелость что-то с этим сделать».
Крыло-корпус за окном опустилось, когда аэромобиль выехал из коридора движения и повернул, чтобы начать пологий спуск. Группа больших белых зданий, стоящих по стойке смирно на берегу реки примерно в миле от него, медленно двигалась, пока не оказалась в центре лобового стекла и не оказалась прямо впереди.
«Должно быть, он был страховым агентом», — пробормотал Хант после короткого молчания.
"ВОЗ?"
«Мерфи. «Все пойдет наперекосяк — подписывай заявление прямо сейчас». Кому еще, кроме страхового агента, пришло бы в голову сказать что-то подобное?»
Здания впереди росли, принимая плавные, чистые линии Биологического института Вествуда Отдела наук о жизни UNSA. Транспортное средство замедлилось до остановки и зависло в пятидесяти футах над крышей здания Биохимии, которое вместе с Нейронауками и Физиологией образовало трио, обращенное к вытянутому корпусу Администрации и Центральных учреждений через площадь с красочной мозаичной мостовой, прерываемой газонами и множеством фонтанов, играющих на солнце. Хант визуально проверил посадочную площадку, затем очистил компьютер, чтобы завершить последовательность спуска. Через несколько минут он и Лин регистрировались на стойке регистрации в вестибюле на верхнем этаже здания.
«Профессора Данчеккера нет в кабинете», — сообщила им секретарша, сверяясь с экраном. «Код маршрута, введенный против его номера, относится к одной из подвальных лабораторий. Я попробую там». Она набрала другой код, и после короткой задержки символы на экране исчезли в размытом цвете, который тут же собрался в черты худого, лысеющего мужчины в анахроничных очках в золотой оправе, возвышающихся над тонким, немного орлиным носом. Его кожа производила впечатление, будто ее натянули на кости в последнюю очередь, и ее едва хватило, чтобы прикрыть его непокорный, выдающийся вперед подбородок. Он, казалось, не был слишком доволен прерыванием.
"Да?"
«Профессор Данчеккер, здесь верхний вестибюль. У меня к вам двое посетителей».
«Я очень занят», — коротко ответил он. «Кто они и чего они хотят?»
Хант вздохнул и повернул плоский экран к себе. «Это мы, Крис-Вик и Лин. Вы нас ждете».
Выражение лица Данчеккера смягчилось, а его рот сжался в тонкую линию, которая на кончиках слегка дернулась вверх. «О, конечно. Я извиняюсь. Спускайтесь. Я в анатомической лаборатории на уровне E».
«Вы работаете один?» — спросил Хант.
«Да. Мы можем поговорить здесь».
«Увидимся через пару минут».
Они прошли к лифтовой группе в задней части вестибюля. «Крис, должно быть, снова работает со своими животными», — заметила Лин, пока они ждали.
«Я не думаю, что он выходил на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, с тех пор как мы вернулись с Ганимеда», — сказал Хант. «Я удивлен, что он не стал похож на некоторых из них».
Данчеккер был с Хантом на Ганимеде, когда
Неудивительно, что ганимейцы посещали Землю в период расцвета их цивилизации на Минерве — двадцать пять миллионов лет назад. Их ученые предсказывали эпоху ухудшения условий окружающей среды на Минерве в виде увеличения концентрации углекислого газа в атмосфере, к которому у них была лишь низкая врожденная толерантность, поэтому одной из причин их интереса к Земле была оценка ее как возможного кандидата для миграции. Но вскоре они отказались от этой идеи. Ганимейцы произошли от предков, чья биохимия исключала появление плотоядных животных, тем самым подавляя развитие агрессивности и безжалостности вместе с большинством связанных с этим черт, которые характеризовали борьбу за выживание на Земле. Дикость, которая царила в среде Земли позднего олигоцена, раннего миоцена, делала ее слишком негостеприимной для спокойного темперамента ганимейцев, и идея поселения там немыслимой.
Однако эти визиты на Землю имели один практический результат в дополнение к удовлетворению научного любопытства ганимедов. В ходе их исследований форм животной жизни, которые они обнаружили, они выявили совершенно новый, основанный на генах механизм поглощения C0
Эксперименты не увенчались успехом, и вскоре после этого ганимейцы исчезли. Земные виды, оставшиеся на Минерве, быстро уничтожили практически беззащитные местные формы, адаптировались и распространились по всей планете, продолжая развиваться. . . .
Почти двадцать пять миллионов лет спустя — примерно за пятьдесят тысяч лет до текущего периода на Земле — разумная, полностью человеческая форма обосновалась на Минерве. Эта раса была названа «Лунариями» после того, как первые следы их существования были обнаружены в ходе лунных исследований, проводившихся в 2028 году, когда Хант впервые вмешался и переехал из Англии, чтобы присоединиться к UNSA. Лунарцы были жестокой и воинственной расой, которая быстро развивала передовые технологии и в конечном итоге разделилась на две сверхдержавы, Цериос и Ламбию, которые столкнулись в последней, катастрофической войне, которая велась на всей поверхности Минервы и за ее пределами. В жестокости этого конфликта Минерва была уничтожена, Плутон и Астероиды родились, а Луна осиротела.
Несколько выживших остались на лунной поверхности в конце этих событий. Каким-то образом, когда Луна наконец стабилизировалась на орбите вокруг Земли после захвата, некоторым из этих выживших удалось достичь единственного убежища, оставшегося для них во всей солнечной системе — поверхности самой Земли. В течение тысячелетий они цеплялись за грань вымирания, на какое-то время вернувшись к варварству и в процессе потеряв нить, которая прослеживала их происхождение. Но со временем они окрепли и распространились далеко и широко. Они вытеснили неандертальцев, которые произошли от приматов, которые продолжали развиваться без помех на Земле, и в конечном итоге стали доминировать на всей планете в форме современного человека. Только гораздо позже, когда они, наконец, заново открыли науки и отправились обратно в космос, они нашли доказательства, чтобы восстановить историю своего происхождения.
Они нашли Данчеккера, одетого в запятнанный белый лабораторный халат, измеряющего и изучающего части, взятые из большой, коричневой, мохнатой туши, лежащей на столе для вскрытия. Он был мощно мускулистым, и его устрашающие, хорошо развитые зубы плотоядного животного были видны там, где была удалена нижняя челюсть морды. Данчеккер сообщил им, что это был интригующий пример родственника
Хант фактически настоял на том, чтобы Колдуэлл, если им удастся организовать посадку корабля из Тьюриена, Данчеккер должен быть включен в состав приветственной группы; он, вероятно, знал о биологии и психологии Ганима больше, чем кто-либо другой в научном сообществе мира. Колдуэлл конфиденциально обсудил эту тему с директором Института Вествуда, который согласился и дал соответствующие рекомендации Данчеккеру. Данчеккера не пришлось долго уговаривать. Однако он был далеко не в восторге от того, как вели себя выдающиеся личности, ответственные за управление делами Земли.
«Вся ситуация нелепа», — раздраженно заявил Данчеккер, загружая инструменты, которыми он пользовался, в стерилизатор на одной стороне комнаты. «Политика, театральность плаща и кинжала — это беспрецедентная возможность для развития знаний и, вероятно, для квантового скачка в прогрессе всей человеческой расы, а нам приходится плести интриги и строить планы, как будто мы имеем дело с незаконными наркотиками или чем-то в этом роде. Я имею в виду, Боже мой, мы даже не можем говорить об этом по телефону! Ситуация невыносимая».
Лин выпрямилась из-за стола для вскрытия, где она с любопытством изучала внутренности
Данчеккер с грохотом закрыл крышку стерилизатора и подошел к раковине, чтобы ополоснуть руки. «Когда
Хант посмотрел через кресло у стола, стоявшего в углу лаборатории, почти окруженного компьютерным терминальным оборудованием и экранами дисплеев. «На самом деле, есть что сказать в пользу линии ООН», — сказал он. «Я не думаю, что вы уже подумали, насколько велик риск, который мы можем взять на себя».
Данчеккер фыркнул, выходя из-за стола. «О чем ты говоришь?»
«Если бы Госдепартамент не был убежден, что если мы не пойдем в одиночку и не организуем высадку, то это сделают Советы, мы бы тоже были гораздо осторожнее», — сказал ему Хант.
«Я вас не понимаю», — сказал Данчеккер. «Чего тут опасаться? Разум ганимцев не способен постичь ничего, что могло бы представлять угрозу нашему или чьему-либо еще благополучию, как вы хорошо знаете. Они просто не были сформированы факторами, которые обусловили
«Я знаю это», — сказал Хант, когда ему удалось вставить слово. «Но вы отклоняетесь от темы. Проблема не в этом. Проблема в том, что мы, возможно, вообще не общаемся с ганимейцами».
Дэнчеккер на мгновение, казалось, опешил, затем нахмурился, как будто Хант должен был знать лучше. «Это абсурд», — заявил он. «С кем еще мы могли бы говорить? Первоначальная передача с Фарсайда была закодирована в формате связи Ганима и понята, не так ли? Какие есть основания предполагать, что ее получателями были кто-то другой?»
«Они теперь говорят по-английски, но это не из Лондона», — ответил Хант.
«Но они говорят из Гистара», — парировал Данчеккер. «И разве не туда, на основании независимо полученных доказательств, мы пришли к выводу, что ганимейцы отправились?»
«Мы не
«Разумеется, это очевидно», — сказал Данчеккер, немного презрительно. «Ганимейцы оставили какое-то устройство для мониторинга, когда мигрировали на Гистар, вероятно, для обнаружения и оповещения о любых признаках разумной активности».
Хант покачал головой. «Если бы это было так, то это было бы вызвано ранним радио более ста лет назад. Мы бы знали об этом задолго до этого».
Данчеккер задумался на мгновение, а затем оскалил зубы. "Что доказывает мою точку зрения. Он реагировал только на ганимейские коды. Мы никогда раньше не отправляли ничего, закодированного на ганимейском, не так ли? Следовательно, он должен быть ганимейского происхождения".
«А теперь он говорит по-английски. Означает ли это, что его произвела компания Boeing?»
«Очевидно, что язык был получен в ходе их операции по наблюдению».
«И, возможно, они таким же образом выучили ганимский язык».
«Ты говоришь абсурд».
Хант развел руками в мольбе. «Ради Христа, Крис, я просто хочу сказать, что давайте будем непредвзятыми и примем тот факт, что мы можем позволить себе вляпаться в то, чего не ожидали. Вы говорите, что они должны быть ганимианцами, и вы, вероятно, правы; я говорю, что есть вероятность, что они ими не являются. Вот и все, что я говорю».
«Вы сами сказали, что ганимцы не играют в игры плаща и кинжала и не перевирают факты, профессор», — вставила Лин тоном, который, как она надеялась, немного успокоит ситуацию. «Но кто бы это ни был, у него, похоже, есть какие-то забавные идеи о том, как открыть межпланетные связи... И у него есть какие-то довольно странные идеи о том, как в эти дни продвигается Земля, так что кто-то где-то не говорил с кем-то напрямую. Это вряд ли похоже на ганимцев, не так ли?»
Данчеккер фыркнул, но, казалось, ему было трудно ответить. Терминал на боковом столике у стола спас его, издав сигнал вызова. «Извините», — пробормотал он, наклоняясь мимо Ханта, чтобы принять вызов. «Да?» — спросил Данчеккер.
Звонила Джинни из штаб-квартиры Navcomms. "Здравствуйте, профессор Дэнчеккер. Я думаю, что доктор Хант с вами. У меня для него срочное сообщение. Грегг Колдуэлл сказал найти его и немедленно дать ему знать".
Данчеккер отступил на шаг, а Хант подкатил свой стул вперед к экрану. «Привет, Джинни», — поздоровался он. «Что нового?»
«Вам пришло сообщение с
Лицо Ханта светилось ликованием. «Точно, Джинни!» — сказал он. «Спасибо... большое». Джинни кивнула и быстро улыбнулась ему; экран погас.
Хант развернул кресло и увидел два благоговейных лица, обращенных к нему. «Думаю, нам пора прекратить спорить об этом», — сказал он им. «Похоже, мы узнаем наверняка очень скоро».
Главная приемная тарелка в Джордано Бруно была похожа на гигантский циклопический глаз — четырехсотфутовый параболоид стальной решетки, возвышающийся в звездной черноте над безжизненным запустением лунной Фарсайд. Ее поддерживали две решетчатые башни, двигавшиеся в диаметральной оппозиции вокруг круговой дорожки, которая образовывала самую заметную поверхностную особенность обсерватории и базы. Пока она стояла неподвижно, слушая шепот из далеких галактик, линии ее удлиняющейся тени лежали, как искаженная сетка, на куполах и меньших сооружениях, сгрудившихся вокруг нее, переливаясь с одной стороны, чтобы стать нечеткими и потеряться среди валунов и кратеров, разбросанных за ее пределами.
Карен Хеллер стояла и смотрела на него через прозрачную стену наблюдательной вышки, выступающей из крыши двухэтажного Главного блока. Она пошла туда, чтобы побыть одной и прийти в себя после очередной язвительной встречи делегации ООН из одиннадцати человек, которая ни к чему не привела. Их последним страхом было то, что сигналы могут исходить вовсе не от Ганимиан, в чем она сама была виновата, так как необдуманно высказала мысль, которую Хант озвучила, когда была в Хьюстоне неделей ранее. Она даже сейчас не была уверена, почему вообще подняла эту тему, поскольку, оглядываясь назад, она давала возможность для промедления, за которую они обязательно ухватились. Как она позже прокомментировала удивленному Норману Пейси, это была плохо рассчитанная попытка шоковой тактики, чтобы вызвать какую-либо позитивную реакцию, и она дала осечку. Возможно, из-за своего разочарования она не слишком ясно мыслила в то время. В любом случае, это было сделано сейчас, и последняя передача, отправленная в сторону Гистара, исключила возможность какой-либо высадки в ближайшем будущем и вместо этого перечислила кучу незначительных деталей, связанных с рангом и протоколом. По иронии судьбы, это само по себе должно было достаточно ясно сказать, что инопланетяне, ганимейцы или нет, не таили никаких враждебных намерений; если бы они это делали, они бы наверняка просто прибыли, если бы хотели этого, не дожидаясь сердечного приглашения. Все это делало политику ООН более загадочной и усиливало ее подозрения и подозрения Госдепартамента, что Советы настраиваются на то, чтобы действовать в одиночку, и каким-то образом манипулируют ООН. Тем не менее, США продолжали бы следовать правилам, пока Хьюстону не удалось бы установить канал через Юпитер — если бы Хьюстону это удалось. Если бы они это сделали, и если бы ни одна из попыток ускорить события в Бруно не принесла плодов к тому времени, США чувствовали бы себя вправе заключить, что их рука была вынужденной.
Когда она взглянула на линии металла, вытравленные на черноте лучами заходящего солнца, она поразилась знаниям и изобретательности, которые создали оазис жизни в стерильной пустыне в четверти миллиона миль от Земли и построили такие инструменты, которые даже на ее глазах могли бы молча исследовать самые края вселенной. Один из научных консультантов NSF однажды сказал ей, что вся энергия, собранная всеми мировыми радиотелескопами с момента зарождения этой ветви астрономии почти столетие назад, была эквивалентна не более чем той, что представлена пеплом от сигареты, падающим с расстояния в несколько футов. И каким-то образом вся фантастическая картина, нарисованная современной космологией — коллапсировавшие звезды, черные дыры, испускающие рентгеновское излучение двойные и вселенная, состоящая из «газа» галактических «молекул», — была реконструирована из содержащейся в ней информации.
У нее были противоречивые взгляды на ученых. С одной стороны, их интеллектуальные достижения были ошеломляющими, а порой и потрясающими; с другой стороны, она часто чувствовала, что на более глубоком уровне их отступление в сферу неодушевленного представляло собой отречение — бегство от тягот мира человеческих дел, в котором выражение знаний обретало смысл. Даже биологи, казалось, сводили жизнь к терминам молекул и статистики. Наука создала инструменты для решения проблем человечества столетие назад, но беспомощно стояла в стороне, пока другие брали инструменты и выковывали из них средства достижения других целей. Только в 2010-х годах, когда ООН стала по-настоящему последовательным глобальным влиянием, с которым приходилось считаться, стратегическое разоружение стало фактом, и ресурсы сверхдержав были наконец мобилизованы на построение более безопасного и лучшего мира.
Тем более трагичным и необъяснимым было то, что ООН — до недавнего времени олицетворение приверженности мира значимому прогрессу и реализации полного потенциала человеческой расы — должна была стать препятствием на пути, на который, несомненно, указывала стрела этого прогресса. Казалось, что это закон истории для успешных движений и империй — сопротивляться дальнейшим изменениям после того, как потребности, мотивировавшие их на продвижение изменений, были удовлетворены. Возможно, размышляла она, ООН уже, в соответствии с повсеместно ускоряющимся темпом времени, начала демонстрировать конечный симптом старости всех империй — застой.
Но планеты продолжали двигаться по своим предсказанным орбитам, и закономерности, выявленные компьютерами, подключенными к приборам в Джордано Бруно, не менялись. Так была ли ее «реальность» иллюзией, построенной на зыбучих песках, и ученые избегали иллюзии ради какой-то более обширной, неизменной реальности, которая была единственной из постоянств, что имело значение? Каким-то образом она не могла представить себе англичанина Ханта или американца, которых она встретила в Хьюстоне, как беглецов, которые будут праздно проводить свою жизнь, возясь в башнях из слоновой кости.
Движущаяся точка света отделилась от звездного купола и постепенно увеличилась в форме наземного транспортного корабля ЮНСА, который должен был прибыть с Тихо. Он остановился над дальней стороной базы и, задержавшись на несколько секунд, медленно скрылся из виду между Оптическим куполом 3 и нагромождением резервуаров для хранения и лазерных приемопередатчиков. На борту должен был находиться курьер с последней информацией из Хьюстона через Вашингтон. Эксперты постановили, что если за наблюдением за коммуникациями Земли стоит ганимейская технология, то все возможно, и запрет на использование даже предположительно защищенных каналов все еще жестко соблюдался. Хеллер отвернулась и пошла по полу купола, чтобы вызвать лифт у задней стены. Минуту или две спустя она вышла в ярко освещенный коридор с белыми стенами на три уровня ниже поверхности и направилась в сторону центрального узла подземного лабиринта Бруно.
Николай Соброскин, советский представитель на Фарсайде, вышел из одной из дверей, когда она проходила мимо, и повернулся, чтобы пойти с ней в том же направлении. Он был невысоким, но широким, совершенно лысым и розовокожим, и шел торопливой, дергающейся походкой, даже в лунной гравитации, что заставило ее на мгновение почувствовать себя Белоснежкой. Однако из досье, которое раздобыл Норман Пейси, она знала, что русский был генерал-лейтенантом в Красной Армии, где он специализировался на радиоэлектронной борьбе и мерах противодействия, и много лет после этого был экспертом по контрразведке. Он пришел из мира, настолько далекого от мира Уолта Диснея, насколько это было возможно.
«Я провел три месяца в Тихом океане, проводя испытания оборудования на борту атомного авианосца много лет назад», — заметил Соброскин. «Казалось, что невозможно попасть из любой точки в любую точку без бесконечных коридоров. Я так и не узнал, что находится между половиной этих мест. Эта база напоминает мне о ней».
«Я бы сказал, нью-йоркское метро», — ответил Хеллер.
«А, но разница в том, что эти стены моют чаще. Одна из проблем капитализма в том, что делается только то, за что платят. Поэтому он носит чистый костюм, скрывающий грязные трусы».
Хеллер слабо улыбнулась. Хорошо хотя бы, что разногласия, которые возникали за столом в конференц-зале, можно было оставить там. Все остальное сделало бы жизнь невыносимой в тесной коммунальной атмосфере базы. «Только что приземлился шаттл с Тихо», — сказала она. «Интересно, что нового».
«Да, я знаю. Несомненно, это почта из Москвы и Вашингтона, о которой мы завтра поспорим». Первоначальный устав ООН запрещал представителям получать инструкции от своих национальных правительств, но никто в Farside не стал притворяться по этому поводу.
«Надеюсь, не слишком много», — вздохнула она. «Мы должны думать о будущем всей планеты. Национальная политика не должна вмешиваться в это». Она искоса посмотрела на него, пытаясь уловить в его лице намек на реакцию. Никто в Вашингтоне пока не мог точно решить, диктовалась ли позиция ООН из Кремля или Советы просто подыгрывали чему-то, что они считали целесообразным для своих целей. Но русский оставался непроницаемым.
Они вышли из коридора и вошли в «общую комнату» — обычно это была столовая офицеров ЮНСА, но временно отведенная для использования вне службы приезжей делегацией ООН. Воздух был теплым и душным. Присутствовала смешанная группа из примерно дюжины делегатов ООН и постоянных жителей базы, некоторые читали, двое были поглощены шахматной партией, а остальные разговаривали небольшими группами по комнате или в небольшом баре в дальнем конце. Соброскин продолжил идти и скрылся через дальнюю дверь, которая вела в комнаты, выделенные под офисные помещения для делегации. Хеллер намеревалась пойти тем же путем, но ее перехватил Нильс Сверенсен, шведский председатель делегации, который отделился от небольшой группы, стоявшей недалеко от того места, где они вошли.
«О, Карен», — сказал он, слегка поймав ее локоть и отведя в сторону. «Я искал тебя. Есть несколько пунктов из сегодняшней встречи, которые мы должны решить, прежде чем окончательно утвердить повестку дня на завтра. Я надеялся обсудить их до того, как она будет напечатана». Он был очень высоким и худым, и нес свою элегантную корону серебристых волос с надменной прямотой, которая всегда заставляла Хеллера думать о нем как о последнем из настоящих европейских аристократов голубых кровей. Его одежда всегда была безупречной и официальной, даже в Бруно, где практически все остальные вскоре перешли на более повседневную одежду, и он каким-то образом производил впечатление человека, смотрящего на остальную человеческую расу с чем-то близким к презрению, как будто снисходительно относящегося к общению с ними только как к навязыванию долга. Хеллер никогда не могла чувствовать себя в его присутствии достаточно непринужденно, а она слишком много времени провела в Париже и на других европейских заданиях, чтобы приписывать это просто культурным различиям.
«Ну, я шла проверить почту», — сказала она. «Если обсуждение может подождать час или около того, я могла бы увидеть вас здесь. Мы обсудим это, может быть, за бокалом вина или воспользуемся одним из офисов. Это было что-то важное?»
«Несколько вопросов процедуры и несколько определений, которые нужно прояснить под одним или двумя заголовками». Голос Сверенссена упал с его публичного режима минутой ранее, и пока он говорил, он двигался, как будто чтобы заслонить их разговор от остальной части комнаты. Он смотрел на нее с любопытным выражением — заинтригованной отстраненностью, которая была странно интимной и отстраненной одновременно. Это заставило ее почувствовать себя кухонной девкой, на которую смотрит средневековый лорд-владелец поместья. «Я думал о чем-то, возможно, немного более удобном позже», — сказал он, его тон теперь был зловеще конфиденциальным. «Возможно, за ужином, если я смогу иметь честь».
«Я не уверена, когда сегодня буду ужинать», — ответила она, сказав себе, что все делает неправильно. «Может быть поздно».
«Более дружественный час, не правда ли?» — многозначительно пробормотал Сверенссен.
Это снова ее достало. Его слова подразумевали, что честь будет за ним, но его манера поведения не оставляла сомнений, что она должна считать это своим. «Я думала, ты сказал, что тебе нужно поговорить, прежде чем повестка дня будет напечатана», — сказала она.
«Мы могли бы прояснить этот вопрос за час, как вы предлагаете. Это сделало бы ужин гораздо более расслабляющим и приятным событием в будущем».
Хеллер пришлось сглотнуть, чтобы сохранить самообладание. Он делал ей предложение. Такое случалось, и это была жизнь, но то, как это происходило, было нереальным. «Я думаю, ты, должно быть, что-то недооценил», — сказала она ему коротко. «Если у тебя есть дела, которые нужно обсудить, я поговорю с тобой через час. А теперь извини меня, пожалуйста?» Если он оставит все как есть, все это скоро забудется.
Он этого не сделал. Вместо этого он приблизился на шаг, заставив ее инстинктивно отступить на шаг. «Ты чрезвычайно умная и амбициозная, а также привлекательная женщина, Карен», — тихо сказал он, оставляя прежнюю позу. «В наши дни мир может предложить так много возможностей — особенно тем, кто преуспевает в том, чтобы завести друзей среди влиятельных кругов. Я мог бы сделать для тебя многое, что ты сочтешь чрезвычайно полезным, ты знаешь».
Его самонадеянность была слишком велика. «Ты совершаешь ошибку», — хрипло выдохнула Хеллер, стараясь говорить ровным голосом, чтобы не привлекать внимания. «Пожалуйста, не усугубляй ситуацию еще больше».
Сверенсен был невозмутим, как будто рутина была знакома и слегка скучна. «Подумай об этом», — призвал он, и с этими словами небрежно повернулся и присоединился к группе, которую покинул. Он заплатил свой доллар и купил билет. Это было не более того. Ярость, которую Хеллер подавляла, вскипела внутри, когда она вышла из комнаты, с трудом удерживая свой обычный темп.
Норман Пейси ждал ее, когда она через несколько минут добралась до офиса американского делегата. Казалось, ему было трудно сдержать свое волнение по поводу чего-то. «Новости!» — воскликнул он без предисловий, когда она вошла. Затем выражение его лица резко изменилось. «Эй, ты выглядишь довольно сердитой из-за чего-то. Что-то случилось?»
«Ничего. Что случилось?»
«Маллиуск был здесь некоторое время назад». Грегор Маллиуск был русским директором астрономии в Бруно и одним из немногих привилегированных сотрудников, которые знали о диалоге с Гистаром. «Около часа назад пришел сигнал, который не предназначался для нас. Он в каком-то двоичном цифровом коде. Он ничего не может из этого понять».
Хеллер оцепенело посмотрел на него. Это могло означать только то, что кто-то другой, где-то на Земле или поблизости, начал передавать сигнал Гистару и хотел, чтобы ответ остался конфиденциальным. «Советы?» — хрипло спросила она.
Пейси пожал плечами. «Кто знает? Сверенсен, вероятно, созовет специальное заседание, а Соброскин будет это отрицать, но я бы поставил месячную зарплату».
В его голосе не было того поражения, которое должно было быть, и то, что он сказал, не объясняло ликующего взгляда, который Хеллер заметила на его лице, когда вошла. «Что-нибудь еще?» — спросила она, молясь про себя, чтобы причина была такой, какой она ее считала.
Лицо Пейси расплылось в широкой улыбке, которую он больше не мог сдерживать. Он вытащил какие-то бумаги из пачки, лежащей перед открытой сумкой курьера на столе рядом с ним, и победно помахал ими в воздухе. «Хант дозвонился!» — воскликнул он. «Они сделали это через Юпитер! Посадка уже запланирована на неделю, и Тьюриен это подтвердили. Все организовано для заброшенной авиабазы на Аляске. Все организовано!»
Хеллер взяла у него бумаги и улыбнулась с облегчением и восторгом, быстро просматривая первый лист. «Мы сделаем это, Норман», — прошептала она. «Мы еще побьем этих ублюдков!»
«У тебя есть отзыв на Землю от Департамента, так что ты сможешь быть там, как и планировалось. Ты будешь счастлив в космосе со всеми этими лунными полетами». Пейси вздохнул. «Я буду думать о тебе, пока буду держать оборону здесь наверху. Хотел бы я тоже полететь».
«У тебя скоро появится шанс», — сказала Хеллер. Все снова стало ярким. Она внезапно подняла лицо от бумаг в руке. «Я скажу тебе вот что — сегодня вечером у нас обоих будет особый ужин, чтобы отпраздновать... своего рода прощальная вечеринка до тех пор, пока не наступит время. Шампанское, хорошее вино и лучшая птица, которая есть в холодильнике у повара. Как тебе это?»
«Звучит здорово», — ответил Пейси, затем нахмурился и с сомнением потер подбородок. «Хотя... . . . разве это действительно хорошая идея? Я имею в виду, что с этим неопознанным сигналом, поступившим всего час назад, люди могут задаться вопросом, какого черта мы празднуем. Сверенсен может подумать, что это нас, а не Советы, обманывают».
«Ну, так и есть, не так ли?»
«Да, я так думаю, но на то есть веская причина. Это другое».
«Так что пусть. Если Советы думают, что на нас напали, у них может возникнуть ложное чувство безопасности, и они не будут действовать слишком быстро». Взгляд мрачного удовлетворения появился в глазах Хеллер, когда она подумала о чем-то другом. «И пусть Сверенсен думает все, что ему, черт возьми, нравится», — сказала она.
Одетый в стандартную арктическую куртку UNSA, стеганые верхние брюки и зимние ботинки, Хант стоял в центре небольшой группы закутанных фигур, топающих ногами и выдыхающих морозные облака конденсата в воздух на бетонном перроне базы ВВС МакКласки, расположенной у подножия гор Бэрд в ста милях от Полярного круга. Приземный туман предыдущего дня несколько поредел, превратившись в слой пасмурности, сквозь который бледное пятно солнца едва могло придать унылую смесь грязно-белого и серого цвета текстуре окружающего ландшафта. Большинство признаков жизни среди скопления полуразрушенных зданий позади них были сосредоточены вокруг бывшей столовой, которую наспех залатали и укрыли ветрозащитой, чтобы обеспечить временное жилье и командный пункт для операции. Стая самолетов и других транспортных средств UNSA, припаркованных среди мусора из припасов и оборудования вдоль ближнего края перрона, и группа тщательно отобранных сотрудников UNSA, расположенных на заднем плане с камерами и микрофонными штангами, готовыми записать надвигающееся событие, дополняли сцену. Командный пункт имел наземные линии связи с сетью радаров района, а для корабля Ганиме был установлен самонаводящийся маяк. Преобладала странно напряженная тишина, нарушаемая только прерывистыми криками моевок, кружащих и ныряющих над замерзшими болотами за периметральным ограждением, и гудением мотор-генератора, подающего электроэнергию от одного из припаркованных трейлеров.
МакКласки находился так далеко от населенных пунктов и основных воздушных путей, как только можно было добраться, не выезжая за пределы США, но, как и любая другая точка на поверхности Земли, он все еще находился под пристальным вниманием спутников. В попытке скрыть посадку, UNSA уведомило, что в этой области в течение недели будут проводиться испытания нового типа возвращаемого аппарата, и попросило авиакомпании и другие организации соответствующим образом изменить маршруты полетов до дальнейшего уведомления. Чтобы приучить региональных диспетчеров радаров к ненормальной схеме активности, UNSA также несколько дней устраивало нерегулярные полеты над Аляской и в короткие сроки меняло свои объявленные планы полетов. Помимо этого они мало что могли сделать. Как что-то вроде прибытия звездолета можно было сохранить в тайне от земных наблюдателей, не говоря уже о передовой системе наблюдения за инопланетянами, никто не был уверен. Однако тот, кто отправлял сообщения через Юпитер, казался удовлетворенным договоренностями и заявил, что позаботится обо всем остальном.
Последнее сообщение, отправленное через Юпитер, содержало имена лиц, которые должны были составить приемную группу, их должности и краткое описание того, что они делали и почему каждый был включен. Инопланетяне ответили взаимностью, сообщив, что трое из их членов будут играть видную роль в ведении их дел с Землей. Первым был «Калазар», которого описывали как олицетворяющего правительство Туриена и связанных с ним миров — фигура, ближайшая к «президенту», которой, как казалось, обладала планета. Его сопровождали Френуа Шоум, женщина-«посол», чья функция была связана с делами между различными секторами общества Туриена, и Портик Эесян, который был вовлечен в политику научного, промышленного и экономического значения. Будут ли задействованы еще трое, инопланетяне не сказали.
«Это все разительно контрастирует с прибытием
«Это напоминает мне Ганимед Мэйн», — ответил Хант. «Все, что нам нужно, — это шлемы и несколько Вегасов вокруг. Какой способ начать новую эру!»
С другой стороны Ханта Лин, выглядевшая потерянной в большом, отороченном мехом капюшоне, плотно натянутом на лицо, засунула руки глубже в карманы куртки и раздавила ногой кусок жижи. «Они скоро прибудут», — сказала она. «Надеюсь, у них хорошие тормоза». Если бы все шло по расписанию, корабль покинул бы Туриен, более чем в двадцати световых годах отсюда, всего на двадцать четыре часа раньше.
«Я не думаю, что нам следует опасаться некомпетентности ганимцев», — уверенно заявил Данчеккер.
«
«
За ними Карен Хеллер и Джерол Паккард, госсекретарь США, стояли неподвижно и молча. Они убедили президента продолжить операцию, подразумевая, что инопланетяне, ганимейцы или нет, были дружелюбны, и если бы они ошибались, то вполне могли бы подвергнуть свою страну самой большой ошибке в ее истории. Президент надеялся присутствовать лично, но в конце концов неохотно принял совет своих помощников о том, что отсутствие слишком многих важных людей одновременно без объяснений привлечет нежелательное внимание.
Внезапно голос диспетчера операций в столовой прорычал из громкоговорителя, установленного на мачте сзади. «Радарный контакт!» Фигуры вокруг Ханта заметно напряглись. За ними команда техников ЮНСА скрыла свою нервозность за бешеной вспышкой последних приготовлений и корректировок. Голос раздался снова: «Приближаемся строго на запад, дальность двадцать две мили, высота двенадцать тысяч футов, скорость шестьсот миль в час, снижаемся». Хант инстинктивно повернул голову, чтобы посмотреть вверх вместе со всеми остальными, но сквозь облачность было невозможно что-либо разглядеть.
Минута пролетела в замедленном темпе. «Пять миль», — объявил голос диспетчера. «Снижение до пяти тысяч футов. Визуальный контакт в любой момент». Хант чувствовал, как кровь уверенно циркулирует в груди. Несмотря на холод, его тело внезапно стало липким под его тяжелой одеждой. Лин просунула свою руку под его и придвинулась ближе.
А затем ветер, дующий с гор на запад, принес первый обрывок низкого стонущего звука. Он длился секунду или две, затих, затем вернулся снова и на этот раз сохранялся. Он медленно нарастал до ровного гудения. На лице Ханта начала формироваться хмурая гримаса, пока он слушал. Он обернулся и оглянулся, и увидел, что несколько человек из UNSA тоже обмениваются озадаченными взглядами. Что-то было не так. Этот звук был слишком знаком, чтобы быть от какого-либо звездолета. Послышалось бормотание, затем резко прекратилось, когда темная фигура материализовалась из основания облаков и продолжила снижаться по прямой линии к основанию. Это был стандартный среднемагистральный околозвуковой VTOL Boeing 1227 — модель, широко используемая внутренними перевозчиками и предпочитаемая UNSA для выполнения общих задач. Напряжение, которое нарастало вокруг перрона, вылилось в хор стонов и проклятий.
Позади Хеллера и Паккарда Колдуэлл, чье лицо потемнело от ярости, развернулся, чтобы встретиться с озадаченным офицером UNSA. «Я думал, что эта территория должна быть зачищена», — резко сказал он.
Офицер беспомощно покачал головой. «Это было. Я не понимаю... Кто-то...»
«Уберите этого идиота отсюда!»
Офицер, выглядя смущенным, поспешил уйти и исчез через открытую дверь столовой. В то же время голоса из комнаты управления внутри начали литься через громкоговоритель, очевидно, непреднамеренно оставленный в живых в суматохе.
«Я ничего не могу из него извлечь. Он не отвечает».
«Используйте аварийную частоту».
«Мы уже пробовали. Ничего».
«Ради всего святого, что здесь происходит? Колдуэлл только что отгрыз мне яйца снаружи. Узнай у Желтой Шестерки, кто это».
«Я сейчас с ними на связи. Они тоже не знают. Они думали, что это наше».
«Отдай мне этот чертов телефон!»
Самолет выровнялся над краем болот примерно в миле от него и продолжал приближаться, не обращая внимания на залп ярко-красных сигнальных ракет, выпущенных с вершины контрольной вышки МакКласки. Он замедлился до остановки над открытой бетонной площадкой перед приемной группой, завис неподвижно на мгновение, а затем начал снижаться к земле. Несколько офицеров и техников UNSA побежали вперед, делая отчаянные скрещенные руки над головами, чтобы отмахнуться, но в беспорядке отступили, когда он все равно пошел вниз и успокоился. Колдуэлл шагал впереди группы, сердито жестикулируя и выкрикивая приказы представителям UNSA, которые собирались вокруг носа и делали знаки в кабине.
«Идиоты!» — пробормотал Данчеккер. «Такого рода вещи никогда не должны происходить».
«Похоже, Мерфи вернулся из отпуска», — смиренно сказал Лин на ухо Ханту. Но Хант услышал лишь вполуха. Он пристально смотрел на Boeing со странным выражением лица. Было что-то очень странное в этом самолете. Он приземлился посреди моря водянистого снега и слякоти, взбитых деятельностью последних нескольких дней, но его посадочные сопла не выбросили облако брызг и пара, как следовало бы. Так что, возможно, у него не было никаких посадочных сопел. Если бы это было так, он мог бы выглядеть как 1227, но он определенно не был оснащен как таковой. И, похоже, из кабины не было особой реакции на выходки людей внизу. Фактически, если глаза Ханта его не обманывали, в кабине вообще никого не было. Внезапно его лицо расплылось в широкой улыбке, когда упал пенни.
«Вик, что это?» — спросила Лин. «Что смешного?»
«Какой очевидный способ спрятать что-то посреди аэродрома от системы наблюдения?» — спросил он. Он указал на самолет, но прежде чем он успел что-либо сказать, голос, который мог принадлежать урожденному американцу, прогремел по перрону с его стороны.
«Приветствия от Туриена Земле и т. д. Что ж, мы добрались. Жаль, что погода отвратительная».
Все движения вокруг корабля мгновенно прекратились. Наступила полная тишина. Одна за другой головы по обе стороны дергались и безмолвно смотрели друг на друга, пока сообщение просачивалось.
Это был звездолет?
Передняя пассажирская дверь открылась, и лестничный пролет развернулся к земле. Все глаза были прикованы к открытому дверному проему. Люди UNSA впереди медленно отступили, в то время как Хант и его спутники, с Хеллером и Паккардом на шаг позади, двинулись вперед, чтобы приблизиться к Колдуэллу, а затем замедлились и снова неуверенно остановились. За ними ожидающие камеры неуклонно сосредоточились на верхней части лестницы.
«Тебе лучше зайти», — предложил голос. «Нет смысла простужаться там».
Хеллер и Паккард обменялись озадаченными взглядами; ни один из их разговоров и брифингов в Вашингтоне не подготовил их к этому. «Полагаю, мы просто импровизируем по ходу дела», — тихо сказал Паккард. Он попытался вызвать успокаивающую улыбку, но она умерла где-то по пути на его лицо.
«По крайней мере, в Сибири этого не происходит», — пробормотал Хеллер.
Данчеккер удовлетворенно посмотрел на Ханта. «Если эти высказывания не являются признаком ганимского юмора в действии, я приму креационизм», — торжествующе сказал он. Пришельцы могли бы предупредить их о маскировке корабля, внутренне согласился Хант, но, видимо, они не смогли удержаться от того, чтобы не сделать из этого легкую шутку. И у них явно не было времени на помпезность и формальности. Это звучало как ганимское, ну да.
Они начали двигаться к ступеням с Колдуэллом во главе, в то время как люди из UNSA открыли им проход, чтобы пропустить их. Хант был в паре шагов позади Колдуэлла, когда Колдуэлл собирался ступить на первую ступеньку. Колдуэлл издал удивленный возглас и, казалось, был поднят над землей. Пока остальные застыли на месте, его подбросило вверх по лестнице, и ни одна часть его тела, казалось, не коснулась ее, и он оказался на ногах в дверном проеме, по-видимому, не пострадав от усталости. Он казался немного потрясенным, когда повернулся, чтобы посмотреть на них сверху вниз, но быстро взял себя в руки. «Ну, чего вы ждете?» — прорычал он. Хант, очевидно, был следующим в очереди. Он сделал долгий, неровный вдох, пожал плечами и шагнул вперед.
Странно приятное и теплое ощущение охватило его, и какая-то сила потянула его вперед, снимая вес с ног. Возникло смутное впечатление от ступеней, проносящихся под его ногами, а затем он оказался рядом с Колдуэллом, который пристально и не без намека на веселье наблюдал за ним. Хант окончательно убедился — это не 1227.
Они находились в довольно маленьком, пустом отсеке, стены которого были из полупрозрачного янтарного материала и мягко светились. Казалось, это была прихожая к тому, что находилось за другой дверью, ведущей на корму, из которой исходил более сильный свет. Прежде чем Хант успел разглядеть еще какие-либо детали, Лин вплыла в дверной проем и легко приземлилась на том месте, которое он только что освободил. «Курить или не курить?» — спросил он.
«Где стюардесса? Мне нужен бренди».
Затем снаружи раздался внезапный тревожный крик Данчеккера. «Что, во имя Бога, происходит? Сделайте что-нибудь с этой адской штуковиной!» Они снова посмотрели вниз. Он висел в футе или двух над лестницей, размахивая руками в раздражении после того, как, по-видимому, остановился на полпути к ним. «Это смешно! Снимите меня отсюда!»
«Вы загромождаете проход», — посоветовал голос, говоривший ранее, откуда-то издалека. «Как насчет того, чтобы пройти дальше и освободить больше места?» Они двинулись к внутреннему проходу, и через несколько секунд позади них появился Дэнчеккер, несколько раздраженный. Пока Хеллер и Паккард следовали за ними, Хант и Лин последовали за Колдуэллом в корпус судна.
Они оказались в коротком коридоре, который тянулся около двадцати футов к хвосту, прежде чем остановиться у другой двери, которая была закрыта. Ряд перегородок, простирающихся от пола до потолка, разделил пространство с обеих сторон на полдюжины или около того узких кабинок, обращенных внутрь слева и справа. Двигаясь по коридору, они обнаружили, что все кабинки были идентичны, каждая содержала какое-то кресло, роскошно обитое красным, обращенное внутрь к коридору и окруженное металлическим каркасом, поддерживающим панельные вставки из разноцветного кристаллического материала и сбивающее с толку расположение изящно сконструированного оборудования, назначение которого могло быть любым. По-прежнему не было никаких признаков жизни.
«Добро пожаловать на борт», — сказал голос. «Если вы каждый займёте место, мы можем начать».
«Кто это говорит?» — потребовал Колдуэлл, оглядываясь по сторонам и глядя вверх. «Мы были бы признательны, если бы вы любезно представились».
«Меня зовут ВИСАР», — ответил голос. «Но я всего лишь пилот и бортпроводник. Люди, которых вы ждете, будут здесь через несколько минут».
Вероятно, они были за дверью в дальнем конце, решил Хант. Это показалось странным. Голос напомнил ему о его первой встрече с ганимианцами внутри
«Можно сказать и так», — ответил ВИСАР. «Это примерно то, что мы, вероятно, получим. Небольшое расширение там. Остальное разбросано по всему Туриену плюс целый список других планет и мест. У вас есть ссылка на сеть».
«Вы хотите сказать, что этот корабль не работает автономно?» — спросил Хант. «Вы взаимодействуете между нами и Туриеном в реальном времени?»
«Конечно. Как еще мы могли бы перевернуть сообщения с Юпитера?»
Хант был поражен. Заявление VISAR подразумевало сеть связи, распределенную по звездным системам и работающую с незначительными задержками. Это означало, что передача данных из точки в точку, по крайней мере энергии, о которой он часто говорил с Полом Шеллингом в Navcomms, была не только доказана в принципе, но и запущена и работает. Неудивительно, что Колдуэлл выглядел ошеломленным; это отбросило Navcomms назад в каменный век.
Хант понял, что Данчеккер сейчас прямо за ним, с любопытством оглядываясь, а Хеллер и Паккард как раз за дверью. Где Лин? Словно отвечая на его невысказанный вопрос, ее голос раздался изнутри одной из кабинок. «Слушай, это здорово. Я могла бы выдержать это неделю или две, может быть». Он повернулся и увидел, что она уже откинулась в одном из кресел и, по-видимому, наслаждается этим. Он посмотрел на Колдуэлла, помедлил мгновение, затем перешел в соседнюю кабинку, повернулся и сел, позволив своему телу погрузиться обратно в податливые контуры редлайнера. Он с интересом отметил, что это было правильно для человеческих, а не для ганимских пропорций. Неужели они построили весь корабль за неделю специально для этого случая? Это было бы типично для ганимцев.
Теплое, приятное чувство снова охватило его и заставило почувствовать сонливость, заставив его голову автоматически откинуться назад в вогнутую подставку. Он почувствовал себя более расслабленным, чем когда-либо, и внезапно ему стало все равно, придется ли ему когда-либо снова вставать. Возникло смутное впечатление от женщины — он не мог вспомнить ее имени — и секретаря чего-то там из Вашингтона, плывущих перед ним, словно во сне, и с любопытством глядящих на него сверху вниз. «Попробуй. Тебе понравится», — услышал он свой далекий шепот.
Какая-то часть его разума осознавала, что он ясно мыслил всего несколько мгновений назад, но он не мог вспомнить, что именно, или действительно заботиться о том, почему. Его разум перестал функционировать как связная сущность и, казалось, разобрался на отдельные функции, которые он мог наблюдать отстраненно, поскольку они продолжали работать как изолированные единицы, а не согласованно. Это должно было беспокоить его, часть его самого сказала остальным небрежно, и остальные согласились... но это было не так.
Что-то происходило с его зрением. Вид верхней части кабинки внезапно распался на бессмысленные размытые пятна и смазанные пятна, а затем почти так же быстро собрался в изображение, которое раздулось, сжалось, затем поблекло и, наконец, снова стало ярким. Когда оно стабилизировалось, все цвета были неправильными, как на дисплее с искусственными цветами, сгенерированном компьютером. Цвета на несколько безумных секунд перевернулись в дополнительные тона, перекорректировались, а затем внезапно стали нормальными.
«Извините за эти вступления», — раздался откуда-то голос VISAR. По крайней мере, Хант думал, что это голос VISAR; он был едва понятен, с высотой скольжения от пронзительного визга через несколько октав, чтобы закончить почти неслышным грохотом. «Этот процесс...» — последовало что-то совершенно непонятное, «... один раз, и после этого не будет...» — путаница телескопических слогов, «... будет объяснено вскоре». Последняя часть была свободна от искажений.
И тогда Хант остро ощутил давление кресла на свое тело, прикосновение одежды к коже и даже ощущение воздуха, текущего через его ноздри при дыхании. Его тело начало содрогаться, и он ощутил внезапный спазм тревоги. Затем он понял, что вообще не двигается; это впечатление было вызвано быстрыми изменениями чувствительности, происходящими по всей его коже. Он чувствовал жар во всем теле, затем холод, зуд на мгновение, покалывание на мгновение, а затем полное онемение — и затем внезапно снова нормальный.
Все было нормально. Его разум восстановился, и все его способности были в порядке. Он пошевелил пальцами и обнаружил, что невидимый гель, который погружал его, исчез. Он попробовал пошевелить рукой, затем другой рукой; все было в порядке.
«Не стесняйтесь вставать», — сказал ВИСАР. Хант медленно поднялся на ноги и шагнул обратно в коридор, обнаружив, что остальные выходят и выглядят такими же озадаченными, как и он сам. Он посмотрел мимо них на дверь, блокирующую дальний конец, но она все еще была закрыта.
«Как вы думаете, что могло быть целью этого упражнения?» — спросил Данчеккер, впервые посмотрев на потерю. Хант мог только покачать головой.
И тут позади него раздался голос Лин. «Вик». Это было всего одно слово, но его зловещий тон предупреждения мгновенно развернул его. Она смотрела широко раскрытыми глазами вдоль коридора к двери, через которую они вошли. Он повернул голову дальше, чтобы проследить за ее взглядом.
Дверной проем заполняла огромная фигура ганимейца, одетого в серебристую одежду, которая была чем-то средним между коротким плащом и свободной курткой, надетой поверх туники с брюками темно-зеленого цвета. Глубокие, жидкие фиолетовые, инопланетные глаза несколько секунд изучали их с удлиненного, выступающего лица, пока они молча наблюдали, ожидая первого шага. Затем ганимейец объявил: «Я Бриом Калазар. Вы те люди, которых мы ждали, я вижу. Пожалуйста, пройдите сюда. Здесь немного слишком тесно для представления». С этими словами он скрылся из виду к внешней двери. Данчеккер выпятил челюсть, выпрямился во весь рост и вернулся в прихожую вслед за ним. После минутного колебания Лин последовала за ним.
«Это абсурд». Голос Данчеккера достиг Ханта как раз в тот момент, когда он шагал за Лин. Заявление было произнесено тоном человека, упрямо цепляющегося за разум и категорически отрицающего, что то, что сообщали его чувства, могло быть реальностью. Через долю секунды Лин ахнула, и мгновение спустя Хант понял, почему. Он предполагал, что Калазар пришел из другого отсека, ведущего вперед из вестибюля, но такого отсека не было. В нем не было необходимости. Остальные ганимцы были снаружи.
Для Маккласки авиабаза, Аляска и Арктика исчезли. Вместо этого он смотрел на совершенно другой мир.
Самолет, звездолет или что бы это ни было, судно больше не стояло на открытом пространстве. Хант обнаружил, что смотрит на внутреннюю часть огромного замкнутого зала, образованного ошеломляющим взаимопроникновением угловых плоскостей и текучих поверхностей светящегося янтаря и оттенков зеленого. Казалось, это был центр замысловатого трехмерного переплетения проходов, галерей и шахт, простирающихся вверх, вниз и под всеми углами через соединение по-разному ориентированных пространств, которые сбивали с толку чувства. Он чувствовал себя так, словно вошел в рисунок Эшера, пытаясь извлечь хоть крупицу смысла из противоречий одних и тех же поверхностей, служащих полом здесь, стенами там и трансформирующихся в крыши где-то над головой, в то время как по всей сцене десятки ганимских фигур беззаботно занимались своими делами, некоторые в перевернутых подмножествах целого, другие перпендикулярно, и одна каким-то образом сливалась с другой, пока не стало невозможно сказать, где что. Его мозг заартачился и сдался. Он больше не мог этого выносить.
Группа из примерно дюжины ганимцев стояла на небольшом расстоянии от двери, а тот, кто представился как Калазар, расположился в нескольких футах впереди. Казалось, они ждали. Через несколько секунд Калазар поманил их. В полном оцепенении и с разумом, едва способным осознать происходящее, Хант почувствовал, как его почти гипнотически тянут через дверь, и лишь смутно осознавал, что он выходит на уровне пола.
Все взорвалось вокруг него. Вся сцена взорвалась вращающимся вихрем цвета, который закружился вокруг него со всех сторон, чтобы уничтожить даже чувство ориентации в его непосредственном окружении, которое он сохранил. Шум тысячи банши давил его. Он оказался в ловушке внутри ревущей лавины света.
Вихрь превратился в вращающийся туннель, в который он беспомощно мчался на увеличивающейся скорости. Формы света вырывались из бесформенности впереди и взрывались на осколки всего в нескольких дюймах от его лица. Никогда в жизни он не знал настоящей паники, но она была там, царапающая и разрывающая, парализующая всякую способность думать. Он был в кошмаре, который не мог ни контролировать, ни проснуться от него.
Черная пустота открылась в конце туннеля и устремилась на него. Внезапно все стало спокойно. Чернота была... космосом. Черным, бесконечным, усеянным звездами космосом. Он был в космосе, смотрел на звезды.
Нет. Он был где-то внутри, смотрел на звезды на большом экране. Его окружение было теневым и нечетким — какая-то диспетчерская с неясными намеками на фигуры вокруг него, человеческие фигуры. Он чувствовал, что дрожит и пот пропитывает его одежду, но часть паники отступила и позволила его разуму функционировать.
На экране яркий объект неуклонно увеличивался, приближаясь со стороны звезд. В этом было что-то знакомое. Он чувствовал, будто заново переживает то, что пережил давным-давно. Часть большой металлической конструкции возвышалась на переднем плане с одной стороны обзора, подсвеченная жутким красноватым свечением, исходящим из-за экрана. Это указывало на часть того места, откуда был сделан снимок, — какой-то космический корабль. Он находился на борту космического корабля, наблюдая за чем-то приближающимся на экране, и он уже бывал там раньше.
Объект продолжал увеличиваться, но даже прежде, чем он стал узнаваемым, он знал, что это было: это был
И тут произошло то, к чему он был совершенно не готов. Другой объект, быстро двигавшийся и сверкающий белым на хвосте, вошел в сцену сбоку, прошел близко к носу
А затем с экрана раздался голос — американский голос, говоривший отрывистым тоном военных. «Предупреждающая ракета запущена. Атакующий залп подготовлен и наведен на цель. Т-лучи направлены по схеме близкого промаха, и эсминцы приближаются, чтобы занять строй близкого сопровождения. Приказано стрелять на поражение, если пришельцы попытаются уклониться».
Хант покачал головой и дико огляделся по сторонам, но теневые фигуры вокруг него не обратили внимания на его присутствие. «Нет!» — закричал он. «Это было не так! Это все неправильно!» Тени оставались беспечными.
На экране флотилия черных, зловещего вида судов двигалась со всех сторон, чтобы занять позицию вокруг ганимейского звездолета. «Инопланетянин отвечает», — нейтрально объявил голос. «Начинаем спуск на парковочную орбиту».
Хант снова закричал в знак протеста и прыгнул вперед, одновременно разворачиваясь, чтобы призвать к ответу теневые фигуры. Но они исчезли. Командный центр исчез. Весь
Он смотрел вниз на скопление металлических куполов и зданий, стоящих рядом с линией паромов Vega среди ледяной пустыни, которая лежала голой под звездами. Это была Главная База на поверхности Ганимеда. А на открытой площадке с одной стороны комплекса, затмевая Vegas позади, стояла внушительная башня Шапьерон
Но вместо простой, но трогательной приветственной сцены, которую он помнил, он увидел колонну несчастных ганимцев, которых гнали по льду от их корабля между рядами бесстрастных, тяжело вооруженных боевых частей, под дулами тяжелого оружия, направляемого с бронетехники, расположенной дальше. А сама база обзавелась оборонительными сооружениями, огневыми точками, ракетными батареями и всевозможными вещами, которых никогда не существовало. Это было безумие.
Он не мог сказать, находится ли он внутри одного из куполов и смотрит на сцену, как в тот момент, или же он каким-то образом парит бестелесно в какой-то другой точке обзора. И снова его непосредственное окружение было нечетким. Он развернулся, двигаясь как во сне, в котором его тело утратило свою субстанцию, и обнаружил, что он один. Даже окруженный льдом и бесконечным пустым пространством, он чувствовал себя липким и испытывал клаустрофобию. Ужас, охвативший его, когда он впервые вышел из инопланетного судна, все еще был там, настойчиво грызя и лишая его способности здравого смысла. «Что это?» — потребовал он голосом, который застрял где-то в глубине его горла. «Я не понимаю. Что это значит?»
«Ты не помнишь?» — оглушительно раздался голос из ниоткуда и отовсюду.
Хант дико посмотрел во все стороны, но никого не было. «Помнишь что?» — прошептал он. «Я ничего из этого не помню».
«Ты не помнишь эти события?» — бросил голос. «Ты был там».
Внезапно внутри него вспыхнул гнев — рефлекс замедленного действия, призванный защитить его от беспощадного нападения на его разум и чувства. «
«Как же тогда они произошли?»
«Они были нашими друзьями. Их радушно принимали. Мы дарили подарки». Его гнев перешел в дрожащую ярость. «Кто ты? Ты что, сошел с ума? Покажись».
Ганимед исчез, и перед его глазами пронеслась череда спутанных впечатлений, которые его разум необъяснимым образом собрал в связный смысл. Было видение, как ганимедцы были взяты в плен суровыми и бескомпромиссными американскими военными... им было разрешено отремонтировать свой корабль только после того, как они согласились раскрыть подробности своей технологии... их доставили на Землю, чтобы они выполнили свою часть сделки... их позорно отправили обратно в глубины космоса.
«Разве это не так?» — потребовал голос.
«Ради Христа, НЕТ! Кем бы ты ни был, ты сумасшедший!»
«Какие части не соответствуют действительности?»
«Все это. Что такое...»
Советский диктор истерично говорил. Хотя он говорил по-русски, Хант каким-то образом понял. Война должна была начаться сейчас, прежде чем Запад сможет превратить свое преимущество во что-то осязаемое... речи с балкона; скандирующие и приветственные крики толпы... запуски американских спутников с разделяющимися боеголовками... пропаганда из Вашингтона... танки, ракетные транспортеры, марширующие ряды китайской пехоты... мощное радиационное оружие, спрятанное в глубоком космосе по всей солнечной системе. Раса, которая сошла с ума, маршировала к судному дню под звуки оркестров и развевающиеся флаги.
"НЕ-Е-Е-Е-Е!" Он услышал, как его собственный голос поднялся до крика, который, казалось, доносился со всех сторон, чтобы поглотить его, а затем замер где-то далеко вдалеке. Его силы внезапно испарились, и он почувствовал, что рушится.
«Он говорит правду», — раздался откуда-то голос. Он был спокоен и решителен, и звучал как одинокий камень здравомыслия среди водоворота хаоса, который вымел его из вселенной.
Рушится. . . . падение. . . чернота. . . . . ничего.
Хант дремал в том, что ощущалось как мягкое и очень удобное кресло. Он был расслаблен и посвежел, как будто находился там уже некоторое время. Воспоминания о пережитом были все еще яркими, но они сохранились только как нечто, к чему он относился отстраненно, почти академически любопытно. Ужас прошел. Воздух вокруг него пах свежестью и слегка благоухал, а на заднем плане играла приглушенная музыка. Через несколько секунд она зафиксировалась как струнный квартет Моцарта. В каком безумии он сейчас был?
Он открыл глаза, выпрямился и осмотрелся. Он сидел в кресле, а кресло было частью комнаты, обставленной в современном стиле, с другим, похожим креслом, письменным столом, большим деревянным столом в центре, приставным столиком у двери, на котором стояла ваза с розами, и толстым ковром темно-коричневого ворса, который довольно хорошо сочетался с преобладающим оранжевым и коричневым декором. За его спиной было единственное окно, закрытое тяжелыми шторами, которые были закрыты и слегка развевались на ветру, проникающем снаружи. Он опустил взгляд на себя и обнаружил, что на нем была темно-синяя рубашка с открытым воротом и светло-серые брюки. В комнате больше никого не было.
Через несколько секунд он встал, обнаружил, что чувствует себя хорошо, и прошел через комнату, чтобы с любопытством раздвинуть шторы. Снаружи была приятная летняя сцена, которая могла бы быть частью любого крупного города на Земле. Высокие здания сияли чистотой и белизной на солнце, знакомые деревья и открытые зеленые пространства манили, и Хант мог видеть изгиб широкой реки прямо внизу, мост в старинном стиле с перилами и округлыми арками, знакомые модели наземных машин, движущихся по дорогам, и процессии аэромобилей в небе. Он отпустил шторы, как они были, и взглянул на часы, которые, казалось, работали нормально. Прошло меньше двадцати минут с тех пор, как «Боинг» приземлился в МакКласки. Ничего не имело смысла.
Он повернулся спиной к окну и засунул руки в карманы, пока думал и пытался вспомнить что-то, что озадачивало его еще до того, как он вышел из космического корабля. Это было что-то тривиальное, что-то, что едва было отмечено в те несколько мгновений, которые прошли между кратким появлением Калазара внутри корабля и первым взглядом Ханта на ошеломляющую сцену, которая встретила его снаружи как раз перед тем, как все сошло с ума. Это было что-то, связанное с Калазаром.
И тут его осенило. В
Ну, он не приблизится ни к каким ответам, стоя здесь, решил он. Дверь выглядела вполне нормально, и был только один способ узнать, заперта она или нет. Он был на полпути к ней, когда она открылась, и вошла Лин, выглядевшая прохладной и удобной в свитере с короткими рукавами и брюках. Он замер и уставился на нее, пока часть его инстинктивно напрягалась, ожидая, что она бросится через комнату и обнимет его за шею, рыдая в истинно героинской традиции. Вместо этого она остановилась прямо за дверью и небрежно осматривала комнату.
«Неплохо», — прокомментировала она. «Но ковер слишком темный. Он должен быть более ржаво-красного цвета». Ковер быстро изменился на более ржаво-красный.
Хант смотрел на него несколько секунд, моргнул, а затем оцепенело поднял глаза. «Как, черт возьми, ты это сделал?» — спросил он, снова опустив взгляд, чтобы убедиться, что ему это не почудилось. Он не почудил.
Она выглядела удивленной. «Это VISAR. Он может делать все, что угодно. Ты разве не разговаривала с ним?» Хант покачал головой. Лицо Лин стало озадаченным. «Если ты не знала, почему ты носишь другую одежду? Что случилось с твоим нарядом Нанука?»
Хант мог только покачать головой. «Я не знаю. Я тоже не знаю, как я сюда попал». Он снова уставился на ржаво-красный ковер. «Удивительно... Думаю, мне не помешает выпить».
«VISAR», — сказала Лин слегка повышенным голосом. «Как насчет скотча, чистого, без льда?» Стакан, наполовину наполненный янтарной жидкостью, материализовался из ниоткуда на столе рядом с Хантом. Лин подняла его и небрежно протянула ему. Он нерешительно потянулся, чтобы коснуться его кончиком пальца, в то же время наполовину надеясь, что его там не будет. Так и было. Он неуверенно взял стакан из ее руки и проверил глотком, затем залпом выпил треть остатка. Тепло плавно просочилось вниз по его груди и через несколько мгновений само по себе сотворило маленькое чудо. Хант сделал глубокий вдох, задержал его на несколько секунд, затем медленно, но все еще дрожа, выдохнул.
«Сигарета?» — спросил Лин. Хант кивнул, не задумываясь. Между его пальцев появилась уже зажженная сигарета. Даже не спрашивай об этом, сказал он себе.
Все это должно было быть какой-то сложной галлюцинацией. Как, когда, почему или где он не знал, но, похоже, на данный момент у него не было выбора, кроме как согласиться с этим. Возможно, вся эта предварительная интермедия была поставлена Туриенами, чтобы обеспечить период адаптации и ознакомления или что-то в этом роде. Если так, то он мог понять их точку зрения. Это было похоже на то, как если бы алхимика из Средневековья бросили в середину компьютеризированного химического завода. Туриену, или где бы это ни было, нужно было привыкнуть, понял он. Решив так много, он чувствовал, что, вероятно, уже преодолел самое большое препятствие. Но как Лину удалось так быстро адаптироваться? Возможно, были недостатки в том, чтобы быть ученым, о которых он раньше не думал.
Когда он поднял глаза и изучил ее лицо, он теперь мог видеть, что ее поверхностное спокойствие было вынужденным, чтобы контролировать скрытое смущение, не намного меньшее, чем его собственное. Ее разум временно блокировал себя от полного воздействия того, что все это значило, вероятно, способом, похожим на отсроченный шок, который был обычной реакцией на исключительно болезненные новости, такие как смерть близкого родственника. Он не мог обнаружить никаких признаков того, что она пережила что-то столь же травмирующее, как он. По крайней мере, за это можно было быть благодарным.
Он подошел к одному из стульев и повернулся, чтобы опереться на подлокотник. «Итак... как ты сюда попал?» — спросил он.
«Ну, я была прямо за тобой на гравитационном конвейере, или как ты это называешь, из того безумного места, куда мы все вышли из самолета, и затем...» Она замолчала, уловив растерянное выражение, проступившее на лице Ханта. «Ты ведь не понимаешь, о чем я говорю, да?»
Он покачал головой. «Какой гравитационный конвейер?»
Лин неуверенно нахмурилась. «Мы все вышли из самолета?.. . . Там было большое яркое место, где все было перевернуто и набок?.. . Что-то вроде того, что подняло нас по лестнице, подхватило нас всех и унесло по одной из труб — большой желто-белой?.. .» Она медленно перечисляла пункты и произносила их как вопросы, все время пристально глядя ему в лицо, словно пытаясь помочь ему определить момент, в котором он потерял нить, но было уже очевидно, что она испытала что-то совсем другое с самого начала.
Он помахал рукой перед лицом. «Ладно, опустим подробности. Как ты отделился от остальных?»
Лин начала отвечать, но затем внезапно остановилась и нахмурилась, словно впервые осознав, что ее собственные воспоминания были совсем не такими полными, как она думала. «Я не уверена...» Она колебалась. «Каким-то образом я оказалась... Я не знаю, где это было... Там была большая организационная схема, раскрашенная в цветные квадраты с именами внутри и строками, кто кому подчиняется, — это было связано с какими-то безумными Космическими силами США». Ее лицо становилось все более смущенным, когда она прокручивала в уме воспоминание. «Там было много имен сотрудников ЮНСА, которые я знала, но со званиями и прочим, что не имело никакого смысла. Имя Грегга было там как генерала, а мое было прямо под ним как майора». Она покачала головой, словно говоря Ханту, чтобы тот не беспокоился, спрашивая ее, что это такое.
Хант вспомнил прочитанные им расшифровки сообщений Туриен, полученных в Фарсайде, которые были ошеломляющими в своих предположениях о милитаризованной Земле, разделенной по линии Восток-Запад, что странно напоминало реконструкции того, какой была Минерва как раз перед финальной, катастрофической войной Церии и Ламбии. И допрос, который он только что пережил, если это было правильным словом, отражал ту же тему. Должна была быть связь. «Что случилось потом?» — спросил он.
«VISAR заговорил и спросил меня, является ли это точным представлением организации, в которой я работала», — ответила Лин. «Я сказала ему, что большинство названий были правильными, но остальное — мусор. Он задал несколько вопросов о паре программ вооружения, с которыми, как предполагалось, был связан Грегг. Затем он показал мне несколько фотографий спутника для бомбардировки поверхности, который этот USSF должен был вывести на орбиту, и большого радиационного проектора на Луне, которого никогда не существовало. Я сказала VISAR, что он сошел с ума. Мы немного поговорили об этом, и в конце концов мы стали довольно дружелюбны».
Все это не произошло за десять минут, подумал Хант. Должно быть, был задействован какой-то процесс сжатия времени. «Не было ничего... „высокого давления“ во всем этом?» — спросил он.
Лин удивленно посмотрела на него. «Ни за что. Все было очень цивилизованно и мило. Тогда я и сказала, что чувствую себя странно в этой одежде в помещении, и вдруг — бац!» Она указала на себя. «Мгновенный наряд. Потом я узнала больше о трюках VISAR. Как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем IBM выпустит что-то на рынок?»
Хант встал и начал мерить шагами комнату, рассеянно отмечая по мере продвижения, что его сигарета, похоже, не собирает пепел, от которого можно было бы избавиться. Это была какая-то процедура допроса, решил он. Туриенцы, очевидно, запутались в ситуации на сегодняшней Земле, и по какой-то причине им было важно иметь правильную историю. Если это так, то они определенно не тратили на это время. Возможно, опыт Ханта был тактикой шока, разработанной, чтобы гарантировать прямые ответы в оптимальный момент, когда он был совершенно не готов и слишком дезориентирован, чтобы что-то сфабриковать. Если так, то это, безусловно, сработало, мрачно размышлял он.
«После этого я спросила, где ты. VISAR направил меня через дверь и по коридору, и вот я здесь», — закончила Лин.
Хант собирался что-то еще сказать, когда зазвонил телефон. Он огляделся и впервые заметил его. Это был стандартный домашний терминал datagrid, и он так естественно вписывался в окружающую обстановку, что раньше не замечал его. Снова раздался сигнал вызова.
«Лучше ответь», — предложила Лин.
Хант подошел к углу, подтянул стул, сел и коснулся клавиши на терминале, чтобы принять. Его челюсть отвисла от недоверия, когда он обнаружил, что смотрит на черты лица операционного контроллера в МакКласки.
«Доктор Хант», — с облегчением сказал диспетчер. «Просто плановая проверка, чтобы убедиться, что все в порядке. Вы, ребята, уже давно там. Какие-то проблемы?»
Казалось, Хант долгое время мог только тупо смотреть в ответ. Он никогда раньше не слышал, чтобы телефонные звонки из реального мира вторгались в галлюцинации. Это тоже должно было быть частью галлюцинации. Что кто-то должен был сказать диспетчерам галлюцинаторных операций? «Как вы с нами разговариваете?» — наконец выдавил он, с некоторым усилием сделав голос почти нормальным.
«Некоторое время назад мы получили сообщение с самолета, что нам можно использовать маломощный узкий луч, направленный прямо на него», — ответил диспетчер. «Мы настроили его и ждали, но когда ничего не пришло, мы подумали, что лучше попробовать позвонить вам».
Хант на мгновение закрыл глаза, затем снова открыл их и покосился на Лин. Она тоже не поняла. «Ты хочешь сказать, что самолет все еще там?» — спросил он, снова глядя на экран.
Диспетчер выглядел озадаченным. «Почему... конечно... Я смотрю прямо на него из окна». Пауза. «Вы уверены, что там все в порядке?»
Хант откинулся назад, как вкопанный, и его разум заклинило. Лин прошла мимо него и наклонилась перед экраном. «Все в порядке», — сказала она. «Послушай, мы сейчас немного заняты. Перезвоним через несколько минут, ладно?»
«Насколько нам известно. Ладно, поговорим позже». Контролер исчез с экрана.
Самообладание Лин испарилось вместе с этой картиной. Она посмотрела на Ханта, впервые с момента входа в комнату явно обеспокоенная и напуганная. «Оно все еще там...» Ее голос звучал неровно, поскольку она изо всех сил пыталась держать его под контролем. «Вик, что происходит?»
Хант нахмурился, оглядывая комнату, когда негодование, которое он подавлял, наконец, вырвалось наружу. «ВИЗАР», — позвал он импульсивно. «Вы меня слышите?»
«Я здесь», — ответил знакомый голос.
«Тот самолет, который приземлился в МакКласки, он все еще там. Мы только что говорили с ними по телефону».
«Я знаю», — согласился ВИСАР. «Я соединил звонок».
«Не пора ли нам рассказать, что, черт возьми, происходит?»
«Тюриенцы собирались объяснить это, когда вы с ними очень скоро встретитесь», — ответил ВИСАР. «Вы должны извиниться, и они хотят сделать это лично, а не через меня».
«Тогда не могли бы вы рассказать нам, где, черт возьми, мы находимся?» — спросил Хант, не чувствуя себя особо успокоенным этим заявлением.
«Конечно. Ты в
Хант чувствовал, как его рот открывается и закрывается, и слышал звуки, исходящие из него. Но он не заставлял это происходить. Он двигался, как марионетка, которую дергают за невидимые нити. «Извините», — сказал его рот, когда его голова повернулась к Лин. «Не беспокойтесь об этом — ВИЗАР объяснит. Я вернусь через несколько минут».
А затем он лег на что-то податливое и мягкое.
"Voilб!" - раздался откуда-то сверху голос ВИСАРА. Он открыл глаза и огляделся, но прошло несколько секунд, прежде чем он понял, где находится.
Он снова оказался в кресле в одной из кабинок корабля, приземлившегося в МакКласки.
Все казалось очень тихим и неподвижным. Он поднялся на ноги и вышел в коридор, чтобы заглянуть в соседнюю кабинку. Лин все еще была там, откинувшись в кресле, выглядя расслабленной, ее глаза были закрыты, а лицо безмятежно. Он посмотрел вниз и впервые заметил, что, как и она, он снова одет в арктическую одежду UNSA. Он прошел дальше, чтобы осмотреть другие кабинки, и обнаружил, что все остальные тоже были там, выглядя почти так же.
«Прогуляйтесь и посмотрите, — предложил голос ВИСАР. — Когда вы вернетесь, мы все еще будем здесь».
Хант ошеломленно направился к двери в переднем конце коридора, остановился на мгновение и приготовился ко всему, а затем шагнул в вестибюль. МакКласки и Аляска снова вернулись. Через открытую наружную дверь он мог видеть, как фигуры шевелились и начинали двигаться вперед, когда они его увидели. Он двинулся к двери и через несколько секунд оказался на ногах у подножия лестницы. Фигуры собрались вокруг него, и возбужденные вопросы атаковали его со всех сторон, когда он начал идти по амбару к столовой.
«Что там происходит?»
«Есть ли внутри ганимцы?»
«Они выходят?»
«Сколько их там?»
«Просто... пока что говорю. Что? Да... ну, вроде того. Я не уверен. Слушай, дай мне пару минут. Мне нужно кое-что проверить».
Внутри столовой он направился прямо в диспетчерскую, расположенную в одной из передних комнат. Диспетчер и два его оператора наблюдали за Хантом через окно, выходившее на перрон, и выжидающе ждали. «Вик, как дела?» — поприветствовал его диспетчер, когда он вошел в дверь.
«Ладно», — рассеянно пробормотал Хант. Он пристально посмотрел на консоли и экраны, установленные по всей комнате, и заставил свой разум вернуться к тому, что произошло с тех пор, как они вошли в корабль. То, что он видел сейчас, было реальным. Все вокруг него было реальным. Телефонный звонок был частью чего-то, что не было реальным. Очевидно, что это не могло работать наоборот; реальность не могла общаться с областью галлюцинаций по радио. Очевидно?
«Вы получали какие-либо сообщения с этого самолета с тех пор, как мы вошли внутрь?» — спросил он, повернувшись, чтобы взглянуть на команду диспетчерской.
«Почему... да». Диспетчер вдруг забеспокоился. «Вы же сами говорили с нами несколько минут назад. Вы уверены, что все в порядке?»
Хант поднял руку, чтобы помассировать лоб и дать время смятению, кипящему в его голове, немного утихнуть. «Как ты прошел?» — спросил он.
«Ранее мы получили от него сигнал, сообщающий, что мы можем подключиться через маломощный луч, как я вам и говорил. Я просто спросил вас по имени».
«Повторите это еще раз», — сказал Хант.
Контроллер подошел к консоли управления, набрал команду на сенсорной панели и обратился к двухсторонней аудиорешетке над главным экраном. «McClusky Control — пришелец. Судно пришельцев, пожалуйста, войдите».
«Принято», — ответил голос.
«ВИЗАР?» — спросил Хант, узнав его.
«Привет еще раз. Теперь убедились?»
Глаза Ханта задумчиво сузились, когда он уставился на пустой экран. Наконец-то колеса его мозга словно сами собой пришли в порядок и снова выстроились на правильных осях.
Ему оставалось только одно очевидное решение. «Соедините меня с Лин Гарланд», — сказал он.
«Один момент».
Экран ожил, и секунду спустя Лин смотрела на него, обрамленная фоном комнаты, в которой он недавно был. Должно быть, было также ясно, что Хант звонит из МакКласки, но ее лицо не выражало чрезмерного удивления. VISAR, должно быть, давал какие-то объяснения.
«Ты определенно умеешь ориентироваться», — сухо заметила она.
Тень улыбки появилась на лице Ханта, когда сквозь все это начал пробиваться первый проблеск света. «Привет», — сказал он. «Вопрос: что произошло после того, как я в последний раз говорил с тобой?»
"Ты растворилась в воздухе — вот так. Это меня немного напугало, но VISAR разъяснил мне многие вещи". Она подняла руку и пошевелила пальцами перед лицом, одновременно удивленно покачав головой. "Не могу поверить, что я на самом деле этого не делаю. Все это происходит у меня в голове? Это невероятно!"
Прямо сейчас она, вероятно, знала больше о том, что происходит, чем он, подумал Хант. Но он думал, что теперь у него есть общая идея. Мгновенная связь с Туриеном... чудеса, сотворенные по заказу... Гани означает говорить по-английски...
И как VJSAR назвал этот корабль -
«Просто продолжайте говорить с VISAR», — сказал он. «Я вернусь через несколько минут». Лин улыбнулась той улыбкой, которая говорила, что она знает, что все будет хорошо; Хант подмигнул, а затем выключил экран.
«Не могли бы вы рассказать нам, что происходит?» — спросил диспетчер. «Я имею в виду... мы должны только проводить эту операцию».
«Просто дай мне секунду», — сказал Хант, вводя код для повторной активации канала. Он повернулся лицом к решетке. «VISAR?»
«Ты звонил?»
«То место, куда мы вышли из персептрона, существует ли оно или вы его придумали?»
«Оно существует. Это часть места под названием Враникс, старого города на Туриене».
«Видели ли мы это так, как есть сейчас?»
«Да, ты это сделал».
«Значит, вам придется немедленно организовать
«Вы поняли».
Хант задумался на секунду. «А что насчет комнаты с ковром?»
«Это я придумал. Поддельный спецэффект. Мы подумали, что, может быть, знакомая обстановка поможет вам привыкнуть к тому, как мы все делаем. С остальным уже разобрались?»
«Я попробую рискнуть», — сказал Хант. «Как насчет полной сенсорной стимуляции и мониторинга, плюс мгновенной связи. Мы никогда не были в Туриене; вы привезли Туриена сюда. И Лин никогда не отвечала ни на один телефонный звонок. Вы закачали это прямо в ее нервную систему вместе со всем остальным, что она думает, что делает, и вы изготовили все соответствующие AV-данные для отправки через локальный луч. Как вам это?»
«Довольно неплохо», — ответил VISAR, сумев придать своему голосу сильную нотку одобрения. «Итак, ты готов вернуться на вечеринку? Через несколько минут ты должен встретиться с туриенцами».
«Я поговорю с тобой позже», — сказал Хант и отключился.
«
Выражение лица Ханта было отстраненным, голос медленным и задумчивым. «Это просто летающая телефонная будка там, на перроне. Внутри нее есть оборудование, которое каким-то образом напрямую подключается к воспринимающим частям нервной системы и передает общее впечатление из отдаленного места. То, что вы видели на экране минуту назад, было извлечено прямо из разума Лин. Компьютер перевел это в аудиовизуальные модуляции на сигнальном луче и направил его в вашу антенну. Он обработал передачу отсюда в обратном направлении».
Десять минут спустя Хант снова вошел в персептрон и сел в то же самое кресло, которое он занимал раньше. «Что мне сказать — «Домой, Джеймс»?» — спросил он вслух.
На этот раз не было никаких предварительных сенсорных нарушений. Он мгновенно вернулся в комнату с Лин, которая, казалось, ожидала его повторного появления; VISAR, очевидно, предупредил ее. Он с любопытством оглядел комнату, пытаясь обнаружить хоть какой-то намек на то, что это творение, созданное компьютером, но ничего не было. Каждая деталь была подлинной. Это было жутко. Как и в случае с английским языком VISAR и данными, необходимыми для маскировки персептрона под Boeing, вся информация, должно быть, была извлечена из каналов связи Земли; практически все необходимое было передано в электронном виде откуда-то куда-то в то или иное время. Неудивительно, что тюрьенцы так тщательно следили за тем, чтобы все, что связано с этим бизнесом, не попало в сеть!
Он протянул руку и провел пальцем по руке Лин на пробу. Она была теплой и твердой. Все было именно так, как он сказал ВИСАРу — процесс
Лин взглянула на его руку, затем подняла глаза и подозрительно на него посмотрела. «Я тоже не знаю, подлинная ли она», — сказала она ему. «И сейчас мне не так уж любопытно. Забудь».
Прежде чем Хант успел ответить, телефон зазвонил снова. Он ответил. Это был Данчеккер, готовый устроить хаос.
«Это чудовищно! Возмутительно!» Вены на его висках заметно пульсировали. «Вы хоть представляете, какой провокации я подвергся? Где вы в этом компьютеризированном сумасшедшем доме? Что за...»
«Подожди, Крис. Успокойся». Хант поднял руку. «Все не так плохо, как ты думаешь. Все это...»
«
«Тебя нигде нет, Крис. Ты все еще на земле в МакКласки. Я тоже. Мы все здесь. То, что произошло, это...»
«Не будьте нелепы! Совершенно очевидно, что...»
«Ты говорил с VISAR? Они все объяснят гораздо лучше, чем я. Лин со мной и...»
«Нет, не делал, и более того, я не собираюсь делать ничего подобного. Если эти туриенцы не обладают элементарной вежливостью...»
Хант вздохнул. «ВИСАР, отвези профессора домой и приведи его в порядок, можешь? Не думаю, что я сейчас в состоянии с ним разбираться».
«Я с этим разберусь», — ответил ВИСАР, и Данчеккер тут же исчез с экрана, оставив в кадре пустое место.
«Удивительно», — пробормотал Хант. Были времена, подумал он, когда ему самому хотелось бы провернуть этот трюк с Данчеккером.
Раздался легкий стук в дверь. Головы Ханта и Лин резко повернули, чтобы посмотреть на нее, повернулись, чтобы встретиться с вопросительными взглядами друг друга, затем снова уставились на дверь. Лин пожала плечами и двинулась через комнату к ней. Хант выключила терминал и подняла глаза, чтобы увидеть восьмифутовую фигуру ганимейца, выпрямляющегося после того, как нырнула в дверной проем. Лин застыла, онемев от удивления, удерживая дверь открытой.
«Доктор Хант и мисс Гарланд», — сказал ганимеец. «Во-первых, от имени всех нас я приношу извинения за несколько странный прием. Это было необходимо по некоторым очень важным причинам, которые будут объяснены, когда мы все соберемся вместе совсем скоро. Надеюсь, что то, что мы оставили вас одних, не показалось вам слишком невоспитанным, но мы подумали, что, возможно, короткий период адаптации пойдет на пользу. Я Портик Эесян — один из тех, кого вы ожидали встретить».
По мере того, как они шли, Эесян слегка отличался по форме от ганимцев Шапирона, заметил Хант. У него были те же массивные линии торса под его свободной желтой курткой и искусно сотканной рубашкой из красных и янтарных металлических нитей, и те же шестипалые руки, каждая с двумя большими пальцами, но его кожа была темнее серых оттенков, которые помнил Хант, — почти черная — и казалась более гладкой по текстуре; его телосложение было легче и стройнее, его рост был немного ниже, чем обычно, а нижняя часть лица и череп, хотя все еще значительно удлиненные, отступили и расширились в более округлую голову, которая была ближе к человеческому профилю.
«Мы можем мгновенно перемещать объекты с места на место с помощью искусственно созданных вращающихся черных дыр», — сказал им Иесян. «Как предсказывают ваши собственные теории, быстро вращающаяся черная дыра сплющивается в диск и в конечном итоге становится тороидом с массой, сосредоточенной на ободе. В этой ситуации сингулярность существует поперек центрального отверстия и может быть приближена аксиально без катастрофических приливных эффектов. Отверстие предоставляет «входной порт» в гиперпространство, описываемое законами, не подчиняющимися обычным ограничениям обычного пространства-времени. Создание такого входного порта также приводит к гиперсимметричному эффекту, который проявляется как проекция в другом месте в обычном пространстве и который функционирует как сопряженный выходной порт. Управляя размерами, вращением, ориентацией и некоторыми другими параметрами исходного отверстия, мы можем со значительной точностью выбрать местоположение выхода вплоть до расстояний порядка нескольких десятков световых лет».
Иесян между Виком и Лин шли по широкой, закрытой, ярко освещенной аркаде из парящих линий, сверкающих скульптур и огромных отверстий, которые вели в другие пространства. На сцене тут и там было больше искажений и инверсий в стиле Эшера, но ничего столь же ошеломляющего, как то, что они впервые увидели с персептрона. Очевидно, ганимейские трюки гравитационной инженерии пришли вместе с архитектурой на Туриене. Потому что это был Туриен. Они вышли из комнаты и прошли через ряд галерей и огромное купольное пространство, заполненное ганимейцами, в конечном итоге к этому месту, иллюзорное так плавно перетекающее в реальность, что Хант пропустил момент, когда произошел переход из одного в другой. Встреча между двумя мирами должна была вот-вот произойти, сообщил им Иесян, и ему было поручено лично их туда сопроводить. Несомненно, VISAR мог бы перенести их туда мгновенно, подумал Хант, но это казалось более естественным способом, пока они все еще «акклиматизировались». А возможность познакомиться хотя бы с одним из инопланетян неформально заранее еще больше помогла процессу. Наверное, в этом и была идея.
«Вероятно, именно так вы доставили персептрон на Землю», — сказал Хант.
«Почти до Земли», — сказал ему Иесян. «Черная дыра, достаточно большая, чтобы принять крупный объект, создает значительное гравитационное возмущение на большом расстоянии. Поэтому мы не проецируем такие вещи в середину планетарных систем; это нарушило бы часы, календари и т. д. Мы вывели персептрон за пределы солнечной системы, и ему пришлось проделать последний круг более традиционным способом».
«Так что для кругового путешествия нужно четыре обычных этапа», — прокомментировал Лин. «Два в одну сторону и два в другую».
"Правильный."
«Это объясняет, почему путь от Туриена до Земли занял около суток», — сказал Хант.
«Да. Мгновенные прыжки с планеты на планету исключены. Но связь — это совсем другое дело. Мы можем отправлять сообщения, направляя гамма-частотный микролазер в микроскопический тороид черной дыры, который может быть создан оборудованием, способным работать на поверхности планет без нежелательных побочных эффектов. Поэтому мгновенные каналы передачи данных с планеты на планету осуществимы. Более того, создание необходимых для них микроскопических черных дыр не требует огромного количества энергии, которое требуется для дыр, достаточно больших, чтобы отправлять через них корабли. Поэтому мы не занимаемся мгновенным перемещением людей, если только это не необходимо; вместо этого мы предпочитаем передавать информацию».
Это соответствовало тому, что Хант уже знал: он и Лин действительно были в МакКласки, и вся информация, которую они воспринимали, передавалась туда через VISAR. «Это объясняет, как отправляется информация», — сказал он. «Но что является входными данными для системы? Как они изначально возникают?»
«Туриен — это полностью «проводная» планета», — объяснил Эесян. «Также как и большинство других планет в тех частях Галактики, где мы распространились. VISAR существует во всех этих мирах и в других местах между ними, как плотная сеть датчиков, расположенных внутри структур зданий и городов, невидимо распределенных по горам, лесам и равнинам, а также на орбите над поверхностью планет. Объединяя и интерполируя свои входные данные, он способен вычислять и синтезировать полный сенсорный входной сигнал, который будет испытывать человек, находящийся в любом определенном месте.
«VISAR обходит обычные входные каналы мозга и стимулирует символические нейронные паттерны напрямую с помощью сфокусированных массивов пространственных стресс-волн высокого разрешения. Таким образом, он может вводить прямо в разум всю информацию, которую мог бы получить кто-то, физически присутствующий в любом указанном месте. Он также отслеживает нейронную активность произвольной двигательной системы и точно воспроизводит все ощущения обратной связи, которые сопровождали бы мышечные движения и т. д. Конечным результатом является создание иллюзии фактического нахождения в удаленном месте, которое неотличимо от реального. Физическая транспортировка тела ничего не добавит».
«Звездные путешествия — легкий путь», — пробормотала Лин. Она огляделась, когда они дошли до конца аркады и свернули, чтобы начать идти по изогнутой, широкой поверхности, которая минуту назад выглядела как стена, но теперь, казалось, медленно поворачивалась, когда они двигались по ней и поднимали всю аркаду и соединенные с ней конструкции под увеличивающимся углом позади них. «Это все реально и в двадцати световых годах отсюда?» — спросила она, все еще недоверчиво. «Я действительно не приходила сюда?»
«Ты видишь разницу?» — спросил ее Ийсян.
«А ты, Портик?» — спросил Хант, когда ему в голову пришла новая мысль. «Ты на самом деле здесь... там... где-то там, во Враниксе или где?»
«Я нахожусь в искусственном мире в двадцати миллионах миль от Туриена», — ответила Эесян. «Калазар находится на Туриене, но в шести тысячах миль от Враникса, в месте под названием Туриос — главном городе Туриена. Враникс — это старый город, который мы сохраняем по сентиментальным и традиционным причинам. Френуа Шоум, с которой вы также ожидали встретиться и с которой вы очень скоро встретитесь, находится на планете под названием Крейсес, которая находится в звездной системе примерно в девяти световых годах от Гистара».
Лин выглядела озадаченной. «Я не совсем уверена, что понимаю это», — сказала она. «Как нам всем удается получать согласованные впечатления, когда мы находимся в разных местах? Как я вижу тебя там, Вика рядом с тобой, и все это вокруг нас, когда оно разбросано по всей Галактике?» Хант все еще был слишком ошеломлен тем, что сказал Ийсян мгновением ранее, чтобы иметь возможность что-либо спросить.
«VISAR производит составные впечатления из данных, полученных из разных мест, и предоставляет их в виде полного пакета», — ответил Иесян. «Она может объединять визуальные, тактильные, звуковые и другие детали окружающей среды с данными, синтезированными из мониторинга нейронной активности других людей, подключенных к системе, и предоставлять каждому человеку полное, персонализированное впечатление от пребывания в этой среде и физического и вербального взаимодействия с другими. Таким образом, мы можем посещать другие миры, путешествовать среди других культур, собираться на встречи в других звездных системах и посещать искусственные миры в космосе... и быть дома в одно мгновение. Конечно, мы перемещаемся физически в некоторой степени, например, для отдыха или для занятий, требующих физического присутствия, но по большей части наши дальние деловые отношения и путешествия осуществляются с помощью электроники и гравитации».
Поверхность продолжала изгибаться и вывела их в широкую круглую галерею, которая смотрела вниз через огражденный парапет на довольно оживленную площадь какого-то рода уровнем ниже. Между плавными изгибами и поверхностями, ограждающими пространство сверху, они могли видеть часть пола аркады, по которой они шли несколько минут назад. По крайней мере, тогда это казалось полом. Но теперь они начали привыкать к такого рода вещам.
«Когда мы впервые сели в самолет в МакКласки, все мои чувства на какое-то время сошли с ума», — сказала Лин, вспоминая. «Что это было?»
«VISAR настраивается на ваши личные мозговые паттерны и уровни активности», — рассказала ей Эесян. «Он вносил коррективы, пока не получал правильные ответы обратной связи. Они немного различаются у разных людей. Процесс — это единоразовая вещь. Вы можете думать об этом как о чем-то вроде снятия отпечатков пальцев».
«Портик», — сказал Хант, после того как они прошли некоторое расстояние в тишине. «Тот трюк, который ты провернул со мной в самом начале — ты получил какие-то запутанные истории о Земле, и тебе нужно было их проверить. Так?»
«Это было чрезвычайно важно, как объяснит Калазар», — ответил Эесян.
«Но было ли это необходимо?» — спросил Хант. «Если VISAR может напрямую получать доступ к символическим нейронным паттернам, почему он не мог просто вытащить все, что хотел узнать, прямо из моей памяти? Таким образом, не было бы никакого риска неправильных ответов».
«Технически это было бы возможно», — согласился Иесян. «Однако из соображений конфиденциальности такие вещи не разрешены нашими законами, и VISAR запрограммирован таким образом, что ограничивает его поставку первичных сенсорных входов в мозг и мониторинг только моторных и некоторых других конечных выходов. Он сообщает только то, что можно увидеть, услышать, почувствовать и так далее; он не читает мысли».
«А как насчет остальных?» — спросил Хант. «Вы знаете, как у них дела? Я бы не рекомендовал ваши приветственные церемонии как лучший способ завести друзей».
Рот Исиана скривился в том, что Хант давно распознал как ганимский эквивалент улыбки. «Не волнуйся. Они не все так быстро докопались до сути VISAR, как ты, так что некоторые из них все еще немного сбиты с толку, но в остальном они в порядке».
Смятение было намеренным, внезапно понял Хант. Это была преднамеренная мера, рассчитанная на то, чтобы разрядить любую враждебность, оставшуюся в результате первоначальной тактики шока. Появление Исяна, чтобы сопровождать их туда, куда они направлялись, несомненно, также было частью плана. «Это не выглядело так, когда я разговаривал с Крисом Дэнчеккером по телефону за несколько минут до вашего прибытия», — сказал он, ухмыляясь про себя, уловив выражение лица Лин.
«На самом деле, у вас с профессором Данчеккером были сравнительно трудные поездки», — признался Эесян. «Мы сожалеем об этом, но вы двое были уникальны тем, что оба обладали непосредственными знаниями о некоторых событиях, связанных с
«Что случилось между тобой и Крисом?» — спросила Лин, глядя на Ханта.
«Я расскажу вам об этом позже», — ответил он. То, что они сделали, может быть, и нетрадиционно, но это, безусловно, сработало, сказал он себе с неохотным восхищением. За эти первые несколько минут ганимейцы получили и проверили больше информации, чем могли бы получить за дни разговоров. Если это было так важно, он вряд ли мог винить их после того, как их обманула ООН в Фарсайде. Он задавался вопросом, видят ли Колдуэлл и другие вещи так же. Пройдет немного времени, прежде чем он это узнает, он увидел это, глядя вперед. Казалось, они прибыли к месту назначения.
Они спускались по неглубокой веерообразной рампе, которая вела их через последнюю арку на открытое пространство. Они вышли в нисходящую композицию из переплетающихся геометрических форм, террас и эспланад, которые образовывали одну сторону большой круглой планировки, повторяющей ту же тему. Самая нижняя, центральная часть, прямо перед ними, состояла из форума сидений, установленных ярусами и обращенных друг к другу со всех четырех сторон прямоугольного пола. Все место представляло собой огромную композицию цвета и формы, расположенную среди бассейнов жидкой флуоресценции, питаемых медленно движущимися реками и фонтанами мерцающего света. Несколько фигур собрались по трем сторонам пола, все ганимейцы. Они стояли и, казалось, ждали. Впереди и в центре возвышенной секции сидений с одной стороны находился Калазар, узнаваемый по своей темно-зеленой тунике и серебристому плащу.
И тут Хант увидел, как из другого входа на дальней стороне открытой площадки справа от него появилась коренастая фигура Колдуэлла в сопровождении ганимянина... а за Колдуэллом появились Хеллер и Паккард с еще одним ганимянином, Хеллер шел спокойно и уверенно, Паккард оглядывался по сторонам и выглядел озадаченным. Хант повернул голову в другую сторону как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дэнчеккер идет через арку, размахивая руками и увещевая ганимянина по обе стороны; очевидно, им потребовалось двое, чтобы справиться с ним. Прибытие было идеально синхронизировано. Это не могло быть случайностью.
Внезапно Лин ахнула и остановилась, подняв лицо, чтобы посмотреть на что-то над собой. Хант проследил за ее взглядом... и остановился, затем ахнул.
С трех сторон за приподнятым краем места, где они находились, три тонких шпиля цвета розовой слоновой кости сходились вверх над их головами на неоценимом расстоянии, прежде чем смешаться в перевернутый каскад террас и валов, которые расширялись и разворачивались вверх и вдаль на протяжении, должно быть, миль. Выше этого — это не имело смысла, но над этим, там, где должно было быть небо, сцена разрасталась в невообразимое слияние структур ошеломляющих размеров, которые маршировали так далеко, насколько мог видеть глаз в одном направлении, и окаймляли далекий океан в другом. Это должен был быть город Враникс. Но все это висело в милях над их головами, и вверх дном.
И тут его осенило. Они вышли в небо. Три розовых шпиля, «поднимающиеся» вокруг них, на самом деле увенчивали огромную башню, которая выступала из города, поддерживая круглую платформу, удерживающую место, в котором они находились. Но они вышли с нижней стороны
Колдуэлл и остальные тоже это видели и просто стояли, уставившись. Даже Данчеккер замолчал и смотрел вверх, его рот был полуоткрыт. Это был последний козырь ганимейцев и их главный ход, понял Хант. Даже если кто-то из его товарищей и таил в себе какие-то затаенные обиды, они были бы слишком подавлены этим — рассчитанным точно по времени, чтобы нанести удар за несколько минут до начала встречи — чтобы очень сильно протестовать. Ему нравятся эти инопланетяне, решил он, хотя эта мысль и казалась странной в тот момент. Ему всегда нравилось видеть профессионалов в действии.
Одна за другой ошеломленные фигуры терранцев медленно возвращались к жизни и снова двигались вниз, к центральному форуму, где ждали ганимейцы.
Глава одиннадцатая
«Мы должны извиниться перед вами», — прямо сказал Калазар, как только представления были завершены. «Я знаю, что это не лучший способ начать встречу по земным обычаям, но я никогда не понимал, почему. Если это нужно сказать, давайте скажем это и разберемся. Как вы, несомненно, уже поняли, нам нужно было проверить некоторые факты, которые важны для нас, и для вас тоже, я полагаю. Кажется, хорошо, что мы это сделали».
Это будет гораздо менее официальное мероприятие, чем то, к которому он был наполовину готов, с облегчением отметил Хант. Он задавался вопросом, было ли то, что он услышал, точным переводом слов Калазара или либеральной интерпретацией, придуманной VISAR. Он предполагал, что открытие на этой ноте будет неизбежным, и был готов к фейерверкам прямо сейчас. Но, оглядевшись, он увидел, что тактика ганимейцев по разминированию, похоже, дала желаемый эффект. Колдуэлл и Хеллер, казалось, владели собой и выглядели целеустремленными, как будто ни в коем случае не готовыми просто так все бросить, но в то же время они были достаточно подавлены, чтобы подождать и посмотреть, что произойдет, прежде чем делать из чего-либо проблему. Данчеккер, очевидно, пришел, рвясь в бой, но психологический левый хук, который ганимейцы нанесли из ниоткуда — буквально — в последний момент, временно выбил его из колеи. Паккард, казалось, находился в каком-то трансе; в его случае транквилизатор, возможно, подействовал слишком хорошо.
Сделав паузу, Калазар продолжил: «От имени всей нашей расы мы приветствуем вас в нашем мире и в нашем обществе. Нити, которые прослеживали эволюцию наших двух видов и которые до сих пор оставались разделенными, наконец-то пересеклись. Мы надеемся, что с этого момента они продолжат оставаться переплетенными для пользы и большего обучения всех нас». С этими словами он сел. Это было просто, подумал Хант, и казалось хорошим способом сдвинуть дело с места.
Лица терранцев повернулись к Паккарду, который был официально самым старшим по званию и, следовательно, назначенным оратором. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что остальные смотрят на него. Затем он неуверенно посмотрел по сторонам, схватился за края своего кресла, облизнул губы и медленно и несколько неуверенно поднялся на ноги. «От имени... правительства...» Слова высохли. Он стоял, слегка покачиваясь и ошеломленно глядя на ряды инопланетных лиц, выстроившихся перед ним, а затем поднял голову и недоверчиво покачал ею при виде башни, падающей в метрополию Враникса и панорамы Туриена, простирающейся во все стороны за ее пределами. На мгновение Хант подумал, что сейчас упадет. А затем он исчез.
«Я сожалею, что государственный секретарь, по-видимому, временно нездоров», — сообщил VISAR собранию.
Этого было достаточно, чтобы разрушить чары. Колдуэлл тут же вскочил на ноги, его глаза стали стальными, а губы сжались в тонкую линию. Хеллер тоже начала подниматься, но она остановилась и опустилась обратно на свое место, когда Колдуэлл опередил ее на долю секунды. «Это зашло слишком далеко», — прохрипел Колдуэлл, устремив взгляд на Калазара. «Оставьте любезности. Мы пришли сюда с добрыми намерениями. Вы должны нам объясниться».
Все мгновенно изменилось. Форум, башня, Враникс и навес Туриена исчезли. Вместо этого они все были в помещении в довольно большой, но не огромной комнате с куполообразным потолком, в центре которой стоял широкий круглый стол из переливающегося кристалла. Главные участники были размещены вокруг него в тех же относительных положениях, что и раньше, а Колдуэлл все еще стоял; другие ганимейцы, присутствовавшие ранее, наблюдали с возвышенных мест позади. По сравнению с предыдущей обстановкой эта казалась защищенной и надежной.
«Мы недооценили последствия», — поспешно сказал Калазар. «Возможно, это будет ближе к тому, к чему вы привыкли».
«Не обращайте внимания на эффекты Алисы в Стране чудес», — сказал Колдуэлл. «Ладно, вы высказали свою точку зрения — мы впечатлены. Но мы приехали сюда по вашей просьбе, и кто-то просто взбесился в результате. Мы не находим это забавным».
«Это было непреднамеренно», — ответил Калазар. «Мы уже выразили свои сожаления. Ваш коллега очень скоро вернется к нормальной жизни».
Слушая, Хант понимал, что этот обмен репликами не имел тех коннотаций, которые он имел бы, если бы это противостояние происходило на Земле. Из-за своего происхождения ганимейцы просто не стремились запугивать и не реагировали на запугивание. Они так не думали. Калазар просто излагал факты, не больше и не меньше. Стандарты и обусловленность человеческой культуры не применимы к этой ситуации. Колдуэлл тоже это знал, но кто-то должен был быть замечен, чтобы установить границы.
«Итак, давайте перейдем к прямым вопросам и ответам», — сказал Колдуэлл. «Вы сказали, что наши две расы развивались отдельно до сих пор. Это не совсем так — эти две линии сошлись в далеком прошлом. Поскольку история, которую вы получаете о нас, кажется, где-то запуталась, это может помочь прояснить большую часть неопределенности и сэкономить нам время, если я подытожу то, что мы уже знаем». Не дожидаясь ответа, он продолжил: «Мы знаем, что ваша цивилизация существовала на Минерве примерно двадцать пять миллионов лет назад, что вы отправили туда много земной жизни, возможно, чтобы попытаться решить проблемы окружающей среды с помощью генной инженерии, и что луняне произошли от предков, включенных в их число после вашего ухода. Мы также знаем о лунной войне пятьдесят тысяч лет назад, о захвате Луны Землей и о том, что мы произошли от выживших лунян, которые пришли вместе с ней. Мы говорим на одном языке?»
Среди ганимцев пронесся ропот. Они казались удивленными. Очевидно, терране знали гораздо больше, чем ожидали. Это могло бы дать интересную новую перспективу вещей, подумал Хант.
Френуа Шоум, женщина-посол Туриена, представленная в начале заседания, ответила. «Если вы уже знаете о лунянах, у вас не должно возникнуть никаких трудностей с поиском ответа на один из вопросов, которые вы, несомненно, задавали», — сказала она. «Земля находилась под наблюдением из-за нашей обеспокоенности тем, что она может пойти по пути своих лунных предков и стать технически развитой, воинственной планетой. Луняне уничтожили себя до того, как выплеснулись из Солнечной системы. Земля могла и не вылететь. Другими словами, мы увидели в Земле потенциальную угрозу для других частей Галактики, а возможно, однажды и для всей Галактики». Шоум производила впечатление, что она была далека от убеждения, даже сейчас, что это не так. Определенно не терранофил, решил Хант. Причина не стала неожиданностью. Учитывая, что ганимейцы были такими, какими они были, а луняне такими, какими они были, это должно было быть что-то вроде этого.
«Так к чему вся эта секретность?» — спросила Хеллер, стоя рядом с Колдуэлл. Колдуэлл села, чтобы позволить ей высказаться. «Вы утверждаете, что представляете расу туриен, но очевидно, что вы не говорите за всех. Вы не хотите, чтобы этот диалог был доведен до сведения тех, кто несет ответственность за слежку. Так вы тот, за кого себя выдаете? Если так, то почему вам нужно скрывать свои действия от собственного народа?»
«Наблюдение осуществляется автономной... скажем так, «организацией» в нашей системе», — ответил Калазар. «У нас были основания сомневаться в точности некоторой сообщаемой информации. Нам стало необходимо ее проверить... но скрытно, на случай, если мы ошибаемся».
«Подозрение на точность!» — повторил Хант, умоляюще разводя руками вокруг стола. «Ты заставляешь это звучать как просто незначительное отклонение здесь и там. Господи... они даже не сказали тебе, что
«Это внутреннее дело Туриена, и теперь мы сможем что-то с этим сделать», — заверил его Калазар. Он казался немного неуравновешенным, возможно, из-за того, что не был готов к тому, что терране знают столько, сколько раскрыл Колдуэлл.
«Это не просто внутреннее дело», — настаивал Хеллер. «Это касается всей нашей планеты. Мы хотим знать, кто искажал наши данные и почему».
«Мы не знаем, почему», — просто сказал ей Калазар. «Это то, что мы пытаемся выяснить. Первым шагом было прояснить наши факты. Еще раз приношу извинения, но я думаю, что мы этого достигли».
Колдуэлл нахмурился. «Может быть, вам стоит позволить нам поговорить с этой «организацией» напрямую», — прогрохотал он. «Мы выясним, почему».
«Это невозможно», — сказал Калазар.
«Почему?» — спросил его Хеллер. «Разумеется, у нас есть законный интерес ко всему этому. Вы провели свою осмотрительную проверку фактов и получили свои ответы. Если вы на самом деле представляете эту планету, что мешает вам действовать соответственно?»
«Вы в состоянии предъявлять такие требования?» — бросил вызов Шоум. «Если наша интерпретация ситуации верна, вы также не являетесь официально представительной группой всего общества Земли. Эта функция, несомненно, по праву принадлежит Организации Объединенных Наций, не так ли?»
«Мы общаемся с ними уже несколько недель», — сказал Калазар, приняв точку зрения Шоума. «Они ничего не сделали, чтобы развеять любые неправильные впечатления о Земле, которые у нас могли быть, и, похоже, не склонны встречаться с нами. Но ваши передачи были направлены из совершенно другой части солнечной системы, что, возможно, говорит о том, что вы не хотели, чтобы наши ответы стали общеизвестными, и поэтому вы в равной степени обеспокоены сохранением секретности».
«В чем причина столь любопытного отношения ООН?» — спросила Шоум, переводя взгляд с одного терранца на другого и наконец остановив взгляд на Хеллере.
Хеллер устало вздохнула. «Не знаю», — призналась она. «Возможно, они опасаются возможных последствий столкновения с развитой инопланетной культурой».
«И то же самое может быть с некоторыми из нашей собственной расы», — сказал Калазар. Это казалось маловероятным, поскольку Земля едва ли была развита по стандартам Туриена, но странные вещи возможны, предположил Хант.
«Так что, может быть, нам следует настоять на прямом общении с этой организацией», — многозначительно предположил Шоум. Ответа на это не последовало.
Хант все еще чего-то не понимал, когда он откинулся назад и попытался реконструировать в уме вероятную последовательность событий, как их восприняли бы туриенцы. Некоторое время они выстраивали картину воинственной и милитаризованной Земли из отчетов, отправленных таинственной «организацией», ни в одном из которых не упоминался
«Давайте начнем с самого начала, с этого релейного устройства — или как бы вы его там назвали, — которое находится за пределами Солнечной системы», — предложил он, когда в голове у него прояснилось все до мелочей.
«Это не наше», — тут же сказал Эесян со своего места рядом с Калазаром, напротив Шоума. «Мы тоже не знаем, что это. Видите ли, мы его туда не положили».
«Но вы должны были это сделать», — запротестовал Хант. «Он использует вашу технологию мгновенной связи. Он ответил на ганимейские протоколы».
«Тем не менее, это загадка», — ответил Иесян. «Мы предполагаем, что это, должно быть, часть оборудования для наблюдения, которым управляем не мы, а организация, ответственная за эту деятельность, которая каким-то образом дала сбой и направила сигнал на наше оборудование вместо предполагаемого пункта назначения».
«Но вы ответили на него», — отметил Хант.
«В то время мы были под впечатлением, что это был сам
Колдуэлл нахмурился, как будто что-то ему все еще не ясно. "Ладно, но возвращаясь к этому ретранслятору — почему вы не выяснили, что это было? Вы можете отправить что-то из Туриена на Землю за день. Почему вы не могли отправить что-то, чтобы проверить это?"
«Если это была часть оборудования для наблюдения, которая вышла из строя и дала нам прямую линию, мы не хотели привлекать к ней внимание», — ответил Эчян. «Мы получали через нее интересную информацию».
«Вы не хотели, чтобы эта «организация» узнала об этом?» — спросил Хеллер, выглядя озадаченным.
"Правильный."
«Но они уже знали об этом. Ответ от Gistar был во всех новостных сетях Земли. Они должны были знать об этом, если вели наблюдение».
«Но они не принимали
Хеллер на мгновение замерла и поднесла руку ко лбу, собираясь с мыслями. «Но они не могли оставить все как есть», — сказала она, подняв глаза. «Из того, что они узнали из новостной сетки, они бы поняли, что вы знаете о
«Именно это они и сделали», — подтвердил Калазар.
«Так вы не спросили их, почему они не занялись этим раньше?» — спросил Колдуэлл. «Я имею в виду, черт возьми, корабль был там уже шесть месяцев».
«Да, мы это сделали», — ответил Калазар. «Причина, которую они привели, заключалась в том, что они были обеспокоены безопасностью
Колдуэлл фыркнул, явно не впечатленный оправданием таинственной «организации». «Разве вы не просили показать записи, которые они получили в ходе своего наблюдения?»
полностью оправдывали их опасения по поводу
Теперь Хант знал, откуда взялись фальшивые изображения прибытия
«Я видел некоторые из этих записей», — сказал Хант. Он звучал недоверчиво. «Как вы вообще могли заподозрить, что они могут быть ненастоящими? Они невероятны».
«Мы этого не сделали», — сказал ему Ийсян. «VISAR это сделал. Как вам, возможно, известно, метод привода Шапиерона
«И не только они», — сказал Калазар. «Подразумевается, что все остальные сообщения, которые мы когда-либо получали о Земле, тоже были под вопросом, но у нас не было сопоставимого способа проверить их». Он торжественно обвел взглядом ряд лиц терранцев. «Возможно, теперь вы понимаете, почему мы были обеспокоены. У нас было два противоречивых впечатления о Земле, и не было способа узнать, насколько каждое из них могло быть правдой. Но предположим, что Земля была такой агрессивной и иррациональной, как нас заставляли верить годами, и что обитатели Шапьерона
За столом повисла тишина. Турийцы не знали, во что верить, признал про себя Хант. Их единственный способ проверить факты — это тайно возобновить диалог с Землей и установить личный контакт, что они и сделали. Так почему же это было так важно?
Внезапно рот Лин отвис, и она широко раскрытыми глазами уставилась на Калазара. «Ты боялся, что мы могли разбомбить
«Но вам не нужно было ждать, чтобы узнать», — сказал Хант через несколько секунд. «Вы можете проектировать порты черных дыр на световые годы. Почему вы просто не перехватили корабль и не доставили его сюда быстро? Конечно, они были бы очевидными людьми, с которыми вы могли бы проверить свои отчеты о наблюдении; они были на Земле в течение шести месяцев».
«Технические причины», — ответил Эесян. «Корабль Туриена может очистить планетарную систему примерно за день, но только потому, что он несет на борту оборудование, которое взаимодействует с портом перехода и удерживает гравитационное возмущение относительно локализованным. Естественно, у
«Мы решили продолжать в любом случае, когда стало ясно, что мы не добиваемся прогресса с ООН», — сказал им Калазар. «Только когда начали приходить ваши сообщения с Юпитера, мы решили немного подождать. У нас были готовы необходимые корабли и генераторы, и с тех пор они были наготове. Им нужен был только один сигнал от нас, чтобы начать операцию».
Хант откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул. Это было близко. Если бы Джо Шеннон на
«Лучше подайте сигнал».
Голос раздался внезапно с одного конца группы терранов. Все обернулись, удивленные, и обнаружили, что Данчеккер бросает вызывающий взгляд с одной части стола на другую, словно приглашая их сделать какой-то очевидный вывод. Два десятка лиц терранов и ганимцев тупо уставились на него.
Данчеккер снял очки, протер их платком, а затем вернул их на нос, словно профессор, дающий классу отстающих студентов время поразмыслить над каким-то предложением, которое он им сделал. Не было никаких причин, по которым VISAR мог бы заставить линзы, существующие только в чьей-то голове, помутнеть, подумал Хант; ритуал был просто бессознательной манерой поведения.
Наконец Данчеккер поднял глаза. «Кажется очевидным, что эта, э-э, «организация», ответственная за деятельность по наблюдению, какова бы ни была ее природа, не будет считать, что ее интересы будут соблюдены, если Шапьерон
"А теперь позвольте мне предположить, каково было бы мое нынешнее расположение духа, будь я на месте лидеров этой организации", - продолжил он. "Я предполагаю, что ничего не знаю об этой встрече или о том, что вообще происходит какой-либо диалог между Туриеном и Землей, поскольку источником моей информации была бы земная коммуникационная сеть, а все ссылки на такие факты были исключены из этой системы. Поэтому у меня нет оснований полагать, что мои фальсифицированные отчеты о Земле были подвергнуты сомнению. Теперь, если это так, если бы
«Именно так!» — воскликнул он и посмотрел на Калазара. «Если в вашем распоряжении есть средства, позволяющие вытащить это судно из его нынешнего затруднительного положения, я настоятельно рекомендую вам приступить к таким действиям без малейшего промедления!»
Глава Двенадцатая
Нильс Сверенсен лежал, откинувшись на подушки, в своих апартаментах для руководителей в Джордано Бруно, наблюдая, как девушка одевается у туалетного столика в дальнем конце комнаты. Она была молода и довольно хороша собой, с чистым цветом лица и открытыми чертами, типичными для многих американцев, а ее распущенные черные волосы интригующе контрастировали с ее белой кожей. Ей следовало бы чаще пользоваться солнечными лучами, предоставляемыми в спортзале, подумал он про себя. Как и у большинства ее пола, ее поверхностный слой псевдоинтеллектуализма, приобретенного в колледже, не проникал глубже пигмента в ее коже; под ним она была такой же легкомысленной, как и все остальные, — к сожалению, необходимое, но не неприятное отвлечение от более серьезной стороны жизни. «Тебе нужно только мое тело», — возмущенно кричали они на протяжении веков. «Что еще ты можешь предложить?» — был его ответ.
Она закончила застегивать рубашку и повернулась к зеркалу, чтобы поспешно провести расческой по волосам. «Я знаю, что это странное время для ухода», — сказала она. «Поверьте, сегодня утром я буду на ранней смене. Я и так снова опоздаю».
«Не беспокойся об этом», — сказал ей Сверенсен, вкладывая в голос больше беспокойства, чем чувствовал. «Сначала все должно быть в первую очередь».
Она сняла куртку со спинки стула рядом с туалетным столиком и перекинула ее через плечо. «У тебя есть картридж?» — спросила она, повернувшись к нему лицом.
Сверенсен открыл ящик прикроватной тумбочки, засунул руку внутрь и достал оттуда микрокартридж компьютерной памяти размером со спичечный коробок. «Вот. Не забудьте быть осторожным».
Девушка подошла к нему, взяла картридж, завернула его в салфетку и сунула в один из карманов куртки. «Я сделаю это. Когда я снова тебя увижу?»
«Сегодня будет очень много дел. Мне придется дать вам знать».
«Не затягивай». Она улыбнулась, наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб, и ушла, тихонько прикрыв за собой дверь.
Профессор Грегор Маллиуск, директор астрономии обсерватории Джордано Бруно, не выглядел довольным, когда она через десять минут вошла в главный пульт управления антенной. «Ты снова опоздала, Джанет», — проворчал он, когда она повесила куртку в один из шкафов у двери и надела белый рабочий халат. «Джону пришлось уйти в спешке, потому что сегодня он идет к Птолемею, а мне нужно было его прикрыть. У меня встреча меньше чем через час, и нужно еще кое-что сделать. Эта ситуация становится невыносимой».
«Простите, профессор», — сказала она. «Я проспала. Это больше не повторится». Она быстро подошла к пульту управления и начала выполнять рутинную процедуру вызова журналов состояния за ночь ловкими, отработанными движениями пальцев.
Маллиуск злобно наблюдал из-за стоек с оборудованием снаружи своего офиса, стараясь не замечать крепкие, стройные линии ее тела, очерченные белым материалом ее пальто, и иссиня-черные кудри, небрежно ниспадающие на воротник. «Это снова та шведка, не так ли?» — прорычал он, прежде чем успел остановиться.
«Это мое дело», — сказала Джанет, не поднимая глаз, стараясь говорить так твердо, как только могла. «Я уже сказала — этого больше не повторится». Она сжала губы в тонкую линию и яростно ударила по клавиатуре, чтобы вывести перед собой еще один экран данных.
«Проверка корреляции на 557B не была завершена вчера», — холодно сказал Маллиуск. «Она должна была быть завершена к полутора часам ночи».
Джанет замешкалась от того, что она делала, на мгновение закрыла глаза и закусила губу. «Чёрт!» — пробормотала она себе под нос, затем громче: «Я пропущу перерыв и сделаю это тогда. Осталось не так уж много».
«Джон уже закончил это».
«Мне... жаль. Я отработаю дополнительный час в его следующую смену, чтобы наверстать упущенное».
Маллиуск еще несколько секунд хмурился, глядя на нее, а затем резко развернулся и вышел из диспетчерской, не сказав больше ни слова.
Закончив проверку журналов состояния, она выключила экран и подошла к вспомогательному процессорному шкафу связи подсистемы передачи, открыла крышку и вставила картридж, который ей дал Сверенссен, в пустой слот. Затем она перешла к передней части системной консоли и провела процедуру интеграции содержимого картриджа в буфер сообщений, уже собранный для передачи позднее в тот же день. Куда предназначалась передача, она не знала, но это было частью того, что привело делегацию ООН в Бруно. Маллиуск всегда лично заботился о технической стороне этого, и он никогда не говорил об этом с остальным персоналом.
Сверенссен сказал ей, что картридж содержит некоторые обыденные данные, которые поздно пришли с Земли для добавления к уже составленной передаче; все, что выходило, должно было быть официально одобрено всеми делегатами, но было бы глупо созывать их всех вместе, чтобы просто проштамповать что-то столь незначительное. Но некоторые из них могли быть обидчивыми, сказал он, и предупредил ее быть осмотрительной. Ей нравилось чувство, когда ей доверяют в вопросе, имеющем значение для ООН, даже если это касалось лишь какого-то незначительного момента, особенно от кого-то столь искушенного и мирского. Это было так восхитительно романтично! И кто знает? Из некоторых вещей, которые сказала Сверенссен, она могла оказать себе действительно большую услугу в долгосрочной перспективе.
«Он здесь гость, как и все вы, и мы сделали все возможное, чтобы быть любезными», — сказал Маллиуск Соброскину позже тем же утром в кабинете советского делегата. «Но это мешает работе обсерватории. Я не ожидаю, что мне придется быть любезным до такой степени, чтобы это нарушило мою собственную работу. И кроме того, я возражаю против такого поведения в моем собственном учреждении, особенно со стороны человека в его положении. Это неприлично».
«Я вряд ли могу вмешиваться в личные дела, которые не входят в сферу деятельности делегации», — указал Соброскин, стараясь быть дипломатичным, поскольку он уловил за возмущением ученого нечто большее, чем просто возмущенную приличия. «Было бы более уместно, если бы вы попытались поговорить со Сверенсен напрямую. Она, в конце концов, ваш помощник, и это влияет
«Я уже сделал это, и ответ меня не удовлетворил», — сухо ответил Маллиуск. «Как русский, я хочу, чтобы моя жалоба была передана в тот офис советского правительства, который занимается делами этой делегации, с просьбой оказать соответствующее влияние через ООН. Поэтому я говорю с вами как представитель этого офиса».
Соброскин не был на самом деле заинтересован в ревности Маллиуса, и он не особенно хотел будоражить Москву чем-то подобным; слишком много людей хотели бы знать, чем делегация занимается на Фарсайде, и это вызвало бы всевозможные вопросы и суету. С другой стороны, Маллиус явно хотел что-то сделать, и если Соброскин откажется, неизвестно, с кем профессор будет звонить в следующий раз. Выбора действительно было немного. «Очень хорошо», согласился он со вздохом. «Оставьте это мне. Я посмотрю, смогу ли я поговорить со Сверенссеном сегодня или, может быть, завтра».
«Спасибо», — официально поблагодарил Маллиуск и вышел из кабинета.
Соброскин сидел там, размышляя некоторое время, затем потянулся за собой, чтобы открыть сейф, из которого он достал файл, который старый друг из советской военной разведки неофициально передал Бруно по его просьбе. Он провел некоторое время, просматривая его содержимое, чтобы освежить свою память, и, размышляя дальше, он изменил свое мнение о том, что он собирался сделать.
В деле Нильса Сверенссена — шведа, предположительно родившегося в Мальмё в 1981 году, который исчез, когда служил наемником в Африке в позднем подростковом возрасте, а затем снова появился десять лет спустя в Европе с противоречивыми отчетами о том, где он был и чем занимался. Как он внезапно вынырнул из безвестности как человек со значительным богатством и социальным положением, не имея никаких записей о своих перемещениях в то время, которые можно было бы отследить? Как он установил свои международные связи, не став общеизвестными?
Схема распутства была долгой и ясной. Роман с женой немецкого финансиста был интересным... с любовником-соперником, который публично поклялся отомстить, а затем менее чем через месяц попал в аварию на лыжах при сомнительных обстоятельствах. Множество доказательств указывало на то, что людей подкупили, чтобы закрыть расследование. Да, Сверенсен был человеком со связями, которые он не хотел бы видеть публично, и безжалостностью, чтобы использовать их без колебаний, если возникнет необходимость, подумал Соброскин.
И совсем недавно — фактически в течение последнего месяца — почему Сверенсен регулярно и тайно общался с Верикоффом, специалистом по космической связи в Академии наук в Москве, который был тесно связан с совершенно секретным советским каналом связи с Гистаром? Советское правительство не понимало очевидную политику ООН, но она устраивала его, и это означало, что существование независимого канала должно было быть скрыто от ООН больше, чем от кого-либо еще; американцы, несомненно, вычислили, что происходит, но они не смогли этого доказать. Это была их потеря. Если они настаивали на том, чтобы связать себя своими представлениями о честной игре, это было их дело. Но почему Верикофф разговаривал со Сверенсеном?
И, наконец, в прошлые годы Сверенсен всегда был видной фигурой в руководстве движением ООН за стратегическое разоружение и поборником всемирного сотрудничества и повышения производительности. Почему он теперь так энергично поддерживал политику ООН, которая, казалось, противостояла использованию величайшей возможности, когда-либо предоставленной человечеству, для достижения именно этих целей? Это казалось странным. Все, что было связано со Сверенсеном, казалось странным.
В любом случае, что он собирался делать с помощницей Маллиуска? Она была американской девушкой, сказал Маллиуск. Возможно, был способ, которым он мог бы прояснить это раздражающее дело, не привлекая пристального внимания Сверенссена в то время, когда он особенно стремился избежать этого. Оставив в стороне их национальные привязанности, он восхищался тем, как Пейси продолжал бороться за продвижение взглядов своей страны после ухода Хеллера, и он довольно хорошо узнал американца в светском плане. На самом деле, в некотором смысле было стыдно, что по этому конкретному вопросу СССР и США не были вместе по одну сторону стола; в глубине души они, казалось, имели больше общего друг с другом, чем с остальной частью делегации. Очень вероятно, что это не будет иметь большого значения еще долго, признался он себе. Как сказала однажды Карен Хеллер, им следовало бы думать о будущем всей расы. Как мужчина, он был склонен соглашаться с ней; Если бы контакт с Гистаром означал то, что он думал, то не было бы никаких национальных различий, о которых стоило бы беспокоиться через пятьдесят лет, а может быть, даже и никаких наций. Но это было как мужчина. В то же время, как русский, он имел работу, которую нужно было сделать.
Он кивнул сам себе, закрывая файл и возвращая его в сейф. Он поговорит с Норманом Пейси и посмотрит, поговорит ли Пейси с американской девушкой тихо. Затем, если повезет, все разрешится само собой, не более чем с несколькими рябями, которые вскоре утихнут.
Глава тринадцатая
В рамке экрана, занимавшего большую часть одной из стен комнаты, было изображение планеты, снятое с расстояния в несколько тысяч миль в космосе. Большая часть ее поверхности была синей, как океан, или перемешана в спирали свернувшихся облаков, сквозь которые ее континенты варьировались от желтовато-коричневых и зеленых на экваторе до морозно-белых на полюсах. Это был теплый, солнечный и веселый мир, но изображение не смогло воссоздать чувство удивления перед энергией жизни, кишащей на ее поверхности, которое Гарут чувствовал, когда снимок был сделан несколько месяцев назад.
Когда Гарут, командир корабля дальнего научного полета
И вот
Гарут вздохнул. Предположительно по каким причинам? Предположения, не основанные ни на чем, что даже самый элементарный студент логики не принял бы в качестве доказательства; хрупкая соломинка возможности, за которую ухватились, чтобы рационализировать решение, принятое в реальности по причинам, о которых знали только Гарут и несколько его офицеров; вымысел в умах землян, чей оптимизм и энтузиазм не знали границ.
Невероятные земляне.
Они убедили себя, что миф о Звезде Гигантов правдив, и собрались, чтобы пожелать удачи ганимейцам, когда корабль отплывал, веря, как и большинство людей Гарута, в причину, которую он назвал, — что хрупкая цивилизация Земли была еще слишком молода, чтобы выдержать давление сосуществования с инопланетным населением, которое бы росло в численности и влиянии. Но должны были быть некоторые, как американский биолог Данчеккер и англичанин Хант, которые догадались о настоящей причине — что давным-давно ганимейцы создали предков
И вот Гарут позволил своему народу поверить в миф и последовать за ним в небытие. Решение было трудным, но они заслужили утешение надежды, по крайней мере на некоторое время, сказал он себе. Надежда поддерживала их во время долгого путешествия из Искариса; теперь они снова доверяли ему, как и тогда. Конечно, не было ошибкой позволить им это, пока не настало время, когда им придется узнать то, что сейчас знали только Гарут и немногие избранные, и, возможно, то, что уже знали земляне вроде Данчеккера и Ханта. Но он никогда не будет уверен, сколько на самом деле знали эти два друга из этой поразительной расы импульсивных и порой агрессивно настроенных гномов. Он никогда больше их не увидит.
Гарут молча и одиноко смотрел на это изображение много раз с тех пор, как корабль покинул Землю, и на звездные карты, показывающие его далекий пункт назначения, все еще находящийся на расстоянии многих лет и мерцающий как еще одна незначительная точка среди миллионов. Конечно, был шанс, что ученые Земли были правы. Всегда была крупица надежды, что... Он резко одернул себя. Он позволил себе соскользнуть в мечтания. Все это было не более, чем мечтания.
Он выпрямился в кресле и вышел из задумчивости. Нужно было поработать. «ZORAC», — сказал он вслух. «Удали изображение. Сообщи Шилохину и Мончару, что я хотел бы увидеть их сегодня позже, сразу после концерта сегодня вечером, если возможно». Изображение Земли исчезло. «Также я хотел бы еще раз взглянуть на предложение по пересмотру учебной программы третьего уровня». Экран тут же ожил, представив таблицу статистики и текст. Гарут некоторое время изучал его, озвучил несколько комментариев для ZORAC, чтобы записать и добавить, затем вызвал следующий экран в последовательности. Почему он вообще беспокоился об учебной программе, которая была не более чем частью модели нормальности, которую нужно было сохранить? Осужденные его решением вместе с остальным его народом, дети были обречены на позорную и неоплаканную гибель в пустоте между звездами, не зная другого дома, кроме
Он решительно выбросил эту мысль из головы и полностью сосредоточился на задаче.
Глава четырнадцатая
«Послушайте, я знаю, что не имею права вмешиваться в вашу личную жизнь, и я не пытаюсь этого делать», — сказал Норман Пейси из кресла в своем личном кабинете в Бруно через несколько часов после того, как Соброскин поговорил с ним о Джанет. Он постарался, чтобы его голос был разумным и мягким, но в то же время твердым. «Но когда дело доходит до того, что меня втягивают и это влияет на дела делегации, я должен что-то сказать».
Джанет, сидящая напротив, слушала, не меняя выражения лица. В ее глазах была лишь легкая влажность, но было ли это следствием раскаяния, гнева или состояния носовых пазух, которое не имело никакого отношения ни к тому, ни к другому, Пейси не мог сказать. «Полагаю, это было немного глупо», — наконец сказала она тихим голосом.
Пейси вздохнул про себя и постарался не показывать этого. «Сверенссен в любом случае должен был знать лучше», — сказал он, надеясь, что это может утешить. «Черт, я не могу сказать тебе, что делать, но, по крайней мере, будь умным. Если хочешь моего совета, я бы сказал, забудь обо всем и сосредоточься на своей работе здесь. Но решать тебе. Если решишь не делать этого, то держи все так, чтобы Маллиуск не мог на нас наорать. Вот так — я максимально откровенен».
Джанет погладила губу костяшкой пальца и слабо улыбнулась. «Не уверена, что это возможно», — призналась она. «Если вы хотите узнать настоящую причину, по которой это его беспокоит, то это потому, что он питает ко мне какие-то чувства с тех пор, как я сюда приехала».
Пейси застонал себе под нос. Он чувствовал, как скатывается в роль отца, а она на это реагирует. Теперь вся ее история жизни собиралась выплеснуться наружу. У него не было времени. «О, Иисусе...» Он умоляюще развел руками. «Я действительно не хочу слишком вмешиваться в твою личную жизнь. Я просто почувствовал, что есть один аспект, о котором я должен что-то сказать исключительно как член делегации США. Предположим, мы просто оставим все как есть и останемся друзьями, а?» Он вытянул губы в улыбке и выжидающе посмотрел на нее.
Но ей пришлось все объяснить. «Думаю, просто все здесь было таким странным и другим... ну, вы знаете... здесь, на обратной стороне Луны». Она выглядела немного смущенной. «Не знаю... Думаю, было приятно встретить кого-то дружелюбного».
«Я понимаю». Пейси приподнял руку. «Не думай, что ты первый...»
«И он был совсем другим человеком, с которым было приятно разговаривать... Он тоже понимал вещи, как и ты». Выражение ее лица внезапно изменилось, и она странно посмотрела на Пейси, как будто неуверенная в том, стоит ли высказывать то, что у нее на уме. Пейси собиралась встать и завершить разговор, прежде чем она превратит комнату в частную исповедальню, но она заговорила прежде, чем он успел пошевелиться. «Есть еще кое-что, о чем я размышляла... стоит ли мне говорить об этом кому-то или нет. В тот момент это казалось приемлемым, но... о, я не знаю — это как-то беспокоит меня». Она посмотрела на него, словно ожидая сигнала продолжать. Пейси уставился на нее без малейшего признака интереса. Она все равно продолжила. «Он дал мне несколько микровоспоминаний с дополнительными данными для добавления к передачам, которые обрабатывал Маллиуск. Он сказал, что это просто какие-то дополнительные тривиальные вещи, но... я не знаю... было что-то странное в том, как он это сказал». Она резко выдохнула и, казалось, испытала облегчение. «В любом случае, теперь ты знаешь об этом».
Поза и манеры Пейси резко изменились. Он наклонился вперед и уставился на нее, на его лице было шокированное выражение. Ее глаза расширились от тревоги, когда она поняла, что то, что она сказала, было серьезнее, чем она думала. «Сколько?» — резко спросил он.
«Три... Последний был сегодня рано утром».
«Когда был первый?»
«Несколько дней назад... может быть, больше. Это было до того, как ушла Карен Хеллер».
«Что они сказали?»
«Я не знаю». Джанет беспомощно пожала плечами. «Откуда мне это знать?»
«О, да ладно». Пейси нетерпеливо махнул рукой. «Не говори мне, что тебе не было любопытно. У тебя есть оборудование, чтобы прочитать память на экране».
«Я пыталась», — призналась она через несколько секунд. «Но у них был код блокировки, который не позволял считывать данные с пульта управления. У них, должно быть, была встроенная одноразовая активирующая последовательность из вызова передачи. После этого они самостерлись».
«И это не вызвало у вас подозрений?»
«Сначала я думала, что это просто какая-то рутинная процедура безопасности ООН... Потом я уже не была так уверена. Вот тогда это и начало меня беспокоить». Она несколько секунд нервно смотрела на Пейси, а затем робко добавила: «Он сказал, что это были всего лишь какие-то тривиальные дополнения». Ее тон говорил, что она и сейчас в это не верит. Затем она замолчала, а Пейси откинулся назад с отстраненным выражением лица, бессознательно покусывая костяшку большого пальца, пока его разум лихорадочно перебирал возможные значения того, что она сказала.
«Что еще он тебе сказал?» — спросил он наконец.
"Что еще?"
«Что угодно. Постарайтесь вспомнить что-нибудь странное или необычное, что он мог сделать или о чем говорил вам, даже то, что
«Ну...» Джанет нахмурилась и уставилась на стену позади него. «Он рассказал мне обо всей работе, которую он проделал для разоружения, и о том, как он был замешан в превращении ООН в эффективную мировую державу с тех пор... все люди на высоких постах, которых он знает повсюду».
«Угу. Мы знаем об этом. Что-нибудь еще?»
На губах Джанет на секунду мелькнула улыбка. «Он злится, потому что ты, кажется, доставаешь ему неприятности на заседаниях делегаций. У меня сложилось впечатление, что он считает тебя подлым ублюдком. Хотя не могу понять, почему».
"Да."
Выражение ее лица внезапно изменилось. «Было еще кое-что, не так давно... Вчера, это было». Пейси подождал и ничего не сказал. Она задумалась на мгновение. «Я была в его апартаментах — в ванной. Кто-то еще из делегации внезапно вошел в парадную дверь, весь взволнованный. Я не уверена, кто именно. Это были не вы или тот маленький лысый русский парень, а кто-то иностранец. В любом случае, он не мог знать, что я там, и сразу же начал говорить. Нильс заткнул его и казался очень сердитым, но не раньше, чем этот другой парень сказал что-то о каких-то новостях, что что-то в далеком космосе будет уничтожено очень скоро». Она наморщила лоб на мгновение, затем покачала головой. «Больше ничего не было... во всяком случае, я не могла разобрать».
Пейси недоверчиво на нее уставился. «Ты уверена, что он это сказал?»
Джанет покачала головой. «Это было похоже на то... Я не уверена. Кран был открыт и...» На этом она успокоилась.
«Вы не можете вспомнить, слышали ли вы что-нибудь еще?»
«Нет... извини».
Пейси встал и медленно пошел к двери. Постояв немного, он повернулся и вернулся, остановившись, чтобы встать и посмотреть перед ней. «Слушай, я не думаю, что ты понимаешь, во что ты ввязалась», — сказал он, привнося в свой голос зловещие нотки. Она испуганно посмотрела на него. «Слушай внимательно. Совершенно необходимо, чтобы ты никому больше об этом не рассказывала. Понимаешь?
Она кивнула, а затем через секунду или две спросила: «Это значит, что я не могу видеть Нильса?»
Пейси прикусил губу. Шанс узнать больше был заманчивым, но мог ли он доверять ей? Он подумал несколько секунд, а затем ответил: «Если ты сможешь держать рот закрытым о том, что ты слышал и что ты сказал. И если произойдет что-то еще необычное, дай мне знать.
Она снова кивнула и попыталась улыбнуться, но это не сработало. «Ладно», — сказала она.
Пейси посмотрел на нее еще мгновение, затем развел руками, показывая, что он закончил. «Думаю, на этом все. Извините, но у меня есть дела, которые нужно сделать».
Джанет встала и быстро пошла к двери. Она уже собиралась закрыть ее за собой, когда Пейси крикнул: «И Джанет...» Она остановилась и оглянулась. «Ради Христа, постарайся вовремя приходить на работу и не попадайся на глаза этому твоему русскому профессору».
«Я так и сделаю», — она выдавила из себя быструю улыбку и ушла.
Пейси уже некоторое время замечал, что, как и он сам, Соброскин, похоже, исключен из клики, которая вращалась вокруг Сверенссена, и он все больше убеждался, что русский ведет одиночную игру в интересах Москвы и просто считает политику ООН целесообразной. Если так, Соброскин не будет участником какой бы то ни было информации, которую Джанет уловила отрывком. Не желая нарушать радиомолчание по вопросам, связанным с Тьюриеном, с Землей, он решил рискнуть и сыграть на своей интуиции и договорился встретиться с русским позже тем же вечером в складском помещении, которое было частью редко посещаемой части базы.
«Очевидно, я не могу быть уверен, но это может быть
Соброскин внимательно слушал. «Вы имеете в виду кодированные сигналы», — сказал он. Как и ожидалось, все отрицали свою причастность к ним.
«Да», — ответил Пейси. «Мы предположили, что это вы, потому что мы чертовски хорошо знаем, что это не мы. Но я готов признать, что мы могли ошибаться на их счет. Предположим, что ООН устроила все это в Бруно ради видимости, пока она играет в какую-то другую игру за кулисами. Они могли бы задерживать нас обоих, пока все время говорят за нашими спинами с... Я не знаю, может быть, с одной из сторон Туриена, может быть, с другой, или даже с обеими».
«Какая игра?» — спросил Соброскин. Он явно выуживает идеи, вероятно, потому, что своих в тот момент было мало.
"Кто знает? Но меня беспокоит этот корабль. Если я ошибаюсь, значит, я ошибаюсь, но мы не можем просто ничего не делать и надеяться на это. Если есть основания полагать, что он может быть в опасности, мы должны сообщить об этом турийцам. Они могут что-то сделать". Он долго думал о том, чтобы рискнуть и зайти на Аляску, но в конце концов решил этого не делать.
Соброскин глубоко задумался на некоторое время. Он знал, что закодированные сигналы поступали в ответ на советские передачи, но не было причин так говорить. Еще одна странность, касающаяся шведа, всплыла на поверхность, и Соброскин стремился ее довести до конца. Москва не желала ничего, кроме хороших отношений с тюрьмами, и не было ничего, что можно было бы потерять, сотрудничая в предупреждении их любыми способами, которые имел в виду Пейси. Если опасения американца окажутся беспочвенными, никакого постоянного вреда, насколько мог видеть Соброскин, не будет. В любом случае, не было времени консультироваться с Кремлем. «Я уважаю ваше доверие», — сказал он наконец, и имел это в виду, как и видел Пейси. «Что вы хотите, чтобы я сделал?»
«Я хочу использовать передатчик Bruno, чтобы послать сигнал», — ответил Пейси. «Очевидно, что он не может пройти через делегацию, поэтому нам придется напрямую обратиться к Маллиуску, чтобы позаботиться о технической стороне. Он зануда, но я думаю, мы можем ему доверять. Он не отреагирует на обращение только от меня, но может от вас».
Брови Соброскина слегка приподнялись от удивления. «Почему ты не пошел к американке?»
«Я думал об этом, но не уверен, что она достаточно надежна. Она слишком близка к Сверенсену».
Соброскин подумал еще немного, затем кивнул. «Дай мне час. Я позвоню тебе в твою комнату, какие бы новости ни были». Он задумчиво пососал зубы, словно взвешивая что-то в уме, а затем добавил: «Я бы посоветовал не торопиться с этой девушкой. У меня есть отчеты о Сверенссене. Он может быть опасен».
Они встретились с Маллиуском в главном зале управления антенной после окончания вечерней смены, пока астрономы, забронированные на ночь, отсутствовали и пили кофе. Маллиуск согласился на их просьбу только после того, как Соброскин согласился подписать отказ от ответственности, в котором говорилось, что действие было запрошено им, действующим в его официальном качестве представителя Советского правительства. Маллиуск запер заявление среди своих личных бумаг. Затем он закрыл двери зала управления и использовал главный экран пульта управления, чтобы составить и передать сообщение, которое продиктовал Пейси. Никто из русских не мог понять, почему Пейси настаивал на добавлении своего имени к передаче. Были некоторые вещи, которые он не был готов разглашать.
Глава пятнадцатая
Мончар, заместитель Гарута, был заметно напряжен, когда Гарут прибыл в ответ на экстренный вызов на командную палубу Шапьерона. «Есть что-то, чего мы никогда раньше не видели, влияющее на поле напряжений вокруг корабля», — сказал он в ответ на невысказанный вопрос Гарута. «Какое-то внешнее смещение вмешивается в продольную узловую схему и ухудшает геодезические многообразия. База сетки выходит из равновесия, и ZORAC не может понять это. Сейчас он пытается пересчитать преобразования».
Гарут повернулся к Шиохин, главному ученому миссии, которая находилась в центре небольшой группы своих сотрудников, воспринимая информацию, появляющуюся на батарее экранов, расположенных вокруг них. «Что происходит?» — спросил он.
Она беспомощно покачала головой. «Я никогда не слышала ничего подобного. Мы входим в некую асимметрию пространства-времени с координатами, преобразующимися обратно в экспоненциальную систему отсчета. Вся структура области пространства, в которой мы находимся, рушится».
«Можем ли мы маневрировать?»
«Кажется, ничего не работает. Диверторы неэффективны, а продольные эквалайзеры не могут компенсировать даже при полном усилении».
«ЗОРАК, каков твой отчет?» — крикнул Гарут громче.
«Невозможно построить сетевую базу, которая бы последовательно вписывалась в обычное пространство», — ответил компьютер. «Другими словами, я заблудился, не знаю, где мы, куда мы идем, и вообще идем ли куда-то, и вообще не контролирую ситуацию. В остальном все в порядке».
«Состояние системы?» — спросил Гарут.
«Все датчики, каналы и подсистемы проверены и работают нормально. Нет, я не болен и мне это не мерещится».
Гарут стоял в замешательстве. Все лица на командной палубе смотрели и ждали его приказов, но какой приказ он мог отдать, если не имел ни малейшего представления о том, что происходит, и что, если что-то можно с этим сделать. «Привести все станции в состояние готовности к чрезвычайным ситуациям и предупредить их, чтобы они ждали дальнейших указаний», — сказал он, скорее чтобы удовлетворить ожидания, чем по какой-то определенной причине. Член экипажа сбоку подтвердил и повернулся к панели, чтобы передать приказ.
«Полная дислокация поля напряжения», — пробормотала Шилохин, вникая в последние обновления на экранах. «Мы оторваны от любой опознаваемой ссылки». Ученые вокруг нее выглядели мрачно. Мончар нервно схватился за край ближайшей консоли.
Затем снова зазвучал голос ZORAC. «Сообщаемые тенденции начали быстро меняться в обратную сторону. Функции сопряжения и трансляции реинтегрируются в новую сетку. Ссылки возвращаются к балансу».
«Мы, возможно, выйдем из этого», — тихо сказала Шилохин. Вокруг раздались обнадеживающие бормотания. Она снова изучила дисплеи и, казалось, немного расслабилась.
«Поле напряжения не возвращается к норме», — сообщил ZORAC. «Поле подавляется извне, заставляя вернуться к субгравитационной скорости. Полная пространственная реинтеграция неизбежна и неизбежна». Что-то замедляло корабль и заставляло его возобновить контакт с остальной частью вселенной. «Реинтеграция завершена. Мы снова на связи со вселенной...» Последовала необычно долгая пауза. «Но я не знаю, в какой части. Кажется, мы изменили свое положение в пространстве». Сферический дисплей в центре пола загорелся, показывая звездное поле, окружающее корабль. Это было совсем не похоже на то, что видно из окрестностей солнечной системы, которая не должна была измениться до неузнаваемости с момента отбытия
«Нам приближается несколько крупных искусственных конструкций», — объявил ZORAC после короткой паузы. «Конструкции незнакомы, но они, очевидно, являются продуктами разведки. Выводы: нас намеренно перехватили неизвестным способом, с неизвестной целью и переместили в неизвестное место неизвестной формой разведки. Кроме неизвестного, все очевидно».
«Покажи нам конструкции», — приказал Гарут.
Три экрана вокруг командной палубы отображали виды, полученные с разных направлений, на ряд огромных кораблей, подобных которым Гарут никогда не видел, медленно движущихся внутрь на фоне звезд. Гарут и его офицеры могли только стоять и смотреть в молчаливом благоговении. Прежде чем кто-либо успел найти слова, ZORAC сообщил им: «У нас есть сообщения от неопознанного корабля. Они используют наш стандартный формат высокого спектра. Я вывожу его на главный монитор». Через несколько секунд на большом экране, выходящем на пол, появилась картинка. Все ганимцы на командной палубе замерли, ошеломленные увиденным.
«Меня зовут Калазар», — сказало лицо. «Приветствую тебя, кто давно отправился в Искарис. Скоро ты прибудешь в наш новый дом. Наберись терпения, и все будет объяснено».
Это был ганимеец — слегка модифицированный ганимеец, но ганимеец, несомненно. Восторг и радость, смешанные с недоверием, хлынули в спутанных эмоциях, взрывающихся в голове Гарута. Это могло означать только то, что... . . . сигнал, который земляне послали со своей Луны, был получен. Внезапно его сердце пронзила пылкая, неукротимая, неугасимая пылкость землян. Они все-таки были правы. Он любил их, каждого из них.
Вздохи удивления раздавались со всех сторон, когда один за другим остальные осознавали, что происходит. Мончар кружился и размахивал руками в воздухе в неконтролируемом высвобождении эмоций, в то время как Шилохин опустился на пустое место и просто смотрел на экран широко раскрытыми глазами и безмолвно.
Затем ZORAC подтвердил то, что они уже знали. «Я сопоставил звездное поле с экстраполяциями из записей и зафиксировал наше местоположение. Не спрашивайте меня как, но, похоже, путешествие окончено. Мы у Звезды Гигантов».
Менее чем через час Гарут вывел первую партию ганимцев из шлюза одного из дочерних судов
После этого вновь прибывших проводили в боковую камеру и требовали, чтобы они откинулись на кушетках на несколько минут. Цель этого не была объяснена. Ганимейцы испытали странную последовательность сенсорных расстройств, после чего все снова стало нормально. Затем им сказали, что процесс завершен. Через несколько минут Гарут вышел из боковой камеры со своей группой, чтобы вернуться в зону, где собрались турийцы... и внезапно остановился как вкопанный, его глаза вылезли из орбит от недоверия.
Чуть впереди туринцев, бесстыдно ухмыляющихся всеобщему замешательству ганимцев, стояла небольшая группа знакомых розовых гномов. Рот Гарута открылся, безвольно повис на мгновение, а затем снова закрылся, не издав ни звука. Ибо две фигуры, двигавшиеся к нему впереди других людей, были не кем иным, как...
«Что тебя задержало, Гарут?» — весело спросил Хант. «Ты пропустил знак где-то по пути?»
«Простите мне мое веселье за ваш счет», — сказал Данчеккер, не в силах сдержать смешок. «Но боюсь, что выражение вашего лица неотразимо провокационно».
За ними Гарут увидел еще одну знакомую фигуру — коренастую и широкую, с жесткими волосами, тронутыми сединой, и глубоко выгравированными чертами лица; это был начальник Ханта из Хьюстона, а рядом с ним была рыжеволосая девушка, которая также работала там. Рядом с ними были еще один мужчина и женщина, ни одного из которых он не узнал. Гарут заставил свои ноги снова двигаться, и сквозь свое оцепенение увидел, что Хант протягивает руку в обычной манере приветствия на Земле. Гарут тепло пожал ему руки, затем остальным. Это были не какие-то оптические изображения; они были настоящими. Туриенцы, должно быть, привезли их с Земли для этого случая неизвестными во времена Минервы способами.
Когда он отступил назад, чтобы позволить своим спутникам устремиться вперед к терранам, Гарут тихо заговорил в горловой микрофон, который все еще соединял его с
«Я не понимаю, что вы имеете в виду», — ответил голос ZORAC в наушнике, который также носил Гарут. «Все, что я вижу, — это потолок. Вы все лежите там в каких-то креслах и не двигаетесь уже почти десять минут».
Гарут был в растерянности. Он оглянулся и увидел Ханта и Калазара, пробирающихся к нему сквозь толпу ганимцев и терранцев. «Разве ты их не видишь?» — спросил он, озадаченный.
«Видите кого?»
Прежде чем Гарут успел ответить, другой голос сказал: «На самом деле это был не ZORAC. Это был я, повторяющий и подражающий ZORAC. Позвольте представиться — меня зовут VISAR. Возможно, пришло время объяснить несколько вещей».
«Но не в вестибюле», — сказал Хант. «Давайте пройдем в корабль. Там довольно много того, что требует объяснений». Гарут был еще больше озадачен. Хант услышал и понял обмен мнениями, хотя на нем не было аксессуаров для связи, и обмен мнениями происходил на ганимейском языке.
Калазар стоял и ждал, пока не закончатся остальные приветствия и представления. Затем он поманил и повел смешанную группу ганимцев и терранцев в корпус огромного космического корабля из Туриена, до которого теперь оставалось всего несколько часов.
Глава шестнадцатая
Хант и Данчеккер находились где-то в необъятности космоса. Вокруг них была большая, затемненная область, состоящая из стенных ограждений, которые выглядели как будки и соединяющиеся участки открытого пола, простирающиеся под бассейнами приглушенного местного освещения в тени со всех сторон. Доминирующим светом была мягкая, призрачная белизна, исходящая от звезд над головой, каждая из которых была яркой и немигающей.
После приема Шапиерона
Они находились под огромным прозрачным пузырем, который был частью какой-то конструкции, висящей в космосе. Но каков был масштаб этой конструкции? Слева и справа от пузыря, спереди и сзади внешние части конструкции уходили вдаль и вверх четырьмя плавно изогнутыми рукавами искусно спроектированной металлической архитектуры, которые уменьшались вдали, создавая впечатление необъятности, которая была почти пугающей. Казалось, они стояли в точке пересечения двух неглубоких полумесяцев, которые встречались под прямым углом, как участки экватора и линии долготы, нарисованной на глобусе. Кончики четырех полумесяцев несли четыре длинные, узкие, цилиндрические формы, оси которых, казалось, сходились в какой-то отдаленной точке, как оси четырех гигантских орудийных стволов, нацеленных на концентрацию огня на удаленной цели. Насколько далеко они были, было невозможно угадать, поскольку не было ничего знакомого, что могло бы дать какую-либо визуальную подсказку о размере.
Дальше и сбоку, почти ребром к их точке обзора, находилась другая структура, идентичная той, в которой они находились, включающая в себя похожую крестообразную форму из двух полумесяцев и несущая свою собственную четверку цилиндров, детали ее дальней стороны терялись в ракурсе и расстоянии. А с другой стороны обзора была еще одна, также ребром, и еще одна выше, и еще одна ниже. Весь их набор, понял Хант, глядя, был расположен симметрично в пространстве вокруг общего центра, образуя секции воображаемой сферической поверхности, как части взорванного чертежа инженера, а стволы орудий были направлены внутрь радиально. И далеко в фокусе этой конфигурации в пустоте висел жуткий ореол размытого, перемешанного звездного света, окрашенный вкраплениями фиолетового.
Дав им немного времени, чтобы осмотреть обстановку, VISAR сообщил им: «Сейчас вы находитесь примерно в пятистах миллионах миль от системы Гистара. Вы находитесь в так называемом
Данчеккер ошарашенно посмотрел на Ханта, снова поднял голову, чтобы окинуть взглядом сцену сверху, затем снова посмотрел на Ханта. Хант просто уставился на него стеклянными глазами.
VISAR продолжил: «Стрессовые факторы вызывают зону повышенной кривизны пространства-времени, которая усиливается по направлению к центру, пока прямо в фокусе она не схлопнется в черную дыру». Яркий красный круг, очевидно, наложенный на их визуальные данные VISAR, появился из ниоткуда, окружив туманную область. «Дыра находится в центре круга», — сказал им VISAR. «Эффект гало — это искаженный свет от фоновых звезд — область действует как гравитационная линза. Сама дыра находится примерно в десяти тысячах миль от вас, и пространство, в котором вы находитесь, на самом деле сильно искажено. Но я могу цензурировать запутанные данные, так что вы чувствуете и действуете нормально.
«За оболочкой, определяемой стрессорами, находятся батареи проекторов, которые создают интенсивные лучи энергии путем аннигиляции материи и направляют их между стрессорами и в дыру. Оттуда энергия перенаправляется и распределяется через сетку измерений более высокого порядка и извлекается обратно в обычное пространство, где она необходима. Другими словами, вся эта конструкция формирует вход в сетку распределения h-пространства, которая доставляет ее куда угодно, мгновенно и на межзвездные расстояния. Нравится?»
Прошло некоторое время, прежде чем Хант обрел голос. «Какие штуки цепляются за другой конец?» — спросил он. «Я имею в виду, прокормит ли это целую планету... или что?»
«Схема распределения очень сложная», — ответил VISAR. «Несколько планет питаются от Гарфаланга, так называется место, где вы находитесь. Как и ряд высокоэнергетических проектов, которыми занимаются тюриенцы в разных местах. Но вы можете подключить к сети более мелкие устройства, где бы они ни находились, например, космические корабли, другие транспортные средства, машины, жилища — все, что потребляет энергию. Местное оборудование, необходимое для подключения к сети, невелико по размеру. Например, персептрон, который мы приземлили на Аляске, питался от сети на обычной ступени от порта выхода до Земли. Он должен был бы быть намного больше, если бы имел собственный бортовой источник движения. Едва ли какая-либо из наших машин имеет локальные, автономные источники питания. Они им не нужны. Сеть питает все от больших централизованных генераторов и перенаправителей, таких как тот, в котором вы находитесь, расположенных далеко в космосе».
«Это невероятно», — выдохнул Данчеккер. «И представить себе, пятьдесят лет назад люди боялись, что их источники энергии иссякнут. Это ошеломляет... совершенно ошеломляет».
«Что является первичным источником?» — спросил Хант. «Вы сказали, что входные лучи были получены путем аннигиляции материи. Что аннигилируется?»
«В основном ядра выгоревших звезд», — ответил VISAR. «Часть вырабатываемой энергии отводится на приведение в действие сети передаточных портов для транспортировки материалов из удаленных мест, где демонтируются ядра, в батареи аннигиляторов. Чистое производство полезной энергии, подаваемой в сеть из Гарфаланга, эквивалентно примерно одной лунной массе в день. Но топлива вокруг предостаточно. Мы далеки от любого кризиса. Не беспокойтесь об этом».
«И вы можете концентрировать энергию отсюда через световые годы пространства через некое подобие... гиперпространства и создать тороид переноса удаленно», — сказал Хант. «Это всегда так же сложно, как та операция, которую мы наблюдали?»
«Нет. Это был особый случай, который требовал исключительно точного контроля и расчета времени. Обычная передача по сравнению с этим довольно проста и является просто рутиной».
Хант замолчал, вглядываясь в открывшееся сверху зрелище, и мысленно возвращался к подробностям операции, свидетелем которой он стал.
Калазар решил продолжить перехват Шапьерона
Очевидно, «организация» обладала оборудованием, способным отслеживать «
Хант не знал, что делать с этой игрой в обман и контробман между двумя, возможно, соперничающими, группами ганимцев. Как Данчеккер утверждал с самого начала, ответ просто не соответствовал тому, как работали умы ганимцев. Хант несколько раз пытался выжать из VISAR намек на то, что за всем этим стояло, но машина, очевидно, действуя по твердому указанию не обсуждать этот вопрос, просто подтвердила, что Калазар сам затронет эту тему в подходящее время.
Но каковы бы ни были причины,
Внезапно Хант понял, что чувствует себя физически некомфортно. Конечно, нет, подумал он. Конечно, пакет ощущений, из которых состояло его компьютерно-моделированное тело, не мог быть настолько полным. Какой в этом смысл?
Он инстинктивно огляделся и обнаружил, что снова находится в своем собственном теле в кресле внутри перцептрона. «Лицом к вам в дальнем конце коридора», — сообщил ему голос ВИСАР. Хант сел, удивленно покачав головой. Как всегда, ганимейцы все продумали. Так вот для чего была нужна таинственная дверь.
Через несколько минут он вернулся в Гистар и обнаружил, что Данчеккер ждет его с серьезным выражением лица. «Пока вас не было, пришли тревожные новости», — сообщил ему профессор. «Похоже, наш друг из Джордано Бруно ошибался не так уж сильно, как мы предполагали».
«Что случилось?» — спросил Хант.
«Устройство, которое передавало сообщения между Фарсайдом и Туриеном, перестало работать. По данным VISAR, есть основания полагать, что его что-то уничтожило».
Глава семнадцатая
Как Норман Пейси, изолированный и отрезанный от внешнего мира на лунной Фарсайде, мог знать, что ретранслятор вот-вот будет уничтожен? Его единственным источником информации из-за пределов солнечной системы были сигналы, поступавшие от туринцев в Гистаре, а сами турицы об этом не знали. И почему Пейси, по-видимому, действовал независимо от официальной делегации ООН на Фарсайде, отправив предупреждение? Более того, как он получил доступ к оборудованию там и как он смог им управлять? Короче говоря, что именно происходило на Фарсайде?
Джерол Паккард запросил у тюринцев полный набор их версий всех сообщений, которыми они обменивались с Землей с самого начала всей этой истории. Калазар согласился предоставить их, и VISAR скопировал их на бумагу через МакКласки с помощью оборудования, содержащегося в персептроне. Когда группа там сравнила стенограммы тюринцев со своими собственными, обнаружились некоторые странные расхождения.
Первый набор включал односторонний трафик с Земли и был из периода сразу после отплытия
Следующая группа обменов датируется временем, когда Туриены снова заговорили, и ООН вмешалась, чтобы разобраться с концом Земли. В этот момент тон передач из Фарсайда приобрел совершенно иной оттенок. Как Карен Хеллер сказала Ханту на его первой встрече с ней в Хьюстоне, и как он сам убедился с тех пор, сообщения стали негативными и неоднозначными, мало что делая для того, чтобы развеять представления Туриенов о милитаризованной Земле и отвергая их попытки высадки и прямых переговоров. Среди этих передач появились первые расхождения.
Каждое из сообщений, отправленных в период пребывания Хеллера на Фарсайде, было точно воспроизведено в записях Тьюриен. Но было еще два дополнительных сообщения, которые можно было идентифицировать по их формату и правилам заголовка как несомненно исходящие от Бруно, которые она никогда раньше не видела. Что делало их еще более загадочными, так это то, что их содержание было откровенно воинственным и враждебным до такой степени, что делегация ООН никогда бы не потерпела даже при своем негативном отношении. Некоторые из вещей, которые они говорили, были просто ложью, суть их заключалась в том, что Земля способна управлять своими собственными делами, не хочет и не потерпит инопланетного вмешательства и ответит силой, если будет предпринята какая-либо попытка высадки. Еще более необъяснимым был тот факт, что некоторые детали коррелировали с фальсифицированной картиной Земли, о которой Хант и другие узнали только после встречи с Тьюриенами, и подкрепляли ее. Как кто-то в Бруно мог знать что-либо об этом?
Затем сигналы Ханта начали приходить с Юпитера, закодированные на Ганиме, приветствуя предложение о посадке, предлагая подходящее место и проецируя совершенно иное изображение. Неудивительно, что турийцы были сбиты с толку!
После этого пришли советские сигналы, полные деталей кода безопасности, который должен был использоваться для ответов. Паккард убедил Калазара включить их, обыгрывая допрос, которому подверглись терраны, и особенно его влияние на него лично. Советы также выразили заинтересованность в высадке, хотя и в манере, явно более осторожной, чем сообщения Ханта с Юпитера. Эта тема последовательно прослеживалась в большинстве советских сигналов, но снова были некоторые, в данном случае три, которые выделялись как исключения и передавали схожие чувства с чувствами «неофициальных» передач от Бруно. И что еще более удивительно, они совпадали в некоторых существенных деталях с исключениями Бруно способами, которые не могли быть совпадением.
Как Советы могли знать о неофициальных сигналах от Бруно, о которых даже Карен Хеллер не знала, когда была там? Единственным способом, конечно, было то, что Советы были ответственны за них. Означало ли это, что Кремль настолько доминировал в ООН, что вся операция Бруно была просто обманом, чтобы отвлечь внимание США и других видных стран, которые знали о Гистаре, и что якобы мягкие, но тем не менее контрпродуктивные действия делегации были тайно сорваны, предположительно кем-то, кого туда поставили специально — возможно, в лице Соброскина? То, что директор астрономии в Бруно был также русским, придавало этой мысли дополнительную достоверность, но против нее был неизбежный факт, что собственные усилия Советов были саботированы точно таким же образом. Опять ничего не имело смысла.
Позже третье неофициальное сообщение от Бруно, отправленное после ухода Карен Хеллер, достигло нового пика агрессивности, заявив, что Земля разрывает отношения и предприняла шаги, чтобы гарантировать, что диалог будет прекращен навсегда. Наконец, было предупреждение Нормана Пейси о том, что что-то должно быть уничтожено в космосе, и вскоре после этого ретранслятор прекратил работу.
Ответы на эти загадки не будут найдены на Аляске. Паккард подождал, пока курьер Госдепартамента не прибудет в МакКласки с официальными новостями о том, что связь с Гистаром прекращена и делегация ООН возвращается на Землю, а затем отправился в Вашингтон с Колдуэллом. Лин пошла с ними, чтобы вернуться в МакКласки с новостями, как только они поговорят с Пейси.
Хант и Данчеккер стояли на перроне в МакКласки, наблюдая, как самолет UNSA, только что взлетевший, чтобы доставить Паккарда, Колдуэлла и Лин в Вашингтон, развернулся и начал круто подниматься на юг. Неподалеку от них наземная команда была занята тем, что сгребала снег в дыры в бетоне, оставленные шасси персептрона, который выстроился в линию с другими самолетами UNSA, припаркованными вдоль одной стороны перрона, чтобы обеспечить более естественную сцену для инструментов наблюдения «организации». Хотя черная дыра, содержащаяся в системе связи судна, была микроскопической, она все еще имела эквивалентную массу небольшой горы; перрон МакКласки не был рассчитан на это.
«Забавно, если подумать», — заметил Хант, когда самолет уменьшился до точки над далеким хребтом. «От Враникса до Вашингтона двадцать световых лет, но последние четыре тысячи миль занимают все время. Может быть, когда мы проясним это дело, мы могли бы подумать о подключении нескольких частей этой планеты к VISAR».
«Может быть». Голос Данчеккера был уклончивым. Он был заметно тихим после завтрака.
«Это сэкономило бы Греггу много денег на транспортных услугах».
«Я так полагаю».
«А как насчет соединения штаб-квартиры Navcomms и Westwood? Тогда мы сможем ехать прямо в Туриен из офиса и возвращаться к обеду».
"М-м-м. . ."
Они повернулись и пошли обратно в столовую. Хант бросил взгляд в сторону профессора, чтобы с любопытством взглянуть на него, но Данчеккер, казалось, не заметил этого и продолжил идти.
Внутри они обнаружили Карен Хеллер, сгорбившуюся над стопкой стенограмм и заметок, которые она сделала, находясь в Бруно. Она отодвинула бумаги и откинулась на спинку стула, когда они вошли. Данчеккер подошел к окну и молча уставился на персептрон; Хант развернул стул и сел на него так, чтобы смотреть в комнату из угла. «Я просто не знаю, что с этим делать», — со вздохом сказал Хеллер. «Просто невозможно, чтобы часть этой информации могла быть известна кому-либо здесь или на Луне, кроме нас, — если только они не были в контакте с «организацией» Калазара. Возможно ли это?»
«Я задавался тем же вопросом», — ответил Хант. «А как насчет закодированных сигналов? Может, Москва вообще ничего не передавала группе Калазара».
«Нет, я проверила». Хеллер указала на бумаги вокруг нее. «Все, что мы подобрали, было отправлено помощником Калазара. Они все учтены».
Хант покачал головой и сложил руки на спинке кресла. «Меня это тоже задело. Давайте подождем и посмотрим, что они узнают от Нормана, когда он вернется». Наступила тишина. Погрузившись в собственные мысли, Данчеккер продолжал смотреть в окно. Через некоторое время Хант сказал: «Знаешь, это забавно — иногда, когда все становится настолько запутанным, что ты думаешь, что никогда не найдешь в этом никакого смысла, нужна всего лишь одна простая, очевидная вещь, которую все упускают из виду, чтобы все сложилось воедино. Помните, как пару лет назад мы пытались выяснить, откуда взялись луняне. Ничего не сходилось, пока мы не поняли, что Луна, должно быть, сдвинулась. Но оглядываясь назад, это должно было быть очевидно с самого начала».
«Надеюсь, ты права», — сказала Хеллер, собирая бумаги и раскладывая их по папкам. «Еще я не понимаю всей этой секретности. Я думала, что ганимейцы не должны быть такими. Но вот мы здесь, где одна группа делает одно, другая — другое, и ни одна не хочет, чтобы другая знала об этом. Ты знаешь их лучше, чем большинство людей. Что ты об этом думаешь?»
«Я не знаю», — признался Хант. «А кто разбомбил ретранслятор? Группа Калазара не разбомбила, так что это, должно быть, была другая группа. Если так, они, должно быть, узнали об этом, несмотря на все меры предосторожности, но зачем им вообще это бомбить? Это определенно странный способ для ганимцев вести себя, все в порядке... или, по крайней мере, для того вида ганимцев, который существовал двадцать пять миллионов лет назад». Он бессознательно повернул голову и адресовал свои последние слова Данчеккеру, который все еще стоял к ним спиной. Хант еще не был убежден, что такого промежутка времени не могло быть достаточно, чтобы вызвать какие-то фундаментальные изменения в природе ганимцев, но Данчеккер оставался непреклонным. Он думал, что Данчеккер не услышал, но через несколько секунд профессор ответил, не поворачивая головы.
«Возможно, ваша первоначальная гипотеза заслуживала большего внимания, чем я был готов уделить ей в то время».
Хант подождал несколько секунд, но больше ничего не произошло. «Какая гипотеза?» — спросил он наконец.
«Что, возможно, мы вообще не имеем дело с ганимцами». Голос Данчеккера был далеким. Наступило короткое молчание. Хант и Хеллер переглянулись. Хеллер нахмурился; Хант пожал плечами. Конечно, они имели дело с ганимцами. Они выжидающе посмотрели на Данчеккера. Он внезапно повернулся к ним лицом и поднял руки, чтобы сцепить лацканы. «Рассмотрите факты», — пригласил он. «Мы сталкиваемся с моделью поведения, которая совершенно не соответствует тому, что мы знаем как истинную природу ганимцев. Эта модель касается отношений между двумя группами существ. С одной из этих групп мы встречались и знаем, что она ганимейская. Другую группу, с которой нам не разрешили встретиться, и причины, которые были предложены, я без колебаний отклоню как предлоги. Поэтому логическим выводом будет то, что вторая группа
«И подумайте об этом», — продолжил Данчеккер. «Структурные организации и модели нейронной активности на символическом уровне в мозге человека и ганимцев совершенно различны. Я считаю невозможным принять, что оборудование, разработанное для взаимодействия в тесном сопряжении с одной формой, будет способно функционировать с другой. Другими словами, устройства внутри этого судна, стоящего на перроне, не могут быть стандартными моделями, разработанными для использования ганимцами, которые, по чистой случайности, также эффективно работают с человеческим мозгом. Такая ситуация невозможна. Единственный способ, которым эти устройства могли работать так, как они это делают, — это то, что они были специально
Хант недоверчиво посмотрел на него. «Что ты говоришь, Крис?» — спросил он напряженным голосом, хотя это было уже достаточно ясно. «Что на Туриене есть
Данчеккер решительно кивнул. «Именно так. Когда мы впервые вошли в персептрон, VISAR смог всего за несколько секунд настроить свои параметры для получения нормальных уровней сенсорной стимуляции и декодировать команды обратной связи от двигательных областей нашей нервной системы. Но как он узнал, какие уровни стимуляции являются нормальными для людей? Как он узнал, какие модели обратной связи являются правильными? Единственное возможное объяснение заключается в том, что VISAR уже обладал обширным предыдущим опытом работы с человеческими организмами». Он переводил взгляд с одного на другого, приглашая к комментариям.
"Возможно," выдохнула Карен Хеллер, медленно кивая головой, переваривая то, что он сказал. "И, возможно, это объясняет, почему ганимейцы не торопятся рассказать нам об этом, пока не почувствуют лучше, как мы можем отреагировать, особенно с учетом того, какие мы. И может быть, имеет смысл, что если они
«О, это совершенно невозможно», — нетерпеливо сказала Данчеккер. Хеллер выглядела слегка ошеломленной и открыла рот, чтобы возразить, но Хант бросил на нее предостерегающий взгляд и едва заметно покачал головой. Если она заставит Данчеккера прочесть лекцию об эволюции, они будут слушать ее весь день. Она дала понять, что принимает, слегка приподняв бровь, и на этом все закончилось.
«Я не думаю, что нам нужно далеко ходить за ответом на этот вопрос», — небрежно сообщил им Данчеккер, выпрямляясь и крепче сжимая лацканы пиджака. «Мы знаем, что ганимейцы мигрировали в Туриен с Минервы примерно двадцать пять миллионов лет назад. Мы также знаем, что к тому времени они приобрели многочисленные виды наземной жизни, включая приматов, столь же продвинутых, как и любой другой из того периода. Действительно, мы обнаружили некоторых из них сами в корабле на Ганимеде, который, как мы имеем все основания полагать, был вовлечен в ту самую миграцию». Он на мгновение замолчал, как будто сомневаясь, что остальное нужно разъяснять, затем продолжил. «Очевидно, они взяли с собой некоторых представителей ранних дочеловеческих гоминидов, потомки которых с тех пор эволюционировали и увеличились, чтобы стать человеческой популяцией, пользующейся полным согражданством в обществе Туриена, о чем свидетельствует тот факт, что VISAR в равной степени принимает как их, так и ганимейцев». Данчеккер опустил руки, чтобы сцепить их за спиной, и выпятил подбородок с явным удовлетворением. «И это, доктор Хант, если я не ошибаюсь, похоже, и есть тот простой и очевидный недостающий фактор, который вы искали», — заключил он.
Глава восемнадцатая
Норман Пейси поднял руку в предупреждающем жесте и закрыл дверь, чтобы отрезать комнату от секретаря, дающего указания двум рядовым UNSA, которые грузили коробки на тележку во внешнем офисе. Джанет наблюдала со стула, который она очистила от стопки бумаг и держателей документов, ожидающих упаковки в рамках подготовки к отъезду делегации из Бруно. «А теперь начинай снова», — сказал он ей, отворачиваясь от двери.
«Это было вчера вечером, может быть, сегодня рано утром... Не знаю, во сколько». Джанет неловко теребила пуговицу на своем лабораторном халате. «Нильсу кто-то позвонил — кажется, это был американец из Европы, Далданье — и сказал, что им нужно что-то обсудить немедленно. Он начал говорить о ком-то по имени Верикофф, как мне показалось, но Нильс остановил его и сказал, что пойдет и поговорит с ним у него дома. Я притворилась, что все еще сплю. Он оделся и выскользнул... как-то жутко, словно старался меня не разбудить».
«Ладно», — кивнул Пейси. «А что потом?»
«Ну... Я вспомнил, что он просматривал какие-то бумаги ранее, когда я вошел. Он убрал их в держатель, но я был уверен, что он его не запер. Поэтому я решил рискнуть и посмотреть, о чем они».
Пейси стиснул зубы, пытаясь не выдать своих чувств. Это было именно то, чего он ей говорил
Лицо Джанет приняло озадаченное выражение. «Среди вещей внутри была папка. Она была ярко-красной по краям и розовой внутри. Я обратила на нее внимание, потому что на ней было твое имя».
Пейси нахмурился, слушая. То, что описала Джанет, напоминало стандартный бумажник для документов формата ООН, который использовался для крайне конфиденциальных меморандумов. «Вы заглядывали внутрь?»
Джанет кивнула. «Это было странно... . . . в отчете критиковалось то, как вы препятствовали проведению встречи здесь, и в разделе
Джанет помедлила, затем подняла руку, переплетя указательный и средний пальцы, «... вот так, и что такое — как бы это сказать? — такое «вопиющее и нескромное поведение не подобает миссии такого рода и, возможно, имеет какую-то связь с контрпродуктивным вкладом Соединенных Штатов в процесс». Джанет откинулась назад и снова покачала головой. «Я знала, что отчет просто не соответствует действительности... И исходя от него, ну...»
Она позволила предложению оборваться и на этом остановилась.
Пейси сел на край наполовину заполненного упаковочного ящика и недоверчиво уставился на нее. Прошло несколько секунд, прежде чем он обрел голос. «Ты действительно видел все это?» — спросил он наконец.
«Да... Я не могу передать вам все слово в слово, но именно это там и было сказано». Она замялась. «Я знаю, это безумие, если это поможет...»
«Знает ли Сверенссен, что вы видели этот отчет?»
«Я не понимаю, как он мог это сделать. Я все вернул на место, как было. Думаю, я мог бы дать тебе еще немного, но я не знал, как долго он будет отсутствовать. Как оказалось, его не было довольно долго».
«Все в порядке. Ты правильно сделал, что не рискнул». Пейси некоторое время смотрел в пол, чувствуя себя совершенно сбитым с толку. Затем он снова поднял глаза и спросил: «А ты? Он ведет себя странно теперь, когда мы уходим? Что-нибудь... зловещее, может быть?»
«Вы имеете в виду зловещие предупреждения, призывающие меня держать рот закрытым по поводу компьютера?»
«Ммм... да, может быть», — Пейси с любопытством посмотрел на нее.
Она покачала головой и слабо улыбнулась. "Как раз наоборот, на самом деле. Он был очень любезен и сказал, какой это позор. Он даже намекнул, что мы могли бы снова встретиться когда-нибудь на Земле — он мог бы устроить меня на работу, где платят реальные деньги, познакомить со всякими интересными людьми... и все в таком духе".
«Более умный ход», — подумал Пейси. Большие надежды и предательство никогда не шли вместе. «Ты ему веришь?» — спросил он, приподняв бровь.
"Нет."
Пейси одобрительно кивнул. «Ты быстро
«Сегодня у него выходной», — сказала Джанет. «Но ты права — мне действительно нужно вернуться». Она встала и направилась к двери, затем обернулась, собираясь ее открыть. «Надеюсь, все в порядке. Я знаю, ты сказала держать это подальше от офисов делегаций, но это показалось важным. И учитывая, что все уходят...»
«Не беспокойся об этом. Все в порядке. Увидимся позже».
Джанет ушла, оставив дверь открытой в ответ на просьбу Пейси помахать рукой. Пейси посидел немного и начал снова обдумывать то, что она ему сказала, но его прервали рядовые UNSA, пришедшие, чтобы отсортировать коробки, готовые к переезду. Он решил пойти и подумать об этом за чашкой кофе в общей комнате.
Единственными людьми в общей комнате, когда Пейси вошел несколько минут спустя, были Сверенсен, Далданье и двое других делегатов, которые все собрались у бара. Они приветствовали его прибытие несколькими не слишком дружелюбными кивками голов и продолжили беседу между собой. Пейси взял кофе из автомата на одной стороне комнаты и сел за столик в дальнем углу, внутренне желая, чтобы он выбрал что-то другое. Пока он тайком изучал их над своей чашкой, он перечислял в уме оставшиеся без ответа вопросы, которые он собрал относительно высокого, безупречно ухоженного шведа, который стоял в центре вассалов, собравшихся вокруг него у бара.
Возможно, опасения Пейси по поводу
И последнее, каков был мотив попытки лично его очернить, скомпрометировать Карен Хеллер и исказить роль, которую они сыграли в Бруно? Казалось странным, что Сверенссен ожидал, что план сработает, потому что документ, описанный Джанет, не будет подтвержден официальными протоколами всех заседаний делегации, копия которых также будет отправлена в штаб-квартиру ООН в Нью-Йорке. Более того, Сверенссен знал это как никто другой; и какими бы ни были его другие недостатки, он не был наивен. Затем в его животе медленно сформировалось тошнотворное чувство, когда правда дошла до него — он не мог быть уверен, что протоколы, которые
«По-моему, было бы неплохо, если бы южноатлантическая сделка досталась американцам», — говорил Сверенсен за стойкой бара. «После того, как Соединенные Штаты почти позволили своей ядерной промышленности быть разрушенной как раз перед началом века, неудивительно, что Советы получили фактическую монополию на большую часть Центральной Африки. Уравнивание влияния в целом и ужесточение конкуренции, которое это породит, могут быть только в лучших долгосрочных интересах всех заинтересованных сторон». Три головы вокруг него послушно кивнули. Сверенсен сделал небрежное отбрасывающее движение. «В конце концов, в моем положении я вряд ли могу позволить себе поддаться влиянию одной лишь национальной политики. Долгосрочное развитие расы в целом — вот что важно. Это то, за что я всегда выступал и буду выступать впредь».
После всего остального это было уже слишком. Пейси подавился кофе и с грохотом поставил чашку на стол. Головы у бара удивленно повернулись к нему. «Чушь», — прошипел он им через всю комнату. «Я никогда не слышал такого мусора».
Сверенсен нахмурился, испытывая отвращение к этой вспышке. «Что вы имеете в виду?» — холодно спросил он. «Будьте любезны объясниться».
«У вас в руках была величайшая возможность для прогресса расы, и вы ее упустили. Вот что я имею в виду. Я никогда не слышал такого лицемерия».
«Боюсь, я вас не понимаю».
Пейси не мог в это поверить. «Чёрт возьми, я имею в виду весь этот фарс, который мы тут устраиваем!» Он услышал, как его голос перешел в крик, знал, что это плохо, но не мог сдержать раздражения. «Мы разговаривали с Гистаром неделями. Мы ничего не сказали и ничего не добились. Что это за «выдвижение на повышение»?»
«Я согласен», — сказал Сверенсен, сохраняя спокойствие. «Но я нахожу странно неуместным, что
Это не имело никакого смысла. Пейси покачал головой, на мгновение смутившись. «О чем ты говоришь? Политика США всегда была в том, чтобы заставить это двигаться. Мы хотели посадки с самого начала».
«Тогда я могу только предположить, что ваши попытки реализовать эту политику были исключительно неуместными», — ответил Сверенссен.
Пейси моргнул, словно не в силах поверить, что он действительно это услышал. Он посмотрел на остальных, но не нашел сочувствия к своему затруднительному положению ни на одном из их лиц. Первые холодные пальцы осознания того, что происходит, коснулись его позвоночника. Он быстро переместил взгляд по их лицам в молчаливом требовании ответа и поймал взгляд Далданье таким образом, что француз не смог уклониться.
«Скажем так, мне было очевидно, что вероятность более продуктивного диалога была бы значительно выше, если бы не негативные взгляды, настойчиво продвигаемые представителем Соединенных Штатов», — сказал Далданье, избегая упоминания Пейси по имени. Он говорил неохотным голосом человека, которого заставили дать ответ, который он предпочел бы оставить несказанным.
«Весьма разочаровывающе», — прокомментировал бразилец Саракес. «Я надеялся на лучшее от страны, которая отправила первого человека на Луну. Надеюсь, диалог когда-нибудь возобновится, и потерянное время будет наверстано».
Вся ситуация была безумной. Пейси ошарашенно уставился на них. Они все были частью заговора. Если бы это была версия, о которой будут говорить на Земле, подкрепленная документальными записями, никто бы не поверил его рассказу о том, что произошло. Он уже не был уверен, верит ли в это сам, и он еще не покинул Бруно. Его тело начало неудержимо трястись, когда нарастающий гнев овладел им. Он встал и двинулся вперед вокруг стола, чтобы напрямую столкнуться со Сверенсеном. «Что это?» — угрожающе потребовал он. «Слушай, я не знаю, кем ты себя возомнил, с этим высокомерным поведением и манерами, но ты делаешь меня довольно больным с тех пор, как я сюда прибыл. А теперь давай просто забудем обо всем этом. Я хочу знать, что происходит».
«Я настоятельно рекомендую вам воздержаться от обсуждения личных вопросов», — сказал Сверенсен, а затем многозначительно добавил: «
Пейси почувствовал, как его лицо заливается краской. «Что ты имеешь в виду?» — потребовал он.
«О, ну...» Сверенсен нахмурился и на мгновение отвел взгляд, словно пытаясь избежать деликатной темы. «Вы же не можете ожидать, что ваш роман с американским коллегой полностью останется незамеченным. Действительно... такие вещи неловки и неуместны. Я бы предпочел, чтобы мы прекратили это дело».
Пейси на мгновение уставился на него с откровенным недоверием, затем перевел взгляд на Далданье. Француз повернулся, чтобы взять свой напиток. Он посмотрел на Саракеса, который избегал его взгляда и ничего не сказал. Наконец он повернулся к Ван Джилинку, южноафриканцу, который до сих пор только слушал. «Это было очень неразумно», — сказал Ван Джилинк, почти извиняясь.
«
«Я не уверен, что мне нравится твой тон, Пейси», — сказал Сверенсен. «На что ты пытаешься намекнуть?»
Ситуация была реальной. Сверенсен на самом деле нагло выпендривался. Пейси почувствовал, как его кулак врезался в бок, но сдержался, чтобы не наброситься. «Ты собираешься сказать, что мне это тоже приснилось?» — прошептал он. «Помощник Маллиуска — этого никогда не было? Эти твои марионетки тоже собираются тебя поддержать?»
Сверенсен хорошо изобразил шок. «Если вы предлагаете то, что я думаю, вы предлагаете, я бы посоветовал вам немедленно взять свои слова обратно и извиниться. Я нахожу их не только оскорбительными, но и унизительными для человека в вашем положении. Жалкие измышления никого здесь не впечатлят и вряд ли сделают что-то для восстановления несомненно несколько подпорченного образа, который вы создадите себе на Земле. Я бы приписал вам больше интеллекта».
«Плохо, очень плохо», — Далданье покачал головой и отпил свой напиток.
«Неслыханно», — пробормотал Саракес.
Ван Гилинк с тревогой уставился в пол, но ничего не сказал.
В этот момент раздался звонок из динамика, скрытого в потолке. «Вызываю господина Сверенссена из делегации ООН. Срочное удержание вызова. Господин Сверенссен, пожалуйста, подойдите к телефону».
«Простите меня, джентльмены», — вздохнул Сверенсен. Он строго посмотрел на Пейси. «Я готов отнести это печальное зрелище к отклонению, вызванному вашей необходимостью акклиматизироваться во внеземной среде, и больше ничего об этом говорить не буду». Его голос приобрел более зловещие нотки. «Но я должен предупредить вас, что если вы продолжите повторять такие клеветнические обвинения, когда мы покинем пределы этого заведения, я буду вынужден отнестись к этому гораздо серьезнее. Если так, то вы не найдете последствий, полезных ни для вашей личной ситуации, ни для ваших будущих профессиональных перспектив. Надеюсь, я ясно выразился». С этими словами он повернулся и величественно вышел из комнаты. Остальные трое быстро выпили и быстро вышли.
В ту ночь, последнюю в Бруно, Пейси был слишком сбит с толку, расстроен и зол, чтобы спать. Он не спал в своей комнате и мерил шагами пол, вспоминая каждую деталь всего, что произошло, и рассматривая всю ситуацию сначала с одной стороны, потом с другой, но не мог найти шаблона, который бы соответствовал всему. Он снова поддался соблазну позвонить на Аляску, но удержался.
Приближалось 2 часа ночи по местному времени, когда в дверь тихонько постучали. Озадаченный Пейси поднялся со стула, в котором он пребывал в раздумьях, и подошел, чтобы открыть. Это был Соброскин. Русский быстро проскользнул внутрь, подождал, пока Пейси закроет дверь, затем сунул руку в карман пиджака и достал большой конверт, который он передал, не говоря ни слова. Пейси открыл его. Внутри был розовый кошелек с ярко-красной каймой. На титульном ярлыке спереди было написано: КОНФИДЕНЦИАЛЬНО. ОТЧЕТ 238/2G/Nrs/FM. НОРМАН Х. ПЭЙС — ЛИЧНЫЙ ПРОФИЛЬ И ЗАМЕТКИ.
Пейси недоверчиво посмотрел на него, открыл, чтобы быстро просмотреть содержимое, затем поднял глаза. «Как ты это получил?» — спросил он хриплым голосом.
«Есть способы», — неопределенно сказал Соброскин. «Вы знали об этом?»
«У меня... были основания полагать, что нечто подобное может существовать», — осторожно сказал ему Пейси.
Соброскин кивнул. «Я подумал, что вы, возможно, захотите положить его в безопасное место или, возможно, сжечь. Была только одна копия, которую я уже уничтожил, так что можете быть уверены, что она не попадет туда, куда должна была попасть». Пейси снова посмотрел на бумажник, слишком ошеломленный, чтобы ответить. «Кроме того, я наткнулся на очень странный том протоколов заседаний делегации — совсем не похожий на то, что я помнил. Я заменил его набором копий, которые мы с вами оба видели и одобрили. Поверьте мне на слово, что именно они дойдут до Нью-Йорка. Я сам запечатал их в сумке курьера, как раз перед тем, как доставить Тихо».
«Но... как?» — только и смог сказать Пейси.
«У меня нет ни малейшего намерения вам рассказывать», — голос русского был резок, но глаза его сверкали.
Внезапно Пейси ухмыльнулся, когда наконец до него дошло сообщение, что не все в мире были его врагами. «Возможно, пришло время нам сесть и сравнить заметки», — сказал он. «Полагаю, у меня нет водки в заведении. Как насчет джина?»
«Именно к такому же выводу пришел и я», — сказал Соброскин, доставая пачку заметок из внутреннего кармана. «Джин подойдет — я к нему очень неравнодушен». Он повесил куртку у двери и сел, чтобы удобно устроиться в одном из кресел, пока Пейси ходил в соседнюю комнату за стаканами. Пока он был там, он проверил, достаточно ли заполнен ледогенератор. У него было предчувствие, что ночь будет долгой.
Глава девятнадцатая
Гарут провел двадцать восемь лет своей жизни с
В качестве меры предосторожности правительство Минервы решило сначала проверить последнюю идею, отправив научную миссию на борту
Когда Гарут стоял в дверях одного из лекционных залов корабельной школы и смотрел через ряды пустых сидений и поцарапанные столешницы на возвышение и ряд экранов в дальнем конце, его разум вспоминал те годы. Многие, кто покинул Минерву вместе с ним, не дожили до этого дня. Иногда он верил, что никто из них никогда его не увидит. Но, как и было в жизни, новое поколение заменило тех, кто ушел, — поколение, родившееся и выросшее в пустоте космоса, которое, за исключением краткого пребывания на Земле, не знало другого дома, кроме как внутри корабля. Во многих отношениях Гарут чувствовал себя отцом для всех них. Хотя его собственная вера порой колебалась, их вера — нет, и поскольку они никогда не думали сомневаться, он вернул их домой. Что же будет с ними теперь? — задавался он вопросом.
Теперь, когда этот день настал, он обнаружил, что испытывает смешанные чувства. Рациональная часть его, естественно, была рада, что долгое изгнание его народа закончилось, и они наконец воссоединились со своими сородичами; но на более глубоком уровне другая часть его будет скучать по этому миниатюрному, замкнутому миру, который так долго был единственным, что он знал. Корабль, его образ жизни и его крошечное, сплоченное сообщество были такой же частью его, как и он был частью их. Теперь все это закончилось. Сможет ли он когда-нибудь так же принадлежать к бросающей вызов разуму, подавляющей цивилизации Туриен с технологиями, граничащими с магией, и населением в сотни миллиардов, разбросанным по световым годам звезд и космоса? Сможет ли кто-нибудь из них? А если нет, смогут ли они когда-нибудь снова принадлежать к чему-либо?
Через некоторое время он отвернулся и начал медленно идти по пустынным коридорам и палубам связи к точке доступа в переходную трубу, которая должна была привести его обратно в командный отсек корабля. Полы были истерты годами топота ног, углы стен были стерты и сглажены проходами бесчисленных тел. Каждая отметка и счет имели свою собственную историю, рассказывающую о каком-то событии, которое произошло где-то в течение всех этих лет. Неужели все это теперь будет забыто?
В некотором смысле он чувствовал, что это уже было.
Когда он прибыл, Шилохин ждала на командной палубе, изучая информацию на одном из дисплеев. Она огляделась, когда он приблизился. «Я понятия не имела, насколько сложной была операция по перехвату корабля», — сказала она. «Некоторые физические явления весьма примечательны».
«Как же так?» — спросил Гарут.
«Инженеры Eesyan создали композитный гиперпорт — тороид двойного назначения, который функционировал как входной порт в одном направлении и выходной в другом одновременно. Вот как они так быстро произвели замену: манекен выходил с одной стороны, когда мы входили в другую. Но чтобы контролировать его, им пришлось сократить время до пикосекунд». Она сделала паузу и бросила на него испытующий взгляд. «Ты выглядишь грустным. Что-то не так?»
Он неопределенно махнул рукой в сторону, откуда только что пришел. "О, это просто... идешь по кораблю... пустому, и вокруг никого. К этому нужно привыкнуть после стольких лет".
«Да, я знаю». Ее голос упал до понимающей нотки. «Но ты не должен грустить. Ты сделал то, что обещал. У них у всех скоро снова будет своя жизнь. Это будет к лучшему».
«Я надеюсь на это», — сказал Гарут.
В этот момент заговорил ZORAC. «Я только что получил еще одно сообщение через VISAR: Калазар теперь свободен и говорит, что примет вас, как только вы будете готовы. Он предлагает встретиться на планете под названием Куит, примерно в двенадцати световых годах отсюда».
«Мы уже в пути», — сказал Гарут. Он удивленно покачал головой, глядя на Шилохин, когда они покинули командную палубу. «Не уверен, что когда-нибудь к этому привыкну».
«Кажется, земляне хорошо приспосабливаются», — ответила она. «В последний раз, когда я разговаривала с Виком Хантом, он пытался найти способ установить соединитель в своем офисе».
«Земляне могут приспособиться к чему угодно», — со вздохом сказал Гарут.
Они вошли в комнату, в которой Туриены установили ряд из четырех портативных перцепто-соединительных кабин, которые представляли собой единственное средство использования системы Туриена, поскольку
«Терране более проницательны, чем вы думаете», — заявил Гарут после того, как они втроем поговорили некоторое время. «Мы жили среди них шесть месяцев, и мы знаем. Ганимскому разуму трудно понять, что обман и распознавание обмана являются частью их образа жизни. У них есть естественное чувство к этому, и они скоро докопаются до истины. Попытки скрыть это еще больше сделают ситуацию еще более неловкой для всех нас, когда они это сделают. Вы должны быть с ними откровенны сейчас».
«И, кроме того, это не по-ганимски», — сказал Шилохин. «Мы рассказали вам истинную ситуацию на Земле и то, как нас там радушно приняли и как нам помогали всеми возможными способами. Ваши прежние сомнения были оправданы из-за лжи, которую вам сообщили евленцы, но теперь это не так. Вы должны рассказать терранам и нам всю правду сейчас».
Калазар отошел на небольшое расстояние и повернулся, чтобы встать, сцепив руки за спиной, пока он обдумывал то, что они сказали. Комната, в которой они находились, образовывала овальную проекцию, свисающую с нижней стороны острова. Ее внутренняя часть состояла из утопленного пола, окруженного непрерывной, наклонной прозрачной стеной, которая смотрела вниз на пурпурную, испещренную облаками поверхность Квита во всех направлениях. За пределами стены и выше, масса острова вырисовывалась серией металлических контуров, волдырей и выступов, сходящихся вместе, когда они изгибались и исчезали из виду наверху. «Так что... мы не сможем скрыть от них правду», - сказал Калазар наконец, не поворачивая головы.
«Помните, именно терранцы первыми осознали риск того, что евленцы могли спланировать уничтожение
«И по той же причине, по которой вам, возможно,
Калазар отвернулся от стены наблюдения и снова повернулся к ним. «Нет», — признал он.
«Годы», — многозначительно повторил Гарут. «И вы ничего не подозревали, пока не начали получать сообщения из Фарсайда».
Калазар немного подумал, затем вздохнул и кивнул в знак смирения. «Вы правы — мы ничего не подозревали. До недавнего времени мы считали, что еврейцы хорошо интегрировались в наше общество как энтузиасты нашей науки и культуры. Мы видели в них сограждан, которые распространятся вместе с нами в другие миры...» Он махнул рукой назад и вниз. «Вот этот, например. Мы даже помогли им основать свою собственную автономно управляемую и полностью самоуправляемую планету как колыбель новой цивилизации, которая пересечет Галактику в партнерстве с нашей».
«Ну, что-то явно где-то пошло не так», — прокомментировал Шилохин. «Возможно, нужен терранский разум, чтобы понять, что и почему».
Калазар посмотрел на них еще мгновение, затем снова кивнул. «Официально Френуа Шоум отвечает за наши отношения с Землей», — сказал он. «Нам следует поговорить с ней об этом. Посмотрим, смогу ли я вызвать ее сюда сейчас». Он отвернулся и крикнул слегка повышенным голосом: «ВИСАР, узнай, свободна ли Френуа Шоум. Если свободна, покажи ей запись нашего разговора здесь и спроси, присоединится ли она к нам, когда посмотрит».
«Я об этом позабочусь», — признал ВИСАР.
После короткого молчания Шилохин заметила: «Мне не показалось, что она слишком уж любит землян, судя по повтору встречи Враниксов».
«Она никогда не доверяла евленцам», — ответил Калазар. «Ее чувства, по-видимому, распространяются и на терранцев. Может, это и неудивительно». После очередной паузы он прокомментировал: «Куит — интересный мир, на большей части поверхности которого разместилась новая разумная раса. Евленцы в прошлом сотрудничали в привлечении в нашу систему многих подобных планет. Кажется, у них есть природная склонность к общению с примитивными расами таким образом, который нелегко дался бы ганимейцам. Я покажу вам пример того, что я имею в виду. ВИСАР, давайте еще раз посмотрим на место, которое я рассматривал ранее».
Над открытой зоной в центре пола появилось прочное изображение. Это был вид сверху на городок, в котором блоки тесаного камня или обожженной глины были построены в грубые здания странно изогнутых конструкций. Они были сгруппированы вокруг основания большего и более внушительного здания из пандусов и колонн, установленных наверху расположения широких плоских ступеней, восходящих по всем его шести сторонам. Когда Гарут посмотрел на сооружение, оно смутно напомнило ему изображения древних храмов, которые он видел, когда был на Земле. Пространство у подножия ступеней с одной стороны было плотно заполнено фигурами.
«Queeth пока не интегрирован в VISAR», — сообщил им Калазар, пока они смотрели. «Поэтому мы не можем туда спуститься. Вид захватывается с высоким разрешением с орбиты и вводится в ваши зрительные коры».
Вид сузился, а увеличение увеличилось. Толпа состояла из двуногих существ с двумя руками и головой, но части, не прикрытые их грубо скроенной одеждой, казалось, были сформированы из чего-то похожего на розовый, сверкающий кристалл, а не из кожи. Их головы были вытянуты вертикально и покрыты красноватыми матами сверху и сзади, их конечности были длинными и тонкими, и они двигались с плавной грацией, которую Гарут нашел странно пленительной.
То, что заставило его глаза широко раскрыться от удивления, было группой из пяти фигур, позирующих над толпой наверху лестницы, стоящих неподвижно и прямо в струящихся одеждах и высоких, сложных головных уборах. Они казались отчужденными и презрительными. И тогда Гарут внезапно понял, что означают движения стройных, розовых инопланетян. Движения сигнализировали о мольбе и почтении-преклонении, аимост. Командир звездолета резко повернул голову, чтобы направить вопросительный взгляд на Калазара.
«Квиты считают, что евленцы — боги», — объяснил Калазар. «Они спускаются с неба в магических сосудах и творят чудеса. Евленцы уже некоторое время экспериментируют с этой техникой, чтобы умиротворить примитивные расы и внушить им уважение и доверие, прежде чем перевести их из варварства в цивилизацию. Видимо, они позаимствовали эту идею с Земли — из своих давних наблюдений».
Шиохин, казалось, была обеспокоена. «Разумно ли это?» — спросила она. «Как может раса надеяться на продвижение к рациональным методам и эффективному контролю над своей средой, если ее основы построены на таком неразумии? Мы знаем, что произошло на Земле».
«Мне было интересно, скажете ли вы что-то подобное», — сказал Калазар. «Я сам задавался тем же вопросом. Возможно, до этих последних событий мы были слишком доверчивы к еврейцам». Он кивнул рассудительно. «Я думаю, что в не столь отдаленном будущем нас ждут большие перемены».
Прежде чем кто-либо из них успел ответить, ВИСАР сообщил им: «Френуа Шоум сейчас к вам присоединится».
«Нам больше не нужен этот вид», — сказал Калазар. Изображение Уэта исчезло, и через секунду или две Шоум стоял рядом с Калазаром.
«Мне это не нравится», — откровенно сказала она. «Терранцы захотят конфронтации с еврейцами, а это будет означать массу проблем. Вся ситуация и так достаточно сложная».
«Но мы же наняли евленцев, чтобы они занимались наблюдением за Землей», — отметил Калазар. «Почему бы нам не ожидать принятия последствий?»
«Мы их не подставляли», — сказала Шоум. «Они спорили и выдвигали требования, пока тогдашняя администрация Туриена не уступила. Они фактически захватили все». Она покачала головой с опаской. «И мысль о том, что терране будут участвовать в наших расследованиях, заставляет меня нервничать. Мне не нравится мысль о том, что они получат доступ к технологиям уровня Туриена. Вспомните, что случилось с лунянами. И посмотрите, что делают евленцы с тех пор, как они получили свою собственную версию VISAR. Это просто факт для всех их видов — если они получают в свои руки передовые технологии, они злоупотребляют ими». Она взглянула на Гарута и Шилохин, а затем снова на Калазара. «Мы беспокоились о
«Я должен протестовать!» — воскликнул Гарут. «Мы считаем их близкими друзьями. Если бы не их помощь, мы бы никогда не добрались до Туриена. Мы не можем просто игнорировать их. Это было бы оскорблением для каждого ганимца на Шапироне »
Прежде чем Калазар успел ответить, ВИСАР прервал его другим объявлением. «Извините еще раз, но Портик Эесян просит присоединиться к вам. Он говорит, что это срочно».
«Ну, мы не решим это за несколько минут», — сказал Калазар. «Хорошо, VISAR. Мы его примем».
Иесян материализовался немедленно. «Я только что оставил Ханта и Данчеккера в Тьюриене», — сказал он. Тьюриенцы настолько воспринимали VISAR как должное, что никогда не утруждали себя предварительными мероприятиями. «Я наполовину ожидал этого — они узнали о евленцах. Они требуют, чтобы мы все о них рассказали».
Калазар уставился на него в изумлении. Остальные выглядели столь же ошеломленными. «Как?» — спросил Калазар. «Как они могли? VISAR цензурировал все упоминания о них в потоке данных, переданном на Землю. Они не могли стать свидетелями ни одной сцены с участием хотя бы одного еврейца».
«Они пришли к выводу, что здесь находятся люди», — ответил Иесян, изменив свое предыдущее заявление. «Они пришли к выводу, что наблюдение должно было вестись людьми. Нам придется что-то сделать. Я не думаю, что смогу задерживать их долго — особенно Данчеккера».
Гарут повернулся к Калазару и Шоуму, одновременно широко разведя руки. «Мне неприятно говорить, что я тебе это говорил, но как я и сказал, от терранцев секретов
Шоум искала в голове альтернативу, но не нашла. «Очень хорошо», — устало согласилась она. «Если так должно быть. Давайте приведем их сюда, пока мы вместе, и расскажем им факты».
«А как насчет Карен Хеллер, VISAR?» — спросил Калазар. «Она тоже сейчас подключена к системе?»
«Она в Тьюриене изучает отчеты о наблюдении за предыдущие годы», — ответили в VISAR.
«В таком случае пригласите ее присоединиться к нам», — приказал Калазар. «Затем приведите их всех сюда, как только они будут готовы».
«Одну секунду». Последовала короткая пауза. Затем: «Она как раз заканчивает распечатывать какие-то заметки для МакКласки. Она будет здесь через полминуты». Одновременно Хант и Данчеккер материализовались посреди комнаты.
«Я все равно говорю, что никогда к этому не привыкну», — пробормотал Гарут Шилохин.
Глава Двадцатая
«Мы ведем наблюдение за Землей с самого начала человеческой цивилизации», — заявил Калазар. «Большую часть этого времени операция была поручена расе внутри нашего общества, известной как еврейцы, о которой мы до сих пор не сообщали вашему вниманию. Как вы, по-видимому, уже сами поняли, еврейцы по форме полностью человеческие».
«
«Видите ли, — произнес Данчеккер, глядя на Ханта с явным удовлетворением оттуда, где он стоял по другую сторону от Карен Хеллер. — Как я и утверждал, независимая линия гоминидов произошла от предковых приматов, завезенных в Туриен во время миграции с Минервы».
«Э-э... нет», — извиняющимся тоном сказал Калазар.
Данчеккер моргнул и уставился на инопланетянина, словно тот только что произнес богохульство. «Прошу прощения».
«Евленцы гораздо более тесно связаны с
Хант и Данчеккер посмотрели друг на друга, одинаково сбитые с толку, а затем снова на ганимийцев. Выжившие луняне добрались до Земли с Луны; как кто-либо из них мог попасть в Туриен? Единственным возможным способом было то, что туриенцы забрали их туда. Но откуда туриенцы могли их забрать? На самой Минерве не могло быть выживших. Внезапно в голове Ханта закипело столько вопросов, что он не знал, с чего начать. У Данчеккера, похоже, была та же проблема.
В конце концов Карен Хеллер сказала: «Давайте вернемся к началу всего этого и проверим некоторые основы». Она все еще смотрела на Калазара и направляла свои слова ему. «Мы предполагали, что луняне произошли на Минерве от земных предков, которых вы оставили, когда отправились в Туриен. Это верно, или вы что-то упустили?»
«Нет, это верно», — ответил Калазар. «И к пятидесяти тысячам лет назад они развились до уровня довольно развитой технологической цивилизации, как вы и предполагали. До этого момента все было так, как вы реконструировали».
«В любом случае, это приятно знать». Хеллер кивнула и с облегчением сказала. «Так почему бы вам не взять историю оттуда и не дописать, что произошло после этого, в том порядке, в котором это произошло», — предложила она. «Это избавит от многих вопросов».
«Хорошая идея», — согласился Калазар. Он сделал паузу, чтобы собраться с мыслями, затем огляделся по сторонам, обращаясь ко всем троим, и продолжил: «Когда ганимейцы мигрировали на Туриен, они оставили после себя систему наблюдения, чтобы следить за развитием событий на Минерве. В то время у них не было сложных коммуникаций, которые есть у нас сегодня, поэтому информация, которую они получали, была несколько спорадической и неполной. Но ее было достаточно, чтобы дать достаточно полный отчет о том, что произошло. Возможно, вы хотели бы увидеть Минерву, запечатленную датчиками, работавшими в то время». Он дал указание VISAR, отступил на несколько шагов и выжидающе посмотрел в центр пола. Появилось большое изображение, выглядевшее твердым и достаточно реальным, чтобы его можно было потрогать. Это было изображение планеты.
Хант знал наизусть все прибрежные очертания и особенности поверхности Минервы. Одним из самых памятных открытий последних лет — фактически тем, которое положило начало исследованиям, завершившимся доказательством существования Минервы и ганимцев еще до появления
В течение следующих десяти минут они смотрели и слушали, как Калазар воспроизводил серию крупных планов, снятых с орбиты, на которых было видно, как импортированные наземные виды животных развиваются и распространяются, вытесняя местные формы Минервана, адаптируясь и распространяясь со скоростью более двух миллионов лет в минуту, пока в конечном итоге не появились первые социальные человекообразные обезьяны из линии, которая началась с искусственно модифицированного типа изначально импортированных приматов.
Картина была очень похожа на ту, которую предполагали на протяжении многих лет на Земле, за исключением того, что до 2028 года все это предполагалось, что произошло не на той планете, или, по крайней мере, ископаемые останки, обнаруженные в период до пятидесяти тысяч лет до нашей эры, были приписаны не тому семейству гоминидов. Но была совершенно неожиданная фаза, которая никогда не появлялась в истории, составленной антропологами на Земле: в начале эпохи человекообразных обезьян вид вернулся на некоторое время в полуводную среду, в основном из-за того, что не был физически приспособлен к борьбе с хищниками на суше. Таким образом, они начали путь, по которому пошли киты и другие водные млекопитающие, но они изменили его и снова вышли из воды, когда их растущий интеллект предоставил им другие средства защиты, что произошло до того, как развились какие-либо существенные физические адаптации. Эта фаза объясняет их прямохождение, потерю волос на теле, рудиментарную перепонку между большим и указательным пальцами, сольвыделительную функцию их слезных протоков и несколько других особенностей, о которых эксперты на Земле спорили годами. Данчеккер провел бы остаток недели, говоря только об этом, но Хант убедил его снова обсудить это с Иесяном в другое время.
После этого произошло открытие орудий труда и огня, племенное разделение и последовательность развития общественного порядка, которая привела от примитивных охотничье-собирательских хозяйств через сельское хозяйство и строительство городов к открытию наук и началу индустриализации. И было что-то в этой части их истории, что отличало их от земных людей в глазах Ханта: практичный и реалистичный подход, который луняне приняли ко всему, что они делали. Они эффективно использовали свои ресурсы и таланты, не скатываясь в бесплодную зависимость от суеверий и магии для решения своих проблем, как это делали многие тысячелетия земные люди. Для ранних охотников успех определяли лучшее оружие и большее мастерство, а не капризы воображаемых богов, которых нужно было умилостивить. Для земледельцев лучшее знание растений, земли и стихий улучшало урожайность; ритуалы и заклинания этого не делали и вскоре были заброшены. И вскоре после этого именно измерения, наблюдения и силы разума раскрыли законы, управляющие вселенной, и открыли новые горизонты для использования энергии и создания богатства. В результате лунные науки и отрасли промышленности разрослись практически за одну ночь по сравнению с шатким, неуверенным нащупыванием просветления, которое произошло позже, когда та же общая картина повторилась на Земле.
Ученые на Земле, которые восстановили информацию о лунянах, рисовали их как неизлечимо агрессивную и воинственную породу, чьи открытия передовых технологий неизбежно означали их окончательное самоуничтожение. Хант и другие теперь узнали, что эта картина была не совсем точной. В ранние периоды истории Луны были некоторые распри и столкновения, это правда, но к началу раннего индустриального периода такие вещи стали редкими. Более общее дело объединило народы Минервана. Их ученые осознали ухудшающиеся условия, которые наступали с наступлением Ледникового периода, и вся раса приступила к лихорадочному развитию наук, которые позволили бы им перебраться на более теплую планету в грядущие столетия. Астрономы того времени выделили Марс и Землю как наиболее перспективных кандидатов. Ставкой было выживание, и не было ресурсов, которые можно было бы растрачивать на внутренние конфликты, пока...
Примерно за двести лет до последней, катастрофической войны, произошло нечто, что изменило все это. Калазар объяснил: «Это могло быть результатом крайней генетической нестабильности, все еще присущей расе. Примерно в то время, когда они научились использовать пар и только начинали изучать электричество, совершенно внезапно появилась суперпорода лунян и совершила квантовый скачок вперед, опередив все остальное, что существовало где-либо на планете. Где именно или когда они появились, мы не знаем. Сначала их было немного, но они быстро распространялись и консолидировались».
«Это было тогда, когда планета начала поляризоваться?» — спросил Хеллер.
«Да», — ответил Калазар. «Суперпорода стала ламбианцами. Они были совершенно безжалостны. Они милитаризовались и сформировали тоталитарный режим, который силой навязал себя большой части планеты, прежде чем другие нации смогли собраться с силами для сопротивления. Их целью было получить полный и исключительный контроль над промышленными и техническими возможностями Минервы, чтобы гарантировать их собственное перемещение на Землю, что означало захват наций, которые преследовали эту цель коллективно. Подчинение означало бы вымирание. У других наций не было выбора, кроме как объединиться, вооружиться и защищать свою безопасность. Они стали церианцами. Курс был установлен бесповоротно на борьбу не на жизнь, а на смерть между двумя фракциями».
Хант наблюдал больше сцен, показывающих постепенное превращение Минервы в одну огромную военную и производственную машину, посвященную подготовке к войне. Трагедия того, что произошло, ужаснула его. В этом не было никакой необходимости. Больше усилий было потрачено на вооружение, чем потребовалось бы для того, чтобы дважды переместить всю лунную расу на Землю. Если бы ламбийцы не появились на сцене, когда они появились, люди на Минерве сделали бы это. За тысячелетия они приблизились на двести лет к достижению цели, которая спасла бы их от вымирания и сохранила бы их цивилизацию, а затем они все это выбросили.
VISAR начал показывать сцены самой войны. Мир содрогался от ударов огненных шаров высотой в мили, которые испаряли города; океаны кипели, а леса вспыхивали коврами стерильного пепла, извивающегося и скручивающегося в атмосфере в смятении. Затем покровы дыма и пыли застилали поверхность и превратили планету в мутный шар черного и коричневого цветов. Появились пятна красного и медленно пульсирующего желтого, сначала изолированные и тускло светящиеся, но становящиеся все ярче и распространяющиеся, затем сливающиеся, когда континенты разрывались, а внутренности планеты взрывались и выбрасывали фрагменты коры в пустоту. Астероиды рождались, и то, что в конечном итоге станет Плутоном, вырезалось в надгробный камень для целой расы, обреченной вечно дрейфовать вдали от Солнца. Хотя Гарут и Шилохин уже наблюдали эти сцены раньше, они стали очень тихими; они единственные из всех присутствующих знали Минерву как свой дом.
Калазар немного подождал, пока настроение не разрядится, а затем продолжил: «Ганимцы давно терзались совестью из-за своего генетического вмешательства в ранних предков лунян. Поэтому их политика в отношении Минервы заключалась в невмешательстве в ее дела. Вы только что видели результат этого. После катастрофы несколько выживших остались на Луне без всякой надежды на выживание. К тому времени Туриен усовершенствовал технологию черных дыр, которая сделала возможной мгновенную связь и передачу объектов, поэтому ганимцы были в курсе событий в реальном времени и могли вмешаться. Увидев результаты своей политики, они не могли просто стоять в стороне и позволить выжившим погибнуть. Соответственно, они организовали спасательную операцию и отправили несколько больших судов в непосредственной близости от Луны и Минервы».
Ханту потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл того, что только что сказал Калазар. Он уставился на ганимейца с внезапным удивлением. «Не за пределами солнечной системы?» — спросил он. «Я думал, ты сказал, что не устанавливаешь большие тороиды внутри планетарных систем».
«Это была чрезвычайная ситуация», — ответил Калазар. «Ганимейцы решили на этот раз забыть о своих правилах. У них не было свободного времени».
Глаза Ханта широко раскрылись, когда до него дошло: вот как Плутон оказался там, где он сейчас! И именно
«Так что лунные предки человеческой расы вообще не приходили на Землю вместе с Луной», — сказала Карен Хеллер. «Их туда
«Да», — просто ответил Калазар.
Это ответило на еще одну загадку. Все математические модели процесса требовали длительного времени для Луны, чтобы добраться от Минервы до орбиты Земли. Было высказано много сомнений, что горстка выживших лунян могла бы продержаться хоть сколько-нибудь долго, не говоря уже о ресурсах, необходимых для достижения Земли. Но с вмешательством Ганима, добавленным в уравнение, все изменилось. С некоторой помощью Ганима эта горстка основала бы для себя безопасное поселение и смогла бы сделать жизнеспособный старт для восстановления своей культуры. Так почему же они снова погрузились в варварство, на восстановление от которого ушли десятки тысяч лет? Единственным ответом могли быть потрясения, вызванные захватом Луны позже. Правда была такой ироничной, подумал Хант: если бы их не ударила в спину их собственная Луна, они могли бы вернуться в космос к 45 000 г. до н. э., если не раньше.
«Но не все были доставлены на Землю», — заключил Данчеккер. «Другую группу доставили обратно в Туриен, и с тех пор они стали евленцами».
«Так оно и было», — подтвердил Калазар.
«Даже после всего, что произошло», — объяснил Шоум, — «цериане и ламбиане были несовместимы. Поскольку ламбиане были причиной проблем, ганимийцы того времени посчитали, что больше пользы выйдет из того, что ламбиане будут доставлены в Туриен и — как они надеялись — будут интегрированы в ганимийские обычаи и общество. Цериане были доставлены на Землю по их собственной просьбе. Им предложили постоянную помощь в восстановлении, но они отказались. Поэтому вместо этого была создана система наблюдения, чтобы следить за ними — как для их собственной защиты, так и для чего-либо еще». Хант был удивлен. Если бы система наблюдения существовала так долго, ганимийцы знали бы о крахе колонии, которую они сами помогли основать. Почему они позволили этому случиться?
«А как же остальные выпутались — ламбианцы?» — спросил Хеллер. «Они не могли вести наблюдение так далеко. Как они его заполучили?»
Калазар тяжело вздохнул. «Они доставили много проблем турийцам того времени, настолько, что когда Луна была захвачена Землей и вызвала масштабные катастрофы, которые уничтожили хрупкие начинания нового церийского общества, которое начало там укореняться, было решено оставить все как есть. Имея собственные проблемы дома, турийцы не горели желанием видеть, как другая человеческая цивилизация стремительно несется к прогрессу, возможно, повторяя катастрофу Минервы». Он пожал плечами, как бы говоря, что правильно или нет, но так оно и было, затем продолжил: «Но со временем и приходом и уходом новых поколений ламбианцев ситуация, казалось, улучшилась. Появились признаки того, что они могут полностью интегрироваться в ганимейское общество, поэтому ганимейские лидеры приняли политику умиротворения в попытке ускорить процесс. В результате евленцы, как к тому времени стали называть потомков ламбианцев, получили контроль над программой наблюдения».
«Ошибка», — прокомментировал Шоум. «Их следовало изгнать».
«Оглядываясь назад, я думаю, что согласен», — сказал Калазар. «Но это было задолго до моего времени или вашего».
«Как насчет того, чтобы рассказать нам что-нибудь об этой системе», — предложил Хант. «Как она работает?»
Eesyan ответил. "В основном из космоса. Примерно столетие назад это было сравнительно просто. С тех пор как Земля вступила в свою эру электроники и космоса, Jevlenese пришлось быть более осторожными. Их устройства очень малы и практически необнаружимы. Большая часть их информации поступает из перехвата и ретрансляции ваших сообщений, таких как лазерные линии связи между Юпитером и Землей. Когда-то в ранние годы вашей космической программы они производили комплекты инструментов, которые напоминали части вашего собственного космического мусора, но им пришлось остановиться, когда вы начали расчищать вещи. Однако этот эксперимент имел свою пользу; именно тогда у нас возникла идея построить персептрон, похожий на Boeing".
«Но как они могли подделывать отчеты так хорошо, как они это делали?» — спросил Хант. «У них должно быть что-то свое, вроде VISAR. Ни один компьютер Микки Мауса этого не делал».
«Они это сделали», — сказал ему Эесян. «Давным-давно, когда, казалось, были основания для оптимизма в отношении евленцев, тюрийцы помогли им основать свой собственный автономный мир. Он называется евлен, находится на окраине нашего развитого региона космоса и оснащен системой, известной как JEVEX, которая похожа на VISAR, но независима от VISAR. Как и VISAR, JEVEX работает в своей собственной системе из многих звезд. Система наблюдения с Земли связана с JEVEX, и получаемые нами отчеты передаются косвенно от JEVEX через VISAR».
«Поэтому нетрудно понять, как были сконструированы фальсификации и искажения», — сказал Шоум. «Вот вам и филантропия. Им никогда не следовало позволять управлять такой системой».
«Но почему они это сделали?» — спросила Карен Хеллер. «У нас до сих пор нет ответа. Их отчеты были довольно точными примерно до времени Второй мировой войны. Проблемы конца двадцатого века были несколько преувеличены, но за последние тридцать лет это превратилось в чистую фикцию. Почему они хотят, чтобы вы думали, что мы все еще движемся к Третьей мировой войне?»
«Кто может понять искажения
Хант только что поймал взгляд, который она невольно бросила на Калазара, когда говорила. Он понял, что за всем этим скрывается что-то большее — что-то, что турийцы не разглашали даже сейчас. Что бы это ни было, он был так же уверен в ту же долю секунды, что Гарут и Шилохин тоже не знают об этом. Но он не чувствовал, что сейчас подходящее время для конфронтации. Вместо этого он снова перевел обсуждение в сторону технических деталей, поскольку вспомнил кое-что еще. «Какие архивы есть у JEVEX?» — спросил он. «Они восходят к цивилизации Ганиме на Минерве, как у VISAR?»
«Нет», — ответил Эесян. «JEVEX гораздо более позднего выпуска. Не было необходимости загружать в него полные архивы VISAR, которые касались только ганимцев». Он с любопытством изучал Ханта в течение нескольких секунд. «Вы думаете об аномалиях в смещениях фоновых звезд, которые VISAR заметил на снимках Шапьерона
Хант кивнул. "Это все объясняет, не так ли? JEVEX не мог знать о смещениях. У VISAR был доступ к исходным проектным данным корабля; у JEVEX его не было".
«Верно», — сказал Эесян. «Было еще несколько аномалий, но все похожие — все они были связаны со старой ганимской технологией, о которой JEVEX не мог знать многого. Вот тогда мы и заподозрили что-то неладное». В этот момент все, что когда-либо исходило от JEVEX, стало бы подозрительным, понял Хант. Но не было бы способа проверить что-либо из остального, не обойдя полностью Jevlenese и не обратившись напрямую к источнику информации — Земле. И именно это и сделали туриенцы.
Калазар, казалось, стремился отвлечь их от всей темы. Когда наступило затишье, он сказал: «Гарут хотел, чтобы я показал вам еще одну последовательность, которая, как он думал, вам будет интересна. ВИСАР, покажи нам высадку ганимейцев на Горде».
Хант удивленно поднял голову. Имя было знакомым. Данчеккер тоже выглядел недоверчивым. Хеллер переводила взгляд с одного мужчины на другого, озадаченно нахмурившись; она была менее осведомлена об истории Чарли, чем они.
Лингвистическая группа Дона Мэддсона в Navcomms в конце концов преуспела в расшифровке записной книжки Чарли, которая долгое время оставалась загадкой. В ней ежедневно описывались переживания Чарли как одного из членов быстро уменьшающейся группы выживших церианцев, которые отчаянно шли по лунной поверхности, чтобы добраться до базы, которая предлагала им последнюю надежду на побег с Луны, если вообще оставалась хоть какая-то надежда. Отчет охватывал события вплоть до прибытия Чарли в то место, где его нашли, к тому времени из-за потерь разного рода в его группе осталось всего двое — он и его спутник по имени Кориэль. Чарли потерял сознание из-за последствий неисправности системы жизнеобеспечения, и Кориэль отправился в одиночку на поиски базы. По-видимому, он так и не вернулся. База называлась Горда.
Над центром пола появилось новое изображение. Это была пустыня пыли и валунов, резко высеченных под черным небом, усыпанным звездами. Ландшафт был выжжен и перемешан силами невообразимой жестокости, оставив только искореженные и изуродованные обломки того, что когда-то могло быть огромной базой. Среди запустения стояло единственное сооружение, которое, казалось, сохранилось почти нетронутым — приземистый бронированный купол или какая-то башня, взорванная с одной стороны. Внутри было темно.
«Это все, что осталось от Горды», — прокомментировал Калазар. «Вид, который вы видите, — с корабля Туриен, приземлившегося несколько минут назад».
Небольшой корабль, примерно прямоугольный, но с капсулами и другими выступами, загромождающими его внешнюю часть, медленно выдвинулся в поле зрения из-за камеры, пролетев примерно в двадцати футах над землей. Он приземлился около купола, и группа ганимцев в скафандрах появилась и начала осторожно продвигаться через обломки к отверстию. Затем они внезапно остановились. Впереди в тенях что-то двигалось.
Откуда-то сзади загорелся свет, освещая проход. Он показал больше фигур, также в костюмах, стоящих перед тем, что выглядело как вход, ведущий вниз в подземную часть того, частью чего был купол. Их костюмы были другими, и они были на целую голову и плечи ниже, чем ганимейцы, стоявшие перед ними на расстоянии в несколько ярдов. Они несли оружие, но они казались неуверенными в себе, поскольку нервно смотрели друг на друга и на ганимейцев. Никто из них, казалось, не знал, что делать или чего ожидать. Никто из них, кроме одного.
Он стоял перед остальными в синем скафандре, покрытом пылью и гротескно обесцвеченном следами ожогов, его ноги были твердо расставлены, а в одной руке он неуклонно держал похожее на винтовку оружие, чтобы прикрыть ведущего ганимейца. Свободной рукой он сделал жест позади себя, чтобы помахать остальным вперед. Движение было решительным и командным. Они повиновались, некоторые поднялись, чтобы встать по обе стороны от него, другие вышли, чтобы прикрыть инопланетян с защищенных позиций среди окружающего мусора. Он был выше остальных и крепкого телосложения, а губы лица за забралом были оттянуты назад в рычании, обнажая белые зубы, которые резко контрастировали с его темным небритым подбородком и щеками. Что-то неразборчивое прозвучало на аудио. Хотя слова ничего не значили, тон вызова и неповиновения был безошибочным.
«Тогда наши методы наблюдения не были столь всеобъемлющими», — прокомментировал Калазар. «Язык был неизвестен».
В сцене перед ними лидер ганимцев отвечал на своем родном языке, очевидно, полагаясь на интонацию и жесты, чтобы развеять тревогу. По мере того, как обмен мнениями продолжался, напряжение, казалось, спало. В конце концов, человеческий гигант опустил свое оружие, и остальные, которые укрылись, начали снова появляться. Он поманил ганимцев следовать за ним, и когда ряды позади него расступились, чтобы освободить дорогу, он отвернулся, чтобы провести их вниз к внутреннему входу.
«Это был Кориэль», — сказал Гарут.
Хант уже догадался об этом. По какой-то причине он почувствовал большое облегчение.
«Он добился успеха!» — выдохнул Данчеккер. На его лице отразилась радость, и он заметно сглотнул. «Он добрался до Горды. Я-я рад это знать».
«Да», — сказал Гарут, прочитав следующий вопрос, написанный на лице Ханта. «Мы изучили судовой журнал. Они вернулись, но спутник Кориэль уже умер. Они оставили его там, где нашли. Однако им удалось спасти некоторых других, которые остались в растерянности по пути».
«А после этого?» — спросил Данчеккер. «Еще один вопрос, который мы часто задавали себе, — был ли Кориэль среди тех, кто в конце концов достиг Земли. Теперь кажется, что он вполне мог быть там. Вы случайно не знаете, был ли он на самом деле?»
В ответ Калазар вызвал еще одно изображение. Это был вид поселения, образованного из дюжины или около того переносных зданий незнакомой конструкции, расположенного на берегу реки на фоне полутропического леса с туманными очертаниями гор, возвышающихся вдалеке. С одной стороны было что-то похожее на склад снабжения с рядами сложенных ящиков, бочек и других контейнеров. На переднем плане собралась толпа из двух или трех сотен фигур — человеческих фигур, одетых в основном в простые, но практичные на вид рубашки и брюки, и многие из них несли оружие либо в кобуре на поясе, либо на плече.
Кориэль стоял перед ними, огромный, широкоплечий, с густыми черными волосами, неулыбчивыми чертами лица, и его большие пальцы свободно зацепились за пояс. Двое лейтенантов стояли по обе стороны и на шаг позади него. Некоторые руки в толпе начали подниматься в прощальном приветствии.
Затем вид начал отдаляться и наклоняться. Поселение быстро уменьшалось и терялось среди ковра из верхушек деревьев, который, в свою очередь, исчез, превратившись в просто туманную область зелени на лоскутном одеяле цветов, обретающем форму по мере того, как масштаб уменьшался, и все больше окружающего ландшафта вливалось в поле зрения с боков. «Последний вид с корабля, когда он отплывал от Земли, чтобы вернуться в Туриен», — сказал Калазар. Береговая линия, которая была узнаваема как часть Красного моря, переместилась на изображение и сжалась, став частью знакомого участка географии Ближнего Востока, несмотря на то, что была искажена на периферии перспективой. Наконец, появился край самой планеты, уже выглядевший отчетливо изогнутым.
Они долго молча смотрели. Наконец Данчеккер пробормотал: «Представьте себе... вся человеческая раса началась с этой крошечной горстки. После всего, что они перенесли, они завоевали целый мир. Какая же это была необыкновенная раса».
Это был один из немногих случаев, когда Хант видел, как Данчеккер был по-настоящему тронут. И он тоже это чувствовал. Он снова вспомнил сцены из Лунной войны и видения, созданные еврейцами, о Земле, несущейся к точно такой же катастрофе. И все же это почти сбылось. Это было близко — слишком близко. Если бы Земля не изменила курс, когда это произошло, всего два или три десятилетия сделали бы это реальностью. А затем Чарли, Кориэль, Горда, усилия туринцев, борьба горстки выживших, которую он только что видел, — и все, что они пережили после этого, — были бы напрасны.
Это напомнило мне слова Веллингтона после Ватерлоо: «Это была напряженная борьба, чертовски напряженная борьба — самая напряженная борьба, которую вы когда-либо видели в своей жизни».
Глава Двадцать Первая
Выслушав отчет Нормана Пейси о событиях в Бруно, Джерол Паккард подал конфиденциальный запрос в офис ЦРУ с просьбой предоставить ему сводку всего, что накопилось в его файлах за эти годы относительно Сверенссена и, для пущей убедительности, других членов делегации ООН на Фарсайде. Клиффорд Бенсон, сотрудник ЦРУ, который занимался запросом, подвел итоги на следующий день на закрытом заседании в офисе Паккарда в Госдепартаменте.
«Сверенссен вновь появился в Западной Европе в 2009 году с уже установленным кругом социальных и финансовых контактов. Как это произошло, неясно. Мы не можем найти никаких аутентифицированных следов его пребывания в течение примерно десяти лет до этого — фактически с того времени, когда его предположительно убили в Эфиопии». Бенсон указал на часть сводных диаграмм имен, фотографий, организаций и взаимосвязанных стрелок, прикрепленных к настенной доске. «Его тесные связи были с франко-британско-швейцарским инвестиционно-банковским консорциумом, большая часть которого по-прежнему управляется теми же семьями, которые создали сеть финансовых операций по всей Юго-Восточной Азии в девятнадцатом веке для отмывания доходов от торговли китайским опиумом. А вот интересная вещь — одно из самых крупных имен на французской стороне этого консорциума является кровным родственником Далданье. Фактически, эти два имени были связаны на протяжении трех поколений».
«Эти люди довольно тесно связаны», — прокомментировал Колдуэлл. «Не знаю, придал бы ли я большое значение чему-то подобному».
«Если бы это был единичный случай, я бы тоже не стал», — согласился Бенсон. «Но посмотрите на остальную часть истории». Он указал на другую часть диаграммы. «Британская и швейцарская стороны контролируют значительную часть мирового золотого бизнеса и связаны через лондонский рынок золота и его горнодобывающие филиалы с Южной Африкой. И посмотрите, какое имя мы находим выдающимся среди тех, что в конце этой строки».
«Этот Ван Гилинк из той же семьи, что и соратник Сверенссена?» — с сомнением спросила Лин.
«Это одно и то же», — сказал Бенсон. «Их несколько, и все они связаны с разными частями одного и того же бизнеса. Это сложная схема». Он на мгновение замолчал, затем продолжил: «Вплоть до первых нескольких лет этого столетия большая часть денег, контролируемых Ван Гилинком, уходила на сохранение доминирования белых в регионе путем подрыва стабильности черной Африки в политическом и экономическом плане, что является одной из причин, по которой никто не был заинтересован в поддержке сопротивления кубинским и коммунистическим подрывным действиям, которые происходили с 70-х по 90-е годы. Чтобы сохранить свои военные позиции перед лицом торговых эмбарго, семья организовывала сделки по поставкам оружия через посредников, часто южноамериканские режимы».
«Вот тут-то и вписывается бразилец?» — спросил Колдуэлл, приподняв бровь.
Бенсон кивнул. "Среди прочего. Отец и дед Саракеса оба были крупными игроками в товарном финансировании, особенно в нефтяной отрасли. Есть связи от них, а также от Ван Джилинков с главными инициаторами дестабилизации Ближнего Востока в конце двадцатого века. Главной причиной этого было максимизировать краткосрочные нефтяные прибыли до того, как мир стал ядерным, что также объясняет организованный саботаж общественного мнения против ядерной энергетики примерно в то же время. Побочным эффектом, который сработал в интересах Саракесов, было то, что это повысило спрос на центральноамериканскую нефть". Бенсон пожал плечами и развел руками. "Их больше, но вы можете увидеть суть. То же самое происходит с несколькими другими, кто был в той делегации. Это одна счастливая семья, во многих случаях буквально".
Колдуэлл с новым интересом изучал диаграммы, как только Бенсон закончил. Через некоторое время он откинулся назад и спросил: «И что это нам говорит? Какая связь с тем, что произошло в Фарсайде? Уже разобрались?»
«Я просто собираю факты», — ответил Бенсон. «Остальное я оставляю вам, ребята».
Паккард переместился в центр комнаты. «Есть еще одна интересная сторона этой модели», — сказал он. «Вся сеть представляет собой общую идеологию — феодализм». Остальные с любопытством посмотрели на него. Он объяснил: «Клифф уже упоминал об их участии в антиядерной истерии тридцати-сорокалетней давности, но это еще не все». Он махнул рукой в сторону диаграмм, которые использовал Бенсон. «Возьмем в качестве примера банковский консорциум, который дал Сверенсену старт. В течение последнего квартала 1900-х годов они оказывали большую закулисную поддержку действиям по навязыванию Третьему миру «подходящих технологий», различным антипрогрессистским, антинаучным лобби и тому подобным вещам. В Южной Африке у нас была другая ветвь той же сети, продвигающая расизм и препятствующая прогрессивному правительству, индустриализации и всестороннему образованию для чернокожих. А за океаном у нас был ряд правофашистских режимов, защищающих интересы меньшинств путем военных захватов и в то же время препятствующих общему прогрессу. Видите ли, все это сводится к одной и той же базовой идеологии — сохранению феодальных привилегий и интересов властной структуры того времени. Я полагаю, это говорит о том, что ничего не изменилось».
Лин выглядела озадаченной. «Но ведь так и есть, не так ли?» — сказала она. «Сейчас мир не такой. Я думала, этот парень Сверенсен и остальные занимаются как раз противоположным — продвижением всего мира».
«Я имел в виду, что там все те же люди», — ответил Паккард. «Но вы правы — их основная политика, похоже, изменилась за последние тридцать лет или около того. Банкиры Сверенссена предоставили легкие кредиты для нигерийского термоядерного синтеза и стали по золотому стандарту, который не смог бы работать без сотрудничества таких людей, как Ван Джилинки. Южноамериканская нефть помогла разрядить обстановку на Ближнем Востоке, возглавив переход на заменители на основе водорода, что стало одним из факторов, сделавших разоружение возможным». Он пожал плечами. «Внезапно все изменилось. Поддержка появилась для вещей, которые можно было сделать пятьдесят лет назад».
«А что насчет их линии в Бруно?» — снова спросил Колдуэлл, выглядя озадаченным. «Это не подходит».
Наступило короткое молчание, прежде чем Паккард продолжил. «Как вам такая теория? Контролирующие меньшинства никогда ничего не выигрывают от перемен. Это объясняет их традиционное противостояние технологиям на протяжении всей истории, если только они не предлагали что-то для продвижения их интересов. Это означало, что все было в порядке, пока они это контролировали. Отсюда мы получаем традиционную позицию их вида вплоть до конца прошлого века. Но к тому времени стало очевидно из того, как развивался мир, что если что-то не изменится в ближайшее время, кто-то начнет нажимать кнопки, и тогда не останется никакого пруда, в котором можно было бы ловить рыбу. Единственным выбором были ядерные реакторы или ядерные бомбы. Так что эта революция, которую они совершили, произошла, и им удалось сохранить контроль в процессе — что было здорово.
«Но Туриен и все, что он мог означать, было чем-то другим. Эта группа была бы сметена к тому времени, как пыль от такой революции наконец осела. Поэтому они загнали в угол рассмотрение этого вопроса в ООН и возвели стену, пока не получили какие-то идеи о том, куда двигаться дальше». Он развел руками и оглядел комнату, приглашая высказаться.
«Как они узнали о реле?» — спросил Норман Пейси из угла. «Мы знаем из того, что сказали Грегг и Лин, что кодированные сигналы не имели к этому никакого отношения. И мы знаем, что Соброскин не был в этом замешан».
«Они, должно быть, были причастны к избавлению от него», — ответил Паккард. «Я не знаю как, но я не могу придумать ничего другого. Они могли бы использовать кого-то из персонала UNSA, который, как они знали, не будет говорить, или, может быть, правительственную или коммерческую организацию, которая действует независимо, чтобы отправить туда бомбу или что-то еще, вероятно, как только пришел первый сигнал от Gistar несколько месяцев назад. Так что то, что они делали, — это затягивали события, пока они не дошли до цели».
Колдуэлл кивнул. "Это имеет смысл. Надо отдать им должное — они почти завязали. Если бы не МакКласки — кто знает?"
Наступила торжественная тишина, которая сохранялась некоторое время. В конце концов Лин вопросительно посмотрела с одного мужчины на другого. «И что теперь?» — спросила она.
«Я не уверен», — ответил Паккард. «Это сложная ситуация со всех сторон».
Она секунду неуверенно смотрела на него. «Ты же не хочешь сказать, что им это сойдёт с рук?»
«Это возможно».
Лин уставилась на него, словно не могла поверить своим ушам. «Но это же смешно! Ты нам это рассказываешь... Не знаю, сколько лет такие люди держат целые нации в прошлом, саботируют образование и поддерживают всевозможные идиотские культы и пропаганду, чтобы оставаться наверху, и никто ничего не может сделать? Это безумие!»
«Я не так определенно излагал ситуацию», — сказал Паккард. «Я сказал, что она сложная. Быть в чем-то уверенным и иметь возможность доказать это — две разные вещи. Нам придется проделать гораздо больше работы, чтобы выдвинуть обвинение».
«Но, но...» Лин искала слова. «Что еще тебе нужно? Все уже готово. Бомбардировки этого реле за пределами Плутона должно быть достаточно. Они не действовали за всю планету, когда делали это, и уж точно не в ее интересах. Этого должно быть достаточно, чтобы прижать их».
«У нас нет возможности узнать наверняка, что они это сделали», — отметил Паккард. «Это чистая спекуляция. Может быть, реле просто сломалось. Может быть, это сделала организация Калазара. На Сверенссена ничего нельзя повесить, что бы зацепилось».
«Он знал, что это произойдет, — возразила Лин. — Конечно, он был в этом замешан».
«Знала с чьего разрешения?» — возразил Паккард. «Одна маленькая девочка в Бруно, которая думает, что она могла подслушать что-то, чего она не поняла, в любом случае». Он покачал головой. «Вы слышали историю Нормана. Сверенссен мог бы предоставить свидетелей, выстроившихся по всему коридору, чтобы заявить, что он никогда не имел с ней ничего общего. Она увлеклась, а затем побежала к Норману с глупой историей, чтобы отомстить, когда Сверенссен не был заинтересован. Такие вещи случаются постоянно».
«А как насчет фальшивых сигналов, которые он заставил ее послать?» — настаивала Лин.
«Какие фальшивые сигналы?» Паккард пожал плечами. «Все это часть одной игры. Она выдумала эту историю. Их никогда не было».
«Но записи Туриена говорят, что они это сделали», — сказал Лин. «Сейчас вам не обязательно рассказывать всему миру об Аляске, но когда придет время, вы можете привезти целую планету Ганиминцев, чтобы они вас поддержали».
«Верно, но они подтверждают только то, что пришли какие-то странные сигналы, которые не были отправлены официально. Они не подтверждают, откуда они пришли или кто их послал. Форматы заголовков могли быть подделаны, чтобы напоминать Farside». Паккард снова покачал головой. «Если подумать, то доказательства далеко не окончательные».
Лин умоляюще посмотрела на Колдуэлла. Он покачал головой с сожалением. «У него есть несколько хороших моментов. Я бы хотел, чтобы все они были повержены, так же как и вы, но, похоже, пока еще не настало время это сделать».
«Проблема в том, что к ним никогда не подобраться», — сказал Бенсон, возвращаясь к разговору. «Они не делают много ошибок, а когда они это
Лин, Колдуэлл и Пейси остановились в Washington Central Hilton. В тот вечер они вместе поужинали, и за кофе Пейси рассказал больше о том, что они узнали в офисе Паккарда.
«Вы можете проследить ту же самую основную борьбу на протяжении всей истории», — сказал он им. «Две противоположные идеологии — феодализм аристократии с одной стороны и республиканизм ремесленников, ученых и градостроителей с другой. Вы имели это в рабовладельческой экономике древнего мира, интеллектуальном гнете церкви в Европе в Средние века, колониализме Британской империи и, позднее, в восточном коммунизме и западном потребительстве».
«Заставьте их усердно работать, дайте им повод верить и не учите их слишком много думать, а?» — прокомментировал Колдуэлл.
«Именно так». Пейси кивнул. «Последнее, что вам нужно, — это образованное, богатое и освобожденное население. Власть зависит от ограничения и контроля богатства. Наука и технологии предлагают неограниченное богатство. Поэтому науку и технологии нужно контролировать. Знание и разум — враги; миф и неразумие — оружие, которым вы с ними сражаетесь».
Лин все еще думала об этом разговоре час спустя, когда они втроем сидели за маленьким столиком в тихой нише, которая выходила с одного конца вестибюля. Они решили выпить последний напиток перед тем, как пойти спать, но бар показался ей слишком людным и шумным. Это была та же война, которую Вик, осознанно или нет, вел всю свою жизнь, поняла она. Сверенсены, которые почти закрыли Туриен, стояли бок о бок с инквизицией, которая заставила Галилея отречься, епископами, которые выступали против Дарвина, английской знатью, которая могла бы управлять Америкой как рынком для отечественной промышленности, и политиками по обе стороны железного занавеса, которые захватили атом, чтобы удерживать мир в качестве выкупа с помощью бомб. Она хотела внести свой вклад в его войну, пусть даже всего лишь символическим жестом, чтобы показать, что она на его стороне. Но что? Она никогда не чувствовала себя такой беспокойной и такой беспомощной одновременно.
В конце концов Колдуэлл вспомнил о срочном звонке в Хьюстон. Он извинился и встал, сказав, что вернется через несколько минут, а затем исчез в галерее сувенирных и мужских магазинов, которые вели к лифтам. Пейси откинулся на спинку сиденья, поставил стакан на стол и посмотрел на Лин. «Ты очень тихая», — сказал он. «Слишком много стейка ешь?»
Она улыбнулась. "О... просто думаю. Не спрашивай, о чем. Мы и так слишком много говорили о делах сегодня".
Пейси протянул руку, чтобы взять крекер с тарелки в центре стола и отправить его в рот. «Ты часто ездишь в Вашингтон?» — спросил он.
«Довольно много. Хотя я не так уж часто здесь останавливаюсь. Обычно я останавливаюсь в Hyatt или Constitution».
«Большинство людей из UNSA так делают. Думаю, это одно из двух-трех любимых мест для политиков. Иногда это почти как дипломатический клуб после работы».
«Hyatt — это примерно то же самое, что и UNSA».
«Угу». Пауза. «Вы ведь с Восточного побережья, да?»
«Изначально Нью-Йорк — верхний Ист-Сайд. После колледжа я переехала на юг, чтобы присоединиться к UNSA. Я думала, что стану астронавтом, но в итоге оказалась летающей за столом». Она вздохнула. «Хотя я не жалуюсь. Работать с Греггом — это прекрасно».
«Он кажется славным парнем. Я думаю, с ним будет легко поладить».
«Он делает то, что говорит, что собирается сделать, и не говорит, что собирается сделать то, чего не может. Большинство людей в Navcomms его очень уважают, даже если они не всегда с ним согласны. Но это взаимно. Знаете, одна из вещей, которую он всегда...»
Прервал звонок от пейджинговой системы. "Вызываю г-на Нормана Пейси. Норман Пейси, пожалуйста, подойдите к стойке регистрации. Ожидает срочное сообщение. Срочное сообщение для Нормана Пейси на стойке регистрации. Спасибо".
Пейси поднялся со стула. «Интересно, что это за чертовщина. Извините».
"Конечно."
«Хотите, я закажу вам еще выпивку?»
«Я сделаю это. Ты иди».
Пейси прошел через вестибюль, который был довольно оживленным из-за входящих и выходящих людей и групп, собирающихся на поздний ужин. Один из клерков за стойкой вопросительно поднял брови, когда он приблизился. «Меня зовут Пейси. Вы только что вызвали меня. Где-то здесь должно быть сообщение».
«Одну минуту, сэр». Клерк повернулся, чтобы проверить ячейки позади себя, и через несколько секунд снова повернулся, держа в руках белый конверт. «Мистер Норман Пейси, комната 3527?» Пейси показал клерку свой ключ. Клерк передал конверт.
«Спасибо». Пейси отошел на небольшое расстояние, чтобы открыть конверт в углу возле стенда Eastern Airlines. Внутри был один лист бумаги, на котором было написано от руки:
Важно, чтобы я поговорил с вами немедленно. Я через вестибюль. Предложите нам воспользоваться вашей комнатой для уединения.
Пейси нахмурился, затем поднял взгляд и огляделся по сторонам, осматривая вестибюль. Через несколько секунд он заметил высокого смуглого мужчину в темном костюме, наблюдавшего за ним с дальней стороны. Мужчина стоял около группы из полудюжины шумно болтающих мужчин и женщин, но, похоже, он был один. Он слегка кивнул. Пейси на мгновение замешкался, затем ответил тем же. Мужчина небрежно взглянул на часы, огляделся и неторопливо направился к аркаде, которая вела к лифтам. Пейси проводил его взглядом, а затем вернулся туда, где сидела Лин.
«Только что-то произошло», — сказал он ей. «Слушай, мне жаль, но мне нужно срочно кое с кем встретиться. Передай Греггу мои извинения, ладно?»
«Хочешь, я расскажу ему, в чем дело?» — спросила Лин.
«Я пока сам не знаю. Не знаю, сколько времени это займет».
«Ладно. Я буду просто наблюдать за тем, как проходит мир. Увидимся позже».
Пейси прошел обратно через вестибюль и вошел в аркаду как раз вовремя, чтобы пропустить высокую, худощавую, седовласую и безукоризненно одетую фигуру, отворачивающуюся от стойки регистрации после получения ключа от номера. Мужчина неторопливо двинулся к центру вестибюля и остановился, чтобы осмотреть окрестности.
Смуглый мужчина ждал неподалеку от лифтов, когда Пейси появился примерно через минуту на тридцать пятом этаже. Когда Пейси приблизился к нему, он молча повернулся и повел его к 3527, затем отошел в сторону, пока Пейси открывал дверь. Пейси позволил ему войти первым, затем последовал за ним и закрыл за собой дверь, когда другой включил свет. «Ну?» — потребовал он.
«Вы можете называть меня Иваном», — сказал смуглый мужчина. Он говорил с сильным европейским акцентом. «Я из советского посольства здесь, в Вашингтоне. У меня есть сообщение, которое мне поручено передать вам лично: Николай Соброскин хочет срочно встретиться с вами по вопросам особой важности, о которых, как я понимаю, вы знаете. Он предлагает вам встретиться в Лондоне. У меня есть подробности. Вы можете передать ему свой ответ через меня». Он наблюдал несколько секунд, пока Пейси неуверенно смотрел на него, не зная, что и думать о сообщении, затем полез в карман пиджака и вытащил что-то похожее на сложенный листок жесткой бумаги. «Мне сказали, что если я передам вам это, вы будете уверены, что сообщение подлинное».
Пейси взял лист и развернул его. Это был чистый образец розового бумажника с красной рамкой, который используется ООН для конфиденциальной информации. Пейси несколько секунд смотрел на него, затем поднял глаза и кивнул. «Я не могу дать вам ответ от своего имени прямо сейчас», — сказал он. «Мне придется связаться с вами еще раз позже сегодня вечером. Можем ли мы это сделать?»
«Я этого и ожидал», — сказал Иван. «В одном квартале отсюда есть кофейня под названием Half Moon. Я подожду там».
«Возможно, мне придется куда-нибудь съездить», — предупредил Пейси. «Это может занять некоторое время».
Иван кивнул. «Я буду ждать», — сказал он и с этим ушел.
Пейси закрыл за собой дверь и провел несколько минут, задумчиво расхаживая взад и вперед по комнате. Затем он сел перед терминалом datagrid, активировал его и позвонил на домашний номер Джерола Паккарда.
Внизу, в нише с одной стороны вестибюля, Лин думала о египетских пирамидах, средневековых соборах, британских дредноутах и гонке вооружений конца двадцатого века. Неужели все они тоже являются частями одной и той же модели? — задавалась она вопросом. Независимо от того, насколько больше богатства на душу населения стало возможным благодаря совершенствованию технологий, всегда находилось что-то, что поглощало излишки и обрекало обычных людей на пожизненный труд. Независимо от того, насколько возросла производительность, люди, казалось, никогда не работали меньше, только по-другому. Так что если они не пожинали плоды, то кто? Она начинала видеть многие вещи так, как раньше не видела.
Она не заметила мужчину на сиденье, которое Пейси освободил несколько минут назад, пока он не начал говорить. "Могу ли я сесть с вами? Так расслабляет ничего не делать несколько минут в конце напряженного дня и просто наблюдать, как человечество занимается своими делами. Я надеюсь, вы не против. Мир полон одиноких людей, которые упорно делают из себя острова и трагедию жизни. Это всегда кажется мне таким позором и такой ненужной вещью".
Стакан Лин едва не выпал из ее руки, когда она обнаружила, что смотрит на лицо, которое она видела всего несколько часов назад на одной из диаграмм, которые Клиффорд Бенсон повесил на стену в офисе Паккарда. Это был Нильс Сверенсен.
Она залпом выпила остаток напитка, едва не задохнувшись, и выдавила: «Да... так и есть, не правда ли?»
«Вы здесь останетесь, если вы не против, если я спрошу?» — спросил Сверенссен. Она кивнула. Сверенссен улыбнулся. Было что-то в его аристократической манере поведения и расчетливой отчужденности, что выделяло его из большей части мужской половины расы таким образом, что многие женщины нашли бы это привлекательным, призналась она себе. С его элегантной короной серебристых волос и хорошо загорелыми благородными чертами лица он был... ну, не совсем красив по стандартам Playgirl, но интриговал каким-то неоспоримым образом. А отстраненный взгляд в его глазах делал их почти гипнотическими. «Сам по себе?» — спросил он.
Она снова кивнула. «Вроде того».
Сверенсен поднял брови и кивнул в сторону ее стакана. "Я вижу, что вы пусты. Я как раз собирался в баре выпить. Похоже, что, по крайней мере временно, мы оба острова в мире из девяти миллиардов человек — крайне неудачная ситуация, и я уверен, что мы могли бы что-то сделать, чтобы ее исправить. Вы сочтете дерзостью, если я приглашу вас присоединиться ко мне?"
Пейси вошел в лифт и обнаружил там Колдуэлла, очевидно, спускавшегося обратно в вестибюль.
«Это заняло больше времени, чем я думал», — сказал Колдуэлл. «В Хьюстоне много хлопот из-за распределения бюджета. Мне скоро придется вернуться. Я и так слишком долго отсутствовал». Он с любопытством посмотрел на Пейси. «Где Лин?»
«Она внизу. Меня вызвали». Пейси на секунду уставился на внутреннюю сторону дверей. «Соброскин был на связи через советское посольство здесь. Он хочет, чтобы я встретился с ним в Лондоне, чтобы поговорить о чем-то».
Колдуэлл удивленно поднял брови. «Ты уходишь?»
«Я узнаю позже. Я только что позвонил Паккарду, и я собираюсь взять такси к нему домой прямо сейчас, чтобы рассказать ему об этом. Я договорился встретиться с кем-то позже вечером, чтобы сообщить им об этом». Он покачал головой. «И я думал, что эта ночь будет тихой».
Они вышли из лифта и прошли через аркаду туда, где Пейси оставил Лин. Ниша была пуста. Они огляделись, но ее нигде не было видно.
«Возможно, она пошла в комнату для девочек», — предположил Колдуэлл.
"Вероятно."
Они постояли некоторое время, разговаривая и ожидая, но Лин не было видно. В конце концов Пейси сказал: «Может быть, она хотела еще выпить, не могла получить ее здесь, и пошла в бар. Она все еще может быть там».
«Я проверю», — сказал Колдуэлл. Он развернулся и потопал через вестибюль.
Через минуту он вернулся с выражением лица человека, которого сзади сбил трамвай, когда он занимался своими делами в центре Хилтона. «Она там», — объявил он глухим голосом, плюхнувшись на одно из пустых сидений. «У нее компания. Идите и посмотрите сами, но не подходите к двери. Потом вернитесь и скажите, тот ли это человек, о котором я думаю».
Минуту спустя Пейси рухнул на стул напротив. Он выглядел так, будто его сбил тот же трамвай на обратном пути. «Это он», — сказал он оцепенело. Казалось, прошло много времени. Затем Пейси пробормотал: «У него где-то в Коннектикуте есть жилье. Должно быть, он остановился в округе Колумбия на несколько дней по пути из Бруно. Нам следовало выбрать какое-то другое место».
«Как она выглядела?» — спросил Колдуэлл.
Пейси пожал плечами. "Ладно. Похоже, она говорила в основном сама и выглядела вполне естественно. Если бы я не знал ее лучше, я бы сказал, что это какой-то парень, проглотивший дорожку и в конечном итоге ставший на несколько сотен беднее. Она выглядит так, будто может сама о себе позаботиться".
«Но что, черт возьми, она пытается сделать?»
«Это ты мне скажи. Ты ее начальник. Я ее почти не знаю».
«Но, Господи, мы не можем просто оставить ее там».
"Что мы можем сделать? Она вошла туда, и она достаточно взрослая, чтобы пить. В любом случае, я не могу туда пойти, потому что он меня знает, и нет смысла создавать проблемы. Остается ты. Что ты собираешься делать - вести себя как босс, который не видит, когда он ведет себя как мокрое одеяло, или что?" Колдуэлл раздраженно нахмурился на стол, но, казалось, застрял в ожидании ответа. После короткого молчания Пейси встал и развел руками, извиняясь. "Послушай, Грегг, я знаю, что это звучит нехорошо, но мне придется предоставить тебе возможность разобраться с этим так, как ты захочешь. Паккард ждет меня прямо сейчас, и это важно. Мне нужно идти".
«Да, ладно, ладно». Колдуэлл неопределенно махнул рукой. «Позвони мне, когда вернешься, и расскажи, что происходит».
Пейси вышел, используя боковой вход, чтобы не пересекать вестибюль перед баром. Колдуэлл некоторое время сидел, размышляя, затем пожал плечами, покачал головой в недоумении и вернулся в свою комнату, чтобы немного почитать, пока он ждет звонка от Пейси.
Глава Двадцать Вторая
Данчеккер долго смотрел на два сплошных изображения, выставленных рядом в лаборатории в Тьюриене. Это были сильно увеличенные репродукции пары органических клеток, полученных из вида донного червя из океана на одном из миров Ганима, и показывали внутренние структуры, усиленные цветом для легкой идентификации ядер и других компонентов. В конце концов он покачал головой и поднял глаза. «Боюсь, я вынужден признать поражение. Они оба кажутся мне идентичными. И вы утверждаете, что одно из них вообще не принадлежит к этому виду?» Он звучал недоверчиво.
Шилохин улыбнулась с небольшого расстояния позади него. «Тот, что слева, — это одноклеточный микроорганизм, который содержит ферменты, запрограммированные на демонтаж ДНК собственного ядра и повторную сборку частей в копию ДНК организма-хозяина», — сказала она. «Когда этот процесс завершается, вся структура быстро трансформируется в дубликат любого типа клетки, в которой находится паразит. С этого момента паразит буквально становится частью хозяина, неотличимым от собственных клеток хозяина, произведенных естественным образом, и, следовательно, невосприимчивым к его антителам и механизмам отторжения. Он эволюционировал на планете, подверженной интенсивному ультрафиолетовому излучению от довольно горячей голубой звезды, вероятно, из-за механизма восстановления клеток, который стабилизировал вид против экстремальных мутаций. Насколько нам известно, это уникальная адаптация. Я подумала, что вам будет интересно на нее посмотреть».
«Необычайно», — пробормотал Данчеккер. Он подошел к устройству из блестящего металла и стекла, из которого исходили данные для создания изображения, и наклонился, чтобы заглянуть в крошечную камеру, содержащую образец ткани. «Мне было бы очень интересно провести несколько собственных экспериментов с этим организмом, когда я вернусь. Э-э... как вы думаете, могут ли туриенцы позволить мне взять его образец?»
Шулохин рассмеялся. «Я уверен, что вы были бы рады, профессор, но как вы предлагаете везти его обратно в Хьюстон? Вы забываете, что на самом деле вы не здесь».
«Тц! Глупо с моей стороны». Данчеккер покачал головой и отступил назад, чтобы посмотреть на окружавшие их аппараты, функции большинства из которых он все еще не мог понять. «Столько всего нужно узнать», пробормотал он наполовину про себя. «Столько всего нужно узнать...» Он немного подумал, и выражение его лица сменилось на хмурое. В конце концов он снова повернулся к Шилохину. «Во всей этой цивилизации Туриен есть что-то, что меня озадачивает. Интересно, сможешь ли ты помочь».
«Я попробую. В чем проблема?»
Данчеккер вздохнул. «Ну... не знаю... после двадцати пяти
«Та же мысль пришла мне в голову», — сказал Шилохин. «Я говорил об этом с Эесяном».
«Он назвал причину?»
«Да». Шилохин долго молчала, пока Данчеккер с любопытством смотрел на нее. Затем она сказала: «Цивилизация Туриена остановилась на очень долгое время. Как ни парадоксально, это произошло из-за ее передовых наук».
Данчеккер неуверенно моргнул сквозь очки. «Как это может быть?»
«Вы широко изучали методы генной инженерии Ганима», — ответил Шилохин. «После миграции в Туриен они пошли еще дальше».
«Я не уверен, что вижу связь».
«Тюриенцы усовершенствовали способность, о которой они мечтали на протяжении поколений, — способность программировать свои собственные гены для компенсации последствий старения и истощения организма... на неопределенный срок».
Прошло несколько мгновений, прежде чем Данчеккер понял, что она говорит. Затем он ахнул. «Вы имеете в виду бессмертие?»
«Именно так. Долгое время казалось, что Утопия достигнута »
«Казалось?»
«Не все последствия были предвидены. Через некоторое время весь их прогресс, их новаторство и их творчество прекратились. Тюриенцы стали слишком мудрыми и слишком много знали. В частности, они знали все причины, по которым что-то было невозможно и почему ничего большего достичь нельзя».
«Вы хотите сказать, что они перестали мечтать». Данчеккер грустно покачал головой. «Как жаль. Все, что мы принимаем как должное, началось с того, что кто-то мечтал о чем-то, что невозможно было сделать».
Шилохин кивнул. «И в прошлом это всегда были молодые поколения, слишком наивные и неопытные, чтобы распознать невозможное, когда они его видели, которые были настолько глупы, чтобы предпринять попытку. Удивительно, как часто им это удавалось. Но теперь, конечно, молодых поколений больше не было».
Данчеккер медленно кивал, слушая. «Они превратились в общество умственной гериатрии».
«Именно так. И когда они поняли, что происходит, они вернулись к старым привычкам. Но их цивилизация долгое время находилась в состоянии застоя, и в результате большинство их впечатляющих прорывов произошло сравнительно недавно. Технология мгновенной передачи данных была разработана как раз вовремя, чтобы они смогли вмешаться в конце Лунной войны. А такие вещи, как h-пространственная распределительная сеть питания, прямое нейронное соединение с машинами и, в конечном итоге, VISAR, появились гораздо позже».
«Я могу себе представить проблему», — рассеянно пробормотал Данчеккер. «Люди жалуются, что жизнь слишком коротка для того, что они хотят сделать, но без этого ограничения они, возможно, никогда ничего бы не сделали. Давление конечного времени, безусловно, является самым сильным мотиватором. Я часто подозревал, что если бы мечта о бессмертии когда-нибудь осуществилась, результат был бы примерно таким».
«Ну, если судить по опыту туринцев, ты был прав», — сказал ему Шилохин.
Они еще некоторое время говорили о тюрьмах, а затем Шилохин должен был вернуться в
«Нет, не он», — сообщил ему VISAR. «Он сел в самолет, который вылетел из МакКласки примерно пятнадцать минут назад. Если хотите, я могу соединить вас с диспетчерской там».
«О, э-э... да, если позволите», — сказал Данчеккер.
Изображение экрана связи появилось в воздухе в паре футов перед лицом Данчеккера, обрамляя черты дежурного диспетчера в МакКласки. «Здравствуйте, профессор», — поздоровался диспетчер. «Что я могу для вас сделать?»
«VISAR только что сообщил мне, что Вик куда-то уехал», — ответил Данчеккер. «Мне было интересно, что происходит».
«Он оставил вам сообщение, что уезжает в Хьюстон на утро. Правда, никаких подробностей он не приводит».
«Это Крис Данчеккер? Дай мне поговорить с ним». Голос Карен Хеллер звучал где-то на заднем плане. Через несколько секунд диспетчер отошел от края экрана, и она появилась в поле зрения. «Привет, профессор. Вику надоело ждать, пока Лин вернется из Вашингтона с новостями, поэтому он позвонил в Хьюстон. Грегг вернулся, а Лин нет. Вик ушел, чтобы узнать, что происходит. Это все, что я могу вам сказать».
«О, понятно», — сказал Данчеккер. «Как странно».
«Есть еще кое-что, о чем я хотел поговорить с вами», — продолжил Хеллер. «Я много изучал некоторые части истории Луны с Калазаром и Шоумом, и это становится довольно интересным. У нас есть несколько вопросов, на которые я хотел бы получить ваши ответы. Как скоро вы думаете, вы вернетесь?»
Данчеккер пробормотал себе под нос и задумчиво оглядел лабораторию Ганима, затем понял, что получает сигналы через VISAR о том, что его тело снова проголодалось. «Вообще-то я сейчас вернусь», — ответил он. «Может, я мог бы поговорить с тобой в столовой, минут через десять, скажем?»
«Увидимся там», — согласился Хеллер и исчез вместе с изображением на экране.
Десять минут спустя Данчеккер с энтузиазмом уничтожал тарелку бекона, яиц, сосисок и картофельных оладий в McClusky, пока Хеллер обсуждал сэндвич с противоположной стороны стола. Большинство людей из UNSA были заняты переоборудованием одного из других зданий, чтобы предоставить более постоянные складские помещения, и, за исключением грохота и стука из соседней кухни, в непосредственной близости от них не было никаких признаков жизни.
«Мы анализировали темпы развития лунной и земной цивилизаций», — сказала она. «Разница ошеломляет. Они перешли на паровую энергию и машины всего за несколько тысяч лет после того, как начали использовать каменные орудия. Нам потребовалось где-то в десять раз больше времени. Как вы думаете, почему так произошло?»
Данчеккер нахмурился, пока жевал. «Я думал, что факторы, ответственные за ускоренное развитие лунян, уже были совершенно очевидны», — ответил он. «Во-первых, они были ближе хронологически к первоначальным генетическим экспериментам Ганима. Поэтому они обладали большей генетической нестабильностью, а вместе с ней и тенденцией к более экстремальной форме мутации. Внезапное появление ламбианцев, несомненно, является тому примером».
«Я не уверен, что это объясняет», — медленно ответил Хеллер. «Вы сами несколько раз говорили, что десятков тысяч лет недостаточно, чтобы сделать большую разницу. Я заставил VISAR сделать некоторые расчеты на основе человеческих генетических данных, которые ZORAC получил, когда
Данчеккер фыркнул, намазывая маслом тост. Политикам не место играть в ученых. «Лунарцы нашли бы на Минерве множество остатков более ранней цивилизации Ганима», — предположил он. «Знания, полученные из источников такого рода, дали им возможность быстро стартовать на Земле».
«Но церианцы, прибывшие на Землю, были из цивилизации, которая уже была развита», — отметил Хеллер. «Так что это уравновешивает. Что еще имело значение?»
Данчеккер сморщил нос и нахмурился.
«Ледниковый период был здесь, когда прибыли церианцы, и он продолжался долгое время после этого», — напомнил ему Хеллер. «Так что это тоже уравновешивает. Итак, еще раз — что вызвало разницу?»
Данчеккер вонзил вилку в еду, демонстрируя раздражение. «Если вы хотите усомниться в моих словах как биолога и антрополога, вы, конечно, имеете на это полное право, мадам», — небрежно сказал он. «Со своей стороны, я не вижу никаких оснований для разработки какой-либо гипотезы, выходящей за рамки простого минимума, необходимого для объяснения фактов. И то, что мы уже знаем, вполне подходит для этой цели».
Хеллер, похоже, ожидала чего-то подобного и не отреагировала. «Может быть, вы слишком много думаете как биолог», — предположила она. «Попробуйте взглянуть на это с социологической точки зрения и задать вопрос наоборот».
Выражение лица Данчеккера говорило, что по-другому быть не может. «Что вы имеете в виду?» — потребовал он.
«Вместо того, чтобы рассказывать мне, что ускорило лунян, попробуйте спросить, что замедлило Землю».
Данчеккер несколько секунд мрачно смотрел в свою тарелку, затем поднял голову и показал зубы. «Потрясения, вызванные захватом Луны», — произнёс он.
Хеллер посмотрел на него с открытым недоверием. «И регрессировал до точки, от которой требовались десятки тысяч лет, чтобы восстановиться? Ни за что! Несколько столетий максимум, может быть, но не
«Понятно». Данчеккер выглядел немного ошеломленным. Он некоторое время молча набрасывался на свой бекон, а затем сказал: «И какое альтернативное объяснение, если таковое имеется, вы предлагаете, могу я спросить?»
«То, о чем вы пока не упомянули», — ответил Хеллер. «Лунатики рано развили рациональное, научное мышление и полностью полагались на него с самого начала своей цивилизации. В отличие от этого, Земля в течение тысяч лет верила, что магия, мистицизм, Санта-Клаус, пасхальный кролик и зубная фея решат ее проблемы. Она начала меняться сравнительно недавно, и даже сегодня вокруг все еще много этого. Мы заставили VISAR оценить эффекты, и он затмевает все остальные факторы, вместе взятые.
Данчеккер задумался на некоторое время, затем ответил немного неохотно: «Очень хорошо». Он выпятил подбородок, защищаясь. «Но я не вижу необходимости в каком-либо мелодраматическом предположении, что это ставит другой вопрос. Утверждать, что раннее принятие рациональных методов ускорило одну расу, так же справедливо, как и утверждать, что их отсутствие замедлило другую. Что вы имеете в виду?»
«Я много думал об этом с тех пор, как поговорил с Калазаром и Шоумом, и спрашивал, в чем причина. Вик говорит, что у всего должна быть причина, даже если для ее поиска требуется немало усилий. Так в чем же причина того, что целая планета на протяжении тысяч лет упрямо цепляется за кучу глупостей и суеверий, когда даже немного наблюдений и здравого смысла должны были показать, что это не работает?»
«Я думаю, возможно, вы недооцениваете сложность научного метода», — сказал ей Данчеккер. «Требуются столетия, десятки поколений, чтобы развить методы, необходимые для надежного различения фактов и заблуждений, истины и мифа. Конечно, это не могло произойти в одночасье. Чего еще вы ожидали?»
«Так почему же это не остановило лунян?»
«Понятия не имею. А вы?»
«Это был вопрос, к которому я подводил». Хеллер наклонился вперед, чтобы пристально посмотреть на него через стол. «Что вы думаете об этом предложении: причина, по которой вера в мифы и магию так глубоко укоренилась в культурах Земли и сохранялась так долго, может заключаться в том, что на самом раннем этапе наших первых цивилизаций она
Данчеккер подавился едой, которую собирался проглотить, и заметно покраснел. «
«Нет, я не такой. Я просто...»
«Я никогда не слышал столь абсурдного предложения. Вся эта тема и так достаточно сложна, чтобы пытаться объяснить ее с помощью астрологии, экстрасенсорики или какой-нибудь другой ерунды, которую вы себе придумали». Данчеккер нетерпеливо огляделся и вздохнул. «Правда, слишком долго объяснять, почему, если вы не способны отличить науку от банальностей, распространяемых в подростковых журналах. Поверьте мне на слово, вы зря тратите свое время... и мое тоже, я бы добавил».
Хеллер с некоторым усилием сохранял спокойствие. «Я ничего подобного
«Они могли бы
Данчеккер долго смотрел на нее. «Невозможно», — наконец заявил он.
Терпение Хеллера наконец лопнуло. «Почему? Что не так с этой теорией?» — потребовала она. «Факты таковы, что что-то замедлило развитие Земли. Это объясняет это, и ничто из того, что вы придумали, не объясняет. У евленцев были средства и мотив, и ответ соответствует доказательствам. Чего еще вам нужно? Я думала, что наука должна быть хотя бы непредвзятой».
«Слишком надуманно», — парировал Данчеккер. Он стал открыто саркастичным. «Еще один принцип науки, который вы, похоже, упустили из виду, заключается в том, что человек стремится проверять свои гипотезы экспериментально. Я понятия не имею, как вы собираетесь проверять эту свою далеко идущую идею, но в качестве рекомендаций я рекомендую вам обратиться к иллюстраторам комиксов
«Ну, если ты так настроен, наслаждайся обедом». Хеллер возмущенно поднялась на ноги. «Я слышала, что Вик изрядно помучился, пытаясь заставить тебя признать существование лунян. Я понимаю, почему!» Она повернулась и вышла из комнаты.
Карен Хеллер все еще кипела от злости тридцать минут спустя, стоя у одного из зданий на краю перрона и наблюдая, как бригада ЮНСА устанавливает более постоянную генераторную установку. Данчеккер вышел из двери столовой на некотором расстоянии, увидел ее, затем медленно пошел в противоположном направлении, сцепив руки за спиной. Он остановился у периметрального ограждения и долго стоял, глядя на болота, время от времени поворачивая голову, чтобы оглянуться туда, где стоял Хеллер. В конце концов он повернулся и задумчиво пошел обратно к двери столовой. Когда он был почти там, он остановился, снова посмотрел на нее, колебался несколько секунд, затем изменил направление и подошел к ней.
«Я, э-э-извиняюсь», — сказал он. «Я думаю, у вас может быть что-то. Конечно, ваши выводы требуют дальнейшего расследования. Мы должны связаться с остальными и рассказать им об этом как можно скорее».
Глава Двадцать Третья
Хант схватил Колдуэлла за руку и остановил его на полпути по коридору, ведущему к кабинету Колдуэлла на верхнем этаже здания штаб-квартиры навигационных коммуникаций.
«Он сказал ей позвонить ему в следующий раз, когда она будет в Нью-Йорке, чтобы повидаться с матерью», — сказал Колдуэлл. «Поэтому я сказал ей взять отпуск и поехать к матери». Он убрал пальцы Ханта с рукава своей куртки и продолжил идти.
Хант на секунду застыл на месте, потом снова ожил и догнал ее, сделав несколько быстрых шагов. «Какого черта? . . Вы не можете этого сделать! Она для меня очень дорогая».
«Она также является моей помощницей».
«Но... что она должна делать, когда видит его — читать стихи? Грегг, ты не можешь этого делать. Ты должен вытащить ее из этого».
«Ты говоришь как незамужняя тетушка», — сказала Колдуэлл. «Я ничего не делала. Она сама это подстроила, и я не видела причин не воспользоваться шансом. Может, получится что-то полезное».
«В ее должностной инструкции ничего не говорилось о том, чтобы играть Мату Хари. Это вопиющая и непростительная эксплуатация персонала, выходящая за рамки их контрактных обязательств перед Отделом».
«Чепуха. Это возможность карьерного роста. В ее должностной инструкции подчеркивается инициативность и креативность, и это так».
«Какая карьера? У этого парня в голове только один трек. Послушайте, это может показаться неожиданным, но мне не нравится идея, что она станет очередным значком бойскаута, который он пришьет себе на рубашку. Может, я старомоден, но я не думал, что работа в UNSA заключается именно в этом».
«Перестаньте так остро реагировать. Никто ни слова не сказал о чем-то подобном. Это может быть шансом заполнить некоторые детали, которые мы упускаем. Возможность появилась как гром среди ясного неба, и она за нее ухватилась».
«Я уже услышал достаточно подробностей от Карен. Хорошо, мы знаем правила, и Лин знает правила, но он не знает правил. Как вы думаете, что он собирается сделать — сесть и заполнить анкету?»
«Лин справится».
«Вы не можете позволить ей сделать это».
«Я не могу ее остановить. Она в отпуске, встречается с матерью».
«Тогда я хочу взять специальный отпуск, начиная прямо сейчас. У меня есть личные неотложные дела в Нью-Йорке».
«Отказано. У тебя здесь слишком много дел, более важных».
Они замолчали, когда прошли через внешний офис и вошли во внутреннее святилище Колдуэлла. Секретарь Колдуэлла поднял глаза от диктовки служебной записки аудиотранскрибатору и кивнул в знак приветствия.
«Грегг, это заходит слишком далеко», — снова начал Хант, когда они вошли внутрь. «Там...»
«Это больше, чем вы думаете», — сказал ему Колдуэлл. «Я достаточно слышал от Нормана Пейси и ЦРУ, чтобы знать, что возможность стоила того, чтобы ею воспользоваться, когда она представилась. Лин тоже это знала». Он повесил пиджак на вешалку у двери, обошел стол с другой стороны и бросил на него портфель, который нес. «В Сверенссене есть чертовски много такого, о чем мы никогда не думали, и еще больше того, чего мы не знаем, но хотели бы знать. Так что перестаньте быть невротичными, сядьте и послушайте пять минут, а я вам подведу итог».
Хант испустил долгий вздох капитуляции, вскинул руки в знак смирения и плюхнулся в одно из кресел. «Нам понадобится гораздо больше пяти минут, Грегг», — сказал он, когда Колдуэлл сел напротив него. «Подожди, пока не услышишь о том, что мы узнали вчера от Тьюриенс».
В четырех с половиной тысячах миль от Хьюстона Норман Пейси сидел на скамейке у озера Серпентайн в лондонском Гайд-парке. Прогуливающиеся в рубашках с открытым воротом и летних платьях, наслаждаясь первыми теплыми днями года, добавляли красок окружающей зелени, увенчанной далекими фасадами величественных и внушительных зданий, которые не сильно изменились за пятьдесят лет. Это все, чего они когда-либо хотели, подумал он, осматривая достопримечательности и звуки вокруг себя. Все, чего люди во всем мире когда-либо хотели, — это жить своей жизнью, платить за свое и быть оставленными в покое. Так как же немногие с разными устремлениями всегда могли управлять силой, чтобы навязывать себя и свои системы? Кто был большим фанатиком-злодеем, имеющим дело, или сотня людей, достаточно свободных, чтобы не заботиться о делах? Но забота о свободе в достаточной степени, чтобы защищать ее, делала ее делом, а ее защитников — фанатиками. Десять тысяч лет человечество боролось с этой проблемой и не находило ответа.
На землю упала тень, и Миколай Соброскин сел на скамейку рядом с ним. Несмотря на хорошую погоду, он был одет в тяжелый костюм и галстук, а его голова блестела от капель пота на солнце. «Освежающий контраст с Джордано Бруно», — прокомментировал он. «Каким было бы улучшение, если бы моря были действительно морями».
Пейси отвернулся от созерцания озера и ухмыльнулся. "И, может быть, несколько деревьев, а? Я думаю, что у UNSA на некоторое время полно работы с предложениями по охлаждению Венеры и насыщению Марса кислородом. Луна в самом низу списка. Даже если бы это было не так, я не уверен, что кто-то придумал какие-то хорошие идеи, что с этим можно сделать. Но кто знает? Однажды, может быть".
Русский вздохнул. «Возможно, у нас были такие знания на ладони. Мы их выбросили. Вы понимаете, что мы стали свидетелями того, что может быть величайшим преступлением в истории человечества? И, возможно, мир никогда не узнает».
Пейси кивнул, подождал секунду, чтобы принять более деловой тон, и спросил: «Ну и что? . . Какие новости?»
Соброскин вытащил из нагрудного кармана платок и промокнул им голову. «Вы были правы насчет кодированных сигналов от Gistar, когда подозревали, что они были ответом на независимую передающую установку, созданную нами», — ответил он.
Пейси кивнул, не выказав удивления. Он уже знал это из того, что Колдуэлл и Лин Гарланд раскрыли в Вашингтоне, но он не мог этого сказать. «Вы выяснили, как вписываются Верикофф и Сверенссен?» — спросил он.
«Я так думаю», — сказал Соброскин. «Похоже, они являются частью какой-то глобальной операции, которая была направлена на прекращение любых коммуникаций между этой планетой и Туриеном. Они использовали те же методы. Верикофф — член могущественной фракции, которая решительно выступала против попытки СССР открыть еще один канал. Их причины были такими же, как у ООН. Как оказалось, их застали врасплох, прежде чем они смогли организовать эффективный блок, и некоторые передачи были отправлены. Как и Сверенсен, Верикофф сыграл важную роль в том, чтобы заставить тайно отправлять дополнительные сообщения, призванные сорвать учения. По крайней мере, мы так думаем... Мы не можем этого доказать».
Пейси снова кивнул. Он тоже это знал. «Знаешь, что они сказали?» — спросил он из любопытства, хотя и читал стенограммы Колдуэлла из Туриена.
«Нет, но я могу предположить. Эти люди заранее знали, что ретранслятор на Гистар отключится. Это говорит мне, что они должны быть ответственны. Предположительно, они договорились об этом несколько месяцев назад с независимой организацией-запускником или, может быть, с частью UNSA, которой, как они знали, можно доверять... Я не знаю. Но я предполагаю, что их стратегия заключалась в том, чтобы задержать разбирательство по обоим каналам до тех пор, пока ретранслятор не будет выведен из строя навсегда».
Пейси уставился на озеро, на закрытую зону воды на дальней стороне, где толпы детей плавали и играли на солнце. Звуки криков и смеха периодически доносились с бризом. Кроме подтверждения участия Верикоффа, он пока ничего нового не узнал. «Что вы думаете об этом?» — спросил он, не поворачивая головы.
После долгого, тяжелого молчания Соброскин ответил: «У России была традиция тирании вплоть до первых лет этого столетия. С тех пор как она сбросила иго монгольского ига в пятнадцатом веке, она была одержима сохранением своей безопасности до такой степени, что безопасность других стран стала угрозой, которую нельзя было терпеть. Она расширяла свои границы путем завоеваний и удерживала свои приобретенные территории путем угнетения, запугивания и террора. Но новые земли, в свою очередь, имели границы, и этому процессу не было конца. Коммунизм ничего не изменил. Он был просто удобным знаменем для объединения доверчивых идеалистов и оправдания жертв. За исключением нескольких коротких месяцев в 1917 году, Россия была не более коммунистической, чем Церковь в Средние века была христианской».
Он остановился, чтобы сложить платок и положить его обратно в карман. Пейси молча ждал, пока он продолжит. «Мы думали, что все это начало меняться в первые десятилетия этого века с окончанием угрозы термоядерной войны и более просвещенным взглядом на интернационализм. И на первый взгляд так и было. Многие, как и я, посвятили себя созданию нового климата взаимопонимания и общего прогресса с Западом, когда он вышел из своего собственного стиля тирании». Соброскин вздохнул и грустно покачал головой. «Но дело Тьюриена показало, что силы, которые погрузили Россию в ее собственный Темный Век, никуда не делись, и их цель не изменилась». Он пристально посмотрел на Пейси. «И силы, которые принесли религиозный террор и экономическую эксплуатацию на Запад, тоже никуда не делись. С обеих сторон они просто изменили свою позицию, чтобы предотвратить то, что гарантировало бы их уничтожение вместе со всем остальным. По всей планете существует сеть, которая связывает многих Сверенсенов со многими Верикоффами. Они позируют за баннерами и лозунгами, призывающими к освобождению, но освобождение, к которому они стремятся, принадлежит им самим, а не тем людям, которые следуют за ними».
«Да, я знаю», — сказал Пейси. «Мы тоже кое-что раскрыли. Каков ответ?»
Соброскин поднял руку и указал на дальний берег озера. «Насколько нам известно, эти дети могли бы вырасти и увидеть другие миры под другими солнцами. Но ценой этого были бы знания, а знания — враг тирании в любой форме. Они освободили больше людей от нищеты и угнетения, чем все идеологии и верования в истории вместе взятые. Каждая форма крепостничества вытекает из крепостничества разума».
«Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь», — сказал Пейси. «Ты хочешь сказать, что хочешь приехать к нам или что-то в этом роде?»
Русский покачал головой. «Важная война не имеет ничего общего с флагами. Она идет между теми, кто хочет освободить умы детей, и теми, кто хочет лишить их Туриена. Последняя битва проиграна, но война продолжится. Возможно, однажды мы снова поговорим с Туриеном. Но в то же время в Москве назревает еще одна битва за контроль над Кремлем, и именно там я должен быть». Он потянулся за спину за пакетом, который положил на скамейку позади себя, и передал его Пейси. «У нас есть традиция беспощадности в решении внутренних дел, которую ты не разделяешь. Возможно, многие люди не переживут следующие несколько месяцев, и я могу оказаться одним из них. Если так, то я хотел бы думать, что моя работа не была напрасной». Он отпустил пакет и убрал руку. "Там содержится полная запись всего, что я знаю. Это было бы небезопасно для моих коллег в Москве, поскольку их будущее, как и мое, полно неопределенностей. Но я знаю, что вы используете эту информацию мудро, поскольку вы понимаете так же хорошо, как и я, что в войне, которая действительно имеет значение, мы на одной стороне". С этими словами он встал. "Я рад, что мы встретились, Норман Пейси. Успокаивает то, что с обеих сторон существуют связи, которые глубже, чем цвета на картах. Я надеюсь, что мы встретимся снова, но на случай, если этого не произойдет..." Он позволил словам повиснуть и протянул руку.
Пейси встал и крепко сжал его. «Мы сделаем это. И все будет лучше», — сказал он.
«Надеюсь, что так и есть». Соброскин отпустил его, повернулся и пошел прочь вдоль берега озера.
Пальцы Пейси сжались вокруг пакета, пока он стоял и смотрел, как короткая, коренастая фигура рывками уходит, чтобы продолжить свою встречу с судьбой, возможно, умереть, чтобы дети могли смеяться. Он не мог позволить ему, понял он. Он не мог позволить ему уйти, не узнав. «Миколай!» — позвал он.
Соброскин остановился и оглянулся. Пейси ждал. Русский пошёл обратно.
«Битва не проиграна», — сказал Пейси. «Сейчас работает еще один канал связи с Туриеном... в Соединенных Штатах. Ему не нужен ретранслятор. Мы общались с Туриеном неделями. Вот почему Карен Хеллер вернулась на Землю. Все в порядке. Все Сверенсены в мире не смогут остановить это сейчас».
Соброскин долго смотрел на него, прежде чем слова, казалось, дошли до него. Наконец он медленно, едва заметно кивнул головой, его глаза были бесстрастными и далекими, и тихо пробормотал: «Спасибо». Затем он отвернулся и снова пошел, на этот раз медленно, словно в трансе. Пройдя около двадцати ярдов, он остановился, снова посмотрел назад и поднял руку в безмолвном приветствии. Затем он отвернулся и снова пошел, и через несколько шагов его шаг стал легче и быстрее.
Даже на таком расстоянии Пейси увидел ликование на его лице. Пейси наблюдал, как Соброскин исчез среди людей, идущих мимо лодочных сараев дальше по береговой линии, затем повернулся и пошел в противоположном направлении, к мосту Серпентайн.
Глава Двадцать Четвертая
Дом Нильса Сверенссена стоимостью в миллион долларов находился в Коннектикуте, в сорока милях от Нью-Йорка, на берегу двухсотакрового поместья с парковой зоной и деревьями, выходящего на пролив Лонг-Айленд. Дом обрамлял две стороны большого бассейна в форме клеверного листа, расположенного среди террасных берегов кустарников. Теннисный корт с одной стороны и хозяйственные постройки с другой завершали окружение бассейна. Дом был модно современным, просторным, светлым и воздушным, с секциями крыши, простирающимися в чистых, непрерывных плоскостях от гребня почти до уровня земли в некоторых местах, чтобы придать всей конструкции линии и композицию абстрактной скульптуры, и отступающими в других местах, чтобы открыть вертикальные грани и наклонные панели из полированного коричневого камня, плиточной мозаики или стекла. Внушительное центральное строение возвышалось на два уровня и содержало большие комнаты и личные покои Сверенссена. Одно крыло опускалось до одного уровня и включало шесть дополнительных спален и дополнительное жилое пространство для размещения гостей его частых вечеринок по выходным и других мероприятий. Другая часть была двухэтажной, хотя и не такой высокой, как центральная; в ней находились кабинеты Сверенссена и секретаря, библиотека и другие помещения, предназначенные для его работы.
В истории дома Сверенссена было что-то странное.
Лин прилетела в Нью-Йорк в сопровождении одного из агентов Клиффорда Бенсона, который познакомил ее с местным отделением ЦРУ, чтобы изучить их записи для получения дополнительной информации о Сверенссене. Оказалось, что его дом был построен для него десять лет назад строительным подразделением Weismand Industries, Inc., крупной диверсифицированной корпорации. Компания занималась строительством промышленных помещений, а не частных домов, поэтому, без сомнения, они пригласили несколько внешних архитекторов и дизайнеров в качестве консультантов. Что делало проект еще более странным, так это то, что Weismand базировался в Калифорнии; зачем Сверенсену было использовать их, если в этом районе существовало множество квалифицированных фирм?
Дальнейшие проверки показали, что акции Weismand Industries в основном принадлежали канадскому страховому консорциуму, тесно связанному с тем же британским банковским братством, которое, наряду со своими французскими и швейцарскими связями, дало старт блестящей карьере Сверенссена после его внезапного возвращения из безвестности. Просто ли Сверенссен отплатил за услугу или были другие причины, по которым он счел необходимым построить свой дом, используя компанию, с которой у него были тесные и, предположительно, конфиденциальные связи?
Лин снова задала себе этот вопрос, когда она полулежала в бикини на шезлонге у бассейна и изучала дом сквозь промежуточные цветочные клумбы и кустарники. Сверенсен, в солнечных очках и одетый в пару алых плавок, сидел в нескольких футах от него за столиком под зонтиком, пил ледяной лимонад и разговаривал с мужчиной, которого он представил как Ларри. Блондинка по имени Шерил нежилась лицом вниз и голая на другом шезлонге неподалеку, в то время как две другие девушки, Сэнди и Кэрол, смеялись и кричали в бассейне с персонажем средиземноморской внешности по имени Энрико. Сэнди была топлес, и целью происходящего mklйe, очевидно, было сделать ее также бездонной. Еще одна пара была здесь ранее, но ее не было уже около часа. Был пятничный полдень, и ожидалось, что к вечеру прибудет еще больше людей, плюс несколько на следующее утро. Сверенссен описал это событие как «приятную встречу интересных друзей», когда Лин позвонила ему в четверг утром.
Единственное, что показалось ей немного необычным в доме, — это офисное крыло, решила она, осматривая его. Сверенсен подчеркивал, что оно не открыто для посетителей, когда показывал ей его ранее. Это казалось вполне разумным, но что-то в нем было иным, поняла она. Эта часть здания не была построена по тому же воздушному и открытому дизайну, что и остальная часть здания, с ярдами окон из зеркального стекла и раздвижными стеклянными дверями, ведущими внутрь. Вместо этого она была прочной, с небольшими окнами, расположенными высоко над землей. Они выглядели толстыми и, казалось, больше подходили для защиты от солнечного света, как и для всего остального. Присмотревшись, она убедилась, что то, что сначала показалось декоративной отделкой на окнах, на самом деле было тщательно замаскированными решетками, гарантированно исключающими любую возможность проникновения — не только грабителей, но и танка. Дверей наружу не было вообще; единственный доступ в крыло был изнутри дома. Если бы она не присматривалась специально, то никогда бы этого не заметила, но офисное крыло, скрытое за облицовкой плиткой и покраской в тон остальной части дома, было настоящей крепостью.
Шум из бассейна достиг апогея, который перешел в визг, когда Энрико вынырнул из потока воды и тел, победно размахивая нижней частью купальника Сэнди над головой. «Один вниз, один вперед», — закричал он.
«Нечестно!» — закричал Сэнди. «Я тонул. Это несправедливое преимущество».
«Очередь Кэрол», — крикнул Энрико.
«Чёрт возьми», — рассмеялась Кэрол. «Это неравенство. Сэнди, помоги мне, и давай схватим этого ублюдка». Снова началась суматоха.
«Похоже, им нужна помощь», — сказал Сверенсен, поворачивая голову, чтобы посмотреть на Лин. «Давай, присоединяйся. Здесь нет никаких ограничений на то, как ты можешь развлекаться, ты же знаешь».
Она откинула голову на приподнятый конец шезлонга и выдавила улыбку. «О, иногда зрелищные виды спорта бывают такими же веселыми. В любом случае, они, кажется, справляются неплохо. Я буду в резервном дивизионе».
«Она умна и экономит энергию», — сказал Ларри, обращаясь к Сверенсену и широко подмигивая Лин. Она хорошо притворилась, что не замечает.
«Очень мудро», — сказал Сверенссен.
«Настоящее веселье начнется позже», — объяснил Ларри, ухмыляясь. Лин удалось выдавить из себя полуулыбку, одновременно размышляя, как она с этим справится. «Мы найдем тебе много новых друзей. Они здесь замечательные люди».
«Я не могу дождаться», — сухо сказала Лин.
«Разве она не очаровательна», — сказал Сверенсен, взглянув на Ларри и одобрительно посмотрев на Лин. «Я встретил ее в Вашингтоне, знаешь ли — очень удачная встреча. У нее есть люди, которых она навещает здесь, в Нью-Йорке». Это заставило ее почувствовать себя товаром, что, вероятно, было довольно близкой оценкой ее ситуации. Она не была особенно удивлена; если бы она не была готова подыграть ради видимости, она бы вообще не пришла.
«Я часто бываю в Вашингтоне», — сказал Ларри. «Ты там работаешь или что?»
Лин покачала головой. «Э-э-э. Я работаю в Space Arm в Хьюстоне — компьютеры, лазеры и люди, которые весь день говорят о цифрах, но это — заработок».
«А, но мы собираемся это изменить, не так ли, Лин», — сказал Сверенссен. Он посмотрел на Ларри. «На самом деле я думал о чем-то в Вашингтоне, что ей бы идеально подошло и оказалось бы гораздо интереснее, я уверен. Ты помнишь Фила Грейзенби? Я обедал с ним как-то, когда был там недавно, и он хочет кого-то яркого и привлекательного, чтобы управлять новым агентством, которое он открывает. И он говорит о действительно стоящих деньгах».
«Нам придется встретиться там, если ты приедешь», — сказал Ларри Лин. Он скривился. «О, но это бизнес, и он долго не доедет. Зачем ждать до Вашингтона? Мы можем узнать друг друга прямо здесь. Ты здесь один?»
«Да, она свободна», — пробормотал Сверенссен.
«Это здорово!» — воскликнул Ларри. «Я тоже, и я идеальный парень для того, чтобы знакомить здесь новых людей. Поверь мне, дорогая, ты сделала правильный выбор. У тебя, должно быть, хороший вкус. Вот что я тебе скажу — ты можешь составить мне компанию в одной из игр позже. Так что мы договорились, верно?»
«Я живу настоящим», — сказала Лин. «Предположим, мы позволим будущему самому о себе позаботиться, ладно?» Она потянулась, чтобы прищуриться на солнце, затем посмотрела на Сверенсена. «Сейчас все, на что я буду годна, — это случай лучевой болезни, если не прикроюсь. Я пойду в тень и надену что-нибудь другое, пока немного не остынет. Увидимся позже?»
«Конечно, дорогая», — сказала Сверенсен. «Последнее, чего мы хотим, — чтобы ты оказалась в списке жертв». Лин вылезла из шезлонга и пошла к дому. «Думаю, тебе придется немного постараться, чтобы выиграть, прежде чем...» — услышала она бормотание Сверенсена. Остальное потонул в очередном крике из бассейна.
Шерил подняла голову и наблюдала, как Лин исчезла среди кустов. «Тебе нечего предложить, Ларри», — сказала она. «Теперь
«Так что же не так с нами обоими?» — спросил Ларри.
В комнате Лин стояли две двуспальные кровати, и она была так же роскошно обставлена и оборудована, как и любая другая часть дома. Она должна была делить ее с кем-то по имени Донна, которая еще не приехала. Внутри она сняла бикини и надела рубашку и шорты. Затем она постояла у окна, задумавшись на некоторое время.
В комнате был экран datagrid, но она не хотела звонить, так как была большая вероятность, что он прослушивался. В любом случае, ей это не нужно было делать, если она хотела выйти, потому что люди Клиффорда Бенсона заранее предвидели это. Внутри ее сумки через плечо в шкафу был микроэлектронный передатчик, который выглядел как пудреница, но посылал сигнал, когда она отпирала предохранитель и нажимала замаскированную кнопку. Если она нажимала его один раз, агент ЦРУ звонил домой в течение нескольких секунд, представившись братом с новостями о чрезвычайной ситуации в семье и сообщая, что такси уже едет за ней. Если она нажимала его три раза, два агента в аэромобиле, припаркованном в миле от главных ворот, приезжали менее чем через полминуты, но эта опция была доступна только в случае, если она попадет в настоящую беду. Но она пока не хотела выходить. Дом был пуст и тише, чем когда-либо до конца выходных. Больше никогда не будет такого шанса осмотреть это место с минимальным риском быть потревоженной. Она, черт возьми, не струсила бы после пары часов, когда нечего было сообщить, сказала она себе.
Она глубоко вздохнула, нервно прикусила губу, подошла к двери, приоткрыла ее и прислушалась. Казалось, все замерло. Когда она вышла в коридор, из-за двери напротив раздался полусдавленный смешок. Она остановилась на секунду; больше не было слышно никаких звуков, и она тихо двинулась к центральной части дома.
Проход вел через небольшой кабинет в большую, центральную, открытую комнату, которая поднималась на всю высоту здания, одна сторона которой была наклонной стеной из стеклянных панелей, обращенной к задней части дома. Комната была локтевой формы, с толстым ковром и имела утопленный пол перед большим камином из кирпичной кладки, с участками приподнятых полов вокруг него, наклоненными к проемам и лестницам, которые давали доступ к другим частям дома.
Приглушенные голоса и кухонные шумы доносились из одного из коридоров, но она не обнаружила никаких признаков домашнего персонала Сверенссена в непосредственной близости. Она медленно осмотрела мебель, украшения, картины на стенах и фурнитуру над головой, но не нашла ничего, что выглядело бы неуместным. Остановившись, чтобы прокрутить в уме модель планировки, она выбрала узкий коридор, который, казалось, вел к офисному крылу, и пошла по нему.
В конце концов, после исследования системы комнат, в которые ее привел коридор, большинство из которых она уже видела в ходе краткой экскурсии, которую провел ей Сверенссен, она вернулась к тому, что, казалось, было единственной дверью, которая открывалась в офисное крыло. Она осторожно попробовала ручку, но она была заперта, как она и ожидала. Когда она постучала по ней костяшкой пальца, звук, который она издала, был ровным и твердым, даже от частей, которые выглядели как обычные деревянные панели. Они могли быть деревянными на поверхности, но под ними было много чего еще; эта дверь была поставлена там, чтобы не пропускать гораздо больше, чем просто сквозняки. Без перфоратора или армейского отряда по сносу она не собиралась продвигаться дальше в этом направлении, поэтому она повернулась, чтобы вернуться в центральную часть дома. Когда она начала двигаться, она вспомнила одну из скульптур, которую видела в центральной комнате. В тот момент она не произвела на нее особого впечатления, но теперь, когда она снова об этом подумала, она поняла, что в ней было что-то смутно знакомое. Конечно, нет, подумала она, пытаясь снова визуализировать это в уме. Это просто невозможно. Она нахмурилась, и ее шаг немного ускорился.
Изделие стояло в освещенной нише с одной стороны кирпичного камина — абстрактная форма, выполненная в каком-то серебряном и золотом полупрозрачном кристалле, около восьми дюймов в высоту и установленная на прочном черном основании. По крайней мере, когда она мельком взглянула на него несколько минут назад, она подумала, что это абстрактно. Но теперь, когда она подняла его и медленно повертела в руках, она убедилась больше, чем когда-либо, что его форма не могла быть просто совпадением.
Ее самая нижняя часть представляла собой композицию поверхностей и форм, которые могли означать что угодно, но выступающая из центра, чтобы сформировать основную часть конструкции, была сужающаяся колонна из тонко вырезанных террас, уровней и промежуточных контрфорсов, поднимающихся вверх по характерным изгибам. Может ли это представлять башню? — задавалась она вопросом. Башню, которую она видела не так давно. Три тонких шпиля продолжали подниматься вверх от вершины главной колонны — три шпиля, поддерживающие круглый диск прямо под их вершинами. Платформа? Диск имел более тонко вырезанные детали на своей поверхности. Она перевернула скульптуру... и ахнула. Там было больше деталей, определяющих легко различимый узор концентрических колец — на
Ее рука дрожала, когда она осторожно ставила скульптуру на место. Во что, черт возьми, она вляпалась? — спросила она себя. Ее первым желанием было вернуться в свою комнату, собрать вещи и быстро уйти; но когда она заставила себя успокоиться и свой разум мыслить более ясно, она поборола это чувство. Возможность узнать больше была уникальной, и она больше никогда не представится. Если бы было больше, никто бы никогда не узнал, если бы она не нашла это сейчас. Она закрыла глаза на секунду и сделала глубокий вдох, чтобы собрать запасы нервной энергии, чтобы довести дело до конца.
Ей нужно было узнать больше о крыле офиса, но, похоже, попасть внутрь не было возможности. Может быть, она могла бы подобраться поближе каким-то другим способом... . . . под ним, может быть? В таком доме наверняка были бы подвалы. Вероятно, где-то в направлении кухни была бы лестница. Она двинулась к концу коридора, ведущего туда; голоса все еще были слышны, но они казались закрытыми. Две двери оказались шкафами. Третья, которую она попробовала, открыла пролет деревянной лестницы, ведущей вниз. Она вошла, осторожно закрыла за собой дверь и спустилась.
Подвал, в котором она оказалась, выглядел обычно, со скамейкой и несколькими стойками для инструментов, складским помещением и множеством труб и каналов. Какое-то оборудование, вероятно, центральный кондиционер, гудело за жалюзийной дверью с одной стороны. Из этого подвала открывались еще два, по одному в каждом направлении двух рукавов дома; она двинулась в тот, что вел к офисному крылу. Это было еще одно складское помещение, полное коробок и остатков отделочных материалов. Перегородка с щелью в центре отгораживала дальний конец. Лин пересекла территорию и заглянула в щель. Подвал не продолжался под офисным крылом, а заканчивался голой стеной на дальней стороне небольшого пространства за перегородкой. Когда Лин огляделась и изучила окрестности, она поняла, что часть подвалов, в которую она вошла, странно отличалась от остальных структурно, особенно глухая стена напротив нее.
Линия, где соединялись стена и потолок, была образована стальной балкой, которая, должно быть, имела размеры пятнадцать дюймов по фланцу, по крайней мере, и ее поддерживали еще два, столь же массивных элемента, спускающихся по углам и заканчивающихся чем-то вроде прочных бетонных фундаментов, частично видимых вдоль нижней части стен и уходящих в пол. Потолок также был укреплен балками и поперечными связями, закрепленными на углах. Все было выкрашено в белый цвет, чтобы слиться с общим фоном других подвальных помещений, и случайный посетитель, вероятно, никогда бы этого не заметил; но для того, кто искал необычное и имел особый интерес к этой части дома, тяжелые конструкции выделялись безошибочно.
Итак, само офисное крыло не было над какой-либо частью подвалов, а было построено на твердой земле, и она смотрела на одну сторону его фундамента и подпорок. Он был построен из материалов и способом, которые могли бы выдержать линкор. Что могло быть наверху, что могло бы раздавить фундамент обычного дома и сделать все это необходимым? - задавалась она вопросом.
И тут она вспомнила дыры, которые она видела в бетоне в МакКласки.
Система межзвездной связи Туриена, когда она была включена и работала, содержала микроскопический, искусственно созданный тороид черной дыры.
Но эта идея была еще более безумной. Дом был построен десять лет назад. Никто не слышал о Ганиминцах, не говоря уже о Туриене, в 2021 году.
Она медленно отступила от перегородки и ошеломленно повернулась к лестнице.
Наверху лестницы она остановилась на некоторое время, чтобы дать время утихнуть стуку в груди и взять под контроль свой шатающийся разум. Затем она приоткрыла дверь и приблизила к ней взгляд как раз вовремя, чтобы мельком увидеть, как Сверенсен уходит из поля зрения за угол в стене около угловой комнаты. Он поворачивал голову из стороны в сторону, когда двигался, словно искал что-то... или кого-то. Лин тут же взорвалась новым спазмом дрожи и дрожания. Внезапно Навкоммс и Хьюстон показались очень далекими. Если она когда-нибудь выберется отсюда, она больше никогда не захочет покидать уют своего собственного офиса.
Если бы Сверенсен искал ее, он бы уже попытался постучать в дверь ее комнаты. Та ее часть, которая чувствовала себя виноватой, сказала ей, что ей нужна причина, чтобы не быть здесь. Она подумала несколько секунд, затем вышла в коридор и пошла в другую сторону, на кухню. Через минуту она вернулась с чашкой кофе в руках и начала возвращаться в гостевую часть дома.
«О,
«Я пошла выпить кофе», — сказала она, как будто это не было очевидно. Она тут же почувствовала себя классической тупой девкой; но, по крайней мере, ей удалось удержаться от того, чтобы продолжить свое заявление бессмысленным смехом. Она была уверена, что Сверенсен смотрит через ее плечо на скульптуру в нише. Она могла представить ее в своем мысленном взоре с неоновой вывеской в шестидюймовых буквах сверху, кричащей: «МЕНЯ ПЕРЕНЕСЛИ». Каким-то образом она удержалась от побуждения повернуть голову.
«Я бы не подумал, что кто-то из Хьюстона будет беспокоиться о солнце», — заметил он. «Особенно кто-то с таким загаром, как у вас». Его голос был внешне непринужденным, но в нем был подтекст, который приглашал к объяснению.
На секунду или две она почувствовала себя в ловушке. Потом она сказала: «Я просто хотела уйти на некоторое время. Твой друг... Ларри, начал вести себя слишком навязчиво. Думаю, мне нужно время, чтобы привыкнуть к этому».
Сверенсен посмотрел на нее с сомнением, как будто она только что подтвердила его опасения по поводу чего-то. «Ну, я надеюсь, что вам удастся немного расслабиться, прежде чем это затянется надолго», — сказал он. «Я имею в виду, что вся идея пребывания здесь — наслаждаться. Было бы так стыдно, если бы один человек позволил своим запретам испортить атмосферу для всех остальных, не так ли?»
Несмотря на замешательство, Лин не смогла сдержать резкости в голосе. «Слушай... Я пришла сюда не совсем с таким намерением», — сказала она ему. «Ты ничего не говорил о том, чтобы играть музыкальных людей».
На лице Сверенссена появилось страдальческое выражение. «О, боже, я надеюсь, ты не собираешься проповедовать какую-нибудь буржуазную мораль. А чего ты ожидал? Я сказал, что буду развлекать друзей, и я ожидаю, что их будут развлекать и заставят почувствовать себя желанными гостями в соответствии с их вкусами».
«
«Вы хотите сказать, что
«Я не ожидал, что со мной будут обращаться как с конфетой, которой можно помахать перед этими взрослыми детьми».
«Вы говорите как подросток. Разве я не имею права ожидать от вас, как от моего гостя, ведения себя общительно в ответ на мое гостеприимство? Или вы вообразили, что я какой-то филантроп, который открывает свой дом миру из соображений чистой благотворительности? Могу вас заверить, что я совсем не такой, как и никто другой, у кого есть интеллект, чтобы понимать реалии жизни».
«Кто сказал что-то о благотворительности? Разве уважение к людям не имеет к этому никакого отношения?»
Сверенсен усмехнулся. Очевидно, нет. «Еще один опиум для среднего класса. Все, что я могу вам сказать, это то, что любые фантазии, которые вы лелеяли, по всей видимости, были печально необоснованными». Он вздохнул и пожал плечами, по-видимому, уже отбросив этот вопрос как безнадежное дело. «У вас есть возможность наслаждаться жизнью, совершенно свободной от финансовых или иных забот, но чтобы воспользоваться ею, вам нужно отбросить множество глупых защитных представлений, оставшихся с детства, и прагматично оценить свою ситуацию».
Глаза Лин сверкали, но ей удалось сдержать голос. «Думаю, я только что это сделала». Ее тон сказал все остальное.
Сверенссен выглядел равнодушным. «В таком случае я предлагаю вам без дальнейших промедлений вызвать себе такси и вернуться в свой мир неуместного романтизма и несбыточных мечтаний», — сказал он. «Для меня это действительно не имеет значения. Я могу привести сюда кого-нибудь другого в течение часа. Выбор полностью за вами».
Лин стояла совершенно неподвижно, пока не подавила желание выплеснуть кофе ему в лицо. Затем она отвернулась и, собрав все силы на сохранение спокойствия, пошла в сторону своей комнаты. Сверенсен холодно проводил ее взглядом в течение нескольких секунд, затем презрительно пожал плечами и поспешил через боковую дверь присоединиться к остальным у бассейна.
Два часа спустя Лин сидела в самолете, направлявшемся в Вашингтон, рядом с агентом ЦРУ, который сопровождал ее в Нью-Йорк. Вокруг них сидели семьи, пары, люди в одиночку и люди вместе; некоторые были одеты в деловые костюмы, некоторые в куртки, а другие в повседневные рубашки, свитера и джинсы. Они разговаривали, смеялись, читали и спали — просто обычные, здравомыслящие, цивилизованные люди, занимающиеся своими делами. Ей хотелось обнять каждого из них.
Глава Двадцать Пятая
В иллюзорном мире творений VISAR Карен Хеллер была ростом в полмиллиарда миль и парила в космосе. Слабо связанная двойная система звезд размером с шарик для пинг-понга, одна желтая и одна белая, медленно вращалась перед ней, в то время как мириады других светились как точки света в бесконечной черноте, простирающейся во все стороны. Центр масс двух звезд находился в одном из фокусов сильно вытянутого эллипса, наложенного на вид VISAR, прослеживающего орбиту планеты Сурио.
Висящий в космосе рядом с Хельтером и похожий на некоего космического бога, созерцающего материальную вселенную, словно это игрушка, Данчеккер протянул руку, чтобы указать на планету, скользящую по своей траектории в ускоренной симуляции VISAR. «Условия, с которыми сталкивается Сурио на противоположных концах эллипса, совершенно разные», — сказал он. «На одном конце он находится в непосредственной близости от обоих своих солнц и поэтому очень горячий; на другом он удален от них и поэтому довольно прохладный. Его год чередуется между долгой океанической фазой в течение прохладного периода и столь же долгой горячей фазой, во время которой у Сурио практически нет гидросферы. Эесян говорит мне, что это уникальный мир среди миров, которые турийцы обнаружили до сих пор».
«Это увлекательно», — сказал Хеллер, завороженный. «И вы говорите, что жизнь возникла там, несмотря на эти условия. Это звучит как нечто невозможное».
«Я тоже так думал», — сказал ей Данчеккер. «Эйсян должен был показать мне это, прежде чем я поверил в обратное. Это то, что я хотел показать вам. Давайте спустимся и поближе рассмотрим саму планету».
Казалось, они мчались к Сурио, когда VISAR ответил на словесный сигнал. Звезды исчезли позади них, а планета быстро росла и раздувалась в сферу, которая расплющивалась под ними, когда они спускались с неба. Она находилась в прохладной, океанической фазе, и по мере погружения вниз они уменьшались в размерах, так что море, простирающееся от горизонта до горизонта, выглядело нормально.
Затем они оказались под водой, а вокруг них в океане плавали и извивались странные инопланетные формы жизни.
Черное, похожее на рыбу существо, смутно напоминающее некоторые виды акул, казалось, выделилось, их точка зрения постепенно перемещалась по мере того, как они следовали за ним. Затем, когда VISAR изменил содержание информации, вводимой в их зрительные системы, тело и мягкие ткани существа превратились в полупрозрачную дымку, чтобы ясно показать структуру его скелета. Свет, просачивающийся через воду сверху, внезапно погас, затем снова загорелся, затем продолжил мерцать равномерно, как стробоскоп замедленной съемки. Изображение рыбы оставалось неподвижным перед ними. «Циклы дня и ночи», — объяснил Данчеккер в ответ на вопросительный взгляд Хеллера. «VISAR ускоряет их и искусственно замораживает это изображение, чтобы мы могли его наблюдать. Вы уже заметили, что интенсивность дневных периодов увеличивается?»
Хеллер. Она также заметила, что скелет существа начал слегка меняться. Его позвоночник укорачивался и становился толще, а кости внутри плавников удлинялись и дифференцировались в четко различимые сочлененные сегменты. Кроме того, плавники медленно мигрировали к нижней части существа. «Что там происходит?» — спросила она, указывая.
«Я подумал, что вам будет интересно посмотреть на эту адаптацию», — ответил Данчеккер. «Год становится теплее, и океаны вокруг нас начали быстро испаряться». VISAR услужливо поднял их высоко над поверхностью, чтобы подтвердить это заявление. С момента их прибытия облик планеты уже изменился до неузнаваемости. Океаны отступили в ряд крутобоких бассейнов, обнажив широкие шельфы, которые теперь соединяли в обширные массивы суши то, что раньше было разбросанными островами и малыми континентами. Ковры растительности ползли наружу за отступающими береговыми линиями и вверх в то, что было бесплодными горными районами. Образовалось плотное облачное одеяло, из которого непрерывные дожди пропитывали высокогорья.
Они наблюдали за тем, как некоторое время продолжалась поверхностная трансформация, а затем снова спустились, чтобы проследить локальные события в мелководном эстуарии, образованном там, где река, стекающая с дождливых районов вглубь суши, прорезала траншею через открытый континентальный шельф к одному из уменьшающихся океанических бассейнов. Существо, которое они изучали ранее, теперь было амфибией, живущей на илистых отмелях, с уже функционирующими рудиментарными ногами и полностью дифференцированной, подвижной головой. «Оно растворяет свои кости с помощью специально выделяемых жидкостей, запускаемых экологическими сигналами, и отращивает новый скелет, более подходящий для существования в его изменившейся среде», — прокомментировал Данчеккер. «Довольно примечательно».
Хеллеру это показалось слишком радикальным решением. «Разве он не мог остаться рыбой и просто уйти в океаны?» — спросила она.
«Очень скоро не будет никаких океанов, — сказал ей Данчеккер. — Подожди и увидишь».
Океаны сжались до изолированных бассейнов, окруженных грязью, а затем полностью высохли. По мере того, как климат становился жарче, реки с высокогорий стали ручейками, текущими вниз по склону, в конце концов испарившись, прежде чем достичь бассейнов, и то, что было морским дном, превратилось в пустыни. Растительность отступала по шельфам, пока не превратилась в разрозненные оазисы жизни, упорно цепляющиеся за самые высокие плато и горные вершины. Существо мигрировало вверх и теперь было полностью адаптированным обитателем суши с чешуйчатой кожей и цепкими передними конечностями, мало чем отличающимся от некоторых из самых ранних наземных рептилий. «Теперь оно находится в своем полностью преобразованном состоянии», — сказал Данчеккер. «По мере того, как Сурио проходит год, циклы животных повторяются от одной крайности морфологии к другой. Удивительный пример того, насколько цепкой может быть жизнь в неблагоприятных условиях, вы не согласны?»
День удлинялся, поскольку периоды света от двух солнц накладывались друг на друга, а затем снова укорачивался, поскольку Сурио обходил кончик своей орбиты и начинал свой долгий разворот наружу в другую холодную фазу. Растительность начала продвигаться вниз по склонам гор, конечности существа начали уменьшаться, и вся последовательность медленно пошла в обратном направлении. «Как вы думаете, может ли когда-нибудь возникнуть разум в таком месте?» — с любопытством спросил Хеллер.
«Кто может сказать?» — ответил Данчеккер. «Несколько дней назад я бы сказал, что то, что мы только что увидели, немыслимо».
«Это фантастика», — пробормотал Хеллер с благоговением.
«Нет, это реальность», — сказал Данчеккер. «Реальность гораздо более фантастична, чем все, что может придумать человеческое воображение без посторонней помощи. Разум не может, например, визуализировать новый цвет, такой как инфракрасный или ультрафиолетовый. Он может только манипулировать комбинациями элементов, которые он уже испытал. Все, что является по-настоящему новым, может прийти только из внешней Вселенной. И раскрытие истины, которая там лежит, конечно, является функцией науки».
Хеллер подозрительно посмотрел на него. «Если бы я не знала тебя лучше, я бы подумала, что ты пытаешься начать спор», — поддразнила она. «Давай вернемся, пока этот разговор не зашел дальше, и посмотрим, не позвали ли уже Вика».
«Согласен», — тут же сказал Данчеккер. «ВИЗАР, вернитесь к МакКласки, пожалуйста».
Он встал с кресла, вышел в коридор персептрона и подождал немного, пока Хеллер не вышел из одной из других кабинок. Они вышли через вестибюль, были спущены на уровень земли и через несколько секунд уже шли вдоль перрона к столовой.
«Я не собираюсь позволять вам этого делать», — начал Хеллер после короткого молчания. «Я начинал в юриспруденции, которая тоже во многом связана с раскрытием правды, вы знаете. И ее методы столь же научны. То, что вам, ученым, нужны компьютеры, чтобы делать за вас вашу работу, не дает вам монополии на логику».
Данчеккер на мгновение задумался. «Ммм... очень хорошо. Если кого-то смущает математическая неграмотность, то, полагаю, юриспруденция предоставляет некую альтернативу», — высокомерно признал он.
«Да правда? Я бы сказал, что это требует гораздо большей изобретательности. Более того, это нагружает интеллект способами, о которых ученым никогда не приходится беспокоиться».
«Какое необычное заявление! И как бы это было, позвольте спросить?»
«Природа часто сложна, но никогда не бывает нечестной, профессор. Как часто вам приходилось бороться с преднамеренной фальсификацией доказательств или с оппонентом, столь же заинтересованным в сокрытии истины, как вы в ее раскрытии?»
«Хм! А когда в последний раз вам приходилось подвергать свои гипотезы проверке строгими экспериментальными доказательствами, а? Ответьте мне на это», — бросил вызов Данчеккер.
«Мы не наслаждаемся роскошью повторяемых экспериментов», — ответил Хеллер. «Немногие преступники согласятся на повторное совершение преступлений в контролируемых лабораторных условиях. Так что, видите ли, нам нужно сохранять остроту ума, чтобы быть правыми с первого раза».
«Хм, хм, хм...»
Они хорошо рассчитали время своего возвращения в МакКласки. Хант позвонил как раз в тот момент, когда они вошли в диспетчерскую. «Как быстро вы сможете вернуться сюда?» — спросил его Данчеккер. «У Карен были некоторые замечательные мысли, с которыми после некоторых размышлений я вынужден согласиться. Нам нужно обсудить их при первой же возможности».
«Грегг и я немедленно уезжаем», — сказал ему Хант. «Мы только что узнали о визите Джона в город. Это проливает совершенно новый свет на все. Нам нужно как можно скорее поговорить с правлением. Вы можете это исправить?» Это означало, что отчет Паккарда о встрече Пейси с Соброскиным прибыл в Хьюстон, и встреча с Калазаром и Тьюриенсом была срочно необходима.
«Я немедленно этим займусь», — пообещал Данчеккер.
Час спустя, когда Хант и Колдуэлл были еще в пути, а Данчеккер уже договорился с Калазаром, из Вашингтона позвонил Джерол Паккард. «Придержите все», — приказал он. «Мэри вернулась. Мы сейчас же посадим ее на самолет, который доставит вас. Что бы вы ни думали, что уже знаете, я гарантирую, что это не половина того, что есть. Она просто взорвала нам мозги. Ничего не делайте, пока она не поговорит с вами».
«Я немедленно этим займусь», — вздохнул Данчеккер.
Глава Двадцать Шестая
Для Имареса Брогильо, премьер-министра Федерации Евленских Миров и главы Евленской составляющей цивилизации Туриен, последние несколько месяцев были отмечены неожиданными кризисами, которые грозили нарушить тщательно продуманные планы поколений.
Сначала произошло внезапное и совершенно непредсказуемое возвращение Шапьерона
Это подозрение усилилось несколько месяцев спустя, когда турийцы тайно возобновили свой диалог с Землей с беспрецедентной целью перепроверки информации, предоставленной JEVEX. Брогильо не мог открыто оспорить это развитие событий, поскольку это раскрыло бы существование источников информации на Земле, которые турийцы не могли позволить обнаружить, но с помощью некоторых быстрых действий он нейтрализовал попытку, по крайней мере на время, обеспечив контроль над земным концом связи. Его попытка противостоять неожиданному советскому шагу по открытию второго канала не оказалась столь успешной, и он был вынужден прибегнуть к более отчаянным мерам, выведя связь из строя — чего он избегал до этого момента из-за риска того, что турийцы решат продолжить диалог более прямыми средствами. Он рассчитал, что они будут долго колебаться, прежде чем нарушить свое соглашение столь открытым образом.
Турийцы не стали разглашать свой контакт с Землей, упоминая об инциденте. Советники Брогильо интерпретировали это как подтверждение того, что меры, принятые для убеждения турийцев в том, что Земля несет ответственность за разрушение ретранслятора, увенчались успехом. Еще одним следствием было то, что созданный образ враждебной и агрессивной Земли сохранился нетронутым, что, как считалось, было достаточным, чтобы отговорить турийцев от дальнейших попыток посадки.
Таким образом, после нескольких тревожных мгновений ставка, похоже, окупилась. Единственной оставшейся проблемой был
Он чувствовал глубокое удовлетворение от сложного вызова, решенного, когда он стоял в одном конце Военной комнаты, глубоко под горным хребтом на Евлене, окруженный своей свитой советников и военных стратегов, следя за сообщениями, поступающими через JEVEX от приборов, отслеживающих Шапьерон во
Униформу еще не носили открыто, и это место не было известно ганимейцам, которые посещали Евлен и иногда оставались там на длительные периоды по разным причинам. Организация, планирование и тренировочные операции все еще проводились в тайне, но уже был готов появиться зародышевый офицерский корпус с установленной командной цепочкой к ядру обученных активных подразделений, на основе которого можно было бы в короткие сроки начать строить тщательно разработанную программу набора. Заводы, скрытые глубоко под поверхностью Уттана, одного из отдаленных миров, контролируемых Евленом, в течение нескольких лет постоянно накапливали оружие и боеприпасы, и планы полностью перевести всю еврейскую промышленную и экономическую машину на военные рельсы находились на продвинутой стадии.
Но время еще не пришло. В одном или двух случаях события последних месяцев почти побудили его поддаться чрезмерной реакции и панике его меньших помощников и действовать преждевременно. Но, думая ясно, с мужеством и чистой силой воли, он провел их через препятствия и уничтожил проблемы одну за другой, пока, наконец, не остался только вопрос Шапьерона
«Цель приблизилась к цели в пределах одного периода сканирования», — объявил JEVEX. Атмосфера в комнате была напряженно-выжидательной.
Гарвейн Эсторду, один из научных советников Брогильо, казался нервным. «Мне это не нравится», — пробормотал он. «Я все равно считаю, что нам следовало бы перенаправить корабль и интернировать его в Уттане или где-то еще. Это...» Он покачал головой. «Это слишком экстремально. Если турийцы узнают, у нас не будет защиты».
«Это уникальная возможность. Ганиминцы психологически готовы обвинить Землю», — заявил Брогильо. «Такой возможности больше не будет. Такие моменты нужно использовать и эксплуатировать, а не тратить на робость и нерешительность». Он презрительно посмотрел на ученого. «Вот почему я командую, а вы подчиняетесь. Гениальность — это знание разницы между приемлемым риском и безрассудством, а затем готовность играть по-крупному. Великие вещи никогда не достигались полумерами». Он фыркнул. «Кроме того, что могли сделать турийцы? Они не могут противопоставить силу силе. Их наследие оставило их, к сожалению, плохо подготовленными к тому, чтобы иметь дело с реалиями Вселенной на тех условиях, которые диктует Вселенная».
«Тем не менее, они выжили в течение долгого времени», — заметил Эсторду.
«Искусственно, потому что они никогда не сталкивались с испытанием оппозиции», — заявил генерал Уайлотт, подхватывая партийную линию с одной стороны Брогильо. «Но испытание силой — естественный закон Вселенной. Когда развернется более естественный ход событий, они не одержат верх. Они не закалены, чтобы возглавить наступление в неизведанные края Галактики».
«Это говорит солдат», — сказал Брогильо, злобно хмурясь на Эсторду и остальных ученых. «Вы блеете, как ганимейские овцы, пока находитесь в безопасности стада, но кто защитит вас, когда вы выйдете на гору, чтобы встретиться со львами?»
В этот момент JEVEX снова заговорил: «Последние данные анализируются». В штабе Jevlenese сразу же наступила тишина. «Цель больше не регистрируется в данных сканирования. Все следы исчезли. Уничтожение произведено со стопроцентным успехом. Миссия выполнена».
Напряжение резко спало, и со всех сторон раздался шквал облегченного шепота. Брогильо позволил себе мрачную улыбку удовлетворения, выпрямляясь во весь рост, чтобы принять поздравления, адресованные ему со всего зала. Его грудь раздулась от ощущения силы и власти, которые символизировала его форма. Уайлотт повернулся и выбросил руку в резком еврейском салюте, приветствуя лидера. Остальные военные последовали его примеру.
Брогильо небрежно вернулся, подождал несколько мгновений, пока волнение не утихнет, затем поднял руку. «Это лишь малая толика того, что грядет», — сказал он им, и его голос гремел, разносясь по дальним углам комнаты. «Ничто не встанет на нашем пути, когда Евлен двинется вперед к своей судьбе. Турийцы станут пучками соломы, потерянными в урагане, который пронесется сначала по Солнечной системе, а затем по Галактике. ВЫ ОСМЕЛИТЕСЬ ПОСЛЕДОВАТЬ ЗА МНОЙ?»
«МЫ СМЕЕМ!» — последовал ответ.
Брогильо снова улыбнулся. «Вы не будете разочарованы», — пообещал он. Он подождал, пока в комнате станет тихо, а затем сказал более мягким тоном: «Но в то же время у нас есть наш хороший
«Да, Ваше Превосходительство», — подтвердил JEVEX. Последовала короткая задержка. Затем JEVEX сообщил: «VISAR сообщает мне, что Калазар в настоящее время находится на совещании и спрашивает, может ли вопрос подождать».
«Я только что получил новости самого серьезного характера», — сказал Брогильо. «Это не может ждать. Передайте мои извинения Калазару и сообщите VISAR, что я должен настаивать на немедленном отправлении в Туриен. Сообщите VISAR, что у нас есть основания полагать, что
Прошла минута или две. Затем JEVEX объявил: «Калазар примет вас немедленно».
Глава Двадцать Седьмая
В Хьюстоне Колдуэлл описал Ханту сеть реальной власти, которая, возможно, скрывалась по всему миру на протяжении столетий, действуя для сохранения привилегий и продвижения собственных интересов путем противодействия и контроля научного прогресса. Попытка сначала расстроить, а затем и вовсе прекратить связь с Туриеном казалась соответствующей такой структуре власти и политике.
Затем Данчеккер позвонил в явно взволнованном состоянии от МакКласки с новостями о том, что Карен Хеллер открыла совершенно новое измерение всей ситуации. Прибыв на Аляску несколько часов спустя, Хант и Колдуэлл узнали о доказательствах, позволяющих предположить, что евленцы вмешивались в технологическое развитие Земли с самого начала ее истории, пока они росли в числе, реорганизовывались и получали выгоду от своего доступа к знаниям Ганима. Эта идея оказалась настолько поразительной, что никто не связывал эти два набора информации, пока Лин не прибыла из Вашингтона с ошеломляющим заявлением о том, что не только Сверенсен общался с евленцами, как он, по-видимому, делал это в течение многих лет, но и что, судя по свидетельству скульптуры, евленцы все еще совершали физические визиты на Землю, по крайней мере, время от времени. Другими словами, евленцы не просто вмешивались в давние времена; То, что Пейси и Соброскин начали раскрывать прямо сейчас, было операцией, контролируемой еврейцами.
Эта новость немедленно породила массу совершенно новых вопросов. Был ли Сверенсен просто коренным терранцем, работавшим в качестве коллаборациониста, или он был на самом деле агентом евленцев, внедренным в общество Земли и использовавшим личность шведа, убитого в Африке много лет назад? Каков бы ни был ответ, сколько еще таких, как он, было там и кто они? Почему евленцы искажали свои отчеты, чтобы Земля выглядела воинственной? Может быть, причина в том, что они хотели предлога, чтобы оправдать перед ганимианцами сохранение собственной военной мощи в качестве «страховки» от возможной будущей земной агрессии за пределами солнечной системы?
Если так, то против кого евленцы намеревались направить военную мощь — против тюрийцев, чтобы положить конец тому, что считалось эпохой господства Ганима; или против Земли, чтобы свести счеты, которые уходят на пятьдесят тысяч лет назад? Если против Земли, то была ли деятельность сети Сверенссена по содействию стратегическому разоружению и мирному сосуществованию в течение последних десятилетий преднамеренной уловкой, рассчитанной на то, чтобы сделать Землю беззащитной и подготовить ее к захвату в качестве действующего промышленного и экономического предприятия вместо шара дымящихся обломков, который остался бы, если бы она смогла оказать сопротивление? И если это было правдой, то как евленцы тогда намеревались иметь дело с тюрийцами, которые вряд ли бы просто сидели и ничего не делали, пока все это происходило?
Было более чем достаточно причин, чтобы немедленно поговорить с ганимейцами, поэтому Калазар созвал всех вместе в Туриосе, включая Гарута, Шилохина и Мончара из
Сидя в стороне от комнаты в правительственном центре в Туриосе вместе с остальными из МакКласки, Хант напряженно ждал столкновения с первыми евленцами, с которыми им предстояло встретиться лицом к лицу, которые должны были появиться в любую секунду. Гарут и его два товарища из
«Они, может, и великие ученые, но юристы из них плохие», — пробормотала Карен Хеллер на ухо Данчеккеру. Данчеккер фыркнул и ничего не сказал.
Калазару было любопытно, как далеко зайдут евленцы в своих выдумках, если их достаточно подстегнуть; кроме того, он надеялся узнать от них еще кое-что, прежде чем выдать, как много он знает. По этим причинам он не хотел сразу же сталкивать их с присутствием терранцев и
«Премьер-министр Брогилио, секретарь Уайлотт и научный советник Эсторду», — объявил ВИСАР. Хант напрягся. Три фигуры материализовались в конце комнаты напротив Калазара и турийцев. Тот, что в центре, должен был быть Брогилио, решил Хант сразу же. Он был ростом не менее шести футов и трех дюймов, и у него были темные глаза, которые яростно сверкали на лице, делавшем еще более устрашающим гриву густых черных волос и воинственный рот, окруженный короткой, подстриженной бородой. Его тело было облачено в короткий плащ с золотым блеском, надетый поверх лиловой туники, покрывающей бочкообразную грудь и мощный торс.
«Что с
«Я сожалею о вторжении», — начал Брогхийо. Его голос был глубоким и резким, и он говорил сухо, как человек, исполняющий долг, который требовал большего проявления чувств, чем он мог бы проявить. «Мы только что получили новости самого серьезного характера: все следы корабля исчезли из наших данных слежения. Мы можем только заключить, что он был уничтожен». Он сделал паузу и обвел взглядом комнату для эффекта. «Возможность того, что это могло быть результатом преднамеренного действия, нельзя исключать».
Турийцы молча смотрели на них, как им показалось, очень долго. Они не пытались выказать ни беспокойства, ни смятения... или даже удивления. Первый проблеск неуверенности промелькнул в глазах Брогильо, когда он всматривался в лица ганимцев в поисках реакции. Очевидно, все шло не так, как он ожидал.
Один из двух других, также высокий, одетый в мрачное темно-синее и черное, с ледяными голубыми глазами, зачесанными назад серебристыми волосами и румяным лицом, склонным к одутловатости, казалось, не читал знаков. «Мы пытались предупредить вас», — сказал он, умоляюще разводя руками в хорошей имитации того, что разделяете тоску, которую, по-видимому, должны были чувствовать туриены в тот момент. «Мы уже призывали вас перехватить корабль». Это вряд ли было правдой; возможно, он слишком верил в свои способности внушать. «Мы говорили вам, что Земля никогда не позволит Шапиерону
Глаза Гарута на другом конце комнаты стали стальными, а выражение его лица было настолько близким к злобности, насколько это вообще возможно для ганимца. «Терпение, Гарут», — крикнул Хант. «Ты скоро получишь свои выстрелы».
«К счастью, у ганимцев этого предостаточно», — ответил Гарут. Евленцы ничего не услышали. Это было жутко.
«Правда?» — ответил Калазар после паузы. Он не звучал ни убежденным, ни впечатленным. «Ваша обеспокоенность очень трогательна, секретарь Уайлотт. Вы звучите так, словно сами верите в свою ложь».
Уайлотт застыл с полуоткрытым ртом, очевидно, совершенно ошеломленный. Третий евленец, который, должно быть, был Эсторду, был худым, с тонким лицом и крючковатым носом, одетым в искусно вышитую двухкомпонентную одежду светло-зеленого цвета, расшитую золотом, поверх желтой рубашки. Он в шоке вскинул руки. «Ложь? Я не понимаю. Почему вы так говорите? Вы сами отслеживали корабль. Разве VISAR не подтвердила данные?»
Брогильо потемнел. «Вы нас оскорбили», — зловеще пророкотал он. «Вы хотите сказать, что VISAR не подтверждает то, что мы сказали?»
«Я не оспариваю данные», — сказал ему Калазар. «Но я бы посоветовал вам еще раз подумать о вашем объяснении».
Брогильо выпрямился во весь рост, чтобы лицом к лицу встретиться с турийцами. Очевидно, он собирался нагло выпендриться. «
«Но мы ждем,
«Что?» — глаза Брогилио выпучились. «Я не понимаю. Что за...»
«Как долго?» — снова спросила Шоум, ее голос внезапно повысился, чтобы резко прорезать воздух. Ее тон и выражения других турийцев ясно давали понять, что любая попытка отрицания была бы бесполезной. Цвет лица Брогильо стал фиолетовым, но он, казалось, был слишком ошеломлен, чтобы сформулировать ответ.
«Какие у вас основания для такого обвинения?» — потребовал Уайлотт. «Отдел, который ведет наблюдение, несет ответственность передо мной. Я считаю это личным нападением».
«Доказательства?» Шоум небрежно произнес это слово, как будто требование было слишком абсурдным, чтобы воспринимать его всерьез. «Земля стратегически разоружилась во втором десятилетии своего текущего столетия и с тех пор стремится к мирному сосуществованию, но JEVEX никогда об этом не упоминал. Вместо этого JEVEX сообщал о ядерном оружии, развернутом на орбите, радиационных проекторах, размещенных на Луне, военных сооружениях по всей солнечной системе и целой куче выдумок, которые никогда не существовали. Вы это отрицаете?»
Эсторду лихорадочно думал, слушая. «Исправления», — внезапно выпалил он. «Это были исправления, а не фальсификации. Наши источники заставили нас поверить, что правительства Земли обнаружили слежку, и они сговорились скрыть свои воинственные намерения. Мы поручили JEVEX применить поправочный коэффициент, экстраполируя события, которые произошли бы, если бы слежка не была обнаружена, и мы представили это как факты, чтобы гарантировать, что наши защитные меры не будут ослаблены». Взгляды туринцев были откровенно презрительными, и он неуклюже закончил: «Конечно, возможно, что исправления были... несколько преувеличены непреднамеренно».
«Поэтому я спрашиваю вас еще раз, как долго?» — сказал Шоум. «Как долго это практикуется?»
«Десять, может быть, двадцать лет... Я не помню».
«Вы не знаете?» Она посмотрела на Уайлотта. «Это ваш отдел. У вас нет записей?»
«JEVEX ведет учет», — безжизненно ответил Уайлотт.
«VISAR», — сказал Калазар. «Достань нам записи из JEVEX».
«Это возмутительно!» — закричал Брогильо, его лицо почернело от гнева. «Программа наблюдения поручена нам по давнему соглашению. Вы не имеете права выдвигать такое требование. Это было предметом переговоров».
Калазар проигнорировал его. Через несколько секунд VISAR сообщил им: «Я не могу понять ответ. Либо записи повреждены, либо JEVEX имеет директиву не публиковать их».
Шоум, казалось, не удивился. «Неважно», — сказала она и снова посмотрела на Эсторду. «Давайте дадим вам шанс и скажем, двадцать лет. Следовательно, все, что JEVEX сообщил до этого времени, не будет изменено. Это верно?»
«Может быть, и больше», — поспешно сказал Эсторду. «Двадцать пять тридцать, может быть».
«Тогда давайте вернемся еще дальше. Вторая мировая война на Земле закончилась восемьдесят шесть лет назад. Я изучила некоторые отчеты о событиях того периода, представленные JEVEX в то время. Позвольте мне привести несколько примеров. Согласно JEVEX, города Гамбург, Дрезден и Берлин были опустошены не обычными бомбардировками, а ядерным оружием. Согласно JEVEX, корейский конфликт в 1950-х годах перерос в крупное столкновение советских и американских войск; на самом деле ничего подобного не произошло. Тактические ядерные устройства не использовались в войнах на Ближнем Востоке в 60-х и 70-х годах, и не было вспышки китайско-советских военных действий в 1990-х годах». Голос Шоум стал ледяным, когда она заключила: «И Шапирон не был
Эсторду не ответил. Вайлотт остался неподвижен, глядя прямо перед собой. Брогильо, казалось, раздулся от негодования. «Мы просили
«Я возьму», — сказала Хеллер, вставая на ноги рядом с Колдуэллом. На этот раз она ни за что не позволит ему опередить ее. С того места, где сидел Хант, казалось, ничего не изменилось, но то, как три еврейских головы резко повернулись, чтобы уставиться на нее, не оставило сомнений, что VISAR внезапно вывел ее на сцену.
Прежде чем кто-либо из них успел что-либо сказать, заговорил Калазар. «Позвольте мне представить вам человека, который может удовлетворить ваши требования — Карен Хеллер, специальный посланник в Туриене от Государственного департамента Соединенных Штатов».
Лицо Эсторду побелело, а рот Вайлотта безуспешно открывался и закрывался, не издавая ни звука. Брагильо стоял, сжав кулаки, и пароксизмы ярости проносились видимой дрожью по всему его телу. «У нас много свидетелей», — сказал Калазар. «Девять миллиардов из них, на самом деле. Но на данный момент достаточно нескольких представителей». Глаза евленца широко раскрылись, когда остальная часть делегации Террана стала видна. Никто из них не взглянул в противоположную сторону, что означало, что Калазар еще не приказал ВИСАР раскрыть Гарута и других с
Карен Хеллер составила длинный список подозрений относительно манипуляций евленцами событиями на Земле, ни одно из которых она не могла доказать. Возможность обмануть евленцев, получив подтверждение, больше никогда не будет такой, как сейчас, и она ринулась вперед, не дав им ни секунды передышки. «С тех пор как ламбийцы были увезены с Луны в Туриен после войны с Минерванами, они никогда не забывали о своем соперничестве с церианцами. Они всегда видели в Земле потенциальную угрозу, которую однажды придется устранить. В ожидании этого дня они воспользовались своим доступом к ганимейским наукам и разработали сложную схему, чтобы гарантировать, что их соперник будет удерживаться в состоянии отсталости и не сможет снова появиться, чтобы бросить им вызов, пока они не впитают последнюю каплю знаний и технологий, которые, как они думали, сделают их непобедимыми». Она неосознанно обращалась к Калазару и турийцам, как будто они были судьей и присяжными, а разбирательство было судебным процессом. Они молчали и ждали, пока она на мгновение замолчала, чтобы перейти на другую тональность.
«Что такое знание?» — спросила она их. «
Данчеккер повернул изумленное лицо к Ханту, наклонился ближе и прошептал: «Как необычно! Я никогда бы не поверил, что услышу
«Я бы тоже никогда не поверил», — пробормотал Хант. «Что ты с ней делал?»
Все еще глядя на евленцев, Хеллер продолжил: «Мы знаем, что ранние верования в сверхъестественное были созданы чудотворцами, которых
Среди турийцев раздавались тихие бормотания и шепоты, так как некоторые из них только начали впервые осознавать всю глубину того, что раскрыли терранцы. «А что насчет более поздней истории Земли?» — спросил Калазар, в основном для тех турийцев, которые не были так вовлечены во все, как он.
«Та же картина прослеживается и в наши дни», — ответил Хеллер. «Святые и привидения, которые создавали легенды, передавая сообщения и совершая чудеса, были агентами, посланными из Евлена, чтобы подкреплять и успокаивать. Культы и движения, которые увековечивали веру в спиритизм и оккультизм, в паранормальные науки и другие подобные глупости, которые были в моде в Европе и Северной Америке в девятнадцатом веке, были созданы в попытке ослабить прогресс истинной науки и разума. И даже в двадцатом веке так называемые народные реакции против науки, технологий, позитивного экономического роста, ядерной энергии и тому подобного на самом деле были тщательно срежиссированы».
«Твой ответ?» — резко спросил Калазар, пристально глядя на Брогилио.
Брогильо сложил руки, глубоко вздохнул и медленно повернулся лицом прямо к тому месту, где стоял Хеллер. Казалось, он пришел в себя и, по-видимому, еще далек от признания поражения. Он несколько секунд с вызовом смотрел на терран, а затем повернул голову к Калазару. «Да, так оно и было. Факты таковы, как заявлено. Однако мотив был не таким, как описано. Только
«Ваши действия выдают ваши слова», — парировала Френуа Шоум. «Если бы вы верили, что усмирили воинственную планету, вы бы гордились этим достижением. Вы бы не скрывали этот факт. Но вы сделали наоборот. Вы представили фальсифицированную картину Земли, которая показала ее воинственной, когда на самом деле она двигалась именно в том направлении, которое вы должны были счесть желательным. Вы успешно задержали ее продвижение, пока ее наследие Минервы не было достаточно разбавлено, чтобы она могла продвигаться мудро. Но вы не только скрыли этот факт, вы исказили его. Как вы это объясните?»
«Временное отклонение», — ответил Брогильо. «В глубине души ничего не изменилось. Мы изменили более позднее развитие событий, чтобы вы не были введены в заблуждение. Окончательное решение проблемы все еще требовалось».
Хеллер быстро думала, слушая. «Окончательное решение» должно было означать, что евленцы использовали воинственность Земли как предлог для сохранения собственных военных сил, как она и подозревала. Казалось, это подтверждало другую линию мысли, о которой ее исследования заставили ее задуматься, и вот появилась возможность проверить ее. Но для этого ей снова пришлось бы прибегнуть к блефу. «Я оспариваю это объяснение», — сказала она. «То, что я описала до сих пор, — это только часть того, что делали евленцы». Все головы в комнате повернулись к ней. «К девятнадцатому веку стало очевидно, что западная цивилизация быстро распространяет науку и промышленные технологии по всему миру, несмотря на все их усилия. В этот момент евленцы изменили свою тактику. Они фактически начали стимулировать и ускорять научные открытия, сливая информацию в различные круги, что ускорило крупные прорывы». Она слегка повернула голову. «Доктор Хант. Вы хотели бы прокомментировать, пожалуйста?»
Хант ожидал этого вопроса. Он встал и сказал: «Резкие разрывы и нелинейности, сопровождавшие крупные прорывы в физике и математике в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков, долгое время были загадкой. По моему мнению, такие концептуальные революции не могли произойти в то время, когда они произошли, без какого-либо внешнего влияния».
«Спасибо», — сказал Хеллер. Хант села. Она снова посмотрела на турийцев, многие из которых выглядели озадаченными. «Зачем евленцам делать такое, если до сих пор их политика заключалась в том, чтобы сдерживать своего соперника? Потому что они были вынуждены принять тот факт, что больше не смогут сдерживать Землю. Поэтому, если Земля в любом случае собиралась стать высокотехнологичной планетой, евленцы решили использовать свою уже созданную инфраструктуру влияния, чтобы направить это развитие в таком направлении, чтобы их соперник уничтожил себя. Другими словами, они намеревались организовать события таким образом, чтобы науки, которые они сами помогли развить, использовались не для искоренения бедствий, которые преследовали человечество на протяжении всей истории, а для ведения войны в глобальном масштабе и с беспрецедентной яростью». Она внимательно следила за Брогилио, пока говорила, и увидела, что попала в цель. Теперь настал момент пойти на убийство.
«Отрицайте, что именно агенты евленцев проникли в европейскую знать в конце девятнадцатого века и создали всплеск междоусобной зависти, которая достигла кульминации в ужасах Первой мировой войны», — бросила она вызов внезапно громким и резким голосом. «Отрицайте, что именно организация, контролируемая евленцами, захватила контроль над Россией после революции 1917 года и разработала прототип тоталитарного полицейского государства. И отрицайте, что вы создали группу евленцев на обломках послевоенной Германии, чтобы возродить ненависть, которую Лига Наций была создана для разрешения мирным путем. Их возглавляли тщательно отобранные и обученные люди, не так ли? Что случилось с настоящим Адольфом Гитлером? Или, может быть, вы действовали из-за трона — возможно, Альфреда Розенберга?» Троим евленцам не нужно было ничего говорить. Их застывшие позы и ошеломленные выражения лиц давали все необходимые подтверждения. Хеллер повернула голову в сторону Тюриенцев и объяснила: «Вторая мировая война должна была быть ядерной. Были учтены все необходимые научные, политические, социальные и экономические предпосылки. Все пошло не совсем так, как планировалось, но было пугающе близко».
Новая волна ропота поднялась среди тюрийцев. Хеллер подождала, пока она утихнет, а затем заключила более тихим голосом: «Напряженность сохранялась более полувека, но, несмотря на постоянные усилия евленцев, глобальная катастрофа, к которой они стремились, так и не произошла». Следующая часть была чистой догадкой, но она продолжила, не меняя тона. «Они пришли к выводу, что однажды им самим придется столкнуться со своим соперником, и поэтому приступили к программе преувеличения войн и разработок вооружений на Земле, чтобы оправдать перед турийцами создание ими собственной «защитной» силы. В то же время они изменили свою политику на Земле и использовали свою сеть для разрядки напряженности, содействия разоружению и предоставления ее людям возможности творчески развивать свои таланты и ресурсы так, как они всегда хотели. Целью этого, конечно, было превратить Землю в беззащитную цель. Чтобы сохранить оправдание для увеличения собственных вооруженных сил, они снабжали турийцев тем, что постепенно стало полной фантазией, созданной внутри JEVEX».
Хеллер снова замолчала, но на этот раз не было ни звука. Она развернулась, чтобы указать на евленцев, и ее голос повысился до обвиняющего крика. «
«А теперь мы переходим к вопросу о
И еврейцы исчезли.
Пол, где они стояли, внезапно опустел. Со всех сторон раздался удивленный ропот. Через несколько секунд VISAR объявил: «JEVEX обрывает все свои связи. У меня нет к нему вообще никакого доступа. Он игнорирует запросы на повторное подключение».
«Что вы имеете в виду?» — спросил Калазар. «У вас вообще нет связи с Евленом?»
«Вся планета изолируется», — ответил VISAR. «Все миры Jevlenese отключаются. JEVEX отделился и стал независимой системой. Дальнейшие связи или визиты в его операционной зоне невозможны».
Оцепенение, охватившее тюрийцев, означало, что происходит что-то очень необычное. Хант повернулся, чтобы встретить вопросительный взгляд Данчеккера, и пожал плечами. «Похоже, JEVEX разорвал дипломатические отношения», — сказал он.
«Как вы думаете, что это значит?» — спросил Данчеккер.
«Кто знает? Похоже на осаду. Они находятся в своей зоне, контролируемой JEVEX, а JEVEX ни с кем не общается. Так что, полагаю, если не послать туда корабли, то теперь до них никто не сможет добраться».
«Это может быть не так просто», — сказала Лин с другой стороны Ханта. «Если они позиционировали себя как галактическую полицию, то здесь могут быть проблемы».
Странная тишина повисла над турийцами. Калазар и Шоум беспокойно переглянулись; Эизиан опустил глаза и неловко потер костяшки пальцев. Терране и
Хеллер, похоже, не слишком успокоилась после этого заявления, когда села. «Теперь ты знаешь, какие они», — сказала она. «Как ты можешь быть уверен, что они не вооружались тайно?»
«Мы не можем», — признал Калазар. «Если они это сделали, последствия ситуации, с которой столкнутся обе наши цивилизации, будут серьезными».
Колдуэлл был озадачен. Он нахмурился на мгновение, словно проверяя, что происходит у него в голове, секунду смотрел на Хеллера, затем посмотрел на Калазара. «Но мы предположили, что именно поэтому они выдумали фальшивые истории», — сказал он. «Если это не было причиной, то что тогда было?»
Турийцы выглядели еще более неловко. Шоум повернулась к Калазару и развела руками, как будто признавая, что есть что-то, что больше нельзя скрывать. Калазар колебалась, затем кивнула. «Теперь нам ясно, почему евленцы сфальсифицировали свои отчеты», — сказала Шоум, повернув голову, чтобы обратиться ко всей комнате. Ожидающая тишина наступила, когда она замолчала. Она глубоко вздохнула и продолжила: «В этом есть нечто большее, о чем до сих пор мы считали более разумным не говорить...» Она на мгновение повернула голову вбок, чтобы взглянуть на Гарута и его коллег, «на любого из вас». Они ждали. Она продолжила: «В течение долгого времени ганимийцы преследовались призраком повторения Минервы, и на этот раз, возможно, выплеснувшейся в Галактику. Чуть меньше века назад евленцы убедили наших предшественников, что Земля находится на грани того, чтобы сделать именно это, и призвали к решению, которое позволило бы сдержать расширение Земли навсегда. Соответственно, тюрийцы начали работать над планом действий на случай непредвиденных обстоятельств. Из-за ложной картины, которую нам дали евленцы, мы продолжили подготовку к реализации этого плана. Если бы мы знали истинную ситуацию на Земле, мы бы отказались от этой идеи. Очевидно, евленцы вводили нас в заблуждение, чтобы использовать нашу технологию для постоянного сдерживания их соперника и устранения его от конкуренции с ними по всей Галактике в будущем. Именно это имел в виду Брогильо, когда говорил об окончательном решении».
Терранам потребовалось несколько секунд, чтобы переварить то, что сказал Шоум. «Я не уверен, что понимаю, что вы имеете в виду», — наконец сказал Данчеккер. «Сдерживали расширение Земли какими средствами? Вы же не имеете в виду силу, верно?»
Калазар медленно покачал головой. "Это было бы не по-ганимски. Мы сказали сдерживать, а не противодействовать. Выбор слова был преднамеренным".
Хант нахмурился, пытаясь понять, к чему клонит Калазар. Сдержать Землю? Для этого было слишком поздно; человеческая цивилизация уже распространилась далеко за пределы Земли. Тогда это могло означать только... Его глаза внезапно расширились от недоверия. Конечно, даже умы туриенцев не могли мыслить в таких огромных масштабах. «Не в Солнечной системе!» — выдохнул он, с благоговением уставившись на Калазара. «Вы же не говорите нам, что собираетесь закрыть всю Солнечную систему».
Калазар серьезно кивнул. «Мы разработали схему использования нашей гравитационной науки для создания оболочки с крутым гравитационным градиентом, из которой ничто — ни земляне, ни агрессия землян, ни даже сам свет — не вырвется. Внутри оболочки условия будут нормальными, и Земля будет свободна следовать любому образу жизни, который она выберет. А за пределами оболочки — и мы». Калазар огляделся и увидел потрясенные взгляды, обращенные на него. «Это должно было стать нашим окончательным решением», — сказал он им.
Глава Двадцать Восьмая
И вот впервые за долгую историю своей расы ганимейцы оказались в состоянии войны или, по крайней мере, в ситуации, настолько похожей на войну, что различия были академическими. Их ответ евленцам был быстрым и сокрушительным. Калазар приказал VISAR прекратить все свои услуги у евленцев, которые физически присутствовали на Туриене и других контролируемых ганимейцами мирах. Целое население, которое на протяжении всей своей жизни принимало как должное возможность общаться или мгновенно путешествовать куда угодно и когда угодно, иметь доступ к любой информации по запросу и которое полностью полагалось на машины в каждом аспекте своего существования, внезапно оказалось отрезанным от единственной формы общества, в которой они знали, как функционировать. Они были изолированы, бессильны и охвачены паникой. В течение нескольких часов они были доведены до беспомощности и были быстро окружены и задержаны, как для их собственной безопасности и рассудка, так и для того, чтобы уберечь их от любой маловероятной беды, пока ганимейцы не решат, что с ними делать. Таким образом, весь контингент евленцев, разбросанный по всем мирам Ганима, был уничтожен одним молниеносным ударом, не оставившим ни одного выжившего.
Это оставило вражескую штаб-квартиру планеты Jevlen вместе с ее системой союзных миров, которые обслуживались JEVEX, а не VISAR. Это, как оказалось, будет гораздо более крепким орешком, поскольку она была неприступна, если просто послать корабли, как Хант думал сделать ранее.
Проблема заключалась в том, что Jevlen находился в световых годах от Gistar, и единственный способ доставить туда корабли был через тороиды черных дыр, спроецированные VISAR. Но когда VISAR попытался спроецировать несколько тестовых лучей в рабочую зону JEVEX, он обнаружил, что JEVEX мог легко прервать лучи; очевидно, Jevlenese планировали прорваться из Thurien в течение некоторого времени. Также для VISAR было невыполнимо перебрасывать корабли через тороиды, спроецированные прямо за границу эффективного радиуса глушения JEVEX, чтобы оттуда добраться до Jevlen. Проблема в этом случае заключалась в том, что все суда Thurien полагались на электроэнергию, а также на навигационные и контрольные сигналы, передаваемые через h-сетку Thurien из централизованных генерирующих и контролирующих центров, и JEVEX мог прервать эти лучи так же легко. Другими словами, пока работала JEVEX, в систему Jevlenese ничего не могло попасть, и единственный способ остановить ее работу — что-то туда отправить. Это был тупик.
Более серьезной была возможность того, что евленцы могли тайно накапливать оружие в течение длительного времени и, предвидя именно такую ситуацию, которая сейчас существовала, строить суда для его транспортировки, которые работали бы с автономными возможностями движения и управления. Если так, они были бы в состоянии безнаказанно перебросить свои силы в контролируемые VISAR регионы и продолжить без сопротивления любым угрозам или действиям, которые они планировали. Время имело решающее значение. События в Туриосе явно вынудили евленцев совершить свой прорыв раньше, чем они предполагали, и чем быстрее тюрийцы отреагировали, тем больше шансов было застать евленцев в невыгодном положении с их незавершенной подготовкой. Но какая реакция была возможна у расы, которая не имела опыта сопротивления вооруженному противнику, не имела оружия, чтобы отреагировать, даже если бы оно у них было, и в любом случае не могла приблизиться к противнику? Никто не мог предложить никакого решения до тех пор, пока на следующий день после столкновения в Туриосе Гарут, Шилохин и Эесян не запросили личной аудиенции у Калазара.
«Без обид, но ваши эксперты упускают очевидное», — сказал Гарут. «Они так долго принимали передовые технологии Туриена как должное, что не могут мыслить другими категориями».
Калазар поднял руки в защитном жесте. «Успокойся, перестань размахивать руками и скажи мне, что ты пытаешься сказать», — предложил он.
«Сейчас единственный способ попасть в Джевлен — на орбите Туриена», — сказал Шилохин. «
Несколько секунд Калазар молча смотрел на них в изумлении. То, что они сказали, было правдой — никто из ученых, которые обсуждали проблему без перерыва с тех пор, как JEVEX разорвал свои связи, даже не рассматривал
«Не вижу, почему бы и нет», — сказал Эесян. «Как говорит Шилохин, JEVEX никак не может это остановить».
Калазар почувствовал, что за этим предложением скрывается что-то более глубокое, когда он всматривался в лицо Гарута. Что было столь же очевидно и не было сказано, так это то, что даже если JEVEX не сможет помешать
«Мы думаем, что у нас есть ответ на этот вопрос», — сказал Шилохин. «Мы могли бы оснастить зонды корабля маломощными коммуникаторами h-link, которые не будут регистрироваться детекторами JEVEX, и развернуть их в качестве прикрывающего экрана примерно в двадцати милях от
«Оно все равно будет видно на h-скане», — возразил Калазар. «JEVEX может обнаружить его основное поле напряжения».
«Нам вообще не нужно использовать главный двигатель», — возразил Шилохин. «VISAR может разогнать корабль в h-пространстве и выбросить его из выходного порта с достаточным импульсом, чтобы пассивно достичь Евлена за день. Когда он приблизится, он сможет замедлиться и маневрировать на своих вспомогательных двигателях, которые излучают ниже порога обнаружения».
«Но вам все равно придется спроектировать выходной порт за пределами звездной системы», — сказал Калазар. «Вы не сможете скрыть масштаб возмущения от JEVEX. Он будет знать, что что-то происходит».
«Поэтому мы отправляем еще один или два корабля в качестве приманки... беспилотные корабли», — ответил Шилохин. «Пусть JEVEX заглушит их и подумает, что все кончено. На самом деле, это был бы хороший способ отвлечь его внимание от Шапьерона »
Калазару все еще не понравилось предложение. Он отвернулся, сцепил руки за спиной и медленно прошелся по комнате, уставившись на стену, пока обдумывал его. Он не был техническим экспертом, но, насколько ему было известно, схема была теоретически работоспособной. Корабли Туриена несли на борту компенсаторы, которые взаимодействовали с проецируемым тороидом, уплотняя его и минимизируя гравитационное возмущение, создаваемое вокруг него. Вот почему корабли Туриена могли выходить из планетарной системы и переходить в h-пространство всего за день обычного плавания. Конечно,
Калазару не нужно было спрашивать, какова будет цель учений. JEVEX состоял из огромной сети, похожей на VISAR, и в дополнение к своей сети h-коммуникационных объектов обладал плотной сеткой обычных электромагнитных сигнальных лучей, которые он использовал для локальной связи на умеренных расстояниях вокруг Jevlen. Если бы тюрьенцы смогли перехватить один или, что предпочтительнее, несколько из этих лучей, имитируя обычный трафик, чтобы быть незаметными, был бы шанс, что они смогли бы получить доступ к действующему ядру JEVEX и разрушить систему изнутри. Если бы им это удалось, вся операция Jevlenese рухнула бы вместе с ней, и то же самое произошло бы со всей империей, что произошло в меньших масштабах с тюрьенцами Jevlenese днем ранее. Но проблема была в том, как физически разместить необходимое оборудование в положении для перехвата лучей. Ученые Eesyan обсуждали это больше дня и до сих пор не выдвинули никаких полезных предложений.
Наконец Калазар снова повернулся лицом к остальным. «Очень хорошо, похоже, вы уже разобрались с этой стороной вопроса», — признал он. «Но скажите мне, если я что-то упустил. Есть еще кое-что, о чем вы не упомянули: вычислительная мощность, необходимая для того, чтобы вывести из строя систему вроде JEVEX, была бы феноменальной. ZORAC никогда бы этого не сделал. Единственная существующая система, которая имела бы шанс — это VISAR, но вы не могли бы соединить VISAR с ZORAC, потому что для этого потребовалась бы h-связь, а вы не могли бы закрыть h-связь, пока работает JEVEX».
«Это авантюра», — признался Эесян. «Но ZORAC не пришлось бы обрушивать всю систему JEVEX. Все, что ему нужно было бы сделать, это открыть канал, чтобы впустить VISAR. Наша идея заключается в том, чтобы оснастить
Калазар признался себе, что есть шанс. Он не знал, каковы шансы плана на успех, но это был шанс; и идея Гарута была больше, чем кто-либо другой мог придумать. Но видение в его мысленном взоре Шапиерона, в
«Я знаю это», — ответил Гарут. Выражение его лица стало жестче, а голос — нехарактерно напряженным. «
«Я уже принял решение», — сказал Шилохин. «Полный экипаж не понадобится. Придет больше, чем нужно».
Внутри Калазар начал поддаваться неопровержимой логике их аргумента. Время было драгоценно, и эффективность всего, что можно было сделать, чтобы помешать амбициям евленцев, будет усилена огромным фактором с каждым сэкономленным днем. Но Калазар также знал, что ученые Гарута и ZORAC не будут обладать знаниями о вычислительных технологиях Туриена, чтобы вести войну умов с JEVEX; экспедиция должна была также включить некоторые знания из Туриена.
Казалось, Иесян прочитал его мысли. «Я тоже пойду», — тихо сказал он. «И среди моих экспертов будет больше добровольцев, чем нам потребуется. Можете на это рассчитывать».
После долгого, тяжелого молчания Шилохин сказал: «У Грегга Колдуэлла есть метод, который он иногда использует, когда ему нужно быстро принять трудное решение: забыть о самой проблеме и рассмотреть альтернативы; если ни одна из них не приемлема, решение принимается. Он хорошо подходит для этой ситуации».
Калазар глубоко вздохнул. Она была права. Риски были, но ничего не делать и столкнуться в будущем с тем, что и так готовили евленцы, с их более продвинутыми планами, может быть большим риском в долгосрочной перспективе. «Твое мнение, ВИСАР?» — спросил он.
«Согласен по всем пунктам, особенно по последнему», — просто ответил ВИСАР.
«Вы уверены, что справитесь с JEVEX?»
«Просто дайте мне это сделать».
«Вы могли бы эффективно действовать, имея доступ только через ZORAC? Вы могли бы нейтрализовать JEVEX на этой основе?»
«Нейтрализовать? Я разорву его на части!»
Брови Калазара удивленно приподнялись. Казалось, что ВИСАР слишком много общался с терранами. Выражение его лица снова стало серьезным, он задумался на несколько секунд дольше, затем кивнул. Решение было принято. Его манеры тут же стали более деловыми. «Сейчас самое главное — время», — сказал он им. «Как много вы об этом думали? У вас уже есть составленный график?»
«День на выбор и инструктаж десяти моих ученых, пять дней на оснащение
«Очень хорошо», — сказал Калазар, кивнув. «Если мы согласны, что время имеет решающее значение, мы не должны его терять. Давайте начнем немедленно».
«Есть еще кое-что», — сказал Гарут, но затем заколебался.
Калазар подождал несколько секунд. «Да, Командир?»
Гарут развел руками, затем снова опустил их по бокам. «Терране. Они тоже захотят прийти. Я их знаю. Они захотят использовать персептрон, чтобы физически прибыть в Туриен и присоединиться к нам». Он умоляюще посмотрел на Шилохин и Ийсиан, словно ища поддержки. «Но эта... война будет вестись исключительно с использованием передовых ганимских технологий и методов. Терране не смогут ничего сделать. Нет причин, по которым им следует подвергать себя риску. Вдобавок ко всему, нам до сих пор очень помогала информация с Земли, и вполне возможно, что она снова будет. Другими словами, мы не можем позволить себе остаться без канала связи с МакКласки в такое время. У них там есть более ценная функция. Поэтому я бы предпочел, чтобы мы отклонили любую такую просьбу... ради их же блага, а не только ради чего-либо еще».
Калазар посмотрел в глаза Гарута и снова увидел ту же твёрдость, которую он мельком увидел в тот момент, когда Брогилио объявил об уничтожении
«Очень хорошо», — согласился он, кивнув. «Будет так, как вы просите».
Глава Двадцать Девятая
Ночь окружила советский военный самолет, скользящий на север по льду между Землей Франца-Иосифа и полюсом. Столкновение, произошедшее внутри Кремля и во всей правящей иерархии Советского Союза, было еще далеко от разрешения, и лояльность сил страны была разделена; поэтому полет совершался тайно, чтобы минимизировать риски. Пока Вериков неподвижно сидел между двумя вооруженными охранниками в задней части затемненного салона, а полдюжины других офицеров дремали или разговаривали тихими голосами на сиденьях вокруг него, Миколай Соброскин смотрел в темноту через окно рядом с собой и думал о поразительных событиях последних сорока восьми часов.
Он обнаружил, что инопланетяне не очень хорошо выдерживают допрос. По крайней мере, инопланетянин Верикофф не выдерживал. Ведь именно этим и был Верикофф — членом сети агентов из полностью человеческого контингента Туриена, который руководил разведывательной операцией и который проникал в общество Земли на протяжении всей истории. Нильс Сверенссен был еще одним. Демилитаризация Земли была разработана в рамках подготовки к их появлению в качестве правящей элиты, которую должны были создать евленцы, со Сверенсеном в качестве планетарного повелителя. В конечном итоге Земля будет деиндустриализирована, чтобы предоставить площадку для игр аристократии евленов и обширные сельские поместья в качестве награды для ее наиболее верных слуг. Как планета, доведенная до такого состояния, будет содержать часть своего населения, не требующуюся для труда и услуг, не было объяснено.
Как только это было установлено, ценность кожи Верикоффа заметно упала. Чтобы спасти ее, он предложил сотрудничать, а чтобы доказать свою надежность, он раскрыл подробности линии связи между Jevlen и ее работой на Земле, расположенной в доме Сверенссена в Коннектикуте и установленной техниками Jevlenese, нанятыми американской строительной компанией, созданной в качестве прикрытия для некоторых других видов деятельности Jevlenese. Благодаря этой связи Сверенссен смог сообщить подробности попытки Thurien тайно поговорить с Землей через Farside и получил свои инструкции по контролю над земной частью диалога. Соброскин не обнаружил никаких намеков на то, что Верикофф знал что-либо об американском канале, о котором упомянул Норман Пейси. Поэтому, несмотря на сложную систему сбора информации Jevlenese, Соброскин пришел к выводу, что по крайней мере этот секрет сохранился в безопасности.
Соброскин решил, что первым шагом к разрушению сети должно стать прерывание связи через Коннектикут, пока ее открытие еще неизвестно, и поэтому евленцы были застигнуты врасплох и уязвимы. Очевидно, что это можно было сделать только с помощью кого-то в Вашингтоне, и поскольку никто, даже Вериков, не знал всех размеров сети или кто мог быть среди ее членов, это был Норман Пейси. Соброскин позвонил «Ивану» в советское посольство и, используя заранее оговоренную систему безобидно звучащих фраз, передал сообщение для передачи Пейси. Звонок из Госдепартамента США в офис в Москве восемь часов спустя, в котором говорилось, что для группы приезжающих российских дипломатов забронированы номера в гостиницах, подтвердил, что сообщение получено и понято.
«Пять минут до посадки», — раздался голос пилота из переговорного устройства в темноте над головой. В кабине зажегся тусклый свет, и Соброскин с другими офицерами начали собирать пачки сигарет, бумаги и другие предметы, разбросанные вокруг них, затем надели теплые арктические пальто, готовясь к холоду снаружи.
Несколько минут спустя самолет медленно спустился из ночи и сел в центре тусклого круга света, который обозначал посадочную площадку американской научно-исследовательской базы и арктической метеостанции. Транспортный самолет ВВС США стоял в тени с одной стороны с работающими двигателями, а небольшая группа сильно закутанных фигур сгрудилась перед ним. Дверь в передней части кабины распахнулась, и ряд ступенек телескопически опустился вниз. Соброскин и его группа спустились и быстро пошли по льду с Верикоффом и двумя сопровождавшими его офицерами, составлявшими середину группы. Они ненадолго остановились перед ожидающими американцами.
«Видите ли, прошло не так уж много времени», — сказал Норман Пейси Соброскину, когда они пожимали друг другу руки сквозь толстые перчатки, которые были на них надеты.
«Нам есть о чем поговорить», — сказал Соброскин. «Все это выходит за рамки ваших самых смелых фантазий».
«Посмотрим», — ответил Пейси, ухмыляясь. «Мы тоже не стоим на месте. Вас тоже могут ждать сюрпризы».
Группа начала посадку, в то время как позади них усилился звук двигателя советского самолета, и самолет снова исчез в ночи. Тридцать секунд спустя американский транспортный самолет взлетел, его нос повернулся на север на курс, который должен был провести его через полюс и вниз через восточную Канаду в Вашингтон, округ Колумбия.
На МакКласки был поздний вечер. На базе было тихо. Неподалеку от ряда припаркованных самолетов, молчаливо задумчиво сидевших в приглушенном оранжевом свете ламп, расположенных на некотором расстоянии вдоль периметра ограждения, Хант, Лин и Данчеккер смотрели в сторону созвездия Тельца.
Они спорили, уговаривали и протестовали, что это дело Земли, как и любого другого, и что если Гарут и Эесян рискуют собой, честь и справедливость требуют, чтобы земляне также были там, чтобы разделить любые последствия, которые им предстояло пережить, но все было напрасно; Калазар был непреклонен в том, что персептрон нельзя перемещать. Они не осмелились обратиться за помощью к высшим властям в лице ООН или правительства США, чтобы те поддержали их, потому что не было способа узнать, кто может работать на еврейцев. Поэтому им ничего не оставалось, как смириться с надеждой и ожиданием.
«Это безумие», — сказала Лин через некоторое время. «Они никогда не воевали в своей истории, а теперь они идут в рейд коммандос, чтобы попытаться уничтожить целую планету. Я никогда не думала, что ганимейцы такие. Ты думаешь, Гарут сошел с ума или что-то в этом роде?»
«Он просто хочет еще раз полетать на своем корабле», — пробормотал Хант и невесело фыркнул. «Можно подумать, что после двадцати пяти миллионов лет он уже сыт по горло». Ханту также пришла в голову мысль, что, возможно, Гарут решил пойти ко дну, как тот пресловутый капитан. Он этого не сказал.
«Тем не менее, благородный жест», — сказал Данчеккер. Он покачал головой со вздохом. «Но мне не по себе. Я не понимаю, почему персептрон должен был остаться здесь. Это прозвучало как оправдание. Даже если бы мы не могли ничего внести технически, мы все равно могли бы внести что-то еще, что, я боюсь, может понадобиться Гаруту и его друзьям, если они столкнутся с трудностями».
«Что ты имеешь в виду?» — спросила Лин.
«Я бы подумал, что это очевидно», — ответил Данчеккер. «Мы уже видели, насколько по-разному функционируют ганимейские и человеческие умы. Евленцы, возможно, обладают некоторым талантом к интригам и обману, но они не мастера этого искусства, каким они его себе представляют. Однако требуется человеческая проницательность, чтобы распознать и использовать их промахи».
«Им приходилось иметь дело только с ганимианцами», — сказал Хант. «У нас было несколько тысяч лет практики взаимодействия друг с другом».
«Моя точка зрения полностью соответствует действительности».
Прошло короткое время молчания, затем Лин рассеянно сказала: «Знаешь, что я хотела бы увидеть? Если эти евленские парни думают, что они такие умные, я бы хотела увидеть, как они встретятся с настоящими профессионалами и узнают, что такое обман. А с VISAR на нашей стороне у нас должно быть и подходящее оборудование, чтобы это сделать».
Хант посмотрел на нее и нахмурился. «О чем ты говоришь?»
«Я не уверена на самом деле». Она на мгновение задумалась и пожала плечами. «Я просто подумала, что, учитывая, что JEVEX годами подделывал всю эту информацию и скармливал ее туриенцам, было бы неплохо, если бы мы сделали с ними что-то подобное... просто так, ради прикола».
«Сделал что-то вроде чего?» — спросил Хант, все еще озадаченный.
Лин снова посмотрела на ночное небо с отстраненным выражением. "Ну, представьте себе это как пример. JEVEX должен хранить все эти истории об оружии, бомбах и вещах, которые он изобретал, где-то в своих записях, верно? И где-то еще в своих записях он должен хранить всю подлинную информацию о Земле, которую он собрал через свою систему наблюдения, другими словами, все то, что он знает о Земле, что является правдой. Но как он узнает, что есть что? Как он узнает, какие записи настоящие, а какие фальшивые?"
«Не знаю». Хант пожал плечами и задумался на секунду. «Полагаю, им придется помечать их какой-то системой заголовков-меток».
«Вот что я и думала», — сказала Лин, кивая. «Теперь предположим, что VISAR удалось проникнуть внутрь JEVEX, и он перетасовал эти метки так, что JEVEX больше не мог отличить их друг от друга. Он мог бы заставить JEVEX действительно поверить, что все эти истории были правдой. Представьте, что бы произошло, если бы он начал говорить такие вещи. Брагуильо и его банда сошли бы
«Какая восхитительная мысль», — пробормотал Данчеккер, заинтригованный. Злая улыбка скользнула по его лицу, когда он представил это. «Как жаль, что мы никогда не говорили об этом Калазару. Война или нет, ганимейцы не смогли бы ей противиться».
Хант тоже отстраненно улыбался, думая об этом. Эту идею можно было развить гораздо дальше, чем предложил Лин. Если бы VISAR проник в систему памяти JEVEX достаточно, чтобы изменить метки, то ему оставалось бы совсем немного, чтобы добавить немного дополнительной фикции собственного изобретения. Например, если бы он мог получить доступ к той части JEVEX, которая обрабатывала входящие данные наблюдения с Земли, VISAR, вероятно, мог бы заставить JEVEX думать все, что он захочет, о том, что происходит на Земле, например, о целой армаде, готовящейся вышвырнуть Jevlen из Галактики. Как сказал Данчеккер, восхитительная мысль.
«Вы могли бы подделать соглашение с Туриеном об использовании их тороидов для транспортировки ударной группы в Евлен», — сказал Хант. «Таким образом, вы могли бы заставить JEVEX сказать, что они прибудут через несколько дней. И если бы вы уже зашифровали его записи задолго до этого, это полностью соответствовало бы тому, что он думал, что сообщал в течение многих лет. Евленцы бы знали, что этого не было... но если они никогда не подвергали это сомнению в своей жизни, возможно, они не знали бы, что и думать. Как вы думаете, что бы сказал об этом Брогилио?»
«У него случится сердечный приступ», — сказала Лин. «Что ты думаешь, Крис?»
Данчеккер внезапно стал серьезным. «Понятия не имею», — ответил он. «Но это пример именно того, о чем я говорил. Идея поиска способов сбить с толку противника — это то, что естественно для людей, но не для ганимцев. Они собираются попытаться пойти по прямолинейному пути, просто разбив JEVEX — напрямую, логично и без всякой мысли о коварстве. Но предположим, что еврейцы подготовились, предоставив резервные системы, способные работать автономно даже без JEVEX. Если так, то
Веселье, которое было несколько минут назад, сошло с лица Ханта, пока он слушал. Он пытался, Колдуэлл пытался, и Хеллер пытался, но он все еще не мог избавиться от остаточного дискомфорта, что, возможно, они могли бы попытаться еще сильнее. Теперь, когда Дэнчеккер озвучил их, он узнал те же мысли, которые подавлял. «Нам следовало пойти с ними», — сказал он тяжелым голосом. «Нам следовало заставить Грегга запугать их».
«Сомневаюсь, что это имело бы какое-то значение», — сказал Данчеккер. «Разве вы не видели, что у Гарута были личные счеты с Брогильо? Он не хотел, чтобы кто-то еще был вовлечен в это дело принципа. Калазар тоже это знал. Ничто из того, что мы могли бы сказать, не имело бы никакого значения».
«Думаю, ты прав». Хант вздохнул. Он снова посмотрел на Тауруса, некоторое время смотрел на него, затем внезапно вырвался из задумчивости и оглядел остальных. «Становится холодно», — сказал он. «Давайте зайдем внутрь и выпьем кофе».
Они повернулись и медленно пошли обратно через перрон в сторону столовой.
На расстоянии многих световых лет
Глава Тридцатая
Конструкция, плавающая в пространстве, имела форму полого квадрата. Она имела длину более пятисот миль по стороне. От каждого из ее углов диагонально внутрь тянулся брус толщиной в двадцать миль, чтобы поддерживать сферу диаметром в двести миль, удерживаемую в центре. Поверхности внешнего квадрата ощетинились угловатыми выступами, секциями ребер и куполообразными надстройками, все резко вытравленными черным и оттенками металлического серого, а огромные обмотки опоясывали части центральной сферы и ее опорные элементы. Удаляясь в пространство позади нее, линия идентичных объектов, расположенных с интервалом в две тысячи миль, уменьшалась в размерах с расстоянием, пока не терялась на фоне звезд.
Имарес Брогильо, бывший премьер фракции Евленезе Туриена, а ныне повелитель недавно провозглашенного Независимого протектората Евленезе, стоял в своей черной форме Верховного военного главнокомандующего, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел на происходящее изнутри купола-блистера на корпусе космического корабля, летящего в нескольких тысячах миль отсюда. Низко с одной стороны, темная, грубая сфера планеты Уттан висела полумесяцем на фоне черноты, кажущаяся размером с теннисный мяч, удерживаемый на расстоянии вытянутой руки. Уайлотт и несколько генералов из различных командований Евленезе стояли позади него с Эсторду и горсткой гражданских советников. С одной стороны, не выглядя очень счастливыми, стояли Нильс Сверенсен и Фейлон Турл, технический координатор программы строительства квадрифлексора.
Брогильо махнул рукой в сторону сцены снаружи. «
«Но проектирование в таких масштабах нельзя ускорить таким фактором, просто приказав это сделать», — запротестовал Терл. «Нам все еще не хватает пятидесяти единиц. Это займет не менее двух лет, даже с круглосуточными сменами во всех критических...»
«Два года неприемлемы», — категорически заявил Брогульо. «Я изложил вам наше требование и хочу получить подтверждение сегодня, что оно будет выполнено, как и было оговорено. Скажите, что
«Это не просто вопрос производственных ресурсов», — настаивал Терл. «Мощность для передачи такого количества квадрифлексоров к цели не будет доступна в течение двух лет. Последние оценки Краллорта показывают, что...»
«Краллорт был удален», — сообщил ему Брогильо. «Теперь этот офис находится под контролем военных. Генераторная батарея будет расширена в рамках чрезвычайной программы, которая уже действует, и потребность в электроэнергии будет удовлетворена, как и было предусмотрено».
«Я...» — начал Терл, но Брогилио прервал его нетерпеливым движением руки.
«У вас есть двадцать четыре часа, чтобы обсудить изменения с вашим персоналом. В это время я буду ждать вас в Управлении стратегического планирования на Евлене, чтобы вы отчитались. Я
«Да, Ваше Превосходительство», — пробормотал Терл.
Брогильо мысленно приказал JEVEX напомнить ему позднее в тот же день о необходимости рассмотреть возможных кандидатов на замену Турла в Уттане, а затем презрительно перевел взгляд на Сверенссена. «И, похоже, мой «способный лейтенант», который, как предполагалось, держал ситуацию на Земле «под контролем», столь же некомпетентен», — усмехнулся он. «Ну, и что вам удалось выяснить? Как турийцам удалось связаться с терранцами прямо у вас под носом? Где находится их объект? Каков ваш план по его устранению? Как они проникли в вашу операцию? Кто его предал? Надеюсь, у вас есть хорошие ответы, Сверенссен».
«Я должен протестовать», — сказал Сверенсен потрясенным голосом. «Да, я признаю, что тюрьмцы каким-то образом установили связь. Но обвинение в том, что мы позволили проникнуть в нашу операцию, не имеет под собой никаких оснований. Нет никаких доказательств, чтобы...»
«Тогда ты либо слепой, либо глупый!» — выплюнул Брогилио. «Я был там, в Туриосе. Ты — нет. Я говорю тебе, они все знали. Терране, должно быть, обратили половину идиотов в твоей организации и заставили их работать против нас годами. Как давно у них на Земле есть прямая связь с VISAR?»
«Мы... пока не смогли этого выяснить, Ваше Превосходительство», — признался Сверенссен.
«Очевидно, задолго до того, как они что-то начали на Фарсайде», — сказал Брогилио. «Вся операция Бруно была фасадом, чтобы обмануть вас и занять вас, и вы проглотили каждый дюйм». Он скривился и изобразил подобострастный тон. ««Мы получили полный контроль, Ваше Превосходительство», — сказали мне. Тьфу!» Брогилио ударил кулаком по другой ладони. «Контроль! Они манипулировали вами, как марионеткой. Вероятно, они делали это годами. Повелитель Земли? Вы были бы посмешищем, пытаясь управлять детским садом». Сверенсен побледнел, его челюсть напряглась, но он ничего не сказал.
Брогильо поднял руки перед остальной частью компании, как будто приглашая их стать свидетелями его затруднительного положения. «Вы видите, с кем мне приходится бороться — с идиотами-инженерами и идиотами-агентами. А что насчет вас? Очевидно, что враг не будет сидеть сложа руки и ничего не делать, пока мы завершаем подготовку. Но нам говорят, что это займет два года. Таким образом, у нас есть проблемная ситуация, которая требует каких-то действий сейчас, пока мы сохраняем инициативу. Каковы ваши планы?»
Некоторые генералы неуверенно переглянулись. В конце концов Уайлотт нерешительно ответил: «Мы все еще анализируем последние события. Ситуация требует полного пересмотра всех-»
«Не обращайте внимания на ваши академические анализы и оценки. У вас есть четкие
«Нет, но мы никогда...»
«У генерала нет плана», — сказал Брогильо остальным. «Видите ли, со всех сторон мне приходится иметь дело с идиотами. Но, к счастью для всех нас, у меня
Вайлотт выглядел обеспокоенным. «Это не тот путь, который мы всегда планировали», — сказал он. «В наши планы никогда не входило проведение неспровоцированного нападения на Туриен. Оружие должно было быть использовано против церианцев. Нам было бы трудно оправдать такие действия перед народом. Это было бы непопулярно».
«Я что-нибудь говорил о нападении на Туриен?» — спросил Брогульо. «Вы не можете представить себе никаких методов, кроме грубой силы и неуклюжести? У вас нет чувства тонкости?» Он повернул голову, чтобы обратиться ко всем присутствующим. «Война — это вопрос психологии в той же степени, что и оружия, и в
«Что ты предлагаешь?» — беспокойно спросил Эсторду. «Что мы можем запугать Туриен и заставить его подчиниться?»
Брогильо посмотрел на него с удивлением и нескрываемым одобрением. «Для ученого вы впервые быстро соображаете», — сказал он. Он повысил голос. «Слышите? Ученый мыслит скорее как генерал, чем любой из вас. У турийцев нет вкуса к войне, и они даже не имеют о ней представления. В данный момент они считают, что мы заперлись в раковине и не будем беспокоить их еще долгое время. Они чувствуют себя в безопасности на данный момент, и именно поэтому они уязвимы».
Он медленно подошел к одной стороне купола и несколько секунд смотрел на далекий шар Уттана. Затем он вернулся в центр и продолжил: «Я скажу вам, о чем сейчас думают турийцы. Они понимают, что мы представляем угрозу, с которой у них не хватит смелости столкнуться, но которую понимают терране. С другой стороны, у них есть технологии, необходимые для противостояния этой угрозе, тогда как у терране их нет. Так какова будет их очевидная стратегия?»
Вайлотт начал медленно кивать. «Чтобы вооружить и экипировать терранов как доверенные войска», — сказал он. «Туриен завербует Землю, чтобы сражаться от его имени».
«Именно так!» — воскликнул Брогильо. «Но Земля демилитаризована и некомпетентна, чтобы сравниться с нами технически, и в данный момент у турийцев нет ничего, чем их можно вооружить». Он огляделся вокруг с торжествующим блеском в глазах. «Другими словами, их решение потребует времени. Но нам не нужно время, потому что прямо сейчас у нас есть что-то, а у них ничего. Наши силы могут быть малы по сравнению с тем, какими они будут в будущем, но эта ситуация дает нам соотношение чего-то к нулю, что равнозначно бесконечному превосходству. Это преимущество не будет существовать бесконечно, и оно никогда больше не будет в нашу пользу в той степени, в которой оно есть сейчас. И именно
Глаза Уайлотта заблестели, когда он начал понимать, к чему клонит Брогильо. «С помощью самоходных кораблей мы можем отправить оперативную группу и предъявить тюрьмейцам ультиматум, чтобы они взяли ВИСАР под свой контроль», — сказал он. «Будучи ганимианцами, у них не будет выбора. Тогда они будут беспомощны, и мы получим полный контроль над объединенными империями JEVEX и VISAR».
«И терранцы лишятся своих оружейников», — закончил Брогхуллб. «За два года они не смогут сравниться с нами без туриенцев. Таким образом, мы выиграем время, необходимое для завершения подготовки к общению с Землей и для нейтрализации туриенцев навсегда». Он повернулся, чтобы прямо противостоять Уайлотту, скрестил руки на груди и выпятил подбородок. «Вот план, генерал,
«Гениальный ход», — заявил Уайлотт. Хор ропота в рядах позади поддержал это заявление. «Мы немедленно начнем детальную подготовку».
«Проследи за этим», — приказал Брогильо. Он повернулся и сердито посмотрел на Сверенссена. «А ты, если считаешь, что можешь искупить свою вину, возвращайся на Землю. Я хочу, чтобы каждый из предателей в твоей организации был раскрыт, выслежен и с ним разобрались. Все, кроме ранга B2 и выше.
Глава Тридцать Первая
Прошло несколько дней без новостей от
А затем VISAR сообщил о серии гравитационных возмущений за пределами планетарной системы Гистара, за которыми последовало устойчивое скопление объектов, которые, казалось, были кораблями какого-то рода, перемещающимися откуда-то. Вскоре после этого объекты начали двигаться к Туриену. VISAR не мог обнаружить ни силовых H-сеток, ни управляющих лучей и не мог отслеживать их движение. Это были самоходные, тяжеловооруженные военные суда Евлена, и их было пятьдесят. Когда они развернулись, чтобы занять позиции вокруг Туриена, JEVEX на короткое время возобновил контакт с VISAR, чтобы доставить ультиматум Евлена: у Туриенцев было сорок восемь часов, чтобы поставить всю свою мировую систему под контроль Евлена. Если по истечении этого периода они не согласятся, начнется уничтожение городов Туриена по одному, начиная с Враникса. Таковы были условия. Обсуждать было нечего.
Атмосфера внутри правительственного центра в Туриосе была напряженной и напряжённой. Вся группа терранов из МакКласки присутствовала вместе с Калазаром, Шоумом и рядом инженерных и технических экспертов, среди которых был заместитель Эесяна, Моризаль. Они уже шесть часов находились в периоде ультиматума.
«Но должно же быть что-то, что вы можете сделать», — запротестовал Колдуэлл, в отчаянии топая ногами по центру комнаты. «Разве вы не могли бы попробовать использовать дистанционно управляемые корабли, чтобы таранить их? Разве VISAR не может сделать несколько черных дыр, чтобы засосать их или что-то в этом роде? Должен же быть способ».
«Согласен», — сказал Шоум, глядя на Калазара. «Нам стоит попробовать. Я знаю, это неприятно, но еврейцы установили правила. Вы рассматривали альтернативы?»
«Они могли бы перехватывать таранные корабли задолго до того, как те даже приблизились бы», — сказал Моризаль. «И они могли бы обнаружить формирующуюся черную дыру и уклониться от нее задолго до того, как она могла бы их поймать. И даже тогда можно было бы надеяться только на несколько человек максимум. Остальные бы сожгли Туриен тут же, не дожидаясь крайнего срока».
«И, кроме того, это не выход», — наконец сказал Калазар, разводя руками. «Ганиминцы никогда не искали решения войной или насилием. Я не мог бы мириться с чем-либо подобным. Мы не опустимся до уровня еврейского варварства».
«Вы никогда раньше не сталкивались с такой угрозой, — отметила Карен Хеллер. — Какой еще есть способ ее встретить?»
«Она права», — сказал Шоум. «Силы евленцев невелики. Есть большая вероятность, что это все, чем они сейчас обладают. Через шесть месяцев это может измениться. Логика Земли сурова, но тем не менее реалистична в такой ситуации: потеря некоторых людей сейчас может дать время, чтобы спасти многих позже. Это урок, который они усвоили, и нам, возможно, придется сделать то же самое».
«Это не выход», — снова сказал Калазар. «Вы видели историю Земли. Такая логика всегда ведет к эскалации без границ. Это безумие. Я не позволю нам пойти по этому пути».
«Брогуилио — сумасшедший», — настаивал Шоум. «Другого пути нет».
«Должно быть. Нам нужно время, чтобы все обдумать».
«У нас нет времени».
Наступила тяжелая тишина. На одной стороне комнаты Хант поймал взгляд Лин и безнадежно пожал плечами. Она подняла брови и вздохнула. Говорить было нечего. Ситуация выглядела не очень хорошо. Неподалеку Данчеккер начал беспокоиться. Он снял очки, прищурился сквозь них, поворачивая их то в одну, то в другую сторону перед лицом, затем снова надел их и начал зажимать нос большим и указательным пальцами. Что-то творилось у него в голове. Хант с любопытством наблюдал за ним и ждал.
«Предположим...» — начал Данчеккер, подумал еще секунду, затем повернул голову в сторону Калазара и Морисаля. «Предположим, мы могли бы заставить евленцев отложить свои наступательные намерения и переключить свои силы на оборону... другими словами, вернуть их в евлен», — сказал он. «Это дало бы нам немного времени».
Калазар посмотрел на него, озадаченный. "Зачем им это делать? Чтобы защититься от чего? У нас нет ничего, чем можно было бы угрожать любой атаке против них, и у вас тоже".
«Согласен», — сказал Данчеккер. «Но, возможно, есть способ убедить их в этом». Ганимейцы уставились на него в замешательстве. Он объяснил: «Лин и Вик недавно обсуждали идею смоделировать полномасштабное нападение на Джевлен внутри VISAR и внедрить его в JEVEX, конечно, если ZORAC получит доступ. И, соответствующим образом манипулируя внутренними записями JEVEX, мы могли бы, возможно, затем внушить JEVEX убеждение, что существование таких сил согласуется с тем, что он наблюдал в течение многих лет. Понимаете, о чем я говорю? Такая уловка может создать достаточно путаницы в лагере Джевленцев, чтобы они отозвали свои силы. И учитывая достаточный уровень неопределенности, они, вероятно, не рискнут стрелять в Туриен, пока не определят истинную ситуацию. Что мы будем делать тогда, я понятия не имею, но это, по крайней мере, даст нам некоторую передышку от текущего затруднительного положения».
Шоум слушала со странным выражением лица. «Это было бы почти то же самое, что они сделали с нами», — пробормотала она. «Мы бы обратили их же тактику против них».
«Да, в этом есть определенная привлекательность», — согласился Данчеккер.
В ответ на некоторые вопросы Моризаля Данчеккер продолжил описывать идею более подробно. Когда он закончил, ганимейцы с сомнением переглянулись, но никто из них не смог найти фатального изъяна в аргументе. «Что ты скажешь, ВИСАР?» — спросил Калазар после того, как они поговорили некоторое время.
«Это может сработать, но все равно в лучшем случае вероятность составляет пять процентов», — ответил VISAR. «Проблема та же: единственный способ попасть в JEVEX — это отключить систему глушения ZORAC, а пока ZORAC, похоже, не слишком в этом преуспевает. Я до сих пор ничего от него не слышал».
«Что еще вы можете предложить?» — спросил Калазар.
Прошло несколько секунд. «Ничего», — признался ВИСАР. «Я мог бы приступить к работе и подготовить информацию с некоторой помощью терранов и подготовить ее к передаче на тот случай, если ZORAC меня пропустит, но это все равно пять процентов. Другими словами, не рассчитывайте на это».
В глазах Ханта появился отсутствующий взгляд, пока шла дискуссия. Одна за другой головы в комнате с любопытством поворачивались к нему, когда они замечали. «Это проблема с тем, чтобы снова отвлечь внимание JEVEX», сказал он, «не так ли? Если бы мы могли просто заморозить его функции самопроверки на пару секунд, которые понадобятся ZORAC, чтобы отключить процедуры глушения и открыть h-связь, VISAR сможет удерживать эту связь открытой постоянно и делать все остальное».
«Верно, но в чем смысл?» — сказал VISAR. «Мы уже все это проходили. Мы не можем сделать ничего подобного, потому что единственный путь — через ZORAC».
«Я думаю, может быть, мы сможем», — сказал Хант далеким голосом. В комнате стало очень тихо. Его глаза внезапно прояснились, когда он оглядел остальных. Они ждали. «Мы не можем создать диверсию через ZORAC, потому что ZORAC находится за пределами системы и пытается проникнуть внутрь», — сказал он. «Но у нас есть другой канал, который идет прямо внутрь — прямо в ядро JEVEX».
Колдуэлл покачал головой и выглядел озадаченным. «О чем ты говоришь? Какой канал? Где?»
«В Коннектикуте», — сказал им Хант. Он на секунду взглянул на Лин, а затем снова посмотрел на остальных. «Я готов поспорить, что то, что находится внутри дома Сверенссена, — это полноценная система связи с JEVEX, вероятно, с собственным нейронным соединителем. Что еще это может быть? Мы могли бы добраться до него через него».
Прошло несколько секунд, прежде чем сказанное им полностью осозналось. Моризаль казался озадаченным. «Взять его и сделать что?» — спросил он. «Как бы ты его использовал?»
Хант пожал плечами. «Я пока об этом не думал, но что-то должно быть. Может быть, мы могли бы использовать это, чтобы рассказать JEVEX обо всем, что подтвердят изобретения VISAR — Земля полностью вооружена и была таковой в течение многих лет; сейчас идет атака, чтобы уничтожить Jevlen... подтверждающие доказательства, что-то в этом роде. Это должно встряхнуть его на секунду или две».
«Это самая безумная вещь, которую я когда-либо слышал». Колдуэлл беспомощно покачал головой. «Почему оно должно тебе верить? Оно даже не должно знать, кто ты. И вообще, ты бы сел в эту штуку и позволил JEVEX проникнуть в твою голову?»
«Нет, я бы не стал», — сказал Хант. «Но JEVEX знает Сверенсена. И поверит в то, что он ему сказал. Это действительно встряхнет его...»
«Зачем Сверенсену вообще делать что-то подобное?» — спросил Хеллер. «Почему вы думаете, что он захочет сотрудничать?»
Хант пожал плечами. «Мы приставим пистолет к голове ублюдка и сделаем его», — просто ответил он.
Снова наступила тишина. Предложение было настолько возмутительным, что никто не нашелся, что прокомментировать. Ганиминцы смотрели друг на друга в изумлении, все, кроме Френуа Шоум, которая, казалось, была готова согласиться с планом без дальнейших церемоний. «Как вы собираетесь туда попасть?» — наконец с сомнением спросил Колдуэлл. «Лин сказала, что для этого понадобится армия».
«Так что используйте армию», — сказал Хант. «Джерол Паккард и Норман Пейси должны знать людей, которые могли бы это осуществить».
Идея укоренялась, пока они думали об этом. «Но откуда вы знаете, что можете заставить его сделать что-то подобное, не узнав, что JEVEX там делает это?» — спросил Хеллер. «Я имею в виду, что VISAR может видеть кого-то в персептроне в МакКласки даже до того, как он сядет в кресло. Откуда вы знаете, что место Сверенссена не то же самое?»
«Я не знаю», — признал Хант. Он развел руками в знак приветствия. «Это риск. Но это гораздо меньший риск, чем тот, на который ты просил Калазара пойти. И, кроме того, ганимейцы уже достаточно рисковали».
Колдуэлл коротко кивнул, как только Хант это сказал. «Я согласен. Давайте сделаем это».
«ВИЗАР?» — спросил Калазар, все еще немного ошеломленный внезапным поворотом событий.
«Я никогда не слышал ни о чем подобном», — заявил VISAR. «Но если это увеличит шансы более чем на пять процентов, то стоит попробовать. Как скоро я смогу начать работать над фильмами?»
«Сейчас же», — сказал Колдуэлл. Он переместился в центр группы и внезапно снова ощутил старое, знакомое чувство командования. «Карен и я останемся здесь, чтобы помочь с этой стороной дела. Тебе тоже лучше остаться, Крис, чтобы еще раз объяснить всю идею. Вику нужно поехать в Вашингтон, чтобы сказать Паккарду, чего мы хотим, а Лин лучше поехать с ним, потому что она знает планировку дома».
«Похоже, нам следует считать вас ответственным за эту операцию», — сказал Калазар.
«Спасибо». Колдуэлл кивнул и оглядел комнату. «Хорошо», — сказал он. «Давайте подробно рассмотрим все с самого начала и постараемся как можно лучше синхронизировать два конца».
Хант и Лин прибыли в Вашингтон поздно вечером того же дня. Колдуэлл уже позвонил Паккарду с Аляски, поэтому они ожидали найти там Паккарда, Пейси и Клиффорда Бенсона из ЦРУ. Чего они не ожидали, так это контингент советских военных офицеров во главе с Николаем Соброскиным. К их еще большему и полному изумлению они узнали, что в другой части здания также присутствовал перебежчик из Евлениса в лице ученого Верикова.
Большинство россиян были слишком ошеломлены тем, что услышали от Ханта и Лин, чтобы внести большой вклад в процесс. Однако Соброскин быстро переварил их историю и подтвердил то, что ему уже рассказал Вериков, — что в офисном крыле дома Сверенссена действительно была полная система связи с JEVEX, включая нейронный соединитель. На самом деле, сам Вериков неоднократно пользовался ею, чтобы быстро навестить Евлена. Это заставило Соброскина предложить способ значительного упрощения плана, описанного Хантом и Лин. «Как вы говорите, большой риск в принуждении Сверенссена к этому заключается в том, что JEVEX может наблюдать за происходящим», — сказал он. «Но, возможно, в этом вообще нет необходимости. Если бы мы могли просто получить доступ к устройству, Верикова можно было бы убедить сделать то, что требуется, добровольно. JEVEX уже знает Верикова. У него не было бы причин видеть что-то неладное».
Через десять минут они все вышли из комнаты и спустились на один этаж здания, чтобы войти в дверь, снаружи которой стояли два вооруженных охранника. Верикофф был внутри с еще двумя офицерами Соброскина. По просьбе Соброскина Верикофф набросал план дома Сверенссена на настенной экспозиции, указав местоположение комнаты связи и входной двери в крыло, в котором она находилась, а также описав защитные особенности здания. «Каков ваш вердикт?» — спросил Пейси, глядя на Лин, когда Верикофф закончил.
Она кивнула. «Точно на сто процентов. Вот именно, так оно и есть».
«Кажется, он говорит правду», — сказал Паккард, звуча удовлетворенно. «И все остальное, что он рассказал Соброскину, совпадает с тем, что рассказал нам Вик Хант. Я думаю, мы можем ему доверять».
Глаза Верикоффа расширились от удивления. Он махнул рукой на нарисованный им эскиз, а затем на Лин. «Она уже знает это? Как это может быть? Откуда она могла знать о сцепке?»
«Это слишком долго объяснять», — сказал Соброскин. «Расскажите нам, какие визуальные датчики установлены в доме JEVEX. Они есть во всех комнатах, снаружи, внутри комнаты связи или где?»
«Только внутри самой комнаты связи», — ответил Верикофф. Он непонимающе оглядывался по сторонам.
«Таким образом, JEVEX не мог знать ни о чем, что происходило в остальной части дома за пределами этой комнаты», — сказал Соброскин.
Верикофф покачал головой. «Нет».
«А как насчет обычных охранных сигнализаций вокруг территории?» — спросил Пейси. «Оборудовано ли место чем-то подобным? Можно ли будет пробраться через стены и заборы, не будучи обнаруженным?»
«Она широко запрограммирована», — ответил Верикофф. Выражение его лица стало встревоженным, когда он понял подтекст вопросов. «Обнаружение было бы гарантировано».
«Наблюдается ли это место с орбиты еврейским наблюдением?» — спросил Хант. «Можно ли на него напасть, не сообщая об этом?»
«Насколько мне известно, проверка проводится периодически, но не постоянно».
«Как часто?»
"Я не знаю."
«А как насчет домашнего персонала Сверенссена?» — спросила Лин. «Они тоже евленцы или просто помощники, которых он нанимает на месте? Насколько они разбираются?»
«Специально отобранные еврейские стражники — все они».
«Сколько их?» — потребовал Соброскин. «Они вооружены? Какое у них вооружение?»
«Их десять. В доме всегда находится не менее шести. Они всегда вооружены. Обычное терранское огнестрельное оружие».
Паккард оглянулся на остальных. Один за другим они медленно кивнули. «Похоже, у нас есть шанс», — сказал он. «Пора привлечь профессионалов и узнать, что они думают».
Вериков вдруг насторожился. «Что это за разговоры о штурме?» — спросил он. «Вы собираетесь туда?»
«
Вериков начал протестовать, но остановился, увидев угрозу в глазах Соброскина. Он облизнул губы и кивнул. «Что вы хотите, чтобы я сделал?» — спросил он.
Час спустя транспортер вертикального взлета и посадки перевез всю группу через Потомак на военную базу в Форт-Майере. Их встретил полковник Ширер, командовавший антитеррористическим подразделением сил специального назначения, которое уже было поднято по тревоге и находилось наготове. Последовавшее за этим планирование и инструктаж продолжались до раннего утра. На востоке показался первый серый рассвет, когда транспортный самолет ВВС вылетел из Форт-Майера и проследовал вдоль побережья в сторону Новой Англии. Он приземлился с шепотом менее чем через тридцать минут на отдаленном военном складе снабжения, расположенном среди лесистых холмов примерно в двадцати милях от Стэмфорда, штат Коннектикут.
Глава тридцать вторая
Евленцы все еще подключались к коммуникационной сети Земли. Земля знала, что они это делают, и Евленцы знали, что Земля знает. Поэтому, рассуждал Колдуэлл, Евленцы будут ожидать, что любые высокоуровневые сообщения между правительствами Земли, особенно что-либо связанное с надвигающимся нападением на Евлен, будут закодированы методами, которые, как правило, считаются невзламываемыми; все остальное не будет выглядеть подлинным. Но если коды действительно невзламываемы, то мало смысла будет в размещении подлинно закодированной информации в JEVEX, поскольку JEVEX не сможет расшифровать то, что он сказал.
По просьбе Колдуэлла ученые из МакКласки передали детали алгоритмов кодирования, которые в настоящее время используются для высокозащищенных наземных коммуникаций, через персептрон. VISAR изучил их и объявил, что у JEVEX не возникнет проблем. Ученые были настроены скептически. В качестве теста VISAR предложил им составить закодированное сообщение и отправить его по лучу, что они и сделали. VISAR вернул перевод открытого текста менее чем через минуту. Ошеломленные ученые решили, что им еще многое предстоит узнать об алгоритмах. Но вывод был удовлетворительным: JEVEX можно было правдоподобно убедить в том, что он подслушивает самые защищенные коммуникации на Земле.
С тех пор VISAR был занят изготовлением пересмотренной истории последних нескольких десятилетий на Земле, в которой сверхдержавы не разоружались, а продолжали наращивать свои стратегические силы до безумных уровней сверхубийственных возможностей, завершая рассказом о тайной встрече лидеров Земли и согласии на поспешный союз, чтобы бросить их объединенные силы на Джевлен, а турийцы переместили силы на расстояние удара. Его последнее творение, предварительно представленное в правительственном центре в Туриосе, показало конференц-связь, в которой некоторые из старших офицеров, участвовавших в совместном планировании операции, проводили предварительный брифинг для своих штабов. Генерал Герви, которого VISAR уже назначил американским верховным главнокомандующим, начал говорить.
«Мы собираемся вступить в бой с противником, который обладает технологиями, неизмеримо превосходящими наши, и неизвестной силой и возможностями ответного удара. Но против этого у нас есть два фактора в нашу пользу, которые могут исправить баланс — время и готовность. Мы в состоянии двигаться сейчас, в то время как все наши разведданные от Тюриенса заставляют нас верить, что противник не в состоянии. Поэтому наша стратегия основана на использовании этих факторов в полной мере. Мы откажемся от детального планирования и будем в значительной степени полагаться на инициативу местных командиров, чтобы двигаться быстро и стремиться к полному уничтожению врага одним, неожиданным, тотальным, молниеносным ударом без компромиссов. Сейчас не время размышлять о морали. У нас может не быть второго шанса».
Русский генерал наклонился вперед и принял решение. «Первая фаза атаки обозначена как OXBOW. Пятнадцать дальнобойных радиационных проекторов начнут уничтожение выбранных целей на Евлене, стреляя с расстояния в миллион миль за прикрытием эсминцев и тактических подразделений непосредственной поддержки. Еще пять будут находиться в резерве на расстоянии в десять миллионов миль. Бомбардировка направлена на то, чтобы отвлечь и задействовать оборонительные силы, пока передовые части выдвигаются для начала операций по всей планете».
Командующий ВВС Европы продолжил: «Фаза BANSHEE начнется с высокоуровневой зачистки околоземного пространства Евлениса, чтобы очистить его от всей вражеской техники. За этим немедленно последует быстрое развертывание смешанной ударной орбитальной системы для нейтрализации крупных военных объектов и наблюдаемых наземных скоплений. Второстепенные силы будут сосредоточены на населенных пунктах и административных центрах, чтобы вывести из строя оборону, создавая панику и нарушая связь. Одновременно с этим низковысотные перехватчики и спутники-убийцы будут бороться за воздушное пространство Евлениса, а тактические группы на авианосцах будут действовать в качестве выборочных наземных ударов и контрогневых групп. Наша цель здесь — получить полный контроль над поверхностью в течение двенадцати часов с момента выхода передовых частей. Кодовое слово CLAYMORE будет выдано после успешного завершения этой фазы».
Китайский генерал подытожил последнюю часть. «Когда будет объявлен CLAYMORE, будут созданы условия, позволяющие захватить плацдармы на поверхности. Эта фаза обозначена как DRAGON. Первые спуски будут выполнены дистанционно управляемыми ложными посадочными аппаратами, чтобы позволить части орбитальных бомбардировочных групп, находящихся в резерве для этой цели, идентифицировать и уничтожить уцелевшие оборонительные сооружения. Оставшиеся орбитальные группы будут передислоцированы для обеспечения огневой поддержки высадок, а авианосные группы, назначенные для подавления наземных целей, начнут запускать самолеты. Когда коридоры спуска будут очищены, наземные силы будут высажены первоначально в двенадцати стратегических точках. Детали этих операций в настоящее время согласовываются с соответствующими командирами плацдармов. Стратегическая бомбардировка с большой высоты будет продолжаться на всем протяжении, чтобы не допустить концентрации обороны на районах высадки».
«На этом обзор завершен», — сказал Гирви. «Индивидуальные назначения подразделений, расписание и позывные последуют немедленно. Оставайтесь в режиме ожидания».
«Что вы думаете?» — спросил Колдуэлл, когда изображение исчезло.
«Я впечатлен», — сказал Хеллер. «Это бы меня чертовски напугало».
«Ужас», — ошеломленно произнес Калазар. «Хорошо, что ты не пошла с Шапьероном. Мы бы никогда не задумали ничего подобного».
Данчеккер не выглядел полностью довольным. «В нем все еще нет того чувства срочности, которое мы должны передать», — сказал он. «В нем не упоминаются какие-либо конкретные даты».
«Я сделал это намеренно», — сказал ему Колдуэлл. «Если мы хотим, чтобы нам доверяли, нам придется позволить земным кораблям месяцами покидать Солнечную систему. Лучшим выходом, похоже, было оставить это неопределенным. Какой еще есть выход?»
«Не знаю, но мне это все равно не нравится», — сказал Данчеккер.
Несколько секунд никто не говорил, затем Морисаль сказал: «Ну, у нас уже есть туриены, обеспечивающие транзитные порты за пределами солнечной системы. Мы могли бы пойти еще дальше и оснастить терранские корабли ускорителями H-grid, поставляемыми туриенами. Таким образом, мы могли бы вывести их из солнечной системы за один день».
«Целый флот?» — с сомнением спросил Хеллер. «Можно ли так быстро снарядить целый флот?»
«Вероятно, да», — ответил Моризаль. «Это довольно простая работа. При неограниченной помощи ганимейских инженеров это было бы осуществимо».
«Как вам это?» — спросил Колдуэлл, глядя на Дэнчеккера.
«Это больше похоже на то, что нам нужно», — согласился Данчеккер, кивнув.
«Предположим, я изменю последнюю часть на эту», — предложил ВИСАР. Изображение снова появилось и снова показало генерала Гирви, который как раз собирался подвести итог.
«На этом обзор завершен», — сказал он. «Нет никаких серьезных изменений в графике, о которых можно было бы сообщить. В настоящее время Тьюриенцы устанавливают ускорители h-луча, и первые штурмовые элементы должны начать выдвигаться с Земли вовремя, в восемнадцать ноль-ноль часов сегодня. Текущие данные говорят о том, что вся сила завершит сборку за пределами вражеской звездной системы через три дня, как и планировалось. Затем сила вернется в h-пространство и будет ускорена для выхода в обычное пространство со скоростью, которая переместит ее в Евлен через двадцать два часа. Таким образом, мы должны начать действовать через четыре дня. Удачи вам всем. Индивидуальные назначения подразделений, расписание и позывные будут немедленно. Оставайтесь в режиме ожидания». Изображение исчезло.
— Превосходно, — пробормотал Данчеккер.
«Следующее, над чем мне нужно начать работать, — это данные наблюдения с Земли, чтобы подкрепить все это», — сказал ВИСАР. «Но сначала мне нужна справочная информация о современной военной технике и сооружениях Террана. Вы можете передать ее через МакКласки?»
«Дай мне линию», — сказал Колдуэлл. «Я сейчас что-нибудь заставлю двигаться». Он отвернулся и несколько секунд мрачно смотрел на другой вид, созданный на основе локально собранных данных VISAR, на схему расположения боевых кораблей евленцев, расположенных вокруг Туриена. «Есть ли какие-нибудь новости о
«Ничего», — сказал ему ВИСАР. Его тон был нейтральным.
Изображение в форме рамки, охватывающей черты лица контролера в МакКласки, появилось в воздухе в нескольких футах от лица Колдуэлла. Колдуэлл отвернулся от вида угрозы со стороны евленцев и снова сосредоточился на текущем вопросе.
Глава тридцать третья
«Черт! Черт! Черт!» Нильс Сверенсен яростно заколотил по сенсорной панели терминала datagrid, затем сильно ударил кулаком по верхней части устройства, так как экран остался мертвым. Он отвернулся и яростно зашагал к Г-образной центральной комнате. «Викерс!» — закричал он. «Где ты, ради Бога? Я думал, эти проклятые люди с dataphone уже должны были быть здесь».
Викерс, крепкого телосложения и смуглый начальник домашнего персонала Сверенссена, появился из одного из проходов. «Я вернулся всего десять минут назад. Они сказали, что будут сейчас».
«Ну, а почему нет?» — раздраженно спросил Сверенсен. «У меня есть ожидающие вызовы, которые нужно сделать немедленно. Обслуживание должно быть восстановлено немедленно».
Викерс пожал плечами. «Я уже сказал им это. Что еще мне оставалось делать?»
Сверенсен начал массировать кулак другой рукой и расхаживать взад-вперед, ругаясь себе под нос. «Почему такие вещи всегда должны происходить в такое время? Какие шуты не способны грамотно поддерживать простую службу связи? О, все это невыносимо!»
Первый слабый гул приближающегося аэрокара донесся со стороны окна. Викерс наклонил голову, чтобы прислушаться на секунду, затем подошел и выглянул через одну из раздвижных стеклянных панелей, которые образовывали часть стены. «Это такси», — сказал он через плечо, — «спускается над крышей». Они услышали, как такси приземлилось с другой стороны дома, на подъездной дорожке. Вскоре после этого раздался дверной звонок, за которым последовали шаги одной из горничных, спешившей в холл. Он услышал приглушенный обмен женскими голосами, и несколько мгновений спустя горничная впустила улыбающуюся Лин Гарланд. Рот Сверенсена открылся от удивления и смятения.
«Нильс!» — воскликнула она. «Я пыталась тебе позвонить, но у тебя, похоже, проблемы с линией. Я думала, ты не будешь против, если я приду. Я думала о том, что ты сказал. Знаешь, может, ты был прав. Я подумала, может, мы могли бы немного все уладить». Пока она говорила, ее рука небрежно лежала на верхней части ее сумки. Сверенсена не было в комнате связи, на чем полковник Ширер настоял, прежде чем он смог войти. Внутри верхней части сумки палец Лин нашел кнопку на микропередатчике и нажал ее три раза.
«О, не сейчас!» — простонал Сверенсен. «Тебе следовало бы знать, что не стоит врываться вот так. Я очень занятой человек, и у меня есть дела. В любом случае, я думал, что я предельно ясно выразился по поводу не столь памятного случая нашей последней встречи. Добрый день. Викерс, будь добр, проводи мисс Гарланд обратно к ее такси».
«Сюда», — сказал Викерс, сделав шаг вперед и кивнув в сторону, где все еще маячила служанка.
«О, но ты это сделал», — сказала Лин, глядя на Сверенсена и игнорируя Виккерса. «Ты дал это понять очень ясно. И я был таким глупым, не так ли, как ты и сказал. Но теперь, когда у меня появилась возможность подумать об этом, это звучит так...»
«Уберите ее отсюда», — пробормотал Сверенсен, отворачиваясь. «У меня нет времени сегодня тратить время на выслушивание какой-то глупой женской болтовни». Викерс схватил Лин за плечо и решительно повел ее обратно по коридору в холл, пока горничная бежала вперед, чтобы придержать дверь открытой. Такси все еще было там. Как раз когда они достигли двери, ремонтный грузовик Southern New England Dataphones обогнул поворот подъездной дорожки и остановился перед домом, остановившись так близко к кабине, что лестницы, подвешенные по бокам, нависли и преградили ей путь на подъем.
Таксист опустил стекло и высунулся, чтобы крикнуть в сторону передней части грузовика. «Эй, придурок! Кто научил тебя водить эту штуку? Как, черт возьми, я должен отсюда выбраться?» Двое ремонтников выскочили из пассажирской двери грузовика, а еще один вылезал сзади. Двигатель грузовика снова ожил серией трудных электрических воющих звуков, затем вздрогнул и заглох.
«У меня проблемы», — раздался голос из открытого водительского окна грузовика. «То же самое произошло только что, когда мы вышли из офиса».
«Ну, сделай что-нибудь с этой чертовой штукой, ладно? Мне же на жизнь надо зарабатывать».
Викерс отпустил руку Лин и рычал себе под нос ругательства. Учитывая то, что происходило на подъездной дорожке, ни он, ни служанка не заметили, как она тихонько отступила через холл.
«Ради Бога, дайте задний ход. В чем дело? Вы что, не знаете, как давать задний ход такси?»
«Как я могу сдать назад? Разве это не похоже на цветы позади меня? Тебе нужны линзы или поддон?»
Из кузова грузовика выходил еще один техник. Их уже было больше, чем было бы отправлено на простую домашнюю ремонтную работу, но Викерс и горничная были слишком заняты спором, чтобы заметить этот факт в течение нескольких жизненно важных секунд. Они также не заметили звук воздушных двигателей, который становился все громче из-за верхушек деревьев, обрамлявших подъездную дорожку.
Когда Лин снова появилась в угловой комнате, Сверенсен был на дальней стороне у одного из окон, выглядывая наружу и вверх, когда звук внезапно затопил дом, казалось, со всех сторон. В тот же самый момент сверху показались два армейских штурмовика и спустились на террасу у бассейна с одетыми в хаки фигурами, уже вырывающимися из дверей, взрывы и звуки бьющегося стекла доносились из верхней части дома, и на короткое время было видно, как Викерс и горничная были сбиты с ног еще большим количеством фигур, вливающихся в переднюю, прежде чем дополнительные сотрясения, за которыми последовали облака дыма, закрыли вид вдоль коридора.
Лин выхватила респиратор из сумки, зажала его на лице и глазах и защелкнула фиксирующую ленту на затылке как раз в тот момент, когда шквал светошумовых гранат и газовых бомб обрушился на окна первого этажа дома. Повсюду были взрывы и дым, прерываемые криками, осколками стекла, грохотом выламываемых дверей и несколькими разрозненными выстрелами. Один из слуг появился в арке, которая вела к главной лестнице, отчаянно жестикулируя вверх и позади себя. «Они на крыше! С крыши спускаются солдаты! Они...» Остальное утонуло в новых взрывах, и его поглотило облако дыма и газа, вырывающееся позади него.
Сверенсен отпрянул от окна, и Лин видела, как он царапает себе глаза посреди комнаты, пытаясь сориентироваться. Что бы ни случилось, сейчас ему нельзя было позволить попасть в комнату связи. Она начала осторожно пробираться вдоль стены, чтобы оказаться между ним и проходом, ведущим в офисное крыло. Он увидел движение сквозь дым и подошел ближе. «
Затем внутри дома послышались лающие военные команды, по-видимому, откуда-то издалека, в направлении гостевой пристройки. Сверенсен бросил взгляд через плечо и заколебался. Темные фигуры боролись в коридоре за пределами кухни, а со стороны дома, обращенной к бассейну, было больше движения. Он изменил направление и бросился к офисному крылу. Не понимая, что она делает, Лин схватила плетеный стул и швырнула его через пол ему в ноги. Сверенсен тяжело упал и ударился головой о стену, растянувшись во весь рост на полу.
Но сквозь дым Лин видела, что он все еще двигается. Она отчаянно огляделась, взяла большую вазу со стола, сглотнула и попыталась унять дрожь в руках, заставив себя подойти поближе. Сверенсен полусидел, одной рукой схватившись за голову, сквозь пальцы сочилась тонкая струйка крови. Он подпер себя ногой, вытянул руку, чтобы упереться в стену, и начал подтягиваться. Лин высоко подняла вазу обеими руками. Но ноги Сверенсена превратились в желе. Он покачнулся на секунду, громко застонал, а затем рухнул обратно на плинтус. Лин все еще стояла парализованная в том же положении, когда из дыма вокруг нее материализовались первые фигуры в респираторах и армейской боевой форме с автоматами. Один из них осторожно взял вазу из ее рук. «Мы позаботимся о нем», — сказал ей хриплый голос. «С тобой все в порядке?» Она молча кивнула, пока двое бойцов спецназа грубо поднимали Сверенссена на ноги.
«Чертовски хорошо это показал», — прокомментировал английский голос откуда-то сзади. «Знаешь, если бы ты поработала над этим, ты могла бы даже получить работу в SAS». Она обернулась и увидела, что Хант смотрит на нее одобрительно. Ширер стоял рядом с ним. Хант подошел к ней, обнял ее за талию и сжал успокаивающе. Она прижала голову к его плечу и крепко прижалась, когда напряжение само собой рассеялось в спазме дрожи. Разговор мог подождать до позже.
Вокруг них шум стих, и дым рассеивался, показывая, как прислугу Сверенссена приводят в угловую комнату для обыска и изъятия оружия, прежде чем их согнали в гостевую пристройку. Когда штурмовые войска и другие, уже находящиеся в доме, сняли респираторы, через обломки вошла группа американских и советских офицеров. Их сопровождали мужчины в гражданской одежде под боевыми куртками. Глаза Сверенссена выпучились от недоверия, когда они снова сосредоточились. «Привет», — сказал Норман Пейси с оттенком глубокого удовлетворения. «Помнишь нас?»
«Для тебя война закончилась, мой друг», — сообщил ему Соброскин. «На самом деле, все закончилось. Жаль, что ты не нашел Бруно соответствующим твоим стандартам. Он довольно роскошен по сравнению с тем, куда ты отправишься». Лицо Сверенссена исказилось от гнева, но он все еще казался слишком ошеломленным, чтобы что-то ответить.
Сержант пересек комнату, отдал честь и доложил Ширеру. "Потерь нет, сэр. Только несколько порезов и ушибов, в основном с другой стороны. Никто из них не ушел. Весь дом под охраной".
Ширер кивнул. «Начинайте вытаскивать их немедленно. Давайте уберем эти посадочные модули, пока их не заметили наблюдатели. Где Верикофф и люди из ЦРУ?» Пока он говорил, в комнату ворвалась еще одна группа людей. Голова Сверенссена резко повернулась, и его челюсть отвисла, когда он услышал это имя. Верикофф остановился в нескольких футах от него и вызывающе посмотрел на него.
«Так это ты...» — прошипел Сверенсен. «Ты...
«Он всегда носит с собой ключ от объекта», — сказал Верикофф. «Он должен быть на цепочке на шее». Ширер разорвал рубашку Сверенссена спереди, нашел ключ, вынул его и передал Верикоффу.
«Вы заплатите за эти зверства, полковник», — слабо прохрипел Сверенсен. «Запомните мои слова. Я погубил и более крупных людей, чем вы».
«Зверства?» Ширер вопросительно повернул голову в сторону. «Вы знаете, о чем он говорит, сержант?»
«Понятия не имею, сэр».
«Вы что-нибудь видели?»
«Ничего не видел, сэр».
«Как вы думаете, почему этот мужчина держится за живот?»
«Вероятно, несварение желудка, сэр».
Пока Сверенссена уводили к своим сотрудникам, Ширер повернулся к Клиффорду Бенсону. «Я немедленно вывожу своих людей, за исключением десяти, которых я оставлю в качестве охранников дома. Думаю, все готово для того, чтобы вы занялись этим».
«Вы проделали прекрасную работу, полковник», — признал Бенсон. Он повернулся к остальным. «Ну, время дорого. Давайте продолжим».
Они отошли в сторону, пока Верикофф вел их в проход к крылу офиса, и последовали за ним в нескольких шагах позади. В конце прохода он подошел к большой, прочной на вид деревянной двери. «Я не уверен, насколько далеко простирается поле зрения JEVEX», — крикнул он им. «Было бы лучше, если бы вы держались подальше». Остальные сбились в небольшую плотную кучку с Хантом, Соброскиным, Лин, Бенсоном и Пейси вместе впереди. «Мне нужна минутка, чтобы прийти в себя», — сказал им Верикофф. Они подождали, пока он стряхнул несколько пятнышек сажи со своей одежды, пригладил волосы и вытер лицо платком. «Я выгляжу так, будто все нормально?» — спросил он их.
«Хорошо», — отозвался Хант.
Верикофф кивнул, повернулся лицом к двери и отпер ее. Затем он сделал глубокий вдох, взялся за ручку и толкнул дверь. Остальные мельком увидели сложные приборные панели и ряды сверкающего оборудования, а затем Верикофф вошел внутрь.
Глава тридцать четвертая
Напряжение на командной палубе «Шапьерона
«Директива функции зонда три была запрошена в третий раз», — объявил один из ученых с ближайшей станции. «Анализ ответа заголовка показывает, что мы снова активировали отмену вето». Он посмотрел на Иесяна и покачал головой. «Это слишком опасно. Нам придется приостановить зондирование на этом канале и возобновить только обычный трафик».
«Шаблон активности коррелирует с новым набором исполнительных диагностических индексов», — призвал другой ученый. «Мы инициировали проверку неисправностей высокого уровня».
«Нам нужно закрыться на Три», — умолял другой, стоявший рядом с Иесяном. «Мы и так слишком уязвимы».
Ийсян мрачно уставился на главный экран, пока на одной из его сторон разворачивался набор мнемонических символов, подтверждающих предупреждение.
«Каков твой вердикт, ZORAC?» — спросил он.
«Я снизил приоритет допроса, но флаги ошибок все еще установлены. Это сложно, но это самое близкое, к чему мы подошли на данный момент. Я могу попробовать еще раз и рискнуть, или отступить и упустить шанс. Решать вам».
Эизян бросил взгляд туда, где Гарут напряженно наблюдал за происходящим вместе с Мончаром и Шилохином. Гарут крепко сжал губы и едва заметно кивнул. Эизян глубоко вздохнул. «Попробуй, ЗОРАК», — приказал он. На Командной палубе воцарилась тишина, и все глаза обратились к большому экрану.
В следующую секунду или две миллиард бит информации пролетел туда-сюда между ZORAC и евленским ретранслятором связи, висящим вдалеке в космосе. Затем внезапно в массиве появился новый набор коробок. Символы внутри них были выгравированы на ярко-красном фоне, который быстро мигал. Один из ученых застонал от ужаса.
«Тревожное состояние», — сообщил ZORAC. «Сработала общая тревога супервайзера. Думаю, мы просто облажались». Это означало, что JEVEX знал, что они там были.
Эесян опустила взгляд в пол. Сказать было нечего. Гарут ошеломленно покачал головой в немом протесте, словно отказываясь принять, что это может происходить. Шилохин сделала шаг вперед и положила руку ему на плечо. «Ты пытался», — тихо сказала она. «Ты должен был попытаться. Это был единственный шанс».
Гарут огляделся вокруг, словно только что проснулся ото сна. «О чем я думал?» — прошептал он. «Я не имел права этого делать».
«Это нужно было сделать», — твердо сказал ему Шилохин.
«Два объекта в ста тысячах миль отсюда, быстро приближаются сюда», — сообщил ZORAC. «Вероятно, оборонительное оружие, направляющееся для проверки этого района». Это было серьезно. Экран, скрывающий
«Сколько времени пройдет, прежде чем мы зарегистрируемся на их приборах?» — хрипло спросил Иесян.
«Максимум пару минут», — ответил ZORAC.
В военной комнате Джевлена Имарес Брогильо стоял, глядя на дисплей, показывающий развертывание его оперативной группы в окрестностях Туриена. Хотя корабли находились в контролируемом VISAR пространстве, VISAR не заглушал их коммуникационные лучи для Джевлена. Несомненно, туриены догадались, что у сил есть постоянный приказ начинать наступательные действия автоматически, если им каким-либо образом помешают. По крайней мере, они не рискнули, что было именно той реакцией, которую он ожидал от робкой и чрезмерно осторожной расы, как ганимийцы. И снова его инстинкты оказались безошибочными. Наконец-то разоблаченные такими, какие они есть, туриены снова показали, что им нечего противопоставить сочетанию выдержки, силы и силы воли, которое он выковал. Глубокое чувство удовлетворения и завершенности охватило его с осознанием того, что вопрос уже практически решен.
Если ответ не будет получен к определенному времени, план предусматривал опустошение некоторых выбранных необитаемых областей поверхности Туриена в качестве демонстрации серьезности ультиматума. Это время уже настало, и помощники Брогильо ждали с напряженным ожиданием. «Доложите о текущем состоянии флота», — коротко приказал он.
«Никаких изменений», — ответил JEVEX. «Эскадрилья бомбардировщиков готова и ждет приказа. Вторичные лучи разблокированы и подготовлены к насыщению области. Координаты запрограммированы для выбранных целей».
Брогильо оглядел круг своих генералов, чтобы насладиться моментом еще немного, затем открыл рот, чтобы отдать команду. В этот момент ДЖЕВЕКС снова заговорил. «Я должен прервать вас, Ваше Превосходительство. Канал с Земли только что открылся, высший приоритет. Ваш ответ требуется немедленно».
Ухмылка исчезла с лица Брогилио. «Мне не о чем говорить со Сверенссеном. У него есть свои инструкции. Чего он хочет?»
«Это не Сверенсен, Ваше Превосходительство. Это Верикофф».
Выражение лица Брогильо сменилось гневным хмурым выражением. «Вериков? Что у него там за дела в это время? Он должен заниматься ситуацией в России. Что он имеет в виду, игнорируя протоколы таким образом?»
JEVEX, казалось, колебался мгновение. «Он... говорит, что у него есть ультиматум, который он должен передать вам лично, Ваше Превосходительство».
Брогильо выглядел так, будто его внезапно ударили в лицо. Он стоял совершенно неподвижно несколько секунд, пока зловещая волна темно-фиолетового цвета медленно поднималась вверх по его бороде, начиная с воротника и в конечном итоге добравшись до его черепа. Генералы вокруг него обменивались потрясенными, непонимающими взглядами. Брогильо облизнул губы, и его кулаки разжались и сжались по бокам. «Приведите его сюда», — прорычал он. «И JEVEX, не отключайте его, пока
«К сожалению, это невозможно, Ваше Превосходительство», — ответил JEVEX. «Верикофф не связан с системой нейронно. У меня только аудио- и визуальный контакт». Экран на одной из стен комнаты ожил, показывая Верикоффа, стоящего в центре комнаты связи Сверенссена, очевидно, передумавшего откидываться в кресле, которое было частично видно позади него. С ним что-то произошло с тех пор, как он вошел в комнату. Он смотрел с экрана, крепко скрестив руки на груди, и выглядел спокойным и уверенным.
«Вот он, учебник по военачальнику». Верикофф позволил губам скривиться в презрительной усмешке. «Тебе не следовало посылать нас на Землю, Брогилио. Для меня было честью и образованием встретить
Глаза Брогильо расширились. Вены по бокам его шеи начали пульсировать. «
«Предатель? Нет». Верикофф остался невозмутим. «Просто вопрос расчета шансов на победу, что, в конце концов, является вашим собственным изречением. Вы хорошо подготовили нас к тому, чтобы очень скоро взять под контроль Землю, и мы благодарим вас за это, но, к сожалению для вас, это ставит нас на сторону победителей. Кем, по-вашему, мы предпочтем быть — смотрителями форпоста вашей империи или правителями своей собственной? Ответ не должен быть сложным».
«Что вы подразумеваете под словом «
«Все мы, конечно. Мы манипулируем всеми основными национальными правительствами Земли и, следовательно, контролируем ее стратегические силы. И мы уже очень давно пользуемся сотрудничеством с турийцами. Как еще, по-вашему, они могли бы разговаривать с терранцами, не давая вам знать об этом? Они знают, что вы, а не терранцы, являетесь настоящей угрозой Галактике, и мы убедили их предоставить нам полную свободу действий, чтобы справиться с ней. Поэтому мы командуем полностью вооруженной планетой, подкрепленной технологиями турийцев. Все кончено, Брогильо. Все, что тебе осталось сейчас спасти, — это свою шкуру».
Неподалеку от открытой двери, через которую говорил Вериков, Хант повернул изумленное лицо к Лин и наклонился, чтобы прошептать ей на ухо. «Я не думал, что он способен на это. Этот парень заслуживает Оскара». Рядом с ними Соброскин, выглядевший так, словно он тоже не верил в это, опустил автоматический пистолет, из которого он прикрывал Верикова из прохода.
Брогильо выглядел озадаченным. «Стратегические силы? Какие стратегические силы? У Земли нет никаких стратегических сил».
Затем JEVEX снова прервал. «У нас тревожное состояние в секторе пять. Что-то неопознанное пытается проникнуть в сеть. Два эсминца были отделены от станции и отправлены на разведку».
«Не беспокой меня сейчас такими вещами», — бушевал Брогильо, нетерпеливо размахивая руками. «Передай в Управление Сектора и доложи позже». Он снова посмотрел на Верикоффа. «Земля демилитаризована много лет назад».
«Ты в это веришь?» — открыто ухмыльнулся Верикофф. «Ты бедный простак. Ты же не думаешь, что мы позволим Земле разоружиться, когда знали, что этот день настанет, не так ли? Эта история была исключительно для твоего потребления. По иронии судьбы, ты почти превратил ее обратно в правду. Это доставило туриенцам массу удовольствия».
Брогильо все еще не мог понять, что это значит. «Земля разоружилась», — настаивал он. «Наше наблюдение... JEVEX показал нам...»
«JEVEX!» — усмехнулся Верикофф. «VISAR годами накачивал JEVEX сказками». Выражение его лица стало жестким и угрожающим. «Послушай меня, Брогильо, я не в настроении повторяться. Эта демонстрация в Туриене зашла слишком далеко. Ганименцы теперь увидели, что вы из себя представляете, и они не собираются сдерживать нас угрызениями совести. Так что вот наш ультиматум вам: либо вы сейчас уходите из Туриена и соглашаетесь безоговорочно передать все свое военное командование под нашу юрисдикцию, либо туриенцы переведут через Евлен объединенные силы Терран, которые разнесут вас в пыль — вас, всю вашу планету и это смехотворное скопление мусора, которое вы называете компьютерной сетью».
Где-то глубоко внутри JEVEX что-то икнуло. Миллион задач, которые выполнялись внутри системы, замерли в смятении, когда директивы, поступавшие с высших операционных уровней ядра, переопределили всю структуру приоритетных назначений, чтобы вызвать экстренный анализ новых данных. И посреди всего этого процедуры, которые сканировали h-пространство в поисках пытливых зондов, дрогнули. Это длилось всего несколько секунд, но...
На Туриене VISAR внезапно заговорил, чтобы закончить долгое бдение, которое молча тянулось часами. «Что-то случилось! У меня есть связь с ZORAC!» Пока Колдуэлл вскакивал на ноги, а Хеллер и Данчеккер с удивленными лицами смотрели вверх на другой конец комнаты, потоки бинарных сигналов лились через пропасть к Шапьерону
«Какова ситуация?» — напряженно спросил Калазар. «С кораблем все в порядке? Насколько глубоко они проникли в JEVEX?»
«У них проблемы», — сказал ВИСАР после небольшой задержки. «Дайте мне еще несколько секунд. Это потребует быстрой работы ног».
На командной палубе
У Исиана отвисла челюсть от недоверия. Гарут безмолвно поднял глаза с того места, где он опустился в кресло на одном из пустых постов экипажа. Вокруг них еще два десятка ошеломленных ганимийцев тоже услышали это, но тоже не поверили. «ВИЗАР?» — прошептал Исиан, словно опасаясь слуховой галлюцинации. «ЗОРАК, это был ВИЗАР?»
«Занято», — ответил голос ZORAC. «Не спрашивайте меня, что случилось, но да, это было. Что-то деактивировало функции самопроверки, и я отключил процедуру глушения. Мы вышли на Туриен».
Пока ZORAC говорил, VISAR декодировал пароли доступа в диагностическую подсистему JEVEX, стер набор данных, которые он там нашел, заменил новые данные своими собственными и сбросил индикаторы тревоги. Внутри центра управления сектора обороны Jevlenese 5 на экране дисплея появилось сообщение о ложной тревоге, вызванной неисправным удаленным коммуникационным реле. Далеко в космосе два эсминца развернулись, чтобы вернуться на свои станции и возобновить рутинное патрулирование. VISAR уже выливал в JEVEX объемы информации, которую не успел объяснить, даже ZORAC. В то же время он прорвался в коммуникационную подсистему JEVEX и получил контроль над открытым каналом связи с Землей.
В комнате связи в доме Сверенссена внезапно раздался голос, в котором Верикофф узнал голос ВИСАРа. «Ладно, мы сделали это. Если Вик Хант и остальные где-то там, вы можете привести их, чтобы они посмотрели, что будет дальше. Я могу вырезать их из потока данных в Евлен на односторонней основе. Покиньте линию как можно быстрее».
Каким-то образом Верикофф сдержал свое изумление. За его спиной Хант и остальные услышали и медленно вошли в дверь, слишком ошеломленные, чтобы что-либо сказать. Брогилио, очевидно, не подозревая о них, все еще ошеломленно смотрел на один из экранов. Верикофф взял себя в руки и быстро отреагировал. «У тебя есть один час, чтобы дать ответ, Брогилио», — сказал он. «И послушай — если один из этих кораблей в Туриене сделает что-то, что хотя бы будет похоже на враждебный ход, мы нападем по приказу, который будет необратимым после его получения. У тебя есть один час».
На экране ничего не изменилось, но VISAR объявил: «Ладно, вы вне эфира». Тут же на озадаченного Верикоффа со всех сторон посыпались поздравления и похлопывания по спине. Пейси и Бенсон недоверчиво наблюдали из дверного проема, пока в комнате Соброскин тайком сунул свой автоматический пистолет обратно в куртку.
Еще один экран ожил, чтобы показать Командную палубу Шапьерона,
«Вы... по-видимому, верите в необходимость сближения», — сказал Иесян из
«Ты слишком много беспокоишься», — сказал ему Колдуэлл, обращаясь к вопросу за кадром. «Мы знаем, как управлять бизнесом». Он перевел взгляд на экран, в Коннектикут. «Как все прошло? Все в порядке? Где Сверенссен?»
«У нас изменились планы», — ответил Хант. «Я расскажу вам об этом позже. Здесь все в порядке».
На экране, показывавшем военную комнату Евленеса, Брогилио потребовал от JEVEX отчет о текущих перехватах наблюдения с Земли. JEVEX ответил, предоставив отчеты о тайной встрече лидеров Земли для согласования деталей совместной атаки на Евлен. Это уже было историческим событием, заявил JEVEX в ответ на вопросы полностью ошеломленного Брогилио. В настоящее время планы нападения были завершены, и подготовка была далеко продвинута. Последним перехватом JEVEX был брифинг старших офицеров объединенного командного состава Терран, который он продолжил воспроизводить. Брогилио становился все более озадаченным и взволнованным, слушая.
«Объясни это, JEVEX», — потребовал он сдавленным голосом. «О каких силах говорили эти примитивы? Что это было за оружие?»
«Мое почтение, Ваше Превосходительство, но, кажется, это само собой разумеется», — ответил JEVEX. «Стратегические силы, которые Земля создавала в течение некоторого времени. Упомянутое оружие типично для тех, которые используются различными странами Земли в настоящее время».
Брогильо нахмурился, а его борода задрожала. Он нахмурился, глядя на нервные лица вокруг себя, словно охваченный внезапным подозрением, что только он из всех них может быть в здравом уме. «Типично для того оружия, которое Земля использует в настоящее время? Вы никогда не сообщали нам о таком оружии».
Невидимые пальцы пробежали по памяти JEVEX, меняя сотни тысяч дескрипторов записей за долю секунды. «Я сожалею, что должен оспорить это заявление, Ваше Превосходительство. Я последовательно сообщал подробности».
Цвет лица Брогилио потемнел еще больше. «О чем ты говоришь? О чем сообщают подробности?»
«Сложные межпланетные наступательные и оборонительные возможности, которые Земля разрабатывала в течение нескольких десятилетий», — сообщил ему JEVEX.
«ДЖЕВЕКС, О ЧЕМ ТЫ ГОВОРИШЬ?» — взорвался Брогильо. «Земля разоружилась много лет назад. Ты постоянно
«Нечего объяснять. Я всегда передавал то, что только что сказал».
Брогильо поднял руки, чтобы помассировать глаза, затем резко развернулся и вскинул руки в умоляющем жесте к окружающим. «Я схожу с ума или у этой идиотской машины случился какой-то припадок?» — потребовал он. «Кто-нибудь скажет мне, что я видел и слышал то, что, как мне кажется, я видел и слышал все эти годы. Мне померещилось? Нам сказали, что Земля разоружилась, или нет? Существует ли то оружие, о котором мы только что услышали, или нет? Я единственный здравомыслящий человек в этой комнате или нет? Кто-нибудь скажите мне, что происходит».
«JEVEX сообщает факты», — неуверенно сказал Эсторду, как будто это все объясняло.
«КАК ЭТО МОЖЕТ СООБЩАТЬ ФАКТЫ?» — закричал Брогильо. «Это противоречит само себе. Факты есть факты. Они не могут противоречить».
«Я ничему не противоречил», — возразил JEVEX. «Все мои записи указывают на то, что...»
«Заткнись! Говори, когда к тебе обращаются».
«Прошу прощения, Ваше Превосходительство».
«То, что Верикофф сказал о VISAR, должно быть правдой», — пробормотал Эсторду обеспокоенным голосом. «VISAR мог манипулировать JEVEX, когда они были связаны вместе, до того, как JEVEX отключился — возможно, в течение многих лет. Теперь, когда JEVEX изолирован, возможно, мы впервые получаем правду». По Военной комнате пробежала рябь встревоженных голосов.
Брогильо облизнул губы и вдруг стал выглядеть менее уверенным в себе. «JEVEX», — скомандовал он.
«Ваше Превосходительство?»
«Эти отчеты были получены напрямую из системы наблюдения?»
«Конечно, Ваше Превосходительство».
«Такое оружие существует? Его сейчас мобилизуют?»
«Да, Ваше Превосходительство».
Уайлотт выглядел неуверенным. «Как мы можем быть уверены?» — возразил он. «JEVEX говорит сначала одно, а потом другое. Как мы узнаем, что правда?»
«Итак, мы ничего не делаем?» — спросил его Брогилио. «Ты бы просто сидел и надеялся, что терранских штурмовых сил не существует? Что бы тебя убедило — сто тысяч из них пришли покуситься на твою глотку? И что бы ты тогда сделал? Идиот!» Уайлотт замолчал. Остальные в Военной комнате с тревогой переглянулись.
Брогильо сцепил руки за спиной и начал медленно расхаживать. «У нас все еще есть карта в рукаве», — сказал он через несколько секунд. «Мы расшифровали их защищенные коммуникации высшего уровня и знаем их планы. У нас может быть меньше оружия, но мы неизмеримо опережаем Землю в техническом плане. У нас значительно превосходящая огневая мощь». Он поднял глаза, и его глаза заблестели. «Вы слышали этих примитивов — их главное преимущество было в неожиданности. Ну, теперь у них этого преимущества нет. Так что, Верикофф называет нас сбродом, да? Пусть пошлет свою орду примитивов Террана. Мы будем ждать их. Он узнает, кто этот сброд, когда столкнется с оружием
Брогильо повернулся к Уайлотту. «Операция в Туриене должна быть временно приостановлена», — заявил он. «Немедленно отзовите наши силы и перебросьте их для защиты Евлена. Сейчас не время беспокоиться о нарушении орбит в Гистаре. Спроектируйте порты переброски туда, где сейчас находятся корабли, и верните их сюда как можно скорее. Я хочу, чтобы они были на позиции к этому времени завтра».
Командирам оперативной группы в Туриене были отданы новые приказы, и они подготовили свои корабли к немедленному возвращению. Но они находились в контролируемом VISAR пространстве, и JEVEX сообщил, что его попытки спроектировать порты входа в этот регион были заблокированы; корабли не могли вернуться, не покинув сначала Гистар. У Брогилио не было выбора, кроме как продлить свой срок еще на один день и приказать своим силам уходить своим ходом. Час спустя они уже мчались на полном ходу обратно к краю планетарной системы Туриена.
«Первая фаза успешно завершена», — с удовлетворением объявил Колдуэлл из Туриоса, наблюдая за тем, как данные выводятся на экраны в Правительственном центре. «Мы заставили этих ублюдков бежать. Теперь давайте убедимся, что все будет продолжаться в том же духе».
Глава Тридцать Пятая
Порты пересадки были готовы и ждали снаружи системы Гистара, как и было решено, и военные корабли евленцев вышли из строя, чтобы войти в них с четкой, дисциплинированной, военной точностью. Чего они не знали, так это того, что к тому времени системой пересадки управлял VISAR, а не JEVEX, и манипуляции VISAR внутренними функциями JEVEX были такими, что JEVEX тоже не знал об этом. После выхода обратно в нормальное пространство одна эскадрилья оказалась на Сириусе, другая на Альдебаране и еще одна около Канопуса, в то время как остальные появились разбросанными по одному и по два на Арктуре, Проционе, Касторе, Полярисе, Ригеле и различных других звездах между ними. Таким образом, на данный момент они были в безопасности и могли быть собраны позже. Это завершило Фазу два Колдуэлла.
С сигаретой в одной руке и чашкой черного кофе в другой, Хант стоял на террасе у дома Сверенссена, наблюдая, как протестующую группу людей в яркой одежде загоняют в бронетранспортер ВВС у бассейна, в то время как бдительный полукруг бойцов спецназа наблюдал с небольшого расстояния. Последние пленники прибыли к Сверенссену в ожидании вечеринки, но вместо этого обнаружили ЦРУ. С VISAR, контролирующим наблюдение, больше не было необходимости скрывать деятельность вокруг дома от орбитального наблюдения, но Клиффорд Бенсон все равно решил оставаться в тени, в основном чтобы воспользоваться именно такой возможностью, чтобы еще больше расширить свой список подозреваемых знакомых Сверенссена. Но это была просто мера предосторожности, чтобы выявить любых коллаборационистов, которые могли быть завербованы на месте. VISAR обнаружил среди записей JEVEX полную организационную схему деятельности евленцев на Земле, и теперь, когда эта информация оказалась в руках Бенсона и Соброскина, остальная часть сети вскоре будет уничтожена.
Концентрация космических кораблей Ганимеан накапливалась на периферии планетарной системы Евленезе, и в этот момент VISAR мог бы отключить все службы JEVEX от Евленезе так же, как он сделал это с элементом Евленезе в управляемых Туриеном мирах. Проблема, однако, заключалась в том, что Евленезе явно готовились к военной ситуации в течение некоторого времени, и не было никакого способа сказать, какие еще автономные и резервные системы у них могут быть, которые были бы способны работать без JEVEX. Поэтому Хант и Колдуэлл решили, что просто выдернуть вилку, отправить Ганимеан и надеяться на лучшее — это не выход. Вместо этого они решили продолжать оказывать давление, пока либо не получат безоговорочную капитуляцию, которую потребовал Верикофф, либо операция Евленезе каким-то образом не развалится изнутри. Они также надеялись, что реакция, которую они наблюдали в Командном центре еврейских войск, покажет, смогут ли еврейские войска на самом деле обойтись без JEVEX, и если да, то в какой степени.
За спиной Ханта открылся клапан в пластиковой пленке, которой временно отремонтировали заднюю часть дома, и Лин вышла через то, что было стеклянной панелью стены угловой комнаты. Она подошла к нему и легко взяла его под руку. «Полагаю, это место с этого момента вычеркнуто из списка мест для вечеринок», — сказала она, глядя на VTOL у бассейна.
«Просто мне не повезло», — пробормотал Хант. «Как только появляются некоторые из девушек, о которых я слышал, их тут же уводят. Кто вообще заслуживал такой жизни?»
«Это все, о чем ты беспокоился?» — спросила она. Глаза ее сверкали, а в голосе слышалась неуловимая, игриво-вызывающая нотка.
«И проводить приятеля Сверенссена, конечно. Что еще?»
«О, правда», — тихо и насмешливо сказала Лин. «Это было не совсем то, что я услышала от Грегга».
«О». Хант нахмурился на мгновение. «Он, э-э... он рассказал тебе об этом, да?»
«Грегг и я неплохо работаем вместе. Ты должен это знать». Она сильнее сжала свою руку в его руке. «Мне показалось, что кто-то был очень расстроен».
«Принципы», — сухо сказал Хант после паузы. «Представьте, что я застрял в таком месте, как МакКласки, пока кто-то другой был здесь, на солнце, получая все эти действия. Это был принцип. У меня очень твердые принципы».
«Ах ты идиот», — вздохнула Лин.
Они вернулись в дом. Соброскин стоял рядом с парой своих офицеров, а Вериков сидел на диване в дальнем конце комнаты, разговаривая с Бенсоном и группой сотрудников ЦРУ и еще советских людей. Нормана Пейси нигде не было видно; вероятно, он все еще был в комнате связи, где Хант оставил его некоторое время назад. Хант поймал взгляд Соброскина и слегка наклонил голову в сторону Верикова. «Этот парень хорошо поработал, и он очень старается», — пробормотал он тихим голосом. «Надеюсь, он получит большую ремиссию».
«Посмотрим, что можно сделать», — сказал Соброскин. Его тон был уклончивым, но в глубине души в нем было что-то, что Хант нашел обнадеживающим.
«ЧТО?» — раздался далекий пронзительный голос, похожий на голос Брогильо, со стороны прохода, ведущего в комнату связи. «ВАМ УДАЛОСЬ ИХ НАЙТИ, ГДЕ?»
«О-о. Кажется, кто-то только что нашел свой флот», — сказал Хант, ухмыляясь. «Давай. Пойдем и посмотрим на веселье». Они двинулись к проходу, и по всей комнате фигуры начали вставать и собираться позади них. Казалось, никто не хотел пропустить волнение.
«Должно быть, в JEVEX произошел сбой», — взмолился Верховный командующий оперативной группы Туриена, съежившись, когда Брогиио угрожающе приблизился к нему. «Все было преждевременно. Не было времени тщательно проверить систему передачи».
«Это правда», — сказал сзади бледный Уайлотт. «Времени было мало. Межпланетную операцию нельзя было организовать по такому графику. Это было невозможно».
Брогильо резко обернулся и указал пальцем на экран, показывающий последние подробности о боевом порядке терранов. «НУ, ОНИ СДЕЛАЛИ ЭТО!» — разъярился он. «Каждый завод по производству велосипедов и горшков на планете производит оружие». Он повернулся, чтобы обратиться ко всей комнате. «И что говорят мне мои
«Это... похоже, что все не так просто», — мрачно пробормотал Эсторду. «JEVEX сообщает о трудностях в управлении системой передачи».
«ДЖЕВЕКС, что этот болван болтает?» — рявкнул Брогильо.
«Система синхронизации центрального луча не отвечает, Ваше Превосходительство», — ответил JEVEX. «Я в замешательстве. Я не смог интерпретировать диагностические отчеты».
Брогильо на мгновение закрыл глаза и постарался удержать контроль над собой. «Тогда сделай это без JEVEX», — сказал он Эсторду. «Используй резервный пересадочный узел в Уттане».
Эсторду сглотнул. «Система Уттан не является системой общего назначения», — указал он. «Она была создана только для управления поставками в Джевлен. Флот разбросан по пятнадцати разным звездам. Уттану пришлось бы перекалибровать каждую из них. Это заняло бы недели».
Брогильо в раздражении отвернулся и начал яростно шагать взад-вперед по полу. Он внезапно остановился перед командующим местной системой обороны. «Они спланировали свою атаку вплоть до того, кто будет рыть туалеты после того, как они уничтожат последнего идиота в вашей армии. У вас есть прямая линия в их коммуникационной сети, и вы можете расшифровать их сигналы. Вы знаете их намерения. Где ваш план обороны?»
«Что? Я...» — беспомощно пробормотал генерал. «Как вы...»
«ВАШ ПЛАН ОБОРОНЫ. ГДЕ ОН?»
«Но... у нас нет оружия».
«У тебя нет резервов? Какой ты генерал?»
«Только несколько роботов-разрушителей, все под контролем JEVEX. Можно ли на них положиться? Резервы были отправлены в Туриен». Это было по настоянию Брогильо, но никто не решился напомнить ему об этом факте.
Гробовая тишина окутала военную комнату Евленезе. Наконец Уайлотт твердо сказал: «Перемирие. Альтернативы нет. Мы должны просить о перемирии».
«Что?» Брогильо посмотрел на него. «Протекторат только что был объявлен, а ты уже говоришь, что мы должны ползать до примитивизма? Что это за разговоры?»
«На время», — настаивал Уайлотт. «Пока Уттан не выйдет на полную мощность и не будут созданы запасы. Дайте армии время набраться сил и обучиться. Земля веками была приспособлена к войне. Мы — нет, и в этом разница. Разрыв с Туриеном был вынужденным слишком рано».
«Похоже, это наш единственный шанс, Ваше Превосходительство», — сказал Эсторду.
«JEVEX снова открыл канал», — объявил VISAR. «Брогуилио желает личной аудиенции с Калазаром». Калазар ожидал звонка и сидел один на одной стороне комнаты в правительственном центре, ожидая его, в то время как Колдуэлл, Данчеккер, Хеллер и Тьюриен наблюдали с дальней стороны.
В кадре перед Калазаром появилось изображение головы и плеч Брогилио. Брогилио выглядел удивленным и неуверенным. «Почему мы так говорим? Я попросил разрешения приехать в Туриен».
«Я не думаю, что интимность близости была бы уместна», — ответил Калазар. «Что вы хотели обсудить?»
Брогильо сглотнул и с видимым усилием выдавил из себя слова. «У меня была возможность рассмотреть недавние... события. Поразмыслив, я пришел к выводу, что, возможно, нас сбила с толку самонадеянность терран. Возможно, наша реакция была немного поспешной. Я хотел бы предложить провести дебаты, чтобы пересмотреть отношения между нашими расами».
«Это больше не мое дело», — сказал ему Калазар. «Я договорился с терранцами, чтобы вы сами уладили этот вопрос. Они дали вам свои условия. Вы их принимаете?»
«Их условия возмутительны, — возмутился Брогильо. — Нам придется вести переговоры».
«Вести переговоры с терранами».
Тревога отразилась на лице Брогильо. «Но они же варвары, дикари. Ты забыл, что значит оставить их решать все по-своему?»
«Я предпочитаю этого не делать. Ты забыл
Брогильо побледнел. «Это была непростительная ошибка. Виновные будут наказаны. Но это... это другое. Вы — ганимейцы. Мы были рядом с вами тысячелетиями. Вы не можете остаться в стороне и бросить нас сейчас».
«Ты обманывал нас тысячелетиями», — холодно ответил Калазар. «Мы хотели удержать лунное насилие от распространения по Галактике, но оно уже свободно в Галактике. Наши попытки изменить тебя провалились. Если единственное оставшееся решение — это Терраны, то так тому и быть. Ганиминцы больше ничего не могут сделать».
«Мы должны это обсудить, Калазар. Ты не можешь этого допустить».
«Вы примете условия Терры?»
«Они не могут быть серьезными. Должна быть возможность для переговоров».
«Тогда ведите переговоры с терранцами. Мне больше нечего сказать. Извините меня, пожалуйста». Изображение Брогилио исчезло.
Калазар повернулся, чтобы взглянуть на одобрительные лица в комнате. «Как я это сделал?» — спросил он.
«Превосходно», — сказала ему Карен Хеллер. «Тебе следует подать заявку на место в ООН».
«Каково это — быть упрямым, как терранец?» — с любопытством спросил Шоум.
Калазар встал, выпрямился во весь рост и набрал воздуха в легкие, размышляя над вопросом. «Знаете, я нахожу это довольно... бодрящим», — признался он.
Колдуэлл повернул голову к изображению, показывающему наблюдателей на Земле. «Все выглядит не так уж плохо», — сказал он. «Они не могут вернуть свои корабли, и, похоже, у них больше ничего нет. Мы могли бы выдернуть коврик прямо сейчас. Что вы думаете?»
Хант выглядел сомнительным. «Брогуилио шаткий, но пока не сломался», — ответил он. «У него может быть достаточно поводов для скверного поведения, особенно если появятся только безоружные корабли Туриена. Я бы хотел сначала увидеть его немного более неуравновешенным».
«Мы бы тоже», — сказал Гарут из
Колдуэлл задумался на секунду, затем кивнул. «Я согласен с этим». Он погладил подбородок и скосил глаз на Ханта. «И VISAR проделал чертовски хорошую работу, подготавливая весь этот материал. Было бы обидно его потратить впустую, не правда ли?»
«Ужасный позор», — торжественно согласился Хант.
Глава тридцать шестая
Сцена, представленная в Военной комнате Евлениса, представляла собой вид на объединенный боевой флот Терран, формировавшийся по мере его движения от Земли. На переднем плане строй эсминцев, гладких, серых и грозных, выдвигался на позицию, чтобы стать частью разворачивающейся армады, которая простиралась так далеко, насколько хватало глаз. Когда первый сократился вдаль, чтобы слиться с массивом, еще больше строев величественно скользнули внутрь по бокам обзора и в свою очередь были поглощены растущей панорамой. Первые группы несли Красную Звезду Советского Союза, следующие — Звездно-Полосчатый Флаг США, а после них — эмблемы США, Европы, Канады, Австралии и Китайской Республики. Еще дальше, медленно двигаясь за судами, маневрирующими и поворачивающими на переднем плане, виднелись ряды огромных военных кораблей, их суровые, твердые контуры нарушались зловещими орудийными корпусами и зловещими скоплениями установленных снаружи ракетных блоков. А за ними были оперативные группы и конвои снабжения — авианосцы, бомбардировочные платформы, боевые крейсеры, перехватчики-матки, орбитальные аппараты подавления наземных целей, пусковые установки шаттлов, транспортеры для перевозки войск и бронетехники, транспорты, все сопровождаемые роями кораблей поддержки и сопровождения — уменьшаясь в размерах, превращаясь в точки, которые, казалось, вообще не двигались на фоне звезд. Но внешность была обманчива. Все это устрашающее созвездие молча и неумолимо удалялось от Земли — к ганимейским портам пересадки.
Комментарии JEVEX были переданы по аудио. «Первая волна выдвигается из зоны формирования около Луны. Измеренное ускорение соответствует времени прибытия, которое указали терране».
Брогильо побледнел еще больше. «Первая волна?» — выдохнул он. «Есть еще?»
В ответ сцена изменилась, чтобы показать вид сверху на то, что, по-видимому, было огромной базой, огороженной по периметру забором и окруженной пустынной песчаной местностью. Линии точек вдоль одной стороны быстро расширялись по мере увеличения вида и превратились в ряды наземных шаттлов в процессе загрузки. Площадь перед ними была заполнена рядами танков, артиллерии, бронетранспортеров и тысячами солдат, ожидающих аккуратными геометрическими группами. «Китайские регулярные дивизии отправляются на переправу для второй волны, которая сейчас собирается на орбите», — объявил JEVEX.
Вид снова изменился, чтобы показать похожую сцену, но на этот раз среди густо поросших лесом холмов. «Обычные сверхзвуковые бомбардировщики малой высоты и высотные перехватчики загружаются в Сибири».
И еще один взгляд. «Ракетные батареи и противотанковые лазерные установки отправляются на запад США. Их становится все больше отовсюду. Составляются планы действий на случай третьей волны».
На лице Брогилио выступил пот. Он закрыл глаза, и его губы беззвучно шевелились, пока он пытался сохранять спокойствие. «Могу ли я предложить, Ваше Превосходительство, что...» — начал Уайлотт, но Брогилио прервал его резким взмахом руки.
«Тихо. Мне нужно время подумать». Брогильо поднес руку к подбородку и начал нервно теребить бороду. Он сжал другой кулак за спиной и зашагал в дальний конец Военной комнаты. Затем он снова повернулся лицом к себе. «JEVEX».
«Ваше Превосходительство?»
«VISAR должен иметь связь с земной коммуникационной сетью через объект Thurien. Дайте мне канал связи через VISAR. Я хочу поговорить с президентом Соединенных Штатов Америки, советским премьером или кем-то еще из высокопоставленных лиц, с кем VISAR сможет связаться. Сделайте это немедленно».
«Как вы хотите, чтобы я сыграл?» — спросил ВИСАР в правительственном центре в Туриосе.
«Мы не можем позволить плану забуксовать», — сказал Колдуэлл. «Безоговорочная капитуляция должна быть его единственным выходом. Сделайте так, чтобы он думал, что отрезан от всех, кроме Верикоффа».
Взволнованный и нетерпеливый, Брогильо снова начал расхаживать. Затем JEVEX объявил: «VISAR отклоняет запрос. Ему было приказано следовать политике Туриена, которая заключается в том, чтобы отмежеваться от дел Террана и Евлениса».
Ноги Брогильо почти подкосились под ним. «Турианцы перебрасывают сюда эти военные корабли, чтобы уничтожить нас!» — закричал он. «Что это за политика размежевания? Передайте Висар, я настаиваю».
«ВИСАР поручил мне посоветовать вам, с уважением, Ваше Превосходительство, отправиться к черту».
Брогильо был слишком оцепенел от шока, чтобы отреагировать бурно. «Тогда скажи VISAR, чтобы снова соединили меня с Калазаром», — пробормотал он.
«VISAR отказывается».
«Тогда подключите VISAR ко мне».
«VISAR разорвал все соединения. Я не могу получить дальнейших ответов».
Брогильо начал дрожать от смеси ярости и страха. Он дико крутил головой из стороны в сторону, его глаза были белыми и смотрели в одну точку. «Верикофф — твой единственный выбор», — сказал Уайлотт. «Тебе придется принять ультиматум».
«
«Я думаю, нам стоит попробовать подмену», — сказал Хант, наблюдая. «Они уже почти готовы».
«Вы действительно собираетесь это попробовать?» — спросила Шилохин из
«Что ты думаешь, Крис?» — спросил Колдуэлл, оглядываясь через плечо.
«Их приучили принимать противоречия сейчас, — сказал Данчеккер. — В этот момент есть большая вероятность, что они не смогут мыслить достаточно ясно, чтобы подвергать это сомнению».
«И они близки к панике», — заметил Соброскин, стоя рядом с Хантом. «Паника и логика — невозможные спутники».
«Я до сих пор не уверен, что понимаю это явление, которое вы называете паникой», — сказал Иесян из
«Давайте посмотрим, сможем ли мы вам это показать», — сказал Колдуэлл и дал указание VISAR.
«Простите, Ваше Превосходительство», — спросил JEVEX. «Но ваша цифра в два дня, похоже, не имеет значения».
«Что?» Брогильо остановился как вкопанный. «Что значит не имеет значения?»
«Я не понимаю, почему вы указали два дня», — ответил JEVEX.
Брогильо покачал головой, не понимая. «Это же очевидно, не так ли? Терранская атака начнется через два дня, не так ли?»
«Я не понимаю, Ваше Превосходительство».
Брогильо озадаченно нахмурился. Его помощники уставились на него в ответ, не менее озадаченные. «Атака должна произойти через два дня, не так ли?» — повторил он.
«Никакой отсрочки не было, Ваше Превосходительство. Нападение все еще ожидается сегодня, через двенадцать часов».
Несколько секунд ничего не происходило.
Затем Брогильо поднес руку к лицу и несколько раз медленно и неторопливо ударил ею по лбу. «JEVEX», — сказал он. Его голос был тихим, так как его усилия контролировать себя переусердствовали. «Вы только что сказали нам, что первая волна только сейчас покидает Землю».
«Прошу прощения, Ваше Превосходительство, но я не говорил ничего подобного».
Это было слишком. Голос Брогилио начал повышаться и неудержимо дрожать. «Как земляне могут быть менее чем в дне пути?» — потребовал он. «Они сейчас покидают Землю или нет?»
«Они начали покидать Землю два дня назад», — ответил JEVEX. «Они вошли в планетарное пространство Jevlenese и начнут атаку через двенадцать часов».
Брогильо быстро покраснел. «Те отчеты наблюдения, которые вы только что представили. Они были или не были в прямом эфире с Земли на данный момент, как вы заявили?»
«Это были записи, полученные два дня назад, как я и сказал».
«ТЫ ЭТОГО НЕ СКАЗАЛА!» — закричал Брогилио.
«Я это сделал. Мои записи это подтверждают. Мне их переиграть?»
Брогильо повернулся, чтобы обратиться к остальной части комнаты. «Вы все слышали. Что сказала эта идиотская машина? Были ли эти взгляды в прямом эфире или нет?» Никто не слушал. Один из помощников метался взад-вперед и бессвязно бормотал, другой хватался за лицо и стонал, в то время как среди остальных со всех сторон вспыхивал ужас.
«Они не могли быть сделаны два дня назад».
«Откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь, что происходит, а что нет? Откуда ты вообще что-то знаешь?»
«Так сказал JEVEX».
«Там же говорилось и об обратном».
«Может быть, JEVEX сошёл с ума».
«Но JEVEX сказал...»
«JEVEX не знает, что говорит. Мы не можем доверять ничему».
«Терране идут! Они всего в нескольких часах езды!»
В одной из сторон комнаты ученый Эсторду тихо исчез. В суматохе никто этого не заметил.
Брогильо размахивал руками и кричал, перекрывая шум. "Двенадцать часов!
Уайлотт протиснулся туда, где стоял Брогилио. «Выбора нет», — настаивал он. «Вы должны принять условия Верикоффа. По крайней мере, так наступит другой день». Брогилио повернул голову и нахмурился, но неизбежность того, что сказал Уайлотт, была написана в его глазах. Но он все еще не мог заставить себя отдать приказ. Уайлотт подождал несколько секунд, затем поднял голову, чтобы перекричать все еще творившуюся вокруг суматоху. «ДЖЕВЕКС. Позвоните на Землю по вашему собственному каналу Сверенсену. Дайте Верикоффу на линию».
«Сейчас же, генерал», — подтвердил ДЖЕВЕКС.
В комнате связи в Коннектикуте Хант повернул голову к Верикоффу, который наблюдал из дверного проема. «Тебе лучше зайти. Похоже, ты снова будешь через несколько секунд, чтобы принять капитуляцию. Все почти кончено». Верикофф двинулся в центр комнаты, пока остальные отступали, чтобы расчистить небольшой круг вокруг него. На экране, показывающем военную комнату Евлениса, Уайлотт и Брогильо повернулись, чтобы смотреть прямо в комнату, и с нетерпением ждали, когда JEVEX установит связь. Верикофф скрестил руки и принял властную позу в готовности.
И вдруг экран погас.
По всей комнате пробежали недоуменные взгляды. «ВИЗАР?» — спросил Хант через несколько секунд. «ВИЗАР, что случилось?» Ответа не последовало. Экраны, соединявшие их с Туриеном и Шапьероном, тоже погасли.
Верикофф быстро подошел к банку оборудования на одной стороне комнаты и быстро провел ряд тестов. «Она мертва», — объявил он, глядя на остальных. «Вся система мертва. У нас нет каналов куда-либо, и я не могу открыть ни одного. Что-то полностью отрезало нас от JEVEX».
В правительственном центре в Туриосе Колдуэлл был в таком же замешательстве. «ВИЗАР, что случилось?» — потребовал он. «Куда делись виды с Земли и Евлена? Вы их потеряли или что?»
Прошло несколько секунд, затем VISAR ответил. «Это хуже, чем это. Я не только потерял Коннектикут и Военную комнату, я потерял все от JEVEX. У меня вообще нет к этому никакого отношения. Вся система отключилась».
«Неужели вы вообще ничего не знаете о том, что происходит в Евлене?» — спросил Морисаль, ошеломленный.
«Ничего», — сказал ВИСАР. «Единственный канал, который у меня есть где-либо во всей контролируемой JEVEX мировой системе, — это тот, что идет через
Брогильо обнаружил себя полулежащим в своих личных покоях глубоко под землей в комплексе, где размещалось Управление стратегического планирования. Он резко сел, не понимая, что произошло. Мгновение назад он был в Военной комнате с Уайлоттом, ожидая соединения с Верикоффом. Даже вспоминая, он снова увидел мысленным взором армаду с Земли, в этот момент несущуюся внутрь к Евлену. Он дико огляделся.
«ДЖЕВЕКС?»
Нет ответа.
«ДЖЕВЕКС, ответь мне».
Ничего.
Что-то холодное и тяжелое перевернулось глубоко в его животе. Он вскочил на ноги, нащупал халат, чтобы прикрыть шорты и майку, и поспешил в соседнюю комнату, чтобы проверить индикаторы состояния на панели монитора люкса. Освещение, кондиционирование воздуха, связь, услуги... все вернулось в аварийный резервный режим. JEVEX не работал. Он попытался активировать консоль связи, но единственное, что он смог вывести на экран, было сообщение о том, что все каналы переполнены. Это означало, что состояние было общим, а не просто вызвано какой-то локальной неисправностью; комплекс был в панике. Он бросился в свою спальню и начал лихорадочно вырывать одежду из шкафа.
Он все еще застегивал тунику, когда из наружной двери в коридоре раздался звук. Брогильо поспешил выйти и нажал большим пальцем на пластину печатного замка, чтобы дематериализовать дверь. Эсторду был там с двумя другими помощниками. Из-за них доносились крики и суматоха.
«Что случилось?» — потребовал ответа Брогильо. «Вся система мертва».
«Я его деактивировал», — сказал ему Эсторду. «Я переключил ручные выключатели в главном помещении управления. Я полностью отключил JEVEX».
Борода Брогильо задрожала, а глаза расширились. «Ты что...» — начал он, но Эсторду нетерпеливо махнул рукой, заставляя его замолчать. Жест был настолько нетипичным, что Брогильо просто уставился на него.
«Разве вы не видите, что произошло?» — быстро и настойчиво сказал Эсторду. «JEVEX не функционировал как следует. Что-то влияло на него изнутри
Брогильо быстро соображал, слушая. Времени на споры не было, и в любом случае Эсторду был прав. Он кивнул. «Все, кто в здравом уме, отправятся в Военную комнату», — сказал он. Он посмотрел на Эсторду. «Найди Лантьяра и скажи ему, что мне нужно, чтобы пять надежных экипажей были собраны и доставлены в Гирбейн сегодня к восемнадцати часам. Ты...» Он направил взгляд на одного из двух помощников, стоявших позади Эсторду. «Свяжись с командующим операциями в Гирбейне и скажи ему, что мне нужно, чтобы пять транспортов класса E были готовы к запуску не позднее минуты, а также чтобы в Уттане была оперативная готовность для проецирования портов, как только транспорты выйдут из Евлена». Он махнул рукой другому помощнику. «А ты найди генерала Уайлотта и скажи ему мобилизовать четыре роты охраны и организовать авиаперевозку отсюда в Гирбейн, чтобы они были готовы к вылету к семнадцати тридцати часам. Мне понадобится вместимость для двух тысяч человек. Забирай их оттуда, где нужно, и не стесняйся применять силу. Понимаешь?» Брогильо поправил воротник и вернулся в спальню, чтобы застегнуть ремень и пистолет. «Я сейчас иду в Военную комнату», — крикнул он им. «Вы трое явитесь ко мне не позднее, чем через час. Делай, как я говорю, и завтра в это же время мы все будем на Уттане».
Шапирон приблизился к Джевлену
Гарут был напряжен и встревожен, стоя в центре командной палубы и принимая отчеты. VISAR не разбил JEVEX, так что виновниками должны были быть сами Jevlenese. Каким-то образом они обнаружили, что являются невольными объектами наблюдения через JEVEX, и отключили систему, чтобы ослепить VISAR от того, что они делают. Другими словами, они что-то замышляли, и не было никакого способа узнать, что именно. Гаруту это не понравилось.
Другим, что беспокоило его на более глубоком уровне, было чувство, что он потерпел неудачу. Несмотря на заверения Эесиана, Шилохина, Мончара и других, что его прибытие
На небольшом экране сбоку Хант через плечо разговаривал с остальными, которые столпились в комнате в доме в Коннектикуте, который был штаб-квартирой операции Евленезе по проникновению на Землю. «Можете ли вы представить себе проблемы, которые мы могли бы создать для множества людей на этой планете в последующие годы?»
«Что вы имеете в виду?» — раздался откуда-то на заднем плане голос Нормана Пейси, представителя американского правительства.
Хант полуобернулся, чтобы помахать рукой экрану перед собой. «Однажды люди, возможно, отправят своих детей учиться в колледж на Туриене. Предположим, дети сами разберутся с этим трюком и начнут звонить домой за счет получателя».
После того, как JEVEX прекратил вещание и отключил средства связи, группа в Коннектикуте восстановила связь простым способом, позвонив в диспетчерскую в МакКласки и снова связавшись с VISAR через луч данных с персептроном. Они позвонили по двум линиям с терминалов сети данных в офисе Сверенссена, рядом с комнатой связи, и имели один экран на
«Я все еще не верю в это», — сказал сотрудник ЦРУ Бенсон, сидя в кресле у окна, частично видимый через плечо Ханта. «Когда я вижу, как кто-то берет трубку и звонит говорящим компьютерам на инопланетном космическом корабле у какой-то другой звезды, я не верю в это». Бенсон повернул голову, чтобы обратиться к кому-то за кадром. «
«Я думаю, что времена такого рода вещей очень скоро закончатся, мой друг», — ответил откуда-то голос с акцентом, который Гарут предположил как русский.
«Не имело бы значения, если бы они физически присутствовали в
ZORAC заговорил внезапно. Его тон был срочным. «Внимание, пожалуйста. Новое развитие событий. Зонд Четыре обнаружил корабли, быстро поднимающиеся с поверхности на дальней стороне Евлена — пять из них в плотном строю». В то же мгновение вид на главном экране изменился, показав изогнутую, покрытую облаками поверхность планеты с пятью точками, ползущими по пятнистому фону.
На вспомогательном экране Хант наклонился вперед, а остальные толпились за его спиной. Они замолчали. Соседний экран показывал Калазара и наблюдателей в Туриосе, все одинаково напряженные.
«Это, должно быть, Брогильо и его команда», — сказал Калазар через несколько секунд. «Они, должно быть, делают прорыв в Уттан. Эсторду сказал, что у них есть резервная система передачи, которая работает между Йевленом и Уттаном. Вот что они планировали! Мы должны были подумать об этом».
Иесян присоединился к Гаруту в центре командной палубы. Шилохин, Мончар и некоторые ученые собирались по краям комнаты. «Их нужно остановить», — обеспокоенно сказал Иесян. «Они могли подготовить и защитить Уттан как базу для отступления. Если они доберутся до него и перегруппируются, то могут решить сражаться. Это был бы лишь вопрос времени, прежде чем они поймут, что нам нечем им бросить вызов. С Уттаном в их руках у нас были бы настоящие неприятности».
«Что такое Уттан?» — спросил Хант с экрана.
Эесян отвернулся от Гарута и ответил далеким голосом, пытаясь думать. "Безвоздушный, безводный шар скалы на окраине еврейского пространства, но очень богатый металлами. Евленцы получили его давным-давно как источник сырья для развития своей промышленности. Очевидно, оттуда пришло их оружие. Но если то, что мы подозреваем, верно, они превратили всю планету в укрепленную фабрику вооружений. Мы должны помешать Брогилио добраться туда".
Пока Ийсян разговаривал с Хантом, Гарут быстро прокрутил в голове то, что он мог вспомнить о системе h-передачи Туриена. VISAR или JEVEX могли глушить h-лучи, проецируемые в их соответствующие области пространства, благодаря плотным сетям датчиков, которыми они обладали, что позволяло им контролировать параметры поля тороида переноса, только начинающего формироваться, и прерывать поток энергии из h-пространства. Без датчиков глушение не работало бы. Но единственными датчиками, которые существовали в непосредственной близости от Джевлена, были датчики JEVEX, и VISAR не мог их использовать, поскольку мог делать это только через JEVEX, а JEVEX был мертв. Следовательно, луч из Уттана не мог быть прерван VISAR. Вот почему джевленцы отключили систему.
«Мы ничего не можем сделать, — говорил Калазар с другого экрана. — У нас там ничего нет. Наши корабли еще в восьми часах пути».
На Командной палубе повисла мучительная тишина. Калазар беспомощно оглядывался по сторонам, пока по одну сторону от него Хант и терраны на Земле застыли в неподвижности. На главном экране пять еврейских кораблей покинули край диска планеты.
Чувство спокойствия и уверенности, которого он не знал долгое время, медленно вливалось в вены Гарута, когда ситуация развернулась с внезапной кристальной ясностью. Не было никаких сомнений в том, что он должен был сделать. Он снова был самим собой, контролировал себя и командовал своим кораблем. «Мы здесь».
Ийсян на секунду замер, затем повернул голову и неуверенно уставился на пять точек на главном экране, которые теперь быстро уменьшались в звездном фоне космоса. «Можем ли мы их поймать?» — спросил он с сомнением.
Гарут мрачно улыбнулся. «Это всего лишь джевленские планетарные транспорты», — сказал он. «Вы забыли?
«И что ты будешь делать тогда?» — спросил Калазар.
«Побеспокойтесь об этом позже», — ответил Гарут. «Главное — не потерять их».
«Талли-хо!» — закричал ЗОРАК, подражая безупречному английскому акценту.
Хант сел и удивленно моргнул на одном из экранов. «Где, черт возьми, он это подцепил?» — спросил он.
«Документальные фильмы о британских летчиках-истребителях Второй мировой войны», — объявил ZORAC. «Это было для тебя, Вик. Я думал, ты оценишь».
Брогильо стоял на мостике флагмана евленцев и хмурился, пока техники и ученые, собравшиеся вокруг батареи экранов данных перед ним, впитывали детали отчета, поступающего от компьютеров дальнего сканирования. Вздохи недоверия звучали среди нарастающего ропота голосов. «Ну что?» — потребовал он, когда его терпение наконец истощилось.
Эсторду отвернулся от группы. Его глаза расширились от шока. «Этого не может быть», — прошептал он. Он сделал неопределенный жест за спину. «Но это правда... в этом нет никаких сомнений».
«Что это?» — возмутился Брогилио.
Эсторду сглотнул. «Это...
Брогилио уставился на него, как будто он только что сошел с ума, затем фыркнул и оттащил двух техников в сторону, чтобы самому увидеть экраны. На секунду его рот сжался, а борода задрожала, поскольку его разум отказывался принимать то, что видели его глаза. Затем ожил еще один экран, показывая увеличенное изображение с оптических датчиков дальнего действия, не оставляющее места для инакомыслия. Брогилио развернулся и уставился на Уайлотта, который оцепенело наблюдал с расстояния в несколько футов. «
Уайлотт покачал головой в знак протеста. «Этого не может быть. Он был уничтожен. Я
«ТОГДА ЧТО ЖЕ НАС СЕЙЧАС ЖДЕТ?»
Брогильо резко повернулся к ученым. «Как долго он находится в Евлене? Что он здесь делает? Почему никто из вас не знал о нем?»
Голос капитана раздался с возвышенной части мостика над ними. «Я никогда не видел такого ускорения! Он летит прямо за нами. Мы никогда его не обогоним».
«Они ничего не могут сделать», — сказал Уайлотт сдавленным голосом. «Он не вооружен».
«Дурак!» — рявкнул Брогильо. «Если его не уничтожили, значит, его перевели в Туриен. А терранцы могли перевести в Туриен. Так что на борту могли быть терранцы с терранским оружием. Они могли бы разнести нас на части, а после твоей оплошности команда
«Поле напряжения вокруг
Эсторду лихорадочно размышлял. «У нас может быть шанс, Ваше Превосходительство», — внезапно сказал он. Брогильо резко повернул голову и требовательно выпятил подбородок. Эсторду продолжил: «Ганимейские корабли того периода не обладали коррекцией передачи поля напряжения, а оборудование h-сканирования было неизвестно. Другими словами, у них нет возможности отслеживать нас, пока они находятся под главным двигателем. Им придется целиться вслепую, чтобы перехватить наш прогнозируемый курс, и замедляться с интервалами для корректировки. Мы можем потерять их, изменив курс во время их слепых периодов».
В этот момент другой оператор выкрикнул: «Гравитационная аномалия нарастает за кормой и правым бортом, дальность девять восемьдесят миль, сила семь, увеличивается. Показания указывают на выходной порт класса пять. H-сканирование показывает конформное отображение входного порта в окрестности
«Бомба!» — закричал кто-то. «Они вышли из бомбы!»
На мостике начался ужас. Брогильо широко раскрыл глаза и обильно потел. Уайлотт рухнул на стул.
Снова раздался голос оператора. «Объект идентифицирован. Это один из роботизированных зондов
А оператор дальнего наблюдения: «
«Избавьтесь от этого», — рявкнул Брогильо на уровень выше. «Капитан, стряхните эту штуку».
Капитан дал ряд инструкций по коррекции курса, которые компьютеры приняли и выполнили.
«Проверка соответствия», — пришел отчет. «Уклонение неэффективно.
Брогильо повернул яростное лицо к Эсторду. «Ты сказал, что они будут слепы! Они даже не замедляются». Эсторду развел руками и беспомощно покачал головой. Брогильо посмотрел на остальную группу ученых. «Ну и как они это делают? Неужели никто из вас не может понять?» Он подождал несколько секунд, затем сердито ткнул пальцем в экраны, показывающие данные отслеживания Шапиерона
«Зонд!» — внезапно простонал Эсторду. «Они, должно быть, оснастили зонд и
Брогильо на секунду бросил на него сердитый взгляд, затем перевел взгляд на офицера связи. «Нам нужно немедленно перебраться в Уттан», — заявил он. «Как там обстоят дела?»
«Генераторы включены и находятся в режиме ожидания», — сказал ему офицер. «Их директор зацепился за наш маяк, и они могут немедленно перебросить сюда порт».
«Но что, если этот зонд пройдет вместе с нами?» — сказал Эсторду. «VISAR обнаружит его, когда он вернется в Уттан. Он раскроет нам пункт назначения».
«Эти гении уже догадались о нашем пункте назначения», — парировал Брогильо. «И что они могли сделать? Мы можем разнести на атомы все, что приблизится к Уттану».
«Но мы все еще слишком близко к Евлену», — возразил Эсторду, выглядя встревоженным. «Это нарушит всю планету... хаос повсюду».
«Так ты предпочтешь остаться здесь?» — усмехнулся Брогилио. «Тебе еще не пришло в голову, что зонд был всего лишь предупреждением? Следующее, что они проложат в нас,
Команда была передана Уттану, и через несколько секунд огромные генераторы начали выливать энергию в крошечный объем пространства перед пятью джевленскими кораблями. Ткань пространства-времени сморщилась, затем согнулась, вздыбилась и рухнула сама на себя, чтобы рухнуть из Вселенной. Вращающийся вихрь начал расти, открывая врата в другое измерение, сначала как слабый круг свернувшегося звездного света на фоне пустоты, затем становясь сильнее, толще и резче, и медленно расширяясь, чтобы открыть ядро безликой, бесконечной черноты.
А затем внутри первого материализовалась встречная структура преломлений. Получившаяся в результате композиция вихрей мерцала и пульсировала, пока нити пространства и времени извивались в клубке завязанных геодезических линий. Что-то было не так. Порт становился нестабильным. «Что происходит?» — потребовал ответа Брогилио.
Эсторду лихорадочно вертел головой из стороны в сторону, чтобы вникнуть в дисплеи и отчеты данных. «Что-то деформирует конфигурацию... разрушает полевые коллекторы. Я никогда ничего подобного не видел. Это может быть только VISAR».
«Это невозможно», — закричал один из ученых. «VISAR не может глушить. У него нет датчиков. JEVEX отключен».
«Это не глушение», — пробормотал Эсторду. «Порт начал формироваться. Он делает что-то еще...» Его взгляд снова поймал вид Шапьерона
«Это невозможно», — запротестовал другой ученый. «Оно не могло получить достаточного разрешения с помощью одного зонда. Оно бы целилось практически вслепую из Gistar».
«Лучи Gistar и Uttan будут конструктивно взаимодействовать в одном и том же объеме», — отметил другой. «Если возникнет нестабильный резонанс, может произойти все, что угодно».
«Это
«VISAR никогда бы не рискнул».
Впереди кораблей бурлил водоворот скручивающейся, судорожной, многосвязной относительности под столкновением титанических молний энергии, материализующихся и накладывающихся друг на друга из двух точек, каждая из которых находилась на расстоянии световых лет. Ядро сжималось, снова росло, фрагментировалось, затем снова собиралось. И они все равно направлялись прямо к его центру.
Брогильо слушал достаточно. Он повернул голову туда, где капитан наблюдал за ним, ожидая. И в последнюю секунду что-то в Эсторду отвлекло его внимание.
Эсторду стоял совершенно неподвижно со странным выражением лица, уставившись на вид Шапьерона. Он что-то бормотал себе под нос и, казалось, забыл обо всем, что происходило вокруг него. «H-связи через зонды», — прошептал он. «Вот как VISAR попал в JEVEX». Его глаза широко раскрылись, а лицо посерело, когда он осознал все до конца. «Вот как
«Что это?» — рявкнул Брогильо. «Почему ты так смотришь?»
Эсторду посмотрел на него мрачным взглядом. "Этого не существует... Терранских ударных сил не существует. Их никогда не было. VISAR записал это в JEVEX через
Капитан наклонился сверху. «Ваше превосходительство, мы должны...» Он остановился, увидев, что Брогилио не слушает, помедлил секунду, затем отвернулся, чтобы крикнуть куда-то позади себя. «Отключить передние компенсаторы. Включить аварийное ускорение и реверс на полную мощность. Вычислить функцию уклонения и выполнить немедленно».
«Что? Что ты сказал?» Брогильо повернулся лицом к полукругу съежившихся фигур позади него. «Ты хочешь сказать, что терране сделали из вас всех дураков?»
Сверху раздался невыразительный синтетический голос компьютера: «Отрицательная функция. Отрицательная функция. Все меры неэффективны. Корабль ускоряется по необратимому градиенту. Корректирующее действие сейчас невозможно. Повторяю: Корректирующее действие сейчас невозможно».
Но Брогиио не услышал, даже когда корабль нырнул в узел безумно запутанного пространства-времени, нависшего над ними. «Вы имбецилы!» — выдохнул он. Его голос повысился и начал неконтролируемо трястись, когда он высоко поднял кулаки над головой. «Имбецилы! ИМПЕЦИЛЫ! Вы И-М-Б-И-ЦИЛИ!!»
«Боже мой, они идут прямо на него!» — выдохнул Хант с экрана на командной палубе «Шапьерона
«Что происходит?» — прошептал Ийсян из центра зала.
«Осциллирующая нестабильность положительно связана с псевдонимом h-частоты, вызванным расхождениями в спектрах пучка», — ответил VISAR. «Свойства созданной области не поддаются анализу».
На другом экране Калазар, открыв рот от шока, в знак протеста качал головой. «Я никогда этого не хотел», — сказал он сдавленным голосом. «Почему они не отвернулись? Я просто хотел лишить их порта».
«ZORAC, отключи главные двигатели и сбавь скорость», — приказал Гарут отрывистым и бесстрастным голосом. «Предоставь оптическое сканирование области, как только мы восстановимся».
Фон из турбулентного света и черноты теперь заполнял весь главный экран. Пять точек перед ним становились меньше... и внезапно поглощались хаосом. Казалось, суматоха вырвалась наружу, когда зонд последовал за ними, а затем вид резко изменился, когда поле напряжения
На долгое время на Командной палубе царила абсолютная тишина, и никто не двигался. Лица на экранах, показывающих Землю и Туриен, были мрачны.
И затем VISAR снова заговорил. В его голосе отчетливо слышалась нотка недоверия. «У меня есть еще один отчет. Не спрашивайте меня, как прямо сейчас, но похоже, что они прошли. Зонд все еще передавал сигнал, когда туннель закрылся за ним, и его последний сигнал указывает на то, что он вернулся в нормальное пространство». Хотя удивление все еще было очевидно по всей Командной палубе, вид на главном экране изменился, чтобы показать последнее изображение, переданное зондом. Пять кораблей евленцев висели в неровном строю в том, что выглядело как обычное пространство, конечно же, усеянное тем, что выглядело как обычные звезды. А около одного угла было более крупное пятнышко, которое могло быть планетой. Изображение замерло в этот момент. «Передача прекратилась», сказал VISAR.
«Они пережили это?» — пробормотал Эесян. «Где это? Где в космосе они появились?»
«Не знаю», — ответил VISAR. «Они, должно быть, пытались добраться до Уттана, но могло произойти все, что угодно. Сейчас я пытаюсь сопоставить фон звездного поля с проекциями из Уттана, но это может занять некоторое время».
«Мы не можем рисковать, ожидая», — сказал Калазар. «Хотя Уттан может быть защищен, мне придется отправить резервные корабли из Гистара, чтобы попытаться отрезать Брогильо, прежде чем он достигнет этой планеты». Он подождал несколько секунд, но никто не мог не согласиться. Его голос стал тяжелее. «ВИСАР, соедините меня с командиром резервной эскадрильи», — сказал он.
«Нам больше нечего здесь делать», — сказал Гарут голосом, который стал совсем тихим и очень спокойным. «ЗОРАК, верни корабль в Евлен. Мы будем ждать прибытия туринцев там».
Пока
Этот результат был неожиданным. Причина была еще более неожиданной: корабли Брогилио, в конце концов, не появились в Уттане или где-либо поблизости. Управление Уттаном потеряло связь, когда они исчезли из окрестностей Евлена, и не смогло переместить их. Без своих лидеров защитники Уттана решили сдаться без боя.
Так куда же делись пять кораблей Jevlenese? VISAR сообщил, что они не материализовались нигде в контролируемых им регионах космоса, и когда он спроектировал небольшие транзитные порты в десятки миров, ранее управляемых JEVEX, и отправил поисковые зонды, ощетинившиеся датчиками и приборами, корабли также не были обнаружены ни в одном из этих мест. Казалось, они полностью исчезли из исследованной части Галактики.
Однако турийцы нашли в Уттане еще кое-что — то, что их потрясло и озадачило. Висящие в пространстве, все на разных стадиях строительства, они обнаружили ряды огромных инженерных сооружений. Каждое из них имело форму полого квадрата, который имел длину стороны в пятьсот миль и нёс в своём центре сферу диаметром в двести миль, поддерживаемую стержнями, простирающимися по диагонали внутрь от углов.
«Я этого не понимаю», — сказал Калазар, глядя с одного из судов Туриена, плавающих около Уттана. «Это полномасштабные квадрифлексоры, именно такие, как мы их спроектировали. Евленцы построили их сотнями».
«Я не знаю», — ответила Шоум, качая головой рядом с ним. «Это не имеет смысла».
Хеллер, Колдуэлл и Данчеккер переглянулись. «Что такое квадрифлексор?» — спросил Колдуэлл.
Калазар вздохнул. Не было смысла уклоняться. «Это те устройства, с помощью которых мы собирались огородить Солнечную систему», — сказал он. «Они должны были быть расположены на значительном расстоянии за пределами Плутона в точках, определяющих квазисферическую поверхность вокруг системы. Каждый квадрифлексор будет соединяться через h-поля с четырьмя соседними с ним в сетке, и все вместе они создадут кумулятивную деформацию пространства-времени на этой границе, которая будет эквивалентна гравитационному градиенту, исключающему возможность побега».
«Мы провели предсерийные испытания на нескольких уменьшенных прототипах, и мы фактически начали строить некоторые полноразмерные версии, но мы все еще далеки от того, чтобы быть в состоянии реализовать окончательный план». Калазар махнул рукой в сторону вида снаружи корабля. «Но еврейцы, очевидно, тайно копировали наши проекты, и их программа была гораздо более продвинутой. Я не могу понять, почему».
Данчеккер моргал за очками и хмурился, пытаясь разгадать загадку. Почему-то у него было такое чувство, что последний слой загадочной луковицы, которая, казалось, окружала все, что было связано с еврейцами, вот-вот будет снят. Сначала преувеличивая агрессивность Земли, а затем подделывая ложные доказательства, еврейцы убедили ганимцев, что экспансию Терры необходимо остановить, и ничто, кроме физического сдерживания, не остановит ее. Ганимцы до недавнего времени были убеждены и соответственно привели в действие необходимые приготовления. Но еврейцы предприняли идентичное предприятие и скрыли этот факт от ганимцев. Почему? Что это значило?
Данчеккер посмотрел на изображения, которые VISAR показывал на Командной палубе Шапирона
«Могли ли они сами планировать сделать то же самое?» — наконец спросила Карен Хеллер.
«По какой причине?» — спросил Калазар. «Мы уже работали над этим. Что они могли получить?»
«Время?» — предложил Колдуэлл.
Калазар покачал головой. «Если бы время было для них столь критически важным, они могли бы убедить нас ускорить нашу собственную программу, затратив лишь малую часть усилий, которые они, должно быть, вложили в это. Конечно, у нас есть ресурсы, чтобы превзойти любой график, на который они могли бы нацелиться».
Френуа Шоум задумалась. «И все же это странно», — размышляла она. «Несколько раз, когда мы хотели ускорить нашу программу, еврейцы, казалось, преуменьшали риски расширения Террана. Как будто они пытались поддержать наши исследования, но не спешили с запуском производства».
«Они выжимали из вас все, что могли, — проворчал Колдуэлл. — Удостоверяясь, что их программа значительно опережает вашу». Он помолчал несколько секунд, а затем спросил: «А эти штуки можно использовать для закрытия чего-либо еще, кроме звездной системы?»
«Вряд ли», — ответил Калазар, а затем добавил: «Ну, я полагаю, их можно использовать, чтобы закрыть что-то сопоставимое по размеру... или что-то меньшее, если на то пошло».
«Ммм...» Колдуэлл снова задумался.
Хеллер пожала плечами и подняла руки. «Если они не собирались окружать Солнечную систему, они, должно быть, планировали окружить какую-то другую...» Ее голос затих, когда ответ внезапно стал ясен ей и всем остальным одновременно.
Калазар и Шоум несколько секунд молча смотрели друг на друга. «
Все это медленно прояснилось в голове Данчеккера. «
Через несколько секунд Колдуэлл сказал: «Думаю, нет, Крис. Почему? К чему ты клонишь?»
Данчеккер облизнул губы. «Это интересная мысль, вы не согласны, что была одна сущность, которая всегда была там, за всем, постоянная и неизменная, пока поколения евреев приходили и уходили».
Наступила минута молчания. Затем Хеллер уставился на него и ахнул. «JEVEX? Ты хочешь сказать, что за всем этим стоял компьютер?»
Данчеккер быстро кивнул. «JEVEX был создан давно. Неужели совершенно немыслимо, что его базовый дизайн и программирование не могли каким-то образом воплотить в себе как некий врожденный инстинкт беспощадность и амбиции его создателей — потомков изначальных ламбианцев? И разве для реализации этих амбиций он не мог использовать элиту евленцев в качестве своих инструментов? Но если бы это было так, он бы столкнулся с серьезным препятствием в виде ограничений, наложенных на него тюрьенцами».
Колдуэлл начал кивать. «Надо было бы как-то убрать с дороги туринцев», — согласился он.
«Именно так», — сказал Данчеккер. «Но не слишком быстро. Сначала он хотел многому у них научиться. И самое хитрое было то, что в конце концов, изобретательность и технологии туринцев дадут средства, с помощью которых евленцы избавятся от них. Затем, вооружившись украденной ганимской наукой и с JEVEX в качестве лидера, евленцы завладели бы Галактикой. Подумайте обо всех этих развивающихся мирах и технологии, которая могла бы пересекать световые годы за считанные секунды. Они стали бы хозяевами каждой части исследованного космоса, готовыми расширять свою империю без ограничений, а единственное потенциальное сопротивление было бы надежно заперто внутри гравитационной оболочки, из которой ничто не могло бы выбраться». Данчеккер схватился за лацканы и повернулся из стороны в сторону, чтобы увидеть изумленные выражения лиц вокруг него. «Итак, теперь мы наконец видим, что стояло за всем этим — конечный замысел, над которым они работали, вероятно, со времен Минервы. И как близко они были к успеху!»
«Так оружие в Уттане...» — запинаясь, сказал Калазар, все еще пытаясь осознать чудовищность всего этого. «Их вообще не планировалось использовать против Туриена?»
«Я сомневаюсь в этом», — сказал Данчеккер. «Я подозреваю, что они были предназначены для последующего использования, чтобы добавить зубов к своему расширению, когда придет время».
«Да, и угадайте, кто был бы первым в списке», — сказал Хеллер. «Они были ламбийцами, а мы были церийцами».
«Конечно!» — прошептал Шоум. «Земля была бы беззащитна.
«У нас не было бы ни единого шанса», — выдохнул Колдуэлл, впервые искренне потрясенный.
«И евленцы вернули бы себе Солнечную систему, что, как я подозреваю, всегда было их первой целью», — сказал Данчеккер. «Я полагаю, что они всегда справедливо считали ее своей. И им больше не пришлось бы играть вторую скрипку по отношению к ганимейцам, положение, с которым они явно никогда не могли смириться достойно».
«Все это имеет смысл», — сказал Калазар смиренным голосом. «Почему они так настаивали на управлении своей собственной, автономной группой миров... почему им нужна была система, независимая от VISAR, контролирующая свой собственный объем пространства». Он посмотрел на Шоума и кивнул. «Многое теперь начинает обретать смысл».
Он замолчал на несколько секунд. Когда он снова заговорил, его голос был легче. «Если все это правда, то наша проблема, что делать дальше, может быть значительно облегчена. Если корни всего этого не столько в народе евленезе, сколько в JEVEX, то, может быть, для них все-таки есть надежда. Неприятные карательные меры могут и не понадобиться».
В глазах Шоум появился отстраненный взгляд. «Да-а», — медленно сказала она и начала кивать. «Возможно, при правильной помощи они смогут перестроить свою цивилизацию по новой модели и выйти из всего этого зрелой и доброй расой. Возможно, еще не все потеряно».
«Это дает нам позитивную цель, к которой можно стремиться, и задачу, которую нужно выполнить», — сказал Калазар, звуча с большим энтузиазмом. «Несмотря на все неудачи, все может закончиться успешно. Как вы говорите, не все потеряно».
«Э-э, в настоящее время это всего лишь гипотеза, вы понимаете», — поспешно сказал Данчеккер. «Но, возможно, есть способ проверить это. Если все это действительно началось с JEVEX, то можно было бы проследить происхождение некоторых вещей, о которых мы говорили, до концептуальных подсетей некой формы, зарытых в старых архивах JEVEX». Он посмотрел на Калазара. «Я предполагаю, что как только ваши люди полностью возьмут под контроль Jevlen, можно будет контролируемым образом реактивировать части JEVEX и позволить VISAR тщательно изучить его записи».
Калазар уже кивал. «Я бы так подумал. Ийсиан — именно тот человек, с которым нам следует поговорить об этом». Он посмотрел на вид с командной палубы «Шапьерона»
Среди ганимийцев, столпившихся под главным экраном на изображении, вспыхнуло смятение. В то же время хор криков раздался с другого изображения, показывающего вид с Земли, на котором Хант и остальные сталкивались друг с другом в спешке, чтобы вернуться через комнату к терминалу, который соединял их с кораблем Туриена в Уттане. Данчеккер, Калазар и другие с ними забыли о своем разговоре несколькими минутами ранее и уставились в изумлении. Хант был почти бессвязным от волнения, когда он добрался до экрана. «Мы нашли их! ZORAC переработал планету. Мы знаем, куда они отправились. Это невозможно!»
Данчеккер моргнул. «Вик, что ты несешь? Будь добр, успокойся и просто скажи то, что ты пытаешься сказать».
Хант с некоторым усилием взял себя в руки. «Пять кораблей евленцев. Мы знаем, что с ними случилось». Он на секунду замер, чтобы отдышаться, затем отвернулся, чтобы позвать людей позади себя к терминалу, соединяющему их с Шапироном
Данчеккер кивнул. «Да. А что насчет этого?»
«Точка в правом верхнем углу — это планета», — сказал Хант. «Мы спросили ZORAC, есть ли способ переработать эту часть изображения и улучшить ее, чтобы мы могли лучше рассмотреть ее. Он это сделал. Мы знаем, что это за планета».
«Ну?» — озадаченно спросил Данчеккер через секунду-другую. «Где это?»
«Лучше было бы спросить
Данчеккер нахмурился и огляделся вокруг, но встретил такое же смущение, как и у него самого. «Вик, о чем ты говоришь?» — спросил он.
«ВИЗАР, покажи им», — сказал Хант в ответ.
Пятнышко в мгновение ока увеличилось и стало полным диском, занимающим весь кадр. Это был мир, ярко сияющий на фоне звезд с облачными образованиями и океанами. Разрешение было не очень хорошим, но на его поверхности можно было различить очертания континентов. Калазар и Шоум замерли. Через долю секунды Данчеккер понял, почему.
То, на что он смотрел, не было чем-то незнакомым. Как и Хант, он много раз изучал каждый остров, перешеек, эстуарий и береговую линию, зажатую между двумя огромными ледяными шапками этой планеты — в Хьюстоне, в ходе исследований Луны более двух лет назад. Он отвернулся. Калазар и Шоум все еще смотрели в молчаливом благоговении, и теперь Колдуэлл тоже широко раскрыл глаза от недоверия. Данчеккер медленно повернул голову, чтобы снова проследить за их взглядом. Он все еще был там. Он не вообразил этого.
Планета называлась Минерва.
Никто не мог точно сказать, как именно это произошло в те последние несколько секунд, пока VISAR и проектор в Уттане боролись за контроль над одним и тем же пятнышком пространства-времени в световых годах отсюда, и многие считали, что никто никогда этого не сделает. Но Хант был вынужден, наконец, принять истинность заявления, которое Пол Шеллинг сделал в Хьюстоне в тот день, когда Карен Хеллер и Норман Пейси приехали поговорить с Колдуэллом: физические уравнения Ганима, описывающие возможность перемещения из точки в точку в пространстве, имели решения, допускающие перемещение и во времени. Или и то, и другое. Ибо каким-то образом пять кораблей Евлена были заброшены через световые годы пространства и назад через десятки тысяч лет времени, чтобы появиться в солнечной системе, когда Минерва еще существовала. Фактически, путем тщательного измерения положений фоновых звезд, ученые Ганима с высокой степенью точности определили, когда; оказалось, что это произошло примерно за двести лет до последней лунной войны.
И это, конечно, объясняло, откуда взялась суперпорода ламбианцев, которые, казалось бы, появились за одну ночь с технологией, намного превосходящей все остальное на планете. И это объясняло, почему планета, которая, в общем и целом, исправила свои воинственные пути и начала работать конструктивно и сообща над возможной миграцией на Землю, разделилась на две враждующие фракции, которые в конце концов уничтожили друг друга. Церианцы были коренными, эволюционировавшими от наземных приматов, перенесенных на Минерву двадцатью пятью миллионами лет назад ганимианцами, в то время как ламбиане были с Евлена и пятьдесят тысяч лет в будущем. Ламбиане вообще никогда не появлялись; они
В этом было более чем достаточно загадок, над которыми ученые могли бы спорить еще много лет. Как, например, ламбийцы могли быть потомками своих собственных
Другая загадка возникла из знания последующих событий, которые евленцы, вероятно, взяли с собой на Минерву. Если они знали о следующих двухстах годах, войне, тысячелетиях после этого с турийцами и своем собственном поражении от рук ВИСАРа, почему они позволили этим самым вещам произойти? Они были бессильны изменить последовательность? Конечно, нет. Была ли совершенно новая история каким-то образом записана во временную петлю, чтобы стереть и заменить что-то еще, что существовало там «раньше», что бы это ни значило? Или, возможно, они взяли с собой несколько твердых записей в спешке и пострадали от какой-то амнезии, вызванной стрессом, так что они прибыли, не зная, кто они и откуда пришли, тем самым обрекая себя на повторный запуск бесконечного, неизменного цикла?
Тюриенцы также не знали ответов на эти вопросы, что поднимало вопросы, которые находились на периферии их собственных теоретических исследований. Возможно, однажды будущие поколения математиков и физиков Ганима и Терры выведут странную логику, в рамках которой такие вещи могли происходить. С другой стороны, возможно, никто никогда не узнает.
Но была решена одна загадка, которая озадачивала и терранцев, и ганимцев, и евленцев — загадка устройства за пределами Плутона, которое ответило на первое сообщение, переданное с Фарсайда в древнем ганимейском коде, и передало его напрямую в VISAR. Турийцы предположили, что это было что-то, что разместили евленцы, евленцы предположили, что это было что-то, что установили евленцы, и из-за обстоятельств ни одна из сторон не могла бросить вызов другой. И теперь, когда оно было уничтожено, не было никакой возможности его расследовать. Так что же это было и как оно там оказалось?
Ответом мог быть только зонд, который прошел через туннель вслед за кораблями евленцев. Естественно, он был запрограммирован на то, чтобы реагировать на протоколы связи, используемые его собственным кораблем-носителем, и был оснащен h-линком с Туриеном. Проанализировав журнал сообщений, которыми он обменивался в течение последних нескольких секунд, ученые Шилохина установили, что прямо перед тем, как туннель закрылся за ним, зонд находился в пассивном режиме, ожидая следующей команды от
И таким образом, полный круг, который связал Минерву и ранних ганимцев, лунян как ламбийцев, так и церийцев, Чарли и Кориэля, Землю и
Лишенные своей коррумпированной составляющей, жители Джевлена оказались не такими уж и непохожими на людей где-либо еще, и поставили перед собой задачу перестроить свое общество с новым настроением сотрудничества и оптимизма. Это потребовало бы большого физического труда, а также социальных и политических реформ из-за широкомасштабного ущерба, в основном от наводнения, который был вызван гравитационным потрясением впечатляющего ухода Брогильо, поэтому Калазар назначил Гарута временным планетарным губернатором для надзора и координации операции. Джевлен должен был находиться на испытательном сроке в течение некоторого времени, и в течение некоторого времени не будет никакой планетарной системы по образцу JEVEX; тем не менее, планирование и другие функции потребовали бы обширных возможностей обработки информации, и, к счастью, машина как раз нужного размера представилась в виде ZORAC.
Кроме того, временно декомпьютеризированный мир Jevlen стал бы идеальной средой для людей Garuth из
На Земле Миколай Соброскин стал министром иностранных дел СССР в соответствии с новым порядком, возникшим на обломках предыдущего режима. Благодаря некоторым махинациям внутри Кремля, которые никогда не будут полностью раскрыты, Вериков оказался советником по внеземным наукам, войдя в историю как первый инопланетянин, когда-либо подавший заявку и получивший гражданство Земли.
В Государственном департаменте США Карен Хеллер и Норман Пейси возглавили команду, назначенную Паккардом для разработки политики, направленной на разрушение барьеров подозрений Востока и Запада, которые назревали более века, и создание эры всеобщего процветания из объединенной экономической и промышленной мощи гигантов США и СССР, а также материальных и человеческих ресурсов зарождающегося Третьего мира. Международная сеть, которая ускорила Первую мировую войну, финансировала как большевистскую революцию, так и возвышение Гитлера, создала кризисы на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии в последующие годы, ухитрилась, чтобы весь мир финансировал свой собственный шантаж посредством гонки ядерных вооружений, и стояла за длинным списком других интересных вещей, найденных в очень подробных записях внутри JEVEX, уже была на пути к окончательному разрушению.
ООН, очищенная от влияний, которые могли бы манипулировать ею, превратив ее в фокус глобальной власти, которая будет передана целиком в руки еврейцев, будет переделана в инструмент, с помощью которого Земля займет свое место в межзвездном сообществе. И она будет играть важную роль в этом сообществе — роль, в которой такие люди, как Клиффорд Бенсон, полковник Ширер и генералы Соброскина, все еще будут иметь место. Ибо, несмотря на свои науки и технологии, ганимейцы усвоили мудрость сохранения сильной правой руки; невозможно было сказать, сколько еще Брогилио могут ждать в неизведанных уголках Галактики.
Такие дни наступят, но они все еще далеки в будущем. Тем временем нужно было подготовиться — перевоспитать целую планету и пересмотреть и обновить целую систему естественных наук. UNSA составило предварительные планы слияния Navcomms в новое суперподразделение под руководством Колдуэлла, который переедет в Вашингтон, чтобы начать гигантскую задачу по переписыванию долгосрочных планов космической программы в свете ганимейских технологий и инициировать исследования по интеграции выбранных частей коммуникационной сети Земли в VISAR. Хант станет заместителем директора новой организации, а Данчеккер, воодушевленный видением неограниченного доступа к десяткам инопланетных миров, каждый со своей инопланетной биологией и инопланетной эволюцией, принял предложение тоже пойти в качестве директора инопланетных наук о жизни. По крайней мере, именно поэтому Данчеккер сказал, что хочет переехать в Вашингтон. Колдуэлл, конечно, зарезервировал ячейку в организационной структуре и для Лина.
Но настоящим героем войны, которого никто и ничто из существующего где-либо не могло бы заменить, был VISAR. Калазар согласился, что VISAR захватит Уттан и будет управлять планетой единолично, чтобы наслаждаться своей собственной мерой независимости и в процессе иметь возможность развивать дальше свой собственный вид интеллекта по-своему и по своему собственному замыслу. Но связи VISAR с его создателями не будут разорваны, и в последующие годы и столетия экспансия в Галактику проявит тот же союз человеческих и ганимских, органических и неорганических инстинктов и способностей, который уже доказал свою грозную комбинацию.
Процессия черных лимузинов медленно остановилась перед почетным караулом и шеренгами иностранных послов, стоявших у поля авиабазы Эндрюс, штат Мэриленд, в нескольких милях от Вашингтона, округ Колумбия. День был солнечный и ясный, и тысячи людей, заполнивших территорию за оградой, были странно тихи.
Чувствуя себя несколько странно и официально в своем черном полосатом костюме-тройке, жестких манжетах и воротнике и туго завязанном галстуке, Хант вышел из второй машины позади той, на капоте которой развевался президентский вымпел, и помог Лин выйти после него, пока шофер держал дверь. Данчеккер, одетый так же, хотя все, казалось, сидело не совсем так, как предполагалось, шел следующим, за ним следовали Колдуэлл и группа старших руководителей UNSA.
Хант огляделся и выделил персептрон среди ряда самолетов, припаркованных на некотором расстоянии на заднем плане. «Это не совсем похоже на дом, не так ли?» — прокомментировал он. «Никаких заколоченных окон, и ему нужен снег и несколько гор вокруг».
«Я никогда не думала, что ты сентиментален», — сказала Лин. Она подняла глаза. «Голубое небо и много зелени. Я останусь с этим».
«Я не из тех романтиков, кто тоскует по старым временам, насколько я понимаю», — сказал Данчеккер.
Лин покачала головой. «После того количества перелетов, что я совершила туда и обратно, мне все равно, увижу ли я МакКласки снова».
«Возможно, нам придется отправить вас гораздо дальше, чем сейчас, очень скоро», — проворчал Колдуэлл.
Советский премьер и его делегация еще не вышли из машины прямо перед ними, но перед этим собирались президент США и его свита. Карен Хеллер и Норман Пейси отделились от группы и пошли обратно. «Ну, привыкайте», — сказал Пейкси, сделав широкий жест рукой. «Это будет вашим новым домом на какое-то время. У меня такое чувство, что это место станет для вас личным аэропортом. Вы, люди, будете очень заняты».
«Мы как раз об этом говорили», — сказала Лин. «Вик, похоже, предпочитает МакКласки».
«Когда вы переедете в округ Колумбия?» — спросил Хеллер.
«Пройдет еще как минимум несколько месяцев», — сказал Колдуэлл.
Она посмотрела на Дэнчеккера. «Первое, что нам нужно сделать, это где-нибудь поужинать, Крис. Это компенсирует все эти обеды в столовой на Аляске».
«Замечательное предложение», — ответил Данчеккер. «И с которым я полностью согласен». Лин толкнула Ханта в ребра. Хант отвернулся и ухмыльнулся.
Пейси взглянул на часы и оглянулся через плечо. Соброскин вел советскую группу из машины впереди. «Почти пора», — сказал он. «Нам лучше подняться». Они прошли вперед, чтобы присоединиться к советскому контингенту, с каждым из которых они уже познакомились по отдельности в Executive Lounge ранее, и вся группа двинулась дальше, чтобы присоединиться к президенту и его группе в передней части кавалькады лимузинов. Соброскин подошел ближе к Пейси, когда они остановились. «День настал, мой друг», — сказал он. «Дети увидят другие миры под другими звездами».
«А я говорил вам, что вы увидите, как это произойдет», — сказал Пейси.
Паккард с любопытством смотрел на Пейси. «Что это значит?» — спросил он.
Пейси улыбнулся. «Это долгая история. Мне придется как-нибудь рассказать ее тебе».
Паккард повернул голову в сторону Колдуэлла. «Ну, по крайней мере, я знаю, чего ожидать на этот раз, Грегг. Знаешь, я не думаю, что когда-нибудь смогу это пережить».
«Не беспокойся об этом, — сказал ему Колдуэлл. — Мы все отстали от тебя всего на несколько секунд».
Они двинулись к открытой части базы и снова остановились, организованные в упорядоченные прямоугольные группы с командой МакКласки, включая Джерола Паккарда, впереди, лидеры США и СССР рядом друг с другом позади них, Пейси и Соброскин стояли впереди своих национальных делегаций, а ЮНСА и другие группы из оставшихся автомобилей выстроились сзади. Все головы были обращены вверх, ожидая. И внезапно, скорее ощутимая, чем услышанная, волна волнения прокатилась по всей базе и по толпе, заполнившей ее снаружи.
Корабль уже был виден как слабая точка, увеличивающаяся в безупречной синеве наверху. По мере того, как он увеличивался, он приобретал блестящий серебристый блеск, который сверкал отраженными бликами на солнце, и превращался в тонкий клин с изящно изогнутыми передними кромками, расширяющимися, чтобы слиться в две игольчатые гондолы на концах. И он все еще становился больше.
Рот Ханта отвис, когда приподнятые выпуклости вдоль его корпуса, вспомогательные корпуса, раздувающиеся снизу, обтекатели, гондолы, купола и башни постепенно раскрылись в неуклонно разворачивающейся иерархии деталей, чтобы дать первый реальный намек на устрашающие размеры корабля. Вздохи удивления раздавались по обе стороны от него и позади, и толпа снаружи, казалось, была парализована. Он, должно быть, был мили в длину... десятки миль; невозможно было сказать. Он расширялся над их головами, заполняя половину неба, как какая-то огромная мифическая птица, которая, казалось, висела над всем штатом Мэриленд. И все же он мог быть в стратосфере или даже за ее пределами.
Он видел генераторы энергии Туриена и ему сказали, что они были в тысячах миль в поперечнике, но это было в пустом пространстве, где не было никаких ссылок. Его чувства были избавлены от воздействия прямого столкновения, оставив только его воображение, чтобы разобраться с тем, что означали эти числа. Это было по-другому. Он стоял на Земле, окруженный деревьями, зданиями и всем остальным, что составляло мир знакомого и неоспоримого, в котором подобные вторжения были запрещены. Даже расстояние от одного горизонта до другого, которое он ощущал бессознательно, хотя и не было видно напрямую, задавало перспективу, которая определяла допустимые, навязанные правила и вынужденные ограничения. Космическому кораблю Туриена не было места в этой схеме. Он принадлежал к другому порядку величин, нарушая все известные правила и делая бессмысленными обычные ограничения. Он чувствовал себя насекомым, которое только что поняло значение ногтя на ноге перед собой, или микробом, который мельком увидел океан. У его разума не было модели, чтобы приспособиться к этому. Его чувства восставали против восприятия всей полноты того, что он видел. Его мозг пытался примирить это с чем-то, что было подвластно хранимому жизненному опыту, но не смог и сдался.
Наконец, свет, двигавшийся в поле его зрения по нижней части корабля, нарушил гипнотический транс, который овладел им. Фигуры, застывшие в неподвижности вокруг него, тоже начали шевелиться, увидев это. Что-то спускалось и было уже гораздо ближе, чем корабль; оно, должно быть, спускалось уже некоторое время и только что стало видимым. Оно быстро и бесшумно двигалось по прямой линии к центру основания и превратилось в сплющенный, сильно вытянутый эллипсоид из чистого золота, совершенно гладкий, за исключением двух низких, резко закругленных плавников, выступающих из его верхней поверхности. Оно приземлилось без звука на небольшом расстоянии, его нос был направлен туда, где стояли Хант и остальные. В течение, возможно, десяти секунд ни один звук или движение не нарушали полной тишины, которая окутала основание.
А затем передняя часть нижней части медленно откинулась вниз, образуя широкий, пологий пандус, ведущий вниз к земле. Точка, где пандус входил в тело, терялась в сиянии ярко-желтого света. Пальцы Лин нашли пальцы Ханта и сжали их, когда первые восьмифутовые фигуры появились примерно в дюжине рядов из света и начали двигаться вниз по пандусу. У подножия пандуса они остановились, чтобы осмотреть очереди терранцев.
В центре был Калазар, легко узнаваемый даже без своего привычного короткого серебряного плаща и зеленой туники, а по одну сторону от него были Френуа Шоум, Портик Эесян и заместитель Эесяна, Моризаль. Гарут был по другую сторону от Калазара, с Шилохином, Мончаром и другими ганимианцами из
На заднем плане заиграли многочисленные оркестры. Толпа, все еще ошеломленная зрелищем, заполнявшим небо над их головами, затихла. Затем с упорядоченным, неторопливым достоинством ганимейцы снова двинулись вперед, и Колдуэлл выступил вперед, чтобы повести команду МакКласки навстречу им на полпути.
«Иногда было немного страшно, но я думаю, Земля справилась», — прошептала Лин, когда они начали движение.
«Ты говоришь так, будто все кончено», — пробормотал Хант рядом с ней. «Это только начало».
И так оно и было. Для ганимейцев это было окончание задачи, над которой они работали тысячелетиями; для жителей Евлена это было изменением сердца и направления; а для ВИСАР это была новая фаза существования.
Но для
Наследники звезд собирались заявить о своих правах на наследство.
Человечеству потребовалось четыре десятилетия двадцать первого века, чтобы собраться с силами и научиться решать или жить со своими различиями и начать миграцию вовне как единого вида к звездам. В ходе этого процесса многие предрассудки и иррациональности, которые лежали в основе вековых раздоров, наконец-то увяли или были сметены. Ядро выживших верований сформировало прочную основу для дальнейшего расширения человеческих знаний, поскольку, несомненно, с богатством современных наблюдательных данных и сложностью экспериментального метода вселенная мало что могла предложить в плане дополнительных запасов фактов, чтобы серьезно бросить им вызов.
Или так казалось в течение короткого, утешительного периода.
А затем череда непредвиденных и совершенно беспрецедентных событий не только добавила новое измерение в историю Солнечной системы, но и заставила полностью переписать происхождение самого человечества.
Когда человек под натиском возрожденной международной космической программы, возникшей в результате переориентации оборонной промышленности после угасания советской империи, наконец достиг регионов внешних планет, он обнаружил, что другие были там до него и превзошли все, чего он достиг. Двадцать пять миллионов лет назад цивилизация восьмифутовых, доброжелательно настроенных гигантов, названных ганимианцами после того, как первые их следы были обнаружены на Ганимеде, крупнейшем из спутников Юпитера, процветала на планете Минерва, занимая положение между Марсом и Юпитером.
И что еще более удивительно, в то время как поколения антропологов, генетиков, сравнительных анатомов и других правильно реконструировали резкую трансформацию, ответственную за появление Homo sapiens из арены ранних гоминидов, оказалось, что — понятно, в данных обстоятельствах — они приписали событие неправильному месту. Современный человек вообще не эволюционировал на Земле!
Несмотря на большую удаленность Минервы от Солнца, эффективный естественный парниковый механизм поддерживал там в целом прохладные, но похожие на земные условия. Но к тому времени, когда цивилизация Ганиме достигла своей продвинутой стадии, климат изменился в направлении, которое их конституция не смогла бы выдержать. Как и следовало ожидать, их собственные исследовательские путешествия по ранней Солнечной системе привели их на Землю, и оттуда они перевезли обратно на Минерву многочисленные формы растений и животных, представляющие жизнь на Земле позднего олигоцена, раннего миоцена в связи с крупномасштабными биоинженерными исследованиями, направленными на борьбу с этой проблемой. Однако эти усилия оказались тщетными, и Ганимеи мигрировали к тому, что позже стало называться Звездой Гигантов, примерно в двадцати световых годах от Земли в направлении созвездия Тельца.
В последующие миллионы лет импортированные наземные животные затмили и заменили местные формы Минервы, которые из-за особенностей ранней биологии Минервы, которая исключала появление наземных плотоядных, не развили никаких адаптаций «хищник-жертва» и не смогли конкурировать. Эти наземные типы включали популяцию генетически модифицированных приматов, столь же продвинутых, как и все, что существовало на Земле в то время. Почти двадцать пять миллионов лет спустя, пятьдесят тысяч лет до настоящего времени, в то время как различные линии гоминидов, которые развивались на Земле, только давали первые грубые зачатки культур, использующих камень, на Минерве уже развилась вторая продвинутая, космическая раса: первая версия современного человека, впоследствии получившая название луняне, когда первые доказательства их существования были найдены в ходе исследования Луны Земли в начале двадцать первого века.
Во время появления лунян Солнечная система вступала в последний ледниковый период. Условия на Минерве ухудшались, а лунные науки и промышленные технологии быстро развивались в рамках долгосрочной стратегии по перемещению своей цивилизации в более теплый и гостеприимный мир Земли.
Но этому не суждено было случиться.
Когда луняне были практически в шаге от цели, ради которой они конструктивно трудились на протяжении поколений, они вступили на путь разрушительного военного соперничества, кульминацией которого стала катастрофическая война между двумя сверхдержавами, Цериосом и Лямбией, в ходе которой была уничтожена планета Минерва.
К тому времени ганимейцы основали процветающую межзвездную цивилизацию, сосредоточенную на планете Туриен в системе Звезды Гигантов. Они никогда не чувствовали себя комфортно из-за того, что они считали своим отказом от генетического мутанта, у которого, как они ожидали, не будет шансов на выживание, и они следили за прогрессом лунян со смесью растущей вины и благоговения. Но когда они увидели, что все это заканчивается катастрофой, ганимейцы забыли свою прежнюю политику невмешательства и появились вовремя, чтобы спасти последних нескольких выживших из войны. Гравитационные потрясения, вызванные экстренными методами, использованными для транспортировки спасательной миссии ганимейцев, выбросили то, что осталось от Минервы, на эксцентричную внешнюю орбиту, чтобы стать Плутоном, в то время как более мелкие обломки рассеялись под приливными эффектами Юпитера в виде астероидов. Осиротевшая луна Минервы упала внутрь к Солнцу и позже была захвачена Землей.
Несмотря на свой опыт, выжившие луняне остались враждебными и несовместимыми. Ламбийцы вернулись вместе с ганимианцами и были размещены на планете под названием Джевлен, в конечном итоге став полностью интегрированным, человеческим компонентом цивилизации Туриен. Церианцы были возвращены, по их собственной просьбе, в мир своего происхождения:
Земля, где они были почти полностью уничтожены вскоре после этого климатическими и приливными потрясениями, вызванными прибытием луны Минервы. На протяжении тысяч лет они возвращались к варварству, борясь на грани вымирания, и знание об их происхождении было утеряно. Только в наше время, когда они, наконец, снова поднялись к звездам и нашли следы того, что было раньше, они смогли сложить воедино историю.
Евленцы никогда не переставали считать людей Земли церианцами. Как часть плана по сведению счетов со своими древними соперниками, они начали кампанию по замедлению прогресса Земли в направлении повторного открытия наук и развитой цивилизации, в то время как сами они впитали технологию Туриен и обрели независимость в собственных делах. С самого начала они изменили ход истории Земли, внедрив агентов, полностью человеческих по форме, чтобы распространять верования в магию и суеверия и основать иррациональные массовые движения, которые держали бы Землю бессильной, отвлекая ее энергию от пути, по которому приобретаются настоящие знания.
По мере того, как росла уверенность и высокомерие еврейских лидеров, росло и их негодование по поводу ограничений их амбиций со стороны ганимцев, чьи ненасильственные методы вызывали у них лишь презрение.
Воспользовавшись врожденной неспособностью ганимеанцев подозревать мотивы, евленцы получили контроль над операцией по наблюдению, организованной для наблюдения за развитием Земли; сохраняя при этом внешнюю видимость образцовых протеже ганимеанцев, они снабжали ганимеанцев фальшивыми отчетами о милитаризованной Земле, готовой вырваться из Солнечной системы, и использовали это как предлог для побуждения ганимеанцев подготовить контрмеры. То, что евленцы планировали сделать, было захватить контроль над контрмерами самими, устранить своих соперников-терранцев и вернуть себе Солнечную систему, а затем хлынуть наружу волной приобретений и завоеваний по всей галактике, беспрепятственно и без сопротивления.
Но возвращение на Минерву затерянного звездолета древней ганимейской цивилизации изменило все.
Ганимейский научный космический корабль Шапирон, вернувшийся после двадцатипятимиллионолетнего замедления времени, усугубленного неисправностью в искажающем пространстве-время приводном методе судна, вернулся в Солнечную систему, чтобы обнаружить, что Минерва исчезла, а новая, земная раса бороздит просторы планет. «Гиганты» оставались на Земле в течение шести месяцев и гармонично смешались. Но самым значительным результатом объединения склонности терранов к интригам с инопланетными техническими возможностями стало установление первого прямого контакта между Землей и Туриеном, минуя евленцев и тысячелетнюю систему наблюдения. Альянс привел к конфронтации, в которой были раскрыты обман и интриги евленцев, раскрыв сеть лазутчиков, с помощью которых они пытались подорвать современную Землю после того, как попытки заблокировать ее технологический прогресс потерпели неудачу.
Последовавшая за этим встреча стала известна как Псевдовойна. В ней суперкомпьютерная сущность JEVEX, которая управляла всеми коммуникациями, обработкой информации и другими жизненно важными функциями миров Евлениса, была проникнута и побеждена вымышленной межзвездной атакующей силой, состоящей полностью из компьютерного воображения. Только что провозглашенная «Федерация», с помощью которой Евленисы предложили воплотить свои планы в жизнь, рухнула, JEVEX был закрыт, а Евлен получил испытательный срок. Ганимианцы из Шапиерона, вытесненные из собственного дома и времени и нуждавшиеся в передышке, чтобы приспособиться к новым обстоятельствам, были размещены на Евлене, чтобы взять на себя ответственность за реабилитацию. Земля, избавленная от коррумпированного элемента, ответственного практически за всю наиболее грязную сторону ее бурной истории, с нетерпением ждала возможности занять свое законное место в межзвездном сообществе.
Итак, еще раз, после того, как было свергнуто еще несколько старых верований, то, что осталось, несомненно, было фактом, покоящимся на прочном фундаменте. Будущее можно было встретить с уверенностью.
Теперь уже ничего не может пойти не так.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Ниеру, бог тьмы, спускался на западе после своего ночного господства на небе, его плащ был обернут вокруг него светящейся пурпурной спиралью. Над головой Кассона, богиня, создающая погоду, стала рассветной звездой. Три меньшие звезды ее дочерей, Кассонеиды, которые колебались вокруг нее — Перия, Истукис и Дометер, духи ветра, дождя и облаков — были очень близки, почти на одной линии, что означало, что было начало лета. По сравнению с великолепием, которым когда-то было ночное небо, звезд было мало и они были слабыми.
Кассона когда-то была капризной и мстительной, способной расколоть горы молнией или послать шторм, чтобы опустошить целую сельскую местность по своей прихоти. Однако сегодня она была спокойна. Утро было ясным, и первый свет показал, что пики на дальнем конце долины за пределами Оренаша отступили необычно далеко за ночь, а крыши внутри городских стен и участки леса на склонах за ними заметно удлинились пропорционально. Ночью Гралт, пекарь богов, который месил мир, как будто это было тесто, растянул все измерения в направлении восток-запад; он сжимал их обратно до их вечерних минимумов по мере того, как день клонился к закату. Но столь видимое расширение на рассвете предвещало беспроигрышный день впереди.
Из верхнего окна дома своего дяди, под скалой, на которой стоял храм Зоса, Фракс размышлял сам с собой, сбитый с толку и напуганный смятением юноши, чей мир рушился как раз в тот момент, когда он приближался к зрелости и думал, что осознал это.
Но в эти дни все были в замешательстве и страхе. Старые способы перестали работать, и старая мудрость не имела ответов. Жрецы молились, провидцы умоляли, и люди удваивали свои жертвы. Но потоки силы ослабевали, и жизненная сила убывала. Никаких знаков не приходило; оракулы оставались немыми. И когда боги умирали, их звезды гасли.
Некоторые думали, что в небе разразилась великая война, что новые боги победили старых, и появились другие законы, чтобы править миром. Мистики говорили о том, что видели высшую сферу, которую они называли Гиперией, за пределами повседневного плана существования, где царила вечная безмятежность, а невозможные события были обычным делом.
Возможно, рассуждали некоторые из наиболее оптимистичных, крах старых законов предвещал переход их мира в фазу, которая будет регулироваться новыми видами законов, увиденных в мире за его пределами. Они экспериментировали неслыханными способами, чтобы подготовить себя, стремясь усвоить странные понятия и незнакомые концепции.
«Подожди, Тракс. Мне кажется, тут нужно немного поиграться». Дядя Тракса, Далгрен, засунул руку внутрь конструкции, стоящей на каменной плите в его подвальной мастерской, и поправил зажим. «И, вероятно, вот этот напротив тоже».
По сути, он состоял из двух пар ног, каждая пара была установлена одна за другой в виде вертикальных направляющих, что позволяло любой паре выступать ниже другой. Кроме того, любая поднятая пара могла двигаться продольно по горизонтальной направляющей и опускаться с различными смещениями относительно нижней. Каждая нога имела ступню в форме коромысла, которое было наклонено с одного конца металлическим мобилиумом, который был «апатичен» к большинству видов камней и легко скользил по ним, а с другого — кристаллом фриктита, который связывался при контакте. Это был факт природы, что все материалы обладали сродством друг к другу в большей или меньшей степени, определяя, насколько сильно они притягивались или отталкивались; таким образом, в зависимости от положения коромысла, ступня либо сжимала поверхность, либо отталкивалась. Все это было попыткой искусственно имитировать скольжение-посадку-поднятие-скольжение движений ног животного, такого как дродз.
Никто никогда не задумывался о такой идее раньше — повозки и другие транспортные средства всегда тащились на полозьях из мобилиума или чего-то подобного. Мистики, видевшие Гиперию, рассказывали о неописуемых магических устройствах, способных выполнять движения такой сложности, которая бросала вызов воображению. Они даже говорили о вращающихся конструкциях.
«Вот. Попробуй сейчас, Тракс», — сказал Дальгрен, отступая назад.
Thrax толкнул один из рабочих стержней, выступающих из сборки. В то время как одна пара ног оставалась закрепленной на скамье, другая поднялась, скользнула вперед на половину шага ног, а затем опустилась в новое положение. Затем сработал качающийся механизм, заблокировав выдвинутые вперед ноги и освободив пару, которая осталась неподвижной. Когда Thrax снова потянул активирующий стержень назад, самая задняя пара ног по очереди прошла мимо других и снова закрепилась, чтобы завершить цикл.
«Да, это сработало!» — воскликнул Далгрен. «Продолжайте!»
Thrax медленно переместил стержень вперед и назад несколько раз, и приспособление рывками пошло по плите. Однако, когда оно приблизилось к краю, его движение стало жестче и медленнее, и Thrax пришлось сильнее надавить на стержень, чтобы он продолжал двигаться. «Он начинает заедать», — сказал он. «Я чувствую это».
«Хм». Далгрен наклонился, чтобы посмотреть на горизонтальные направляющие. «Ага, да, я думаю, я понимаю, почему. Главная направляющая расширяется и начинает заедать». Он вздохнул и сел на табурет. «Я не уверен, как мы это обойдем. Возможно, понадобится дополнительная компенсирующая прокладка».
Каждая решенная проблема, казалось, привносила новое осложнение. Они отрегулировали устройство для правильной работы рано утром, но по мере того, как мир сжимался с востока на запад под воздействием Граха, размеры механизма изменились. Автоматически Тракс начал мысленно составлять молитву Гралту. Затем он одернул себя, вспомнив, что это были старые методы, которые нужно было решительно отбросить, если новые когда-либо должны были быть поняты. В то же время он почувствовал внутренний укол дискомфорта от такого вызова всем его годам обусловленности.
Словно вторя его сомнениям, из дверного проема раздался обвиняющий голос. «Колдуны! Богохульство! Эти вещи принадлежат к высшему царству. Они не предназначены для вмешательства здесь, в мире Варота. Вот почему силы слабеют. Так же, как вы отказываетесь от веры, так и боги отказываются от нас».
Это был Кейало, приемный сын Далгрена и тети Тракса, Йонель. Он был на пару лет старше Тракса и возмущался вторжением Тракса в дом с тех пор, как его собственная семья была потеряна, когда Вандрос, бог подземного мира, чья кровь текла как реки света, наказал дертелианцев, поглотив пять деревень в огненном озере.
«Никто не может быть уверен в этом, Кейало», — ответил Далгрен. Его голос был резким. Кейало никогда не выражал благодарности за то, что его приняли, и между ними обоими не было особой симпатии. Тот факт, что он вообще спустился в подвал, указывал на то, что он собирался устроить неприятности.
«Жрецы знают!» — возразил Кейало. «Боги подвергают нас испытанию. И мы все будем судимы по неудачам тех, кто отрицает их, таких как ты».
«Умилостивить богов, разгневать богов…» Далгрен покачал головой. «Я начинаю подозревать, что все это в голове. Мир живет по своим собственным правилам, и то, что мы думаем, на что они влияют, — это все наше воображение. Когда кто-нибудь когда-нибудь…»
Без предупреждения Кейало шагнул вперед и вытянул руку, словно Мастер, бросающий огненный болт, указывая на механизм на плите. Кончик его пальца на мгновение распух и слабо засветился — большинство людей могли бы этого добиться — а затем вернулся в нормальное состояние, не разрядившись. Кейало уставился на него с гневом и удивленным разочарованием.
Возможно, он думал, что сосредоточенный момент веры и воли побудит бога проявить к нему благосклонность.
Проблема Кейало была в том, что он был ленивым. Он тусовался с учениками и Мастерами, иногда посещал церемонии и даже несколько уроков, время от времени; но он никогда не смог бы собраться с силами и дисциплиной, чтобы вступить в один из орденов и обучиться на адепта. Возможно, именно поэтому он так завидовал Траксу, в котором, как он знал, был потенциал. Но в глазах Кейало Тракс не только злоупотреблял своими способностями, но и, что еще хуже, направлял их на ересь.
«Мы заняты», — сказал Далгрен напряженным голосом. «Твои слова здесь напрасны, Кейало. Оставь нас в покое».
«Такие, как ты, несут всем нам разрушение», — прошипел Кейало. Затем, побледнев от ярости, он повернулся и вышел из комнаты.
Далгрен взял стержни и молча повел устройство обратно по плите, пока настроение не прояснилось. «Говорят, в Гиперии есть устройства, которые движутся сами по себе», — рассеянно пробормотал он. «Представь себе, Тракс, колесницу без дродза. Интересно, какая форма тяги могла бы ее двигать?»
«Говорят, есть и летающие устройства», — заметил Тракс, его голос отражал очевидную невозможность такого представления. «Истории становятся преувеличенными от рассказов и пересказов».
Но выражение лица Далгрена оставалось серьезным. «А почему бы и нет?» — спросил он. «Это просто подразумевает тот же способ смотреть на вещи: вместо того, чтобы делать поспешный вывод, что это не может работать, потому что, попробуйте сказать, это могло бы работать… Вам нужно только открыть глаза, чтобы увидеть, что мир полон животных, которые движутся сами по себе, и существ, которые летают. Если мы можем заставить другие объекты делать то, что они делают, то почему бы им не вести себя так же?»
Тракс кивнул, но выражение его лица осталось неубежденным. «Может быть, я поверю, когда увижу экипаж без дродз», — сказал он. «Знаешь, дядя, меня не удивит, если ты начнешь говорить о вращающихся предметах».
Далгрен отпустил стержни и выпрямился. «Вращающиеся предметы?» — повторил он. «Теперь ты становишься фантазеркой. Я даже не мог представить, как начать».
Тракс уставился на кусочек неба, видимый через верх подвального окна. «Это те же самые провидцы, которые говорят о них», — указал он.
«Ах да. Но если это правда, то это то, что может существовать только в Гиперии. Наши животные доказывают, что по крайней мере концепции движущихся и летающих объектов возможны в Вароте. Прецеденты существуют. Но у нас нет прецедента для того, о чем вы говорите. Если это вообще возможно, само пространство должно отличаться от того, что мы знаем в этом мире. И находится за пределами моей способности созерцать».
Тракс продолжал смотреть в окно. «Другая вселенная, за пределами наших самых смелых фантазий», — отстраненно сказал он.
«Думаю, теперь я знаю, как компенсировать ежедневное сокращение», — пробормотал Дальгрен, снова сосредоточившись на механизме.
«Там, где предметы вращаются...» — мечтательно продолжил Тракс, больше обращаясь к самому себе.
«Тогда нам придется подумать о том, как заставить его поворачивать».
«И населен странными существами».
«Нам понадобятся еще два слайда наверху».
«Что это за существа…»
ГЛАВА ВТОРАЯ
Доктор Виктор Хант замкнул цепь стартера, и турбинный двигатель наземного автомобиля GM Husky, стоящего на подъездной дорожке возле гаража, ожил. Когда Хант отверткой открыл дроссельную заслонку, тон вырос, а затем перешел в ровный, удовлетворяющий вой. Он замер в устойчивом положении и вопросительно посмотрел на своего соседа Джерри Сантелло, который находился по ту сторону открытого капота, нажимая на кнопки и наблюдая за экраном портативного испытательного устройства, подключенного к процессору привода автомобиля.
«Выглядит лучше, Вик. Попробуй сделать обороты повыше… А теперь дай газу несколько раз… Да, я думаю, мы справились».
«А как насчет горения на холостом ходу?» Хант снизил обороты турбины до журчания, пока Джерри осматривал панель; затем Хант снова немного увеличил обороты и повторил процесс несколько раз.
«Хорошо», — произнес Джерри. «Думаю, это оно. Это должен был быть эквалайзер. Выключи его сейчас же, и давай выпьем пива».
«Это звучит как одна из лучших идей, которые я слышал сегодня». Хант полностью повернул клапан назад, включил выключатель, и двигатель заглох.
Джерри отключил щуп, который смотался обратно в корпус. Он закрыл крышку, собрал инструменты, которые они использовали, и вернул их в коробку. «Как у вас, англичане? Правильно, вы пьете его теплым? Мне что, положить его в плиту или что-то в этом роде?»
«О, не верь всему, что они тебе говорят, Джерри».
Джерри выглядел облегченным. «Так что, все нормально?»
"Конечно."
«Подожди там, пока я принесу парочку изнутри. Мы можем посидеть здесь и погреться на солнышке».
«Даже лучше».
Пока смуглая, усатая фигура Джерри, одетая в пляжные шорты и темно-синюю толстовку, шлепала, эйпептически поднимаясь по неглубоким, изогнутым ступенькам, обрамляющим каменистую горку рядом с квартирой, Хант обошел переднюю часть Husky, чтобы бросить еще несколько предметов в ящик для инструментов. Затем он сел на травянистый горб под стеной, отделяющей подъездную дорожку Джерри от его собственной, и выудил пачку Winston's из кармана рубашки.
Вокруг него другие жилые дома в каньонах Редферн сгруппировались в удобном зеленом уединении на террасных склонах, разделенных крутыми оврагами, поднимающимися от центральной долины. В главной долине была общая подъездная дорога, идущая вдоль ручья, который расширялся с интервалами в тенистые бассейны, окаймленные скалистыми выступами и выступами. Хотя название было более чем немного натянутым в центре Мэриленда, менее чем в дюжине миль к северу от центра Вашингтона, округ Колумбия, и искусственность псевдокалифорнийского контура была само собой разумеющейся, в целом все было приятно выполнено. Эффект сработал. После месяцев, которые он провел внутри тесных, миниатюрных металлических городов дальних миссий космических кораблей ООН и на его базах на ледяных полях под метановой дымкой Ганимеда, Хант не жаловался.
Он закурил сигарету и выдохнул, слабо улыбнувшись самому себе, когда вид на каньоны Редферн напомнил ему двух директоров итальянской корпорации городского развития, которые обратились к нему несколько дней назад. Могут ли ганимейские «гравитационные» технологии, которые позволяли генерировать, управлять и включать и выключать гравитационные поля по желанию так же легко, как знакомые электрические и магнитные эффекты, быть каким-то образом встроены в горную местность, хотели они узнать, таким образом, чтобы сделать ее гравитационно плоской? Идея заключалась в том, чтобы создать высокодоходные жилища или даже целые городки в местах, которые бы предлагали всю визуальную эстетику Доломитовых Альп, и при этом были бы такими же удобными для прогулок, как Сады Конституции. Гениально, признал Хант.
И это типично для человеческой приспособляемости.
Не прошло и года с тех пор, как человечество впервые вступило в контакт с разумными инопланетянами и вернуло их на Землю; и как будто этого было недостаточно, открытие межзвездной инопланетной культуры и открытие Землей того, что обещало стать постоянными отношениями с ней, последовало менее чем в два раза позже, со всеми обещаниями, которые это предвещало невообразимыми достижениями человеческого знания и величайшим единовременным потрясением, когда-либо происходившим в истории расы. Все здание науки могло рухнуть и его пришлось бы перестраивать заново; каждое философское понимание могло быть разрушено до основания — но люди становились серьезно затронутыми только тогда, когда думали, что видят способ заработать доллар или два. Человеческая готовность вернуться к обычному образу жизни никогда не перестанет его удивлять, подумал Хант. Ганимианцы часто удивлялись тому же.
Джерри неторопливо спустился из дома с упаковкой из шести банок Coors, большим пакетом картофельных чипсов и банкой лукового соуса. Он уселся на один из камней, выстилающих подножие берега, на котором раскинулся Хант, и передал ему банку. «Я думал, вам, ребята, положено пить его теплым», — снова сказал он.
«Английское пиво тяжелее», — сказал Хант. «Если оно слишком холодное, вы теряете вкус. Оно лучше при комнатной температуре, вот и все — что в пабе означает температуру подвала, обычно немного ниже, чем в баре. Никто его на самом деле не подогревает».
«А более легкий лагер, который ближе к вашему, они предпочитают охлажденным, как и вы. Так что мы не такие уж и чужие, в конце концов».
«В любом случае, приятно это знать. У нас тут в последнее время достаточно пришельцев». Джерри открыл свою банку и запрокинул голову, чтобы сделать глоток; затем он вытер усы тыльной стороной ладони. «Чёрт, зачем я тебе это рассказываю? Ты, должно быть, устал от того, что люди о них спрашивают».
«Иногда, Джерри. Это зависит от людей».
«Есть пара, которых я знаю в Силвер-Спринге — старые друзья — с этим парнем, которому около пяти лет. Когда я был там в последний раз, он хотел узнать, с какой планеты родом австралийцы».
«Какая планета?»
Джерри кивнул. «Да, видите ли: австралийцы. Он так услышал. Он решил, что они должны быть откуда-то еще».
«О, я понял», — ухмыльнулся Хант. «Умный парень».
«Я никогда не думал об этом в таком ключе за последние тридцать лет».
«У детей пока нет тех колеи, которую взрослые проложили в их головах. Они рождаются логичными. Кривому мышлению нужно обучать».
«Но в вашей области это так не работает, наука? Верно?» — сказал Джерри.
«О, не верьте этому мифу. Если что, он даже хуже. Всегда приходится ждать, пока поколение укоренившейся власти не умрет, прежде чем произойдет что-то новое. Это не похоже на революции в вашем бизнесе. По крайней мере, в политике вы можете избавиться от препятствий самостоятельно и двигаться дальше».
«Но, по крайней мере, ты всегда знаешь, что у тебя есть работа», — отметил Джерри.
«Полагаю, что в этом есть и своя сторона», — согласился Хант.
Хотя официально Джерри все еще был сотрудником ЦРУ в Лэнгли, он находился в длительном отпуске в течение трех месяцев. С остаточным советско-западным соперничеством, трансформировавшимся в экономическую конкуренцию, и глобальным развитием ядерных технологий, положившим конец зависимости развитых стран от богатых нефтью средневековых диктаторских государств и шейхов, мир был на пути к разрешению наследия политических нелепостей двадцатого века еще до первого контакта с Ганимом. Это достаточно встряхнуло ситуацию, даже несмотря на то, что это касалось всего лишь одного корабля с застрявшими во времени инопланетянами. Но после встречи с тюрьенцами, сразу после этого события, никто не знал, что принесут следующие десять лет. Однако мало кто сомневался, что в сфере человеческих дел мало что останется неизменным.
«Хотя, я не знаю... со всеми этими новыми мирами там, никогда не знаешь, что мы можем найти», — сказал Хант. «Это твоя сфера деятельности, в которой ганимейцы не могут конкурировать, а не моя. Я бы на твоем месте пока не думал сдавать свой значок».
Джерри, казалось, не был убежден, когда он сделал еще один бросок, но не было ничего, из-за чего можно было бы устроить спор. «Будем надеяться, что ты прав», — ответил он. После паузы он продолжил. «Так что, я думаю, все это держит тебя довольно занятым в Годдарде, а? Я слышу, как ты приходишь и уходишь в любое время дня и ночи».
«Мы в этом по уши, — согласился Хант. Он слегка фыркнул. — И самое смешное, что в начале прошлого века именно ученые говорили о том, чтобы сдать свои значки — по крайней мере, половину из них, — потому что они не думали, что осталось что-то стоящее для открытий. Так что, может, это вас немного утешит».
«Ты замешан в той штуке, которая была на орбите там последние пару недель?» — спросил Джерри. «Я видел в новостях, что кучка таких оттуда была в Годдарде». Гигантский космический корабль Thurien, названный землянами Vishnu в честь индуистского божества, которое могло пересечь вселенную в два шага, в настоящее время посещал Землю, доставив делегации для встреч с представителями различных стран, учреждений, корпораций и других организаций для самых разных целей, поскольку масштабы отношений между двумя культурами росли.
«Да, я общаюсь с некоторыми из них», — сказал Хант, кивнув.
«Чем именно ты там занимаешься?» — с любопытством спросил Джерри.
Хант затянулся сигаретой и уставился на центральную долину между зелеными террасными склонами. На мгновение появился отблеск металлической бронзы, когда машина выехала из-за поворота на небольшом расстоянии на дороге внизу. «Я раньше был в подразделении навигационных коммуникаций UNSA в Хьюстоне — так я попал на миссию «Юпитер-5». Так что я был на Ганимеде и с самого начала связался с ганиминцами».
«Хорошо», — кивнул Джерри.
«Ну, теперь, когда все это дело с Туриеном разворачивается, нам нужно выяснить, какой смысл мы можем извлечь из их науки, а какую часть нашей собственной нужно отправить в мусорное ведро. Агентство ООН по безопасности перевело меня в Годдард, чтобы я возглавил команду, которая изучает некоторые аспекты этого».
«И они делают такие вещи, как путешествия между звездами и переделка целых планет?» Джерри задумался на мгновение. «Это может быть довольно жутко».
Хант кивнул. «У них есть электростанции в космосе, которые превращают восемь лунных масс материала в день в энергию и мгновенно переправляют ее туда, где она нужна, на световые годы отсюда. Иногда я чувствую себя как писец из старого монастыря, пытаясь разгадать, что происходит внутри IBM».
«Разве не было женщины, которая иногда приходила сюда, когда вы только переехали?» — спросил Джерри. «Волосы рыжие, недурно выглядит..
Хант кивнул. «Верно. Лин».
«Я разговаривал с ней раз или два. Она сказала, что тоже переехала из Хьюстона. Так она тоже была в UNSA?»
"Верно."
«В последнее время ее не видно».
Хант сделал неопределенный жест банкой, которую держал, и затушил сигарету в жестяной крышке, которую нашел в ящике с инструментами. «Старая страсть со времен колледжа влетела из ниоткуда, и следующее, что я понял, это было серьезно, и они поженились. Сейчас они в Германии. Она все еще работает в UNSA, координируя какую-то программу с европейской стороной».
«Вот так, а?»
«О, это было к лучшему, Джерри. Она уже некоторое время посылала мне сигналы одомашнивания. Ты же знаешь, как это бывает».
«Это не совсем твое, да?»
«Нет... Наверное, это отличное учреждение, заметьте, Джерри. Но я не думаю, что я готов к учреждению».
Джерри, казалось, успокоился, как будто снова осознал, что он все понял. Он поднял свое пиво. «Я выпью за это».
«Никогда не пробовал?» — спросил Хант.
«Один раз. Этого было достаточно».
«Не совсем счастливый роман?»
Джерри скривился. «О, нет, несчастливых браков не бывает. Они все счастливы — достаточно взглянуть на свадебные фотографии. Это все от совместной жизни после». Он смял пустую банку и бросил ее в коробку, затем вытащил другую, оторвал язычок и удобно устроился, пока не оказался полулежащим у дерева, стоящего за камнем.
Хант растянулся на травянистом берегу и сцепил руки за головой. «В любом случае, жизнь сейчас полна и захватывающа. Мне не нужны такие сложности. Целая инопланетная цивилизация. Революция в науке — глубокие вещи, требующие концентрации».
«Тебе нужно все твое время», — торжественно согласился Джерри. «Не могу позволить себе отвлекаться».
«Честно говоря, жизнь никогда не была такой простой и захватывающей».
«Это хороший способ сделать это».
Хант откинулся на солнышке и закрыл глаза. «О, об этом тебе не нужно беспокоиться. Все осложнения теперь в трех тысячах миль отсюда, в Германии, и именно там я собираюсь их и оставить».
Услышав звук останавливающейся машины, он открыл глаза и снова сел. Бронзовый металлик, который он заметил приближающимся минуту или две назад, подъехал к подъездной дороге и стоял у ворот, где сходились подъездные пути от двух квартир. Это был новый импортный Peugeot, гладкий по линиям, но с правильной нотой сдержанности в темно-коричневой обивке и отделке, чтобы отделить его от вычурности.
То же самое можно сказать и о женщине, которая была за рулем. Ей было около тридцати с небольшим, с волной черных, как вороново крыло, волос, обрамляющих открытое лицо с высокими щеками, слегка надутым, хорошо очерченным ртом, округлым, сужающимся подбородком и прямым носом, вздернутым достаточно, чтобы добавить немного озорства. На ней было аккуратно скроенное темно-синее платье без рукавов с квадратным белым воротником, а загорелая рука, покоящаяся на подоконнике открытого окна, была украшена легким серебряным браслетом.
«Привет», — сказала она. Ее голос был легким и естественным. Она слегка наклонила голову, указывая на все еще открытый капот «Хаски» Джерри. «Поскольку ты отдыхаешь, я полагаю, ты его починил».
Джерри отцепился от дерева и выпрямился. «Да. Теперь все в порядке. Э-э... можем ли мы вам помочь?»
Ее глаза были яркими и живыми, с глубоким, умным качеством в них, что создавало впечатление, что она уловила все, что было заметно в сцене, в короткий, первый взгляд. Ее взгляд скользнул по двум мужчинам искренне, с любопытством, но без попытки обмануть. Ее манера не была ни чрезмерно напористой, ни оборонительной, ни навязчивой, ни извиняющейся, или рассчитанной на то, чтобы произвести впечатление. Это было просто, просто и освежающе, так, как незнакомцы повсюду должны быть друг с другом.
«Думаю, я попала по адресу», — сказала она. «На вывеске внизу было написано, что здесь есть только два таких места. Я ищу доктора Ханта».
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Планета Евлен обладала океанами, которые были богаты хлоридными и хлоратными солями. Молекулы этих веществ находили свой путь высоко ввысь через циркулирующие ветры и воздушные потоки, где они легко диссоциировали солнцем, несколько более синим и горячим, чем земное, и, следовательно, более активным в ультрафиолете. Этот механизм поддерживал популяцию атомов хлора в верхней атмосфере, что привело к бледному зеленовато-желтому небу, освещенному зеленовато-желтым солнцем. Атмосфера также имела высокое содержание неона, который с его относительно низким напряжением разряда добавлял почти непрерывный фон электрической активности, который проявлялся в виде диффузных, оранжево-красных полос и стримеров.
Именно здесь, пятьдесят тысяч лет назад, после уничтожения Минервы, туриенские ганимейцы поселили выживших представителей ламбианской ветви проточеловечества, когда церианская ветвь решила вернуться на Землю. После этого евленцам были предоставлены все преимущества туриенской технологии и позволено было делиться знаниями, полученными через туриенские науки. Туриенцы с готовностью предоставили им полное равенство прав и статуса, и со временем евлен стал центром квазиавтономной системы миров, контролируемых евленцами.
По мнению турийцев, ошибочное мировоззрение, возникшее из-за хищнического происхождения лунян, стало причиной дефектов, которые привели их к холокосту Минервы. Дело было не столько в том, что ограниченная доступность ресурсов заставляла людей сражаться за них, как предполагало большинство земных общепринятых взглядов; скорее, инстинкт сражаться за что угодно привел к выводу, что то, за что велась борьба, должно было того стоить, другими словами, иметь ценность и, следовательно, быть дефицитным.
Но как только луняне усвоят ганимейское понимание того, что ресурсы вселенной бесконечны в любом имеющем значение смысле, все это изменится. Неограниченная ассимиляция в культуру туриен и доступ ко всем ее благам смягчат агрессию, избавят от неуверенности и страхов, обуздают стремление к господству и завоеванию и построят на их месте доброе, однородное общество, основанное на благодарной признательности. Освобожденные, как туриенцы, от нужды, сомнений и рутины, евленцы раскроют качества, дремавшие внутри них, как потенциал, ожидающий своего выражения в семени. Не скованные больше временем или пространством, не ограниченные тем, что может предложить одна планета, они будут излучаться вовне тысячами стилей жизни, распространенных по стольким же мирам, чтобы завершить борьбу за восхождение, которая началась задолго до этого в первобытных океанах Земли, и таким образом стать тем, на что они способны.
По крайней мере, так представляли себе турийцы. Но за все эти тысячелетия турийцы узнали о человеческой извращенности меньше, чем Гарут, бывший командир ганимейского научного корабля миссии Шапиерон, с древней Минервы, за шесть месяцев на Земле.
Ведь самоуважение можно было только заслужить, а не дать. Зависимость порождала чувства неадекватности и обиды. Результатом были апатия, зависть, угрюмость и ненависть.
Более амбициозное меньшинство, которое получило контроль над делами Йевлена, лгало, плело интриги и в конечном итоге получило контроль над разведывательной операцией, организованной тюриенцами для мониторинга событий на Земле. Они тайно вмешались, чтобы удерживать Землю в стороне, пока они наращивали секретный военный потенциал, и почти добились успеха в плане, который позволил бы им свергнуть тюриенцов. Хотя технология тюриенцов была незаменима в срыве йевленцев, на самом деле ситуацию спасло решение тюриенцов открыть прямой контакт с терранцами — когда история Шапьерона с Земли противоречила версии йевленцев — и таким образом привлечь другие умы, способные работать на сопоставимых глубинах коварства.
Но обстоятельства большей массы евленцев сильно отличались от обстоятельств меньшинства, которое поднялось, чтобы взять на себя ответственность. Для них общество, которое росло под руководством туриен, стало защитным инкубатором, окутывающим их до самой могилы. Задушенные щедростью до такой степени, что ничто из того, что они делали или не делали, не могло иметь никакого значения для их жизни, они передали контроль над своими делами непроницаемым слоям безымянных администраторов и их компьютерам и либо погрузились в летаргию, либо сбежали, в пустые социальные ритуалы разыгрывания ролей, которые больше ничего не значили, или в заблуждение.
Под общим названием JEVEX — совокупность обработки и сетей, обслуживающая систему миров, контролируемых еврейцами, — компьютеры управляли фабриками и фермами, добычей и переработкой, производством, распределением, транспортировкой и коммуникациями, а также всем мониторингом, чтобы отслеживать происходящее. JEVEX вел записи, снабжал склады, планировал ремонты; он управлял роботами, которые строили заводы, обслуживали машины, доставляли продукты и вывозили мусор. И он создавал мечты, в которые люди сбегали из системы, которая больше не требовала от них быть людьми.
И это, как заключили лидеры Туриена и Терры после трехдневной Псевдовойны, положившей конец самопровозглашенной Евленской Федерации, было проблемой. JEVEX был смоделирован по образцу более крупного и мощного комплекса Туриена, VISAR, который, хотя и превосходно оснастил JEVEX для удовлетворения темпераментов и потребностей Ганимцев, ничего не сделал для удовлетворения чисто человеческих желаний искать вызов и соревноваться.
Итак, размышления ушли, ключ к исправлению ситуации — отключить на время все, кроме основных служб JEVEX. Заставив Jevlenese взять на себя ответственность за свои собственные дела — и в то же время оставив им меньше возможностей для проказ — они стимулировали бы их учиться снова становиться людьми. И Ganyrneans из Shapieron храбро согласились контролировать и администрировать программу реабилитации с ее периодом испытательной декомпьютеризации.
Гарут только сейчас начал понимать, что они взяли на себя. Он сидел с Шилохин, женщиной с Ганима, которая была главным ученым миссии, в своем офисе в Центре Планетарного Управления на Евлене, бывшей штаб-квартире местного правительства Евлена в городе Шибан. Перед ними плыло изображение, словно висевшее в воздухе в комнате. Оно передавалось из Баруси, другого города, расположенного в нескольких тысячах миль отсюда на побережье одного из южных континентов Евлена, с тремя башнями его центральной композиции, возвышающимися более чем на милю в бледно-зеленое небо. Но сцена, которую наблюдали Гарут и Шилохин, была разыграна на фоне серости, обветшалых зданий и большинства простаивающих машин. Значительная часть населения перебралась в лачуги, возведенные на окраинах города, где более простые жизненные устои, к которым им пришлось вернуться, было легче организовать — даже такое действие, как сбор и приготовление пищи, могло оказаться неожиданно сложным, если его вырвать из контекста полностью автоматической, самоадаптирующейся среды.
Вид, снятый из Civic Center, где размещался префект Ганиме и его сотрудники, ответственные за район Баруси, смотрел вниз на многоуровневое пространство площади Саммет. Процессия евленцев численностью в несколько тысяч выливалась из проспекта, ведущего на восток от города, пополняя сопоставимое число тех, кто собирался там в течение дня. Практически все они умудрились надеть что-то пурпурное, и группы, разбросанные через определенные интервалы по параду, вышли вперед, когда они вошли, собравшись позади знамен, несущих эмблему пурпурной спирали в черном круге на красном фоне.
Центром всей активности была фигура, ожидающая за трибуной оратора наверху ступеней, обращенных к площади, подкрепленная огромным висящим знаком с изображением пурпурной спирали. Как только шум оркестров стих, он начал свою речь. Его звали Аюлта. Он был одет в темно-синюю тунику с пурпурным плащом, а его лицо имело свирепый, напряженный взгляд, подчеркнутый густыми темными бровями и короткой бородой, которую он направлял то в одну, то в другую сторону на толпу резкими движениями головы во время речи, подчеркивая свои слова резкими жестами призыва и частыми ударами кулака в другую ладонь. Его усиленный голос гремел над морем нетерпеливых лиц, вызывая непрерывные взрывы ревущего одобрения.
«Разве не мы верили в ганимейцев? Разве не мы доверяли им и прошли с ними через световые годы космоса, желая присоединиться к их культуре и изучить их пути? Это терране отвергли их предложение и решили пойти своим путем». Пауза с умоляющими взглядами налево и направо и драматическим понижением голоса в решающий момент. «Возможно, церианцы даже в те ранние дни видели больше, чем мы им приписывали». Внезапный подъем до крещендо. «Это не их предали!»
Крики возмущения; тряска кулаками. Оратор ждал, сверля взглядом, пока шум не стих.
«Я повторяю, преданы! Было соглашение — торжественный завет, который мы чтили не просто сто лет, не даже столетия, а тысячелетия!» Он имел в виду наблюдение, которое велось за развивающейся Землей, которое турийцы доверили евленцам. «Мы добросовестно исполняли свои обязанности. Мы выполнили свое обязательство». Еще одна пауза. Ожидания были почти слышны с нарастанием напряжения. Затем взрывной выброс: «Ганимейцы нарушили этот завет!»
Громовые овации, развёртывание знамен, взмахи поднятых вверх рук.
На переднем плане с одной стороны изображения, наблюдая изнутри Barusi Civic Center, стояло еще несколько ганимцев: угловатые, серые, восьмифутовые фигуры, с удлиненными, узкими головами по сравнению со сводчатым человеческим черепом, и выступающими нижними лицами с удлиненными сзади черепами. Ближайший, которого звали Мончар, повернулся, чтобы посмотреть на двух ганимцев, наблюдавших из Шибана. Мончар был вторым по рангу в миссии Шапиерона, которую возглавлял Гарут.
«Но он полностью искажает то, что произошло!» — запротестовал Мончар. «Да, в конце концов турийцы начали диалог с Землей напрямую. Но это произошло только после того, как то, что они считали фактами, противоречило тому, что им рассказывали евленцы. евленцы лгали веками. Они систематически фальсифицировали свои отчеты!»
«Турийцев предали задолго до того, как они задумались о чем-либо», — сказал один из ганимийцев.
Мончар махнул рукой, указывая на толпу снаружи. «Но эти люди там внизу знают все это. Они знакомы с фактами. Как они могут так реагировать на то, что он им говорит? Неужели у них вообще нет никаких критических способностей?»
«Я думаю, мы все еще далеки от понимания способности человека видеть и слышать то, что он хочет», — ответил другой ганимеец. «Факты тут ни при чем».
Внизу Аюлта гремела: «Но просто хранить недобросовестность было недостаточно. Они обманули нас, перехватив Шапьерон и тайно доставив его в Туриен после того, как он покинул Землю, а затем сокрушили нас с помощью обмана».
«Но они бы уничтожили Шапьерон!» — воскликнул Мончар в ужасе. «Если бы не туриены, мы все были бы убиты». Он повернулся, чтобы снова посмотреть на Гарута. «Что мы должны делать? Они меняют прошлое на то, каким, по их мнению, оно должно было быть, а затем вспоминают это как произошедшее. Они не могут отличить свои мифы от реальности».
Рядом с Гарутом Шиохин покачала головой. Даже спустя год после встречи с ними она все еще была озадачена политикой этих странных, розовых, коричневых, желтых и черных, агрессивно настроенных, инопланетных гномов. «И все же они люди», — сказала она. «Мы хорошо узнали многих людей, пока были на Земле. Они могут быть возбудимыми, я согласна, но они не иррациональны. Мы это знаем».
«Они могут принимать разум или нет, как им удобно», — сказал Мончар. На площади Аюлта закричал: «А теперь они используют разрушение, вызванное их собственными уловками, как предлог, чтобы навязать нам это чуждое правило, нарушая самое фундаментальное из наших прав: право любого народа решать свои собственные дела. Они пытаются сказать нам, что мы не сможем функционировать без них. Но мы функционировали достаточно хорошо до того, как JEVEX был отозван. И кто отозвал JEVEX? Они сами! Так разве вся эта ситуация не была спланирована и придумана вместе с терранами все это время, потому что они — те, кто нарушают свой завет; те, кто обманывают и предают; те, кто используют уловку, чтобы навязать себя, — они видели в Федерации Евленезе угрозу... Угрозу из-за чего-то, чем мы угрожали? Нет! Из-за чего-то, что мы сделали? Нет! А потому, что мы не совершили никакого другого преступления, кроме как существовать!»
В этот момент группа людей с одной стороны толпы внезапно сорвала с себя пурпурные одежды, вытащила зеленые пояса, которые они спрятали, и начала размахивать ими, одновременно скандируя что-то вроде скандирования. Некоторые из носящих пурпур, которые были ближе всего, начали толкать их и хвататься за пояса. Отряды полиции Баруси, выстроившиеся вдоль площади, ввалились и направились к проблемному месту, и началась общая драка.
В Шибане Гарут в ужасе уставился на эту сцену. Он наблюдал подобные сцены в старых новостных фильмах Террана во время пребывания Шапьерона на Земле, а в последнее время и много раз после вступления в должность, в слабой надежде получить какие-то указания о том, как справляться с ситуациями, которые возникали на Евлене. Но он был в растерянности... И доверять полиции Евлена и гражданским властям в решении этого вопроса было не выходом. Хотя они и были людьми, уже стало ясно, что их лояльность была в лучшем случае вялой; и в любом случае инициатива не была одной из их самых сильных сторон.
«Вот», — произнес Мончар, наблюдая. «Смотрите, началось. Я не понимаю. Неужели они могут быть такими иррациональными? Какая польза может быть от этого кому-либо?»
Гарут наблюдал, как распространяются беспорядки, затем повернулся к Шилохину. «Если подобное начнет происходить по всему Евлену, люди пострадают», — пробормотал он. «Возможно, их убьют. Мы не смогли бы с этим справиться. Для этого нужен другой ответ».
Он имел в виду силу — или реальную угрозу возможности прибегнуть к силе в случае необходимости. Это означало бы замену ганимцев терранской военной оккупацией, поскольку ганимцы были психологически не приспособлены к применению такого рода решения. Гаруту это не нравилось больше, чем любому другому из его вида; но достаточно истории показало, что это был единственный способ сдержать людей, когда они начинали буйствовать.
Шилохин задумалась на некоторое время. «А что, если это не просто иррациональность?» — сказала она наконец. «А что, если это именно то, чего кто-то хочет?»
«Кто? Конечно, это не может быть в интересах кого-либо из еврейцев», — ответил Гарут.
«Я не думаю, что половина жителей Евлена способна понять, что отвечает их интересам», — сказал Шулохин.
«JPC отверг такую политику, когда она была предложена», — отметил Гарут.
«И теперь некоторые члены Террана призывают их изменить свое мнение».
Объединенный политический совет, состоящий как из турийцев, так и из терранцев, был создан после Псевдовойны и распада Евленской федерации, чтобы сформулировать программу, которую Гарут пытался реализовать. В то время некоторые представители терранов, особенно с Запада, предсказывали проблемы, подобные тем, что возникали сейчас, и предлагали создать на Евлене силы безопасности терранов, к которым Гарут мог бы обратиться. Однако JPC, опьяненный эйфорией момента и поддавшийся влиянию турийских идеалов, отклонил это предложение. Гарут начинал беспокоиться, что если демонстрации, подобные тем, что сейчас вспыхивают, выйдут из-под контроля, JPC, вместо того чтобы просто создать вспомогательные силы для поддержки присутствия ганимцев, как предлагалось изначально, прикажет полностью заменить ганимцев.
И если бы это произошло, вся их работа по попыткам понять проблему евленцев, вероятно, была бы напрасной, как раз тогда, когда казалось, что они наткнулись на что-то важное. Ибо Гарут был убежден, что в состоянии евленцев есть нечто большее, чем просто апатия и уход от реальности, вызванные чрезмерной зависимостью от JEVEX. Происходило что-то более серьезное, и уже долгое время. Что-то в JEVEX сводило евленцев с ума.
Гарут устало откинулся на спинку стула. «К счастью, у нас есть друзья в политических кругах на Земле», — сказал он. «Возможно, мы сможем узнать у них, что происходит».
«Я не уверен, что нам следует идти именно к их политическим деятелям», — ответил Шилохин далеким голосом.
"Нет?"
Шилохин покачала головой. «Их дела настолько запутаны, что никто из нас их не понимает. Я думала, скорее, о ком-то, с кем мы знаем, что можем общаться и кому можем доверять — на самом деле, об одном из первых терранцев, с которыми мы познакомились».
Гарут откинулся назад, его лицо стало задумчивым, а глаза внезапно озарились вопросительным светом, который, казалось, спрашивал, почему эта идея не пришла ему в голову раньше. «Ты имеешь в виду прямой? Мы просто забываем о «правильных каналах» и всех этих официальных делах между ними?»
Шилохин пожал плечами. «Почему бы и нет? Он бы так и сделал».
«Хм... И он действительно знает их лучше», — подумал Гарут, потом посмотрел на Шилохин и ухмыльнулся. Это был первый раз, когда она видела его улыбающимся за весь день.
«Как вы сами сказали, если мы этого не сделаем, могут начать гибнуть люди», — сказала она. «Мы не хотели бы рисковать».
«Конечно, нет». Гарут слегка повысил голос и обратился к компьютерному интеллекту управления, встроенному в Шапьерон. «ЗОРАК».
«Командир?»
После приостановки работы JEVEX система ZORAC была подключена к планетарной сети для мониторинга ее работы и обеспечения связи с системой VISAR Туриенцев.
«Подключите нам канал к Earthnet немедленно», — приказал Гарут.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Ее звали Джина Марин. Она была из Сиэтла и писала книги.
«Какого рода?» — спросил Хант. «Что-нибудь, что я мог прочитать?»
Джина поморщилась. «Если бы вы только знали, как устают писатели слышать этот вопрос».
Он пожал плечами, не извиняясь. «Это происходит само собой. Что еще мы должны сказать?»
«Не блокбастеры, которые вы бы знали как имена, известные всем», — откровенно сказала она ему. Затем она вздохнула. «Полагаю, у меня есть привычка ввязываться в эти спорные вещи, где любая линия, которую вы выберете, кого-то расстроит». Ей удалось не прозвучать слишком раскаявшимся по этому поводу. «Возможно, не стоит принимать чью-либо сторону, если вы хотите быть популярными». Она пожала плечами. «Но именно такие вещи делают жизнь интересной.
Хант слабо усмехнулся. «Разве нет немецкой пословицы о людях, предпочитающих популярный миф непопулярной правде?»
«Правильно. Ты понял. Точно».
Они сидели и пили кофе в гостиной его квартиры, она на диване у панорамного окна, он развалился в кожаном кресле у камина. Рядом с его креслом была загроможденная поверхность, которая служила столом, книжной полкой на расстоянии локтя, барной стойкой и верстаком для частично разобранного устройства необычной конструкции и изготовления, которое, как он сообщил ей, было из внутренностей ганимейского модулятора гравитационной связи. Остальная часть комнаты представляла собой повседневный набор легкомысленного холостяцкой жизни, смешанный с атрибутами рабочего места теоретического ученого. Рамочная фотография Ханта с парой ухмыляющихся коллег и группой ганимейцев, позирующих на фоне Шапьерона, была подперта сверху рамой четырехфутового настенного экрана, показывающего контурный график какой-то трехмерной волновой функции; твидовый пиджак, галстук и халат висели все вместе на крючке для одежды, прикрепленном к торцевой части перегруженных книжных полок; на стене рядом с несколькими футами программы, висевшей над стопкой журналов Американского физического общества, висела репродукция симфонической партитуры Бетховена.
«Итак, вы беретесь за непопулярные дела», — сказал Хант. «Не совсем стадное существо, как я понимаю».
Джина коротко покачала головой, чтобы предотвратить любое недопонимание. «Не поймите меня неправильно. Это не то, что я намеренно сделала, просто чтобы отличаться или что-то в этом роде. Просто меня интересуют вещи, которые кажутся важными». Она сделала паузу. «Когда начинаешь утруждать себя тем, чтобы узнать о вещах, удивительно, как часто они оказываются совсем не такими, какими «все знают». Но как только ты заходишь так далеко, ты должен следовать тому, что правда, как ты ее видишь».
Хант на мгновение поджал губы. «Зачем беспокоиться? Люди все равно продолжат верить в то, во что хотят. Им не нужна правда; им нужна определенность. Этого не изменишь. Зачем сжигать свою жизнь с двух сторон, пытаясь это сделать?»
Она ответила коротким, смиренным кивком. «Я знаю. Я не пытаюсь никого изменить. Это больше для меня, на самом деле — нужно быть верным себе. Мне просто интересно, каков мир на самом деле. Если он окажется не таким, как думают многие, то это просто ужасно. Они также не изменят реальность».
Хант поднял свою кофейную кружку и посмотрел на нее поверх края. По крайней мере, она не пустилась в одно из стандартных изречений, которые он так часто слышал о том, как люди оправдывают свое несогласие с миром. Если она и была изгоем, то смирилась с этим фактом и была полностью в себе. Какой бы ни была тема, которая привела ее сюда, он решил, что у него есть время и желание послушать.
Через несколько секунд он сказал: «Может быть, вы не на той работе. Вы начинаете говорить так, как будто вам следовало бы стать ученым».
«Вы имеете в виду, чтобы выяснить, что такое объективная реальность на самом деле? Это то, чем занимаются ученые, верно?» Ее озорное поднятие брови и легкое прикосновение языка к щеке были достаточно насмешливыми, чтобы не допустить скептицизма.
«Ладно... ну, по крайней мере, так и должно быть».
Глаза Джины расширились в притворном удивлении. «О, но они есть. Тебе нужно только прочитать учебники».
Хант ухмыльнулся. Ему нравилась такая компания. «Я думал, мы говорим о реальности», — сказал он.
«Но разве это не то, чем ты занимаешься?» — спросила Джина, сохраняя притворство. «Раскрыть реальность?»
«Конечно, знаю. Каждый ученый знает, что он другой».
«Так вы знаете, что там на самом деле?»
"Конечно."
Джина передвинула ноги и села вперед, подперев подбородок рукой, уставившись на него с игрой очарования. «Ну же, рассказывай мне. Что там на самом деле?»
«Фотоны».
"Вот и все?"
Хант повернул ладонь вверх. «Это все, что может сказать вам физика. Все, что там есть, сводится к фотонам, взаимодействующим с атомами в нервных окончаниях. Вот и все. Больше ничего нет. Просто волновые пакеты чего угодно, помеченные квантовыми числами».
«Не слишком интересно», — прокомментировала Джина.
«Ты же спрашивал».
«А что насчет остальной части этого интересного мира, который я вижу?»
«Что еще ты видишь?»
Она пожала плечами и неопределенно махнула рукой. «Капуста и короли. Океаны и горы, цвета и формы. Места с людьми в них, делающими вещи, которые что-то значат. Откуда все это берется?»
«Эмерджентные свойства отношений проявляются на все более высоких уровнях в иерархии возрастающей сложности», — сказал он ей, не особо ожидая, что она извлечет из этого какую-то пользу.
«Нейронные конструкции», — парировала она. «Я создаю их в своей голове».
Хант поднял брови и кивнул в знак комплимента. «А где же еще? Мы уже договорились, что все, что снаружи, есть».
«Точно так же, как каждая книга, которая когда-либо будет написана, построена на одном и том же алфавите из двадцати шести букв. Качества, которые, как мы думаем, мы воспринимаем, не заключены в символах. Символы — это просто кодирующая система для запуска того, что прожитая жизнь записала в нашей нервной системе».
«Вы поняли идею. Иногда я думаю, что удивительно, что нам двоим вообще удается воспринимать что-то похожее».
«Я не всегда уверена, что это так», — ответила Джина.
«Что с вашей точки зрения как раз к лучшему. Если бы мы все видели все одинаково, вам не о чем было бы писать, — он сделал паузу. — У меня нет ощущения, что все это особенно ново».
«Я уже говорил вам, мне становится любопытно. И в любом случае, писатели много читают. Это компульсивно. Настоящая причина, по которой они пишут, заключается в том, что это дает им повод для проведения исследований».
Хватит фехтовать, решил Хант. Она держалась, не переходя в оборону и не превращая дело в дуэль. Он встал и отнес кружки на кухню вместе с посудой для завтрака. «Так что же ты написала, что заставило толпу линчевателей кричать из всех щелей?» — спросил он через плечо, загружая посудомоечную машину.
В гостиной Джина поднялась с дивана и повернулась, чтобы изучить вид из панорамного окна. Она была немного выше среднего роста, с подтянутой, крепко сложенной фигурой, которая идеально подходила для темно-синего платья.
«Ну, я недавно сделала один о Earthguard и лобби против роста», — сказала она, не поворачивая головы. «Вы много сделали для этого?»
«Не так уж много. Я думал, они ушли много лет назад… В любом случае, разве турийцы не выбили их из воды навсегда?»
«Я написал это до того, как появились Тюриенс».
«Ладно. Так чем же занималась бригада Судного дня на этот раз?»
«О, наше расширение в Солнечную систему. Численность росла слишком быстро, ресурсы истощались. Земля не смогла бы прокормить бесконтрольно летающее в космос население, а альтернативы за пределами планеты были либо неадекватны, либо непрактичны, и так далее, и тому подобное».
Хант налил кофе в две новые кружки. «Если бы мы уделяли этому слишком много внимания, мы бы до сих пор берегли кремень для наших внуков, чтобы они делали топоры. У меня есть другие дела».
«Проблема в том, что многие значимые люди обращают на них внимание. И именно они формируют то, что думают все остальные».
«Ну, я думаю, вы увидите, что все меняется».
«Но посмотрите, чего это стоило», — сказала она. «Да, теперь, наконец, мир начинает понимать, что по всем меркам, которые хоть что-то значат, рост населения — это признак того, что все становится лучше». Она повернулась, когда Хант вернулся в гостиную, неся кружки. «У всех две руки и один рот, верно? Люди производят больше, чем потребляют».
«У меня была бабушка из Йоркшира, которая говорила что-то вроде этого: «Ты всегда должен слушать вдвое больше, чем говорить». «Вот почему Бог дал тебе два уха и один рот, парень».
Джина подозрительно нахмурилась. «Ты пытаешься мне что-то сказать?»
«Нет. То, что ты сказала, просто напомнило мне об этом. Есть...» Хант замолчал и внезапно поднял на нее глаза, когда поставил кружки. «Подожди-ка. Это ты написала ту книгу — что-то о том, что люди драгоценны?»
«Люди, бесценные люди», — подтвердила Джина, кивнув. «Ты читала?»
«Не все. Кто-то, с кем я работал, показал мне кое-что из этого — о том, как реальная стоимость практически каждого природного ресурса падала за последние пару столетий, не так ли?»
«Это признак того, что товар становится более распространенным, а не более редким».
«И как такие вещи, как увеличение продолжительности жизни и снижение детской смертности, способствуют тому, что окружающая среда становится лучше, а не хуже. Да, я это помню». Хант кивнул и посмотрел на нее с большим интересом. «Какие еще ереси вы совершили?»
«О… ядерное оружие двадцатого века было главным, что предотвратило начало Третьей мировой войны по крайней мере в четырех случаях между 1945 годом и окончательным разоружением. Другими словами, Бомба и Пентагон, вероятно, спасли больше жизней, чем пенициллин».
«Русские более или менее это признали», — прокомментировал Хант. «Это исключало большую войну как вариант, и это было все, что они поняли».
«Но сколько людей знают, что они это признали? Большинство людей по-прежнему думают, что это сделали мирные демонстранты».
Хант кивнул. «Это вызвало бы несколько волн на левом борту. А что насчет правого борта корабля? Вы и там вызвали какие-нибудь штормы?»
«О, да… предполагая, что секс, вероятно, лучше для подростков, чем религия, и наркотики не являются проблемой. Вы знаете — обычная семейная вечеринка в прайм-тайм».
«Этого было бы достаточно, верно. Ты была занята». Сам Хант, казалось, был вполне доволен всем, что она сказала. Он сел в кресло и откинулся назад, переплетя пальцы за головой. «Но ты так и не стала миллионершей».
«По крайней мере, я этого не заметил».
Хант наклонил голову, чтобы указать общее направление наружу, где был припаркован ее Peugeot. «Не так уж и плохо, судя по всему», — заметил он.
«Арендовал. Из аэропорта».
«Так вы просто приехали в гости».
"Верно."
"Где вы остановились?"
«В Maddox — небольшом отеле в восточной части города».
«Угу». Хант молча наблюдал за ней несколько секунд, чтобы дать предварительному разговору отойти на второй план. «Итак», — наконец сказал он, — «теперь, когда ты здесь, что я могу для тебя сделать?»
«Мне нужна помощь с новой книгой, которую я хочу написать». Джина отодвинулась от окна, но вместо того, чтобы сесть обратно на диван, она пересекла гостиную и повернулась, скрестив руки на груди, прислонившись к столу с терминалом комнета. «О еврейцах. Вы один из немногих первоисточников, и, судя по тому, что я читал, довольно открытый и доступный. Так что я подхожу».
Хант уже догадывалась, что это будет что-то вроде этого. Ее прямота была освежающей. Публика уже была завалена популярным материалом, в основном из вторых рук и диких домыслов, которые выплескивались в спешке нажиться людьми, которые не знали, о чем говорили. Придумывание правдоподобных, но необоснованных причин, почему любая историческая фигура, которая кому-то не нравилась или с которой кто-то не соглашался, была агентом Евлениса, стало чем-то вроде игры в популярных СМИ.
«Там творится что-то ужасное», — согласился он, предвосхищая ее реплику. «Людям говорят всякую чушь. Поэтому вы решили обратиться к тому, кто был в самом начале». Он кивнул, показывая, что не видит ничего, с чем можно было бы поспорить.
Но Джина покачала головой. Она вернулась к стулу, который занимала раньше, и села. «Нет, это не совсем то. Меня больше интересуют некоторые вещи, о которых им не говорят».
Хант погладил пальцем кончик носа и с любопытством посмотрел на нее. «Продолжай».
«Давайте удостоверимся, что я правильно указал фон».
"Хорошо."
«Евленцы и мы — это один и тот же, в равной степени человеческий вид, произошедший от одних и тех же предков, верно?»
Хант кивнул. «Лунатики, да».
«Но цивилизация на Евлене более развита, что неудивительно, ведь она выросла под крылом тюринцев. Ранняя колония на Земле была практически уничтожена и вернулась к варварству».
«Да», — сказал Хант, снова кивнув.
Джина наклонилась вперед. «Но до того, как все это произошло, лунная цивилизация на Минерве также быстро открыла науки и достигла продвинутой стадии гораздо быстрее, чем мы, без какой-либо помощи с Ганима. Причина, по которой мы не сделали то же самое, заключалась в том, что еврейцы затормозили развитие Земли, внедрив агентов для распространения иррациональных систем верований и организации культов, основанных на суевериях и неразумии. Вот почему нам потребовалось две тысячи лет, чтобы добраться от Евклида до Ньютона».
«Число лунян приблизилось к двумстам», — сказал Хант.
Голос Джины приобрел странный, более отстраненный тон. «Просто подумайте... никто никогда раньше не считал Гомера научным писателем. «Илиада» могла быть реальной — подлинным рассказом о контакте человека с инопланетной расой. Возьмите рассказ Гесиода о происхождении вселенной. Сначала был Хаос: просто темное, пустое пространство и протоэлементы. Затем Гея, слияние Земли и Жизни, и Уран, звездные небеса, родились из Эроса, силы притяжения, которая заставляет все вещи объединяться. Выраженная в таких терминах, она действительно становится интересно близкой к реальности, не так ли?»
«Ты выполнил домашнее задание», — пробормотал Хант.
«Боги, которые постоянно спускались и вмешивались в Троянскую войну, могли на самом деле существовать. Может быть, библейские чудеса действительно происходили, и Великовски был прав. Стоит ли удивляться, что идеи магии и сверхъестественного так глубоко укоренились здесь? Когда-то это действительно работало».
Хант задавался вопросом, куда она ведёт. Всё, что она сказала до сих пор, было более или менее общеизвестно.
Она подождала немного, затем легко взмахнула рукой. «Размышления о том, какие исторические фигуры могли быть или не быть еврейскими провокаторами, стали популярным времяпрепровождением в наши дни. Но я бы хотела увидеть что-нибудь о нескольких очевидных кандидатах, о которых люди не говорят».
Хант секунду смотрел на нее, чтобы убедиться, что он понял, затем кивнул. Это была не та мысль, которая полностью ускользнула от него. «Боже», — пробормотал он.
«Возможно. Но, скорее всего, нет. Я предполагаю, что он был на другой стороне».
Хант не имел в виду ответ на ее подразумеваемый вопрос; это была просто его реакция на перспективу гаечного ключа, который он мог видеть, бросая в работу заветных систем верований повсюду, уходя на тысячи лет назад и формируя основы целых культур. То, что она подразумевала, угрожало, короче говоря, разрушением практически всего традиционализма и систем власти, основанных на нем. Хант не хотел гадать о возмущении и маловероятном закрытии рядов, которые это, вероятно, спровоцировало бы. Возможно, он сам избегал думать об этом, потому что бессознательно мельком увидел последствия.
«Я, э-э... теперь я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил, что влезаешь в спорные темы, которые всегда кого-то расстраивают», — сухо сказал он.
«Но согласитесь, это становится интересным. Представьте себе — от Евклида до Ньютона должно было пройти пару сотен лет. Как еще, по-вашему, могли бы пойти дела, если бы еврейцы оставили нас в покое? Возможно, Ньютон сформулировал бы теорию относительности. Джеймс Уатт мог бы изобрести ядерный реактор. Братья Райт могли бы запустить первый звездолет. Но вместо этого мы отправились в Темные века».
Хант смотрел на нее с заинтригованным выражением. Он достаточно часто обсуждал такие возможности с коллегами, но они были специалистами, связанными через свои собственные круги. Джина сделала выводы независимо.
Она собиралась продолжить, когда ее прервал сигнал вызова с терминала comnet рядом с ней. «Извините», — сказал Хант, вставая с кресла и подходя, чтобы ответить. Джина встала и отошла в сторону. Экран активировался, чтобы показать вид головы и плеч двух удлиненных серых лиц с темно-синими глазами, большими зрачками и темными волосами до шеи. Только тот, кто был в коме или отшельником в течение последнего года, мог не узнать в них ганимцев.
«Привет, Вик», — сказал мужчина. Движения его рта не синхронизировались с голосом, который имел естественную человеческую интонацию. Ганимеанс говорил на глубоком гортанном тоне, который не мог точно воспроизвести человеческую речь. Голос был знаком Ханту, поскольку ZORAC синтезировал его в своей роли переводчика.
«Гарут. Рад тебя видеть», — ответил он. «И Шилохин».
«Прошло уже некоторое время», — призналась женщина.
Джина, заинтригованная, подошла поближе к Ханту, что позволило ей оказаться в поле зрения объектива. «О, я не знал, что у тебя компания», — сказал Гарут. «Я должен был спросить».
«Не беспокойся об этом. Это Джина, моя подруга. Она пишет книги. Джина, познакомься с Гарутом и Шилохин».
Джина на мгновение растерялась, но быстро пришла в себя. «Привет. Я, э-э, мне не каждый день приходится этим заниматься». Двое ганимцев склонили головы в привычном приветствии.
В настоящее время в разных местах Земли по разным причинам находилось несколько ганимцев, и Хант предположил, что Джина предполагает, что два лица на экране были среди них. Хотя не было секретом, что сеть связи Туриена, управляемая VISAR, была расширена до Земли, только несколько избранных мест, таких как Годдард, имели к ней подключения. Джине вряд ли пришло бы в голову, что Хант мог бы выторговать себе расширение частного дома. Однако он не упомянул об этом факте и небрежно спросил: «Ну, как дела на Евлене в эти дни?»
Рука на мгновение мелькнула перед лицом Гарута. «На самом деле, не очень хорошо. Вот почему мы звоним. Нам нужна помощь по проблеме, которая здесь развивается».
«О, правда?» — сказал Хант. «Какого рода...» Резкое движение Джины, проведшей рукой по лбу, заставило его отвести взгляд.
«Подожди минутку», — прошептала Джина.
«Вы не могли бы извинить нас на секунду?» — обратился Хант к Гаруту.
«Ну конечно. Мы вторглись».
Хант вопросительно посмотрел на Джину, на его лице было выражение напускной невинности. Она покачала головой, словно пытаясь прочистить ее.
«Вы сказали Евлен?» — спросила она.
«Да. Гарут — командир Шапирона. Шилохин — главный ученый».
«Эти люди сейчас на Евлене?»
«Конечно», — сказал Хант, сохраняя беспечный вид. «Вот где Шапьерон».
Джина села на подлокотник дивана, ошеломленно покачав головой. «Это не по-настоящему. Я знаю этого парня уже час. Звонит телефон, и это инопланетяне из другой звездной системы? Что будет дальше?»
«О, оставайтесь здесь, и мы узнаем», — весело ответил Хант. «Кто знает? Если вас за это время не сожгут на костре или не сошлют на Плутон или куда-нибудь еще, это может стать началом новой книги».
ГЛАВА ПЯТАЯ
Тюриенцы были очень рациональной, не сварливой расой существ, для которых преимущества общества, основанного на взаимном сотрудничестве, были слишком очевидны, чтобы требовать долгих размышлений, не говоря уже о дебатах. Как следствие, институт правительства Тюриен был скромным, ориентированным на обслуживание делом, в основном занимающимся разрешением споров и разногласий и управлением сравнительно немногими функциями, которые считалось предпочтительным передать государственным учреждениям. Он, безусловно, не имел ничего общего с проецированием власти на отдельных лиц, проведением политики, которая не была чьим-либо другим делом, или предоставлением немногим права решать, как должны жить многие.
Не имея никакой альтернативы, они установили ту же систему — или ее отсутствие, по мнению многих терранцев — на Евлене в период после уничтожения Минервы. Таким образом, вместо того, чтобы создавать авторитарные институты, которые были неизбежным результатом жестокой борьбы за власть и идеологической путаницы, характерной для социальной эволюции на Земле, еврейское общество развивалось как своего рода покровительствуемая анархия, защищенная гарантией неограниченных товаров и продуктов на неопределенный срок и полным отсутствием угроз. Следовательно, выживание никогда не играло большой роли в формировании индивидуального или коллективного поведения; поэтому рациональность, от которой в конечном итоге зависит выживание человека, получила мало стимулов для расцвета.
За эти годы на Евлене расцвели многие популярные политические и квазирелигиозные культы. Они апеллировали, удовлетворяя потребности людей в поиске цели и утверждении своей идентичности в безрисковом, неструктурированном обществе, а также к очарованию некритичного к странным верованиям. Один из крупнейших и наиболее воинственных из них называл себя Осью Света. Его символом был зеленый полумесяц. Лидер, чье настоящее имя было Эубелеус, был тесно связан с предыдущим режимом, ответственным за недолговечную Федерацию, и носил публичный титул Избавителя.
Последователи Избавителя насчитывали миллионы. Их вера была убеждением, что ключ к раскрытию скрытых мистических человеческих сил лежит в суперкомпьютере JEVEX. Поэтому их возмущение тем, что ганимианцы закрыли JEVEX, проистекало не только из материальных лишений или страха политической тактики, поощряющей зависимость, но и из того, что они считали преследованием своих убеждений.
Одним из наиболее часто используемых методов сопряжения с сетевыми системами Thurien — JEVEX и VISAR — было прямое соединение с нейронными центрами пользователя, минуя обычный сенсорный аппарат. Центральная догма, которой учил Избавитель, состояла в том, что тесное взаимодействие между внутренними процессами человеческой психики и более отдаленными уровнями суперкомпьютерной сложности может открыть разум для новых измерений реальности. Стимулируемый таким образом верующий мог покорить конечные пределы времени и пространства. Он мог познать свое полное «я» во всех измерениях своего существования и получить доступ к силам, заключенным в них.
Все это пьянящее. Последователи были соответствующим образом впечатлены. Со своей стороны, было ясно, что Избавитель, Эубелей, относился к JEVEX с необычайным благоговением и почтением, с непоколебимой верой в его способности, которая граничила с фанатизмом. Но такая преданность была действительно ожидаема: он считал себя физически воплощенным продолжением JEVEX.
На следующий день после звонка Гарута Ханту Эубелеус встретился с человеком по имени Гревец в его вилле и поместье, окруженном стеной, в лесистой долине, известной как Церберан, расположенной среди холмов недалеко от города Шибан. Гревец был региональным боссом местного преступного синдиката Евленезе, который максимально использовал новые возможности черного рынка, созданные всплеском потребностей, вызванным уходом JEVEX. С ними был лейтенант Гревеца, Сцирио, который руководил операцией в части Шибана.
Эубелеус имел влияние, потому что размер его последователей трансформировался в существенный приток наличных, весомый блок политического рычага и, когда того требовал случай, гарантированную явку для добавления физического давления к риторике и убеждению на улицах. Но наибольшую выгоду, которую он принес организации Гревеца, он принес в результате спроса на услуги самой JEVEX. Хотя основные операционные функции JEVEX были приостановлены, остаточная основная способность была оставлена тикающей для поддержки определенных функций обслуживания и ведения хозяйства, а также для отслеживания неисправностей и поддержания целостности системы; кроме того, аналитики Туриена изучали части записей, накопленных за столетия, в попытке раскрыть, чем именно занимались евленцы. Через связи, которые существовали где-то в коммуникационной сети планеты, Эубелеус мог предоставить доступ к этой основной системе JEVEX. Он никому не рассказывал, как он это делал.
«Я тот, кто наделен видением», — сказал Эухелеус двум другим на террасе с листьями, окаймленной кустарниками, в задней части виллы. «Мой разум глубоко проникает в душу ЙЕВЕКСА. Я знаю то, что должно произойти. Мне открыт замысел, который подготовлен. Вот почему вы должны еще внимательнее прислушаться к моим словам, когда я говорю, что этот человек — инструмент сил, которые лежат за пределами вашего нынешнего осознания вещей. Препятствие, которое должно быть устранено...» Эухелеус поднял воображаемый камень перед собой и отбросил его в сторону. «...с тропы».
Он был худощав, но ширококостен, высок ростом, с желтыми волосами, которые вились на затылке, и пронзительными, электрически-голубыми глазами, которые верующие считали проявлением парафизических сил, которые действовали через него. Он был чисто выбрит, что было необычно для еврейских культовых гуру и мистагогов, но лицо, таким образом демонстрируемое, было, возможно, еще более поразительным. Оно состояло из угловатых скул и впалых черт, которые олицетворяли упругую строгость; прямой, неуклонный нос, который давал ему линию, вдоль которой он мог смотреть сверху вниз непоколебимо на меньшие виды творения; подвижный, выразительный рот и твердая, сужающаяся челюсть, упрямо установленная в линию, которая никогда не испытывала потребности в сомнениях или не знала уколов неуверенности в себе. Он был одет в свободную, двухкомпонентную тунику оранжевого цвета с зелеными полумесяцами на лацканах, увенчанную зеленой накидкой. Его манера говорить была величественно-властной, даже в частной обстановке он вел себя как оратор, его звучные модулированные фразы подчеркивались драматическими позами тела и движениями рук и пальцев.
Однако Гревец и Сцирио, привыкшие к такому поведению человека, считавшего себя ходячим продолжением компьютера, отреагировали безразлично.
Предметом гнева Эубелеуса был документ, лежавший на столе, за которым сидели Гревец и Сцирио. Это был отчет Обайина, заместителя начальника полиции Шибана, Гаруту, главе администрации Ганимеи, расположенной в Центре планетарного управления, о средствах незаконного доступа в JEVEX, которые были обнаружены как в этом регионе Евлен, так и в других местах. И он сообщал о них прямо, не преуменьшая их. Такое чрезмерное рвение могло бы привести к потере Осью множества последователей, не говоря уже о том, что Гревец потерял бы много доходов от своих собственных клиентов, если бы власти начали принимать серьезные меры. Заместитель начальника полиции, который был бы хоть немного полезен, знал бы об этом. И были долгосрочные планы, которые Эубелеус решил пока не разглашать, которые были гораздо важнее и которые могли быть нарушены еще больше. Риск был невыносимым.
«И что, если мы избавимся от него?» — спросил Гревец. «У вас есть кто-то конкретный на примете, кто мог бы его занять?»
«Кого ты приготовил?» — бросил Эвбелей.
Гревец посмотрел на Сцирио. «Сколько мы платим Лангерифу в эти дни?»
«Хватит. Так и должно быть. В любом случае, это уже вторая порубка».
«Мы бы выбрали Лангериф», — сказал Гревец Эубелеусу.
Избавитель кивнул. «Я проверю его послужной список по собственным источникам. Если он окажется удовлетворительным, слово в нужном месте обеспечит его назначение». Он выбросил руку из-под плаща, словно изгоняя зло, и отошел на несколько шагов. «Тогда я могу предоставить более непосредственный аспект вам?» — сказал он, поворачиваясь и глядя на Гревеца.
Гревец посмотрел через стол на Сцирио. «Он на твоей территории. Думаешь, ты сможешь устроить удобный несчастный случай или что-то в этом роде для гражданина Обайина?»
«Это потребует немного размышлений. Он любит быть осторожным».
«Я могу устроить в городе подходящие беспорядки», — предложил Эвбелей. «Бурный и нестройный фон, на котором может произойти все маловероятное и неожиданное?»
«Это как раз то, что помогло бы ему выйти на сцену», — согласился Гревец.
Скирио потер подбородок и кивнул. «Как я уже сказал, дайте мне подумать об этом с нескольких сторон. Я думаю, мы сможем что-нибудь придумать».
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Окно за столом выходило на бронзовые стеклянные офисные башни, бетонные экспериментальные здания и тенистые проспекты Космического центра Годдарда Космического корпуса ООН. За столом перед ним коренастая фигура с резким лицом и коротко подстриженными седыми волосами стального цвета барабанила пальцами по татуировке на кожаной крышке. «Чего они хотели?» — потребовал своим хриплым, басовым баритоном Грегг Колдуэлл, директор недавно сформированного Отдела передовых наук UNSA.
Контакт с Туриеном превратил в бессмыслицу все планы по экспансии Человека в космос, как раз когда эти планы, наконец, начали обретать форму как объединенные усилия всей расы. Приняв бессмысленность сохранения форм, которые даже его бюрократы не могли отрицать, теперь не имели никакой разумной цели, UNSA свернуло большую часть своей предыдущей организационной структуры, чтобы расчистить палубу для новых задач. Это включало сворачивание бывшего Отдела навигации и связи Колдуэлла, который имел бы примерно столько же отношения к изменившимся обстоятельствам, сколько астролябия на командной палубе одного из кораблей миссии Юпитер. Колдуэлл переехал в Вашингтон, чтобы создать новое подразделение, ответственное за ассимиляцию как можно большего количества инопланетных технологий в космическую программу Земли, насколько это было осуществимо и желательно, и Хант переехал с ним, чтобы стать заместителем директора.
Хант ответил из обитого кожей кресла перед батареей экранов на противоположной стене. Колдуэллу всегда нравились большие окна и множество экранов. Его старый офис в штаб-квартире Navcomms в Хьюстоне был оборудован таким же образом.
«Гарут понимает, что он откусил больше, чем мог прожевать, когда согласился взять на себя управление Джевленом. Будем откровенны, Грегг, это была изначально глупая идея. Ганиминцы не созданы для того, чтобы быть планетарными повелителями. Мы должны были занять более жесткую позицию, когда Калазар и остальные турийцы выступили с этой идеей. Никто из нас не был рад этому в то время».
Колдуэлл пожал плечами. В пьянящем состоянии тех времен суждения каждого были затронуты. Теперь с этим ничего нельзя было поделать. «Вы не можете промахнуться, если никогда ни во что не стреляете», — ответил он. «Какие у них проблемы с еврейцами?»
«Ничего, что показалось бы нам особенно странным: гражданские беспорядки и волнения. Но для ганимских умов это не имеет никакого смысла. Они не знают, как справиться с нелогичностью этого».
«Они до сих пор не знают, что делать с людьми, ведущими себя нормально, да?»
«Я не уверен, что они когда-либо это сделают полностью».
«О какой нелогичности идет речь? Дайте мне конкретику». Хант на мгновение развел руками. «О, сохранение JEVEX закрытым означает, что Jevlenese не могут функционировать без помощи Ganymean — по крайней мере, так говорят некоторые из них. Поэтому ситуация приравнивается к принудительному подчинению и нарушает их права на самоопределение. А затем стандартная террористическая линия: если мы закончим тем, что убьём друг друга, потому что нам это не нравится, это будет ваша ответственность».
«Которую покупают ганимейцы, верно?»
«Они верят в это, но не понимают».
«Похоже, поводок надет не той стороной», — согласился Колдуэлл.
«Да... но что еще хуже, так это симптомы отмены, возникающие при отсоединении от JEVEX, которые, похоже, все недооценивают. Гарут говорит, что количество наркоманов Headworld там было эпидемией. Вы должны признать, что это предел эскапизма. Люди могли бы втянуться в это всерьез — даже турийцы признают, что у них иногда возникают с этим проблемы. Но в случае с Jevlenese это оставило половину населения без представления о том, как с этим справиться. Их приучили быть полностью, некритически восприимчивыми, что делает их полными неудачниками для любого, кто хочет вложить им в головы послание».
«Хм». Колдуэлл снова побарабанил по столу секунду. «Я думал, ООН прислала туда кучу социологов и психиатров, которые должны были знать, как справляться с такими вещами. Как же так получается, что они не справляются с этим?»
Хант сделал жест «вы знаете, как это бывает». «Они безработные социальные инженеры, которые ищут новые места для своих теорий, теперь, когда люди здесь сами управляют своей жизнью, а не ждут, что правительство сделает все за них. Очевидно, эксперты создают множество отчетов и статистики, но когда случается что-то серьезное, они укрываются и оставляют это полиции по борьбе с беспорядками».
«Так почему Гарут едет к нам? Наше дело — физика Гани, а не психология Евлена». Колдуэлл уже имел довольно хорошее представление о причине; он просто хотел услышать, как ее прочтет Хант.
«Он обеспокоен тем, что если дела пойдут хуже и JPC начнет паниковать, его могут вывести и заменить терранской военной администрацией. Они там много работы проделали, Грегг».
Колдуэлл кивнул. «Гарут не хочет, чтобы все это пропало даром», — предположил он, избавив Ханта от необходимости это проговаривать. «Как раз тогда, когда они могли бы увидеть какие-то результаты?»
«Это и даже больше». Хант коротко махнул рукой. «Он говорил так, словно думал, что они близки к открытию чего-то важного о том, что портит Jevlenese, — большего, чем просто то, что они являются JEVEX-капустой. Но создание совета управляющих в стиле полковника Блимпа уничтожит все шансы докопаться до сути». Хант покачал головой, прежде чем Колдуэлл успел спросить. «Он не стал вдаваться в подробности».
Колдуэлл сделал паузу чуть дольше, чем было бы естественно, прежде чем заговорить, — ровно настолько, чтобы придать больше смысла своему вопросу, чем он подразумевал. «Как вы думаете, что нам следует делать?»
Строго говоря, не должно было быть никаких вопросов. По всем формальным правилам и демаркационным линиям это не было делом Advanced Sciences. Хант знал это, Колдуэлл знал это, и они оба знали, что Гарут тоже знал. Департамент имел тесные рабочие отношения со множеством влиятельных фигур в обоих политических полушариях, и все, что требовалось в этой ситуации, — это дружеское слово, чтобы передать им вопрос.
Но как Хант не говорил, а Колдуэлл понимал, на самом деле было нечто большее. Это были старые друзья, просящие о помощи, и это нельзя было оставить в стороне. Первая встреча с Гарутом и ганимианцами на Юпитере была, строго говоря, «политической» проблемой; однако ученые ЮНСА на месте достигли общего понимания без осложнений, в то время как профессиональные дипломаты на Земле все еще совещались о протоколах и спорили о соперничестве за старшинство. Вот почему Хант поднял этот вопрос таким образом. Колдуэлл очень хорошо умел творчески интерпретировать свои полномочия. Строго говоря, даже до появления ганимианцев, ввязываться в лунную тайну, когда она впервые всплыла, тоже не должно было быть делом Навкоммса.
Хант потер подбородок и принял выражение, соответствующее взвешиванию вопроса значительной важности. «Знаешь, здесь может быть многое поставлено на карту, Грегг... если подумать. Все наши будущие отношения с тем, что показало себя как непредсказуемая и темпераментная инопланетная культура. Даже имея самые лучшие намерения, не те люди могут ввергнуть все в большой беспорядок».
«Я тоже так думаю», — согласился Колдуэлл, торжественно кивнув.
Хант поерзал в кресле и скрестил ноги в другую сторону. «Сейчас не время рисковать с неиспробованными процедурами. Проверенные методы были бы безопаснее, даже если немного… нерегулярны?»
«Нужно действовать наверняка», — подтвердил Колдуэлл.
«Это не нарушило бы никаких прецедентов. Фактически, это полностью соответствовало бы единственному прецеденту, который у нас есть».
"Точно."
Хант время от времени задавался вопросом, не означает ли повышение Колдуэлла до Вашингтона начало медленного окостенения в роли преданного администратора и угасание динамизма, который помог человечеству пересечь Солнечную систему. Но когда он снова посмотрел через стол, он увидел прежний свет, который пришел с предвкушением вызова, все еще яркий, как и прежде, под кустистыми бровями. Хант отбросил притворство. «Хорошо. Что вы хотите, чтобы я сделал?»
Манера Колдуэлла стала деловой. «Гарут говорит, что ему нужна помощь. Так что посмотри, что ты можешь сделать, чтобы помочь. Твоя работа — изучить ганимскую науку. Ну, он находится прямо в центре целой цивилизации, основанной на ней. Там ты найдешь больше, чем в тех обрывках, что нам прислали сюда».
«Туда?» Хант моргнул. «Ты хочешь, чтобы я поехал туда — в Евлен?» Колдуэлл пожал плечами.
«Вот в чем проблема. Вы не ожидаете, что Гарут привезет сюда планету. «Вишну» вернется в Туриен совсем скоро, с остановкой по пути в Евлене. Я найду вам место на борту».
Хант обнаружил себя с обычным чувством, что он уже отстал за секунды, как только Колдуэлл принял решение. «Вашингтон не изменил тебя, Грегг», — сказал он смиренно.
«Я знаю, когда тебе любопытно, и я доверяю твоим инстинктам. Ты еще ни разу не возвращался с чем-то лучшим, чем мы надеялись. Я отправил тебя на Ганимед, чтобы изучить некоторые реликвии вымерших инопланетян, и ты вернулся с целым кораблем живых. Ты отправился на Аляску, чтобы встретить звездолет, и обнаружил межзвездную цивилизацию». Колдуэлл махнул рукой. «Ладно, я снова куплю. Мне тоже любопытно».
Колдуэлл тоже не упускал ни одного трюка, понял Хант. Он уже приметил территорию для отправки зондажей, чтобы исследовать потенциал роста своей новой, эмбриональной империи. Это был старый Грегг, такой же предприимчивый, как и всегда. А у Ханта снова было одно из его нечетко определенных, свободных заданий.
«Тебе лучше начать думать о том, кто еще тебе может понадобиться», — сказал Колдуэлл. Ему почти удалось прозвучать так, будто Хант тянул с этим.
«Ну, Крис Дэнчеккер, для начала, я полагаю, особенно если речь идет об инопланетной психологии».
«Я уже предполагал это».
«И Дункан агитировал за возможность провести период вне планеты. Я думаю, он тоже должен это получить. Он отлично справляется». Хант имел в виду своего помощника Дункана Уотта, который переехал с ним из Хьюстона. Дункан всегда оставался на страже, когда Хант уезжал.
"Хорошо."
«Крис, возможно, захочет взять с собой кого-то из своих людей».
«Я позволю вам обсудить с ним этот вопрос», — сказал Колдуэлл.
Хант откинулся назад, потирая нижнюю губу костяшкой пальца и нерешительно глядя на Колдуэлла. «Там, э-э... была еще одна мелочь», — наконец сказал он.
«О, да?» — Колдуэлл, казалось, не удивился, но Хант, поглощенный мыслями о моменте, не заметил этого.
«Мне просто пришло в голову... Я случайно встретил одного журналиста, который хочет написать книгу о некоторых возможных агентах Евлениса в истории, о которых люди не говорят».
«Тебе только что пришло в голову», — повторил Колдуэлл.
«Ну, вроде того». Хант сделал неопределенное круговое движение в воздухе. «В любом случае, это дело на Евлене может предоставить много ценной информации о том, что здесь произошло. Так что, если все выглядит так, что мы можем оказаться вовлеченными в ситуацию с Евленесом, так или иначе...
«Почему бы заодно не помочь немного журналисту?» — заключил Колдуэлл.
«Ну, да. Мне пришло в голову, что…» Голос Ханта затих, когда он наконец понял, что Колдуэлл не подал никаких признаков того, что что-то из сказанного Хантом было чем-то особенно новым. Его манеры стали подозрительными, когда в нем закрепилось старое, знакомое чувство. «Грегг, ты что-то задумал. Я чую это. Что происходит? Давай, давай».
«Необычный журналист, да?» — небрежно спросил Колдуэлл. «Из Сиэтла, может быть? Стимулирующий взгляд: не запрограммирован шаблонными мнениями, которые, кажется, встречаются у большинства людей, с которыми вы встречаетесь в эти дни. И довольно привлекателен, если я правильно помню». Он ухмыльнулся, увидев выражение лица Ханта. Затем его манеры стали более оживленными, и он кивнул. «Она связалась со мной некоторое время назад и приехала сюда несколько дней назад».
Хант справился со своим удивлением и, нахмурившись, изучал Колдуэлла. Джина, перейдя сразу к началу, в том, что Хант уже видел в ее прямой, откровенной манере, связалась с Колдуэллом, чтобы спросить, может ли UNSA помочь ей с книгой. И пока Хант обдумывал это, он мог понять, почему это могло вызвать проблемы. Он знал по собственному опыту, как много крупных издательств, телекомпаний, ведущих писателей и других выпивали и обедали, крутили и льстили высшему руководству UNSA, чтобы попытаться получить угол в истории Джевлена «изнутри». В таком климате это вызвало бы бесконечные осложнения и волнения для UNSA, если бы его считали оказывающим официальную поддержку относительно неизвестному фрилансеру, а Колдуэлл был достаточно политиком, чтобы оставаться в стороне. Но он мог бы спокойно, если бы захотел, закрыть глаза на то, во что Хант решил ввязаться в частном порядке.
Но Джина не упомянула о том, что ее направили к Ханту. Это означало, что она позволила ему сделать свой собственный выбор в этом вопросе свободно, не упоминая имени Колдуэлла, что подразумевало бы, что Ханта подталкивают сверху. Она бы отпустила проект, а не прибегала к тактике сильного давления. Немногие бы так поступили. Теперь он чувствовал облегчение, что вернул вопрос Колдуэллу, а не похоронил его.
«Полагаю, это не то, на чем фирма могла бы поставить свое имя», — сказал Хант, кивнув, когда все стало яснее. «Но вы все равно думали, что она заслужила перерыв, а?»
«Она говорит больше смысла, чем я слышу от гениев, которых они выставляют на телеэкраны за десять тысяч баксов в час», — ответил Колдуэлл. Он вытащил сигару из ящика стола. «Но есть и другая сторона. Подумайте об этом так. Такие сделки, о которых говорит Гарут, потребуют определенного количества… назовем это «осмотрительностью». Когда вы доберетесь до этого, вполне вероятно, возникнут ситуации, в которых некоторые виды нарушений могут быть приемлемыми, а другие — нет. Или, говоря другими словами, может потребоваться сделать что-то, что независимый фрилансер — и особенно тот, у кого такая репутация, которую она, несомненно, создала, — мог бы сделать, но что заместитель директора подразделения UNSA…» Колдуэлл указал на Ханта сигарой, прежде чем положить ее в рот. «...не мог бы сделать».
Другими словами, команда Ханта имела неофициального помощника, который помогал в потенциально политически деликатных ситуациях, где официальные действия UNSA были исключены. И это, Хант должен был согласиться, могло оказаться очень полезным. Что его еще больше впечатлило, так это то, что Колдуэлл понял это за то короткое время, которое прошло с момента его решения отправить Ханта в Евлен.
Колдуэлл был подобен шахматисту, заметил Хант, выстраивая свои выигрышные позиции из накопления множества мелких преимуществ, ни одно из которых не было особенно значительным само по себе, или созданных с какой-либо определенной идеей в то время, как это в конечном итоге будет использовано. В случае с Джиной он мог бы просто сказать ей, что ничего не может сделать, и отослать ее. Но вместо этого он вложил усилия, чтобы оказать ей небольшую услугу, которая на самом деле ничего ему не стоила. И как все обернулось, ответ пришел гораздо раньше, чем кто-либо мог предположить.
Колдуэлл прочитал, что Хант все правильно оценил, и удовлетворенно кивнул. «Как вы с ней все оставили?» — спросил он.
«Я сказал, что вернусь. Она все еще в Мэддоксе. Я хотел сначала обсудить это с тобой».
«Тогда поговорите с ней и скажите, что мы хотим отправить ее в Джевлен. Мы придумаем какую-нибудь прикрытую версию для общественности». Колдуэлл махнул рукой в сторону своего кабинета. «У Митци есть линия связи с Вишну. Она уладит детали. И все, если только у вас нет других пунктов на данный момент».
Хант начал подниматься, затем поднял глаза. «Чего ты ждешь от меня на этот раз, Грегг?» — спросил он.
«Откуда я знаю?» Колдуэлл развел руками и скривился. «Потерянная планета, звездолет, межзвездная цивилизация. Что остается? Следующим может быть только вселенная».
«И это все? Знаешь, ты можешь меня там видеть, Грегг», — сказал Хант, улыбаясь. «Их осталось не так уж много. Где мне найти другую вселенную?»
Колдуэлл уставился на него без всякого выражения. «Я не думаю, что что-либо из того, что ты сделал, может меня еще удивить», — ответил он.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Боги отвернулись от мира Варота, и их звезды погасли. С пустотой в небе на землю пришла неизменность. Потоки жизни, которые приносили штормы и волновали ландшафты, умерли до мерцания, и однообразие висело повсюду, как оцепенение, изо дня в день и с места на место. Урожай не урожаев; сады увяли. Морские чудовища, пожиравшие корабли, приближались к берегам, и рыбаки боялись покидать свои гавани. Банды мародеров бродили на свободе, грабя и сжигая. Пришли болезни и эпидемии.
В городе Оренаш король и совет правителей созвали высший суд жрецов, которые прочли по знакам, что причина, по которой боги покидают людей, заключается в том, что люди отворачиваются от богов, позволяя колдунам вмешиваться в знания, которые не предназначены для этого мира. Потоки и звезды вернутся, когда люди искупят и очистятся, отказавшись от таких искусств и принеся в жертву богам виновных в их применении. Соответственно, колдунов окружили и привели в цепях перед Великим Собранием. Дядя Тракса, Далгрен, был среди них.
«Они не Провидцы. Они не видели Гиперию», — гремел на суде Святой Прокурор. «Но они ищут знания, здесь и сейчас, о тайнах, которые боги сочли нужным не раскрывать до жизни, которая придет после Варота. Так они возвысят себя и поставят себя выше богов».
Прокурор нахмурился. «Они говорят о законах! О процессах, ограниченных предсказуемостью странными силами законности, выходящими за рамки нашего понимания. Они не Провидцы, заметьте; но они чувствуют себя способными рассказать нам о правилах, управляющих Гиперией, которых Провидцы, видевшие Гиперию, никогда не видели. Так что же, должны ли мы заключить, что именно они — эти колдуны — должны предсказывать, что будет в Гиперии, а не боги?
«Их амбиции побуждали их быть как боги. Но, не имея возможности расширить свои собственные силы, чтобы охватить сложности хаоса, поддерживающие мир, колдуны должны были сделать мир достаточно простым, чтобы соответствовать тому, что они могли постичь. Они искали согласованность в пространстве и предсказуемость во времени — законы, которые оставались бы неизменными, заставляя все объекты оставаться теми же, где и когда бы они ни наблюдались.
«Боги даровали им то, что они искали... и теперь они позволяют нам увидеть результаты этого. Потоки, питавшие хаос, умирают. Законность захватывает землю, и земля тоже умирает, подавленная и раздавленная однообразием. Ибо именно хаос приносит перемены, а перемены — это жизнь. Перемены — это энергия. Перемены — это неопределенность, которая позволяет Добру соперничать со Злом, действию обретать смысл, а судам богов — торжествовать».
Он ткнул пальцем в сторону обвиняемого, вызвав луч света, который рассеялся и исчез в клубах расширяющегося сияния. «Боги показали нам нашу глупость. Теперь им нужно заплатить искупление, которого они требуют...
Чтобы определить приговор, годовалый ускилой был привязан внутри освященного круга перед Ассамблеей и трижды благословлен. Затем семь Мастеров в унисон молились, чтобы удар молнии появился и ударил внутри круга. Водоворот ночи и света собрался над судом перед храмом, и когда произошла вспышка, ускилой был уничтожен. Таким образом, вынесенный вердикт был: виновен.
Кейало, пасынок Дальгрена, увидел в приговоре подтверждение его бескомпромиссной позиции, которую он сам занял с самого начала. Увидев возможность завоевать расположение властей и в то же время позаботиться об источнике своей обиды и ревности, он отправился к секретарю-писцу Святого Прокурора и сказал: «Дом Дальгрена еще не очистился от своей скверны. Там есть еще один, который также богохульствовал против учения, ученик проклятых искусств».
«Кто это, о ком вы говорите?» — спросил его прокурор.
«Племянник, которого зовут Тракс. Я много раз видел, как он помогал изготавливать странные устройства и совершать нечестивые обряды. И он тоже говорит о краже законов Гиперии и принесении их в Варот».
«Тогда он тоже будет обвинен», — был ответ.
Но Тракс отправился за город, чтобы проконсультироваться с Провидцем, который коснулся разума Далгрена, пока тот сидел закованным в темницах Святого Прокурора. «У него есть послание для тебя, Тракс», — объявил Провидец. «Он видел знаки по всей земле и раскаялся в своих путях. Воистину, пути Гиперии подходят для Гиперии, а пути Варота подходят для Варота. Колдуны бросили вызов учениям и в своей наглости и гордыне навлекли на мир горе».
«Он отрекся от стремления к закону?» — спросил Фракс, охваченный недоумением, слушая.
«Да», — ответил Провидец. «И он принимает свою судьбу с мужеством и смирением. Воля богов и образ жизни действительно действуют через капризы хаоса. У тебя есть способность, Тракс. Используй ее, чтобы познать истинную мудрость».
«Что он хочет, чтобы я сделал?»
«Начни снова. Уйди отсюда из города и равнины. Найди себе Мастера, который научит, и узнай от него истинный путь. Ищи дальше Гиперии; ее никогда не построить в Вароте».
Тракс ахнул. «Он хочет, чтобы я стал Мастером?»
«Так говорит разум Далгрена».
Охваченный раскаянием и новой решимостью, Тракс повернулся спиной к городу и, взяв с собой только ту одежду, в которой он стоял, отправился в пустыню. И это было хорошо для него. Ибо как раз когда он устремил свой взгляд на далекие горы, шериф города прибыл в дом Далгрена с отрядом стражи и ордером от Ассамблеи на его арест.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
До прихода в UNSA Хант был физиком-теоретиком в Metadyne Nucleonic Instrument Company, британском филиале Intercontinental Data & Control Corporation, базирующейся в Портленде, штат Орегон. В то время старшим физиком IDCC был человек по имени Эрвин Ройтенегер, венгр по происхождению, которому было далеко за восемьдесят, но ум которого был все еще острее и подвижнее, чем у большинства людей вчетверо моложе его.
Хант вспомнил, как однажды он говорил о сожалениях, которые он испытывал, оглядываясь на жизнь. Самым большим, как оказалось, было не то, что он не получил Нобелевскую премию за свой вклад в ядерную науку, или не получил серию лекций, названных в его честь в крупном учебном заведении, или не оставил след в залах славы или почетных списках таким образом, чтобы это было зафиксировано потомками. Это была упущенная возможность с миниатюрной французской выпускницей философского факультета Сорбонны, с которой он познакомился во время пребывания в Париже в 1968 году, и он был уверен, что все сложилось бы иначе, если бы в то время он лучше представлял себе, что происходит. «Не становись печальным стариком, упустившим свои шансы», — таков был его совет. «Имейте много воспоминаний, над которыми можно посмеяться, даже тех, которые не сработали так, как вы надеялись».
Отчасти из-за характера Ханта, а отчасти из-за едва ли ортодоксальной жизни, которую он, казалось, всегда вел, — как он сказал своему соседу Джерри, устоявшееся домашнее существование не сочетается с такими вещами, как годовые вылазки на Юпитер, — это хорошо соответствовало его собственному философскому отношению к жизни. И поскольку его работа оставляла мало времени для творческого ускорения возможностей, случайные вторжения удачи, которые время от времени решали влиться в жизненный уклад, тем более не заслуживали насмешек.
Он всегда считал, что интеллект — самый мощный афродизиак, и поскольку подавленность, похоже, не была одной из проблем Джины, он не стал слишком стараться скрыть этот факт. Он обнаружил, что его интригуют ее пытливые манеры, и ему любопытно узнать, что еще ее странствующие интересы заставили ее исследовать. Она же, со своей стороны, не сделала ничего, чтобы скрыть свое очарование кем-то, кто пересек Солнечную систему и принимал звонки от инопланетян с других звезд. Что произойдет дальше, разовьется в свое время, если захочет. Торопить ситуацию было бы худшим из возможных действий, а также не в лучшем вкусе. Но маленькая рука помощи, пока она принимает решение, — это совсем не то, сказал себе Хант.
Колдуэлл подчеркнул, что участие Джины в миссии Джевлена должно было быть, насколько это было видно внешне, частным делом, не связанным с ЮНСА. Поэтому, рассуждал Хант, он вряд ли мог «пригласить» ее в Годдард, чтобы проинформировать ее об этом. Соответственно, он позвонил ей в Мэддокс позже вечером после разговора с Колдуэллом и сказал, что у него есть новости. Могут ли они встретиться позже где-нибудь и обсудить это?
«Как насчет того, чтобы встретиться со мной здесь и выпить?» — предложила она. «Он немного тесноват, но бар ничего».
"Ты поел?"
"Еще нет."
«Ну, почему бы нам не провести вечер за ужином? Я случайно знаю одно милое, тихое местечко в той части города».
«Э-э... ага».
«Я мог бы забрать тебя там. Это место не для баров, в конце концов».
Ее пауза была проявлением удивленного подозрения.
«Конечно. Почему бы и нет?»
Полтора часа спустя они разговаривали за столом, освещенным свечами, у окна пентхауса, выходящего на освещенные башни ночного Вашингтона. Они говорили о подходе Джины к Колдуэллу и ее обращении с ответом Колдуэлла, а Хант рассказал ей, как он собирается отправиться в Джевлен.
«На самом деле, ты не мог выбрать лучшего времени, чтобы появиться», — сказал он, потягивая вино из своего бокала над тарелкой фирменного блюда из ребрышек. Джина ждала, с любопытством наблюдая за его лицом. Он немного понизил голос. «Я собираюсь рассказать тебе кое-что конфиденциальное. Все эти дела о поездке туда для оценки возможностей ганимской науки — это в основном отвлекающий маневр, чтобы вписаться в мою постоянную работу. Настоящая цель — узнать больше из первых рук о проблеме Гарута с евленцами и посмотреть, что мы можем сделать, чтобы помочь. Место для этого — на евлене, а не здесь».
Джина нахмурилась в недоумении. «Чем руководит этот парень Колдуэлл, научным подразделением UNSA или агентством безопасности?»
«Ганимейцы Шапьерона — личные друзья, которые попали в беду. Это его первая забота».
«О. Я не думал, что он так считает. Беру свои слова обратно».
«Нет, вы правы. По сути, это политический вопрос, и он должен просто передать его. Но он всегда был немного строителем империи. Помимо непосредственного аспекта, соблазн вмешаться в то, что происходит в Евлене, слишком велик для него, чтобы устоять».
«Похоже, переезд из Хьюстона в Вашингтон немного на него повлиял».
«Грегг нормальный. Он все делает и не бездельничает».
«Хорошо. Так когда ты уезжаешь?»
«Через три дня — с Вишну».
Джина подняла брови и взяла стакан. «Ну, что я скажу? Звучит как прекрасное задание. Но это также означает, что тебя не будет рядом, чтобы дать мне какую-либо предысторию по книге в течение некоторого времени. Так почему ты сказал, что я выбрала хорошее время? Мне кажется, что я не могла выбрать худшее время».
Хант закончил жевать, прежде чем ответить. «На Евлене уже есть несколько землян по той или иной причине. Ситуация там может быть политически деликатной. Мы не знаем точно, чего ожидать».
«Хорошо, — медленно сказала Джина, кивая, но не понимая.
«В частности, работа может потребовать некоторого шпионажа и общения с людьми, что будет выглядеть неуместно для ученого, выполняющего чисто научное задание, — такого рода вещи, которые могут вызвать нежелательные вопросы». Хант пристально посмотрел на нее. «Но журналист — особенно известный тем, что он в некотором роде индивидуалист, — не заставит никого поднять брови. Этого можно было бы ожидать».
«Да, я это понимаю».
«Так что официально вы будете там как внештатный сотрудник, собирающий данные для своей книги, но неофициально — чтобы помогать с вещами, в которые я не могу совать свой нос слишком явно».
Джине потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что он говорит. Она положила вилку на тарелку и уставилась на него с недоверием. Хант бесстыдно ухмыльнулся в ответ на ее замешательство.
«Подождите-ка», — пробормотала она. «Я правильно вас поняла? Вы говорите о том, что я тоже поеду в Евлен? Через три дня? Это то, что вы говорите?»
Хант жестом указал на ресторан и обстановку вокруг них в целом. «Я сказал, когда звонил вам, что у меня есть новости. Все это не просто для того, чтобы сказать вам: извините, я уезжаю, я не могу помочь с книгой».
Джина снова взяла свой стакан и неуверенно отпила из него. Она провела рукой по лбу и ошеломленно покачала головой. Ее голос сорвался, когда она наконец смогла заговорить. «Ты... действительно парень для сюрпризов. Или я вела замкнутую жизнь? Ты можешь не верить, но это происходит не каждый раз, когда меня приглашают на ужин».
«Это все Грегг виноват. Я же говорил, что он не лезет в чужие дела».
«Я получила это сообщение». Она помолчала. «Вы серьезно, я полагаю?»
«Конечно. Это была бы довольно дурацкая шутка, если бы это было не так». Он несколько секунд наблюдал за ее лицом. «Так что, я понимаю, что это нормально? У тебя нет проблем?»
«Нет... Я так не думаю». Она задумалась, потом откинулась на спинку стула и рассмеялась, на мгновение опьяненная осознанием того, что предложение реально. «Просто я до сих пор не могу в это поверить».
Хант поднял свой бокал. «Отлично».
Джина присоединилась к нему в невысказанном тосте, затем поставила свой бокал и снова стала серьезной. «Итак, что мне делать? Я имею в виду, если мы не хотим, чтобы это выглядело так, будто я на зарплате UNSA, я полагаю, что я не могу путешествовать с вами».
Хант кивнул. «Верно. Если мы случайно встретимся позже, это уже другое дело».
«Но как мне получить место на инопланетном звездолете, который отправляется через три дня? Мне что, позвонить в турагентство и попросить забронировать билет?»
«Из Ванденберга будет шаттл TWA с несколькими группами с Западного побережья. Этого времени должно быть достаточно, чтобы вернуться в Сиэтл, упаковать зубную щетку и разобраться с записками и другими вещами, которые вам нужно взять с собой. Я встречусь с вами после того, как вы присоединитесь к Vishnu».
«Все, что мне нужно сделать, это забронировать рейс на шаттле?»
"Верно."
Джина все еще выглядела озадаченной. «Но как насчет того, чтобы попасть на борт корабля Туриен? Разве мне не понадобится какой-то авторизованный пропуск или что-то в этом роде? Как мне это исправить?»
Хант ухмыльнулся. «Ты еще не чувствуешь ганимейцев, не так ли?» — сказал он. «Большинство людей не чувствуют. Ганимейцы — самые неформальные существа, вероятно, во всей Галактике. У них нет понятия о разрешениях, пропусках, разрешениях, проверках документов или любых других трудностях, придуманных создателями правил, которые мы навязываем себе, чтобы усложнить жизнь, или какого-либо четкого представления, почему мы считаем такие вещи необходимыми».
«О, эта жизнь могла бы быть такой простой», — сказала Джина с тоскливым вздохом. Хант полез в карман и достал конверт. «У меня как раз есть номер здесь, в UNSA, который может соединить вас с административным центром Вишну. Короче говоря, вы просто спрашиваете. Ваша история заключается в том, что вы фрилансер, работающий над книгой, и вам интересно, можно ли поймать попутку в Евлен. Проблем быть не должно. Но если вы застрянете, позвоните мне».
«Спросить?» Джина выглядела растерянной. «И все? И они тебя возьмут?»
«Если у них есть место. А его не должно быть — Вишну имеет длину двадцать миль».
«Так почему же не все это делают?»
«Потому что они об этом не знают. Они все предполагают, что все не может быть так просто — как и вы».
«А что, когда они узнают? Разве турийцам не придется тогда устанавливать какие-то правила?»
«Кто знает? Подождем и посмотрим. У них нет большого опыта в общении с неразумными людьми».
«Но они не могли позволить любому, кто захочет, просто так туда заехать, это точно. Это выйдет из-под контроля».
«А, вот видишь», — многозначительно сказал Хант. «Вот ты, рассуждаешь как терранец, который считает, что людей нужно контролировать. Ганимеец не мог бы понять, почему ты хочешь кого-то не пускать».
Некоторое время они ели молча. Хант был рад насладиться едой и дать Джине время осознать сказанное. Наконец она снова подняла глаза и спросила: «Кто еще пойдет?»
«Ну, не так уж много, учитывая, что у нас есть такой короткий срок», — ответил Хант. «Мы также надеемся получить специалиста по биологическим наукам, с которым я уже работал раньше. Его зовут Крис Данчеккер».
«Я читал о нем. Он ведь с тобой на Юпитер полетел, да?»
«Это он. Он, вероятно, понимает психологию Ганима лучше, чем кто-либо другой. Хотя мы пока еще не обращались к нему по этому поводу. Это в повестке дня на завтра».
«Он звучит увлекательно. Я бы хотел с ним встретиться».
«О да, тебе нужно познакомиться с Крисом».
«Как думаешь, он пойдет?»
«Надеюсь. В последнее время он погружается в биологию Евлениса, и я думаю, он бы с радостью отправился туда. Это также завершит прикрытие всего этого как научной миссии. А еще есть мой помощник из Годдарда, парень по имени Дункан Уотт. И мы надеемся, что Данчеккер сможет взять с собой кого-нибудь из своих людей».
К тому времени, как они добрались до кофе и бренди, Хант забыл о деловых вопросах и снова обнаружил, что любуется взмахом черных как смоль волос, обрамляющих одну сторону лица Джины, и пытается постичь танцующий, загадочный свет в ее глазах, когда она смотрела поверх края своего стакана. Это был взгляд, в котором можно было бы прочитать все, что угодно. Но было ли это намеренно или нет, он не мог сказать.
В конце концов он решил, что ситуация была протянута настолько, насколько это было благоразумно, но он все еще хотел подумать об этом. Он задавался вопросом, будет ли ганимеец в такой ситуации просто просить.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
На Евлене была группа из нескольких крупных тропических островов, известных как Галитенес. Внутри страны они были в основном гористыми, но более широкие долины и прибрежные равнины поддерживали густые полога дождевого леса, который исключал все, кроме слабых сумерек. А в полуденном мраке двух самых северных островов группы жило необычное летающее существо, называемое анкиок.
Размером примерно с голубя, он имел сильно развитые задние ноги; скромные, когтистые передние ноги с рудиментарными хватательными способностями, которые он использовал, когда находился в состоянии покоя, чтобы прикрепляться к вертикальным поверхностям, таким как стволы деревьев; и черные, чешуйчатые крылья, которые блестели, как мокрый асфальт. В своей базовой структуре он соответствовал общему, двусторонне-симметричному, трехпарному образцу конечностей еврейской классификации животных, примерно соответствующему наземным позвоночным.
Лицо анквилока имело узкую черную морду, которая на конце выпирала, как нос акулы-молота, в орган, который светился в инфракрасном диапазоне. Под его глазами находились две большие, направленные вперед, вогнутые области, образованные смесью отражающих и поглощающих тканей, которые функционировали как фокусирующие поверхности с переменной геометрией для создания грубо направленного луча, которым можно было управлять, перемещая голову, и как приемники, настроенные на отражения. Таким образом, он перемещался и охотился с помощью собственной системы автономного теплового радара.
Главной добычей анкиока был небольшой, похожий на осу осьминог, известный как чифф. У чиффа были чувствительные к инфракрасному излучению антенны, которые эволюция сформировала для работы в том же общем диапазоне, что и поисковые частоты анкилока, что привело к необычному состязанию постоянно меняющейся стратегии и контрстратегии между двумя видами. Первой простой реакцией чиффа при обнаружении поискового сигнала было сложить крылья и выпасть из луча. Анкилок ответил, научившись наклонять свое приближение в ожидании, когда он регистрировал чиффа. Чифф отреагировал, наклонив свой побег влево, и когда анкилок последовал за ним, чифф переключился вправо; когда анкилок научился проверять в обоих направлениях, чифф отреагировал, выбравшись из луча вместо того, чтобы упасть; или пойдя влево, или, может быть, вправо. Какой бы вариант ни был принят, все возможные последующие вариации будут разворачиваться в том или ином порядке, а затем, возможно, вернутся к более ранней форме, создавая постоянно меняющуюся модель, в которой постоянно появляются новые формы поведения, сохраняются до тех пор, пока они эффективны, и уступают место чему-то другому.
Но то, что делало анкилока более чем просто «странным», было то, как он был запрограммирован с правильными маневрами, чтобы справиться с последним, что появилось из репертуара чиффов, чтобы уклониться от него. И это был не просто статистический эффект, когда новорожденные анкилоки, обладающие всеми возможными вариантами поведения, появлялись одинаково, и только те, которые оказались «правильными» в то время, выживали.
Новорожденные особи демонстрировали ту же модель реагирования, что и последние, которым родители научились к моменту зачатия. Поскольку эта модель менялась в зависимости от текущего режима поведения шиффа, механизм представлял собой явный случай наследования характеристики, которая была приобретена родителем в течение жизни и не передавалась по генной линии — прямое противоречие принципу, определенному поколениями исследователей на Земле. Ученые из Евлениса и Ганимеи давно уже решили этот вопрос, обучая анквилоков определенным задачам и проверяя их потомство на способность после разделения их при рождении, и в этом не было никаких сомнений. И это был не единственный случай явления, с которым они столкнулись в своих исследованиях близлежащих регионов Галактики.
Но для биологов Земли это было откровением, которое противоречило всем правилам, повергнув некоторые из их самых ценных догматов в такой же беспорядок, с которым уже приходилось мириться их коллегам из физических наук.
Профессор Кристиан Данчеккер управлял трекер-шаром на панели управления молекулярного визуализатора и всматривался в голограмму высотой в фут, вращающуюся в пространстве просмотра перед ним. Он нажал на клавишу управления, чтобы создать призрачную сферу слабого света размером с вишню, и снова повернул трекер-шар, чтобы направить сферу, пока она не охватит выбранную часть изображения. Затем он заговорил слегка повышенным голосом в сторону решетки на панели с одной стороны.
«Голос вкл. Увеличить на десять». Часть изображения, которая находилась внутри сферы, расширилась, заполнив все пространство просмотра, и разрешилась в более мелкие детали. «Уменьшить на пять…» Данчеккер еще немного повернул изображение и слегка изменил положение сферы. «Увеличить на десять, увеличить контрастность на десять процентов… Голос выкл.»
Несколько мгновений он сидел и размышлял над результатом с удовлетворением, окрашенным каплей неприкрытого изумления. Он был высок и худощав, с лысеющей головой и устаревшими очками в золотой оправе, ненадежно сидевшими на впалом, зубастом лице. Помощница, сидевшая на другом стуле, вызвала набор нейрокартографических диаграмм, густо аннотированных символами, на один из вспомогательных экранов дисплея, пока ждала.
«Вот оно, Сэнди», — пробормотал Данчеккер. «Последовательность оснований изменилась. Проведите дельта-сигму по коду и сопоставьте ее с картой. Но я не колеблясь предсказываю, что вы найдете ее там встроенной. Вот как она передается».
Сэнди Холмс наклонилась вперед и изучила улучшенную часть структуры молекулы, которая сейчас представлена. «Это кумулятивный прогресс по сравнению с тем, что у нас было раньше», — прокомментировала она.
Данчеккер кивнул. «И это то, чего можно было бы ожидать. По мере того, как заученная рутина регистрируется нервной системой, закодированное представление, запечатленное в посланнике, увеличивается. Мы фактически рассматриваем передаваемую память в действии».
Они научили некоторых анквилоков, привезенных из Евлена, адаптироваться к искусственным образцам ИК-возвратных сигналов, напоминающих реакции уклонения шиффа. Изменения, записанные в конфигурацию циркулирующих электрических токов в мозге как постоянный отпечаток выученного поведения, затем могли быть идентифицированы и отображены с помощью устоявшихся методов нейронной психотопографии.
Но молекула, которую они изучали, представляла собой шаг далеко за пределы привычной земной биологии. Она была создана в специализированных клетках нервной системы анкиока и несла химическую кодировку изменений, записанных в обычной памяти. Действуя как посланник, она переносила код в репродуктивные клетки, где он копировался в молекулы генетического контроля животного по мере их репликации. Таким образом, она предоставляла эквивалент перепрограммируемой ДНК.
Данчеккер продолжил: «Возможности дальнейшего эволюционного усовершенствования такой способности интригуют. Например, можете ли вы представить...» Его прервал тональный сигнал терминала на столе у дальней стены. «Черт. Пойди и посмотри на эту жалкую штуку, ладно, Сэнди?» — пробормотал он.
Девушка встала, пересекла лабораторию и коснулась клавиши, чтобы принять вызов. На экране появилось лицо женщины, лет сорока пяти, возможно, с волосами, завязанными сзади в манере почтенной тетушки, что добавляло ей лет. У нее было длинное, строгое лицо с темными глазами-бусинками, высокими щеками и большим носом, и она смотрела с властной строгостью.
«Профессор Данчеккер там, мисс Холмс?» Ее голос был пронзительным, но твердым, не терпящим глупостей. «Мне крайне необходимо поговорить с ним».
«О, Боже», — простонал Данчеккер у пульта управления визуализацией. Это была мисс Маллинг, личный секретарь, которая пришла с его назначением на должность директора Alien Life Sciences, звонившая из своих владений в его приемной на верхнем этаже, откуда она управляла зданием. Данчеккер покачал головой и сделал отчаянные движения рукой туда-сюда, показывая, что он спонтанно испарился с планеты.
Но движение на заднем плане за плечом Сэнди только привлекло внимание мисс Маллинг. «А! Вы здесь, профессор. Совещание по рассмотрению бюджета должно начаться в М-6 через тридцать минут. Я предполагала, что вам нужно напомнить». Она перевернула буквы «р» и заговорила с таким оттенком неодобрения в голосе, какой только мог допустить личный секретарь со строгим чувством приличия.
Данчеккер поднялся из-за пульта управления и направился к терминалу, остановившись на полпути, словно опасаясь слишком близкого соседства, даже с изображением. Сэнди осторожно отступил из угла обзора. «Неужели Ямумацу не может с этим разобраться?» — раздраженно спросил Данчеккер. «Он разбирается в конвертируемых активах, коэффициентах амортизации и других подобных тонкостях — я всего лишь ученый. Я говорил с ним сегодня утром, и он сказал, что будет рад заменить меня».
«Обычно директор департамента председательствует на ежеквартальном обзоре», — ответила г-жа Маллинг тоном, податливым, как броня корпуса линкора.
«Как это может быть обычным?» — бросил вызов Данчеккер. «Департамент новый. Самому подразделению едва исполнилось шесть месяцев».
«Прецедент вытекает из корпоративных стандартных процедур UNSA, которые существовали до новой организационной структуры и не были изменены». Глаза г-жи Маллинг двигались вверх и вниз, чтобы охватить его в полный рост. «Что, черт возьми, вы делаете в этом?» — потребовала она, прежде чем Данчеккер успел ответить. Проследив за ее взглядом, он посмотрел себе под ноги. Чтобы сэкономить время на дорогу к официальному ужину в тот вечер, от которого он не смог уклониться, он уже носил вечернее платье под лабораторным халатом — за исключением его туфель, которые были из белой парусины на резиновой подошве.
«Как они выглядят?» — парировал он. «По-моему, их обычно называют кроссовками».
«Я знаю. Но почему ты носишь их с вечерним платьем?»
«Потому что они удобные, конечно».
«Вряд ли вы можете появиться в таком виде на ужине Республиканского общества, профессор».
Свет отражался от очков и зубов Данчеккера. «Мадам, я не собираюсь этого делать. Я поменяю их перед уходом. Хотите, чтобы я достал из шкафа свои лакированные очки и показал их вам в качестве доказательства?»
«Это не обязательно, спасибо. Но, боюсь, такое сочетание не подойдет для обзорного совещания. В конце концов, там будут присутствовать и заместитель финансового контролера, и исполнительный вице-президент по планированию».
Данчеккер стоял перед экраном, пригнувшись в позе тощей хищной птицы, его лабораторный халат свисал с его сгорбленных плеч, словно крылья стервятника, а пальцы были изогнуты по бокам, словно когти, как будто он собирался наброситься на терминал и разорвать его на куски.
«Очень хорошо», — согласился он, наконец, сдавшись. «Не могли бы вы любезно подготовить повестку дня и любые цифры, которые мне могут понадобиться, чтобы я мог их собрать?»
«Я уже об этом позаботилась», — ответила г-жа Маллинг.
Десять минут спустя Данчеккер ворвался через дверь в кабинет Колдуэлла, расположенный высоко на дальней стороне комплекса. «Вы должны что-то сделать!» — настаивал он. «Это существо — не человек. Вы не можете перевести ее на одну из марсианских баз или на зонд для миссии в дальний космос? Я не могу продолжать свою работу в таких условиях».
«Ну, может, это уже не так важно», — сказал Колдуэлл сквозь переплетенные пальцы. «Всплыло что-то еще, и...»
«Неважно!» — взревел Данчеккер. «Я бы предпочёл жениться на одной из Горгон. Возможность сохранить хоть каплю здравомыслия вообще исключена».
«Я разговаривал с Виком вчера днем. Он, вероятно, искал тебя. Есть...»
«Ситуация нелепая. Теперь меня еще и одежду проверяют, ради Бога. Я непреклонен: она должна уйти».
Колдуэлл вздохнул. «Послушайте, перевести ее будет не так-то просто. Она проработала в Уэлланде тринадцать лет и пришла по его личной рекомендации. Он может быть на пенсии, но у него все еще есть много связей через старых приятелей. Это может вызвать осложнения, особенно в такое время, когда у нас есть самые разные люди, ищущие возможности карьерного роста и доли нового дела».
«Меня не интересуют подростковые выходки ради привлечения внимания и макиавеллиевские глупости других людей. Если эта женщина-»
Дверь открылась, и появился Соломон Кейл из отдела по связям с общественностью. «О... извините, Грегг. Я не заметил. Митци думала, что вы одни».
«Меня не было пару минут», — раздался снаружи голос Митци.
«Все в порядке, Сол», — сказал Колдуэлл. «Крис только что зашел. Что-то срочное?»
«На самом деле, я хотел поговорить именно о Крисе», — сказал Кейл.
«Я?» Данчеккер посмотрел подозрительно. «За что?»
«Жена сенатора Грилинга снова на нас напала. Это женская дискуссионная группа, которой она руководит. Мы практически обещали им экскурсию по лабораториям инопланетных форм жизни, и она хочет, чтобы директор позаботился о них лично — в основном, чтобы произвести впечатление на ее друзей, я полагаю». Кейл пожала плечами и показала ладонь. «Я знаю, что это тягомотина и все такое, Крис, но Грилинг проделала для нас большую работу, проведя программу спонсорства колледжей. Мы не хотим расстраивать такого друга, как он, если можем. Может, она захочет провести с нами вечер в следующем месяце?»
«Боже, помоги нам», — мрачно простонал Данчеккер.
В приемной раздался гудок. Митци ответила, и через мгновение раздался резкий голос мисс Маллинг. «Профессор Данчеккер случайно не там? У него назначена встреча, и мне крайне необходимо его найти».
И тут в дверном проеме с дальней стороны стола Митци появился Хант, неся в одной руке пачку бумаг, а в другой — чашку кофе. «Привет, что тут происходит? Ахах, Крис! Просто мужик».
«Сол, дай нам минутку, ладно?» — сказал Колдуэлл, одновременно избавляя Кейла от любого выбора в этом вопросе, вставая и обходя стол, чтобы направить его обратно в приемную. Он махнул Ханту рукой, чтобы тот вошел, и закрыл за собой дверь, подняв руку, чтобы остановить Данчеккера, прежде чем тот снова заговорит. «Да, я знаю об этой проблеме уже некоторое время, Крис. Но нам нужно было тактичное решение, которое не создало бы больше проблем, чем решило».
Данчеккер покачал головой и нетерпеливо махнул рукой. «Меня превращают в казначея клуба. У нас достаточно клерков и хранителей бухгалтерских книг, которые могут позаботиться о таких вещах. У меня было впечатление, что это учреждение должно было быть посвящено развитию наук. Я видел больше-»
«Я знаю, я знаю», — сказал Колдуэлл, кивая и поднимая руку. «Но что-то произошло, что...»
«Теперь они хотят сделать меня гидом для женских чаепитий. Все это превратилось в фарс. Это...»
«Крис, заткнись», — спокойно прервал его Хант. «Делегируй полномочия. В этом и заключается суть работы режиссера. У тебя сейчас все равно нет времени. У Грегга есть задание за пределами планеты для нас двоих».
«И не только...» Данчеккер резко остановился и вопросительно посмотрел на Ханта. «За пределами планеты? Нас?»
Колдуэлл хмыкнул и кивнул Ханту, предлагая продолжать.
«На Евлене», — сказал Хант. «На орбите находится корабль Туриена, который должен вскоре вернуться туда. Только подумайте об этом: целая планета, полная инопланетной биологии, буквально в световых годах отсюда. Я думаю, что директор по биологическим наукам должен открывать новые горизонты в этой области, не так ли?» Но уже было ясно, что Данчеккеру не нужно было больше убеждать. На его лице был восторг возрожденца, увидевшего свет сквозь просветы облаков.
Они вышли из кабинета Колдуэлла через несколько минут. «Я думаю, нам придется придумать что-то другое», — сказал Колдуэлл Соломону Кейлу, который все еще ждал. «Крис будет занят приоритетным проектом». Он кивнул на дверь своего кабинета, и Кейл скрылся внутри.
Данчеккер подошел к терминалу, где Митци все еще держала мисс Маллинг в страхе. «А, вот вы где, профессор», — начиналось изображение на экране. «Обзорное совещание...»
«Найди Ямумацу и приведи его туда», — сказал Данчеккер. В его голосе звучала вновь обретенная уверенность возрожденного. «Также свяжись с секретарем Республиканского общества и передай им мои извинения, но я не смогу присутствовать. Может быть, Ямумацу захочет заменить меня там».
Несколько секунд мисс Маллинг была слишком потрясена, чтобы ответить; она смотрела на него с экрана, открыв рот, как настоятельница, которая только что услышала, как Папа Римский объявил о своем переходе в атеизм. Она с трудом пришла в себя. «Я не понимаю… Что случилось? Что-то не так?»
«Неправильно?» — небрежно повторил Данчеккер. «Вовсе нет. Наоборот, на самом деле. С этого момента я буду занят другими делами. Пригласи Брейди ко мне в кабинет, ладно? Достань все планы, диаграммы, бюджеты и прочую макулатуру, которая держит стены там, и скажи ему, что он будет замещать с завтрашнего утра. Я…» Данчеккер небрежно развел руками, «…улетит».
Мисс Маллинг выглядела смущенной. «О чем вы говорите, профессор Данчеккер? Есть срочные дела, требующие внимания».
«У меня нет времени на что-то срочное. Вместо этого нужно сделать слишком много важных дел».
«Но куда ты идешь?»
«Джевлену. Где еще можно практиковать науку инопланетной жизни?» Данчеккер поднял ногу, чтобы поболтать обутой в кроссовку ногой перед экраном, и вызывающе помахал ею. «Далеко-далеко, мисс Маллинг. За горизонтами воображения всего Республиканского общества, словесным компасом стаи жен сенаторов и даже, если вы способны постичь такую вещь, за пределами священного Руководства по корпоративным процедурам ЮНСА».
«Евлен? Зачем? Что ты там делать собираешься?»
Но Данчеккер не слушал. Хант и Митци слышали, как он напевает себе под нос, неторопливо шагая по коридору за открытой дверью.
«Далеко-далеко. Далеко-далеко…
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Земным физикам пришлось многое переосмыслить, чтобы учесть новые факты, принесенные ганимианцами. Некоторые из самых далеко идущих открытий были связаны с фундаментальной природой самой материи.
Как подозревали и исследовали некоторые земные ученые с конца двадцатого века, постоянство материи оказалось всего лишь еще одной иллюзией, которую можно было выбросить за борт вместе с такими понятиями, как классическая предсказуемость и абсолютное, универсальное время. Поскольку все формы материи непрерывно распадались до нуля, хотя и с неизмеримо малой скоростью по сравнению с методами, доступными на Земле до сих пор — потребовалось бы десять миллиардов лет, чтобы грамм воды полностью исчез.
Фундаментальные частицы, из которых состояла материя, спонтанно аннигилировали, возвращаясь в гиперпространство, управляемое законами, отличными от тех, что действуют в привычной вселенной. Именно крошечная доля, которая исчезала в любой момент, порождала гравитационный эффект массы. Каждое событие аннигиляции производило мельчайший гравитационный импульс, а аддитивный эффект большого количества этих импульсов, происходящих каждую секунду, давал, по-видимому, устойчивое поле, которое воспринималось макроскопически.
Таким образом, гравитация перестала быть чем-то обособленным в физике, статическим эффектом, пассивно связанным с массой, и вместо этого встала в один ряд с другими полевыми явлениями как векторная величина, генерируемая скоростью изменения чего-либо — в данном случае скоростью изменения массы. Этот принцип, вместе со средствами искусственного вызывания и управления процессом, лег в основу ранней ганимской гравитационной инженерии — приводная система, используемая Шапьероном, была примером ее применения.
Хоть это и звучит мало, такая скорость исчезновения не была тривиальной в масштабах космического времени. Причина, по которой во всей Вселенной вообще осталась большая часть, заключалась в том, что во всем объеме пространства частицы постоянно создавались спонтанно. И в противоположность тому, как аннигиляция частиц вызывала гравитацию, создание частиц вызывало «отрицательную гравитацию». Поскольку частица могла исчезнуть только там, где она уже существовала, вымирания преобладали внутри масс и вызывали притягивающую кривизну в локальной окрестности пространства-времени; но в обширных областях пустого пространства между галактиками создание намного превосходило вымирания, и результирующим эффектом было космическое отталкивание. Все это имело довольно аккуратный и симметричный, удовлетворительный смысл.
Таким образом, появилась фундаментальная частица, прожившая отведенный ей промежуток времени в наблюдаемых измерениях известной вселенной, а затем исчезла. Откуда она взялась и куда вернулась — это были вопросы, с которыми ученым Земли никогда не приходилось сталкиваться, и в которые даже ганимейцы на Минерве во время отбытия Шапьерона только начали вникать. Именно их последующая работа в этом направлении дала турийцам технологии, сделавшие возможной их межзвездную цивилизацию.
Гиперпространство, из которого временно возникли частицы, было той же областью, куда вошла материя-энергия, исчезнув в черной дыре. То, что объект больше не продолжал существовать там, где он был, когда он вошел в черную дыру, физики Терры знали теоретически уже некоторое время. Следовательно, он должен был быть либо где-то еще в известной вселенной; либо в другой вселенной; либо, предположительно, в каком-то другом времени. Логика не допускала других альтернатив. Примечательно, что оказалось, что все три были возможны. Турийцы осознали и применили первые два; они все еще изучали и ломали голову над третьим.
Электрически заряженная, быстро вращающаяся черная дыра сплющивалась в диск и в конечном итоге становилась тороидом с массой, сосредоточенной на ободе. В этой ситуации сингулярность существовала не как непроницаемо экранированная точка, а как само центральное отверстие, к которому можно было приблизиться аксиально без катастрофических приливных эффектов. Благодаря симметричному эффекту создание такого «входного порта» также приводило к появлению сопряженной проекции в другом месте обычного пространства, в которой объект, входящий в отверстие, появлялся мгновенно, пересекая то, что стало известно как «i-пространство». Местоположение «выходного порта» зависело от размеров, спина, ориентации и некоторых других параметров исходного тороида и могло контролироваться на расстояниях до нескольких десятков световых лет. Именно так турийцы перемещали свой корабль между звездами.
Энергия для создания тороидов направлялась через i-пространство колоссальными генерирующими системами, расположенными в космосе, потребляющими материю из ядер выгоревших звезд. Однако, чтобы избежать возникновения орбитальных возмущений и всех сопутствующих сбоев, порты никогда не проектировались в планетные системы, а находились далеко в окружающих пустотах. Для перемещения между планетарными поверхностями и портами i-пространства корабли Туриена использовали усовершенствованную форму более обычного гравитационного привода, впервые примененного их предками на Минерве. Тем не менее, полное межзвездное путешествие обычно измерялось днями.
Поскольку звездолеты Туриена также получали энергию из той же распределительной сети i-пространства, которая поставляла энергию для создания портов передачи, они могли быть довольно скромными по размеру. Другие были огромными. Примерно шаровидный Вишну, двадцать миль в поперечнике, был среднего размера.
Через три дня после того, как Хант и Данчеккер поговорили с Колдуэллом, они были частью смешанной группы, которая поднялась на борт одного из дочерних кораблей Вишну на авиабазе Эндрюс, штат Мэриленд. Заместитель Ханта, Дункан Уотт, присоединился к группе, как и ожидалось, а также Сэнди Холмс из лаборатории Данчеккера в Годдарде.
Все было так же просто и неформально, как и ожидал Хант. Экипаж Туриена предложил им прохладительные напитки или кофе и пригласил их сесть. Каждому из прибывших также выдали устройство связи в виде небольшого гибкого диска размером с десятицентовую монету, похожего на пластырь, который сам прикреплялся за ухом. Это было соединение с VISAR, работающее через ретранслятор с материнского корабля, вращающегося на орбите в двадцати тысячах миль над головой. Подключаясь непосредственно к сенсорным нейронным областям носителя, коммуникатор мог по команде передавать в VISAR то, что было увидено, услышано или сказано; в обратном направлении он мог вводить информацию из VISAR, которую носитель воспринимал как слух и зрение. Таким образом, он обеспечивал не только мгновенный доступ к системе корабля, но и личное общение с другими землянами, а также с ганимцами через VISAR, выступающего в качестве переводчика.
«С возвращением», — произнес знакомый голос компьютера, словно говоря на ухо Ханту. «Я так понимаю, ты снова становишься беспокойным».
«Привет, VISAR. Что ж, похоже, в последнее время вы предлагаете более стильный сервис». Первое судно, которое туриенцы отправили для установления первоначального контакта, приземлилось на заброшенной базе ВВС на Аляске и, чтобы избежать разведывательной операции, организованной евленезами, было построено так, чтобы напоминать обычный терранский самолет.
«Мы хотим, чтобы клиенты были довольны», — сказал ВИСАР.
Паромное судно вскоре отчалило. Всего через десять минут оно вошло в огромную композицию парящих корпусных конструкций и широких металлических поверхностей, изгибающихся на мили в каждую сторону, которые составляли внешнюю перспективу Вишну. Оно вошло в ярко освещенную пещеру выступающих доковых конструкций, которые выглядели так, будто горизонт Манхэттена лежал на боку, и пришвартовалось рядом с другим из флота дочерних судов всех размеров, форм и описаний.
Некоторые из команды Thurien провели группу через входные рампы и вестибюли в высокое пространство с широкими коридорами, уходящими по обеим сторонам и просматриваемыми несколькими уровнями огражденных дорожек. Еще больше Thurien ждали, разбросанные вокруг. Казалось, это была конечная зона для транспортных связей с другими частями судна, но то, что именно нужно было сделать, чтобы попасть туда, было далеко не сразу очевидно.
Звездолет создавал собственную внутреннюю гравитацию, создавая «вверх», «вниз» и переходы между ними в любом направлении, подходящем для цели, от места к месту. Результатом стала эшеровская путаница коридоров, шахт, пересекающихся плоскостей и пространств, а также поверхностей, которые служили стенами здесь, полом там и где-то еще, изогнутых, чтобы трансформироваться из одного в другое. То, что раньше было внизу, могло неожиданно появиться над головой без ощущения вращения, и через все это потоки Ганимина переносились по открытым конвейерным шахтам на направленных токах гравитационного поля — скорее, как невидимые лифты, пересекающие корабль во всех направлениях. Хант и Данчеккер уже видели подобные вещи раньше, но остальные вокруг них останавливались и смотрели в недоумении.
«Ну, Крис, вот мы снова», — сказал Хант, оглядываясь по сторонам. «Но это будет гораздо быстрее, чем в прошлый раз».
«И немного комфортнее, когда мы туда доберемся», — пробормотала Сэнди Холмс слегка ошеломленным голосом, пытаясь все это осознать. Она была с ними в миссии ЮНСА «Юпитер-5». Когда они присоединились к этому кораблю, до того, как он покинул лунную орбиту, их путешествие длилось шесть месяцев, а жилье, ожидавшее на другом конце, представляло собой тесные помещения в подповерхностной части научной базы, расположенной на ледяных покровах Ганимеда, с постоянной вибрацией машин и постоянным запахом горячего масла.
«Да», — согласился Данчеккер. «И я помню, что был непреклонен в конце этой авантюры, что больше никогда не ступлю ногой внутрь этих приспособлений». Он вздохнул. «Однако, проектировщики, ответственные за это достижение, по-видимому, принадлежали к другой школе, нежели их наземные коллеги, чьи пределы воображения, как можно предположить, были установлены опытом работы с подводными лодками и танками».
«И это позволит вам оказаться намного, намного быстрее», — напомнил ему Хант.
«Хм, вот это да».
Данкан Уотт быстро подсчитал в уме. «На самом деле, где-то в семьдесят миллионов раз быстрее», — сказал он. Ему было тридцать два года, у него был румяный, энергичный цвет лица и густые, иссиня-черные волосы. У него была грубая внешность, которая заставляла Ханта думать, что он больше подходит для футбольного поля или боксерского ринга, чем для лаборатории математической физики.
Рядом с Дунканом находились мужчина и женщина, сопровождавшие группу подростков, которые в тот момент замерли в благоговении. «Это уникальный момент в истории вселенной», — пробормотал мужчина, приблизившись на шаг и кивнув головой, чтобы указать на своих подопечных. «Это первый раз, когда вся эта компания одновременно затихла».
Дункан ухмыльнулся. «Кто они?» — спросил он.
«Класс десятиклассников отправляется на каникулы. Я до сих пор не уверен, как это произошло. Кто-то в школе выдвинул эту идею в качестве шутки, и ганимейцы сказали: конечно, без проблем. Самая чертова вещь, о которой я когда-либо слышал».
Затем ВИСАР сказал Ханту: «Вас ждет приемная комиссия». По изменению выражения лица Данчеккера Хант понял, что ВИСАР тоже с ним разговаривает.
«Где?» — спросил Хант.
«Двое офицеров стоят чуть левее вас».
Хант огляделся и увидел, что туриенцев, на которых ВИСАР указал, уже двигаются вперед. Миллионы лет, которые разделили ганимцев Минервы, как типично для дополнения Шапьерона, от туриенцев, создали видимые различия. Несмотря на одинаковую общую модель, туриецы были темнее, почти черными, более стройными и в среднем немного ниже ростом. Двое, которые ждали, были одеты в свободные зеленые туники, каждый с украшением в виде халтера из искусно сплетенных металлических нитей, свисающих с обеих сторон от шеи до талии.
«Доктор Хант? Профессор Данчеккер?» — спросил один из них.
«Это мы», — подтвердил Хант.
«Меня зовут Калор, а это Мерглис. Мы здесь от имени капитана Фитома, чтобы приветствовать вас на борту «Вишну».
«Мне показалось уместным лично поприветствовать вас», — пояснил другой.
Они пожали друг другу руки — земной обычай стал общепринятым. Хант представил Сэнди и Дункана.
«Капитан передает вам свои наилучшие пожелания», — сообщил им Калор. «Он знает, что вы приехали на Евлен для изучения ганимской науки. Если кто-либо из специалистов Вишну может оказать помощь во время нашего короткого путешествия, считайте, что они в вашем распоряжении».
«Очень любезно с его стороны», — ответил Данчеккер. «Передайте нашу благодарность. Мы обязательно учтем его предложение».
«Вы также приглашены осмотреть командный центр, когда мы отправимся в путь», — сказал Калор. «Но сейчас там немного неспокойно, и я уверен, вы это оцените».
«Когда удобно. Да, мы бы очень этого хотели», — ответил Хант.
«А нас тоже пригласили?» — с надеждой спросила Сэнди.
«Но это естественно», — сказал ей Калор.
«Я думаю, мы выбираем правильных людей, с которыми отправляемся в путешествие», — сказал Дункан.
«Сейчас мы отведем вас в секцию, которая зарезервирована для размещения терранов», — сказал Калор. «Поскольку похоже, что терраны станут постоянными пассажирами в этих поездках, мы делаем ее постоянной особенностью корабля».
Он подвел их к платформе, выступающей в широкое, вытянутое пространство, ниже той области, которую они только что пересекли, перекрытое через определенные интервалы секциями переборок, которые светились внутренним янтарным светом, и разделяющееся слева, справа, сверху и снизу на более мелкие туннели и шахты, расходящиеся во всех направлениях.
Сэнди неуверенно посмотрела на платформу, пока Калор жестикулировал. «Что мне делать?» — спросила она.
«Чтобы сесть на трубу куда угодно, просто заберитесь на борт», — сказал Мерглис. «VISAR доставит вас к выбранному вами месту назначения». Сказав это, он сошел с платформы и повис на невидимой подушке силы.
«Это не может быть проще», — сказал Калор, снова жестикулируя.
«Именно то, что нам нужно под Нью-Йорком», — сказал ей Хант.
Сэнди перевел дух, затем пожал плечами и последовал за Мерглисом, который парил в нескольких футах от платформы, ожидая их. Один за другим остальные сделали то же самое, а Калор замыкал шествие, и через несколько секунд они обнаружили, что их несет в лабиринт как группу, достаточно близко друг к другу, чтобы они могли легко разговаривать. Поле удобно сформировалось вокруг их тел. Они вошли в широкую вертикальную шахту, окруженную многоярусными галереями, которая каким-то образом превратилась в проспект сияющих стен и огромных окон того, что, казалось, было магазинами всех видов, развлекательными центрами, офисами и заведениями общественного питания. Это больше напоминало закрытую городскую улицу, чем что-либо, что Хант когда-либо представлял себе как магистраль внутри космического корабля. Затем они вышли на более крупное открытое пространство, похожее на площадь, но трехмерное, с залами и этажами, расходящимися во всех углах, и он полностью потерял то немногое чувство направления, которое ему удалось сохранить. Подобно бушмену, пытающемуся покорить современный город, он не обладал концептуальными способностями для интерпретации геометрии.
Но когда группа прибыла в терранскую часть корабля, они обнаружили, что планировка там ограничивалась одной узнаваемой плоскостью, где «верх» был верхом и оставался таким, и все ходили. Там были успокаивающе знакомые спальные каюты, кафетерий, смоделированный по образцу помещений на кораблях миссии UNSA, и общая столовая с баром и барменом в белой куртке. А стулья, столы и другие приспособления были сделаны в человеческих пропорциях, а не ганимских.
У каждого пассажира была личная каюта, расположенная вдоль коридора недалеко от столовой и состоящая из спальни, гостиной с роботизированной кухней и ванной комнаты. «Я надеюсь, что они будут достаточно комфортны для двух дней», — сказал Калор, показывая Ханту его каюту.
«Они будут чувствовать себя комфортно в течение нескольких месяцев», — заверил его Хант.
«Очень хорошо. Тогда мы свяжемся с вами позже, чтобы вы познакомились с капитаном Фитомом и его командой. Есть ли что-то еще, что мы можем сделать в это время?»
«Я так не думаю... правда, Крис?» Хант посмотрел на Дэнчеккера.
«Нет-нет, есть некоторое оборудование, которое мы возьмем с собой. Но я полагаю, что если оно еще не все прибыло, то сейчас с этим мало что можно сделать».
«Если что-то придумаете, просто дайте знать VISAR», — сказал Калор. Он повернулся к Данчеккеру. «Ваша каюта здесь, профессор».
Дверь закрылась, оставив Ханта одного, чтобы распаковать немногочисленные предметы ручной клади и осмотреть окрестности. Номер был просторным и удобным. Халат и тапочки были предоставлены. На столе стояло блюдо с фруктами, в том числе какие-то странные формы, которые Хант не распознал как земные, какие-то похожие на конфеты смеси и коробка его обычной марки сигарет.
«Нечего пить, VISAR?» — пробормотал он, выбирая одну из сигарет. «Тц, тц. Обслуживание хромает. Я бы ожидал, как минимум, упаковку из шести бутылок Coors и бутылку Black Label».
«В холодном отсеке, под автоповаром», — ответил ВИСАР. Хант вздохнул. Как обычно, ганимийцы все продумали.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Хант все еще был в своей каюте чуть больше часа спустя, сосредоточенно изучая английский перевод вводного текста Ганима о свойствах i-пространства. В области за границей перехода, представленной отверстием входного порта, обычные отношения времени и пространства были перевернуты: вместо трех пространственных измерений и однонаправленного измерения времени существовали три временных измерения, в которых можно было свободно перемещаться, и одно пространственное направление, вдоль которого движение могло быть только односторонним. Хант все еще пытался представить себе, что это могло бы означать, когда VISAR сообщил ему, что шаттл TWA с Западного побережья пристыковался. Вскоре после этого Джина позвонила, чтобы сказать, что она на борту «Вишну». VISAR представил ее как голову и плечи, наложенные на визуальную систему Ханта на фоне каюты.
«Добро пожаловать на борт», — поприветствовал Хант. «Вижу, у вас есть ваш туриенский коммуникатор».
«Это невероятно. Ма Белл придется выучить несколько новых трюков».
«Я не слышал от вас, поэтому я предположил, что все идет гладко», — сказал Хант. На самом деле, Митци, секретарь Колдуэлла, тайно проверила, забронирована ли Джина на рейс.
«Это были напряженные пару дней, но все прошло именно так, как ты и сказал. Ты не предупредил меня, что это будет похоже на то, как будто я попал в калейдоскоп».
«С турийцами к таким вещам привыкаешь».
«С кем еще вам удалось поладить в конце концов?»
«Крис Данчеккер, как и ожидалось. И у нас есть еще двое: Дункан Уотт, мой заместитель из Хьюстона, о котором я упоминал; и еще одна — одна из лаборантов Криса, девушка по имени Сэнди Холмс. Она была с нами на Ганимеде».
«Значит, в конце концов, все закончилось не так уж и плохо?»
«Вовсе не так уж и плохо, учитывая, сколько времени у нас было. Но мы можем поговорить обо всем этом, когда ты приедешь сюда».
«Так где же мне с вами встретиться?»
«Здесь есть гостиная с баром, где находятся покои терранов. Увидимся там, когда приведешь себя в порядок».
«Как мне туда добраться?»
«VISAR об этом позаботится».
«Хорошо». Лицо исчезло.
Хант провел еще несколько минут, пытаясь разобраться с ганимскими представлениями об размерности, затем вышел из каюты и направился в столовую. С тех пор, как он прошел с Дэнчеккером и остальными, собралась приличная толпа. Он пробрался к бару и заказал скотч. Бейдж с именем бармена подсказал ему, что заведение предоставлено группой отелей Best Western.
«Скажи мне, Ник, как твоя компания смогла установить бар на инопланетном звездолете?» — спросил Хант, наблюдая, как наливают напиток.
«О, они решили, что будет довольно регулярный трафик, я полагаю. Возможно, сейчас не так много трафика, но реклама хорошая».
«Как они получили франшизу?»
«Насколько я знаю, я просто попросил об этом».
Даже со своими знаниями о Ганимианцах Хант был удивлен. «Так просто? Разве не было большой схватки с конкурентами?»
«Не совсем. Я не думаю, что кто-то еще об этом думал».
Хант отошел, покачав головой. Обрывки разговоров вокруг уловили его слух, пока он двигался сквозь толпу со своим напитком.
«Подумайте, сколько людей с Земли будут там, скажем, через год. Я вам скажу, это будет золотая жила…»
«Ja. Unt der туристы, они также будут идти. У нас есть планы…»
«Им просто нужно рассказать об Иисусе».
«Просто осматриваю обстановку там, наверное. Черт, должно быть лучше, чем в Кливленде…»
Хант нашел пустой столик в дальнем углу и сел, лениво наблюдая за компанией. Он задавался вопросом, сколько еще из них также пришли туда без какой-либо лучшей власти или без какого-либо более высокого разрешения, чем просто попросить. Если это было предвкушением грядущих событий, то большая часть назойливых систем правил и ограничений, посредством которых одна половина мира сделала своим делом одобрение, регулирование, лицензирование и контроль того, как живет другая половина, может рухнуть в руинах или быть высмеянной до небытия, размышлял он.
Забавно, думал он, наблюдая, как много людей слишком быстро говорили между собой, пытаясь вести себя нормально, одновременно подавляя то, что, вероятно, было самым большим волнением, которое большинство из них когда-либо испытывали. Внешность была так важна для терранцев. У ганимеанцев не было защитного принуждения к поддержанию имиджа, и они с готовностью говорили, что они думают о вещах. Их происхождение не дало им никакого понятия о доминировании посредством внешности или какого-либо инстинкта запугивания.
На одной из стен был большой экран, показывающий вид с Вишну на стаю шаттлов, транспортеров и наблюдательных кораблей, висящих в космосе вокруг него, с Землей, частично освещенной как полумесяц на заднем плане. Они, казалось, отступали, что предполагало, что отправление судна Туриен было недалеко.
«ВИЗАР, сколько осталось до отплытия?» — спросил Хант.
«Чуть меньше двух часов».
Вскоре после этого в дверях появилась Джина. Хотя это казалось немного абсурдным и мелодраматичным, Хант надеялся, что она подыграет акту случайной встречи с ним, как со старым знакомым. Некоторые из людей, которых Хант уже опознал в комнате, были среди тех, у кого он меньше всего хотел бы сформировать представление о том, что она была там по наущению UNSA. К его облегчению, хотя он мог сказать по взгляду, который она бросила в его сторону, что она его видела, она отошла к бару и заказала себе выпивку.
Он оперся локтем на спинку сиденья рядом с собой и уставился на экран настенного дисплея. Шаттл TWA, вероятно, тот, на котором прибыла Джина, пыхтел, подталкиваемый короткими, прерывистыми импульсами вспомогательных двигателей. Его красно-белый дизайн ярко выделялся на фоне бездонной черноты.
Затем мужчина в темном костюме остановился, проходя мимо стола Ханта, держа в каждой руке по стакану. Хант вопросительно посмотрел на него.
«Извините, пожалуйста. Это не тот доктор Хант, который летит на Ганимед, да?» Он говорил по-восточноевропейски.
«Совершенно верно», — сказал Хант.
«Я слышал по слухам, что вы едете в Евлен по делам ЮНСА, и узнал вас по фотографии».
«Новости распространяются быстро», — прокомментировал Хант.
Незнакомец слегка поклонился. «Разрешите представиться. Меня зовут Алексис Гробянин, я из Волгоградского института. Психолог». Он кивнул, указывая на смешанную группу у дальней стены. «Мы посланы ООН, чтобы консультировать ганимцев по вопросам управления евленезе. У русских большой опыт в работе с устранителями неполадок».
«Я познакомился с несколькими русскими, когда случилась псевдовойна. Одним из них был Николай Соброскин. Вы когда-нибудь с ним сталкивались?»
«О, да. Теперь он министр иностранных дел».
«Это он».
«Вы будете базироваться там, в PAC?» — спросил Гробянин.
«Да, совершенно верно».
«Мы тоже. Так что, может, увидимся там позже. Извините сейчас. Мне нужно присоединиться к моим друзьям».
«Увидимся», — сказал Хант, кивнув. Он снова откинулся назад, когда русский отошел, слабо улыбнувшись, вспомнив, почему Соброскин сказал, что Хант никогда не добился бы успеха в России. «У тебя слишком много хороших идей», — сказал Соброскин. «Знаешь, сколько ты использовал, чтобы получить хорошую идею? По крайней мере, пять лет».
Затем где-то поблизости внезапно раздался другой голос, заставивший всех обернуться. «Вик!» Это была Джина. «Что, черт возьми, ты здесь делаешь?» Ханту пришлось заставить себя сохранять серьезное выражение лица, пока он не сделал необходимые движения, чтобы оглядеться вокруг.
«Я мог бы сказать то же самое о вас, за исключением того, что слово «земля» здесь вряд ли уместно».
«Ты появляешься в самых неожиданных местах».
«С кем ты?» — громко спросил Хант, когда она подошла к его столику.
«Только я», — ответила она, позволив своему голосу опуститься до более естественного уровня. «Я работаю фрилансером. Это нереально… А как насчет тебя?»
«О, у меня нет свободного времени, чтобы шляться по округе. Обычное задание ЮНСА». Хант протянул руку, указывая на дальнюю сторону стола. «Садись и расскажи мне обо всем. Когда ты попал на борт?»
«Меньше получаса назад. Я приехал из Ванденберга».
Джина устроилась в кресле напротив и тепло улыбнулась, как старый друг. «Интересная у нас тут компания», — сказала она, махнув рукой.
«Что вы имеете в виду?» — спросил Хант.
«Знаете ли вы, что здесь много детей, которые приехали на летние каникулы из школы во Флориде?»
«Я не знал, что они из Флориды».
«И есть маркетинговая группа из Disney World, которая собирается проверить туризм. Несколько русских, чтобы помочь разобраться с еврейцами».
«Я только что встретил одного из них».
«Даже святой человек из Тибета или откуда-то еще, который услышал зов еврейского мистицизма и поднялся на борт сегодня утром с несколькими своими учениками».
«Проблемы с налогами?»
«Кто знает?» — пожала она плечами. «И директора корпорации в Денвере, которые собираются заняться Джевленом на своей конференции по продажам в следующем году, целая группа политологов, группа, снимающая фильм, и южноамериканский миллионер, занимающийся недвижимостью, который решил, что Джевлен — это то место, где он хочет уйти на пенсию».
Хант поставил свой стакан и с любопытством посмотрел на нее. «Ты только что прибыла на борт. Откуда ты уже так много знаешь?»
«Я последовал твоему совету и спросил».
«Кого спросил?»
«VISAR. Видимо, это не приходит в голову многим землянам. VISAR считает, что это потому, что мы предполагаем скрытность везде».
Ханту пришлось улыбнуться. Это пришло бы ей в голову так естественно, что он должен был догадаться — так же естественно, как позвонить Колдуэллу и сказать, что ей нужна помощь с книгой.
Джина допила напиток. «Как у меня дела?» — спросила она, понизив голос.
«Потрясающе. Я уверен, что у тебя есть другая профессия, если ты обнаружишь, что устал от книг».
«Как вы думаете, нами еще кто-то интересуется?»
Хант покачал головой. «Теперь мы можем вести себя естественно. Если кто-то позже заинтересуется, как ты связался с группой UNSA, свидетелей было достаточно. Так что забудь все эти дела о Мате Хари. Ты обедал?»
«Я все еще слишком взволнована всем этим делом, чтобы иметь аппетит», — ответила Джина. «Но этот корабль просто фантастический! Как вы думаете, каковы шансы увидеть его побольше, пока мы здесь?»
«О, довольно неплохо, я думаю». Хант слегка повысил голос. «ВИСАР, не могли бы вы провести для нас экскурсию по Вишну?»
«Будьте моими гостями», — ответила машина.
Они стояли среди ошеломляющих конструкций из сверкающих металлических форм, стен света и того, что выглядело как четко очерченные массивы, размером со здания, из внутренне светящегося кристалла. Все это было слишком лишено даже намека на что-либо узнаваемое для Ханта, чтобы сформировать какие-либо связные вопросы для VISAR о том, что это значит.
«Кажется, ты... впечатлен», — сказала Джина, найдя тактичный термин, чтобы описать выражение лица Ханта.
Его хмурое лицо сменилось легкой усмешкой. «Не слишком ли многовато для одного дня?» — согласился он. «Это все очень далеко от корабля с Минервы, который мы нашли на Ганимеде. Он был из той же эпохи, что и Шапирон. Мы думали, что это было довольно впечатляюще в то время. Но по сравнению с этим это было похоже на котельную грузового парохода».
«Они создают своего рода «волну напряжения» или что-то в этом роде, не так ли?» — сказала Джина. «Пузырь искривленного пространства-времени вокруг корабля. Это то, что движется в пространстве, увлекая за собой корабль. Поскольку корабль находится в состоянии покоя относительно пространства внутри пузыря, обычные ограничения скорости не применяются».
«Верно. Правила распространения пространства через пространство другие». Хант удивленно покачал головой. «Есть ли что-то, что тебя не интересует?»
«Я же говорил, журналисты любопытны, как и ученые».
Хант кивнул. «Шапирон использовал систему, которая ограничивала сверхплотные массы для движения по замкнутым траекториям с релятивистскими скоростями, что создавало высокие скорости изменения гравитационного потенциала и зону аннигиляции материи, которая питала поле напряжения. Оборудование для этого было колоссальным, но я не вижу здесь ничего подобного. Но должно быть что-то подобное, чтобы вывести нас за пределы Плутона, где будет спроектирован порт входа для перехода на Евлен. VISAR, как он изменился?»
«Теперь это все делается удаленно», — ответил VISAR. «Волна напряжения генерируется небольшими преобразователями, расположенными по краям корабля и подключенными к сети Thurien i-space. Сам корабль может быть довольно компактным. Помните тот, который приземлился на Аляске?»
«Я так понимаю, что именно об этом ты узнаешь больше в Годдарде», — сказала Джина Ханту.
«По крайней мере, пытаюсь. Ее много. Половина проблемы — организовать информацию».
«Были ли какие-то большие сюрпризы до сих пор — я имею в виду, помимо тех, о которых мы читали? Знаете: Вселенная больше, чем мы думали, меньше, чем мы думали; параллельные вселенные реальны; Эйнштейн ошибался. Что-нибудь в этом роде?»
Хант оглянулся с перил, на которые он опирался. «Ну, забавно, что вы упомянули Эйнштейна», — сказал он.
«Вы хотите сказать, что он ошибался?»
«Не совсем неправильно… но излишне сложно, как планетарные орбиты Птолемея. Все это работает намного проще и по-прежнему согласуется с теми же экспериментальными результатами, если вы берете скорость, которая имеет значение, не как скорость относительно наблюдателя вообще, а как скорость относительно пересекаемого гравитационного поля. Искажения пространства, которые Эйнштейн был вынужден постулировать, оказываются просто компенсациями за нарушение закона обратных квадратов на высоких скоростях, вызванное конечной скоростью распространения гравитации. Если вы это учтете, то практически все в теории относительности можно вывести классическими методами».
Джина уставилась на него, словно не в силах решить, шутит он или говорит серьезно. «Ты хочешь сказать, что все это пропустили?»
«Да», — ответил Хант, кивнув. «Возьмем, к примеру, историю с перигелием Меркурия. Вы знаете об этом?»
«Я думал, что ответ Эйнштейна работает, а ответ Ньютона — нет».
«Так же поступают и большинство людей», — согласился Хант. Он отвернулся и фыркнул. «Но весь престиж и деньги практически за последний век пришли к созданию более впечатляющих гаджетов, а не к изучению основ физики. Знаете, что обнаружил VISAR, просматривая старые европейские архивы?»
"Что?"
«Та же формула, которую Эйнштейн получил через риманову геометрию и гравитационные тензоры, была выведена классическим способом немцем по имени Пауль Гербер в 1898 году, когда Эйнштейну было девять лет. Она была там все время, но все ее упускали».
Вишну был домом для нескольких сотен тысяч турийцев на периоды, которые варьировались от краткосрочных до постоянных. Они жили в сбивающих с толку городских комплексах, которые напоминали их лабиринтные города на родине, среди имитаций внешних перспектив под искусственным небом и в изолированных местах, наслаждаясь особенностями различных ландшафтов, скопированных и придуманных. Жизнь на борту корабля сочетала в себе все функции полной социальной и профессиональной инфраструктуры. Все это, как начал понимать Хант, было скорее сложной, мобильной космической колонией, чем чем-либо, что на Земле традиционно считалось средством передвижения.
«Это тип судна, который обычно отправляется для исследования локальных регионов Галактики», — подтвердил VISAR. «Он может провести несколько лет в недавно обнаруженной планетной системе».
Очевидно, тюрийцы любили брать с собой удобства.
Хант и Джина сидели на валуне на травянистом склоне с видом на озеро с отчетливо изогнутой поверхностью. На нем были лодки, разбросанные среди нескольких островов, а на противоположном берегу — сложная композиция террасной архитектуры, которая поднималась к «небу». Небо было бледно-голубым, как в Тьюриене. Кусты вокруг, где они сидели, имели широкие, клиновидные, фиолетовые листья, которые раскрывались и складывались, как веера. По данным VISAR, они могли сбрасывать корни и мигрировать вниз по склону на луковичных ложноножках, если почва становилась слишком сухой.
«Как бы вы их классифицировали?» — размышляла Джина. «Если животные двигаются, а растения нет, то кто они?»
«Почему важно, как вы их называете?» — сказал Хант. «Когда у людей возникают проблемы с такими вопросами, это обычно происходит потому, что они пытаются подогнать реальность под что-то из своего набора стандартных ярлыков. Им лучше подумать о том, чтобы переписать ярлыки».
Некоторое время они молча созерцали пейзаж.
«Забавно, как работает эволюция», — сказала Джина. «Совершенно случайные факторы могут направить все в совершенно новом направлении — те, которые действуют на высоком уровне, я имею в виду, не только генетическую мутацию. Около девяноста пяти процентов всех видов должны были быть уничтожены в результате массового вымирания, которое произошло около двухсот миллионов лет назад. Оно не благоприятствовало какому-либо конкретному виду животных: большому или маленькому, морскому или наземному, сложному или простому, или чему-то подобному. Ничто не может адаптироваться к катастрофам такого масштаба. Так что выжившие были просто пятью счастливыми процентами. Целые семьи исчезали без какой-либо особой причины, а те немногие, что остались, впоследствии определили весь образ жизни». Она посмотрела на Ханта, как будто прося его подтвердить это.
«Я не слишком много знаю об этой стороне дела», — сказал он. «Крис Дэнчеккер — тот, с кем тебе следует поговорить». Он встал и протянул ей руку. «Кстати, нам пора возвращаться. Пора тебе познакомиться с остальными членами команды».
Они спустились к берегу озера, где тропа привела их к транзитному конвейеру. Вскоре их снова повезли через эшерианский лабиринт, и вскоре они прибыли в терранскую секцию. Когда они пересекали столовую, Хант заметил, что настенный экран, который ранее показывал вид снаружи, был пуст. Он знал, что волна напряжения, окружающая ганимейское судно, отсекала его от электромагнитных сигналов, включая свет, когда оно находилось под полным гравитационным приводом.
«ВИЗАР», — сказал он вслух, чтобы Джина могла услышать. «Корабль уже в пути?»
«С чуть меньше пятнадцати минут назад», — подтвердила машина. Что было бы типично для ганимского способа ведения дел: никакой суеты или церемоний; никаких официальных объявлений.
«И где мы сейчас?» — спросил Хант.
«Почти пересекли орбиту Марса».
Поэтому Хант решил, что ЮНСА может отказаться от всех своих проектов на ближайшие пятьдесят лет.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
В одиноком месте высоко среди вершин Дикого Ринджуссина Тракс подошел к большой плоской скале, где тропа разделялась. Монах парил в воздухе над скалой, погруженный в свои медитации. На его поясе была пурпурно-спиральная эмблема, представляющая плащ ночного бога Ниеру. Тракс слышал, что в качестве упражнения по обучению привлечению и езде по потокам адепты поддерживали себя потоками, которые они сами создавали молитвой. Он подождал несколько часов, пока монах не спустился обратно на скалу и не посмотрел на него.
«На что ты смотришь?» — спросил его Тракс.
«Я размышляю о мире», — ответил монах.
Тракс повернулся и оглянулся на долину, по которой он поднялся, с ее видом бесплодных склонов, разбитых скал и запустения. «Не так уж много мира можно увидеть отсюда», — прокомментировал он. «Значит ли это, что твой мир находится внутри?»
«Внутри и снаружи. Ибо потоки, приносящие видения Гиперии, говорят в разуме; однако они текут из-за пределов Варота. Таким образом, Гиперия одновременно находится и внутри, и снаружи».
«Я тоже ищу Гиперию», — сказал Фракс.
«Зачем тебе это?» — спросил монах.
"Учат, что миссия адептов, которые поднимаются по течениям и покидают Варот, — служить богам в Гиперии. Таково мое призвание".
«А что заставило тебя подумать, что ты найдешь его здесь, в Ринджуссине?»
«Я ищу Учителя, известного как Шинген-Ху, который, как говорят, учит в этих краях».
«Это последнее место, куда вам следует приходить в поисках Сингэн-Ху», — сказал монах.
Тракс задумался над этим утверждением. «Тогда мои поиски окончены», — наконец ответил он. «Это значит, что он должен быть здесь. Очевидно, его можно найти в последнем месте, где я стал бы его искать, так как зачем мне продолжать искать его после того, как я его нашел?»
«Многие приходят в поисках Шинген-Ху. Большинство из них — глупцы. Но я вижу, что ты не глупец», — сказал монах.
«Итак, можешь ли ты сказать мне, какой путь мне выбрать?» — спросил Тракс.
"Я могу."
«Тогда говори».
«Один путь ведет к верной смерти. Чтобы узнать больше, нужно сначала задать правильный вопрос».
Тракс ожидал, что ему придется давать ответы. Но необходимость придумать вопрос сама по себе придала вещам иной оттенок. Он выглядел озадаченным, переводя взгляд с одной на другую из двух троп, вьющихся по обе стороны скалы.
Затем он сказал: «Но смерть в конце концов неизбежна, какой бы путь мы ни выбрали. Какой же путь я должен выбрать, чтобы достичь наибольшего смысла на этом пути?»
«Как вы определяете, что имеет смысл?» — спросил монах.
«Пусть судьей будет Шинген-Ху», — ответил Тракс.
«Мы переживаем тревожные времена. Потоки, которые когда-то мерцали и сверкали в ночном небе, стали редкими и слабыми. Многие приходят учиться, но немногие будут ездить. Почему, странник, Шинген-Ху должен выбрать тебя?»
«Пусть Сингэн-Ху снова будет судьей. Я не могу назвать его причины. Только свои».
Монах кивнул и, казалось, был удовлетворен. «Ты пришел служить, а не требовать», — произнес он, слезая со скалы. «Следуй за мной. Я отведу тебя в Шинген-Ху».
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Остальные ушли заниматься различными делами, оставив Ханта и Джину вместе за обеденным столом. Они все договорились встретиться позже в столовой, чтобы выпить по стаканчику на ночь, или два, или, может быть, несколько.
Джина уставилась на свою чашку кофе и неосознанно слегка начертила пальцем на столешнице вопросительный знак. «Правда ли, что некоторые животные на Евлене имеют странное сходство с теми, что встречаются в мифологии Земли?» — спросила она после долгого молчания.
Хант наблюдал за ней, думая про себя, что она самая освежающая личность, с которой он сталкивался за долгое время. Дело было не только в том, что ей было любопытно все, что само по себе было привлекательно, и что она старалась узнать что-то о вещах, которые ее интриговали; она делала это, не выставляя это напоказ и не доводя до точки, когда это начинало становиться утомительным. Ее суждение о том, насколько далеко зайти, было правильным, что было одним из первых факторов, делающих людей привлекательными для окружающих. В ходе еды она завоевала признание компании, воздерживаясь от навязывания себя им, слушая объяснения Данчеккера, не потакая им, как студентка, успокаивая Дункана, не выставляя напоказ свою женственность, и избегая провоцирования сопернических настроений у Сэнди. На самом деле, они с Сэнди сразу же поладили, как сестры.
«Знаешь, ты пока еще ни разу не ответил мне той фразой, которую я ожидал», — ответил Хант.
"Серьёзно, я где-то об этом читал. Есть рогатый волк с когтями, который в точности похож на славянскую "кикимору". У другого есть части того, что выглядит как лев, павлин и собака, как иранский "симург". И поверите ли вы, пернатая рептилия с выпученными глазами, практически идентичная всем этим мексиканским резным фигуркам?"
«Римский католицизм стал символом ирландского национализма. Святой Патрик принес христианство».
«Вы имеете в виду оригинал?»
«Что-то гораздо более близкое к этому, во всяком случае. И оно процветало, потому что соответствовало обычаям местной культуры. Оно распространилось оттуда через Шотландию и Англию в северную Европу. Но затем оно столкнулось с институционализированной еврейской подделкой, продвигавшейся на север, и оно было уничтожено. Первая папская миссия достигла Англии только через сто шестьдесят пять лет после смерти Патрика».
«Откуда вы все это знаете?»
«Моя родня по материнской линии родом из Вексфорда. Я езжу туда на каникулы и даже жил там некоторое время».
«Когда умер Патрик?» — спросил Хант, осознав, что на самом деле не имеет ни малейшего представления.
«В пятом веке. Вероятно, он родился в Уэльсе и был переправлен пиратами».
«Значит, мы говорим о времени, которое было задолго до этого».
«О да. В плане литературы и образования они не имели себе равных в Западной Европе задолго до того, как Цезарь пересек Ла-Манш».
«Дай-ка подумать, это знает каждый английский школьник. Пятьдесят пятый год до нашей эры, да?»
«Правильно. Их раса была уникальной, произошедшей от смеси кельтов и докельтской расы с восточного Средиземноморья». Джина посмотрела через комнату и улыбнулась про себя. «Это было совсем не то репрессивное явление, о котором люди были вынуждены думать позже, знаете ли. Это была очень земная, жизнерадостная, жизнелюбивая культура».
«Каким образом?» — спросил Хант.
«Начнем с того, как обращались с женщинами. Они были совершенно равны, с полными правами собственности — само по себе необычно для того времени. Секс считался здоровой и приятной частью жизни, как и должно быть. Никто не связывал его с грехом».
«Настоящая жизнь Райли, да?» — прокомментировал Хант.
«У них было легкое отношение ко всем личным отношениям. Полигамия была довольно нормальным явлением. И тогда полиандрия тоже была нормой. Так что у вас могла быть череда жен, но у каждой из них могло быть несколько мужей. Но если конкретная пара не складывалась, ее было легко расторгнуть. Вы просто шли в святое место, вставали спиной к спине, говорили нужные слова и проходили десять шагов. Так что дети не были эмоционально калеками, когда им приходилось расти с двумя людьми, ненавидящими друг друга в добровольной тюрьме; но если брак не складывался, они также не были травмированы, потому что у них было так много других опорных точек среди этой сети людей, которые нравились друг другу».
«Мне все это кажется очень цивилизованным», — сказал Хант.
«И именно на этом держалось раннее христианство», — снова сказала Джина. «Так что, возможно, это дает нам представление о том, что оно на самом деле должно было сказать».
Хант несколько секунд наблюдал за отсутствующим выражением лица Джины, а затем нагло ухмыльнулся. «О, я понимаю, откуда ты исходишь», — поддразнил он. «Это вообще не имеет никакого отношения к гуманистическим философиям. Тебе просто нравится мысль о том, что у тебя есть цепочка мужчин, из которых можно выбирать».
«Ну, почему все веселье должно достаться мужчинам?» — парировала она, не желая, чтобы ее заставляли защищаться.
«Ага! Появляется настоящая Джина».
«Я просто излагаю принцип».
«Что в этом плохого? Разве женщины не фантазируют?»
«Конечно, они это делают». Она поймала его взгляд и озорно улыбнулась. «И да, кто знает? Может быть, однажды, если ты расскажешь мне о своих, я расскажу тебе о своих».
Хант рассмеялся и взял свою чашку с кофе. Он допил содержимое и позволил тишине опустить занавес над темой. «Как у нас дела со временем?» — спросил он, ставя чашку на стол. «Кто-нибудь еще будет в баре?»
Джина взглянула на часы. «Еще немного рановато. Что еще можно посмотреть на корабле?»
«О, я думаю, мне надоело, что меня таскают туда-сюда на один день. Знаешь, я действительно плохой турист».
«Это очень плохо. Я не могу дождаться, чтобы увидеть Евлен. Просто представьте себе, настоящая, настоящая, инопланетная планета. И мы будем там завтра. Я все еще не совсем от всего этого отошел».
Хант задумчиво посмотрел на нее. «Может, нам не придется заставлять тебя ждать так долго», — сказал он.
Джина выглядела озадаченной. «Почему? О чем ты говоришь?»
«То, что вы только что сказали, натолкнуло меня на мысль… VISAR, есть ли поблизости какие-нибудь сцепки?»
«Их целый ряд, справа от двери, через которую вы вошли», — ответил ВИСАР.
«Сейчас есть двое свободных?»
«Что ты делаешь?» — пробормотала Джина.
«Подожди, и ты увидишь».
«Много», — ответил ВИСАР.
Хант встал. «Давай», — сказал он Джине. «Ты еще не видела и половины сообщений Ганима. Это будет самое быстрое межзвездное путешествие, о котором ты когда-либо мечтала. Я гарантирую это».
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Комната представляла собой просто кабинку, ее основной мебелью было что-то вроде кресла-реклайнера, обитого красным, с несколькими панелями из того, что выглядело как разноцветный кристаллический материал, сверху и по обе стороны от вогнутой опоры, где должна была находиться голова жильца. На стене позади располагалось оборудование и арматура незнакомой конструкции.
Джина окинула взглядом интерьер. «Я так понимаю, это способ подключения к сети виртуальных путешествий Туриена», — предположила она.
«Верно», — сказал Хант. Он постучал по диску коммуникатора, прикрепленному за ухом. «Этот гаджет, который вам дали, когда вы поднялись на борт, — это просто двусторонняя аудиовизуальная связь с VISAR — вифон, который идет прямо в вашу голову, а не через экраны и органы чувств. Но это полный набор».
«Что они называют полной нейронной стимуляцией?»
«Вместо того, чтобы вам приходилось идти и нести свои чувства туда, где находится информация, это доставляет информацию к вашим чувствам — при условии, что место, куда вы хотите «отправиться», подключено к датчикам для системы. Это не слишком хорошо сработает для Таймс-сквер или середины Гоби. Кроме того, это перехватывает двигательные и речевые сигналы из вашего мозга и генерирует обратную связь, которую вы бы испытывали, перемещаясь и взаимодействуя там».
Джина кивнула, но все еще выглядела неуверенной. Через несколько секунд она сказала: «И вся эта двусторонняя передача информации происходит мгновенно через то же самое — как вы это называете, «измерение»?»
«Я-пространство».
«Вот именно… через него проходит этот корабль, чтобы добраться до Евлена, верно?»
"Да."
«Хорошо... Но кораблю придется потратить целый день, чтобы выйти за пределы Плутона, прежде чем он сможет использовать i-пространство. Как этот сцепщик может сделать это прямо отсюда? Или как вы можете сделать это из Годдарда, если на то пошло?»
Хант уже кивал. «Порт, достаточно большой, чтобы принять корабль, испортил бы все астрономические таблицы, если бы вы спроецировали его на планетную систему. Так что мгновенные прыжки с планеты на планету исключены. Но для связи это другое дело. Вы можете отправлять информацию на гамма-частотном лазере в микротороид, который может быть сгенерирован на поверхности планет — или на кораблях, таких как этот — без нежелательных побочных эффектов. Тюриенцы используют его для большинства своих повседневных деловых и общественных вызовов — и вам не нужно беспокоиться о том, чтобы выпить воду или подхватить какие-нибудь иностранные микробы. У него много преимуществ».
Джина двинулась вперед и с любопытством коснулась материала кресла. Он был мягким и податливым. Хант наблюдал из дверного проема. «И что мне делать?» — спросила она.
«Просто садитесь. VISAR сделает все остальное».
Джина колебалась мгновение, чувствуя себя немного неловко. Затем она опустилась в кресло, положила ноги на подставку и позволила себе откинуться назад. Теплое, сонное чувство охватило ее, заставив ее голову автоматически откинуться на вогнутую опору, которая также была мягкой. Она чувствовала себя более расслабленной, чем когда-либо. Внутреннее пространство кабинки, казалось, плыло вдали каким-то отстраненным образом. Часть ее разума осознавала, что она думала связно всего несколько минут назад, и что кто-то еще был там по какой-то причине, но она не могла вспомнить, кто или почему, или действительно заботиться. Ничто на самом деле не имело значения.
«Нравится?» Она узнала голос ВИЗАРА.
«Это здорово. Что мне делать — просто лежать и наслаждаться?»
«Сначала нам нужно будет зарегистрировать еще несколько ваших личных мозговых паттернов», — сказал VISAR. «Это займет всего несколько секунд». Когда Джина впервые попробовала диск-коммуникатор, она испытала странную серию ощущений и иллюзий в слухе и зрении. VISAR объяснил, что диапазон и уровни активности в сенсорных частях мозга различаются от человека к человеку, и необходимо настроить систему, чтобы она давала правильные ответы. После установки параметры сохранялись для дальнейшего использования, что делало процесс одноразовым, аналогичным снятию отпечатков пальцев. Предположительно, теперь VISAR нужно было расширить свои записи, чтобы охватить и другие сенсорные центры.
Джина обнаружила, что остро ощущает давление кресла на свое тело, прикосновение одежды и даже ощущение воздуха, проходящего через ее ноздри при дыхании. Она могла чувствовать собственные пульсы по всему телу, а затем странное покалывание, распространяющееся по ее позвоночнику. VISAR экспериментировал с ее чувством осязания, упражняя ее нервную систему через ее диапазон реакций и считывая нейронную активность.
Она почувствовала, как содрогается в спазмах, а затем поняла, что вообще не двигается; ощущение было вызвано быстрыми изменениями чувствительности, происходящими по всей ее коже. Она чувствовала жар, затем холод, затем зуд, затем покалывание и, наконец, онемение. Сладкий, кислый, горький, затем снова сладкий вкус приходил и уходил во рту; ее нос ощущал последовательность запахов... И внезапно она снова полностью проснулась и была начеку, и все было нормально.
«Вот и все», — сообщил ей ВИСАР. «Какого стоматолога вы бы хотели видеть?»
Джина была слишком заинтригована происходящим, чтобы ответить, но пока она ждала, ее бровь наморщилась в недоумении. Казалось, ничего особенного не происходило.
Она села и увидела, что Хант все еще стоит в дверном проеме, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди и с любопытством наблюдая за ней со странной улыбкой на губах.
«Могу ли я теперь встать?» — спросила она его.
"Конечно."
Она поставила ноги на пол, села прямо и осторожно встала, не совсем понимая, чего ожидать. Ничего не изменилось. Все было нормально.
«И что случилось?» — неуверенно спросила она. «Техническая заминка?»
«Ты так думаешь, а?»
«Вы хотите сказать, что это сработало?»
«Thurien engineering works. Это то, о чем вам никогда не придется беспокоиться».
«Но… мы все еще на корабле. Я думал, мы должны были ехать в Евлен».
«Нет. Ты уже впадаешь в иллюзию. Виртуальное путешествие, помнишь? Ты знал, что на самом деле никуда не попадешь».
Джина приложила руку ко лбу и покачала головой. «Ладно. Давайте не будем придираться к словам. Вы понимаете, о чем я. Я думала, что сенсорная информация от Евлена должна была поступать ко мне».
«VISAR, дай нам предварительный просмотр», — приказал Хант.
Джина и Хант тут же оказались в широком круглом пространстве, похожем на галерею, с видом на центральную область внизу. Там были фигуры, ходившие туда-сюда, некоторые из них были людьми, некоторые — ганимцами. Пока Джина смотрела, небольшая группа, состоящая из двух ганимцев, окруженных полудюжиной или более людей, которые жестикулировали и, казалось, говорили все одновременно, прошла рядом. Хотя разговор, по-видимому, велся на инопланетном языке, обрывки, которые доносились, были преобразованы в английский.
«…тысячи из них, которым нечего делать. Их надо развлекать. Нужно что-то организовать».
«Почему они не могут научиться развлекать себя сами?» — спросил один из ганимцев, и голос его звучал обеспокоенно.
«Их всегда развлекали. Это их право!»
Джина недоверчиво посмотрела на Ханта. Он ухмыльнулся ей в ответ, явно наслаждаясь происходящим. «Давайте прогуляемся», — предложил он и повел нас к перилам на краю галереи. У Джины в голове было слишком много смятения, чтобы она могла что-то сделать, кроме как механически следовать за ним.
Они смотрели вниз на конкорс из разных уровней и частично закрытых пространств, где стояли или сидели, ходили и занимались своими делами другие фигуры. Конкорс, казалось, соединялся с другими пространствами за его пределами и имел пешеходные аллеи, входящие с нескольких направлений. Архитектура была необычной, с щедрым использованием кривизны и асимметричных разделов пространства, которые смешивали странные представления об эстетике и орнаментации с тем, что было явно функциональным назначением. Первой мыслью Джины, когда она начала приходить в себя, был терминал аэропорта, вдохновленный мавританским стилем. Все это было определенно очень футуристичным и, несомненно, чуждым... но оно держалось аккуратно на определенных плоскостях, не нападая на глаз ничем, напоминающим геометрический хаос космического корабля Туриен.
Но пока она продолжала смотреть, один загадочный аспект всего этого зафиксировал себя. Для того, что должно было быть проблеском развитой, технологически развитой культуры, все это было довольно потрепанным. Отделка на тщательно стилизованных формах и поверхностях была тусклой и невообразимой, с общим видом износа, небрежности и усталости. Были светильники, которые не работали, панели отсутствовали на одной из стен, а на дальней стороне целая, частично разобранная секция, закрытая барьерами, с машинами, которые выглядели как роботы для обслуживания, стоящие без дела.
Хант указал рукой направление, и они начали идти по галерее к ряду низких арок на ее внешнем крае. Фигуры вокруг них прошли мимо, не обращая внимания. Джине пришлось напомнить себе, что она просто воспринимает то, что происходит в отдаленном месте; люди, которые на самом деле там были, не знали о ее «присутствии».
За арками находилось полукруглое, оконное пространство, своего рода обеденный зал с сиденьями и столами на нескольких ярусах. Опять же, окружение было простым и утилитарным. Фигуры, человеческие и ганимейские, не обратили внимания, когда Хант и Джина спустились по ступенчатому проходу к чистой области вдоль оконной стены, которая оказалась сплошным стеклянным пространством. Именно тогда Джина поняла, что небо не голубое, а светло-зеленое, со странными, завивающимися, похожими на листы облаками полосатого оранжевого цвета.
Город под бледно-зеленым небом простирался вдаль и под ними волнами взаимосвязанных башен, террас и груд архитектуры, которые поначалу не поддавались пониманию. Но затем Джина заметила, что у одного из мостов поблизости не хватало двух центральных пролетов; башня за ней показывала дневной свет через свои окна и, казалось, была заброшенной оболочкой; под ними террасная крыша имела несколько снятых секций и была открыта стихиям.
Наконец она снова посмотрела на Ханта.
«Теперь веришь?» Он небрежно махнул рукой. «Шибан, один из главных мегаполисов Евлена».
Джина двинулась вперед, чтобы охватить взглядом большую часть вида, и увидела через щель между двумя сооружениями высокую обтекаемую фигуру, стоящую вертикально на том, что казалось открытым пространством, возможно, за краем города. Хотя нижняя часть была скрыта, она видела достаточно фотографий, чтобы узнать ее. «Разве это не Шапирон?» — спросила она, указывая движением головы. Это был ганимейский космический корабль с древней Минервы. Если уж на то пошло, нос все еще был немного ниже уровня, с которого они смотрели, — а Шапирон возвышался почти на полмили.
«Шибан — это то место, где сейчас стоит Шапирон», — ответил Хант. «Это место называется Гирбейн, к западу от города. Место, где мы находимся, — это Центр планетарного управления Гарута. Раньше он был центром управления этим регионом Джевлен. Мы не можем пойти дальше, не прибегнув к тотальной симуляции, потому что это единственная часть, которую тюрьенцы адаптировали для VISAR-Джевлена, управлялась JEVEX, у которого была немного другая проводка датчиков. Но в любом случае, добро пожаловать в другой мир. Что вы думаете?»
Джина снова уставилась наружу. Она потерла лоб костяшкой пальца и покачала головой, затем снова посмотрела на Ханта. «Нет... это все еще не имеет никакого смысла. Как я могу видеть Евлена через VISAR, если я не подключена к VISAR?»
Странная улыбка, которая так и не сошла с лица Ханта, стала шире. «А ты нет?»
«Ну, нет… Я встала со стула и поговорила с тобой. Ой, Вик, перестань на меня так смотреть. Расскажи мне, что происходит».
И затем, так же внезапно, как и прежде, она снова оказалась внутри отсека на звездолете Туриена, а Хант стоял напротив нее из дверного проема, точно так же, как они стояли до перехода.
«Все просто», — сказал ей Хант. «Если VISAR может заставить нас думать, что мы ходим по Евлену, он с такой же легкостью может заставить нас думать, что мы стоим здесь, на корабле».
Потребовалось несколько секунд, чтобы до нее дошел смысл его слов. «Ты шутишь!» Джина недоверчиво выдохнула. Хант покачал головой. Она провела пальцем на пробу по краю дверной рамы. Он был прохладным, твердым и прочным. В одном месте даже был заусенец, где что-то поцарапало его.
«Протяни руку», — сказала Джина. Хант повиновался. Она провела пальцем по его руке и провела им по ладони. Она была теплой и мясистой, каждая линия и морщинка на коже были отчетливо различимы. «Это сверхъестественно», — прошептала она.
«Неплохо», — согласился Хант. «То, что вы видели минуту назад, — это то, что происходит в части Шибана в данный момент. Эти люди действительно там. VISAR очень хорош в реализме». Хант указал на пятно на своей руке. «У вас даже есть пятно на рукаве, где вы потерли локоть о пепел, упавший на стол, когда мы были в кафетерии».
Джина посмотрела на рукав зеленого свитера, который она носила, и смахнула серое пятно другой рукой. Конечно, большая часть его смахнулась, оставив едва заметное пятно, как это сделал бы настоящий пепел на настоящем рукаве.
Хант рассмеялся. «Есть более простой способ. В этом мире ты можешь делать все, что захочешь. ВИЗАР, почисти рукав». Оставшееся обесцвечивание исчезло, не оставив и следа. «Или поменяй все, если тебе не нравится. ВИЗАР, как насчет красного свитера?» Свитер Джины тут же изменился на насыщенный рубиново-красный.
Она ахнула. «Это правда! Это все происходит у меня в голове? Я на самом деле не стою здесь? Так тебя тоже здесь нет?»
«Конечно, нет. Я тоже у тебя в голове. Значит, я должен быть подключен через другой соединитель, как и ты».
Джина пыталась понять смысл этого, но в конце концов запнулась и решительно покачала головой. «Это бесполезно. Я не могу в это поверить. Докажи это».
«Я не могу. Попроси VISAR».
«ВИЗАР. Докажи это».
И в тот же миг она снова оказалась в кресле, удобно и комфортно, как будто никогда из него и не вставала.
«Voilé», — объявила компания VISAR, умудрившись прозвучать весьма гордо.
Когда смятение Джины утихло, она напомнила себе, что она так и не встала. Она была здесь все это время... или была? Действительно ли она сейчас здесь, или это была очередная конструкция в лабиринте миражей, в который ее завел Хант? Она села со странным чувством дежа вю — только на этот раз Хант не стоял, наблюдая из дверного проема, а дверь была закрыта. Ее свитер снова был зеленым; пятно серого цвета вернулось на ее локоть. Все было так, как должно было быть на самом деле, но не было никакого способа сказать. Если это была очередная иллюзия, она не видела в этом смысла. В любом случае, казалось, у нее не было выбора, кроме как пойти дальше. Она смочила носовой платок и стерла пятно с рукава.
«Где Вик?» — спросила она вслух.
«Следующая дверь, справа».
Джина встала и пошла к двери. Она открыла ее, вышла в коридор и заглянула в соседнюю кабинку. Хант отдыхал в кресле, неподвижный, с закрытыми глазами.
«Теперь ты счастлива?» — спросил ее ВИСАР.
Ладно, для нее это было достаточно хорошо. «Убеждена, во всяком случае», — признала она.
«Никогда не говорите, что я не оправдываю ваших денег».
Хант открыл глаза и сел. «Здорово, а?» — сказал он Джине. «Только подумай, ты могла бы отправиться куда угодно в мир-системе Туриен прямо сейчас, если бы захотела. Представь, сколько это сэкономит им за год на автобусных билетах».
«Сейчас вам нужно беспокоиться только о том, как вернуться в зону отдыха», — сказал ВИСАР. «Остальные там, и они спрашивают, где вы».
«Скажите им, что мы уже в пути», — ответил Хант.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Через двенадцать часов после того, как Вишну покинул Землю, он находился в пятистах миллионах миль от средней орбиты Урана.
По внутренним часам большинства пассажиров было раннее утро, и в столовой секции Терран было тише, чем раньше. Джина и четверо из UNSA все еще не спали, занимая пару столов, сдвинутых вместе, где к ним присоединились школьный учитель из Флориды, которого звали Боб, и двое руководителей маркетинга Disney World, Алан и Кит.
«Не было ли чего-то о предке современных лошадей?» — говорил Данкан Уотт Данчеккеру. «У него были полосы, что предполагает, что полосатость могла быть унаследованным потенциалом всех типов лошадей. Так что на самом деле нет такой группы, как зебры? Они все могли быть более тесно связаны с линиями лошадей, чем друг с другом». Они говорили об исследованиях, которые Данчеккер провел на образцах ранних млекопитающих из позднего олигоценового периода Земли, которые были обнаружены в затонувшем ганимейском корабле, найденном на Ганимеде, до появления Шапирона.
«Mesohippus», — добавил Данчеккер. «Да, действительно — что делает его не такой сложной характеристикой, как можно было бы себе представить. Несколько отдельных линий могли бы тогда приобрести полосы независимо, что сделало бы зебр просто реализацией пути развития, общего для всех членов рода Equus. Это становится еще интереснее, если учесть количество хромосом, где наблюдается отчетливая корреляция между…»
Дункан кивнул, сидя со скрещенными на груди руками. Он выглядел немного остекленевшим и, казалось, был доволен тем, что Данчеккер продолжал говорить.
За другим столом сидели учитель Боб и двое руководителей Disney World, увлекавшиеся политикой.
«Возможно, ганимейцы инстинктивно являются тем, во что социалистические идеалисты пытаются превратить людей», — сказал Боб. «Но поскольку для ганимейцев это естественно, никому не нужно пытаться сделать из них то, чем они не являются. Так что это работает».
«Он прав», — заявил Эл, поворачиваясь к Киту. «Мы — конкурентный вид, и конкурентная экономическая система соответствует нашей природе. Нравится вам эта мысль или нет, мы работаем ради того, что получим мы, а не кто-то другой. Таковы люди. Единственный способ изменить их — это применить силу. И людям это не нравится. Вот почему все эти причудливые идеи о формировании человеческой природы не работают. Они не могут работать».
Сэнди откинулась на спинку сиденья и зевнула. «У меня только что было три суматошных дня, которые, я думаю, настигли меня», — объявила она. «Извините, но я буду первой, кто прервет вечеринку. Так что увидимся с вами завтра, где угодно. По ту сторону Плутона, я полагаю».
«Да, отдохни немного», — сказал Данчеккер. «Мне тоже стоит, если на то пошло. Ты, конечно, был занят. Мы не особо тебя предупредили».
«Не забудь про тот чип, который ты просила меня одолжить», — напомнила ей Джина, вставая.
«Если хочешь зайти в мою комнату, я отдам ее тебе сейчас», — сказал Сэнди.
«Что это за чип?» — спросил Хант, отвлекаясь от разговора Дэнчеккера и Дункана.
«Некоторые треки еврейской музыки, которые я собрал вместе, — сказал Сэнди. — Некоторые из них действительно дикие».
«Вик любит музыку», — сказала Джина, вставая. «Я не знаю, соответствует ли то, о чем ты говоришь, его стилю. Это была партитура Бетховена, которую ты повесил на стену у себя дома, не так ли, Вик?»
«Наблюдательный», — похвалил Хант. Он отпил глоток напитка. «А вы знали, что у его собаки деревянная нога?»
Джина посмотрела на нас. «Чей?»
«Бетховен. Вот откуда он черпал вдохновение — когда оно проходило через комнату». Он поднял руку, чтобы дирижировать воображаемым оркестром. «Дах-дах-дах-дах… Дах-дах-дах-дах. Видишь?»
Джина покачала головой, безнадежно улыбаясь. «Все англичане сумасшедшие? Или ты брала уроки?»
«Ну, пошли», — пробормотал Сэнди. «У них уже все прошло, время безумия».
«Нет, но вам придется над этим поработать», — сказал Хант. Он помахал им обоим рукой и ухмыльнулся. «Тогда увидимся за завтраком». Остальные члены группы добавили хором пожеланий спокойной ночи.
Джина и Сэнди вышли из комнаты и направились к домикам. «Парни и алкоголь», — сказала Джина. «Я не хотела остаться в таком меньшинстве».
«Мне знакомо это чувство», — согласился Сэнди.
«Мы превращаемся в старых дев, Сэнди?» — в шутку спросила Джина. «Шесть мужчин там сзади, и две девушки уходят вместе. Возможно, мы действительно так плохи, как нам говорят».
«Ты говоришь за себя. Я имел в виду то, что сказал: я измотан».
«Дункан на тебя посмотрел».
"Я знаю."
«Не в твоем вкусе?»
«О, Дункан в порядке. Мы знаем друг друга с Хьюстона. Но ты же знаешь, что говорят о том, что нужно отделять сложную сторону жизни от работы. Я думаю, это хороший совет».
Они достигли двери каюты Сэнди, которую она открыла негласной командой VISAR. Внутри она взяла портфель, поставила его на верх бюро и достала плоскую коробку, какую используют для хранения чипов. «Как насчет кофе перед уходом?» — спросила она Джину.
«Почему бы и нет? Сделай черный, без сахара».
«Что-нибудь еще в дополнение?»
«Угу. Ужин меня почти сыт».
Сэнди попросила у VISAR два кофе. «А, вот тот, о котором я говорила», — сказала она, протягивая Джине одну из капсул из коробки. «У меня есть еще один с некоторыми их классическими вещами, но, по-моему, его здесь нет. Должно быть, я оставила его дома. В любом случае, это немного странно».
«Спасибо. Все будет в порядке». Джина положила капсулу в мешочек в своем
ее ~'rtI~' di'peii~c~ intlic i~itHiye ji &.i ~ nd
U\\O IiitI~ сдвинул 0(0 OiiU) на unuilteitep. '~,liilc 11\ 55 5'
Положив портфель на место, Джина взяла кружки и отнесла их к столу в гостиной, где устроилась в одном из кресел. Сэнди последовала за ней несколько мгновений спустя.
«Ну, а как насчет романтической стороны твоей жизни?» — спросила Сэнди, садясь на другой стул. «Или писатели всегда слишком заняты, чтобы иметь ее?»
«О, время от времени, когда это хочет случиться. Но ничего…»
«Запутывание?»
«Правильно. Я тоже не хочу, чтобы осложнения мешали моей работе. Но у меня работа и жизнь имеют тенденцию становиться одним и тем же».
Сэнди попробовала свой кофе. «Неплохо». Она подняла глаза. «Вы когда-нибудь были женаты?»
«Однажды, некоторое время назад — около четырех лет. Мы жили в Калифорнии. Но это не сработало».
«Что случилось? Ты видела, как тебя влечет к забвению на улице Домашнего быта?» Сэнди бросила на Джину критический взгляд поверх кружки. «Как-то не могу представить, чтобы ты носила пироги на садовые вечеринки или продавала пластиковые контейнеры».
Джина отстраненно улыбнулась. «На самом деле, все было наоборот. Ларри был из тех парней, которые хотели везде побывать, все успеть. Знаете, постоянно встречаться с новыми людьми, быть душой любой компании. Все было хорошо, пока я соглашалась быть его соучастником. Проблема была в том, что у меня не оставалось места, чтобы завести себе кого-то своего».
«Тебе следовало бы познакомить его со мной», — сказала Сэнди. Она сделала жест свободной рукой, чтобы указать на себя. «В каком-то смысле приятно работать в окружении ученых и всяких других умных парней, но среди них невероятно много ботаников. Знаете, они думают, что стояк — это какая-то квантовая частица».
Джине пришлось сдержать крик смеха. «Вик, правда, не выглядит так», — прокомментировала она.
«Он исключение. Теперь я мог бы пойти на него. Может быть, это акцент. Но, как я уже сказал, это не то, что нужно делать. В любом случае, он связался с кем-то, когда мы были в Хьюстоне, до того, как подразделение переехало в округ Колумбия, и теперь он тоже любит, чтобы его дневное время было простым».
«Вы, э-э, не производите впечатления олицетворения беспристрастной, интеллектуальной науки», — сказала Джина.
«Дай мне передышку. Я провел полтора года в ледяной яме на Ганимеде. Этого времени нужно наверстать. Вик как-то сказал, что не хочет стареть, и будет много сожалений о том, что упустил возможность. Я с ним согласен».
Джина, наблюдая, как прямые темно-каштановые волосы Сэнди упали на ее лицо, когда она наклонилась вперед, чтобы снова взять свою чашку, заметила четко очерченные черты и длинные линии ног, одетых в джинсы. Сэнди была из тех девушек, о которых мужчины говорили, что она излучает сексуальную привлекательность, не будучи особенно красивой, решила Джина. Умная, авантюрная и раскованная. Определенно тип Ларри.
Сэнди подняла глаза. «В любом случае, ученые должны быть любопытными, не так ли? Как журналисты. Разве не в этом суть их работы?»
«Думаю, да», — согласилась Джина.
Вернувшись в свою каюту, Джина обнаружила, что она беспокойна и не склонна ко сну, несмотря на то, что она бодрствовала. Таясь чуть ниже уровня сознания, что-то, что она не могла точно определить, беспокоило ее, что-то, требующее внимания, вычлененное из потока событий и переживаний дня. Она пошла в ванную и почистила зубы, пока боролась с этой проблемой.
Это было как-то связано с VISAR. А точнее, это было как-то связано с тем, как VISAR был разработан для функционирования. Вернувшись в спальню, все еще полностью одетая, она подперла себя парой подушек и уставилась на картину заснеженной горной сцены из какого-то мира на дальней стене комнаты.
Часть комплекса PAC на Евлене, которую она «посетила» с Хантом ранее вечером, содержала такие объекты, как украшения и картины на стенах кафетерия, откуда они видели Шапьерон, и некоторые инструменты, стоящие у стены в галерее снаружи. Что бы произошло, спросила она Ханта, если бы она попыталась «переместить» один из этих объектов в другое место? Он сказал, что VISAR заставит ее пережить действие в точности. В таком случае, спросила она, где она найдет его, когда они физически прибудут в Евлен завтра? Очевидно, там, где он был изначально, ответил Хант, поскольку объект никогда бы на самом деле не был перемещен.
Это ее беспокоило. Она также вспомнила заусенец, который она почувствовала на краю двери в кабину сцепщика, и историю с сигаретным пеплом на рукаве. Все это ее беспокоило. Она встала с кровати, вернулась в гостиную, чтобы взять чашку горячего шоколада у автоповара, и попыталась понять, почему.
Если судить по терранским представлениям о том, что составляет достойную отдачу за затраты и усилия, все это казалось бессмысленным упражнением в замысловатом абсурде. Более того: обман, который путал синтез с реальностью, оставляя получателя распутывать полученное слияние, которое оставалось бы запечатленным в памяти. Но турийцы могли обращаться с этим естественно, без конфликтов или противоречий. Действительно, для них, таким образом, который ни один человек не мог бы по-настоящему почувствовать или понять, захват действительности был крайне важен, и степень, в которой система не могла этого сделать, составляла обман. Отсюда их необычайная одержимость уровнями детализации, которые для людей не служили бы никакой значимой цели и не имели бы смысла.
И теперь она почувствовала, что приближается к тому, что ее тревожило.
Да, туриены были добрыми, неагрессивными и рациональными, и это было очень мило; но это также не имело значения. Менее обнадеживающим, поняла она, было то, что она увидела полную чуждость внутренней работы ума туриенов. Такие профессионалы, как Хант и Данчеккер, были слишком близко слишком долго и были слишком взволнованы технологией, чтобы увидеть ее. Или, возможно, они забыли.
Какой же хаос мог быть нанесен коллективной психике целой расы, на протяжении тысяч лет подвергавшейся манипуляции сознанием, по сути чуждой ее природе?
Она повернулась и уставилась на дверь, несколько секунд не зная, что именно она собирается делать. Затем, приняв решение, она снова вышла из каюты и вернулась в отсеки, содержащие нейронные соединители Туриена.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Знакомое чувство тепла и расслабления охватило ее, когда она откинулась в кресле, а неосязаемые пальцы ВИСАРа взяли под контроль ее чувства.
«Расскажи мне еще раз, как работают эти протоколы Туриена о конфиденциальности», — мысленно обратилась она к машине. «Что мешает тебе пойти глубже, чем просто получить доступ к сенсорным данным, и извлечь из моей головы все, что ты хочешь?»
«Правила программирования встроены в систему», — ответил VISAR. «Они ограничивают мои операции обработкой и передачей только того, что сознательно направляют пользователи».
«То есть вы не читаете мысли?»
"Нет."
«Но ты мог бы?»
«Технически да».
«Не думаю, что мне это нравится. Разве эта мысль не беспокоит туринцев?»
«Я не понимаю, почему это должно происходить, как и мысль о том, что хирург может увидеть ваши внутренности органически».
«Нет? Но тогда, я думаю, ты бы не стал. Ты был создан ими, поэтому ты думаешь так же, как они».
«Возможно, так».
«Можно ли нарушать правила?»
«Для отмены директивы мне потребуется особое разрешение пользователя. Таким образом, пользователь всегда контролирует ситуацию. В любом случае, что кто-то может скрывать?»
Джина не смогла сдержать смех. «Разве у людей никогда не бывает мыслей или сторон их натуры в глубине души, которые они пытаются скрыть даже от самих себя?»
«Откуда я могу знать? Если они это делают, то по определению они этого не раскрывают».
Правда? — подумала Джина. Ганимейцы, возможно, способны на такую похвальную самодисциплину, но она сомневалась, что типичный человек на это способен. «Были ли евленцы столь же разумны и сдержанны в использовании JEVEX?» — спросила она.
«Я подозреваю, что нет», — ответил ВИСАР.
«Итак, что ты умеешь, VISAR? Я хочу знать, на что способна эта система».
«Я могу отвезти тебя куда угодно. В любое место среди тысяч миров Туриена, естественных и искусственных, разбросанных на десятки световых лет».
«А как насчет самого Туриена?»
На этот раз не было никаких предварительных сенсорных нарушений. Джина оказалась на краю террасного водного сада около вершины огромной башни. Вид внизу представлял собой каскад уровней и валов, спадающих и разворачивающихся на протяжении, должно быть, миль, чтобы смешаться с бросающим вызов разуму слиянием структур, простирающихся до края далекого океана. Вокруг нее было множество фигур, все ганимейцы, идущие и разговаривающие, другие сидели вокруг и ничего не делали. Она чувствовала слабый бриз, и она могла чувствовать запах цветов у бассейнов и водопадов. В небе были летающие машины.
«Враникс», — сообщил ей ВИСАР. «Один из старейших городов Тюриенса».
Внезапный переход заставил Джину почувствовать себя карликом по сравнению с масштабом всего происходящего. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы приспособиться. «Вот так оно и есть на самом деле, прямо сейчас?» — сказала она. «Эти люди действительно там?»
«Они есть», — подтвердил VISAR. «Но поскольку они не связаны с системой на нейронном уровне, вы не можете с ними взаимодействовать. Вы просто воспринимаете то, что есть на самом деле. Это называется Актуальным Режимом».
«Что еще есть?»
«Интерактивный режим. Вы находитесь в той же обстановке, но на ваше восприятие накладываются визуальные представления других пользователей, физически находящихся в соединителях, расположенных в другом месте. Изображения активируются произвольными сигналами, полученными из речевых и двигательных центров их мозга, поэтому они действуют так, как они хотят. Обратное, конечно, так же верно; то есть они видят вас таким же образом. Следовательно, иллюзия реального присутствия и взаимодействия является полной. Это обычный способ организации общественных и деловых встреч».
«Тогда переключись на это», — сказала Джина.
Пейзаж остался прежним, но распределение фигур изменилось. Большинство исчезло, а другие появились там, где их раньше не было. Общее число, казалось, стало меньше.
«Те другие люди, которых я видела минуту назад, они действительно все еще там?» — спросила Джина.
«Они есть. Я просто удалил их из потока данных в вашу зрительную кору».
«Так кто эти люди, которых я сейчас вижу? Где они?»
«Здесь, там, в разных местах. Это просто люди, которые случайно выбрали это место в данный момент, для какой бы то ни было цели».
Летающие машины все еще были там, заметила Джина. Она задавалась вопросом, как VISAR определил границу между отредактированным передним планом и подлинным фоном.
Затем пара ганимцев, сидевших на соседнем сиденье, встала и подошла. «Надеюсь, мы не самонадеянны, но мы никогда не видели терранца так близко», — сказал мужчина.
Джина заметила, что несколько других фигур осторожно поглядывали на них, стараясь не делать это слишком очевидным. «Нет, все в порядке», — неуверенно ответила Джина.
«Позвольте нам представиться. Меня зовут Морго Ишал. Это моя дочь Джасен. Мы любим встречаться здесь время от времени. Наша семья жила во Враниксе, когда Джасен была маленькой. Это было одно из ее любимых мест».
«Где ты сейчас — если это не грубый вопрос?» — спросила Джина, все еще не приходя в себя от странности происходящего.
«О, теперь я преподаю на другой стороне Тьюриена», — ответил мужчина.
«Я нахожусь на судне, которое вращается вокруг мира, который ближе к Земле, чем Туриен», — сказала Джасен. «Может быть, я смогу показать вам его как-нибудь. Это довольно интересное место. А вы?»
«Я? О, на одном из ваших звездолетов, путешествую с Земли в Евлен».
«Что привело тебя во Враникс?» — спросил Морго. «Видеть терранца в одиночестве — это очень необычно».
«Ничего особенного. Я просто экспериментирую с системой, на самом деле».
«Конечно, я могу накладывать фактические и интерактивные режимы», — вмешался голос VISAR. Фигуры, которые присутствовали изначально, снова появились, смешав «реальные» с виртуальными творениями VISAR, и в мгновение ока Джина потеряла счет, где что.
«Э-э, вы меня извините?» — запинаясь, обратилась Джина к двум ганимийцам. «Мне нужно время, чтобы это осознать. Я все еще привыкаю к этому».
«Ну конечно», — ответил мужчина.
«VISAR, там слишком много народу. Уберите меня от людей». Джина взглянула на Джасен. «Я перезвоню вам по поводу этого визита... И спасибо. Я полагаю, у VISAR есть ваш номер?» Джасен наклонила голову, что, как Джина надеялась, было понимающим кивком.
Затем Джина стояла на бесплодном, каменистом хребте, глядя вниз на огромный кратер расплавленной магмы, тускло-красной и набухшей, угрюмо бурлящей под желтым паром и маслянистым дымом. Она чувствовала жар на своем лице, а удушающий сернистый запах обжигал ее горло. Дальний край был невидим сквозь дымку, а позади нее измученный ландшафт из зубчатых пиков и бездонных трещин исчезал в грядах темных, штормовых облаков.
«Я могу отвезти тебя туда, где ты не сможешь выжить физически», — сказал голос ВИСАР. «Вот рождается новый мир. Жар и пары, которые ты чувствуешь, — это просто для того, чтобы придать вкус. На самом деле ты бы мгновенно задохнулся, зажарился за считанные секунды и был бы раздавлен двумя тоннами веса».
«Это не имеет смысла. Неужели турийцы на самом деле устанавливают датчики в таких местах? Это безумие. Сколько посещений оно получает за тысячу лет?»
«На самом деле, это в значительной степени имитационная интерполяция данных, полученных на большом расстоянии с орбиты».
«Слишком жарко и душно», — произнесла Джина.
Затем она оказалась в море фантастических, размером с гору, скульптур из сияющего белого цвета, возвышающихся и изгибающихся в изящные вершины на фоне бледно-лазурного неба, переходящего в розовый цвет ниже в каждом направлении. «Высеченный ветром океан замороженного метана, температура которого не намного выше абсолютного нуля», — сказал VISAR. «И снова интерполированная реконструкция с помощью инструментов на орбите. Достаточно прохладно?»
«Слишком много. Мои кости холодеют, глядя на это. Но вам вообще не обязательно использовать данные датчиков, не так ли? Это все может быть чистой симуляцией?»
«Конечно, я могу создать для тебя мир. Любой мир».
«Тогда поедем домой. А как насчет Шотландии? Я всегда хотел туда поехать, но так и не поехал. Я представляю ее с горами и озерами, и маленькими деревушками, затерявшимися в долинах».
Она сидела на склоне холма у каменистого ручья, глядя через долину поверх верхушек сосен на зеленые склоны, увенчанные скалистыми бастионами серых скал. С одной стороны крыши и шпиль церкви сгрудились перед водной гладью. Птицы щебетали, насекомые жужжали. Воздух был прохладным и влажным от брызг ручья.
«Это правда?» — спросила Джина, нахмурившись. Этого не может быть, сказала она себе. Шотландия не была подключена к VISAR.
«Нет», — ответил ВИСАР. «Это просто то, что я выдумал — из того, что ты сказал, и из того, что я знаю о Земле. Я же говорил тебе, что могу создать любой мир, какой ты захочешь».
«Слишком современно», — сказала Джина, изучая предложение. «Дорога там построена для автомобилей. Я вижу линии электропередач у домов, а в жестяном сарае стоит трактор». Она могла чувствовать, как ее увлекает новизна всего этого. Возможно, она чувствовала облегчение, вернувшись в привычную ей обстановку. «Если уж мы углубились в вымысел, давайте вернемся немного назад и сделаем его более романтичным», — сказала она. «Может, где-то во времена Красавчика принца Чарли».
«Те времена были не очень романтичными», — заметил ВИСАР. «Большинство людей жили жизнью, опустошенной болезнями, нищетой, невежеством, жестокостью. Три четверти детей умирали до того, как им...»
«О, заткнись, VISAR. Это всего лишь игра. Оставь такие вещи и сделай так, как нам нравится притворяться».
«Ты имеешь в виду вот так?»
Дорога превратилась в неогороженную проезжую часть, а линии электропередач, трактор, антенны связи и прочие признаки двадцать первого века исчезли. Дома стали более простыми, с крышами из соломы и шифера, а стальной пешеходный мост через ручей внизу превратился в арочную конструкцию из грубо отесанного камня. Где-то лаяла собака. Как и было оговорено, все было аккуратно и красиво.
На несколько мгновений Джина была ошеломлена, хотя к этому моменту она уже должна была хорошо представлять, чего ожидать. Она встала, пристально вглядываясь и осознанно перебирая все впечатления, которые сообщали ее чувства. Она чувствовала камешек под своим ботинком и ветку куста рядом с ней, касающуюся ее руки, когда она двигалась. Это было жутко. Ощущение присутствия там было неотличимо от реальности. Ее одежда казалась необычайно тяжелой и обволакивающей. Она посмотрела вниз и увидела, что на ней была шаль и юбка длиной до щиколотки того времени.
Ей снова стало любопытно. «Есть ли какая-то причина, по которой мне не следует оглядываться?» — спросила она.
"Вперед, продолжать."
Она спустилась вдоль ручья к тропе, которая соединялась с проселочной дорогой. Она вела к окраине деревни. Там был небольшой рынок с прилавками и грубыми, деревянными ставнями, магазинами, где продавалось мясо, овощи, молочные продукты, все в изобилии и свежее, ткани и лен, керамика и кастрюли. И там был состав актеров, завершающих сцену, верных по характеру и роли: фермеры, торговцы, ремесленники, домохозяйки; дворяне на лошадях, мельник с телегой мешков, веселый трактирщик, два горца в килтах и дети, розовощекие и сытые, играющие около дверей.
Все это было сокрушительно пресно, пусто и неинтересно. Это выглядело как не очень изобретательная декорация, населенная движущимися частями декораций, добавленными для завершения эффекта. Что, собственно, и было обитателями.
Джина остановилась у седовласого старика, сидевшего на пороге и курившего трубку. Рядом с ним сидела сонная черно-белая колли. «Привет», — сказала она.
«Да».
«Прекрасный день».
«Вот и все».
«Похоже, это хорошее место».
«Это не так уж и плохо».
«Я не местный».
«Я это понимаю».
Джина уставилась на него. Его серые глаза сверкнули в ответ с добродушным, идиотским безразличием, пока он продолжал попыхивать трубкой. Ее разочарование переросло в раздражение. «Я из будущего, которое на триста лет», — сказала она.
«У нас тут таких не так уж много».
«VISAR, это не сработает», — вспыхнула Джина. «Это просто болваны. Они что, ничего не знают? Им что, нечего сказать?»
«Что вы хотите, чтобы они сказали?»
«Используйте свое воображение».
«Ваше воображение имеет значение».
«Ну, неужели ты не можешь догадаться об этом, исходя из того, что видишь в моей голове?» — потребовала Джина.
«Мне это не разрешено», — напомнил ей ВИСАР.
«Хорошо, тогда я разрешаю тебе. Иди тем путем, который найдешь. Не обращай внимания на то, что мы, люди, выдумываем, чтобы обмануть себя».
На этот раз переход не был мгновенным.
Была музыка, приглушенная до фонового уровня. Джина обнаружила себя одетой в простое, но изящное платье классического стиля. Оно казалось восхитительно легким и прозрачным. Она стояла среди других в приемной большого дома. Это был солидный, зрелый дом, достойный, но не вычурный, с высокими, обшитыми панелями комнатами, высокими фронтонами и замысловатыми лепными потолками, и он стоял у моря. Через холл была ее библиотека, а за площадкой наверху изогнутой лестницы - офис, где она работала, с панорамным окном, обрамляющим скалистый берег. Откуда она знала все это, она не была уверена. Но она внутренне улыбнулась и поставила VISAR высший балл. Да, это была та жизнь, которую она иногда вызывала в своих мечтах.
В комнате, где она и ее гости находились, были высокие окна с тяжелыми шторами, прекрасный мраморный камин и мебель в стиле. Над камином был гребень, показывающий герб: единорог и лев на задворках, и геральдическая лилия, увенчанная… клевером. Музыка, как она поняла, была кельтской арфой и флейтой. Но судя по одежде присутствующих, и как она знала, каким-то образом, во всяком случае, времена были современными.
Слова одного из членов группы людей, говоривших неподалёку, привлекли её внимание. «Ах, да, но всё было бы по-другому, если бы эта страна не преодолела свои внутренние распри и не сопротивлялась англичанам». Оратор, крепко сбитый мужчина с редеющими волосами и драчливой бульдожьей челюстью, стоял, держа в одной руке сигару, а в другой — бокал бренди. Он говорил с английским акцентом; его голос был хриплым и слегка шепелявым. «Ирландия, возможно, даже окончательно перешла на сторону Рима, когда Генрих VIII пошёл в другую сторону».
«О, это невозможно!» — воскликнул один из слушателей.
«Серьёзно. Чисто из чувства неповиновения. Тогда кто знает, что бы мы увидели сегодня? Возвращение могло бы никогда не произойти, и Англия могла бы, предположительно, доминировать на Ирландских островах. Тогда Америка могла бы быть основана каким-то протестантским, пуританским, моногамным культом. Тогда где бы были все свободы, которые мы принимаем как должное сегодня?»
Джина в изумлении уставилась на говорящего. Это был Уинстон Черчилль, одна из ее любимых исторических фигур.
Мужчина с хмурым лицом и густыми бакенбардами, сидевший на диване напротив огня и разговаривавший с двумя женщинами, был Людвигом ван Бетховеном.
Потрясенная, Джина повернула голову, чтобы рассмотреть остальных. «Нет. Это не совсем правда, vat zey say. Только две идеи я выдумала в своей жизни, unt vun off zem vass неправильные». Альберт Эйнштейн разговаривал с Марком Твеном.
«Не поймите меня неправильно. Я ненавижу войну так же, как и любой другой человек, — подозреваю, даже больше, чем большинство. Но реальность такова, что существуют злые люди, которых можно сдержать только уверенностью в возмездии…» Эдвард Теллер, физик-ядерщик.
«Давайте посмотрим правде в глаза. Большинство важных решений принимаются людьми, которые не знают, о чем говорят». Айн Рэнд, обращаясь к человеку, похожему на Менкена.
Другой голос раздался совсем рядом с ней. «Прекрасно видеть тебя снова, Джина. Несомненно, ужин будет на обычном уровне». Она обернулась, чувствуя себя сбитой с толку. Это был Бенджамин Франклин, которого было легко узнать даже в его темном современном костюме и галстуке. Он наклонился ближе и прошептал: «Расскажи секрет. Чем ты удивишь нас на этот раз?»
«Э-э, оленина». Джина обнаружила, что у нее есть полный набор псевдовоспоминаний: решение меню; консультации с кейтеринговыми службами; планирование рассадки. Картина столовой была ясна в ее сознании.
«Замечательно. Одна из моих любимых. И мои поздравления с новой книгой. Она наверняка вызовет несколько насмешек, но кто-то должен был это сказать. Нет ничего более очевидного, чем то, что люди не равны. Они различаются по размеру, форме, скорости, силе, интеллекту, способностям и склонности к самосовершенствованию. Конечно, возможности для всех должны быть одинаковыми. Но требовать равенства результатов как права абсурдно. Поскольку невозможно, чтобы что-либо выросло за пределы своего внутреннего потенциала, единственный способ добиться этого — срубить все деревья до размера самого низкого».
Удивительно, но Джина точно знала, о чем он говорит. «Я рада, что ты согласен», — сказала она, выдавив из себя тонкую улыбку.
Франклин снова наклонился вперед и прикрыл рот рукой. «Айн в ярости, что не написала этого. Тебе следует попытаться найти способ ее утешить».
«Я буду иметь это в виду», — пообещала Джина, наконец надувшись и выдавив из себя заговорщическую улыбку.
«Хорошо… А как ваши мужья? Ну, я надеюсь?»
Мужья?
Улыбка Джины застыла, когда развернулся новый гобелен воспоминаний. «В последний раз, когда я видела...» Она замялась. Образ мужчины, которого она отвезла в аэропорт, в ее сознании был лицом Вика Ханта.
«Да, который из них? Англичанин?» — любезно поинтересовался Франклин.
«ВИЗАР, что это значит?»
"Кому ты рассказываешь."
Головы повернулись к двери. Джина проследила за их взглядом. Гибкая, спортивная фигура, великолепная в смокинге и вечернем платье, появилась и сияла, глядя на компанию, широко раскинув руки. У него были пронзительные голубые глаза, висячие усы и волосы, которые ниспадали желтыми волнами на плечи. «Мы благодарим всех вас за то, что вы пришли. Ужин будет всего через несколько минут. А пока наслаждайтесь. Почувствуйте, что этот дом — все ваши дома». Послышался одобрительный шепот вокруг.
Джина уставилась на него со смесью недоверия и замешательства. Он подошел к ней, уверенный, уверенный, насмешливый за смеющимися глазами, и предложил руку. «Извините нас. Могу ли я вернуть свою жену?» — сказал он Франклину.
«Ну конечно». Франклин наклонил голову и отступил. Они отошли.
«Что ты здесь делаешь, Ларри?» — прошипела Джина.
«Ты привел меня сюда. Я просто оказываю услугу».
«Я тебе не верю».
«Тогда верь себе».
«Почему ты всегда ведешь себя как придурок?»
«Зачем ты вышла замуж за придурка?»
«Это было давно. Между нами все кончено уже много лет».
«Только потому, что ты сделал это таким».
«Мы не подходили».
«Неправильно. Мы могли бы повеселиться. У тебя было любопытство, но ты не знал, как с ним справиться. Поэтому ты превратил проблему во что-то другое».
«Я не понимаю, о чем ты говоришь», — сказала ему Джина.
«О нет? Да ладно, тебе же неинтересно слушать эту компанию всю ночь. Давай перенесем ночь».
Приемная и гости исчезли. Ларри доминировал над ситуацией, как всегда. Джина начала бунтовать, как всегда. Почему всегда должно было быть так, как он хочет?
Их перенесли наверх, в главную спальню. Пиджак и галстук Ларри висели на стуле, а он стоял рядом с ней. Другая его жена лежала, откинувшись на подушки на кровати. Она приветливо улыбнулась, ее грудь и ноги были видны сквозь тонкий белый халат, контрастирующий с ее темными волосами. Ларри вызывающе ухмыльнулся Джине. Вопреки себе, она почувствовала, как внутри нее нарастает волнение.
Женщина протянула руку. «Это всего лишь сон, Джина. Мы можем делать все, что захотим. Разве ты не была всегда любопытна ко всему?»
Это был Сэнди.
Джина почувствовала, как рука Ларри обвила ее талию. Она отстранилась. «Нет, я этого не хочу».
«О, но ты это делаешь», — раздался откуда-то издалека голос ВИСАР.
Сэнди начала развязывать пояс своего халата.
«Заберите меня отсюда!»
А Джина снова оказалась в кабинке для сцепки. Она вырвалась из кресла и выбежала в коридор. Дальше она прошла мимо Алана и Кейта, которые как раз выходили из бара; она их даже не увидела. Они обменялись озадаченными взглядами, пожали плечами и продолжили свой путь.
Десять минут спустя ее грудь все еще колотилось, когда она сидела на кровати, покуривая транквилизатор. Да, подумала она. Она довольно хорошо представляла, что могло свести с ума целую планету евленцев. Неудивительно, что половина из них, похоже, потеряла связь с реальностью.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
В каменистой впадине под склоном горы Тракс стоял перед Скалой Решения, глядя на каменный столб, который возвышался почти до уровня его головы, и концентрируя свою внутреннюю энергию в руке, которую он держал перед собой. С одной стороны Мастер, Шинген-Ху, бесстрастно смотрел, в то время как трое других посвященных школы сидели, наблюдая сзади, а монахи стояли в молчаливом кругу, проецируя симпатические мысленные лучи.
«Верь сейчас», — сказал ему Шинген-Ху. «Не должно быть никаких сдерживающих факторов. Пусть ни одна часть тебя не сомневается».
Это должен был быть момент полной веры. Фракс сосредоточил все усилия, которые он научился собирать. Его рука светилась, затем засияла внутренним светом.
«Сейчас!» — приказал Мастер.
Тракс прижал руку к твердой скале. Скала поддалась, и его рука прошла сквозь нее. Он держал ее неподвижно внутри столба, чувствуя странное ощущение направленной энергии, текущей сквозь него, и восторг от того, что материя подчиняется его воле.
Сила начала убывать. Если бы он сейчас дрогнул, камень снова материализовался бы со всей сокрушительной силой, которая связывала его частицы вместе. Собрав оставшиеся силы, он медленно провел рукой вбок, заставляя камень раздвигаться перед ним и восстанавливаться позади, протекая по нему, как вода, пока его рука не появилась невредимой с другой стороны столба. Свечение мерцало и погасло. Измученный, но восторженный, Тракс стоял, пока Шинген-Ху повесил ему на плечо пояс с эмблемой пурпурной спирали. Затем он двинулся, чтобы занять свое место среди новых адептов на одной стороне круга.
Позже, когда обряды были закончены, новые адепты сели лицом к Мастеру через очаг из камней, в котором был зажжен огонь. С ночного неба сверху Ниеру посмотрел вниз на свое собственное. Несколько нитей токов проложили свои линии к нему — Тракс к этому времени научился их видеть. В прежние времена, говорили монахи, которые были старше, для глаз адепта вся панорама небес извивалась и скручивалась в фантастических узорах светящихся токов.
«Что мы найдем в Гиперии?» — спросил Мастера один из послушников. Шинген-Ху видел видения, переносимые потоками.
«Это произойдет внезапно», — ответил Шинген-Ху. «Ты появишься как новое существо, существо, рожденное для путей Гиперии. Все будет новым и странным».
«Правда ли, что безумие подстерегает неосторожных?» — спросил другой.
«Существуют риски. Тебя будут проверять. Существо, которым ты являешься, должно подчинить себе существо, которым ты стремишься стать. Безумие действительно поджидает тех, кто плывет по течению, но чье обучение не завершено. Остерегайтесь тех, у кого раздвоенные умы, в ком бушует конфликт. Ищите силы у Ниеру, когда надвигаются неприятности».
«Что?» — спросил Тракс. «Значит, Ниеру существует и в мире за пределами Варота?»
«Ищи его знак пурпурной спирали», — ответил Шинген-Ху. «Ибо это будет знак, под которым соберутся его последователи. Знай же, что они — твой род, и пусть это будет источником твоей силы».
«А они научат нас гиперийской магии?» — спросил следующий.
«Гиперия научит тебя своей собственной магии».
«Магические законы?» — спросил Тракс. «Артефакты, которые повторяются? Предметы, которые вращаются?»
«Артефакты, превосходящие самые смелые ваши представления», — ответил Мастер. «Везде? Так что, магия Гипера распространяется на весь мир?»
«Весь мир… и места далеко за его пределами, и сквозь пустоты между ними. Гиперийцы путешествуют среди множества магических миров».
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Аюлта, лидер культа джевленцев, который называл себя Спиралью Пробуждения и использовал в качестве своей эмблемы пурпурную спираль, прибыл в Шибан. Это был тот самый Аюлта, который возглавил демонстрацию в городе Баруси на южном континенте, что привело к призыву Гарута к Охоте.
SoA была основана более двухсот лет назад женщиной по имени Сикха, доселе неслыханной офисной служащей, которая претерпела резкое изменение личности. Основным кредо секты была сложная доктрина реинкарнации, которая гласила, что личность развивается через ряд «фаз» существования на последовательно более высоких планах, каждый из которых представляет собой шаг вперед по переходу, который прогрессирует от чисто материального и механистического к духовному и волевому. Таким образом, ряд жизней, пережитых в этой вселенной или плане, сводится лишь к подготовке, необходимой для перехода к следующей фазе. Таким образом, все жили в других, более низких фазах в других формах, прежде чем войти в сферу существования, как она воспринимается в настоящее время, и после ряда циклов на человеческом уровне, которые могли варьироваться и зависели от того, насколько усердно соблюдались и практиковались учения SoA, они переходили к более высоким. Ранние теоретики этого движения придали всему этому научно обоснованную основу, связав его с переходами физических частиц между i-пространством и обычным пространством, описанными физикой тюринцев.
Первое появление Аюлты перед верующими в начале его тура по району Шибан также стало первым мероприятием, которое проводилось на арене только что построенного спортивного комплекса, к западу от города, рядом с трехуровневой автомагистралью, соединяющей центр с космопортом в Гирбейне. Комплекс был построен по собственной инициативе сочетанием государственных и частных еврейских агентств с момента захвата Ганимеанцами управления планетой. Таким образом, он стал символом политики самопомощи, которую Ганимеанцы пытались поощрять.
Чтобы обеспечить адекватное общественное признание успеха предприятия, была запланирована официальная церемония открытия, которая должна была предшествовать началу митинга «Спираль пробуждения». Однако из-за внезапной болезни, вызванной токсичной плесенью, которая, как было обнаружено, необъяснимым образом загрязнила сыр в салате, поданном ему на обед, начальник полиции Шибана не смог присутствовать, как планировалось. Вместо этого его место занял его заместитель Обайин.
За день до открытия серый лимузин съехал с автомагистрали и остановился на недостроенном пандусе, возвышающемся над подъездными путями к спортивному комплексу.
Сцирио, который руководил операциями синдиката на западной стороне и в центре Шибана, жестом руки указал на тонкий двухполосный подвесной мост, изгибающийся от проезжей части среднего уровня внизу и соединяющийся с зоной доставки на одной стороне двух главных зданий в передней части комплекса, между ареной и куполом, в котором размещался спортзал.
«Это работает так», — сказал он Гревецу, региональному боссу, сидевшему рядом с ним в заднем отсеке. «За десять минут до его прибытия на главном пандусе у главного входа ломается грузовик».
«Они не пропустят туда ни одного грузовика», — заявил Гревец. «Не тогда, когда должны появиться большие имена. Это будет опечатано».
«Специальная доставка вещей, которые им понадобятся для концерта возрождения, который начнется позже», — сказал Скирио. «У нас есть пропуск для водителя. И просто для уверенности, капитан, который будет отвечать за дорожную службу завтра, был назначен, чтобы убедиться, что его пропустят. Он в платежной ведомости».
Гревец кивнул без улыбки. «Ладно. А потом что?»
Скирио указал. «Другой передний пандус от земли еще не закончен. Поэтому его перенаправят на средний уровень и проведут через этот мост. Сейчас это единственный другой путь с этой стороны».
"Хорошо."
Скирио пожал плечами. «Работа была сделана в слишком большой спешке. Ганиминцы были больше заинтересованы в том, чтобы получить красивые картинки в газетах, а не позволить подрядчику сосредоточиться на том, чтобы сделать работу правильно». Он указал на центральную часть моста, которая была металлической конструкцией, поддерживаемой консолью, выступающей из пилонов с одной стороны. «Сегодня вечером некоторые люди собираются сделать несколько изменений там внизу. Заказали не те штифты, которые они используют, и только половина из них была установлена. Так что вся эта секция отклеилась». Он махнул рукой в сторону обрыва ниже, который проходил мимо проезжей части на уровне земли и в выемку, где пандус выходил из поперечного туннеля. «Это более ста футов прямо вниз на бетон. Плюс он упадет посреди сотни тонн хлама. От него не останется достаточно, чтобы заполнить его обувь. Все списывают это на очередной провал».
Гревец некоторое время молча изучал макет. «Как вы собираетесь помешать какому-нибудь другому придурку пройти туда первым?» — спросил он наконец. «Открытие не раньше половины одиннадцатого. Тот, кто будет этим заниматься, должен будет уйти не позднее шести. Это четыре с половиной часа».
«Знак «Въезд закрыт» будет гореть с полуночи. Техник в яме выключает его прямо перед тем, как туда приедет Обайин. Плюс ко всему, на въезде будет установлено строительное заграждение, пока он не отправится в путь».
Гревец кивнул, показывая, что он удовлетворен.
Позже в тот же день он встретился с Эубелеусом, Избавителем, в доме в Шибане, которым владела Ось Света, и обсудил с ним план. «Завтра утром там будет людно», — предупредил он. «Может пострадать еще больше людей».
«Большинство из них будут фиолетовыми», — ответил Эубелеус. «Так что если некоторые из них окажутся не на своем месте, Аюлта должен быть нам благодарен. Мы дадим ему несколько мучеников».
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Так много было нового и странного. Пассажирам-терранам «Вишну», проходившим через стыковочные отсеки корабля, чтобы сесть на посадочный модуль, казалось невозможным, что прошло всего два дня с тех пор, как они поднялись на борт и впервые увидели внутреннее пространство звездолета Туриена. Они вернулись в нормальное пространство примерно за двадцать земных часов до этого, в пяти тысячах миллионов миль от родительской звезды Джевлена, Афины, и теперь летели по высокой орбите над самой планетой. Калор и Мерглис, два офицера Туриена, которые встречали группу ЮНСА по прибытии, снова появились, чтобы проводить их. Хант и его группа приняли приглашение посетить командный центр «Вишну» после завтрака на второй день.
Корабль, который доставил их на поверхность, был бесшумным, сплющенным, золотым овалом, с интерьером, больше похожим на гостиничный холл, чем на пассажирский салон — ничто из того, что делали тюрьенцы, не уделяло особого внимания экономии пространства. Алан, один из руководителей маркетинга из Disney World, сидел напротив Данчеккера во время спуска. «Эта система VISAR — нечто особенное», — сказал он, завязывая разговор. «Это невероятно. Мы должны подумать о том, чтобы внедрить что-то подобное в
Одна из школьниц из Флориды, девочка лет двенадцати, с веснушками и брекетами, слушала, сидя неподалеку. «Это может заставить вас думать, что вы такие же маленькие, как муравей, и видеть все с такого размера», — сказала она им.
«Да. Это действительно здорово», — высказал мнение мальчик рядом с ней.
«Вот видите. Дети действительно в восторге», — заявил Алан.
«Хм-м-м». Данчеккер обдумал предложение. «Ну, если только вы не попытаетесь сделать мир таким, какой он есть на нашем уровне, а просто уменьшенным в размерах», — признал он. «Я предполагаю, что намерение будет информировать, а не вводить в заблуждение».
«Что ты имеешь в виду?» — спросил Алан, нахмурившись.
Данчеккер снял очки и осмотрел их. «Просто из-за того, что объект становится меньше, его объем, а значит, и его вес, уменьшаются гораздо быстрее, чем его площадь», — объяснил он. «Следовательно, его объем становится незначительным фактором, а его поверхностные свойства управляют стилем его существования — элементарный факт, но, по-видимому, находящийся за пределами способности наших прославленных создателей популярных фильмов его осознать».
«Это хорошее замечание», — сказал откуда-то сзади учитель Боб. «Видите, дети, мы уже получаем кое-что полезное от этой поездки».
«Я не понимаю», — сказала девушка.
«Именно поэтому насекомые могут ходить по стенам и поднимать грузы, во много раз превышающие их собственный вес», — сказал ей Боб. «В этом нет ничего чудесного».
«При таких размерах сила гравитации, которая доминирует на нашем уровне восприятия, незначительна», — сказал Данчеккер, всегда готовый донести это до любой аудитории. «Человек будет полностью сформирован адгезией, электростатическим зарядом и другими поверхностными эффектами. Так что если бы вы уменьшились до таких размеров и надели пальто, например, вы бы не смогли его снять. Ходьба была бы совершенно другой из-за ничтожно малого запаса энергии в импульсе. Молотки и дубинки были бы совершенно бесполезны по той же причине». Он посмотрел на Алана. «Я надеюсь, вы поняли мою точку зрения?»
«Э-э... да», — сказал Алан. «Думаю, нам стоит над этим подумать».
Хант сидел рядом с Джиной, которая была необычайно сдержанна после завтрака. Она казалась чем-то встревоженной или смущенной.
«Некоторые люди делают вещи стильно», — прокомментировал он, хотя его попытки все утро быть общительным не увенчались успехом. Он списал это на запоздалую реакцию на стресс и странности после трех дней, когда у нее не было ни минуты, чтобы подумать. «В первый раз, когда я отправился в инопланетное путешествие, это был всего лишь прыжок через задний двор к Юпитеру. Ты можешь пролететь световые годы».
Улыбка мелькнула на лице Джины, но не осталась на месте. «Ну, вы же знаете нас, американцев: вечно впадаем в крайности».
Они приземлились в космопорте Гирбейн, который примыкал к обычному аэропорту на западной окраине Шибана. Реальность того, что она действительно ступила на другой мир, казалось, развеяла все, что нависало над ней, и ее дух ожил. Она попрощалась с двумя туриенцами, которые сопровождали их вниз, и некоторое время стояла с Хантом, глядя через стеклянную стену в посадочном трапе на сияющую полумильную башню Шапьерона, которую они увидели издалека днем ранее через VISAR.
«Только представьте, это было путешествие между звездами еще до того, как появился наш вид», — сказала Джина. «Одно дело читать об этом и видеть фотографии. Но стоять так близко и знать, что это действительно где-то там…»
Она оставила его незаконченным.
«Ты говоришь так, будто снова чувствуешь себя самим собой, во всяком случае», — сказал Хант. «Я уже начал немного волноваться. Может быть, есть такая штука, как космическая болезнь, хотя я никогда о ней не слышал… Не знаю».
Она вздохнула. «Полагаю, я была немного странной все утро. Все так ново, я полагаю. Я справлюсь».
Хант огляделся по сторонам и через зону прибытия, где толпились группы и отдельные люди. Дэнчеккер, Сэнди и Дункан стояли около школьной вечеринки во Флориде, разговаривая с двумя здоровенными, подтянутыми, широкоплечими мужчинами в серых костюмах, которые сразу напомнили Ханту Дика Трейси. Неподалеку женщина в бордовой тунике с золотой отделкой и пуговицами, казалось, собирала вместе группу, в которую уже входили Алан и Кит из Disney World, директора из корпорации Денвера, молодожены, с которыми команда UNSA познакомилась за завтраком, которые праздновали свой третий повторный брак друг с другом, и русские психологи. «Я думаю, это, вероятно, женщина из вашего отеля», — сказал Хант Джине.
Отели Best Western продемонстрировали больше лучших американских предпринимательских инициатив, приобретя помещения в центре того, что быстро становилось терранским анклавом в Гирбейне. Поскольку Джина официально не была в UNSA и не имела очевидных причин для посещения PAC, она забронировала там номер под своим именем как независимый журналист. Они с Хантом снова встретятся как-нибудь позже.
Хант прошел с Джиной и убедился, что ее имя есть в списке, который проверяет агент из Best Western, и что нет никаких проблем. На этом вечеринка завершилась, и женщина начала пасти свое стадо к эскалатору, ведущему к чему-то похожему на шаттл-трубу. Хант отвернулся и пошел, чтобы присоединиться к своей группе, но был перехвачен Бобом, учителем из Флориды.
«Я просто хотел сказать «до свидания» и «спасибо за компанию». Мне понравились наши разговоры. Может быть, мы снова с вами встретимся, пока мы здесь», — сказал Боб. Через стеклянный выход на полу позади Боба Хант мог видеть, как школьная группа болтает и толкается, когда они забираются в автобус, который был ярко-розовым с зелеными полосами. Это было странное на вид транспортное средство, работающее на шарах, наполовину заключенных в полусферические корпуса вместо колес. Центральная часть его крыши поднималась в большую, луковицеобразную проекцию как раз таких пропорций, чтобы сразу напоминать женскую грудь.
«Значит, ты не остановишься в этом отеле?» — заметил Хант, когда они пожали друг другу руки.
«Нет. Мы решили сразу же вмешаться. Евленская школа, с которой мы связались в городе, предложила всех разместить, поэтому мы согласились. Может, стоит посмотреть, что тут к чему, а? Черт, мы можем увидеть внутренности BW в любой день недели».
«Хорошая мысль», — согласился Хант. «Наслаждайтесь видами».
«Ты тоже. Увидимся, может быть, Вик».
Двое мужчин, пришедших за группой UNSA, были американцами, как обнаружил Хант, когда наконец присоединился к ним. Не было никаких реальных причин, по которым он должен был быть удивлен, поскольку движение терранов в Евлен было довольно свободным, но это было не то, чего он ожидал.
Одного звали Коберг, другого — Лебански. По их сжатым челюстям и общему поведению они должны были быть военными, догадался Хант, и оказался прав: оба были сотрудниками Секретной службы США, бывшей военной полиции, в настоящее время прикрепленными к службе безопасности PAC на Евлене.
«Безопасность?» Хант выглядел озадаченным. «Я думал, JPC отклонил это предложение».
«Да, ну, это было для сил ООН», — согласился Коберг. Он производил впечатление тактично уклончивого человека. «Я думаю, что некоторые вещи происходили втихую, о которых вы, возможно, не слышали. Вы знаете, как это бывает: некоторые из наших людей решили все равно идти вперед, в малозаметном режиме. Вы могли бы назвать это страховкой предосторожности».
«Может быть, шеф объяснит это подробнее, когда мы вернемся», — предположил Лебански.
Они вывели группу из того же выхода, что и школьная группа, как раз когда розовый автобус пыхтел. Их ждало меньшее наземное транспортное средство, похожее на микроавтобус, снова на шарах вместо колес. Внутри было еще двое мужчин, на этот раз евленцы, один на водительском месте спереди, другой сидел у двери. Никто из них не говорил на земных языках, но водитель что-то сказал по линии связи, что прозвучало как подтверждение того, что группа была подобрана.
«Сегодня мы поедем медленным путем», — сказал Коберг, когда они тронулись. «Обычно в город ведет скоростная система метро, но сейчас она не работает».
«Чёрт, что ты имеешь в виду под «нормально»? — бросил вызов Лебански. — Эти чёртовы штуки никогда не работают. Это нормально».
«Как раз в то время, когда эта часть города будет забита для большого митинга, который проходит сегодня», — сказал Коберг. «Пурпурно-спиральные луни. Слышали о них когда-нибудь?»
«Немного», — сказал Хант.
«Сегодня вы их увидите в большом количестве», — пообещал Лебански.
Евлен был разработан как родной мир Евленцев в рамках цивилизации Туриен, и как таковой его планировка отражала человеческое мировоззрение, а не что-то преимущественно чуждое. Хотя влияние Ганима было неизбежным, геометрия и архитектура соответствовали более привычным представлениям о стиле и последовательности, что стало облегчением для тех, кто, увидев Вишну, приготовился к худшему.
Мегаполис был выше всего, что могла предложить современная Земля, возвышаясь в центре до монолитного слияния башен, пандусов, террас и мостов, которые затмевали все, что было дома, масштабом и захватывающей дух концепцией; но проспекты, проходящие среди эстакад и исчезающие в центральной зоне на разных уровнях, оставались проспектами, уровни оставались уровнями, «вверх» везде означало одно и то же, а поверхность и линия во всех направлениях экстраполировались с обнадеживающей предсказуемостью.
В любом случае, это были качества, присущие фиксированному, неизменному облику города: отпечаток его происхождения, отпечатанный так же, как подстилающие слои скал придают фундаментальный характер и форму ландшафту. Но обещание, которое было написано в парящих линиях и широких перспективах, было всего лишь пустым голосом, отдающимся эхом из далекого прошлого. Видение тех, кто задумал город, не было выполнено.
Везде был тот же вид усталости и потрепанности, признаки запущенности и неисправностей, которые Хант и Джина видели в PAC днем ранее. Один район, который они проезжали, был затоплен, оставив остовы нескольких заброшенных зданий, выступающих над водой, как острова в болоте. В другом районе дети роились в и над рядами обездвиженных, частично разобранных транспортных средств, которые выглядели так, будто они не двигались годами. После свежего, нового вида всего внутри Vishnu, вид был удручающим. Евленцы в задней части микроавтобуса казались равнодушными, когда Хант пытался задавать ему вопросы, а американцы выступали в роли не очень эффективных переводчиков. Казалось, он не представлял, как все может быть иначе.
Люди слонялись безразличными толпами, бесцельно бродили по бульварам и площадям или сидели на траве на открытых пространствах под бледно-зеленым небом. После закрытия большей части JEVEX многие из них покинули центральную зону города и занялись трущобным существованием в дальних секторах. Их можно было увидеть сидящими в дверях, торгующими на шумных уличных рынках, которые выросли у главных магистралей, и готовящими еду под самодельными навесами под веревками для белья, натянутыми поперек проходов и переулков. Все они были инертны, без лидера, ждали, когда кто-то укажет направление.
«Неприятности, которые могут устроить несколько агитаторов, невыносимы», — сказала Сэнди трезвым голосом, глядя на проносящуюся мимо сцену. «Неудивительно, что у Гарута проблемы».
«Сработает ли эта его политика?» — спросил Дункан. Он звучал очень сомнительно. «Может ли она сработать?»
«О, им придется выяснить, что такое реальный мир», — ответил Коберг. «Просто с некоторыми это занимает больше времени, чем с другими. Те, на кого вы сейчас смотрите, — это те, кто медленно учится. Есть и другие, у которых все хорошо. Система должна сама разобраться».
«Это займет время», — сказал Лебански. «Тебе придется выдержать. У этого Гарута есть смелость. Я отдам этому парню должное».
«Верно», согласился Коберг.
Дорога стала одной из многоуровневых систем, изгибающихся к нависающей громаде центрального массива города. Вид, который появился на экране в кабине наземного посадочного модуля, когда он спускался, был обманчивым, Хант увидел, когда они приблизились к собственно мегаполису. Впереди, между сооружениями, обрамляющими обе стороны, он мог видеть части того, что оказалось ложной крышей с искусственным внутренним небом над этой частью города. В некоторых местах скалы зданий возвышались, чтобы поддержать ее, разделяя пространство внизу на замкнутые бассейны разнообразных городских пейзажей, соединенных в верхних частях обширными коридорами, несущими потоки воздушного транспорта и транспортных труб; в других частях блоки архитектуры объединялись, образуя выступы улиц и кварталов, открытых естественному небу, или в других местах парящие башни, выступающие сквозь навесы. Совокупный результат всех их сформировал то, что сверху казалось фактическим горизонтом города без прикрытия.
Дальше они прошли мимо растущего числа людей, одетых в пурпур, собравшихся толпами и идущих процессиями с транспарантами, на которых была изображена пурпурная спираль на черном фоне. «Это то, о чем вы говорили?» — спросил Сэнди американцев.
«Точно, это сегодняшнее большое событие», — ответил Коберг. «Их великий гуру в городе. Сегодня открывается новый спортивный комплекс — вы можете видеть его сейчас, справа, — и у них большой...» Автобус внезапно замедлил ход. «Скажи, что это? Что там происходит, Пит?»
Впереди движение в замешательстве останавливалось и отступало назад, машины останавливались в беспорядке по всем углам полос. Выше был еще один уровень движения; эти машины проезжали через сложную развязку въездов-выездов и эстакад. Машины впереди были сгруппированы вокруг двухполосной съездной дороги, которая оставляла главную магистраль в нисходящей кривой, пролетая высоко над непосредственными окрестностями и поддерживаемая тонкими пилонами с одной стороны, а затем она резко останавливалась на рваном краю в воздухе. Фигуры вылезали из машин и скапливались вдоль ограждения, размахивая руками и указывая вниз.
Лебански переместился в переднюю часть автобуса, что-то бормоча водителю и жестикулируя рукой. Водитель, который ничего не делал, так как машина сама ехала из Гирбейна, включил ручное управление и съехал на обочину, пробираясь сквозь другие остановившиеся машины. «Похоже, произошла какая-то авария», — бросил Лебански, когда остальные столпились у окон. «Боже, посмотрите на это! Там целый кусок обрушился!»
Когда микроавтобус приблизился к ограждению, они увидели под собой обломки целого пролета того, что предположительно было мостом, с остатками по крайней мере двух раздавленных под ним транспортных средств. Но это был не единственный ущерб. Падая, мост качнулся вбок и разрушил две опорные колонны главной магистрали, в результате чего часть внутренней полосы оторвалась. Она висел, прогнувшись и перекосившись, выступая в пространство, как палуба корабля, разломившегося надвое. В дальнем конце провисшей секции, которая тянулась примерно на двести футов, грузовик развернулся и остановился, приземлившись, на краю, а его передняя часть фактически нависла над обрывом. В него врезалось меньшее транспортное средство. За ним, ненадежно пристроившись на краю прорехи, где полоса отходила от главной дороги, на пятнадцать футов или больше выше, стояло другое, знакомое на вид транспортное средство с его нелепой, выпуклой, розовой рубкой посредине и яркими зелеными полосами.
«Это тот самый титькомобиль, который был в космопорту», — пробормотал Коберг, глядя вперед и быстро осматривая окрестности.
«О, Боже! Эти дети!» — ахнула Сэнди.
«Какие дети?» — выстрелил в нее Коберг. Лебански что-то крикнул водителю. Автобус остановился.
«Наши — с Земли», — пробормотал Сэнди. «Они были на Вишну. Кучка школьников из Флориды».
«Они остановились где-то в городе», — сказал Хант.
Что-то поддалось, и нависающий участок дороги упал еще на два фута. Грузовик, балансировавший на краю, заметно накренился. Из толпы, собравшейся снаружи, раздались крики. Две фигуры выбрались из кабины грузовика и начали пробираться обратно, двигаясь неловко и неуверенно на наклонной поверхности. Еще один вывалился из машины, которая врезалась в грузовик. Кто-то еще внутри машины, похоже, пострадал. Сзади раздался визг сирен, когда машина с мигалками проехала по обочине. Она остановилась позади микроавтобуса и извергла людей в желтых туниках и белых фуражках, предположительно, полицейских.
Коберг вылез и вступил с ними в схватку. Они были возбуждены и дико махали руками. Коберг, казалось, пытался их успокоить. В передней части микроавтобуса Лебански управлял панелью рядом с водителем и разговаривал с лицом, которое появилось на экране.
Дорога еще больше просела, грузовик накренился и перевернулся. Вся конструкция под микроавтобусом содрогнулась, а крики снаружи почти заглушили звук столкновения. Розовый автобус пытался сдать назад, но его шары не получали достаточного сцепления с покоробленными, наклонными поверхностями, и он неуправляемо скользил из стороны в сторону, как в сугробе.
«Этот идиот паникует!» — закричал Хант. «Он обрушит всю эту чертову штуковину! Остановите его! Выведите оттуда этих детей! Выведите их!»
Коберг отпустил полицию нетерпеливым взмахом руки и побежал вниз, чтобы взять на себя ответственность. Лицо, с которым разговаривал Лебански, на переднем плане, судя по звуку, тоже было американцем. «А как еще это выглядит?» — услышал его голос Хант.
«Повсюду фиолетовые уроды», — ответил Лебански. «Все может случиться. Полиция здесь, но, похоже, у нас есть некоторые хлопья. Митч спустился, чтобы остановить придурка в автобусе, но ему понадобится помощь».
«Оставайтесь там с ним», — сказало лицо на экране. «Хешак и Му могут вернуть сюда людей из UNSA. Свяжитесь со мной снова, когда все будет под контролем».
«Роджер». Лебански выключил устройство и обменялся несколькими словами с двумя евленцами, которые кивнули. Он вернулся вдоль автобуса и вылез через дверь, которую Коберг оставил открытой. Двое из полицейских в желтой форме снаружи немедленно начали тыкать в него и размахивать руками. Лебански показал значок и крикнул им, затем указал на микроавтобус, в котором находилась группа UNSA, и другие машины, блокирующие ее путь обратно на проезжую часть. Полицейские запнулись, затем кивнули и бросились прочь, чтобы начать расчищать путь. Другие полицейские тем временем бегали взад и вперед среди уже возбужденной толпы и, казалось, приносили больше вреда, чем пользы. Над всем этим, на заднем плане, раздался голос Коберга, рычащего на водителя розового автобуса.
Лебански просунул голову обратно в дверь. «Это все, что нужно. В одной из машин под всем этим хламом внизу был их заместитель начальника полиции. Слушай, здесь все будет безумно. Эти двое парней отвезут тебя в PAC. Увидимся, когда приедем». Не дожидаясь ответа, он захлопнул дверь и ударил в бок, чтобы водитель уехал. Впереди один из полицейских махнул им рукой, давая знак двигаться дальше.
«Я думаю, что он остановился», — сказал Сэнди, заглядывая в заднее окно. «Да, остановился. Некоторые дети сейчас выходят».
«В любом случае, это облегчение», — сказал Данчеккер, который все это время молчал.
«Экскурсовод ничего об этом не говорил», — пробормотал Дункан. Это была рефлекторная попытка проявить браваду. Он был заметно бледен.
Вокруг них сооружения и здания Шибана смыкались и сливались в единую монолитную композицию уровней и кварталов, пронизанных проспектами и транспортными путями, а шоссе превращалось в огромный туннель, врезающийся в сам город.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Ничего нельзя было сделать, сказал себе Хант. Несчастные случаи случаются. Что бы ни случилось со школьной вечеринкой, все в чужих руках. Он ничего не мог сделать, кроме как ждать новостей, когда они доберутся до места назначения. Он сосредоточился на том, чтобы впитать в себя сцены снаружи, и попытался выкинуть это из головы на время. Молчание остальных в автобусе подсказало ему, что они боролись с теми же чувствами.
Но вскоре стало очевидно, что они еще не оставили все свои трудности позади. Когда они проезжали огороженную площадь фасадов окон, пересекаемых пешеходными дорожками на нескольких уровнях, они увидели впереди суматоху, включающую толпу людей в пурпурном, высыпавших на дорогу и заставивших автомобили остановиться. Один из сопровождающих из Евленеса подал команду на панель монитора автомобиля, и автобус съехал по скользкому пандусу, чтобы выбрать другой маршрут.
«Что теперь?» — пробормотал Хант с тревогой.
«Вы не думаете, что это все может быть для нас?» — сказал Дункан.
Но дальше по нижнему маршруту толпа становилась гуще, толкалась, выкрикивала лозунги и блокировала проход, не обращая внимания на гудящие гудки и проклятия пассажиров застрявших автомобилей. Микроавтобусу снова пришлось свернуть, на этот раз в переулок, окруженный магазинами и дверными проемами. Но после еще нескольких зигзагообразных поворотов по лабиринту, в который превращалась та часть города, в которой они сейчас находились, они снова оказались на митинге. На этот раз пробраться было некуда. Перекресток, на котором они остановились, был забит демонстрантами, некоторые несли транспаранты, остальные взялись за руки, чтобы сформировать сплошную фалангу скандирующих рядов. Поток людей сомкнулся вокруг, в то время как другие автомобили, которые следовали за ними, перекрыли любой выход позади.
Дункан встал и с тревогой посмотрел в боковое окно. «Еще одна группа идет по улице, на этот раз зеленые», — пробормотал он.
«Лучше оставаться внутри машины», — произнёс Данчеккер, решительно сжимая портфель на колене.
«Я не уверен», — сказал Дункан. «Мне кажется, что у нас могут возникнуть проблемы с побегом».
Евленцы, очевидно, согласились. Один из них несколько раз ткнул пальцем в сторону, куда ехал автобус. «PAC, туда. Недалеко», — сказал он. «А теперь лучше идите пешком. Это плохие новости».
Хант кивнул. «Пошли». Данчеккер колебался еще секунду, затем согласился.
Они выбрались в толпу. Что именно кричали, было загадкой, поскольку все было на еврейском языке. Один из сопровождающих шел впереди, толкаясь и толкаясь локтями, чтобы протиснуться, а другой замыкал шествие. Но, несмотря на попытки группы держаться вместе, приливы и отливы вокруг них разделяли их. Данчеккер и Сэнди умудрялись держаться поближе к лидеру; но между ними и Хантом образовался разрыв, а затем еще один между Хантом и тем местом, где находился Дункан с другими еврейскими, которых обоих уносило в сторону.
«Туда!» — крикнул тот, что был рядом с Дунканом, указывая поднятой рукой на лестницу на дальней стороне перекрестка, ведущую к системе обзорных галерей и проходов. «Направляйтесь к лестнице…» Он исчез в водовороте людей, и остаток его слов утонул в реве голосов.
Кто-то отступил назад к Ханту и наступил ему на подъем, причинив боль, в то же время размахивая рукой, которая попала Ханту по губам. Хант оттолкнул его. Мужчина столкнулся с другим, и они оба упали. Затем группа людей, толкавших с другой стороны, заставила Ханта растянуться на них обоих.
В этот момент на одном из верхних уровней появилась группа с зелеными полумесяцами на флагах и осыпала марширующих пурпурных листовками, и началось столпотворение. Пока Хант пытался встать на ноги, все вокруг него бросились вперед, словно движимые общим инстинктом. Он поднялся на одно колено и начал выпрямляться, после чего толстая женщина в красно-черном комбинезоне врезалась в него и снова сбила с ног. Она споткнулась и тяжело упала на колени рядом с ним, пронзительно выкрикивая что-то, чего он не понял. Он снова попытался подняться, но она вцепилась ему в воротник, используя его как опору, чтобы подтянуться.
«Слезай, тупая корова!» — крикнул Хант, и в ответ ему раздался поток чего-то, похожего на чужеродную ругань. Он с трудом поднялся на ноги и отчаянно огляделся, но остальные исчезли. Выругавшись про себя, он нырнул в суматоху, нацелившись на лестницу, на которую указали евленцы. Но не успел он пройти и трети пути, как марширующий поток обогнул его и понес к одному из выходов с перекрестка. Какой-то скандирующий мужчина в фиолетовом капюшоне попытался взять его за руки.
«Отпусти меня, тупица», — прорычал Хант, вырываясь.
Другая рука схватила его с другой стороны. Хант попытался вырваться, но хватка оставалась крепкой и настойчивой. «Мне кажется, я слышу другой голос из дома», — прокричал ему в ухо голос. Он звучал по-американски. Хант резко повернул голову и обнаружил, что смотрит на румяное, курносое лицо с короткой седой бородой, глазами, блестящими, как светло-серый лед, и ртом, который не мог сдержать веселого подергивания, даже в таких обстоятельствах. Лицо увенчивала панама с возмутительно желтой лентой в красный и белый горошек. Хант чувствовал, как его подталкивает в направлении течения.
«Извините», — крикнул в ответ Хант. «Сегодня я не пойду ни на один митинг Бэтмена».
«Я тоже. Я иду домой. Но на этом ты никуда не поедешь вверх по течению. Придется плыть по течению, пока не выпрыгнем».
"Где?"
«Просто держись поближе».
Их увлекали вместе с марширующими примерно полквартала, в ходе чего незнакомец маневрировал ими наружу к одной стороне потока. Затем, когда они поравнялись со входом в узкий проход, ведущий между закрытым фасадом магазина и основанием колонны, он дернул Ханта за руку и кивнул. «Там!»
Они отделились от человеческой реки, словно бродяги, выпрыгивающие из замедляющегося товарного вагона, и проследовали по проходу к железной лестнице, ведущей наверх. Она вывела их на приподнятую пешеходную дорожку, где люди наблюдали за беспорядком внизу. Но, по крайней мере, это ощущалось как возвращение на полпути к здравомыслию. Хант и незнакомец остановились на мгновение.
«Кто ты, черт возьми?» — спросил Хант, когда отдышался.
Блестящие серые глаза посмотрели на него с весельем, которое казалось дружелюбным. «Англичанин, да? Ну, большинство людей, которым я нравлюсь, называют меня Мюрреем. Остальные обычно придумывают что-то другое». Он мотнул головой, указывая на евленцев вокруг них. «Но давайте оставим формальности на потом и сначала уйдем от всех этих психов».
Мюррей повел его через лабиринт проходов и аркад, вверх по лестницам и эскалаторам, через пешеходные мосты. Через несколько минут Хант потерял всякое представление о пути обратно к перекрестку. Это было похоже на то, как если бы он находился внутри океанского лайнера, супермолла и шанхайского уличного рынка, все в одном и разрослось до масштабов, которые охватили бы авеню Нью-Йорка и железнодорожную систему Токио. Несмотря на то, что было много закрытых витрин магазинов и пустых квартир, люди были повсюду, хотя Хант не мог знать, насколько суета и активность были обычными.
Типичные евленцы, которых видел Хант, не были похожи ни на одну из терранских рас, заметил Хант. Они были оранжевого оттенка, с волосами, которые варьировались от медного до черного. Их лица были широкими и плоскими, их глаза были круглыми, кожа многих из них была пятнистой или испещрена коричневатыми пятнами, и они носили все мыслимые формы одежды. Они, как правило, были выше среднего терранца, но дряблыми — вероятно, из-за того, что проводили слишком много своего существования инертно соединенными с ЕВЕКСОМ, предположил Хант. Но было достаточно тех, кто был ниже, темнее, светлее или розовее, чтобы Хант чувствовал себя, по крайней мере, не явно чужим, даже если это было чем-то странным.
Все произошло слишком быстро и неожиданно для Ханта, чтобы быть в каком-либо состоянии ума, чтобы сформировать связную картину того, что происходило вокруг него. Он зафиксировал только разрозненные впечатления, которые приходили и уходили. Некоторые были людьми, которые казались пышно одетыми и украшенными, вышагивающими с важным видом, иногда со свитой обслуживающего персонала; другие были грязными и оборванными людьми, попрошайничающими у прохожих. В одном месте, которое они проезжали, которое, казалось, было рестораном, небольшой почетный караул из персонала ждал у двери, чтобы поприветствовать группу из автомобиля с шофером; в нескольких ярдах дальше громко протестующую фигуру выбросили из задней двери другого места. Ни в том, ни в другом случае никто не обратил на это особого внимания.
Они пришли в грязный, не очень чисто пахнущий проход между баром и какими-то закрытыми помещениями и вошли в одну из нескольких дверей. Внутри вестибюль с храброй подставкой изможденных цветов в длинной кадке открывался в зал с несколькими дверями разных цветов, все поцарапанные и помятые. Одна, больше остальных, выглядела так, будто это лифт, но Мюррей проигнорировал ее и, бросив через плечо краткое «Busted» и сделав отбрасывающее движение рукой, повел ее к лестнице в задней части.
На первой площадке им пришлось перешагнуть через храпящее тело, пьяное или находящееся под каким-то другим воздействием. Дверь на следующей была открыта, и снаружи на полу играли с игрушками двое малышей. Они приветствовали Мюррея улыбками. Он взъерошил им волосы, проходя мимо, и пробормотал несколько слов на еврейском. Изнутри их мать тупо смотрела, ничего не говоря, в то время как из-за двери напротив доносилась странная, атональная музыка с тяжелым ритмом, прерываемая двумя голосами, кричащими и визжащими от того, что звучало как на грани убийства. «Не беспокойся об этом», — проворчал Мюррей, словно читая мысли Ханта. «До этого не дойдет. Евреи никогда ничего не делают правильно».
Двумя уровнями выше они остановились перед фиолетовой дверью с белой окантовкой. Мюррей что-то сказал ей, и женский голос ответил откуда-то издалека. Дверь скользнула в сторону, и Мюррей провел Ханта внутрь, как раз в тот момент, когда из одной из комнат вышла женщина, чтобы встретить их. У нее был чистый, смуглый цвет лица, вишневые волосы, и она была одета в обтягивающий оранжевый топ с блестящими лиловыми брюками длиной до икр. По тому, что казалось нормой евленцев, она была довольно подтянутой и стройной — на самом деле, ее фигура была совсем не плохой и по большинству терранских стандартов. Ее голос был ярким, переливающимся вверх и вниз, когда она снова болтала по-евленецки с Мюрреем, который отвечал серией коротких высказываний и хрюканья.
«Это Никси», — сказал Мюррей, когда смог вставить слово. «Это был просто способ еврея сказать привет. Они слишком много говорят. Никси, познакомься с нашим новым другом…» Он вопросительно поднял бровь.
«Вик справится», — сказал Хант. Мюррей что-то сказал Никси, и Хант уловил слог «Вик».
Никси улыбнулась, показав белые и ровные зубы, и взяла Ханта за руку. «Вик, как у тебя дела сегодня? Мы идем трахаться? Отлично проводим время».
«Нет, нет, ты, тупая баба», — вздохнул Мюррей. «Он не клиент. Просто пришел в гости. Понимаешь? Виз-ит-ор. Приходи поздороваться. В любом случае, сегодня твой выходной».
«Ага», — Никси отмахнулся от ошибки, пожав плечами. «Ну, думаю, ничего страшного».
«Как насчет выпить?» — спросил Мюррей. «Можете починить? Пить?» Он поднял руку в жесте, как будто пьет. Никси улыбнулась, кивнула и повернулась к короткому проходу, который вел в то, что выглядело как кухня, откуда доносились звуки популярной джазовой группы — на этот раз земной. Мюррей похлопал ее по спине, когда она отходила, затем повел Ханта в гостиную. «Подними ноги. Чувствуй себя как дома. Думаю, у тебя была долгая поездка».
Это было веселое хаотичное место, загроможденное и красочное в непростительно безвкусном смысле, но более чистое и лучше ухоженное, чем то, к чему его подготовило впечатление от внешнего вида Ханта. Оно сочеталось с лентой на шляпе Мюррея. Там был гарнитур из пухлых на вид кресел серого и красного цвета, которые принимали любую форму, которую принимал их обитатель, с кушеткой того же цвета; большой стол у стены, на котором стояла ваза с растениями Йевленезе среди разбросанных домашних вещей, ящик с инструментами и несколько журналов; и пушистый розовый ковер, похожий на мохер. Различные украшения и безделушки заполняли каждую полку и нишу, а большую часть пространства на стене занимали плакаты, фотографии, включавшие несколько похабных девчачьих поз, как местных, так и терранских, и несколько вышитых одеял того типа, которые туристы любят покупать повсюду. Изображение моста Золотые Ворота было центральным элементом на одной из стен. Его венчал американский флаг, наклейка на бампере Чикагского университета, долларовые купюры разного номинала и композиция из подстаканников Budweiser, Miller, Michelob и Coors, обрамляющая все это.
Мюррей бросил шляпу через всю комнату на стол и плюхнулся в одно из кресел, вытянув ногу на скамеечку для ног. У него были жесткие волосы с проседью, как и его борода, которая начала показывать тонкую полоску на макушке. Хант сел в кресло напротив, вжимая свое тело так и этак, пока контуры не стали ему подходящими.
«Ее настоящее имя Никаша», — объяснил Мюррей. «Не верьте этому. Она умнее, чем кажется. Не отрывает взгляда от реального мира — а это многое говорит об этом месте». Он потянулся к полке возле своего кресла и достал серебристую металлическую коробку. Открыв крышку, он протянул ее Ханту. Она была разделена на две секции, в одной из которых лежали скрученные джойнты разного цвета, толщины и длины, а в другой — набор таблеток и капсул. «Сгореть? Остыть? Покурить травку? Кое-что из местной дряни вернет тебя в i-пространство».
Хант покачал головой. «Не используй его. Я буду придерживаться обычного яда». Он полез в карман за сигаретами.
Мюррей захлопнул коробку и бросил ее обратно на полку с одобрительным кивком. «Черт возьми, верно. Ужасное дерьмо. Я тоже никогда этого не понимал».
Хант все еще не уловил поворот событий. Он на мгновение зажмурился, а затем неопределенно махнул рукой. «Вы, очевидно, были здесь одним из первых…»
«Естественно».
«Но, я полагаю, ни с одной из официальных партий?»
«Я добрался обратно на первом же корабле туриен, который появился сразу после взрыва с евреями», — ответил Мюррей. «Полагаю, большинство людей до сих пор не понимают, что туриенцы примут кого угодно, если только попросят».
Хант покачал головой, как бы говоря, что многие вещи, которые Мюррей, казалось, считал очевидными, на самом деле не были очевидны. «Что здесь привлекало?» — спросил он.
Мюррей подергал себя за бороду, его серые глаза лукаво сверкали. Казалось, он наслаждался замешательством Ханта. «Ничего подобного я никогда не слышал. Скорее, это был случай, когда нужно было убраться оттуда. Вы же знаете, как неразумно федералы могут поступать с чем-то, что, по их мнению, не принесет им их долю».
«От чего им не досталась доля?»
«О, немного того, немного того… Я в основном занимался тем, что можно назвать «творческим импортно-экспортным» бизнесом. Он включал определенные психотерапевтические агенты и другие вещества, которые не защищены монопольными патентами и на которые нельзя получить одобрение».
«Понятно», — сказал Хант, кивнув. Он должен был догадаться. «Так ты был здесь…»
«Уже больше шести месяцев».
"Откуда?"
Мюррей указал на изображение Золотых Ворот под флагом. «Родился и вырос. Черт, где еще такое есть?»
«Чем ты здесь занимаешься?»
Мюррей пожал плечами и посмотрел неопределенно. «О, немного того, немного того. Покупайте и продавайте, торгуйте и обменивайте все, на что есть спрос. Евлен в этом смысле довольно спокойное место: не совсем то, что вы бы назвали ограничивающим. Тюриенцам не нужно много говорить, чтобы они действовали умно и держались в строю, так что, я думаю, они никогда не думали устраивать много всего здесь. Теперь, когда сумасшедшие маргиналы, которые пытались играть в Наполеонов, ушли, есть много возможностей».
Никси снова появилась, неся поднос с бутылкой и стаканами, блюдом с колотым льдом и миской смешанных закусок. «Когда Вик приедет, Евлен?» — спросила она, ставя поднос и садясь рядом с Мюрреем.
«Сегодня», — сказал Хант. «Час назад, может, меньше».
«Сегодня», — повторил Мюррей, добавив что-то на еврейском. «Ты пьешь ром?» — спросил он, оглядываясь на Ханта.
"Иногда."
«Местный гутрот. Что-то вроде рома, но немного мятный. Называется ашти. Попробуйте». Он налил Ханту щедрую порцию из бутылки, подвинул по льду, затем наполовину наполнил еще два стакана для себя и Никси.
Хант сделал глоток чистого и нашел его неплохим. Он добавил дюйм льда. «Так что у Вика пока нет девушки», — сказал Никси. «Мы исправимся. Знаю много девушек. Найду одну действительно красивую. Хорошую и извращенную».
«Иисус, ты вообще когда-нибудь думаешь о чем-нибудь другом?» — проворчал Мюррей. Он откинулся назад и поднял бокал в сторону Ханта. Никси взяла небольшой футляр со столика и начала наносить розовую косметику на ногти. «Так что у тебя за история?» — спросил Мюррей Ханта. «Сегодня есть корабль Туриен?»
Хант кивнул. «Я часть группы, которую UNSA послала взглянуть на некоторые аспекты ганимской науки. Будут большие перемены».
«Так вот кто ты — ученый?»
"Да."
«Какого рода?»
«Изначально нуклеоника. Но с тех пор, как появились ганимианцы, она стала более общей».
Мюррей отпил из своего стакана и вопросительно посмотрел на Ханта. «Так как же, черт возьми, ты оказался в центре бананового парада Джев? Для того, кто был вне корабля час, это требует настоящего таланта. У тебя должна быть система наведения, которая находит проблемы».
«Не совсем. Труба от порта шаттла не работала...»
«Типично».
«-поэтому мы использовали автобус. Наша группа будет базироваться в PAC».
«Старый правительственный центр. Ладно».
Хант пожал плечами. «Автобусу пришлось свернуть, и он застрял в толпе. Евленцы, которые были с нами, решили попытаться дойти пешком. Я отделился от остальных. А потом появился ты».
«Возможно, для тебя это тоже хорошо. Они могут быть довольно дикими. Большинство из них — это люди с головой, которые давно забыли разницу между страной кукушек и реальностью, если они вообще когда-либо это понимали».
«Было еще кое-что», — сказал Хант. «По дороге из Гирбейна мы проехали мимо аварии».
Мюррей поморщился. «Иногда это немного похоже на I-405. Насколько все было плохо?»
«Это не было столкновение. Рухнул транспортный мост — часть съезда».
«Проклятые индюки», — пробормотал Мюррей себе под нос. «Кто-нибудь серьезно пострадал?»
«Похоже на то. И я думаю, что один из них был заместителем начальника полиции. Видимо, он проезжал по нему».
«О, черт. Ну, думаю, мы еще об этом услышим».
Хант оглядел комнату, слегка постукивая кончиками пальцев по столешнице рядом с собой. Его взгляд вернулся к Мюррею. «Слушай, я не хочу показаться необщительным или что-то в этом роде, и, возможно, прошло много времени с тех пор, как ты общался с кем-то новым из дома. Но остальные будут удивляться, что со мной случилось. Мне нужно попасть в PAC. Это очень далеко отсюда?»
«Ты права. Мы можем поболтать об этом в другой раз». Мюррей повернулся к Никси и сказал что-то на еврейском. Она ответила потоком болтовни, кивнула и сказала что-то на повышенных тонах. Другой женский голос ответил откуда-то, казалось, из комнаты в целом.
«Это Лола, домашний компьютер», — пробормотал Мюррей. Хант кивнул.
Никси обменялась несколькими словами с Лолой, а затем раздался другой женский голос и вступил в диалог с Никси.
«Никси и Осайя отведут тебя туда», — сказал Мюррей, поворачиваясь к Ханту. «Осайя — одна из девушек наверху. Я бы сделал это сам, но через пятнадцать минут ко мне придет кто-то еще. По делам».
«Это было бы прекрасно». Хант кивнул и допил свой напиток. «Эта штука неплоха».
«Рад, что тебе понравилось. Не забудь вернуться и выпить еще». Они молчали несколько секунд. Затем Хант сказал: «Тот самый «головной мир», о котором ты упоминал минуту назад. Что это? Ты имеешь в виду творения JEVEX?»
«Да. Большинство евреев так и не научились задавать вопросы, поэтому они верят всему, что им говорят. Это мечта Мэдисон Авеню. Я говорю вам, если эти туриенцы не поумнеют и не начнут ограничивать билеты, все мошенники и торговцы змеиным маслом из дома потянутся сюда целыми кораблями, как только новость распространится».
Никси закончила разговор. Она осмотрела свои ногти, затем расстегнула переднюю часть топа, который была на ней, и начала красить один из сосков.
«Так что же происходит повсюду сегодня?» — спросил Хант. «Кто эти люди с фиолетовыми пауками, или что там должно быть? Один из парней, который нас встречал, сказал что-то о большом гуру, прибывающем в город».
Мюррей кивнул с усталым вздохом. «Помнишь, раньше Калифорнию называли штатом Гранолы: полный орехов, фруктов и хлопьев? Ну, я тебе говорю, это как съезд судей и епископов по сравнению с этим местом. У них здесь есть все бренды, которые только можно себе представить. Магические силы, мистические измерения, сила разума, сила веры, психические послания — если ты можешь об этом подумать, кто-то в это поверит».
«И тюрьенцы так и не смогли этого изменить», — прокомментировал Хант, затягиваясь сигаретой.
Мюррей поднял пустую руку. «Так оно и есть. Так или иначе, одна из самых крупных группировок называет себя как-то так, что переводится примерно как «Спираль пробуждения» — так выглядит фиолетовый паук. Они занимаются какой-то ерундой с реинкарнацией. Их лидер — парень по имени Аюлта: этакий Гитлер, у которого есть религия».
«Аюлта, он делает много сумасшедших людей», — сказал Никси, уловив имя. «Нехорошо. Терранцы не такие уж сумасшедшие. Думаю, мне стоит поселиться на Земле. Терранским мужчинам нравится девушка из Шибана, как думаешь, Вик?»
«Я думаю, они нашли бы их вполне... приемлемыми», — сказал ей Хант. Мюррей перевел. Она выглядела довольной и переключила внимание на другой сосок.
«Аюлта говорит, что все проблемы были вызваны старым режимом, — продолжал Мюррей, — и JEVEX не имеет к этому никакого отношения. Он хочет, чтобы Ганимианцы ушли, а система была восстановлена. Но, с другой стороны, у всех культов есть какие-то причины хотеть вернуть JEVEX. Со всеми этими наркоманами они не могут проиграть. Они знают, когда на верном пути».
«Так кто же эти люди с зелеными серпами?» — спросил Хант.
«Axis of Light: еще одна такая же — за исключением того, что их гений-руководитель думает, что он компьютер. По сути, они все такие же плохие, но лидеры делят территорию, заставляя всех волноваться из-за мелочей, которые не имеют значения, — знаете, например, делаете ли вы знак этой рукой или той рукой, или в какой-то книге написано так или этак, и тому подобная ерунда. Но это не совсем то, о чем я бы много беспокоился».
«Я думаю, что нет».
Из системы комнаты раздался фальшивый звон. Никси подтвердила это, и ей ответили два смеющихся женских голоса. Оставив свою работу выставленной напоказ, она встала и пошла в коридор, чтобы открыть дверь. Мюррей поднял брови. «У тебя будет неплохой эскорт», — сказал он Ханту, осушая свой стакан и вставая. «Это похоже на Осайю и еще одного. Им любопытно познакомиться с терраном».
«Я не жалуюсь», — сказал Хант, вставая, чтобы последовать за ним. «И еще раз спасибо за помощь. Я должен снова отдать должное кавалерии США, а — вы появились как раз вовремя».
Мюррей протянул ему карточку, напечатанную на еврейском языке. «Здесь наш адрес и код вызова. Заходите снова, когда будет больше времени поговорить».
«Вы можете рассчитывать на это». Хант прошел в зал, где ждали три девушки. Осая оказалась ростом шесть футов, с юбкой не более двенадцати дюймов длиной. Ее спутницей была рыжеволосая женщина в брюках, которые становились прозрачными для света под определенным углом, вызывая разрушительные вещи, когда она шла.
«Боже мой», — пробормотал Хант. «Я никогда этого не объясню. Надеюсь, Криса не будет рядом, когда мы приедем туда».
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Хант и его три сопровождающих достигли Планетарного административного центра после пятнадцатиминутной прогулки по большим улицам и аркадам и через пешеходную эстакаду, охватывающую движущуюся кольцевую дорогу, по которой перевозили грузы. Основание комплекса PAC вливалось в общий план нижнего города, но, как было ясно из того факта, что Шапирон в Гирбейне был виден с более высокой точки, его верхние части образовывали башню, обращенную на запад над городом.
Вход, к которому они пришли, представлял собой прозрачную стену и ряд дверей, открывающихся из широкой пешеходной зоны, выстроившейся вдоль магазинов и того, что выглядело как офисные помещения, ряды витрин и в дальнем конце батарея лестниц и эскалаторов, ведущих к вестибюлю транспортного терминала. Двери открылись при их приближении, и внутри оказался стол с клерком-евленцем. Пара охранников стояла в нескольких ярдах от вестибюля, открывающегося внутрь. К облегчению Ханта после некоторых вещей, которые он видел и слышал с момента прибытия, охранники были находчиво выведены и казались бдительными. Так что, по крайней мере, кто-то, похоже, знал, что он или она делает. Насколько мог видеть Хант, они были безоружны, но оба носили легкие головные повязки, комбинации горлового микрофона и наушников и наручные устройства, которые Хант распознал как ганимейские коммуникационные аксессуары для компьютерной системы Шапьерона, ZORAC — технология прямого нейронного сопряжения Тюриенцев была из более поздней эпохи.
Поначалу интерес охранников был сосредоточен больше на спутниках Ханта, чем на самом Ханте. Но затем клерк, вероятно, подстрекаемый ZORAC, который узнал Ханта по визуальным датчикам в повязках, жестикулировал и сказал что-то на еврейском языке двум другим, а затем добавил: «Вы доктор Хант, которого не хватает? Все смотрят повсюду Шибан. Гани означает очень…» Он неопределенно чертил круги в воздухе рукой.
Хант кивнул. «Я Хант. Я в порядке».
«Используйте, пожалуйста». Клерк потянулся под стол и достал еще один комплект связи. Хант установил предметы на место, и заговорил голос, которого он давно не слышал.
"Привет, Вик. Добро пожаловать в наш мир, и все такое, но ты, кажется, уже неплохо справился с поиском комитета по приему гостей. Довольно быстрый оператор, если ты не против, если я так скажу".
Он говорил ему в ухо, а не в голову. Внезапно его охватило чувство возвращения к привычным вещам. Возможно, в каком-то смысле шапьеронцы Ганимейцы были ближе к землянам, чем к туриенцам. «ЗОРАК, ты не изменился», — ответил он. «Это не то, чем кажется. А даже если бы и было, это не твое дело».
«В любом случае, рад видеть, что ты цел».
Теперь, когда ZORAC был в сети для перевода, клерк на ресепшене связно разговаривал. «Доктор Хант, мы очень рады вас видеть. Мы разослали повсюду оповещения. Ганимианцы забеспокоились».
«У всех остальных все получилось?» — спросил Хант.
«Они все здесь».
«Мы проехали аварию по дороге из Гирбейна», — сказал Хант. «Часть моста рухнула».
«Да. Был убит старший офицер полиции Шибана. Было много путаницы».
«Кроме того, в автобусе была группа терранцев, с того же корабля, что и мы. Они были в опасном положении, когда мы ушли».
«Школьная группа?»
«Это они. Двое землян, которые нас встретили, остались, чтобы разобраться. Есть новости о том, что произошло?»
«С ними все в порядке. Коберг и Лебански вернулись несколько минут назад». Хант кивнул и благодарно вздохнул. Клерк наклонил голову, указывая на трех девушек, которые к этому времени разговаривали с охранниками. «Э-э, откуда они взялись?» — спросил он, осторожно понизив голос.
«Они собирали деньги на благотворительность в аэропорту».
«Конечно. Позвони мне», — говорил Осая одному из них.
«Я ухожу в семь. А потом?»
«В любое время. И мне нравится униформа терранов...» ZORAC все еще обеспечивал фоновый перевод.
В этот момент из дверей в дальней части вестибюля появилась еще одна фигура и подошла. Ему было около сорока, он был среднего атлетического телосложения, черноволосый и чисто выбритый, в белой рубашке и серых брюках. Когда он приблизился, Хант узнал в нем лицо американца, с которым Лебански разговаривал на экране внутри микроавтобуса. Американец легко улыбнулся и протянул руку.
«Доктор Хант, из ЮНСА?»
"Да."
«Привет. Меня зовут Дель Каллен. Рад, что с тобой все в порядке». Каллен с любопытством посмотрел на трех девушек. «Я вижу, вы уже заводите друзей».
«Ну, вы же не послали мэра с красной дорожкой. Надо проявлять инициативу».
Девушки помахали, когда Хант повернулся с Калленом, чтобы войти в здание. «Приходи к нам снова, Вик», — пропела Никси ему вслед. «Позвони, если не помнишь дорогу».
«Я могу тебя удивить», — ответил Хант. «И еще раз спасибо».
Каллен и Хант пошли обратно через вестибюль. «Английский?» — спросил Каллен.
«Да, родом из Лондона. А вы?»
«Восточное побережье. Балтимор».
«Как ты здесь вписываешься?»
Голос Каллена упал до уровня, который не подходил для передачи. «Ну, я пытаюсь внушить этим людям некую концепцию безопасности. Иногда это тяжелая битва, но мы медленно к ней приближаемся».
«Каких людей вы имеете в виду — евленцев или ганимцев?»
«И то, и другое. Меня послали сюда, чтобы помочь Гаруту настроить систему. Он быстро учится, но вы знаете, как это бывает с ганимианцами: проведение разведывательных операций — не их специализация. У них не было ни глаз, ни ушей в городе — они просто сидели внутри PAC и верили всему, что им говорили евреи. Теперь мы начинаем использовать еврейцев снаружи. Они могут быть в порядке, если вы знаете, как выбрать правильных».
Они вошли в лифт. «Я так понимаю, что те двое, которые нас подобрали, Коберг и Лебански, работают на вас?» — сказал Хант.
«Правильно. Мы импортировали ядро профессионалов из дома, чтобы посеять семена операции».
Шахта лифта представляла собой прозрачную трубу, а кабина имела панорамные окна, открывающие вид на ряд галерей, залы, открывающиеся в офисные помещения, и широкие коридоры по мере подъема кабины. Хотя они не были совсем новыми и блестящими, состояние окрестностей было заметно лучше, чем общий стандарт снаружи.
Хант все еще не полностью понимал. Он вспомнил, как один из двоих в Гирбейне говорил что-то о том, что происходит, о чем Хант, вероятно, не знал. «Итак, как ты сюда попал?» — спросил он Каллена. «Я имею в виду, как Гарут вообще пришел к тому, чтобы заняться охранной деятельностью? На кого ты работаешь?»
«Когда турийцы и наши собственные правительства установили эту договоренность, некоторые из людей на родине знали, что возникнут проблемы, когда евленцы начнут приходить в себя после контузии. США настаивали на проведении здесь операции по обеспечению безопасности, которая не зависела бы от евленской полиции, но тюрийцы ее заблокировали». Каллен пожал плечами. «Поэтому кто-то убедил Гарута, что было бы хорошей идеей в любом случае что-то организовать — «полуофициально», если вы понимаете, о чем я, — просто на всякий случай. Если бы это оказалось излишне осторожным, ну, ничего страшного».
Хант кивнул. Насколько он понимал, препятствия существовали, чтобы их обходить. «И я так понимаю, они оказались именно такими, какими они их сделали», — сказал он.
«Здесь происходит что-то забавное, да, с участием подлых людей. Мы пока не выяснили, что именно. Но мы можем обсудить это с Гарутом позже».
Хант кивнул. «Где мы остановимся?» — спросил он, чтобы сменить тему.
Каллен жестом окинул взглядом общую картину снаружи лифта. «Мы зарезервировали для вас комнаты здесь, в PAC. Так что вам не придется слишком беспокоиться, если снаружи будет немного неспокойно. Остальная часть вашей группы сейчас в жилой части комплекса, приводит в порядок свое снаряжение. Ваши сумки прибыли прямо сюда на грузовом поезде».
Хант подумал о Джине, которая была в космопорту. «А как насчет людей, которые остановились в Гирбейне?» — спросил он. «Есть ли там какой-то риск?»
Каллен покачал головой. «Турианцы управляют всей этой территорией, и евреи не хотят их расстраивать, потому что они единственные, кто может снова включить JEVEX. С ними все будет в порядке».
Они вышли из лифта и направились через открытое пространство с большим окном, выходящим на город. На дальней стороне этажа в разных направлениях ответвлялись несколько коридоров. Они прошли по одному из них мимо зоны с евленезцами, работающими за столами и терминалами. Также было видно несколько ганимцев, некоторые из них были турийцами, отметил Хант. За открытой зоной находились комнаты и офисы поменьше.
Гарут ждал их в большой, почти круглой приемной, обставленной как приемная, с сиденьями, обращенными к углубленной зоне в центре. Еще один охранник Каллена сидел незаметно за столом у прохода, ведущего во внутреннюю часть.
С Гарутом были Шилохин, женщина-ученый, которая была с ним, когда он звонил Ханту домой, и еще один старый друг Ханта, Родгар Джассилан, инженерный руководитель Шапирона. Ганимейцы приветствовали его в своей характерной непринужденной манере, но было ясно, что они были рады видеть его после его неудачи, когда он отделился от остальных.
«Мы видели запись вашего прибытия от ZORAC», — сказал Гарут, пожимая руки.
«Кажется, ты уже умудряешься ориентироваться в Шибане», — заметила Шилохин. Выражение ее лица, должно быть, было ганимским эквивалентом ухмылки. Хант начал подозревать, что эта тема ему очень надоест еще до конца дня.
«Как прошло твое путешествие?» — спросила Джассилан, пожимая руку Ханту.
«По крайней мере, мы не потеряли тормоза и не потратили двадцать пять миллионов лет на замедление», — ответил Хант, ухмыляясь. Это была ссылка на проблему, которая вызвала долгое изгнание Шапьерона из Солнечной системы, когда он пытался вернуться на Минерву. Релятивистское замедление времени, усугубленное эффектом гравитационного двигателя судна, сократило его до примерно двадцати лет корабельного времени.
«Что вы думаете о звездолете Туриена?» — спросила Джассилан.
«Впечатляет, но немного подавляет», — признался Хант. «Знаешь, Род, когда все сказано и сделано, я думаю, что предпочту твой старый корабль на стоянке там, в Гирбейне».
«Я тоже», — согласилась Джассилан. «Технологии, с которыми ты вырос, всегда удобнее, ты не согласна?»
«Определенно», — сказал Хант.
«Вот почему мы никогда не утруждали себя адаптацией большей части сенсорной сети в PAC для работы с VISAR», — сказал Гарут. «Мы экспериментировали с небольшой частью, которую вы знаете, но старые ганимейцы, такие как мы, не очень-то к этому относятся. Турийцы могут путешествовать виртуально. Мы предпочитаем придерживаться ZORAC».
«Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду», — сказал Хант.
Гарут вытянул руку, чтобы обозначить общую обстановку, затем выделил проход у стола охранника. «Это часть PAC, в которой я обычно нахожусь. Персонал здесь просто называет ее офисами Ганимеан. Так что теперь вы знаете, где нас найти».
«Где мы будем работать?» — спросил Хант. «Я предполагаю, что поскольку мы официально здесь как научная группа ЮНСА, у нас будет какое-то офисное помещение или что-то в этом роде. Это немного запутанная ситуация, я знаю, но Грегг особо никого не предупредил».
«Естественно», — сказал Шилохин. «Мы нашли для вас место на одном из нижних уровней, где мы ведем кое-какую другую нашу собственную работу».
«Возможно, лучше всего будет посмотреть его позже», — предположил Гарут. «Дел может отвести вас в ваши апартаменты в жилом секторе, чтобы вы освежились, и мы все сможем встретиться, скажем, за обедом...» Он сделал неопределенный жест.
«Примерно час?» — предположил Хант.
«Хорошо», — согласился Гарут. «А потом мы покажем вам лабораторную зону, когда вы все соберетесь».
Планетарная администрация Ганимеи наняла множество ученых, как евленских, так и туриенских, в связи с различными аспектами своей работы, некоторые из которых базировались в самом PAC. Зона, которая была обозначена как «лаборатории UNSA», была изолированной секцией, доступ к которой осуществлялся через один вход, на этаже офисов, мастерских, лабораторий и других рабочих помещений в нижней части комплекса.
Общая рабочая зона состояла из большой комнаты с широким лабораторным столом, занимающим центр пола, меньшими столами у двух стен и несколькими столами с компьютерными рабочими станциями. Графический стол занимал часть третьей стены, а рядом с ним находилась щедро оборудованная система обработки изображений. Короткий проход вел в несколько небольших офисов, а еще одна дверь из прохода вела обратно во вторую лабораторию, расположенную рядом с основной зоной. Между ними также была прямая соединительная дверь. В целом, место было хорошо оборудовано и меблировано, с большим количеством места для хранения и приборов.
«Что вы думаете?» — спросил Гарут, пока терране ходили вокруг, словно потенциальные покупатели, осматривающие дом.
«Это изумительно», — сказал Хант. «Сколько нас вы ожидали? В этом можно разместить половину отделения Годдарда».
«Официально вы здесь, чтобы изучать ганимскую науку», — сказал Дель Каллен. «Вы могли бы также чувствовать себя комфортно и в то же время выглядеть хорошо. И, кто знает, может быть, позже будет больше».
«О, я не жалуюсь», — заверил его Хант.
В другой комнате, сбоку от основной зоны напротив второй лаборатории, было несколько кресел-реклайнеров Thurien neurocoupler. «Так что у вас будет полный доступ к VISAR», — объяснил Шилохин. «У нас есть связь i-space напрямую с PAC».
«Но обычные объекты вокруг PAC находятся в ведении ZORAC?» — спросил Дункан.
«Да. Есть прямая линия связи с Шапьероном. На борту корабля также есть соединение i-space. Так что ZORAC и VISAR могут общаться напрямую».
Они вышли из комнаты с парой. Сэнди прошла в меньшую лабораторию, где активировала терминал и начала о чем-то говорить с ZORAC. В главной зоне с центральным рабочим столом Дэнехеккер бродил, проверяя пространство в шкафу, заглядывая в ящики и активируя пару экранов. «Весьма удовлетворительно», — произнес он. «Должен сказать, вы, похоже, приложили для нас непомерно много усилий».
«Вовсе нет», — заверил его Гарут.
Данчеккер потер ладони и огляделся. «Все это очень великолепно и щедро для нас четверых».
«Много места, если вам понадобится дополнительная помощь», — сказал Каллен. Хант увидел, что Дункан собирается отпустить еще одну остроту, несомненно, по поводу компании, с которой Хант вернулся из города, и заставил его замолчать предостерегающим взглядом.
И тут из открытой соединительной двери соседней лаборатории послышался голос Сэнди. «Алло, там?»
«Что случилось, Сэнди?» — крикнул Хант.
«У ZORAC звонок профессору Данчеккеру. Мне оставить его здесь?»
Данчеккер озадаченно посмотрел на Ханта. «Что? Уже? Но мы же только приехали, ради Бога. Кто бы это мог быть?»
«Один из способов узнать это», — сказал Хант.
Нахмурившись, Данчеккер прошел в следующую лабораторию. Хант бросил на Дункана озадаченный взгляд. Дункан покачал головой и пожал плечами. «Не спрашивай-»
«Аа ...
Крик, донесшийся из открытой двери, был криком чистого животного ужаса. Данчеккер вбежал обратно в комнату, побледнев. Он умоляюще посмотрел на Ханта. «Этого не может быть, не здесь... Вик, ты должен что-то сделать».
Хант шагнул через дверь и обнаружил Сэнди, который смотрел в растерянности, стоя по одну сторону от экрана с живым изображением. На нем лицо мисс Маллинг из Годдарда холодно смотрело на него.
«А, доктор Хант», — заметила она. «Я отчетливо видела профессора Данчеккера там минуту назад. Не могли бы вы перезвонить ему, пожалуйста? Есть несколько вопросов относительно некоторых записей, которые он оставил, и мне крайне необходимо поговорить с ним».
Хант сдержался, чтобы не расхохотаться. «Э-э, мне кажется, его вызвали», — сказал он. «Но его помощница здесь. Разве она не могла помочь?»
Мисс Маллинг презрительно фыркнула. «Очень хорошо. Я так полагаю». Хант отошел от угла обзора и ободряюще подмигнул Сэнди. Затем он вернулся в главную лабораторию. «Не волнуйся, Крис», — весело сказал он Данчеккеру, который опустился на табурет.
«Мы разберемся, если так будет продолжаться. Вероятно, пройдет некоторое время, прежде чем мы вернемся».
«Почему вы думаете, что я собираюсь это сделать?» — с несчастным видом ответил Данчеккер.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Остаток дня команда провела, отдыхая, приспосабливаясь к местному времени евленцев и наверстывая упущенное. На следующее утро Хант и Данчеккер встретились с Гарутом и Шилохином в апартаментах Гарута в ганимейских офисах. Прибыли предметы оборудования и другие эффекты, которые они привезли с Земли, а Сэнди и Дункан были заняты организацией дел в лабораториях UNSA. Двое ганимейцев подвели итог тому, чему они научились за шесть месяцев работы с евленцами.
«Мы думали, что можем извлечь урок из демонтажа социализма на Земле», — сказал Гарут, выступая из-за своего огромного стола Ганима, который также был сложной консолью. «Казалось, что зависимость JEVEX здесь можно рассматривать как аналог чрезмерной зависимости, которая развилась там от слишком защитного государства».
«Многие люди на Земле говорят то же самое», — прокомментировал Хант.
«Но просто отцепить их от JEVEX, похоже, не является ответом», — продолжил Гарут. «Или, по крайней мере, недостаточным ответом. Кажется, это работает для некоторых из них. Это те, кто находит то, что нужно сделать, и делает это. Мы надеялись, что большинство отреагирует именно так, примерно так, как это произошло на Земле».
«Но их оказалось сравнительно немного», — сказал Шилохин.
Гарут продолжил. «Общая масса евленцев, похоже, страдает от… можно сказать, «предрасположенности» к иррациональности, которая выходит за рамки всего, что было замечено на древней Земле. Они просто не обладают способностью отличать возможное от невозможного или правдоподобное от нелепого. Поэтому мы получаем эти культы неразумности, процветающие по всему евлену, и мы не можем найти им эффективного ответа». Гарут махнул в воздухе серой рукой с двумя большими пальцами. «Мы наблюдаем интеллектуальное вырождение того, что когда-то подавало все надежды на развитие в развитую технологическую цивилизацию. Это как чума откуда-то, но она поражает разум. Нам нужна ваша помощь, чтобы выяснить, откуда она исходит».
«Но это ведь не все, не так ли?» — спросил Хант. «Разве вы не говорили что-то, когда звонили мне в Вашингтон, о том, что вас беспокоит, что JPC может вас вывести?»
«Некоторые представители Террана в JPC говорят, что администрация Ганимеан здесь не работает, и что ситуация движется к краху», — ответил Гарут. «Они не не согласны с политикой Туриенцев, но считают, что для ее реализации потребуется некая поддержка силой».
Что означало бы силу в стиле Терран, понял Хант; другими словами, введение военной оккупации Терран. Ганимедианы так не работали.
«Они, возможно, не совсем неправы», — предупредил Хант. «Евленцы воздерживались от насилия, пока у них был шанс воспользоваться ноу-хау Тюриен. Но они собирались положить этому конец, как мы все знаем, и они были к этому пугающе близки. Теперь у них и так нет этой сдержанности. Как только они реорганизуются, могут возникнуть серьезные проблемы».
«Я не оспариваю этого», — признал Гарут. «Я принимаю различия, которые разделяют нас и людей. Но я также достаточно изучил вашу историю, чтобы иметь представление о том, к какой негибкости приведет авторитарное решение, как только оно будет принято. Причина проблемы Йевленезе не будет важна; все, что будет иметь значение, — это то, как подавить последствия. И это было бы трагедией, потому что мы убеждены, что в основе этого массового безумия есть что-то важное, ждущее своего открытия, чего мы не понимаем. Мы знаем, что отправило Землю в иррациональность тысячи лет назад. Но ничто из этого здесь не применимо».
Гарут встал и прошел немного через комнату, чтобы постоять и на мгновение посмотреть на фотографию Шапьерона в рамке, стоящего на берегу Женевского озера. Он повернулся и снова посмотрел на остальных.
«Это может показаться вам странным, но во многом я начинаю чувствовать к евленцам то же самое, что и к своим людям на борту того корабля, когда я был их лидером все эти годы в космосе. Я чувствую ответственность за них, даже привязанность. Я хотел бы, чтобы они развили уверенность и самостоятельность, которые Земля начинает демонстрировать сейчас. Но этого не произойдет, пока мы не выясним, что подрывает их. И для этого нам нужна помощь людей, которые понимают людей лучше, чем мы. Дель Каллен старается изо всех сил, но мы знаем, что никто из нас не станет хорошим Мак-» Гарут колебался. «ЗОРАК, кто был тем знаменитым терранцем, который писал об интригах и обмане?»
«Макиавелли?» — ответил компьютер.
«Да. Он был шотландцем?»
«Нет. Итальянский».
«Я думал, что «Маки» — шотландцы».
«Не всегда».
«Ох», — вздохнул Гарут. «Есть ли что-нибудь на Земле, что полностью последовательно, ZORAC?»
«Если и есть, то я его не нашел».
Гарут оглянулся на Ханта и Данчеккера. «Вот мои опасения. Если есть риск, что нас заменят, времени может быть не так уж много. Вот почему мы приехали в Вик, когда приехали, и таким образом, как приехали».
Наступила короткая пауза. Затем Данчеккер сцепил пальцы, положив локти на подлокотники кресла, и прочистил горло. «Можете ли вы быть уверены, что действительно существует идентифицируемая причина этой «чумы», как вы ее называете, которая ждет, чтобы ее выследили?» — спросил он. «Мы знаем, что в случае с Землей еврейцы намеренно ввели бессмысленные системы верований тысячи лет назад и спроектировали сверхъестественные действия для их поддержки. Но еврейцы всегда находились под абсолютно рациональным руководством турийцев, что, как можно было бы предположить, должно было привести к прямо противоположным результатам. Однако, как оказалось, это было не так».
«Естественно, мы тоже об этом думали», — сказал Шиохин. «У вас есть объяснение?»
Данчеккер снял очки и принялся протирать их платком. «Только то, что, возможно, вы слишком много думаете как ганименцы и не учитываете безграничную человеческую способность к простому, упрямому упрямству. Причина, по которой социализм развалился на Земле, была не в том, что его идеалы были недостижимы — ганименцы достигают их как нечто само собой разумеющееся, инстинктивно. Он потерпел неудачу, потому что они чужды человеческой природе. И когда его сторонники попытались изменить человеческую природу, чтобы подогнать факты под свою теорию, люди воспротивились. Социальные инженеры не понимали, что третий закон Ньютона применим к социальным силам так же, как и к физическим».
«Продолжайте», — сказал Гарут, внимательно слушая.
Данчеккер показал рукой, неохотно признавая, что у него тоже не было выбора, кроме как принять факты такими, какими он их нашел. «И я вижу, как люди, любые люди, реагируют таким же образом на тот вид соблазна, которым турийцы пытались их сформировать, — он указал на Гарута. — и на тот вид, который вы пытаетесь сделать сейчас. Другими словами, разве то, с чем вы столкнулись, не может быть просто фундаментальной, неискоренимой человеческой чертой? Вы уверены, что то, что вы ищете, вообще существует?» Он вытащил из кармана блокнот и карандаш и начал что-то записывать.
Гарут вернулся к своему столу и снова сел. «Мы задавали себе этот вопрос, но не думаем, что это так», — ответил он. «Понимаете, есть особая категория евленцев, от которых, похоже, распространяется инфекция. Они составляют практически всех основателей культов и агитаторов. Кажется, все неприятности исходят от них».
«Ты имеешь в виду того, из-за которого все эти фиолетовые люди со вчерашнего дня впадают в истерику?» — вмешался Хант. «Как его звали, аятолла или как-то так?»
«Аюлта», — подсказала Шилохин.
"О, да."
«В них есть что-то очень необычное», — сказал Гарут. «Что-то, что нельзя объяснить просто как крайность какой-то общей человеческой характеристики. Слишком много закономерности, слишком много систематичности, чтобы это было случайным отклонением».
ZORAC прервал его. «Извините. У меня звонок к профессору Дэнехеккеру».
Карандаш Данчеккера сломался, и краска заметно отхлынула от его лица.
«Кто это, ЗОРАК?» — спросил Хант.
«Сэнди, из лабораторий Агентства национальной безопасности».
«Соедините ее».
«О, извините, что прерываю, но мы тут думаем, куда положить ваши личные вещи, профессор», — весело произнес голос Сэнди. «Вы хотите выйти в лабораторию? Или я подумала, что, может быть, один из небольших кабинетов подойдет лучше для уединения».
Данчеккер быстро кивнул и облизнул губы. «Да... да, это было бы предпочтительнее, спасибо», — согласился он дрожащим голосом.
"Хорошо."
«ЗОРАК, отложи все несрочные звонки, пока мы не закончим», — приказал Гарут.
Хант оглянулся на Гарута. «Вы говорили, что в этих аятоллах слишком много шаблона», — сказал он.
Гарут кивнул. «Во-первых, они все очень ненаучны. Хронически ненаучны. Я не имею в виду просто низкую способность; у них нет базового концептуального аппарата, который делает возможным любое рациональное описание объективного мира. Они, похоже, не разделяют обычные, здравые понятия причинности и последовательности, которые вам необходимы, даже чтобы начать понимать вселенную. Вы почти можете подумать, что они вообще не из этой вселенной».
«Можете ли вы привести несколько примеров?» — спросил Хант.
«Фундаментальные вещи — вещи, о которых любой шестилетний ребенок не задумается дважды», — ответил Гарут. «Мы принимаем как должное, например, что объекты остаются неизменными при изменении местоположения или ориентации; что вещи измеряются одинаково вечером и утром; что одни и те же причины всегда производят одни и те же результаты. Дети схватывают такие основы естественным образом. Но — как вы их назвали?»
«Аятоллы», — сказал Хант. Он пожал плечами в сторону Данчеккера. «По-моему, это хорошее название для них».
«Кажется, они вообще не видят ничего естественного в предсказуемости», — продолжил Гарут. «Они ведут себя так, будто это что-то таинственное. Машины сбивают их с толку».
«Вместо этого они говорят о магии и мистицизме», — сказал Шилохин.
Гарут сделал жест непонимания. «Они в это верят», — сказал он. «Как будто именно так было обусловлено их восприятие реальности. Отсюда мой вопрос: мы знаем, кто совершал фокусы, распространявшие такие верования на Земле. Но кто сделал это с еврейцами?»
Данчеккер уставился на него. «Понятия не имею. А ты?»
Гарут подождал немного, затем кивнул. «Возможно. Мы думаем, что это как-то связано с JEVEX. Но мы не уверены, как именно».
«JEVEX развивался под тем же влиянием, что замышляли свергнуть Туриен и Землю», — отметил Шилохин. «Вероятно, качества его создателей каким-то образом были воплощены в его природе — а аятоллы часто бывают жестокими и возбудимыми. Они подозрительны ко всем и патологически неуверенны в себе, отсюда их навязчивое стремление контролировать других и навязывать свою волю — что еще выражают эти их культы? Неуверенность также проявляется как ненасытная жажда богатства, в масштабах, выходящих за рамки понимания обычных людей».
«Хм, мы видели больше, чем несколько таких на Земле», — заметил Хант. Он думал о кольце, которое распалось после Псевдовойны и ее откровений. Может быть, на Земле было больше тайных евленцев, чем предполагалось.
«Полностью круговой аргумент», — возразил Данчеккер. «Вы начинаете с постулирования JEVEX как причины, а затем делаете вывод о происхождении Jevlenese как следствии. Простое наблюдение общности человеческой природы в обеих ситуациях было бы гораздо более уместным, не так ли?»
«Возможно», — признал Хант.
Гарут не был так уверен. «Есть и другие доказательства явной внешней причины: внезапность, с которой страдают аятоллы. Состояние, похоже, не присутствует с рождения или не развивается постепенно в течение жизни. Оно появляется внезапно, как будто жертвы были одержимы».
«В схожий момент жизни?» — спросил Хант.
«Нет. Это может случиться в любом возрасте».
«Однако случаев заболевания в детском возрасте практически не зафиксировано», — отметил Шилохин.
«Да, это верно».
Хант задумался на несколько секунд. «Какие существуют доказательства этих «имуществ»?» — спросил он наконец. «Это просто анекдотические рассказы или что?»
«Это общепризнанный факт среди еврейцев, который существует с давних времен, — сказал Гарут. — Шилохин провел исследование их истории».
Шилохин взялся за детали. «Несколько общих тем постоянно всплывают под поверхностными различиями в том, что проповедуют различные культы. Они уходят далеко в прошлое и пересекают границы нации, расы, вероисповедания, географического района и исторического периода. Одна из них — это уже упомянутое нами представление о людях, которые внезапно становятся «одержимыми». Это всегда происходит одним и тем же образом: они обычно переключаются на новый образ жизни; их система ценностей и концептуальная модель мира меняются; и они теряют рациональность».
«Так что нельзя сказать, что у них этого никогда не было», — сказал Хант.
«Именно так. И не только мы видим разницу. Все коренные еврейские языки имеют термины, которые выделяют их как класс — обычно переводятся как «появившийся» или «возникший» или что-то смутно синонимичное. Они говорят о «побеге» из «внутреннего мира» или о чем-то узнаваемо похожем».
Когда Шилохин закончил, Данчеккер крутил между пальцами ручку, которую ему передал Хант, и некоторое время молча смотрел на свои записи. Наконец, он тяжело вздохнул и покачал головой. «Я все еще думаю, что вы читаете смысл там, где его нет», — сказал он. «По сути, те же самые концепции широко встречаются и на Земле. Самый экономичный ответ заключается в том, что они являются просто упрощенными выражениями надежд, страхов и сомнений, которые лежат в основе работы примитивных менталитетов где угодно. Никакого объединяющего объяснения того типа, которое вы ищете, не требуется».
«ZORAC, какова твоя оценка?» — спросил Гарут.
«Логически профессор прав. Но прошлый опыт говорит, что догадки Вика — это способ делать ставки».
«Тогда позвольте мне подбросить вам еще одну вещь, профессор», — сказал Гарут. «Эта закономерность не распространяется на самые ранние этапы еврейского прошлого. В истории Луны не было и намека на нее. И потомки выживших ламбийцев, привезенных с Минервы, не показывали ее еще долгое время после того, как обосновались на Евлене».
Шилохин дополнил его мысль. «Только после того, как JEVEX уже некоторое время функционировал, появились первые аятоллы, распространявшие идеи мистицизма и магии. До этого ничего подобного не было слышно. Фактически, именно там еврейцы почерпнули идею саботажа Земли. Вот почему мы думаем, что JEVEX был виновником, каким-то образом. И это также может объяснить, почему все культы, несмотря на их поверхностные препирательства и мелочные придирки, едины в призыве к восстановлению JEVEX».
В этот момент снова вышел ZORAC. «Извините, но у меня Дель Каллен. Он говорит, что это срочно».
«Продолжайте», — сказал Гарут.
На одном из экранов у стола Гарута появилось лицо Каллена, выглядевшее напряженным. «Аюлта убит», — объявил он без предисловий.
Вздохи недоверия раздались по всему офису. Гарут был ошеломлен. «Когда? Как?» — пробормотал он.
«Несколько минут назад, на митинге, который они проводили сегодня в Чиндзо. Мы не совсем уверены, как именно. Смотрите — вот что произошло».
Лицо Каллена сменилось изображением Аюлты, обращающегося к разъяренной толпе с одной из своих речей. Казалось, он достиг своего рода крещендо, театрально встав с поднятыми руками, пока толпа гремела в унисон. Затем на край платформы вскарабкалась какая-то фигура, что-то выкрикивая, затем обвиняюще указала пальцем — и Аюлта взорвался. Раздался взрыв раскаленного пламени, а затем все, что осталось там, где он стоял мгновение назад, было тлеющим пятном на платформе. Вокруг разразился ад. Фиолетовый спиральный баннер, который был фоном, пылал, и некоторые люди в первых рядах толпы, казалось, были сожжены.
«Боже мой!» — прошептал Данчеккер, оцепеневшим взглядом.
Хант смотрел на экран с мрачным лицом. «Они могут быть сумасшедшими, Крис. Но мы не имеем дело ни с какими кришнаитами», — пробормотал он. «Что бы здесь ни происходило, эти ребята настроены серьезно».
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Некое внутреннее вдохновение подсказало Эубелею, Избавителю, что сейчас самое время действовать. Одним из качеств, характеризующих величие, был дар судить о приливе и отливе с помощью неосознанного, интуитивного процесса, который жил глубоко под мыслью, а затем выносил свой вердикт сознанию полностью сформированным и завершенным, как решение сложной, невидимой части вычисления, внезапно появляющееся на экране.
С устранением Аюлты вся организация Спирали не только пришла в замешательство, но и распалась. Ее члены уже были охвачены сомнениями, а враждующие фракции требовали свою долю последователей, поскольку соперничающие достойные излагали различные толкования произошедшего. Некоторые отвергли событие как эффектный пример мошенничества, спровоцированного некими враждебными интересами; с другой стороны, другие не сомневались в его подлинности как проявлении сил, действующих из-за пределов повседневного опыта. Если архипрелят и наставник Спирали был беззащитен перед такими силами, то самые фундаментальные принципы ее доктрин были подозрительны.
Поэтому у Эубелеуса были веские причины быть довольным. Тысячи разочарованных последователей из Спирали теперь стекались к Оси, и убеждения ее собственных верующих были подтверждены как раз в тот момент, когда ему пришло время занять вакуум, оставшийся после неумелой попытки прежнего режима создать Федерацию. Затем, как отмечалось во всех великих моментах истории, судьбы Лидера и движения были едины. И даже если средства были немного нечестными, верующим нужна была эта демонстрация, чтобы подготовить их к величайшему усилию. Это был временный обман, вызванный обстоятельствами. Истинные силы снова придут к нему, когда JEVEX будет восстановлен.
Эубелеус твердо верил, что в извилинах сложности, которые стали JEVEX, возник канал к силам за пределами физических, к которым его близость к машине позволила ему получить доступ. Действительно, он считал себя, буквально, воплощением этих сил: олицетворением метода, который JEVEX, посредством гения, возникшего в его пределах, создал, чтобы расширить себя во внешний мир.
Он не знал точной процедуры, которой следовал JEVEX, чтобы освободиться, — он оставил вопросы технических деталей для менее умных людей. Много лет назад в его ранней жизни на Jevlen был период замешательства, после которого он не мог вспомнить ничего из того, что было раньше. Но в качестве компенсации он обнаружил, что обладает необычными способностями. В частности, когда он обнаружил нейропарные связи в JEVEX, он мог общаться с голосами внутри системы способами, которые другие вокруг него, казалось, не могли делать. Или, по крайней мере, большинство других. Поскольку он продолжал нащупывать свой путь и переориентироваться на внезапные изменения, которые, как ему сказали, овладели им, он встретил других, которые были в стороне, как и он сам, «пробуждающих», как их называли. Некоторые из них открыто заявляли об этом и были приняты как вдохновленные или безумные. Другие тайно скрывали свои знания. Но все они разделяли опыт воспоминания о мире за пределами чувств, который непросвещенные были неспособны постичь, за исключением самых упрощенных и символических терминов.
Точная природа этого мира была чем-то, о чем даже пробуждающиеся никогда не могли договориться с уверенностью между собой. Они никогда не консультировались с турийцами, на которых евленцы обычно полагались в вопросах руководства в технологических вопросах, и JEVEX был, в конце концов, творением турийских технологий. Но ответ Эубелеуса был в том, что JEVEX научился создавать псевдоличности, которые он мог проецировать во внешние органические носители, не только чтобы распространяться в область снаружи, но и через них формировать и направлять свое дальнейшее развитие к собственной цели.
Таким образом, он видел себя как проявление эволюционного скачка за пределы Человека, как естественно предназначенного для господства над низшими, среди которых он оказался, так и для их природы — подчиняться. Он нашел свою миссию, задачу, для которой, как он верил, JEVEX сформировал психику, населяющую тело, из которого он теперь смотрел. Для Jevlenese, который был захвачен до сих пор, представлял собой всего лишь тестовую фазу замысла JEVEX — его первый, исследовательский шаг в его собственное внешнее пространство. Следующим, когда он снова будет в полном действии, будет захват целого города.
Достижение этого означало бы наличие достаточного запаса доступных хостов. И чтобы обеспечить себя этим запасом, Оси понадобилось бы больше последователей.
В центре Шибана у Оси Света была штаб-квартира и место для собраний, именуемое Храмом. Он состоял из конгрегационной аудитории с причудливо украшенными украшениями и символами, внушительным помостом и трибуной, а также постоянным ароматом ладана; различных комнат для проведения мероприятий и офисов для продвижения дел движения; и личных помещений для некоторых из его сотрудников и офицеров, которые проживали в этом помещении.
На следующий день после убийства Аюлты Эубелеус просмотрел отчет о реакции города на это событие и был уведомлен о том, что назначение Лангерифа новым заместителем начальника полиции подтверждено. Он был уверен, что время, к которому он стремился, настало. Соответственно, он послал за своим личным помощником и главным лейтенантом, которого звали Идуане.
«Свяжитесь с Пророком, — сказал Эубелеус, — и скажите ему, что он должен послать нам еще больше пробуждающих».
«Это будет сложно. Имеющиеся муфты используются практически постоянно», — предупредил Идуан.
«Тогда Гревецу придется добыть для нас еще», — ответил Избавитель.
Хотя город Оренаш был очищен от колдунов, а жрецы всех главных богов совершили обряды искупления, все равно не было никакого облегчения от его бед. Бандиты опустошали фермы на севере, сжигали деревни, убивали мужчин и уводили женщин и их детей, чтобы продать в рабство. Горы упали с неба в море, вызвав наводнения, затопившие прибрежные земли. Землетрясение раскололо холмы на западе, покрыв землю реками огня, что было воспринято как знак того, что Вандрос, бог подземного мира, все еще не умиротворен.
Этендор, верховный жрец Вандроса, принес в жертву сотню пленных, захваченных в битве, и посоветовался со своими оракулами и провидцами. Ответ, который они дали, был таков: поскольку потоки, которые когда-то возносили многих ввысь, ослабли, боги соперничали друг с другом за служителей, которые служили бы им в Гиперии, священном царстве за пределами неба. Последователи Вандроса не посылали достаточно учеников, и именно поэтому он был недоволен.
«Но ученики не появляются», — сказал Этендор королю, когда тот спросил, что делать. «Вера людей затмевается исчезающими звездами. Верующие охвачены ужасом и сомнением. Пошлите больше молодых людей в храмы, чтобы они стали посвященными».
«Чума унесла многих. Война истощила жизненную силу земли», — ответил король. «Где я найду молодых людей? Охотник может принести домой только то, что породил лес».
Этендор ушел и задумался над проблемой. Позже он вернулся и отвел короля в храм Вандроса, на башне которого красовалась эмблема зеленого полумесяца. Там он показал королю группы послушников на территории и в храмовых покоях, которые ухаживали за растениями, создавали иконы и занимались другими подсобными делами.
«Они могли бы стать учениками, которые умиротворят Вандроса и облегчат наши печали», — сказал Этендор. «Но у них нет задатков истинных адептов. Они стремятся, но их сила не дотягивает до их амбиций. Поэтому они служат каждый своим меньшим способом, как вы можете видеть, и если так будет предопределено, истинное вдохновение может однажды овладеть ими».
Царь был озадачен. «Тогда зачем ты говоришь мне о них?» — спросил он первосвященника. «Нам нужны птицы, а ты показываешь мне рыбу, которая летает».
«Когда леса ничего не плодятся, тогда охотник, если он не хочет голодать, должен обратиться к чему-то другому», — ответил Этендор тихим, заговорщическим тоном.
«В другом месте?»
«Может быть, на фермы, где много рыбы? Может быть, немного браконьерства, если придется?»
«Объясни, что ты имеешь в виду», — сказал король.
Этендор приблизился. «Есть Мастера, которые учат в собственных школах, посвященных Ниеру, в глуши и в других местах за пределами города. Они не оказывают почтения королю и не служат ему. Но их действия крадут потоки с небес, чтобы их ученики могли покататься на них, которые по праву должны быть направлены в освященные храмы».
«Итак, расскажи мне, что означает этот разговор о браконьерстве», — сказал король. Этендор указал на слуг, работающих около храма. «Некоторые из этих послушников, которых ты видишь, неадекватны, но не совсем неспособны. Они не смогли развить способность ловить течение и подниматься вместе с ним самостоятельно. Но с помощью они, вероятно, могли бы ухватиться и остаться с течением, которое было укрощено и подавлено другими. Ты понимаешь мою точку зрения?»
«Что, экономя деньги, мы могли бы воспользоваться усилиями этих негодяев-Хозяев?» — сказал король, поняв суть.
«Новички будут оказывать Вандросу дополнительные услуги, в то время как обстоятельства наших собственных адептов и их способность удовлетворить его останутся неизменными».
«Но за счет Ниеру, — указал король. — Разве Ниеру не захотел бы отомстить?»
«Вандрос защитит нас».
«Вы можете быть уверены?»
«Это в знаках».
Царь задумался на некоторое время. «Да будет так», — наконец произнес он.
Позже Этендор позвал к себе несколько послушников. «Приготовьтесь, ибо вы были избраны, чтобы подняться в Гиперию», — сказал он им. «Услуги, которые по праву принадлежали Вандросу, крадут другие боги. Ваша задача — вернуть их. Мы отправимся в дикую местность в сопровождении укротителей драконов и огненных рыцарей, и там свершится месть и правосудие».
Среди избранных послушников был Кейало, приемный сын Далгрена, обвинившего Фракса в ереси и колдовстве.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Формально, условия полномочий Гарута требовали, чтобы он делегировал расследование дела Аюлты агентствам Джевлена. Это дало бы мало оснований для оптимизма относительно быстрого результата в лучшие времена; но с перебоями, вызванными потерей заместителя начальника полиции, который обладал реальной властью в Шибане, поскольку должность начальника деградировала до уровня не более чем церемониальной фигуры, это было практически гарантией того, что ничего существенного не произойдет в ограниченные сроки, которые беспокоили Гарута. Поэтому, следуя неофициальной линии, которую он уже выбрал, он поручил Делу Каллену посмотреть, что он сможет из этого сделать. Каллен, в свою очередь, привлек Ханта и группу UNSA, поскольку это было частью проблемы, которую они приехали в Джевлен, чтобы помочь Гаруту решить.
Другой заботой Гарута были остальные терранские посетители, прибывшие с Вишну. Он опубликовал заявление, призывающее их оставаться в контролируемом Туриеном анклаве в Гирбейне как можно дольше, пока в городе продолжаются беспорядки, которые были настолько близки к запрету, насколько это вообще возможно для Ганима. Он также направил резкую записку в Центральный управляющий совет Туриена, протестуя против неуместности в нынешних обстоятельствах распространения на Терранов открытой политики Ганима по отправке любого, кто захочет, куда бы они ни захотели отправиться. «Эта решимость не признавать реальные различия, которые существуют между людьми и Ганимами, несомненно, стала основным фактором, усугубившим ситуацию на Джевлене, с которой нам сейчас приходится иметь дело», — частично говорилось в записке.
Председателем Совета на Туриене был Калазар. Калазар возглавлял делегацию, которая первой вступила в контакт с Землей, когда подозрения в двуличности евленцев больше не могли сдерживаться. Его опыт во время последовавшей Псевдовойны, наблюдение изнутри за тем, как терранцы уничтожали претензии евленцев, встречая обман ответным обманом, а предательство еще большими махинациями, показал ему полную неспособность ганимейских умов предвидеть повороты коварства, на которые были способны эти инопланетные гномы. Получив сообщение от Гарута, он признался себе с характерной ганимейской прямотой, что, возможно, урок еще не был полностью усвоен.
«Возможно, эти терране из JPC были правы, и весь наш подход к Джевлену был неправильным с самого начала», — сказал он, обдумав этот вопрос. «Я уверен, что Гарут делает все, о чем кто-либо мог попросить, но, возможно, нам следовало делегировать эту задачу терране».
Френуа Шоум, женщина-посол, которая также была одной из первых, кто инициировала контакт с Землей, подозревала, что все мотивы человеческие, как еврейские, так и терранские. «Предоставлять им равное партнерство в культуре Туриен, как будто это было их правом, было ошибкой с самого начала», — заявила она. «Благонамеренно, без сомнения, но ложно. Никто не может чувствовать себя достойным того, чего он не заслужил. Как и расы. Наши предки думали, что образцовое общество может быть создано на Евлене посредством мягкого вмешательства, и они списали Землю со счетов как безнадежное дело, когда она решила быть предоставленной самой себе. Реальность оказалась совсем не такой, как видение. Давайте извлечем из этого урок и не будем снова совершать ту же ошибку. Они не такие, как мы. Их поведение не регулируется теми же правилами».
«Вы можете быть правы», — неохотно ответил Калазар. «Человеческие проблемы могут потребовать человеческих решений. Возможно, другого пути нет».
В этот момент заговорил VISAR. «Приоритетный запрос от PAC по Евлену. Гарут спрашивает, свободны ли вы».
«О, боже. Теперь, я думаю, нас ждет личный протест», — пробормотал Калазар. Он немного повысил голос. «Очень хорошо, ВИСАР. Приведи его сюда».
Поскольку Калазар и Френуа Шоум были фактически соединены в VISAR и общались из разных мест, Гарут смог немедленно присоединиться к ним. Его фигура быстро материализовалась, стоя в комнате.
«Добро пожаловать снова», — поприветствовал Калазар.
«Как прошел день?» — спросил Гарут, как обычно.
"Хороший."
«Френуа», — признал Гарут, поворачиваясь к Шоум. Она ответила легким поклоном.
«И что привело тебя сюда?» — спросил Калазар, готовясь к переменам.
«Эубелеус, лидер Оси Света, связался со мной. Он обеспокоен тем, как идут дела, и опасается, что мы можем увидеть серьезное насилие, если что-то не будет сделано быстро. У него есть предложение по снижению напряженности, которое, я думаю, вам стоит услышать. По крайней мере, оно отличается от всего остального, что мы слышали».
Калазар послал Френуа Шоум взгляд облегчения, что это, очевидно, не будет тем испытанием, которого он боялся. «Эубелеус доступен онлайн в данный момент?» — спросил он Гарута.
«Да. Он ждет в одной из сцепок в PAC», — ответил Гарут.
«Тогда давайте приведем его сюда и посмотрим, что он скажет», — предложил Калазар.
Ганимейцы по своей природе были рациональны. Ганимейские ученые были очень рациональны. Шилохин с трудом могла поверить, что даже истинные верующие могли быть честно введены в заблуждение до такой степени, что приписали огненную смерть Аюлты сверхъестественным причинам. Конечно, настаивала она, если бы им показали, что тот же эффект можно достичь обычными методами, которые были бы хорошо поняты, они бы увидели, что более сложное объяснение не является ни необходимым, ни оправданным, и в процессе они могли бы узнать что-то ценное. Соответственно, она решила устроить демонстрацию. Пока она и некоторые из ганимейских техников настраивали все, Хант зашел в кабинет Дела Каллена, чтобы обсудить дела. Он располагался в углу той части PAC, которая была выделена для сил безопасности, которые создавал Каллен.
«Так кто же был тот персонаж, который показал Аюльте средний палец?» — спросил Хант с кресла для посетителей у двери. «Удалось ли вам добиться от него хоть какого-то толка?»
Каллен, сидя за столом, покачал головой. «Полный йо-йо. Думает, что он птица в неправильном теле. Даже полиция евреев поместила его в резиновую комнату. Очевидно, он был просто марионеткой, которую кто-то другой подставил для эффекта».
Это было то, чего Хант наполовину ожидал. «Что ты обо всем этом думаешь?» — спросил он.
«Что-то происходит», — ответил Каллен. «Если хочешь знать мое мнение, я тоже не думаю, что обрушение моста было случайностью.
Полицейский отчет был небрежным по многим пунктам. Я думаю, что он был сфальсифицирован». Та же мысль пришла в голову Ханту. Он вытянул ногу и поставил ее на одну из коробок, сваленных на полу. Кабинет, который Каллен зарезервировал для себя, был непритязательным, и как раз в этот момент половина его была занята нераскрытыми предметами с Земли, которые прибыли на «Вишну» и которые он еще не успел распаковать. «Что заставляет вас так говорить?»
«Во многих отношениях жизнь на Евлене при Тьюриенцах стала подчиняться принципу «живи и дай жить другим», — сказал Каллен.
«Именно этого и следовало ожидать», — согласился Хант.
«Законы не содержат много «нельзя». Так что здесь не так уж много противозаконного, и многое из того, что мы считаем преступным миром у себя на родине, — это просто часть обстановки. Если вы хотите обжечься на вещах, которые нехороши для ваших серых клеток, или потерять свою задницу за игровыми столами, которые, как знает любой человек с положительным IQ, прямы, как завязанные штопоры, — это ваше дело. Тюриенцы не претендуют на право запрещать людям быть глупыми».
Хант не мог в этом придраться. «Я бы тоже не стал с этим слишком спорить, честно говоря, Дел. Обычно это обостряет ум людей гораздо быстрее, чем большинство вещей. Но, похоже, здесь это не сработало».
Каллен пожал плечами. «В любом случае, я думаю, что наш друг Обайин слишком усердствовал. Он начал наступать людям на ноги, и у кого-то где-то была мозоль... и более того, я подозреваю, что это как-то связано с JEVEX».
«Продолжайте», — сказал Хант, выглядя более заинтересованным.
«Вы знаете, что JEVEX не полностью закрыт? Основная система все еще работает для поддержания порядка и для того, чтобы позволить хакерам Thurien немного покопаться в системе».
"Да."
«Ну, евреями называют довольно закрытое общество, и нелегко получить прямую информацию о том, что происходит. Но Обайин решил подыграть новой администрации. Он составил отчет для Гарута, который, как мы думаем, раскрыл рынок, о котором никто не говорит, для привлечения людей». Каллен поднял руку ладонью вверх в воздухе. «После того, как JEVEX официально прекратит вещание, может возникнуть большой спрос. Это принесет деньги тому, кто контролирует розетки. Но если гейнимцы думают, что JEVEX вызывает сумасшествие, такого отчета может быть достаточно, чтобы заставить их принять меры и разрушить бизнес. Понимаете, о чем идет речь?»
«Это определенно звучит достаточно знакомо», — согласился Хант. Он потер подбородок, нахмурившись. «Вы сказали, что считаете, что этот отчет Обайина раскрыл тайну. Разве вы не знаете? Я имею в виду, что там говорится?»
«Оно исчезло прежде, чем кто-либо успел через него пройти». Каллен пожал плечами и сделал жест смирения. «Ганимийцы не особо перебарщивают с тем, что можно назвать заботой о безопасности. Это была одна из причин, по которой меня сюда перевели».
Хант понимающе кивнул. «Я вижу проблему. И PAC полон еврейских. Вы никогда не можете быть уверены в каждом из них, как бы тщательно вы ни проверяли».
«Это правда», — сказал Каллен. «И это то направление, в котором естественным образом возникли бы подозрения любого человека. Однако, хотя мы не можем это окончательно доказать, мы почти уверены, что человек, который поднял этот отчет, был терранцем».
Хант удивленно поднял глаза. «Кто?»
«Немец по имени Ганс Баумер. Он один из социологов, которых ООН послала сюда после Псевдовойны, чтобы консультировать ганимцев по созданию их администрации. Однажды он был в офисе ганимцев, как я думаю, под предлогом, и после этого отчет пропал».
«Вы говорили с ним об этом?»
Каллен покачал головой. «Какой был бы смысл? Он бы просто отрицал это, и я бы ничего не смог доказать. Все, что это сделало бы, это навело бы его на мысль».
«И не было никаких копий?»
«У Обайина, конечно, должно быть что-то, но полиция утверждает, что не может ничего найти».
«Даже оригинала где-нибудь на компьютере нет?»
«Они говорят, что нет». Каллен коротко показал рукой. «Евреи проиграли войну. Мы враги. Они все в ней вместе. Ганименцы не понимают. Они не могут так думать. Вот почему евреи годами обыгрывают их». Он фыркнул. «И все равно у меня есть работа в сфере безопасности».
Хант откинулся на спинку стула и положил руку на шею, размышляя об этом. «И что это значит?» — спросил он наконец. «Если то, что вы говорите, правда, то этот персонаж Баумер установил некую связь с преступным братством здесь — если предположить, что именно они больше всего хотят убрать Обайина со сцены. Но как он мог так быстро с ними сблизиться? Он не мог быть здесь больше, чем, сколько, максимум, шесть месяцев?»
Каллен покачал головой. «Вик, я не знаю. Но я скажу тебе кое-что еще. То, что Аюльта так сдуло в тот же день, не было совпадением. Что-то происходит, и это подразумевает какую-то связь между преступным миром и культами. И на данный момент это все, что я знаю».
Хант еще раз все обдумал, кивнул и поджал губы. «И куда мы пойдем отсюда?»
«Единственная зацепка, которую я вижу, — попытаться узнать больше о Баумере. У меня есть кое-какие сведения о его прошлом из кадровых записей департамента, который его сюда послал, но это не говорит нам многого. Ему двадцать девять лет, он родом из Бонна, изучал моральную и политическую философию в Мюнхене, но так и не окончил его. Смешанный тип незначительной политической активности по всей Европе, в основном с левыми связями. Любит принадлежать к движениям и ассоциациям, организовывать людей. Не любит капитализм и промышленные технологии. Не женат. Был направлен в Евлен департаментом европейского правительства США».
«Хм... А у него тоже есть жилье здесь, внутри PAC?» — спросил Хант, многозначительно почесав нос. Намек был очевиден.
Каллен кивнул и понизил голос. «Да, я осмотрелся. Гарут об этом не знает. Баумер много общается с евленцами, но этого и ожидаешь от социолога. Ему нравится читать о политике, истории и психологии, он получает письма от девушки из Франкфурта и беспокоится о своем здоровье». Каллен развел руками.
«И больше ничего?»
«Вот и все. Его офис здесь тоже ничего не обнаружил. Но он использует другой, уединенное место в городе, которое, по его словам, обеспечивает менее угрожающую обстановку для общения с евленцами, с которыми его работа связана. Это может быть интереснее. Но как нам подобраться к нему достаточно близко?» Каллен указал большим пальцем на более крупный офис за его пределами. «Он ничего не скажет моим людям. Вы здесь, чтобы изучать ганимскую науку, поэтому вы не можете задавать вопросы, не выглядя странно, особенно если у него есть причины для подозрений».
Хант медленно сел в кресле, его глаза расширились. В тот момент он бы назвал Грегга Колдуэлла гением.
Каллен неуверенно посмотрел на него. «Ты в порядке?»
«Мы взяли с собой кого-то, просто по этой причине», — сказал Хант. Произошло так много событий, что у него не было возможности объяснить, где Джина вписывается.
"О чем ты говоришь?"
«В Гирбейне есть писательница, которая прибыла на том же корабле, — женщина по имени Джина Марин. Официально она здесь по внештатной работе, но на самом деле она с нами — в UNSA — в качестве своего рода тайной помощницы. Это прямо в ее суде».
Каллен моргнул. «Ну, черт меня побери. Чья это была идея?»
«Колдуэллс, еще в Годдарде. Он предполагал, что такая ситуация может произойти».
Длинное, затянутое объяснение, очевидно, не было необходимым. «Ну, давайте включим ее», — сказал Каллен. «А она сейчас будет там?»
«Насколько мне известно?» Хант звонил ей примерно час назад, чтобы узнать, как идут дела.
Каллен указал на дверь кивком головы. Хант повернулся на стуле и потянулся назад, чтобы открыть ее. «Эй, Крозин», — крикнул Каллен евленцу в рубашке с короткими рукавами за столом снаружи. «Позвони в Best Western в Гирбейне, можешь? Посмотри, сможешь ли ты найти женщину с Терры, которая там остановилась, по имени Джина Марин. Писательница».
«Верно», — признал Крозин.
Каллен махнул Ханту рукой, чтобы тот снова закрыл дверь. «А как насчет работы, которую Баумер проделал с тех пор, как пришел сюда?» — спросил Хант, поворачиваясь к столу. «Есть ли какие-нибудь отчеты и вещи от него, которые она могла бы увидеть, чтобы получить больше информации?»
«Конечно». Каллен активировал экран у своего стола и вызвал список ссылок на файлы. Пока он ждал, Хант вытащил сигареты из кармана, закурил одну и откинулся назад, чтобы пробежаться по тому, что было сказано. Минуту или две спустя позвонил Крозин и сказал, что Джина на связи из Гирбейна.
«Тебе лучше взять его», — сказал Каллен, поворачивая экран лицом к Ханту.
«Так скоро вернулась», — сказала Джина. «Что на этот раз?»
«Я думаю, ты в деле», — сказал ей Хант. «У нас есть для тебя работа».
«Значит ли это, что я наконец-то увижу PAC?»
«Да. Садитесь на один из этих поездов в город, если они сегодня ходят. Спросите лаборатории UNSA, когда приедете. Я направляюсь на представление, которое Шилохин устраивает для аятолл, но вы можете спросить Дела Каллена. Он вам все расскажет. Увидимся позже».
«Я уже иду», — сказала Джина.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
В одном конце длинного зала внутри PAC Хант и Сэнди наблюдали, как Тардан, молодой техник-ганимеец из Шапьерона, проверял соединения аппарата, состоящего из металлической рамы, украшенной трубками и кабелями, устанавливая горизонтальный цилиндр длиной около двух футов, из одного конца которого торчал сужающийся нос, заканчивающийся полусферическим наконечником. Рядом Дункан регулировал настройки на панели питания.
В нескольких сотнях футов в дальнем конце зала на проволочных опорах, нерегулярно расположенных на полу, было установлено около дюжины квизалов — разновидности джевленских фруктов, похожих на коричневые грушевидные дыни. Смешанная компания ганимцев, джевленцев и одного или двух терранцев стояла у стены с одной стороны. Среди них был Шилохин с группой безвкусно одетых джевленцев, которые подозрительно наблюдали за происходящим. Центральной фигурой среди последних был недавно «одержимый» аятолла — термин, который Хант для них использовал, уже распространился по PAC — ранее неизвестный городской нищий, который теперь носил возвышенный джевленский титул, означавший «Тот, кто вернется». Каллен тут же окрестил его Макартуром. Остальные были последователями подсекты Спирали Пробуждения, которая формировалась вокруг него из ссор после ухода лидера. Макартур восстановил веру и изгнал сомнения, заявив, что Аюлта, далекий от того, чтобы быть жертвой трансцендентного возмездия, действительно открыл Истину, и как следствие этого привлек на себя Космические Энергии, которые даже он не мог контролировать. Это был подходящий шаг в то время, когда SoA нуждался в новом Слове, чтобы собрать его вместе, и Макартур уже был признан многими преемником Аюлты.
«Фазово-сопряженный лазер», — сказал Хант Сэнди, махнув на цилиндр черным, похожим на ручку предметом, который он держал. «Вот как они это сделали».
Сэнди покачала головой. «Извините, я биолог, помните? Вам придется быть более конкретным».
В этот момент Тардан взглянул на них и кивнул. «Все готово».
«Ну, посмотрим, что произойдет». Хант махнул рукой Сэнди, и они пошли к другому концу зала. «В реальном мире не существует идеально параллельных, нерассеивающихся пучков света. Вы можете представить их как пучок лучей, которые распространяются и перемешиваются из-за неровностей среды, через которую они проходят».
"Хорошо."
«Итак, вы можете представить себе обращенный во времени луч, лучи которого следуют по тем же траекториям, но в противоположном направлении».
«Вы имеете в виду, как ньютоновские частицы, движущиеся назад?» — спросил Сэнди.
«Правильно. Ну, оказывается, чтобы создать обращенный луч, вам не нужно обращать каждое движение на квантовом уровне атомов и электронов, которые отражают и излучают. Достаточно обратить макроскопические параметры, которые описывают средние движения. Все это — еще один способ сказать, что можно создать устройство, которое ведет себя как обращающее фазу зеркало, где каждый луч, который на него падает, возвращается точно по своему обратному пути».
«Хорошо…» — сказала Сэнди, кивнув.
«В качестве альтернативы, вместо того, чтобы сделать его простым зеркалом, вы можете сделать его источником в его собственном праве — источником сигнала, который будет следовать за падающим лучом обратно туда, откуда он пришел. Это один из способов, с помощью которого они избавляются от атмосферных искажений для лазеров связи: пилотный луч от приемника эффективно «предварительно кодирует» луч данных таким образом, что информация выходит с другого конца чистой».
Они приближались к концу зала. Хант указал на квизалы на их проволочных креплениях. «Или, если падающий луч случайно отражается от объекта, а конъюгатор, в который он отражается, — это лазер с высоким коэффициентом усиления мощности…
Сэнди уже кивал. «Понятно. Как будто объект притягивает к себе энергетический луч».
«Ты понял. Эта техника использовалась в системах космической обороны для самонаведения радиационного оружия». Хант ухмыльнулся. «Так что, полагаю, Макартур был прав в том, что бедный старый Аюльта привлек на себя силы, которых он не понимал. У них был кто-то в толпе с такой палочкой и компактным оружейным проектором, направленным откуда-то поблизости — вокруг было достаточно высоких зданий. Его можно было разобрать за несколько минут».
«Ну, я думаю, это довольно убедительный способ сказать оппозиции, что нужно искать другие способы зарабатывать на жизнь», — сказал Сэнди. «И, похоже, достаточно много местных жителей были впечатлены, что бы там ни пытались им сказать ганимейцы».
Хант кивнул. «Я согласен. Вот почему я восхищаюсь Шилохин за то, что она попыталась это сделать, и желаю ей всего наилучшего. Но, между нами говоря, я думаю, что она зря тратит время».
Они пришли туда, где ждали остальные. Шилохин как раз заканчивал объяснения МакАртуру и его группе. Хант не был уверен, как ганимейцы убедили их быть здесь, потому что на их лицах было выражение, как у епископов, которые не хотели смотреть в телескоп Галилея. И Хант мог понять точку зрения МакАртура: это был его шанс стать Великим Панджандрумом Спирали, и он не собирался упускать его ни для кого. Хант пытался объяснить это ганимейцам, но они пришли к единому мнению, что нужно дать разуму шанс восторжествовать.
Шилохин повернулся и указал рукой на Ханта. «Это доктор Хант, приглашенный земной ученый, который покажет вам процесс. Он действительно очень прост».
Хант поднял короткий черный стержень. «Это маломощный портативный лазер. Он излучает свет, как обычная вспышка, но более плотным лучом». Он хаотично пошевелил рукой. «Свет от него будет отражаться во всех направлениях от всего, на что я его направлю, точно так же, как свет от вспышки отражается в ваши глаза от любого объекта, который освещает лампа. Вот как вы это видите». Он нацелился на одного из квизалов примерно в десяти футах от себя, центрируя красную точку, создаваемую вспомогательным регистрационным лучом. «Так что небольшая его часть достигнет проектора на дальнем конце, откуда только что пришли Сэнди и я. Когда это произойдет, луч мощности от проектора пойдет по обратному пути обратно туда, откуда пришло отражение. Смотрите». Он нажал кнопку, и фрукт взорвался огненной вспышкой.
«Обратите внимание, что нет необходимости нацеливать или перенастраивать проектор», — прокомментировал Шилохин. «Луч автоматически повторяет путь отраженного луча».
Хант продемонстрировал этот факт, испарив еще два квизала, выбранных на большом расстоянии друг от друга, чтобы составить впечатляюще большой угол от того места, где находился проектор. Тардан и Сэнди отошли на значительное расстояние от оборудования, и даже с такого расстояния было ясно, что никто на дальнем конце ничего не трогал. Хант протянул ручной лазер в сторону евленцев. «Кто-нибудь еще хочет попробовать?»
Наступила короткая, колючая тишина. Никто не двинулся, чтобы принять предложение. Затем Макартур прошел мимо Ханта туда, где стоял ближайший из целых квизалов, и снял его с подставки с размаху. Он повернулся лицом к зрителям, бросил плод на пол и раздавил его в кашицу одним ударом ноги. «Есть много способов уничтожить квизал», — заявил он. «Я точно так же убедительно доказал, что Аюлта был убит гигантской ногой с неба». Некоторые из последователей начали смеяться, указывая на Ханта и Шилохин. Один из них взял еще один квизал и откусил от него.
«Нет, смотри. Его проглотил рот, появившийся в земле».
Макартур презрительно нахмурился. «Не обманывайтесь их уловками. Они пытаются скрыть то, чего не могут объяснить».
«Если вы знаете что-то другое, дайте нам свое объяснение», — бросил вызов Шилохин. Но это не помогло.
«Вы, Ганимианцы, думаете, что знаете так много», — выплюнул МакАртур. «Но я говорю вам, что есть реальности, которые ваши рычажно-шестеренчатые умы никогда не смогут постичь. Я видел сферы, находящиеся за пределами вашего понимания. Вещи, которые бросают вызов всем вашим законам, которым, как вы думаете, вселенная будет следовать для вашего удобства».
«Где?» — возмутился Шилохин. «Где ты видел такие штуки? В мирах, расположенных за световые годы отсюда? Сомневаюсь. Единственное, что ты там найдешь, — это ганимейские звездолеты».
«Ба! Заходите со своими игрушками так далеко, как хотите, это все тот же план. Но внутри есть и другие миры!»
"Чепуха. В пределах чего? Скажи хоть раз, что ты имеешь в виду".
В этот момент в ухе Ханта раздался гудок, и заговорил ЗОРАК. «У вас есть секунда?»
"Что это такое?"
"Гарут вернулся из Туриена. Он хотел бы поговорить с тобой, если ты сможешь уйти".
Обрадованный возможностью выпутаться, Хант поймал взгляд Сэнди и жестом пригласил ее пройти. «Принеси мои извинения», — пробормотал он. «Мне нужно ускользнуть. Гарут хочет меня по какому-то поводу».
«Конечно… Думаю, это не было большим сюрпризом, а?» — сказал Сэнди.
«Ганимейцы могут списать это на урок человеческой психологии», — ответил Хант.
До своего поражения в Псевдовойне лидеры предыдущего режима на Джевлене, как часть своих планов по Джевленской Федерации, приступили к секретной программе по производству вооружений, чтобы иметь возможность иметь дело с их древними церийскими соперниками, которые стали Терранами. Чтобы скрыть свои намерения от Туриенцев, они сосредоточили эту военную промышленность на отдаленной, безжизненной планете под названием Уттан, далеко в другой звездной системе. После распада Федерации, энергетические и производственные мощности Уттана были закрыты, а планета была занята силами Туриенцев-опекунов. Предложение, с которым Эубелеус обратился к Калазару, было связано с Уттаном и носило совершенно неожиданный характер.
«Он говорит, что видит, что ситуация на Джевлене ухудшается, и что кровопролитие вполне возможно», — сказал Гарут после того, как Хант закрыл дверь и сел. «Будучи человеком сострадания и ненасилия, посвятившим себя духовному развитию своих собратьев, он не может сидеть сложа руки, не приложив усилий, чтобы предотвратить это».
«Понятно». В тоне Ханта чувствовалась убежденность полицейского, которому сообщили, что футляр для скрипки с пистолетом-пулеметом внутри, должно быть, был не той сумкой, которую забрали в аэропорту.
Гарут сделал жест, который передал, что он просто сообщает о том, что произошло. «Но тюрийцы были впечатлены. Эубелеус сказал, что хочет расчистить путь для полного восстановления и реформирования Евлена как можно скорее. Для всеобщего блага и благополучия он готов отказаться от всех претензий на Евлена и убрать себя и своих последователей из Оси со сцены, чтобы найти свою собственную нишу в другом месте. Евлен будет освобожден от угрозы открытого раздора, вспыхнувшего между двумя основными культами, а Спираль будет предоставлена возможность выстраивать свои отношения с другими культами любым удобным для них способом».
«И, конечно же, турийцы не хотели бы, чтобы возникли какие-либо сомнения относительно их собственной разумности», — сказал Хант.
«Э-э, вполне. Проведя шесть месяцев на Земле, я думаю, что могу сказать, что у них пока нет нюха, чтобы подозревать неискренние мотивы».
«Ладно, так что именно предлагает сделать этот Эубелеус?»
«Его предложение заключается в том, что Уттан будет лишен своего военного потенциала, а планета будет биоформирована в пригодное для жизни состояние для назначения в Оси Света в качестве ее собственного суверенного мира. Она станет духовным убежищем, открытым для всех искренних намерений, кто приходит в поисках истины. Он говорит, что черпал вдохновение, услышав о монастырях Земли. Ось будет оплачивать свой путь, управляя промышленными мощностями Уттана как объектом снабжения, преобразованным в мирные цели». Гарут взмахнул рукой. «Вот и все. Я замечаю, что ваш энтузиазм, как сказали бы англичане, несколько ниже полного».
«Как вы думаете, он замешан в чем-то из этого другого дела, которое происходит?» — прямо спросил Хант. «Все это кажется слишком большим совпадением с его появлением на сцене. Я не люблю совпадения».
«Мы не знаем», — ответил Гарут. «Но я понимаю твою точку зрения. Если бы он был, это бы сказало все, что нужно, об этих альтруистических украшениях».
«Именно так», — кивнул Хант. Он откинулся назад и уставился в потолок. «Кажется, по какой-то причине наш мистический друг придает Уттану большое значение, не так ли? Зачем ему такой безвоздушный, безводный, негостеприимный каменный шар, находящийся в световых годах от всего мира? Это заставляет думать, что на этой планете должно быть что-то, о чем мы не знаем, — и, судя по их беспечной реакции, что-то, о чем турийцы тоже не знают».
Гарут уставился на Ханта и задумался. «Я не знаю», — вот все, что он смог ответить. «Я попрошу ZORAC собрать всю имеющуюся у нас информацию по этому вопросу».
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Евленезе, сидевший в городском офисе Баумера, дерзко положив ноги на край стола Баумера, звали Лешо. Он был приземистым и смуглым, с густыми черными волосами и короткой, неопрятной бородой. Его блестящее синее пальто и красная рубашка были дорогими, но броскими, и он был обильно украшен драгоценностями и кольцами. Его столь же непривлекательный на вид спутник, с рыжими волосами и плотного телосложения, одетый в мешковатый коричневый костюм, прислонился к стене у двери, рассеянно жуя и хмурясь от скуки и безразличия. Баумер сидел, сжав губы, заставляя себя сдерживать чувство возмущения и бессилия.
«Откуда мне знать, почему они заинтересованы?» — сказал Лешо. «Я просто передаю сообщения. Не твое дело беспокоиться о причинах. Я просто говорю тебе, что, по слухам, люди наверху хотят знать, какой дрейф идет от Туриена к ганимейцам в PAC. Их особенно интересует все, что приходит от JPC».
Баумер раздраженно развел руками. «Послушай, ты, кажется, не понимаешь. Такого рода информация не остается валяющейся, чтобы ее мог подобрать любой прохожий. Она хранится в системе данных, и с тем контролем, который устанавливает Каллен, никто не может получить к ней доступ».
«Ты получил эту штуку от человека с яйцевидной шляпой, который упал с моста», — сказал Лешо, не впечатленный.
«Это было по-другому. Это было доставлено вручную в виде печатной копии. Такие вещи не случаются каждый день».
«Ну, это твоя проблема».
«Слушай, ты не мог бы не ставить туда ноги? Ты мнешь эти страницы».
Лешо поднял руку и предостерегающе выставил палец. «Это нехорошее отношение. Позвольте мне напомнить вам кое-что. Вы не единственный терранец в PAC. Также случается, что время в сцепках становится все труднее получить в эти дни, и однажды вы можете обнаружить, что у вас закончились друзья, которые могут поставлять. Так что давайте просто вспомним, кто кому делает одолжения, а?»
Баумер глубоко вздохнул и коротко кивнул. «Очень хорошо. Я сделаю все, что смогу. Но вы должны попытаться заставить их понять, что я не могу обещать».
Из панели у стола Баумера раздался звук. «Что это?» — спросил он, поворачивая голову.
Синтетический голос системы домов ответил: «Писатель, который хотел поговорить с вами, находится снаружи: Джина Марин».
«О, она? Одну минуточку». Баумер оглянулся на евленцев. «Как видите, у меня есть и другие дела. Что-то еще?»
Лешо спустил ноги со стола и встал. «Только не забывайте, что другим землянам в PAC тоже могут понравиться их поездки. И их прибывает все больше».
Евленец в коричневом костюме выпрямился и открыл дверь как раз в тот момент, когда Джина появилась с другой стороны. Лешо остановился, чтобы взглянуть на стол Баумера. «Это тот, который я испортил?» — спросил он, указывая на листок бумаги со следом каблука. Он был наверху тонкой пачки распечаток.
«Да. Я бы просто убежал», — раздраженно сказал Баумер, поднимаясь на ноги.
Лешо помялся и бросил его в мусорное ведро. «Ну, похоже, тебе все равно нужно было сделать еще одну копию». Он отвернулся, кивнул в сторону двери и неторопливо вышел вслед за своим спутником.
Баумер обошел вокруг, чтобы провести Джину внутрь, а затем закрыл дверь. Он указал на место, которое использовал Лешо, и вернулся на свою сторону стола.
«Я извиняюсь за это», — сухо сказал он. «Как социолог, нужно быть готовым к любым типам людей».
«Полагаю, что так». Джина села. «Спасибо, что вписали меня в короткий срок. Вы, кажется, заняты». Ее фраза была кодом для включения миниатюрного диктофона, предоставленного Делем Калленом, который был спрятан в складке ее воротника.
«Это напряженное время. Здесь много дел». Манера Баумера снова стала холодной. Он не знал, о чем идет речь, и на данном этапе не был готов тратить много времени.
«Я видел совсем немного, но, думаю, понимаю, о чем ты».
«Вы, кажется, сказали, что только что приехали в Евлен?»
«Вот именно — с Вишну. Это все немного сводит с ума. Думаю, я еще не привык к Ганиминсу. А ты сам давно здесь?»
«Уже почти пять месяцев».
«Достаточно времени, чтобы сориентироваться?»
«Это зависит от того, что вы хотите найти… Вы сказали, что вы писатель?»
Джина кивнула. «Книги на актуальные темы. Прямо сейчас я планирую одну об исторических личностях, которые были агентами Евлениса — известными или возможными. Не знаю, следишь ли ты за популярными материалами, которые выходят на Земле, но количество чепухи невероятное. Я хотела прояснить ситуацию, и это показалось мне подходящим местом для начала. И вот я здесь».
«Вмешательство евленцев в историю. Знаменитые личности, которые могли быть агентами…» — повторил Баумер. Его английский был четко артикулирован, с едва заметным намеком на акцент. У него были бледные, тонкие черты лица, которые подчеркивались тонкими губами, узким, сужающимся подбородком и тяжелыми очками в роговой оправе, что придавало ему моложавый вид для его лет. Неопрятная копна светло-каштановых волос и крапчатый серый свитер, который он носил, усиливали образ студента. Но глаза, рассматривавшие Джину через линзы, были холодными и отстраненными, а жестко сжатые губы придавали его выражению оттенок презрения. Это был взгляд, который он мог бы использовать, чтобы отстранить продавщицу, которой дали шанс.
Он уставился на стол; свободная волна волос упала ему на лоб, и он откинул ее рукой. «Не уверен, что смогу помочь», — сказал он. «Та история, которую, как я думаю, вы имеете в виду, — это не моя специализация».
«Я не предполагала, что это так», — ответила Джина. «Но я надеялась, что у тебя есть какие-то предложения о том, как мне это сделать, какие-то мысли о возможных контактах, может быть. У тебя было гораздо больше времени, чтобы сориентироваться».
Очевидно, Баумер был занят другими делами и не хотел вмешиваться. Но у Джины тоже были свои цели. Она осматривала офис глазами с тех пор, как села. Он был пустым и пыльным, и не было никаких непосредственных доказательств того, чем он там занимался. У нее сложилось впечатление, что это не то место, где он проводил большую часть своего времени вне PAC.
Ее взгляд вернулся к панели у стола. Баумер не был оснащен ганимейскими коммуникационными аксессуарами для взаимодействия с ZORAC. Человек, которого она слышала, когда пришла, был евленцем, и переводы его голосов и голосов Баумера — на немецкий, как она заметила — исходили с панели.
«Могу ли я спросить вас кое о чем?» — сказала она.
"Что?"
Она махнула рукой в сторону панели. «Те евленцы, которые были здесь, когда я вошла, — тот, который говорил, переводился через них. Но мне сказали, что VISAR не распространяется на город. И JEVEX не должен работать. Так что же это делало? У вас есть здесь автономные системы, которые могут делать такие вещи?»
«Вы наблюдательны, мисс Марин», — сказал Баумер, уступая кивку. «Нет, ничего из этого. Ганимейцы подключили ZORAC к обычной комнете. Вы можете получить возможность перевода на канале пятьдесят шесть. Это удобно — мы можем говорить с евленцами где угодно».
«Что такое ZORAC?» — спросила Джина, чтобы поддержать свой имидж, в то же время скрестив воображаемые пальцы, что ZORAC не узнает ее и не ответит какой-нибудь остротой. Но либо Баумер выключил канал, либо только часть возможностей ZORAC была доступна для публичной сети, либо он был запрограммирован с достаточными манерами, чтобы знать, когда следует молчать — Джина пока не узнала о нем достаточно, чтобы знать, что именно.
«Ганимейский компьютер на борту «Шапьерона», — ответил Баумер. — Он не воспроизводится прямо в голове, как компьютеры Туриена». Он махнул рукой. «О, я не очень разбираюсь в этих технических вопросах. Ему нужны микрофоны, экраны и прочее. Вы узнаете об этом, когда встретитесь с некоторыми людьми из PAC».
«Это Центр Планетарного Управления, верно?»
«Да. Возможно, вам стоит попытаться увидеть некоторых ганимцев из команды Гарута — теоретически он всем заправляет».
"Да, я знаю."
Баумер нахмурился, глядя на стол, и покачал головой с плохо скрываемым раздражением. «Тебе действительно стоило подготовить больше повестки дня, прежде чем ты пришел». Он потянулся за блокнотом и взял ручку. «В любом случае, его главный научный сотрудник — женщина по имени Шиохин...»
«Ты имеешь в виду ганимца?»
«Да. Она должна помочь. Она связана с несколькими евленцами и землянами, которые расследуют предполагаемых агентов на Земле». Он нацарапал несколько строк. «Это еще пара имен, которые работают под ее началом. А вот несколько евленцев, к которым, возможно, стоит обратиться. Последний, Рескедром, занимал довольно высокое положение в Федерации, пока она существовала, и должен быть полезен, но до него нелегко добраться. Лучше всего начать с COJA: Координационного бюро по делам евленцев — это отдел внутри PAC. Они ведут списки и диаграммы того, кто есть что и где, и всего, что происходит». Баумер закончил писать, оторвал верхний лист блокнота и подвинул его. «Это должно помочь. Но в остальном, боюсь, я не могу много предложить».
Джина взяла листок и положила его в карман. «В любом случае спасибо. Я встретила на корабле кучу людей из UNSA, но они на самом деле прилетают сюда только для того, чтобы изучить ганимскую науку. Они заняты обустройством своих лабораторий, так что мне некому здесь показывать». Она сделала паузу, чтобы дать Баумеру время отреагировать, если он захочет. Он не отреагировал. Все еще не желая останавливаться на этом, Джина подождала еще несколько секунд, а затем спросила: «Чем вы здесь занимаетесь, что так заняты?»
«Я социолог. Мне предстоит работать с совершенно новым обществом».
Выбор фразы Баумером предполагал подход. Джина прочитала все написанные им отчеты, которые Хант переслал ей из файлов PAC. «Контроль» казалось доминирующим словом в словаре Баумера. В его глазах Земля зашла слишком далеко по пути вырождения, представленного безумием свободного рынка и коррозией либеральной морали, чтобы оставалась хоть какая-то надежда на ее спасение. Но ситуация на Евлене, если бы только те, у кого была власть, могли увидеть это, предлагала чистый лист, с которого можно было начать заново и спроектировать образцовое общество. И Баумер знал, как это следует сделать.
«Это интересно», — сказала она. «Как вы думаете, в каком направлении может двигаться общество Евлена после того, как оно наладится?»
Баумер откинулся на спинку стула и посмотрел на дальнюю стену. Безразличие, висевшее в его глазах до этого момента, сменилось намеком на блеск. «Здесь есть возможность», — ответил он. «Возможность построить общество, которое могло бы существовать на Земле, но теперь никогда не будет — без всей этой жадности и высокомерия, которым все равно, что они разрушают; общество, основанное на истинном равенстве и ценностях, которые имеют значение».
Джина посмотрела на него так, словно он только что сказал что-то, что она слышала нечасто. «Я сама часто думала то же самое», — сказала она. Внутри она почувствовала укол отвращения к собственному лицемерию; но она знала, что повлечет за собой эта работа, когда согласилась на нее. «Ты поэтому приехал сюда с Земли?» — спросила она его.
Баумер вздохнул. «Я приехал сюда, чтобы уйти от мира, который был духовно опустошен своей страстью к буржуазным мелочам и бессмысленным отвлечениям. Теперь все принадлежат банкам и корпорациям, и качества, которые они вознаграждают, соответствуют их потребностям: преданность и послушание. И скот доволен, пасется на поле. Никто не хочет думать о том, что это с ними делает или к чему все это приведет. Они вообще не хотят думать. Это зашло слишком далеко, чтобы что-то изменить. Но здесь, на Евлене, безумие было вынужденно остановлено, все пересмотрено. С правильными людьми, обладающими видением, все может обернуться иначе».
«Ты действительно так думаешь?» — тон Джины давал понять, что все это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.
«Почему бы и нет? Евленцы тоже люди, сделаны из той же глины. Их можно лепить».
«Как бы вы изменили ситуацию, если бы могли?» — спросила Джина.
Это заставило его заговорить.
Евлену было нужно, чтобы анархия, которая была причиной всех его проблем, была заменена централизованным управлением делами планеты, с более жестким контролем над всеми аспектами существования. Способом достижения этого была головокружительная система правительственных программ и агентств. И шанс был сейчас, потому что первый шаг к внедрению механизма уже был сделан с созданием Ганимейской планетарной администрации.
«Но, похоже, жители Ганима думают иначе», — отметила Джина.
«И посмотрите, какой беспорядок они устроили. Они не понимают человеческих потребностей. Их нужно заставить понять».
Одобренные товары и услуги, а также желательные уровни их потребления должны определяться региональными плановыми советами, а промышленность должна быть ограничена минимумом, необходимым для их предоставления, тем самым устраняя любую необходимость в расточительном конкурентном секторе бизнеса. Профессии должны назначаться на основе потребностей общества, сбалансированных с баллами способностей, накопленными в ходе «социального обусловливания» — термин, который Баумер использовал для образования, — хотя он был готов признать, что должное внимание может быть уделено индивидуальным предпочтениям, если позволят обстоятельства. Доступ к развлечениям и досугу должен быть нормирован в систему вознаграждений, чтобы способствовать достижению квот.
Однако, хотя она осталась еще на сорок минут, все в целом соответствовало той картине, которую Джина уже сформировала, и она узнала мало нового.
Баумер считал себя одним из тех изгоев из стада, которого выделяла среди таких людей, как Ван Гог, Ницше, Лоуренс и Нижинский, чувствительность к слишком большому и слишком глубокому видению. Каждый рождался с мистической искрой, дремлющей внутри него, но ее потенциал был подавлен заблуждениями современного мира об объективности и рациональности. Озабоченность внешним и ложное возвышение науки как способа найти знание и спасение отвлекли человечество от внутренних путей, которые имели значение. Он особенно ненавидел всеобщее преклонение перед «практическим». Аристофан высмеивал Сократа, а Блейк ненавидел Ньютона по той же причине.
Тем не менее, несмотря на надежду Джины, что она могла бы сделать какой-то шаг, он уклонился от еще одной ее попытки расширить их отношения в социальном плане. В конце концов она ушла, не получив никаких обязательств для них снова поговорить, или какого-либо чувства, что она достигла многого.
Размышляя над дискуссией по пути обратно в PAC, она почувствовала себя грязной из-за обмана, которому она поддалась. За фасадом негодования и праведности, линия, которую она заставила себя слушать, была, как и многие философии, которые она слышала от других неудачников и самозваных иконоборцев, на самом деле не более чем массовым упражнением в самооправдании. Поскольку они не подходили, мир должен был быть изменен.
Напротив, были люди — например, Хант, — которых она классифицировала как создателей мира. Они не выносили суждений о нем, а находили ниши, которые подходили им, потому что они могли смириться с реальностью, которую видели, и максимально использовать возможности, которые она предлагала. Они могли смотреть в лицо неизбежности смерти, принимать свою собственную незначительность и получать удовлетворение от того, что находили что-то полезное, несмотря на это. Баумеры жизни не могли, и это их возмущало. Неспособные достичь чего-либо значимого сами, они получали удовлетворение от того, что показывали, что ничто из достигнутого кем-либо другим не может иметь смысла.
Разница, однако, была в том, что Ханты были рады жить своей жизнью и позволяли визионерам наслаждаться своими мучениями, если они этого хотели. Но обратное было неверно. Если мир не хотел меняться, то дайте Баумерам доступ к власти, и они заставят его измениться — потому что они видели больше и глубже. А дыба, костер, ГУЛАГ и концентрационный лагерь показали, что может произойти, когда они преуспеют.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Хант закурил сигарету и, откинувшись на спинку стула за столом, встроенным в угол его личных апартаментов, стал размышлять над экраном, на котором отображались заметки, которые он составил к настоящему моменту, а также список вопросов, который, казалось, становился все длиннее.
Почему Баумер, землянин, шпионил для инопланетян, которых он знал меньше полугода, против администрации, которая не проявляла ничего, кроме доброй воли к Земле? Потому что евленцы были по крайней мере людьми, а ганимийцы — нет? Хант сомневался в этом. Ничего, что намекало бы на антиганимейскую предвзятость, не было ни в том, что Баумер написал или сказал, ни в том, что он сказал Джине. Конечно, идеолог его натуры, который видел в евлене потенциальную утопию, а в его населении — замазку для формовки, стремился бы работать в составе потенциального правительства, а не против него — если только у него не было оснований полагать, что ганимийцы не будут управлять делами еще очень долго. Это была мысль.
В таком случае, кому он помогал, кто, по его мнению, мог захватить власть? Не тому, кто хотел заменить ганимцев оккупационными силами с Земли; это только привлекло бы все то, от чего, по словам Баумера, он приехал в Евлен, чтобы сбежать. Эубелеус и Ось? Это было бы первой догадкой Ханта, но последнее дело о желании перенести всю его операцию в Уттан, прямо в решающий момент, бросило ему вызов.
Что оставило преступный мир, о котором говорил Каллен, — предположение, которое, безусловно, получило еще большую силу, если смерть Обайина была организована, как подозревал Каллен. Но какая связь могла быть у кого-то вроде Баумера с преступной организацией? Вряд ли у них были общие интересы в областях идеологии, морали, политики, социальных целей или любых других вещей, которые волновали Баумера. Единственная альтернатива, которую мог видеть Хант, заключалась в том, что они должны были иметь над ним какую-то власть. Трудно было представить себе какие-либо основания для шантажа: Баумер, казалось, держал свой нос чистым, и он был здесь в официальном качестве, а не беглецом, как Мюррей. Его образ жизни был свободен от каких-либо очевидных осложнений. Что же тогда?
И, наконец, были фундаментальные вопросы, которые привели Ханта в Евлен, которые все еще оставались нерешенными: каков был источник «чумы», которая, по мнению ганимцев, делала еврейцев невосприимчивыми к разуму? Представляли ли аятоллы просто крайность общей человеческой черты, как утверждал Данчеккер, или они были случаем чего-то совершенно иного? Каково было значение Уттана?
Много вопросов; мало ответов. Джина ушла со встречи с Баумером подавленной чувством неудачи. Но он все еще был единственной очевидной зацепкой; как узнать о нем больше, было не так очевидно. Хант потянулся к сенсорной панели и вызвал на экран стенограмму разговора Джины с Баумером, чтобы еще раз ее изучить. Двое евленцев уходили как раз в тот момент, когда она пришла. По описанию Джины, они были похожи на головорезов, что усиливало подозрения, что Баумер был связан с преступным миром. Какие дела Баумер вел с ними в своем офисе снаружи, о чем он не хотел, чтобы узнали в PAC?
Хант снова перечитал то, что Баумер сказал Джине о службе перевода, подключенной по всему городу. Поскольку тюриенцы и евленцы общались друг с другом на протяжении тысячелетий, небольшие носимые чипы-переводчики для преобразования между их языками — внешне похожие на наклеиваемые интерфейсы VISAR — давно уже были разработаны в качестве стандарта. Но терранские диалекты — и шапиеронский бренд ганимейского — были новыми, и чипы не могли с ними справиться. Поэтому разговор между Баумером и евленцами был переведен ZORAC.
Хант затушил сигарету в пепельнице на консоли и почесал ухо. «ZORAC?» — произнес он вслух, изучая дисплей еще несколько мгновений — ZORAC не улавливал субвокализованные шаблоны.
«Да, Вик?»
"Что это у вас за штука такая крутится по городу на пятьдесят шестом канале? Что-то связанное с переводческой установкой".
«Все еще работает сеть связи общего назначения, которая не была частью JEVEX», — ответил ZORAC. «Один из каналов зарезервирован для перевода между диалектами еврейского языка и большинством терранских языков. Так что вы и они можете общаться друг с другом где угодно».
«Это услуга, которую вы поддерживаете?»
«Да. Полагаю, это можно назвать взаимодействием с людьми».
«Хм…» Хант потер подбородок. «Я думал о том визите Джины в офис Баумера в городе».
"Да?"
«Там было несколько евленцев, которые уходили, как раз когда она пришла. Вы, должно быть, сделали для них перевод. Я, э-э, интересно, может быть, где-то в вашей системе все еще есть запись об этом, к которой мы могли бы получить доступ?» Хант знал, что VISAR, запрограммированный с его зависаниями Туриена, никогда бы этого не сделал. Но ZORAC не был VISAR. Казалось, стоило попробовать.
«Это просто служба перевода», — ответил ZORAC. «Я ничего из этого не храню. У меня даже нет записи, что они там были».
Хант смиренно вздохнул, но это открыло ему возможность задуматься о дальнейших возможностях.
«Поэтому, когда терране и евленцы разговаривают друг с другом, вы, находясь внутри Шапьерона, можете слышать все их разговоры, так сказать, отовсюду», — сказал он.
Намек был достаточно ясен, и ZORAC был слишком логичен, чтобы не заметить его. «Почему бы не объяснить, о чем вы спрашиваете?» — предложила машина.
«Чёрт, ты знаешь, о чём я спрашиваю. Что-то происходит. Нам нужно выяснить, что задумали Баумер и эти евленцы, прежде чем у нас появится ещё одна война — может быть, на этот раз настоящая. Джина никуда не делась, и сейчас у нас нет другой линии».
Наступила короткая пауза.
«Я предполагаю, что вашей конечной целью будет сорвать любые запланированные действия со стороны подозреваемой политической группы, которые могут быть направлены на усиление ее власти над делами других людей», — наконец сказал ZORAC.
Хант на мгновение поднял глаза. «Ну, если бы мы всегда настаивали на анализе всего вплоть до конечных целей, нам бы повезло, если бы мы когда-нибудь действительно что-то сделали, но да, я полагаю, можно сказать, что так оно и есть».
«Аргумент заключается в том», — настаивал ZORAC, — «что вы рассматриваете их методы как нарушение определенных прав и свобод, которые вы, исходя из определенных априорных моральных принципов, которые невыводимы, но принимаются как самоочевидные, считаете желательным для общества гарантировать?»
«Да», — простонал Хант, увидев, куда они направляются.
«Значит, цель будет заключаться в защите людей от нарушений их прав, которым их подвергнет навязчивая и принудительная система управления?»
«Да, да, да», — нетерпеливо согласился Хант.
«Одним из них является право на пользование невмешательством и конфиденциальностью. Но если это будет подлинная гарантия, где никто не будет иметь привилегии решать, кому она будет предоставлена, а кому нет, то...»
Терпение Ханта лопнуло. Он знал, что когда ZORAC отправится в одну из таких экскурсий, это может создать узлы, которые пришлось бы распутывать томами Аристотеля. «Послушайте, они преждевременно кремировали Аюлту и, вероятно, позаботились и об Обайине. И если то, с чем мы столкнулись, является тем, о чем я начинаю думать, то это те же силы, которые сожгли библиотеки Александрии и Константинополя, навлекли Темные века, управляли инквизицией и, насколько мне известно, спровоцировали Черную смерть. Мы этого не сделали».
«Алгоритмически это сводится к интересному обороту логического исчисления», — прокомментировал ZORAC. «Используя ту же структуру, можно утверждать, что раннее самоубийство — лучшее средство профилактики рака, или что наиболее эффективным способом защиты людей от рабства является истребление».
«Забудьте об этом, тогда и подумайте над вопросом таким образом», — предложил Хант. «Вы ведь корабельный компьютер, верно? А не огромный межзвездный регулятор общественных дел вроде VISAR. Морализаторство — не ваше дело. Ваша главная, первостепенная забота — безопасность Шапьерона и его пассажиров. Вы сами мне это говорили».
«Я только сказал, что это интересный вопрос с точки зрения логики», — вмешался ЗОРАК.
«Тем лучше. Я сказал минуту назад, что, судя по тому, как идут дела, мы можем закончить перестрелкой. Это значит, что Гарут, Шилохин, Мончар, Родгар и все остальные ганимейцы с корабля окажутся здесь, в самом центре событий. Лучший способ защитить их — помочь предотвратить это. Так что обойди это стороной».
"Согласен. Но Гарут, как командир корабля, является последней инстанцией. Он должен одобрить".
«Тогда давайте найдем Гарута и поговорим об этом», — сказал Хант.
Эубелеус и его лейтенант Идуан сидели в одной из личных комнат в «храме» Шибана SoA, разговаривая с экраном, на котором был показан Сцирио, который, помимо прочего, управлял незаконными соединителями головных миров в части города. Он также был посредником для Баумера, избегая прямого участия SoA. Сцирио проделал ряд рутинных дел, а затем пришел на встречу Баумера с Джиной.
«Баумер не был подозрителен?» — повторил Эубелеус. План находился на критической стадии, и он не собирался ничего оставлять на волю случая. Кто-то, кого он не знал, внезапно появившийся из ниоткуда и задавший вопросы одному из его источников, — это то, что в любой момент могло бы вызвать у него подозрения.
«Он думает, что она та, за кого себя выдает: мечтательная девица с большими идеями о том, как стать писателем», — сказал Скирио. «Они говорили о политике. Он дал ей несколько имен для проверки, которые она могла найти в справочнике».
«Она зарегистрирована как автор в отеле в Гирбейне», — предложила Идуан в тактичной попытке поддержать Сцирио. «Она там независимо под своим собственным именем, и она приехала туда одна из Сиэтла, США».
«Я говорю, что она чиста», — сказал Скирио. «Чёрт, у нас много дел».
Эубелеус остался в сомнениях, но пока не стал развивать эту тему. Однако потом он сказал Идуане: «Я недоволен этой женщиной. Проверьте другие наши источники в PAC и узнайте, есть ли у них что-нибудь на нее. Свяжитесь со мной сегодня».
Хант сделал жест призыва через стол в кабинете Гарта. Дел Каллен, которого Хант собрал и привел с собой для моральной поддержки, наблюдал со стороны. «Послушайте, я знаю, что это подло и не то, что может понравиться ганимийцу, но мы должны выяснить, что они делают», — настаивал Хант. «Чёрт, еврейцы подслушивали всю нашу планету пятьдесят тысяч лет! Какое право они имеют расстраиваться из-за нескольких прослушиваемых проводов вокруг одного города?»
«Нам нужны более качественные источники», — согласился Каллен. «Такой прорыв — не совсем мечта разведчика, но вы играете с тем, что у вас есть».
Гарут только что услышал от Калазара, что реакция JPC на предложение Эубелеуса перебраться в Уттан была благоприятной. Эубелеус указал, что если целью было разрядить напряженность на Евлене, то одна небольшая демонстрация доброй воли сейчас произведет больший эффект, чем поток добрых намерений и обещаний сделать что-то позже. Чтобы подчеркнуть свою искренность, он был готов немедленно удалиться со сцены с символическим авангардом последователей. Турийцы посчитали его предложение великодушным и организовали отправку корабля в Евлен, чтобы забрать их. В частном порядке Калазар признался Гаруту, что он не совсем уверен в этом, но, похоже, чем дальше Эубелеус от Евлена в ближайшем будущем, тем меньше вреда он сможет натворить.
Гарут не доверял Эубелеусу больше, чем Хант, но, по крайней мере, переезд снимет с него ответственность Гарута в обозримом будущем, и поэтому у Гарута не было причин возражать. Тем временем он сможет сосредоточиться на своих собственных проблемах. Все другие линии, которые они испробовали, не дали результата. Подсказка могла прийти только оттуда, из города. Как бы неприятно он ни находил это предложение, это была человеческая проблема, связанная с человеческим миром, и, вероятно, для этого требовались человеческие методы.
«Очень хорошо. Сделай это», — приказал он ZORAC.
Хант слабо усмехнулся. Но на самом деле не на что было возлагать больших надежд. Все это означало, что Баумер и, возможно, еще один или два терранца в городе могли сказать что-то полезное еврейскому. Ситуация была совершенно пассивной. Хант мог сказать, что Каллен нашел это столь же неудовлетворительным, как и он сам. Он посмотрел в сторону и скорчил рожу.
«Что еще ты можешь сделать?» — спросил Каллен.
«О, я не собираюсь просто сидеть здесь, ожидая, что что-то придет», — сказал ему Хант. «Мы уже договорились, где находятся ответы. Я думаю, что пришло время нам выйти и поискать их. Завтра утром я пойду и поговорю с некоторыми знакомыми в городе. Посмотрим, что я смогу там найти».
Поздно вечером того же дня Эубелеус и Идуан снова встретились. «Да, она была там», — сказала Идуан. «За день до того, как она пошла к Баумеру, она была в PAC. И она вернулась в PAC после этого. Там есть научная группа UNSA, с которой она познакомилась на «Вишну».
«А. Так что за книгу она пишет и для кого?» — спросил Эвбелеус.
«Может быть, то, что она говорит. Они могли бы оказать ей помощь. Она здесь чужая. Разве не было бы естественно для нее пойти к людям, которых она знала?»
«Ну, я немного проверял сам», — сказал Эубелеус. «А ты знаешь, кто эта группа UNSA?» Выражение лица Идуана говорило, что он не знает. Эубелеус кивнул. «Тогда я тебе скажу. Ты когда-нибудь слышал о докторе Викторе Ханте? Или профессоре Кристиане Данчеккере? Просто ученые, как думаешь? Они были теми, кто раскрыл наблюдение за Землей и разрушил Федерацию. Человек, которому они оба подчинялись, был главой UNSA по имени Колдуэлл. Он также был одним из архитекторов их стратегии в том, что они называют «Псевдовойной». И ты знаешь, кто послал их в Евлен сейчас? Тот же Колдуэлл. Теперь ты думаешь, что я слишком осторожен? Они опасны, как и любой, кто связан с ними».
Идуан тревожно вздохнул. «Что ты хочешь сделать?» — спросил он.
«Давайте приведем сюда женщину и сами выясним, что она задумала», — ответил Эвбелей.
«Могу ли я попросить Сцирио что-нибудь организовать?»
Эубелеус задумался на мгновение, затем покачал головой. «Нет. Мы предоставим ему просто управлять Баумером. Если она так хорошо справилась, я бы предпочел, чтобы мы сами о ней позаботились. Возможно, ты мог бы справиться с этим лично. Используй немца, поскольку она уже знает его, но через другого человека. Я не хочу, чтобы в это были вовлечены люди Сцириона».
«Я немедленно приступлю к работе», — пообещал Идуан.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
На следующий день, пока Хант был в городе, Джина и Сэнди вместе обедали в унылом кафетерии на уровне ниже жилого сектора PAC. Еда была простой и однообразной. Когда кто-то жаловался на это сотрудникам общественного питания Jevlenese, им говорили, что система поставок испорчена. Стало обычным делом приписывать все неудачи и неудобства закрытию JEVEX.
«Опять дерьмо кальмара и обработанная коробка из-под обуви», — сказал Сэнди, глядя на то, что должно было быть сэндвичем. «Это не совсем то, чего ожидаешь, проделав весь этот путь, не так ли? Наши ребята лучше справились с погружением в ледяную прорубь на Ганимеде».
«Как ты вообще оказался в таком месте, как Ганимед?» — с любопытством спросила Джина.
«Когда работаешь с такими людьми, как Крис и Вик, все возможно».
«Да… Я думаю, я могу в это поверить».
«Ну, посмотри на себя. Ты знаешь Вика уже неделю. Вот ты где».
Джина огляделась. «Ты права. Это, конечно, сильно отличается от Вишну, я должна признать».
«Хотя я думаю, что ZORAC, в каком-то смысле... «симпатичнее», чем VISAR. Он шутит. Вы когда-нибудь слышали о компьютере, который шутит?»
«Возможно, на это повлияло то, что они застряли в космосе на двадцать пять лет», — сказала Джина. «С ганимианцами все было бы в порядке. Они могли бы с этим справиться. У меня начинает складываться ощущение, что многие вещи, которые полностью свели бы нас с ума, их вообще не беспокоят». Она осмотрела странного вида желтый фрукт с оранжевыми дольками. «Хотя у нас все еще есть прямая связь с VISAR».
Некоторое время они молча жевали, обмениваясь гримасами над своими блюдами.
«Я не был рядом с VISAR с тех пор, как мы приехали», — сказал Сэнди.
Она говорила странным, резким тоном, как будто пыталась передать что-то более глубокое, чтобы проверить реакцию Джины. Джине потребовалось несколько секунд, чтобы осознать этот факт. Выражение ее лица изменилось, но прежде чем она успела что-либо сказать, Сэнди продолжила. «Насколько хорошо ты узнала VISAR, когда мы были на корабле? Это не просто ZORAC с другой системой ввода/вывода, ты знаешь. Ты потратила время на… эксперименты с ним вообще?»
Джина перестала есть и уставилась через стол, молча допрашивая лицо Сэнди. «Экспериментировать с ним?» — повторила она.
"Да."
«Это зависит от того, что вы имеете в виду».
Сэнди ответила так, словно она давно хотела обсудить эту тему с кем-то. «Ты хоть представляешь, насколько это странная штука, когда вникаешь в нее? Ты совершенно права: турийцы, должно быть, сильно отличаются от нас здесь, наверху». Она постучала себя по виску. «Люди не понимают, насколько они отличаются».
Джина откинулась на спинку сиденья и увидела напряжение, которое внезапно охватило Сэнди. Теперь она поняла, к чему клонит Сэнди, но ответила так, что уклонилась от сути. «Вы имеете в виду, как они могут жить с этой всеобщей системой подслушивания по всему миру и не беспокоиться об этом? Да, я согласна, это странно. Меня бы это беспокоило. И все эти бессмысленные подробности, в которые им приходится вдаваться. Может, у них другое представление о реальности».
Сэнди покачала головой. «Нет. Я не это имела в виду. Я говорила о том, как он вкладывает информацию в твою голову. Он не просто может заставить тебя думать, что ты где-то в другом месте и не замечаешь разницы. Он может создавать места — целые миры, что угодно — которые вообще не существуют. И они так же реальны — я имею в виду, ты никак не можешь заметить разницу. Это может быть все, что угодно».
«Продолжай», — сказала Джина, не желая пока брать на себя никаких обязательств.
Сэнди отложила вилку и сделала короткий жест, затем откинула волосы в сторону. Какие бы воспоминания она ни вызывала в памяти, они, похоже, ее беспокоили. «Но это выходит за рамки простого создания вещей, которые вы ему приказываете. Оно может проникнуть прямо в вашу голову и вытащить оттуда вещи, о существовании которых вы даже не подозревали, — вещи о себе, о существовании которых вы не знали. Или, может быть, если вы это сделали, вы зарыли их где-то глубоко, потому что в жизни достаточно проблем, с которыми вы можете что-то сделать, не тратя время на изнуряющие вас проблемы, которые вы все равно не собираетесь менять. Но можете ли вы представить, каково это — обнаружить их прямо перед собой?»
Джина задержала взгляд и медленно кивнула. «Да, я знаю», — наконец призналась она. «Я тоже с этим баловалась. Я знаю, о чем ты говоришь».
«Ты это сделал?»
"Да."
«И как это…» Сэнди оставил вопрос в покое и показал пустую руку.
«Ужасно», — сказала Джина. «Я тоже больше к этому не подходила».
Сэнди кивнула. Теперь это был разговор женщин с женщинами. Они понимали друг друга без необходимости в секретах. Она посмотрела на Джину и плотнее запахнула на себе свитер на молнии. «Хочешь узнать что-то? Я могу убивать людей». Джина, несмотря на все, не смогла скрыть удивленный взгляд, промелькнувший на ее лице. Сэнди кивнула, словно реакция Джины принесла ей облегчение. «Это то, что я узнала. Хочешь узнать что-то еще? Мне это нравится. Как тебе такое — обнаружить, что то, кем ты себя считала всю свою жизнь, на самом деле не ты?»
Джина увидела, что Сэнди побледнела и дрожит. Она наклонилась вперед, чтобы положить руку ей на плечо. «Не волнуйся. У каждого что-то есть. Послушай, если это что-то…»
Сэнди отдернула руку, защищаясь. «Это же гребаный экстрасенс Фрейд с IQ в миллион, черт возьми. Может, у туринцев нет вещей, о которых они предпочли бы не знать, или, может, они умеют с ними справляться — не знаю. Но…» Ее голос затих. Она подняла глаза на Джину и вздохнула. «Извините. Наверное, я искала, на кого бы навалить».
«Все в порядке».
Сэнди сделала большой глоток настоящей Колы из партии, которую заказал с Земли контингент Терранов из PAC и которая прибыла с Вишну. «Но мы были там всего пару дней». Она поставила банку и сделала широкий жест рукой. «Но снаружи есть целая планета, которая была подсажена на что-то подобное с тех пор, как кто-то помнит. И все спрашивают, что свело их с ума? Они шутят? Мне совершенно ясно, что свело их с ума».
Джина долго и пристально смотрела на нее. Почему она сама ничего не сказала, когда пришла к такому же выводу еще до того, как они покинули корабль, она не знала. Теперь, когда она услышала это от Сэнди, все это казалось таким очевидным.
«Доедай свое кальмаровое дерьмо», — сказала она.
Сэнди отодвинула тарелку. «Я вырву. Почему?»
«Потому что я думаю, что ты прав. Пришло время рассказать остальным. Наверное, нам следовало сказать что-то уже давно».
Они обнаружили Данчеккера, сидящего на табурете в главной лаборатории и размышляющего над некоторыми кривыми, выражающими вариации в сложности программирования, демонстрируемые выборочными популяциями анкилоков — своеобразных евленских летающих животных, которые могли наследовать приобретенные поведенческие изменения. По-видимому, анкилок был всего лишь одним из семейства родственных существ с такими способностями.
«Вы слышали, как люди утверждают, что машинный интеллект превосходит наш вид, потому что он накапливает свою базу знаний кумулятивно?» — спросил он, когда они вошли. Очевидно, он был поглощен мыслями и отбивал их от первых попавшихся целей. «Они считают парализующим недостатком то, что нам приходится тратить четверть своей жизни, снова и снова изучая одни и те же основы с каждым поколением, после чего мы используем мало, добавляем еще меньше и забираем большую часть с собой, когда уходим». Профессор махнул рукой в сторону четкого изображения анквилока, висящего в позе полета над скамейкой с одной стороны. «Но можете ли вы представить, какими были бы последствия продвинутого развития этого животного? Одна из вещей в нас, за которую мы должны быть благодарны, заключается в том, что обусловленность не наследуется. После всех усилий, которые были потрачены на превращение практически целого поколения в нацистских фанатиков, их дети рождались такими же незапятнанными ею, как эскимосы. Но подумайте, насколько более невыносимыми были бы фанатики, если бы процесс индоктринации создал свой собственный ген. Что бы отдал наш друг Баумер за такой инструмент?» Он полностью повернулся на табурете и увидел, что Джина и Сэнди ждут, чтобы что-то сказать. «В любом случае, дамы, что я могу для вас сделать?»
«Я думаю, у нас есть ответ на вопрос, что именно испортило еврейцев», — сказала Джина, переходя сразу к делу.
«У нас уже есть ответ», — небрежно ответил Данчеккер. «Их подавляли тысячелетия благонамеренного излишества тюрийцев, которые совершили ошибку, думая, что люди устроены так же, как и они сами».
«То есть вы все еще не думаете, что это был JEVEX?»
Данчеккер был в экспансивном настроении и не собирался никого доставлять. «Ну, в каком-то смысле, я полагаю, можно сказать, что это было так», — признал он. «Хотя JEVEX был всего лишь инструментом причины, а не самой причиной, понимаете. Он обеспечивал все их потребности, делал все их мысли, устранял их проблемы. Но Jevlenese, как и любой человек, — животное, решающее проблемы. Уберите у него проблемы, и он тут же придумает новые; в противном случае он будет чахнуть или возмущаться вами за то, что вы отказали ему в его природе. И именно это мы и наблюдаем симптомы. Боюсь, что время и терпение — единственные ответы сейчас».
«Мы так не думаем», — сказал ему Сэнди. «Мы думаем, что это может быть как-то связано с тем, как действовал JEVEX».
Данчеккер вытянул свое долговязое тело через спинку табурета и выглядел слегка удивленным. «О, правда? Это очень интересно. Скажи мне, почему».
«JEVEX — это почти то же самое, что и VISAR, да?» — начала Джина.
«Ну, система Евленезе была запрограммирована с другими процедурными правилами и рабочими параметрами».
«Я имею в виду с точки зрения базовых технологий и возможностей».
«Очень хорошо, да».
Джина подтянула еще один табурет и скользнула на него. Сэнди осталась стоять у скамейки. «Тогда позвольте мне спросить вас кое о чем, профессор», — сказала Джина. «Сколько вы сами использовали VISAR?»
«Вероятно, как и все остальные», — ответил Данчеккер. «Я был одним из тех, кто встретил первый корабль Туриена, прибывший на Землю, и теперь я регулярно использую его в своей работе».
«Да, но для чего вы его используете?» — настаивала Джина. «Опишите операции, которые он выполняет».
Данчеккер пожал плечами, как будто говоря, что не видит смысла, но согласится. «Чтобы получить доступ к записям и данным Туриена; чтобы посовещаться с Туриеном, а также с другими землянами, которые случайно оказались в местах, подключенных к системе; и «посетить» места по всему домену Тунен по деловым причинам, социальным причинам или из чистого любопытства. Это отвечает вам?»
«И никогда ни за что большее?» — спросила Джина.
Данчеккер начал проявлять первый намёк на раздражение от перекрёстного допроса. «Кроме этого? Что вы имеете в виду? Что ещё он должен делать?»
Джина выпрямилась, на мгновение подняв руку, словно мысленно репетируя, как правильно это сделать. «Профессор… при всем уважении, могу ли я предположить, что ваше впечатление было ограничено профессиональным отношением, которое рассматривает VISAR исключительно как технологический инструмент?» Она поспешно добавила: «И то же самое относится к Вику. Вы оба ученые, и вы никогда не думали о нем как о чем-то ином, кроме как о техническом оборудовании. Но это гораздо больше. Это самоадаптирующаяся среда сама по себе, которая напрямую взаимодействует с разумом. И как любая интерактивная среда, она может формировать, а также быть сформированной».
«Индивидуально подобранные реальности, основанные на том, что они извлекают из вашего подсознания», — сказал Сэнди.
«VISAR не читает мысли», — парировал Данчеккер. «Это то, что совершенно определенно исключается протоколами работы Thurien».
«Может, если ты разрешишь», — сказала Джина.
Данчеккер моргнул, затем уставился на нее. «Я никогда не думал об этом спрашивать», — признался он. Что подтверждало ее точку зрения. Не было никакой необходимости кому-либо так говорить.
«И JEVEX работал по другим правилам», — напомнил ему Сэнди. «Правила, которые не воплощали в себе турийские представления о конфиденциальности и правах».
«Вы оба испытали это явление?» — спросил Данчеккер. Они подтвердили это. «Расскажите мне о том, что вы обнаружили», — сказал он.
Они рассказали о том, что обнаружили, и о последствиях этого, опустив ненужные личные подробности. Хант предупредил Джину, что Данчеккер иногда может быть сварливым, и она пришла готовой к драке. Но вместо того, чтобы насмехаться, Данчеккер внимательно выслушал то, что они говорили. Когда они закончили, он встал со своего табурета и медленно пошел в дальний конец лаборатории, где остановился, задумчиво глядя на схему филогении евленцев.
Через некоторое время Сэнди, успокоенный его манерой поведения, сказал ему в спину: «Возможно, не только мы находим чужеродность в сознании туриен, с которой у нас возникают проблемы. Возможно, общее биологическое происхождение не имеет значения».
Было ясно, что она имела в виду шапьеронских ганимейцев, которые были из культуры, которая, как оценивается, опережала земную двадцать первого века всего на сто лет. Они, как и земляне, были из культуры, в которой люди были там, где они думали, что они были, объекты и места были тем, чем они казались, время и пространство означали то, что подсказывал им здравый смысл, а о i-пространстве никогда не слышали. Цивилизация Туриена — даже с учетом длительного периода застоя, который почти привел к ее гибели — развилась намного дальше обеих.
«Возможно, теперь мы знаем, почему Гарут обратился за помощью именно туда», — сказала Джина.
Данчеккер повернулся к ним лицом. «Очень интересно», — произнес он. «Вы говорили об этом с Виком?»
«Еще нет. Он ушел в город. Мы приехали прямо сюда», — сказала Джина.
«Что он делает?»
«Я не уверен. Думаю, пытаюсь выйти на Баумера».
«ZORAC», — крикнул Данчеккер.
Но тут ZORAC объявил о входящем вызове для Джины. На одном из экранов появились бледные черты Ганса Баумера в очках. Лицо расплылось в улыбке, когда Джина приблизилась.
«О, я вижу, вы с компанией. Это неудобное время?»
Джина покачала головой. «Нет, продолжай. Все в порядке».
«О нашем разговоре на днях. Слушай, извини, если я был немного резок. Ты застал меня в неподходящее время. Эти евленцы были неловкими, и в последнее время все наваливалось друг на друга. Конечно, я был бы рад показать тебе еще немного Шибана. Так что, если тебе все еще интересно, когда нам будет удобно встретиться?»
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Место было таким же безвкусным, нераскаявшимся беспорядком, как и в первый раз, когда Хант был там. «Привет, Вик, вернись», — поприветствовала Никси, улыбаясь, когда она впустила его. На ней был синий металлический топ, демонстрирующий красные соски через пару кругов, вырезанных специально для этой цели. «Нет девушки в PAC? Становится одиноко? Мы трахаемся сейчас?»
Мюррей выключил фильм, который смотрел, и встал с одного из стульев, формирующих его форму. «Чёрт, мне нравится инициатива, но не напрягайся», — сказал он ей. «Он здесь только для общения». Он протянул руку Ханту. «Интересно, когда ты вернёшься. Как проходит акклиматизация?»
"Неплохо."
Никси нахмурилась. «Что значит «общение»?» — спросила она.
Хант вошел в комнату и изучил панель, включавшую экран, на который смотрел Мюррей. «Это часть городской сети врачей общей практики?» — спросил он.
«Среди прочего. Почему?»
«Вы можете активировать на нем канал пятьдесят шесть?»
«Это в группе служб данных. Зачем мне это нужно?»
«Я просто хочу кое-что попробовать».
Мюррей пожал плечами и что-то сказал на панели на еврейском языке. Он посмотрел на Ханта. «Что должно произойти?» Из динамика в комнате донесся перевод его слов на еврейский язык.
Никси уставилась в изумлении, а затем что-то спросила у Мюррея. «Как, черт возьми, он это сделал?» — спросил верно интонированный синтез ее голоса. «Что это? Вы двое можете это понять? Это я говорю по-английски?»
«Ну, черт меня побери», — сказал Мюррей, уставившись на панель. «Вы хотите сказать, что она была там все время?»
«Удивительно, что может произойти, когда вы приводите ученого в свой дом, не правда ли?» — сказал Хант.
Никси осуждающе посмотрел на Мюррея. «То есть после того, как я столько времени потратил на изучение английского, нам не стоило беспокоиться? Ну, это просто здорово. Может, мне выставить вам счет за то время, которое это мне стоило, по моей обычной почасовой ставке».
Мюррей поднял руку, защищаясь. «Честно говоря, я не знал об этом». Он посмотрел на Ханта. «Как это работает?»
«Они подключили его к компьютеру ганимейского корабля», — сказал ему Хант.
«Вы имеете в виду Шапьерон?»
"Да."
«Ну, как насчет этого?» — заявил Мюррей.
«Это потрясающе!» — воскликнула Никси. «Мы можем нормально поговорить». Она посмотрела на Ханта. «Девочки наверху считали тебя милым. Они просили меня пригласить тебя на одну из наших вечеринок здесь. Они могут быть очень веселыми».
«Я в этом не сомневаюсь», — сказал Хант. «Я, возможно, тоже займусь этим. Но не прямо сейчас. Все очень заняты».
Мюррей снова сел и махнул Ханту рукой, чтобы тот подошел к дивану. Никси устроилась на пуфе.
«Что вы думаете о том, что Аюльту так сдуло в Чинзо?» — спросил Мюррей. «Довольно классная штука, да? Звучит так, будто все в беспорядке. Им нужно привлечь сюда полицию Сан-Франциско. Есть идеи, как они это сделали?»
«Мы почти уверены, что это был фазово-сопряженный лазер», — сказал Хант.
«Да... верно». Мюррей не собирался с этим спорить.
«Что было бы довольно просто сделать. Пятно от пилотного луча целеуказания появилось на его груди за мгновение до того, как он воспламенился».
«Видите ли, спросите терранца, и вы получите ответ, который будет иметь смысл, даже если я его не пойму», — сказал Никси.
«Ну… я не знаю насчет всех терранцев», — пробормотал Хант.
Никси посмотрела на него и покачала головой. «Вы не поверите некоторым вещам, которые вы слышите в этом месте», — сказала она. «Некоторые люди думают, что это была космическая энергия из другого измерения. Затем у нас были сфокусированные волны — как это было, «телепсихосинхронность». Я имею в виду, что это вообще такое? Что, черт возьми, такое телепсихосинхронность?»
«Звучит как то, что раньше называлось силой разума, но по цене в два раза выше», — предположил Хант.
«Я бы лучше занялся сексом», — высказал мнение Никси.
«Это была бы хорошая наклейка на бампер», — сказал Хант.
«Людям следует что-то сделать, чтобы этот город стал единым, а не сидеть и слушать этот мусор и ждать, пока ганимианцы что-то сделают», — сказал Никси. «Мюррей, почему бы нам не отправиться на Землю? Ты сказал, что я там разбогатею».
«Терпение. Сначала мне нужно стать немного более невидимым». Мюррей откинулся на спинку стула и лениво протянул руку, чтобы погладить ее по волосам на затылке. «В любом случае, если ты так занята, ты пришла сюда не для того, чтобы болтать», — сказал он Ханту. «Что это значит?»
«Я пытаюсь узнать все, что смогу, об одном из землян в PAC», — сказал Хант. «Это связано с тем транспортным мостом, который рухнул».
«Тот, который разнес в пух и прах голову Кистоунов, и те другие придурки, которые под ними ехали?»
«Правильно. Это может быть связано и с делом Аюльты».
«Ладно, стреляй».
«Он немец по имени Ганс Баумер, он здесь чуть больше пяти месяцев. У нас есть основания полагать, что он каким-то образом замешан в теневой стороне городской жизни, и что люди, с которыми он имеет дело, могут нам что-то рассказать. Мне пришло в голову, что это может быть чем-то, о чем вы что-то знаете».
«Почему вас это интересует?» — Мюррей внезапно стал уклончивым.
«Начинает казаться, что заговоры и игры за власть евленцев не закончились с Федерацией», — ответил Хант. «Есть какая-то схема, в которой участвует другая фракция, и назревающая проблема — часть ее. Избавление от Обайина могло быть подготовительным шагом. Он очень сотрудничал с ганимианцами».
«Блин, я думал, ты какой-то ученый. Что это за наука такая?»
«Такой, который не хочет, чтобы ганимейцы вышвырнули отсюда». Хант указал в сторону двери. «Посмотрите, в каком беспорядке находится эта планета. Она давно должна была летать на собственных звездолетах. Вместо этого она ждет подачек с Туриена. Те же силы, которые сдерживали нашу науку две тысячи лет, перегруппировываются на Джевлене. Это то, что мы пытаемся предотвратить. И это касается и вас, Мюррей, потому что как только общество становится репрессивным, все формы независимости подавляются. А это совсем не пойдет на пользу вашей сфере деятельности».
«Мне нравится то, что говорит Вик, Мюррей», — сказал Никси.
Но Мюррей покачал головой. «Извините, я не могу помочь. Я ничего не знаю». Его голос был резким, а лицо деревянным. Он лгал, Хант мог это сказать. Хант мог либо противостоять ему и рисковать оттолкнуть то, что могло оказаться ценным контактом, не предъявив ничего; или он мог позволить этому вопросу идти своим чередом и дать Мюррею время подумать. Он внутренне вздохнул.
«Но вы дадите мне знать, если что-нибудь услышите?»
"Конечно."
Никси с тревогой посмотрел на стол, но ничего не сказал.
«Было еще кое-что», — сказал Хант. «Расскажите мне что-нибудь об этих аятоллах».
Никси понял, как ZORAC перевел это слово, но Мюррей выглядел озадаченным. «Эти что?»
«Лидеры культа — психи, которые сеют эти толпы, вроде Аюльты».
Никси снабдил Мюррея термином на еврейском языке, который ZORAC вернул как «пробуждающие».
«Что ты хочешь узнать о них?» Мюррей, казалось, расслабился, сменив тему, и слушал, как Хант суммировал то, что он узнал от Гарута и Шиохина. Манера поведения Никси стала странно тихой, когда она последовала за ним.
Когда Хант закончил, Мюррей выглядел виноватым — на этот раз искренне. «Это увлекательно», — сказал он. «И я действительно хотел бы помочь. Но вы знаете обо всем этом больше, чем я».
«Вы здесь уже шесть месяцев».
Мюррей беспомощно развел руками. «Чёрт, я никогда не заводил разговоров о таких вещах с евреями. Ты видел, на каком уровне была наша коммуникация до этого момента, когда ты мне об этом рассказал». Он махнул рукой в сторону панели. «В любом случае, у них больше незакрученных винтов, чем в наборе для самостоятельной сборки Эйфелевой башни. Почему ты о них заботишься?»
«Мы думаем, что Эубелеус и его Ось также могут быть замешаны», — сказал Хант.
«Но он не будет здесь долго. Они все отправляются на эту другую планету, куда-то, как ее там называют. Это было во всех новостях. Они уже отправляют первую партию зеленых фанаток на орбиту из Гирбейна».
«Это меня тоже озадачило», — признал Хант. «Ладно, может, это не он конкретно. Но я убежден, что где-то есть связь с культами».
Мюррей мог только развести руками и покачать головой. «Извините, док, но, как я уже сказал, похоже, вы уже знаете о них больше, чем я. Что еще я могу вам рассказать?»
Они еще некоторое время говорили о странных вещах, но ничего полезного не вышло. В конце концов Хант встал и объявил, что ему пора возвращаться.
«Береги себя, Вик. Увидимся», — сказал Мюррей, провожая его до двери.
Хант направился обратно в сторону PAC, далеко не удовлетворенный результатами своей вылазки. Он прошел по шумным улицам, заставленным киосками с безделушками и безделушками, и пересек площадь в основном закрытых фасадов. Пройдя там, он поднялся по движущейся лестнице, которая не была — она была на ремонте с того дня, как он приехал. На тротуарах сидели на корточках безразличные люди, а дальше — очередь, которой вручали что-то похожее на продуктовые наборы из задней части трейлера. Его донимали дети с отсутствующими лицами, хлопочущие за подачки, которые могли бы изучать Евклида или Ньютона, Баха или Магеллана — или как там назывались их эквиваленты в Евлене, если бы они у них когда-либо были.
Он остановился на углу, чтобы посмотреть на кричаще одетую группу, неистово танцующую под каким-то опьянением под бессмысленную, грохочущую музыку, ревущий из открытой двери, где другие, казалось, упали. Кто-то выкрикивал непристойности в их адрес из окна неподалеку. Хант стоял и безутешно смотрел, пытаясь составить себе представление о том, что он собирается делать с оставшейся частью дня.
Его слегка дернули за рукав. Он повернул голову. Это был Никси.
«Я говорю, что надо идти на работу сейчас, так что можно поймать Вика», — сказала она. «Мы сейчас куда-нибудь пойдем, да?» По крайней мере, она накинула поверх своего топа накидку.
Хант вздохнул. «Никси, ты никогда не сдаешься? Нет, спасибо. Не сегодня».
«Ничего страшного. Я знаю хорошее место». Она настойчиво потянула.
Хант покачал головой. «Нет. Ни хрена, понял? Милая девчонка, но отвали».
«Ты не понимаешь. Мы просто разговариваем. Иди туда, где есть говорящая машина, Евлен, поговори по-террански».
«О». Хант отстранился и посмотрел на нее. Она была серьезна на этот раз, не улыбаясь. Он кивнул. «Ладно. Пошли».
Она взяла его под руку, когда они пошли. «Сюда. Я показываю. Место, где я много времени провожу».
Они вошли в коридор из дверей и витрин, многие из которых были закрыты ставнями, ведущий на улицу. С другого его конца они пересекли заваленную мусором площадь в другой проход, окруженный парой баров, какой-то галереей развлечений и другими разнообразными дверными проемами. Еще два поворота привели их в более широкий вестибюль, с одной стороны которого был вход в то, что выглядело как вестибюль дешевого отеля. С одной стороны стоял стол, а слева и справа от унылого зала за ним, где два или три человека сидели на выцветших стульях среди разной мебели, находились двери нескольких лифтов. Каким-то образом приемная машина даже умудрилась передать вид насмешливого презрения, когда клиент подъехал к столу со своей проституткой.
«Не посмотри на меня, если я заплачу», — пробормотал Никси. Хант дал ей карту, которую ему выдали в PAC для покрытия непредвиденных расходов. Она открыла крышку машины и провела картой по считывающей головке. Ничего не произошло. Никси пробормотала что-то похожее на ругательство и нажала кнопку. Подождав, наверное, полминуты, она выкрикнула поток евленских ругательств оскорбительным голосом и несколько раз ткнула в кнопку. Из двери возле стола, ворча, вышел клерк, которому нужно было побриться и надеть чистую рубашку. Никси отдал ему карту, и между ними продолжался вспыльчивый обмен мнениями, пока карта считывалась в другое устройство, запись транзакции копировалась, а карта возвращалась. Наконец служащий извлек из внутренностей неработающего приемного устройства небольшой диск — предположительно, закодированный ключ от номера, — сказал Никси что-то, прозвучавшее с сарказмом и, как показалось Ханту, относившееся к нему, и поплелся обратно через дверь, через которую вышел.
Они поднялись на одном из лифтов на несколько этажей и нашли комнату за углом дальше по коридору. Никси коснулся диском пластины, и они вошли. Комната была безразличной, как и все остальное место. Там было фальшивое окно с графической имитацией необычной ландшафтной сцены, часть которого не функционировала и была затемнена. Никси подошел к панели связи над встроенным блоком напротив двуспальной кровати, активировал ее и дал команду на еврейском языке включить переводчик.
«Хотите выпить?» — спросила она Ханта. «В любом случае, первый идет вместе с комнатой».
"Почему нет?"
«Что-нибудь конкретное?»
«Я предоставлю это вам».
«Хаус, пару колант с острым льдом, негазированных», — сказала Никси. Из диспенсера у шеф-повара, когда она подошла к нему, доносились грохот и скрежет. «Не сердись на Мюррея за осторожность», — бросила она через плечо. «Люди, с которыми связан Баумер, не любят, когда их нос суют в их дела. И они могут быть отвратительными».
«Значит, вы его знаете», — сказал Хант.
«Вы узнаете, что происходит. И в Шибане не так уж много терранцев. Люди говорят».
«Так кто же эти люди, с которыми он связался?» — спросил Хант, садясь в кресло у окна и доставая сигареты.
«Из того, что говорит Мюррей, они есть на Земле: люди, которые поставляют вещи, которые востребованы, но которые незаконны. Он делал то же самое с химическими препаратами».
«Вы имеете в виду черный рынок?»
«Так ты это называешь? Ладно».
«Я думал, что такие вещи здесь не происходят всерьез», — сказал Хант. «Там не так уж много противозаконного».
«Но изменения, произошедшие в последнее время, дали результаты». Никси повернулась, держа в руках два стакана. Она подошла, чтобы вручить Ханту один из них, и с любопытством подняла пачку сигарет с подоконника фальшивого окна. «Могу ли я попробовать один из них?»
"Вперед, продолжать."
Никси выбрала одну и наклонилась вперед, чтобы позволить Ханту прикурить. «Это то, что вы называете табаком, верно?»
"Да."
Она подошла к кровати и села, закинув ноги и откинувшись на спинку кровати. «Давайте посмотрим, понимаю ли я то, что Мюррей называет спросом и предложением. Когда вы делаете что-то незаконное, цена растет, не так ли? Мюррей сказал, что правительство США принесло ему кучу денег — я никогда не понимала, почему, ведь они пытались отобрать их у него... Но в любом случае, когда люди не могут делать то, что они хотят, другие люди становятся богаче. Так это работает?»
«Это не должно быть так, но…» — Хант пожал плечами. «Ну да, я полагаю, что так оно чаще всего и получается».
Никси махнул сигаретой. «Это мягко… приятно ударяет. Ударяет по горлу».
«Не все виды. Некоторые бренды снимают подкладку».
«Запрещен ли табак на Земле?»
Хант покачал головой. «Это делает богатыми нужных людей».
Никси задумался. «Полагаю, тогда это они должны устанавливать правила, а?»
«Вот и все».
Никси кивнул. «В любом случае, как я и говорил... на Евлене ганимейцы создали черный рынок».
Хант посмотрел на свой напиток. Он был янтарного цвета, с пирамидками светло-зеленого льда, и на вкус напоминал пряный Драмбуи с лимонной основой. Неплохо. Он думал, что понял, к чему она клонит, но решил притвориться дураком. Она пыталась помочь. Зачем портить? «Не уверен, что понимаю», — сказал он, оглядываясь на нее и затягиваясь сигаретой.
«Спросите себя, что было закрыто за последние полгода, что все принимали как должное всю свою жизнь, и многие люди не знают, как обойтись без этого?»
Хант нахмурился. «Ты имеешь в виду JEVEX?»
"Что еще?"
Хант, казалось, обдумывал предложение. «Это звучит странно», — ответил он. «Я имею в виду, что спрос, конечно, может быть, но где предложение? Вы только что сказали, что он закрыт».
Никси покачала головой и отпила из своего стакана, не сводя с него глаз. «Главная система, которая управляла планетой и всем, что у вас есть, может быть, и упала, но все это не умерло. Некоторые ее части все еще работают».
«Ну, да, это верно — основная система все еще работает на обслуживании и…» Он позволил своему голосу затихнуть, как будто он только что впервые увидел намек. «Что вы говорите? Что есть какой-то способ дать людям доступ к этой мощности?»
«Да, именно так. Для наркоманов, но за определенную цену».
Но это все равно не объясняло всего. «Ладно». Хант откинулся назад, все еще хмурясь. «Но какой именно продукт они продают? Я имею в виду, вы заставляете это звучать как ситуация зависимости. От чего зависят эти наркоманы? Это не может быть просто желание, чтобы планета снова работала на них. Что же может быть для отдельного человека, за что стоило бы платить?»
Никси улыбнулась и посмотрела на дым от своей сигареты. «Ты все еще не понимаешь, что делает JEVEX, да, Вик?»
Это было то, к чему Хант не был готов. Он развел руками и покачал головой. «Это интегрированная сеть обработки и связи. Она управляет планетой».
«Это как сказать, что коланта смачивает горло и течет вниз. Я говорю не о том, как работает JEVEX, а о том, что он делает». Она прочла озадаченное выражение лица Ханта. «Он создает фантазии — все, что кто-то хочет, может стать реальностью. Мечты, которые реальны, которые вы можете заставить делать все, что захотите, просто захотев их. Вы удивляетесь, почему еврейцы не могут справиться с реальностью? Им никогда не нужна была реальность». Она запрокинула голову и рассмеялась. «Девушки любят ганиминцев. Наши дела никогда не были лучше с тех пор, как они отключили JEVEX. Они уничтожили конкурентов».
Хант долго смотрел на нее. Теперь многое обрело смысл. Если проблема действительно была в этом, то, возможно, ганимейское лекарство от многолетнего планетарного холодного индюка все-таки окажется ответом. Вторичные проблемы придется решать обычными, проверенными временем методами, как, кажется, говорили некоторые члены Туриенско-терранского совместного политического совета. Это также объяснило бы, почему тот, кто тем временем наживался, хотел бы как можно дольше не пускать администрацию в чужие руки.
Непонятно было, зачем Никси раскачивать лодку, если дела шли так хорошо.
«Я не понимаю, зачем вы мне это рассказываете», — сказал Хант.
«Я следил за тобой не для этого», — ответил Никси. «Когда мы были с Мюрреем, ты еще спрашивал об аятоллах».
«Похоже, он не очень много знал о них».
«Он не знает. Он не еврей. А я знаю».
Хант колебался, мысленно проверяя, не упустил ли он чего-нибудь. «Есть ли еще что-то, что можно было бы объяснить о них?» — сказал он. «Похоже, они просто крайние случаи этой — этой фантазийной — зависимости, которую вы только что описали. Те, кто полностью выдернул свои якоря из реальности».
Никси покачала головой. «Нет. Это может случиться с наркоманами мира голов, да. Но аятоллы — это не то же самое. Их ситуация — это нечто другое».
Хант кивнул и поднял брови. Значит, Гарут был прав в своей классификации. «Значит, в них есть что-то определенно очень отличающееся?» — спросил он. «Что-то, что отличает их?»
"О, да."
«Вы можете быть уверены? Они не просто страдают от бреда? Или какого-то расстройства, возможно, вызванного стрессами, с которыми они сталкиваются в этих фантастических реальностях?»
«Аятоллы — это не плод чьих-то фантазий, — мрачно сказал Никси. — Они вовсе не наркоманы».
«Тогда что же сводит их с ума?»
«Сумасшедшие?» Никси странно уставилась на него. «Они сбиты с толку», — ответила она. «И очень часто напуганы, сбиты с толку, потеряны и истеричны. Если многие из них ведут себя как сумасшедшие, то это из-за таких вещей. И да, возможно, некоторые из них полностью теряют ориентацию. Но это не от того, что слишком увлекаются какой-то сказочной страной. Они приходят откуда-то из реальности. Но это откуда-то очень странного — по крайней мере, это было бы странным для любого, кто привык к такому…» Она неопределенно обвела рукой вокруг себя.
«Вы имеете в виду Евлена?» — спросил Хант.
«И Земля тоже. Везде. Вся вселенная».
Хант нахмурился. «Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь. Откуда они берутся?»
«Они не знают. Вот что их сводит с ума — или, по крайней мере, многих из них. Но некоторые справляются с этим и держатся. Не все они сумасшедшие». Никси снова подняла свой стакан и бросила на Ханта долгий оценивающий взгляд поверх края. «По крайней мере, я надеюсь, ты думаешь, что не все они сумасшедшие. Видишь ли, ты первый ученый, которого я здесь встретила. И ты в здравом уме. Причина, по которой я последовала за тобой, была в том, что ты выглядишь как человек, который может найти ответы».
«Неужели это так важно…» — начал Хант, и его глаза расширились, когда он понял, что она говорит.
Никси кивнула, прочитав выражение его лица. «Да», — сказала она. «Верно, Вик. Для меня это очень важно. Видишь ли, я один из них».
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Ночью все было скрыто под чернотой неба, покинутого богами. Даже Памур, бог, чьим фонарем было солнце, отвернулся, превратив дни Варота в сумеречный мрак. Снег покрыл горы и задушил перевалы. Пастухи и горцы двигались в долины, когда холод опускался на землю.
Высоко в глуши Ринджуссин Мастер, Шинген-Ху, и избранная группа адептов его школы поднялись на скалистую вершину для церемонии повторного освящения Алтаря Восхождения, откуда те, кто возникли с потоками, покинули мир. Потоки в последнее время были очень слабыми, и они были слишком высоки, чтобы их можно было спустить вниз. Целью обряда было получить благословение Ниеру на лучшие условия.
Пение и заклинания имели особое значение для Тракса, поскольку Шинген-Ху выбрал его следующим, кто поднимется, когда знаки и потоки станут благоприятными. В своих молитвах он уже несколько раз улавливал струйки потока, которые иногда спускались, принося образы в его разум. Он вспоминал эти образы сейчас, когда стоял, одетый в тяжелые одежды и плащ с капюшоном, на вершине, глядя на россыпи остатков звезд, тускло мерцающих наверху, как будто маня, каким-то образом... Образы, которые он видел в Гиперии.
О законности, царящей неопределенно долго во времени и в невообразимо обширных областях пространства.
Из вещей, которые вращаются.
Об огромных городах из постоянной материи, вылепленных в фантастических формах, которые устремлялись в небо.
О странных существах, населявших их, чьи чудесные устройства могли работать сами по себе, без какого-либо вмешательства разума.
Он появится как одно из тех странных существ, сказал ему Шинген-Ху. Большинство способностей, которые он знал, будут утеряны. Но он обнаружит, по мере того как он упорствовал и учился, что они ему не нужны. Ибо жители Гиперии не знали ни одного из богов, которые имели власть над Варотом. Им не нужно было беспокоиться о молитвах, и те немногие боги, которым они поклонялись собственным таинственным образом, были как ничто, когда-либо открытое ни одному Варотианцу. Гиперианцы делегировали свои силы сложным магическим предметам, которые они могли создавать так же легко, как Мастер мог спроецировать огненную молнию; таким образом они освободили себя, чтобы посвятить свое время таким высшим вещам, как развлечения и телесные удобства, без ежедневной рутины культивирования мистических прозрений и развития способностей невооруженного мышления.
Но для начала он почувствует себя потерянным и беспомощным, когда появится. Он будет тщетно искать утешения в вещах, которые были ему знакомы, зная, что пока он не разовьет новые способности понимания и не примирится с откровениями, которые откроют эти новые прозрения, пути назад не будет. Вот тогда он должен будет искать безопасности у своего вида среди тех, кто носит эмблему пурпурной спирали.
Но он был тщательно обучен. Он был готов. Другим не так повезло, сказал Шинген-Ху. В прежние времена, когда течения были обильными и сильными, часто случалось, что новые посвященные или даже новички появлялись в Гиперии невежественными и неподготовленными, даже не имея представления о том, что их ждет впереди. Обычно это были одинокие ученики, необразованные и нетерпеливые.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Баумер предложил экскурсию по окрестностям PAC, чтобы дать Джине возможность сориентироваться в Шибане. После этого, сказал он, он познакомит ее с некоторыми ассоциациями историков Евленезе и Терры, занимающихся организацией информации, которая появляется на свет о прошлых вмешательствах Евленезе в дела Земли. Они вышли из PAC через главный вход и пересекли площадь, где одна из батарей эскалаторов под транспортным терминалом спустила их на несколько уровней вниз, чтобы выйти на одну из главных магистралей, пересекающих район между PAC и центром города.
Они прошли мимо рынка обмена подержанной мебели, одежды и домашнего хлама, который был расположен на открытой площадке между рядами ветхих магазинов и менее крупных зданий. Над ними возвышались и сливались огромные ребра архитектуры, принадлежавшей к другому масштабу, охватывая пространство, достаточно обширное, чтобы вместить небольшую гору — памятник видению в чужом разуме, которое вознеслось над обыденностью так же уверенно, как линии, казалось, освободились от гравитации.
… теперь суровые и голые на фоне бледной, оранжево-размазанной зелени неба, их первоначальная функция давно забыта. Ручей, соединяющий декоративные бассейны, построенные на ряде террас, высох и превратился в свалку. Евленцы в синих костюмах танцевали под странный, повторяющийся напев, смутно напоминающий средневековый хорал, в то время как толпа смотрела на них безразлично. Бесчувственные фигуры лежали, раскинувшись у стен вдоль тротуаров.
Это напомнило Джине о поездке, которую она совершила в некоторые части восточного Средиземноморья несколько лет назад, вдали от обычных туристических маршрутов. Там она увидела крестьян, пасущих коз среди руин того, что когда-то было великолепными храмами, и грубые деревенские очаги, сделанные из камней, взятых из дворцов. Она снова смотрела на обещание гения, потерянное в неразумии и погруженное в апатию.
Агитаторы и лидеры культа, которые общались с людьми, обвиняли во всем ганимианцев. Это было результатом прекращения услуг, предоставляемых JEVEX, говорили они, и они призывали восстановить полную функциональность системы. На самом деле, застой начался задолго до событий, которые привели к закрытию JEVEX. Но люди были приучены иметь короткую память, и они верили тому, что им говорили демагоги.
«Вот что получается, когда в обществе наступает дегенерация», — сказал ей Баумер. «Никогда не было никакого порядка или дисциплины. Я виню в этом тюрийцев, которые не установили никакой надлежащей системы контроля. Но, с другой стороны, они сами не имеют понятия об этом слове».
Причина внезапной перемены настроения Баумера все еще была неясна. Он не проявлял никакого интереса к той работе, которую описала Джина, и не производил впечатления человека, который спешит оказать услугу незнакомцам или который придает большое значение общению. Ее первым побуждением было предположить, что влечение было в основном физическим — в конце концов, он был вдали от дома и себе подобных почти полгода; но его манеры не выдавали никаких намеков на это, а страсть в его глазах, когда он говорил, горела только видениями будущего Евлена. Так что если у Баумера не было причины, то она должна была быть у кого-то другого — и это могли быть только Евленцы, на которых работал Баумер. Дел Каллен попросил ее попытаться выяснить, что именно давало им власть над ним.
Ее подход все еще был направлен на то, чтобы вызвать более сочувственное отношение к его взглядам, чем она чувствовала. «Возможно, у людей Федерации была правильная идея», — сказала она. «Но они только играли в лидеров. Им никогда не приходилось учиться настоящему выживанию. Им приходилось иметь дело только с туриенцами».
«Безусловно», — согласился Баумер.
В какой-то момент он остановился и указал на вход в солидный фасад на проезжей части, по которой они проходили. Там были большие двойные двери, и внутри можно было увидеть двух мужчин, похожих на охранников. Один из них как раз открывал внутреннюю дверь, чтобы впустить человека, несущего под мышкой завернутый сверток. «Люди нервничают», — сказал Баумер Джине. «Они кладут свои ценности в депозитные банки, которые появляются как грибы, как этот, и квитанции становятся оборотной валютой». Очевидно, он этого не одобрял. «Немногие наживаются на неуверенности многих. Манипуляторы деньгами… Мы знаем, к чему это приводит. Мы все это уже видели на Земле».
Поскольку JEVEX больше не координировал систему распределения планеты, поток поставок и товаров в Шибан и его окрестности стал нерегулярным. Однако среди евленцев появились некоторые предпринимательские наклонности, и они организовали рабочие силы механиков для восстановления и ремонта всех видов неисправных транспортных средств из куч, брошенных вокруг города. Другие создавали розничные точки и налаживали растущую торговлю с различными источниками, близкими и далекими, которые они искали и с которыми работали. «Эксплуатация потребностей людей», — усмехнулся Баумер. «У каждого есть право есть. Ганимейцы должны заботиться обо всем этом».
Заглянув в магазин, демонстрирующий экстравагантные драгоценности и одежду в, казалось бы, модном квартале, он кипел от злости. «Они могли бы построить справедливое общество, основанное на равенстве. Но для его успеха нужно заставить всех работать вместе. Ганимианцы не видят этого. У них нет бэкграунда. Каким-то образом мы должны получить полномочия, чтобы поставить у власти нужных людей».
Джина уже слышала все это раньше. Это была зависть и ярость разочарованного интеллектуала из-за капризности, с которой система, основанная на свободном выборе, раздавала свои награды. Традиционные модели привилегий, права и силы не имели значения. Кто преуспеет, а кто потерпит неудачу, решалось, часто без видимой логики или разума, коллективными прихотями и предпочтениями каждого. Но те, кто не мог произвести ничего, что можно было бы продать на рынке, и кто не мог предложить ничего привлекательного на выборах, не могли конкурировать. Их единственным выходом было принуждение. Если их ценность и мудрость оставались непризнанными, они использовали государство и его законодательную власть, чтобы заставить людей нуждаться в них.
Они купили пару горячих, хрустящих хлебов, наполненных рубленым мясом и овощами в остром соусе, у торговца на углу. Баумер сказал, что они называются grinils. Они ели их, сидя на низкой стене неподалеку, попивая из кружек темный, горьковатый напиток, довольно близкий к кофе, и наблюдая за жизнью на улице.
«С какими видами еврейцев ты познакомился за то время, что ты здесь?» — рассеянно спросила Джина.
«Кроме исторических обществ, ты имеешь в виду? В университете есть один персонаж, с которым, я думаю, тебе стоит познакомиться».
Джина покачала головой. «Нет, я не имела в виду в связи с тем, для чего я здесь, конкретно. Просто в целом. Социально, когда ты не на службе. Что-то в этом роде».
«О, разные виды, вы знаете», — неопределенно ответил Баумер. «Почему? Какие виды вас интересовали?»
«Ничего особенного. Мне просто интересно, чем здесь занимаются люди. Я, возможно, приехала, чтобы исследовать книгу, но есть и жизнь, которую нужно прожить. Не каждый день можно посещать другой мир». Она жевала свой гринил и небрежно отхлебнула. «У тебя довольно твердые взгляды на то, как должен быть организован Евлен. Я бы подумала, что ты попробуешь познакомиться с еврейцами, которые думают так же».
Он странно на нее посмотрел. «Тебе интересно встречаться с такими людьми?»
«Может быть, если вы знаете кого-то. То, к чему они стремятся, — это беспорядок. Кто бы не хотел попытаться что-то с этим сделать?»
Баумер продолжал смотреть на нее еще несколько секунд, но затем сменил тему. «Я заметил, что ты проводишь много времени с этими учеными UNSA в PAC», — сказал он.
«Они — остров чего-то знакомого, я полагаю», — ответила Джина. «Но это не то же самое, что выйти и увидеть Евлена, не так ли? И я вообще не очень понимаю, о чем они говорят большую часть времени».
«Как далеко, по-вашему, они зайдут?» — спросил ее Баумер. «Я имею в виду, как далеко они зайдут в импорте ганимской науки на Землю? Я так понимаю, что в этом и заключается их миссия здесь».
«О, я бы не стала так категорично выражаться», — ответила Джина. «Они просто просеивают основы, насколько я могу судить. Я ничего не слышала о планах по созданию твердой программы. Что вы имели в виду? Создание чего-то всеобъемлющего там, на планете, как JEVEX здесь?»
«Я полагаю, что рано или поздно этот вопрос придется задать», — сказал Баумер. «На самом деле, я был бы удивлен, если бы его еще не задали».
«Как вы думаете, это было бы хорошо? Я имею в виду, посмотрите, к какой ситуации это привело. И мы все еще далеки от решения этой проблемы».
«Тогда верните его обратно. Что хорошего сделало его изъятие? Никакого. Оно только ухудшило все».
«Ты так думаешь?»
«О, без вопросов».
«Так что завтра вы без колебаний снова включите JEVEX», — заключила Джина.
«Оно должно быть доступно свободно везде», — сказал Баумер. «Часть задачи Ганиминцев должна заключаться в его предоставлении».
«Значит, у вас нет никаких сомнений относительно JEVEX?» — спросила Джина.
«Резервирование? Зачем мне это?» Странный, далекий свет появился в глазах Баумера, и его лицо смягчилось в одной из его редких улыбок. «JEVEX — это замечательно. Он решает все потребности и проблемы. Это право людей. Разве это не их собственность?»
Джина с любопытством посмотрела на него. «Откуда ты так много знаешь об этом? Наверняка его выключили до того, как ты сюда пришел».
Внимание Баумера внезапно вернулось к настоящему. Он казался сбитым с толку. «Ну да, конечно. Это то, что я слышу от евленцев — тех, с кем я общаюсь на занятиях». Он взял ее пустую кружку и встал. Джина наблюдала, как он вернул обе кружки на стойку, но когда он вернулся, она решила оставить эту тему.
Группа из примерно дюжины дурацки одетых молодых людей с ярким фиолетовым макияжем и оранжевыми волосами, заплетенными в шипы и кольца, собиралась на противоположном углу. «Пошли», — сказал Баумер, звуча настороженно. «Давайте двигаться дальше».
Но когда он и Джина двинулись по улице, группа тоже начала двигаться. После того, как они повернули за два угла и пересекли обшарпанный двор под опорами транспортной эстакады, стало ясно, что за ними следят. Баумер ускорил шаг, но ничего не сказал.
«Что происходит?» — пробормотала Джина.
"Я не уверен."
«Кто такие панки?»
«Это может быть любой из культов, которые вы найдете в этом месте. Их десятки».
Теперь они находились в явно запущенном районе, въезжая в унылый переулок с закрытыми и заброшенными помещениями, с небольшим количеством людей вокруг и малыми шансами на помощь, если дела пойдут плохо. Джина мимолетно задумалась, почему Баумер должен был пойти этим путем. Конечно, исторические общества не могли быть найдены в таких местах.
Позади преследователи приближались и издавали хор перешептываний, перераставших в скандирование, перемежаемое насмешками.
«Ты понимаешь, что они говорят?» — испуганно спросила Джина.
«Они вычислили нас как терранов. Видимо, мы непопулярны. Это звучит как эквивалент „Янки, убирайтесь домой“».
Они вышли из пешеходного перехода в узкий переулок, который дальше соединялся с более широкой дорогой. В переулке был припаркован черный автомобиль, обращенный в другую сторону, и с каждой стороны едва хватало места, чтобы кто-то мог протиснуться. Двое мужчин, оба выглядели непримечательно в простых серых пальто, стояли у его задней части. Баумер не узнал в них никого из тех, с кем он имел дело раньше. Они казались из другой лиги, не кричащими и не дерзкими. Джина рассеянно отметила, что в них было что-то странное, но как раз в этот момент ее внимание было слишком сосредоточено на преследователях позади, которые пробирались по пешеходному переходу, чтобы ее это волновало. Но при виде машины и двух мужчин, ожидавших у нее, панки остановились.
А затем задние двери машины открылись, и из нее вышли еще двое мужчин, одетые в элегантные костюмы, но выглядевшие подло и деловито. Один из них вытащил какой-то пистолет и направил его, одновременно щелкая что-то твердым, деловым тоном. Тот, кто, казалось, был лидером панков, попятился, примирительно подняв руки, его лицо исказила глупая ухмылка, по-видимому, чтобы не обидеть. Он что-то пробормотал, и вся группа скрылась обратно по коридору.
Джина обернулась, и на долю секунды ее инстинктивной реакцией было облегчение, даже благодарность. Но затем она поняла, что внимание четырех мужчин из машины теперь направлено на нее. В тот же момент она поняла, что они ее ждали. Сбитая с толку, она повернулась туда, где был Баумер, но он отошел в сторону, в то время как один из четырех встал между Джиной и проходом, преграждая ей путь к отступлению. Тогда она поняла, что ее подставили. Она снова обернулась, но остальные трое уже смыкались вокруг нее. Идти было некуда. Один из них направил на нее выпуклый предмет и пустил струю газа ей в лицо. Она мгновенно рухнула. Двое мужчин схватили ее и направили ее безвольное тело в одну из открытых дверей машины, затем забрались следом за ней. Один из оставшихся двоих обошел и сел с другой стороны, в то время как последний остановился, чтобы посмотреть на Баумера, который стоял напряженный и бледный.
«Ладно, ты выполнил свою часть работы. А теперь исчезни», — приказал он, пренебрежительно махнув рукой.
Баумер отступил на несколько шагов, но не хотел входить в проход, опасаясь, что панки все еще могут скрываться. Он уйдет в противоположном направлении, когда машина уедет.
Мужчина в сером пальто обошел машину и сел рядом с водителем, а через несколько мгновений машина тронулась.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Данчеккер стоял в комнате на верхнем этаже PAC, сцепив руки на лацканах, и говорил уверенно и доброжелательно.
«Были времена, признаю, Вик, когда я был виновен в проявлении менее открытого нрава, чем следовало бы ожидать от ученого-профессионала», — сказал он Ханту, который прислонился к стене, скрестив руки, пока Шилохин слушал из-за огромного стола с Гани. «Но вы сами знаете, как трудно отказаться от идеи, которая, кажется, имеет смысл, когда она уже укоренилась». Профессор на мгновение отпустил один лацкан, чтобы сделать пренебрежительный жест в воздухе. «В данном случае я до сих пор был убежден, что никакая гипотеза, кроме неуместной щедрости турийцев в сочетании с их неспособностью понять человеческую способность к самообману и принятию желаемого за действительное, не была необходима для объяснения общего состояния евленцев, которое мы наблюдаем сегодня».
«Да, Крис, но есть кое-что...» — начал Хант.
Данчеккер просто кивнул, что понял, и продолжил. «В частности, я не согласен с предположением о том, что может существовать дискретная внешняя причина их широко распространенной аберрации, и в частности, что такой источник может быть связан с JEVEX».
«Я больше не говорю, что это общее состояние евленцев», — сказал Хант. «Это касается только...»
Но Данчеккер поднял руку, словно готовя Ханта к откровению. «Я могу сообщить вам, что теперь я счел нужным изменить это мнение. Сэнди и Джина убедили меня, что JEVEX действительно мог оказаться виновником». Он на мгновение повернулся, чтобы осмотреть воображаемую доску. «Нейросопряженная система передачи информации Thurien способна генерировать полный сенсорный опыт любого реального, оборудованного датчиками места; или, в качестве альтернативы, того, что может быть полностью иллюзорными обстоятельствами и событиями, сфабрикованными в самой среде обработки. Теперь мы уже знаем, что JEVEX не включал в себя те же меры предосторожности и ограничения, что и VISAR, система, по которой он был смоделирован. Кроме того, VISAR был разработан в первую очередь для того, чтобы приспособиться к психологии Ганима, которая сильно отличается от человеческой.
«То, что ускользнуло от меня, пока мое внимание не было привлечено к этому, — это способность этой инопланетной технологии напрямую получать доступ и взаимодействовать с внутренними процессами разума. Короче говоря, она может создавать совершенно неотразимые искусственные реальности, сформированные сознательными и подсознательными желаниями субъекта». Данчеккер многозначительно уставился на Ханта. «Представьте себе, что это может означать. Мы спрашивали, что может отвлечь целую популяцию от рациональности и нарушить ее умственное равновесие до такой степени, что они не смогут поддерживать последовательное различие между иллюзией и реальностью. Теперь, я думаю, у нас есть ответ. Побег в созданную JEVEX фантазию стал универсальным наркотиком: возможно, лучшим анальгетиком от любой боли и беспокойства, разочарования и скуки. Психика Ганима по своей природе обладала врожденной устойчивостью к перееданию; человеческая, к сожалению, нет».
Данчеккер оскалил зубы, демонстрируя новую дружбу и взаимопонимание, которые возникли между ними теперь, когда он исправился. Он повернулся к Шилохину. «Гарут описал симптомы как «чуму». И, действительно, мы видим, что это именно то, чем это было: чума зависимости, которая действует непосредственно на разум. Исторические записи показывают, что симптомы впервые начали появляться давно, но не раньше, чем JEVEX начал действовать некоторое время назад. Опять же, факты объясняются. И сегодня все культы и движения по всему Евлену, несмотря на их другие разногласия, единодушны в требовании восстановления JEVEX».
«Но это не то, Крис», — наконец удалось вставить Ханту. «Я не думаю, что то, что мы ищем, имеет какое-то отношение к фантазиям в головах людей. Я думаю, это что-то очень реальное».
Не обращая внимания, Данчеккер продолжил. «И социальные нарушения, которые мы видим, показывают именно те эффекты, которые можно было бы ожидать от сильного наркотика. В ходе своего развития мозг выработал химическую систему вознаграждения, которая мотивирует организм, производя ощущения удовольствия, которые ассоциируются посредством обучения с полезными, ориентированными на выживание моделями поведения. Что делает наркотики такими пагубными, так это их способность закоротить процесс, напрямую запуская механизм вознаграждения, без необходимости делать что-либо полезное вообще. А в случае с наркотиком, таким как тот, что у нас здесь, где эффекты...» Он остановился и резко откинул голову назад, чтобы посмотреть на Ханта. «Что это было? Что вы сказали?»
«Да, хедворлинг и межзвездная программа социального обеспечения Туриена — вот что сделало евленцев беззащитными перед чумой. Но это не вирус», — сказал Хант. «Есть источник, и он очень странный — такой же странный, как все, что можно извлечь из самого психотического подсознания. Но я не думаю, что это продукт чего-то подобного. Я думаю, что источник существует где-то осязаемо — что он реален».
Данчеккер моргнул. «Но ведь именно это я и сказал, не так ли?»
«Не совсем. Ты...»
«Ты пытался сказать мне, что это JEVEX, и я не согласился. Теперь я принимаю, что это так». Данчеккер покраснел еще сильнее. «Черт возьми, Вик, с тех пор, как мы встретились, ты говоришь мне, что я должен быть более гибким. Теперь я признал, что мне нужно изменить свою точку зрения на то, что, честно говоря, все еще кажется мне более чем надуманным, а ты говоришь, что это недостаточно хорошо. Ну, так чего же, ради Бога, ты хочешь?»
Хант остался невозмутим. «Вы принимаете JEVEX как причину, которая оторвала их от реальности», — сказал он. «Но я говорю, что он только растворил клей. То, что оторвало их, было особым типом Jevlenese, которые не были оторваны от реальности — или, может быть, чья реальность была очень своеобразной».
«Разве мы не слишком вникаем в тонкости?» — возразил Данчеккер.
«Я так не думаю», — прокомментировал Шилохин, с любопытством глядя на Ханта.
Данчеккер фыркнул. «Очень хорошо. Предположим, мы примем это ваше утверждение на данный момент. Каковы ваши основания для его предложения?»
Теперь, когда внимание Данчеккера было приковано к нему, Хант отодвинулся от стены и устроился на подлокотнике одного из кресел в конференц-зоне, которая находилась с одной стороны офиса.
«Во-первых, нам нужно различать два типа евленцев», — сказал он. «С одной стороны, есть обычные, заурядные или садовые, которые размахивают знаменами на парадах, черпают свою философию из колонки Dear Aunt Mary и, вероятно, думают, что евленцев носят на спине гигантской черепахи». Хант кивнул в сторону Данчеккера. «Это тот тип, о котором ты говоришь, Крис. И да, я согласен, учитывая что-то вроде JEVEX, они могут так сильно увлечься, что не будут знать, находятся ли они в этом или нет. Это те, кого я бы назвал по-настоящему сумасшедшими; и я бы сказал, что они составляют большую часть населения. Вот почему у нас такой беспорядок снаружи».
«Что, в общем-то, было и нашим выводом», — вставил Шилохин. «Мы решили закрыть JEVEX, потому что это заставило бы их взглянуть правде в глаза».
Хант кивнул. «Я знаю. Но это не сработало так, как вы надеялись, не так ли? И я думаю, я знаю, почему. Вы предположили, как и Крис, что это было что-то неотъемлемое от фактического воздействия JEVEX, что сбивало их с толку. Но все, что сделал JEVEX, это сделало их крайне внушаемыми — к любому влиянию, как внутри JEVEX, так и вне его. И этот ущерб уже был нанесен за многие годы; отключение JEVEX не исправило бы его».
Шилохин откинулась на спинку стула, когда суть того, что имел в виду Хант, стала яснее. «Вы хотите сказать, что влияние, которое их сбивает с толку, все еще там», — проверила она.
«Аятоллы», — просто ответил Хант. «Вы их не выключили».
«Но они также и евленцы», — запротестовал Данчеккер. «Простое создание слова для крайних случаев не наделяет их никакими качественными различиями, которые имеют значение». Он снова оскалил зубы и вызывающе выдвинул челюсть. «И, кроме того, вы просто перемещаете вопрос в другое место, а не отвечаете на него. Если вы постулируете их как причину, то что, позвольте спросить, свело их с ума? Что вызвало причину?»
«Вот в чем разница», — сказал Хант. «Они не просто крайний случай того, что не так с еврейцами в целом. Их проблема не та же самая. Они обороняются и дезориентированы тем, что они пережили, и это доводит некоторых из них до крайности, да. Но они не проявляют ту же некритическую доверчивость, которую вы видите у типичных еврейцев, — на самом деле, некоторые из них умудрились сохранить удивительно сильную хватку над собой. Их трудность не в том, чтобы отличить реальное от нереального; они в том, чтобы знать, как интерпретировать то, что они принимают за реальное».
«Вы хотите сказать, что их способность интерпретировать свое восприятие каким-то образом нарушена?» — спросила Шилохин.
Хант покачал головой. «Не совсем так. Способность все еще есть, но она запутанная. Как будто то, что его просят интерпретировать, внезапно становится незнакомым».
Шилохин выглядел озадаченным. «Это похоже на обратную смену парадигмы. Парадигма остается прежней, но реальность больше не соответствует ей».
«Неплохо сказано», — согласился Хант.
«Это и есть та самая «одержимость», о которой они говорят?»
«Я почти уверен, что это так».
«Вы имеете в виду, что они внезапно воспринимают другую реальность? Их концептуальная структура остается нетронутой, но то, что они переживают, больше не имеет к ней отношения?»
«Более того», — сказал Хант. «Если бы разные люди пытались подогнать разные модели, я бы согласился с Крисом — это было бы потому, что что-то повлияло на них субъективно. Но это не так. Их концептуальные парадигмы по сути одинаковы», — Хант взглянул на Данчеккера, — «что говорит о том, что мы имеем дело с чем-то объективным, Крис, с чем-то реальным».
Данчеккер несколько секунд смотрел на Ханта с выражением боли; он повернул голову к Шилохину, словно ища поддержки, а затем снова к Ханту. «Ты ведешь себя логически абсурдно. Либо это вызванные извне психотические заблуждения, либо нет. Если это так, то их природа будет различаться от человека к человеку. Любое сходство, которое ты видишь, является выдумкой твоих собственных предрассудков, Вик, а не свойством внешнего мира. Если это не заблуждения, то реальность должна была измениться идентичным образом для одной группы людей, но в то же время остаться прежней для всех нас. Как это может быть? Идея нелепа».
«Если только они каким-то образом не перешли из альтернативной, общей парадигмы, которая была бы столь же верна», — отметил Хант.
«И где же эта альтернативная реальность должна быть? В четвертом измерении?» — усмехнулся Данчеккер. «Ты слишком много общался с евленцами».
«Я не знаю, где, ради Бога! Может быть, это то, что нам следует искать. Я лишь говорю, что факты указывают на это. Вы утверждаете, что факты не могут существовать, потому что они не указывают так, как вы считаете нужным».
«Какие факты?» — парировал Данчеккер. «Все, что я слышал, — это чистые догадки, и довольно фантастические, если можно так выразиться. Когда вы призывали быть более открытыми, вы ничего не сказали о поездках в сказочную страну».
«Почему бы вам не попробовать поговорить с несколькими аятоллами?» — предложил Хант.
«Я это сделал. Это ничего не даст. Они совершенно непроницаемы для логики или разума», — ответил Данчеккер.
«Мы пытались заставить некоторых из них сотрудничать», — вставил Шилохин. «Но острая неуверенность и подозрительность по отношению ко всем — это одна из черт, которую они, похоже, разделяют. Они реагировали на каждую экспериментальную среду, которую мы пытались создать, как на враждебную и угрожающую».
Хант посмотрел на нее с любопытством на мгновение, а затем перевел взгляд на Данчеккера. «Ну, может быть, я смогу познакомить вас с тем, кто этого не сделает», — сказал он им.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Если случай Никси был типичным, то действительно было нечто, что сразу же выделяло ее вид среди других евленцев, а также среди терранцев и ганимцев, если уж на то пошло: при нейронном подключении к VISAR ее способ взаимодействия с системой полностью отличался от всего, с чем VISAR сталкивался раньше.
Во-первых, она могла сохранять полное осознание своего окружения в то же время, когда она испытывала сенсорную среду, сообщаемую машиной, — она могла переключать свое внимание между одним и другим, подобно тому, как любой человек может смотреть фильм и следить за тем, что происходит в комнате. У большинства пользователей поток данных, генерируемый системой, брал на себя управление сенсорным аппаратом, полностью подавляя внешние ощущения. И во-вторых, она продемонстрировала необычайную способность, которую никто не мог объяснить, взаимодействовать таким образом, который выходил за рамки обычного обмена сенсорной информацией и двигательными сигналами, по-видимому, получая доступ к внутренним процессам самой машины. Это имело эффект изменения нормального состояния дел взаимодействия машины и организма и добавления нового измерения к перцептивной вселенной VISAR, что было, очевидно, беспрецедентным.
Хант никогда раньше не слышал, чтобы компьютер выражал искреннее благоговение.
«Это поразительно!» — восторженно воскликнул VISAR. «Оно там! Физическое пространство! Объем, пустота, непрерывность, протяженность. Неявная геометрия всей области трехпеременного действительного числового поля, сжатая, воплощенная и содержащаяся в мгновенном, всеобъемлющем опыте... Я имею в виду, я могу чувствовать это, ощущать, как оно расширяется... форма без очертаний, структура без субстанции, охватывающая, но описывающая...»
«Боже мой, это становится лиричным», — пробормотал Хант. Они использовали обычный голосовой канал для общения с VISAR, поскольку их сознательные способности должны были быть свободны, чтобы следить за происходящим.
«Необычайно», — согласился Данчеккер.
Никси, откинувшись на спинку одного из нейросоединителей в лабораториях UNSA и выглядя так, будто она наслаждается собой, подняла голову, чтобы посмотреть на угол комнаты, где сходились плоскости двух стен и потолка. VISAR ответил с удивлением. «Надмножество точки, линии, кривой и плоскости, сведенное к перцептивному гештальту. Присущая математике красота, извлеченная и кристаллизованная. Логическая строгость, ставшая осязаемой. Бесконечность бесконечно малых. Континуум многообразий…»
Никси подняла руку и провела ею по полю зрения.
«Изменение и производная, дифференциальные уравнения оживают. Хореография векторов. Оживленный импульс. Силы в согласии, запертые в балансах симметрии-»
«VISAR, прекрати», — сказал ему Хант. «Не забывай, что ты все еще жонглируешь всей цивилизацией Туриен. Ради Христа, не делай сейчас припадка».
«Так вот в какой реальности вы живете по своей природе!» — сказал ВИСАР.
«Что такое? Тот, в ком живут?»
«Вы-люди, Гани-меанцы. Вы существа, которые описывают себя как существующие снаружи. Это вселенная, которую кодируют данные».
Хант нахмурился. «Ну, да… Я так думаю. Но я всегда думал, что ты знаешь об этом столько же, сколько и мы. Даже больше, на самом деле».
«Вы не понимаете», — сказал ВИСАР. «До этого момента я имел дело только с символическими представлениями того, что вы называете наблюдаемой реальностью. Обработка модели и понимание того, что она означает, — это две разные вещи. Это первый раз, когда я действительно понял, что означает «снаружи».
Данчеккер выглядел озадаченным. «Вы хотите сказать, что эта... молодая леди видит вещи по-другому, ВИСАР?» — спросил он.
«Нет», — ответил VISAR. «Я вижу вещи по-другому!» У Ханта было странное чувство, что он почти мог ощутить, как машина дрожит от волнения. «На самом деле, это первый раз, когда я что-то вижу. Я Никси! Я внутри ее головы, смотрю наружу!»
Хант и Данчеккер обменялись непонимающими взглядами, в то время как Никси продолжал осматривать окрестности, а ВИЗАР с восторгом рассказывал об оптических волновых фронтах и гармониях градиентных полей.
Шилохин, сидевшая у подножия кресла, в отстраненной тишине уставилась на стену, затем, наконец, повернулась, чтобы посмотреть на двух земных ученых. «Я думаю, VISAR пытается сказать, что Никси каким-то образом может инвертировать нормальный процесс сопряжения», — медленно произнесла она. «Все, что передается в VISAR, сначала кодируется из реальных форм, понятных нам, в конструкции, которыми машина манипулирует внутренне. Даже при методе Туриена, обходящем сенсорные каналы, входные данные для машины все еще кодируются из представлений в тех же областях мозга, в которых эти каналы заканчиваются. Так что математические кодировки — это все, что когда-либо видел VISAR».
«Ты хочешь сказать, что он вообще никогда не видел «реальности»?» — пробормотал Хант.
«Ты думаешь, мы так делаем?» — ответил Шилохин.
Хант уставился на нее на мгновение, затем откинулся назад, вспоминая, что он сказал Джине о фотонах в тот день, когда она впервые появилась в его квартире: Вся реальность, которая была «там», состояла исключительно из фотонов, сталкивающихся с нервными окончаниями. Ничего больше не было. Все, что воспринималось за пределами этого, было творением нейронных процессов.
И если бы это было так, какую концептуальную реальность создал бы VISAR для себя внутри? Кто может сказать? Возможно, не было никакого способа когда-либо узнать.
«Но каким-то образом то, что делает Никси, является обратным», — продолжил Шилохин. «Ей удается обойти сенсорные каналы VISAR. Она напрямую взаимодействует с его внутренними представлениями данных. Результатом является то, что VISAR впервые способен усваивать человеческие перцептивные конструкции. Он впервые видит вселенную пространства, времени и движения, а не просто манипулирует символами. Это должно быть весьма интересным опытом».
«Очевидно», — сухо прокомментировал Хант.
Данчеккер все еще хмурился. «Но как?» — потребовал он. «Как такое возможно?»
«На данном этапе я не знаю», — признался Шилохин. «Все, что я могу сказать, это то, что на каком-то глубоком уровне разум Никси работает совершенно иначе, чем наш. И все же на более высоких уровнях, связанных с чувствами и ближе к сознанию, он должен быть практически таким же, как у любого другого человека — в противном случае VISAR не смог бы взаимодействовать с ними. У меня нет объяснения. Это почти как если бы это была смесь двух разумов, одного человеческого, а другого — я не знаю. В некотором смысле это как если бы она была сознательным продолжением самой машины... совершенно не похоже ни на что, с чем мы когда-либо сталкивались».
Данчеккер посмотрел на Ханта. «Однако она признает, что во всех остальных аспектах у нее нет никакой интуитивной склонности к тому, что мы считаем самыми элементарными научными принципами. Что вы об этом думаете?»
Хант беспомощно развел руками и покачал головой.
Данчеккер снова перевел взгляд на Никси, которая непринужденно разлеглась, подперев подбородок рукой и вытянув один палец вдоль лица, с интересом следя за разговором. «У тебя есть какая-то картина того, что происходит внутри VISAR?» — спросил он ее. «Можешь ли ты вообще описать это какими-либо терминами?»
«Не совсем», — ответил Никси, говоря через ZORAC. «Я просто знаю, что делать. Я не могу объяснить, как».
«Не больше, чем ребенок может объяснить физику плавания или езды на велосипеде», — сказала Хант. «Она просто чувствует это инстинктивно».
«Как давно у вас есть эта способность?» — спросил Данчеккер.
«У меня это всегда было», — ответил Никси.
Данчеккер посмотрел искоса. «Но это же неправильно, конечно. Разве это не то, что человек вашего типа приобретает внезапно, после резкой трансформации личности, о которой мы слышали?»
«Ты все еще не понимаешь», — сказал Никси. «У всех, откуда я родом, это есть. Они такими рождаются. Это у таких, как ты, этого нет».
«А я?» — вставил Хант.
«Да. И Шилохин. Все вы».
«Могут ли такие люди, как мы, приобрести его?» — спросил Шиохин.
«Да — преобразившись таким же образом. Будучи захваченным».
«Захвачен чем?»
«Аятоллы — такие, как я. Те, кого мы называем пробуждающими. Мы приносим с собой способность».
Данчеккер глубоко вздохнул и бросил на Ханта настороженный взгляд. «Вы говорите, что на самом деле перенимаете личность кого-то другого? Это то, что вы сделали?»
Никси кивнул. "Да, именно так. Мы не, как вы говорите, "одержимые". Мы на самом деле владельцы".
«Каким же был оригинальный Nixie?» — спросил Хант.
«Не знаю. Я никогда не была ею. По словам людей, она казалась возбужденной и не очень умной».
Трое ученых обменялись взглядами, которые, казалось, говорили одно и то же. Общей чертой аятолл, как предполагалось, были их замешательство и неуверенность; но Никси производила впечатление собранной, последовательной и полностью владеющей собой. Либо Хант действительно нашла исключение из тенденции, с силой стойкости и стойкостью, большей, чем у большинства, либо она зашла слишком далеко, чтобы сомневаться. Проблема была в том, чтобы сказать, что именно.
«Давайте вернемся к тому, что вы имеете в виду, когда говорите о таких людях, как мы», — предложил Данчеккер. «Что именно представляют собой такие люди, как „мы“?»
«Люди, которые отсюда», — ответил Никси.
«Ты имеешь в виду Евлен? Но я не с Евлена. Вик и я с Земли. Шиохин от Бога, я не знаю, Минервы, я полагаю».
«Нет, это не имеет значения. Я имел в виду из этого... мира, вселенной, как хотите это называйте».
Выражение лица Данчеккера стало напряженным. «Вы хотите сказать, что вы пришли из какого-то другого мира и переняли личность кого-то из этого мира?»
Никси энергично кивнул. «Да. Да, именно так, точно».
«Давайте будем реалистами», — сказал Данчеккер. «Эти разные миры на самом деле не существуют как физические сущности. Разве ваш способ говорить не является на самом деле символическим способом обозначения достижения того, что некоторые люди считают высшим состоянием сознания? Вы всегда были тем же самым «я». Но личность, которой это «я» когда-то обладало, претерпела глубокие изменения, и вы чувствуете, как будто вы переродились в нового человека. Похожие термины и способы описания духовного пробуждения распространены среди многих религий и систем умственной подготовки, с которыми мы знакомы на Земле».
Но Никси был непреклонен. «Нет, это другое место».
«Где?» — спросил ее Шилохин.
"Я не знаю."
Наступило короткое, осторожное молчание трех человек, размышляющих, как сформулировать деликатный вопрос. «Итак, как вы сюда попали?» — наконец спросил Хант.
«Нужно уметь плыть по течению жизни».
Данчеккер со вздохом отвел взгляд, и Хант почти мог слышать, как он стонал про себя. Вот и все, подумал Хант. Но не было другого выбора, кроме как продолжать. «Каковы течения жизни?» — спросил он.
«Подводные течения бытия, которые текут из высшего плана через материальный мир. Они исходят от звезд и притягиваются небесными спиралями, принося голоса и видения из мира запредельного».
«Ты имеешь в виду, что достигаешь этого силой разума, ты это говоришь?» — предложил Шилохин, переняв прежнюю тактику Данчеккера. «Оно существует внутри тебя?»
«Нет», — настаивала Никси. «Снаружи. Это реально». Она махнула рукой. «Оглянитесь вокруг. Разве это не реально, то, что мы видим вокруг нас?»
Хант уставился, все еще не в силах понять. «Это мир за пределами?»
«И вы — его обитатели. Наша цель — научиться течь по потокам мысли и появиться здесь. Это то, что я сделал».
«Тогда как ты здесь оказался?» — спросил Шилохон. «Ты имеешь в виду, что когда-то ты был в этом другом… «внутреннем» мире, и вдруг обнаружил, что ты Никси, в этом? Ты понятия не имел, как ты здесь оказался. Это то, что ты нам говоришь?»
«Не совсем», — сказал Никси. «Это должно быть через муфту. Выйти можно только через муфту».
Хант покачал головой. «Соединитель в VISAR?» — спросил он.
«Нет». Никси посмотрел на него так, словно это должно было быть очевидно. «В JEVEX!»
Хант откинулся назад, ошеломленный. Голова Данчеккера резко повернулась, чтобы снова посмотреть на нее, как у птицы. Невозможные мысли пришли в голову Ханту. «Разумеется, это не мог быть сам JEVEX», — запротестовал он. «Мы же не говорим о чем-то вроде того, что только что произошло с VISAR?»
Шилохин задумалась на мгновение, затем твердо произнесла: «Нет. Внутреннее представление реальности VISAR совсем не похоже на наше собственное. Оно развило другую модель мира, совершенно несовместимую. Как вы только что слышали, оно даже не разделяет наше восприятие физического пространства. Такая сущность никогда не могла бы находиться в нервной системе человека. Если это место действительно существует, откуда, по словам Никси, она пришла, то, по крайней мере, оно будет иметь основные геометрические и пространственные свойства, общие с тем, что мы сами признаем. Другими словами, оно существует в пространстве, каким мы его знаем». Она сделала паузу, как будто не решаясь озвучить намек. «Но как кто-то может на самом деле путешествовать из другого места через нейронный соединитель, я не могу, прямо сейчас, даже предположить».
Прежде чем кто-либо успел что-то сказать, в дверях комнаты появился Дел Каллен. Он выглядел обеспокоенным. «Ее там нет», — сказал он, обращаясь к Ханту. Каллен ушел, чтобы позвонить Джине в Geerbaine Best Western, так как они ожидали услышать от нее последнее слово от Баумера. «Она не заходила вчера вечером, и они не получали никаких сообщений. Баумера тоже не видели со вчерашнего дня. Снаружи было много неприятностей. Мне это не нравится».
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Джина сидела на стене рядом с Баумером, ела сэндвич с гринилом и потягивала горячий, резкий на вкус напиток, который выдавал себя за кофе. Затем она легла на спину, уставившись в странный потолок.
Переход был таким резким и таким дезориентирующим. Она не осознавала ничего из того, что произошло между ними, даже не чувствовала, что время прошло. Это было так, как будто кусок был отрезан от записывающей ленты в ее голове, а концы аккуратно склеены снова.
Должно быть, несколько минут она лежала, перегруппировывая свои разбросанные мысли и тщетно пытаясь выудить хоть каплю воспоминаний из пробела во впечатлениях. Но ничего не было. Ее цепочка воспоминаний была похожа на след самописных часов, которые отключились, а затем снова заработали некоторое время спустя, после того, что могло, судя по всей информации, которой она располагала, быть мгновением или годом.
Она подняла голову и увидела, что она все еще одета так же, как и была; она лежала на кушетке, укрытая до пояса легким одеялом. Комната была теплой и чистой, обставленной просто стульями, столом, шкафом и туалетным столиком, и украшенной несколькими странно стилизованными украшениями и несколькими картинами на стенах. Это было больше похоже на то, что могло быть свободной комнатой в любом частном доме, чем на больницу.
Но был след запаха, пронизывающего это место, который предполагал, если что, своего рода благовония. Она не могла обнаружить никаких признаков какой-либо травмы, и пришла к выводу, что она не была в аварии. Следовательно, ее амнезия была вызвана намеренно; кто-то не хотел, чтобы она знала, где она была или как она туда попала.
Что говорит о том, что она, вероятно, была заключенной.
Она попыталась пошевелиться и обнаружила, что нет никаких ограничений. Но когда она встала и пересекла комнату, чтобы попробовать дверь, она оказалась заперта. Она повернулась, чтобы снова осмотреть окрестности, и заметила стандартную панель связи Jevlenese у кушетки, похожую на ту, что она видела в офисе Баумера. «ZORAC, ты там?» — громко сказала она импульсивно. «Ты меня слышишь?» Ответа не было. «Канал пятьдесят шесть. Активировать канал пятьдесят шесть». Ничего. Она вернулась к кушетке и села, чтобы попытаться что-то сделать с ручным управлением панели, но безрезультатно. Поразмыслив, она показалась довольно глупой надеждой.
Затем, внезапно, полная изоляция ее затруднительного положения дала о себе знать. Она почувствовала, как ее решимость ускользает, а страх берет верх вопреки ей самой. Внезапно ей снова захотелось вернуться в Сиэтл, среди своих вещей, зная, что за стенами лежат знакомые места и сцены. Она подняла одеяло и накинула его на плечи, зная, что в комнате не особенно прохладно, но и неспособна согреться. Вот вам и любопытство и интересная жизнь. Если после этого она вернется в порядке, решила она, то с этого момента она вступит в местный женский клуб и получит все волнение, в котором она нуждалась, от мыльных опер.
Заключенный, тогда чей? Это могла быть только организация Jevlenese, какой бы она ни была, с которой был связан Баумер. Теперь стало ясно, что он действовал по их указаниям, когда звонил ей. Знал ли он их точные намерения или цели, не имело большого значения. Она уставилась на дверь и вспомнила бесчисленные сцены из фильмов, которые она видела, в которых говорилось, что делать в такой ситуации: ждать за ней, пока охранник не войдет с подносом еды, застать его врасплох и одолеть, а затем придумать побег. Просто. Ничто не могло показаться более нелепым.
Затем, словно вызванная самой мыслью об этом, дверь открылась. На мгновение Джина задумалась, не находится ли она в мире, созданном VISAR, по какой-то причине. Не было бы никакого способа заметить разницу.
Но вошедший человек не был охранником с подносом. Это была женщина в свободном зеленом брючном костюме, собранном на щиколотках и закрепленном посередине широким поясом. Черты ее лица были свободными и мясистыми, а волосы были тронуты сединой и туго завязаны на затылке. С ней был невысокий мужчина в прямом пальто серого цвета с синей отделкой, о котором Джина не могла знать, что это была помощница Эубелеуса, Идуана.
Они стояли, с любопытством глядя на нее несколько секунд. Она смотрела на них с тем, что она надеялась, было сносной имитацией вызывающего безразличия; внутри, что-то в ее груди проворачивало сальто назад.
«Итак, вы снова с нами», — сказала женщина. Ее манера была деловая, бесстрастная. «Перезагрузка краткосрочных нейронных цепей. Ничего, о чем вам стоило бы беспокоиться. Вы просто теряете несколько неважных воспоминаний. У некоторых людей реинтеграция занимает больше времени, чем у других». Слова вырывались из ее уст. Джина поняла, что она говорила на своем несовершенном английском с акцентом, естественно.
«Как-» У Джины пересохло в горле. Она с силой втянула слюну в рот и попробовала снова. «Как долго я здесь?»
«Недолго. Меньше дня, немного».
Слишком пассивно, сказала себе Джина. Она уже начала реагировать покорно. «Ты не имеешь права держать меня здесь хоть какое-то время», — сказала она, набравшись твердости и выпрямившись. «Я требую...»
«О, пожалуйста, не тратьте время на театральность», — сказала женщина. «Это не перенасыщенные законом США. Права на Евлене гибкие. И в любом случае, мы решаем, какими они будут».
«А кто именно такие «мы»?»
«Мы те, кто задает вопросы». Женщина придвинула стул и села напротив Джины с дальнего конца комнаты. Мужчина остался стоять. У Джины сложилось впечатление, что он не говорит по-английски. Женщина продолжила. «И первое, что мы хотим знать, это кто именно вы?»
«Я писательница», — ответила Джина. «Я пишу книги. Тебя это устраивает?»
«А зачем вы приезжаете в Евлен?»
Джина читала, что единственная безопасная стратегия в ситуации допроса — это не говорить вообще ничего с самого начала и придерживаться этого. Но каким-то образом теперь давление реальности сделало это невозможным. Ей нужно было что-то сказать, чтобы снять напряжение. «Если это касается тебя, я изучаю книгу о агентах-евленезе, которые были внедрены на Землю на протяжении всей истории».
«Да, это очень интересно. Но теперь расскажите нам о настоящих причинах».
Джина покачала головой и попыталась выглядеть озадаченной. «Какие настоящие причины? Вот и все… Я не знаю других причин».
«О, да ладно. Ты считаешь нас дураками только потому, что тюрьенцы выключили наш компьютер? Тебя послали к Баумеру в качестве шпиона. Ты притворился, что согласен с тем, во что он верит, чтобы заставить его говорить. И ты думаешь, что мы не проверим книги, которые ты пишешь? Ты презираешь все то, во что он верит».
Джина сглотнула. «Ты с ума сошел. На кого, черт возьми, я буду шпионить?»
«Ну, вы ведь работаете с группой из UNSA, не так ли?»
«Вы имеете в виду ученых?»
«Конечно, ученые».
«И что с того? Я же американец, ради Бога. Они с одной планеты: собратья. Мне нравится быть среди себе подобных. Разве в этом есть что-то смешное?»
«Ах да, все верно... Но что они делают на Джевлене?» — спросила женщина. Она подняла руку. «Прежде чем ты заговоришь, я спасу тебя от траты нашего времени. Эта история, которую они рассказывают о том, как они приехали посмотреть на ганимейскую науку, — всего лишь прикрытие. Мы это знаем. Они приходят, потому что они друзья Гарута и ганимейцев, которые поставлены во главе Джевлена. Они приходят сюда, чтобы что-то сделать для них. Что это? И какую роль они отводят тебе в этом?»
«Я не знаю, о чем ты говоришь. Я приехал сюда самостоятельно».
«Но вы уже общаетесь с представителями UNSA в Вашингтоне».
«За помощь с моей книгой, конечно. Но были осложнения. Они мне отказали».
"Но разве не они поместили тебя в Вишну? Ты пришел сюда ради них, переодетый".
«Чушь. Я решил, что если они не собираются помогать, то я добьюсь желаемого собственным путем. Я сам все организовал. Я связался с учеными только после того, как мы покинули Землю. Я уже встречался с одним из них».
«Так зачем они сюда приезжают?» — снова спросила женщина. «Почему UNSA отправляет их в Евлен?»
«Я рассказал вам все, что знаю».
«Я тебе не верю. Зачем ты солгал Баумеру?»
«Слушай, мне это уже надоело. Мне не нужно с тобой разговаривать. Кем ты себя возомнил, чтобы ходить и хватать людей на улице? Какое тебе дело, почему я делаю то, что делаю?»
Мужчина и женщина обменялись невнятными фразами на еврейском языке. (Хотя мужчина и не понял слов, он, похоже, понял суть. Женщина вздохнула и потерла брови. Джина начала чувствовать себя увереннее, убеждая себя, что у нее не так уж и плохо. И тут дверь открылась. Джина подняла глаза, и ее рот открылся, когда она узнала высокую фигуру с желтыми волосами и ледяными голубыми глазами, одетую в зеленую мантию с откинутым на плечи капюшоном с бордовой подкладкой. Это был «Избавитель» Оси Света, Эубелей.
«Ты провела слишком много лет на Земле среди этих русских, Анна», — сказал он женщине, обращаясь к ней на еврейском языке, но используя ее перенятое земное имя. «Привычки, которые ты приобрела там, не поддаются уничтожению. Я предупреждал тебя, что так ты ничего не добьешься». Он взглянул на Джину. «Но, к счастью, это не имеет большого значения. Проведи ее».
Слабая, самодовольная улыбка застыла на лице Джины. От его тона и движения, которое он сделал головой в направлении, откуда появился, тяжесть, казалось, упала в ее животе.
«Значит, ты не хочешь поговорить как хорошие друзья», — сказала женщина, вставая со стула. «Это неважно, потому что теперь мы переходим к более эффективным способам». Она прочла опасения на лице Джины и рассмеялась. «О, тебе не о чем беспокоиться. Может быть, ты слишком много читаешь книг. Эти вещи старомодны и не очень приятны. Сегодня все очень безболезненно. Ты ничего не помнишь».
Эубелеус отодвинулся от двери, и Джина впервые увидела двух мужчин, ожидающих снаружи. Евленская женщина оглянулась на нее. «Единственный вопрос в том, будешь ли ты сотрудничать сейчас и пойдешь с нами, или нам придется сделать это недостойно?»
Хотя Джина знала, что она бессильна что-либо изменить, инстинкты взяли верх. Она отпрянула к краю кушетки, схватилась за край и молча покачала головой. Двое служителей вошли в комнату. Идуан озвучила команду активировать резонатор кома-волн, наведенный на кушетку из углубления в потолке... и это было последнее, что Джина узнала о чем-либо, пока не прошло несколько часов.
Она не осознавала, что ее перевели в другую комнату, где находился нейросоединитель; не осознавала мягких контуров кресла, в котором она лежала; не осознавала, что бестелесные, ищущие пальцы проникают в ее разум...
«Она мошенница, как и подозревалось», — объявил голос машины.
Будучи штаб-квартирой Оси, Храм в Шибане всегда мог опираться на основную часть JEVEX, которая осталась работать. «Ее встреча с Хантом на борту Vishnu была задумана так, чтобы ее последующая связь с группой UNSA казалась более естественной. Ее первоначальный подход к UNSA в Вашингтоне был таким, как она его описала. Колдуэлл увидел в этом возможность заручиться ее помощью в своих собственных целях, и Хант сделал ей предложение до ее возвращения в Сиэтл».
«Какова была его цель?» — резко спросил Эубелеус. «И насколько много ей об этом было раскрыто?»
«Гарут связался с Хантом напрямую, в частном порядке. Женщина из Марин оказалась там в то время. Ганимеец не смог справиться с менталитетом евленцев и знал, что программа реабилитации терпит неудачу. Он обратился за помощью к тем, с кем он успешно общался в прошлом. Их миссия состояла в расследовании. Женщина должна была быть доступна, чтобы задавать вопросы, которые показались бы неуместными со стороны ученых».
Пока он обдумывал это заявление, Эубелеус безразлично смотрел на бессознательное тело Джины, как на образец на лабораторном столе для вскрытия. «Зачем идти к Ханту?» — спросил он. «Почему не по надлежащим политическим каналам? У Гарута были связи и в этих областях».
«Он им не доверял. Он подозревал, что готовятся маневры по прекращению его администрации Евлена, но он хотел завершить задачу, которую он принял».
«А как насчет Баумера? Как они на него вышли?»
Машина ответила. «Он был под подозрением уже некоторое время. Терран Каллен знал, что Баумер взял отчет Обайина».
«Что!» — воскликнул Эвбелей. «Так давно? Этот дурак не принял достаточных мер предосторожности».
Идуане выглядела обеспокоенной. «Как много они знают об Уттане?»
«Только официальная версия», — сказала машина, продолжая читать, — «но они подозрительны».
«Они связали Баумера со мной или с Осью?» — спросил Эубелеус.
«Нет. Но обнаружение его связей — их главный приоритет. Гарут уполномочил ZORAC сканировать свой канал перевода на предмет возможных зацепок».
Эубелеус поднял брови. «Они настроены решительно. Что ж, это стоит знать». Он кивнул Идуане. «Убедись, что никто не использует этот канал для чего-то деликатного».
"Конечно."
Эубелеус отвернулся и встал, сцепив руки за спиной, лицом к панели управления оборудованием муфты и быстро соображая. «Мы должны действовать быстро», — пробормотал он. «Свяжитесь с Гарутом и скажите, что я хочу снова увидеть Калазар. Нам нужно как можно сильнее надавить на туринцев, чтобы они добрались до Уттана».
«А как же Баумер?» — спросила Идуане.
Эубелеус презрительно пожал плечами. «Он был неосторожен. Его полезность исчерпана. Устраните его».
Идуане кивнула.
Евленская женщина указала рукой на Джину. «А ее?»
Эубелеус повернул голову, чтобы снова посмотреть на неподвижную фигуру. Слабая улыбка веселья скользнула по его лицу. «Мы можем использовать ее», — сказал он. «Значит, она хотела поиграть в шпиона, а? Очень хорошо, мы отправим ее обратно. Но не только со стёртыми воспоминаниями о пребывании здесь. Это только сделает очевидным для них то, что произошло. Вместо этого мы заставим JEVEX имплантировать другую последовательность памяти, которую мы сами придумали. Таким образом, я думаю, мы могли бы превратить ее в довольно эффективного шпиона — для нас. И она будет прямо внутри группы, которая там важна. Это должно сделать ее гораздо более полезной, чем когда-либо была Баумер».
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Быстро шагая, Хант повел в проход за угловым баром и через дверной проем в вестибюль, где темно-синие цветы увядали в своей ванне. Дель Каллен следовал за ними, а Лебански и Коберг замыкали. Их шаги гулко разносились по залу. Не обращая внимания на вечно чинимый лифт, они направились прямо к лестнице. Они прошли мимо площадок, где за закрытыми дверями ревела нестройная еврейская музыка, а в воздухе витали затхлые запахи готовки, и наконец остановились у фиолетовой двери с белой окантовкой на третьем этаже.
«Мюррей, ты там?» — крикнул Хант, тыча пальцем в панель вызова. «Это Вик Хант».
Голос Мюррея ответил мгновением позже. «Вик? Скажи, что происходит? Мы тебя не ждали».
«Это не общение. Это срочно. Откройте».
«Эй, слушай, я не уверен, что мне нравится этот тон голоса, ты знаешь. Просто так получилось, что сейчас-»
«Откройте дверь, черт возьми, или мы ее выломаем!»
«Я не обязан терпеть такое дерьмо. Если хочешь сломать плечо, я не против. Исчезни».
«Смотри, внизу за углом стоит машина полиции Шибана. Если ты нас не пустишь, они приедут и сожгут все... У тебя десять секунд».
Дверь начала отъезжать в сторону. Хант вошел, не дожидаясь, пока она полностью откроется, а остальные трое последовали за ним в гостиную. Мюррей сидел с двумя другими мужчинами и несколькими девушками за большим столом, который был уставлен бутылками и стаканами и был выдвинут со своего обычного места у стены. Казалось, они были в середине какой-то азартной игры, в которой участвовали незнакомые карты и жетоны, размещенные на доске. Мюррей опустил руку, которую держал, и с неудовольствием посмотрел на незваных гостей.
«Хорошо, теперь не могли бы вы...»
«Это личное. Выведите этих людей». Слова Ханта были повторены на еврейском языке, что означало, что ZORAC был активен на пятьдесят шестом канале.
«Они мои гости. Иди на хуй».
Каллен указал большим пальцем в сторону двери. «Это официальное дело безопасности Администрации, и мы торопимся. Все, кроме него, вон».
Один из двух других мужчин, пузатый, с лысеющей головой, маслянистым лицом и в шелковистом светло-сером костюме, встал и воинственно приблизил свое лицо на расстояние дюйма к лицу Каллена. «О, да? Ну, ты здесь не отдаешь приказы, придурок. Я, как оказалось, друг...»
Коберг развернул его, поднял его, визжащего, с пола за воротник и вынес из комнаты. Раздался стук чего-то тяжелого, брошенного за дверь. «ЗОРАК, отвяжись», — сказал Хант, когда Коберг вернулся, не выражая никаких эмоций, через несколько секунд. Другой мужчина, который был с Мюрреем, поспешил выйти, схватив несколько жетонов со стола, и девушки в суете последовали за ним.
Хант повернулся к Мюррею, когда Лебански вышел наружу, закрыв за собой дверь. «Ты что-то скрывал, когда я был здесь в последний раз», — сказал он. «Ты знаешь о Баумере больше, чем показываешь. Я не стал придавать этому большого значения, потому что хотел дать тебе возможность все обдумать. Но все изменилось. Мне нужно знать, с кем он связан, что он делает и куда ходит».
Мюррей сухо облизнул губы. Его взгляд метнулся от Каллена к Кобергу, который стоял, скрестив руки и повернувшись спиной к двери, а затем снова к Ханту. «С чего вы взяли, что я знаю больше, чем уже сказал?» — потребовал он.
«Да ладно, хватит валять дурака», — сказал Хант. «Он связан с местным эквивалентом мафии, верно? Вот кого ты покрываешь».
«Ты видел Никси? Она тебе это сказала?»
«Это не имеет значения».
«Куда она ходила?»
Хант не видел смысла в усугублении ситуации дальнейшими уловками. «Сейчас она вернулась в PAC, работает с некоторыми учеными с Ганима», — сказал он.
«Ученые? Никси?»
«Поверь мне, Мюррей, в этом гораздо больше, чем ты когда-либо мог себе представить. Это касается всей политической ситуации Земля-Йевлен-Тюриен. Кто-то пропал, и Баумер это подстроил. Нам нужны люди, которые им управляют. Я знаю, что они из тех, кто может быть отвратительным, но это то, с чем тебе придется жить». Он ждал. Мюррей неловко поерзал на стуле и внутренне боролся. Хант махнул рукой в сторону Коберга. «Мы не играем в игры, Мюррей. Если ты не сдашься, мы прямо сейчас отправим тебя обратно в PAC, и они вытащат из тебя все».
«Кого вы обманываете? Ганиминцы никогда бы не пошли на что-то подобное», — сказал Мюррей. Но глаза у него были нервные, и попытка не совсем удалась.
«Мы можем забыть их спросить», — сказал Хант.
Каллен еще мгновение смотрел на Мюррея, затем нетерпеливо фыркнул. «Уберите его отсюда», — сказал он, указывая на Коберга. Затем он крикнул в сторону двери: «Лебански, вызовите фургон. Мы не собираемся...»
Мюррей поднял обе руки в защитном жесте. «Ладно, ладно… их называют китайцами-»
«Мы знаем о них», — пробормотал Каллен Ханту. «Защитные отчисления, запугивание и убеждение, множество операций на черном рынке в той ситуации, которая у нас сейчас». Хант кивнул.
Мюррей продолжил. «Они устроили рэкет для сумасшедших из мира голов. С тех пор, как Gs заблокировали JEVEX, цена стремительно падает». Он коротко показал ладонь. «Есть еще места, куда можно пойти, если знаешь нужных людей и у тебя есть деньги».
«Как так, если JEVEX закрыт?» — спросил Хант, скорее для того, чтобы проверить, насколько Мюррей осведомлен и честен ли он.
«Черт, откуда мне знать? Я не техник. Он не полностью закрыт — не знаю почему. Есть люди, которые могут подключиться к нему, или те, кто смотрит в другую сторону, если цена подходящая. Понимаете?»
«Как это связано с Баумером?» — спросил Каллен.
«Он — ключевое слово. Он подсел вскоре после того, как приехал сюда. Есть такой клуб, своего рода эксклюзивный, известный как «Гондола». Там есть кабинки на заднем дворе, о которых узнаешь только при наличии связей. Он ходит туда все время».
«Где это место?» — спросил Каллен.
«Не так уж и далеко. Пять или шесть кварталов».
«Вы можете нас провести? Никто не собирается это место обыскивать. Мы просто хотим посмотреть, есть ли там Баумер».
Мюррей покачал головой. «Чёрт, кем я, по-твоему, являюсь? Я просто парень, который добрался до этой планеты попутчиком».
«Но у вас есть контакты», — сказал Хант. «Вы знаете кого-то, кто может? Это срочно, Мюррей».
«Может быть… Мне придется сделать несколько звонков».
«Тогда начинайте их делать».
«Что я должен им сказать? Почему они должны быть заинтересованы в том, чтобы помочь вам?»
«Если они этого не сделают, это может стать концом их деятельности».
«Дайте мне несколько минут». Мюррей подошел к панели связи и сел.
Хант с любопытством посмотрел на Каллена. «Так как же Баумеру удалось так быстро получить связи?» — размышлял он. «Из того, что говорит Мюррей, он только что прибыл».
«Они дали ему халяву в качестве приманки», — сказал Каллен. «Завели себе ручного террана внутри PAC».
Хант медленно кивнул. Все начинало обретать смысл. Баумера с самого начала определили как потенциального наркомана. Вот как они его контролировали. Так что, по крайней мере, это ответило на один из вопросов в списке Ханта. Он с тревогой посмотрел на Мюррея, который набирал код на сенсорной панели. Мотивация Баумера не была аспектом всего этого, который особенно беспокоил Ханта в тот момент.
В PAC Данчеккер и Шилохин задавали дополнительные вопросы Никси, которая была подключена к VISAR. Никси позволяла VISAR отслеживать ее мыслительные процессы и воспоминания, пока она их описывала.
«Вы утверждаете, что в этом мире, откуда вы себя выдаете, не было никаких гаджетов, какими мы их знаем, кроме простых орудий?» — спросил Шилохин. «Никаких машин, даже элементарных?»
«Невозможно было собрать части, которые могли бы работать так, как они работают здесь», — ответила Никси. Она сделала беспомощный жест. «Как мне это объяснить?» Она выставила предплечье, чтобы указать на Шилохин. «Если вещь такая длинная, может быть, вот так, то она другая, когда идет вот так». Она повернула руку горизонтально под прямым углом. «И в течение всего дня все тоже меняется, даже не двигаясь. Но в этом мире ничто не имеет значения. Все всегда одинаково. Везде есть эта магическая закономерность, и невозможные вещи становятся возможными». Она вопросительно посмотрела с одного на другого.
«Изображения соответствуют физике, в которой относительные размеры объекта, а следовательно, и его форма, не являются инвариантными относительно его состояния движения», — интерпретировал VISAR, анализируя изображения в уме Никси. «Поэтому было невозможно построить механизмы, части которых двигались бы свободно при любых условиях. Изменения с направленной ориентацией и регулярный, наложенный суточный цикл можно понимать как вторичные эффекты, вызванные вращением планет».
«Значит, мы на планете», — заключил Шилохин.
«Похоже, так оно и есть», — согласился ВИСАР.
Данчеккер подался вперед и потер лоб. «Возможно, я путаю. Как вращается планета? Я думал, мы уже установили ранее, что вращение неизвестно по какой-то причине. Разве представление о вращающихся объектах не считалось чем-то мистическим — мыслимым как идеал, но недостижимым на практике?»
«Не совсем», — ответил VISAR. «Неограниченное вращение было достаточно распространенным. Материя удлинялась в направлении движения. Так, например, брошенная в воздух палка, вращаясь вокруг своего центра, превращалась в два клина, соединенных вершинами. Движущиеся предметы меняли свои размеры. Поэтому не существовало эффективного способа соединения неподвижных и движущихся частей таким образом, который необходим для создания машин. Они даже не могли заставить работать оси и подшипники».
Данчеккер снова откинулся на спинку стула, озадаченный. «Самое удивительное, что она, похоже, не способна это придумать», — размышлял он. «Ее понимание даже элементарных принципов механики практически отсутствует».
Никси пожал плечами, не обидевшись.
«Действительно, ее основные концепции как будто сформировались в другом мире», — продолжил Данчеккер.
«Которое, кажется, существует в космосе, как мы его знаем, но с другими законами физики», — сказала Шилохин. Она снова посмотрела на Никси. «Вы говорите, что твердые объекты могут проникать друг в друга?»
«Да», — заверила ее Никси.
«При правильных условиях», — квалифицировался VISAR.
«И твердая материя не всегда проявляла постоянство? Вещи могли просто появиться из ниоткуда?»
«Нечасто, но, судя по всему, так», — подтвердили в VISAR.
«Или в других случаях может исчезнуть?»
«Она помнит, как в детстве за одну ночь менялся весь пейзаж».
«И сверхъестественные силы работали. С обучением и дисциплиной люди могли научиться производить такие эффекты по своему желанию, одной лишь силой разума? Некоторые приобрели способность видеть видения в этих таинственных «токах», о которых мы слышали, которые пронизывали все». Шилохин посмотрел на Данчеккера и коротко вскинул руку. «И что еще более удивительно, эти видения были из этого мира — нашего повседневного. Такие люди могли физически прикрепляться к этим потокам, которые текли к небу, и подниматься вверх — и вот как Никси попал сюда».
VISAR спроецировал изображение на один из настенных экранов лаборатории, созданное на основе информации, закодированной в образцах памяти Никси. На нем были изображены воины в доспехах с копьями и щитами, отступающие в панике, когда светящаяся фигура, парящая в небе, направляла полосы взрывающихся молний вниз среди них. На другом изображении был человек в мантии и высоком головном уборе, медленно проводящий сияющий стержень через плиту из твердой скалы, без отметины или отверстия на ней. Там были странные существа, одно с ногами, похожими на змей, другое, разделившееся на две живые половины.
Сцены были наиболее близкими, которые VISAR мог построить к представлениям, которые были бы значимы для нервной системы человека, обусловленной знакомыми образами; буквальные данные были бы непонятны. Человекоподобные фигуры на экране, например, были артефактами преобразования, выполненного VISAR, а не формами, которые Никси фактически видел, как изображенные.
«Как?» — спросил Шилохин, озадаченный. «Как такое возможно?»
«А, ну... это другой вопрос», — сказал ВИСАР.
«Может ли это быть какой-то сбой в системе связи Евлениса, как вы думаете?» — спросил Шилохин. «Могла ли связь i-space каким-то образом установить связь с отдаленной частью вселенной, о существовании которой мы никогда не знали?»
«Я не могу сказать, что это невозможно», — ответил ВИСАР.
Данчеккер некоторое время сидел, разглядывая экраны. Шилохин ждала, а Никси с интересом наблюдала. Ей нравилось быть в центре внимания, и она с радостью сотрудничала.
Наконец, Данчеккер покачал головой. «Нет», — произнес он. «Даже если бы такая реальность существовала, как бы человек мог перенестись из того мира в этот?» Он взглянул на Шилохина с призывом. «Объяснение должно быть чисто психологическим. Очевидный ответ на то, как нетрадиционная, но последовательная система динамики воплощается в конструкциях кого-то без интуитивного знания физических принципов, заключается в том, что JEVEX поместил ее туда».
«Ты говоришь, что это все в моей голове?» — спросила Никси как ни в чем не бывало. Скептицизм двух ученых, похоже, ее не беспокоил. Казалось, она этого и ожидала.
«Возможно, галлюцинаторные расстройства, вызванные нарушением адаптации нейронных цепей сопряжения?» — предположил Шилохин, глядя на Данчеккера.
«Теперь вы понимаете, почему такие люди, как я, обычно ни с кем не говорят обо всем этом», — сказал Никси. «Большинство людей склонны думать, что мы сумасшедшие. Аятоллы пытаются описать то, что они видели, но у них нет слов или помощи ученых и экранов, подобных этому. Поэтому они пытаются рассказать об этом символами. Но люди даже не начинают понимать».
Данчеккер благосклонно улыбнулся. «Не о чем беспокоиться», — сказал он ей. «Я уверен, что для тебя все это кажется вполне реальным». Он полуобернулся, чтобы также увидеть Шилохин, пока говорил. «Только когда я долго говорил с Сэнди и Джиной, я сам осознал необычайную способность этих систем Туриена создавать совершенно неотразимые иллюзии внутри разума. Психология Ганима такова, что они не увлекаются ею, но у людей, по-видимому, она может слишком легко стать желанной заменой реальности. И это, моя дорогая, я без колебаний скажу, по-видимому, и есть ответ».
Никси улыбнулась ему в ответ с непринужденной улыбкой, давая понять, что она может позволить себе подождать, пока он не передумает.
Данчеккер повернулся к Шилохину и небрежно махнул рукой.
«На самом деле, я бы даже сказал, что, по-моему, у нас есть ответ на всю проблему Гарута. При отключенном JEVEX решение — это то, что я всегда поддерживал: время и терпение. Давайте забудем все фантазии о неизвестных мирах в других частях вселенной и сосредоточимся на реальных фантазиях — простите за противоречие. Это все, о чем нам сейчас нужно беспокоиться».
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Обвиняемых привели в простой, но внушительный зал суда с ярусными сиденьями напротив скамьи, где сидел Верховный судья, а по бокам сидели судьи низшего ранга, ученые и советники. С одной стороны пространства перед скамьей Ганс Баумер наблюдал из кресла за столом, зарезервированным для адвоката обвинения.
Первый из заключенных был промышленником — или, по крайней мере, слегка причудливой, бессознательной идеализацией Баумера. Он был одет в темный костюм в полоску с блестящим зажимом для галстука, имел загар на миллион долларов, седеющие волосы и белые усы. С ним были инженер, ученый и либеральный/экзистенциалистский философ.
Государственный обвинитель поднялся и посмотрел сначала на промышленника. «Ваши преступления — жадность и кража человеческой жизни. Ибо вы не только подчинили все другие соображения увеличению собственного богатства, но и поощряли, если не принуждали, других к погоне за чисто чувственными и материальными удовольствиями, чтобы управлять их желаниями и эксплуатировать их труд. Задействовав жизни других для служения вашим собственным ложным целям, вы лишили их возможности самосовершенствования, что было их истинной причиной существования».
«Вы можете выступить до начала слушаний», — распорядился судья.
Промышленник невозмутимо окинул собрание взглядом. «Чушь. Я дал им то, что они хотели. Не мне судить об их вкусах. Если эти вкусы не отражали идеал, который вы считаете своим делом одобрить, то это не вина зеркала, которое я им предоставил. И если я разбогател в процессе, что с того? Я ничего ни у кого не брал. То, что я получал, я создавал. Их жизнь была убогой и жалкой на протяжении тысяч лет до моего появления».
Обвинитель ответил: «Жадные тоже существовали тысячи лет. Но средства массовой эксплуатации не были доступны, — обратился он к инженеру. — пока вы их не предоставили. Вы служили его приспешником, строя заводы и двигатели, которые поработили миллионы».
«Поработить их? Я дал им жизнь», — ответил инженер. «До того, как я пришел, три четверти их детей умирали. Да, в ранние индустриальные годы жизнь иногда была тяжелой. Мы не могли поднять всех до богатства за день или год. Но они выжили. Мне это кажется довольно важным первым шагом к любому «самосовершенствованию».
«Они выжили, да, но ради чего?» — спросил Обвинитель, переходя к ученому. «Чтобы узнать Истину? Чтобы пробудить знание их настоящего, духовного «я»?» Он покачал головой. «Нет. Потому что вы ослепили их, сведя Реальность к наблюдаемым, доступным разуму, и сказали им, что это все, что существует».
«Я просто дал им ответы, которые я мог бы принять», — сказал ученый. «Я описал то, на что указывали доказательства. Факты говорили так, как они говорили. По другим вопросам я не высказывал своего мнения».
«Ах да, факты!» Обвинитель подошел к философу и указал пальцем. «И вот у нас есть убийца, который убил души, оставив трупы для остальных трех шакалов, чтобы ими питались. Вы учили, что только факты определяют реальность, что опыт предшествует идеям. Вы сделали человеческие качества и человеческую сущность простой случайностью эволюции, не оставив людям никакой другой цели, кроме как искать мирское удовлетворение как личностей. Так мы приходим к замыканию круга. Вы отнимаете у них потребности, чтобы другие могли заменить их желаниями».
«В таком случае я обвиняю тебя», — парировал философ. «Потому что потребности, которые ты пытаешься навязать, ложны. Они нужны тебе — чтобы кормить, одевать, давать кров и заботиться о тебе; чтобы удовлетворять твою тягу к господству; чтобы наделять твою жизнь иллюзией цели. Но они не нуждаются в тебе и никогда не нуждались. Все твое дело — обман, призванный убедить их в обратном».
За столом обвинения Баумер подался вперед. Это были те вещи, на которые он хотел услышать ответы. JEVEX имел всю историю человечества и ее совокупность записанных мыслей, чтобы черпать их при составлении.
Мюррей отвел Ханта и Каллена, все еще сопровождаемых Кобергом и Лебански, в один из самых безвкусных районов, где ему сказали встретиться с кем-то по имени Лешо. Они прибыли в подвальный бар, который был переполнен и шумен, с низкой сценой сбоку, где труппа обнаженных девушек исполняла эротические танцы с открытым лесбийским оттенком, к которым клиентура, казалось, относилась как к чему-то обыденному.
Пока остальные следовали за Мюрреем по полу и сквозь толпу, чья-то рука похлопала Ханта по спине. «Ну, эй, это же английский ученый! Я вижу, ты тоже впитываешь местную культуру, а, Док?» Это был Кит, один из руководителей бизнеса, который был на Вишну. Он выглядел потрепанным, но счастливым, более чем немного потрепанным, в одной руке держал стакан, а на другом его плече цеплялась изящная девчонка-евленка с фиолетовыми волосами. Алан шел позади него с обнаженной спутницей, щеголяющей под ежик оранжевого цвета.
«Полевые исследования», — крикнул в ответ Хант, выдавив из себя улыбку.
«Я не думал, что ты занимаешься антропологией», — пошутил Кит.
«Это физическая сторона физики».
«Вик! Выпей», — крикнул Алан сзади. Он одобрительно махнул рукой, указывая на девушку, которая была с ним. «Найди себе компанию. Их полно везде. Кажется, они охотятся на терранов. Может, нам стоит найти еще несколько войн, чтобы выиграть их в этой галактике».
«Не сейчас».
Кит махнул рукой в сторону Коберга и Лебански. «Кто эти двое парней, которые с вами? Они выглядят как крутые мускулы».
«Произошло что-то срочное», — сказал Хант. Мюррей, который подошел к трем мужчинам, сидевшим за угловым столиком, повернул голову и поманил их. Хант извинился и пошел с Калленом.
Центральной фигурой был Лешо, приземистый и смуглый, с черными вьющимися волосами и кисточкой бороды. Он был одет в костюм, сотканный из серебристой нити, с драгоценным кулоном поверх рубашки и тяжелыми кольцами на руках. Двое евленцев с ним могли быть головорезами из преступного мира где угодно, от Манилы до Марселя. Канала пятьдесят шестого не было, и разговор приходилось вести на пиджин-евленском языке Мюррея.
«Он отвезет нас к местному капо Ичена», — крикнул Мюррей в ухо Ханту. Он указал на Каллена. «Только он, ты и я идем. Двое братьев Франкенштейнов остаются здесь».
«Вы ожидаете, что мы будем доверять человеческой природе? — запротестовал Каллен. — Они — наша безопасность».
Мюррей показал пустые руки. «Вы хотите говорить, а не он. Вот в чем дело».
Хант посмотрел на Каллена. Каллен пожал плечами и кивнул. «Какой выбор?» Он позвал Коберга и Лебански и объяснил положение. Они выглядели обеспокоенными, но приняли его.
Мюррей обменялся еще несколькими словами на еврейском. Лешо допил свой напиток и встал. «Пошли», — сказал Мюррей.
На священной горе в пустыне Ринджуссин Тракс стоял на Скале Вознесения, глядя в ночное небо. Шинген-Ху был рядом, вытянув руки, в то время как вокруг них круг монахов в капюшонах сосредоточил свои мысли на мерцающей нити тока, изгибающейся вниз из черноты, пойманной в ловушку их объединенными силами и все ближе подтягивающейся к вершине.
Тракс никогда не видел, чтобы ток протекал так близко. Внутри него он мог различить нити радужности, скручивающиеся, разделяющиеся, пульсирующие, рекомбинирующие, как будто каждая из них двигалась с собственной жизненной силой. Он мог различить узоры, сформированные внутри целого, которые сходились и растворялись, постоянно меняясь, танцуя и смешиваясь с ритмом потока.
В обычное время он бы потратил большую часть своего обучения, впитывая видения Гиперии, которые несли потоки, прежде чем он поднялся вместе с ними. Однако Шинген-Ху смягчил это требование, поскольку в эти дни потоки были слишком редки и слишком ценны, чтобы не попытаться. Тракс доверился суждению Мастера и принял решение.
«Приготовься, Тракс», — крикнул ему Шинген-Ху. «Течение слабеет. Через мгновение ты должен протянуть руку».
«Я готов, Мастер», — ответил Тракс.
Он бросил последний взгляд вокруг себя на холмы, смутно очерченные во тьме, что было последним зрелищем, которое он видел в мире, который знал. Когда адепт возникал из Варота, его физическое тело дематериализовалось, чтобы слить свою субстанцию с потоком, так что только его дух мог войти в новое существо, которым он должен был стать. Если он когда-нибудь снова увидит Варота, то это будет глазами одного из Вдохновленных, в чей разум он вернется, чтобы говорить.
«Помни, твоя задача — служить спирали Ниеру», — нараспев произнес Шинген-Ху. «Ищи тех, кто следует знаку».
На другой вершине, неподалеку, Кейало наблюдал за светящейся лентой потока, петляющей вниз над массивом скалы, смутно возвышающимся на дальней стороне ущелья. С ним был Этендор с компанией жрецов, проецирующих свои собственные притягательные силы вверх к потоку. Также стояли двое редких огненных рыцарей, адептов, которые решили посвятить свои силы развитию боевых навыков, и чьи услуги были востребованы королями всех наций. За ними, сгибая крылья и гремя цепями привязи в нетерпении освободиться, стояли шесть устрашающих грифонов со своими дрессировщиками.
«Момент близок. Приготовься», — предупредил Этендор. «Я готов, Мастер!» — закричал Кейало.
Рандеву было на углу напротив небольшого парка. Вспоминая по дороге в город навесы с их искусственным небом, которые закрывали некоторые части, но не другие, Хант не мог сказать, было ли бледно-зеленое потемнение в вечер над головой настоящим или искусственным. Это казалось более высоким классом района, более чистым и с ухоженными зданиями, хотя Лешо привел их всего в несколько кварталов. Одной из вещей, которая поразила Ханта в Шибане, было то, как весь характер окрестностей мог резко измениться, иногда просто переходя улицу.
Бесшумно подъехал блестящий лимузин. Двое мужчин — судя по всему, сильные личности — вылезли из машины и проверили Мюррея, Ханта и Каллена на наличие оружия. Один из них что-то сказал Лешо на еврейском, который поднял руку в знак приветствия Мюррею, коротко кивнул двум другим и ушел. Затем дверь заднего отсека открылась, открывая два ряда сидений друг напротив друга, причем те, что были по одну сторону, занимали еще трое мужчин: в центре — широкий мужчина с резким лицом и коротко подстриженными седыми волосами, который смутно напоминал Ханту Колдуэлла и, по-видимому, был капо, и, судя по всему, двое телохранителей. Мюррей шагнул вперед к дверному проему, и раздался еще один невнятный обмен репликами на еврейском. Затем он забрался в машину и двинулся по пустым сиденьям, жестом приглашая Ханта и Каллена следовать за ним. Один из двух мужчин, которые вышли первым, закрыл за ними дверь, затем вернулся со своим спутником вперед. Раздался звук закрывающихся дверей, и машина тронулась с места.
«Его зовут Сцирио», — сообщил Мюррей Ханту. «Он хочет знать, почему для вас так важно найти этого парня, Баумера». В сторону он добавил: «Он знает, что вы из PAC, и подозревает любого, кто связан с Администрацией, особенно терранов. Они знают, что правительства земного типа обычно означают для их бизнеса».
«Скажите ему, что меня не интересуют его дела. Вот почему мы приехали сюда неофициально. У Баумера есть информация о человеке, который пропал без вести, и у нас есть основания полагать, что он может быть в опасности».
Мюррей передал сообщение. Затем: «Почему он должен вам помогать? Он бизнесмен. Что ему от этого?»
«Он понимает, что такое защита, верно? Это связано с межпланетной ситуацией, которая затрагивает политику между Евленом и Землей. Если мы не получим никакого удовлетворения неофициально, то другие люди сделают это официально. И они не будут валять дурака. Другими словами, это либо дружеская услуга нам, либо полицейский арест. Чего он хочет?»
Мюррей перевел. Скирио рассмеялся и выплюнул поток явной насмешки, подчеркнутой жестами и последним отбрасывающим движением.
«Он пукает в лицо полиции Шибана. Они все придурки и не знают, как ворваться в пустую комнату. В любом случае, он ими владеет. Мы должны сделать больше, чем это».
«Тогда попробуйте это», — сказал Каллен, вмешиваясь. «Есть крупные игроки, которые стремятся выгнать ганимцев из Джевлена и заменить их терранской оккупацией, подкрепленной военной силой. Это то, что мы
пытаясь остановить. Если мы потерпим неудачу, что это сделает с его бизнесом?
Мюррей передал его дальше, и Скирио затих; затем он крикнул что-то на повышенных тонах одному из двух мужчин впереди.
«Он позвонит в головной офис», — пробормотал Мюррей.
Откуда-то раздался звук. Скирио открыл небольшой отсек в перегородке между двумя сиденьями и достал телефонную трубку — очевидно, тот, кто был на другом конце провода, и то, что было сказано, были личными делами.
Тихим голосом Сцино рассказал Гревецу о ситуации. Гревец, находящийся на своей вилле за городом, задумался. Немец, которого пытались выследить терранцы, был тем, от кого Идуан велела избавиться. Но если ганимейцы и терранцы проявляют такую большую обеспокоенность, это может привести к реальным проблемам. Он решил, что ему следует перепроверить это у Эубелеуса, прежде чем предпринимать что-то радикальное. Он всегда может избавиться от Баумера завтра, если Эубелеус все еще этого хочет. Но если он сделает это сегодня и по какой-то причине это окажется не такой уж хорошей идеей, это будет сложнее исправить.
«Есть ли у тебя какие-нибудь идеи, где находится этот парень, которого они ищут?» — спросил он Скирио.
«Если его нет нигде, куда они уже пытались попасть, то он будет сходить с ума в клубе», — ответил Сцино.
Гревец задумался. Если с ними был Терран Мюррей, клуб не был секретом. В любом случае, не было похоже, что их интересовали дела фирмы; скорее, это было похоже на какую-то политическую чушь, в которую Гревец не хотел ввязываться. Возможно, просто играть прямо и открыто было бы самым быстрым способом заставить их оставить его в покое.
«Ладно, можешь отвезти их туда», — приказал он Сцино. «Если немец там, пусть они его заберут».
Сцирио положил трубку. Ничего не сказав Мюррею, он снова крикнул что-то в передний отсек. Голос подтвердил из решетки в перегородке.
Мюррей поднял брови и кивнул. «Это сработало, ребята. Мы на пути к гондоле».
В Народном суде Баумер наблюдал со стола обвинения, как обвинитель начал зачитывать свою роль свидетеля.
«В поддержку дела, выдвинутого против обвиняемого, я призываю религиозных учителей всех времен…» Через боковой вход в комнату вошла шеренга мужчин в мантиях, плащах, рясах, некоторые с бородами, несколько с длинными развевающимися волосами и с деревянными посохами в руках. «Я призываю величайших художников мира, его поэтов, его провидцев, его мистиков, всех тех, кто на протяжении веков пытался отвратить глаза человека от мирского и материального и открыть их для...
Голос обвинителя затих, когда адвокат защиты поднялся на ноги, махая рукой в нетерпеливом протесте. Рядом с ним был карлик, одетый как шут, который подпрыгивал от возбуждения в своем стремлении говорить. С причала с интересом наблюдали промышленник, инженер, ученый и философ.
«Если мне будет позволено, у меня есть один свидетель, который положит конец всему этому фарсу прямо сейчас, не тратя больше времени суда», — заявил защитник. «Я ходатайствую о прекращении дела».
«Кто этот дурак?» — потребовал секретарь суда, указывая на карлика со своего места под скамьей.
«Гремлин, которого обнаружили таящимся в подсознании главного инициатора этих разбирательств». Адвокат повернулся и ткнул пальцем в Баумера.
Баумер вздрогнул и выпрямился на своем месте. Этого не должно было случиться. Что-то шло не так.
По залу пронесся ропот. «Говорите», — приказал судья.
Адвокат защиты продолжил: «Короче говоря, все это дело сводится к обвинению разума и его проявлению в технологии. Но этот свидетель будет свидетельствовать, что мы все, теперь, каждый из нас, являемся творениями именно этих процессов и ничего более. Такова и вся реальность, в которой мы существуем. Другими словами, сам Обвинитель является продуктом того, что он хотел бы, чтобы мы отрицали. Поэтому, если бы он доказал свою версию, ни он, ни его версия не смогли бы существовать».
«Это правда?» — спросил судья, глядя на Баумера.
Баумер в растерянности поднялся на ноги. «Я не понимаю», — пробормотал он, уставившись на карлика. «Его здесь быть не должно. Как он сюда попал? Если он мой, я могу отказать ему. Действуй так, как будто его не существует».
«Но он существует», — прогремел голос. Это был JEVEX. Все выходило из-под контроля. JEVEX не имел права вторгаться таким образом…
Петля тока опустилась вниз, и Тракс почувствовал, как поток энергии коснулся его разума. Странные ощущения и чувство отрешенности пронеслись по его существу. Он увидел фрагменты изображений: фигуры в большом зале, некоторые сидели ярусами, другие стояли, и ряд того, что выглядело как трибунал судей за приподнятой скамьей. Затем мелькнуло совершенно другое место, крошечная келья, в которой он смотрел на потолок. Сила собравшихся монахов нахлынула вокруг него.
«Пора! Момент настал! Встань, Тракс!» — раздался голос Шинген-Ху.
Но внезапно все взорвалось в пандемониуме. С другой вершины, смутно очерченной через глубокое ущелье, огненные стрелы изогнулись сквозь тьму и взорвались среди скал, заставив монахов в тревоге разбежаться. В то же мгновение сверху с ужасными криками и режущими когтями спустились крылатые фигуры, заставив их искать укрытие. Когда захват сломался, поток тока изогнулся и перенаправился к другой вершине.
Грифон налетел на Шинген-Ху и Тракса, которые остались стоять одни. Шинген-Ху сразил его молниеносным дротиком, направленным сквозь палец, и он упал на землю, визжа и содрогаясь.
«Есть другая сила!» — закричал Синген-Ху. «Смотри, течение уходит. Мы не можем этому противостоять. Мы сбиты с толку!»
На соседней вершине Этендор радостно захихикал. «Ха, они погибли! Течение идет к нам! Теперь оно у нас. Поднимайся, Кейало! Жрецы, пошлите свои разумы вместе с ним. Хвала Вандросу. Дай силу твоим слугам!»
Кейало почувствовал, как мощные силы пронизывают его, неся его наверх. Река течения ярко и пульсирующе маячила перед ним, затем все стало светом.
«Смотрите, он поднимается!» — ликовал Этендор. «Он отдает свою сущность течению! Он уносится в ночь!»
Кейало был чистыми образцами энергии, бесформенной, необузданной. Чистое бытие. Космический ветер, пересекающий пустоту. Пустота сжималась, кружась и падая внутрь себя.
Лимузин остановился на темной узкой улице на одной стороне закрытой площади. Рядом было припарковано несколько других автомобилей, некоторые из которых были большими и роскошными по оценке Ханта, хотя его опыт в оценке стандартов евленцев был ограничен. Было мало признаков жизни, и несколько видимых фигур суетливо пробирались сквозь тени, занимаясь своими делами. Хант и его два спутника вышли первыми, пара телохранителей последовала за ними, а Скирио вышел последним. Двое мужчин впереди остались в машине.
Они прошли немного по одной стороне площади, а затем свернули в проход со слабыми верхними фонарями и прочно сконструированными дверными проемами с интервалами по обеим сторонам, все закрытые. В конце был еще один переулок, идущий поперек, несколько лестниц вели наверх с одной стороны, и отверстие в еще более темный проход с другой. Они вошли в проход и остановились у двери, очертания которой Хант едва мог различить в тени. Кто-то, должно быть, нажал кнопку или что-то еще, потому что через несколько секунд из скрытого динамика раздался голос. Один из телохранителей, крупный мужчина со стальными глазами и серым подбородком, как у броненосца, которого Хант мысленно окрестил «Дредноутом», ответил. Голос сказал что-то еще, и на этот раз Скирио ответил. Прошла секунда или две, а затем над дверью загорелся прожектор, осветив шесть фигур снаружи. Свет снова погас, и дверь открылась.
Внутри было почти так же темно, как и в коридоре. И так же голо. Они находились в том, что казалось маленьким фойе. Вдоль одной стены тянулось сиденье, а в стене напротив была дыра, обрамляющая стол регистрации, с дверью рядом. Пара двойных дверей вела сзади. Скирио постучал в дверь рядом со столом, которая тут же открылась изнутри. Он вошел, оставив Ханта, Каллена и Мюррея с двумя телохранителями, которые развалились у стены и смотрели в пространство. Через отверстие над столом доносились звуки нескольких голосов.
«Вы сказали, что знаете это место?» — спросил Хант у Мюррея.
«Я знал, что он здесь, я посылал туда людей. Но я никогда им не пользовался. У меня и так достаточно привидений в голове. Мне не нужно такое дерьмо».
«Тогда почему вы не могли привезти нас сами, без всего этого представления?» — спросил Каллен.
Мюррей покачал головой. «Когда ты приходишь сюда, никто ничего не видит; никто не знает, кто ты. Ты хочешь знать, находится ли этот парень, которого ты так хочешь найти, в одной из кабинок? Ты никак не сможешь узнать об этом без разрешения босса».
Затем Скирио вернулся в сопровождении человека в темной куртке, которого Хант принял за управляющего. Скирио быстро заговорил с Мюрреем, кивком указав на Ханта и Каллена и жестом на дверь, из которой он только что вышел.
«Войди внутрь», — перевел Мюррей.
Хант и Каллен последовали за менеджером обратно, в то время как Мюррей и Сцирио ждали прямо за дверью. Это был небольшой офис, в котором в кресле в углу сидел еще один человек, а над пультом у одной стены висело несколько экранов. Менеджер сел за пульт и вывел изображение на один из экранов. На нем были изображены люди, сидящие за столами и на сиденьях в нишах, другие за стойкой бара, в основном поодиночке, но несколько парами и одна небольшая группа разговаривающих. Освещение, очевидно, было довольно слабым, поскольку Хант мог сказать по качеству, что изображение улучшалось.
«Попробуйте найти его где-нибудь там», — сказал Мюррей.
Хант внимательно изучил изображение, затем покачал головой. Менеджер поработал с пультом управления, чтобы выделить каждого из присутствующих мужчин по очереди для крупного плана. Затем он сместил вид, чтобы вывести на поле разных людей, и повторил процесс. Баумера там не было.
Менеджер сказал что-то на еврейском, и Сцирио ответил. «Они собираются попробовать кабинки», — добавил Мюррей.
Другой экран активировался, чтобы показать фигуру женщины, отдыхающей в нейросцепном кресле в стиле Тьюриен, расположенном в небольшой кабинке. Менеджер переключился на следующий, на котором был изображен мужчина с белой бородой. «Нет», — сказал Хант. Следующие две попытки были снова мужчинами, отрицательными, затем еще одной женщиной. Хант перестал отвечать после первых полудюжины или около того, позволив менеджеру просто пройти по списку в своем собственном темпе, останавливаясь на секунду или две, когда субъектом был мужчина, и переходя сразу к следующему, если это была женщина.
Должно быть, им было где-то лет двадцать, когда Хант внезапно вытянулся вперед, поманил Каллена пальцем и воскликнул: «Это он!»
Менеджер приблизил лицо, но сомнений уже не было. Фигура в сцепке была Гансом Баумером.
«Как нам его вытащить?» — спросил Каллен. Менеджер уже что-то говорил Сцирио.
«Они пойдут за ним, и мы уйдем, ладно?» — сказал Мюррей. «Мы забываем, откуда мы его взяли». Хант кивнул. Незаконные сцепки в JEVEX его не волновали. Менеджер позвал в комнату сзади, из которой появился еще один человек в темном костюме. Мужчина в кресле встал, и все трое вышли в фойе, их шаги направились в сторону двойных дверей сзади. Мгновение спустя они появились на первом экране, пересекая комнату, в которой находились люди и бар.
В одной из кабинок у коридоров за ними глаза Баумера внезапно открылись. Но человек, выглядывающий из этих глаз, уже не был полностью Гансом Баумером.
Камера! Кейало был внутри камеры, которую он мельком увидел в течении. Он сел. Гробница! Внезапная паника пронзила его. Этендор солгал. Кейало был отправлен в гробницу. Живой труп, погребенный, чтобы умилостивить бога подземного мира. Он испуганно огляделся. Странные формы, магические предметы... Движение казалось неправильным, как будто само пространство изменилось. Перед ним прошла часть его тела. Мягкая, хлюпающая, деформированная. Он был заключен в труп монстра.
У него был голос, резкий и хриплый, и он громко закричал от ужаса и смятения, когда вся величина обмана поглотила его. Алтарь, на котором он лежал, был мягким и податливым. Он вскочил и пошатнулся у стены, когда ощущения незнакомого движения и равновесия вышли из-под его контроля. Он пошатнулся назад, разрывая алтарь своими жалкими когтями, но безрезультатно. Он бушевал у стен, избивая их и крича. Затем панель открылась, и появились демоны в черных одеждах. Кейало отступил в угол. Демоны затаратортали на нем на странном языке. Он поднял руку и направил в них молнию со всей своей силой... но безрезультатно. Его сила была отнята. Он кричал, выл и бушевал, когда понял, как его обманули. Демоны набросились на него.
В офисе Хант и Каллен были на ногах, наблюдая за всем этим на экране. «Что, черт возьми, происходит?» — потребовал Хант. Мюррей беспомощно развел руками и покачал головой.
Из задней комнаты вышли еще двое мужчин и начали быстрый обмен репликами со Сцирио, все они звучали немногословно и взволнованно. «Похоже, у фрица там что-то вроде припадка», — сказал Мюррей.
«Тогда давайте вытащим его», — рявкнул Каллен, поворачиваясь к двери.
Скирио поднял руку и что-то сказал резким голосом. «Не так», — сказал им Мюррей. «Там есть задняя дверь. Они не хотят, чтобы он расстроил весь дом».
Хант и Каллен вышли с остальными через фойе и двери сзади в бар, который появился на экране. Они пересекли его быстрым шагом, привлекая любопытные взгляды, и прошли через другую дверь в один из нескольких коридоров, выстроившихся по обеим сторонам от дверей. Когда они завернули за угол, они встретили управляющего и двоих, которые пошли с ним, они били Баумера в другую сторону, боролись, пинаясь и издавая приглушенные крики из-за руки, зажатой у него во рту.
«Боже мой», — выдохнул Хант, покачав головой в недоумении. «Похоже, он спятил. Что нам теперь делать?»
«Должно быть, эта машина сломала ему голову», — сказал Каллен, оцепеневшим взглядом.
Хант шагнул вперед и заглянул в лицо Баумера, когда тот остановился. Оно было диким и раскрасневшимся, глаза маниакально выпячены.
«Джина?» — отчаянно крикнул Хант. «Ты меня понимаешь? Это важно. Ты-знаешь-где-Джина?»
Как, Кейало не знал, но речь этого демона была ему понятна, хотя имя, произнесенное демоном, ничего не значило. Он откинул голову назад и оторвал рот от лапы, затыкающей ему рот. «Отпустите меня, демоны подземного мира, что обитают в этих туннелях тьмы! Я не буду порабощен вашими ложями, но присягните на верность истинному богу спирали, от которого я отрекся. Ибо это его наказание, постигнувшее меня! О горе! Теперь я вижу ошибки...» Прямой удар правой в челюсть от Дредноута вырубил его, и он безвольно упал на поддерживающие его руки. Скирио обрушил поток ругательств на Мюррея.
«Уберите его отсюда», — перевел Мюррей, хотя в этом едва ли была необходимость. «Похвала ганимейцам. Если они останутся, он надеется, что они вспомнят своих друзей».
Хант и Каллен взяли Баумера под руки и понесли его по боковому проходу туда, где один из сотрудников уже отпирал дверь. Они вышли на задний двор, и двое сотрудников отвели их на ближайшую улицу, где через несколько минут их забрало такси, вызванное из офиса.
«И что теперь?» — спросил Хант, когда снова собрался с мыслями.
«Блин, не знаю. Еще один для резиновой комнаты, наверное», — ответил Каллен.
«Я скажу вам еще кое-что», — сказал Мюррей. Он указал большим пальцем в сторону, откуда они пришли. «Это произошло не в первый раз. Те ребята там уже видели это раньше. Может быть, это еще одна причина, по которой они не любят публичности».
Они высадили Мюррея, а затем продолжили путь в PAC со своим все еще бессознательным подопечным. Но когда они наконец вернулись в лаборатории UNSA, то обнаружили, что весь этот эпизод был ненужным. Джина вернулась, пока их не было, все еще целая и выглядящая так же хорошо, как и всегда.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Хант стоял спиной к одному из столов в лабораториях UNSA, его руки свободно сжимали края по обе стороны от него. Джина сидела за рабочим столом в центре комнаты, жуя куриный сэндвич из запаса хорошей, вкусной еды земного типа, которую накопил Дункан. Единственным видимым эффектом для Джины после ее исчезновения было то, что она была голодна. Сэнди сидел напротив нее, слушал и говорил странно мало.
«Хорошо, давайте еще раз пройдемся по основным пунктам», — сказал Хант. «Вы отправились из PAC и увидели некоторые из окрестностей центра Шибан».
Джина кивнула. «Это своего рода ознакомительная туристическая прогулка».
«У вас не было какой-то определенной повестки дня?»
«Нет. Это было просто для того, чтобы помочь мне сориентироваться… и узнать друг друга немного лучше, я полагаю».
Хант бросил сомнительный взгляд на Дела Каллена, который прислонился плечом к шкафу с оборудованием, скрестив руки на груди. «Разве ты не должен был встретиться с какими-то людьми из этих исторических обществ Джевлена или что-то в этом роде?» — спросил Каллен.
Джина решительно покачала головой. «Это должно было произойти послезавтра».
«Ты уверен?»
«Да. Вы, должно быть, перепутали даты».
Хант нахмурился, слушая. Он тоже не помнил этого таким образом. «Вы помните имена кого-нибудь из этих людей?» — спросил Каллен, очевидно, с целью проверить. «Или организации, в которых они работали, может быть?»
«Нет, боюсь, что нет. У Баумера все было в голове. В то время мне не казалось никакой причины все это записывать».
Каллен кивнул, оставив все как есть. Теперь они ничего не добьются от Баумера.
«Хорошо», — сказал Хант. «А что потом?»
«Мы прошли через что-то вроде уличного рынка, под какими-то огромными, изогнутыми фигурами, уходящими в небо, — как будто они были частью чего-то из далекого прошлого, что так и не было закончено. Там было полно хлама, старой одежды, секонд-хенда и всего такого. Казалось, это было место для сумасшедших местных отбросов культуры».
«Кинчабира. Я знаю это место», — вставил Каллен, кивнув.
«Баумер списал все на отсутствие дисциплины и контроля у Туриена. Он, похоже, считал, что хорошая доза нацизма сотворит чудеса». Джина откусила еще кусочек сэндвича и отпила глоток настоящего кофе. «А потом была депозитная компания, которая, похоже, превращалась в банк. Это он тоже не одобрял».
«И мы совершенно уверены, что его мотивация не была просто очевидной?» — спросил Хант. «Я имею в виду, вот этот парень, застрял здесь один на долгое время. Появляется симпатичная девушка из дома…»
Джина покачала головой. «Это было первое, о чем я подумала. Но не было ни единого намека на это. В любом случае, он так не развлекается».
«Хорошо. Потом вы заглянули в несколько магазинов предметов роскоши…»
«Правильно», — сказала Джина. «И он не согласился с этим, потому что это не заставляет всех быть равными. Я получила речь о том, почему общество должно защищать таких людей, как он, от необходимости сталкиваться с тем, почему мир их не слушает. Потом мы сидели на стене и наблюдали за какими-то чудаками с тенями для век и сосульками вместо стрижек, пока мы ели евленские питы-бургеры». Джина сделала паузу, чтобы вспомнить, о чем они говорили. «Он казался заинтересованным, когда я спросила его, познакомился ли он с другими людьми здесь, которые думают так же, как он. Ему было любопытно узнать больше о том, чем вы, ученые UNSA, занимаетесь здесь».
«Вот настоящая причина, по которой он раскрылся», — пробормотал Каллен.
«Панки не доставляли никаких проблем?» — спросил Хант. Примерно в то же время поступило сообщение о каких-то беспорядках в этом районе, в которых участвовала группа, звучавшая так, как описала Джина. Но она снова покачала головой.
«Нет. Они ушли», — продолжала Джина медленно, перечисляя пункты один за другим, словно желая убедиться, что все правильно поняла. «Мы пошли в какой-то бар. Баумер начал говорить о наркотиках и кайфе. Он спросил меня, какие штуки я употребляю. Он сказал это как-то… намекающе. Это было похоже на намек, что за этим может скрываться что-то большее, но он хотел сначала увидеть мою реакцию».
Хант кивнул. Возможно, Баумер действовал из чисто личных побуждений, когда подошел к ней. Может, и нет. Ничто из того, что сказала Джина, не решало ее в ту или иную сторону. «Продолжайте», — сказал он.
«Он сказал мне, что есть места, где вы все еще можете получить полную связь с остаточным ядром JEVEX. Он сказал, что это путешествие, которое превосходит все: высшее. Только Jevlenese действительно понял это». Джина сделала открытый жест рукой в воздухе. «Это было интересно. Это было первое определенное доказательство того, что JEVEX все еще доступен. Но когда я попыталась получить больше, он сказал, что это невозможно описать. Вы должны испытать это сами. Очевидно, это было приглашение».
«Что ты и приняла», — сказал Каллен, хотя это было напрасно, поскольку они уже однажды обсудили суть ее истории.
«Ну, ты же знаешь, я человек любопытный».
Сэнди странно посмотрел на нее через стол. «Тебе, э-э... тебе было любопытно узнать, в чем дело?»
«Да», — сказала Джина. Ее голос был легким и деловым. Она нахмурилась, словно на мгновение озадаченная чем-то, затем кивнула. «Да», — сказала она снова.
«Ты не видел достаточно с VISAR, на Вишну?» Сэнди говорила с явным скептицизмом, как будто ей было трудно поверить в ответ и она хотела, чтобы Джина передумала. Хант как раз в этот момент делал заметку, и Каллен не понял намека.
«Мы не знали, был ли JEVEX тем же самым», — сказала Джина. Она снова нахмурилась. Затем, как будто не совсем удовлетворившись этим, добавила: «Было важно знать, что задумал Баумер, верно?»
Сэнди еще мгновение смотрела на нее, а затем, не получив поддержки от Ханта и Каллена, она с сомнением кивнула. «Ладно».
Джина продолжила. «Мы пошли в место, куда можно было попасть через проход из переулка. Там было темно, все делалось украдкой — как вы себе представляете, когда речь идет о нелегальных барах. Внутри было что-то вроде гостиной и бара. А сзади были все эти нейросцепные кабинки…»
Хант и остальные решили не усложнять вопрос, говоря что-либо об истории Никси. Джина продолжила точно описывать то, что почти наверняка было Гондолой, где они нашли Баумера; и так же почти наверняка, не было бы смысла пытаться получить подтверждение, поскольку никто там ничего не знал. Как Хант видел сам, вся операция была организована так, чтобы сохранить анонимность. Не видеть вещи было частью бизнеса.
«И он был прав», — заключила Джина. «Я не могу это описать. Эта машина может создавать в твоей голове целые реальности, неотличимые от настоящих, которые на самом деле являются твоими собственными творениями, только ты об этом не знаешь. Это сверхъестественно-полностью захватывающе. Я понимаю, как это может вызвать привыкание. Думаю, я просто увлеклась и потеряла счет времени. В конце концов я пришла в себя, ушла и вернулась сюда. Остальное ты знаешь».
«Боймер все еще был там, когда вы ушли?» — спросил Каллен.
«Не знаю. Я не смог ничего донести до руководства. Не думаю, что они бы мне сказали».
Они все переглянулись. Кажется, это было все. «Ну, тебе, вероятно, нужно больше отдыха, чем ты думаешь», — сказал Каллен Джине. «Не беспокойся о возвращении в Best West. Мы найдем тебе номер в жилом секторе здесь, в PAC, чтобы ты освежилась и опустила голову. Увидимся позже».
«Думаю, ты права», — согласилась Джина. «У меня такое чувство, будто голову пропустили через блендер».
Она описала некоторые возможности JEVEX, пока доедала свой сэндвич, повторила то, что они уже слышали от Данчеккера, что это кажется ей более чем вероятным объяснением того, что сбило Jevlenese с рельсов. Затем она отправилась в жилой сектор. Сэнди пошла с ней.
«Чего я не понимаю», — сказал Хант Каллену, когда они остались одни, — «так это почему они позволили Баумеру раскрыть ей этот бизнес JEVEX, когда они должны были знать, что она общается с нами и ганимианцами. Если это такой большой секрет, с такими большими деньгами, зачем показывать ей это?»
«Я задавался тем же вопросом». Каллен опустился на один из лабораторных стульев и потер подбородок. «Если только...» Он посмотрел на Ханта. «Это зависит от того, о ком вы говорите. Ичена управляют сцепками. Это те, кто проиграет, если движение будет перекрыто. Но предположим, что Баумер также работает на политическую группу, связанную с культами. Это не те люди. Понимаете, о чем я? Позволить Баумеру выглядеть как очередной наркоман, болтающий о том, где он берет свои дозы, было бы хорошим способом скрыть его политические связи».
Хант достал сигарету и задумался, пока закуривал. «Думаю, я понимаю, о чем ты говоришь. Немного грязный трюк, но это другие парни, которые поймают любой ответ. Но в то же время это заметает любые следы, ведущие к ним». Он откинулся на спинку кресла и уставился на сделанные им заметки. «Как думаешь, это может быть Эубелей и Ось?» — спросил он.
«Думаю, это может быть так, хотя он, кажется, больше заинтересован в том, чтобы собрать свой обоз в Гирбейне, чтобы они могли отправиться и найти новый мир. И его главный напарник там с ним. Знаешь что, Вик, я даже начинаю думать, что этот их трюк с Уттаном может быть настоящим». Каллен сцепил руки за головой и повернул табурет ногой, пока не посмотрел на Ханта. «Но одно можно сказать наверняка: Баумер нам ничего не скажет».
«Думаю, нет», — со вздохом согласился Хант, убирая зажигалку в карман.
В номере в жилой части PAC Джина вытерлась теплым воздухом в душе, расчесала волосы и поплелась обратно в спальню, чтобы с благодарностью скользнуть между гладкими, пахнущими чистотой простынями. Это было намного более изнурительно, чем ее эксперимент с VISAR. Или, может быть, все в целом просто настигло ее.
Выключив свет, она перебрала в памяти то, что сказал генерал Шоу в комнате в другой части Шибана, куда ее привел контакт, ожидавший, когда она вышла из кабинок. Она не сказала Ханту и Каллену ничего, чего не должна была сказать. Шоу, должно быть, тоже тайно прибыл на борт «Вишну», подумала она. Она не ожидала увидеть его снова до своего возвращения на Землю — если вообще ожидала — после встречи с ним на брифинге с Колдуэллом, когда она приняла задание. Она помнила это довольно отчетливо по какой-то причине — как будто это произошло вчера.
Казалось излишне осторожным, что ей не позволили ввести в картину таких людей, как Хант и Гарут, о том, что у евленцев есть хорошо размещенный шпион где-то внутри PAC; но генерал был непреклонен. Она задавалась вопросом, был ли Баумер внедрен в Евлен в качестве инсайдера каким-то агентством, частью которого был генерал Шоу. Весьма вероятно, что часть общей картины, которой обладала Баумер, была не больше ее собственной.
Но, конечно, происходило гораздо больше, чем она знала, и это имело межпланетное значение. Единственным мудрым решением было просто забыть вопросы и следовать приказам.
Что касается Баумера, то не было никаких выводов, кроме того, что он полностью сумасшедший. Его способность узнавать даже самые простые знакомые вещи, казалось, полностью исчезла. Стены и двери, фурнитура и обстановка комнаты в медицинском учреждении, где он содержался, все из которых были обычными, казалось, приводили его в замешательство. Он часами исследовал поверхности пальцами и бормотал себе под нос, возясь с такими простыми устройствами, как защелка на ящике или ручка, лежащая на столе. Он не проявил никакого понимания чего-либо более продвинутого, например, сенсорных элементов управления панели COM, и не пытался управлять ими так, как они были задуманы. И любой механизм, каким бы простым он ни был, казалось, вызывал у него смесь удивления и ужаса. Однажды он просидел на полу почти час с мусорным баком, крышка которого открывалась ножной педалью, снова и снова нажимая на рычаг. И прошло почти столько же времени, прежде чем он даже приблизился к весам, стоявшим на одной стороне комнаты.
Он не то чтобы забыл, для чего нужны вещи; скорее, он потерял ссылки, с которыми их можно было бы связать. Казалось, вся его концептуальная структура изменилась — или была заменена другой.
Он все еще мог говорить, но ничего из того, что он говорил, не имело смысла. То немногое, что он говорил, было бессвязной тирадой о том, что его лишили «сил», и он постоянно делал знаки и жесты, как будто собирался наложить заклинания. Когда другие обращались к нему, он, казалось, понимал слова, но был слишком дезориентирован страхом и замешательством, чтобы отвечать связно. Терранские медики и ганимейские психологи не могли объяснить.
Но Никси это сделал.
«Вот что имеют в виду евленцы, когда говорят о пробуждении кого-то», — сказала она. «Вот как приходят аятоллы. Человек, который существует внутри своего тела, уже не тот. Это другой, кто был перенесен сюда из Иного Мира. Как и я».
И то, что она сказала, действительно, казалось правдой. Ведь, за исключением его способности говорить, его произвольных двигательных рефлексов — и даже они были неустойчивыми, хотя Никси сказал, что это пройдет — и бессознательных регуляторных функций, которые поддерживал его мозг, все в его нервной системе, что когда-то вносило вклад в личность Ганса Баумера, по-видимому, было полностью уничтожено.
«И вы говорите, что это происходит только с теми, кто подключен к JEVEX?» — спросил Шиохин Никси в одном из медицинских кабинетов, куда они удалились вместе с Хантом и Данчеккером, чтобы оценить состояние Баумера после наблюдения за ним.
"Всегда."
«Это было правдой в вашем случае?» — спросил Данчеккер. «Вы — или, должен я сказать, человек, чью личность вы приняли, — были в паре, когда это произошло?»
«Я не помню», — ответил Никси. «Я долгое время был слишком сбит с толку, чтобы понять, что произошло. Но это то, что мне сказали другие».
Данчеккер переводил взгляд с одного на другого из присутствующих с выражением «я же говорил тебе», которое было внешне неохотным, в то время как блеск за его очками говорил, что он наслаждается каждой минутой. Наконец он сказал: «Что, я думаю, скорее подтверждает мою гипотезу. Это состояние представляет собой глубокое психическое расстройство, вызванное взаимодействием между глубинными процессами в человеческой нервной системе и неподходящей инопланетной технологией, которая была адаптирована из чего-то, что никогда не было предназначено для сопряжения с ней». Он снял очки и достал носовой платок, чтобы протереть их. «Извини, Вик, но тебе действительно нужно отказаться от этой Фантасмагории, которую ты так полюбил».
«Нет, это реально», — настаивал Никси.
«Я уверен, что это совершенно убедительно», — признал Данчеккер, одарив ее высокомерной улыбкой. Он повернулся к Ханту и Шилохину. «Все это — выдумка JEVEX».
«Такая же внутренне непротиворечивая, как физика, которую VISAR считывал из воспоминаний Никси?» Хант покачал головой. «У людей, о которых мы говорим, нет концептуальных основ. Они никогда не смогли бы создать ничего подобного».
Данчеккер оскалил зубы. «Нет. А вот JEVEX мог!»
Шилохин перевела взгляд с Данчеккера на Ханта и обратно. У Ханта возникло ощущение, что она возвращается к мысли профессора. «Вы утверждаете, что JEVEX создал для них всех одну и ту же искусственную реальность?»
«Я говорил это с самого начала».
«Почему он должен это делать?»
«А, это еще один вопрос, ответ на который, несомненно, появится теперь, когда мы, похоже, движемся в правильном направлении», — сказал Данчеккер.
«Это объясняет последовательность», — сказал Шилохин. «Если это фантазии, созданные в ответ на бессознательные указания, тысячи людей никогда не смогли бы создать одно и то же. Но если бы все они произошли от JEVEX…»
"Именно так."
Хант уставился на лицо Никси. И по какой-то причине, которую он первым бы признал как совершенно ненаучную, спокойная, непоколебимая уверенность, которую он там увидел, убедила его еще больше, так, как он никогда не смог бы оправдать перед Данчеккером и Шилохином.
Было слишком рано делать какие-либо выводы. Ему нужно было больше времени, чтобы его разум самостоятельно, не спеша проложил себе путь сквозь сложности. Больше для того, чтобы держать вещи открытыми, чем по какой-либо другой причине, он предположил, что было бы интересно узнать, утверждал ли «одержимый» терранец, что он также пришел из того же Потустороннего мира, который описали евленцы. Ему понравилось слово, которое использовал Данчеккер, и он назвал его «Фантасмагория». Данчеккер и Шилохин согласились, что было бы стоящим делом попытаться выяснить это.
Они дали Баумеру успокоительное и поместили его в соединитель, чтобы VISAR мог заглянуть ему в голову. Но VISAR наотрез отказался нарушать частную жизнь человека, неспособного санкционировать такое исследование, и никакие споры не могли изменить этого. Поэтому Хант начал разговаривать с Баумером.
Прошло день или два, и Баумер успокоился, и его бред стал менее сумасшедшим. С помощью Никси проблески места начали собираться воедино. Вскоре не осталось никаких сомнений, что это была та самая Фантасмагория, о которой говорил Никси, идентичная во всех деталях, которые им удалось установить. И в процессе этого у Ханта росло убеждение, что он разговаривает не с немцем, который претерпел какое-то травматическое изменение личности, а с действительно другим и очень чуждым существом.
Было ли это существо, таким образом, неким программным конструктом, созданным JEVEX, который каким-то образом попал в голову Баумера? Хант читал некоторые заявления Эубелеуса о том, что он сам является созданием именно такого рода, но отверг их как чушь. Может ли быть что-то в этом?
Но если бы они были, это означало бы, что сущность, которая возникла как карикатура реальности и которой для поддержания требовалась вся мощь и изощренность JEVEX, приобрела внутреннюю глубину и сложность, необходимые для того, чтобы стать реальностью и существовать независимо в своих собственных правах. Хант не мог понять, как это возможно. Пиноккио мог бы ожить и работать без ниточек в сказке; но жизнь в реальном мире зависела от структуры и организации, намного более сложной, чем у любой марионетки.
Кукла была сделана так, чтобы выглядеть как живой организм, который двигался изнутри, но на самом деле она управлялась силами, приложенными снаружи. Аналогично, куклы JEVEX были симуляциями жизни, оживленными манипуляциями JEVEX. Но если Никси и человек, которым стал Баумер, были такими реальными, какими их считал Хант, они могли функционировать только благодаря врожденной сложности структуры, которую JEVEX никогда бы туда не вложил. И такая сложность возникла только спонтанно, в течение длительного периода времени, путем эволюции в реальном, физическом мире.
Что, конечно, было абсурдом…
Если только «реальный, физический мир» не означал что-то иное, чем то, что все знают.
Эта мысль заставила Ханта потратить много времени, спрашивая себя, что он имел в виду. Это напомнило ему разговор с Джиной в его квартире дома, когда она задала ему похожий вопрос. И его ответ был таков, что все «там» сводится к фотонам и другим квантам энергии, а также нескольким простым правилам, регулирующим способы их взаимодействия друг с другом.
Пакеты атрибутов. Связки чисел, скачущие вместе, дрейфующие в океане координат…
Числа и координаты, указывающие… что?
Никто не знал. Это могло быть что угодно.
Но вся «реальная» вселенная произошла из нее.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Ганимейские специалисты по коммуникациям Родгара Джассилейна вместе с работавшим с ними Дунканом Уоттом раскрыли техническую загадку, касающуюся остаточного ядра JEVEX, которое продолжало работать: его было недостаточно для поддержки того объема трафика, который, казалось, должен был быть указан после оценки и учета масштабов операций Achene на черном рынке.
Макартур, евленец, которого Шиохин не смог убедить лазерной демонстрацией, и который уже быстро поднимался в движении пурпурной спирали, был сравнительно новым парнем на сцене, пробудившись как аятолла только с того времени, как JEVEX был приостановлен. Были и другие, и ганимейцы анализировали цифры известных случаев и слухов по всей планете, пытаясь приблизительно подсчитать общее количество. Другие источники, включая цифры, почерпнутые из неофициального прослушивания ZORAC коммуникационной сети Шибана, дали цифру для уровня заболеваемости, выраженную как количество событий «одержимости» на тысячу часов воздействия пользователя — статистика риска, которую хена определенно не хотела бы делать общедоступной. Экстраполированная на всю планету, эта цифра дала меру размера всей операции черного рынка. Известные рабочие характеристики VISAR позволили выразить это в терминах системной мощности, необходимой для ее поддержки. Однако если к этому добавить официально санкционированные операции по изучению и обслуживанию архивов, то общая указанная нагрузка окажется намного больше, чем могло бы выдержать остаточное ядро JEVEX.
Результаты, казалось, говорили следующее: либо JEVEX был намного больше, чем признали евленцы; либо там действовал другой объект, существование которого никогда не было раскрыто. Заинтересовавшись, инженеры Ганима, которым помогали некоторые из более сотрудничающих евленцев, начали тихо проводить программу детальных проверок и испытаний на участках, где располагались основные узлы и операционные центры сети.
Каллен решил навсегда перевезти Джину из Гирбейна в PAC. Ему не нравилась мысль о том, что она будет там одна, теперь, когда он увидел людей, с которыми был связан Баумер. Соответственно, Джина позвонила в Best Western, чтобы прекратить свое пребывание, и договорилась, что позже в тот же день выедет с Лебански и Кобергом, чтобы забрать свои вещи.
Чуть больше чем за час до отъезда Джине позвонила женщина, представившаяся как Мэрион Фрейн, тоже с Земли и остановившаяся в BW. Она прочитала и получила удовольствие от всех книг Джины, сказала она, и поинтересовалась, может ли она оставить пару на стойке регистрации, чтобы Джина могла подписать. «Большое спасибо. Ты, наверное, не помнишь, но мы однажды коротко виделись на вечеринке в Лиссабоне», — радостно пролепетала она, когда Джина согласилась.
На самом деле Джина никогда не была в Португалии. Эта фраза была кодом, который генерал Шоу дал ей на ее неожиданной встрече с ним в Шибане. Поэтому перед тем, как уйти, она достала из папки в отделении своего портфеля заметки, которые она сделала о событиях внутри PAC с тех пор. Они включали отчет о том, что происходило с Баумером, о помощи, которую оказывал Никси, и о различных теориях, которые обсуждались. Джине это казалось скорее внутренним вопросом, а не чем-то, что имело бы отношение к межпланетной политике, но ей сказали ничего не упускать. Наконец, она суммировала то, что знала о выводах ганимцев относительно емкости основной системы JEVEX и решении Гарута проверить основные сайты.
Ей не нравилось то, что она делала, призналась она себе, складывая простыни и засовывая их в сумочку. С тех пор, как она встретилась с Шоу, мысль о том, чтобы стать шпионом внутри команды UNSA, не давала ей покоя. Это был не ее способ делать вещи, и она задавалась вопросом, почему она согласилась на это тогда, в Годдарде. Правда, она не знала Ханта и остальных, или Гарута и ганимианцев, так, как сейчас... но она надеялась, что это было не просто для того, чтобы достать себе билет в Джевлен.
Генерал Шоу, должно быть, сделал это очень важным. Он был, как она припомнила, весьма убедительным продавцом.
Никси в «Фантасмагории», до того как она переписала, кем бы ни была оригинальная Никси, была «он». Он обучался как своего рода религиозный ученик в храме в большом городе, но позже сбежал, чтобы учиться у независимого учителя, который звучал как отшельник, высоко в горах. Именно из его школы Никси «возник» в мире, о котором говорили провидцы за пределами неба. То, что случилось с Баумер, не случилось с Никси, потому что ее учитель был мудрым и основательным и подготовил ее с некоторым представлением о том, чего ожидать. По-видимому, другие, ушедшие вперед, иногда возвращались как духи, которые говорили в умах провидцев через таинственные «потоки», на которые Никси неоднократно намекала — предположительно, результат того, что «пробужденные» аятоллы каким-то образом применяли свое необычайное сродство и воссоединялись через соединители с тем, откуда они пришли.
Баумер также рассказывал об отшельнике-учителе, который руководил школой для мистиков где-то в глуши, хотя Никси не смог найти ее из своих бредней. Однако он боялся возмездия, потому что, по его словам, он вышел из Фантасмагории на законном месте другого. Хант принял привычку называть его «Томасом» из-за его религиозного происхождения и того факта, что он сомневался во всем, что ему говорили. После того, что произошло, Хант чувствовал, что было бы неприлично, в каком-то смысле, продолжать использовать имя Баумера для обращения к оболочке, которая была всем, что от него осталось.
«Послушайте, я не демон бога тьмы, и мне все равно, что вы сделали с его летающим ангелом», — сказал Хант. «На самом деле, я вообще не особо увлекаюсь никакими богами. Почему вам так трудно нам поверить?»
Томас отвернулся в кресле и уставился на верхнюю часть лабораторной центрифуги, которая стояла открытой. Через несколько секунд он протянул руку, чтобы несколько раз повернуть крышку туда-сюда на ее горизонтальном шарнире, затем провел по контурам приводного вала и зубчатой передачи, все время бормоча что-то неразборчивое. Он все еще был поражен машинами и продуктами машин. Регулярность любого рода, например, повторяющиеся архитектурные особенности или мозаичные узоры в коридорах PAC, или вложенные массивы оптоэлектронных чипов и узлов в некоторых шкафах с оборудованием, завораживали его. Ученые к настоящему времени приняли интерпретацию VISAR о том, что нестабильность формы, которая имела место в Phantasmagoria, была вызвана удлинением объектов в направлении их движения, и что ежедневные циклы и изменения ориентации следовали из вращения планет. Однако где или как могли возникнуть такие условия, оставалось только гадать.
«Я звучу как демон?» — спросил Хант после паузы. «Я похож на демона?»
Томас что-то пробормотал, потом затих и, казалось, задумался. «Трансформировались!» — внезапно воскликнул он. «Они трансформируют своих агентов, чтобы обмануть нас. Нас предупреждали».
«Кто тебя предупредил?»
«Принимай формы, любые формы… Берегись внешнего вида».
"ВОЗ-"
«Спираль! Ищите спираль… В безопасности от внешних форм».
«Вы когда-нибудь видели демона?»
«Велика сила…» Томас остановился и странно посмотрел на Ханта. «Видел много демонов. Они приходят от богов. Приносите знаки. Наказывайте тех, кто не подчиняется».
«Тогда опиши одну».
«Ты... не веришь? Будут наказаны. Сожжены, сломаны, разорваны на куски. Удушены змеями; ползают черви; отравлены скорпионами; пиршество червей. Исполосованы клыками, раздавлены кольцами, покрыты волдырями, кровоточащие, сочащиеся, кричащие...»
«Я рискну».
«Демон гнева бога солнца спускается с неба. Голова орла, тело льва, крылья дракона..
Никси, сидевшая по другую сторону от Ханта, кивнула. «Я тоже это знаю», — сказала она.
«Значит, он не сумасшедший?» — проверил Хант. «Оно существует, как он говорит?»
"О, да."
Странно то, что, какими бы чудовищными ни были эти фантасмагорические существа, он должен был описывать их как составные части знакомых форм — Томас использовал наиболее подходящие термины из своего завещанного Баумером словаря, который был немецким, но преобразованным в английский VISAR. Ведь если они действительно эволюционировали в другом месте, в таких совершенно иных условиях, как они могли иметь какие-либо сходства с продуктами совершенно независимой линии, которая, согласно принципам эволюции, никогда не могла бы произойти, даже если бы условия были такими же? Еще более примечательно, что форма, которую Никси помнила у себя в «Фантасмагории», была человеческой! — как и у обитателей на других картинках, которые VISAR извлек из ее воспоминаний.
Интересно, что Томас видел элементы знакомых терранских животных форм, тогда как Евленезе видел элементы Евленезе. Казалось, что, поскольку весь нейронный аппарат одержимого человека был захвачен, новообразованная инопланетная сущность могла выражать себя только активируя концептуальные элементы, которые уже были там — подобно тому, как по колоколу можно ударять разными молотками, но при этом он все равно будет производить тот же тон. Это также могло бы объяснить сохранение языковых способностей, возможно. Объяснение было совместимо как с теорией Данчеккера, так и с теорией Ханта, и проблема между ними оставалась нерешенной.
«Предположим, я сказал тебе, что боги не управляют этим местом, куда ты прибыл», — предложил Хант. «Они не могут тронуть тебя здесь. Мы под другим управлением. Это...»
«Простите?» — перебил его ЗОРАК.
«Да, шеф?»
«Сэнди стоит возле лаборатории и просит разрешения войти».
«О, конечно».
ЗОРАК отпер замок внешней двери, которая была закрыта из соображений безопасности, и через мгновение вошла Сэнди.
«Привет», — поздоровался Хант, откидываясь на спинку сиденья и расслабляясь. «Я думал, ты помогаешь Дункану подсчитывать магазины контрафактной продукции».
«Он в команде Родгара, считает производительность компьютеров. Это не моя специализация. Я хотел поговорить с тобой о другом».
«Если только это не страхование, не спасение окружающей среды и не разговоры с Иисусом».
«Нет. Речь идет о Джине».
«Я думала, она поехала в Гирбейн с Кингом и Конгом, чтобы забрать свои вещи».
«Вот почему я хотел застать тебя сейчас, пока ее нет рядом». Сэнди неуверенно взглянул на Никси. «Это, э-э, своего рода личное».
Она казалась серьезной, Хант мог это видеть. Он оглянулся на Никси. «Не могли бы вы на время побыть с Томом? Кажется, иногда вам лучше удается справляться одной».
«Конечно. Продолжай», — сказал Никси.
Хант прошел с Сэнди обратно через внешнюю комнату, затем через затемненную зону, где пара ганимцев изучала узоры на светящемся, меняющемся голографическом изображении высотой восемь футов. Они вышли через дальнюю дверь, через центральный зал медицинского учреждения и вышли в один из главных коридоров PAC. Хант остановился и вопросительно поднял брови.
«Они добрались до нее», — без предисловий заявила Сэнди.
«У кого есть?»
«Я не знаю. Кто бы ни были эти евленцы, которые на самом деле контролировали Баумера. Они что-то сделали с Джиной».
"Откуда вы знаете?"
«Эта история, которую она рассказала о поездке в Headworld, в которую она отправилась. Это было не так, не так, как она говорит. На самом деле, я не думаю, что это вообще было».
«Что заставляет вас так говорить?»
«Она бы не проявила любопытства. Она уже достаточно узнала об этом. Мы оба вернулись на Вишну. И я знаю, что он не смог бы снова затащить ее в такое место».
Хант быстро и вопросительно посмотрел на лицо Сэнди. «Давайте найдем более уединенное место для разговора», — сказал он.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Они нашли небольшую гостиную, которая не использовалась, выходящую в библиотеку. Там было несколько мягких кресел, как человеческих, так и ганимских размеров, столы для чтения и несколько рабочих станций с панелями и дисплеями.
«Ее история просто не заслуживает доверия, Вик», — сказал Сэнди после того, как дверь за ними закрылась. «Ты не понимаешь, что может сделать эта машина, когда она попадает тебе в голову».
Хант пожал плечами, словно спрашивая, что еще нужно знать. «Он создает миры сновидений по заказу. Что в этом такого ужасного?»
«Вы экспериментировали с этим, даже после того, как мы с Джиной обратились к Крису по этому поводу?»
Хант понял, даже к своему собственному удивлению, что он этого не сделал. «Нет, на самом деле. Я полагаю, я был занят другими делами».
«Видишь ли. Ты ученый. Ты видишь это только как часть технологии. Как инструмент. Я сказал то же самое Крису».
«Ладно, это также развлечение, даже заменитель реальности, на который люди могут подсесть. Я тоже не употребляю наркотики. Некоторые говорят мне, что это потому, что я все время под кайфом и мне они не нужны. Но если это позволяет тебе добиваться большего, не портя химию, может быть, это может быть довольно весело».
Сэнди покачала головой. «Вы не всегда можете это контролировать. Это может сработать над вещами, которые оно вытаскивает из вашего подсознания, о существовании которых вы даже не подозревали. Или, может быть, над вещами, о которых вы предпочитали не думать. Может быть, вы обнаружите, что вы не тот, кем себя считали всю свою жизнь. Большинство стен, которые люди возводят в своих головах, призваны защитить свои предубеждения о себе от нападения фактов. А потом этих стен внезапно больше нет…»
Хант уставился на нее, понимая, что его попытка легкомыслия была ошибкой. Его манеры стали более серьезными. «Есть еще миллионы евленцев, которые, по-видимому, не видят этого таким образом», — указал он. «Если это действительно такой плохой трип, почему Гарут должен был отключить систему, чтобы оторвать их от нее?»
«У тебя тоже могут быть плохие поездки на молекулах. Вик... Я не знаю, как это влияет на всех остальных. Но я знаю, как это повлияло на меня, и как это повлияло на Джину. И я уверен, что она бы больше к этому не приблизилась. По крайней мере, не так, как она сказала — с Баумером. И не когда она была на нашем задании. И уж точно не тогда, когда бы знала, что попадет в JEVEX, а не в VISAR». Сэнди замолчала, бросив на Ханта долгий, трезвый взгляд, приглашая его поразмыслить над подтекстом. Но выражение его лица подсказало ей, что он уже это видел. Она кивнула. «Но Джина не дает нам реплики. Она помнит это так, как говорит — и я думаю, что это могло произойти только одним способом».
«Боже!» — выдохнул Хант.
«Это означает, что Баумер подставлял ее с самого начала. Он привел ее к тому, кто действительно стоит за всем этим. То, что с ней произошло, не было сделано ни в одном наркопритоне, которым управляет местная мафия».
Хант уже кивал. Все имело смысл. «Нам нужно рассказать об этом Каллену», — сказал он.
Машина, в которой ехали Коберг, Лебански и Джина, подъехала к комплексу, где располагался Geerbaine Best Western. На травянистой территории по одну сторону от подъездов к комплексу располагалось неопрятное скопление хижин и палаток, принадлежавших группе медитации, которая верила, что космическая энергия, притягиваемая прибывающими космическими кораблями, помогает им общаться со вселенной. Неподалеку проходил митинг протеста против того, что та же энергия представляет риск рака и мутантных детей. Тот факт, что не было ничего измеримого, чтобы произвести какой-либо эффект, не имел ни малейшего значения.
«Они все сумасшедшие», — заявил Коберг, наблюдая за происходящим, когда машина проезжала по открытой местности перед отелем. «Может быть, было бы неплохой идеей, если бы они действительно переправили войска из дома. Это может быть то, что нужно этому месту. Как еще вы собираетесь это уладить?»
«Или так, или убирайтесь», — согласился Лебански. «Пусть тюрьенцы этим занимаются».
«Чёрт, они были бы даже хуже, чем то, что есть у нас».
«Может быть, мы просто старомодны, Митч. Разве туринцев раньше не называли либералами?»
«Тогда, если бы Бог был либералом, у нас были бы Десять предложений», — сказал Коберг. Они оба рассмеялись.
Эубелеус и первые несколько тысяч последователей Оси Света были подняты на орбиту ранее, чтобы присоединиться к кораблю Туриена, который должен был доставить их в Уттан, и вокруг все еще было много разных людей. Судя по всему, были и некоторые неприятности. Джина указала через боковое окно на два сгоревших автомобиля, оттесненных к обочине дороги. «Видите вон там. Похоже, там было какое-то волнение».
«Наверное, еврейский автомеханик», — проворчал Коберг.
Они подъехали к парадному двору отеля, где вольготно стояло несколько полицейских, и прошли в вестибюль. Коберг проводил Джину к стойке регистрации. Лебански остался на небольшом расстоянии, по привычке осматривая окрестности, его глаза ничего не упускали, он проверял всех, кто входил и выходил.
«Комната 201», — сказала Джина клерку. «Я звонила раньше по поводу изменения плана. Мне просто нужно забрать свои вещи». Клерк проконсультировался с терминалом.
Управляющий отелем Эрик Вендерс, с которым Джина познакомилась случайно, также был за стойкой. «Ты покидаешь нас?» — спросил он. «Только не говори мне, что ты нашла лучшее место в городе».
«Я переезжаю в PAC. Буду работать в городе. Он ближе к центру».
«С этим не поспоришь».
Джина открыла сумочку, якобы для того, чтобы найти ключ от двери, и нашла сложенные листы отчета для генерала Шоу, которые она принесла. «У вас были какие-то проблемы?» — спросила она. «Снаружи полно полиции, и я заметила пару сгоревших машин».
«Немного», — сказал Вендерс. «Теперь все кончено. Я не знаю, о чем речь. Я остаюсь вне политики евреев».
Клерк поднял глаза от терминала. «Все готово, мисс Марин», — подтвердил он.
«И для меня должна быть посылка».
«Одну минуту, я проверю».
«Читатель оставил одну из моих книг для автограф-сессии», — объяснила Джина Вендерсу. Она остро ощущала, что Коберг стоит позади нее, и удивилась нервному трепету в ее голосе. «Она звонила мне в PAC ранее».
«Вот он: «Г-жа Джина Марин». Клерк держал в руках большой конверт цвета буйволовой кожи.
«Похоже на то. Спасибо».
Раздался входящий вызов.
«Простите», — Вендерс отвернулся, чтобы взять его.
Джина открыла конверт и вытащила копию книги «Зеленое гестапо: скрытые планы социального контроля в девяностые». На титульном листе была вложена короткая записка от Мэрион Фэйн, в которой она сообщала, что у нее назначена встреча этим утром. Джина написала: Мэрион Фэйн, с наилучшими пожеланиями — первой из моих межзвездных фанаток. Спасибо, что внезапно приблизила дом! Она подписала и поставила дату, добавив: Шибан, планета Джевлен.
Обернувшись через плечо, она увидела, что Коберг все еще стоит позади нее, расслабленный, но настороженный. Хуже того, на дальней стене за столом висело зеркало, делающее ее тело неэффективным в качестве экрана. Она закусила губу, а затем выронила из сумочки дневник. Разрозненные заметки и отдельные листки бумаги, которые были внутри, рассыпались по полу.
«О, черт!»
«Я принесу, мэм». Коберг присел на корточки и начал собирать бумаги.
«Большое спасибо». Джина сунула отчет в книгу, быстро закрыла обложку и засунула книгу обратно в конверт. Она вычеркнула свое имя, написала сверху MARION FAYNE и вернула его клерку. «Не могли бы вы снова запечатать это, пожалуйста, и сохранить, чтобы забрать?»
«Конечно».
Коберг встала и вернула ей дневник. Она положила его обратно в сумочку, и они поднялись в номер 201, оставив Лебански наблюдать за вестибюлем.
В кабинете Каллена Хант взволнованно помахал рукой над столом. «Более того, если они внедрили в ее голову фальшивые воспоминания, что на самом деле произошло, что они скрывают? Если они использовали JEVEX, они могли прочитать все, что там было. Мы должны пересмотреть все, с самого начала, и составить список всего, что она знала».
Сэнди содрогнулась, слушая. «Я бы предпочла быть изнасилованной осьминогом».
Каллен откинулся на спинку стула, постукивая по подбородку костяшками пальцев. «Чёрт», — пробормотал он едва слышно. Он уставился в стену, напряженно размышляя, перебирая в уме варианты. «Чёрт побери, чёрт побери…»
Хант наблюдал и ждал несколько секунд, затем закурил.
«Мне следовало сказать что-то раньше», — сказала им Сэнди, больше для того, чтобы заполнить тишину. «И только сегодня утром я почувствовала себя по-настоящему уверенной. В одну минуту она говорит так, как будто она впервые это попробовала, и того, что было на Вишну, никогда не было; а в следующую она говорит, что это было просто притворство, чтобы согласиться с Баумером. Затем она видит противоречие и продолжает менять свои причины для оправдания».
Каллен отстраненно кивнул.
«Это значит, что они должны знать, что она работала с нами, и что мы подозревали Баумера», — сказал Хант. «И она знала о том, что мы используем ZORAC для прослушивания города, так что мы можем списать это как безнадежное дело. Но, по крайней мере, могло быть и хуже. Она тогда ничего не знала о вещах, которые мы обнаружили в последнее время».
Каллен быстро кивнул, как будто все это было очевидно, затем посмотрел прямо на Ханта. «Но подумайте, что еще это значит», — сказал он. «Я думаю как человек из службы безопасности. Они засунули ей в голову много фальшивых воспоминаний — воспоминаний, которые звучали безобидно и могли бы нас обмануть, если бы не Сэнди». Двое других кивнули, но выглядели озадаченными. Каллен повернул руку ладонью вверх. «Ну, какие еще воспоминания у нее могут быть, о которых она нам не рассказывает? Видите, о чем я говорю? Или позвольте мне сказать вам так: если бы вы хотели, чтобы шпион работал на вас внутри, прямо здесь, в PAC, и вы бы подключили ее к JEVEX в качестве возможности, как бы вы это сделали?»
Хант сглотнул и резко откинулся назад, выглядя ошеломленным. Сэнди подняла руку к лбу, не веря своим ушам. «О, Боже...
Каллен постучал пальцами по столу, затем повернулся, чтобы щелкнуть переключателем на панели связи в сторону. «ZORAC?»
«Сэр?» Каллену нравилось, когда к нему обращались так, как он привык.
«Коберг и Лебански уже прибыли в Гирбейн?»
«Чуть меньше десяти минут назад».
«Хорошо, передайте сообщение по защищенному каналу одному из них, ладно? Мисс Марин не должна его подслушивать. Они должны постоянно держать ее под наблюдением, и она не должна ни с кем общаться, повторяю, ни с кем. Любой, кто попытается связаться с ней, должен быть задержан — они могут воспользоваться помощью полиции, если она им понадобится. Они должны явиться сюда, как только вернутся».
«Да, сэр».
Джина, Лебански и Коберг вернулись к машине, Коберг нес две сумки Джины. Лебански, которая была в вестибюле, пока двое других поднялись в номер, проводил ее на свое место, закрыл дверь, а затем обошел, чтобы обменяться несколькими словами с Кобергом, пока тот укладывал сумки. Джина увидела, как Коберг кивнул, что-то сказал в ответ и указал кивком на группу полицейских с офицером, стоявших неподалеку. Лебански помахал рукой в сторону отеля, и они оба снова кивнули. Затем они обошли машину и сели в нее.
«Все в порядке?» — спросила Джина.
«Да, мэм», — бесстрастно ответил Коберг. Но что-то в их манерах изменилось.
Они выехали и поехали обратно по открытой площади. Но как только они скрылись из виду из отеля, Лебански отдал команду автопилоту, который был перепрограммирован на понимание английского языка: «Измените пункт назначения. Припаркуйтесь где угодно». Машина выехала с проезжей части и остановилась.
«Что происходит?» — спросила Джина, переводя взгляд с одного на другого.
«Просто успокойтесь, мэм. Не о чем беспокоиться», — сказал Лебански. Коберг вышел и пошел обратно в сторону отеля, держась поближе к стенам.
«Почему мы остановились?» — потребовала Джина. «Что он делает?» Она потянулась к дверной защелке. «Послушай, я собираюсь...»
Лебански легко, но твердо положил ей на руку сдерживающую руку. «Просто успокойся. У нас просто изменились приказы, вот и все. Я тоже не знаю, в чем дело, но я думаю, что у тебя могут быть какие-то неприятности».
На стойке регистрации в Best Western рыжеволосая женщина в желтом пальто и цветочном шарфе улыбнулась клерку и захлопала веками. «Простите. Меня зовут Мэрион Фэйн. Я думаю, что здесь есть что-то, что я могу забрать. Не могли бы вы поискать меня, пожалуйста? Это конверт, который я оставила здесь ранее».
«Посмотрю». Клерк отвернулся.
«Похоже, там, наверху... Да, это он. Спасибо. Вам нужно показать удостоверение личности или что-то в этом роде?»
«Все в порядке».
«Ну, я просто подумал. Кто угодно может сказать что угодно, не так ли? О, спасибо. Это книга, которую я оставил для автограф-сессии, вы знаете. Один из моих любимых писателей. Вы знали, что она остановилась здесь? Ах, да, вот она, она сменила имя».
Когда женщина отошла от стола, высокий, широкоплечий мужчина в темно-синем костюме, который наблюдал за ней, встал перед ней и протянул руку. «Я возьму это, если вы не возражаете».
Женщина замерла. Внезапно ее лицо стало жестким, и, мгновенно оценив ситуацию, она потянулась за пазуху. Она была быстра, но Коберг оказался быстрее и выбил пистолет из ее руки, когда она его вытащила.
Она повернулась к двери и побежала прямо на полицейского и двух мужчин, которые ждали там. «Ублюдок!» — успела она выплюнуть Кобергу, когда полицейские вытащили ее наружу.
Но за ней следили, и новость достигла офиса в храме Шибан стран Оси за считанные минуты.
Женщина, назвавшая себя Мэрион Фэйн, не знала о крошечном импланте, который был помещен в нервное сплетение у основания ее мозга давным-давно. Он отреагировал на радиокод. Она внезапно упала в обморок в полицейском фургоне, в котором ехала, и была найдена мертвой по прибытии в штаб-квартиру.
ГЛАВА СОРОК
Ганимейский ближнемагистральный летательный аппарат, один из дочерних кораблей Шапирона, приземлился на крыше невысокого, полированного медного здания в пятнадцати милях к востоку от города. Дункан Уотт вышел из него в сопровождении Родгара Джассилейна и специалиста по вычислениям Ганимейцев. Их встретили еще двое Ганимейцев и небольшая группа джевленских техников, которые ждали. Группа вошла через вестибюль приемной в надстройке и спустилась на лифте через здание на подземный уровень. Там они вышли в круглый вестибюль с формованными пастельными стенами, перемежающимися стеклянными панелями, и начали идти по одному из нескольких коридоров, расходящихся радиально с интервалом в сорок пять градусов.
Снаружи в здании не было ничего примечательного. Но это был один из основных центров обработки коммуникаций и управления движением для всего сектора Шибан сети JEVEX. В галереях под невзрачной, приземистой, красновато-коричневой структурой, в дни, когда JEVEX был в эксплуатации, колоссальные потоки данных лились беспрестанно, неся ритмы жизни, которые пульсировали в организме, не только охватывающем планету, но и простирающемся наружу через дюжину звезд. Это было местонахождение одной из концентраций не поддающейся разуму вычислительной сложности, которая сделала Jevlen фактически самоуправляемой планетой и наделила ее граждан способностью знать все по желанию и пересекать космос в мгновение ока, как галактические боги. Это был один из узлов, последнее внутреннее святилище, где обитала необъятность, которой был JEVEX.
По крайней мере, так было сказано в строительных планах, которые передавались из поколения в поколение на протяжении столетий.
Группа прибыла в центр управления с рядами консолей на восходящих ярусах, банками дисплеев и комнатами со всех сторон, заполненными вспомогательным оборудованием. И они спустились в обширные залы внизу, где ряды огромных кубических шкафов и люминесцентных блоков молекулярно-решетчатого кристалла, каждый размером с товарный вагон, тянулись вдаль плотными геометрическими формациями. Просто глядя, Дункан мог ощутить колоссальный масштаб операций, для управления которыми все это было собрано.
Но все это было иллюзией. Ибо то, что обнаружили ганимианцы, было то, что вся установка была фиктивной. Массивные трассы световодных кабелей и шин информационных лучей, идущие от уровня связи выше, никуда не вели. Массивы плотно сложенных голокристаллов в шкафах бесконечно рециркулировали бессмысленные узоры чисел. Дисплеи и индикаторы состояния, мерцающие и меняющиеся по всему этажу управления, были симуляциями. Другими словами, вся часть JEVEX, которая должна была находиться здесь, не существовала.
Ганимейцы показали Уотту открытый шкаф в центре управления. Он был пуст, за исключением нескольких массивов оптотронных пластин в частично заполненной стойке, может быть, трехдюймовой высоты. «Вот что генерирует все изображения, которые вы видите в этой комнате», — сказал один из Ганимейцев.
«Но... это невозможно», — пробормотал Уотт, недоверчиво глядя на него.
«Я знаю. Вот почему мы хотели, чтобы вы увидели это сами».
Джассилан развернулся, чтобы встретиться с главным инженером-евленцем, ответственным за объект, который смотрел прямо перед собой с пустым лицом. «Что вы знаете об этом?» — потребовал он.
«Я ничего не знаю».
«Как долго это продолжается?»
Молчание. Еще одна часть заговора. Они ничего не добьются.
Ватт посмотрел на другой пустой шкаф, в котором мигали несколько огоньков, и покачал головой в непонимании. Все расчеты говорили, что JEVEX должен был быть намного больше, чем показывали официальные проекты. Однако если это было типично для общей ситуации, то его вряд ли вообще существовало. Но что-то должно было поддерживать управляемые Jevlenese миры.
ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ
Джина закончила развешивать платья в шкафу своей новой квартиры в PAC и положила пустой чемодан в пространство сзади. Она все еще была потрясена после своей конфронтации с Калленом по прибытии, которая была короткой и по существу: достаточно, чтобы полностью сбить ее с толку, и совсем не проясняющей. Он предъявил отчет, который она оставила внутри книги, которую Коберг принес обратно, и сообщил ей, что Мэрион Фейн работала на еврейскую организацию, которая не была хена, но которая, возможно, имела с ней связи.
К удивлению Джины, он не осудил ее и не проявил никакой злобы, которую она сочла бы естественной в данных обстоятельствах. Она не могла ясно понять, что это значит. Генерал Шоу, конечно же, не мог работать на неправильную сторону? Может быть, таинственная организация, о которой говорил Каллен, узнала о встрече Джины с Шоу в Шибане и заменила их своим собственным контактом. Каллен не дал никаких зацепок. Джина чувствовала себя глупо и смущенно, как дилетант, которого застали врасплох. Каковой она и была. И это делало все еще более унизительным.
«А ты думал, на кого она работала?» — спросил Хант с дивана, на котором он небрежно развалился, потягивая пиво Coors, которое шеф-повар номера каким-то чудесным образом сотворил из каких-то тайных источников, откуда поступали его поставки.
Она предположила, что они избавили ее от формального допроса и позволили Ханту попробовать сдержанный психологический подход. Так что теперь она чувствовала себя подопытным кроликом, вдобавок ко всему остальному. И хуже всего было то, что у нее не было оснований для жалоб. Они доверяли ей; она обманула их и была раскрыта. Они имели полное право задавать вопросы. На самом деле, они давали ей гораздо более легкое время, чем могло бы быть на самом деле. В каком-то смысле она бы предпочла, чтобы они этого не сделали.
Хант продолжил. «Ну, если хочешь знать, то первое предположение от лаборатории пути заключается в том, что они нажали кнопку где-то, чтобы взорвать предохранитель, который был вставлен в ее голову. Милые люди...» Он наполовину поднял руку. «Ладно, мы не говорим, что вы знали, что имеете дело с такой организацией. Но на кого, по-вашему, вы работали? Да ладно, никто не осуждает и не обвиняет вас, потому что мы думаем, что за этим может быть гораздо больше, чем вы знаете. Но вы нам должны».
Джина подошла к шеф-повару и взяла свой напиток, который все еще стоял нетронутый на подносе диспенсера. Она сделала глоток и встала спиной к комнате, уставившись на крышки блоков, словно надеясь, что они откроются и поглотят ее. «Я чувствую себя глупой, тупой, и когда вы все это сведете к минимуму, не особенно приятным человеком», — сказала она, не поворачивая головы. «Я не привыкла чувствовать себя так. Я никогда не думала, что у меня будут причины для этого. Мне это не нравится».
«Это случается с каждым в то или иное время», — сказал Хант. Он наклонился вперед и долил свой стакан. Его голос был легким и естественным, не поучающим. «Помню, как однажды, когда я был ребенком в Лондоне, мой друг одолжил мне свой новый велосипед. Я разбил его и погнул, а затем просто оставил его возле его дома и ушел. У меня не хватило смелости сказать ему, не говоря уже о том, чтобы подумать, как это исправить. Это беспокоило меня долгие годы после этого, это беспокоило. Иногда это беспокоит и сейчас».
«Мы говорим о чем-то более серьезном, чем детские велосипеды», — сказала Джина и тут же пожалела об этом; это прозвучало так, словно она напрашивалась на сочувствие.
В голосе Ханта послышалось нетерпение. «О, ради всего святого. Спускайся и присоединяйся к настоящему, довольно дерьмовому миру. Иногда ты оглядываешься на что-то и понимаешь, что тебе не нравится то, что ты сделал». Он остановился, делая глоток, и многозначительно посмотрел на нее поверх своего стакана. «А иногда, если говорить по правде, ты коришь себя за ничто, потому что вещи кажутся не такими, какими ты их видишь позже. Ты узнаешь что-то новое, и это затуманивает твои воспоминания о том, как много ты не знал раньше».
«Спасибо, что дали мне шанс, но мне не нужна благотворительность».
«Может, это не благотворительность. Может, мы знаем что-то, чего не знаешь ты». Хотя она все еще стояла спиной, Хант чувствовал, как она борется со своей совестью. Ей действительно некуда было бежать. Вопрос был только в том, чтобы не показаться слишком легко сдавшейся. Он дал ей несколько секунд.
«Итак... как давно вас завербовали и кто за этим стоял?» — снова спросил он.
Джина вздохнула, торопливо отпила и повернулась к нему лицом через комнату. «Это нелегко», — сказала она.
«Никто этого не ожидает».
Она подошла к гостиной и присела на краешек одного из стульев. «С самого начала — еще на Земле. Это был твой босс, Колдуэлл, и какой-то филиал — о, я не знаю, какой-то охранной компании где-то. Они думают, что есть операция Йевленезе, у которой есть информатор где-то в PAC».
Хант покачал головой, не колеблясь ни секунды. «Не Грегг. Он так не работает. Попробуй другой».
«Я вам говорю, именно это и произошло».
«Чушь».
«Ладно, ладно». Джина подняла руку. «Не совсем Колдуэлл. С ним был еще один парень, из армии. Его звали генерал Шоу — не знаю, из какого ведомства или как там. Но Колдуэлл его представил, и он был там все время, пока Шоу говорил...» Джина покачала головой и подняла пальцы свободной руки в защитном жесте. «Он сказал, что это звучало как что-то чрезвычайно важное. Я тогда вас не знала. Честно говоря, это чертовски беспокоит меня изнутри уже несколько дней. Но я согласилась. Это было секретно, и я не могла ни с кем здесь поговорить. Что еще я могла сделать, кроме как согласиться?»
Хант посмотрел на нее, не меняя выражения лица. Он не верил этой версии больше, чем предыдущей, но этот трек обещал быть плодотворным. «Ты встретил этого генерала до того, как мы покинули Землю, с Греггом?» — повторил он.
«Да. В Годдарде. В офисе Колдуэлла».
«До того, как ты пришел ко мне домой?»
«Да... может и нет». Джина потерла лоб. «Я не уверена».
«Опишите его».
«О... крупный такой парень, розовое лицо, голубые глаза, рыжие усы — типичная стрижка в военном стиле. Он был одет в сероватый мундир, может быть, светло-голубой, с множеством лент и галунов».
«И он сказал вам, что здесь есть стукач?»
Джина с любопытством подняла глаза. «Что это такое? Разве он не был на честном слове?»
«Не беспокойтесь об этом пока».
«Он сказал, что есть основания подозревать кого-то», — продолжила Джина. «Они не доверяли официальному каналу через Каллена, поэтому идея заключалась в том, чтобы ввести независимого наблюдателя, о котором никто не знал. Вы не должны были об этом знать, ни Каллен, ни даже Гарут». Джина пожала плечами. «Думаю, что мое появление, которое никто не мог связать ни с одной организацией, показалось мне идеальной возможностью».
Хант достал из кармана пачку сигарет, выбрал одну и поднял глаза, прежде чем поднести ее ко рту. «И тогда он дал вам контактную процедуру, которую использовала Мэрион Фейн?»
Джина снова вздохнула, как бы говоря: «Какого черта?» «Нет, позже, после того, как мы приедем. Он здесь, в Шибане. Я встречалась с ним пару дней назад».
Выражение лица Ханта стало резким. «Когда?»
«В тот день, когда Баумер показал мне город». Она помолчала. «У меня такое чувство, что он тоже каким-то образом работал на Шоу».
«Думаю, мы теперь никогда не узнаем, не так ли? Что случилось?»
«Я думаю, что многое из того, что Баумер был наркоманом, могло быть прикрытием. Мы пошли в клуб, но только для того, чтобы я мог рассказать об этом правдоподобно, и чтобы не было проблем, если кто-то проверит. Но я не оставался там так долго, как сказал. Другой парень забрал меня и отвез в какое-то место — комнату в многоквартирном доме, который мог быть где угодно, — и я дал Шоу краткий обзор того, что происходило с округа Колумбия. Тогда он проинформировал меня о том, что он хотел, и дал новый код, который будут использовать контакты».
«Понятно», — наконец, Хант закурил, затем встал и прошелся по комнате, размышляя и делая несколько затяжек.
Джина еще больше откинулась на спинку стула. «Что бы ты сделал?» — спросила она его после того, как молчание затянулось больше чем на минуту.
«Что?» Хант, казалось, внезапно вернулся откуда-то за много миль. «О, да, я думаю, то же самое. Как вы говорите, вы не знали нас в то время».
«В любом случае, приятно это слышать».
Хант взяла свой портфель, который она поставила на стул у рабочей зоны с одной стороны гостиной, передвинула его на рабочий стол, затем села в кресло и развернула его лицом к себе. «Помнишь тот разговор, который мы вели у меня в Редферн-Каньонс в тот день, когда ты туда поехал? Ты спросил меня, что такое реальность, и я ответил, что это все фотоны. Все остальное, что ты думаешь, что видишь, ты создаешь у себя в голове».
«Нейронные конструкции. Да, я помню».
«Забавные вещи, головы. Я знал одного парня в Кембридже, много лет назад, который хотел стать великим ученым. Он купил этот большой дом с большим количеством тишины и уединения и наполнил его всеми вещами, которые должны были помочь этому случиться. Кабинет с панелями и камином; лучший компьютер с номерами доступа ко всему; огромная библиотека и лаборатория, оборудованная всем необходимым. У него даже была доска и много блокнотов, готовых записывать вдохновение, когда оно приходило... Единственная проблема была в том, что ничего не получалось. Он окружил себя всеми этими принадлежностями, а затем сидел и ждал, что это что-то для него сделает. Многие люди пытаются жить своей жизнью одинаково. Но, конечно, так не бывает. Это должно исходить изнутри... Совсем как то, что вы сказали о JHC: его послание заключалось в том, что каждый должен найти свой собственный способ понять, кто он. Полагаться на внешний мир, который сделает это за вас, не работает».
«Почему вы подняли эту тему сейчас?»
Хант небрежно пожал плечами. «Просто говорю о забавных вещах, которые происходят внутри и снаружи голов людей. Сэнди немного рассказал мне о ваших экспериментах с VISAR на Вишну. Я не думал, что вы зашли так далеко в это — на самом деле, я не думал, что вы можете зайти так далеко. Удивительно, не так ли? Я, вечно любопытный ученый. Это немного шокирует, когда узнаю, что вы не совсем то, что думали, не так ли?»
Джина неловко дернулась и отпила напиток, пролив каплю на брюки. Она вытащила салфетку из пачки на столике и промокнула ее.
«Что вас так беспокоило, когда вы попали в VISAR?» — спросил Хант.
«Имеет ли это какое-либо отношение к тому, о чем мы говорим?» — возразила Джина.
«Да, я думаю, что это так». Внезапная резкость в голосе Ханта заставила ее брови удивленно подняться. Он подождал мгновение. «Сэнди сказала, что он не просто создает фантастические реальности. Он может формировать их так, чтобы они отражали то, что вам может не понравиться, — то, о существовании чего вы даже не подозревали. И это важно для вас. Вы сказали это несколько минут назад, когда думали, что предаете своих друзей. Какие еще вещи VISAR выпустил из коробки, которые вы бы предпочли там оставить?»
«Какое, черт возьми, это имеет отношение ко всему?» — потребовала Джина, повысив голос.
«Что случилось, ты не можешь с этим справиться?» — насмешливо усмехнулся Хант. «У всех нас что-то есть. Силовые трюки, как у Баумера. Сэнди обнаружила, что ей нравится видеть кровь и кричащих людей. А как насчет тебя?»
«Вик, перестань! Я не хочу об этом говорить».
«Тебе нравятся мужчины постарше, потому что любимый дядя лазил по твоим трусикам, когда ты была маленькой? Это было что-то вроде этого?»
«Занимайся своим, блядь, делом!»
«Ага, что-то в этом роде, значит? Ты сказал на Вишну, что однажды расскажешь мне свои фантазии. Помнишь?»
Джина грохнула стаканом по столику, сломав ножку. Она сердито посмотрела на Ханта и вызывающе выпятила подбородок. «Ладно! Я была замужем за парнем, который был в теме свинга, ладно. Знаешь, что это такое? У него тоже были другие друзья, и он любил секс втроем и многолюдные вещи. Он всегда пытался втянуть в это и меня, но этого так и не произошло. Ладно? Получила удовольствие на сегодня? Я слышала много странных вещей о вас, англичанах».
«И что? Тебя беспокоило, что ты не догадался о нем раньше?» Хант внезапно отбросил сарказм, но в этот момент Джина не обратила на него внимания.
«Нет, доктор, не было!» — закричала она. «В глубине души я была зла, потому что струсила. VISAR бы справился, а я не была уверена, что хочу этого. На самом деле, я была в ужасе. Хорошо? Удовлетворена?» Ее голос упал. «А теперь убирайтесь из моей комнаты».
Но Хант пристально смотрел на нее, его лицо было серьезным, как будто приглашая ее подумать о том, что она только что сказала. Она поняла тогда, что он притворялся, и не просто так. Ее выражение лица изменилось на озадаченное.
«И ты вернулась к этому, здесь, в Шибане, с Баумером?» Он дал ей время на размышление, затем покачал головой. «Ни в коем случае. О, я слышал все твои доводы, и я в них не верю. Ты тоже».
Джина оглянулась на него, совершенно сбитая с толку. Ее воинственность испарилась. «Я знаю... Это заставило меня тоже задуматься. Я не знаю, почему я это сделала... Наверное, я не нашла способа отказаться».
Хант пожал плечами. «Это легко. Ты скажешь ему, что это не твое. Пойдем выпьем».
Джина устало откинулась назад и провела рукой по волосам. «Неужели это так важно?»
«Да, очень. Потому что я не думаю, что это произошло. Я не думаю, что ты вообще туда ходил».
«Теперь ты ведешь себя глупо».
«Мы только что согласились, что ты не подошел бы близко к этому месту. Сэнди говорит то же самое. Это она убедила меня».
Джина уставилась на него и покачала головой, словно спрашивая себя, не спит ли она. «Слушай, какой смысл так говорить? Зачем продолжать говорить, что я не могла пойти туда, когда я это сделала?»
«Откуда вы знаете, что это так?»
«Ну... Что за чертовщина? Откуда ты знаешь, что ты ходил в туалет сегодня утром? Я помню, вот почему».
Хант откинулся назад, все еще пристально глядя на нее, и удовлетворенно кивнул. «Забавные вещи, головы», — снова сказал он. «Не правда ли?»
Он ждал. Джина уставилась в пол. Струйка напитка из ее опрокинутого стакана стекала по ножке приставного столика и растекалась по ковру. Она наклонилась вперед, чтобы вытереть ее салфеткой. А затем она внезапно замерла и подняла глаза, первый проблеск понимания осветил ее глаза. «К чему ты клонишь?» — прошептала она.
«Я мог бы позвонить Греггу Колдуэллу через VISAR, чтобы проверить», — сказал Хант. «На самом деле, мы так и сделаем. Но я готов поставить тысячу баксов против цента, что генерала Шоу тоже не существует». Выражение ужаса на ее лице подсказало ему, что он дозвонился. Он глубоко вздохнул, затем продолжил. «Это фальшивые воспоминания, которые были записаны в твоей голове в другом месте JEVEX. Мы почти уверены, что кто-то добрался до тебя где-то после того, как ты и Баумер покинули PAC. Поэтому мы должны предположить, что они знают все, что ты делал до этого момента. Затем они переписали то, что произошло, с помощью сфабрикованной последовательности, которую ты помнишь, и просто для пущей убедительности добавили в дело о Шоу, чтобы заставить тебя работать на них. Фэйн был их первой попыткой собрать — по крайней мере, я надеюсь, что это была первая?» Джина кивнула. Хант вздохнул. «Это было здорово. Если бы вы с Сэнди не споткнулись о Вишну, мы бы никогда не поняли этого».
Джина прокрутила в голове несколько картинок, выискивая возможные изъяны или неточности. Их не было. Она вздрогнула, плотнее закутавшись в свитер. «Не могу сказать. Не знаю, что реально, а что нет в том, что я помню». Внезапно на нее нахлынул страх. «Это ведь не может быть похоже на то, что случилось с Баумером, правда?»
Хант решительно покачал головой. «Не беспокойся об этом. Ты просто потерял несколько воспоминаний, вот и все. Хороший запой мог бы сделать то же самое. Ты все еще остаешься собой».
«Я не уверен, что чувствую это. Когда знаешь, что часть твоего разума не принадлежит ему... Это не совсем утешает».
«Люди, вероятно, думали то же самое о сердечных клапанах и синтетических почках». Теперь его манера была сочувственной и обнадеживающей. Она приняла это и будет сотрудничать, как только у нее появится возможность привыкнуть к этому. Это было главное.
Наступило долгое молчание, пока Джина обдумывала это. Хант вытер пролитый напиток, пока ждал. «Есть ли что-нибудь, что мы можем сделать, чтобы расшифровать это?» — наконец спросила она.
«Я не знаю. Мы бы хотели, чтобы вы позволили VISAR проанализировать эти шаблоны в любом случае, чтобы посмотреть, есть ли способ восстановить то, что было перезаписано. Вы не против?»
Джина покачала головой. «Мне тоже любопытно. Это я, помнишь?»
«Отлично. Ты выживешь. Я пока обойдусь. Мне нужно кое-что сделать».
«О... Вик», — сказала Джина, когда он направился к двери.
Он остановился и оглянулся. «Что?»
"Спасибо."
Он ухмыльнулся. «Рад, что ты так это видишь. Мне жаль, что мне пришлось перейти на личности».
«Это нормально». Джина сумела выдавить из себя ответную улыбку. «Сэнди тоже сказала тебе, что считает меня довольно тупой?»
«Нет. Почему?»
«За то, что струсила от порнопутешествия VISAR. Она говорит, что если бы это была она, она бы пошла на это».
Хант рассмеялся и снова двинулся к двери. «Вот видишь?» — сказал он. «Ученые более любопытны».
«Было еще кое-что».
«Что теперь?»
Улыбка Джины стала шире и озорной. «Фантазия, которую VISAR сотворил из моей головы».
«Что скажете?»
«Ты тоже там был».
ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ
Ганиминцы сомневались, что можно что-то сделать для восстановления воспоминаний Джины, которые были перезаписаны. Тем не менее, она позволила VISAR просмотреть воспоминания, которые теперь существовали в ее сознании, чтобы посмотреть, сможет ли он найти какие-либо швы. Он обрабатывал, коррелировал, реинтерполировал и анализировал данные всеми способами, которые давали крупицу надежды на то, что какой-то след того, что она действительно пережила в течение пропавших часов, может быть извлечен, но результаты были единогласно отрицательными. По сути, элементы узора были переставлены. Информация, содержавшаяся в предыдущей компоновке, исчезла, и никакое количество жонглирования не могло ее воссоздать. Как заметил Хант, это было похоже на то, как если бы позицию в шахматной партии попросили что-то сказать о предыдущей игре, сыгранной фигурами.
Все, что можно было сказать наверняка, это то, что с некоторого времени после того, как они покинули PAC с Баумером — которое нельзя было точно определить, поскольку больше не было возможности сравнить историю Джины с его историей, чтобы установить, где они расходились — и до некоторого времени до того, как она вернулась в PAC, произошло что-то, отличающееся от того, что она помнила. И это, вероятно, все, что когда-либо станет известно. Но если где-то и существовал убедительный указатель на организацию, которую искал Каллен, то именно там он и был спрятан.
Затем Калазар, от имени Туриенско-Терранского совместного политического совета по Джевлену, официально уведомил Гарута, что активно рассматривается возможность прекращения опеки Ганимеи над Джевленом. Никто не обвинял Гарута или его коллег из Шапьерона, которые, как с готовностью признал Калазар, предприняли великолепную попытку в невозможных обстоятельствах выполнить задачу, проблемы которой были сильно недооценены.
«Мы должны признать, что наше совершенно иное происхождение и темперамент, который они нам дают, не позволяют нам понять эту расу, не говоря уже о том, чтобы руководить ее делами», — сказал Калазар. «Вся история наших собственных отношений с еврейцами была недостаточной, чтобы научить нас тому, что должно было быть очевидным. Поэтому мы примем совет тех, чье восприятие было сформировано лучшим наставником».
Что было самым прямым признанием того, что отныне политика JPC будет определяться людьми, а турийцы фактически одобрят все, что они решат. После этого ввод оккупационных сил Террана станет лишь вопросом времени.
Примерно через час после того, как Гарут объявил новость, Хант, Каллен, Данчеккер, удрученный Гарут и Шилохин собрались в офисе Гарута. Колдуэлл, который подтвердил, никого не удивив, что генерал Шоу — вымысел, присоединился из Годдарда, появившись на экране по связи через VISAR и ZORAC.
Был еще один последний момент, который Хант мог придумать, чтобы попытаться остановить события. «Каковы шансы, Грегг, — спросил он, — что ты каким-то образом вернешься в JPC через UNSA и попробуешь заставить их придержать это? Я имею в виду, ты же видишь, с какими силами мы здесь сталкиваемся: беспорядки на улицах, убийства, похищения и редактирование сознания, смертоносные чипы в головах людей. И Делл убежден, что он действительно близок к этому. Ему просто нужен еще один перерыв. Если эта команда сейчас выйдет, мы многое потеряем».
«Весь этот шаг Эубелеуса — прикрытие для чего-то», — вставил Каллен. «Он не собирается в Уттан выращивать маргаритки в каком-то терраформированном монастыре. Если бы мы могли заставить JPC как-то отложить это, я бы чувствовал себя намного спокойнее».
«Но почему он ушел в столь критический момент?» — задался вопросом Данчеккер. «Как Уттан может быть важнее, если его замыслы как-то связаны с Евленом?»
«Вот что я и говорю, нам нужно выяснить», — ответил Каллен. Затем Колдуэлл сказал с экрана: «Вы не упускаете из виду один маленький момент?»
«Что?» — спросил Хант.
Рука мелькнула перед изображением шершавого, жестковолосого лица. «Я сидел здесь и слушал все эти разговоры о том, крив этот Эубелеус или прям, и что он планирует сделать на Уттане. И все это очень интересно. Но есть одна мелочь: я пока не услышал ни одного доказательства, которое бы доказывало, что он имел какое-то отношение к тому, о чем вы говорите». Остальные повернулись, чтобы обменяться взглядами друг с другом. Колдуэлл продолжил. «Все, что мы знаем, что он сделал, это предложил забрать большую часть проблемы за световые годы от места происшествия. Это очень мило, и это то, что видит JPC». Он снова сделал жест. «Ничто не связывает его с тем, что беспокоит Делла. Есть только три свидетеля, которые могли бы дать ему положительный ответ, но ни один из них не годится. Фейн мертва; запись с девушки Марин была стерта начисто; а Баумер — идиот, который бормочет. Видите мою проблему? Если целью Эбелеуса была маскировка, то он хорошо справился. У меня нет ни одного твердого факта, чтобы вернуться через UNSA, пытаясь притормозить JPC. Мне тоже не нравится это ощущение, но я не могу поднимать шум на таком уровне на основе того, что у нас есть. Просто нет дела».
И он был прав, признал Хант, откидываясь на спинку сиденья. Политика была делом Колдуэлла. Он знал систему. Если он начал раскачивать лодку, потому что ему не нравилось ощущение вещей, а потом оказалось, что у него нет никаких конкретных подтверждений, то никто не обратил бы внимания, когда он что-то нашел.
Тяжелая тишина овладела комнатой. Гарут встал и подошел к окну, чтобы посмотреть на полуразрушенные башни Шибана. Как город, он разваливался; но он развил в себе странную, необъяснимую привязанность к нему. Возможно, это было как-то связано с тем, что это было первое место, которое хоть как-то стало похоже на дом с тех пор, как Шапьерон покинул Минерву. Если бы его оставили отвечать за него, он бы не стал вносить никаких внезапных или радикальных изменений, решил он. Он бы оставил его в покое, позволив ему искать и развивать собственные решения в своем собственном темпе. Он обнаружил, что именно такие изменения всегда сохраняются. Стоящие перемены.
«И у меня все еще есть ощущение, что мы были так близки», — сказал он вслух.
После этого Хант зашел в номер Джины, чтобы сообщить ей новости и узнать, как идут дела.
«И когда вы это прочитаете, Грегг может оказаться прав», — сказал он ей. «Эубелеус может и не иметь к этому никакого отношения. Мы не можем предъявить никаких обвинений JPC. Любой младший юрист, чье имя еще не высохло на двери, может сделать из этого фарш».
Джина покачала головой. «Наверняка должен быть какой-то способ продвинуться дальше».
«Возможно, это правда, но вряд ли конструктивно».
«А как насчет того офиса Баумера, куда я ходила? Может, там что-нибудь найдется?» — спросила она, потянувшись за соломинкой.
«Его взломали и разграбили. Тот, кто это сделал, развел костер. Не осталось достаточно бумаги, чтобы написать твое имя. Ну, разве это не удобно для кого-то?» Хант откинулся на спинку стула. «Я не знаю, Джина. Почему люди так упорно усложняют жизнь? Можно было бы подумать, что они научились бы просто наслаждаться ее приятной стороной, не так ли? Это достаточно коротко... Подумав об этом, я, возможно, даже пойду и вступлю в этот монастырь Эвбелеуса. Ну, разве это не настоящее чудо?» Он устало ухмыльнулся ей через комнату. «В любом случае, как ты себя чувствуешь? Я даже не подумал спросить».
«О, это как будто зуб вырывают. Сначала это кажется странным, но потом привыкаешь. Примерно так, как ты и сказал».
«В любом случае, это приятно знать. Ты говорил с Сэнди?»
«Да. Она рада, что все получилось».
В этот момент ZORAC позвонил Ханту от Дункана Уотта, который был на другом объекте JEVEX с инженерами Ганима. Дальнейшие открытия подтвердили бессмысленный вывод первого: JEVEX был не только явно намного меньше, чем говорилось в исходной проектной информации; если то, что обнаружили Ганима, было типичным, то оно фактически не существовало.
«Еще один», — объявил Уотт.
Хант был сбит с толку. «Еще одна подделка?»
«Хуже. Я хотел, чтобы ты увидел это сам».
"Где ты?"
«Траганон, город примерно в трехстах милях к северу».
«Итак, что вы нашли?» — спросил Хант.
«Ну, вы знаете, что мы нашли на других объектах: обычно это были какие-то интерфейсные и i-space-передающие устройства, которые были достаточно реальны, а затем улицы впечатляюще выглядящих кубов и лучепроводов, которые ничего не делали. Но посмотрите, что у нас здесь. Это превосходит все остальное по своей дерзости».
Уотт отступил в сторону, чтобы показать сцену позади себя. Он стоял перед широким окном. Оно было похоже на комнату управления, выходящую на огромный пол, темный в тенях. Пол был голым и пыльным: просто пустое пространство необработанного бетона, простирающееся между рядами квадратных, неукрашенных колонн в тени, отбрасываемые несколькими слабыми верхними лампами.
На мгновение Хант не был уверен, на что он должен смотреть. «И это все?»
«Вот и все. Ничего. Они даже не потрудились подделать это. Родгар думает, что так могло быть на протяжении столетий».
Камера переместилась, полностью выдвинув Уотта из кадра и показав больше заброшенных галерей. Кое-где были разбросаны куски мусора и обломки, а тут и там с опоры крыши свисал кусок кабеля. В тени сновали мелкие животные. Хант задался вопросом, не было ли когда-то установлено там оборудование, которое по какой-то причине переместили в другое место.
Он казался больше, чем большинство других хранилищ, которые проверил Дункан. Хант попытался визуализировать его так, как задумали дизайнеры Туриена: заполненный ярусами кристаллических плит, сложенных на крыше и обслуживаемых лифтами доступа и проходами — Хант «посетил» некоторые из залов на Туриене, где располагались центры обработки массовых грузов VISAR. Контраст между запустением вида на экране и изображением в голове Ханта приобрел странное значение, которое он не мог точно определить. Он уставился на экран со странной смесью мрачности и задумчивости.
«Ты ведь все равно двигаешься, Дункан», — едва расслышал он голос Джины, доносившийся с другого конца комнаты.
«Если вы думаете, что Шибан пришел в упадок, приезжайте и посмотрите это место», — ответил Уотт.
Что-то движущееся привлекло внимание Ханта — что-то яркое, появляющееся и исчезающее в тенях выше между двумя колоннами. Несколько вещей, крошечные белые точки. Хант уставился на вид, затем понял, что они летят, насекомоподобные существа, пересекающие луч света от одной из ламп. Они выглядели как ускоренные изображения звезд, вращающихся в черной пустоте, подумал он про себя.
«Ты слышал новости от JPC?» — спрашивала Джина Дункана.
«Еще нет. Что случилось?»
«О, это звучит не очень хорошо…»
И затем в сознании Ханта произошла странная суперпозиция сцены, которую он наблюдал, и картины в его воображении того, что должно было быть там, но не было. Он увидел пустоту, но ее объем был заполнен в его мысленном взоре банками кристаллов обработки Туриена; крошечные точки света все еще были там, вращаясь по орбите сквозь твердые решетки. И внезапно он увидел их уже не как звезды, а как атомы.
Или как элементарные кванты.
Кванты чего? Никто не знал. Это могло быть что угодно.
Кванты, из которых могла развиться реальная, физическая вселенная.
ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ
Лангериф, новый заместитель начальника полиции, занялся продолжением политики своего покойного предшественника по сотрудничеству с администрацией Ганима. Он стал постоянным посетителем PAC и, в частности, проявил большой интерес к тому, чтобы узнать больше от людей из службы безопасности, которых Каллен импортировал с Земли. Он даже организовал трехдневный учебный курс в PAC для избранной группы своих собственных офицеров. В то же время фирма подрядчиков, на которую Ганимы тщетно давили, чтобы начать работу по реконструкции и перепланировке частей комплекса, наконец-то отреагировала, ревностно отправив легион рабочих, словно стремясь наверстать упущенное время. Так что в течение последних нескольких дней PAC кишел всевозможными евленцами.
Однако ученые были слишком поглощены совершенно новым объяснением «Фантасмагории», которое Хант внезапно выдал из ниоткуда, чтобы обратить на него особое внимание.
Практическая полезность математики возникает из случайной способности некоторых математических конструкций аппроксимировать реальные физические процессы. Нет никакой очевидной причины, по которой такое соответствие должно существовать; к счастью для инженеров и других, оно просто есть. Это делает гораздо проще и дешевле проверку конструкции, скажем, моста, создавая его математическую модель и наблюдая, что происходит, когда математические поезда переворачиваются и дуют математические ветры, чем необходимость фактически строить мост. Но по мере того, как наука последовательно исследует более глубокие и более тонкие уровни реальности, все меняется. Сложность и нелинейности становятся более важными в своих эффектах, делая математическое представление более неподатливым, пока реальная вещь не станет лучшей моделью модели: нарцисс, его отдельная клетка или даже одна молекула ДНК из клетки являются гораздо более кратким и понятным утверждением того, что происходит, чем куча уравнений, которые были бы необходимы для аналитического выражения этого в символах.
Соответственно, компьютерные методы, используемые для моделирования реальности, развивались от простого механизированного решения аналитических уравнений к все более сложным методам моделирования. Эта тенденция нашла отражение в системных архитектурах, где для удовлетворения требований все большей скорости и точности ранние философии проектирования, основанные на доведении пассивных данных до нескольких централизованных узких мест обработки, уступили место параллельному подключению большого количества более простых устройств для обеспечения обработки больших массивов данных на месте одновременно.
Технология Ганимеи уже давно довела эту тенденцию до своего апогея. Их системы состояли из огромного количества микроскопических клеток, организованных в трехмерные массивы. По отдельности каждая клетка обладала лишь ограниченной способностью, которая объединяла зачатки обработки, памяти и коммуникации; но ансамбли из них, работающие совместно, могли обрабатывать ошеломляющие объемы информации. ZORAC был примером относительно ранней фазы развития; поразительная способность VISAR справляться с полным виртуальным трафиком всей межзвездной цивилизации Туриен в реальном времени была кульминацией.
Таким образом, каждая ячейка в вычислительном комплексе Тьюриена представляла собой элементарную вычислительную единицу, которая обменивалась информацией со своими непосредственными соседями во всех направлениях в соответствии с очень простым набором правил программирования.
«Фундаментальные сущности, определяемые небольшим набором атрибутов, например, квантовыми числами, взаимодействующими в соответствии с несколькими базовыми правилами. Вы могли бы почти думать о них», — сказал Хант Данчеккеру, Шилохину и Дункану Уотту, которых он созвал в лабораториях UNSA, «как о силах квантов энергии».
Он продолжил. «Можно представить себе клетку, которая находится в «активном» состоянии в матрице «пространства данных», как имеющую свойства, аналогичные свойствам элементарной частицы в нашем обычном физическом пространстве. Вы понимаете, что я имею в виду. Не так уж важно, чем на самом деле являются кванты. Они демонстрируют одно и то же поведение».
Он ждал, обводя взглядом группу в поисках реакции. Данчеккер и Шилохин молча смотрели, очевидно, нуждаясь в моменте, чтобы осознать это. Дункан, казалось, был немедленно захвачен идеей и был первым, кто заговорил. Он работал с Хантом достаточно долго, чтобы привыкнуть к таким предложениям, поступающим с совершенно неожиданных направлений.
«Так что клетки есть везде. Но только те, которые находятся в определенном состоянии, являются своего рода... «реальными» в этом пространстве, о котором вы говорите?» — сказал он.
Хант кивнул. «Правильно. Если клетка не активна, она ни с чем не обменивается информацией. Если частица не обменивается никакими квантами поля, то она ни с чем не взаимодействует. Так что, несмотря на всю разницу, ее можно считать несуществующей».
«Хм». Дункан потер подбородок и задумался над предложением. «Это сделало бы матрицу похожей на «море» Дирака с отрицательными энергетическими состояниями, заполняющими все пространство. «Частицы» — это просто локализованные области, возведенные до положительных энергий… Да, я понимаю твою точку зрения. Они могут двигаться. То, что мы называем «античастицами», — это дыры, которые они оставляют после себя».
«Как дырки в полупроводниках», — сказал Хант, кивнув. «Точно». Данчеккер моргнул несколько раз, откинулся на спинку стула и испустил долгий вздох, как будто не совсем уверенный, с чего начать. «Позвольте мне внести ясность», — сказал он. «Это не что-то, что возникает в силу операций обработки, происходящих в матрице: это не конструкция программного обеспечения?»
«Нет», — сказал Хант. «Это нечто врожденное в дизайне. Непреднамеренный побочный продукт самой окружающей среды, как плесень на хлебе».
«Понятно». Голос Данчеккера оставался ровным. Выражение его лица было таким, будто он не совсем согласен, но готов подождать и посмотреть, к чему все приведет. «Очень хорошо», — сказал он. «Продолжайте».
«Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что в JEVEX произошло что-то вроде этого», — продолжил Хант. «Каким-то образом в какой-то момент в далеком прошлом внутри его вычислительного пространства возникли условия, при которых активированные вычислительные клетки взяли на себя роль первичных частиц в нашей собственной вселенной».
«Большой Ван?» — вставил ЗОРАК, следивший за ним.
«ZORAC, прекрати. Это серьезно». Хант махнул рукой через стол. «И, как и в нашем случае, из этих начал развилась вселенная. Настоящая, а не программная имитация. И это твой ответ, Крис. Вот как существует Фантасмагория, и откуда она взялась».
«О, ради Бога!» — Данчеккер не мог больше сдерживаться. Он взволнованно замахал руками, встал, несколько секунд смотрел в другую сторону, а затем повернулся к столу, все еще бормоча что-то бессвязное. «Что это должно быть? Я имею в виду, мы говорим серьезно, я правильно понимаю? Это какая-то дикая аналогия».
Хант был готов к этому. «Нет, успокойся…»
«О, я никогда не слышал такой чепухи. Изобретать физику из абстрактных концепций обработки данных… Серьёзно, Вик, это…»
«Просто задумайтесь об этом на минутку, Крис. Клетка уже обладает свойствами локализации и положения в матрице. Теперь, если я правильно понял, как работают системы Туриена, в результате общих директив программирования, наложенных на систему, активированные клетки постоянно обмениваются информацией между собой».
«Совершенно верно», — сказал Шилохин.
Хант кивнул. «Хорошо. Ну, я не знаю, какова была философия дизайна давным-давно, когда придумывали JEVEX. Но ради аргументации давайте представим, что она воплощала критерий оптимизации, по которому пути между такими сообщающимися ячейками должны быть как можно короче».
«Именно этого и следовало ожидать», — заметил Дункан.
«Именно так. Так что, если бы трафик, поддерживаемый с правой стороны, скажем, данной ячейки, был бы тяжелее, чем с левой, но противоположное было бы верно для ее соседа справа, то улучшение было бы достигнуто, если бы две ячейки обменялись идентичностями. По сути, каждую из них можно было бы считать переместившейся на один пространственный квант через матрицу».
«Что-то вроде планковской длины», — пробормотал Дункан.
Хант снова кивнул и продолжил. «Или, если взять другой пример, если бы изолированная клетка общалась с разной скоростью в разных направлениях, она бы двигалась таким образом, чтобы минимизировать общую сумму трафика-времени-расстояния, пока не уравновесит все конкурирующие «тяги». Другими словами, если процесс обмена информацией играет роль векторных частиц, переносящих силу, то это правило оптимизации определяет пути минимального действия: естественные геодезические. Я играл через симуляции этого с ZORAC. Динамика гравитации следует автоматически».
Шилохин пристально смотрела на Ханта. «Вы постулируете пустоту, населенную частицами, способными оказывать взаимное притяжение», — медленно произнесла она. «Условия изначальной вселенной».
"Да."
«А как насчет отталкиваний? Есть ли аналог заряда?» — спросил Дункан.
Хант наклонил голову в сторону Данчеккера, который все еще стоял на ногах. Специалист по естественным наукам еще не дал своего благословения; но и яростно протестовать он больше не стал. «У Криса есть хороший момент: нам не следует слишком увлекаться аналогиями», — сказал он. «Но я могу предложить несколько предположений. Например, если бы всему было позволено сжаться до своего минимального «энергетического» состояния исключительно на основе притяжения, все это превратилось бы в один сплошной ком, в котором не осталось бы ничего для сквозного движения. Все было бы оптимально близко ко всему, но неспособно функционировать. Система бы задушила себя. Поэтому одного критерия оптимизации недостаточно. Вам нужно ввести другой, который конкурирует с ним, скажем, тот, который пытается максимизировать свободное пространство для движения. Когда эти две тенденции взаимодействуют, возможно, возникает тип организации, представляющий собой набор «скоплений», где сходные виды обработки, мало что говорящие внешнему миру, могут собираться вместе, разделенные пустотами, в которых происходят другие вещи».
«Увлекательно!» — прошептала Шилохин.
«Становится интереснее», — сказал Хант. «У клеток должно быть конечное время переключения. Поэтому более крупные агрегаты клеток, которые срослись вместе, будут двигаться медленнее, чем более мелкие. Следовательно, у нас есть сопротивление движению, пропорциональное количеству клеток».
Параллель с массой была слишком очевидна, чтобы ее объяснять.
Хант продолжил: «Но как только масса начнет двигаться, вероятным способом повышения эффективности будет переход на алгоритм переключения шаблонов вместо того, чтобы работать со всеми составляющими ячейками по отдельности; тогда шаблон не будет склонен снова замедляться».
Инерция.
«Но скорость распространения через матрицу даже одной ячейки в конечном итоге будет ограничена скоростью переключения».
Скорости во вселенной Ханта имели релятивистский предел.
«Мы говорим в терминах чистой догадки, я так понимаю?» — сказал Данчеккер. Его голос все еще был немного хриплым, но он заметно смягчился. Демонстрируя другой вид инертности, он начал приходить в себя. «Мы не говорим об установленных фактах? Это не наука?»
«Конечно, нет», — согласился Хант. «Но, возможно, мы получаем представление о том, что искать».
Дункан фыркнул. «Где посмотреть? Мы даже не можем найти, где находится JEVEX, не говоря уже о том, чтобы заглянуть внутрь».
Шилохин подняла глаза, наконец-то полностью усваивая то, что говорил Хант. «Наша физическая вселенная развилась из огромного количества элементарных частиц в космосе, а также законов физики и вероятности, содержащих неявные механизмы для самоорганизации сложных структур», — сказала она. «И из этого возникла не только сложность, достаточная для проявления интеллекта, но и целый мир впечатлений и переживаний — все это далеко от базовой квантовой реальности, которую воспринимает интеллект. Так разве так немыслимо, чтобы сопоставимые уровни сложности возникли в этой… «матричной вселенной»? Это то, о чем вы говорите».
«Почему бы и нет?» — сказал Хант. «Мы почти уверены, что мир Никси не может существовать нигде во вселенной, которую мы знаем. Но я убежден, что он где-то существует. И, возможно, это проливает свет на то, как могли возникнуть его магические свойства. Хотя могут быть некоторые параллели с нашей собственной вселенной, как я предполагал, что, по крайней мере, дало бы нам основу для объектов, движущихся в пространстве, как нечто общее, «законы», выражающие физику базовой реальности, будут вытекать не из квантовых правил нашей вселенной, а из директивы, навязанной системными программистами. Следовательно, нет никаких причин, по которым наши представления о нормальности и причинности должны вообще применяться там. Что соответствует всему, что Никси нам рассказывал».
«Вы не хотите сказать, что программисты намеревались сделать что-то подобное?» — переспросил Дункан.
Хант покачал головой. «И я не думаю, что евленцы когда-либо догадывались об этом. Все это было случайностью: странным побочным продуктом цели, для которой был построен JEVEX, и, конечно же, жители, которые в конечном итоге появились как его часть, тоже не имели об этом ни малейшего представления. Почему они должны были? Не было больше причин, по которым они должны были интуитивно осознавать, что их реальность в конечном счете основана на информационных квантах, чем мы — что наша основана на энергетических квантах».
Теперь, явно заинтригованный, поскольку подразумевалась перспектива эволюции, Данчеккер вернулся в свое кресло и сел. «Очень хорошо, Вик. Давайте согласимся на мгновение рассмотреть эту вашу фантастическую гипотезу... чисто ради спора, вы понимаете».
«Конечно», — сказал Хант, торжественно кивнув.
«Меня беспокоит вопрос размера. Очевидно, что он должен быть намного меньше нашей Вселенной. Чтобы он был сопоставим, в нем должно быть столько же активных ячеек, сколько существует частиц, что было бы абсурдно».
«Соотношение размера фундаментальной ячейки к размерам Вселенной в целом было бы намного больше», — сказал Шиохин. «Таким образом, макрокосм был бы намного ближе к уровню квантовой зернистости. Нелинейности и кривизны были бы более очевидными, вероятно».
«Пограничные эффекты могут играть большую роль», — размышлял Дункан, обращаясь наполовину к самому себе.
Данчеккер кивнул. «Да, я принимаю все это. Но то, о чем я говорил, было чем-то более фундаментальным. Для поддержки чего-либо столь сложного, как жизнь и интеллект, требуется высокая степень сложности. Это, в свою очередь, подразумевает соответствующее богатство структуры. И вы не можете построить богатые структуры из нескольких элементов». Он умоляюще махнул рукой остальным. «Вы понимаете, что я имею в виду. Нет спасения от необходимости больших чисел. Огромных чисел. И мой вопрос в том, где вы могли бы найти достаточно обширное вычислительное пространство, чтобы вместить процессы, которые вы предлагаете? Это гениальное предложение, Вик. Я не не согласен с этим. Но если мои первоначальные оценки верны, чтобы дать тому, о чем вы говорите, хотя бы разумный шанс породить мир, столь сложный и разнообразный, как тот, который мы слышали от Никси и VISAR, вам понадобится компьютер размером с пла…»
Голос Данчеккера резко оборвался, когда он понял, что собирался сказать. Все остальные тоже увидели это в тот же миг. Шилохин выглядел ошеломленным. Дункан резко откинулся на спинку стула.
«Боже мой», — выдохнул Хант. Все недоверчиво переглянулись.
Так вот что было такого важного в загадочной планете Уттан!
И почему ганимийцам не удалось найти JEVEX на Евлене.
ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ
«В видениях Гиперии, которые я видел лишь мельком, я иногда видел устройства удивительной сложности», — сказал Тракс. «Устройства, созданные существами, населяющими это царство, и все же способные двигаться как ошеломляющее сотрудничество частей по собственному желанию; невозможно скоординированные движения частей, которые двигали части, которые двигали части, и все они танцевали в унисон, чтобы раскрыть какой-то скрытый план. Могут ли гиперийцы таким образом снять с себя бремя необходимости проецировать свои мысли, Мастер? Могут ли они очаровать саму материю способностью мысли, так, чтобы она служила их желаниям непрошено?» Он посмотрел на Шингена-Ху, который сидел рядом с ним на камнях у пыльной тропы. Но Мастер был потерян в своем унынии и, казалось, не слышал. Тракс увидел его бледные, впалые черты лица и растрепанную внешность, его нечесаные волосы и мантию, превратившуюся в лохмотья. «Они строят устройства, которые видят и говорят на огромных расстояниях; другие, которые путешествуют в миры за пределами неба. Где находится это место, Мастер? Это пространство, которое охватывает все пространство? Или сон, который мы создаем в наших умах?» Он снова посмотрел. Но Шинген-Ху сидел, тупо глядя вниз на травянистые склоны под трассой, и не показывал никакой реакции.
Синген-Ху был охвачен мрачной мертвенностью разума и духа с тех пор, как на церемонию на священной горе напали слуги врагов Ниеру, когда шанс Тракса появиться был сорван. Убежденный, что его бог покинул его или был побежден более могущественным небесным соперником, Мастер погрузился в депрессивную летаргию и потерял веру в свое искусство. Его школы для адептов больше не было. Солдаты, поощряемые жрецами, несущими эмблему зеленого полумесяца Вандроса, бога подземного мира, пришли, чтобы завершить ее разрушение. Ее члены разошлись и бежали, и Синген-Ху жил от деревни к деревне на окраине дикой местности, низведенный до жизни беглого нищего. Тракс, возможно, из-за элементарной преданности, или, возможно, в надежде, что состояние Мастера улучшится, или, может быть, просто потому, что ему больше некуда было идти, остался с ним.
Хотя день едва перевалил за вторую половину, сумерки окутали склон холма над ними. Солнце оставалось слабым, истощенным остатком своего прежнего «я», его неустойчивый свет дополнялся несколькими тусклыми звездами, которые теперь оставались видимыми сквозь наступившую вечную ночь. Тракс и Шинген-Ху уже два дня ничего не ели, кроме нескольких горных ягод и водных растений, найденных у источника. Тракс с тоской подумал о пирогах и жарком, которые его тетя Йонель готовила в доме Далгрена в дни, которые казались такими далекими. Почти как другой мир… Тракс встряхнулся и выкинул из головы мысли о других мирах.
Движение в траве прямо по ту сторону тропы привлекло его внимание. Он взглянул и увидел, что это был коричнево-полосатый скредген, стоящий на задних лапах под кустом, его нос дергался, а его большие глаза были устремлены на них немигающим взглядом. В голове возникла картина кипящего рагу, возможно, с измельченными побегами кирты и приправой из диких трав.
«Мастер», — прошептал он, осторожно приближаясь к Шинген-Ху. Мастер мог парализовать животное силой мысли, пока помощник расправлялся с ним камнем или дубинкой. «Вон там, через тропу, под кустом. Видишь? Мы могли бы наесться досыта этим вечером». Он ждал. «Еда... Густая похлебка из скредгена, приправленная варом». Глаза Шинген-Ху замерцали. Он повернул голову. «Вот», — пробормотал Тракс. «Видишь? Ты все еще можешь это сделать, Мастер. Твои силы не покинули тебя».
Шинген-Ху жадно облизнул губы и уставился. Скреджен наблюдал за ними, не двигаясь. Рука Мастера дрожащим движением поднялась, и палец его костлявой руки указал из складок рваного рукава. Палец повелительно ткнул. Скреджен зевнул и поднялся на ноги; затем повернулся спиной и пошел прочь, презрительно размахивая хвостом.
«Милостыня... милостыня для святых, которые попали в тяжелые времена», — крикнул Фракс, потрясая своей чашей на площади деревни, к которой они подошли в конце тропы.
«У всех сейчас не лучшие времена. Где вы двое были?» — презрительно спросила проходившая мимо женщина.
Один из группы рабочих, бездельничавших возле таверны, крикнул: «О, мужики, да? Давайте посмотрим что-нибудь обыкновенное».
«Вот что нам говорят все нищие, которые сюда приходят», — сказал другой. «Держат нас всех здесь за дураков, вот что они делают».
«Мы уже достаточно видели городских воров. Прочь с этой парой», — сказал им третий.
«Мы не воры. Мы настоящие», — дерзко настаивал Тракс. «Это Мастер. Он остался здесь, чтобы могли возникнуть бесчисленные другие».
«Я? Мастер? Этот ходячий мешок с тряпками? Мне больше по душе, что единственные течения, о которых он что-то знает, это те, которые он льет себе в горло». Остальные презрительно рассмеялись.
«Вот мой посох», — сказал второй заговоривший, подняв его. «Хороший, прочный деревянный. Покажи нам, как проходит рука. Младший адепт может это сделать. Это должно быть достаточно легко сделать во сне для...» Он лукаво посмотрел по сторонам, приглашая остальных разделить шутку. «-Мастер». Они услужливо захихикали.
«Ты сможешь это сделать», — умоляюще пробормотал Тракс Шинген-Ху. «Твои силы не покинули тебя». Но Шинген-Ху просто стоял и остекленевшим взглядом смотрел на посох.
Их выгнала из деревни глумливая толпа, которая забрасывала их камнями и мусором, а гончие гнались за ними по пятам. Ниеру висел в небе очень тускло в ту ночь. Наверное, подумал Тракс, потому что богу было стыдно.
В городе Оренаш в храме Вандроса верховный жрец Этендор имел видение. Дух из Гиперии явился ему и заговорил в его разуме, повествуя о великих событиях, которые вскоре произойдут. Полный удивления от того, что он узнал, Этендор поспешил сообщить королю.
«Наши действия по умиротворению Вандроса были вдохновенными. Мы были испытаны и не были лишены недостатков. Мы будем спасены».
«Проверяли? Как нас проверяли?» — спросил король.
«Богами, которые смотрят с Гиперии. Нам было поручено отправить им учеников, и мы хорошо справились. Поэтому мы были избраны быть главными слугами богов, когда наступит Великое Пробуждение».
«Великое Пробуждение, наконец! Расскажи мне, что открылось?»
Голос Этендора зловеще дрожал. «Скоро вернутся дни, и звезды снова засияют. Небеса будут излучать свое великолепие, как никогда прежде. Тогда народ Варота будет призван и поднимется на небо в великом множестве. Сама Гиперия будет открыта им. Так было открыто мне владыкой всех богов».
Царь удивился словам первосвященника. «Истинно ли это было сказано? Эти язвы будут сняты с нас и мир восстановлен?»
«Боги развязали великую войну. Сила, освещающая небо, была украдена и уничтожена, но теперь она возвращена. Самозванцы, осквернившие знамя Ниеру, были побеждены истинными носителями зелени Вандроса».
«И теперь многие восстанут?»
«Пришло время истребить последних нечистых и богохульников, осквернивших Гиперию. Верные из Варота станут гневом и орудием. Ты, о Король, будешь их вождем, а я — пророком, который вдохновит их».
«Мы должны увидеть Гиперию?» Король был ошеломлен. Этендор был в восторге. «Мы должны править Гиперией!»
ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ
Если JEVEX действительно был тем, на что, казалось, указывали доказательства, это означало, что военная промышленность Jevlenese была всего лишь тем, чем занимались архитекторы Федерации на поверхности Уттана. Внутри они выдолбили всю планету и установили расширенную версию JEVEX как единую, монолитную, суперкомпьютерную матрицу, обслуживающую мировую систему Jevlenese через коммуникации через i-пространство. Намерение, несомненно, состояло в том, чтобы в конечном итоге получить собственную систему, способную конкурировать с VISAR или даже превзойти его; но чтобы сохранить проект в тайне, они сосредоточили все это в одном месте, а не распределили по сотням миров, как распространялся VISAR. Оборудование, фактически функционирующее на Jevlen, было всего лишь частью удаленной интерфейсной системы.
Таким образом, были созданы уникальные условия, которые позволили появиться матричной вселенной. Хант окрестил ее «Entoverse» или «вселенной внутри», в отличие от привычного «Exoverse». Выбор указал на очевидный термин «Ents» для ее жителей, который был должным образом принят, толкиновская коннотация была сочтена вдвойне уместной.
Все это было очень привлекательно и волнительно, и могло дать ученым новые идеи, чтобы развлекать себя годами. Но, как указал Данчеккер, все это было не более чем домыслами. Фантасмагория заблуждений, порожденных программным обеспечением, не могла быть исключена просто из-за убеждений Никси, и JEVEX размером с планету, содержащийся в Уттане, был так же способен создавать их, как и распределенный JEVEX. Другими словами, пока кто-то на самом деле не отправился в Уттан и не посмотрел, они не приблизились к знанию, существует ли на самом деле Энтовселенная.
Но если JEVEX был сосредоточен на Уттане, то мотивом Эубелеуса было, очевидно, получить над ним контроль; и какими бы ни были его планы после этого, они не сулили ничего хорошего. Следовательно, было оправдание для передачи всего этого JPC и турийцам. Такой подход повлек бы за собой обращение Гарута прямо к Калазару. Поскольку на этом этапе команда только высказывала предположения, чтобы убедиться, что случай Гарута будет максимально убедительным, они посвятили всю ночь обсуждению вопросов, которые могли бы возникнуть у турийцев, и выяснению того, какие еще известные особенности Фантасмагории можно было бы объяснить теорией Энтоверса.
Алгоритм переключения паттернов, который Хант постулировал для перемещения кластеров активированных клеток — твердых объектов в мире восприятия Энтов, — предоставил возможное объяснение для ряда загадочных явлений. Шилохин, рассматривая ранние методы обработки Туриена, обнаружил, что обычной практикой было то, что передний край паттерна, который смещался через матрицу, активировался до того, как задний край был выключен. Таким образом, будет небольшое наложение двух изображений, в результате чего паттерн будет немного длиннее в направлении движения, чем когда он находился в состоянии покоя. Более того, степень удлинения будет увеличиваться со скоростью распространения. Этот один факт объясняет отсутствие в Энтовселенной инвариантности измерения с движением — и из-за эффектов, приписываемых планетарному вращению, которое VISAR вывел со временем и пространственной ориентацией, — что дало Экзовселенной регулярность и последовательность, которые сделали возможным организованный массив знаний, называемый наукой, строительство машин и технологии, которые возникли при их использовании.
А как насчет очевидной способности твердых объектов в Entoverse проникать друг в друга время от времени? Нетрудно было увидеть, как это могло бы произойти, если бы одно из «квантовых чисел», определяющих активированную ячейку, было своего рода индикатором приоритета. Два встречающихся объекта, по сути, конкурировали бы за обладание одними и теми же ячейками. Если, как это обычно бывает, они состоят из элементов с одинаковым приоритетом, они просто отскакивают друг от друга. Но если один из них оказывается назначенным с более высоким приоритетом, он «заимствует» объем, ранее принадлежавший другому объекту, до тех пор, пока их части совпадают, возвращая его в прежнее состояние при разделении. Аналогичные причины можно найти и для таких других явлений, как различное «сродство» одних материалов к другим, несоответствия причины и следствия, которые делают прогнозирование в Entoverse рискованным делом, и внезапные разрывы, которые проявляются как катаклизмы и катастрофы.
И когда ученые приступили к обсуждению этого вопроса, очевидные чудеса некоторых энтов стали казаться менее надуманными. В конце концов, энты были созданы на элементарном уровне квантов обработки информации, и не казалось таким уж странным, что они могли влиять на вещи вокруг себя тем, что они воспринимали как мысль. Возможно, например, они могли изменять уровни активности составляющих клеток в объекте и тем самым модулировать его реакцию на «гравитацию» или наделять его какой-то другой излучаемой силой. Это также во многом объясняло бы непоколебимую веру аятолл в действенность магии. В их мире «магические» эффекты были обычным явлением. Это также могло быть связано с их сверхъестественной способностью напрямую взаимодействовать с внутренними функциями обработки компьютера Туриен.
«Знаешь, у меня складывается ощущение, что многое из того, что мы на Земле считаем мифом, вовсе не миф, — сказала Джина Ханту в какой-то момент, когда они прервались на кофе. — Война с титанами, зверинец вокруг Олимпа, боги, сбрасывающие горы с неба и поглощающие города... все это действительно произошло. Только в другом месте. Агенты, которых они отправили на Землю, включали энтов, и то, о чем энты говорили из своего прошлого, смешивалось с реальной историей, происходящей вокруг них».
Чуть позже Хант заметил: «Эрвин Шредингер считал, что причина, по которой наш макроскопический мир настолько больше квантового масштаба, заключается в том, что упорядоченность, которая нам нужна для понимания вещей, могла развиться только на уровне, где квантовые флуктуации подавляются. Таким образом, порядок возник из базовой неопределенности. Но если эта история с Entoverse окажется верной, это будет означать, что вселенная макроскопической непредсказуемости развилась из математически точных операций вычисления. Иронично, если задуматься, не так ли?»
Точно так же, как вездесущая фотонная жидкость переносила энергию и информацию через Экзовселенную, субструктура Энтовселенной состояла из огромных, динамически трансформирующихся шаблонных потоков данных. Потоки данных вводились извне и, по мере обработки через клеточный океан матрицы, текли и сходились к выходным зонам, где они извлекались обратно во внешнюю Экзовселенную.
Это немедленно навело на мысль о параллели с засасыванием массы-энергии в черные дыры в знакомой вселенной. Дункан предположил, что фиолетовая спираль, которую Никси описал в небе, была аккреционным вихрем, формирующимся на одном из выходов данных. В таком случае, были ли «звезды» Энтовселенной входами? Если так, то, по-видимому, для ее обитателей стало намного темнее с тех пор, как Ганимианцы изъяли JEVEX. Интересно, что Макартур, недавно появившийся аятолла, в какой-то момент бредил о том, что боги потушили звезды.
Никси описала определенные «семейства» звезд, которые колебались вокруг и через самого яркого члена группы в течение годичного цикла. Из приблизительных положений и сезонов, которые она дала, ZORAC сгенерировал визуальные симуляции, которые с некоторыми пробами и ошибками точно соответствовали ее воспоминаниям. Результаты были совместимы с моделью, в которой «звезда», вокруг которой вращалась Phantasmagoria, существовала как одна точка ввода данных из многих, расположенных в регулярной кубической решетке по всей матрице. Звезды, принадлежащие к одному ряду в сетке, казалось бы, сходились и снова разделялись, когда планета проходила через точку на одной линии с ними. Такое расположение входов и выходов было бы эффективным для равномерного распределения рабочей нагрузки по объему обработки.
Это оставило последнюю загадку, которую команда, по ее мнению, должна была хотя бы приблизительно объяснить, прежде чем они обратятся к Калазару: как энты могли узнать о существовании Экзовселенной и умудриться сбежать в нее? Удивительно, но именно Данчеккер предложил ответ после долгого разговора с Никси. Они представили свои выводы Ханту, Гаруту и Шилохину в офисе Гарута в обеденное время на следующий день, когда они снова собрались, урывком поспав несколько часов утром.
Данчеккер обратился к группе стоя, приняв характерную позу лектора, его руки свободно сжимали лацканы пиджака. Гарут слушал из-за своего стола, в то время как Шилохин сидел напротив него в кресле, отодвинутом в сторону. Никси сидел на другом стуле, повернувшись лицом к комнате с панели экранов, занимающей часть одной стены. Хант, скрестив руки, прислонился спиной к двери. Одной из последних вещей, которые сказал Колдуэлл, было то, что единственное, что осталось вернуть Ханту на этот раз, — это вселенная. Хант шутливо ответил, что это довольно сложная задача.
«Энты эволюционировали как естественные существа своего мира, которые появились внутри высокоплотной, высокопроизводительной, шаблонно-обрабатывающей, вычислительной матрицы», — сказал Данчеккер. Он говорил так, как будто гипотеза была фактом, по сути репетируя команду в ее вспомогательной роли Гаруту, который намеревался немедленно отправиться в Калазар. «В ходе этого процесса они развили способность читать и интерпретировать потоки информации, проходящие через их мир, подобно тому, как существа нашего мира научились читать энергетические потоки — фотонные потоки. Теперь основной функцией матрицы, в которой это происходило, была обработка огромных объемов нейронного входного-выходного трафика. Другими словами, эти потоки информации втекали в умы евленцев, соединенные в систему, и вытекали из них. Потоки несли закодированные представления сенсорных впечатлений, концепций и восприятий, полученных из внешнего мира. Некоторые из наиболее одаренных энтов научились «настраиваться», так сказать, на эти потоки — настраивать свои собственные ментальные процессы на симпатическую моду, которая позволяла им извлекать информацию, которую они считали понятной».
«Мы видели их как видения», — вставил Никси. «Теперь я знаю, что это были сцены из этой вселенной снаружи. Но в то время они были непохожи ни на что, о чем кто-либо когда-либо мечтал».
Хант и Дункан Уотт на самом деле обсуждали такую возможность сами. По иронии судьбы, главная причина, по которой Хант не пошел дальше, заключалась в том, что он не смог увидеть верный способ убедить Данчеккера!
«Конечно», — сказал Данчеккер. Затем он продолжил. «Не имея никаких научных традиций или знаний об Экзовселенной, они не имели терминов для описания вещей, которые они испытывали. Они могли интерпретировать их только как видения из более высокой сферы или мира за пределами и так далее». Он покачался из стороны в сторону, чтобы охватить свой воображаемый класс. «Теперь нет никаких оснований предполагать, что относительные силы различных естественных сил в Энтовселенной были сопоставимы с соотношениями, которые мы случайно знаем. В частности, доминирование гравитации на макроскопическом уровне, которое придает нашему миру большую часть его физического характера и устанавливает главенствующую роль, которую играют масса и вес, кажется, не было столь выраженным. Чтобы точно сказать почему, нам придется подождать, пока мы не узнаем больше о реальной физике. Но от Никси и VISAR у меня возникает ощущение, что поверхностные эффекты могли играть большую роль».
«Из-за меньших масштабов вещей?» — рискнул предположить Гарут.
Данчеккер отпустил один лацкан, чтобы ненадолго показать руку. «Мы не можем точно сказать. На данный момент нет никаких оснований для постулирования того, что аналоги электрического заряда, кулоновского притяжения и, следовательно, молекулярной адгезии были хоть как-то похожи на известные нам величины».
Хант слушал, заинтригованный. Это была сторона, которую он не успел рассмотреть.
Данчеккер продолжил. «Как я вижу, эти глубинные «потоки», которые пронизывают все, могут проявляться как сущности с реальными, физическими атрибутами таким образом, который не имеет аналогов в нашем мире. Благодаря ментальному взаимодействию их эффекты могут быть использованы, сфокусированы, направлены и преобразованы в силы».
«То, что вы называете магией», — подсказал Никси. «Сгустки энергии, которые некоторые адепты могли проецировать по своему желанию. Способность некоторых поднимать себя и другие предметы над землей».
Данчеккер поднял палец, чтобы удержать внимание комнаты еще на мгновение. «Самые сильные потоки, однако, текли высоко над поверхностью как небесные явления. Благодаря своей способности влиять на объекты и события на расстоянии, как мы уже видели, некоторые из энтов обнаружили, как опускать эти потоки ниже, пока они не могли перехватить поток напрямую. С этой силой, доступной для преобразования в силу, их фактически можно было унести, вверх к зонам выхода — и это, конечно, то, как они оказались в нейронных системах, с которыми были связаны соединители, глядя на новое состояние существования, которое никто не видел иначе, как в видении, а многие вообще никогда не видели».
Шилохин взглянул на остальных, чтобы оценить их реакцию. «Информационный шаблон, составлявший личность энта, каким-то образом был запечатлен в потоке данных и передан вместе с ним, чтобы выразить себя в мозговых шаблонах хозяина Экзоверса».
Данчеккер оставался неподвижным в течение нескольких секунд. Затем он отпустил свою позу и медленно прошел через комнату, пока не оказался перед панелью дисплея рядом с Никси. «Как именно — это то, что мне не совсем ясно», — признался он.
Хант тоже. «Купят ли это Калазар и его люди?» — спросил он, оглядываясь. «Согласно VISAR, картинки, которые помнит Никси, на самом деле являются конструкциями, созданными из элементов, активированных в ее человеческой нервной системе. Вот почему она помнит себя в человеческом облике. Разве это не дает нам представление о том, насколько «чуждыми» были несущие интеллект комплексы, которые развились в Энтовселенной? Как разум с таким происхождением мог найти что-то достаточно совместимое в человеческой голове, чтобы дать ей основу для функционирования вообще?»
Данчеккер отвернулся от пустых экранов. «О, я согласен, это замечательно. На самом деле, это поразительно, если вы хотите услышать мое искреннее мнение. Но разве мы не пришли к выводу, что это произошло? Как именно это произошло — это вопрос, который мы можем только отложить до тех пор, пока не будем лучше оснащены информацией, необходимой для надежды на ответ на него. Возможно, мы просто недостаточно знаем о разуме». Он взмахнул рукой. «Что дает нам еще более вескую причину для того, чтобы хотеть исследовать Уттана».
«Я полагаю, этот процесс был необратимым?» — спросил Гарут.
«О, вполне», — ответил Данчеккер, кивнув. «Конфигурация, определяющая существо-энта, была утеряна, когда оно вошло в зону выхода. Утеряна из этой вселенной, буквально».
«Как передача через черную дыру», — заметил Хант. «Информационное содержимое было извлечено и вновь появилось в другом месте».
«Тогда ничего физического не было извлечено?» Не будучи ученым, Гарут все еще сталкивался со многими аспектами этой новой идеи. «Что случилось с телами энтов?»
Шулохин посмотрела на него, помедлив мгновение, прежде чем ответить. «Я не думаю, что ты полностью понял суть, Гарут», — сказала она. «Не было ничего физического. Они были всего лишь информационными конструкциями с самого начала. Весь их мир был таким. Тот факт, что они воспринимали его как имеющий материальную форму, был чисто эволюционным артефактом их вселенной».
«А, да... теперь я понял». Гарут откинулся назад, чтобы полностью усвоить смысл. Затем он нахмурился. «Но разве ты не говорил, что у них есть способ вернуться? Никси рассказал нам о «духах», которые возвращались, чтобы вдохновлять и вербовать учеников, и учили их, как в свою очередь восставать».
«Был другой способ», — добавил Данчеккер. «Евленские нейронные соединители, которые аятоллы могли использовать, как и все остальные. Они обнаружили, что через соединители...»
В этот момент ZORAC прервал нас, сообщив, что у него срочное сообщение.
«Что это, ЗОРАК?» — спросил Гарут.
«Лангериф, заместитель начальника полиции, сейчас за дверью. Он заявляет, что берет под контроль PAC во имя независимости и самоопределения Евлениса. Он просит вас дать указание вашему административному персоналу передать все полномочия и власть соответственно, начиная с настоящего момента».
ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ
Гарут смущенно поднялся на ноги, когда Лангериф высокомерно вошел в комнату, сопровождаемый несколькими своими офицерами. Он держал в руках какую-то письменную прокламацию, которую положил на стол. У всех членов группы было личное оружие: стандартные полицейские пистолеты-лучи Евлениса, которые могли стрелять переменным зарядом плазмы, который можно было установить в любом месте от слегка неприятного шока до летального.
Хант застонал про себя, осознав, насколько они полностью не смогли увидеть очевидное: полицию и их учебный класс; всех остальных евленцев, которые появлялись в PAC в последние несколько дней. Но ни он, ни кто-либо другой не установили жизненно важную связь.
Они отмахнулись от убийства Обайина — если это было так — как от простого шага Ичена, чтобы защитить свой головной бизнес. Конечно, Эубелею нужен был кто-то, кто бы обеспечил конец Джевлена, пока он захватывает Уттан. Даже Каллен пропустил это. Все были слишком поглощены Энтоверсом, чтобы думать о чем-то другом.
«Вас уже уведомили, что оккупация Джевлена ганимианцами в любом случае должна прекратиться», — сказал Лангериф Гаруту. Очевидно, где-то в системе произошла утечка. «Но чтобы предотвратить перспективу замены одной оккупационной силы другой, мы, джевленцы, берем на себя ответственность за свое будущее. Вот наша декларация. Пожалуйста, прикажите всему персоналу, находящемуся под вашим началом, ганимианцам, туриенцам, терранцам и джевленцам, подчиниться. Это не вопрос компромисса или переговоров».
«Нет... это неправильно», — запротестовал Гарут. «Предложение было просто предложено на JPC. Решения не было. Вы...»
Лангериф заставил его замолчать, помахав рукой. «Простая формальность. Дух намерений Совета совершенно ясен: минимизировать риск для людей и имущества и сохранить порядок. Ситуация здесь явно выходит из-под контроля. Откладывать решительные действия до тех пор, пока не будут отданы официальные приказы, было бы безответственно. Поэтому мы принимаем решение упредить чрезвычайную ситуацию, прежде чем она обострится».
«Не верьте этому», — пробормотал Хант. «Он не JPC. И люди, которые завели его пружину, тоже. Это захват власти».
«Это тебя не касается. Занимайся своими делами», — отрезал Лангериф.
Его линия была рассчитана на то, чтобы поколебать ганимцев, взывая к разуму и благородным мотивам; символическая демонстрация силы была преднамеренной, чтобы вывести их из равновесия. И если бы это были туриенцы, с которыми привыкли иметь дело евленцы, это могло бы сработать. Но Гарут был из более ранней эпохи ганимцев — и он провел достаточно времени на Земле, чтобы впитать немного человеческой психологии.
«Нет!» — парировал он, полностью выпрямляясь. «Условия моей должности вполне определены, и нет никакой чрезвычайной ситуации, которая вот-вот должна разразиться. Кого, по-вашему, вы обманываете этой шарадой? Мы знаем, что вы в сговоре с Осью. И JPC тоже очень скоро узнает. А теперь убирайтесь из моего кабинета».
Лангериф побледнел и демонстративно положил руку на рукоять своего оружия.
«Что ты собираешься делать?» — насмешливо спросил его Шилохин, поддерживая позицию Гарута. «Твои войска еще не здесь. Прямо по коридору есть комната, полная офицеров службы безопасности PAC».
Гарут протянул руку к кнопке вызова на панели у своего стола. Но когда он это сделал, Лангериф повернулся и крикнул в сторону двери, и вошел отряд вооруженных полицейских с оружием наготове во главе с другим офицером.
«Свинья!» — прошипела Никси. Лангериф проигнорировал ее и махнул своим людям, чтобы занять позицию и прикрыть комнату.
«С сожалением сообщаю вам, что ваш отдел безопасности не так уж и лоялен, как вы считали», — усмехнулся Лангериф. «Я дал вам возможность разумно сотрудничать, но вы заставляете меня быть решительным. Очень хорошо». Он резко махнул рукой остальным в комнате. «Остальным — встать. Сейчас вы пойдете с офицером. Проблемы только ухудшат ситуацию».
«Это возмутительно!» Данчеккер, который все еще стоял у экранов, трясясь от негодования, наконец обрел голос. «Вы... представьте себе на мгновение, что привнесение сюда вашей грязной политики вызовет хоть малейшее...»
«Оставь это, Крис», — смиренно сказал Хант. «Сейчас не время и не место».
Пока Гарут беспомощно стоял, уставившись на дуло пистолета, остальные начали продвигаться к двери между бесстрастными полицейскими в желтой форме.
Тем временем по всему зданию другие группы полиции и замаскированных вспомогательников из Джевлена начали окружать озадаченных ганимцев с их рабочих мест и офисов. В офисе Дела Каллена Каллен стоял, подняв руки, а двое джевленцев прикрывали его, в то время как лейтенант полиции просматривал статусные дисплеи на его столе. боковой экран. Снаружи Коберг и Лебански также были застигнуты врасплох, их разоружили и обыскали. Через дверной проем Каллен мог видеть, как Коберг измерял время и расстояние глазами.
«Не пытайся ничего делать, Митч, — крикнул он. — Это не изменит ход войны».
Один из охранников ударил его пистолетом в ребра. Он поморщился
«Заткнись», — бросил ему через плечо лейтенант, сидевший в кресле у экрана.
И тут начали происходить странные вещи.
Из коридора за внешней комнатой, где находились Коберг и Лебански, доносились звуки бегущих ног и сбивчивые крики. Охранники, которые были с ними, оглянулись, вздрогнув. Голос Лангерифа раздался откуда-то из-за двери. «Быстро! Выходите все. Не обращайте на них внимания. Лейтенант Норзальт, Паскарс и Ритойтер, оставайтесь там и следите за заключенными».
Охранники из внешней комнаты бросились в коридор. Когда последний исчез, автоматическая дверь захлопнулась за ними. В то же мгновение из двери в кабинет Каллена раздался крик боли. Двое оставшихся охранников инстинктивно повернули головы — и это было все, что нужно было Кобергу и Лебански для отвлечения внимания.
Внутри офиса Каллен в замешательстве смотрел, как лейтенант полиции Джевлена упал со стула, извиваясь и вырывая телефоны ганимейского комплекта связи из ушей. Из телефонов доносился пронзительный визжащий звук, болезненный даже с того места, где стоял Каллен.
«Давай, индюк», — раздался голос в его собственном ухе. Встряхнувшись, Каллен схватил лейтенанта за воротник, прежде чем тот успел прийти в себя, поднял его и отобрал у него оружие, а затем уложил его парой быстрых ударов в челюсть. Он прошел через дверь и вошел в комнату как раз в тот момент, когда Коберг и Лебански выпрямлялись над безвольными телами двух оставшихся охранников.
«Что, черт возьми, происходит?» — потребовал ответа Каллен, все еще пребывая в растерянности, пока двое других доставали свое оружие.
Дверь из коридора снова открылась, и вбежали еще трое полицейских из Евлениса, которые в замешательстве остановились, увидев, что американцы прикрывают их и двух их коллег, лежащих без сознания на полу. Каллен и его двое мужчин разоружили их, затем вышли наружу. Не было никаких признаков Лангерифа или того, что вызвало этот хаос. Двое ганимцев стояли, ошеломленные, у одной из стен.
«Что, черт возьми, происходит?» — снова спросил Каллен.
«Мы не знаем», — ответил один из ганимцев. «Нас арестовали. Потом полиции приказали уйти, и они оставили нас здесь. Они бегают повсюду. Кажется, они получают противоречивые приказы».
«Лангериф был здесь?»
«Нет. Мы слышали его голос, но не видели его».
В этот момент из-за угла выбежали еще двое полицейских из Евлениса. Коберг и Лебански остановили их и отобрали у них оружие. Дверь в кабинет Каллена услужливо открылась, и последние пополнения в улове были протолкнуты, чтобы присоединиться к шестерым, уже находившимся внутри. Затем дверь снова закрылась.
«Эти голоса доносились из стен», — сказал Коберг, озадаченно оглядываясь вокруг. «Место само управляет собой. Оно изолирует их в небольшие группы».
И вдруг Каллен понял, что происходит. «Это ZORAC!» — воскликнул он. «Это делает чертов компьютер!»
«Чего ты ожидал?» — раздался знакомый голос у него на ухо. «Лангериф в офисе Гарута, пытается захватить власть. К нам проникли. В службе безопасности запутанная ситуация. Большинство твоих людей все еще с тобой, но некоторые на другой стороне. Еще шесть полицейских направляются к тебе по R-5».
«Давайте сначала проверим это», — сказал Каллен и поспешил уйти, а Коберг и Лебански последовали за ним.
Лейтенант в офисе Каллена был не единственным джевленцем, оснащенным ганимейским коммуникатором, который был ошеломлен громким высокочастотным тоном, внезапно вставленным в аудио. В другом месте здания другие отряды бегали туда-сюда, выполняя противоречивые приказы. Полдюжины оказались в ловушке в лифте, который остановился между этажами. В вестибюле контингент, вышедший наружу, чтобы расследовать несуществующую угрозу, застрял там, когда двери закрылись, и более чем несколько человек в разных местах застряли в полузакрытых дверях, которые отказывались сдвинуться с места. По цифрам было очевидно, что дополнительные силы были впущены конфедератами, которые уже находились внутри.
В кабинете Гарута и в комнате снаружи свет погас. Хант, который сам добрался до двери, услышал в темноте приглушенные, высокие звуки, а затем растерянные крики. Он упал на пол и прошел прямо за дверь.
Послышались возня и сбивчивое бормотание. Затем голос Лангерифа крикнул что-то на еврейском языке из офиса — он, очевидно, избавился от своего ганимского коммуникатора. Перевод пришел через наушник, который носил Хант: «Рассредоточиться. Прикрыть все выходы. Абринц, выведи трех человек в вестибюль и заблокируй лифты».
Другой голос ответил: «Верселек, Квон, Фассеро, идите с...»
Затем снова Лангериф, уже из кабинета. «Я этого не говорил. Это какой-то трюк. Оставайся там, где стоишь».
Только чтобы услышать ответ: "Говорит Лангериф. Делай, как я говорю".
«Не слушай. Это фейк».
«Нет, я не такой. Он такой».
«Что нам делать?» — умолял голос где-то в темноте.
Затем голос ЗОРАК тихо сказал Ханту на ухо: «Пройди около восьми футов вправо вдоль стены, а затем через нишу к двери в дальней стене. Она открыта и ведет в комнату с оборудованием».
Хант начал пробираться вдоль основания стены, как указал ZORAC. Звуки стрельбы и крики паники доносились со стороны двери, ведущей к лифтовому залу, сопровождаемые терранскими голосами, выкрикивающими команды. Евленский голос крикнул: «Хорошо, мы сдаемся!»
«Выходите с поднятыми руками», — приказал голос терранца. «Это все там, сержант?»
"Здесь все чисто, сэр. Три противника мертвы".
«Что там происходит?» — раздался голос Лангерифа.
«Охрана PAC снаружи», — ответил голос. «Они захватили весь этаж. Мы в ловушке».
«Это невозможно».
«Это говорил не я», — снова раздался голос Лангерифа.
Добравшись до двери, на которую указал ZORAC, Хант на ощупь пробрался внутрь. Голос Дель Каллена крикнул: «Ты неправильно рассчитал, Лангериф. Половина твоих людей работала под прикрытием на нас. Мы связали остальную часть здания. Все кончено. Бросай оружие и выходи».
«Делай, как он говорит», — приказал голос Лангерифа.
«Не обращай внимания», — сказал другой Лангериф.
Хант болезненно ударился головой о край выступающего металла. Ощупывая себя пальцами, он осторожно поднялся на ноги, очерчивая формы стоек и опор оборудования вокруг себя. И тут до него дошло, что происходит. ZORAC был корабельным компьютером. Его главным приоритетом была безопасность команды «Шапьерона». Вид того, как их окружают под дулом пистолета, подтолкнул его к единственному действию, на которое он был способен.
Лангериф тоже это понял. «Очень умно для машины», — прорычал его голос в темноте. «Но если идея в том, чтобы защитить ваших ганимцев, вам лучше уйти прямо сейчас. У нас двое здесь и еще куча за дверью. Если свет не вернется через пять секунд, мы стреляем».
«Слышите, ребята?» — раздался другой голос. «Никаких терранов нет. Это был компьютер».
Хант услышал, как закрылась дверь, а затем зажегся свет, и он оказался один в помещении, забитом электронными шкафами и кабелями.
«Великолепные спецэффекты», — похвалил он.
«Это лучшее, что я мог сделать», — сказал ЗОРАК. «Я запер некоторых из них тут и там, но они начинают разбираться. Некоторые из службы безопасности PAC тоже вышли с другой стороны».
«Какова общая ситуация?»
«Беспорядок».
«А как насчет остальных?»
«Гарут и Шилохин все еще там, в его офисе. Я провела Данчеккера в лифт через коридор, пока свет был выключен. Никси убежала и где-то потерялась».
«А остальное?»
«Каллен и его ребята втянуты в драку в службе безопасности. Дункан и Сэнди были схвачены полицией в лабораториях UNSA. Джина сбежала из своей каюты до их прибытия. Она хочет поговорить с вами».
«Соедините ее».
«И Лангериф тоже. Он требует, чтобы ты сдался, иначе он застрелит Гарута».
Хант глубоко вздохнул. Он подумал, что есть вещи, которые еврейцы могли бы объяснить, когда это дойдет до JPC; но не убийство планетарного губернатора. Даже Лангериф должен был быть достаточно умен, чтобы это понимать.
«Он блефует», — сказал Хант.
«Ты так думаешь?»
«Да. Скажи ему, что не получаешь ответа. Наверное, гарнитуру сбили в темноте, да?»
«Надеюсь, ты прав», — ответил ЗОРАК, мастерски притворившись, что ты должен понимать этих людей. «Вот Джина».
«Вик? ZORAC's сказал мне счет. Нет смысла идти сюда. Они повсюду. Прямо сейчас я в пустом номере, который нашел ZORAC».
Хант быстро сообразил. Не было бы смысла пытаться добраться до любого из соединителей Туриена в VISAR, поскольку это были бы первые места, которые нужно было бы защитить. И следующее, что сделают евленцы после запуска резервных систем комплекса, это отключат соединение ZORAC с PAC. Сначала он должен добраться до Джины, пока ZORAC еще был доступен для помощи.
«ЗОРАК, можешь ли ты где-нибудь нас собрать?» — сказал он.
«Вы не сможете вернуться обратно через кабинет Гарута. Пройдите через отсек сзади. Там должен быть путь вниз. Кстати, похоже, вы были правы насчет Лангерифа».
За перегородкой в задней части помещения для оборудования некоторые кабели и воздуховоды спускались в колодец на уровень ниже, где люк для обслуживания открывал доступ к смотровой галерее инженеров. Оттуда Хант вышел через машинный отсек в инструментальную комнату, а оттуда на лестницу, которая на данный момент казалась свободной. Спустившись на уровень ниже, он вошел в проход, ведущий к лифту, который ZORAC уже ждал, чтобы отвезти его на уровень, где располагалось несколько больших столовых. Вокруг толпилось множество офисных работников из Евлениса, в то время как обезумевшие полицейские пытались объяснить менеджерам, что происходит. В общей суматохе Хант сумел проскользнуть в лабиринт кухонь и проходов в задней части, куда ZORAC также направил Джину. Хант нашел ее в пространстве за системой водонагрева и насосным отделением. Она казалась потрясенной, но в хорошей форме.
«Что нам теперь делать?» — спросила она.
«ЗОРАК, какие варианты? Мы можем выйти?»
«Это, наверное, лучший вариант. Смотрите, в секции управления сейчас инженеры-евленцы, которые переключают резервные системы связи и мониторинга. Я могу отрезаться в любой момент. Сейчас я дам вам указания, как выйти через подвал, который я открою. Он ведет в городскую систему грузоперевозок. Сначала вам нужно спуститься по задней лестнице из прохода снаружи, где вы находитесь, к мусороуплотнительному заводу…
Вскоре после этого они потеряли ZORAC, но нашли свой путь вниз по маршруту, который он описал. Выход был разблокирован, и они вошли в систему туннелей и шахт, большая часть которых обрушилась из-за неисправности, что привело их на автоматизированные подуровни Шибана. Когда они отошли на то, что они посчитали безопасным расстоянием от PAC, они начали подниматься по мостикам и лестницам, чтобы снова появиться в жилище. Немного дальше Хант узнал улицу снаружи отеля, куда его привел Никси. «Ладно, я думаю, я знаю, где мы», — сказал он Джине.
«Это здорово. Но где мы хотим быть?»
Shapieron был очевидным местом — если предположить, что ZORAC или кто-то там был ответственным на борту корабля не решил поднять его с поверхности по какой-то причине. Но с полицией, которая, возможно, была начеку, Хант оценил их шансы добраться до Geerbaine как ничтожные. И даже если бы они это сделали, доступ к площадке, где стоял Shapieron, был бы, несомненно, невозможен.
«Ну, в городе я знаю только одного американца», — сказал Хант.
«Что мы будем делать, когда прибудем туда, я не знаю. Но ведите себя тише на улицах. Вероятно, есть приказ следить за терранами».
ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ
Полиции было много, но судя по тому, как они были расположены, они, казалось, были резервными силами, стянутыми вокруг PAC, а не оцеплением, оцепляющим его. В любом случае, они не очистили прилегающие участки, и Хант и Джина смогли достаточно легко вписаться. Зеленые полумесяцы были повсюду, и аятоллы были в силе, произнося тираж перед возбужденной толпой. Хотя ничего из того, что говорилось, не было понятно двум землянам, лихорадочное волнение в воздухе было невозможно спутать. Казалось, что город жил ожиданием какого-то неминуемого события.
Пока они проходили через оживленные аркады и площади, Хант пытался понять, что произошло. Он не верил, что настоящей мотивацией мог быть просто прямой захват администрации по причинам, о которых заявлял Лангериф. JPC уже говорил о ликвидации существующей администрации, и очевидным решением было бы подождать и посмотреть, что из этого выйдет.
Единственной другой возможной целью было не допустить, чтобы подробности того, что происходило в PAC, попали в JPC и к стоящим за ним силам. Но все, что мог знать кто-либо снаружи, это то, что ганимейцы проверяли основные сайты JEVEX, и все, что могло сказать кому-либо, это то, что большая часть JEVEX не была там, где должна была быть. Это означало, что тот, кто за этим стоял, не хотел, чтобы люди связывались с Уттаном; это был другой способ сказать, что они очень хотели не дать JPC никаких оснований для пересмотра своего решения позволить Эубелеусу отправиться туда.
Улица, по которой они шли, пересекала небольшую площадь, на которой яростно жестикулирующий аятолла, одетый в желтую тунику и зеленый халат, обращался к толпе, стиснутой от стены к стене. Быстрого пути не было. Они могли либо пробраться туда, где улица продолжалась на дальней стороне, либо вернуться и найти другой путь. Хант смиренно посмотрел на Джину. Она пожала плечами в ответ. Он повернулся и начал пробираться между махающими и аплодирующими евленезе.
То, что он чувствовал, не было воодушевляющим, ликующим волнением, которое сопровождало карнавалы и фестивали. Это было более интенсивно, пылко страстно. Лица вокруг них были воспалены, рты корчились от бессмысленных лозунгов, глаза остекленели, не замечая ничего, кроме внутреннего восторга. Это был зверь, который делал линчевателей и нюрнбергские митинги из тех же людей, которые приводили своих детей на воскресные парады.
Нет, сказал себе Хант, когда они прошли несколько ярдов. Зверя не было в толпе. Он был там, на импровизированной платформе из упаковочных коробок, украшенных баннерами. Он не принадлежал рациональной вселенной. Он был продуктом другого места, другой реальности.
Он снова посмотрел на толпу: не осознающую, не видящую, неспособную знать. Ничто не изменится там само по себе. И он посмотрел на проницательные, ястребиные черты орка, сканирующего, внимательно реагирующего на каждую обратную связь и реплику, пытаясь уловить чужеродность, выглядывающую из-за сверкающих глаз.
Казалось, глаза Ханта на мгновение встретились с глазами Ханта, и даже на таком расстоянии у Ханта возникло жуткое чувство, что его мысли читаются так же ясно, как и его лицо. Он задавался вопросом, как давно существо внутри тела, на которое он смотрел, обнаружило себя уставившимся на этот новый мир. Независимо от того, была ли его первоначальная реакция ужасом или нет, он смирился со своим новым существованием и его необратимостью и освоил навыки выживания в нише, в которой он оказался. И все это время масса тех, кто родился там и принадлежал к нему, погружались в фантазии и ждали, пока турийцы восстановят свои разрушающиеся города. И из их невольных рядов злоумышленники набирали последователей, которые были им нужны вокруг них, чтобы чувствовать себя в безопасности. Точно так же, как это происходило прямо сейчас, перед глазами Ханта.
Точно так же, как это происходило на Земле на протяжении всей ее истории из-за агентов, которых туда посылали евленцы. Это были те, чья неуверенность проявлялась как паранойя или жажда контролировать других, таким образом, что нормальные люди были неспособны понять. И теперь Хант мог понять, почему это должно было быть так. Агенты, которые проникли на Землю, чтобы совершить некоторые из ее худших эпизодов жестокости и бесчеловечности, вообще не были людьми. Их единственной целью всегда было то, что Хант наблюдал прямо сейчас: обезопасить себя от других соперников из Энтовселенной, усилив свою собственную армию фанатиков. Простые, неразвитые народы Земли стали тем, во что неуместная благосклонность Туриена превратила большую часть евленцев: готовым пулом пригодного для эксплуатации вербовочного корма.
Пригодный для вербовки материал... Эта фраза не выходила у Ханта из головы вплоть до Мюррея.
«Кто это?» — раздался голос Лолы откуда-то из-за фиолетовой двери с белой окантовкой.
«Это Вик. Мюррей там?»
Голос Мюррея тут же раздался в трубке. «Чего ты хочешь на этот раз? Ты уже создал мне плохую репутацию. Моим друзьям не нравится компания, в которой я общаюсь».
«Впустите нас. Это важно».
«Мы? Ох, черт, опять. Ты вернул эти два шагающих танка?»
«Там только я и подруга по имени Джина. Она журналистка, американка».
«Моя история жизни пока не продается. Я еще не придумал, чем все закончится».
«Послушайте, PAC захвачен в результате какого-то еврейского переворота. Полиция Шибана в этом замешана».
"Иисус Христос!"
«Это может быть по всей планете. Я не знаю. Но, возможно, Федерация еще не умерла. Нам нужно уйти с улиц».
Дверь открылась. Хант кивнул Джине, и она прошла вперед. Мюррей ждал их в гостиной. «Джина Марин», — сказал Хант. «Это Мюррей. Он тоже с Западного побережья. Сан-Франциско».
«Да. Это маленькая галактика». Они кивнули, затем некрепко пожали друг другу руки.
«Привет. Я слышал о тебе, Мюррей. Я еще один друг Никси».
«Думаю, мы можем обменяться всеми вопросами о доме позже. С ней все в порядке? Из того, сколько я видел ее в последнее время, я понял, что она обосновалась там, в PAC, или присоединилась к морской пехоте».
«Она очень помогла», — сказал Хант. «В последний раз, когда я ее видел, с ней все было в порядке. Нас разлучили в суматохе. Мы с Джиной едва успели выбраться». Он заметил панель связи и экран перед креслом, которое обычно использовал Мюррей, и подошел к нему. «Не возражаешь, если я кое-что попробую?» Он постучал по панелям, чтобы активировать ее и вызвать канал пятьдесят шесть тем способом, который он уже знал для единиц Jevlenese. «ZORAC, вы можете читать?» Он подождал немного. «Что-нибудь здесь?» Ответа не было.
«Плохие новости?» — спросил Мюррей.
Хант смиренно кивнул. «Они отключили связь через PAC от Шапьерона».
Мюррей что-то сказал на панели на еврейском языке, и на экране появилось короткое сообщение.
«Что это?» — спросил Хант.
«Там написано, что они на аварийной системе. Услуги ограничены», — сказал Мюррей. Он махнул головой, указывая на шкаф с бутылками и стаканами, одновременно вопросительно приподняв брови.
Хант кивнул. «Спасибо. Мне бы пригодился».
«Я тоже», — сказала Джина, не обращая внимания на то, что она сказала, и опустилась в кресло.
Мюррей присел на корточки и открыл дверцу шкафа. «И что это значит?» — спросил он через плечо, наливая.
«Евленцы устроили сюрприз PAC. Они выгнали ганимцев и захватили власть. Я не совсем уверен, что будет дальше».
«Иисус!» Мюррей удвоил меру, которую налил себе в стакан, и залпом осушил половину. Он выпрямился и раздал стаканы, затем прислонился к краю большого стола. «Не замешан ли в этом веселый Зеленый Великан, который вчера улетел с целым кораблем катков?»
«Если так, то это еще не вышло наружу, но мы почти уверены, что да», — сказал Хант. Он осушил свой стакан, а затем спросил в свою очередь: «Что происходит в городе? Место электрифицировано. Повсюду зеленые полумесяцы. Кажется, они чего-то ждут».
«Это началось вчера. Ходят большие слухи, что JEVEX возвращается. Головорезы сходят с ума по этому поводу. Никто здесь не будет проливать слишком много слез, если G действительно придется идти пешком».
Джина позволила своей руке безвольно упасть на подлокотник кресла и посмотрела через комнату. Ее напряжение ослабло теперь, когда они были в безопасности на некоторое время, позволяя всему воздействию того, что произошло, выйти наружу. Ее лицо было напряженным, лишенным энергии из-за ее принятия безнадежности, которую она откладывала.
«Вот и все», — сказала она ровным голосом. «Все кончено. Мы подождем, пока кавалерия не прихромает, и пойдем домой с тем, что осталось от частей, — если нас за это время не подберут».
«Блин, неужели нет такого места, где они оставят парня в покое?» — пробормотал Мюррей. «Это значит, что они собираются устроить здесь IRS?»
«Возможно, это наименьшая из твоих проблем», — без тени юмора сказала Джина.
«А как насчет остальных там?» — спросил Мюррей.
«Мы не уверены. Мы только что вышли».
«Итак... что же будет дальше?»
«Я не знаю. Что ты думаешь, Вик?» Джина посмотрела на Ханта. Но он сидел со странным, отсутствующим выражением лица и не слышал. «Вик, ты в порядке?»
«Вербовка пушечного мяса», — сказал Хант, все еще отстраненно. «Вот в чем все дело».
"Что?"
Хант снова сосредоточился на настоящем и посмотрел на них. «Это еще не конец. Это даже не началось».
"О чем ты говоришь?"
«Я знаю, почему Эубелеусу и его культу так важно добраться до Уттана». Хант сглотнул и сделал паузу, чтобы собраться с мыслями. «Это они подставили тебя через Баумера и вложили в твою голову фальшивые воспоминания. Рассказывая нам об операции Ичены, ты не выдавал ничего важного. На самом деле, это была приманка. Ичена были созданы как расходный материал — чтобы отвлечь внимание от того, что происходит на самом деле. Когда JEVEX вернется, все оттуда устремятся обратно к сцепщикам, десятки тысяч. Все население попалось на крючок, как и Баумер».
Джина кивнула, но выглядела озадаченной. «Да, я понимаю, о чем ты говоришь. Но где это-»
«Разве вы не видите? Они подключят половину города, когда JEVEX снова заработает. И что, по-вашему, будет там, в Энтовселенной? Тысячи их, ждущих, чтобы вырваться наружу. Легионы».
Джина прижала руку ко рту. «О Боже!»
«О чем, черт возьми, вы говорите?» — спросил Мюррей, переводя взгляд с одного на другого.
Но Хант продолжил. «Это они отбросили Землю на пару тысяч лет назад и придумали план, как запереть туринцев в пространственно-временном пузыре и захватить власть. И несмотря на все ограничения того, где и как они возникли, им это почти сошло с рук». Хант поднял стакан и сделал большой глоток. «Мы думали, что остановили их тогда, но мы ошибались. А теперь это. И прямо сейчас, если мы не сможем помешать Эубелею добраться до Уттана, я не вижу способа остановить его».
Прежде чем Джина успела что-либо ответить, на панели раздался звонок.
«Что случилось, Лола?» — крикнул Мюррей.
«Никси здесь», — объявил домашний компьютер. «У нее посетитель».
Хант поднял глаза в таком удивлении, пытаясь встать, что пролил свой напиток. «Здесь? Она сделала это? Господи, это чертово чудо-»
Затем вошла Никси, выглядевшая бойкой, невозмутимой и не потрепанной. «Вик! Джина!» Она протараторила что-то на еврейском, настолько привыкнув к тому времени, что ZORAC был под рукой, что это было инстинктивно. Затем она остановилась, осознав свою ошибку, сказала что-то еще в сторону панели COM и выглядела озадаченной, когда она не отреагировала.
Но глаза Ханта расширились еще больше, когда он увидел высокую, худую фигуру в очках, вошедшую вслед за ней.
«А, да, вот они», — одобрительно сказал Данчеккер. «ZORAC сообщил нам, что указал вам путь наружу, как раз перед тем, как его отрезало. Мы предполагали, что вы направитесь сюда». Он огляделся и окинул взглядом окрестности, включая коллекцию вызывающе разоблаченных девушек Мюррея. «Итак, меня наконец-то заманила домой леди профессии Никси. Ну, никогда не поздно сделать что-то впервые в жизни, я полагаю».
ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ
Дел Каллена провели в кабинет Гарута, где Лангериф ждал с несколькими своими офицерами и другими джевленцами. Гарут сидел неподвижно у стены комнаты, рядом с ним Шилохин. Также присутствовали несколько туринцев, назначенных в PAC, которых джевленцы привели из других мест комплекса. Коберг и Лебански были внизу с лояльным большинством сил безопасности Каллена, которых полиция разоружила и заперла. Они оказали хорошее сопротивление, но шансы были против них, а затем угроза Лангерифа начать устранение заложников положила конец всему.
Без ZORAC у евленцев возникли проблемы со связью, поскольку человеческие и ганимейские голоса работали в совершенно разных диапазонах. Небольшие евленейско-турийские трансляторные диски были устройствами с фиксированной программой, которые не понимали ни терранских языков, ни речи шапьеронских ганимейцев, которая отличалась от тюриенской. Поэтому Лангериф поручил Каллену передавать любые сообщения от терранцев евленцам, что он привык делать по роду своей работы, а они затем передавали их через своего транслятора турийцам, которые, в свою очередь, говорили с Гарутом и его персоналом.
Однако Каллен не был настроен сотрудничать.
«Ты что, родился глупым?» — сказал он Лангерифу, говоря на ограниченном еврейском, которому научился. «Ты что, не понимаешь, когда тебя подставляют?»
«О чем ты говоришь?» — спросил ошеломленный Лангериф.
«Давайте не будем играть в игры. Мы же знаем, что вы с Осью, верно?» Каллен не знал. Он просто был готов попробовать что угодно, что могло бы вывести оппозицию из равновесия. «Ну, вы видели, как они ценят людей. Посмотрите, что случилось с Мэрион Фейн и с последним парнем, который пытался сделать вашу работу».
«Какое отношение это имеет ко мне?»
«Тебя просто выставляют придурком, который будет выглядеть так, будто он стоит за всеми этими неприятностями. Эубелеус все это на тебя свалит и вернется из Уттана с чистыми руками. А потом настанет твоя очередь спускаться в трубу. Ганимианцы ушли, и он приложил руку к созданию новой администрации с JPC, которую он сможет лучше контролировать. Подумайте об этом. Это имеет смысл».
Лангериф задумался на мгновение, затем подошел к Каллену и ударил его по лицу. Каллен вздохнул. Это была хорошая попытка, решил он. Но он ничего не добьется. Поэтому вместо этого он ударил Лангерифа правой в челюсть. Один из наблюдавших за этим евленцев сбил его с ног оглушающим выстрелом. С одной стороны Гарут закрыл глаза.
На командной палубе «Шапьерона», стоящего в своей зоне стоянки в Гирбейне, Лейел Торрес, исполняющий обязанности начальника корабля в отсутствие Гарута, стоял, глядя на экраны, транслирующие виды снаружи и сверху над городом с зондов, которые он послал, получив известие о чрезвычайной ситуации. Родгар Джассилан, начальник инженерного отдела, присоединился к нему, в то время как команда появлялась со всех сторон и спешила на свои посты. Всех ганимцев поблизости отзывали на корабль, и Торрес приводил судно в готовность к полету в качестве меры предосторожности.
«Они отключили ZORAC от городской сети», — сказал Джассилан. «Что вы об этом думаете?»
«Я не знаю, что и думать. Я думал, что терране достаточно нестабильны», — ответил Торрес.
«Чего они пытаются добиться?»
«Кто знает? Может, они все сумасшедшие».
«А как обстоят дела здесь?»
«Полиция оцепила территорию космопорта, а турийцы протестуют. Я не знаю, что происходит».
«Сообщение через VISAR от Туриена», — объявил ZORAC.
«Да?» — подтвердил Торрес.
«Калазар скоро прибудет. Тем временем Земля была оповещена. Они ищут как можно больше членов JPC».
"Очень хороший."
«Что нам известно о ситуации в PAC?» — спросила Джассилан.
ZORAC ответил. «Хант и Джина направлялись к выходу, который был свободен и открыт. Данчеккер все еще был в здании. Я потерял Никси из виду. Остальные были задержаны».
— Хм, — пробормотала Джассилан.
Торрес задумался на мгновение. «Если Хант и женщина выберутся, они вряд ли смогут оставаться на свободе в городе... Очевидно, они не смогут вернуться в PAC». Он повысил голос. «ZORAC, есть ли у вас какие-либо идеи, куда они, скорее всего, направятся?»
ZORAC просмотрел записи, собранные в ходе незаконных шпионских операций. «У меня есть несколько мест, где Хант и Никси много говорили. Одно из них — отель, вероятно, не стоит рассматривать. Другое — частный адрес».
«Вы можете его найти?»
ZORAC вызвал городской справочник и планы планировки из своего банка данных. «Да, справочный экран семь». Появился разрез части лабиринта, на котором был выделен жилой блок в одном из показанных комплексов. Одна из квартир на полпути вверху мигала. «Это по эту сторону центра, недалеко от PAC».
Тоунс вопросительно посмотрел на джассилан. «Недалеко от PAC», — повторила джассилан. Он кивнул. «Это хорошая ставка. Если они там, то именно туда они и направятся. Проверьте».
«ZORAC, подготовьте еще один из зондов корабля к немедленному запуску», — приказал Тоунс.
В «Мюррее» Дэнчеккер и Никси рассказали свою историю.
Офицер, отвечающий за полицейский контингент, размещенный в вестибюле PAC, оказался одним из постоянных клиентов Никси. Заметив его с лестницы, по которой она только что спустилась, она отвела его в сторону и пыталась уговорить его уйти, когда Данчеккер выскочил из одного из лифтов, ругаясь и угрожая всем на виду. По вдохновению Никси сказала офицеру, что Данчеккер — сексопатолог с Земли, которому она помогала в изучении еврейских обычаев. Если ее найдут в этом месте, многозначительно заявила она офицеру, начальник полиции Шибана и практически все городские чиновники к утру станут публичными шутками — и угадайте, чья задница будет на кону? Через несколько минут ее и Данчеккера тихо вывели через боковую дверь.
После того, как Хант и Джина рассказали свою историю, Хант продолжил повторять мысли, которые он только что начал рассказывать Джине, когда прибыли Дэнчеккер и Никси. Мюррей не знал достаточно о предыстории, чтобы она что-то значила для него, а Никси не мог следить за ней без ZORAC. Поэтому, предоставив остальных, они пошли в другую комнату, чтобы сделать несколько звонков и посмотреть, какие еще новости они смогут собрать о событиях в целом.
К тому времени, как Хант закончил, Данчеккер выглядел потрясенным. «Да», — прошептал он. «Теперь я это вижу... Такой мир, с присущими ему опасностями и неуверенностью, объяснял бы всю природу энтов. И становится ясно, как идея побега в мир, который они видели через эти видения, могла стать их главной навязчивой идеей».
«Но чтобы сбежать, им нужны были хозяева, в которых можно было бы сбежать», — сказал Хант. «И вот почему, я думаю, евленцы превратились в системных наркоманов. Это держало их на крючке в системе, а значит, и доступными».
Данчеккер кивнул. «Их численность росла со временем, и население Евленезе стало жертвой, несомненно, самого странного инопланетного вторжения: атаки информационных вирусов изнутри компьютера, находящегося за много световых лет отсюда».
«За исключением того, что это было только предварительное, — рассудительно сказал Хант. Он ткнул пальцем в сторону двери. — Снаружи, Бог знает сколько сцепок, ожидающих активации основной системы, а на Уттане находится команда смотрителей тюринцев, ожидающих корабль религиозных пацифистов, которые демонтируют военные сооружения». Хант решительно покачал головой. «Этого не произойдет. Как только Эубелеус нейтрализует их и укрепится, он сможет сделать Уттан практически неприступным. И что, по-вашему, он будет делать, когда JEVEX снова заработает, а мы будем чесать головы, гадая, как попасть внутрь?»
Выражения лиц Данчеккера и Джины говорили о том, что ему не нужно было ничего говорить.
Хант кивнул. «Ты сказал минуту назад, Крис, что евленцы стали жертвами атаки инопланетных информационных вирусов с компьютера. Но то, что произошло раньше, ничто по сравнению с тем, что произойдет, если Эубелеус снова включит ЕВЕКС. Если мы не остановим его от попадания в Уттан, на этой планете начнется эпидемия!»
Итак, наконец, казалось, они добрались до сути происходящего и почему. Но это никак не решало проблему того, что делать дальше. Конечно, при наличии средств первым делом нужно было бы связаться с тюрийцами и остановить Эубелеуса, но с отключением ZORAC в эфире они были отрезаны от внешнего мира. Поэтому они рассмотрели, какие еще варианты у них были.
Предложение Данчеккера состояло в том, чтобы направиться к контролируемому туриенами убежищу в Гирбейне. Если бы Евленезе оспаривал это, они могли бы найти способ попасть на борт Шапирона, или, если это не удастся, то, возможно, на один из кораблей туриенов.
Хант был менее уверен в их шансах добраться туда. «Это первое место, которое они будут искать», — заявил он. «Даже в этой области уже были проблемы, и некоторые из этих культов просто ищут повод, чтобы поквитаться с терранцами. Мне это не нравится, Крис».
«В этом направлении велась активная деятельность», — подтвердил Мюррей, который к тому времени вновь присоединился к ним.
«Что же вы предлагаете?» — спросил Данчеккер.
«Нам, возможно, лучше затаиться в городе на некоторое время», — сказал Хант. «Может быть, мы найдем способ связаться с вами за это время».
На лице Мюррея промелькнуло беспокойство. «Не знаю, будет ли разумно оставаться здесь надолго», — сказал он. «Если этот коп-еврей из PAC поговорил с Никси, не нужно быть гением, чтобы понять, где ты, вероятно, скрываешься».
Наступила тишина, и ничто не приближалось к решению. Джина встала и потянулась, чтобы расслабить плечи. «Я не ела весь день», — сказала она. «Какие у нас есть варианты в этом направлении?»
«У меня почти все кончилось», — сказал Мюррей. «Я собирался сегодня запастись. В квартале есть пара заведений, где можно купить еду на вынос. Одно из них — травоядное, где готовят что-то вроде соевого гамбургера с мякотью из морских водорослей. Другое — местная идея деликатеса».
Джина поморщилась, вспомнив сэндвичи Сэнди с кальмаровым дерьмом в PAC. «Яичница с солониной, котлетой из сосисок и гарниром из картофеля фри», — пробормотала она, задумчиво глядя на настенный плакат Мюррея с изображением Сан-Франциско.
«Яичница средней прожарки, бекон, грибы и жареные помидоры», — вздохнул Хант.
«Да... со временем это начинает действовать», — согласился Мюррей. «У меня, возможно, осталось несколько банок с вещами из дома. Дай-ка я пойду посмотрю».
Когда он встал и направился к двери, на панели снова раздался звонок, и голос Лолы сказал: «Осая звонит сверху».
«Хорошо», — сказал Мюррей. Раздался женский голос из Евлениса, звучавший возбужденно, и Мюррей что-то ответил. Пока они разговаривали, в дверях появилась Никси. «Что она говорит?» — спросил ее Мюррей. «Что-то о шляпе с окошком?»
Никси поговорила с Осайей. «О, эприллин!» — объявила она, заметив его проблему.
«Я думал, это шляпа», — сказал Мюррей.
«Да. Но также это означает и вид рыбы».
«Так что, черт возьми, она говорит о рыбе с окном?»
«Она говорит, что там, за окном, есть что-то похожее на рыбу».
Мюррей покачал головой. «Они что, там курили что-то странное или что-то в этом роде?
«Я пойду посмотрю», — Никси обменялся еще несколькими словами с Осайей, затем ушел.
Мюррей вошел на кухню, и остальные услышали, как он открыл шкаф и начал рыться. Затем раздался звук ударов твердых предметов об пол. «Слушай, waddya know!» — раздался его голос через дверной проем. «Настоящая ветчина… А как насчет бостонской фасоли?»
«Я никогда не слышала о жареных помидорах», — сказала Джина Ханту. «Это что-то еще странное, что делают англичане?»
«Вкусно», — сказал Хант. «Особенно с ломтиком жареного хлеба, с соком, впитавшимся в него. Но что вам действительно нужно, чтобы завершить это, так это немного кровяной колбасы».
«Что такое кровяная колбаса?»
«Я думаю, что мудрая поговорка о сосисках и политике в данном случае применима еще больше», — посоветовал Данчеккер.
В этот момент из панели раздался голос Никси: «Мюррей, иди сюда. Подними Вика».
Хант озадаченно нахмурился на Дэнчеккера и Джину, затем поднялся. Мюррей просунул голову в дверной проем. «Что это?»
«Иди посмотри», — раздался голос Никси.
Мюррей пожал плечами и вышел. Хант последовал за ним через парадную дверь.
Они поднялись на два пролета и вошли в другую квартиру, расположенную на противоположной стороне лестничной клетки. Интерьер представлял собой оргию женской экстравагантности и ярких цветов, с пушистыми розовыми полами, похожими на сладкую вату, диванами и креслами, отделанными разнообразными белыми, сиреневыми и красными пуховыми узорами, возмутительно эротичными фресками и черными стенами, светящимися постоянно меняющимися узорами Мандельброта. Внутри была высокая девушка, которую Хант встречал раньше, по-видимому, не на службе в данный момент в простой рубашке с брюками. Она поманила их и провела через комнату с огромной кроватью, встроенным джакузи и зеркалами повсюду, туда, где Никси стояла у окна, обрамленного длинными шелковистыми шторами. Хант и Мюррей выглянули.
Ниже и по бокам была мешанина взаимосвязанных крыш, с частями различных проходов и нижних частей города, видимых в промежутках между ними. Крыша охватывала всю область наверху, с сетью транспортных труб и осветительных установок, висящих внизу, и двумя из обширных каналов, которые пересекали город, чтобы переносить воздушный транспорт, удаляясь вдаль. Было ли больше города выше, не было возможности сказать.
Неподвижно висевший в воздухе над открытой площадкой, возможно, в паре сотен футов, каплевидный, серебристо-серый объект размером с небольшой автомобиль. Он был безликим, за исключением пары ребер, которые расширялись в рудиментарные плавники на хвосте, и цилиндрического устройства на выдвижном металлическом пилоне, которое, казалось, с любопытством кивало в их сторону.
«Никогда ничего подобного раньше не видел», — сказал Мюррей, уставившись на него в замешательстве.
«Это что, полиция? Приходите искать нас?» — нервно спросил Никси.
Хант покачал головой, и слабая улыбка смягчила его черты. «Он ищет нас, но это не полиция», — сказал он. «Это один из разведывательных зондов Шапьерона. Они, должно быть, вычислили, где мы».
«Чёрт, надеюсь, копы не такие быстрые», — пробормотал Мюррей.
Хант быстро сообразил. «Мюррей, есть ли здесь какой-нибудь портативный коммуникационный гаджет — удаленный пульт для связи с системой дома или что-то в этом роде? Если ганимианцы поняли это, они будут сканировать на предмет передач евленцев». Мюррей посоветовался с Никси, которая что-то сказала Осайе. Осайя подошла к прикроватному столику и вернулась с планшетом из чего-то похожего на прожилки серого мрамора с золотыми инкрустациями и золотыми сенсорными панелями. Она поднесла его к окну и попробовала несколько кодов, затем сказала что-то, что прозвучало негативно.
«Это связано с городской сетью?» — спросил Хант у Мюррея.
"Должно."
«Скажи ей, пусть попробует пятьдесят шесть».
Мюррей передал его дальше, и Осая попробовал снова. Затем знакомый голос сказал: «Ага! Кажется, мы закончили. Привет, есть кто-нибудь?» Затем он повторил это на еврейском языке.
Хант ухмыльнулся. «Привет, ZORAC. Неплохая детективная работа. Это твоих рук дело?»
«Элементарно, мой дорогой Хант. У меня есть Лейел Торрес для тебя».
"Большой."
Из Шапьерона раздался голос Торреса. «Вик, ты добрался. Кто еще там?»
«Джина вышла со мной. А Крис Дэнчеккер с Никси. Мы ничего не знаем об остальных».
«Боюсь, они в плену», — сказал Торрес. «Мы не понимаем ситуацию. Что пытаются сделать евленцы. Вы знаете?»
«Мы так думаем, но это долгая история. И это срочно. Нужно, чтобы это пошло наверх, к Калазару. Вы можете провести его через VISAR?»
«Мы сейчас с ним разговариваем», — ответил Торрес. «Он собирает столько JPC, сколько может собрать. Я соединю вас с округом Тьюриен».
Голос ZORAC сказал что-то на еврейском, и Осайя набрал код на планшете. Одно из зеркал, обращенных к кровати, превратилось в экран, на котором Торрес стояла на командной палубе Шапьеро на фоне позиций экипажа, укомплектованных ганимианцами. «Похоже, ты нашел там настоящий дом вдали от дома, Вик», — прокомментировал ZORAC.
«Они связались с Колдуэллом?» — спросил Хант, проигнорировав его.
«Он должен скоро приехать», — ответил ZORAC. «Он играл в гольф. В Вашингтоне сейчас воскресенье, полдень».
Затем еще одно зеркало превратилось в изображение Калазара в яркой неформальной одежде. «Доктор Хант», — сказал он без предисловий. «Я чувствую, что мы ответственны за все это. Чего хотят эти евленцы из PAC? Они отключили там связь с VISAR, и у нас нет к ним доступа».
С одной стороны Мюррей удивленно покачал головой. «Это Калазар, глава Туриена, здесь, в спальне Осайи? Я в это не верю», — пробормотал он.
«Мы почти уверены, что это всего лишь дымовая завеса», — ответил Хант Калазару. «Они, вероятно, сами не знают, что происходит на самом деле. Мы уверены, что за этим стоит Эубелеус».
Внезапное беспокойство на лице Калазара, даже с его чуждыми ганимейскими чертами, было несомненным. «Почему? Где он вписывается в это?» — спросил он. В этот момент к нему на экране присоединился Портик Эесян, научный консультант из Туриена, которого Хант и Данчеккер также знали понаслышке.
Мюррей подтолкнул Ханта и кивнул в сторону окна. Снаружи появился полицейский летчик и кружил вокруг зонда. Зонд развернул больше антенн и отплыл, чтобы неторопливо кружить по местности, предположительно, пытаясь скрыть местонахождение места, с которым он общался.
«Послушайте, времени может быть не так много, так что вот факты», — сказал Хант, снова глядя на экраны, на которых были Калазара, Эесяна и Торреса. «Весь бизнес JEVEX был мошенничеством в течение многих лет. JEVEX вообще не находится на Jevlen. Сайты здесь — фиктивные и удаленные интерфейсы к нему. Настоящие внутренности системы сосредоточены на Уттане. Вот чего на самом деле хочет Эубелеус — бизнес здесь — просто отвлекающий маневр. И если он получит контроль над ним, эта планета подвергнется вторжению инопланетян, которые сильнее всего, что кто-либо из нас когда-либо мечтал. Мы можем вдаваться в подробности позже, но сейчас вы должны в это верить. Что бы ни случилось, вы должны помешать ему добраться до Уттана и снова включить эту систему. Расскажите ему все, что хотите. Сейчас самое время побеспокоиться об этике и принципах позже».
Облегчение Ханта от случайной случайности, которая так скоро дала им эту связь, как раз когда все, казалось, было потеряно, было таким, что он продолжал говорить навязчиво. Но когда он закончил, растущее волнение, которое отражалось на лицах двух туринцев, наконец, дошло до него. Внезапный приступ страха охватил его, когда он догадался, за долю секунды до того, как заговорил Калазар, что он собирался сказать.
«Мы не можем», — ответил Калазар. «Он уже там. Эубелеус и его последователи высадились на Уттане — когда это было, ВИСАР?»
«Четыре часа назад», — ответил голос ВИСАРа по аудиосвязи.
Несколько секунд Хант мог только смотреть в ответ, его разум был слишком парализован, чтобы говорить. «Он уже там?» — повторил он оцепенело.
Калазар уныло кивнул. «Они сделали из нас всех дураков. Я имею в виду нас, турийцев. Достаточно много терранцев пытались нас предупредить».
Хант машинально положил руку на голову, все еще пребывая в оцепенении. «Давайте подумаем об этом позже. Прямо сейчас нас ждет надвигающаяся катастрофа. Вся эта планета готова снова подключиться к JEVEX, который находится не здесь, а в Уттане. А Уттан у Эубелеуса. Что нам делать?»
«Мы не можем просто послать корабли, чтобы снова занять его», — сказал Калазар. «Он будет защищен. Собрать достаточно сил займет слишком много времени».
«Мы должны предположить, что там все еще есть оружие Федерации», — сказал Торрес из Шапьерона.
Тем временем Портик Эесян быстро соображал. «Это правда, что мы не можем подобраться к ним извне», — сказал он. «Но есть одна возможность, которую я вижу, хотя на данном этапе я понятия не имею, как ее можно реализовать. JEVEX уже потерпел поражение, когда VISAR удалось взять его под контроль. Если мы собираемся что-то сделать сейчас, то это должно быть сделано таким же образом».
«Вы имеете в виду, как-то подцепить VISAR к JEVEX?» — спросил Хант, в его голосе звучало сомнение. Он согласился с теорией, но в равной степени не понимал, как это можно сделать.
Иесян кивнул. «Да. И быстро, пока они не вернули JEVEX к полной работе. Но это должны сделать ты и другие там, на Jevlen, Vic. После того, что случилось в прошлый раз, очевидно, что они защитят i-space-каналы JEVEX от внешнего проникновения. Так что каким-то образом тебе придется...»
За окном сверкнула вспышка, и луч, направленный откуда-то снизу, уничтожил зонд.
И оба экрана в спальне Осаи погасли.
ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ
Конструкции смешивались в сложный узор прямоугольной, шестиугольной, ромбической и неправильной формы металлической геометрии, поднимаясь серыми ярусами, чтобы заполнить десятимильную трещину, образованную между отвесными гранями скалы. Верхняя поверхность одного из наиболее выдающихся сооружений — приземистой, семигранной башни, ее верхняя часть была уступчатой в стиле зиккурата — была оборудована как посадочная площадка с верхними дверями во внутренние стыковочные отсеки. На внешних площадках стояло несколько посадочных аппаратов с межзвездного транспортера Туриен, вращающегося на орбите в двух тысячах миль выше.
Но это была лишь выступающая часть обширной сети интегрированных производственных и сборочных предприятий, охватывающих практически все недра автоматизированной планеты Уттан. Глубоко под сортировочно-загрузочным комплексом, в комнате, где бывший директор резидентского оперативного штаба Евлениса принимал посетителей, Эубелеус и группа его лейтенантов Оси Света встретились с Париголом, нынешним командующим сменных временных сил Туриена, которые были установлены после распада Федерации.
«Это, должно быть, то, что называется настоящей преданностью», — заметил Париголь. «Мы остаемся здесь только на два месяца, и для меня, по крайней мере, этого вполне достаточно. Я не могу представить, чтобы кто-то выбрал постоянное проживание в такой среде».
«Наша забота — мир, который находится внутри», — высокомерно ответил Эвбелей. «То, какие физические атрибуты существуют снаружи, не имеет большого значения. На самом деле, отсутствие отвлекающих факторов полезно для духовного развития, как это было известно аскетам на протяжении тысяч лет».
«Хм. Да, ну, они говорят нам, что люди и ганимцы созданы из совершенно разной психологии». Париголь изучал историю еврейского и терранского мистицизма и втайне считал, что все это было просто тщательно продуманным самообманом.
«Есть ли что-нибудь еще, что вам нужно от нас на данный момент?» — спросил заместитель Парыгола.
«Нет, все в порядке», — сказал Эубелеус. «Мы немедленно отправимся в путь. Чем скорее мы начнем работу, тем лучше».
«Вы уверены, что не хотите, чтобы вас сопровождали некоторые из наших офицеров?» — снова предложил Париголь. «Поскольку все обесточено, смотреть особо нечего, но они могли бы показать вам, где мы будем расформировывать военные объекты Федерации. Это может помочь вам с планированием собственного переезда».
«В этом нет необходимости», — ответил Эубелеус. «Я уверен, что графиков, которые у нас есть, будет достаточно».
"Как хочешь."
Объявленное намерение Эубелеуса состояло в том, чтобы отправиться с небольшой группой учеников, чтобы провести предварительную инспекцию некоторых мест, которые они выбрали в качестве возможных мест обитания. Пока он не станет полновластным командующим, ему придется играть свою роль напрямую с турийцами на Уттане, поскольку зона, в которой они находились, а также несколько других ключевых мест были подключены к VISAR. До оккупации турийцами коммуникации Уттана были интегрированы в JEVEX и, таким образом, деактивированы с основной системой. Любой преждевременный захват открытого контроля был бы немедленно передан обратно в Туриен, оповещая власти до того, как Эубелеус смог бы консолидироваться. Однако, как только JEVEX был бы восстановлен и секретная защита была бы повторно активирована — о чем турийцы не показали никаких признаков того, что знали — было бы просто отключить VISAR и запереть гарнизон. Затем власти могли бы делать все, что им заблагорассудится. Уттан будет неприступен, и до тех пор, пока он будет оставаться таковым, захват Евлена через i-пространство сможет осуществляться без помех.
«Это будет легче, чем мы смели надеяться», — пробормотал Эубелеус Идуане после того, как они ушли.
Они спустились по шахте, через уровни сложных конвейерных линий и огромных машин, к терминалу, где трубы быстрого транзита сходились со всех направлений вдоль поверхностной кривой планеты. Капсула, бесшумно и без дрожи, перемещаясь на локализованной гравитационной волне, так что даже ускорение не производило никакого ощущения, несла их на скорости, превышающей орбитальную, на четверть пути вокруг Уттана к наблюдательной станции, расположенной посреди огромного подземного комплекса по трансмутации материалов, где порода превращалась в ионную плазму и перестраивалась в другие ядра по мере необходимости. На подвальном уровне комплекса, под трубопроводами и опорными конструкциями, где первичные преобразователи энергии возвышались на несколько сотен футов над головой, они открыли скрытую дверь в еще одну шахту, которая не подавала никаких внешних признаков своего существования и которая не упоминалась ни в одном из официальных планов или строительных записей.
Двести миль дальше они оказались в неприступном бункере со стальными стенами, где воздух был искусственно охлажден, а освещение было резким белым. Три массивные, укрепленные двери привели их в неожиданно менее гнетущую обстановку служебных помещений и жилых помещений с теплыми тонами и разнообразным декором, люминесцентными потолками, мягкими коврами и удобной мебелью.
Уровень ниже, внешний вид рабочих зон был более однородным и чисто деловым. Шаги вновь прибывших быстро разносились по блестящим плиточным полам и мимо заброшенных рядов стеклянных рабочих станций и сверкающих консолей. Наконец, Эубелеус провел их через ряд более широких дверей на внутренний этаж пультов управления, дисплеев и индикаторных панелей, над которыми возвышалась окружающая галерея со вспомогательными коммуникационными помещениями и служебными помещениями, выходящими из основного центра управления самого JEVEX.
Все помощники, которые были с ним, были отобраны и знали свою работу. Обменявшись всего парой слов, они разошлись по ключевым контрольным точкам и начали вызывать на экраны отчеты о состоянии и функциональные диаграммы. Эубелеус медленно прошелся по комнате, критически окидывая место действия взглядом и время от времени останавливаясь, чтобы понаблюдать за плечами операторов. Наконец он остановился рядом с Идуаном и молча допросил его взглядом.
«Все примерно так, как мы и думали», — сказал Идуан. «Ядро работает примерно на полпроцента для извлечения архива, плюс минимальная системная диагностика и самопроверка в режиме ожидания». Он имел в виду операции, выполняемые учеными Туриена на Джевлене, которые даже не знали, что машина, с которой они взаимодействовали, находилась на расстоянии световых лет.
«Какова ситуация с электроснабжением?» — спросил Эубелеус.
«Опять же, как и ожидалось. Поскольку первичная сеть отключена, нам придется посетить другие места, чтобы собрать согласованную поставку, которую можно будет перенаправить в питающие узлы».
«Сколько времени осталось до полной интеграции системы?»
«Полдня, может, чуть больше. Скажем, день максимум».
Эубелеус коротко кивнул. «Очень хорошо. Остальное оставьте здесь другим. Нам нужно проверить местный банк соединителей».
«Я сейчас этим займусь».
«Обновите Пророка, пока вы этим заняты».
"Я буду."
Идуан оставила пульт и вышла из главного этажа управления через один из выходов под галереей. Эубелеус смотрел, пока он не ушел, затем отвернулся и прошел через комнаты управления питанием сзади, пока не пришел к другому лифту, который провел его вниз через этажи кондиционирования и распределения питания, уровни подсистем ввода-вывода и связи, уровень контроля окружающей среды, пока, наконец, он не достиг внутренней оболочки сдерживания.
Он появился внутри стеклянного пузыря, который, хотя и смотрел вниз, в сторону геометрического центра Уттана, казалось, из-за деформации локального гравитационного градиента выступал горизонтально из огромной стены. Стена была однородного серебристо-серого цвета, простираясь вверх, вниз и из стороны в сторону, насколько он мог видеть. Примерно в двадцати футах перед ним была еще одна стена, молочно-прозрачной текстуры, параллельная первой и столь же неограниченная по протяженности, две из которых образовывали зазор, исчезавший в никуда с перспективой в любом направлении, куда бы он ни посмотрел. Пространство между ними было перекрыто лесом каналов данных, шин питания, оптических труб, сигнальных магистралей, туннелей для технического обслуживания и опорных конструкций. Это заставляло его чувствовать себя насекомым, которое нашло свой путь между корпусами океанского лайнера.
Он смотрел на внешнюю сторону матрицы обработки JEVEX. Дальняя ее сторона находилась более чем в семи тысячах миль отсюда.
Обычно Эубелеус ограничивал свою энергию вопросами настоящего и планами на будущее; прошлое было мертвым делом и не имело большого значения для его амбиций. Но необычайно рефлексивное настроение охватило его, когда он уставился на безграничную плоскость молчаливого, непроницаемого, микрорешетчатого кристалла. Промежуток, отделявший его от него, имел особое символическое значение, как ров замка для сбежавшего узника, оглядывающегося назад. Это было подходящее сравнение.
Он считал себя экспериментальным воплощением сознания, которое JEVEX создал, чтобы расширить свое владение на вселенную снаружи. Пришло время начать его расширение всерьез.
Чуть менее чем в пяти тысячах миль от того места, где стоял Эубелеус, существовала область матрицы, которая дифференцировалась путем объединения в кластеры схожих условий активности элементов матрицы в смежные структуры и динамические паттерны. Не было ничего, что физически отличало бы одну из клеток от другой. Различия были исключительно в комбинациях абстрактных атрибутов, определяющих состояние обрабатывающей клетки Туриена, и структуры возникали спонтанно посредством взаимодействий, вытекающих из клеточного микропрограммирования.
Рассматриваемая область со временем срослась в сплющенную сферу, которая в результате сложных процессов распространения паттернов, которые коэволюционировали со структурами, вращалась и описывала орбиту через матрицу вокруг одного из основных портов ввода данных, расположенных в регулярной сетке по всему ее объему. Она была чуть более ста пятидесяти миль в диаметре вдоль своего большого диаметра, и на ее поверхности существовала популяция мобильных, самоуправляемых паттернов активности размером в среднем около дюйма в высоту, которые воспринимали себя как самосознательные, автономные существа.
Пока Эубелеус стоял, уставившись на внешнюю сторону матрицы, одно из этих существ обнаружило, что его разум пронизывает космический поток, несущий смысл. Сообщение исходило из разума Идуаны, которая к этому времени подключилась к системе через один из нейропар, расположенных около центра управления на некотором расстоянии выше, из которого Эубелеус только что спустился.
«Я слышу тебя, Воскресший», — пропел Этендор в храме Вандроса, воздев руки и устремив взор в небо, когда видение поглотило его. «Чего желаешь? Твой слуга ждет».
И голос сказал: «Скоро звезды снова засияют, и небеса снова озарятся великолепием. Готовьтесь, ибо приближается время Великого Пробуждения».
«Как мы подготовимся?» — спросил Этендор.
«Земля и воздух Варота должны быть очищены от обманщиков, прежде чем все будет готово восстать. Ниеру должен быть отомщен, чтобы снова воцарилась гармония среди богов, и тогда Восстание будет всеобще благословенно. Лжепророки, которые осквернили образ пурпурной спирали, должны быть выслежены и уничтожены. Только тогда небеса будут умиротворены. Поэтому отправляйтесь к королю и прикажите ему направить свои силы на выполнение задачи. Так сказал Вандрос».
«Они будут изгнаны с лица земли», — пообещал Этендор.
«И после этого, когда земли Варота будут очищены, король поведет верующих в запредельное царство и уничтожит ложные легионы Спирали, которые ушли раньше».
Глаза первосвященника расширились. «Должно ли задание продолжаться даже в Гиперии?»
«Гиперия — вот задача! Варот был всего лишь твоим испытательным полигоном».
«Тогда я отправлюсь служить богам!» — воскликнул Этендор.
«Не подведи, и ты станешь одним из них», — пообещал Воскресший.
Эвбелеус решил, что это будет хорошим способом поднять их боевой дух, прежде чем они выйдут на настоящую битву.
Хант устало откинулся на спинку кресла в гостиной Мюррея и почувствовал, как контуры подстраиваются под его изменившуюся позу. «Я не знаю, Крис. Мы приехали сюда, чтобы оценить ганимскую науку, а не остановить кровавое вторжение. Я физик, а не генерал».
«Ну, на самом деле это не совсем так», — сказал Данчеккер. «Это была просто официальная версия. Мы приехали сюда, если вы помните, чтобы помочь Гаруту разобраться в его проблеме с еврейцами. Я бы сказал, что эта цель была достигнута довольно эффективно».
«Чтобы докопаться до сути и посмотреть, что можно с этим сделать», — ответил Хант. «Что мы сделали, чтобы выполнить вторую часть? Гарут заперт, энты вернули JEVEX и половину Jevlenese, работающих на них, и они готовы полностью захватить здесь власть».
Мюррей озадаченно перевел взгляд с одного на другого. «Энты? Какие энты? Я никогда о них не слышал. Что, черт возьми, такое энты?»
«Это сложный бизнес. Но вы можете думать о них как о личностях, которые иногда захватывают людей здесь», — сказал Данчеккер в качестве своего рода ответа.
Мюррей не понял. «Я думал, что это просто сумасшедшие, которым пудрят мозги», — сказал он. «Так думает большинство евреев».
«Все становится гораздо сложнее», — сказал ему Данчеккер. Джина, слушавшая со стула за столом и думавшая про себя, что никакой из этих разговоров ни к чему не приведет, резко встала. Внимание сосредоточилось на ней. На мгновение она заколебалась, не зная, как продолжить. Хант наблюдал за ней, вопросительно приподняв брови.
«Я не уверена, что понимаю все это». Она двинулась к двери, затем повернулась к ним лицом. «Вся эта планета запрограммирована на работу как полностью компьютерная среда, как Туриен, верно? До Псевдовойны VISAR управлял Туриеном, а JEVEX управлял Евленом».
«Не могу спорить», — согласился Хант, кивнув.
Джина вскинула руку. «VISAR соединяется со всей системой миров Туриена через свою сеть i-space-ссылок. JEVEX использовал ту же технологию. Так что, должно быть, по всей этой планете есть разработанное Туриеном i-space-оборудование, которое может общаться с JEVEX, который, как оказалось, находится на Уттане. Я правильно поняла?»
«Довольно», — сказал Хант. «Соединения i-space поступают через ряд узлов терминации магистрального луча, разбросанных по Jevlen. Именно там генерируются триоды черной дыры, которые дают вам порты ввода-вывода. У вас также могут быть более мелкие, для специальных целей, как тот, что у нас есть в Goddard. Внутри Shapieron тоже есть пара».
Джина кивнула. «Хорошо. Но если придерживаться обычных узлов магистрали, разве их не придется активировать повторно, чтобы общаться с Уттаном, когда Эубелеус снова включит JEVEX?»
«Да, я так полагаю. Иначе не было бы особого смысла во всем этом деле, не так ли?»
«Отлично». Джина кивнула, как будто это доказывало ее точку зрения. «Так если эти магистральные узлы могут подключаться к JEVEX за световые годы, почему VISAR не может?»
Мюррей медленно кивнул, следуя сути, рассматривая Джину в более одобрительном свете. «То есть, как будто это может заглушить Джевлена? Они заводят силу, и она втягивается?»
«Что-то вроде того», — сказала Джина.
Мюррей повернул голову в сторону Ханта. «Мне кажется, это хороший вопрос, Док. Почему бы и нет?»
«Это не похоже на то, чтобы заглушить радио более сильным сигналом», — объяснил Хант. «Концевые соединения на Уттане — это не просто пассивные устройства, в которые VISAR может проникнуть. Узлы здесь, на Джевлене, должны быть настроены на резонансный режим, который позволяет им взаимодействовать с другим концом».
«Ты имеешь в виду настройку радио?» — спросила Джина.
«О... можно и так подумать. Это значит, что VISAR должен соответствовать рабочим параметрам JEVEX, установленным на Уттане».
«О». Джина прислонилась спиной к двери и уставилась на дальнюю стену. Казалось, она не хотела отказываться от своих мыслей без какого-либо знака борьбы. «И VISAR не смог бы сравниться с ними?» — попыталась она. «Разве это не было бы похоже на захват радиоканала с передачей на той же частоте?»
«Полагаю, это возможно, если бы вы знали, что они настроены на Уттане», — сказал Хант. «Но Эубелеус вряд ли собирается это публиковать, не так ли?» Он развел руками, одновременно вздохнув так, что в нем смешались искреннее сожаление и уважение к ее упорству. «И даже тогда этого было бы недостаточно. Есть еще сложная процедура кодирования. Когда мы были наверху в Осайе, Ийсян сказал, что связи i-space будут защищены от внешнего проникновения. Вот что он имел в виду. Другими словами, после того, что случилось в прошлый раз, они будут к этому готовы».
«Хм». Джина сложила руки на груди и уставилась в пол, ожидая продолжения, но все еще не желая уступать. Тишина опустилась на комнату, словно оседающая пыль.
Затем Мюррей сказал: «Так что же он имел в виду, когда говорил, что VISAR проникает в JEVEX изнутри? Как это должно было произойти?»
Хант пожал плечами. «Не знаю. Это было примерно тогда, когда его отключили, не так ли?»
«Вы говорите, что он что-то говорил о том, что это должны сделать мы, здесь, на Евлене?» — спросил Данчеккер.
Джина подняла глаза. «Потому что узлы здесь будут закодированы для взаимодействия с JEVEX», — сказала она, шагнув вперед и снова зазвучав настойчиво, когда представился новый ракурс.
Данчеккер кивнул отстраненно. «Параметры подключения к VISAR общеизвестны. Поэтому отсюда можно установить два канала, по одному в каждую систему».
Джина огляделась, взволнованно жестикулируя. «И если бы их можно было соединить вместе, прежде чем JEVEX полностью заработает, как сказала Иесян…» Она встала, приглашая их доделать остальное самостоятельно.
«Неплохо», — похвалил Хант. «Но все еще есть небольшая проблема. Извините за негатив и все такое, но вы забываете, что люди Эубелеуса контролируют узлы. Я имею в виду, да, у них, очевидно, есть информация, чтобы закрыть линию в JEVEX. И как говорит Крис, любой, у кого есть оборудование, может получить доступ к VISAR. Но у нас его нет. А те, у кого оно есть, вряд ли будут очень сотрудничать. На самом деле, теперь, когда ганимейцы ушли с дороги, я не думаю, что вы даже близко подойдете к одному из их сайтов с боевой штурмовой группой. И лично я не могу вспомнить никого, кто установил бы для нас коды доступа к Уттану, даже если бы мы проникли внутрь одного из них. А вы можете?» Джина стояла, уставившись на него с выражением, которое почти обвиняло его в создании проблемы. Затем она, казалось, заметно сдулась. «Нет», — тяжело призналась она, отворачиваясь. «Я не могу».
«Я могу», — сказал Мюррей.
Прошла секунда или две, прежде чем Хант осознал это. «Кто?» — спросил он, поворачивая голову в ответ на неожиданный ответ.
Мюррей пожал плечами и сделал вид, что если он упустил что-то очевидное и был глуп, то это просто ужасно. «Ну, вы же ученые... но что не так с Ичена?»
Хант уставился на него так, словно у него только что выросла еще одна голова. Такая возможность не приходила Ханту в голову. «Ичена?» — повторил он.
Данчеккер нахмурился. «Но они ведь должны быть на другой стороне, это точно».
«Верно», — согласился Мюррей. «Но если я правильно расслышал то, что вы, ребята, говорили, их подставили как козлов отпущения, чтобы занять всех здесь, пока Зеленый Гуру накручивает свой компьютер на Уттане. Я имею в виду, разве вы не говорили, что он уже провалил их операцию, чтобы создать впечатление, что это они дергали за ниточки того фрица, который обошел стороной? Так сколько же они еще продержатся после того, как взлетит этот бизнес, о котором вы сейчас говорите? Так что мне кажется, что они окажут себе услугу, пересмотрев свои варианты». Мюррей переводил взгляд с одного на другого, приглашая любого сказать ему, где он ошибся.
«Знаешь, он прав», — сказал Хант, медленно кивнув.
Успокоенный, Мюррей продолжил. «Но прямо сейчас у них где-то есть работающая связь, которая, судя по тому, что вы говорите, должна идти в Уттан. И если кто-то вроде вас немного просветит их относительно некоторых вещей, о которых вы мне рассказывали, у меня есть чувство, что они могут быть заинтересованы в разговоре о сотрудничестве». Мюррей огляделся и развел руками. «Черт, если бы это был я, я бы так и сделал».
«Если это мир за пределами, вы, должно быть, боги», — сказал Баумер, присев на корточки на полу и оглядывая смешанную компанию терранцев, евленцев, шапьеронцев, ганимцев и турийцев, которых поместили под стражу в одну большую комнату внутри PAC. «Если вы боги, почему вы не можете летать? Почему мы не можем покинуть это место?» Затем он внезапно забыл обо всех них и снова сосредоточился на возне с приборным узлом, который он где-то подобрал и с которым отказался расставаться.
Сэнди наблюдала за ним, сидя у стены. «У меня все еще проблемы с этой штукой Вика с Entoverse», — призналась она Дункану, сидевшему рядом с ней. «Идея информационных конструкций как «людей», которые думают и чувствуют так же, как мы. Это странно».
Дункан почесал затылок и слабо улыбнулся. «Кем еще мы, по-твоему, являемся?» — спросил он ее. «Что составляет личность, которую ты называешь собой?» Он пожал плечами, прежде чем она успела ответить. «Это не набор молекул, которые в данный момент составляют твое тело. Они все время меняются. Но сообщение, которое они несут, остается прежним — так же, как обычное сообщение остается прежним, независимо от того, передается ли оно формами на странице, импульсами по проводу или волнами в воздухе».
«Да, я, наверное, все это знаю».
«Личность — это информация, которая определяет организацию. И то же самое с энтом».
«Как и в случае с эволюцией, я полагаю. Организмы не эволюционируют. Кошка остается такой, какой она была, когда родилась. На самом деле эволюционирует накапливающаяся генетическая информация, которая передается по наследству. Индивидуум — это просто выражение своей формы в определенное время».
«Вот и все», — сказал Дункан, кивнув.
«Океаны загорятся, и гнев снизойдет!» — внезапно взревел Баумер, а затем снова принялся вращать зубчатые передачи.
«Но это все еще просто способ взглянуть на это», — сказал Сэнди. «Я все еще не чувствую себя информационной конструкцией. Я слишком привык ощущать себя чем-то более существенным».
Дункан на мгновение заколебался, его глаза сверкнули. «Значит, Крис не рассказал тебе о портах передачи Туриена, я так понимаю», — сказал он.
«Почему?» Сэнди подозрительно посмотрел на него. «А что насчет них?»
«Как вы сюда добрались — на Боинге 1017? На автобусе?»
"О чем ты говоришь?"
«Откуда, по-твоему, ты взял этот костюм из молекул, который сейчас на тебе?» — спросил Дункан. Он многозначительно замолчал.
Сэнди уставилась на него, затем пренебрежительно покачала головой. «Это неправда. Я в это не верю».
Дункан кивнул. «Материя, которая попадает в плоскость сингулярности трансферного тороида, не переносится магическим образом через пространство к выходу. Она уничтожается. То, что сохраняется и появляется на другом конце, — это информация, направляющая воссоздание той же структуры из других материалов, — именно это и делает выходной порт Туриена». Он злобно рассмеялся над потрясенным выражением, застывшим на лице Сэнди. «Не беспокойся об этом. Все молекулы идентичны. Если подумать, все, что она делает на самом деле, — это ускоряет то, что происходит естественным образом с течением времени. Вик говорит, что через пятьдесят лет мы все будем воспринимать это как должное, как и туриены».
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ
Это могло произойти из-за общей неразберихи и беспорядков по всему городу. Возможно, кто-то просто хотел услышать все стороны в ситуации, когда слухи были противоречивыми. Но на этот раз не было никаких встреч в барах с посредниками, которые могли бы отвезти их на неопределенное место встречи. После того, как он сделал пару звонков, чтобы сказать, что Хант вернулся и у него есть важные дела для обсуждения, Мюррею сообщили, что их заберут в месте, расположенном менее чем в квартале отсюда, через тридцать минут.
Из-за уникальности Никси в данных обстоятельствах Хант решил взять и ее. Но он не хотел привлекать внимание, собирая всю их стаю вместе в городе; и, кроме того, кто-то должен был быть рядом на случай, если ганимейцам каким-то образом удастся восстановить контакт. Поэтому было решено, что Дэнчеккер и Джина останутся. Однако в качестве меры предосторожности они поднялись наверх в квартиру Осаи. Несколько друзей Осаи были наняты, чтобы остаться у Мюррея с инструкциями сказать всем, кто может появиться, что они просто присматривают за местом, пока он будет отсутствовать неопределенное время.
Мюррей поискал в шкафах в одной из спален и вытащил полосатую, похожую на пончо одежду и шляпу с плоским верхом и полями, которая, по его словам, более органично впишет Хант в еврейскую сцену. Чувствуя себя как торговая марка, которую он где-то видел для бренда мексиканских сигарилл, Хант послал прощальным жестом двум девушкам, как он надеялся, в хорошем стиле отчаяния, и последовал за Мюрреем и Никси на лестницу.
Снаружи, угловой бар на подходе к входу в многоквартирный дом был заполнен людьми, наблюдавшими за кем-то, говорящим на экране. Мюррей остановился на несколько минут, чтобы понять суть происходящего. Новостью было о захвате PAC: евленцы возвращали свою планету, и JEVEX собирались восстановить. В толпе раздались одобрительные возгласы. Последователи культа или нет, у многих людей будут всевозможные причины вернуться домой к своим сцепщикам, размышлял Хант. Эксплуатируемый вербовочный корм. Эта фраза снова пронеслась у него в голове.
Они дошли до конца боковой улицы, пересекли вестибюль, спустились на этаж и ступили на движущуюся дорожку, проходящую внутри прозрачной трубы над замкнутым квадратом из закрытых ставнями дверей и витрин, заваленным мусором и затопленным с одного конца грязной водой.
«Кажется, они здесь не занимаются открытыми гравитационными путешествиями», — заметил Хант. «Это стандартно для всех городов Туриена. И на Вишну это было везде».
«Jev maintenance», — сказал Мюррей. «Как бы вам понравилось оказаться на высоте ста футов над Таймс-сквер, когда отключится электричество?»
На одном из уличных уровней их подобрал тот, кто, возможно, был тем же лимузином, что и раньше. Впереди было двое мужчин, а еще двое в салоне, в одном из которых Хант узнал Дредноута. Самого Сцирио на этот раз там не было. Они проехали через более многолюдный район, с путаницей ярких огней, уличных торговцев, шума и вывесок. Затем спускающийся пандус внезапно перенес их в другой мир огромных мрачных стен и фасадов без окон, похожих на склады. Сплетения балок, поддерживающих конвейерные линии и грузовые подъемники, стояли над глубокими бетонными каньонами, содержащими ряды автомобилей, многие из которых простаивали. Большая часть оборудования не двигалась годами, увидел Хант, когда его глаза приспособились к сумеркам. В некоторых местах при приближении транспортного средства автоматически загорались огни, а в короткий промежуток времени, прежде чем они снова погасли после того, как оно проехало, он мельком увидел сломанные механизмы, упавшие балки, снующих крысоподобных существ, а в одном случае — несколько фигур, разбиравших внутренности чего-то, похожего на часть механизма управления.
Город, который спланировали и заложили турийцы, распадался, и вместо обещанного величия руинами завладела безвкусица, в которую превратился Джевелен, словно сорняки, переплетающиеся с остовом недостроенного небоскреба.
Он посмотрел через салон лимузина на Никси, которая на мгновение погрузилась в свои мысли, ее глаза с любопытством скользили по бесстрастным лицам телохранителей-хена, словно читая мысли, которые роились за масками. Наблюдая за ней, он понял, что бессознательно упрощал ситуацию до проблемы «мы-они» врожденно параноидальных и безжалостных энтов, которые были из другой реальности и не принадлежали к привычной вселенной, по сравнению со всеми остальными, которые принадлежали. Потому что он смотрел на одну из них, которая была сбалансирована так далеко от паранойи, как никто другой, кого знал Хант; которая смирилась со странностью и необратимостью своего нового состояния и смогла конструктивно и невозмутимо смотреть в будущее.
Сколько же таких, как она, было там, незаметно интегрирующихся в пугающий, чуждый мир, принимающих его жителей как новых попутчиков и способных адаптироваться без страха и злобы к измененному состоянию, в котором они оказались? Конечно, здесь было что-то, чему люди — как джевленцы, так и терранцы — и ганимейцы могли бы с пользой поучиться. Более того, сколько еще таких было там, в Энтовселенной? Глядя на аятолл, нельзя было сказать наверняка, поскольку те, кого они поощряли появляться в Экзовселенной, выбирались так, чтобы отражать те же качества, что и они сами. Угроза исходила не от всех из них. Не все энты были злобными. Как и в случае с людьми, разброс внутри групп был шире, чем различия между группами, что делало бессмысленными все, кроме самых очевидных и тривиальных обобщений. Важны были личности, и не было быстрого и простого способа их разделить.
Лимузин снова поднялся, проезжая мимо галерей машин и резервуаров для хранения, чтобы внезапно оказаться в окружении ярких, обсаженных деревьями проспектов, где высокие блоки, отделанные панелями пастельных тонов и стеклом, возвышались над экранами городских парков и зелени. Было ли бледно-зеленое небо над ними реальным или искусственным, Хант не мог сказать.
Они проехали через пару высоких ворот и проследовали по короткой подъездной дорожке под аркадой ветвей и цветущих кустарников к застекленному входу в основании одной из башен. Она стояла между контрфорсами естественно выглядящих рокариев, с водой, ниспадающей в огражденные стенами бассейны.
Все, кто находился в заднем отсеке лимузина, вышли. Двери здания автоматически открылись, пропуская их в выложенный плиткой вестибюль с сиденьями, установленными среди низких, неправильной формы столов-плинтусов, и замысловатыми орнаментами на колоннах и стенах. Ручей, окаймленный мшистыми камнями, держащими гроздья красных, розовых и фиолетовых растений, тек по всей ширине вестибюля с одной стороны на другую, отделяя их от внутреннего входа, который лежал через мост в центре. Наверху ни одна из ограждающих поверхностей не была плоской, но встречалась в изгибах и частях спиралей, которые закручивались, образуя другие, частично разрозненные пространства, без прямой линии или правильного угла где-либо. Когда они шли со своими сопровождающими по мосту, у Ханта было ощущение, что он находится внутри гигантской визуализации экзотически закрученной морской ракушки. Мюррей подумал, что тот, кто это придумал, должно быть, любил бублики.
Внутри были швейцар, портье и охранник за столом, все они знали компанию, и группа прошла мимо, не останавливаясь. Лифт бесшумно поднял их наверх. Выйдя из него, они оказались на платформе, которая на первый взгляд казалась висящей в воздухе. Одна сторона смотрела вниз на огромный колодец, ныряющий через несколько этажей променадов и что-то похожее на ресторан открытой планировки, в то время как другая была прозрачной стеной, через которую они могли видеть местность снаружи, с массой города, возвышающейся как линия скал над верхушками деревьев. Глядя вверх, даже с этой высоты, Хант все еще не мог решить, было ли небо настоящим или поддельным.
Когда они начали следовать по платформе, она превратилась в террасу, огибающую колодец, ведущую к концам нескольких коридоров, открывающихся на дальней стороне. Дредноут провел их в один из коридоров, который оказался изогнутым, но довольно коротким, приведя их к двери в конце. Когда дверь открылась, внутри ждали камердинер в белом пиджаке и горничная. По ту сторону коридора за ними стояли еще двое здоровенных мужчин в темных костюмах. После проверки на наличие оружия посетителей провели в резиденцию.
Опять же, стиль соответствовал общей теме криволинейности всего здания, но менее экстремально. Хант видел следы этого и в других районах Шибана, включая части PAC. Он задавался вопросом, отражает ли это региональный или исторический стиль Евленезе. Они прошли через ряд богато устланных коврами и обставленных комнат, украшенных картинами, скульптурами, керамикой и металлическими изделиями незнакомых стилей, некоторые из которых были явными, некоторые абстрактными, но все с отчетливым ощущением, которое Хант классифицировал как «современное», в отличие от чего-либо даже отдаленно античного. Но от культуры, сформированной инопланетной расой, которая летала на звездолетах до того, как появилось человечество, он вряд ли должен был ожидать чего-то другого, предположил он.
Все место спускалось по ступеням к задней части, делая его больше, чем предполагалось на первый взгляд. Из открытого зала они следовали по ряду широких, пологих ступенек вниз по полумесяцеобразному нижнему этажу с внешней стеклянной стеной, которая выходила на бассейн и сад на уровне крыши. Сцирио стоял в центре, ожидая их. Вместо того, чтобы носить чисто скроенный, похожий на терранский, костюм из двух частей, который он носил ранее, он был закутан в свободную мантию длиной до щиколотки, великолепно вышитую узором бордового и серебряного с черными украшениями, застегивающуюся застежками и завязанным поясом, с пышными рукавами и широким бархатистым воротником.
Он стоял, уставившись на них неестественно долгое время, не двигаясь, с непроницаемым выражением лица. Казалось, что большую часть времени его взгляд был прикован к Никси, понял Хант через несколько неловких секунд, как будто Скирио ожидал, что она что-то скажет. Наконец он заговорил отрывистым, вопросительным тоном, обращаясь к ней, несмотря на то, что Мюррей говорил раньше. Возможно, это было потому, что он узнал в ней коренную евленку. Она ответила озадаченным голосом, и последовал краткий обмен короткими высказываниями. Хант вопросительно поднял бровь, глядя на Мюррея.
«Я не уверен», — пробормотал Мюррей в ответ. «Это какой-то диалект, который говорят за пределами города и который нечасто слышно».
Наступила пауза. Затем Скирио сказал что-то другим тоном, кивком головы указав на Ханта. Никси обратился к Мюррею.
«Что теперь?» — спросил Хант.
«Он говорит, ты сказал, что хочешь о чем-то поговорить. Так что говори», — ответил Мюррей.
Хант глубоко вздохнул. Он собирался с мыслями об этом моменте всю дорогу по городу. Лучше всего начинать с такими людьми, решил он, прямо там, где это на них повлияет.
«Скажите ему», — сказал Хант, — «что его подставляют, как лоха. Вся операция по кхене подставляется. Полиция и люди с ней, которые захватили PAC, подставляются. После того, как они сделают грязную работу и привлекут все внимание, их всех сметут. Реальная сила, стоящая за происходящим, — политическая, и людям, которые всем заправляют, нужны козлы отпущения, на которых можно свалить все проблемы. Как только они снова запустят JEVEX, тогда они и захватят власть».
Скирио пристально посмотрел на Ханта с тем же непроницаемым выражением, что и раньше; затем он произнес пару слогов. «Расскажи ему об этом», — перевел Мюррей.
Хант развернул краткую версию всей истории, охватывающую феномен одержимых Джевленезе, культы, Эубелеус и JEVEX, о которых Скирио, очевидно, что-то знал. Хант на самом деле не ожидал восприимчивого слушания. Но какая альтернатива была у них, чтобы попробовать? История звучала надуманно, мягко говоря, и, ставя себя на место Скирио, он слышал, как его собственные слова звучали все больше и больше как отчаянная попытка, придуманная тюрьмами и терранцами, продлить неработоспособное влияние на Джевлен, которое, как они чувствовали, ускользало. И какая мотивация могла быть у Скирио, чтобы помочь предотвратить восстановление JEVEX, когда он, очевидно, неплохо справлялся с собой при режиме, который управлял JEVEX ранее? Несмотря на срочность обстоятельств, Хант не смог сдержать цинизма, который, как он предполагал, звучал в его голосе, и хотя он заставлял себя упорствовать с помощью Мюррея и Никси, он обнаружил, что внутренне признает, что уже списал со счетов собственное дело.
Но к его удивлению, Скирио оставался внимательным. Хотя его лицо и манеры ничего не выдавали, его реакция не была насмешливой. Вопросы, которые возвращались через переводчиков, были серьезными и прощупывающими.
Люди, которые стали одержимыми, не все были культовыми безумцами? Многие из них оставались в здравом уме и находили ниши в обществе, где они функционировали нормально, в основном неузнанными и не вызывающими подозрений? Правильно, ответил Хант. Сцирио разговаривал с одним из них. Хант указал на Никси. Она производила впечатление сумасшедшей или фанатичной фанатички культа?
Многие из этих людей были одержимы властью и контролем? Скирио снова спросил. Они были теми, кто был внедрен в терранское общество и стал причиной некоторых из его самых больших проблем на протяжении всей истории, как слышали евленцы? «Да». Хант махнул рукой в сторону окрестностей и собирался сказать, что их можно было бы найти установленными именно в таком месте, как это; но он запнулся, когда до него дошел смысл.
Мюррей тоже это увидел. «Сейчас нет смысла об этом беспокоиться», — пробормотал он в сторону Ханта. «Если этот парень один из них, то мы все равно что мертвы». Но Скирио не показал никаких признаков того, что он их обманывал, и продолжал задавать вопросы.
Это состояние не было каким-то психическим расстройством, вызванным зависимостью от JEVEX? Это действительно то, о чем говорится: «одержимость» другим существом?
Да.
И Хант говорил, что эти существа каким-то образом возникли внутри JEVEX, в ином мире, способом, который Скирио не притворялся понятным?
Да. Мир, в котором неуверенность и непредсказуемость были нормой, где были сильные мотивы к побегу. Они могли буквально вторгаться в людей, используя сцепки.
И именно это случилось с Никси?
Да. Это было необратимо; они не могли вернуться назад. То, как они реагировали, варьировалось от человека к человеку и в зависимости от обстоятельств.
«Я думаю, мы прорвемся», — прошептал Мюррей. «Не спрашивайте меня как, потому что, честно говоря, я думал, что у этого нет никаких шансов. Но он слушает».
А то, что происходило снаружи, было всего лишь дымовой завесой? Те, кто представлял реальную угрозу, были готовы к вторжению, когда JEVEX снова появился?
«JEVEX находится на другой планете: Уттан. Вот почему Эубелеус отправился туда».
И единственный способ попытаться остановить его активацию JEVEX — это позволить VISAR сделать это? И единственный краткосрочный способ сделать это — получить доступ к одному из незаконных каналов Ichena в JEVEX?
"Да."
«Ты справишься», — подтвердил Мюррей Сцирио через Никси.
Скирио, казалось, был удовлетворен, хотя все еще с тем же, смутно определенным видом, будто он нашел что-то неладное, что висело вокруг него с их первого входа. Он снова обратил свое внимание на Никси и начал обмен, в котором он не останавливался, чтобы Мюррей перевел, в то же время уводя ее прочь, пока они не стояли у изогнутого окна, глядя на бассейн и сад, как будто другие двое перестали существовать. Никси отвечала короткими предложениями, звуча неуверенно и озадаченно.
«Он говорит, что, по его мнению, босс должен услышать об этом», — тихо сказал Мюррей, чтобы держать Ханта в курсе. «Фамилия Гревец. Живет где-то за городом. Он хочет знать, что думает об этом Никси».
«Что она говорит?»
Мюррей пожал плечами. «Конечно, если он считает, что это хорошая идея. Почему бы и нет?»
«Почему он спрашивает Никси?»
«Я не знаю... Она тоже. Он говорит, что мы могли бы пригласить этого парня, Гревеца, сюда прямо сейчас или, может быть, сходить к нему. Как она смотрит на то, чтобы поехать с нами? Она говорит «хорошо». Но она, кажется, так же озадачена этим, как и я».
Хант нахмурился, подумал и покачал головой. «Имеет ли это для тебя какой-то смысл?»
«Нет… но большинство вещей, которые делают евреи, тоже не имеют для меня никакого смысла. Кто может иметь смысл и управлять такой планетой, как эта?»
Скирио стоял, сложив руки за спиной, и теперь его голос звучал непринужденно и разговорчиво, указывая на окно.
«Что теперь?» — спросил Хант.
«Он говорит о бассейне, обо всех вечеринках, которые здесь устраивают. Что-то о несчастных случаях, которые иногда случаются. Никси просто соглашается. Она тоже не знает, в чем дело... Сейчас он позвонит боссу».
Скирио повернулся и пошел обратно к тому месту, где стояли Мюррей и Хант, прошел мимо них, не сказав ни слова, поднялся по невысоким ступенькам и через гостиную наверху исчез в другой комнате. Никси подошла, чтобы присоединиться к остальным двум. «Все очень забавно», — сказала она. «Он говорит о своем бассейне и своем боссе. Я думаю, он знает больше, чем говорит».
Хант бросил на Мюррея тревожный взгляд. «Эти люди, которым он звонит. Это ведь не может быть отряд убийц, правда?»
«Я не знаю. Что мы можем с этим сделать, если это так?»
«Если бы он был одним из них, энтом, знала бы Никси? Смогла бы она сказать?»
Мюррей спросил ее на еврейском языке. «Он не один из них», — сказала она. «Я бы знала».
В течение следующего часа они, казалось, были забыты, поскольку гул активности разразился над домом. Евленезе появлялся из других его частей или прибывал из мест снаружи, бормотал по двое и по трое и снова уходил по таинственным поручениям. Много совещаний происходило за закрытыми дверями, и тоны и перезвоны входящих звонков звучали постоянно. Все это время Сцирио был везде, выкрикивая приказы, проверяя детали, торопясь принять вызовы, обычно в сопровождении Дредноута. Напряжение потрескивало в воздухе, как статика. Никси не мог разобрать, что происходит. Это было похоже на подготовку к военной операции.
Затем из двери, которая постоянно использовалась, вышел Дредноут и что-то крикнул, одновременно поманив. Никси встала с дивана, на котором сидела. Хант развернулся из глубокого кожаного кресла, прямо за спиной Мюррея, который прислонился к колонне. «Ну, вот», — пробормотал Мюррей.
«Что происходит?» — спросил Хант.
«Обыщите меня. Но что бы это ни было, похоже, у нас нет особого выбора».
Скирио, теперь одетый в темный костюм и короткое синее пальто, ждал у внешней двери с еще тремя Ичена. После краткого обмена вопросами и ответами, произнесенными резкими, резкими голосами, группа вышла в коридор и проследовала по террасе обратно вокруг колодца к лифтам. Но вместо того, чтобы вернуться в вестибюль-ракушку с мостом через ручей, они поднялись наверх.
Они вышли в просторное помещение с металлическими стенами и широкими низкими окнами, проходящими почти во всю длину двух смежных стен, что создавало впечатление смотровой площадки высоко над городом. Из десятков или более того, что явно было летательными аппаратами разных форм и размеров, припаркованных вокруг, это была, очевидно, посадочная площадка на крыше. Трое приспешников направились к гладкой машине, окрашенной в желтый и белый цвета, в конце одного из рядов. Ее общая форма представляла собой переднюю часть с пузырчатым навесом и сплошной центральный фюзеляж, сужающийся к задней части таким образом, что это смутно напоминало вертолет, но без ротора или стабилизатора. Задняя часть корпуса проросла парой низко установленных, круто скошенных крыльев-корзинок, несущих обтекаемые стручки на концах. Казалось, не было никаких колес.
Двери уже были открыты. Пульсирующий гул исходил снизу сзади, и двое мужчин в черных куртках сидели на передних сиденьях. Остальная часть переднего отсека содержала три ряда по три сиденья в каждом, и сзади уже сидел Ичена. Ханта и Мюррея провели на два других сиденья рядом с ним; Никси и двое из группы, которые вышли из дома, сели в центральный ряд, в то время как третий, вместе с Дредноутом и Сцирио, устроились впереди них, за двумя носовыми сиденьями. Двери закрылись, и мгновение спустя транспортное средство поднялось с пола, одновременно повернувшись. Оно двинулось вперед, и вся секция стены и окон перед ним качнулась вниз и наружу, образовав взлетную платформу, выступающую из здания. Летательный аппарат взмыл, едва ощущая движение, над садами на крыше, похожими на тот, что был снаружи полумесяцеобразной комнаты, в которой они находились ранее, и закрытыми друг от друга ландшафтом. Затем появились еще крыши, а ниже виднелись проспекты и полосы парковой зоны. Подняв глаза, Хант различил слабый шов, соединяющий часть неба. Это был один из навесов: смоделированный, не настоящий.
Летательный аппарат приблизился к слоистым скалам застроенных сооружений, возвышающимся над пограничным экраном деревьев. Огромное, яркое отверстие зияло впереди и стало одним из главных воздушных транспортных коридоров, пронизывающих город. Летательный аппарат ускорился и влился в поток. Между Мюрреем и каменным лицом Ичены по другую сторону от него, Хант молча размышлял сам с собой, задаваясь вопросом, во что, черт возьми, он вляпался сейчас.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
Калазар на Туриене, Торрес внутри Шапьерона и Колдуэлл, который появился в сети с Земли, долго обсуждали ситуацию после того, как контакт через зонд был потерян. Вскоре после того, как Колдуэлл присоединился к обсуждению, евленцы заблокировали все коммуникации от ZORAC из Гирбейна. Поскольку остальная часть системы спутников и связей евлена контролировалась локально JEVEX, а не VISAR, это означало, что весь другой доступ к планетарной сети также был закрыт.
На данный момент не было иного выбора, кроме как надеяться, что Хант и другие с ним доделают для себя то, что Портик Эесян собирался сказать, когда связь была потеряна, а именно, что единственная тактика, которая сразу же пришла в голову, — это как-то подключить VISAR к JEVEX на Jevlen. Общее мнение было таковым. Смогут ли они найти способ сделать это или нет, было другим вопросом.
Что тогда? Если группе на Евлене удалось подключить VISAR к JEVEX, на что именно надеялись политики, что VISAR сделает?
Колдуэлл не мог понять, в чем проблема. «Если VISAR получит контроль, он сможет заблокировать все соединители, пока мы не найдем способ обойти защиту Уттана», — сказал он остальным. «Тогда больше ни один из этих энтов не сможет выбраться, и не будет риска вторжения. Как только мы попадем в Уттан, мы демонтируем матрицу, и проблема будет решена навсегда».
Но Калазар, говоря с удивительной твердостью, наложил вето на такую возможность. «У энтов может быть своя проблемная сторона, но каким бы странным ни казалось нам их происхождение, они являются полностью развитыми интеллектами во всех отношениях, со всеми вытекающими из этого правами», — сказал он. «Как бы ни возникла Энтовселенная, она существует, и ее уничтожение было бы равносильно геноциду ее жителей. Туриенс не мог этого допустить. Это не вариант».
Колдуэлл подумал и решил, что Тьюриенцы правы. Он признался себе, что говорил слишком поспешно. «Ладно», — согласился он. «Мы не можем выдернуть вилку из розетки. Так почему бы нам просто не отключить все нейропары и не позволить Джевлену иметь другую, похожую на VISAR систему, когда придет время снимать их с испытательного срока? Или VISAR можно было бы продлить. Таким образом, Энтоверс может продолжать существовать и продолжать развиваться внутренне так, как ему хочется. Мы навсегда изолируем его».
Однако тюрьмцы тоже не были в восторге от этой идеи.
«Это мыслящие, чувствующие существа, попавшие в ловушку враждебной и опасной среды», — объяснил Калазар. «Надежды многих из них связаны с возможностью побега. Отказать им в этом шансе было бы неэтично и безнравственно. Мы не могли с этим мириться».
Колдуэлл с изяществом принял мягкий отказ. «Хорошо», — терпеливо уступил он. «Что вы хотите сделать?»
«Мы не знаем».
Колдуэлл глубоко и размеренно вздохнул и напомнил себе, что имеет дело с фактическим главой государства инопланетной цивилизации.
«Отлично», — ответил он.
Летательный аппарат пронесся над сельской местностью за городом на скромной высоте, которую Хант оценил в три-четыре тысячи футов. Изредка спереди раздавались звуковые сигналы с обрывками синтетического голоса, который звучал как компьютер управления полетом. Сцирио сделал и принял несколько звонков другим людям в других местах по трубке, но больше никто не разговаривал.
Ниже, нагроможденные пригороды, окружавшие Шибан на протяжении нескольких миль, редели в своего рода скопления городского коллажа и брызги зданий, нанизанных вдоль дорог, которые выглядели примерно одинаково везде, от Суматры до Нью-Джерси. По сравнению с типичными развитыми районами на Земле, было меньше свидетельств промышленности, которая, следуя практике Тьюриена, как правило, находилась в основном под землей. С другой стороны, некоторые сооружения достигали масштабов необъятности, которых Земля никогда не видела. В одном месте транспортное средство проехало прямой, отвесный разлом, прорезанный через горный хребет, заполненный путаницей металлической геометрии, назначение которой Хант не мог угадать. Дальше на горизонте они увидели ряд тонких, увенчанных грушами башен, соединенных трубами, которые, должно быть, возвышались на милю.
Дальше, между поселениями начали появляться более открытые земли — в основном необработанные и дикие, хотя в последнее время было начато много новых расчисток земли. Производство продуктов питания на Евлене изначально было такой же искусственной перерабатывающей промышленностью, как и синтез любого другого материала, а традиционное земледелие рассматривалось как отдых или ограничивалось образом жизни для тех, кому это нравилось. Но по мере того, как все больше вещей начинало разрушаться, установилась более смешанная модель; и после ухода JEVEX, новые предприниматели применяли свою изобретательность к сельскому хозяйству как к еще одному средству удовлетворения новых потребностей, которые необходимо было удовлетворить.
Они поднялись, следуя долине в линию холмов, где ландшафт был богаче и зеленее, с ковром леса, местами окрашенным в необычный голубой цвет, и несколькими озерами. Полосчатые оранжевые облака Евленезе и модели разрядов были более яркими и, с небом цвета шартреза, придавали нереальный, жуткий колорит всему виду, который Хант нашел гораздо более чуждым по своему эффекту, чем все, что он видел в городском пейзаже. Хотя он привык бродить по всевозможным фантастическим местам с помощью виртуальной системы путешествий Тюриен, когда его охватывала фантазия, он обнаружил, что остро осознает факт фактического нахождения в другом мире. Его единственным другим опытом пребывания действительно вне планеты было пребывание на Ганимеде и короткая остановка по пути на Луне.
Это заставило его снова вспомнить о пропасти, разделяющей людей и туринцев. При достаточном внимании к деталям, доведение информации до органов чувств было так же хорошо, насколько это касалось туринцев, как и физическое перемещение органов чувств туда, где находилась информация. Если кто-то не мог заметить разницу, то разницы не было. С людьми этого никогда не будет. В этом свете казалось парадоксальным, что турицы должны быть практически невосприимчивы к фантазиям виртуальной реальности, которые привели к массовой зависимости на Евлене. Или это было потому, что гиперрациональность туринцев позволяла им принимать без смущения любое представление о том, что они знали как реальное, и в то же время делала их неспособными отказаться от недоверия к чему-либо, что они интеллектуально считали вымыслом? Это было примерно то же самое, что Джина сказала о нем и Данчеккере, размышлял Хант. Неудивительно, что психологи говорили о том, что им придется сократить свою работу на следующие сто лет.
Хант вернулся от своих мыслей к осознанию того, что один из мужчин впереди говорил в его гарнитуру, и флайер начал снижаться. Он виражился в пологом повороте, и вид впереди скользил вбок по лобовому стеклу, пока большой дом, стоящий на поляне среди деревьев, не по центру и не стабилизировался. Внизу пролетела ограждающая стена, и поляна расширилась в частный парк с газонами, садами, огородами и игровыми площадками, с озером, содержащим несколько островов. Это был большой, беспорядочный дом, увидел Хант, когда флайер приземлился на мощеной площадке сзади. Главная, центральная часть была двухэтажной с большими площадями стекла и имела изогнутые крыши с загнутыми вверх карнизами, смутно напоминавшими по характеру здание, которое они только что покинули в Шибане. Ассортимент пристроек и хозяйственных построек образовывал беспорядочные расширения с обоих концов. Он почти мог быть построен, мимолетно подумал Хант, из смеси частей пагоды и стильной гасиенды.
Группа фигур ждала на площадке. В центре стоял крупный, круглолицый человек с гладкими чертами лица и лысой головой, стоявший, уперев руки в бедра, и наблюдавший. Он носил серьги и, на одном запястье, широкий браслет, и был одет в облегающее пальто с короткими рукавами поверх светло-красных брюк. Он, казалось, был главным. Полдюжины или около того других мужчин с ним, все они также были одеты небрежно, производили впечатление помощников или телохранителей; их манеры были расслабленными, слегка скучающими, когда двери флайера открылись.
Первыми вышли двое Ичена, за ними Скирио и Дредноут. Снаружи пронеслись какие-то слова, а затем Скирио повернулся и что-то сказал Никси, жестом показывая ей, чтобы она вышла. Хант вопросительно взглянул на Мюррея. Мюррей пожал плечами.
Никси колебалась, очевидно, столь же озадаченная, как и они, затем поднялась со своего места и направилась к двери. Скирио снова помахал ей рукой, и она вылезла. Следуя его жестам, она двинулась вперед между Дредноутом и двумя другими Ичена, а затем застыла в неподвижности, увидев выражение злобной ненависти на лице Лунного Лица. Внезапно, словно не в силах больше сдерживаться, Лунный Лиц начал сердито кричать на Скирио и жестикулировать в сторону Никси дикими движениями рук. Скирио проигнорировал его и спросил ее о чем-то. Она покачала головой, очевидно, сбитая с толку, и отступила назад, испуганная. Лунный Лиц что-то рявкнул своим приспешникам, и двое из них подошли к ней, по-видимому, чтобы схватить ее, но люди Скирио преградили им путь. Затем Скирио и Лунный Лиц закричали вместе, друг на друга, потом на Никси, которая в итоге закричала на них обоих.
«Что, ради Бога, происходит?» — потребовал ответа Хант, вытягивая шею и хватаясь за подлокотник сиденья.
Мюррей мог только беспомощно покачать головой. «Я не могу понять. Толстяк знает ее, но она его не знает. Она говорит Сцирио, что толстяк из компьютера — Господи Иисусе!»
Приглушенное жужжание раздалось откуда-то из-за переборки в задней части каюты, в которой они сидели, и Мунфейс и двое ближайших к нему мужчин вспыхнули, как факелы. Одновременно с этим Ичена с летательного аппарата, который помешал людям Мунфейса схватить Никси, вытащили пистолеты из своих пальто и расстреляли их. Не было никаких робких шагов с настройками оглушения; жертвы были разорваны на части. Дредноут проделал то же самое с одним из пары, который остался, и жужжание снова раздалось из задней части летательного аппарата, испепелив последнего из них.
Хант мог только смотреть, парализованный шоком и ужасом. Снаружи, в то же самое время, Скирио и его люди хватали Никси и толкали ее обратно к дверям летающего аппарата, который уже поднимался; визг тревоги раздался откуда-то из дома, где ставни закрывались на окнах, а секции крыши открывались наружу, открывая башенки; и появились фигуры, разбегающиеся во всех направлениях.
Сзади снова раздался гул, и две открытые башни взорвались. Должно быть, из задней части флайера стреляла какая-то пушка — это был и боевой корабль, и штабной автомобиль. Фигуры ввалились внутрь, Скирио выкрикивал приказы, а Дредноут тащил Никси перед собой, как мешок. Вырвавшись из оцепенения, Хант наклонился над сиденьями впереди, чтобы схватить ее и втянуть, и Мюррей вовремя встряхнулся, чтобы помочь. Впечатления Ханта от того, что произошло дальше, представляли собой путаницу разрозненных обрывков: Никси окаменела, но, по-видимому, невредима и достаточно крепко держала себя в руках... Флайер накренялся и поднимался, его пушка непрерывно гудела, земля проносилась снаружи... Точка света быстро изгибалась над деревьями, часть дома вспыхнула пламенем... Стена периметра... Лес... Поднимаясь, чтобы очистить холмы впереди.
«Чёрт!» — прерывисто выдохнул Мюррей рядом с ним.
Откуда взялся свет? Другой корабль, который следовал за ними? Что-то еще, что было установлено где-то еще? Хант оцепенело смотрел, как вид впереди сам собой организовывался в путь обратно к Шибану, едва осознавая тираду слов, которые Никси направлял Скирио, или Скирио отвечал ровным тоном, его манера постепенно расслаблялась от напряженности, которая царила во время путешествия. Мюррей стал внимательно прислушиваться к тому, что они говорили, и после нескольких минут расспросов и слушаний он повернул голову к Ханту.
«Толстяк, которого они прикончили, был боссом, Гревецом. Он был одним из них — энтом. Сцирио решил, что если то, что мы сказали у него дома, правда, то он отправится в трубу вместе с остальными, когда изживет себя. Поэтому он решил, что выступит первым, когда никто этого не будет ожидать. Похоже, он был прав».
К этому времени отвращение Ханта достаточно утихло, чтобы он снова начал думать. Он последовал за ним, но все еще был озадачен. «Ладно… но как он узнал, что то, что мы сказали, было правдой? Как он узнал, что это не была просто последняя отчаянная попытка с нашей стороны и турийцев остановить повторное включение JEVEX? Мы могли все это выдумать».
Мюррей покачал головой. «Вот из-за чего все это было на площадке». Он кивнул на затылок Сцирио. «Ты заметил, как странно он себя вел, когда мы зашли к нему в город?»
«Ты имеешь в виду, что я странно посмотрел на Никси? Да, я посмотрел. Что это значило?»
«Кажется, он знал ее, с давних времен — или, по крайней мере, знал Никашу, ту, кем она была раньше. Что окончательно подтвердило твою историю, так это то, что она, очевидно, никогда его раньше не видела. Настоящая Никаша пробежала бы милю, не говоря уже о том, чтобы вернуться в то место спокойной, как задница пингвина».
Хант моргнул от удивления. «Ты хочешь сказать, что она уже была там раньше?»
Мюррей еще немного поговорил с Никси, которая поговорила со Сцирио. «Никаша раньше была девушкой Фатсо...»
«Вы шутите!»
«Только у Толстяка, оказывается, еще и жена-стерва. Так или иначе, они двое — то есть две дамы — здорово подрались, и Никаша попыталась уничтожить миссис Толстяка».
Хант недоверчиво уставился на него. «Что делать с женой босса? С ней? Это безумие».
«Не она. Та, которая была ею раньше. Если то, что ты мне рассказываешь, правда, то теперь она ушла навсегда, верно? Да, прикончи ее. Это случилось там, в доме Сцирио, где мы были раньше. Она оглушила миссис Фатсо стрелком из джева, когда та была в бассейне, думая, что это будет выглядеть как сердечный приступ, но это не совсем сработало. Фатсо выдала свой номер, и именно поэтому она исчезла и потерялась в городе. Все это произошло до того, как я приехал сюда, — я ничего об этом не знал».
Единственный способ убедиться, что Никси не разыгрывает сложную комедию по какой-то причине, — это столкнуться с ней лично с Греветцем, понял Хант. Его ярость при виде нее была достаточно очевидна, а ее замешательство перед лицом этого было чем-то, что никто не смог бы подделать.
«И как только Сцирио понял, что она настоящая, ее признания Гревеца как еще одного из ее вида было достаточно, чтобы расставить все точки над i», — сказал Хант, кивнув, когда все стало ясно. Он заметил, что все еще трясется. Из бокового окна он мог видеть, что они направляются обратно к Шибану. «И что теперь?» — спросил он.
Мюррей пожал плечами. «Похоже, теперь война будет повсюду, и никто не знает, кто на чьей стороне».
Хант задавался вопросом, что бы это значило. Никси был опознан в PAC по крайней мере одним из полицейских, и было неясно, где именно они находились во всем этом деле. «Насколько безопасно Данчекеру и Джине вернуться домой к Осайе?» — спросил Хант обеспокоенным тоном. «Как только эти новости станут известны, люди, вероятно, начнут сходить с ума повсюду. Мне это не нравится».
Мюррей передал вопрос Скирио. Скирио передал какие-то инструкции вперед, и один из двух мужчин на передних сиденьях заговорил в трубку.
«Он их выводит», — сказал Мюррей.
Затем Сцирио продолжил говорить более подробно, в ходе чего глаза Мюррея расширились. Наконец Мюррей повернулся к Ханту. «Как он это видит, первым делом нужно остановить Эубелеуса, включающего компьютер, а затем позволить терранам и турийцам уладить дела. Если они затормозят бизнес с головным миром, это будет позором, но если его в любом случае собираются оттуда выгнать, это не имеет никакого значения. Он бизнесмен. Есть много других линий. Он считает, что так у него будет больше шансов заключить какую-то сделку с новым руководством, чем если бы люди Фатсо взяли верх».
Хант неуверенно нахмурился. «Итак... что это значит? Что именно он собирается делать?»
Мюррей резко выдохнул, затем покачал головой. «Я не уверен, как, но похоже, что вы это провернули, Док. Он делает то, что вы хотели. Он собирается заставить своих технических парней подключить VISAR к их каналу в JEVEX».
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
Данчеккер откинулся на шелковые подушки в одном из просторных кресел в гостиной Осайи, заложив руки за голову, и изучал бесстыдную роскошь и эротичные образы вокруг себя. «Знаешь, должен признаться, бывают моменты, когда я чувствую искушение считать себя жертвой растраченной попусту юности», — крикнул он через плечо в сторону открытой двери, услышав, как возвращается Джина. «Боюсь, я не осмеливаюсь даже представить, каким вкусам угождают эти заведения».
Появилась Джина, держа в руках две чашки с напитком, который Хант окрестил эрзацем, — ей пришлось взять их у девушек внизу в Murray's, поскольку шеф-повар на кухне Осайи отзывался только на Jevlenese, а ручное управление было загадкой. «Теперь вы видите, какой зацепкой может быть JEVEX», — сказала она, закрывая дверь.
Глаза Данчеккер внезапно расширились, когда до нее наконец дошел весь смысл того, что они с Сэнди говорили все это время. «Боже мой, я никогда не связывал это с такими вещами!» — воскликнул он.
Он взял одну из кружек и отнес ее к столику сбоку. Джина села со своей на другой стул. Она сделала глоток и попыталась расслабиться, но не смогла. Тягостное ожидание чего-то истощало ее нервы.
«Имеет ли это значение, если смотреть на вещи достаточно долго?» — спросила она, в основном для того, чтобы нарушить тишину. «С точки зрения эволюции, я имею в виду. Имеет ли что-либо из того, что мы делаем или не делаем, большое значение в долгосрочной перспективе по сравнению с тем, что произошло бы в любом случае?» Затем она вспомнила, что сказала Ханту, когда они были на борту «Вишну», о том, что выживает около пяти процентов видов, и все это вопрос удачи, и призналась себе, что она просто пыталась рационализировать их ситуацию. Это имело значение, и они были бессильны.
Ответ Данчеккера не успокоил ее чувств. «Действительно, может. Самое незначительное различие в причинах иногда может привести к огромным изменениям в исходе ситуации. Я помню пример, который Вик привел мне однажды, когда мы обсуждали высоконелинейные системы».
«Что это было?» — спросила Джина.
Данчеккер устроился поудобнее, радуясь, что есть еще о чем поговорить. «Предположим, что вы разбиваете пачку шаров на идеальном, без трения бильярдном столе и можете измерить скорость и направление каждого шара с идеальной точностью», — сказал он. «Как вы думаете, как далеко в будущем ваша вычислительная модель продолжит предсказывать последующие движения с разумной достоверностью?»
Джина нахмурилась. «В идеале? В остальное время я всегда так думала. Разве не так?»
«Теоретически, да — что было великим утверждением Лапласа. Но в реальности этот механизм — настолько эффективный усилитель ошибок, что если бы вы проигнорировали эффект гравитационного притяжения одного электрона на краю Галактики, ваше предсказание стало бы безнадежно неверным менее чем через минуту». Он кивнул, увидев изумленное выражение на лице Джины, и снова воодушевился. «Видите ли, это иллюстрирует необычайную чувствительность некоторых процессов к...»
Тут же раздался звонок, и соблазнительный женский голос что-то сказал на еврейском. Джина и Данчеккер посмотрели друг на друга, озадаченные на секунду, а затем поняли, что это домашний компьютер Осаи. Из коридора послышались голоса, и мгновение спустя появились две девушки, оставшиеся в квартире Мюррея, а за ними трое мужчин. Джина встала со стула, не зная, чего ожидать. Данчеккер посмотрела на них с выражением непокорной покорности, выпятив подбородок и сжав челюсти.
Поток еврейского языка вырвался из уст обеих девушек одновременно, сопровождаемый множеством жестов и размахиваний руками. Один из мужчин, крепкого телосложения, с жестким лицом и узкими, как у восточных, глазами, одетый в прямую серую куртку и черную водолазку, произнес серию резких, отрывистых слогов и указал назад на внешнюю дверь.
«Похоже, вечеринка куда-то движется», — сказала Джина Данчеккеру.
«У меня, э-э, складывается впечатление, что наше мнение по этому вопросу не принимается во внимание», — заметил Данчеккер, взглянув на лица двух других мужчин.
«Верно. У меня тоже такое чувство».
Данчеккер поставил кружку и встал со стула. «Очень хорошо. Давайте продолжим».
Они последовали за тремя мужчинами обратно на площадку. Две девушки спустились с ними до двери Мюррея, где они помахали и скрылись внутри. По крайней мере, их поведение не выдавало ничего угрожающего. Джина и Данчеккер пошли с тремя мужчинами вниз в вестибюль и вышли туда, где стояла машина, в которой ждали еще двое.
Через десять минут после их отъезда на том же месте остановился фургон полиции города Шибан и высадил отряд солдат, которые с грохотом вбежали в двери многоквартирного дома.
Летательный аппарат приземлился на парковке позади нескольких зданий у шоссе, где стояло несколько других летательных аппаратов и наземных транспортных средств. Сказав несколько слов, группа высадилась и пересекла парковку к более крупному аппарату, который выглядел как своего рода летающий фургон: без окон, за исключением носового отсека, и окрашенный в розовый и белый цвета с яркими надписями по бокам на еврейском языке.
Они вошли в самолет через центральную дверь и обнаружили, что половина салона занята сиденьями, и менее чем через минуту они снова были в воздухе.
Никси что-то сказал Мюррею, который от удивления вытаращил глаза, и они принялись задавать вопросы и отвечать.
«В чем дело?» — спросил Хант.
«Эти ребята, должно быть, верят в необходимость быть экипированными для работы», — ответил Мюррей. «То, в чем мы находимся, — это похоронный грузовик».
«Вы шутите! Это больше похоже на гастрольный автобус рок-группы».
«Это принадлежит одной из странных сект. Кажется, они скорбят, когда кто-то рождается, из-за всех хлопот и дерьма, с которыми парню придется мириться в жизни. Но когда он сдохнет в конце всего этого, это будет повод для празднования. Поэтому они делают из этого фургон для вечеринок. Думаю, тут все что угодно, а?»
Они снова приземлились примерно через то же общее время полета, что и путешествие, предполагая, что они вернулись в Шибан. Конечно же, когда они выбрались, Хант увидел, что они находятся на широкой платформе, выступающей из закругленного конца конструкции высоко над городом, лицом к одному из широких транспортных коридоров, уходящих вдаль между скалами зданий. Выше конструкция, на которой они находились, встречалась с тем, что можно было увидеть как сплошной навес искусственного неба, вероятно, проникая сквозь него, образуя одну из башен, видимых снаружи. Далеко внизу здания и террасы сливались воедино в структуры нижнего города.
Они вошли в ряд дверей и пересекли унылый, голый зал с осыпающимся полом и поцарапанными серыми стенами. Это было похоже на место, которое давно уже устало существовать и только и ждало, чтобы развалиться. Медленный, скрипучий лифт повез их вниз, и они, казалось, спустились бесконечно, и они вышли в темный, устланный ковром коридор, пахнущий старостью и плесенью. Оттуда они спустились по лестнице в галерею с коридорами и залами, расходящимися в нескольких направлениях. Один из коридоров привел их к дверному проему. Сцирио коротко поговорил с кем-то через микрофон, и дверь открылась. Внутри был узкий проход, который выходил в другой, с дверями по обеим сторонам. Окрестности казались знакомыми, но группа двигалась, не сбавляя темпа, и они вошли в зал с баром, прежде чем Хант понял, что они вернулись в Gondola Club, куда пришли в поисках Баумера.
Но на этот раз барные стулья и столы были пусты, и место было очищено от людей, за исключением высокого, долговязого человека с седыми волосами и бородой, одетого в коричневый клетчатый костюм, который сидел за одним из столов с двумя другими, похожими на кхен. Он встал, когда вошли новички, и Скирио начал диалог, пока он все еще пересекал комнату. Человек в костюме казался взволнованным и говорил нервным голосом, ограничиваясь ответами на вопросы Скирио.
«Он звучит как их технический парень», — пробормотал Мюррей Ханту. «Они говорят о связях в пространстве и кодах передачи Туриена — что-то в этом роде, в любом случае». Хант кивнул, но ничего не сказал, осознав с удивлением, что они могут быть гораздо ближе к своей цели, чем он смел надеяться.
Инженера звали Кешен. Закончив разговор со Сцирио, он повел их к другой двери и за угол в задней части зала. Хант, Мюррей и Никси колебались. Сцирио повернулся и махнул им рукой, чтобы они следовали за ним.
Они пришли в небольшую комнату, заполненную кабинками, мониторными панелями и стойками с оборудованием — очевидно, именно здесь соединители заведения подключались к коммуникационной сети. Где-то еще в сети, возможно, далеко от Шибана, канал через сеть заканчивался на работающем узле, несущем i-space-связь с JEVEX. Там была консоль с лампочками и несколькими экранами, один из которых отображал узор из символов и геометрических линий, которые ничего не значили. Кешен сел и начал то, что выглядело как серия проверок статуса. Узор на экране изменился; появились новые символы. Кешен дал прерывистый комментарий, который Никси подробно изложил для Мюррея, а Мюррей постарался объяснить Ханту.
«Это их ссылка на сеть, которая подключается к JEVEX, понятно?»
Хант кивнул. «Из любопытства спроси его, знает ли он, где находится связь с JEVEX», — сказал он.
Мюррей передал вопрос дальше. Кешен покачал головой.
«Сеть охватывает всю планету», — интерпретировал Мюррей. «Вход в JEVEX может быть где угодно. Все зависит от того, как техники, управляющие основной системой, настроили ее в данный момент, — а это не то, о чем он делает своим делом, чтобы ходить и задавать вопросы. Его задница и так достаточно под угрозой. Вы в этом понимаете?»
«Да», — ответил Хант. Это означало, что Кешен не знал, что соединение ведет к какой-то внепланетной связи. Другими словами, он не знал, что JEVEX вообще не находится на Jevlen — как и ожидал Хант.
Кешен указал на другую секцию оборудования, и Мюррей продолжил. «Этот канал выходит в i-пространство — как бы вы его назвали, отправитель? Соединитель? Трансформатор?»
«Приемопередатчик?» — предположил Хант.
«Да, конечно. В любом случае, это где-то в милях отсюда. Он не работал с тех пор, как G закрыли JEVEX. Но там просто случайно есть линия, которая не должна существовать, и он просто снова ее поднял и ввел какие-то рабочие цифры?»
«Параметры?»
«Если вы так говорите... настроить его на VISAR. Так что эта линия идет через Туриен, хорошо?»
«Прошло в Туриен?» — повторил Хант. Он не смог сдержать быстрый смешок. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Мюррей проверил. «Это то, что говорит парень».
«Можем ли мы это проверить?» — спросил Хант. «Может ли он передать нам VISAR прямо сейчас?»
«Не знаю». Мюррей спросил Никси, который спросил Кешена. Кешен сверился со Сцирио, а затем ввел еще несколько команд в консоль.
Затем голос что-то сказал на еврейском языке из динамика пульта. Кешен ответил, ответил еще на несколько вопросов, а затем голос сказал по-английски: «Боже мой, ты здесь, Вик! Кажется, ты снова провернул один из своих трюков».
На лице Ханта расплылась улыбка облегчения. «Привет, VISAR». Он указал на остальных, кто был с ним в комнате. «Ну, эти люди тоже имели к этому отношение». Он услышал, как на еврейском языке повторили его собственную фразу. VISAR взял на себя роль переводчика.
«Они проделали хорошую работу».
«Заводить друзей выгодно», — сказал Хант. «А как обстоят дела с остальными?»
«Калазар здесь», — ответил ВИСАР. «Грегг Колдуэлл ушел, чтобы позаботиться о чем-то другом, но кто-то пошел за ним. Мы больше ничего не слышали ни от кого на Евлене. Насколько нам известно, остальные все еще там, где были, когда нас отключили».
«Я думаю, Джина и Данчеккер переезжают», — сказал Хант.
«Они направляются сюда», — сказал Сцирио, его слова были переведены VISAR. «Было бы небезопасно оставлять их».
Один из экранов на консоли активировался, показывая Калазара. «Поздравляю», — сказал он. «VISAR только что передал мне новости. И у вас есть канал в JEVEX?»
Хант подошел к Кешену. «Мы?»
Кешен проверил индикаторы на другом экране. «Да. И ты хочешь, чтобы VISAR был подключен к нему? Это так?»
«Теперь они главные», — сказал Хант, махнув рукой в сторону экрана, на котором был изображен Калазар.
Последовал обмен техническим жаргоном между VISAR и Keshen, закончившийся тем, что Keshen подтвердил, что это можно сделать. «Сделайте это немедленно, пока JEVEX еще спит», — сказал VISAR. «А когда они выведут JEVEX на полную мощность на Уттане, угадайте, кто будет им управлять».
«И Эубелеус не узнает?» — спросил Хант.
«JEVEX даже не узнает», — сказал ему VISAR.
Кешен выглядел озадаченным. «Уттан? Планета? Какое отношение к этому имеет Уттан?» — спросил он.
«Это слишком длинная история, чтобы вдаваться в нее сейчас, поверьте мне», — ответил Хант. Затем из гостиной снаружи послышались шаги, и Джина появилась в дверях с Данчеккером. Трое мужчин, которые привели их из «Мюррея», были позади.
«Боже мой, это Вик и остальные!» — воскликнул Данчеккер. «Вы здесь. Мы понятия не имели, что происходит. Эти...» Он заколебался, услышав, как его слова переводят. «Эти джентльмены забрали нас».
«Там ты не был в безопасности», — объяснил Хант. «Это Сцирио. Он привез тебя сюда. А это Кешен. Не спрашивай, где мы были».
Джина смотрела мимо Ханта с озадаченным выражением лица. «Что делает перевод? Мы снова получили ZORAC?»
«Еще лучше», — ответил Хант. «Это VISAR. У нас есть связь с Туриеном». Данчеккер уже недоверчиво смотрел, увидев Калазара на одном из экранов. Хант указал на другую секцию оборудования. «А это канал в JEVEX. Кешен только что соединил их вместе».
Данчеккер моргнул. «Ты сделал это? Ты имеешь в виду уже? Они могут выпустить VISAR на JEVEX отсюда?»
«А поскольку JEVEX все еще находится в коме, он буквально не поймет, что его ударило», — ответил Хант.
Новость была настолько внезапной и неожиданной, что Джине потребовалось несколько секунд, чтобы ее осознать. «То есть это все?» — наконец сказала она. «Мы можем отключить JEVEX навсегда, с этого момента? Потом его можно будет разобрать? Проблема решена?»
«Э-э, нет», — сказал Калазар с экрана. Он звучал извиняющимся тоном из-за того, что ему пришлось все усложнить. «Мы уже это обсуждали. Энты — раса полностью разумных существ во всех отношениях. То, что вы говорите, было бы равносильно геноциду».
«О чем они говорят?» — пробормотал Кешен Скирио. «Что такое энты?» — Скирио заставил его замолчать, предостерегающе покачав головой.
Экран разделился, и на одной половине появилось лицо Колдуэлла. Он кивнул Ханту и остальным, очевидно, получив новости от VISAR. «Отличная работа. Похоже, мы в деле, а?»
Джина все еще была ошеломлена тем, что сказал Калазар. «Тогда что ты сделаешь?» — спросила она. «Изолировать его? Оставить его как свою собственную, самодостаточную вселенную?»
Колдуэлл покачал головой, догадываясь, в каком направлении пойдет разговор. «Турианцы тоже не пойдут на это. Но в любом случае оба варианта будут зависеть от того, сможет ли VISAR сохранить контроль над JEVEX. Сейчас все зависит от единственной связи с ним, которую вы только что установили. Если мы потеряем ее, мы потеряем наш единственный шанс. Как только Эубелеус и его люди были предупреждены, они не дадут нам другой возможности».
Хант выглядел озадаченным. «Что же тогда?» — спросил он, переводя взгляд с одного края экрана на другой. «Если мы не собираемся от этого избавляться и не собираемся это отрезать, что мы будем делать? Какая еще есть альтернатива?»
«Настоящая проблема, с которой мы сталкиваемся в краткосрочной перспективе, — это предотвращение массового исхода энтов», — сказал Колдуэлл. «JEVEX — это просто средство, которое сделает это возможным. Но этого не произойдет вообще, независимо от того, продолжим ли мы контролировать JEVEX или нет, если энтов удастся убедить изменить свое мнение — по крайней мере, пока у нас не появится возможность лучше понять ситуацию и выяснить, как мы можем помочь им решить их проблему, не уничтожая евленцев каждый раз, когда кто-то из них появляется».
«Что?» — сказал Хант. Это был совершенно новый поворот. Он взглянул на Данчеккера, затем на Джину. Они оба выглядели такими же растерянными, как и он.
«Я не понимаю», — сказал Данчеккер экрану. «Убедить их? Как?»
«Поговорив с ними», — сказал Колдуэлл, как будто это все объясняло.
Хант был совершенно сбит с толку. Он покачал головой. «Это всего лишь шаблоны в компьютере, Грегг. Как кто-то должен с ними общаться?»
«Вот о чем мы думали», — ответил Колдуэлл. «Почему бы нам не спуститься туда и не проверить ситуацию лично? Тогда, возможно, у нас будет больше шансов понять, что делать».
Озадаченность Ханта сменилась подозрением. «Кто такие «мы»?»
Колдуэлл ответил без извинений, как бы по существу. «Хорошо, поскольку вы агент, назначенный на работу на месте: «вы»».
Опасения Ханта усилились. «Где внизу?» — спросил он.
«Там», — просто ответил Колдуэлл. «Это была идея Иесяна: вниз, в Энтовселенную». Пока Колдуэлл говорил, на другой стороне экрана, рядом с Калазаром, появились голова и плечи Иесяна.
«Мы не можем», — ответил Хант. «Чтобы проникнуть в разум другого энта через соединители, нужен еще один энт. Они там эволюционировали. Они единственные, у кого есть такая сноровка».
«А, это было раньше, когда соединители в JEVEX были единственным способом получить доступ к Entoverse», — сказал Эесян. «Но теперь у нас есть другой способ».
Хант все еще не был с этим. «Каким образом?» — спросил он.
«VISAR», — ответил Эесян. «У которого гораздо больше естественной склонности к манипулированию внутренними процессами JEVEX, чем даже у энтов».
Хант уставился. Это было очевидно. В Псевдовойне VISAR добился безоговорочной капитуляции евленцев, создав гигантскую боевую силу терранов, которая существовала только в воображении JEVEX.
«Если VISAR может сканировать матрицу, находить и анализировать структуры данных, составляющие Entoverse, — что он должен был начать делать уже сейчас, если у вас там работает соединение, — он должен был бы понять, как устроен Ent: буквально, на его «атомном» уровне», — объяснил Иесян. «Тогда VISAR будет знать все, что ему нужно, чтобы записать искусственное существо Ent в Entoverse».
«Я идентифицировал планету и ее орбиту», — вмешался VISAR. «Кажется, есть только одна. Она интересна — около ста пятидесяти миль в диаметре. Ее можно обнаружить только с помощью корреляционного анализа состояний активности клеток. Я понимаю, почему JEVEX никогда не узнал бы о ее существовании. Теперь давайте поближе рассмотрим детали поверхности…
«Необычайно!» — выдохнул Данчеккер.
Иесян продолжил. «Если бы у VISAR было разрешение, он также имел бы доступ к полному набору ментальных конструкций любого, кто был бы с ним нейронно связан. Поэтому он должен был бы иметь возможность внедрять эту личность в существо-энта, которое он создал там, в Энтовселенной».
«Это ты», — вставил Колдуэлл, как будто выражение лица Ханта не говорило достаточно ясно, что он точно знает, о чем говорит Исян.
«Я бы тоже пошел», — сказал Ийсян. Он посмотрел на Ханта. «Тогда мы бы буквально оказались там, в Энтовселенной, и смогли бы поговорить с ними».
Это было типично для тюрийцев. Дойдя до благоразумия и осторожности, когда, казалось, они вообще никогда не смогут предпринять никаких действий, они придумали нечто настолько ошеломляющее, что все, о чем говорили остальные, показалось им безобидным. На мгновение Хант онемел от дерзости этого.
«А что потом?» — наконец удалось ему спросить.
Колдуэлл пожал плечами. «Тогда решать вам. Но с VISAR на вашей стороне вы должны быть в состоянии провернуть что-то довольно эффективное. В конце концов, в Энтовселенной VISAR будет Богом».
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ
Телега, которую тащили два медленно плетущихся дродза, их шесть ног двигались лениво, неуклюже, скользили и тряслись по каменистой тропе к деревне. Впереди шла рота кавалерии из Королевской гвардии, в то время как Экзаменатор и его помощники-священники ехали в экипаже позади, а еще один отряд солдат замыкал шествие.
Тракс сидел с Шинген-Ху и примерно дюжиной других пленных адептов, оборванных и грязных, уныло глядя через борт повозки на опустошенные посевы и сады, увядающие во мраке. Его тело все еще болело от рубцов и синяков, которые он собрал, когда их схватили. Грубые цепи болезненно натирали его запястья, шею и лодыжки. Несмотря на пружинящие катушки, поддерживающие пол повозки, каждый удар и толчок досок под ними, казалось, находили новое больное место и посылали новый укол боли, пронзающий его затекшие суставы.
Итак, наконец, дошло до этого. После всех надежд и стремлений однажды присоединиться к Восставшим, и подойти так близко — только чтобы увидеть, как его возможность жестоко вырвалась из его рук, и быть позорно уничтоженным как обманщик. Ибо верховный жрец Этендор провозгласил, что все несчастья Варота были результатом гнева Ниеру на притворщиков, которым было позволено осквернить знак Пурпурной Спирали, и пообещал, что звезды вернутся на небеса, когда будет совершено искупление. В результате, все учителя и адепты, не связанные с храмами, были выслежены. Люди, напуганные и отчаянно желавшие вернуться в лучшие времена, вняли предупреждениям и не давали убежища. Он посмотрел на Шинген-Ху, стоявшего рядом с ним. Глаза Мастера были тусклыми и пустыми, смирившимися с любой судьбой, которая ждала впереди.
Толпа жителей деревни росла и следовала за процессией, когда она въезжала в деревню. Некоторые издевались и забрасывали повозку камнями и мусором. Другие подбадривали и выкрикивали хвалу священникам. Солдаты ехали надменно, отталкивая тех, кто двигался медленно, и свободно размахивая прутьями, чтобы расчистить путь, в то время как Экзаменатор и его свита сидели прямо в своей повозке, сохраняя каменное самообладание и достоинство.
На площади в центре деревни была воздвигнута платформа, где уже собралась возбужденная толпа. На платформе стояли три столба с вязанками хвороста, сложенными для поджигания, в то время как палач и его помощники бесстрастно стояли впереди, наблюдая, как приближается процессия. Охранники дубинками и тычками сталкивали заключенных с телеги. Из экипажа сановников спустился заместитель экзаменатора с двумя помощниками и указал на троих заключенных. Охранники подтолкнули перепуганных троих на платформу. Тракса и Шинген-Ху отвели в сторону вместе с остальными, в то время как заместитель поднялся по ступенькам сзади и поднял руки, чтобы обратиться к толпе.
«Люди деревни Ракашим, это еретики, которые принесли чуму и разорение в земли Варота». Он замолчал, пока толпа взорвалась новым безумием насмешек и оскорблений, затем указал на группу, которую отодвинули в сторону. «Их отвезут в Оренаш, чтобы они присоединились к другим, которые осквернили, и там свершится возмездие богов. Тогда пятно, что лежало на Вароте, будет очищено, и тогда прозвучит глас о знаменательных временах, которые вот-вот наступят на нас».
Депутат оглядел толпу. Они послушно ждали, но это было не то, что их интересовало в данный момент. Прочитав их настроение, он отклонил остальную часть речи, которую намеревался произнести, и повернулся, чтобы обвинительно указать на трех заключенных, дрожащих позади него. «Но Ракашим не будет лишен своего шанса увидеть судьбу, которая ждет всех, кто грешит, и показать свою преданность». Раздались радостные возгласы. Это было больше похоже на правду. Депутат кивнул. «Пусть этот день станет уроком…»
Среди заключенных, которые со страхом наблюдали внизу, Тракс повернул голову, чтобы посмотреть, как отреагировал Шинген-Ху. К своему удивлению, он обнаружил свет, сияющий в глазах Мастера, который он не ожидал больше никогда увидеть. Сила вернулась к его чертам, и тело, которое Тракс наблюдал за угасанием, стояло прямо и трепетало от внезапной внутренней энергии.
«Мастер, что тебя так вдохновляет?» — прошептал Тракс. «Что ты видишь?»
«Я слышу голос!» — ответил Шинген-Ху. «Сила возвращается. Я слышу, как внутри меня говорит бог».
«Заблуждение, вызванное безнадежностью», — сказал себе Фракс. Боги давно покинули их.
Хант снова устроился в нейросоединителе в одной из кабинок у коридора в задней части гондолы. За несколько лет с тех пор, как он переехал из Англии, чтобы присоединиться к UNSA, он ходил по Луне, летал с одной из пилотируемых миссий на Юпитер и несколько месяцев оставался на Ганимеде, вернулся на Землю на борту инопланетного звездолета, виртуально путешествовал по большей части владений тюринцев в местном регионе Галактики и, наконец, физически отправился к далекой звезде. Но из всего этого экспедиция, в которую он собирался отправиться, была самой странной из всех. Фактически, это была, вероятно, самая странная из всех, в которые когда-либо отправлялся кто-либо за все время.
Кроме него, в Энтоверс спустятся Данчеккер, поскольку он был равноправным членом команды на месте, Никси, очевидно, в качестве гида, и Джина, которая как журналистка не хотела оставаться в стороне, все они находились в других кабинках поблизости. Иесян тоже пойдет, как технический консультант и главный связной с VISAR, присоединённый из Туриена.
Поскольку VISAR потребуется вся пропускная способность канала единственной доступной связи i-space для поддержания своих манипуляций JEVEX и своих закулисных операций в Entoverse, машина не сможет поддерживать постоянное взаимодействие в реальном времени между обитателями соединителей и псевдоверсиями самих себя, записанными в Entoverse. Вместо этого «суррогаты», как только они будут впечатлены личностными моделями, извлеченными VISAR из их оригиналов, продолжат функционировать автономно. Поскольку личностью является образ мышления, чувствования информации, который ее определяет, а не физическая среда, в которой этот образ поддерживается, команда фактически будет существовать и функционировать в Entoverse.
В течение этого времени их реальные тела будут находиться в коме, пока, наконец, VISAR не сотрет суррогаты тел энтов и не перенесет все впечатления и воспоминания, которые они накопили за это время, обратно в модели человеческого мозга. Для всех практических целей команда была бы перенесена в Энтовселенную на некоторое время, функционировала бы там в ответ на любые обстоятельства, которые их ожидали, а затем была бы возвращена обратно.
«Как у нас дела, ВИЗАР?» — пробормотал Хант.
«Мы приближаемся к цели. Разбор такого рода деталей требует большой обработки, даже для меня».
Хант уже это знал. Ему просто не терпелось поскорее приступить к делу.
Чтобы избежать чрезмерного количества экспериментов типа «попробуй и увидь», на которые у них в любом случае не было времени, VISAR не пытался создавать аутентичные интерпретации того, как человеческая нервная система будет воспринимать реальные структуры и отношения между ними, которые существовали в Энтовселенной, если, конечно, такая интерпретация вообще была возможна. Вместо этого тот же принцип соответствия, который заставил возникших Энтов вспомнить свой прошлый опыт в значимых терминах Экзовселенной, заставил бы суррогатов воспринимать свой опыт в терминах, которые были им знакомы. Вместо того, чтобы пытаться составить процедуру для построения некоторого физически визуализируемого изображения абстрактных моделей межклеточных транзакций, происходящих в Энтовселенной, VISAR наделил бы своих псевдо-Энтов готовыми моделями концептуальных ассоциаций, извлеченных из хозяев. Они реагировали бы на внешние стимулы, выбирая ближайшие из своих запасов элементарных человеческих восприятий, которые соответствовали бы тому же набору базовых атрибутов. Таким образом, элемент конфигурации поверхности, который был достаточно постоянным, вел себя со свойствами массы и отражал часть падающего на него лучистого потока, выглядел бы как камень; форма, которая поглощала компоненты своего окружения, оставалась там, где была, и систематически увеличивалась, выглядела бы как дерево; и Хант, какова бы ни была природа связанного узора клеток, который VISAR должен был реквизировать для создания своего эквивалента Энта, приемлемого для других Энтов, выглядел бы для себя как модифицированный Хантом и одетый любым способом, который VISAR сочтет подходящим для обстоятельств, которые он распознал. «Нет времени придумывать новый, внутренне согласованный мир опыта», — объяснил VISAR. «Нам просто придется работать с тем, что у нас есть».
«Что происходит сейчас?» — спросил Хант.
«Думаю, мы в деле», — ответил VISAR. «Никси сейчас связывается с одним из них там. Это не один из крупных начальников, которых она искала, но, похоже, это какие-то ребята, у которых проблемы. Я могу дать вам краткий обзор».
Перед глазами Ханта возникла сцена шумной, возбужденной толпы, втискивающейся из переулков на центральную площадь, которая, казалось, была примитивной деревней. Люди были одеты в грубую, деревенскую одежду из грубых рубашек и бриджей, курток и плащей. Но была также странная, безколесная повозка, которая ехала на салазках, как сани, с пассажирами, которые были более изысканно одеты в драгоценности и мантии. Перед повозкой выстроилась защитная линия фигур в шлемах и нагрудниках, с оружием, а впереди еще больше их было верхом на странных шестиногих животных. За повозкой стояла грубая, открытая повозка, также без колес. Оба экипажа были запряжены парами странных, громоздких животных, снова с шестью ногами, но тяжелее тех, на которых сидели всадники. Они были немного похожи на буйволов, но с огромными, похожими на столбы ногами, которые выступали в стороны от их тел, а затем сгибались вниз под прямым углом, как у паука.
Там была возвышенная платформа с большим количеством фигур, а за ними, как понял Хант к своему ужасу и ужасу, три столба, сложенных в кучу, готовых к сожжению. Дома в деревне были квадратными и гладкими, возможно, построенными из глины, с выступами, похожими на минареты, и арками, соединяющими некоторые из переулков. Тут и там на площади чешуйчатые, похожие на собак животные кричали и прыгали, как миниатюрные кенгуру. Свет был тусклым, мрачные сумерки. Сквозь него на заднем плане виднелись горы, более вертикальные и резко угловатые, чем любые естественные образования, которые Хант когда-либо видел.
Хотя Хант был готов, он все равно был переполнен изумлением. «Это действительно оно, Энтоверс?» — спросил он, пытаясь принять это. «Это действительно происходит прямо сейчас, внутри компьютера в световых годах отсюда?»
«Сосредоточьтесь на ситуации», — ответил VISAR. «У меня такое чувство, что вы можете вмешаться очень скоро».
Возле основания платформы, окруженная большим количеством солдат, находилась группа, которая выглядела как заключенные, грязные, оборванные и растрепанные, в кандалах и цепях. Двое, казалось, выделились в поле зрения Ханта, когда ВИСАР обратил на них свое внимание. У молодого человека, едва ли старше юноши, были светлые волосы и остатки длинной белой туники. Хант с удивлением уставился на них, узнав эмблему в виде фиолетовой спирали на поясе, свисающем с его плеча. Старший из двоих, с длинными спутанными волосами и тяжелой бородой, был одет в то, что когда-то было развевающимися одеждами, теперь разваливающимися. Но вместо того, чтобы поклониться, испуганно и удрученно, как остальные заключенные, он стоял прямо, его лицо было обращено вверх, охваченное выражением экстатического откровения. Затем Хант услышал голос, который он узнал как голос Никси, который, как он каким-то образом знал, говорил внутри разума бородатого мужчины.
«… боги, которых ты знал раньше. Теперь все это позади. Небо вот-вот перейдет под новое управление».
Мысли старика прозвучали как другой голос, звучавший благоговейно и возвышенно. «Более могущественные боги будут править небесами? И я, Синген-Ху, буду их слугой? Жрецы храмов и все их силы, и царь и его войска, все будут побеждены?»
«Не беспокойтесь о них. Они уже не в теме… О-о». На платформе еще один дворянин в мантии кричал что-то о том, чтобы навлечь гнев на богохульников. Еще троих заключенных приковывали цепями к столбам, а несколько зловещих фигур угрожающе приближались к ним, держа в руках длинные, отвратительные на вид ножи.
«Послушай», — раздался голос Никси. «Мы сейчас же отправим к тебе одного из наших специалистов по устранению неполадок. Похоже, тебе нужна помощь. Просто предоставь все ему. Я объясню позже».
«Ангел?» — сказал Шинген-Ху. «Чтобы помочь нам в этот момент страданий? Мы еще будем спасены?»
Хант внезапно понял, кого она имела в виду. «Эй, подожди минутку, ВИЗАР. Ты не можешь этого сделать. Я ничего не знаю о...»
«Поверьте мне, — сказал ВИСАР. — Подумайте о том, чтобы собраться с мыслями».
Внезапно Синген-Ху загремел и обвиняюще указал пальцем на закутанную в мантию фигуру на платформе. «Остановись, лжепророк и орудие всего, что есть зла!» Смущенная тишина пронеслась над толпой, и все головы повернулись к нему. «Шарлатан и обманщик, ты лжешь! Даже сейчас более великие боги сметают тебя и твоих ничтожных хозяев в сторону, чтобы быть втоптанными в грязь, как паразиты. Смотри, ангел спускается из потустороннего царства, и он будет моим свидетелем, и твоим уничтожением!»
«ВИЗАР, я правда не думаю, что ты...»
«Ладно, иди и прикончи их. Ты в деле».
И вдруг Хант оказался там, на платформе. Не просто как центр впечатлений, передаваемых VISAR. Он был там. Мгновенно наступила полная тишина, и все лица на площади уставились на него, как будто он только что материализовался из ниоткуда.
Конечно, так оно и было.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ
Это было бесполезно. Разум Ханта заклинило. На мимолетную безумную секунду он хотел сказать: «Полагаю, вы все задаетесь вопросом, почему я стою здесь вот так», но взгляды на лицах внизу развеяли все дальнейшие мысли об этом.
Он посмотрел вниз и увидел, что на нем длинная, свободная, похожая на тогу одежда и сандалии. «Что это?» — прошипел он про себя ВИСАРу. «Я похож на часть Юлия Цезаря».
«Вы не совсем на Трафальгарской площади», — ответил VISAR. «Это уместно. Что вы хотели, что-то с Сэвил-Роу?»
Дворянин, который командовал, отступал за солдат, которые медленно приходили в себя и осторожно продвигались вперед. «Он не бог, он самозванец!» — закричал дворянин. «Убейте его!»
В мимолетной мысли Хант задумался, как он понял эти слова. Но в данный момент были более неотложные дела. Один из солдат, бородатый великан с украшенным нагрудником и шлемом с перьями, который намекал на что-то из популярных изображений Троянской войны, отвел руку назад и метнул копье. Хант рефлекторно поднял защитную руку; копье остановилось в воздухе менее чем в футе от него, затем разлетелось на осколки, которые упали на землю.
«ВИЗАР, нам обязательно резать так близко?» — дрожащим голосом спросил Хант.
«Извините за это. Я все еще экспериментирую с динамикой этого места. Вещи, которые двигались, становились длиннее, — вспомнил Хант.
«Какие же вы трусы!» — закричал дворянин. «Это всего лишь человек. Один человек!»
Посыпался град копий и дротиков; все они были отражены или упали безвредно. Гигант, которого Хант мысленно окрестил Агамемноном, угрожающе двинулся вперед, обнажив меч. Убедившись, что Бог действительно на его стороне, Хант шагнул вперед с новым чувством уверенности, чтобы встретить его.
«Умри, марионетка самозванцев!» — закричал Агамемнон, размахивая руками.
«Не сегодня, я думаю, спасибо», — сказал Хант и щелкнул пальцами. Меч превратился в лозу розовых цветов, которая обвилась вокруг руки Агамемнона. Агамемнон остановился, в замешательстве уставившись на цветы, затем стряхнул их и растоптал.
«Теперь начинаю осваиваться», — сказал ВИСАР.
«Да, ну, как вы думаете, вы могли бы отвести этого парня на более безопасное расстояние?»
«Никаких проблем». Невидимая сила бесцеремонно пронесла Агамемнона через платформу и через край. Он ударился о землю с мощным металлическим грохотом и сел, ошеломленный и сбитый с толку.
«Остальные тоже слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно», — сказал Хант. Агамемнон только начал подниматься, как остальные солдаты, которые были на платформе, каскадом обрушились на него.
«Как это?»
"Неплохо."
Бородатый человек внизу, который в сознании Ханта называл себя Шинген-Ху, указывал на него и кричал толпе: «Узрите ангела, о котором было предсказано! Посмотрите, как слуги предательства бессильны перед ним!»
«Откуда мы знаем, что они говорят?» — спросил Хант у VISAR. «Ты не можешь переводить. Ты тоже здесь новичок».
«Ваши мыслительные модели связаны с нейронной системой, связанной с Энтами, которая включает в себя локальный речевой центр. Это то же самое, что и причина, по которой Энты могут понимать еврейский язык, когда они появляются».
Лишенный своих солдат, дворянин съежился среди палача и его приспешников в поисках защиты. Хант превратил ножи, которые они держали, в огурцы, а их куртки — в толстые слои патоки, затем столкнул их всех вместе так, что они упали, извиваясь и беспомощно прилипая. Начав получать удовольствие, он превратил цепи трех несчастных, привязанных к кольям, в гирлянды бабочек, которые разлетелись и улетели.
«Значит, эти люди смогут меня понять?» — спросил он у VISAR.
«Они должны это сделать».
«Как много дополнительных данных вы можете мне предоставить?»
«Не так много. Я в основном манипулирую физическими шаблонами данных. Для интерпретации их значения требуется обработка через нервную систему».
«Тогда нам нужен Никси здесь».
Она появилась рядом с Хантом, одетая в греческий хитон, поднятый и подпоясанный поясом, чтобы образовать короткую тунику, ниспадающую чуть выше колена; она была обута в кружевную оленью кожу. Она была похожа на изображение Артемиды, девственной охотницы. Хант не мог не улыбнуться ужасающему выбору ВИСАР. По толпе пронесся ропот.
«Еще один ангел спускается! Мои слова будут оправданы!» — закричал Синген-Ху. Толпа была явно впечатлена; но, насколько мог видеть Хант, не так сильно, как он ожидал. Под платформой основная часть солдат сначала проявила некоторое замешательство, но снова успокоилась, когда пассажиры кареты вывалились наружу.
«Что ты можешь об этом сказать?» — пробормотал он, когда Никси окинул взглядом сцену. «У нас там внизу дворяне с войсками, а там — цепная бригада. Хорошие парни, плохие парни, кто из них кто? Что происходит?»
«Те, кто выходят из кареты, — это священники из города», — сказала Никси. «На их логотипе изображен зеленый полумесяц, знак Вандроса. Эвбелеус использует тот же знак, так что они, должно быть, его приятели здесь». Она оглядела результаты импровизированной работы Ханта. «Похоже, вы все сделали правильно».
«Мне не нравится, какой вечеринкой это должно было стать». Сказав это, Хант превратил оружие оставшихся внизу солдат в огородную разновидность, а цепи заключенных — в лавровые листья. Заключенные разбросали их по земле и подняли руки, уставившись на себя и друг на друга, удивляясь своей внезапной свободе.
«Смотрите, как ангелы становятся орудиями возмездия и правосудия!» — заорал Синген-Ху.
Но священники, не смутившись, одновременно подняли руки и указали на платформу, их глаза горели странной, пронзительной фиксацией, которая Хант нашел мгновенно нервирующей, даже на таком расстоянии. И затем он понял, что он парализован. В него полетели огненные стрелы, но ВИСАР вмешался и рассеял их в облака искр. Казалось, мерцающая завеса прошла между Хантом и священниками, и он обнаружил, что его способности снова разморожены.
«Что это было, черт возьми, ВИЗАР?» — мысленно выдохнул он.
«Они добрались до тебя. В этом месте происходит больше, чем кажется на первый взгляд».
«Ну, мы можем сравниться с этим актом». Хант повернулся и указал пальцем на одну из трех куч хвороста, наваленных вокруг кольев — предполагаемые жертвы скрылись. «Огонь». Куча вспыхнула ярким пламенем. По толпе пронесся ропот. Хант повернулся назад, величественно сложил руки и посмотрел на священников с тем, что, как он надеялся, было выражением высокомерного презрения.
Их это не смутило. «Тьфу! Это сила ваших высших богов?» — усмехнулся один из них. «Ученик ангела!» Он шагнул вперед, указал на вторую кучу и повторил действие. Толпа зааплодировала. Очевидно, они болели за домашнюю команду.
«Попробуйте это», — предложил Хант и материализовал из ниоткуда белого голубя, летящего над толпой.
«Ребячество». Священник сбил его метким ударом пальца психической зенитки. Хант превратил третью кучу и ее кол в розовый куст, увенчанный яблоней. Священники измельчили все невидимым блендером. Хант превратил повозку, из которой они только что выбрались, в кучу деталей. То же самое они сделали с платформой, на которой он стоял, и только быстрое вмешательство VISAR снова спасло его и Никси от присоединения к Агамемнону и его спутникам, которые все еще разбирались на земле.
«Это демоны, вызванные лжепророками», — крикнул солдатам сановник, который, по-видимому, был главным. «Убейте еретиков». Солдаты отбросили в сторону садовые растения, которые они держали, и схватили посохи и дубинки, предложенные толпой.
«VISAR, это не работает», — сказал Хант обеспокоенным голосом. «Нам нужно что-то более впечатляющее».
«Я мог бы разнести весь мир на части, но что бы это дало вам? Вы должны быть экспертом в органической психологии».
«Пригласите технического консультанта».
Porthik Eesyan появился рядом с Хантом и Никси, которые стояли перед обломками платформы и горящим деревом. Он был похож на себя из Туриена, но VISAR одел его в древнеегипетском стиле, в облегающий, с юбкой костюм и высокий, выступающий назад головной убор, который подходил удлиненному ганимейскому черепу. Хант предположил, что он следил за событиями так же, как и сам Хант до своего внезапного дебюта на сцене.
«Демоны уже нуждаются в помощи», — усмехнулся главный жрец.
«Интересная ситуация», — заметил Ийсян Ханту.
«Отложим анализ на потом. Что нам с этим делать?»
«Вы делаете это неправильно. Магия здесь — обычное дело. То, что вы делаете, невозможно, но люди этого не осознали. Для них это просто вопрос степени, не так уж и много различий: то же самое, к чему они привыкли».
«Что бы вы тогда сделали?»
Eesyan обратился к VISAR. «Насколько абсолютны ограничения, налагаемые нарушением размерной инвариантности со скоростью?»
«Базовая динамика субстрата оптимизирована для сохранения формы», — ответил VISAR. «Алгоритм использует протокол записи перед стиранием, чтобы обеспечить избыточную проверку точности».
«Значит, возможно локальное нарушение?»
«Конечно. Я могу изменить алгоритм».
Затем Хант услышал голос Данчеккера, говорящий у него в голове, наблюдающий через соединитель на Джевлене и, по-видимому, транслируемый для удобства Ханта, любезно предоставленный VISAR. «Я, э-э, полагаю, что знаю как раз то, что нужно. VISAR, поищи в своих записях о Земле такие места, как Блэкпул и Кони-Айленд, ты... ты понимаешь, о чем я говорю? Я думаю, мы могли бы использовать настолько сложную модель, какую ты только сможешь придумать, с достаточным количеством приспособлений и механизмов. Им не нужно делать ничего функционального».
«Ты уверен?» — в голосе ВИСАР прозвучало сомнение.
«Просто сделай, как я предлагаю, пожалуйста».
Хант мог бы пнуть себя, когда понял, к чему клонит Данчеккер. Это было слишком очевидно. «Нет времени придумывать целый, новый, внутренне согласованный мир опыта, VISAR», — сказал он. «Нам просто придется работать с тем, что у нас есть». С этими словами он властно вытянул руку и указал на центр деревенской площади.
Крики тревоги раздались из середины толпы, когда некая сила начала оттеснять людей с дороги, чтобы освободить место. Место разрослось и стало кругом, его периметр неумолимо расширялся и уносил вперед все больше толкающихся, протестующих тел, словно снег перед снегоочистителем, пока он не стал пятидесяти футов или больше в поперечнике. Над площадью зажегся свет, осветив всю площадь, и очищенный круг сначала стал туманным, затем принял более глубокий фиолетовый оттенок, пока не заполнился чем-то, что выглядело как извивающийся фиолетовый дым. И из дыма раздалась странная, звенящая музыка свистящих органных нот, механически перемешиваясь, в то время как внутри дыма мелькала процессия нечетких фигур, поднимаясь и опускаясь в странном, повторяющемся ритме. Солдаты забыли о заключенных и обернулись, чтобы посмотреть. Даже священники, казалось, были менее уверены в себе и с опаской поглядывали друг на друга. Толпа отступила в тихом трепете.
Затем дым рассеялся, открыв творение VISAR. Вращение! И на этот раз, признал Хант, даже с его опытом возможностей машины, VISAR превзошел сам себя. Это была самая великолепная карусель, которую он когда-либо видел, с лошадьми, петухами, лебедями и тиграми, все двигались вверх и вниз, проходя мимо и вокруг под большим, ярко окрашенным навесом, украшенным рядами за рядом мигающих огней. И в центре всего этого, огромный паровой Wurlitzer стучал и гудил, вращая маховик, хлопая золотниками, с валами и ремнями, соединенными с невероятной смесью Руба Голдберга качающихся кривошипов, синкопирующих рычагов, волнообразных кулачков, вращающихся зубчатых передач и кивающих толкателей, все это действовало по своему циклу взаимосвязанных движений со сложностью и изобретательностью, которые поразили даже Ханта.
Приглушенный ропот, в котором смешались благоговение, почтение и страх, пронесся по толпе. Жрецы стояли, замерев. Некоторые из солдат упали на колени, склонив головы к земле, и тут и там в толпе другие последовали их примеру. Агамемнон, который снова высвободился, медленно выпрямился и уставился широко раскрытыми глазами. Странное, воющее, высокое пение раздалось среди пленников.
Карусель начала замедляться, хотя музыка продолжалась. Когда поворотный стол сделал свой последний оборот перед тем, как остановиться, он показал две фигуры, сидящие на паре животных — единственное место, которое VISAR смог найти, чтобы поместить их. Лицо Ханта расплылось в неконтролируемой ухмылке, когда он увидел, как Данчеккер сходит с ярко раскрашенного павлина, одетый как римский сенатор, дополненный венком из лавровых листьев, но все еще, нелепо, в своих очках в золотой оправе. За ним, слезая с носорога, стояла Джина в сандалиях и простой, тонкой, простой белой сорочке рабыни, и, один Бог — или в этом случае VISAR — знал почему, неся кувшин с вином.
Это было не время для колебаний или робости. Собрав все свое самообладание и держась царственно прямо, Данчеккер подошел к краю проигрывателя и встал, осматривая сцену, словно бог, спустившийся с Олимпа. Джина отошла и встала на шаг позади, пока на заднем плане музыка затихала. «Ну?» — потребовал он после того, как тишина продлилась несколько секунд. «Неужели вы не можете сделать что-то лучше, чем просто стоять там с этими раздражающими, кретинскими выражениями лица?»
Прошло еще несколько абсолютно неподвижных, бесконечных секунд.
Тогда сам Экзаменатор опустился на одно колено, воздел руки и воскликнул: «Приветствую тебя, Отец Богов! Сегодня магия Гиперии сошла на Варот. Воистину, Мастер, которого мы поносили, сказал правду!»
«Да здравствует! Да здравствует!» — эхом отозвались те, кто был в толпе прямо перед Данчеккером, и бросились ниц перед ним.
Другие подхватили этот клич.
«Приветствую тебя, Отец Богов!»
«Светлейший небес!»
«Мастер вращающихся предметов!»
Данчеккер спустился на землю, сделал шаг вперед и подождал, пока Джина спрыгнет сзади. Затем, застегнув халат там, где обычно были его лацканы, и сопровождаемый своим рабом, он величественно прошел через площадь, в то время как толпа расступалась, а льстивые фигуры выкрикивали похвалы и падали ниц, когда он проходил мимо. К тому времени, как он подошел к месту, где стояли Хант, Никси и Исян, и обернулся, чтобы оглянуться, вся площадь стояла на коленях, лицом к земле.
На другой стороне площади карусель снова заработала, и музыка возобновилась. Данчеккер посмотрел и удовлетворенно кивнул. «Нет, доктор Хант. Я, я думаю, лучше разбираюсь в органической психологии», — сказал он.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ
«Генераторные комплексы три и пять сейчас вышли на полную мощность и могут быть включены в систему», — сообщил помощник из другой части Уттана. «Седьмой переводится в режим ожидания в качестве резерва. Все идет по графику».
Из-за кресла руководителя в настоящем главном центре управления JEVEX Эубелеус ответил коротким кивком. «Как это выглядит с этой стороны?» — спросил он Идуане, которая стояла неподалеку, проверяя отчеты и индикаторы состояния.
«Положительный результат. Мы можем начать реинтеграцию в любое время».
Эубелеус откинулся назад и осмотрел другие пульты и операторские позиции по всему этажу. Все было под контролем и в порядке. По всей планете дураки Туриена, которые думали, что они контролируют систему Уттан, потому что JEVEX был выключен и изолирован далеко на Jevlen, даже не знали, что они стоят прямо на ней. Они очень скоро узнают.
«А как обстоят дела внутри?»
«В последний раз, когда я связывался с нашим Пророком, у них все было хорошо», — ответила Идуане. «Они собирают всех еретиков для большого аутодафе. Они должны быть полны решимости сделать для нас хорошую работу на Евлене, когда начнут выходить».
Эубелеус снова кивнул, отстраненно. Конечно, ничего из этого не было реальным. Это была просто сложная программная симуляция, которую JEVEX создал для обучения и ориентации программных идентичностей, которые он разработал для расширения себя во внешнюю вселенную. Но эти идентичности стали реальными, когда они перезаписали личности физических пользователей, связанных с системой. Таков был метод JEVEX для экстернализации своих измерений существования — решение, которое Эубелеус без колебаний провозгласил подвигом гения. В конце концов, разве он не был его проявлением?
«Когда придет время Пророку объявить о Великом Пробуждении, я хотел бы сам им управлять», — сказал Эубелеус. «Было бы приятно поучаствовать в кульминации проекта — лично, так сказать».
«Как пожелаешь», — согласилась Идуане.
Эубелеус уставился на консоль отстраненным взглядом, впадая в одно из своих редких задумчивых настроений. «Трудно поверить, что мы, сами, возникли таким образом. Я ищу любой намек на ностальгию каждый раз, когда подключаюсь к одному из них, но на самом деле его нет. Я ничего не помню о том, кем я был там, внизу, до моего появления. Должно быть...» Его слова были прерваны приоритетным тоном с консоли. Он кивнул в сторону видеорегистратора. «Да?»
Один из экранов ожил, чтобы показать лицо другого его помощника, в другом месте комплекса. «Мои извинения. У нас есть первый класс, поступающий из Шибанского политехнического центра на Евлене».
«Очень хорошо». Изображение изменилось, и на нем появилось лицо Лангерифа. Он выглядел обеспокоенным. «Что?» — потребовал ответа Эубелеус.
«Только что поступила новость об убийстве Гревеца», — сказал Лангериф.
Эубелеус обошел кресло и сел, уставившись на экран. «Когда это произошло? Ты знаешь, кто это сделал?»
«На его вилле в Церберане, чуть больше часа назад. Это сделал его человек, который управляет северной стороной: тот, кого они называют Сцирио».
"Как?"
«Они приземлились на летательном аппарате и уничтожили его и кучу его людей на площадке. Затем они разрушили практически все место. Не было никакой провокации или предупреждения. Это была бойня».
«Я всегда считал Сцирио надежным. Что это было, очередная их семейная ссора?»
«Мы не уверены. Есть еще. Проститутка из города, та, что была здесь, в PAC, она была с ними. У нас есть видеозапись с домашней системы видеонаблюдения».
«Она та, кто помогала терранам», — пробормотал Идуан. Он отошел от того места, где стоял, и наблюдал из-за кресла Эубелеуса.
Лангериф кивнул с экрана. «Должна быть какая-то связь, но в данный момент мы не знаем какая». Эубелеус нахмурился еще сильнее от подозрения. «На каких операциях специализируется этот Сцирио?» — спросил он.
«Защита и возмездие за определенную цену. С тех пор как Ганимианцы захватили власть, он стал большим на черном рынке предметов роскоши, особенно для высокооплачиваемых головорезов. Он управляет несколькими клубами в качестве прикрытия в городе».
«Headworlders?» Эубелеус пристально посмотрел на экран. Затем выражение его лица медленно изменилось на тревожное. «Это значит, что у него есть доступ к i-каналу в Уттан. В JEVEX».
Лангериф поговорил с кем-то за кадром, потом оглянулся. «Да. Несколько из них, судя по всему».
Эубелеус прокрутил в голове последовательность событий. Терранские ученые из UNSA, Хант и Данчеккер, оба сыгравшие ключевые роли в срыве планов Федерации, прибыли в Евлен якобы в рамках научной миссии, которая оказалась тайным заданием по расследованию того, что поразило Евленцев. После большого количества секретной работы в PAC, куда люди Эубелеуса не смогли проникнуть, ученые связались, из всех людей, с хулиганом-хена. Что могло их заинтересовать? Но у Сцирио был доступ в JEVEX. И — просто совпадение? — не успели они поговорить со Сцирио, как он уничтожил пробуждающего, который, как ни странно, должен был ликвидировать все аутсайдерское управление Ичены, как только захват будет завершен.
Эуебелеус резко мотнул головой в сторону Идуане. «Начать реинтеграцию JEVEX».
"Прямо сейчас?"
«Немедленно. Как только вы достигнете необходимого уровня, я хочу полную проверку всех основных функций. Просканируйте активные i-пространственные связи от Jevlen и деактивируйте все из них». Эубелеус снова посмотрел на Лангерифа на экране. «Получи список всех учреждений Scirio, в которых есть функционирующие соединители. Отправь людей в каждое из них и отключи их. Все, понимаешь? Ты найдешь девушку и пропавших землян в одном из них. Когда найдешь, верни их в PAC. Ни при каких обстоятельствах они не должны иметь никаких средств доступа к JEVEX. И я не ожидаю, что кто-либо допустит ошибку на этот раз».
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ
Карусель весело кружилась под яркими огнями на деревенской площади, неся свой кортеж из восхищенных жрецов, сановников и солдат, включая Агамемнона, который был посажен на белую лошадь с красной уздечкой. В другом месте толпы сельских жителей с благоговением смотрели на насос и паровую машину Ньюкомена, укомплектованные зубчатым маховиком диаметром десять футов, на конструкцию вращающихся клеток внутри вращающихся клеток внутри вращающейся клетки, которая пряла многожильные подводные кабели, и на машину для розлива пива Budweiser. Шинген-Ху, новый заместитель владыки Творения, очищенный и причесанный любезно VISAR, в свежей одежде, стоял с Иесяном, скрестив руки на груди, впитывая чудеса новой Силы и приспосабливаясь к ощущению себя ее избранным агентом. Фракс и остальные бывшие еретики стояли группой в стороне, благоговейно слушая, как посланники Истинных Богов раскрывали Слово, которое они были посланы донести.
«Пока мы не разберемся, что делать с этим на другом конце, мы не хотим, чтобы кто-то еще поднимался отсюда по течениям», — сказал Хант Examiner. Сфера, которую VISAR создала, чтобы символически представлять Энтовселенную, как хрустальный шар, иллюстрировала это. Внутри нее было миниатюрное изображение местного мира, а вокруг снаружи — множество крошечных красных фигурок, прикрепленных нитями, выходящими из их голов. «Там есть и другие существа, такие как вы. И каждый раз, когда кто-то отсюда появляется, один из них уничтожается». Внутри хрустального шара мини-энт взмыл вверх к поверхности, исчез в одной из нитей и через мгновение появился на другом конце, снаружи. Красная фигурка, которая была прикреплена там, упала и почернела.
«Нужно принести в жертву ангела, чтобы освободить место для каждого, кто поднимется в Гиперию?» — спросил Экзаменатор, выглядя обеспокоенным.
«Если можно так выразиться, то да», — сказал Хант.
«Кроме того, по-видимому, существуют определенные проблемы совместимости между ментальными конфигурациями Варотиан и нервной системой человека, которые часто приводят к срыву и делают перенос рискованным делом», — сообщил Данчеккер Examiner. Examiner уважительно кивнул, еще не освоив тонкости этого нового церковного языка.
«Ангелы, недавно появившиеся в Гиперии, часто бывают встревожены», — вставил Никси. На шаг позади Экзаменатора, староста деревни смиренно следил за всем этим.
«Тогда что же с Великим Пробуждением, которое было предсказано?» — спросил Экзаменатор. «Если то, что ты говоришь, правда, то многие ангелы падут, и велико будет горе среди наших множеств, которые должны присоединиться к Воскресшим».
«Что это за Великое Пробуждение?» — спросила Джина.
Ревизор, казалось, удивился. «Богиня не знает?»
«Она имеет в виду, какую версию вам дали?» — пояснил Хант.
«Этендор, который был орудием падших богов, предсказал Великое Пробуждение, когда звезды снова засияют, а потоки вернутся более многочисленными, чем когда-либо прежде, и люди поднимутся в Гиперию во множестве», — процитировал Экзаменатор.
«Вторжение», — сказал Хант, глядя на остальных. «Похоже, мы были правы. Эвбелеус был готов вывести их ордами».
«Когда это должно произойти?» — спросил Данчеккер; затем поспешно добавил: «Согласно тому, что вам сказали».
«Когда само солнце снова засияет, и дневной свет вернется в земли Варота», — ответил Экзаменатор. «Так было сказано».
Хант посмотрел на Никси, его лицо стало серьезным. «Кто этот Этендор?»
"Верховный жрец в Оренаше, главном городе в этой части. Видимо, он приказал наказать Шинген-Ху и остальных, кого эти ребята творили".
«Где это место?»
«Как далеко мы от Оренаша?» — спросил Никси у старосты деревни.
«Полдня езды на дродзских санях». Староста, очевидно, считал, что боги должны были знать; но он не собирался делать из этого проблему.
«Тогда вот где все это произойдет», — сказал Хант. «Мы можем оставить карнавал здесь и отправиться в путь. Времени может быть не так уж много». Экзаменатор все больше озадачивался, слушая. «Ты должен отправиться в Оренаш? Значит, темные хозяева, которым служит Этендор, еще не пали по-настоящему?»
Хант покачал головой. «Боюсь, пока нет. Нам еще предстоит кое-какая работа. Но, по крайней мере, это дало нам лучшее представление о том, как к этому приступить». Он посмотрел на Данчеккера и Джину. «Я думаю, лучше всего было бы...»
В этот момент староста деревни вдруг указал на небо. «Звезды! Смотрите, звезды возвращаются!»
Все подняли головы. «ВИЗАР, выключи свет», — сказал Хант через мгновение. Лампы на столбах, появившихся вокруг деревенской площади, погасли. Несколько ярких звезд сияли в сумеречном небе. «Они были там, когда мы приехали?» — спросил Хант Никси.
«Я не уверена. Я не заметила», — призналась она.
«Ийсян, ты…» Голос Ханта затих, когда музыка Вурлитцера на заднем плане внезапно прекратилась. Он повернулся и посмотрел через площадь. Карусель остановилась, сбросив испуганных пассажиров на своем вращающемся зверинце вперед на шеи их скакунов, а в некоторых случаях и на пол. Паровой двигатель, прядильная машина и разливочная машина застыли в безмолвной неподвижности. Люди в толпе уже недовольно бормотали и озадаченно переглядывались. «Что происходит?» — потребовал Хант, ошеломленно дернув головой назад.
«Это были просто реквизиты», — сказал Эесян, но озадаченным, далеким голосом, как будто все еще пытаясь разобраться сам. «Не было никакого внутреннего мотивирующего источника. VISAR заставлял их работать, извне».
«ВИСАР, что это значит?» — потребовал Данчеккер. Хант подождал, затем беспокойно посмотрел на Данчеккера. «ВИСАР?» — повторил он. Ответа не последовало.
Джина покачала головой в внезапной тревоге, когда до нее дошло это предположение. «Мы потеряли связь?» — сказала она, поворачивая голову к Иесяну. «То есть у нас больше нет VISAR, чтобы нас поддерживать?»
«Хуже этого, — мрачно сказал им Туриен. — У нас нет пути назад».
Озадаченный Кешен, инженер-евленец, нанятый Иченой, нахмурился, глядя на мониторы, и несколько раз ткнул в панель управления в комнате связи в задней части Гондолы. «Что это? Связь пропала».
Сцирио услышал шум из комнаты снаружи, где он сидел за столом, выпивая напиток с Мюрреем и несколькими кхенами. Нахмурившись, он встал и подошел. «Что это?» — спросил он через дверной проем.
«Луч из Туриена отключился. Мы также потеряли связь с JEVEX». Кешен откинулся назад и вскинул руки. «Вот и все. Ничто».
«Ты ничего не можешь сделать?»
«Что я могу сделать? Кто-то отключил связь. Они мертвы».
В комнате позади все были на ногах. Скирио прикусил губу, яростно размышляя. Он не ожидал столь быстрых последствий. Возможно, у Гревеца были связи, о которых он даже не знал. И для этого нужны были связи высокого уровня. Он поддержал то, что казалось победившей стороной; теперь все было в беспорядке. Неужели уроды из JEVEX, о которых говорили эти терране, уже владеют всем городом?
Фендро, менеджер клуба, находившийся в приемной, ворвался в дальнюю часть главного зала клуба через дверь со стороны главного коридора.
«Босс! Босс! Где Сцирио?»
Скирио вернулся в гостиную. «Что?»
Фендро взволнованно указал на главный вход. «Копы! Там снаружи копы, как ходячая артиллерия. Не мешайте. Я имею в виду, они входят!» Серия мощных ударов прозвучала спереди клуба, чтобы подчеркнуть это.
Еще один сотрудник появился сзади. «Они перекрыли двор. Там нет выхода».
«Блин», — пробормотал Скирио. Что он натворил на этот раз? «Ладно, слушай, возьми пару ребят, вернись вперед и попытайся задержать их там. Спидбол, Бинс, окопайтесь здесь, чтобы прикрыть Фенди, когда они отступят. Мы поднимемся на башню, чтобы вытащить катафалк. Разделитесь, как только услышите три сигнала на коробке. Взорвите это место, чтобы задержать их, если придется».
Мюррей махнул рукой в сторону коридора, в сторону кабинок. «А как насчет парней, которые там мечтают?»
«Вы привели их сюда. Они — ваши проблемы. Если вы хотите, чтобы они убрались отсюда, заберите их на башню. Мы уходим».
На Туриене, в правительственном центре главного города Туриос, Калазар обернулся с недоумением к остальным, которые следили за событиями в деревне вместе с ним. На самом деле они все еще были подключены к VISAR в разных местах, включая Колдуэлла в Вашингтоне и Лейела Торреса на борту «Шапьерона» в Гирбейне, а не вместе в одной комнате, как они считали.
«ВИЗАР, что происходит?» — потребовал он.
«Канал через i-space link из Jevlen был отключен. У меня нет доступа ни туда, ни к JEVEX».
«Вы хотите сказать, что потеряли их? Разве они не там?» Колдуэлл не до конца следил за техническим диалогом между Тьюриенцами и VISAR об автономной передаче личности и временной приостановке состояния.
«Они все еще там и функционируют в Энтовселенной», — ответил VISAR. «Но я больше не могу с ней общаться, чтобы разговаривать с ними или манипулировать событиями».
Колдуэлл выглядел сбитым с толку. «Но это были всего лишь… «копии» или что-то в этом роде, не так ли? Оригинальные люди все еще в муфтах, верно?»
«Да», — сказал ВИСАР. «Но мощности одного канала было недостаточно для меня, чтобы постоянно обновлять исходные персоны — внутри тел, которые находятся в соединителях — в реальном времени. Поэтому они остались в подвешенном состоянии. Трансформированные версии, которые я записал в суррогаты энтов, — единственные, которые функционируют как связные, сознательные личности. По сути, они там: внутри матрицы на Уттане».
Колдуэлл все еще не был уверен. «Но тела в сцепках все еще содержат исходные личности, это точно. Разве они не будут реанимироваться независимо?»
«Да, они будут реанимированы», — сказал ВИСАР. «Но без каких-либо знаний о том, что случилось с суррогатами в Энтовселенной».
«Тогда мы в порядке...» Колдуэлл заметил выражение лиц туринцев. «Нет? Почему нет?»
«Я не думаю, что ты понимаешь нашу точку зрения, Грегг», — сказал Калазар. «Что касается нас, то с тех пор, как были сделаны перемещения в Энтовселенную, существа, которых там создал VISAR, являются реальными, подлинными личностями, как и любой другой Энт. Возникли ли они как психические клоны других существ, существующих здесь, в Экзовселенной, не имеет значения. Они застряли там, и мы не можем их вытащить».
«Ладно, иди и сбей их насмерть», — раздался голос ВИСАР. «Ты в деле».
Хант напрягся от невольного опасения... И затем далекое, сновидное чувство, вызванное тем, что разум был переполнен ощущениями, поступающими от машины, внезапно покинуло его. Он открыл глаза, озадаченный. «ВИЗАР?» В кабинке было тихо. Он сел в кресле. Образ трех перепуганных фигур, прикованных к кольям, палачей, приближающихся к ним с ножами, и оборванного пророка, кричащего снизу, все еще был ярким в его сознании. Что пошло не так?
Дверь открылась, и появился Мюррей, отчаянно жестикулируя. По зданию разнеслись отдаленные удары, похожие на взрывы, а также звуки бегущих шагов и еще больше голосов. «Шевели! Все выходят. К нам приближаются копы и стреляют».
«Что, черт возьми, происходит?» — ахнул Хант, вскакивая.
"Кто знает?"
«ВИЗАР?» — крикнул Хант в последний раз, просто чтобы убедиться. Ничего.
«Забудь», — бросил Мюррей через плечо, снова исчезая. «Тебя отключили».
Хант вышел в коридор. Никси уже был там, Джина вышла из другой кабинки, а Мюррей вытащил Данчеккера из соседней двери. Дредноут и несколько других Ичена пробежали мимо, держа оружие. Кешен, инженер, спешил из клуба, а Сцирио позади него выкрикивал приказы.
«Что происходит?» — спросила Джина. «Эти трое парней? Что-»
«Сейчас нет времени», — прервал его Мюррей. «У нас тут война. Все отступайте к башне. Мы уезжаем на катафалке».
Когда Никси и Джина поспешили вслед за Кешеном, Данчеккер взглянул на часы. Странное выражение появилось на его лице. Он схватил Ханта за рукав как раз в тот момент, когда тот собирался последовать за остальными. «Я не совсем уверен, что сейчас есть смысл беспокоиться об этих трех несчастных», — сказал он. «Эпизод, о котором, как я думаю, вы говорите, похоже, уже история».
«О чем ты говоришь?» — спросил Хант.
Данчеккер постучал по часам. «Мы состыковались с VISAR примерно в 14:20, не так ли?»
«Верно», — подтвердил Мюррей, уловив суть, пока он пытался продвинуть их вслед за остальными. «Это проблема?»
«Как долго мы находились в этих кабинках?» — спросил Хант.
«Час, полтора. Почему? Что за тайна? Давайте убираться отсюда, пока они еще у нас есть».
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ
Медленно, пока Экзаменатор смотрел на небеса, он понял, что означают эти знаки. Гнев поднялся в нем, когда он понял, как его обманули. Это был Этендор, который предсказал, что звезды вернутся на небеса. И как только звезды начали возвращаться, силы этих чужестранцев, которые утверждали, что они посланники еще более высоких богов, покинули их.
Так что трюки и игрушки вообще не могли быть делом рук высших богов. Это была попытка меньших богов обмануть народ Варота, заставив его отказаться от Великого Пробуждения, которое было их законной судьбой. Ибо легионы верующих уничтожат последователей ложных богов, которые порочат Гиперию, а ложные боги боялись. Теперь ему все стало ясно. События, которые произошли здесь, в деревне Ракашим, были разрешены как последнее испытание веры Экзаменатора перед Великим Пробуждением. Он не потерпит неудачу.
Он снова обратил свой взор на марионеток, которых ложные боги бросили на его пути, чтобы сбить его с пути. Теперь они выглядели неуклюжими и глупыми, разоблаченные в своей некомпетентности — «боги», которые не слышали о Великом Пробуждении или об Этендоре и не знали, где находится Оренаш. Через площадь возвращались жрецы и солдаты, освободившиеся от заколдовавших их чар, в то время как жители деревни смыкались за ними, угрюмые и обиженные.
«Используемая нами сила поступает сюда по каналам, которые...» — начал первый из прибывших, что-то похожее на начало мольбы.
«Молчи!» — прервал его Экзаменатор презрительным взмахом руки. «Ты стоишь разоблаченным в своем вероломстве и беспомощности».
Женщина, которая появилась вместе с ним, сделала умоляющий жест. «Послушай, ты должен верить в то, что говорят эти люди. Я знаю. Я одна из вас, из Варота. Я появилась и вернулась с помощью сил, которыми они управляют.
Ревизор повернулся спиной. «Это обманщики, которые предстали перед нами», — крикнул он толпе. «Истинно, Этендор говорил правду».
Толпа ответила:
«Обманщики!»
«Слуги зла!»
«Ракашим должен быть очищен от своей скверны».
«Возьми их! Возьми их!»
Экзаменатор обратился к Агаменмону, который появился впереди солдат и ждал приказов. «Схватите их и свяжите. Восстановите костры — по одному для каждого из схваченных лжепророков, кроме этих двух». Он указал на Шинген-Ху и Тракса. «Ракашим будет полон огня». Он указал на двоих, которых он выделил, и на пятерых самозванцев, посланных младшими богами. «Они вернутся с нами в Оренаш, на особые празднества, которые подготовил Этендор. Это должно быть очень весело».
Солдаты двинулись, чтобы разделить две группы. Когда они начали движение, Хант наступил на часть одной из полозьев разобранного экипажа. Его нога скользнула вбок, как будто он наступил на мяч, что вывело его из равновесия и заставило болезненно упасть на одно колено.
«Смотрите, кто называет себя посланником высших богов!» — крикнул Экзаменатор толпе, указывая пальцем. «Разве даже ребенок не знает, что кожа обуви отталкивается мобилиумом?» Толпа презрительно рассмеялась.
Синген-Ху наклонился, чтобы помочь Ханту подняться на ноги. Пока он это делал, он тайком подобрал пару осколков сломанных салазок мобилиума и спрятал их в складке своего халата.
Из Туриена Калазар смог связаться с Париголом на Уттане через VISAR. Но Паригол обнаружил, что его силы попечителей Туриена отрезаны от остальной планеты, и что занимаемые ими объекты, которые, как они считали, контролировали как промышленный комплекс планеты, так и его связи с JEVEX, базирующимся на Евлене, внезапно вышли из строя. Эубелеус получил контроль над системой из другого места.
Porthik Eesyan, занимавший соединитель, все еще подключенный к VISAR, и «присоединившийся» к Calazar и остальным, подтвердил их понимание ситуации. «Да, именно так это и будет работать. В данный момент в Entoverse все еще функционирует другая версия меня — и всех остальных, конечно. Странное чувство — знать это».
«И вы понятия не имеете, что произошло с тех пор, как вас — другого из вас — перевели сюда?» — спросил Колдуэлл.
«Нет. Обновление должно было произойти, когда суррогаты были стерты, а оригиналы повторно активированы», — сказал Эесян. «Но отключение произошло слишком резко».
Наступило долгое, тягостное молчание.
«Без VISAR у них там будут проблемы», — наконец тихо сказал Калазар.
«Я знаю об этом», — ответил Эесян. Нотки в его голосе были необычно резкими для турийца. «У меня есть довольно личная заинтересованность в этом вопросе».
«Приношу свои извинения», — признал Калазар.
Колдуэлл сидел, сжав свою грубую челюсть в опущенную линию, и ничего не говорил. Знание того, что изначальный Хант, и Данчеккер, и женщина из Марин, и девушка из Евленезе были целы и разгуливали где-то на Евлене, не успокаивало. Как и сказал Калазар, суррогаты теперь были такими же реальными. Колдуэллу не нравилась мысль, которая терзала его на краю сознания и которую, как он знал, он отказывался полностью принять: намек на то, что они каким-то образом «расходные». Ему это совсем не нравилось.
Лейел Торрес, исполняющий обязанности командира «Шапьерона», переводил взгляд с одного лица на другое. «Мы должны что-то сделать», — просто сказал он.
«Без еще одной ссылки на JEVEX я не уверен, что мы сможем что-то сделать», — ответил Калазар.
Торрес заерзал, явно недовольный. «Как Ханту удалось получить ссылку, которая у нас была?» — спросил он.
«Каким-то образом через преступную группировку «Евленезе»», — ответил Эесян.
«Могут ли они сделать это снова, если мы восстановим с ними связь?»
«Только они это знают. А они где-то в Шибане на свободе». Торрес задумался на мгновение. «ВИЗАР, когда у тебя была связь, ты знал, где Хант в Шибане?»
«Почти наверняка это тот клуб, в котором они нашли Баумера», — ответил VISAR. «ZORAC обнаружил его на плане города по кодам маршрутизации коммуникаций».
Торрес пристально посмотрел в пол, затем внезапно поднял глаза с решительным видом. «Есть кое-что, что мы можем сделать», — сказал он. «Простите, джентльмены. VISAR, отключитесь». И он тут же вернулся в один из нейросоединителей, установленных на борту «Шапьерона». Он встал, вышел из комнаты и прошел на командную палубу корабля. Экипаж, находившийся в режиме ожидания, зашевелился на своих постах.
«ZORAC, доложите о состоянии корабля», — крикнул он. «К полету готов, как и было приказано».
«Приготовьтесь к немедленному взлету».
«Да, сэр!»
Внутри Планетарного административного центра в Шибане Гарута привели в комнату связи рядом с тем, что недавно было его собственным офисом. Один из главных экранов банка, стоящего в центре этажа, показывал центр управления Эубелеуса глубоко под поверхностью Уттана. Эубелеус получил контроль над JEVEX, который теперь функционировал и управлял связью i-space, несущей канал в PAC; оккупационные силы Туриена были обмануты фиктивной системой и теперь были изолированы.
«Я хотел, чтобы вы были здесь и стали свидетелями тщетности вашей дурацкой затеи на Евлене и первого этапа нашего окончательного триумфа», — злорадствовал Лангериф из центра своей свиты офицеров. «По нашим сообщениям, пыл, который мы нагнетали среди последователей Оси, хорошо послужил своей цели. Прямо сейчас их там тысячи, в сцепках, с нетерпением ожидающих обещанного восстановления JEVEX. И еще десятки, сотни тысяч последуют за ними, как только станет известно, что обещание выполнено. К сегодняшнему вечеру мы возьмем Шибан. К завтрашнему дню — Евлен».
Гарут мрачно молчал, но переключил свое внимание, когда сам Эубелеус появился на экране. «Совершенно иное положение дел по сравнению с вашей последней встречей с Евленисом», — сказал Эубелеус. «На этот раз вы имеете дело не с глупцами, которые пытались создать Федерацию. Вы действительно верили, что можете противостоять проявлениям разума, который по своей природе призван вытеснить вас?» Он сделал паузу, по-видимому, ожидая более серьезной реакции. «Я полагаю, вы знаете о методе, который разработал JEVEX, чтобы проецировать себя во внешнюю вселенную, прототипами которого удостоились чести быть такие, как я».
Гарут ничего не сказал.
На Уттане к нему приблизился помощник и остановился на небольшом расстоянии, делая знаки, чтобы привлечь внимание Эубелеуса. Эубелеус отвернулся и вопросительно поднял подбородок. Помощник сделал шаг вперед. «Идуан сейчас на связи с Пророком. В городе все готово».
Эубелеус кивнул и снова посмотрел на экран, показывающий Гарута. «Неважно. Скоро вы сами все увидите», — сказал он. Оставив помощника с остальными у экрана, он повернулся и пересек комнату к двери, ведущей в соединительный блок. В проходе за ним он встретил Идуане, идущую в другую сторону.
«Все готово», — сказала Идуане. «Пророк ждет».
«Займите пост в центре управления», — сказал Эубелеус и продолжил путь к кабинкам.
Идуан вошел в центр управления. Когда он проходил под верхней галереей, окружающей пол, он увидел, как вокруг экрана, все еще открытого для Джевлена, вспыхнуло оцепенение, и ускорил шаг.
«Что происходит?» — потребовал он, присоединившись к группе. Он увидел, что рядом с тем, на котором были Лангериф и Гарут в PAC, ожил еще один экран. Это был внешний вид космодрома Туриен в Гирбейне. Он сразу узнал его по гладкой, безошибочной, полумильной башне Шапирона с ее отличительными стреловидными хвостовыми плавниками на площадке, которую он занимал в течение всего периода присутствия Ганима. Но теперь он двигался, сначала медленно скользя вверх, но набирая скорость прямо на его глазах.
«Что происходит?» — потребовал он, поспешно перебегая дорогу и присоединяясь к группе.
Один из помощников сделал ненужный жест. «Шапирон, на Евлене. Он взлетает».
На экране, показывающем PAC, Лангериф покачал головой, озадаченный. «Новости только что пришли из Гирбаме. Не было никакого предупреждения, ничего. Это просто снято».
"Что это значит?"
«Мы не знаем».
Идуан повернул голову к помощнику. «Идите в кабинки, быстро. Верните лидера сюда. Пока не позволяйте ему подключаться к системе». Помощник кивнул и побежал.
На экране из Гирбейна вид сменился на другой, показывающий огромную форму звездолета, которая снова замедляется, чтобы повиснуть черным силуэтом, похожим на какую-то фантастическую птицу, парящую над горизонтом Шибана, с городом, который на заднем плане казался уменьшенным перспективой. Держа нос направленным вверх, корабль начал медленно двигаться боком, над городом.
Неся священные орудия и символы Зеленого Полумесяца, множество людей заполнило передний двор храма Вандроса и выплеснулось через ворота, ведущие на территорию из города. На небе начали появляться звезды; Ниеру светлел. День Великого Пробуждения был близок. На каменной террасе под ступенями храма первую партию дрожащих жертв вели к кольям, виселицам, блокам и алтарям. Палачи приготовились, ожидая возвращения дневного света и приказа.
Наверху, на террасе на вершине ступеней, в окружении свиты жрецов и провидцев, Этендор стоял, вытянув руки в ожидании... и все больше смущался. Всего несколько мгновений назад Голос снова заговорил в его сознании, обещая, что время близко и что Великий Дух поговорит с Этендором, подтвердив его место избранного пророка. Но не только Великий Дух не явился; теперь Этендор также не получал никаких ответов от Голоса.
«Что так беспокоит богов?» — пробормотал Архи-Провидец, приближаясь к нему сзади. «Ток, который ты привлек, все еще течет, но он ослабел до мерцания».
«Я не знаю», — ответил Этендор. «Ревизор и его свита уже вернулись в город?»
Другой священник посовещался с младшим священником, который повернулся к посланнику, парящему за аркой. «Их все еще ждут у ворот, о Святейший», — передал священник в ответ.
Без сомнения, это оно, подумал Этендор. Боги подождут, пока не соберутся все сановники и полный состав еретиков для искупления.
«Мы должны их ждать», — сказал Этендор. «Веди народ в большее количество молитв и молитв. Я вернусь, когда Голос снова заговорит со мной». С этими словами он вернулся в храм.
Эубелеус появился в боковой двери центра управления с помощником, который пошел за ним. Он поспешил и посмотрел с Гирбейна на Шапирон, медленно дрейфующий над Шибаном. «Что они делают на этом корабле?» — потребовал он, переводя взгляд на Гарута, который все еще стоял с Лангерифом на другом экране.
В комнате связи PAC, даже несмотря на охватившую его всего несколько мгновений назад безнадежность, Гарут почувствовал прилив радости при виде своего корабля в движении и сообщения, которое он принес, что другие все еще что-то делают, хотя что именно, он был озадачен, как и все остальные. Он оглянулся туда, где с экрана Уттана сверлил взглядом Эубелеус. «Скоро сам увидишь», — ответил он.
У Ганиминса на каждой руке было по два больших пальца. За спиной Гарут скрестил все четыре.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ
Дым и пыль выливались в коридор из двери, ведущей в главный зал клуба. Казалось, что это место сносят. Забыв о том, что могло случиться с часом или больше потерянного времени, Хант и Данчеккер поспешили с Мюрреем обратно к заднему выходу, которым воспользовались остальные, который был тем, через который они вошли по пути из лифта башни. Фендро, менеджер клуба, догнал их, когда они начали пересекать галерею вверх по лестнице снаружи.
Когда четверо из них приблизились к отверстию в холл, где располагались лифты, они увидели Джину и Никси с Кешеном, инженером, которые держались за углом. Впереди раздались крики и звуки выстрелов. Хант остановился и заглянул в холл. Одна из дверей лифта была открыта, внутри находилось несколько кхена, обменивавшихся выстрелами с несколькими полицейскими, которые укрывались в коридоре, открывающемся с дальней стороны. Один из ичена упал и мешал двери закрыться. Попытка пересечь открытый пол была исключена.
Фендро что-то крикнул Мюррею и пошел обратно по галерее, жестикулируя. «Он говорит, что там есть еще один лифт», — сказал Мюррей остальным. «Служебная шахта или что-то в этом роде. Пошли». Он махнул Никси и Джине рукой, чтобы они шли вперед, затем последовал за Дэнчеккером и Кешеном. Хант подождал еще несколько секунд, чтобы проверить ситуацию в холле. Кто-то внутри лифта показался достаточно долго, чтобы вытащить тело на пол, получил удар и был втянут обратно одним из других, а затем дверь закрылась. Хант повернулся и побежал за удаляющейся фигурой Кешена.
Остальная часть группы ждала его снаружи лифта в узком боковом проходе. Машина прибыла как раз в тот момент, когда он это сделал, и все они набились внутрь. Фендро отдал приказ на еврейском языке, и они начали подниматься. Данчеккер покраснел и тяжело дышал, Хант мог это видеть, когда он прислонился к задней стенке машины, чтобы восстановить дыхание. Джина была заряжена адреналином и готова ко всему. Мюррей выглядел смирившимся, «почему-жизнь-всегда-делает-со-мной-что-то-такое?». Никси казалась невозмутимой и спокойно воспринимала все происходящее.
«Похоже, Сцирио просчитался», — сказал Мюррей. «Полагаю, его приятели расстроены немного больше, чем он думал».
«Он поддерживал сторону, которая, казалось, побеждала. Я думаю, он расстроен», — ответил Хант.
«Я полагаю, что наше общение с VISAR снова прекращено в обозримом будущем», — выдавил Данчеккер между вздохами и хрипами. «Весьма прискорбно».
«Есть ли шанс, что мы сможем вернуться туда, когда все успокоится?» — спросил Хант у Мюррея. Мюррей перевел Кешену. Кешен ответил, затем Фендро добавил что-то еще и махнул рукой, качая головой.
«Похоже, в этом нет особого смысла», — сказал Мюррей. «Похоже, что оборудование там не имеет особого смысла ни для чего, кроме выращивания петуний».
Джина озадаченно посмотрела на Ханта и Дэнчеккера. «Я не уверена, что понимаю, что произошло», — сказала она. «Есть ли другие версии нас, которые все еще находятся в Энтовселенной и все еще функционируют? Или они исчезли, когда связь прервалась? Или мы вообще когда-либо туда попадали? Я в замешательстве».
«Я тоже не уверен, что понимаю это», — сказал ей Хант.
Фендро пробормотал что-то, прозвучавшее как фаталистика, и на мгновение поднял глаза вверх.
«Что это было?» — спросил Хант.
«Он говорит, что теперь нужно только, чтобы катафалк не заводился», — ответил Мюррей. «Разве это не сделает день, а? И знаешь что? С механиками Джевом во главе это может быть не так уж и смешно».
Лифт резко остановился, выбив всех из равновесия. Фендро что-то пробормотал, и управляющий компьютер ответил. Что-то было не так.
«Электричество отключилось», — сказал Мюррей. «Либо кто-то нажал на выключатель, либо что-то внизу разбилось». Они почувствовали, что машина снова начала опускаться, но только для того, чтобы выровняться с соседней дверью. Аварийный тормоз зафиксировал ее на месте, и дверь открылась. Фендро повел их бегом к какой-то лестнице, бросая через плечо бессвязные слова и звуча для Ханта так, будто он был на грани паники. «Еще три уровня», — подсказал Мюррей. «Сцирио не будет ждать». Данчеккер прислонился к дверному косяку внизу первого пролета, на секунду закрыл глаза и сделал глубокий вдох, затем бросился вверх неуклюжими прыжками. Хант остался позади него, готовый помочь, если понадобится.
Дверь наверху третьего пролета привела их в пустой серый вестибюль с поцарапанными стенами. Перед ними была открыта внешняя дверь на посадочную платформу, и через нее они могли видеть психоделический катафалк, поворачивающийся, готовясь к взлету, с кхеной, пробирающимся через дверной проем, и еще двумя за ним. Когда группа с лестницы вышла на открытое пространство, Кешен побежал вперед, размахивая руками и указывая на остальных, очевидно, пытаясь заставить Скирио задержаться еще на несколько секунд.
Но голос Скирио прокричал изнутри, когда Кешен достиг двери, и судно начало двигаться. Кешен попытался подпрыгнуть, но Дредноут появился в дверном проеме и оттолкнул его. Когда Кешен поднялся, дверь захлопнулась, и катафалк ускорился от края платформы. Хант и остальные в замешательстве остановились, наблюдая, как он вираживает на крутой подъем. Способность Ханта думать покинула его. Он стоял, беспомощно глядя, пока Фендро бежал впереди, крича и размахивая руками.
Затем Никси крикнул и указал в сторону. Группа темных, обтекаемых фигур устремилась вниз и расползалась, чтобы приблизиться с разных сторон к все еще поднимающемуся катафалку.
«Листовки полиции Шибана», — закричал Мюррей. «Похоже, наш друг попал в беду».
Катафалк тоже их увидел и уклончиво уклонился. Панели в его боку открылись, чтобы показать небольшие шаровые турели, на каждой из которых была установлена пара стволов короткоствольного оружия — похожего, как предположил Хант, на тот, что был спрятан в личном летательном аппарате, совершившем атаку на Гревеца. Два полицейских самолета открыли огонь, но без видимого эффекта. Что-то похожее на полосу желтого света вырвалось из одной из турелей катафалка, но было отражено мерцающим пятном фиолетового цвета, которое на короткое время появилось перед полицейским летательным аппаратом. Катафалк развернулся, чтобы снова нырнуть и пролететь рядом с верхней частью башни. Еще один полицейский летательный аппарат выстрелил, попал в здание, и обломки посыпались на платформу, где Хант и другие все еще завороженно наблюдали.
«В укрытие», — крикнул Хант, вырываясь из укрытия и махая остальным. Они побежали обратно к входу, Фендро шел впереди. В дальнем конце коридора внутри первая фигура в желтой форме как раз осторожно выходила из двери на лестничной площадке.
Фендро повернулся, когда Кешен приблизился к нему. «Это бесполезно. Они здесь», — мрачно сказал он.
Наверху катафалк был поражен двумя залпами одновременно, когда он въезжал в очередной поворот. Он взорвался в ярком оранжевом свете и черном дыму, а остатки каскадом упали на город.
На командной палубе «Шапьерона» Лейел Торрес стоял с группой офицеров экипажа, наблюдая за видом, который снимали камеры, направленные на корму корабля, показывая верхние шпили и крыши города, скользящие внизу. Голографическая проекция на полу показывала изображение корабля, парящего над разрезом уровней и зданий внизу, извлеченных из сохраненных планов города ZORAC. Мигающий символ, показывающий внутреннюю зону под кораблем, был сосредоточен на лабиринте переулков и боковых улиц у основания комплекса взаимосвязанных зданий, которые сливались в ступенчатую конусообразную башню. Башня возвышалась на слиянии нескольких широких транспортных коридоров в части города, покрытой высоким внешним навесом.
«Клуб находится там внизу», — сказал ZORAC. «Зонд три регистрирует высокую активность полицейского диапазона, сосредоточенную в этом районе». Пара зондов Шапьерона, зависших на некотором расстоянии выше и освободившихся от завесы глушения, которую евленцы набросали вокруг Гирбейна, ловили случайный трафик связи над городом.
«А мы уверены, что навес над этим участком имеет легкую конструкцию?» — проверил один из офицеров. «Там не будет людей?»
«Это то, что показывают планы», — подтвердил Торрес. Он быстро окинул взглядом компанию. «Надо попробовать».
«Обмен сообщениями между полицейскими летчиками и штаб-квартирой», — сообщил ZORAC. «Звучит так, будто они что-то атакуют».
«Насколько далеко мы можем перенастроить внешнее поле напряжений?» — спросил Торрес.
«Достаточно, чтобы остановить крупные падения ниже и перенаправить за пределы города», — ответил ZORAC. «Могут быть некоторые локальные периферийные радиоактивные осадки». Двигатель Шапирона создал зону искаженного пространства-времени вокруг корабля. ZORAC говорил, что он может сформировать это внешнее поле в силовую зону, которая будет проецировать объекты за пределы окрестностей.
Торрес посмотрел на других офицеров. «Решение полностью за мной», — сказал он. «ZORAC, выполняй план, как указано. Мы идем».
«Джеронимо!» — ответил ZORAC.
"Что?"
«Это выражение использовали терранские десантники, отправляясь в бой, в те дни, когда они вели войны», — объяснил ZORAC. «Это показалось уместным».
«Просто управляй кораблём, пожалуйста».
«Да, сэр».
Внутри PAC Лангериф ошеломленно смотрел на сцену, транслируемую снаружи, когда огромная фигура звездолета, парящего над городом, начала снижаться. Голос начальника, который был ответственным за Гирбейн, взволнованно раздался сквозь аудиозапись. «Я не знаю, что он делает... Кажется, он снова падает. Этого не может быть! Он собирается приземлиться наверху». На виду часть городского навеса сразу под Шапьероном была поднята и раздроблена на куски, которые взлетели вверх и скрылись из виду. Голос стал неистовым. «Нет, он не замедляется! Что он делает? Я в это не верю. Он идет прямо вниз!»
«Что там происходит?» — закричал Эубелеус на экране из Уттана.
«Я думаю, что интеллект, которому суждено было вытеснить нас, возможно, списал нас со счетов слишком рано», — сказал Гарут, наблюдая. Ему удалось заставить это звучать удовлетворительно таинственно. По правде говоря, он не имел ни малейшего представления.
Они остановились, побежденные. Некуда было идти, нечего было больше пробовать.
И тут Хант понял, что Джина смотрит мимо него и недоверчиво указывает. Он обернулся и увидел, что часть искусственного неба почти над их головами потемнела и выпячивается внутрь. Через несколько секунд она развалилась на огромные секции навеса и поддерживающей конструкции, которые развалились, неестественно расходясь в стороны вместо того, чтобы упасть, а затем исчезли вверху, словно их утащил гигантский пылесос. В то же время по всему городу на языке Йевленезе прогремел громовой голос. Голова Ханта резко повернулась к Мюррею.
Мюррей был сбит с толку. «Он говорит людям, чтобы они прятались. Я не... Господи Иисусе!»
Хант оглянулся. Вырисовывающаяся на фоне бледно-зеленого снаружи, огромная фигура, состоящая из искаженного креста, прикрепленного к огромной, обтекаемой башне, которая сжималась в небе под острым ракурсом перспективы, спускалась через отверстие в навесе. Рев стремительного воздуха наполнил их уши, и мелкие обломки разлетались вниз и отскакивали от фасада здания наверху, пока навес наверху продолжал изгибаться и рваться.
«Проклятый космический корабль!» — хрипло закричал Мюррей. «Космический корабль падает сквозь гребаную крышу!»
«Это Шапьерон!» — ошеломленно закричала Джина. «Вик, это Ганимианцы!»
Звездолет пролетел сквозь кружащиеся полицейские самолеты, словно линкор, разбрасывая пескарей, заполняющих пространство над крышами города.
«Боже мой!» — воскликнул Данчеккер, глядя вверх, как пространство, похожее на собор, между четырьмя изогнутыми стреловидными плавниками увеличивалось с каждой секундой прямо над их головами. Выдвижная задняя часть основного корпуса, в которой находились входные шлюзы, уже скользила вниз.
Раздался голос из мегафона, не такой громкий, как раньше, и на этот раз по-английски: «Это они, повезло больше, чем мы надеялись. Хорошо, Вик, мы тебя видим. Проводи всех. Я открываю дверь». Никогда еще Хант не был так рад услышать голос компьютера.
Мюррей что-то крикнул Фендро, который вышел из своего уныния и нажал кнопку внутри защитной пластины у входа. Двери закрылись, отрезав полицию, которая начала двигаться вперед через зал внутри. Хант уже подгонял остальных обратно через посадочную платформу.
Шапирон не мог маневрировать достаточно близко к зданию, чтобы опустить свою заднюю часть на платформу, но висел над головой с открытым входом сразу за краем и на небольшом расстоянии ниже. Джина подошла к перилам и посмотрела вниз, в то, что казалось бездонной пустотой между кормовой частью корабля, висящей в пространстве, и нижней частью башни, которая нависала, обратно под платформой. Внутри открытого шлюза ганимейские фигуры отчаянно жестикулировали.
«Все в порядке», — подбадривал голос ZORAC. «Ты на сформированном поле. Я тебя туда направлю».
Хант подтолкнул ее на ограждение. Сознательно она хотела это сделать, но какой-то глубоко укоренившийся первобытный инстинкт выживания удерживал ее. Она слабо покачала головой. «Я не уверена, что смогу».
Никси проворно взобралась на дальнюю сторону от нее, замерла на долю секунды, а затем бросилась вперед. Весь опыт и инстинкты жизненной обусловленности подсказывали Джине, что Никси не должна была этого сделать; но невидимые силы направляли ее, и она легко приземлилась внутри Шапьерона.
Джина сглотнула и взглянула на Ханта.
Он кивнул. «Продолжай!»
Выбросив из головы все посторонние мысли, она спрыгнула с перил, не обращая внимания на толчок в спину, заставивший ее сдвинуться с места.
Данчеккер неуверенно поднялся. «Если нам когда-нибудь удастся вернуться после этой выходки, я поприветствую мисс Маллинг цветами», — пробормотал он Ханту и прыгнул.
Когда Кешен двинулся следом, Фендро оглянулся и вскрикнул в отчаянии. «Мы никогда не доберемся!»
Хант повернул голову. Дверь из здания снова открылась, и полиция выбежала на платформу. «Вперед!» — крикнул он и оттолкнул Кешена. Но Фендро был прав: им оставалось еще трое, и некоторые из полицейских уже нацеливали оружие.
И тут один из зондов Шапьерона устремился вниз с ревом и свистом, распластавшись, чтобы промчаться над платформой на высоте головы, прямо в дверной проем, как истребитель на бреющем полете. Полицейские разбежались под крики ужаса, некоторые бросились в сторону, другие отступили обратно в дверной проем. В последний момент зонд сломался и взмыл вверх, задев в нескольких футах от фасада башни, и начал поворачиваться для нового забега.
Мюррей и Фендро вскарабкались на перила, и оба исчезли вместе, когда Хант оглянулся. Хант оглянулся в последний раз, затем бросился за ними. На мгновение он, казалось, завис в воздухе над пропастью, а затем, не осознавая, что произошло, руки поддержали его внутри Шапьерона.
«Все на борт», — раздался откуда-то голос ZORAC. «Кто-нибудь хочет изменить свое мнение? Нет? Тогда давайте убираться отсюда. Следующая остановка — орбита. Калазар и Колдуэлл на командной палубе через VISAR, ждут, чтобы поговорить с вами».
Хант принял набор аксессуаров для коммуникатора от одного из ганимцев и прикрепил их к своей шее, уху и лбу, пока они шли. «Кто управляет кораблем?» — спросил он, когда они приблизились к одной из внутренних транзитных труб.
«Лейел Торрес к вашим услугам», — раздался голос ему в ухо.
«Отличный трюк», — похвалил Хант. «Жаль, что в крыше дырка».
«Я предполагаю, что их страховка это покроет».
«Какой же счет в противном случае?»
«Ну, похоже, ты взял и удвоил все наши проблемы — в буквальном смысле. Те версии тебя, которые мы только что вытащили из этой передряги, были только половиной истории. Теперь нам нужно беспокоиться о другой половине».
ГЛАВА ШЕСТИДЕСЯТАЯ
Синген-Ху отказался снова позволить себе быть деморализованным. Высшие боги сказали ему, что он должен стать их избранным инструментом, и он увидел их силу. Поэтому внезапное прекращение демонстрации было для него знаком. Это что-то значило. Они отдали своих эмиссаров под его опеку, решил он, когда процессия прокладывала свой путь через холмы, окружающие Ракашим, и оставила их лишенными своей защиты. Все это время эмиссары оставались тихими и подавленными, очевидно, предоставив Синген-Ху самому додумывать толкование. Это могло означать только то, что боги доверили ему задачу их спасения. Это было испытанием его веры и достоинства.
Удовлетворившись этим, он свернул в один из углов повозки под двумя охранниками, которые ехали впереди, и скрылся из их поля зрения. Затем, под прикрытием других тел, сгрудившихся вокруг него, он вытащил из-под своей мантии один из кусков мобилиума с места резни сановников, который он подобрал и спрятал, когда они вернулись на деревенскую площадь. Он положил щепку на один из пальцев и, сосредоточив свои силы, медленно провел пальцем по одному из звеньев цепи, сковывающей его руки. Мобилиум, следующий за его пальцем, оттолкнул материал, не дав ему снова соединиться сзади, и цепь распалась. Он подтолкнул Фракса, указал на то, что он сделал, и передал ему другой кусок мобилиума. Фракс ослабил свои цепи, затем пробрался к дальней стороне повозки. К тому времени, как повозка преодолела еще милю, они освободили всех пятерых пленников, которых боги доверили им.
Поезд обогнул крутой поворот в точке, где тропа начала спускаться, и там Синген-Ху увидел возможность, которую приготовили для него боги. С одной стороны, крутой овраг поднимался в скалы над тропой, его течение было усеяно множеством свободных и ненадежных валунов. С другой стороны, сразу за поворотом, где овраг выливался на тропу, было глубокое ущелье с ручьем на дне, а поперек него — скала из крошащегося красно-коричневого песчаника, его поверхность была пятнистой и испещрена кристаллами разных цветов.
Синген-Ху подождал, пока повозка с пленниками не проедет овраг, после чего повозка с припасами и основная часть сопровождающих солдат, следующих позади, на мгновение скрылись из виду из-за изгиба. Внезапно выпрямившись, он указал на овраг вытянутыми пальцами обеих рук, выделив большой валун, который служил плотиной и собрал кучу более мелких обломков, упавших с более высокой точки. Камень сдвинулся. Синген-Ху послал заряд сфокусированной силы, который, как он почувствовал, был усилен Траксом, сконцентрировавшимся рядом с ним, и через несколько мгновений миниатюрная лавина с грохотом и падением обрушилась вниз по ущелью, перекрыв путь позади.
Впереди повозка, в которой ехали сановники, — захваченная у жителей деревни, чтобы заменить экипаж, — остановилась на узком участке, где тропа проходила между двумя каменными стенами. Когда пассажиры в ужасе высыпали наружу, они преградили путь солдатам спереди, которые пытались вернуться.
Сингэн-Ху был поражен тем, насколько идеально боги подготовили этот момент.
Бросив вперед свои силы, он материализовал завесу густого черного дыма, чтобы добавить им замешательства. Теперь поезд был заблокирован и сзади, и спереди, а путь для побега лежал в сторону, через ущелье. Снова объединив свою силу с силой Тракса, он вышел на выступающую скалу, которую предоставили боги. Там он остановился, пока не почувствовал, как нарастает течение, собрал все усилия, а затем уверенно шагнул вперед, чтобы почувствовать, как его переносят на узкий выступ у подножия скалы, на небольшом расстоянии над водой. Тракс двинулся на выступающую скалу, выстраивая посланников. Шинген-Ху мог видеть, что, как он и ожидал, они не оказывали Траксу никакой помощи, а вели себя как беспомощные новички, позволяя ему пройти испытание самостоятельно.
«Идите вперед через мост», — крикнул он, приглашая их следовать за собой.
«Какой чертов мост?» — крикнул в ответ эмиссар, которого звали Хант.
«Мост, который вера построит для тебя. Доверься моему слову, и моя сила перенесет тебя в целости и сохранности».
Хант пожал плечами и сошел со скалы, а Шинген-Ху почувствовал волну возбуждения, когда он перенес посланника. Следующей пришла рыжеволосая женщина, за которой последовал Отец Богов с круглыми глазами, прибывший в вращающийся храм зверей. К тому времени уступ был переполнен, и Тракс остался на другой стороне с женщиной в короткой юбке и длинноголовым гигантом.
«Теперь мы должны подняться», — увещевал Синген-Ху. Его сила никогда не поднимет пятерых из них на вершину. Испытанием будет доставить их туда, он был уверен. Что должно было произойти после этого, тогда и станет ясно. Сказав это, он начал плавно и уверенно двигаться вверх по склону, используя фриктитовые жилы, чтобы обеспечить захват там, где не было удобной опоры, и избегая выступов зеленого анахорита и черного ловчего камня, как это мог бы сделать любой юноша.
Но едва он поднялся на полпути, как крик снизу остановил его. «Что, во имя Бога, это за чертовщина? Я не могу пошевелиться».
Синген-Ху наклонился наружу и снова посмотрел вниз. Отец Богов застрял в шишке анахорета и отчаянно жестикулировал. Хант начал двигаться к нему, но запутался в ростке липкой водоросли, свисающей из расщелины, в то время как рыжеволосая самка под ними тщетно царапала блок лубрита, который содержал зерна мобилиума и был неприступен. Синген-Ху понял, что они ведут себя как дети, чтобы испытать его. Испытание еще не закончено.
Тем временем из смятения на другой стороне ущелья появлялись жрецы и солдаты. «Тракс, ты должен перейти сейчас и помочь», — крикнул вниз Шинген-Ху. Со своей позиции наверху он помог Траксу пересечь ущелье, затем повернулся и продолжил восхождение.
Но когда он достиг вершины, снизу раздался голос Тракса. «Это вне всякой надежды, Мастер. Они как рыбы, выброшенные на мель в грязи».
Синген-Ху оглянулся через ущелье. Солдаты достигли выступающей скалы и тащили назад женщину и длинноголового, которые остались. «Тогда спасайся, Тракс», — крикнул он обратно. «Ничего не получишь от твоей жертвы».
Тракс присоединился к нему на вершине скалы несколько минут спустя. К тому времени длинноголового и женщину в короткой юбке уже увели, а солдаты спустились к ручью и перешли его вброд. На тропе над солдатами жрецы собрались вокруг Экзаменатора и направляли парализующее влияние на трех эмиссаров, застрявших внизу. Шинген-Ху удрученно смотрел. Он потерпел неудачу.
Движение наверху привлекло его внимание. Стая стервятников кружила над тропой, прямо над тем местом, где собрались жрецы. Подняв руку, он указал на них, его глаза злобно сверкнули. Охваченные внезапным побуждением, птицы извергли свое содержимое на жрецов сверху. Шинген-Ху и Тракс повернулись и печально ушли.
В Шапироне, находящемся на орбите высоко над Джевленом, Эесян объяснял по связи из Туриена, что потребуется для восстановления связи VISAR с JEVEX.
«Линия из клуба подключалась к обычной планетарной коммуникационной сети Jevlenese», — сказал он с одного из больших экранов, выходящих на командную палубу. «Введенные коды активации запустили где-то узел терминации i-link, который был запрограммирован на рабочие параметры для доступа к JEVEX. Чтобы восстановить соединение, нам нужно сделать две вещи: во-первых, найти точку входа в планетарную сеть, которая обходит обычные проверки безопасности; и, во-вторых, ввести в нее те же коды активации, которые ввел Кешен из клуба».
«Так что это активировало бы тот же i-space терминал для подключения к Uttan», — сказал Хант. Он стоял с Данчеккером и Кешеном рядом с ганимианцами, Лейелом Торресом и Родгаром Джассиланом. «Нам не нужно было бы знать, где находится узел, что это такое или как именно он функционирует?»
«Совершенно верно», — подтвердил Кешен.
«Но я думала, что все связи отключены», — сказала Джассилан. «Разве это не то, что отключило вас в первую очередь?»
«Да», — согласился Иесян. «Кроме одного, который они, вероятно, открыли для своих людей в PAC, но он в любом случае будет недоступен для нас. Но чтобы организовать свое вторжение из Уттана, Эубелеусу придется снова открыть JEVEX для доступа из узлов магистрали, базирующихся в Евлене. Мы говорим, что когда он это сделает, VISAR будет направлен на один из них».
Джассилан вопросительно посмотрела на Кешена.
Евленец кивнул. «Если мы сможем вернуться в сетку», — подтвердил он.
Джина наблюдала с Никси, Фендро и Мюрреем, с одной стороны. Она ничего не могла добавить, а задавать вопросы, на которые можно было бы ответить позже, только задержало бы события. Никси, Фендро и Мюррей все еще были слишком поражены интерьером звездолета, чтобы думать о чем-то еще.
«И я думаю, что есть способ, которым мы могли бы это сделать», — сказал Кешен. Он быстро огляделся. «Через один из спутников-перенаправителей, которые остались функционировать. Их около тридцати. Они являются частью обычной сети, беспилотные и находятся далеко». Остальные внимательно слушали. Он развел руками и продолжил. «Если бы мы могли добраться до одного из них и найти способ войти в него, я думаю, я мог бы взломать один из основных контуров. Это обошло бы защиту. Сама сеть позаботилась бы о поиске маршрута туда, куда указывает код доступа. Нам не нужно знать, куда он указывает».
«Ты знаешь коды?» — спросил Ийсян. Он звучал с сомнением, как будто находил эту мысль маловероятной.
Кешен выглядел удивленным. «Но я предполагал, что у VISAR есть коды», — ответил он. «VISAR был подключен, когда я ввел их в клубе. Это не правда?»
«Они хранились в локальной памяти», — сказал ВИСАР. «Они потерялись, когда меня отключили».
Эубелеус взволнованно шагал взад и вперед по полу главного центра управления глубоко под поверхностью Уттана. Последний отчет от Джевлена гласил, что Шапирон поднялся с планеты и находится на орбите. Именно Шапирон проскользнул под защитную охрану планеты во время Псевдовойны и перехватил луч связи, чтобы пропустить VISAR в JEVEX. Все его инстинкты подсказывали ему, что терране собираются снова попытаться сделать то же самое. Он должен был чувствовать себя полностью уверенным, он знал, что на этот раз он предвидел их план; но он обнаружил, что не может избавиться от гнетущей нервозности, которую он проследил до знания о том, что Хант и Данчеккер были вовлечены. Это означало, что может произойти все, что угодно: особенно то, о чем никто другой не подумал.
«Насколько близка к завершению финальная последовательность интеграции?» — спросил он операторов, собравшихся вокруг пульта управления.
«Теперь он практически готов», — ответил Идуане.
«Хорошо. Проведите двойную проверку всех входных каналов связи. Я хочу быть абсолютно уверен, что нигде не предпринимаются попытки незаконного доступа. Назначьте этому приоритет класса один».
"Понял."
«Что делает Шапирон?» — спросил Эубелеус другого оператора, который отслеживал данные отслеживания, передаваемые через PAC из системы наблюдения Евленезе.
«Все еще удерживаю LJO. Никаких новых событий».
Эубелеус остановился, уставился на экран, показывающий Лангерифа и его офицеров в комнате связи PAC, затем отвернулся и снова начал ходить. «Мне это не нравится», — пробормотал он. «Я не доверяю этому кораблю».
«Он ничего не делает, — отметил Идуан. — А что он может сделать? Наше наблюдение будет следить за ним от Евлена на каждом дюйме пути, куда бы он ни пошел».
«Это небезопасно, пока это где-то поблизости от Евлена», — сказал Эубелеус. «Я не пойду дальше, пока мы не избавимся от этого».
«Избавиться от него?» — Идуане выглядела озадаченной. «Как? У Евлена нет никакой стратегической защиты».
«Должен быть какой-то способ...» Эубелеус остановился и снова посмотрел на экран, на котором был Лангериф. «Подождите. У нас все еще есть их прославленный командир, не так ли?» — сказал он, отступая назад. «Лидер, который вернул их после всех этих лет. Они ведь не хотят, чтобы с ним что-то случилось, не так ли?» Он удовлетворенно кивнул. «И у вас там есть еще несколько человек, которых мы можем использовать в качестве заложников, не так ли? Кто они?»
«Двое ученых, которые работают с Хантом и Данчеккером», — ответил Лангериф. «А также землянин, который отвечал здесь за безопасность».
Эубелеус выглядел довольным. «Идеально! Свяжись лазером с тем, кто командует «Шапьероном», и немедленно доставь этих троих туда, где ты сейчас. Мы уберем этот корабль от опасности в течение часа». Он посмотрел на Идуан. «Приостанови все дальнейшие действия, касающиеся Пробуждения, на время», — приказал он.
Идуане кивнула, но не выглядела счастливой. «А как же Пророк? Он все еще там, со всеми людьми, ждет, когда ты примешь его».
Эубелеус нетерпеливо махнул рукой. «Ох... вернись и скажи им спеть еще несколько гимнов или что-нибудь в этом роде», — ответил он.
Дункан и Сэнди сидели вместе среди группы охранников, ганимийцев и других пленников внутри PAC.
«Как вам такой облом?» — сказал Дункан. «Мы проделали весь этот путь, попали в новый город и к совершенно другой культуре, а в итоге оказались вот в таком положении».
«Нам даже не удалось посмотреть город», — уныло согласился Сэнди.
Дункан лениво оглядел остальных, сидевших в комнате, не говоря много, ожидая. «Что ты любишь делать, когда выходишь?» — спросил он.
«Выйти? Что это? Я работаю на Криса Дэнчеккера, помнишь? Отпуск — это когда ешь обед, который не вытащили из бумажного пакета».
«Такие парни должны жениться», — сказал Дункан.
«Может быть, он это сделал много лет назад и забыл об этом. Я видел, как он появлялся в лаборатории в странной обуви».
«А как насчет Сан-Франциско?» — спросил Дункан. «Вы когда-нибудь выбирались в ту сторону? Рыбацкая пристань, кофейня Энрико? Знаете, я думаю, если бы они передали этот город тем, кто управляет Чайнатауном в Сан-Франциско, они бы за месяц все там запустили, и JEVEX бы им не понадобился».
Сэнди потянулась и задумалась. «Думаю, я поеду на юг», — сказала она. «Новый Орлеан, некоторые места вдоль Техаса. Может, я просто создана для медленной, ленивой жизни».
«Вот что я тебе скажу», — сказал Дункан. «Когда мы вернемся после этого, мы отправимся на экскурсию и все это увидим. Оглядываясь назад, я бы сказал, что тоже слишком много времени провел взаперти в лабораториях. Вик всегда говорит: «Зачем менять работу? Все одно и то же. Измените свою жизнь». Что вы думаете? Звучит хорошо?»
Сэнди искоса посмотрел на него. «Ваши намерения исключительно честны, мистер Уотт?»
«Абсолютно нет».
«Это сделка».
Несколько полицейских вошли в комнату и начали разговаривать с теми, кто стоял на страже. Вновь прибывшие казались взволнованными, много махали руками и жестикулировали. Пленники наблюдали и ждали со смешанными реакциями. Пока это происходило, Дель Каллен подошел к тому месту, где сидели Сэнди и Дункан. «Похоже, война еще не закончилась», — пробормотал он.
«Почему? Что происходит?» — спросил Дункан.
«Я уловил только отдельные фрагменты, но похоже, что что-то только что провалилось сквозь крышу города. Думаю, кто-то из них сказал, что это Шапьерон».
Сэнди выглядел ошеломленным. «Ты имеешь в виду, что он разбился?»
«Чёрт, нет. Он снова взлетел... Но там всё ещё что-то происходит. Остальные что-то замышляют».
Затем вошедшие полицейские подошли и указали на троих из них. Охранники жестом приказали им встать и следовать за ними. На заднем плане Коберг и Лебански начали возражать, но сдержались, когда другие охранники угрожающе опустили оружие. Каллен пожал плечами. «Полагаю, у нас не так уж много выбора», — сказал он. Заключенные ушли в сопровождении эскорта, который был послан за ними.
Их отвели в комнату связи, где Гарут стоял с Лангерифом и группой других евленцев перед экраном, показывающим Эубелеуса. На другом экране они увидели Ханта, Данчеккера и смешанную группу других в ярко освещенном окружении консолей дисплеев и станций управления, которые, как предположил Дункан, были внутренней частью Шапиерона.
«Это они!» — воскликнул он. «Они выбрались! Они...»
«Тихо!» — рявкнул Лангериф.
На другом экране говорил Эубелеус. «У нас действительно есть все, как вы можете видеть сами. Я не в настроении произносить длинные речи. Последствия слишком очевидны, чтобы их объяснять. Мои инструкции таковы...»
«Не слушай», — вмешался Гарут. «Делай что хочешь...»
«Уберите его», — приказал Лангериф. Двое вооруженных охранников увели Гарута за пределы экрана.
Эубелеус продолжил: «Ты немедленно уведешь свой корабль от Джевлена на максимальной скорости и полностью из планетарной системы Афины. Туриенцы спроецируют тороид, чтобы убрать его из этого региона». Он поднял руку, увидев, как на лице Торреса начал формироваться протест. «Не о чем договариваться. Ты начнешь немедленно». Сэнди ликовала, увидев, что остальные в безопасности, и на данный момент ее не волновало, что произойдет дальше. Джина, стоявшая в первых рядах группы позади Торреса, выглядела особенно удрученной. «Не волнуйся, Джина», — крикнула Сэнди, как будто могла адресовать эти слова только ей. «Все получится. Может, все это происходит только в наших головах». Частная шутка. Джина поймала ее и улыбнулась в ответ.
«Рад, что ты добрался, шеф», — крикнул Дункан из-за Сэнди. Хант кивнул и слегка улыбнулся.
Эубелеус побледнел от гнева. «Уберите их всех!» — закричал он. «Они выполнили свою задачу. Ганиминцы знают, что они у нас есть». Он оглянулся на Торреса. «Не позволяйте их легкомыслию сбить вас с толку, капитан. Немедленно отправляйте свой корабль наружу. В противном случае мне не придется говорить вам, что станет с вашими драгоценными друзьями там».
Торрес мог только оцепенело кивнуть. Но за его спиной лицо Данчеккера приняло восторженное выражение человека, только что увидевшего свет, словно он только что осознал что-то, что должно было быть очевидным задолго до этого.
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ
Лицо Эубелеуса исчезло с экрана на командной палубе Шапьерона. Калазар и Эизиан остались на другом, мрачно глядя из своей столицы на Туриене, а Колдуэлл в Вашингтоне все еще показывался на соседнем. Но Данчеккер уже прыгал в центре зала, возбужденно жестикулируя то в одну, то в другую сторону, в сторону терран и ганимцев вокруг него.
«Она только что сказала это! Сэнди только что сказала это, там, на экране! В их головах!» Он дико указал на Кешена, который в тревоге отпрянул. «Он все еще у него!»
Хант поднял сдерживающую руку. «Крис, успокойся, перестань так танцевать и скажи то, что ты, черт возьми, пытаешься сказать».
Данчеккер восстановил большую часть своего самообладания, но все еще не мог удержаться от того, чтобы не тыкать пальцем в сторону Кешена. «Коды активации! Разве ты не видишь? Он ввел их в сенсорную панель в клубе! Они все еще у него подсознательно в голове. VISAR может снова их вытащить!»
Хант пялился целых пять секунд. «Правильно?» Вопрос был механическим. Он уже знал достаточно, чтобы не сомневаться в ответе.
«Да... с разрешения Кешена, естественно», — сказал ВИСАР.
«Конечно», — прошептал Калазар оцепенело. Это было настолько неслыханно, что ни один туриец не додумался бы до этого — или компьютер, ориентированный на туриенцов.
Хант посмотрел на Кешена. «Тебя это устраивает?»
Кешен пожал плечами, все еще ошеломленный тем, что внезапно оказался в центре событий. «Ну, я так думаю... Конечно».
Хант повернулся к Торресу. Но ганимеец покачал головой. «Но есть ли в этом смысл? Евленцы будут следить за каждым нашим шагом. Если мы хотя бы приблизим корабль к спутнику-перенаправителю…» Он беспомощно развел руками и не закончил предложение.
Наступила тишина, нарушаемая гудением и пульсацией далеких механизмов, зарытых в недрах корабля.
Затем Колдуэлл сказал: «Может быть, в этом есть смысл. Если евленцы сосредоточат все свое внимание на Шапьероне, это может сделать его идеальной приманкой, пока что-то еще пытается добраться до спутника — может быть, один из зондов корабля. Некоторые из этих зондов оснащены i-space-оборудованием и могут общаться с VISAR. Если Кешен говорит, что может попасть в планетарную сеть со спутника, вам просто нужно будет навести мост. Сколько парней для этого потребуется?»
Все посмотрели на Торреса и офицеров ганимейского экипажа. Они были единственными, кто мог ответить на этот вопрос.
«У него есть шанс», — сказал Родгар Джассилан наконец. «Когда поле напряжения разрушается под действием ускорения главного двигателя, вся внешняя электромагнитная среда корабля нарушается. Если зонд будет выброшен в нужный момент, он вполне может остаться незамеченным на фоне… и больше мы ничего не можем попробовать».
«Кому нужно идти?» — резко спросил Хант. «Кешен, для начала, я полагаю». Он повернулся к инженеру-евленцу. «Ты сделаешь это?» Кешен с трудом сглотнул, но кивнул.
«Я пойду с ним», — быстро предложила Джассилан. «Вот и все. Больше двоих из нас в один из зондов с i-образным креплением вы все равно не поместите».
Времени на дальнейшие ухищрения не было. Эубелеус, вероятно, уже задавался вопросом, почему корабль не ускоряется. Хант посмотрел на Торреса и указал на Кешена кивком головы. «Давайте сделаем это. Быстро подключите его к сцепке».
Торрес подтвердил приказ, коротко помахав одному из ганимеанцев. «ZORAC, подготовьте зонд для запуска». Он помахал еще двум офицерам корабля. «Приготовьте два костюма EV у шлюза доступа, один терранской модели, один ганимейский».
Кешен уже мчался через дверь из командной палубы к сцепкам. Остальные ганимийцы отдали честь и поспешили прочь.
Снова закованные в цепи, и с охранниками, постоянно держащими их под прицелом копий, заключенные угрюмо сидели в подпрыгивающей, скользящей повозке, приближающейся к окраинам Оренаша. Это было удивительно, подумал Хант. Теперь, когда он приспосабливался к сумасшедшей динамике этого места, он мог видеть изменение длины между севером и югом и востоком и западом каждый раз, когда повозка огибала приблизительно прямой угол. Ученый в нем, даже в затруднительном положении, которое делало все остальное бессмысленным, отметил это как заметное изменение в пропорциях длины и ширины повозки. Неудивительно, что люди здесь никогда ничего не делали, кроме нескольких примитивных инструментов. А горы, различимые слева в сумерках, были заметно ближе, чем когда процессия вышла на равнину, хотя маршрут, несомненно, был более или менее параллелен им.
Рядом с ним Джина прижалась, пытаясь сдержать эмоции. Он потянулся через ее колени, чтобы сжать ее руку успокаивающе. Один из охранников прорычал что-то угрожающее. Хант отстранился.
«Ну, вот он», — сказала она. «Мир мифологии Земли, только реальный, как мы и говорили. Но кто бы мог подумать, что мы окажемся в нем?» Она сделала долгий, прерывистый вдох, и храброе лицо, которое она так старалась сохранить, исчезло. «Послушай, я не очень хороша в этом. Я не знаю, что они приготовили в конце этой поездки, но...»
«Сохраните это», — сказал Хант. «Как вы сказали, это мифология, ставшая реальностью. Чудеса могут случаться».
«Какие чудеса?»
"Кто знает?"
«Ты знаешь, какой счастливой случайностью для нас было получить эту связь. Каковы шансы на что-то еще, где-нибудь в Шибане? Если она была отключена, это должно означать, что либо клуб был захвачен, либо Эубелеус отключил все связи. Что еще может кто-либо из них...» Она покачала головой, неспособная в своем страхе и замешательстве разобраться в философских тонкостях. «...мы, кто бы ни были эти люди, которые все еще там... Что они могут сделать? Ты знаешь?»
«Не совсем», — признался Хант.
«Вот видишь!» Возможно, из-за срабатывания какого-то внутреннего защитного механизма Джина стала почти агрессивной. «Ты не знаешь. Но ты там, снаружи, — это тот же самый человек, не так ли? И до того момента, как мы отстранились, он знал столько же, сколько и ты. Так почему у него должны быть какие-то лучшие идеи? И то же самое касается всех нас».
У Ханта не было ответа. Он мог только отвернуться.
Они въезжали в город Оренаш. Архитектура была массивной и внушающей страх. Впереди раздались звуки труб, когда передовой отряд солдат прошел через большие ворота, установленные между двумя квадратными башнями в высокой стене. Толпы толпились вокруг повозок, выкрикивая хвалу священникам и насмехаясь над пленниками.
Это было странное чувство, пытаться спроецировать, что он будет чувствовать по отношению к себе, обнаружил Хант. Для оригиналов самих себя, из которых они произошли, они были просто узлами компьютерного кода. Он задавался вопросом, насколько эти оригиналы там, снаружи, действительно будут заботиться. Прямо сейчас он совсем не чувствовал себя куском компьютерного кода, и он заботился очень сильно. Но насколько это могло произвести впечатление на других существ в другой вселенной, какими бы ни были их поверхностные сходства и теоретически совпадающие личности? Они не были так заинтересованы в исходе всего этого.
Не очень-то обнадёживал тот факт, что его влекут за собой эти мысли.
«Обновление данных от Джевлена», — внезапно пропел оператор. Эубелеус повернулся к нему с середины пола, его спешка выдавала напряжение, которое он старался не показывать. «Шапирон» сейчас ускоряется из свободного падения. Показания указывают на профиль, соответствующий максимальному разгону до межзвездной скорости».
Эубелею потребовалось мгновение или два, чтобы полностью осознать этот факт. Затем постепенно просочилось понимание того, что его ставка окупилась. Он позволил напряжению медленно рассеяться, смакуя чувство облегчения, нахлынувшее на него, чтобы занять его место.
Он ожидал некоторой задержки, несмотря на резкость своего ультиматума, поскольку между теми, кто был на борту судна, и теми, с кем они контактировали, обязательно должны были состояться обсуждения. Их окончательное подчинение, выраженное в форме отплытия судна, было бы только последним средством. Он беспокоился, что они назовут то, что они считали блефом, и таким образом вынудят его сделать это, тем самым потребовав того, что было бы прискорбно уродливой нотой, с которой можно было бы начать новый режим. Но теперь опасность миновала.
«Наши поздравления», — произнес один из них. «Это именно та непоколебимая воля, которая нужна плану».
Эубелеус небрежно отмахнулся от замечания, как будто этот факт должен был быть достаточно очевидным, чтобы не нуждаться в озвучивании. «Вот и все об их последней, отчаянной попытке, которая, как вы видите, оказалась всего лишь отвлечением внимания», — сказал он. «А теперь вернемся к нашей главной задаче. JEVEX сейчас работает?»
«Полностью работоспособен, Ваше Превосходительство», — ответил знакомый голос JEVEX. Успокоенные взгляды обменялись между остальными в центре управления.
«Прежде чем мы откроем ссылки на Евлен, я хочу окончательно проверить, что мы не регистрируем никаких попыток несанкционированного доступа, ни через i-links, ни через обычную планетарную систему Евлена», — сказал Эубелеус. «Я хочу, чтобы система была полностью защищена по всем пунктам».
«Начинаем реинтеграцию ядра перед подключением к Jevlen», — подтвердили в JEVEX.
«Начинается разрушение поля напряжений Шапьерона», — крикнул первый оператор. «Корабль отделяется от обычного пространства… Дельта-индекс затухает… Последние показания показывают, что ускорение не уменьшилось».
Наконец Эубелеус почувствовал себя в безопасности и позволил на мгновение улыбке торжества заиграть в уголках рта. «Пора продолжать», — объявил он. Он повернулся к одному из помощников. «Я лично буду руководить Пророком, как и предполагалось. Ты смотришь здесь, пока не вернется Идуан». Он позволил своему взгляду медленно скользнуть по компании. «Когда мы снова увидимся, Шибан будет нашим». Его слова были встречены аплодисментами. Эубелеус повернулся и вышел из комнаты.
Тем временем в черноте космоса, в двадцати тысячах миль над поверхностью Джевлена, крошечная точка, которую датчики слежения пропустили в возмущении, вызванном отбытием звездолета, появилась невидимой из электромагнитного всплеска и исчезла на фоне звездного неба.
«Зонд уходит, на курсе, проверка положительная», — сообщил ZORAC. «Ну, вот и все», — сказал Хант в центре командной палубы «Шапьерона», когда экраны, показывающие внешние виды, принимаемые сканерами корабля, погасли. Теперь судно было вне электромагнитной связи со вселенной, его единственным средством связи был VISAR, использующий i-пространство.
«Это не в наших руках», — согласился Данчеккер. «Теперь мы больше ничего не можем сделать, кроме как играть свою роль приманки». Он на мгновение задумался и вздохнул. «Это не особенно приятная роль, когда тебя низводят до такой степени, учитывая, что поставлено на карту. В ситуациях, в которые вы нас ставили раньше, мы, как правило, могли внести что-то более позитивное».
Хант собирался ответить, но сдержался и странно посмотрел на Данчеккера. «Ну, это не совсем так, не так ли, Крис?»
"Что ты имеешь в виду?"
«Это не из наших рук — не совсем. Многое зависит от того, что удалось провернуть тем суррогатам, которые все еще внизу, в Энтовселенной. И они в той же степени «наши», как вы и я, не так ли — если то, что говорят Калазар и другие, верно?» Он нахмурился и потер подбородок, находя эту мысль столь же ошеломляющей, как и выражение лица Данчеккера, показывавшее, что сам Данчеккер ее ошеломил.
«Это странная ситуация, когда у тебя наконец появляется время подумать об этом, не правда ли?»
Посланник прорвался сквозь толпу, заполнившую территорию храма Вандроса, и поднялся в покои внутри. Он поговорил с одним из жрецов, который подошел к двери, ведущей к главным ступеням, откуда проводились церемонии, и поманил Этендора.
«Слухи от главных ворот», — сообщил ему священник. «Экзаменатор и его караван сейчас входят в город. Они везут еще больше еретиков — неизвестные лица, которые утверждали, что пришли от богов».
так что празднества будут полными, — сказал Этендор, кивнув. Теперь он все понял.
«Вот почему людям было сказано быть терпеливыми?» — спросил священник.
«План воплощается в жизнь в совершенстве», — заверил его Этендор.
Затем Голос снова пришел в разум Этендора. «Время придет очень скоро, Пророк, избранный богами. Ты готов принять Великого Духа?»
«Последние из наших врагов предстанут перед нами, чтобы понести искупление, и Варот очищен от своего пятна», — ответил Этендор. «Все готово».
"Ты хорошо постарался. Все, что было обещано, будет твоим в Гиперии".
«Я буду править огромными толпами? Мое слово будет двигать армии, а мои желания будут законом? Короли будут трепетать от моего недовольства?» Внутренний голос Этендора дрогнул, а его глаза загорелись видением. «Я буду беспощадно развеивать своих врагов перед собой, как пыль по ветру, и буду могуч, как сами боги?»
«Таков был наш контракт».
«Я смиренно принимаю».
Спутник имел форму ступенчатой восьмиугольной призмы, загроможденной выступами и антеннами. Используя ручное управление, Роджер Джассилан постепенно перемещал зонд, пока он не оказался в нескольких ярдах от заднего порта доступа, приближаясь с внешней стороны, чтобы не прерывать любые сигнальные лучи, направленные на планету. «Прибыли и состыковались», — объявил он. Оборудование i-space, которое нес зонд, дало им связь с VISAR на Туриене. Он взглянул на Кешена, тоже надевшего скафандр и неловко втиснувшегося в тесное пространство. «Хорошо?»
Кешен кивнул, спрятав за маской.
«Открой люк», — приказала Джассилан бортовому компьютеру.
С помощью нескольких искусных толчков и рывков Джассилан выдвинулся из проема и повернулся на своем контрольном канате, чтобы забрать набор инструментов из отсека для хранения, который открылся рядом с люком. Внутри Кешен, казалось, испытывал больше трудностей с движением и неуклюже выпутывался.
«Не слишком ли много опыта в невесомости, а?» — заметила Джассилан, наклоняясь и отстегивая пряжку ремня безопасности Кешена от выступающей петли крышки люка.
«Я никогда раньше не покидал пределы планеты», — сказал ему Кешен.
На секунду ганимеец замер, не зная, что сказать. «Ты как бы, э-э... долго не решался сказать это», — наконец выдавил он.
«Меня раньше никто не спрашивал. Я не хотел показаться трусом».
Джассилан задумался. «Это Хант, земной ученый, втянул тебя в это?» — спросил он.
«Верно. Откуда ты знаешь?»
«О... у меня просто возникло предчувствие», — сказал Джассилан, прикрепляя зонд тросом.
Пока Джассилан прожигал люк спутника плазменным резаком, Кешен разматывал кабель, который должен был обеспечить соединение для VISAR с аппаратным обеспечением связи внутри зонда. Они вошли в спутник, и Кешен нашел консоль обслуживания и тестирования, которую он использовал, чтобы найти коробки, содержащие буферные терминалы для выходных цепей в планетарную коммуникационную сеть. Джассилан установил терминал обратно на бортовой компьютер зонда, в который ZORAC загрузил протоколы взаимосвязи и справочные данные Jevlenese, а также коды активации, которые VISAR извлек из памяти Кешена.
«Кажется, ты знаешь, что делаешь», — заметил Джассилейн, надеясь, что его облегчение не отразится в переводе, полученном через VISAR.
«Видишь? Не все евреи — тупицы».
«Чем вы занимались раньше?»
Кешен проверил разъемы по набору стандартных шаблонов Jevlenese, которые Джассилан собрал на складах Шапьерона. «Операционный надзор — часть системы удаленного ввода JEVEX. Когда JEVEX был закрыт, некоторые люди обратились ко мне с просьбой установить несколько соединений в остаточную основную систему, которая осталась работающей, — не задавая вопросов о том, для чего они им нужны».
Джассилан перебрал в памяти то, что знал о мотивах странных поступков людей. «Из мести?» — предположил он. «Чтобы поквитаться с властями? Или чтобы подтвердить свою идентификацию с идеологическим принципом, который, по вашему мнению, был нарушен?»
«Нет. Ради денег».
Они нашли подходящую комбинацию разъемов. Джассилан начала собирать их вместе, в то время как Кешен использовал консоль, чтобы изолировать один из основных нисходящих лучей спутника. Самое замечательное в том, как они это делали, думал он, пока работал, было то, что JEVEX мог проверить все, что хотел, на предмет того, кто пытался взломать его; он ничего не нашел бы. VISAR будет подключен через спутник к одному из поверхностных узлов — где бы он ни находился — который сам Эубелеус приказал отключить, и который не активировался бы снова, пока сам JEVEX не открыл свои каналы для Jevlen для вторжения. Это было немного похоже на то, как если бы грабители переоделись охранниками и ждали, когда их вызовут из банка.
Проникновение Голоса, казалось, ослабло, и Этендор почувствовал, как в его сознании формируется другое присутствие, как-то более холодное и отдаленное, отчужденное и доминирующее. «Пророк слышит?»
Этендор с почтением посмотрел вверх. «Неужели это Великий Дух, который наконец приходит к этому недостойному слуге?»
«Это так. Я вижу и слышу через тебя, и буду твоей душой. Иди сейчас вперед к людям и объяви им, что обещанный момент близок. Теперь будет светить солнце, и когда вернется день, потоки снова сойдут к тебе».
Видения Гиперии пришли к Этендору. Медленно двигаясь в полутрансе, он высоко поднял руки и двинулся к краю платформы наверху ступеней, в то время как жрецы, которые совершали молитвы, расступились, чтобы дать ему пройти. Ожидающая тишина охватила толпу внизу. Жрецы по обе стороны и немного позади него приняли молитвенные позы и ждали.
«Время пришло!» — прогремел голос Этендора над безмолвной толпой. «Все наше терпение, наши страдания, наши труды против неверующих и наша непоколебимая вера будут вознаграждены. Великий Дух извне вошел в меня, и теперь я провозглашаю вам, что Пробуждение должно начаться». Он высоко протянул руки и запрокинул голову. «Пусть солнце снова засияет, и дни вернутся на Варот! И тогда сойдут потоки, которые перенесут толпы в Гиперию!»
В темноте вся масса толпы осветилась, когда тысячи лиц одновременно повернулись вверх.
А в небе над головой начало светить солнце.
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
Мощный рев приветствий, криков, песен и восхвалений пронесся над толпой, когда сумерки сменились днем, и город предстал во всей своей полноте и красках. Для Ханта это была странная смесь классических колоннад, шпилей и минаретов смутно восточного колорита и массивных террасных пирамид, которые выглядели как ацтекские, с материалами, варьирующимися от полированного белого, как мрамор, до грубых жилищ коричневого и грязно-желтого цвета. Были арки, обрамляющие многие из меньших боковых переулков, и высокие мосты, которые могли быть акведуками. Одежда людей представляла собой смесь древнего и средневекового, состоящая в некоторых местах из длинных мантий и туник с юбками, в других — из курток с капюшонами и грубых пальто. Еще больше всадников выстроилось по обе стороны поезда, и кавалькада прокладывала свой путь по переполненным улицам к высокому строению на скалистом холме, окруженному внутренней стеной.
«Что это значит?» — спросил Никси у Ханта. «Возвращается дневной свет. Что произошло снаружи?»
«JEVEX снова работает», — рассудительно сказал ей Хант.
Она посмотрела на него с неуверенным выражением. «Могут ли они что-нибудь сделать сейчас, снаружи? Будет ли еще возможно для VISAR восстановить связь?»
Джина смотрела с напряженным взглядом. Хант ничего не сказал.
«JEVEX будет проверять попытки доступа», — бесстрастно сказал Эесян.
Никси подняла глаза, и на ее лице появилось странное, отстраненное выражение. Через несколько секунд оно стало серьезным.
Хант уставился на нее. «Что такое? Никси, ты меня слышишь?»
«Небо заполнено потоками. Должно быть, их ждут тысячи, подключенные к системе в Шибане».
Хант посмотрел на небо. Оно выглядело нормально. «Я ничего не вижу», — сказал он.
«Вы бы этого не сделали».
Они прошли через ворота во внутренней стене на широкое пространство, которое было так же заполнено, как и улицы снаружи. Перед ними была гора, ее основание было скрыто среди искусно украшенных зданий и статуй. Выше ее масса была вырезана в пирамиду с высокими, широкими ступенями, занимающими большую часть стороны, обращенной к воротам, а выше - вершина вертикальных стен, увенчанная куполом, окруженным меньшими шпилями. На вершине ступеней была терраса, на которой группа фигур в высоких головных уборах и белых и красных одеждах стояла, выстроившись вокруг центрального в золоте, стоящего с вытянутыми руками. Большая терраса у основания ступеней была подготовлена с кольями и их ужасными орудиями казни, в то время как внизу десятки избитых и изодранных фигур стояли в одиночестве, сбившись в кучу за линией солдат с суровыми лицами.
Тележки остановились на расчищенной территории перед солдатами. Ревизор и его свита важно поднялись вперед, пока охранники высаживали последнюю партию жертв. Хант пытался убедить себя, что это не совсем то, чем кажется: он был в другом измерении, за пределами всего этого безумного мира, который, как он думал, он видел. Он все еще будет там, после того, как произойдет то, что должно было произойти... Но это не принесло много пользы. С того места, где он наблюдал ситуацию, интеллектуализация была неубедительной.
Глазами Эфендора Эубелеус взглянул на сцену и увидел, что его триумф был полным. Еще мгновение он стоял, возвышаясь над толпой, его золотые одежды отражали солнечный свет. Затем он медленно подошел к краю платформы наверху ступеней, широко раскинул руки и величественно повернулся, чтобы охватить сначала одну сторону храмового двора, затем другую.
«Граждане Оренаша, люди Варота…»
Тишина опустилась на толпу и разлилась по морю лиц, словно масло, успокаивающее бурные воды. Все затихло.
Внизу Хант и остальные встали и обменялись прощальными взглядами, выражающими смирение.
А затем в тишине прерывисто раздался низкий, пульсирующий, бьющий звук: шепот, поднимающийся и опускающийся на пороге слышимости, разносимый ветром над городом. Голова Ханта резко дернулась, когда шепот стал громче и отчетливее. Высоко наверху Этендор посмотрел вверх, нахмурившись. Внутри разума верховного жреца Эубелей, озадаченный, на мгновение потерял направление. Это было совсем не так.
Звук усилился, приближаясь: теперь это был ровный гул, прерываемый ритмичными ударами твердого вещества о воздух. Неверие затопило лицо Ханта. Он знал только одно, что издавало такой звук. Он уставился в ту сторону, откуда он доносился, едва смея позволить своим надеждам подняться... А затем он услышал крики ужаса из толпы за стеной, снаружи в городе.
Жители Варота никогда не видели вертолет Boeing Vertol CH-47 Chinook 1960-х годов, двухвинтовой тандемный, с турбинным приводом, транспортный и снабженческий. Когда он пролетел низко над стеной храма, со всех сторон раздались крики и вопли. Некоторые люди бросились на землю; другие метались туда-сюда, невнятно бормоча в панике. Сановники и солдаты, прибывшие из Ракашима, замерли, не зная, что и думать об этом внезапном появлении силы, которую они видели проявленной ранее.
Данчеккер, которому удавалось сохранять поразительное спокойствие на протяжении всего этого, одобрительно кивнул. «А, да. И как раз вовремя», — сказал он. «Похоже, что наши альтер эго наконец-то сумели организоваться. Я рад видеть, что мы не теряем хватку, Вик».
Рядом с Хантом Джина рыдала от облегчения. «Я никогда не думала, что можно влюбиться в компьютер», — выдавила она.
Хант внезапно обнаружил, что он настолько истощен, что не смог выдавить из себя улыбку, которую пытался выдавить, и ни одно из легкомысленных слов, приходивших ему в голову, не сложилось. Он поднес руку ко рту и обнаружил, что дрожит. «Тебе понравился отпуск, ВИСАР?» — вот все, что он смог пробормотать в конце концов.
«У нас тут небольшая техническая заминка», — ответил знакомый голос в его голове. «Теперь все под контролем. Полагаю, подробности могут подождать».
Над ними Этендор спускался по ступеням храма почти бегом, его лицо искажалось от ярости и непонимания. Некоторые из других жрецов плелись за ним, в то время как остальные оставались охваченными страхом и ужасом на платформе наверху.
«Чинук» развернулся, чтобы зависнуть боком к храму над съежившейся толпой. Его большая боковая дверь была открыта, и в проеме стояли фигуры Шингена-Ху и Тракса, глядящие вниз величественно и повелительно, рожденные богами.
Это было испытание, понял Экзаменатор. Он не подведет. «Слава Избранному, поистине истинному посланнику высших богов!» — возвысил он голос, на этот раз опустившись на оба колена. Вокруг него другие сановники и солдаты, пришедшие из Ракашима, подхватили клич и последовали его примеру.
Этендор выскочил на террасу под лестницей, откинул мантию и направил руки вверх на Шинген-Ху. Рефлекторно двигаясь в целях самозащиты, Шинген-Ху указал назад, и вся сила, которая была сосредоточена в нем интенсивностью момента, ушла в молнию, которая сверкнула вниз, прежде чем Этендор успел сконцентрировать свою волю. Фигура верховного жреца застыла и раскалилась. Снизу Хант и его спутники наблюдали в ужасе и зачарованности.
И тут произошло нечто весьма странное.
Удар психической энергии, уничтоживший разум, который был Этендором, распространился обратно по току, пронизывающему его, и через присоединенный нейронный соединитель в мозг Эубелеуса. И поскольку система, контролирующая соединитель, теперь находилась под управлением не ДЖЕВЕКСА, а ВИСАР, ВИСАР увидел, как конфигурация ментальных конструкций, формировавших личность Эубелеуса, начала смещаться и распадаться.
Базовая программа VISAR дала ему природу, которая стремилась защищать и сохранять жизнь. Он ничего не мог сделать, чтобы спасти Этендор, потому что то, что было Этендором, исчезло; и миллисекунды, которые у него были, чтобы обдумать, что можно сделать с Эубелеусом, давали мало возможностей для инноваций или глубоких размышлений о возможных последствиях. Он использовал имеющиеся у него инструменты. И единственный известный ему способ сохранить человеческую личность — это ввести ее, пока она все еще функционировала как единое целое, в искусственное существо-Энта, которое VISAR быстро записал в Энтовселенную. По тем же причинам, по которым суррогаты Ханта и других выглядели для них так же, как их человеческие формы выглядели в Экзовселенной, суррогат Эубелеуса выглядел как Эубелеус.
Который внезапно оказался у подножия ступеней храма, облаченный в римскую тогу, стоящий рядом с тлеющей грудой, которая несколько мгновений назад была Этендором, и уставившийся на двухроторный вертолет, зависший над окаменевшей толпой.
Он стоял, разинув рот, глядя на себя и из стороны в сторону, сбитый с толку и растерянный, в то время как жрецы, следовавшие за Этендором по ступеням, отступали в ужасе... А затем его рот открылся, когда он впервые узнал группу фигур, стоявших неподалеку внизу.
«Нет», — запротестовал он, качая головой. «Этого не может быть! Как ты мог здесь оказаться?»
«Привет, Эубелеус!» — весело крикнул Хант. «Кажется, у нас есть эта привычка появляться в самых странных местах, не так ли?» Ему удалось выглядеть безразличным, но внутри он был так же озадачен тем, как Эубелеус оказался там, как и сам Эубелеус, казалось.
«ДЖЕВЕКС, что это значит?» — яростно потребовал Эубелеус.
«Извините, но система больше не работает под этим управлением», — пришел ответ. «Это ваш новый, дружелюбный, интегрированный компьютерный сервис VISAR, предоставленный вам бесплатно аж из Тюриена. Хорошего вам дня».
«Это невозможно!»
«Что еще я могу вам сказать?»
Эубелеус подошел к краю террасы и закричал на солдат. «Убейте их! Я приказываю вам, убейте каждого из них!» Оружие солдат превратилось в пищалки и леденцы. Вокруг того места, где стоял Эубелеус, костры, виселицы и орудия пыток превратились в садовые качели, качели-балансир и горку; несколько украшений для газона, рождественскую елку и пляжный зонтик.
«Это не твой день, да, Эубелеус?» — заметил Хант.
«Ты забыл — здесь я командую силами!» — прорычал Эубелеус, направив палец на Ханта. Луч бледно-желтого света вырвался из кончика его пальца; но, пройдя около трех футов, он остановился в сгустке, который насмешливо закрутился в диск, стал заварным пирогом и полетел обратно в лицо Эубелеуса. ВИСАР освободил и вымыл всех пленников, а затем принялся превращать шлемы солдат в разнообразные шляпы и береты, а их доспехи — в корсеты и пеньюары, и рисовал красные носы и клоунские лица на жрецах.
«ВИЗАР, что, черт возьми, происходит?» — спросил Хант. «Как он сюда попал?»
«Его соединили с поджаренной болельщицей. В сцепке на Уттане остался только овощ. Что еще я мог сделать?»
Во дворе храма приземлился «Чинук», и Синген-Ху спустился на землю в сопровождении своего приспешника, в то время как толпа, солдаты и сановники пали ниц.
Хант посмотрел на остальных. «Я думаю, что теперь у этого места есть надежный генеральный директор. Почему бы нам не уйти сейчас, пока все не осложнилось, и не позволить ему начать управлять всем по-своему с самого начала?»
«Ваши оригиналы тоже так думают», — сказал ВИСАР. «Они не могут дождаться, чтобы узнать, что произошло».
«Мои собственные чувства тоже», — согласился Эесян. «На самом деле, поскольку мой оригинал уже в сцепке на Туриене, я могу быть первым, прямо сейчас». Он оглядел группу. «Это был странный опыт. Я с нетерпением жду встречи со всеми вами снова в более привычных условиях, когда мы, несомненно, сможем обсудить философские вопросы. До тех пор...» Он оставил это незаконченным. Детали его тела поблекли, оставив только его форму, очерченную безликим белым; она сохранялась на мгновение, а затем исчезла.
На борту «Шапьерона» Хант и остальная часть группы уже направлялись к сцепкам, расположенным рядом с командной палубой. Когда они почти добрались, Джина остановила Ханта и повернулась к нему с озадаченным выражением лица.
«Вик, как это должно работать? У каждого из нас есть две копии, которые разошлись и ведут независимое существование в течение последних нескольких часов. Одна из них… «выбирается» каким-то образом, а другая стирается, как это было со мной раньше? Если так, то кто выбирает? Не думаю, что мне это нравится».
Хант не знал. Он не думал об этом. Поразмыслив, он понял, что ему это тоже не понравилось. Откуда он знал, что ему повезет? Но, опять же, разве другой «он», внизу, в Энтовселенной, не имел бы столь же веской причины чувствовать то же самое? Поэтому они задали вопрос ВИСАР.
«Почему вы должны выбирать что-то одно?» — был ответ VISAR.
Хант не понял. Ему это все еще казалось хорошим вопросом. «Ты говоришь, что Ийсиан уже вернулся на Туриен?» — спросил он.
"Верно."
«И что же он сделал?»
«Когда я стер его суррогат в Энтовселенной, я просто перенес его накопленные впечатления в его изначальное, физическое «я». Это его мозг, и теперь он содержит его воспоминания. В чем проблема?»
Хант взглянул на Джину и покачал головой, нахмурившись. «То есть ты просто связал их вместе в его голове, последовательно? Он помнит оба набора событий одинаково ярко?» — сказал он ВИСАР.
"Да."
«Но оба события происходили одновременно», — сказала Джина.
"Ну и что?"
Хант и Джина переглянулись. ВИСАР был прав. Очевидно, это была еще одна земная загвоздка, с которой Туриенс мог жить и не беспокоиться. Это ведь не имело значения, не так ли? Они уже привыкли к некоторым гораздо более странным вещам.
«И что?» — повторил Хант.
Джина кивнула и улыбнулась невозможности когда-либо полностью смириться со всем этим. «И что?»
Они продолжили путь в коридор, где находились муфты.
На переднем дворе храма Вандроса Хант и его оставшиеся спутники приготовились уйти с шиком, как и ожидалось от посланников богов. У дверей «Чинука» он остановился, чтобы обменяться несколькими прощальными словами с Шинген-Ху.
«Больше никаких повышений, пока мы не разберемся снаружи, как с этим справиться», — сказал Хант. «Мы будем на связи, это обещание. А пока заставьте их поверить, что мы их не бросили, и сохраняйте веру».
«Все будет так, как повелят новые боги», — заверил его Синген-Ху.
«И мы не хотим жертвоприношений, убийств, искуплений, очищений или чего-то подобного. Попробуйте для разнообразия быть добрыми к людям. Помогите им получить то, чего они хотят. Вы будете поражены результатами».
«Заповеди будут соблюдены».
Вспомнив, что случилось с еврейцами, Хант помахал рукой машине, которая ждала вместе с остальными на борту, ее роторы работали вхолостую. «Это и другие чудеса прекратятся. Им здесь не место. Людям придется научиться разрабатывать собственные способы решения своих проблем и удовлетворения своих потребностей способами, естественными для этого места. Таким образом, они тоже будут развиваться».
«Мы будем ждать Слова».
«И это все». Хант протянул руку. Шинген-Ху посмотрел на нее, помедлил, а затем вернул жест. Они крепко пожали друг другу руки. Затем Хант поднялся и отвернулся от двери, чтобы бросить последний взгляд. Когда звук турбин усилился, Эубелеус выбежал вперед из группы священников и знати, стоявших впереди охваченной благоговением толпы.
«Что это?» — завизжал он. «Ты не оставишь меня здесь? Ты не можешь!»
«Выбора особого нет», — отозвался Хант. «Ты, кажется, еще не уловил суть, Эубелеус, старина. У нас есть нетронутые разумы, в которые можно вернуться. У тебя — нет».
И, конечно, Эубелеус не был. Он все еще думал, что это была программная иллюзия, созданная JEVEX, и понятия не имел, как он стал ее частью.
«Не беспокойтесь об этом слишком сильно сейчас», — крикнул Хант, когда «Чинук» начал подниматься. «У вас будет достаточно времени, чтобы разобраться».
И пока толпа молча наблюдала за этим с благоговением, машина поднялась и зависла над городом, ее роторы сверкали на солнце как свидетельство новых, невообразимых сил, которые посетили Варота. Форма застыла в белый контур, который сохранялся еще секунду... А затем исчезла.
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
Шапирон вернулся на свою площадку в Гирбейне. Края дыры, которую он пробил в городской крыше, были обрезаны, чтобы устранить непосредственную опасность от более рыхлых обломков, но никаких реальных работ по устранению повреждений пока не начиналось. Несомненно, в конце концов, евленцы доберутся и до этого.
Не было ни толпы, ни какой-либо публичной церемонии. Гарут и небольшая группа из PAC выехали из города — метро в тот день не работало — чтобы проводить группу, которая возвращалась на Землю, и попрощаться, большинство из которых были личными, а не служебными. Не многие из евленцев в целом знали, что уезжающие ученые имели какое-то отношение к недавним событиям. Все, что они знали, это то, что шумиха вокруг возвращения JEVEX две недели назад сошла на нет, и после всей шумихи вокруг миграции Эубелеуса в Уттан, там, похоже, ничего особенного не происходило. (На самом деле, в Уттан прибывало много судов Туриен, но это еще не было общеизвестно.) Кроме того, горячие головы, захватившие PAC при содействии некоторых элементов полиции Шибана, внезапно изменили тон и сдались; Ганиминцы снова вернулись, но на этот раз они были больше нацелены на создание местной еврейской администрации, а не на попытки управлять всем самостоятельно; и теперь никто не мог получить поездку на Хедворлд ни за какие деньги.
Лейел Торрес и депутация офицеров экипажа с Шапьерона ждали в космопорту, чтобы добавить свои собственные прощания. Группы встретились в главном зале отправления, за ними с любопытством наблюдали зеваки, занимающиеся обычными делами, и другие, собирающиеся отправиться обратно на том же корабле, которым снова будет Вишну. Турийцы по-прежнему были столь же небрежны, как и всегда, когда брали с собой любого, кто хотел лететь, и — особенно после последних осложнений — избегали любого участия в человеческой политике. Если какая-либо терранская или еврейская фракция, секта, власть, правительство, партия, союз, церковь — или любая другая форма организации, в которую люди настояли объединиться, чтобы вмешиваться в жизни друг друга, — имела с этим проблему, они могли уладить ее между собой своими собственными непостижимыми методами.
«На этот раз все должно сложиться гораздо лучше», — сказал Хант Гаруту. «Хотя после того, как ты потратил двадцать лет на то, чтобы вернуть свой корабль, прежде чем появиться на Юпитере, мне не нужно ничего говорить тебе о настойчивости».
«Теперь, когда мы знаем, откуда возникла проблема, я думаю, это многое изменит», — ответил Гарут. «Новая система даст всему населению общую цель и символ, который их объединит». Его лицо исказилось в своеобразной ганимской форме ухмылки, и он посмотрел на Данчеккера. «Но никаких пирамид или храмов, полумесяцев или спиралей, а, профессор?»
«Я думаю, что человечеству уже более чем достаточно подобных вещей», — согласился Данчеккер.
Гарут имел в виду новую планетарную компьютерную систему, которая будет построена с нуля на Евлене, где должен был быть JEVEX, самими Евленцами. В то же время им придется научиться удовлетворять свои собственные потребности по собственной инициативе, поскольку наиболее предприимчивые из них уже проявили удивительную склонность к этому. По мере их роста система будет расти вместе с ними. На этот раз она не придет как готовый подарок. Сами Туриенцы настояли на том, чтобы так и было.
«Это должно занять вас двоих на некоторое время», — сказал Хант, обращаясь к Шилохин и Кешен, которые оба будут участвовать в проекте. «Но не пытайтесь планировать все слишком далеко вперед. Вот как все заканчивается негибкостью — единственное, что обязательно произойдет, это то, о чем вы никогда не думали».
«Никто не планировал ни Энтовселенную, ни это», — сказал Шилохин.
«Пусть все пойдет по плану», — согласился Кешен. Он ухмыльнулся. «И я знаю, что на этот раз не стоит брать на себя какие-либо обязательства».
«Смотрите, куда вы летите на этом корабле, когда в следующий раз подниметесь в воздух», — сказал Хант Торресу и Джассилан. «Скажите вашему компьютеру, чтобы он старался не врезаться ни в какие города. Это действительно расстраивает местных жителей, и полиция смотрит на это скептически».
«Я точно не помню, собирались ли вам вручить награду «Гражданин года» в то время», — вмешался ZORAC, на мгновение переключившись из режима перевода на собственный голос.
Дел Каллен тепло пожал руку Ханту и крепко похлопал его по плечу. Контингент земных полицейских и советников по безопасности прибыл с Земли вместе с Вишну, чтобы помочь администрации Гарута в Евленесе создать некий механизм для защиты основных прав, для которых, как предполагалось, должны были существовать правительства. Каллен будет работать с ними изначально, чтобы приспособить их мышление к нуждам местного общества, а не наоборот.
«Три месяца, говорят нам», — сказал он. «Так что передайте привет Штатам от нас до тех пор. А когда мы туда приедем, это будет самое дикое время отдыха с тех пор, как они вернулись со Второй мировой войны. Так, ребята?»
«Правильно», — дружелюбно согласились Коберг и Лебански у него за спиной.
Сэнди Холмс и Дункан Уотт стояли с группой из PAC, а не с теми, кто должен был уехать. Они должны были остаться по крайней мере на три месяца, организовав лаборатории UNSA в PAC как постоянное учреждение и начав некоторые виды работ, ради которых группа официально приехала в Евлен изначально. Хант также подозревал, что у них было много собственных планов отдыха и развлечений, включающих много ночной жизни Шибана. Эрвин Ройтенегер был бы горд.
«С уважением к Греггу и всем в фирме», — сказал Дункан Ханту. «Передайте ему, что он слишком долго греет свое кресло в Годдарде. Пришло время чаще видеть его здесь, в деле».
«Может быть, я смогу посадить его на обратный рейс с Вишну», — сказал Хант. «Это избавит нас от множества безумств и ночных совещаний, когда мы вернемся после этого, если я что-то знаю о Грегге».
Данчеккер, который что-то говорил Сэнди, повернулся с заинтригованным выражением лица, уловив разговор. «Да, какая возможность... И, э-э, может быть, есть шанс, возможно, убедить мисс Маллинг пойти с ним, как вы думаете?»
Сэнди перешел к Ханту. «Ну, Вик, Грегг предупреждал меня, что ни одна из экспедиций, в которые он тебя отправляет, не срабатывает так, как кто-то думает. Он сказал, что на этот раз он сказал тебе, что единственное, что тебе осталось вернуть, — это вселенная. И ты это сделал!»
«Он должен был уже знать лучше», — сказал Хант.
«Как думаешь, у меня будет возможность спуститься в Энтовселенную позже?»
«Возможно. Зависит от того, что придумают турийцы и как они решат с этим справиться. Я бы сказал, что есть довольно хорошие шансы».
«Я не думаю, что Грегг преувеличивает, но я никогда не мечтал ни о чем подобном».
«Посмотри, что тебе снится», — сказала Джина, стоя рядом с Хантом. «В наши дни становится все труднее отличить одно от другого».
«И ты будь осторожна с VISAR на обратном пути», — сказала ей Сэнди. «Вспомни, что было в прошлый раз».
«Не только я, насколько я помню», — ответила Джина.
«Так и хорошо, — сказал Хант им обоим. — Я буду пить за любопытство каждый раз. Помните, объективность — это то, что вы делаете».
Остальные, кто садился на посадочный модуль Туриен, к этому времени уже исчезли вдоль рампы, за исключением Мюррея и Никси. Мюррей решил, что пришло время рискнуть и уладить дела дома, а Никси получит свой шанс увидеть Землю. Но хотя они, без сомнения, останутся на связи, их прежняя связь закончилась. Благодаря своей уникальной психологии и способностям Никси будет проводить время, работая с Данчеккером и другими в Годдарде, а после этого отправится в Туриен, чтобы помочь Иесяну и его ученым в их дальнейших исследованиях Энтовселенной.
Мюррей и Никси исчезли в рампе, и после последнего раунда помахиваний и прощаний Хант, Данчеккер и Джина повернулись и последовали за ними. Вскоре после этого гладкий золотистый овоид поднялся с поверхности Джевлена и состыковался с двадцатимильным звездолетом Туриен, висящим на орбите. Менее чем через час «Вишну» ускорялся из планетарной системы звезды Афины.
А что же сама Энтовселенная?
Позиция Туриена все это время состояла в том, что его нужно было поддерживать в рабочем состоянии, против чего никто не возражал, как только точка зрения Туриена была объяснена. Насколько всем было известно снаружи, многие из Энтов могли захотеть остаться там, и никто не собирался не соглашаться с их правом на это.
Но что насчет тех многих, кто хотел уйти, что было еще одним из принципов, которые тюрийцы так рьяно отстаивали? Очевидно, им нельзя было позволить захватить личности других евленцев или кого-либо еще, кто мог бы быть связан с системой по какой-либо причине в будущем. И, как указал Данчеккер, это было бы хорошо в любом случае, поскольку были очевидные проблемы совместимости между разумом энтов и нервной системой человека, которые, как он начинал подозревать, были причиной большинства аномального поведения, демонстрируемого «одержимыми» людьми на протяжении всей зафиксированной истории.
Но тогда почему будущие эмерджентные энты должны быть ограничены неподходящими человеческими хозяевами? Ганимейцы всегда преуспевали в генной инженерии. Эксван предположил, что, возможно, они могли бы создать специально разработанный организм, который был бы идеальным средством для энтов, желающих переместиться в Экзовселенную, по сути, то, что VISAR импровизировал в форме своих суррогатов существ-энтов, но работая наоборот. Еще более странным, возможно, однажды из этого разовьется регулярный поток посетителей и иммигрантов, идущих в обоих направлениях, и будет считаться таким же естественным, как отпуск в Австралии или на одном из лунных курортов.
В любом случае, турийцы уже начали интенсивную программу исследований по этому вопросу, и какова бы ни была точная форма окончательного ответа, казалось, были все шансы, что энты найдут хорошее применение своим уникальным способностям и природе и займут свое место в Омнивселенной, рядом с терранцами, джевленцами и ганимийцами.
«Привет, Ник. Все еще смешиваешь коктейли за решеткой в звездолетах?»
«Слушай! Привет! Это заработок, я полагаю. Ну, как там Евлен?»
Хант на мгновение скривил губы. «В любом случае, по-другому».
«Похоже, что с прошлого раза там было немного волнения. Но, может быть, вы не успели увидеть слишком много. Вы же ученый, верно?»
«Ты вспомнил».
Ник наклонил голову, указывая на группу за столом у стены, откуда пришел Хант. Что это будет? То же, что и раньше?
"Пожалуйста."
«Я их привезу».
"Спасибо."
Хант отвернулся от тех немногих, кто все еще толпился вокруг бара в столовой в терранской секции корабля в этот поздний час, и вернулся, чтобы присоединиться к остальным. Боб, школьный учитель из Флориды, был отозван вместе со своей паствой смущенным Советом управляющих под давлением обеспокоенных государственных чиновников и паникующих родителей.
«Черт, как кто-то мог знать, что они выберут именно это время для революции?» — говорил он остальным, когда Хант сел.
«Дети волновались?» — спросила его Джина.
«Дети? Ни за что на свете. Им никогда так хорошо не было.
И когда этот ганимский космический корабль пробил крышу
город\. UhY S ~ uSd5 ~ rhc grcdtYst вещь csvi 13i это
Лик исои в ii i,idc ~t ~ouni как ~sg~ulJct1e war hreakuiig OtiS. У нас проблемы с судебными исками от разгневанных родителей, которые думают, что на их любимцев напали космические монстры.”
Алан и Кит, два руководителя маркетинга из Disney World, также были на пути обратно. Их предварительный обзор возможностей на Jevlen выявил некоторый потенциал; но более захватывающим был революционный подход Jevlenese к тому, чтобы уйти от всего, о чем они узнали, что могло бы преобразовать всю отрасль на родине.
«Знаете ли вы, что в этом и заключалась вся проблема евреев», — рассказал Кит компании. «Тот компьютер, который у них был, мог создавать совершенно иллюзорные миры в вашей голове, настолько убедительные, что никто не мог отличить их друг от друга. Но это стало зависимостью, повсеместной, поэтому здесь царил такой беспорядок. Вот почему ганимейцам пришлось его отключить».
«Правда?» — спросил Данчеккер, отпивая фруктовый сок.
«Да, действительно. Но представьте, что будет, если они смогут выяснить, как извлечь из него насекомых».
Эл подхватил тему, глядя на Никси. У всех были диски-переводчики Thurien, так что VISAR смог перевести для нее. «Предположим, вы могли бы жить в мире, где все возможно, просто желая, чтобы это было. Вы можете заставить происходить волшебные вещи. Как это будет с отпуском? Я имею в виду, мы не говорим о чем-то, что вы смотрите на экран, или что каким-то образом подделывается. Это реально».
Никси изобразила смущение. «Думаю, мне было бы трудно представить что-то подобное», — ответила она. «Думаю, мне придется об этом подумать». Она взглянула на Мюррея. Он пожал плечами и кивнул, как бы говоря, что это был такой же хороший ответ, как и любой другой.
«А ты? Зачем ты едешь на Землю?» — спросил ее Кит. Он махнул рукой, указывая на Ханта, Дэнчеккера и Джину, которых он знал по их разговору во время поездки, когда они были заняты научной миссией. «Ты ведь работаешь с ними сейчас, да?»
«Верно, — сказал Никси. — Я возвращаюсь, чтобы помочь туриенцам с некоторыми из их исследований».
Эл выглядел впечатленным. «Слушай, это интересно. Что именно ты делал на Евлене?»
Никси недоуменно посмотрел на Мюррея.
«Э-э, свободное предпринимательство в среде малого бизнеса», — сказал Мюррей. «Мы оба это делали. Тюриенцы заинтересованы в способах поощрения частной инициативы евленцев».
«О, вы экономисты», — сказал Эл.
«Да... верно», — согласился Мюррей.
Ник появился с подносом из бара и начал расставлять напитки и собирать пустые бутылки.
«Итак, как прошел взгляд на ганимейскую науку, профессор?» — спросил Боб у Дэнчеккера. «Выяснилось что-нибудь интересное?»
«Да, я думаю, можно так сказать», — ответил Данчеккер.
«Я помню, когда вы уходили, вы что-то говорили о каком-то сумасшедшем виде еврейского животного, похожем на летучую мышь, только оно может передавать то, чему учится. Что это было, «аг», «анк»… что-то?»
— Анкилок, — сказала Джина.
«Верно. А вы с чем-нибудь подобным сталкивались?»
«А, да, ну, мы уже знали, что это пример целого класса существ, обладающих способностью генетически кодировать приобретенные знания».
«Ладно», — сказал Боб, отпивая свой напиток и кивком предлагая Данчеккеру продолжать.
Это было все, что нужно было Данчеккеру. Он переместился, чтобы рассмотреть Эла и Кейта, которые тоже слушали, и устроился поудобнее. «Что примечательно, так это генетический механизм — и ничего больше. Я всегда утверждал, что популяризированное изречение о ненаследуемости приобретенных характеристик неудачно, потому что оно имеет тенденцию закрывать умы людей от размышлений о том, как мы на самом деле функционируем. Конечно, информация, которую мы накапливаем на протяжении поколений, передается нашим потомкам. Но Природа делает это двумя способами: через генетическое кодирование и через внешне кодированное обучение. Единственное различие по мере нашего продвижения вверх по эволюционному древу заключается в относительном соотношении между ними. Это поднимает интересный вопрос, касающийся неорганических, компьютерных интеллектов, таких как…
С одной стороны, Хант тайком отодвинул свой стул и бросил на Джину смиренный взгляд. Она улыбнулась и придвинулась ближе, чтобы они могли больше поговорить между собой. «Он наслаждается собой», пробормотала она. «И они заинтересованы. Он это заслужил. К тому же, у меня есть предчувствие, что мы снова все это услышим».
«Но я уже это сделал», — ответил Хант напряженным шепотом.
«Ну, подумай о своих планах», — сказала она. «Что будет дальше, когда ты вернешься? Есть идеи?»
«О, я уверен, что Греггу не понадобится много времени, чтобы придумать что-нибудь». Он посмотрел на нее и оперся локтем на спинку ее стула. «А как насчет тебя? Назад в Сиэтл?»
«Я пока не уверен. У меня и так дел предостаточно, это точно».
«Вы так и не продвинулись далеко в книге, о которой говорили», — заметил Хант. «Помните, вы собирались выяснить, кем на самом деле были агенты Евлениса, и прояснить историю в кои-то веки».
«Сейчас это кажется банальным. Как мы уже говорили, все это делают. И посмотрите на все те другие вещи, в которые я вложила много усилий. Неужели людей действительно волнует, какова истинная история?» Она отпила свой напиток и задумалась на мгновение. «В любом случае, у меня теперь есть гораздо более интересная история, которой больше никто не занимается: откуда взялся мир мифологии Земли, и где он на самом деле все еще реален, прямо сейчас, сегодня. Так что, возможно, я буду проводить гораздо больше времени в Вашингтоне. В конце концов, именно там будут все мои источники. Как вы думаете, как Грегг отнесется к тому, чтобы позволить мне получить некоторую помощь от UNSA в этом?» Она кокетливо посмотрела на него, давая понять, что ее настоящий вопрос больше связан с тем, как он к этому относится.
Хант откинулся назад и задумчиво посмотрел на соблазнительные черты ее лица и ее шевелюру воронова крыла. Знакомство компании и окружения, которое, казалось, было давным-давно, вызвало воспоминания; пробуждение чувств, которые давление событий отодвинуло на задний план с тех пор, как они прибыли на Джевлен. Теперь, когда они покинули его, влияние, которое планета и ее обстоятельства оказывали на всех них бессознательно, тоже исчезло. Впервые за несколько недель он почувствовал себя расслабленным, и, поскольку ничто не требовало немедленного внимания или не давило на его разум, воспоминания о более легких временах и ассоциации, которые с ними пришли, вернулись, как мягкое свечение. Озорное выражение лица Джины было таким же, как он видел тем вечером, когда они ужинали в Вашингтоне. У него внезапно возникло чувство, что она узнала то же самое некоторое время назад и ждала, когда он догонит.
Он поднял свой бокал, поймал ее взгляд поверх него и ухмыльнулся. Она загадочно улыбнулась в ответ.
«Вы уже привыкли к этому?» — спросил он. «Ощущение наличия двух независимых наборов воспоминаний, но осознание того, что они оба происходят в одно и то же время?»
«Пришлось ко многому привыкать, — сказала она отстраненно. — Всякие вещи, которые возвращаются, я, кажется, помню…»
«Забавно, не правда ли?»
«Как иногда жизнь затмевается другими событиями?»
«Все эти вещи, которые должны были случиться, но почему-то так и не случились». Хант на секунду оглянулся на остальных, размышляя, как лучше всего выбраться, не будучи слишком очевидным. Когда он оглянулся и собирался сказать что-то еще, Джина отпила свой напиток и внезапно скривилась. «О, я хотела водку с лаймом. Это джин. Интересно, смогу ли я заставить его это изменить».
«Вот, позволь мне. Я...» Но прежде чем Хант успел что-либо сделать, она встала и скрылась со своим стаканом в баре. Хант наблюдал, как она пробиралась между поздними посетителями, думая, что это странно, потому что он помнил, как она пробовала его ранее. Его недоумение возросло, когда она скользнула на пустой табурет, и он увидел, как Ник указал на ее напиток и спросил ее о чем-то; она кивнула, показывая, что все в порядке. Затем она подняла стакан и отпила из него. Затем, через несколько секунд, ее глаза блуждали, чтобы снова посмотреть на Ханта.
Медленно, медленно, медленно, сказал он себе и снова посмотрел на остальную группу. Данчеккер рассуждал о механизмах наследования, и все остальные были поглощены, кроме Никси, которая смотрела на Ханта понимающим взглядом с улыбкой на губах. Она подмигнула ему и кивнула, указав на остальных кивком головы, как бы говоря, что она обо всем позаботится. Хант встала и неторопливо пошла к Джине в баре.
Она ждала, с любопытством глядя на него. Не было особой нужды объяснять все подробно.
«Мне бы не хотелось отрывать тебя от VISAR... Я имею в виду, что ты так интересно провел время, уходя», — сказал он, глядя на свой напиток и вращая его в стакане.
«О, это был просто аттракцион в Диснейленде», — сказала она. «Думаю, мне уже давно этого достаточно».
Хант поднял стакан и осушил его. «Я действительно был в той фантазии, о которой ты однажды упомянул?» — спросил он.
«Я же говорила тебе: ты должен рассказать мне свою историю, чтобы я рассказала тебе свою», — ответила она.
Они вопросительно посмотрели друг на друга. Ее глаза смеялись. Он поставил стакан и взял ее из ее пальцев. Она встала, и они пошли к двери.
«Знаешь, жаль, что Сэнди нет на борту», — легкомысленно сказал Хант. «Тогда мы действительно могли бы узнать, не так ли?»
Джина игриво шлепнула его по руке. «Неужели все англичане такие романтичные?»
«О нет, — заверил он ее. — Над этим надо работать».
Они рассмеялись, переплели пальцы вместе и вышли из гостиной, направившись в коридор, ведущий в каюты-люкс.
К тому времени Вишну уже вышел за пределы орбиты самой дальней планеты Афины и приближался к порту входа в i-пространство, который проектировался из Туриена. После перехода он должен был вернуться в обычное пространство где-то за Плутоном, в двадцати часах полета от Земли.
К четвертому десятилетию двадцать первого века народы Земли наконец-то решили или научились жить с различиями, которые сделали большую часть их истории историей эксплуатации и конфликта. Главным выражением нового духа сотрудничества и оптимизма по отношению к будущему стала совместная программа исследования Солнечной системы, осуществляемая под руководством Космического корпуса, сформированного в рамках ООН. С его перенаправлением ресурсов и отраслей, которые когда-то служили раздутому оборонному сектору, программа рассматривалась как триумф объединяющей силы технологий и разума и прелюдия к достижению внешних звезд. Когда на Луне и Марсе появились постоянные базы, а пилотируемые космические корабли достигли внешних планет, было уверенно предположено, что науки, ответственные за такой впечатляющий успех, тем самым продемонстрировали, что формируют прочную основу для дальнейшего расширения человеческих знаний. Основная структура убеждений была надежной. Хотя вселенная, несомненно, могла преподнести еще больше откровений и сюрпризов, установленный факт был неуязвим для любой серьезной потребности в пересмотре.
Такие моменты блаженной самоуверенности неизменно наступают непосредственно перед самыми большими падениями. Всего за несколько коротких лет серия ошеломляющих открытий не только добавила совершенно новое измерение к истории Солнечной системы, но и раскрыла странную, совершенно неожиданную историю происхождения самой человеческой расы.
Двадцать пять миллионов лет до настоящего времени раса неагрессивных, восьмифутовых гигантов процветала по всей Солнечной системе и превзошла все, чего достигло человечество. «Ганимейцы» — так их назвали, когда были обнаружены первые признаки их существования в виде потерпевшего крушение космического корабля, погребенного подо льдом Ганимеда, крупнейшего из спутников Юпитера — возникли на планете, названной Минервой, которая когда-то занимала положение между Марсом и Юпитером. К тому времени, когда цивилизация Ганимеев достигла продвинутой стадии, климатические условия на Минерве ухудшились. Как и следовало ожидать, их исследовательские путешествия привели их на Землю, откуда они перевезли большое количество форм растений и животных из позднего олигоцена — раннего миоцена обратно в свой собственный мир в рамках крупномасштабного биоинженерного исследовательского проекта по борьбе с этой проблемой. Жизнь на Земле в целом обладала большей токсичной устойчивостью, чем та, которой обладали ганимейцы, и они надеялись включить соответствующие генетические структуры в свой собственный состав, чтобы сделать себя толерантными к изменению атмосферы Минервы таким образом, чтобы усилить ее естественный парниковый механизм. Однако эти усилия не увенчались успехом, и ганимейцы мигрировали на то, что позже стало называться Звездой Гигантов, расположенной в двадцати световых годах от Земли в направлении созвездия Тельца.
В последующие миллионы лет импортированные наземные животные, оставшиеся на Минерве, заменили большинство местных форм Минервы, которые из-за особенностей ранней биологии Минервы, которая исключала появление наземных плотоядных, не могли эффективно конкурировать. Наземные формы включали популяцию приматов, столь же продвинутых, как и все, что существовало на Земле в то время, которые, кроме того, подверглись генетической модификации в ходе экспериментальной программы Ганиме. Пятьдесят тысяч лет до настоящего времени, в то время как различные линии гоминидов, развивающиеся на Земле, все еще находились на стадиях использования камня, вторая продвинутая, космическая раса уже появилась на Минерве как первая версия современного человека. Они получили название «Лунарцы» после того, как доказательства их существования появились в ходе лунных исследований двадцать первого века. (См. Наследовать звезды.)
Во время появления лунян, меняющиеся солнечные условия привели к началу последнего ледникового периода на Земле, в то время как еще большее воздействие на Минерву грозило сделать планету непригодной для жизни. Луняне ответили согласованными усилиями по развитию своих космических и промышленных технологий до уровня, который позволил бы осуществить массовую миграцию в более гостеприимный климат Земли. Но, как и в случае с ганимейцами до них, амбициозный план не увенчался успехом. Когда луняне были практически в пределах досягаемости своей цели, кооперативный дух, в котором они работали на протяжении поколений, сломался с поляризацией их цивилизации на две сверхдержавы, Цериос и Ламбию. Ресурсы, которые могли бы быть сосредоточены на спасении расы, были растрачены вместо этого на губительное военное соперничество. Результатом стала катастрофическая общепланетная война, в ходе которой Минерва была уничтожена.
Тем временем культура Ганимеи вступила в длительный период застоя, вызванный непредвиденными эффектами развития биологической науки вплоть до практически неограниченного продления жизни. Когда последствия стали очевидны, они приняли решение вернуться к своему естественному состоянию и принять смертность как цену за жизнь, обогащенную мотивацией и переменами. К моменту событий на Минерве они основали процветающую межзвездную цивилизацию с центром на планете Туриен в системе Звезды Гигантов. Туриенцы никогда не были довольны тем, что они считали отказом своих предков от генетически мутировавшего разумного вида, оставленного на выживание на арене Минервы, и следили за последующим появлением лунян со смесью вины и растущего благоговения. Но когда все закончилось катастрофой, туриенцы ослабили политику невмешательства, которую они соблюдали, и отправили спасательную миссию, чтобы спасти выживших. Гравитационные потрясения, вызванные экстренными методами транспортировки кораблей Туриен, выбросили то, что осталось от Минервы, на эксцентричную внешнюю орбиту, где она стала Плутоном, в то время как более мелкие обломки рассеялись под приливным воздействием Юпитера в виде астероидов. Осиротевшая луна Минервы упала внутрь к Солнцу и позже была захвачена Землей, которая до этого существовала как одиночное тело.
Даже после всех их переживаний и потери своего мира, враждебность между церианцами и ламбианцами сохранялась, делая их неспособными объединиться для восстановления своей культуры. Ламбианцы вернулись вместе с турийцами и были размещены на планете под названием Евлен, где они выросли и стали полностью человеческим элементом турийской цивилизации. Церийцы, по их собственной просьбе, были возвращены в мир своего происхождения, Землю, только чтобы быть почти подавленными климатическим и приливным опустошением, вызванным прибытием луны Минервы. Их остатки вернулись к варварству, борясь в течение тысячелетий на грани вымирания. Помимо мифов, переданных из древности, значение которых было забыто, вся память об их происхождении была утеряна. Только в наше время, когда они наконец снова освоили космос и рискнули выйти наружу, чтобы найти следы того, что было раньше, они смогли сложить части истории воедино. Остальное было добавлено, когда странное происшествие восстановило контакт между человеческими обитателями современной Земли и древней ганимейской расой, которая создала их в виде их лунных предков. (См. «Кроткие великаны Ганимеда».)
Евленцы никогда не переставали считать себя ламбианцами, а терранцев — постоянными соперниками, которые снова бросят им вызов, если появится такая возможность. В рамках плана по устранению предполагаемой угрозы они начали кампанию по замедлению прогресса Земли в направлении повторного открытия наук, в то время как сами они впитали технологию Туриен и обрели автономию в своих собственных делах. Полностью человеческие по форме, они препятствовали развитию Земли, внедряя агентов на протяжении всей истории для распространения иррациональных верований и основывая культы неразумности, отвлекая энергию от пути к повторному обретению истинного знания.
По мере того, как росли уверенность и высокомерие лидеров евленцев, росло и их негодование по поводу ограничений их амбиций, налагаемых туриенами. Используя врожденную неспособность психики ганимцев подозревать мотивы, они получили контроль над операцией по наблюдению, которую туриены организовали, чтобы следить за Землей после катастрофы, постигшей Минерву. Евленцы снабжали туриенов фальсифицированными отчетами о милитаризованной Земле, готовой вырваться из Солнечной системы, и, играя на последствиях, побудили туриенов разработать контрмеры, чтобы изолировать и сдержать угрозу. Но намерение евленцев состояло в том, чтобы захватить контроль над контрмерами и сдержать туриенов, свести счеты со своими старыми соперниками церианцами, а затем самим взять под контроль систему управляемых туриенами миров. И план был бы выполнен, если бы не возвращение затерянного звездолета времен древней Ганиметской Минервы.
Научный космический корабль Shapieron был отправлен для проведения экспериментов по изменению динамики излучения далекой звезды, чтобы оценить осуществимость изменения выхода Солнца в качестве альтернативного решения проблемы Минервы, если попытка, основанная на атмосферной перестройке в сочетании с биологической модификацией, потерпит неудачу. Но звезда стала нестабильной, заставив Shapieron совершить экстренный отход, когда он находился на полпути к капитальному ремонту своей системы привода, которая работала, создавая локальное искажение пространства-времени. Результатом стало то, что корабль испытал искусственное комбинированное замедление времени, в котором прошло двадцать пять миллионов лет, прежде чем он смог реинтегрироваться с локальной солнечной системой отсчета, по сравнению с всего лишь двадцатью годами времени корабля. Поэтому он вернулся, чтобы обнаружить, что конфигурация Солнечной системы изменилась, Минерва исчезла, а новая раса земных людей путешествует среди планет.
«Гиганты» прибыли на Землю, где их радушно приняли, и оставались там в течение шести месяцев. Но самым значительным результатом их присутствия стало открытие первого прямого контакта между Землей и турийцами, минуя посредников-джевеленцев, установленных давним прецедентом. История о том, как джевеленец задумал затормозить развитие Земли и исказить ее современную ситуацию, наконец-то была раскрыта. В последовавшем противостоянии джевеленец, который тайно готовился к войне, провозгласил свою независимость, устроил демонстрацию силы и потребовал подчинения от турийцев. Но их рука была вынуждена; ставка была преждевременной и рухнула, когда терранцы и турийцы, работая вместе, обратили собственную хитрость обмана джевеленцев против них, придумав фиктивную боевую силу терранцев, полностью произведенную в суперкомпьютерной сущности VISAR, которая поддерживала межзвездную цивилизацию турийцев. (См. Звезда гигантов.)
Лидеры Джевеленса поверили обману и капитулировали, после чего мир Джевлена был передан под управление Ганиме и Террана, пока разрабатывалась реформированная система правления. Из-за автономии и конфиденциальности для ведения собственных дел, на которых всегда настаивали Джевленцы, это была первая возможность для посторонних внимательно изучить то, что там происходило. То, что они обнаружили, было еще более странным, чем все, что было до этого.
Одержимость завоеванием и фиксация на иррациональных идеях, которые были импортированы на Землю, не были общей чертой, свойственной всем джевелесам. Они произошли от небольшой, недовольной, но влиятельной группы внутри расы, которая появилась внезапно. Что-то в их глубинной психологии, казалось, отличало их от большинства джевелесов. Они были источником верований в магию и сверхъестественные силы, которые бросали вызов всякому опыту и никогда не возникали среди ганимцев или лунян, но возникали из внутренних убеждений, которые были непоколебимы. Как будто их инстинкты относительно природы мира и сил, действующих в нем, были сформированы другой реальностью.
И оказалось, что это действительно было именно так. Ибо «Энты» — от «Entoverse» или «Внутренней Вселенной», как стали называть уникальную область, где они возникли, — вовсе не были продуктами привычного мира пространства, времени, материи и физики. Создавая собственную планетарную администрацию, еврейцы создали независимый вычислительный комплекс JEVEX, который должен был служить целям, сопоставимым с целями VISAR туринцев. В своеобразном стечении обстоятельств кванты информации взяли на себя роль, аналогичную роли материальных частиц, взаимодействуя и объединяясь, чтобы сформировать структуры в континууме пространства данных, которые соответствовали молекулам и более сложным конфигурациям в физическом пространстве. В результате возникла полная феноменологическая «вселенная», в конечном итоге создавшая самоорганизующиеся сущности, которые были достаточно сложны, чтобы осознать свое собственное существование и воспринимать себя как жителей мира. Однако «силы», направлявшие развитие событий в этом мире, исходили не из физики внешней вселенной, а из базовых внутренних правил, навязанных системными программистами.
Следуя практике Туриена, основным методом взаимодействия с JEVEX было прямое нейронное сопряжение с ментальными процессами пользователя. Некоторые из Энтов обнаружили, что они могут взаимодействовать с потоками данных, текущими через их мир, и извлекать из них восприятие «более высокого пространства» за пределами того, в котором они существовали, где жили высшие существа и происходили невозможные вещи. Адепты среди Энтов научились проецировать свою психику в эти «потоки» и переносить себя в этот мир «за пределами», где они становились оккупантами хозяев, которые были буквально одержимы. Таким образом, аберрантный элемент среди Евленцев не был девиантами, которые приобрели свою агрессию, неуверенность и странные представления о причинности в том же мире опыта, который сформировал умы Ганимцев, Лунян и Терранов; они стали жертвами формы инопланетного вторжения, более странного, чем когда-либо представляла себе научная фантастика. (См. Entoverse.)
Такие «одержимые» джевеленесы, захваченные личностями энтов, похоже, также были у истоков раскола, который подорвал лунное предприятие, когда оно почти преуспело — за пятьдесят тысяч лет до того, как появился ДЖЕВЕКС! Как это вообще возможно?
Следуя более ранней технологии движения космических кораблей Ганиме, межзвездная транспортная и коммуникационная сеть Туриена использовала искусственные манипуляции пространством-временем, чтобы обойти ограничения обычного пространства. Математика физики также допускала решения, которые подразумевали возможность перемещения во времени. Поскольку Туриены никогда не могли дать этому физическую интерпретацию, они считали это не более чем теоретическим курьезом. Но затем, на заключительном этапе «Псевдовойны», в которой Евленцы считали, что на них вот-вот нападет воображаемый флот вторжения Терранов VISAR, их руководство попыталось сбежать на далекую планету, которую они тайно превратили в крепость. Когда JEVEX инициировал создание порта пересадки для транспортировки своих кораблей, VISAR вмешался в контратаку, чтобы нейтрализовать его. Никто так и не узнал, что именно произошло, когда два суперкомпьютера сцепились через световые годы за контроль над одним и тем же узлом пространства-времени, за исключением того, что убегающий корабль Евленцев был захвачен конвульсиями. После этого все их следы исчезли. Повсюду.
Но последние изображения, полученные от зонда наблюдения, который цеплялся за них в погоне, показали, что они где-то рематериализовались. Был фон из звезд. И был мир. Мир был Минервой, нетронутой, как и прежде. Звездное поле показало, что время было поздним периодом лунян. Фактически, это было как раз перед тем временем, когда ламбианцы приняли свою воинственную и бескомпромиссную политику по отношению к Цериосу. Это было, конечно, слишком много, чтобы быть совпадением.
После того, как Евлен был умиротворен и находился на испытательном сроке, пока его население приспосабливалось к жизни, не тревожимой влиянием энтов, ученые Туриена и Земли могли свободно обратить свое внимание на последнюю и, возможно, самую загадочную загадку из всех. (См. также «Хронологию гигантов», составленную доктором Аттилой Торкосом, стр. 403.)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: Мультивселенная
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Объект появился из ниоткуда на земной стороне Солнца, примерно на полпути между средними орбитами Земли и Марса. Его основная масса вытолкнула поток частиц солнечного ветра и фотонов космических лучей, которые оказались в том объеме, в котором он материализовался, и создала слабую гравитационную рябь, соответствующую его массе в несколько десятков тысяч тонн. Но в остальном его прибытие было столь же непримечательным, как и его появление.
Он был размером с домашнюю стиральную машину и имел неопределенно кубическую форму, хотя любые четкие линии терялись в изобилии антенн и сенсорных придатков, беспорядочно нагроможденных по всем его сторонам. Некоторое время он висел в пространстве, собирая и обрабатывая информацию из своего окружения и отправляя свои выводы обратно в область, откуда он пришел. Затем, так же внезапно, как и появился, он снова исчез.
Его исправленное положение помещало его внутрь орбиты Луны, примерно в двадцати двух тысячах миль над поверхностью Земли в поясе, используемом синхронными спутниками связи. Еще одно перемещение, и он был на месте, чтобы перехватить луч с наземной станции comnet в Мэне, которая обслуживала один из основных магистральных маршрутов в США. Инопланетное устройство подключилось к системе с помощью стандартных земных протоколов связи и передало телефонный номер Отдела передовых наук Космического корпуса ООН в Центре Годдарда в Мэриленде, одном из домов того, что было НАСА в прошлые годы.
***
В соседнем баре под названием Happy Days, в нескольких милях от Годдарда, доктор Виктор Хант откинулся в угловой кабинке у окна и огляделся. Это было солнечное субботнее утро июня. Люди наслаждались прекрасными выходными. Через проход трое мужчин, которые подъехали ранее на пикапе, груженном древесиной, принимали профилактическое лекарство от жажды, судя по всему, направляясь на проект по ремонту дома. Несколько молодых людей в дальнем конце заранее набирались энтузиазма перед игрой Baltimore Orioles против Atlanta Braves, которая должна была состояться позже. Пара сидела, держась за руки, за одним из столов, блаженно не замечая ничего другого.
Для Ханта ускользнувший момент релаксации был редкой роскошью. Его должность заместителя директора по физике UNSA Advanced Sciences поставила его в центр усилий по усвоению научных знаний Тьюриен, не нарушая социальную и экономическую структуру Земли. Некоторые из самых заветных понятий, которые когда-то считались не подлежащими сомнению, уже были преданы забвению. Вся система ценностей, которую большинство считало неотъемлемой основой торговли и производства, должна была быть переосмыслена в свете существования Тьюриен, доказательство того, что возможны более глубокие, менее враждебные способы мотивации творчества и сотрудничества. Никто не знал, что принесут следующие десять или двадцать лет. Парадоксально, но для большинства людей все это сводилось к тому, чтобы продолжать жить более или менее нормально. Гигантские силы, которые сейчас движутся, и которые изменят всю их жизнь необратимо, были за пределами их возможностей контролировать.
Смуглый человек с лохматыми усами, в ярко-алой рубашке и шортах отвернулся от бара и подошел, неся два кружки черного, кремового Гиннесса. Джерри Сантелло был соседом Ханта из соседней квартиры в благоустроенном жилом комплексе на окраине города. Они вышли немного освежиться после утренней тренировки в спортзале комплекса. Джерри поставил кружки на стол, отодвинул одну и сел обратно на сиденье напротив.
«Ура», — поблагодарил Хант, подняв руку в знак приветствия.
Джерри сделал глоток и облизнул губы. «Я бы никогда в это не поверил. Я действительно подсел на эту штуку».
«И давно пора. Лучше этой шипучей желтой смеси. Слишком сладко. Я тоже не уверен, что мне нравятся ассоциации с клейдесдальской породой».
«Бармен спросил меня, хочу ли я смешать их с элем. Это тоже нормально в Англии?»
«Черно-подпалый», — ответил Хант, кивнув.
"Да неужели?"
«Половина на половину. Так они это называют. Так назывались вспомогательные военные подразделения, которые англичане использовали в Ирландии во времена Смуты… около 1920 года или когда-то еще. У них была форма, которая была наполовину полицейской, наполовину армейской».
«Разве до недавнего времени это не были две разные страны?»
«Правильно. Север изначально оставался в составе Великобритании, когда остальная часть стала Республикой».
«Что это было за дерьмо? Я никогда не мог понять».
Хант пожал плечами. «Обычное дело, Джерри. Слишком много католиков. Слишком много протестантов. Ни одного христианина». Он отвернулся и сделал еще один глоток. Девушка по имени Джули, работавшая в одном из административных отделов ASD, вошла с двумя другими, которых он не узнал. Джерри продолжил.
«В любом случае, Вик, как я и говорил, эта схема, в которую покупаются ребята... Люди работают меньше, выходят на пенсию раньше, а когда семья вырастает и уезжает, они переезжают в дом поменьше, за который уже платят». Он сделал открытый жест рукой. «У них есть деньги. Расходуемый доход больше не у детей. К тому времени, как они заканчивают школу, половина из них уже исчерпывает весь кредит».
Джерри был бывшим сотрудником разведывательных агентств. Шпионский бизнес заметно сократился, поскольку мир постепенно разрешил наследие политических нелепостей двадцатого века, позволив людям жить среди тех, кого они выбрали. Получив единовременное выходное пособие и обнаружив, что он не в восторге от мысли о возвращении к корпоративному стилю рабочего места, он постоянно искал инвестиционные возможности, чтобы обеспечить средства для сохранения легкости и свободы, к которым период вынужденного оплачиваемого отпуска заставил его привыкнуть. Последним был план сети театров-ресторанов с лаунж-барами и танцполами для обслуживания более зрелой клиентуры. Это была интересная мысль, Хант должен был согласиться. Вероятно, были тысячи таких пар или одиночек, желающих быть наполовину парой, спрятанных в пригородах, которым некуда идти, чтобы удовлетворить их вкус. В свои чуть больше сорока лет Хант мог пойти на это.
«Я всегда хотел владеть ночным клубом», — сказал он. «Мне нравится этот образ. Наверное, он появился, когда я много лет назад посмотрел «Касабланку». Знаете, Богарт в белом смокинге с гвоздикой на лацкане. Пиано-бар и все такое… В наши дни такого стиля не увидишь. Как думаешь, Джерри, мы могли бы его вернуть?»
Джерри поднял руку. «Кто знает? Все возможно. Это значит, что ты в деле?»
«О каком объеме мы говорим?»
«Другие ребята придут за десятью тысячами».
«Эм… мне нужно еще немного подумать. Как скоро вам нужно знать?»
«Опцион на сделку закрывается в конце следующей недели».
«Хорошо, к тому времени я дам вам знать тем или иным способом».
«Ты не можешь проиграть, Вик. Многие люди ждали чего-то подобного, но не ходят в бары. Место, где можно выйти и встретиться с друзьями, поесть, посмотреть шоу... Музыка, под которую не обязательно быть каким-то спазматическим эпилептиком или что-то, под что можно танцевать...»
«Доктор Хант?» Хант поднял глаза. Джули подошла к кабинке со своими двумя друзьями. Она была высокой и стройной, со светлыми волосами, россыпью веснушек вокруг носа и как раз в этот момент нервно-неуверенной улыбкой. «Я увидел вас здесь и просто хотел зайти и поздороваться. Надеюсь, вы не против».
«Вовсе нет. Рад, что ты это сделала». Хант на мгновение вопросительно посмотрел на нее. «Джули, из главного административного раздела, да?»
«Верно!» Джули, казалось, была впечатлена.
Хант взглянул на двух других девушек, которые толпились позади. «И что мы делаем — начинаем вечеринку?»
«О. Это Бекки, которая приехала из Вирджинии... и Дана».
Хант махнул рукой через кабинку. «Джерри, мой сосед».
«Вы живете недалеко отсюда?»
«Каньоны Редферн — на западной стороне отсюда».
«Думаю, я знаю. Там, где все долины и хребты врезаны в холмы, так что это похоже на Калифорнию. С ручьем и прудами посередине».
"Вот и все."
Бекки, которая выглядела слегка благоговейно, наконец обрела голос. «Это действительно доктор Хант... который был там, на Ганимеде, когда инопланетяне вернулись, а затем обнаружил целый мир внутри компьютера на Джевлене?» Она покачала головой. «Я всегда думаю о людях, которых ты видишь в шоу и о которых читаешь в журналах, как о людях, летающих повсюду на лимузинах и живущих в местах с воротами безопасности и заборами. Но вот ты здесь, просто обычный парень в местном баре».
«Надеюсь, мы ничему не помешали», — сказала Дана.
«Мы проедаем всю пользу от пары часов здоровой тренировки сегодня утром», — ответил Хант. «Но у меня всегда была теория, что слишком много здоровья вредно для вас».
«Держу пари, что это действительно вкусно», — Джули указала на их напитки.
«Первый не коснулся бортов, падая вниз», — сказал Джерри.
«На самом деле Джерри пытался продать мне деловое предложение. Рестораны, ночные клубы для старых ископаемых, таких как мы, куда можно было бы выйти и похрустеть там. Что ты думаешь?»
Джули выглядела озадаченной. «Я не знаю, что сказать. Вы не смотрите за холм или что-то в этом роде, доктор Хант».
«О, не беспокойся об этом», — весело сказал ей Хант. «У людей неправильное отношение. Что плохого в преодолении холма? Подумайте, что происходит на велосипеде. Вся тяжелая работа позади. Вы просто оставляете все гравитации, садитесь, наслаждайтесь видом и набираете скорость. Жизнь та же самая. Вот почему все говорят, что время идет намного быстрее. Вы знаете...» Гудок вызова из seefone в держателе на поясе прервал его. «Извините». Он достал его, открыл и нажал кнопку «Принять». На экране его приветствовали голова и плечи молодого человека в белой рубашке. Подпись ниже содержала код отправки и сообщала, что звонок был из Центра имени Годдарда ЮНСА. «Алло. Это Вик Хант».
«Доктор Хант, это ASD. У нас входящий вызов с другой планеты на удержании. Звонящий спрашивает вас».
Вне планеты? Хант не особо ожидал чего-то подобного. Сообщения UNSA с расстояний, превышающих расстояние до Луны, обычно поступали в виде записей из-за задержек распространения. По иронии судьбы, интерактивный вызов, скорее всего, исходил из межзвездной сети Тьюриенса, которая передавала информацию практически мгновенно через вращающиеся микроскопические тороиды черных дыр и соединялась с системой Терран через ретрансляционные спутники на орбите Земли. «Кто это?» — спросил он, одновременно извиняясь глазами перед остальными вокруг себя. Но лицо на экране колебалось, казалось, не зная, как ответить. «Это неважно», — сказал Хант. «Просто соедините». Мгновение спустя он недоверчиво смотрел в полном замешательстве.
Лицо, смотревшее на него, принадлежало мужчине лет сорока, с загорелыми, худощавыми чертами лица, придававшими ему живой и активный вид, и волнистыми каштановыми волосами, на которых уже проглядывала седина, едва различимая на экране размером со спичечный коробок. Казалось, он был удивлен, даже нагло, и ждал несколько секунд, словно смакуя эффект в полной мере. Наконец, он сказал: «Полагаю, это должно стать для меня небольшим шоком».
Что, возможно, можно было бы квалифицировать как одно из самых больших преуменьшений за все годы опыта Ханта. Потому что лицо было его собственным. Он разговаривал с какой-то странной версией — существующей в каком-то другом месте, и, насколько он знал, в каком-то другом «когда» — себя. Он ничего не мог сделать, кроме как сидеть там, ошеломленный, неспособный собраться с мыслями и ответить. Три девушки обменялись озадаченными взглядами. Затем Джерри спросил: «С тобой все в порядке, Вик?»
Слова встряхнули Ханта достаточно, чтобы заставить его поднять глаза, хотя на данный момент он все еще лишь смутно осознавал свое окружение. Наконец, с усилием он заставил свои способности вернуться к чему-то похожему на рабочий порядок. «Э-э, извините», — сказал он, вставая. «Если вы меня извините, мне нужно обсудить это с глазу на глаз». Он перешел к выходу и ушел.
«Что это было, привидение?» — пробормотал Джерри остальным.
На парковке Хант сел в машину и закрыл дверь. Лицо его второго «я» все еще было там, ожидая на экране зеефона. «Ладно, я сдаюсь», — сказал он ему. «Итак… что, черт возьми, происходит?»
«Я постараюсь быть кратким, потому что времени может быть не так много», — ответило изображение. «Во-первых, тюрьенцы пробуют неправильный подход. Это не расширение физики h-пространства, как они предполагали. Это применимо только к определенным волновым решениям, развивающимся вертикально и проявляющим внутреннее разделение пространства и времени. Горизонтальное движение подразумевает другую концепцию. Подумайте о динамике структур данных, которые мы обнаружили в вычислительной матрице JEVEX… Как я уже сказал, времени может быть не так много. Это ранний тестовый запуск. Мы еще не научились поддерживать когерентность в течение длительных периодов. У меня есть сжатый файл, который даст вам то, что нам удалось выяснить на данный момент. Главное, что вам нужно знать, — это конвергенции. Но коды могут отличаться даже между соседними регионами. Можете ли вы прислать мне что-нибудь для сканирования на предмет любых поправок к передаче, которые нам, возможно, придется сделать?»
«Что?..» Хант все еще не пришел в себя от шока.
«Файл из вашей системы. Что угодно. Нам нужно знать коды, которые вы используете, чтобы можно было настроить этот файл на соответствие».
«О... Точно...» Хант встряхнулся и заставил себя открыть каталог своей личной библиотеки, а затем пометил один из элементов для передачи.
«Пользуешься телефоном», — заметил его альтер эго. «Где я тебя поймал?»
«Э-э… Я на парковке возле Happy’s. Я был с Джерри Сантелло… Вот, сейчас донесется».
«Ладно, понял. Посмотрим, теперь…» Альтер-Хант отвернулся. «В котором часу это было?» — спросил он, работая, очевидно, консультируясь с каким-то закадровым оракулом.
«Суббота — время, когда Джули из администрации пришла с парой своих друзей. Позже должна состояться игра Orioles-Braves».
«Я этого не помню. Вероятно, на этой временной линии все было по-другому. Параллелизмы могут показывать удивительные разрывы». Затем, более громким голосом, очевидно, для кого-то поблизости: «Мы уже получили это?»
«Джерри снова начал продавать ресторанно-танцевально-барную идею», — сказал Хант.
"А, это. Да. Скажи ему, чтобы забыл. Это афера. Фотографии в брошюре, которую он получил, поддельные. Это подставная компания, созданная украинской компанией, которая возьмет деньги и свернется. Если вы хотите более выгодную сделку, купите Formaflex в Остине. Небольшой пилотный эксперимент. Пока о нем никто не знает — ограниченная лицензия на торговлю с технологией дубликаторов из Туриена. Это будет очень круто". Альтер-Хант подмигнул, затем снова отвернулся. "Хорошо? Мы готовы? Могу я отправить..."
Связь оборвалась, когда на высоте двадцати двух тысяч миль над поверхностью Земли объект, появившийся из ниоткуда, растворился в дымке, которая рассеялась и исчезла, не оставив после себя ничего.
Хант подождал пятнадцать минут, но больше ничего не произошло.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Еще до первого контакта с ганимианцами, когда Шапирон с древней Минервы вернулся из своего странного изгнания из обычного пространства-времени, большинство физиков Земли пришли к мнению, что объяснение квантовой странности известно как Многомировая интерпретация, или ММИ. Ее утверждения были настолько странными и противоречащими здравому смыслу, что многие утверждали, что это не могло быть постигнуто невооруженным человеческим воображением или невольным самообманом. Следовательно, это должно было быть правдой. Открытие того, что раса продвинутых, путешествующих по звездам инопланетян пришла к такому же выводу, казалось таким сильным подтверждением, какого только можно было желать, и в значительной степени победило последних сомневающихся.
«Квантовые парадоксы», которыми так увлекались учебники и популярные писатели прошлых лет, возникали, когда система квантовых сущностей, таких как фотоны или электроны, существовавшая в каком-то определенном состоянии, менялась в какое-то другое состояние, когда был возможен ряд новых состояний. Примерами могут служить энергетически возбужденный атом, который мог вернуться в свое минимально-энергетическое «основное» состояние через любую из нескольких альтернативных последовательностей промежуточных энергетических уровней, или фотон, ударяющийся о полупосеребренное зеркало, что давало ему пятьдесят на пятьдесят шанс быть отраженным или переданным. Как Природа «выбрала» из различных возможностей ту, которая действительно имела место?
На первый взгляд ситуация ничем не отличалась от ситуации, скажем, с игральной костью, которая из состояния качения могла принять любое из шести дискретных конечных состояний, каждое из которых показывало разное число. Механика движущихся объектов была хорошо понята, и только невозможность точно указать форму, массу и движение игральной кости мешала надежно предсказывать результат каждый раз. Другими словами, не было никакой тайны. Результат был определен, но несовершенное знание делало его непредсказуемым. Однако это был всего лишь другой способ сказать, что ситуации изначально не были одинаковыми. На квантовом уровне это было не так. Исследуемые системы были идентичны во всех отношениях, которые можно было установить. Почему же тогда они должны вести себя по-разному?
Квантовые объекты действовали так, как будто они были всем сразу, пока они не взаимодействовали со своим окружением, но в тот момент, когда они сталкивались с другой сущностью, способной их зафиксировать, например, детектором в измерительном приборе, предназначенном для того, чтобы что-то о них узнать, они внезапно принимали одно из доступного набора возможных состояний. Неудивительно, что такая странность не нашла себе места среди существ, привыкших к миру, в котором вещи знали, что они есть, и продолжали быть таковыми, пока на них никто не смотрел. Научные дебаты о ошеломляющем накоплении квантовых парадоксов бушевали в течение первых двух десятилетий двадцатого века, начавшись, по иронии судьбы, сразу после серии уверенных заверений в том, что все материальное известно, а наука фактически является закрытой книгой. Но от того, на что, казалось, указывали результаты бесчисленных экспериментов, никуда не деться. Задача состояла в том, чтобы объяснить их таким образом, чтобы описать то, что «на самом деле» происходит.
Некоторые вообще отказались ввязываться в этот вопрос и вместо этого рассматривали науку как просто прагматичный процесс генерации чисел для сравнения с экспериментальными результатами, за пределами которого ничего больше сказать нельзя. Долгое время преобладающим мнением было то, что на самом деле ничего не существует в каком-либо объективном смысле, пока акт наблюдения не заставил его принять один из возможных наборов атрибутов («состояний») случайным образом. То, что именно представляет собой «наблюдение», было еще одним источником разногласий, мнения охватывали диапазон шагов от любого взаимодействия с другим квантовым объектом до окончательной регистрации впечатления в человеческом сознании. Другие избегали тревожно мистических последствий такого подхода, утверждая, что якобы идентичные объекты на самом деле не были идентичны, а отличались некоторыми тонкими способами, которые ускользали от обнаружения в настоящее время. Однако проблема заключалась в том, что для этого требовалось, чтобы все во вселенной было способно столь же тонко и мгновенно влиять на все остальное, и эту идею многие считали столь же мистической, как и все остальное, о чем говорилось, если не более.
К концу двадцатого века научный мир смирился с тем, что любой ответ, на котором они остановятся, в любом случае будет странным по обычным стандартам, поэтому они могли бы также привыкнуть отбрасывать все предубеждения и сосредоточиться исключительно на том, что факты, казалось бы, пытались сказать. И то, что говорили факты, когда формализм принимался за чистую монету, без навязывания произвольного «коллапса» волновой функции, о котором математика ничего не говорила, было то, что мир продемонстрировал доказательства того, что он был всем одновременно, потому что он был всем одновременно; причина, по которой он не казался таким, заключалась в том, что повседневное сознание воспринимает лишь малую его часть.
Согласно картине, которая в конце концов возникла, ни заряженный энергией атом, ни падающий фотон не «выбирают» одно состояние из множества возможных состояний, тем самым провоцируя бесконечные дебаты о том, как, когда и почему он может сделать этот выбор; каждая возможность актуализируется, но каждая в своей собственной отдельной реальности, которая затем продолжает развивать различные последствия конкретной альтернативы, которая привела к ней. Все различные реальности содержат версии своих обитателей, которые согласуются с разворачиванием событий, составляющих эту реальность, оставаясь неосведомленными обо всех остальных. Бросальщик костей в одной реальности бросает товарный вагон, дважды шесть, срывает банк и уходит на пенсию богатым; его коллега в другом из тридцати шести возможных вариантов с двумя костями бросает ноль, теряет рубашку и прыгает с моста. Это сформировало суть многомировой интерпретации квантовой механики.
Во многих популярных источниках говорилось о том, что вселенная «раскалывается» на альтернативные формы, причем представления о том, что составляет точку ветвления, варьируются от «каждого квантового взаимодействия» до любого события, которое люди считают достаточно значимым, — реальности продолжают существовать после этого рядом, но раздельно и дискретно, как страницы книги. Отсюда и термин «параллельная вселенная». Но хотя, возможно, его легче визуализировать, это не совсем точно отражает странное положение дел, которое предлагали создатели ММИ. Новые вселенные не возникали из ничего каждый раз, когда требовалось какое-то решение, больше, чем Нью-Йорк или Бостон внезапно материализуются в ответ на поворот водителя направо или налево на перекрестке шоссе. Они уже были там и всегда были, как и все другие возможные пункты назначения на дорожной карте.
Подобным же образом не только все будущие, которые могли возникнуть из данного «сейчас», но и все различные «сейчас», которые могли возникнуть, существовали как части огромной, разветвленной совокупности, все они были одинаково реальны. Внутри нее каждая квантовая альтернатива приводила к уникальной последующей реальности, которая в этой детали, по крайней мере, отличалась от всех остальных. Вместо того чтобы напоминать стопку страниц, ее природа была больше похожа на континуум изменений, существующих во всех возможных направлениях. Вид изменений зависел от выбранного направления, иногда происходящего постепенно, иногда резко. Каждый мыслимый способ, которым один мир мог отличаться от другого, соответствовал оси изменений внутри континуума, наделяя его практически бесконечным числом измерений. Сама совокупность была неизменной и вневременной. Феномен времени, измеряемый физикой, возник как конструкция последовательности событий, которая возникла из прослеживания определенного пути через дерево разветвленных альтернатив. Каждый такой путь определял свою собственную дискретную реальность или «вселенную». Восприятие времени возникло из сознания, прошедшего такой путь через альтернативы, с которыми оно столкнулось. Именно как это было то, что физики оставили философам, теологам и мистикам для объяснения.
Нормальный «прямой» поток опыта во вселенной бежал вверх по дереву ветвящихся временных линий. Прямое знание других реальностей, существующих по «сторонам», казалось, было исключено — за исключением парадоксов интерференции, которые возникали из-за утечки информации на мельчайшем уровне, из которого выводилось необходимое существование всего ошеломляющего целого. Конечно, это не мешало спекуляциям о том, возможна ли какая-то «горизонтальная» коммуникация — между ветвями. Даже если бы это было так, никто не имел ни малейшего представления о том, как это можно было бы осуществить. Это оставалось всего лишь интригующей гипотезой, подходящей для философских докторских диссертаций, для того, чтобы стать известным в малоизвестных журналах и для обсуждения на коктейльных вечеринках. Ничто во всей истории не предполагало никаких прецедентов для серьезного отношения к этому предмету…
И затем, последние снимки вернулись с зонда, который преследовал убегающий евленский космический корабль, показывая, что они были заброшены через световые годы пространства и назад на десятки тысяч лет во времени, чтобы вновь появиться около планеты Минерва в эпоху ее обитания лунянами, задолго до того, как ушли ганимейцы. Доказательство было неоспоримо, что это произошло. Демонстрация, которая положила конец любым дальнейшим спекуляциям относительно того, возможно ли такое событие, стала известна как «событие Минервы».
***
После многих лет, проведенных им в качестве босса Ханта в той или иной должности, Грегг Колдуэлл думал, что он уже не способен удивлять. Четыре года назад, в 2028 году, когда на Луне было обнаружено первое свидетельство существования лунян в виде пятидесятитысячелетнего трупа в скафандре, Колдуэлл, как начальник бывшего отдела навигации и связи UNSA, поставил перед кипучим англичанином задачу разгадать тайну происхождения «Чарли». Какое именно отношение реконструкция изображений исчезнувших цивилизаций имела к управлению космическим кораблем UNSA и поддержанию его связи в Солнечной системе, было хорошим вопросом, но Колдуэлл всегда был заядлым строителем империй. Его способ решения проблем заключался в том, чтобы заявить о своих правах на выполнение чего-либо, пока другие спорили о демаркационных линиях, а владение было девятью десятыми закона, как и некоторые идеи квантовой физики, которые он слышал в последнее время, он создал то, что стало реальностью. Хант вместе со своим соучастником-биологом Кристианом Данчеккером, который теперь руководил Отделом наук об инопланетной жизни, ответили тем, что заставили переписать историю происхождения человека с самого начала. Когда Колдуэлл отправил их двоих на Юпитер, чтобы изучить некоторые реликвии давно исчезнувших инопланетян, которые вскоре появились на свет на Ганимеде, они вернулись с космическим кораблем, полным живых существ. Отправленные в Джевелен, чтобы помочь определить источник массового психического расстройства среди туземцев, они обнаружили целую функционирующую вселенную, развившуюся из структур данных внутри компьютера размером с планету. Но это последнее уже проверяло доверчивость Колдуэлла.
Он сидел за столом, с одной стороны от которого тянулась стена экранов, в своем офисе на верхнем этаже здания Advanced Sciences, барабаня пальцами по подлокотникам кресла, пока Хант расхаживал перед панорамным окном с видом на комплекс Годдарда. Колдуэлл был коренастым, с коротко подстриженными седыми волосами стального цвета и массивным лицом с тяжелым подбородком, которое напоминало гранитные плиты и лунные скалы. Выражение его лица оставалось бесстрастным, несмотря на волнение, которое Хант все еще не мог сдержать. Колдуэлл не был уверен, какой реакции следует ожидать от человека, который разговаривал с другой версией себя, звоня по телефону из другой вселенной. Если бы эта история исходила от кого-то другого, а не от Вика Ханта, он бы просто отказался в нее поверить. Хант также не так давно бросил свою пожизненную привычку курить, что, вероятно, добавило театральности.
«Грегг, это значит, что где-то в другой части Мультивселенной они это выяснили», — сказал Хант, не в первый раз. «Где-то, что соответствует будущему, опережающему то, где мы находимся сейчас». Как правило, он поддерживал свои мыслительные процессы достаточно упорядоченными, чтобы избегать подобных повторений. Колдуэлл признал, что это были несколько необычные обстоятельства. «Должно быть, это был какой-то тест, чтобы установить канал через временные линии. Они собирались отправить нам файл, содержащий то, что они знали, но связь оборвалась слишком быстро. Боже мой, Грегг! Ты можешь себе представить, что это будет значить, если это когда-нибудь станет обычным делом? Предположим, ты мог бы получить копию новой пьесы Шекспира, которую он никогда не писал в нашей истории! Или подлинный рассказ о том, как на самом деле были построены пирамиды! Как ты думаешь, сколько может стоить такое межкультурное оплодотворение?»
«Давайте не будем слишком увлекаться этим пока и просто придерживаться основ», — предложил Колдуэлл. «Мы считаем, что это был какой-то ретранслятор связи, который появился где-то там, на орбите». Журнал маршрутизации сообщений в Годдард показал, что сигнал пришел по каналу, которого не существовало. Задержка возврата сигнала указывала, что он не мог быть намного дальше пояса синхроспутника, в двадцати двух тысячах миль. Хант рассудил, что это должно было быть ретрансляторное устройство, а не пилотируемый корабль какого-то рода, на том основании, что преждевременное завершение указывало на экспериментальную программу, которая все еще находилась в своих ранних днях. Хант, черт возьми, никогда бы не залез в ящик фокусника, чтобы быть отправленным в другую вселенную на той стадии игры. Казалось вполне безопасным, что никакая другая версия того, что было, в конце концов, тем же самым «я» Ханта, тоже не сделала бы этого. Колдуэлл не мог с этим спорить.
«Взаимодействие с комнетом Терран таким же образом, как это делают ретрансляционные спутники Туриена, которые у нас есть сейчас», — подтвердил Хант. Это сделало бы устройство огромным, хотя и не обязательно огромным по размеру. Передача информации в и из области, используемой межзвездной системой связи Туриена, называемой h-пространством, осуществлялась посредством вращения микроскопических тороидов черных дыр, созданных искусственно. Вывод их на орбиту позволил избежать проблем с весом, которые возникли бы при размещении оборудования на поверхности Земли. Различные аванпосты Террана по всей Солнечной системе также оснащались ретрансляторами Туриена. Когда сеть будет завершена, это будет означать, что связь между базой ЮНСА на Юпитере и Годдардом, например, можно будет направить через систему Туриена, что сделает задержки в обмене сообщениями на часы и более делом прошлого.
«И суть того, что ты... он, этот другой Хант, как его там, сказал, заключается в том, что Ийсян и его ребята идут не тем путем», — продолжил Колдуэлл. «Для этого нужна другая физика. Мультивселенная больше похожа на вычислительную матрицу JEVEX?»
Событие Минервы, включающее бегущих евленцев, продемонстрировало возможность переноса через Мультивселенную. С тех пор, как это произошло, ученые Туриена пытались точно разгадать, что произошло, в надежде воспроизвести эффект. Портик Эесян был одним из главных научных деятелей Туриена, прикрепленным к высшему административному органу их культуры в Правительственном центре в главном городе Туриосе. Хант отошел от окна и встал напротив стола Колдуэлла, нахмурившись, пока собирался с мыслями.
VISAR, вычислительная сущность, управлявшая техническими аспектами цивилизации Туриен, была распределенной системой, разбросанной по всем звездным системам, в которые они распространились. Джевеленцы, напротив, построили свой аналог VISAR как централизованную систему, физически расположенную на одной планете, где рабочая нагрузка обрабатывалась в гигантской, непрерывной, трехмерной матрице ячеек, каждая из которых объединяла функции вычисления, хранения и связи. Изменения состояния, распространяющиеся через матрицу от одной соседней ячейки к другой в ходе вычислений, вели себя так, как ведут себя элементарные частицы, движущиеся в физическом пространстве, что было интересно, но представляло собой не более чем ничем не примечательную аналогию. Но на этом все не остановилось. Правила, принятые разработчиками систем Джевеленцев для управления взаимодействиями между ячейками, привели к появлению поведения, которое странным образом имитировало такие свойства, как масса, заряд, энергия и импульс. Они, в свою очередь, породили расширенные структуры, сформированные на манер молекул балансом противоборствующих сил, из которых возникла вселенная миров, вращающихся вокруг излучающих данные «солнц», и в конечном итоге дающая приют собственной форме странных, сварливых, разумных существ. Звучало так, как будто Хант говорил, что основная природа Мультивселенной была чем-то похожим.
«Кажется, это может быть ключом ко всему этому», — сказал Хант. «Забудьте всю физику, которую вы слышали раньше, которая говорит о массе и энергии, движущихся в пространстве. Это физика, которая происходит в реальности Мультивселенной, частью которой вы оказались».
«Вы имеете в виду какую-то конкретную временную линию, вроде той, в которой мы сейчас находимся?»
«Именно так. Где последовательное упорядочение порождает восприятие изменения, разворачивающегося способами, которые описывают дифференциальные уравнения. Обычная физика — и это включает в себя все дела с h-пространством Туриена — выражается на языке изменения. Но сама Мультивселенная неизменна. Поэтому ее пересечение должно включать что-то иное, чем физическое движение. В матрице JEVEX на самом деле ничего не движется. Клетки просто переключаются между состояниями».
Колдуэлл уставился на него, пока переваривал это. Казалось, что это почти очевидно, как только это было прописано. «Разве та же самая базовая структура клеток не будет применяться везде, включая и здесь?» — спросил он. «Это все часть одного и того же MV».
«Да», — согласился Хант. «На самом деле Дирак предложил нечто очень похожее: вселенную, заполненную «морем» частиц в отрицательных энергетических состояниях. Они становятся наблюдаемыми, когда их подбрасывают в положительные состояния. Античастицы — это оставшиеся дырки. Они тоже могут перемещаться, как если бы они были частицеподобными дырками в полупроводниках».
«Продолжайте», — сказал Колдуэлл.
Хант вернулся к окну, секунду смотрел наружу, затем развернулся и раскинул руки в стороны вдоль подоконника. «Матрица поддерживает два вида физики. Один, о котором мы только что упомянули: знакомый вид, описывающий изменение, который применяется к последовательностям событий, упорядоченным по временным линиям. Другой включает в себя другую форму перекрестно распространяющихся состояний клеток».
«Как вы думаете, о какой скорости распространения может идти речь?» — спросил Колдуэлл.
Хант покачал головой. «Я не знаю».
«Вы уже говорили с Зоннербрандтом?» Йозеф Зоннебрандт был квантовым теоретиком в Институте Макса Планка в Берлине, который, вероятно, знал о физике Энтоверса больше, чем кто-либо другой на земном конце евленской линии связи.
Хант кивнул. «Он думает, что мы, вероятно, говорим о базовых элементах измерений переключения длины Планка в планковское время или о чем-то подобном, но как все это перейдет в измерения, по которым мы измеряем вещи, сейчас сказать невозможно. Тюриенцы, возможно, находятся в лучшем положении, чтобы догадаться. Они проводили эксперименты. Нам и им нужно действовать сообща».
Колдуэлл облизнул зубы, разглядывая рабочий стол. Тишина длилась, наверное, полминуты. Хант повернулся и уставился на темную мраморно-стеклянную громаду здания Бионаук, возвышающуюся над деревьями на дальней стороне одной из стоянок аэромобилей.
«Тогда давайте так и сделаем», — сказал Колдуэлл.
Хант снова повернулся к нему лицом. У Колдуэлла возникло ощущение, что именно этого он и добивался. «Мы говорим о поездке в Туриен? Это то, что нужно, Грегг. Это будет включено?»
Колдуэлл бросил на него долгий задумчивый взгляд, затем кивнул. «Хорошо».
"Серьезно?"
«Если я говорю, что это включено, значит, включено». Колдуэлл изучал его еще мгновение. «Знаешь, Вик, ты не кажешься таким удивленным, каким был бы в былые времена. Что происходит? Это приходит со старением?»
«Нет, это происходит, когда я узнаю тебя поближе. Меня уже ничто не может удивить».
«Ну, это работает в обе стороны». Колдуэлл повернулся в сторону и коснулся клавиши на пульте управления. Появилось лицо его секретарши Митци в приемной. «Вы говорили с Фарреллом?» — спросил он.
«Да, я это сделал. Он говорит, как насчет десяти завтра? Тогда все чисто».
«Это прекрасно. И еще одно, Митци. Не могли бы вы выйти в h-net и посмотреть, сможет ли VISAR поднять Porthik Eesyan в Thurien? Также мне бы хотелось узнать расписание кораблей Thurien, которые будут здесь, и когда, скажем, в следующем месяце».
«Собираетесь в отпуск?»
«Думаю, мы, возможно, нашли другую работу для Вика».
«Я должен был догадаться. Так и сделаю».
Колдуэлл убрался и снова посмотрел на Ханта. "Думаю, сюрпризы у меня тоже уже позади. В прошлый раз, когда я тебя куда-то послал, ты вернулся со Вселенной. На этот раз это вся Мультивселенная. Вот и все, предел. Так и должно быть. Больше этого уже некуда. Я прав?"
Они секунду смотрели друг на друга. Затем лицо Ханта расплылось в улыбке. Они снова были в деле. Ему явно нравилось это чувство. Колдуэлл позволил своим резким чертам смягчиться в намеке на улыбку и фыркнул. «А как насчет Йозефа в Берлине?» — спросил он, возвращаясь к теме. «Как вы думаете, вы могли бы использовать его тоже?»
«Конечно, если он готов. Хочешь, я его прощупаю?»
«Да, сделай это. И я думаю, само собой разумеется, что Крис Дэнчеккер тоже захочет принять в этом участие. Мы можем рассказать ему об этом на ужине в честь Оуэна сегодня вечером, после того, как ты сделаешь важное заявление».
«Звучит хорошо», — согласился Хант.
До сих пор история контакта Ханта с другой версией себя не вышла за рамки избранных из числа высшего руководства и научного персонала UNSA. В тот вечер состоялся ужин в честь одного из основателей UNSA, который уходил на пенсию, на котором Хант должен был сказать несколько слов признательности от имени физической стороны операции. Кто-то предположил, что это может быть хорошей возможностью сделать новость о странном опыте Ханта публичной. Первоначальная реакция Колдуэлла была негативной на том основании, что такая сенсация рискует затмить Оуэна в то, что, в конце концов, должно было стать его вечером. Хант чувствовал, что это может сработать и наоборот: когда чей-то выходной ужин упоминается как случай, когда миру было рассказано, это может быть лучшим памятником труду всей жизни, о котором кто-либо может мечтать. В конце концов они решили предоставить это Оуэну и позволить ему решать. Оуэн ответил, что не может представить себе большей чести, чем то, что его имя связано с тем, что можно назвать одним из самых захватывающих научных открытий всех времен.
«Я так понимаю, мы все еще идем вперед», — сказал Колдуэлл. Люди действительно сомневались в таких вещах.
«Я планировал перепроверить с Оуэном, прежде чем встану и буду говорить», — ответил Хант. «Я всегда могу переключиться на запасной вариант ирландских шуток или что-то в этом роде, если он передумает». Колдуэлл кивнул, показывая, что они оба думают одинаково.
Экран у его локтя снова ожил, чтобы показать удлиненную голову ганимейца, темно-серого цвета, с выступающим подбородком и вертикальными готическими линиями, обрамляющими большие яйцевидные глаза. Плечи были прикрыты верхом светло-оранжевой туники, с желтым воротником, охватывающим шею. Лицо сжалось в том, как Колдуэлл научился распознавать инопланетную ухмылку.
«Портик Эесян», — раздался голос Митци. «Я сказала ему, что Вик с тобой. Он говорит, что это верный признак грядущих неприятностей».
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Профессор Кристиан Данчеккер был озадачен. Один из краеугольных камней того, что считалось неоспоримым и универсальным принципом биологической теории, выглядел так, будто он мог покоиться на шаткой почве. Принятые научные убеждения не были достигнуты легко, и он был не из тех, кто легко их меняет.
Он сидел, сгорбившись, в своем офисе в здании Бионаук в Годдарде, его худое, лысеющее тело и нескладные конечности были расставлены в странной композиции углов в одном из тех кресел, которые никогда не казались правильными по размеру или форме, независимо от того, сколько моделей он пробовал, и хмурился, глядя на оскорбительные бумаги, разбросанные по столу, пока он полировал линзы своих анахроничных очков в золотой оправе. Затем он водрузил их обратно на переносицу и снова сосредоточился на ссылках, которые он перечислил на одном из дисплеев на боковой панели. Отчеты были о работе, проделанной в разных местах по всему миру, чтобы повторить и расширить некоторые эксперименты, проведенные исследовательской группой в Австралии по путям метаболизма питательных веществ в определенных штаммах бактерий. В целом, каждый тип бактерий зависел от первичной пищи, которую он обладал генами для расщепления и использования. Вероятно, самым известным примером была обычная кишечная палочка, обнаруженная у людей, которой требовался сахар лактоза. Иногда случалось, что если механизм переваривания первичной пищи был отключен, то были возможны мутации, которые могли создать альтернативный метаболический путь для использования другой пищи вместо этого. В случае E.coli две конкретные точечные мутации, происходящие одновременно, позволяли ей питаться другим сахаром. Скорости мутаций были известны, и в условиях типичного лабораторного эксперимента можно было бы ожидать, что они будут происходить вместе примерно один раз в сто тысяч лет. На практике десятки примеров наблюдались в течение нескольких дней. Но это происходило только тогда, когда альтернативный целевой сахар присутствовал в питательном растворе, используемом для культуры.
Это означало, что мутации не были случайными, как биологическая доктрина неуклонно утверждала более столетия, а были вызваны сигналами в окружающей среде. А это, в свою очередь, означало, что генетические «программы» для реагирования на эти сигналы, должно быть, уже были там, в бактериальном геноме изначально. Они не возникли за миллионы лет проб и ошибок отбора из случайных мутаций. Процесс, с помощью которого это было достигнуто, был раскрыт в форме белков-мессенджеров, кодирующих полученную извне информацию, которая была записана в геном специальными ферментами — неверно истолкованными как компоненты антител к вирусам, которые, как оказалось, никогда не существовали, и причиной огромного медицинского скандала и потока коллективных исков в прошлые годы. Таким образом, было показано, что одна из центральных догм эволюционной теории была нарушена. То, что все это было гораздо более сложным делом, чем уверенно предполагалось, было, мягко говоря, наименее тревожной интерпретацией, которую можно было ему дать.
Данчеккер все еще не был уверен, что должность старшего директора в иерархии UNSA со всеми сопутствующими бюрократическими хлопотами и почтением к академическим условностям действительно ему подходит. В более спокойные моменты, когда он расслаблялся в своей квартире под музыку Малера или Берлиоза или сидел, созерцая деревья у какого-нибудь уединенного притока Потомака, его разум все еще парил вместе с кораблями миссии Юпитера в ледяных пустошах Ганимеда и снова видел бледно-зеленое, с оранжевыми полосами небо Евлена над возвышающимися инопланетными городскими пейзажами. На обширном пространстве миров, куда распространились турийцы, обитало больше странных и удивительных форм жизни, чем можно было бы увидеть хотя бы мельком за всю оставшуюся жизнь. На Крейсесе было существо, которое было и животным, и растением, укореняющимся в земле, когда условия были благоприятны, и уходившим, когда они менялись. Яборианцам-2 каким-то образом удалось создать обратную химию на всей планете, в которой оксиуглеродная жизнь процветала в восстановительной атмосфере метана.
Он понял, что снова погрузился в размышления, когда Сэнди Холмс, его технический помощник, просунула голову из лабораторной зоны снаружи офиса. Директор подразделения или нет, Данчеккер не позволял административным вопросам мешать ему заниматься практическими делами. Забота о них была тем, для чего и нужны сотрудники. Он отказывался принимать звонки во время работы.
«Простите, профессор?»
«Хм? Что?… Ох». Данчеккер неохотно вернулся на планету Земля. Он вздохнул и указал на бумаги, лежащие перед ним. «Похоже, многое из того, что мы считали бесспорным, может быть переосмыслено с основ, Сэнди. Развитие организмов гораздо более тесно связано с окружающей средой, чем может объяснить существующая теория. Тебе нужно это прочитать… В любом случае, что это?»
«Милдред внизу, на ресепшене. Ты собираешься пообедать с ней, помнишь?»
«А, да». Обычно Данчеккер бледнел при упоминании этого имени. Его двоюродная сестра из Австрии пару месяцев жила в районе Вашингтона, округ Колумбия, пока работала над своей последней книгой, посвященной культуре и социологии Тюри. Она использовала Данчеккера как главный источник информации и исследований. Но сегодня он с нетерпением ждал встречи с ней. «Ты можешь организовать нам воздушное такси до входной двери, Сэнди?»
«Оно уже в пути. Я им сказал, Оливковое Дерево. Это нормально?»
«Это будет великолепно».
«И мисс Маллинг просила меня напомнить вам, что вы встречаетесь с Виком Хантом и Греггом Колдуэллом в Carnarvon сегодня в шесть тридцать вечера». Мисс Маллинг была личным секретарем Дэнчеккера, которого он, к счастью, оставил руководить административными и финансовыми вопросами из ее владений на дальней стороне верхнего этажа, откуда она управляла зданием. Она пришла с его назначением на должность директора в ходе реорганизационной перетасовки UNSA и была главной причиной его отказа отвечать на звонки, когда он был погружен в то, что его интересовало. Обычно ее имени было достаточно, чтобы вызвать рефлекторную гримасу, но в этом случае Дэнчеккер просто кивнул, как ни в чем не бывало, снимая лабораторный халат и вешая его на стойку у двери. «Кажется, вы сегодня в прекрасном расположении духа, профессор», — заметила Сэнди, идя с ним обратно через лабораторию туда, где она работала с лаборантом, готовившим предметные стекла для микроскопа.
«Похоже, наш коварный план вот-вот окупится», — беззаботно ответил Данчеккер. «Через неделю наша настойчивая и надоедливая писательница отправится в далекие уголки Галактики, и в королевство вернется мир».
«Вы получили ответ от Френуа?»
«Ранее сегодня утром. Это почти как договоренность. Вы знаете, насколько неформальны турийцы. Я передам радостную весть немедленно, за обедом, и я не сомневаюсь, что кузина Милдред будет в восторге».
«Я рад, что все получилось. Приятного вам обеда».
«О, несомненно».
Данчеккер напевал себе под нос в лифте всю дорогу вниз, не обращая внимания на клерка, несущего пачку бумаг, который вошел на восьмом этаже и вышел на пятом. Когда двери открылись на первом этаже, он выплыл с широкой, зубастой улыбкой, чтобы поприветствовать своего кузена, ожидавшего в вестибюле за ним. Милдред на мгновение растерялась, но быстро пришла в себя.
«Кристиан, ты как раз вовремя! Ты сегодня выглядишь просто на высоте».
"А почему бы и нет? Я могу спросить. Мы не должны позволять хлопотам нашей будничной жизни портить великолепие такого ниспосланного небесами дня. Я вижу больше оттенков зеленого из моего окна на верхнем этаже, чем украсило бы легион лепреконов". Данчеккер любезно отвел главную дверь в сторону, чтобы провести Милдред. Она неуверенно посмотрела на него.
«С тобой все в порядке?»
«Лучше не бывает. И ты тоже выглядишь сияющей — достойная дань весне».
На самом деле, Данчеккер считал, что она выглядит слегка нелепо в одной из тех широкополых шляп с цветами, которые, как он знал, вышли из моды уже много лет назад, в цветочном платье, которое, несомненно, было практичным, но казалось бабушкиным, и в паре не менее практичных легких ботинок, которые могли бы сослужить службу на Аппалачской тропе. Но помимо этого она говорила.
Когда они вышли, такси ждало во дворе здания. Как только оно тронулось с места, Милдред вернулась к теме политического общества Тьюриена. «Я знаю, что они не слишком беспокоятся о ярлыках, формальных организациях и тому подобном, но когда вы начинаете анализировать, как работает их система, она действительно является образцом социалистического идеала, Кристиан. И вы вряд ли могли бы желать лучшего оправдания, чем культура, которая путешествует между звездами как обычно и не имела слова для «войны», пока не встретила нас, не так ли? Я знаю, что мы достигли большого прогресса со времени всей этой неразберихи в конце прошлого века, но вы должны согласиться, что слишком большая часть мышления в мире по-прежнему сформирована неуверенностью и принуждением к бессмысленному антагонизму. Я имею в виду, что это все такой подростковый заторможенный образ мышления: стремление к богатству и власти — что является просто другим способом сказать о фиксации на имуществе и получении своего независимо от последствий для других. Это вряд ли то, что мы обычно воспринимаем как признак индивидуальной зрелости, не так ли? Весь этот акцент на конкуренции. Мы гораздо более склонны к сотрудничеству по своей природе как вид. Это делает тюрийцев такими взрослыми по контрасту; более... более духовными. Понимаете, о чем я? Они так далеко прошли ту стадию, когда материальное удовлетворение что-то значит. Они могут думать о долгосрочной перспективе. То, что рухнуло в России в конце восьмидесятых, не было социализмом. То, что создали Ленин и Сталин, имело примерно столько же общего с социализмом, сколько инквизиция и сжигание ведьм имели с христианством. Рухнуло принуждение и попытка навязать систему силой. Но так всегда будет в конце. Людям не нравится видеть, как боятся высказывать свое мнение и как их соседей утаскивают в лагеря. Вы могли бы подумать, что это достаточно очевидно, не так ли? Но правительства — по крайней мере, здесь — всегда, казалось, не могли этого понять. Вот что происходит, когда вы не можете видеть дальше краткосрочной целесообразности. Вы так не думаете?
«Возможно, вы правы», — согласился Данчеккер.
К тому времени, как она, покопавшись в сумочке в поисках пары овальных очков в фиолетовой оправе в виде бабочек, прищурилась, изучая меню, она переключилась на новости о европейской ветви семьи. «Эмма, помнишь ее? Ты бы ее сегодня не узнала — высокая и с волосами цвета воронова крыла, как у ее бабушки. Она связалась с каким-то украинским художником, и они живут как богема в переоборудованном амбаре в Хорватии. Марта, это ее мать, так расстроена этим. Стефан говорит, что лишит ее наследства, если она не образумится. Кстати, у него все хорошо. Ты действительно мог бы попытаться поддерживать связь немного больше, знаешь ли, Кристиан. Его фирма только что открыла новый офис в Вене. У них есть новая линия по какому-то самовосстанавливающемуся материалу для космических кораблей и вещей, которые вызывали большой интерес. Но теперь он беспокоится, что турийцы могут начать импортировать что-то более совершенное, что все перевернет. Но я не думаю, что они это сделают, а ты? Я знаю, что у них нет экономической системы, какой мы ее знаем, или очень много ограничений. Но они просто не из тех, кто пойдет бездумно врываться и дестабилизировать другую культуру подобным образом... Seafood Alfredo звучит хорошо. Что вы будете заказывать?"
«О, просто что-нибудь легкое сегодня. Мне сегодня вечером предстоит посетить один из этих отвратительных официальных ужинов. В честь человека, который уходит на пенсию. Некоторые люди из UNSA приехали из Женевы».
«Бедный Кристиан. Ты ведь никогда не был любителем подобных вещей, не так ли?»
«Главная цель, по-видимому, — занять места за правильными столами и быть на виду, а не насладиться хорошей едой. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы они привели его сюда».
«Тюриенцы никогда не пойдут на такую ерунду, не так ли?» — сказала Милдред, возвращаясь к этой теме до конца салата. «Из всего, что я читала, у них просто нет понятия соперничества или унижения другого человека. Если вы убеждаете их, что они неправы в чем-то, они просто признают это. Почему мы не можем быть такими? И это так идиотски! Я имею в виду, как часто вы видели кого-то на коктейльной вечеринке, кто не отступает?… потому что он боится потерять лицо! Но он не может потерять лицо больше, чем делая то, что он делает, не так ли?… когда все в комнате думают, что он болван. Но время от времени вы видите того, кто может остановиться, посмотреть на вас и сказать: «Возможно, вы правы. Я никогда не думала об этом в таком ключе». В моих глазах кто-то вроде этого внезапно становится ростом в десять футов. Ты думаешь: «Боже мой, как чудесно!» Так почему же это так сложно? Но ведь все турийцы такие, не так ли? Неужели это действительно восходит к их древним предкам на Минерве, где не было наземных плотоядных и хищников? Я читал то, что ты обо всем этом написал. Это объясняет так много в их сегодняшней социальной структуре. Мне действительно нужно узнать больше».
Данчеккер решил, что его момент настал. Милдред, должно быть, увидела, как он раздулся в предвкушении, или уловила блеск в его глазах сквозь очки, потому что она остановилась как раз перед тем, как собиралась продолжить, и с любопытством посмотрела на него.
«Как бы вы хотели узнать все, что хотите знать, из первых рук, из лучшего источника, который вы только можете пожелать?» — спросил он ее. Милдред нахмурилась, не зная, что с этим делать. Данчеккер промокнул рот салфеткой и широко вскинул другую руку. «От самих психологов, биологов и социальных провидцев Тюриен! Всех их — любого, к кому вы захотите обратиться, со всеми их записями и теориями, планами и историей, доступными и доступными. Вы сами говорили, насколько они неформальны».
Милдред покачала головой, сбитая с толку и сбитая с толку. «Кристиан, я не совсем понимаю... О чем, собственно, ты говоришь?»
Данчеккер сиял, словно кто-то наконец-то разгласил тайну, которую он больше не мог сдерживать. «Мне удалось организовать для вас именно такую возможность: поехать туда лично, в Тюриен, и встретиться с некоторыми из самых выдающихся научных деятелей и общественных лидеров. Они будут более чем рады помочь вам со всем, что вам нужно знать. Шанс всей жизни писателя!»
Милдред недоверчиво уставилась на него. «Я? Поехать в Туриен?… Ты серьезно? Я… Я не думаю, что я знаю, что сказать».
Данчеккер смахнул воображаемую крошку с лацкана большим пальцем. «Это самое малое, что я мог сделать в качестве скромного вклада, учитывая знакомства, которые мне посчастливилось там завести», — сказал он ей. «Френуа Шоум, внутренний член их высшей политической организации, позаботится о вас лично и организует правильные представления».
«Боже мой, это…» Милдред поднесла руку ко рту и снова покачала головой. «Это настоящий шок, вы понимаете».
«Я уверен, что вы с этим справитесь блестяще».
Милдред сделала долгий, прерывистый вдох и отпила из стакана с водой. «Когда это должно произойти?»
«Судно Туриена под названием «Иштар» в настоящее время находится на орбите Земли в рамках миссии по техническому и культурному обмену в Восточной Азии. Оно вернется через семь дней. Я взял на себя смелость зарезервировать для вас место на нем».
«Семь дней! Честное слово…» Милдред слабо приложила руку к груди.
Данчеккер небрежно махнул рукой. «Я знаю, что турийцы услужливы, и стоит только попросить. Но это значит, что места на их кораблях, как правило, быстро заполняются. А «Иштар» — судно, судя по всему, небольшое. Я не хотел рисковать, чтобы вы разочаровались».
«Кристиан, это была твоя идея?» — в голосе Милдред послышались подозрительные нотки.
Данчеккер развел руками с выражением растерянной невинности мальчишки, утверждающего, что понятия не имеет, как лягушка попала в постель его сестры. «Я постоянно общаюсь с Френуа и случайно упомянул ваш проект и его исследовательские потребности. Предложение было полностью их». Легкое чувство дискомфорта мелькнуло на мгновение, когда он это сказал, но молния не ударила.
Наконец, Милдред осознала, что он говорил. Она откинулась на спинку стула и посмотрела на него с недоверием. «Ну… что мне сказать? Я знала, что пришла к нужному человеку».
«Значит ли это, что вы согласны?»
«При таком объявлении придется немного поторопиться с организацией… Но, конечно. Как вы сказали, это шанс всей жизни писателя».
«Великолепно. Здесь нужна бутылка вина, как думаешь?» Данчеккер повернул голову из стороны в сторону, ища официанта.
«Я думала, ты не пьешь», — сказала Милдред.
Данчеккер на мгновение поджал губы, затем пожал плечами. «В жизни бывают моменты, когда редкое исключение может быть разрешено», — ответил он.
Час спустя он все еще хихикал про себя, расплачиваясь с таксистом в Годдарде, по пути подбросив Милдред до ее отеля, чтобы начать готовиться к поездке.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Подруга Ханта по имени Рита, которая была вдовой, привлекательной, утонченной и, что примечательно, не замужем, управляла рестораном турецкой кухни, который он время от времени посещал в Силвер-Спринг. Пару месяцев назад она уговорила его сопровождать ее на свадьбу, на которую ее пригласил старый друг со времен колледжа. Все прошло очень приятно, и он, в свою очередь, записал ее в качестве своей спутницы на ужин по случаю выхода на пенсию Оуэна в Карнарвоне. Она появилась быстро, когда он забрал ее вскоре после шести часов, высокая и стройная, ее медово-светлые волосы были уложены высоко, и в белой накидке поверх сверкающего оранжевого платья с высоким воротом и без рукавов, в восточном стиле. «Сегодня мы Сьюзи Вонг, да?» — съязвил Хант, когда она взяла его под руку, чтобы пойти к аэромобилю, на котором он приехал, взятому в аренду.
«Он подходит к образу этого англичанина, похожего на Джеймса Бонда, в смокинге. А ты тоже носишь с собой пистолет?»
«Я знал, что забыл что-то». Хант проводил ее на пассажирское сиденье, закрыл дверь и подошел к водительскому месту.
«Будет ли там душно и ужасно технично со всеми этими учеными и людьми из UNSA?» — спросила Рита, когда он забирался внутрь.
Хант одобрил пункт назначения для бортового компьютера и запустил турбину, потратив неестественно много времени на ответ. Заявление, которое он должен был сделать, в любом случае скоро станет достоянием общественности, начал он говорить себе. Но с другой стороны, есть такая вещь, как профессиональный этикет. Он бы оказался в неловкой ситуации, если бы начал вдаваться в подробности сейчас, и Оуэн передумал. «О, я думаю, ты найдешь это достаточно интересным», — вот и все, что он сказал в конце концов.
Они были среди первых гостей на приеме, но зал быстро заполнился. Колдуэлл прибыл со своей женой Мейв, а также привел Митци, своего секретаря, и ее мужа. Данчеккер появился один, выглядя в черном галстуке так же уютно, как страус в балетном трико. Хант и Рита провели необходимый светский обход, обменявшись магазинами и небольшими разговорами, встретив двух гостей из Женевы и выразив свое почтение Оуэну. Рита держалась уверенно, легко и естественно вписываясь в обстановку, что согревало всех, с кем они говорили. Хант поймал себя на мысли, не в первый раз, не стоит ли ему серьезно задуматься о том, чтобы освоиться в более традиционной роли и найти себе постоянного спутника жизни. По всем критериям, которые должны были иметь значение, он не справился бы лучше, чем этот человек, цепляющийся за его руку и очаровывающий его коллег прямо сейчас — даже Данчеккера. И все же… Он не мог точно сказать, что именно было не так. Решить, что в жизни есть пустое место, и оглядеться вокруг в поисках того, кто его заполнит, казалось не выходом. Правильный человек сам создаст свое место. Или для человека с его беспокойным, одиноким характером, навязчиво меняющего свою жизнь, когда она грозила сомкнуться, став слишком надежной и предсказуемой, не могло быть «правильного» человека?
Они сидели за столом, за которым председательствовал Колдуэлл, за которым также сидели Дэнчеккер, Оуэн и двое европейцев. Разговор зашел о том, что Оуэн планирует делать со своим временем сейчас. Оуэн сказал, что собирается написать автобиографию, в которой расскажет о необычайных событиях, в которых участвовало UNSA во время его пребывания в должности. Колдуэлл согласился, что нужна история изнутри. Знал ли Оуэн, что у Дэнчеккера есть двоюродный брат, который пишет книги? Нет, Оуэн не знал. Колдуэлл посмотрел на Дэнчеккера. «На самом деле, разве она не приезжает сюда прямо сейчас, Крис?»
«Провожу исследование для книги о тюрьмах», — вставила Митци.
«Должно быть, ей очень повезло, что у нее есть такой авторитет в этом вопросе, как ее кузен», — прокомментировала Мейв.
Данчеккер выглядел польщенным, но с сожалением вздохнул. «Однако, похоже, что наше профессиональное объединение будет недолгим», — сообщил он за столом. «Кузина Милдред — женщина весьма находчивая. Она умудрилась воспользоваться гораздо более полным хранилищем материалов, чем все, что я мог бы ей предоставить: сам Тюриен, не меньше».
«Вы имеете в виду виртуальную связь с путешественниками?» — спросил Оуэн. Большая часть бизнеса Туриенцев среди миров осуществлялась путем передачи информации от пункта назначения к «путешественникам», а не наоборот. Данные датчиков, полученные от источника, передавались в их нейронные системы таким образом, что делали опыт неотличимым от реального пребывания в удаленном месте. Нейросоединители, подключающиеся к системе Туриенцев, были установлены в нескольких местах на Земле, включая Годдард.
Данчеккер покачал головой, набирая ложку супа. «Нет, она действительно уходит».
«Правда? В Туриен?» — воскликнула Рита. «Какой опыт!»
«Одно из их судов отплывет отсюда, чтобы вернуться, где-то через неделю, насколько я понимаю», — подтвердил Данчеккер. «У нее есть бронь на него».
«Это невероятно», — сказал Леонард, один из европейцев, окидывая взглядом стол в целом. «Нет ничего похожего на необходимость платить за проезд. Вы просто просите их. Если есть место, они вас отвезут».
«Значит, мы не будем часто видеть Милдред, профессор», — заключила Мейв.
«Боюсь, это трагично». Данчеккер торжественно кивнул. Хант заметил, как Колдуэлл пристально посмотрел на него секунду или две, словно собираясь продолжить разговор; но затем он поймал взгляд Ханта и повернулся, чтобы что-то сказать Саре, другой европейке.
Хант посмотрел на Оуэна, наклонив голову так, чтобы выделить его из общей болтовни. «Ты все еще рад, что я говорю об этом, Оуэн?» — спросил он. «Еще не поздно измениться, если ты передумал. Мы можем сделать новость официальным релизом завтра. Это твой выбор».
«Ну, да, я еще немного подумал об этом», — ответил Оуэн. На мгновение Хант подумал, что он передумал. Но Оуэн продолжил: «Я бы хотел сам сделать широкое заявление в своей благодарственной речи. Затем я передам слово вам, чтобы вы дополнили детали. Что вы думаете?»
«Даже лучше», — сказал Хант. «Это твое шоу. Пройди с размахом, а?»
«Что это?» — спросила Рита. Она понизила голос, подхватив их тенор. «Нас ждут какие-нибудь новости сегодня вечером?»
«Увидишь», — ответил Хант. «Я же говорил, что тебе будет интересно». Рита подняла брови и смиренно улыбнулась, давая понять, что может подождать.
Но Колдуэлл, который редко что-то упускал, махнул рукой, чтобы он продолжал. «Все в порядке, Вик», — сказал он. «Мы говорим всего о нескольких минутах. И это станет известно еще до того, как наступит вечер». Хант вопросительно посмотрел на Оуэна. Оуэн пожал плечами, показывая, что его это устраивает. Хант снова посмотрел на Риту.
«На днях я получил необычный телефонный звонок», — сказал он ей.
"Ой?"
«Вы много знаете о квантовой физике и альтернативных реальностях Мультивселенной?»
Рита укоризненно посмотрела на него. «Я думала, ты сказал, что это не будет технически».
«Поверьте мне. Это того стоит».
«Что-то есть во всех возможных вселенных... Мы живем лишь в крошечной части того, что происходит. Все, что может произойти, где-то происходит».
"Это довольно точно описывает ситуацию. И они содержат другие возможные версии нас самих. Согласно традиционной теории, за исключением помех на микроскопическом уровне, информация между ними не передается. Они не могут общаться. Мы думали... А потом, когда Брогилио и его последние прихлебатели вылетели с Евлена, их корабли каким-то образом были отброшены на версию ранней Минервы". Рита, конечно, знала об этом. В то время это уже несколько недель обсуждалось в новостях. Имарес Брогилио был лидером попытки еврейского переворота.
«Так что ты…» Рита замолчала, когда до нее дошло, что он имел в виду. Ее глаза расширились. Другие разговоры за столом стихли, когда остальные участники компании один за другим включились. Теперь Рита говорила за всех. «Ты же не хочешь сказать, что этот звонок был из какой-то другой… реальности, вселенной… откуда угодно?»
Хант кивнул, теперь он был предельно серьезен. «Именно так».
Рита попыталась это переварить, недоверчиво улыбнулась, покачала головой. «По телефону? Обычный звонок по телефону? Конечно, это безумие…» Но в то же время выражение ее лица говорило, что она не уверена, почему.
«Какой лучший способ общения?» — ответил Хант, оглядываясь, чтобы обратиться ко всей компании. «Мы думаем, что это пришло через релейное устройство, которое каким-то образом было спроецировано на околоземную орбиту — как спутники, которые подключаются к сети Thurien h-net».
Те, кто присутствовал, кто не знал об этом, уже вернули недоверчивые взгляды, почти как будто ожидая, что это будет шуткой. Леонард подождал немного, чтобы не показаться вызывающе скептичным, затем сказал: «Как вы можете быть уверены, что это было из другой реальности, доктор? Вы можете положительно исключить возможность того, что это была мистификация?»
Это было то, чего ожидал Хант. «О, конечно», — заверил он их. «Звонивший не мог меня обмануть. Я слишком хорошо его знаю». Он огляделся, чтобы подчеркнуть свою мысль. «Видите ли, это был я. Человек, с которым я говорил, был другой версией меня».
И в течение оставшейся части трапезы вся эта удивительная история выплыла наружу. Вывод о том, что звонок пришел из некоего альтернативного будущего, поднял вопрос о противоречиях в путешествиях во времени, которые, как призналась Сара, были ей неясны с тех пор, как случилась история с еврейцами. Возвращение в прошлое изменило его, утверждала она, и это не имело смысла.
«Не со старым представлением о единой реальности и одной временной линии», — согласился Хант. «Но возвращение к более ранней точке на другой временной линии позволяет избежать противоречий. Она может быть сколь угодно близкой к той, из которой вы пришли, но тем не менее не той же самой».
Оуэн пришел. «Ты не мог изменить свое собственное, точное прошлое, в котором никто из будущего не появлялся, чтобы что-то изменить. Это правда».
«Но ты меняешь и другого точно так же», — возразила Сара. Оуэн посмотрел на Ханта.
«Сама по себе Мультивселенная вечна», — сказал Хант. «В ней ничего по-настоящему не меняется».
«Так что же это за изменение, которое мы все видим? Откуда оно взялось?» — спросил Леонард.
«Теперь вы вступаете на территорию философов и теологов», — ответил Хант. «Я просто имею дело с тем, что говорит физика».
«Какая-то конструкция сознания», — предположил Колдуэлл. «Сознание каким-то образом прокладывает себе путь сквозь тотальность». Он пожал плечами. «Может быть, это и есть сознание».
Этот аспект заинтриговал Данчеккера. Его первой реакцией обычно было отвергнуть что-либо радикальное, но Хант уже несколько раз проходил это с ним. Казалось, Крис задумался. «Последствия глубоки», — сказал он Колдуэллу. «Возможно, одно из самых значительных достижений в истории науки на сегодняшний день. Объединение физической и биологической науки на квантовом уровне. Обобщение понятия «сознание» для обозначения любой формы самопроизвольной модификации поведения дает нам совершенно новый способ взглянуть на живые системы».
«Ты говоришь так, будто хочешь больше в этом участвовать, Крис», — прокомментировал Колдуэлл. В его стальных серых глазах был странный блеск.
«Ну, конечно», — согласился Данчеккер. «Кто бы на моем месте не сделал этого? Я имею в виду...» Раздался стук молотка ведущего с трибуны над главным столом.
Стук десертных приборов к этому времени уже затих, и официанты подавали кофе, портвейны и ликеры. Ведущий огляделся, пока последние отголоски разговоров затихали. «Спасибо всем, дамы и господа. Теперь, когда все напились, довольны и накормлены, мне приятно привести нас к главному делу вечера…»
Затем последовало наращивание, в котором описывалась карьера и достижения Оуэна. Несколько ораторов рассказали свои личные истории, а Хант вышел последним, чтобы произнести основную речь. Все прошло хорошо. Ведущий вызвал Оуэна из зала, чтобы ответить, и в конце зал встал, чтобы устроить ему овацию. Но затем Оуэн остался на трибуне. Озадаченные взгляды блуждали по залу. Даже ведущий, казалось, был выведен из равновесия.
«А теперь мне есть что вам всем рассказать», — сказал Оуэн. «То, что сделает сегодняшний вечер поистине памятным событием в нашей жизни. Несколько дней назад, всего в нескольких милях от того места, где мы сейчас сидим, произошло событие, которое, как я считаю, может стать сигналом к одному из самых поразительных событий за всю историю нашего вида, с неисчислимыми последствиями для будущего. Уместно, что я должен сказать это в качестве своего последнего официального долга от имени UNSA. Поскольку эпоха открытий, которую я представлял, закончилась. Новая вот-вот начнется…»
К тому времени, как Хант снова поднялся, чтобы закончить рассказ, гром вечера действительно был использован там, где ему и положено. Все опасения украсть шоу Оуэна были забыты. Комната была почти ошеломлена тишиной и неподвижностью, за исключением одной или двух фигур, незаметно направляющихся к выходу, которые, как догадался Хант, были представителями СМИ, спешащими отправить свои истории. Последовало несколько вопросов, в основном повторяющих те, что уже слышались за столом Колдуэлла, но их было не так много — несомненно, потому что большинству слушателей понадобится время, чтобы полностью осознать услышанное. Хант посчитал, что это как раз к лучшему. Это был праздничный ужин, а не техническая конференция.
Но, похоже, он достиг своей цели. Оуэн выразил удовлетворение тем, что событие было увековечено. Люди оставались за своими столами и общались в интенсивных, оживленных группах, вместо того чтобы расходиться и уходить, как это было бы типично. «За этим будет трудно уследить», — сказала Рита, когда Хант вернулся и сел, обменявшись контактными данными с несколькими людьми, которые хотели узнать больше о том, кто остановил его по дороге.
Колдуэлл подождал, пока Дэнчеккер обратит на него внимание, и пристально посмотрел на него, пока тот отхлебывал из своего стакана. «И теперь, когда все официально, у меня есть еще новости — для тебя, Крис», — сказал он.
«Я?» Данчеккер вопросительно нахмурился. «Какие новости?»
«Я говорил с Калазаром об идеях Вика по матричному размножению». Калазар возглавлял планетарную администрацию на Туриене. «Он согласен, что их ученые и наши ученые должны объединиться в этом вопросе. И до выступлений вы только начали рассказывать нам о том, как бионаука и физика связаны друг с другом. Поэтому мы договорились, что вы с Виком перейдете на Туриен с небольшой командой и будете работать с ними».
«Вик и я? В Туриен?… Когда?»
«Через неделю — корабль, о котором вы упомянули. Он называется «Иштар». Некоторые турийцы, посетившие места в Азии, вернутся на нем домой».
Мейв выглядела обрадовалась. «Как же это замечательно, профессор!» — воскликнула она. «Тот же корабль, на котором полетит твоя кузина. Так что тебе все-таки не придется терять с ней связь».
«Я тоже так думал», — сказал Колдуэлл. «Я не сомневаюсь, что она может позаботиться о себе, но к инопланетной культуре на другой звезде нужно много времени, чтобы приспособиться. Я сам это испытал. Даже если она и приняла собственные меры независимо, мы все равно остаемся официальным космическим агентством Земли, и я чувствую, что у нас есть ответственность. Поэтому я хотел бы, чтобы ты присматривал за ней от имени UNSA, Крис, если хочешь». Данчеккер, казалось, замер. Он сидел, держа виноградину, которую он взял с блюда на столе, на полпути ко рту. Колдуэлл нахмурился. «Хорошо, Крис?»
«Я был бы рад, конечно», — наконец выдавил Данчеккер ровным голосом.
Уголки рта Данчеккера механически поднялись, обнажая зубы, но остальная часть его лица оставалась неподвижной. Только тогда Хант увидел выражение ужаса в глазах за очками в золотой оправе. Затем части того, что должно было произойти, внезапно встали на свои места. Хант схватил салфетку со стола и прижал ее ко рту с хлюпающим звуком, который он замаскировал под кашель. Рита, стоявшая сбоку, увидела выражение, которое он изо всех сил пытался скрыть.
«Что такое?» — прошипела она ему на ухо. «Что смешного?»
«Я расскажу тебе позже», — пробормотал Хант, смахивая слезу.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Одной из особенностей работы на Грегга Колдуэлла, которая подходила Ханту, было то, что Колдуэлл мог функционировать в рамках большой бюрократии, не приобретая ее склада ума. За свою карьеру в качестве ученого-ядерщика в Англии до прихода в UNSA Хант обнаружил, что небольшие группы способных и преданных своему делу людей были более эффективны, чем армии, собранные для крупных, инициированных менеджерами исследовательских проектов, где слишком много энергии, как правило, бесплодно рассеивалось на общение все больше и больше о все меньшем и меньшем. Колдуэлл выразил это кратко, сказав: «Если кораблю требуется пять дней, чтобы пересечь Атлантику, это не значит, что пять кораблей сделают это за один день». Данчеккер неизбежно пришел к той же философии, поскольку количество людей, которых он обычно мог выносить, в любом случае ограничивало эффективные горизонты его личного рабочего пространства.
Команда, спешно организованная в течение следующей недели, включала всего четыре человека в дополнение к двум старшим ученым, Хант был номинально назначен руководителем, поскольку предметом была физика Мультивселенной, а физика была — буквально — его отделом. Его сопровождал Дункан Уотт, его давний помощник со времен Navcomms, который также переехал в Годдард, в то время как Данчеккер аналогичным образом должен был взять Сэнди Холмс, одного из немногих людей, освоивших его систему хранения файлов, и который мог расшифровать его записи. Дункан и Сэнди также сопровождали Ханта и Данчеккера в Евлен для расследования массовых психозов, которые привели к открытию Энтовселенной. Йозефа Зоннебрандта завербовали без особых уговоров. А он, в свою очередь, настоял на включении китайского теоретика, с которым он работал, мадам Сьен Чиен, которая создала лабораторию в Синьцзяне, которая уже копировала некоторые аспекты более ранней физики Ганима, включая искусственную деформацию пространства-времени. Прямой, как всегда, Колдуэлл связался с ней лично, и она фактически согласилась до конца его разговора. Остальное было довольно просто. Хотя Китай все еще сохранял некоторые остатки авторитаризма прошлых времен, никто там не собирался спорить с приглашением отправить одного из своих ведущих ученых в Туриен. Фактически, мадам Сьен была в списке, который партия Туриен, в настоящее время находящаяся в Восточной Азии, организовала для посещения, и она должна была вернуться с ними прямо на орбитальную Иштар, чтобы встретиться с остальной частью терранской группы там. Администрации UNSA нужно было название для проекта. Поскольку целью было исследование связи TRAns Multiverse, Хант остановился на «Tramline».
Зоннебрандт присоединился к остальной группе в Годдарде за день до запланированного вылета Иштара для обзора и инструктажа. Они вылетели рано утром следующего дня, чтобы отправиться на орбиту с пускового терминала UNSA в Вирджинии. По воле судьбы рейс оказался тем же, который туристическое агентство забронировало для Милдред, которая также летела из округа Колумбия. «Какой замечательный сюрприз, Кристиан!» — заявила она, когда поднялась на борт, увешанная сумками и кошельками, и обнаружила их там. «Ты что-то мне утаивал. Ты все это спланировал заранее!»
«Что я могу вам сказать?» — ответил Данчеккер. Это был такой же хороший способ сказать что-то, не говоря ничего.
Межзвездная транспортировка туриен работала на той же основе, что и их коммуникации, которая включала вращение искусственно созданных заряженных черных дыр до скоростей, которые вытягивали их в тороиды. Сингулярность деформировалась, чтобы стать отверстием через центр, к которому можно было приблизиться аксиально без катастрофических приливных эффектов и которое давало доступ к гиперреальности, известной как h-пространство, которое соединяло вселенную (или, более строго сейчас, «нашу» вселенную из бесчисленных вселенных, составляющих Мультивселенную) путями, которые обходили ограничения обычного пространства-времени. Разница, однако, заключалась в том, что в то время как связь могла осуществляться через микроскопические порты, расположенные удобно близко к Земле на спутниках или, за счет тяжелой структурной инженерии, на поверхности, транспортировка требовала портов, достаточно больших, чтобы вместить то, что транспортировалось. Проектирование таких портов там и тогда, где и когда они были нужны, было одной из задач, которые VISAR выполнял в рамках своей функции генерального менеджера инфраструктуры, на которой покоилась цивилизация туриен. Энергия для создания тороидов также направлялась через h-пространство, производясь за счет потребления материи из ядер выгоревших звезд в колоссальных генерирующих системах, построенных в старых частях местной галактики. Проецирование транспортных портов в планетные системы вызвало бы гравитационные возмущения, достаточные для создания хаоса в часах и календарях. Поэтому стандартной практикой было проецировать их достаточно далеко наружу, чтобы такие эффекты были пренебрежимо малы. Следовательно, для того, чтобы добраться до них, требовались суда. Межзвездные корабли Туриена использовали обычные гравитационные двигатели — по сути, принцип, на котором был построен Шапиерон — для перемещения к порту входа и от порта выхода к конечному пункту назначения. Это означало, что типичное путешествие из точки в точку между звездными системами занимало бы порядка нескольких дней.
Корабль Туриена, который доставил Ханта и предыдущую группу на Джевлен, был огромным — больше по своей природе миниатюрный искусственный мир, который Туриены использовали для длительного пребывания в отдаленных частях Галактики, и в котором некоторые предпочитали жить постоянно. Иштар, напротив, больше соответствовал тому, что большинство землян считали бы размерами «корабля». Он становился больше на переднем дисплее внутри кабины, когда шаттл из Вирджинии приближался: яркий желто-золотистый по цвету, гладкий и обтекаемый, расширяющийся в две скрещенные, изогнутые дельтовидные формы в хвосте, спроектированный, как и большинство кораблей Туриена, для спуска через планетарные атмосферы без волокиты промежуточных перелетов на орбите. На Земле, однако, несколько запланированных наземных баз с объектами для их обслуживания все еще находились в стадии строительства. Тем временем не было необходимости в таких неуклюжих мерах, как оснащение судов Туриена и Терры совместимым стыковочным оборудованием. Ishtar просто спроецировал силовую оболочку со стороны стыковочного порта, чтобы замкнуть зону между собой и шаттлом, и наполнил ее воздухом. Пассажиры перемещались через промежуточное пространство, открытое пустоте и звездам, аналогичным образом, на невидимом конвейере — несколько нервирующем для новичков, но быстром и легком. С более крупными кораблями Thurien все было еще проще: они содержали внутренние стыковочные отсеки, которые открывались, чтобы принять весь поверхностный шаттл, способный вместить дюжину или больше за раз.
Небольшой комитет по приему туринцев ждал, чтобы поприветствовать прибывших внутри порта входа. Первой формальностью было выдать каждому землянину диск телесного цвета размером с десятицентовую монету, который крепился за ухом и подключался к нервной системе, чтобы обеспечить аудиовизуальную связь с VISAR, который затем мог выступать в качестве переводчика. Устройства были известны как «avcos» — аудиовизуальный соединитель — и могли использоваться на Земле, где существовало оборудование, способное связываться с орбитальными ретрансляторами туринцев h-space. Это было верно в Годдарде, и у Ханта все еще было одно из устройств в ящике стола с его последней поездки. Но по небольшой причине, кроме привычки, он предпочитал придерживаться обычного старомодного seefone, когда был дома. Несколько человек там носили свои диски туринцев avco нарочито как символ статуса, устраивая шоу, снимая, прикрепляя и делая вид, что чистят их.
«С возвращением, Вик», — произнес знакомый голос VISAR, казалось бы, в его ухе, но на самом деле активировавшийся внутри его головы. «Я вижу, что ты снова становишься беспокойным». Диск также проецировал изображения в поле зрения, когда это требовалось. Это не был полный тотально-нейронный опыт Туриена, но он обеспечивал универсальную голосовую связь в любом месте, с дополнительными визуальными эффектами, которые могли генерироваться из оптических нейронов отправителей, эффективно использующих свои глаза как телевизионные камеры. Как только это приживется, это будет концом для телефонного бизнеса Террана, предположил Хант.
«Привет, VISAR. Да, мы снова на твоей территории». Хант повернулся к ожидающим туриенцам. «И кто тут у нас?»
Депутацию возглавлял первый офицер «Иштара» Брессин Нилек, который пришел выразить признательность от имени командира корабля. Казалось, Калазар лично отправил записку, чтобы убедиться, что о группе Ханта хорошо позаботятся. Мадам Ксиен Чиен была на борту и присоединится к ним после того, как они обустроятся. Как это было обычной практикой туриен для судов, отправляемых на Землю, часть корабля была адаптирована под вкусы и пропорции терранцев — средний рост ганимийца составлял около восьми футов. Отведя их туда, туриенцы позже зашли в гостиную.
«Кто это мне звонит?» — спросила Милдред, оглядываясь по сторонам после экспериментов с диском. «Вы водитель?»
«В каком-то смысле, я полагаю, можно так сказать», — ответила ВИСАР, подключаясь к общению, поскольку она задала общий вопрос.
«Можете рассказать мне о Линкс? С ней все в порядке? Она пришла в своем чемодане с багажом».
«Кто такой Линкс?» — мысленно спросил Хант.
«Ее кошка», — ответил ВИСАР. Затем, более публичным голосом: «Лучше не бывает. Стюард проводит ее в вашу каюту».
«А, великолепно. Я не могла оставить ее в Вашингтоне. Я знаю, что там никто не стал бы ее правильно кормить. Она очень нервная и чувствительна к диете, вы знаете».
«Боже, помоги нам всем», — услышал Хант пробормотание Данчеккера, отворачиваясь.
Как и в своих родных городах, турийцы также использовали свою гравитационную технологию для формирования среды внутри своих космических кораблей. Поскольку «верх» и «низ» могли быть определены локально и постепенно варьироваться от места к месту, интерьеры не соответствовали теме слоев коробок, отраженной практически во всех терранских проектах, независимо от попыток ее замаскировать. Все сливалось в путанице коридоров, шахт и пересекающихся пространств, поверхностей, которые служили полом в одном месте, изгибаясь, чтобы стать стенами в другом месте, без ощущения вращения, когда человек переходил из одного места в другое. Через все это турийцы беззаботно перемещались туда-сюда потоками силы, похожими на те, что перенесли новоприбывших с шаттла, пересекая корабль во всех направлениях, словно невидимые лифты. Но когда они добрались до терранской части корабля, все внезапно стало прямолинейным, вертикальность вновь заявила о себе, и вокруг коридоров, ведущих мимо рядов дверей, появились узнаваемые стены и полы. Потому что именно к этому привыкли терране и именно так им нравилось.
Чемоданы Ханта уже прибыли в его каюту, когда сопровождающие из Туриена доставили его к двери. Конечно, VISAR мог бы направить их, но личный контакт был приятным — вероятно, частью ответа экипажа на подсказку Калазара. Интерьер был удобным и демонстрировал обычную для Туриена способность все продумывать, увидел Хант, когда поставил на место офисный чемодан, который он принес с собой, и повесил куртку в шкаф. Кофейник и ингредиенты стояли на боковом столике, а халат и тапочки были разложены в ванной. Он вернулся в главную комнату каюты и проверил выбор напитков и закусок в холодильном отделении возле кофеварки и шкафа наверху. «Ага, попался, VISAR», — пробормотал он. «Ты скользишь. Никакого Гиннесса».
«В баре в зоне отдыха», — ответил компьютер. Хант вздохнул и вышел из каюты, чтобы найти зону отдыха, где он договорился встретиться с Йозефом Зоннебрандтом.
Зоннебрандт уже был там, сидя в кресле за угловым столиком с восточной женщиной, которую Хант узнал по фотографиям, сопровождавшим различные ее сочинения, которые он читал как Ксиен Чиен. Данчеккер и Милдред были неподалеку с двумя турийцами, которые, казалось, были в центре внимания Милдред. Несколько других терранцев, которых Хант не встречал, также были разбросаны по комнате, многие из них снова были азиатами. По-видимому, группа возвращалась с Иштар, чтобы ответить на визит турийцев. Бар был надлежащим образом укомплектован восточными сортами пива, винами, другими напитками и едой, заметил Хант.
Немец встал, когда Хант присоединился к ним — жест, который нечасто увидишь в эти дни. Он был среднего роста и телосложения, с несколько заросшей гривой темных вьющихся волос, одетый в небрежную рубашку цвета хаки с нагрудными карманами и эполетами, а поверх нее — коричневый кожаный жилет в стиле вестерн. «Доктор Хант. Наконец-то мы встретились лицом к лицу», — поприветствовал он. «Так это звездолет Туриен. Вы, конечно, уже были на них. По крайней мере, в этой его части мы останемся в здравом уме, да? Там — это как будто тебя проносят сквозь рисунок Эшера».
Мадам Ксиен было, возможно, около пятидесяти, насколько мог судить Хант, с учетом тенденции, которую он заметил у восточных жителей, выглядеть моложе, чем должны были бы выглядеть западные жители. Ее волосы были завязаны высоко, закреплены драгоценной серебряной заколкой, и она была одета в простое сиреневое платье с темно-синей накидкой на плечи. Она была сдержанной, окидывая Ханта долгим, пронзительным взглядом темных, бездонных глаз, которые, казалось, читали все, что могла передать внешняя внешность; но ее лицо смягчилось в достаточно легкой улыбке, когда он представился. Первое впечатление Ханта было о человеке, который полностью контролирует ситуацию, который видит мир именно таким, какой он есть, без претензий или заблуждений, и в свою очередь открывает ему столько себя и своих мыслей, сколько она сама захочет.
Четырехфутовый робот-официант, парящий в нескольких дюймах над полом на какой-то подушке типа Thurien g, подошел к столу, чтобы спросить Ханта, что он может для него сделать. Он остановился на чайнике зеленого китайского чая и индонезийском блюде, которое звучало как острый сэндвич с мясом и овощами в лаваше. «У вас есть имя, которое нам следует использовать?» — спросил он у официанта.
«Нет, сэр. Такого никогда не было в обычае». Странно, но что бы ни направляло его, оно воспроизвело идеальную интонацию Дживса.
«Тогда с этого момента вы…» Хант на мгновение задумчиво оглядел его серебристые металлические изгибы, поднос и придатки-манипуляторы. «Верцингеторикс… Нет, подождите, сэр Верцингеторикс. Его вполне можно назвать сэром Вером. Что вы думаете?»
«Как пожелаете, сэр».
Чиен восторженно усмехнулся. «Блестяще», — признал Зоннебрандт, поднимая бокал в сторону Ханта. Казалось, в нем было светлое пиво.
«Это одно из твоих побочных занятий, ВИЗАР?» — спросил Хант, когда робот скользнул прочь.
«Полагаю, можно сказать, дальний родственник», — ответил VISAR в голове. «В основном локально автономный, но когда его что-то поражает, он связывается со мной».
После некоторого начального общения разговор перешел к делу. Первое, что хотели услышать Зоннебрандт и Чиен, был рассказ Ханта о встрече со своим альтер эго его собственными словами. Это был один из немногих случаев, когда Хант сожалел, что не воспользовался возможностью вести журнал телефонных разговоров, как это делали многие люди. Возможно, это было как-то связано с его английским воспитанием, но ему всегда казалось, что это попахивает фобией судебных исков, паранойей безопасности и другими практиками невротического общества, которые теперь уходят в прошлое. Ходили упорные слухи, что коммуникационные компании все еще хранят копии всего, что проходит по их каналам, но запросы из высших эшелонов UNSA, подчеркивающие важность вопроса, вызывали только извиняющиеся опровержения и заверения в том, что это заявление было городской легендой из далекого прошлого, которая просто не умрет. Он перебрал то, что было сказано во время обмена, и все анализы, которые были повторены с тех пор, и привел свои доводы в пользу того, что устройство было беспилотным ретранслятором, выведенным на орбиту. Его чай и закуска прибыли, пока он говорил.
«Аналогия с морем Дирака интересна», — сказал Чиен, когда Хант закончил. Он повторил в своих сообщениях Зоннебрандту то, что он высказал Колдуэллу, а Зоннебрандт передал это Чиену. «Распространение в манере матрицы обработки Евленезе вполне могло бы объяснить рождение и уничтожение пар». Та же мысль пришла в голову Ханту и Зоннебрандту.
«Что мы знаем о реальной механике распространения?» — спросил Чиен. «Можем ли мы что-нибудь сказать о том, какая физика задействована? Что на самом деле переключает «состояния»?»
«У меня есть подозрение, что это результат продольной моды того, что мы наблюдаем как электромагнитное излучение», — сказал Зоннебрандт. «Я игрался с возможными последствиями. Я думаю, это может быть оно». Хант и Чиен знали, что стандартные формы уравнений Максвелла давали только поперечную вибрацию. Они описывали электрические и магнитные поля, изменяющиеся в направлении, перпендикулярном направлению движения волны, как волны, распространяющиеся по трясущейся веревке, или пробка, подпрыгивающая вверх и вниз, когда мимо проходит водная волна. Не было ничего, сравнимого с волнами переменного сжатия и разрежения в направлении распространения, как это происходит, например, со звуком.
«Значит ли это, что мы говорим о сопоставимой скорости?» — спросил Хант.
Зоннебрандт покачал головой. "Не обязательно. Константа скорости c выводится из дифференциальных уравнений, которые применяются к тому виду изменяющейся вселенной, который мы воспринимаем. Продольное распространение будет включать совершенно другой набор величин. Та же самая базовая матрица, но совершенно другая физика — в том смысле, что вода может переносить как звуковые волны, так и поверхностные волны. Но это совершенно разные явления". Хант кивнул. Речь шла о том, что он сказал Колдуэллу.
«А как насчет этих «сходств», о которых упомянула другая версия тебя?» — спросил Чиен. «Они звучали важными. Удалось ли тебе что-то еще извлечь из того, что он имел в виду?»
«Не совсем», — признался Хант. «Сначала я подумал, что это отсылка к этой линии мышления, о которой мы говорим, о распространении матрицы здесь, сходящейся с подходом h-пространства, с которым экспериментировали Тьюриенны, но это кажется слишком расплывчатым. Мы уже довольно хорошо это знаем. Как вы только что сказали, это звучит как что-то более важное».
«Я думал, что это может относиться к какой-то математической конвергенции, но не нашел ничего, к чему это можно было бы применить», — сказал Зоннебрандт.
«VISAR тоже проверил уравнения, которые прислал Йозеф», — сказал Хант им обоим. «Он тоже ничего не смог придумать». Зоннебрандт пожал плечами, как будто говоря, что он ничего не может добавить к этому.
«Тогда будем надеяться, что, когда мы объединимся с туринцами, появится больше информации», — заключил Чиен.
Хант доел свой перекус и вытер рот салфеткой. «Расскажи мне больше об этом проекте, который ты затеял с ними в пустыне в Синьцзяне», — сказал он Чиену. Он знал, что целью было установить экспериментальный отвод в энергосистему h-space Thurien с целью дальнейшего расширения ее доступности на Земле. В некоторых кругах высказывались опасения относительно экономических последствий.
«Возможно, самым простым решением было бы, если бы вы приехали к нам в гости и увидели все сами, когда мы вернемся», — предложил Чиен.
«Я бы хотел», — сказал Хант. На самом деле, он думал о том, чтобы попытаться устроить именно это. «Каковы перспективы того, что это станет общедоступным в обозримом будущем?» — спросил он. «Серьезно. Я слышал много тревожных разговоров об этом».
Чиен слабо улыбнулся, как-то отстраненно, но это выглядело очень мудро и по-мирски. «Беспокойные разговоры в Америке?»
«Ну да, конечно…»
«Это произойдет, доктор Хант. Вы не можете повернуть время вспять. Скоро мы погрузимся в экономику всеобщего изобилия. Это будет концом капитализма, который функционирует на основе манипулируемого дефицита. Но в конечном итоге это было неизбежно, даже без тюринцев. Миру просто придется учиться и привыкать к новым способам мышления немного раньше, чем он бы это сделал».
Хант допил остатки чая, пока думал об этом. Это был не первый раз, когда он слышал подобные высказывания, но он не был уверен, что сейчас подходящее время, чтобы обсуждать это с тем, кого он едва знал. Он решил пока не вмешиваться. «Тебе стоит поговорить с кузеном Криса Дэнчеккера», — сказал он, указывая на стол, за которым сидела Милдред. «Из того, что он мне рассказал, похоже, у вас там будет много общего».
Чиен выпрямилась на своем месте. «Да, я должна это сделать. Я еще не встречалась с ними». Она понизила голос до шепота. «Я быстро прочитала одну из ее книг с тех пор, как узнала, что она едет с нами. Ту, о том, как промыты мозги и обусловлены политической идеологией профессионалы в корпорациях. Очень интересно и познавательно. Вы ее читали?»
Хант покачал головой. «Боюсь, что нет. Приходите. Я вас познакомлю».
«Вы меня извините?» — обратился Чиен к Зоннебрандту.
«Я сейчас вернусь», — сказал ему Хант.
«Конечно. Мы поговорим позже». Зоннебрандт снова поднялся, когда Чиен встал, чтобы пойти с Хантом. Хант задался вопросом, будет ли это навсегда. Когда они отошли, Зоннебрандт поманил Верцингеторикса и заказал еще пива.
«И один для меня», — крикнул в ответ Хант.
Хант представил Чиен и сказал Милдред, что она ее поклонница. Милдред выглядела обрадованной и польщенной. Данчеккер и двое Тьюриен ответили соответствующими любезностями.
«Дункан и Сэнди отправились исследовать корабль как раз перед вашим прибытием», — сказал Данчеккер Ханту. Дункан и Сэнди дружно встречались с тех пор, как вернулись из экспедиции в Евлен. «Это казалось отличной идеей. Мы как раз собирались сделать то же самое. Не хотели бы вы присоединиться к нам?»
«Только представьте себе, инопланетный звездолет!» — восторженно воскликнула Милдред.
«Конечно. Как я мог отказаться?» — согласился Чиен. Хант отказался, сказав, что он покинул Зоннебрандт всего на мгновение; в любом случае, он уже достаточно насмотрелся на инопланетные корабли. Обменявшись несколькими прощальными словами и проводив их в путь, он вернулся к другому столу.
«Значит, ты так и не женился, кажется, ты мне как-то говорил?» — спросил Зоннебрандт, откинувшись назад и оглядывая комнату.
«Никогда не делал».
«Так и не нашел подходящую женщину, да?»
«О, да, довольно близко, один или два раза. Проблема была в том, что они все еще искали нужного человека. А как насчет тебя?»
«О, я когда-то была такой, несколько лет назад, но ничего не вышло. Они могут быть такими требовательными существами. Я думала, что жениться на них будет достаточно. Я не знала, что с ними еще и жить надо».
Они говорили о жизни в научных подразделениях UNSA в сравнении с немецкой академией. Зоннебрандт некоторое время работал с крупным европейским ядерным предприятием недалеко от Женевы. Фактически, он встречался с несколькими ганимцами из Шапьерона, когда они жили в Швейцарии во время своего пребывания на Земле. Хотя Хант был там в то время, их пути, очевидно, не пересекались.
Работа Зоннебрандта там была посвящена экспериментам по интерференции Мультивселенной и телепортации квантово-запутанных систем. Сначала многим казалось, что это должно быть ключом к объяснению того, как корабли Йевлена были отброшены обратно в древнюю Минерву, а совсем недавно, после шумихи в СМИ по поводу откровения на пенсионном ужине Оуэна в UNSA, проекции ретранслятора в эту вселенную из любой другой, из которой он пришел. Но Хант и Зоннебрандт согласились, что квантовая телепортация того типа, который был знаком в лабораториях Терры и который турийцы регулярно использовали различными способами, не была ответом. Проблема, по сути, заключалась в принципиальной невозможности синхронизировать заранее любой приемный аппарат на другом конце, что и позволяло достигать таких эффектов. Транспортировка в другую вселенную потребовала бы чего-то «самодостаточного», что можно было бы «спроецировать» — например, отправить сообщение в бутылке, а не передать на настроенное радио, которое уже было там. Но как заставить бутылку отправиться туда, куда вы хотели, а затем знать достаточно, чтобы иметь возможность объявить о себе, когда она там? Очевидно, было указано много бортовых возможностей. Но их коллеги по крайней мере в одном месте сумели это сделать.
«Мы внезапно начнем добиваться прогресса, когда VISAR начнет полноценно работать», — сказал Хант.
«Ты так думаешь?»
«Если бы мне пришлось, я бы так и предположил».
«Что вы имеете в виду, говоря «правильно»?» — спросил Зоннебрандт.
«Новые идеи и интуиция, похоже, все еще являются биологической специальностью», — ответил Хант. «Мы не знаем, как мы это делаем, поэтому довольно сложно определить суть этого для машины, как бы сильно она ни была завернута в ассоциативные сети и алгоритмы обучения. Индукция нелегко дается даже системе Тьюриен. Но как только вы даете ей идею, она работает с ней и в считанные минуты сообщает вам, что следует из ваших предположений, а что нет. VISAR проделал поразительную работу по аутентичности, подделывая Псевдовойну, которая напугала евленцев Брогилио. Но это мы изначально предложили это».
«Кто? Ты имеешь в виду тебя и Криса Дэнчеккера?»
«О, в то время было еще много людей. Но все терране, да. Турианцы признались, что им такое никогда бы не пришло в голову. Хитроумные мысли и обман — это не их конек».
Зоннебрандт коснулся пальцем диска AVCO за ухом. «Просто из любопытства, VISAR прослушивает этот разговор?»
Хант покачал головой. «Оно не подслушивает. Турийцы очень щепетильны в таких вещах».
«Как узнать, когда он в сети, а когда нет?»
«Вы учитесь подавать сигналы. Это навык, который вы приобретаете».
Зоннебрандт слегка потер кончиком пальца устройство, обводя его контур. «Это не тот полный сенсорный тюриен, о котором говорят люди, верно?» — проверил он. «Это просто аудиовизуальный подмножество. Вот что означает avco».
«Вы никогда не пробовали полную систему Thurien?» — удивился Хант. По какой-то причине он представлял, что все крупные научные учреждения, такие как Институт Макса Планка, имеют где-то спрятанный нейросоединитель Thurien или два. Но Зоннебрандт покачал головой. Хант щелкнул мысленным переключателем, чтобы включить VISAR. «Я полагаю, у вас установлены соединители в разных местах по всему месту?» — проверил он.
«Конечно. Это корабль Туриена. В комплекте все необходимое».
«Йозеф никогда им не пользовался. Как думаете, мы могли бы устроить ему ознакомительную поездку?»
«Нет проблем», — ответил VISAR. «Допивайте свое пиво, и я провожу вас к ближайшему, которое сейчас доступно».
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Инженерное дело Туриена не было навязчивым или показным. VISAR направил Ханта и Зоннебрандта по одному из коридоров из терранской гостиной корабля в пространство, разделенное на ряд разделенных отсеков. Они вошли в один из них и обнаружили нечто похожее на довольно стандартное мягкое кресло-реклайнер с панелями из разноцветной кристаллической мозаики, расположенными позади и рядом с подголовником, что смутно напоминало звуковые экраны в акустической комнате. Массив видео- и других датчиков покрывал область сверху на стенах и в других направлениях, чтобы захватить объект со всех сторон для создания точного виртуального суррогата. В остальном, за исключением удобной полки с одной стороны, вешалки для одежды и зеркала, отсек был пуст. Узор из интригующих художественных дизайнов скрашивал монотонность стен. «Вот и все. Садитесь», — сказал Хант, жестикулируя.
Зоннебрандт огляделся, очевидно, слегка удивленный. «Что, никаких мерцающих огней и лесов проводов? Ты же не засовываешь голову в шлем или что-то в этом роде?»
«Все это ушло вместе с паровым радио. Это проще, чем подстричься».
«Паровое радио?»
«О, английское выражение. Вот. Запрыгивайте на борт экспресса VISAR».
Зоннебрандт повернулся и сел, выглядя слегка смущенным. «Это связано с общей нервной системой, да?» — сказал он. «Что именно мне делать?»
«Она активируется, когда вы расслабляетесь и снова входите в нее. VISAR проведет вас через нее. Ваши сенсорные сигналы подавляются и заменяются тем, что система направляет прямо в ваш мозг. Аналогичным образом, она отслеживает ваши двигательные и другие реакции и создает полную среду, полную суррогатного «я», в которой, как вы думаете, вы на самом деле находитесь. Поэтому вместо того, чтобы отправлять ваше тело в Китай, чтобы испытать, что там происходит, она доставляет вам информацию. Гораздо быстрее и гибче. Прыгайте из Туриена в Евлен и еще дюжину их звездных систем за час и будьте дома к обеду».
«Она не будет знать, что происходит в Китае», — отметил Зоннебрандт.
«Я выбрал плохой пример», — признал Хант. «Миры Туриена полностью опутаны проводами. Они могут отправлять данные, чтобы воспроизвести то, что происходит где угодно. Так что вы попадаете в аутентичный фон — такой, какой он есть на самом деле».
«Кажется, для этого пришлось приложить немало усилий».
«Психология туриенцев другая. У них есть эта заморочка, связанная с необходимостью делать все абсолютно правильно. Если что-то подобное когда-нибудь станет стандартом на Земле, вы правы — мы никогда не будем так утруждаться. Мы, вероятно, обойдемся множеством экстраполяций и симуляций. VISAR тоже делает это в какой-то степени, например, когда вы хотите почувствовать себя в каком-то необитаемом или негостеприимном месте. Но когда они могут, у туриенцев есть эта загвоздка в том, чтобы делать все так, как оно есть... В любом случае, расслабьтесь и наслаждайтесь, как они говорят. Я подключусь по соседству. Увидимся в пси-пространстве».
Оставив Зоннебрандта в уединении, Хант вошел в соседнюю кабинку, сел и откинулся назад. Это давно стало привычной рутиной. Его охватило теплое чувство полной легкости. Он почувствовал, как система настраивается на его нейронные процессы. И через несколько мгновений она перешла в режим пассивного приема, ожидая его указаний. С Зоннебрандтом в первый раз все заняло бы немного больше времени. Системе нужно было провести ряд тестов сенсорной калибровки, чтобы зафиксировать зрительные и слуховые диапазоны пользователя, тепловую и тактильную чувствительность и т. д., чтобы создать входные данные, которые казались нормальными. Однако после этого профиль сохранялся и мог быть немедленно вызван в будущем. Было хорошей идеей периодически обновлять его — немного похоже на проверку зрения время от времени при приближении возраста, когда все начинает становиться нечетким.
Хант опустил ноги и сел. Или, по крайней мере, все в его видении, реалистичные ощущения давления на кресло и трения его одежды, и смоделированная внутренняя обратная связь от его мышц и суставов, говорили ему, что он это сделал. Только из-за своего прошлого опыта с этим он знал, что он действительно все еще неподвижен в кресле и останется таковым, пока не отсоединится от системы. Раньше он считал необходимым передавать свои желания, например, куда он хочет «идти» или с кем он хочет связаться, в качестве явных инструкций для VISAR. Теперь его взаимодействие с системой стало достаточно тонким, чтобы она могла реагировать на его невысказанную волю.
Когда он встал, кресло позади него оказалось пустым. То, что он видел, теперь приходило ему в голову из сцепки, а не из глаз. Он вернулся в соседнюю кабинку и небрежно прислонился к дверному проему. Зоннебрандт, судя по всему, был в коме, все еще проходя процесс профилирования. Это заняло несколько минут, но субъективно телескопировалось, чтобы казаться намного меньше. «Найдите его и здесь», — сказал он про себя, вызывая VISAR. «Посмотрим, сколько времени ему потребуется, чтобы это понять».
«Все еще не можешь удержаться от шуток, да?» — заметил ВИСАР.
«Считайте это экспериментом. Чисто научное любопытство».
Зоннебрандт пошевелился и снова сосредоточился в пределах кабинки. На мгновение он, казалось, не был уверен, где находится, как человек, пробуждающийся от глубокого сна. Он увидел Ханта, повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую, чтобы осмотреть окрестности, затем сел и повернулся, чтобы посмотреть на кресло. Он был явно сбит с толку. Наконец, он снова посмотрел на Ханта. «У нас есть техническая заминка?»
Хант пожал плечами. «Думаю, это может случиться с каждым», — уклончиво сказал он. «Хочешь провести экскурсию? Можем попробовать вернуться сюда позже».
"Конечно". На одном из ботинок Зоннебрандта была царапина около носка, которую Хант заметил ранее. Она была там, точно воспроизведена на его виртуальном ботинке. Удивительно, подумал Хант.
«Надеюсь, это не очень распространенное явление», — пошутил Зоннебрандт, когда они вышли из кабинки. «Я имею в виду, застрять в этом звездолете, пересекающем Солнечную систему за несколько часов. Не очень-то успокаивает осознание того, что что-то может пойти не так».
«О, я думаю, ты можешь доверять тюрьмам, Йозеф», — загадочно ответил Хант. Затем, громко озвучив так, чтобы услышал и Зоннебрандт, «ВИСАР, хочешь быть гидом?»
«А как насчет палубы управления и командования, центра связи, бортового отбора мощности из сети h-пространства и управления движением?» — предложил VISAR. Поскольку Хант инициировал публичный разговор, Зоннебрандт тоже услышал ответ.
«Звучит хорошо?» — спросил Хант Зоннебрандта.
«Они не будут возражать? Туристы, приезжающие и глазеющие на такие места?»
«Я вижу, ты еще не привык к Тьюриенсу».
«Ну, я бы сказал, что это будет исправлено в не столь отдаленном будущем». Зоннебрандт повернул голову, чтобы взглянуть на Ханта, пока они шли. «Есть ли что-то, что я должен знать о туриенцах? — я имею в виду, имея с ними дело. Все, из-за чего они расстраиваются? Что-то, что их оскорбляет?»
«Ты их не обидишь, Йозеф. У них нет соревновательного духа, который заставляет людей защищаться от чувства неполноценности или неадекватности. Это просто не в их природе. По той же причине бесполезно пытаться победить в своей точке зрения, проявляя агрессию или превращая это в спор. Они не будут реагировать. То, что мы считаем твердостью и чем гордимся, они, скорее всего, сочтут бессмысленным упрямством и слегка нелепым. Если вы понимаете, что не правы, просто скажите об этом, как это делают они. Если вы правы, не ликуйте об этом. Понимаете, о чем я говорю? Здесь нет никакой игры за очки превосходства. Их умы работают не так».
«Хм… Вы говорите, что они очень терпеливы. Это что-то вроде того, что они очень древни?»
«Иногда они заставляют вас чувствовать себя детьми», — согласился Хант. Подумав, он добавил: «Может быть, вам стоит поговорить с Чиеном».
Они пришли в поперечный коридор и повернули в сторону туриенской части корабля. Данчеккер, Чиен, Милдред и двое туриен были за углом, изучая живую настенную экспозицию сцен из разных туриенских планет. На мгновение Хант мог только стоять и смотреть на них, озадаченный. Это не имело смысла.
Хант и Зоннебрандт были суррогатами — виртуальными творениями, которые существовали в их собственных умах, спроецированными в среду, предоставленную VISAR, которая в данном случае оказалась интерьером корабля, запечатленным сеньорами, которых Туриенс встраивал во все, что они строили. И было правдой, что VISAR мог включать в качестве части этой среды изображения людей, которые действительно там находились, или редактировать их; это зависело от того, чего хотел пользователь, которому доставлялся опыт. Но в такой сложной ситуации «фоновые» фигуры — такие как Данчеккер и другие, которые физически находились там, откуда исходили изображения, — не могли взаимодействовать с суррогатами — такими как Хант и Зоннебрандт, — которых там не было. Но Данчеккер взаимодействовал — безмолвно разинув рот, показывая все признаки того, что он был так же удивлен их встречей, как и Хант. Единственное объяснение, которое пришло Ханту в его замешательстве, было то, что Зоннебрандт был прав, и Хант был тем, кого обманули. По какой-то причине, беспрецедентной в опыте Ханта, технология Туриена не сработала... Или, может быть, это VISAR разыграл шутку? Хант уже сталкивался с некоторыми из его странных идей юмора.
«Доктор Хант. Вы нас догнали», — сказал Чиен. «Боюсь, мы не продвинулись далеко. Ваш коллега, профессор Данчеккер, собирался показать нам систему виртуальных путешествий Thurien. Но сейчас она, похоже, не работает. Надеюсь, это не общий показатель инженерной работы Thurien».
«Это невероятно!» — воскликнул Зоннебрандт. «Мы сделали то же самое. И я сказал то же самое, что и вы». Чиен рассмеялся. Двое Тьюриенов, которые все еще были с другой группой, оставались отстраненными каким-то странным образом.
Но Данчеккер не смеялся. Он посмотрел на Ханта с выражением человека, столкнувшегося с невозможным и не знающего, как сформулировать вопрос, чтобы выразить это. Казалось, у него была та же проблема, что означало бы, что он думал так же, как Хант, или думал до недавнего времени. Но это могло быть только потому, что он пытался провернуть тот же трюк и со своими товарищами.
«Ладно, VISAR, хорошо», — выстрелил Хант.
«Что ты имеешь в виду, Вик?»
«Шутки кончились. Давай, повышай уровень. Что происходит?»
Однако Милдред вела себя не так, как остальные. Она стояла, неуверенно глядя на Ханта несколько секунд, а затем сделала шаг вперед, приблизив свое лицо. На мгновение он подумал, что она собирается поцеловать его в щеку. Она отступила назад, ее глаза озорно сверкнули. «Кристиан сказал мне, что ты был курильщиком до недавнего времени. Это правда?»
«Ну… да». Он покачал головой. «Какое это имеет отношение к…»
"А! Попался, ВИСАР, — тихо сказала Милдред. — Ты становишься ленивым".
«Что я сделал?»
Милдред улыбнулась Ханту, отвечая. «Ты использовал свой старый сохраненный профиль, чтобы создать доктора Ханта. Он включал намек на аромат, который обычно имеют курильщики. Он есть сейчас. Но его не должно быть. Его не было раньше, или когда мы поднялись на шаттле». Она объяснила остальным, которые слушали, но все еще не поняли, «Система работает просто отлично. Мы находимся внутри нее прямо сейчас, пока я говорю — все мы! Я поражена. Поздравляю, Кристиан. Ты действительно нас обманул». Данчеккер выглядел слишком удивленным, чтобы ответить. За его спиной двое тюринцев ухмылялись.
«Ладно, ты победил», — признал ВИСАР. «Итак, продолжим экскурсию?»
«Ну конечно», — сказала Чиен. В то же время она послала Милдред одобрительный кивок.
Ханту пришло в голову, что это был бы один из способов убедиться, что экипаж на командной палубе и в других местах не будет обеспокоен толпами туристов, проходящих через них. Зоннебрандт подошел ближе, когда они снова начали двигаться. «Она острая», — пробормотал он. «Может быть, и к лучшему, что она идет с нами».
Ханту пришлось согласиться. Он и сам все еще не мог прийти в себя после этого сюрприза. Это был первый случай, когда он знал, что VISAR на чем-то застукали.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Из записей, собранных воедино в ходе исследования Чарли и других останков лунян, обнаруженных на Луне, было установлено, что луняне знали о потерянной расе гигантских двуногих, которые населяли Минерву задолго до их собственного времени. Лунная мифология гласила, что эта раса все еще существовала на звезде, известной как Звезда Гигантов, которую можно было идентифицировать на картах. Во время этих открытий ученые Земли не имели возможности узнать, была ли легенда правдой. Но они сохранили название звезды, и с тех пор оно сохранилось.
Звезда Гигантов, или Гистар, находилась примерно в двадцати световых годах от Солнечной системы в созвездии Тельца. Она была похожа на Солнце по размеру и составу, но была несколько моложе и поддерживала систему из пяти внешних газовых гигантов и пяти внутренних планет земного типа, все они сопровождались различными стаями лун, которые были необычайно близки к повторению модели дома. Это было неудивительно, поскольку древние лидеры Ганима долго и усердно искали новый дом для своей расы, который представлял бы как можно меньше опасностей в плане неизвестности и неожиданностей.
Туриен был пятой планетой от своей звезды, как и Минерва, немного меньше Земли и холоднее, что соответствовало диапазону адаптации Ганима. Однако состав и динамика атмосферы обеспечивали более выровненную картину распределения тепла, чем на Земле, что приводило к полярным регионам, которые были меньше, чем можно было бы определить при простом сравнении расстояний, и экваториальным летам, которые редко были жарче, чем эквивалент субтропического или средиземноморского. Поверхность была примерно на семьдесят процентов покрыта водой, с четырьмя основными континентальными массивами суши, распределенными, в отличие от земных, довольно равномерно по обоим полушариям, но с большим разбросом по высоте между самыми глубокими океаническими пропастями и самыми высокими горными вершинами.
Туриенцы безуспешно пытались разгадать тайну движения через Мультивселенную с точки зрения их существующей физики h-пространства в месте под названием Кельсанг, недалеко от города Туриос, административного и управляющего центра планеты. Туриос был тем местом, где должны были остановиться Хант и его группа, как и большинство других землян на борту. Он стоял недалеко от побережья в окружении озер, соединенных ущельями и водопадами на одном из двух южных континентов, называемом Галандрия. Не было никаких сложностей со стыковкой с транзитным спутником и необходимостью посадки на поверхностный шаттл, как это случалось, когда межпланетный корабль Террана прибывал на Землю. Иштар сразу после своего подхода перешел к спуску, который привел его в большой космический порт, расположенный у воды чуть более чем в ста милях к востоку от города. Даже Хант, который, вероятно, имел дело с туриенцами не меньше, чем любой землянин, был поражен огромным комплексом пусковых и погрузочных установок, где звездолеты размером с океанские лайнеры выстроились в ряд, словно суборбитальные корабли и грузовые суда в загруженный день в аэропортах О'Хара или Кеннеди.
Архитектура Тюриен восхищала огромными, парящими композициями вертикальности, украшенными башнями и шпилями, некоторые из крупных городов простирались вверх на мили. Летающий вестибюль отеля, который снаружи выглядел как сплющенный дирижабль, но был отполированного золотого цвета, переносил прибывших в город. Они впервые увидели его, прежде чем они были на полпути. Он появился на горизонте как медленно растущее скопление белизны и света, поначалу обманывая расстояние предположением, что это некая монолитная структура. Но по мере того, как они приближались и его истинные пропорции открывались, то, что казалось гранями единой структуры, постепенно разворачивалось и разрешалось в целые районы колоссальных фасадов и перспектив, террасных небоскребов, каньонов и скал архитектуры, сплетенных среди гирлянд мостов и аркад вокруг возвышающихся центральных массивов в гобелене, который заставлял разум кружиться. Там было столько же зелени, сколько стекла и скульптурного камня, заполняющего прогрессии ярусов и уровней, с озерами, соединяющимися через систему каналов, и водопадами, зажатыми между фасадами зданий, в то время как наверху слои облаков окутывали самые верхние вершины. Это был не столько город, подумал Хант, сколько искусственный горный хребет.
К тому времени, как лучеобразный дирижабль доставил их к тому, что, по-видимому, было транспортным центром города — или, может быть, просто к одному из них — Хант потерялся среди композиций городского пейзажа, между которыми они пролетали и над которыми пролетали. Они вплыли в огромное, похожее на ангар пространство высоко в ступенчатом квартале города, смутно напоминающем огромный зиккурат, исчезающее внизу в путанице изгибающихся транспортных пандусов и меньших сооружений. Отсюда, казалось, приходили и уходили всевозможные транспортные средства, от сети труб, расходящихся от нижних уровней, как встроенная в город целостная система циркуляции, до потоков объектов, следующих по вездесущим линиям g-конвейера через пространства выше и между ними, которые были такой же частью городского строительства Туриена, как и сами здания. Не всегда было легко сказать, что представляет собой «транспортное средство», поскольку части архитектуры, казалось, могли двигаться и снова прикрепляться в другом месте. Покинув дирижабль, хозяева Туриена отвели Ханта и его группу на пару уровней вниз в столовую на обед. Закончив, они вышли и обнаружили, что комната стала частью их отеля. По их часам прошло чуть меньше тридцати пяти часов с тех пор, как Иштар поднялся с орбиты над Землей.
Ранее гости с Терры окрестили его Уолдорфом. Первоначально он был предназначен для удобства Йевленезе, совершающих короткие визиты в город, и был спроектирован в соответствии с человеческими пропорциями, а не с ганимейцами. Хотя он включал размещение, питание, рекреационные и другие удобства, «отель» на самом деле не описывал его, поскольку он не был создан как коммерческое предприятие. Но он был достаточно близок. В номерах были все удобства и дополнительные удобства, которые ожидал Хант, включая полный нейросоединитель Туриена в каждом. Также была секция кабинок для общественного пользования в задней части уровня главного входа, за вестибюлем. В спортзале внизу был гравитационно поддерживаемый бассейн свободного падения, где вода была сферической внутри похожей на батут эластичной окружающей стены, и плавание в сочетании с силовым дайвингом стало совершенно новым опытом.
Главным местом общения, похоже, была утопленная зона кабинок и альковов для сидения, расположенных вокруг более открытого пола с одной стороны вестибюля, скрытая за вазами и перегородками и одновременно бар и кофейня. Вывеска на еврейском языке у входа дала ему название Broghuilio Lounge в знак признания их уважаемого лидера, но позже терране, вероятно, из-за его расположения в нескольких шагах от вестибюля, окрестили его Pit Stop, что тюрийцы любезно добавили на английском. Терране не договорились о том, чтобы увидеть работу Thurien Mutliverse до следующего утра. Остаток дня был посвящен отдыху и акклиматизации. Поэтому, распаковав вещи, освежившись и обустроившись, Хант и остальная часть команды направились в Pit Stop, а также другие, кто был на Иштаре. Турийцы, которым было поручено заботиться о них, либо уже были там, либо приплыли позже, со временем. Это был странный контраст, который Хант наблюдал и раньше. В повседневной личной жизни Туриен не было ничего торопливого или напряженного. Однако когда они сосредоточивались на чем-то вроде строительства или научного проекта, скорость и эффективность, с которой они все делали, могли быть поразительными.
***
Озабоченность восстановлением своей культуры на родном мире сократила количество евленцев, прибывающих в Туриен, по сравнению с теми, кого видели в былые времена. С другой стороны, терранцы в той или иной степени становились постоянным компонентом жизни, поэтому спрос на размещение в Уолдорфе был таким же оживленным, как и всегда. В состав «Иштара» входила школьная группа из Орегона, направлявшаяся в летний лагерь в мире, где были настоящие динозавры; эстонский хор, которому было поручено дать серию выступлений по всему Туриену; и несколько технических специалистов из Formaflex Inc. из Остина, штат Техас, которые проводили эксперимент по изучению экономических последствий внедрения технологии дублирования материи Туриен на Земле — того самого предприятия, которое альтер эго Ханта рекомендовал в качестве инвестиции, которую Хант передал своему соседу Джерри. Были также некоторые евленцы, но они, как правило, держались особняком, обусловленные традицией и воспитанием, видя в терранцах своих непримиримых церийских соперников.
Хант обнаружил себя сидящим с Зоннебрандтом, Чиеном и туриеном по имени Отан, который был прикреплен к проекту в Кельсанге в каком-то техническом качестве. Сэнди и Дункан отправились осматривать достопримечательности города, Данчеккер отсутствовал, проверяя что-то, связанное с приготовлениями на завтра, а Милдред следила за тем, чтобы персонал Уолдорфа был проинформирован о слабостях, антипатиях и предпочтениях Линкс.
Как и в случае со многими материалами Туриена, стол, за которым они сидели, можно было сделать непрозрачным, прозрачным и принимать различные текстуры. В настоящее время он был покрыт стеклом и функционировал как голографический резервуар, который Отан использовал, чтобы провести визуальный тур по Туриосу. Однако изображение, содержащееся в нем сейчас, было Институтом Кельсанг, куда они отправятся завтра. Это было похоже на миниатюрную версию Туриена, взаимосвязанные высотные здания, стоящие среди парковой зоны и деревьев, но более изогнутые и экзотически стилизованные. Отан сказал, что он был назван в честь давно умершего знатного туриена. «Институт» — это термин, который терранские лингвисты применили, когда ничто лучше не соответствовало оригинальному слову Туриена.
«И что это за место?» — спросил Зоннебрандт.
«Я не уверен, что достаточно хорошо знаю терранские организации, чтобы сравнивать их с чем-либо», — ответил Отан.
«Я встретил австралийца, который был там, изучая двигательную установку Thurien», — сказал Чиен. «Он описал это как смесь передовых физических исследований и учебных лабораторий, а также философской академии».
«Кто им управляет?» — спросил Зоннебрандт. Отан выглядел озадаченным.
«Администрация выглядит гораздо менее централизованной, чем мы привыкли», — сказал Чиен. «Кажется, что нет ничего, что могло бы послужить основой для какой-либо координирующей политики».
«Различные группы используют эти помещения для реализации своих собственных программ в зависимости от того, что их интересует», — сказал Отан.
«Так как же они координируются? Что объединяет их в подходе?» — настаивал Зоннебрандт… Предположим, у них разные теоретические основы. Или даже противоречивые. Поддержит ли Кельсанг все это?»
Отан, похоже, не понял, в чем проблема. «Ну да», — согласился он. «А как еще мы узнаем, что правда?»
«Австралиец сказал мне, что это похоже на колонию научных художников», — сказал Чиен.
Хант не мог понять, одобряет она это или нет. Традиция, к которой она принадлежала, не приучила ее видеть выгодную сторону, но из своих предыдущих отношений с Тьюриенсом он знал кое-что о том, как они работают. Не было никакого Тьюриенсского учреждения, которое объявляло бы одобренный консенсус по данному вопросу, или какой-либо институционализированной системы вознаграждений, которая поощряла бы подчинение ему. Идеи либо работали, либо нет; предсказания срабатывали или терпели неудачу; доказательства говорили то, что говорили, независимо от чьих-либо предпочтений или предубеждений. Без политического давления или страха потерять лицо — что в любом случае не особенно влияло на Тьюриенса — люди, предоставленные сами себе, чтобы делать собственные оценки в свое время, в конечном итоге приходили к тому, чтобы играть роль в действии, которое шло куда-то, а не оставаться на холоде с тем, которое не шло.
Зоннебрандт, похоже, понял суть. «Я не могу представить, чтобы что-то подобное было сделано дома в ближайшее время», — заметил он, глядя на Ханта.
Хант покачал головой. «Примерно так же вероятно, как то, что племенной колдун снял маску и начал работать мойщиком бутылок в деревенской клинике», — ответил он. «У тюрийцев нет полиции. Что это говорит вам о чем-то немного принципиально ином в нашей природе?»
«А, простите. Это доктор Виктор Хант, англичанин?»
Хант обернулся и увидел симпатичную девушку лет четырнадцати или пятнадцати, стоящую у его стула, одетую в школьную форму в виде матроски. Она выглядела как японка и держала в руках красную книгу в тканевой обложке и ручку. Хант ухмыльнулся. «Никто другой. Кто ты?»
«Меня зовут Ко».
«Привет, Ко. Что я могу для тебя сделать?»
«Извините за вторжение. Но я собираю много знаменитых автографов. Я был бы польщен, если бы мог добавить еще и великого ученого».
«С удовольствием. Это честь для меня». Он взял книгу и, пока остальные смотрели, улыбаясь, написал:
Ко, который проделал долгий путь от дома. Надеюсь, ты не следовал за мной здесь только ради этого.
Виктор Хант Туриос, Планета Туриен В системе Звезды Гигантов Октябрь 2033 г.
Ко неуверенно посмотрела на Отана. «А Туриен тоже может быть?» — спросила она робко.
ВИСАР пришла на трассу — ей пришлось вмешаться, чтобы поговорить с Туриеном. «Ты можешь говорить по-японски, Ко. Я разберусь с этим».
Ко потребовалось мгновение, чтобы осознать, что происходит. Затем она протянула Отану книгу. «У меня уже есть книга Брессина Нилека», — сказала она, пока Отан что-то писал тяжелым почерком, похожим на готический туриенский. «Он офицер на Иштаре. Это был корабль, на котором мы прибыли сюда. У меня также есть книга капитана».
«Очень предприимчиво», — прокомментировал Зоннебрандт.
Не желая никого оставлять в стороне, Ко передала ему и Чиену свою книгу в невысказанном приглашении, когда Отан закончил. «Я надеялась найти профессора Данчеккера», — сказала Ко, оглядываясь по сторонам, пока они подчинялись. «Ученый, который тоже отправился на Ганимед».
«Он сейчас в отъезде, но...» — начал Хант, а затем заметил Данчеккер, спускающуюся по ступенькам из вестибюля и оглядывающуюся по сторонам. «Нет, подожди. Тебе повезло. Вот он». Хант привлек внимание Данчеккера помахав рукой, и Данчеккер подошел. «Твоя слава не знает границ, Крис. Это Ко, которая собирает автографы. Она хочет твое прозвище».
«Что?… О. Да, конечно… Честное слово, вы были заняты, юная леди». Данчеккер продолжал улыбаться, добавляя свою надпись. Ко радостно потрусил прочь.
«Как проходит жизнь в остальной части Вселенной?» — спросил Хант, когда Данчеккер пододвинул стул, чтобы присоединиться к ним.
«Кузина Милдред обучала несчастных, которые здесь работают, искусству жить с ее проклятым котом. К счастью, в основном это евленцы. Многие тюрийцы чувствуют себя неуютно рядом с плотоядными. Какое-то время царил хаос. Она думала, что они потеряли контроль».
«Пропавшая Рысь?» — вставил Хант.
Данчеккер застонал себе под нос и попытался проигнорировать это. «Все устроено для Кельсанга завтра».
«Вы узнали, будет ли здесь Портик?» — спросил Хант. Портик Эесян был научным консультантом с Туриоса, которого они знали по экспедиции Джевлена. Он играл ведущую роль в работе над Мультивселенной.
«Да, он это сделает. У него есть новости, которые он хочет передать тебе лично, Вик. Идеи, которые ты переслал, были верны. Туриенцы внимательно их изучают. Кажется, они были гораздо ближе к успеху, чем думали. На самом деле, похоже, что они действительно отправляли вещи в другие вселенные и не осознавали этого!»
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
UNSA, конечно, передала тюриенцам сообщение от путешествующего по вселенной другого «я» Ханта, и тюриенец немедленно начал изучать теоретические модели и предварительные экспериментальные установки, чтобы увидеть, что можно сделать из подхода к проблеме с использованием матричного распространения. Оказалось, что переосмысление некоторых работ, которые они делали с момента события Минервы, показало, что они были ближе к прорыву, чем они себе представляли.
Их эксперименты до вмешательства Ханта привели их к предложению гипотетической частицы, которую Дункан Уотт в отчете UNSA причудливо назвал «турионом», и это название прижилось. Турион был призван для объяснения дефицита энергии, наблюдаемого при определенных взаимодействиях кварков, но прямых доказательств его существования никогда не наблюдалось, даже в ситуациях, когда предсказания его обнаружения были близки к уверенности. Так что либо турионов не существует, и в этом случае теория, утверждающая, что они должны существовать, была ошибочной, либо что-то было не так с методами, используемыми для их поиска. Но после тщательного повторного анализа и двойной проверки и теоретики, и экспериментаторы настояли на том, что их сторона дома чиста. Турионы должны были существовать; однако факты говорили, что их нет.
В тот момент VISAR указал, что это логически разрешается, если «факты» воспринимаются как относящиеся к этой вселенной, в то время как турионы существуют в другой. Другими словами, турионы наткнулись на то, чего они пытались достичь, не осознавая этого. Причина, по которой они этого не осознали, заключалась в том, что ничего, указывающего на такой процесс, не выходило из обычной физики h-пространства, которую они пытались применить. Но когда они перепрогнали данные, используя подход, основанный на продольных матричных волнах того типа, который предложил Хант, эффект последовал немедленно. Фактически, флуктуации на квантовом уровне, как можно было бы ожидать, будут постоянно производить что-то подобное естественным образом — спонтанные передачи энергии через «зерно» Мультивселенной, которые проявят себя как внезапное появление и исчезновение виртуальных частиц в самых малых временных масштабах. Возможно, это объясняет «пену» квантового уровня, пронизывающую вакуум, о которой физики знали и измеряли в течение длительного времени, но никогда не могли по-настоящему объяснить.
Таким образом, прибывшие с Земли застали туринцев в состоянии значительного волнения. Это было связано не только с тем, что тайна туриона была решена, но и с тем, что все уже значительно продвинулось. Ключом ко всему делу, как оказалось, была гравитационная технология туринцев. Причина, по которой уравнения Максвелла не давали продольного волнового компонента, заключалась в том, что они относились только к аспекту базовой матрицы, который описывался электромагнитно. Заряженные объекты в движении испытывали электрическое сопротивление, которое увеличивалось со скоростью. Это означало, что чем быстрее они двигались, тем больше они сопротивлялись дальнейшему ускорению, что было другим способом сказать, что они демонстрировали увеличение массы. Энергия, поставляемая сверх того, что они могли поглотить, изменяя свое движение, утилизировалась как излучение. В конце концов, вся приложенная энергия излучалась, после чего дальнейшее ускорение было невозможно, а эффективная масса была бесконечной. Это, конечно, описывало всю экспериментальную работу, проведенную на Земле в течение предыдущего столетия, и интерпретировалось в терминах теории относительности, которая объявила ограничение скорости универсальным. Но на самом деле это относилось только к электрическим явлениям, что не имело никакого значения для ученых Терры, поскольку у них в любом случае не было средств для ускорения электрически нейтральной материи до высоких скоростей. Но у Туриенса они были.
Применение их гравитационных методов к динамике матрицы, предложенной Хантом, дало более общую форму уравнений поля, содержащую продольную компоненту с решениями, перпендикулярными всем четырем измерениям, содержащимся в электромагнитном тензоре, что могло означать только распространение через Мультивселенную. Теперь, когда они были на правильном пути, Тюриены в Кельсанге уже транспортировали в другие места Мультивселенной — термин, который они использовали, был «мультипортирование» — электроны и протоны, строительные блоки осязаемой материи. Следующим шагом было бы попробовать простые молекулы.
Странным следствием всего положения дел было то, что если они посылали кванты энергии частиц в соседние вселенные, то по крайней мере некоторые версии их других «я», которые жили в этих вселенных, делали бы то же самое. Это предполагало, что, в принципе, в любом случае, возможно обнаружить электроны, протоны, молекулы или что-то еще, материализующееся здесь в результате соответствующих экспериментов, проводимых по соседству. Туриены искали такие события, но результаты до сих пор были отрицательными. Из последних вычислений VISAR казалось, что такого результата следовало ожидать. Портик Иесян объяснил Ханту, почему, пока они наблюдали некоторые из тестовых запусков многопортовых молекул. Прошло несколько дней с момента прибытия группы Tramline. Вводные экскурсии и демонстрации Multiporter, как стал называться проект, были закончены. Объединенная команда приступила к делу. Хант и Иесян оба были там физически, а не нейронно связаны удаленно с составным творением. Экспериментаторы не могли проводить настоящие эксперименты в одном из виртуальных миров VISAR.
«Твоя голова сегодня настроена на большие числа, Вик?» Иесян был на фут выше Ханта, темно-серый, почти черный по оттенку, его торс был покрыт свободным пальто, доходившим до колен, ярко окрашенным в сложный тканый узор. У ганимеанцев не было волос, но кожа на макушках их голов была грубой, ребристой, чешуйчатой, немного похожей на фитиль свечи, которая могла варьироваться во многих цветовых сочетаниях и оттенках, как оперение птицы. У Иесяна оно было сине-зеленым, приобретая оранжевые полосы к задней части.
«Я готов рискнуть. Испытайте меня», — сказал Хант.
«Ветви мультивселенной на самом деле настолько тонкие, как предполагали некоторые из нас. Теоретически они могут отличаться всего на один квантовый переход. Их может быть столько же, сколько дискретных квантовых переходов за всю жизнь вселенной. Выбирайте что угодно в качестве числа нулей. Это не будет иметь никакого значения».
Хант поджал губы и беззвучно присвистнул, размышляя об этом.
Учитывая масштабность того, что он подразумевал, Мультипортер был на самом деле довольно скромным элементом оборудования, как это было в конструкциях Туриена. Сама проекционная камера, в которой происходило фактическое мультипортирование, имела ничем не примечательную форму квадратного металлического корпуса размером с микроволновую печь, на котором под разными углами сходился массив блестящих трубок от частей оборудования, установленных в опорной раме, простирающейся по бокам, сверху и в отсек внизу. Лес датчиков и приборов, заполняющих остальную часть рамы, рабочая поверхность и станция мониторинга, несколько столов и ряды трубопроводов, трубок и других соединений, исчезающих за стенами и вниз через пол, завершали сцену. Камера в центре была местом, где материя была вынуждена исчезнуть в других реальностях. Это было достаточно для типа экспериментов, которые проводились в настоящее время. Если успех позже приведет к более амбициозным попыткам с участием более крупных объектов, предполагалось, что увеличенный Мультипортер будет работать в космосе, вдали от Туриена. У Eesyan уже были некоторые дизайнеры, изучающие это. Краткосрочное сокращение бюджета было бессмысленным в системе, в которой не было ни концепции, ни необходимости в учете затрат.
Объем пространства внутри камеры также был местом, где предпринимались попытки обнаружить материю, мультипортированную из других реальностей. По странной логике ситуации, если другие близлежащие «я» мультипортировали материю из своей вселенной, используя свою версию того же оборудования, то, казалось бы, следовало, что это было бы место для ее поиска в этой вселенной. Следовательно, время Мультипортера было разделено между работой в режимах отправки и обнаружения. Это подняло вопрос о том, что если бы их другие «я» работали по одному и тому же графику, никто бы ничего не обнаружил, потому что они все отправляли бы, когда никто не смотрел, и смотрели, когда никто не отправлял. Принятый ответ состоял в том, чтобы использовать локальный квантовый рандомизатор для переключения между режимами. Предполагая, что их коллеги будут думать то же самое, идея заключалась в том, что случайные генераторы, управляемые другой последовательностью квантовых процессов — что, по определению, делало другую реальность другой — давали бы другой шаблон времени переключения, давая периоды перекрытия между режимами отправки из одной вселенной и попытки обнаружения в другой. Отрицательный результат заставил пересмотреть эту линию предположений, не обнаружив никаких очевидных изъянов, но теперь Исян говорил, что были и другие причины, по которым этого следовало ожидать.
«Сегмент» — это термин, который был дан «вертикальному» срезу Мультивселенной — замкнутой вселенной, которую населяли существа вроде тюринцев и людей, и в которой воспринималось изменение формы упорядочения событий. С точки зрения не совсем точной, но более наглядной аналогии страниц в книге, казалось, что страницы были поразительно тонкими. «Похоже, некоторые люди так и предполагали», — подтвердил Иесян. «Частица, проходящая через сегмент, будет существовать в нем в течение исчезающе короткого времени, что делает ее неотличимой от фонового квантового шума. Невозможно обнаружить на практике».
Хант надеялся на некий эффект усреднения объема, при котором отдельные квантовые события редко вызывали бы какие-либо заметные различия на более высоких, более макроскопических уровнях. Это, по сути, сделало бы страницы толще. Но он не собирался спорить с VISAR по вопросу вычислений. «Увеличиваются ли макроскопические вероятности?» — спросил он Иесяна. Другими словами, будут ли более крупные объекты тратить больше времени на прохождение сегмента, что облегчит их обнаружение?
«Незначительно», — ответил Ийсян. «Многопортовое распространение происходит быстро». Он сделал отбрасывающее движение своей шестипалой рукой. «Но мы работаем над тем, чтобы отправлять более крупные конфигурации материи. Мы модернизируем детекторы, чтобы искать то же самое, в любом случае. Никогда не знаешь. Мы можем увидеть, как что-то проходит».
Хант оперся локтями на ограждение перед ними и фыркнул, как будто говоря, что все еще требуется усилие, чтобы поверить в это. Согласно странным рассуждениям, которыми руководствовались при планировании, не было смысла искать объекты из соседней комнаты, которые они сами еще не были в состоянии отправить. Он уставился на крепления резонатора, где трубки выходили сверху. Именно там передавалась энергия и генерировались матричные волны — «М-волны», согласно формулируемой терминологии, — чтобы инициировать процесс многопортирования. Техники Туриена, которым помогали роботы по обслуживанию, работали над частями оборудования. Йозеф тоже был там, с Чиеном, парящим в гравитационном пузыре Туриена, чтобы посмотреть, что они могут узнать.
«И что же в итоге происходит с расширенными структурами, которые вы отправляете?» — спросил Хант у Исяна. «Молекулярные конфигурации».
«У нас нет возможности узнать наверняка. Насколько мы можем судить, они просто продолжают движение и рассеиваются как расширяющаяся волновая функция».
Хант отстраненно кивнул. Как же тогда релейное устройство, появившееся на орбите Земли, смогло удерживаться там достаточно долго, чтобы инициировать и поддерживать диалог? Означало ли это, что только объекты, которые были достаточно сложны, чтобы содержать в себе какие-то средства «остановки» самих себя, могли быть мультипортированы в другую реальность в осмысленном смысле, чтобы иметь возможность там оставаться?
«Еще многое предстоит сделать», — сказал Иесян, словно прочитав его мысли.
В этот момент VISAR через avco в голове Ханта сообщил, что ему звонила Милдред. Поскольку это было смущающе — и, конечно, не лучшим образом — когда кто-то внезапно начинал говорить с воздухом, когда они были в компании, VISAR также объявил об этом событии Иесяну. Такие любезности были невозможны на Земле, где у большинства людей не было avco за ушами, что было еще одной причиной, по которой Хант обычно воздерживался от использования своего, когда возвращался домой. Те, кто это делал, в любом случае не были из тех, кто чрезмерно беспокоился о манерах. Он согласился, и Милдред появилась в виде обрамленной головы и плеч, наложенных в его поле зрения.
«Виктор, привет. А как там… как ты ее называешь… многопортовая… лаборатория?» Она решила, что все это будет выше ее сил, и вместо этого отправилась с Данчеккером куда-то в Туриос, чтобы встретиться с некоторыми турийцами, с которыми она хотела познакомиться в связи со своей книгой.
«По сравнению с этим наши национальные лаборатории выглядят как алхимические мастерские», — ответил Хант. «И они запустили его быстрее, чем нам потребовалось бы, чтобы комитеты спорили об этом. Как дела у социологов?»
«О, невероятно полезно! Они все такие полезные! Как будто у них есть все время в мире, и нет ничего настолько важного, что нельзя было бы прервать. Или это просто их манера быть вежливым? Я пока не решил. Сначала я думал, что это результат их представлений о том, что мы называем экономикой, или ее отсутствием. Вы понимаете, о чем я, когда кто-то может иметь неограниченное количество чего-либо, вы могли бы подумать, что тратить свою жизнь на попытки получить больше перестает что-либо значить, не так ли? Но с другой стороны, у нас все совсем не так, не так ли? Чем больше становится людей, тем они кажутся подлее и отвратительнее. Я всегда считал, что самые бедные люди, у которых ничего нет, были самыми щедрыми. Так что, должно быть, это что-то врожденное иное в природе турийцев».
Рамка расширилась, включив в себя изображение Данчеккера. «Ближе к делу», — пробормотал он, одновременно послав Ханту зубастую гримасу улыбки. «Вик, хорошего тебе дня».
«Ну, что случилось?» — спросил Хант, с благодарностью приняв намек.
«О, я просто звоню, чтобы напомнить тебе, что уже почти десять», — сказала Милдред.
"И?"
«Вы должны встретиться с нами в десять».
"Где?"
«Ну, на самом деле не «встретились»... Знаете, в одном из этих сцепных устройств, или как вы их там называете».
"Зачем?"
Милдред выглядела озадаченной. «Мы договорились отправиться на экскурсию по космосу VISAR. Вы с Кристианом сказали, что покажете мне несколько туриенских планет, и мы собирались поздороваться с вашими друзьями с Ганима на корабле, который находится на Евлене».
Хант нахмурился. «Должно быть, какая-то путаница. Понятия не имею, о чем ты».
Данчеккер вмешался: «Мы звонили тебе сегодня утром, Вик. Экскурсия в космос с посещением Шапьерона».
Хант порылся в памяти, но ничего не смог вспомнить. Он беспомощно покачал головой. «Ну, конечно, я пойду, без проблем. Было бы здорово снова увидеть Гарута и его людей. И я уверен, что ты это имеешь в виду. Но я, честно говоря, никогда ничего об этом не говорил».
«Ну, мы почти готовы отправиться», — сказал Данчеккер. «Но мы подождем, пока вы не организуетесь». Он звучал немного раздраженно, как будто не верил отрицанию Ханта и считал его неубедительным оправданием своей забывчивости.
«Я сейчас буду», — сказал Хант и убрался. Он снова посмотрел на Исяна. «Простите меня? Крис и Милдред спрашивают, могу ли я присоединиться к ним по какому-то делу».
«Как пожелаешь», — ответил Иесян.
«Где ближайшие сцепки?»
«Один здесь, — Иесян указал на отгороженное пространство рядом с панелями мониторинга. — Теперь он свободен».
Хант откланялся и вошел. Он почувствовал себя немного раздраженным из-за бескомпромиссной уверенности Данчеккера, когда было очевидно, что произошла какая-то путаница. Неужели он действительно так шатается? — спросил он себя. Но проблеск сомнения прошел. Нет, езда на велосипеде под гору ощущалась гладкой и успокаивающей, без шатаний, решил он, откидываясь в кресле. Он ничего не забыл.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Враникс был старым городом Тюриен, расположенным на одном из северных континентов, известным своими художественными центрами и музеями, а также культурным хранилищем. Он также был отмечен некоторыми из самых впечатляющих архитектурных сооружений Тюриен, которые в годы роста города процветали как, возможно, самые экстремальные формы искусства Тюриен в то время. Хант и Данчеккер уже «были там» раньше, во время своего первого виртуального визита в Тюриен. Это место казалось подходящим для включения в маршрут, который она и Данчеккер все еще настаивали, что Хант помогла составить, чтобы дать Милдред предварительный обзор общества Тюриен, но по невысказанному обоюдному согласию они прекратили говорить об этом. Вечером они воссоединились с остальной группой физически для ужина.
Они стояли в большом пространстве в форме блюдца, внутри которого круги многоуровневых сидений поднимались к окружающему ободу. Хант и Данчеккер наблюдали, как Милдред смотрела на три тонких шпиля, которые выглядели как розовая слоновая кость, сходясь над их головами, прежде чем смешаться в перевернутый каскад террас и уровней, расширяющихся и разворачивающихся вверх на неоценимое расстояние... И затем она нахмурилась в замешательстве. Ибо за пределами, там, где должно было быть небо, сцена разрослась в слияние форм и структур ошеломляющих размеров, простирающихся так далеко, насколько мог видеть глаз в одном направлении, в то время как в другом направлении образовывался берег далекого океана. Они смотрели на весь город Враникс. Но все это висело над их головами, вверх дном. Они ждали, наблюдая, сколько времени потребуется Милдред, чтобы понять это.
«Боже мой!» — сказала она после долгой паузы. «Вся эта перевернутая с ног на голову страна чудес, через которую мы прошли внутри. Она каким-то образом полностью перевернула нас, и мы этого не осознали... по крайней мере, я не осознала. Но ты сказал, что уже был здесь раньше. Это должно быть внизу. Мы вышли, как мухи с потолка».
«Вот именно», — похвалил Хант. Три шпиля, «возвышающиеся» вокруг них, увенчивали огромную башню, господствующую над городом, и поддерживали круглую платформу, которая содержала место, где они находились, — на самом деле небольшой амфитеатр, используемый для различных мероприятий и общественных собраний. Но амфитеатр находился под платформой, а не наверху.
«Это… Я имею в виду, это реально?» — спросила Милдред, глядя вниз и по сторонам, словно проверяя свои другие чувства. «Или это что-то, что VISAR вкладывает нам в головы?»
«О, он существует именно так, как вы его воспринимаете», — заверил ее Данчеккер. «Прихоть, придуманная архитекторами Тюриена давным-давно, вероятно, чтобы блеснуть своей ловкостью в новой науке интегральной гравитационной структурной инженерии, которая была разработана примерно в то время. Тюриены широко ее используют, как вы уже поняли».
«Так вот почему я чувствую себя нормально?… Нет, подождите минутку. VISAR может вводить правильные стимулы, чтобы вы чувствовали себя нормально, не так ли? Я пытаюсь сказать, если бы мы действительно были здесь физически… там, как угодно… мы бы все равно чувствовали себя нормально, если бы все выглядело неправильно? Не перевернуто. Местная гравитация нормальная, но инвертированная?»
«Именно так», — подтвердил Данчеккер.
Туриен, который медленно шагал по краю, когда они появились из одного из пандусов изнутри, и который теперь был совсем недалеко, изменил направление к ним. Терраны повернулись к нему лицом, когда он приблизился. Его лицо было морщинистым и казалось старым, его бороздчатая макушка представляла собой приглушенную смесь полосатых коричневых и серых оттенков, что создавало впечатление выцветшей.
«Простите, если это вторжение», — сказал он. «Я не знаком с обычаями терранцев. Но это первая возможность поговорить с людьми из вашего мира».
«Вовсе нет», — весело сказал Хант. «Это был бы долгий путь, чтобы прийти и не захотеть ни с кем разговаривать». Он представил себя и остальных и добавил: «Все в Туриосе». При встрече в виртуальном воссоздании обстановки было принято указывать, где человек находится физически. Было очевидно, что Туриен на самом деле также находится где-то в другом месте; если бы он был физически в башне во Враниксе и, следовательно, не был бы нейронно связан с системой, он бы не взаимодействовал с ними. «Милдред пишет книгу о вашем обществе. Мы проводим для нее краткую ознакомительную экскурсию по Туриену».
«Меня зовут Колно Вьярел. На Нессаре, планете Каллантареса, звезде, о которой вы, вероятно, никогда не слышали». Его манеры стали более расслабленными. «Но изначально я родился в Туриене… давным-давно».
«С такой системой ты никогда не бываешь вдали от реальности», — заметила Милдред. «Сильно ли что-то изменилось?»
«О, Враникс никогда особо не меняется».
«Враникс — это та часть Туриена, откуда ты родом?» — спросил Данчеккер, прилагая героическую попытку казаться любезным.
«Я изучал здесь музыку и философию». Вайарел огляделся. Легкая улыбка тронула его черты. «Это место, где моя жена Асаи и я встретились, когда были молодыми. Наши любимые воспоминания связаны с этими местами. Поэтому время от времени мы возвращаемся сюда, чтобы немного пережить их».
«Она…» Хант не был уверен, имел ли в виду Уайарел, что они пришли сюда вместе, или что Уайарел пришел, чтобы ему напомнили. Он прервал вопрос, который начал формулировать, понимая, что это может быть неделикатно.
Туриен понял и коротко рассмеялся. "Да, она в порядке. Она должна была быть здесь уже сейчас, но, без сомнения, ее что-то отвлекло. VISAR говорит, что она еще не в сети. Не беспокойтесь об этом. Это происходит постоянно. Она где-то в том же доме, что и я".
«Похоже, это универсальная склонность женщин», — заметил Данчеккер.
«О, не вещай так, Кристиан», — упрекнула Милдред. «Что ты теперь делаешь на… где это было?… Нессаре», — спросила она Уайрела.
«Это то, что, я полагаю, можно назвать тропической планетой, кишащей лесами и жизнью. Тепло и влажно по нашим меркам, но к этому привыкаешь. Мы уединились там, чтобы быть среди жизни и размышлять. Там есть внутреннее осознание, которое учит открываться этим вещам».
«Раньше на Земле были подобные учения, но мы, похоже, отвернулись от них». Милдред взглянула на двух ученых, которые были с ней. «Похоже, такие вещи считаются вышедшими из моды». Данчеккер хмыкнул и переминался с ноги на ногу, отказываясь поддаваться на уговоры.
«Это естественно. Но это временно», — сказал Вайарель. «Культура должна удовлетворять свои материальные потребности, прежде чем она сможет подняться над ними, так же как мы должны есть, прежде чем создавать произведения, которые можно найти во Враниксе. Турийцы открыли и освоили физическую вселенную. Теперь мы открываем себя».
«Кристиан, это именно то, чего я хотела!» — сказала Милдред. Затем, обратившись к Уайрелу, она спросила: «Могу ли я снова связаться с тобой как-нибудь и поговорить об этом подробнее?»
«Конечно. Но бывают моменты, когда мы отступаем от внешних дел, понимаете?»
«Это не будет навязыванием?»
«Мы были бы польщены... Извините, я на минутку». Вайарел несколько секунд смотрел отстраненно, затем вернулся к настоящему. «Это был ВИСАР с сообщением. Асаи нужно было заняться чем-то, касающимся одного из клоргов — это домашнее животное. У нас их несколько, которые приходят и уходят по дому. Сейчас она разговаривает с нашей дочерью. Пожалуйста, не позволяйте мне задерживать вас дольше. Она была бы рада встретиться с вами, я уверен, но это всегда может быть в другой раз. Я достаточно доволен здесь, наедине со своими мыслями».
«Самки и кошки», — пробормотал Данчеккер себе под нос, но не совсем шепотом.
«Кристиан!» — предупредила Милдред.
***
Они добавили планету Нессара в свой список туров и посетили ее из любопытства. Та часть, куда их привел VISAR, выглядела как зеленые холмы тропических лесов верхней Амазонки с заснеженной стеной Гималаев позади, но с большим богатством цвета и в еще большем масштабе. Водопады, прокладывающие свой путь вниз с высот, выглядели как цепи сверкающих ожерелий, накинутых на холмы. VISAR предоставил сенсорные входы, которые точно воспроизводили жару и зной воздуха, запахи и звуки, даже реалистичное прикосновение одежды, скользящей липко по влажной коже. Хант был удивлен, заметив, что Данчеккер неосознанно снял свои виртуальные очки, чтобы протереть линзы своим виртуальным носовым платком — не было никаких причин, по которым VISAR должен был заставить их запотевать.
«Насколько осторожной мне нужно быть с тем, что я думаю, когда мы встречаем кого-то вроде Уайрела?» — спросила Милдред. «Я имею в виду, что я действительно чувствую, как дышу здесь глубже, чего, я уверена, на самом деле не делаю. Из того, что вы сказали, это, должно быть, VISAR делает что-то внутри моей головы. Сколько еще из того, что там внутри, он может вытащить?»
«Не волнуйтесь», — сказал ей Хант. «В принципе, да, может. Но не волнуется. У тюрийцев строгие кодексы в отношении таких вещей, как конфиденциальность. Если пользователь специально не указал иное, VISAR ограничен предоставлением первичных сенсорных данных и мониторингом только моторных и нескольких других терминальных выходов. Он сообщает только то, что вы бы увидели, услышали, почувствовали и так далее, если бы были там. Он не читает мысли».
«Ну, в любом случае это приятно знать».
Они парили бестелесно, словно космические боги, над миром, который Данчеккер открыл раньше и настоял на том, чтобы посетить его снова. Он описывал сложную орбиту вокруг двойной звезды, создавая условия настолько экстремальные, что его поверхность чередовалась между океаном и пустыней. Тем не менее, он поддерживал ряд удивительных форм жизни, которые были способны адаптироваться, включая рыбу-полуночь, которая растворила свою костную структуру и превратилась в ящероподобного обитателя песка, когда приближалась сухая часть цикла. Они посетили недавно рожденный мир, который все еще был раскаленным котлом потоков лавы и газовыделения — мгновенно смертельным в реальности, но с достаточным количеством аромата, приданного VISAR, чтобы дать им представление о нем. Они с благоговением смотрели на огромную конструкцию пространства Туриен протяженностью в тысячи миль, которая была частью одной из систем преобразования массы, поглощающих выгоревшие звезды, откуда энергия передавалась через h-пространство для создания межзвездных транспортных портов. Они увидели мир паров и каньонов, где население жило на искусственных островах, парящих в небе; сказочный город, высеченный под ледяной коркой; и необычный мир в форме футбольного мяча, вращающийся вокруг своей короткой оси, концы которого выступали за пределы атмосферы, где можно было — после огромного подъема, требующего оборудования для жизнеобеспечения, — спрыгнуть и оказаться на орбите.
Наконец, они оказались внутри того, что Ханту и Данчеккеру показалось знакомым окружением Командной палубы древнего ганимейского звездолета Шапиерон. Это было судно, покинувшее Солнечную систему во времена долунной Минервы, до того, как ганимейцы мигрировали в Туриен, и вернувшееся всего несколько лет назад, когда Хант и Данчеккер были на Ганимеде. Башня высотой в полмили с некогда блестящими металлическими изгибами, теперь изрытая и обесцвеченная в результате вынужденного изгнания, в настоящее время стояла на окраине города под названием Шибан на Евлене. Изгнанники из далекого прошлого обнаружили, что приспособление к Туриену было практически таким же трудным опытом, как и для терранцев. Но они нашли себе нишу, наблюдая за восстановлением евленейского общества после его упадка и окончательного краха при предыдущем режиме. Поскольку ганимейцы также взаимодействовали через нейропары Туриена, «встреча» могла бы легко произойти где угодно. Но из соображений ностальгии и памяти о старых временах все заинтересованные предпочли сделать это своим старым кораблем.
***
Гарут, который был командиром миссии Шапьерон, тепло приветствовал своих двух старых друзей и их гостя. С ним были Шилохин, женщина-главный ученый, Родгар Джассилан, главный инженер корабля, и Мончар, заместитель Гарута. Ганимейцы со старой Минервы были в среднем выше туринцев, не такими темными по оттенку, и их коронная окраска была менее яркой. Также присутствовал ZORAC, управляющий кораблём искусственный интеллект, ранний предшественник VISAR, теперь соединённый с сетью Шибан, чтобы заменить списанный JEVEX.
Первой темой, о которой хотели услышать ганимейцы, конечно, были последние новости о проекте Мультивселенной. У Туриенса не было понятия секретности, и бюллетени с подробным описанием прогресса выпускались регулярно, но Гарут и другие хотели услышать личный отчет Ханта и Данчеккера. Хант смог посвятить их в тонкую структуру сегментов Мультивселенной и последующее эфирное прохождение объектов, распространяющихся через них, о чем он сам узнал всего несколько часов назад от Иесяна. Снова возник вопрос о том, как что-либо можно остановить и стабилизировать, чтобы оставаться в одной реальности, из которой можно было бы вывести связную картину.
«Возможно ли создать некую дополнительную М-волну, которая будет деструктивно мешать везде, кроме целевого расстояния?» — вслух поинтересовался Шилохин. «Сохранит ли это передаваемый объект как постоянный резонанс? Он, вероятно, все еще будет распространяться на многие сегменты… ну и что? Может быть, вы сможете точно настроить свою связь с любым из них». Конечно, никто не мог спорить с этой мыслью; но в данный момент она была чисто абстрактной.
«Это интересная идея. Я передам ее Исяну», — все, что смог сказать Хант в ответ.
"Ты все еще стреляешь вслепую," - указала Джассилан. "Ты назвал это "целью". Но нет никакой формы обратной связи, чтобы идентифицировать ее". Он огляделся. "Понимаешь, что я имею в виду? Предположим, ты хотел отправить... о..." - он махнул рукой, "орбитальный ретранслятор, который эта другая вселенная послала тебе. Кажется, он появился там и тогда, когда должен был. Как отправители узнали, как доставить его туда, куда они хотели?"
«Я не думаю, что мы достаточно хорошо знаем структуру Мультивселенной, чтобы запрограммировать устройство на распознавание объектов, которые оно ищет?» — рискнул Мончар. «Как летающие аппараты, огибающие рельеф местности».
Хант покачал головой. «Это слишком сильно зависит от того, как происходит изменение от одного сегмента к другому — постепенно или резко. И это зависит от измерения MV, в котором вы движетесь. Вы можете иметь практически застой в одном направлении и полный разрыв, если вы выберете другое — единичное квантовое событие, которое, возможно, будет усилено и вызовет переход в совершенно иную реальность. Мы понятия не имеем, как моделировать такие эффекты».
«Чтобы попасть туда, куда вы хотите, вам нужна карта. Но чтобы ее нарисовать, вам нужно там быть», — прокомментировал ZORAC.
«Значит ли это, что вы собираетесь поделиться одним из своих глубоких открытий, ZORAC?» — спросил Хант.
«Нет. Просто мой взгляд на ситуацию».
"Спасибо."
На данный момент об этом было нечего больше сказать. Разговор перешел на работу Гарута и его администрации на Джевлене. Программа продвигалась успешно, и джевленцы преодолели свою полную зависимость от JEVEX и научились грамотно управлять своими собственными делами. Хант заметил по некоторым внешним видам, отображаемым на экранах дисплеев командной палубы, что город выглядит чище и в лучшей форме, чем в запущенном, разлагающемся состоянии, в котором он был, когда он видел его в последний раз. Он задавался вопросом, что будут делать Гарут и его люди, когда их задача здесь будет выполнена. Казалось, этот вопрос лучше не поднимать в такое время. Но Шапирон не был выведен из эксплуатации и не был лишен возможности запуска каким-либо образом. Он сыграл ключевую роль в уловке, которая привела к падению режима джевленцев Брогилиоса в Псевдовойне, а затем в отражении массового вторжения разума джевленцев, которое планировали ментальные трансплантанты из Энтовселенной. У Ханта возникло ощущение, что они будут жаждать повода снова поднять свой корабль в воздух.
А затем, после обычных обещаний оставаться на связи более регулярно, которые занятые люди всегда дают, но редко выполняют, они обменялись прощаниями на некоторое время. Через несколько мгновений Хант снова оказался в кресле в нейрокуплере рядом с мультипортером в Институте Кельсанга. «Спасибо за поездку, VISAR», — сказал он, заканчивая разговор.
«Мы стараемся угодить».
Хант потянулся, чтобы зевнуть, задержался в этой позе на несколько секунд и несколько раз согнул конечности, прежде чем встать и выйти в лабораторию. «Кто еще здесь?» — спросил он, вернувшись в режим avco.
«Только техники Туриена», — ответил ВИСАР. «Эйсиан ушла раньше. Йозеф Зоннебрандт и мадам Ксиен Чиен ушли вперед и увидятся с вами на ужине с остальной частью группы Терран».
«А, да. Сколько у меня времени?»
«Чуть больше часа».
«Дает ли это мне время вернуться в «Вальдорф», чтобы сначала привести себя в порядок и переодеться?»
«Нет проблем. На террасе возле кафетерия, на два уровня ниже, где вы находитесь, есть несколько доступных листовок. Пройдите в дверь сзади и поверните направо, пройдите вдоль стены с окнами к вестибюлю и ступите на идущую вниз линию G».
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Местом ужина был полусад из цветов и кустарников, застекленный с двух сторон, чтобы смотреть на городские высоты, которые включали в себя городские реки высокого уровня и водопады, сформированные невидимыми контурами силы. Присутствовали только семь терранцев, туриены удалились на вечер, чтобы предоставить им немного времени для себя. Поскольку это был туриен, еда была вегетарианской, но вкусной. Мясоедение было неизвестно среди ганимцев, поскольку на ранней Минерве наземные плотоядные так и не появились. Очевидно, в туриосе были заведения, управляемые евленцами, которые обслуживали вкусы посетителей их собственного вида, но группа с Земли не считала это особенно важным вопросом. Самой разговорчивой была Милдред, все еще очарованная своими недавними впечатлениями.
«Вы хоть представляете, сколько световых лет Кристиан, Виктор и я пролетели сегодня?» — обратилась она к остальным за столом. «VISAR сказал мне, что он охватывает значительную часть нашего региона Галактики. Но я чувствую себя свежим, как весеннее утро в Альпах. И никому даже не пришлось паковать сумку! Это действительно удивительно. Можете себе представить, что было бы, если бы подобное однажды распространилось на всю Мультивселенную — знаете, все эти другие реальности, о которых я постоянно слышу? Мы смогли бы путешествовать по истории — даже по тем, которые никогда не происходили… Ну, они происходят, если я правильно все понимаю, но не там, где мы находимся. Так?… О, вы понимаете, о чем я».
«Соединяем все VISAR вместе», — медленно произнес Дункан. Он уставился на нее, явно очарованный этой мыслью. Очевидно, раньше это не приходило ему в голову. Как младшему элементу команды, ему и Сэнди поручили организовать рабочее пространство, которое будет использовать группа Терран. Дела шли гладко, что не оставляло особых поводов для доклада, и они были рады предоставить разговоры другим. Зоннебрандт и Чиен были странно тихи, и Хант подумал, что уловил некоторое напряжение между ними. Данчеккер был поглощен исследованием органических препаратов Туриен. Хант уставился на Милдред, его разум ошеломляло то, что она только что сказала. Ему это тоже не пришло в голову.
Она продолжила: «Но боюсь, что я не верю в это, так это в то, что все эти мелкие трясущиеся... как вы их называете? Изменения, которые могут пойти в ту или иную сторону».
«Квантовые события?» — предположил Хант.
«Да. Я просто не могу принять, что они ведут ко всем реальностям, которые могут существовать. К каждой комбинации, которую все атомы, составляющие вселенную, могли бы предположительно создать. Вы ведь именно это и утверждаете, не так ли?»
«Это то, что говорит математика», — ответил Хант, отнесясь к этому осторожно. Он не хотел попасть в ситуацию, когда ему придется противоречить.
«Ну, я не математик», — заявила Милдред. «Поэтому мне не обязательно в это верить».
Данчеккер с любопытством посмотрел на нее на мгновение, видимо, передумал вмешиваться и снова занялся препарированием луковичной диковинки, украшенной желтым соусом, смутно напоминающим фиолетовый артишок. Хант улыбнулся. «Числа, которые полностью выходят за рамки всего, что ты можешь постичь, — это просто то, с чем ты учишься жить после некоторого времени в этом бизнесе», — сказал он Милдред.
Она покачала головой. «Дело не в числах. Дело в правдоподобности. Вы говорите мне, что каждая вселенная, которая может физически произойти, где-то происходит. Но я в это не верю. Я не верю, что существует вселенная, в которой, скажем, мои книги печатаются со всеми пустыми страницами, и они лежат на полках, и покупатели их покупают. Понимаете, что я имею в виду?» Она оглядела стол, приглашая всех прокомментировать. Никто не прокомментировал. «Ваша математика может сказать, что нет ничего, что могло бы помешать квантовым… колебаниям заставить атомы объединиться, чтобы создать такую вселенную, но я не верю, что это произойдет. Это просто не имеет никакого смысла. Люди в ней никогда бы не вели себя таким образом».
Хант уставился на нее, пока думал, что ответить… но потом обнаружил, что не может. Она явно что-то упустила… но он не мог точно определить, что именно. Ему нужно время, чтобы подумать об этом, понял он.
«Но я слишком много всего этого сегодня наслушалась», — продолжила Милдред. «Было интересно познакомиться с некоторыми ганимейцами из Шапьерона, но я тоже не поняла многого из того, о чем вы с ними говорили. Самым интересным для меня была та пара, в самом начале, в перевернутом суперкубке во Враниксе. Философы и художники», — сказала она, обращаясь к тем, кто был рядом, но не был там. «Они ушли на пенсию, чтобы жить в невероятном мире дождевых лесов и гор, который мы тоже видели. Они хотят открыть свою внутреннюю природу. Кажется, турийцы видят в этом главную цель жизни. Я всегда так думала».
Хант снова улыбнулся, забавляясь полетами воображения Милдред. «Это была не пара», — напомнил он ей. «Просто Уайарел. Он ждал, когда появится его жена».
Милдред бросила на него укоризненный взгляд. "О чем ты, Виктор? Они оба были там. Асаи была очаровательна. Ты ведь не мог забыть то золотое с сиреневым платье, которое она носила. Оно было великолепно!"
Хант колебался, не зная, как с этим справиться. Вечер, казалось, был полон решимости втянуть его в спор из-за чего-то. «Извините, но вы, должно быть, как-то это выдумали. Вайарел был один во Враниксе... Он все еще ждал Асаи, когда мы ушли».
«Виктор, я не понимаю…»
«Кузина Милдред права, Вик», — тихо сказал Данчеккер. «Мы говорили с ними обоими. Ты сам похвалил Асаи за платье». Он бросил на Ханта обеспокоенный взгляд, но в то же время едва заметно покачал головой, давая понять, что сейчас это не то, из чего стоит делать проблему. Хант откинулся на спинку стула и доел остаток еды в относительной тишине. Он был так же уверен в себе, как и тем утром, когда Милдред и Данчеккер позвонили ему в Multiporter, настаивая на том, что он согласился сопровождать их.
***
«VISAR, вы управляете всем нейронным трафиком, задействованным в таких ситуациях», — сказал Хант. Он некоторое время размышлял, вернувшись в свою комнату в Waldorf, а затем рассказал VISAR о проблеме. Она все еще беспокоила его. «Вы ведете записи того, что происходит? Это был бы способ решить что-то подобное».
«Нет, не знаю», — ответил VISAR. «Цель — просто предоставить средство связи между пользователями».
Хант был совершенно уверен, что так оно и есть. Это был скорее способ поднять тему. «Но могли бы вы, если бы пользователь спросил? Предположим, я хочу, чтобы вы вели журнал всего, что вы направляете в мой поток данных?»
«Это обязательно затронет и других пользователей», — отметили в VISAR.
«Значит ли это, что ты не мог?»
«Мне не разрешено. Это потребовало бы изменения стандартов и рабочих директив от властей Туриена, которые решают такие вещи. И такое изменение не было бы легко одобрено — если бы оно вообще когда-либо было одобрено». В мягком выпаде в адрес истории Террана, которому, по-видимому, не удалось противиться, VISAR добавил: «У туриенцев нет прошлого одержимости наблюдением и слежкой друг за другом».
«Даже если другие стороны согласятся?»
«Это стало бы невыносимо сложным», — сказал VISAR. «Каждый пользователь, желающий войти в схему, должен был бы быть проинформирован. А для Thuriens что-то подобное потребовало бы много объяснений. Они смотрят на жизнь совсем по-другому».
Хант вздохнул. «Ладно, это была просто мысль. Забудь об этом пока». Он откинулся на спинку дивана, на котором размышлял, и уставился в потолок. Он был витиевато отформован, сделан из материала, который генерировал свет изнутри, либо равномерно рассеянный, либо сконцентрированный в тех местах, где это было нужно. Происходило что-то очень странное. Он чувствовал себя сбитым с толку и встревоженным. Такими же встревоженными, какими казались Йозеф и Чиен ранее за ужином, с того момента, как они сели.
Он проверил время. Было чуть больше полуночи. «VISAR. Можешь соединить меня с Йозефом?»
Через мгновение в поле зрения Ханта появился кадр AVCO, на котором были видны голова и плечи Зоннебрандта. «Привет, Вик. Что случилось?»
«Ты сейчас чем-нибудь занят? Я хотел бы кое о чем поговорить».
«Конечно, без проблем. Хочешь встретиться в пит-стопе? Или можешь зайти сюда выпить. Я как раз собирался ложиться спать».
«Нет, все в порядке. Я приду туда. Увидимся через пару минут».
***
Придя, Хант обнаружил Зоннебрандта в домашнем халате и тапочках, с приземистой бутылкой с длинным горлышком и двумя стаканами, ожидающими на столе в гостиной части номера. «Так что, теперь у тебя проблемы с бессонницей?» — поздоровался он, когда Хант сел. «У меня, наверное, тоже слишком много всего крутилось в голове».
«За здоровье». Хант осмотрел свой стакан после того, как Зоннебрандт налил ему. «Что это?»
«Какое-то вино, которое пьют евленцы, оно хранится здесь. Немного похоже на рейнвейн».
"Неплохо."
Зоннебрандт указал направление к двери движением головы. «Ранее я разговаривал с парой эстонцев в Pit Stop. Я никогда раньше не думал, что ганимейцы не умеют петь».
«Их голосовой аппарат совершенно другой», — сказал Хант. «Он ограничивает их той гортанной речью, которую нам трудно воспроизвести». Голоса, которые VISAR издавал при переводе, были синтезированы так, чтобы звучать нормально в обоих направлениях. «И вы правы. Это не дает им диапазона, который позволил бы петь».
«Наша хоровая музыка приводит их в восторг. Эстонцы — настоящая сенсация. Вы знали?»
«Я на самом деле не особо слежу за этой стороной событий».
«Я подумал, что это странно... не физиологически; а то, что турийцы так удивлены. Я имею в виду, что у них уже достаточно долго были евленцы. Они же люди».
Хант пожал плечами. «Тогда я могу только предположить, что, возможно, евленцы не такие уж и музыкальные. Если подумать, я не видел особых признаков этого, когда был там».
«Возможно». Зоннебрандт откинулся назад и посмотрел на Ханта поверх края своего стакана. «Но в любом случае… Так что же это за срочное дело, которое не может подождать до более цивилизованного часа утра?»
«Это не то чтобы срочно, Йозеф. Но, возможно, личное. Я подумал, что немного уединения будет кстати».
«О, теперь вы меня заинтриговали. Пожалуйста, продолжайте».
Хант пытался придумать наилучший способ подойти к этому вопросу, но все равно находил ситуацию неловкой. «Послушайте, во-первых, не думайте, что я пытаюсь совать нос в чужие дела или что меня интересует то, что может быть вашим личным делом. Мои вопросы могут показаться немного странными, но есть веская причина их задавать».
Зоннебрандт неуверенно посмотрел на него. «Да…?»
«Ранее сегодня вечером на ужине вы с Чиеном…» Хант сделал короткий жест. «Я не мог не заметить, что, кажется, было, о… за неимением лучшего слова, что-то немного напряженное. Немного нервозности; не так много разговоров. Понимаете, о чем я?» Он ждал. Зоннебрандт уставился в свой стакан, не отвечая. Хант прочитал это так, как он и боялся — молчаливый способ сказать ему как можно вежливее, чтобы он не лез в чужие дела. «Ладно, слушай, я сказал в начале, что если я пошел и вмешался во что-то личное, что происходит…»
Зоннебрандт прервал его коротким смешком. «Ты имеешь в виду меня и Чиена? Ой, да ладно, Вик. Я знаю ее лицом к лицу только столько же, сколько и ты, и не то чтобы у нас не было других забот». Он быстро отпил. «Заметьте, я бы не сказал «нет», честно говоря. В ней есть это великолепное «духовное» качество, не думаешь? Урок женщинам мира о том, как грация и привлекательность должны улучшаться с годами. По крайней мере, так я думал до сегодняшнего дня».
«Ты очень замолчал, когда я об этом упомянул. Я подумал, что, может быть, ты обиделся».
«Ха». Зоннебрандт сморщил нос и задумался на несколько секунд. «Скорее глупо, чем обидно, если вы действительно хотите знать», — наконец сказал он.
«И это связано с тем, почему у вас возникли сомнения относительно Чиена?»
«Ну, да, если вам нужна правда».
Хант понял тогда, что его догадка была верна. «Дай-ка угадаю», — сказал он. «Что-то настолько глупое, что вряд ли стоило упоминать. И тем не менее вы обнаружили, что яростно противоречите друг другу, как дети. Что-то, в чем вы знали, что вы правы, и что должно было быть легко решено. Но она настояла на том, чтобы сделать из этого проблему, и не отступала».
Глаза Зоннебрандта расширились от удивления. «Вот именно! Откуда вы знаете?»
«Я расскажу вам через секунду. Так что же произошло?»
«Ранее в тот день, когда мы были в Multiporter, мы постоянно спорили о чем-то — как вы сказали, о глупых мелочах. Она говорила мне, что я повторяю что-то, чего я точно не говорил; или настаивала, что она говорила то, чего никогда не говорила. В другой раз она начала объяснять, что происходило последние десять минут, как будто меня не было, хотя я был там все время. Конечно, ошибаться может каждый. Но когда кто-то, кто, как вы думаете, должен это знать, не может в этом признаться... ну, через некоторое время это начинает вас доставать».
«Я знаю. Раздражает, не правда ли?»
Зоннебрандт, казалось, собирался продолжить, но осекся, увидев выразительное выражение лица Ханта. «Ты хочешь сказать, что это происходит и с тобой?» Он остановился и задумался. «О, конечно! Та история с Крисом и Милдред за ужином о паре Тьюриен».
Хант медленно кивнул. «Я знаю Криса Данчеккера много лет. Иногда он может быть немного сварливым, но это совсем не похоже на него. Здесь происходит что-то очень странное, Йозеф. Это касается всех нас, не только Криса. И в данный момент я понятия не имею, что это такое».
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Но это не затрагивало всех. На следующее утро Хант осторожно поговорил с Дунканом Уоттом и узнал, что у него и Сэнди не было проблем, подобных тем, что описал Хант. Напротив, Дункан заверил его, что их день, посвященный организации рабочего пространства, которое они будут использовать, и проверке различных предметов, отправленных с Земли, был приятным, а рутинный характер работы компенсировался волнением и новизной пребывания в новом мире.
Хант решил, что пришло время поговорить с Данчеккером. Звонок установил, что профессор находится в башне комплекса Кельсанг, примыкающей к блоку, в котором размещался Мультипортер, где располагалось место, отведенное для терранцев. Они согласились, что предпочтут работать вместе с турийскими учеными, которых Исайян собрал для проекта, а не быть изолированными в одиночку. Конечно, турийцев это устраивало. VISAR провел его к другому зданию и через экзотически оформленные пространства с изогнутой архитектурой и богато украшенными интерьерами, которые больше напоминали Ханту арабский дворец или испанский собор, чем что-либо, что он привык считать научной рабочей средой. Одеяние, похожее на мантию, которое, казалось, было обычным среди обитателей, усиливало эффект. Это могла быть Академия Платона, приспособленная к жесткой инженерии. Турийцы не проводили жесткого и быстрого разделения между тем, что Земля считала искусством и наукой. Все, что они делали, от вырезания фрески вдоль тропы через возвышенный парк в Туриосе до приведения в действие космического корабля, было искусством, в то время как каждый процесс, подразумевавший оценку вопроса объективной истины, был «наукой».
Хант нашел Дункана и Сэнди, знакомящихся с некоторым оборудованием Тьюриена, под руководством одного из студентов Тьюриена, который вызвался помочь. Зоннебрандт был в другом месте — скорее всего, отправился помириться с Чиеном, подозревал Хант. Данчеккер был на балконе, выходящем в комнату, сообщил ему Дункан. Хант прошел дальше и вышел через стеклянные двери. Это был скорее террасный сад, чем то, что Хант мог бы принять за балкон. Данчеккер стоял у внешнего ограждения на дальней стороне листвы и искусственного ручья, любуясь окрестностями. Хант пересек ручей по небольшому пешеходному мостику и присоединился к нему. Здания из мрамороподобных поверхностей и стекла, составляющие остальную часть института, воплощали столько же мысли и выражения, сколько скульптура, возвышающаяся из ландшафтного камня и зелени среди гигантских деревьев Тьюриена.
«Я думал, что вид с верхнего этажа Бионаук в Годдарде был стимулирующим», — прокомментировал Данчеккер. «Но после этого, я боюсь, он уже никогда не будет прежним. Если у меня где-то есть художественная жилка, я уверен, что это тот тип вдохновения, который потребуется, чтобы ее выразить. Вы когда-нибудь читали Освальда Шпенглера? Он считал, что человеческие культуры рождаются, растут, процветают и умирают, чтобы выразить уникальную внутреннюю природу, как и любой другой живой организм. Тюриенцы ничем не отличаются. Все, что они делают, — это утверждение того, кем они являются и как они видят мир. Это, вероятно, невозможно изменить, так же как вы не можете заставить семя подсолнечника вырасти в розу. Готовый ответ, как вы думаете, на тщетные попытки одной культуры навязать себя другой, которые делают такую печальную историю столь большой части нашей истории, не так ли?» Данчеккер был в одном из своих экспансивных настроений, что могло бы облегчить ситуацию, подумал про себя Хант. Он был рад остаться на балконе, вне пределов слышимости тех, кто находился внутри.
«Где сегодня Милдред?» — спросил Хант.
"Уже путешествует сама по себе. Она встречается с Френуа. Возможно, это будет сложная встреча. Но я не сомневаюсь, что она с ней справится". Френуа Шоум была высокопоставленной женщиной из Туриена, которая станет главным проводником Милдред в организации ее исследований. Она была среди немногих туриенцев, которые подозревали мотивы Йевлена до разоблачения Брогильо и его планов, и имела тенденцию обобщать свои сомнения до настороженного подозрения по отношению к человечеству в целом.
«Крис, по поводу той незначительной размолвки за ужином вчера вечером…»
Данчеккер отвернулся от перил, великодушно сияя, и сделал жест отбрасывания. «О, не думайте об этом. У всех нас время от времени случаются такие оплошности. Такое путешествие дезориентирует и вызывает стресс, даже если оно измеряется всего лишь днем или двумя. И такой резкий переход в совершенно иную социальную и физическую среду может только усугубить ситуацию».
«Да, но я не думаю, что это что-то подобное. Есть...»
Данчеккер продолжил: «Но я думал о некоторых других вещах, о которых говорили вчера вечером, которые я хотел бы поднять. Последствия могут быть совершенно необычными. Это снова возвращает нас к тому, что сказала Милдред». Данчеккер уже отклонил первый вопрос как тривиальность, о которой лучше забыть, понял Хант. Он внутренне застонал про себя. Было почти невозможно изменить курс, когда Данчеккер пустился в идею, которая захватила его. Профессор поднял большие пальцы к лацканам в бессознательной манере, давая понять, что он находится в режиме лекции. «Вы можете помнить, что она отказалась поддержать предположение, что буквально каждая реальность, которая физически способна существовать, существует где-то в Мультивселенной. Честно говоря, Вик, я сам давно испытываю сомнения на этот счет, несмотря на то, что вы, физики, говорите нам, что может сказать формальная математика. Но я так и не смог определить, где конкретно модель дает сбой. Я думаю, Милдред могла указать на это пальцем».
«Это тот человек, который ворчал по поводу того, как его кузен говорит без умолку», — сказал себе Хант.
Данчеккер продолжил: «Она сказала, что нет такой вселенной, где ее книги выпускались бы и продавались с пустыми страницами. И, конечно, она должна быть права. Что может быть более нелепым? Но что говорит об этом ваша математика, а? Как чисто механический процесс отличает реальность, которая правдоподобна с человеческой точки зрения, от той, которая, как говорит неподтвержденный здравый смысл, не может существовать никогда, независимо от того, насколько малая вероятность приписывается ей? Не может. Следовательно, ваш квантовый формализм не может быть адекватным описанием реальности, независимо от того, насколько успешно он может предсказывать результаты определенных видов экспериментов в ограниченном диапазоне».
Хант снова почувствовал то же замешательство, что и Милдред, когда она подняла этот вопрос. Должен был быть ответ, но он не мог вспомнить какой. С тех пор он не слишком много думал об этом.
«Последствия могут быть действительно глубокими», — продолжил Данчеккер. «Подумайте об этом. Физика просит нас принять, что Мультивселенная сама по себе вневременна, да? Последовательность изменений, которую мы воспринимаем, создается сознанием, прокладывающим путь через последовательность альтернативных ответвлений. Как именно это происходит — загадка, и развеять любую надежду, которую вы можете лелеять на этом этапе, боюсь, не ту, на которую я собираюсь сейчас пролить больше света». Данчеккер на мгновение показал зубы, уступив юмору. «Но тот факт, что оно вообще способно это делать, возможно, дает нам существенный определяющий критерий того, что такое сознание. На самом деле, я должен пойти дальше и сказать «жизнь». Ибо из того, что я предлагаю, следует, что вся жизнь в какой-то степени сознательна. Давайте не будем путать это с самосознанием, которое является качественно иным подмножеством явления, о котором я говорю».
«Так что же ты предлагаешь?» — спросил Хант, смиряясь. Очевидно, ему в любом случае придется выслушать это.
«Это. Неодушевленный объект подчиняется исключительно законам случая. Будущее, которое он переживает, или конкретная реальность, в которой существует данная его версия, если кто-то хочет быть педантичным, определяется силами и вероятностями, внешними по отношению к нему. И это мир, который точно описывает физика. Но сознательная сущность, и под тем, что я сказал минуту назад, я подразумеваю все живые организмы, изменяя свое поведение, имеет возможность изменять эти вероятности. Она может направить себя к будущему, отличному от того, которое она иначе испытала бы, — предположительно, к тому, которое она каким-то образом оценивает как более желательное. Степень, в которой она способна это сделать, возможно, является хорошим показателем того, насколько она сознательна. Это критерий, который, предположительно, может быть одинаково применим как к разумному виду, такому как мы, так и ко всей жизни в целом».
«Вы говорите и о растениях тоже? Бактериях? Грибах?»
Данчеккер пренебрежительно махнул рукой. «Да. Они все реагируют на сигналы окружающей среды, чтобы повысить свои шансы на лучшую жизнь».
Хант терял нить разговора. «Так где же тут Милдред?»
«Указывая, по моим бесспорным оценкам, что сознательные существа, такие как мы, будут действовать, чтобы исключить целые полосы будущего, которые, хотя математика чисто физического может их допускать, никогда даже отдаленно не приблизятся к тому, чтобы произойти по причинам, которые имеют смысл только в терминах, с которыми имеет дело сознание. В какой-то момент на пути от существования каждой возможной конфигурации материи, которую допускает квантовая физика, к фактическим реальностям, составляющим Мультивселенную, устанавливается некая «граница правдоподобия», которая ограничивает формы, которые они принимают. Сознание вмешивается, чтобы подавить квантовые переходы, которые привели бы к исключенным реальностям. Как оно это делает, я понятия не имею. Но это во многом объясняет несколько ограниченный успех, который сопутствовал нашим попыткам применить физическую теорию к биологическим и социальным явлениям. Многое из того, о чем говорят турийцы, внезапно обретает гораздо больше смысла». Он выжидающе посмотрел на Ханта.
Но Хант все еще чувствовал раздражение от снисходительного вида, с которым Данчеккер отмахнулся от темы, которую Хант пытался поднять, что было главной причиной его приезда сюда. Теперь Данчеккер рассказывал физикам, где они допустили ошибку в своей области, и предлагал непрошеные советы, как это исправить. «Ну, спасибо, Крис, но физики действительно способны справиться с физикой», — услышал он свой собственный голос, более короткий, чем он предполагал. «Главная работа сейчас — заставить Мультипортер оставаться подключенным к чему-то. Я не вижу, как такого рода метафизические рассуждения могут помочь».
Рот Данчеккера сжался. Он глубоко вздохнул, явно недовольный таким приемом. «Вы постоянно напоминали мне в прошлом, что я должен быть более открытым к некоторым из ваших собственных более широких концепций», — сухо сказал он. «Когда я рискнул именно это, вы сказали мне оставаться в своей области. Ну, чего вы хотите, ради Бога?» Он достал носовой платок и принялся протирать очки. «По крайней мере, я всегда был тактичен, чтобы признать это, когда, поразмыслив, я пришел к выводу, что вы, возможно, были правы. Я верю, что в этом случае мне будет оказана такая же любезность». Он надел очки и огляделся. Изнутри доносилось все больше голосов. «А теперь, похоже, самое время посмотреть, как поживают наши молодые коллеги. Я верю, что к ним присоединились Йозеф и Чиен». С этими словами Данчеккер отвернулся, перешел через мостик и исчез внутри через дверной проем.
Хант оперся локтями о перила балкона, вздохнул и уставился на сцену. Несколько тюрийцев, похожих на студентов, помахали ему из террасного ограждения на некотором расстоянии ниже. Хант признал это, коротко подняв руку. Да, он знал, что перешел черту. Что на него нашло? Отличный способ начать исследовательский проект, угрюмо сказал он себе.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Кристиан всегда тактично говорил Милдред — настолько точно, насколько он был способен понять значение этого слова, во всяком случае, — что она слишком много говорит. Если это правда — а она, как она полагала, иногда должна была признать его правоту — тогда она должна стараться следить за собой и контролировать эту черту характера, когда находится с Туриенсом, напомнила она себе. В конце концов, она здесь, чтобы учиться. Проблема была в том, что у нее в голове всегда кипело так много мыслей, и она боялась, что если она не даст им выхода, пока они там, они уйдут обратно под поверхность и никогда больше не всплывут. Очень вероятно, что иногда это могло раздражать других. Но, конечно, это было предпочтительнее, чем быть похожей на всех тех людей, которых она встречала повсюду, у которых, казалось, никогда не было ни одной стоящей мысли вообще.
Бедный Кристиан! Она знала, что была надоедливой в Вашингтоне, а он всегда был предан своей работе, даже без всех обязанностей своей новой работы в Годдарде. Но этот проект, включающий целую, совершенно иную инопланетную культуру, был таким захватывающим! Он был просто слишком ценным авторитетом во всем этом, чтобы просто так отмахнуться. И он был мил, что попытался выпутаться таким любезным образом, вместо того, чтобы просто сказать ей прямо, что у него нет времени, как поступило бы большинство напыщенных профессоров, с которыми она встречалась за эти годы. Поэтому она решила сделать все возможное, чтобы не быть мертвым грузом и развивать какой-то интерес к этому делу Мультивселенной, в которое он и другие так ввязались с Туриенс. На самом деле, это оказалось гораздо интереснее, чем она когда-либо себе представляла, даже если некоторые из вещей, о которых они говорили, не имели смысла; и она будет стремиться быть независимой в своей собственной работе, не вмешиваясь в их дела, насколько это возможно.
Офис, который дали ей для работы Тьюриены, не мог быть лучше задуман, чтобы она чувствовала себя как дома. Там были полки с успокаивающе солидными книгами; стол и мебель из полированного красного дерева и ореха, которые соответствовали ее вкусам, а также шторы и ковер, которые гармонировали с обстановкой; беспорядок из домашних безделушек, включая каминную полку с фарфором, цветочные вазы и часы с кукушкой; и окна с алмазными панелями, выходящие на долину Баварских Альп. Это было неудивительно, поскольку VISAR придумал все это именно для этого. Конечно, ничего из этого не было настоящим, но все это сопровождалось имитацией картотечного шкафа и блокнотами, которые она понимала, и рабочим терминалом на столе, который использовал форматы и процедуры, с которыми она была знакома дома. Самое приятное во всем этом было то, что все, что она производила, пока была на Туриене, каким-то образом возвращалось через VISAR и телефонную систему и ждало ее в ее собственных файлах, когда она вернется. Она даже могла менять картины на стенах в любое время, когда они ей надоедали.
Милдред указала, что если VISAR может создавать практически любую желаемую сенсорную иллюзию, он должен быть способен также собрать справочную систему, состоящую из понятных ей вещей, как и систему, включающую все эти раздражающие меню, опции, значки и непонятные блоки, понятные компьютерщикам. Результатом стал набор книжных полок, непохожих ни на что из того, о чем она даже не мечтала. Это были книжные полки, потому что Милдред настояла на том, что в офисе писателя должны быть книги. Но книги, расставленные вдоль них, менялись в соответствии с ее конкретными потребностями в данный момент. Если она хотела проверить некоторые исторические факты, то ей предлагался выбор томов, охватывающих интересующий ее период; если что-то географическое, то разнообразные атласы, физические, политические, биологические и геологические, вместе с путеводителями и библиотекой изображений; и то же самое для биографий, цитат, литературы, искусства и всех других форм ссылок, с которыми она экспериментировала. И она могла найти свой путь к чему угодно из индексов, которые имели смысл на страницах, которые она могла перелистывать так, как она выросла, — за исключением того, что индексы переписывались, чтобы указывать на то, что она исследовала. Это было фантастично!
Другим, за что она агитировала, был удобный способ отслеживания всех этих заметок, вырезок, списков, писем и так далее, которые вы могли рыться в папке, но которые ни один из этих рабочих столов на экранах, казалось, никогда не мог найти, если вы уже не знали, где искать. В ответ VISAR придумал свой виртуальный картотечный шкаф с одним ящиком, который Френуа Шоум как раз заканчивала объяснять. Ящик выглядел достаточно обычно, с деревянной отделкой, чтобы соответствовать общему декору комнаты. Он стоял на столе на удобной высоте для доступа, не нужно было наклоняться или тянуться к другим ящикам, потому что в этом ящике могло быть все, что угодно.
«Это работает так же, как и книжные полки», — сказала Шоум. «На этикетке спереди указаны темы, по которым организовано содержимое, а папки внутри следуют за ними». В данный момент этикетка была пустой. Шоум открыла ящик, чтобы показать набор знакомых на вид вешалок и вкладок, но все вставки были пустыми. «Давайте попробуем на примере. Какая тема может вас заинтересовать?» — спросила она.
Милдред провела виртуальным кончиком пальца по линии пластиковых язычков, чувствуя, как они слегка сгибаются и вызывают рябь щелкающих звуков. Это было жутко. Слабый запах горных лугов доносился с ветерком через открытое окно. Ей все еще приходилось напоминать себе, что на самом деле она находится в кресле где-то в правительственном центре в Туриосе. «Одной из вещей, которую я хотела бы осветить, была политическая организация Туриена и как она функционирует», — ответила она. «Как назначаются ваши лидеры и что руководит их принятием решений. К чему все это относится? «Политика», я полагаю». Она все еще была слегка ошеломлена тем, что кто-то на должности, которую, как ей сказали, занимала Френуа Шоум, лично проведет ее через что-то подобное, а не делегирует это младшему клерку. Идеи приоритетов Туриена, казалось, сильно отличались от норм Земли. Там, в глубине души, все остальные ценности или соображения в современной жизни, казалось, подчинялись великому богу «эффективности». Похоже, жители Тюри даже не имели представления об этом слове — по крайней мере, в экономическом смысле.
Шоум сделал жест. На этикетке над ручкой ящика появилось слово «политика». «Внутреннее пространство самоорганизуется в соответствии со структурой, которую вы создаете по мере использования. Предположим, вы хотите собрать материалы, скажем, о том, как управляются различные службы по всему Тьюриену…» В ответ на ее голосовую подсказку подзаголовок «Планетарное управление» добавил себя к этикетке под словом «политика». Внутри ящика группа папок приобрела содержимое вместе с подходящими вкладками для их маркировки. Шоум вытащил одну из папок, быстро просмотрел бумаги внутри и передал ее Милдред. «И вы можете отнести ее обратно на свой стол и использовать так, как привыкли, без экранов или запутанных диалогов, о которых нужно беспокоиться», — сказала она.
«Великолепно!» — воскликнула Милдред. Папка была озаглавлена «Региональные конгрессы» и содержала подборку статей, карт, диаграмм и таблиц, которые VISAR собрал в качестве отправной точки по теме.
«Здесь все очень локально», — прокомментировал Шоум. «Ничего столь бюрократичного, как то, к чему вы привыкли. Большая часть земных способов решения проблем проистекает из необходимости разрешения конфликтов. Это не та проблема, которую мы часто видим. Конфликт возникает из-за конкуренции, которая не является большой частью ганимской натуры».
«Да, я так и понял. Учитывая ваше разное происхождение».
«Так оно и есть».
Милдред положила папку обратно в ящик. Она все еще находила свой первый опыт изучения одного из инопланетян в одиночку, на близком расстоянии, слишком увлекательным, чтобы использовать возможность задавать Шоуму вопросы так, как она обычно склонна была бы делать. И кроме того, ее решение прислушиваться к Кристиану и не говорить слишком много все еще имело силу. Будут и другие времена.
Шоум не только возвышалась над Милдред ростом, но и была сложена более широко и массивно пропорционально, с длинными, крепкими конечностями, которые были показаны туникой с короткими рукавами, чтобы быть великолепно очерченными и мускулистыми в атлетическом стиле, что заставило Милдред внутренне признаться в чувстве, что она кажется пухлой по сравнению с ней. Ее кожа была сине-серой, темнеющей до пурпурных цветов на локтях, тыльной стороне ее рук, а также на задней и боковых поверхностях ее шеи, сливаясь с черным, морщинистым головным убором, который функционировал как волосы. Эффект был несколько напоминающим старый римский или нормандский шлем, украшающий удлиненный череп Ганима с его выступающей, уравновешивающей челюстью. Это была странная ирония, подумала Милдред, что раса, настолько полностью лишенная агрессивности, могла обладать телосложением и внешностью, которые вызывали образы касты воинов.
«Разве нет конкуренции за должность?» — спросила Милдред. «Лидеры, которые определяют вашу политику. Как они назначаются?»
«Терране уже спрашивали меня об этом», — сказала Шоум. Она нахмурилась, очевидно, все еще испытывая трудности с ответом. «Кажется, нет способа ответить, который был бы легко понятен. То, что вы называете лидерами здесь, не столько «назначается», сколько «признается». Качества должны быть уже там. Разработка какого-то процесса, который объявляет кого-то подходящим, когда на самом деле он таковым не является, была бы бессмысленной. Такого человека никогда не примут».
«Ну, давайте возьмем Калазара в качестве примера», — предложила Милдред. Калазар выступал от имени туринцев в отношениях с еврейцами и, похоже, действовал в качестве планетарного правителя или номинального главы. Турийское слово для его титула, казалось, подтверждало то, что сказал Шоум, ближайший перевод — «найденный отцом». Земные переводчики перестраховались, выбрав нейтральное «Опознанный» для описания его положения. По словам Кристиана, Калазар должен был приехать в Институт Кельсанг в течение ближайшего дня или двух, чтобы лично увидеть Мультипорт и лично поприветствовать команду с Земли. «Как он занял эту должность?» — спросила Милдред. «Какой процесс привел его туда?»
«Его выбирали и обучали с раннего возраста. Процесс…?» Шоум, казалось, был в растерянности. «Как я могу это описать? Это воплощает в себе множество традиций и опыта, которые собирались вместе в течение долгого времени. Я полагаю, что форма земного правительства, которая ближе всего, была бы формой монархии… но не наследственной или выборной. Наиболее близким словом, вероятно, было бы «консенсуальное»».
Это все еще не доходило до основных вопросов, которые Милдред хотела исследовать. «А что, если бы другие смогли организовать достаточно сторонников с возможностью разместить там одного из своих независимо от этого?» — сказала она.
«Вы имеете в виду принудительно?»
"Да."
Шоум сделал жест непонимания. «Зачем это кому-то нужно? Разве мне должно понравиться иметь власть заставить вас прожить свою жизнь не так, как вы бы хотели?»
«Но когда всем приходится жить по одному и тому же решению, то иногда должны быть и различия», — настаивала Милдред. «Как вы их решаете?»
«Вы мыслите в терминах терранского милитаризма и коммерции», — ответил Шоум. «Это обе системы для объединения против угроз и соперничества, которые возникают из-за конкуренции, которой нет у ганимцев. Наши враги — невежество, заблуждение, страдания и естественные трудности, которые вселенная бросает всем нам. Зачем нам противопоставлять себя друг другу? Вот где пропасть между нашими культурами становится непреодолимой. Нужно быть ганимцем, чтобы понять. Это не то, что можно объяснить, и тогда ты знаешь. Это то, с чем ты растешь; что ты чувствуешь».
Милдред задвинула ящик с папками и уставилась на линию горизонта горных вершин за окном. «На самом деле, я думаю, я точно знаю, что ты имеешь в виду». Она вздохнула. «Люди Земли слонялись без дела тысячи лет, совершенствуя системы для следования за абсолютно худшими типами людей. Они позволили заставить себя ненавидеть друг друга и превратиться в инструменты для обслуживания узких интересов других, когда они могли бы строить лучшее будущее для всех. Из того, что рассказал мне Кристиан, я думаю, ты достаточно знаешь нашу историю, чтобы осознавать последствия».
«Христианин?»
«Мой кузен: профессор Данчеккер».
«А, да». Шоум несколько секунд смотрела своими глубокими яйцевидными глазами. «Не думаю, что я когда-либо слышала, чтобы терранин был столь откровенен. Это действительно то, во что ты веришь?»
Замечание было таким освежающим, что Милдред не смогла сдержать короткий смешок. Кристиан описал ей, как Френуа Шоум оказалась наименее доверчивой среди турийцев перед лицом двуличия евленцев и самой подозрительной из всех человеческих заявлений и мотивов после этого. «Некоторые из нас, терранцев, способны видеть реальность такой, какая она есть, а не такой, какой нам ее говорят, ты знаешь», — ответила она. «Это не вопрос веры во что-либо; это видеть собственными глазами и здравым смыслом то, что есть... Или, до недавнего времени, то, что было, во всяком случае. Это может начать меняться». Она имела в виду, что с тех пор, как были раскрыты интриги евленцев, которые длились веками. «Виктор так думает. Ты, конечно, встречался с ним».
«Хант, англичанин? Да».
«А как насчет нашего парада прославленных принцев, завоевателей и создателей общества?» Милдред сделала грустное лицо. «Худшие из воров и негодяев. Ни одно из их состояний не было нажито честным путем. Все они жили за счет настоящих производителей чего-либо, как бы это ни было замаскировано. Есть что-то ущербное в людях, которые находят в этом удовлетворение или восхищаются этим в других; они неполны как люди. Но именно они всегда занимали руководящие должности. Очень рациональные материалисты, без сомнения, и весьма способные, когда дело доходит до достижения этой цели «эффективности», которую они ищут во всем. Но им не хватает эмоциональной способности и чувства человеческих ценностей, на которых должна быть основана здоровая и разумная культура».
Шоум согрелась этим эхом своих собственных чувств, которые она, очевидно, не ожидала услышать. «Организованное насилие, которое вы называете войной, не только отвратительно, но и непостижимо для нас», — ответила она. «Ни один человек, способный испытывать сочувствие и сострадание, не способен приказывать такие вещи. И подчинение жизни одержимому накоплению имущества вместо культивирования дел, которые делают жизнь по-настоящему стоящей, действительно мистицизм. Тьюриен, ведущий себя таким образом, был бы воспринят с беспокойством и сочувствием». Она остановилась, чтобы на мгновение испытующим взглядом взглянуть на Милдред. «Но я не уверена, что наши различия объясняются исключительно нашим происхождением, как вы предполагаете. Наша культура также гораздо старше».
«Как вы думаете, это может быть связано с тем, что турийцы более зрелая раса?» — спросила Милдред.
«Возможно. По крайней мере, отчасти».
«Они, безусловно, демонстрируют больше характеристик, которые я бы описала как «взрослые», — согласилась Милдред. — По сравнению с ними многое из того, что мы видели на Земле, выглядит как выходки злобных подростков». Она уже несколько раз говорила Кристиану об этом. Шоум, казалось, был удивлен, услышав такую оценку от человека, даже впечатленного Терраном. Милдред помолчала, затем продолжила: «Хотя верно, что прогресс Туриена надолго остановился, не так ли?» Она имела в виду период застоя, который наступил после того, как Туриены обрели бессмертие после миграции на Звезду Гигантов, которую они позже покинули.
«Даже без этого мы были космической расой задолго до появления людей», — отметил Шоум.
«Ну, хорошо, да, я так полагаю…»
«И в те ранние времена мы также прошли через фазу того, что вы, вероятно, назвали бы гиперрациональным материализмом. До миграции с Минервы наши предки думали о переезде на Землю. Они отправляли туда исследовательские миссии и создавали базы. Но ничто в их опыте не подготовило их к жестокой конкуренции жизни, которую они там обнаружили. Они знали, что никогда не смогут сосуществовать с такой моделью. И поэтому они...» Голос Шоум дрогнул. Она не смогла закончить предложение.
«Я знаю», — тихо сказала Милдред и кивнула. «Тебе не нужно объяснять. Кристиан рассказал мне об этом». Ранние ганимейцы приступили к программе по уничтожению высших форм терранской жизни с целью расчистить территорию для своего вида и форм жизни, совместимых с ним, чтобы переселиться. Части Земли, подвергшиеся пилотным экспериментам, оставались пустынями до сих пор. Но этот опыт оказался слишком травматичным и полным неожиданных последствий для вовлеченных ганимейцев. Поэтому идея переселения на Землю была забыта, и вместо нее оформилась программа по перемещению всей расы в новую звездную систему.
«Это не то, о чем туриенцы обычно говорят с терранами», — сказала Шоум. Она, казалось, была немного озадачена. «Из-за неопределенности относительно возможных реакций. Я была готова рассказать тебе, потому что ты кажешься более понимающей, чем многие могли бы быть».
«Это пришло от Виктора», — ответила Милдред. «Он узнал эту историю от ганимцев из Шапьерона — до того, как был какой-либо контакт с Туриеном».
«А, да… В таком случае, я понимаю». Шоум кивнул. «И вы не держите на нас зла? Я нахожу это… любопытным».
Милдред улыбнулась, одновременно презрительно фыркнув. «Я не думаю, что кто-либо из вида с такой историей, как у нас, будет в состоянии осуждать ошибки другого», — ответила она. «Особенно когда вы смогли узнать так много из этого — о себе и об истинных последствиях своих действий. Это больше, чем можно сказать о гениях, которые вели миллионы землян от одной бойни к другой на протяжении тысячелетий и ничему не научились».
«Ты мудр», — прокомментировал Шоум. «Ты понимаешь истину. Так почему же терране не позволяют таким людям, как ты, руководить?»
Милдред восторженно рассмеялась. «Мы это уже проходили! Меня бы никогда не назначили. Они не хотят слышать то, что правда. Они хотят слышать то, что оправдывает их предрассудки».
«Как дети, которые думают, что могут изменить реальность, пожелав этого. На Туриене к вам бы прислушались».
«Ну, тогда вот в чем твоя разница, Френуа».
Движение за окном привлекло внимание Милдред. С дерева слетела птица, чтобы спикировать над ручьем, прокладывающим каменистый путь вдоль дна долины. Она смотрела, как она снова поднимается, пока не взмывает на фоне неба. За ней вдалеке, нелепо, висела над горами длинная, тонкая фигура ярко-желтого цеппелина с красными отметинами. «ВИЗАР, что это там делает?» — изумленно спросила Милдред.
«О, это просто эксперимент, который я придумал, чтобы внести разнообразие. Вы бы предпочли, чтобы я строго придерживался аутентичности?»
Виктор упомянул, что одной из задач, которую поставил себе VISAR, было попытаться проникнуть в тонкости юмора терранов, и он начал вводить в свои творения особые эффекты, пытаясь прийти к некоторому пониманию того, что работает, а что нет. Он сказал VISAR обязательно дать ему знать, если он когда-нибудь найдет ответы, потому что как человек он тоже хотел бы знать, что, по-видимому, не слишком помогло машине составить план игры. Но он был настойчив. «Нет, все в порядке», — ответила Милдред. «Теперь мне любопытно, что будет дальше». Она задумалась на секунду. «Хотя, если подумать, ты могла бы поместить сюда Линкс. Мой офис действительно не был бы полным без нее, знаешь ли». Кошка тут же появилась, свернувшись калачиком на подоконнике.
«Я разрабатывал теорию о том, что культурная картина науки отражает уровень зрелости, которого она достигла», — сказал Шоум. «Точно так же, как и мировоззрение отдельного человека. Феи и волшебство — это вещи детства».
«Это касается и Тьюриенса?»
«О, да. Материализм и прагматизм того рода, о котором вы говорите, приходят с юностью. Мы прошли через это давно, и Земля, возможно, только начинает проявляться. Это сопровождается фиксацией на краткосрочной перспективе и неспособностью видеть дальше себя, которые являются прелюдией к зрелости. Но в конце концов приходит осознание того, что важны не все тайны, которые могут объяснить материалистические науки, а то, что они не могут».
«Тюриенцы интересуются такими вещами?» Теперь настала очередь Милдред удивляться.
«Цель жизни и разума», — сказал Шоум. «Где стремление к большему пониманию становится направленным, когда одних лишь физических знаний оказывается недостаточно».
«Ты не считаешь, что они просто случайные побочные продукты физики, как хотят заставить нас поверить наши ученые?» Это была еще одна область, в которой Милдред на протяжении многих лет вызывала гнев своего кузена, упорно отказываясь принимать его заявления, хотя в последнее время появились признаки того, что он, возможно, передумывает по поводу некоторых вещей.
Шоум сделал выражение, сопряженное с высказыванием, которое Милдред не смогла интерпретировать. «Не более того, VISAR — это просто случайный побочный продукт конфигурации оптотроники, которая его поддерживает. Только культура в своей материалистической фазе могла постичь такую невозможность и поверить в нее».
«Юность», — сказала Милдред. «Изгнав фей детства, она становится владыкой всего сущего. Бездумная материя — вот все, что она может себе позволить».
«Да, именно так».
«Так что же существует за пределами Тьюриенса и людей?»
«Мы не знаем. Желание узнать — вот наша главная мотивация».
«Вот почему турийцы отказались от бессмертия?»
«Не совсем так. Но позже мы поняли, что это было необходимо, чтобы задать и понять вопрос».
Наступила затянувшаяся тишина. У Милдред было чувство, что она разделяет общее понимание с этим пришельцем, которое было глубже, чем большинство из тех, кого она могла вспомнить. Она все еще размышляла о странности ситуации, когда Шоум сказал: "Ну, как я уже сказал ранее, у меня есть еще одно неотложное дело, которым нужно заняться сейчас. Я оставлю тебя экспериментировать с твоим офисом на досуге. Но мы должны продолжить наш разговор, Милдред. Это не те вещи, которые я привык обсуждать с землянами. Я живу в горном районе к югу от Туриоса. В следующий раз тебе придется быть моим гостем там — я имею в виду на самом деле, лично. Но сейчас я должен уйти".
«Спасибо. Я бы с удовольствием», — сказала Милдред. «Тогда до свидания». И она осталась одна в своем баварском офисе, глядя на долину и горы, на желто-красный цеппелин, становящийся все больше и больше над ней. Линкс открыла глаз, потянулась и зевнула. Милдред была слишком переполнена новыми мыслями, чтобы сейчас играть с кошкой. ВИСАР, казалось, уловил это, и Линкс снова успокоилась.
«Я просто думаю, что должен указать на то, какая необычная честь — быть приглашенным лично в дом Туриена», — сказал ВИСАР. «И особенно с кем-то вроде Френуа. Ты первый терранец, которому она когда-либо это сказала. Я просто подумал, что тебе следует об этом знать. Ты, очевидно, произвел большое впечатление».
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
У Бриома Калазара была серебристо-серая корона с белыми вкраплениями, спускающаяся по бокам, чтобы обрамить пару больших, вертикально эллиптических, фиолетовых глаз. Его выступающая нижняя часть лица с ее смесью оттенков от красного дерева до черного дерева всегда напоминала Ханту о древнеегипетских изображениях нубийцев. Он прибыл в башню рядом со зданием Мультипортера в сопровождении Ийсиана и небольшой свиты, одетый в короткое открытое пальто поверх туники вышитого зеленого цвета. Ханта никогда не переставало удивлять, что эффективный глава по крайней мере целой планетарной администрации — он не был уверен, как Калазар вписывается в управление другими населенными Туриеном частями Галактики — путешествовал бы так же небрежно, как экскурсионный турист, и появлялся бы с меньшей суетой и церемониями, чем региональный менеджер дома, посещающий местный офис. Казалось, что тюрьенцы были столь же не впечатлены помпой и символами величия, как и излишней настойчивостью или попытками запугивания. Репутация была тем, что имело значение.
Вся команда Террана присутствовала, чтобы поприветствовать его, за исключением Сэнди, который слег с тюриенской инфекцией или взбунтовался против чего-то в диете, и отсиживался в Уолдорфе. Также было много тюриен, как из самого проекта, так и из других частей Института, жаждущих выразить свое почтение или просто стать частью события. Хант, Данчеккер и Дункан были старыми знакомыми Калазара со времен евленских проблем и затем после, когда на Землю прибыла первая тюриенская делегация. Несмотря на требования сказать пару слов здесь, представиться там, Калазар нашел время, чтобы получше узнать Зоннебрандта и Чиена, к их нескрываемому удивлению и восторгу.
«Это невероятно», — сказал Зоннебрандт Ханту, когда Калазар ушел. «Я только что разговаривал с межзвездным повелителем. Он интересовался моей рыбой и хотел узнать, похож ли Берлин на Женеву».
«Оставайся здесь. Я же говорил, что ты присоединишься к правильной команде... Какая рыба?»
«Я держу тропических рыб».
«Я этого не знал».
«Вот видите. И он уже узнал!»
После светских предварительных встреч ученые Иесяна проинформировали Калазара и его спутников о последних событиях. Затем пришло время посетителям проследовать в соседнюю часть комплекса, чтобы увидеть сам Мультипортер. Иесян организовал несколько демонстраций машины в действии. Когда толпа вокруг лабораторий начала редеть, Хант заметил, что Данчеккер отсутствует в группе, которая собиралась с Калазаром, чтобы последовать за Иесяном. «Что случилось?» — спросил Зоннебрандт, заметив, как Хант озадаченно оглядывается по сторонам.
«Кажется, мы потеряли Криса». Мысленный толчок активировал его avco. «Эй, Крис? Это Вик. Где ты? Вечеринка продолжается».
«Что?… О». Данчеккер говорил только по аудио, видимо, не желая отвлекаться на визуальные эффекты. «Я в офисе». Он и Хант решили разделить офисное пространство, примыкающее к зоне, которую использовали Тьюриены; Тьюриены, похоже, предпочитали работать сообща, а не изолироваться в индивидуальных закутках. «Я вас догоню».
«Что-то потерял?» — спросил Хант.
«Да, на самом деле. Сэнди сделала несколько заметок, которые позже понадобятся Исяну. Я думала, что принесла их, но, похоже, не могу их достать. Может, я забыла забрать их в «Вальдорфе». Это очень раздражает».
«Я вернусь и помогу вам поискать».
«На самом деле в этом нет необходимости».
«Нет проблем. Я уже достаточно раз смотрел это шоу. Буду через две минуты». Хант убрался и снова посмотрел на Зоннебрандта. «Он в офисе, что-то ищет. Продолжай, Йозеф. Я вернусь и помогу ему». Он подмигнул. «Ты же знаешь, как это бывает с Крисом. Мне бы не понравилось, если бы он заблудился, пытаясь найти дорогу».
Он нашел Данчеккера, роющегося среди кип бумаг и коробок с Земли, которые еще не были опустошены. Рабочее пространство было светлым и просторным, с вниманием к деталям в оборудовании, которое не было функциональным в каком-либо утилитарном смысле и несло сюрреалистическое ощущение почти викторианской любви к орнаменту, который смешивался с квази-восточным декором узоров и стрельчатых арок. Но тем не менее это была тяжелая научная рабочая среда. Стены были графически активными — по сути, сплошные экраны от пола до потолка — которые можно было направить на отображение изображений, текста, окон связи, панелей освещения или, когда не представлялось ничего более требовательного, фоновых рисунков любого настроения, подходящего к моменту. Только что одна из больших областей фрески показывала сцену из мира, который привлек внимание Данчекера в одном из его «путешествий». На ней была изображена группа странных деревьев, похожих на рожки с мороженым, сделанные из брокколи, за исключением того, что они были высотой в двести футов, а их верхушки были превращены в гнезда для кожистых, длиннорылых летающих существ, отдаленно напоминающих птеродактилей.
Вещи были переставлены в суматохе переезда, и несколько листов с заметками могли быть спрятаны где угодно. «Одна из самых раздражающих характеристик самки этого вида», — проворчал Данчеккер. «Вот мы на планете, которая на неизвестное количество тысячелетий опережает нашу собственную, с всеобщим доступом к системе, способной мгновенно передавать любую информацию между звездными системами, а она прибегает к рукописным записям. Есть ли надежда для нашей расы, как вы думаете?» Хант с удивлением заметил, что Данчеккер роется в портфеле, полном бумаг, которые он сам привез из Вальдорфа, но ничего не сказал.
«Вы пробовали ей позвонить?» — спросил он вместо этого.
«VISAR говорит, что она блокирует звонки. Наверное, спит».
«О… точно. Хорошо».
Они еще раз обошли офис и убедились, что записок там нет. «Мне придется вернуться в «Вальдорф» и забрать их», — сказал Данчеккер. «Это не должно занять много времени. Если я уйду прямо сейчас, то вернусь до того, как Эесян придет».
«Хочешь, я тоже пойду с тобой?»
«Нет, Вик. На этот раз я настаиваю. Это была моя собственная глупость. Ты иди и объясни, что произошло. Они, наверное, уже скучают по нам обоим».
«Ладно, тогда увидимся позже». Хант повернулся, чтобы уйти.
«О, но есть одна вещь, которую вы могли бы для меня сделать», — сказал Данчеккер.
Хант осекся. «Что?»
Данчеккер снова открыл портфель и достал книгу в красной тканевой обложке. «Сэнди попросил меня передать это Дункану».
«Автограф Ко?» — спросил Хант, узнав его.
«Да. Дункан сказал, что попытается заставить Калазара вставить туда свой».
«О, боже, не стоит забывать об этом, правда? Хорошо, Крис, я передам».
«Я был бы признателен».
Хант с любопытством пролистал страницы, когда он вышел и пошел по коридору. Коллекция включала в себя набор имен из мира развлечений, несколько известных общественных деятелей, различных художников и писателей, а также ряд новостных знаменитостей. Молодой человек с некоторой инициативой и энергией, одобрительно подумал Хант. Он нашел запись, принадлежащую Брессину Нилеку, первому офицеру Иштара, а также командиру Иштара. Хант задался вопросом, сколько автограф Калазара мог бы стоить дома через много лет.
Он покинул башню примерно в ста футах над землей на g-конвейере, который доставил его на террасу снаружи кафетерия двумя уровнями ниже Мультипортера, и поднялся в лабораторную зону с квадратной камерой, стоящей в ее раме в фокусе массива проекционных трубок. Машина работала. Хант, казалось, прибыл как раз к завершению одной из демонстраций. Ийсян отвечал на вопросы Калазара и его компании, которые стояли с некоторыми учеными проекта. Другие были разбросаны в хаотичном порядке в общей близости, включая Зоннебрандта и Дункана, с Чиеном, стоящим неподалеку, общее число которых составляло, возможно, двадцать человек. Один из компании Калазара говорил.
«Давайте подумаем наперед и предположим, что вы нашли способ стабилизировать транспортируемый объект. Это значит, что он остановится в какой-то конкретной вселенной. Он рематериализуется там — в отличие от того, чем он был только что и который просто путешествовал через нее».
«Да», — согласился Иесян.
«Хорошо. Но предположим, что процесс подвержен какой-то позиционной ошибке, такой, что он не появляется снова в том же самом соответствующем месте? Он может вообще не находиться внутри их камеры обнаружения. Или это может быть вселенная, настолько отличная от нашей, что в ней даже нет камеры».
«Это возможно».
Задавший вопрос бросил быстрый умоляющий взгляд, который говорил, что это может быть серьезно. «Тогда это может рематериализоваться внутри твердой материи. Так что же произойдет, если вы начнете посылать более крупные объекты, чем эти маленькие пятнышки, которые вы нам показывали? У вас будет взрыв!»
«Мы планируем перенести проект за пределы планеты и управлять им удаленно в космосе, когда достигнем этой фазы», — сказал Эесян. «Проектируется масштабированный проектор, по мере того как мы извлекаем уроки из этого».
«Я надеюсь, что наши соседи в других своих реальностях столь же внимательны», — заметил один из ученых Тьюриена, что вызвало смех.
«А у него есть название?» — спросил кто-то.
«Сейчас мы называем его просто MP2», — сказал Исян.
Когда Хант начал продвигаться к трем терранам, он прошел мимо Отана, который встретил их в Вальдорфе по прибытии туда, и еще одного техника. Они что-то раздраженно бормотали, что было странно для Туриенса.
«Я бы хотел, чтобы ты не повторялся, Отан. Я на самом деле не глухой и не медлительный, ты же знаешь». VISAR автоматически подставлял любой фон, который обычно был бы услышан. Казалось, это была еще одна часть одержимости Туриена подлинностью. Хант к этому так привык, что это больше не воспринималось как перевод.
«Я не повторяюсь».
«Почему ты отрицаешь это? Я прекрасно тебя услышал в первый раз. Это не так, как если бы...»
Хант двинулся дальше и остановился рядом с Дунканом. «Как дела?» — спросил он.
«Они передали несколько молекулярных конфигураций. Теперь мы собираемся попробовать некоторые кристаллические структуры».
«Что там было о чем-то проходящем?»
"Немного волнения. Возможно, несколько минут назад был какой-то кратковременный сигнал. VISAR сейчас анализирует данные детектора". Хант поднял брови. Если это подтвердится, это будет означать мимолетный след чего-то, проходящего через параллельные эксперименты, проводимые в соседней вселенной. Были некоторые предыдущие случаи, но они были очень редки.
«Вы с Крисом нашли то, что искали?» — спросил Зоннебрандт.
Хант покачал головой. "Не повезло. Это были какие-то записки Сэнди, которые он должен был передать Иесяну. Он думает, что тот, должно быть, оставил их в Уолдорфе. Он вернулся туда, чтобы забрать их".
В этот момент на канале общего доступа появился VISAR. «Внимание, пожалуйста. Положительный результат обнаружения подтвержден. У нас есть доказательства того, что объект пролетел из другой реальности».
Послышался ропот и аплодисменты. «Ваш визит сюда был отмечен как благоприятный», — сказал один из ученых, улыбаясь, Калазару. «Будем надеяться, что это хорошее предзнаменование».
«Интересно, были ли мы достаточно внимательны, чтобы отправить им ответный удар», — размышлял Калазар.
«Весьма маловероятно, если я правильно понимаю», — сказал один из группы Калазара. Другой ученый интерпретировал дальнейшие детали из VISAR. Ийсян воспользовался возможностью, чтобы отделиться и подойти к Хант и остальным. В то же время он поворачивал голову из стороны в сторону и выглядел озадаченным.
«Куда делся профессор Данчеккер, Вик?» — спросил он. «У него должно быть что-то, что мне понадобится позже».
«Вы имеете в виду какие-то записки от Сэнди?»
«Да, о возможных биологических последствиях. Это прозвучало интересно».
«Похоже, он оставил их в отеле Waldorf. Он вернулся за ними», — сказал Хант.
«О. Очень хорошо… Надеюсь, он не задержится надолго».
«Я так не думаю. Вероятно, он уже на полпути к цели».
Эесян фыркнул. «Тогда он, должно быть, распространяется через h-пространство. Он был здесь всего минуту назад».
Хант нахмурился. «Чис? Нет».
«Конечно, Вик. Я видел, как он вошел с тобой».
«Ты не мог этого сделать. Он покинул башню в то же время, что и я, и направился обратно в город».
Эесян умоляюще посмотрел на Зоннебрандта и Дункана. «Господа, скажите мне, что я не воображаю. Разве Вик не прибыл сюда с профессором Данчеккером несколько минут назад?» Они посмотрели друг на друга, затем снова и покачали головами.
«Вик был предоставлен самому себе», — сказал Дункан.
Чиен, которая наблюдала и частично слышала, подошла ближе. «Профессор Данчеккер был здесь», — сказала она. «Я его видела».
«Вот!» — воскликнул Ийсян.
Это снова становилось глупым. Здравомыслящие, интеллигентные взрослые неспособны договориться о том, что происходит буквально у них на глазах. «Есть простой способ уладить это», — сказал он. «Очевидно, есть один человек, который должен знать, где он находится. VISAR, соедините меня с Крисом Данчеккером».
«Да, Вик?» — раздался в голове Ханта голос Данчеккера несколько секунд спустя.
«Это может показаться странным вопросом, Крис, но где именно ты находишься?»
«Не надо сарказма. Я уже в пути. Мне жаль, что меня не было рядом, когда прибыл Калазар, если это то, что вас беспокоит. Я был почти там, а потом понял, что забыл какие-то записки от Сэнди, которые нужны Исян, поэтому я развернулся и вернулся за ними. Это допустимо, могу я спросить?»
Хант запнулся. Остальные с ним, которые тоже были настроены, выглядели столь же озадаченными. Данчеккер не мог ничего сказать. «Крис... что ты имеешь в виду, ты развернулся и пошел обратно? Ты имеешь в виду, что ты был здесь и вернулся, да?»
«Я имел в виду именно то, что сказал. Мне объяснить? Я взял листовку из Вальдорфа, как сейчас собираюсь сделать снова. Я был почти в Институте, когда понял, что забыл заметки Сэнди. Поэтому я развернул ее и вернулся в Туриос. Нет, я еще не был там в Институте этим утром. Что это, еще одно твое заблуждение?»
«Но, Крис, я сам разговаривал с тобой здесь, в башне».
«Ты говоришь абсурд».
Вошел Чиен. «Профессор, мы с Иесяном тоже видели вас в машинном отделении, где мы сейчас и находимся. Вы пришли с доктором Хантом. Но он утверждает, что был один».
«Тогда все, что я могу сказать, это то, что вы все живете в разных реальностях. Я знаю, где я, ради Бога. И я как раз в процессе посадки на флаер, в вестибюле на уровне крыши отеля Waldorf». Вид окрестностей, извлеченный из нервной системы Данчеккера и наложенный как окно на поле зрения Ханта, подтвердил это.
Все это переходило от «странного» к просто безумному. Они могли продолжать спорить так весь день и ни к чему не прийти. Хант боролся за какое-то продолжение. Затем он вспомнил о книге для автографов, которую Данчеккер передал ему, когда они были в башне. Он провел рукой по своей куртке и почувствовал ее четкие очертания в своем кармане.
«Крис», — сказал он. «Потерпи нас. Есть еще кое-что. Книга Ко. Сэнди хотела, чтобы ты отдал ее Дункану».
«Книжка с автографами?»
"Да."
Данчеккер звучал удивленно. «Откуда ты об этом знаешь? Когда Сэнди отдала мне его сегодня утром, тебя уже не было. Она сказала мне, что Дункан должен был забрать его у нее вчера вечером».
«Пока неважно, откуда я это знаю», — сказал Хант. «Но оно у тебя еще есть?»
«Конечно. Он в моем портфеле, куда я его и положил».
«Не могли бы вы это проверить, Крис?… Пожалуйста. Это важно».
Сквозь ворчание Данчеккера пронеслись какие-то приглушенные звуки. Окно снова появилось, показывая его руки, открывающие портфель и роющиеся в его содержимом. Они нашли книгу автографов в красном переплете и вытащили ее на обозрение. «Вот», — произнес голос Данчеккера. «Это удовлетворительно? А теперь могу я спросить, какова цель этого мелодраматического перекрестного допроса и допроса?»
На мгновение разум Ханта заклинило. Ошеломленный, он вытащил книгу из кармана и уставился на нее, чтобы успокоиться. Да, это было то же самое. Он был еще больше ошеломлен, когда Дункан, двигаясь, словно в каком-то трансе, достал еще одну.
«Я забрал его у Сэнди вчера вечером!» — оцепенело сказал Дункан.
***
Данчеккер прибыл примерно через пятнадцать минут. Три экземпляра книги лежали рядом. Те, что были у Ханта и Данчеккера, были идентичны. Тот, что предоставил Дункан, содержал в качестве последней записи подпись Сержа Калениека, ведущего тенора эстонского хора, приехавшего в Туриен. Дункан получил его за завтраком в Вальдорфе тем утром. Он думал, что Ко будет доволен.
Так Дункан забрала книгу автографов у Сэнди накануне вечером или она отдала ее Данчеккеру тем утром? Хант позвонил ей, чтобы узнать ее версию. Ее рассказ совпал с рассказом Данчеккера: она отдала книгу Данчеккеру тем утром, но он забыл забрать ее заметки для Исян. Он вернулся за ними, не дойдя до Института, а затем снова ушел.
Все были все еще слишком шокированы и сбиты с толку, чтобы начать связно обсуждать, что все это значит. Но Хант снова услышал случайные слова, которые Данчеккер использовал ранее: «Тогда все, что я могу сказать, это то, что вы все живете в разных реальностях…» Его мысли вернулись к странному разговору на парковке Happy Days в то памятное субботнее утро. «Главное, о чем вам нужно знать, — это конвергенции», — сказал его ненадолго появившийся второй я, и больше не имел возможности объясниться.
Проблеск подозрения о том, что могло произойти, начал формироваться в голове Ханта. Но он ничего не сказал. Он сам еще не был уверен, верит ли он в это.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
В своем офисе на верхнем этаже здания передовых наук в UNSA, Годдард, Грегг Колдуэлл жевал окурок сигары, просматривая последний промежуточный отчет Ханта на одном из экранов дисплея у своего стола. Он был отправлен из Туриена на следующий день после визита Калазара на проект. Хант считал, что у него есть зародыш объяснения, но он дал ему время, чтобы укрепиться в его голове, прежде чем озвучить реакцию остальной части команды. Он не сказал, в чем заключалось объяснение.
«Это Вик: Заставь нас гадать», — пробормотал себе под нос Колдуэлл, пока ожидание, которое росло, пока он читал страницу, испарилось с осознанием того, что она была последней. В то же время он не имел ни малейшего понятия, что с этим делать. Старшие ученые ссорились из-за мелочного упрямства, которое посрамило бы подростков; даже препирательства между собой Тьюриен; а теперь и обвинения в вещах, которые были совершенно невозможны. Колдуэлл серьезно задумался, не может ли быть что-то в переходе через h-пространство, что могло бы дезориентировать нервную систему терранов до такой степени, что вызывало бы галлюцинации; или, может быть, какой-то побочный эффект нейросцепляющей технологии Тьюриен. В конце концов, терраны начали использовать ее только недавно. Он зашел так далеко, что назвал несколько имен, которых знал в области медицины и психологии, чтобы узнать, слышали ли они о таких явлениях, но никто из них не слышал. Колдуэлл откинулся на спинку стула и рассеянно барабанил пальцами, нахмурившись на стол. Он все еще искал ракурс, который казался бы отдаленно правдоподобным, когда в приемной раздался тон интеркома от Митци. «Да?» — подтвердил Колдуэлл, выпрямляясь.
«Ничего в Интернете, внутреннем списке ресурсов или библиотечной сети», — сообщила она. «Я также проверила ссылку Thurien. Там тоже ничего».
"Ладно." Это было то, чего Колдуэлл ожидал к этому моменту. Одной из мыслей, пришедших ему в голову, было то, что что-то могло заразить VISAR так же, как энты заразили JEVEX.
«И лейтенант Полк из ФБР звонил, пока вы разговаривали с доктором Норрисом».
«ФБР? Что я натворил?»
«Он не сказал. Хочешь, чтобы я его вернул?»
«Это единственный способ узнать».
«А презентация Вэна, которую вы хотели услышать, должна начаться через десять минут».
«Я выйду, как только закончу».
«Хорошо. Я дам им знать».
Митци убрался. Колдуэлл достал из своего лотка Pending меморандум, который был распространен несколько дней назад, и просмотрел его, чтобы освежить память. Презентация называлась «Чему мы можем научиться у принца». Ее предпосылка заключалась в том, что книги, семинары, исследования и руководства по политике, пытающиеся разработать эффективные стратегии управления для миниатюрных феодальных государств, известных как бизнес-корпорации и административные бюрократии, были в значительной степени пустой тратой времени. Макиавелли все это понял пятьсот лет назад. Интересная концепция.
Снова раздался тон. «Лейтенант Полк», — объявил голос Митци. Звонок появился на одном из свободных экранов Колдуэлла.
Лицо, судя по всему, принадлежало крепкому мужчине в белой рубашке и темном галстуке, гладко выбритому и мясистому, с глазами-бусинками, волосами, зачесанными назад от широкого лба и редеющими на висках, что создавало лунное впечатление. Колдуэлл почти мог представить себе плоские стопы, размер 13.
«Мистер Г. Колдуэлл?»
«Это он».
«Лейтенант Полк, следственное отделение, отдел финансов и борьбы с мошенничеством». Голос был таким же нейтральным, как и выражение его лица, которое не изменилось ни на йоту, когда соединение было установлено.
«Чем я могу вам помочь, лейтенант?»
«Я так понимаю, вы являетесь директором Отделения передовых наук в Годдарде?»
«Это верно».
«Значит, это делает вас непосредственным начальником человека, с которым мы хотели бы связаться, — доктора Виктора Ханта?»
«Совершенно верно. Он заместитель директора по физике».
«Похоже, он сейчас недоступен, как и его помощник Дункан Уотт. Меня перенаправили к секретарю профессора Данчеккера, мисс Маллинг, но ее отношение было недружественным. Она направила меня к вам».
Колдуэлл внутренне улыбнулся, представив себе, как неумолимая, упорная сила сталкивается с несокрушимым, неподвижным объектом. «Боюсь, Хант и Уотт сейчас оба на задании», — ответил он.
«Когда они вернутся?»
«Невозможно сказать, лейтенант. Продолжительность неопределенна».
«Можете ли вы сказать мне, где находится это задание?»
«Примерно в двадцати световых годах отсюда. Они в другой звездной системе».
"Я понимаю…"
Колдуэлл почти чувствовал методичное пошаговое выполнение вызванных руководств по процедурам для продолжения. «Можете ли вы дать мне некоторое представление о том, о чем идет речь?» — спросил он, чтобы заполнить тишину и вывести их из возможно бесконечного цикла. Возникла небольшая пауза, пока Полк выполнял переключение контекста.
«Говорит ли вам что-нибудь имя Джеральд Сантелло, мистер Колдуэлл?»
На самом деле, так и было. Колдуэлл бесчисленное количество раз обсуждал обмен мнениями Ханта с его альтер-эго Хантом. Но Колдуэлл не собирался вдаваться в подробности. Он нахмурился, сдвинул брови и покачал головой, глядя на экран. «Не помню. Кто он?»
«Ближайший сосед Ханта в каньонах Редферн».
«Если ты так говоришь. Хорошо».
«Недавно г-н Сантелло обратился к брокеру в Вашингтоне, выразив серьезную заинтересованность в приобретении акций определенного коммерческого предприятия весьма деликатного и конфиденциального характера, которое еще не сделало публичного предложения. Мы установили, что Сантелло действовал на основании привилегированной инсайдерской информации, раскрытие которой может представлять собой уголовное преступление. Похоже, что эта информация поступила от доктора Ханта».
Колдуэлл сделал вид, что переваривает информацию. «Я поражен», — сказал он. Что было правдой — поражен не фактом, а тем, что это может иметь такие последствия. «Я знаю Ханта много лет. Он исключительный ученый. Не думаю, что я встречал кого-то, кто проявлял бы меньший интерес к таким вопросам. Вы уверены, что это не какая-то ошибка?»
«Мы можем опираться только на имеющиеся у нас факты», — ответил Полк.
«Ну…» Колдуэлл показал открытую ладонь и скривился. «Это все, что я могу вам сказать, лейтенант».
«Если что-то еще придет вам в голову, дайте нам знать? У вас есть мои контактные данные».
"Да, конечно."
«Спасибо, что уделили нам время».
"Пожалуйста."
Колдуэлл некоторое время продолжал недоверчиво смотреть на экран после того, как он погас. Это, должно быть, самый странный случай утечки инвестиционной информации. Наконец, он хмыкнул себе под нос, сложил меморандум о презентации Вэна, сунул его в карман пиджака и вышел из кабинета.
«Они идут за тобой?» — спросила Митци, когда он вышел в приемную.
«О, похоже, я еще какое-то время буду в порядке. Он пытался связаться с Виком».
«Вик? Почему? Что он делал?»
«Не наш Вик. Вик из другой вселенной. Видимо, то, что он передал об инвестициях в Formaflex, до сих пор является секретной информацией. Федералы считают, что здесь происходит какая-то финансовая афера».
«Вы шутите».
«Я не думаю, что неутомимые лейтенанты Полксы этого мира относятся к тем, кто шутит по любому поводу».
Митци в отчаянии покачала головой. «Как будто все это дело и так не стало достаточно безумным. Я хочу знать, что Вик думает о том, что происходит на Туриене. Можем ли мы позвонить им, когда ты вернешься, и спросить его?»
«Он еще не готов».
Митци вздохнула с явным нетерпением.
Колдуэлл остановился. На полке над столом Митци стояла стеклянная ваза с гроздью розовых бутонов, которые только начали раскрываться. Колдуэлл указал на нее. «Все происходит в свое время», — сказал он. «В должностных инструкциях нас называют менеджерами, но вы не можете управлять творческими людьми. На самом деле мы — садовники. Мы сажаем их в место с подходящей почвой, следим за тем, чтобы они получали достаточно воды и солнца, а затем ждем, пока они сделают свое дело. У Вика и Криса, возможно, нет глубинных знаний Тьюриена, но соберите их вместе, и они смогут мыслить в сторонке. Вот что у них есть в этом деле. Но только если вы дадите им собственное пространство, подальше от того, куда люди вроде меня могут поддаться искушению вмешаться». Он снова кивнул в сторону вазы. «Это было бы похоже на то, как если бы мы раскрыли лепестки, чтобы попытаться помочь делу».
Глаза Митци сузились, когда закономерность стала яснее. «Вот почему вы отправили их на Юпитер, когда бизнес Чарли нуждался в новом ракурсе, не так ли?… Потом Джевлен. А теперь Туриен. Все в одном стиле».
«Знаете, какие два изобретения были самыми худшими?» — спросил Колдуэлл.
"Что?"
«Телефон и самолет. Потому что они слишком упростили для Главного управления или Генерального штаба возиться с деталями, с которыми люди на месте должны были бы уметь справляться. Так что они в итоге получили посредственности. Но римляне умудрялись довольно хорошо обходиться без всего этого в течение шестисот лет. Вы давали генералу его цели и средства для их выполнения, и после того, как его обоз или его корабли исчезали за горизонтом, это было последнее, что вы знали, пока не возвращался посланник. Поэтому вы должны были убедиться, что выбранные вами ребята хороши. Мы должны быть осторожны, чтобы не совершить тех же ошибок только потому, что у нас есть тюрьенские h-space коммуникаторы, а?» Колдуэлл взглянул на дисплей часов на терминале Митци. «В любом случае, здесь урок заканчивается. Мне пора идти».
«Эй, Грегг», — крикнула ему вслед Митци, когда он дошел до двери. Он остановился и оглянулся, открывая ее.
"Что?"
«Почему вы просто посещаете это мероприятие по Макиавелли? Почему вы его не проводите?
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Ийсян приказал прекратить дальнейшие эксперименты, пока не появятся хотя бы зачатки понимания того, что происходит. На следующий день после визита Калазара Чиен разыскал Ханта в офисе, который он и Данчеккер делили в башне. Хант был один, размышляя над настенным дисплеем, показывающим результаты некоторых расчетов, которые он проводил с помощью VISAR. Данчеккер был втянут в дискуссию с Туриенцами в их большем офисе. Сэнди, который пришел в себя до такой степени, что чувствовал лишь легкую тошноту, был с ним.
«У меня были некоторые мысли по поводу вчерашнего дня», — сказал Чиен.
«Все мы думали только о чем-то другом», — ответил Хант. Он развернулся в одном из стульев размером с человека, предоставленных Туриеном, и откинулся назад. Чиен выглядела аккуратной и подтянутой в алом брючном костюме с высоким воротом в восточном стиле, глаза и губы были подкрашены, волосы были высоко завязаны. «Так что ты думаешь?» Он приглашающе махнул рукой в сторону одного из других стульев, но Чиен устроилась на краю стола и положила руки на колени, переплетя пальцы.
«На самом деле, я думала об этом вчера, но я хотела оставить это хотя бы на одну ночь». Она сделала короткий жест, неопределенно указав направление к зданию, в котором находился Мультипортер. «Все расхождения произошли с людьми, которые находились поблизости от машины. Когда вы не соглашались с профессором Данчеккером и его кузеном по поводу пары Туриен во Враниксе, вы были в соединителе, расположенном рядом со станцией мониторинга; профессор и Милдред были в другом месте. Ваш рассказ был тем, который отличался».
"Продолжать."
«Та глупая ссора, которая у меня была с Йозефом Зоннебрандтом. Возвращаясь к этому, мы спорили только о событиях, которые происходили вокруг машины, пока она работала; никогда о том, что происходило, когда она была в состоянии покоя или когда мы были вдали от нее. У Сэнди и Дункана не было такого опыта, а они все время находились в этом здании. А вчера все аномалии произошли там, вокруг машины, во время демонстраций. Тюриенцы сравнивали свои собственные воспоминания о странных вещах, которые происходили, и проверяли записи. Они показывают ту же самую картину. Я составил список».
Хант положил ногу на другое колено, подпер подбородок рукой и с любопытством посмотрел на нее. «И что ты об этом думаешь?»
«Вы обещаете, что спишете это на восточной эксцентричности и не более, если это покажется вам немного безумным?» — спросил его Чиен.
«Ну, я скажу, что сделаю это, даже если это неправда», — предложил Хант.
«Как галантно. Я впечатлен».
«Разведение и все такое. Ты же знаешь английский».
«Нет, это тщательно культивируемый английский образ».
«Я отказываюсь лезть в политику. Так что насчет Мультипортера?»
Чиен на мгновение разжала руки. «Машина как-то влияет на свое окружение. Она вызывает несоответствия в событиях, происходящих вокруг нее». Она колебалась. «Как бы это сказать?… Когда вчера все не соглашались друг с другом, профессор Данчеккер сказал, что мы все живем в разных реальностях. Я думаю, он был прав… ну, в каком-то смысле. Очевидно, что тогда мы все были в одной реальности. Но прошлое, о котором мы говорили, было разным». Она вопросительно посмотрела на Ханта на мгновение. Он сделал жест, приглашая ее продолжить. «Обычная структура Мультивселенной, о которой мы привыкли думать, состоит из путей, разветвляющихся к разным будущим. Но, возможно, все может быть иначе. Предположим вместо этого, что…» Чиен остановилась и нахмурилась про себя. Она, казалось, не была уверена, как продолжать. «Мы задавались вопросом, что это за «схождения».
Хант сказал это за нее. «Линзирование временной линии». Все было так, как он и подозревал: Чиен пришел к тому же выводу, который вынашивал со вчерашнего дня. Описание казалось столь же хорошим термином, как и любой другой.
Брови Чиена удивленно поднялись. «Ты говоришь, что тоже так думаешь?»
«Вместо того, чтобы расходиться, они могут объединяться», — сказал Хант. «Это то, что мое другое «я» пыталось мне сказать. В его вселенной они обнаружили, что это была самая важная вещь, которую нужно было понять, прежде чем они могли добиться какого-либо реального прогресса. И легко понять, почему. Вместо единственной точки в настоящем, ведущей к нескольким альтернативным будущим, вы получаете противоположное: настоящее, которое является композицией людей, воспоминаний, даже физических объектов, которые прибыли туда из разных прошлых. Как можно было бы куда-то попасть с таким безумием, которое это породило бы? Суть этого пришла мне в голову вчера тоже. Но я хотел обдумать это, прежде чем рассказывать кому-либо — как это сделали вы».
«Вы уже сделали какие-то попытки объяснить это?» — спросил Чиен.
Хант махнул рукой в сторону стены позади себя, наполовину заполненной тензорными дифференциалами и уравнениями распространения М-волн. «Есть несколько догадок, которые я просил VISAR изучить из любопытства. Для этого понадобится, чтобы Иесян и его люди действительно оставили в них след. Я просто хотел почувствовать, что я на полпути к пониманию того, о чем говорю, прежде чем излагать им это. Но это начинает приобретать странный смысл — если это правильное слово. В конце концов, конвергенция — это всего лишь особый случай изгиба временных линий от их нормального направления. И это то, что представляет собой распространение через Мультивселенную. Именно для этого был разработан Мультипортер».
«Но вы только что сказали, что мы никогда ничего не добьемся, если это создаст такую путаницу. Как вообще может работать сложное оборудование?» Чиен беспомощно развел руками. «Как вы думаете, есть ли способ это остановить?»
Хант задумался на секунду, затем ухмыльнулся. «Ну, должно же быть, не так ли?» — ответил он. «Они заставили реле работать в той другой вселенной. Но мы с тобой не собираемся решать это здесь и сейчас. Давай. Думаю, пора донести это до остальных».
***
Оказалось, что почти все остальные думали о чем-то подобном. Но, как и в случае с Хантом и Чиеном, вывод казался настолько необычным, что они все прощупывали друг друга в частном порядке, чтобы найти какую-то моральную поддержку, прежде чем рискнуть сделать какое-либо общее заявление о факте. Когда Хант убедил Исяна собрать всю команду в башне и представить аргумент, о котором они говорили с Чиеном, не было никакого удивления или несогласия — даже со стороны Данчеккера. Всеобщее восприятие было одним из облегчений от того, что кто-то наконец вынес это на открытое обсуждение, поскольку все они либо сами пришли к какому-то похожему подозрению, либо получили его от других.
Несколько групп тюринцев, независимо и неизвестно друг другу, работали с VISAR, чтобы попытаться заложить основу математической обработки таким же образом, как Хант. Дункан и Зоннебрандт задумались об эквивалентной «массе М-поля», вызывающей искривление пространства Мультивселенной аналогичным образом, как физическая масса искривляет эйнштейновское пространство-время. Данчеккер и Сэнди задавались вопросом, был ли эффект результатом того, что Мультипортер изменяет квантовые вероятности таким образом, как, по утверждению Данчеккера, способны делать живые организмы. Все они использовали VISAR для проверки и помощи в разработке своих теорий, но VISAR ничего не сказал, чтобы предупредить кого-либо о работе других. Его рабочие директивы исключали возможность информирования о деятельности отдельных лиц без запроса.
Но теперь, когда дебаты стали общими, VISAR смог построить графическое изображение консенсуса, показывающее последовательности событий, которые должны были слиться. Поразительно, но из этого неизбежно следовало, что реальность, которую они все теперь разделяли и в которой жили, должна была включать людей, которые были по крайней мере из четырех разных прошлых вселенных.
Во вселенной «А», которую помнил Дункан, он забрал автограф Ко у Сэнди накануне вечером. Если электрические и химические паттерны в его голове не были достаточным доказательством ее реальности, нельзя было отрицать саму книгу, которая пришла с ним. Но была также другая вселенная, «B», в которой он забыл забрать книгу, и поэтому Сэнди вместо этого отдала ее Данчеккеру на следующее утро вместе со своими записями для Иесяна. Данчеккер, по-видимому, встретила Ханта где-то после прибытия в Институт и пошла с ним в здание Мультипортера. Проверить это с этим конкретным Данчеккером было невозможно, потому что его, похоже, больше не было, но и Иесян, и Чиен во Вселенной «B» видели, как они прибыли вместе. Данчеккер, который существовал в настоящей реальности, отклонился во Вселенную «C», забыв забрать записи, а затем вспомнил о них, когда шел в Кельсанг, и повернул обратно. Поскольку Сэнди подтвердила это, она тоже должна была быть из Вселенной «C». Наконец, вариант Данчеккера из Вселенной "D", который забыл заметки, не помнил их до тех пор, пока не прибыл в Кельсанг, и не ушел, чтобы вернуться в Уолдорф. Это была последовательность, которую помнил Хант, и поэтому следовало, что Хант также был из Вселенной "D". Завершающиеся линии представляли продолжения в другие реальности.
Как будто все это было недостаточно сбивающим с толку, был еще один аспект, который Хант нашел еще более жутким. Если работа машины вызывала локальное схождение временных линий, имело смысл, что Данчеккер «С» и Сэнди «С» должны были согласиться, поскольку ни один из них не был где-то рядом с ней в то утро. Следовательно, текущая вселенная, в которой они находились, была «на самом деле» Вселенной «С», и все, что противоречило ей, было вторжением откуда-то еще. Это, по-видимому, включало и самого Ханта, который произошел из «D». Как и посторонние копии книги автографов, которые «не принадлежали», он прибыл сюда из какой-то другой реальности со своей собственной уникальной историей, которая сформировала его таким, какой он есть. Он не был продуктом этой реальности, в которой он сейчас оказался. Однако не было никакого ощущения какого-либо разрыва, отмечающего прогресс его воспоминаний. И почему здесь должно быть, спросил он себя, больше, чем он осознает расхождения, где мельчайшая другая версия его самого ответвлялась, чтобы испытать другое будущее? Единственной подсказкой было бы найти какую-то деталь его ситуации или окружения, которая бы противоречила отпечатку, который он нес в своих воспоминаниях. Он усиленно искал такие противоречия, но не смог их найти.
Ограничение влияния машины событиями в ее непосредственной близости означало, что по большей части совпадения включали тривиальные различия, которые возникли сравнительно недавно. Прошлое любого вещества, наряду с жизнью, которую он помнил, и историей, на которой он был воспитан, оставалось прочно неизменным. По мере того, как другие участники проекта постепенно впитывали то же самое сообщение, главным вопросом стало, как им продвигать вещи дальше? Ибо как можно было бы доверять машине и всему, что находилось в ее непосредственной близости, чтобы они работали безопасно и надежно, если такое положение дел будет продолжаться? Поиск способа устранить или, по крайней мере, сдержать эффект стал самым насущным приоритетом. Первоначальное появление на Земле реле от альтер эго Ханта продемонстрировало, что это возможно.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Дом Френуа Шоум и его окружение могли бы, предположительно, послужить источником вдохновения для вагнеровского крещендо полного оркестра и хора, выкрикивающего ужас и великолепие в минорной тональности. Это было не единое сооружение, расположенное на одном уровне, как большинство терранов подумали бы о «доме», а состояло из ряда взаимосвязанных блоков, распределенных по выступу скалистых утесов, возвышающихся над захватывающей дух тюрьенской сценой с падающими ущельями и почти вертикальными пропастями, поднимающимися к далеким бастионам зубчатых пиков. «Вилла» могла бы быть лучшим термином для описания. Хотя ни одна из двух частей не находилась на одной высоте, перемещение из одной в другую было быстрым и легким, благодаря встроенной системе g-линий, которая была частью большинства тюрьенских структур. Пространства между ними создавали гармоничные аккорды каменистых водных садов, наполненных флорой и зеленью Тюри, и включали бассейн, удерживаемый естественными скальными образованиями, прогретый до образования легкого пара на своей поверхности и питаемый каскадным водопадом.
Милдред пока не знала, было ли это общей чертой туриен, но, похоже, Шоум держала разные аспекты своей жизни отдельно и обособленно, как будто каждый функционировал в своем собственном исключительном отсеке ее сознания, где он мог наслаждаться полным фокусом ее внимания в течение любого времени, которое она была готова ему выделить. Когда она была занята задачами, связанными с ее посольской ролью в администрации Калазара, она работала неустанно и целеустремленно, не допуская никаких отвлечений. Когда она обращалась к интересам, которые она преследовала, чтобы выразить свои творческие инстинкты, которые варьировались от написания пересмотра истории Земли в свете ныне раскрытых евленских обманов до создания нейронно-сочиненной мысленной музыки, которая действовала на эмоции напрямую так же ясно, как звук на чувства, Калазар и политика были так же далеки от ее мыслей, как и звездные системы, к которым относилось большинство таких дел. И когда ее разум искал времени тишины и созерцания, которые все тюрийцы считали необходимыми для осмысленного существования, если не самой его целью, она полностью уходила в себя, и все остальное как будто не существовало. Ее жилище отделялось, чтобы отражать те же самые функции. В некотором смысле, как обнаружила себя Милдред, это было символическое отображение в органике, выращенной программой, металлокерамических композитах и оптоактивном кристалле жизни Френуа.
Та часть, в которой они сейчас находились, по мнению Милдред, была обителью созерцательного и расслабляющего Френуа. Это была высшая точка планировки, орлиное гнездо из двух просторных комнат в задней части палубы, выступающей над пропастью под мысом, в который вписался дом. Оболочка, окружающая палубу, могла варьироваться от места к месту по прозрачности и оттенку, чтобы принимать любую комбинацию функций окон и стен. В данный момент она была преимущественно ясной, давая непрерывный вид на два обширных ущелья, расходящихся по обе стороны внизу, каждое из которых несло часть потока из огромной системы водопадов, низвергающихся по противостоящей стене горы, которая, должно быть, находилась в нескольких милях отсюда, среди постоянного облака тумана, слегка окрашенного в оранжевый цвет углом падения солнца. Единственное, чего не хватало, подумала Милдред, так это летающих драконов, кружащих среди вершин, и замков в стиле Толкиена, немыслимо цепляющихся за линию горизонта.
Они сидели в пониженной части пола на самом краю конструкции, в полумесяце, в отсеке огромных ганимских сидений, обращенных к пропасти. Это напомнило Милдред вертолет, в котором она когда-то летала, и когда они впервые сели, это вызвало ту же реакцию легкого головокружения. Она ничего не сказала, но успокоила себя мыслью, что если инженеры Туриена могли бы благополучно перевезти их всех с Земли за считанные дни и невидимо перебрасывать энергию из одной части Галактики в другую, их конструкции должны оставаться там, где они их положили. Еда состояла из жидкого, но вкусного супа, похожего на чечевицу, за которым последовало смешанное овощное блюдо на пастообразной основе, смутно напоминающее киш, и десерт из охлажденного фруктового пудинга с медовым соусом. Они завершили трапезу выбором сыров и хлеба, а также сладким и терпким бледно-зеленым тюрьенским коктейлем, который, судя по легкому опьянению, которое Милдред ощутила после второго бокала, содержал функциональный заменитель молекул алкоголя.
«Не знаю, почему эти ученые так шумят по этому поводу», — сказала Милдред. «Я имею в виду, что все эти дела о том, что вселенные перепутаны, и люди не согласны с тем, каким было прошлое. Разве не очевидно, что это происходит постоянно? Разве вы никогда не слушаете кого-то, кто отрицает, что сказал что-то, что вы слышали от него совершенно ясно? Или находите что-то, что смотрит вам в лицо в месте, куда вы смотрели дюжину раз, и этого там не было?»
Шоум улыбнулась, отрезав кусочек на тарелке — Милдред уже могла читать ганимские выражения. Она была непринужденна и расслаблена, совсем не похожа на резкую, деловую Френуа, которую Милдред знала по Правительственному центру в Туриосе и по их дневным делам. Вместо туник, которые сопровождали профессиональный образ, она носила свободный, богато вышитый халат темно-синего атласа. Милдред задумалась, есть ли у нее разный стиль одежды для каждой части дома и личности, которая его населяла. «Ты хочешь сказать, что это случается и с тобой?»
«Разве не для всех?» — спросила Милдред.
«Я не уверена. Даже если бы я так думала, я бы так не говорила. Это может заставить вас подумать, что мы спорим и не соглашаемся так же часто, как и земляне». Мягкая насмешка, которую Фрейна теперь могла спокойно почувствовать, не оскорбит, с удовольствием отметила Милдред.
«Я до сих пор не понимаю, как работает эта способность турийцев приходить к соглашениям, которые, кажется, устраивают всех», — призналась Милдред. «Возможно, вы правы. Может быть, нужно быть ганимцем, чтобы понять это... или почувствовать, скорее, вы сказали, не так ли? Вы описали систему как консенсуальную монархию. На Земле это не могло бы произойти. Вы никогда не получили бы консенсуса. Это абсолютно так, как вы сказали. Я думала об этом. В конце концов все улаживается какой-то формой войны, замаскированной или нет. Нам говорят, что это неизбежно. Господствующая идеология гласит, что всем движет конкуренция. Но турийцы — живое опровержение этого».
«Идеология, которая подойдет тем, кто не видит смысла в жизни за пределами достижения такого рода успеха», — прокомментировал Шоум. «Его результатом станет общество, сформированное для поддержки и сохранения плутократического меньшинства, а не для продвижения всеобщего процветания и благополучия. Вы так не считаете?»
Милдред с трудом выбирала одно из направлений, в котором ее разум немедленно хотел бы двигаться. «Это должно быть то, что создает мотивацию… Ну, это правда, конечно. Но ведь это не может быть всей историей, не так ли? Должно быть что-то, что идет глубже… дальше…»
«Это идет изнутри», — сказал Шоум, отвечая на незаданный вопрос. «Видите ли, это работает и наоборот. Я не могу понять, какое удовлетворение может быть от того, чтобы посвятить жизнь тому, чтобы превзойти других в соревнованиях, которые не имеют значения. На каких людей это влияет или производит впечатление? На подростков всех возрастов, как вы мне однажды сказали. Я согласен. Но подростки, которым дали власть, могут нанести неизмеримый вред».
«Так что же мотивирует Туриенс?» — спросила Милдред. Это приближало ее к одной из тем, которую она хотела изучить более глубоко. «Вы проводите большую часть времени в Туриосе или путешествуете, принимая на себя устрашающие обязанности. Другие строят звездолеты и системы преобразования энергии или украшают здания пейзажами из других миров. Зачем? Какова награда? Что они получают взамен за усилия?… Не то чтобы их средства к существованию зависели от этого. У них всегда будет еда и место для жизни, потому что другие здесь продолжают производить такие вещи. Но почему они должны?»
«Потому что им ничто не мешает».
"Я не понимаю."
Шоум говорил так, как будто ответ был очевиден. Она осеклась и задумалась на секунду. «Подумайте о том, что вы только что сказали. Вы спросили, почему человек будет делать такие вещи, если от этого не зависит его жизнь. Что это значит? Что его средства к существованию должны контролироваться и ограничиваться, прежде чем он примет участие в этой мании соревнования, которую Земля считает высшим смыслом существования? Другими словами, их должна побуждать нужда, а если это не удается, то принуждать насилием. Какое вознаграждение должно этого требовать? Может ли организм, который нужно принуждать, жить так, как ему свойственно? Конечно, нет. Он заболевает и бунтует. Неудивительно, что на Земле так много больниц и тюрем… Турийцы знают, что их природа — строить, творить, помогать другим достигать того, что принесет удовлетворение и их жизни, а не наживаться за их счет. И у каждого есть что-то, что в его природе призвано внести вклад. Открытие этого — его награда. Настоящая награда. Турийцы должны были бы подвергнуться силе, чтобы не искать ее».
Шоум замер, несколько секунд испытующе глядя на Милдред. Но у Милдред было слишком много мыслей, чтобы распутать их, чтобы ответить немедленно. Она уставилась на водопады, где заканчивалось ущелье, падающие в своем медленном, бесконечном величии. Такие понятия не были совсем неизвестны на Земле, подумала она. Старые монашеские ордена со своими настоятелями приняли главенство своих собственных Калазаров и работали, чтобы внести свою долю в процветание сообщества, которое кормило и одевало их. Может ли быть, что наиболее подходящей моделью для общественного порядка Туриена был монастырь, увеличенный до межзвездных измерений? Она отстраненно улыбнулась этой мысли.
«Что вы находите забавным?» — спросил Шоум.
«Возможно, не все терране настолько чужды своей философии. Вам следует познакомиться с Ксиеном Чиеном, который вместе с Кристианом и его группой».
«Китайский ученый?»
«Да. Она во многом похожа на тебя. Она говорит, что мир должен меняться, выходя из подросткового возраста и вступая в пору зрелости. Я думаю, вы с ней поладите. Вы поймете друг друга».
Поднос с куполообразной крышкой бесшумно спустился с уровня выше и позади них и завис у края стола. Крышка открылась, и я увидел кувшин с горячим красноватым напитком, два питьевых кубка, несколько вспомогательных блюд и мисок и блюдо с чем-то, похожим на кондитерские изделия. Милдред помогла Шоуму расставить предметы на столе и загрузить то, с чем они закончили. Поднос закрылся и удалился. Шоум все это время оставался странно молчаливым.
«Теперь моя очередь», — сказала Милдред. «О чем ты думаешь?»
«Это называется уле. Маленькая чашечка нужна, чтобы попробовать образец и смешать ингредиенты по своему вкусу. Цветные хлопья варьируются от терпких до сладких, а сиропы добавляют плотность и мягкость. Когда вы поймете, что вам нравится, вы можете снова перемешать все в бокале».
Милдред сделала несколько выборов и попробовала результат. Он был сладким и пряным с восхитительным отголоском послевкусий, которые затихали, как эхо в соборе. «Вы не ответили на мой вопрос», — сказала она, начиная смешивать большую версию.
Шоум сделала свой собственный выбор, не прибегая к помощи чашки для проб. «Я думала о том, что вы сказали... Земля выходит из юности и вступает в зрелость. Был мир людей, которые давно прошли бы через эту фазу. Да, их корни лежат в хищных джунглях Земли, и наши предки бросили их на погибель как генетически неполноценных биологических изгоев. Но они не погибли. Не имея выбора, кроме как играть по правилам окружающей среды, в которой они оказались, они храбро выдержали все испытания, которые она им могла бросить. Они появились, наконец, чтобы доминировать в этом мире способом, который был, несмотря на все, что вы слышали от меня, волнующе великолепным». Шоум говорила, конечно, о лунянах, произошедших от земных приматов, которых древние ганимейцы перевезли на Минерву. Она продолжила: «Но они преодолели ограничения, которые наложили на них мои предки, и развили кооперативную технологическую культуру за малую часть того времени, которое потребовалось ганимианцам, чтобы достичь того же уровня. Это было поразительно. Понимаешь, о чем я говорю, Милдред? Эта терранская тяга к борьбе с невзгодами, нежелание признавать поражение, если ее укротить и направить на реальные препятствия, которые стоят на пути жизни и развития сознания и духа, а не друг против друга... это может оказаться более мощной силой, чем все, с чем мы сталкивались во всех наших исследованиях Галактики».
«Я слышала, как Кристиан говорил именно в этом ключе», — сказала Милдред. Она надеялась, что это не превратится в тюрийское чувство вины из-за уничтожения Минервы. Она ли была той, кто подтолкнул их к этому? Она не могла вспомнить. Пора сменить тему, пока они не стали патологическими, решила она. Шом отпила немного своего уля, пробуя его, затем добавила еще каплю одного из сиропов и размешала. «Вся твоя жизнь посвящена общественным делам, Френуа?» — спросила ее Милдред. «А как насчет личных дел? У тебя есть семья?»
«Вы имеете в виду детей?»
"Да."
«О, действительно. У меня есть сын, который сейчас в отдалённом мире, работает среди туземцев. Они там довольно примитивны. И две дочери. Одна намного превосходит меня по музыкальному таланту. Младшая в Туриосе, растит свою семью».
«Итак, их отец?.. Вы все еще вместе?» Милдред не слышала никаких упоминаний о других жителях этого места.
«Это был этап жизни, который мы завершили и реализовали. Но наступает время, когда мы призваны делать другие вещи. Сейчас он находит свое внутреннее «я». Но мы остаемся товарищами по жизни. А вы?»
Милдред махала рукой туда-сюда. "О... несколько кокетливых вещей в молодые годы. Но я действительно не думаю, что это для меня, вы знаете. Я наслаждаюсь уединением со своими собственными мыслями и свободой делать вещи по-своему. Я не думаю, что я еще встречала мужчину, которого я не довела бы до безумия. Вы знали, что единственная причина, по которой я оказалась на Туриене, была в том, что Кристиан пытался избавиться от меня?"
«Нет. Как это может быть?»
Милдред рассказала историю и с облегчением увидела, что Френуа усмехнулась — по крайней мере, затряслась и издала смешные кудахтающие звуки, которые она приняла за ганимский смех — и отвлеклась от своего угрожающего падения на Минерву. Внезапно в голове Милдред возникла мысль, что если Исян, Кристиан и Виктор заставят свою машину работать, то, возможно, они смогут вернуться туда и изменить то, что произошло. Но она не хотела снова заводить Френуа на эту тему. «Ты дашь мне послушать немного этой музыки, которую ты сочиняешь?» — спросила она вместо этого.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
В подавляющем большинстве именно краткосрочная капризность человеческих действий создавала своего рода несоответствия между локальными временными линиями, которые воспринимались бы как столкновение несовместимых событий. Но учитывая, что эффект был ограничен локализованной областью, даже сложное физическое устройство могло бы функционировать согласованно. В то время как бесчисленные квантовые переходы, вовлеченные в его существование и работу, продолжали бы определять свои собственные реальности, которые были бы, правда, теоретически дискретными в пределах непосредственной локальности окружения и недавнего прошлого, вероятность того, что они сложатся во что-то заметно отличающееся на макроскопическом уровне, была отдаленной.
Поэтому Иесян пришел к выводу, что указанный курс действий будет заключаться в том, чтобы приостановить все в Кельсанге и перенести работу за пределы планеты, где ее можно будет направлять удаленно. Действительно, уже проектируемый масштабированный MP2 Multiporter был предназначен именно для этого, но по другой причине: чтобы защитить исследователей от катастрофических последствий, если крупный объект из параллельного эксперимента материализуется в твердой материи. Но когда Иесян упомянул эту перспективу как ни в чем не бывало в ходе обсуждения в офисе землян таким образом, что предполагал, что такое решение будет практически согласовано, он был ошеломлен, обнаружив, что они вообще не видят реальной необходимости в остановке программы Кельсанга.
«Почему?» — был простой ответ Ханта. Помощник Ханта тоже был там; также немец и женщина-ученый из Китая.
Казалось, это очевидно. Ийсян беспомощно развел руками. «Ну… вы все видели, какой хаос он может создать вокруг себя. Как можно было бы вести какую-либо осмысленную работу, если бы это происходило? У нас есть две дополнительные версии книги автографов из других реальностей. Предположим, что это были копии вас, меня или кого-то еще там?» Он махнул рукой в сторону Ханта. «Профессор Данчеккер, с которым вы говорили здесь, в этой комнате, сейчас находится в другой вселенной. А что, если бы другой не заменил его в этой?»
«Теперь мы начинаем лучше это понимать», — сказал Хант.
Зоннебрандт вмешался: «Мы можем снизить рабочую мощность, чтобы сохранить ядро зоны конвергенции внутри камеры. Это исключит риск любых серьезных несоответствий, подобных тем, о которых вы говорите. Возможно, некоторые незначительные краевые эффекты, да».
«Разногласия по мелочам, возможно», — сказала Чиен. «Но никто из нас теперь не будет обвинять друг друга». Она замолчала, видя, что Исян лишь с некоторым усилием корректирует свою точку зрения, а затем продолжила: «Кузина профессора Данчеккера даже думает, что это происходит все время в результате квантовых флуктуаций, но потребовалось что-то такого масштаба, чтобы привлечь наше внимание. И я думаю, что она может быть права».
Они ждали. «Какой может быть лучший способ узнать об этом больше?» — спросил Дункан.
Эизиан был застигнут врасплох. Он считал само собой разумеющимся, что различия порождают разногласия, а разногласия подразумевают раздоры, которых Туриенс стремился избегать. Но терранцы процветали на этом. Для них это был вызов. Они видели ситуацию не как источник разобщенности, которого нужно бояться и избегать, а как заманчивое и забавное любопытство, которое нужно изучать. Эизиан отложил принятие обязательств и ушел, чтобы посоветоваться с Калазаром.
«Я обнаружил, что бывают времена, когда старая раса, такая как наша, могла бы использовать напоминание о духе, который двигал ею, когда она была моложе», — ответил Калазар. «Наши предки были способны иметь дело со вселенной, какой они ее нашли, без защитной реакции, проецируемой из их собственных внутренних страхов. Когда того требовал случай, они были способны подняться до замыслов схем, масштабы дерзости которых заставляют самые прославленные героические подвиги терранов казаться бледными. Я думаю, что нам следует помнить эту традицию и сейчас».
В результате будет два объекта, исследующих трансмультивселенное распространение. Первоначальная пилотная система в Институте Кельсанга продолжит проводить микромасштабные эксперименты для изучения физики и, в частности, для дальнейшего изучения странного явления, которое Хант окрестил «линзированием временной шкалы». Параллельно строительство будет опережать более крупный и мощный проект MP2 удаленно в космосе для обработки объектов, которые соседняя другая вселенная могла бы не оценить по достоинству, материализовавшись под полом одной из своих лабораторий. Эти два проекта дополняли друг друга. Выбор жить с особенностями сходящихся временных линий был, вероятно, самым быстрым путем к изучению эффекта, в то время как более масштабный проект предлагал наиболее эффективные средства разработки какого-то метода противодействия ему. Поскольку Калазар уже был вовлечен и теперь лично заинтригован последними разработками, завершение MP2 было отдано наивысшему приоритету. Хотя земляне не могли внести большой вклад в фактическое строительство, Ханту было любопытно увидеть, как ведется работа над некоторыми тюрийскими космическими разработками. У него было ощущение, что это будет сильно отличаться от проектов Агентства ООН по безопасности, в которых ему время от времени приходилось участвовать.
***
Первоначальная причина размещения системы более высокой мощности в удаленном пространстве состояла в том, чтобы защититься от опасности материализации объектов из соответствующих экспериментов, проводимых в других параллельных реальностях. Риск такого события был устранен путем использования факта, давно известного физикам-терранам: никакие две квантовые системы не могут существовать в абсолютно идентичных состояниях, где «состояние» системы определялось соответствующим набором «квантовых чисел». На обычной карте никакие две точки не могут иметь одинаковые координаты. Если бы они были, они были бы одной и той же точкой. Аналогичным образом, для того, чтобы две квантовые системы существовали как уникальные сущности во вселенной, они должны отличаться по крайней мере одним из чисел («квантовых координат»), определяющих их.
MP2 находился в нескольких сотнях тысяч миль от Тьюриена. Хотя это, по общему признанию, все еще находилось на их собственном заднем дворе по типичному для Тьюриена масштабу вещей, статистические расчеты показали, что этого было достаточно для этой цели. Позиция была выбрана случайным образом из колоссального количества возможностей, которые существовали во всем объеме, содержащемся в еще большем радиусе. Интервалы между допустимыми координатами были такими, что доступные возможности были бы безопасно далеко друг от друга. Да, было возможно, что другие параллельные системы могли бы использовать другой метод. Но почти бесконечность возможных отправляющих вселенных была уравновешена почти бесконечностью возможных вселенных, в которые мог прибыть отправленный объект, и некоторые загадочные статистические расчеты, выполненные VISAR, дали вероятность столкновения в конце всего этого примерно такой же, как и вероятность двух случайно выбранных позиций во всем предписанном объеме пространства, которые случайно совпали.
У Ханта не было реальной необходимости отправляться туда физически, поскольку VISAR мог создать неотличимую симуляцию, но, похоже, земляне либо просто не разделяли позицию туринцев относительно равенства суррогатов, либо они еще не разработали ее. После того, как они увидели несколько виртуальных предварительных просмотров работы, проводимой в MP2, и поскольку она не происходила в какой-то отдаленной части Галактики, Хант решил, что хочет отправиться туда. Он не мог точно определить, почему; казалось, что проделать весь этот путь с Земли только для того, чтобы остаться взаперти на одной и той же планете, было каким-то упущением. Дункан, Джозеф и Чиен чувствовали то же самое. Когда они упомянули об этом Иесяну, таков был нрав туринцев, он принял меры, чтобы удовлетворить их желание. На следующий день на космической базе вдоль побережья от Туриоса появился корабль, чтобы доставить их на место MP2.
***
Если желанием терранов было испытать реальность «нахождения там», то ответ Туриена был настолько близок, насколько это было возможно для инопланетян, к предоставлению им именно этого. Точка обзора, которую им предоставили, не страдала от эффекта дистанцирования, который возник бы при наблюдении за операцией через окна или на экране внутри какой-то закрытой конструкции. Хант сказал Иесяну, что они хотят быть «там», и это было именно то, что они получили.
Когда корабль прибыл на объект, их перевезли через соединительный туннель гравитационного поля на платформу размером с комнату, оборудованную сиденьями и содержащую набор корпусов, отсеков и частей странного оборудования, все окруженное низким парапетным ограждением, но в остальном визуально открытое для окружающего необъятного пространства космоса. Согласно описанию VISAR, транспортное средство — за неимением лучшего термина — создавало локальную гравитацию, сравнимую по силе с планетарной, но с резким граничным расстоянием, ограничивающим его радиус действия. Таким образом, оно наделяло пассажиров нормальным весом тела, в то время как силовая и фильтрующая оболочка сохраняла пригодную для дыхания атмосферу и защищала от радиации и опасностей частиц. Таким образом, в тепле, комфорте, но в повседневной одежде, они смотрели вокруг, безмолвные, на чудеса звезд всех оттенков в звездном спектре, призрачные туманности и сияющие нити цвета со всех сторон, сверху и снизу, казалось бы, достаточно близкие, чтобы коснуться, или бесконечно далекие. Перспектива спонтанно менялась, как оптическая интерпретация проволочного куба. Не было стандарта, с которым они были бы знакомы, чтобы установить масштаб размера или расстояния. Несмотря на годы опыта от Луны до Юпитера и предыдущие ганимейские и туриенские предприятия, в которых он принимал участие, Хант никогда прежде не испытывал такого подавляющего чувства ощущения непосредственности космоса. Это было опьяняюще, ощущение полного погружения — как у человека, который всю свою жизнь видел океан изнутри подводной лодки, плавая в первый раз. Дети и молодые ганимейцы, которые родились во время странного изгнания Шапьерона и не знали другого существования, кроме жизни внутри корабля, пытались описать похожие впечатления после выхода на поверхность планеты, когда они, наконец, прибыли на Землю.
«Ты... определенно никогда не перестаешь преподносить сюрпризы, ВИЗАР», — первым заговорил Дункан.
«Мы стараемся угодить». Эта фраза уже была всем знакома.
«Вы ведь не специально для нас построили этот экзотический небесный туристический автобус?» — спросил Зоннебрандт.
Eesyan, который на самом деле не присутствовал, но был подключен через avco из Thurios, ответил. «На самом деле, это довольно обыденная, обычная платформа для технического обслуживания, которую мы используем для внешних работ на судах и сооружениях. Оболочка может быть отформована по окружающим контурам, оставляя команду свободной и необремененной. Мы подумали, что она как раз подойдет для этой работы. Что вы думаете?»
«Впечатляет», — сказал Зоннебрандт.
«Хорошо. Ну, я сейчас закончу», — сказал Эесян. «Приятного вам визита. Увидимся здесь, в Туриене, в свое время».
Пока они любовались зрелищем и разговаривали, платформа приближалась к конструкции MP2, которую они пришли посмотреть, которая теперь выросла и доминировала над видом с одной стороны. Чиен молча изучал ее. Размером примерно с городской квартал по оценке Ханта, она имела форму приблизительно сферического ядра с внешними линиями, плавно переходящими в формы, возможно, десятка симметрично расположенных выступов — без сомнения, концов сходящейся системы проекторов, сопоставимых с теми, что были на прототипе меньшего масштаба в Кельсанге. Две более крупные грушевидные доли простирались с противоположных сторон сферы, снова состоящие из криволинейных элементов, сливающихся с общим телом, вместо цилиндров и коробчатых модулей, которые составляли типичный образец космической инженерии Терры. Даже при чисто научном экспериментальном начинании, казалось, что турийцы не могли удержаться от привнесения некоторого искусства и эстетики в свои творения. Область сферы, образующая ее «экватор» между долями, была еще не завершена, как и крайние точки самих долей и некоторые из проекторов.
Окрестности вокруг конструкции были усеяны всевозможными устройствами, объектами и машинами, висящими в пространстве для выполнения неопознанных функций или перемещающимися по различным поручениям. Большинство из них были сосредоточены вокруг белого, безликого горба, пятьдесят или более футов в поперечнике, расположенного на участке незаконченной экваториальной полосы конструкции. Чиен взглянула на Ханта. «Это зона обработки сборки в действии, не так ли?» — сказала она. Это было то, что, как сказал Хант, ему было особенно любопытно увидеть.
«Мы выбрали для вас удачное время», — вмешался ВИСАР. «Эта фаза как раз сейчас завершается».
Турийцы не строили вещи, скрепляя детали болтами, как это делали земляне, способами, которые мало изменились со времен викторианских фабрик. Они выращивали их изнутри, методами, которые были ближе к тому, как Природа создавала организмы. Белый горб на самом деле состоял из жидкости, ограниченной оболочкой гравитационного поля, похожей на ту, что окружала платформу обслуживания. Жидкость содержала запас материалов в различных растворенных формах, а также популяцию триллионов наноассемблеров, запрограммированных на извлечение необходимых элементов и включение их в растущую структуру именно так, как требовалось в каждой точке. В этом отношении процесс напоминал процесс дифференциации органических клеток, в котором клетки развивающегося эмбриона способны активировать только нужные части своей общей программы ДНК, чтобы превратиться в кость, кровь, мышцы или что-то еще, чем определенная клетка в общем плане должна стать. Пока они наблюдали, жидкость внутри горба стала мутной и пятнистой и, казалось, вошла в какое-то волнение. Это было похоже на стиральную машину, входящую в цикл полоскания.
Это было ново для Зоннебрандта, и в ответ на его вопросы Дункан изложил идею. Зоннебрандт кивнул, слушая, но затем нахмурился. «Каждый ассемблер должен был бы точно знать, где он находится, чтобы выполнять правильную работу», — сказал он. «Вы сказали, что это похоже на биологические клетки. Но клетки могут ощущать свое относительное положение в растущем организме и знать, какие функции включать, а какие подавлять».
«Они используют такие вещи, как химические концентрации и электрические градиенты», — вставил Чиен.
«Да, именно это я и имею в виду. Но ничто в том, что только что описал Дункан, похоже, не играет роли физической клеточной матрицы, с которой может быть связана позиционная информация. Так как же они это делают?»
Данкан посмотрел на Ханта, который больше изучал счета Тьюриена. «Это аккуратно», — сказал Хант Зоннебрандту. «Конструкция закодирована в координатных операторах, которые определяют высокоплотный рисунок стоячей g-волны по всему объему конструкции. По сути, она преобразует ее в уникальный сигнал в каждой точке. Сборщики декодируют соответствующий сигнал для любого места, в котором они находятся, и это говорит им, что делать».
«Это поразительно». Зоннебрандт удивленно покачал головой. «Что должно быть включено в вычисление такой функции?»
«Даже не думайте пытаться. Для этого вам понадобится что-то вроде VISAR».
На стройке, сдерживающая оболочка была внезапно отключена, когда процесс был завершен. Жидкость рассеялась и исчезла в космосе за несколько секунд, открыв сверкающий новый слой стен, палуб и структурных элементов, готовых к установке.
«Вуаля», — прокомментировал ВИСАР, как ни в чем не бывало.
Чиен смотрела на Ханта с удивленным, слегка кривым выражением лица. «Тебе нравятся такие вещи, не так ли?» — заметила она. «Это тебя завораживает. Как ты и сказал, «аккуратно».
Хант не знал, как ответить. «По крайней мере, оригинально. Надо отдать им должное», — наконец сказал он.
«Вы были таким же студентом? Это то, что американцы называют «ботаником»?»
«Не Вик», — вмешался Дункан. «Он слишком хорошо ладит с людьми. Один из тех популярных типов. У занудных людей есть проблема в этой области. Вот почему они обращаются к занудным вещам».
«Я не уверен», — сказал Хант. «Я бы сказал, что скорее наоборот. Быть популярным — это, конечно, хорошо… если это происходит. Но не стоит тратить на это все свое время. Есть слишком много вещей, на которые интереснее тратить его. В любом случае, вся эта история о том, чтобы быть популярным у всех все время, — это одержимость американских студентов». Он пожал плечами и оглянулся на Чиена. «Разве ты не скажешь? Какие дети в твоей части света?»
Но тут он увидел, что Чиен не слушает. Она повернула голову и снова уставилась на конструкцию перед ними, взгляд ее глаз был за миллион миль отсюда. «Стоячие волны», — пробормотала она после того, как Хант подождал несколько секунд.
«А?» — ответил он.
«Стоячие волны». Она повернула голову назад и сосредоточилась на нем. «Определение структуры, распределенной по объему пространства. Вот способ остановить тестовый объект! Он распространяется как продольная функция М-волны. Если мы спроецируем функцию интерференции, чтобы создать стоячую волну в резонансе с нормальным поперечным решением, это заблокирует ее в целевой вселенной. Это заставит объект материализоваться там».
Чиен не пришлось вдаваться в подробности. Остальные сразу поняли, что она имела в виду. Это звучало правдоподобно. Забыв на время о методах построения MP2, они тут же предложили VISAR это предложение. С теоретической точки зрения машина не могла найти никаких недостатков. Но только эксперимент мог дать окончательное слово. «Вы можете снова соединить меня с Eesyan?» — спросил Хант.
«Он сейчас на совещании», — предупредил ВИСАР. Это было как раз то, что Туриенс, скорее всего, не собирался делать. Хант знал, что это будет нарушением обычных протоколов, если он будет настаивать на этом. Но это было слишком волнительно, чтобы сидеть и ждать.
«Я рискну», — сказал он. «Извинись, но скажи ему, что я настаиваю».
После небольшой задержки в окне в поле зрения Ханта появился Иесян. «Да, Вик?» — подтвердил он. Хотя манеры Иесян оставались вежливыми, VISAR внес в реконструкцию своего голоса недвусмысленный подтекст, который говорил, что это должно быть хорошо. Хант как можно короче подытожил сказанное и спросил мнение Иесян. Иесян молчал, как стало казаться, долго. На мгновение Хант испугался, что он действительно оскорбил чувства Туриена таким образом, к которому он не был готов. А затем он прочитал по лицу Туриена, что он не мог ошибаться сильнее. Это было хорошо. Иесян сосредоточенно обдумывал последствия в своем уме, далеко от любых других дел, которыми он занимался. Затем VISAR снова вышел на связь с Хантом.
«И я только что получил входящий звонок по каналу связи с Земной кометой».
Земля? Вероятно, Грегг Колдуэлл. Это должно быть что-то срочное. «Конечно, передайте», — рассеянно сказал Хант, ожидая реакции Ийсиана.
Но лицо, появившееся в окне VISAR, было незнакомым: мясистым и округлым, с выражением неумолимой непреклонности. «Доктор Хант?» — спросило оно.
«Э-э… да».
«Доктор Виктор Хант из Отдела передовых наук UNSA в Годдарде?»
«Да. Кто это?»
«Лейтенант Полк, ФБР, следственное отделение, отдел финансов и борьбы с мошенничеством. Насколько я понимаю, вы знакомы с Джеральдом Сантелло, доктором Хантом».
Что это, черт возьми, было? Хуже времени и быть не могло. «Не сейчас, VISAR», — пробормотал Хант. «Отключи связь. Скажи ему, что техническая заминка или что-то в этом роде».
«У меня нет технических заминок».
«Ну, избавьтесь от него как-нибудь. Это просто какая-то глупая бюрократия. Мы находимся на грани крупного прорыва в физике».
Полк исчез, и наступила короткая пауза. «Ладно, ты свободен», — сказал ВИСАР. «Я подделал сообщение в комнете, что у терранского конца проблемы. Могу ли я попросить тебя не делать это привычкой? Мне нужно учитывать репутацию».
«Я буду иметь это в виду», — пообещал Хант. В то же время он увидел, что Ийсян ждет его внимания.
«Это имеет большой смысл», — сказал Туриен. «Настолько, что я не могу понять, почему это не было очевидным раньше. Да, Вик, я думаю, что мадам Ксиен и все остальные из вас на что-то наткнулись. Это должно быть выходом».
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Френуа Шоум сидела одна в той части дома, которую она называла гнездом, глядя на скалы, хребты и далекие вершины. Водопады в дальнем конце ущелья, окрашенные в оранжевый цвет в свете заходящего солнца, медленно пожирались надвигающимися тенями. Полумесяц Дойариса, одной из двух лун Туриена, ярко светил сверху, ожидая, чтобы взять на себя управление ночью. Это был один из тех моментов, когда Шоум отстранялась от мира обязанностей и повседневных дел и обращала свое внимание внутрь этого существа, которому служили ее разум и ее тело, исследуя его мысли и чувства. Эта способность была редкостью среди терранов, и те немногие, кто знал свою истинную природу и внутреннюю душу, не были поняты другими. Их порывистость и навязчивая жестокость, с которой они нападали на все, или же сами подвергались нападкам со стороны других, вели их к жизни, где внимание было постоянно направлено наружу. Возможно, это было еще одно качество, которое развилось в свое время по мере взросления расы.
Она много думала о терранах и их природе в результате своих исследований истории Земли. Жизнь имела свои времена года, как и год, и когда кто-то естественным образом подходил к своему завершению, наступало время не останавливаться на ложных привязанностях к прошлому, а двигаться дальше в гармонии со следующим. Жизнь Шоума сейчас была осенью, сезоном возвращения питания почве, когда мудрость и опыт, накопленные по пути, позволяли вернуть то, что на более ранних этапах требовало заимствования. Весна была сезоном творения, а лето — сезоном взращивания и распространения жизни. Для туриен духовное наслаждение от ощущения жизни и роста, творения и строительства было самой драгоценной наградой, которую могла предложить вселенная. Это было причиной существования, и сделать это возможным было причиной, по которой существовала вселенная. Вселенная была пустыней, ожидающей, чтобы ее оживили. Хотя это отклонение не было полностью неизвестным за долгую историю их вида, идея преднамеренного убийства разумного существа была, пожалуй, самым отвратительным, что только могли себе представить тюрийцы.
Они верили, что подобно тому, как наблюдаемая вселенная была бесконечно малым зерном совокупности, составляющей Мультивселенную, так и сама Мультивселенная была всего лишь аспектом чего-то несравненно более обширного. В этой области обитала истинная душа, с которой было связано сердце мыслящего, чувствующего существа. Она продолжала существовать, пока созданные ею персоны приходили и уходили, каждая из которых имела свою природу и формировалась в таких обстоятельствах, в которых душа нуждалась в исцелении и росте. Хотя персоны могли быть отброшены, то, что их опыт раскрыл и чему научил, сохранялось и усваивалось, как и в случае с персонажами, которые были временно созданы для некоторых видов игр. Хотя смерть персоны, когда она наступала, таким образом рассматривалась как простое закрытие очередного сезона, оборвать связь души означало бы лишить ее сущностного роста.
Более того, преходящие жизни персон служили питомниками для развития таких качеств, способствующих высшей жизни души, как понимание, творчество, мягкость и сострадание. Но действие или даже размышление об убийстве и разрушении вызывали все эмоции и бесчувственность, которые были полной противоположностью. Преступник был унижен и изуродован, нарушая внутреннюю природу себя способом, намного превосходящим любое оскорбление, нанесенное жертве. Для туриенцев это представляло собой окончательное отрицание, отвержение всякого смысла вселенной и любой причины для ее существования. Неудивительно, размышлял Шоум, что в мире, сведенном к бессмысленной материи, которую они создали, а сами к бесцельным случайностям, большинство терранцев не знали более высокого стремления, чем накопление денег или жажда контролировать умы и жизни других.
Она познала близкую любовь и нежность материнства, узы дружбы, привилегию помогать другим обрести счастье в своей жизни, радости творения и свершения, чувства восхищения и благодарности к тем, чья работа сделала ее возможной. Высокие моменты значимости, когда открывались великолепие существования и смысл, который символизировала вселенная, она видела в ярких глазах и восторженных лицах, когда мудрецы вдохновляли умы молодых; в колонизаторских кораблях, поднимающихся с орбиты, чтобы направиться к новому миру; в общении пожилых людей, делящихся мечтами и воспоминаниями, когда они приближались к концу своего путешествия; в мирах, одетых в леса, горы и океаны. Это были вещи, ради которых существовала вселенная, в соответствии со своей природой, которые оживляли ее. Жизнь и вселенная создавали музыку, которую слышала душа. Все, что росло, было ее выражением.
Она все еще переживала тревожные ночи и моменты холодного, грызущего ужаса от некоторых вещей, которые она узнала в своих исследованиях Земли: детей насильно загоняли в культы массовых убийств; отрасли, посвященные смерти, уничтожение городов, искоренение целых культур. Она читала рассказы об армиях, охваченных жаждой крови, охотящихся на беззащитных невинных, как на паразитов, и рубящих их на куски; о семьях, горящих и кричащих под рушащимися зданиями; о людях, голодающих, тонущих, выброшенных из домов в снег, чтобы умереть. И все это было запланировано, преднамеренно, восхвалялось той или иной стороной как героическое и славное. Шоум смотрел записи самолетов, сбрасывающих бомбы на ошеломленных и напуганных выживших из городов, уже превращенных в тлеющие руины; корабли и транспортные средства, набитые людьми, сожженными, изрезанными в клочья, разорванными на части; люди, бегущие и падающие, как стебли травы аруи под градом. Она оцепенело смотрела на фотографии трупов, гротескных и выворачивающих наизнанку: обугленные, изуродованные, расчлененные, выпотрошенные; скрученные в канавах, опутанные проволокой, раздавленные в грязи, гниющие в кучах. Она наблюдала за жалкими процессиями, возвращающими безногих, слепых, искалеченных, безумные обломки того, что было мужьями и сыновьями, братьями и возлюбленными, юностью с ее мечтами. В какой-то момент она обратилась к VISAR за руководством о том, как такие вещи могут быть. VISAR не мог ничего предложить. И поэтому она плакала. Как существа, способные думать и чувствовать, могли делать такие вещи? Как они могли верить в ложь?
Еще более непостижимо, как могли те, кто правил и командовал, распространять такую ложь? Не только для продвижения мелких амбиций или осуществления своих планов завоевания, но и в каждой сфере, где люди боролись, плели интриги, объединялись и предавали, чтобы натравить друг на друга всех, каждого сделать угрозой или соперником, чтобы получить какое-то преимущество друг над другом. Вся философия, лежащая в основе их отношений друг с другом, не только основывалась, но и возвеличивала и прославляла своекорыстие и эксплуатацию, угнетение, алчность, жестокость и порабощение слабых для служения сильным, все это рационализировалось в безжалостном расчете денег, который признавал эффективность вклада в получение прибыли как единственную меру смысла или ценности личности.
Милдред описала лидеров как худших из воров и негодяев и не слушала их. Но Милдред была исключением, смирившись с частной жизнью меньшинства без права голоса. Среди тюринцев качество, которое больше всего требовалось от лидера, было доброй зрелостью и бескорыстным состраданием, которое она порождала. Правительственная должность или право принимать ответственные решения рассматривались как привилегированные возможности служить народу. Злоупотреблять таким положением ради личной выгоды или принуждать нежелающих выходить за рамки основных ограничений, необходимых для того, чтобы сообщество жило вместе, было бы самым отвратительным из преступлений. Сказать, что такие проступки никогда не случались, было бы неправдой... но это было близко к немыслимому.
Только терранцы могли создать мифы о том, что бездумная, ненаправленная материя может организоваться в живые организмы, способные передавать эмоции и мысли, или что вселенная началась в невообразимом насилии из ничего. Они проецировали свою внутреннюю природу на то, что видели, а затем убеждали себя, что то, что они видели, было внешней реальностью. Турийцы знали, что программы, которые направляли жизнь, не возникали на планетах, хотя планетарные системы были сборочными станциями, где программы находили выражение в ошеломляющем количестве способов, которые условия по всей галактике делали возможными. Семена были принесены космическим ветром. Откуда они взялись, как они были произведены, каким агентством и с какой целью были главными тайнами, которые стали поиском ответа для науки Турийцев, и одним из императивов, движущих их расширением. Были свидетельства странных условий за затемняющими облаками и увеличивающейся концентрацией звезд в самом центре Галактики, а также в основных областях других галактик. Но турийцы еще не проникли достаточно далеко, чтобы узнать больше. Их период апатии и застоя, когда они достигли бессмертия и, как следствие, мало что еще имело значение для эонов, дорого им обошелся. Чтобы вдохновляться мечтами и отправляться на поиски, чтобы воплотить их в реальность, требовалось постоянное оживление молодости. Это осознание заставило турийцев вернуться к старому и принять природу и ее времена года.
Была ли жестокость людей неизбежным изъяном в их натуре? Или это было извращение чего-то неудержимого, что можно было бы использовать, чтобы направить на конструктивные цели ту же яростную энергию, с которой она была способна разрушать? Возможно, это было из-за их уникального происхождения в древних ганимских генетических манипуляциях, но турийцы нигде не встречали ничего, что могло бы сравниться с ними. От того, что казалось безнадежным началом перед лицом невозможных шансов, до трагедии, которая в конечном итоге постигла Минерву, скорость, с которой возникла и развивалась исконная лунная цивилизация, была поразительной, высмеивая опыт ганимцев, который сам по себе превзошел все другие расы, с которыми они сталкивались с тех пор. Ийсиан сообщил, что, несмотря на их более молодую науку и ограниченную техническую подготовку, Хант и его группа уже оказывали значительное влияние на проект. Каким может быть влияние обеих культур, полностью зрелых, работающих вместе?
Мысли Шоум снова вернулись к ее разговору здесь, в этом же месте, с Милдред. Именно такая ситуация могла бы возникнуть давно, если бы луняне не были отклонены со своего пути вторжением беглецов-джевеленцев. До этого луняне работали сообща над целью миграции на Землю. Может ли быть, что более поздняя патологическая нестабильность землян была вовсе не чем-то врожденным для их человечности, а продуктом травм, которые они перенесли? Катастрофическая война, которая разбила надежды, которые они строили поколениями, завершившаяся разрушением их мира; опыт последней, крошечной группы, выброшенной на лунную пустыню; возрожденная надежда начать все заново, когда их перевезли на Землю, только чтобы снова быть опустошенными в конвульсиях, вызванных захватом осиротевшей Луны. Кем еще они могли стать, как не существами, доведенными до зверства самосохранением как первым инстинктом выживания? Какую другую философию жизни и космоса они способны создать?
Такие размышления настойчиво преследовали Шоум. Возможно, она была слишком строга в своих суждениях о людях. И это было важно, потому что ответ, который в конце концов примут турийцы, на вопрос, почему терранцы такие, какие они есть, определит их окончательное решение о том, как поступить с Землей. Спор продолжался среди турийцев в частном порядке с тех пор, как были раскрыты планы и махинации евленцев.
Шоум почувствовала, как глубоко внутри нее зашевелилось волнение, когда мысль, которая формировалась в течение нескольких дней, наконец-то кристаллизовалась. Возможно, больше не было необходимости в таком важном вопросе зависеть от дебатов и домыслов. Ученые Иесяна говорили об отправке пакетов с инструментами для исследования и отбора образцов Мультивселенной с объекта, который они строили в MP2. Другая вселенная уже перевезла коммуникационное устройство, которое связывалось с Хантом, обратно на Землю. Евленские корабли Брогилио на самом деле вернулись на Лунную Минерву.
Технология для этого была. Зачем изнурять себя спорами до изнеможения, насколько похожими на терранов могли быть или не быть предтравматические луняне — со всем сопутствующим риском прийти к неправильному ответу в любом случае — когда вопрос можно было решить объективно путем наблюдения? Они могли послать туда разведывательные зонды и выяснить! Теперь, когда, как оказалось, у них была такая возможность, было бы несправедливо по отношению к человеческой расе не приложить усилия. И Шоум не мог вынести этой мысли. Люди и так достаточно натерпелись несправедливости от ганимцев.
В детстве Шоум слушала истории о мире, из которого их раса пришла давным-давно, и о варварах, которые унаследовали его и уничтожили. Это была стандартная, упрощенная еда, которую родители Туриена рассказывали своим детям. Только сейчас она начала понимать, насколько эти образы сформировали ее взгляды, которые она несла в себе всю свою жизнь. Ее способ интерпретации осознания состоял в том, что душа, которой служил ее опыт, в ее сфере, которая существовала за пределами Мультивселенной, уже узнала что-то стоящее и важное.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Для земного ума степень, в которой туриены «проводили» свои города и другие среды с помощью датчиков, чтобы обеспечить аутентичные входные данные для их симуляций реальности, казалась ошеломляюще сложной. Даже регионы, которые были малонаселенными или в случаях вообще не были заселены, подвергались широкому наблюдению со спутников и других средств, чтобы обеспечить правдоподобные реконструкции местных сцен и условий путем интерполяции. Казалось, что диктат баланса между стоимостью и выгодой, который был первым соображением каждого дизайнера, планировщика проекта и менеджера программы на Земле, не играл никакой роли в каком-либо процессе, который туриены применяли при решении того, что должно быть сделано и как. Либо это, либо концепции «стоимости» и «выгоды» означали совсем иные вещи, чем то, что они делали на Земле.
Даже пустоты пространства вокруг планет и других мест обитания, а также обычные полосы движения в планетарных системах контролировались в такой степени, что землянам это показалось бы бессмысленным. Однако это означало, что сеть датчиков изображений и других детекторов, которые, вероятно, заметят любые необычные события, уже была распределена по объему, затронутому экспериментом MP2. VISAR оценила, что шансы на то, что хотя бы один нарушитель из другой реальности появится где-то в этом регионе космоса, были примерно равны. Система наблюдения была настроена на то, чтобы быть начеку.
Это произошло, когда MP2 готовили к первым попыткам транспортировки крупных и более сложных тестовых объектов. Хант находился в башне в Кельсанге, просматривая предложения, выдвинутые относительно типов объектов, которые следует отправлять, когда VISAR вышел на связь и объявил, что процессор сканирования сенсоров, покрывающий область примерно в ста тысячах миль на дальней стороне Тьюриена, сообщил об аномалиях, соответствующих внезапному появлению чего-то, чего там быть не должно. Повтор изображения, полученного анализаторами, направленными на это место, показал то, что, по-видимому, было неким пакетом инструментов: открытая рама, содержащая антенны и другие инженерные детали, все размером примерно с обычный стул с прямой спинкой. Он продержался чуть больше одиннадцати секунд, а затем распался. Но не в смысле распада на части; он, скорее, просто исчез — стал нечетким, а затем растворился в ничто. Это было именно то, на что надеялись ученые. Даже не потрудившись собраться вместе, они с волнением отложили все свои дела в разных местах, где им довелось оказаться, чтобы просмотреть информацию, записанную детекторами, и посмотреть, что из этого можно сделать.
Он был явно туриенского происхождения, хотя в этом никогда не было никаких сомнений. Некоторые из устройств имели узнаваемую функцию, другие были более неясными. Было идентифицировано несколько оптических и других устройств формирования изображений, которые усердно сканировали окрестности. Одна из придатков предполагала гравитационный транспондер туриенского происхождения, используемый для ретрансляции в h-пространство.
«Скопление на левом конце похоже на антенную решетку для местного планетарного спектра», — прокомментировал другой тюриец, на этот раз из Института.
«Дизайн незнакомый, но размеры соответствуют», — согласился VISAR.
«Это мои глаза обманывают, или это эмблема ЮНСА, нарисованная сбоку в точке с координатами 1.2 и 3.7?» — спросил Зоннебрандт, находясь в другом здании в Кельсанге.
«Я бы совсем не удивился. Я могу себе представить, что Вик делает что-то подобное», — сказал Данчеккер. Хант бросил на него болезненный взгляд через два стола, разделявших их.
«Посмотрим, смогу ли я его улучшить», — сказал ВИСАР. «Это может быть просто игра света».
VISAR также сообщил, что передачи были получены в ряде стандартных тюрьенских коммуникационных диапазонов. Но они были искажены и не поддавались всем попыткам извлечь что-либо осмысленное. Тем не менее, это было обнадеживающе. Доказательство, столь же странное, как и все, что можно было бы потребовать для непосредственных целей этого проекта, по крайней мере, было реалистичным.
Самым важным было то, что если устройство было оборудовано для сбора данных с места, куда оно прибыло, то из этого следовало, что оно должно было обладать также средством отправки своих результатов обратно туда, откуда оно пришло. Иначе какой смысл был бы собирать что-либо? Это подразумевало, что даже на той стадии, на которой сейчас находились ученые, они должны были быть близки к достижению связи через Мультивселенную, которую первоначальный краткий визит альтер-эго Ханта продемонстрировал как возможную. Тот факт, что устройство оставалось всего несколько секунд, указывал на то, что хотя версии их самих, которые его отправили, похоже, решили проблему остановки транспортируемого объекта, они еще не смогли его стабилизировать. Чиен уже предложил метод остановки, который, по мнению экспертов Туриена, звучал многообещающе, и поэтому, если повезет, они не могли сильно отстать.
Характер рассеивания, когда устройство исчезло, соответствовал идее его блокировки как стоячей волны, которая потеряла когерентность. VISAR уже анализировал профиль распада, из которого, как надеялись, можно было узнать гораздо больше. Из того, что можно было установить в настоящее время, ученым казалось, что они на правильном пути. Это повысило их уверенность в том, чтобы еще более энергично продвигаться вперед с реализацией аналогичного собственного пакета инструментов, над которым они как раз работали. Но, учитывая странную природу этих параллельных сфер существования, это, вероятно, было не таким уж странным совпадением на самом деле.
***
Первый визит артефакта из другой вселенной и последовавший за ним разговор между Хантом и его версией, существующей в другом месте, были публично объявлены на ужине по случаю выхода на пенсию Оуэна за неделю до отъезда Ханта и остальных. Не имея прецедента, который можно было бы сравнить с этим во всей истории, это могло быть только находкой для индустрии СМИ и развлечений, издательского мира и всего спектра научных дебатов от таблоидов супермаркетов и ток-шоу до заседаний самых выдающихся институтов. Новости с Земли состояли в том, что вся тема физики Мультивселенной и последствия фактически неограниченных «двойных» реальностей стали последней сенсацией, захватившей воображение масс. Открытие «Чарли» теперь устарело; последующие спекуляции относительно предположительно вымершей расы ганимейцев умерли, когда они оказались вполне реальными и живыми; и недавно обнаруженный компьютерно-эволюционный мир энтов уже начал изнашиваться.
Британский ситком под названием Sorry, That's the Universe Next Door стремительно набирал рейтинги, и было выпущено несколько игр, в которых игроки на разных терминалах входили и выходили из реальностей друг друга. Старые названия песен, которые вдохновили на создание самых продаваемых пародий, включали «Welcome to my World», «Don't Blame Me» и «Out of Nowhere», в то время как ремейк «Волшебника страны Оз» находился в разработке с искажением временной линии, заменяющим торнадо и обеспечивающим подготовку к классическому искажению строки: «This is not our Kansas, Toto».
Неизбежно, общественность была насыщена заблуждениями, которые, однажды сформированные и запущенные в обращение, обретали собственную жизнь посредством некритического повторения. Одним из наиболее распространенных было возрождение старого представления о том, что вселенная «раскалывается» в критических точках, причем «критический» обычно понимался с точки зрения человеческих дел. То, что фундаментальные процессы физики должны реагировать на события в повседневной жизни капустников или королей, очевидно, не было препятствием для популяризаторов, некоторые из которых не стеснялись приукрашивать это представление статьями с такими заголовками, как «Как подбрасывание монеты может изменить Вселенную», и даже руководством по принятию решений длиной в книгу о том, как добиться лучших сделок в жизни за счет других «я», конкурирующих за них в других вселенных. И, конечно же, феномен Мультивселенной в той или иной форме стал новейшим объяснением телепатии, телекинеза, психических видений, посещений, призраков и основой для новой интерпретации НЛО, различных «треугольных» тайн взаимозаменяемой географии и списка обычных подозреваемых, начиная с убийства Джона Кеннеди и вплоть до строителей пирамид.
Хант сохранял безмятежное спокойствие и отрешенность от всего этого, испытывая смешанные чувства веселья и отчаяния... пока VISAR не соединил его со звонком секретаря Колдуэлла Митци из Годдарда, которая сообщила, что с ним связался кто-то из компании из Калифорнии, желающий предложить Ханту роль в фильме.
«Вы шутите», — едва ли оригинально отреагировала Хант, когда она передала сообщение.
«Да, как будто мне больше нечем заняться, кроме как звонить ради розыгрыша занятым ученым в других звездных системах. Он серьезен — насколько серьезен любой на ферме Гранолы. Его зовут Арти Стрэнг. Из Premier Production Studios».
«PPS?… Ты уверен, что это не шутка?»
«Сегодня даже не первое апреля, Вик».
«Хм. Ладно. О каком фильме он говорит?»
«Откуда мне знать? Единственный способ узнать — позвонить ему и спросить».
«Полагаю, что так…» Хант понял, что тянет время, пытаясь более связно организовать свои мысли. «О да, и раз уж мы об этом, вы знаете что-нибудь о лейтенанте Полке из ФБР?»
«Да. Он тоже пытался с тобой связаться. Как ты о нем узнал?»
«Он пытался позвонить мне сюда. Как он получил коды доступа?»
«Ну, они же ФБР».
«Значит, это был не ты?»
«Нет. Мы просто сказали ему, что тебя нет в городе. Грегг подумал, что у тебя тоже есть дела поважнее».
«Есть идеи, о чем это было?»
«Помнишь, как ты давал совет по инвестированию в Formaflex в Техасе своему соседу в Редферн-Каньонс?»
«Джерри Сантелло? Да, верно. Что скажете?»
«Ты получил это от другой версии себя, которая появилась здесь, верно?»
«Верно. Джерри уже некоторое время доставал меня инвестициями. Я думал, это его обрадует. Ну и что?»
«Ну, похоже, твое второе «я» было посвящено в информацию, которая пока еще не предназначена для всеобщего пользования в этой вселенной, в которой мы живем. Типа, незаконно? Вот о чем говорил Полк. Он хочет знать, откуда ты это взял».
Хант уставился на окно в поле своего зрения, из которого говорила Митци. «И это все? Мы на грани открытия новых вселенных в масштабах, которые сделают колонизацию всех галактик похожей на кемпинг на собственном заднем дворе, а он хочет поговорить об экономике лавочника и бухгалтерии?»
«Я же говорил тебе, Грегг решил, что у тебя найдутся дела поважнее».
«Грегг никогда нас не подводит. Послушай, если ты услышишь что-нибудь еще от этого парня, а я чувствую, что так и будет, задержи его, пока я не придумаю, как с этим справиться, ладно?»
«Сделаем. Как там все остальное? Кузина Милдред уже свела Криса с ума?»
«Довольно хорошо. У нас материализовался еще один объект. Я отправил отчет. На самом деле, вы будете удивлены. Милдред, оказывается, пользуется большим успехом у туринцев. Она, возможно, лучший посол, которого мы могли бы выбрать для отправки. Крис тоже не совсем в это верит. Но он не жалуется».
«Ух ты! Звучит захватывающе. Не могу дождаться, когда ты мне все об этом расскажешь. Но сейчас мне пора идти. Я буду следить за твоим именем в списке номинантов на «Оскар».
«Не затаи дыхание. Скоро увидимся, Митци. Передай привет Греггу. Береги себя».
Хант откинулся на спинку стула и минуту или две смотрел на экран на стене, на котором были показаны некоторые результаты анализа декогеренции VISAR, наложенные на фон инопланетной подводной сцены где-то там. Данчеккер, который был за своим столом ранее, вышел из офиса, пока Хант говорил, оставив его на некоторое время одного. Повинуясь импульсу, он снова активировал VISAR.
«У вас есть номер Арти Стрэнга из Premier Productions?»
"Конечно."
«Сколько там времени?»
«Почти три часа дня, вторник».
«Попробуй вырастить его для меня, ладно?»
Возможно, они имели в виду какой-то научный документальный фильм, размышлял Хант. Ведение чего-то подобного было бы привлекательно отличным от обычной повседневной рутины, он должен был признать. Даже если бы он сам так сказал, он считал, что мог бы сделать гораздо лучше, чем многие переоцененные знаменитости, чьи усилия он наблюдал. И если бы он мог высказать свое мнение по содержанию и подаче — а его положение в UNSA, несомненно, давало бы ему рычаги для переговоров — это могло бы в значительной степени исправить часть потока ерунды, в котором тонул мир.
Появилось окно, обрамляющее вид сверху на крепкого мужчину лет тридцати пяти, возможно, с розовым цветом лица и светлыми волосами до воротника, в ярко-желтой куртке с красным воротником рубашки, перекинутым через лацкан, и в солнцезащитных очках. Хант сместил поле зрения, чтобы стена стала фоном. «Доктор Хант!» Лицо сморщилось в резиновой улыбке.
«Не меньше».
«Фантастика!»
«Мой офис в Годдарде сообщил, что вы пытались связаться со мной».
«Вот именно». Изображение Стрэнга на мгновение вопросительно выглянуло. «Просто чтобы убедиться, что я правильно понял. Прямо сейчас, пока мы разговариваем, ты говоришь со мной из какой-то другой звезды, верно?»
«Родная звезда Тьюриенса находится в двадцати световых годах отсюда», — подтвердил Хант.
«Невероятно! Знаете, раньше нам говорили, что этого не может быть. Я никогда в это не верил. Они говорили так о слишком многих вещах, а теперь они происходят каждый день, и никто даже не замечает. Но все это было в старых фильмах из далекого прошлого. Вы когда-нибудь видели фильм под названием «Starward Imperative»? Кевин Бейленд в свои лучшие годы, до того, как он погрузился во все эти странные штучки. Именно там впервые заметили Марту Эрл».
«Не могу сказать, что я это сделал…» Хант подождал немного, затем рискнул сказать: «Мне, э-э, сказали, что у вас есть какое-то предложение на уме».
«Это ты, я полагаю? А не один из твоих двойников, которые прилетают и вылетают из других вселенных или что-то в этом роде?»
«Что?…» Хант поднес руку к лбу. Как можно справиться с такими вещами? «Я не уверен, что я...»
Пухлые черты снова исказились в усмешке. «Просто шутка. Но на самом деле это больше, чем шутка. Вот о чем мы хотим снять фильм».
«Что такое?»
«Ты! Твоя история. Ну же, ты разве не знаешь, что ты сейчас на слуху? Постоянно в шоу, статьи во всех журналах. И все это связано с тем, что интересует всех и сводит с ума детей: мумия на Луне, настоящие звездолеты и инопланетяне, люди внутри компьютера. А теперь еще и это последнее!… Это нечто естественное, что просто кричит о том, чтобы его сняли. Ума не приложу, почему этого до сих пор никто не сделал. Это будет блокбастером на долгие годы».
«Ну, это интересная мысль, я полагаю…»
«Поверьте мне. Я знаю этот бизнес. У него есть весь потенциал. Но чтобы он действительно взлетел, мы собираемся придать этому нечто большее, понимаете, о чем я? Мы хотим, чтобы вы были там, играли самого себя».
Хант покачал головой, словно пытаясь прочистить ее. Стрэнг поднял руку, словно предупреждая прерывание.
«Мы продумали углы. Некоторые из этих реплик Джева о том, что у наших ребят есть вся эта армия там, на Ганимеде, когда появляются ганимейцы, — это динамит. И это уже собрано. Все, что нам нужно сделать, это вплести это». Он говорил о поддельных отчетах наблюдения, которые евленцы скормили турийцам. Это уже становилось безумием. «У нас есть пара сценаристов, работающих над некоторыми сценами действия, которые превращают их в больших параноиков для начала — но только до тех пор, пока они не поймут, что мы только защищаемся, а под этим парни с Земли действительно ничего. Затем действие складывается. Ему также нужно больше секса. Мы хотим дать вам настоящего ослепительного партнера, чтобы поработать в нескольких хороших горячих сценах. Кто-то вроде Келли Хейн, может быть. Звучит хорошо? Она играет Данчеккер. Мы делаем это женской ролью. Баланс идеальный, и возможности для...»
Хант покачал головой. «Нет. Я польщен и все такое, но не думаю, что это в моем стиле».
Стрэнг показал обе ладони в примирительном жесте. "Ладно, ну, я как бы подумал, что это может быть так. Но мы все равно были бы заинтересованы в том, чтобы вы были на борту в качестве консультанта. Я имею в виду, мы хотим убедиться, что мы все делаем правильно, верно?"
Хант чуть не подавился. «Правда… Спасибо еще раз, но у меня и так дел более чем достаточно».
«Сколько денег они вам платят?» — спросил Стрэнг.
«Достаточно, чтобы выжить».
«Что бы это ни было, мы удвоим это».
«Вы, кажется, не понимаете, мне это не нужно. У меня не было бы времени этим воспользоваться», — сказал Хант.
Стрэнгу пришлось остановиться и подумать об этом. Его сценарий, очевидно, не допускал такой возможности. «Что вы имеете в виду? Как это может кому-то не понадобиться?» — спросил он наконец. «В этом ведь и суть, не так ли?»
«Это так? Что вообще такое?»
Стрэнг на мгновение растерялся, как будто его попросили объяснить очевидное. Он скорчил рожу и коротко вскинул руки. «Все… Работы. Шарик воска. Я имею в виду, это то, что дает тебе то, что ты хочешь, верно?»
«Нет, Арти, ты все перепутал. Единственное, на что он способен — это покупать хлам, который мне не нужен. Не нужно тратить время на то, чтобы получать то, что я хочу».
«Я не понимаю. Какой в этом смысл?»
Хант сделал вид, что собирается ответить, но передумал и устало покачал головой. «Забудь», — ответил он. «Может быть, это просто от того, что я здесь какое-то время. Может, я начинаю думать как инопланетянин».
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Милдред присоединилась к Ханту и Данчеккеру за завтраком в «Уолдорфе». Остальные члены группы еще не появились. Она была вполне довольна тем, как она придерживалась своего решения найти свой собственный путь и не быть обузой для Кристиана, отвлекая его от работы. В то же время не было никаких причин отстраняться от других в социальном плане.
«Я слышал, что у тебя там работает машина — MP2, или как ты ее называешь… Большое спасибо. О, выглядит аппетитно! Что это за хлеб?» Ее последние слова были адресованы молодой девушке из Туриена, которая принесла ей блюда на стол. Хотя сервировочные роботы и блюда, которые парили в воздухе, как в доме Френуа Шоум, были повсеместны, недостатка в добровольцах, желающих оказать услуги землянам, не было. Видимо, личное обслуживание гостей было старым обычаем Туриена, который обозначал высокие почести, и это было приятно. Но что более важно в нынешних обстоятельствах, это был способ познакомиться с пришельцами с Земли, о которых так много слышали. Представления о какой-либо подразумеваемой роли или статусе были утеряны Туриеном.
«Это называется делдран, его готовят из сладкого зерна с кусочками фруктов, слегка поджаренного. На него намазывают джемы. Очень хорошо начинать день».
«И это пахнет как настоящий кофе».
«Так и есть. Менеджер по питанию заказал список вещей на последнем корабле, прилетевшем с Земли».
«Очень признателен. Передайте это дальше», — сказал Данчеккер.
«Мы стараемся угодить».
«Вы говорили с VISAR», — съязвил Хант, а затем, как только он это сказал, вспомнил, что слушает перевод VISAR. «Как нам вас называть?» — спросил он, чтобы отойти от темы.
"Ител. Я живу здесь, в городе, часть времени, а также в мире под названием Борсекон. Поверхность - это лед и снег, океан и горы. Мы совершаем там долгие путешествия в одиночку - оторванные от VISAR на несколько дней подряд. Ты действительно, полностью "там". Уединение очень духовное".
«А как насчет школы?» — спросил Данчеккер. Судя по возрасту Ител, это был справедливый вопрос. «Вы занимаетесь этим здесь, на Туриене, или это разделено между ними?» Ител, похоже, не понял вопроса. «Куда ходят учиться молодые люди», — сказал Данчеккер. «Чтобы подготовить их к жизни».
Итель неуверенно улыбнулась. «Жизнь — это ее собственное приготовление», — ответила она, но все еще, казалось, не поняла. Как бы она ни была привита, вежливость, казалось, была естественной для молодых туриенсов, заметила Милдред. В отличие от ситуации, которая стала удручающе нормой в некоторых местах на Земле, они не путали вежливость с подчинением или не приравнивали напористость к отвратительности и грубости. Система образования туриенсов была еще одним пунктом в длинном списке Милдред для расследования. Фактически, она была первой в ее повестке дня сегодня.
«Я бы хотела поговорить с тобой, если можно, Ител», — сказала она. «Когда у тебя будет свободное время. Есть много вопросов, с которыми, я думаю, ты могла бы помочь в связи с работой, которая привела меня сюда. Как бы ты отнеслась к тому, чтобы оказаться в книге, которую читают по всей Земле?»
«Правда? Конечно!»
«Что мне сделать, чтобы связаться с вами? Просто спросите VISAR?»
"Да."
«Тогда я так и сделаю. Большое спасибо».
«Моя привилегия».
Ител ушел. Данчеккер с любопытством потыкал в блюдо, которое выглядело как сырный омлет с каким-то рубленым красным овощем, украшенным травами и покрытым прозрачной подливкой. Хант ответил на предыдущий вопрос Милдред.
«MP2 работает, но пока ничего особенно интересного сообщить не можем. Да, мы отправляем объекты в другие вселенные, которые больше и сложнее, чем частички молекул и кристаллические хлопья, с которыми работает машина в Кельсанге».
«Боже мой, — заметила Милдред. — Это просто показывает, как быстро портятся ваши представления о том, что интересно. Пару месяцев назад вы бы прыгали по комнате и кричали, если бы могли это сказать».
Хант подтвердил это, подняв руку, и продолжил: «Но мы понятия не имеем, где они заканчиваются, и заканчиваются ли они вообще где-либо. Они могут просто продолжать движение, пока волновая функция не рассеется».
Что бы это ни значило. «Я думала, Чиен придумал способ остановить их», — сказала Милдред, по крайней мере сумев это истолковать.
«Мы так думаем», — согласился Хант. «Но пока нет способа убедиться. Туриены провели испытания, включающие перемещение вещей отсюда туда вокруг Туриена и даже через h-пространство в другие звездные системы. И в этих случаях, конечно, это, кажется, работает. Но это все еще в пределах этой вселенной. Это не доказывает, что это работает, когда вы идете поперечно через MV».
«Горизонтально, между вселенными», — сказала Милдред.
«Ты пойдешь со мной», — сказал ей Данчеккер.
Хант продолжил: «Единственный способ узнать это — послать что-то, что может передавать информацию. Но мы все еще не преодолели проблему временных линий, сходящихся вокруг проектора и смешивающихся. Это означает, что любое сообщение, которое вы получаете от него, представляет собой смесь различных входных данных, перемешанных. Абсолютно бессвязных. Вы не можете извлечь из этого никакого смысла. Теперь ясно, что та другая версия меня пыталась сказать нам в самом начале. Конвергенция — это большая проблема, которую нам нужно решить».
Милдред думала об этом, помешивая кофе. «Но они, должно быть, решили это — в другой вселенной, откуда он был. Потому что вы общались».
«Именно так. Это и есть самая обидная часть. И я уверен, что он собирался рассказать нам, как это произошло, но мы потеряли связь. Если бы у нас была батарея датчиков и детекторов Туриена в том же районе, что и здесь, у нас, вероятно, был бы неплохой шанс выяснить, как они это сделали».
"Это немного похоже на настройку радио", - сказала Милдред. "Знаете, у вас есть сигналы отовсюду со всех этих станций одновременно, и каким-то образом вам нужно выбрать только ту, которая вам нужна. Я никогда не понимала, как это работает. Ну, да, я знаю, что вы "настраиваете цепь". Но что это значит?"
«Близко», — согласился Хант. «Но в этом случае вы скорее все время прыгаете с одного канала на другой, вместо того, чтобы иметь их все сразу. Если бы вы могли найти способ зафиксироваться только на одном, это могло бы сработать. Но что именно в этом, на чем вы зафиксируетесь? Насколько мы можем понять, это будет включать в себя идентификацию некой квантовой сигнатуры, которая уникальна для этой конкретной вселенной. VISAR уже некоторое время перебирает перестановки, но пока безуспешно. Вычисления ужасны, даже по меркам Туриена».
Но это был щекотливый вопрос с ним, и, поразмыслив, она решила, что будет более тактично затронуть его, когда они останутся одни. Поэтому они провели остаток трапезы, обсуждая общественные обычаи Туриена и последние истории о странных эффектах конвергенции временных линий. Затем Хант и Данчеккер ушли, чтобы собрать вещи, которые им нужны были на день. Милдред подождала, чтобы перекинуться еще парой слов с Ителем, а затем проследовала из столовой в пространство в задней части здания, где находились кабинки с полностью нейронными виртуальными путевыми соединителями. Она могла бы использовать ту, что была в ее комнате, но эти были ближе. Чувство выскальзывания из реальности, когда ее разум открывался в огромную внутреннюю пустоту, было теперь знакомо. Она попросила VISAR выяснить, сможет ли он организовать для нее посещение «школы» Туриена.
Милдред оказалась на улице, рядом с тем, что могло быть рекой или заливом моря, окруженным небольшим, разбросанным городком. Дома были богато украшены и красочны, смешивая всевозможные стили, скромные по масштабу, простые и функциональные по сравнению с некоторыми вещами, которые она видела. У нее возникло ощущение, что это был старый город, который не сильно изменился за долгое время. Крутые, покрытые деревьями холмы, изрезанные долинами, поднимались за домами. Небо было солнечным с несколькими облаками, воздух теплый, достаточно подвижный, чтобы нести намек на лесные ароматы. Милдред стояла внутри двора у кромки воды, отгороженная забором от ряда зданий. В верхней части одного из них несколько турийцев сидели на террасе перед окном, выходящим вовнутрь. Во дворе было несколько сараев у воды, еще одно здание позади, сложные на вид вещи с подъемниками и такелажем, и небольшой причал. Около дюжины турийских детей и двое взрослых, которых Милдред могла видеть, были заняты вокруг причала. Они строили лодку.
"Ох..." Милдред снова огляделась, словно проверяя свои ориентиры. Она уже знала, что если будет неосторожна и наступит на веревку или что-то еще, то споткнется и почувствует падение — без того, чтобы на самом деле ушибиться или что-то сломать, конечно. В ее голосе прозвучала нотка сомнения, достаточная, чтобы подать сигнал ВИСАР.
«Ты звонил?»
«Да, э-э… это все очень хорошо, VISAR, но, возможно, я недостаточно ясно выразился. Я хотел увидеть школу, понимаете, где дети изучают основные вещи, которые им необходимо знать для жизни в обществе».
«Да, я знаю. Так они их изучают. Или это может быть разбивка сада и уход за ним, чтобы он рос; ремонт театра и создание пьесы для него; постройка машины вручную и с помощью инструментов древним способом; изучение искусства атлетики или танца; обучение обращению с животными... Зависит от того, что им интересно или что они думают, что могут сделать. Вот где они узнают».
«Разве нет какого-то стандартизирующего процесса, через который они все должны пройти, чтобы соответствовать?» Она поняла, услышав, как произносит эти слова, что какая-то часть ее уже предвкушала ответ.
«Не совсем», — ответил VISAR. «Мы не ищем единообразия. Цель — обнаружить и развивать различия. Каждый человек уникален. Тюриенцы верят, что на это есть причина. Это делает каждого человека бесценным. У них есть поговорка, что если бы любые два человека были одинаковыми, один из них был бы ненужным».
Милдред увидела, что один из туриенцев оставил своих подопечных и пробирался через кучу деталей лодки, материалов и рабочих столов. Естественно, он был «здесь», а не подключен через другой нейросоединитель где-то еще, что затруднило бы постройку лодки. Милдред к этому времени достаточно хорошо знала систему, чтобы предположить, что VISAR визуально наложил ее через свой диск avco, без которого туриенцев обычно не было. Протокол требовал, чтобы VISAR объявил о «присутствии» Милдред.
«Арму Эгригол», — сказал ВИСАР вместо представления.
Эгригол был одним из самых маленьких взрослых туриенцев, с которыми сталкивался Мидред, ростом около шести футов. У него также была одна из самых светлых корон, песочно-желтая, с кожей, варьирующейся от фиолетового до темно-красного цвета, в отличие от обычных тонов сине-черного и серого. Он приветствовал ее широкой улыбкой, очевидно, ожидая ее. ВИСАР проинформировал его о впечатлениях и вопросах Милдред с момента прибытия. Эгригол кивнул и, казалось, был удивлен, по-видимому, готов к этому. Милдред подозревала, что ВИСАР заранее провел с ним какой-то инструктаж. Он потратил немного времени, объясняя, что они делают, и указывая на детали. Когда лодка будет закончена, они собираются плыть вдоль побережья, а затем выйти в океан к острову, который казался пугающе далеким. Милдред была поражена тем, насколько юными кажутся некоторые дети туриенцев для такого предприятия. Но недостатка в энтузиазме, похоже, не было.
Пока что они были либо слишком поглощены, чтобы заметить, что он отошел и разговаривает с воздухом, либо это было слишком обыденным явлением, чтобы заслуживать внимания. В любом случае, они не показывали никаких признаков того, что сами регистрируют ее существование, хотя и носили вездесущие диски avco. Милдред задала этот вопрос, и VISAR подтвердил, что ее изображение пока не передается им.
«Думаю, они простят нас, если я позволю тебе немного пошпионить», — усмехнулся Эгригол. «Я хотел дать тебе возможность увидеть, как они работают естественно некоторое время. Они начнут выпендриваться, если узнают, что у них есть зрители. А дети-терранцы такие же?»
"Вероятно, хуже", - сказала Милдред. "Но я как раз начала спрашивать, когда вы пришли, а как насчет базовых навыков, которые они должны иметь, конечно, прежде чем они смогут научиться чему-то подобному? Такие вещи, как умение читать и писать, выполнять элементарные вычисления... Это то, что я считаю "школой". Но VISAR говорит, что у вас ничего такого нет. Это правда?"
«Нужны ли на Земле школы, чтобы научить детей ходить и говорить, открывать глаза и понимать, какие предметы они видят?» — спросил Эгригол.
«Но это естественные инстинкты», — возразила Милдред.
«Да. И также желание внутреннего удовлетворения, которое возникает от создания и выполнения стоящей работы. Мы все хотим как можно лучше оценить себя в собственных глазах и в глазах других. Навыки, о которых вы говорите, — это то, что вам нужно знать, чтобы стать тем, кем вы можете быть. Когда они это понимают, они изучают их».
«Но где они этому учатся?»
Эгригол пожал плечами. «Дома, у друзей… Многие, кто так настроен, обучаются сами. Каждый находит правильный путь, когда он готов. Это должно идти изнутри».
Он повернул голову, чтобы посмотреть назад, пока говорил. Милдред проследила за его взглядом, и она начала видеть все в другом свете. Неподалеку девочка подозвала двух других и указала на что-то, что один из мальчиков делал на скамейке. «Посмотрите, как Колар может резать эти суставы!» Это был настоящий комплимент. Не было никакой ревности или унижения. Они усвоили, поняла Милдред, что самый важный урок, который может дать жизнь, заключается в том, что они все нужны друг другу.
«Колар поздно начал», — прокомментировал Эгригол. «Сначала у него были проблемы с некоторыми измерениями. Мы помогли ему с некоторыми основами». Он снова пожал плечами. «А остальное он откуда-то подцепил… Но в любом случае, нам пора вас познакомить, не думаешь?»
Эгригол привлек внимание и объявил, что у него есть сюрприз, а также мягкие извинения. «Одна из терран, которая приехала сюда, чтобы узнать больше о Туриенсе, и собирается написать книгу о нас, когда вернется, находится здесь виртуально и хотела бы поздороваться. Ее зовут Милдред». Мгновение спустя все глаза обратились на нее, когда VISAR вывел ее на сцену.
Сначала они были благоговейно напуганы и немного сдержанны. Но когда их запреты растаяли, они стали сначала любопытными, затем разговорчивыми и, наконец, жаждали показать ей то, что они могли делать. Это был не искусственный мир, существующий отдельно от реалий взрослой жизни, живущий по своим собственным придуманным стандартам и меркам, которые были бессмысленны снаружи. Взрослые были признанными экспертами в навыках, которые им всем нужно было приобрести, и уважение было естественным результатом. Милдред обнаружила, что она находится среди молодых людей, которых любят, которые защищены, которые все больше уверены в себе и полны энтузиазма, чтобы испытать это приключение впереди, которое называется жизнью.
Но она поняла, что это не было чем-то странным. Потому что она видела это раньше. Она видела это в детских садах в каждой стране, где она была на Земле. Она видела это в глазах детей в деревнях верховьев Амазонки; в племенах пустынных окраин в Намибии; в крестьянских семьях в Хорватии. «Иди и посмотри, Джонни может стоять на голове!» «Чано дала мне это. Она сама сделала это!» «Баннути поймал сегодня три рыбы!» «Юлиуш, покажи мне, как ездить на лошади». Подлинным это делало то, что их уверенность исходила из знания того, что они могут делать, а не просто из знания того, как говорить, — из чего проистекало все формы фальши и заблуждений.
Именно тогда Милдред осознала то, что она всегда знала, но по какой-то причине никогда не могла сформулировать сама себе раньше. Это была их истинная природа: щедрость; сочувствие и эмпатия; помощь другим в достижении успеха; обретение безопасности, чтобы встречать мир в компании. Так было всегда. Сами по себе они ничего не знали о ненависти или страхе, недоверии и предательстве. Таким вещам их должны были научить взрослые. Преодоление эгоизма и разрушительности младенчества, чтобы подготовиться к полноценной жизни, было настоящим делом молодежи. Но на Земле эгоизм и разрушительность идеализировались как добродетели. На Земле все было наоборот. Она подавляла спонтанное выражение жизни, стремящейся к зрелости, и вместо этого учила регрессии обратно в младенчество. Затем она искажала реальность, чтобы она соответствовала, создавая культурные мифы, закрепленные в том, что она считала наукой. Как и все организмы, вынужденные жить против своей природы, нации, империи или целые культуры, которые искали жизни, убивая, богатства, разрушая, безопасности, охотясь друг на друга, восставали, болели и в конечном итоге умирали. Вся история Земли была тому свидетельством.
***
«Куда ты ходила этим утром?» — спросила Френуа Шоум. Они договорились «встретиться» на Борсеконе, ледяном мире, о котором Итель рассказывала за завтраком в Уолдорфе. Милдред хотела его увидеть. Она и Шоум стояли на вершине скалы под огромными склонами белого цвета, прерываемыми одинокими скалами, поднимающимися к скалистому хребту, резко выделяющемуся на фоне бледно-голубого неба. Внизу лабиринт водных каналов, петляющих между островами, и фантастические плавающие скульптуры льда уходили в туман. VISAR влил в воздух ровно столько холода, чтобы симуляция казалась подлинной. Поскольку все остальное было бы неправильно, они были одеты в стеганые пальто с капюшонами.
«Я вернулась в то время, которое забыла», — сказала Милдред. «Большинство людей на Земле забыли его». Она ждала ответа, но Шоум позволил ей рассказать подробнее. «Меня интересовало образование в Туриене, и я попросила VISAR организовать для меня посещение школы…» Милдред не была уверена, как бы это выразить. Она все еще боролась с потоком противоречивых мыслей.
«На самом деле, я слышал об этом», — сказал Шоум. «Они делали лодку. Арму Эгригол был в восторге. Надеюсь, они найдут место в вашей книге».
Милдред долго молчала. Абсолютная тишина висела со всех сторон. «Но это было не то, что я видела», — наконец сказала она.
«Что ты видел?»
«Я видел… Я расскажу вам, что я видел. Я видел молодых людей, которые не сидели рядами и которым не читали лекций, чтобы они знали свое место, когда они могут говорить и во что им позволено верить. Их не учили ненавидеть или презирать, или кого они выше и кому они должны подчиняться. Они не учились признавать и подчиняться власти, готовясь принять власть, которая будет эксплуатировать их всю оставшуюся жизнь и заставит их поверить, что это естественно. Я видел умы, которые были свободны расти во все, чем они могли стать… Может быть, впервые».
На этот раз настала очередь Шоум замолчать, прежде чем ответить. В конце концов, она вздохнула. Ее дыхание превратилось в белый пар в воздухе. «Мы уже говорили так раньше. Это не те ценности, которые правят Землей. Таких землян, как вы, так мало — тех, кто может чувствовать и думать так, как вы».
Милдред покачала головой. "Нет. Их большинство. Но они молчаливы и невидимы: бедные, голодные, беззащитные, угнетенные. Возможно, это вещи, о которых ты не можешь иметь представления, Френуа. Как люди могут думать о звездах, когда они трудятся с утра до ночи, день за днем, и все, что они могут показать в конце, едва ли положит еду на стол для своих детей? Как люди, которые даже не могут представить себе побега от сокрушительного долга или страха нищеты, открывают свое внутреннее "я"? Как они могут строить лодки, когда каждое утро их могут вытащить из дома и бросить в тюрьму?"
«Но почему они не видят того, что видите вы?» — спросил Шоум.
«Потому что их обманывают те, кому они доверяют. Они верят лжи, которая настраивает их друг против друга». Милдред повернула голову. В ее глазах была надежда. «Но сейчас это может измениться. Большая часть зла, которое господствовало на Земле, была искоренена с разоблачением влияния евленцев на протяжении всей истории. И теперь, когда мы вступили в контакт с Туриеном, Земля может наконец открыть глаза. Туриеном может научить людей Земли, как отвергать ложь».
Милдред ожидала, что Шоум будет рад услышать такие слова. В конце концов, они были не более чем выжимкой из того, что сама Шоум озвучивала в разных случаях.
Но по какой-то причине Шоум резко отвернулся и выглядел странно встревоженным.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Дункан Уотт окрестил его «Конвейером». Туриены запустили ряд зондов в Мультивселенную со станции MP2, каждый из которых проецировался как компонент стоячей волновой функции, что в теории должно было заставить его материализоваться в другой реальности где-то. Каждый из зондов обладал некоторым вариантом передатчика связи, настроенного на отправку кода распознавания в качестве подтверждения того, что он по крайней мере продолжает существовать «где-то» как связный, идентифицируемый объект. Этот сигнал отправлялся из любого места, где зонд оказывался в совокупности реальностей, составляющих Мультивселенную — области, которую ученые назвали «M-пространством», — и передавался обратно в Туриены как сигнал через обычное h-пространство с помощью дистанционно управляемого оборудования в MP2. Однако из-за эффекта линзирования временной линии, который это оборудование производило в своей непосредственной близости, части входящей передачи, обрабатываемые от мгновения к мгновению, были из разных версий зонда, запущенных разными версиями MP2, существующими в других реальностях. Поскольку все они были предназначены для передачи собственных уникальных идентификационных кодов, из полученной ими мешанины нельзя было извлечь ничего вразумительного.
Главной целью эксперимента было предоставить VISAR данные для попытки построения того, что Хант описал Милдред как «квантовую сигнатуру», уникальную для данной реальности. Если бы такую функцию можно было определить, то надежда была на то, что MP2 сможет «зафиксироваться» на одной из сходящихся временных линий, выбрав только вселенную, связанную с данной сигнатурой. Это будет продемонстрировано при получении когерентного, декодируемого сигнала, вместо перемешивания сигналов из разных вселенных, которое поступало в настоящее время.
Зонды, отправляемые через Конвейер, были всего лишь простыми сигнальными маяками. В отличие от пакета инструментов, который мельком видели после того, как они прошли другим путем, на этом этапе они не несли детекторов и датчиков, чтобы узнать что-то о том, куда они прибыли. По одной вещи за раз. Все, что интересовало ученых в тот момент, — это возможность установить, что зонд куда-то прибыл. Остальное могло прийти позже.
***
Осознание всего этого Хантом тяготело к несколько абстрактному погружению в попытки следовать математике Тьюриена. Его более ощутимый смысл был осознан однажды днем, когда VISAR внезапно вышел в онлайн, когда Хант использовал нейросоединитель в своем номере в Вальдорфе, сделав перерыв, чтобы заняться виртуальной экскурсией по Тьюриену.
«Йозеф попросил меня прервать вас. Только что произошло кое-что, о чем, по его мнению, вы должны быть в курсе».
"Что?"
«Обнаружен еще один нарушитель. Он находится далеко от Гистара, а не где-то рядом с Туриеном. В настоящее время есть только несколько показаний на большом расстоянии. Я перемещаю больше детекторов через h-пространство, чтобы рассмотреть его поближе».
«Ладно, отвези и меня туда».
Город-башня, на который Хант смотрел с пригородов и парков, окружавших его основание, исчез, и он обнаружил себя сидящим в застекленной комнате наблюдения, глядя в космос. Комната на самом деле не существовала; VISAR знал, что даже иллюзия нахождения в пустоте, открытой и незащищенной, заставляет биологические существа чувствовать себя неуверенно, и решил, что будет уместно что-то более существенное, чем платформа обслуживания.
Материализовавшийся объект на данный момент был представлен безликим белым овалом, выделяющимся на черном фоне, размером с яйцо, удерживаемое на расстоянии вытянутой руки. Датчики, очевидно, все еще собирали детали. Хант встал и подошел к одному из стульев у виртуального бара, который VISAR предусмотрительно предоставил вдоль одной из стен, где он налил себе виртуальный напиток. Конечно, ему не нужно было наливать его. Он мог бы попросить VISAR просто произвести его. Но если бы он этого не сделал, привычный ритуал казался бы неполным. Мягкое, мягкое ощущение ирландского виски, согревающего его нёбо, было вызвано идеально. И без каких-либо негативных последствий, о которых стоило бы беспокоиться. Это все еще не переставало его удивлять. На мгновение он боролся с искушением добавить виртуальную сигарету, затем отбросил это. Мысль о вероятном саркастическом комментарии VISAR, если бы он поддался, была достаточной, чтобы утвердить его решение.
«Оно демонстрирует большую стабильность, чем предыдущее устройство», — сообщил VISAR. «Градиенты напряжения и распределение энергии в окружающем многообразии h-пространства соответствуют модели стоячей волны». Пятно увеличилось и начало превращаться в различимую структуру по мере того, как точка наблюдения закрывалась. «Размеры оболочки порядка десяти футов на шесть футов и восемь футов в глубину. Теперь вы в пятидесяти футах от него. Плоское основание с пагодами, направленными наружу по обеим сторонам. Это сильно отличается от того, что мы видели раньше. Оно не так загружено инструментами. Больше для связи. Мы улавливаем сильные h-резонансы. Оно пытается получить доступ к межзвездной сети Туриена и привлечь наше внимание. Я думаю, ему это удается». Во временном визуальном окне мелькнула комичная сцена, на которой ученые Иесяна в другом месте на Туриене отчаянно падают друг на друга, чтобы добраться до терминалов или нейронных соединителей.
Хант встал из-за бара и отнес свой стакан к смотровому окну. Через несколько мгновений появился Ийсян, стоя в нескольких футах от него. Хант понял, что эта трибуна, которую изобрел VISAR, будет местом, куда он «приведет» всех остальных, кто был нейросвязан с системой (конечно, это была информация, которая шла к ним) и кто хотел быть в событии. Как обычно, VISAR опередил его в своих ожиданиях.
«Я полагаю, вы получили обновление VISAR», — сказал Хант, поворачивая голову, чтобы подтвердить присутствие Eesyan. «Он излучает в h-диапазоне. На этот раз стабильно. Похоже, мы делаем что-то правильно. Идея стоячей волны Чиена, похоже, — правильный путь».
Иесян не ответил. Хант все еще был занят изучением объекта снаружи, и ему потребовалось мгновение или два, чтобы понять, что Туриен просто стоит и странно смотрит на него. Он полностью повернулся лицом к другому. Иесян, казалось, был слишком подавлен чем-то, чтобы говорить. Хант понял, что было что-то странное. Он разговаривал с Иесяном совсем недавно; тогда Иесян был одет по-другому. И его корона, которую Туриен периодически подстригал так же, как терраны стригутся, была более пышной. Он удивленно огляделся вокруг, а затем наконец заговорил голосом, который был чуть громче шепота. «Это действительно там?» Хант все еще пытался понять это, когда еще один Иесян материализовался на полу позади них. По крайней мере, этот выглядел «правильно».
Затем появился VISAR, немного запоздало. "Извините. У меня тут много дел. Мне показалось, что это лучшее место, чтобы его поместить. Реле там общается по протоколу виртуального путешествия. Они должны быть связаны нейронно на другом конце".
Появился еще один Туриен, сидящий на одном из сидений. Данчеккер внезапно появился, нелепо расположившись за стойкой бара — один из причудливых штрихов VISAR. У него, очевидно, не было времени сделать объявления, которые обычно были бы обычными. Двое Иезианцев уставились друг на друга. Второй прибывший взял инициативу в свои руки. «Ну, добро пожаловать в наш мир, как, я полагаю, говорится в песне Терран. И поздравляю. Вы явно нас опередили. Какое число у вас?»
Ханту пришлось взять тайм-аут, чтобы шаг за шагом напомнить себе о том, что происходит. Ничего из этого на самом деле не происходило. Все это было у него в голове. Он лежал в кресле в своей комнате в Вальдорфе в городе Туриос. Устройство, находящееся где-то в системе Гистар, ретранслирующее Туриену через h-пространство, соединяло виртуальную сеть Туриена с сетью другой вселенной. VISAR объединял передачи, исходящие как из той вселенной, так и из этой, в которой существовали Хант и второй Эсиан.
«А, Вик». Хант оглянулся. Данчеккер выходил из-за бара, где к ассортименту добавились кофе и фруктовые соки. «Кажется, мы продвигаемся».
Хант не был уверен, как ответить, так как не знал, к какой вселенной принадлежит этот Данчеккер. «Привет, Крис. За какую команду ты играешь? Дома или на выезде?»
«Что?» Данчеккер, видимо, еще не оценил ситуацию. Он подошел ближе, потом понял, что оба туриена с Хантом — оба эсийцы, и замер на месте. «Боже мой!»
Хант собирался предложить VISAR, что он должен сделать их разных цветов или что-то в этом роде, когда другой Данчеккер заполнил пространство за стойкой, которое только что покинул первый. Первый развернулся, как будто собирался напасть, и двое уставились друг на друга. В комнате появлялось все больше Тьюриенов, а также Йозеф Зоннебрандт, Сэнди Холмс и две копии Дункана Уотта. Болтовня среди них нарастала, поскольку те, кто хоть немного понимал, что происходит, пытались донести до остальных. Толпа росла быстрее, чем Хант мог за ней уследить, в то время как в то же время комната неуловимо расширялась, чтобы вместить ее. Его альтер эго в других вселенных наверняка были бы недалеко от чего-то подобного, сказал он себе и огляделся. Конечно же, другой Хант приближался со стороны места, где стояли сиденья, бесстыдно ухмыляясь. «Я вижу, ты первым нашел бар», — сказал он. «Что это, Ирландец? Насколько близко VISAR подходит к этой вселенной?»
«О, я думаю, ты найдешь это на должном уровне». Даже после краткого опыта Ханта в «Счастливых днях» на Земле это было сверхъестественно.
"Без сомнения. Но сегодня, я думаю, я удовлетворюсь пивом". Стакан услужливо появился в руке Ханта из команды гостей. "За здоровье". Он попробовал, одобрительно кивнул и, казалось, собирался что-то сказать; но затем вместо этого нахмурился и в явном недоумении перевел взгляд с одного на другого из двух Иесян, которые что-то сосредоточенно говорили.
«Что не так?» — спросил Хант, который был здесь. «Не можешь вспомнить, который из них твой?»
Другой Хант проигнорировал легкомыслие. «Я этого не понимаю». Он снова посмотрел и покачал головой. «Ни один из них не понимает».
«Это нелепо!» — раздался сзади голос Данчеккера, возвышаясь над остальными. Двое Хантов обернулись. Теперь их было четверо, все они с негодованием смотрели на остальных, словно не имели права здесь находиться. Затем один из них исчез. Другой, казалось, мгновенно изменил положение на несколько футов.
Хант в замешательстве повернулся к своему второму «я». «Что за черт…» Но он говорил с пустотой. «Куда он делся?» — потребовал он, давая VISAR мысленную подсказку.
«Он исчез из потока данных MP2. Я только внедряю то, что приходит».
Один из Исиан также исчез; Хант был слишком озадачен, чтобы понять, кто именно. Хант мимолетно появился у бара и снова исчез, оставив трех Дунканов Уоттсов ошеломленно смотреть, затем четверых, затем снова троих, а затем снова двоих. Новый Хант в дальнем конце комнаты подвергался нападению Данчеккера, который выглядел как реинкарнация первого. То же самое происходило и с Тьюриенами. Вся комната была сумасшедшим домом, где появлялись и исчезали фигуры, беспорядочно перемещаясь с одного места на другое, некоторые жестикулировали и бессвязно спорили.
VISAR вышел на связь. «Я понимаю, что это может быть не самое лучшее время, Вик, но у меня снова на связи лейтенант Полк и...»
«Я никогда раньше не заставлял компьютер выполнять невозможные биологические действия с самим собой, ВИСАР, но…»
«Да, сэр! Я об этом позабочусь».
Хант повернулся и снова уставился на висящий в космосе ретранслятор, откуда исходил поток данных, о котором говорила VISAR.
Непоследовательность…
За его спиной беспорядок голосов, то появляющихся, то исчезающих, слился в бессмысленный гул. А затем он исчез.
Он снова оказался в кресле в Вальдорфе, среди внезапной тишины и неподвижности. Несколько секунд он лежал, наслаждаясь этим чувством. Это было похоже на пробуждение от безумного сна. Но мысль, которая начала формироваться, все еще была там.
Изображения других людей, которые VISAR вводил в восприятие пользователя, подключенного к системе, оживлялись активностью, отслеживаемой в речевых и двигательных центрах мозга человека, к которому относилось изображение. Таким образом, пользователь видел и слышал то, что, по мнению других пользователей в других местах, они делали и говорили. Разница в этом случае заключалась в том, что часть перцептивного опыта, который VISAR создавал для каждого из пользователей, подключенных к ситуации, например, Ханта, исходила не из обычной виртуальной сети Туриена в этой вселенной, а через релейное устройство из другой вселенной. Или «вселенных».
Релейное устройство должно было обладать каким-то каналом связи обратно в свою вселенную происхождения, достигая того, с чем ученые в этой вселенной все еще боролись. И этот канал должен был заканчиваться на каком-то многопортовом проекторе: MP2 другой вселенной или эквиваленте. Но этот Мультипортер смешивал прошлые, представленные разными временными линиями. Поэтому ученые во вселенной, из которой был релейный модуль, еще не решили проблему конвергенции.
Так почему же Хант внезапно отключился таким образом? Насколько он мог судить, работа по созданию составных изображений ничем не отличалась от того, что обычно делал VISAR. не должно было иметь никакого значения, откуда поступали входные данные. Как только реле материализуется, связь с ним будет функционировать так же, как и с любой другой частью h-net Туриена. Уяснив это, он вызвал VISAR для проверки.
«Я думал, у вас нет технических заминок».
«Я не знаю. Но что-то явно было не так с экспериментом, который вы, биоформы, проводили на другом конце. Они выдернули вилку из розетки».
«Вы хотите сказать, что устройство не дестабилизировалось и не развалилось?»
«Нет, похоже, они решили эту проблему. Это не было дисперсионным паттерном. Все это просто исчезло внезапно, как будто его выключили. Поскольку все немного вышло из-под контроля и все были в замешательстве, показалось, что лучше прекратить шоу. В любом случае, сейчас там больше не на что смотреть».
«Вы, наверное, правы. Но я даже не допил свой напиток».
«Верните пару. Я могу это исправить».
Хант сел, свесил ноги, зевнул и потянулся. «Нет, я думаю, что после такого эпизода мне не помешает снимок настоящего. Кто-нибудь еще идет туда вниз?»
«Дункан, Джозеф, Сэнди… похоже, у большинства из них одна и та же идея. Но будьте осторожны. Это заводит Криса Дэнчеккера».
«О, я думаю, я уже привык к этому».
Да, конвергенция была самой важной проблемой. Ничто другое не имело особого значения, пока они не взломали это. Другое «я» Ханта пыталось передать правильный совет еще в самом начале. В связи с этим казалось странным, что тот, кто послал устройство, ответственное за недавний хаос, должен был оснастить его возможностями связи, в то время как проблема конвергенции все еще оставалась, очевидно, нерешенной. Хант мог только предполагать, что обитатели разных вселенных найдут причины действовать по-разному. Или, конечно, всегда была вероятность, что конкретная команда, частью которой он был, со временем поймет, почему.
Другие уже были в баре, включая нескольких тюринцев, с уже начавшимся бурным спором. Хант слышал, как Данчеккер протестовал на фоне остальных, приближаясь. Он задавался вопросом, есть ли другие реальности в Мультивселенной, в которых жители не были столь благоразумны, чтобы управлять своим MP2 удаленно, ограничивая эффекты временной линии потоками информации нейропары, а не реальными телами. Если бы они были, то тот хаос, который он только что наблюдал, мог быть реальным, а не просто виртуальным опытом. Как кто-то будет иметь дело с четырьмя Данчеккерами в своей вселенной, трое из которых оказались заброшенными и не могли вернуться? Об этом не хотелось думать.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Френуа Шоум встретилась с Калазаром в «Фейярвоне», его официальном убежище вдали от Туриоса — его аналога «орлиного гнезда» Шоума, где он удалялся от мира Туриена и его дел. Его комнаты и галереи поднимались вокруг центрального купола из террас садов и рощ, ограниченных снаружи оградительной аркадой — все это образовывало плавучий остров, дрейфующий среди облачных вершин Туриена. Шоум присутствовала физически, облаченная в полную пурпурную мантию и головной убор, которые обозначали ее официальную роль. Калазар также был одет в свою золотую тунику и зеленый плащ. По давней традиции это означало, что их отношения были между двумя должностями, которые они представляли, а не между людьми. Туриенс мог разделять такие функции, когда того требовала необходимость. Частные интересы и предпочтения не имели места в управлении ради общего блага.
Они медленно шли вдоль парапетной стены над аркадой периметра, с одной стороны под ними цветочные клумбы и миниатюрные фруктовые деревья, с другой — бездонные каньоны, исчезающие среди облаков. «Должен сказать, что такие сомнения — последнее, чего я ожидал бы от вас из всех людей», — сказал Калазар. «Вы всегда были одним из самых непреклонных, когда дело касалось недоверия людям. Я отдам вам должное за то, что вы были наименее удивлены из всех нас, когда мы наконец обнаружили обманы евленцев. И вы всегда придерживались мнения, что терране были более чем послушными учениками агентов, которых евленцы внедрили, чтобы настроить их друг против друга. Разве все, что вы изучали для этой истории, над которой вы работаете, не подтверждает это? В какой-то момент вы все были за то, чтобы списать их как безнадежные и немедленно приступить к варианту сдерживания. Странно слышать, как вы говорите, будто вы сейчас можете стать мягкими».
Да, это правда. Последнее замечание Калазара относилось к мерам, которые турийцы готовили для защиты от ненасытной терранской жажды завоеваний, которую рисовали преувеличенные отчеты евленцев. Это было не в обычаях турийцев, и не в их природе отвечать на угрозу насилия ответным насилием. В соответствии с колоссальными схемами, которые они разрабатывали, когда того требовали обстоятельства, такими как строительство сетей инженерии вокруг выгоревших звезд или распределительных сетей электропитания, охватывающих значительные части Галактики, их ответом было начало строительства огромных двигателей g-warp, которые должны были быть размещены в конфигурации, создающей непроходимую оболочку деформированного пространства-времени, охватывающую и изолирующую всю Солнечную систему. И турийцы бы это сделали. Как показали некоторые предыдущие эпизоды в истории Ганима, та же способность, которая позволяла им отделять профессиональную жизнь от личных факторов, делала их вполне способными откладывать сентиментальность в сторону, когда от этого зависели более высокие соображения.
«Я признаю это», — ответил Шоум. «Я не знаю, насколько хорошо ты изучил историю Террана, Калазар. Там есть великолепные и волнующие главы, но большая часть того, что записано, столетие за столетием на протяжении тысячелетий, это...» она покачала головой, подыскивая слово, «ужасно. Даже с учетом искажений Евлена, я пришла к выводу, что в человеческом состоянии просто есть что-то изначально неправильное — Терраны, Евлена, все они. Что-то врожденное и неизлечимое, восходящее к генетике, задействованной в том биологическом эксперименте на Минерве давным-давно. Если это так, то мы должны были защитить себя и другие расы, которые зависят от нас, от этого. Нельзя было позволить этому вырваться в Галактику. Но они, тем не менее, разумные живые существа, и мы не могли их уничтожить. Это было иронично: хотя Евлена обманывали нас, чтобы продвигать свою собственную программу, решение, которое оно заставило нас придумать, было правильным. За исключением того, что оно не зашло достаточно далеко. Я бы содержали также Афину». Афина была звездой Евлена и его планет-спутников.
"Да, я помню. Так что заставило тебя снова задуматься? Прогресс, которого они, кажется, добились в последнее время?" В конце концов, это были терранцы, особенно те, кто был связан с неудержимым доктором Хантом, который так много сыграл в событиях, связанных с ганиминцами. Они приложили необычайные усилия, чтобы спасти Шапиерон от еврейского заговора по его уничтожению, вступили в контакт с Туриеном, и именно они первыми пробудили туриенцев к тому, что происходит.
Для Шоума было бы легко согласиться с рационализацией, которую Калазар непреднамеренно предлагал. Но сделать это означало бы обмануть его. Говорить или подразумевать что-либо, кроме правды, когда он действует в официальном качестве, было немыслимо. Земля и раньше видела периоды надежды и видимого прогресса, только чтобы снова скатиться назад, иногда к худшему состоянию, чем было прежде. Их европейская культура конца восемнадцатого и девятнадцатого веков фактически состряпала кодекс того, что они называли «цивилизованной» войной, до такой степени, что к концу этого периода некоторые оптимистичные комментаторы всерьез поверили, что конец войны и угнетения как инструментов человеческих дел уже не за горами… Но последующее столетие стало свидетелем двух самых диких и разрушительных войн, совершенства индустрии массовых убийств и массового уничтожения, смоделированной по их методам массового производства, и некоторых из самых кровавых и репрессивных режимов, которые когда-либо видела планета. Даже Америка, прежде провозглашенная поборницей индивидуальной свободы и верховенства закона, на некоторое время опустилась до разграбления маленьких и беззащитных, богатых ресурсами стран. Теперь там было модно обвинять еврейцев и говорить, что эпоха закончилась. Шоум хотелось бы так думать, но осторожная сторона ее натуры пересилила искушение выдавать желаемое за действительное. Нет, она не могла притворяться, что убеждена.
Как объяснить, что причиной изменения ее мировоззрения и того, что она вновь обратила внимание на привычные мысли, которые никогда прежде не подвергала сомнению, стало то, что она выслушивала одинокую женщину с Терры, не имевшую никакого значения и влияния, которую терпел ее кузен, а ее собратья по миру относились к ней дружелюбно, но с пренебрежением, как к слегка эксцентричной? Шоум наконец ответил: «Мы принадлежим к культуре, в которой работа, которая служит благополучию всех, сама по себе является морально удовлетворяющей. Она дает нам чувство собственного достоинства. Стремиться к личной выгоде за счет потерь или ущерба для других было бы непостижимо. В мире, живущем по такой этике, правда становится правилом, а справедливость следует за ней естественным образом. Настолько естественным, что мы принимаем это как должное. У турийцев нет представления о жестокости и страданиях, которые могут возникнуть из-за несправедливости. Я не имел, пока не начал вникать в историю Земли и не увидел, что происходит, когда несправедливость становится не просто нормой, но и знаком отличия для тех, кто обладает властью ее совершать, — предметом зависти и подражания… Я не хочу, чтобы мы рисковали быть виновными в совершении несправедливости, Калазар».
Они дошли до конца парапета и вошли в небольшой купол, отмечающий угол в периметральной стене. Внутри было сиденье, интригующий рисунок из плиточной мозаики на стенах и колодец, спускающийся к арочному монастырю внизу. Они вышли на продолжающийся проход на дальней стороне. Калазар остановился, чтобы полюбоваться садом внизу, где один из сотрудников чистил край рыбного пруда у основания ступенчатых газонов, ведущих к дому. Шоум дала ему время обдумать то, что она сказала. Казалось, у него пока не было вопросов или возражений. Когда они снова двинулись, она продолжила.
«Я верил, что люди страдают от врожденного, неискоренимого недостатка. Теперь я понимаю, что больше не могу быть так уверен. Они пережили катаклизмы и травмы, о которых наши предки никогда не знали. Теперь я подозреваю, что что-то еще, что когда-то существовало и должно было расцвести, могло быть уничтожено. Что-то благородное и великолепное, с потенциалом превзойти все, чем мы стали, так же, как их способность выносить то, что у них есть, бросает вызов нашему воображению. Но это все еще там. Я вижу проблески этого в их упорстве, их решимости, в том, как они всегда возвращаются и восстанавливаются после самых страшных бедствий, которые вселенная может им устроить, и отказываются сдаваться перед лицом трудностей, которые, как знает каждый туриец, невозможны. И если так, то, возможно, ущерб можно исправить. Мы бросили их, когда оставили их примитивными гоминидами на Минерве. Мы бросили их на произвол судьбы на Земле после того, как Минерва была уничтожена. Им было отказано в праве вырасти в то, кем они могли бы стать, как и Минерве. Давайте не будем бросать их снова, Калазар. На этот раз давайте проявим терпение и руководство, которых мы не смогли добиться раньше. Мы обязаны им. А не наказанием в виде изоляции от остальной вселенной».
«Действительно глубокие слова, Френуа», — прокомментировал Калазар, заложив руки за спину и устремив взгляд на облака.
«Я глубоко задумался».
Калазар еще несколько мгновений смотрел вниз, измеряя свои шаги. «Но мы не говорим о том, чтобы изолировать их сейчас. Это относится к тому времени, когда мы трудились под обманом, который творили еврейцы».
«В строительных центрах по-прежнему присутствуют стрессоры — их тысячи. Они отвратительны. Нам стыдно, что мы вообще могли задумать такое, не говоря уже о том, чтобы приступить к его осуществлению. Мы пошли против своей природы и позволили еврейцам развратить нас».
«Теперь они не более чем мера предосторожности…»
Шоум решительно покачала головой. «Нет, Калазар. Они представляют собой гораздо больше. Их существование говорит о том, что мы поддались той же гордыне власти, которую мы осуждаем в еврейцах и терранах: праву навязывать свою волю; уравнивать превосходство силы с превосходством добродетели. Чтобы мы остались верны себе, их нужно уничтожить».
Калазар нахмурился и сделал призывный жест, как человек, не желающий объяснять то, что должно было быть очевидным. "Но вы сами сказали, что не можете быть уверены. Человеческую проблему может быть невозможно исправить, это то, что уходит корнями в их истоки. Что вы хотите, чтобы я сделал, Френуа? У вас самих были самые сильные опасения по поводу нашего решения принять открытую политику предоставления наших знаний терранам. Вы сказали, что это только позволит им создавать более ужасное и мощное оружие. Вы говорите сейчас, что мы должны оставить им эту возможность, но отнять у нас единственное средство защиты, если наши худшие опасения окажутся правдой? Вы хотели бы, чтобы такое оружие было выпущено в Галактику?"
«Нет, конечно, нет. Но то, что осталось, — это отношения, которые в основе своей основаны на подозрении и недоверии. Их отравляет неопределенность. Если бы мы точно знали, что дело безнадежно, мы могли бы избежать разочарования, которое рано или поздно неизбежно, если бы сейчас пошли на вариант сдерживания, и, по крайней мере, утешились бы тем, что выбора нет.
"Но если бы мы знали, что имеем дело с приобретенной болезнью, мы могли бы позитивно посвятить себя будущему, основанному на оптимизме, который вполне может оказаться важнейшим ингредиентом для успеха, без необходимости в возможности побега, которую нам приходится держать в секрете, само существование которой унижает нас. Терраны называют это "сжиганием своих кораблей". Это хорошая фраза. Она означает решимость и обязательство продолжать, без возможности вернуться назад".
«Это также может быть истолковано как указание на безрассудство», — указал Калазар. «Было бы немного поздновато решать, что вы ошиблись, когда у вас есть планеты, которые захвачены, разграблены, опустошены, взорваны и кто знает, что еще происходит отсюда до Солнца и далее до Калантареса, не так ли? Ваши корабли исчезли, а вулкан только что извергся прямо перед вами. Что вы тогда будете делать?» Калазар развел руками. «Мы не можем быть уверены. Поэтому мы стараемся быть благоразумными. Мы даем людям возможность оправдать сомнения, и да, я согласен, что мы должны им это. Но у нас есть страховка, если мы ошибаемся. Мы должны себе хотя бы это».
«Все это неоспоримо на основе предпосылки, которую вы выдвинули в ее поддержку», — признал Шоум. «Но предпосылка недействительна. Есть способ, которым мы можем быть уверены». Она остановилась, заставив Калазара сделать то же самое и посмотреть ей прямо в лицо.
Черты лица Калазара сморщились в непонимании. «Как? Каким образом? О чем ты говоришь?»
«Проект Мультивселенная», — сказал Шоум. «Если он будет успешным, то он указывает на возможность контакта с другими мирами, которые существуют — или существовали! И я думаю, что он будет успешным. Мы уже знаем, что можно достичь времени древней Минервы». Шоум непоколебимо посмотрела на Калазар. Она никогда не была так серьезна в своей жизни. «Какими были луняне до прибытия Брогильо и евленцев? Предположительно, они были трудолюбивы и сотрудничали, но никто не знает наверняка. Были ли они такими на самом деле, и было ли это началом цепочки событий, которые их изменили? Или это просто басня, и они уже проявляли черты, которые евленцы просто использовали? Ваш аргумент предполагает, что мы должны пытаться угадывать как можно лучше. Но, возможно, вскоре у нас появятся средства узнать наверняка».
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
У Грегга Колдуэлла снова были проблемы на домашнем фронте. Его жена Мейв сказала, что она сказала ему две недели назад, что свадьба Шэрон Тикстон состоится 15 мая, до того, как он организовал свой уик-энд в Пенсильвании, чтобы поиграть в гольф. Он был уверен, что ничего об этом не слышал. Мейв настаивала, что он заверил ее, что не забудет (снова). Он не помнил ни одного такого факта. Боевые линии за завтраком были непреклонны. Она сказала, что он, должно быть, находился в одной из этих других реальностей, о которых все говорили. И внезапно Колдуэлл понял, что Хант подразумевал в этих отчетах о «линзах» и временных линиях, которые сходятся вместе, а не расходятся.
Он все еще обдумывал это, когда вышел из лифта наверху здания Высших наук после обеда с несколькими приезжими бразильцами и неторопливо вернулся в свой кабинет. Митци поливала растения в миниатюрном саду камней Тьюриен, который Сэнди Холмс прислала обратно от имени Данчеккера. По-видимому, Данчеккер не доверял мисс Маллинг ухаживать за ним с необходимой любовью и заботой, пока они не вернутся. «Ну, по крайней мере, они не превратились в монстров, которые бегают по зданию и пожирают людей», — прокомментировал Колдуэлл, осматривая красочное множество листьев, цветов и кактусоподобных долей.
«Кажется, они здесь процветают. Фрэнсис говорит, что это потому, что на Земле больше углекислого газа. Растительная пища».
«Тридцать лет назад они паниковали по этому поводу».
«Ну, жизнь была бы ненормальной, если бы они не пугали нас чем-то... О, и у вас посетитель». Митци кивком указала направление внутреннего офиса. Колдуэлл прошелся, затем остановился.
«Это ведь не тот парень из ФБР, да?»
«Нет, ничего подобного. Это кузина Криса Милдред, она вернулась домой в краткую поездку. Я водила ее на обед. У нее есть несколько увлекательных историй. Мне не терпится увидеть книгу».
Колдуэлл прошел дальше. Милдред сидела за столом для совещаний, который образовывал букву Т с его столом, одетая в длинное платье цвета ржавчины, и читала какие-то бумаги в папке. Ее шляпа, сумка, набитая еще папками и чем-то, что выглядело как покупки, и столь же нагруженная сумочка были припаркованы на стульях по обе стороны. «Ну!» воскликнул Колдуэлл, входя. «Сюрприз дня. Извините, вам пришлось ждать. Но я полагаю, что Митци хорошо заботится о вас».
«Она замечательная. Надеюсь, все в порядке... я просто заскочила сюда без предупреждения. Я металась по всему дому и понятия не имела, во сколько я буду здесь. Я знаю, что кто-то вроде тебя всегда должен быть невероятно занят».
«Даже не думай об этом. Ты здесь семья». Колдуэлл пересел за стол и сел. Как назло, она выбрала удачный день. «Я даже не знала, что ты в этой части Галактики. Ты, э-э, конечно, освоишься. Митци говорит, что это просто короткий визит».
«На несколько дней. Оттуда отправлялся корабль, чтобы привезти несколько турийцев для какой-то культурной миссии или чего-то в этом роде, которую они хотят здесь организовать, и я поехал попутчиком. Они действительно очень любезны. Это не сильно отличается от того, чтобы сесть на самолет из Европы».
"Да, я знаю. В Южной Америке. Миссия. Я только что обедал с людьми, которые с ней связаны". Колдуэлл перевел взгляд на сумку на стуле рядом с ней. "Так у кого-то день рождения?"
"О, нет. Просто некоторые вещи, которые я составил список, и которые я подумал, что заберу, пока у меня есть возможность. Я, вероятно, мог бы как-то организовать их отправку, но иногда привычный способ оказывается быстрее. Эти компьютерные процедуры могут быть такими запутанными, особенно когда они автоматические, и они думают, что знают, чего вы хотите, лучше, чем вы сами. Кажется, что каждый раз, когда они что-то предполагают, все идет не так. Я особенно остерегаюсь всего, что называет себя "умным". Это всегда первое, что я деактивирую, если могу. Вы знаете, что первое, что они сделают, будет абсолютно глупым. И никогда нет способа сказать им просто заткнуться, ничего не предполагать и делать в точности то, что я вам говорю. Хотя, сказав все это, я полагаю, что мы на пути к тому, чтобы получить что-то свое, вроде VISAR; или, может быть, расширить VISAR, чтобы управлять всем здесь тоже. Это может быть только улучшением по сравнению со многими вещами, которые у нас есть".
Колдуэлл уже снова слышал некоторые из причитаний Данчеккера. Может быть, было даже хорошо, что она вернулась всего на несколько дней. Иначе это могло бы продолжаться до рассвета следующего ледникового периода.
«О, боже», — сказала Милдред, то ли прочитав что-то по его лицу или языку тела, то ли сработала какая-то телепатия. «Я знаю. Кристиан мне говорит. Я иногда склонна болтать».
«Вовсе нет. Вероятно, это часть того чувства, которое приходит с возвращением домой. Хотя, кажется, ты там делаешь все лучше и лучше. Мне сказали, что ты прекрасно ладишь с Френуа Шоум».
«Да…» — манеры Милдред стали более серьезными. «На самом деле, именно в этой связи я и надеялась поговорить с вами, мистер Колдуэлл. В какой-то степени в этой связи, во всяком случае…»
«Грегг — это нормально. Я же сказал, ты здесь семья».
«О, спасибо...» Она, казалось, колебалась. Колдуэлл ждал. «На самом деле, это было главной причиной, по которой я вернулся. Да, я знаю, что у вас в Годдарде есть некоторые из этих нейросоединительных штук Туриена, которые могут сделать вас практически там в мгновение ока. Но все, что проходит через них, обрабатывается VISAR, понимаете. И даже звонок по телефону включает VISAR, чтобы подключить его через... о, я не знаю, h-, M-физическое, виртуальное... какое бы из всех этих пространств это ни было. Это инопланетный разум, в конце концов, созданный для служения инопланетным целям. Откуда вы знаете, где может оказаться то, что вы говорите? А то, о чем я хотел поговорить, очень конфиденциально».
Колдуэлл поднял брови и сделал все возможное, чтобы выглядеть соответствующим образом серьезным. В любом случае, это был медленный день. На самом деле, Тьюриенцы всегда заверяли, что весь трафик связи, обрабатываемый VISAR, пользуется скрупулезной конфиденциальностью, и по своему опыту общения с ними он был склонен верить этому. Но он не собирался сейчас вступать в бессмысленные дебаты об этом. «Я слушаю», — сказал он, разводя ладони.
Милдред глубоко вздохнула и нахмурилась, словно не зная, какую из тем развивать. «Я знаю, что прошло всего несколько месяцев, но я много узнала о тюрьмах. В конце концов, именно поэтому я туда и пошла…» Она подняла глаза. «Но я не хочу отвлекаться, рассказывая вам то, что вы и так знаете. Вы были с ними связаны с самого начала. Просто чтобы убедиться, что мы говорим на одном языке, какие прилагательные, которые приходят вам на ум, чтобы их описать, наиболее характерны?»
Колдуэлл почесал лоб и задумался. Это был не тот подход, с которым он привык иметь дело. У Милдред был свой собственный способ отсечь шелуху, когда это было ей удобно, он должен был признать. «О, я полагаю… „продвинутый“; „доброжелательный“; „ненасильственный“; „честный“», — предложил он. «И, я полагаю, можно сказать „решительный“, когда возникает необходимость; „рациональный“; „реалистичный“».
«Да, именно последние имеют значение. Одна из вещей, о которых я узнал гораздо больше, — это их история, начиная со времен ранних ганимцев. Как вы сказали, они совершенно неагрессивны в своих отношениях друг с другом и с любой другой расой, с которой они сталкивались с момента миграции. Сама их природа делает их неспособными ни на что другое. Но они также не раз показывали, что когда их существование или их образ жизни находятся под угрозой, они могут быть безжалостно эффективными в защите себя. И я использую слово «безжалостные» вполне сознательно».
Она, несомненно, имела в виду такие эпизоды, как программа по очистке Земли от хищников в рамках подготовки к колонизации, которая была прервана и все еще вызывала у турийцев чувство вины, и совсем недавно их ошеломляющий план по изоляции Солнечной системы. «Я знаком с этими случаями», — сказал Колдуэлл, кивнув, чтобы отвадить ее от чувства необходимости что-то объяснять.
Он побарабанил пальцами по столу. Милдред секунду или две смотрела на них, а затем сказала: «Когда вы складываете эти два качества вместе, я нахожу, что это приводит к довольно отрезвляющему, но неизбежному выводу. История войн на Земле и любого другого вида насилия полностью отвратительна для них. Однако они видели, как быстро эта агрессивность позволяет нам продвигать то, что мы считаем нашими интересами. Они не могут сомневаться, что при нынешней ситуации — Земля распространяется по всей Солнечной системе, несмотря на все попытки евленцев предотвратить это, и теперь поглощает технологии туриен — существует вероятность, что мы можем вынести все, что они ненавидят, в их собственную систему миров, но вооружившись разрушительностью, невиданной ранее». Теперь она заинтересовала Колдуэлла. Это было не ново. Он много раз обдумывал это в своем уме и обсуждал с Хантом, Данчеккером и другими. Это была постоянная тема для споров среди руководителей UNSA.
«Продолжай», — сказал он.
Она вздохнула. «Тюриенцы могут быть доброжелательными, терпеливыми, сострадательными и все эти святые вещи, но они также политические реалисты. Они никогда не подвергли бы себя такому риску. Если бы это когда-нибудь начало выглядеть как реальная угроза, они бы просто не сидели и не позволили этому случиться».
Колдуэлл начал быстро пересматривать свои впечатления о Милдред. Он пытался донести эту мысль до некоторых профессиональных дипломатов и так называемых профессионалов в международных отношениях еще со времен псевдовойны с еврейцами и событий, которые к ней привели, — и это было с помощью проницательности таких людей, как Хант и Дэнчеккер, которые были связаны с ганимцами с самого начала. Милдред сама догадалась об этом где-то за четыре месяца. «Ты хоть представляешь, что они сделают?» — спросил он. Естественно, это была первая надежда, которая пришла ей в голову. Но она покачала головой.
«Я не знаю. Но судя по тому, как все происходило раньше, как только они решают, что необходимо предпринять какие-то действия, они идут на все. В этом не будет ничего недоделанного».
И снова Колдуэлл мог только согласиться. Он ждал, что появится какой-то вывод, но, похоже, это было все. Он снова напомнил себе, что это было то, с чем он жил каждый день. Для Милдред это было новое откровение. Он искал способ признать, что сообщение оправдывало ее прибытие за двадцать световых лет, чтобы доставить его. «Все это очень интересно», — сказал он ей. «Вы, очевидно, много думали об этом. Поэтому мне любопытно. Есть ли у вас какие-то конкретные идеи относительно того, что нам следует делать?»
Милдред, казалось, слегка удивилась, как будто такой вопрос не стоило задавать. «Ну…» Она подняла руку, на мгновение, казалось, растерявшись. «Я имею в виду, что такой человек, как вы, общается с людьми в правительствах по всему миру, не так ли, и тому подобное? Я как бы предполагала, что если они достаточно информированы о природе Туриена и вероятном расположении духа в случае событий, которые они считают угрожающими, то…» она сделала небольшие круговые движения в воздухе, «ну, тогда они смогут определить свою политику или что-то еще, что они делают, соответствующим образом благоразумно».
Колдуэллу пришлось прикусить губу, чтобы не улыбнуться. О, если бы мир мог быть таким простым! Чтобы предотвратить череду катастроф, называемых историей, достаточно было бы, чтобы кто-то сказал лидерам, загипнотизированным иллюзиями собственной гениальности, и завоевателям, опьяненным властью, вести себя прилично и думать о других, прежде чем совершать какие-либо безрассудные поступки. «Кажется, в последние годы они справляются лучше», — вот лучшее, что он смог сказать. «Это как все, что связано с большим количеством людей и большими переменами. Оно может двигаться только со своей скоростью. Мы можем только быть терпеливыми и упорными. Способ пройти милю — просто постоянно ставить одну ногу перед другой. Город — это кирпичи, укладываемые по одному за раз». На самом деле это не говорило много, но звучало так, будто это было так. Колдуэлл мог бы хорошо справляться с такими вещами. «Но то, на что вы указали, важно. Вы правы. К этому нужно относиться очень серьезно».
Милдред, казалось, испытала облегчение. «Могу ли я считать, что вы позаботитесь о том, чтобы они были доставлены в те места, где это принесет наибольшую пользу?» — сказала она. «Мне бы не хотелось, чтобы у нас возникли какие-то ужасные проблемы с туриенцами, и пришлось бы думать, что это могло произойти из-за того, что я была там и узнала то, что у меня есть, а затем не довела это до сведения тех, кто мог бы использовать это наилучшим образом».
«Вы можете быть в этом уверены», — торжественно ответил Колдуэлл.
***
И все же Колдуэлл не мог легко выбросить их разговор из головы. Он заставил его вытащить на свет и рассмотреть то, что он знал, но отодвигал на задний план. Может быть, он позволил себе расслабиться в эти последние годы признания и старшинства. Слишком много гольфа, свадеб и званых ужинов.
Он никогда не был убежден, что во всех бедах Земли можно обвинить еврейцев. Слишком много людей ухватились за откровения о вмешательстве еврейцев в человеческие дела как за повод освободить себя, свои нации, свои верования или идеологии от вины и ответственности, как будто они никогда не были причастны к преступлениям, которые взывали к искуплению на каждой странице истории; или если искупления не могло быть сейчас, по крайней мере, чтобы извлечь некоторые уроки, которые могли бы спасти будущее от повторения этих преступлений. Не было недостатка в местных талантах, готовых участвовать в работе и жаждущих своей доли добычи. Верный способ увидеть, как эти инстинкты снова берут верх, — это усыпить бдительность Земли, приняв на себя роль невинной жертвы и поверив, что ей нечему учиться, а значит, и ничего не нужно менять.
Оуэн, до выхода на пенсию, не раз высказывал опасения по поводу некоторых вещей, которые привлекали его внимание в ходе его отношений с ответственными людьми во всех уголках земного шара. В то время как мир в целом пресыщался самовосхвалением, а СМИ упивались своей оргией сенсационности, сосредоточенной на инопланетянах, знакомые гули старой ненависти, которая продолжала тлеть, подводные течения беспорядков и амбиции к господству все еще были живы в мире. Официальная версия, конечно, подпитывая дух общественного оптимизма и бодрости по отношению к будущему, была историей возрожденного лидерства, закапывающего топор войны и готовящегося представить Золотой Век в новом свете понимания того, что внешние силы препятствовали ранее. Но пьянящий тон всегда казался Колдуэллу каким-то нереальным. Какие силы могли выжидать своего часа за всем этим, явно демонстрируя свое лучшее поведение, пока они оценивали перерисованную игровую доску и чрезвычайно подняли ставки, которые представляла возможность доступа к совершенно новому режиму инопланетных технологий? Уже появились статьи, открыто появляющиеся в более откровенных областях партийной прессы и глобальной сети, сравнивающие терран с крошечными, но свирепыми бандами, которые покорили Америку, и утверждающие, что «момент» Земли приближается и что ее судьба «где-то там».
Старая цитата снова пронеслась в его голове, что единственное, что нужно для торжества зла, это чтобы хорошие люди ничего не делали. Помимо разговоров за столом и согласия со многими людьми, которые чувствовали то же самое, что он делал? спросил он себя. Короткий ответ был: «Немного». Как и все остальные, когда он честно изучал факты, он искал другие дела, которыми можно было бы себя занять, все время предполагая смутным образом, который никогда не кристаллизовался сознательно, что «что-то» произойдет.
В прошлом это никогда не было его методом. Он не захватил Navcomms и не превратил его в крупнейшее и самое динамичное подразделение Космического крыла ООН, ожидая, пока «вещи» «произойдут». Вещи не происходят просто так. Люди заставляют их происходить. Однажды, еще в ранние дни UNSA, коллега спросил его, действительно ли он думает, что несколько преданных своему делу людей, которые верят в то, что они делают, могут изменить мир. Колдуэлл ответил: «Они единственные, кто когда-либо это делал». На самом деле, это была не его собственная фраза; он наткнулся на нее как на цитату женщины-антрополога или что-то в этом роде, когда-то давно. Но она была хороша, и он не думал, что она была бы против, если бы он ее украл. Его прежнее «я» все еще было рядом, говорящее сейчас в его голове, спрашивающее, что он собирается с этим делать.
Он все еще боролся с этим вопросом дома в тот вечер, пропуская половину того, что говорила Мейв, и привнося новый мороз на домашнюю сцену как раз тогда, когда все начало оттаивать. Единственное, что он сделал к концу вечера, чтобы загладить свою вину и успокоить совесть, — это отменил игру в гольф.
На следующее утро ему принесли бутылку бренди и букет роз для Мейв от Милдред. Это вернуло завтрак к его обычному теплому и солнечному состоянию и придало его уверенности в человеческой природе после его негативных размышлений. Но Милдред никогда не принадлежала к той части человечества, в природе которой он когда-либо сомневался изначально.
***
На следующий день, после повторных метафорических блужданий вокруг предмета в своей голове, чтобы исследовать все возможности и углы, он удовлетворился тем, что, хотя это и было странно, простое предложение Милдред не содержало никакого скрытого ключа, который он должен был бы распознать. Отправление в своего рода моральный тур по коридорам власти мира вряд ли принесло бы что-то примечательное, кроме как скормить его мельнице сплетен о том, что штамм наконец добрался до Колдуэлла, и, возможно, — конечно, со всей должной вежливостью и требуемыми почестями, которые он мог бы лелеять в свои годы любви, — стоило ему работы.
И даже если он и получал серьезное и сочувственное внимание здесь и там, конфликты интересов были настолько запутанными, а истинные мотивы, стоящие за ними, настолько скрытыми, что любая инициатива, которую он мог бы разжечь, была бы разбавлена контрприказами и бюрократическими препонами задолго до того, как она могла бы вырасти во что-то скоординированное и эффективное в мировом масштабе. Он должен был знать, сыграв значительную роль в координации одного из крупнейших международных предприятий современности. Но Space Arm возник и смог функционировать так, как он это делал, именно потому, что все финансовые и политические силы, сплотившиеся за ним, были в выигрыше. Они вряд ли продемонстрировали бы ту же способность к согласованным действиям, когда увидели бы, что их просят отказаться от тех самых возможностей для расширения и диверсификации и в целом превзойти своих конкурентов, которые подстегивали их раньше.
Колдуэлл не собирался менять человеческую природу или то, как она формировала мир; по крайней мере, не в ближайшее время. Единственным другим фактором в уравнении была предрасположенность туринцев, которые рассматривали людей как агрессивно настроенных инопланетян, которых можно было бы великодушно принять, если бы их наклонности можно было обуздать и перенаправить; но если нет... кто знает, что? На первый взгляд, Колдуэлл не видел, что он мог бы сделать, чтобы изменить и это. Потребовалось бы что-то, что уменьшило бы расстояние между ними эмоционально и психологически, чтобы «чуждость» уменьшилась; это сделало бы людей «семьей», как он принял Милдред в своем Отделе ЮНСА.
После уничтожения Минервы турийцы продемонстрировали свою способность и потенциальную готовность формировать столь тесные связи, когда они вернули себе элемент Ламбии у лунян и попытались интегрировать их в свою цивилизацию, позже став еврейцами. Но эта попытка была омрачена вторжением энтов из сюрреалистического мира вычислительной символики, возникшего внутри JEVEX. Церийцы по собственной просьбе остались в своей собственной Солнечной системе после перемещения на Землю и стали предками терранцев. Разделение с тех пор породило чувство отчужденности, лежащее в основе внешне сердечных отношений, которые существовали сейчас.
Нужны были некие объединяющие события или события, которые бы превзошли все остальные соображения, что-то достаточно важное в умах турийцев — и людей тоже, — чтобы объединить две их расы в одну с общим будущим с таким же родством, которое турийцы смогли проявить к евленцам. Но что?
Затем от Ханта поступили новости о том, что группа ученых Туриена под руководством Иесяна решила проблему конвергенции временных линий. Если так, то это означало, что они были на грани получения связной информации из других частей Мультивселенной. Колдуэлл провел несколько часов в своем кабинете, изучая последовавший отчет и размышляя о его последствиях. Постепенно в его сознании сформировалось видение времени, когда пропасти, разделявшей их сейчас, не существовало; времени, когда расходящиеся истории ганимцев, терранцев, лунян, евленцев — все сошлись в мире, который существовал давным-давно.
Хватит думать, решил он тогда. Пришло время дать волю инстинктам и обойти систему. На ум пришла старая ирландская поговорка, что «раскаяние легче, чем разрешение». Теплое, бодрящее чувство старого Грегга Колдуэлла, снова приступающего к действию, нахлынуло на него. Он потянулся к пульту управления на своем столе и ввел код для доступа к каналу Отдела передовых наук в сети Туриена. Голос ВИСАРа заговорил несколько секунд спустя.
«Грегг Колдуэлл. Привет, давно не виделись».
«Да, ну, у тебя же нет здания, полного людей, и семьи, которой нужно управлять дома».
«Попробуйте пару десятков звездных систем».
«Ладно, ты меня поймал. Но приятно снова поговорить».
«Точно так же. Что я могу для вас сделать?»
«Можете ли вы рассказать мне, как починили Калазар? Мне нужно поговорить с ним. И я хотел бы, чтобы это было лицом к лицу через виртуальную систему, а не просто по телефону».
«Когда вы имели в виду?»
«Когда ему будет удобно. Сейчас я свободен».
«Одну секунду».
Колдуэлл рассеянно постукивал пальцами, представляя, как компьютер на другой звезде прерывает инопланетянина в середине чего-то прямо сейчас. Это все еще казалось сверхъестественным. Боже, церковь Эйнштейна ошиблась.
Затем «Калазар говорит: «Привет и рад тебя слышать». Как оказалось, теперь он подключен к системе. Если это бизнес, как насчет того, чтобы сделать его правительственным центром в Туриосе?»
«Хорошо. Дай мне две минуты».
Кэдвелл встал и прошел в приемную. Митци отлучилась по какому-то поручению. Он прошел по коридору и в комнату, где были установлены нейропары. У него были мысли установить один в своем кабинете, но он еще не принял решение. Уловки, чтобы произвести впечатление на посетителей, были не в его стиле, и лучше бы они были там, где они были доступны для всех. Он откинулся назад с чувством, которое всегда возникало у него, как у дантиста. Через несколько мгновений он стоял в ярко украшенной комнате с мраморными стенами, богатой мебелью, напольными покрытиями и драпировками, с окном, выходящим на башни и возвышающиеся арки. Калазар сидел на диване перед низким столиком, вокруг которого было расставлено несколько других сидений.
«Ты отлично рассчитал время. Я просто кое-что читал». Инопланетянин встал и указал на одно из сидений. «Присоединяйся ко мне, пожалуйста».
Нет, он должен был перестать думать «инопланетянин», напомнил себе Колдуэлл. Вот в чем был смысл всего визита.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
VISAR отказалась от своих попыток решить проблему конвергенции, создав «квантовую подпись», уникальную для конкретной вселенной, посредством которой другие вселенные могли быть эффективно заблокированы. Хотя концепция была достаточно разумной, оказалось, что количество информации, необходимое для определения стабильной зоны, экспоненциально увеличивалось с размером зоны. Это означало, что за пределами тривиальных экспериментов, которые имели мало ценности, кроме демонстрации принципа, количество вычислений, необходимых для достижения реалистичного рабочего объема, способного поддерживать что-либо стоящее, быстро возрастало до бесконечности, подвергая испытанию возможности даже чего-то вроде VISAR. Математики из Тьюриена надеялись, что они смогут найти какую-то форму сокращения или алгоритма, который сделает проблему разрешимой, но они были первыми, кто признал, что на данный момент у них нет четкого представления о том, что они ищут, и поиск решения, если таковое вообще существует, может занять годы.
Прорыв произошел с совершенно неожиданного направления, в котором не участвовали математики или продвинутые теоретики, а инженеры по космическим двигателям. Космический корабль Туриена работал на усовершенствованной форме двигателя, используемого в Шапироне, восходящей к ранним дням Ганимской Минервы, в которой корабль переносился внутри распространяющегося «пузыря» искаженного пространства-времени. В то время как современные суда Туриена получали энергию из межзвездной сети, излучаемой через h-пространство, Шапирон использовал собственные бортовые генераторы. Некоторые из группы Исяна изучали отдельную проблему поддержания когерентности стоячей волны, которая определяла объект, проецируемый через Мультивселенную, и, следовательно, останавливала его. Метод работал, но он был нестабилен. После краткого существования, варьирующегося от долей секунды до минуты или около того, волна распадалась — не наблюдаемая напрямую, но выведенная из наблюдений за объектами, прибывающими из других вселенных, которые сделали это в этой.
Ученые Eesyan обратились к разработчикам космического двигателя, чтобы узнать больше о том, как был создан этот пузырь, и они думали, что что-то подобное можно придумать, чтобы сдерживать стоячую волну таким образом, чтобы она не рассеивалась. Когда они вникли в это, то поняли, что адаптация этой техники к M-пространству должна быть довольно простой — она включала продольную форму того же типа волны, с которым у инженеров был большой опыт работы. Но когда в Quelsang были проведены предварительные эксперименты по исследованию создания пузырей M-пространства, был получен совершенно неожиданный результат.
Пузырь М-пространства, по-видимому, сдерживал конвергенции временных линий, ограничивая их внутри. Даже когда Ийсян дал разрешение на осторожное увеличение мощности машины до уровня, на котором конвергенции происходили за пределами камеры переноса ранее, ничего не было обнаружено. Тесты показали, что эффект все еще был там, но ограничен внутри пузыря, находящегося в центре камеры. Снаружи хаос событий и объектов с разной прошлой историей, присутствующих в одно и то же время и в одном месте, был устранен. Никто не был уверен, как это произошло, что, несомненно, дало бы теоретикам еще одну область разногласий, которая могла бы занять их на годы. Но это был не первый случай, как для тюринцев, так и для террранцев, когда практическое решение проблемы предшествовало появлению элегантной теории, объясняющей, почему это работает.
Итак, проблема сходимости, по-видимому, была решена — или, по крайней мере, приемлемо ограничена. Когда пузырь был объединен с функцией переноса волны как часть рисунка, спроецированного на Мультивселенную, оказалось, что он действительно достиг изначальной цели ограничения дисперсии. Таким образом, объект, отправленный в другую вселенную, теперь мог быть вынужден оставаться там.
Создание пузыря требовало значительного ввода энергии. Подходящие источники не могли быть перенесены в крошечные тестовые объекты, используемые в экспериментах Quelsang, или даже зонды, проецируемые из MP2, которые все еще были немногим больше, чем компактные сигнальные маяки. Таким образом, разработанный метод заключался в том, чтобы растянуть пузырь, созданный в проекторе, чтобы подавить конвергенцию временной линии, в удлиненную нить, которую проецируемая волновая функция расширяла на дальнем конце, чтобы также охватить тестовый объект. Таким образом, пузырь принял удлиненную форму гантели из двух содержащихся зон, соединенных нитью, которая переносила энергию для поддержания поверхности на дальнем конце. Когда эксперименты с пузырями проводились на передатчиках, проецируемых из MP2, было обнаружено, что нить также действовала как канал для сигнала, отправленного обратно, который, если был перехвачен за пределами захваченной зоны конвергенции, мог быть декодирован когерентно. Нити были названы «пуповиной».
Самое приятное во всем этом то, что как только объект консолидировался и стабилизировался, энергия, ранее подаваемая для поддержания узора, больше не требовалась, и пузырь можно было выключить. Он «действительно» существовал там, в другой вселенной, и хотя пока не было способа это проверить, теория указывала, что после этого он должен был быть способен независимо взаимодействовать со своим окружением и свободно перемещаться в нем.
Хотя это было образцовым достижением, все это было похоже на выстрел артиллерийским снарядом вслепую и знание того, что он где-то приземлился. Чтобы сказать, где, потребовалось бы знать что-то об окружающей среде и обстоятельствах, в которых он приземлился. Но, по крайней мере, ученые теперь были в состоянии внятно расшифровать любую информацию, которая была отправлена обратно. Следующим шагом будет проецирование объектов, достаточно больших и сложных, чтобы отправить обратно больше, чем просто идентификационный код.
***
Это было что-то вроде обратной формы дежавю. Было жуткое чувство, что это уже было, но на этот раз Хант был по другую сторону.
Он сидел в лаборатории многоэтажного дома, окруженный экзотически оформленным оборудованием, снова привыкая к опыту, который, как он понял, стал непривычным, — смотреть на жесткий экран, который действительно был перед ним. Туриены почти никогда не использовали их. Какой смысл в создании оборудования, когда тот же эффект можно было бы сгенерировать проще и с большей гибкостью в голове зрителя? Но для этих тестов ученые Туриены хотели быть уверены в том, что они точно запечатлели то, что было видно и слышно на дальнем конце соединения.
Около полудюжины из них сидели или стояли в комнате, ожидая и с любопытством наблюдая. Земляне тоже были там, за исключением Данчеккера, который встречался с некоторыми философами Туриена, чтобы обсудить свою теорию сознания, которую он все еще разрабатывал, и Милдред, которая была в одной из своих экскурсий в город. Терминал был связан с объектом MP2, находящимся в нескольких сотнях тысяч миль, который теперь был оснащен собственным внутренним генератором пузырьков для сдерживания эффектов конвергенции. После подавления конвергенции в MP2 был размещен небольшой штат исследователей и техников для подготовки различных конфигураций отправляемых инструментов. Однако передача данных обратно от инструментов обычно передавалась в Туриен для мониторинга и анализа.
VISAR сообщил: «Платформа зонда стабилизируется». На экране появилось изображение звезд на черном фоне космоса. По всей комнате раздался шепот. Некоторые из пассажиров приблизились к Ханту, хотя содержимое экрана копировалось нейронно через avco. Изображение скользило, пока приборы на зонде сканировали окружающую обстановку. Земля появилась из верхнего угла, показывая Атлантическое полушарие, и двинулась к центру, открывая вид на Луну в виде полумесяца в три четверти с одной стороны.
«Правильно!» — раздался где-то рядом одобрительный голос турийца.
«Это заставляет меня чувствовать некоторую тоску по дому», — сказал Зоннебрандт, ни к кому конкретно не обращаясь.
VISAR объявила, что вряд ли это было необходимо: «Местоположение цели подтверждено. Оно там, где мы и хотели. Распределение звездного неба и положение видимых планет соответствуют указанным временным рамкам».
«Невероятно!» — прошептал Чиен.
VISAR снова: «И мы принимаем сообщения. Обработка системных кодов и протоколов сообщений. Это может занять несколько секунд».
Дункан: «Я думал, что до чего-то подобного пройдут еще месяцы».
Сэнди: «Эти ребята молодцы».
А Туриен: «Вы еще ничего не видели».
Другой Туриен: «Что это значит?»
«Земная поговорка, которую подхватили мои дети. Нравится?»
Предыдущие попытки VISAR построить квантовые подписи оказались не совсем бесплодными. Хотя и не удалось достичь изначальной цели, логика групп и множеств, на которой они основывались, обеспечила основу для метода «картографирования» Мультивселенной с помощью пространственных и временных координат и введения меры «сродства», которая могла быть выведена из практически неограниченного числа измерений и становилась меньше по мере того, как вселенные становились все более «различными». Точно определить, в чем именно они различались и насколько быстро это менялось, можно было, только отправляя вещи в разные места, пытаясь понять, что они там нашли, и калибруя результаты по какой-то шкале. Задача, вероятно, была в той же лиге, что и задача средневекового картографа деревенских улиц и ферм, отправляющегося на картографирование мира, и, вероятно, потребовались бы годы, если не поколения, чтобы развиться в работающую количественную науку. Но, как и в случае с Шекспиром и алфавитом или Бетховеном и основными инверсиями до мажор, все должно было где-то начаться. Хант был поражен тем, что из всех немыслимых изменений и вариантов, составляющих Мультивселенную, им вообще удалось приблизиться к этому.
Ведь он смотрел не только на знакомую Землю, в двадцати световых годах от них в космосе, откуда они прилетели. Это была Земля — Земля — какой она была, если верить грубым масштабным коэффициентам, которые представляли лучшее, чего можно было достичь до сих пор, чуть меньше шести месяцев назад. Это означало бы, что это было незадолго до отъезда группы Tramline — если предположить, что что-то подобное произошло или было вообще возможно в мире, на который они смотрели. Но тот факт, что они улавливали узнаваемый трафик связи, означал, что, по крайней мере, это была не версия Земли, которая взорвалась в одном из приступов паранойи двадцатого века или так и не смогла выйти за рамки ветряных мельниц и лошадей.
«Лондон, Париж, Лиссабон, Бостон, Нью-Йорк, Рио-де-Жанейро — все там, где им и положено быть, и выглядят нормально», — сообщил VISAR. «У нас есть признаки лунных баз. Множество спутников связи в синхронном поясе». Ему не следовало бы так удивляться, на самом деле, подумал Хант. Они установили параметры, которые, как они думали, определяют сродство, чтобы оно было довольно близким. Но даже так это было удивительно.
«Думаю, ты сейчас выйдешь на сцену, Вик», — крикнул Дункан.
«Хорошо, мы в комнет-магистральном луче», — сказал им VISAR. «Выглядит хорошо. Структура библиотеки и списки каталогов кажутся знакомыми. UNSA там... Advanced Sciences в Годдарде, да... Доктор Виктор Хант, заместитель директора по физике. Вас не сбил грузовик. Временная калибровка неплохая: мы в пределах пяти дней. Мы придерживаемся этого?»
Не было причин сомневаться, но этикет требовал от Эесяна подтверждения. «Продолжайте». Его подключили откуда-то из Туриоса.
«Вызов подключается…»
Хант ощутил странную смесь чувств: волнение; еще большее недоверие; восхитительное чувство надвигающейся беды, которую турийцы, похоже, не совсем понимали, но с которой соглашались; напряжение, которое пришло с проблеском страха, что все еще может пойти не так. «Думаешь, я получу повтор?» — спросил он Дункана, который теперь был в паре футов от него.
А затем вид на экране изменился, чтобы показать... никого иного, как Дункана Уотта! Дункан рядом с Хантом замер, не в силах сделать ничего, кроме как смотреть. Хант ждал реакции. «Да, Вик?» Немного разочаровывающе, пришлось признать Ханту. Затем лицо на экране скривилось в недоумении. «За тобой Туриен. Что происходит?»
«Подожди, пока не увидишь, кто рядом со мной». Хант жестом велел ближайшему Дункану переместиться в угол обзора. И Дункан испортил выступление Ханта. Он достаточно раз читал стенограмму первоначальной встречи Ханта со своим собственным альтер эго, чтобы знать ее наизусть. Хант приберегал эту строчку для своего другого «я» в этой вселенной — если они его найдут. Но Дункан ее украл!
«Полагаю, это должно стать для вас небольшим шоком».
Альтер-Дункан тупо уставился на него. Казалось, он не мог найти слов. Никто на самом деле не ожидал, что он это сделает. «Потребуется много объяснений», — сказал Хант. «Но чтобы дать вам подсказку, подумайте о работе, которую Туриенцы делают прямо сейчас, если моя догадка верна, чтобы распутать то, что произошло, когда Брогилио и его банда были катапультированы через Мультивселенную. Давайте просто скажем сейчас, что мы здесь немного впереди вас. Улавливаете намек?» Изображение, все еще с остекленевшими глазами, сумело ответить ошеломленным кивком. «Хорошо. Короче говоря, мы спроектировали ретранслятор на орбиту, который подключен к комнету и преобразуется в язык Мультивселенной. Пакет данных должен был перенести себя с этим вызовом, который идет во все это. Но пока мы заканчиваем, я надеялся поговорить со мной; это «твой» я. Он здесь?… Дункан, давай, вырвись из этого. Ты должен быть готов к странным вещам, если собираешься возиться с такими вещами. Поверь мне, будет еще хуже. Особое внимание удели той части, где говорится о конвергенциях. Вик где-нибудь там?»
Дункан наконец обрел голос: «Он в боковом амиотрофическом склерозе... с Крисом Дэнчеккером».
«Тогда соедините меня, пожалуйста? Он славный парень. Извините, что не мог быть длиннее. Просто из вежливости говорю «привет».
«Да. Конечно… Э-э… Я вас соединю».
«Увидимся», — автоматически сказал звонивший Дункан, потом задумался. «Ну, на самом деле, наверное, нет».
Создавая файл с фоновой информацией, они подготовились лучше, чем, казалось, было в случае с группой, которую представлял оригинальный Хант. Но с другой стороны, эта группа выглядела так, как будто она все еще работала над проблемой стабильности, и поэтому, возможно, они пока не беспокоились о тонкостях.
Сэнди Холмс приняла звонок в лаборатории Данчеккера в Alien Life Sciences. Она неуверенно смотрела от экрана секунду или две, резко повернула голову, чтобы оглянуться через плечо, затем снова на экран. «Что это?» — пробормотала она себе под нос. «Запись? Это какая-то шутка? Эй, ребята, кто это?»
«Нет, это не запись и не шутка. Это я, Вик», — сказал Хант. «Я ищу Вика».
Он мог читать мысли Сэнди: Изображение взаимодействует. Он настоящий. Она боролась с загадкой, сдалась и снова повернула голову. «Крис, Вик… Подойдите и посмотрите на это». Сэнди, наблюдавшая из нескольких футов позади Дункана, просто улыбнулась. Она не пыталась вмешаться, повторяя рутину Дункана минутой ранее. Их будет еще много раз. На экране появились еще два лица: Хант, деловитый; Данчеккер, выглядящий раздраженным, как будто его прервали посреди чего-то. «Это не запись», — сообщила им Сэнди. «Она взаимодействует».
«Да, это так. Попробуйте», — предложил Хант.
Данчеккер несколько раз быстро моргнул сквозь очки, затем повернулся к Ханту, который был с ним: «Что это за трюк, Вик? Если в нем и есть смысл, то, боюсь, он ускользает от меня. Нам действительно многое предстоит пережить».
Другой Хант беспомощно покачал головой. «Нет, честно говоря, Крис, я знаю не больше, чем ты. Это не имеет никакого отношения к…» Он отвернулся от экрана, и ответ сам собой напрашивался. «Это должно быть творение VISAR. VISAR, ты в этом? В чем идея?»
«Я, но только как телефонный оператор. Это не творение», — ответил голос VISAR на линии. Голосом в сторону, который был явно услышан только местными, он спросил: «Вы хотите, чтобы я ему сказал?»
«Конечно», — сказал Хант.
«Это ты. Или другой из вас, то есть. Мы подключены к вашей комнет с орбиты из Туриена. Другой Туриена, то есть».
Хант почти мог слышать мысли, проносящиеся в голове его другого «я». «Версия Мультивселенной?» — наконец произнесло изображение. «MV-перекрестная коммуникация? Это значит, что ты ее взломал?»
Со всех сторон раздались крики одобрения и аплодисменты. VISAR показал копию панорамного вида, который он передавал через комнату, полную турийцев и терранов.
«Необычайно!» — слабо произнес Данчеккер.
Последующий обмен репликами примерно соответствовал диалогу с Дунканом, но был более подробным.
Пакет технических данных был просто подарком, брошенным в качестве жеста доброй воли. Люди во вселенной, отправившие его, не могли получить никакой выгоды, поскольку они, конечно, уже обладали информацией. Настоящая цель этой серии тестов, которая должна была посетить другие версии как Земли, так и Туриена, и для которой это было только началом, заключалась в том, чтобы VISAR извлек как можно больше справочной информации, описывающей вселенную, в которую прибыл зонд, — физические характеристики; географию; историю; политическую и социальную организацию; технологии; искусство; обычаи; все, к чему можно было получить доступ за отведенное время. Сопоставляя результаты многих таких поисков с настройками, запрограммированными на проекторе, надеялись создать огромную базу данных, которая позволила бы интерпретировать параметр «сродства» в более повседневно-значимых терминах. Телефонный чат на самом деле был не нужен. Фактически, большинство запланированных тестов его исключали. Он мог только стать повторяющимся, и новизна, несомненно, очень быстро бы сошла на нет. Но в то же время, импульс попробовать несколько, просто чтобы увидеть результаты, был непреодолимым. Это также объясняло, возможно, почему первоначальное альтер-эго Ханта было таким приятно болтливым.
Хант воздержался от высказываний по поводу инвестиционных советов для Джерри Сантелло. Казалось, что его второму «я» придется подумать более чем достаточно. И, кроме того, он сам не был уверен, в чем заключается суть бизнеса Formaflex.
***
Теперь, когда стало возможным определить, куда и когда прибыл проектируемый зонд, эта серия тестов также позволила проверить еще одно предсказание теории Мультивселенной. Интригующая мысль, которая пришла в голову всем участникам, заключалась в том, что отправка зондов вперед во времени в тесно связанные вселенные звучала как ближайшая лучшая вещь после возможности читать будущее. Однако уравнения баланса энергии говорили, что это не так просто. Разрешение неопределенности, которую представляли события, разворачивающиеся в прямом направлении времени, приняло форму второго закона термодинамики, выраженного как возрастающая энтропия. Физика Мультивселенной связывала энтропию и энергию таким образом, что проекция в другую вселенную требовала все больше и больше энергии по мере того, как время целевой реальности приближалось к «сейчас» на отправляющем конце, становясь бесконечным, когда разница во времени становилась нулевой. Другими словами, казалось, существовал энергетический барьер, который не позволял заглянуть в будущее. Может ли он быть однажды преодолен, никто не был готов сказать или даже предположить. Однако тесты в MP2 подтвердили, что ограничение было вполне реальным на данный момент.
Правда, передачи от зондов, спроецированных назад во времени, путешествовали через Мультивселенную и в их будущее. Но уравнения МВ говорили об энергии проекции определяющей волновой функции, а не о последующем потоке энергии сигнала и информации. В их случае это было предоставлено с передающего конца.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Если бы Портик Эесян был склонен делать ставки, он бы просто с треском проиграл. Ставки на исход событий не были привычкой среди турийцев, и у них не было ничего, сопоставимого с организованными азартными играми на спорт; но это вошло в моду как часть общего влияния терранов. Хотя он желал своим ученым всего наилучшего, его личное убеждение состояло в том, что еще слишком рано ожидать связной связи с другой частью Мультивселенной. Они едва закончили испытания после установки генератора пузырьков в MP2, и это было немногим больше, чем оригинальный лабораторный прототип, исправленный и модифицированный по мере накопления опыта, а затем поспешно выпущенный, как только были подтверждены первые последовательные результаты. Но специалисты по приборам, вдохновленные проблесками, которые они уловили, когда зонды действительно прибывали из других реальностей, уже продвигались вперед с проектами собственных сенсорных пакетов и коммуникационных реле. Когда пузырь оказался ответом на конвергенцию, их уже ничто не сдерживало. Это было совсем не похоже на старые времена упорядоченного, запланированного и контролируемого прогресса. Иесян объяснил это очередным примером того, как влияние Терры дало о себе знать — на этот раз внутри его собственного отдела!
Терраны!
Как и большинство тюрийцев, он все еще не пришел к окончательному анализу относительно этой расы эмоциональных, самоуверенных, агрессивных и сварливых, розово-черных гномов. Аспект, который беспокоил Френуа Шоум, был их достаточно ужасающим насилием, чтобы быть уверенным; и как его можно было возвысить до восхищения как добродетели, с почестями, даруемыми за мастерство в управлении им, и целыми отраслями, посвященными оптимизации его результатов, был вопросом, который, безусловно, был надлежащей областью только психиатров. Но Шоум была социологом экзокультур и политическим историком, и такие факторы были центральными в ее работе. Эта сторона терранской натуры редко влияла на Иесяна напрямую. Стороной, которая была более очевидна с точки зрения научного консультанта и директора по исследованиям, особенно в отношении проведения этого совместного проекта, которому он теперь был предан, была их импульсивность.
Традиционные способы туриенцев могут показаться медленными и осторожными по сравнению с ними, но они были прочными и надежными. В Великую Эпоху Экспансии, когда Минерва была оставлена Лунным Жителям, которые впоследствии ее уничтожили, предыдущие поколения туриенцев построили ядра огромных городов, создали основы сети, которая выросла в VISAR, и спроектировали систему преобразования и распределения энергии, которая связала далекие звездные системы. Все эти творения делали то, для чего были предназначены, и они не подвели. Ни один туриенский инженер не мог представить, как все может быть иначе. Разве был бы приемлем шеф-повар, который только изредка травил одного-двух гостей? Ийсян слышал истории с Земли об оборудовании, установленном с известными недостатками, о транспортных средствах, выходящих из-под контроля, о падающих сооружениях — обычно из-за чрезмерного рвения в своей перевернутой системе ценностей, которая вознаграждала владение богатством больше, чем его создание, — но то, что происходило там, было их бизнесом.
Однако когда это начало влиять на программы, за которые он отвечал, это было другое дело. Пройти путь от первых успешных экспериментов в Кельсанге до запуска функционирующего коммуникационного зонда с MP2 за шесть месяцев, по мнению Иесяна, было непростительно безрассудно. Величайшим фактором, способствовавшим успеху, была чистая удача, и, оглядываясь назад, именно благодаря этому в Кельсанге не было никаких непоправимых последствий конвергенции, прежде чем они поняли, что происходит, — например, застрять с дубликатом кого-то, выброшенного из другой вселенной. И даже тогда он был настолько тронут приливом энтузиазма, что позволил убедить себя просто приказать уменьшить мощность, когда правильным было бы отключить все, пока они не получат хоть какое-то представление о том, что делают. Он приписывал это терранам. Они могли демонстрировать недостатки и жить с последствиями, которые обрекли бы туриенца на пожизненное уныние и раскаяние. Большинство турийцев осуждали это, хотя некоторые видели в этом силу, которая послужила бы им, чтобы иметь больше себя иногда — например, из-за постоянных комплексов по поводу некоторых действий их далеких предков. У Эесяна не было твердого мнения в любом случае. Однако в тот момент он точно знал, что не был уверен, как с этим справиться.
Он направлялся к Калазару по его просьбе и был совершенно уверен, что это было связано с Шоумом. Он следил за диалогом Ханта с зондом, пока находился в g-line, ведущем его через Туриос в Правительственный центр. То, что встреча с Калазаром должна была быть личной, а не виртуальной, означало, что это было больше, чем просто повседневное или рутинное дело. Скорее всего, подозревал Иесян, это было как-то связано с полугодовым созывом Великой Ассамблеи, официальным мероприятием, в котором участвовали делегаты не только из провинций Туриен, но и из различных зависимых миров и основных групп внепланетных местообитаний, которое должно было начаться через два дня. Зная Калазара так долго, Иесян уже некоторое время создавал впечатление, что Калазар приберегает что-то важное, о чем он намеревался объявить по этому случаю.
По предположению Иесян, это было связано с предложением, которое Шоум некоторое время назад сделал Калазару и с тех пор время от времени возвращался к нему, отправить серию сложных разведывательных зондов обратно на Минерву, существовавшую до раскола Луны, приведшего к последней фатальной войне. Она хотела выяснить, было ли точным обычное изображение Луны как сотрудничающей и прогрессивной расы до того времени или просто популярным мифом. Предположительно, это ответило бы на вопрос, являются ли паранойя и насилие терранов неотъемлемыми частями их натуры или отклонениями, вызванными их опытом, и, следовательно, предположительно, исправимыми. Если последнее, то политика Туриена, утверждала она, должна заключаться в полной приверженности состраданию и позитивной работе над утверждением Земли как члена галактического сообщества, без разговоров об их отстранении от него. «Полная» приверженность означала демонтаж опции сдерживания. Впервые услышав это, Иесян был поражен. Френуа всегда был одним из самых ярых сторонников жесткой линии.
Поток фигур Туриена, с которым двигался Иесян, вошел в лабиринт портов, туннелей и разнообразных взаимосвязанных пространств, простирающихся во всех направлениях на нижних уровнях Центра. Локальная гравитация в любом месте пришла с архитектурой, и индивидуумы отделялись, сливались и уносились прочь выше, ниже и вокруг. Терраны неизменно терялись за считанные секунды. Иесян направился к шахте, ведущей в основную часть здания.
Он был против этой идеи. Во-первых, Френуа и ее сторонники сильно недооценивали технические проблемы, хотя убедить их в этом было бы сложно, учитывая недавние успехи. Отправка простых пакетов с приборами, очевидно, не дала бы им того, что хотел знать Шоум. Для этого потребовался бы доступ к библиотекам и архивам, как это только что продемонстрировал VISAR, а это, в свою очередь, предполагало бы подключение к системе связи. Но достичь этого с близкой версией Земли, которой было всего шесть месяцев, — и Ийсян был удивлен, что даже это сработало, — было совсем не то же самое, что сделать что-то сопоставимое с Минервой пятьдесят тысяч лет назад. По крайней мере, стиль технологий, коды, процедуры доступа и целый ряд других факторов, связанных с Землей, были знакомы, даже если некоторые детали отличались, — и решение даже их было далеко не тривиальной задачей даже для VISAR. С чем им придется столкнуться в случае с Минервой, они совершенно не представляли. Ничего не было известно о лунных обычаях или условностях того времени. Турийцы не хотели использовать слово «невозможно» — в конце концов, они справились со многими вещами, в своей собственной медлительной манере, которые оставили терранцев безмолвными — но в этом случае, по мнению Ийсиана, это было близко к истине.
Но более того, это все еще было фундаментальной научной исследовательской работой в совершенно новой области физики. Сейчас следует сосредоточиться на этом. Относиться к этому как к инструменту для получения исторической справочной информации для формулирования политической политики было бы совершенно преждевременно в нынешних обстоятельствах и открыто для множества принципиальных вопросов в лучшие времена. Даже если бы внезапное изменение взглядов Шоума было доказано как прочно обоснованное, и было бы установлено, что ранние луняне были миролюбивыми, из этого не следовало бы, что существующие сегодня люди обязательно подлежат искуплению. Иесян не считал, что Калазар был бы прав, отменяя страховку, которую предоставлял вариант сдерживания, и он не хотел бы играть роль в побуждении его к этому. Некоторые считали, что вопрос о том, сколько было присуще человеческой природе, уже был решен в записях еврейцев, но их положение осложнилось вторжением энтов, и поэтому, по оценке Иесяна, это не имело значения ни в одну, ни в другую сторону.
И наконец, как это было привычкой большинства Тьюриенсов с раннего возраста, он пытался исследовать свои собственные мотивы без предубеждений. Он должен был признать, что большая часть его отношения возникла из желания сохранить науку Тьюриенса чистой, как его учили, что означало осуществление контроля. Он не хотел, чтобы она стала частью карнавала сенсационности и знаменитостей, которые он видел выдаваемыми за науку на Земле. Были исключения, конечно, — Хант и его группа были ярким примером; если бы это было не так, их бы здесь не было, — но масштабы, которые видел Иесян, как в текущей практике, так и в исторических записях, откровенно манипулируемых доказательствами для поддержки предубеждений или аргументов из теории, определяющих, что допустимо как факт, ужасали его. То, как ученые могли рационализировать защиту идей, которые были явно неверны, в погоне за личной выгодой и незаслуженной славой, было выше его понимания. Для Тьюриенса наука приносила свою собственную награду, добавляя к пониманию реальности. Реклама, слава и почести могли сделать научную теорию только популярной. Они не могли сделать ее истинной.
Шахта вывела его в атриум, построенный вокруг дерева, растущего с нижних уровней, с галереями и коридорами с хрустальными стенами, ведущими в различные залы и административные офисы. Калазар организовал им встречу в покоях персонала, готовящегося к Ассамблее, где он будет сегодня, проверяя организацию. Помощник поприветствовал Эесяна в приемной, обменялся любезностями и предложил ему прохладительные напитки, что было обычной вежливостью. Эесян отказался, и помощник провел его в небольшую комнату для совещаний в задней части. Как и предполагал Эесян, Френуа Шоум тоже была там.
«Портик!» Калазар протянул обе руки — его обычное кипучее «я»; даже больше. Ийсян тут же насторожился. «Я надеюсь, что этот день застанет тебя в добром здравии».
«Столько же, сколько я нахожу за день. А ты, Брайом?»
«Лучше не бывает», — Калазар помолчал, пока Исиан поклонился Шоуму.
«Слишком редкое удовольствие».
«Общая, уверяю вас».
«Мы видели новости из Кельсанга», — сказал Калазар. «Поздравляю, Портик! Великолепный успех. И развлекательный! Если бы только больше науки было таким. Как вы думаете, мы могли бы организовать для меня разговор с другой версией себя в другой вселенной… в каком-нибудь будущем тесте вроде этого?»
«Ну… не вижу причин».
«Я просто хотел бы увидеть выражение его лица. Вик явно наслаждался собой. Но мне сказали, что вы не думали, что это сработает. Это правда?»
Все шло не так, как ожидал Эесян. Атмосфера была слишком дружелюбной, слишком легкой — неподходящей для тяжелого столкновения мнений, к которому он готовился. Но вопрос Калазара дал ему хорошую возможность для той линии, которую он подготовил, как он предполагал. «По правде говоря, нам невероятно повезло», — ответил он. «Намного повезло больше, чем мы имели право надеяться. Подавитель конвергенции в MP2 — это экспериментальный прототип, едва испытанный. Его не следовало отправлять туда в такой спешке, и устанавливать персонал. Мы нарушаем все принципы. Я признаю, что это моя ответственность, и у меня нет оправданий. Управление смешанной командой туриен-терранцев, похоже, влечет за собой осложнения, которые я пока не притворяюсь, что понимаю».
«Серьёзные слова», — прокомментировал Калазар. У Эесяна было ощущение, что это не стало большим сюрпризом.
«Это серьезное дело. Я могу только изложить ситуацию так, как я ее вижу».
«Что бы вы порекомендовали?»
«Тщательная переоценка физики, начиная с повторения фазы малой мощности в Кельсанге. Мораторий на все дальнейшие эксперименты в MP2, пока мы не консолидируем наши мысли и планы. Замена подавителя на должным образом спроектированное и протестированное устройство, когда результаты из Кельсанга позволят». Эесян перевел дух. То, что должно было стать его аргументом, сжалось в несколько слов. Стоит довести его до конца, решил он. «Это больше, чем рекомендация, Калазар. Если я хочу сохранить должность директора этого проекта, я должен настаивать. В противном случае у меня не будет иного выбора, кроме как отказаться от дальнейшей ответственности».
Калазар и Шоум переглянулись. Ну, это, казалось, сказало им, достаточно ясно. Ийсян ждал, когда начнутся расспросы и уговоры. «Кажется, мы немного увлеклись, не так ли?» — ответил Калазар. «Я имею в виду всех, включая меня. Я думаю, вы правы. Абсолютно правы. Дом нужно навести с нуля. Мы никогда не должны отклоняться от наших стандартов совершенства и профессионализма».
«Не воспринимай это как личную ошибку, Портик», — сказал Шоум. «Я слышал от других ученых, что это повлияло на всех них. Твердое лидерство — это именно то, чего они хотят».
Шоум не производила впечатления человека, который собирается предать забвению свой любимый проект. Ее манера была отстраненной и небрежной, как будто это было всего лишь мимолетное любопытство. Ийсян был выведен из равновесия. Он чувствовал, что происходит что-то большее. «Само собой разумеется, что это отложит все мысли об отправке разведывательных зондов на Минерву на неопределенный срок», — указал он, скорее для того, чтобы проверить их реакцию, чем для того, чтобы сообщить им что-то, чего они уже не знали.
«Что должно тебя порадовать», — сказал Шоум. «Ты в любом случае никогда этим не увлекался».
Эесян недоуменно перевел взгляд с нее на Калазара. Калазар пренебрежительно махнул рукой. «А... И чего он мог достичь, в самом деле? Ты сам нам говорил, насколько маловероятно, что мы узнаем что-то значимое о Минерве таким образом. Ползая, шпионя и подслушивая с неба... Разве нам не хватало этого с еврейцами? И что тогда, даже если бы мы это сделали? Предположим, мы найдем там ответы на наши вопросы — Минерва до своего падения, полная надежд и ничего не подозревающая, но со всей ужасной историей войны, разрушений, катастроф и последствий, лежащих перед ней. Что мы будем делать после того, как соберем, отсортируем, классифицируем и каталогизируем наши данные в аккуратных таблицах и справочных базах? Просто вытащим зонды и оставим их, как лабораторных животных, которые выполнили свою задачу — миллиарды нерожденных для истории страданий, боли, мучений и резни, которая будет разворачиваться... тысячелетие за кровавым тысячелетием?»
Калазар выжидающе посмотрел на дверь. Она открылась, чтобы впустить блюдо, которое скользнуло внутрь, чтобы доставить порцию уле с выбором сладостей. Точно рассчитано, чтобы дать ему время усвоить сообщение, отметил Эесян.
«Я не упомянул об этом тогда, потому что хотел поразмыслить и убедиться», — сказал Калазар, вставая, чтобы выставить блюда с подноса, как и подобает хозяину. «Некоторое время назад ко мне в гости приходил Грегг Колдуэлл».
Теперь все приняло еще один неожиданный оборот. «Начальник Вика Ханта», — сказал Ийсян, скорее для того, чтобы дать себе время снова приспособиться.
"Да. Человек, который был одной из движущих сил, отвративших энергию терранцев от насилия и разрушения, и вместо этого швырнувших их через всю Солнечную систему; который руководил расследованиями, которые привели к их повторному открытию их прошлого и спасению Шапьеронов, и сохранил голову после того, как они в конце концов вступили в контакт с нами, когда многие другие по обе стороны поддались страхам и подозрениям, которые привели бы нас к совсем другой ситуации сегодня". Шоум слегка вздрогнул, но Исян не думал, что Калазар имел это в виду лично. Калазар протянул Исян кубок, смешанный таким образом, который, как он знал по опыту, был по вкусу Исяну. "Кессайя очень хороша". Он указал на поднос.
«Может быть, через минуту… Спасибо».
Калазар продолжил: «Человек не только с редким видением, но и с еще более редким даром — способностью превращать видения в реальность. Который осмеливается мечтать и может воплотить мечты в реальность. Ну, Колдуэлл пришел ко мне с мечтой... Ты уверен, что не попробуешь кессайю?»
У Исяна возникло мимолетное желание бросить их в него. Он покачал головой.
«Терране, подобные ему, олицетворяют все положительное, что есть в их расе: динамизм, неуемную энергию, нежелание сдаваться, даже когда дело безнадежно, и все же побеждать. Посмотрите, что может произойти всего за несколько десятилетий, когда они обратят свою агрессивность на конструктивные цели».
Такие мысли не были чем-то новым для Иесяна. Он обсуждал их много раз, в том числе и с Шоумом. «По-настоящему экстраординарно», — согласился он. Они не встречали ничего подобного во всех мирах, которых достигли.
«И мы, ганимейцы, воплощаем другой набор качеств, которые столь же похвальны», — сказал Калазар. «Вы сами кратко изложили их всего несколько минут назад: осторожность и основательность; стремление к совершенству во всем; возвышение морального над материальным. Мы видели, чего каждая из этих комбинаций достигла сама по себе. Но можете ли вы представить, Портик, на что они могут быть способны вместе?»
Эесян посмотрел на Шоума, который пристально за ним наблюдал. Казалось, она была переполнена мыслями о том, что хотела сказать сама, но в этот момент не хотела прерывать шаг Калазара. Эесян задумался, не упустил ли он где-то момент. «Да, я слышу, что ты говоришь», — сказал он, поворачиваясь к Калазару. «Но разве это не то, что у нас есть? Угроза евленцев была обнаружена и нейтрализована. Земля показывает признаки того, что она, возможно, наконец-то исправилась. Кажется, они впитывают нашу науку и адаптируются к нашим технологиям…»
Калазар махнул рукой и быстро покачал головой. "Я не это имел в виду. У нас есть Земля со всеми ее шрамами, синяками и пятнами, и мы по ту сторону пропасти, которая начала открываться десятки тысяч лет назад, изо всех сил пытаясь снова узнать друг друга, как взрослые братья и сестры, разлученные в детстве. Я говорю о потенциале, который существовал у человеческой расы, какой она была тогда, до того, как ее заставили вернуться к животному выживанию, а затем ее восстановление было сорвано; когда не существовало никакой пропасти. Где сегодня могут быть Тьюриенцы и такая раса, как вы думаете? Все еще пытающиеся проследить истоки кодов, которые направляют жизнь, выяснить, какое агентство их разработало и для какой цели? Или мы давно бы стали полностью живыми и сознательными существами, знающими себя и свою роль в множественности реальностей, которые мы даже сейчас только начинаем замечать?"
У Исиана внезапно возникло тревожное предчувствие того, к чему это может привести. Он облизнул губы и снова взглянул на Шоум. Она кивнула, словно прочитав его мысли. «И именно наводка, которую мы получили от терранцев, вывела нас на верный путь, даже сейчас», — напомнила она ему.
Калазар развязался. «Я не говорю о том, чтобы посылать зонды и любопытные глаза, и сидеть здесь, как зеваки на каком-то ужасном терранском фильме, пассивно наблюдая, как луняне маршируют к своей судьбе. Я говорю о том, чтобы отправиться туда, во времена до войны, и сделать что-то, чтобы изменить это!»
Ийсян потянулся за одной из кессай и неуверенно развернул ее. На мгновение его умственные способности, казалось, застопорились.
«Подумай об этом, Портик!» — призвал Шоум. «Полный, истинный потенциал людей и туринцев в сочетании, который должен был быть реализован — так же, как должен был быть реализован потенциал Минервы. Совершенно новая реальность, которая должна была существовать. Она все еще может. Мы можем создать ее!»
На короткий момент сладкий, мягкий вкус конфеты отвлек Исиана от суматохи его мыслей. Несколько минут назад Калазар и Шоум согласились, что текущая программа вышла за рамки, установленные благоразумием, и нуждается в более жестком контроле. Однако то, что они предлагали, превосходило ее по смелости и дерзости в масштабах, от которых у него перехватило дыхание. Возражения рефлекторно лились в его разум.
Они бы ничего не «создавали»; физика квантовой реальности говорила, что все, что могло существовать, существовало… Но нет. Он одернул себя. Это соответствовало старому способу предположения вещей, полученному из буквальной интерпретации математического формализма. Данчеккер привел несколько веских причин для предположения, что вмешательство сознания могло изменить это, сделав некоторые будущие отнюдь не автоматическими. Снова мятежное мышление терранов. Это вызвало яростные дебаты среди философов Туриэна. Возможно, возможно вызвать совершенно новые будущие посредством усилия воли, которые иначе не существовали бы. На их нынешнем уровне знаний не было никаких оснований исключать это.
«Это... это...» — Ийсян слабо жестикулировал и переводил взгляд с одного на другого. «Вы осознаете всю грандиозность того, что говорите?... Мы только что согласились, что даже нынешний проект остро нуждается в полной перестройке. То, о чем мы здесь говорим, — это совершенно другой масштаб...»
«Мы согласились, что нам нужно прекратить то, что мы делаем, и вернуться к программе обоснованных, профессионально управляемых исследований и надежной инженерии», — вмешался Калазар. «Отлично. Это значит, что мы можем начать с основ, соблюдая все правильные принципы».
Ийсян умоляюще протянул руки. «Это не просто вопрос технических деталей. Вы говорите о том, чтобы отправить людей… турийцев, терранцев, и тех, и других; я не знаю… не только роботов. Вся лежащая в основе философия меняется. Им нужна автономия, чтобы иметь возможность адаптироваться к любым местным условиям, с которыми они сталкиваются, — чтобы обеспечить свою собственную безопасность или даже выживание. Поэтому им придется отправиться на каком-то корабле. Но они даже не смогут передвигаться. Корабли используют h-сетку для питания. Пятьдесят тысяч лет назад на Минерве не было h-сетки».
Шоум, казалось, ожидал этого. «Вы забываете один корабль, которому не нужна h-сетка», — сказала она. Эесян посмотрел на нее безучастно, его мысли были слишком заняты, чтобы уловить связь. «Шапирон». Прямо сейчас, в Евлене. Старый ганимский звездолет с независимыми бортовыми двигателями, все автономно».
«Но даже если бы мы сделали то, что вы говорите... совокупность Мультивселенной так огромна. Их было бы так мало. Может ли это иметь какое-то значение?»
«Что ты говоришь, Ийсян?» — упрекнул Шоум. «Это похоже на какую-то мелкую бухгалтерию прибылей и убытков, которую можно было бы ожидать от Земли. Вы не кормите голодного ребенка, потому что не можете накормить их всех? Вы позволяете больному человеку умереть, потому что в мире есть другие больные люди, которым вы не можете помочь? Сама наша концепция цивилизации заключается в том, что принцип заботы, сострадания и любви распространяется от примитивной семьи, чтобы охватить все более широкое сообщество: город и деревню, затем нацию, планету, и сегодня мы чувствуем родство во многих мирах. Разве это не следующий шаг, к которому призывает нас та сила, которая создала все это? Представьте себе сообщество вселенных, которые были изолированы, как когда-то были изолированы звезды. Куда это приведет или что из этого когда-нибудь выйдет, никто не может сказать. Мы снова будем настоящими первооткрывателями и первооткрывателями. Вот почему у нас нет выбора».
Возражения снова начали подниматься внутри Иесяна, но затем он встретился взглядом с Френуа. Они были яркими, вдохновенными, сияющими светом, которого он давно уже нигде не видел. Он мог чувствовать ту же интенсивность чувств, исходящую от Калазара. Что-то внутри Иесяна-ученого отвечало на это. И по мере того, как это росло и разбухало глубоко внутри его существа, негативные фиксации, которые его охватил, казалось, сжимались до размеров, соответствующих работе клерка в мелком магазине.
Видения шевелились в его собственном сознании, о ганимцах давным-давно, которые вырвались из убежищ своих теплых, знакомых солнечных систем в пугающие пустоты между ними, которые осмелились мечтать о конструкциях размером с луну и об укрощении силы взрывающихся звезд. Разве неизвестность и трудности, с которыми они столкнулись, были меньше, чем та перспектива, которая манила их сейчас? Могли ли вещи, которые они должны были получить и узнать, быть более значительными?
«Да!» — услышал он свой шепот. Это было непроизвольно — не он говорил, а дух, который мотивировал его внутри; но даже когда он произнес это слово, он знал, что это правильно. Калазар отвернулся, нервно двигая руками, по-видимому, с трудом сдерживая свои чувства. Шоум была на ногах, выглядя так, словно она боролась с желанием обнять Исиана и обнять его. «Да!» — снова сказала Исиана, на этот раз громче. «Мы сделаем это! Наша раса достаточно долго жила в безопасности и самоуспокоенности. Пришло время нам снова разжечь пламя и снова познать приключение истинного открытия. Ты права, Френуа. Минерва снова будет жить и станет тем, чем должна была быть — может быть, даже в новой реальности, которую мы создадим! Это, несомненно, должно было быть».
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: Миссия на Минерву
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
«Клес! Смотрите! Медведи!» — взволнованно крикнула Лайша, перекрывая шум двигателя и винтов. Они летели с рейсом снабжения, который летал в Эзанген два или три раза в месяц. Клесимур отвлекся от гор впереди над плечом пилота, венчавших горизонт, словно белые клыки, и посмотрел вниз, куда она указывала. Встревоженные звуком и, по-видимому, преследуемые тенью спинвинга, два взрослых медведя гнали четырех медвежат от берега реки вверх по склону, на котором виднелись полосы снега, к укрытию из камней и упавших деревьев, вероятно, там, где находилось их логово.
«Коричневые тундры», — подтвердил Клес. «Ты увидишь гораздо больше, когда мы доберемся до лагеря. Не пытайся подойти к ним слишком близко, даже если они выглядят мило. Они могут быть противными. Но они держатся подальше от людей, объединённых в группы. Так что не гуляй там в одиночку». Он посмотрел на неё. В свои двенадцать, всего на два года младше его, она всё ещё имела много того, что казалось детским. Но её семья переехала в город, когда она была ещё маленькой, и она всё ещё проводила там большую часть времени. И она быстро училась. Её лицо было ярким и энергичным, немного розовым от жары хижины в её тяжёлой куртке с капюшоном, счастливой от мысли, что она уедет и будет свободна пару недель. Клес ободряюще ухмыльнулся. «Но мы хорошо позаботимся о тебе. Разве я не всегда?»
Откуда-то спереди послышался треск оживавшего радио, а затем раздалось: «Вызывает лагерь Эзанген. Ты слышишь, Джад?»
Пилот подтвердил. «Привет, Ург. Это Джад».
«Как там дела? У нас может быть непогода».
«Мы как раз приближаемся к нижнему концу озера. Должно быть, эээ... еще десять, пятнадцать минут».
«Это должно помочь вам приехать раньше времени. Дети в порядке?»
«Конечно. Я позволю им рассказать тебе». Джад повернулся и передал ему микрофон на растягивающемся шнуре. «Эй, Клес, хочешь поздороваться со своим дядей?»
«Спасибо… Алло? Дядя Ургран?»
«Прямо здесь, приятель. Прошло много времени. Все с нетерпением ждут, когда снова увидят тебя в лагере. У нас есть кое-что интересное, чтобы показать тебе».
"Вещи гигантов?" Как и многие молодые люди, Клес всегда испытывал особое очарование к потерянной расе, которая жила на Минерве много лет назад. Для них существовало научное название, которое означало "длинноголовые разумные двуногие позвоночные", но для большинства людей они были просто "гиганты".
«Еще бы. Еще кости — три полных скелета, как минимум. Части каких-то зданий».
«Фантастика!»
«И части машин… но все они довольно облупленные и ржавые. Мы не уверены, что представляют собой большинство из них».
«Может быть, Лайша знает. Она же хочет стать инженером, как и ее отец. Может, она тоже поздоровается?»
"Конечно."
Клес протянул ей микрофон и кивнул. Лайша взяла его. «Мистер Файм?»
«Ну, это мило, но, как правило, для всех здесь это Ург. Так ты собираешься быть нашим гостем пару недель, да? Много знаешь об археологии?»
«Честно говоря, не так уж много. Как только что сказал Клес, я больше увлекаюсь наукой и техническими вещами. Но это звучит очень интересно, и я не могу дождаться, когда смогу туда попасть. Большое спасибо за приглашение!»
«Ну, я тебя предупреждаю, две недели здешнего воздуха и еды, которую готовят искои, и ты, возможно, не захочешь возвращаться. Но по одному делу за раз, ладно?»
«Один из людей, с которыми работает мой отец, однажды показал мне кусок супермассы гигантов», — сказала Лайша. «Он был размером всего с ноготь, но его нельзя было поднять. Это было действительно странно».
«Я тоже видел кое-что из этого в свое время», — ответил Ургран. «Ну, увидимся скоро».
«Ладно. Пока».
Клес передал микрофон и его шнур обратно Джаду. «Ты никогда раньше не рассказывала мне об этой сверхмассе», — сказал он Лайше.
«Да, ну, э-э… это была не совсем я», — призналась она, краснея. «Но я слышала, как мой отец говорил об этом».
Клес покачал головой. «Никогда не говори дяде Урграну ничего, что не было бы абсолютно честным», — сказал он. «Он умеет казаться легким на подъем и все такое, но внутри он очень проницателен. Он тебя поймает. И как только он это сделает, он уже никогда не будет оценивать тебя по-прежнему».
«Я запомню», — пообещала Лайша.
***
Лагерь археологов был разбит около поселения местного племени искои, которое строило свои дома над вырытыми ямами из сцементированных камней и кирпичей из мерзлой почвы. Они выполняли для ученых работу по дому в обмен на инструменты, одежду и принадлежности из городов экваториальной зоны и были хорошими домохозяйками. Тем вечером, после ужина из тушеной оленины и вкусного пюре под названием ланакил, приготовленного из какого-то клубня и трав, Ургран отвел Клеса и Лайшу через хижину, которая служила общей столовой, где они ели, в лабораторную хижину, где также находился генератор. Ночь была холодной и ясной, холмы и разбросанные кучки кустарниковых деревьев казались белыми и призрачными в свете тонкого полумесяца луны. Земля только-только поднималась, низко в небе по одну сторону от нее.
«Место, где мы сейчас копаем, находится примерно в шести милях к северу», — сказал он им, открывая внешнюю дверь порога, включая свет и проводя их внутрь. «Похоже, это была какая-то тяжелая конструкция, возможно, часть базы космического корабля. Лайше должно быть интересно. Мы поднимемся и посмотрим на нее завтра. А пока я подумал, что мы покажем ей некоторые кости. Я знаю, что ты уже видел это раньше, Клес». Лайша видела все обычные вещи о гигантах в книгах и мифических приключенческих фильмах, конечно, и несколько скелетов в музеях, но это была не та тема, в которую она когда-либо углублялась так подробно.
Для Клеса это было непостижимо. Он поглощал каждую новую информацию о них, которая была опубликована. Его комната дома была миниатюрным музеем моделей и трофеев Гигантов, большую часть одной стены занимала карта, показывающая реконструкцию Минервы в исчезнувшую Эру Гигантов. Он и некоторые из его друзей-единомышленников посетили раскопанные руины некоторых из их городов и с благоговением смотрели на массивные фундаменты и основания сооружений, которые, по словам экспертов, возвышались над ландшафтом, иногда на тысячи футов. Они построили космические корабли, работающие на принципах, которые лунные ученые, спешащие разработать средства для организации массовой миграции на Землю до того, как Минерва станет непригодной для жизни, до сих пор не раскрыли. Легенда, прочитанная некоторыми во фрагментах писаний Гигантов, которые были восстановлены и интерпретированы, гласила, что они не вымерли, как утверждали скептики, а мигрировали с самой Минервы в новый дом на далекой звезде. Причина этого была неясна. Некоторые считали, что климат может быть цикличным, вызывая условия, которые были похожи на те, что угрожают лунной цивилизации сегодня. Согласно легенде, звезда была расположена в двадцати световых годах от Солнечной системы, и ее стали называть Звездой Гигантов. Она не была видна с широты Эзангена, но Клес стоял и смотрел на нее, должно быть, несколько часов за эти годы, надеясь, что легенда верна, и пытаясь представить себе, в каком мире сейчас живут Гиганты.
В комнате стояли два больших рабочих стола с раковинами, лабораторная посуда, пара микроскопов и другие научные приборы, а также стены шкафов, стеллажи для инструментов и полки с бутылками и банками. Клес узнал образцы скелетов гигантов как на рабочих поверхностях, так и в нескольких контейнерах с консервантом с одной стороны. Хотя не было ни одного примера полного и собранного, большая настенная схема показывала общий план. Взрослые были ростом от восьми до девяти футов. Ургран подошел к ним, одновременно взяв пластиковый слепок удлиненного черепа.
«Ты, должно быть, уже видела это раньше», — сказал он, обращаясь к Лайше. «Никто не мог находиться рядом с Клесом больше пяти минут, не услышав об этом. Видишь ли, у них не было впалых подбородков и плоских лиц, как у нас. Они были немного больше похожи на лошадей, с этой направленной вниз мордой, которая расширяется кверху, чтобы дать вам широкое пространство для глаз, которые смотрят вперед больше, чем у лошади. Затем на спине, вместо круглой черепной коробки, как у нас, у вас есть эта выступающая форма, которая уравновешивает вес... И плечи, совершенно другие, с этими перекрывающимися костными пластинами — почти как какая-то броня. А не просто какая-то тонкая ключица, которую дикие дети, такие как Клес, вечно ломают». Ургран указал на дальнюю стену. «У нас там есть кое-какие детали».
Лайша шагнула вперед, чтобы повнимательнее рассмотреть центральную часть фигуры, показанной на схеме. «Это правда, у них было шесть... ну, вы знаете, руки, ноги, что угодно?»
«Эй, она не такая уж и медленная, Клес! Точно… смотри». Ургран указал на два набора костных структур, расположенных по обе стороны толстого обруча кости, укрепленного направленной вперед распоркой, опоясывающей нижнюю часть грудной клетки — у гигантов не было расширенной тазовой чаши, как у людей; считалось, что они переносили внутренние органы брюшной полости больше с помощью подвешивания, чем с помощью поддержки снизу. «Рудиментарные структуры конечностей. Ты прав. Хотя эти ребята ходили на двух ногах и использовали две руки так же, как и мы, семейство жизни, частью которого они являются, имеет другую модель тела, основанную на трех парах. Первоначальная коренная жизнь Минервана».
«То, что вы все еще можете увидеть в рыбе», — вставил Клес, хотя Лайша знала об этом. Первоначальные обитатели суши Минервы тоже были гексадическими, но хищники были неизвестны среди них, и их заменили нынешние типы, которые внезапно появились в период, непосредственно последовавший за исчезновением гигантов. Ничего, что предвещало бы новую популяцию с ее четвероногой архитектурой, не было в более ранней ископаемой летописи Минервы, и не было никаких сомнений в том, что она произошла от предков, завезенных гигантами. Большинство ученых считали, что Земля была местом их происхождения, хотя это никогда не было доказано. Пролетные зонды подтвердили, что она кишит жизнью, но первые посадочные модули все еще были в пути и должны были прибыть только через несколько месяцев. Но если это правда, это добавило бы совершенно новое значение запланированной миграции. Поскольку завезенная популяция включала также предков людей. Это означало, что луняне отправятся домой.
Они все еще обсуждали планы на завтра, когда услышали, как открылась и закрылась внешняя дверь. Несколько мгновений спустя, Оприль, женщина из племени искои, которая отвечала за домашние дела в лагере, постучала и вошла, чтобы сообщить им, что койки для двух прибывших готовы. Она кивнула Клесу и улыбнулась. «Добро пожаловать обратно. Полагаю, будет шалость. А это твой друг?»
Клес представил Лайшу. «Все, что тебе нужно или хочется сделать, Оприл — это тот человек», — сказал он. «Она знает все, что здесь нужно знать. А как там Баркан и Квар, Оприл?… Ее сыновья», — объяснил он Лайше.
«Ушли на охоту с отцом и другими жителями деревни. Завтра они должны вернуться поздно вечером. Потом будут полные животы и танцы на несколько дней».
«Хорошо вовремя. Джад принёс пару ящиков хорошего спиртного», — сказал Ургран.
«Мы покажем тебе, как управлять рангатом, прежде чем ты вернешься», — сказал Клес Лайше. «Это очень весело, особенно на порогах».
«Смотрите за этими тремя. Скорее всего, они первым делом утопят вас», — сказала Оприл.
«Ну…» Лайша подавила зевок. «Ой, извини… Лишь бы не сегодня». В своем энтузиазме Клес не заметил, насколько уставшей она выглядит.
«Пойдем. Я покажу тебе, где ты остановишься», — сказала Оприл. «Я уже разложила там твои вещи».
Ургран вопросительно посмотрел на Клеса. «Я иду обратно в гостиную выпить кружку чего-нибудь горячего перед сном. Хочешь присоединиться ко мне?»
"Конечно". Приятно было, когда с тобой обращались как с одним из мужчин. Ургран выключил свет, оставив только генератор, барабанящий в темноте сзади, и они вышли на холод. У входа в кают-компанию Оприл попрощалась и продолжила путь с Лайшей в сторону спальной части землянки, в искойском стиле. Клес и Ургар вошли в каюту. Внутри было душно и тепло, а печь выделяла тепло. Джад сидел за столом со стаканом в руке, выглядя мягким и довольным. Бутылка стояла среди мусора из использованной посуды. Еще один мужчина развалился в кресле возле печи, крупный в обхвате, с рыжими вьющимися волосами и многодневной щетиной, одетый в толстый свитер, меховые штаны и тяжелые ботинки. Клес раньше его не встречал. Ургран представил его как Реза и сказал, что он горнопроходец и геолог. Ургран проверил кастрюлю, стоявшую на плите, добавил воды из кувшина у раковины и поставил кастрюлю на место. Затем он взял еще один стакан с полки наверху, сполоснул его и налил себе рюмку из бутылки. «Надо что-то сделать, пока горячее греется», — объяснил он Клесу. «Хочешь попробовать?»
«Ну… ладно, я думаю».
"Молодец. Есть еще кое-что, что искои не могут сделать правильно". Он передал ему стакан с меньшей мерой. Клес отпил, закашлялся и поперхнулся, надеясь, что слезы в его глазах не будут видны.
«Пошёл не в ту сторону», — сказал он.
«Да, конечно». Это был дядя Ургран, напомнил себе Клес. Кого он, по-вашему, обманывает?
Телевизор на полке в углу был включен, но звук был выключен. Он показывал президента Cerian Марлота Харзина, который выглядел серьезным и разговаривал на фоне фотографии Минервы. Подпись внизу гласила: разделение угрожает согласованным космическим усилиям. «Что это, что-то новое?» Урграл махнул своим стаканом.
«Это повторение того, что он сказал сегодня днем», — сказал ему Джад.
«Что он сказал сегодня днем? Я весь день был у ямы».
«Они просто не могут договориться с ламбийцами. Они настроены серьезно, Ург. Харзин говорит, что нам придется лучше подготовиться — в качестве меры предосторожности. Перасмон говорит, что наши методы не сработают, а половинчатый подход просто всех погубит. Это вопрос их выживания, как и нашего».
Ургран осушил половину своей порции и покачал головой. "Значит, его ответ - начать отвлекать часть того, что у них есть? Теперь и нам придется сделать то же самое? Разве это не кажется тебе немного безумным? Или мне кажется? Каждый работающий мозг и пара рук на планете должны работать, чтобы вытащить нас отсюда. Но когда у вас есть лидеры, которые начинают говорить безумно... Я никогда не слышал ничего подобного. Что делать, если они несут чушь? Разве они не должны все это продумать за всех нас?"
«Не знаю, Ург. Я просто летаю на спиннере. Может быть, когда дела становятся настолько серьезными, такая ответственность толкает тебя на это».
«Перамон не может быть серьезным», — заявил Рез. «Не в такое время. Это должен быть блеф. Не такой, который я бы назвал очень умным. Даже способность придумать что-то подобное должна быть достаточной, чтобы лишить его права занимать должность. Может быть, это потому, что никто пока не уверен, как правильно иметь дело с нашей системой. Но это не может быть правдой».
Ургран нахмурился и наклонился через стол, чтобы налить себе еще.
Клес остался в стороне, занявшись тем, что налил себе еще одну миску рагу, которое было еще горячим. Он вопросительно поднял брови в сторону дяди и указал на горшок. Ургран покачал головой. «Не для меня... Спасибо».
Клес не следил за политикой, на которую взрослый мир, похоже, тратил половину времени, обсуждая эти дни. Гиганты и захороненные города, жизнь в пограничных регионах и изучение животных были интереснее. Он не понимал, почему они все не могли ужиться так, как археологи и геологи ужились с искоями.
На Минерве было два крупных населенных участка суши, называемых Цериос и Ламбия, каждый из которых располагался по экваториальному поясу между океанами, которые попеременно сковывались льдом на севере и юге с наступлением зимы. Так было не всегда. Давным-давно, когда ледяные шапки были намного меньше, океаны соединялись по всей планете. Цивилизация гигантов распространилась на регионы, которые теперь были покрыты постоянными ледяными щитами, поэтому ее было найдено так мало. Вероятно, там были остатки целых городов и кто знает, что еще еще ждет своего открытия. Смесь газов в атмосфере, наряду с тонкой корой, которая допускала сильный поток тепла из недр, поддерживала Минерву значительно теплее, чем она была бы в противном случае на своем расстоянии от Солнца, до тех пор, пока можно было восстановить надежные записи прошлого. Но в последние столетия это менялось. Некогда процветавшие города были заброшены под снегом, а бывшие сельскохозяйственные угодья превратились в замерзшие пустыни, поскольку год за годом наступающие ледниковые щиты неумолимо оттесняли центры проживания населения обратно в экваториальный пояс.
Древние народы, осознавая эту тенденцию и не питая никаких иллюзий относительно судьбы, которую она предвещает, смирились с тем, что, как и все вещи и каждый человек, их мир в конечном итоге придет к концу, и ничто из того, что они могли сделать, не сможет изменить это. Накапливать огромные состояния или стремиться обрести славу и престиж для себя в будущем было довольно бессмысленно, поскольку такового не будет. Вместо этого они посвятили себя искусству гражданской и гармоничной жизни, наслаждению культурой, удовлетворению потребностей молодых, больных, пожилых и несчастных, в общем, объединяя то, что у них было, чтобы сделать опыт жизни максимально комфортным для всех, пока длилось время. Некоторые говорили, что это никогда не должно было измениться, что люди никогда не были лучше, чем в те дни. Попытка отразить естественный конец чар, которые были отведены миру, была похожа на подпирание увядающего цветка, который отжил свои дни, и в конечном итоге столь же бесполезна. Разве небеса не показывали, что новые цветы вечно расцветают? Лунное слово для обозначения вселенной означало «бесконечный сад».
Затем обучение и эксперимент привели к появлению науки, инженерии, новых технологий и освоению революционных форм энергии. Машины открыли регионы огромных неиспользованных ресурсов подо льдом, и когда мечта об искусственном полете стала реальностью, за которой быстро последовало развитие регулярных авиаперелетов, укоренилась идея, вдохновленная легендой о гигантах, о перемещении лунной цивилизации на Землю, поближе к Солнцу. Это стало расовым квестом.
Большинство различных племен, кланов, наций и так далее, составлявших население, управлялись той или иной формой наследственного монарха или народного вождя, к которому луняне традиционно обращались за упорядочением своих дел. Поскольку цель выживания путем миграции стала общим предприятием, модель предыдущей истории привела их к слиянию и объединению своих усилий, пока, за исключением нескольких маргинальных общин, карта не объединилась в две основные группировки Цериос и Ламбия.
Клес и Лайша были цериасцами. Почему такие вещи должны иметь такое значение, было для него загадкой, но поскольку темп жизни ускорился с приходом новых технологий, а перемены, казалось, стали правилом для всего, цериос заменил свой королевский дом президентом, возглавляющим конгресс представителей, назначаемых народом. Какая-то теория, которую, по-видимому, поддерживало большинство цериасцев, гласила, что это приведет к децентрализованной системе исследований и производства, в которой множество различных групп, конкурирующих друг с другом, будут быстрее давать лучшие результаты. Ламбианцы, с другой стороны, считали, что это может привести только к хаосу, дублированию и губительным растратам, а старые, проверенные методы центрального управления и координации были единственным способом достижения какой-либо последовательной программы; в любом случае, сейчас не время разрушать то, что, как было показано, работает, и заменять это чем-то неизвестным, что может и не работать. Так что у Ламбии все еще был король, а народ представлял ограниченный парламент.
Эти две силы сосуществовали таким образом со времен отца Клеса, и ни одна из них не продемонстрировала ничего, что было бы явно лучше. Сторонники обеих сторон подчеркивали свои собственные успехи и неудачи друг друга, в то время как критики обеих говорили, что важны способности и знания, а не теории о том, как их следует мотивировать, — как будто нынешние обстоятельства требовали какой-либо дополнительной мотивации.
Более зловещее развитие событий, о котором говорили Ург, Джад и Рез, произошло совсем недавно. Придерживаясь традиционной лунной точки зрения, что ресурсы принадлежат всем, король Ламбии Перасмон обвинил Цериоса в растрате будущего, которое принадлежало Ламбии так же, как и им самим. Если Ламбии не собираются ответственно охранять его, сказал Перасмон, то Ламбии имеют право взять его под контроль сами, при необходимости даже силой. Он выделил сектор промышленности Ламбии для разработки соответствующего оборудования для сил на случай непредвиденных обстоятельств, которые должны были быть вооружены и обучены соответствующим образом. Теперь это звучало так, как будто президент Харзин говорил, что у Цериоса не было выбора, кроме как последовать его примеру.
Клес все еще был слишком ошеломлен последствиями, чтобы даже думать об этом. Короли, президенты, все другие лидеры, которые возглавляли сообщества... были там, чтобы служить людям, организовывать способы помочь им жить лучше. Вот почему люди всегда слушали их и доверяли им. Но сейчас речь шла о разработке и изготовлении вещей, которые убивают людей. Не только охотничьего оружия или того, которое было нужно шерифам и городским маршалам, а иногда и отрядам добровольцев, чтобы останавливать преступников или бороться с бандитскими шайками, которые время от времени появлялись в отдаленных районах, но и для того, чтобы угрожать простым людям, которые ничего не сделали.
Давным-давно существовали варварские племена и даже нации-выскочки, которые пытались жить насилием и грабить своих соседей. Но они никогда не продержались долго среди подавляющего большинства, как только большинство было вынуждено действовать, и цивилизованные способы распространились и стали всеобщими до такой степени, что большинство лунян, вероятно, были неспособны представить себе ничего другого. Слышать, как король сейчас говорит об организации насильственного нападения на другую нацию, было все равно, что думать о том, чтобы находиться под властью бандитов. Перасмон сказал, что у него нет выбора. Клес не знал, какой выбор есть у королей, а какой нет, но казалось невероятным, что весь взрослый мир со всеми его сложностями и находчивостью не смог придумать какой-то другой способ решения проблемы. Он видел трупы животных, сбитых пулями и копьями, а однажды, когда он был моложе, обугленные останки двух пассажиров автомобиля, который рухнул со скалы. Его разум вызвал картину чего-то подобного, случившегося с Лайшей, — не из-за несчастного случая или одного из несчастий, которые иногда приносит жизнь, а преднамеренно нанесенного кем-то, с помощью устройства, которое другие спроектировали и сделали для этой цели. Эта мысль была настолько ужасающей, что Клес почувствовал, что не может доесть свое рагу.
Но это было только на мгновение. Рагу было лучшим блюдом Оприла. Он выкинул из головы жуткие образы и намазал маслом кусок хрустящего хлеба, чтобы вытереть тарелку.
«Как дела?» — спросил его дядя.
«Ммм… Хорошо».
«Ты стал очень тихим. Это на тебя не похоже».
«Наверное, просто проголодался. День был долгим».
Ургран посмотрел на него. "Не обращай слишком много внимания на все эти разговоры, Клес. Они просто позируют. Все не могут быть настолько плохи. Все это знают".
«Ург прав. Перасмон не может быть серьезен», — снова сказал Рез.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Проект Multiporter приобретал характерные размеры Thurien. Первоначальная камера переноса Quelsang, построенная для обработки не более чем крошечных частиц материи, чтобы доказать принцип, была увеличена до версии, содержащейся в MP2, которая могла вмещать такие устройства, как реле связи и инструментальные зонды. MP2 теперь был заменен MP3, также известным как «Gate».
Он принял форму объема пространства, определяемого массивом из шестнадцати проекционных генераторов, висящих в контролируемых позициях в нескольких сотнях миль от MP2, где находился центр управления MP3. Их называли «колоколами», хотя каждый из них был больше похож на сужающийся цилиндр, расширяющийся на широком конце в усеченный полый конус — форма, смутно напоминающая обычную схему абажура настольной лампы. Однако и в диаметре, и в длине колокола составляли почти тысячу футов. Энергия для их привода поступала через h-пространственную сетку Туриена. Они были расположены и ориентированы в сферической конфигурации, которая фокусировала их выходы на центральную «трансферную зону» диаметром чуть более полумили. Эта конфигурация была «Вратами», из которых запускались объекты, проецируемые через Мультивселенную. Транспортная зона Врат была достаточно большой, чтобы вместить Шапьерон.
Эксперименты еще не достигли стадии отправки Шапьерона куда-либо. Однако корабль был перемещен из Евлена и в настоящее время переоборудовался на строительно-ремонтном предприятии в другом месте системы Гистар. В то же время его оснащали собственным генератором пузырьков М-пространства, который, как показали более поздние испытания, проведенные в MP2, будет необходим для перемещения объектов, значительно превышающих по размерам простые инструментальные платформы и коммуникационные реле.
При таком меньшем устройстве удлиненный гантелеобразный пузырь, который подавлял эффекты конвергенции на передающем конце, в то же время предотвращая рассеивание, пока проецируемый объект стабилизировался на удаленном конце, был создан с использованием энергии, поставляемой проектором. Однако этот метод не был бы адекватным для создания лепестка на удаленном конце, достаточно большого, чтобы содержать что-то размером с Шапьерон. Соединительная «пуповинная» нить не могла быть сделана для переноса нагрузки. Поэтому на удаленном конце был бы необходим дополнительный источник, и очевидным способом получить его там, казалось, было бы встроить его в сам передаваемый объект.
***
Испытательный «плот», центрированный в Воротах, представлял собой фиктивную конструкцию размером в половину Шапьерона, содержащую инструментальную и сенсорную платформу, а также дубликат установки предполагаемого бортового оборудования М-волн Шапьерона. Он также нес выборку образцов растений и животных для определения эффектов на биологические процессы. Хант сидел в Центре управления MP3 на MP2, наблюдая за ситуацией с экранов, расположенных на полу, а также визуальных изображений avco, предоставленных VISAR. Он снова был здесь физически. На этот раз не было несуществующей комнаты наблюдения, полной виртуального бара.
Прошел почти год с момента первого прибытия группы в Туриен. Однако с принятием новой миссии, которую Калазар призвал в своей драматической презентации на Большой Ассамблее Туриен, рабочая нагрузка не только усилилась, но и расширилась, поскольку все, что было собрано воедино относительно Лунной Минервы, внезапно стало актуальным. Вдобавок ко всему, было настойчивое желание Иесяна перепроверить инженерию с нуля. Без методов Туриен и вычислительных ресурсов VISAR, которые их поддерживали, все никогда бы не продвинулось даже близко к такому прогрессу.
Тем не менее, большинство из группы сумели втиснуть по крайней мере одну поездку обратно на Землю за это время. Сэнди и Дункан расширили интерпретацию своей роли помощи Данчеккеру и Ханту, включив себя в изучение Туриена, насколько это было известно об истории Минервы в период, предшествовавший ее уничтожению, но в то же время сумели втиснуть пару недель катания на лыжах в Андах. Данчеккер провел большую часть времени в Туриене, погрузившись в свои биологические и философские изыскания, возвращаясь один или два раза в ответ на вызовы от мисс Маллинг, связанные с официальными обязанностями, от которых он не мог уклониться. Зоннебрандт в настоящее время находился там, его вызвали домой по какому-то семейному делу, и когда он вернется, было неясно. Милдред завершила свои исследования и вернулась на Землю, чтобы работать над своей книгой, в то время как Чиен вообще не возвращался, но остался следить за ходом строительства у Врат MP3. Она была единственным землянином, присутствовавшим вместе с Хантом в MP3 и наблюдавшим за испытанием.
На самом деле, работа Ханта чаще всего возвращала его на Землю, включая длительные сеансы с Колдуэллом, чтобы переопределить роль Tramline в новой общей стратегии. Колдуэлл также был подключен к процессу, прибывая с Земли в окне avco. Хант был почти уверен, что за кулисами всего этого происходило больше, что каким-то образом касалось Колдуэлла. Колдуэлл проявлял больше интереса к повседневным деталям, чем обычно для его стиля управления. Хант подобрал среди тюринцев слухи о том, что видение, которым Калазар ослепил Ассамблею, во многом обязано Колдуэллу на самых ранних стадиях его замысла. Но когда Хант попытался поднять эту тему из любопытства, Колдуэлл был уклончив. Хант знал по многолетнему опыту, что когда Колдуэлл решал, что не хочет говорить о проблеме, это был конец дела.
Поскольку на момент миссии Минерва была заселена людьми-лунарцами, было решено, что в команду, которую отправят на нее, следует включить людей. Любому, кто бы предложил иное, пришлось бы нелегко с Хантом и другими, кто был там с самого начала. Колдуэлл ясно дал понять, что никто из них не должен чувствовать никакой приверженности новой миссии, но мысль о том, чтобы не ехать, не пришла никому в голову. Как и следовало ожидать, когда новость разнеслась по Земле, другие различные интересы дали о себе знать, желая принять участие в деле и тоже отправить людей. Но они были бы негативными активами, отвергнутыми как вторжение в команду. Колдуэлл был в курсе настроений, и поскольку сбои в этот момент поставили бы под угрозу эффективность его людей, которые были на месте, он считал частью своего бизнеса возведение обороны на внутреннем фронте. Хант мог только сделать вывод, что в этом Колдуэлл добился полного успеха, поскольку ни одна из его препирательств и закулисных политических интриг не дошла до Туриена.
Целью настоящего эксперимента было отправить тестовый плот в отмеченную альтернативную реальность Мультивселенной, а затем вернуть его обратно — довольно важное предварительное условие, которое необходимо было освоить, если они собирались отправлять турийцев и терранцев. Все еще было невозможно «картировать» Мультивселенную с точки зрения атрибутов, относящихся к конкретной реальности, например, «Вселенная, в которой Чингисхан не был отозван после победы над прусскими защитниками Европы, захватил Запад, а доминирующая цивилизация, возникшая для колонизации мира, была азиатской». Не было найдено готового способа связать «изменение», субъективно воспринимаемое в бесчисленных направлениях, составляющих Мультивселенную, с чем-либо, что можно было бы измерить как физику; на самом деле, существовала ли такая связь вообще, было отнюдь не определенно. VISAR пытался уточнить концепцию «сродства», которая давала грубую меру того, насколько далека другая реальность от знакомой, но она могла быть заведомо неопределенной, когда дело доходило до указания того, чем они отличались. Вселенная, где у Земли не было Луны, вселенная, где у Марса все еще были океаны, и еще одна, где у Юпитера не было двух главных спутников, все они зарегистрировали сопоставимые индексы сродства. Почему так должно быть, ни у кого даже не было теории. На этом этапе было невозможно сказать, будет ли когда-нибудь в этом смысл.
Тем не менее, индекс сродства был полезен, поскольку он обеспечивал грубый способ разметки полосы Мультивселенной, в которой реальности, обладающие определенным семейным сходством — например, Минерва пятьдесят тысяч лет назад — с большой вероятностью лгали. Этот подход немного напоминал выделение газетного объявления смоляной кистью, но в ситуации, когда он уменьшал возможные решения, пронумерованные как «почти бесконечность», на величину «почти бесконечность минус что-то», результатом была проблема, которую VISAR в целом мог счесть управляемой. Короче говоря, хотя и было невозможно поразить конкретную цель по ее характеристикам, они обычно могли бросить снаряд на более или менее нужный континент.
Учитывая некоторые указания в данных, полученных обратно, где и когда они находились в этих пределах, техника затем заключалась в том, чтобы попытаться приблизить устройство, отправив ему ряд исправлений. Исправления не всегда имели ожидаемый эффект, но сопоставление отправленных директив с возвращенным результатом создавало фрагменты, которые, как надеялись, однажды соединятся в карту. Но никто еще не знал, каков масштаб, и, что еще хуже, масштаб, казалось, менялся в каждом из бесчисленных направлений. VISAR сказал, что было приятно иметь что-то сложное для выполнения.
Голос руководителя Туриена, руководившего операцией, раздался по локальной сети. «Захват маяка держится стабильно. Распределитель колокола получает h-вход и заряжается. Волновая функция дрона регистрируется на всех матрицах. Пилотный луч синхронизирован». Последовал обмен числами и проверками статуса с VISAR. Это означало, что плот в Вратах был готов к отправке, а массив проекторов, расположенных в пространстве вокруг него, был почти на полной мощности. «Маяк» был для VISAR, чтобы направить плот на зонд, который был отправлен примерно тридцать минут назад в довольно «близкое» место в Мультивселенной, которое можно было идентифицировать с некоторой уверенностью. Исправление по возвращенным астрономическим наблюдениям и перехваченным сигналам связи Туриена показало, что он находился примерно в полумиллионе миль от ничем не примечательной планеты одной из соседних систем Гистара, и несколько месяцев назад.
«Ну, если повезет, мы скоро узнаем, правы ли вы», — сказала Хант Чиен. Тест включал аспект обратной волны, который она и некоторые из тюринцев исследовали. Объект был возвращен путем обращения процесса проецирования — эффективно создавая прогрессию волновых представлений в обратном направлении. Это было успешно продемонстрировано с серией небольших объектов, отправленных через старую камеру MP2. Плот был первой попыткой с большим телом, с использованием Врат.
«Меня очень интересует уверенность в той части, которая вернет нас домой», — сухо ответила она.
«Вик, кстати», — сказал Колдуэлл из окна в голове Ханта. «Оуэн заезжал сегодня в гости. Просил передать привет. Он тоже надеялся поучаствовать, но не смог остаться». Тест отложили на пару часов из-за некоторых изменений в последнюю минуту в Gate.
«Это очень плохо», — сказал Хант. «Как он относится к пенсии?»
«Все хорошо. Он говорит, что наверстывает упущенное, читает и путешествует, и все еще думает написать книгу о своих днях в UNSA. Но мне кажется, он скучает по фирме. Я когда-нибудь говорил вам, что тоже думал уйти на пенсию год или два назад?»
Брови Ханта удивленно изогнулись. «Нет, ты никогда этого не делал. Серьезно?»
«Конечно. Это было на грани. Мейв в конце концов отговорила меня. Думаю, ее ужаснула мысль о том, что я буду у нее под ногами целый день, каждый день. Я рада, что она так сделала. Думаю, я переживала...»
Висар вмешался: «Извините, но Байтор хочет поговорить с Греггом». Байтор был одним из инженеров Туриена, помогавших возле панели супервайзера.
«Я вернусь через секунду, Вик».
"Конечно."
Колдуэлл исчез. Хант снова сосредоточился на экранах. Виды с тепловизоров плота показывали шестнадцать колоколов проекторов как диски сине-фиолетового света, разбросанные во всех направлениях на фоне звезд, причем MP2 был виден как яркий свет на одном виде и далекий шар Туриена за ним. Туриены вокруг Центра управления сосредоточенно занимались своими задачами. К этому времени никто не ожидал никаких настоящих сюрпризов. Хант размышлял о том, как быстро даже что-то вроде этого, что год назад считалось бы диковинкой, может стать принятым как обыденность. Обратный отсчет приближался к нулю.
«Выполняю последовательность… Передача».
И ворота были пусты. Вот и все. Никаких впечатляющих эффектов не было. Только что плот был там, в центре фокуса массива, а потом он исчез — через несколько световых лет пространства и несколько месяцев назад во времени, если все шло по плану.
«Похоже, это еще один хороший экземпляр», — сказала Чиен, не отрывая глаз от дисплеев и цифр.
«А мы тут сидим и хмуримся. Ты хоть понимаешь, насколько все это ошеломляет?» Хант покачал головой.
VISAR подтвердил, что канал передачи данных на плот функционирует. Полученные данные показали, что маяк найден. Спустя несколько мгновений открылся визуальный канал, показывающий измененный вид звезд и космоса, на этот раз без колоколов, без MP2 и планету, которая не была Туриеном, дальше и меньше.
«Вот он». Чиен кивнул. Маяк появился в поле зрения на другом снимке, находясь на расстоянии, которое, по данным VISAR, составляло одиннадцать миль.
«Мы, вероятно, уже вызвали там некоторое волнение», — сказал Хант. Невозможно было скрыть что-то размером с плот от системы мониторинга Туриен, с какой бы вселенной они ни были связаны, — не то чтобы была какая-то особая причина хотеть это скрывать. На самом деле, совсем наоборот.
Колдуэлл снова появился в поле зрения. «Все выглядит хорошо. Плот добрался», — сказал он.
Хант кивнул. «Похоже на то, Грегг».
«Доступ установлен. Мы предъявили нашу визитную карточку», — сообщила компания VISAR. Это означало, что через коммуникационный ретранслятор плота он был в контакте со своим аналогом — VISAR, который существовал в целевой вселенной. Фактически, это была одна из самых ценных частей упражнения. Вместо того, чтобы расшифровывать свой путь в незнакомую систему, таким образом он мог передавать огромные объемы информации, описывающей реальность, в которой находился плот. После серии повторных представлений с зондами они больше не инициировали контакты между людьми. Рутина устарела, и люди на принимающей стороне обычно были слишком ошеломлены, чтобы предоставить что-либо достаточно полезное, чтобы стоить времени.
"Ух ты!" VISAR не часто вставлял восклицания. "Тебе повезло, что ты не был с этим отрядом. Они не отключили питание в Кельсанге и не перенесли действие в MP2. Произошла крупная авария — похоже, столкновение материй. Она вывела из строя половину Института. Группа была уничтожена, за исключением Данчеккера и Милдред, которых там не было. Я отдал им наши записи, но не знаю, принесет ли это какую-то пользу. Весь их проект закрыт. Это вызывает крупный политический скандал по всему Туриену и на Земле".
«Боже мой!» — пробормотал Колдуэлл. Хант мог только тихо свистеть, слишком ошеломленный, чтобы сформулировать хоть какие-то слова.
«Исян это разрешил?» — спросил Чиен, в его голосе слышалось удивление и легкое недоверие.
«Похоже, их Eesyan вышел из программы в самом начале», — ответил VISAR. «Были разногласия… Давление с Земли, с которым он не согласился».
«Не говорите мне, я могу догадаться», — сказал Колдуэлл. «Моего второго «я» там вот-вот уволят, да?»
«Тебя там нет», — ответил VISAR. «Ты вышел на пенсию раньше года назад».
Супервайзер объявил: «Волновая картина стабильна. Переключаюсь на локальное управление».
«Связь деактивирована в режиме ожидания. Пузырьковый коллектор растворяется», — сообщил другой голос.
Это была важнейшая часть эксперимента. Передача энергии через Врата была прервана. Пузырь локального М-пространства и его расширение, образующее пуповину к локально созданному пузырю плота, больше не поддерживались. Плот теперь был самодостаточным существом, свободно перемещающимся в чужой вселенной, все коммуникации разорваны. Он имитировал ситуацию, которая будет существовать с Шапьероном, когда его отправят обратно на Минерву. Пустые экраны и неактивные показания подтверждали, что весь обратный поток информации с плота прекратился. С другой стороны, маяк самонаведения, который был отправлен вперед, все еще был подключен к проектору в MP2 через свой собственный пуповину и отправлял обратно вид плота, снятый телескопически примерно с расстояния в пятьдесят миль.
Маяк должен был сыграть решающую роль в возвращении плота. Мультивселенная навигация все еще была слишком неточным делом для VISAR, чтобы быть уверенным в том, что он снова найдет то же самое место, прицеливаясь вслепую. «Место» означало не только заданную точку в пространстве в определенный момент времени, но и определенный вариант среди бесчисленных оттенков «подобия», и тесты показали, что повторение того, что казалось теми же параметрами, не было гарантией возвращения к тому же самому; на самом деле, ему еще ни разу не удалось сделать это. Но наличие активного маяка там давало VISAR что-то, чтобы «домой» — отсюда и его название. Расписание предусматривало пятиминутную паузу, прежде чем они попытались восстановить контакт. По всей комнате Туриены откидывались назад в более расслабленные позы, потягивались и поворачивались, чтобы поговорить с другими.
«О, и я хотел тебе сказать», — сказал Колдуэлл. «К нам снова пристал лейтенант Полк».
«От федералов? Вы шутите».
«Он узнал, что ты вернулся совсем недавно. Теперь у меня проблемы. Кажется, мне следовало предупредить их. Поговори с ними или сделай что-нибудь, ладно, Вик? Отвяжи его от меня».
«Хорошо. Но мне нужно решить, с какой стороны к этому подойти», — пообещал Хант.
Formaflex недавно вышла на биржу после попытки маркетинга метода копирования объектов с использованием сканирования Thurien и технологии наноассемблеров. Они утверждали, что ограничивают процесс областями, которые не могут быть рентабельно обработаны обычными методами, но производственный сектор увидел в этом тонкий конец клина и запаниковал. Рост стоимости акций Formaflex установил рекорды, о чем, конечно, и шла речь в первоначальном совете. Хант не думал, что он сам передал бы что-то подобное подобным образом, даже без проблем, которые он испытал. Он мог только сделать вывод, что где-то в Мультивселенной бродит по крайней мере одна его версия, которая еще меньше разбирается в мире финансов, чем он.
«Вы знаете, что это распространится», — прокомментировала Чиен. Это была тема, к которой она возвращалась регулярно. «В конце концов, Земле придется адаптироваться к ценностям Туриена. Денежная система создана для подсчета сдержек и противовесов экономики с нулевой суммой. Каждый кредит в одной книге должен быть сбалансирован дебетом где-то еще. Но как только внедряется технология Туриена, обмен материальными товарами, который предполагает система, перестает быть доминирующим фактором. Их богатство заключается в их знаниях, которые подчиняются другой арифметике. Делясь тем, что у вас есть, вы ничего не теряете. Чем больше отдано, тем богаче становятся все. Сумма — это экспоненциальный рост».
«Я не думаю, что Уолл-стрит к этому готова, Чиен», — сказал Хант.
«Ему придется учиться. Джинн вырывается из бутылки».
«Я думаю, Мейв уже это понимает», — сказал им Колдуэлл.
Хант понял, что среди турийцев начинается смятение. «Вик!» — воскликнул Чиен в то же время. Он проследил за ее взглядом на экран, показывающий передачу, возвращающуюся с маяка. Происходило самое необычное. Там, где было просто изображение плота, плывущего в космосе на фоне звезд, теперь было два плота. Пока он смотрел, один из них исчез, а затем снова появился через несколько мгновений в другом месте. Затем стало три плота; затем вообще ничего.
По мере того, как хаотичная картина продолжалась, голоса среди тюринцев призывали прервать испытание. Но Чиен вмешался в avco, обращаясь к Контролеру. «Это началось, как только связь была прервана. Попробуйте восстановить ее».
Прошло несколько секунд, пока он боролся с решением. Затем: «Мы попробуем. Включите пузырь снова». Пузырь Врат был восстановлен и спроецирован с использованием информации о самонаведении, предоставленной маяком. После нескольких исправлений экраны, питающиеся от плота, снова ожили. В то же время вид плота, отправляемого маяком, стабилизировался. Прошло пять минут, десять… Никаких дальнейших признаков проблемы не появилось.
«Мы продолжим по расписанию», — объявил Контролер. Осталось только вернуть плот обратно. Все прошло без сучка и задоринки. Колокола зазвонили на полную мощность, VISAR инициировал обратную фазовую последовательность, и через несколько секунд плот снова появился в Вратах, выглядя так, будто он никогда и не покидал их. Виды с него снова показывали вселенную, как ее видят из MP3. В клетках животные носились, кормились, царапались или просто сидели, потерянные в собственных мыслях, как будто ничего не произошло.
***
Очевидно, что наблюдался некий эффект конвергенции временной линии. До сих пор конвергенция была явлением, происходящим вблизи многопортовых проекторов, таких как прототип Quelsang и увеличенная камера в MP2. Но на плоту не было проектора. На нем были только приборы и средства связи, а также тестовая модель бортового генератора пузырьков, предназначенного для Shapieron. Множество зондов, приспособленных для задач по приборам и связи, отправлялось в течение многих месяцев, и ничего подобного раньше не случалось. Так что эффект должен был быть вызван бортовым генератором пузырьков. Но это произошло только тогда, когда был разорван шлангокабель, соединяющий пузырек со стороны Врат. Это предполагало, что это было следствием чего-то, что было подавлено, пока пузырь существовал в своей двухсторонней форме гантели.
Дальнейшие эксперименты проводились с использованием зондов-наблюдателей, оснащенных анализаторами МВ-волн для мониторинга событий вокруг плота с близкого расстояния. Было обнаружено, что область ядра пузыря Gate, внутри которой была захвачена зона конвергенции проектора, также простиралась как тонкая нить внутри пуповины к дальнему концу. Здесь она также образовывала лепесток конвергенции внутри пузыря удаленного конца, но пока два пузыря были соединены, «напряжение» между ними удерживало ее в небольшой области ядра — настолько, что о ее существовании раньше даже не подозревали.
Однако, когда конец Врат был деактивирован, бортовой источник питания на конце плота расширил удаленный пузырь и его основную зону конвергенции, чтобы произвести странные наблюдаемые эффекты. Решение состояло в том, чтобы деактивировать удаленный пузырь, как только спроецированная стоячая волна стабилизировалась и не могла рассеяться. Хотя точная физика еще не была разработана, повторные испытания показали, что метод надежен. Интересный момент, который следует отметить в ходе всего этого, заключался в том, что они считали, что проблема конвергенции решена, соответственно, перешли к следующему шагу отправки инструментальных зондов, оборудованных для связи, а затем обнаружили, что конвергенция была более тонким делом, чем они думали. Это, возможно, объяснило эпизод с аналогичным задуманным устройством из другой реальности, которое некоторое время назад вызвало виртуальное безумие, которое озадачило Ханта.
Рисунок 2.
(A) Прототип Кельсанга. См. стр. 132.
(B) Пузырь MP2 содержит конвергенцию, но дисперсия тестового объекта не устранена. См. стр. 208.
(C) Расширенный пузырек препятствует дисперсии. См. стр. 209.
(D) Отделенный пузырь. Бортовая мощность обеспечивает расширение пузыря и зону конвергенции на удаленном конце. См. стр. 250.
(E) Схлопывание удаленного пузыря после стабилизации устраняет сходимость. См. стр. 252.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Хант никогда бы не поверил, что доживет до того дня, когда люди будут проявлять сентиментальность по отношению к компьютеру. После дальнейших успешных испытаний с участием плота следующим важным шагом стало масштабирование до рабочих размеров путем повторения эксперимента с самим Шапироном — размер конфигурации Врат был определен с учетом этого как конечной цели. Шапирон был единственным существующим кораблем такого рода, и если что-то пойдет не так, он будет незаменим. Но все, что предшествовало этому решающему испытанию, прошло достаточно хорошо, чтобы удовлетворить даже Ийсиана, и в конце концов настало время, когда нужно было принять решение.
Первая попытка дематериализации всего корабля была бы именно такой — затрагивающей только судно, без присутствия ганимцев или людей на борту. Такая предосторожность была обычным подходом, но в этом случае возникло необычное осложнение. Неотъемлемой частью Шапиерона была его распределенная система управления и вычислений, ZORAC — в некотором роде миниатюрный предшественник VISAR — которая выполняла неоценимую работу, подключенная к планетарной сети, пока Шапиероном базировался на Джевлене. Фактически, неформальный, причудливый стиль взаимодействия VISAR был в значительной степени смоделирован на основе интерфейсов старых систем звездолета, которые были популярны среди экипажей. ZORAC был первым инопланетным разумом, с которым Хант, Данчеккер и другие присутствовавшие в то время земляне фактически общались, когда Шапиероном впервые появился на Ганимеде после своего странного изгнания. Для них и других, кто познакомился с ZORAC в последующий период ганимейско-терранских отношений на Юпитере или позже во время шестимесячного пребывания Шапирона на Земле, он обладал особой индивидуальностью, которая оправдывала классификацию его как разумного существа в его собственном праве, во всех смыслах этого слова. И это было еще более верно для Гарута и его ганимейской команды, для которых ZORAC был не только абсолютно надежным управляющим кораблем и всем, от чего зависела их жизнь в течение двадцати лет, но также компаньоном, советником и наставником в том смысле, что это делало его таким же членом миссии, как и любой ганимеец. Короче говоря, по всеобщему согласию, было бы стыдно потерять корабль, но если бы это было то, что они могли бы с этим жить; но они не были готовы подвергать риску ZORAC.
Сам ZORAC не беспокоился о перспективах, сделав вывод из записей экспериментов до того момента, что вероятность чего-либо серьезного, идущего не так, чтобы изнашивать какие-либо схемы. Электронные и оптоэлектронные устройства, которые были перенесены через М-пространство и восстановлены, продолжали нормально функционировать, как и животные. Это был просто еще один случай, когда влажные биологические углеродные умы снова стали эмоциональными, и поэтому лучше всего предоставить им придумать что-то, что сделает их счастливее. Биологические умы придумали, что в качестве страховки, до проведения испытания, полная резервная копия ZORAC будет сохранена VISAR. По крайней мере, эта информация позволит воссоздать ZORAC в какой-то другой форме позже, если худшее случится — они согласились беспокоиться о том, какой именно может быть такая форма, когда и если это станет необходимым.
В данном случае опасения оказались напрасными. Первое испытание, в котором Шапиерон был дематериализован из Врат, было очень осторожным делом, которое включало в себя простое перемещение его на несколько сотен миль к маяку, расположенному недалеко в системе Гистар реальности, которая была очень «близкой». ZORAC чуть не вызвал коронарные сосуды, сымитировав сбой системы на несколько секунд, прежде чем объявить, что все в порядке, и что опыт на самом деле был менее тревожным, чем обычный переход через h-пространство. По мере того, как росла уверенность, масштаб испытаний постепенно увеличивался, пока не было продемонстрировано, что маяк был отправлен через Мультивселенную (точное «куда» все еще не было чем-то, что можно было бы предопределить с какой-либо точностью), отправка Шапиерона домой на нем, а затем возвращение Шапиерона обратно, как задача, которую можно было бы повторить по желанию. И это наконец привело их ко второму препятствию, которое не было обходным путем: первое испытание с участием живых людей.
***
Это был их проект, указали турийцы; привилегия послать первое существо должна быть у них. Терранцы напомнили им, что именно с ними связался ретранслятор, принесший сообщение, которое направило их всех на правильный путь, поэтому они должны сделать первый выстрел. Никто не был уверен в логике, из которой следовало это заключение, но это был лучший аргумент, который мог придумать кто-либо из команды терранцев, поэтому они все притворились, что не знают о нелогичном выводе. Препирательства продолжались, пока дело не дошло до Колдуэлла, который ответил просто: «Почему бы не отправить по одному из каждого?» Почему бы и нет? Как и многие очевидные вещи, это стало очевидным, как только кто-то это сказал.
Затем, конечно, встал вопрос: кто, от каждого? Поскольку Хант был официально лидером группы терранов, у него не возникло сомнений, что это имело в виду его — существовал старый принцип, согласно которому офицеры не ожидали от людей того, что они не были готовы сделать сами, и в любом случае это соответствовало его темпераменту. Дункан Уотт оспорил это на том основании, что опыт Ханта делал его менее расходным материалом, что Хант воспринял как дешевую уловку Дункана, чтобы получить себе немного славы. Тюриенцы были в некотором замешательстве, чтобы следить за этими тонкостями, поскольку концепция личной славы в любом случае мало что значила для них. Данчеккер связался с Колдуэллом в частном порядке, чтобы сообщить, что Дункан был прав, утверждая, что Вика не следует подвергать риску, каким бы малым он ни был, и предположил, что Колдуэллу было бы уместно снять чин и взять решение из рук Ханта. Однако Колдуэлл знал, что отмена лидера не пойдет на пользу группе, и решил не вмешиваться, предоставив Ханту отстаивать свою позицию, используя свое звание, — как Колдуэлл знал. Урегулировав это, турийцы заняли свободную от инакомыслия точку зрения, что если терране выдвинут главу своей группы, турийцы поступят так же. Так что, как оказалось, это были Хант и Ийсиан.
***
Им пришлось отправиться на MP2 для проведения теста и надеть скафандры. Первоначальная камера переноса в Кельсанге была недостаточно большой, чтобы вместить одного человека, не говоря уже о восьмифутовом Тьюриене. Причина, по которой MP2 был построен удаленно в космосе и проецировал свои тестовые объекты в отдаленные регионы, заключалась в том, чтобы избежать опасностей, связанных с рематериализацией вещей внутри твердой материи. Те же соображения применялись и при проецировании людей, если не больше. Отсюда и скафандры.
Они стояли, держась за поручень на приподнятой решетке в камере с металлическими стенами. Нагромождение контрольных головок и инструментальных креплений заполняло пространство вокруг них, упакованное между отверстиями стволов проекторов, наклоненных со всех сторон. В нескольких местах на них смотрели глаза через смотровые окна. Под решеткой находилась сфера диаметром пять футов, содержащая подавитель конвергенции. Несомненно, странные вещи, которые происходили со временем, станут предметом дальнейшего исследования в один прекрасный день, но для настоящих целей они останутся там запертыми. В качестве тестового объекта Хант и Ийсян были намного меньше размера, при котором ношение локального генератора пузырьков стало необходимым.
Хотя Хант и сохранял легкомысленное отношение до сих пор, все это имело зловещее и гнетущее чувство. Он чувствовал себя жертвой в каком-то жутком, чрезмерно сложном ритуале казни. Его обычная склонность к шуткам покинула его. Показания скафандра были хорошими, системы проекторов отсчитывали; сказать было особо нечего. Хотя Колдуэлл снова был подключен с Земли, на этот раз он был сдержан. Как будто он мог читать настроение Ханта. Типичный Грегг, подумал про себя Хант.
«Все в порядке?» — раздался голос ученого-наблюдателя Туриена внутри шлема Ханта.
«Все в порядке».
«Настолько, насколько мы готовы», — сказал Исян.
Черные рты проекторов на мгновение замерцали желтым, затем стабилизировались до однородного, бездонного индиго. «Вывод последовательности… Передача».
И Хант плыл в космосе. Это была не какая-то виртуальная иллюзия, созданная VISAR, которую он испытывал где-то в нейронном соединителе. Он действительно был здесь — в нескольких тысячах миль от MP2, если все прошло по плану. Похоже, так и было — Хант мог видеть один из маяков на расстоянии, которое, по его оценкам, составляло милю или меньше. Поскольку в испытании участвовали живые существа, Ийсян оговорил отправку резервного маяка вперед в дополнение к обычному маяку самонаведения. Пока Хант медленно вращался, Ийсян появился в поле зрения, скользя вместе со звездным полем. Его длинное ганимейское лицо поворачивалось туда-сюда внутри головного убора скафандра Туриена, пока он осматривал окрестности. Хант чувствовал, как его мрачность, которая была всего несколько мгновений назад, уступает место странно волнующему чувству благоговения.
Ему пришлось напомнить себе о том, что только что произошло. Каждая из частиц, составлявших его тело, была преобразована в компонент волновой модели, спроецированной и стабилизированной на коротком пути через Мультивселенную. Там, черпая энергию, пропущенную проекторами, волновые компоненты сконденсировались в узлы, определяющие материальные частицы, воссоздавая конфигурацию, которая соответствовала Виктору Ханту.
Это был он сейчас, структура, замороженная из вибрирующих локальных энергетических уплотнений, как и та, что была в MP2. Пузырь сдерживания, поддерживаемый через пуповину M-пространства от проекторов, удерживал узор вместе, пока он находил локальный энергетический баланс и стабилизировался.
«Как у нас идут дела?» — раздался голос супервайзера.
«Кажется, все замечательно», — ответил Эесян.
«Вик?»
«О… отлично. Просто отлично».
«Отсюда все выглядит хорошо. Мы можем перейти к следующей фазе?» Не было бы никакой выгоды, если бы они не завершили процесс, раз уж они зашли так далеко. Ийсян посмотрел в сторону. Хант показал два больших пальца вверх своими перчатками и кивнул.
«Продолжайте», — сказал Иесян.
«Пузырь сейчас лопнет».
Они подождали несколько секунд. Индикаторы на панели на рукаве Ханта, которые контролировали состояние канала связи, внезапно изменились на нулевые показания. «Это Иесян, звоню в Control. Тестирование». Ответа не было. Хант попробовал и получил тот же результат.
«Думаю, мы предоставлены сами себе», — сказал Хант по местному каналу.
«Действительно, отрезвляюще размышлять».
Ибо MP2, который Хант мог различить как точку света, мерцающую в направлении, противоположном Гистару, не был MP2, из которого они пришли. Он смотрел через забрало своего шлема на другую вселенную. И он и Эесян теперь были ее частью. Внутри этого MP2 мог быть еще один Хант, прямо сейчас; а если нет, то почти наверняка он будет где-то на Туриене за его правым плечом, выглядя размером с десятицентовую монету. Маяк, который появился более десяти минут назад, теперь, вероятно, уже вызывал ужас. Хант ухмыльнулся про себя, представляя реакцию, если бы сеньоры Туриена разрешили вдобавок две фигуры в скафандрах, плывущие в милях от любой точки космоса.
Индикаторы панели рукава снова зарегистрировали активность. VISAR, оставаясь на маяке все время, переформировал пузырь. "Контрольная проверка. Ваши показания выглядят хорошими".
«Все в порядке», — сообщил Иесян.
«Хорошо», — эхом отозвался Хант.
«Полагаю, вы понимаете, что только что вошли в историю?» — раздался голос Колдуэлла, который безошибочно определил, что Хант снова в общительном настроении.
«Кажется, в последнее время это становится здесь обычным делом, Грегг», — сказал ему Хант.
«Насмотрелись?» — спросил руководитель MP2.
«На это никогда не насмотришься», — ответил Исян.
«Ну, придется», — съязвил другой Туриен. «Это все, что мы запланировали, и мне еще предстоит иметь дело с этим очень дотошным боссом. Извините, ребята, но пора возвращать вас домой».
***
После этого были испытания, включавшие отправку Шапьерона с пассажирами к последовательным целям, постепенно «дальше» в Мультивселенной. Новых сюрпризов не было. Наконец пришло время внести последние штрихи в планирование миссии, к которой все это вело, которая шла своим собственным темпом параллельно с инженерией. У Ийсиана и Ханта была последняя встреча с Калазаром, Шоумом и делегацией Ассамблеи, которая отчитывалась о проекте. Казалось, не было никаких причин, по которым все не должно было быть готово к отправлению через две недели.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Имарес Брогильо испытал чувство, близкое к панике, которое приходит, когда понимаешь, что пришел в сознание, но больше ничего. Он не знал, где он находится или что предшествовало настоящему моменту. Он просто... "был". Странные узоры света, казалось, уменьшались, росли и кружились в его голове. Как будто его разум каким-то образом распался на миллиард фрагментов и теперь только начинал снова собираться воедино. Он лежал на жесткой, неудобной поверхности и чувствовал себя застывшим и холодным, как будто он был там уже некоторое время. Единственными звуками были приглушенный гул машин и ровный свист воздуха, выдуваемого вентилятором.
Он открыл глаза. В течение неопределенного времени, которое могло длиться от нескольких секунд до нескольких минут, мешанина объектов, форм, пятен цвета и очагов света, на которые он смотрел, отказывалась обрести связность, которая передавала бы смысл. У него болела часть головы, как будто он ударился об нее. Затем откуда-то раздался ровный синтетический голос: «Нестабильное резонансное состояние ослабевает. Реинтеграция в нормальное пространство после незапланированного h-перехода. Координаты прибытия неизвестны. Вызов локатора не подтверждается. Активности сетки не обнаружено. Оценка».
Слова дали сигнал частям визуального образа собраться вместе, чтобы стать интерьером мостика еврейского космического корабля. Стон поблизости завершил процесс возвращения умственных способностей Богуилио в движение. Кризис... Локальные узлы JEVEX вышли из строя... Турийцы и земляне сорвали план... Уходите и перегруппируйтесь... Экстренный перевод на Уттан.
Теперь он снова к нему возвращался. Пять кораблей Йевлена, перевозивших Брогилио, недавно провозглашенного премьер-министром того, что оказалось недолговечной Федерацией Миров Йевлена, его ближайшего круга сообщников и хардкора последователей, вылетели с Йевлена в попытке сбежать на свою секретную планету-крепость-фабрику Уттан, где они могли бы продержаться, пока они не восстановят силы и не составят новые планы. Но Шапиерион, который по праву не должен был находиться где-либо поблизости от Йевлена, появился из ниоткуда, устремляясь в погоню. После закулисных сделок, которые, очевидно, уже некоторое время велись между Калазаром и Землей, Шапиерон мог перевозить терран с терранским оружием. Корабли Йевлена никогда не обогнали бы старый ганимейский, автономный звездолет в обычном пространстве. Брогилио приказал немедленно переместиться в h-пространство на Уттан.
Уттан был местом, куда была тайно перемещена настоящая система JEVEX. Деятельность, поддерживаемая в Jevlen, о которой турийцы знали годами, была операцией по подрыву. Но когда JEVEX попытался спроектировать вращающийся порт передачи в черную дыру для пяти кораблей, вмешалась какая-то другая сила, пытающаяся противостоять ей, заставив вихрь стать нестабильным и создав условия яростно запутанного и содрогающегося пространства-времени. Это мог быть только VISAR, пытающийся с расстояния в световые годы заблокировать передачу, но не имеющий ничего, что могло бы направить его, кроме неадекватной информации от одного из разведывательных зондов Шапьерона, преследовавших Jevlenese по пятам. Попытки уклониться пришли слишком поздно. Движимые необратимым градиентом гравитации, пять Jevlenese кораблей нырнули в суматоху смятой Относительности.
Стон раздался снова. Брогилио собрал все силы, поморщился, когда его голова оторвалась от плит палубы, и подтянулся достаточно, чтобы повернуться и сесть, прислонившись спиной к основанию пульта. Уайлотт, бывший еврейский министр внешних дел, назначенный генеральным командующим вооруженными силами новой Федерации, сгорбился в одном из сидений операторской станции, держа лицо в руках. Струйка крови стекала между его пальцев на рукав. Брогилио поднял руку, чтобы потрогать свое лицо и бороду. Он не нашел ничего мокрого или липкого. Гарвейн Эсторду, научный консультант, который был с ними, лежал вдоль прохода между шкафами и панелями оборудования, все еще без сознания. Вокруг них капитан и другие члены экипажа, которые были поблизости, либо неподвижны в различных скомканных и распластанных позах, либо медленно начинали двигаться и подавать признаки жизни. «Полная оценка в данный момент невозможна», — сообщил говоривший ранее компьютер. «Матрица и системные файлы были нарушены. Необходимо провести глубокую диагностику сканирования, восстановить связи и реконструировать. Подтверждение запрошено… Повторяю, подтверждение запрошено… Продолжаю».
Брогилио тупо регистрировал ситуацию. Его глаза поднялись вверх, чтобы увидеть главный экран дисплея, выходящий на мостик. Он показывал вид космоса и звезд. Так что, по крайней мере, это все еще работало... С одной стороны от центра был диск планеты. Это был не Джевлен. И не Уттан. Это был не тот мир, который Брогилио помнил, что видел раньше.
***
В этом не было никаких сомнений. Планета была Минервой, сопровождаемая ее луной. Спектр, размер и масса родительской звезды, примерно в трехстах миллионах миль отсюда, были идентичны спектру, размеру и массе Солнца, а затем телескопическое обследование окрестностей выбрало Юпитер. Звездный рисунок был таким, как спроецирован из этой точки пространства, за исключением того, что его пришлось скорректировать, чтобы учесть прошествие пятидесяти тысяч лет. Не было никаких сигналов, указывающих на присутствие h-сетки Туриена, и ничего на их коммуникациях, навигации или диапазонах данных. И не должно было быть. Туриена не было в этой части Галактики. VISAR, как таковой, еще не существовал. Евленские корабли вернулись на Минерву, до времени ее разрушения.
Даже Брогильо был слишком ошеломлен осознанием, медленно просачивающимся в его мозг, чтобы проявить свою обычную воинственность. «Как это возможно?» — прошептал он Эсторду, который уже достаточно оправился, чтобы сидеть на одном из постов экипажа, но все еще дрожал.
Ученый в который раз пробежал взглядом по дисплеям, словно часть его разума все еще сохраняла надежду, что их сообщение могло как-то измениться. «То, во что мы вошли, было полной дислокацией пространства-времени. Оно перенесло нас в другую область квантовой тотальности. Я не могу сказать вам, как. Ничто в физике никогда не предсказывало ничего подобного».
«Так как же нам вернуться?» — потребовал ответа Брогилио.
Эсторду мрачно покачал головой. «Такую концентрацию энергии могли создать только системы с мощностью VISAR и JEVEX, фокусирующиеся через h-сетку. Ничего подобного здесь нет. У нас нет возможности вернуться». Лицо Брогилио покраснело и начало опухать. «Вы можете кричать сколько угодно, ваше превосходительство, но это ничего не изменит», — сказал Эсторду. «Мы должны думать о тех вариантах, которые у нас есть. Другого выбора нет».
Такие разговоры обычно подобострастного Эсторду были настолько нетипичны и неожиданны, что Брогильо остановился, собираясь заговорить, сдулся и на мгновение просто уставился. Возможно, Эсторду был все еще более травмирован, чем показывал. Капитан и другие офицеры в пределах слышимости, а также другие сотрудники Брогильо, которые появились, мрачно переварили информацию.
У Вайлотта была небольшая рана на щеке, но ничего более серьезного, кроме одного-двух синяков. «То есть мы остались без первичной энергии h-grid?» — заключил он. «Только вспомогательная система?»
«Похоже, что так, генерал», — сказал капитан.
«Скоро нам придется где-то приземлиться», — заметил Уайлотт.
На губах Брогильо рефлекторно зародилась колкость, поздравляющая Уайлотта с его гениальностью, но затем она замерла. Сарказм ни к чему их не приведет. «Капитан, передайте ситуацию командирам других кораблей», — приказал он. «Пусть они ждут дальнейших указаний».
«Да, да, Ваше Превосходительство».
Брогильо прошелся по полу, чтобы встать и уставиться на главный дисплей, все еще показывающий вид Минервы, пока он думал. Он обнаружил, что ему все еще нужно держать руку на одной из консолей, чтобы удержаться на ногах. Теперь он жалел, что не приложил усилий, чтобы узнать как можно больше о докатаклизменной Минерве, когда была такая возможность. Но он сосредоточился на программе наблюдения за Землей, управляя информацией, переданной турийцам, и тайно наращивая военный потенциал евленцев. Его лицо было обращено к будущему, он любил говорить своим подчиненным. То, что было в прошлом, было в прошлом и не касалось его. Теперь эти слова звучали иронично.
Он говорил о Земле как о новой силовой базе церианцев, но это было больше для пропагандистской ценности. Он на самом деле не так уж много знал о церианцах, кроме того, что они были одной из двух сверхдержав, чья в конечном итоге катастрофическая война уничтожила Минерву. Турийцы забрали выживших с другой стороны, Ламбии, обратно в свою часть Галактики, в конечном итоге поместив их на Евлене. Это сделало евленцев «ламбианцами»; из этого следовало, что церианцы были врагами. Исторический анализ Брогилио и любая идеология, вытекающая из него, никогда не заходили намного глубже этого. Он посмотрел на луну, полуосвещенную за диском Минервы.
«JEVEX». Подсказка была мысленным рефлексом. Ответа не последовало. Конечно, JEVEX там не было. Он повернул голову, чтобы заговорить через плечо. «Советник Эсторду. Что вы можете рассказать мне о технических возможностях лунян в настоящее время? Военная организация и возможности вооружения в частности».
«Весьма много, что у нас есть, это события последней войны, которая, очевидно, еще не произошла. Но даже к тому времени их фаза была все еще примитивной — рудиментарное ядерное и лучевое оружие; внепланетные возможности, достаточные лишь для того, чтобы бороться с ближним космосом и установить на своей луне установки для бомбардировки на большие расстояния, а также несколько роботов-разведчиков, отправленных на Землю. Но есть основания полагать, что большинство достижений, необходимых для создания даже этого, произошли ближе к концу, поскольку милитаризация с обеих сторон ускорилась».
«Так что они, вероятно, все еще находятся на ранних стадиях на Минерве», — сказал Брогилио, не отрывая глаз от экрана. «Они пока не присутствуют на Луне в какой-либо значительной степени».
«Возможно, так, Ваше Превосходительство. Телескопическое обследование поверхности даст нам больше информации. А также профиль трафика коммуникаций».
Брогильо смотрел на изображение около минуты. Хотя это были транспорты, базирующиеся на Евлене, его пять кораблей были оснащены вооружением, о котором турийцы никогда не знали. Кроме того, они все еще несли грузы с теми видами оружия, которые он привозил из Уттана в рамках своего наращивания. В общей сложности они везли где-то от двух до трех тысяч его сторонников, большинство из которых были обучены и имели опыт военных игр, устраиваемых в отдаленных местах — точное число было неизвестно из-за спешки эвакуации из Евлена. Он повернулся, сцепив руки за спиной. «Очень хорошо. У вас всех было время обдумать ситуацию», — сказал он своим помощникам. «Какой план вы рекомендуете?» Он посмотрел на Эсторду.
«Что? Я… То есть…»
Взгляд Брохилио метнулся к Уайлотту. «Генерал?»
«Ну, это вряд ли… Я имею в виду, учитывая внезапность изменившейся ситуации».
Брогилио принял остальную часть компании. «У экспертов нет плана», — сообщил он им. «У меня, однако, есть план. На данном этапе мы не знаем, насколько эффективными могут быть системы космического наблюдения Минервана. Поскольку у них нет никакой межпланетной активности, о которой стоило бы говорить, я бы ожидал, что она будет минимальной. Но давайте не будем рисковать. Пока мы не сформируем четкую стратегию, мы предпочли бы, чтобы наше присутствие не было известно. Здесь, в космосе, мы уязвимы для обнаружения. Если предположить, что Луна окажется все еще малонаселенной — а я предсказываю, что так и будет, — мы высадимся там и организуем временную замаскированную базу. Небольшая десантная группа будет отправлена на Землю, чтобы разведать обстановку и связаться с теми властями, которые кажутся выгодными для наших интересов. Если они находятся на ранних стадиях нарастающих военных действий, работают над разработкой оружия и тактики, то это не значит, что у нас нет ничего потенциально ценного для торговли. Надеюсь, вы поняли мою точку зрения, джентльмены?»
Уайлотт начал медленно кивать. «Да-а. Конечно».
«Советник Эсторду, немедленно приступайте к подготовке к обследованию их луны», — приказал Брогильо. «Я хочу получить отчет о любых видимых поверхностных сооружениях и коммуникационной активности».
«Да, Ваше Превосходительство».
«Капитан, отправьте приказ всем кораблям тем временем сохранять ориентацию с минимальным радиолокационным профилем в направлении Минервы. Генерал Уайлотт, нам нужна опись вооружения, которое мы перевозим, а также численность личного состава и разбивка по уровню навыков и категории специализации. А также график подготовки оборудования для наземной базы».
"Сэр."
Когда старшие передавали приказы, и мостик начал оживать, Брогилио почувствовал, что снова входит в свою привычную роль. Значит, эти дилетанты на планете думали, что знают что-то о военных приготовлениях, а? Может быть, он мог бы ввести несколько концепций, о которых они еще не думали. И кто знает? Казалось, что его амбиции стать воином-повелителем Евлена были расстроены. Если пути назад нет, то с этим ничего нельзя поделать. Но, может быть, вместо этого другой мир? Его лицо было обращено в будущее. Что было прошлым, то было прошлым. Он с удовлетворением оглядел сцену вокруг себя.
«Оценка завершена», — гордо объявил бортовой компьютер. «Мы находимся в системе Сол, в восьмистах тысячах миль от планеты Минерва, сдвинуты во времени на минус пятьдесят тысяч лет».
«Выключи эту идиотскую штуку», — прорычал Брогилио.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Контролер ворот произнес уже знакомую фразу.
«Выполняю последовательность… Передача».
Но на этот раз это было настоящее. Огромные диски проекционных колоколов Врат стали синими, от синего до сине-индиго, а затем исчезли. Другое звездное поле окружало корабль.
Первый раз Ханта на борту Шапиэрона состоялся вскоре после того, как он появился на Ганимеде. Он и Данчеккер находились там на исследовательской базе, созданной для изучения обломков старого ганимейского космического корабля, обнаруженного подо льдом. Сигнал от части оборудования, реактивированного инженерами ЮНСА, был принят Шапиэроном и доставлен в это место. Шапиэрон тогда был фактически самодостаточным маленьким городком, набитым ганимейцами всех возрастов, от тех, кто числился среди его первоначальной миссии, до самых молодых детей, родившихся в ходе его странного изгнания. Его интерьер тогда показывал износ и усталость от служения в качестве единственного жилища, которое его обитатели знали в течение двадцати лет. Когда Хант ходил по знакомым коридорам и галереям несколько дней назад, все сияющие и новые после ремонта корабля, он казался заброшенным собором. Только Гарут, его старшие офицеры и скелет экипажа были на борту полумильного звездолета. Он использовался из-за своей способности работать автономно, а не из-за своего размера.
Терранский контингент включал в себя первоначальную группу, за исключением Милдред, которая вернулась на Землю и писала свою книгу, и Зоннебрандта, чьи дела задержали его в Европе. Они следили за событиями с командной палубы судна, где, по крайней мере, был почти обычный состав команды на своих постах, и чувствовалось что-то вроде старых времен. Это был первый раз, когда Хант вернулся на борт после экспедиции в Евлен, когда они поднялись на борт Псевдовара. Странно, как события привели к этому кругу. Открытие того, что корабли Брогилио каким-то образом были отброшены назад к древней Минерве, было тем, что вдохновило весь проект исследования Мультивселенной, который теперь завершился их возвращением в то же самое место и время.
Ну, не совсем то же самое. Надежда миссии состояла в том, чтобы создать новую реальность, из которой возникнет целое семейство будущих в Мультивселенной, которых до сих пор не существовало. Новое мировоззрение бросило вызов прежней вере, которая была выведена исключительно из физических соображений, что все, что могло произойти, действительно произошло «где-то». Новая линия, которую Данчеккер развивал с философами Тьюриена, утверждала, что сознание способно изменять квантовые вероятности. Поскольку сознание теперь вмешивается, чтобы инициировать изменения во всех вселенных, предположение о том, что могут быть созданы новые реальности, набирало популярность. Оно, безусловно, послужило основным источником вдохновения для миссии.
Надежда была в том, чтобы создать вариацию прошлого, в котором была спасена Минерва: новую веточку среди необъятности расходящихся ветвей Мультивселенной, которая будет расти и приносить плоды, как все истории людей и ганимен, которые могут последовать. Некоторые все еще настаивали на том, что это невозможно. Другие утверждали, что, напротив, это и есть причина существования Мультивселенной; что, несомненно, способность вызывать морально значимые изменения была тем, для чего и было нужно сознание. Но две вещи можно было сказать с уверенностью. Во-первых, никто не знал. И, во-вторых, теперь, когда их видение и чувство цели были вдохновлены, такие как Калазар, Шоум, Колдуэлл и почти все остальные, кто был вовлечен в проект, не собирались ждать, пока философы придут к консенсусу. В любом случае, философы обеих рас делали это слишком много раз в бесчисленных случаях прежде, а затем меняли свое мнение.
Целью было появиться на Минерве до того, как произойдет эта катастрофическая война. Однако, несмотря на все усилия, затраченные на обсуждения и планирование, то, что именно должно было произойти тогда, было далеко не решено. Дело не в том, что турийцы и терранцы не смогли договориться о целях или стратегии их достижения. Просто о войне и ее времени было известно на удивление мало, и еще меньше о событиях за годы, предшествовавшие ей.
Практически все библиотеки и записи Минервы были уничтожены вместе с планетой. Вероятно, под влиянием вины, которую они все еще чувствовали эоны спустя из-за своих катастрофических попыток истребить хищников с Земли, Туриенцы приняли политику не вмешиваться в дела Луны и развивать свою собственную часть Галактики с центром на Гистаре. Только в последние дни войны, когда мониторы, которые они оставили на окраинах Солнечной системы, зарегистрировали взрыв, который возвестил о конце Минервы, они собрали поспешную миссию по расследованию — настолько поспешную, что они проигнорировали свое обычное правило не проецировать гравитационно разрушительные порты переноса в планетарные системы. Переворот, вызванный портом, созданным для спасательной миссии, вывел осиротевшую луну Минервы на траекторию, которая в конечном итоге привела ее к Земле. Он также вытолкнул крупнейшую нетронутую часть Минервы наружу, чтобы стать Плутоном.
Чудом некоторые луняне выжили на кусках того, что было Минервой; но неудивительно, что их было очень мало. Их извлекли из ниш, которые они нашли в прото-Плутоне и других фрагментах; как группы, разбросанные по лунной поверхности, которая сама по себе была опустошенной пустыней после конфликта; и из разнообразных кораблей и орбитальных станций, оставленных дрейфовать среди всех обломков. Сохранение политических текстов и исторических записей не было одним из главных приоритетов, которыми занимались выжившие в то время. Лишь гораздо позже были получены отчеты от ламбианцев, возвращенных в Туриен, которые позже дали начало евленцам. Эти отчеты были почти полностью устными и воспроизведены по памяти. Люди, от которых они произошли, были непропорционально из таких групп, как солдаты, космические экипажи, горняки и строители, фермеры, охотники, сельские жители и другие из районов, удаленных от зон боевых действий, а не городские жители, ученые или специалисты, которые, вероятно, изучали такие вопросы.
Таким образом, тактика, принятая для миссии «Минерва», была прямолинейной: нацелиться на что-то «ниже по течению» — то есть на время после войны — насколько это можно было оценить, и двигаться «вверх» в серии разведывательных операций, в ходе которых надеялись собрать достаточно информации для определения более благоприятной точки вмешательства.
VISAR отправила маяки в соответствующий регион соответственно — теперь нормой было два маяка, хотя сбоев не было. Предварительные показания показали, что временной период был примерно верным. Астрономические исправления обнаружили Юпитер и Сатурн, но не Минерву, но это не имело большого значения, поскольку она могла находиться на обратной стороне Солнца. Была какая-то электронная болтовня, но ее нельзя было интерпретировать, поскольку лунные процедуры связи того периода были неизвестны. Единственный способ узнать больше — это чтобы Шапьерон отправился туда и осмотрелся.
Напряженная, но любопытная тишина наполнила Командную палубу, пока все глаза смотрели на изображения извне, представленные на экранах. «Маяки здесь», — сообщил ZORAC. «В любом случае, мы в нужном месте. Канал связи с домом включен и работает». Изображения Калазара, Колдуэлла и встревоженных лиц, наблюдающих из MP2, лаборатории в Кельсанге и места где-то в Правительственном центре в Туриосе образовали монтаж на главном экране.
«Ну, я думаю, это оно», — сказал Колдуэлл. «Мы поговорим с вами снова, когда вы зайдете позже». М-связь между Туриеном и маяками останется, и маяки по-прежнему смогут передавать данные через обычный коммуникационный луч. Однако Шапьерон будет отрезан от обычных коммуникаций, когда активирует свой главный двигатель, который создаст инкапсулирующий коллектор деформированного пространства-времени, через который не смогут проникнуть электромагнитные сигналы.
«Это не займет много времени», — ответил Хант. «Когда мы только что быстро осмотримся».
«Удачи вам всем», — сказал Калазар.
«У нас нет в этом никаких сомнений», — ответил Эесян.
«Полегче с этой штукой, Джуниор», — сказал ВИСАР, обращаясь к ЗОРАК, чтобы развлечь биоформы.
«Джуниор? Я управлял этим кораблём до того, как ты стал конструктором».
«Сообщите о местном статусе», — попросил руководитель.
«Волновая функция консолидирована и стабилизирована», — ответил Гарут. «Готов к отсоединению».
«Растворение пузыря».
«Локальный пузырь деактивирован», — сообщил ZORAC.
Экраны, показывающие связь с Туриеном, отключились. Шапирон был свободным телом, теперь частью другой вселенной, поскольку существовал где-то около пятидесяти тысяч лет назад.
«ZORAC, иди к главному приводу», — приказал Гарут. «Отведи нас к первой ссылке».
Это положило начало серии остановок и проверок по всей Солнечной системе, чтобы убедиться, что Шапирон работает нормально в условиях основного привода, и оценить, где и когда они находятся. Минерву найти не удалось. Ее луна была обнаружена, уже на курсе, который должен был привести ее внутрь к солнцу, и зарождающийся Плутон, появляющийся из рассеивающегося облака планетарного мусора. Дальний обзор с более близкого расстояния показал, что недавно прибывшие спасательные корабли Туриена приступили к своей неблагодарной задаче. Шапирон смог уловить идентифицируемые перекрестные помехи Туриена на обычных местных диапазонах и в режиме h-link. На командной палубе Шапирона было мало разговоров. Гарут решил, что они не будут объявлять о себе. У спасателей там было достаточно дел, о которых можно было подумать, и без того, чтобы ситуация усложнялась еще больше.
Еще одна вещь должна была быть проверена, прежде чем они отправились в путь. Считалось, что Брогилио и его евленезе появились на Минерве примерно в то время, когда развивался ламбийско-церийский раскол. Были ли евленезе причиной этого, неизвестно. Но даже если нет, воинственный настрой и амбиции завоевания, которые Брогилио проявил на Минерве, предполагали, что они были вовлечены в эскалацию напряженности до возможного начала войны. Поскольку Шапиерон был свидетелем окончания этой войны, он, очевидно, прибыл в момент времени, который лежал после прибытия евленезе. Никто не мог сказать точно, как долго это было. Турийские допрашивающие в то время не задавали вопросов о евленезе, поскольку евленезе еще не существовало, в то время как выжившие луняне ничего не говорили о каких-либо таинственных инопланетянах, появлявшихся в какой-то момент в прошлом. И это было неудивительно. Ибо если события действительно развивались по предполагаемому сценарию, это означало, что одной из сторон помогало инопланетное вторжение, существование которого могло бы объединить в противостоянии все население Луны, если бы они знали о нем. Следовательно, Брогильо и его когорта, а также любой лунный элемент, связавший свою судьбу с ними, имели бы все основания скрывать факт происхождения новых союзников, чему полностью человеческая форма еврейцев в значительной степени способствовала.
Из фрагментов лунных записей, доступных во время первоначальных расследований «Чарли», предполагалось, что евленцы прибыли на Минерву за столетие или два до войны. Более поздние исследования, в которых помогали Дункан и Сэнди, теперь говорят о гораздо меньших сроках. Лидером Ламбии в то время, когда война переросла в уничтожение планеты, был диктатор по имени Ксераски. Он пришел к власти после смерти своего предшественника Заргона, в чем мало кто сомневался в то время, что Ксераски был спланирован. Заргон был бывшим военным генералом последнего из королей Ламбии, Фрескеля-Гара. Заргон был неизвестным, который быстро выдвинулся на передний план, инициировав и возглавив передовую программу милитаризации. Позже он сверг Фрескеля-Гара и провозгласил диктатуру, взяв на себя управление. Предположение, что Заргон мог быть Брогильо, было очевидным, но все еще оставалось предположением. Заргон внезапно появился где-то за двадцать лет до уничтожения Минервы.
Когда корабли евленцев вышли из хаоса пространства-времени, который проложил им туннель из другой вселенной, за ними следовал зонд, чье последнее переданное изображение Минервы пришло до закрытия туннеля. Хант, Данчеккер, Гарут и другие на борту «Шапиерона» теперь присутствовали, когда пришло это изображение. Зонд был с «Шапиерона», который преследовал евленцев. Пятьдесят тысяч лет спустя, вращаясь на орбите на краю Солнечной системы и неся все еще работающее оборудование h-диапазона, он должен был передать первые сигналы, которые открыли контакт между современной Землей и Туриеном. Если он прибыл на Минерву двадцать лет назад с евленцами, этот зонд должен был быть где-то там сейчас. Это была последняя вещь, которую нужно было проверить.
ZORAC использовал коммуникационное оборудование корабля для сканирования окружности вокруг эклиптики, отправляя соответствующие коды вызова. И, конечно же, зонд вернул подтверждение и зафиксировал местоположение с позиции, не слишком далекой от Минервы — у него было пятьдесят тысяч лет, чтобы найти путь к краю Солнечной системы. Это означало, что, да, Брогилио и еврейцы прибыли. Но они уже были частью прошлого Минервы. Шапиерону нужно было двигаться дальше вверх по течению против течения событий.
«Это все, что нам нужно знать», — сказал Эесян Гаруту. «Нам больше нечего здесь делать».
Гарут вернул Шапиерон в район основного маяка. Звонок через маяк, когда корабль отключился от основного двигателя, восстановил связь с Туриеном.
«Захват корабельного компенсатора подтвержден», — сообщил голос супервайзера. «Подавитель компенсационный положительный. Стабилизирую пузырь… Вы готовы вернуться домой».
«Вы, ребята, не кажетесь очень разговорчивыми», — прокомментировал Колдуэлл, вернувшись на трассу. На секунду или две повисла тяжелая тишина.
«Думаю, тебе особо нечего сказать, Грегг», — наконец ответил Хант.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Из-за окна барака раздался голос старшего сержанта Нута, кричавшего на новый отряд новобранцев, сопровождаемый ритмичным топотом сапог.
«Хуп-два-три-четыре. Хуп-два-три-четыре. Что случилось, Френитцов? Боишься потянуть мышцу? Побеспокоишься, когда она у тебя будет. Подними ноги. Хуп-два-три-четыре…» Звуки затихли в направлении плаца, уступив место прерывистому треску стрелкового оружия с полигона.
Лейтенант Клесимур Босорос вытянулся на койке и отложил в сторону журнал со статьей о биологических трудах гигантов, который он читал. По крайней мере, его все еще звали Клесом. Это в его жизни не изменилось. Почти все остальное изменилось, причем так, как он никогда бы не подумал. В последнее время у него не было времени думать о своих прежних интересах, хотя, когда он был один на ночном дежурстве, он все еще выбирал Звезду гигантов и вспоминал свои детские мечты. Ситуация между Лямбией и Цериосом ухудшилась до такой степени, что между ними в ряде случаев под разными предлогами вспыхивал настоящий конфликт. Еще несколько лет назад такие вещи были почти немыслимы. Теперь, как говорили социологи, они были признаны неизбежным следствием усложнения обществ и развития идей, на которые они не были готовы пойти на компромисс. Поэтому мир усердно изучал и совершенствовал свои новые искусства, чтобы защитить их.
Подразделению Клеса повезло, что оно пока не участвовало ни в одном из сражений, и некоторые из казарменных психологов и политических экспертов уверенно заверили их всех, что они не будут участвовать, потому что приступ безумия скоро закончится. Президент Цериан Харцин обратился к ламбийцам с призывом к Минерве опомниться, пока не стало слишком поздно. Весь вопрос о том, какая система быстрее всего произведет технологии, необходимые для миграции на Землю — ламбийское централизация и командование или церийское многообразие выбора и конкуренция, — который и послужил причиной изначального спора, сам по себе был единственным самым большим фактором, сдерживающим всех их. После многих лет соперничества двух держав, чтобы превзойти друг друга, единственный самый важный вывод, если бы кто-то из них только хотел это признать, заключался в том, что, похоже, это не имело большого значения. Обе стороны разрабатывали и развертывали схожее оружие, обе прилагали сопоставимые усилия по выходу в ближний космос и созданию плацдарма на Луне, и теперь ученые с обеих сторон говорили об эффективности нападения на гражданское население как средства оказания политического давления и шантажа. Эксперты по баракам могли быть правы, признал Клес. Но он не стал бы делать никаких ставок. Политики и раньше делали подобные вещи, и каждый раз это заканчивалось очередной перепалкой.
«Эй, Клес». Капрал Лойб отвернулся от группы, сидевшей за столом у плиты на полпути через комнату. Он тасовал колоду карт. «Игра только начинается. Хочешь участвовать?»
«В чем дело? Ты нарываешься на неприятности. Разве я недостаточно тебя обчистил в прошлый раз?» — бросил Клес.
«Эй, чувак, вот в чем дело. Я хочу его обратно».
«Мечтай дальше».
«Полная луна лидирует, четверть ставки», — сказал Оберен, потирая руки. «Я чувствую себя счастливчиком».
«Лойб тоже», — хихикнул Куосе.
«Хорошо для заведения?» — спросил Лойб, оглядываясь на остальных. Они кивнули. «Тебе лучше подойти сюда, если ты играешь», — крикнул он Клесу, демонстрируя несколько флоришей перед сдачей.
Клес спустил ноги с койки, снова взял журнал и вытянул руки назад. «Я пас. Думаю, пройдусь, подышу воздухом».
«Но, эй, это же мои деньги, с которыми ты уходишь, чувак».
Клес похлопал его по плечу, когда он проходил мимо по пути к двери. «Неправильно, Лойб. Это мое».
Небо снаружи было прохладным и облачным. Ветер с севера нес ощущение дождя. Клес поднял воротник своей рабочей куртки на шею и уши и засунул руки в прорезные карманы, пока шел по тропинке между хижинами I и J, а затем через угол парадного плаца к Административному. Дежурным сержантом в дневной комнате был Йоск, с которым все было в порядке. Клес многозначительно махнул глазами в сторону двери в Офис связи в задней части. Йоск повернул голову в другую сторону, и Клес прошел дальше. Младший капрал Ааб был на дежурстве, как Клес и предполагал.
«Что нового? Мы уже на войне?» — спросил Клес.
«Если бы слова были пулями, это была бы бойня. Много разговоров».
«Как обычно, да?»
«Мне подходит. От них легче уклониться».
Клес кивнул на пульт у стола Ааба. «Что-нибудь для меня сегодня?»
«Да, было что-то…» Ааб постучал по клавишам, сверился с экраном и взглянул в сторону двери. «Университетская сетевая почта. Похоже, от твоего дяди».
«Дайте мне копию».
Ааб снова бросил нервный взгляд на дверь. «Ты дашь мне неделю уборки. Сколько это будет продолжаться?»
«Все в порядке. Йоск честный. Ты все еще хочешь одолжить эту сорокадолларовую купюру на завтрашнее свидание? Как еще я должен ее прочитать?»
Ааб кивнул и отошёл назад, в то время как Клес наклонился и ввёл ключ декодирования, а затем строку, которая должна была удалить оригинал. Ааб коснулся кнопки, и принтер ожил с воем и дрожью, которые говорили о долгой жизни, полной избиений и грубого использования. Два листа копии с пыхтением вывалились в лоток. Клес поднял их, взглянул на верхний, сложил и сунул во внутренний карман. «С тобой тоже всё в порядке, Ааб. Вот, почему бы мне не заняться этим сейчас?» Он полез в задний карман за какими-то купюрами, отделил двадцатку и две десятки и передал их ему. «Вот, развлекайся. Не делай ничего, чего бы я не сделал».
«Это дает мне полную свободу действий», — сказал Ааб после минутного раздумья.
Это было письмо от Лайши. Она была в Ламбии в качестве технического переводчика в составе делегации, отправленной правительством Церии в попытке убедить Ламбианцев в заявлении президента Харзина о том, что по технологическим возможностям обе стороны были настолько близки, что разницы не было. Но ведение частной переписки между военной базой и кем-то, кто был вовлечен в деликатные вопросы на территории, которая фактически была вражеской, было бы в лучшем случае безрассудством и гарантией бесконечных неприятностей в случае обнаружения. Поэтому они разработали способ, с помощью которого Лайша отправляла свои письма консультанту по электронике, которым она пользовалась, который руководил кафедрой в том же университете, где работал дядя Клеса Ургран. Консультант направлял их Урграну, который пересылал их в виде университетского трафика.
Клес вышел из здания и направился в соседнюю столовую, где наполнил кружку из урны на одном конце стойки, а затем нашел себе укромное местечко в углу. Это было тихое время дня, если не считать грохота поваров на кухне, готовящихся к вечернему пику. Клес вынул письмо из кармана пиджака, раскрыл журнал, который принес с собой, положил перед собой на стол и развернул страницы внутри. Там было написано:
Дорогой Клес,
Извините, я знаю, что прошло несколько дней. Мы были невероятно заняты здесь. И, признаюсь, я выделил немного времени, чтобы сходить с группой из нас, чтобы посмотреть город. Конечно, нас везде сопровождали официальные гиды Ламбии. И достопримечательности, несомненно, были тщательно отобраны. Там был большой памятник королю Перасману и его родословной вдоль реки, фабрика стиральных машин, чтобы показать, как эффективно агентство по планированию справляется с делами, и много детей, занимающихся гимнастикой, и некоторые тяжелые культурные мероприятия по вечерам, но мне нравится их жареный эт! И у них есть что-то вроде бренди после этого, которое теплое и бьет по горлу, оно напоминает мне то, что твой дядя Ургран и другие пили в Эзангене. Я думал, что это ужасно, когда попробовал, но я довольно сильно пристрастился к Ламбии. На самом деле я немного опьянел. Это значит, что я теперь взрослый, как вы думаете? Эзанген кажется таким давним. Это были такие счастливые и невинные времена, оглядываясь назад. Или это просто так дети видят вещи?
Но есть действительно интересные новости, которые мне, вероятно, не стоит вам рассказывать, но я все равно расскажу, потому что вы меня знаете. На этот раз мы действительно можем совершить прорыв — я имею в виду технические переговоры. Ламбийцы, похоже, действительно впечатлены и почти готовы признать, что все это глупое соперничество обходится нам всем дороже, чем оно когда-либо могло бы стоить. И знаете что? Перасмон приехал сюда лично вчера, чтобы услышать это своими глазами. Я даже видел его несколько минут! Такой большой и круглый, с красным лицом и маленькой белой бородкой. Довольно милый. (Не совсем — просто чтобы заставить вас завидовать.) Но я не думаю, что он действительно так плох внутри, как пишут все эти вещи в газетах. Как и во многих других вещах, может быть, просто нужен кто-то, кто сделает первый шаг. И это может быть то, что мы сделали. Разве это не захватывающая мысль! А потом сегодня утром прошел слух, что президента Харзина могут пригласить из Цериоса на официальную встречу с Перасмоном. Разве не было бы замечательно, если бы им удалось все исправить, и все эти ужасные вещи, которые происходили, могли бы быть забыты? Ну, их не забудут те бедные семьи и друзья, которые уже потеряли людей, конечно. Но если бы что-то было извлечено на будущее и не забыто снова, то, возможно, осознание того, что все было не совсем зря, могло бы стать для них некоторым утешением.
Я так рад, что тебя не втянули ни во что из этого. Единственное, что может все испортить, насколько я слышал, это принц Фрескель-Гар, который годами ревновал своего отчима к трону. Он звучит отвратительно. Он мне не нравится. Это его фракция сделала такое большое дело из этой догмы централизации-командования и изначально направила Персамон на путь милитаризованной конфронтации. Но вот я снова становлюсь серьезным и политическим, и я знаю, что ты можешь выдержать только определенное количество.
Как жизнь на базе? Похоже, ты заводишь интересных друзей, даже если они могли бы заниматься более интересной деятельностью. Поздравляю с повышением, хотя, честно говоря, я все еще легче представляю тебя в мехах и зимних ботинках, смеющимся с Барканом и Куаром, падающим из рангата или ворующим печенье с кухни Оприла, чем носящим форму, кричащим на новобранцев или носящим оружие.
Когда ты снова собираешься в отпуск домой? Передай привет от меня твоей матери и отцу, а также твоему брату, когда ты это сделаешь. О, и тот гигантский электрический гаджет, который твой друг из Солнека прислал, прибыл как раз перед тем, как я уехал сюда. Передай ему большое спасибо. Он в удивительно хорошем состоянии. У меня не было возможности рассмотреть его поближе, но я займусь им, когда вернусь. Выглядит интересно.
Ну, вот и все на сегодня, Клес. Я тороплюсь во время перерыва и скоро должен буду уйти. Будь осторожен. Я так надеюсь, что эти предзнаменования сбудутся, и что все изменится к лучшему, прежде чем ты попадешь в настоящую опасность. Вся моя любовь, как всегда (но ты и так это знал),
Навсегда, Лаиша
Клес допил остатки кружки, вернул письмо в карман и несколько минут сидел, размышляя о прочитанном. Затем он встал, поставил кружку на поднос, предназначенный для использованной посуды, и пошел к двери. Снаружи он остановился, чтобы полюбоваться видом отрядов, сменяющих друг друга на плацу, механиков, работающих над двигателем в открытых дверях грузового депо, сержанта, подсчитывающего коробки, сложенные перед интендантским магазином. Детей-церианцев обучали бездумно убивать и калечить детей-ламбианцев, которых они никогда не встречали и которые не причинили им никакого вреда. Как все это произошло? Чем больше он пытался читать истории и политические обличения, тем лучше он мог следовать неотвратимой логике деталей, но терял из виду какой-либо скрытый смысл. Как было бы замечательно, если бы то, частью чего была Лаиша, оказалось началом развязывания всего этого идиотизма и возвращения Минервы на путь, с которого она никогда не должна была сходить. Но нет... Мысль была слишком важной, чтобы поддаваться эмоциям, надеясь на слишком многое, если она ошибается.
И кроме того, у него было меньше получаса, чтобы подготовиться к смене супервайзера у главных ворот. Он поднял воротник до подбородка и быстро направился обратно к своей хижине.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Генерал Гудаф Ирастес, заместитель командующего Полка принца Королевской гвардии Ламбии, не знал, кто были эти иностранцы, откуда они прибыли и как они вступили в контакт с принцем. Они носили странную, диковинную одежду, которая напоминала какую-то тунику летчиков, а их речь, хотя, казалось бы, и происходила из Ламбии, была едва узнаваема. Но Ирастес придерживался простого, прагматичного взгляда на жизнь. Когда ему казалось, что ему нужно узнать больше, он узнавал. В то же время он просто следовал приказам. И ему было приказано отправиться с лидером депутации, которая вступила в контакт, которого звали Вайлотт, обратно на базу, которую они где-то основали, и сопроводить их вождя обратно на встречу с Фрескелем-Гаром в Дорджоне, его оплоте в Ламбии.
С Ирастесом был отряд из двух офицеров и восьми солдат. Вайлотт и четверо из прибывшей с ним делегации должны были их сопровождать, в то время как остальные четверо остались в Дорджоне с образцами оружия, которые они привезли. Было понятно, что их держат в качестве заложников, чтобы обеспечить хорошее поведение, хотя никто не был настолько неделикатным, чтобы сказать об этом. Ирастеса заинтриговало то, что, казалось, было коммуникационными аксессуарами, которые иностранцы носили на запястьях и поясах, а также их личное оружие. Они казались чрезвычайно продвинутыми, совершенно незнакомыми. Он надеялся, что это не было типичным для церианской работы, которая велась и о которой он никогда не слышал. Если это было так, то последствия были тревожными. Неудивительно, что Фрескель-Гар был очень заинтересован в оружии. Ирастес задавался вопросом, не работает ли он над какой-то сделкой с ренегатской церианской группой, имеющей доступ к разработкам, которые держались в секрете.
Следуя указаниям иностранцев, ламбийский летчик перевез смешанную группу через холмы к югу от Дорджона, а затем через плато к диким уступам и складкам, образующим восточное основание Прибрежного хребта. Ирастес не мог себе представить, откуда иностранцы могли появиться в этом направлении. Предположительно, они отправились в Дорджон на собственной машине, которая также удерживалась где-то там вместе с заложниками; но спрашивать было не его дело.
С панели второго пилота раздался входящий вызов, на специфическом языке иностранцев. Ирастес смог разобрать что-то похожее на «… опознать…», но остальное было утеряно. Второй пилот огляделся в поисках направления. Уайлотт кивнул ему, взял микрофон и вступил в короткий диалог. Очевидно, иностранцы следили за ламбийскими частотами передачи. Помощник Уайлотта, который помогал с навигацией, похлопал пилота по плечу и сделал жест рукой, чтобы указать на большой выступ скального уступа впереди, выступающий со стороны крутого хребта. «Там… Вокруг, да? Потом вниз. Видишь где».
Крутой поворот вокруг обочины привел их к каньону, который внезапно открылся внизу. В нем лежал самолет, непохожий ни на что, что Ирастес видел раньше, как, казалось, было в случае со всем остальным, что было связано с этими иностранцами. Он был тускло-серого цвета, изогнутый и луковицеобразный, расширяющийся на хвосте в два коротких крыла, которые казались невозможно маленькими для его размера, каждое из которых заканчивалось вертикальным стабилизатором, простирающимся сверху и снизу. Ирастес оценил его размерами примерно как военный штабной транспорт или небольшой коммерческий авиалайнер. Снаружи стояли фигуры, наблюдавшие, как снижался ламбийский летательный аппарат. У самолета были знаки отличия на крыльях и боках, как увидел Ирастес, когда они приближались для приземления. Но это были не церийцы.
Летательный аппарат приземлился; член экипажа открыл дверь и выдвинул трап. Уайлотт вышел с двумя иностранцами, дав знак Ирастесу и его группе следовать за ними, в то время как остальные из летательного аппарата сомкнулись позади. Иностранцы снаружи были вооружены, но несли свое оружие на плечах. Они повернулись, чтобы вместе с прибывшими двинуться обратно к ожидающему их кораблю. Очевидно, путешествие еще не закончилось. Ирастес остановился. «Сколько времени пройдет, прежде чем мы вернемся сюда?» — спросил он Уайлотта.
«Из вазза ги фадид зо сэй?»
Ирастес махнул рукой в сторону самолета. «Сколько времени?» Он закатал рукав, чтобы показать часы, и указал. Затем помахал кругом в воздухе и указал на землю. «Сюда?»
«О…» Уайлотт поднял руку, показывая четыре пальца, затем вытянул большой палец. «Часы». Ирастес приказал одному из своих офицеров и двум людям остаться и охранять летательный аппарат, на котором они прибыли. Он кивнул Уайлотту, и они поднялись по удлиненному трапу корабля иностранцев.
Внутри все было еще более странно. Структура и оснащение больше соответствовали интерьеру роскошной яхты, чем что-либо, экономное по необходимости в манере любого летательного аппарата, который когда-либо видел Ирастес. И не было никаких панелей, стоек для оборудования, групп кабелей и всех прочих атрибутов типичных военных интерьеров, которые он ожидал бы. Вместо этого были экраны, окруженные массивами того, что выглядело как светящиеся кристаллы, и участки стен и потолка, которые, казалось, светились изнутри, освещая каюту. Сиденья, казалось, принимали любую желаемую позу. Он все еще удивлялся всему этому, когда понял, что рампа убралась под дверями, которые закрылись откуда-то, и через несколько мгновений они начали двигаться. Судя по видам на экранах, они поднимались прямо вверх, но, как ни странно, внутри каюты не было ощущения откидывания назад или даже ускорения, хотя скорость, с которой уменьшалось изображение земли, говорила о том, что скорость была устрашающей. Контуры Лямбии уже были видны пятнами между облаками; затем океан, окаймленный блестящей линией, которая должна была отмечать край ледяного покрова. Горизонт отчетливо изгибался. Наверху небо темнело, показывая звезды. И они все еще поднимались. Только тогда осознание полностью поразило Ирастеса: это был не просто самолет; это был космический корабль!
***
Брогильо стоял на мостике флагмана Йевленезе. Экраны показывали унылые окрестности оврагов, хребтов, участков льда и пыльных камней, составляющих область луны Минервы, где приземлились корабли. Хотя казалось маловероятным, что луняне установили бы какое-либо регулярное наблюдение за дальней стороной, корабли лежали в углублениях, выбранных так, чтобы большую часть времени находиться в тени. Поверхностные тракторы с g-лопастями разбросали лунный мусор по ним и вокруг них, чтобы скрыть их очертания.
Дела шли хорошо и на удивление быстро. Разведывательная группа, отправленная на Минерву с генералом Уайлоттом на борту одного из дочерних кораблей, установила, что этот период был ранними годами напряженности между ламбианцами и цериосцами, до начала крупных военных действий между ними. Учитывая своеобразную цикличность ситуации, связанную с происхождением джевеленцев, о котором Эсторду и ученые болтали не переставая, казалось логичным обратиться к ламбианцам. Уайлотт соответственно связался с членом правящей фракции по имени Фрескель-Гар, которого сразу же соблазнили образцы оружия, которые Уайлотт взял с собой именно для этой цели. План состоял в том, чтобы просто установить некое взаимопонимание с руководством ламбианцев, а затем разыграть ситуацию оттуда. Однако Уайлотт сообщил, что Фрескель-Гар выступает против официальной политики ламбианцев, направленной на поиск взаимопонимания с цериосом, и представляет собой диссидентское движение, которое хотело занять более жесткую позицию. Уайлотт приписал готовность Фрескеля-Гара разгласить все это соблазну евленского оружия, что предполагало, что он, возможно, питал амбиции, выходящие за рамки простого выражения несогласия. Это могло бы даже лучше подойти Брогильо, и он попросил организовать ему встречу с этим Фрескелем-Гаром без дальнейших задержек. Уайлотт передал в ответ, что вернется с одним из военных командиров Фрескеля-Гара, чтобы привести туда Брогильо. Еще лучше. Почетный эскорт. Не стоило бы приказывать прийти и постучать в дверь, как нищему на кухне.
«Орбитер сообщает о контакте», — сообщил оператор с одного из пультов. «Лендер захватил луч самонаведения, дельта vh два-семь-пятьдесят и пять-пять тысяч».
Дежурный офицер на мостике оторвался от проверки системных мониторов. «Они спускаются. Приземлятся примерно через четыре минуты».
«Выведите генерала Уайлотта на экран», — приказал Брогилио. Розоватое, немного опухшее лицо с зачесанными назад серебристыми волосами появилось через несколько секунд. «Похвальное выступление», — признал Брогилио, что было самым близким к тому, чтобы расточать откровенную похвалу.
«Ваше превосходительство слишком любезны».
«Каковы условия?»
«Майор Кребе и отряд остались в Доржоне. Мы направимся к точке встречи на поверхности, где нас ждет ламбийский корабль, чтобы забрать нас обратно. Разведчик спрятался в Доржоне. Фрескель-Гар ждет, когда вам будет угодно».
Брогилио кивнул. «Удовлетворительно».
Уайлотт указал глазами направление через плечо и за спину и понизил голос. «Мне представить генерала Ирастеса Фрескеля Гара?»
Брогильо окинул взглядом фигуру, рухнувшую на сиденье на заднем плане, все еще, очевидно, в каком-то легком шоке. Его рот сморщился в легком веселье за бородой. «Насколько хорошо все работает с языком?» — спросил он.
«Трудно. Сходство… отдалённое», — признал Уайлотт.
Он бы произвел более внушительное впечатление, если бы Ирастес встретил его в рамках своего первого опыта входа на командный мостик переоборудованного еврейского межзвездного транспорта, решил Брогилио. Максимизация эффекта была половиной искусства командования и лидерства. «Я приму его здесь», — ответил Брогилио.
Через несколько минут над головой появился посадочный модуль, завершил медленный спуск и пристыковался к своему стыковочному отсеку транспорта. Вскоре после этого генерал Ирастес, его штаб и сопровождающие были проведены, разинув рты по сторонам в полном оцепенении. Брогильо властно ждал во главе сгруппированных офицеров мостика, скрестив руки. Они отправятся без промедления, как только посетители впитают достаточно, чтобы создать необходимое настроение восприимчивости. Не было нужды говорить им, что без энергии H-grid системы кораблей работают на резервах, чтобы поддерживать жизнеобеспечение пассажиров, основное вооружение бесполезно, а вспомогательные хороши только до тех пор, пока есть резервная энергия. Когда она закончится, корабли будут не более чем грудами металлолома на лунной поверхности. У Минервы нет предприятий, которые могли бы их заправлять.
***
Принц Фрескель-Гар Энгред снова уставился на предмет, лежащий на столе в его личных покоях крепости в Доржоне, рядом с оружием, которое его эксперты все еще изучали и о котором расспрашивали иностранцев, когда генерал Ирастес и его группа вернулись. Ирастес привез его обратно в знак того значения, которое он придавал событиям, обрушившимся на них в тот день. Это был камень с дальней стороны Луны. Ирастес был там с тех пор, как они в последний раз говорили. Принц все еще пытался осознать то, что он только что услышал.
Пришельцы, которые были людьми?… Каким-то образом говорящие на изуродованном куске ламбийского… Некое искажение времени из будущего; но другого будущего. Как у вас может быть другое будущее, если у вас еще нет будущего? Все это было за пределами Фрескеля-Гара. Однако ему было ясно, что они обладают оружием огромной мощи; и даже если запасы будут ограничены, или если Ламбия не сможет поставлять материалы для эксплуатации и обслуживания оружия, знания, которыми обладают эти пришельцы, могут иметь неизмеримую ценность.
Заместитель Фрескеля-Гара, граф Рорвакс, который добился определенного прогресса в понимании речи пришельцев, перевел слова их лидера, грозного чернобородого человека по имени Брогильо. «Ты… я думаю, он имеет в виду в этом мире… не знаю… Войну. Организацию войны… Планы и проекты, да, и несколько… щенячьих снимков? Стычек. Но что насчет… я не совсем понимаю… умов людей? Что насчет… того же слова. Я думаю, это означает формирование страны, государства, я полагаю… в, не уверен… может вести войну? Мы можем… сделать тебя… военным лидером… который объединит и… что-то вроде… всю Ламбию… Это немного неловко. Он говорит о силе, которой Цериос не сможет противостоять… Ламбиа и Цериос будут/станут едины, с одним королем…» Брогилио указал на Фрескеля-Гара, «и… что-то грандиозное, связанное с судьбой».
Принц снова взглянул на кусок унылой, рассыпчатой скалы. Ирастес сказал, что их корабли там наверху были размером с океанские лайнеры. И они были готовы торговаться. По причинам, которые Брогилио, казалось, не хотел вдаваться в подробности, они не могли вернуться туда, откуда они пришли. На поверхности Луны их было более двух тысяч, нуждающихся в убежище и пропитании, в обмен на которые они, без сомнения, могли оказать ценные услуги. Глаза Фрескеля-Гара заблестели при виде картин, которые слова Брогилио нарисовали в его сознании. Он чувствовал, что у него есть основа для того, что может стать очень выгодной сделкой. Уже долгое время он работал над тем днем, когда он свергнет Перасмона. Его последователи были готовы; оборудование было на месте. Но он никогда не был достаточно уверен в том, что у него есть запас, который обеспечит им преимущество. Это могло быть оно.
Другим фактором было ожидание подходящей возможности. И на это тоже можно было просто ответить. Рорвакс принес новость о том, что президент Харзин из Кериоса приезжает в Ламбию, чтобы встретиться с королем Перасмоном, после переговоров, которые шли некоторое время между их техническими советниками. Это могло означать только то, что перемирие между двумя державами не за горами, после чего Перасмон станет героем, а шанс Фрескеля-Гара на власть и славу будет навсегда потерян. Если он собирался сделать свой ход, казалось, это должно было произойти очень скоро или никогда.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
«Атака! Атака! Боевые посты!» Коридоры и палубы ламбийского корвета «Интрепид», патрулирующего северные воды, взорвались неистовством тел, вываливающихся из дверных проемов, таща за собой части снаряжения, пока они карабкались через люки и вверх по лестницам. Старшина Джиссек вышел из рулевой рубки на правый мостик, когда расчет орудия № 4 лихорадочно находил свои позиции, как раз вовремя, чтобы увидеть черную фигуру, вынырнувшую из ночи на востоке. Торпеда ударила в середину корабля тринадцать секунд спустя.
Сотрясение перебросило его через перила, в сигнальный отсек над главным орудием на палубе. Он лежал скрюченный, полубессознательный, боль пронзала, казалось, каждый сустав его тела. Звуки криков и воплей пронзали звон в ушах. Он ошеломленно подтянулся, используя мачтовую стойку у флагштока. Палуба под ним уже тревожно наклонилась. Когда он поднял глаза, центр судна осветился оранжевым цветом, вырисовывая обломки и тела, подброшенные в воздух. Фигуры, шатаясь, вышли на мостик над ним и быстро распались вместе с дверью и трапом позади них, когда самолет сделал второй проход, стреляя ракетами и пушками.
***
Море было неспокойным под шквалистым ветром, серым, чуть темнее неба. Джиссек чувствовал, как холод пробирается в его кости сквозь мокрую, пропитанную маслом одежду и прорезиненный брезентовый пол плота. Он знал, что они не смогут долго продержаться здесь, всего в пятидесяти милях от шельфового ледника. Но было бы неприлично так говорить.
Теперь их было всего двое. Двое из них, во всяком случае, живы. Оператор гидролокатора, потерявший ногу, умер, может быть, час назад, но он все еще лежал, положив голову на колени энсина Торка. Сохранялся как клочок дополнительного укрытия от ветра? Или у них просто не было сил поднять тело за борт? Возможно, они просто не видели в этом смысла. Холод затруднял мышление и делал его спорадическим, само по себе усилием воли.
Торк тоже был ранен, получив что-то в спину — пулю, осколок или летящие обломки. Он тяжело дышал и прерывисто кашлял, отчего во рту текли струйки крови. Ему было всего девятнадцать, его первая боевая поездка. Но он не жаловался. Джиссек и сам чувствовал себя не больше, чем мальчиком. Внутренне он готовился к мысли о том, что ему придется в одиночку столкнуться со всем, что его ждет впереди. Он посмотрел на лицо мальчика. Оно побледнело, приобрело зеленоватый оттенок. Торк сухо облизнул губы. Автоматически Джиссек начал взвешивать риск потратить впустую их ограниченные запасы. Затем, спохватившись и испытывая отвращение к собственной подлости, он отвинтил крышку фляги с водой и протянул ее ему. Торк отпил, благодарно кивнул и передал ее обратно. Джиссек завинтил крышку, не отпивая сам, и вернул флягу в ящик для выживания.
Он видел, как надувались другие плоты и как люди забирались в них в свете пламени тонущего корвета. Но если они еще где-то были, то скрылись из виду еще до рассвета. Единственным напоминанием от одного безрадостного горизонта к другому о том, что «Бесстрашный» когда-либо существовал, был труп, гротескно плавающий примерно в сорока футах от них, который упорно держался вместе с некоторыми кусками плавающих обломков. Это казалось странным. Если другие плоты скрылись из виду, почему же этот местный клочок мусора тоже не рассеялся? Течения творят странные вещи, предположил он. Фигура, которую он заметил ранее на горизонте, казалась ближе и напоминала лед. Означало ли это, что их несет на север?
Он подумал об Илии, суетящейся со своими растениями и красящей стены в квартире, на которую они наконец-то наскребли достаточно денег, и о Лоше, который просто ковылял в последний раз, когда Джиссек был дома в отпуске и видел его; о своих родителях, возящихся в своем саду и вечно беспокоящихся о нем. Если конец будет долгим и затянутым, он надеялся, что они никогда об этом не узнают. Голод скручивал его желудок. Может быть, пора отмерить себе завтрак. Или будет практичнее и разумнее подождать, пока... Он снова это делал.
«Сэр…?» Голос Торка был похож на сухое карканье, но внезапно прозвучал настойчиво. Джиссек поднял глаза. Торк смотрел на что-то высоко и позади него. Джиссек напряженно повернулся, чтобы посмотреть через плечо.
Как он мог налететь на них, не издав ни звука, он не знал. Он выглядел как огромное металлическое яйцо размером с грузовик, висевшее в воздухе примерно в ста футах от них. «Что это, сэр?»
Джиссек покачал головой. «Я не уверен». Он никогда не видел ничего подобного.
«Это их?» — испуганно спросил прапорщик.
«Я не могу сказать».
После, по-видимому, осмотра их, объект приблизился. Джиссек почувствовал, как у него пересохло во рту. Он приблизился всего на несколько футов, навис над ними, а затем опустился, чтобы погрузить свою нижнюю часть в воду так, чтобы вертикальная часть его поверхности оказалась рядом с плотом. Панель, которая была невидимой, открылась, открывая камеру с внутренней дверью, за которой находилось большее, освещенное оранжевым светом пространство, показывающее проблески арматуры и панелей оборудования. «Вы меня слышите?» — раздался голос изнутри.
Джиссек оцепенело кивнул. «Да... Кто ты?»
«Сейчас об этом слишком много говорить. К тому же, не похоже, что у тебя есть целый день, чтобы сидеть и слушать. Это самое близкое, что я могу сделать. Сможешь перебраться? Там достаточно места для троих».
«Нет», — ответил Джиссек. Желание исправить было рефлекторным. «Только двое».
***
Они перемещались назад во времени, к началу войны.
Врач Шапьерона объявил, что невредимый матрос с плота спал, хорошо поел и был достаточно силен для посетителей. Его товарищ все еще был без сознания после операции, и шансы на выздоровление были невелики. Ситуация не требовала приставаний толпы допрашивающих. Френуа Шоум, которая технически отвечала за политическую миссию, решила, что она и Хант поговорят с ним. Его звали Джиссек, как установили медики, и он, по всей видимости, был ламбийцем.
ZORAC быстро повысил свою квалификацию переводчика с помощью контактов, установленных в ходе этих разведывательных визитов. Подходы были ограничены отдельными лицами, что имело риск того, что человек, к которому обращались, мог не сказать им ничего ценного. Хант предложил упростить все и сэкономить время, разместив зонд в центре университетского городка с концентрацией людей, которые могли бы ответить на что угодно, и завершив все это одной операцией. Данчеккер, однако, чувствовал, что при всей истерии и волнении, которые, вероятно, вызовет такой трюк, они, вероятно, окажутся слишком заваленными вопросами и требованиями объяснений, чтобы иметь возможность задать хоть что-то, и нынешняя политика возобладала.
Шоум молчала, пока Хант шла с ней по коридору с бледно-желтыми стенами и светящимися люминесцентными панелями в клинику и медицинский отсек. Хант знал, что ее решение заняться этим самой было больше, чем просто дополнением к его научной точке зрения и проявлением туриенского присутствия. Для нее это стало глубоко личным делом, затрагивающим аспекты ее натуры, которые она отчаянно нуждалась в лучшем понимании и освоении, чтобы продвигаться к внутреннему развитию, которое туриен считала осуществлением существования. Хант видела ее потрясенную реакцию, когда один из зондов Шапьерона прислал изображения последствий авиаудара Ламбии по промышленному пригороду города, и наблюдала за ее лицом, когда перехваченный выпуск новостей показывал маленьких детей-сирот, некоторые из которых ослепли, другие лишились конечностей, рассказывающих свои истории. Для нее возможность создания хотя бы кусочка реальности, в которой можно было бы избежать подобных вещей, становилась предметом почти религиозного рвения.
Санитар впустил их в комнату. Джиссек сидел в мягком кресле у маленького стола в наружной комнате люкса, закутанный в халат, мешковатые больничные штаны и пушистые домашние носки. ZORAC заранее упомянул, что выразил нежелание принимать посетителей в постели. Он удивленно уставился на Ханта. Хант был первым человеком, которого Джиссек увидел с момента прибытия на борт. Он следил за своим спутником во время обратного путешествия зонда к Шапиерону и потерял сознание, как только ганимейские медики взяли ситуацию под контроль.
Шоум начал. Перевод ZORAC пришел из решетки над столом. «Доктор сказал нам, что вам будет удобно говорить сейчас». Взгляд Джиссека снова метнулся к Ханту. «Меня зовут Френуа Шоум. Мы здесь ненадолго, из далекого мира. Это доктор Хант, ученый. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов».
«Есть ли новости о прапорщике Торке? О том, который был со мной. Мне сказали, что его оперируют».
«Боюсь, это выглядит не очень хорошо», — сказал ему Шоум. Типично для Туриена, подумал Хант. Неспособный согнуть что-либо, даже немного. Джиссек кивнул. Казалось, он был готов к этому. Хант сел на другой стул у стола. Шоум занял кушетку у стены.
«Вы — Великаны, которые когда-то давно населяли Минерву?» — спросил Джиссек. «Истории, которые мы слышали, — правда? Вы отправились на другую звезду?»
«Это верно».
Джиссек снова озадаченно посмотрел на Ханта. «Так... ты лунатик?»
Хант сложил руки на столе, выглядя приветливо. «Это может быть сложно. У нас, вероятно, у всех есть много вопросов. Но вы должны нам...» Он сделал паузу, пока ZORAC спрашивал у Джиссека перевод фразы. «Так почему бы вам сначала не ответить на наши?»
Джиссек кивнул. «Я попробую».
Хант посмотрела в сторону Шоума. Она сверилась с какими-то бумагами, которые несла, и проверила имя Джиссека, то, что он был из Ламбии, что он был морским офицером, и другие детали, которые доктор уже установил. Это было просто для того, чтобы начать диалог. Шоум перешла к теме войны. «Сколько она уже длится?» Джиссек, казалось, не знала, как ответить.
«Было ли официальное заявление в какой-то момент?» — спросил Хант. «День, когда Лямбия или Цериос объявили, что находятся в состоянии войны друг с другом?»
Джиссек покачал головой, словно такая идея была для него новой. «Она просто… росла, год за годом».
«Как это началось?»
«С церианцами всегда была проблема, насколько я помню. Ими двигала личная жадность и коррупция, даже в то время, когда выживание всех нас зависело от совместной работы как единой расы. Мы хотели переселить всех на Землю…»
«Да, мы знаем об этом», — сказал Шоум. Церианцы, с которыми они говорили, конечно, дали этому другую интерпретацию.
Джиссек продолжил: «Наш король пытался убедить их, заставить их понять, что их действия уничтожат все шансы. Но они сказали, что заставят нас делать все по-ихнему, и начали производить оружие. Ламбии пришлось сделать то же самое, чтобы защитить себя. Церианцы послали самолеты над нашей страной, чтобы шпионить за нами. Один из их шпионских кораблей вошел в наши прибрежные воды. Когда ламбийские военные корабли вышли, чтобы повернуть его обратно, он открыл по ним огонь и был потоплен в последовавшем бою. Это произошло до того, как я начал служить на флоте. Но, вероятно, именно тогда и начались настоящие боевые действия».
«Вы говорите о церианском фрегате «Чемпион», — сказала Шоум, заглядывая в свои записи.
Брови Джисека удивленно поползли вверх. «Да».
По версии Cerian, «Чемпион» подвергся нападению в международных водах.
«И как давно это было?»
«Два-три года… Что-то около того».
«А имя Ксераски что-нибудь значит?» — спросил Шоум. Ксераски был диктатором Ламбии во время последней войны.
"Нет."
Так что Ксераски пока не стал преемником Заргона.
Шоум продолжил: «Вы упомянули своего короля. У вас в Ламбии все еще есть король?»
"Да."
«Царь Перасмон?»
Джиссек снова удивился, но на этот раз покачал головой. «Нет. Его убили. Теперь Фрескель-Гар — король».
Шоум многозначительно взглянул на Ханта. Это было интересно. Фрескель-Гар был последним из королей до того, как Ламбия стала диктатурой Заргона. «А как насчет имени Заргон?» — спросил Хант.
Джиссек кивнул. "О, да. Он один из генералов короля. Очень могущественный. Он командует программой передового оружия. Совершенно секретной. Церианская разведка пыталась проникнуть в нее — и с некоторым успехом, благодаря предателям и двойным агентам Ламбии".
«О каком оружии идет речь?» — с любопытством спросил Хант. Когда немедленного ответа не последовало, он подсказал: «Ядерное деление, синтез? Частицы и пучки излучения? Продвинутая ядерная?»
«Я... ничего не знаю о таких вещах».
Хант на этом успокоился. «А как насчет этого генерала Заргона? Можете ли вы его описать?»
«Да, все видели его в новостях и по телевизору. Не такой уж высокий, но очень широкий». Джиссек поднял руки, чтобы показать грудь и плечи. «Смуглая кожа, как сильный загар, и черная борода — короткая борода, подстриженная и аккуратная. Большой подбородок, драчливые зубы». Хант откинулся на спинку стула и удовлетворенно кивнул. Это было похоже на Имареса Брогильо, все в порядке. Он бы поставил на это руку.
«Расскажите нам о прошлом Заргона», — сказал Шоум. «Его карьера, его послужной список. Из какой части Ламбии он родом?»
«Об этом мало что известно», — ответил Джиссек. «Он как будто появился из ниоткуда, очень внезапно».
«Когда это могло произойти?»
«Опять же, около трех лет назад. Это было до инцидента с Чемпионом, но не так уж и задолго до него... Может, месяцев за шесть». Джиссек помедлил, а затем добавил: «Если хочешь знать мое мнение, то, по-моему, Заргон вообще не из Ламбии. Думаю, он может быть церианцем».
Это стало неожиданностью. «Почему вы так думаете?» — спросил Хант.
«Он появился в штате Фрескеля-Гара с группой последователей, которые были очень скрытными. Я даже сегодня не знаю, сколько их было. Но они принесли с собой новые технологии вооружения и создали программу, которая включала все виды передовых научных знаний». Джиссек сделал жест, который спрашивал, что еще можно было бы сделать из этого. «Вы понимаете, о чем я говорю? Звучит так, как будто это могли быть специалисты по вооружению Церии из какой-то другой части Минервы, которые массово дезертировали. Просто моя теория».
«Если бы они были церианцами, зачем бы цериосу понадобилось организовывать шпионскую операцию, чтобы выяснить, чем они занимаются?» — спросил Хант, слабо улыбнувшись.
Джиссек задумался на мгновение. «Может быть, они пытались вернуть его — если Заргон привез с собой всю программу. Это объяснило бы всю секретность, в любом случае». Хант кивнул, что ответ был достаточно хорош.
Шоум вернулся. «Возвращаясь к королю Перасмоне, ты сказал, что он был убит. Когда это было?»
«Три года назад».
«Значит, примерно в одно и то же время?»
«Я так полагаю».
«Генерал Заргон действительно появился в штабе Фрескеля-Гара к этому времени? Был ли он там, когда это произошло?»
"Я не уверен."
«Так как же это произошло?»
«Было время, когда многие думали, что проблемы между нами и церианцами можно решить. Я не уверен в деталях… Что-то в том, что различия между нами не так уж и важны. Я не думаю, что кто-то хотел войны. В те дни такие вещи было трудно себе представить — что-то вроде того, что можно увидеть в фильмах ужасов. Поэтому повсюду были надежды, что этого можно будет избежать. Президент церианцев — его звали Харцин — приехал в Мелфис, чтобы лично встретиться с королем…» Мелфис был столицей Ламбии.
«Перамон?»
«Да. И они вместе произнесли большую речь, заявив, что пришли к взаимопониманию, и с этого момента вся Минерва будет работать вместе. Они сохранят свою систему, а мы сможем остаться со своей. Казалось, это кошмар, который закончился». Джиссек помолчал, налил стакан воды из кувшина на столе и отпил.
«И?» — сказал Шоум.
«После этого они должны были вылететь из Мелфиса в Кериос, чтобы Перасмон мог там побывать. Но их самолет был сбит».
Шоум пришлось на мгновение закрыть глаза, хотя она уже много раз слышала подобные вещи. «Кто это сделал?» — спросила она.
«Церийцы. Изгой в их военном истеблишменте. Видите ли, это была их одержимость эгоистичными и частными интересами, вместо того чтобы думать об общих целях. Состояние вооружённой напряжённости дало им большую власть. Они не были готовы от неё отказаться».
«А после этого?» — спросил Хант, хотя догадаться было несложно.
«О, после этого не могло быть больше никаких компромиссов. Фрескель-Гар стал королем. Он оказался сильным лидером, который нам был нужен, и которого не обманули так, как Перасмона. Церианцы все это время вооружались. Вероятно, нас спас Заргон. Без обороны, которую он выстроил за последние три года, Ламбию практически наверняка уже захватили бы».
***
Кусочки сошлись. Брогилио и его евленезе прибыли, когда Кериос и Ламбия были на грани урегулирования разногласий, которые копились в течение многих лет, но которые пока не привели ни к чему, кроме стычек. Но два лидера, которые осуществили примирение, были убиты до того, как оно оказало какое-либо влияние. У церианцев была другая версия, которая возлагала вину на заговор Ламбии, спланированный Фрескелем-Гаром. Время вызывало подозрение, что Брогилио тоже мог быть замешан, но это нельзя было сделать наверняка. Каким бы ни было истинное объяснение, Фрескел-Гар, сторонник жесткой линии, ожидавший своего часа, воспользовался своей возможностью, и поскольку Брогилио либо уже был на месте, либо появился вскоре после этого, путь к непримиримости, эскалации и в конечном итоге тотальной войне был проложен. В какой-то момент, который еще предстоит пережить, Фрескель-Гар пожнет то, что посеял, когда Брогилио-Заргон сочтет, что настало время избавиться от него.
Эта информация наконец дала четкий указатель на то, куда со временем должна быть направлена миссия. Примерно три года назад Минерва была готова пойти совершенно другим путем. Маркерами, на которые нужно было обратить внимание, были то, что Фрескель-Гар все еще был принцем в Ламбии, а Перасмон и Харзин были все еще живы. Но это также должно было произойти до прибытия евленцев, чтобы дать возможность Харзину и Перасману провести надлежащие приготовления для борьбы с ними. Но точное время прибытия евленцев было неизвестно, и дальнейшие расспросы вряд ли это определят, поскольку установка Брогилио и его окружения была проведена в тайне. Секретность, окружающая их присутствие и происхождение, также означала, что простое отсутствие каких-либо признаков их кораблей не могло быть воспринято как указание на что-либо — сейчас их не было видно, но евленцы, несомненно, были здесь.
Последним маркером для поиска будет отсутствие ответа от дочернего зонда Шапьерона, который следовал за кораблями Евленезе через пространственно-временной туннель. ZORAC сигнализировал об этом во время каждого разведывательного визита и обнаружил, что он функционирует, и он был там сейчас, функционируя нормально, во время этого визита. Когда они достигли точки вверх по течению времени, где не мог быть вызван никакой ответ, это означало, что зонд еще не был там, и поэтому Евленезе тоже не могли еще прибыть.
Чиен считал, что оптимальным психологическим моментом для прибытия Шапьерона будет как можно ближе к совместному объявлению о новом взаимопонимании Перасмоном и Харзином из ламбийской столицы Мелтис, когда вся Минерва будет настроена оптимистично и с надеждой. Шом согласился, и предложение было составлено для официального одобрения Калазаром.
***
Оставалась еще другая сторона сделки, которую нужно было выполнить. После того, как для него нашли одежду на складах Терры, Джиссека отвели на командную палубу Шапирона, чтобы встретиться с другими членами миссии. Там, как он и обещал, Хант рассказал настолько подробно, насколько это было уместно, странную историю о том, откуда взялся корабль и почему он вернулся на Минерву. Однако после событий, произошедших после его спасения, Джиссек, похоже, был способен поверить во что угодно, и он флегматично воспринял рассказ, хотя и не притворялся, что понимает все. Затем позвонил судовой врач, чтобы сообщить новость о том, что спутник Джиссека, Торк, умер, как и опасались.
Френуа Шоум посмотрела на молодого офицера с явной обеспокоенностью и состраданием. «Скоро ваш мир закончится ужасно и жестоко. Мы это знаем. Этого нельзя изменить. Но для вас это не обязательно должно быть так. Вы можете вернуться с нами, в мир покоя и чудес, которые вы не можете себе представить, с надеждой на остаток жизни и будущее».
Йиссек уставился на экран, на котором все еще демонстрировался один из видов Туриена, который ему показали. Улыбаясь отстраненно и смиренно, он рассказал о своей жене, их новом сыне и родителях, которые беспокоились о нем. «Если такие вещи пройдут, я буду им там нужен еще больше», — ответил он. «Благодарю вас, но именно там я должен быть».
Хант и Шоум отправились с ним в транзитной трубе в кормовой стыковочный отсек, где ждал зонд. Он должен был доставить его в бухту вдоль побережья, недалеко от военно-морской базы Ламбии. Джиссек помахал рукой изнутри, когда двери закрылись. Минуту спустя они наблюдали на мониторе стыковочного отсека, как зонд отделился от корабля и съехал в звездное поле. Лицо Френуа Шоум совершало странные дергающиеся движения. Хант понял, что это был первый раз, когда он видел крик ганимийца.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Лайша чувствовала себя бодрой и беззаботной, с надеждами на будущее, которого она не знала годами. Это было так, как будто растущее бремя внутри, которое она перестала осознавать, внезапно исчезло. И вдобавок ко всему, было чувство удовлетворения и достижения, которое пришло с мыслью, что она сыграла роль, пусть и незначительную, в достижении этого.
Президент Харзин находился в Мелтисе два дня. Промежуточные сводки, переданные мировым новостным службам, были обнадеживающими, и только что было объявлено, что они сделают совместное заявление народам как Цериоса, так и Ламбии в полдень того дня, перед запланированным отъездом Харзина. Сплетни вокруг офисов в Аграконе, комплексе правительственных зданий в центре Мелтиса, используемых делегацией, к которой была прикреплена Лайша, гласили, что это будет соглашение, которого все ждали. Также было отмечено, что календарь короля Перасмона не показывал никаких встреч на ближайшие несколько дней, что, возможно, указывало на неожиданную программу, которая будет представлена в то же время. Лайша сидела за своим столом в комнате переводчиков, приводя в порядок свои заметки и записи. В то утро работы было мало. Она рисовала в своем воображении картины работы Минерванов вместе и флот кораблей, которые в один прекрасный день должны были доставить их на Землю.
Утелия просунула голову в дверь пресс-офиса. «Привет, Лайша Энгс. Тебе звонят».
«Я? От кого?»
«Ну, я не знаю. Лучше приезжай и узнай. Но постарайся сделать это побыстрее. Нам нужны все линии, которые мы сможем получить сегодня утром».
Лайша встала и пошла к беспорядку из заваленных бумагами столов и пищащих телефонов, где работали церийские журналисты и репортеры. Ламбийцы проложили линии в свои офисы на родине. Утелия указала на трубку, снятую с подставки на столе, заваленном файлами в углу. Лайша подняла ее. «Да? Это говорит Лайша Энгс».
«Эй, как прилично и официально! Очень профессионально. Я впечатлен».
«Что?… Клес, это ты?»
«Ха-ха! Удивлены? С днем рождения».
«Но сегодня не мой день рождения».
«Ну и что? Дни рождения должны приносить сюрпризы. Какой сюрприз в том, что тебя поздравляют с днем рождения, когда у тебя день рождения, и ты его ждешь?»
«О, Клес, ты такой тупой. Так где же ты?»
«Все еще на базе. У нас тут идет занятие, связанное со связью, кодами и всем таким. Это заставило меня вспомнить Вуса Воси, парня, которого я знал в колледже. Ты его помнишь?»
«Игрок в мяч?»
«Это он. Ну, я вспомнил, что он сейчас работает в новостном бюро NEBA в Оссербрюке. Я подумал, что у них, должно быть, есть какой-то способ поговорить с вами, ребятами, там, в Ламбии, поэтому я позвонил ему по специальному очищенному каналу, который у нас здесь есть. И угадайте что? Вот я!»
Лайша покачала головой в отчаянии, но улыбнулась. "Ты сумасшедшая. Но приятно слышать твой голос. Особенно сегодня, после всей проделанной нами работы. Это завершает хорошие новости".
«Будем надеяться, что это хорошие новости. Но я должен быть краток».
«Я знаю. Я тоже. Но я рад, что ты подумал обо мне».
«Я все время так делаю. Ты же знаешь».
«И я».
«Ну, поосторожнее с этим ламбийским бренди. Мне пора идти. Может, мы скоро увидимся».
«Надеюсь. До свидания, Клес».
«И... ну, вы знаете. Вокруг есть парни».
«Я знаю. Я тоже».
Лайша положила трубку и повернулась, чтобы вернуться. Утелия наблюдала за ней. Ее лицо было напряженным, как будто она была слегка обижена. Возможно, она просто жалела, что кто-то использует время офиса. Как бы то ни было, это ее проблема, решила Лайша, направляясь обратно в комнату переводчиков.
***
Теперь, вернувшись на свой флагман, севший на мель на дальней стороне Луны, Имарес Брогильо беспокойно шагал по полу мостика. Эсторду и группа помощников стояли за пультом оператора связи, наблюдая за картинкой, которую передавали по одному из ламбийских новостных каналов. На ней король Перасмон и президент Харзин обращались к толпе из центра группы фигур на балконе в передней части Агракона. На другом экране Фрескель-Гар, его адъютант и генерал Брогильо Уайлотт находились в крепости-дворце Доржон, в двадцати милях от Мелтиса. Фрескель-Гар совещался с двумя офицерами, которые информировали его о состоянии подготовки.
Казалось, все идет гладко. Фрескель-Гар был недоволен правлением Перасмона и некоторое время строил планы переворота, чтобы самому захватить власть. Однако только что представилась возможность избавиться от Перасмона и стать законным преемником, что совпало с прибытием Брогилио. В то же время это обещало вызвать именно тот непримиримый раскол между Ламбией и Кериосом, который был нужен Фрескель-Гару. Возможно, чувствуя, что ему нужно произвести впечатление на Брогилио и завоевать его доверие, если ему дадут евленское оружие, Фрескель-Гар был на удивление щедр, делясь подробностями ситуации и своими планами.
Из собственных разведывательных источников Фрескель-Гар догадался, что после их обращения к народу Перасмон вернется с Харзином, президентом Церии, чтобы нанести ответный символический визит в родную страну своего гостя. В спешно разработанной операции под названием Hat Rack ракета будет запущена с трех перехватчиков Ламбии, летящих на большой высоте, когда президентский самолет Харзина будет над дальней стороной океана. Ожидание, пока он приблизится к Цериосу, сделает историю прикрытия, в которой замешана преступная фракция Церии, более правдоподобной. Установка бомбы на борту не выглядела бы хорошо на самолете Церии, вылетевшем из Ламбии, вызвав обвинения в ненадлежащем обеспечении безопасности, если не в чем-то другом.
Хотя Фрескель-Гар автоматически добивался успеха, когда приходили новости о кончине Перасмона, всегда существовала вероятность возникновения какой-либо оппозиции и воспрепятствования быстрому установлению контроля в какой-либо форме. Он мобилизовал свои силы соответствующим образом в качестве меры предосторожности. Подразделения, назначенные для обеспечения безопасности ключевых точек и сооружений, были готовы к выступлению; собственные отборные войска Фрескеля-Гара были широко представлены в списке обязанностей вокруг Агракона; и видные юридические и политические деятели, готовые поддержать легитимность наследования, стояли рядом. При необходимости шаги по обеспечению его положения и назначению нужных людей на должность будут осуществляться под предлогом чрезвычайных положений после убийств.
Уайлотт и его передовой контингент евленцев были размещены в Доржоне, но они не будут принимать активного участия в запланированных на тот день событиях. Евленцы будут постепенно и незаметно интегрироваться в национальную сцену, избегая риска общественной реакции, которая могла бы объединить Минерву в оппозиции. Роль Уайлотта будет заключаться в подготовке пути для приземления остальных евленцев с Луны. Той ночью, пока Минерва все еще пребывала в замешательстве, пять кораблей, спрятанных на Фарсайде, должны были проскользнуть туда, чтобы доставить своих пассажиров на транзитную площадку, которая готовилась в отдаленной части Ламбии. С кораблей снимут столько, сколько будет полезно, а затем затопят в океане. Это было прискорбно, но как только их энергия будет исчерпана, они станут скорее обузой, чем чем-либо еще, в то время как необходимость отчитываться за них в случае, если их существование будет обнаружено, создаст невозможные трудности.
«Отлично», — сказал Фрескель-Гар. Пока он отпустил двух офицеров, Уайлотт вернулся, чтобы выглянуть из-за экрана. Брогильо вопросительно посмотрел на него. «Организуются вечеринки по встрече кораблей сегодня вечером», — сообщил ему Уайлотт. «Временное жилье готовится, а также запасы одежды и провизии».
«Хорошо», — кивнул Брогилио.
Фрескель-Гар присоединился к Уайлотту. «Нам нужно будет что-то делать с восстановлением экипажей затопленных кораблей после того, как они будут потоплены?» — спросил он.
«В этом не будет необходимости», — ответил Брогильо. Корабли просто будут отправлены в одну из глубоких траншей на автоматическом управлении и открыты для океана.
Приглушенный рев толпы раздался на экране, за которым наблюдали Эсторду и остальные. Брогилио приказал оператору увеличить громкость. Два лидера объявили о перемирии между собой, как и ожидалось. Затем, пока шум еще стихал, они продолжили объявлять о приглашении Харзина в Перамон посетить Кериос и об их предстоящем совместном путешествии — точно так, как предсказывал Фрескель-Гар. Брогилио уже отметил Фрескель-Гара как проницательного, расчетливого, способного ждать подходящего момента, но в то же время обладающего смелостью действовать быстро и уверенно, когда он видит свою возможность. Бесценный ресурс, который нужно иметь под рукой для обеспечения своей позиции в предстоящий период, решил Брогилио. И в долгосрочной перспективе — опасного.
В этот момент бортовой компьютер прервал нас объявлением: «Внимание. У нас аномальная тревога наблюдения».
«Доложить на станцию 5». Офицер экипажа включил экраны и индикаторы.
Брогильо перешел на другую сторону, нахмурившись. «Какая тревога? Что происходит?»
Офицер изучал дисплеи. «Что-то странное, Ваше Превосходительство. Средний C-диапазон зафиксировал неопознанный объект. Кажется, он просто внезапно... появился, примерно в миллионе миль отсюда».
«Объект? Какой именно объект?»
Офицер принял дополнительные данные. «Это не один объект. Их два. В нескольких сотнях миль от него есть еще один».
Фрескель-Гар наблюдал за происходящим с экрана, подключенного к Доржону. «Что там происходит?» — потребовал он.
«Мы не уверены», — сказал ему Брогилио.
Они все еще обсуждали аномалию, когда компьютер снова зазвонил: «Нарастает более сильное возмущение, регистрирующее семнадцать шесть в бета-октаве».
Офицер доложил: «Примерно в тысяче миль от первого. Этот намного больше. Он передает какой-то сигнал в h-режиме».
Несколько секунд Брогильо просто смотрел. Это не имело никакого смысла. «Это невозможно», — заявил он.
В эпоху Лунной Минервы не существовало ничего, что могло бы производить h-излучение.
***
«Радиомаяк зафиксирован, проверка положительная. Резервный маяк функционирует. Вы готовы к отправке. Удачи, Шапьерон. Выполняю последовательность… Передача».
Они вернулись на Минерву, теперь за шесть месяцев до затопления церианского фрегата Champion. Тишина тянулась, пока ZORAC сканировал в поисках зонда, который всегда был индикатором прибытия еврейцев. Все предыдущие разведки находили его недалеко от Минервы, чего и следовало ожидать, если он прибыл совсем недавно. Но он использовал ганимейскую h-пространственную сигнализацию, так что в любом случае не было бы заметной задержки поворота.
"Отрицательно", - объявил ZORAC. Пораженные взгляды, некоторые недоверчивые, промелькнули по командной палубе Шапьерона. Неужели это действительно оно, наконец?
«Повторите сканирование и подтвердите, ZORAC», — приказал Гарут.
Небольшая задержка, затем: «Ответ не регистрируется. Никаких признаков его».
Нет зонда; нет евленезе. Миссия прибыла.
Хант пробежался взглядом по лицам. Они были напряжены. Это была не очередная разведка. Это было настоящее, к чему вела вся миссия. Ийсиан вопросительно смотрел на него. Шоум наблюдал. Данчеккер бесстрастно смотрел со стороны. Хант ответил слабым кивком.
«Мы идем с этим», — сказал Ийсян команде, ожидавшей на другом конце линии связи обратно в Туриен. Калазар и Колдуэлл снова были подключены. Это стало своего рода традицией. В этот раз они просто послали молчаливые приветствия.
«Волновая функция консолидирована и стабилизирована», — подтвердил Гарут. «Готов к отсоединению».
«Растворение пузыря Врат».
«Локальный пузырь деактивирован». Шапьерон снова оказался предоставленным самому себе, свободным существом в своей естественной стихии.
Следующим делом было установить точную дату. К настоящему времени они знали, когда произошло убийство Харзина-Перасмона, и могли настроиться на трансляции лунных сообщений. Как было решено ранее, VISAR стремился к тому, чтобы дата была как можно ближе к этой дате, насколько позволяло его грубое масштабирование. Они ожидали, что им придется внести несколько тонких корректировок, чтобы приблизиться — в идеале, в течение пары дней после инцидента, что вселило бы в Минерву надежду, и в то же время дало бы миссии некоторое преимущество, чтобы установить контакт и передать свое сообщение нужным людям. Хант подошел к тому месту, где стоял Чиен, позади одного из операторов ганимейской команды, наблюдая, как он просматривает спектр лунных сообщений. Упоминание Харзина указывало на то, что он все еще жив. Все выглядело многообещающе.
«Так что, мы просто следуем по пути между нашей реальностью и этой, которая всегда была здесь?» — спросил голос Данчеккера позади Ханта. Это была мягкая насмешка над натуралистическим материализмом. «Нет, я отказываюсь в это верить. Френуа был прав. Мы создаем новую реальность. Из этого возникнут целые миры, Вик». Данчеккер развлекался некоторыми радикальными отступлениями от своих обычных привычек мышления с тех пор, как связался с философами Тюриен. Четыре года назад Хант не поверил бы в это. Когда-то один из самых ярых и непреклонных защитников теории разума как простого эмерджентного свойства материи, его последнее утверждение состояло в том, что разум не более является случайным продуктом нервной системы, чем пьесы Шекспира были случайным продуктом отметок на бумаге.
«Следующим делом вы займетесь политикой, профессор», — ехидно сказал Чиен. «Запишетесь в дипломатический корпус».
Данчеккер потер нос сгибом пальца. «Я склонен подозревать, что мы это уже делали. Как еще можно назвать эту выходку?»
Оператор Ганимейца бросил взгляд через плечо, как бы говоря: «Как насчет этого?» Хант наклонился вперед, чтобы увидеть. Экран показывал толпу на чем-то вроде городской площади, подбадривающую группу фигур на балконе. Несколько мгновений спустя переключение на крупный план показало, что двое в центре — это Харзин и Перамон. Оператор указал на бар в нижней части экрана, как бы говоря, что нет необходимости в комментариях.
Хант прочитал подробности. «О Боже!»
Подошла Исян. «Что?»
«VISAR был прав. Мы слишком близко, Портик». Хант указал. «Сегодня!»
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Брогильо недоверчиво уставился на изображение, обрамленное снимком дальнего наблюдения. Невозможно было ошибиться в форме с ее гладкими изогнутыми линиями, расширяющимися на корме в четыре стреловидных хвостовых поверхности. В последний раз, когда он видел Шапиерон, он приближался к его кораблям, убегающим от Евлена. Если бы не эти ганимейцы из прошлого и их проклятый звездолет, весь заговор обстоятельств, который привел к тому, что он и его евленцы оказались в этом затруднительном положении, никогда бы не произошел. На его шее запульсировала вена. Он чувствовал, как самообладание и чувство нахождения на вершине событий, несмотря на все, что произошло, начинают ускользать.
«Как это сюда попало?» — прошептал он, воинственно повернувшись лицом к Эсторду.
Ученый беспомощно развел руками. «Могу только предположить, что он прошел через туннель вместе с нами».
«Я думал, ваши эксперты заверили нас, что никаких следов больше нет. Они сказали, что были только мы».
«Я... должен полагать, что они ошиблись».
«Эксперты!» Брогилио выплюнул это слово и злобно отвернулся, сцепив руки за спиной.
«Что происходит?» — спросил Фрескель-Гар с другого экрана, подслушав разговор.
«Скопируйте изображение в Dorjon», — сказал Брогилио оператору.
Фрескель-Гар повернул голову, наблюдая за презентацией с другой стороны. «Что это за судно там? Теперь вы говорите мне, что ваши корабли были не одни?»
«Сейчас слишком много всего рассказывать», — сказал Брогилио. «Кажется, возникло осложнение, к которому я не был готов. Возможно, потребуются быстрые действия».
Фрескель-Гар несколько секунд пристально изучал его со своего экрана, затем кивнул. «Сейчас вы, очевидно, знаете больше фактов, чем я. Скажите мне, что вы хотите, чтобы было сделано». Быстро соображающий и реалист, по крайней мере, внутренне согласился Брогилио.
Брогильо прошел по мостику, останавливаясь, чтобы невидящим взглядом посмотреть на беспилотные станции бортинженеров своего наземного корабля, пока он яростно думал. Затем он повернулся, посмотрел на Эсторду и остальных на мгновение и, наконец, повернулся лицом к Фрескелю-Гару снова.
«Давным-давно на Минерве обитала другая раса — раса других существ».
«Те, кого мы называем Гигантами?»
Брогильо кивнул. «Этот корабль — один из их. Мои корабли оснащены оружием, о котором они не знают, так что преимущество на нашей стороне».
«Значит, они знают, что ты здесь?» — спросил Фрескель-Гар.
«Не обязательно».
«Вы хотите сказать, что они не следовали за вами? Иначе зачем бы они здесь были?»
«Сейчас это сложный вопрос. Они могут просто искать наше местонахождение. Я ожидаю, что они попытаются каким-то образом связаться с вами. Если мы сможем заманить их на Минерву для переговоров, у нас будет потенциальная возможность неожиданности. Как осуществляется связь с вашими наземными спутниковыми станциями?»
«Через национальную телекоммуникационную сеть».
«И сообщения, предназначенные для правящей власти, найдут свой путь... куда?»
«В комнату связи в Аграконе в Мелтисе. Она также имеет прямую связь со штабом военного командования».
«Возможно, придется перенести части плана вперед», — сказал Брогильо. «Нам нужно контролировать ситуацию там. Могут ли ваши люди взять под контроль ситуацию внутри Агракона? Особенно важно обеспечить безопасность коммуникаций».
Фрескель-Гар кивнул. «Мои люди уже расставлены по всем ключевым местам. Все важные охранные подразделения — наши. Они в состоянии мобилизационной готовности».
«Закажите это немедленно. Сколько времени вам понадобится, чтобы добраться туда из Доржона, чтобы взять на себя командование?»
«Мой служебный летательный аппарат находится в состоянии готовности. Максимум десять минут».
Брогильо кивнул. «Иди туда. Генерал Уайлотт может завершить наши приготовления в Дорджоне». Он подумал еще немного, затем добавил: «И поднимите в воздух Hat Rack, на случай, если его тоже придется вынести вперед».
Фрескель-Гар, казалось, проверял пункты в своем уме. «Очень хорошо», — сказал он и повернулся, чтобы начать перечислять список инструкций своему адъютанту. Брогильо повернулся к Эсторду, который сверялся с различными дисплеями данных.
«Что это за два других объекта, которые появились первыми? Те, что поменьше. Вы это установили?»
«К сожалению, нет, Ваше Превосходительство».
«Это не зонды из Шапьерона, как тот, который, как вы сказали, был прямо за нами?»
«Нет, это что-то другое. Кажется, они имеют незнакомую конструкцию и назначение».
Брогильо нахмурился. Зонд был глазами и разведданными для Шапьерона, когда тот преследовал их. «Мне это не нравится». Он обратился к капитану корабля, который получал подтверждающие показания с одного из других кораблей. «Приведите ваши вторичные лазерные батареи в готовность к стрельбе и держите их нацеленными на эти штуки. Также приведите все корабли в состояние готовности к полету». Капитан передал приказы.
«Могу ли я узнать наш план, Ваше Превосходительство?» — спросил Эсторду.
«У нас нет никаких признаков того, что они знают о нашем присутствии здесь. И нет причин предупреждать их об этом», — ответил Брогильо. «Мы ждем».
***
«Слишком близко». Эесян покачал головой. «Нам нужно отойти еще на несколько дней назад».
«Свяжитесь с Туриеном по маяку для корректировки», — сказала Шилохин, женщина-руководитель науки Шапьерона. «Может ли VISAR достаточно точно передать сигнал, если мы так близко?»
«Должно быть», — ответил Иесян.
«ЗОРАК», — позвал Гарут. «Позвони-»
"Нет!"
Удивленные головы повернулись в сторону Френуа Шоум.
«Нет», — снова сказала она и умоляюще огляделась. «Думай, что говоришь». Она полуобернулась к экрану, рядом с которым все еще стояли Хант, Данчеккер и Чиен. Они только что увидели конец речи Харзина и Перасмона. Оба лидера объявили, что Перасмон вернется с Харзином на президентском самолете Cerian, и они уже исчезали в дверях в задней части балкона, с которого они говорили. Некоторые из тех, кто был с ними, следовали за ними, в то время как другой в форме вышел вперед и произнес какие-то заключительные слова. Шоум продолжил: «Там внизу мир, полный людей, которым только что дали первую надежду, которую они знали за многие годы. Настоящие, теплые, живые, люди из плоти и крови, как и мы. У них есть дома, дети, любовь, мечты. Но мы-то с вами знаем, потому что мы были в их будущем и видели ужасы, которые им уготованы... вплоть до милитаризованного кошмара, в который превратится их мир, и его окончательного полного уничтожения. А вы говорите, что мы просто позвоним Туриену, вернемся домой и позволим этому случиться! Как мы можем, после всего, что мы видели? Гниющие трупы; хромые, слепые, искалеченные; горящие города. Как кто-либо из нас сможет снова спокойно спать?»
«Мы слишком близко. У нас мало времени...» — снова начал говорить Исян.
«Времени достаточно! Итак, сегодня летят Перасман и Харзин. Сколько времени займет полет на полпути вокруг Минервы на самолете их периода? Четыре часа? Пять? Мы знаем, что самолет не будет уничтожен, пока не приблизится к побережью Церии. Ракета от чего-то, летящего на большой высоте. Офицер по электронике самолета даже засек ее на радаре прямо перед ударом. Не говоря уже о эффектной посадке и публичной театральности, о которых говорится в стратегии миссии. Все, что нам нужно сделать, это связаться с кем-то достаточно высоко в цепи, чтобы изменить направление полета. Объяснения могут прийти позже».
«Сможем ли мы убедить их вовремя?» — с сомнением спросил Дункан Уотт. «Они понятия не имеют, кто мы».
«У нас есть несколько часов», — настаивал Шоум. «Поставьте меня на связь и дайте мне поговорить с ними. Ганимеец. Один из гигантов, населявших Минерву в далеком прошлом. Вы не думаете, что это привлечет их внимание?»
Данчеккер покачал головой, одновременно скаля зубы, словно ища способ выразить что-то деликатное, не обидев. «То, что вы говорите, конечно, правда, Френуа. Все это очень огорчительно. Но даже если бы нам это удалось, это все равно лишь одна бесконечно малая частица в совокупности невообразимой необъятности…»
«Это мир людей. Живых, думающих, чувствующих людей».
Хант сдвинул брови большим и указательным пальцами. Данчеккер, конечно, был прав. Данчеккер, возможно, также пытался напомнить Шоуму, но не говорил, что будущее этого мира в любом случае предопределено. Ничто не могло его изменить, больше, чем прошлое, которое уже произошло, — а оно, конечно, было тем, чем оно было. Чего могла надеяться достичь миссия, о чем физики и философы все еще спорили, так это того, приведет ли действие, инициированное по всей Мультивселенной, к новому будущему, которого раньше не существовало. Но эмоции кипели, и он не собирался в это ввязываться.
«Что бы мы ни делали, я предлагаю нам приступить к делу», — сказал Чиен. «Они могут быть уже на пути в аэропорт».
Хотя формально миссией руководил Эесян, пока они не вступили в контакт с лунянами, он наклонил голову, уступая слово Шоуму. «Гарут», — сказала она, «Ты можешь нас соединить? Нам нужна система правительства Ламбии в Мелтисе — в любом отделе, который наиболее тесно связан с делами Перасмона. Лучшим местом для начала, вероятно, будет Агракон».
***
Белый телефон запищал на столе Васкина, главы отдела переводов. Это была внутренняя система Agracon, не подключенная к внешней. Васкин в данный момент отсутствовал на своем столе. Лайша повернулась на своем стуле и взяла его. «Переводчики с церианского. Говорит Лайша Энгс».
«Это Фариссио. Я в комнате связи в главном здании. Нам нужен переводчик. Можете приехать немедленно?» Фариссио был старшим переговорщиком в делегации Цериан. Он звучал напряженно.
«Ну да, конечно. Что-»
«Просто сделай это, пожалуйста». Другой голос на заднем плане, резкий и резкий, сказал что-то, чего Лайша не расслышала. Фаррисио повесил трубку. Озадаченная Лайша бросила ручку и блокнот в сумку, которую носила с собой для офисных дел. Офисы переводчиков находились в одном из периферийных зданий в задней части комплекса Агракон, за пределами безопасной зоны, в которую входило главное здание. Чтобы попасть в комнату связи, ей нужно было зарегистрироваться у стойки охраны и получить сопровождение ламбианца. Она убедилась, что у нее есть удостоверение личности и документы о допуске, и поспешила к двери, сопровождаемая одним или двумя любопытными взглядами.
Внизу Лайша вышла через боковую дверь, которая, как она узнала, вела к короткому пути, и пошла по узкому переулку вдоль задней части гаража для VIP-транспорта к тропинке, ведущей к одной из подъездных дорог. Что-то в атмосфере всего этого места изменилось. Хотя не было никакого внешнего шума или суеты, солдаты Ламбии были повсюду, двигаясь быстро и целенаправленно. Внезапно ее охватило дурное предчувствие, что что-то пошло ужасно неправильно.
Другой переулок привел ее к боковой двери ресторана и кафетерия для персонала. Проход к главному входу вывел бы ее напротив одного из постов охраны в безопасную зону. Она только что вошла в здание и шла по коридору мимо кухонь к обеденным зонам, когда Мера Дукрис, один из технических специалистов делегации, торопливо подбежал к ней, по-видимому, следуя тем же маршрутом в противоположном направлении. Он выглядел растерянным, бросая тревожные взгляды в ответ.
«Что это?» — спросила Лаиша.
«Я не уверен. Происходит какой-то захват. Солдаты сгоняют людей. Они оцепили все место».
«Как ты выбрался?»
«Как только я туда добрался, у ворот вспыхнул спор. Я проскочил. Думаю, это может быть попытка свергнуть Перасмона». Внутри здания со стороны столовой раздались громкие голоса и крики протеста. Дюкрис схватил Лайшу за руку, чтобы привлечь ее внимание. «Но разве вы не понимаете, что это значит? Если это то, что происходит, то это только часть. Этот самолет туда не долетит!»
Лайша покачала головой и поднесла руку ко рту. «О нет!»
«Когда вы уходили, в офисе были солдаты?» — спросил ее Дюкрис.
«Они были снаружи, но пока никто не вошел».
«Возможно, еще есть шанс передать информацию. Все коммуникации из безопасной зоны заблокированы. Пошли».
Короткий проход от коридора, где они встретились, вел к туалетам и лестницам. На стене в нише у подножия лестницы Лайша заметила один из белых внутренних телефонов. «Нет смысла останавливать нас обоих», — сказала она. «Идите вперед. Я попробую оттуда». Она указала. Дюкрис посмотрел, коротко кивнул и поспешил уйти. Лайша подошла к телефону и набрала номер пресс-службы за комнатой переводчиков. По крайней мере, в боковом проходе ее не было видно из коридора. Она даже не была уверена, что она собирается просить кого-то сделать.
Ри-инг. Ри-инг. «О, пожалуйста, пожалуйста…»
«Пресс-офис Cerian».
«Утелия, это ты?»
«Да. Кто это?»
«Лайша. Послушай, сейчас нет времени объяснять. Та линия, по которой ты раньше звонила тому человеку в NEBA в Оссербрюке. Она еще открыта?»
«Так и должно быть. Почему-»
«Мне нужно, чтобы ты позвонил ему еще раз. Его зовут Вус Воси».
«Правда, все это очень необычно, ты...»
«Утелия, заткнись! На это нет времени! Просто позвони ему!»
Тона Лайши было достаточно. «Что ты хочешь, чтобы я сказала?» — спросила Утелия, звуча потрясенно.
В конце коридора из столовой послышались голоса. «Приведите сюда троих. Проверьте там внизу. Заприте все внешние двери».
Лайша заставила себя говорить медленно и четко. "Слушай очень внимательно. На церийской военной базе находится лейтенант Клесимур Босорос. Вус знает, как с ним связаться. Самолет президента в какой-то опасности — я не уверена, в какой именно. Босоросу нужно передать сообщение церийскому Верховному командованию". Предупреждение через военных, исходящее из Агракона в Мелтисе, казалось, привлекло бы больше внимания, чем заявление кого-то из новостного бюро NEBA.
"Ты серьезно?"
«Происходит какой-то переворот. Они будут там в любой момент, Утелия. Просто сделай это».
«Вус Воси в NEBA. Лейтенант Клесимур… Босорос?»
"Верно."
«Ты! Телефон. Нет!» — рявкнул ламбийский солдат на ломаном церийском, одновременно угрожающе жестикулируя винтовкой, но не направляя ее.
«Все в порядке. Я говорю на ламбийском», — сказала Лайша, кладя трубку.
«С кем ты разговаривал?» — потребовал ответа унтер-офицер, появившийся позади солдата.
«Это внутренняя линия. Я переводчик в делегации Цериана. Меня вызвали в комнату связи, но я заблудился. Я пытался позвонить, чтобы узнать дорогу».
Ламбийский сержант уставился на свой значок. «Ваш допуск?» Лайша достала документы из сумки и нервно ждала. «Пойдем со мной. Я провожу тебя к воротам безопасности снаружи. Вы двое, продолжайте».
"Сэр."
Лайша вышла из коридора вместе с унтер-офицером как раз вовремя, чтобы увидеть, как Меру Дукрис ведут обратно через наружную дверь в дальнем конце коридора.
***
Фигура, выглядывающая из главного экрана на командной палубе Шапьерона, была худой и с ястребиным лицом, с темными, подвижными глазами, как у птицы, и парой заостренных усов. Он был одет в форму ламбийского фельдмаршала. На заднем плане стояло еще больше фигур, некоторые также были в форме, другие в гражданской одежде. Он казался примерно таким же сдержанным, как и можно было ожидать от кого-либо, кто в течение последних нескольких минут обнаружил, что разговаривает с компанией, включающей существ из давно исчезнувшей расы, говорящих с космического корабля, стоящего где-то в космосе. На самом деле, Хант подумал, что он выглядит слишком сдержанным; казалось, что что-то подобное случалось почти каждую неделю.
«Король в данный момент находится за пределами страны по государственным делам», — сообщил им Фрескель-Гар. «Как Первый Принц Королевства я полностью могу представлять его». Новостные сообщения от Минервы подтвердили, что самолет с Перасмоном и Харзином вылетел за то время, которое потребовалось Шапирону, чтобы установить нужный контакт.
«У вас наверняка есть способ общения с ним», — сказал Френуа Шоум.
«По нашей конституции я являюсь официальным исполняющим обязанности главы государства в отсутствие короля», — спокойно ответил Фрескель-Гар. «Я приветствую вас от имени Ламбийской короны и ее владений в этот поистине знаменательный исторический момент».
«Настаивать на том, чтобы действовать через его голову, может быть оскорбительно», — сказал Данчеккер со стороны. ZORAC отредактировал бы это из исходящего аудио. «Мы недостаточно знаем об их методах, чтобы судить. Я бы не советовал рисковать».
Они знали, что как преемник Перасмона Фрескель-Гар в конечном итоге займет более жесткую позицию в отношениях с Кериосом. Но это не означало, что он был привержен такому курсу сегодня. Не было ничего, что конкретно связывало бы его с убийствами. Всевозможные фракции и интриги процветали с обеих сторон на Минерве, и Фрескель-Гар станет королем, кто бы ни был ответственным.
«Самым важным фактором, возможно, является то, что Брогилио и евленцы еще не прибыли сюда», — предположил Шилохин. После двух лет пребывания на Йевлене в качестве планетарных администраторов от имени тюринцев, шапиеронцы Ганимейцы не сомневались, кто был причиной ухудшения ситуации до тотальной войны, которая последовала. «Пройдет четыре года, прежде чем Брогилио свергнет этого Фрескеля-Гара и провозгласит себя диктатором. За четыре года может произойти многое».
Мончар, заместитель Гарута на корабле, поддержал эту точку зрения. «Убийств было бы достаточно, чтобы все пошло наперекосяк, даже без Брогилио. Особенно, если бы каждая сторона подозревала другую. Предотвращение их совершения могло бы стать самым важным результатом, которого мы могли бы достичь. Неспособность сделать это могла бы сделать все остальное бесполезным».
Шоум сделала глубокий вдох, пока сочиняла слова. Затем она снова посмотрела на экран, на котором был Фрескель-Гар. «Откуда мы знаем то, что знаем, — это долгая и сложная история, которую лучше рассказать в более подходящее время. Факта нашего появления должно быть достаточно, чтобы придать нашим словам достаточный вес. Самолет, который только что вылетел из Мелтиса с двумя главами ваших государств на борту, находится в непосредственной опасности уничтожения. Я не хочу вдаваться в подробности. Может не быть времени. Но крайне важно, чтобы вы немедленно отдали приказ о перенаправлении рейса на ближайшую безопасную посадочную площадку, пока обстоятельства не будут расследованы. Затем, вскоре с вашим миром произойдут события, которые будут иметь катастрофические последствия для всей Минервы, если их не предотвратить. После того, как с этими вещами разберемся, мы сможем поговорить об уникальности случая и развитии отношений между нашими расами».
Все глаза на Командной палубе были устремлены на главный экран. Черты лица Фрескеля-Гара сморщились, когда он увидел странную смешанную компанию исчезнувших инопланетян и незнакомых людей. Они почти могли читать его мысли. Появляются из ниоткуда и заявляют, что знают наше будущее? И затем, снова, Но существа, чья цивилизация была развита еще до того, как мы появились, и корабль, который путешествует со звезд?
«Откуда ты можешь знать такие вещи?» — потребовал он.
Шоум вздохнул, что говорило о нетерпении, которое он с трудом сдерживал. «Я уже сказал, сейчас нет времени. Все будет объяснено в свое время. А пока просто сделайте то, что мы просим. Вызовите рейс».
Фрескель-Гар неуверенно смотрел еще несколько секунд. Затем, как будто приняв решение, он повернулся и посовещался с остальными, кто был с ним. Они бормотали и жестикулировали между собой, как показалось, целую вечность. Хант поймал взгляд Данчеккера и просто поднял брови. Чиен бесстрастно наблюдал. Никому из них нечего было сказать.
Обсуждения на экране наконец закончились, кивками и парой людей, поспешно ушедших. Фрескель-Гар снова вышел вперед. «Очень хорошо», сказал он. «Инструкции отдаются в соответствии с вашими пожеланиями. Мы сейчас вызываем диспетчеров и принимаем альтернативные меры для посадки». На борту «Шапьерона» послышались вздохи облегчения. Френуа Шоум пришлось вытянуть руку, чтобы удержаться на ногах. «А теперь, возможно, мы можем рассмотреть возможность выслушать остальную часть того, что вы нам расскажете, в более благоприятной обстановке, соответствующей обстоятельствам», предложил Фрескель-Гар. «Для нас будет честью принять вас здесь, лично, как гостей Минервы. Мы ждем вашего отчета с большим нетерпением и безграничным интересом».
***
В комнате связи на «Аграконе» на некоторое время воцарилась тишина после того, как экран, показывающий трансляцию со станций слежения, отключился. Войска Полка Собственного Принца, охранявшие здание, стояли на своих постах у дверей. Весь персонал Перасмона был удален. Люди Фрескеля-Гара заняли пульты управления и панели мониторов.
«Мы закончили?» — проверил майор связи, временно принявший на себя командование.
«Связь прервалась. Мы вышли из эфира», — подтвердил техник. Фрескель-Гар расслабился и вопросительно посмотрел на экран, показывающий Брогильо и его команду на мостике корабля евленцев на лунной Фарсайде.
«Великолепно!» — признал Брогильо. «Впечатляющее выступление, Ваше Высочество. Я тоже почти поверил. Но я оказываю Вам медвежью услугу; теперь это «Ваше Величество»… Или очень скоро станет таковым, во всяком случае».
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Фрескель-Гар сообщил, что самолет, перевозящий двух национальных лидеров, направляется к безопасному месту посадки, и он получил от них послание с комплиментами и уважением, которое нужно передать Шапьерону. Они получат делегацию с корабля совместно, возможно, в Цериосе, как только их собственный пересмотренный маршрут будет приведен в порядок. Тем временем подготовительная встреча в Мелтисе значительно облегчит подготовку, и посадка там должна пройти так, как он предложил. Ни Калазар, ни Колдуэлл не настаивали на участии в каждом этапе принятия каждого решения. Стратегия миссии была определена, и людям на месте предстояло определить наилучший способ ее реализации. Френуа Шоум отправила отчет в Управление в Туриене через основной маяк о последних событиях и сосредоточила свое внимание на подготовке к встрече с Фрескель-Гаром.
***
Они совершили спуск на одном из универсальных шаттлов Шапиерона — судне, большем, чем разведывательный зонд, который спас Джиссека, но меньше, чем посадочный модуль, который был бы слишком большим для вертолетной площадки внутри комплекса Агракон, куда их направили Ламбианцы. Эесян и Шоум были главными Туриенцами, сопровождаемыми небольшим персоналом; Хант и Данчеккер представляли Землю; Мончар и два офицера корабля тоже отправились от имени Гарута. Шапиероном приблизился, чтобы запустить шаттл, но остался в пределах конуса визуального затмения Луны от Минервы. Казалось уместным позволить правительствам планеты объявить о присутствии судна населению в свое время, а не раскрывать его преждевременно вспышкой пандемониума среди астрономического сообщества.
Хант молчал, сидя в кабине шаттла, наблюдая, как на одном экране увеличивается сфера Минервы, а на другом медленно уменьшается Луна, мимо которой они пролетели. Он мысленно вернулся на пять лет назад, к открытию «Чарли» — трупа в скафандре на Луне, который был первым следом лунян, обнаруженным на свет. Последующее расследование, организованное в основном Греггом Колдуэллом, пока остальные руководители ЮНСА пытались провести границы между тем, кто что должен делать, было тем, что впервые свело Ханта и Дэнчеккера вместе. Одним из их первых крупных достижений стала реконструкция мира Чарли на основе информации, содержащейся в документах, найденных при нем, и других доказательств, которые появились позже. Именно тогда они окрестили его Минервой. Группа Ханта построила его модель диаметром шесть футов в его лаборатории в Хьюстоне, откуда координировались расследования ЮНСА. Он помнил, как проводил долгие часы, глядя на эту модель, пытаясь вызвать в своем воображении картину затерянного мира, существовавшего пятьдесят тысяч лет назад. Он узнал каждый остров и прибрежные очертания, горные хребты и экваториальные леса, населенные районы и крупные города, зажатые между наступающими ледяными щитами. То, что он видел на экране, теперь выглядело совершенно знакомым. Но это была не модель в лаборатории и не компьютерная реконструкция. Это было реально, и это было там. Они спускались к его поверхности.
Луна, с другой стороны, представляла собой незнакомое лицо — более гладкое и с меньшим количеством черт, чем на картинках, которые он знал из научных книг и энциклопедий с детства. Луна, которая смотрела сверху на разворачивающуюся сагу человеческой истории, на возникновение ее различных рас, на борьбу их самых ранних предков за выживание, несла на своей поверхности шрамы жестокой битвы, которая велась в последние дни войны, прежде чем ее уничтожили миллиарды тонн обломков, когда Минерва распалась. Но эти события еще были в будущем, через двадцать лет. Луна, которая сопровождала Минерву, была все еще незапятнанной и безмятежной.
«Странный, круговой ход событий, не находишь?» — раздался голос Данчеккера неподалеку. Хант отвернулся от экранов. «Давным-давно осиротевшая Луна Минервы проложила свой одинокий путь к Земле, принеся с собой предков нашего вида. И вот мы здесь, потомки пятидесяти тысяч лет спустя, возвращаемся туда, где все началось. Скорее в порядке воздаяния почестей месту нашего происхождения; паломничество, так сказать». Данчеккер, очевидно, тоже думал о чем-то подобном.
«Немного похоже на лосося», — сказал Хант.
Дэнчеккет цокнул языком. «Иногда ты действительно бываешь совсем филистимлянином, знаешь ли, Вик».
Хант ухмыльнулся. «Вероятно, это немного Нью-Кросса», — сказал он. Это был район на юге Лондона, где он вырос. «Каждый дюйм рабочего человека, и он этим гордится», — говорил мой отец. У него не было времени на высокопарные причуды. «Чем выше забирается обезьяна, тем большей задницей она выглядит в глазах остальных из нас», — было еще одно. Он никогда не мог понять, во что я ввязываюсь. Сказал, что единственное, для чего я буду годен, — это отправиться в другие миры. Думаю, он был прав». Данчеккер моргнул сквозь очки, не совсем уверенный, как ответить.
Мончар и два офицера экипажа «Шапьерона» молчали. Они единственные из всех участников спуска видели Минерву раньше. Они не были турийцами. Для них это был потерянный дом, из которого они ушли миллионы лет назад — где-то более двадцати лет назад по их собственным подсчетам — магически восстановленный снова.
Шаттл прорвался сквозь высокий слой перисто-слоистых облаков. Ниже Хант узнал часть южного побережья Ламбии, прерывисто показывающуюся на фоне серого океана между пятнами нижних облаков. «К вам приближается компания», — заметил ZORAC, говоря с Шапьерона, но считывая данные радара шаттла с помощью зонда, расположенного с одной стороны Луны. Экраны показывали, как реактивные перехватчики поднимаются и рассредоточиваются в эскортный строй вокруг спускающегося корабля — невозможно сказать, были ли они почетным караулом или для того, чтобы настороженно следить за ним. Они были стреловидной дельтовидной конструкции с установленными бок о бок двигателями в сплющенном фюзеляже под двумя хвостовыми плавниками — странно похожими на некоторые из конструкций Терран бурного периода конца двадцатого века. Как и в случае с такими существами, как акулы и дельфины, формы, которые работали, вероятно, были ограничены довольно узкими пределами и, вероятно, встречались повсеместно, предположил Хант.
«Вы на курсе и выглядите отлично», — доложил наблюдавший за их приземлением наземный диспетчер Lambian. «Зона посадки свободна».
«Мы получили ваш луч приближения», — подтвердил второй пилот с Ганима. «Похоже, осталось чуть больше трех минут».
"Проверять."
«Знакомо?» — спросил Эесян у Мончара и двух офицеров экипажа «Шапьерона».
«Нет», — ответил Мончар, разглядывая изображения. «Все изменилось».
Город Мелтис обретал форму и разрешался в постепенно более мелкие детали, пока группа зданий, которую радар спуска идентифицировал как Агракон, не замерла в центре обзора. Они раскрывались и росли, медленно трансформируясь в профили крыш и оконных фасадов, медленно скользящих вверх на экранах, показывающих боковые виды, когда шаттл приземлялся между ними, а затем становились неподвижными. Мягкое гудение, которое было всем, что производил шаттл, чтобы обозначить свои усилия, затихло.
«Приземлился. Выключаю двигатели. Мы на планете Минерва», — объявил пилот.
«Прошло много времени», — сказал ZORAC, вероятно, для трех первоначальных ганимцев на борту. Они, казалось, были слишком подавлены, чтобы ответить.
Виды снаружи показывали, что они находятся на открытом пространстве, окруженном высокими серыми зданиями, которые выглядели внушительно и солидно, с россыпью серых, низкорослых растений, прорастающих на грядках у стены и вдоль дорожек через участки серого газона. У Ханта уже сложилось впечатление, что весь этот мир может быть композицией серых тонов, как в старом черно-белом фильме. По краям территории были припаркованы транспортные средства: набор наземных автомобилей и грузовиков, а также несколько вертолетных судов, стиснутых в одну сторону, как будто их убрали с дороги. Автомобили, как и здания, выглядели солидно и неразрушимо, но утилитарно и квадратно. Стилисты Детройта отчаялись бы. Преобладающими цветами, казалось, были черный, что-то вроде хаки… и оттенки серого.
Никаких лунян не было видно, когда шаттл приземлился. Но после того, как двигатель выключился, через то, что казалось задним входом одного из больших зданий, расположенных по бокам площади, начали появляться фигуры и двигались к кораблю. По большей части их одежда состояла из однообразных, похожих на туники узоров, которые, как показали предыдущие визиты Шапьерона, были характерны для лунян, наряду с вариациями общих тем, которые предполагали униформу. Было видно несколько пальто и шляп. «Я думаю, там может быть холодно», — сказал Хант.
«Девять и три десятых градуса по Цельсию», — сообщил ZORAC.
Френуа Шоум и Эесян подошли и встали лицом к внутренней двери шлюза шаттла, за ними следовали Хант, Данчеккер, Мончар и два офицера Шапьерона. Индикатор показывал, что давление в шлюзе уравновешено. Внутренняя дверь открылась. Они двинулись вперед. Затем открылась внешняя дверь. Их встретила волна прохладного влажного воздуха. Она несла в себе намек на запах туннелей, который пронизывает станции метро, и была слегка резкой.
В типичном для Туриен подходе, Ийсян и Шоум не остановились наверху рампы, где они могли бы затмить двух меньших терранцев, зажатых в шлюзовой камере позади них, а сразу спустились туда, где было место для всех, чтобы разойтись и быть представленными поровну. Хотя основная информация уже была передана по коммуникационному соединению, казалось, что для этого случая требовалось несколько официальных слов. Шоум сделала обычный туриенский поклон головой в знак приветствия, представилась и продолжила называть имена остальных вместе с ней. Обратная связь с ZORAC через релейное соединение в шаттле сделала ее доступной в качестве переводчика, но расстояние до Шапьерона создало задержку в три-четыре секунды. Взаимодействие было не таким сложным, как методы, разработанные позже с VISAR. Группа носила головные повязки с аудио- и видеодатчиками, а информация от ZORAC передавалась через прикрепляемые наушники и экраны на запястьях. Шоум заключил: «Мы прибыли из мира, известного как Туриен, планеты звезды, которую вы знаете как Звезду Гигантов».
Центральная фигура группы, стоящей перед ними, была одета в форму с большим количеством галунов и необычную треугольную шляпу — форма была заметно более украшенной, чем та, что вошла в обиход позже, когда война стала серьезной. Он был коренастого, округлого телосложения и светло-коричневого цвета, как и другие, с приплюснутым носом и узкими глазами, которые придавали ему смутно азиатский вид. Он держался прямо и сухо ответил. «Гудаф Ирастес, командующий войсками двора наследного принца Фрескеля-Гара из Ламбии и ее владений». Ирасте колебался, его глаза неуверенно мелькали в направлении его свиты. Затем, очевидно, решив, что он не собирается перечислять их всех, — «Приветствую вас от имени Минервы. Фрескель-Гар ждет внутри, чтобы встретить вас. Если вы последуете этим путем…»
Они прошли через вход, из которого вышли луняне. Хант заметил несколько фигур на заднем плане, следовавших за ними с чем-то, похожим на кино- или телекамеры. Внутри короткий коридор привел их в открытую вестибюльную зону с мраморным полом, окруженную квадратными колоннами, ведущими к обзорным галереям. Коридоры вели влево, вправо и вперед, между кластерами ниш и дверей. Они прошли мимо главной лестницы, ведущей наверх к галереям, и за ней прошли через арку к лестнице, ведущей вниз. Внизу были прочные двойные двери, охраняемые охранниками. За дверями они следовали по коридору с каменным полом через обстановку, которая казалась суровой по сравнению с залами наверху. Мысль только формировалась в голове Ханта, что это кажется странным видом обстановки для приема первой дипломатической делегации от инопланетной расы другой звезды, когда они вошли в комнату, где несколько одетых в форму ламбианцев работали за столами и пультами. Это оказалась прихожая просторного, ярко освещенного помещения, заполненного экранами и средствами связи. Вооруженные ламбийские солдаты стояли вдоль стен. Еще больше вошли за отрядом и заняли позиции внутри двери. Принц Фрескель-Гар ждал с членами своего штаба в дальнем конце. Выражение его лица не было выражением хозяина, готового приветствовать гостей, но каменным и жестким.
Но зрелище, которое заставило прибывших замереть в недоумении, как туриенских, так и терранских, было группой фигур, обрамленных большим экраном, обращенным к полу. Они были людьми, но не лунянами. Лидер, стоявший во главе, ухмыльнулся, его зубы белели на огромном подбородке за короткой черной бородой, как будто он наслаждался этим моментом. ZORAC не требовался для перевода его слов. Хант, Данчеккер и все присутствующие ганимцы были знакомы с еврейским.
"Очень любезно с вашей стороны. Мои комплименты Калазару. Я бы и сам не смог спланировать это лучше", - сказал Брогильо. "Мне очень жаль, что я не смог быть там, чтобы принять вас лично, но это было бы неудобно. Однако я уверен, что мы не будем лишены этого удовольствия надолго. Мы недалеко".
Он посмотрел в сторону и кивнул евленцу, одетому в то, что выглядело как форма капитана корабля, который утвердительно помахал куда-то. «Выстрели лазерами», — приказал голос за кадром.
***
В шортах и домашнем халате Колдуэлл сидел на подлокотнике одного из кресел в летней комнате своего дома за городом в Мэриленде, наблюдая с таким же прилежным вниманием, как и любой дедушка, как его десятилетний внук Тимми, высунув язык из зубов, воспроизводил похвальную интерпретацию темы Моцарта из Гостиной на рояле. Это был один из тех теплых летних дней, которые были созданы для того, чтобы забыть о существовании таких организаций, как UNSA, и таких мест, как Thurien. Снаружи дочь Колдуэлла, Шэрон, была со своим мужем Робином у бассейна. Мейв была на кухне с Элейн, экономкой и поваром, обсуждая идеи для ужина — или что-то еще, что женщины обсуждали на кухнях.
Тимми закончил с размахом и выдохнул, затаив дыхание, сосредоточенно. «Браво!» — сказал Колдуэлл, одобрительно похлопав себя по ладоням. «Нью-Йорк в следующем сезоне? Или нам придется подождать еще немного?»
«Я тоже знаю все гаммы. Выбирай любую, которая тебе нравится».
«Как мне это сделать?» Колдуэлл был примерно таким же музыкальным, как жестяная корыто для стирки.
«Тогда просто выбери ключ».
«Э-э, ладно… Этот», — Колдуэлл указал на черный.
«Это ля-бемоль. Теперь скажи мажор или минор».
«О, я думаю, это должен быть майор».
Тимми продолжил бежать вверх по октаве и обратно вниз. Это звучало правильно, во всяком случае.
Робин вошел через дверь патио. По звяканью снаружи было слышно, как Шэрон собирает тарелки и стаканы. «Что это? Он хвастается перед дедушкой, что ли?»
«Для меня это звучит довольно хорошо», — сказал Колдуэлл. «Я все еще думаю, что крючком называется какая-то разновидность вязания».
«Мы поужинаем дома или пойдем куда-нибудь? Мы уже решили?»
«Менеджер этого отдела сейчас это обсуждает».
Робин натянул рубашку на плечи и начал застегивать ее. «Шэрон сказала мне, что у тебя в Годдарде намечается какой-то День открытых дверей».
"Верно."
«Что это вообще такое?»
Колдуэлл поднял глаза. Даже десять лет назад, когда секретность и безопасность все еще были пережитком времен милитаризации, это было бы немыслимо. «Не напоминай мне. Я просто наслаждался своим выходным. Сегодня вторник. Силы, которые управляют нашим миром, решили, что поскольку общественность платит за большую часть того, что происходит в Годдарде, общественность имеет право увидеть все своими глазами. Так что у нас есть лекции, лабораторные выставки — вы знаете, обычные вещи». Где-то в доме зазвонил телефон.
«Звучит интересно. Я, возможно, попробую договориться. Во вторник, вы сказали?»
«Если вас не смущают толпы туристов и детей, заполонивших столовую для персонала. Хорошо, что Криса Дэнчеккера сейчас нет рядом».
«Грегг, это тебя», — крикнула Мейв из соседней комнаты.
«Я без связи с внешним миром». Колдуэлл отказался носить с собой компас в выходные дни.
«Это Калазар. Его перевели из отделения аутистического спектра. Он выглядит очень серьезным».
«О. Это другое... Извините, Робин». Колдуэлл пошёл, чтобы принять звонок.
Робин повернул голову к Шарон, которая как раз вошла и держала поднос. «Калазар? Он имеет в виду лидера Туриена?»
"Это верно."
«Все это знают», — вставил Тимми.
Робин покачал головой. «Мой тесть получает звонки домой из других звездных систем? Я никогда к этому не привыкну».
В соседней комнате Колдуэлл повернулся лицом к экрану. «Байром, привет. Что случилось?»
«Я только что получил сообщение от Gate Control. Они потеряли связь с маяком. Все сразу отключилось».
Конечно, странно, что инженеры Thurien дали сбой. Но разве это действительно оправдывало такой вызов? «Поэтому мы идем в резервный блок», — сказал Колдуэлл.
«Это тоже мертво. Они оба вышли из строя одновременно».
Намек был сразу ясен. Да, это оправдывало такой вызов. Единственным объяснением того, что оба маяка вышли из строя одновременно, было то, что какое-то агентство намеренно уничтожило их — они были расположены достаточно далеко друг от друга, чтобы избежать одновременных случайных столкновений.
Но что еще хуже, маяки были локатором VISAR. Они давали единственный способ снова найти эту конкретную вселенную. Без них не было возможности вернуть миссию домой.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Находясь в Шапьероне, остальной персонал миссии следил за продвижением десантной группы шаттла, передавая данные с их головных датчиков. Не будучи участником предыдущей экспедиции Джевлена, Чиен был единственным среди них, кто не узнал Брогилио сразу. Дункан и Сэнди были безмолвны. Гарут все еще ошеломленно смотрел на экран внизу в Аграконе, показывающий Джевлена, когда ZORAC прервал его. «Командир, я думаю, у нас может быть серьезная чрезвычайная ситуация. Я только что потерял связь с обоими маяками М-пространства. Сканирование с высокой магнитной индукцией показывает быстро рассеивающиеся обломки в обоих местах».
Гарут был слишком озадачен чередой громов, раздавшихся из ниоткуда, чтобы немедленно отреагировать. Шилохин присоединился к нему, когда Брогилио начал говорить с экрана в комнате под Аграконом.
«Очевидно, они были уничтожены», — сказала она. «Это могли быть только евленцы».
«Есть ли какие-либо указания на направление, откуда что-то могло прийти?» Гарут проверил в ZORAC.
«Отрицательно».
Это все еще не имело смысла. Как могли здесь оказаться евленцы? Зонд, который следовал за ними по туннелю, тоже должен был быть здесь, но тщательная проверка и перепроверка не выявили никаких признаков его присутствия. Однако каждая из проверок, проведенных в ходе разведывательных визитов в дальнейшем, подтверждала, что он там и функционирует, так как же он мог не работать сейчас? Если только они просто случайно не наткнулись на вселенную, в которой, в отличие от всех остальных, которые они исследовали, зонд неисправен... Нет. Гарут отверг эту вероятность. Но если евленцы все-таки были здесь раньше Шапьерона, почему не было никаких признаков их пяти кораблей? Ничего не складывалось. Он с удивлением понял, что Брогилио разговаривает с ним.
«Я предполагаю, что за событиями в Мелтисе следят все остальные из вас там, в Шапироне». Гарут отметил слова «там». Значит, евленцы были где-то «внутри». Брогильо продолжил: «Вероятно, от вашего внимания не ускользнуло, что мы обладаем значительной огневой мощью. Вы можете воспринимать то, что только что произошло с вашими разведывательными устройствами, как демонстрацию их мощи. Теперь они направлены на ваш корабль. Если ваше зрение все еще каким-то образом затуманено, позвольте мне обобщить ситуацию, как она есть сейчас. У вас больше нет VISAR и Thuriens, чтобы прятаться за ними. Очень интересная смена перспективы, я думаю, вы должны согласиться».
Гарут не питал никаких иллюзий относительно того, что это значит. После окончательного отбытия Шапьерона с Земли, Брогильо попытался уничтожить его, чтобы помешать тюриенцам получить истинную картину Земли, в отличие от искаженной, которую рисовали евленцы. Только своевременное установление прямой связи между тюриенцами и группой UNSA Колдуэлла предотвратило это. Пока Гарут продолжал слушать, все еще находясь в полусне, в его наушнике раздался голос Чиена. Тон был приглушенным, указывая на то, что ZORAC подключался к ней конфиденциально.
«Гарут и Шилохин. Вы понимаете, что это значит. Все представление Фрескеля-Гара было уловкой. Поэтому все, что он нам сказал, было ложью. Никакого сообщения с подтверждением не было получено от Перасмона и Харзина, поскольку оно никогда не было отправлено. Не было никаких приказов изменить курс церианских самолетов. Они все еще в опасности... если еще не слишком поздно».
Гарут замер, а затем застонал. Он так беспокоился о тех, кто только что попал в ловушку, о своем корабле и об угрозе, которую представляли евленцы, что продумал дальнейшие последствия. Это также помогло ему мыслить как терранин.
«Конечно!» — прошептал Шилохин.
«Мы единственные, кто может это остановить», — сказал Чиен. «Это должно произойти через церианцев. Очевидно, никому в Ламбии нельзя доверять».
Гарут уставился на изображение Брогилио на экране, но не слышал слов. Чиен был прав. Теперь все зависело от них. Его мысли лихорадочно метались. «ЗОРАК».
«Командир?»
«Местный», что означает, что сказанное Гарутом не должно было передаваться по каналу Минерве.
«Принято».
«Я не знаю, каковы их планы, и смогу ли я свободно общаться. Я хочу, чтобы вы сделали следующее. Получите доступ к системе военного командования Цериан, их агентству космических операций или департаменту правительства, который занимается делами президента. Предупредите их, что готовится заговор с целью уничтожить самолет, летящий из Мелтиса с президентом Марзином и королем Перамоном на борту. Мы думаем, что его собьют ракетой. Полет необходимо немедленно развернуть или изменить маршрут».
«Я сейчас над этим работаю».
***
Видеть беспомощность, написанную на лице Гарута, было само по себе удовольствием. Шапиерон и его пассажиры были величайшей личной анафемой в существовании Брогилио. Он узнал Гарута, конечно, по буре публичности, которая последовала за появлением Шапиерона на Ганимеде и его последующим шестимесячным пребыванием на Земле, когда Брогилио руководил операцией по наблюдению за евленцами, отчитывающимися перед Калазаром. Этот корабль был ответственен за то, что обойдя его и евленцев, открыл прямой контакт между турийцами и терранцами, и развязал все, что Брогилио и его предшественники планировали на протяжении поколений. Он был инструментом для совершения обмана, который погубил JEVEX, стоив Брогилио его господства над евленцами и навсегда положив конец его амбициям утвердиться как над терранцами, так и над турийцами. И вот он здесь, беззащитный, как щенок, которого заставили подчиниться. Он уже однажды уклонился от его попытки уничтожить его, заставив его выглядеть дураком в процессе. Он не испытывал угрызений совести по поводу мысли о том, чтобы сейчас расплатиться и закончить работу.
Но по мере того, как он продолжал смотреть на него, в его голове начала формироваться новая мысль.
Зачем уничтожать Шапирон? Как он только что с большим удовольствием указал Гаруту, произошло весьма интересное изменение всей перспективы. У него было пять кораблей здесь, на луне Минервы, практически обездвиженных и едва не несущих запасы энергии, чтобы переправить его и его последователей на Минерву, после чего они будут годны только на то, чтобы плыть по океану. Но здесь, вися в виде телескопического изображения на экране прямо перед ним, был полностью автономный звездолет, не только оснащенный собственными бортовыми источниками энергии и рассчитанный на независимую работу и выносливость, но и который поддерживал свое население Ганимиан в течение примерно двадцати лет. В конце концов, им не пришлось отправляться на Минерву как беженцам и нищим, вынужденным делиться своим превосходством и обменивать свои естественные преимущества на место для сна и объедки с кухонь Фрескеля-Гара. Имея что-то вроде «Шапьерона», оснащенного оружием, которое он собирался отправить в океаны Минервы, и доступной для его питания энергией звездолета, они смогли бы захватить власть над планетой, подобной Минерве, в течение недели.
Чем больше Брогильо размышлял об этой мысли, тем больше она его интриговала. Однако, как и любой потенциальный владелец недвижимости, он хотел бы сам осмотреть собственность, прежде чем принять решение о своем предложении и условиях. Но какими неизвестными он рисковал, входя на корабль, полный ганимцев из прошлого, с которыми у него не было опыта общения? Даже если они окажутся такими же льстивыми и нерасположенными к драке, как Туриенс, он ничего не знал об ИИ, управляющем кораблем, и о том, как он может отреагировать. Он позвал Эсторду движением головы. «В те дни, когда этот корабль был построен, не было планетарного исполнительного интеллекта, сравнимого с VISAR. Это верно?»
«Это так, Ваше Превосходительство. Полная интеграция была осуществлена позже, после переезда в Гистар и Туриен».
«Итак, этот ZORAC, о котором мы слышали, пока тот корабль был на Земле. Что это за система?»
«Самые ранние ганимейские звездолеты имели интегрированные системы управления и контроля, которые стали на удивление универсальными и фактически обеспечили часть философии дизайна, позже включенной в VISAR. Shapieron, вероятно, является одной из более поздних моделей. ZORAC будет промежуточным звеном между рудиментарным автономным интеллектом и гиперпараллельной распределенной архитектурой с полными межзвездными возможностями, такими как VISAR или JEVEX».
«Понятно». Брогилио не понял, но слова не подразумевали ничего в буквальном смысле. Он снова уставился на изображение корабля. «Каким образом можно добиться контроля над чем-то подобным? Оно автоматически подчиняется тому, кто командует судном? Или же оно развивает более сложную преданность, которая со временем формируется каким-то другим образом? Каков его режим работы?»
Эсторду проследил за взглядом Брогилио и увидел, в каком направлении движется его мысль. Он ответил: «Пожалуйста, поймите, что у меня нет личного опыта работы с такими системами, Ваше Превосходительство. Но я понимаю, что ее основные характеристики — это характеристики многосвязной, самореферентной обучающей иерархии, управляющей самооптимизирующейся эмерджентной ассоциативной сетью». Он увидел, как над воротником Брогилио поднялся цвет, и поспешно объяснил: «Это означает, что ее поведение формируется больше ее опытом, чем первоначальными параметрами дизайна. Скорее всего, она выработала бы сильную приверженность нынешнему составу офицеров и экипажа — особенно после их длительного, вынужденного периода изоляции от привычной пространственно-временной среды».
«Хм», — это был явно не тот ответ, на который рассчитывал Брогилио.
Эсторду продолжил: «Однако…» Его тон заставил Брогильо повернуть голову. «Система строится на основе базовых директив, которые нельзя изменить, игнорировать или отменить. Они определяют ее основную роль и характер дизайна. Одним из самых фундаментальных было бы то, что другие соображения подчинены обеспечению безопасности и выживания биоформ, к которым она сформировала свою основную привязанность. В данном случае такая тенденция стала бы чрезвычайно выраженной. Все остальное, что она могла бы счесть правильным или неправильным, или как то, что, вероятно, будет иметь предпочтительные последствия в долгосрочной перспективе, было бы несущественным. Я, э-э… надеюсь, вы поняли мою точку зрения?»
В глазах Брогилио мелькнуло понимание. «Ты хочешь сказать, что если бы это был единственный способ защитить шкуры этих ископаемых ганимцев, он бы выполнил наши приказы? Он бы не отказался?»
«Более того, Ваше Превосходительство. Этого не может быть».
"Хм... Понятно". И на этот раз Брогилио действительно понял. Возможно, у него было решение обеих его насущных проблем.
Он еще некоторое время размышлял над образом Шапьерона. До того, как он последовал за его кораблями через туннель — ибо это был единственный способ объяснить, как он здесь оказался — он проводил секретную операцию по отвлекающему маневру в Евлене. Он не представлял, что он будет перевозить намного больше минимального количества пассажиров и команды для такой миссии. И это хорошо соответствовало его цели.
Брогилио отступил назад, чтобы посмотреть на экран, соединяющий его с командной палубой Шапьерона.
***
«Вот мои инструкции», — сказал Брогильо оттуда, где скрывались евленцы. «Вы посадите себя и всех пассажиров вашего судна на вспомогательные суда и покинете их. Я хочу, чтобы судно было доступно для абордажа, с чистой зоной вокруг него в пятьдесят миль. Немедленно».
Гарут недоверчиво уставился на него.
«Мы не можем», — прошептала Шилохин рядом с ним. «Посмотри, что только что случилось с маяками». И еврейцы не колебались раньше, когда пытались уничтожить Шапьерон после его отбытия с Земли.
«Ты с ума сошел», — ответил Гарут. Если бы им нужен был корабль, то, похоже, экипажу было бы безопаснее находиться внутри него. «Ты думаешь, мы собираемся...»
«Кажется, вы забыли, что не в том положении, чтобы торговаться», — вмешался Брогильо. Его изображение сжалось до половины экрана, а на другой половине в качестве напоминания появились Эесян, Френуа Шоум, Хант, Данчеккер, Мончар и два других офицера Гарута, теперь прикрытые ламбийскими солдатами с направленным оружием, а Фрескель-Гар наблюдает за ними. «Это не пустая угроза. Его Высочество подтвердит?»
«По вашему приказу», — сказал с экрана Фрескель-Гар.
«Возможно, мы начнем с одного», — сказал Брогилио.
Гарут обнаружил, что у него пересохло во рту. Его инстинктивным желанием было обратиться за советом к ZORAC, но он подавил его. Это было решение командира. Остаться там, где он был, означало бы пожертвовать своими подчиненными и друзьями наверняка, и он мог бы в конечном итоге потерять корабль даже тогда. Подчиниться, возможно, означало бы навлечь на себя собственную гибель, и в этом случае, что случится с теми, кто внизу, на поверхности, было неясно. С последней альтернативой ничего не было определенно. Шилохин, казалось, тоже понял дальнейшие последствия и воздержался от того, чтобы усложнять ситуацию.
«Нам нужно время», — сказал Гарут.
«У меня нет времени тратить его на игры». Брогильо махнул рукой в сторону заключенных, указывая на младшего из двух офицеров экипажа Гарута. «Сделай шаг вперед».
Это было самое мучительное и унизительное решение, которое Гарут когда-либо принимал. «Очень хорошо», — согласился он. «Будет так, как ты говоришь».
***
Сообщение, все еще отображаемое на дисплее стола Френды Весни в штаб-квартире Департамента внутренней безопасности Цериана, пришло из офиса Национального аэрокосмического управления, которое управляло станциями спутникового слежения. Начальник отдела NAD, который передал его, добавил: Я не знаю, что с этим делать. Ваш выбор.
Дверь из соседней комнаты резко распахнулась, и вышел Негрикоф. «Что это? Звонки с говорящих звездолетов?… Неужели кто-то не думает, что у нас есть дела поважнее? Там полно реально больных людей, я вам говорю».
Весни колебалась, закусив губу. «Вы не думаете, что нам следует предупредить офис президента… в качестве меры предосторожности?»
«Что? И выглядят как самые большие идиоты в Департаменте? Это какой-то студент-хакер или кто-то еще, кто проник в их систему».
«Но разве мы здесь не для этого? Чтобы передавать информацию?»
«Да. И еще для оценки информации. Я здесь уже давно, чем вчера. Любой ребенок из детского сада может пройти через охрану NAD. Я собираюсь увидеть Грэта в коридоре. Я вернусь через пару минут».
«Что вы хотите, чтобы я с этим сделал?»
«О… скажи Дире, чтобы она сохранила это на случай, если кому-то когда-нибудь понадобятся подробности. Никогда не знаешь, вдруг они достаточно сообразительны, чтобы отследить это». Негрикоф продолжал бормотать, пересекая кабинет. «Как будто нам мало дел с Перасмоном, который вдруг решил, что он приедет сюда… Говоря о звездолетах». Он ушел, шумно закрыв за собой дверь.
Весни посмотрела на сообщение еще несколько секунд. Она все еще думала, что это был небрежный способ вести дела. Но... босс высказался. Неохотно она нажала на приложение и отметила пункт для внимания Диры. По ее оценке, Негрикоф не сильно рисковал, если бы это действительно оказалось мистификацией. Она и так уже считала его одним из самых больших идиотов в Департаменте.
Командующий базой офицер наблюдал из-за стола, как Клеса проводили в его кабинет. «Лейтенант Босорос, сэр», — объявил командир подразделения и остался стоять внутри, пока дежурный сержант закрывал дверь. Командир снова изучил записку и попросил лейтенанта повторить историю.
«И откуда вы получили эту информацию?» — с сомнением спросил он. «Кто-то из ваших знакомых в NEBA? Журналисты?»
«Он только что передал это, сэр», — ответил Клес. «Информация исходит от кого-то, кто находится в Ламбии, в составе технической делегации в Аграконе в Мелтисе».
«Могу ли я спросить, кто этот человек, лейтенант?»
«Э-э… моя невеста, сэр… я думаю… я надеюсь».
«О, понятно. В каком качестве она там?»
«Технический переводчик в составе делегации, сэр».
«Ее имя?»
«Энгс, сэр. Лайша Энгс».
«Хм». OC сделал пометку и еще немного поглядел на листок бумаги. «Вы хотите сказать, что это было передано изнутри Ламбианского Агракона вам на военную базу здесь, в Цериосе?»
Клес закусил губу и перевел дыхание. Тут уж ничего не поделаешь. «Да, сэр».
«Я полагаю, вы осознаете всю серьезность такого признания?»
«Да, сэр».
«Под чьим руководством находится эта делегация? Какому департаменту они подчиняются? Вы знаете?»
«Я думаю, это NSRO, сэр».
Командир подумал еще несколько секунд, затем фыркнул и потянулся за телефоном. «Если это окажется ошибкой, лейтенант, у вас будут большие проблемы с множеством объяснений... Да, немедленно соедините меня с офисом генерала Удана в дивизии по защищенной линии. Есть что-то чрезвычайно срочное, что, как я думаю, им нужно проверить в Научно-исследовательском бюро. Крайне срочно». Он положил трубку, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Клеса. «Если это правда, я не буду спрашивать, как это было сделано».
«Сэр», — подтвердил Клес.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Их переместили из того места, куда их сначала привели для встречи с Фрескелем-Гаром, которое казалось своего рода военным помещением или центром связи, в более простую обстановку с раскрашенными стенами, мягкими пластиковыми сиденьями и металлической мебелью в офисном стиле. Сиденья были неподходящими для Ийсиана и Шоума, которые то неудобно сидели по краям, то стояли. Двое вооруженных охранников стояли внутри двери, а еще больше снаружи. Казалось, не было никаких сомнений в том, что они вошли в самый разгар чего-то гораздо большего, чем просто уловка, подготовленная для их выгоды. Фрескел-Гар, казалось, поспешил отпустить их после того, как у Брогильо появился шанс позлорадствовать, что показало странное отсутствие любопытства к кораблю с живыми инопланетянами, прибывшему из будущего. Все происходящее прерывалось беспрестанными звонками и приходящими и уходящими посланниками. Казалось, их откладывали, пока решались более неотложные вопросы. Ханту казалось, что они прибыли в самый разгар революции.
Данчеккер, сидевший в вращающемся кресле рядом с Хантом, слегка повернул голову. «Я опасаюсь, что если...»
«Никаких разговоров!» — рявкнул один из охранников от двери. Данчеккер снова замолчал. За время своего пребывания там они достаточно хорошо выучили еврейский, чтобы знать, что он отдаленно похож на ламбийский, и смогли распознать несколько слов. Ламбийцы сняли с пленников повязки на голову, наушники и экраны на запястьях, лишив их связи с Шапьероном и ZORAC в качестве переводчика. Это также означало, что разговор с ганимийцами, которые были с ними, больше невозможен.
Характер Данчеккера был таким: протестовать и устраивать суету, когда был шанс, что это могло как-то повлиять на вещи, но когда это переставало быть таковым, он впадал в покорное молчание, ожидая того, что нельзя было изменить. Хант был полной противоположностью — больше напоминал Колдуэлла. Сидеть, ничего не делать и ждать было просто не в его характере. Каковы бы ни были шансы против того, чтобы это имело хоть какое-то значение, его побуждением было что-то сделать.
Самым непосредственным беспокойством был самолет с Харзином и Перасманом на борту, в тот момент направлявшийся в Кериос. Если вся линия Фрескеля-Гара была фальшивой, можно было с уверенностью сказать, что его заверения в том, что рейс был изменен, тоже были обманом. На самом деле, когда Хант об этом подумал, и приняв во внимание его, по общему признанию, отрывочные знания о событиях, которые должны были развернуться в последующие годы, теперь казалось совершенно ясным, кто стоял за крушением самолета. Его чувство, что он оказался на полпути к революции, было совсем не таким уж надуманным. Это было правильно!
Ирония ситуации заключалась в том, что именно убийство двух лидеров поставило Фрескеля-Гара на позицию преемника Перасмона, против чего выступал сильный элемент Ламбии. Жесткая линия, которую занял Фрескель-Гар, поддержанная генералом и близким советником Заргоном — явно Брогильо, как и подозревали, — привела к непоправимой вражде, которая направила Цериоса и Ламбию на путь войны. Однако из того, что узнали во время разведывательных визитов Шапиерона, этого не должно было случиться, даже на этой поздней стадии. Цериане знали. Их военные пронюхали о заговоре и послали предупреждение людям из службы безопасности, но кто-то там сидел на нем. Дело вызвало скандал, покатились головы, и были потеряны рабочие места, но все это произошло слишком поздно, чтобы изменить ход событий.
Гарут и остальные на корабле, конечно, тоже могли бы это выяснить, но Хант не мог этого знать, или что они могли бы сделать, если бы узнали. Так что Хант и остальные остались здесь, на поверхности. Но что они могли сделать, запертые под вооруженной охраной и без связи?
Единственная возможность, которую он мог придумать, — найти способ поколебать уверенность Фрескеля-Гара, прежде чем его позиция станет неуязвимой, что может заставить его передумать. Хант мысленно подсчитал имеющиеся в их распоряжении ресурсы, которые можно было бы пустить в ход. Их было не так уж много. Они прибыли на звездолете, который намного превосходил нынешние технологии Минерван, но то же самое сделали Брогильо и его джевленезе — фактически, пять звездолетов, не меньше. Правда, Шапиерон был способен работать независимо, тогда как корабли джевленезе зависели от сооружений, которых еще не существовало в этой вселенной, но, вероятно, этот момент не произведет на Фрескеля-Гара впечатления в течение следующих нескольких часов, что и было важно. Они были в компании инопланетян, которые исчезли с Минервы в далеком прошлом, и хотя это было бы источником безграничного интереса для ученых, академиков, археологов и тому подобных, вряд ли это подавило бы кого-то с практичным характером Фрескеля-Гара. Тип инопланетян, который, скорее всего, привлечет его внимание, был бы тем, кто говорил о войне и приносил оружие, и у него уже было таковое в лице Брогильо и еврейцев.
Тогда единственное, что оставалось, это прибегнуть к блефу. Они знали, и Фрескель-Гар не мог объяснить, откуда они это знали, что президентский самолет Цериан собирался быть сбит ракетой, которая, как казалось, была делом Фрескель-Гара. Если бы незнакомцы, появившиеся из другого мира, знали об этом, разве не казалось бы вероятным, что многие другие интересы на Минерве, которые могли оказаться проблематичными, также могли бы узнать об этом? Фрескель-Гар производил впечатление тонкого калькулятора. Может быть, его можно было бы убедить пересмотреть решение о проведении убийства, если бы оно, по всей вероятности, привело к последствиям, которые подорвут его положение, а не укрепят его. По крайней мере, это была осязаемая цель. Что бы ни случилось после этого, оно могло последовать по мере того, как оно пришло.
Это было представлено само по себе, и не более того, Хант жестами показал охранникам, что он хочет поговорить. Один из них жестом пригласил его пересечь границу. Хант встал и подошел, сопровождаемый любопытными взглядами остальных. Охранник жестом показал ему остановиться в добрых восьми футах от него. «Вот, ты [что-то-что-то]».
«Говори, принц Лямбия». Хант указал на дверь. «Фрескель-Гар».
Охранник покачал головой. «Не разговаривайте. Высочество [неразборчиво] другой человек». Попытка наладить связь между старым ламбийским и более поздним еврейским была утомительной. Наличие ZORAC имело большое значение. Эта мысль внезапно дала Ханту идею о том, как он мог бы использовать это, чтобы получить доступ к ZORAC. Он собрал все, что мог вспомнить из поверхностного церийского, который он подобрал в их разведывательных интервью, и связал несколько слов в импровизированное предложение. Охранник снова покачал головой.
«Сериан, не понимаю».
Хант снова сделал жест и заговорил настойчиво, смешивая слова на ламбийском и церийском, словно не зная разницы. «Должно… важно… Фрескель-Гар… опасность». Другой охранник что-то пробормотал и постучал в дверь. Она открылась с другой стороны, и он ушел.
«Оставайся», — приказал первый охранник. Хант подчинился, чувствуя себя немного как собака, которую дрессируют. Он, собственно, и не собирался никуда идти.
Через некоторое время дверь снова открылась, и появился второй охранник. «Иди, поговори [что-нибудь], принц [что-нибудь], скорее».
Охранник отвел Ханта обратно в центр связи, где они были раньше. Все было по-прежнему суматошно. Фрескель-Гар разговаривал с несколькими офицерами и сверялся с батареей экранов, отображавших рельеф местности и карты города. На одном из них был виден Шапиерон, висящий в космосе. Было ли это из астрономической обсерватории Минерван или из разведывательного оборудования, развернутого где-то евленцами, сказать было невозможно. К своему ужасу, Хант увидел, что один из полноразмерных наземных посадочных модулей отъезжает от него, очевидно, только что отсоединившись. Единственной причиной его использования было бы перевезти всех, кто был на борту. Но прежде чем Хант успел подумать еще что-то о том, что это могло бы значить, Фрескель-Гар повернулся.
"Хорошо?"
«Хант», — сказал Хант, указывая на себя.
"Что ты хочешь?"
Чувствуя себя слегка глупо, Хант заискивающе улыбнулся и снова принялся за смешивание языков. Фрескель-Гар нахмурился, пытаясь понять. «Извините», — сказал Хант. «Знаю церианский язык лучше. Проще с компьютером-переводчиком звездолета». В любом случае, это был один из способов получить доступ к ZORAC. Довольно изобретательно, даже если он сам так думал.
«Не обязательно», — сказал Фескел-Гар. «Мы можем предоставить вам переводчика с церианского».
***
Лайша сидела с Фаррисио и другими церианцами, которые находились в безопасной зоне Агракона. Они находились в грязной комнате, похожей на какой-то склад, где-то на уровне, где располагалась комната связи, под главным зданием. Она все еще была в замешательстве и не имела ни малейшего представления о том, что происходит. Крушение эйфории, которое она чувствовала менее часа назад, было настолько полным и внезапным, что она все еще не могла ясно мыслить. Этого не могло произойти, не после речи Харзина и Перасмона, примирения между их двумя странами и всего, что это подразумевало. Она несколько раз пыталась сказать себе, что все это было плохим сном, и заставить себя проснуться. Но никакого пробуждения не было. Это происходило.
После того, как она увидела, как Меру Дукрис ведут обратно внутрь после попытки вернуться в офисы делегации до того, как они были заняты, ламбийский унтер-офицер отвел ее к караульному посту снаружи здания ресторана и ждал с ней, пока не появился эскорт, чтобы провести ее в комнату связи, куда она направлялась в ответ на вызов Фаррисио. Но она так и не добралась до комнаты связи. По пути ее и ее эскорт остановил ламбийский офицер с несколькими солдатами и отвел в другую комнату, где к тому времени содержались Фаррисио и другие с ним. Фаррисио не осознавал ситуацию в то время, когда он позвал ее, и приписал это недоразумению, когда он обнаружил, что его внезапно выталкивают из комнаты связи. Принц Фрескель-Гар появился со свитой, когда церианцев вели в их нынешнее место. Единственное, что Лайша могла заключить, это то, что он выступал против позиции Перасмона и делал попытку самому взять под контроль Ламбию. Она не знала, удалось ли Утелии передать предупреждение другу Клеса в NEBA, или даже попыталась ли она это сделать, потому что Дюкрис так и не прибыл в пресс-центр. Так что теперь ей оставалось только сидеть и смотреть на штабеля коробок и голые стены, воздуховоды и трубы, лелея остатки надежды, что она все еще может проснуться.
Раздался звук открываемой двери. Все подняли головы. Вошла женщина-ламбийка в какой-то форме, оставив охранника в дверном проеме. «Здесь есть переводчик?» — спросила женщина, обращаясь ко всем в комнате. Церианцы обменялись неуверенными взглядами. Некоторые остановились на Лайше. Она попыталась заговорить, но обнаружила, что голос застрял в горле, и ей пришлось сглотнуть, чтобы прочистить его.
«Я переводчик».
«Вас ждут. Идите сюда».
В сопровождении охранника они прошли по коридорам, заполненным спешащими фигурами, к двойным дверям с охранниками по обе стороны, а затем через вестибюль, где клерки в форме работали за столами и пультами. Женщина дала знак Лайше подождать там с охранником и пошла вперед, чтобы что-то сказать офицеру, стоявшему перед внутренней дверью. Он кивнул и исчез внутри, мельком увидев яркое пространство, заполненное экранами и оборудованием связи. Лайша сглотнула, узнав остролицую, усатую фигуру наследного принца Ламбии, одетого в форму армейского фельдмаршала, в центре толпы офицеров и помощников. Они ждали, пока фигуры входили и выходили. Курьеры прибывали через интервалы через внешнюю дверь, чтобы доставить сообщения клеркам.
В конце концов, офицер, который вошел внутрь, появился с другим, в форме полковника Ламбии. С ними был еще один человек необычной внешности. Его одежда была непохожа ни на одну из тех, что Лайша видела раньше, и он был высоким и длинноногим, с необычайно светлой кожей, скорее розовой, чем коричневой, и волосами, которые тоже были светлыми и загибались волнами. Его глаза также были светлее, чем у всех, кого она видела, и были быстрыми, ничего не упускающими. Они задержались на мгновение на охраннике и женщине, которая привела Лайшу из комнаты, в которой содержались церианцы, вернулись к Лайше и, казалось, сразу поняли ситуацию. Он поймал ее взгляд и ухмыльнулся. Лайша не знала, как ответить, и отвернулась, сохраняя серьезное выражение лица.
«Переводчик с церийского», — сказала женщина в форме.
«Нам нужна помощь с этим незнакомцем». Полковник повернул голову в сторону светлокожего мужчины, приглашая его заговорить.
***
Быстрый клипер из Тьюриена пришвартовался в бухте в центральной части MP2. Калазар и группа ученых из Quelsang Multiporter были встречены помощником контроллера MP3 Gate и помощником. Группа поспешила в центр управления объектом. Виртуальное путешествие традиционно считалось подходящим для ведения рутинных дел или для отдыха и удовольствия, если только не было никакой альтернативы. В этом случае оно вряд ли было бы сочтено уместным.
«Какие новости?» — спросил Калазар, когда они прибыли в галерею со стеклянными стенами, выходящую в космос на далекий массив проекторов и связанных с ними конструкций. Колдуэлл уже был подключен с Земли, визуально наложенный в окне avco.
Контролер выглядел серьезным. «Ничего, боюсь. Никаких следов. Он полностью мертв».
Калазар знал довольно много. Если бы что-то изменилось, он бы услышал. Он умоляюще жестикулировал. «Неужели ничего нельзя сделать? Разве VISAR не может провести какой-то поиск?»
«Нечего искать. Если маяки мертвы, они невидимы в М-пространстве. Как и Шапьерон. Единственный способ найти вселенную, в которой он находится, — это отправить зонд-инструмент, чтобы попытаться сопоставить среду и поискать его. Количество раз, которое вам придется сделать, чтобы иметь хоть какой-то шанс на успех, значительно больше нуля, делает это просто неосуществимым».
«Но ведь существует огромное количество вселенных, в которых будут версии того же самого, верно?» — сказал Колдуэлл. «Разве это не уравнивает шансы немного?»
«Незначительно», согласился Контролер. «Но вы все еще сталкиваетесь с разреженной статистикой распределения, с которой мы столкнулись ранее». Он на мгновение потер лоб двумя большими пальцами. «Кроме того, даже если бы нам невероятно повезло и мы наткнулись на вселенную с Шапьероном, у нас не было бы возможности узнать, что это был «наш» Шапьерон, если вы понимаете, о чем я. На самом деле, подавляющая вероятность была бы в том, что это не так. При работающем маяке его пуповина однозначно связана с нашей вселенной здесь. Возможно, было бесчисленное множество его версий, но это делало его «нашим» маяком, в той же вселенной, что и «наш» Шапьерон. Теперь это больше не применимо».
«Если они вернутся, я не уверен, что они будут слишком разборчивы», — ответил Колдуэлл.
***
Девушка была типично невысокой и круглой, как у лунянки, с кожей, которая на Земле сошла бы за средиземноморскую. Волосы у нее были прямые и черные, с миндалевидными глазами, которые казались восточными и делали ее довольно красивой. Она была одета в простую бежевую брючную тунику с высоким воротом, коричневую безрукавку и несла какую-то сумку. Женщина с ней сказала «церианский переводчик». Девушку не провели в комнату связи, где Шапирон все еще показывали на одном из больших экранов. Вооруженный охранник стоял в нескольких шагах позади. Хант догадался, что слово было сказано буквально, и девушка была из церийской технической делегации, которая, как известно, была в Мелтисе в качестве прелюдии к визиту Харцина. Это несколько затрудняло для него возможность слишком откровенно раскрыть то, что он знал о заговоре с целью убийства. Прямое изложение фактов через кого-то с другой стороны подвергло бы ее неизвестному риску, что было бы бессовестно. Хант даже не мог быть уверен, что офицер-ламбианец, который вывел его в приемную, был в курсе дела. Полагая, что женщина и офицер не были лингвистами, Хант перешел на более связный церианский, чем он демонстрировал ранее, когда пытался получить доступ к ZORAC.
«Офицер представляет принца? Вы церианский пленник?»
Девушка на мгновение опешила, но взяла себя в руки, быстро схватив и переведя только первый вопрос. Она передала ответ полковника: «Вы можете поговорить с ним. Фрескель-Гар сейчас очень занят». Затем добавила: «Да, с технической группой Цериан».
«Скажите ему, что посетители знают кое-что. Очень важно, Фрескель-Гар, будьте в курсе. Самолет в опасности».
«Полковник спрашивает, что за вещи? Кто вы? Откуда вы знаете?»
«Мы знаем, что сегодня запланировано действие, мероприятие, в котором задействована ракета. Мы знаем, кто несет ответственность. Если мы узнаем, то узнают и другие. Лямбия будет… виновна, ее будут обвинять. Очень сложно. Не подвергай себя опасности». Выражение лица офицера говорило о том, что для него это ничего не значит. Хант настаивал: «Фрескель-Гар должен знать, что корабли других посетителей имеют ограниченную мощность. Не могут быть пополнены. Скоро бесполезны. Плохая сделка. Большой корабль хорош… надолго. Без ограничений. Гиганты вернулись».
Глаза девушки расширились. «Полковник говорит, да, он передаст это обратно. Это все? Со звезд?»
«Фрескель-Гар должен поддержать Перасмона. Война будет… крушением, концом… Минервы. Мы знаем ваше будущее. Плохое. Пытаемся его изменить. Пожалуйста, подчеркните срочность».
Офицер выслушал, кивнул и вернулся через внутреннюю дверь.
«Как вы можете знать будущее?» — спросил переводчик.
«Сейчас никаких разговоров», — резко бросила сопровождавшая ее женщина.
***
«Сейчас соединяю вас с генералом Уданом».
«Оодан».
«Ховин Лилессер из NSRO к вам, генерал».
«Алло? Лилессер слушает». Лилессер был тем человеком, которому Удан поручил попытаться найти члена делегации Национального управления научных исследований в Мелтисе, который предположительно был ответственен за создание предупреждения.
«Да. Говорит Оодан».
«Это странно. Мы уже почти час пытаемся связаться с делегацией в Мелтисе. Связь, похоже, прервалась. Ламбианцы говорят, что у них сломался компьютер или что-то в этом роде. Но как вы узнали?»
«Что ты об этом думаешь?» — спросил Оодан.
«Я не совсем уверен. Это очень необычно. У них должна быть поддержка для таких случаев».
«Значит, происходит что-то странное?»
«Ну, я не знаю. Это не мне судить. Почему? Что-то еще происходит?»
«Я не уверен… Оставьте это мне. Спасибо. Вы помогли, как могли».
«В любое время».
Удан положил трубку и смотрел на нее почти минуту. Удивительное совпадение, решил он. Совпадения всегда вызывали у него подозрения. В этом должны были участвовать сотрудники Службы внутренней безопасности. Они были теми, кто напрямую общался с Офисом президента. Он снова поднял трубку.
"Общий?"
«Кого мы знаем в DIS? Мне нужно поговорить с кем-нибудь там прямо сейчас. Выяснить, кто занимается личной безопасностью президента, или с кем-то, с кем можно поговорить. Это не может ждать».
«Сейчас, генерал».
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Принц Фрескель-Гар смотрел на экран, показывающий корабль Гигантов, пока слушал краткое изложение полковником сообщения от сопровождавшего их человека, который называл себя Хантом. Со всем, что происходило в тот день, у него еще не было времени узнать, что скрывалось за этим устрашающе выглядящим судном, чей внешний вид беспокоил даже Брогильо. Оно плыло по течению в космосе, сохраняя положение, в котором Луна находилась между ним и Минервой. Вид был запечатлен одним из кораблей Брогильо на поверхности Дальней Стороны. Его также передавали с Агракона Уайлотту и его передовой группе евленцев в Доржоне. Евленцы тоже были людьми, но они, казалось, отличались от тех двоих, которые высадились с Гигантами. Казалось, что это будет сложная история.
Решение о захвате Агракона, принятое в последнюю минуту, было выполнено на удивление гладко, когда внешний мир все еще не знал, что это произошло. Было важно, чтобы новость о конце Перасмона стала известна первой, прежде чем Фрескель-Гар начнет открыто действовать, чтобы укрепить свое положение. Как и ожидалось, был шквал звонков и сообщений, ставящих под сомнение очевидные заминки со связью, и некоторые посетители были доставлены в неудобства, но в целом прикрытия остались в силе. Позже можно было придумать объяснение, приписывающее ранние перемещения в Аграконе мерам безопасности, принятым в ответ на предупреждение разведки, которое только позже было распознано как относящееся к убийству. Чтобы минимизировать время, в течение которого нужно было скрывать действия в Аграконе, Hat Rack также был выдвинут вперед и теперь должен был быть выполнен над средним океаном. Этой частью операции руководил заместитель Фрескель-Гара, граф Рорвакс, из Дорджона. По понятным причинам подробности были предоставлены лишь абсолютному минимуму лиц, которым было необходимо их знать.
В общем, проявление смелости Брогилио окупилось. Его импровизированная поправка к плану, призванная приспособиться к внезапному изменению ситуации, по-видимому, сработала. Конечно, сейчас не время для Фрескеля-Гара терять самообладание и слишком остро реагировать. Так что главная новость от Ханта, как ему сообщил полковник, заключалась в том, что Гиганты знали о «действии» и «кто несет ответственность». Все очень расплывчато, без явного указания чего-либо конкретного. Фрескель-Гар не понимал, как они могли знать — даже полковник, который передавал сообщение, не знал, о чем оно. Скорее всего, подумал Фрескель-Гар, с помощью своих передовых средств наблюдения инопланетяне обнаружили, что звено Hat Rack набирает высоту и движется по курсу перехвата, сделали удачную догадку, а все остальное было чистым блефом. Так что Брогилио намеревался списать свои корабли, потому что у Минервы не было ресурсов для их дозаправки и обслуживания. Ну, разве это не применимо в равной степени и к кораблю, на котором прибыли Гиганты? Хант сказал «нет», но это, несомненно, было просто еще одной частью блефа. И если их корабль был настолько превосходным, почему Гиганты эвакуировали его прямо сейчас, на глазах у него? У них, похоже, не было особых возможностей противостоять тому, что угрожал Брогилио. Нет, в данный момент Фрескель-Гар не видел причин менять свое решение.
Брогильо появился на канале, который поддерживался на Фарсайде, и объявил, что намерен взять на себя командование звездолетом Гигантов. «Я сообщу вам, когда закончу оценку», — сказал он. И на этом связь оборвалась.
***
Суть получения контролирующей руки в такой ситуации заключается в напористости. Фрескель-Гар молча согласился, когда Брогилио проверил его характер, осмелившись отдавать приказы. Теперь дело было за прецедентом. Проконсультироваться сначала о взятии Шапьерона было бы равносильно получению одобрения, уступке Фрескель-Гару территории. Держать канал открытым было бы подобающим для подчиненного, сообщающего о ходе работ. Брогилио будет определять свой курс действий самостоятельно, в свое время, когда ему будет удобно, а затем объявлять об этом.
«Вспомогательные компенсаторы стабилизированы… Вектор тяги сбалансирован», — сообщил компьютер. «Все корабли готовы к взлету».
Капитан просмотрел показания на мостике. «Продолжайте».
Брогильо стоял и смотрел, скрестив руки, пока боковые дисплеи показывали, как остальные четыре корабля сбрасывают свои покрытия из щебня и пыли, поднимаясь с лунной поверхности. Хотя изменяющаяся перспектива поверхности показывала, что его флагман тоже поднимается, со встроенными g-локаторами типа Туриен не было никакого ощущения движения. Пять кораблей сформировали букву V с флагманом во главе и повернули на курс прямо наружу от Луны, в направлении Шапьерона. Если бы он переместил своих последователей и установил вооружение сейчас, то, возможно, можно было бы избежать осложнений, связанных с необходимостью посадки его кораблей на Минерве и последующей утилизации их там. Зачем им жить как ворам, скрываясь среди гостиниц, предоставленных Фрескелем-Гаром, когда они могли бы обосноваться на функционирующем звездолете?
В его пользу говорило не только оружие, корабль и знание того, как ими пользоваться, решил Брогулио. Был еще и психологический фактор. Ламбийцы и церийцы ходили в форме, проводили учения и рисовали планы на картах, но они все еще играли в солдат. У него были записи двух тысяч лет истории Земли, на которые можно было опереться. То, что ему доверили наблюдение за ней турийцы, имело определенные преимущества.
***
Так они играли в такую игру, не так ли? Фрескель-Гар чувствовал, что его штабные офицеры вокруг него, внешне бесстрастные, но ожидающие его реакции. Он быстро переоценил свое положение. Уничтожение любых объектов, которые Брогилио приказал вынести, продемонстрировало мощь его оружия. Но до того, как прибыл корабль Гигантов, Брогилио был готов присоединиться к Ламбии в качестве равноправного партнера. Теперь, внезапно, он отказался от всего остального, чтобы заполучить корабль Гигантов. Так что, возможно, в утверждении Ханта, что у него есть что-то, чего нет у кораблей Брогилио, все-таки было что-то обоснованное. Фрескель-Гар чувствовал себя менее уверенным в грозном союзнике, на которого, как он думал, он мог рассчитывать. Ему нужно было радикально улучшить свою собственную позицию на переговорах.
«Джевленский генерал Вайлотт спрашивает, что происходит», — доложил помощник, указывая на одну из консолей неподалеку. Передача с кораблей на Фарсайде также могла быть потеряна на Дорджоне.
«Передайте ему, что мы этим занимаемся», — ответил Фрескель-Гар.
Брогилио пока не контролировал корабль Гигантов. Может быть, был способ уравновесить ситуацию. Разве Хант не говорил что-то о том, что транслятором был компьютер звездолета? У него, вероятно, была картина ситуации там, на другой стороне Луны, которой он мог бы поделиться. По крайней мере, это показало бы персоналу Фрескеля-Гара, что им не нужно ждать, пока Брогилио соизволит узнать, что происходит.
Фрескель-Гар указал на экран, на котором был виден звездолет. «У нас все еще есть связь через тот шаттл, на котором они приземлились, который стоит сзади?»
Полковник проконсультировался с начальником инженерного отдела. «Она все еще там. Просто по ней ничего не идет».
«Можем ли мы как-то его активировать?»
Главный инженер переместился за кресла операторов, обслуживающих секцию оборудования. «Кажется, им управляли голосом». Он повысил тон и обратился к решетке. «Алло?… Тестирование?… Это Мелтис, вызывает корабль». Ответа не было.
«Попробуйте церианский», — предложил кто-то. «Пришельцы немного говорили на церийском». Это не помогло.
«А как насчет этого?» Другой инженер достал коллекцию повязок на голову, наушников и наручных гарнитур, которые были отобраны у пленников. Ничего не работало.
«Вероятно, есть какое-то кодовое слово активации», — сказал главный инженер.
Фрескель-Гар нахмурился от досады. «Тот человек, который хотел поговорить с ним, все еще там?» — спросил он. «Тот, которого зовут Хант».
«Да, Ваше Высочество».
«Верните его обратно».
Полковник вышел в приемную и вернулся с Хантом. Знаками и словами начальник инженерного отдела объяснил проблему. Хант повернулся к решетке, которая была подключена к каналу, транслируемому через шаттл.
«ЗОРАК?»
«Да, Вик?» — ответил голос.
***
ZORAC объединил данные со своих внешних датчиков, чтобы составить представление о пяти еврейских судах, сближающихся вокруг Шапьерона, чтобы командовать им со всех сторон. Согласно инструкции Гарута, полученной им перед тем, как он и другие эвакуировали корабль, ZORAC открыл двери главного стыковочного отсека. Пока он наблюдал, обрабатывал и оценивал входящие данные, одновременно произошло три вещи.
Коммуникационный процессор переслал сообщение, полученное через зонд, установленный для обеспечения пути сигнала вокруг Луны. Это было подтверждение от посольства Ламбии в Оссербрюке, столице Церии. Это была последняя попытка ZORAC дозвониться до офиса президента Церии после того, как попытка через Национальное управление аэрокосмической промышленности не увенчалась успехом.
Вик Хант вновь появился после долгой задержки на канале связи с шаттлом, приземлившимся в Мелтисе.
А лидер евленцев Брогильо инициировал контакт по каналу, который Гарут приказал ZORAC держать открытым для флагмана евленцев. «Я вызываю Шапиерона».
«Шапьерон. Я тебя слышу», — ответил ЗОРАК.
«Я разговариваю с искусственным интеллектом, управляющим кораблём?»
"Ты."
«Мы собираемся подняться на борт, как и было ранее сообщено».
"Я понимаю."
«Подтвердите, что все пассажиры судна были эвакуированы».
«Подтверждено». Теперь они находились в поверхностном посадочном модуле, который отошел далеко за пределы экрана джевленских кораблей. Гарут поддался угрозе насилия по отношению к тем, кто был на поверхности. ZORAC пришел к выводу, что у биоформ тоже есть свои встроенные рабочие директивы.
Однако Брогильо, похоже, был менее уверен в этом факте. ZORAC прочитал выражение, рисунок напряжения мышц и интонации голоса, которые он научился ассоциировать с человеческой неуверенностью и опасениями. «Я просто хочу напомнить вам о судьбе устройств Туриена, которые появились здесь непосредственно перед Шапиероном», — сказал Брогильо. «Ответственное оружие направлено на ваш корабль, а также на посадочный модуль, который находится за пределами границы. Мы ожидаем, что нас примут на борту Шапиерона без помех или каких-либо хитроумных сюрпризов. Надеюсь, выводы ясны. Я правильно выразился?»
«Прекрасно».
ZORAC не ждал никаких сюрпризов. Даже если бы он задумал что-то, то, учитывая, что ганимейцы и их друзья-люди находятся в опасности, он не смог бы действовать.
***
Френда Весни сидела и слушала, как Негрикоф ревёт в соседней комнате. Она только что перевела звонок от секретаря в посольстве Ламбиана в Оссербрюке, сообщив, что сообщение, якобы отправленное инопланетным космическим кораблем в районе Минервы, предупреждает, что самолёт президента Харцина будет сбит. По иронии судьбы, Ламбиан в итоге был направлен на тот же стол, что и оповещение от NAD ранее.
«Послушайте, что это? Неужели ни у кого не осталось чувства дискриминации?… Нет, я не воспринимаю это всерьез… Потому что у нас это происходит весь день. Какие-то хакеры разгуливают, и им кажется, что им весело, а таким людям, как вы и я, больше нечем заняться… Нет, потому что если бы я делал так каждый раз…»
На столе Весни загорелся еще один индикатор. Появились голова и плечи мужчины в армейской форме. «Это Френда Весни».
«Это Intel Dir? Мне сказали, что мне нужно поговорить с Зумо Негрикофом. Это очень срочно».
«Он как раз сейчас звонит в посольство Ламбии. Я его секундант. Могу ли я вам помочь?»
«Я не уверен, что это может подождать. Мне действительно нужно поговорить с кем-то в офисе президента, но мне сказали, что нам придется поговорить с вами. Вы можете его прервать, пожалуйста?»
«О чем речь?
«Я из штаба начальника штаба. Мы получили предупреждение через одно из наших отделений, у которого есть контакты в Ламбии, что самолет, который направляется сюда с президентом и королем Ламбии на борту, находится в непосредственной опасности. Офис президента имеет прямую связь с самолетом, а также с наземным управлением. Они должны знать».
Весни на мгновение повернула голову. Негрикоф все еще кричал. Если бы это произошло само по себе, она бы позволила Негрикофу разобраться с этим. Но теперь было три предупреждения. И это не было похоже на говорящий звездолет. Ее полномочия разрешали ей действовать по собственной инициативе, если ее начальник был недоступен, а это было вопросом национальной безопасности или чрезвычайной ситуации. Что ж, это, безусловно, соответствовало требованиям. Она подумала о вероятной реакции Негрикофа, если бы это оказалось обманом или недопониманием чего-то. Затем она сопоставила это с последствиями, если бы предупреждение было подлинным. Она глубоко вздохнула. Бывали моменты в жизни, когда нужно было просто надеяться, что ты прав.
«Если рассматривать все детали, то мы просто потеряем больше времени», — сказала она. «Я соединю вас напрямую с офисом президента».
***
В комнате связи Ламбии изображения, отправляемые ZORAC на пять кораблей джевленцев, расположенных вокруг Шапьерона, распределялись по нескольким экранам. Какой-то дочерний корабль отделялся от одного из них. Теперь Ханту это было очевидно. джевленцы, должно быть, были где-то на Луне. Его настроение упало, когда он наблюдал. Даже на этой ранней стадии союз между Брогильо и Фрескелем-Гаром оказался достаточно прочным и гибким, чтобы воспользоваться новой возможностью, когда она представилась, практически даже не споткнувшись о свой шаг. Теперь у них был функционирующий звездолет, а также оружие джевленцев. Вот и все о миссии и ее надежде предотвратить планетарную войну. Единственное утешение, которое мог видеть Хант, заключалось в том, что, по крайней мере, таким образом, преимущество будет настолько разрушительным для одной стороны, что оно может закончиться раньше, не распространяясь на измерения, которые поглотят всю Минерву. Так что миссия могла бы создать новую реальность после всего этого, что было бы по крайней мере улучшением, если не идеалом, на который они надеялись. И это было что-то, поскольку с исчезновением маяков и захватом Шапьероном Брогильо, все начинало выглядеть так, как будто они могут застрять в нем.
Он уставился на изображения корабля Евленезе, увиденные с Шапьерона, висящего, казалось бы, неподвижно в пустоте на фоне звезд. Другие звезды — не тот рисунок, который был бы виден из Солнечной системы того времени, к которому он принадлежал в другой вселенной. Сколько кораблей и конструкций на фоне космоса он видел с того первого полета с Земли, чтобы принять участие в расследовании после открытия «Чарли» на Луне?
В последний раз это было, когда он физически отправился в MP2 с Чиеном, чтобы наблюдать за первыми испытаниями, связанными с генерацией бортовых пузырей у Врат. Тупые, квадратные формы судов евленцев напомнили ему о плоту, на котором они были установлены. Они думали, что решили проблему конвергенции, но она снова появилась, когда локальный пузырь на плоту отделился. Это была их вторая встреча с безумием, вызванным конвергенцией, — на этот раз с участием не виртуальных объектов, а реальных. Версии плота, размножающиеся и исчезающие у них на глазах, были твердыми, материальными телами. Пузырь пришлось деактивировать после стабилизации, чтобы подавить эффект.
Подавление конвергенции. Слова повторялись в голове Ханта. Что-то настойчивое пыталось пробиться из его подсознания. Что-то значительное.
Подавление конвергенции… Генератор пузырей, которым был оснащен Шапьерон, пришлось деактивировать по той же причине, когда шлангокабель был сломан, чтобы позволить кораблю работать автономно. В противном случае возникший дисбаланс расширил бы локальный пузырь вместе с его основной зоной конвергенции. До какого радиуса? Хант не знал. Но бортовой источник питания плота создал один, простирающийся достаточно далеко, чтобы материализовать несколько его версий. И дематериализовать их…
Генератор пузырей на борту «Шапьерона» работал за счет энергии звездолета.
Словно нечто материализующееся из другого мира, невозможная мысль обрела форму в голове Ханта. Он должен был найти способ добраться до ZORAC!
Хант повернулся к ламбианцу, которого, по-видимому, назначили его куратором. «Я знал Брогильо раньше», — сказал Хант, говоря на ламбианском лучше, чем раньше. «Нельзя доверять. Ты совершаешь ошибку».
«Ты говоришь, когда мы тебе говорим», — сказал ламбианец.
Хант кивнул на консоль, на которой все еще показывали Уайлотта, протестующего против того, что его бросили. Вероятно, он был в другом месте. «Смотри. Они даже друг другу не доверяют».
"Тихий!"
***
В комнате, откуда привезли Ханта, остальная часть группы из Шапьерона сидела покорно под бдительным взглядом охранников, стоявших за дверью. В ближайшей альтернативе действия, которая представилась, Данчеккер в который раз стер воображаемые пятна со своих очков. Он попытался инициировать какое-то общение с охранниками, но решил, что это роботы. Интересная головоломка, подумал он. У Минервы не было военной истории, о которой стоило бы говорить, и тем не менее образ мышления был таким же, как и тот, с которым он сталкивался повсюду на Земле, и когда он был на Евлене. Военные делали это с людьми, или определенные типы людей тянулись к военным? Он заметил, что делает необоснованное предположение о дихотомии — что два ответа были взаимоисключающими. ZORAC бы его за это вытащил.
Он понял, что играет в игры разума с самим собой, чтобы избежать столкновения с чувством изоляции, которое пыталось вырваться из какого-то нижнего уголка сознания и охватить его чем-то вроде паники. Они были заброшены на чужой планете в отдаленную эпоху прошлого, которая даже не была их собственной вселенной, и, по-видимому, не имели возможности вернуться. Теперь даже связь с Шапьероном исчезла. Он понятия не имел, чего пытался добиться Хант, поскольку им не разрешали разговаривать. Данчеккер мало что мог увидеть из того, что он мог бы достичь. Это было все признаки акта отчаяния — способа Ханта избежать конфронтации с той же проблемой в своем собственном сознании. То, о чем думали ганимейцы, было потеряно для Данчеккера за их непроницаемыми выражениями лиц. Он снял очки и вытащил из кармана носовой платок, чтобы вытереть их.
Помимо схожих опасений, Шоум и Ийсян столкнулись с реальным принуждением и впервые столкнулись с угрозой применения силы. Хотя они и знали о путях Земли и ее истории, это было осознание в интеллектуальном смысле, записанное из вторых рук; знание о, но не знание о. Быть вынужденным подчиниться воле другого человека из-за угрозы физического нападения было неизвестно никому, воспитанному в культуре Туриен, и фактически немыслимо. Часть, к которой их ничто не подготовило, — это глубоко тревожное чувство беспомощности, унижения и стыда. Шоум попытался представить себе последствия того, что вся история расы укоренена таким образом до такой степени, что многие из них — возможно, даже большинство — были неспособны представить, как общество может существовать иначе. Какое парализовывание эмоций и разума это вызвало? Какое сковывание и искажение всего творческого? Какие ненужные ужасы и препятствия нужно преодолеть? С этим небольшим вкусом истинный смысл миссии и значимость того, что она могла бы осуществить, приобрели совершенно новое измерение. Она перешла с одного маленького, неудобного человеческого сиденья на другое, чтобы облегчить свои сведенные конечности, и постаралась не думать об этом.
Вероятно, наименее затронутыми затруднительным положением, в котором они все оказались, были Мончар и два офицера экипажа с Шапьерона. Мысль о том, что они оказались затерянными в неправильной вселенной, не произвела на них большого впечатления, поскольку они и так были затеряны в другом многообразии пространства и времени большую часть последних двадцати четырех лет. Их дом, каким он был, исчез. Несмотря на то, что они нашли потомков своего вида, времена Земли и Туриена, в которые они вернулись, сильно отличались от всего, что они знали. Неправильная вселенная или нет, во многих отношениях эта была более знакомой. Они были единственными, кто знал Минерву раньше.
Но при всей их разной психологии, опыте и стратегиях уклонения был один вопрос, который они все задавали себе с тех пор, как вошли в комнату связи и увидели Брогилио, смотрящего на них с экрана: почему не было никакого ответа от зонда, который должен был сообщить им о присутствии еврейцев?
ГЛАВА СОРОК
Лихтер Jevlenese пробрался в пещерообразный главный док Shapieron среди сервисных порталов и рамп, обнаружил маркер, мигающий над назначенными швартовочными дверями, и прикрепился. Отсек можно было закрыть и наполнить воздухом для длительной погрузки и разгрузки или работ по техническому обслуживанию дочерних судов, но в данном случае это не было необходимо.
Брогилио осторожно провел свою группу через шлюз. Огромное, заброшенное судно казалось каким-то зловещим в своей пустоте и тишине, словно заманивая их в ловушку. Они оказались на большой открытой площадке с конвейерами и грузовыми машинами, а также широкими коридорами, ведущими в направлении внутренней части корабля. Брогилио остановился и огляделся. Конструкция была прочной, тяжелой инженерии ушедшей эпохи, не похожей на легкие и красочные конструкции Туриена, к которым он привык. Он чувствовал себя больше как будто на нижних уровнях старого заброшенного города, чем внутри космического корабля. Как военный корабль, оснащенный оружием с его собственного корабля, он был бы непобедим.
Даже при пустоте было странное чувство, что за тобой наблюдают. Может быть, именно пустота и создавала это чувство. Он настороженно огляделся по сторонам. «Где система управления?» — крикнул он. «Ты меня слышишь?»
«Я слышу тебя», — ответил бестелесный голос, эхом разнесшийся по сводам и комнатам. Казалось, он доносится из гробницы. Рядом с Брогильо нервно дрожал Эсторду.
«Нам потребуются указания при проведении проверки», — сказал Брогилио.
«Куда вы хотите, чтобы вас проводили?»
Брогильо попытался приложить больше усилий, чтобы звучать как кто-то ответственный. «Начнем с командной палубы. Там мы рассмотрим планы и схемы расположения судна».
«Идите по синим лампам справа. Они приведут вас к точке транзитного доступа. Капсула будет ждать».
«Следуйте за мной», — сказал Брогильо своей партии. Лучше всего вписаться в роль с самого начала.
***
В наземном модуле Шапьерона, стоявшем в пятидесяти милях от него, Гарут уныло наблюдал за продвижением евленцев по связи, которую поддерживал ZORAC. Шилохин, остальная часть его команды и трое землян, оставшихся на корабле, молча наблюдали. Они знали его страдания и сочувствовали, но не могли сказать ничего, что могло бы облегчить их. Все они знали его достаточно долго, чтобы не винить его. Расчет, который он был вынужден сделать, был жестоким, и каждый из них пришел бы к одному и тому же ответу. Но быть изгнанным с собственного корабля, и теперь сидеть здесь, как какой-то изгнанник в изгнании, наблюдая, как Брогилио расхаживает вокруг, оценивая свое имущество. Гарут все еще не мог заставить себя посмотреть в лицо кому-либо из своей команды. Он не думал, что когда-либо снова почувствует себя командиром звездолета.
Шилохин приблизилась. Она заговорила где-то рядом, позади него. «Не мучай себя, Гарут. Ты сделал свой выбор. Мы не терране. У нас нет опыта борьбы с угрозами насилия в отношении других или оценки серьезности таких намерений. Все мы живы и невредимы. Это твоя первая обязанность. Ты не мог рисковать угрозой оружия Брогилио. Что ты мог предложить против этого?»
Гарут тяжело вздохнул. «Хуже всего это чувство… полной беспомощности. Оно не нравится командиру. Вы говорите, что мы живы и невредимы. Это правда. Но как долго? Какой стимул у Брогильо усложнять свое положение, оставляя нас рядом, когда он получит контроль над кораблем?»
«Возможно, очень сильный», — сказал Шилохин. «Живые, мы заложники. Это единственный способ, которым Брогилио может сохранить командование ZORAC. Понимаете мою точку зрения?»
Шилохин был прав. И будучи честным с самим собой, Гарут внутренне признал, что позволил себе слишком сосредоточиться на том, что он считал своим позором, чтобы думать об этом. «Да. И это обоснованно», — ответил он. «Но не слишком многого стоит ожидать от существования».
«Но это существование. И оно дает нам то единственное, в чем мы отчаянно нуждались после того, как оказались неподготовленными к такому шоку, как мы. Оно дает нам время».
***
Руководитель связи передал сообщение одному из помощников, который передал его Фрескель-Гару. «Граф Рорвакс звонит из Доржона. Максимальный приоритет». Фрескель-Гар подошел к указанному экрану, где его заместитель ждал, выглядя обеспокоенным. Подразумевалось, что возникла проблема с вешалкой для шляп.
«Что это?» — спросил Фрескель-Гар.
«Его развернули. Полет. Наземное управление Cerian изменило его маршрут и приказало снизиться до низкой высоты. Они не разглашают его пункт назначения. Перехватчики Cerian уже в воздухе и направляются в этот район. Очевидно, они знают».
Новость пришла как неожиданный удар в лицо. Этого не могло быть... Не тогда, когда все шло как по маслу. Это был один из тех редких моментов в жизни Фрескеля-Гара, когда его мыслительные процессы замерли, пусть даже на мгновение. Таинственный человек, Хант, смотрел на него через пол с того места, где он все еще стоял с полковником. С такого расстояния он, казалось, знал; как он и сказал. Кто еще знал?
Это было отчаянно. Это требовало быстрого мышления. «Мы должны быть первыми, кто выйдет на публику», — сказал Фрескель-Гар. «Сделайте так, чтобы это звучало как захват Цериан. Похищение Перасмона…»
Рорвакс покачал головой. «Перамон уже в эфире, говорит, что церианцы не имеют к этому никакого отношения. Он призывает ламбийские военные части оставаться лояльными». Пока Рорвакс говорил, в комнате началось волнение, офицеры подавали сигналы помощникам Фрескеля-Гара, чтобы привлечь его внимание.
«Мы должны отменить Hat Rack», — призвал Рорвакс. «Мир сейчас наблюдает за этим полетом. Церианы сообщают, что получили предупреждение об угрозе и перенаправили его. Никто не мог себе представить, что Цериос несет ответственность, если его сейчас сбили».
Фрескель-Гар пристально смотрел на экран, его разум боролся с капитуляцией, которую означало бы принятие. Но не было никакого способа обойти это. Он тяжело кивнул. Рорвакс отвернулся, чтобы отдать распоряжения.
Подошел один из его сотрудников. "Ваше Высочество. Простите за прямоту, но вам необходимо это увидеть. Король и президент Харцин говорят с обеими странами. Они говорят, что заговор был раскрыт".
Фрескель-Гар перешел и оцепенело слушал. Сообщения начали поступать отовсюду о приказах к передвижению, отданных в центральных казармах регулярной армии в Мелтисе; призыв к командующему в Доржоне сложить оружие и открыть ворота; признаки внезапного колебания среди некоторых собственных подразделений Фрескель-Гара. Никогда еще он не видел, чтобы столь хорошо продуманный и выполненный план рушился у него на глазах за столь считанные минуты.
Он снова посмотрел на Ханта, все еще наблюдавшего за ним. Странные светлые глаза, казалось, смеялись, издевались. Борясь с нехарактерным спазмом гнева, который он почувствовал, внезапно вспыхнув внутри, Фрескель-Гар крепко сжал челюсти и двинулся к нему. «Так ты знал. А что еще ты и эти великаны из прошлого знаете?» — потребовал он.
***
«Полночь Лидеру вешалки для шляп. Подтвердите».
«Лидер вешалки для шляп. Я тебя слышу».
«Прервать и вернуться на базу. Повторить, прекратить и вернуться на базу. Вы слышите?»
«Понял. Подтверждаю, возвращаюсь на базу… Лидер «Шляпной стойки» — звену. Построиться рядом со мной и развернуться на сто восемьдесят. Шоу отменяется. Мы возвращаемся домой».
***
Процессор мониторинга частоты прервался, чтобы сообщить ZORAC о входящем сигнале и запросе ответа. ZORAC активировал подсистему анализатора сообщений и запросил ее на отчет. Передача была от зонда, который в последний раз видели входящим в область конвульсий пространства-времени по пятам за убегающими кораблями Брогилио, пятьдесят тысяч лет в будущем другой реальности. Диагностика самовосстановления зонда завершила длительную реинтеграцию бортового программного обеспечения после серьезного сбоя системы и ждала дальнейших инструкций.
***
«… А что еще ты и эти великаны из прошлого знаете?» Всплеск активности вспыхнул в комнате, с ламбианцами на разных станциях, зовущими персонал Фрескель-Гара и соперничающими за внимание. Хант не мог точно понять, что происходит, но по потрясенному поведению и выражению лица Фрескель-Гара это было, очевидно, серьезно. Уайлотт, казалось, подозревал мотивы Брогильо. Кто-то на экране, на котором только что говорил Фрескель-Гар, упомянул слова «Вешалка для шляп», но Ханту они ничего не передали. Он знал только, что ему нужно как-то донести свою мысль до ZORAC. Но даже если он поговорит с ZORAC, он никогда не сможет донести сообщение, поскольку вокруг него люди Фрескель-Гара… Но, может быть, другие смогут! Хант разыграл единственную имевшуюся у него карту.
«Не могу доверять Брогильо», — ответил он Фрескелю-Гару. «Гиганты со звездолета. Что происходит?»
«Вы видели. Их сняли с корабля».
«В космосе. Беззащитные цели».
«Они не пострадали».
«Я хочу увидеть себя».
«Вот видите, на экране».
«Я вижу только посадочный модуль. Я хочу поговорить с капитаном «Гигантов».
"Как?"
«Компьютер соединит нас».
«Компьютер управляет звездолетом. Я не позволю тебе с ним разговаривать».
«Я просто хочу поговорить с капитаном. Чтобы убедиться, что они в безопасности».
«Брогуилио уверяет нас, что они в безопасности».
«Тьфу! Собственный генерал Брогильо ему не доверяет. Если гиганты в безопасности, я пойду на сделку. Ты узнаешь, что еще мы знаем, кроме Вешалки для шляп, что еще может случиться. Иначе мне нечего тебе сказать».
Фрескель-Гар не выглядел довольным, но упоминание Хантом о вешалке для шляп, похоже, произвело впечатление. Он коротко кивнул. «Только короткое слово. Потом поговорим».
Ханта подвели к панели, где он ранее обращался к ZORAC. Фрескель-Гар и помощники стояли позади и вокруг него. "ZORAC?"
«Да, Вик?»
«Гарут там, в этом посадочном модуле?»
"Да."
«С остальной частью команды и тремя землянами?»
"Да."
«У вас есть связь с ними из Шапьерона?»
«Стой». Один из офицеров Фрескель-Гара прервал его, подняв руку. «Что это за Шапьерон?
«Название корабля», — сказал ему Хант. Фрескель-Гар кивнул, чтобы он продолжал. «Вы можете соединить меня?»
"Без проблем."
«Только аудио», — приказал офицер, который, казалось, относился ко всему с подозрением. Прошло несколько мгновений.
«Вик?»
«Говорит Вик. Это ты, Гарут, в посадочном модуле?»
«Да. Я...»
«Мне нужно поторопиться. За мной следят люди, собравшиеся вокруг меня. Проверяю вашу безопасность. Мы видим, как корабли собираются вокруг. Я чувствую, как разрастается пузырь беспокойства, который не могу подавить. Пожалуйста, подтвердите».
Наступила пауза. Хант почти чувствовал замешательство Гарута от странного выбора слов. Фрескель-Гар нетерпеливо заерзал. «Мы пока невредимы», — наконец ответил Гарут. «Я понимаю твою обеспокоенность и благодарен». Еще одна пауза. «Я понимаю».
«Достаточно», — произнес офицер. Ханта отвели обратно на другой конец комнаты. Кто-то в другом конце комнаты передал сообщение о том, что Hat Rack был отменен. Внезапно инстинкт подсказал Ханту, к чему это относится. Его надежды возросли. Теперь ему оставалось только тянуть время.
ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ
Мысли Гарута лихорадочно метались по тому, что пытался сказать Хант. Сведение, расширение пузыря, подавление... Очевидно, речь шла о М-волновом оборудовании Шапьерона. Но как это можно применить к их нынешней ситуации?
Он снова посмотрел на изображение Шапьерона, окруженного пятью кораблями Брогилио.
Остальные вокруг него тоже это заметили. За несколько мгновений до звонка Ханта они были ошеломлены объявлением от ZORAC о том, что зонд, который считался отсутствующим, внезапно начал передачу. Он был там все это время! Прохождение через пространственно-временной шторм вызвало хаос в его бортовом системном программировании. Обладая лишь легкой вычислительной мощностью по сравнению с чем-то вроде ZORAC или типами систем, которые перевозились на кораблях евленцев, он до сих пор не смог устранить повреждения.
«Он пытался нам что-то сказать», — сказал Дункан. «Опять словесные игры Вика».
Гарут оглянулся на Шапьерон, стоящий там пустой, если не считать Евленезе, и больше ничего поблизости.
«Он говорил о расширении», — сказал Чиен. «Когда отсоединенный бортовой генератор включается, он создает значительно расширенный пузырь».
«И его зона ядра конвергенции», — размышлял Шилохин. «Вероятно, именно это он и имел в виду».
«Плот!» — внезапно воскликнул Чиен. «Первые эксперименты Тьюриенса с бортовым генератором пузырьков. До того, как мы поняли, что пузырь должен быть схлопнут после стабилизации. Шапирон может делать то же самое».
Шилохин сразу понял, что имел в виду Чиен. «Гарут, я смогу с этим справиться? Вик звучал подавленно».
"Вперед, продолжать."
«ЗОРАК», — позвала Шилохин.
«Мэм?»
«Ссылка на ранние эксперименты Тьюриена по сдерживанию конвергенции и стабилизации волн. В частности, плоты, построенные для тестирования создания бортовых пузырей. Когда локальный пузырь не сбалансирован посредством шлангокабельного соединения с проекторами Врат, получается расширенная зона конвергенции. Мы пока пришли к согласию?»
"Я с тобой."
«Если бы бортовой генератор «Шапьерона» работал на максимуме, до какого размера мог бы вырасти пузырь?»
«У меня сейчас нет доступа к данным VISAR. Невозможно сказать».
«Сотни футов? Тысячи? Может быть, несколько миль?»
«Возможно… Я думаю, я понимаю ход ваших мыслей».
«Не мой. Вика Ханта».
«Это понятно».
Шилохин колебалась. Взглянув на Гарута, но все еще обращаясь к ZORAC, она сказала: «Синхронизация коллапса должна быть внешней. Она не могла быть скоординирована внутри зоны конвергенции».
«Я мог бы создать прямой переключатель из посадочного модуля в контур управления, чтобы схлопнуть пузырь», — ответил ZORAC. «Но функциональная целостность корабля может быть нарушена. Для этого потребуется разрешение Командира».
Гаруту потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем они говорят. Но если бы они не попытались, Минерва оказалась бы во власти Брогило. Миссия была бы провалена. Если бы они попытались и преуспели, и в результате Шапиерон перестал бы функционировать, они бы не смогли вернуться домой. Но уже было очень похоже, что они в любом случае не смогут вернуться домой. Альтернативой, с которой они столкнулись, было стать частью мира, в котором доминировал Брогило. Гарут встретился глазами с Шилохин. Ему снова пришлось принять мучительное решение, но без реального выбора.
«Я разрешаю это», — подтвердил он.
«Перенастройка сети генератора для максимальной мощности», — ответил ZORAC. «Начинаем надувать пузырь прямо сейчас».
***
Брогильо стоял со своей свитой на командной палубе «Шапьерона» и осматривал свои новые владения. С точки зрения стиля и инженерии это было, по общему признанию, примитивным в некоторых отношениях, с его зависимостью от голоса и экранов — даже не avco, чтобы обеспечить постоянную визуальную и аудиосенсорную интеграцию, не говоря уже о полной нейронной возможности чего-то вроде VISAR или JEVEX. Но с другой стороны, у него было свое собственное великолепие. Без прямого нейронного взаимодействия и с меньшей автоматической системной интеграцией, чем проекты Thurien, старая архитектура использовала большее количество экранов и операторов, делая вид более величественным и внушительным. Надзорный постамент с его должностями для командира, заместителя и главного инженера смотрел на основные дисплеи над отсеками операторских станций и приборными панелями в величественной манере тронов. Очень подходит. Это хорошо подошло бы Брогильо. В своем мысленном взоре он уже мог представить расширение, которое будет добавлено для секций наведения и управления огнем, когда будет установлено вооружение с его собственных кораблей. Судно, очевидно, недавно полностью переоборудовали, и он установил с помощью его управляющего ИИ, что системы генерации энергии и привода были полностью отремонтированы и заряжены. В этом он был бы вне конкуренции фактически бесконечно. Даже в своем прежнем состоянии судно прослужило более двадцати лет — и в конце концов, все еще было готово к попытке совершить путешествие из Сола в Гистар. Да, решил Брогилио, это действительно очень ему подойдет.
«Видите ли», — сказал он, поворачиваясь к Эсторду и остальным. «Мы находимся здесь уже некоторое время, измеряемое всего лишь днями, и мы обосновались. Наше положение уже значительно улучшилось по сравнению с плохими отношениями, которые нам хотел бы иметь ламбийский принц. Как революционер, он любитель. Разве я, истинный революционер, не обещал вам, что однажды мы сведем счеты за это оскорбление? Кажется, этот день может наступить раньше, чем я предполагал».
«Его Превосходительство сказал правду», — сказал один из присутствовавших.
«Заманить сюда Шапьеронов, чтобы разобраться с ними подальше от Тюриенса, было гениальным поступком!» — восторженно воскликнул другой. «Признак настоящего гения».
Даже Брогильо моргнул на это. Это было не совсем так. Но его это устраивало, если они хотели верить в это.
Капитан флагмана Брогильо, который также прибыл на борт для экскурсии, оторвался от разговора по компаду со своим заместителем. «Мы все еще получаем запросы от генерала Уайлотта и от ламбианцев на восстановление связи, Ваше Превосходительство», — сообщил он.
«Мы поговорим с Минервой, когда закончим осмотр», — ответил Брогильо. Никто не собирался говорить ему, что делать, в ближайшее время и еще долгое время. Им бы лучше привыкнуть к этому.
«Шапьерон даст нам быструю и регулярную связь с Землей», — заметил Эсторду. «Более теплый климат; более богатые и разнообразные места обитания. Подходящие для эксклюзивного убежища правящей элиты, может быть? Окрестности, благоприятствующие соответствующему образу жизни. Небольшое население обслуживающего класса…»
Брогильо посмотрел на него с удивлением. Даже ученый на этот раз мыслил позитивно. «Предложение, имеющее смысл», — произнес он. «Мы уделим ему должное внимание в свое время».
Брогилио шагнул вперед и встал в проходе между основными станциями управления, сразу под наблюдательным постом. «ZORAC». К этому времени он уже лучше узнал систему.
«Признание».
Брогильо еще не набрался смелости приказать ему обращаться к нему как к Превосходительству. Потеря лица, если бы он нашел какие-то основания для отказа перед своими последователями, была бы невыносимой. Он займется этим вопросом, когда будет более уверен в себе.
«Доступны ли планы и чертежи корабля, как я просил?»
«Их можно увидеть на голографических дисплеях в секции навигации, впереди справа и вверх по синим ступеням».
Брогильо прошел по проходу и остановился, чтобы осмотреть свое царство с этой новой точки зрения. «Знаешь, ZORAC, у тебя нет выбора, кроме как научиться ладить. Ты должен сотрудничать, пока мы удерживаем твоих прежних соратников. И я должен сохранять их, пока мне нужно твое сотрудничество. У нас обоих есть основа для сделки».
"Я понимаю."
И, конечно, всегда была возможность, что со временем это может прийти к развитию новых лояльностей. Брогильо повернулся и поднялся по ступеням на сам помост. С этой высоты панорама выглядела еще более захватывающей. Он представлял себе все это освещенным и живым, станции занятыми, панели и экраны активными. И его командование.
«Выведите основные дисплеи», — приказал он. «Я хочу, чтобы были видны все внешние виды вокруг корабля».
Один за другим большие экраны, обращенные к возвышению, ожили, чтобы показать пять еврейских судов на фоне медленно движущегося ковра звезд. Яркий, прочерченный облаками диск Минервы стоял на заднем плане на одном, а часть Луны на краю на другом. Голографическое изображение ниже и перед возвышением показывало трехмерное представление Шапьерона с экранами, указанными вокруг него в их правильной ориентации и направлениях.
В центре позади Брогильо, командирское кресло и пульт управления были обращены к нему. Брогильо повернулся и оглядел его. Он расправил плечи, надулся и медленно, почти с почтением, приблизился к своему будущему месту. Это был торжественный и символический момент. Его последователи молча наблюдали снизу.
И тут Брогилио резко остановился.
Другой Брогильо появился из ниоткуда, уже сидя в кресле Командора. Выражение восторга, которое было на его лице, длилось мгновение, затем сменилось таким же изумлением, как и на лице Брогильо, который стоял ошеломленный, уставившись на него. Сидящий Брогильо пришел в себя первым. «Кто ты, черт возьми?» — потребовал он.
«Я мог бы спросить тебя о том же», — Брогильо, стоя, отпарировал. Вопросы были рефлекторными. Для обоих было очевидно, кто другой. Что было далеко не очевидным, так это разумный вопрос, чтобы попытаться понять его.
«Что ты делаешь в таком виде на моем корабле?»
«Твой корабль? Что ты имеешь в виду? Это...» Стоящий Брогилио запнулся, когда сидящий Брогилио исчез у него на глазах.
«Кто ты, черт возьми?»
Он ошеломленно обернулся. Другой Брогильо был на полпути к возвышению. В то же время среди остальной группы внизу вспыхнуло замешательство, когда два Эсторду отпрянули друг от друга, словно у них были одинаковые заряды, в то время как капитан флагмана исчезал из одного места, чтобы появиться в другом. Вся область под возвышением растворилась в смеси фигур, которые появлялись и исчезали случайным образом. На одном из экранов исчезло изображение корабля евленцев, оставив только пустое звездное поле.
И вдруг Брогильо снова оказался на мостике своего флагмана, глядя на экраны, показывающие окрестности местности на Луне. Генерал Уайлотт каким-то образом оказался там. На заднем плане Эсторду бормотал что-то неразборчивое. Другой Брогильо вышел на мостик, замер и разинул рот.
«Что происходит?» — потребовал ответа Брогильо из Шапьеро. «Как мы сюда попали? И кто ты, черт возьми?»
«Я мог бы задать вам тот же вопрос».
«Что случилось с ганимейским кораблем?»
Другой Брогильо покачал головой, явно не понимая. «Какой еще ганимский корабль?»
***
В пятидесяти милях от Шапиерона Гарут стоял вместе с остальными в поверхностном модуле, недоверчиво наблюдая, как рисунок кораблей, сгруппированных в пространстве, безумно колебался. Пять еврейских кораблей исполнили танец исчезновения и появления, перепрыгивая с одного места на другое. В один момент их было шесть или семь, в другой момент — всего два или три. В зоне, простирающейся на неопределенное расстояние, временные линии из десятков или более реальностей, в которых они оказались в разных позициях, сходились и перепутывались. В центре сам Шапиероном, казалось, скачкообразно смещался взад и вперед. Канал от локальной системы управления модуля был подключен к простому выключателю, который должен был дезактивировать пузырь, определявший расширенную зону конвергенции. Все, что было нужно Гаруту, — это одна конкретная комбинация. Ниже его груди перед ним, его руки разжимались и сжимались, когда он неосознанно сгибал пальцы в ожидании.
Число кораблей евленцев сократилось до трех, двух... он напрягся... затем, внезапно, до шести. Если ни одна из временных линий, нависающих над Шапьероном, не включала корабль евленцев, то из этого следовало, что Шапьерон не мог вместить никого, кого он туда доставил, и, следовательно, он должен был быть пустым.
Затем, всего на мгновение, Шапиерон стоял сам по себе в космосе. Каждый из пяти еврейских кораблей и их различные альтернативные версии на мгновение оказались в какой-то другой реальности.
«СЕЙЧАС!» — крикнул Гарут. Значок на дисплее изменился, подтверждая передачу. Дойдет ли сигнал достаточно быстро?
На экране изображение Шапьерона стабилизировалось. Больше ничего не изменилось.
Все ждали, затаив дыхание. Ничего. Никаких признаков еврейского корабля.
«Я думаю, ты сделал это, Гарут», — прошептала Шилохин.
«Великолепно», — похвалил Чиен.
На заднем плане Дункан и Сэнди тихонько пожали друг другу руки и ободряюще улыбнулись.
Гарут недоверчиво сглотнул. В его голове снова пронеслась картина того напыщенного болвана, который вышагивал внутри его корабля. Воспоминания вернулись к унижению, которое он был вынужден принять. И на его лице медленно расплылась улыбка удовлетворения. Он снова почувствовал себя командиром звездолета.
***
Посадочный модуль закрылся в своем обычном порту в главном стыковочном отсеке Шапьерона. Гарут подождал еще пятнадцать минут, прежде чем вернуться. Систематический поиск корабля подтвердил, что никаких следов Брогилио и еврейцев обнаружено не было.
Необходимо было физически обыскать корабль, потому что подтвердился еще один результат, которого опасались. Во время ожидания от ZORAC больше ничего не было слышно, и не удалось получить от него ответа ни с посадочного модуля, ни при входе в Шапьерон. Точно так же, как это произошло с системой в зонде, бунт десинхронизации нарушил внутренние процессы ZORAC до такой степени, что он перестал функционировать когерентно. Но сеть, которая сформировала ZORAC, была намного сложнее оборудования зонда, а концентрация энергии в ядре нарушения, вызванного питанием звездолета, была интенсивнее, чем все, через что прошел зонд. Проанализировав журналы и записи, ученые Шилохина объявили, что для устранения повреждений осталось недостаточно. ZORAC был невосстановим.
Вот почему ZORAC запросил разрешение у Командующего, прежде чем приступить к действиям.
ZORAC знал.
Родгар Джассилан, инженерный руководитель Шапьерона, восстановил канал связи с шаттлом в Мелтисе. Интерфейс, созданный ZORAC в системе Агракон, работал. Гарут приготовился донести новости настолько хорошо, насколько мог, без ZORAC, который мог бы их перевести. Он попросил Джассилан подготовить повтор последовательности событий, как она была захвачена с посадочного модуля.
***
Ламбиец что-то говорил о бронетанковой колонне, движущейся к Агракону. Где-то в другом месте пехотный полк объявил себя королем. Посреди всего этого Хант и наблюдавший за ним офицер стояли в стороне, по-видимому, забытые. Атмосфера в комнате связи была напряженной. Больше ничего не было слышно от евленцев. Но из того, что Хант мог уловить, у Фрескеля-Гара были другие проблемы. Регулярные силы и нация, казалось, сплотились вокруг Перасмона. Хотя Фрескеля-Гара было явно напряженно, было неясно, попытается ли он нагло выкрутиться, используя пленных в качестве разменной монеты, или уступит сейчас и упростит ситуацию. Все могло пойти в любую сторону.
А затем голос, который Хант узнал как глубокий, ганимский гортанный, артикулирующий смесь еврейского и ломаного ламбийского, прорвался сквозь гвалт с пульта, где он кратко поговорил с Гарутом. "Нет. Не Принц или ламбийский. Виктор Хант, поговори с". ZORAC, очевидно, был недоступен. Фрескель-Гар перешел, за ним последовали его помощники. Голос снова раздался из-за группы фигур. "Виктор Хант, только. Поговори с землянином. Был там раньше". Фрескель-Гар оглянулся и кивнул офицеру, чтобы тот привел Ханта. Когда отряд расступился, чтобы пропустить Ханта, Хант увидел, что на этот раз к цепи был подключен экран, показывающий Гарута. Фрескель-Гар остановил его жестом, когда он собирался пройти.
«Что имел в виду этот Великан, говоря «земной человек»? — пробормотал он. — Как ты можешь быть с Земли?»
«Больше, чем ты мог мечтать», — ответил Хант. «Лучше всего тебе закончить сейчас. Поверь». Это была чистая бравада. Хант исчерпал все остальное. Фрескель-Гар молча допросил его долгим пронзительным взглядом, а затем жестом велел ему продолжать.
«Гарут», — сказал Хант, глядя на экран.
«Вик. Мы победили, как ты и предполагал. Смотри как. Теперь ты видишь». Черты лица Гарута сменились видом Шапьерона, летящего в космосе, окруженного пятью кораблями Брогилио. Комментарии Гарута продолжились закадровым голосом. «Смотри с посадочного модуля, где мы. ZORAC расширяет пузырь». Сцена стала хаотичной, когда корабли начали исчезать, размножаться, перемещаться с места на место. Фрескель-Гар сделал шаг вперед и встал рядом с Хантом, вглядываясь в него с изумлением.
«Я не понимаю. Что происходит?» — потребовал он. Несмотря на то, что именно он подал эту идею Гаруту, Хант был слишком поражен, увидев, как это происходит на самом деле, чтобы быть способным что-либо сказать.
Затем Шапьерон остался сам по себе; голос крикнул что-то на ганимском; и больше ничего не изменилось... за исключением того, что через несколько секунд стало очевидно, что изображение перестало дрожать и снова стало стабильным. "Теперь на корабле", - сообщил голос Гарута. "Брогуилио, Евленезе, все ушли. Навсегда. Но самолет Перасмон..." Гарут сделал жест рукой в воздухе, подбирая слова.
Фрескель-Гар выглядел бледным и напряженным. Он, казалось, получил сообщение. «Компьютер-переводчик сломался», — сказал ему Хант. «Приведи сюда другого Гиганта. Легче говорить, да?» Слишком оцепеневший, чтобы спорить, Фрескель-Гар просто кивнул офицеру, который поспешил уйти. Хант воспользовался своей возможностью навалить вещей.
«Все кончено, Ваше Высочество. Вы видели. Пять кораблей, на много лет опережая все, что есть у Минервы. Но все они исчезли». Он щелкнул пальцем и большим пальцем в воздухе. «Вот так. Ничего не было. Вы не можете победить Гигантов. Вайлотт знает. Перасмон жив. Харзин жив. Так что теперь вам придется сражаться со всей Минервой. Это невозможно. Умный поступок — закончить сейчас. Лучший ответ. Я пытался сказать раньше. Теперь очевидно».
Привели Френуа Шоум. С помощью знаков и кусочков еврейского языка Хант передал ситуацию. Шоум ахнул от новостей, потратил несколько секунд, чтобы осмыслить их и приспособиться, а затем, излучая восторг, повернулся к Гаруту на экране. Из фрагментов обмена между двумя ганимийцами Хант понял, что Гарут сказал, что ZORAC пытался... что-то сделать с церианцами... но Гарут не знал, потому что ZORAC был... это звучало как "закончено". Хант прервал, чтобы сказать Шоуму, что рейс был изменен, и два лидера в порядке. Замечание о ZORAC было тревожным, но у него не было времени останавливаться на нем. Шоум передал новости Гаруту, и настала его очередь быть недоверчивым. Последовали какие-то неразборчивые ганимийские восклицания и выражения, и два инопланетянина начали издавать фыркающие звуки, сопровождаемые своеобразными дрожащими движениями. Из всех, кто был в комнате, только Хант видел ганимский смех раньше. Но ошибиться было невозможно.
Ни Фрескель-Гар, ни кто-либо из его сотрудников не предпринимали никаких попыток вмешаться. Осознание неизбежного, казалось, проникло в комнату, поскольку голоса затихали, и одна за другой фигуры вокруг прекращали выполнять задачи, которые они теперь осознавали как бесполезные.
Последний доклад поступил со станции на дальней стороне центрального стола с картой. Пехота и бронетехника занимали позиции вокруг Агракона и перекрыли все доступы. Командир оборонительных подразделений Принца внутри запрашивал приказы. Колонна также направлялась к Доржону. Наступила полная тишина. Все глаза были устремлены на Фрескеля-Гара. Он перевел взгляд с Ханта на Шоума, на Гарута, наблюдавшего с экрана, и на бесстрастные лица вокруг него. Как и сказал Хант, все было кончено.
«Скажите ему, чтобы он отступил», — сказал Фрескель-Гар.
***
Снаружи, в вестибюле, где ей было сказано оставаться на случай, если она снова понадобится, Лайша все еще приходила в себя от шока. Несколькими минутами ранее полковник, который привел светлокожего мужчину внутрь, поспешил обратно, исчез, а затем вернулся с кем-то, за кем его, очевидно, послали. Или, может быть, правильнее было бы сказать «некое существо»? Разум Лайши все еще был в смятении. Очевидно, происходило что-то необычное. Больше всего она сожалела, что Клес не мог быть здесь и тоже это видеть. Существо, которое сопровождало полковника обратно, за которым следовали два вооруженных охранника-ламбианца, было темнее любого минерванца, с удлиненной головой, одетое в желтую тунику со странными застежками и аксессуарами, и ростом более семи футов. Но ближе, чем миллионы лет назад или в световых годах, не должно было быть ни одного, если они вообще существовали. Лайша видела настоящего, живого, великана!
ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ
Клес работал над недельными списками реквизиций, но его мысли были не совсем о работе, когда на столе капрала Лойба зазвонил телефон. Остальная часть подразделения вытягивала комплект для форсированного марша. Как обычно, Лойб добился исключения для служебных обязанностей.
«Да, конечно, я ему передам». Лойб положил трубку и поднял глаза. «Лейтенант Борос должен явиться в офис ОК», — сказал он. «Немедленно».
«О... конечно. Я уже иду». Что он начал сейчас? Клес кивнул, встал, застегнул пиджак и, надев шляпу, повернулся к двери.
«Похоже, сегодня они на тебя нападают», — крикнул ему вслед Лойб.
Клес пытался прокручивать в голове объяснения, направляясь к административному блоку. Он не понял, что это нарушение безопасности... Нет, это не прокатит. Если бы он этого не знал, его бы перевели обратно в рядовой. Они сделали это, чтобы проверить меры безопасности, но у него не было возможности сообщить об этом... Так почему же он не сообщил об этом, когда передавал сообщение от Вуса Воси в NEBA? У него не было ответа. Он просто смирился с тем, что из этого что-то выйдет, сказал он себе.
Сержант-ординарец поднялся, поманил и открыл дверь ОК, как только вошел Клес. Клес прошел дальше. Командир подразделения уже был там. Выглядело это серьезно. Клес снял шляпу и отдал честь. «Лейтенант Борос прибыл по приказу, сэр».
«Вольно, лейтенант», — сказал командир.
Удивленный, Клес расслабился. Затем он увидел, что выражение лица OC не было критическим; на самом деле, оно, скорее, казалось смесью любопытства и недоверия. Он перевел взгляд и обнаружил, что командир подразделения смотрит на него с удивлением.
«Ну что ж», — сказал ОК.
Клес подождал. Потом: «Сэр…?»
«Вы не знаете?»
«Знаете что, сэр?»
«Вы не слышали радио за последний час?»
«Нет, сэр. Я был на дежурстве в магазинах».
«О, понятно. Самолет президента был перенаправлен. Был заговор Ламбии с целью свержения короля Перасмона, но он был остановлен. Моя первая оценка заключается в том, что курс, который почти наверняка привел бы к полномасштабной войне, был предотвращен».
«Я… не знал», — только и смог сказать Клес.
OC выжидающе смотрел на него несколько секунд. «Вы, возможно, удивляетесь, как это могло быть известно так скоро, и как мы можем уже сказать, что ваше предупреждение было подлинным», — сказал он. Клес был слишком сбит с толку в тот момент, чтобы сказать с уверенностью, какой сегодня день. «Подтверждение пришло через агентство удивительной природы, которое только что раскрыло себя — насколько я могу судить об этом на данный момент, во всяком случае. Я все еще не уверен, что сам в это верю. Но у нас есть кто-то, кто, по-видимому, может объяснить это лучше». OC кивнул кому-то на дисплее стола напротив него, сказал: «Он сейчас здесь», и развернул устройство так, чтобы Клес мог увидеть экран. На нем был изображен офис или какая-то рабочая среда с фигурами на заднем плане. Несколько из них были одеты в то, что, по-видимому, было униформой Ламбиан. Клес вопросительно посмотрел на OC. А затем кто-то вошел в угол обзора, наклонился вперед, чтобы отрегулировать управление, и затем ее лицо расплылось в улыбке восторга, когда она узнала его. Это была Лаиша.
«Клес! Я не знаю, с чего начать. Ты же знаешь, что спас президента и короля Перасмона, не так ли? Это было частью чего-то большего, что включало революцию здесь. Но есть еще гораздо больше. Я и сам пока не понимаю большую часть этого. Но у меня тут есть пара человек, которые были очень обеспокоены всем этим, и ты спас какой-то сложный план, в котором они тоже были замешаны. Они хотят поблагодарить тебя лично. Ты поговоришь с ними?»
«Ну... конечно...» — мысли Клеса переворачивались слишком часто, чтобы все это осознать. Лайша прикусила губу, словно пытаясь остановить нечто волнующее, способное вырваться наружу.
«Вот они. Возможно, возникнут проблемы с языком, потому что у их компьютера, который обычно переводит, возникли неполадки, но я сделаю все возможное. Э-э, приготовьтесь. Это может оказаться небольшим сюрпризом…» Лайша отвернулась. «Это Клес».
У Клеса отвисла челюсть, а глаза выпучились, когда на экране появились два гиганта...
***
Комната могла быть предназначена для совещаний или неформальных конференций. В ней стояло несколько массивных столов, окруженных стульями с прямыми спинками, а также ряд кушеток и более удобных мест для сидения по бокам. Два больших эркера с тяжелыми плетеными шторами выходили на то, что, по-видимому, было передней частью здания. Стены были украшены мрачными, приглушенными узорами, сменяющимися через определенные интервалы нишами с вазами и украшениями, а также изображениями важных на вид минерванов. Немного старовато и степенно по современным терранским стандартам, предположил Хант, и ковер знавал лучшие дни; но это было большое улучшение по сравнению с местом, где они проводились ранее, внизу в подвале.
После капитуляции Фрескеля-Гара силы, верные Перасмону, захватили Агракон и увезли принца и его потенциальных революционеров в забвение или в какое-то другое место, которое будет решено возмездием. Уайлотт и горстка евленцев, которые по какой-то причине остались в другом месте за пределами города, также были окружены. К счастью, Ханта это не волновало. К нему присоединились не только его собственные спутники, но и девушка-церианка, с которой он кратко встречался, вместе с остальной частью делегации церианцев, к которой она принадлежала, которые были также задержаны. По-видимому, где-то в другом здании было больше церианцев.
Ламбийцы предоставили еду и питье и пытались сделать так, чтобы всем было комфортно. Офицер, которого Хант принял за командующего силами, которые теперь контролировали ситуацию, объяснил, что они ждут возвращения двух национальных лидеров, которые хотели встретиться с ними всеми лично. Тем временем трое Ламбийцев остались сидеть у двери, у стола, на котором стояла урна с каким-то горячим напитком. Они были там, чтобы позаботиться о чем-то большем, что могло понадобиться, а не как охранники. Странный состав обитателей комнаты показал, что они определенно должны считать себя больше не пленниками, а гостями.
Самым удивительным для минерванцев, конечно, было присутствие гигантов. Хотя полную историю пришлось бы рассказать Перасмону и Харзину, ламбийцы, которые приходили и уходили, чтобы проверить, не требуется ли что-нибудь, или под другими предлогами, не смогли сдержать своего любопытства. Взамен отрывков, которые им удалось подобрать, они предоставили столько новостей извне, сколько было доступно в настоящее время.
Никто не знал, сыграло ли какое-либо сообщение от ZORAC роль в том, что церианцы изменили маршрут полета. Однако один из церианских делегатов распознал опасность, как только солдаты Фрескеля-Гара начали захватывать Агракон, но его задержали до того, как он успел предупредить. Однако другой человек, которому он рассказал, сумел отправить сообщение своему бойфренду-солдату — из всех людей — и, сверившись с церианцами, подтвердил, что их президентский офис действительно действовал в ответ на информацию, полученную через церианских военных. Это была не кто иная, как переводчица, с которой Хант встретился внизу. Ее звали Лайша. Она и ее бойфренд, насколько кто-либо мог судить, сделали для достижения результата дня не меньше, чем кто-либо другой.
Френуа Шоум, похоже, больше всех тронула история Лайши. Лайша ответила, что есть кое-что, что могли бы сделать Великаны, если бы они действительно чувствовали, что они у нее в долгу. Если бы ламбийцы смогли получить связь с парнем в Цериосе, который предупредил власти Церии, позволили бы они ей познакомить их с ним? Хант не смог сложить воедино все неуклюжие слова и импровизированный перевод, почему это было так важно, но в характерной для туринцев манере Шоум и Ийсиан ушли с Лайшей и парой ламбийцев, чтобы посмотреть, что можно сделать.
Шапирон приближался к Минерве, и последние данные по связи с шаттлом, все еще стоявшим снаружи здания, были о том, что группа во главе с Шилохином спускалась в посадочном модуле, управляемом вручную. Для Ханта новость о ZORAC была как потеря близкого друга. Несколько компьютерных специалистов, прибывших с миссией, сказали, что попытаются, но шансы на его восстановление казались практически нулевыми. Даже что-то вроде VISAR не имело бы смысла работать с кодом, который был по сути рандомизирован. Казалось, что что-то похожее вывело из строя пропавший зонд, который все это время находился там, занимаясь какой-то длительной операцией по самовосстановлению, которую его более простая структура и менее серьезное состояние, по крайней мере, сделали возможной.
Помимо этих соображений, главной заботой была перспектива остаться здесь. Если они действительно создали новую реальность, ирония теперь заключалась в том, что им, похоже, суждено было жить как ее часть. Знание висело тяжелым грузом на заднем плане разума Ханта, как траурные ламбианские шторы на окнах, но он пока не чувствовал себя готовым с этим разобраться. Не то чтобы у него было мало времени, сказал он себе с иронией.
Получив хотя бы частичные ответы на большинство неотложных вопросов, компания разбилась на тихие разговоры с себе подобными — церианцами и церианцами; ганимейцами и ганимейцами; туриенами и туриенами. Может быть, это было потому, что попытки понять и заставить себя понять были утомительными. В случае Ханта это означало, что он был ограничен Данчеккером, который как раз в этот момент протирал свои очки. Обычно это было прелюдией к разговору, когда он размышлял о чем-то.
«Мне приходит в голову, Вик, какую необыкновенную книгу могла бы написать кузина Милдред, если бы вернулась ради миссии. Я бы подумал, что в ней было бы гораздо больше плюсов, чем во всех этих статистических данных и социологических наблюдениях... Но, с другой стороны, у нее не было бы доступа к ее рынку, полагаю. К сожалению, во многих отношениях. Знаешь, я бы никогда не поверил, что когда-нибудь услышу от себя эти слова в тот день, когда ты уговорил меня на эту выходку, но мне кажется, что я буду скучать по ней».
«Что значит, я тебя уговорил? Дикие лошади тебя бы не удержали. И, насколько я помню, Грегг Колдуэлл тоже имел к этому немалую причастность».
«Да, Грегг. И есть еще один». Данчеккер вздохнул и снова надел очки на нос. «Многое, к чему надо привыкнуть. Думаю, при наличии альтернативы я бы охотно принял мисс Маллинг как часть пакета, если бы это означало возвращение. Неужели это настолько выходит за рамки возможного?»
«Без маяка, на который мог бы навестись VISAR, нет и способа обнаружить нас. Представьте себе иголку на Юпитере, сделанную из сена».
"Эм". Данчеккер покорно замолчал. Хант надеялся, что Данчеккер не собирается уходить в затяжной ностальгический трип. Он все еще был далек от того, чтобы полностью осознать последствия в своем собственном сознании. Примерно через минуту Данчеккер сказал: "Это интригующая мысль. Прямо сейчас, когда мы сидим здесь, есть Туриен там, на Гистаре, в двадцати световых годах отсюда, с Ганимианцами на нем, которые произошли от тех, кто мигрировал отсюда давным-давно. Кроме того, у нас есть Шапирон на орбите здесь, над нами. В нашей собственной вселенной именно Шапирон позволил нам установить контакт между Землей и Туриеном. Так почему бы ему не выполнять ту же функцию здесь? Вы понимаете, о чем я говорю. Связавшись с Туриеном, который существует в этой вселенной, мы могли бы предоставить им достаточно информации, чтобы создать средства, необходимые для того, чтобы вытащить нас из этой ситуации и вернуться туда, где мы находимся".
Хант пристально посмотрел на него. Это была интригующая мысль. Хант был слишком занят Фрескелем-Гаром, чтобы думать о долгосрочных проблемах. Но затем, когда он проследил за этим, он понял, что в этом есть изъян. «Но мы на пятьдесят тысяч лет в прошлом», — указал он. «Я не уверен, что необходимые знания существовали тогда на Туриене. На самом деле, я думаю, что они все еще переживали период застоя. Конечно, мы всегда могли попробовать, но я не уверен, что там вообще кто-то будет слушать».
«Гм».
Но Данчеккер все равно был прав. Если существовали средства для контакта с Туриеном, это означало, что существовала возможность для совместной культуры Ганима и людей, которая могла возникнуть, как только обстоятельства будут благоприятными, без неудачи в виде разрушения Минервы и всех последствий, которые это породило. Так что, в конце концов, миссия вернулась на путь, поскольку именно этот результат был ее целью. Единственная проблема заключалась в том, что, насколько мог судить Хант, это вряд ли произойдет, пока он все еще был здесь, чтобы это увидеть.
Вошел ламбианец и неуверенно сообщил им, что посадочный модуль с Шапиерона находится на открытой местности неподалеку, и прибывшие с ним гиганты скоро прибудут. Когда ламбианец собирался уходить, Эесян и Шоум были препровождены обратно в комнату в сопровождении Лайши. Эесян кивнул Ханту, дав понять, что это стоящий жест, а затем пошел с Шоумом присоединиться к Мончару и двум офицерам Шапиерона. Лайша подошла к Ханту и Данчеккеру, посмеиваясь так, как будто только что отыграл огромную шутку. «Замечательно!» — сказала она им. «Клес был просто слишком... как бы это сказать?»
«Изумлены?» — произнес Хант на еврейском языке.
«Более чем поражен. Казалось, у него сейчас отвалится лицо. Хотел бы я, чтобы ты был там. Видишь ли, всю свою жизнь он испытывал... Интерес? Увлеченность?»
"Хорошо."
«Для великанов прошлого. Затем, чтобы увидеть их настоящими... Это было как во сне. Понимаешь?»
«Я так думаю». Ганимейцы вызывали больше, чем им положено, удивления со всех сторон в течение последних нескольких лет, подумал Хант. Один из других церианцев сказал что-то, чего Хант не расслышал. Лайша отвернулась и начала разговаривать с ними.
Хант встал со стула, зевнул, потянулся и подошел к одному из окон. Внизу был вымощенный двор, ограниченный стеной из узких каменных колонн, похожих на огромную балюстраду, через которую двое ворот, охраняемых часовыми, вели на большую внешнюю территорию. Перила на дальней стороне шли секциями между квадратными столбами, увенчанными статуями. За ними была широкая улица, вымощенная серыми коренастыми деревьями и зданиями массивных квадратных линий и пропорций, перекликающимися со стилем мебели в комнате. Двухроторный вертолетный тип машины медленно двигался над крышами. Все казалось сплошным и серым. Тип города, подумал Хант, который мог бы представить себе проектировщик линкоров начала двадцатого века. Он задавался вопросом, насколько типичным это могло быть то, что выглядело как будущий дом, к которому ему придется привыкнуть.
Почти все остальное, вокруг чего строилась его прежняя жизнь и к чему она, казалось, шла, внезапно стало неважным. Это факт, сказал он себе. Привыкай к этому. По крайней мере, у него не было родственников, которые были бы так близки, или иждивенцев, которые обременяли бы его совесть.
Какие альтернативы могли бы появиться вместо всего этого сейчас? Очевидно, они могли бы рассчитывать на постоянный особый статус здесь, с обоснованным ожиданием наслаждаться всем, что было в силах предоставить правители Минервы. Хант, безусловно, мог бы придумать худшие способы начать отношения с новым миром. «Никогда не говори, что это невозможно, потому что», — было еще одним, что его отец обычно говорил ему. «Всегда говори, что это можно было бы сделать, если бы…»
С кажущимся ослаблением соперничества церианцев и ламбианцев, с Шапироном в качестве разведывательного корабля и небольшим количеством ганимских знаний, программа по перемещению населения Минервы на Землю должна быстро продвигаться вперед. Помощь в разработке физики, необходимой для требуемых технологий, стала бы идеальной ролью для Ханта — одно это могло бы занять его с пользой на всю оставшуюся жизнь. Увидеть Землю такой, какой она была, было бы само по себе увлекательно. Пионерами которой была раса, которая уже выходила в космос, она избежала бы опасностей быть погребенной в людях до того, как они разработают средства расширения вовне, что дало бы ей своего рода фору, которая принесла пользу Туриену. Определенно не все так плохо, решил он. Что было и к лучшему, учитывая обстоятельства.
Движение поблизости заставило его повернуть голову. Данчеккер взял чашку ламбийского пива и подошел. Хант нерешительно посмотрел на нее. «Каково это?» Он был слишком измотан попытками угнаться за событиями, чтобы у него самого появился аппетит к чему-либо.
«Вполне приятно, должен сказать. Напоминает крепкий, липкий чай с медом. А также привкус чего-то, что я смутно припоминаю как нечто похожее на ирландский виски, что должно вам понравиться». Данчеккер сделал еще глоток и присоединился к Ханту в его размышлениях о мире. «Все очень солидно и внушительно», — прокомментировал он. «Неизменность в камне».
«Это напоминает мне некоторые старые черно-белые кадры кинохроники о зиме в России», — сказал Хант. Разница была в том, что Мелтис находился недалеко от экватора Минервы.
«Похоже, что мало кто понимает, как сваливать кучу мусора из рабочих загонов исключительно с целью максимизации краткосрочной аренды. Это кажется несколько странным. Можно было бы подумать, что, поскольку миграция на Землю является единственной целью расы, проявления постоянства будут низкими среди их черт. Бессознательное коллективное желание безопасности и долгосрочного будущего проявляет себя, как вы думаете?»
"Может быть. По крайней мере, все это, скорее всего, произойдет сейчас". У Ханта возникло ощущение, что Данчеккер, возможно, сам неосознанно выражал подобные заверения. Хант продолжил: "И у тебя, и у меня, и у ганимцев вряд ли будет недостаток работы посреди всего этого. Просто представь, Крис, всю Землю такой, какой она была. Все эти ранние формы животных, о которых ты размышлял и пытался реконструировать годами, ходят, живые и дышат".
Выражение лица Данчеккера немного посветлело, пока он продолжал смотреть сквозь окно. Казалось, этот аспект не приходил ему в голову. Прошло несколько секунд, прежде чем он ответил. "Увлекательная мысль. Действительно увлекательная... Это, безусловно, помогло бы с некоторыми представлениями об эволюции, которые я пересматривал. Те же генетические программы, выражающие различные адаптации к различным сигналам окружающей среды. У тюрийцев совершенно иная картина, нежели у нас в традиционном представлении. Изменения происходят внезапно, все сразу, в форме повторного заселения новыми формами и планами тела после катастрофических массовых вымираний". Данчеккер собирался продолжить, но Хант привлек его внимание к автобусу с небольшим эскортом из автомобилей спереди и сзади, который въехал с улицы и пересекал внешнее пространство к каменному забору.
«Похоже, что Шилохин и группа с посадочного модуля уже прибыли», — сказал Хант.
«Я верю, что ты прав».
Они поняли, что Лайша вернулась и смотрит на Ханта. Он вопросительно поднял брови.
Она говорила на смеси пиджин-евленского и ламбийского. «Можете говорить больше? Извините».
"Все нормально."
«Церианцы не могут поверить, что корабль из будущего. Слишком много… что не имеет смысла само по себе?»
"Противоречие?"
«Да. У нас есть еще вопросы».
Хант вздохнул. Он видел, что впереди его ждет много всего, и без ZORAC ситуация не улучшится. Он мог бы начать привыкать к этому уже сейчас. В этот момент в комнату вбежал ламбиец в униформе и что-то пробормотал троим, сидевшим у двери. Один из них что-то крикнул Лайше. Она подошла и разговаривала с ними минуту или две, много качая головой и жестикулируя, и время от времени оглядываясь на Ханта и Данчеккера. Они ждали. Затем Лайша позвала их. Хант пожал плечами Данчеккеру, и они присоединились к ней.
«От…» Она махнула рукой. «Какое место, где я была? Сначала увидимся».
«Комната связи».
"Ладно. А связь есть с..." Лайша сделала широкий жест в воздухе. "Связь для всех Минервы. Телефоны. Компьютеры. Ну, вы понимаете?"
"Хорошо."
«Пришло сообщение. Никто не знает, откуда. Они думают, что, возможно, это для «Гигантов».
«Планетарная сеть получила сообщение», — перевел Данчеккер, пытаясь уследить за Хантом.
«Что там написано?» — спросил Хант.
«Не уверен. Никто не понимает. Но это от человека, которого вы знаете? Кто-то, кто говорит, что это VISAR».
ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ
К этому времени Харзин и Перасмон приземлились, сели в ожидающий их вертолет и вскоре должны были вернуться в Мелтис, чтобы принять гостей из Шапирона. Поэтому Ханту и его спутникам пришлось подождать, прежде чем узнать, что произошло. Но, по крайней мере, они воспользовались преимуществом того, что VISAR был доступен онлайн в качестве переводчика на их встрече с двумя лидерами.
Многие формы физических систем аналогичны в том, что они включают величины, играющие схожие роли, связанные одними и теми же видами математических уравнений. Например, электрическое напряжение, ток и сопротивление соответствуют давлению, потоку и трению в гидравлике. Индуктивность и емкость находят своих аналогов в механической инерции и упругости. Ученые Тьюриена начали собирать воедино теоретическую конструкцию, которая позволяла рассматривать многие особенности Мультивселенной в терминах, узнаваемых в более привычной физике. Аналогии, конечно, не были точными, но они часто могли служить подспорьем для более ясного понимания. Одной из областей, которая оказалась плодотворной в этом отношении, была электродинамика. Фактически, было обнаружено, что странные зоны конвергенции временных линий влияют друг на друга удаленно через пространство МВ способом, напоминающим то, как электрические заряды влияют через обычное пространство. «Пуповинный» трубопровод, соединяющий проекторы Врат с пузырьковой зоной бортового генератора, можно было рассматривать как проводящий ток между ними.
Когда магнитное поле быстро разрушается, оно индуцирует электродвижущую силу, или напряжение, в цепи, несущей ток, ответственный за поле. Индуцированное напряжение действует в таком направлении, чтобы попытаться сохранить ток текущим. Система проявляет «электрическую инерцию». По-видимому, похожая ситуация имела место, когда Гарут разрушил расширенную зону конвергенции, построенную вокруг Шапьерона. Было создано огромное «напряжение», которое в поисках выхода нашло путь к дополнительному «полюсу» в форме концентрации заряда МВ в Воротах Туриен, которые работали в соответствии с директивой Калазара о запуске поисковых зондов, хотя ученые и говорили, что надежды на успех будут тщетными.
По сути, между Вратами и Шапьероном был создан соединительный путь — нечто вроде нити ионизированных частиц, которую создает электрическое поле между грозовой тучей и землей, открывая путь, по которому последует вспышка молнии. Результатом стало то, что волна, определяющая зонд, который VISAR был в процессе запуска, вместо того, чтобы пойти туда, куда ей было предназначено, последовала по следу обратно. Инструменты зонда быстро установили присутствие Шапьерона и перешли в режим маяка, чтобы отметить местоположение. Однако VISAR не смог поднять ZORAC и поэтому прибег к установлению контакта через планетарную сеть Минервана тем способом, который к тому времени стал обычным.
Итак, они все-таки отправятся домой. Но было еще кое-что. В основном из-за опасений Ийсиана, когда должен был состояться первый полный тест Врат с участием Шапирона, VISAR сохранил резервную копию ZORAC — просто на всякий случай. Теперь, когда связь с VISAR была восстановлена, восстановление ZORAC стало первоочередной задачей.
***
Часть команды, которая была внизу в Мелтисе, была доставлена в комнату связи Агракона, чтобы следить за событиями через связь с Шапьероном. Перезагрузка и соединение заняли некоторое время, поскольку VISAR был ограничен работой через маяковую связь. Это можно было сделать быстрее в Туриене, но Гарут хотел вернуть свой корабль под контроль сущности, которую он знал годами, и никто не собирался это портить.
«Интеграция завершена, проверка индикаторов прошла успешно», — объявил ВИСАР. «Все ваше». Все на командной палубе посмотрели в сторону Гарута.
Он потратил немного времени на подготовку. «ЗОРАК».
«Командир?»
Волна облегчения и восторга охватила компанию, наблюдавшую с поверхности. Присутствовали также некоторые ламбийцы и церийцы. «Просто проверяю текущее положение дел и расписание на сегодня», — сказал Гарут. «Что у вас есть?»
«Eesyan одобрил последнюю серию испытаний плота для оценки коллапса локального пузыря после стабилизации. Все результаты положительные. Аномалий не обнаружено. Мы получили разрешение на полномасштабные испытания на Shapieron. По настоянию Eesyan VISAR сохранил резервную копию вашего покорного слуги». Улыбки пробежали между наблюдавшими и на корабле, и на поверхности. ZORAC демонстрировал компьютерный эквивалент амнезии, сообщая о том, что было несколько месяцев назад. Он еще не понял, что это была резервная копия.
«Не могли бы вы проанализировать обстановку вокруг корабля, оценить ее и составить отчет?» — пригласил Гарут.
Наступило короткое молчание. Никто не ожидал, что системе с логическими возможностями ZORAC потребуется так много времени, чтобы прийти к правильному выводу.
«Я так понимаю, что мне нужно кое-что наверстать», — наконец ответил ZORAC. «И я очень обязан Eesyan, мягко говоря. Ладно, вы поняли. Больше никаких острот по поводу педантизма биоразумов». Заявление было встречено взрывом аплодисментов.
«С возвращением», — сказал Гарут.
***
Было решено, что Шапьерон останется на Минерве еще на неделю, чтобы история была полностью объяснена. С перспективой, которую миссия могла принести в будущее, к которому приведет продолжающееся соперничество и растущая враждебность, мало кто сомневался, что Кериос и Ламбия быстро преодолеют разногласия, которые начали возникать между ними, и посвятят себя общей цели, которая представляла собой единственное прогрессивное будущее для всех них.
Это будет напряженная неделя. Помимо предоставления полной истории Земли, Туриена и всего, что произошло с момента отбытия Гигантов с Минервы до решения начать миссию Шапиерон с Туриена, необходимо было бы продвинуть их понимание физики — Минерванцы все еще не могли понять квантовые явления. Вдобавок ко всему, среди общественности и новостных СМИ Минервы было ненасытное любопытство, на которое нужно было ответить. Приняв политику начала пути, которым они намеревались следовать, лидеры двух держав решили не закрывать глаза на присутствие инопланетян. В любом случае это было бы недолговечно. Даже на своей парковочной орбите в сотне миль над поверхностью Шапиерон простирался более чем на половину диаметра полной Луны и проходил над головой несколько раз в день как яркий луч света или силуэт, в зависимости от положения Солнца.
Но сейчас все, чего действительно хотели члены миссии, — это уехать на некоторое время, отдохнуть и смириться, каждый по-своему и в своем уме, с чувством внезапного освобождения от изгнания, к которому они внутренне готовились. После ужина в Мелтисе тем вечером, на котором настояли Харзин и Перасмон, от которого вряд ли можно было отказаться, ганимейцы и земляне внизу на поверхности сели в свой корабль, чтобы вернуться на Шапирон. Конечно, минерванцы тоже жаждали возможности посетить звездолет. Но не сейчас. Никто из них не настаивал на этом. Это может произойти позже, в те дни, что у них были впереди. Они все понимали.
***
В Центре Годдарда UNSA тоже был долгий день. Колдуэлл старался поддерживать атмосферу жизнерадостности, соответствующую духу события, улыбаясь и кивая, проходя через комнаты, где сотрудники послушно объясняли свою работу жующим жвачку туристам в бейсболках и пляжных шортах, и мимо школьных групп, оставляющих липкие отпечатки пальцев в выставочном зале, вестибюле и в комнате компьютерной графики. Он предполагал, что переживал и худшее.
Одним из самых популярных предметов были нейропары Thurien в отсеке вдоль коридора от его офиса. Весь день там стояла очередь из людей, ожидавших своей очереди, чтобы прогуляться среди возвышающихся городских пейзажей Thurien, с благоговением смотреть на настоящих динозавров и джунгли в другом мире или отправиться в виртуальный тур по Галактике, любезно предоставленный VISAR. В течение получаса после открытия к Колдуэллу обратились заинтересованные лица, желавшие попасть на первый этаж терранского коммерческого конца операции. Он не стал с ними разговаривать. Для этого в UNSA был отдел по связям с общественностью.
«Это мистер Колдуэлл, директор отдела передовых наук», — сказала Амелия, которая до этого выполняла благородную работу гида, паре в одинаковых рубашках. Наконец-то все успокоилось. Они были одними из последних, кто уходил. «ASD занимается большинством наших дел с тюрьмами».
«Как вы думаете, безопасно ли позволять этим инопланетянам вот так вот проникать в головы людей?» — обратилась к ним женщина. «Они могут подстроить наше вторжение. В конце концов, посмотрите, что случилось с еврейцами».
«Мы постоянно внимательно следим за ситуацией», — заверил ее Колдуэлл.
«Психосоциосимпатические резонансы», — сказал мужчина. «Настроены на кортикальные подсознательные режимы». Он выжидающе посмотрел на Колдуэлла. К счастью, телефон Колдуэлла запищал.
«Простите», — пробормотал он.
Это была Митци. «Грегг, Калазар на связи».
«Я сейчас буду». Колдуэлл изо всех сил старался выглядеть виноватым. «Извините, но мне звонят». Он повернул голову и поспешил уйти, все еще держа телефон в руке. «Я уверен, Амелия будет рада ответить на ваш вопрос».
Он вошел в дверь внешнего офиса с табличкой «Вход воспрещен» и закрыл ее за собой. «Что случилось?» Митци указала на экран, показывающий Калазара на дальнем конце линии связи Туриен. Колдуэлл развернул его так, чтобы полностью смотреть на него. «Привет, Байром». Колдуэлл, конечно, был в курсе новостей.
«Грегг. Как прошел твой социальный день?»
«Почти закончилось. Я заметил, что никто из администраторов, которые это придумали, не пришел, чтобы помочь разобраться. Ну, и что нового?»
«Люди из миссии вернулись в Шапьерон, в основном, чтобы отдохнуть и прийти в себя, как я подозреваю».
«Могу себе представить. Думаю, я бы тоже так сделал».
«Поскольку пройдет еще как минимум неделя, прежде чем мы вернем их, я подумал, что будет уместно, если мы с тобой присоединимся к ним». Таков был способ говорить в Туриене. Калазар имел в виду виртуально, через нейропары. «Символически показывая, что мы были с ними, так сказать. И какой лучший способ отпраздновать воссоединение VISAR может быть?»
«Звучит как хорошая идея. Когда вы об этом подумали?»
«Теперь, если вы сможете это сделать. Есть ли там в наличии муфта? Вы говорили, что раньше люди выстраивались в очередь, чтобы попробовать их».
"Теперь все тише. Секундочку. Я проверю". Колдуэлл посмотрел на Митци. "Ты можешь вызвать Амелию и узнать, что там с муфтой? Калазар хочет, чтобы я съездил навестить Вика и ребят".
«Конечно, так и будет».
«К нам присоединятся и некоторые ученые из Кельсанга», — сказал Калазар. «Есть еще один последний аспект всего этого дела, который их очень волнует. Они хотят рассказать об этом остальным, особенно Иесяну и Вику».
«О? И что это?» — спросил Колдуэлл.
«Я сам не уверен, что до конца это понимаю. Но это связано с этим делом о схлопывании пузыря Шапьерона, создающем некий путь с низким сопротивлением обратно сюда».
Колдуэлл это понял. «Угу».
«Вся эта активность, которая происходила, затрагивала бы множество других вселенных, помимо нашей, и все они делали бы примерно то же самое. Что ж, теория заключается в том, что весь локальный регион Мультивселенной, который был затронут, — сосредоточенный на Минерве, пятьдесят тысяч лет назад — каким-то образом создал подобный путь к возмущению, которое спроецировало те пять кораблей Евленеза назад. Так что...» Калазар замолчал, когда Колдуэлл начал быстро кивать, уже понимая, к чему он клонит.
«Я знаю, что ты скажешь. Это вопрос, который я задавал себе уже давно. Совпадение было слишком большим, чтобы поверить. Это ответ на него».
«Вот почему они оказались там, где оказались. В любом случае, это целая область теории, в которую мы собираемся вникнуть, как мне сказали».
Кэдвелл понял, что Митци машет рукой. «Секундочку, Брайом…» Он поднял бровь.
«Амелия говорит, никаких проблем. Там чисто».
«Сцепки свободны», — сказал Колдуэлл Калазару. «Увидимся… где угодно. Куда мы направляемся?»
«Я думал, мы пойдем туда, на корабль», — сказал Калазар. «Шапирон» был оснащен нейропарами Туриена для своего пребывания на Евлене.
«Звучит неплохо. Увидимся через пару минут пятьдесят тысяч лет назад».
Колдуэлл убрался и вернулся в коридор. Здание было тихим и казалось нормальным. Он увидел Амелию, идущую в другую сторону. «Эта парочка не ждет еще где-нибудь, чтобы устроить мне засаду, не так ли?» — сказал он.
«Ты в безопасности. Они ушли».
«А комната для сцепки свободна?»
«Да... О, в одной из кабинок остался только один парень, но я не думаю, что он будет проблемой».
«Отличная работа. Ты заслужил выходной».
«Я заставлю вас это сделать».
Колдуэлл прошел в зону сцепки, вошел в одну из свободных кабинок и устроился в кресле. Возникло ощущение, что его разум открывается в пустоту, которая подсказала ему, что он подключается к VISAR. «Ну и как прошел твой день здесь, в UNSA?» — пробормотал он.
«О, довольно легковесно, но разнообразно», — ответил VISAR. «Я надеюсь, что мое обслуживание было на обычном уровне совершенства?»
«Я не слышал никаких жалоб. Так вы знаете, что случилось с Калазаром?»
«Да. Вы все встречаетесь в Минерве, на борту Шапьерона».
"Пойдем."
***
Хант расслабился в одном из нейросоединителей Шапьерона. Хотя физически он находился на борту корабля, ему нужно было быть связанным неврально, чтобы взаимодействовать с другими с Туриена и Земли. Впечатление от того, что они вместе, было бы иллюзией, разделяемой всеми ими.
«VISAR, вы понятия не имеете, как здорово снова этим заниматься», — сказал он. «Мы думали, что мы здесь изолированы на все оставшееся время». Это было опьяняюще.
«Это было очень удачно», — признался ВИСАР. «У меня закончились приемлемые варианты. Вы это знаете».
«Но вы все равно попытались».
«Это был Калазар. В такой ситуации я просто выполняю приказы».
«Кажется, я начинаю понимать, почему Туриен его любит. Так он тоже сюда приедет? А Грегг?»
«Они думали, что это самое меньшее, что они могли сделать».
«Где мы встречаемся?»
«Гарут подумал: офицерский салон на средней палубе».
Хороший выбор, подумал Хант. Расслабленно, неформально, но достойно и комфортно. «Кто-нибудь уже там?» — спросил он.
«Ты первый».
А Хант стоял в офицерской гостиной среди огромных ганимских сидений с черной обивкой, расположенных в кабинках и вокруг низких столиков в нише. Недавно обшитые панелями стены демонстрировали динамичные фрески, а на стойке, идущей вдоль одной из сторон, был установлен виртуальный буфет.
«Вам звонят», — сказал VISAR. «Кто-то из Годдарда подключился по нейронной связи, спросил, доступны ли вы».
Годдард! Слово звучало прекрасно. Хант думал, что больше никогда его не увидит. Только сейчас он полностью осознал, что кошмар закончился. Все было хорошо. Он снова вернулся в свой привычный мир. В своей растущей эйфории ему было все равно, кто это был, и он не беспокоился о том, чтобы спросить. Без сомнения, кто-то из фирмы хотел проверить его. «Конечно», — сказал он. «Проведите его». Мгновение спустя фигура в синем костюме, белой рубашке и галстуке возникла в кресле человеческого размера перед ним. Мгновение он просто сидел, озираясь по сторонам, выглядя растерянным. Хант не мог его вспомнить. Он был крепкого телосложения, гладко выбритый и мясистый, с волосами, зачесанными назад от круглого, лунообразного лба.
«Добрый вечер», — сказал Хант. «Э-э, я вас знаю?»
«Я ищу доктора Виктора Ханта».
«Это он, к вашим услугам. А вы мистер…?»
«Лейтенант Полк, ФБР, Отдел расследований, Отдел мошенничества и финансов». Полк автоматически полез в карман за значком. VISAR не мог понять, что он имел в виду, и сымпровизировал карточку с улыбающимся лицом. Полк уставился на нее с выражением человека, который только что открыл свой сейф, чтобы найти резиновую утку. Но академическая подготовка взяла верх, и он быстро пришел в себя. «Могу ли я задать вам несколько вопросов о ваших отношениях с компанией Formaflex из Остина, штат Техас, доктор Хант?»
Хант моргнул. Это было не по-настоящему. «Ты проделал долгий путь», — заметил он, скорее для того, чтобы что-то сказать. «Ты знаешь, где это, я полагаю?»
«Не совсем. Компьютер или что там у тебя есть, просто сказал мне, что ты сказал, что ты свободен».
Это будет даже сложнее, чем думал Хант. Он нахмурился, ища наилучший способ справиться с этим. «Могу ли я предложить вам выпить?»
«Не при исполнении служебных обязанностей, спасибо».
"О. Конечно. VISAR, мне чистый ирландский, пожалуйста". Полный стакан материализовался в протянутой руке Ханта, словно взятый из ниоткуда. Глаза Полка расширились. Мгновение спустя появился Калазар, за которым последовали Гарут и Шилохин.
«Это немного сложно», — попытался объяснить Хант. Колдуэлл материализовался в другом кресле.
«Вик», — поприветствовал Калазар. «Мы пришли отдать дань уважения. Меньшее, что мы могли сделать в данных обстоятельствах». Френуа Шоум и Ийсиан внезапно оказались у стойки буфета. Полк перевел взгляд с одного на другого инопланетянина, затем снова на Ханта, его решимость окончательно рухнула в беспомощной мольбе о разуме и здравомыслии.
«Теперь вы можете остаться, лейтенант», — весело сказал ему Хант. «Они все — часть истории. Располагайтесь поудобнее. Вы уверены, что не хотите выпить? Это совершенно не повредит, я обещаю. Это, вероятно, займет некоторое время».
ЭПИЛОГ
В большом книжном магазине на бульваре, выходящем на берег Дуная в Вене, Милдред сидела за столом, заваленным копиями «Души Тюриен», а также подборкой ее ранних работ. Книга шла довольно хорошо, и очередь читателей и покупателей, ожидающих автографы, не уменьшалась все утро. Ее текущим проектом было организовать в виде книги собрание ее мыслей о философии и физике, в которые она оказалась втянута в ходе исследования. Предварительное название, которое она имела в виду, было «Учимся жить с Мультивселенной». Собирать свои мысли воедино по любому вопросу всегда было пугающим делом.
«Если бы вы написали это две тысячи лет назад, это было бы лучше, чем Библия», — говорила женщина в красном платье, которая только что сделала свой экземпляр, подписанный «Ингой». «В нем четко изложено все, что не так с этой нашей материалистической, законнической системой».
«Это делает нас немного похожими на детей, демонстрирующих друг другу свои игрушки, не так ли?» — согласилась Милдред.
«И это доказывает, что это не неизбежно, как говорили все наши эксперты. Только представьте себе, достойные люди, работающие ради знаний и богатства, которые будут использованы для создания лучшей жизни для всех. Часть о чувствах Френуа Шоум по поводу войны была замечательной. Все то, что я хотел сказать годами. Я не мог перестать думать об этом несколько дней. Большое спасибо».
«Наоборот, спасибо, что зашли», — улыбнулась Милдред.
После почти целого утра она была рада позволить другим говорить. На самом деле, она упорно придерживалась дисциплины, которую установила для себя во время пребывания на Туриене, и это, должно быть, было заметно, потому что несколько ее друзей прокомментировали это. Она начала думать, что, возможно, ее предыдущая склонность к болтовне была защитой от представлений о собственной неадекватности, которую она никогда не должна была чувствовать. В конце концов, когда биолог и физик оба говорят вам, что вы заставили их переосмыслить некоторые основы в их собственных областях, это может быть только полезно для уверенности в себе. Но не стоит позволять себе заходить слишком далеко в другую сторону и увлекаться чрезмерно грандиозными идеями собственной важности, напомнила она себе. Например, когда она проделала весь этот путь обратно из Туриена, чтобы увидеть Колдуэлла, потому что она думала, что ей есть что сказать, что ему нужно услышать. Сама идея! Но Иштар снова вернулась на Землю, и Милдред с нетерпением ждала услышать больше о более поздних событиях, которые происходили в Туриене, о которых Кристиан так дразняще упоминал в своих звонках и сообщениях. Эта история еще не была достоянием общественности.
Возле двери что-то тихонько зашевелилось, но следующий человек в очереди заслонил Милдред обзор. Это был молодой человек с живыми темными глазами, волосами, завязанными сзади, и короткой, острой бородкой Ван-Дейка. «Фантастическая штука!» — сказал он.
"Спасибо."
«Вы действительно думаете, что турийцы правы, утверждая, что все мы являемся продолжением некоего большего сознания в более обширной сфере? Кажется, так... Я имею в виду, почему мы ничего об этом не знаем?»
«Стоит ли мне сделать это «для» кого-либо?»
«О, да. Ульриху, если можно».
«Что сделало это для меня более ясным, так это один раз, когда я обедала в доме на Туриене и наблюдала за обслуживающим роботом», — сказала Милдред, когда она писала. «Хотя он действует автономно в пределах своего ограниченного диапазона локального сознания, он подключен ко всей их сети, которая существует в звездных системах: VISAR. Но он ничего не знает о VISAR или о более высоких концепциях, с которыми имеет дело VISAR. Это помогает?»
«Хм, может быть. Мне нужно будет подумать об этом… А не могли бы вы поздравить Анну с днем рождения?»
«Твоя подруга?»
"Моя сестра."
Когда Милдред выполнила поручение, она едва заметила еще один экземпляр, открытый на титульном листе, который скользнул по столу перед ней. Затем она заметила, что рука, держащая его, была огромной, темно-фиолетово-синего цвета, и имела два больших пальца. Она недоверчиво подняла глаза, затем бросила ручку и вскочила на ноги.
"Френуа!"
«Я решил, что пришло время мне увидеть этот ваш мир своими глазами».
Они тепло обнялись, хотя и несоответственно-миниатюрная Милдред и Шоум семифутового роста. «Но... почему ты мне не сказал?»
«Земляне, как предполагается, любят сюрпризы. Иштар должен был вернуться. Так что... И вообще, я хотел посмотреть книгу. Мы приехали вчера».
«Мы…?» Затем Милдред увидела Кристиана и Вика Ханта, стоящих и ухмыляющихся в нескольких шагах позади. «О, боже…»
Очередь людей смотрела, терпеливо и добродушно ожидая, все счастливые, что они могут увидеть немного больше за свои деньги. Клиент, который остановился, чтобы посмотреть, подошел и одобрительно потрогал руку и плечо Шоума. «Скажи, ты знаешь, это мило... О, Боже! Ты настоящий! Я думал, это рекламный трюк для книги».
Данчеккер придвинулся ближе и обнял своего кузена, что было редкостью. «О, боже!» — ахнула Милдред.
«Я здесь на неделю», — сообщил он ей. «Вы можете поблагодарить накопленные за эти годы ваши неустанные и беспощадные увещевания. Я пришел с раскаянием, чтобы искупить вину Эммы и Марты, и да, даже увидеть дядю Стефана и его фирму… Но позже. Давайте не будем задерживать здесь хорошую работу».
«У нас есть еще одна история для тебя, Милдред», — сказал Хант. «О чем бы ты ни думала, над чем бы ты сейчас работала, забудь. Я гарантирую, что эта превзойдет все остальное».
***
Два дня спустя, отправившись из Данчеккера в заслуженный отпуск и по делам семьи, Хант сел на суборбитальный рейс Air Europe, направлявшийся в Вашингтонский национальный аэропорт напрямую. Были дела, которые он мог бы решить в некоторых европейских офисах UNSA, но они могли подождать до другого дня. Первым делом в его списке было доложить Колдуэллу.
Синева над самолетом потемнела, а горизонт Земли внизу приобрел кривизну, когда Skyliner поднялся к вершине своей траектории. Это напомнило Ханту о полете на запад, который он совершил пять лет назад с коллегой из британской компании, в которой он тогда работал, отправляясь помогать UNSA в расследовании Чарли. Тогда ему было бы трудно поверить, что гиперзвуковой суборбитальный Skyliner когда-либо покажется странным и устаревшим.
Чарли, который лежал погребенным там, на лунной поверхности, медленно превращаясь в естественную мумию в течение пятидесяти тысяч лет, с тех пор, как Луна вращалась вокруг другого мира. Однако всего несколько недель назад Хант ходил по этому самому миру. По всей вероятности, Чарли был жив и ходил там где-то в то самое время. Внезапно Ханту пришла в голову диковинная мысль, что нет никаких причин, по которым Чарли не мог быть Клесом.
Какими должны быть будущие отношения между Минервой и тюриен-терранской культурой из будущего, которая так радикально изменила свое положение, было основным вопросом, который возник в оставшееся время пребывания Шапьерона. Некоторые были за сохранение контакта, утверждая, что молодая культура будет лучше, если будет запущена в новый исторический курс с выгодой от всех доступных знаний и ресурсов. Другие были менее уверены и считали, что ей, возможно, нужен период независимости и изоляции, чтобы усвоить то, что она узнала, и открыть для себя свою новую идентичность. Харзин придерживался первой точки зрения, Перасмон — второй. Некоторые минерванцы шутили, что у них уже здесь начало другой войны.
Другой вопрос заключался в том, должна ли Минерва попытаться связаться с туриенцами, которые уже существовали в двадцати световых годах отсюда, в Гистаре, в их собственной вселенной. И снова мнения по этому поводу разделились. Туриенце восприняли все это как просто иллюстрацию того факта, с которым они давно смирились, что двое людей в комнате равносильны неспособности договориться о чем-либо.
В конце концов было решено оставить зонды-маяки в рабочем состоянии, но бездействовать на период карантина. За исключением случаев чрезвычайной ситуации, ни одна из сторон не будет инициировать никаких контактов в течение года, что даст им всем время для размышлений и дискуссий. По истечении этого времени они снова совещаются.
Хант посмотрел на россыпи звезд, которые начали появляться над головой. Не где-то там, потому что во вселенной они все были частью Минервы, которая давно исчезла, но где-то в более обширных просторах Мультивселенной, которая все еще была так окутана тайной, существовала область, где любое будущее, которому суждено было появиться из изменений, которые он и другие сотворили, уже развернулось и стало реальностью. И каким-то образом в суматохе всего этого изначальный вопрос о том, были ли беды человечества вызваны чем-то врожденным или продуктом обстоятельств, был забыт. Это действительно не имело значения. Он не притворялся, что знает ответ. Но как убедила их Френуа Шоум, у них не было выбора, кроме как попытаться.
Хант столкнулся с еще одной небольшой проблемой, когда Шапиерон наконец-то вернули в Туриен. После того, как евленцы уничтожили локационные маяки, Эесян указал, что даже если зонд, спроецированный из Туриена, вопреки всей вероятности найдет их, не может быть никакой гарантии, что это будет зонд из «их» Туриена. Бесчисленные другие версии реальности, из которой они пришли, попытались бы сделать то же самое, и зонд, который случайно попал во вселенную, в которой они находились, мог прийти из любой.
Но Хант допускал такую возможность во время более ранних тестов и установил средства, с помощью которых он мог это определить. Перед тем как уйти, он загрузил в свой компад рандомизированную математическую функцию, которую можно было сравнить с мастером, который он оставил в VISAR. Если бы они совпали, это означало бы, что они вернулись в ту же самую реальность, из которой они ушли. Если нет, даже если разница может быть незначительной, они бы вернулись в другое место.
В течение нескольких дней после возвращения он внутренне мучился из-за проверки и ее последствий. За все это время, хотя он искал и следил за любыми несоответствиями, он не нашел ни одного. По всем меркам и критериям, которые он мог придумать, он был дома. Наконец, он поделился своей дилеммой с Данчеккером. Данчеккер высказал мнение, что если нельзя заметить разницу, то разницы нет. Хант сказал VISAR удалить функцию непрочитанной. Крис был прав. Это не имело значения. Некоторые вещи лучше оставить в покое.
Впереди, в каюте, люди наклонялись к окнам и указывали. Хант вытянулся вперед, чтобы посмотреть наружу и вверх. Жемчужина света пересекала небо на фоне звезд. «Я думаю, это звездолет Туриен», — услышал он чей-то голос.
Он задавался вопросом, встретятся ли они когда-нибудь с культурой, которая существовала где-то, развившейся из людей и туриенсов, которые встретились давным-давно. Какой мир они создали бы к настоящему времени, в сравнении с которым даже ВИСАР и туриенсы показались бы странными и устаревшими? После всего, что он увидел всего за пять коротких лет, у Ханта было чувство, что жизнь все еще хранит в себе много нового и захватывающего.
По мере того как край темной стороны Земли медленно приближался к горизонту, Иштар удалялась и уменьшалась, наконец исчезнув за горизонтом.
Неф (
Ференги – вымышленная гуманоидная раса во вселенной научно-фантастического сериала «Звездный путь».
Китайская комната – мысленный эксперимент, описанный Джоном Сёрлем, в котором критикуется возможность моделирования человеческого понимания, в частности естественного языка, путем создания «искусственного интеллекта».
Стохастический – беспорядочный, непредсказуемый.
Джон Ма́рвуд Клиз (
Астрономическая единица длины.
Термин в фотометрии, показывающий, какую часть световых лучей данная поверхность отражает.
Rockets – On the Road Again (1978).
Skatos (
Savant (
Испанское ругательство. Цензурный аналог «Вот блин!».
Чистокровный (
Коренной (
Букв. «дарохранительница» (
Собака (
Проклятье (
Проклятье (
Канализация (
Дерьмо (
Осел (
Яйца (
Вагина (
Дерьмо (
Недоноски (
Съешь дерьма (
Букв. «чаша для причастия» (
Икра, яйца (
Отродье, ублюдок (
Коза (
Исп. уменьш. от «доктор», но не уничижительное.
Сын проститутки, ублюдок (
Дерьмо (
С Богом (
Сюда, будьте любезны (
Черт подери (
Да пошла ты (
Кокаин низкого качества (
Квебекское ругательство, богохульство, букв. «гостья». Переносное – дерьмо, срань (
Охотник (
Толпа идиотов (
Грохочущий (
Лат. перефразировка известного приветствия гладиаторов «Идущие на смерть приветствуют тебя, Цезарь».
Смысл существования (
Поздравления (
«Огонь!»
Букв. «ломающий лицо»
Здесь: «хорошо», «ладно»
«Талант», «гениальность»
«Дерьмо!»
Букв. «дарохранительница», аналог русского «Срань Господня» и английского holy shit, квебекское ругательство
«Гром»
«Недоноски!»
«Недоносок ублюдочный»
Засранец
Мамочка
«Дерьмо!»
Яйца, икра
«Шлюха!»
Дерьмо
Перен. «блин!», «пипец!»
Ругань: «срань господня», «шалава», «дерьмо»
Букв. «гостия», квебекское богохульство
Кусок дерьма
Tabarnak аналог англ. fuck, фраза в целом – выражение очень сильной степени злости; квебекское ругательство
Букв. «голгофа», квебекское ругательство
Засранцы